Книга собрана из материалов, находящихся в свободном доступе в интернете и бумажных книг из личной библиотеки, купленных во времена СССР.
В компиляцию включены семь произведений основного цикла:
и девять произведений, примыкающих к основному циклу:
Иллюстрации:
Сборник сгенерирован программой mergeFB2
v 1.0 — создание компилляции из fb2-файлов, находящихся в свободном доступе в сети — poRUchik
v 1.1 — доработка структуры книги — poRUchik
v 2.0 — подготовлены и вставлены обложка и иллюстрации — poRUchik
v 2.1 — мелкие доработки — poRUchik
«Обсерватория «Сфера».
Плановое донесение спецгруппы «Кристалл-2», № 142-д.
В течение последних трех суток наблюдалось локальное возмущение межузловых четырехмерных полей. В пространстве «Бэта» (максимально приближенная гипотетическая грань) имел место кольцевой ретросдвиг с суточным радиусом. На границе сдвига зафиксировано перемещение малой (ок. 1,7 г) металлической массы — предположительно с характеристикой типа «прокол». Данное явление могло быть как причиной, так и следствием возникновения Т-кольца. Могло быть также и случайностью, не имеющей связи с ретросдвигом. (
Примечание: мл. науч. сотр. М. Скицын считает, что «эхо» есть именно резонанс «Мебиус-вектора».
Что касается понятий, предложенных нам Центром под шифрами «Дорога», «Окно» и «Командор», группа считает, что данные абстрактно-философские категории программированию и анализу не подлежат и к теме «Кристалл-2» отношения не имеют. (
…Сюжеты о Командоре — продукт студенческого (в основном стройотрядовского) фольклора периода активной реставрации исторических памятников и увлечения модными, хотя и псевдонаучными, идеями о многомерности миров и явлений. Заметного влияния на молодежное самодеятельное творчество не имели.
Пристань Лисьи Норы построена у низкого травянистого берега, недалеко от поселка с тем же названием. Поселок большой. Можно сказать, городок. Но «метеоры» и «кометы» минуют Лисьи Норы, не сбавляя хода. И когда кто-нибудь хочет попасть на такое быстрое судно, он должен ехать на пристань Столбы. Отсюда на теплоходе с подводными крыльями можно за четыре часа добраться до самого устья. Но это — если повезет с билетом…
В разгар лета, когда в здешних краях полно рыбаков, туристов и прочего отдыхающего народа, купить билет на скоростное судно не так-то легко. Поэтому три колесных пароходика местной линии тоже не остаются без работы.
Здешние жители называют их «смолокурами» (потому что пароходики давно уже работают не на угле, а на мазуте). «Смолокурам» не меньше чем по полсотни лет. Но они еще бодро шлепают гребными досками и громко, хотя и сипловато, гудят у сельских пристаней. Уж они-то, в отличие от «комет» и «метеоров», не пропускают ни одного деревенского дебаркадера. С дебаркадеров спешат на пароход неразговорчивые бабки с гогочущими гусями в корзинах, гладко выбритые районные уполномоченные, которых командировали в глубинку, а иногда и местные мальчишки — они не прочь зайцами прокатиться до соседней деревни.
В «смолокурах» не чувствуется смущения перед современными судами. В их неторопливости — солидность пожилых работников, занятых не очень заметным, но необходимым делом. И может быть, даже усмешка по поводу нынешней суетливой жизни.
От Лисьих Нор до устья «смолокур» добирается через двое суток. Если северо-западный ветер гонит с залива крутую мутно-желтую волну, пароход швартуется в Лесном Заводе, у деревянного пирса под защитой Мохнатого мыса. А когда в заливе тихо, он шлепает до самого Кобурга — к большой радости туристов, которым не терпится осмотреть развалины здешней крепости.
Развалинами крепость сделалась в последнюю войну. А в начале позапрошлого века ее, целехонькую, после неутомительной двухнедельной обороны, галантно сдал генералу Кобургу не то шведский, не то прусский гарнизон. Малозаметный и не избалованный победами генерал-майор был так упоен свалившейся на него удачей, что присвоил крепости и городку свое имя. Сенат и Морская коллегия посмотрели на это мелкое самоуправство сквозь пальцы, и потому имя сохранилось до наших дней. И не только сохранилось, но и дало название одному из «смолокуров» (два других называются «Декабрист» и «Кулибин»).
Второго августа «Кобург» подошел к Лисьим Норам после полудня и полтора часа попыхивал у дебаркадера, поджидая пассажиров. На сей раз их оказалось немного. Устроилась на кормовой палубе компания стройотрядовских ребят. Потом поднялся по сходням пассажир в серовато-белой парусиновой куртке.
Пассажир был высок, прям, но еле заметно прихрамывал. Он словно хотел иногда опереться на трость, но вспоминал, что ее нет, и выпрямлялся еще больше, неловко дернув правой рукой. В левой он держал клеенчатый чемодан. Лицо у пассажира было длинное, в резких складках, с мясистым носом, который нависал над впалым прямым ртом. Гладкие волосы, почти сплошь седые, разделял несовременный пробор. Брови, тоже с сединой, торчали мелкими клочками. Из-под этих бровей пассажир быстро, но цепко оглядел небритого капитанского помощника с полинялой синей повязкой на рукаве, когда тот спросил билет.
— В третью каюту, — буркнул помощник, но потом почему-то подтянулся, кашлянул и добавил: — Пожалуйста…
В полутемном коридоре, где были двери шести кают, стоял особый «пароходный» запах: старой масляной краски, теплого железа, машинной смазки, речной воды и близкого буфета. Пассажир поморщился и чемоданом двинул внутрь приоткрытую дверь.
Каюта оказалась узкая, с двумя деревянными койками — одна над другой. Напротив коек привинчен был к стене белый крашеный стол, рядом стояло старомодное кресло с вытертым красным плюшем, у окна — конторский стул. У двери светился белым фаянсом умывальник со старинным медным краном. Из крана капало.
— Милая эпоха Сэмюэла Клеменса, — глуховато сказал пассажир. Он был, видимо, доволен тем, что оказался в каюте один. Поставил чемодан под стол, медленно сел в кресло и прислонился затылком к плюшевой спинке. Прикрыл глаза.
Пока человек так сидит, скажем о нем еще несколько слов. Договоримся называть его просто Пассажиром. Во время бесед с мальчиком они так и не узнали имен друг друга. То ли мешало какое-то смущение, то ли, наоборот, возникло внутреннее согласие, при котором ясно, о чем спрашивать можно, а о чем не надо…
Итак — Пассажир. Можно было бы назвать его и Стариком, но это не совсем точно. Был он очень пожилой, но полным стариком не казался даже мальчику.
Мальчик появился на пристани перед самым отчаливанием «Кобурга». Невысокий, в синей круглой кепчонке с большим козырьком и белой надписью «Речфлот», с такой же синей спортивной сумкой на ремне с кольцами. Ремень был длинный, сумка сердито ширкала по пыльно-загорелой ноге, когда мальчик шел от кассового домика к дебаркадеру по тропинке среди подорожников и луговой кашки.
Он шел независимо.
Кепка на нем была надета козырьком назад. Из-под нее на затылок и виски спускались темные сосульки давно не стриженных волос.
В трех шагах позади мальчика так же независимо и молчаливо шла старая женщина. Сухая, рослая, в беретике.
Тропинка привела к мутной луже посреди травы. Это была, видимо, постоянная лужа, через нее перекинули сходню — две доски с поперечными брусками. Мальчик решительно ступил на доски, они хлопнули, вода выплеснулась из щели и забрызгала кеды. Бесцветно-ровным голосом, но отчетливо женщина сказала:
— Промочишь обувь и носки, а запасных у тебя нет.
Худые лопатки мальчика шевельнулись под выцветшей, в бело-розовую клетку рубашкой. Это неуловимое движение стоило нескольких фраз: «Зачем говорить чепуху — какие-то несколько капель; и вообще я как-нибудь сам о себе позабочусь; и я же понимаю, что дело не в брызгах, а просто вам надо что-то сказать, потому что идти вот так и молчать вам тошно; но уж если кто-то виноват в этом, то никак не я…»
Перешли лужу, и спутница мальчика заговорила опять:
— Все-таки я не понимаю: почему ты не взял чемодан с вещами…
Не обернувшись, но оч-чень вежливо мальчик сказал:
— Ведь я же объяснил, Анна Яковлевна: я оставил чемодан в залог за испорченные часы.
— В конце концов, это просто нелепо… Ты ставишь меня перед своими родителями в двусмысленное положение.
Мальчик опять шевельнул лопатками.
Пассажир открыл глаза, когда мальчик и его спутница вошли. Он был, без сомнения, джентльмен и, увидев женщину, хотел было встать. Но поморщился и остался в кресле.
— Извините, — сказала Анна Яковлевна, — мы вас побеспокоили. Судя по билету, здесь место мальчика… Я понимаю, вам, наверно, приятнее путешествовать одному, но что поделаешь…
Пассажир все-таки поднялся. Прямой, седая голова под самый плафон.
— Ничего… — Он даже улыбнулся. Он, видимо, сперва решил, что в каюте поселится эта пожилая дама, и теперь был доволен: мальчик — более удобный сосед. — Я думаю, мы поладим.
Анна Яковлевна посмотрела на мальчика:
— Я уверена: ты будешь вести себя так, чтобы не стеснять взрослого человека.
— Я тоже в этом совершенно уверен… — Мальчик аккуратно устроил кепку на вешалке у двери и поставил на стул сумку. Она, полупустая, мягко осела.
Анна Яковлевна сухо сказала:
— Папе я вечером позвоню.
Мальчик наклонил и опять поднял голову, поправил на стуле сумку. Анна Яковлевна проговорила:
— Я думаю, у тебя нет оснований на меня обижаться.
— Ни в малейшей степени, — сказал мальчик сумке.
Анна Яковлевна коротко вздохнула:
— Что поделаешь, раз мы оба — люди принципов…
Пароход басовито гукнул два раза.
— Вы можете опоздать на берег, Анна Яковлевна.
— Прощай.
Он аккуратно кивнул опять и, когда она ушла, вдруг обмяк, неуловимо повеселел. Теперь стало заметно, что лицо у него не твердое, не упрямое, а живое и готовое к улыбке.
Это был мальчишка лет одиннадцати, узкоплечий, но круглолицый, толстые губы, нос сапожком, глаза цвета густого чая. В глазах этих еще держалась недавняя напряженность и досада, но на Пассажира мальчик глянул без хмурости, с нерешительным любопытством: что вы за человек? Правда поладим?
Тяжело ворочая колесами, пароход стал отодвигаться от пристани. Толчки поршней и вибрация вала передались ногам сквозь каютную палубу. Мальчик переступил, будто от щекотки. Он держался за спинку стула и смотрел в окно.
Пассажир опять опустился в кресло, достал из внутреннего кармана свернутый цветной журнал…
Шаткая дверь от вибрации отошла. Из коридора снова дохнуло разными запахами и больше всего буфетом.
— Можно я открою окно? — тихо сказал мальчик.
Пассажир зашевелился:
— Сделай одолжение. Я сам хотел попросить… — Голос у него был низкий, с прикашливанием.
Квадратное окно совсем не походило на морской иллюминатор. С карниза свешивалась куцая занавеска в цветочках. Стекло в деревянной раме дребезжало.
В полуметре от пола под окном тянулась белая труба — видимо, отопление. Мальчик встал на трубу, откинул на раме боковые крючки, потянул вниз брезентовую петлю. Перекошенная рама сперва сопротивлялась, потом со стуком опустилась в пазах. Мальчик виновато ойкнул.
Он уперся коленями в узкую подоконную доску, грудью лег на край опущенной рамы и по плечи высунулся из окна.
Увешанный спасательными кругами дебаркадер уходил назад. Берег отодвигался. День был теплый, но почти без солнца. Лишь изредка желтые проблески вылетали из-за мягких серых облаков. Сварливо перекликались чайки.
Мальчик медленно вздохнул — то ли от каких-то переживаний, то ли просто от речного воздуха. Вздыхать было неудобно: рама давила на ребра. Стоять было тоже неловко: острый край подоконной доски резал колени. Но мальчик стоял долго. Влажный воздух шевелил у него волосы, летел через плечи в каюту, качал занавеску, и она щекотала мальчику шею.
Берег сделался выше, и пристань исчезла за мысом. …Пассажир вдруг сказал:
— Голубчик, если нетрудно, подвинься немного в сторону. Читать будет посветлее.
Мальчик торопливо сдвинулся в окне, прижался плечом к его краю. Так он стоял еще минуту. Затем прыгнул с трубы, потер коленки, подумал и шагнул к стулу. Достал из сумки растрепанную пухлую книжку.
Пассажир укрывался за развернутым номером «Огонька». С обложки улыбалась девица в оранжевой каске строителя. Мальчик полувопросительно сказал девице:
— Моя койка, наверно, верхняя…
— М-м?.. Если не возражаешь, — отозвался Пассажир и опустил журнал. — Мне с моими суставами карабкаться как-то не с руки… Вернее, не с ноги.
Мальчик никак не отозвался на шутку. Присел и стал расшнуровывать кеды.
— Но с другой стороны… — Пассажир, кажется, забеспокоился. — Ты не свалишься оттуда?
Мальчик сердито распутывал на шнурке узел.
— Я и в вагоне-то не падал никогда, а там полки в два раза уже…
Он задвинул кеды под стул и по привинченным к стойке ступенькам забрался наверх. Койка была застелена шерстяным одеялом, в изголовье лежала твердая подушка в синеватой казенной наволочке. Мальчик повозился на одеяле, постукал подушку ребром ладони и притих с книгой.
В каюте стало тихо, только Пассажир изредка шелестел журналом. Под палубой ровно вздыхала машина, за окном бурлила под колесами вода, с кормы доносились голоса и негромкий перезвон струн.
Потом занесло в окно комаров — их в этот пасмурный теплый день было много над берегами и водой. Комары тонко запели. Но Пассажир не обращал на них внимания. И лишь когда отошла опять и заскрипела дверь, он отложил журнал. Медленно встал.
Верхняя койка оказалась у Пассажира на уровне груди. Он взглянул на мальчика. Мальчик не читал. Раскрытая книга съехала к самому краю койки, а мальчик спал. Воздух из окна шевелил его волосы. Нижняя губа смешно и сердито оттопыривалась, к ней прилипло семя одуванчика, влетевшее вместе с комарами.
Пассажир осторожно шагнул к двери, запер ее, скрипучую, на щеколду и вернулся к мальчику. Тот повозился, хлопнул губами и слизнул семечко. Подтянул и обнял коленки (на них все еще краснели рубчики от подоконной доски). На мятых шортах оттопыривался карман, из него тополиным листиком выглянул угол новой трехрублевки. Пассажир мизинцем вдвинул твердую бумажку в карман, прогнал с мальчишкиной ноги двух комаров и оглянулся на окно: не поднять ли раму? Но передумал, снял свою парусиновую куртку и укрыл мальчика от пяток до плеч.
Потом взял книгу. Это было старое, тридцатых годов, издание романа Гюго «Человек, который смеется».
Пассажир полистал, постоял, словно что-то вспоминая. Закрыл книгу и положил поближе к мальчику. Затем он, морщась и постанывая, лег на нижнюю койку. Навзничь. И кажется, заснул.
Сколько прошло времени, трудно сказать. «Кобург» успел приткнуться к пристани Косари, постоять полчаса и двинуться дальше. Пассажир или проспал это событие, или не обратил на него внимания. Когда он открыл глаза, все так же плескалась вода и поскрипывали на проволоке кольца занавески. На потолке змеились длинные живые блики: значит, облака поредели. Блики были неяркие, желтые, — видимо, вечерело.
С верхней полки опустилась и закачалась нога в полинялом голубом носке. На пятке была дырка размером с копейку, а к середине ступни прилип расплющенный высохший паук.
— Выспался? — спросил у ноги Пассажир. Нога исчезла, с края свесилась голова с темными нестрижеными прядями.
— Ага… Это вы меня укрыли?
— Естественно… Комары зудят, вот и укрыл.
Мальчик почему-то вздохнул:
— Меня комары не трогают… Хотя если сплю, то, наверно, могут… — Он опустил куртку. — Спасибо.
— Если не трудно, повесь у двери.
— Ага… Спасибо, — снова сказал мальчик и прыгнул вниз.
Вернувшись от вешалки, он боком устроился в кресле, перекинул ноги через подлокотник. Поболтал ими.
— Можно посмотреть журнал?
— Да ради Бога…
Мальчик полистал «Огонек», но почти сразу отложил. Поскучнел и стал смотреть в окно.
— Неприятности? — вдруг тихо сказал Пассажир.
Мальчик не удивился. И не оглянулся. Так же тихо спросил:
— Почему вы решили?
Пассажир не то усмехнулся, не то вздохнул. Объяснил:
— Я такую примету знаю с детства: если паука раздавишь, обязательно что-то нехорошее случится. А у тебя паук на носке.
Мальчик быстро подтянул ногу и с минуту сидел в позе известной итальянской скульптуры. Называется «Мальчик, вытаскивающий занозу». Разглядывал ступню. Взял останки паука за лапку, отнес к окну, дунул.
— Нет, он уже дохлый был, когда я наступил… Это я в чулане веревку искал, разутый, чтобы не топать зря… На живого зачем наступать?
— Но если случайно…
— И случайно не наступлю. Потому что чувствую.
Мальчик вернулся в кресло, забрался с ногами. Встретился с Пассажиром взглядом и поморщился. Взялся за нижнюю губу.
— У тебя что-то болит?
— Не… По-моему, это у вас болит, — нерешительно сказал мальчик. — Только не пойму что. Будто везде…
— А! Ты угадал… — Длинное тело Пассажира болезненно шевельнулось. — Эта штука называется «остеохондроз». Не слыхал?
Мальчик свел брови и качнул головой.
— Между позвонками нарастают хрящи и зажимают нервы. И боль отдает в самые неожиданные места, от пяток до мозжечка… Потому как старость, дорогой мой…
Все так же, со сведенными бровями и держась за губу, мальчик проговорил:
— Если позвоночник, то главная боль в спине… Да?
— Ох… пожалуй…
— Тогда… я, наверно, могу…
— Что? — Пассажир приподнял голову. — Что ты можешь, дружок?
— Ну… полечить, если вы хотите. Я немного умею…
— Неужели?
— Ага… Я так уже делал. С одним человеком. И получалось… Только вам надо вверх спиной лечь.
— Гм, это задача… Впрочем, попробую… А что ты предлагаешь? Массаж? — Пассажир глянул на худые мальчишкины руки в коротких рукавах.
— Да не-е… — Мальчик спустил с кресла ноги. — Я не буду касаться. Или чуть-чуть. Вы не бойтесь…
Пассажир коротко, с прикашливанием засмеялся и стал переворачиваться на живот.
— Уверяю, что не боюсь. Хуже не будет…
Мальчик принес к постели стул. Сел верхом, грудью навалился на спинку. Втянул и закусил губу. Худая спина Пассажира закаменела под синей с белыми полосками рубашкой.
— Вы не напрягайтесь так, — осторожно попросил мальчик. — Не натягивайте… все жилки.
— Ох, ладно… — Спина обмякла, даже подтяжки ослабли.
Мальчик сощурился, протянул руки, ладонями провел вдоль спины. Шепотом сказал:
— Ой-ей…
— Что? — выдохнул в подушку Пассажир.
— Сколько всего у вас… Ну, от которого боль…
— Да? Уже во всем разобрались, уважаемый доктор?
— А вы не дразнитесь, — строго сказал мальчик.
— Ох, извини. Молчу.
— Не, молчать не надо. Лучше про что-нибудь разговаривайте. — Ладони мальчика то замирали, то плавали над синей рубашкой.
— Но я, право, не знаю… Видишь ли, я как-то не имею опыта бесед в… таких ситуациях.
— Значит, сильно болит? — Мальчик говорил с некоторым напряжением. Он грудью сильно налегал на спинку стула.
— Болит? М-м… пожалуй, меньше. Ты не беспокойся, я привык терпеть. В жизни всякое бывало…
— На войне?
— И на войне, и после…
— А вы кто? Ну, профессия у вас какая?
— Профессии были разные. Последняя — совсем не романтическая. Ревизор в системе «Плодоовощторга»… Но это так, мимикрия.
— Что? — удивился мальчик.
— Маска для души… В душе человек далеко не всегда тот, кто он в жизни. Впрочем, тебя это не должно волновать.
— Ну почему же, — уклончиво сказал мальчик. И другим голосом, оживленней, спросил: — А вы до какой пристани плывете?
— Сейчас, этим рейсом? До Якорного поля.
— Даже и не слышал про такую… Это поселок?
— Это заповедник. Там у меня… друг юности.
— А далеко это поле?
— Ну… после Краснодольска.
— У-у… Я раньше сойду, в Жуково. А оттуда — в Черемховск.
— И к кому же ты туда направляешься?
— Домой.
— А та… дама, которая тебя провожала? Родственница?
— Не-е… Знакомая отца. Вернее, его мамы, бабушки моей.
— Понятно…
Мальчик, двигая ладонями, вздохнул:
— Нет, вам, наверно, непонятно… почему мы так с ней расстались.
— Признаться, да… Но любопытствовать не смею. Чужие секреты…
— Да никакие не секреты. Просто у меня лопнуло терпение… Я у нее жил две недели, меня папа туда устроил. Ну, вроде как погостить и заодно немецким позаниматься. У меня с этим языком никак не ладится. В этом году в шестом классе экзамены по иностранному языку сделали, дак я еле выплыл…
— О… ты, значит, шестой класс закончил? Солидно.
— Ага. Я только ростом не очень, а вообще мне уже скоро тринадцать.
— Как и ему…
— Кому?
— Что?.. Ох, это я так, отвлекся… Ну и как ты жил в Лисьих Норах?
— По-всякому жил. Анна Яковлевна эта… Ну, она со своим характером. Вся такая, будто из прошлого века. И с меня стала требовать, чтоб всегда поглаженный, причесанный… Вставать по часам, ложиться по часам. С десяти до одиннадцати, каждый день, зубрежка немецкая… И всегда «извините» и «пожалуйста»… И вилкой не брякать… о старинные тарелки…
— Просто как Гек Финн и вдова Дуглас, — вздохнул Пассажир. — Помнишь?
— Ага… Ну нет. Наверно, все-таки не совсем так, я зря наговаривать не хочу. Она ведь в общем-то неплохая, наверно… С ней иногда интересно было, она про прежние времена много рассказывала… И по немецкому меня подтянула.
— А из-за чего же конфликт?
— Да так, накопилось… Сперва мне вовсе и не трудно было, я к ее режиму быстро приспособился. Ну, не то чтобы по правде стал таким… совсем уж воспитанным, а просто сказал себе: «Терпи, так надо». Помните, вы про маску говорили?
— Да-да… Значит, ты «принял правила игры»?
— Ага! Вот именно, будто играть стал! И даже интересно сделалось… Да там и хорошего было много! Книг у нее полным-полно, журналов старых про путешествия… И я же не все время с ней дома сидел. А Лисьи Норы — городок интересный, мы там с ребятами везде лазили, исследовали. И всякие игры устраивали.
— Любопытно. И какие же игры у… нынешнего поколения?
— Ну, например, мы акваплан сделали. Знаете?
— М-м…
— Большой кусок фанеры с веревкой. Он к моторке цепляется на буксир… У одного мальчишки есть старший брат, у него моторная лодка. Ну вот, на фанеру встанешь, за веревку держишься, будто за вожжи, и моторка тебя тащит. Быстро так, будто летишь над водой.
— Как на водных лыжах?
— Ага. Только это проще. Можно почти без тренировки, это даже у самых маленьких получалось… И здорово так!.. Ну вот, из-за этого акваплана я с ней и поругался.
— Не разрешила кататься?
— Да не в том дело. Я с ее часами в воду булькнулся… У меня часов нету, она мне дала свои старые. Чтобы я к обеду в точности приходил. А я же их на руке носить не буду, дамские. Вот в кармане и таскал и забыл выложить на берегу…
— Так ты что же, одетый на этом аква-плане ездил?
— А чего такого? Только босиком… По ногам брызжет, а выше колена и не замочишься. Мы с отмели стартовали и туда же обратно приезжали. Кто научился, тот никогда не свалится…
— Однако же булькнулся.
— Потому что мотор заглох! Это первый раз случилось, никто даже не ожидал… Ну и ладно бы, самому-то высохнуть недолго. Да только часы остановились наглухо, вода в них попала. Ну и началось: «Ах, какой ужас, ты не только часы испортил, но и сам мог утонуть». И еще: «Аккуратный и собранный человек не позволит себе попадать в такие ситуации…» Я не удержался. «Знаете, — говорю, — как надоело быть аккуратным и собранным! Вы меня, будто канарейку в клетке, воспитываете…» Она, конечно: «Как ты можешь так говорить, я за тебя волнуюсь…» — Мальчик шумно подышал и сильно заскрипел стулом.
— Ну, тут я и сказал: «Вы не за меня, а за часы волнуетесь. Вы не бойтесь, папа заплатит за ремонт…» Может, я зря такое брякнул, да назад не проглотишь… Она села, помолчала так выразительно и говорит: «Такого я, признаться, от тебя не ожидала… Ты, конечно, мальчишка, но и мальчишкам не все позволено…» А потом: «Одно из двух — или ты немедленно и как следует извинишься, или мне остается проводить тебя на вокзал…» А чего я буду извиняться, если я правду сказал…
Пассажир с осторожным интересом спросил:
— А признайся, голубчик: ты уверен, что сказал ей правду?
— Ну… насчет часов я, кажется, зря. А насчет канарейки… Да и вообще… Так обидно сделалось. Как тут извиняться?.. Она губы поджала и давай звонить на вокзал, про расписание. А тот поезд, который нужен, уже ушел. С автостанции сказали, что билетов на автобус нет. Тогда она на пристань позвонила, а тут этот «Кобург». Она говорит: «Я иду за билетом, а ты уложи чемодан и ступай за мной…» А я сумку только взял с книжкой, а чемодан не стал собирать. Пускай назло ей останется…
— А может, решил, что она еще передумает?
— Вот уж нет… — Мальчик взялся за спинку стула и утомленно откинулся назад. — Такие, как Анна Яковлевна, ничего не передумывают… А я тоже… А спина у вас, по-моему, уже не болит. Да?
— Что? — Пассажир приподнялся на локтях. — Не может быть… В самом деле… — Он осторожно пошевелился.
Мальчик улыбнулся и согнутым локтем провел по лбу.
— Сейчас болеть не будет. По крайней мере, до утра… Я вас нарочно разговором отвлек, чтобы легче было боль убрать.
— Ох, спасибо… Как же это у тебя получается?
— Получается… иногда. — Мальчик встал и серьезно сказал: — Только потом все тело гудит и есть ужасно хочется.
В конце короткого коридора была буфетная дверь. За дверью оказались три липких столика (за ними никого не было) и прилавок с хмурой полной теткой в кокетливой кружевной наколке.
Мальчик взял у буфетчицы две котлеты и стакан теплого чая. Разменял хрустящую трешку — свой дорожный запас. Буфетчица сказала, что рублей нет, и дала сдачу одинаковыми монетками по пятнадцать копеек.
Гарнир из вареных макарон отдавал тухлым, но котлеты все же пахли котлетами, и мальчик сжевал их, помазав горчицей. Проглотил чай. К тарелке с хлебом нахально шел крупный рыжий таракан. Мальчик повернул к нему, словно зеркальце, прямую ладонь. Таракан попятился, встал на задние лапы, ощетинил усы, кинулся на край стола и спрыгнул.
— То-то же, — сказал мальчик. И ушел на корму.
Здесь, под косо подвешенной лодкой, расположился небольшой студенческий табор. Кто-то спал, привалившись к рюкзаку, кто-то тихо разговаривал и смеялся. Похожий на цыгана парень сидел на стопке рыжих спасательных жилетов и трогал струны гитары. Мальчик встал у перил с проволочной сеткой, поразглядывал стройотрядовцев и стал смотреть на реку.
Небо совсем очистилось. Солнце уже пряталось за кромку леса на высоком берегу и лишь изредка стреляло красноватыми лучами из-за верхушек елей. Другой берег, низкий, луговой, был покрыт оранжевым светом. На нем хорошо видны были деревни с почерневшими рублеными избами и деревянными церквушками, которые еще не разобрали и не свезли в заповедники.
Потом выплыло из-за поворота село. Уже не с одной, а с несколькими церквами. Главная была каменная, белая и ярко светилась под наклонными лучами. Золотисто-зеленый берег, желтый плес, темные и светлые колокольни, купола, маковки…
— Ну, прямо Углич, что на Волге, — сказал кто-то среди студентов.
— А и так почти Углич — Уголичи-Северские. Давний оплот здешних староверов. Даже цари ничего не могли поделать…
— Этакая Русь рядом с Западом…
— История, чего ж тут…
Девушка в синей аэрофлотовской пилотке подняла от рюкзака голову и спросила гитариста:
— Миша, а ты песню про Углич помнишь?
Тот прихлопнул струны.
— Ту, что Димка Ярцев сочинил? А как же. Мы ее и там… помнили. Правда, командиры косились, не в жилу, мол. Но все равно…
— Эх, Димка, Димка… — сказали за грудой рюкзаков. — Главное, перед самым дембелем…
Гитарист переливчато перебрал струны, откинул волосы, посмотрел на Уголичи-Северские… Голос у него оказался высокий, почти как у девушки.
Парни и девушки начали подвигаться к певцу, окружили. Мальчик его уже не видел. Но голос звенел.
Мальчик вспрыгнул на планшир, ухватился за трубчатую стойку фонаря. За головами и спинами опять увидел гитариста. Тот наклонился над струнами, голос у него как бы потемнел:
И вдруг с плачущим, чисто цыганским вскриком, со взмахом отброшенных волос:
Мальчик вздрогнул и соскочил на палубу. И услышал уже из-за голов:
Тихо стало, и в плеске забортной воды, в бледнеющем оранжевом свете Уголичи-Северские медленно проплывали мимо «Кобурга», который к этой пристани почему-то не причаливал…
Мальчик постоял еще на корме. Песен больше не было. Да и слушать другие после этой, про Углич, не хотелось. Он ушел на середину парохода, сел на скамейку из крашеных реек, у стенки с каютными окнами. Здесь палуба была совсем узкая — от скамьи до бортового поручня не больше метра.
Прошел пассажирский помощник капитана. Мальчик подтянул ноги, поставил пятки на скамью. Помощник сказал равнодушно:
— Один, значит, едешь? Гляди не балуйся.
Мальчик обнял колени, ткнулся в них подбородком.
За высоким кожухом вертелось и расталкивало воду гребное колесо. Сквозь этот шум слышен был миролюбивый звон комаров.
Вверху на мостике сказали:
— Иван, флаг сыми, видишь, солнце ушло.
Оранжевый свет угас, небо стало зеленоватым. Мальчик знал, что потемнеет оно не скоро. Время белых ночей давно кончилось, но до осеннего равноденствия было еще далеко, и над здешним речным и лесным краем подолгу стояли белесые сумерки.
Появился на палубе Пассажир. Присел на край скамьи. Помолчал. Сказал неловко, но бодро:
— Да, голубчик, ты меня прямо воскресил.
— Вот и хорошо, — вздохнул мальчик. Не обернулся, смотрел, как наплывает высокий и почти черный мыс.
Это был крутой полукруглый холм. Лесистый, сумрачный. С обрывистым выступом над водой. Выступ напоминал забрало рыцарского, колючим гребешком украшенного шлема. Кромка «забрала» была без леса — ломаный гранитный край с редкими деревцами. От него до воды — метров сто, наверно.
И вот эта махина двигалась на пароход. Видимо, фарватер проходил недалеко от обрыва. Там ярко горела красная капля бакена, отражалась дрожащей стрункой.
Пассажир спросил:
— Спать не собираешься?
— Рано еще. Да и днем выспался.
— Это верно. Я тоже подремал… Все как и должно быть.
— Что «должно быть»? — отозвался мальчик. Без особого, впрочем, любопытства.
— Это я так… Извини, я хочу спросить… Допускаю, что выгляжу назойливым, но все-таки… Мне кажется, что тебя что-то беспокоит. Грызет, как иногда выражаются… Не могу ли я помочь?
Мальчик не удивился. Сказал, все так же глядя на мыс:
— Но меня ничего не грызет… Думаете, будто я боюсь, что дома попадет? Ничуть.
— Нет, я не про это… А может быть, тебе просто зябко? Возьми мою куртку.
— Не… мне тепло. Если надо, у меня безрукавка в сумке есть… Из козьей шерсти, домашняя вязка.
— А, это хорошо… Мама, наверно, вязала?
— Нет, не мама… Смотрите, там кто-то стоит!
Мыс придвинулся почти вплотную, обрыв нависал над пароходом. Кромка «рыцарского забрала» открыла за собой лесистую вершину холма. Черный неровный край рисовался на светлом небе, над ним висела голубая несмелая звездочка. А левее звездочки виден был неподвижный силуэт. Маленькая тонкая фигурка со склоненной головой и опущенными руками.
Конечно, ничего особенного в этом не было. Мало ли туристов на здешних берегах. Какой-нибудь пацаненок улизнул из палатки и глядит с высоты на окрестности…
Но беспричинная тревога толкнула мальчика — так же, как во время песни об Угличе. Он крепче обхватил колени и прижался теменем к дрожащей стенке каютной рубки.
— Стоит… — с непонятной интонацией отозвался Пассажир. Он тоже смотрел, запрокинув лицо. — Стоит. Да…
Звездочка прошла за плечами мальчишки на обрыве. Силуэт шевельнулся. В это время заскрипели доски расшатанной палубы. С носа шла, переваливаясь, буфетчица. Пассажир подвинул ноги под скамью, а сам все смотрел вверх. Буфетчица прошла, и от ее передника пахло макаронным гарниром. Мальчик придержал дыхание. В эту секунду на досках звякнуло. Денежка! Светлое небо отразилось в белом кружочке. Пассажир быстро повернулся к мальчику. Тот сбросил со скамейки ноги, нагнулся.
Однако проворнее всех оказалась буфетчица. Неожиданно легко обернулась, присела, накрыла монетку ладонью.
— Это моя!
— Почему вы решили, что ваша? — с непонятной злостью сказал Пассажир.
— А чья еще? — Буфетчица сжала находку в кулаке, встала. — Карман-то дырявый на фартуке, всю мелочь растрясла. Ох ты, пропади оно все пропадом… — И пошла прочь походкой вороватой утки.
— Вот ведь с… сытая жадюга, — с болезненной досадой произнес Пассажир.
Мальчик отвернулся. Всегда неловко, если в симпатичном человеке открывается неприятная черта. Пассажир, кажется, смутился. Закашлял.
— Наверно, она правда из кармана денежку выронила, — сказал мальчик.
— Да нет. Это не ее… — вздохнул Пассажир.
— Ваша?
— Да нет… — Он опять сумрачно вздохнул. — Скорее твоя…
— А! Может быть… — Мальчик встал, подергал шорты, в кармане забрякало. — Я сегодня три рубля разменял, сплошь пятнадчиками. Наверно, один выскочил. Ладно, не разорюсь!
— В буфете разменял? — поинтересовался Пассажир.
— Ага.
— А завтра туда пойдешь?
— Не… Там противно. Как-нибудь дотерплю, утром моя пристань. А оттуда до дома полчаса на автобусе.
— Утром ты едва ли доберешься, — ворчливо сказал Пассажир. — Машина еле дышит, я в этом деле понимаю… Боюсь, что ночью мы застрянем с ремонтом.
— Это плохо, — обеспокоенно сказал мальчик.
— Так что без буфета нам, голубчик, не обойтись.
— Но котлеты я больше есть не буду. От них до сих пор в желудке тошно. Лучше уж вафли с чаем.
— Это не важно, — тихо сказал Пассажир. — Главное, чтобы все вернулось на круги своя…
— Что?! Пароход в Лисьи Норы вернется?
— Да нет, это я о своем… Не обращай внимания.
Мальчик послушал, как работает машина. Не уловил в ее ритме сбоев, решил, что опасения напрасны, и опять устроился с ногами на скамейке, посмотрел вверх.
Темная фигурка по-прежнему рисовалась на зеленоватом небе. Неподвижная… И вновь мальчик ощутил беспокойство. Словно тому, кто стоял на обрыве, что-то грозило.
Мыс уже отходил назад. Край обрыва менял очертания. Квадратный зубец сближался с силуэтом, грозя через полминуты закрыть его. Звездочка была теперь далеко в стороне.
Мальчику хотелось, чтобы стоявший на кромке ушел оттуда раньше, чем скала скроет его из виду. Но тот не шевелился.
— Стоит и стоит… — прошептал мальчик.
— Стоит, — неожиданно громко отозвался Пассажир. — Куда же ему деваться…
— Почему «куда деваться»?
— Это же бронза. Скульптура.
— Да?! — удивленно и с облегчением сказал мальчик.
— Многим кажется, что просто человек на обрыве…
— Мне даже показалось, что он шевелился. Будто рукой махнул… Перед тем как тут эта пошла, из буфета.
— Издалека да в сумерках что не почудится…
Темный выступ на обрыве наконец плавно закрыл скульптуру.
— А я-то думал… — сказал мальчик. — Будто мальчишка там.
— Ну, так и есть. Бронзовый мальчик, ростом с тебя.
— Значит, там парк? Или пионерский лагерь?
— Нет, место глухое. Но раньше был город…
— Как это… был? А куда девался?
— Обезлюдел понемногу, разрушился. Остатки война сровняла… А памятник вот сохранился.
— Памятник?
— Да, памятник мальчику. Жителю этого города… Кстати, место до сих пор так и называется — мыс Город. Только об этом не все знают… Ты ведь не знал, верно? — Вопрос прозвучал странно, с вкрадчивой интонацией.
— Я не знал, — насупился мальчик. — Я первый раз тут плыву. В Лисьи Норы я на поезде ехал… И вообще мы в этих краях недавно, а раньше в Тюмени жили…
— Про город на мысу и местные-то жители почти не помнят.
— Значит, он древний?
— Отнюдь…
— Тогда почему не помнят?
— Слишком заняты собственными делами.
— А этот памятник… то есть мальчик, он кто? Герой?
— Герой? Возможно… в какие-то моменты. Чтобы судить об этом, надо знать его историю.
— А вы знаете?
— Мне ли не знать, — сухо отозвался Пассажир. И наступило молчание. У Пассажира — непонятное, у мальчика — слегка обиженное. Мальчику казалось, что он имеет право услышать подробности. Но расспрашивать он не стал.
Пассажир наконец сказал:
— У ревизоров «Плодоовощторга» тоже бывают странности… Я долго собирал в этих местах разные истории. И подлинные случаи, и легенды… И одна из них как раз об этом городе.
— Легенда?
— История, голубчик… Подлинная, хотя и малоизвестная… Я по канцелярской привычке все, что узнавал, записывал в тетрадки. Написал и про этот город… Упаси Господи, я никогда не метил в литераторы, писал для себя, просто чтобы не забыть… Но… — В голосе Пассажира скользнула неожиданная самоуверенно-ребячливая нотка. — На сей раз получилось, по-моему, что-то вроде повести. Возможно, не хуже других…
— А он что, погиб? Тот, кто на памятнике…
— Н-нет… Почему ты решил?
Мальчик вздохнул:
— Я не решил. Просто я не люблю историй с плохим концом.
Пассажир, кажется, улыбнулся в сумраке:
— А ты думаешь, я собрался тебе рассказывать?
Тогда улыбнулся и мальчик:
— Мне так показалось.
— Видишь ли… Я твой должник. Ты меня от хвори спас. А теперь вот сидишь и, кажется, скучаешь. И я подумал, что, если смогу развлечь тебя… Если, конечно, тебе любопытно…
— Ага, — сказал мальчик.
— Только пойдем в каюту, дружок. Зябко здесь все-таки, а история не короткая…
В каюте над столом была укреплена лампочка под желтым шелковым колпаком. Она уютно засветилась. Пассажир достал из чемодана клеенчатую тетрадь с разлохмаченными уголками. Надел круглые очки в тонкой серебристой оправе. Сел в кресло.
— А ты забирайся на свой насест…
— Я лучше так. — Мальчик опять сел верхом на стул. Это была привычка, от которой не отучила его даже Анна Яковлевна.
Пассажир полистал тетрадь, посмотрел на мальчика из-за очков. Покашлял. При желтом свете морщины его казались резкими, как шрамы. Водянисто-серые глаза стали очень темными. Тень от носа легла на рот и подбородок — будто прижатый к губам толстый палец.
Мальчик с вежливым нетерпением поворочался на стуле.
Пассажир отложил тетрадь.
— Наверно, лучше так… Вначале у меня написано длинное вступление: история города, быт, нравы и прочая, прочая… Боюсь, что это скучно. Лучше я начну без записок, полаконичнее… На диалекте коренных жителей город назывался тогда Реттерхальм — Рыцарский шлем…
Он и правда был построен во времена рыцарей. Место подходящее… С той поры в городе осталось много всякой старины: красивые здания, церкви, два замка. Арки каменных мостов над расселинами и оврагами, которые рассекают склоны холма…
На обрыве, где сейчас памятник, стоял артиллерийский форт. Впрочем, о нем позднее… Улицы поднимались от подножия холма к вершине. Порой это были даже не улицы, а широкие и узкие лестницы с площадками, тропинки среди садовых решеток и гранитных стен с колоннами и нишами. В нишах стояли чугунные фигуры древних святых и воинов, закованных в доспехи.
А главная улица охватывала холм спиралью. Она несколькими витками шла от набережной со зданием магистрата до площади с маячной башней. Башня была круглая, с громадным стеклянным шаром наверху. Внутри шара, чуть заходило солнце, вспыхивал фонарь. Впрочем, он служил скорее для украшения, чем для пользы, потому что большие суда по реке не ходили.
— Не ходили? Она же широкая…
— Да ведь и сейчас не ходят большие-то… В устье лежит песчаная отмель. Бар называется. Этот бар не пускает суда в реку. А без сообщения с морем у реки какая жизнь… Ты, наверно, обратил внимание, что на здешних берегах нет крупных городов. Не то что на других ближних реках…
— Но этот, Реттерхальм, он был все-таки крупный?
— Вовсе нет. Около двух тысяч жителей. Даже по тем временам это совсем не много… Однако город был знаменит: своим театром, библиотекой, древностями. Сюда любили наезжать поклонники искусства и старины… И сами обитатели Реттерхальма любили, конечно, свой город. В том числе и юные жители, школьники. Потому что трудно придумать более подходящее место для игр, чем старые переулки, заросшие дворы, таинственные подвалы под цитаделью и галереи в замковых дворах.
— А тот мальчик, он…
— И тот мальчик любил, разумеется. О нем сейчас и речь…
Я постараюсь, чтобы ты представил его подробно. Когда ясно представляешь себе человека, легче его понять… Лет ему было без малого тринадцать. Лицо узкое, глаза светлые, волосы прямые и почти белые. Даже подстриженные, они падали на уши и на шею… В общем, типичный житель здешних северных мест. Обыкновенный реттерхальмский школьник в голландке и с шульташем…
— С чем?
— Так называлась школьная сумка из твердой кожи — шульташ. А голландка — это матросская блуза с галстучком. Тогда такие блузы носили мальчишки во всей Европе. Или короткие курточки с узкими рукавами и белыми откидными воротниками. И штаны с медными пуговками у коленей, и высокие башмаки с крючками для шнурков, и кусачие шерстяные чулки, без которых даже в жаркие летние дни не пускали в реттерхальмскую школу… Так что, видишь, внешне Галька был совсем не такой, как ты…
— Кто?
— Ах да… Тебе его имя, наверно, покажется странным. Как у девочки… Но полное имя мальчика было Галиен. Галиен Тукк, сын Александра Тукка, заведующего костюмерными мастерскими городского театра. У Галиена, кстати, имелось двое старших братьев и младшая сестра… Итак — Галька его мальчишечье имя. По-реттерхальмски звучало оно так же, как по-русски. Между прочим, и мелкие, обточенные водой камушки назывались гальками, как у нас. Пожалуй, только помягче — «халька»…
Характер у Гальки был разный: то задумчивый, то веселый. Потому что и в жизни было много разного. Хорошо было посидеть над толстой книжкой про рыцарей, драконов и фей, а хорошо и другое: прибежать из школы, кинуть под кровать громоздкий шульташ, сбросить осточертевшие башмаки и чулки, схватить деревянный меч и бежать босиком, в развевающейся голландке, в замковый двор, где приятели затевали военные игры.
Галька не был ни отчаянным, ни задиристым. Но когда нападали, не отступал. И если попадало деревянным клинком или камнем из рогатки, не ронял ни слезинки. Он мог заплакать по другой причине: от какой-нибудь обиды или от жалобной истории — одной из тех, которые иногда придумываются сами собой. Например, как после рыцарского подвига его, смертельно раненного, приносят в город и главный советник магистрата господин фан Биркенштакк произносит речь о герое, павшем во славу родного Реттерхальма… А бывали слезы от оценок по латыни, которые ставил господин Ламм — самый безжалостный наставник реттерхальмской мужской гимназии…
Однажды на исповеди Галька отчаянно сознался пастору Брюкку в своих слабостях и слезах. И еще в том, что желает наставнику Ламму свалиться с моста над Восточным оврагом и сломать… ну нет, не шею, это чересчур. Но хотя бы вывихнуть ноги. Чтобы он недели две не ходил на уроки и не мучил школьников ненавистной латынью.
Пастор Брюкк произнес краткую речь о красоте и пользе языка римлян и ученых, а также о терпении и любви к ближнему, но потом вздохнул и отпустил Гальке грехи, потому что сам был когда-то гимназистом…
Пассажир замолчал и глянул на мальчика: слушает ли?
— А в каких годах это все было? — спросил мальчик.
— В каких годах… Ну, прикинь. В ту пору по улице, что спиралью опоясывала холм, пустили трамвай. А трамвай этот был одним из самых первых на всем свете, старше берлинского…
Кстати, глава магистрата фан Биркенштакк долго не соглашался на такое новшество. Но собрание выборных представителей настояло. Среди жителей Реттерхальма было много пожилых граждан, им надоело карабкаться по лестницам. Радовались трамваю и мальчишки, тем более что детям позволяли ездить бесплатно. У вагоновожатого Брукмана в первые дни только и было работы, что катать школьников. Конечно, город небольшой, но пока трамвай пять раз объедет холм, это целое путешествие.
Сейчас время сказать, что именно с трамваем связано начало нашей истории. Правда, случилось это не весной, когда трамвай только пустили, а в августе, в первые дни школьных занятий. Не удивляйся, это у вас ученье начинается с сентября, а тогда в школу шли первого августа. Конечно, такой обычай ребята проклинали. Лето на дворе, а ты жарься за партой! И после уроков они старались наверстать упущенное. Тем более что август в том году стоял жаркий…
И вот теперь… — Пассажир сел поудобнее и взял тетрадь. — Теперь, голубчик, если не возражаешь, я почитаю. Тут уже не предисловие, а события… Тебе не наскучило?
Мальчик быстро замотал головой.
Пароход уже долго стоял у какой-то пристани. Машина не работала. За тонкой стенкой каюты сварливо, но негромко спорили мужчина и женщина. Это не мешало тишине. В лампочке тонко звенела раскаленная нитка.
Пассажир выпрямился в кресле и поправил очки.
— Итак — приступаем.
«После уроков сговорились поехать купаться на протоку. У старого Томсона, что жил в хибаре за пристанью, за два медяка взяли напрокат лодку.
Приятелей было шестеро: длинный веснушчатый Вилли, по прозвищу Кофельнагель, братья Жук и Вафля (сыновья аптекаря Сумса), круглый Хансен (за солидность все его звали только по фамилии), Галька и маленький Лотик. Все, кроме Лотика, учились в одном классе. А Лотик был на три года младше. Вообще-то прозвище его было Клотик. Но этого несчастного человека воспитывали сразу три тетушки, по вечерам они наперебой звали племянника с балкона: «Клотик, иди домой! Клотик, Клотик!» (потому что на свое настоящее имя он вовсе не откликался). Буква «К» в начале и в конце сливалась. Получалось: «Лотик, Лотик, Лотик!» Так его и стали звать наконец, хотя клотик — это шарик на верхушке мачты, а что такое лотик — непонятно.
Впрочем, Лотик объяснил, что это — маленький лот, прибор для измерения глубины.
— Но ты же совсем не умеешь нырять, — засмеялся Галька.
Лотик тоже засмеялся и сказал, что научится. Он ни на кого не обижался, а на Гальку тем более. Галька ему очень нравился. Лотик мечтал когда-нибудь отличиться в Галькиных глазах и сделаться его самым крепким другом. Галька, конечно, такую привязанность видел, однако всерьез Лотика не принимал. Ну, в самом деле, что это за друг? Маленький, головастый, неловкий… И все же Галька не обижал его и не отшивал от компании, как некоторые. Даже заступался. Ведь тот, кто любит читать про рыцарей, должен и сам быть великодушным, верно?..
Они переехали реку и спрятали лодку в кустах на Китовом острове. Остров так называется, потому что похож на всплывшего кита. На другом берегу острова они побросали одежду и переплыли через протоку на отмель. Галька держался поближе к Лотику: вдруг тот хлебнет водички! Вон как бестолково бултыхается…
Протока — это второе, узкое, русло реки, за островом. В одном месте оно расширяется, и там у низкого лугового берега твердое дно с белым песком. Дно полого уходит к середине русла. Посреди протоки глубина достигает сажени, взрослого человека закроет с головой. Но течение тихое, не опасное… Впрочем, когда купались, на глубину редко кто совался.
День был жаркий, но вода в августе уже прохладная. Чтобы не продрогнуть, приходилось барахтаться, гоняться друг за другом…
— Э, а где Лотик? — вдруг сказал круглый Хансен.
Все завертели головами.
Лотик был далеко, почти на середине. Над солнечной водой темнела его «головастая голова» и тощие плечи.
— Э, — сказал Хансен. — Один уплыл. Потонет, дурень…
— Эй ты, марш назад! — закричал Кофельнагель. Замахал веснушчатым кулаком. — Взяли тебя на свою голову!
— Вы чего! Я же на свае стою! Помните, сумасшедший Хендрик здесь хотел мельницу строить и повбивал чугунные сваи!
Все, конечно, про сваи помнили. Но Галька громко сказал:
— Соскользнешь и булькнешься!
— А вот и не булькнусь! Глядите! — Лотик высоко подпрыгнул, мелькнули его загорелые икры и белые пятки… И — словно не было на свете Лотика! Святые Хранители!
Все, даже круглый Хансен, кинулись взапуски к тому месту. Вытащить, пока не наглотался! Но Лотик вынырнул сам, и на лице его сияла щербатая улыбка.
— Вот! Смот… ой!
Его ухватили под локти и за волосы и, не слушая, выволокли на берег. И круглый Хансен при всеобщем одобрении деловито вляпал ему ладонью по известному месту. Так, что стреляющее эхо пронеслось над водой и Китовым островом. Но Лотик не обиделся и сейчас. Все равно улыбался.
— Вы чего? Я же научился нырять! Я до самого дна достал!
— Как не достать, если башка чугунная, — хмыкнул похожий на черного жука Жук.
— Я не башкой, я пальцами достал! Вот! — Лотик разжал кулак. На ладони была горсточка сырого песка. И в ней блестела крупная серебряная чешуйка.
— Это что? — Мальчишки сунулись к ней носами. — Э, денежка…
— Может, на дне клад зарыт?
— Лотик, ты запомнил место?
— Ну откуда клад в том песке? — Галька взял монетку. — Это, наверно, сумасшедший Хендрик потерял, когда сваи бил…
— Она бы потемнела с той поры, — возразил Хансен.
Галька потер монетку о голый живот.
— Может, такое серебро, что не темнеет… Смотрите, десять грошей!
— Почему «грошей»? — заспорил Кофельнагель. — Десять грошей поменьше размером.
На монетке было отчеканено число «10», а под ним — только ржаной колосок. Перевернули. На другой стороне был выбит чей-то профиль и шли по кругу крошечные буковки.
— Фре-е… стаад… Лехтен-стаарн, — прочитал Галька. — Слава Богу, не латынь. Почти что по-нашему.
— Но не совсем, — заметил белобрысый немногословный Вафля.
— Все равно понятно, — сказал Хансен. — Свободный город Светлая Звезда.
— Такого нет, — заявил длинный Вилли Кофельнагель.
— Как же нет, если вот монетка, — заспорил Жук. — Он где-то есть. Или раньше был… Тут чей портрет?
Пригляделись к профилю.
— Пфе, да это мальчишка, — сказал Кофельнагель.
— Ты перекупался, Нагель, — заметил Жук. — Это же тетенька. Королева или принцесса.
— Ты сам принцесса. Гляди хорошенько, это мальчик, — храбро сказал Лотик. Он чувствовал себя героем дня.
И правда, профиль был явно ребячий: курносый, с короткой стрижкой. И с улыбкой, спрятанной на губах и во взгляде. Будто веселый мальчишка лишь на миг притворился серьезным — для важного дела, чтобы на монете отпечатали.
— Небось какой-нибудь наследный принц, — заметил Вафля.
— Наследных принцев на монетах не чеканят, — возразил Галька. — Только королей.
— А разве бывают короли-мальчики? — удивился Лотик.
— Иногда… Возьми, Лотик, денежку, не потеряй.
— Он все равно потеряет, — сказал Кофельнагель. — Лучше подари ее, Лотик, мне.
— Фиг, — отозвался Лотик (по-реттерхальмски это звучит в точности как по-русски). — Я ее Гальке подарю. На, Галька.
— Да? Спасибо… — Гальке стало тепло от благодарности. Не то чтобы нужна была ему монетка, а так… Он погладил денежку мизинцем. — А все-таки интересно: десять чего? Грошей, пфеннигов, копеек? Пенсов? И каких она времен, а?
— Надо спросить учителя истории, — предложил рассудительный Вафля.
— Он зажилит ее для своей коллекции, — заметил Жук.
— А отчего бы нам не пойти к мадам Валентине? — сказал круглый Хансен. — Она знает все.
— Ура! К мадам Валентине, к мадам Валентине! — закричали мальчишки и кинулись вплавь на Китовый остров. Галька, с монеткой за щекой, плыл позади всех. Поглядывал на Лотика: не пустил бы головастик пузыри…»
— Несколько слов о мадам Валентине, — сказал Пассажир. — В начале, где описание нравов и жителей, у меня говорится о ней подробно. А если коротко, то так. Мадам Валентина была пожилая дама со странностями. Она торговала леденцами, но это занятие было для отвода глаз. Основное время мадам Валентина посвящала наукам, иногда печатала статьи в столичном философском журнале (и статьи эти каждый раз вызывали скандал в среде университетской профессуры). Кроме того, у нее был ящик с треногой и объективом, и она по заказу реттерхальмских жителей делала фотопортреты на твердом, как доска, картоне.
Жила мадам Валентина одна, если не считать рослого рыжего кота, канареек и жабы Жанетты, которая обитала в стеклянной банке из-под маринада.
«…Когда мальчишки явились к мадам Валентине, она развешивала на дворе выстиранные цветастые юбки и вела перебранку с соседкой. Двор соседки был выше по склону, и та кричала через каменный, заросший плющом забор:
— Я пойду в магистрат, уважаемая мадам Валентина! Я терпела все, даже неприличные песни вашего граммофона, но этот последний фокус! Дым от пережженного сахара для ваших отвратительных леденцов так и лез мне в окна, хотя ветер дул в другую сторону! А ваш бессовестный кот вчера весь день гонялся за моими курами!..
— Сударыня! — отвечала мадам Валентина и взмахивала тяжелыми юбками, как матадор плащом. — Опомнитесь! На меня вы можете изливать любые недостойные вымыслы, но как совесть позволяет вам клеветать на беззащитную божью тварь? Где свидетели? Вы уверены, что это был мой Бенедетто?
— А кто же еще! Весь город знает вашего рыжего бандита!
— Рыжего?! Мадам Анна-Элизабет фан Раух! Где и когда вы видели у меня рыжего кота?
Беззащитная божья тварь сидела в двух шагах от хозяйки. При последних словах мадам Валентины Бенедетто вздыбил шерсть, и она из апельсиновой стала седовато-лиловой.
— Тьфу! — сказала наверху мадам Анна-Элизабет. — В прежние времена вас сожгли бы на костре.
— В прежние времена, уважаемая соседка, я сделала бы так, чтобы ваш язык приморозило к нёбу, как лошадиный помет к февральской мостовой! Лишь глубокое почитание конституции Реттерхальма, запрещающей лишать права слова кого бы то ни было, останавливает меня… Но поспешите в дом, сударыня, у вас там от перегрева лопнула бутыль с уксусом!..
Посмеявшись вслед соседке, мадам Валентина повернулась к мальчишкам:
— О! Здесь всегда рады гостям, но должна заметить, что время утреннего кофе давно прошло. А чай с леденцами у меня подают несколько позже.
— Мы по делу, мадам Валентина. — Галька вынул из-за щеки монетку. — Добрый день… Вот…
— Бакалавр философских и естественных наук Валентина фан Зеехафен не занимается делами на дворе. Прошу в дом.
Каждый раз, когда ребята попадали к мадам Валентине, у них открывались рты. На стенах висели пучки трав и громадные птичьи крылья, в углу свалены были книги-великаны в потрескавшейся коже. Из помятой трубы граммофона смотрело удивительно живыми глазами чучело крокодила. Желтели чертежи тугих воздушных шаров и лодок с перепончатыми крыльями. Облокотившись на шкаф с минералами, стоял на железных ногах полный набор рыцарских доспехов. Из-под приподнятого забрала глядел белый череп. Мадам Валентина утверждала, что это ее предок, первый владелец приморского замка Зеехафен.
С темного портрета в бронзовой раме смотрела сама хозяйка дома — в квадратной шапочке с кистью и в черной мантии.
Про мадам Валентину рассказывали всякое. Говорили даже, что она училась в Бразилии и совершила кругосветное путешествие. Впрочем, по другим слухам, она всю жизнь провела в родном Реттерхальме, лишь изредка выезжая в столицу. Одно было известно точно: много лет назад она преподавала географию в гимназии, и оттуда ее уволили с большим скандалом. Наивный и потому бесстрашный Лотик однажды спросил ее: правда ли это?
— Да, — гордо сказала мадам Валентина. — Скандал помнили долго. А я десять дней даже просидела по указу магистрата в тюрьме. Вернее, на офицерской гауптвахте артиллерийского форта. Все офицеры и сам форт-майор Хорн ухаживали там за мной напропалую, это были чудесные дни.
— А… за что же вас? — нерешительно спросил тогда Галька.
— Из-за линейки, всего-навсего… В те времена был еще обычай воспитывать детей линейкой. И вот директор гимназии маленькому мальчишке приказал подставить ладонь и хлестнул его по этой ладошке… На глазах у меня, у Валентины фан Зеехафен! Ударить ребенка!.. Я выхватила линейку и сломала ее на три части!
— И за это под арест? — недоверчиво сказал Галька.
— Ну, сударь мой… Линейка была тяжелая, из пальмового дерева, а сломала я ее о высокоученую директорскую лысину…
Когда мальчики кончили хохотать, мадам Валентина заметила:
— Все к лучшему. Освободившись от должности, я наконец-то в полную меру занялась научными проблемами.
Что за проблемы решает мадам Валентина, понять было невозможно. Однако леденцы у нее получались восхитительные: яркие, как стеклышки от калейдоскопа, и по вкусу — самые разные: лимонные, земляничные, ананасные… В своей лавке на площади Королевы Анны мадам Валентина продавала их не считая. Пригоршню — за медный грош. В дни такой торговли у школьников был праздник.
— Какое же дело привело ко мне столь почтенную компанию? — спросила мадам Валентина, когда мальчишки пооглядывались и прикрыли рты.
— Вот… — Галька протянул на ладони подарок Лотика.
— О-о… — Мадам Валентина укрепила на носу пенсне. — А-а… Лехтенстаарн, из Союза городов Млечного Пути. Семнадцатый век… Десять колосков… Когда-то за такие деньги можно было купить верховую лошадь…
— А что это за мальчик? — сунулся из-за спины Лотик.
— Да, мальчик… Он уже в те времена был легендой. Это один из Хранителей, маленький трубач. Он спас Лехтенстаарн, когда в него хотели тайно пробраться враги, заиграл тревогу… Любопытная находка, хотя не такая уж редкость… На что меняем, Галиен Тукк? А?
— Не, это подарок, — быстро сказал Лотик. — Это я Гальке подарил.
— Да… — вздохнул Галька.
— Ну, это другое дело… Поскучайте здесь без меня, а я, так и быть, заварю свежий чай.
Мальчики разбрелись по комнате. Галька подошел к подоконнику. На мраморной доске стояли горшки с кактусами. Кактусы цвели белыми и красными звездами и колокольчиками. Среди них поднимался из горшочка с землей странный кристалл: синеватый, полупрозрачный, с искорками. Он был похож на толстый граненый карандаш, закрученный на пол-оборота по спирали.
— Мадам Валентина, а что это? — спросил Галька, когда хозяйка вернулась из кухни. — Раньше здесь этого не было.
— А! Это я выращиваю модель Мироздания. Довольно скучный опыт, потому что бесконечный… Прошу за стол, господа. Я рада вам, вы меня развлекли. А то эта ду… эта неразумная особа, мадам Анна-Элизабет, выбила меня из колеи… Галиен Тукк, за стол.
— Иду… А разве Мироздание… оно такое?
— Боже! Это ведь модель… Мироздание — разное, сударь мой. И проявлений у него, как и вариантов у судеб человеческих, — множество. Как и граней у Вечного Кристалла. Но меня беспокоит не число граней, а есть ли смысл определять гипотетический радиус изгиба, когда… Ох, не толкайте меня на ученую беседу, иначе останетесь без чая! Галька, негодник, ты пойдешь за стол?.. Хансен, вот тебе большая кружка. Лотик, не толкай леденцы в карман про запас, я потом насыплю в кулек. А то карманы слипнутся, как в прошлый раз, и тетушки опять возьмутся за тебя с трех сторон…
В эту секунду круглый Хансен взвизгнул и поддал стол тяжелыми коленями. Чашки подскочили, расплескался чай. Оказалось, что жаба Жанетта, выбравшись из банки, гуляла под столом и мокрым животом плюхнулась Хансену на босую ногу. Вафля и Жук подавились от хохота леденцами. Кофельнагель стал равномерно бить их по спинам.
— Ай как стыдно, — сказала мадам Валентина. — Бояться такой красавицы и умницы… — Покачивая седым узлом прически, она составила чашки на поднос и отправилась на кухню — за новой порцией.
Она там задержалась, и все уже перестали смеяться. Хансен стыдливо сопел. Лотик все-таки совал в карман леденцы. Галька укоризненно поглядел на него. Лотик торопливо сказал:
— Я столько смотрю и все удивляюсь. Вон те склянки с песком, они совсем небольшие, а песок из одной в другую сыплется и никак не кончается. Почему?
И все повернулись к камину, на котором среди статуэток и флаконов стояли песочные часы. Простенькие, как в аптеке Сумса. И вспомнили, что в самом деле мадам Валентина никогда их не переворачивала. А песку-то в верхней колбочке, кажется, всего на две минуты. Но бежит сухая струйка, бежит, падает на песочную пирамиду в нижнем стеклянном пузырьке, а та вроде и не растет…
— Чертовщина, — сказал Кофельнагель и выбрался из-за стола. Шагнул к камину.
— Э, не трогай, — заерзал Хансен. — Мадам Валентина не любит, когда без спросу…
— Всего ты боишься. Молчи, а то жаба укусит. — Кофельнагель взял часы, перевернул, и… все открыли рты. Желтая струйка теперь била вверх. В тишине даже слышно стало, как шуршат по стеклу песчинки.
Мадам Валентина появилась в дверях. Мягко шагнула к столу, опустила поднос, метнулась к Кофельнагелю и выхватила часы. У рыцаря возле шкафа со скрежетом упала вдоль туловища и закачалась железная рука. Перестали свистеть не смолкавшие до той поры канарейки. Мадам Валентина перевернула часы и поставила на камин — как раньше. Строго сказала притихшим ребятам:
— А вот с этим, господа, не шутят…
— Простите, — забормотал порозовев ший Кофельнагель. — Я…
— Иди за стол… Это осевой хронометр доктора Комингса. Величайшее изобретение, которое до сих пор не признают академики. Да-с… Ты, любезный Вилли, сейчас замкнул время. В ма-аленькое колечко. Но кто знает, что могло случиться…
Хансен осторожно спросил:
— Но, кажется, ничего не случилось?
— Поживем — увидим… Допивайте чай и брысь! — Мадам Валентина за шутливой сердитостью прятала серьезное беспокойство. — Кристалл Мироздания не может расти в таком гвалте.
Лотик напоследок пихнул в рот дюжину леденцов, отер губы галстуком голландки и спросил:
— А что такое Мироздание?
— Вселенная, друг мой… Весь мир, в котором обитаем мы, не познав смысла бытия. Все переплетение времен и судеб… Вот тебе бумага, сделай кулек, несчастье мое…
— Можно я возьму это для Вьюшки? — попросил Галька. Он держал за палочку прозрачного малинового клоуна.
— Заверни в бумажную салфетку…
— А кто эта Вьюшка? — спросил мальчик у Пассажира.
— Сестра. Помнишь, я говорил?
— Помню. А сколько ей лет… было?
— Около семи… Звали ее вообще-то довольно громоздко, по обычаю того времени: Анна-Мария-Лотта. Но Галька прозвал Вьюшкой. Она была черная, как заслонка в печной трубе. И вертлявая, как рыбка-вьюн… Ну что, читать дальше?
— Ага… — тихо сказал мальчик.
«На улице Кофельнагель веско проговорил:
— Все-таки мадам Валентина — ведьма.
— Деревяшка ты, Нагель, — возразил Вафля. — С ней дружит сам пастор Брюкк. Стал бы он знаться с нечистой силой?
— Дружит!.. Он небось не видел, как песок вверх течет.
— А это просто фокус, — не сдался рассудительный Вафля. — Ты колбочку в руке держал, там воздух нагрелся и стал выталкивать песок вверх. Физическое явление.
— Сам ты явление. Возьми в аптеке у папаши такие часы и попробуй этот фокус повторить! Физик…
— Да ладно вам, — поежился Хансен. — Я вот вспоминаю, как у рыцаря рука грохнула. Жуть.
— Там просто крючок сорвался, — сказал Жук. — Я видел…
Лотик облизал губы и спросил:
— А скелет в рыцаре по правде настоящий, вы как думаете?
— Иди проверь, — сказал Кофельнагель. — Небось тогда уже не леденцами штаны перепачкаешь.
— А давайте в рыцарей поиграем! — подскочил Жук. — Давайте в турнир на поляне у Круглой башни!
— Давайте! — обрадовался Лотик.
— А головастиков не берут в рыцари, — сказал Кофельнагель.
— Ну что ты к нему вяжешься, — заступился Галька. — Он будет судья.
— Да, я буду епископ Реттерхальмский! Буду награждать победителей медалями!
— А где медали-то? — заметил Вафля. — Надо сделать…
Медали делались из медных монеток. Монетки клали на рельсы и ждали, когда протарахтит трамвай. Вагоны были не такие тяжелые, как в наше время, — вместо стен и крыши витые столбики и парусиновый навес с бахромой, рост пониже, колеса поменьше, — но все-таки они раскатывали денежки в тонкие лепешки. Потом в медных «блинчиках» пробивались отверстия, делались петельки для булавок. Если завоевал победу — прицепляй медаль на голландку и гордись. Правда, гордиться можно было только подальше от родительских и учительских глаз. Взрослые считали, что грешно портить для игры даже самые мелкие деньги. Да и соваться на рельсы считалось опасным делом. Вагоновожатый Брукман не раз грозил оторвать уши тем, кто раскладывал на трамвайном полотне монетки…
— Ну что, накатаем медалек? — Неугомонный Жук подкинул на ладони два медных гроша.
Все зашарили по карманам. У каждого нашлись одна-две медяшки. Кроме Лотика.
— А Брукман сейчас не ездит, обедает, — сказал Лотик. — Видите, ровно два часа.
Они шли мимо фонтана с солнечными часами. Тонкая тень пересекала мозаичный циферблат как раз на римской двойке. Галька присвистнул:
— Вот это да! Мы в половине второго только лодку взяли. Купались, у мадам Валентины сидели — и все за полчаса!
— Это фокусы мадам Валентины, — хмыкнул Кофельнагель.
Было известно, что Брукман раньше трех часов из депо не выедет. Поэтому решили пока сыграть в перевертыши…»
— Знаешь, что такое «перевертыши»? — Пассажир глянул из-за очков.
— Не-а…
— Сейчас ребята не играют на деньги?
— Ну… бывает. В Лисьих Норах большие парни в карты дулись…
— «Перевертыши» — это не в карты. Монетки кладут столбиком и бьют круглым камушком. Кто какую перевернет — забирает…
— А! Это как в чику!
— Вот именно… Такую они и затеяли игру. У замковой стены, за кустами, чтобы не видели посторонние…
«Обычно Гальке везло, рука у него была меткая. Но в этот раз все медяки выиграл Кофельнагель. Потом он великодушно вернул каждому по денежке. На медаль. Только Лотику не дал. И Гальке. Сказал:
— У тебя же есть «десять колосков».
— Так что же, на рельсы ее? Ты спятил?
— А давай я разменяю ее на десять грошиков! И еще сыграем! Может, отыграешься…
Он хитрый был, Кофельнагель. Знал, как разжигает человека обидный проигрыш. Но Галька сперва ответил:
— Иди-ка ты… — И покосился на Лотика. А тот губы надул и в сторону глядит: поступай, мол, как знаешь, твоя монетка.
Кофельнагель сказал:
— Боишься.
— Я?! Да если хочешь знать, я мог бы тебя в два счета обставить! Просто у меня сперва рука подвернулась, а после…
— Ты не хвастайся, а разменяй да играй! И десять грошиков твои будут, и «колоски» отыграешь! С портретом «Хранителя». Ха-ха…
Галька опять посмотрел на Лотика. Виновато. И пообещал:
— Не бойся, я точно отыграю. Пусть Нагель не задается.
— Мне-то что, — отозвался Лотик. И отвернулся.
И конечно, Галька проиграл. Все десять медяков за пять минут. И так ему тошно стало! И монетку жаль, и перед Лотиком стыдно. Хоть и головастик, а все равно… Галька пробормотал:
— Да ладно, завтра обязательно отыграю, ты не беспокойся.
— Мне-то что… — прошептал Лотик.
Кофельнагель, улыбаясь, дал Гальке грошик:
— Не горюй. Возьми на медаль.
Галька взял. Просто чтобы не подумали, будто он очень переживает.
И все пошли на Трамвайную площадку. Так назывался перекресток, где рельсы отворачивали от основной колеи и уходили в туннель, вырытый в крутом уступе (там, за чугунными воротами, было трамвайное депо). Место, чтобы катать медали, самое удобное. Трамвай из ворот выезжает без пассажиров, и никто не заметит мальчишек, притаившихся в зарослях дрока. Брукман смотрит только вперед. Он, если и разглядит на пути денежки, тормозить не станет: линия от депо идет под уклон.
Мальчишки разложили на теплых рельсах монетки. И тут Галька увидел… ну, вы догадались! Коварный Кофельнагель положил серебристую денежку. С портретом мальчика-трубача!
— Ты что делаешь, Нагель! — крикнул Галька. И кулаки сжал.
— А что? Моя денежка, что хочу, то и делаю.
— Ты не имеешь права! Я ее еще отыграю! Завтра!
— Ха! Я разве обязан ждать?
— Но она же редкая! Она из Свободного города!
— Ну и хорошо! Значит, медаль будет редкая! Ха! Рыцарская медаль «Свободного города»! Может, ты ее и заслужишь.
Галька хотел ногой сбросить монетку с рельса.
— Э, нечестно, — сказал круглый Хансен.
И Галька сник. Мальчишечьи законы были незыблемые: проиграл — не хнычь, а кто выиграл — хозяин.
— Конечно, Нагель поступает как скотина, — заметил Вафля. — Но ты, Галька, сам виноват.
— За «скотину» мы еще посчитаемся, — начал Кофельнагель.
И в этот миг все услышали дребезжание трамвая.
Трамвай шел не из депо, а снизу! С главной улицы! Чудеса!
Мальчишки, царапаясь и сопя, полезли в заросли.
— И правда со временем что-то не то, — выдохнул рядом с Галькой Хансен. — Брукман сроду на обед не опаздывал.
Галька не ответил. Сквозь листья он видел монетку на рельсе.
Из-за двухэтажного дома с часовым магазином Румерса показался трамвайный поезд. Три желто-красных вагона. Усатый Брукман стоял на передней площадке у рычагов.
Может, Брукман заметит монетки, остановится? Нет, он смотрел прямо на ворота депо. Сейчас чугунное колесо расплющит монетку, пройдет по лицу мальчишки-трубача!
Галька заплакал и отчаянным взглядом уперся в трамвай — словно остановить хотел! И трамвай вдруг завизжал колесами, затормозил в метре от монетки. Брукман задергал рычаги, заругался, замахал руками. Галька — будь что будет! — бросился к рельсам! Спасти монетку, пока трамвай не поехал!
А трамвай вдруг дернулся, пошел назад. Быстрее, быстрее… Брукман все дергал рычаги. Потом схватился за голову, прыгнул с площадки, упал на колени, вскочил. Он что-то кричал, но у Гальки уши будто забило ватой.
Трамвай без тормозов докатил до поворота, и задний вагон сорвался с рельсового изгиба. Он опрокинулся набок, на него наскочили другие. Они вздыбили колеса, нехотя кувыркнулись и покатились по склону, ломая кусты и фонтаны Южного городского сквера.
И все это в дикой тишине, которая навалилась на Гальку. Он сам не помнил, как домчался до поворота. Вагоны все кувыркались, крушили клены, давили беседки. А там, ниже, Лодочная улица, вон черепичные крыши, люди во дворах… Не надо!
Вагоны подпрыгивали, переворачивались, как сброшенные с горки игрушки. Как их задержать, остановить?..
Средний вагон застрял между вековыми вязами, задний налетел на него, встал торчком, лег сверху. Передний оторвался и продолжал кувыркаться.
«Ну стой же!!!»
Вагон перевернулся еще раз, покачался вверх колесами на тонких столбиках крыши, лег набок и замер.
Галька, всхлипывая, вытер лицо.
И тут Гальку схватил за плечи Брукман! Галька не сопротивлялся. Брукман что-то кричал и тряс его, тряс, тряс…
Откуда-то появились два полицейских — пожилой толстощекий Груша и молоденький прыщавый Кунц, который был женат на двоюродной сестре Хансена. Повели Гальку в управление. Брукман шел сзади и все выкрикивал, что из-за сопливого негодяя, который бросился под колеса, он так рванул тормоза, что колодки не выдержали. Куда смотрят отцы?! Родители и школа распустили сорванцов, а он, старый Брукман, теперь в тюрьму, да?
Груша оглядывался и успокаивал его.
У Гальки промелькнуло: «Как же так? Я ведь бросился потом, когда он уже затормозил…» Но тут же он понял, что это просто показалось. И зачем выкручиваться? Виноват с головы до пяток… Пусть делают с ним что угодно, он готов ко всему.
…Но того, что вскоре на него обрушилось, Галька все равно не ожидал…
Штатт-майор полиции Колленбаркер, качая лысой головой, составил протокол. Галька ничего не отрицал. Да, положил на рельсы монетки. Потом пожалел одну и кинулся, чтобы схватить…
Он опять всхлипнул:
— Я же не знал, что так случится. Мне показалось, что господин Брукман уже остановил трамвай…
— Оставь господина Брукмана, — сурово сказал штатт-майор Колленбаркер. — У него из-за тебя сердечный приступ, с ним возится доктор…
Появились отец и старший брат Михель, который служил помощником младшего архивариуса в магистрате. Брат держался за потные щеки и шепотом говорил: «Вот дурак-то, вот дурак…» Отец, маленький, взъерошенный, надавал Гальке оплеух и прокричал, что это лишь начало, а главное будет дома.
Но домой Гальку не отпустили. Груша отвел его в школу, и там арестанта заперли в подвальной комнатке с решеткой в оконце. Раньше, в суровые времена розог и долгих отсидок «без обеда и ужина», здесь был гимназический карцер, а теперь хранились облезлые глобусы и облысевшие птичьи чучела. Но вот — кто мог подумать! — комнате вернули ее прежнюю роль.
Галька сел под окном на корточки и взялся за голову. Он то приходил в отчаяние: как нежданно и непоправимо свалилось на него несчастье! То замирал в сонном отупении.
Потом Галька встряхнулся. Пол был каменный, холодный даже летом, босые ноги ломило. Галька расстелил на полу старые карты, лег, положив под затылок твердое чучело совы. И стал привыкать к жизни заключенного.
Из окна доносились звуки. Такие незаметные, когда ты свободен, и такие милые, заманчивые для того, кто в заточении. Кто-то смеялся на улице, галдели воробьи, гукнул в отдалении резиновой грушей автомобиль советника Флокса — единственный в городе. Ударили один раз часы на магистрате. Половина какого-то часа. Какого? Сколько времени прошло с той минуты, когда школьник Галиен Тукк перестал быть обыкновенным мальчиком и превратился в разрушителя и злодея?.. Хорошо еще, что не в убийцу. А если бы трамвай кого-то придавил?
Галька опять всхлипнул и ткнулся носом в пыльную сову. От нее пахло опилками и нафталином…
За окном завозились, зашептали: «Галька, Галька…» Он вздрогнул, увидел за решеткой ноги с зелеными от травы коленками, а над ними кудлатую голову. Это сидел в лопухах на корточках Лотик.
— Галька, с тобой что сделали?
— Пока ничего… — Галька сел. Вытер глаза.
— А что… сделают?
— Не знаю… Ох, Лотик, не знаю я… — Не было сил притворяться бесстрашным.
— А ребята спрашивают…
Галька все же ощутил что-то вроде гордости.
— Ты им скажи: я никого не выдал. В полиции думают, что я один был.
— Ага… А еще они спрашивают: может, передать напильник и веревки? Для побега.
Галька улыбнулся горько и снисходительно.
— Нет, Лотик, это ведь не игра в рыцарей. Куда я убегу?
— А может… мы тебя спрячем?
— Нет, Лотик… Я сам виноват. Это потому, что я твою монетку разменял. — Галька ощутил, как подкатило к горлу раскаяние. И даже нежность к Лотику: вот ведь, маленький головастик, а не испугался, пришел, помочь хочет. — Ты мне подарил, а я… Так мне и надо!
— Да что ты! — Лотик негодующе хлопнул по коленкам. — Это Нагель виноват! Ребята его отлупить хотят… Галька, а денежку я с рельсов подобрал. Возьми ее опять…
Галька замотал головой. Разве он сейчас имел право на такой подарок?
— Возьми! — отчаянно прошептал Лотик. — Она же все равно твоя… Я загадал, чтобы она из беды тебя выручила…
— Правда? — Это была все-таки надежда. — Ну, давай…
Стекла в окошке не было. Монетка звякнула о каменный пол. Галька подхватил ее. Профиль маленького трубача по-прежнему хранил скрытую улыбку.
«Все Святые Хранители и ты, спаситель Лехтенстаарна, помогите мне… Ты ведь такой же мальчик, как я, защити меня… Я, конечно, виноват, что разменял тебя у Кофельнагеля, но я просто не думал. Прости, а? Я больше никогда-никогда…»
Галька бережно, как на бабочку, подышал на монетку, вытер ее подолом, опустил в карман… и пальцы его наткнулись на леденцового клоуна, завернутого в бумажную салфетку.
— Лотик! Я тебя очень прошу! Приведи сюда Вьюшку!
— Сейчас! — Лотик ящеркой метнулся в лопухи и очень скоро вернулся с девочкой.
— Галик… — задышала сквозь ржавые прутья Вьюшка.
Галька встал на цыпочки, взял сестренку за маленькие мокрые пальцы.
— Ты ревела, что ли? Не смей… — И сам чуть не всхлипнул.
— Ты теперь всегда здесь будешь сидеть? — спросила Вьюшка.
— Не знаю…
— Мальчишки говорят, что тебя будут здесь держать, пока папа не заплатит деньги за все, что поломано, городской казне… А что такое казна? Тетенька-кассирша?
У Гальки не было сил улыбнуться. Он только вздохнул. Вьюшка пообещала:
— Я тебе сюда буду яблоки приносить и еще всякое вкусное… Галик, а можно, чтобы меня тоже сюда посадили?.. Ой, Лотик говорит, что сторож идет!
— Постой! Мама что делает?
— Мама сперва плакала, а сейчас ужин готовит. Ой, я побежала… Я потом еще…
Пальцы сестренки выскользнули, зашуршало в лопухах…
Тогда Галька опять заплакал. Уже не от страха, а от тоски по дому.
Стало быстро темнеть. Кто-то скребся по углам. Но было не страшно. Галька даже удивился, что ничуть не боится в сумраке, среди чучел с выпуклыми стеклянными глазами. Он, кажется, вообще уже ничего не боялся, потому что очень устал. Надо было приспосабливаться к такой жизни. Ведь если сидеть, пока не выплатят все убытки, полжизни пройдет…
Сквозь решетку и листья глянула белая луна. Яркая, как электрический фонарь трамвая. Тогда загремел засов и пришел полицейский Груша. Он отвел Гальку домой.
Мать покормила Гальку ужином. Она его не ругала и вообще ничего не говорила. Только вздыхала и вытирала глаза. А Галька ни о чем не спрашивал. Измученный и голодный, он торопливо глотал все, что было на тарелках. И потихоньку начинал надеяться, что его простят.
Спал Галька наверху, в мансарде, в одной комнате с братом — не с Михелем, а с другим, Эриком. Но Эрик, выпускник гимназии, в эти дни уехал поступать в столичное училище пароходных механиков. Галька одетый бухнулся на постель и сразу уснул. До позднего утра.
А утром пришел посыльный с бумагой: Галиену Тукку надлежало в три часа пополудни явиться на заседание магистрата.
Отец только губы поджал. Видно, он знал это заранее. Мать заохала, зашептала молитву. Принялась гладить Галькину белую рубашку и чистить его парадный костюм. Будто Гальке на праздник идти, а не на суд, не на расправу.
Полдня томился Галька страхом и ожиданием. Даже с Вьюшкой не мог разговаривать. В магистрат он пошел почти что с радостью: скоро кончится ужасная неизвестность!
Их с отцом ввели в круглую комнату с узкими, как в соборе, окнами. За зеленым столом сидели два десятка советников. Молчаливые, в малиновых мантиях. Отец поклонился и Гальку толкнул: кланяйся, балда. Галька послушно согнулся — так, что волосы упали на лицо. Сквозь них Галька со страхом смотрел на главного советника Адама Питера фан Биркенштакка. Это был маленький старик с красными птичьими глазками, тяжелыми веками и носом, похожим на клюв попугая. На носу и на лбу Биркенштакка в минуты волнения набухали синие узелки и жилы. А волнений и забот у главного советника хватало: целый город. И надо сказать, он держал этот город в крепких руках. Случай с пуском трамвая был, пожалуй, единственный, когда фан Биркенштакк не сумел настоять на своем. Да и то, скорее всего, потому, что не очень старался. Решил показать, будто мнение граждан для него превыше всего…
Отец опять толкнул Гальку: выпрямись, дубина.
Секретарь магистрата стал спрашивать: действительно ли это Галиен Тукк, сын Александра Тукка; действительно ли это именно он был вчера задержан полицией; и признает ли он все, что написано в полицейском протоколе. Галька на все вопросы отвечал сиплым «да». Подумал было: не сказать ли, что трамвай остановился раньше, чем он, Галька, бросился за монеткой? Но не посмел.
Монетку с профилем трубача-Хранителя Галька забыл в кармане старых штанов. И наверно, поэтому она не спасла его.
Адам Питер фан Биркенштакк поднялся и тонким голосом прочитал постановление. Гимназист Галиен Тукк навсегда изгонялся из родного города. Ибо он, нарушив запреты и правила поведения, причинил городу многие беды, подверг опасности его жителей и потому более не может быть гражданином Реттерхальма. Через двадцать четыре часа он должен покинуть город и впредь не появляться в нем, а также в его окрестностях радиусом в двадцать четыре итальянских мили…
— Вам ясно решение магистрата? — спросил главный советник, и жилки на его носу набухли.
Отец часто закивал и поклонился. Галька стоял оглушенный. То, что случилось, было страшнее всего, что он мог ожидать.
Адам Питер фан Биркенштакк оглядел советников.
— Нет ли сомнений у почтенных членов магистрата?
Один советник — молодой, круглолицый, с черными усами — сказал с веселой ленцой:
— Да зачем уж так-то? Всыпать бы ему горячих да посадить на недельку на хлеб и воду, как в давние времена…
Жилки главного советника набухли сильнее.
— Законы Реттерхальма исключают тюремное наказание для детей. А что касается «горячих», то перед изгнанием виновных всегда били плетьми, и мы не отступим от обычая…
Одеревеневший Галька не двинулся.
— Но сейчас просвещенный век, и процедура будет символическая, — закончил Биркенштакк. Затем посмотрел на черноусого советника: — А вам, господин Штамм, замечу, что приговор в любом случае не подлежит изменению. Это не только решение магистрата, но и граждан города. Вчера наши посыльные обошли все дома, и под приговором подписался почти каждый взрослый житель Реттерхальма…
Два служителя в старинных камзолах и париках отвели Гальку в соседнюю комнату — сводчатую, без окон. У стен горели газовые фонари. Гальку поставили в трех шагах от некрашеной скамьи. Говорили шепотом, в фонарях шипел газ. Принесли толстую тугую куклу из потертой желтой кожи, ростом с большого дядьку, но мало похожую на человека. Бухнули на скамью. Служитель углем написал на коже: «Galien Tuck». Другой, неумело махая плетеным кнутом, нанес кукле несколько ударов. На ней лопнул шов, посыпались опилки.
Галька был как во сне. Он даже не все понимал, что делалось. Понимал только главное и страшное: больше он не будет жить в своем городе. Ни-ко-гда…
По дороге из магистрата отец рассудительно говорил, что они с Галькой отделались пустяками. Никакое это не изгнание. Просто он отвезет Гальку в Кобург, в частный школьный пансион господина Гиневского, там Галька получит образование и так же, как после гимназии, сможет поступить в университет или военное училище… О месте в пансионе обещал похлопотать сам господин Биркенштакк, он оказался очень великодушен…
Галька молчал. Он был налит безнадежным отчаянием.
Дома у него прорвались рыдания. Галька кинулся к матери, умолял ее что-нибудь придумать. Ну, не мог, не мог он расстаться с домом, с мамой, с Вьюшкой. И с городом… Он только сейчас понял, как любит свой город. Все улицы, дома, лестницы, все заросшие закоулки, молчаливых рыцарей в латах… Он готов был вцепиться в любой камень, в фонарный столб — намертво, чтобы не оторвали! Как он будет жить без друзей, без игр в замковых дворах, без купаний на отмелях? Даже без гимназии, в которую так не хотелось идти утром, когда не выспался и не выучил уроки. Даже без учителя латыни господина Ламма!
Пусть бы лучше не кожаную куклу, а самого Гальку исхлестали плетью, только бы не выгоняли. Пусть бы держали в подвале, но все-таки здесь, на родине…
Мама гладила Гальку по волосам и успокаивала, как умела. Что она еще могла?
К тому же всем когда-то приходилось уезжать. Вон и Эрик уехал в училище, без всяких слез. В Кобурге тоже люди живут. Конечно, вдали от дома не очень-то сладко, но зато как хорошо, что магистрат не заставил семью Тукков оплачивать убытки. А ведь могло кончиться полным разорением. Но главный советник проявил сочувствие и благородство. Радоваться надо, а не слезы лить…
Старший брат Михель отдал для Гальки свой чемодан.
— Чего ревешь, дурень? Сам же хотел стать путешественником. Не всю жизнь у мамашиной юбки сидеть. Я тебе завидую.
Толстый глупый Михель не понимал! Галька мечтал путешествовать по свету, делать открытия, совершать подвиги. Но он мечтал и о другом: как будет возвращаться в родной город, как ему там будут рады. И в самых дальних краях он помнил бы свой город и свой дом, как самое дорогое. А сейчас что?
Подходила Вьюшка, но Галька убегал от нее. Чувствовал: если Вьюшка начнет жалеть и утешать, сердце у него разорвется. Это не просто такое выражение. Он ощущал, что сердце именно порвется. И если бы это в один миг, то пусть. Но, наверно, сперва будет очень больно…
К вечеру слезы кончились. Галька поднялся в мансарду. Он как-то сразу успокоился. Но это было безрадостное спокойствие. Пустое и безнадежное, потому что внизу, в гостиной, стоял собранный чемодан. Утром приедет дилижанс.
Двигаясь механически, Галька разделся и лег. Ему приснилось, будто он опять стоит в круглой комнате магистрата, босой, в ночной рубашке. А Биркенштакк — весь в синих жилах — читает приговор. Потом Гальку ведут по пустым улицам на Маячную площадь, там срывают с него рубашку, и вагоновожатый Брукман толстой трамвайной веревкой хлещет его, широко размахиваясь и открывая рот. И все это в полной тишине. Боль от ударов слабая, и Гальке даже не стыдно, потому что кругом не люди, а громадные кожаные куклы без лиц. И только Вьюшка и Лотик проталкиваются между ними, рвутся к Гальке, и у Лотика в руках старинное ружье со стволом-воронкой, чтобы застрелить Брукмана… Но куклы стискивают Лотика и Вьюшку тугими телами, потом придвигаются, наваливаются на Гальку, давят…
Он вскрикнул, сел на кровати.
В окно светила яркая до голубизны луна. Гальке показалось, что сейчас что-то случится. Нет, не страшное и не радостное, а просто какое-то изменение…
Он, путаясь в длинной рубашке, подошел к окну. Виден был склон холма до самой вершины. Крыши, лестницы, арочный мост. И Маячная башня подымалась из-за темных вязов. Сильно блестел стеклянный шар. Фонарь в нем не зажигали, время было такое (о причинах этого чуть позже).
Все было знакомое, Галькино, родное. Хоть кричи от тоски. Но Галька не кричал даже мысленно. Он размышлял. Окна уже нигде не светились, город спал.
Город спал. Хотя один из его жителей, мальчик Галька, изнемогал от горя. Люди подписали придуманный главным советником приговор, покачали головами, сказали детям: «Вот видите, к чему приводят шалости» — и теперь уже не думают о случившемся. А если кто и думает, больше жалеет о трамвае: когда его еще починят!
А кто пожалеет Гальку? Ну, одноклассники вспомнят. Поговорят, посочувствуют и займутся своими делами. Лотик — тот в самом деле крепко пожалеет. А еще? Ну, родные, и сильнее всех — Вьюшка. Но разве они — город?
Городу было все равно. Больше того: город отказался от Галиена Тукка! Спокойно так, между делом. Галька ощутил, как у него заломило тело. Будто рубцы от веревки Брукмана были настоящими, не во сне. Галька даже застонал.
Он скинул рубашку, натянул старые штаны и залатанную голландку, раскрыл окно и выбрался на крышу. По приставной лестнице спустился на лунный двор.
Это был привычный путь. Галька не раз так сбегал из мансарды для вечерних игр. Но сейчас он уходит навсегда.
Он ушел из города, не взявши ни куска хлеба, ни фляги с водой, босиком, без шапки и куртки…»
— И ни с кем не попрощался? — сказал мальчик.
— А как прощаться? Его бы задержали.
Мальчик молчал.
— Он мог бы пробраться в комнаты, где спали отец, и мать, и все остальные… — сказал Пассажир. — Но, видимо, он боялся, что, если посмотрит на них, не решится уйти. И он не стал прощаться ни с кем. Даже мысленно…
— Даже с Майкой?
— С кем?
— Ой… Я хотел сказать «с Вьюшкой». — Мальчик громко заскрипел стулом, отвернул лицо.
Пассажир оставил тетрадь, снял очки.
— Я понял, — сказал он вроде бы виновато. — У тебя есть сестренка. Ее зовут Майка.
— Ну, есть… — Мальчик низко-низко нагнулся, стал дергать шнурки. Суетливо скинул кеды, вскарабкался на свою койку. Лег лицом к стенке. Странно притих.
Пассажир посидел с полминуты. Растерянно встал. Спина мальчика под бело-розовой клетчатой тканью напряженно застыла.
— Я тебя чем-то обидел? — тихо спросил Пассажир.
Мальчик пошевелился. Потом повернулся — неловко, медленно.
— Да нет, что вы… — прошептал он.
Пассажир стоял между койкой и лампой, лицо мальчика покрывала тень. И все же видно было, что глаза у него мокрые.
— Я понимаю, ты, наверное, соскучился по сестренке. Но ведь завтра уже вернешься…
— Да не в том дело… — Мальчик посопел, потерся щекой о подушку. Смотрел мимо Пассажира.
Тот сокрушенно сказал:
— Значит, это я тебя своим чтением расстроил. Ну, извини…
— Да нет. Я сам себя расстроил, — отозвался мальчик сердито. И вдруг чуть-чуть улыбнулся: — Я такой. У меня вроде как у Гальки: иногда ни с того ни с сего капли из глаз…
— Это хоть у кого бывает, — осторожно заметил Пассажир.
Мальчик мазнул пальцами по глазам и решительно спросил:
— Вы думаете, я из-за немецкого в Лисьи Норы поехал?
Пассажир выжидательно молчал.
— Из-за Майки, — выдохнул мальчик.
Видимо, долго копилась у него печаль и обида, если теперь выплеснулась навстречу случайному попутчику. Впрочем, не такому уж случайному: ведь полсуток вместе. И как-то, наверно, связал их третий человек — маленький житель старого города Реттерхальма…
— Я ее совсем крошечную на руках таскал, — прошептал мальчик. — Целыми днями… Мне самому шесть лет было, а она горластая такая оказалась и хитрая: лежит — орет, на руки возьмешь — молчит. Я сам реву, а ее таскаю, потому что страшно: вдруг задохнется от крика. А больше с ней некому было, папа на работе…
— А… мама?
— Она умерла, когда Майка родилась.
— Извини, малыш…
— Но вы не думайте, что я на Майку злился! Наоборот. Я от нее не отходил, потому что она… ну, как частичка мамы. Дрожал за нее… А у нее потом спина стала болеть. Сколиоз… — Мальчик говорил, глядя в угол каюты, и глаза у него стеклянно блестели. — Когда лежит — больно. Плачет: возьми на ручки. А большая уже. Я ее глажу, каждый позвонок прощупываю… Вот тогда и научился боль прогонять руками. Иногда она еще сама не знает, что скоро у нее заболит, а я уже чувствую… Потом у нее прошло. Но она все равно от меня ни на шаг.
Мальчик вздохнул прерывисто, словно после долгого плача.
— Ну… а что случилось-то? — негромко сказал Пассажир.
— Да вроде бы ничего такого. Папа женился весной. Я и сам папе говорил: давай, всем лучше будет. И правда, лучше стало, она хорошая, тетя Зоя. Безрукавку мне связала… Только Майка…
— Что? Не признает ее?
— Да наоборот… — Мальчик дернул головой, зло всхлипнул в подушку. — Сразу к ней прилипла. А меня будто больше и нет… Отец говорит: ты должен понимать, девочке мама нужна, ты держись. Ну, я и держался. Потому что ведь никто же не виноват, я понимаю. А все равно… И тетя Зоя все чувствует. Мы с папой тогда и решили, чтобы в Лисьи Норы на время…
Пассажир медленно отступил, сел в кресло.
— Вот, значит, как у тебя… Тут такое дело, а я тебя сказками развлекаю.
— Разве это сказка? — насупленно спросил мальчик. — Вы же говорили, что по правде.
— Да… Для меня это правда, а для тебя… Что тебе до какого-то мальчишки из далеких времен, когда своих переживаний хватает. Верно?
— Нет… — вздохнул мальчик. — Не верно. Мне все равно интересно. Просто я… раскис маленько, когда Майка вспомнилась. Вы не обижайтесь.
— Да что ты, голубчик! Разве я обижаюсь!
— А что было дальше? С Галькой…
— Значит, можно продолжать?
Мальчик кивнул, мазнув носом по подушке.
— А ты не устал? Поздно уже…
Пароход все стоял у пристани, машина молчала. Видно, и правда что-то случилось. Люди за стенкой примолкли. Только шаги вахтенного на верхней палубе нарушали тишину.
— Я не устал, — сказал мальчик. — Только можно я буду здесь? Лежать и слушать.
«По лестницам и тропинкам, по кривой улице Булочников Галька спустился с холма. Никто не встретился на пути. Дома кончились, и дорога пошла вдоль реки. Галька шагал быстро. Тоска сидела в нем, как ледяной комок. Он почти не думал, что будет впереди. Знал только, что в город не вернется и в Кобург не поедет. Может, выроет землянку и станет жить как отшельник. Может, просто умрет где-нибудь у края дороги, и когда его найдут, у кого-нибудь шевельнется совесть.
К середине ночи он увидел заброшенный рыбацкий сарай, сделанный из перевернутого баркаса. Забрался под крышу. Внутри были нары с остатками соломы. Галька съежился на них и уснул.
…Проснувшись, он сразу вспомнил все, что случилось. И так было тяжело на душе, что не хотелось открывать глаза. Наконец он все-таки открыл.
Солнце било в щели и косое окошко. Но не это первым делом увидел Галька. Он увидел большой никелированный револьвер, наведенный прямо ему в лоб. В стволе был крупный черный глазок. Держал оружие краснолицый мужчина с бакенбардами, в матросском берете с помпоном.
— Тихо, птенчик, — просипел он и прищурил левый глаз. — Шевельнешься — и пуля.
Этого еще не хватало! Что, весь мир ополчился на Гальку?
Ни капельки страха не испытал Галька, только горькую досаду. И опять заболели рубцы от приснившихся побоев.
— Ну и черт с тобой, стреляй… — Он отвернулся. — Дурак…
— А ну встань! — рявкнул дядька в берете. — Руки вверх!
Галька поднялся с нар. Но рук не поднял, сунул их в карманы. И пальцы нащупали монетку Лотика. Это неожиданно обрадовало Гальку! Будто надежда появилась.
— Чего орешь? — сказал он. — Твой сарай, что ли?
Вошел красивый офицер с усиками. В белом кителе с двумя звездочками на рукаве. Моряк с бакенбардами опустил револьвер.
— Господин лейтенант, здесь мальчишка. Я боюсь, не лазутчик ли. Грубит, господин лейтенант…
— Кто такой? — резко спросил офицер.
— А вы? — сказал Галька. В нем шевельнулось любопытство: что будет дальше?
— Отвечай, сопляк! — крикнул лейтенант. Он был очень молодой. Он покраснел.
— Сам сопляк! — Гальке нечего было терять.
— Боцман! — полыхая девичьими ушами, отчетливо проговорил лейтенант. — Позовите матроса, пусть всыплет этому… два десятка линьков. Для воспитания вежливости.
— Слу… — начал боцман.
Галька прыгнул, вцепился в ствол, дернул вниз, перехватил рубчатую рукоятку. С усилием, но быстро взвел курок. Револьвер был знакомый — армейский «смит-и-вессон». Такие «пушки» показывали мальчишкам офицеры форта, когда те наведывались в гости.
Галька опять метнулся на нары.
— Не подходить! Выстрелю, честное слово!.. Мне все равно…
— Идиот, — сказал лейтенант боцману. — Вы будете разжалованы… Эй ты, брось оружие!
— Стоять! — Галька глянул на лейтенанта поверх ствола. Звенело в Гальке бесстрашие.
Нагнувшись, шагнул в сарай седой моряк. Сухой, стройный, с черным эполетом на левом плече. Сказал спокойно, как дома:
— Что тут за шум?.. Боцман, это ваш револьвер у мальчика? Десять суток ареста по возвращении на базу. Мальчик, оставь оружие, настреляешься еще в жизни.
Этому человеку со спокойным голосом и резко-синими глазами Галька подчинился без промедления. Но и без боязни. Бросил «смит-и-вессон» на солому, шагнул с нар.
— Ты из Реттерхальма? — спросил седой офицер.
Галька кивнул.
— Сбежал, что ли, из дома?
Галька помотал головой. И понял, что расплачется.
— Ладно, разговоры потом, — решил офицер. — Ты, наверное, голоден?.. Лейтенант, распорядитесь… — Он опять повернулся к Гальке. — Я командир монитора. Капитан-командор Элиот Красс».
«Теперь пора сказать о мониторах. Они появились в начале семилетней кампании у берегов Рога. Их начали строить обе воюющие стороны. Строили быстро, однако не очень умело и без единого образца. Вот и стали появляться в прибрежных водах разномастные бронированные черепахи с тупыми носами и уходящей в воду палубой. Их общим признаком были приземистые стальные башни с орудиями колоссального калибра (с одним или двумя) и очень мелкая осадка. Она давала возможность проходить над отмелями, забираться в небольшие речки и заливы.
Мониторы участвовали в блокадах прибрежных крепостей, в десантах и гораздо реже воевали друг с другом. Их осадные орудия были мало приспособлены для морских сражений. Возможно, это и привело к тому, что моряки противоборствующих эскадр смотрели друг на друга без особой враждебности. Скорее с профессиональным интересом. Да и что им было делить? Путаные претензии и споры сухопутных премьеров были непонятны даже многим старшим офицерам, не говоря уже о лейтенантах и матросах. С другой стороны, случалось, что командирами сходившихся в бою мониторов оказывались выпускники одной военно-морской академии. Война-то шла, по сути дела, гражданская.
Здесь и причина того, что после Юр-Тогосской конференции в одной эскадре мониторов сошлись бывшие противники.
В результате временного перемирия возникло несколько карликовых государств: Ной-Бельт, Юр-Тогос, Западная Федерация и так далее. А по решению мирной конференции в Юр-Тогосе они слились с основными странами Северо-Западного Рога. Но несколько армейских подразделений и ряд кораблей с обеих сторон отказались признать решения конференции. Тех и других не устраивали многие пункты договора. В частности, то, что непомерно усиливалось влияние короля Наттона Второго и его знаменитого премьера…»
— Впрочем, ты, наверно, помнишь это из истории… — Пассажир оторвался от тетради.
Мальчик подергал нижнюю губу.
— Не… Ничего я не помню. Мы такого и не учили, по-моему… Северо-Западный Рог — это что? Скандинавия?
— Скандинавия? М-м… ну, в известном смысле… Ох, прости, пожалуйста, я не учел… Надо бы договориться… — Пассажир снял очки, почесал ими кустистую бровь. — Давай так: будем считать, что у истории несколько параллельных путей…
— Как это? — насупленно спросил мальчик. Ему все еще было неловко за недавние слезы и прорвавшееся признание о семейных горестях.
— Говоришь «как»… Ну, возьмем хотя бы гипотезу мадам Валентины. Помнишь? У Вселенной, как у Кристалла, множество граней, и на каждой история пишется по-своему…
— Ну ладно… А с Галькой-то что?
— Сейчас, сейчас. Потерпи, тут без объяснения о мониторах не обойтись…
«Совещание высших офицеров непокорных полков и кораблей потребовало, чтобы Наттон отрекся от престола, а договор был пересмотрен. Король объявил участников совещания мятежниками. Те в свою очередь соединили свои силы и объявили себя отдельной воюющей державой. Сухопутным повстанцам не повезло: королевские дивизии генерала Каптеона обложили их в крепости Ной-Резен. Через месяц крепость сдалась. Крупные морские суда тоже в конце концов поспускали флаги. Но мониторы капитулировать категорически отказались. Объединенную эскадру, в которой уживались теперь бывшие противники, возглавлял семидесятивосьмилетний адмирал Контур.
Старик был бодр, язвителен, талантлив как военно-морской начальник и ничего не хотел для себя. Он хотел республику. Может быть, не столько из-за политических взглядов, сколько из-за давних счетов с Наттоном. Личные были счеты или нет, однако дело адмирала многим казалось справедливым. Контур сидел в форте Черный Обруч, сочинял со своим штабом планы и принимал донесения. Мониторы устраивали рейды, громили береговые укрепления, порой под устрашающую канонаду высаживали десанты и захватывали склады.
Король вел себя дипломатично. О Контуре отзывался с подчеркнутым уважением и в конце концов, по совету премьера, даже официально признал мониторы воюющей стороной. Такой хитрый ход принес ему ряд преимуществ. До этого решения неясно было, как поступать с экипажами мониторов, если они попадали в плен (а такое случалось). По правилам их полагалось вешать, как пиратов и мятежников, но жестокости не могли укрепить и без того шаткий авторитет его величества. А захваченные моряки воюющей стороны попадали под действие гуманного закона о военнопленных.
Кроме того, раз есть воюющая сторона, можно не отменять давным-давно введенное военное положение. Управлять страной проще: никакой тебе лишней демократии…
Через два года адмирал Контур скончался и под пушечный салют мониторов был торжественно опущен в воды залива, в самой глубокой его части. После этого в штабе эскадры начались трения и разногласия, мониторы все чаще действовали на свой страх и риск, в одиночку, не ставя штаб в известность. Некоторые, оговорив почетные условия сдачи, прекратили войну. Но около десятка стальных черепах еще ползали в мелководье, нагоняя страх на обывателей и тревожа гарнизоны. …Реттерхальм был, казалось, гарантирован от нападения. Правда, песчаный бор в устье — не препятствие для мониторов, но зато несомненным препятствием служил форт. Он стоял над обрывом, на крайнем выступе, который именовался «Забрало».
В укреплении было около сорока солдат, семь офицеров во главе с форт-майором Дрейком и шесть орудий береговой обороны. Удары их шестидюймовых конических снарядов не выдержала бы никакая броня. Это знали и командиры мониторов, и гарнизон форта, и жители города. Поэтому если маяк Реттерхальма теперь и не зажигали по ночам, то исключительно из уважения к инструкциям, а не от страха нападения.
Надо сказать еще про одно обстоятельство. Большинство реттерхальмцев полагало, что мониторы даже не имеют права атаковать их город. Реттерхальм формально не входил в состав королевства, он с давних пор пользовался широкими правами самоуправления, наподобие средневековых вольных городов. Лишь в военное время на него распространялся королевский протекторат. Но это же для защиты, а не для участия в боевых действиях!
Все это было известно капитан-командору Элиоту Крассу. И тем не менее он принял решение о рейде. В условиях войны Реттерхальм являлся союзником короля Наттона, и этого достаточно. К тому же у Красса не было выхода.
После смерти адмирала Контура капитан-командор Красс вышел из состава штаба. Он не хотел участвовать в склоках, он был моряк. Его хорошо знали на флоте. Еще до перемирия он прославился тем, что, командуя парусником «Плутон» под флагом Федерации, одержал победу над юр-тогосским монитором «Клад». Стальной четырехмачтовый винджаммер Красса таранил и утопил плоский броненосец на траверзе маяка Рогур. Красс подобрал спасшихся людей из экипажа противника, вежливо сдал их на нейтральный пароход и пошел чинить смятый в лепешку форштевень.
Юр-Тогосское адмиралтейство подняло крик, что Красс командовал коммерческим судном и не имел права вступать в боевые действия. Красс отвечал, что, во-первых, он шел под военным капитан-командорским флагом, а во-вторых, в действия вступил вынужденно. Кто велел капитану «Клада» соваться наперерез парусной стальной громаде, идущей пятнадцатиузловым ходом?
К сожалению, через месяц после этого случая красавец «Плутон» подорвался и затонул у Ной-Эланда…
Уйдя из штаба, Красс принял под командование монитор с кокетливым и глуповатым названием «Не бойся». Черт возьми, кто кого «не бойся»? Почему?
Был этот, с позволения сказать, корабль тихоходным даже по сравнению со своими собратьями. Маломаневренный и, главное, с нелепым вооружением. Из широкого разъема полусферической башни (похожей на купол обсерватории) смотрела пасть единственного орудия. Это была осадная сорокадюймовая мортира, кое-как приспособленная для судна. Ее назначение — швырять по навесной траектории круглые снаряды метрового диаметра и чудовищной разрушительной силы. Пока монитор «Не бойся» в составе флотилии принимал участие в осадах и штурмах, мортирное вооружение себя как-то оправдывало. Но время крупных баталий прошло, а одиночное крейсерство с таким «громыхальником»… Это все равно что человек шел бы в разведку с трехпудовым фугасом под мышкой.
У экипажа было, конечно, и стрелковое оружие, но много ли с ним навоюешь? В крайнем случае высадишься в рыбачьей деревне, чтобы пополнить съестные припасы, вот и все.
Элиот Красс полагал, что такие «десанты» — не дело. Не война это. Он не был воинственным по натуре и предпочитал ходить на парусниках, но, с другой стороны, он являлся офицером военного флота, противником монархии и давним другом покойного адмирала. И посему считал долгом, пока не заключен мир, не отсиживаться в тихих бухтах.
Командовать монитором оказалось непросто. Одна из причин — та, что в экипаже собрались главным образом бывшие моряки Юр-Тогосской флотилии (и даже два матроса с потопленного «Клада»). Открытых трений не возникало, дисциплина есть дисциплина, однако в отношениях ощущалась натянутость. Из офицеров можно было положиться лишь на механика и старшего артиллериста (он же штурман). Зато помощники капитана… Ладно, первый лейтенант, белобрысый меланхоличный Клотт, был, по крайней мере, сдержан. Но красавчик Хариус вел себя несносно. В кают-компании монитора — тесном железном ящике с заклепками по стенам — за столом то и дело возникало неловкое молчание после ребячьих дерзостей второго лейтенанта.
— Мальчик еще, — сказал однажды механик. — Ершится и краснеет. Уши бы надрать…
Но это был не просто мальчик, а злой мальчик. Даже подловатый. Запанибрата держался с пожилыми матросами, а молодым, случалось, тыкал украдкой кулаком в зубы… Но в то же время — не трус. Первым одобрил план командира: проскользнуть мимо форта к Реттерхальму, атаковать противника с тыла, взять с города контрибуцию, вывести из строя береговую артиллерию, а два орудия установить на мониторе вместо бесполезной мортиры.
Впрочем, другие моряки — и матросы, и офицеры — тоже поддержали Красса. Лишь старший артиллерист капитан-лейтенант Бенецкий счел необходимым заметить:
— Но риск, господа. Если первый выстрел окажется неудачным, мы — в ловушке. Вторым выстрелом можно только сигналить о сдаче, он будет холостым.
Все это знали. В орудийном погребе монитора из двадцати ячеек для гигантских бомб оставалась занятой лишь одна. И пополнить боезапас было невозможно: на складах в Черном Обруче таких старинных снарядов не осталось.
Элиот Красс ласково сказал артиллеристу:
— Чтобы выстрел оказался безошибочным, это ваша забота, голубчик. Тогда взрыв нашего «шарика» парализует гарнизон форта и вызовет панику в городе… Вы же виртуоз, господин Бенецкий. Вспомните, как вы рассчитали выстрел по казематам Кондор-Хауса.
Артиллерист слегка поклонился, но педантично уточнил, что для расчета необходима привязка на карте: точное место монитора в момент выстрела.
Карта реки и окрестностей Реттерхальма у них была. Хотя и старая, но подробная, крупного масштаба и с точной координатной сеткой. Но как незаметно провести монитор мимо форта, как не напороться на подводные сюрпризы и где поставить броненосец на якорь, с одной картой не решить. Нужен был знающий человек, желательно из местных жителей.
Гальку отвели на стоявший у берега монитор, накормили в кают-компании. Куски остывшей каши и мелко рубленную солонину он глотал с жадностью изголодавшегося зверька. И так же, как в зверьке, сидела в нем настороженность. Где он? В ловушке?
Именно ловушку, тюрьму напоминала тесная кают-компания. В иллюминаторах под низким потолком плескалось солнце, но блики его лишь подчеркивали сумрачность железной комнатки. Единственным ее украшением было старинное кресло капитана. Седой командир монитора сидел в этом кресле и, не глядя на Гальку, листал корабельный журнал. Больше никого не было.
Пришел вестовой в голландке (как у Гальки), поставил кружку с кофе, вышел…
Чего хотят эти моряки? Зачем им Галька?
Всю жизнь он знал, что люди с мониторов — это враги. Но, с другой стороны… чьи враги? Реттерхальма? Ну и что? Город вышвырнул, выплюнул Гальку, как выплевывают случайно запеченный в хлебе камешек! Обратного пути нет…
Он взял кружку двумя руками, уткнул в нее нос, замер…
Командир монитора шевельнулся и вздохнул:
— Кофе у нас, конечно, бурда. Не то что в кондитерских Реттерхальма. А?
Галька молча поставил кружку. Встретился с командиром глазами. Тот сказал тихо:
— Так что же с тобой случилось, малыш?
Упав щекой на стол, Галька ощутил под скатертью из старого сигнального флага все то же клепаное железо…
Через полчаса офицеры собрались на корме. Монитор укрывала маскировка из ветвей, к двум тонким мачтам и трубе были привязаны березки. И тем не менее железо уже нагрелось от солнца.
— Спит пока… — сказал Красс. И посмотрел на Хариуса. — Нет, лейтенант, это не лазутчик. Если бы вы видели его во время разговора и вспомнили свое детство, то поняли бы это сразу. Лазутчики так не плачут… Впрочем, вы в том возрасте, когда детство еще не вспоминают… — Он не мог отказать себе в удовольствии кольнуть нахального мальчишку.
Лейтенант Хариус заполыхал щеками и ощетинил усики.
— Воспоминания детства не входят в мои служебные обязанности, господин капитан-командор! Что же касается должности второго лейтенанта…
— То вы исполняете ее отменно, не спорю, — примирительно закончил Красс. — Не кипятитесь, я приношу извинения… Господин Бенецкий, карта при вас?
— Да… Вы полагаете, капитан, мальчик может быть полезен?
— Надеюсь. Мне кажется, сама судьба его послала.
— Судьба-то судьба… — Артиллерист потрогал свое штатское пенсне. — Однако… все-таки есть какие-то правила чести… Получится, что мы толкнули ребенка на предательство.
— Мы на войне, господин штурман! — опять вспыхнул Хариус.
— К сожалению… — сказал Красс. — К тому же пока что все наоборот: город предал мальчишку и толкнул его к нам… Я поговорю с мальчиком сам.
Разговор случился в полдень, когда Галька отоспался на узком клеенчатом диване кают-компании.
— И что же нам с тобой делать? — задумчиво спросил Красс. Увидел, как напрягся Галька, и поправился: — Точнее, что ты сам-то думаешь делать?
Галька пожал плечами, обмяк.
— Мы могли бы оставить тебя на мониторе. Если хочешь… — Капитан-командор смотрел мимо Гальки в открытую дверь. — Но… мы ведь, как ни верти, люди разных воюющих сторон. Реттерхальм поддерживает короля.
— Я ни с кем не воюю, — хмуро сказал Галька. — А Реттерхальм я ненавижу.
— Ты в этом уверен? Там твои родные…
— Родные… Они ведь не целый город. А он… — Галька вскинул опять набухшие слезами глаза. — Я тогда подошел к окну и смотрю… Под луной хорошо видно… город. И он спит. Им всем наплевать на меня… А я… Почему я должен их любить?
Он говорил искренне, и капитан-командор Красс — много повидавший и много понимающий человек — уловил эту искренность мальчишки.
— Тогда ты, может быть, не откажешься помочь нам?
— А… что надо делать?
— Надо проводить в город двух наших людей и посоветовать им, где отыскать опытного человека: лодочника, рыбака. Того, кто проведет ночью монитор мимо форта, в протоку. И укажет за островом подходящее место для якорной стоянки…
— А… если этот человек не захочет?
— Ну… мы ведь на войне, мой мальчик. Не стану скрывать: заставим.
Чувствуя внутреннюю дрожь и понимая, что окончательно уходит он из прежней жизни, Галька сипло проговорил:
— А зачем специальный человек? Я сам знаю протоку. Мы с ребятами ее вдоль и поперек исплавали. И на лодке, и так… У вас есть карта?
— Господин Бенецкий! — сказал Красс в открытую дверь.
Капитан и штурман не скрыли от Гальки ничего, рассказали весь план. За исключением одной детали (но она сейчас не играла роли). Галька в свою очередь толково показал на карте, что если взять от главного фарватера влево еще за полмили до форта, а в протоке держаться почти вплотную к острову, то мелко сидящий броненосец нигде не заденет дна… Да, Галька понимает, что конструкция дурацкая и днище у монитора хлипкое в отличие от палубной брони. Но ведь осадка всего полтора метра, а глубина, если идти точно, не меньше сажени.
Да, если будут видны контуры берегов, Галька покажет, где брать курс на протоку. Вот тут, на створе старой мельницы и Маячной башни… Что? Откуда знает, что такое створ? Учил же он географию! И память у него лучше всех в классе, это даже латинист Ламм признавал…
Якорная стоянка за островом? Удобнее всего вот здесь. Глубина небольшая, но хватит. Правда, когда рассветет, с форта могут увидеть за Китовым островом мачты и даже трубу.
— Это уже не важно, — сказал артиллерист.
— А какое там дно? — спросил Красс.
— Плотный песок… Надо только быть осторожным, в одном месте под водой торчит чугунная свая, — честно сказал Галька. — Но я покажу где… Я там все помню».
— Это он по правде? — Мальчик свесил с койки голову и от волнения колотил по одеялу ногами. — Неужели он решил стать предателем?
— Ты считаешь, что это все-таки предательство?
— Конечно!.. Ой, я знаю! Он заманит их в ловушку?
— Ты вспомни. Там, в песчаном дне, торчала не одна балка. Самая высокая — та, с которой нырял Лотик. Но были и другие, только глубже. Над ними монитор мог пройти и стать на якорь. Впритирку, но мог…
— Ну и что?
«…Галька помолчал, глядя на карту. Потом осторожно, будто пробуя слова на ощупь, проговорил:
— Только я все-таки боюсь…
— Чего же, мальчик? — Красс, видимо, принял Галькину осторожность за простую детскую робость.
— Вот ваша пушка… — Галька через плечо глянул на артиллериста. — Она ведь вверх стреляет, по крутой дуге, да?
— Естественно. Это же мортира.
— Такая громадная… А от отдачи бывает осадка?
— Случается. При хорошем заряде иногда палубу заливает… А! Ты боишься, что коснемся дна?
Галька кивнул и быстро отвернулся. Пусть думают, что и правда боится. За монитор.
— Ты умница, — сказал Красс. — Но, если дно плоское и песчаное, ничего не случится. Другое дело, если острые камни… Но ведь их там нет?
— Камней там нет…»
Мальчик поколотил ногой о ногу — словно таким способом поаплодировал.
— Здорово он придумал!.. Только… Ой…
— Что?
— Но ведь бомба-то все равно вылетит! По городу!..
Пассажир покивал:
— Речь шла и об этом. Но Гальке объяснили, что выстрел — это лишь демонстрация силы, чтобы ошеломить противника. Гальку даже спросили:
«— Что ты посоветуешь? Куда послать бомбу, чтобы не было напрасных жертв?
— Вот сюда. — Галька уткнул палец в карту, в левый берег с планом набережной и ближних улиц. — Здесь площадь перед магистратом, а домов, где кто-то живет, нет… — Он успокоенно подумал, что дом, где родители, брат и Вьюшка, вообще на другой стороне холма. И все же спросил с тревогой: — А правда никого не поубивает?
Красс переглянулся со старшим артиллеристом, похожим на гимназического учителя географии. Тот объяснил:
— Видишь ли… здание магистрата образует дугу и создает замкнутое пространство. Оно с фасада, конечно, будет разрушено… В нем кто-нибудь есть по ночам?
«Только желтая кожаная кукла», — с болью вспомнил Галька и покачал головой. Артиллерист продолжал:
— Не скрою, что во многих домах вылетят стекла, кого-то скинет с кроватей. Могут быть случайные жертвы. Это война…
Капитан-командор смотрел на Гальку твердо, честно. Его лицо сейчас было как у древнего Красса — римского полководца из учебника истории. И Галька невольно подтянулся, встал прямо.
— Галиен, — сказал капитан-командор. — Мы же не скрываем: ты идешь на серьезное дело. На суровое. Ты выбрал сам… Я должен предупредить: если ты задумал хитрить, лучше не надо. Получится, что ты диверсант и воюешь против нас. А для тех, кто воюет, законы одинаковы — и для взрослых, и для мальчиков. И как поступают с диверсантами и шпионами, ты знаешь…
Крупные мурашки пробежали по Гальке от затылка до пяток. Но он не отвел взгляда.
— Я знаю.
— Может быть, тебе лучше уйти? Мы дадим тебе на дорогу еду, одежду, деньги… Я не хочу для тебя беды.
— А вы не боитесь, что я вернусь в город и расскажу, как вы собираетесь напасть? — в упор спросил Галька.
— А мы в этом случае и не пойдем в Реттерхальм, — тем же тоном ответил Красс. — Значит, не судьба. Мы изменим планы.
Галька опустил голову и с полминуты думал. Красс и Бенецкий терпеливо и понимающе молчали. Галька нащупал в кармане монетку Лотика. И глянул на Красса чисто, спокойно.
— Нет, я проведу вас в нужное место. Как договорились.
Он проводит. И обратно монитору не уйти. А ненавистное серое здание магистрата — с его башнями, часами, арками и узкими тюремными окнами — пускай рушится и горит. Пусть!
«Это вам не трамвай, — подумал Галька. — Звону будет побольше. А все-таки Брукман врет. Я помню точно: трамвай затормозил раньше, чем я прыгнул…»
Трое суток монитор простоял у лесного мыса в шести милях от Реттерхальма. Замаскированный, незаметный с реки и с берега. Да и некому было замечать, место безлюдное.
Большинство моряков жило на берегу, в сарае и шалашах.
Экипаж монитора состоял из сорока человек. Многие относились к Гальке добродушно. Звали в свой кружок во время обеда, дарили вырезанные из сучьев свистульки, иногда со смехом просили: «А ну, юнга, расскажи, как ты обезоружил нашего боцмана». — «Да ну… — скромно говорил Галька. — Это я с перепугу. Думаю, как выстрелит! Вот и дернул за дуло…» Были и такие, кто не обращал на Гальку внимания. Но только двое смотрели враждебно: лейтенант Хариус открыто заявил, что не верит мальчишке ни на грош, а боцман… ну, этот ясно, почему злился.
Галька жил свободно. Выстроил себе индейский вигвам, часами бродил по лесу. Или ляжет в траву и смотрит на облака. И думает. О многом…
Думал он и по ночам, один в вигваме. И чем дальше, тем изнурительней становились мысли. Не давала ему покоя история с трамваем. «Ведь он же затормозил раньше!..» Ну а самое главное — Гальке уже не казалось, что это будет здорово, когда бомба разнесет магистрат. И когда полетят повсюду стекла… Пусть даже никто не пострадает, но наверняка обрушатся хрупкие фонтаны, повалятся из ниш чугунные рыцари (в том числе и «Колченогий Том», за которым любил укрываться Галька, когда играли в прятки). И возможно, вспыхнут пожары…
Шар на маяке, наверно, лопнет и осыплется битыми стеклами от ударной волны. …А если вдруг выстрел будет неточным и снаряд врежется в гущу домов?!
Утром Галька так и спросил у старшего артиллериста:
— А если выстрел будет неточным?
— Это исключено, — спокойно, даже чуточку лениво ответил Бенецкий. — Я понимаю твой страх, но он напрасен. Пойдем. — Он повел Гальку в недра монитора, где пахло сухим теплым железом. Включил фонарик. Открыл в зарешеченной каютке стальной клепаный рундук. — Смотри.
Внутри лежали длинные холщовые мешочки с черными буквами и цифрами.
— Это артиллерийский порох. Так называемые картузы. Каждый взвешен с аптечной точностью. Они закладываются в орудие по строгому расчету. Потом на дуге прицела устанавливается точнейший угол стрельбы. И не просто так, а в соответствии с таблицами. Вот их сколько… — Артиллерист повел фонариком. На железной полке стояли одинаковые серые книжки. — Это гарантирует стопроцентное попадание. Ну? Я тебя убедил?
— Почти, — вздохнул Галька. — Только все же непонятно… Если можно так точно рассчитать, почему артиллеристы часто мажут по цели?
— А-а… — засмеялся Бенецкий. — Это из-за спешки в бою. При стрельбе по движущимся целям. Бывает, что не до расчетов, да и расстояние до целей известно не всегда. И бывают разные артиллеристы… — Пенсне Бенецкого отразило фонарик. — Да… Мы не промахнемся. Дистанция измерена по карте с точностью до сажени. Вес пороха высчитан до грамма: артиллерийский заряд номер три. Отклонение снаряда возможно на два-три метра, не более… А дальше — дело десанта. Одна его часть — прямо в город, в гости к господину главному советнику Биркенштакку… Ты ведь обещал показать к нему дорогу? Ну вот. А вторая группа занимает перешеек и блокирует форт. Господам артиллеристам придется сдаться. Развернуть крепостные орудия в тыл, в сторону монитора они сразу не смогут, на это надо не меньше трех часов. И вести бой с десантом не станут, мы к тому времени возьмем заложников в городе…
— Биркенштакка, — сумрачно сказал Галька.
— Охотно. Чтобы доставить тебе удовольствие.
Но Галька удовольствия не испытывал. Вид пороховых картузов у него вызвал совсем другие чувства. И мысли. Пока, правда, неясные.
Но скоро мысли и планы стали точнее.
Монитор «Не бойся» готовился к боевой операции. Механик фан Кауф сменил белый костюм на замызганную матросскую робу и с помощниками возился в машине. Матросы перешли с берега в тесные ржавые кубрики. Чистили карабины.
Карабины! Значит, возможна стрельба не только из мортиры! Значит, кого-то могут и убить? Из-за него, из-за Гальки!
Но он держался спокойно. Он думал.
Отход был назначен на три часа пополуночи. Луна в те вечера вставала ущербная, но светила еще ярко. Заходила она ближе к утру. Когда уже нет луны и в мутных признаках рассвета едва проступают очертания берегов, нужно будет подойти к протоке. Самое время, чтобы проскользнуть в сонном сумраке мимо форта за остров. В форте и городе, конечно, никто не ожидает, что в тесную протоку посмеет сунуться вражеский броненосец береговой обороны.
Перед заходом солнца старший артиллерист Бенецкий с матросами зарядил мортиру. В присутствии любопытного мальчишки. Они с помощью рокочущего механизма поставили ствол орудия вертикально, уложили в него картузы с порохом и закрыли их поддоном — круглым щитом из досок, похожим на крышку для бочки. Пороховая камера была уже, чем основной канал ствола. Поддон лег внутри орудия на кольцевой выступ.
— А снаряд почему не закладываете? — сунулся Галька.
Бенецкий терпеливо объяснил, что снаряд очень тяжелый. Если его взять из трюма и вкатить в мортиру сейчас, нарушится центровка судна. Поэтому бомба ляжет в орудие перед выстрелом. Галька кивнул и спросил деловито:
— А не получится, что порох в мортире за ночь впитает влагу из воздуха?
Старший артиллерист посмотрел на мальчишку с уважением.
— Ты разумно мыслишь. Порох должен быть сухим. Однако всему своя мера. Артиллерийскому пороху необходимо еще и дышать… Дождя не ожидается, все будет в порядке. В крайнем случае зачехлим ствол…
А пока оставили мортиру открытой, глядящей вверх.
Как бы давая понять, что считает себя членом экипажа, Галька обратился к озабоченному Крассу официально:
— Господин капитан-командор! Позвольте мне до отхода спать не на судне, а на берегу, в своем вигваме.
— Почему так? — недовольно отозвался Красс.
— Ну… В кают-компании пусто… Одному там как-то… — Галька умело изобразил смущение.
— Боишься, что ли? — уже добродушно спросил Красс.
— Нет, но… неуютно все-таки… — Галька вздохнул и посопел.
— А в кубрике с матросами?
— Там же места нет! И духотища.
— А в шалаше одному не страшно?
— Там я привык… Да вы что, боитесь, что я убегу? — спросил Галька с совершенно настоящей обидой.
— Не боюсь, ступай. Но от шалаша ни на шаг. Выспись как следует, голова должна быть ясная, глаза зоркие… Перед отходом пошлю за тобой матроса.
— Есть…
Галька улегся в вигваме и стал опять думать, думать, думать. И чем больше думал, тем яснее понимал, какую глупость он сделал. Да, здесь он в стороне от подозрительных глаз. Но ведь проникнуть с берега на палубу труднее, чем из кают-компании. У трапа наверняка стоит часовой! Конечно, он пропустит Гальку, но незаметно к мортире тогда уже не пробраться.
От досады Галька постукался головой о плоскую трехлитровую флягу, что лежала у него в изголовье. Галька спал по-походному: на постели из веток, под старым бушлатом, с жестяной флягой вместо подушки… Фляга на Галькины удары отозвалась насмешливым гудением: сам намудрил, сам и выкручивайся.
Сквозь ветки вигвама пробивался лунный свет. Он то сиял, то угасал: это бежали с северо-востока темные клочковатые облака, небольшие и быстрые. И шумел ровный ветер. Галька стиснул в кармане монетку. В эти дни он с ней не расставался. Иногда вынимал и разглядывал. Лицо мальчика на монете порой казалось задорным, словно он подбадривал: не робей. А иногда оно было укоризненным: ты что же это делаешь, Галиен Тукк?
Сейчас монетку не разглядишь. Галька просто погладил ее пальцами и выполз из шалаша.
Из береговых кустов он смотрел на монитор. Фигура в берете с помпоном, со стволом над плечом, конечно, торчала у трапа.
…Но бывают же счастливые моменты! Когда серое широкое облако набежало на луну, кто-то громко сказал из носового люка:
— Эй, Уно! Иди-ка подсоби, шарнир заело…
Да, дисциплина была на мониторе «Не бойся» так себе. Виданное ли дело, чтобы на боевом корабле человек уходил с поста? Но балда Уно подкинул за спиной карабин и пошел…
Давай, Галька!
…На палубе, в тени высокой дымовой трубы (от нее пахло, как от железной угольной печки), Галька переждал сердцебиение. Так… все, кажется, в порядке. Сейчас — самое главное. Самое отчаянное. Жизнь или смерть. Тут уж как повезет…
Святые Хранители и ты, мальчик-трубач, помогите Гальке! Подарите ему минуту. Всего одну минуту! Сделайте, чтобы никто не взглянул на мортиру, когда Галька, перегнувшись через край ствола, приподнимет одной рукой край поддона, а другой выдернет из-под него два или три картуза с порохом! И еще полминуты — чтобы скользнуть обратно…
А потом — пусть идут к Реттерхальму, пусть палят! Бомба хлопнется в воду, не долетит! И тогда…
А что же «тогда»? Галька не знал. Даже и не думал. Вернее, думал, но неясно, урывками. На выстреле с недолетом его планы кончались. Дальше будь что будет. Месть моряков, когда они догадаются о диверсии? Пусть. Да и не до мести им будет. Благодарность спасенного города? Галька горько усмехнулся: не нужна ему благодарность. Пусть наденут лавровый венок на желтую кожаную куклу с надписью «Galien Тuck».
Главное, чтобы он, Галька, до конца выполнил все задуманное. Чтобы никто не смог сказать, будто он предатель.
…Часового все еще нет. На корме глухие шаги вахтенного офицера. Но верхушку орудийной башни с кормы заслоняет труба… Скоро ли опять спрячется луна? До мортиры несколько шагов. Палуба закидана ветками. Они свежие, не хрустят, да к тому же Галька тысячу раз играл в индейцев и знает, как ходить по веткам бесшумно… Вот снова тень. Пошел!..
Полукруглая башня была высотой в человеческий рост. Вертикально поднятый ствол мортиры торчал над ней еще на метр. Галька взлетел к нему по изогнутому трапу с поручнями, подпрыгнул, лег животом на широкий срез орудийного ствола. Живот свело от железного холода. Из жерла дохнуло запахом пушечной смазки и селитры. И темнота…
До поддона совсем недалеко. Еще перегнуться, чуть-чуть… Ногти зацарапали доски… В досках есть отверстия: наверно, чтобы «порох дышал»… А, вот, нащупалось одно! Галька вцепился, потянул. Ну! Сильнее!
То ли доски были слишком тяжелы, то ли деревянный круг притерся к стенкам ствола — поддон ни с места. Этого Галька не ожидал. Святые Хранители… Ну, еще немного сил!
Нет, если тянуть со всей отчаянностью, тело перевешивает и можно свалиться внутрь мортиры. А время-то летит! Вот-вот кто-нибудь появится рядом, взглянет на башню… Кажется, уже идут! Ветки шелестят!
Галька сам не помнил, как ухнул головой в орудийное жерло. И съежился, затих — будто перепуганный котенок на дне бочки. Не заметили?.. Ох, кажется, нет…
Сюда, в короткую стальную трубку мортиры, звуки доносились перепутанно, смутно, словно отражались от неба: шум деревьев на берегу, шаги, кашель, голоса… По голосам Галька различал, что недалеко от башни остановились двое. Разговаривают. Да и слова можно разобрать.
— …дисциплина, как у сезонников на угольной барже… — Это Красс.
— Немудрено. Столько месяцев бродячей жизни. Мы уже не военное судно, а полудикий капер. — Это артиллерист. — И сколько еще все продлится, одному Богу ведомо…
Красс ответил неразборчиво. Бенецкий сказал:
— Нервы. В лунные ночи меня теперь тянет на скорбные откровения… Я понимаю, мы офицеры. Но иногда здравый рассудок просто вопит: господа, кому это нужно?
— Вопит, — коротко согласился Красс.
— Да… Подумать только: какой ерундой мы занимаемся. А ведь я, автор монографий по баллистике, профессор прикладной математики, мог бы сейчас преподавать в академии флота. А вы — командовать клипером где-нибудь на австралийской линии.
— Пожалуй, — согласился Красс. — Хотя едва ли… У меня есть другие планы. Но уж, конечно, не это ползанье на брюхе по мелководью. Однако что поделаешь, господин Бенецкий. Пока нет мирного договора, нам просто некуда деться.
— Вам хотя бы в одном проще: вы, к счастью, без семьи.
— Тоже мне счастье, — вздохнул Красс.
— В данном положении — счастье… А у меня жена и сын остались в Регеле. Генерал Барен, тамошний военный губернатор, тупая скотина, объявил их гражданскими пленными. Сынишка ходит в местную школу, и ученики в классе травят его. Если позволите, капитан, когда мы возьмем заложников, я обменяю Биркенштакка на семью…
— Разумеется. Если штаб согласится… А впрочем, на кой черт нам спрашивать согласие у штаба?
— Я тоже думаю… Сыну десять лет. Кстати, очень похож на нашего юного лоцмана, только помладше. Я, когда на этого мальчишку смотрю, просто, знаете, в глазах щиплет… И до того горько, что мы его обманываем… Что?
Галька перестал дышать. Стало очень тихо. Казалось только, что шелестят темные облачные клочья — они летели над Галькой в зеленом круге неба. Наконец Красс громко сказал:
— А в чем, собственно, мы его обманываем? Я изложил наш план мальчику и подробно, и честно.
— Да, — так же громко отозвался Бенецкий. — Я не это имел в виду. Я о том, что мы вынуждены вмешивать ребенка в военные дела и не можем ничем помочь ему.
— Придет время — поможем… Эй, Уно Квак! Смирно! Вы почему ушли с трапа? Вы, кажется, часовой!
— Но, господин капитан… — Голос Уно был плачущим. — Боцман позвал, велел помочь развинтить ша…
— Молчать! Если вы еще раз покинете пост, я просто-напросто прикажу расстрелять вас! Ясно?
— Так точно, господин капитан-командор… Только я ведь на минуту. И боцман… И от кого караулить-то, пусто кругом… Что за служба, Господи. Лучше уж и правда на тот свет…
— Ступайте, не хнычьте… Послушайте, Бенецкий, ударный спуск уже поставлен на затравку?
— Да, капитан. Только надеть капсюль…
— Мне пришло в голову… — Красс, кажется, коротко засмеялся. — Что, если грохнуть сейчас холостым? Для учебной тревоги. Чтобы встряхнуть этот юр-тогосский сброд, именуемый экипажем!.. Во время переполоха увидим, кто чего стоит. А зарядить орудие снова мы до отхода успеем, запасной порох еще есть… А?
— Как скажете, капитан, — бодро отозвался Бенецкий.
— Пожалуй, так и сделаем. Несите капсюль.
— Есть… Хотя…
— Что?
— Шесть миль до города. В форте услышат выстрел…
— А, черт! Вы правы. А жаль…
Голоса заглохли. Капитан и артиллерист, видимо, отошли.
Наверное, каждый поймет, что почувствовал Галька в конце их разговора. На миг показалось, будто он уже летит в огненном вихре прямо к луне. Еще секунда, и кинулся бы из мортиры! На глазах у офицеров! Но не кинулся, только отчаянно зажмурился…
Да, смелый был мальчишка Галиен Тукк, ничего не скажешь… И, лишь услышав об отказе от «учебной тревоги», он совершенно ослаб от только что пережитого ужаса. Понял, что еще немного, и, наверное, случилась бы неприятность, которая бывает при очень большом испуге у малышей.
И тут, хотя и обмирал Галька, искоркой прыгнула в нем ехидно-озорная мысль: вытащить порох не удалось, но зато была полная возможность подмочить его.
А в самом деле!.. На войне героическое часто перемешивается… ну, скажем, с не очень героическим. Да и ладно, лишь бы порох сделать сырым…»
— Ну и что? Подмочил? — хихикнул мальчик.
— Н-нет. Прикинув, Галька понял, что у него не хватит… гм, внутренних запасов. Заряд-то громадный. Но идея осталась!
«Галька не дыша глянул из-за края ствола. Уно понуро стоял у трапа, к башне спиной, офицеры ушли. Галька дождался летучего сумрака, бесшумно перекинулся из мортиры, тихо съехал с башни на ветки палубы, в тень. Неслышно скинул штаны и голландку, пояском привязал одежду к голове. И скользнул без плеска с пологой, уходящей в воду палубы.
«А-а-а-й-й…» (Но молча, про себя!) Ох и неласкова ночная августовская вода. И не вздрогнуть, не булькнуть. Надо ждать, чтобы медленное течение само пронесло тебя вдоль монитора, дальше, за поросший ивняком выступ берега.
Когда Галька выбрался на сушу, каждая клеточка тела трепетала от озноба. А ведь это было только начало.
Он кружным путем пробрался в свой вигвам. Ремешком притянул к груди большую плоскую флягу. Посидел на корточках, всхлипывая от холода и страха. И снова нырнул в кусты. В ночь.
Всю одежду Галька оставил в шалаше. Он понимал, что никакая материя, даже самая малая тряпица, не высохнет быстро. На поддоне от нее надолго останутся влажные пятна, их заметят, когда станут закладывать снаряд.
Галька скользнул в воду в сотне шагов от монитора, выше по течению. И опять стиснул его холод. Галька присел на песчаном дне. Забулькала фляга, отяжелела. Галька заткнул пробку. Погрузившись по самые ноздри, он отдался течению.
Не заметили, не окликнули. Вот и покатая стальная туша. Цепляясь за швы броневых плит, рассаживая колени о заклепки, Галька полез по скату палубы в тень башни.
Голый человек при опасности чувствует себя вдвойне беззащитным. Галька обмирал при мысли, что его могут поймать такого. Сколько будет злобного гогота! Неужели так и расстреляют? В приговоре Галька не сомневался, Красс предупреж дал, что законы войны одинаковы для взрослых и для мальчишек. Хотя, наверно, стрелять не решатся: город недалеко. Вздернут на гафель? Или проще — камень на шею? Иди, мол, откуда вылез.
Да, но сперва пусть поймают! Галька слегка разозлился. Нащупал языком за щекой монетку — свой талисман. «Мальчик из далекого города Свет Звезды, ты ведь поможешь, верно? Ты самый смелый из всех Великих Хранителей. Потому что маленькому быть смелым гораздо труднее, чем взрослому…»
То ли помогла монетка, то ли просто удача шла рядом с Галькой. Никто не заметил его, когда он, прикрываясь ветками, обсыхал в тени башни. (Он дрожал, и в недрах монитора ощущалось дрожание: там разводили пары.) Никто не видел, как скользнул он в ствол. И не звякнула фляга, не стукнули под пятками доски. И вода лилась бесшумно — из горлышка в отверстие поддона. Правда, медленно лилась: порох впитывал ее неохотно. Однако и это кончилось, хотя длилось мучительно бесконечно.
И обратный путь был удачным, если не считать, что река показалась еще холоднее.
…А через два часа, когда он в вигваме, под бушлатом, все еще вздрагивал во сне от пережитого, раздался добродушный голос:
— Эй, лоцман! Капитан кличет, пора…
Когда над рекой стала растекаться белесая муть рассвета, монитор «Не бойся» вошел в протоку.
…Весь путь до назначенного за Китовым островом места Галька стоял рядом с рулевым, на решетчатом мостике. Здесь же были Красс и Бенецкий. Галька шепотом советовал: «Чуть левее… Вон на тот большой куст… Теперь держитесь у самого берега…» Машина утробно рокотала в железных внутренностях броненосца, мостик вибрировал. Галька оглядывался на трубу. Из нее вылетали сгустки дыма и смешивались с сумраком. Луны уже не было. Иногда мерцали в дыму искры. Красс велел зачехлить ствол мортиры. А то, мол, одна искорка в отверстие поддона, и орудие шарахнет раньше времени.
— Не так ли, юнга? — Красс положил Гальке на плечо узкую ладонь. — Раньше времени нам шум ни к чему…
Ха! Они не знали, что никакие искры не страшны верхним картузам пороха!..
Мутно чернеющий на обрыве форт миновали благополучно. Теперь справа, за горбатой и мохнатой спиной острова, тихо двигался силуэт Маячной башни. Машина еле бормотала. Когда башня спряталась за верхушкой растущего на острове кривого ясеня, Галька быстро сказал:
— Здесь…
Сразу грохнула на корме, заскрежетала якорная цепь.
— Услышат же! — притворяясь испуганным, сказал Галька.
— Теперь это уже не важно, — сухо отозвался Красс.
Отдали и носовой якорь, чтобы монитор не развернуло течением. Зарычали брашпили, подтягивая цепи.
Быстро светало, небо над островом сделалось желтым, шар на Маячной башне заискрился. Матросы сбрасывали ветки с двух десантных шлюпок. Было зябко и пахло болотом.
Загудела броневая палуба: это от носового люка везли по рельсам на тележке снаряд — чудовищную черную тыкву с похожей на хвостик фитильной трубкой.
Даже по тогдашним понятиям система была допотопная: орудие гладкоствольное, заряжалось с дульной части, фитиль бомбы поджигался вручную в строго рассчитанный момент. Галька все это знал. Теперь он следил, как опускается ствол и матросы вкатывают с тележки снаряд в пасть мортиры.
Бенецкий, Красс и следом за ними Галька сошли с мостика на палубу. Старший артиллерист скрылся в башне: видимо, встал к прицелу. Желтая заря тускло отражалась в гладкой стали броневого купола. Опять заурчали смазанные шестерни, короткий орудийный хобот стал подниматься.
Подошли командиры десантных шлюпок лейтенанты Клотт и Хариус. Они, как и старшие офицеры, были в белых парадных кителях, с кортиками.
— Господин капитан-командор, честь имеем доложить: десантные группы к высадке готовы!
— Минуту, господа…
Капитан смотрел на мортиру. Снова загудел механизм, нехотя повернулась башня. Жерло мортиры глядело уже не в сторону Маячной башни, где был центр города, а… куда же?
Галька бросился к Бенецкому, который вышел из башни.
— Это же неправильно!.. Не туда!.. Там же форт!
— Именно, — сказал Бенецкий и мягко отстранил Гальку.
— Но вы же!.. Вы говорили…
— Увы, мой друг, военные планы — дело изменчивое.
Галька отчаянно оглянулся на Красса:
— Вы обещали, что никто не пострадает! А там люди!
— Мальчик, эти люди — солдаты. Как и мы. Идет война, без крови она не бывает.
— Вы меня обманули! — яростно сказал Галька.
Красс ответил невозмутимо:
— Война не бывает без обмана. Ты это знаешь не хуже нас.
«Знаю! — подумал Галька. — Ладно, так вам и надо! Куда ни стреляйте, все равно будет недолет!»
Но нужно было до конца играть свою роль.
Галька оскорбленно отступил и скрестил руки.
— Я не пойду с десантом! И ничего не буду показывать в городе.
— Еще бы, — хмыкнул лейтенант Хариус. — Ты бы нас там завел… Капитан, этот петушок, видимо, еще не знает, что его трюк с порохом раскрыт?
Галька обмер.
— Не понимаю, что вы с ним нянчитесь, господин Красс, — развязно сказал Хариус. — Надо было сразу спустить кожу с этой голой макаки. И посадить его в цепной ящик.
— А корабль повели бы вы? — холодно отозвался Красс.
Значит, все пропало! Его, Гальку, надули, как последнего дурачка! Гады! Лицемеры!
Ярость и обида рванули Гальку с места.
— Сам ты макака паршивая! — И он, уже ни о чем не думая, врезал красавчику Хариусу по щеке! Растопыренной пятерней!
Тот пискнул, взревел, ногой сбил Гальку на палубу…
— Лейтенант! — рявкнул Красс. — Вы что! Смирно! Вам в десант, а вы воюете с мальчишкой! Позор!
Хариус шумно дышал. Галька от удара в живот корчился на железе, глотал воздух. Подошел Бенецкий.
— Он сильно тебя ударил?
— Вы паршивые пираты, — плакал Галька.
— Боцман, отведите мальчика на бак и не спускайте глаз, — приказал капитан-командор.
— Да зачем он нам? — тихо сказал Бенецкий. — Пусть плывет на берег и уходит.
— Он нужен мне. Для последней беседы…
Боцман Яков наполовину отвел, наполовину оттащил Гальку на бак. Посадил на крышку люка. Пудовыми ручищами держал за плечи. Не убежишь. Да и сил нет бежать. И куда? И главное, зачем? Как теперь жить? Из-за него сейчас погибнут артиллеристы форта. Кому какое дело, что Галька этого не хотел? Кто поверит? Он привел монитор… Он — предатель…
И пострадают-то люди, которые перед Галькой ни капельки не виноваты. Артиллеристы не подписывали приговор об изгнании! Они не считаются жителями города, они — форт.
Галька с мальчишками столько раз бывал в форте! Ребят всегда встречали как приятелей. Угощали солдатской похлебкой, показывали пушки, дарили старые пряжки от поясов и кокарды. С форт-лейтенантом Зубом Галька играл в шахматы. Толстый добродушный сержант Бурх недавно, перед началом школьных занятий, подстригал Гальку портновскими ножницами…
Сейчас эти люди спят и ничего не знают. А через несколько минут многих из них не будет!
Святые Хранители, за что же это все?
Сквозь пелену боли, сквозь мокрые ресницы Галька увидел, как ушли к острову десантные шлюпки. Потом из черных кустов замигал фонарик.
— Пора, — отчетливо сказал Красс.
Все прижали к ушам ладони. И боцман! Отпустил Гальку. Лишь сам Галька не шелохнулся.
…Выстрел показался ему негромким. Но упругая сила смяла, швырнула Гальку с люка. Он ударился спиной о палубу. А палуба наклонно ушла вниз, ее залила вода, смыла последние ветки, накрыла Гальке грудь. Мортира выдохнула снаряд, и, лежа навзничь, Галька видел, как уходил в небо черный мячик. Сперва — в небо, а потом по дуге все ниже… Галька стремительно сел. Не на-а-адо! Он вцепился в падающую бомбу глазами. Каждым своим нервом, всем своим отчаянием он словно стремился задержать в полете этот смертельный метеор.
Кромка острова прятала от сидящего Гальки бастион. Снаряд упал за остров. Сейчас грохнет! Сейчас… Сей… что?
Тонко звенела в ушах тишина. Да где-то, кажется, раздался всплеск…
Мокрый Галька поднялся. Вода нехотя уходила с палубы. По железу гулко бегали. Кричали. С острова опять засигнали ли фонариком.
— Пишут, что недолет! — громко сказал Красс. — В чем дело, Бенецкий?
— Этого не может быть!
— Увы, это есть. Вы же слышите, нет взрыва. Снаряд упал в воду, фитиль не догорел. Вон и шлюпки возвращаются. — Красс был странно спокоен.
Бенецкий бросился в башню: наверно, осматривал прицел. Вышел. Сказал: «Все в порядке».
С размаха въехала на пологую палубу шлюпка, выскочил Хариус. Завопил:
— Как это понимать, капитан-лейтенант Бенецкий?!
— Никак, — сумрачно ответил артиллерист. — Этого не понимаю я и уж тем более не поймете вы…
— Это из-за пороха!
— Я же заменил заряд у вас на глазах.
— Значит, тот мальчишка успел снова?! Когда?! Это была ваша вахта, господин капитан-командор!
— Хариус, вы идиот, — устало сказал Красс.
— Вы оскорбляете меня сегодня второй раз!
— Я называю вещи своими именами.
— А… да! Вы правы, я идиот! Я не понял сразу, что вы изменник! Вы потворствовали сопляку, чтобы погубить корабль! Вы тайный королевский лизоблюд!
— Лейтенант Хариус, сдайте оружие, вы арестованы…
— Вы сами арестованы! — Хариус выхватил «смит-и-вессон». В это время подошла вторая шлюпка. С грохотом высаживались матросы, шагнул на палубу Клотт. — Лейтенант Клотт! Капитан Красс предал экипаж и корабль, я арестовал его! — Хариус почти визжал. — Вы поддерживаете меня?
— Охотно, — флегматично сказал Клотт.
— Вот и имей дело с недоучившимися кадетами, — заметил Бенецкий.
— Вы, Бенецкий, тоже арестованы! Матросы, это изменники! Помните, что вы — люди Юр-Тогоса, а эти северные аристократы… они всегда мечтали переметнуться к королю! Взять их!
Матросы, топоча и сопя, окружили капитан-командора и артиллериста. Суетливо сдернули с них пояса с кортиками.
— Судя по всему, они спелись еще на острове, — хладнокровно заметил Красс. И через головы низкорослых юртогосцев оглянулся на Гальку.
Галька стоял, расставив мокрые ноги, и улыбался. Боли уже не было. Только спокойная и немного усталая радость. Потому что это случилось. Благодаря Гальке или нет — не важно! Все равно недолет! Вот вам!..
«А может, это ты помог, маленький Хранитель? Спасибо!»
Хариус тоже взглянул на Гальку. Лицо лейтенанта стало злорадно-задумчивым. Он почесал подбородок рукояткой отобранного у Красса кортика и небрежно распорядился:
— А мальчишку расстрелять, немедленно!
Галька ничего особенного не почувствовал. Он был как во сне. Или в театре, где смотрит пьесу про другого мальчика. Что-то громко говорили Красс и Бенецкий, что-то насмешливо отвечал Хариус. Гальку толкнули, прислонили к фок-мачте. Стуча сапогами и прикладами, стали против него шесть человек. Подошел седьмой — с веревкой. Сейчас… Но страха так и не было. Потому что теперь все равно. Что еще оставалось Гальке в жизни? Город спасен, а идти ему, изгнаннику, все равно некуда. О том, что Реттерхальм мог принять его обратно, у Гальки и мысли не было. Все равно это уже не его город…
Красавчик Хариус прокричал команду, шеренга выравнялась. Троих в шеренге Галька не знал, не помнил. А трое других были растяпа Уно, тощий пожилой дядька с длинным прозвищем Щербатая Щука и пухлый низенький матрос по кличке Каша. Каша позавчера подарил Гальке свистульку, а Щербатая Щука любил спрашивать, показывая редкие зубы: «Ну, расскажи еще разок, как ты обезоружил боцмана? Гы-ы…»
И сейчас выстрелят в Гальку?
«Не заплакать бы», — подумал Галька. Плакать хотелось не от боязни, а просто от грусти. Грусть была смешана с ясным и гордым пониманием, что погибает он победителем.
Кажется, надо припомнить всю свою жизнь… Ничего толком не вспоминается. Ну, тогда самое главное! Маму, отца, братьев. И Вьюшку! Маленькая моя… Галька глотнул и сжал кулаки в карманах. В правом — монетка с профилем мальчишки-Хранителя.
«Мы ведь все сделали как надо, верно?» — сказал ему Галька. Словно товарищу.
— Хариус, вы спятили? Это ребенок! — отчетливо произнес в толчее матросов Красс.
— Вы сами говорили: военные законы одинаковы для всех, — громко отозвался лейтенант. — Эй, ну что ты там возишься! — Это он матросу. Тот подступил с веревкой к Гальке.
— Постойте! — звонко сказал Галька. — У меня последняя просьба! Так ведь полагается — последнее желание! Да?
— Ну… давай, — хмыкнул Хариус в наступившей нехорошей тишине.
— Не привязывайте. Куда я денусь? И еще… Скажите в городе, что это я… все сделал! — Галька уже не помнил, что недолет случился по непонятной причине.
— Гм… не привязывайте! — ненатурально бодрым голосом сказал Хариус. — А насчет известия городу — это гарантировать не могу. Я не собираюсь там беседовать!
«Они что? Еще не поняли?» — удивился Галька. И открыл рот, чтобы сказать: «Дураки, куда вы денетесь!» Но Хариус крикнул:
— Матросы, на-а… прицел!
Галька увидел черные дула, прижался спиной к мачте. Мачта была железная, круглые заклепки впились в спину. «Как пули, — мелькнуло у Гальки. — Только с той стороны». И еще представилось, как пули пройдут навылет и горячо расплющатся под спиной о металл. Но этого он уже не почувствует… Лишь бы не заплакать… Монетка впилась в ладонь…
— Матросы, не стреляйте! — крикнул Бенецкий. — Вы с ума сошли?! Горожане вам не простят смерти мальчика! Вас самих расстреляют в плену!
Карабины закачались.
— Простят! — с горьким бесстрашием крикнул Галька. — Я им не нужен, я изгнанник! Стреляйте!
— Кто вам сказал, что мы собираемся в плен?! — визгливо отозвался Хариус.
— А вы надеетесь выбраться отсюда? — Это Красс.
— Да! Матросы! Мы пробьемся! Броня крепкая, а из гаек и запасных заклепок мы сделаем картечь. Мы дождемся сумерек, обманем врага!.. Уйдем вверх по течению!
— Господи, какой дурак, — вздохнул Красс. — Клотт, скажите хоть вы ему…
— Мы будем пробиваться, — сказал Клотт.
Галька подался вперед:
— Вы же не сойдете с места! Вы сидите на сваях! — И отчаянно испугался: а если не вышло? Но ведь такая отдача!..
Над люком показалась голова механика фан Кауфа.
— Господин капитан, беда! Днище пробито, вода так и хлещет! Балкой заклинило вал!.. Что здесь происходит, господа?
Красс решительно взял у Хариуса свой кортик.
— Еще раз вынужден подчеркнуть, что вы идиот, Хариус. У вас же нет патента на командование монитором. Если вы попадете в плен в роли командира корабля, вас повесят как пирата. А заодно и вас… — Он обвел глазами матросов. — Как разбойничий экипаж.
Шеренга перед Галькой вразнобой опустила карабины.
Справа, за оконечностью острова, громко застучала машина. Видимо, от форта шел паровой катер: парламентеры или разведка.
Надевая пояс, капитан-командор Красс приказал:
— Лейтенант Хариус, потрудитесь поднять белый флаг. Что? Вам еще не приходилось поднимать белые флаги? Тем более. В жизни все полезно испытать.
…Когда катер был уже совсем близко, а понурый экипаж выстроился на полузатопленной палубе, Красс вполголоса сказал задумчивому Гальке:
— Со сваями было рассчитано безукоризненно… А как тебе удалось повторить это дело с порохом?
— Не повторял я, — честно сказал Галька. — Сам ничего не понимаю…
— Ну, все равно, — усмехнулся Красс. — Хотя ты и жив, я выполню твою последнюю просьбу.
Капитан-командор сдержал обещание. Он рассказал офицерам форта, какую роль в поражении монитора сыграл бывший житель Реттерхальма Галиен Тукк. И жизнерадостный, румяный форт-майор Дрейк облапил и расцеловал Гальку, исколов ему щеки могучими усами. Он велел немедля седлать лошадей — для себя, для Гальки и эскорта, чтобы с триумфом доставить героя в город.
— Ты умеешь ездить верхом?
— Можно я останусь у вас? — тихо попросил Галька. Он был задумчив.
— А почему так?
— Ну, я же… меня ведь прогнали. Я даже права не имею.
— Тысяча каленых ядер в глотку этой обезьяне Биркенштакку! — взревел форт-майор. — Он будет бросать цветочки под копыта твоей лошади!
— Нет, не надо, — вздохнул Галька. — Можно остаться?.. Только пусть кто-нибудь скажет у меня дома, что я здесь.
Пленных матросов отправили под конвоем в город, на попечение магистрата. Офицеров монитора форт-майор Дрейк оставил в форте и обошелся с ними по всем правилам военного этикета.
— Господа, надеюсь, вы дадите слово не покидать форт и не предпринимать враждебных действий, пока не будут закончены переговоры об обмене и прочие формальности? Благодарю… Нет-нет, кортики оставьте при себе, трофейное оружие мы привыкли брать только в бою.
Дать слово отказался лишь лейтенант Хариус, и его, без кортика, с извинениями заперли в камере гауптвахты. Остальных тоже разместили в камерах, но не запертых и обставленных с некоторым комфортом. Лейтенант Клотт держался с прежней невозмутимостью, хотя Красс, Бенецкий и фан Кауф разговаривали с ним сквозь зубы. Вскоре в столовой на квартире командира форта за вполне приятельским столом собрались офицеры-артиллеристы и их пленники. Хлопнули пробки. Хариусу отправили бутылку в камеру… Да, это были времена, когда в воюющих армиях еще сохранялись остатки рыцарских понятий и правил.
Галька тоже был за столом. Неловко прятал под стул босые ноги и жадно грыз говяжий мосол из жаркого. Форт-майор Дрейк провозгласил тост в честь отважного и находчивого юноши («Вы ведь не станете отрицать этих его качеств, господа моряки?»). Офицеры, звеня шпорами, поднялись. «Юноша» тоже встал — немного испуганный, неловкий. Встретился глазами с прямым взглядом Красса и опустил голову. Вытер пальцы о мятые штаны. И вдруг понял, что хочет спать, неодолимо, смертельно.
…Проснулся он в казарме, на солдатской койке, от которой пахло сеном. Барабанщик форта, парнишка лет пятнадцати, тряс Гальку за плечо:
— К тебе пришли.
Оказалось — мама и Вьюшка… Ну, тут, конечно, все было: и объятия, и слезы. Впрочем, недолго. По правде говоря, Галька не был в семье любимцем. Нельзя упрекнуть родителей, что они относились к нему хуже, чем к другим детям, но… старших женить пора, масса забот, а младшая, она и есть младшая, над ней больше, чем над всеми, дрожишь. Средний же — ни то ни се… Вот и привык Галька жить без особых нежностей.
— Ты чего домой не идешь? Пошли! — требовала Вьюшка.
Галька упрямо качал головой. Мать вздохнула:
— Ободранный-то какой, мятый. Мы тебе выходной костюм принесем.
Галька вздрогнул — вспомнил, как стоял в этом костюме перед советниками магистрата.
— Не надо, господин Дрейк мне форму обещал.
К вечеру и правда готово было обмундирование. Солдат-портной взял одежду барабанщика, слегка укоротил брюки, немного ушил куртку — вот и все. Форт-майор сам вручил Гальке эполеты вольноопределяющегося. Он считал, что после всего случившегося юный Галиен Тукк имеет полное право на мундир артиллериста.
Галька улыбнулся и откозырял. Но за улыбкой осталась прежняя задумчивость и печаль.
— А где же я тебя устрою? — вдруг озадачился форт-майор. — В казарме теснота. Вот что, живи у меня!
— Если позволите, я хотел бы поселиться с капитан-командором Крассом, — тихо сказал Галька.
Майор изумился:
— С пленным? В камере?
— Ну и что?.. Я ведь и сам вроде как преступник. Изгнанник, — опять улыбнулся Галька.
— Снова ты об этом! Да знаешь ли, что из столицы приехал королевский комиссар? Разбирать твое дело!
— Специально из-за меня?!
— Представь себе! Подробностей не знаю, но скоро этот господин сам будет здесь.
— Ну, будет так будет. — Прежнее невеселое настроение не оставляло Гальку. — Значит, можно мне с капитаном?
— А он согласится?
— Я надеюсь.
Несколько раз на дню Галька встречался с Крассом взглядом и чувствовал: между ними какая-то ниточка.
Появился в форте Лотик. И с ним опять Вьюшка. Оба воззрились на Галькину темно-красную куртку с золотыми шнурами. Галька взъерошил у Лотика косматую голову.
— А монетка твоя у меня. Больше не терял. Помогла…
Лотик счастливо вздыхал.
— А что за столичный господин приехал? Знаешь?
Лотик знал, конечно! И Вьюшка знала. Человек этот приехал потому, что в столице стало известно о бессовестном решении магистрата насчет Гальки.
— Это мадам Валентина в столицу сообщила, — торжествующе сказал Лотик. — Мо-мен-тально!
— Как моментально? У нас же нет телеграфа!
Лотик серьезно, даже с некоторой важностью разъяснил:
— Мадам Валентина и не такое может. Я с тех пор, как у нее живу, всего насмотрелся.
— У нее живешь? Почему?
— Он ушел от теток! — ввернула Вьюшка. — Потому что они против тебя тогда бумагу подписали!
Галька вопросительно посмотрел на головастика. Тот глядел исподлобья — и смущенно, и упрямо. Галька опять взлохматил его волосы.
— Мы завтра еще придем, — сказал на прощанье Лотик.
Едва они убежали, прибыл верхом из города королевский комиссар. Это был худой человек в черном мундире военного чиновника министерства юстиции. С длинным гладким лицом, со светлыми и совершенно бесстрашными глазами. Офицеры, став шеренгой, откозыряли. Посланец из столицы попросил дать ему возможность побеседовать с Галиеном Тукком наедине. Форт-майор Дрейк провел их к себе.
И тут же все разъяснилось.
Сухо и очень понятно чрезвычайный представитель правительства сообщил, что решение реттерхальмского магистрата незаконно по ряду причин. Главная — та, что в военное время, находясь под королевским протекторатом, город вообще не вправе принимать решений по вопросам гражданства. Всякое самоуправство чревато большими бедами, любое нарушение законов, подобно ржавчине, разъедает государственный механизм. Это — во-первых.
А во-вторых, вагоновожатый Брукман признался представителям магистрата и пастору Брюкку, что появление мальчика на рельсах не было причиной аварии. Трамвай затормозил раньше, сам собой. Что произошло с тормозами, Брукман и теперь не может объяснить. Но вины господина Тукка здесь нет.
И далее. Полагая, что пора укреплять уважение к законодательству, соблюдение которого особенно необходимо при военном положении, королевская прокуратура сочла необходимым отнестись к неправомерным действиям магистрата и граждан Реттерхальма со всей суровостью — с применением статьи одиннадцатой закона 1655 года о так называемом «праве на ответное действие». По этому закону человек, пострадавший несправедливо, может требовать, чтобы виновные были наказаны теми несчастьями, которые испытал он сам.
— Я хочу знать ваше мнение по этому поводу, — сказал военный советник юстиции первого класса фан Риген.
Галька смотрел на ровное полукруглое пламя керосиновой лампы. Опустишь веки — и в глазах от пламени зеленые язычки…
— Вы меня поняли, господин Тукк? — спросил фан Риген.
— Я вас понял. Я думаю, — тихо сказал Галька.
— Думайте.
Галька молчал минут десять. Фан Риген больше не торопил его. Сидел прямой, бесстрастный. Исполнитель закона.
— Хорошо… — прошептал Галька. — Пусть они уходят…
— Что?
— Я сказал, — громче повторил Галька и сощурился на пламя. — Пусть они уходят из города.
— Кто?
— Все, кто подписал приговор.
— Но… — Впервые в лице фан Ригена мелькнуло что-то живое. — Это почти все жители.
— Пусть! — сказал Галька.
Советник юстиции встал.
— Хорошо, это ваше право. Мне нужно подготовить бумаги. Я приеду завтра после полудня, и мы утвердим решение.
Галька спал в одной камере с капитан-командором Крассом. В каменной сводчатой комнате с зарешеченным окном, но на роскошной кровати, которую поставили по приказу форт-майора.
Красс не стал возражать против соседства. Серьезно кивнул и не удивился.
Говорили они с Галькой о чем-то перед сном или нет — неизвестно.
Неизвестно также, снилось ли что-нибудь Гальке. Можно лишь предположить, что ему приснился город, покинутый жителями. Хорошо бродить по знакомым улицам, не встречая никого. Обидчики ушли, город остался. Поскрипывают на узорчатых кронштейнах вывески, падают первые желтые листья. Подбежала чья-то собачонка, ластится. Галька идет по заросшему трамвайному пути и держит за руку Вьюшку. Спрашивает:
— Ну что, разве нам плохо?
Вьюшка молчит.
Утром опять пришли Лотик и Вьюшка. Галька сидел между каменными зубцами на верхнем ограждении бастиона. Отсюда видна была река. Китовый остров, а за ним — труба и мачты севшего на сваи монитора. К мачтам все еще были привязаны березки.
Вьюшка была молчаливая и какая-то испуганная. Галька притянул ее к себе. Лотик тихо сказал:
— Галик… а можно мои тетки останутся в городе? — Он смотрел под ноги, вертел босой пяткой на каменной плите. Словно хотел высверлить лунку.
— А зачем тебе тетки? Ты же ушел от них.
— Ну, все равно… Они старые, куда они денутся? А ту бумагу… они ведь ее просто по глупости подписали… — Головастик нерешительно поднял глаза.
— Пусть остаются, — глядя на заречные луга, сказал Галька.
— Ладно… А школы не будет?
— Ребята не подписывали приговор, — сумрачно отозвался Галька. — Пусть остаются… и ходят в школу, если охота.
— А учить кто будет? — вздохнула Вьюшка.
Галька хмыкнул:
— Можно подумать, главная радость в школе — учителя…
Лотик сказал:
— А учитель Ламм не подписывал ту бумагу. Отказался.
— Ну?! — изумился Галька.
— Ага… Говорят, он ответил: город, который выгоняет своих детей, достоин всякого наказания. Это он по-латинскому сказал, я не помню точно…
— Правильно сказал, — буркнул Галька. — Видишь, значит, он тоже останется.
Лотик медленно покачал кудлатой большой головой.
— Нет. Ему некого будет учить. Ребята не захотят жить без родителей. Без них плохо, это я уж по себе знаю.
Они помолчали. Припекало солнце, и по зубцам прыгали воробьи. Заиграл горнист, у солдат начинались занятия.
— Им теперь и защищать-то некого будет, — как-то не по-настоящему хихикнул Лотик.
Галька неуверенно проговорил:
— Я думаю, ребята из нашего класса и из твоего, Лотик, пусть остаются с родителями.
Вьюшка подпрыгнула:
— И еще пекарь Клаус, ладно? А то как мы без хлеба!
Пекарь Клаус был большой, толстый, добродушный. Зачем он подписал Галькино изгнание? Тоже не подумал? Без хлеба человеку нельзя. А без своего города, без родного дома можно?
Лотик осторожно проговорил:
— К тебе пастор Брюкк хотел прийти. Он тоже не подписывал.
— Ну и пусть остается в городе. Зачем приходить-то?
— Он не останется, он вчера ночью в церкви говорил, что всегда будет вместе со своими прихожанами.
«Ночью…» — подумал Галька. И представил, что вчера вечером творилось в городе, когда фан Риген сообщил о решении Галиена Тукка!
Но лицо у Гальки не изменилось.
Вьюшка крутанулась:
— Ой, вон они идут! Пастор Брюкк и еще…
По дороге, что соединяла город с «Забралом», шла толпа мужчин и женщин. Человек двадцать. И ребятишки. Седой пастор в своем черном одеянии медленно шагал впереди.
Галька вскочил.
— Вьюшка, Лотик! Идите навстречу! Скажите… что я не могу, я болею, пусть потом… Ну, идите же!
Сам он бросился в свою камеру, упал на кровать, лицом зарылся в подушку. Капитан-командор Красс поднялся из кресла и долго смотрел на Галькину вздрагивающую спину.
— Вот теперь я спрошу о главном, — наконец сказал он. — Стоило ли спасать город, чтобы потом он обезлюдел?
— А вам-то что? — глухо сказал Галька.
— Мне-то? Да ясности хочется, — как-то по-стариковски вздохнул Красс. — Или ты спасал не город, а лишь свою честь?
— А что? Этого мало?
— Отнюдь… Я ведь только спросил.
Днем Галька встретил советника юстиции фан Ригена во дворе форта. И еще издалека громко сказал:
— Пусть все остаются! Все! — Он стиснул кулаки, и в правом была монетка. — Кроме Биркенштакка.
На закате, когда горнист сыграл вечернюю зорю и был спущен крепостной флаг, пришел Биркенштакк. Послали за Галькой. Он встретился с главным советником магистрата у левой башни, под зажженным фонарем командирского поста.
Биркенштакк был в дорожном сюртуке и плаще, мягкой и мятой шляпе (тоже цвета дорожной пыли). Он показался Гальке совсем усохшим. Только покрытый жилками клюв был прежним.
Биркенштакк сказал:
— Господин Тукк. У меня есть полтора часа до окончания срока, в который я должен покинуть город. И мне хотелось бы…
— Меня зовут Галиен. Галь… Галька, если нравится. Что вам хотелось бы, господин Биркенштакк?
— Поговорить. Пять минут…
— Пойдемте.
Красса в камере не было. Солдат внес горящую лампу. Дверь осталась открытой. Было тихо, с реки сладко пахло осокой. Где-то кричали лягушки.
— Садитесь, господин главный советник, — не то сказал, не то вздохнул Галька. И сел на край кровати. А Биркенштакк опустился в кресло. Шляпу положил на колени, как в церкви.
— Я недолго задержу вас, гос… Галиен. — Жилки на носу Биркенштакка вспухли. — Ваше решение справедливо. И хотя я родился и вырос в Реттерхальме и немало сделал для города, я не прошу о снисхождении. Сейчас я уеду в деревню и…
— Может, хоть перед отъездом вы скажете мне правду? — перебил Галька.
— Я за этим и пришел.
Галька перебил опять:
— Я думал все эти дни. Трамвай стал тормозить раньше, чем я бросился к рельсам, Брукман сам признался, и вы все знали. Зачем вы меня выгнали, если я не виноват?! — Галька закашлялся, в горле заскребло.
— Я скажу… Вы виноваты, хотя и невольно. В том-то и дело. Вы не хотели, чтобы трамвай ехал дальше, и он встал.
Галька непонимающе моргал.
— Да, гос… Галь. Это так. Мало того. Несколько человек видели, как один из вагонов завис над обрывом, но вдруг опрокинулся назад, хотя по всем законам тяготения должен был покатиться вниз. Его тоже задержали вы, Галь.
— Как?!
— Видимо, силой взгляда и воли… Или еще как-то. Откуда мне знать природу этих явлений? Я не мадам Валентина. Но я знаю другое: жизнь в городе сбалансирована, отношения в нем ясны и просты, люди счастливы, насколько это можно в наше время. Такое благополучие достигнуто немалыми трудами. Легко ли было добиться, чтобы все притерлись друг к другу, чтобы все было налажено, чтобы даже мадам Валентина вписалась в этот уравновешенный быт. И вдруг появляется еще один койво!
— Кто?
— Койво. Вы не знаете? Так называли в старину людей, обладающих необъяснимыми свойствами.
— Какими?
— Разными. Одни умеют читать чужие мысли, другие видят, что напечатано в закрытой книге, третьи могут взглянуть на человека и сказать ему, чем он болен. При некоторых светятся или загораются предметы. А бывают такие, как вы. Койво не всегда знают о своих свойствах и не всегда умеют ими распоряжаться. Не все мудры, как мадам Валентина. Но все — опасны. Случается, что из-за них на город сыплются молнии, а над реками рушатся мосты.
— И вы решили от меня избавиться! Таким образом!
— Я отвечал за город, Галь. А сказать правду я не мог ни вам, ни другим. Кто знает, к чему бы это привело?
— А по-моему, вы просто трус!
— Возможно… — вздохнул Биркенштакк. — Но трусость тоже бывает доблестью. Особенно когда один отвечаешь за многих. Когда вы станете старше, Галиен… вы поймете, что быть трусом порой гораздо труднее, чем смелым.
— Да ну? — насмешливо сказал Галька.
— Да, мой друг. Впрочем, сейчас я понимаю, что в случае с вами моя трусость была неоправданна. Думал, что имею дело с обычным мальчишкой, а вы проявили взрослую смелость, находчивость и гражданское мужество. Вы настоящий мужчина.
Галька медленно покачал головой.
— Я мальчик, господин Биркенштакк… На мужчин я насмотрелся в эти дни, ну их к черту. Они и предать могут, и убить беззащитного. Слава Хранителям, я еще ни в чем таком не замешан. И нечего меня сравнивать с мужчинами. Тоже мне похвала…
— Возможно, вы и правы… Но вот что хочу сказать перед уходом. Может быть, на решение о вашем изгнании меня толкнула сама судьба. Не будь этого, вы не спасли бы город.
— Так можно что угодно свалить на судьбу.
— Я не оправдываю себя. Я благодарю судьбу и Хранителей… Галь, я вчера в городе говорил с форт-лейтенантом Зубом. Он передал мне, что рассказывали пленные моряки. Подмоченный порох они заменили, а бомба все-таки не долетела… Галь, вы смотрели на летящий снаряд?
«Да! — эхом отдалась в нем разгадка. — Да! Я смотрел! Я старался удержать снаряд! Неужели такое возможно?!» Галька взглядом уперся в лампу. Есть у него такая сила? Что же лампа не шевельнется?
Биркенштакк проследил за его взглядом. Осторожно сказал:
— Видимо, это случается лишь в отчаянные минуты, при большом напряжении души.
Галька прикрыл глаза. В них мелькали темные бабочки. Он услышал:
— Я сказал вам все. Прощайте, господин Галиен Тукк.
— Стойте! — Галька вскинул веки.
Биркенштакк был уже на ногах. Его тень на стене напоминала громадную птицу тукана из учебника зоологии. Тень замерла.
Галька, давя в себе неловкость, сказал:
— Не все ли мне равно теперь! Оставайтесь в городе, если хотите.
Биркенштакк не скрыл радости. Стрельнул птичьими глазами:
— В самом деле? Вы благородный человек!.. Но ведь фан Ригену нужен документ.
— У вас есть бумага?
Биркенштакк суетливо достал из кармана сюртука блокнот и вечную ручку с золотым пером — толстую, как палец пекаря Клауса. Вырвал листок.
Галька написал:
— Вы благородный человек, — опять сказал Биркенштакк. Он протянул руку за документом. Галька придержал бумагу.
— Одна только просьба, — хмуро проговорил он. — Никогда больше не выгоняйте ребят из дома. Пусть они хоть какие будут — не выгоняйте…
Тень закивала клювом. Потом Биркенштакк виновато сообщил:
— Но от меня уже ничего не будет зависеть. На днях меня переизберут.
Галька отдал бумагу и встал:
— Прощайте.
— До свидания… Галь.
— Прощайте.
В город Галька так и не вернулся. Еще три дня прожил в форте. Прибегали Вьюшка и Лотик, приносили от мадам Валентины разноцветные леденцы. Галька спросил у Лотика:
— Так и живешь у мадам Валентины?
— Ага… Тетки зовут назад, но я пока не иду, хотя она меня вчера нашлепала. — Он забавно сморщил нос.
— За что? — засмеялся Галька.
— А я из желтой бумаги окошко сделал, нарисованное. И на кристалл налепил. Ну, помнишь, тот, что в горшке растет. Она же сама говорила: это Вселенная, дом всего человечества. А если дом, почему без окошка?.. Она потом сама засмеялась и говорит: «Ладно, пусть так и будет…» Галька, а ты скоро домой вернешься?
Вьюшка тоже спрашивала: «Ты скоро домой?»
Галька рассеянно улыбался и лохматил Вьюшке и Лотику волосы.
Форт-майор Дрейк предлагал Гальке стать барабанщиком. Обещал ему через полгода чин капрала, а к пятнадцати годам офицерское звание форт-прапорщика.
— Я подумаю, — кивнул Галька.
Вечером на верхней площадке бастиона к нему подошел барабанщик Ведди.
— Галь… я спросить хочу… Если не так, ты не сердись.
Галька улыбнулся: чего, мол, сердиться-то?
— Там, на мониторе… — неловко сказал Ведди. — Когда расстрелять хотели, очень страшно было?
Галька подумал. Даже зажмурился, чтобы лучше вспомнить.
— Тогда? Нет, казалось, что не страшно. А сейчас, когда вспоминаю, кажется, что было страшно. Понимаешь, я будто в двух человек превратился. Будто один стоит у мачты и ему наплевать, гордый такой… — Галька усмехнулся. — А другой в сторонке и боится. Страх — он как бы отодвинулся. Ну, как в школе, на математике, множитель за скобки выносят…
Ведди серьезно вздохнул:
— Кажется, я понимаю. Видишь ли, для меня это очень важно. Ты уже испытал такое, а я еще нет. А ведь придется, наверно. Мы люди военные.
Галька опять улыбнулся:
— Это ты военный, а я пока не решил.
…Наутро Галька ушел из форта. Рано, до побудки. Оставил на кровати форму барабанщика, надел старые штаны и голландку и ушел.
Никто не знает куда. Следы его в этой истории теряются. Одни говорят, что он отправился в столицу, где учился старший брат. Другие — что просто пошел бродить по дорогам, искать…»
— Что искать? — слегка недовольно спросил мальчик.
— Кто его знает. Может, приюта… желтого окошка, вроде того, которое наклеил на кристалл мадам Валентины Лотик. А то ведь как получается: Вселенная — она, конечно, общий дом, но у каждого ли есть в этом доме свой угол и окошко с огоньком?.. Впрочем, слышал я еще одну версию. Будто Галька ушел из форта с капитан-командором Крассом.
— Значит, Красс бежал?
— Нет, здесь проще. Он и Бенецкий дали подписку не участвовать больше в этой войне, и фан Риген их освободил. Бенецкий отправился к семье, а Красс… кто его знает.
— Может, он стал опять командовать клипером? А Галька сделался юнгой?
— Ты знаешь, это тоже вариант. Хотя, пожалуй, излишне романтический… А точно ничего не известно. Жители Реттерхальма, благодарные Гальке за спасение города, воздвигли ему памятник.
«Местный скульптор вылепил Гальку из глины в натуральный рост. Потом отлил из бронзы. И поставили его на низком, почти незаметном постаменте, на краю обрыва. Впереди бастиона. Хорошо получилось. Галька стоял в своей старой голландке с закинутым на плечо галстуком, в мятых штанах с пуговицами у коленей, босой, с неровно подстриженными, упавшими на уши волосами. Чуть исподлобья смотрел на реку, где за островом ржавел на сваях монитор со своей чудовищной мортирой.
Всем памятник нравился. Только Вьюшка говорила, что осенью и зимой Гальке холодно. Когда она приходила в форт, обязательно набрасывала бронзовому Гальке на плечи белую куртку. Вернее, китель. Его забыл в камере капитан-командор Красс.
У кителя были тяжелые медные пуговицы, их любил разглядывать Лотик. А потом одну даже оторвал украдкой. Лотику нравилась эмблема на пуговице: якорь, за ним скрещенные шпаги, а сверху — не то корона с острыми зубцами, не то встающее из-за горизонта солнце.
Лотик вместе с Вьюшкой часто бывал в форте. Майор Дрейк уговаривал его записаться в барабанщики, когда подрастет, и Лотик обещал подумать. Но скоро форт разоружили, а гарнизон перевели в крепость Ной-Турм: город стало не от кого охранять.
Да и незачем.
Реттерхальм начал стремительно пустеть, а затем его не стало и вовсе…»
— Почему? — спросил мальчик.
— Много причин. После проливных дождей в ту осень пошли на холме сильные оползни, дома стали разрушаться… Молодежь не хотела оставаться в Реттерхальме, считала его глушью. Население старело и таяло. Мосты и замки рушились. А главная причина, пожалуй, в том, что города, которые предали своих детей, долго не живут.
— Даже если одного?
— Даже если одного, — тихо, но твердо сказал Пассажир.
— А Углич? — будто самому себе прошептал мальчик.
Пассажир не удивился.
— Углич не предавал царевича. Его предали бояре, кучка негодяев. Город здесь ни при чем.
— А от Реттерхальма ничего не осталось? Даже развалин?
— Может быть, камни да фундаменты. Но все поросло лесом.
— Но вот вы говорите: город предал Гальку. А они ведь потом… ну, исправились. Даже памятник поставили.
— Памятником разве откупишься? Впрочем, он-то как раз сохранился.
— Печальный какой-то конец, — вздохнул мальчик.
Пассажир развел руками — в одной тетрадка, в другой очки.
— И это, значит, вся история? — с какой-то еще надеждой спросил мальчик.
— Вся. По крайней мере, на сегодня. Давай-ка, голубчик, спать. Середина ночи.
Пока Пассажир читал рукопись, пароход один раз отходил от пристани. Но сейчас опять стоял с заглохшей машиной.
— Когда же я попаду домой… — шепотом сказал мальчик.
Пассажир выключил свет. Мальчик повозился, устраиваясь под одеялом. Он повернулся к стенке и стал уходить в зыбкий мир полусна: когда знаешь, что не спишь, но видения уже ярки и осязаемы.
Мальчик умел быть хозяином в этом мире. Он перенес себя на солнечный пустырь, где росли подорожники, дикая ромашка и одуванчики. В траве валялись разбитые фанерные ящики. Прыгали воробьи, неподалеку резвились малыши. Мальчик сел на ящик, подозвал к себе Майку.
Это была не нынешняя Майка, а поменьше, пятилетняя. Мальчик посадил ее к себе на колено. Почти машинально и незаметно для сестренки ладонью скользнул вдоль ее позвоночника (он похож был на крупные, проступавшие под платьицем бусы). Не толкнется ли в ладонь упругий тревожный комочек? Еще не боль, а предвестие боли, о которой пока Майка и сама не ведает?
Нет, сегодня все хорошо. Мальчик взял светлую косу с пушистой кисточкой на конце. Пощекотал Майкин нос. Она сморщилась, чихнула. Шутливо ткнула брата кулачком. Засмеялась — теплая, живая, легонькая. А потом насупилась:
— Ты почему уехал?
— Куда?
— В Лисьи Норы! «Куда»… Не притворяйся.
«Но ведь я еще не уехал. Это будет потом. Пока еще все в порядке», — хотел объяснить мальчик. Однако он понимал, что ничего не в порядке. Эта Майка, прибежавшая к нему в ласковом и тревожном полусне, все знает и понимает. Вот она, кстати, сделалась уже старше. Как нынешняя, семилетняя.
Мальчик растерянно взялся за нижнюю губу. Майка хлопнула его по руке:
— Оставь эту дурную привычку! Сию же минуту!
Это были ее любимые слова. Если рассердится, то к месту и не к месту: «Сию же минуту!»
Но сейчас она только притворялась, что сердится. Она просто за него беспокоилась.
— Почему ты сбежал в Лисьи Норы? А?
Сейчас не было ни смысла, ни сил обманывать. И мальчик с прихлынувшей горечью прошептал:
— А ты… только все время о ней. Все «мама» да «мама»… Конечно, ты нашу маму не помнишь.
Она смотрела внимательно и по-взрослому. И так же по-взрослому сказала:
— Глупенький. А что же мне делать?
Он потянулся к губе, спохватился, закусил ее. Потом шепотом спросил:
— А мне?
А глаза у Майки были — ну в точности мамины.
Майка опустила ресницы и вполголоса проговорила:
— Сперва отсюда сбежал, потом из Лисьих Нор. Знаю почему.
Настоящая Майка ничего знать не могла. Но мальчик не заспорил. Покорно спросил:
— Почему?
— Сам знаешь. Она вовсе не вредная. И не строгая. Анна Яковлевна. Наоборот. Ты просто испугался, что привыкнешь к ней, как я к ма… к тете Зое… Ну ты что? Ну перестань! Сию же минуту!
— Дура… — всхлипнул мальчик. Но не прогнал Майку, а прижал покрепче. И стал ее косой вытирать себе щеки. Здесь, сейчас это было можно.
Потом сделалось холодно, потому что вместо солнца оказалась луна и ее часто закрывали бегущие облака. Пахло речной водой, сырым песком, камышами. Мальчик передернул плечами. Майка соскочила у него с коленей и накрыла его большой парусиновой курткой.
«А Галька не продрогнет?» — хотел спросить мальчик, но сон уже уносил его в темную глубину. Там, как сорванные листья, летели другие мысли, тревоги, лица…
Пассажир проснулся поздно. Пароход бодро шлепал колесами. Было солнечно, змеились на белом потолке блики. Мальчик сидел на стуле в привычной позе — задом наперед. Кулаками упирался в коленки, подбородком — в спинку стула. Неотрывно и слегка насупленно смотрел на Пассажира.
Пассажир улыбнулся, не шевелясь:
— Доброе утро… Или уже день?
— Ни то ни се. Одиннадцать часов.
— Ого! Вот это я поспал! А ты давно поднялся?
— Не… Но уже позавтракал. И по берегу погулял.
— По берегу? Мы вроде бы плывем.
— Недавно поплыли. А то стояли, стояли… В буфете схема речного пути висит, я посмотрел, мы от мыса Город всего километров на двадцать отошли. — Мальчик не отводил глаз. Он будто говорил про одно, а в уме держал что-то более важное. И беспокойное.
— Ну… а что хорошего в буфете? — спросил Пассажир. — Кроме схемы.
— Я чай да вафли взял. Остальное все какое-то… — Мальчик поморщился. И вдруг раскачал стул с боку на бок и «подъехал» к постели. Как на лошадке. Разжал кулак.
— Вот… Мне буфетчица это на сдачу дала.
На ладони лежала белая монетка, размером с пятнадцатикопеечную. Виден был маленький мальчишечий профиль, а вокруг головы — крошечные буквы.
— Так и написано: «Фрее стаат Лехтенстаарн», — неловко сказал мальчик. — И вот… — Он перевернул монетку. На другой стороне было число десять, а под ним колосок.
Пассажир смотрел, приподняв голову от подушки.
— Понятно. Говоришь, на сдачу?
— Я ей положил несколько пятнадчиков, а она потом два обратно отдала. Говорит: «Мне лишнего не надо»… Я сперва и не посмотрел. А потом гляжу: один — простой пятнадчик, а второй — вот…
— По-нятно…
Мальчик сдвинул брови.
— Я так и думал, что вы не удивитесь.
— Почему?
— Догадался. Это ваша, да? Возьмите. — Он положил монетку на одеяло. — Вы вчера уронили, а буфетчица подхватила. Нахальная такая. А сегодня отдала, не разглядела, что не простая пятнашка.
Пассажир приподнялся, оперся локтями. На небритом подбородке блестели седые волоски.
— Господи, с чего ты взял, что это моя? Ничего я не ронял! Честное слово! — Он будто даже испугался. Потом сказал медленнее: — Не ронял и не бросал…
— Значит, буфетчица? Пойти отдать ей?
— Не вздумай! Это… твоя. Бери и храни. Все получилось как надо.
— Ничего я не понимаю.
— Потом поймешь, — буркнул Пассажир и сел. И вдруг, несмотря на морщины и седину, лицо его обрело мальчишечье выражение. Заискрились глаза. Он очень похоже на мальчика оттянул нижнюю губу и щелкнул ею. И коротко засмеялся.
Тогда засмеялся и мальчик:
— Вы все придумываете. Это ваша монетка. Вы поэтому и написали про нее в повести.
— Да клянусь тебе…
— Но не бывает же таких совпадений!
— Бывают, — важно сказал Пассажир. — На совпадениях, друг мой, много чего держится в этом мире. Совпадения, падения, попадания, иногда в десятку. А такие монеты в этом краю встречаются не столь уж редко. Начеканено их было немало.
Мальчик нерешительно взял монетку с одеяла. Подышал на нее, вытер о рубашку, рассеянно поцарапал ребром тыльную сторону ладони. Тонкая металлическая заусеница оставила на смуглой коже волосяной белый след. Мальчик подумал, нарисовал таким же способом якорь и скрещенные шпаги: словно татуировку наметил. Потом стер рисунок помусоленным мизинцем. Потянулся к губе, взглянул на Пассажира, быстро опустил руку…
«Кобург» опять причалил и затих.
Пассажир сказал:
— Давай-ка я поднимусь. А потом, если хочешь, поговорим еще на эти наши темы.
На пароходе вдруг проснулось радио. Динамик на верхней палубе поскрипел и объявил, что «в силу технических причин пароход задержится у пристани Веха до четырнадцати ноль-ноль. Экипаж приносит пассажирам свои извинения». Потом динамик покашлял и добавил неофициально:
«Машина-то, сами понимаете, товарищи, времен Фультона…»
Пассажир глянул в окно и предложил:
— А пойдем-ка, друг мой, прогуляемся. А?.. Что за Веха, на каком пути веха?
Мальчик взял с крючка свою синюю кепчонку с надписью «Речфлот». Сердито усмехнулся:
— Не «Речфлот», а «Речстой». Когда я домой попаду? Там уже, наверно, всесоюзный розыск объявлен.
Они сошли на пологий берег. Дорога с песчаной колеей между редких сосен вывела их на сельскую улицу с бревенчаты ми домами и палисадниками. Было безлюдно. В конце улицы белела обшарпанная церковь с голым каркасом на месте купола. Там суетились вороны.
Среди этой деревенской старины нелепо и вызывающе торчала квадратная постройка с витринами до самой земли. С трубчатыми стеклянными буквами: «Парикмахерская». На прозрачной двери висел допотопный амбарный замок.
Пассажир и мальчик остановились перед стеклом, как перед зеркалом. Мальчик встретился глазами с отражением Пассажира. Тот улыбнулся:
— Ну и как? Нравимся мы себе?
Мальчик повел плечами: чему тут нравиться или не нравиться? Обыкновенный пацан, обыкновенный старый дядька… Впрочем, Пассажир сейчас не казался очень старым. Он побрился, расчесал свой старомодный пробор, держался подчеркнуто прямо. И морщин будто стало меньше, и глаза сделались как-то острее, прицельнее. Несовременная парусиновая куртка — длинная, с обтянутыми той же материей пуговицами — сидела на Пассажире ладно, словно китель отставного флотского офицера…
— Ты все о чем-то о своем думаешь, — заметил Пассажир. — Тревожишься, что домой опаздываешь? Да?
— Ага. Это само собой. А еще я о другом.
— О чем же?
— О вчерашнем. О Гальке.
— Ну… и что же тебя беспокоит? — тихо спросил Пассажир.
— А он, может, правда ушел с капитан-командором?
— Возможно, — охотно сказал Пассажир.
— Но они же были враги. Ну, старинная была война, враги могли уважать друг друга, только все-таки…
— Они были не враги, а лишь противники. Волею обстоятельств. Потом обстоятельства изменились…
— Ладно. А что этот командор в нем такого нашел? В Гальке-то… — неловко сказал мальчик. И стал чесать левым кедом правую ногу. — Чего такого, чтобы вместе идти?
— Видишь ли… — Пассажир взял мальчика за плечо, и они медленно пошли вдоль улицы. — Если принять ту версию, что Галька ушел из форта с командиром монитора… А тебе ведь этого хочется, верно?
Мальчик кивнул. Точнее, опустил голову и не поднял.
— Тогда логично предположить и другое: Красс не был тем, за кого себя выдавал.
Мальчик по-птичьи, сбоку, быстро глянул на Пассажира. Тот сказал:
— Тогда вся история повернется по-иному… если он был Командором.
— Как это?.. Ну да, был. Ну и…
— Подожди. Я не о его офицерском звании. Бытовала легенда о Командоре. О человеке, который ходит по свету и собирает неприкаянных детей. И не просто детей, а таких, как Галька, со странностями.
— Койво?
— Да… Именно им чаще других неуютно и одиноко в нашей жизни. Потому что они опередили время… Так говорил Командор. Говорил, что они — дети другой эпохи, когда все станет по-иному. Тогда, в будущем, каждый сможет летать, причем стремительно — на миллионы километров за миг. Люди смогут разговаривать друг с другом на любом расстоянии и, значит, всегда быть вместе. Не будет одиноких. Никто не сможет лишить другого свободы, потому что человек станет легко разрывать все оковы — и природные, и сделанные руками… И у каждого будет добрый дом во Вселенной, куда можно возвратиться с дороги… Это не мечта, а просто будущее. Ведь все на свете меняется, развивается, появляются и у людей новые способности… Только способность к одиночеству не появится никогда, потому что одиночество и вражда противны человеческой сути… Но до тех времен еще далеко, а мальчики и девочки со странными свойствами своей природы и души нет-нет да и появляются среди людей. Как первые ростки. Их надо сохранить… Это длинная легенда, не меньше, чем о Реттерхальме. А я рассказываю очень коротко…
Мальчик серьезно сказал:
— Если все было так, то это хороший конец. Для Гальки. Но ведь это уже совсем сказка.
— Как знать! Может быть, такие ребята — ничуть не странные, а самые нормальные. Может быть, наоборот, мир нынешних людей — странный, уродливый и не дает каждому открыть свойства своей души. Это не я говорю, это опять же мысли Командора.
Мальчик вдруг насупился:
— Это не только Командор говорит, а многие. У нас знакомый есть, дядя Валера, папин друг, дак он тоже… А папа отвечает, что это… как это? А, «философия для субботних вечеров». А в другое время, говорит, работать надо.
— Что ж, папа тоже прав.
— Беспокоится, наверно, — вздохнул мальчик. — Куда я подевался.
Пассажир опять взял его за плечо.
— Смотри-ка! Здесь автостанция.
Они только что обошли церковь. Позади нее была площадка с навесом, на площадке урчали два автобуса. В алтарном закруглении церкви желтела новая некрашеная дверь с табличкой «Кассы».
Пассажир и мальчик вошли. По-церковному светились узкие решетчатые окна. Было пусто. «Кассами» оказалось одно окошечко, к тому же закрытое. Рядом с ним висело расписание рейсов и схема путей. Мальчик остановился, закинув голову.
— Поглядите! Отсюда автобус ходит до Черемховска! Только три часа идет! И билет всего рубль тридцать!.. Я поеду!
— Ну что ж… — Пассажир, кажется, обрадовался за мальчика. — Так, наверно, и в самом деле правильно. Но смотри: отходит он в восемь вечера. Приедешь ты совсем поздно.
— А пароходом! Вообще неизвестно когда! Тут хоть точно.
— А денег на билет хватит?
— У меня же мелочи полный карман! Да еще бумажный рубль где-то. Вот он!
— А что будешь делать до вечера? Развлечений никаких, место незнакомое…
— Ну и хорошо, что незнакомое. Поброжу вокруг. Может, никогда бы в жизни в эту Веху не попал, а тут… интересно же. Я люблю новые места.
Пассажир сам купил мальчику билет. Постучал в окошко, сказал сонной девице:
— Один до Черемховска, пожалуйста. Позвольте, а почему рубль шестьдесят, когда в прейскуранте рубль тридцать? Какая еще предварительная продажа, если…
— Да ладно, — быстрым шепотом перебил его мальчик. — Пусть. — Он боялся остаться без билета.
— Ну и порядки, — проворчал Пассажир.
Мальчик сунул билет в нагрудный карман рубашки.
— Спасибо.
Спешить было некуда. Недалеко от автостанц ии они увидели столовую — такую же квадратно-стеклянную, как парикмахерс кая, но открытую. Пообедали в пустом зале. Неторопливо и сытно. Когда вышли, мальчик сказал:
— Ну и Веха! Как на забытой планете… Да понятно, люди в поле.
Он заметно повеселел. Дурашливо поглаживая живот, остановился перед зеркальным стеклом. И вдруг опять свел брови.
Пассажир как-то по-мальчишечьи, с подковыркой, проговорил:
— А спорим, знаю, о чем думаешь! Только не обижайся, что лезу в мысли.
Мальчик вопросительно обернулся.
— Ты думаешь: «А взял бы меня Командор?»
Мальчик опустил глаза, слегка набычился.
Пассажир мягко сказал:
— Тебе незачем было бы уходить с ним. У тебя… Ну, пусть не все ладно в жизни, но дом все-таки есть. Никто тебя не прогонял, а наоборот, ждут. Не правда ли?
Мальчик ответил нехотя:
— Не в этом дело. Я же не койво.
— Ну, тут-то как раз… Вспомни, как ты меня лечил. И кстати, спина до сих пор не болит.
— Подумаешь! Это многие умеют. Тут никаких чудес.
— Я не о том. — Пассажир легонько подтолкнул мальчика, и они пошли в сторону пристани. — Я про умение чувствовать чужую боль. Ты ведь не просто меня вылечил, ты сперва почуял, что мне больно. Без моих жалоб, сам. Это дано далеко не каждому. И в этом твое преимущество перед Галькой.
— Преимущество?
— Да. Он был честный и смелый, но…
— Он в тыщу раз смелее, чем я, — перебил мальчик.
— Возможно. Но твоей струнки у него не было. Он чувствовал лишь свою боль, свою обиду… Может быть, в этом была его вина перед городом. Не исключено, что он понял эту вину в конце концов, поэтому и ушел насовсем.
Мальчик долго шагал молча. Держал перед собой на ладони монетку. Иногда подбрасывал.
— Не… это неправда, — наконец сказал он.
— Что — неправда?
— То, что он не чувствовал чужой боли. Зачем он тогда остановил трамвай? Он не хотел, чтобы колесами по лицу… Вот у этого мальчишки, на денежке… Ему показалось, что он живой!
— Да. Я как-то упустил это из виду.
— Вы же сами про это написали!
— Я? Я, голубчик, не написал. Я, скорее, записал.
Мальчик сказал с оттенком досады:
— Я не понимаю разницы. Все равно ведь это ваша повесть. Вы ее сочинили.
— Сочинил?
Тогда мальчик улыбнулся чуть снисходительно и сожалеюще:
— Но ведь это же все-таки сказка. Не было же здесь никакого Реттерхальма… И кристалл мадам Валентины — он тоже фантастика… Это даже хорошо.
— Почему же? — уязвленно спросил Пассажир. Но мальчик не заметил обиды.
— Потому что если сказка, значит, вы в ней хозяин. Можете переделать конец по-другому!
— Нет, голубчик! Быль это или фантазия, но изменить я ничего не могу. Галька ушел из города.
— Ну пусть! — Мальчик сжал монетку в кулаке, на ходу заглянул Пассажиру в лицо. Требовательными коричневыми глазами. — Ладно, ушел. Но напишите, что Лотик и Майка… ой, Вьюшка то есть… его догнали. И они пошли вместе. А? Это можно?
— Это можно лишь в одном случае, — очень серьезно сказал Пассажир. — Если у них хватит времени. Но мадам Валентина давно умерла, кто перевернет часы? Надо, чтобы замкнулось во времени колечко. А это зависит не от меня.
— А от кого?
— Ну-у, дорогой мой… Опять скажешь «фантазия». Перестал бы ты кидать монетку, потеряешь раньше времени.
— Какого времени?
— То есть вообще потеряешь. Жаль будет.
Мальчик сунул монетку в карман.
За разговором они незаметно подошли к пристани. С палубы их заторопил пассажирский помощник:
— Давайте, давайте, граждане! Сейчас отходим.
— Что? Раньше срока? — засуетился Пассажир. — Подождите, мальчик должен сойти, он только вещи возьмет.
…Потом они попрощались у трапа.
— До свиданья, — неловко сказал мальчик. «Может, еще встретимся», — хотел он добавить, но постеснялся.
Пассажир вежливо наклонил голову с пробором. Бежали серые облачка, стало прохладно. Мальчик передернул плечами.
— Вот что, голубчик, возьми мою куртку, — вдруг решил Пассажир. — Смотри, холодает.
— Да что вы! У меня же безрукавка.
— Безрукавка вязаная, продувается. Да и руки все равно голые. — Он расстегнул куртку. — А это, смотри, — целая плащ-палатка для тебя.
— Ну да, — неуверенно возразил мальчик. — Смеяться будут, скажут: во балахон…
— Да кто же тебя увидит в темноте?
— В темноте?
— Ох, я хотел сказать «в тесноте». На станции и в автобусе… Ну, скажешь, что папина или дедушкина куртка… Я же не говорю: надевай сейчас. Это на всякий случай. Возьми, я прошу.
Мальчик молчал. Возиться с большой и ненужной курткой не было охоты. Но не хотел он и обидеть Пассажира.
— А как же вы?
— У меня есть другая в чемодане… А тебе… пусть будет на память о нашей дороге.
— Ну… тогда вытащите все из карманов.
— Всенепременно! — Пассажир тщательно очистил карманы. — Очки, блокнот, бумажник… все! — Он отдал куртку, подержал мальчика за плечи и шагнул на трап.
Через минуту пароход отошел. Мальчик помахал с дебаркадера. Но Пассажира на палубе не было, он скрылся в каюте. Мальчик затолкал куртку в сумку. Та разбухла, как боксерская груша. «Подарок», — вздохнул мальчик. И вдруг очень пожалел, что не спросил у Пассажира, как его зовут.
Время до вечера мальчик провел без скуки.
Он побродил в ближнем лесу. Почти час просидел над муравейником, размышлял: есть ли у муравьев развитая цивилизация или они все-таки бестолковые? Из леса вышел к реке — на пустой песчаный пляжик. Солнце то выскакивало, то пряталось, было совсем не жарко, но мальчик искупался. Не для удовольствия, а из принципа (Гальке-то еще холоднее было ночью, под ветром). После купания напала такая дрожь, что пришлось надеть безрукавку. Согрелся.
Скоро совсем распогодилось, теплее стало. Мальчик сел на лужайке у расщепленной березы, на солнышке. Достал книгу «Человек, который смеется». Стал наугад перечитывать страницы… Раздались голоса, это пришли мальчишки с мячом. Разбились на две команды, разметили ворота. Береза сделалась штангой. Мальчик отодвинулся, чтобы не мешать. На него не обратили внимания. Или сделали вид, что не обратили. С полчаса он следил за игрой — робкий незваный зритель. А когда один из ребят захромал и ушел с поля, мальчик нерешительно спросил:
— Можно мне вместо него?
Тонкий мальчишка в полинялом трикотажном костюме и с белыми длинными волосами (ну прямо Галька!) прошелся по мальчику светло-синими глазами:
— Ты откуда? Дачник, что ли?
— Не… я проездом. С парохода.
— Ну, валяй.
Мальчик играл не лучше и не хуже других. Разгорячился, заработал пару синяков, удачно подал мяч беловолосому, а тот «впаял» красивый гол… А время летело. И скоро видно стало, что солнце катится к вечеру.
— Я пошел. Пока… — сказал мальчик.
Беловолосый рассеянно кивнул, остальные не обратили внимания.
Мальчик успел еще перекусить в столовой, и, когда пришел на автостанцию, пыльные часы над окошечком кассы показывали без четверти восемь.
Мальчик удивился, что на станции пусто. Неужели никто не едет в сторону Черемховска?
Он побродил, постоял, изучая красочную схему маршрутов рядом с расписанием. Шоссе тянулось вдоль реки, соединяя пристанские поселки. Нашел мальчик и мыс Город. У него река разделялась на два русла, обтекая длинный остров. Китовый!
Правее мыса была обозначена станция Белые Камни. Мальчик машинально прикинул, что от нее до мыса километра три… Потом он перевел глаза на часы.
Две минуты девятого!
Что же это такое? Он потерянно оглянулся. Церковные окна желтели вечерним светом. Из открытой двери тянуло сквозняком, шелестел на бетонном полу старый билет.
Мальчик постучал в окошко кассы. Выглянула кассирша — не прежняя девушка, а старуха:
— Что тебе, молодой человек?
— А почему автобуса нету?
— Какого тебе сегодня автобуса?
— В Черемховск! В двадцать ноль-ноль…
— Ишь ты, «ноль-ноль» ему! Ты глянь в расписание: он по понедельникам, средам, пятницам ходит.
— А сегодня-то что?!
— А сегодня с утра вторник… Ох вы, дачники. Живете, время не помните.
— Да какой же вторник… — беспомощно сказал мальчик. Это была явная чушь. — Среда. У меня билет, вот смотрите.
— Ну, смотрю… Билет. На завтра и есть. Вот и квитанция за предварительность. Куда же ты торопишься, голубок?.. Ты, никак, один едешь? Откуда ты?
Не хватало только ее вопросов! Мальчик едва не всхлипнул. Сидеть еще целые сутки в этой Вехе! На пароходе-то он бы к утру домой добрался! Хоть с какими остановками… Ох и паника будет дома, когда узнают, что пароход пришел, а его нет!..
— Ты что, на даче тут живешь? — опять начала допрос кассирша.
— На даче, — буркнул мальчик. Не объяснять же ей.
Он отошел, снова уставился рассеянно на схему маршрутов… А может, есть другие автобусы в нужном направлении? Ну, пускай с пересадкой… Нет, ничего подходящего. Только в двадцать тридцать пять пойдет «икарус» из Кохты. Но это в другую сторону.
В другую? Или…
На миг показалось мальчику, что вокруг все стало зыбким и таинственным. Эти окна, сводчатый гулкий потолок. И часы стучат громко и многозначительно. И сам он — будто во сне, когда видишь себя на незнакомом и запутанном пути. Ох, домой бы, не поддаться бы жутковатому соблазну неизвестной дороги… Но, оказывается, ничего от тебя не зависит.
А может, так и надо? Может, все — не случайно?
Старая кассирша смотрела из окошка, и на лице ее было теперь сочувствие. Добрая, наверно, бабка. Попросить, объяснить все — и устроит ночевать…
Мальчик, пугаясь собственного решения, спросил:
— А можно билет до Белых Камней? — И соврал, хотя старуха ни о чем больше не спрашивала: — У меня там бабушка, я у нее переночую.
Автостанция Белые Камни оказалась небольшой постройкой из силикатного кирпича: будка диспетчера и навес со скамейками для пассажиров. И — никого, лишь в будке играло радио.
Справа лежало поле, за ним виднелся поселок. Солнце было уже над самыми крышами.
Слева от шоссе подымался почти черный еловый лес. В него убегала тропинка. И мальчик понял, что она ведет к реке, к мысу. А куда ей еще вести?
Мальчик посмотрел вслед укатившему автобусу, пересек шоссе. Постоял у заросшего кювета и перешел его с ощущением, будто переходит границу. Колючие шарики на сухих стеблях предупреждающе куснули за ноги: одумайся, мол. Куда тебя несет?
Ох, а куда его несет? Зачем? Убедиться, что на мысу есть остатки города и форта? Тронуть за плечо бронзового Гальку? И… может быть, оставить на его плечах парусиновую куртку?
Но это все — зачем?
Хочется поверить, что сказка — не сказка? Или как-то оправдать для себя все отставания и опоздания? Или тянет, тянет к себе неведомое?.. Мальчик оглянулся на солнце, поежился и вошел в тьму леса.
После ясного вечера и в самом деле показалось — тьма. Небо вверху светилось, а среди стволов и веток — первобытный мрак. Тропинка еле виднелась. Она, эта тропинка, была твердая, натоптанная, но порой пряталась в кустах и травах, путалась между корней. То можжевельник, то какие-то листья с бритвенными краями царапали и резали мальчишку. Ветки щелкали по щекам и кепке. Мелкие сучья цеплялись за безрукавку.
И мальчик достал куртку.
Она оказалась ему ниже коленей. Вот хорошо-то… А рукава можно подвернуть, вот так… Для неласковых зарослей такой балахон в самый раз. Мальчик нервно усмехнулся: сбылось! «Кто тебя увидит в темноте»…
А если увидят, решат, что привидение. Но от мысли о привидениях стало совсем неуютно в этом сумрачном одиночестве.
Впрочем, сумрак был уже не таким густым, глаза привыкли. Из полумглы выступили громадные валуны, на них светился белый мох. Светились и березы — после черных елей пошел смешанный лес. Ярко выделялись пожелтевшие листья кленов. И тропинка стала хорошо различимой.
Это здорово, что есть тропинка. Без нее было бы совсем жутко, а так… Ох! Мальчик присел. Словно темный лоскут, бесшумно проплыла над ним громадная птица. Филин, сова? Откуда знать городскому мальчишке, впервые оказавшемуся в ночном лесу?
Да, но какой же он ночной? Внизу темно, а небо еще совсем светлое. Вон едва-едва засветилась первая звезда… А куртка — прямо как палатка: натянул на голову, запахнулся — и отгорожен от всего… Ну и пусть кто-то стучит за деревьями по сухому стволу. Пусть кто-то кричит печально и протяжно. Может, это вовсе не лесные жители, а катер на реке за мысом.
Тропинка сперва шла в гору, а потом побежала под уклон. И мальчик с радостью понял, что перевалил через вершину холма. И вот уже опять вверх — по кустам и мелколесью. Это значит, скоро обрыв, где стоял когда-то форт «Забрало»!
Сделалось совсем нестрашно, и сердце бухало просто от нетерпения. От быстрой ходьбы на подъеме…
Сосновый молодняк расступился, тропинка оборвалась у гранитных двухметровых зубцов. Сразу стало светло!
Широкие изгибы реки отражали ясное небо. В освещенных закатом лугах горстями были рассыпаны игрушечные деревушки. Желтели колокольни. Бежал по дороге-ниточке крошечный грузовик. А остров и в самом деле был похож на кита.
Мальчик отдышался. Торопливо расстегнул куртку. Одна пуговица оторвалась, он сунул ее в карман на шортах. Пальцы наткнулись на металлические денежки. Он вспомнил! Вытащил горсть мелочи, отыскал монетку «десять колосков», глянул на профиль мальчишки: «Принеси удачу!» И затем окинул взглядом кромку обрыва: где ты, Галька?
Скульптуры не было.
Камни, деревца, скальные зубцы…
Вот на этом месте (ну, точно же на этом!) стоял вчера мальчишка.
Или здесь?
Или на этом уступе?
Какая разница, нигде нет! А он-то, дурак, поверил…
И никаких следов форта, конечно, тоже не было. Даже остатков фундамента! Уж они-то должны были сохраниться.
С ощущением полной потери и обмана мальчик встал на краю обрыва. Понурый, неподвижный.
А куда теперь спешить? Обратно в темный лес?
Из лиловой дымки северного неба выступила круглая луна. Неяркая, темно-розовая. Было отчетливо видно, что это шар, планета. В другое время мальчик с удовольствием поразглядывал бы ее — такую неожиданно большую и близкую. Но теперь он смотрел на луну как на свидетельницу своей глупости.
Поверил, как дошкольник, небылице. Что его закрутило, понесло по этим берегам и лесам? Ехал бы сейчас в теплой каюте. Вон, как нормальные люди на том пароходе.
Пароходик, светясь ходовыми огнями, появился из-за поворота. В точности как «Кобург». Наверно, «Кулибин» или «Декабрист». Он подходил ближе, ближе и скоро стал виден уже не со стороны, а сверху. Звонко хлопали колеса. Из черного зева трубы тянулся жидкий дымок. Негромко играло радио. Там были люди, там было хорошо…
От толчка досады и зависти мальчик вздрогнул и сжал зубы. Размахнулся! Монетка «десять колосков» полетела с обрыва.
…Что-то звякнуло о палубу. Светлое небо отразилось в серебряном кружочке. Старый пассажир вздрогнул. Сидевший рядом мальчик быстро спустил со скамейки ноги и нагнулся. Но проходившая мимо буфетчица оказалась проворнее: присела, накрыла монетку ладонью:
— Это моя!
Мальчик стоял на обрыве, пока пароход не ушел за мыс. Просто так стоял. Потому что больше нечего было делать.
Луна стала ярче.
Мальчик с удивлением ощутил, что досада его уходит. Словно ее, как чернильную кляксу, вытягивала и сушила промокашка.
Над горизонтом, пониже луны, заиграли рубиновые искорки: где-то в страшной дали шел реактивный самолет. И от этого стало еще спокойнее. Не было уже обиды, осталось лишь сонливое утомление. Гудели от усталости все мышцы. Чесались и горели изжаленные травой и колючками щиколотки. Мальчик провел по ним ладонями, чтобы унять боль и зуд. Не вышло. С другими всегда получалось, а с собой — редко.
Надо было идти. Он поправил на плече сумку, поднял куртку. В кармане у нее что-то сухо брякнуло. Спички? Раньше он их не замечал. Старик вроде бы все вынул при прощании.
Мальчик сунул руку, нащупал коробок. А под ним… монетка?
Он достал, вздрогнул. Даже оглянулся растерянно.
«Десять колосков».
Значит, он перепутал? Швырнул в реку обычную пятнашку? Но он же ясно видел!..
А может, это другая? Наверно, у старика их было две…
Нет, она самая. Вот и заусеница на ободке!
Что это? Чудо? Совпадение? Продолжение странной игры, которая привела его на этот обрыв?
К мальчику возвращалась осторожная радость. Памятника нет, но что-то все-таки есть. Что-то такое, отчего загадочны ми кажутся камни, а луна смотрит лукаво и понимающе, как живая. И обратный путь представляется не таким уж длинным и почти не пугает.
Мальчик решительно поправил на затылке козырек, запахнул на себе куртку. Вперед!
Первую половину обратного пути он прошел легко и бесстрашно, хотя в лесу стало совсем темно. А когда перевалил холм, ноги ослабели от усталости. И снова стали чудиться опасности. Но сильнее боязни было все-таки утомление. И хотелось спать.
Вот сейчас он придет на станцию, под навес, где твердые скамейки и зябкий ветер. А что дальше? Когда-то еще будет автобус до Вехи. И что делать в Вехе ночью?
И зря, что ли, в кармане оказались спички?
Конечно, при этих мыслях страхи поднялись со дна души, как взбаламученный ил. Но и желание испытать то, чего с ним не бывало раньше, тоже усилилось. Ведь никогда не ночевал он один у лесного костра!
Раз уж так все закрутилось — пусть крутится дальше. Он опять подчинился жутковатой сказке. С замиранием и притаенной радостью.
Шагах в двадцати от тропинки отыскал мальчик полянку. Там судьба сделала еще один подарок: наткнулся на кучу валежника. После этого разве можно было колебаться?
Плохо только, что ни ножа, ни топора. Мальчик поотшибал сквозь кеды пятки, ломая толстые сучья. Потом зубами расщепил несколько сухих веток — для растопки. Набрал прошлогодней хвои. Чиркнул…
Все-таки кое-какой навык у мальчика был: костры он разжигал и раньше, в лагере. Огонек желтой бабочкой сел на рыжие иголки, зацепил один прутик, другой. Охватил ветку… Пламя выросло, застреляло, дохнуло теплом. Мальчик сел, закутал себя курткой — ноги от жара, а спину от липкой зябкости, которая подступила вместе с сумраком. Сумрак этот окружил костер и мальчика непроницаемо и недружелюбно.
Страшно ли было теперь? Мальчик признался себе, что да. Но страх жил как бы отдельно. «Я вынес его за скобки…» Страх не мешал размышлять и вспоминать, что случилось за последние сутки. Мальчик думал обо всем спокойно и улыбчиво. Даже мысли про опоздание домой сейчас не тревожили его. Он принял простое решение: не нужен ему автобус! Утром надо выйти на обочину и поднимать руку перед каждой машиной. Какие-нибудь да пойдут в сторону Черемховска. И в какой-нибудь из них, наверно, найдутся хорошие люди. Он все им без хитростей расскажет, и неужели не помогут мальчишке? Подвезут. Если не сразу, то с пересадками. Всего-то сотня километров.
Он попал в приключение, значит, так и надо на это смотреть. И чувство, что это действительно приключение, сделалось таким же осязаемым, как дыхание костра. А еще — пришло ожидание какой-то разгадки и встречи. Не опасной, хорошей.
И он не удивился и почти не испугался, когда из косматой темноты вышли к свету двое.
Да и чего было пугаться! Это оказались мальчуган лет девяти и девочка — чуть помладше. Костер горел ярко, и мальчик сразу разглядел их.
Девочка была в коричневом, похожем на старенькую школьную форму платье, в желтой косынке на темных кудряшках. В красных резиновых сапожках — низеньких и широких (они блестели, как маленькие пожарные ведра). И ее спутник — в таких же. Эти сапожки, хотя и нарядные сами по себе, никак не подходили к его белому летнему костюмчику с вышитым на груди корабликом. Вернее, костюм не вязался с сапожками. В нем на прогулку в парк ходить с мамой и папой теплым летним днем, а не в лесу ночью шастать с сестренкой. Или с подружкой?
Девочка тихо сказала своему спутнику:
— Вот, Юкки, и огонь. — А мальчику спокойно кивнула: — Здравствуй.
«Юкки… Странное имя».
Мальчику казалось, будто он попал в полузабытую, но смутно знакомую игру. Надо лишь вспомнить правила.
— Здравствуйте. Садитесь у огня… Только у меня нет никакой еды.
— Переживем, — буркнул неулыбчивый лохматый Юкки. Вынул ногу из сапожка, вытряхнул из него сухую хвою и сосновую шишку. Снова обулся, шагнул ближе, сел на корточки. И девочка присела. Съежилась, спрятала под мышкой ладони.
— Вы прямо как из сказки появились, — проговорил мальчик со странным ожиданием.
Юкки чуть улыбнулся:
— Гензель и Гретель, да?
— Нет, — серьезно сказал мальчик. — Из другой сказки… А по правде, откуда вы?
Юкки махнул большим пальцем через плечо: оттуда, мол.
Теперь, когда они были близко от огня, видно стало, что костюм у Юкки не такой уж нарядный. Пыльный он и мятый. А сапожки потерты и поцарапаны. И на ногах царапины — и свежие, и давние, засохшие. А у девочки на колготках мелкие дырки.
— Вы что, заблудились?
Юкки поднял неумытое лицо. Глаза его казались большущими и темными, даже костер не отражался в них.
— Тебе-то что? — Юкки сказал это спокойно, без всякой сердитости. Но и без улыбки. — Мы ведь не спрашиваем, откуда ты.
— Ну спросите, — слегка растерялся мальчик. — Это не секрет.
— А зачем? Про такое не спрашивают, если дорога.
— А может, у него нет дороги? — прошептала девочка Юкки. И повернулась к мальчику: — Может, ты сам заблудился?
— Я-то? Нет, я знаю дорогу, — в тон им ответил мальчик. А позади всех слов и мыслей звенел, звенел в нем вопрос, на который (мальчик понимал!) никогда не будет ясного ответа: «Кто вы? Кто?»
Но чувство сказочности уже уходило. Еще не понимая, в чем дело, мальчик смотрел на левый сапожок Юкки. И наконец под сердцем толкнулся привычно-тревожный болевой сигнал.
— У тебя нога болит, Юкки. Натер, да?
— Конечно натер! — встрепенулась девочка. — Говорила я: не надевай на босу ногу…
Мальчик сбросил куртку, обошел костер.
— Ну-ка, сними… — Осторожно стянул сапожок. Юкки не спорил. На пятке краснела мякоть лопнувшей пузырчатой мозоли.
— Говорила я, — прошептала девочка. — Вот упрямый.
Юкки виновато сопел. Он откинулся назад, уперся локтями в траву.
— Болит?
— Ага…
Мальчик сел, вытянув ноги. Положил ступню Юкки себе на колено. Поднес к пятке ладонь.
— Ой… — сказал Юкки.
— Что?
— Не болит.
— Подожди. Лежи и молчи.
Минут через пять сырая краснота потемнела, закрылась корочкой. Мальчик сказал:
— Ножик бы… Или хоть стекло острое.
Юкки дернулся.
— Да не бойся ты, — засмеялся мальчик.
— У него есть ножик, — сказала девочка. — Дай сюда, трусишка.
Юкки сжал губы, завозил локтями, дотянулся до бокового кармашка — оттопыренного и захватанного. Вынул ножик с плоской перламутровой ручкой.
— Только он туго открывается. Чем-то надо подцепить.
— Ага… Не опускай ногу.
Лежа с задранной ногой, Юкки опасливо наблюдал, как мальчик монеткой давит на зацепку лезвия, пробует пальцами остроту. Мальчик встретился с ним глазами, опять засмеялся:
— Ты что, думаешь, я твою пятку оттяпаю?
Он поднял куртку, зажал зубами нижний угол, полоснул по краю. С натугой стал отрывать полосу. Пришлось еще несколько раз резать швы. И наконец получилась лента, похожая на узкое полотенце. Мальчик разрезал ее пополам. Не туго, но плотно обмотал Юкки ступню и щиколотку. Натянул сапожок.
— Вот так. Давай и другую ногу, на всякий случай.
Теперь сапожки сидели как влитые. Юкки встал, потоптался, благодарно повздыхал.
— Спасибо… А за сюртук тебе не влетит?
— За «сюртук» не влетит… Возьми ножик.
— Ага… Смотри, ты денежку уронил… — Юкки поднял из травы монетку. — Ой!
Конечно же это была та самая, «десять колосков». Именно она попала мальчику под руку среди всей мелочи, когда пришлось раскрыть нож.
Юкки придвинул ладонь ближе к огню. Вместе с девочкой согнулся над монеткой. Девочка сказала:
— Та самая…
— Что? Ваша? — почти испуганно спросил мальчик.
— Нет. Но у меня была такая в точности. Возьми. — Юкки, кажется, с большим сожалением протянул монетку.
Мальчик взял и почувствовал непонятную виноватость. Проговорил скованно:
— А этот вот… портрет на ней… Вы знаете, кто это такой?
— Конечно! — Юкки удивился. — А ты не знаешь? Это Юхан-музыкант. Про него книжка есть… И меня в честь его назвали. — В голосе Юкки скользнула горделивая нотка.
Девочка снисходительно сказала:
— Садись, музыкант… — Опустилась на корточки, потянула за руку Юкки. Он сел. Девочка снизу вверх глянула на мальчика. — Ты позволишь нам еще погреться?
— Сидите хоть всю ночь! Огонь общий. — Мальчик чувствовал, как тепло ему от собственной ласковой заботливости, которую вызвали у него эти ребята. И от грусти близкого прощания. — Вы вот что. Возьмите ее. — Он набросил куртку разом на Юкки и на девочку. — Она вам как целая палатка.
Девочка высунула из куртки голову — будто из гнезда.
— А как же ты?
— А на моей дороге она не нужна. Прощайте, я пошел.
Юкки тоже высунул голову и смотрел молча.
— Будете уходить — не забудьте загасить костер, — сказал ему мальчик. И повторил: — Я пошел…
Ясное ощущение, что не надо ждать утра, подгоняло его. Машины идут по тракту и сейчас! При удаче он мог бы оказаться дома к полуночи.
И к тому же не хотелось оставаться одному, когда уйдут ребята. Лучше уйти первому…
—
«Доброй дороги», — без удивления понял мальчик. И сказал сам неизвестно откуда пришедшие слова — старое напутствие тем, кто уходит на дорогу вдвоем:
— Эммер цусам. Флейк цу флейк… (Будьте всегда вместе. Крылом к крылу.)
И, не оглядываясь, пошел сквозь темноту, полную листьев, хлестких веток и шипастых стеблей…
Через четверть часа, запыхавшийся и поцарапанный, он вышел на шоссе. Машин не было. Но через дорогу, наискосок, светилась желтым окошком автостанция. Та самая, Белые Камни. Теплое окошко потянуло мальчика к себе (где он слышал про такое же?). Это был единственный свет в темноте дороги. Даже небо теперь совсем почернело, и не было видно в нем ни единой звезды. Зябкий ветер мел по асфальту пыль.
Мальчик подошел к станции. В помещение диспетчера войти он не посмел и решил спрятаться от ветра за домиком, под навесом. И здесь — вот подарок! — светилось еще одно окошко. В телефонной будке горела похожая на лимон лампочка. Высвечивала на дверном стекле надпись: «Междугородный телефон».
Это было новое чудо! Сказочная удача! Можно позвонить домой, чтобы не волновались! Ведь пятнадчиков-то полный карман… А что, если опустить в автомат «десять колосков»?
Мальчик даже засмеялся от такой мысли. В нем вспыхнула радостная уверенность, что счастливая монетка поможет. Телефон соединится моментально, разговор будет хорошим, все волнения разом улягутся. А потом он нажмет кнопку возврата, и денежка с портретом Юхана-музыканта упадет в ладонь. Вернется, как вернулась там, на мысу!
Но… она где? Она же осталась в кармане куртки!
Это ударило мальчика — будто холодная встречная ладонь. Сразу — ни удачи, ни сказки. Только зябкая ночь, шуршанье ветра и тоскливый казенный свет лампочки.
Бежать назад? А найдешь ли в лесу костер? И есть ли он там? И что ты скажешь Юкки? «Отдавай монетку»? Он небось решил уже, что это подарок вместе с курткой…
А может быть, так и надо?
Может быть, так и задумано?
Задумано — кем? Кто его крутит на этой дороге между Лисьими Норами и Черемховском?
Страшно стало до озноба.
Но мальчик тряхнул головой, сердито дернул на плече ремень сумки и усилием воли опять «вынес страх за скобки». «Никто меня не крутит! Сам вляпался в приключения, и нечего ныть! Кто велел уходить с парохода?.. Вот пойду сейчас и позвоню».
Но удача, кажется, в самом деле оставила его. В списке, что висел под треснувшим стеклом рядом с обшарпанным аппаратом, не было Черемховска.
— Ну вот… — прошептал мальчик и опустил руки. Перечитал еще раз. Нет Черемховска. Зато есть ненужные Лисьи Норы.
Ненужные? А что, если…
Сейчас около одиннадцати. Анна Яковлевна раньше полуночи не ложится. Его-то укладывала в десять, а сама…
Мальчик медленно, будто пудовую, снял трубку. В наушнике по-пчелиному загудело. Ох как неохота звонить! Не то что неохота, а просто стыдно. После всего, что было!
Ну а зачем тогда опускаешь пятнадчик! Лучше иди лови машину!
«Опустив монету, наберите цифру „один“ и ждите прерывистого сигнала… Затем наберите код нужного вам города и номер абонента…»
— Алло? Я слушаю…
Мальчик вздрогнул — голос будто рядом.
— Алло! Кто это?
Тогда он сипло сказал:
— Это я…
— Ты? — Она узнала сразу. — Откуда? О, Господи, что случилось?
— Да ничего такого, — ответил он с неожиданной, противной себе самому развязностью. — Такая штука. Пароход целые сутки полз как черепаха, ну я и сошел в Вехе. Думал: покачу на автобусе. А его нету, и я застрял… Вы не могли бы позвонить домой, чтобы там паники не было?
— Постой. Я могу, да, но… Ничего не понимаю. Какая Веха?
— Ну, деревня такая, пристань… Только сейчас я в Белых Камнях.
— А почему ты говоришь «сутки»? Ты уехал сегодня вечером!
— Я?!
— Господи, что с тобой? Откуда ты звонишь? Ты здоров?
«Стоп! — сказал себе мальчик. — Стоп… Ну-ка, держись».
Еще немного, и он, одинокий, затерянный на ночной дороге, отдался бы панике. С плачем бы кинулся в будку диспетчера: «Что со мной? Какой сегодня день?! Я ничего не понимаю!» Но усилием всех своих мальчишечьих нервов он снова скрутил страх. И это было — как порог. За порогом он стал спокойнее. Тверже. «Потом разберешься, — приказал он себе. — А пока делай вид».
— Разве сегодня не третье число?
— Пока еще второе… Ты где?!
С деревянным смехом он сказал:
— Я заснул в каюте, и, наверно, мне показалось, что прошли целые сутки… Теперь ясно, почему нет автобуса. Он ходит по средам, а сегодня вторник… Ничего, доберусь.
— С ума сойти… Где ты там? Ты один?
— Да не один я. Здесь большой вокзал, буфет работает. И даже телевизор. И автобус уже скоро.
— Ты говоришь неправду, — устало сказала она.
— Правду. Не в этом дело.
— Боже мой, а в чем еще?
— Анна Яковлевна, вы меня извините, ладно? За все, что… ну, в общем, за то, что я такой был.
Она помолчала. Мальчик ясно представил, как левой рукой она держит трубку, а правой трет висок.
— Ох как глупо у нас вышло, — наконец сказала Анна Яковлевна. — Это я сама. Ты не сердись на меня. Ты… славный.
«Вот этого я и боялся…» Мальчик даже зажмурился.
— Нет, это я виноват, — выдавил он.
— Может быть, ты вернешься? А? — жалобно спросила она.
— Нет. Может, потом. А сейчас другая дорога.
— Да какая дорога? Среди ночи! Вот что! — Голос Анны Яковлевны обрел знакомую твердость. — Сиди на автовокзале в этих Белых Камнях. Я звоню папе. Он звонит Валерию Матвеевичу, и они на его машине едут за тобой.
— И дают мне нахлобучку.
— Заслуженную.
— Нет уж… Лучше поголосую на обочине.
— Я тебе поголосую! Делай, что велят… Кстати, почему ты сам не позвонил в Черемховск?
— Да нету с ними линии! С вами есть, а…
«Гу-у, гу-у, гу-у» — басовито запели прерывистые сигналы. И вдруг стало очень тихо. И в этой прозрачной тишине голос девушки-телефонистки произнес:
— Кому там нужен Черемховск? Тебе, мальчик?
— Ага… — растерянно сказал он.
— Набери ноль восемьдесят шесть.
— Да его в списке нет!
— Набери, набери.
— У меня и денег больше нет…
Разговаривая с Анной Яковлевной, он сам не заметил, как высадил в щель все пятнадчики.
— Набери без денег… — И «гу-у, гу-у, гу-у…».
Что это? Опять огонек удачи на дороге? Попробовать?
Несмелыми пальцами он покрутил диск. Тонко пело, позванивало, потрескивало в трубке. Потом пошли долгие гудки. Ох, какие долгие… И вдруг щелкнуло, сердитый голосок прокричал:
— Квартира Находкиных! Вам кого?!
— Майка!
— Павлик! Это ты?!
— Май-ка… — выдохнул он с ощущением, будто уже дома. — Это я. Ты чего не спишь? Позови папу.
— А папа и ма… тетя Зоя пошли в кино. На девять часов. И все их нет и нет… — Она всхлипнула.
— Перестань! Ты что, одна?
— Одна…
— Они спятили? Почему одну оставили?!
— Я сама осталась, потому что большая. Обещала спать.
— Ох ты, горюшко, — не сдержался Павлик. — Не спится птахе?
Она заревела.
— Ну-ка, перестань! — Павлик Находкин сразу стал строгим братом. — Ты вот что…
— Я боюсь…
— Я понимаю. Ты вот что. Возьми этот страх и прогони. Скажи: «Пошел вон из меня!» Пусть сидит отдельно, где-нибудь на дворе.
— Ты мне зубы не заговаривай, — сказала Майка сквозь слезы, но уже бодрее. — Все куда-то исчезли, а я тут пропадай пропадом.
— А ты не пропадай! Папа и… они скоро придут!
— Лучше ты приходи скорее! Ты с автостанции звонишь? Уже приехал? Тетя Аня сегодня днем звонила, что ты на пароходе уплыл домой!
— Сегодня звонила?
— Ну да! Ты где?
— Майка! Пароход — это ведь долго! Я еще еду!
— Не морочь мне голову, — сказала она упрямо. Павлик знал этот капризно-твердый тон. Тут уж Майку не переубедишь. — Ты приехал и по телефону валяешь дурака. Немедленно домой!
— Да Майка же…
— Сию же минуту! — опять заплакала она. — Сию же минуту чтобы ты был дома!
Он увидел, как она, растрепанная, с расплетенными косами, в мятой рубашонке, стоит у телефона и, глотая слезы, топает голой пяткой: «Сию же минуту!»
И желание немедленно оказаться дома резануло Павлика Находкина нестерпимо. Ворваться в комнату, прижать Майку, вытереть ей, глупой, мокрые щеки… Закостенев с прижатой к щеке трубкой, он в то же время всеми нервами, всей душой метнулся к себе — на Онежскую улицу, к трех-этажному угловому дому.
…И на миг показалось даже, что он в Черемховске.
Телефонная будка — такая же, как рядом с городским автовокзалом. Все такое же — аппарат, лампочка, даже извилистая щель на боковом стекле. И так же красные искры дрожат на изломах трещины — будто от горящей рекламы: «Пользуйтесь услугами Межгоравтотранспорта»… А на самом деле откуда? Хвостовые сигналы машин? Так много? Колонна идет, что ли?
Вывернув шею, Павлик глянул через стеклянную дверь.
«Пользуйтесь услугами… ежгоравтотранспорта!» Буква «М», как всегда, не горит…
— Сию же минуту марш домой! — плакала в трубке Майка.
Павлик, обмерев, постоял секунду. Медленно повесил трубку. Вскрикнул и двумя ладонями толкнул дверь.
Тепло было в городе Черемховске. Безветренно. Пахло нагретым за день асфальтом, подсыхающими тополями, бензином и садовым шиповником с ближнего газона…
Этого не может быть!
Но сознание Павлика, защищаясь от непосильного чуда, уже подбросило спасительную выдумку. Будто была попутная «Волга» с добрым пожилым пассажиром и молчаливым водителем. И она, эта машина, в шуршании колес и свисте встречного воздуха стремительно донесла полусонного мальчишку от Белых Камней до Черемховска. Павлик даже ясно представил эту «Волгу» — с ковровым сиденьем, с мурлыкающим магнитофоном и пляшущим игрушечным лягушонком на ветровом стекле…
Павлик метнулся глазами к часам на вокзальной башне. Если он ехал на машине, то времени сейчас не меньше полуночи. Но ветки растущего за дорогой тополя заслоняли циферблат.
А под тополем, в круге света от ближнего фонаря, сидели на рюкзаках студенты. Негромко звенела гитара, напомнив песню об Угличе.
Павлик шагнул в сторону, чтобы все-таки взглянуть на часы. Но тут же стало не до них: шурша и приседая на рессорах, подкатил к остановке — рядом с будкой! — желтый городской автобус. И Павлик понял, что через десять минут он может оказаться у себя на Онежской!
Он бросился через тротуар, вскочил в заднюю дверь.
Часто дыша, встал у тумбочки со стеклянной кассой, зашарил по карманам. И вспомнил — все деньги опустил в телефон. В кармане — лишь пуговица от парусиновой куртки… Ну и пусть. Пассажиров мало, никто не смотрит на мальчишку. А контролеры в такую пору не ходят…
Плафоны мигнули, автобус поехал. Павлик опустился на заднее сиденье, положил на колени сумку. Привалился к упругой спинке. Спокойствие сошло на него, словно кто-то провел по лицу и плечам прохладными ладонями.
Пуговицу он все еще держал в ладони. Обтянутая парусиной, она была тяжелая — наверно, металлическая внутри.
С левой стороны, у железной петельки, парусина была стянута нитками. Нитки разошлись. Кромки материи лохматились и распускались. Павлик потянул кончик. Нитка выдернулась, и края парусины раскрылись, как бутон. Павлик увидел черную изнанку пуговицы с мелкими буквами по кругу. Он не стал разбирать их, стряхнул клочок материи, перевернул пуговицу.
Чистая свежая медь заблестела под плафоном. Искорка скакнула на витой ободок. На маленький якорь. На рукоятки скрещенных шпаг. На половинку солнца, увенчанного острыми лучами…
Разом не стало спокойствия. Медленно, гулко заударялось сердце. И все вернулось к Павлику — пароход, Пассажир, мыс Город, ночной лес, Юкки с девочкой… И не только это. Еще и ожидание чего-то нового — тревожного и зовущего. Такого, от чего не уйдешь, не спрячешься.
Да он и не хотел уходить! Не хотел прятаться! Только сначала — чтобы не плакала Майка!
… — Мальчик на заднем сиденье! У тебя есть билет? — Усатый шофер вышел из кабины и встал у открывшейся передней двери. А заднюю не открыл.
— Конечно есть. Вот… — Павлик надел сумку и очень спокойно пошел через автобус. В протянутом кулаке он сжимал пуговицу. В шаге от водителя Павлик присел, нырнул под шоферскую руку и оказался на свободе. Помчался, слыша за спиной басовитую ругань и обещания.
Дом был уже недалеко. И путь под уклон! Сейчас будет поворот — и дом сразу виден! А в нем — светлое окно на втором этаже. Майка наверняка не спит, ждет.
Еще немного!
Павлик не бежал — летел. Сумка не успевала за ним, летела на ремешке сзади. Козырек перевернутой кепки вибрировал на затылке, как трещотка воздушного змея.
И в то же время странное, непохожее на бег ощущение не оставляло Павлика. Будто он не только мчится. Будто в то же время он сидит на скамье нижней палубы рядом со старым Пассажиром. И смотрит, как плывет в небе край обрыва с тонким силуэтом мальчишки.
…Монетка звякнула.
— Это моя! — Буфетчица накрыла ее пухлой ладонью.
Пассажир быстро нагнулся. Деликатно, но решительно взял тетушку за перетянутое браслетом запястье.
— Оч-чень прошу прощения, но это не ваша. Таких у вас быть не могло, смотрите сами… Убедились? Вот так-то…
Он проводил глазами смущенную буфетчицу и повернулся к мальчику. Мальчик дернул себя за губу и решился, спросил:
— Значит, они догонят Гальку?
— Будем надеяться… Только не надо думать, что Юкки и девочка — это обязательно Лотик и Вьюшка. Не так все просто на свете…
— Понимаю, — вздохнул мальчик.
— И к тому же это все равно не конец истории… У нее, наверно, до сих пор нет конца.
— Как у Дороги?
Павлик по диагонали проскочил перекресток с одиноким фонарем. Асфальт сквозь истертые резиновые подошвы крепко бил по ступням. Угловой дом в конце квартала накатывался навстречу, как пароход. И окно на втором этаже — светилось!
Павлик, хватая ртом воздух, смеялся на бегу. И сжимал в кулаке тяжелую пуговицу. И чувствовал, как впечатывается в горячую ладонь командорский знак. Якорь — символ надежды, скрещенные шпаги — эмблема чести и встающее солнце — душа всего живого на нашей Планете.
Клавдия выпросила машину и укатила на Побережье. На целый месяц. То есть это Корнелий так объяснял у себя в бюро: выпросила. И все, кажется, верили. Кроме Рибалтера, конечно. Рибалтер же зацвел ехидной улыбочкой:
— Ну-ну. Похлопала тебя по животику и решила: «Лапочка, тебе полезно немножко поездить на монорельсе и походить пешком. А то смотри, котик, где твоя талия…» А?
Привычная проницательность Рибалтера на сей раз почему-то всерьез разозлила Корнелия. Он бросил в коллегу пластиковым стаканом с карандашами.
— Когда-нибудь доиграешься со своим языком… Безында лысая…
Рибалтер, естественно, ржал, но в глазах мелькнула растерянность. Ругательство «безында» ему, кажется, было незнакомо. А Корнелий и сам не понял, с чего вдруг пришло на ум это бранное словечко школьных времен. Свои ученические годы старший консультант рекламного бюро «Общая радость» Корнелий Глас вспоминал крайне редко. Тоски по «розовому детству» никогда не испытывал. Особенно сейчас, на сорок втором году бренного существования и почти через четверть века после окончания славного мужского государственного колледжа в благословенном городе Руте.
А монорельс и пешие прогулки — это и в самом деле оказалось неплохо. Через неделю Корнелий стал себя чувствовать моложе и веселее. Потолкаться среди пассажиров, поболтать с попутчиками, пока вагон свистит от Центра до Южного Вала, — одно удовольствие. И дорога от станции к дому — тоже. Ходьбы всего десять минут. Путь идет вдоль заросших остатков древнего крепостного вала, мимо садов и коттеджей (обилие и веселый вид которых свидетельствуют, без сомнения, о стабильности и процветании общества).
В пятницу работу закончили к обеду, и в три часа Корнелий вышел уже из вагона.
День стоял чудесный. Безветренный, ласково-жаркий, настоянный на запахах клумбовых растений. Сады дремали. На плитах тротуара лениво шевелились круглые солнечные пятна. За изгородями журчали влагораспылители. Все было хорошо. И даже когда из боковой аллеи на тротуар выкатились трое растрепанных загорелых пацанят, Корнелий глянул на них без обычного раздражения. Усмехнулся: «У, безынды…»
Самый маленький и тощий мальчишка, расставив руки и ноги, держался внутри широкого голубого обруча (видимо, среза пластиковой бочки), двое других толкали это колесо. Все трое весело вопили. Они проскочили рядом с Корнелием — пришлось посторониться. Он заметил, что один мальчишка — рыжий и щербатый. Но и это не испортило Корнелию настроения, хотя известно, что встретить щербатого и рыжего — не к добру.
Никаких, даже мелких, неприятностей не ожидалось. Наоборот! Впереди два выходных. И то, что Клавдия далеко и будет далеко еще три недели, скажем прямо, тоже неплохо. Сейчас Корнелий придет, поплещется под душем, приготовит земляничный коктейль с иголочками льда, потом поваляется в гамаке на террасе и полистает «Всемирную панораму» и «Голос народа», которые достал из ящика утром, но посмотреть не успел. Затем, специально утомившись от послеобеденной жары, он опустит на окнах фильтры «лунный вечер зимой», нагонит кондиционером зябкого воздуха, закутается в плед, включит камин, откупорит бутылочку солоноватого и жгучего «Флибустьера» и сядет смотреть одиннадцатый выпуск сериала «Виль-изгнанник». Показывать будут, видимо, как Виль Горнер после своих приключений на море проник, неузнанный, в родной город, куда ему было запрещено возвращаться под страхом виселицы.
Конечно, чепуха, коммерческая лента. Но ведь смотрится, черт возьми! Как выпуск — так улицы пустеют. Видимо, недостает чего-то нашему благополучному бытию, если так тянет к экранному риску и приключениям… Впрочем, потому и тянет, что они экранные (Корнелий позволял себе иногда этакое ироническое философствование). Едва ли кто-то из восхищенных зрителей пожелал бы оказаться сам в лапах святейшего инквизитора или в компании зловеще-галантного пиратского адмирала Луи Тубрандера. И однако же что-то шевелится в душе, когда снова несется из ящика песенка неунывающего Виля и герой очередной раз неутомимо скрещивает звенящую рапиру с дюжиной вражеских клинков.
Может, в каждом из нас, в самой глубине существа, все-таки тайно живет вот такой Виль Горнер? Может, это остатки наследственной памяти, еле слышный голос предков, для которых шпага была привычна, как фломастер для нынешних специалистов рекламного творчества? Или просто хочется «чего попроще», позанятнее? Рибалтер как-то хихикнул: «Все мы не прочь потрепаться о Гамлете, а кино предпочитаем про Робин Гуда…»
Ну и что? Чем он плох, Робин Гуд-то?
Все знают, как делается «видяшка», и все же, когда смотришь, начинаешь верить понемногу, что были славные времена. Такие, когда честное слово было нерушимым, друзья — железными, любовь — горячей и вечной, а смысл жизни состоял в риске и поисках приключений.
Особенно хорошо смотреть и верить, когда сидишь у камина с «Флибустьером» и знаешь — никто не закричит из соседней комнаты: «Лапочка, ты не хочешь помочь мне наладить соковыжималку?!» Никто не усядется напротив и не станет допытываться: «Котик, это и есть Виль Горнер? Но ведь в прошлой серии его играл, кажется, Рене Хмель, а это Рэм Соната!» (и сдерживаешь себя до такой степени, что цветная голограмма экрана делается плоской и черно-белой).
Но сегодня Корнелию ничто не помешает насладиться двухчасовой серией «Изгнанника». Погонями, дуэлями и прочими элементами зрелища, достойного мужчин.
С этой бодрой и, безусловно, достойной мужчины киномелодией Корнелий и приблизился к дому.
В двадцати шагах от решетчато-бетонной зеленой изгороди он вскинул над плечом ладонь. Со стороны могло показаться, что это какой-то ритуальный жест. Словно хозяин приветствует свое жилище (и вправду — полностью свое: полтора месяца назад господин Глас выплатил последний взнос за коттедж, участок и гараж!). Но на самом деле Корнелий просто освобождал из манжета и поворачивал к калитке запястье — чтобы уловитель-привратник издалека поймал излучение индекса.
Электроника сработала, как всегда, без отказа, глухая калитка с шорохом отошла. И Корнелий Глас неторопливо ступил на свою суверенную территорию. Ласково голубели среди плюща идеально чистые стекла. Цвел шиповник. Над подстриженным газоном искрился миниатюрный фонтан.
Корнелий мельком, через плечо, глянул на почтовый ящик. Просто так, зная, что там пусто. Газеты и журналы пришли утром, а писем ждать было не от кого. Клавдия, если и вспомнит, писать не станет, позвонит. Дочь Алла тоже предпочитает телефон: регулярно дает о себе знать раз в месяц…
Тем не менее за решетчатым оконцем ящика светлела бумага. Корнелий остановился. Тупым, несильным коготком царапнуло беспокойство. Бумага была желтовато-серая, казенная. На такой печатались квитанции, счета, извещения. На таком же листке была оттиснута повестка на сборы муниципальной милиции, которые Корнелий Глас «оттрубил» последний раз два года назад.
Что? Неужели опять? Полтора месяца казармы под начальством какого-нибудь кретина из корпуса уланов! Вроде старшего штатт-капрала Дуго Лобмана. Как он, скотина, тешил свою солдафонскую душу, измываясь над «господами интеллигентами»!
Да ну, чепуха! После сорока уже не призывают… Небось какой-нибудь бюллетень муниципалитета…
Успокоив себя, Корнелий дернул дверцу. Дернул все-таки нервно. Листок скользнул мимо пальцев, упал на серую замшу башмака. Бумага была склеена вдвое. Еще не нагнувшись, Корнелий прочитал единственное жирное слово:
ПРЕДПИСАНИЕ.
Присев, он разорвал ленточку. И, медленно выпрямляясь, стал читать…
«Г-ну Корнелию Гласу из Руты… № 43-тр… С прискорбием извещаем Вас, что в связи с нарушением общественного порядка (неправильный переход улицы 12 марта с. г.) Вы были внесены в штрафной список по графе 1/1 000 000 и 8 августа с. г. Машина юридической службы „ЮМ-3“ при розыгрыше номеров данного списка указала Ваш индекс УМФ-Х 111344…»
Господи, что за чушь!
Такого не бывает…
Но ведь написано!
Слабея, он прислонился к бетонному столбу калитки.
Да нет, ерунда… Здесь что-то не то. Путаница чья-то…
Листок трепыхался в пальцах, как от ветра. В казенных бумагах не бывает ошибок… Но почему это именно с ним?! С какой стати?!
«…На основании данного выбора Машины, Вы являетесь виновным в совершенном нарушении и подлежите смертной казни, производимой в административном порядке…»
Святые Хранители, да что это такое!..
Ну, в самом деле был случай. Он торопился на вечеринку к Рибалтеру и перебежал улицу Короля Наттона (абсолютно пустую!) чуть в стороне от светофора. И какой-то постовой улан-новобранец, коротышка с надутой от важности рожей, засвистел, замахал светящейся палкой. Нацелил, идиот, уловитель индекса.
— Господин, задержитесь, вы нарушили!.. Ага, вот ваш индекс, зафиксируем… Получаете, сударь, шансик из миллиона. Немного на первый раз, но советую впредь быть осторожнее. Честь имею…
Корнелий с деланным сокрушением развел руками. И он, и улан прекрасно понимали, что такое на практике миллионный шанс. Не в пример вероятнее казалась гибель от прямого попадания метеорита или редчайшей болезни «африканский волос». О происшествии на перекрестке Корнелий весело рассказал на вечеринке, и все посмеялись. У некоторых было по нескольку включений в штрафные списки, и не только в миллионные. Специалист по торговому дизайну Виктор Буга, например, недавно влетел в «сотку» — за то, что на своем «Флюгшифе» наехал на цоколь памятника премьеру Крону. Ну и что — один шанс из ста! Пронесло, разумеется…
Кто-то, зевнув, сказал:
— Все это чепуха. Миллионные списки вообще не рассматриваются. Сколько времени надо, чтобы набрать миллион нарушителей, составить программу…
Знатоки юридических тонкостей возразили, что делается это не так. Просто на диск с миллионом пустых ячеек вносятся врассыпную индексы тех, кто попал в нарушители за последние полгода. А потом лазерный искатель бежит по диску и наугад останавливается на одной из ячеек. Чаще всего, разумеется, на пустой. Лишь несносный Рибалтер похлопал Корнелия по плечу и сказал, что теперь тому будет сниться этот искатель в виде костлявого пальца, который шарит по списку, выискивая индекс человека по фамилии Глас. Корнелия на миг пробрало холодком. Он обругал Рибалтера, трахнул полстакана коньяку и больше о «костлявом искателе» никогда не вспоминал…
И вот…
Да нет же, нет! Наверно, он что-то не понял! Тут не так написано, не про то! И вообще это сон…
«Для вышеупомянутой процедуры Вам надлежит 14 августа с. г. к 10 часам утра явиться в муниципальную тюрьму г. Реттерберга. Перед явкой необходимо принять ванну, побриться, надеть чистое белье. Провожающим Вас лицам не следует пересекать белую черту, нанесенную на дорожном покрытии в 100 метрах от тюремной зоны.
Урна с Вашим прахом будет доставлена членам Вашей семьи или другим лицам (по указанию) на дом в трехдневный после акции срок. Если Вы одиноки, погребение будет осуществлено в городском колумбарии общего типа за счет муниципалитета…»
Я! Не! Хо-чу!
Корнелий, раздирая тонкий тетраклон пиджака, спиной сполз по столбу калитки. Сел в траву. Ноги остро согнулись. На обтянутое брючиной колено села желтая бабочка.
— Я не хочу, — убедительно сказал ей Корнелий. Потом заорал: — Пошла!!
Дернулся, чтобы вскочить, но опять мгновенно ослаб. Затем вспыхнула ослепительная надежда (почти уверенность!), что на листке — совсем не то! Весь этот ужас ему просто показался!
Он вскинул бумагу к лицу.
«…Право наследования автоматически передается ближайшим родственникам, причем распределение имущества между ними производится юридической Машиной в соответствии с существующим законодательством. Если Вы не имеете родственников, можете распорядиться имуществом при Вашей регистрации по прибытии в муниципальную тюрьму.
Муниципалитет предупреждает Вас, что при неявке в тюрьму и попытке уклониться от предписанной акции Вы будете доставлены под конвоем и подвергнуты казни по уголовному разряду в соответствии со статьей 100/3 действующего законодательства. В этом случае Ваше имущество подлежит конфискации и родственники лишаются права наследования».
И все. Больше ни слова. Ни лазейки, ни крошечной щелочки для надежды. Никакой зацепочки. Фиолетовая печать юридического отдела муниципалитета, витиеватый росчерк делопроизводителя.
Но не может же быть, чтобы все это вправду… А, вот в чем дело! Это не ему! Почта перепутала ящик!
Корнелий метнулся глазами к началу «Предписания».
«Г-ну Корнелию Гласу из Руты… С прискорбием извещаем Вас, что…»
Желтая бабочка все кружилась неподалеку, и Корнелий всем нутром своим ощутил, насколько же она счастливее его… В школе учили, кажется, что бабочки живут совсем недолго. И все-таки эта будет, наверно, еще летать, когда его, Корнелия, уже…
«О-о-о-о…» — тяжкий, выматывающий, все заглушающий страх рухнул вязким грузом. Корнелий упал ничком. Тут же стал на четвереньки, и его стошнило.
С минуту он стоял так, поматывая головой… и чувствуя, что становится легче. Спокойнее как-то.
Опасливо прислушиваясь к себе, Корнелий медленно встал. Страх и правда ослабел. Но Корнелий был уже совсем другой. И другими глазами смотрел на все вокруг…
Загребая башмаками траву, он пошел в дом. Двери из рифленого стекла, как всегда, предупредительно разошлись. Корнелий удивленно и горестно замер на крыльце. Как? Разве он еще хозяин здесь? И этот светло-серый дом с террасой, с высокой финской крышей под искусственной оранжевой черепицей — его? И электроника по-прежнему послушна ему?
Ах да! Ведь в тюрьму для «вышеупомянутой процедуры» ему надо идти только завтра. А сегодня… Да! Сегодня (ха-ха-ха!) он, Корнелий Глас, еще полноценный и полноправный член общества. Индекс его не заблокирован. Можно собрать сослуживцев с Рибалтером во главе и, не заботясь о сбережениях (на последний вечер хватит!), устроить в шикарном подвале «Под зеленой башней» прощальный пир. Или, наоборот, в одиночку отправиться бродить по улицам, заходя в кафе, в киноавтоматы, присаживаясь у стоек открытых баров и вообще «срывая цветы удовольствия» вечернего города…
Корнелий, медленно переставляя ноги, вошел в гостиную и упал вниз лицом на диван, который глубоко подался под ним ласковой пушистой мякотью. Как любил Корнелий бухаться на этот диван, приходя с работы? Раньше…
Он лежал, зарываясь лицом в шелковистую шкуру обивки, а мысли бежали без перерыва, сами по себе.
Да, сегодня он все может. Будто и нет на нем смертного клейма! Может развлекаться, шуметь, смотреть «Виля-изгнанника», трепаться по телефону, делать коктейли, взять напрокат машину и поехать на пляжи Лунного озера. Одного не может «г-н Корнелий Глас из Руты» — сбежать, исчезнуть, спастись. Если завтра в десять часов утра он не отдаст себя в руки исполнителей закона, по всей стране включатся могучие «уши». Вездесущие локаторы юридической службы. У них уловители индексов — не то что у калитки или, скажем, кассовых автоматов. «Уши» чуют излучение за много миль. И корпус уланов — постоянно на страже, эти ребята свое дело знают.
Да и куда бежать? За границу? Но пограничным постам наверняка известны заранее индексы тех, кого не следует выпускать из самого счастливого на планете государства.
…О, индексы! Величайшее изобретение, положившее начало эре стабильности!
Сперва были просто браслеты с излучателями. Хочешь — носи, хочешь — сними и спрячь. Потом браслеты стали обязательными. И никто не возражал, кроме небольших групп экстремистов, привычно вопящих о свободе личности (такие находятся во все времена во всякой стране, когда речь заходит о всеобщем благе). А лет за тридцать до рождения Корнелия Гласа вместо браслетов была введена всеобщая индексикация. Новорожденному вводили в левое запястье раствор стимулятора. Эта чудесная жидкость (о ней первое время даже поэмы писали!) вступала в контакт с организмом и вызывала постоянное биоизлучение. Причем характеристика излучения у каждого человека была неповторима, как рисунок на коже пальцев.
«Борцы за свободу личности» опять подняли крик, и, уступая им, демократическое правительство объявило, что каждая семья сама вправе решать: делать ребенку индексикацию или снабдить его браслетом. Но вскоре об этом решении просто-напросто забыли. Родителей, не согласных с индексикацией, было столь ничтожное число, что не стоило их принимать во внимание. А со временем они перевелись вообще.
Да и какой нормальный человек станет спорить с собственным счастьем и счастьем детей. Индекс — это основа жизни. Это сумма изначального обеспечения и государственной страховки, положенная тебе от рождения. Это постоянный медицинский контроль. Это ненадобность всяких документов. У каждого носителя индекса есть в Центральном государственном информатории персональный диск, на котором записано об этом человеке абсолютно все: от группы крови и оценок за каждый класс школы до любимого блюда и уровня контактности с окружающими.
Ты поступаешь на службу, и электронный контролер кадров за доли секунды набирает о тебе сумму сведений и сообщает — годишься или нет. И, если не годишься, дает совет, куда с твоими способностями лучше пойти. Если, не дай Бог, ты попадаешь в больницу из-за простуды, автокатастрофы или неумеренного возлияния, врач в мгновение ока узнает всю твою медицинскую подноготную и во всеоружии принимается за бесплатный квалифицированный ремонт. Если заказываешь в баре «У тетушки» фужер «Калейдоскопа» с мятным трюфелем, кассовый автомат сам вычитает из записанной на диске твоей наличности нужную сумму — без всяких пошлых чаевых и возни с бумажками и медяками…
А могучие нейроэлектронные мозги Всеобщего административного Контроля и Управления по наблюдению за лояльностью неусыпно варят свои государственные мысли, чтобы каждый гражданин Западной Федерации мог занять в жизни место, достойное своих знаний, трудолюбия и склонностей. Ибо нет ничего важнее устройства счастливых человеческих судеб…
К нынешнему времени без живых индексов, со старомодными браслетами-излучателями, остались лишь старцы, помнившие эпоху так называемой «Космической революции и всеобщего прогресса».
В детские годы Корнелия понятие «прогресс» все чаще заменялось термином «стабильность». Стабильность во всем — в экономике, в семейной жизни, в технике, в характерах, в науке, в деловито-бодрой работе и в неизменно веселом разнообразии отдыха. Человек рождается на свет единожды и вправе прожить свой век без потрясений и с минимальным числом печальных дней.
Стабильность становилась основой бытия. О ней писали как о средстве от всех несчастий. Это слово дети слышали намного раньше, чем начинали понимать во всей полноте. И однажды четвероклассник Корнелий спросил:
— Папа, а все-таки что такое стабильность?
— Это очень просто. Это значит — твердое постоянство, — с готовностью откликнулся отец. — Вот возьмем пример из аптечно-медицинской практики. Если проявить неточность, то…
Шеф-наладчик строгих провизорских автоматов, он во время работы вынужден был молчать, чтобы не отвлекаться, и потому любил порассуждать в семейном кругу.
Корнелий — мальчик покладистый и терпеливый — выслушал пространные объяснения с должным выражением внимания. И под конец узнал, что недавно в журнале «Орбита быта» группа каких-то явных шизофреников из Национальной Академии выступила с открытым письмом, где утверждала, что стабильность в нашем обществе противопоставляется идеям научного развития и ведет к всеобщей энтропии…
Это сообщение папы — тридцатидвухлетнего провизора-электронщика и потомственного интеллигента — Корнелий не понял совершенно. А тут еще вмешалась мама:
— Да провались оно, это научное развитие! Мало нам еще, да? Едва не довели Планету до цепной реакции…
Что такое цепная реакция, Корнелий, конечно, знал. Но в тот момент слова эти вызвали у него не картину всепланетного взрыва, а воспоминание о недавнем горестном событии в школе.
Перед уроками, когда многие уже собрались в классе, Пальчик сказал:
— Дыня, давай проверим твою реакцию. С цепочкой. Хочешь?
Дыня — это была кличка Корнелия. Никакого испытания реакции Дыня, разумеется, не хотел. За ласково-уменьшительным прозвищем Пальчика крылась зловещая сущность. Как и за его обманчивой внешностью. У Пальчика было чистенькое лицо, кукольные голубые глазки и крошечный, похожий на сосок, рот. Этим ртом, красным и мокрым, он часто причмокивал, будто целовал воздух. Причмокивал перед тем, как сделать кому-нибудь гадость. А сделав ее, он как-то не по-мальчишечьи хихикал — будто выталкивал выдохами шарики липкого нечистого воздуха:
— Х-хё, х-хё, х-хё…
Но Пальчик был не только гад. Он был еще и самый главный в классе. Потому что его боялись.
А Корнелий по кличке Дыня был «муля».
Муля — это личность, которую все шпыняют и презирают. Это самый затюканный человек в классе, козел отпущения. Становились мулями обычно те, кто при стычках с одноклассниками не умел дать сдачи. Боязливость не прощалась. Так же, как не прощались и некоторые другие качества: чрезмерная начитанность, излишнее послушание перед учителями и неумение прыгать через гимнастического «верблюда». Традиции и нравы в государственном мужском колледже города Руты оставались незыблемыми в течение десятилетий.
Корнелий Глас, на свою беду, был не только боязлив, но и кругловат (недаром Дыня). Впрочем, ни боязливость его, ни упитанность, ни мешковатость на уроках гимнастики не были чрезмерными. При каких-то иных колебаниях судьбы Корнелий вполне мог остаться в школе равным среди равных. Но во втором классе в потасовке с Эдиком Кабанчиком он не выдержал и, хлюпая расквашенным носом, разревелся да еще (хватило же ума!) пообещал сквозь слезы «рассказать мадам Каролине, как ты, Кабан вонючий, первый ко всем лезешь». Немедленно был он лишен всякого сочувствия и удостоился позорной песенки:
И началась жизнь изгоя. Особенно тяжко стало в четвертом классе, когда там появился и взял в крепкие руки власть безжалостный Пальчик…
Сейчас Пальчик в упор глядел на Дыню фаянсово-голубыми глазками и наматывал на мизинец тонкую цепочку с амулетом — отлитым из желтого сплава кулачком с вытянутым указательным пальцем. Согласия на эксперимент он и не ждал, все решил сам.
Зрители стали кружком. Пальчик сел на пол, раскинув ноги, напустил перед собой из баллончика детской клизмы лужицу (кто-то захихикал).
— Ш-ша, дети, — сказал Пальчик. — Дайте губку. Дыня будет вытирать ею воду, а я щелкать его цепочкой по руке. Если с пяти раз вытрет — меняемся местами. Такая игра, на быстроту.
Дыне куда деваться? Криво улыбаясь, взял губку, которой с доски стирали надписи. Сел на корточки. Лужица была всего размером с блюдце. А губка — большая. Дыня примерился, все затихли. Дыня сделал обманное движение, цепочка свистнула, ударила об пол, а Дыня одним махом размазал воду в длинную полосу.
— Молодец, — сказал Пальчик. — Жми дальше.
При второй попытке цепочка скользнула по обшлагу. Через двойную ткань — почти не больно. Дыня осмелел и в третий раз прозевал: стальные колечки рассекли на запястье кожу. Корнелий взвизгнул, бросил губку, прижал ссадину к губам.
— А ты как думал? — серьезно произнес Пальчик. — Риск есть риск. Все по-честному.
Корнелий стиснул зубы, сощурил мокрые глаза и двумя рывками крепко растер воду по паркету. И прижал руку к животу, потому что на тыльной стороне ладони алели еще две полоски.
— Не вышло! — вопили послушные Пальчику болельщики. — Не насухо вытер!
— Ш-ша, — оборвал Пальчик. — Вытер нормально. Надо по справедливости. Теперь я…
Они поменялись местами. Снова появилась лужица.
— Лейте больше, — распорядился Пальчик. — Мне все равно. А ты, Дыня, лупи от души, не бойся, я злиться не буду. Я одним движением затру. Не верите? Спорим. Если не получится, дарю тебе, Дыня, цепочку с кулаком!
Корнелий сидел, раскинув ноги, вода блестела у него между развернутых коленей. Рука болела так, что Дыня забыл про осторожность и готовился врезать цепочкой по кисти Пальчика от души. Крепко сжимал в ладони металлический кулачок.
— Э, постой, — добродушно сказал Пальчик. — Ноги-то сделай пошире. Вот так… — Он деловито взял Корнелия за щиколотки и вдруг сильно рванул на себя.
Дыня, запрокинувшись, проехал по паркету и, размазав воду собственным задом, стукнулся об пол затылком.
Пальчик встал над ним, отряхивая ладони.
— Видели? Вытер одним движением. Скажете, не честно?
Все радостно завопили, что честно. Ура Пальчику!
Из последних сил давя в себе слезы, Корнелий встал. Не сдержал злости, швырнул цепочку с амулетом в грудь Пальчику. Но тот не стал его бить за это, сказал великодушно:
— Ничего, Дыня, не переживай. Лучше иди, посуши штанишки.
На Корнелии были новенькие, первый раз надетые брюки — в точности как у Джимми Макферсона из кино «Стрелки желтой прерии». Из толстого, с бронзовым отливом, вельвета, с витым поясом и чеканными пряжками на широких кожаных помочах. Корнелий наивно надеялся, что этот мужественный наряд в какой-то степени повысит его авторитет. А что получилось! Толстая ткань будет сырой целый день, а сосед по парте Юлька Сачок на каждом уроке станет поднимать руку:
— Господин учитель, пусть Корнелий Глас выйдет, а то под ним почему-то мокро…
Представив это, Корнелий не выдержал и все-таки заплакал…
Господи, почему опять вспоминается школьное время? Какой теперь в этом смысл?.. И в бюро сегодня отчего-то вспомнилось ругательство детских времен… Может, неспроста? Может, был в этом какой-то зловещий намек?.. И эти трое мальчишек на дороге, причем один — рыжий и щербатый!
Не все ли равно теперь?
Теперь вообще ничто не имеет значения.
«Святые Хранители, за что же это мне? Чем я хуже других?»
Корнелий всхлипнул, оторвал от душного дивана лицо. Понял, что в свесившейся с дивана руке все еще держит листок-предписание. Дернулся от новой нелепой надежды, что все приснилось, и опять кинулся читать.
«Г-ну Корнелию Гласу из Руты… С прискорбием извещаем Вас…»
«С прискорбием»! Сволочи! Они будут жить, жрать, пить, гоготать над анекдотами, а он…
По какому праву?!
Корнелий сел, уперся кулаками в диван. В зеркале напротив увидел свое дикое мокрое лицо. Зажмурился.
Под зеркалом затрещал телефон. Опять с какой-то дикой надеждой Корнелий бросился к аппарату, схватил трубку.
— Ну, как настроение? — спросил хихикающий голос Рибалтера. — Успокоился? Или снова будешь бросаться стак…
— Пошел к черту, гадина! — взревел Корнелий и рванул из стены шнур. И обмер, осознав, что порвал первую нить из тех, которые связывают его с жизнью.
Но он не хотел рвать!
Это его жизнь! Кто имеет право ее отобрать?!
А может, попробовать на прокатной машине с разгона прорваться через пограничный кордон? Как в кино «Резидент уходит навсегда»!..
Но в сопредельном Юр-Тогосе та же система индексов. И кроме того, Корнелий Глас никак не тянет на роль политэмигранта. А что касается простых беженцев и уголовных преступников, то есть международная конвенция о выдаче…
Вот именно, «уголовных преступников»… Если он попытается бежать, в этот разряд его и занесут. То, что конфискуют имущество и дом, — наплевать. И у Клавдии, и у дочери есть свои накопления, они женщины многомудрые. Но если его схватят (а все равно схватят!) — казнь по уголовному разряду.
Эту жуткую процедуру Корнелий видел на экране. В гулком бетонном зале осужденного со скованными руками и завязанными глазами ставят на колени у края квадратной ямы, в глубине которой торчит лента транспортера. Из динамика раскатисто звучат слова приговора, а затем — назидание всем видящим эту сцену и краткая молитва. Выстраивается шеренга улан — в масках и с черными траурными повязками на рукавах парадных малиновых мундиров. Гремит оглушительный и дымный залп карабинов. И то, что секунду назад было человеком, валится в яму, транспортер уносит останки в адский зев крематория (зев этот был показан во весь экран)…
Правда, передача была не документальная, а серия фильма «Дороги неправых», но знатоки утверждали, что все показано с полнейшей точностью…
А с «административными» как? Говорят, что безболезненно и почти незаметно. Пилюля там какая-то или еще что-то подобное. Потому что «административный» — он ведь в общем-то и не виноват. Он по жребию расплачивается за крошечные нарушения и недосмотры многих тысяч беззаботных сограждан. Один — в поучительный пример многим.
Но почему этот один — именно он, Корнелий Глас, которому так славно жилось на Планете до недавнего часа? Который никому не хотел зла?
Корнелий замычал и опять почувствовал тяжелую тошноту. Кинулся в туалет. Оттуда вышел через несколько минут, измученный и почти примирившийся с неизбежным. Он так ослабел, будто осталась от него одна оболочка. Хватаясь за косяки, побрел в гостиную, где, как алтарь, возвышалась «Регина» — могучая установка со стереоэкраном высшего класса — предмет открытой зависти ехидного Рибалтера. Бухнулся в кресло — такое же ласково-податливое, как диван. Тихонько заплакал — такое родное было кресло, будто живое существо. Сколько вечеров он провел в нем перед экраном… А сегодня — последний…
А если разобраться — какая разница: сегодня или потом? Все равно какой-нибудь вечер был бы последним. Может, оно и лучше, что вот так, сразу, без всяких затяжных болезней и притворного сочувствия Клавдии, дочери и сослуживцев?
А почему притворного?.. «Ладно, не валяй дурака, — сумрачно сказал себе Корнелий, — хотя бы сейчас…»
Любил ли он Клавдию? Ну, наверно, вначале — да… Хотя, по правде говоря, женитьба была не столько из-за пылких чувств, сколько из-за желания иметь уютный угол с хозяйкой… Ну и что? Жили не хуже других. Как положено, появилось дитя, Клавдия назвала дочку Аллой. Корнелий некоторое время умилялся, таскал на руках мокро-розового младенца, подавляя порой крепкую досаду от излишней крикливости чада. Но потом вдруг поймал себя на мысли, что так до конца и не проникся ощущением, что эта девочка — его дочь. Он, конечно, тревожился во время ее младенческих хворей, случалось, проверял оценки, когда пошла в школу. Но Алла, очень скоро ставшая маленькой копией мамы, относилась к отцу с той же ноткой снисходительности, что и Клавдия к мужу. В семь лет она впервые, следом за матерью, назвала Корнелия Котиком. Корнелий пожал плечами и с минутной грустью подумал, что его отцовские обязанности, пожалуй, окончены.
Далее все пошло очень быстро. Алла стремительно превратилась в неотличимую от других современно-стандартных красоток девицу (на улице он ее и не узнал бы), окончила курсы младших сотрудников при газетном концерне «Либериум» и с первым мужем укатила в приморский Нейгафен. Там скоропалительно вышла замуж второй раз — кажется, за органиста из какого-то оркестра.
Клавдия все это восприняла как должное, Корнелий следом за ней — тоже.
— Теперь, в конце концов, мы можем пожить и для себя, — сказала ему Клавдия.
Корнелий кивнул. Он никогда не спорил с женой. И не повышал голоса, даже если к горлу подкатывало тяжкое раздражение. Не потому, что щадил тонкую натуру супруги (какая холера с ней сделается?), а интуитивно берег собственный спокойный настрой. Психанешь на две минуты, а потом входишь в «мирное русло» целый час. Это ведь не на службе, где полаялся с Рибалтером, а через пять минут с ним же травишь анекдоты или сговариваешься заглянуть вечером в приятное заведение «мадам Лизы».
Что касается «жизни для себя», то Корнелий и так был занят этим на сто процентов. Не для Клавдии же, в конце концов, и не для преподобной красавицы Аллы вкалывал он в своем рекламбюро над сверхурочными заказами, копил валюту для взносов за этот дом. Клавдии говорил: «К черту эти поездки на Юг… То есть отправляйся, если хочется, а я закончу комплекс витрин для „Музыкальных джунглей“». Клавдия чмокала его ниже уха: «Ты у меня умница. Ты у меня добрый…»
А он был не умница и не добрый, а просто домосед по натуре. И свободное, без Клавдии, бытие в своем доме почитал за лучший отдых. А мир, который многие любят наблюдать из окна туристского автобуса, ничуть не хуже выглядел на стереоэкране…
Но скоро, совсем скоро ничего не будет! Ни экрана, ни мира, ни даже Клавдии!..
Однако эта мысль, толкнувшись в сознании, не вызвала прежнего отчаяния. Видно, мозг был так вымотан недавней тоской и ужасом, что уже не отзывался эхом на неотвратимое и страшное.
Корнелий устало подивился собственному равнодушию и глянул на часы.
Что? С момента, как он увидел в ящике предписание, прошло всего сорок минут?
Целый век прошел! Потому что сейчас в кресле сидел совсем иной Корнелий. Передумавший гору непосильных мыслей, прошедший через отчаяние, изнуряющий страх, горькое отречение от жизни и примирение с безжалостной судьбой…
По-прежнему палило сквозь окна солнце. Свесившейся с подлокотника рукой Корнелий повел по краю низкого пульта. Двинул рычажок. Голубые фильтры «лунный вечер зимой» послушно заслонили Корнелия от знойного августа. Еще движение пальца — и загудел кондиционер. Все было под рукой, все было послушно. «Можно жить, не вставая из кресла», — говорил иногда Корнелий и с удовольствием нащупывал кнопку включения «Регины».
…Только чтобы отменить, отключить завтрашнее, никакой кнопки не найдешь…
Боясь, что эта мысль вернет прежний ужас, Корнелий зашарил пальцами с другой стороны кресла. Опустилась крышка низкого бара. Под руку попала тяжелая квадратная бутылка. «Дракон». Жгучий концентрат для «мужских» коктейлей. Прекрасно!
Крепкими зубами (Корнелий так гордился ими! Где они будут завтра?) он вырвал высокую пробку, сплюнул сургуч. Приложил горлышко к губам. Нёбо, язык и миндалины обожгло. Горячий ток пошел до пяток. Вот так! Еще… И пусть все катится в преисподнюю. Как там говорил шутник-проповедник из фильма «Береговое братство»? «Крематорий хорош хотя бы тем, что это не самое холодное место на Планете…» Ха-ха…
Ощущение ожога прошло, а бодрость (хотя и слабенькая, нервная) осталась.
Ставя бутылку, Корнелий тыльной стороной ладони задел твердый переплет какой-то книги. Клавдия вечно сует в бар что попало!.. Ба, да это семейный альбом! Тут наверняка очередная проделка судьбы. Символическое совпадение: вспомни, мол, Корнелий Глас, напоследок всю свою жизнь. Простись…
А он не будет! Черта с два! Не будет, вот и все!..
Хотя почему? Это даже любопытно. И вообще… «Кончать надо достойно». Кажется, именно так говорил в прошлой серии капитан Буйтешлер, храбрый соперник Виля-изгнанника?
Да. И Корнелий тоже… достойно. В последние часы надо это самое… оставаться личностью.
Черт, а внутри в самом деле настоящее пекло. Никогда он не глотал чистого «Дракона». «Х-хё, х-хё, х-хё», — как любил смеяться симпатичный Пальчик… Тьфу, опять лезут в башку воспоминания. Впрочем, это естественно. «Вся жизнь пронеслась перед его внутренним взором…» В альбоме тоже вся жизнь. Благодаря стараниям Клавдии…
Вот — родители… Они ушли в лучший мир почти одновременно, десять лет назад… (А может, он в самом деле есть, лучший мир? Скоро узнаем… Х-хё, х-хё, х-хё…) Корнелий погоревал об отце и матери, но, по правде говоря, он даже в детские годы не был привязан к ним слишком сильно. По странностям своего характера Корнелий напоминал кошку, которая, говорят, привязывается не столько к людям, сколько к месту, где живет. По родному своему дому (трехкомнатной квартире в двухэтажном казенном коттедже на Старолужской улице) он отчаянно тосковал, если его отправляли на школьную загородную дачу или в летний пансионат («Мадам Каролина, а муля, то есть Корнелий Глас, вечером опять ревел в подушку!»). Но почти не скучал по родителям, когда те уезжали куда-нибудь, оставляя сына с покладистой, добродушной соседкой.
Может, с той поры и завелась у Корнелия мечта о собственном и удобном доме как о главной цели жизни? Может, потому для него это кресло роднее, чем Клавдия? (Х-хё, х-хё, х-хё…)
А вот он сам на карточке! Четвероклассник Корнелий Глас, в тех самых злополучных штанах с медными пряжками в виде скрещенных револьверов. Штаны, только что купленные, еще не оскверненные подлой шуткой гнусного Пальчика…
А может, это и не Корнелий? В самом деле, какое-то круглолицее лупоглазое существо ростом чуть выше старого резного стула, у которого оно стоит!.. Где тот стул? И где тот четвероклассник? В нынешнем Корнелии от этого пухлого, приоткрывшего рот мальчика не осталось ни одного атома — в силу известного круговорота веществ. А если так, то какой смысл в таких снимках и воспоминаниях?
Он никогда не понимал тех, кто умилялся школьными годами. Что в них, в этих годах? Обиды, унижения, страх перед плохой отметкой, «трясучка» перед экзаменами, полное бесправие в жизни. И смутная, полустертая, но не исчезающая насовсем память о предательстве из-за вечной своей трусости…
Господи, да что он, хуже других был? Хуже этой сволочи Пальчика или его вечного адъютанта Гуки Клапана? Оба давно уже прошли по уголовному разряду за грабежи с утонченным зверством. Оба кончили век в бетонном подвале (трах! — синий дым, стук тела, кряхтенье поднатужившегося транспортера). Не спас их «последний шанс» (кажется, один из двадцати четырех), который после приговора суда милостиво назначает осужденным юридическая Машина.
Она, Машина-то, не лишена гуманности: в нее специальный блок вставлен. Даже самому отпетому злодею, приговоренному людским судом к высшей каре, дает проблеск надежды. Хоть крохотный, но дает. И, говорят, в этом случае осужденный сам перед казнью последний раз испытывает судьбу: тянет из назначенного числа билетиков один. Трясущейся рукой (Корнелий видел это на экране) человек шарит среди бумажных трубочек, положенных в уланскую фуражку, с отчаянным упованием на спасительное чудо.
Увы, такая надежда — лишь для уголовников. У «административного» Корнелия не будет ее. У него и без того было огромное число счастливых шансов — целый миллион без одного. Кто же виноват, что лазерный искатель уперся именно в ячейку с индексом Корнелия Гласа?
Да, а кто вообще во всем этом виноват?
Кто придумал идиотскую штрафную систему, когда за нарушение любых правил и законов наказание одно — смерть?
Придумал, говорят, Административный Кибернетический Центр — мозг всего государства, хранитель стабильности и общего благополучия. Четко все разработал, стервец! За мелкие проступки вероятность казни совсем крошечная, символическая. За крупные — и шанс побольше: пусть виновный попереживает. А с уголовниками чего церемониться? Им по закону обычно припаивали такой приговор, что даже для мелких жуликов дело пахло крематорием всерьез: один смертный шанс из десяти. У матерых преступников шансов на спасение меньше половины. А у самых отпетых — всего ничего…
Мудрая система! Комментаторы вещали с экранов, что народ принял ее с восторгом — так же, как в свое время всеобщую индексикацию! Во-первых, гарантия полной справедливости и объективности — Машина не ошибается. Во-вторых, страх сурового возмездия (пусть даже при самой малой вероятности) сразу укрепил общественную нравственность и снизил преступность — так, по крайней мере, утверждал с экрана Заместитель Министра национального правопорядка. (Правда, через месяц после этого он был обвинен во взяточничестве и приговорен по уголовному разряду с шансами пятьдесят на пятьдесят, но это лишь подтвердило беспристрастность Машины; Министру, впрочем, повезло, он вытянул «счастливый билетик» и мирно ушел в отставку.)
А какая экономия общественных денег! Расходы на содержание тюрем и стражи упали в десятки раз! Ведь сейчас тюрьмы нужны только для того, чтобы держать там редких осужденных самый короткий срок — от приговора до казни…
А сколько времени там проведет Корнелий? Наверно, это — сразу. Чего долго возиться-то? И скорее всего, завтрашнего вечера он уже не увидит…
Давя в себе вновь колыхнувшийся тоскливый ужас, Корнелий сделал еще глоток. И вспомнил, что хотел прожить последние часы достойно. И спокойно. Сейчас он включит экран и посмотрит одиннадцатую серию «Виля-изгнанника». А потом… он… Нет, сперва это… выключить кондиционер. А то, не ровен час, и простуду схватишь. Простуду? Х-хё, х-хё, х-хё…
…Очнулся он утром. С отчаянной головной болью и тошнотой. И сразу, несмотря на тяжкое страдание похмелья, вспомнил все. Все, что сегодня его ждет!
Но мука была такая, что гибель не казалась страшной. В самом деле! Чем терпеть такое, лучше уж… ничего не терпеть! Краешком сознания Корнелий обрадовался этой спасительной мысли. Чем скорее все кончится, тем лучше!
Но ведь надо еще добрести туда.
Он разлепил веки, которые словно были из жидкого асфальта. От фильтров «лунный вечер зимой» в комнате стоял синий тоскливый полусвет. Белый листок с предписанием (он валялся на ковре) казался голубым.
Корнелий застонал и поднялся. От резкого головокружения стал на четвереньки. Поднялся опять. Согнулся, засеменил в туалет. Его долго и вхолостую выворачивало над раковиной.
Он думал обо всем механически. Ни о чем не надо заботиться. Электроника сама отключит все приборы и поставит дом на режим «хозяева в отъезде». Муниципалитет сообщит Клавдии о случившемся (она бурно возрыдает и быстренько успокоится; Алла — та и рыдать не будет, она современно-сдержанна). Бюро перечислит жене старшего консультанта Гласа зарплату за последнюю неделю. Что еще? Все, пожалуй. Ничего его не держит в этом мире. Позвонить кому-нибудь, попрощаться? Телефон оборван. Да и тошно звонить. Было бы мучительно стыдно признаваться кому-то в случившемся. Хотя, казалось бы, не все ли равно? И в чем он виноват?
Стыд, что кто-то узнает о его скорой казни, был не менее тошнотворным, чем похмелье. Именно поэтому Корнелий заставил себя побриться: чтобы люди на улице по его виду не догадались, что с ним случилось и куда он идет. (Впрочем, и в предписании велено — побриться.)
Бритва ласково мурлыкала в ладони, и Корнелий ощутил сентиментальную жалость расставания с этой похожей на доверчивого котенка машинкой. Потом он вспомнил: в бумаге велено — быть помытым и в чистом белье. Открыл в ванной краны.
Ванну он сделал чересчур горячей, а потом — от ненависти к себе — открыл холодный душ. И принудил себя стоять под ним, стоять, обмирая…
Это была ошибка. Ледяные струи (и наверно, подспудная, неистребимая мысль о близком конце) почти прогнали похмелье. Осталась лишь слабость с дрожью в ногах. Иногда она вырастала так, что делалась похожей на обморок. И непонятно уже было: или это обмирание от алкогольной отравы, или очередной наплыв изнурительного страха.
Постанывая, поматывая головой, Корнелий кое-как вытерся, оделся. Взял в шкафу летний бежевый костюм, выбрал свежую рубашку и даже галстук. Тут опять навалилось обморочное бессилие. Он лег животом на спинку кресла, перегнулся. Кое-как достал на полу бутылку с остатками «Дракона». Задавив тошноту, глотнул. Внутри словно распустился горячий бутон. Голову продрало колючей щеткой. Корнелий резко выпрямился и, не глядя по сторонам, вышел.
— Удачи тебе, Корнелий, — добродушно сказал ему в спину автомат-привратник. С шорохом задвинулась калитка.
Было около девяти утра. Жара еще не наступила, от газонов и кустов пахло свежестью. Посвистывали птицы. Корнелий никогда не знал их названия.
«И никогда не узнаю», — подумал он. Однако без нового страха, просто с горечью. Впрочем, и горечи большой не было. В Корнелии словно что-то отключилось. Остатки отравления выветрились, хотя голова еще немного кружилась. Сильнее других чувств была боязнь встретить знакомых. Станут здороваться, спрашивать: куда так рано собрался в выходной. И придется отвечать, сочинять что-то…
Но никто не встретился по дороге до станции. Вагон монорельса был тоже почти пуст. Отрешенно глядя в окно, Корнелий доехал до станции «Девять Щитов». Серебристо-голубой купол храма со слегка выгнутой ладонью на вершине поднимался над холмом, над лестницами и гущей деревьев.
Не помогут Корнелию Хранители со своими щитами.
Он спустился на улицу, ведущую от холма.
Улица была почти без деревьев, с пыльными двухэтажными домами третьеразрядных контор, лавок, прачечных и похоронных бюро. Потом с двух сторон потянулись глухие бетонные стены складов. Этот непроницаемый бетон будто начал стискивать мозг и сердце. Но Корнелий не сбивал мерного шага. Он чувствовал: если запнется, остановится, страх стремительно вырастет и толкнет в паническое, бессмысленное бегство. И тогда что? Свистки, крики мегафонов, уланы на своих черных одноколесных мотоциклах… Его, растрепанного, исцарапанного, вытаскивают из кустов… Наручники… Толпа любопытных, в ней знакомые. И стыд, стыд…
Впрочем, это думала как бы одна половина мозга, а вторая равномерно отмечала шаги.
Зажатая складами улица сделала резкий поворот, и Корнелий с размаха остановился перед белой чертой — словно грудью грянулся о стену.
Вот она!..
Белая, шириной в ладонь линия пересекала от края до края пыльный асфальт. Перед ней, белилами же, была сделана по трафарету надпись:
СТОП!
ДАЛЬШЕ ПРОХОД ТОЛЬКО С ПРЕДПИСАНИЕМ.
Сердце опять ушло в тошнотворную пропасть, задергалось редко и с разной силой (кажется, у врачей это называется «сердечная недостаточность»?). Тем не менее Корнелий машинально потрогал карман с предписанием — так перед посадкой в аэролайнер проверяют, на месте ли билет.
Ух! Ух-ух-ух… ух… — толкалось сердце. Корнелий глотнул. Постоял. Зажмурился и шагнул через черту, отделившую его от живых.
Ничего, конечно, не случилось. Да и что могло случиться сейчас? Это ведь пока не тюрьма. Как ни странно, сердце почти успокоилось. Корнелий глянул вперед. Улица опять поворачивала. Корнелий механически зашагал и, достигнув поворота, увидел аллею с жидкими деревцами. В сотне шагов аллея упиралась в невысокую белую стену с зелеными воротами. У ворот — будка с приоткрытой дверью и окошечком. Над стеной — верхушки тополей и крыши под искусственной черепицей — такой же, как на доме Корнелия.
Совсем не страшно. Тюрьма выглядела провинциально, даже уютно — как в мексиканском городке из фильма «Любимый конь капитана Диего Лас Пальмаса».
Ни мирный вид тюрьмы, ни добродушная внешность палача не дают, конечно, осужденному надежды на спасение, но как-то успокаивают. Это Корнелий давно еще вычитал в какой-то детективной книжке. И сейчас он правда почувствовал себя спокойнее. Страх поулегся. Вместо него нарастало другое скверное чувство: ощущение казенной зависимости, стыдливой неволи. Вроде той унизительной беспомощности, с которой он принужден был являться по призыву на милицейские казарменные сборы.
Именно с этим поганым чувством Корнелий шагнул в дверь проходной будки.
За старомодным, с точеными деревянными балясинами барьером сидел на табурете караульный. В самой вольной позе: привалившись к стене и взгромоздив казенные уланские ботинки с крагами на высокий ящик из-под пива. Берет на нем был тоже уланский — со значком и номером, а штаны и клетчатая рубашка — штатские. С широкого ремня спускался и висел почти у пола десятизарядный длинный «дум-дум» в кобуре без крышки. Рожа у этого привратника ада была круглая и вполне тупая. Выражение на ней, однако, было глубокомысленное, ибо этот человек предавался одному из самых философских и древних занятий. Следил за мухой на потолке.
Услышав шаги, он перевел глаза с мухи на вошедшего, убрал с ящика ботинки. Подумал, поправил берет. С чисто уланской смесью фамильярности и сухости осведомился:
— Куда направляемся?
— К вам, наверно, дружище… — В развязности Корнелий постарался спрятать стыд за свою обреченность и опять подскочивший в груди страх. — К вам, больше некуда. Вот, прислали бумажку.
Стражник неторопливо взял двумя пальцами предписание. Зашевелил мокрыми, как у слюнявого мальчика, губами. Глянул из-за листка на Корнелия. Опять в листок. И снова из-за листка. Рот у него приоткрылся, в глазах появилось что-то вроде сочувствия. Большим пальцем он сдвинул берет далеко на затылок. Краем бумаги почесал подбородок.
— Да-а, братец. «Повезло» тебе… Держи. — Он сунул предписание в мелко дрожащую руку Корнелия. Дотянулся до телефона, снятой трубкой поколотил по контакту. — Господин старший инспектор! Тут такое дело, не поверите. «Миллионер» явился!.. Да честное слово!.. Не-е, улицу не там перешел. А я-то при чем, господин старший инспектор? Не я же его сюда притащил!.. Ну да, «гони в шею»! А потом меня в шею? Да еще «двадцатку» вляпают за нарушение устава!.. Я понимаю, но что делать-то?.. Слушаюсь, господин старший инспектор.
Он положил трубку, со смесью жалости и задумчивого любопытства глянул на Корнелия. Лицо у парня стало даже слегка симпатичным.
— Ты вот что. Двигай через двор по главной дорожке, потом первый поворот налево. Упрешься в контору. Там в комнате номер один сидит старший инспектор господин Мук. Он все оформит.
Привстав, парень вздохнул и толкнул внутреннюю дверь.
Старшему инспектору на вид было лет тридцать пять. Белобрысый, с невзрачным лицом и узкими плечами, он сидел за широченным конторским столом — совершенно пустым. Вертел в пальцах куцый карандаш. Поднял на Корнелия белесые ресницы.
— Это ты, значит, «миллионер»? Давай документ, бедолага… Да не стой, вон скамейка.
С ощущением, что все это жутковатый сон, Корнелий сел у белой стены. К страху он притерпелся настолько, что теперь испытывал даже что-то вроде болезненного интереса: а что дальше? Или это правда сон? Какая-то чужая комната с пустыми стенами, бесшумно качаются листья за решетками открытых окон. Какой-то бесцветный тип за облезлым столом читает бумагу. Про него, про Корнелия. Карандашом что-то нацарапал на столе (кажется, его, Корнелия, индекс). Прочитал, бросил бумагу в ящик. Сказал с искренней досадой:
— И какого черта они присылают в субботу? Я что с тобой буду делать? Исполнитель-то бывает по понедельникам.
В глубине души Корнелий поразился обыденности разговора. И огрызнулся так же буднично:
— А я при чем? Я сюда не просился.
Старший инспектор на это не рассердился. Покивал:
— Понимаю, тебе тоже кисло. Ах ты, дьявольщина, что же делать? Теперь будет волокита. Ладно, обожди!
Развернувшись, он взял с подоконника желтый аппарат с клавиатурой междугородной связи. Вскинул трубку, защелкал кнопками.
— Алло! Узел? По шифру «Лист», восьмая строка. Благодарю. Сектор наблюдения? Добрый день, на связи муниципальная тюрьма номер четыре, старший инспектор Альбин Мук. Виноват, не понял… Да, Альбин Мук из Летова. Кто-о? Ваккер? Стари-ик! Откуда ты выплыл? Значит, ты сейчас шеф сектора? Помощник? Ну, все равно растешь! Я стою навытяжку. Слушаюсь, стоять вольно, ха-ха… Да помаленьку, какие тут у нас перспективы. И мороки полно. Конечно, не ваши столичные масштабы, но все равно. Ага, по делу, разумеется. Снять с учета индекс. Нет, по административному. Вляпался тут один по миллионному шансу. Да, я и то говорю: не повезло мужику. За переход на красный свет, кажется. Вот-вот: живешь, не тужишь, и вдруг — трах! Одно слово — Машина. Все под ей, под родимой, ходим. Ага, даю: У, Эм, Эф… Тире, Икс… сто одиннадцать, триста сорок четыре… Что? Да нет еще, послезавтра, наверно… Боже мой, ну какая разница? Куда он денется? В понедельник могу не успеть, исполнитель иногда под вечер является, во вторник у нас аппаратный день, потом я закручусь, не дозвонюсь, и будет на мне висеть. Вак, по старой дружбе, а? Вот спасибо. А это еще зачем? Ох и бюрократы вы, господа наблюдатели! Шучу, шучу… — Он отодвинул трубку и глянул на Корнелия. — Слушай, тебя как звали? Индекса им, крохоборам, недостаточно…
От этого мимолетного и добродушного «звали» Корнелия опять ударило упругой подушкой ужаса.
— К… кха… Кор… нелий…
— Полностью, полностью.
— Корнелий Глас… Из Руты…
— Ишь ты! У меня теща из Руты…
И старший инспектор снова заговорил в трубку, а Корнелий, утопая в серой полуобморочной мути, исходил теперь мысленно беспомощным криком: «Почему „звали“? Я не хочу! Я вот он, я есть! Меня зовут Корнелий Глас из Руты, я хочу жить! Не надо меня…» Потом его опять отпустило, и он как сквозь вату услышал голос инспектора Альбина:
— Ладушки, Вак… Оч-хорошо. Спасибо. Занесет в наши края — заходи, раздавим жбанчик по-старому, вспомним уланскую молодость. Естесно. Супруге привет. Да? Ну, извини, не знал. Ясно. Как поется: «Неизвестно, кому повезло»… О чем разговор! Обижаете, начальник. Ха-ха… Ладно, будь!
Альбин опустил трубку. Перевел взгляд на Корнелия. Улыбка сходила с лица старшего инспектора, будто стираемая медленной ладонью. Глаза поскучнели. Старший инспектор Мук от воспоминаний, вызванных беседою со старым приятелем, возвращался к будням тюремной службы. Но надо отдать справедливость: даже и сейчас в его глазах Корнелий не заметил раздражения. Скорее опять намек на сочувствие. И даже капельку виноватости.
— Вот же ж кретины, присылают в субботу. Дак что мне с тобой делать-то?
Корнелий пожал плечами. На него в эту минуту накатило ленивое безразличие. Снова ощутимо подташнивало. Инспектор побарабанил пальцами, повернулся к окну и неожиданно сильным тенором крикнул сквозь решетку:
— Гаргуш! А ну, зайди ко мне!
Через полминуты возник в дверях нескладный длинный парень с унылым носом и печальными глазами. Расстегнутая уланская форма висела на нем как на вешалке. Парень медленно начал:
— Я вас слушаю, господин ста…
— Слушай, слушай. И делай… Прислали вот человека, надо ему перекантоваться до понедельника, ты устрой.
Гаргуш неожиданно осклабился: зубы желтые, большущие.
— Ну, а чего… Номера-то все свободные, как на Побережье в пустой сезон.
— Понятно, что свободные. Ты устрой как надо: постель там и все прочее. Чтобы по-людски. Человек-то не виноват, не уголовник ведь, просто залетел по миллионному делу…
«„Миллионное дело“, звучит-то как», — отрешенно подумал Корнелий. Гаргуш глянул на него — в печальном взоре что-то вроде доброжелательного любопытства.
— Дак пойдемте, что ли…
Корнелий встал.
— Как-нибудь перекрутишься пару суток, — вздохнул инспектор. — Не курорт, но что поделаешь…
— Господин инспектор, а кормить-то чем? — вдруг обеспокоился Гаргуш. — Это что, значит, из-за одного человека мне кухонную линию доставки налаживать? Она ведь, сами знаете…
— Не надо. Возьмешь еду за стеной, у ребятишек. У них, конечно, не ресторан, да что поделаешь. Не отощает гость до понедельника…
Корнелий на вялых ногах шагнул к порогу. И там замер, настигнутый новым приступом страха. И не сдержался, слабо хмыкнул, спросил:
— Ну, а в понедельник-то что? Как оно тут вообще у вас… делается?
Он сознавал, какая ненатуральная, жалкая его развязность, и знал, что инспектор видит его насквозь. Но тот отозвался без насмешки, с бодрым пониманием:
— А, ты про это! Да брось, не думай. Чепуха, шприц-пистолетик, безболезненный. Ляжешь на диванчик и не заметишь, как бай-бай… Все там будем — не завтра, так послезавтра…
Этой нехитрой мыслью — «не завтра, так послезавтра» — Корнелий и успокаивал себя, двигаясь за надзирателем Гаргушем. Пришли в одноэтажный белый дом. В коридоре — с десяток дверей, на каждой зарешеченное окошко и засов. Все как полагается.
Камера оказалась просторная. Белая. Окно большое, решетка — с завитками, как в старинном замке. Гаргуш вышел, скоро вернулся, начал расстилать на узком матрасе простыни и одеяло.
— А вон там, на полке, значит, электробритва. Только втыкать надо в коридоре, тут дырок нету… И гальюн тоже в коридоре, в конце…
— Запирать-то, выходит, не будешь?
— А на кой? — удивился Гаргуш. — Гуляйте хоть по всей территории, радуйтесь белому свету. Только за проходную не суйтесь, а то там на контроле Кизя Лук сидит, крик подымет…
Наконец он ушел, и Корнелий обессиленно свалился на жесткую койку. Лицом в подушку. Обдало запахом стерильного казенного полотна — как в казарме на сборах. Это был запах тоски и безнадежности. Но подняться не хватило сил.
Вот она какая — камера смертников. Чистая, просторная, незапертая. Солнышко сквозь окно печет затылок. Тюремные чиновники добродушны и снисходительны… Лучше бы уж кандалы, сырой подвал, пытки… А эта пытка — лежать, утыкаясь в подушку, и ждать двое бесконечных суток… Или, наоборот, очень коротких? Несчастье или благо эта отсрочка? А если бы это прямо сейчас — лучше было бы или хуже?
Сегодня, завтра или послезавтра — какая разница?
Зачем ему эти два дня и две ночи? Может, чтобы подвести итоги, подумать о смысле прожитой жизни?
А в чем он, смысл-то?
Много лет учили Корнелия Гласа, как и других школяров, что главный смысл — внести свой посильный вклад в упрочение цивилизации. В укрепление стабильности общества. Какой вклад он внес? Самая главная работа — это, пожалуй, рекламное оформление Готического квартала. Да, ничего получилось, все оценили. И была премия, и было повышение, и даже в ехидстве Рибалтера звучала еле прикрытая зависть… Но ведь Эдик Ружский сделал бы эту работу не хуже. Даже лучше сделал бы, если говорить честно (а когда говорить с самим собой честно, если не сейчас?). Корнелий тогда выхватил заявку на проект у Эдика из-под носа, и все говорили, что сделано было чисто. Но при чем здесь польза для цивилизации? И вообще, нужно ли цивилизации рекламное дело?
Реклама служит радостям. Может, смысл бытия в радостях? Что ж, их, радостей, кажется, хватало. Но… если опять же честно разобраться, разве были они полными, без оглядки? За каждой прятался страх. Страх, что эта радость может оказаться непрочной, что завтра станет хуже, чем сегодня, что шеф вернет его эскизы и предпочтет эскизы Рибалтера или Ружского; что не хватит гонорара для очередного взноса за дом; что опять вызовут в уланские казармы; что на обязательном медосмотре обнаружат что-нибудь такое (после веселого отпуска на Островах, вдали от Клавдии); что вот уже и за сорок, и время летит все быстрее и почему-то стало невпопад, незнакомо перестукивать порой сердце…
Ну, а с другой стороны, кто живет без страха? Без него — никуда. Страх — регулятор всей жизни. Везде и всегда. Недаром же мудрая Машина заменила все наказания прошлых эпох на одно: на штрафную электронную лотерею, где главное — страх смерти. Иногда крошечный. Иногда оглушающий, доводящий до паралича — если шанс гибели велик… Но вот ведь и самый крошечный шанс привел Корнелия сюда… И теперь Корнелий сполна пьет чашу наказания страхом. Именно страхом, потому что сама смерть что? Тьфу. «Ляжешь на диванчик, и бай-бай…» Так вроде бы выразился этот инспектор? Альбин его, кажется, зовут. Подходящее имя для такого альбиноса… Но подожди, Корнелий, не вертись, не прячь морду под мышку. Ты же знаешь, что это имя застряло в памяти по другой причине…
Может быть, здесь знак судьбы? Знак отмщения? В том, что этого человека, призванного отнять у Корнелия жизнь, тоже зовут Альбин?
Господи, чушь какая! Слюнявое «розовое» детство, тридцать лет прошло. И нисколько не похож этот Альбин на того… Скорее он похож на Клапана, который был преданным адъютантом Пальчика, — с такими же белесыми ресницами и стертым лицом… И не будет этот нынешний Альбин лишать Корнелия жизни, на то есть специальный исполнитель, который должен появиться в понедельник… и «бай-бай»…
И Корнелий обессиленно провалился в глубокий, как черная шахта, сон.
Видимо, измученный мозг спасительно выключился на несколько часов. Когда Корнелий очнулся, по цвету неба и освещению листьев за окном он понял, что день перевалил за половину.
На столе поблескивали судки — значит, Гаргуш принес обед, но будить Корнелия не стал.
Корнелий сел, поматывая головой. Прислушался к себе. Внутри сидела тупая несильная тоска. Почти без боязни.
«Психика примиряется с неизбежным», — с кислой усмешкой сказал себе Корнелий. Шагнул к столу, приподнял на судке крышку. Пахнуло теплым варевом. Он вздрогнул: противно. В большой никелированной кружке оказался холодный компот. Корнелий поглотал его, чтобы забить во рту запах наволочного полотна. Компот был хорош, но тут же опять замутило.
Корнелий сбросил на кровать мятый пиджак и галстук. Вышел в коридор, отыскал туалет. Потом прошел на тюремный двор.
Двор был патриархальным. Трава, песочные дорожки, тополя, клены с разлапистыми листьями. Высокие сорняки у каменного, с облезшей побелкой забора. Там же — груда пустых дощатых ящиков. Словно приглашение: взбирайся, прыгай через забор и — на волю.
Корнелий сел прямо в траву, вытянул ноги, прислонился к нижнему ящику. Голова была ясна, но сил — никаких. Не хотелось двигаться. Корнелий запрокинул лицо. Небо в зените светилось чистой голубизной, не чувствовалось в нем вчерашнего зноя. Медленно меняя форму, двигались облака: светло-желтые, легкие, с пушистыми краями. Была в них такая отрешенность, несвязанность с земной человеческой жизнью, что на Корнелия снизошло спокойствие. Этакое понимание истины, что все «суета сует». И сидел он так долго-долго, почти бездумно. Желал только, чтобы никогда это не кончилось.
Изредка пролетали над ним желтые и белые бабочки, а выше носились ласточки.
Через бесконечное время раздались шаги, и сбоку откуда-то появился, навис Гаргуш…
— Тут такое дело… господин Глас. Господин старший инспектор спрашивали: если надо священника, то можно сделать заявку. Только скажите, по какой вере и когда. Можно на завтра или на послезавтра утром.
Возвращаясь с беззаботных небес на тюремный двор, Корнелий опять ощутил упругие толчки тошнотворного ужаса. И, надеясь, что это кончится с уходом Гаргуша, быстро сказал:
— Нет, не надо, спасибо.
Тот переступил громадными ботинками, от которых пахло натуральной кислой кожей.
— Не верите, выходит, в царствие небесное?
— А ты веришь? — с раздражением бросил Корнелий (странно: оказывается, он еще может чувствовать раздражение).
— А кто его знает… — Гаргуш медленно отошел.
Корнелий опять запрокинул голову. Он не верил в царствие небесное. И рад был бы сейчас, да поздно утешать себя сказками. К религии он относился… да, пожалуй, никак не относился. Отец был, кажется, полностью неверующий. Мать причисляла себя к какой-то общине. Кажется, «Братство евангелиста Марка». Лет до десяти водила Корнелия по праздникам в сумрачный собор, где мерцали россыпи свечек. У Корнелия осталось в памяти ощущение зябкости и страха, что вот опять придется по команде священника вставать на колени. Мелкий узор очень холодных чугунных плит больно впечатывался в пухлые коленки, а мать шепотом говорила: «Не егози…» Потом она в своем «Братстве» поссорилась с другими дамами из-за толкования каких-то апокрифических Евангелий и перестала посещать храм. На этом и кончилось приобщение юного Корнелия Гласа к основам вероучения. Далее он жил, не размышляя всерьез, что было сперва: идея или материя? Есть где-нибудь во Вселенной Бог или нет? Ибо решение этой проблемы никак практически не влияло на жизненные интересы Корнелия — ни в детстве, ни в зрелом возрасте.
И уж тем более не могло оно повлиять сейчас — в оставшиеся часы земного бытия Корнелия Гласа из Руты.
Корнелий сидел в траве у ящиков, пока солнце не ушло за тюремный забор. Потом встал, подержался за окаменевшую поясницу и побрел в камеру. Просто так, ни за чем. Скорее всего, машинально подчиняясь заведенному в жизни порядку: ночь надо проводить в постели.
В окне было еще светло, но под потолком горела яркая лампочка. Блестели на столе судки — уже другие. Видимо, исполнительный Гаргуш (или кто другой) убрал несъеденный обед и принес ужин. Сервис…
Корнелий хотел упасть лицом в подушку, но память о запахе казенного полотна удержала его. Он сел, низко опустил голову и охватил затылок. И сидел опять долго-долго. Мысли были отрывочны. Какие-то клочки на темно-сером фоне уже привычной тоски и обреченности. Почему-то вспоминался то и дело старший штатт-капрал Дуго Лобман. «Гос-спода интеллигенты, р-равняйсь!.. Муниципальная милиция — это почти что армия! Здесь не ваши балдежные штатские правила, а у… что?.. став! У-став! Смир-р… ны! Десять кругов бегом по плацу… подтянули животики… марш!» Корнелий помотал головой. Надежда, что придает усталость и забытье, оказалась напрасной. Он выспался днем. И теперь, судя по всему, предстояла бессонная ночь. Корнелий содрогнулся. Резко встал. Опять вышел во двор. В небе таял неяркий послезакатный свет. Одиноко торчал месяц — голый и беспомощный, как мальчишка-новобранец перед призывной комиссией. Где-то за стеной раздались и смолкли детские голоса. Пахло остывающей травой. Далеко-далеко, в другом мире, монотонно шумел город.
Стукнула дверь конторы, кто-то сошел с крыльца. А, инспектор. Неровными шагами он побрел через двор. Остановился недалеко от Корнелия.
— Что? Не спится, видать?
Корнелий промолчал.
— Оно понятно. — Старший инспектор Мук был явно под хмельком. И уходить, кажется, не собирался. Вот скотина.
Вздохнув и потоптавшись, инспектор Мук вдруг попросил:
— Слышь, может, пойдем посидим, а?
— Куда? — устало удивился Корнелий.
— Ну… ко мне. Я сейчас один тут. Всех распустил к чертовой матери, даже внешний пост. Совмещаю должности, так сказать, у нас разрешается. Деньги-то нужны, жена поедом ест, что до сих пор в долгах, с самой свадьбы… Вот и торчу здесь круглыми сутками, тоска… А тебе тоже чего одному-то?
Несмотря на всю дикость положения, Корнелий на миг ощутил какое-то превосходство над инспектором. Даже ухмыльнулся:
— А что ты можешь предложить для веселья?
— Две бутылки «Изумруда», — с готовностью отозвался инспектор. — И банка морской капусты, чтобы зажевать. Посидим, а? Понимаешь, муторно одному.
Это было все-таки лучше, чем бессонная ночь в камере. И… забавно даже. Кроме того, с помощью «Изумруда» нетрудно отшибить себе надолго память. Что и требуется…
— Пойдем… верный страж мой, — опять ухмыльнулся Корнелий.
Теперь стол инспектора не был пуст. На нем светилась совершенно нелепая здесь бронзовая лампа с завитками и желтым фарфоровым абажуром — «ретро». Поблескивали зеленью две трехгранные бутылки (одна уже початая), раскупоренная консервная банка, два тонких стакана. Инспектор подтащил из угла тяжелый конторский стул с вертящимся сиденьем — для Корнелия.
— Ты садись. Я понимаю, тебе, конечно, пакостно, да что делать-то. Все едино. И мне вот тоже. Давай!
Он сковырнул со стакана соринку, торопливо налил себе и Корнелию.
— Ну, будем… — Он резко вылил в себя зеленую жидкость.
Корнелий помедлил секунду, сделал то же. Горячая волна прошла по пищеводу. Инспектор хватал пальцами лиловую лапшу морской капусты. Чавкая, сказал Корнелию:
— Ты давай дергай руками, вилок-то нет. — Потом он размягченно отвалился к спинке стула. — Ну вот, полегчало малость… Тебя вроде бы Корнелием звать?.. А меня — Альбин.
— Слышал, — хмуро сказал Корнелий. — Знаю.
И подумал опять: «А может, знак судьбы?» Они выпили еще. Альбин, крепко хмелея, начал говорить, что «кантуется» он здесь не только из-за денег, но и потому, что «дома хоть в петлю лезь, баба взбеленилась, поедом ест и жизни никакой…».
Корнелий ощущал теплую успокоенность. Соблюдая этикет, он глядел в белесое лицо Альбина и время от времени кивал. И кажется, даже улавливал смысл. Но это работала лишь частичка его мозга. А главное сознание Корнелия было не здесь. Все глубже и глубже уходил он памятью в давнюю пору. Вернее, что-то властно уводило его. Туда, где было Корнелию Гласу одиннадцать лет… …Того мальчишку тоже звали Альбин.
Новичок появился в четвертом классе незадолго до летних каникул. Его привел директор по прозвищу Гугенот. Мальчишка был коротко стриженный, с ушами, похожими на ручки фарфоровой сахарницы. Гугенот ласково придерживал его за погон суконной курточки. Эти форменные курточки, как и береты со школьными эмблемами, были объявлены необязательными два года назад. Теперь в них приходили на занятия лишь немногие. Считалось, что форму любят отличники, подлизы и прочий недостойный уважения народ. А чтобы явиться на уроки в такой «мундерюге» теплым летним утром, надо быть «вообще без шарика в обойме». Но мальчик и его родители, видимо, не знали здешних нравов. Решили, наверно, что в день знакомства с новой школой надо соответствовать правилам этой школы во всем. Вот мама и обрядила новичка в купленную накануне форменку здешнего колледжа.
Расчетливые мамы все покупают детям «на вырост». Слишком широкая и длинная куртка выглядела на щуплом новичке достаточно нелепо сама по себе. И тем более — в сочетании с куцыми «штатскими» штанишками, косо и беспомощно торчащими из-под суконного подола. И с белыми девчоночьими башмачками и канареечными носочками. И с аккуратной сумкой для книг, какие носят только первоклассники. Нормальные люди толкали учебники и тетради в пакеты с портретами киношных суперзвезд или в холщовые мешки с эмблемами знаменитых фирм и авиакомпаний. А это чучело…
Мальчик шагнул и тихо, но отчетливо сказал:
— Здравствуйте.
— Му-уля! — радостно выдохнули сразу несколько человек. И Корнелий понял, что пришел срок его избавления. Ибо по неписаным законам в классе мог быть только один муля.
А мальчик пока ничего не подозревал. Уши доверчиво топорщились, серые глаза безбоязненно смотрели из-под круто загнутых ресниц, верхняя губа была чуть вздернута под маленьким носом «утиной» формы. Два передних зуба молочно блестели, придавая лицу выражение постоянной полуулыбки — доброй и слегка удивленной.
— Я уверен, Альбин, ты подружишься с новыми товарищами, — ровно сказал директор, и все знали, что уверенности в этом у Гугенота нет. Все, кроме новичка. Альбин, глянув вверх на директора, потом на класс, простодушно шмыгнул утиным носиком и улыбнулся пошире. Ответил:
— Я тоже.
В том смысле, что он тоже уверен, что подружится.
Класс развеселился еще заметнее. Но Пальчик с задней парты приказал:
— Ш-ша, дети. — Видно, не хотел раньше времени настораживать новичка. И урок живой природы у вечно испуганной и слезливой мадам Каролины прошел на сей раз удивительно мирно.
На перемене мальчишки обступили Альбина.
Нет, он оказался не такой уж простофиля. Хотя все вели себя сперва сдержанно. Альбин почти сразу понял, что дело нечисто. По глазам, видно, понял, по первым, со скрытой ехидцей заданным вопросам. Отвечал коротко и настороженно. Поглядывал как пойманный бельчонок.
Кто-то уже с деланной заботливостью поправлял на нем курточку, сдувал невидимую пыль, кто-то пригладил макушку.
— А это что у тебя такое красивое? — Пальчик с приторной улыбочкой потянулся к значку на куртке Альбина. Значок и правда был хорош: выпуклая хрустальная линза размером с трехгрошовую монетку, в тонкой серебряной оправе, а под стеклом, на темно-васильковом фоне, — золотая буква «С» и крошечная звездочка. Похоже на старинную мусульманскую эмблему.
— Не тронь, это
Рука Пальчика замерла в дюйме от значка. Что бы там ни случалось между мальчишками, как бы ни враждовали они, но был один закон, который никто нарушать не смел: то, что объявлено «оло», трогать нельзя. Это как «табу» у древних туземцев. Конечно, если какой-нибудь дурень объявит «оло» дрянную игрушку, модную обновку (чтобы не лапали!) или свою собственную персону, чтобы защитить себя от насмешек и тумаков, — этот номер не пройдет. Мальчишечий народ чутко определял, где подлинное «оло». Например, были «оло» разные талисманы, крестики у ребят из христианской общины, штурманский планшет у Владика Руцкого — память об умершем деде… И сейчас все чутьем поняли, что значок у новичка — настоящее «оло». В настороженном молчании появилось что-то вроде уважения. А секундная нерешительность Пальчика еле-еле, но поколебала его авторитет. Опытный Пальчик это ощутил тут же. И среагировал:
— Ах, извини, я не знал… А это что у тебя? Надеюсь, не «оло»? — Он ткнул в подол куртки. Альбин нагнулся. И Пальчик ловко ухватил нос новичка, сжал крепкими костяшками.
Конечно, Альбин замычал, запищал, закричал гнусаво, задергался. Затопал новенькими туфельками! При общем веселье. А Пальчик водил его голову за нос туда-сюда и тонким «дошколячьим» голоском напевал только что придуманное:
Альбин сильно дернулся, освободился и, не разгибаясь, ударил Пальчика головой в грудь. Тот отлетел. Но на ногах удержался. И не взъярился, не врезал тут же нахалу. Подышал, покачал головой и сказал тоном огорченного директора колледжа:
— Вы видели, дети? Только переступил порог класса и уже так себя ведет. Допустимо ли такое? А?
Все обрадованно завопили, что недопустимо. И выжидающе уставились на Пальчика. Тот сокрушенно вздохнул:
— Ступай на свое место, новичок. Я подумаю, как поступить с тобой. — Пальчик не торопил события. Главное, что начало было положено. Выражаясь по-научному, создан «казус белли» — повод для начала военных действий. Хотя едва ли можно считать военными действия, когда три десятка человек безнаказанно изводят одного.
Все с того дня пошло по обычной программе. Новый ученик получил персональное прозвище — Утя — и в первую неделю полностью испытал, что значит быть мулей в четвертом классе государственного мужского колледжа города Руты.
Его редко били всерьез, хотя на серьезный отпор он был не способен (разве что доведут до отчаяния!). Интереснее было изматывать мулю понемногу. Щипками, дразнилками, «случайными» тычками, подложенными в портфель химическими «вонючками»… На мулю разрешалось даже ябедничать, тем более что считалось это «просто шуткой». Например:
— Мадам Кларисса, ученик Ксото хочет выйти, но стесняется попроситься!
— Ксото, в чем дело? Правда? Ну, ступай тогда…
— Да врет он! Никуда мне не надо!
— Я не вру! Если не надо, тогда почему тут… — И сосед Альбина картинно зажимает нос. И все хохочут.
И Корнелий хохочет.
Первое время Утя ловился на обманное сочувствие. Стоит он на перемене в уголке, зыркает боязливо, и тут подходит кто-нибудь с заботливым, серьезным лицом:
— Утя… ой, извини, Альбин… Я смотрю, этот гнида Клапан опять к тебе приставал? Что ему надо?
Утя вскидывает глаза — в них радостная искорка надежды: неужели нашлась хоть одна добрая душа?
— Ты его не бойся, — ласково учит «доброжелатель». — Если он делает вот так… — следует рассчитанный удар «под чашечку», и Утя стукается коленками о паркет, — то ты его вот так! — И «наставник» помусоленным пальцем ввинчивает в Утино темя болезненную «грушу».
— У, гад! — Утя вскакивает, левой рукой держится за ногу, правой беспомощно замахивается на обидчика.
Тот отпрыгивает, сокрушенно ищет справедливости у собравшихся:
— Вы видели? Я ему помочь хотел, а он…
— Нехорошо, Утя, — говорит Пальчик. — Почему ты такой агрессивный? Ну-ка, встань прямо, когда с тобой разговаривают. — Он берет Утю за ухо, заставляет отпустить ногу и распрямиться. На ноге Ути — синячище, в глазах — жидкие бусины. Он опять безнадежно замахивается…
— Что здесь происходит? — Этот строгий голос будто откуда-то с высоты. Но Пальчика «с катушек не собьешь».
— Господин дежурный учитель, мы сами не понимаем: он сперва на всех наскакивает, а потом сам же плачет! Он, наверно, нервный…
— Разойдитесь немедленно! И чтобы такого больше не было!
— Хорошо, господин учитель…
Утя смотрит на недругов с бессильной ненавистью. Нет, он ничего не скажет дежурному наставнику, не будет объяснять правду. И не потому, что опасается прослыть не только слабаком, а еще и ябедой, терять ему все равно нечего. И уж, конечно, не потому, что жалеет своих мучителей или боится мести. Тут что-то другое… Что?
Внешне Корнелий относился к Уте как все. Щипал и подтыкал, хохотал над его беспомощными попытками защититься. И над наивными вопросами: «Что я вам сделал? Ну, объясните же, наконец, по-человечески, что вам от меня надо?» Как ни верти, а все-таки приятно было, что не ты теперь самый безответный и слабый. Что есть в классе личность, которую можно обхихикать и пнуть и не получить сдачи. И Корнелий порой делал это. Не только ради удовольствия, но и для того, чтобы видели, что он уже не муля.
Впрочем, инстинкт подсказывал, что перегибать палку по отношению к Уте Корнелий не должен. А то найдутся умные люди и заметят: «Во, как завыступал Дыня! Давно ли на четвереньках бегал, а теперь осмеле-ел… С чего бы?» Возьмут да и отступятся от Ути, решив, что прежний муля удобнее нового.
Поэтому случалось, что Корнелий порой незаметно уходил из толпы, веселившейся вокруг несчастного Ути. Уходил еще и потому, что за желанием насладиться своей (какой-никакой) властью и силой шевелилось сочувствие к этому неприкаянному Альбину. Ведь сам досыта нахлебался такой жизни! И бывало, что, встречаясь с Утей взглядом, Корнелий отводил глаза.
Свою форменную курточку Альбин больше не надевал, приходил на уроки в обычной клетчатой рубашке. Но значок носил по-прежнему. Правда, прицеплен был значок так, что его прикрывала лямка штанов. Над этими лямками (на спине крест-накрест, на груди перекладинка, на животе — пуговицы, как у первоклассника) тоже хихикали. Но не сильно. Все понимали, что, надень Утя хоть самый взрослый и мужественный костюм, все равно он останется мулей. Даже еще больше будут дразнить. И сам Альбин это, конечно, понимал.
И все же (Корнелий смутно это чувствовал) был в Альбине какой-то стерженек. Скрытое упрямство или гордость. Он никогда не прятался от тех, кто над ним издевался. Притиснется спиной к стенке и ждет…
Наверное, из-за этого неумения убегать от опасности он и не отказался от должности «котельщика».
В конце учебного года четвертый класс готовился к традиционному походу по окрестным лесам. Конечно, то, что ожидалось, трудно было назвать настоящим походом, просто двухдневная экскурсия с ночевкой в благоустроенном пансионате «Оранжевые скалы». Но предполагалось несколько привалов сделать в лесу и готовить еду из собственных припасов. Учитель гимнастики, который занимался подготовкой экспедиции, сказал:
— Ну, а кто будет котельщиком? Дело ответственное. Выбирайте надежного человека.
Все понимали, что дело не только ответственное, но и муторное: отвечать за продукты и посуду, следить за варевом, а главное — таскать на себе гулкий котел, хотя и не тяжелый, из желтого ретросплава, но громоздкий и неудобный. Да еще и чистить его после каждого привала.
Все притихли, упрашивая судьбу обойти стороной. И в этой тишине Пальчик солидно предложил:
— У нас Альбин Ксото самый добросовестный. Выберем его.
Все возликовали. Все вскинули руки, голосуя за самого добросовестного. Альбин заметно побледнел. Он сразу понял, чего ему будет стоить это «доверие». И все же, когда учитель спросил, согласен ли Альбин, тот встал и молча кивнул, глядя поверх голов. Класс опять весело загудел, предвидя массу развлечений. Но смолк при грозном «ш-ша» умного Пальчика.
Наверно, учитель о чем-то догадывался. Но, скорее всего, придерживался привычной мысли: «В своих ребячьих делах дети разберутся сами, взрослым лишний раз вмешиваться не стоит». Однако он заметил:
— Должность эта нелегкая. По-моему, нужен помощник. А?
Опять четвертый класс притих. А Корнелия словно толкнуло: или страх, что сейчас назовут его и лучше уж самому, или шевельнувшееся сочувствие к Альбину. А может, и злость какая-то — на судьбу, на злыдней одноклассников, на свою затюканность. Он встал:
— Давайте, буду я…
Все, конечно, опять злорадно загоготали, послышалось даже: «Муля на муле, мулей погоняет…» И снова остановил их Пальчик. А Корнелий поймал на себе благодарный взгляд Альбина. И сердито отвел глаза. По правде сказать, он жалел уже о своем секундном благородстве.
И оказалось, не зря жалел!
Альбин в поход не пошел. В школу сообщили, что он заболел, лежит с температурой. И Пальчик хмыкнул:
— Температура! Ладно. Дыня и один справится, он у нас старательный.
Что вынес Корнелий за те два дня, можно догадаться. Но вынес, черт возьми! Глотая слезы, огрызаясь и даже нарываясь на драки с удивленными таким «Дыниным психозом» одноклассниками, он зло и упрямо тянул свою лямку до конца. Не бросил проклятый котел и не пожаловался учителю. А в конце похода, когда подлый Клапан стал опять привязываться к Корнелию, Пальчик вдруг дал своему адъютанту хлесткую, как выстрел, плюху.
— Ты небось только жрал, а Дыня за всех посуду драил! Убью, бактерия… — А Корнелию сказал: — Мы Уте потом ноги повыдергаем. Слинял от похода, мамина курочка, на тебя все взвалил. А ты ничего, жильный.
От такого признания внутри у Корнелия растеклось радостное тепло. Даже в глазах защипало. И он сказал с хрипотцой:
— Я с ним сам разберусь, с дезертиром.
Но никакой злости на Утю у Корнелия не было. Вроде бы кипел от яростной досады, а в глубине души понимал: вовсе Альбин не дезертир. Если не пришел, значит, в самом деле не мог.
После похода начались каникулы. Сперва Корнелий поехал с родителями в пансионат на Птичий остров, а затем они сняли дачу на окраине Руты.
Здесь была своя ребячья компания, раньше Корнелий никого не знал. Никого, кроме Альбина. Семейство Ксото жило на даче в соседнем квартале.
Увидев здесь Альбина первый раз, Корнелий испытал тяжкое смущение, даже испуг. А Утя обрадовался.
Впрочем, он был здесь никакой не Утя. Его звали Алька, а чаще Халька или Хальк. И он был равный среди равных.
В этой дачной вольнице и не пахло нравами государственного мужского колледжа. И не было никого, похожего на Пальчика. Случалось, что ссорились и даже дрались, но главные мальчишечьи законы были прочны: двое на одного не нападают, слабого не дразнят. Конечно, над боязливостью и неловкостью смеялись, но посмеются и забудут. Здешний ребячий мир снисходительно прощал недостатки своим питомцам. Наверно, потому, что в каждом жило ощущение свободы и беззаботности. Лето теплое, небо чистое, лес и озеро ласковые, игры веселые. И нельзя идти против природы, травить жизнь страхом и обидами.
Увидев ребят и Альбина среди них, Корнелий растерянно встал посреди аллеи. Но Альбин глянул ясно, беззлобно и сказал мальчишкам:
— Это Корнелий, мы в одном классе были. — Потом спросил: — Ты, значит, тоже здесь поселился?
— Ага… — неловко сказал Корнелий.
— Ну, пошли! — Альбин стукнул о землю красно-желтым мячом. — Мы в пиратбол на берегу играть будем. Знаешь такую игру?
Вечером они шли домой вдвоем, и Альбин, глядя под ноги, вдруг сказал, негромко так:
— Ты, может, думаешь, будто я нарочно тогда в поход не пошел, с испугу?
Корнелий изо всех сил замотал головой:
— Не, я знаю, что ты болел!
— Тебе, наверное, досталось там…
— Ну и черт с ними! — Корнелий мужественно прищурился.
— Дикие какие-то, — почти шепотом проговорил Альбин. — Я так и не понял: что им надо? Все на одного.
— Это Пальчик всех заставляет… — пробормотал Корнелий. И тоже стал смотреть под ноги.
— Нет, — вздохнул Альбин. — Все какие-то… Если бы Пальчик подевался куда-нибудь, они бы другого нашли.
Альбин говорил «они», как бы отделяя Корнелия от остальных, от класса. И Корнелий радовался этому, хотя от стыда покалывало щеки.
Значит, Альбин понимал, что он, Корнелий, зла ему не хотел? Может, и не помнил даже, как Дыня вместе с другими потешался над новичком? Нет, помнил, конечно, только чувствовал, что Корнелий тянется за другими от собственной беспомощности.
Альбин вдруг запрыгал на одной ноге, а другую поджал, отколупывая от босой ступни вдавившийся камешек. Потом быстро глянул на Корнелия из-за голого коричневого плеча.
Корнелий насупленно сказал:
— Ты теперь уже не вернешься в колледж, да?
— Почему же? — Альбин встал на обе ноги, наклонил голову набок. — Я вернусь. Только… я теперь так им не дам с собой. Я тогда не знал, а теперь знаю.
— Что знаешь? — Корнелий опять почему-то смутился.
— Как жить, знаю, — просто ответил Альбин. — Я решил.
Он был вроде бы и прежний Альбин, и в то же время другой. Без вечного ожидания опасности в глазах. Веселый. Открытый.
Он бегал босиком, все в тех же штанах с пуговицами на животе и без карманов, но рубашку не надевал, лямки на голом теле. А на лямке — все тот же синий значок. Откуда и зачем этот значок, Альбина не спрашивали — «оло» есть «оло». Волосы у Альбина выцвели и отросли, сам он стал выше и еще тоньше, ловкий, быстрый, загорелый.
Когда первый раз пошли вместе купаться и Альбин, дернув плечами, сбросил лямки, Корнелий засмеялся:
— У тебя буквы на спине и на пузе…
Незагорелые следы от матерчатых полосок и в самом деле были как буквы: на спине «X», спереди — «Н».
Засмеялся и Альбин:
— Ну да! Я их нарочно загаром не закрашиваю! Потому что это мои инициалы.
— Как это?
— Ну, первые буквы имени и фамилии. Если латинским шрифтом…
— Но у тебя же первая — А…
— Не-е… Произносится будто А, но пишется… вот так! — Он присел и пальцем на сыром песке у воды вывел:
«Вот почему — Хальк», — запоздало догадался Корнелий.
А коричневый Альбин (Алька, Халька, Хальк) отступил в озеро и, выгнувшись, нырнул спиной. Только ноги мелькнули…
…Старший инспектор Альбин Мук все говорил, говорил. Про жену рассказывал, про службу в линейном уланском корпусе («Ну, а дальше-то что? Торчу вот тут теперь. А зачем все?»). Корнелий кивал, иногда перебивал, отвечал шумно, пытался рассказать про Клавдию: она каждый год развлекается на Побережье, а он света белого не видит, вкалывает, чтобы дом был как у людей. Вот пускай теперь покрутится одна.
Они подливали друг другу, звякали заляпанными стаканами, плакались, а позади этой пьяной мути, позади притихшего, но неусыпного страха в памяти Корнелия разворачивались ясные и подробные воспоминания.
…Был потом еще один разговор о латинских буквах… Вообще-то книг с латинским и славянским написанием выходило мало, обучение в школе шло на основе современной линейной печати. Но старые шрифты знать полагалось, их учили на уроках истории и чтения. А у Альбина, видно, была какая-то особенная привязанность к старине…
Однажды они сидели вдвоем на недостроенных дощатых мостках лодочного пирса. День стоял нежаркий, был уже конец августа. Стеклянно шелестели стрекозы, искрились крылья. Пахло свежими стружками, они желтели среди примятой травы. Пирс тянулся от прибрежной улицы, через пляж, и кончался над водой. Корнелий и Альбин сидели ближе к улице, где песка еще не было, а росли подорожники, кашка и одуванчики.
Просто так сидели. Ласково, без прежней жгучести, солнце грело плечи. Альбин дотянулся ногой до крупного, как электролампочка, пушистого одуванчика, уцепил пальцами и дернул стебель. Взял в руку, подержал перед лицом. Корнелий не удержался — сунулся и дунул. Альбин засмеялся, щелкнул его стеблем по носу. «Парашютики» медленно плыли в безветрии. Альбин оторвал облетевшую головку, растянул стебель в прямую линию, глянул сквозь него, как сквозь тонкий-тонкий телескоп, вверх.
— Неужели что-то видно? — лениво спросил Корнелий.
— Не-а… Соку внутри много. А вообще-то, говорят, если в очень тонкую трубку смотреть, можно увидеть в дневном небе звезду.
— Ты видел?
— Нет, — вздохнул Альбин. — Я пробовал. Взял макарону, совсем прямую, и глядел, глядел в небо. Оно там, в маленьком кружочке, совсем темно-синее, потому что солнечный свет в трубку не попадает… И наверно, звезду можно было увидеть, просто она не попалась…
— А зачем это? — сказал Корнелий. Получилось глупо, со скучным зевком.
Альбин глянул удивленно и даже чуть обиженно. Повел шоколадным плечом.
— Ну, интересно же.
Они были к тому времени крепко дружны. Корнелий ревниво и чутко переживал, если случалась хотя бы чуть заметная размолвка или даже просто намек на непонимание. До той поры не дарила судьба Корнелию настоящего друга, с которым всегда можно быть равным и откровенным. А тут — такая вот радость: Альбин, Алька, Хальк… По вечерам, в постели, Корнелий порой утыкался в подушку, замирал от теплой радости, что завтра опять увидит Альбина… На пластмассовой ручке складного ножа (подарок отца) Корнелий выцарапал иероглиф — сплетенные инициалы Альбина Ксото:
Он сделал это украдкой, томясь непонятным смущением, и потом ножик никому не показывал…
Сейчас Корнелий вмиг встревожился, что Альбин заподозрит его в равнодушии к звездам. Что появится в их дружбе трещинка. Он поспешно сказал:
— Это, конечно, интересно. Только в трубку ведь можно всего одну звездочку увидеть, а это… ну, она будто потерянная, оторванная от остальных. И не знаешь, чья она. По-моему, когда ночью на созвездия смотришь, как-то интереснее. Я тогда еще всякие опыты делаю.
Капельки обиды растаяли в глазах Альбина.
— А что за опыты?
Стараясь откровенностью совсем загладить свой промах, Корнелий признался:
— Я иногда ночью на подоконник сяду и смотрю. И всякие знакомые созвездия, Медведицу там и другие, будто разбираю на части и новые строю, по-своему. Например, старинный Паровоз или Дон-Кихот и мельница…
Боже мой, ведь в самом деле было такое! И на звезды смотрел, и строил созвездия, и рассказывал об этом лучшему на свете другу. И стояло доброе ко всем людям лето, искрилось озеро, звенели стрекозы… Где это все? Почему вокруг грязно-белые стены тюремной конторы и мутно глядящий, слезливо потрошащий свое бытие старший инспектор Мук? Он, икнув, говорит:
— Я тогда и плюнул: «А пошла ты, говорю, знаешь куда…» Слышь, дружище, давай еще по вот столько…
Альбин (не этот, с бесцветной рожей и прилипшей к подбородку морской капустой, а настоящий) слушал про созвездия, не мигая. И Корнелий, радостный от его внимания, торопился рассказать дальше (теперь ему вспоминается, что на губах даже лопались пузырьки):
— Я, когда придумаю новое созвездие, сразу между звездами как бы струны натягиваю. Ну, чтобы контур получился, рисунок. И они будто на самом деле есть, эти струны. Натянутые в космосе. Черные, невидимые, и дрожат все время. И по ним от звезды к звезде можно путешествовать на звездолете. Он будто надевается на эту струну, и в нем от ее дрожания — энергия. И можно скользить, как по проволоке… Ну, знаешь, если на тугую нитку бусину наденешь, она ведь тоже двигается, когда нитка вибрирует… Видел? — Корнелий облизал губы и передохнул.
В глазах Альбина светилось понимание. И нетерпеливое желание что-то добавить. Пока Корнелий говорил, Альбин кивал, щелкал себя стебельком по коленке и приоткрывал рот, словно собирался перебить. А сейчас быстро сказал:
— Я знаю, я тоже про это думал: про линии между звездами. Только у меня это не струны, а грани зеркал…
Корнелий заморгал, стараясь понять.
Альбин проговорил уже спокойнее, но непонятно — будто не Корнелию, а себе одному:
— Черные зеркала пространств… — Потом опять быстро глянул на Корнелия: — Ну вот, представь. Каждое созвездие — это будто рамка для громадного зеркала. И они — эти созвездия и зеркала — в космосе по-всякому пересекаются… — Он поднял прямые твердые ладошки, так и этак стыкуя их ребрами. — Понял?.. А линия между звездами — это как раз стык таких зеркал…
Корнелий уже начал ухватывать суть, но Альбин постарался объяснить еще нагляднее. Он прыгнул с мостика и поднял из травы два крупных осколка оконного стекла (наверное, этими стеклами строители зачищали для пущей гладкости деревянную мачту у края пирса).
— Вот смотри… — Ровный край одного осколка Альбин приставил к плоскости другого. — Так они пересекаются. А здесь, на стыке, — как бы ребро кристалла… Мне это еще давно придумалось, когда папа рассказывал про теорию Космического Кристалла.
— А что это такое?
— Это… есть ученые, которые считают, будто вся Вселенная — громадный кристалл. Очень сложный. В нем бесконечное число граней…
— Зеркал?
— Ну… вроде бы. Только с этими учеными мало кто соглашается, их даже запрещают.
— Почему?
Альбин пожал плечом, подхватил соскользнувшую лямку, сказал со взрослой ноткой:
— Это труднообъяснимо. Сейчас ведь многое запрещают…
Тень какой-то неведомой Корнелию тревоги коснулась Альбина. Чтобы прогнать ее, Корнелий быстро проговорил:
— Мне как-то непонятно… — К тому же ему и в самом деле было непонятно. — Вот эти зеркала… Они — что такое? Они по правде есть? Такие громадные?
— Ага, — выдохнул Альбин. — Бесконечные.
— Но тогда как?.. Вот если звездолет полетит… Он же разобьется! Или из них осколков наделает. И пробоины!.. А в пробоинах — что?
Корнелию представилось ясно, как стремительное веретено звездолета врезается в звенящие исполинские стекла и вспыхивает белым огнем катастрофы. Вспышка отражается в медленно падающих (куда?!) гигантских осколках черных зеркал. А в пробитых дырах — еще более черная, беззвездная пустота… Может, это и есть — черные дыры?.. Загадочным холодком Вселенной дохнуло на Корнелия. Будто и впрямь из черной дыры космоса.
Альбин, стоя в траве, животом лег на мостки, уткнулся в доски локтями, подпер щеки ладонями. И, глядя перед собой, сказал:
— Это же не стеклянные зеркала, не плоские. Мне папа объяснял. Каждое такое зеркало — оно целое пространство, объемное. Ну, такое же, в каком мы живем. И Космический Кристалл — он весь из таких пространств, он очень сложный. Самая большая сложность — как научиться из одного пространства в другие попадать. А если бы простое зеркало, тогда и думать нечего. Это запросто.
Корнелий опять представил космический крейсер, врезающийся в черные зеркала пространств.
— Ну уж, запросто! Все поразбивались бы.
— Да нисколько. Вот, смотри.
Альбин подпрыгнул, опять сел рядом с Корнелием. Взял с досок стеклянный осколок и стебель одуванчика. Поднял их на уровень лица (на осколке зажглась искра). Стал медленно и ровно сближать их — стебель перпендикулярно стеклу. И…
Тонкий трубчатый стебелек тихо, но без задержки прошел насквозь через пластинку стекла!
Это было по правде! Это случилось в полуметре от изумленных глаз Корнелия. И Корнелий онемел, перестал дышать.
Но главное изумление (Корнелий помнил это и сейчас!) было не от самого чуда. Главной была мысль: как же Альбин, который умеет такое, позволил сделать себя мулей? Да если бы он показал мальчишкам такой фокус, те отвесили бы челюсти! Ходили бы за Альбином по пятам! Потому что в колледже ничто не вызывало такого почтения, как способность творить чудеса.
— Как ты это делаешь? — выдохнул наконец Корнелий.
Альбин пожал плечами. Протянул стебелек полностью. Осторожно положил на колено. А через стекло вдруг весело глянул на Корнелия. Золотисто-серым глазом.
— И даже дырки нет, — сказал Корнелий с каким-то жалобным удивлением.
— Ага, — улыбнулся Альбин.
— А как это получается? Научишь?
— Ну… я попробую. — Альбин перестал улыбаться. — Вообще-то этому трудно научить. Надо, чтобы человек сам. Надо чувствовать, как дрожат молекулы. И осторожно так двигать, чтобы одни молекулы проходили между другими. Я сам научился. Смотри, даже сок никуда не девался! — Он повернул стебелек. На месте обрыва белело колечко молочной жидкости.
Альбин ткнул стеблем коричневую кожу на левом запястье — отпечаталось крошечное белое полукольцо. Как буква «С». Альбин сосредоточенно ткнул еще два раза — две буквы «О». А потом — снова «С».
— Смотри, что получилось. Если латинскими буквами, то…
— Коок, — сказал Корнелий.
— Это пишется «Коок», а читается «Кук». По-английски… Правда, там на конце буква «ка» другая…
— Был такой мореплаватель, да?
— Был… — Альбин смотрел в сторону озера. На горизонт. — А потом его именем назвали суперкрейсер. Космический… «Джеймс Кук».
— Их же запретили строить!
— Ну да… Но сперва-то строили. Тогда и назвали… Мой папа там на строительстве работал. В группе навигационных систем… Ты думаешь, он всегда пивоваром был? — Горькая нотка проскользнула у Альбина.
Корнелий иногда встречал отца Альбина, инженера Ксото, который работал на местном пивоваренном заводе, налаживал там какие-то автоматы. Старший Ксото был молчаливый, сутулый, седоватый… Вот откуда его угрюмость! Сперва строил космолеты, а теперь…
— Хальк, а почему их запретили?
— Говорят, мешают стабильности. Многое ведь позапрещали…
— И их совсем разломали?
— Нет, огородили верфь, сказали: надо отложить до удобного времени…
— А! Значит, зонг?
Альбин кивнул.
Что такое «зонг», знали все мальчишки. «Законсервированные объекты научных групп». Зонги встречались повсюду: обнесенные забором с проволокой площадки и целые поля. За оградами прятались недостроенные лаборатории, буровые установки, ненужные теперь испытательные полигоны и прочие бесполезные объекты, из-за которых наука чуть не двинулась по ошибочному пути. Хорошо, что люди вовремя спохватились, им подсказала верную дорогу Главная Машина: цель общества — благополучие каждого человека, а не бесполезное рысканье среди отвлеченных проблем и «загадок Вселенной».
Но мальчишек мало занимала расшифровка этого названия. Само по себе оно — «зонг»! — звучало загадочно, как слова из фильмов о старинных путешествиях и тайнах: «Нью-Тесонг, Гонконг, бизон, муссон, бумеранг…» Ребячьи легенды разносили слухи о чудесах, которые происходят за глухими заборами зонгов. Там, говорят, можно было увидеть что угодно (даже планеты величиною с яблоко, летающие вокруг забытого фонаря) и встретить кого угодно: привидения, одичалых роботов, космических пришельцев.
Проникновение в зонг считалось одним из самых тяжких преступлений. За это — самое меньшее — выгоняли из школы. Но магнетизм тайны — штука посильнее страха. К тому же охранялись зонги так себе. И с некоторых пор для всякого пацана от девяти лет и старше побывать внутри ограды зонга считалось мерой высокой доблести.
…Был свой, местный зонг и недалеко от южной окраины Руты. Совсем близко от дачного поселка. Юркий Росик Натальский, блестя глазами-смородинами, рассказывал, что забор огораживает скважину, которую просверлили чуть не до центра Земли, а потом оставили. Если заглянуть в круглый бездонный колодец, можно увидеть звезды. Не наши, не знакомые, а других миров. Почему так, никто не знает. Из-за того, наверно, и прекратили бурить, испугались. А еще, если крикнуть в колодец, отзываются голоса. Не эхо, а настоящие, живые…
Без ночной вылазки не могло, конечно, завершиться то дачное лето. К такому приключению толкала вся логика мальчишечьей жизни. Спорили, обсуждали и наконец сговорились. («Да там и бояться-то нечего! В прошлом году Крона и Антошка Рыжий лазили — говорят, запросто!» — «Сторож только у входа, а в заборе две щели и подкоп, я покажу…» — «Если застукают — драпать в разные стороны и выбираться поодиночке. В темноте шиш кого поймают!»)
Тощий Эрик Спица, что был в компании вроде старшего (не как Пальчик, а по справедливости и с головой), подошел к делу серьезнее. Сказал, что надо провести разведку. Надо взять фонарики, но светить ими только под самые ноги и сквозь тонкий лоскуток. Поесть побольше сахару, чтобы лучше видеть в темноте. В зонге держаться друг за дружкой, не шептаться, убегать (если придется) врассыпную, но каждому заранее знать путь отступления. А уж если не повезет кому, сцапают — говорить, что был один, про других молчать каменно. Насчет этого даже поклялись — сцепили руки над маленьким костром и сосчитали до десяти, хотя припекало почти нестерпимо.
И Корнелий, конечно, поклялся. И готовился к вылазке так же, как другие. Но в душе у него нарастало, нарастало предчувствие беды. Изнуряющее, лишающее сил.
Это вернулся страх, с которым Корнелий жил все школьные годы. Природная подлая боязливость, которая сделала его в классе мулей.
Здесь, этим летом, Корнелию казалось, что он стал другим. Не хуже остальных лазил на деревья, нырял с мостков, смело совался в общие споры, перестал ежеминутно ждать насмешек. Спасибо Альбину, он ввел его в ребячью компанию как равного. Хальке ребята верили, он был, можно сказать, любимцем. Видно, здешние пацаны разглядели его истинную суть. Она ведь не в нахрапистости и не в кулаках, которые только и уважались Пальчиком и его подлипалами…
Халька был — настоящий. Он был на все готов ради других. Он горячее остальных поддержал планы вылазки и готовился к ней весело и бесстрашно. И Корнелий делал вид, что готовится с той же радостью. Но внутри у него копилась злая досада на Альбина. Дурак!.. А если поймают? Не понимает, что ли, чем это грозит? Ну, дома врежут — это еще можно вытерпеть. А если — колония?
Чем дальше, тем яснее Корнелий представлял, как это будет. Крики, свистки, крепкие пальцы на воротнике (кричи, плачь, вырывайся — без толку!), кабинет Комиссии попечителей детства, белый лист приговора, вылезающий из щели черной Машины. Белые одноэтажные бараки исправительной школы (тогда еще были такие).
Они, мальчишки, просто не понимают, чем рискуют. И Альбин вроде бы умный, а тоже… Им — все игрушки! А Корнелий-то видит, чем это кончится! И заранее — страх до тошноты, до слабости в ногах.
Но ведь не объяснишь никому! Если поймут, что боишься, скажут: «Ну и сиди дома под кроватью, мамочкин герой!» И Альбин. Он, может, так и не скажет. Он, может, и пожалеет даже. Но прежним Халькой он для Корнелия больше не будет. И это, пожалуй, не менее страшно, чем колония.
Впрочем, Корнелий боялся уже не только результатов. Он боялся самой вылазки, того расслабляющего ужаса, который овладеет им (Корнелий знал!) перед забором зонга. Скорее всего уже там, у лазейки, он от боязни прижмется к земле и не двинется дальше.
Святые Хранители, что же делать-то?
Двое суток жил Корнелий в липком, расслабляющем страхе. И с трудом скрывал этот страх. Наступил день приключения. Утром Корнелий вышел в сад. У крыльца валялась деревянная рейка с торчащим гвоздем. Корнелий зажмурился…
…Потом он говорил себе, что на это нужна была тоже смелость. Пускай дезертирская, пускай такая смелость, с которой трусливый солдат отрубает себе палец, чтобы не идти в бой, но все-таки… Попробуйте вот так, с размаху, ударить босой ногой, чтобы гвоздь распорол ступню…
— А-а-а!.. Ма-ма!.. Ну кто здесь раскидал эти проклятые палки!
Он корчился на крыльце, обливаясь слезами боли и облегчения. Он ненавидел сейчас ребят, Альбина, себя и белый свет. И все же радовался, что ему так больно. В этом чудилось Корнелию искупление.
Под вечер, ковыляя с самодельным костылем, он пришел во двор к Эрику. С белой толстой муфтой на ступне. Жалобно кряхтя, рассказал про случайный злополучный гвоздь, про прививки, про то, как «режет, будто пилой, до сих пор».
Все его от души пожалели. В кои веки ожидается настоящее приключение, и тут такое невезенье у человека.
Альбин тихо погладил его по плечу. Сказал чуть виновато:
— Ничего, ты не горюй так сильно. Я тебе завтра все подробно расскажу. — Другие мальчишки деликатно отвернулись, а Халька отворачиваться не стал, когда у Корнелия потекло из глаз. — Ну брось, будут ведь еще в жизни всякие интересные дела…
Корнелий плакал, не скрываясь. Что это были за слезы? От стыда? От запоздалого сожаленья, что не попадет в таинственный зонг? От жалости к себе — из-за того, что вот такой он скверный и трусливый? От сознания своей ничтожности перед Альбином? От злости на всех и на всё? Черт его знает.
Назавтра нога распухла, и Корнелия оставили в постели. Перед обедом пришел Альбин. Поцарапанный, со сбитыми локтями. Серьезный. Рассказал, что сторожа заметили ребят. Может, какая-то сигнализация в зонге была. Кто-то закричал, засвистел в темноте, замахал фонарями. Мальчишки, как договаривались, — во все стороны! И никто, слава Хранителям, не попался!
Корнелий слушал, млея от ужаса. И от тайной радости («Я же предвидел! Значит, не зря я…»). Он поморщился, чтобы напомнить, как болит нога, и спросил с хмурой сосредоточенностью:
— Но это точно, что никого не сцапали?
— Конечно! Мы потом все у Эрика собрались. Я самый последний пришел.
— Почему?
Альбин (он сидел на табурете у кровати) потрогал локоть, исподлобья глянул на Корнелия и признался:
— А я не сразу убежал. Я сперва в кустах замер, дождался тишины.
— Это ты правильно. Потом легче ускользнуть, да?
— Да я не для того, чтобы ускользнуть. — Альбин стесненно вздохнул. — Я хотел все же заглянуть в колодец.
— И заглянул?!
— Ага. Все стихло, а я пробрался. Там такой бетонный край, я лег животом. В глубине чернота и будто кто-то дышит холодом. — Он передернул плечами.
— А… звезды?
— Там не звезды. Там что-то такое, вроде отражения месяца в воде, когда она колеблется.
— Но ведь месяца-то не было!
— В том-то и дело. Да это и не месяц. Потом вода будто успокоилась, и это, желтое, то, что светилось, оно вроде сделалось как окошко. Ну, будто маленькое, домашнее такое окно в глубине горит. И рама как буква «Т»…
— А почему? Откуда оно?
Неулыбчивый Альбин пожал плечом, поймал упавшую лямку, сказал, будто оглядываясь назад, в ночь:
— Я и сам думаю: почему? Никто не скажет. Это же зонг. А долго я не мог смотреть, опять засвистели, я к забору. Туда, где подкоп.
— Главное, что спасся, — утешил Корнелий.
Альбин сказал тихо:
— Все равно это для меня плохо кончилось. Видишь? — Он оттянул на груди мятую лямку. — Значка-то нет. Зацепился где-то в кустах.
— Тю-у… — шепотом протянул Корнелий.
Он понимал: для Альбина значок — что-то очень важное. Недаром — «оло». Про «оло» не расспрашивают, но теперь Корнелий вспомнил золотую букву «С» со звездочкой и, догадавшись, не выдержал:
— Ой, а он у тебя оттуда? От «Джеймса Кука»?
— Ну да. Это папа подарил, когда со строительства приехал. Там такие значки только главным инженерам давали, они редкость… Да не в том дело, что редкость. Он у меня талисманом был. А если потерял — это к несчастью.
— Ну уж… — беспомощно сказал Корнелий. — Ты не верь в такое.
— А тут хоть верь, хоть не верь, все равно, — сумрачно отозвался Альбин.
…Он оказался прав: потеря значка принесла беду. И приметы были тут ни при чем.
«Я же не виноват, — говорил себе Корнелий. — Если бы я пошел с ним, еще хуже могло быть, могли поймать. Я все еще вон какой неуклюжий…»
Но ощущение, что Альбин потерял талисман из-за его, Корнелия, предательства, не проходило. Приближались школьные дни.
«Я буду теперь защищать его, — говорил себе Корнелий. — Пусть только кто-нибудь полезет! Самого Пальчика не побоюсь, в морду ему дам!» И он был почти уверен, что сделает это. Чтобы искупить свою недавнюю измену.
Но защищать Альбина не пришлось. В суете первых двух дней никто на Утю не обращал внимания… А на третий день, перед уроками, пришел в пятый класс директор Гугенот. Велел всем сесть и сказал речь:
— В последние дни каникул в охранной зоне у Южного дачного поселка случилось безобразное происшествие. Группа малолетних нарушителей проникла на запретную территорию и вызвала там тревогу. Конечно, никто из вас не мог быть в числе злоумышленников, я совершенно уверен в этом. — Гугенот вздохнул, потому что уверен не был. — Но, может быть, вы поможете расследованию этого возмутительного случая? На месте происшествия нашли вот это… — Гугенот раскрыл и поднял ладонь.
И Корнелий узнал это даже издалека. И другие узнали. И у сидевшего на передней парте Альбина побледнела тоненькая шея.
Все мертво молчали. Никто не пискнул «это мулин значок», потому что есть же предел человеческой подлости. Да признание было и не нужно. Наоборот, нужно было непризнание. Директор не хуже других знал, чья эта хрустальная линза с золотой буквой «С». Но он был незлой человек, директор Гугенот, и не хотел беды неразумному пятикласснику Ксото. И неприятностей для себя не хотел тоже. Он сказал:
— Эту улику показывали уже в нескольких школах, но там хозяина не нашлось. Может быть, кто-то из вас вспомнит: не видел ли он этот значок на ком-нибудь из учащихся?
Идиотизм вопроса был ясен Гугеноту до конца. И он изумился не меньше ребят, когда прозвучал тонкий вскрик Альбина:
— Это мой!
— Ну, му-уля, — сказал кто-то в упавшей опять тишине. И было здесь и уважение, и недоверие: неужели сунулся в зонг? И жалость к дурачку: зачем признался-то?
Гугенот помигал.
— А… я понял. Ты кому-то подарил его? Кому?
Альбин встал и молчал.
— Или где-то потерял, а потом его кто-то из ребят, видимо, нашел? И ты не знаешь кто? — решил откровенно выручить бестолкового Утю Гугенот.
— Ага… — выдохнул Альбин.
— Я так и подумал… Но это, к сожалению, не решает вопроса…
— А можно мне взять значок? — тихо попросил Альбин.
— Увы, нельзя. Это вещественное доказательство. Пока виновник не найден…
— А если… будет найден? — еле слышно спросил Альбин.
— Тогда, конечно, значок тебе вернут.
И стало тихо-тихо. Корнелий все понял. «Не надо!» — хотел крикнуть он Альбину. И не крикнул. Казалось, что в тишине нарастает звон. Вдруг представилось Корнелию, что это звенят разбитые тонкие стекла — черные зеркала пространств. Словно Альбин сорвался с высоты и летит вниз, пробивая их своим телом… И сквозь этот звон Корнелий не услышал, а скорее угадал, что Альбин говорит директору:
— Это я был в зонге… Теперь отдайте, пожалуйста.
…В школе и в Комиссии попечителей детства Альбин упрямо твердил, что был в зонге один. Если был кто-то еще, то он этого не знает. Несмотря на такое явное запирательство, Машина добросовестно учла прежнее примерное поведение Альбина Ксото и ограничилась исключением из колледжа. Правда, родители заплатили крупный штраф. Тогда еще не было единой системы наказаний, которая определяла бы шансы на смертную казнь (сейчас, если виноваты дети, — шанс падает на родителей).
Вскоре Альбин с отцом и матерью уехал из Руты. Корнелий опять лежал с разболевшейся ногой, когда Альбин зашел попрощаться. Расставание получилось скомканным. Корнелию казалось, что Альбин догадывается о его трусости. И еще о трусости в классе. Тогда ведь вспыхнула мысль — вскочить и крикнуть: «Я тоже хотел с Альбином в зонг, только из-за ноги не смог!»
После этого легче было бы жить.
Но не посмел. И успокаивал себя здравой мыслью: «Это же ничем ему не поможет».
— Будущим летом постараемся приехать на старую дачу, — неловко сказал Альбин.
— Ага… приезжай, — выдавил Корнелий. Он смотрел не в глаза Альбину, а на значок. Маленькая линза с буквой «С» блестела на дорожной курточке.
— Надо идти собираться… Пока… — сказал Альбин.
…Почему это помнится больше всего? Разве и до той поры и потом не трусил Корнелий, не юлил? Разве (если совсем честно говорить) не предавал? Этот случай с Готическим кварталом — разве порядочный поступок? Да и других «эпизодов» хватало в биографии.
Так почему же помнится Альбин?
«Потому что других я никого не любил», — подумал Корнелий. А Хальку он любил по-настоящему. Так, как, наверно, любят брата в тех редких семьях, где бывает двое, а то и больше детей… «Потому что, когда я предал его, я предал себя…»
После этого школьная жизнь вспоминалась смутно и одинаково. Мулей он больше не был. Но страх все равно жил в нем: страх перед одноклассниками, учителями, экзаменами… Потом страх перед начальством. Страх плохо сделать работу. Страх потерять благоустроенное бытие…
Ну и что теперь?
…А инспектор Мук, ныряя к столу слюнявым лицом, подвел итог какой-то своей исповеди:
— Ну и что? Все едино… Проблевали мы свою жизнь, просопливели. Что была, что не была…
Волна холодной ровной злости прошла вдруг по Корнелию, обдала голову. Он откинулся к спинке стула.
— Послушай, инспектор… Ты латинский шрифт когда-нибудь учил?
— М-м… че-во?
— Латинским шрифтом твое имя с какой буквы пишется?
Слегка трезвея от необычности вопроса, Альбин Мук произнес:
— С… какой… Конечно, с «А». По-всякому с «А». — И добавил с ноткой самодовольства: — Да. А ты думал что?
— Вот и хорошо… — То, что имя этого Альбина пишется не так, как у того, у Хальки, доставило Корнелию хотя и короткую, но ощутимую радость.
Почему? Какое значение это имело теперь?
Корнелий, шатнувшись, встал.
— Пойду я. Ну тебя…
И через минуту упал в камере на казенное одеяло.
Проснулся Корнелий поздно. Вопреки вчерашним ожиданиям, голова была ясная. Никаких последствий ночного «сидения». И все четко помнилось — что было позавчера и вчера и что будет дальше. Очень скоро — завтра!
Но в этой мысли не было паники. Была тяжкая притерпелость.
Корнелий спал ничком, а теперь повернулся на спину. Стеклянные створки окна за решеткой были открыты. Сквозь железные завитушки доносился шелест клена и птичье чвирканье. И воздух был свежий, хороший. Идиллия…
«Так он встретил свой последний день жизни», — с неожиданной язвительностью подумал Корнелий.
Впрочем, завтра будет еще день. Но уже не полный, без вечера. Придет этот… как его… исполнитель (ох ты, дипломатия тюремных терминов), и — кранты.
Корнелий поймал себя на том, что в мыслях его проскакивают интонации и выражения Рибалтера. И сразу вспомнил его длинное лицо, язвительный рот, желтые глазки и голый череп. И неповторимые уши Рибалтера. Они большие, плотно прижатые к голове, но с отогнутыми, торчащими, будто крылышки, верхними краями.
С чего он вспомнился? Больше некому, что ли?.. А кому еще? Разве были друзья? Кто?
С Рибалтером они хотя и ругались и громко обвиняли друг друга во всяких грехах (часто всерьез), но какой-то ниточкой были вроде бы связаны. Или это сейчас так кажется?
«Надеешься найти в том, что прожил, хоть что-то этакое, светленькое?»
Да, не было в мыслях страха. Наверно, страх позже придет, навалится опять глыбами, но сейчас Корнелий ощущал лишь печаль, разбавленную, как слабеньким уксусом, раздражением…
Забухали шаги, вошел незнакомый пожилой улан с висячими усами и унылой мордой. Поставил два судка.
— Вот, велено принести. Завтрак…
— А как поживают их благородие старший инспектор господин Мук? — неожиданно сказал ему в спину Корнелий. — Не маются ли с похмелья-с?
Улан без удивления воспринял тон вопроса. Обернувшись, ответил так же:
— Маются. Домой поехали. Сказали, к обеду будут.
— Чэдная простота нравов. Пастораль.
Несмотря на ясность в голове, тело болело, как после маневров на милицейских сборах. И было ощущение противной липкости оттого, что спал в одежде.
— Служивый, ванна есть в вашем заведении? Или душ хотя бы?
— Во дворе за конторой душевая, — буркнул улан. И удалился.
«А я ничего, я держусь. Я вполне…» — слегка самодовольно подумал Корнелий.
Постанывая, он поднялся, вышел во двор. Ох какое солнечное и ласково-прохладное было утро! Как в давние времена, в дачном поселке на южной окраине Руты. В ту пору Корнелий, выскакивая из дома, замечал всякую мелочь. Как переливается радуга в капельке росы: чуть поведешь головой — и солнечная искра делается то алой, то лимонной, то фиолетовой… Как золотятся свежие щепки у недостроенной беседки. Как торопится в щель на крыльце черно-зеленый жук (и на спине у него тоже точка солнца)…
Может, в этой нехитрой радости созерцания как раз и есть смысл жизни?
Корнелий решил прожить последний день именно так. Он будет наблюдать за листьями, летучими семенами, облаками, букашками на травинках. За тем, как блестит консервная крышка в мусоре у забора. Как скачут воробьи… От всего этого он получит удовольствие тихое и спокойное, какого не знал раньше.
Вот только надо принять душ да соскоблить с физиономии идиотскую щетину…
Однако по дороге к душевой Корнелия качнула мягкая, но сильная усталость. Не сопротивляясь ей, он сел в траву. Как раз там, где сидел вчера, у ящиков. От слабости он словно поплыл вместе с землей. Но это было без тошноты, без головокружения. Даже приятно. Потом Корнелий зацепился глазами за высокие облака, движение прекратилось, и он оказался как бы на крошечном травянистом островке, повисшем внутри голубой небесной сферы.
Облака неуловимо для глаза меняли форму, передвигались. От их желто-белых кудлатых боков отслаивались полупрозрачные пряди и таяли. Превращались в ничто.
«Как и мы…» — отрешенно подумал Корнелий. На миг опять мелькнуло лицо Рибалтера, но Корнелий не дал ему поиронизировать. Усилием воли прогнал из памяти.
Не хотелось уже думать ни о дэше, ни о бритве. Хотелось просто сидеть вот так. И он будет сидеть. Куда ему спешить? Зачем?
«А ведь я почти счастлив, — подумал Корнелий. — Потому что, ежели разобраться, что такое счастье? Это — жизнь без страха…»
Теперь ему нечего было бояться. По крайней мере, до того часа. Но это будет завтра. А сейчас ему абсолютно ничего не грозило: ни крах карьеры, ни болезни, ни вечная спешка, ни придирки Клавдии…
Последний раз сунулся в мысли Рибалтер. С пошлой своей шуткой: «„Пока я чувствую себя прекрасно, лишь бы это подольше не кончалось“, — заметил мистер Джонс, падая с телебашни…»
«Пошел вон», — поморщился Корнелий. И Рибалтер исчез — видимо, навсегда. А Корнелий остался в голубой полудреме, где мысли таяли, как пряди облаков. И провел так, судя по всему, часа два или три.
И с большим неудовольствием, даже с болезненной отдачей услышал чьи-то шаги. И увидел над собою старшего инспектора Альбина Мука.
— Слышь, Корнелий, ты это, давай, пойдем… — Белесое лицо Альбина было деловитым и виноватым.
— Куда? — двинул губами Корнелий.
— Ну, это самое… Я привел его. Зашел в управление, в дежурную часть, а там кореш, старый знакомый. Я про тебя говорю ему: оставил, говорю, мужика маяться до понедельника, надо бы помочь… А то ведь я понимаю, как оно тебе. Да и у меня завтра отгул. А он говорит: есть дежурный практикант, он может.
Небо стало густо-синим, потом темно-фиолетовым, затем черным и хлынуло на Корнелия, словно жидкий асфальт. Залепило уши, глаза, гортань.
— Ну, ты чего? Ты уж держись… Все о'кей будет, это же быстро… Слышь? — Альбин дергал его за плечо, тянул за рукав.
— А я чего?! — Корнелий открыл глаза. Черной тяжести не стало. Его тряхнула, пружиной поставила на ноги нервная легкость. — Айда! Какого черта… — И опять обморочная слабость («Значит, в самом деле конец? Сейчас?»). Он прислонился к ящикам. — Слушай, Альбин… А пускай он лучше здесь… это делает. Неохота туда.
— Да нельзя. Не полагается. Ты уж соберись. Ты же молодцом был.
«Ну да! У них там, говорят, люк. Только отдашь концы — и тебя туда. Вспышка в миллион вольт — и одна пыль от тебя. Эту пыль в коробочку и — жене… Сволочи…»
Он оттолкнулся локтями. Выдавил:
— Пойдем.
И пошли.
Ужас гудел в ушах, трава путалась под ногами. И все же Корнелий слышал Альбина:
— …Пацан совсем, практикант… Но что хорошо: он и сделает все, и за врача распишется, потому как медик.
Несмотря на весь кошмар, у Корнелия хватило силы на хмуро-ехидную реплику:
— Медик. А как же клятва Гиппократа? Как насчет «не убий»?
— Ну, спецмедик же, из уланской школы. Мальчишка еще, бледный. Видать, первый раз. Я ему там дал глотнуть для храбрости.
Шли долго (ох как долго!) и наконец оказались в конторе. Но не в комнате Альбина, а в другой — с зелеными стенами и зеленой же раздвижной ширмой.
На полированном столе с полукруглыми следами от стаканов лежала раскрытая конторская книга. Альбин сунул в пальцы Корнелию скользкий карандаш.
— Ты это… распишись, значит, что не имеешь никаких претензий, что все по правилам. Не имеешь ведь?
Странно хмелея от предсмертного страха, но держась на ногах, Корнелий хрипло сказал:
— Ни малейших, шеф. Сервис на уровне, — и, не глядя, царапнул в книге.
— Ну и ладушки. Айда! Эй, эскулап, ты где там? — Альбин подтолкнул Корнелия за ширму.
Там стояла медицинская белая кушетка. А у окна — белый столик. Уронив голову на столик, сидел тощий рыжий парень в лиловом халате. Длинная шея его была неестественно вывернута, глаза прикрыты пленочными веками. На губах пузырьки. Рядом с рыжей башкой стояла пустая бутылка «Изумруда».
— Да ты что?! — гаркнул Альбин. Отпустил Корнелия, тряхнул «эскулапа» за плечи. Тот замычал, голова приподнялась и стукнулась. — Надрался, подлюга! — Альбин повернул к Корнелию плачущее лицо. — Вот скотина, смотри, что наделал! Всю бутылку. Это он с перепугу, сопляк! Трус поганый! Кого там берут в вашу школу! Вставай, с-с-с… — шипя от ярости, Альбин затряс практиканта снова, мотнул в сторону.
Тот открыл глаза, глотнул и сказал разборчиво и убедительно:
— Не могу я. Боюся! Не… ик… могу. — И опять деревянно стукнулся о белый пластик.
— Га-а-ад, — с панической ноткой выдохнул Альбин. Рванул снова «спецмедика» за плечи. Что-то блестящее слетело со столика, зазвенело о кафельный пол. Корнелий увидел на плитках никелированную штучку, похожую на пистолет-зажигалку. Рядом искрились осколки стекла и растекалась прозрачная лужица. Резко запахло черемухой.
Альбин приподнял и бросил практиканта мимо табурета.
— Не-е… — печально сказал тот.
Альбин сел на корточки, взял двумя пальцами «пистолет». Снова положил. Глянул снизу вверх на Корнелия. Сообщил горько:
— Шприц раскокал, паразит. И главное, ампулу… Что теперь делать?
Без всякой боязни и отвращения Корнелий сел на белую лежанку — ту, на которую полминуты назад смотрел со смертной тоской. Видимо, в таких случаях перепады чувств у человека непредсказуемы. Корнелий опять был почти спокоен. Мало того, краешком сознания он даже уловил что-то смешное в идиотизме этого положения.
— Дерьмовые у вас специалисты, инспектор. Кончайте как-нибудь эту волынку. — Ему и правда хотелось закончить поскорее. Сильно потянуло в сон. Лечь вот сейчас — и больше ничего не надо.
— Да как кончать? — плакался на корточках Альбин. — Посмотри на эту дохлую курицу!
— Сам-то не умеешь, что ли? — пренебрежительно сказал Корнелий. И от души, без притворства, зевнул.
— Ты что, офонарел? Чтоб я грех на душу брал! Мое это дело, что ли? У, рыжая!.. И ведь, алкоголик проклятый, заранее расписался в протоколе, будто все сделано.
— Вы что-то все тут торопитесь. Ты индекс снял с учета, этот дурак расписался.
— И не говори! — вздохнул Альбин вполне самокритично.
Спать хотелось неудержимо. И надоело все до чертиков.
— Давай, я сам! — Корнелий опять широко зевнул. — Покажи только, куда и как.
— «Как!» Ампулу-то мерзавец грохнул! Слышь, воняет!.. А ему, практиканту, лишь одну выдали, на раз. Это у штатных запас бывает, а не у салаг.
Альбин медленно распрямился и, поглядывая на шприц, старательно вытер пальцы грязным платком. Потом поднял практиканта, усадил на табурет, дал ему оплеуху и положил головой на столик.
— М-м… — сказал тот. — Не буду…
— Что ты не будешь, портянка? Зарезал без ножа… Видал гада? — Альбин опять с мольбой о сочувствии обратил взор к Корнелию.
— Видал… А мне-то что прикажешь делать? Имей в виду, вешаться я не буду. И в ваш электроящик прыгать живым тоже. — Мгновенный удар страха сорвал Корнелия с лежанки: мелькнула мысль, что Альбин вдруг нажмет кнопку, и под кушеткой разверзнется люк мгновенно действующего крематория.
Альбин не обратил на этот страх внимания. Сумрачно разъяснил:
— Теперь дело долгое. Если доложить все как есть — меня с работы коленом под зад и нащелкают на Машине столько шансиков, что вперед тебя отправлюсь в рай… Скажут: зачем индекс раньше срока снял, зачем практиканта брал на это дело? А если не докладывать, исполнителя не дадут, пока новый «клиент» не появится. А когда это будет? Может, завтра, а может, через год.
Сонливости у Корнелия как не бывало. Зато от ярости зазвенело в голове. Корнелий вспомнил все отборные ругательства, уложил их в обойму и выпалил в белесую рожу старшего инспектора. А после этого залпа проорал:
— О своей шкуре заботишься! А мне так и гнить здесь? Делай свое дело, а издеваться не смей! Не имеете права!
Инспектор Альбин по-настоящему испугался:
— Ну, ты чего?.. Обожди орать-то. Тебе хуже, что ли? Куда торопишься? Живи.
— Это — жизнь?! — рявкнул Корнелий.
— А что… — Альбин виновато ухмыльнулся. — Ни забот, ни работ. Поят-кормят. Цвети, как георгин в палисаднике.
— Ты сейчас у меня расцветешь. — Корнелий прикинул, как удобнее вляпать по белесой морде.
— Ну-ну… — Альбин отступил. — Я при исполнении.
— Ага, я вижу. Исполняй дальше, а я, пожалуй, пойду домой, — вдруг устало решил Корнелий. — Я не виноват, что у вас тут шарашкина кухня.
— Иди-иди, — в тон ему отозвался Альбин. — А дальше что? Индекс твой аннулирован, сразу и загремишь как уголовник. За побег. И в федеральную тюрьму. А там в течение суток…
— Испугал!
— Просто объясняю. Здесь ты можешь теперь неизвестно сколько тянуть, а на воле — сразу каюк.
— А на кой черт мне тянуть! Каждый день ждать, что приведешь нового «специалиста»! — Корнелий кричал, но в душе уже поднялась невольная, непослушная ему радость, что это отодвинулось на какой-то срок. Что еще не сейчас. Глупая была радость, животная. Дальнейшее бытие не несло с собой ничего, кроме уныния и страха. И все-таки.
Тем не менее Корнелий сказал:
— Я сразу увидел, что ты дебил. К этому тебя должность обязывает. Но не думал, что в такой степени.
— Хватит лаяться-то, — попросил инспектор Альбин. — Без того тошно. Шел бы ты погулял. Я тут с этим кретином разберусь, а потом помозгуем, что делать.
Корнелий плюнул и вышел. Его сильно мутило — то ли от всего происшедшего, то ли просто от слабости и голода: ведь с позавчерашнего дня, кроме двух глотков компота, ничего во рту не было (если не считать «Изумруд»).
В камере он лицом вверх лег на койку и поплыл, поплыл.
И уснул.
Его разбудил Альбин. Сидел на краю постели, дергал за плечо.
— Что надо? — Корнелий проснулся сразу.
— Слышь, какое дело. Давай я пока приставлю тебя к ребятишкам. Тут, за стеной.
Голова была ясная, легкая. Корнелий вспомнил, что слышал не раз приглушенные ребячьи голоса. Только раньше это проскакивало мимо сознания. А теперь и фраза вспомнилась насчет обеда: «Возьмешь за стеной, у ребятишек»… Неужели сейчас есть детские тюрьмы?
Но эта мысль была не главной. Главная — вокруг «пока приставлю».
— Что значит «пока»? До той поры, когда с опытным доктором сговоришься?
Альбин отвел глаза.
— «Доктор» — это когда еще. А чего ты хотел? Все мы на этом свете «пока».
— Да ты философ.
— Станешь тут…
— А за стеной что? Колония для несовершеннолетних?
— Опомнись! В наше-то время… Просто заведение такое, вроде как интернат. Маленький…
— А почему при вашей фирме?
— Дак безындексные же ребятишки-то. Они все по нашему ведомству проходят.
— Как это… безындексные? Разве сейчас бывают такие?
— А ты думал! Эх вы… население. Живете на воле, а как в аквариуме, дальше своих стенок ни фига про жизнь не знаете.
— Ну так просвети. Хотя бы напоследок… — с ленивой язвительностью попросил Корнелий. — Откуда берутся безындексные младенцы в нашем стабильном и полностью благополучном обществе?
— Кабы оно полностью благополучным было, зачем корпус уланов и наши заведения?.. А пацаны эти… Скажем, завела себе некая вольная девица случайное дитя. и что дальше? Думаешь, она сразу тащит его на регистрацию? Она, стерва, или прячет, или сплавить старается в казенный детприемник. Причем день рождения не всегда сообщает. А месяц прошел — и прививать индекс уже нельзя… А пока не снесли «Деревянный пояс», трущобы эти, сколько там безындексных ребятишек болталось! Прямо в семьях! Им, жулью да алкоголикам, — до лампочки всякие правила индексикации. Вот и вылавливаем этих пацанов. В спецшколы…
— А зачем вылавливать-то? Какой от них вред?
— Святые Хранители! Ты совсем идиот? Они же не все время детишки! Потом-то большими делаются! Как с ними быть? Они же бесконтрольные, машинная юриспруденция на них не распространяется! По закону для безындексных нужен свой суд, свои органы надзора!.. А опасности от каждого, кто без индекса, в сто раз больше, чем от обычного человека. Это статистика. Они, как правило, уголовники. Вот и есть инструкция: всех безындексных ребятишек — в закрытые заведения, чтобы, значит, контроль с малолетства… Да у нас-то здесь школа крошечная, чуть больше десятка пацанят. Просто чтобы наша контора совсем не закисла от безделья. И для отчетности — воспитательная работа, мол.
В этой длинной речи Альбина звучала какая-то виноватость. Но, конечно, не оттого, что ребятишек держат при тюрьме, а оттого, что хочет он приставить к ним Корнелия. Видимо, был у Альбина здесь какой-то свой интерес. Но Корнелий подумал об этом вскользь. Мысль вертелась около слова «безында». Ни в детстве, ни в зрелые годы он ни разу не задумывался об изначальном смысле этого ребячьего ругательства. Лишь сейчас дошло: «Безында — безындексный. Отверженный, чужой, вне закона…»
Он и сам сейчас был такой же. Даже хуже. «Безынду» не поймают с помощью локаторов. А биополе Корнелия Гласа еще посылало в пространство микроволны его индекса. Это был шифр мертвеца. Он стерт с магнитных карт во всех конторах, банках, казенных присутствиях. И, уловив излучение аннулированного индекса, электронный штаб уланского корпуса поднимет тарарам на всю страну. И свора затянутых в кожу улан помчится на своих черных дисках, отрезая пути, убивая надежду.
А здесь… как ни странно, какая-то надежда была. Шевельнулась. Надежда на что? Корнелий не знал. Но чувствовал, что именно в стенах муниципальной тюрьмы номер четыре для него сейчас наиболее безопасное убежище.
Скорее всего, это было глупое и обманчивое чувство. Но жить-то хотелось. Что ни говори, а хотелось. Хоть за решеткой, хоть немного.
— А что мне у них там делать-то? — хмуро сказал Корнелий.
Старшего звали Антоном. Был он выше всех, тонкий, с темной челкой над сумрачными, словно из большой глубины глядящими глазами. Говорил негромко, но его слушались. Если какой-то спор, перепалка, подойдет он, обронит два слова, и капризные голоса стихают.
Впрочем, спорили и капризничали редко. Спокойные и даже робкие оказались ребятишки. Вот и сейчас, на дворе, когда играли в «гусей», криков и шума почти не было. Только звонкая считалка, которую быстро приговаривали то беленькая бледная Анна, то коренастый рыжеватый Ножик:
Говорили считалку без веселья, с какой-то неровностью и словно боязнью, что кто-то может перебить, помешать игре. А она словно и не игра, а какое-то важное действие. Ритуал. С напряженными лицами одна шеренга бросалась через площадку. Так же, без смеха, другая шеренга, сцепив руки, старалась задержать «гусей».
Удивительно, что этой малышовой игрой увлекались не только младшие. Даже Антон играл всерьез. Несколько раз он встречался с Корнелием глазами и тут же отводил их. Но, кажется, успевало мелькнуть во взгляде: «А вам-то какое дело?»
А Корнелию и правда что за дело? Пусть бегают. Он сидел в раскинутом складном кресле под пыльной яблоней (без единого яблочка — все оборваны) и следил за ребятишками бездумно и отрешенно.
Третий день он жил здесь — в странной роли временного и, видимо, совершенно незаконного воспитателя безындексных детей. Прежняя воспитательница — дородная тетка с каменными скулами самодовольной вахтерши и тонким иезуитским ртом — в присутствии старшего инспектора Мука передала Корнелию по списку имущество и детей. Узнав, что Корнелий намерен быть здесь неотлучно и не нуждается в смене, она расцвела и тут же отпросилась у Альбина в двухнедельный отпуск.
— Валяйте, — разрешил тот. — Господин Глас пока потянет лямку, ему нужно подзаработать.
Для тетки это прозвучало вполне правдоподобно. А у Корнелия скользнула догадка, что подзаработать решил сам Альбин. Дежурить будет день и ночь Корнелий, а жалованье пойдет старшему инспектору. Ибо он, инспектор Мук, по совместительству еще и начальник дома призрения безындексных детей и сам начисляет зарплату его сотрудникам…
Другая мысль была важнее и отчетливее: значит, у него, у Корнелия, теперь есть по меньшей мере две недели. И опять мелькнула какая-то тень надежды. Глупо, конечно, а все-таки. Поживем — увидим. Главное, по-жи-вем.
— Но я же так не могу, — сказал Корнелий Альбину со сварливой ноткой. — Без бритвы, без чистого белья, без…
— Все будет!
Видать, Альбин крепко был заинтересован в «воспитательской работе» Корнелия. Вскоре он принес новенькую бритву «Луна», две сорочки, стопку белья. Наверно, из своего хозяйства: рубашка и пижама оказались тесноваты. Впрочем, плевать. А немнущийся костюм Корнелия всегда выглядел прилично, хоть ты что с ним делай…
Альбин заглядывал каждый день, спрашивал с бодростью, за которой пряталась некоторая опаска:
— Ну, как ты? Осваиваешься?
— Как видишь, — хмыкал Корнелий.
К Альбину он испытывал сложное чувство. Злости не было — была смесь брезгливости и любопытства. Словно к белой крысе, которую он видел в детстве у соседа на даче. Хотелось дотронуться, и было противно, и в то же время постоянно тянуло смотреть на нее. На ее розовый голый хвост и семенящие когтистые лапки, на хитрую мордашку с белыми усами. Что за существо? Что она чувствует, зачем живет?..
Странно, как они могут столько времени одно и то же?
Вообще-то по распорядку им полагалось после обеда сидеть в спальне и заниматься чтением или тихими играми. Но спальня — тесная, низкая, на верхнем этаже двухэтажного кирпичного дома. В ней застоявшийся воздух детской казармы — с несильными, но неистребимыми запахами хлорки, потного белья, мочи и старой масляной краски стен… И вот Антон, вернувшись из столовой, подошел и, глядя в пол, заговорил:
— Господин воспитатель, вы…
— Я же объяснил: меня зовут Корнелий.
— Господин Корнелий, вы позволите нам поиграть на дворе?
— Валяйте…
Маленькая Тышка — рыжеватая, как Ножик, но худенькая, молчаливая и верткая — ловко проскользнула под руками у мешковатого Дюки, помчалась к низкой кривой яблоне, вскочила на изгиб ствола.
— Я долетела!..
Тышка — от прозвища Мартышка. А Мартышка — от имени Марта. Марта Лохито, шесть с половиной лет…
В первый вечер, после молитвы (странной молитвы, когда все встали в кружок и зашептали что-то похожее на считалку про гусей), Антон тихо спросил:
— Господин воспитатель, вы позволите перед сном Тышке полежать с Ножиком?
— А… зачем? — слегка испугался Корнелий.
— Ну… они пошепчутся. Негромко.
— Как… пошепчутся? Про что?
— Про всякое. Может, сказку ей расскажет. Сестренка же.
— А-а! Ну, пускай шепчутся.
Вдруг шевельнулся интерес: как же случилось, что брат и сестренка без индекса? Кто отец и мать? Что с ними? Но тут же интерес угас — под тяжестью тревоги за самого себя, под гнетом страха. Тревога эта и страх были уже привычные, приглушенные, но неизбывные. А от них — равнодушие ко всему.
По крайней мере, так было в первый вечер.
Скоро ребята — семеро мальчишек и шесть девчонок — послушно улеглись, Тышка убежала в свою постель, Антон выключил свет (остались лишь зеленоватые ночники). Корнелий лег в каморке, встроенной, как ящик, в перегородку, которая разделяла девчоночью и мальчишечью спальни. Боковые стены каморки от середины до верха были стеклянные и смотрели в оба помещения. Чтобы воспитатель неусыпно мог наблюдать за порядком.
Корнелий наблюдать не стал. Лег на широкой, довольно комфортабельной постели, прикрыл глаза. Навалилась тишина, из нее постепенно выступили звуки: дыхание, скрип кроватных сеток, жужжание лампочки-ночника. Кто-то всхлипнул. Кто-то пробормотал: «Гуси-гуси…» Все слышно через тонкие стеклянные переборки — как спят под тюремной крышей тринадцать «безынд», какие сны видят. Живые ведь. И каждый хочет не просто жить, а получше, посчастливее.
А какое их может ждать счастье, когда они отмечены проклятьем с рождения? А почему отмечены? Разве есть на них вина?
И первая мысль — даже не мысль, а ощущение — скользнула по краю сознания Корнелия: «Почему ты считаешь, что именно твоя жизнь — самая главная? Вон их сколько, неприкаянных, так по-свински обманутых судьбой…»
Скользнуло это и растаяло. Уснул Корнелий. И приснилось, что он мальчишка, живет в летнем лагере, скучает по дому и тихо всхлипывает в подушку. А потом, когда тоска делается выше сил, он выбирается из дачной палаты в дремучий черный сад, почти на ощупь находит в мокрой чаще бетонный край заброшенного колодца и с тайной надеждой смотрит в глубину. И там тихо полощется желтое светящееся окошко. И становится легче…
Проснулся он тогда рано. Привычно, закостенело сидел глубоко внутри страх за себя. И понимание непрочности, нелепости своего положения. Жизнь на ниточке. Да и что за жизнь-то?
Но в то же время появился уже и какой-то интерес. Прежде всего по-настоящему хотелось есть, впервые за эти дни. А еще — хотелось не просто существовать, но и что-то делать. Странно…
На торцовой стене каморки висело зеркало. И Корнелий первый раз за трое суток (а казалось — три года прошло) глянул на себя. С опаской, как глядят на мертвеца… И поразился!
Он был худым. Исчезла добропорядочная округлость щек, выступили скулы. Из глубины, из впадин, смотрели незнакомые рыже-коричневые глаза. Подбородок затвердел. В щетине на нем заметно проклевывались седые волоски. Пижамная куртка была расстегнута, среди темных кудряшек на груди и упругом животике тоже светились белые колечки. Хотя насчет животика — это зря, по привычке. Его уже не было. Мышцы поджались. А на груди проступили ребра.
«Эк ведь подтянуло тебя», — с капелькой иронии, но и с сочувствием сказал себе Корнелий. И лишь тогда пригляделся к прическе. Точнее, к разлохмаченным после сна волосам. Шевелюра была не густая, с залысинами, но до сей поры — без намека на седину. А сейчас и в ней поблескивали седые пряди.
«Немудрено», — хмуро подумал Корнелий. Но без досады. В глубине души опять шевельнулась надежда.
Сквозь стекла боковых стен Корнелий глянул на спящих ребят. За окнами было уже светло, ночники побледнели. Ребята в этом смешанном свете казались зеленовато-бледными и похожими. Они и спали похоже: на спине или на правом боку, с руками в полосатых пижамных рукавах поверх черно-синих клетчатых одеял. Только один мальчишка на крайней койке — светленький, курчавый — лежал, съежившись и натянув одеяло до подбородка.
Корнелий задержал на курчавой голове взгляд. Мальчик вдруг напрягся, вздрогнул. Выпрямился, лег на спину, выкинул руки на одеяло. Распахнув синие перепуганные глаза, глянул сквозь стекло на Корнелия. Зажмурился. И замер так. Словно даже дышать перестал. Чего это он?
Корнелий неловко отвел глаза, сел на тахту. Потрогал подбородок, усмехнулся, вспомнив седину. Усмехнулся вообще — той неестественной ситуации, в которой сейчас пребывал. Потянулся за бритвой.
Через полчаса забарабанили нехитрую бодрую мелодию музыкальные кулачки. Подъем! Корнелий стоял посреди каморки и видел, как вскакивают ребята, встряхивают простыни и одеяла, умело заправляют постели. Был в их движениях автоматизм солдатиков. И опять вспомнился штатт-капрал Дуго Лобман: «Двигаемся, двигаемся, господа интеллигенты! Ни жена, ни теща помогать вам здесь не будут!..»
Впрочем, здесь штатт-капрала не было… Или был? А, так ведь это он, Корнелий Глас, теперь командир в здешней казарме!
Мальчики и девочки уже стояли навытяжку — каждый у спинки своей кровати. Пижамы на них были разномастные, но одинаково полинялые и, видимо, одного размера: на маленьких они висели мешками, на старших выглядели тесными и короткими… Разглядывая ребят, Корнелий спохватился: а ведь они от него чего-то ждут!
— Господин воспитатель, у нас все готово! — Это Антон. Говорил он громко, но на Корнелия не смотрел, смотрел в пол. Голос его казался ненатурально звонким. Наверно, потому, что из-за стекла.
Корнелий шагнул в спальню мальчиков.
— Ну… и что я должен делать?
Антон глянул быстро, удивленно и опять уперся глазами в половицы.
— Проверить, как заправлены постели, господин воспитатель.
Кровати были застелены образцово, Корнелий так не сумел бы. И лишь у коротко стриженного мальчишки с болячкой на ухе одеяло было накинуто небрежно, поверх подушки. И стоял он съеженно, теребя край пижамной курточки. Корнелий машинально шагнул к нему. Однако на пути оказался другой — тот беленький и курчавый, с крайней койки. Он быстро и печально глянул Корнелию в зрачки. «Откуда он такой, кто родители? Что за гены в этом безындексном существе?» — машинально подумал Корнелий. Тонкое, с аквамариновыми глазищами лицо было как у мальчиков на старинных фресках Перужского собора…
Мальчик медленно опустил голову и протянул вперед руки — ладонями вверх.
— Ты что? — растерялся Корнелий.
— Десять горячих, господин воспитатель, — полушепотом сказал мальчик. — За то, что во время сна держал руки под одеялом.
Корнелий озадаченно посмотрел на Антона. Тот, глядя в сторону, механически шагнул, протянул широкую лаковую линейку (откуда она появилась?). Корнелий взял ее — тяжелую и странно липкую. Опять взглянул на провинившегося — на его темя и затылок в крупных кольцах волос.
— Тебя как зовут?
— Илья, господин воспитатель, — проговорил он с полувыдохом. Розоватые ладони с очень тонкими пальцами вздрогнули.
Странное чувство испытал Корнелий. Недоумение, что он — приговоренный к смерти арестант — может кого-то наказать или помиловать. И… по правде говоря, какое-то удовольствие от этой мысли. И — тут же! — брезгливую неловкость: вспомнился Пальчик — он тоже любил казнить или миловать послушных одноклассников. И холодновато-любопытный вопрос к себе: ты что, в самом деле сумел бы ударить линейкой вот по этим дрожащим ладошкам, по тонкому запястью с голубой жилкой, по этим почти прозрачным пальцам?
«Какой скрипач, наверно, мог бы получиться из мальчишки…»
— Илья… А почему нельзя спать с руками под одеялом?
— Не знаю, господин воспитатель. Запрещено.
Корнелия тряхнуло — как током. От внезапной злости. Не на мальчишку злость, а на все вокруг. На бессмысленность. На себя — часть этой бессмысленности.
— А если бы ты спал, укрывшись с головой? По голове бить?
Линейку он швырнул через плечо, назад. И повернулся к Антону — самому старшему. Чтобы спросить: здесь всегда такие порядки? А тот, видать, сразу уловил момент. Смотрел с надеждой.
— Господин воспитатель! А можно Гурика тоже не наказывать?
— Что?!
Прозвучало это резко, почти яростно, и Антон отнес воспитательский гнев на свой счет. Потускнел, свел плечи. Но сказал обреченно-упрямой ноткой:
— Он же не виноват…
— Кто?
— Гурик… — И посмотрел на того, у незаправленной постели.
— А что он сделал?
— Ну, он… в постель. У него бывает… Не нарочно же он, господин воспитатель, а так получается.
У стриженого Гурика розовели уши. Корнелий задавленно молчал.
— Господин воспитатель, ну, тогда хоть не шприцем, ладно? — быстро сказал Антон. — От этого он еще хуже. Еще чаще. Лучше накажите по-старинному.
— Это как? — деревянно спросил Корнелий.
— Госпожа Эмма всегда говорила: выбирай сам, шприц или по-старинному.
— Как это по-старинному?
— Ну… жгутом или ремнем. Только не при девчонках, господин воспитатель, ладно?
«И значит, так они живут? Годами? А кто-нибудь там, на воле, это знает? В мире стабильности и всеобщего благополучия?..»
«А интересно, что стал бы делать ты, если бы знал? Не сейчас, а тогда, раньше?»
«Я бы… не поверил».
«Может, и сейчас не веришь?»
«А что я могу сделать сейчас?»
«Ничего… И какое тебе дело? Ты же всегда терпеть не мог детей…»
«Да. Многие не терпят…»
«Ты — не многие… Ты не терпел потому, что не хотел вспоминать собственное детство. Ты его предал».
«Ох, какая философия! Монолог под виселицей…»
Он понял, что долго молчит. Спросил с хмурой деловитостью:
— Значит, шприц — это больнее?
— Да… господин воспитатель, — выдавил Антон.
Илья, не поднимая головы, вдруг прошептал:
— Там человек сам себя забывает… Особенно когда желтым…
— И где же этот шприц? — спросил Корнелий у Антона. Тот закаменел со сжатыми губами. — Ну? — резко сказал Корнелий.
— У вас в комнате… в аптечке, господин воспитатель.
Корнелий пошел в стеклянную каморку. Белый шкафчик висел у двери над тумбочкой. В нем, среди пузырьков и пачек с пластырем, Корнелий сразу увидел «пистолетик». Такой же, как там! Сквозь дырочки в никелированной крышке затвора виден был стеклянный орех ампулы с лимонной жидкостью.
«Особенно если желтым…»
Корнелий забыл, что на него смотрят сквозь стеклянные стенки. Со смесью брезгливости, страха и озлобления он взял шприц-пистолет. Тупорылый ствол оканчивался овальным резиновым колечком. Корнелий был без пиджака, в белой майке Альбина. Он ребром ладони потер кожу у локтевого сгиба, приставил пистолет и нажал спуск.
Он думал, придется давить, чтобы жидкость проникла в поры. Но когда хрустнула ампула, резиновое колечко присосалось к коже, и Корнелий ощутил несильный, приятный холодок…
«Пока я чувствую себя вполне сносно, лишь бы это подольше не…»
О Боже, что это?!
Резиновая тугая боль скрутила, натянула все жилы! Боль, смешанная с тоской, со стыдом, с ощущением полной уничтоженности. Корнелий превратился в один-единственный нерв, который кто-то мучительно тянул и наматывал на раскаленную катушку. Замычав, Корнелий подрубленно сел, грудью упал на подушку, вцепился в спинку тахты. Зная, что сейчас умрет, он отчаянно желал этого избавления. И лишь последними усилиями самолюбия зажимал в себе хриплый животный крик.
…Сколько это длилось? Наверно, недолго. Потому что долго такого не вынести никому. Боль уходила, возвращаясь иногда тупыми, уже несильными толчками. Корнелий сел прямо, потом опять согнулся. Большие капли падали со лба на колени, расплывались на штанинах темными пятнами…
Когда Корнелий снова поднял голову, перед ним стояли ребята. Все тринадцать. Тихие, молчаливые. Илья держал фаянсовую кружку.
— Выпейте горячей воды, господин воспитатель. Тогда скорее пройдет.
«Боже мой, а они-то как выдерживают такое?» Корнелий закусил край кружки. Потом, обжигаясь, глотнул. Выпил все, отдышался. Ребята по-прежнему молчали. Только маленькая Тышка задела у Корнелия кожу на локтевом сгибе, рядом с пунцовым овальным бугорком, и серьезно сказала:
— Теперь это долго будет…
Тупо болела голова. Корнелий сцепил зубы, взял с пола шприц. Скрутив стон, поднялся, вынул из аптечки все лимонные ампулы.
— Антон…
— Да, господин воспитатель…
— Здесь есть где-нибудь мусоропровод?
— Да, господин воспитатель…
— Выбрось это к… чертовой матери… Ты слышал?
Антон сгреб шприц и ампулы, кинулся к двери.
— Сволочи… — выдохнул в пространство Корнелий.
Ребята поняли: это не им. Ножик сказал без обычного «господин воспитатель»:
— Вы наберите воздуха и считайте до ста. Тогда легче станет.
— Хорошо, — сказал Корнелий.
Они завтракали в небольшой и чистой кухне-столовой с окном автоматической раздачи. Две старшие, лет по двенадцати, девочки — кругленькая ловкая Лючка и молчаливая, похожая на Антона Дина — привычно и быстро ставили перед ребятами тарелки и стаканы, уносили пустую посуду к люку автоматической мойки. Ребята почти не разговаривали. Если скажут слово, то вполголоса. В динамике тренькала веселенькая мелодия.
Корнелий сидел в конце стола.
— Вам двойную порцию, господин воспитатель? — Это Лючка неслышно подскочила сбоку.
— Меня зовут Корнелий. Хватит одной порции.
— Хорошо, господин Корнелий.
Он почти с удовольствием съел кашу с прожилками консервированной говядины, хотя это блюдо весьма напоминало завтрак в милицейской казарме. Проглотил жидкий сладковатый кофе. Голова уже не болела, но была пустая и гулкая, мысли в ней проскакивали, как отдельные горошины.
«Почему они не удивились, когда я сделал себе инъекцию? Или удивились, но смолчали?..»
«Робкие… Или себе на уме?»
«Почему я почти не вспоминаю дом и Клавдию?..»
«А что будет дальше?»
Ребятишки встали и дружно, отчетливо сказали в пространство:
— Бла-го-да-рим страну за хлеб наш!
Затем Антон посмотрел на Корнелия:
— Господин воспитатель, вы будете проверять, как мы собрались в школу?
В спальне и на дворе они ходили кто в чем и выглядели довольно замызганно. А к школе оделись вполне аккуратно и одинаково: мальчишки — в черные штанишки, голубые рубашки и синие жилетики с блестящими застежками-крючками; девочки — в клетчатые платьица с белыми откидными воротниками. И все это оказалось чистое, глаженое и по размеру. Лишь Антон выглядел в детском костюмчике слишком длинным и угловатым.
Они выстроились в коридоре рядом со спальней. Все хотя и смирные, но с повеселевшими лицами. Лишь Гурик по-прежнему стоял понурый и с розовыми ушами.
Антон обошел каждого — и мальчиков, и девочек. Одному одернул жилетик, другому поправил воротник. Головастому тонкошеему коротышке полушепотом сказал: «Подтяни штаны, Чижик». Тот старательно и торопливо подтянул. И на худенькой ноге малыша, над колючей коленкой, Корнелий увидел темно-розовый овальный бугорок. Уже старый, потускневший.
«Сволочи», — опять сказал он. Только одними губами.
…Школа была на первом этаже. Просторная комната с пластиковыми кабинками для каждого ученика. В кабинках — обычные ОМИПы — обучающие машины индивидуального пользования. Не очень новые и не очень старые модели. Длинный, с кадыком и плохо сбритой щетиной учитель обошел всех, включил каждому программу и позвал Корнелия в преподавательскую комнатушку.
— Выпить хочешь?
Корнелий помотал головой:
— Все-таки на работе…
Учитель не настаивал. Спросил сочувственно:
— Недавно поступил?
— Подзаработать надо… — неохотно сказал Корнелий. — Куча оттяжек по платежам, нанялся на время отпуска… Я здесь пока ни черта не понимаю, работа новая…
— Разберешься. Дело унылое, зато деньги…
«Видать, платят и правда прилично», — с усмешкой подумал Корнелий, вспомнив Альбина.
А учитель тем временем рассказывал — многословно и с монотонной доверительностью, — что попал сюда волей случая. Преподавал биологию в Рельском колледже и, будучи в дурном расположении духа, вляпал по физиономии одному пятикласснику. Родители оказались «принципиальные», подняли вой. Штрафная Машина отсчитала неудачливому наставнику полутысячный шанс («холера с ним, пронесло, конечно»), а из колледжа пришлось убраться.
— Думаешь, жалею? Да провались они! Пускай обзывают уланом, зато сам себе хозяин. Слышь, ты как хочешь, а я все-таки глотну.
Чем-то он похож был на инспектора Мука. Интонациями, что ли? Может, здешняя система на всех кладет отпечаток?
Когда наставник юношества, дернув кадыком, «глотнул», Корнелий спросил:
— Ну, а как пацанята эти? Правда говорят, что недоразвитые?
— А откуда мне знать? Машина учит, машина проверяет… Если на оценки глядеть, то вроде все нормально, как в колледже… Тем более, что учатся без каникул, сам видишь…
— А почему?
— Ну посуди, что им еще делать-то? Взаперти живут. Знай учись… Хотя, конечно, без толку это. Академические мужи говорят, что машинная педагогика, без живого учителя, ни фига не стоит… Глотнуть еще, что ли?
— Постой… Скажи, а тебе их не бывает жалко? Ты же все-таки как раз и есть учитель. Живой вроде…
— А какой прок от моей жалости? Они все равно безнадежные.
— Как это?
— Ну, как с неизлечимой болезнью… Ты правда будто с Луны… Хотя я такой же был сперва… Что у них впереди-то? На работу их почти не берут, значит, рано или поздно все равно уголовная статья. А девчонки куда? Замуж кто возьмет безындексную? Одна дорога…
— И никакого выхода?
— А какой выход? Машинное законодательство просто не предусматривает бичей…
— Кого?
— Бичей! Бич — безындексный человек. Официальный термин уланских канцелярий. Не слыхал, что ли?
— Я слыхал проще: «безында»…
— Один черт. Обожди, я сейчас. Вот так. По правде говоря, их, по-моему, лучше сразу было бы… безболезненно. Да ты так на меня не гляди, я не зверь какой-нибудь. Только если уж мы себе машинную стабильность выбрали, то к чему изображать гнилой гуманизм, как в кино… Ты ведь на старинном клавесине компьютерные задачки решать не будешь…
Корнелий сел у стены в глубокое пыльное кресло. Закинул ногу на ногу. Сказал раздумчиво:
— Я эту машинную стабильность не выбирал, туда ее… и туда… Меня взяли за шиворот и поставили перед ней навытяжку, я не просился…
— Ну и что? Недоволен?
— Иди глотни, — вздохнул Корнелий.
— Ага… Послушай, ты через полчаса перемени им программу на грамматический курс. А младшим — на чтение. Красную кнопку на зеленую. А я пока… посижу тут.
После обеда заглянул в каморку Корнелия Альбин. Ребята в спальне мальчиков играли на полу в электронное лото. И слышно было иногда негромкое: «Гуси-гуси, га-га-га…»
— Ну как? — бодро спросил Альбин.
Корнелий лежал навзничь на тахте.
— Шеф, — сказал он медленно, — а чего это вы так паршиво содержите ребятишек-то? Они в родительских грехах не виноваты.
— Почему паршиво? В соответствии с инструкциями Управления по…
— Иди ты с Управлением. В доме даже экрана нет.
— Они смотрят кино на учебных машинах. Сколько положено…
— Их отсюда хоть куда-нибудь выпускают? В парк, в город…
— Должны быть прогулки… От тебя зависит.
— Да?.. Я смотрю, тут многое зависит от любого… А что, шприц — это узаконенный метод воспитания?
— Какой еще шприц?
Корнелий, морщась, рассказал.
— Ну, это свинство, — поморщился и Альбин. — Это Эмма. Она, конечно, стерва. Давай, я ее совсем прогоню, а? И никого больше брать не буду. Ты же все равно здесь безвылазно.
— Надолго ли… — усмехнулся Корнелий. И почуял, что страха нет. Устал он бояться.
— А чего тебе? Живи. — Альбин тоже заусмехался. — Пока я тут на должности, все в ажуре. Только ты это… Ты не обижайся на это дело.
— Какое?
— Да понимаешь… Предписание-то надо выполнять. Я, значит, поднагреб там золы, в банку запечатал и послал на адрес супруги твоей. Как положено.
Интересно, что Корнелий почти ничего не почувствовал. Он лишь с любопытством ощупал стоявшего над ним Альбина взглядом.
— Ты чего? — Альбин вроде бы смутился.
— Да так. Думаю: ты человек? Может, биоробот? Говорят, были такие. В эпоху неконтролируемых экспериментов…
Инспектор Мук не обиделся. Сказал примирительно:
— Тебя бы в мою шкуру. Бытие определяет сознание. Не слыхал про такое?
— Слыхал. Кстати о бытии. У меня-то ведь нет учебной машины с экраном. Не добудешь ли хотя бы портативный ящичек? А то я однажды вечером свихнусь.
— О чем речь! Свой принесу, автомобильный!
К удивлению Корнелия, ребята не очень обрадовались экрану. Правда, первый вечер они провели у ящика неотрывно. И все же, как показалось Корнелию, смотрели передачи скорее из вежливости, чтобы не обидеть взрослого воспитателя. Настоящий интерес у них появлялся, лишь когда показывали новости или видовые фильмы. Корнелий понял: им, живущим в клетке, нравится смотреть на обыкновенную жизнь — на разных людей, на суету городских улиц…
На следующий день Антон попросил:
— Господин воспитатель… господин Корнелий, можно мы не будем смотреть кино, а лучше погуляем?
— Как хотите, — слегка уязвленно откликнулся Корнелий.
Маленький Чижик, видимо, почуял его обиду. Тронул за рукав и тихонько объяснил. Доверчиво так:
— Мы кино-то часто глядим. Когда учитель спит, Антон — чик и переключит сразу с учебы на передачу. Он умеет.
— Болтушка, — поспешно сказала Дина. — Вы его не слушайте, господин Корнелий, он всегда сочиняет.
Прошло три дня. И казалось, он здесь давным-давно. И ребят уже всех знает по именам, и даже втянулся в нехитрые воспитательские заботы. Очень нехитрые. Потому что ребятишки жили тихо, самостоятельно и послушно под началом Антона и Дины. И он жил — с привычной уже пустотой внутри, с бездумностью. С глубоко затаенным страхом. Со смутным намеком на какую-то надежду…
… — Гуси-гуси, га-га-га! Улетайте на луга!
И вдруг — вскрик. Суета. Тышкина ровесница и подружка Тата проколола ногу. Острый сучок воткнулся в ступню сквозь истершийся пластик подошвы.
Сидит, держится за ногу, кровь между пальцами. Всхлипывает, но негромко. От дома уже мчится Лючка с бинтом и пузырьками.
— Ну-ка, дай промою…
— Не-е…
— Кому говорят!
Тата улыбается сквозь слезы:
— Лючка-злючка, не кричи. Пусть Антон лечит, у тебя пальцы щекотливые…
— Пустите-ка меня… — Корнелий сел, прислонился к стволу яблони, рядом усадил девочку. Ногу ее положил себе на колено… Кровь закапала брючину. Так уже было когда-то, с Алкой. Та, правда, громко ревела… А как это больно — раненая нога, — он помнит… — Ничего, маленькая, потерпи, это быстро.
— Ага, я терплю.
— Умница.
Обезболивающий раствор. Тампон. Бинт.
— Не туго?
— Не-е…
Какая крошечная теплая ножонка. А ведь и в самом деле, была когда-то у него маленькая дочь, Алка.
— Давай, отнесу в спальню. Надо полежать…
— Давайте, я ее отнесу, господин Корнелий. — Это Антон протянул руки. — Давайте. А к вам… вон, идут.
Это шагал через двор Альбин. Старший инспектор Мук.
Нехорошо засосало под сердцем: «Он — за мной?»
Вот тебе и «не осталось страха»!
Альбин Мук подошел с озабоченным лицом:
— Слышь, Корнелий, тут такое дело…
«Понял… — тоскливо подумал Корнелий. — Что ж, пойду… Надо встать… А может, в драку? Почему я должен как теленок на убой?..»
Но инспектор Мук сказал хмуро:
— Скоро привезут одного… Пацанчик лет десяти. Странная история… Ты подготовь, что надо.
Новичка привезли за час до ужина. Два человека. Явно не уланы: пожилые, упитанные, в дорогих костюмах. Видимо, штатские чины Управления. Говорили негромко, бархатно.
— Ну вот, пока ты поживешь здесь, — сообщил мальчику один, лысоватый, в блестящих очках.
— Здесь? — Мальчик оглядел койки под черно-синими одеялами, тесные проемы окон в толще старинных стен. Лицо его дернулось испуганно и брезгливо — наверно, от неистребимого интернатского запаха.
Ребята тесной группой стояли поодаль, в углу спальни. Мальчик скользнул по ним глазами так же, как по койкам и стенам.
— Почему — здесь?!
Он был некрасив. Очень большой рот и треугольный маленький подбородок, твердые скулы, сильно вздернутый нос. Лишь волосы хороши — светлые, почти белые, и, видимо, жесткие, они были подстрижены ровным шаром. Как густой громадный одуванчик. И только на темени из ровной стрижки торчал непослушный, увернувшийся от ножниц клочок. Но лицо — без привычной и ласкающей глаз детской округлости. Ничего общего с теми славными мордашками, которые Корнелий на работе привык впечатывать в рекламные проспекты для счастливых семейств…
И все же ярлык «безынды» никак не клеился к новичку. Мальчишка был явно из хорошей семьи. Из такой, где истинная воспитанность и твердое ощущение своего «я» — наследие нескольких поколений. Порода видна всегда, инфанта узнают, несмотря на лохмотья (как в фильме «Шпага принца Филиппа»). А этот был отнюдь не в лохмотьях. В шелковистой рубашке стального цвета со всякими клапанами и пряжками, в модных светлых брючках длиною чуть ниже колен, в длинных серых носках с вытканными по бокам серебристыми крылышками, в лаковых сандалетках. На плече он держал расшитую курточку — «гусарку».
Эта «гусарка» взметнулась, когда мальчик обернулся к своему очкастому спутнику:
— Почему — здесь?! Разве это клиника?
— Это школа, — мягко сказал очкастый. — Закрытая спецшкола для обследуемых детей. В клинике сейчас не все готово к твоему приезду, и…
— Вы говорили, что отвезете меня к профессору Горскому! Вы солгали!
— Я не солгал, голубчик. Просто изменились обстоятельства. Некоторое время тебе следует побыть в этой школе. А для того, чтобы… Эй! Что такое!
Мальчик метнулся к двери, и уже через две секунды Корнелий увидел в окно, как он, бросив курточку, мчится к проходной будке у высокой побеленной стены.
Очкастый и его товарищ сшиблись в дверях, потом друг за другом резво выскочили во двор. Корнелий — следом.
Постовой улан уже нес мальчишку от проходной. Тот молча и яростно рвался из уланских лап. Но в двух шагах от чиновников перестал биться. Наверно, чтобы не унижаться.
— Вы уж глядите за ним покрепче, господа хорошие, — сумрачно сказал улан. — А то он мне головой под дых…
— Ты ведешь себя крайне неразумно, — сказал очкастый. — Куда ты собрался бежать?
— Домой!
— Это нельзя. Я же объяснил.
— Разве я арестант?
— Нет, но так сложились обстоятельства.
— Я понял, это тюрьма! — Новичок яростно оглянулся. Словно искал щель в грязно-белых стенах. — Почему? Что я вам сделал?! Какое вы имеете право?! Я хочу домой!!!
— Я же объяснял…
— Вы все врете! Вы бесчестный человек! Вас самого надо в тюрьму! Вы…
Он стоял прямо, со сжатыми кулаками, со вскинутым на очкастого чиновника лицом. Слезы не бежали, а брызгами летели из блестящих гневной зеленью глаз.
Второй чиновник — с розовой шеей и ровным пробором на гладкой круглой голове, сказал со злым пришепетыванием Корнелию:
— Вы, кажется, воспитатель? Успокойте же мальчика…
Корнелий не успел сказать: «Как успокоить, черт возьми?» Неслышно и быстро подошел Антон. Взял новичка за локоть.
— Послушай. Слезами здесь не поможешь. Надо сперва успокоиться, передохнуть, а потом…
— Отстань! — Мальчик вырвал руку.
Антон сказал терпеливо:
— Это зря. Мы хотим тебе помочь.
Но он, видимо, не был уверен, когда говорил «мы». Мальчишки и девчонки, стоявшие у крыльца, прижимались друг к другу плечами и смотрели насупленно. Корнелий понимал, что в новом мальчике они чувствуют чужака.
За эти дни Корнелий научился кое в чем понимать их. Наверное, помог случай со шприцем. Ребята увидели, что Корнелий не обычный штатный воспитатель. Не надзиратель… Нельзя сказать, что между ним и детьми возникло особое доверие или какая-то привязанность. Но, по крайней мере, они его не боялись. Или почти не боялись. И жили с новым воспитателем по молчаливому уговору: не мешать друг другу. Корнелий имел возможность часами сидеть в своей стеклянной каморке, лениво перебирая воспоминания, и, без особой уже тревоги, притупленно размышлять о смысле бытия и о будущем (сколько его еще осталось?). Ребятам для радостной жизни вполне хватало тех послаблений в режиме, которые допустил Корнелий. Лишнего они себе не позволяли.
Это была довольно дружная и спокойная ребячья компания. Судя по всему, они жили вместе уже долго, привыкли и привязались друг к другу. Антон был признанный командир, даже диктатор, но без всяких намеков на жестокость или на удовольствие от собственной власти. На нем лежала нелегкая роль посредника между ребятами и школьным (точнее, тюремным) начальством. Неглупый был парнишка и, видимо, с годами крепко понял, что послушание — это единственный способ защиты для безындексных пацанов. Куда деваться-то?
И спокойствие у ребят было, конечно, не от природных характеров, а от въевшегося в душу сознания: мы незаконные, лучше не спорить…
Но, разумеется, не были они одинаковыми. И Корнелий догадывался, что внутренняя жизнь этой маленькой общины сложнее и беспокойнее, чем видится ему со стороны. Их глубинный мир оставался для него скрытым. Лишь непонятное заклинание — «Гуси-гуси, га-га-га…» — то в игре, то в молитве пробивалось иногда, словно ключик из глубины. Да ненароком замеченные сценки порой говорили: не все здесь мирно и монотонно.
Иногда замечал Корнелий тревожные перешептывания и боязливые взгляды девочек. Один раз услышал, как Антон вполголоса, но жестко отчитывал курчавого Илью: «Еще раз увижу — не обрадуешься. Я Корнелию не скажу, мы сами… Но запомнишь…» Илья — с головой ниже плеч, с красной шеей и свекольными ушами — неловко топтался и теребил подол своей мятой бумазейной курточки…
Корнелий не стал допытываться, в чем вина мальчишки. Не все ли равно? Ни у ребят, ни у воспитателя-арестанта впереди не было ничего. Немудрено, что понимание этой истины глушило интерес. Странно было другое: несмотря на всю свою апатию и тупую унылость, Корнелий иногда все же замечал в себе проблески любопытства к ребячьей жизни.
Может быть, любопытство — один из признаков надежды? А надежда, как известно, не исчезает, пока человек дышит…
Так или иначе, но общее настроение ребят Корнелий чувствовал. Ясно было, что новичок для них — чужой на сто процентов. Они отторгали его, как один биологический вид отторгает другой. Не по злости, а просто в силу природной несовместимости. Даже Антон отошел, словно говоря: «А что я могу поделать?»
— Ты должен слушаться. Ты же разумный человек, Цезарь, — сказал очкастый.
«Ого, имечко… — мелькнуло у Корнелия. — В самом деле аристократ».
У мальчишки и выговор-то был особый: словно под языком перекатывался стеклянный шарик, небрежно и чуть заметно перепутывая звуки «р» и «л»:
— Это несправедливо! Почему я должен? Вы меня просто украли! Даже родители не знают, где я! Они думают, что меня увезли в клинику Горского!
— Ты не прав. Родители извещены. А сюда тебя направили по указанию муниципалитета.
— Неправда! Я хочу видеть папу и маму!
— Папа сейчас в длинном рейсе, а мама… в санатории на Побережье.
— Какие нелепости вы говорите! — стеклянно сказал Цезарь. — Неужели папа и мама уедут, не повидавшись со мной! Вы просто… неумный человек! Я все равно уйду отсюда!
— Если ты будешь дерзить и сопротивляться, тебя накажут, — предупредил чиновник с пробором.
О, как Цезарь повел плечом! Какое великолепное презрение брызнуло из зеленых глаз мальчишки!
— Думаете, я боюсь? Я все равно не буду подчиняться. Хоть убейте.
— Да кто тебя собирается убивать? Ты что, парень? — Это подошел наконец старший инспектор Альбин Мук. — Поживешь здесь, все определится. Тут ведь тоже люди живут…
Цезарь быстро обернулся: новый человек — новая надежда.
— Могу я хотя бы позвонить домой?
— Видишь ли… Здесь только внутренняя связь, тюр… служебная. Чтобы звонить в город, надо с территории выходить, а с этим лучше обождать…
— Служебная связь без выхода на общую систему? Ну и смешные вещи вы говорите… — В голосе его прозвучали утомление и безнадежность.
— Пойдем в дом, — сказал Альбин. Хотел взять новичка за плечо. Тот с отвращением дернулся. И… пошел. Наверно, чтобы не повели силой. Корнелий почти физически ощутил, как боится мальчик чужих прикосновений.
Чиновники незаметно слиняли к проходной: видно, свое дело они сделали.
Цезарь медленно, как приговоренный к смерти принц, шел к своей тюрьме. Ребята молча раздвинулись у дверей. Антон подобрал с земли его «гусарку».
— Ну, теперь у тебя будет хлопот, — сумрачно посочувствовал Корнелию Альбин. — Пока птенчик не привыкнет…
— Откуда он такой? Что случилось? Ты же говорил, безындексные в семьях не живут…
— А он был нормальный. В том-то и дело. А месяц назад индекс у него пропал. Дикая история…
— То есть как это — индекс пропал?
— Ты меня спрашиваешь! Я же говорю: дикая история! Невозможно, чтобы живой человек перестал излучать! А у этого — глухо! Сто профессоров мозги вывихнули, месяц его исследовали в разных клиниках. Нет индекса, хоть расшибись…
— Бред какой-то… Так не бывает.
— Бред не бред, а факт.
— Ну… а сюда-то мальчишку зачем? Разве он виноват?
— А другие, кто здесь, разве виноваты? Закон…
— Но у других-то родителей нет. А у этого…
— Ты чего с меня-то спрашиваешь? — плаксиво сказал Альбин. — Я, что ли, решал? Машина решает! У нее в электронной башке сидит четко: безындексных детей — в закрытые спецшколы. Всех. Как убедились, что индекс у парня больше не появляется, — привет…
— Идиотство… А почему не дать ему хотя бы с родителями повидаться? Или позвонить…
— Ну, ты чудо… — вздохнул Альбин. — Что, по-твоему, его родители дома прохлаждаются?
— А где они?
— Где-где! В том самом месте! Думаешь, Управление оставит их в покое? Засадили в какую-нибудь лабораторию, исследуют, как кроликов: роль наследственности, генетический код предков, степень виновности…
— Разве это по закону? Машина не может назначить такое…
— Деточка… Машина — это Машина, а Управление — это Управление. Кто ею командует, Машиной-то? Особенно когда нестандартная ситуация и в электронных потрохах летят предохранители. Ты лучше скажи, койка там и все прочее для пацана готово?.. Ну и ладно! Ты уж распоряжайся тут сам, а я побег, в конторе куча дел…
Кровать и тумбочку для Цезаря поставили в удобном, даже уютном месте, в простенке между окнами. Под плетью комнатного ползучего вьюнка, что скупо украшал мальчишечью спальню.
— Вот здесь будешь спать, — не глядя на новичка, сказал Антон. И повесил на кроватную спинку его курточку.
Цезарь молча сел на койку. Аккуратно расстегнул и поставил сандалеты. Потом быстро лег ничком. Так же быстро поднялся — видимо, вдохнул тоскливый запах казенной постели. Дернул к себе «гусарку», положил ее на подушку и снова лег лицом вниз.
— Послушай… — нерешительно проговорил Антон. — Лежать на кровати до отбоя не полагается.
— Оставь его, — сказал Корнелий. — Идите, ребята, на ужин…
Когда все ушли, он тронул спину Цезаря:
— А ты? Ужинать будешь?
— Пожалуйста, не трогайте меня, — глухо сказал мальчик.
Так, не двигаясь, лежал он весь вечер.
Спальни мальчиков и девочек разделялись перегородкой без двери, с широкой аркой и портьерой. После ужина ребята собрались на девчоночьей половине у портативного экранчика, где прыгали и весело картавили мультипликационные зверята и клоуны.
Занавесь в арке была отдернута, Корнелий видел, что новичок лежит в той же позе. Лишь голову накрыл подолом «гусарки».
Когда электронные молоточки прозвенели медленную музыку отхода ко сну, ребята тут же разошлись, не просили посидеть еще.
Антон посмотрел на лежащего Цезаря, потом на Корнелия. Неловко и будто через силу заговорил:
— Мальчик… Надо раздеться и лечь на ночь как полагается…
К удивлению Корнелия, Цезарь быстро поднялся, сел. Глядя прямо перед собой, торопливо разделся, бросая вещи на пластмассовый скользкий табурет.
Мальчишки без суеты и разговоров переодевались у своих коек в пижамы. Молчание стояло такое, словно в спальне тяжелобольной.
Антон достал из тумбочки клетчатую пижаму для новичка.
— Надень вот это…
— Это? — Цезаря тряхнула брезгливая дрожь. Он отвернулся и залез под одеяло в своих синих с вышитым якорем трусиках и белой шелковой майке. Сразу вытянулся и крепко закрыл глаза.
Корнелий проснулся за час до общей побудки. Поднялся с неожиданной тревогой, даже страхом. Сразу увидел Цезаря. Тот, уже одетый, сидел на краю заправленной постели. Встретился сквозь стекло взглядом с Корнелием. Встал, двинулся между кроватей, остановился на пороге каморки. Не опуская головы, но глядя мимо Корнелия, деревянно спросил:
— Не могли бы вы сказать, где можно умыться?
— В конце коридора туалет, рядом умывальная. Там на полке номер четырнадцать твоя зубная щетка, паста, мыло. На крючке полотенце.
— Я не понимаю, почему не привезли мой чемодан с вещами…
— Наверно, решили, что здесь ты получишь все, что надо.
Лицо у мальчишки опять брезгливо дрогнуло. Он быстро ушел. Минут через десять вернулся в спальню и до побудки неподвижно сидел на кровати. Спиной к стеклянной конуре воспитателя. Не пошевелился он и после подъема, и когда все пошли в столовую.
— Ты что же, не будешь завтракать? — спросил Корнелий.
— Ни завтракать, ни обедать, — глядя в окно, ровно произнес Цезарь. — Ни ужинать. Никогда.
Маленький Чижик нарушил общее молчание ребят. Со смесью интереса, жалости и удивления предсказал:
— Тогда обязательно помрешь, без еды-то.
Цезарь глянул на него с неожиданной искрой симпатии:
— Думаешь, это самое плохое?
Корнелий сел с ним рядом.
— Объясни тогда, будь добр. Ты объявляешь голодовку?
— Я… не знаю. Я не думал об этом. Но здешнюю пищу есть я не буду…
— Подумаешь, — буркнул Ножик.
— Тихо, — шепотом сказал Антон. — Господин Корнелий, можно идти в столовую?
Ребята ушли, а Корнелий по внутреннему телефону позвонил Альбину. К счастью, старший инспектор был на месте.
— Альбин, он ничего не ест. Отказывается намертво.
Тот понял сразу:
— Можно было ожидать… Но что делать-то? Проголодается сильнее — попросит.
— Боюсь, что нет. Это кремешок, — сказал Корнелий. И вдруг подумал: «Не нам с тобой чета».
— Да, пожалуй… Есть в кого. Папаша-то у него знаешь кем был? Штурман интерлайнера «Магеллан» Максим Лот. На круговой линии через полюс. Помнишь аварию и посадку на лед? Лет семь назад. Это он лайнер сажал. Чудо века… Сейчас ему, конечно, не до полетов…
— Ты мне зубы не заговаривай! — неожиданно для себя взъярился Корнелий. — Как с мальчишкой-то быть?!
— Ладно, придумаем. Не паникуй.
На занятия Цезарь тоже не пошел. Даже не отозвался на слова Антона о школе. И Корнелий опять сказал: «Оставьте его».
Сам он тоже остался в своей стеклянной клетке. Поглядывал на неподвижно сидевшего Цезаря и с удивлением размышлял, что беспокоится о мальчишке, кажется, по-настоящему. В данный момент — пожалуй, больше, чем о себе.
Через час пришел знакомый улан Гаргуш. Принес пакет. В нем — свежая булка и молоко в пластиковой, в виде пузатой коровы, фляжке.
— Вот, для пацана, значит…
Корнелий сел рядом с Цезарем.
— Ешь, это не здешнее, а… с воли.
Тот вскинул глаза, подумал секунду.
— Благодарю вас…
Видно, все-таки голод не тетка.
Из своей воспитательской кабины Корнелий видел, как изголодавшийся мальчишка рвет зубами булку и прямо из фляжки, отвинтив коровью голову, глотает молоко.
Потом позвонил Альбин:
— Как дела?
— Поел.
— Слава Хранителям… А то, не дай Бог, что случится, мне башку оторвут. Это же не обычный биченок, а под особым контролем… Кстати, имей в виду: ни одна душа не должна знать, что он у нас…
— Это ты мне говоришь! Вот поеду после работы на дачу и всем позвоню…
Альбин хихикнул:
— Это я на всякий случай. В ближайшую неделю придется воздержаться от врачебного осмотра. Врач-то, он ведь со стороны. Тоже лишний язык.
— Толку от этих осмотров. Гурик в постель как пускал сырость, так и пускает. Можно бы за три дня вылечить мальчишку, а тут…
— А, это ушастый такой! Помню. Эмма говорила. Для лечения надо в больницу отправлять, а с бичатами столько возни, кучу разрешений нужно требовать. Да он и сам не хотел, боялся, что потом в другую школу отошлют. Они тут уже все привыкшие друг к другу, не хотят расставаться.
«Любопытно, что иногда он — вполне человек», — подумал Корнелий про Альбина. И вспомнил:
— Кстати! Ребята на прогулку просятся. Они уже полмесяца со двора ни шагу. Как мне быть?
— Ч-черт! Лучше бы обождать. А то этот… юный Цезарь смоется и не догонишь.
— Да я не о нем! Мне-то что делать? Я же не могу за проходную сунуться!
— Верно, я и не сообразил. Опять дорогу не там перейдешь или кого знакомого встретишь. Вот задачка. Не Эмму же снова звать, я ее прогнал. Этот алкоголик из школы гулять с ними не захочет, «не мое дело» скажет. Слушай, я тебе темные очки принесу, чтобы не узнали! И уланов обходи стороной. Погуляете где-нибудь в старом парке, там пусто. Но не в эти дни, позже.
От неожиданного приступа тоски у Корнелия перехватило горло. Он бросил в развилку наушник. Сел, обхватил затылок. «Кто я, что я? Я — живу?.. Это — жизнь?»
Миллионы людей, беззаботные, веселые, ходят на службу, ездят на пляжи, смотрят фильмы, устраивают вечеринки и свидания, засыпают и встают без страха.
«Без всякого страха?»
«Ну, все-таки… Не в таком же кошмаре!»
«А разве ты в кошмаре? Ты вроде бы уже привык…»
«Ага! Как повешенный, — вспомнил Корнелий одну из шуточек Рибалтера. — Он тоже привыкает: сперва дергается, а потом висит спокойно…»
Вспомнилось (крупным планом!) лицо Рибалтера — с ехидным ртом и круглыми глазами. Повисшие краешки ушей. Без раздражения и злости вспомнилось. Наоборот. Отчаянно захотелось на работу, домой, на улицы. Хоть куда, лишь бы из тюрьмы!
«Господи, за что меня так!»
«А разве совсем не за что?» — словно спросил кто-то со стороны, спокойно и холодно.
«Что я сделал плохого?»
«А что хорошего?.. Кушал, ходил в туалет, смотрел на экран, клепал на компьютере композиции из чужих картинок… Исполнял, как службу, супружеские обязанности, пил коктейли… и боялся. Боялся, что в этой жизни может что-то поломаться… Не случись „миллионного шанса“, сколько бутербродов еще ты съел бы и сколько бутылок выпил бы, Корнелий Глас из Руты?»
«Все так живут!»
«Все? Штурман Максим Лот, посадивший на лед лайнер с тысячей пассажиров, жил так же?»
Почему он вспомнил про отца этого мальчишки, Цезаря? Что за странное завихрение мысли… Кстати, что сейчас с ними стало, со штурманом и его женой, матерью Цезаря? Альбин объяснил что-то невнятно… И каково им теперь, что они чувствуют, ничего не зная о сыне!
«Это ты сейчас почти не думаешь о своей дочери, Корнелий Глас. Она взрослая и чужая. А если бы исчезла, когда ей было десять лет? Пускай вредная девчонка, пускай мамина копия, не признававшая отца! Все равно извелся бы от тоски и горя!»
Корнелий встал. Увидел сквозь стекло, что Цезарь сидит согнувшись и обняв затылок — в той же позе отчаяния, как сидел недавно сам Корнелий.
Горе и тоска этого мальчишки были ничуть не меньше, чем у него, у Корнелия. Даже больше!
Корнелий вышел из каморки. Неожиданно захотелось провести ладонью по голове Цезаря. По этим светлым, подстриженным шаром волосам, по торчащему хохолку. Корнелий не посмел, только сел опять рядом на заскрипевшую койку.
— Тебя, кажется, зовут Цезарем?
На миг мальчишка поднял мокрое лицо. Отвернулся и сказал устало:
— Да. И я вас ненавижу.
— А за что? Разве ребята обидели тебя? Они же… наоборот. Твои товарищи.
— Товарищи? — сказал он очень удивленно. — Я к ним не просился.
— Я имею в виду — товарищи по несчастью. За что их ненавидеть?
— Вы не поняли. Я ненавижу вас.
— А меня за что? Я такой же арестант. Даже приговоренный к смерти. — Он сказал это неожиданно для себя. Спокойно и просто. И стал смотреть в окно, за которым качались ветки клена, суетились, прыгали (жили!) воробьи. И щекой, плечом ощутил он недоверчивый взгляд Цезаря.
Тогда, все так же глядя на воробьев и листья, Корнелий монотонно, без интонаций, поведал десятилетнему Цезарю Лоту свою историю.
Зачем? Сочувствия искал? Или успокаивал мальчишку: не ты, мол, один такой несчастный? Или просто вылилось? Черт его знает.
Цезарь далеко отодвинулся и смотрел на Корнелия. На острых скулах высыхали полоски слез. В серо-зеленых глазах — что-то непонятное: и жалость, и недоверие, и… чуть ли не пренебрежение. Он спросил, кривя большие губы:
— Извините, я не понимаю. Почему вы не сопротивлялись?
— Как?
— Ну хоть как-нибудь! Нельзя же так, будто овечка на веревочке. Извините…
— Я думал… Видишь, глубоко это в нас сидит, гражданское послушание. Да и смысла не было. Попал бы в уголовники, это еще хуже.
Цезарь опять скривил губы:
— Хуже — чем?
Корнелий тоскливо усмехнулся:
— Так уж нас воспитали. Хочется не только жить комфортабельно, но и умереть с удобствами.
— Все равно я не понимаю, — тихо и упрямо сказал Цезарь. — А почему вы говорите «нас»? Разве все такие?
Да, это он прямо. В лоб. Так меня, мальчик!
— Ты прав. Наверное, не все. — И подумал: «Твой отец, конечно, не такой».
Цезарь сказал, будто сам с собой советовался:
— Нет, все равно. Можно же было что-то сделать. Ну, хотя бы убежать в храм Девяти Щитов. Там не выдадут.
— Что? В какой храм?
— Вы не знаете?
— Я знаю храм Девяти Щитов. Но… так что из этого? Там, по-твоему, укрывают преступников?
— Разве вы преступник? Они укрывают тех, кто не виноват.
Корнелий усмехнулся:
— Это ребячьи легенды. В детстве я и сам верил таким сказкам. Ну, в старину, возможно, был такой обычай, про Хранителей много легенд рассказывают. Но сейчас-то, в эпоху всеобщей электроники…
Цезарь сердито перебил:
— Те, кто служат Хранителям, не подчиняются эпохам. И Машине тоже не подчиняются. Это вечный закон такой. Мне папа рассказывал.
То, что рассказывал папа, было, видимо, для Цезаря незыблемо. Даже если это старая сказка. И Корнелий не стал спорить. Лишь сказал:
— Ну, убежал бы я туда, а что дальше? Та же тюрьма. Куда денешься?
Цезарь пренебрежительно повел плечом. Видно было, что ему противна такая покорность. Корнелий не удержался, спросил:
— А ты… в тот раз, когда хотел убежать, думал добраться до этого храма?
— Нет. Они же прячут только тех, кому грозит смерть.
«А тебе, ты думаешь, не грозит?» — вдруг резануло Корнелия. В этот миг раздался топот: ребята возвращались с уроков. Цезарь быстро лег и закрыл голову курткой.
Ни обедать, ни ужинать Цезарь не пошел. Весь день лежал на койке — бессловесный и почти неподвижный. Лишь голову то закрывал своей «гусаркой», то откидывал курточку на табурет.
Или это было полное отчаяние, или что-то зрело в мальчишке?
После ужина две девочки — десятилетние Анна и Мушка — подошли к Корнелию.
— Господин воспитатель…
— Господин Корнелий, можно мы сегодня попозже ляжем?..
— Всего на полчасика. Можно?
Сунулся тут же тихий улыбчивый малыш, по прозвищу Кот, приятель Чижика:
— А то Антон давно сказку не рассказывал.
Сказка так сказка. Корнелию-то что? И все же он поставил условие:
— Только в спальне у мальчиков соберитесь. Чтобы новичок тоже привыкал. Может, хоть немного оттает.
Никто не спорил. Но уселись в самом дальнем от койки Цезаря углу. Цезарь не двигался. Возможно, уснул.
Сейчас Корнелий не испытывал к нему никакого сочувствия. Даже наоборот, раздражение появилось. И какая-то уязвленность. Что ни говори, а мальчишка-то был крепче его. Сильнее душой. Честнее. «Почему же вы не сопротивлялись?..»
«Тебе легко рассуждать, — хмыкнул Корнелий. — В твоем возрасте все просто…»
И хотя Цезарь лежал с укрытой головой, Корнелий ясно представил его лицо. Словно пренебрежительно шевельнулся угол большого рта:
«Вы и в моем возрасте были такой же, как сейчас, Корнелий Глас. Вот Альбин Ксото — другое дело…»
Ох, идите вы все… Тошно и пусто вокруг. Хорошо, что в аптечке нашлось снотворное (видать, Эмма и ее коллеги страдали бессонницей). Сейчас — две таблетки, глоток воды, и пускай ребятишки рассказывают сказки хоть до утра.
Корнелий потянулся к шкафчику и машинально глянул в сторону, сквозь стеклянную стенку. Мальчики и девочки сидели тесно. Кто на койке Антона, кто на придвинутых табуретах, а Чижик и Кот даже на тумбочке (что, конечно, было вопиющим нарушением порядка). Цезарь откинул куртку. Вдавился щекой в подушку, смотрел издалека на ребят. Голосов не было слышно.
Корнелий отложил таблетки. Тихо шагнул в спальню. Чижик и Кот вздрогнули. Кот неловко спрыгнул с тумбочки, шлепнулся, перепуганно заморгал. Корнелий посадил его обратно. Все одобрительно молчали.
— Можно я с вами? — Корнелий сел рядом с Татой, ладонью провел по забинтованной ноге: — Ну что, не болит?
— Не-е…
— Эх ты, кроха…
Она закаменела на секунду, потом дернулась, притиснулась к нему, прижалась к локтю. А с другой стороны — Тышка. Со спины придвинулся, часто задышал в затылок, засопел вечно сырым носом неуклюжий Дюка. И остальные шевельнулись разом, сели теснее. Лишь Антон смотрел на это и не двигался. Но и у него лицо потеплело.
— О чем сказка-то? — спросил Корнелий.
— Да та… про гусей. — Антон смутился. — Я уж сто раз ее рассказывал, а они опять: расскажи да расскажи…
— Ну и давай, раз просят. Я тоже послушаю, можно?
— Ага, — торопливо сказала Тышка, — Антон, давай дальше.
— Ладно… — Глядя поверх голов, Антон заговорил вполголоса и ровно, привычно: — …Тогда он стал забираться на эту самую высокую гору… Сперва был на склонах дремучий лес, заросли, колючки, травы ядовитые. Всю одежду маленький рыбак изодрал, сам исцарапался, изжалился, но добрался до голых скал, до каменных осыпей… Вот он дальше карабкается. А там еще страшнее: не туда ногу поставишь — камень срывается, а за ним целая тысяча. Все башмаки маленький рыбак изорвал, все ноги изранил, но боли даже не чувствует, лезет выше, выше… И наконец уже такая высота началась, где лед между скал и ветер такой, что вот-вот сдует в пропасть. Жестокий ветер, как тысяча стальных щеток. Весь лед и даже все камни вычистил до блеска. Все кругом сверкает, и небо над маленьким рыбаком синее-синее, но холод просто нестерпимый. Тут и в шубе закоченеешь, а маленький рыбак-то в лохмотьях… И остановиться нельзя, потому что, как остановишься да спрячешься от ветра, теплее делается, а это опасное тепло, в сон уводит, уснешь и не проснешься.
— Я один раз зимой так тоже. Давно… — вдруг тихо сказал Ножик. На него посмотрели без досады, но с просьбой: помолчи, дай послушать. Видно, это воспоминание Ножика слышали не впервые. Впрочем, и сказку тоже…
— …И вот наконец вершина. Острая, ледяная, еле-еле можно удержаться. Но тут ветер будто пожалел маленького рыбака, поутих. А тот смотрит: с юга летит стая, двенадцать белых гусей. Успел, значит!
Кот и Чижик на тумбочке дружно вздохнули.
— Тогда маленький рыбак вытянул руки и закричал:
«Гуси-гуси, не летите мимо, опуститесь ко мне! Я вас очень прошу!»
Он громко-громко закричал это над горами. И гуси повернули к нему. И стали кружиться. А маленький рыбак встал коленями на лед и просит:
«Гуси-гуси, не бросайте меня, возьмите с собой на луга!»
Старый гусь с серебряным кольцом на лапе гогочет:
«Не возьмем на луга! Зачем ты запутал наши волшебные сети? Зачем дразнил старую гусыню?»
А маленький рыбак:
«Я же не знал, что это ваши сети! Не знал, что волшебные!.. А гусыня меня первая клюнула, вот я и рассердился. Я больше не буду… Гуси-гуси, ну простите меня, пожалуйста!»
«Ладно, — говорит старый гусь, — мы тебя прощаем. Но взять с собой не можем…»
Тут маленький рыбак заплакал:
«Тогда сбросьте меня крыльями с этой самой высокой горы, чтобы я разбился. Пускай уж если я умру, то хотя бы там, где тепло, на траве умру… Сбросьте, а то я прыгнуть боюсь».
Гуси зашумели, загоготали, а самый младший, первогодок, говорит:
«Гуси-гуси, давайте пожалеем мальчика. Он ведь все равно что гусенок без стаи, пропадет один. Давайте возьмем его на луга».
Опять они зашумели, заспорили, наконец старый гусь сказал:
«Мы тебя можем взять, но только если будешь кормить нас в полете. Ты наши сети перепутал, мы рыбы не поели, нам без пищи до лугов тебя не донести, сил не хватит…»
Маленький рыбак говорит:
«Буду кормить!»
А сам думает: «Как-нибудь долетим».
Гуси слетали в лес, нащипали веток, сплели клювами не то корзину, не то гнездо большущее, посадили в него маленького рыбака и понесли. Над горами, над лесами… Час летят, два летят. Шестеро корзину несут, шестеро просто так, рядом. А потом меняются… Вот сменились десятый раз, и один гусь вдруг закричал:
«Есть хочу, сейчас упаду!»
Испугался маленький рыбак, не знает, что делать. А гусь опять кричит:
«Падаю!..»
Маленький рыбак заплакал, собрал силы, оторвал от ноги кусок мяса, бросил гусю в клюв… Не бойтесь, это не так уж больно было, ноги-то все равно отмороженные… Ну, больно, конечно, да терпеть можно… А тут другой гусь кричит:
«Есть хочу!»
Оторвал маленький рыбак кусок от другой ноги… А в это время третий гусь закричал…
Вот так летят они, кормит маленький рыбак гусей самим собой, плачет и думает: «Скорее бы долететь, хоть одним глазком на луга поглядеть, а то ведь умру и не увижу…»
И вот опустились они на берегу синего озера, в котором белые облака плавают, отражаются. Обступили гуси корзину, загоготали испуганно, крыльями захлопали: почему маленький рыбак голову уронил, почему в крови? А как поняли — всполошились еще пуще! Выплюнули мясо, приложили к ранам на ногах, на руках, а старый гусь раны заклеил волшебной слюной. Потом окунули они в озеро крылья, обрызгали маленького рыбака, тот и очнулся…
Смотрит — слева синяя вода, справа — до самого края земли высокая трава с цветами и густые рощи среди лугов, будто острова. А между рощ, над травою, там и тут белые дома с красными крышами стоят, а от домов идут люди. Мужчина идет и женщина и девочка с мальчиком. Волосы у них желтые, глаза синие, а лица добрые. А впереди рыжая собака бежит, хвостом машет. Глаза у собаки золотистые, язык розовый, и она будто смеется. Гуси тут как закричат:
«Люди-люди, га-га-га! Мы вам мальчика принесли с дальней стороны!» И улетели.
Маленький рыбак стоит и не знает, что делать. Собака подбежала, стала теплым языком последние ранки на нем зализывать.
А девочка спрашивает:
«Ты чей?»
Он говорит:
«Ничей, сам по себе. Меня гуси принесли…»
Женщина говорит:
«Хочешь с нами жить? Я буду твоя мама…»
Он как побежит, как обнимет ее…
Мужчина говорит:
«Я буду твой отец».
Мальчик говорит:
«Я буду твой брат».
А девочка:
«Я буду твоя сестра».
А собака ничего не говорит, только хвостом машет, но и так все понятно…
Вот и вся сказка…
Они с минуту сидели неслышно, не возились, не шептались. Потом потихоньку завздыхали, зашевелились.
Чижик осторожно сказал с тумбочки:
— Нет, это не все. Еще сказка про луга, как там люди живут… Антон, расскажи.
— Про луга — это уже не сказка, — строго возразил за спиной Корнелия Илья.
А неуклюжий Дюка завозился и вздохнул:
— Про гусей — это сочинительство, а про луга — по правде.
Они все опять зашептались, запереглядывались. Старшие девочки — Дина и Лючка — встретились глазами с Корнелием и отчужденно потупились. Он почувствовал себя гостем, которому деликатно намекают, что пора заканчивать визит.
Конечно! У них свой мир, свои тайны, своя сказка, которая, кажется, стала чуть ли не религией. Сказка-надежда про волшебную страну, куда можно бежать из постылой тюрьмы…
Он хотел встать, но Тата вцепилась в локоть. Надо же!..
Антон вдруг сказал, глядя прямо в лицо Корнелию:
— Чего ж рассказывать сказки про луга. Вот если бы найти человека… — Он словно принимал Корнелия в равноправные собеседники. — Гусей, конечно, по правде не бывает, а вот люди, которые умеют уводить, они есть…
— Уводить на Луга? — прямо спросил Корнелий.
— Ага… — выдохнул Антон.
А Лючка, обнявшись с Диной, мечтательно объяснила:
— Это дальняя страна такая. Может, даже другая планета… Там все без индексов живут, и если кто-то сирота, ему сразу говорят: «Иди жить к нам». И луга кругом зеленые-зеленые… Только бы знать, как уйти…
— Антон, расскажи про Вика, — попросил Ножик.
— Сколько можно про одно и то же…
— А ты Корнелию… господину Корнелию расскажи.
— Ну, ладно. — Антон опять быстро глянул Корнелию в зрачки. — В той школе, где я раньше жил, в Суме, три года назад… там привезли одного. Вик его звали. Он был тогда такой, как я сейчас… Он говорил, что может уйти. На Луга… Через зеркала… Мы сперва не верили, а он вот что делал. Два зеркала берет и ставит их вот так… — Антон сдвинул прямые ладони под углом. — Примеряет, примеряет… А потом берет железный шарик и между зеркальцами — раз! С размаху! Мы думаем, осколки будут. А ничего, даже звону нет. И шарика нет. Нигде… Вик говорит: «Он уже там». Где? А он: «В дальнем краю, на зеленых лугах…» Тогда я про Луга и услыхал первый раз… Вы не слыхали… господин Корнелий?
Корнелий молча покачал головой. Антон опустил глаза — недоверчиво и недовольно.
— А дальше что? — нетерпеливо сказал Ножик.
— А дальше… Он говорит: «Уйдем вместе». Хотел нас научить, да не успел. Кто-то настучал, за ним пришли… Он тогда встал в коридоре, там с одной стороны зеркало такое, от пола до потолка, а с другой — стеклянная дверь. Он дверь-то дернул, она встала к зеркалу углом. Он в эту щель отшатнулся — и все. Нет его… Бегали, искали, всех допрашивали. Потом школу расформировали, она большая была… Неужели вы про такое дело не слышали, господин Корнелий?
— Откуда же…
— Но вы же воспитатель.
— Я не настоящий воспитатель. Я просто вам еще не рассказывал.
— А мы догадались, — прошептал робкий, вечно виноватый Гурик.
— О чем? — вздрогнул Корнелий.
— Что не настоящий.
«Мне бы, как вам, бежать на Луга, да тоже не знаю дороги», — чуть не сказал Корнелий. Но очередной приступ изнуряющего уныния накрыл его. Корнелий с трудом встал.
— Спать, ребята.
— Давайте молитву, — шепотом сказал Илья. — Потихоньку.
Оглядываясь на лежащего ничком Цезаря, все тесным кружком встали между коек. Слов теперь слышно не было, но Корнелий знал: это «Гуси-гуси…». Молитва ребячьей горькой мечты.
Стало чуть легче. А что же Цезарь-то? Корнелий обернулся.
Цезарь… встал. Одернул свои скомканные брючки, опустил руки, низко наклонил голову. И стоял так, пока ребята не разошлись к своим постелям.
Что же это он? Из-за молитвы? Он ее наверняка даже и не слышал.
Теперь Цезарь отрешенно сидел на постели. Корнелий подошел.
— Значит, ты верующий?
— Я?.. Почему вы решили?
— Ну вот, встал же…
— Ну и что? Раз люди молятся, нехорошо лежать… Это их дом.
Просто чтобы не кончать разговор (может, хоть немного оживет мальчишка), Корнелий сказал:
— Ты молодец. А что, в вашей семье не признают никакой религии?
«Вот балда-то! Не надо про семью…»
— Нет… Папа говорит, что любая религия — это наивность. Мы признаем только Юхана-Хранителя. Но это не святой, он жил на самом деле…
— Да?
— Он был мальчик, трубач в крепости. Враги напали, хотели его убить, но он не испугался, заиграл тревогу и спас город. За это его объявили Хранителем.
— Я что-то слышал в детстве… Значит, этот Юхан у вас дома заменяет Бога?
Цезарь глянул недоуменно и строго:
— Бога никто не может заменить. При чем тут это?
Антон спросил:
— Господин Корнелий, можно выключить верхний свет?
— Можно.
Большая лампа погасла, ровно, почти уютно зазеленели в простенках ночные фонарики. В свете ближнего ночника лицо у Цезаря стало еще более резким.
Снова заговорил Антон:
— Спокойной ночи, ребята. Спокойной ночи, господин Корнелий. Спокойной ночи… Цезарь.
— Спокойной ночи… — прошептал тот, растерянно помолчав.
— Ложись, постарайся уснуть, — сказал Корнелий.
— Хорошо.
— Послушай… Цезарь. Тебя так и надо звать этим именем? Или можно как-то поуменьшительнее? — Корнелий и сам не знал, почему это спросил. Цезарь медленно поднял лицо.
— Да… Папа зовет по-южному: Чезаре. А мама… иногда просто Чек. — Губы у него шевельнулись в намеке на улыбку. И Корнелий понял — мгновенно! — что, улыбнись мальчишка, и лицо его преобразилось бы. Появилась бы та самая детская округлость щек, заблестели бы глаза, забавно растянулся бы веселый белозубый рот. И стал бы Цезарь удивительно славным Чезаре, озорным Чеком.
Но он вдруг опять закаменел.
— Если позволите, я лягу. И называйте меня, пожалуйста, Цезарь.
Корнелий быстро встал. В своей каморке бросил в рот две таблетки. Потом еще одну, последнюю. Запил из стакана противной теплой водой. Не раздеваясь, упал на кровать.
«Гуси-гуси, га-га-га…»
«Железный шарик — сквозь зеркало… Стебелек сквозь стекло… Почему?»
«Все-таки как может исчезнуть у живого человека индекс?.. А, Цезарь?..»
Сигнал побудки Корнелий проспал. Поднялся он, когда ребята вернулись с завтрака и переодевались для школы. Цезарь, помятый, босой, сидел на койке и, морщась, разглядывал свои носки. Потом взглянул на вошедшего в спальню Корнелия.
— Извините, но я так не могу. Без чистого… Почему не привезли мои вещи?
«В самом деле, почему? Идиоты…» — подумал Корнелий. Но сказал хмуро:
— На дворе, у очистного блока, люк прачечной. Сложи все в пакет, брось туда. Через полдня будет готово.
— А полдня мне ходить голым?
— Оденься как все. Уж как-нибудь выдержишь несколько-то часов, — с раздражением сказал Корнелий. Голова тоскливо гудела, подташнивало.
Цезарь заколебался. Увидев его нерешительность, Антон кивнул девочкам. Лючка слетала в кладовую и принесла стопку одежды. И пластиковый жесткий пакет. Цезарь что-то буркнул, взял это имущество и удалился в умывальную. Через несколько минут появился переодетым.
Школьный костюм не сделал его похожим на остальных. Во-первых, форменный жилетик он так и не надел, а по-прежнему держал на плечах свою «гусарку». Во-вторых, и походка, и взгляд, и поворот головы — все говорило, что мальчишка «не отсюда» и здешнюю жизнь отталкивает всем своим существом. Несмотря на то, что бледен и покачивается.
— Ты завтракал? — спросил Корнелий.
Цезарь двинул уголком рта.
— Он не завтракал, — сунулся Чижик. — Мы звали, а он…
— Антон, веди ребят на уроки. Мы с Цезарем придем позднее.
Цезарь глянул удивленно и пренебрежительно.
Когда ребята ушли, Корнелий тяжело сказал:
— Ты ведешь себя глупо, ни то ни се. Надо было или сразу ложиться и помирать в знак протеста, или принимать здешние правила до конца.
— Как вы? — тихо, но дерзко спросил Цезарь.
Корнелий ощутил быстрое желание дать ему крепкого шлепка (и почему-то обрадовался этому). Но ответил медленно и сдержанно:
— Неудачное сравнение. У меня… нет родителей, которые тревожатся и ждут… А ты ведь, наверно, надеешься еще увидеть отца и маму?
Это было, кажется, в точку. Цезарь закусил большую губу, уронил голову. Шепотом сказал:
— Извините.
— Идем.
В пустой столовой Корнелий глянул на табло с меню БДСБ — блока доставки стандартных блюд. Расположенная в старом доме, неказистая с виду, школа-казарма для «бичат» была тем не менее подключена ко всем коммуникациям. Ну и понятно! Не держать же поваров, прачек и прочий хозяйственный люд для нескольких безындексных пацанят. С уборкой ребятишки справляются сами, а остальное — автоматика…
Корнелий взял из окошка две тарелки с непонятной серой кашей, две чашки кофе и хлеб. Цезарь съел все быстро, не морщась.
— Ну, как? — спросил Корнелий. Потому что каша была похожа на сладкий клей.
Цезарь пожал плечами:
— Не все ли равно?.. Благодарю вас.
Он понес в мойку свою и Корнелия посуду, ухитряясь не уронить едва державшуюся на плече «гусарку».
— В школу-то пойдешь? — спросил Корнелий.
— Я закончил четвертый класс высшего частного колледжа профессора Горна. Вы думаете, здесь похожие программы?
— Не думаю… Значит, опять будешь весь день сидеть в спальне?
Цезарь поправил «гусарку», помолчал.
— Хорошо, я пойду…
От кадыкастого длинного учителя уже попахивало. Корнелий кратко объяснил ему положение дел с Цезарем и ушел. В гулкой после снотворного голове стучала мысль: «Что же дальше-то?»
Около часа он лежал у себя в каморке, потом позвонил Альбину, чтобы сказать: «Инспектор, кончай эту волынку как хочешь! Я так больше не могу…» К счастью или на беду, инспектор Мук не ответил. Корнелий выждал несколько минут, опять схватил наушник, нацелился на кнопки… и ослабел от внезапного страха: а что, если и правда сейчас придет момент «кончать волынку»?
Он полежал еще, обмякший, с разбежавшимися мыслями. Затем, боясь нового приступа безнадежности, встал. Вынудил себя снова стать воспитателем. Пошел в класс.
Учитель в своем закутке был уже хорош. Ребятишки, кажется, добросовестно решали задачки электронного наставника, чье мудро-очкастое лицо маячило на стереоэкранах. Лишь Цезарь в своей кабине был занят явно не тем. На его экране возникали и распадались какие-то абстрактные композиции.
Цезарь оглянулся на Корнелия.
— Программы чудовищно примитивные. Я отключился.
— Вижу.
— А машина хорошая. Даже не ожидал.
— Что хорошего? Обычная школьная персоналка.
— Сама по себе да. Но она подключена к сети.
— К какой сети?
— К ВОТЭКСу.
— Не может быть…
«А собственно, почему не может быть? Раз школа подключена к общей системе коммуникаций… И поскольку в школе почти нет учителей, подсоединение к Всеобщей телеэлектронной кабельной сети вполне логично: для информации, для смены программ… Ребятишки могут этого и не знать… Хотя Антон, видимо, догадывается, научился же смотреть здесь телепередачи… Но пользоваться ВОТЭКСом — это надо уметь…»
Цезарь, видимо, умел.
— Я связался с информатором Центрального аэропорта, я знаю шифр. Информатор ответил, что штурман Лот в рейс не уходил, он в отпуске. Значит, эти люди из Управления врут, я так и знал… А Бим ответил, что мамы и папы нет дома уже третий день. Что они, если я позвоню, просили не волноваться… — В голосе Цезаря задрожала слезинка. Он сглотнул ее. Опять затвердел.
Корнелий быстро сказал:
— А кто такой Бим?
— Наша домашняя машина.
— У вас есть компьютер полного профиля?
Цезарь удивленно глянул через плечо:
— Естественно…
«Ах да! Штурман Лот. Член экипажа кругового лайнера, да еще такой известный…»
Разрешения на машины с нейроблоками большого объема давались далеко не всем. Рибалтер, например, выбил себе. Поднял крик, что иначе не может, что он часто работает дома. Корнелию тоже могли бы дать, но он не просил, ибо дома никогда не работал. Дом — это для покоя, для радости… Странно, что Корнелий почти не вспоминает дом. Или боится вспоминать? Потому что знает: это никогда не вернется…
Но Цезарь-то надеется вернуться! И каждой жилкой, каждым нервом рвется домой!
— Ты наверняка продиктовал Биму, где находишься, — заметил Корнелий, — чтобы родители, когда вернутся, узнали…
Цезарь опять посмотрел через плечо. Холодно и дерзко.
— Ну и что? Хотите выдать меня?
— Ты с ума сошел, — искренне сказал Корнелий.
Цезарь опустил плечи.
— Я не понимаю. Почему меня сюда засадили и прячут?
— Мог бы и понять. Ты же умный человек. У тебя исчез индекс. Это случай небывалый. Управление правоохраны хватается за голову: почему это произошло, где причина?
— Меня и так полтора месяца возили по институтам и клиникам, выясняли.
— И не выяснили. А непонятное всегда пугает. Кто-то подумал: а вдруг люди узнают об этом? Начнется паника, пересуды. Если, мол, у одного индекс пропал, может и с другим случиться такое же…
«А что, если и в самом деле?» — подумал он.
— Это значит, меня могут и убить… — отвернувшись, проговорил Цезарь. Медленно, раздумчиво.
— Да ты что, малыш! Никто не может лишать жизни человека без приговора юридической Машины! А ребенок вообще неприкосновенен.
— Я и вижу… что неприкосновенен, — по-взрослому усмехнулся Цезарь. — Папа говорит: Машину придумали те, кому удобно за ней прятаться. И говорит, что всеобщая система индексов — это всеобщая глупость!.. — В голосе Цезаря прозвенел вызов.
— Согласен с папой, — вздохнул Корнелий. — Да что поделаешь…
Цезарь опять сидел, отвернувшись. Курточка лежала на полу. Плечи под казенной рубашкой были съеженные, острые. Стриженная шаром голова на тоненькой шее казалась чересчур большой по сравнению с плечами. Корнелий поймал себя на том, что ему опять хочется провести ладонью по этой щетке густых желтовато-белых волос. И задеть пальцем одиноко торчащий хохолок. И снова не решился. Представил, как обернется Цезарь, как затвердеет его останавливающий взгляд…
Цезарь вдруг бросил пальцы на клавиатуру. Играючи, как настоящий оператор, выстроил в глубине стереоэкрана картинку: две полупрозрачные пластины и черный шарик. Квадраты пластин сошлись под углом, отразились друг в друге, создав что-то вроде размытой по краям кристаллической решетки. Шарик, набирая скорость, ринулся в гущу этих переплетенных плоскостей, и они вдруг вытянулись в одну широкую ленту, которая замкнулась в кольцо. Шарик метался внутри кольца. Корнелию вдруг вспомнилось, как в широком синем обруче вертелся худой коричневый мальчишка — в тот последний нормальный час жизни, когда он, Корнелий Глас, беззаботно шагал домой со станции (сто лет назад!).
— Что это? — сумрачно спросил Корнелий.
Небрежно и почти весело, словно не было прежнего разговора, Цезарь объяснил:
— Я тут хотел решить задачку о шарике: куда он девается между двух зеркал? Помните, вчера мальчик рассказывал? Антон, кажется…
— Ну… и что? — по-настоящему удивился Корнелий. — Зачем это тебе?
— Так. Любопытно.
— И… решил?
— Видите, что получается.
— Вижу. Шарик в кольце, никуда не исчез.
— А если вот так… — Широкая лента порвалась, перекрутилась и сомкнулась опять, изобразив нечто вроде восьмерки. Шарик выскочил на ее внешнюю сторону…
— Кольцо Мёбиуса, — сказал Корнелий. — Соединение двух плоскостей в одну…
— Ага, — откликнулся Цезарь, и впервые прозвучала у него озорная ребячья интонация. — А теперь… опять! — Ленточная восьмерка порвалась вновь и соединилась в обычное кольцо. Только шарик бегал уже не внутри, а снаружи кольца. — Видите? Он ушел на другую плоскость!
— Вижу… Только понять не могу.
— А если представить вместо плоскостей трехмерные пространства? Они тоже на миг разорвались и соединились в одно, а шарик в это время перескочил…
— Ты мудрец, — без капли иронии сказал Корнелий. — Откуда это у тебя?
— Мы с папой часто играли в пространственные игры. Когда он дома бывал… Я один раз построил семимерный субкристалл с переходом в межпространственный вакуум. Папа не поверил, начал перезапись… А Бим не выдержал, отключился…
Последние слова Цезарь сказал уже вяло, угасающим голосом. И опять обмяк.
Чтобы он совсем не сник (хотя не все ли равно?), Корнелий торопливо спросил:
— Ну, а за счет чего происходит разрыв и соединение пространств? Или это «уже другая задача»? Как в анекдоте про студента и профессора?
Цезарь приподнял и уронил плечи.
— Не знаю… Извините, у меня голова разболелась. Отсюда можно уйти до конца занятий? Я хочу лечь.
— Иди… — угас и Корнелий. — Я скажу учителю.
Оставшись в кабине, Корнелий устало сел на хлипкий вертящийся табурет. И вдруг почувствовал: пальцы запросились к пульту. Рефлекс, наверно…
Экран был маленький, но пульт стандартный. Правда, большой ряд символов и микрофон для звуковых команд были заблокированы, однако Цезарь (ловкий парнишка все-таки!) умело обошел блокировку, подключившись к ВОТЭКСу через канал общешкольного информатория (видимо, подкинул такой хитрый вопрос, что Центральная Учебная Машина сама сомкнула контакты с большой сетью).
Корнелий привычно бросил пальцы на клавиши. В глубине стереоэкрана возникло желто-красное паутинное кружево остроугольной композиции. И неожиданно сложилось в узор, напоминающий фигурную решетку на тюремном окне…
И тогда Корнелий, обмерев от мгновенной слабости, от неожиданной надежды, послал вызов: «Информация юридической службы. Логические задачи…»
А в самом же деле! Юридическая Машина должна учитывать прецеденты! В старину, если человека расстреливали и не могли убить первым залпом, его потом лечили и миловали. Если у повешенного рвалась веревка, его тоже щадили!
«Субъект А, будучи приговорен к административной казни по штрафному миллионному шансу, не смог быть подвергнут акции по вине исполнителя (субъект В), оказавшегося неготовым к выполнению данной служебной обязанности. В то же время должностным лицом (субъект С) индекс осужденного был заранее снят с контроля, а субъект В — тоже заранее — подписал протокол о состоявшейся акции… Может ли в данном случае субъект А рассчитывать на помилование — с учетом прецедента, который условно назовем „лопнувшая веревка“?..»
Дальше Корнелий, судорожно давя податливые кнопки, подробно изложил ситуацию с неудавшимися казнями (в том числе и случай с героем фильма «Дочь контрабандиста») и факты отмены судебных приговоров. Потом загнал текст в шифровальный блок.
Алгоритм получился на три с половиной строки. Почему-то не доверившись транслятору, Корнелий сам отстучал цепочку цифр, букв и знаков. И, потеряв дыхание от тоскливого страха и жалобной надежды, стал ждать.
Сероватая пустота экрана мерцала голубыми искрами помех: машина была не экранирована. Оно и понятно: безындексные ребятишки не излучают. Но Корнелий-то излучал! Его лишенный юридической силы индекс по-прежнему посылал в эфир свои микроимпульсы. Кричал: я живой!
Экран был пустым странно долго (или так показалось?). Потом повисли в пустоте светящиеся строчки: «Прошу подождать. Изложенные условия на грани нестандартной ситуации».
И Корнелий, изнемогая, ждал еще целую вечность… Наконец строчки мигнули, пропали, и на их месте возникли другие:
«Ссылка на прецедент несостоятельна. Помилование субъекта А могло иметь место в том случае, если бы субъектом В ему был введен раствор и этот раствор не оказал бы запрограммированного действия (аналогия с лопнувшей веревкой). В условиях задачи субъект А не подвергался воздействию со стороны субъекта В (исполнителя) и потому по-прежнему подлежит штрафной акции. Субъект В, виновный в неисполнении и досрочном подписании протокола, и субъект С, заранее снявший индекс с общего контроля, в данном случае считаются несоответствующими служебному положению, подлежат ведомственному суду (первый по административной, второй по уголовной части) с передачей приговора на санкционирование и штрафную жеребьевку штрафной Машине муниципального уровня…»
Корнелий не ощутил нового приступа страха или уныния. Наоборот, даже какое-то облегчение почувствовал. Наверно, оттого, что не надо больше ждать и мучиться… Он посидел еще, тупо глядя в искрящуюся глубь опустевшего экрана.
Потом щелкнул динамик. Негромкий голос инспектора Мука сказал с усмешкой, но тревожно:
— Это Альбин… То есть «субъект Цэ»… Корнелий, дружище, не играй в такие игры, а то зацепят на контроле, копать начнут. Все обращения в юридическую сеть фиксируются автоматически, ты же не дитя, должен понимать… Я тебе говорил: сиди тихо, не шебуршись.
— Тебя бы на мое место, — выдохнул Корнелий.
— Понимаю… А я что? Я и так все, что могу… Мы с тобой, можно сказать, одной веревочкой повязаны. Проникнись…
После обеда Цезарь сходил к люку прачечной и торопливо переоделся в свое — чистое и отглаженное. И опять словно отгородился от всех крепкой стенкой. Но когда ребята пошли играть во двор, в спальне сидеть не стал, вышел за остальными. Сел на скамейку у забора и смотрел, как мальчишки и девчонки в зарослях желтой акации сооружают «балаган».
Корнелий разрешил ребятам взять в кладовых старые листы пластика, пустые контейнеры, остатки рулонной пленки, и обрадованные «бичата» сооружали себе «летнюю дачу». Хоть какое-то развлечение в жизни. Тем более, что завтра воскресенье. (Господи, значит, Корнелий здесь всего неделю! А кажется — год!) В «балагане» ребята хотели устроить что-то вроде пикника. Ножик сказал, что у них с Тышкой общие именины (вроде бы оба родились в августе) и они будут сегодня праздновать. «Можно, господин Корнелий? Мы шуметь не будем… А потом мы балаган разберем и все сложим на место…» — Валяйте…
И старшие, и малыши работали старательно, без лишней суеты. Спокойно и почти весело. Но видно было, что сумрачный Цезарь, молчаливо сидящий в отдалении, им в тягость. То ли виноватыми себя чувствовали, то ли стеснялись новичка. И злились про себя, наверно. Нет-нет да и бросят неловкий взгляд.
Видимо, Цезарь понял, что дальше так нельзя. Что ни говори, воспитание — великая вещь. Если мальчишку десяти лет учили быть человеком, он не позволит себе долго смотреть волчонком на тех, кто не виноват в его беде. Корнелий увидел, как Цезарь встал и, словно пересиливая себя, подошел к Илье.
Илья сидел поодаль от остальных и старался содрать крышку с большого пластмассового контейнера от какого-то прибора. Крышка не поддавалась.
— Извини, но так ничего не получится, — негромко и отчетливо сказал Цезарь. — Надо чем-то подцепить…
Тут же возник рядом Чижик — с железкой, похожей на стамеску:
— Вот! Годится?
Илья, сидя, зажал скользкий ящик пыльными побитыми ногами, а Цезарь железной полоской подколупнул крышку. Она с чавкающим звуком отошла. Илья засмеялся. Они взглянули друг другу в лицо. Корнелий, устроившись под яблоней, смотрел с пяти шагов. На миг ему показалось, что Цезарь тоже наконец вот-вот улыбнется.
«Ну! — с неожиданным нетерпением нагнулся вперед Корнелий. — Давай…» Цезарь не улыбнулся. Но, кажется, лицо его чуть потеплело. И может быть, какая-то ниточка, намек на симпатию, появилась между мальчишками. Возможно, Илья, смахивающий на юного скрипача (хотя и с синяками на ногах, нечесаный, в порванной рубашке), казался Цезарю ближе и симпатичнее других «безынд». Более похожим на одноклассников из частного колледжа профессора Горна.
Кто знает, как могли пойти события с этой секунды. Может, Цезарь подружился бы с Ильей и подбил бы его на побег. Может, наоборот, привык бы к этой компании «бичат» и зажил их жизнью. Или его разыскали бы и отбили через суд родители (хотя едва ли). Или… можно гадать. А сколько дней, месяцев или даже лет прожил бы здесь исчезнувший для всего мира Корнелий Глас? Если бы не крошечный случай — один из тех, которые порой полностью меняют ход событий. А именно: маленький Чижик сунул нос в контейнер.
Сунул, сморщился.
— Фу, там грязища, смазка какая-то… Давайте, вымою!
Обхватил, потащил контейнер к садовому крану, стукая по гулкой пластмассе коленками. Споткнулся, перелетел через свою ношу, расцарапал нос. Подскочил его приятель Кот. Подбежала Дина:
— Ой, кувыркальщик… Пошли, смажу бактерицидкой.
— Не, она щиплется!
— Не сочиняй.
— Иди, Чижик, иди, — посоветовал Кот. — Я в прошлом году нос расковырял и не помазал, дак помнишь, он раздулся, будто булка.
— «Булка»… — фыркнули рядом Тата и Тышка.
Потом Тышка весело округлила глаза:
— Ой, я придумала!
Она отбежала к Антону, встала на цыпочки, что-то зашептала ему в ухо.
Корнелий словно собственным ухом ощутил теплый этот шепот. В точности так же когда-то шептала ему свои секреты маленькая Алка (и торопливые неразборчивые слова щекотали кожу и шевелили волосы на виске).
Ведь это же было так, было…
Антон кивнул, осторожно отодвинул Тышку и зашагал к Корнелию.
— Господин Корнелий, можно вас попросить?.. Разрешите мне на десять минут выйти за ограду. Там на углу есть лавка, в ней булочки продают, всегда горячие, с изюмом. В доставке таких не бывает даже по воскресеньям. Изюму там густо-густо… Ребята говорят: мы бы в балагане именинный чай устроили…
Корнелий озадаченно молчал.
— Эмма… То есть госпожа Эмма и господин Валентин иногда разрешали… У нас мелкие деньги есть, нам выдают карманные…
Не зная, что решить, Корнелий машинально прошелся глазами по Антону: по серой фланелевой курточке, по мешковатым, перемазанным землей брюкам. Встретился с просящим взглядом.
— Я переоденусь в школьное, господин Корнелий. Я быстро…
— Да не в том дело. Инспектор Мук запретил всякие выходы на этой неделе. Нам всем влетит.
Антон сник. Потом опять глянул просительно:
— А тогда… извините… не могли бы вы сами купить? Это совсем рядом.
— Я?!
Ох, да они же ничего не знают! Никто, кроме Цезаря. Он, Корнелий, для них сотрудник школы, вольный человек. Наверно, меж собой удивляются: что это он безвылазно торчит здесь несколько суток.
А… почему бы не купить ребятам булочек? Кто помешает? Улан в проходной? Но в его глазах Корнелий просто дежурный воспитатель. А до лавочки квартал…
Ох как вдруг захотелось наружу, за эту грязно-белую стену!
Разве это что-то изменит? Ничего… Но все равно!
Сердце забухало, сбивая дыхание.
— Ну… хорошо. Только у меня ни гроша, давайте вашу мелочь.
Они сбежались стайкой. Лишь Цезарь в стороне. Антон собрал горсточку алюминиевых, почти невесомых монеток. Жалкие грошики, которые муниципальная служба призрения выдавала для радостей жизни безындексным детишкам. Наличные! Потому что перечислять-то было некуда — не имеешь индекса, нет и счета в банке…
— Вот, господин Корнелий. Пожалуйста, если можно, купите на все…
— Хорошо. Но условимся: чтобы здесь все было в порядке, пока я хожу.
Антон встал навытяжку, словно кадет:
— Честное слово, я отвечаю. Все будет тихо, сколько бы вы ни ходили…
«А сколько тут ходить-то…» Корнелий пошел к проходной. Сердце все еще колотилось. И словно эхо от него прозвучали сзади торопливые шаги. Догонял Цезарь.
— Господин Корнелий… Вот… — Он смотрел без прежней жесткости, почти умоляюще. Протягивал серебристую монетку. Она оказалась странно тяжелой.
— Что это?
— У меня другой нет, господин Корнелий. Это старинная. Десять колосков. Видите, на ней Юхан-Хранитель. Это денежка из древнего Звездограда.
На монетке в окружении мелких полустертых букв Корнелий увидел мальчишечий профиль. Пацаненок — со вздернутым носом, с растрепанными волосами…
— Но… она же у тебя, наверно, не просто так, — догадался Корнелий.
— Не просто. — У Цезаря повлажнели глаза.
— Наверно, вроде талисмана?
— Да! Но сейчас можно. Пусть.
«Значит, для него это так важно — внести свой вклад в ребячий праздник! Почему? Из-за одной переглядки с Ильей? Или просто измучился в своем одиночестве?» Но Цезарь торопливо выговорил:
— Я очень прошу. Я понимаю, из индексной будки вам нельзя звонить, но есть автоматы, которые от монеток работают. Эта подойдет, я знаю.
— Подожди. Куда я должен звонить?
— К нам домой бесполезно. Надо папиным друзьям. Простой номер: сорок два, сто одиннадцать, двести двадцать два. Вы только спрусите: «Дом штурмана Картеша?» А потом: «Цезарь там-то…» И все!
— Ну… ладно. А монетка-то эта зачем? Тут и так хватает мелочи…
— Нет! Пусть эта! Я знаю, она обязательно поможет…
В детстве Корнелий читал о страхе птицы, которую после неволи выпускают из окна. Открывшийся мир кажется ей жутко громадным и полным угроз. Она рвется назад — в комнату, в привычную клетку!..
Что-то похожее испытал и Корнелий, когда шагнул из проходной (улан глянул равнодушно и ничего не сказал).
Страх был подсознательный, вне всякой логики. Потому что окраинная, заросшая подорожником и диким укропом улица была столь же тихой, как и школьно-тюремный двор. С одной стороны — обшарпанно-белая стена, с другой — заборы, запертые мастерские и угол кирпичного склада. Не то что постовых, даже и обычных прохожих не было.
Корнелий часто подышал, загоняя страх в глубину. Сердце застучало ровнее… А чего он, собственно говоря, дрожит? Что может быть хуже смерти? Действительно, одичал за стеной…
Корнелий опустил горстку мелочи в пиджачный карман. Оглянулся. Лавочка, судя по всему, вон там, на перекрестке. Висит под карнизом одноэтажного дома старинная вывеска с фигурным кренделем. Ну, пошли…
День был теплый, солнечный, стрекотали кузнечики. Корнелий шел не спеша, ровно. Страх исчез, сонное умиротворение обволакивало Корнелия, он рассеянно улыбался. Лавочка оказалась заперта, но это его почти не огорчило. Можно найти какой-нибудь магазинчик в соседнем квартале. А заодно и телефонную будку. В самом деле, отчего бы не помочь несчастному мальчишке Цезарю Лоту? Чем Корнелий рискует? Ничем.
Он свернул за угол. Улица полого шла вверх. Слева оказалась длинная стена с широкими окнами, из них пахло пекарней. Справа тянулась витая решетка густого сада. У решетки стояла телефонная будка, но явно «индексная», не для монеток. Плутовато улыбаясь, Корнелий обошел ее.
Лавочек со сластями пока не было видно. Корнелий шагал дальше. Он чувствовал себя маленьким мальчиком, который впервые ушел из дома один, без спросу. Из травы у садовой решетки вышла серая кошка. Лениво пошла через дорогу. Не черная, но все-таки…
— Кыш… — сказал Корнелий. Кошка поглядела на него желтым прищуренным глазом, подумала и снисходительно пошла обратно. Хорошо…
Улица поднималась, поднималась и наконец привела на верх пологого холма. Здесь пролегала узкая бетонная дорога, за ней лежали сады с красными крышами коттеджей. За садами блестела река, а по берегам поднимался город. Пестрый, с путаницей современных кварталов и разномастной старины.
Как прозрачные кристаллы, переливались многоэтажные стеклянные офисы, торчали перевернутые сосульками башни Готического квартала, подобно римским акведукам, шагали со склона на склон арочные мосты монорельса. Сумрачно рисовался среди маленьких облаков на Древней Горе зубчатый контур Цитадели. Над ним шилом втыкалась в небо вышка-антенна Всеобщего Вещания…
Корнелий подумал, почти с нежностью, что он, по сути дела, всегда любил этот город. Несмотря на путаницу стилей, безвкусицу архитектуры, запутанность кварталов и бетонно-стеклянную стандартность Нового Центра. Выросший в тихой классической Руте, он приехал сюда уже взрослым и ужаснулся вначале чудовищным зданиям, бешеному ритму, вечному шуму, бестолковщине и многолюдью. Как-никак — первый после столицы город в Западной Федерации. А точнее — столпотворение разных поселков и городков вокруг двух центров — Старой Горы и нового Дневного квартала…
Корнелий неторопливо и даже умиленно водил глазами, когда прежний «птичий» страх вдруг опять встрепенулся в нем. Почему?!
А, вот что!.. Корнелий отступил в тень желтых акаций на обочине. По бетонке катил дорожный патруль. С десяток уланов на своих мотодисках.
Эти диски были постоянным предметом зависти мальчишек и загадкой для всех гражданских лиц. Плоское черное колесо с торчащими из оси педалями и маленькое седло на обтянутом тонкой шиной ободе. И все! Где двигатель, как держится и остается неподвижным седло на стремительно вертящемся колесе, почему оставленный уланом диск не падает, если даже наклонен под сорок пять градусов? Эффект спрятанного внутри могучего гироскопа?
Диски были тайной. Нет, не военной (ибо известно, армии как таковой в Вест-Федерации нет), но достаточно крепкой государственной. Управлению диском учили в специальных уланских школах. Оно и понятно — удержись-ка на этом чертовом колесе, лишенном даже руля! Зато все выученные уланы были наездниками-виртуозами. А маневренность дисков — необыкновенная. Они стремительно разворачивались на месте, перелетали через ямы и небольшие овраги, могли на несколько секунд зависать в воздухе и какое-то время даже мчаться по вертикальной стене…
Патруль пронесся мимо. Уланы в своей черной коже, в лакированных бутылочных крагах на согнутых ногах катили, сильно склонившись вперед, растопырив локти и уперев ладони в пояс. На угольных дисках белели крупные латинские буквы «UL» (Управление по обеспечению всеобщей лояльности). Неподвижные, хотя и чуть размытые буквы на бешено вертящихся колесах! Тоже загадка. Может быть, эффект стробоскопа?
Промчались, улеглась на бетонке легкая пыль. Улегся и страх Корнелия. Не нужен Корнелий этим стражам безопасности и порядка. «Никому ты не нужен, не дрожи…» Усмехаясь, он оглядел ближние окрестности. Наискосок через дорогу поднималась из лопухов стеклянная будка с телефоном. С буквами «МА» на стекле — монетный автомат. Вот и хорошо. Корнелий с мальчишечьим припрыгиванием двинулся через бетонку. И здесь, на самой середине, его прошила, просверлила, проткнула раскаленной вибрирующей иглой трель свистка.
Корнелий застыл. Неизвестно откуда возник постовой. Весь в черном, с желтыми ремнями, шел он по краю бетона. Небрежно помахивал жезлом и в то же время нащупывал на поясе уловитель индекса — блестящую коробочку с раструбом.
— Эй, сударь! Здесь переходить не полагается…
Корнелий стоял, оплывая ужасом.
— Я возьму ваш индекс… Эй, куда вы!
Корнелий побежал — сперва слабо, через силу, потом скорей, скорей. По-заячьи петляя, прорываясь сквозь кусты. Длинная трель словно вонзилась в затылок.
Он бежал, обмирая и ни о чем не думая. Думал словно кто-то другой. Короткими пунктирными мыслями:
«Успел ли взять индекс?» «Если успел, сколько минут уйдет на проверку?» «Индекс с общего контроля снят…» «Скоро ли догадаются проверить электронный архив штрафных дел?» «Если узнают — нить в тюрьму… Альбина — за шиворот…» «Так и так меня поймают. И тогда — все… Сразу!» «Нет, индекс он взять не успел. Приемник берет с пяти шагов, я отскочил…» «Куда я бегу? В тюрьму нельзя, да и путь отрезан…» Ясно было, что через минуту постовой улан поднимет тревогу. Потому что нормальные граждане от улан не убегают, только преступники. А преступников следует изолировать немедленно… Если индекс взят — пойдет сигнал на все локаторы общей сети наблюдения. И возможно — на спутник…
Нет, не взят! Иначе не ломились бы следом, не свистели бы. Не орали бы «стой»!
А куда он бежит? Сейчас оцепят район — мышь не проскочит.
Кусты какие-то, изгороди, улицы с изумленными прохожими, опять заросли. Крутой склон с дубняком. Гранитная лестница с проросшими в щелях одуванчиками… «Стебель сквозь стекло…» Откуда силы, чтобы столько времени бежать? Страх не спрашивает, страх кричит: «Беги!» А свист и крики не отстают. Святые Хранители, да что же это?!
«Хранители!» Над склоном, над холмом — круглый купол с темной ладонью на позолоченной маковке… Ладонь под облаками… Четыре пальца сжаты, большой чуть отведен. Ладонь сильно выгнута — словно подставлена ветру или лучам. Или заслоняет кого-то…
Серо-зеленые глаза мальчишки, голос: «…В храм Девяти Щитов! Там не выдадут».
«Это чушь. Старая сказка…» Гранитные ступени бьют сквозь подошвы. Скорее!.. Скорее — зачем? И нет уже дыханья, чтобы бежать вверх. И там, в храме, все равно ловушка, тупик.
А внизу — опять свист и топот.
Странно, он все еще бежит, не упал…
А старый храм опрокидывается сверху, как серый падающий айсберг… Нелепое сооружение, дикая смесь архитектур. Похожие на минареты угловые башни, готический портал с розеткой над входом, тяжелый романский купол. Чудовищная эклектика… Откуда силы думать об этом?.. Откуда вообще силы?
Опять свистят…
Стрельчатая арка входа надвинулась, сумрак и пустота храма обдали каменным холодом. Мерцали огоньки. Корнелий с ходу уперся руками в резной деревянный столб. Все… Теперь пусть берут… Он со всхлипом дышал.
Странный посвистывающий звук послышался в полумраке. Кто-то невысокий, стройный, в длинной одежде шел из мерцающей мглы. Это его одежда шелковисто посвистывала при быстрых шагах. Негромким высоким голосом человек спросил:
— Вас преследуют?
— Да… — всхлипнул Корнелий. И хрипло выдохнул: — Да!!
— Вам грозит гибель?
— Да!!
Корнелий все еще держался за столб.
Человек подошел, коснулся на столбе выпуклого завитка. За спиной Корнелия возник нарастающий скрежет. Корнелий, приседая, оглянулся. В светлом проеме входа быстро опускалась решетка. Брусья были толщиной в руку. Они казались очень черными на фоне яркого дня.
Корнелий снова повернулся к обитателю храма. От черной решетки и солнца в глазах плыли зеленые квадраты. Он лишь смутно различал фигуру священника. Тот был в сутане с короткой крылаткой и этой одеждой напоминал кардинала Ришелье из многочисленных серий о мушкетерах. Только без бородки и шапочки.
Судя по голосу и движениям, священник был молод.
— Успокойтесь, — произнес он с той же чистой и почти ласковой интонацией. — Здесь вам ничего не грозит.
«Значит, это правда! Слава Хранителям!»
Но тут же, разбивая надежду, грянули у входа голоса:
— Эй вы! Святые отцы! Выпустите этого!.. Который к вам прибежал! Живо!
Корнелий сжался, как пацаненок, застигнутый в чужом саду. Черные фигуры мельтешили за решеткой.
Священник, не меняя тона, сказал:
— Люди! Храм Девяти Щитов не выдает тех, кто ищет спасения от гибели. Это древний и незыблемый обычай.
— Иди ты знаешь куда! Не в игрушки играем!..
— Вы правы. Человек не игрушка. Особенно на пределе жизни.
Другой голос резче, но вежливее остальных произнес:
— Откуда вы взяли, что ему грозит смерть, святой отец? Это просто нарушитель уличного режима. Мы должны выяснить, почему он бежал.
— Человек теперь в храме, — возразил священник, — и все, что с ним случилось, должен сначала выяснить я. Таковы законы нашего учения.
— Эй ты, архангел в юбке! — заорали опять наперебой черные. — У нас свои законы! Сломаем решетку!
— Не советую к ней прикасаться. Может автоматически включиться напряжение. Идите за мной, друг мой. — Священник шагнул в сторону, за каменный выступ. Корнелий — со скомканными мыслями и на слабых ногах — следом.
Солнечная арка с решеткой и уланами сразу исчезла, отдалилась, голоса затерялись позади. Высокое, похожее на громадный грот с размытыми в сумраке стенами помещение обступило Корнелия сухой прохладой и дрожанием крошечных огоньков, которые, кажется, слегка потрескивали. На подступающих временами арочных сводах и квадратных колоннах виднелись неразборчивые фрески. Сквозь тонкие подошвы давил на ступни выпуклый узор чугунных плит.
А священник шел впереди, словно не касаясь пола, — легкий, в шелестящем шелке.
«Прелат», — подумал Корнелий. Это слово было из старых книжек о рыцарях, монахах и трубадурах. И в то же время чудилось в нем что-то летящее… Как чудно: всякая случайная мелочь лезет в голову в такой момент. Насколько же многослойны человеческие мысли.
Сутана священника полыхнула у близкого светильника вишневым отливом.
— Входите. — Священник открыл маленькую полукруглую дверь, закрашенную неясной картиной. Корнелий оказался в сводчатой келье без окон.
Это была самая настоящая келья — со стенами из тесаных камней, с витой решеткой в небольшой квадратной нише, в глубине которой горела ярко-белая лампа. С узкой черной постелью и дощатым столом. Предельно чужими казались тут большой стереоэкран и пульт великолепного суперкомпьютера «Интер-генерал». Откуда-то тянул ветерок с полынным запахом.
Священник показал на постель:
— Сядьте или прилягте. Вам надо прийти в себя.
Корнелий сел. «А ведь я спокоен», — подумал он. То ли от этой прохлады и горьковатого запаха, то ли просто от резкого упадка сил, он в самом деле чувствовал, что страх его растаял. Пришло усталое ощущение безопасности и покоя. Казалось, что по храму он шел долго-долго, словно это была целая страна гротов и пещер, выбитых в глубине исполинской горы. Зарешеченный вход и преследователи остались далеко-далеко.
Священник протянул тонкий стакан с мутноватой жидкостью. Питье было в меру холодным, кисловатым, со вкусом каких-то полузнакомых ягод. От него сделалось еще лучше, перестала кружиться голова.
— Благодарю вас, святой отец.
Священник улыбнулся:
— У нас не приняты такие обращения, мы не претендуем на святость. Меня зовут настоятель Петр. Вашего имени я не спрашиваю пока.
Сутана отбрасывала вишневые блики. Лицо настоятеля Петра было теперь хорошо различимо. Он оказался не таким уж молодым. Скорее всего, ровесник Корнелия. Но что-то мальчишечье проскальзывало в лице. Оно мало вязалось с одеждой и чином священнослужителя — вздернутый нос, редкие бледные веснушки, короткая светлая прическа, большие подвижные губы. Корнелий встретился с настоятелем глазами и поежился от неожиданного стыда.
— Я, наверно, похож на растрепанного петуха, который еле удрал от кухарки с ножом…
Настоятель Петр подвинул себе деревянный табурет, сел в трех шагах. Сказал мягко:
— Вы похожи на человека, спасшегося от гибели… Я не спрашиваю вашего имени, — повторил он. — Однако должен спросить: что же с вами произошло? Служители храма Девяти Щитов обязаны знать, кому помогают. Нет ли на человеке такого зла, когда он не заслуживает спасения… Должен сказать сразу, что в этом случае я тайно выведу вас в город и предоставлю собственной судьбе. Учение Хранителей зовет к добру и защите, но не признает всепрощения…
Корнелий сидел, упираясь ладонями в край постели. Смотрел то в лицо священника (приятное и словно бы слегка знакомое), то на свои колени — к немнущейся ткани брюк пристали частые колючки. Ему было хорошо и спокойно.
— Нет, настоятель Петр. Не думаю, что я злодей. И грешник не больше других. По крайней мере, последний мой грех ничтожен — не там я перешел дорогу… Я расскажу…
Он рассказал все. Оставил только в стороне историю своей воспитательской должности. Не потому, что его что-то смущало, а для краткости. Сказал, что просто безнадежно томился в тюрьме после неудавшейся казни. По сути дела, это была правда…
— А как вы оказались на улице?
— Я… Да просто вышел. До ближней лавки. Уланы привыкли ко мне, видимо, считали за служащего. И тут опять этот свисток. Задумался, перешел не там. Что-то сорвалось во мне, я побежал.
Настоятель Петр встал, сжал в ладонях курносое лицо, помолчал. Сказал совершенно неподходящее для священника:
— Черт знает что! С этой машинной цивилизацией мы дошли до полного идиотизма. Но, оказывается, сам этот идиотизм обретает свойства закономерности. Аномалия в главном русле развития. Словно в формуле, где поменялись числитель и знаменатель…
Корнелий, не понимая, молчал.
— Что же я могу для вас сделать? — Настоятель Петр задумчиво смотрел на Корнелия.
— Не знаю… — Страха у Корнелия все еще не было, но быстро возвращалось уныние. — Как ни смешно, а тюрьма была самым безопасным местом. Теперь деваться некуда. Не могу же я поселиться у вас навечно.
— Случалось и такое, — рассеянно отозвался настоятель Петр. — Правда, в старину. Однако это не выход. Сменить одну тюрьму на другую, только с более долгим сроком. К тому же нет уверенности, что нынешние власти долго и всерьез будут соблюдать закон об убежище…
— Вы сказали, что можете тайно вывести меня в город. Я вернулся бы… на старое место.
— Вам этого хочется?
— А что делать?
Настоятель Петр взглянул быстро и пристально.
— Есть один способ. Мы пользуемся им редко, но он есть. Хотите уйти совсем?
— Я… не понимаю.
— К другим людям, в другую страну. Там нет закона о выдаче. Это совершенно иной мир. Вижу, что не разумеете. Попытаюсь объяснить. Возможно, это прозвучит неправдоподобно, однако… вы слышали о теории многомерности миров?
Корнелий понял и поверил сразу. То, что с ним случилось в последние дни, было само по себе нереально, лишено логики, так почему же не прийти наконец и фантастическому спасению?
— Вы говорите о Лугах? — тихо спросил Корнелий.
— О чем?
— Простите. Я вспомнил сказку. Слышал недавно от… знакомых детей. — Корнелий внезапно ощутил тяжкое смущение. Настоятель вроде бы не заметил этого.
— Любопытно. О чем же сказка?
Мрачнея и сбиваясь, Корнелий в двух словах изложил сказочный сюжет. Несмотря на мягкость священника, он вдруг почувствовал себя мальчишкой на экзамене. Не говорить или ответить резкостью он не мог, от настоятеля зависело его спасение. Чтобы подавить в себе эту смесь раздражения и стыда, Корнелий добавил с фальшивой небрежностью:
— Видимо, это не только сказка, а… что-то вроде ребячьего поверья. Дети убеждены, что на Луга в самом деле можно уйти, если знаешь способ…
Тьфу ты, как все глупо, не к месту…
Настоятель Петр наконец опустил свои пристальные серые глаза. Побарабанил очень тонкими пальцами по обтянутому вишневым шелком колену.
— Да… Луга… Что ж, название не хуже других. И луга там, видимо, действительно есть. Но есть, конечно, и города, и деревни, и сложность жизни человеческой… Нет лишь, к счастью, одного…
— Чего же? — спросил Корнелий, с облегчением уходя от мальчишечьей темы.
— Индексов. Этой гнусной системы, которая обесценивает смысл человеческого бытия. И там никто никогда не посягает на жизнь другого человека. Ни при каких обстоятельствах.
— Трудно представить все это.
— Почему же! Когда-нибудь и мы, слава Хранителям, добьемся того же. В конце концов сгинет система индексов и тотальной слежки. Зачем жить, если не верить в это?
«Фанатик? — мелькнуло у Корнелия. — Или знает то, чего не знаю я, не знает большинство?» На фанатика настоятель не был похож. Даже последнюю фразу он произнес без гнева, в привычной мягкой манере. Только пальцы на колене замерли.
— Возможно, вы правы, — осторожно заметил Корнелий. — Но я сказал «трудно представить» о другом. О том, что есть какой-то другой мир. Я верю вам, но…
— Это понять как раз нетрудно. — В голосе настоятеля появились профессионально-менторские нотки. — Если взять в рассуждение гипотезу о кристаллическом строении Вселенной и о том, что каждая из граней бесконечного кристалла есть отдельное многомерное пространство… Кстати, модель выстроена, вычислена и никак не противоречит общим законам всемирной реальности. А то, что гипотеза эта малоизвестна…
— Я где-то слышал о ней, — быстро сказал Корнелий. И вгляделся в лицо Петра. Тот быстро встал и, невысокий, гибкий, отошел к стене. Шаровая лампа из ниши бросала на него резкий свет. Лицо изменилось от контрастных теневых пятен. Но голос остался прежний: чистый и спокойный.
— Немудрено, что слышали… Гипотеза давняя. В свое время, лет двести назад, ее усиленно проповедовала наша знаменитая землячка Валентина фан Зеехафен. Кстати, именно за это она причислена к когорте Святых Хранителей.
— За гипотезу? — вежливо поддержал беседу Корнелий. («Господи, о чем говорим! В такое время! Он меня будет спасать или нет? Кто он? Чушь какая! Показалось…»)
— Не просто за гипотезу, — слегка улыбнулся настоятель Петр. — За практическое применение ее законов. Легенда говорит, что нашему городу грозило запустение. Судьба разгневалась на жителей Реттерхальма (такое тогда было название) за то, что они прогнали ребенка, мальчика… Город стал гибнуть, и, чтобы спасти его, эта ученая женщина каким-то небывалым усилием перенесла его… в Зазеркалье, как тогда говорили. Сомкнула на миг два пространства, и вот… А на старом месте осталась лишь пустошь. Естественно, сказка, но есть в ней намек на истину. Простите, я заговорил вас. Вы, наверно, голодны, а я…
— Я не голоден. Но…
— Понимаю. Вы не должны тревожиться. Вам ничего не грозит. Скоро уйдете туда. Это произойдет быстро и легко… Будем надеяться, что вы найдете там новую судьбу и сделаетесь счастливым, если…
— Что?
— Если вас ничего не держит здесь.
— Ничего! — почти крикнул Корнелий.
— Слава Хранителям…
«А что меня может держать? Алка? Но нет прежней Алки, она выросла и давно стала чужой. Да и свою любовь к той маленькой Алке я, кажется, придумал в последние дни, в тюрьме…»
Нет, ничего не держало его здесь. Машина вычеркнула Корнелия Гласа из списка живых.
Ему нечего делать на этой земле. Он уйдет за черту. Скоро! Будет спасен!
Судорожная радость, перемешанная с тревогой, тряхнула Корнелия крупной дрожью.
— А… как все это случится?
— Вам повезло. И в этом я вижу добрый знак для вас и для нас. Благосклонность Хранителей. Сегодня, через два часа, произойдет то, что мы называем «отпирание врат». Такое случается примерно раз в полгода (это зависит от Луны и положения некоторых планет). В одном из притворов храма в стене появляется щель. Светлый проход. Можно видеть небо, облака, густую траву. Вы, пожалуй, верно сказали: луга… Надо шагнуть туда. И то, что связывало вас с прежней жизнью, все опасности и угрозы, — все обрывается. Загадка перехода наукой не решена, конечно. Вообще это самая слабая часть гипотезы о Кристалле — способ перехода с грани на грань. Но тем не менее он существует. Судя по всему, храм наш выстроен на каком-то особом меридиане Вселенной, на стыке двух граней этого Кристалла. И временами по неизвестной причине пространства сливаются… Это как если бы в настоящем кристалле вдруг сгладилось острое ребро и две плоскости плавно соединились бы в одну. Только здесь — пространства…
— Черные зеркала пространств… — глядя в каменный пол, тихо сказал Корнелий. Не священнику, а скорее себе. Потом быстро вскинул и опустил глаза. Резкие тени по-прежнему заштриховывали у настоятеля Петра лицо. Он ответил спокойно, почти небрежно:
— Можно сказать и так. Учение о Кристалле вообще богатая почва для поэтических образов. Там, куда вы уйдете, люди тоже заняты этой гипотезой. Вы при желании сможете изучить ее.
— А вы… не смогли бы хоть немного рассказать о том мире? Вы там бывали?
Настоятель Петр покачал головой:
— Не бывал. Устав не позволяет нам уходить на ту сторону. Мы лишь открываем дверь для тех, кого надо спасти. Но я встречался с людьми оттуда.
— Значит, оттуда можно вернуться?!
— Разумеется. Это же не загробное царство. Но есть ли смысл?
— А у вас… даже не было желания побывать там?
— У меня не было возможности. Мое место здесь… — Еле заметная нотка снисходительности прозвучала в мягком голосе настоятеля. — И так уж получилось: это место я не хотел бы поменять ни на какое другое. Я сам его выбрал.
— Значит… вы счастливы? — не удержался Корнелий («Ну кто меня за язык дергает? Какое мне дело?»)
— Ну, понятие счастья — вопрос трудный… Если счастливый человек — тот, кто живет в согласии с требованиями души, то, пожалуй, да. Я живу как хотел, — просто сказал настоятель. — Слуги Хранителей сделали смыслом своей жизни помощь гонимым, защиту добра от зла. Я один из таких слуг.
— Посильная ли это задача для людей? — невольно попадая в тон священнику, спросил Корнелий. — Разве всегда человеку дано отличить добро от зла?
— Задача тяжела, но посильна. Добро в мире — изначально. Оно родилось вместе со Вселенной. Зло возникло просто как отрицание добра и всего мира. Беда в том, что злу живется гораздо легче. У него ведь одна цель: уничтожить добро. А у добра целей две: во-первых, творить, строить, созидать мир, а во-вторых, защищать то, что сделано, от зла. Значит, и энергии нужно вдвое. А ее у добра и зла, увы, поровну. Если же добро забудет о творчестве и направит усилия только на войну со злом, то погубит себя. Станет двойником зла.
— Где же выход… настоятель Петр? — Корнелий спросил это уже с искренним интересом.
— В силе духа, друг мой. Боюсь показаться банальным, но именно в ней. Сила эта неизмерима. Просто она еще дремлет, почти не разбужена в людях. А зло бездуховно по своей сути. И потому, верим мы, в итоге обречено.
— Жаль, что я не был знаком с вашей религией раньше, — сумрачно, с нарастающим беспокойством произнес Корнелий. И отчетливо вспомнил взгляд Цезаря. — Я считал, что все религии — это нечто устаревшее…
— Вы разделяете заблуждения многих, — вздохнул настоятель Петр. — Дело в том, что учение о Хранителях (по крайней мере, в его чистом виде) вовсе не религия. В корнях учения нет ни капли мистицизма. И мы не обещаем прихожанам царства небесного. Хотя, конечно, не препятствуем и помыслам о нем, если есть на то у человека воля и надежда. Наши храмы, друг мой, вне религий. Об этом говорит хотя бы то, что к Хранителям приходят с молитвами люди разных верований, а порой и совсем не верующие во Вседержителя…
— Однако же приходят с молитвами, — слабо усмехнулся Корнелий. Вовсе не хотелось ему спорить, особенно по столь отвлеченному вопросу. При чем тут богословская тема, когда решается его, Корнелия, судьба? Но капля интереса все же была. Кроме того, интуиция подсказывала, что надо поддержать разговор, чтобы зажать в себе растущее тоскливое беспокойство, страх, что кто-то может помешать уходу. Нет, не уланы… А еще ему хотелось не показать этот страх Петру, вызвать хоть искорку уважения — и у священника, и у себя самого. Без этого он просто недостоин надежды…
Петр чуть нагнулся, быстро и с любопытством глянул на Корнелия.
— Молитва — тоже еще не признак религии. Кто из людей не молился хотя бы раз в жизни? В детстве — придуманным героям, любимой игрушке. Матери… А потом — судьбе, случаю. И тому, кого любишь… И когда молятся Хранителям, это не столько вера в высшие силы, сколько просто ритуал, при котором дух наш становится тверже, ибо обретает надежду… А дает надежду как раз пример Хранителей — пример их жизни, а порой и смерти.
— Разве смерть может дать надежду? — боязливо вскинулся Корнелий. И с болью ощутил опять, как жалобно, по-ребячьи, хочется ему жить. Просто жить: смотреть на небо и деревья, есть хлеб и пить воду, щуриться от солнца и мокнуть под дождем. И ощущать великое счастье оттого, что за плечами не стоит близкая, неумолимая, как чиновник, гибель.
— Я понимаю вас, — без улыбки сказал настоятель Петр. — Однако поступками своими Хранители не раз доказали, что зачастую смерть — продолжение жизни. Прежде всего это Девять Хранителей Главного Круга, во имя которых отчеканены священные щиты, сохраняемые в нашем храме. А также и множество других людей, кто причислен к Хранителям за подвиги во имя защиты своих ближних от всякого зла… Это не красивые слова, а логика их бытия.
— Их бытия, — вздохнул Корнелий, — в их время… А где уж нам, грешным обывателям…
— Но ведь и Хранители были в свое время простыми смертными. Со всеми слабостями и сомнениями. Они — реальные люди своих веков, это нам известно еще из школьных уроков…
При словах о школьных уроках беспокойство снова тяжело колыхнулось в Корнелии. Но все это было не важно («Да, не важно!»). Главное — удастся ли спастись. Главное — надежда.
Настоятель Петр, однако, продолжал ровным своим тоном:
— Жития Хранителей, кстати, еще не исследованная тема. Целый пласт нашей цивилизации. Масса бродячих, меняющихся сюжетов, сказок, легенд. Не переходят ли они из пространства в пространство? Взять хотя бы легенды о трубачах. Может быть, это кочующий сюжет об одном герое? Смотрите, как можно проследить трансформацию имени: Иту Дэн, Итудан, Итан, Ютан, Юхан… Впрочем, извините. Я начал развлекать вас темою, которая интересна лишь мне.
Корнелий сидел все так же, упираясь ладонями в край топчана. От напряжения болели мышцы предплечий. Особенная, горячая боль ощущалась в точке локтевого сгиба. Корнелий вдруг понял, что разболелся под пиджачным рукавом след от шприца. И сразу вспомнился такой же бурый бугорок на ноге у малыша Чижика. «Сволочи…»
— Я слышал о трубаче Юхане, — медленно, через силу сказал Корнелий. И с натугой поднялся. В брючном кармане нащупал среди легких, как лепестки, алюминиевых монеток одну — тяжелую. Взял на ладонь. Монетка показалась очень теплой, почти горячей. — Настоятель Петр, я должен сказать… я солгал вам.
Тот сделал от стены два легких шага. Наклонил набок голову.
— В чем же?
— Когда сказал, что ничего не держит меня здесь. Помните, я говорил о ребячьей сказке? Вот эти дети…
Подземный ход был, как в кино из рыцарских времен: каменный, извилистый. Лишь вместо факелов — редкие электрические огоньки в желтых плафонах.
Настоятель Петр легко и с шелестом шагал впереди. «Прелат»… Шли молча, и в такт шагам вспоминался Корнелию недавний разговор.
«…А чем вы поможете им, если останетесь? Скрасите им несколько дней или недель? Соразмерна ли цена — собственная жизнь?»
«Я не говорил — остаться. Я подумал: а если взять их с собой? На Луга… Это можно?»
«Это… наверно, можно. Больше дюжины, крупный переход, решать должен Круг Настоятелей, но нет времени. Я обязан рискнуть. В конце концов, наша общая вина, что безындексные дети до сих пор были почти вне нашего внимания. Эта проклятая беспомощность, мы можем так мало…»
«У вас будут неприятности?»
Петр коротко засмеялся:
«Не в этом дело. Нарушение Устава всегда несет опасность непредсказуемых последствий. Но это я возьму на себя. В конце концов, мы все в служении своему делу достаточно эгоистичны. Знать, что сделал больше, чем был обязан, и лишний раз прославил Хранителей — это ли не награда?» Петр опять усмехнулся.
«А ведь я тоже эгоистичен в том, что делаю, — подумал Корнелий. — Так ли уж близки и важны для меня эти ребята? Я боюсь за себя — что не смогу потом жить спокойно, если предам их…»
«Я знаю, о чем вы думаете», — осторожно проговорил Петр.
«Не трудно догадаться», — буркнул Корнелий. И не почувствовал смущения.
«Детям не так уж важны ваши побуждения. Главное, что они увидят Луга».
«Вы уверены, что им там будет хорошо?»
«Я знаю. Я несколько раз встречал мальчика, он приходит оттуда. Он обычный ребенок того мира. Удивительная отвага и ясность души. Если все они такие, можно верить, что дети там не знают обид…»
«Да помогут нам Хранители…» — шепотом сказал Корнелий и сжал в кулаке монетку.
«Да будет так…»
Теперь они шли и шли к тайному выходу, о котором, по уверению Петра, не ведали уланы. Петр оглянулся:
— Это маленькая дверца под аркой каменного моста через овраг, сверху идет монорельс. Дверцу все принимают за вход в каналы коммуникаций, она заперта. Я дам вам ключ… Детей старайтесь подвести незаметно. Для меня это, кстати, главная тревога. Если власти узнают про тайный ход, нашему делу будет нанесен большой урон…
— Я понял. Нельзя ли будет дождаться темноты?
— Нет. «Открытие врат» происходит лишь в течение нескольких минут. До этого момента осталось не более двух часов.
— Я успею.
Он успеет. Он все сделает как надо. Корнелий ощущал нервную решимость, и не было ни капли страха. Была цель. Вот, оказывается, что нужно для жизни, черт возьми! Знать, чего ты хочешь! Тогда возможен любой риск. Тогда удача — твой сторонник.
«Это не твоя мысль. Это говорил бородатый шкипер Галс из фильма „Красный огонь маяка Санта-Клара“».
«Не все ли равно! Значит, не зря я смотрел эту ленту. Значит, хоть что-то в моей жизни было не зря…»
Он пробьется! У него талисман — монетка Цезаря… Уланы не успели тогда, на улице, уловить его индекс, а храм крепко экранирован, Петр сказал… Главное, переулками и садами проскользнуть к тюрьме. А на обратном пути вряд ли кто заподозрит воспитателя с ребятишками в школьных костюмах…
Коридор уперся в каменную кладку с железной дверью. Настоятель Петр из складок сутаны вынул тяжелый ключ, вставил в скважину. Замок сработал неожиданно мягко.
— Возьмите…
Ключ оттянул брючный карман. Звякнул о монетки.
— Можно идти?
— Постойте… — Петр прислушался, еле заметно отвел дверь. В сумрак вошел зеленый травянистый свет. — Сейчас пойдет поезд. Как зашумит — шагайте.
Послышался нарастающий свист и гул монорельсовых вагонов. Дверь приоткрылась пошире.
— Ну… давай. Будь осторожен. — Петр неожиданно обратился к нему на «ты». Корнелий коротко вздохнул, кивнул. И когда поезд был уже над головой, шагнул в лопухи.
…Сначала тропинкой по дну оврага, затем через большой заросший парк, а дальше глухими переулками — такой был путь Корнелия до тюрьмы. Хвала городу, где высотные районы со стеклянными офисами то и дело перемежаются путаницей старых кварталов с домами, церквами и бастионами прошлых веков.
Корнелий шел быстро, но с большой оглядкой. Конечно, он понимал, что уланы если и не махнули рукой на беглеца, то караулят его у храма. Но, во-первых, можно было опять напороться на какую-то случайность. А во-вторых, трезвые мысли — одно, а нервы — другое. Они натянуты были так, что порою в ушах начинался обморочный звон.
«А ведь это мой первый в жизни настоящий риск, — скользнула позади лихорадочной тревоги самодовольная мысль. — Мое первое приключение».
«Дурак! — тут же оборвал он себя. — Это тебе не кино».
«А что делать, если кино въелось в мозг и печенку? — с трезвой насмешкой рассудил он о себе. — Поневоле примеряешь штаны и шпоры киногероя…»
В какое-то мгновение и вправду показалось, что перенесся в глубь стереоэкрана, в середину фильма, где режиссер умело перемешал фантастику, смертельные опасности и надежду на счастливый исход.
«Зато я живу! Черт побери, не гнию, как в последние дни, а живу!»
Возможно, это мысленное соединение с хладнокровным, решительным героем кино и помогло Корнелию Гласу в следующие полчаса.
В квартале от школьной проходной Корнелий увидел, что навстречу ему бежит старший инспектор Альбин Мук.
— Ты где? Ты… куда? — Альбин задыхался. Капли усеивали лоб и скулы. И паника металась в глазах. — Господи, куда ты девался?
Четко понимая, что произошло страшное, Корнелий упруго зажал в себе отчаяние. Не дал растечься по мускулам тошнотворн ой слабости. Сказал с изумительным хладнокровием:
— Чего ты бесишься? В соседнюю лавку ходил, ребятишки попросили.
— Пойдем. Ну, пойдем же! — Альбин ухватился за рукав. — Скорее.
— Да что случилось?
— Комиссия. Будет через сорок минут! Кто-то им капнул. Или про тебя, или что-то другое, не знаю. Но надо это… Ты извини. Все равно когда-то надо. Если тебя обнаружат, мне — хана… — Он трясся. Была в нем смесь жалкой виноватости, отчаянного страха и какой-то хорьковой агрессивности. В рукав он вцепился намертво.
«А ведь что-то такое должно было случиться, — сказал себе Корнелий. — Ты это знал. Ты этого ждал. Ну-ка, не теряй головы, мальчик…»
— Нашел, что ли, исполнителя? — спокойно, даже с каплей насмешки спросил он.
— Нет… Я сам. Ампулу раздобыл. Или — ты сам? А? Ты извини.
— Ну, пойдем, пойдем! Да не цепляйся так, никуда я не денусь. Мужик ты или истеричная девица?
— Да? Вот хорошо. Ты извини. Ты же знаешь, я к тебе всей душой. Все, что мог. А теперь — никак.
— Ладно. — Корнелий изобразил зевок. И в эти секунды сотни (нет, тысячи!) планов рождались и рушились в нем. — Мне самому осточертела эта волынка. Мышиная жизнь. Пошли.
— Ты только не обижайся.
Корнелий освободил рукав. Спросил небрежно:
— Бутылка-то есть? Дашь хлебнуть «на дорожку»?
— Ага. Это мы с милой душой. Ты только… в общем, ты понимаешь…
Мимо сонного улана они прошли на тюремный двор. Корнелий шел теперь чуть впереди. Руки держал в брючных карманах. В правом кармане — массивный ключ от двери под мостом. Все заледенело в Корнелии.
Дорожка вела мимо одноэтажного дома с камерами.
— Вот что, старший инспектор, — снисходительно и даже ласково произнес Корнелий. — Ты только не трепыхайся так. Сорок минут — это масса времени. Сорок человек, а не одного можно отправить в мир иной. Давай все делать благопристойно и по порядку.
Альбин улыбнулся — искательно и недоверчиво.
— Я хочу отдать тебе одну вещь… — раздумчиво объяснил Корнелий. — Берег ее до конца, она вроде талисмана. А теперь уж зачем она мне? Возьмешь на память. Давай зайдем, я спрятал ее в камере. Хорошая штука, будешь доволен.
Он опередил Альбина, вошел в коридор, затем в камеру, где жил первые тюремные дни. Не оглядываясь, лег животом поперек постели, зашарил в промежутке между койкой и стеной.
— Ч-черт, не найду… Помоги-ка отодвинуть эту бандуру. — Он взялся за край тяжелой казенной кровати.
Инспектор Мук, нерешительно дыша, нагнулся и ухватился рядом, справа.
— Раз-два… — сказал Корнелий. Альбин послушно потянул. Корнелий выпрямился и кулаком с зажатым ключом ударил его по затылку. Со всей силой своего скрученного отчаяния.
Инспектор Мук молча упал лицом на одеяло.
Корнелий вышел в коридор, старательно задвинул на кованой двери старинный засов. Ровным шагом прошел через двор. Сердце не колотилось, а как-то всхлипывало. Но он неторопливо шагнул в проходную. Сказал молодому, с круглыми щеками улану:
— Ну, как служба?
Тот криво зевнул: скучища, мол.
— Альбин… то есть инспектор Мук велел пока не тревожить его никакими звонками. А как приедет комиссия, позвоните.
— Понял, — опять зевнул улан.
Корнелий взял со стола стакан, отколупнул крошку. Из обшарпанного сифона плеснул на дно шипучей струйкой, пополоскал, вытряхнул брызги в открытую дверь. Налил полстакана, выпил.
— Да, кстати. Там привезли заключенного, сидит в третьей камере. Он буйный. Если услышите, что орет и барабанит, не обращайте внимания.
Улан проявил некоторый интерес:
— А откуда он взялся? Вроде никого не проводили тут.
— Через школу провели, по внутреннему. Случай особый, он симулирует шизика. Запомни!
— Лады.
— Да не «лады», а «слушаюсь», — лениво сказал Корнелий. — Все-таки с муниципальным советником говоришь, а не с тещей. Ну, черт с тобой, сиди.
Он вышел на улицу, неспешно дошагал до угла, а там, огибая территорию тюрьмы, почти бегом — к школьной проходной. Улан здесь был пожилой, усатый. Снисходительно-почтительный.
— Инспектор Мук не появлялся? — бросил Корнелий.
— Появлялись. Вас искали. Очень они взъерошенные какие-то…
— Будешь взъерошенным! Всех детей зачем-то срочно вызывают в школьный сектор муниципалитета. Только в отпуск собрался, а тут… чиновники чертовы.
Улан сочувственно покивал.
Ребята во дворе стояли у достроенного балагана. Видимо, они давно и с тревогой ждали Корнелия.
— Антон! Бегом ко мне!
И откуда только такое командирство в тоне? Прямо штатт-капрал Дуго Лобман.
Антон подлетел, встал прямо. В глазах: «Что случилось?»
— Всем ребятам переодеться в школьное. Сейчас идем на прогулку. Без вопросов. Это важно и срочно. По дороге объясню.
— Хорошо, господин Корнелий. Только Цезарь, наверно, не захочет переодеваться.
— Пусть. Лишь бы все выглядели прилично…
Ребята убежали в дом. Кроме Цезаря. Цезарь подошел и сказал тихо, но со скрытым вызовом:
— Вы, конечно, не позвонили.
— Не было возможности. И не было смысла. Я объясню… Возьми с собой курточку, мы уходим надолго.
Цезарь молча ушел к балагану, поднял с земли «гусарку». Издалека бросал взгляды на Корнелия. Маленький, обиженный. Упрямый…
А время шло. Корнелий смотрел на часы, плотно сидящие на запястье пониже белых точек — следов индексной прививки. Крупные зеленые цифры менялись, отмеряя секунды и минуты. А ребят все не было…
«Что они возятся, как старые паралитики!..»
«Не трепыхайся, всего три минуты прошло…»
«Интересно, когда очнется и примется орать и колотить в железо Альбин?.. Надеюсь, я не угробил его…»
«Боже ж ты мой, а до появления той самой щели в храме уже меньше часа…»
— Цезарь, будь добр, сбегай, поторопи ребят. А, вот они!
Мальчики и девочки стали шеренгой — аккуратные, молчаливые. Корнелий вереницей вывел их через проходную (Цезарь — позади всех). Небрежно сказал улану:
— Вернемся, вероятно, к ужину.
Пока видна была проходная, шли неторопливо, парами. Когда свернули в переулок у запертой лавки, Корнелий не выдержал:
— Живей, ребята, живей! Нас могут догнать!
— Быстро… — вполголоса скомандовал Антон, и все ускорили шаг. Почти побежали. Никто ничего не спросил, только Цезарь глянул сердито и недоуменно.
Тата с забинтованной ногой захромала, Корнелий подхватил ее на руки. Справа потянулась решетка глухого парка. В одном месте кованые узоры были выломаны. Корнелий сообразил, что, если не огибать парк, а пересечь его, можно сэкономить минут пять и выйти прямо на улицу, что ведет к оврагу.
— Антон, давай туда, в сад!
В тени векового ясеня они остановились, чтобы передохнуть. И тогда звонко и враждебно Цезарь спросил:
— Куда мы идем?! Почему вы не говорите?!
— На Луга… — выдохнул Корнелий.
Они сбились кучкой. Приоткрытые рты, распахнутые глаза. Тата замерла у него на руках.
— На Луга… Есть способ. Есть дорога. Это будет скоро. Надо спешить. Это не сказка, ребята!
Видимо, они поверили. Сразу. А если кто-то и не поверил, привычка к послушанию сделала свое. Молчали, ждали. И вдруг Тышка сказала протяжно и тонко:
— Ой, а я синее платье не взяла. И куклу Анну.
«Они ничего не взяли в дорогу! Я — дурак… А что надо было взять? Как их там встретят, кто нас примет? Ничего не знаю. Теперь не до того…»
— Там все есть, ребята! Там же — Луга. Там все люди живут без индексов и никто никого не обижает!
«Ты уверен?.. Ладно, хуже не будет…»
Цезарь мягко отступил на несколько шагов, к зарослям бузины. И сказал оттуда:
— Тогда прощайте. Я пошел.
— Куда? — метнулся Корнелий. Хотел опустить Тату, но замер. Понял: при лишнем его движении Цезарь рванется прочь без слов.
— Как это куда? Искать маму и папу, — ответил Цезарь. Чуть удивленно и без враждебности. — Не могу же я их оставить.
«Я действительно идиот! Даже не подумал об этом…»
— Но где ты их найдешь? Тебя схватят, вот и все!
— Не такой уж я глупый!
— Куда ты пойдешь?
— Сначала домой. А если там никого нет — к папиным друзьям.
— Ты пойми, что с минуты на минуту в тюрьме подымут тревогу! Тебя, как зайчонка…
— Без индекса-то? Фиг им! — У Цезаря прозвучала сердито-озорная, истинно мальчишечья интонация.
— Ты мог бы уйти с нами, а потом вернуться, — неуверенно сказал Корнелий.
Цезарь глянул печально и снисходительно:
— Зачем? Вы спасаете себя, у вас здесь никого нет. А у меня мама и папа. Вы идите…
Корнелий поймал на себе пристальный взгляд Антона: «А ведь Цезарь прав…»
«Да, но как я могу оставить мальчишку?»
— Чезаре… — осторожно проговорил Корнелий.
Цезарь ответил почти ласково, по-взрослому:
— Если меня поймают, хуже не будет. Посадят опять. А я опять убегу. А если вас поймают — убьют.
— Чек…
Он спиной вдавился в заросли, ветки закачались и сомкнулись. Прошелестел и замер звук стремительного бега. Ребята подавленно молчали. Потом Антон глуховато сказал:
— Не надо его ловить.
«И бесполезно. И нет лишней минуты. Он один, а этих — тринадцать. И я отвечаю за каждого…»
«И боишься за себя…»
«Да! Да! Но прежде всего я боюсь за них! Это правда…»
— Вперед.
С девочкой на руках, прикрывая ее пиджаком, он ломился через кусты. За ним остальные. Антон замыкал.
Потом — улица с тесно стоящими кирпичными домами. Кажется, не та, что в прошлый раз. Но все равно — к оврагу. Крутая тропинка вниз. Кто-то из малышей пискнул, ободравшись в чаще стрелолиста. Кот и Чижик — кубарем. Лючка разорвала подол. Ничего…
Теперь — глухая дорожка на дне оврага, среди сырых, пахнущих болотом ольховых зарослей. Под ногами чавкает.
— Ой, я сандаль потерял.
— Не важно. Быстрее, ребята! Давайте друг за дружкой, гуськом.
«Гуськом… Гуси-гуси, га-га-га…»
«Неужели это правда? Неужели скоро свобода?»
«А Цезарь?»
«А что я мог сделать?»
— Стоп… Присели! Головы в кусты!
Черт, откуда взялся этот мост? Не с монорельсом, а другой, небольшой. В тот раз не было! Значит, сошли в овраге не там, где следовало… А по мосту — ж-жик, ж-жик, ж-жик — один за другим пролетают на дисках уланы… Издалека уланы похожи на черные перевернутые запятые с большими круглыми точками и короткими хвостиками. Кто-то выпустил бесконечную строчку этих запятых, они мчатся, мчатся…
Кого-то ищут? Его, Корнелия? Ребят? Или у них совсем другие дела? Все равно, пока они катятся через овраг, путь к храму закрыт! Да когда же это кончится? До того моста, с дверью, еще идти да идти. А время летит.
Ну, наконец-то! Мост опустел!
— Ребята, бежим!
…Вот он, каменный свод моста, вот она, неприметная железная дверь! Ключ теплый и очень тяжелый. «Бедняга Альбин… Сам виноват…»
— Антон, возьми Тату, я отопру дверь.
Полумрак, желтые плафоны. Железная плита двери как бы отрезала за спиной весь враждебный мир. Сразу — ощущение покоя и безопасности. Почти финиш… Тихо шелестят шаги, настоятель Петр идет навстречу. «Прелат…»
— Вот, мы здесь. Мы не опоздали, мы точно.
— К сожалению, опоздали. Вы не виноваты, «врата» закрылись раньше. Компьютер ошибся в расчетах, точные сроки трудно предсказать. Пойдемте в келью.
Младшие, видимо, ничего не поняли. Скорее всего, и не расслышали разговор. Но Антон, Илья, Дина, Лючка уставились на Петра, потом на Корнелия так, будто вот-вот заплачут. «Все пропало?»
— Пойдемте в келью, — повторил настоятель Петр. И зашагал впереди молчаливой вереницы — легкий, шелестящий.
В келье малыши тесно уселись на топчане, старшие — на табуретах и скамье под фонарной нишей.
— Что же теперь? — тихо спросил Корнелий.
— Думаю.
— Обратно нельзя, — глухо и с нарастающим тоскливым раздражением сказал Корнелий. Нервно хмыкнул: — По крайней мере, мне. При уходе я уложил инспектора. Возможно, насовсем. Не было выхода.
— Расскажите… — сухо велел Петр.
Морщась от непонятного стыда, Корнелий рассказал.
Настоятель Петр по-мальчишески присвистнул. И это вдруг сняло с Корнелия и досаду, и тяжелую неловкость.
— Да не во мне дело! — отчаянно выдохнул он. — Ты же понимаешь: дело в них. Вместо сказки — опять тюрьма.
— Но им — только тюрьма, а тебе — крышка. Если попадешься. Это большой риск.
— Риск — в чем? Значит, все же есть выход?!
— Подожди. — Петр шагнул к стене, распахнул створки висячего резного шкафчика, достал узкий кувшин и стакан. Безошибочно угадав старшего в Антоне, велел ему: — Напои детей, это их немного поддержит… Даже накормить некогда, нет лишней минуты. — Повернулся к Корнелию: — Иди сюда.
Они оказались у экрана «Интер-генерала».
— Смотри. — В экране возник рельефный план Реттерберга. В храм уперлась плоская красная стрелка. Вокруг храма затанцевали черные звездочки-кляксы. — Они обложили нас. Почему ты так обеспокоил улан, не знаю. А может, просто сводят счеты с нами. Так или иначе, оставаться вам здесь нельзя. Если даже уланы и не посмеют нарушить закон и не ворвутся, они перекроют линию доставки, отключат энергию и уморят нас. До следующего «открытия врат» — полгода. Тайный ход — это не спасение, при блокаде его обнаружат быстро. Теперь слушай… — Петр говорил мягко, но в четкости и быстроте фраз были нотки приказа. — Теперь слушай, запоминай. Уходить надо быстро. Даже некогда смазать ребятам царапины. Ладно, потом. Сейчас выйдете в том же месте, подниметесь из оврага. В ста метрах к югу от моста — станция монорельса.
План в экране стремительно придвинулся, Корнелий увидел знакомый мост, стрелка от него метнулась к открытой платформе окраинной станции.
— Здесь сядете в вагон. Через двадцать минут приедете на станцию «Старая башня». Там, за развалинами башни, есть небольшой, но густой и запущенный сад. Укроетесь в кустах до темноты. В темноте выведешь детей к рельсовой насыпи. Вот… — Стрелка уперлась в серебристую двойную нитку железнодорожного пути. — Это Окружная Пищевая. Бывал?
Корнелий покачал головой. Кварталы вдоль Пищевой считались прибежищем всякого сброда. Что там делать приличному человеку? Попадать в истории?
— Ничего, разберешься. Смотри. Вдоль насыпи шагов триста, сюда. Здесь под путями бетонный туннель, раньше ручей протекал. Детей оставишь в туннеле. Сам выйдешь на другую сторону, окажешься на улице. Правее, через дорогу, увидишь дощатый дом со старинным фонарем над крыльцом. Это таверна. Понял?
— Да. Но почему такая спешка? И зачем ждать темноты в сквере?
— Святые Хранители! Посчитай! Комиссия наверняка уже в тюрьме. Хватились инспектора. Скорее всего, уже нашли, привели в себя. Сколько он будет молчать и отпираться? Максимум минут пятнадцать. Потом кинутся в школу: там — ни тебя, ни ребят. По всей связи — розыск воспитателя с группой школьников. Приметы, твой изъятый из архива индекс… Группы перехвата на всех линиях, сигнал на спутник спецнаблюдения… Пока не заварилась каша, у вас полчаса. До «Старой башни» доехать успеете, а дальше рисковать нельзя, у насыпи место открытое, ждите в саду до темноты.
— Но по индексу нас накроют там очень скоро. Сад — не спасение…
— Там над деревьями старая воздушная линия электропередачи, а по насыпи — двойная рельсовая нить. Они создают помехи для локаторов. В этом единственный шанс, будем надеяться. Итак, зайдешь в таверну…
— А не накроют в таверне?
— Не накроют, это уже не твоя забота. — В голосе Петра скользнуло раздражение. — Спросишь хозяина, скажешь ему. А, черт, он не поверит. И сквозь блокировку теперь ни сообщить, ни вызвать проводника. И сам я не могу оставить храм, я здесь один и должен дежурить еще трое суток. Ладно. Отдашь хозяину вот это. — Настоятель Петр сунул руку под крылатку, затем вложил в ладонь Корнелия что-то похожее на пуговицу. Кожу кольнуло булавкой. Корнелий глянул, перестал дышать.
«Значит, правда?»
На ладони блестел выпуклый синий значок с золотой буквой «С» и звездочкой…
— Настоятель Петр! Вы… Скажите, вы не…
— Да, Корнелий, да, — ответил он с ласковым нетерпением. — Я тоже узнал тебя, сразу. Принимая обет, мы меняем имя, и наш устав не разрешает говорить о прошлом, поэтому я молчал. Но раз ты сам понял… Я рад. Я всегда тебя помнил, потому что помнил детство. Нам с тобой было хорошо.
— Но я же…
— Я очень рад, — перебил Петр. — Но я буду рад в сто раз больше, когда узнаю, что ты с ребятишками ушел благополучно. Хозяин таверны сделает все, завтра окажетесь там. Дети, вставайте, вам с Корнелием надо спешить. Зато потом… Потом будут Луга.
В подземном коридоре Корнелий и Петр шли рядом, впереди ребят. Страх не страх, но ощущение большого риска натягивало нервы. И все же главной была радость, что рядом вот он — настоящий Альбин. Радость и ощущение вины.
— Петр… Хальк… Ты сказал о том времени. О детстве. Но я же… Я хочу признаться. Понимаешь, это для меня важно.
— Корнелий, самое важное сейчас — они… — Петр кивнул назад, на ребят. — Смотри, чтобы перед таверной не высовывались из туннеля. Пока не разрешит хозяин… Ты должен сберечь их всех…
«Всех… Святые Хранители, но это же не все!.. А я ему и монетку отдать не успел…»
— Хальк! Это не все! От нас откололся еще один! Его зовут Цезарь Лот.
Они были уже у двери.
— Хальк! Этот мальчишка… не такой! Индекс у него исчез недавно, его забрали у родителей, он кинулся теперь искать их. Хальк, помогите ему.
— Как это — индекс исчез недавно? У большого мальчика?
— Да. Никто не знает как. Никто не понимает.
— Я тоже. В таком случае — это задача для командоров…
— Для кого?
— Корнелий, пора! О мальчике расскажешь в таверне, они передадут мне, посмотрим, что можно сделать. Скорей!
Маслянисто прошелестел механизм замка. Петр улыбнулся, глянул пристально и хорошо так, совсем как маленький Альбин Ксото. Доверчиво и ясно.
Корнелий с запинкой спросил:
— Мы больше… не увидимся?
— Кто знает? На всякий случай — прощай. — Петр взял Корнелия за локти, быстро придвинул лицо, своим лбом коснулся лба Корнелия. — Иди… Значок не забудь отдать хозяину таверны, он вернет мне. Это мой талисман, помнишь?
«И если у тебя его нет, случается несчастье», — резануло Корнелия.
Но Петр улыбнулся опять:
— Иди, иди… Да помогут вам Хранители.
Хранители помогли. В гулком вагоне старого монорельса никто не обратил внимания на стайку послушных школьников с воспитателем. Потом было долгое ожидание сумерек в чаще глухого сада за развалинами крепостной башни. Томительное, но почти лишенное нервного страха. Заросли сирени и желтой акации плотно укрывали ребят и Корнелия, создавая чувство безопасности. Страх, конечно, жил, но где-то позади остальных ощущений и мыслей. А главные мысли были об Альбине Ксото. О Хальке…
Ласковое тепло, сладкую печаль и виноватость — вот что испытывал Корнелий. И несмотря ни на что — радость! Оттого, что встретились. Может, это не случайно? Судьба?
Но почему тогда судьба не дала ему времени признаться в том давнем предательстве, полностью очистить душу?.. А может, правильно не дала? Пусть у Петра останется незамутненная память о друге детства. Но тогда откуда это чувство вины?
«А если бы я и признался, что изменилось бы? Петр наверняка бы сказал: чего не бывает в детстве, мы все порой трусили… Нет, он не трусил, потому и стал таким, спасает обреченных… А может, он сказал бы: что было, то было, зато сейчас ты, Корнелий, поступаешь как надо…»
Корнелий скривил рот:
«Опять ты думаешь о себе. И примеряешь костюм киногероя. Думай о ребятах».
Лючка что-то тихонько рассказывала остальным. Ребятишки сидели среди веток очень тесно — близко сдвинутые разлохмаченные головы, порванные и мятые платья и рубашки, путаница голых ног — изжаленных и расчесанных. Тата сняла растоптанный башмак с забинтованной ступни. Бинт разлохмаченный, грязный…
И впервые мысль: «А какое я имею право?» — ужаснула Корнелия.
Как бы то ни было, а они жили, учились, играли, каждый день ели досыта. Порой были даже по-своему счастливы.
«А я сорвал детей неизвестно куда!.. Хотел для них сбывшейся сказки о Лугах? Не ври! Ты испугался снова стать предателем… Опять думал о себе».
«Но и о них я думал! И вообще… Что я теперь без них?»
«Вот именно: что ты. Снова о себе. А что будет с ними, если все сорвется? Какая кара их ждет за самовольный уход из школы?»
«Я все возьму на себя. Мне все равно — жизнью отвечать…»
«Ты-то ответишь. А им как жить, если последняя сказка окажется обманом?»
«Ну, тем более! — сказал он себе со злостью. — Обратного пути нет!»
И ребята, видимо, это знали. Они поверили ему сразу, без оглядки. Пошли за ним без всяких слов. Почему? Потому что он однажды, почти случайно, испытал и понял их боль? Или просто он — самый добрый из тех, кого они видели в жизни?
«Господи, это я-то — самый добрый?»
Откуда у них это доверие? Или все та же привычка к послушанию? За все время — ни жалоб, ни вопросов. Лишь Тата один раз шепотом сказала, что «опять больно наступать на землю…».
— Ребята. Я понимаю, вы устали. Но я сам не ожидал, что так…
Лючка перестала шептать. Все помолчали, а потом Антон сказал спокойно:
— Корнелий, все в порядке. Никто не хнычет.
А Гурик, всегда самый тихий и виноватый, вдруг добавил негромко, но ясно:
— Маленькому рыбаку было в сто раз труднее…
Даже в глазах защипало. «Э, да ты стал сентиментальным, дружище». Корнелий проморгался и увидел, что день темнеет.
В густых сумерках неслышной вереницей прокрались они вдоль насыпи и собрались в широкой бетонной трубе. Здесь было пыльно, зябко и скверно пахло.
— Уже недалеко, — прошептал Корнелий. — Я пойду узнаю. А вы… вы пока вспоминайте вашу… молитву.
Ребята сдвинулись. Остановившись у бетонного края, Корнелий услышал за спиной шелестящий говорок:
Гуси-гуси, га-га-га…
Вспомнилась полутемная спальня, мальчишки и девчонки, вставшие кружком. А поодаль — поднявшийся с койки Цезарь…
«Где он теперь?.. А я и монетку не успел вернуть…»
Окружная Пищевая (или Южная Окружная, или Южная Пищевая) получила свои названия в начале прошлого века, в эпоху последнего военного конфликта Западной Федерации с Юр-Тогосом. В те времена здесь располагались продовольственные склады интендантского ведомства. Сейчас эти длинные низкие здания из серого кирпича были частью разрушены, а частью перестроены. Их обступали бараки и лачуги всевозможных размеров и степеней капитальности.
Рельсовый путь остался тоже с незапамятных военных времен. По нему и сейчас еще таскали грузы для ближайших строек допотопные локомотивы на нефтяном горючем. Была поблизости и небольшая станция музейного вида. В детстве Корнелий слыхал, что на ней сохранились и даже работали два настоящих паровоза… Кто знает, может, работают и сейчас?
Локомотивы посвистывали в отдалении. Было сумрачно, глухо и душно. Близкая гроза пропитала воздух ощутимым электричеством… Когда Корнелий шагнул из туннеля, в небе зажглась бесшумная зарница. На низких облаках вздрагивал свет станционных прожекторов.
Желтый фонарь Корнелий увидел сразу. Большой, четырехгранный, с силуэтами старинных автомобилей на мутных стеклах. Он висел на торце длинного, кажется, деревянного дома, над дверью без навеса и ступеней. Это была, безусловно, таверна «Проколотое колесо».
Пригибаясь, Корнелий пересек дорогу и толкнул незапертую дверь.
Навстречу пахнуло сухим теплом, запахом жареного теста. Обдало светом лампы и оранжевого огня.
Напротив двери, у дальней стены, в каменной нише очага металось пламя. Живой огонь! Это могло быть или признаком первобытного убожества, или символом роскоши. В городских квартирах и коттеджах иметь камины с настоящим огнем разрешалось немногим (Корнелий так и не добился)… Впрочем, здесь, на Пищевой, едва ли спрашивали разрешения. А о роскоши ничего, кроме горящего очага, не напоминало. Разве что колесо от великолепного «дракона-супер», висевшее в простенке между маленькими окнами.
Колеса от новых и старых автомобилей (и даже от телег! ) были развешаны на серой и бугристой штукатурке. У некрашеного дощатого потолка поблескивали с десяток автомобильных фар. Горела, впрочем, только одна лампа — матовый белый шар.
У стен были расставлены разнокалиберные табуреты и три некрашеных стола — из тех же щелястых досок, что и потолок.
Казалось бы — типичное питейное заведение для окраинных бродяг (как в фильме «Торговцы розовым дымом»). И тем не менее возникало впечатление не таверны, а скорее жилой комнаты — Корнелий ощутил это в первую секунду. Может, потому, что не было традиционной стойки, а блестел стеклами простой старый шкаф с посудой. А еще — потому, что у очага по-домашнему сидела на корточках и что-то жарила на железном листе крупная девушка в тугом куцем платье без рукавов. Блики дрожали на ее налитых икрах и полных руках.
Девушка обернулась, мотнув короткой бронзовой косой. Она была круглолицая, некрасивая и добрая.
— Входи, — сказала она. — Чего стоишь?
Тут же выкатился из-за украшенной колесами ширмы маленький, тоже круглолицый человек — с редкими черными волосами и глазами-щелками.
— Заходи, пожалуйста! — Он говорил тонко и, кажется, обрадованно. — Садись, сейчас кушать будешь!
— Да я по делу… — начал Корнелий.
Человек ухватил его за локти, и, подчиняясь мягкому напору, Корнелий оказался за столом.
Девушка ловко поставила на доски стола глиняную миску с пухлыми, как мячи, оладьями (на них еще лопались пузырьки масла). Улыбнулась толстыми губами. Корнелий ощутил, как голодная судорога прошла у него от желудка к горлу. Сказал с усилием:
— Да мне и платить нечем.
— Зачем платить! — Хозяин таверны взмахнул ручками. — Платят, когда много еды, когда вино пьют, а если немножко, чтобы не был голодный, платить не надо! Анда, принеси молока!
Толстогубая, добрая (а глаза непростые) Анда стукнула о стол глазированным кувшином. И Корнелий вдруг понял, что смотрит на нее… с интересом. На ее круглые икры и локти, на плавные переливы тела под шелковистой тканью… Что это? Он возвращается к жизни? За все время тюремного бытия он ни разу не подумал о женщинах, был равнодушен к еде, не вспоминал веселые пирушки и утехи в компании приятелей (чаще всего у Рибалтера). И вот — этот зверский голод при виде шкварчащих оладий, эта Анда…
А ребята?
Он злым коротким глотком загнал голод в глубину и будто случайно положил на стол раскрытую ладонь со значком.
— Хозяин…
Тот глянул, глазки округлились.
— Ва, ты от Петра… — Он заговорил вполголоса, но отчетливо: — Я тебя слушаю. Что надо делать?
— В туннеле под насыпью тринадцать ребятишек. Безынды. Надо увести… туда.
— Ва… — Хозяин оглянулся на Анду. Почесал согнутым пальцем темя. В глазах появилась честная озабоченность. — И тебя?
— Естественно, — буркнул Корнелий излишне сердито. Потому что ощутил непонятную пристыженность.
— Ва… так много. Такого еще не было. Один-два было. Надо думать. Надо спросить Алексеича.
— Витька сделает, — подала голос от очага Анда. — Своей дорогой, поездом. Чего там…
— Ай, Витка! Где он, Витка? Когда еще хотел прийти! Дурная голова его носит, Алексеич нервничает!
В непонятных и недовольных восклицаниях хозяина Корнелий уловил, однако, скрытое облегчение.
— Будем думать. Ты сперва кушай. Ай нет, сперва дети. Веди сюда.
— А… ничего? Здесь безопасно?
— Ва! Зачем боишься, это не твое дело! Не обижайся, пожалуйста, веди. На улице надо осторожно, а здесь бояться не надо, уланы к нам не ходят.
Ребята ждали Корнелия молчаливо и доверчиво. Неслышно, цепочкой они пересекли улицу и скользнули в таверну.
— Ва, какие маленькие, какие поцарапанные. Садитесь, не бойтесь, будем кушать…
— Да подожди, отец, со своим «кушать», — прикрикнула Анда, — ребятишкам умыться надо, передохнуть… Я их в круглую комнату возьму, там вода, полотенца…
— Ай, правильно… Какая дочка! — Хозяин глянул на Корнелия. И тот затеплел щеками, как мальчишка, ибо пойман был за явным разглядыванием Анды. — Теперь садись, можно. Анда все сделает. Кушай, потом пойдем к Алексеичу… Меня зовут Кир. А тебя?
Корнелий сказал и воткнул зубы во вздутое тесто.
Загадочный Алексеич оказался очень костлявым и пожилым человеком с гладкими седыми волосами. Он встал навстречу, слегка церемонно протянул руку:
— Мохов Михаил Алексеевич…
Узкая ладонь была твердой. Но за крепким рукопожатием и подчеркнутой вежливостью Корнелию почудилась какая-то отрешенность. Корнелий тоже назвал себя полностью и, не зная, что еще сказать, спросил:
— Вы, наверно, из Восточной Федерации? Такое имя…
— Нет, я из-за грани, — с будничной ноткой ответил Мохов. — Из тех мест, куда, судя по всему, собираетесь вы… Кир мне рассказал. Может быть, вы изложите мне ваши обстоятельства подробнее? Сядем.
Мохов обитал в узкой и низкой комнате с примитивной мебелью и самодельными книжными полками. Но торцовую стену занимали панель и экраны супермашины «Нейрин», разрешенной для пользования лишь в учреждениях правительственного ранга. Сам по себе факт — вызывающий изумление и уважение. Уважение вызывала и ненавязчивая, скучноватая решительность Мохова. Они присели рядом на узкую кровать, и Корнелий ровно, невольно поддаваясь тону Мохова, рассказал, что случилось с ним и с ребятами. У него было ощущение пациента, который попал к суховатому, но умному врачу и должен, отодвинув неловкость, рассказать все, чтобы получить надежду на излечение.
Мохов, однако, не выдержал роль бесстрастного медика. Неожиданно присвистнул и покачал головой:
— Ну, Петр… Заварил похлебку…
— Значит, все это очень трудно? — сумрачно спросил Корнелий.
— Технически, пожалуй, не очень. Но у Петра будет куча сложностей и объяснений с Настоятельским Кругом… Впрочем, выхода действительно не было, он это докажет. А вот я ничего доказать не смогу, когда на той стороне ученая братия снова начнет костерить почем зря Михаила Алексеича Мохова.
— Извините. Если бы я знал, что…
— И что бы вы сделали? — с великолепным ехидством поинтересовался Мохов. И вдруг улыбнулся с обезоруживающей детскостью: — А, да чего там!.. Это же исключительно мои проблемы! Можно сказать, этические. Сам шумно декларировал невмешательство сторон, а теперь… Ладно, за себя и за ребят не волнуйтесь, сделаем.
Это «за себя», поставленное перед «ребятами», уязвило Корнелия.
— И все-таки я волнуюсь. За ребят. Как они там, куда…
— «Ва», как говорит любезнейший наш Кир. Вы окажетесь в зоне обсерватории «Сфера». Там обратитесь к сотруднику Михаилу Скицыну, крайне оригинальная личность, мой заклятый противник. Он всегда преисполнен энтузиазма и все заботы возьмет на себя. Ребят, скорее всего, разберут по семьям. Уж чего-чего, а гуманизма там у нас не занимать. Порой излишек его оборачивается неожиданной стороной, но это, к счастью, лишь против старых дурней вроде меня.
Корнелий смотрел с нерешительным вопросом.
— Дабы не оставлять вас в недоумении, изложу суть. — Мохов опять по-новому, нервно, усмехнулся. — Я был сотрудником обсерваторской спецгруппы «Кристалл-2», крепко разругался с руководством и, сильно опередив других в эксперименте — честно это говорю, — ушел через грань, сюда. Были и другие причины. Длинная история. А для меня вдвойне сложная, ибо я был резким противником практических контактов разных пространств. Как говорится, сторонником «невмешательства во внутренние дела», во имя осторожности. Чтобы не вызвать непредсказуемых последствий… А пришлось не только вмешиваться, но даже связаться со здешним подпольем… Поскольку нынешние служители храма Девяти Щитов есть не что иное, как часть системы сопротивления государству. Борьбы с нынешней машинной властью. Пришлось выбирать — или работать на эту власть, или быть с ее отрицателями…
— Я обыватель… — скованно сказал Корнелий. — Никогда не думал, что в стране есть организованное сопротивление.
— К сожалению, не очень организованное, разношерстное… И… — Он словно спохватился. — Я к нему имею лишь косвенное отношение. Поскольку все, кто занят теорией Кристалла, увы, не могут остаться вне кипения человеческих страстей и споров… Впрочем, ну их к черту… — Мохов неожиданно сник.
Корнелий деликатно сказал:
— Последнее время я то и дело слышу об этой теории. О кристаллическом строении Вселенной. Значит, это очень серьезно?
Мохов словно обрадовался вопросу.
— Это одна из древнейших теорий. До последних лет она считалась невероятным бредом вроде алхимии или астрологии. Факты взаимопроникновения пространств замалчивались или отрицались. Впрочем, как и сейчас. Но отрицать их полностью уже невозможно. Вот и были созданы научные группы из сторонников этой теории. Впрочем, вам это неинтересно. К тому же я чувствую, что вы тревожитесь за детей. Не бойтесь, Анда о них позаботится, она золотой человек.
То, что Мохов увидел его беспокойство, было почему-то приятно Корнелию. А еще приятнее, что он сказал про Анду «золотой человек».
«Ой, Корнелий, Корнелий…»
Впрочем, большого беспокойства за ребят он не чувствовал. Ощущение безопасности и доверчивости пришло к нему в таверне «Проколотое колесо» сразу. Даже вопрос, когда и как случится переход, не очень волновал. И Корнелий сказал искренне:
— Почему же! Теория Кристалла меня очень интересует. Я слышал о ней еще в детстве. — Он едва не произнес, что в те годы был дружен с Петром, но опять шевельнулась виноватость. И он только добавил: — Тогда мне даже казалось, будто я в ней что-то понимаю.
Мохов кивнул:
— Начала теории довольно просты. В них разбирается даже мой сын, он пятый класс окончил. Вот смотрите…
Мохов шагнул к панели. В черной глубине большого экрана повис зеленоватый, реальный — хоть пощупай — кристалл. Он был похож на полупрозрачный, заостренный с обеих сторон карандаш.
— Представим, что у Вселенной именно такое строение…
Корнелий кивнул:
— Я представил… Но тогда вопрос: почему мы не видим этой стройности в натуре? Галактики — это лохматые спиральные образования…
— Ну, голубчик мой! Вы рассуждаете как мой давний оппонент доктор д'Эспозито. Он хотя и доктор, но полный… простите. Нельзя же представлять модели так буквально. На самом деле данные здесь плоскости Кристалла — это многомерные пространства…
— Да, я понимаю.
— Материальные субстанции возникают именно внутри этих пространств. Это во-первых… А кроме того, даже наука кристаллография утверждает, что в местах нарушения кристаллических структур часто появляются спиральные образования. Как аномалии.
— Следовательно, мы — крупицы одной из аномалий, — усмехнулся Корнелий.
— Мы — не знаю, — в тон ему ответил Мохов. — Но здешняя система якобы машинной власти — явно социальная аномалия.
— Почему «якобы»?
— Не будьте наивны. Вы всерьез полагаете, что, выпади миллионный шанс на премьер-министра, этот господин оказался бы на вашем месте? Машинная объективность — это сказки для оболванивания обывателя. Простите.
— Не за что. Я действительно обыватель до мозга костей, за что и плачу теперь по всем векселям… Однако вам не кажется, что данная модель Кристалла чересчур уж… простовата? Как быть, например, с бесконечностью Мироздания?
— Очень просто! — У Мохова появились нотки азартного лектора, он бросил пальцы на клавиши. Кристалл вытянулся, изогнулся, сомкнул концы и превратился в этакий граненый бублик.
Корнелий засмеялся.
— Ничего смешного, — слегка обиделся Мохов. — Классическое решение проблемы конечного и бесконечного… Гораздо сложнее другое. Никто не может обосновать теоретически принцип перехода с грани на грань. Почему вдруг соединяются пространства? Как?
— А если так? — Корнелий коснулся клавишей. Уж что-что, а играть на этих штуках он умел. Граненое кольцо послушно разорвалось, кристалл слегка перекрутился и соединил концы опять. — Если грань А мы соединим с гранью Бэ, грань Бэ с гранью Цэ и так далее, все плоскости сольются в одну, как в кольце Мёбиуса. И тогда…
— Хм… — Мохов глянул со снисходительной иронией. — Это ваше объяснение делает вам честь, однако идея не нова. Мы со Скицыным независимо друг от друга рассчитали этот вариант еще четыре года назад. Я даже дал термин «Мёбиус-вектор». Но…
Но Корнелию было уже не до того. Мысли кинулись назад, к тревоге. Кольцо Мёбиуса, школа, Цезарь…
— Михаил… Алексеевич. А что все-таки можно сделать для того мальчика? Для Цезаря Лота.
Мохов слегка досадливо пожал плечами:
— Петр же обещал. Соберем все сведения, он даст задание своим людям. Их, людей этих, конечно, мало. Но постараются найти, помочь… А вы свое дело сделали, ваша совесть может быть спокойна.
Совершенно искренне Корнелий вспылил:
— Меня в данном случае интересуют не терзания собственной совести, а судьба мальчишки!
— Господи, да я не хотел вас обидеть! Будут искать его. Возможно, Хранители свяжутся с командорской группой, задача-то прямо для них. Если эта полумифическая группа действительно все еще существует.
— Как вы сказали? Командорская?
— Не слышали старую легенду о Командоре? Он причислен к Хранителям, хотя не все это признают. Жил когда-то человек, командор флота, капитан каперского фрегата, он сделал целью своей жизни спасать и хранить от бед детей с особыми, порой необъяснимыми талантами и свойствами. Командор считал, что дети эти — люди будущего, когда каждый человек овладеет множеством чудесных способностей. Вплоть до полета без крыльев и чтения мыслей… Сказка, не лишенная, видимо, реальной основы. И логики…
— Сказка, — вздохнул Корнелий. — Впрочем, кто знает. Вы считаете, что Цезарь — один из таких детей?
— Его странная история с исчезновением индекса. Не чудо ли?
«Где-то он теперь?» — подумал Корнелий. Но разговор продолжать не стал. Мохов мог заподозрить его в нытье и недоверии.
— Так вот, о Мёбиус-векторе… — неожиданно громко вдруг сказал Мохов и отвернулся к панели. И без паузы, не глядя назад, ровным голосом произнес: — Иди сюда, паршивец, уши надеру…
Корнелий изумился, а у двери несмело хихикнули.
Прислонившись к косяку, стоял гибкий русоголовый взлохмаченный мальчишка. В белой майке — перемазанной, порванной, выпущенной на мятые шорты из пятнистой, похожей на маскировочную, ткани. Он мотал на палец оттянутый подол майки и переступал длинными, кофейного цвета ногами. На курносом лице была независимо-дурашливая улыбка, а в светло-синих глазах нерешительность. Он встретился этими глазами с Корнелием и мельком сказал «здрасьте».
— Иди, иди, — повторил Мохов. — Люди тут изводятся, а он…
Мальчишка потер ногу об ногу, шагнул к машине. Крутнул головой, спасая уши от пальцев Мохова. Пальцы неуверенно зашевелились в воздухе. Видимо, на словах Михаил Алексеевич был решительнее, нежели в практике воспитания.
Мальчишка расставил ноги циркулем, поддернул на боках майку, сунул руки в тесные карманы. Склонил набок лохматую голову.
— А трактовка граней здесь принципиально не та. Число их бесконечно, значит, они должны быть вплотную друг к дружке… — Он выдернул руку, профессионально пробежался пальцами по рядам клавишей. Граненое кольцо в глубине экрана потеряло свою ребристость, превратилось в круглую баранку. Лишь приглядевшись, можно было рассмотреть на нем частые, как на трикотажной материи, рубчики. Мальчик сказал со скромной назидательностью: — Во… Грани вплотную, рядышком, значит, их соединение может случиться совсем легко, от одного маленького чиха. Только надо выяснить точно, от какого. Может, просто от желания…
— Великолепный научный термин «чих»! — взвинтился Мохов. — Небось опять с Мишенькой Скицыным занимались несусветным трепом!..
Только сейчас Корнелий понял, что за сердитостью Мохов прячет громадное облегчение. Что во время всех прежних разговоров седой костлявый человек с бледно-синими глазами испытывал беспрерывную томительную тревогу вот за этого растрепанного пацана. За сына. За негодного бродягу Витьку.
— Не, это я сам придумал, — скромно похвастался Витька. — Скицын, наоборот, спорит. Как, говорит, тогда быть с Мёбиус-вектором… Видишь, он признал твой вектор… Говорит, ребро-то все равно по прямой не пересечешь, для перехода получается расстояние, равное одному витку, плюс-минус линия между точками. А виток, говорят, равен бесконечности…
— Наконец-то он сказал умную вещь…
Витька опять хихикнул:
— А в масштабах кристалла что бесконечность, что ноль — все одинаково. Они сливаются…
— Неучи! — гаркнул Мохов. — Ты — понятно! Но этот твой Скицын!.. А еще кричал, что я дилетант!
— Не-а… Не кричал он такого. Он…
— Ты мне зубы не заговаривай! Где тебя носило?!
— Я же сказал: может, приду, а может, нет.
— Все знают, что, если ты сказал «может», значит, придешь! А ты шастаешь! Опять куда-то влип?
— Да не-е… Я вышел в парке у обрыва, а там театр. Ну, знаешь, простая эстрада и на ней играет кто хочет. Так интересно. Начинается, будто спектакль, а потом все как по правде… Они «Короля Артура» ставили, я загляделся. А на них вдруг уланы! И на зрителей! И за мной: «Безында!» Ух, я драпал…
— Чтобы ты больше не смел никогда…
— Ну, па-а… — Витька незаметно стрельнул глазами в сторону Корнелия. А тот поймал себя, что смотрит на перепалку отца и сына, весело и глуповато приоткрыв рот. Но не почувствовал смущения, засмеялся.
В дверь просунулась голова хозяина.
— Ва! Витка. Что, папа давал немножко по шее?
— Потом получит, — буркнул Мохов. — Сперва накорми обормота.
— Это хорошо. Пошли, Витка, кушать. Анда оладьи сделала, прямо апельсины.
Витька весело ускакал.
— Пойду посмотрю, как ребята, — сказал Мохову Корнелий.
Но к ребятам он сразу не попал. В главной комнате Кир сказал жующему у очага Витьке:
— Вот человек от Петра. Витка, надо увести к вам группу. Тринадцать человек. Девочки-мальчики, как ты.
Витька торопливо проглотил остаток оладьи, встал прямо. Тоненький, серьезный. Внимательно, почти строго спросил Корнелия:
— Что с ними?
— Безындексные ребята из тюремной школы. Здесь они обречены. — Кажется, он нашел верный лаконичный тон.
Витька понятливо наклонил голову:
— Надо, значит, надо. Если не испугаются на товарном поезде, на открытой платформе… Вы — с ними?
Корнелий кивнул, опять подавив стыдливую досаду.
— А тебе не попадет? — участливо спросила Витьку Анда.
Он сказал с готовностью:
— Попадет. Мне всегда попадает, и там, и здесь, я привык… И сейчас тоже попадет, вот сию минуту. Приготовьтесь…
Он распахнул входную дверь и пропал в темноте. С улицы дохнуло душным предгрозовым воздухом, электрической тревогой.
— Куда тебя, злой дух!.. — тонко завопил вслед Кир.
Но Витька уже возвращался. И тащил за собой уланский мотодиск с седлом.
— Ва… — сказал Кир.
— Мама! — сказала Анда. — Витька, сумасшедший! Ты на нем прикатил?
— А на чем? На тебе?.. Один там зазевался, я в седло и тикать. А то бы и не ушел…
— Вот папа тебе покажет седло, — задумчиво пообещал Кир. — Ай, что за мальчик.
— Пфи, — фыркнул Витька. — Кир, прибей его на стену. Самое лучшее колесо в коллекции будет. — Он бросил трофей у двери. Диск мягко упал, потом приподнялся одним краем и упруго завис в наклонном положении. Чудеса, да и только! Витька решительно придавил его к полу ступней в ременчатой сандалии.
Корнелий шагнул ближе. Он впервые видел уланский диск так близко. На бархатисто-черном фоне графитным блеском выделялись узкие полоски-спицы. Блестела хромированная ось с педалями. Велосипедное седло казалось плотно посаженным на резиновый обод.
— Витька, ты разве умеешь на нем? — уважительно спросила Анда.
Он великолепно оттопырил губу:
— Делов-то… Никакой науки не надо. Только он такой подлый: от оси вверх горячим воздухом лупит. Им-то, паразитам, хорошо в крагах, а мне все ноги испекло. — Он опять потер ногу об ногу, потом ладонью провел по щиколотке. Глянул на Кира: — Ва! Еще и плямбу старую ссадил, кровищи-то… Придется доктора вызывать, погода самая подходящая.
— Витька, не смей, — быстро сказала Анда. Кир покачал головой.
Витька по-турецки сел на табурет — русоголовый синеглазый йог. Со значительным видом поднял мизинец. Тут же над пальцем возник тускло-желтый огонек. Еще две секунды — и огонек превратился в светящийся шарик размером с теннисный мяч. Он стремительно вращался и потому казался размытым.
«Шаровая молния!» — ахнул про себя Корнелий.
— Витька, перестань, я боюсь! — Анда за дурашливым тоном прятала настоящий страх.
Молния держалась на мизинце, как на оси. Витька медленно провел краем светящегося шарика по измазанной кровью щиколотке. Кровь исчезла. На месте сорванной коросты появилась розовая кожа.
— Вот и все. — Улыбаясь, Витька посадил шарик на колено.
— Неужели не горячо? — осторожно спросил Корнелий.
Витька задумчиво покачал головой. Двинул ногой, послал шарик на другое колено. Потом на плечо…
— Ты когда-нибудь взорвешься, — печально предрекла Анда.
Витька покосился на молнию, словно она была присевшей на плечо птахой.
— Она никогда не взорвется. Она живая. Кто живой хочет сам взорваться? Надо только не обижать ее.
Анда насупленно сказала:
— Раз уж фокусничаешь, залечи у девочки ногу. Такой порез, никак не затягивается.
Витька быстро встал.
— Где?
Ребята сидели в круглой, как внутренность громадной бочки, дощатой комнате. На брошенных у стены резиновых матрацах. Они были сытые и умиротворенные. На Корнелия глянули с сонными улыбками и без вопросов. Никуда им больше не хотелось.
— Гуси-гуси, га-га-га, — неожиданно для себя сказал Корнелий.
Кажется, получилось неуклюже. Но нет, ничего. Глаза у ребят хорошо заблестели. Только Чижик, видимо, решил, что опять куда-то надо идти:
— А нам Анда обещала, что тут будем ночевать…
— Раз обещала, так и будет, — успокоил Корнелий.
И здесь шагнул вперед Витька:
— Здравствуйте.
Надо было слышать это «здравствуйте»!
До сих пор Витька был обыкновенный мальчишка — славный, смелый, озорной, но в общем-то понятный (несмотря даже на фокусы с молнией). А теперь мгновенно вспомнилось Корнелию слышанное от Петра: «Я несколько раз встречал мальчика оттуда. Удивительная отвага и ясность души».
В Витькином «здравствуйте» не было ни детской скованности, ни хозяйского превосходства, ни настороженности мальчишки, который знакомится с чужими ребятами. Ни единой темной нотки. А было это — как самый доверчивый и спокойный шаг вперед: «Вот он я. Я такой же, как вы. Хорошо, что мы встретились».
Корнелий вдруг подумал, что, наверно, в свои счастливые дни так здоровался с людьми Цезарь.
«Опять Цезарь. Святые Хранители…»
Ребята вроде бы не двинулись, но Корнелий ощутил, как они потянулись к Витьке. Безоглядно. Даже умный и осторожный Антон.
А Витька сказал деловито и ласково:
— У кого нога больная? У тебя? — Он сел на корточки перед Татой. — Давай-ка разбинтуем. Не бойся. — Шарик молнии неотрывно держался у него над плечом.
Тата слегка надулась, но дала размотать бинт. Витька поморщился и тихо присвистнул.
— Ну, ничего… — Он посадил светящийся шарик на указательный палец.
Тата отодвинулась.
— Я его боюсь.
Со снисходительностью старшего брата Витька разъяснил:
— Он не горячий. Даже не щекотит. Вот, смотри… — Он провел шариком по локтю с засохшей царапиной. Царапина исчезла, оставив на коричневой коже розовый след. — Веришь?
Тата вздохнула и отодвинулась к стене.
— Ладно. Только я закрою глаза.
— Закрой, пожалуйста. И сосчитай до тридцати…
За полминуты в полном и внимательном молчании все было закончено. Глубокий, сочившийся сукровицей разрез плотно затянулся, превратился в красноватый рубчик.
— Вот и все. И бинтовать не надо… Кто еще пораненный? — В голосе Витьки опять звучали обычные озорные нотки.
— Никого, — сказал Ножик. — Царапины и так засохнут. На безындах все заживает без лекарств.
— Не все, — возразил Витька. — По себе знаю…
— Ты же не безында!
— Я такой же, как вы.
— Зачем ты говоришь неправду? — с мягким упреком сказал Илья. — Чтобы сильнее понравиться нам?
— Я правду говорю!
Витька вздернул на животе майку. На пояске его мятых шортиков блестела черно-лаковая коробочка со шкалой — миниатюрный уловитель индексов. Витька оттянул ее на эластичном поводке, повел сетчатым глазком по ребятам, потом повернул к себе. Уловитель молчал и не светился. И лишь когда глазок скользнул по Корнелию, в коробочке ожил мягкий зуммер. Выпрыгнули на шкале зеленые циферки. Все разом посмотрели на Корнелия. И он почувствовал себя, словно его в чем-то уличили.
Антон быстро сказал Витьке:
— Вот полечи-ка ты руку у господина Корнелия…
Только сейчас Корнелий вспомнил, что в сумерках зацепился часами за сучок и рассадил на запястье кожу. Он приподнял обшлаг пиджака. Припухшие, налитые кровью царапины были похожи на след когтистой лапы. Они шли через белые бугорки индексной прививки.
— Снимите часы, — попросил Витька. — А то испортятся.
Желто-огненный, стремительно вертящийся шарик сидел на Витькином мизинце послушно и бесшумно. Зато направленный на Корнелия уловитель аж заходился зуммером.
— Выключи ты его, — стягивая браслет, попросил Корнелий шепотом.
— Да не выключается, — так же тихо ответил Витька. — Заело кнопку. Ничего, я быстро.
Корнелий с растущей опаской смотрел, как шаровая молния приближается к руке. Но ничего не случилось. Не было почти никакого ощущения. Ни тепла, ни покалывания. Лишь на миг будто коснулась кожи мохнатая лапка. И Корнелию стало легко оттого, что исчезла надоедливая саднящая боль.
И еще оттого, что стих зуммер.
Корнелий благодарно улыбнулся Витьке. Но у того было растерянно-перепуганное лицо. Как у мальчишки, который расшалился в гостях и нечаянно грохнул дорогую вазу.
— Простите… — пробормотал Витька.
— Да что ты! Все в порядке.
— Но я же… Кажется, я… смазнул ваш индекс.
Зуммер молчал.
— Да он просто выключился. Кнопка сработала.
— Индикатор — то горит. А индекса… нету.
Витька вплотную придвинул глазок уловителя к заросшим ссадинам на запястье Корнелия. Оранжевый индикатор светился равнодушно и неподвижно. Сигнала не было. Цифр на шкале тоже…
Корнелий медленно осознавал, что случилось. Первая четкая мысль была: «Может, и Цезарь имел дело с шаровыми молниями?» Вторая: «Витька-то, бедняга, перепугался…»
— Ну и что! — бодро сказал ему Корнелий. — На кой шут мне индекс? Наоборот, спасибо. Тем более, что все равно ухожу… Когда ты нас уведешь?
— На рассвете, — все еще виновато выдохнул Витька.
Корнелий опять сидел в комнате Мохова. Тот стоял у выключенной машины, смотрел мимо Корнелия и говорил негромко, но жестко:
— Нет и нет. Вы что предлагаете? Чтобы двенадцатилетний мальчишка, рискуя головой, сунулся в такую авантюру? Снимать индексы у тысяч людей… Я и так трясусь за него, когда он появляется здесь. Я тысячу раз запрещал ему это, а он…
— Да разве я говорю о вашем сыне? Я о том, что, если существует способ, то в принципе возможен такой вариант, когда…
— Один случай — это еще не способ. Мало ли какие фокусы получаются у нынешних мальчишек! А вы хотите на этой основе изменить государственный строй целой Федерации.
— Святые Хранители! Этого хочет Петр и другие ваши друзья. Мне казалось, что и вы… А я высказался только теоретически.
— Петр — другое дело. Это его программа, его задача. А я изучаю проблемы Кристалла, вот и все… В конце концов, есть этическая и правовая сторона, я уже говорил. Какое право я и мой сын имеем вмешиваться в дела чужой страны? И чужого пространства к тому же.
«Однако вмешиваетесь», — подумал Корнелий.
Мохов угадал эту мысль.
— Я стараюсь никак не влиять на события. Помогаю Петру, да, но лишь постольку, поскольку он помог мне. Когда я впервые попал сюда, меня взяли как бродячего бича, узнали, кто я по профессии, и держали на положении арестанта в Институте многомерных полей при Управлении национальной обороны…
— Разве есть такое?
— О Боже! Кто из нас родился и вырос в этой стране?
— Странно. Армии нет, а Управление…
— Армия нужна для войны с внешним противником. А нынешняя оборона — проблемы внутренней безопасности… Защита от… хотя бы от таких, как вы… Кстати, вы представляете, что случится в стране, если исчезнут индексы? Ведь на основе всеобщей индексикации построено все руководство жизнью страны, планирование, государственный контроль, экономика, в конце концов. Хорошо или плохо, но это система. А без индексов будет полная анархия… Я не раз об этом спорил с Петром…
— Для планирования и учета сгодились бы ветхозаветные браслеты. Так называемые магнитные паспорта. А что касается прав личности и этой идиотской электронно-судейской системы…
— Ах, идиотской! — Мохов не скрыл сарказма. — Вы поняли ее несостоятельность потому, что оказались в таком положении. До того момента она вас вполне устраивала.
— Не отрицаю. Но уж поскольку оказался…
— Но вы — один из миллиона. А остальные жители этого благословенного мира вполне довольны своим существованием.
— Не все.
— Подавляющее большинство. И если вы начнете по своей воле лишать граждан Западной Федерации их возлюбленных индексов, не будет ли это насилием? И как тогда быть с теми же правами личности?
— Я никого не собираюсь лишать индексов. Во-первых, я не умею. Во-вторых, судя по всему, на рассвете меня здесь не будет.
— И слава Богу, — вырвалось у Мохова. — Ох, извините. Я переволновался за этого сорванца. Я хотел сказать, что вам там будет хорошо. При ваших данных программиста и дизайнера…
— Компилятора…
— Ну, не скромничайте. Вы сможете найти себе занятие прямо в обсерватории. А Мишенька Скицын станет наверняка вашим добрым приятелем. Вы схожи с ним по своему экстремизму.
— Это я-то экстремист? Перепуганный кролик…
— По-моему, вы просто не знаете себя до конца…
— Да. Ну… может быть. Тогда позвольте дерзкий вопрос, простительный именно экстремисту… Почему вы, Михаил Алексеевич Мохов, не живете там, вместе с сыном, а обитаете здесь?
Мохов как-то обмяк, поцарапал щетинистый подбородок.
— Это не секрет, — сказал он неохотно. — Однако долго объяснять. Комплекс причин. Например, большие нелады с коллегами по изучению Кристалла… Если интересно, Скицын вас просветит… Кроме того, здесь идеальные условия для проверки ряда моих гипотез. Кир приютил меня. Таверна, как и Храм, стоит на Меридиане…
— А опасность? Уланы?
— Таверна экранирована… Это трудно объяснить, но уланы обходят ее. К тому же хозяин считается их старым и опытным осведомителем. А данные для информации сочиняет вот эта машина.
— Извините, если я обидел вас вопросом.
— Да что вы! Идите-ка спать… господин Корнелий. Вставать придется до света.
Поднялись, когда за окнами еле брезжило. Но ребятишки выспались и держались бодро. Анда каждому дала по вчерашней лепешке и кружке молока.
Мохов не спал. Корнелий зашел к нему. Попрощались они сдержанно, почти без слов. Осталась между ними неловкая недоговоренность. «Впрочем, не все ли равно теперь?» — подумал Корнелий.
Когда он уходил, в комнату к отцу скользнул озабоченный Витька.
Скоро все, кроме Мохова и Анды, собрались в комнате с очагом (теперь не горевшим). Витька пришел последним. Он был по-прежнему озабочен или даже опечален. Однако увидел, что на него смотрят, и сделал веселое лицо.
— Кир! А где мое колесо?
— Спрятал. Скоро поезд, идти надо, зачем тебе колесо?
— Мне ни за чем. Я же говорил, прибей его на стену.
— Ва! Прибей! Уланы увидят в окошко, тогда что? Никакие экраны не помогут.
— Ну уж, не помогут, — мрачнея, буркнул Витька. — Ладно, сбереги тогда для меня. Пригодится.
— Ты когда опять придешь?
— Скоро школа, трудно будет. И папа говорит: не ходи. Но приду.
— Папа правильно говорит, — вздохнул Кир. — Вечно голову суешь куда не надо.
— А ты уговори его, чтобы вернулся, — тихо попросил Витька.
— Ва… Ты не можешь, я как уговорю?
— Вот видишь… — все так же тихо отозвался Витька. — А мне все твердят: «Не ходи, не ходи…» Ладно, пора…
Вдоль насыпи стояли мокрые от ночного дождя сорняки. У Корнелия намокли до колен брюки. Ребята тихонько ойкали. Наконец остановились. В синеватом рассветном воздухе насыпь казалась крепостным валом. Пахло сырым железом и горькими листьями. Было тревожно, словно сейчас этот вал придется брать приступом. Вот-вот заиграет горнист, проснутся в крепости вражеские солдаты…
Кажется, в самом деле где-то пропел рожок. И стал нарастать глухой гул.
— Состав, — сказал вполголоса Витька. — Сейчас подойдет… Кир, а где Анда?
— Анда пошла в Козью слободку, дело с Яковом…
Где Козья слободка, Корнелий не знал, и кто такой Яков и что за дело к нему у Анды, сейчас не имело никакого значения. Но ему было грустно и даже обидно, что Анды нет.
Товарный состав медленно и с лязгом надвигался. На фоне мутного неба пошли силуэты вагонов и цистерн. Потом потянулись открытые платформы.
Среди ребят возникло беспокойное движение.
— Подождите, — перекрывая лязг, звонко сказал Витька. — Он сейчас остановится.
В самом деле, подергавшись и погремев, состав замер. Витька первый полез через сорняки наверх. Ребята вереницей за ним. Потом — Корнелий и Кир.
Витька по железной лесенке забрался на платформу, лег животом на барьер, протянул руки.
Корнелию вдруг очень захотелось, чтобы ребята на прощанье встали в круг и сказали свое «гуси-гуси…». Но, конечно, это было нелепое и сентиментальное желание. Времени в обрез, да и как станешь на крутом откосе.
Без суеты, молчаливо и быстро ребята поднимались к Витьке. Сперва маленькие, потом старшие. Последним — Антон. Он встал рядом с Витькой, протянул вниз руку:
— Подымайтесь… Корнелий.
— Скорее. Сейчас тронемся, — сказал Витька.
Корнелий взял узкую и мокрую (хватался за траву) ладонь Антона. Подержал секунду, отпустил.
— Прощай… Прощайте, ребята. Витька позаботится о вас. Правда, Витька?
Теперь ему казалось, что это решение жило в нем давно. Еще до того, как исчез индекс. До того, как он увидел Анду. Даже до того, когда Петр дал ему значок…
— Господин Корнелий! — тонко, будто обиженный малыш, вскрикнул Антон. — Как мы одни?!
— Вы не одни. А вот Цезарь — один… Витька, береги ребят!
— Ага… — довольно беззаботно отозвался он. Состав дернулся.
— Ай, что делаешь, — быстро сказал Кир. — Зачем остался?
— Ва… — усмехнулся Корнелий. — А кому я там нужен? Поздно заново жить, не мальчик. Попробую здесь, насколько хватит…
Платформа уходила. Тонкие силуэты рук взметнулись вдруг над краем, закачались, замельтешили, как стебли на ветру. И Корнелий вскинул руку. Не удержался, сказал шепотом:
Уж такое-то прощание он мог себе позволить.
Платформы скрылись, прокатили мимо хвостовые цистерны.
Эта железная дорога, так же как и улица вдоль нее, называлась Окружная, но не потому, что опоясывала город кольцом. Просто раньше она принадлежала Южному армейскому округу. Она огибала окраину по дуге и уходила в поля. Там, через несколько миль, когда встающее солнце бросит от кустов на рельсовый путь длинные тени, состав чиркнет на ходу по невидимой грани соседнего пространства и остановится на минуту. Тогда ребята спрыгнут. И от этого места до обсерватории «Сфера» совсем недалеко… Так объяснял Витька, и Корнелий знал: так и будет.
— А что теперь станешь делать? — спросил Кир.
— Не знаю… То есть одно дело знаю точно: надо найти мальчишку. Цезаря. А дальше поглядим… Спрошу у Петра…
— Лучше сразу спроси у Петра. Иди к нему. Только очень осторожно.
— Я осторожно. Хотя чего бояться? Я же безында, бич. Ни одна судейская машина не докажет, что я — Корнелий Глас. — Он хмуро посмеялся. — Корнелий Глас из Руты казнен восемь дней назад в муниципальной тюрьме номер четыре. Это зафиксировано везде и всюду…
Кир покачал головой.
— Неправильно думаешь. Никто не будет доказывать. Пристрелят в глухом углу, вот и все дела.
— Ну… это как получится. Двум смертям не бывать, а… одна вроде была уже.
Мудрый Кир опять покачал головой. Но больше не спорил.
— Пойдешь к Петру, смотри, чтобы не выследили ту дверь, в овраге…
— Да я и не пойду через дверь! У меня и ключа нет.
— Пойдешь. Другие пути все закрыты. Скажешь Петру: если шибко прижали, пусть уходит сюда. А ключ тебе Алексеич даст.
— Наверно, он рассердится, что я не ушел с ребятами, — скованно сказал Корнелий.
— Зачем рассердится? Нет. Он и сам не уходит. А у тебя, ты говоришь, здесь мальчик…
Раннее солнце не проникало в овраг, там с ночи застоялась дождевая сырость. Горько и влажно пахло от высокого белоцвета. Его стебли, обычно сухие и ломкие, сейчас податливо мялись под башмаками. Седые головки, которые жарким полднем то и дело выбрасывают стаи пушистых семян, теперь съежились, как мокрые котята. Семена белыми волокнами липли к старому рыжему свитеру и холщовым брюкам Корнелия.
…Брюки и свитер дал Кир. А вернувшаяся откуда-то веселая Анда с усмешкой протянула квадратные темные очки.
— Вот. Чтобы совсем никто не узнал…
Корнелий усмехнулся в ответ. Спрятал очки в карман. Все это напоминало кино про агентов из эпохи последней конфронтации. Впрочем, Корнелий подумал про кино мельком. Больше он думал об Анде. Она отвела глаза.
— Вас Алексеич просил зайти.
Мохов дал Корнелию ключ — такой же в точности, какой давал Петр.
— Раз уж вы решили остаться… Но, ради всех святых, будьте осторожны.
— Буду, — очень серьезно пообещал Корнелий.
— Кстати, почему вы так спешите? Логичнее было бы дождаться сумерек. Меньше риска для вас и для Петра.
— Я беспокоюсь за мальчика…
Но это была лишь одна из причин. Корнелий испытывал беспокойство вообще. И какое-то детское нетерпение. Как мальчишка, которого ждет дальнее путешествие. Хотелось поскорее начать новую, неведомую жизнь. Жизнь человека без индекса и, возможно, жизнь подпольщика.
Он не ощущал никакого сожаления о прошлом. По крайней мере, сейчас. Он тихо гордился, что спас от горькой, безнадежной судьбы тринадцать ребятишек — хоть одно полезное дело за сорок с лишним лет проживания на матушке-планете. И дальше он хотел существовать с той же пользой и смыслом.
У него были цели. Ближняя цель: разыскать Цезаря и помочь ему. Дальняя цель: выяснить, как электростатическое (или какое-то другое) поле прирученной шаровой молнии уничтожает излучение индекса. А там — посмотрим. Главное, что это возможно. Что в принципе есть оружие против машинной системы. Против этой всепоглощающей тупости и страха… (Ох как заговорил!.. А что, не правда?) Мохов здесь не помощник. Кир, наверно, тоже не помощник. Но Петр, конечно, схватится за это открытие. Он-то ненавидит систему всей душой.
То, что встретился ему Петр (маленький Альбин Ксото, Халька!), согревало Корнелия больше всего на свете. Те три десятка лет, которые он, Корнелий, прожил после прощания с Халькой до повестки в тюрьму, казались теперь неважными, какой-то ошибкой. И милый сердцу обихоженный дом, и Клавдия, и рекламное бюро, и веселые вечера с приятелями — все теперь было вычеркнуто, как вычеркнут был из списка живых сам Корнелий Глас… Лишь про Алку вспоминалось с нежностью и печалью, да и то не очень. В конце концов, жива, счастлива, а про отца небось и не думает.
Мысли о Петре давали уверенность и прочность настроению. Петр поможет во всем. Научит, как быть дальше. И наверно, сделает своим помощником, введет в круг людей, которые знают, для чего живут и воюют.
Да, помимо ближней и дальней целей была у Корнелия цель общая: жить. Жить вот так, с риском, с неожиданными событиями, со смыслом. Со вкусом. Ощущать эту жизнь каждым нервом. Замечать каждую мелочь, радоваться каждой искре солнца после дождя, каждому глотку во время жажды («Каждой улыбке Анды, а?»). После полуобморочных дней и ночей тюрьмы он очнулся и теперь испытывал ребячье любопытство ко всему сущему и к будущим дням. Оно было похоже на радостный озноб… Однако в самой глубине души у Корнелия жило опасливое понимание, что эта бодрость, этот счастливый настрой могут оказаться недолгими. И опять придет уныние, неуверенность. Страх… Постоянную твердость можно было обрести, лишь увидев Петра. Поэтому так нетерпеливо и стремился Корнелий в храм Девяти Щитов. Конечно, в этом тоже был эгоизм: при свете дня он рисковал привести к потайной двери «хвоста». Но Корнелия успокаивало то, что ни Мохов, ни Кир его особо не отговаривали.
Кир сказал:
— Если что, возвращайся сюда.
— Естественно, — серьезно кивнул Корнелий. Если что, деваться ему больше некуда.
…И вот теперь он шагал оврагом по еле заметной тропинке в кустах и сырых сорняках. Высоко над ним, среди заросших откосов, была ясная синева и белые клочья облаков. Не верилось, что совсем рядом гудит, суетится, сверкает стеклянными этажами, шуршит миллионами шин громадный Реттерберг. Тот сверхблагоустроенный человеческий муравейник, в котором десять дней назад (или сто лет назад?!) преуспевающий рекламщик-компилятор Корнелий Глас вел привычное существование благонамеренного гражданина Западной Федерации.
И вот уже несколько суток он живет в другом городе. Совсем в другом. Теперь это город старых переулков, оврагов, запущенных садов, развалин и лачуг. Воистину многолик ты, Реттерберг, самый древний по возрасту и первый после столицы город страны… А может, в самом деле произошел какой-то перехлест пространств и теперь здесь уже не Реттерберг, а иной, неведомый мир? В это трудно поверить, но еще труднее представить, что совсем недалеко отсюда аллея Трех Садоводов и дом под красной крышей, где электронный привратник все еще помнит индекс своего хозяина… И где в специальном контейнере для почтовых посылок, рядом с крыльцом, лежит упакованная в казенную бумагу пластиковая урна с горсткой золы — все, что якобы осталось от Корнелия Гласа из Руты…
А почему «якобы»?
Наверно, следует придумать другое имя…
Впрочем, это потом. Сначала — увидеть Петра. Вот уже и каменный мост показался за чащей веток. Подождать, когда помчится со свистом поезд, выскочить из кустов, нырнуть под арку…
Корнелий притаился среди влажных листьев черемухи. Нащупал в кармане ключ. Там же — два маленьких круглых предмета: значок и монетка. Значок он отдаст Петру. Монетку — Цезарю, когда найдет его. Людям трудно жить без талисманов…
Про монетку, кстати, Корнелий сказал Киру: «Если кто придет и покажет эту денежку, значит — от меня. Приюти…» Зачем так сказал? На всякий случай. Мало ли что.
Ну, все, пора.
Блестящая сигара головного вагона с воем вылетела на мост.
Ключ повернулся легко, дверь отошла и закрылась мягко. Едва ли кто видел Корнелия. А если и заметил, то что? Рабочий в старом свитере полез проверять трубы…
В подземном коридоре по-прежнему горели неяркие светильники, пахло сухим камнем. И тишина была необычайная. Никто, конечно, не встретил Корнелия.
Он вышел из туннеля в боковом приделе храма, за мраморной пирамидой с латинскими надписями. Все так же мерцали огоньки, а высоко вверху синело в узких окнах утро. Строгие глаза Хранителей смотрели из полумрака с мозаичных стен.
С нарастающей тревогой Корнелий пересек придел и за украшенным тускло-серебряными щитами алтарем отыскал дверь в келью Петра.
Келья была пуста.
Это, конечно, ничего не значило. Петр мог быть сейчас в любом из помещений храма, громадного, как город. Скорее всего, он вышел ненадолго: лампа в нише горела. Следовало сесть и терпеливо дождаться его — это самое разумное. Но растущее беспокойство не дало Корнелию усидеть на месте. Нервно потоптавшись посреди кельи, он вышел.
Шагал Корнелий крадучись, хотя чувствовал: никого под исполинскими сводами нет. Держась у стены, он добрался до центральной части храма. Здесь было светлее. Лучи косо били в широкое узорчатое окно слева от главного алтаря. От этого окна к закрытому тяжелой решеткой входу тянулись по каменному полу солнечные полосы. В их свете вишнево пламенела сутана лежащего на плитах человека.
Настоятель Петр упал в пяти шагах от входа. Ничком. Правая рука протянулась вперед, и в тонких пальцах сжат был длинный автоматический пистолет.
Корнелий, цепенея, стоял несколько секунд над Петром. Потом стремительно присел — сработал инстинкт самосохранения. Сжавшись, Корнелий глянул вдоль руки с пистолетом — за решетку.
Но на лестнице перед храмом было пусто. И на всем пространстве, видимом за скрещенными брусьями, было пусто. Так пусто и тихо, словно обезлюдел весь город…
Кто же тогда стрелял в Петра? Зачем? Хотели взломать решетку, а он не подпускал? Или убили просто в отместку?
Корнелий встал на колени. Разжал на пистолетной рукояти пальцы Петра. Они были остывшие. Желтые и твердые, как слоновая кость.
Пистолет оказался обычный армейский «С-2», но с длинной граненой муфтой глушителя на стволе. От ствола тянуло порохом. Корнелий вынул обойму. Израсходовано было четыре патрона. В магазине осталось семь, да один в казеннике. Корнелий поставил спуск на предохранитель (учили на сборах), неловко затолкал «С-2» в левый карман, мельком подумав, что могут разбиться очки. Он двигался механически. Он опять словно раздвоился. Один Корнелий мычал от тоски и отчаяния, от безнадежности и жалости к Хальку, второй действовал сухо и методично.
Взяв за плечо, Корнелий перевернул Петра на спину. Вишневый шелк сутаны с легким треском отклеился от густого пятна полуспекшейся крови, которая натекла, видимо, из раны в груди. Волосы у Петра были растрепаны, губы сжаты с мальчишечьим упрямством. Корнелий вспомнил, как маленький Альбин Ксото прижимался к стене, но не отступал, когда приближались одноклассники-мучители.
Ясным взглядом, почти по-живому осмысленно, Петр смотрел на Корнелия. Корнелий сделал усилие, протянул пальцы к векам Петра, зажмурился и закрыл ему глаза. Теперь Петр словно заснул. Стало чуть легче.
Корнелий поднял Петра на руки. Что-то тяжелое, железное упало из складок сутаны. Обойма. Запасная… Что же, спасибо, Петр. Спасибо, Хальк… Корнелий опустил Петра, поднял обойму. И снова взял Петра на руки. Он смутно помнил, что в боковом приделе храма есть возвышение, похожее не то на широкое надгробие, не то на старинный мраморный стол. Надо положить Петра туда. Через два дня придет смена. Служители храма похоронят своего товарища по обряду, который полагается для слуги Святых Хранителей, выполнившего свой долг…
«Не для слуги, для солдата…»
Петр был легкий, как мальчишка. И Корнелию представилось, что несет не настоятеля Петра, а маленького Альбина, который подвернул ногу, прыгая с расщепленной ветлы на берегу озера. Так было однажды.
Корнелий медленно и долго шел по солнечным полосам, а решетка входа была у него за спиной. Опять показалось, что могут выстрелить. В затылок. Но он не решился ускорить шаги, словно это могло отозваться болью в подвернутой ноге мальчика Халька…
«Пусть стреляют. Все равно…»
«А Цезарь?..»
Он свернул в темный придел. В нише, окаймленной мигающими звездочками, смутно светился беломраморный монолит. Корнелий положил Петра на холодную плоскость. Закрыл длинной сутаной носки побитых старых туфель. Крылатую накидку на груди поправил так, чтобы не видно было крови. Хотел сложить на груди руки, но они не сгибались и легли вдоль тела.
Возвышение было чуть меньше метра от пола. По краю шел резной каменный карниз. Корнелий стал на колени, прижался к мраморным листьям и цветам. Раздвоенность исчезла. Но не было в душе и прежнего молчаливого кричащего отчаяния. Печаль была большая, да. Но без прежней черной безнадежности.
«Прости, — сказал Корнелий, — если это из-за меня, прости… Но ты ведь сам выбрал такую судьбу и не зря носил пистолет. А я спасал не себя, а ребят спасал. То есть сначала себя, но потом — их… Они ушли, а я остался, я вот он. Я не знал, что уже поздно…»
Теперь поздно было жалеть, каяться и оправдываться. И никогда он не расскажет Петру о том детском страхе, об измене.
«А может, ты знал?.. Ты, наверно, знал, Хальк. И наверно, простил… Да?..»
Казалось, мраморный монолит еле ощутимо шевельнулся. В самом деле… Камень тихо, почти незаметно опускался, и Корнелий понял, что склоняется все ниже. И пришла откуда-то тихая, как дыхание, медленная музыка.
Вот, значит, что. Сам того не ведая, он положил Петра в погребальную нишу, и заработали в толщах старого храма механизмы.
Теперь камень с лежащим Петром уходил вниз уже быстрее. Корнелий поднял голову, уперся ладонями в пол. Желтая лампада вспыхнула в нише, осветила лицо настоятеля Петра…
Надо было что-то сказать. Или подумать. Может быть, молитву какую-то?
«Петр… Альбин… Хальк… Если в том мире, куда мы уходим после нашей жизни на земле, люди что-то помнят и чувствуют, не держи на меня обиды… Пусть тебе будет хорошо и спокойно…»
Краем сознания он отметил, что это не его слова, а из какого-то старого фильма, где показан был печальный обряд горного древнего племени. Но что же теперь, если нет ничего своего и вся жизнь была только глядением на экран? Пусть кино, пусть сентиментальные слова, но теперь они были искренними и нужными.
Мраморная плоскость, на которой лежал Петр, поравнялась с полом. И тогда Корнелий спохватился.
— Подожди, — прошептал он суетливо. Зашарил в кармане, выхватил значок, положил Петру на грудь. — Вот…
И подумал: «Не надо было тебе, Хальк, расставаться с талисманом… Но кто же знал…»
Он едва успел убрать руку. Камень с Петром быстро ушел в глубину, и открывшийся прямоугольный провал тяжело задвинула чугунная плита (зажужжали в невидимых пазах ролики).
В свете желтой лампады на плите виднелись старинные выпуклые буквы. Корнелий прочитал и быстро встал. Вот что было написано:
«Оставьте скорбь. Он исполнил меру своих дел. Пока живы, стремитесь к тому же».
Корнелий поддернул брюки: они обвисли от тяжести пистолета, ключа и обоймы. Он поменял содержимое карманов местами: ключ и монетку положил в левый карман, а пистолет в правый (и опять подумал: не раздавить бы очки, подарок Анды).
Пусто было вокруг и тихо, как в широком безлюдном поле. Только словно далеко-далеко играла печальная свирель. Корнелий испытывал странное чувство свободы. Впервые не было в нем никакого страха. По крайней мере, за себя.
Свитер на груди оказался в мазках и сгустках бурой крови. Корнелий стянул его и, пройдя подальше от моста, затолкал в гущу белоцвета. Остался в белой майке с рукавами.
Солнце светило вдоль оврага и уже высушило траву. Но запах стеблей и листьев был по-прежнему густым и горьким — как сама печаль. Корнелий глотал его, как в детстве глотают застрявшие в горле слезы. Но кроме горечи было в нем еще одно чувство — необъяснимое и спорящее с утратой. Словно сбоку и чуть позади шагает, не отставая, светлоголовый худой мальчишка с вельветовыми лямками на коричневых плечах. Путается тонкими ногами в траве, стирает с губ прилипшие семена белоцвета и поглядывает на Корнелия — с непонятным вопросом.
Иллюзия была так велика, что Корнелий оглянулся — не отстал ли Хальк?
Не было Халька. Был другой мальчишка — но не этот и не здесь. Найти его и помочь ему оставалось теперь единственной целью. Последним смыслом существования. О прирученных молниях Корнелий уже не думал.
Цезарь жил в районе Малого Кронверка, на Второй Садовой линии. В доме номер одиннадцать. Этот адрес (а точнее, адрес штурмана Лота), в течение нескольких секунд связавшись со справочной службой, выдала Корнелию супермашина в таверне у Мохова.
Ничего, кроме адреса, у Корнелия не было. Ни уверенности, что Цезарь дома, ни планов. Ни точных мыслей. Только глубоко сидящая боязливая догадка, что Цезарь нужен ему, Корнелию, пожалуй, больше, чем он Цезарю…
Корнелий надел очки, выбрался из оврага и пошел к станции монорельса. На него не смотрели. Подумаешь, вырядился помятым бичом! Все равно не настоящий. Люди привыкли, что у некоторых мужчин есть такая мода — в отпуск или на выходные одеваться как безындексные бродяги…
Вторая Садовая линия была обычной улицей одноквартирных особнячков средней цены. Вроде аллеи Трех Садоводов, где когда-то жил Корнелий.
Выйдя на линию, Корнелий впервые подумал с большой тревогой: «А если не найду его здесь, тогда что?»
Но среди долгих бед и горестей судьба дарит иногда вспышки необыкновенных удач. Цезарь шел навстречу.
Он шел издалека, посередине горячей плиточной мостовой. Время близилось к полудню, улица в своем дремотном зное была безлюдна. И мальчик, идущий по неласковому солнцу, был одинок и беззащитен.
Корнелий узнал его сразу, хотя одет был Цезарь совсем не так, как раньше. В синих блестящих трусиках, окантованных белым галуном, в бело-голубой безрукавке с распущенной шнуровкой у ворота, в высоких, с ремешками на щиколотках сандалиях. Но нельзя было не узнать этот серебрящийся на солнце шар волос.
Со стороны показалось бы: благополучный мальчик вышел из благополучного дома погулять и беззаботно топает по солнцепеку. Но Корнелий настороженными нервами сразу ощутил скрытность и ощетиненность мальчишки. Корнелия Цезарь не замечал: тот шел по краю улицы, в тени. Пора было выйти на дорогу. Чтобы Цезарь узнал его, Корнелий сдернул очки. В тот же миг его толчком остановило предчувствие стремительной беды.
И беда не замедлила случиться.
С другой стороны улицы, из-за ствола большого вяза, вышел навстречу Цезарю плечистый мужчина с тяжелой квадратной головой. В черных штанах и крагах, в песочной рубашке с погонами и летней унтер-офицерской пилотке.
Цезарь замер, дернулся, словно побежать хотел. Не побежал. Стоял, расставив ноги-прутики, согнув локти. Корнелий был уже близко и увидел на лице его упрямство и отчаяние.
Улан что-то сказал вполголоса, взял Цезаря за локоть. Мальчик выгнулся, рванулся, вскрикнул — негромко и неразборчиво. Метнулся взглядом по улице — словно спасителя ждал. И тогда увидел Корнелия — тот подходил со спины улана широкими неслышными шагами. Вскинул к губам снятые очки.
Чек — вот умница! — ничем не выдал Корнелия. Только радость метнулась в глазах. Тут же он дернулся опять, старательно закричал: «Пустите, что я вам сделал», улан ухватил его двумя руками, прогнул спину.
На последнем шаге Корнелий вырвал из кармана пистолет и впечатал граненый глушитель под левую лопатку улана.
— Стоять. Руки в стороны…
Сержант оказался опытный: вмиг понял, что трепыхаться — себе дороже. Выпрямился, закаменел с раскинутыми и обвисшими, как перебитые крылья, руками (Цезарь отпрыгнул, шлепнулся, вскочил). Не делая попытки оглянуться, сержант негромко сказал:
— Что такое?
— Не шевелиться! — Корнелий расстегнул висевшую на черном уланском заду кобуру и выдернул увесистый «дум-дум». Очень мягко попросил Цезаря: — Чезаре, малыш, отойди в сторону, подальше. — Потому что сержант мог выбрать мгновение, схватить мальчишку и закрыться им. Цезарь, не отрывая веселеющих глаз от Корнелия, быстро отбежал.
— Что такое? — уже резче спросил сержант.
— Молчать. Пять шагов вперед по прямой. — Корнелий слегка надавил пистолетом.
Сержант, как на строевой подготовке, твердо и широко шагнул пять раз. Сердито поинтересовался:
— Теперь могу я оглянуться?
— Можете. Ва! Да это штатт-капрал Дуго Лобман! Виноват, сержант. С повышением вас… Очевидно, за доблестные схватки с детьми?
— Что вам нужно? Я вас не знаю, — набыченно и без боязни сказал Дуго Лобман. — Вы рехнулись? Нападение на улана, занятого особой службой… Вы хоть соображаете? Дайте сюда пистолеты.
— Стоять… — Корнелий качнул стволами. — Особая служба — это охота за детишками?
— Вас не касается!.. А, я вас вспомнил! Вы один из тех хлюпиков на сборах! Га-аспада интеллигенты… Корнелий Глас! Верно? Я сейчас уточню ваш индекс…
— Стоять!
— Не вякайте… — Дуго был явно не трус. — И не махайте оружием. Вы и в мишень-то не могли попасть, а в человека… Чтобы выстрелить в живого человека, нужно иметь твердость, а не интеллигентскую жижицу… Выстрелите да еще, не дай Бог, попадете — и будете всю жизнь терзаться угрызениями… — С этими словами Дуго направил на Корнелия висевший на поясе уловитель индексов.
Цезарь вдруг метнулся, встал рядом с Корнелием, выбросил вперед изогнутую ладонь со сжатыми пальцами — словно хотел защитить Корнелия от прибора.
Лицо у Дуго стало озабоченным.
— Не действует? — участливо спросил Корнелий.
— Черт… где я его грохнул… А вы не радуйтесь, я уточню ваш индекс по спискам в штабе… господин Корнелий Глас… из Руты, кажется?
— Именно кажется. Уловитель ваш в порядке, а я не Корнелий Глас из Руты. Глас казнен. А я человек без индекса по имени Петр Ксото. — Это он сказал неожиданно для себя. И мгновенно вспомнил желтые пальцы Петра на пистолете.
— Не валяйте дурака! Отдайте пистолеты и — руки на затылок!.. Или стреляй, черт возьми, скотина!.. — Лицо Дуго искривилось, как резиновая маска.
— Ни то ни другое, сержант. Пистолеты вы не получите и пойдете сейчас прочь… Не советую рассказывать про меня. Лучше сообщите командиру, что потеряли оружие при пьянке. Это принесет вам крупные неприятности, но меньше, чем если узнают правду: сдать пистолет при выполнении задания. В этом случае шансов на спасение не больше половины, а?
— А у тебя какие шансы? И зачем тебе мальчишка? Или ты… — Он вдруг заухмылялся, и Корнелий резко двинул вниз предохранитель «С-2».
— Марш вдоль улицы и не оглядываться! Или я стреляю на счете «три». Можете думать, что это от интеллигентской нервности… — Корнелия вдруг мелко затрясло. — Пистолет с глушителем, никто не услышит… Ну… Раз…
Дуго, нагнувшись, посмотрел ему в лицо, повернулся и тяжело пошел по плитам.
Корнелий сунул в карман уланский «дум-дум», свободной рукой взял Цезаря за плечо, потянул его в тень. Оттуда — в заросший садовыми джунглями переулок — проход между заборами. Потом — под откос, к дощатому, совсем деревенскому мосту через ручей… Оказалось вдруг, что уже не он ведет Цезаря, а Цезарь тащит его за руку по темной, непробиваемой для солнца аллее.
— Скорей… Тут близко дорога, по ней ходят частные таксокары.
— У меня нет денег, — выдохнул Корнелий.
Цезарь на бегу выдернул из кармана на трусиках желтую бумажку.
— У меня есть десять марок… Спрячьте пистолет…
…Похожий на громадную божью коровку «пилигрим» послушно остановился у травянистой обочины. Цезарь влез в машину первым, весело сказал равнодушному таксисту:
— Нам на Перешеек, Артиллерийская улица… — Повернулся к Корнелию: — Дядя Петр, мы заедем за моими удочками, а потом, как договорились, на вокзал. Ох да не бойся ты, пожалуйста, мы успеем. — Резвый, слегка избалованный мальчик, собравшийся, видимо, со своим пожилым неряшливым дядюшкой за город…
Через полчаса они шагали по перешейку, соединявшему город с широким скалистым мысом. На мысу был неухоженный и нелюбимый горожанами парк. На перешейке росли сосны, душно пахло разогретой смолой. Пистолеты оттягивали карманы, царапали сквозь подкладку ноги. Корнелий взмок от духоты. Но послушно и молча шел за Цезарем.
Цезарь заговорил первым:
— А где ребята?
— Наверно, уже там. — Корнелий сам удивился сухости своего тона.
— А вы?
— Что я?
— Не ушли с ними?
— Как видишь.
— Почему? — Глаза у него были зеленые, скулы не по-детски заостренные, рот после каждого слова сжимался твердо.
Можно было ответить: «Я обещал увести на Луга всех ребят, а увел не всех, ты остался…» Можно было проще: «А кто тебя, дурака, выцарапал бы из лап Дуго Лобмана?»
Корнелий сказал с досадой:
— А чего мне там? Ты вот тоже не пошел.
— Сравнили, — дернул плечом Цезарь. И вдруг словно опомнился. Глянул, как обычный провинившийся мальчишка. Сказал тихо и торопливо: — Извините меня, пожалуйста…
— Пожалуйста, — усмехнулся Корнелий, моментально оттаивая. Они встретились глазами. И Корнелий опять поймал себя на желании провести ладонью по щетинистому шару прически Цезаря. И был почти уверен, что Цезарь тогда улыбнется и станет славным, добрым мальчуганом. Но не решился, только рукой качнул. А Цезарь, потупясь, проговорил:
— Если бы не вы, сержант скрутил бы меня.
— Видимо, за тобой следили.
— Видимо… Я вчера пробрался домой, там никого. Бим наглухо отключен. Включил — а он меня даже не узнает… Позвонил папиным друзьям, они говорят: «Кажется, папа и мама уехали в столицу, хлопотать за тебя». А еще говорят: «Вернись в школу»… Но я остался, переночевал…
— Может быть, эти… знакомые твои и сообщили уланам, что ты дома?
— Не хотелось бы так думать, — очень серьезно отозвался Цезарь. — Скорее, уланы догадались сами, это нетрудно. Не надо было оставаться на ночь, но я все ждал: вдруг мама и папа вернутся.
— А потом?
— Утром решил ехать в столицу, искать их.
Жалость резанула Корнелия: совсем малыш.
— Один? Почти раздетый, с десятью марками?
— Я больше не нашел дома денег. Думал: проскользну без билета. А вещи в дорогу я взял… Не думайте, что такой уж глупый… Сложил в туристский ранец, перекинул через забор, в переулок, а сам вышел через калитку. Хотел сперва осмотреться, а потом подобрать…
— Значит, боялся, что следят?
— Конечно.
— Боялся, а топал посреди улицы, — с мягким упреком сказал Корнелий.
Цезарь честно шмыгнул носом.
— Когда прячешься, еще страшнее.
— Пропал твой багаж. Теперь туда возвращаться нельзя.
— Разумеется. Разве что ночью.
«И ночью нельзя. И вообще нельзя тебе в городе, Чек… Путь один — в таверну „Проколотое колесо“».
Но интуиция говорила Корнелию, что в таверну следует идти лишь в сумерках.
— Чек… Чезаре… А куда ты сейчас меня ведешь?
— В парк. Я в нем все места знаю, мы с папой любили там гулять.
— Но… сейчас-то нам не до гулянья, а?
— Там есть остатки старого форта. С подземельем. Про него мало кто знает, а мы с папой лазили. Там глубоко, уловители не возьмут, можно отсидеться. А я буду приносить вам еду.
Лишь сейчас Корнелий понял: Цезарь спасает его! А тот вдруг сказал взрослую фразу:
— Я не могу допустить, чтобы вы снова рисковали ради меня.
— Господи, Чек… Но при чем здесь подземелье? Ты же видел: уловитель меня не берет.
Они миновали седловину перешейка, и начался подъем. Сухая хвоя скользила под ногами. Цезарь слегка обогнал Корнелия и теперь оглянулся. Спросил — и виновато, и снисходительно:
— Вы думаете, я могу обезвредить все уловители? Даже локаторы?
Видимо, изумление отчетливо изобразилось на лице Корнелия. Цезарь остановился.
— Или… вы думаете, что у вас по правде исчез индекс? Я просто отключил у сержанта уловитель.
Да!.. Выброшенная вперед ладонь (похожая на ту, что венчает храм Девяти Щитов, только маленькая), выгнутая в защищающем порыве… Неужели правда? Он это может? Или фантазия мальчишки?
Корнелий пальцами собрал складки на лбу. Сто вопросов, путаница догадок. Постой, не испугай мальчика.
— Что с вами, господин Корнелий?
Он выдавил улыбку:
— Ничего… господин Цезарь. Просто удивился. И давно ты научился так шутить с уловителями?
— Да я и не шутил. Сперва я просто открыл, что могу издалека зажигать и выключать лампочки. Потом электронные часы остановил. Протянул руку и… мне от мамы тогда попало. А уловитель был папин, служебный. Я не вытерпел, попробовал. Он — крак. Папа не сердился, только велел молчать про это. Ох, а я проболтался вам.
— Я клянусь молчать.
— Да, пожалуйста, — вздохнул Цезарь.
Духота измучила Корнелия. На подъеме противно заперестукивало сердце, майка прилипла к спине. К счастью, скоро они вышли на край мыса. На стометровый, покрытый кустарником обрыв. Отсюда видно было Заречье, Славянский и Пристанской кварталы с невысокими домами и редкими стеклянными коробками офисов. Затем — зелень дачного пояса, а потом поля с гребенкой отдаленной лесополосы. И летел из-за реки живой, прогоняющий удушье ветерок. Корнелий сладко и старательно отдышался. Цезарь терпеливо стоял рядом. Но, кажется, слегка нервничал. Корнелий глянул на него, потом по сторонам… и вздрогнул: в кустах заметил человека. Но через секунду понял: скульптура.
Это была небольшая, в натуральный рост, фигура мальчика из черно-зеленой бронзы. Мальчик — босой, длинноволосый, в мятых штанах до колен и широкой матроске — стоял на низком, затерянном в траве постаменте. Смотрел за реку. Скульптор сделал его изумительно живо. Волосы были отброшены ветром, воротник и галстук матроски словно трепыхались.
Кто же это? Откуда он? Сколько лет стоит здесь, что высматривает в заречных далях?
Казалось, до скульптуры ли? Но Корнелий не устоял перед любопытством. Тронул Цезаря за плечо и пошел ближе к бронзовому мальчику. Цезарь — следом.
Лицо мальчика оказалось задумчиво-сосредоточенным и славным. Корнелий подумал, что при жизни этот парнишка был, наверно, светловолосым и голубоглазым…
Цезарь нетерпеливо вздохнул рядом.
— Подожди, — попросил Корнелий. Было в этой скульптуре что-то напоминающее, не случайное. Намек какой-то? Может, мальчик похож на маленького Альбина Ксото? Нет, пожалуй. Но…
— Извините, но нам лучше пойти, — насупленно сказал Цезарь. — Локаторы…
— Сейчас. Цезарь, это кто? Ты не знаешь?
— Папа рассказывал, что это памятник. Будто давным-давно этот мальчик спас город, посадил на мель вражескую канонерку. Его хотели даже записать в Хранители, но кто-то заспорил.
— И не записали?
— Одни считают, что он Хранитель, другие и сейчас не согласны. Его звали Галиен Тукк. Разве вы не слыхали?
— Представь себе, нет… А почему кто-то не согласен?
— Говорят: разве один мальчик может спасти целый город? Говорят, неправда…
«Один мальчик может спасти целую страну. Если получится… Нет, пока рано об этом…»
— Наверно, может все-таки. Ведь Юхана-трубача причислили к Хранителям… Кстати, возьми свою монетку. Это же «оло», да? Когда теряется такой талисман, человеку бывает плохо, я видел…
Они посмотрели друг на друга, в глаза. Цезарь прочно зажал монетку в ладони. И сказал очень-очень серьезно:
— Спасибо. Но все-таки пойдемте в подземелье. От локаторов не спасет никакое «оло».
«Зачем мучаю мальчишку?» — опомнился Корнелий.
— Пойдем… Чезаре.
От форта остались фундаменты. Засыпанные, заросшие татарником. На скате плоского бугра, между каменным выступом и косо вросшей в землю гранитной плитой, Цезарь раздвинул могучие сорняки и показал черную щель…
Подземелье оказалось чем-то вроде сводчатого кирпичного погреба. Довольно сухого. Сверху, в пробоину свода, падал очень яркий луч. От него расходился отраженный рассеянный свет.
Первыми ощущениями были сладкая прохлада и защищенность. Корнелий оглянулся, присел на груду битого кирпича у стены. Цезарь стоял посреди погреба. Деловито поджимал то одну, то другую изжаленную ногу, дышал на ладони, проводил ими по волдырям и царапинам. Те исчезали, как смытые…
«И никаких шаровых молний… Однажды, наверно, у него зачесались бугорки — следы прививки, в детстве бывает такое. Он дохнул на ладонь и провел по ним…»
Цезарь посмотрел на Корнелия. Встал прямо. Серьезный и почему-то слегка виноватый. Некрасивый: с длинными руками, с большой головой, с чересчур крупными коленками на тонких ногах, с этой неисчезающей твердостью на скулах. Вот если бы одна улыбка — чтобы снять заколдованную угловатость и каменность!.. Но Цезарь смотрел без малейшей теплой искорки.
И Корнелий проговорил тоже с холодной ноткой:
— И что же ты думаешь делать дальше?
Цезарь знал, что делать дальше.
— Ночью я проберусь к дому. Возьму ранец с вещами и едой. Вам надо прожить здесь около недели. Тогда бросят искать, выключат локаторы. И вы уйдете туда, где ребята.
— А ты? — Он шевельнул плечом.
— Конечно, я буду с вами, пока вы здесь.
— Зачем?
— Пищу приносить и воду. Охранять. А как же еще?
«Малыш ты мой…» — подумал Корнелий, но сказал сухо:
— Это же не кино с приключениями.
— Да. Но вы меня спасли. Я тоже должен.
— Ну… ладно. А потом?
— Потом поеду в столицу. Искать маму и папу.
— Господи! Где ты их найдешь?
— Я… не знаю. — Цезарь вдруг плотно сжал губы. Дернулось тоненькое горло. — Но… надо же что-то делать! Я без них не могу.
Корнелий быстро подошел, взял Цезаря за маленькие холодные ладони. Тот не сопротивлялся. Только от пальцев словно шел слабый покалывающий ток.
— Чезаре… Чек… А если мы поедем в столицу вместе?
— Но вас же моментально схватят! — Цезарь выдернул ладони.
— Извини, я не сказал тебе. У меня нет индекса. Не стало. Как у тебя.
У Цезаря по-ребячьи мягко округлился рот. И в глазах — изумление, недоверие. А потом понимание: «Да, правда…» Он сказал с жалобной усмешкой:
— Значит, я зря отключил уловитель у сержанта.
— А ты уверен, что отключил его?
— Да, — вздохнул Цезарь. Помолчал и вдруг спросил еле слышно, словно преодолевая себя: — А вы… сами его сняли? Индекс.
— Нет… Впрочем, это особый разговор. — Корнелий посмотрел на щетинистую прическу Цезаря и проговорил осторожно: — Ведь если я спрошу, как ты убрал индекс у себя, ты, наверно, тоже не скажешь.
Цезарь опустил голову, прошептал:
— Я не имею права.
«И не надо, малыш. Пока — не надо…»
Корнелий уже поднял руку, чтобы провести ладонью по его торчащим волосам. Но тут поехали вниз брюки — под тяжестью пистолетов. Корнелий чертыхнулся, подхватил слабый пояс. Выложил на кирпичи «С-2», «дум-дум», запасную обойму, ключ… Столько железа…
Цезарь вдруг попросил:
— Можно я посмотрю пистолет?
«Ребенок все-таки», — обрадованно подумал Корнелий. Он вынул из «С-2» обойму, рывком затвора выбросил на пол патрон из ствола. Цезарь взял пистолет двумя руками. Покачал.
— Тяжелый… У папы тоже был, но не такой, а маленький.
Он сел на корточки, положил пистолет на колени. Вскинул глаза.
— Сколько всего люди напридумывали, чтобы убивать друг друга. Да? Смотрите, даже красиво. — Он провел пальцем по пластмассовому узору на рукоятке.
— Что поделаешь! — сказал Корнелий.
— А вы… правда выстрелили бы в того сержанта? Если бы он сопротивлялся?
Глядя поверх головы Цезаря, Корнелий сказал тихо и честно:
— Да.
— Я понимаю. Вас ведь тоже хотели недавно убить.
— Ты будто стараешься оправдать меня. Дело не во мне, Чек.
— Простите… Я понимаю, что вы меня спасали.
— Уланы убили моего… лучшего друга. За то, что он помогал таким, как ты и я… — Корнелию очень захотелось, чтобы Чек понял его тоску и бесстрашие.
Цезарь медленно встал. Но пистолет не отдал, держал у груди. В мальчишечьих руках длинный «С-2» казался большим, как автомат. После долгого и скованного молчания Цезарь проговорил:
— Раз мы оба безындексные, может быть, пойдем отсюда на солнышко? В кустах нас все равно не увидят. А здесь как-то… — Он зябко повел плечами.
Измученный недавней жарой, Корнелий не пошел опять на солнце. Устроился в проеме входа, ведущего в подземный каземат. А Цезарь — в пяти шагах, на крошечной лужайке среди желтой акации и татарника. Сел на валун, уперся пистолетным стволом в колено, ладони и подбородок положил на рукоять. Покосился на Корнелия, объяснил смущенно:
— С оружием спокойнее, хоть и с пустым…
«Все-таки еще совсем дитя…»
Корнелий сказал:
— Мы тут как на необитаемом острове.
— Да… Только у Робинзона была пища и вода, а нам придется пожить здесь до ночи без всего…
— Хотя бы до сумерек. Потом я знаю, куда идти. Там покормят и помогут.
— Ваши друзья?
Корнелий промолчал. Друзья ли? Не будет ли он с Цезарем обузой? И в гибели Петра не сочтут ли виноватым его, Корнелия?
Цезарь это молчание понял по-своему:
— Вы, наверно, обижаетесь на меня…
— За что, Чек?!
— Я не сказал, как у меня пропал индекс.
— Ну и не говори. Мы многого еще не сказали друг другу. Придет время — скажем.
— Нет, я никогда не смогу. Если папа не разрешит. Я дал ему слово никому ни за что не говорить, как это случилось.
— И поэтому молчал на всех допросах?
— Да.
— Правильно. Если люди узнают, что ты сумел это сделать с собой, они поймут, что ты можешь убирать индексы и у других.
— Папа так и говорил. Но я все равно ни с кем такого не сделал бы! Это же все равно что убить человека!
— Ну, не совсем, — улыбнулся Корнелий и выбрался из щели. — Мы-то с тобой еще живы и помирать не собираемся.
«Штурман Лот понимал, какую взрывчатую силу несет в себе его сын. Какую опасность для Системы. И чем рискует мальчишка. Ведь уничтожат, не дрогнув, если узнают, что он может… Да, но с другой стороны, едва ли штурман Лот считает Систему справедливой. Человек такой отваги и ума — не обыватель, который жизнь проводит у стереоэкрана… Ох как ты стал мыслить, Корнелий Глас… Не во мне дело… Штурман Лот сейчас, когда Система отобрала у него сына, может ее только ненавидеть…»
Корнелий сел на корточки рядом с Цезарем. У того по плечам бегали пятнистые тени от листьев. Цезарь выпрямился, посмотрел на Корнелия, отложил пистолет. На ноге, над коленом, от шестигранного глушителя остался красный след, похожий на отпечаток большой гайки. Цезарь дохнул на ладонь, провел ею по отпечатку, след мгновенно исчез.
«Цезарь — не Витька, не мальчик из другого мира. Вопрос о вмешательстве в дела другой страны не встанет… Но отец? Как повернутся его ярость и боль за несчастья с сыном? Если встретятся, не схватит ли он Цезаря в охапку, чтобы только спасти, укрыть, спрятать от всех?.. И если он это сделает, разве не будет прав?»
«Но надо еще, чтобы сперва они встретились!»
«А… может, не надо? Не лучше ли, ради высшей цели, чтобы Цезарь убедился в гибели родителей? Тогда-то он будет свободным от слова, которое дал отцу. И вся ненависть мальчишки обратится против Машинной системы…»
Пролетел над кустами ветерок. Случайность, конечно. Однако шуршание листьев напоминало шелест вишневой сутаны. Словно Петр прошел мимо, шепнув на ходу: «Опомнись, Корнелий…»
«Не бойся, Хальк, я все равно не способен служить великим целям такой ценой. Чек сказал про отца с матерью: „Я без них не могу“. К тому же на беде ребенка не построишь счастливый мир…»
«Это опять не твои слова. Это говорил старый Вессалин Грах из фильма „Путь черного центуриона“»…
«Не все ли равно, кто говорил, если правда…»
— Цезарь… А надо ли спешить в столицу? Может быть, родители скоро вернутся? Лучше понаблюдать за домом.
— Вернутся? — Он горько покачал головой. — Я уверен, что их там арестовали.
— Да за что же?! Если они хотели только…
— Цезарь! Эй, мальчик! Цезарь Лот!..
Этот высокий мужской голос раздался за кустами. Цезарь мгновенно побледнел.
— Ложись! — Корнелий толкнул его в плечо. Цезарь мягко упал, завалился в чащу и лег плашмя, беспомощно выставив перед собой ствол пустого «С-2».
Но был другой пистолет, полный патронов. Качнув его в ладони, Корнелий выпрямился. Медленно и тяжело ухало сердце.
Круша сорняки, Корнелий шагнул навстречу голосу.
Вверх по склону ломился инспектор Альбин Мук.
— Стоять! — сказал Корнелий, отводя предохранитель.
— Стоять! — сказал он и подумал: «Лишь бы Цезарь не лежал, удирал скорее… А куда?» — Не двигайтесь, господин инспектор. И скажите вашим помощникам, чтобы тоже не двигались.
— Корнелий! Господи, вот удача-то!.. Да один я, один, убери пушку!
— Я подожду убирать… Зачем вы нас преследуете? (Глупый вопрос.)
— Да не «вас», а мальчишку!.. Тебя я и не чаял увидеть! Пацана искали! Сперва послали этого идиота Дуго, а через час его нашли в пивной. Лыка не вяжет, кретин, оружие посеял… Я пошел сам… И вдруг — ты! — Альбин Мук почему-то сиял.
— Ты что-то врешь, инспектор, — тяжело сказал Корнелий и прошелся взглядом по кустам: нет ли улан? — Нельзя так быстро выследить человека без индекса.
— Да по «пятнашкам» же! Пыль такая, излучающая, вчера насыпали вокруг дома, пацан и наследил… Да черт с ним, главное, что ты нашелся! Это же просто счастье!
— Я не уверен, что это счастье для меня. Да и для тебя тоже. — Корнелий опять качнул пистолетом. — Иди-ка обратно, инспектор Мук.
— Да ты же ничего не знаешь! Послушай! Ты оправдан! Ты ни в чем не виноват, это все твой дружок подстроил! С бумагой-то! Рибалтер!..
— Кто? — слабея, переспросил Корнелий.
— Рибалтер! Пошутить решил, сукин кот! Изготовил бланк, нарисовал печать, подсунул бумажку в ящик! Весельчак, а? Ну, сейчас он не веселится.
Интересно, что Корнелий поверил сразу. Почти без удивления. Только усталость наваливалась все тяжелее. К счастью, рядом торчал из травы горбатый камень, Корнелий сел на него. Положил «дум-дум» на колено, однако так, чтобы ствол смотрел на Альбина.
— Расскажи, — тихо приказал он.
— Да что долго рассказывать! — ликовал Альбин. — Решил разыграть тебя, дурак!.. Хлебнул ты страху-то, а? Вот счастье, что я тебя не это… не того… А?! Думаешь, я в обиде, что ты меня по башке? Правильно ты меня! Зато я теперь в героях! Начальство определило: «Противился исполнению акции ин-ту-и-тивно! Спас человека». Во!.. А дружок-то твой каков, а?!
«Что ж, это в духе Рибалтера. Но…»
— Тут что-то не так, инспектор… — Корнелий говорил, отгоняя липучую сонливость. — Рибалтер мог, да… Но не хотел же он, чтобы меня по правде кокнули. Почему он молчал столько дней?
— А сколько дней? Сперва он думал, что ты все разгадал и злишься на него. В понедельник тебя нет на службе — он затрепыхался: где Корнелий? А ваше начальство говорит: мы его в столицу отправили на три дня. Это потому, чтобы панику в вашей фирме не сеять. Оно уже знало, начальство-то, что ты приговоренный, мы сообщили… А через три дня тебя опять нету, он — к тебе домой. А там в приемном контейнере… урна с прахом, ха-ха… Дружок твой — с катушек… Потом отлежался, протрясся, побил себя кулаками по лысине и побежал каяться…
— Не смешно, — сказал Корнелий.
— Ну… не смешно. А все равно смешно, как он прыгал, когда узнал, что ты еще… не того. Даже во время приговора улыбался, скотина…
— Какого приговора?
— А ты что думал? Комиссия-то, от которой ты убег, она же была полная судебная коллегия. Тут же и вынесла на месте. В назидание всем. Такой же, говорят, миллионный шанс, как Корнелию Гласу из Руты. Только наоборот… Сидит сейчас под домашним арестом, ждет, когда Машина сыграет. Песенка его спета.
— Почему? Миллионный шанс…
— Да миллионный наоборот! Я же говорю! Один шанс из миллиона на спасение, остальные — кранты!.. Это же коллегия, показательная, она не шутит!.. Да ты чего? Он же сам, дурак, виноват, заработал…
— Да я ничего, — вздохнул Корнелий. И прислушался к себе: нет ли жалости к Рибалтеру?.. Потом сказал: — Поздно…
— Что поздно?
— Все… Мне теперь много другого пришьют. Детей отпустил, инспектора при исполнении чуть не пришил, штатт-сержанта Дуго Лобмана обезоружил…
Альбин Мук весело присвистнул:
— Дак это ты его! Чистенько… Да ни фига, все будет списано! Это же нестандартная ситуация. Ты спасал себе жизнь. Сказано же, что несправедливо приговоренный имеет право защищаться любыми способами. Только вот что: пистолет, конечно, надо сдать…
— Подожду.
— Да не дури ты! Сдашь оружие и топай домой. Ты же чист… А я к тебе вечером забегу, вспомним все, а? Мне теперь повышение в звании светит за твое спасение…
Боже мой, неужели правда? Можно прийти домой. Смыть грязь и пыль, бухнуться в кресло, включить кондиционер, дотянуться до пульта… Одна кнопка — дверца бара, другая — включение экрана, третья — фильтры на окнах. И — все страшное позади. Можно опять жить как люди. Был нелепый сон. Тяжкий, путаный, глупый. И вспоминать эти дни можно будет именно как сон. Или кино… А из урны с золой сделать (х-хё, х-хё) пепельницу для вечно дымящего Рибалтера.
Ах да, Рибалтера уже не будет…
…А Петра тоже можно вспоминать как кино?
…А ребят?
А Цезаря? Тоже только вспоминать?
— Слушай, Альбин… И никто с меня не спросит за ребят?
— А чего? Ну, разбежались… Поймают. А не поймают, так меньше забот. Вот только с этим сложнее… с Цезарем Лотом.
— Да! Я могу взять его к себе? Домой?
— Ты что… — сник Альбин. — Это никак… Ну, тут я не решаю. Мальчишку велено вернуть… Он здесь?
Корнелий знал, что здесь. Он ощущал за спиной незаметное колыхание кустов и понимал, что Цезарь рядом.
— Тебе виднее, — хмуро усмехнулся Корнелий. — «Пятнашки»… Через уловитель берешь сигналы или особым прибором?
— Вот приемник. — Альбин шагнул ближе, протянул правую руку. На запястье мигал красным огоньком приборчик, похожий на часы. — Искрит стерва. Значит, пацан где-то недалеко…
Корнелий встретился с Альбином глазами, потом оба посмотрели на пистолет.
Еще на что-то надеясь и оттягивая время, Корнелий спросил:
— Как же ты шел по «пятнашкам»? След наверняка прерывался. Автомобиль…
— Прерывался. Взяли сигнал через спутник.
— Сколько возни из-за бездомного пацана. Герои-уланы…
Альбин тихо сказал:
— Корнелий, зачем тебе этот мальчишка? Всем рискуешь…
— Зачем — тебе не понять.
— Объясни.
— Постараюсь доступнее… Он ребенок. А вы его в тюрьму. А он хочет жить с родителями. Вот я и пытаюсь помочь. Не ясно разве?
Альбин грустно хихикнул:
— Ты дитя, хуже этого Цезаря. Его родителей сам черт не выцарапает на волю. Они же в Лебене.
— Где?
— В Лебене! Институт генной техники и нейроинженерии. Там спецотдел закрытого типа. Наверняка выкачивают у мамы с папой, не по их ли вине исчез у сыночка индекс. Не в наследственности ли дело.
— Не в наследственности! — вырвалось у Корнелия.
— Там узнают, в чем именно. Специалисты…
— Сволочи вы, — сказал Корнелий.
— Я-то при чем? Ну, посуди сам. Я же… — Альбин вдруг метнулся, упал на Корнелия, оба мертво вцепились в пистолет. Покатились. Альбин Мук был сильнее. Сопя, он выкручивал скользкий «дум-дум» из пальцев Корнелия, и пальцы слабели, и надежды уже не было. И вдруг Альбин выпустил пистолет, молча откатился в сторону. Сел, нелепо вскинув руки…
Корнелий быстро поднялся на колени. И увидел Цезаря. Тот стоял рядом, костлявый, маленький, беспощадный. Расставил ноги и держал наперевес, как ружье, свой «С-2». Пустой. Альбин Мук не знал, что пустой.
Цезарь ничего не говорил. Видимо, во время схватки он молча подошел и толкнул Альбина ногой…
— Встань, — сипло сказал Корнелий и встал сам. — Руки на затылок.
Альбин повиновался. Проговорил спокойно:
— Славно вы сработались, мальчики. Аж завидно… Только зачем тебе это, Корнелий? Ведь скоро найдут по индексу. Тогда не выкрутишься.
— Ищите… — выдохнул Корнелий. — Искать вам, не переискать…
И вдруг понял: «А ведь электронный привратник даже не пустил бы меня домой! Не открыл бы калитку безынде!»
Он испытал сладкое, совсем неподходящее моменту чувство: смесь теплой печали, облегчения и благодарности судьбе, которая в лице шалопута Витьки лишила его индекса. Лишила обратного пути. Избавила от малодушных терзаний, от возможного дезертирства.
«Но ведь я решил раньше, когда еще не понял, что вернуться нельзя», — отметил он с ребячливым тщеславием. И опять посмотрел на инспектора Мука. Тот озадаченно мигал белыми ресницами.
— Идите… — проговорил Корнелий уже чисто, без хрипоты. — И запомните, инспектор: Корнелий Глас умер… Сними приемник, Альбин. И брось мне.
Альбин, темнея лицом, стянул с запястья браслет, кинул под ноги Корнелию. Тихо спросил:
— Можно я пойду? Я не скажу, где вы…
— Который раз говорю: иди…
Альбин повернулся, сделал два шага. И, оглянувшись, вдруг произнес, будто через силу:
— Такие приемники есть и у других. Пусть мальчишка бросит башмаки да вымоет ноги, на них тоже «пятнашки»…
Корнелий больше никогда не встречал Альбина Мука. И не понял, почему он предупредил беглецов. Не хотел, чтобы Цезаря поймал кто-то другой, не инспектор Мук? Или шевельнулось в нем что-то человеческое? Поди разберись…
Сандалии Цезарь сбросил в кустах, ноги сполоснул в бассейне тихого, еле журчащего фонтана. И теперь послушно, резво и молчаливо топал рядом с Корнелием. У того опять от пистолетной тяжести обвисли брюки.
По древней парковой лестнице спустились к пристани для прогулочных катеров. Переехали через реку. За рекой монорельса не было, сели на пузатый, шипящий, как старый пылесос, автобус. Редкие пассажиры косились на потрепанного дядьку и босого мальчика с репьями в торчащих волосах. Старый и малый, два обормота. Ну и времена, ну и воспитание. Впрочем, никто ничего не сказал.
Доехали до Серебряной рощи, пошли окраинными аллеями. Цезарь спросил наконец:
— Простите, куда мы идем?
— А? — откликнулся Корнелий. Он думал о Рибалтере. Точнее, о Петре и Рибалтере. О людях, непохожих (ну, совершенно непохожих) друг на друга. Ничем. Кроме одного: первый недавно умер и второму тоже скоро предстоит умереть — от одних и тех же людей. Точнее — от людей Системы. Казалось бы, все логично: Петр сопротивлялся Системе и погиб с оружием в руках. Рибалтер нарушил закон и едва не погубил человека. Горько, но вроде бы объяснимо. Однако именно объяснимости Корнелий не чувствовал. Логика вставала на дыбы… О Петре Корнелий думал со спекшейся горечью, похожей на засохшую кровь. О Рибалтере — с едкой усмешкой и примесью печального злорадства. Потому что он знал, что будет делать дальше.
— …А? — отозвался Корнелий (кажется, Цезарь снова о чем-то спросил). — Ты молодчина. Как ты его осадил, этого инспектора.
Цезарь жалобно поморщился:
— Это противно. Я пнул, а он… такой мягкий. И сразу откатился.
— Потому что увидел пистолет.
— Конечно. Простите, но куда мы все-таки идем?
— Идем туда, где нас никто не будет искать. К моему старому, доброму приятелю. Для начала я набью ему морду.
Цезарь глянул сбоку — изумленно, тревожно и, кажется, чуть брезгливо.
— Это из-за его дурацкой шутки я оказался в тюрьме. И чуть не отправился на тот свет. Ты ведь слышал разговор с инспектором.
— Я мало что понял. Только то, что мама и папа в Лебене. Это далеко?
— Это мы выясним. Подробно и по порядку. Но сначала…
— Сначала вы побьете того человека? — тихо спросил Цезарь. И словно отодвинулся.
— Только за то, что он такой идиот. А за то, что он сотворил со мной… черт его знает, может быть, это и к лучшему.
«Но не будь этой шутки, не погиб бы Петр…»
«Но и тринадцать ребят я не увел бы на Луга…»
«Тринадцать… А сколько осталось?..»
«Но и Петр мог погибнуть не в этой, так в другой схватке!»
«А тебе легче от этой мысли?»
Цезарь опять сказал тихо и нерешительно:
— Я вот что подумал… Значит, я должен быть благодарен вашему приятелю.
— За что?!
— Если бы не он, мы бы не встретились. И вы не спасли бы меня.
— Возможно. И все же один раз я его тресну.
Но желание «треснуть» Рибалтера исчезло напрочь, когда Корнелий увидел его.
Казалось, Рибалтер постарел лет на двадцать. Лысина его сморщилась, как печеное яблоко. Отросшие букли на висках поседели. Крылышки больших ушей повисли сильнее обычного. Даже улыбка стала впалой, старческой.
И все же в улыбке была радость. Нерешительная и без удивления.
— А… Хорошо, что ты пришел. Я ждал. А как это ты без сигнала?
— Через щель в заднем заборе. Раньше я в ней застревал, а теперь, видишь… За калиткой, я думаю, следят.
— Чего за ней следить? Куда я денусь? Хотели сперва в тюрьму, а потом разрешили домашний арест. Теперь уже недолго. Корнелий, ты на меня не очень злишься?
— Какой же ты все-таки дурак, — сумрачно сказал Корнелий.
— Само собой. Ты ругайся, правильно. Я все-таки ужасно рад, что ты пришел. Я вообще безумно рад.
— Чему, сокровище мое?
— Ну… что ты живой. Пока я не узнал это, я вообще… Прихожу к тебе, а там урна. О Господи! — Поблекшие глазки Рибалтера заслезились.
— Да, это был, безусловно, драматический момент.
— Ты смеешься, а я тогда… Ну, ладно. Это что за мальчик?
— Здравствуйте, — прошептал Цезарь.
Они стояли в полукруглой гостиной Рибалтера. Цезарь рассеянно и неловко поглядывал на экзотическое барахло, раскиданное и развешанное по комнате: пестрые туземные маски с островов, оскаленный медвежий череп в углу, громадную модель римской галеры, старинные часы (подделка) ростом с великана. Но, глянув по сторонам, он снова устремил взгляд на Рибалтера. И теперь они встретились глазами. Рибалтер часто закивал: «Здравствуй!»
— Славный мальчик. Откуда он?
— Мы вместе бежали из тюрьмы, — в упор сказал Корнелий.
— Как… бежали? Но тебя же…
— Подробности потом. Покорми мальчика, он с ног валится. И в дальнейшем своем поведении исходи из того факта, что укрываешь у себя беглых государственных преступников. Я говорю это без юмора. — Корнелий демонстративно выложил на колченогий (в стиле ампир) столик звякнувшие пистолеты.
— Да?.. Мне, собственно, уже безразлично, — тускло сказал Рибалтер. — А тебя тоже покормить?
— Позже. Я пока побеседую с дружищем Капусом.
— Хорошо. — Рибалтер взял вздрогнувшего Цезаря за плечи. — Пойдем. Как тебя зовут, мальчик?
— Это Цезарь, — сказал Корнелий. — Цезарь, это… дядя Рибалтер. Славный дядя, только излишне легкомысленный. К тому же сейчас он слегка расстроен. Ему не хочется помирать… Что, не хочется помирать, Рибалтер?
Тот откликнулся без обиды:
— Как тебе сказать… Конечно! Хотя… как вспомнишь, так и пожалеть-то нечего. Вот если бы все сначала…
— Ну, ты не вешай нос, старина, — усмехнулся Корнелий. — У тебя же есть шанс.
— Один из миллиона. Что ж, смейся, ты имеешь право. Ты через это все прошел, а у меня все еще впереди.
— У нас много чего впереди, — сказал Корнелий. И увидел в поблекших глазах Рибалтера удивление. И капельку надежды. — Иди, иди. Покорми мальчика.
Оставшись один, Корнелий сел к панели. Она занимала правую часть плоской стены у двери. Тронул носком башмака педаль включения. Капус ожил, замерцал, в двух экранах открылась темно-серая глубина. По засветившемуся кругу сенсорного приемника сигналов пробежала цепочка нервных огоньков.
— Ну, чего надо? — с хрипотцой спросил Капус динамиком слева. Машина знала себе цену и вела себя фамильярно. Тем более, что Рибалтеру это нравилось.
— Капус, дружище, это я, Корнелий. Ты меня помнишь?
— Я помню Корнелия. Но я не слышу индекса.
— Ты посмотри на меня. — Корнелий поднял лицо к линзе визуальной связи.
— Лицо похоже на физиономию Корнелия, только худое… Но где индекс?
— Индекс у меня исчез.
— Даже паршивые ржавые калькуляторы знают, что такого не бывает.
— Так не бывало, Капус. А теперь случилось.
— Не верю.
— Ну… вот тебе моя дактилоскопия! — Корнелий положил правую ладонь на сенсорный круг. — Читай. Чья это рука?
— Да… Вы действительно Корнелий. Чудеса.
— Бывают чудеса и похлеще. Не говори мне «вы», мы же старые знакомые.
— Хорошо. Что ты хочешь? Просто поболтать со старым Капусом?
— Не просто, дружище. Ты мне поможешь решить одну задачку… Но прежде всего: ты не на контроле у службы безопасности?
— Я? С какой стати?
— У старины Рибалтера неприятности, за ним следят. Ну, и тебя могут подключить к системе наблюдения.
— Н-нет… Я бы почувствовал. Я не дырявая жестянка вроде «Альфы» или «Сириуса», у меня дублирующие нейронные схемы плюс независимый блок эмоций…
— Эмоции пока оставим, дружище… Что ты знаешь о Лебене? Городок такой…
— Абсолютно ничего не знаю. Связаться с информаторием Географического института?
— Свяжись, если уверен, что ты не на контроле.
— Корнелий! Я всегда говорю только то, в чем уверен, — назидательно сообщил Капус. — В отличие от трепача Рибалтера. Я его предупреждал, что он достукается до неприятностей.
— Я тоже. Но давай о Лебене… Постой. Меня, собственно, интересует Институт генной техники и нейроинженерии, есть там такой. А в нем закрытый спецотдел.
— По спецотделу мне никто не даст информацию.
— Ка-апус! Ты же не паршивая серийная машина, а супер индивидуальной настройки! Супер из суперов! — льстиво взвыл Корнелий. — Мне ли тебя учить! Вспомни, как ты добыл нам сведения о проекте застройки Нью-Селены и мы в рекламбюро вставили фитиль старому халтурщику Драблю!
— Да, это было. — В хрипловатом голосе Капуса скользнуло явное самодовольство. — Это называется «извлечение косвенных данных путем построения окружных и посторонних схем». Пришлось делать вид, что я интересуюсь историей мировой клоунады, а для этого якобы необходимо…
— Ясно, ясно. Вот и сейчас исхитрись.
— Тогда помолчи, дружище Корнелий, я поработаю.
Корнелий положил на панель сжатые кулаки, лег на них лбом и стал думать ни о чем. Но сквозь рассеянные обрывки мыслей пробивалось, как он нес Петра — Альбина Ксото, Халька…
— Готово, — чисто и официально произнес Капус. — Спрашивай.
— Содержатся ли в спецотделе люди против их воли?
— Такого вопроса ты не ставил… Но, судя по работе данного отдела, могут содержаться.
— Какая там охрана?
— Обычная ведомственная охрана. Бежать все равно невозможно.
— Конкретная тактическая задача. Могут ли два человека проникнуть в институт и, угрожая оружием, потребовать вывести к ним двух заключенных, чтобы затем увезти их в машине?
— Это абсурд. Будет включена сигнализация, охранный отряд прибудет через четыре минуты. Раньше, чем заключенных приведут.
— Тогда так. Два человека предъявят документ, что они уполномочены забрать арестованных для сопровождения в столицу.
— Документ есть?
— Рибалтер состряпает. У него опыт, а у тебя отличный блок печати.
— Да, дружище Рибалтер это умеет. Все равно не выйдет. В институте потребуют подтверждения полномочий по прямой связи.
— В документе можно указать, что прямая связь исключается, дело сверхсекретное.
— Тогда возьмут индексы этих двух людей, проверят в информатории Управления, и люди эти будут обречены.
— У этих людей не будет индексов.
— Как так?
— Капус, милый, не отвлекайся.
— Государственные служащие не могут не иметь индексов. Номер не пройдет.
— А если эти двое… попросят лишь о свидании с заключенными. Скажем, так: по приказу Управления привезли на свидание их маленького сына. Предъявят соответствующую бумагу… Будет тогда охрана проверять индексы?
— Тогда? Скорее всего, нет. Вероятность девяносто четыре и семь десятых. Но что дальше?
— Дальше двое прибывших, используя момент внезапности, отбирают оружие у охраны. Это возможно?
— Допустим.
— Все пятеро — взрослые и мальчик — садятся в машину. Задача: домчаться сюда, в Реттерберг. Получится?
— Сесть в машину — получится. Но тут же разоруженная охрана даст сигнал, и машину запеленгуют по индексам похищенных заключенных. И перекроют дороги.
— У заключенных… тоже не станет индексов.
— И у мальчика?
— Да.
— Тогда просто дадут сигнал тревоги. Даже если нападающие перестреляют охрану, кто-то один успеет нажать кнопку.
«Не хочется мне стрелять охрану, — подумал Корнелий. — До чертиков не хочется…»
— И будет погоня?
— Сзади — погоня, впереди — заслон.
— От погони можно уйти.
— До заслона.
— Капус, дружище, посмотрим дорогу. Есть у тебя?
Капус включил экран. Изображение было идеальным, без мерцания от помех, которые неизбежно вызывает излучение индекса. Сначала показался фасад института — старое здание с полуколоннами, потом побежала невзрачная улица с пыльными липами, перешла в загородное шоссе. Оно пересекло поле, вошло в крутые, поросшие дубняком холмы… Корнелий видел это словно сквозь лобовое стекло стремительного автомобиля.
Шоссе вильнуло, обходя группу пирамидальных тополей, справа под обрывом засинело море. Опять поворот — туннель в скале…
— Здесь будет первый заслон, — сухо сказал Капус.
— Хорошо. Вернемся немного.
Опять тополя, обрыв, море…
— Стоп… Капус, прикинь. Погоня достанет нас до этого места?
— Вас?
— Капус…
— Не достанет, если вы не замешкаетесь при посадке.
— Хорошо… Если мы сделаем так: выскочим здесь, пустим автомобиль под обрыв, а сами скроемся в лесу? Поверят уланы, что мы погибли?
— На какое-то время… Пока не достанут машину.
— Как скоро достанут?
— Глубина большая. Вызов спасателей… Обычная склока между моряками и уланами, согласование. Сутки уйдут.
— Чтобы дойти от Лебена до Реттерберга лесами, надо около трех суток. Поймают?
— Я посчитаю.
— Давай, дружище.
Капус молчал с четверть минуты. Наконец сообщил с ноткой удовольствия:
— Вероятность, что поймают, ничтожна. В институте известно, что заключенные имели индекс. Будут искать по индексам. Никто не заподозрит, что индексы исчезли и пятеро беглецов идут пешком по лесу в Реттерберг. С точки зрения уланской логики это идиотизм.
— Значит, дойдем?
— Если будете осторожны.
— Будем, дружище. А ты сотри наш разговор. Тоже из осторожности.
— Стираю.
Корнелий посидел, откинувшись на спинку нелепого музейного (в духе Рибалтера) стула.
Состояние было такое, словно не в мыслях, не в расчетах, а по правде он прошел всю эту дорогу — до Лебена и обратно.
— Дружище Корнелий, не выключай меня, — вдруг тихо, с хрипотцой попросил Капус.
— Что?
— Не выключай, — повторил Капус. — Почему-то страшно. Раньше было ничего, а теперь боюсь: вдруг больше не включат. Это, наверно, как у человека, которого заставляют умереть.
— Ну… да что ты такое мелешь! — Корнелий неожиданно и тяжело смутился. — Это уж скорее будто спать ложишься.
— Человек спать ложится сам. И просыпается сам. А от меня ничего не зависит.
— Ладно. Я не выключу.
— Я хотел попросить Рибалтера, чтобы он поставил мне блок самостоятельного включения и выключения. Но он последние дни что-то не в себе.
— Я не выключу, — повторил Корнелий. И прикрыл глаза. «Надо бы подремать полчаса. Впереди столько всего…»
В закрытых глазах плавали зеленоватые пятна — следы светлого экрана. Постепенно они стали желтыми, превратились в прямоугольники, сложились так, что граница между ними образовала букву «Т». И теперь в похожей на глубину колодца темноте словно колыхалось отражение неяркого уютного окошка…
— …Корнелий, — вдруг сказал Капус.
«Корнелий», — осторожно так сказал Капус, и сразу толкнулась тревога. Вот что значит натянутые нервы!
— Что, дружище? — спокойным тоном Корнелий постарался тревогу эту приглушить.
— Я хочу спросить… — Капус говорил вполголоса. — Вы поедете в автомобиле Рибалтера?
— Да… А что?
— Тогда плохо. — В недрах Капуса явно ощутился человеческий вздох. — Тогда задача не решается.
— Почему?
— Дружище Рибалтер загонял машину. Он водит ее как черт, я это чувствовал, когда он брал с собой мой переносной нейроблок. В моторе барахлит левый насос. Машина не даст больше девяноста миль в час. А я считал стандартно — сто двадцать.
— Посчитай еще! Должен быть какой-то выход!
— Нет выхода.
— Никакого?
Капус молчал.
— Послушай, Капус, я…
— Есть выход. Но решение некорректно.
— Не важно. Давай.
— Но это даже не решение…
— Капус!
— Один человек должен соскочить на полпути до поворота. Стреляя по уланам, он задержит их на несколько минут. Но…
— Что ж… — помолчав, сказал Корнелий. Он сидел все так же, откинувшись к спинке. — Это выход. — Он прислушался к себе. Нет, все нормально. Спокойно.
— Это не выход, — возразил Капус. — У того, кто соскочит, нет шансов спастись.
— Никаких?
— Практически никаких.
— Ну что ж…
— Я могу посчитать.
— Не надо, дружище. Это не имеет значения.
Но Капус все-таки сказал:
— Один шанс из миллиона.
«Да?.. Что же, это все-таки шанс. В точности как у Рибалтера».
— Корнелий?
— А?
— Я, конечно, машина. Но все-таки я люблю старину Рибалтера. Привязался.
— Я понял. Не бойся, Капус, выскакивать на дорогу будет не Рибалтер. Он отлично водит автомобиль, но стреляет паршиво. Я был с ним в электронном тире, видел. А разговор наш ты все-таки сотри, не тяни.
В эту минуту вошли Рибалтер и Цезарь.
Глянув на Корнелия, Цезарь медленно пошел вдоль стен. Он смотрел на туземные маски и ржавые ятаганы. Но видно было, что ни капельки не интересны ему эти заморские диковины. В его тощенькой напружиненной фигурке ощущалось тоскливое нетерпение. Чтобы не мучить его, Корнелий громко сказал:
— Чезаре, скоро мы едем в Лебен!
Тот радостно обернулся. Но не улыбнулся, нет. Лишь зеленые глаза стали большущими, в пол-лица. Он раскрыл рот для вопроса. Но тут подковылял к стулу Корнелия Рибалтер.
— Славный мальчик, — полушепотом сказал он. — Удивительно славный. Где ты его нашел?
— Я же сказал: в тюрьме…
— Да, но…
— Потом вопросы, старик.
— Ну да, ну да. Славный. Я, по правде говоря, всегда хотел мальчишку, сына…
— О Господи! Ты?!
— Представь! А Марта никак. Мы, собственно, поэтому и разошлись. Корнелий, а что, если я завещаю мальчику свой дом? Кажется, я имею право…
Корнелий вздохнул и сказал без насмешки:
— Это невозможно по двум причинам, старина. Во-первых, нужен ему твой дом, как… ну, ладно. А во-вторых, он же безында. Безындексный ребенок. Таким не передают наследство… Впрочем, кое-какое имущество ему нужно. Линию доставки у тебя не отключили?
— У меня ничего не отключили. До решения штрафной Машины я пользуюсь всеми правами. Кроме выхода из дома… Я ведь пока все же гражданин Федерации. — В голосе Рибалтера скользнуло смешное детское самодовольство.
— Отлично, гражданин Рибалтер. Свяжись с магазином «Все для детей» и закажи то, что нужно мальчику для трехдневной пешей прогулки по лесам. Снаряжение, костюм… Чезаре!
Цезарь быстро подошел. Переступил. Было видно, что, несмотря на все беспокойные мысли, мальчишке приятно стоять босыми ногами на мягком ворсистом ковре.
— Чек, у тебя какой номер костюма?
— Я… извините, я не знаю. Мне всегда шили по заказу.
— Ну, ладно. Рибалтер, объяснишь: мальчику десять лет.
— Мне уже почти одиннадцать, — возразил Цезарь.
— Скажешь: почти одиннадцать, но невысокий…
Корнелий прошелся глазами по Цезарю, зацепился взглядом за обшитый галуном карман на трусиках. Вспомнил:
— Ты не потерял монетку?
Цезарь прижал к карману ладонь.
— Здесь.
— Когда будет нужно, покажешь ее в таверне… Запомни: Пищевая Окружная, таверна «Проколотое колесо». Хозяина зовут Кир…
Цезарь стоял, съежив плечи и опустив руки. Неловкий, напряженный. Пятки врозь, а большие пальцы ног — вместе. Он шевелил этими пальцами и внимательно смотрел на них. Сказал виновато и упрямо:
— Но я не хочу ни в какую таверну. Вы же говорили, что едем в Лебен.
— Из Лебена придется вернуться. И вот тогда… Впрочем, об этом позже. Рибалтер, телега твоя на ходу? Положи туда побольше еды, я голодный как волк…
— Поешь здесь. Пока я заказываю вещи для мальчика.
— Не надо заказывать. Я подумал: вдруг все-таки следят? Могут догадаться, что Цезарь здесь… Мы все купим по дороге. Собирайся.
— Я? Куда?
— Да в Лебен же, черт возьми!
— Мне же нельзя…
— До Лебена машину поведу я. А ты будешь сидеть рядом и запоминать все, что я скажу.
— Я не про то. Мне запрещено покидать дом. Индекс на контроле, запеленгуют сразу.
— Не запеленгуют, я обещаю. К тому же что тебе терять?
— Как знаешь, — покорно сказал Рибалтер.
— У тебя есть наличные? Возьми с собой. Мы купим одежду Цезарю где-нибудь по пути.
— Зачем наличные? Мой индекс еще не исключен из банковской системы. — Корнелию показалось, что у Рибалтера скользнула наивно-самодовольная нотка…
— Святые Хранители, — вздохнул Корнелий. — Как туго ты соображаешь. Впрочем, естественно. Скоро у тебя не будет индекса.
Цезарь вскинул голову.
— Рибалтер, сядь! — рявкнул Корнелий. И тот послушно рухнул костлявым телом в кресло у экзотического чугунного камина с электроуглями. Корнелий взял Цезаря за колючие холодные локти и придвинул к себе.
— Чек, я знаю… Ты честный и твердый, ты прямо стальной. И ты дал слово отцу. Но он же не знал, что случится такое. Он тебя поймет. И это как раз нужно для того, чтобы спасти его. И маму.
Цезарь закусил губу, и голова его наклонялась и наклонялась. Пугаясь своего давнего желания — провести рукой по светлому ершистому шару волос, — Корнелий говорил все быстрее:
— А Рибалтеру ты не повредишь. Наоборот. Для него это лишняя надежда уцелеть. Цезарь, тебя все поймут и простят. И мама, и папа. И все Хранители, и Юхан-трубач…
— Хорошо, — прошептал Цезарь.
— Я даже не буду смотреть, как ты это делаешь. Я отвернусь…
— Это не важно. Я ведь и сам не знаю, как…
Цезарь остановился перед Рибалтером. Потом сел перед ним на корточки. Рибалтер молчал. Цезарь, глядя ему в лицо, взял его за левое запястье. Корнелий отвернулся.
— Капус, дружище, возьми на экран индекс Рибалтера.
— Беру…
В глубине маленького пустого экрана повисли розовые буквы и цифры: ВТ — 21 131 182. Они почему-то слегка дрожали.
— Не могу дать четкость, — озабоченно сказал Капус.
Индекс бледнел, знаки становились размытыми.
— Не могу, — хрипло повторил Капус.
Цифры и буквы стали вдруг зеленоватыми, дернулись, превратились в блеклые пятнышки и растаяли без следа.
— Не понимаю, — чисто по-человечески вздохнул Капус. — Я не виноват.
Корнелий вместе со стулом развернулся к Рибалтеру и Цезарю. Те сидели в прежней позе, неподвижные. Корнелий видел их в профиль. Они смотрели друг на друга. Потом Рибалтер шевельнулся и сделал то, на что никак не решался Корнелий. Ладонью провел по волосам Цезаря.
И Чек улыбнулся Рибалтеру.
—
— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Малый ипподром…
На Большом Кольце поезда с перрона А идут по часовой стрелке, с перрона Б — наоборот. И никогда не меняют направлений — кольцо есть кольцо. Поэтому хвостовых моторных вагонов у них нет. Задний вагон такого поезда — с закругленной кормовой стенкой. Узкий диван изгибается вместе с ней подковою. А над упругой спинкой — сплошное, тоже выгнутое, стекло.
Если встать коленками на прохладную искусственную замшу сиденья и положить подбородок на нижнюю планку окна, видно, как убегает назад черный, с бледными огоньками туннель, как быстро уменьшается светящийся полукруг — выезд со станции. Потом этот желтый ноготок исчезает за поворотом, туннель делается светлее. Бегут, не отставая, по гладкой полосе антиграва отблески хвостовых сигналов, ярче становятся фонари. При замедлении хода можно различить пористую кладку стен, замурованные арки, а кое-где — черные провалы и в них смутно белеющие мраморные колонны. Поезд прошивает известковые и бутовые толщи древнего Полуострова с его катакомбами, подземными храмами, пещерными городами, подвалами крепостей и тайными библиотеками.
Тысячи лет в этих каменных пластах гнездились тайны. Великое множество. Тысячи лет, наверно, нужно, чтобы все разгадать. Если будет на то у людей охота… Еще недавно рассказы о кладах и подземельях волновали до замирания души. А сейчас все равно. Лучше не смотреть, закрыть глаза. Тогда голос делается будто не из стереодинамиков, а совершенно живой. Будто совсем рядышком, за спиной:
— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Магазин «Радуга»…
В хвостовом вагоне пассажиров всегда немного. А сейчас, в послеобеденную пору, совсем пусто. Лишь в другом конце сидят двое-трое. Никто не заворчит на мальчишку, забравшегося с ногами на сиденье. Впрочем, сандалии он оставил на полу.
В скрытые щели вентиляции тянет сквознячок, щекочет голые пятки, пушистыми зверьками пробегает по ногам, прыгает под светло-серую капитанку с закатанными рукавами. Между лопаток — словно мохнатой лапой провели. На спине шелковистая аэроткань надувается пузырем.
…Несколько раз он задумывался: почему эти полукурточки-полурубашки со множеством застежек и хлястиков, с пряжками и погонами называются капитанками. Никто из взрослых не ходит в такой форме: ни моряки, ни офицеры Космофлота, ни Патрульная служба, ни дежурные Дорожной сети. Это чисто ребячья одежда — на все случаи неспокойного мальчишечьего бытия. Не рвется, не мнется, не льнет к репейникам, за минуту отстирывается от любых пятен в холодной воде. Отталкивает жгучие лучи и хранит тепло в зябкую погоду. А больших карманов и потайных карманчиков столько, что и сам хозяин не всегда помнит. В холодную погоду у капитанки раскатываются рукава, подол заправляется под ремень длинных брюк (обычно с узорно-чеканной пряжкой), пристегивается откидной воротник-капюшон — и ходи хоть среди метели.
Хотя какая тут метель! Конечно, Полуостров — не настоящий Юг, но снег выпадает лишь на Рождество, да и то если очень постарается Служба погоды. Говорят, лет пятнадцать назад случилась такая зима, что пролив у Грюн-Капа на полмесяца затянуло льдом. Но нынешние мальчишки ничего подобного не помнят. Лето здесь тянется до конца октября. А сейчас лишь сентябрь, и в вагоне прохладнее, чем на улице. Там, наверху, не просто жара, а влажная духота. И небо — желто-серое, низкое, солнце вязнет в липком воздухе. Ничего не поделаешь — парниковый эффект. «Погодники» воюют с ним как могут, да пока могут не очень.
Хорош бы он оказался, если бы поехал в лицейской форме. Встречные пялились бы на пацана в казенных, с лампасами, штанах до пят, в галстуке и тесной черной курточке с галунами. Нет, в таком костюме не жарко, специальная «мундирная» синтетика даже холодит тело. Но что хорошего, когда на тебя все таращат глаза, как на сбежавшего из заповедника павлина, а мальчишки радостно орут вслед: «Ослы — на тот свет послы!»
«Ослы» — это из-за нарукавного шеврона. На нем концы золотого лаврового венка торчат, как ослиные уши, и тут же — буквы: О С Л. Особый суперлицей. Супер — потому что учит человека от «нулевки» до высшего диплома. Особый — потому что для всяких сверхталантов («Господи, а у меня-то какой талант?»). Многие считают, что одаренные сверх меры дети на этом свете не заживаются. Вот и «послы на тот свет».
Кантор вроде бы с шутливой ноткой, но в общем-то серьезно любит напоминать, поднявши пухлый палец:
— Господа лицеисты, понятие «честь мундира» есть понятие не устаревшее, а вечное. Будьте выше праздного любопытства и насмешек обывателей и гордитесь принадлежностью к славной когорте. Вы соль будущего интеллекта общества…
В переводе на нормальный язык — на занятия в мундире, в город в мундире.
Есть, конечно, такие, кому нравится изображать гвардейцев и аристократов позапрошлого века. Дело их. Пускай берегут мундирную честь. А он сюда, в «ослы», не просился.
…Час назад он вышел из лицейского парка, пешком добрался до Южного вокзала, в электронной камере хранения взял сверток с тем, что привык носить раньше, в прежние, домашние времена. Бесшумно переоделся в кабинке туалета. Все казенное затолкал в прежнюю бронированную ячейку, придавил тяжелой дверцей. И все. И превратился в обычного пацана, затерялся среди миллионного ребячьего народа Полуострова…
— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Дом Капитанов.
«Да, я знаю… Помнишь, мы там выходили, чтобы посмотреть на этот дом? Это когда я еще маленький был и мы гуляли вдвоем… Он длинный, белый, с круглыми окнами и корабельной вышкой. На вышке мачта со всякими висячими знаками — шарами, треугольниками. А выше знаков — флаг. Синий, с золотыми полосами и вензелем, как на капитанском рукаве. А может, «капитанка» — потому, что на нее тоже пришивают всякие шевроны и знаки?»
Да, на погоны обычно шьют полоски разного цвета, на рукав — эмблему своего отряда или общества. А иногда и просто всякие значки и надписи. Но он ничего не пришил. Если просто так, картинки, — это неинтересно. А по званию ничего не полагается. В прежней школе, весной, он записался в клуб «Морские орлята» и уже почти прошел кандидатский срок, и должны были скоро дать синие лычки на погоны и нарукавный знак с крылатым корабликом. Но инструктор неожиданно уехал на стажировку в летное училище.
«Ты тогда утешала: «Не горюй, в сентябре получишь все, что полагается. Может, еще и медаль дадут…»
«За что медаль-то?»
«За терпение… Не шмыгай носом, время быстро бежит».
Бежит-то оно быстро. Только если бы знать заранее — куда.
— Станция Дом Капитанов. Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Отель «Кочевники».
Все здесь известно. Все расписание он знает наизусть, каждую станцию, каждую нотку в голосе. Сколько витков он сделал по Кольцу за свою жизнь!
— Святые Хранители, это что же такое! Ночь на дворе! Где тебя носило?
Он в дверях — коленки вместе, пятки врозь, пальцы дергают подол капитанки. Так стоят люди виноватые и упрямые. Голова ниже плеч, волосы упали вперед. Чтобы глянуть исподлобья, надо их раздуть. Но для этого необходимо оттопырить нижнюю губу, а губы сжаты. Пока…
— Я тебя спрашиваю, несчастье мое! Где ты был? Только не вздумай сочинять!
«Несчастье мое» — это хорошо. Это трещина в суровой сердитости. Только вот не вовремя намокли ресницы… А сочинять он не имеет привычки. Или молчит, или уж правду говорит.
— Скажешь ты, наконец, или решил меня уморить?
— По Кольцу ездил… — Это сипло и тихо.
— Новое дело! Зачем?
Дело совсем не новое. Не первый раз. И ей это, конечно, известно. Но… у таких разговоров есть свои правила.
— За-чем, я спрашиваю.
Он отдувает наконец волосы. Похожие на волокно растрепанного ногтями льняного троса (натурального, конечно), они взлетают легко и опускаются не сразу. Он успевает посмотреть. Глаза в глаза. Потом — опять в пол. Носом втягивает воздух и говорит с легким вызовом:
— Тебя слушал… Как ты объявляешь.
Она опускается на кухонный стул, руки ложатся на хрустящий новый передник (он сине-зеленый, блестящий, с белыми и желтыми морскими коньками).
— Еще одна новость. — А в голосе уже что-то вроде просьбы. — Тебе что, дома меня не хватает?
Он вскидывает лицо. Волосы ладонью — в сторону (будто комара скользящим ударом бьет по лбу). Смотрит ей в лицо опять и тут же — в дверной косяк. Говорит сквозь предательскую хрипотцу, но уже с затаенной (очень затаенной) дурашливой ноткой. Со спрятанной надеждой на прощение:
— Да-а… Там у тебя голос хороший, ты не сердишься, не ругаешь.
— На-адо же… — Она склоняет набок голову (капелька-сережка над плечом). — Значит, там я лучше, чем дома. Очень большое спасибо.
«Очень большое пожалуйста», — едва шевелит он губами. Так, для себя. И совсем неискренне, из остатков вредности.
— Но
— Ох уж, до икоты… — Это он косяку. — Чего уж я такого сделал-то…
— Не бубни! Ни один нормальный человек не лазает со своими приятелями по всяким подвалам и катакомбам, рискуя свернуть себе шею или оказаться в завале.
— Ох уж, в завале! Там все безопасно, туда еще наш учитель истории спускался, когда такой же был… как мы.
— Вот и лазил бы туда с учителем. А не с этим шалопаем Яриком.
— Это Ярик-то шалопай?! Сама говорила, чтобы пример с него брал!
— Я ошибалась. И очень горько. Два сапога пара, и обоих следует вздуть одинаково. Я вот позвоню его маме.
— Да знает она, знает. Тебе звонить обещала.
— Какое приятное известие! Археологи липовые…
Но это уже так. Это почти игра.
— Марш в ванную. Чучело, а не сын.
Ванная — это потом. А сперва… сперва потоптаться, посопеть у двери, потом побрести с опущенной головой, постоять, ткнуться носом в теплое плечо рядом с клеенчатой лямкой передника. Вздохнуть, получив невесомый хлопок по затылку. Снова посопеть, потереться о ее плечо лицом.
— Нечего об меня нос вытирать. Я тут чуть с ума не сошла: то днем исчез, то вечером…
— М-м…
— Подлиза.
— М-м…
— Не мычи, а говори, если хочешь что-то сказать.
Она знает, что он хочет сказать. Вечное, как мир, и самое непрочное мальчишечье обещание: «Больше не буду…» Но даже в полную ласки и раскаяния минуту он не может выдавить из себя эти слова. Такой характер.
Теплая ладонь с растопыренными пальцами ложится на его заросший затылок. Пальцы треплют, теребят пряди. Вроде бы сердито.
— До чего упрямый…
Он стыдливо хихикает:
— Сама придумала, что Ежики.
…Прозвище, казалось бы, ну совсем не для него. Вот у Ярика на темени две спиралью завитых макушки с жесткими хохолками — и правда как ежики. Но Ярик — человек покладистый, «не то что эта колючка».
Да какая он колючка! Просто повелось так с дошкольных еще времен. «Ты долго будешь с книжкой сидеть?» — «Счас…» — «Не «счас», а спать. Кому сказала!» — «Ну, маленько еще…» — «Брысь в постель!» Хвать его в охапку. «Следующая станция — Нос-в-подушку!»
Он, конечно, верещит и ногами дергает.
«Не ребенок, а ежики…»
«Ха-ха-ха, почему?»
«Потому! Чуть что — иголки наружу: не хочу-у…»
«Ха-ха-ха! Тогда уж один ежик!»
«Один — это мало. У одного хоть живот пушистый, а у тебя всюду колючки торчат. Куча ежат, все упрямо визжат…»
«Я никогда не визжу. Даже от щекотки. Ай, не надо! И-и-и!..»
«Вот так-то, Ежики… Спать».
Ежики так Ежики. И прожил с этим именем до одиннадцати с половиной лет.
И вот сейчас тоже:
— Эх ты, Ежики, колючки непутевые. Ладно, не сопи, иди мыться. Шагом марш!
Это уже совсем прощение. Он дурашливо марширует в холл, потом в кафельную кабину с ванной-бассейном. Весело командует, задвигая дверь:
— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Океанский пляж!
— Я покажу тебе пляж! Не смей устраивать наводнение!
А за дверью уже: ш-ш-ш, буль-буль-буль, плюх-плюх!
— Ну, только выйди, будет тебе «плюх»!
Он выходит, важно кутаясь в длиннополый мохнатый халат, как в шкуру-плащ туземного вождя. Слипшиеся волосы торчат длинными сосульками.
— Хоть бы вытерся как следует. Чучело и есть чучело. Не ежики, а дикобраз…
Он шествует к похожему на присевшего бегемота креслу и погружается в его податливую мякоть. Говорит оттуда:
— А я знаю, почему твой голос записали… У вас там специальные дикторы есть, а ты вовсе и не диктор, а консультант, а для Кольца записали не их, а тебя. Потому что…
— Любопытно. Почему же?
Он вдруг теряется, прячет нос в махровый рукав.
— Ну, потому что он такой голос…
— Какой же? А? — Ей и правда интересно.
— Ну… как ты сама.
Голос и в самом деле вовсе не дикторский. Он слишком… домашний, что ли. И в словах, если очень прислушаться, есть неправильность — крошечная такая шепелявость. «Р» звучит мягко, «ж» похоже на «ш». И постоянное «осторожно» произносится с еле заметным ласковым пришептыванием — «осторёшно»… Нет, не так, разумеется, но с намеком на «ё» и «ш»…
Ежики сам видел не раз, как люди, услыхав этот голос, поднимают глаза к динамику и чуть улыбаются.
…И «Ежики» она тоже говорила мягко. Почти как «Ешики»…
«Ешики, опять с ногами на сиденье? Ну-ка брысь!» («Бр-ись…»)
Он вздыхает, сползает коленками с сиденья, садится, опустив ноги. На полу при стремительных поворотах вагона елозят туда-сюда расстегнутые и брошенные сандалии. Ежики сует в одну из них ногу, нагибается, чтобы прижать к металлическому язычку магнитную пряжку. На ноге сбоку, выше косточки, белый рубец с точками по краям — след шва… Конечно, можно было бы убрать его за два дня специальной мазью (называется «ре-ге-не-ра-ци-онная»). Да и без мази он сумел бы сгладить шрам за неделю. Но не хочет. Пусть. Хорошо он все-таки врезал тогда Кантору, жаль, что нога срикошетила…
Ремешок с пряжкой — будто живой: дергается, хитрит, выскальзывает из пальцев. А тут еще опять поворот, и мягкая сила валит Ежики на бок. Он сердито покоряется ей и так, лежа, дожидается шелестящего торможения и затем — знакомых слов:
— Станция Восточные ворота… Осторожно, двери закрываются. Следующая станция…
«Знаю. Эстакада…»
Он придвигается к боковому окну. Поезд, набрав ход, вырывается из туннельного сумрака в громадное дымчато-желтое пространство. Неяркое, похожее на грейпфрут солнце невысоко висит во влажном воздухе, высвечивает море, обрывы Грюн-Капа и бесконечные кварталы мегаполиса, что раскинулся почти на треть Полуострова. Кварталы эти — белые, стеклянные, разноцветные, убегающие в необозримые края по холмам и равнине — медленно поворачиваются за окном, словно за бортом аэробуса. А под полом, под тугой упругостью антигравитационной подушки, мягко гудит стальная эстакада. Она соединяет Крепостной холм, где стоят остатки тысячелетней Цитадели, со склоном горы Эдуарда. А глубоко внизу курчавятся верхушки парковых массивов Посейдоновой балки.
Посреди эстакады стеклянный павильон станции. Последние два пассажира вышли здесь из вагона. Поедут, наверно, на лифте вниз, в парковые дебри. А может, застрянут на смотровой площадке.
Ежики лбом прижимается к окну. Сквозь стекла вагона и станции виден склон горы Эдуарда, а левее — гребешок дальнего пологого холма, на котором щетинятся кипарисы — черные на желтом небе. За теми кипарисами есть скользкий от ракушек спуск садовых тропинок, а дальше —
Вон там, где торчит самый высокий кипарис, есть очень старая ракушечная лестница, она ведет к школе. На ней почему-то всегда любят играть первоклассники. Такую игру знают, наверно, только в этой школе: вроде классиков, но прыгать надо не по ровному месту, а по ступеням.
«Сестра Анна, где вы? К вам опять очередь с разбитыми коленками!»
«Святая Дева, я не напасусь бактерицидки! Когда сроют эту окаянную лестницу!»
Попробуй срой! Все ребята крик подымут… Там не только замечательные ступени, там еще широкий парапет сверху донизу, а по нему тянется желоб. Такой лоток, отполированный штанами школьников многих поколений. Садишься наверху, пятки вскидываешь — и пошел! Многие перед уроками специально забираются на верхнюю площадку, чтобы подкатить к школьному крыльцу с таким шиком. Но нельзя зевать в конце спуска: там есть выступ вроде трамплинчика. Если расслабишься, так хряпнет, что на первом уроке не сидишь, а страдаешь. Но Ежики никогда не зевал. И Ярик не зевал.
Поезд уже ушел с эстакады, вонзился в толщу горы Эдуарда, а в глазах у Ежики по-прежнему желтый свет. И небо, и зелень. И, вскинув темно-ореховые ноги в красных кроссовках, летит вниз по каменному желобу хохочущий Ярик…
…Точно говорят, что беда не приходит одна. Точно и горько. Ведь всего за две недели до черного дня Ярик с матерью и ее новым мужем улетели на другой край Земли. Туда, где пояс городов Золотого Рога. Насовсем. Конечно, в наши дни это не так уж далеко. Подумаешь, Золотой Рог, если даже с Марсом прямая связь (только без видео). Но ведь за руку теперь Ярика не возьмешь, не схватишься — кто кого повалит — на траве Замковой лужайки, не полезешь с ним искать ржавые наконечники стрел в подвалах Цитадели. Осталось только глядеть друг на друга на экране да говорить со странной неловкостью: «У вас как там? Нормально? У нас тоже нормально…»
Он как раз набирал на пульте код Золотого Рога, чтобы вызвать Ярика к экрану, когда пришли эти двое: мужчина в форме летчика Внутреннего флота и тетка из Опекунской комиссии…
Не надо про это. Лучше про школу… Как он забавно боялся, что его не возьмут в первый класс, потому что болел и опоздал на два дня. Но все же пошел один, без мамы. Сам отыскал учительницу.
«Очень хорошо, что ты пришел, мы тебя ждали… Полное имя твое у меня записано, а как тебя зовут дома?»
Он сказал чуть насупленно:
«Ежики».
«Ежик?»
«Е-жи-ки».
«А… ну, замечательно. Скажи, Ежики, кто твоя мама?»
«Она… как это? Где работает, что ли?.. Ну, она в Управлении Дорожной сети. Консультант в инженерной группе…»
«Умница».
Кто папа, спрашивать не принято. С папами в наши дни сложно. Многие пацаны ничего про них и не знают. У Ежики в этом отношении положение, пожалуй, лучше, чем у других. По крайней мере, он точно, без выдумок и сказок, знает, кто был отец. Несколько раз они с мамой летали в Парк памяти. Там громадная стена из желтого пористого камня, а в ней ячейки, ячейки, закрытые мраморными плитками (чем-то похоже на вокзальную камеру хранения). И на одной плитке, в третьем снизу ряду, надпись:
Он был дирижер и автор музыки фильмов, которые идут иногда и сейчас. А еще чемпион Полуострова по теннису и фехтованию. Мама говорила, что он был высокий, черноусый, гибкий, как храбрый капитан д'Эбервиль из фильма «Третья эскадра». А Ежики — светлый, круглолицый, нос сапожком.
«Как у Петрушки, — и пальцем нажимает ему на кончик носа. — Был в старинном кукольном театре такой персонаж, Петрушка-растрепа».
«Какой же Петрушка, если сама говоришь: Ежики…»
«Ежики — по характеру, а растрепа по наружности. И в кого такой?»
«А говорила, что похож на отца».
«Ну… не носом же. Прыгучестью да замашками похож… когда вы с Яриком друг друга вашими пластмассовыми шпагами тыкаете…»
Наверно, он и характером похож на Виктора Юлиуса Радомира. Хоть немного. Недаром столько времени продержался тогда в доме.
Ох нет! Он же обещал себе не думать сейчас про это…
А все же недаром, видимо, перешло к нему второе имя отца — Юлиус. А полностью — Матвей Юлиус Радомир. Так его именуют в лицее. Лишь Кантор говорит иногда мягче: «Матиуш». Но и Кантор, скорее всего, не знает, что лицеист Радомир — Ежики. Никто здесь не знает. А в школе про него, наверно, уже не вспоминают. И Ярик далеко. А мамы нет, нет, нет.
Разве так бывает, что был человек, и теперь нет его совсем? Значит, бывает.
Сколько времени прошло? Чуть больше года. А кажется — сто лет.
А тоска не уходит. И когда совсем уже невмочь, остается одно: бежать из лицея, садиться в хвостовой вагон и слушать Голос.
— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция…
«Знаю, мама, знаю. Площадь Карнавалов». Голос настоящий, знакомый до последней крошечной нотки. Но он не скажет ничего нового.
… — Следующая станция — Якорное поле.
Его тряхнуло — нервно и жестко. Словно голой рукой задел открытые контакты блока питания в домашнем комбайне «Уют». (Уют уютом, а трахнет так, что озноб в каждой клеточке тела и волосы торчком.)
Он коротко вздохнул, замер. Не от испуга, от неожиданности. Но… и от испуга тоже. Хотя чего бояться?
Да, не было на Кольце такой станции. Ну и что? Значит, построили. Чего вздрагивать-то? А когда построили? И разве сумели бы так незаметно? Прошлый раз он ехал здесь неделю назад… А может, это какой-то временный объезд? Но такой станции никогда не было нигде… Какое там наверху может быть поле? Между станцией Солнечные часы и площадью Карнавалов? А может, это какое-нибудь незаметное кафе с таким названием или кинотеатр? Ну да, разве стали бы называть их именем станцию!
И все-таки что ты так подскочил, Ежики? Аж сердце колотится. Будто ночью, когда снится падение с Соборной башни и просыпаешься, хватая губами воздух. Так нельзя, не надо.
Нужно выйти и посмотреть, что это за новое явление на Большом кольце. На дороге, к которой он привык настолько, что чувствовал себя почти хозяином. Все было так знакомо, и вдруг…
Ну ладно, он успокоился. По крайней мере,
Казалось, поезд увяз во времени. Ежики вскинул глаза на вагонные часы. Желтые цифры на круглом уґгольном табло менялись очень медленно, секунды как бы застревали в черном безвременье. Можно было не спеша сосчитать до десяти, пока одна сменит другую… Наконец заторможенное время лопнуло, как тугая пленка. Желтые секунды замелькали, пневмотормоза плавно зашипели, мамин голос (будто не в динамике, а рядом, у плеча) сказал:
— Станция Якорное… поле…
Ощутимым, как теплое дыхание, живым было ее ласковое пришептывание. А после слова «Якорное» мама чуть запнулась, сделала маленький вдох.
Ежики метнулся с дивана, дверь отошла. Он шагнул на перрон… и остановился — будто носом о стенку.
Нет, стенки рядом не было, но теснота станции поражала. Не зал, не привычный яркий вестибюль, а небольшой подвал. Серая бетонная комната, голые, без плафонов, трубки ламп. Ежики быстро оглянулся. Поезду не хватило места, он ушел головой в туннель, и только два последних вагона оказались у платформы.
«А как же выходят из остальных? А где же…» Мысли отсек резкий шелест и стук задвинувшихся дверей — без объявления! Поезд взял с места сразу, так быстро, что воздух взвихрился, рванул капитанку, щекочуще закрутился у ног и задергал так и не застегнутые ремешки сандалий.
Ежики сел на корточки, машинально сцепил пряжки и, не вставая, осмотрелся опять. Вот что еще удивляло (и странно пугало даже): не было противоположного перрона, не было полотна для встречных поездов. В пяти шагах от Ежики плиточный пол смыкался со стеной. На ней — ни указателей, ни привычных стеклянных букв названий. Лишь белой краской — аккуратно, однако явно ручной кистью, даже без трафарета — на бетоне крупно выведено:
Яркость букв и сама необычность названия спорили с унылостью бетона. А кроме того, гнетущую придавленность и тесноту разбивало желтое окно. Большое, с переплетом в виде буквы «Т», как в старых домах, оно неярко, но празднично светилось в левой торцовой стене.
Ежики, привыкая к странности случившегося, тихо подошел. За окном была ниша с грубой облицовкой из песчаника. Там, за стеклами, под светом скрытых наверху ламп стояла метровая модель парусного корабля.
Судя по всему, это был старинный галион — с высокой узорчатой кормой, с фигуркой морской девы под крутым бушпритом, на котором подымалась тонкая вспомогательная мачта. А основных мачт было четыре — все в переплетении сеток и снастей, увешанных тяжелыми горошинами блоков.
Ежики когда-то любил рассматривать такие модели в музеях. И при этом он думал не столько о приключениях и дальних плаваниях, сколько о мастерах. О тех живших в прошлые века людях, которые строили эти маленькие корабли. Как они в комнатах, заваленных толстыми кожаными книгами, с медным звездным глобусом в углу, при свете масляного фонаря плели хитроумный такелаж, резали из коричневого дуба узоры, клеили слюдяные окна кормовых надстроек. В песочных часах шуршала сухая струйка, за стенами, у близкого мола, вздыхало море, и стекла подрагивали в частых переплетах.
Люди эти были, конечно, старые капитаны — мудрые, много повидавшие на своем веку. Жаль, что их уже нет.
И эта модель, без сомнения, была очень старая. Тоже, наверно, из какого-то музея. Дерево от древности стало все одного, почти черного цвета. И снасти такие же. Материя туго скатанных, привязанных к реям парусов сделалась кофейно-бежевой. Лишь точеные столбики подставки светились новой лаковой древесиной. Нижними концами они уходили в толстый слой песка и мелких ракушек. Под этим слоем угадывалось тело небольшого якоря, а перед моделью, у самого стекла, торчала из песка треугольная красно-ржавая лапа.
Ежики смотрел на это, рассеянно отмечая, что на снастях кое-где серая пыль, что пушечные люки закрыты, в слюдяных фонарях на корме белеют крошечные, но, кажется, настоящие — наполовину сгоревшие — свечки, а в закрепленном на палубе баркасе лежит бочонок величиной с наперсток.
А среди мелких ракушек валяется сухая крабья клешня.
От якорной лапы Ежики опять скользнул взглядом по мачтам и вантам, вздохнул, слегка потянулся. Положил сцепленные пальцами ладони на темя — была у него такая привычка.
…Когда-нибудь Матвей Юлиус Радомир станет взрослым и, возможно, прочитает старинное сочинение под названием «Книга кораблей». И там ему попадутся слова капитан-командора Космофлота Элиота Красса д'Эспинозы — командира знаменитой «Терры»: «В тяжкие времена безотчетного страха и неясности судьбы я нашел простое и доступное всякому лекарство от душевной смуты: в Доме Капитанов я неспешно разглядывал судовые модели. Созерцание крошечных каравелл и фрегатов, где сочеталась неторопливая мудрость, кропотливость мастеров с воспоминаниями о плаваниях вокруг неоткрытого мира, успокаивает человека, возвращая ему равновесие духа, ясное сознание и надежду…»
Сейчас ничего этого Ежики не знал. Но успокоенность уже пришла к нему. Он с ровным, неторопливым любопытством разглядывал галион, покачивая разведенными в стороны локтями и трогая коленом холодную цепь ограждения.
Провисшая цепь была натянута у окна между низкими чугунными столбиками. Приглядевшись, Ежики понял, что это старые корабельные пушки. Они были врыты в пол вниз дульными срезами. Цепь, несомненно, тоже была с корабля: якорная, массивная, с поперечинками в каждом звене. Ежики еще раз толкнул тяжелые кольца коленом, сел на цепь боком к окну, покачался.
Осмотрелся опять.
Теперь тесный бетонный подвал не был унылым и гнетущим. Окно с моделью сделало его каким-то домашним. Уютно щелкали часы над темной аркой туннеля. Они показывали, что прошло уже семь с половиной минут, а следующего поезда все не было. Странно… Эта странность, однако, не тревожила Ежики. Даже тихо радовала. Так же, как и то, что не было на станции ни одного человека. Громадный город, казалось, остался далеко-далеко — с его колоссальными коробками домов, вокзалами, миллионами людей, с лицеем, с Кантором, с несчастьями. Сидеть бы здесь, качаться бы вот так долго-долго…
Но все-таки надо было узнать: что за Якорное поле там наверху?
Ежики встал. И только сейчас понял: со станции нет выхода.
Ой нет, выход, кажется, был. Только тоже очень странный. В противоположной торцовой стене, слева от туннеля, чернел узкий пустой прямоугольник.
Оглянувшись еще на окно с галионом, Ежики протопал через подвал и шагнул в темноту.
Темнота была лишь несколько шагов. Потом за плавным поворотом коридора засветилась под потолком лампочка. За ней еще, еще. Закругляясь, коридор пошел вверх, началась крутая лестница. Никаких тебе эскалаторов. Стертые ступени, стены из бугристого камня. Скорее всего, это был остаток древнего крепостного подземелья, к которому прилепилась станция.
Ежики поднимался не спеша. Раскинув руки, трогал неровности теплых стен. Лестница тоже не торопилась, делая округлые повороты. Но в конце концов забрезжил впереди уличный свет. И тогда — в смешанном свете лампочки и дня — Ежики увидел на лестнице шар.
Он лежал в выемке ступени, темный, блестящий, размером с небольшое яблоко. Ежики поднял его. Шар оказался тяжелый, из литого вишневого стекла. Ежики глянул сквозь него на лампочку — в стекле забрезжил рубиновый огонек.
Перекладывая находку из ладони в ладонь, Ежики поднялся к выходу…
Если бы он однажды утром вышел из своего дома и вместо привычного садика с кафельным бассейном и фонтаном увидел незнакомый двор, то, наверно, испытал бы такое же чувство.
Сейчас он был уверен, что окажется где-то неподалеку от площади Карнавалов, увидит башню старой ратуши с курантами и гигантский стеклянный карандаш отеля «Трамонтана». Но увидел он обширный бугристый пустырь. С пологими холмами и купами деревьев по краям. За деревьями не было и намека на город. Только в двух сотнях шагов раскинулось угловатой подковой приземистое здание красного кирпича. Длинное, с тремя рядами узких черных окон. Посреди его стояла широкая квадратная башня с зубцами и покосившимся флагштоком.
Ежики растерянно глянул назад. Оказалось, он вышел из каменного домика, похожего на старинную трансформаторную будку, какие иногда попадаются еще на окраинных улицах. Но города не было и здесь. Позади будки тянулся прямой и неширокий канал, облицованный серым гранитом. Справа и слева, далеко, он уходил в нависшие деревья. Ежики вышел на берег. Здесь на низких каменных постаментах лежали два адмиралтейских якоря. Ржавые, трехметровые. Они были положены наклонно, упирались в плиты деревянными поперечинами-штоками. Дубовые штоки были изъедены морским червем, их железные оковки кое-где лопнули.
Ежики задумчиво потрогал якорную лапу. Он почти не удивлялся. Так не удивляются странностям во сне. Он глянул вниз. У берега к вделанному в гранит кольцу была привязана лодка. В ней тоже лежал якорь, но маленький и новый. Лодка была неподвижна, потому что не двигалась и темная гладкая вода. «Холодная», — понял Ежики и даже передернул плечами.
Впрочем, зябкости в воздухе не ощущалось. Но не было и духоты, как в городе. Все здесь оказалось
Ежики опять взглянул на кирпичное, похожее на крепость здание. И пошел к нему по траве. Среди тишины и безлюдья.
Невысокая трава казалась седой от множества отцветших и опушенных семенами одуванчиков. Они были крупные, с кулак Ежики. Он старался не задевать пушистые эти шары, но их было очень много, и семена-парашютики то и дело стаями взлетали до коленей. Тогда он перестал смотреть под ноги и снова глянул кругом.
И увидел то, что раньше не бросилось в глаза. Всюду были якоря.
Заросшие, ушедшие в землю почти целиком, наполовину или совсем немного, они лежали и торчали там и тут. Маленькие, как в лодке, и крупные, и громадные, как на камнях у канала. Большей частью ржавые, но были и такие, что темнели чистым железом. Чаще всего попадались якоря старых, знакомых по картинкам форм, но встречались и современные — с поворотными и выдвижными лапами, хитрыми скобами, изогнутыми и составными штоками… В общем, куда ни глянешь — якоря. Видимо, сюда их свозили отовсюду — и те, что снимали со старых кораблей, и те, что находили на дне моря, на местах давних битв и крушений. Как в музей под открытым небом. Свозили, свозили и забывали…
Несколько больших якорей стояли на пригорках, как памятники. Один из них — четырехпалый, со странно выгнутым туловищем-веретеном — показался Ежики особенно интересным. Он пошел к этому якорю, а навстречу, из-за бугра, вышли трое ребят.
Девочка и двое мальчишек.
Старшему было лет четырнадцать, девочка — наверно, ровесница Ежики, а младший — совсем пацаненок, лет восьми. Подходили медленно, и Ежики успел разглядеть каждого.
Малыш — босиком, в голубой полинялой майке и серых, похожих на юбочку штанах: они забавно болтались вокруг бедер. Большеголовый он был и чумазый или такой чернявый, что просто казался неумытым. Девочка — в бледно-желтом клетчатом платьице, а поверх него замшевая курточка без рукавов и со шнурками вместо пуговиц. Старший — в зеленой рубашке и в пятнистых, как у десантников из кино, брюках-комбинезоне. Он и девочка — светлоголовые, с тонкими, даже острыми лицами и спокойными глазами. Они шли шеренгой (малыш посредине) и смотрели на Ежики. По-хорошему смотрели, он сразу понял, что от них не будет ни обиды, ни насмешки.
— Здравствуй, — сказал старший, когда все остановились.
И Ежики поймал себя, что ответил лицейским коротким наклоном головы (вот ведь, въелось все-таки!). И торопливо сказал:
— Здрасте… — Замигал от неловкости.
Старший мальчик спросил с ноткой тревожной заботы:
— Скажи, ты кого-то ищешь?
— Я… нет. Не знаю. Я ехал, и тут эта станция. Раньше не было. Я пошел… посмотреть.
Девочка слегка улыбнулась и сказала участливо:
— Ты, наверно, пришел поиграть?
— Не знаю. Поиграть… как?
— Ну, у тебя же вот… — Она острым подбородком указала на шар в руке у Ежики.
— А… Я нашел его там, на лестнице. Иду, а он лежит.
— Тогда это, значит, мой! — подпрыгнул чумазый пацаненок. — Он вчера укатился, а мы не нашли!..
— Филипп! — строго сказала девочка.
Мальчишка со странным взрослым именем Филипп дернулся, отвернулся. Глянул из-за плеча, как сердитый вороненок из-за приподнятого крылышка.
Было немного жаль находку, но как препираться с маленьким? Да к тому же это и в самом деле его шар, наверно…
— Возьми, раз твой.
Филипп обрадованно протянул руку, а старший сказал мягко, но решительно:
— Так ведь нельзя. Кто нашел — того и шар. А хочешь, чтобы снова твой был, надо выиграть.
— Ну, тогда давайте играть, — потребовал Филипп громко и со слезинкой.
— А правда, — примирительно проговорила девочка. — Пошли играть в шары.
— А… как это? — Ежики никогда не слышал про такую игру.
— Да просто это. Любой сразу поймет, — сказал старший мальчик. — Пошли, площадка тут рядом…
Пока шагали, Ежики спросил наконец:
— А что здесь такое? Ну, вокруг, вот это…
Старший мальчик (он шел впереди) ответил сразу, но со спрятанной неохотой:
— Так, заповедник. Старый…
— Музей?
— Ну… вроде…
— А еще застава, — сунулся сбоку Филипп. — Видишь кронверк? — Он махнул в сторону красного дома. — Там раньше пушки стояли, а теперь…
— Фи-ли-пп, — сказала девочка. А старший быстро спросил у Ежики:
— Но скажи: ты правда никого не ищешь?
— Да нет же… Кого мне искать?
В душе уже появилось чувство, что он и правда хочет найти кого-то или что-то. Но как скажешь о неясном?
— А может, ты тоже пограничник? — опять ввинтился в разговор малыш.
— Фи-ли-пп…
Он снова превратился в сердитого вороненка:
— Ну чего?.. Спросить нельзя.
Ежики сказал, чтобы замять неловкость:
— Это, что ли, игра такая — пограничники?
— Вроде… — отозвался старший и быстро глянул на Филиппа. — Вот, пришли…
Среди мелких горок открылась хотя и заросшая, тоже в одуванчиках, но ровная поляна.
Игра в шары оказалась похожей сразу на крокет, бильярд, гольф и кегельбан. Но правила и правда были нехитрые. Нужно было пустить по земле свой шар, попасть им по другому и тот, другой, загнать в лунку или воротца из проволоки. Лунка — три очка, воротца — пять, а через воротца в лунку — сразу пятнадцать. Кто сто очков набрал, тот и победитель.
Тяжелые, из небьющегося сплошного стекла шары без задержки летели сквозь траву, отряхивали одуванчики. И рикошетно стукались друг о друга — чак, чак… Все одного размера, блестящие, но такого красивого, как у Ежики, вишневого, больше не было. Были белые, прозрачные, или бутылочно-зеленые, да еще два лимонных…
Ежики увлекся игрой. Он купался в веселой беззаботности: как птаха, удравшая из клетки. Все вокруг было так не похоже на недавнюю жизнь, на лицей, на громады и многолюдье мегаполиса. И дышалось так… ну, будто долго-долго сидел он в духоте липкой желтой палатки и вдруг кто-то с размаху распорол тканевый полог. И оказалось, что снаружи — чистота и свежесть… Ежики сбросил капитанку. Он смеялся, отдувал от лица семена-парашютики и пускал сквозь траву скользкий шар. Научился он быстро…
Где-то позади азарта и радости в памяти у него сидело: «Надо все-таки выяснить до конца, откуда станция и что за Якорное поле…» Но шары притягивали к себе, и порой казалось даже, что это не совсем игра, а еще и задача. Словно у Кая в сказке про Снежную королеву, когда он должен был сложить из льдин заветное слово. Если Ежики выиграет, может случиться что-то хорошее. Или раскроется какая-то загадка. «Какая?» — облачком набегала секундная тревога. И улетала…
Никто пока не выигрывал. У всех почти поровну очков, даже Филипп отстал не намного.
… — Филипп, у тебя совесть-то есть? Опять шар пяткой подталкиваешь!
— Я?! Подталкиваю?! Рэм, ну чего она!.. Мне камушек под пятку попал, нога и дернулась! А шар и не двинулся…
— Не ходил бы босиком, не попадались бы камешки, — снисходительно сказал старший мальчик.
В ребячьих компаниях, когда собираются для игры, не принято знакомиться специально. Имена узнают между делом, в считалках, в перекличках… Итак, Филипп и Рэм. Девочку же окликали коротко: «Лис!» А полное имя Ежики узнал, когда поспорил. Она сказала:
— Постой… Твой шар сдвинул воротца.
— Где же сдвинул! — Ссориться не хотелось, но «ежики» в характере ощетинили колючки. К тому же сдвинутые воротца — это минус десять очков. — Их просто стеблем качнуло. А стебель ведь не шар!
— Но все равно же сдвинулись, — спокойно сказала она.
— Но я-то при чем?
— Но они же даже чуть не опрокинулись…
— Елизавета, — насупленно сказал Рэм.
«Лис» лучше, чем «Елизавета», — подумал Ежики и быстро глянул ей в лицо. И встретился с ее глазами: светлыми, серовато-синими и чуть обиженными. И неожиданно затеплели уши.
— Правда… сдвинулись, — пробормотал он. И тихо выдохнул: — Извини.
Елизавета-Лис прикусила губу, дернула себя за светлый, почти белый локон у щеки.
— Да нет… наверно, в самом деле травой качнуло…
— Чтоб не спорить, пусть перебьет, — решил Рэм.
— Ага, как же! — обиженно взвыл Филипп. — Как для моего шара подставка, так сразу «пусть перебьет»!
Шар Ежики лежал в метре от лунки на ровной накатанной полосе — прямо сам просился в ямку. Бить должен был Филипп и, конечно, не хотел упускать момент.
— Ладно уж, бей, — сказала Лис, неловко отвернувшись от Ежики. — Пусть он бьет, мальчики…
— Пусть… — прошептал Ежики.
Филипп деловито подтянул штаны и пустил свой белый шар. Он ударился о вишневый, тот подкатился к лунке. Но нехотя. И сантиметрах в десяти замер.
Стало понятно, что Филипп вот-вот заревет.
— Он очень метко бьет, — утешительно заметил Рэм. — Только силы немного не хватает. Тяжелые все-таки шары-то…
А вишневый шар полежал, качнулся вдруг, почуяв неприметный уклон, и скатился в лунку.
— Ура-а!! — Филипп выхватил его, перекинул из ладони в ладонь. — Теперь он мой насовсем! Я его три раза подряд загнал! Вчера два раза и сейчас! Если третий раз подряд, значит, насовсем…
— Филипп, ты что! Вчера же другая игра была! — как-то беспомощно возмутился Рэм. — Вчера же мы без… ну, не вчетвером же играли! Если бы ты вчера трижды загнал…
— А я виноват, что он потерялся?! — Филипп опять стал рассерженным птенцом ворона.
— Да пусть берет… Бери насовсем, — сказал Ежики. И снова быстро глянул на Лис.
Филипп засопел победно, затолкал шар в карман штанов-юбочки. Карман отдулся, штаны сразу поехали вниз. Он подхватил их, подозрительно глянул: не смеются ли? Никто не смеялся. Тогда он засмеялся сам, вытащил опять шар. Поморщился:
— Царапается… — Затолкал в карман полруки и достал что-то спрятанное в кулаке. Протянул кулачок Ежики, разжал: — На… Это тебе за шар…
На ладони лежал черный якорек. Такой маленький, что можно было бы спрятать в грецкий орех. Славный такой.
Ежики оглянулся на Лис и Рэма: «Можно взять?» Лис кивнула, якорек упал к Ежики на ладонь, и все склонились над ним.
— Кроха какая, — ласково усмехнулась Лис. — Где взял, Филипп?
— Утром, под лопухами…
— Ишь какой пророс, — заметил Рэм.
«Пророс?.. Что они, растут здесь разве?.. А ведь и правда — Якорное поле…»
Якорь-росток был в точности как настоящий — адмиралтейской формы, с деревянным, набранным из крошечных реек штоком, с ювелирно тонкими скобками-бугелями на них, с кусочком якорной цепи… Зацарапался у Ежики какой-то намек на догадку…
— Спасибо, Филипп…
— Ага… А тебя как звать-то? — Филипп, он без лишних церемоний. Взял да и спросил.
Как ответить? «Ежики»? Но это не для случайных знакомых. Пускай они хорошие, но ведь не мама, не Ярик… Сказать «Матвей»? Но он не терпит, когда так зовут его, это отдает лицеем… И он растерянно сказал свое второе имя, которое раньше лишь писалось в документах:
— Юлиус… Юлеш…
— Или Юлек? — спросила Лис.
— Ага…
Пускай он будет для них Юлеком. Не все ли равно? И все-таки он чувствовал неловкость, как от обмана. И поэтому слишком пристально смотрел на якорек.
Такой крошечный… Конечно, это шутка, что он вырос здесь. Наверно, от какой-то модели. От маленькой… Если прикинуть к тому галиону, то годится он там лишь для палубного баркаса…
Галион в желтом окне вспомнился отчетливо. Как-то сразу. И так же сразу, резким толчком вернулась тревога: «Где я? Что же все
Он дернул на бедре клапан бокового кармана, сунул туда якорек, суетливо, почти испуганно оглянулся.
— Ребята. А… какой это заповедник? Откуда он тут взялся?
— Всегда здесь был, — сказала Лис. — Он старый… Видишь, кронверк. — Она махнула белым хвостиком волос. — Это остатки крепости. Сейчас там ничего нет…
— А почему не видно города?
— Холмы же, — быстро сказал Рэм. — И деревья. Если забраться на башню, все видно. И город…
— А станция… Откуда она взялась?
— Ну, откуда берутся станции… — чуть улыбнулась Лис.
— Но ее же никогда не было! Она где? На Кольце? Или это радиус? Может, тупик какой-то?
Филипп, который был занят шаром, вдруг поднял голову и сказал солидно:
— Скорее уж не тупик, а тамбур…
Рэм
— Наверно, она на Кольце, Юлеш… Ты ведь ехал по Кольцу? Ну вот…
Обращение «Юлеш» царапнуло Ежики, но это была мелочь.
— Почему же я раньше здесь не проезжал? Я знаю все Кольцо.
— А раньше станции и не было, — как-то нарочито легко отозвалась Лис. — То есть была, но… не станция. А теперь приспособили. Поезда-то пошли три дня назад… Да, Рэм?
— Да, — нахмуренно согласился он. — Первый поезд пустили позавчера. А до того никто и не пытался.
— Да, но как же… — И Ежики замолчал. Все вопросы стали неважными. Кроме одного. Того, что беспокойно и неосознанно зрел в нем и теперь взорвался — короткими слезами и вскриком. И нестерпимой, как боль, надеждой!
Он бросился с поляны — к будке, где вход на станцию! Кажется, ребята что-то кричали вслед. Он мчался, рвались под ногами стебли, сквозь подкладку кармана больно царапал кожу якорек. Липли к мокрым щекам седые семена… Вход, лестница… Вниз, вниз! На стремительном повороте он чиркнул плечом о камень, вырвал клок из короткого рукава майки… Вот и подвал, желтое окно с черным кораблем! Не до него сейчас! У перрона блестит стеклами хвостовой вагон.
Пусто в вагоне…
Ежики боком повалился на замшевый диван. Дернул из-за пояса подол майки, отер лицо… Отдышаться бы…
— Осторожно, двери закрываются…
«Мама!»
— …Следующая станция — Площадь Карнавалов.
Значит, все-таки Кольцо!
За площадью Карнавалов — станция Большой Маяк. На ней главный диспетчерский пункт Кольца. Там, конечно, знают всё! Должны знать…
— …А теперь давайте про все еще раз, по порядку. Хорошо? — Заботливый голос, внимательные глаза под седыми бровями, спокойное морщинистое лицо…
Сперва-то на мальчишку прикрикнули: ворвался, мешает работать, что за дети пошли! Потом примолкли, позвали вот этого. Судя по широким шевронам Дорожной сети — главного диспетчера. Он сразу попросил выйти из дежурной комнаты всех, кроме мальчика. Усадил его. Обратился на «вы», хотя нескладно притулившийся на краешке кресла посетитель — в перемазанной, порванной майке, с грязными полосками на лице, с каким-то мусором в волосах — явно не тянул на роль серьезного собеседника.
— …Все, как говорится, разложим по полочкам… Вы — лицеист шестого класса Матвей Радомир…
— Да… («Господи, какая разница! При чем тут это?»)
— Вы говорите, что ваша мама погибла год назад, когда возвращалась на аэротакси-автомате из Бельта. Взорвался двигатель-антиграв…
Да, так ему сказали. Эти двое, которые пришли тогда… Летчик и тетка из опекунской конторы. Когда взрывается антиграв, остается облачко атомной пыли. И никакого следа от человека. Разве что эмалевый медальон на серой стене в Парке памяти. Зачем он, медальон… Взрыв этот — редчайший случай. И вот же, ударила злая судьба. И не кого-нибудь, а маму. И его, Ежики…
Он закричал тогда этим двоим, что они врут и пусть убираются. Летчик стоял молча, закусив белые губы, а опекунская чиновница деловито совала Ежики под нос какую-то пахучую дрянь и говорила, что он должен куда-то пойти. Вместе с ней, с этой теткой… Он оттолкнул ее плечом, заперся в своей комнате, залился слезами. Случившемуся он поверил сразу, хотя и кричал, что это неправда… Не раз он видел в жутких снах, что с мамой случилось непоправимое. И просыпался с мокрым лицом, перепуганный и благодарный за вернувшееся счастье. А теперь не проснешься, не стряхнешь эту страшную черноту… А может, опять сон?! Нет… Нет, хоть голову расколи о глухую дверь.
Из-за двери кричали, уговаривали, чтобы вышел.
Они что? Мало им, что нет мамы, они хотят, чтобы он оставил
Он прижался к полукруглому цоколю кондиционера. Пластик был холодный… Как труба в том бункере… Как песок в красной пустыне, когда лежишь навзничь и смотришь в лиловое небо, где звезды и маленькое колючее солнце… Не надо об этом, так нечестно защищаться от горя. Это будет измена маме!.. Но как иначе выдержать, как отстоять дом?.. Всадники-итты подъезжают, смотрят с высоты боевых седел на упавшего мальчишку. Они не ведают ни боли, ни горечи, ни страха. Они — как марсианский лед…
Нет, горе не стало тогда слабее, но сжалось в тугой черный ком. Слезы остановились. Мысли стали четкими, и в руках появилась сила. Через окно он выскочил в сад, ухватил из травы шланг, подключил к вентилю большого давления. Протянул резиновую змею к себе в комнату, с медным наконечником наперевес вышел в холл.
«Уходите…»
«Мальчик! Мы понимаем, что…»
«Уходите. Это наш с мамой дом».
«Но…»
Тугая струя вымела из крытого стеклом холла чужих людей. Тогда он сорвал на щитке пломбу и включил силовое поле…
— Да, мне сказали… — прошептал он. — Что она…
— Я понимаю, вам тяжело, хотя и время прошло… Вы говорите, что ваша мама работала у нас в системе консультантом и что это ее голос записан для объявлений на Кольце… Да, замечательный голос… И сейчас ты услышал его на какой-то новой станции?
— Да! — Ежики дернулся вперед.
— Но послушай, мальчик… — Диспетчер мягко перешел на «ты». — Я понимаю, тебе хочется такого вот… чуда, одним словом. И ты решил, что ее записали недавно, да? Господи Боже ты мой… По-твоему, значит, тебя обманули и мама где-то прячется? Но зачем это? Подумай…
Он думал! Пока бежал и ехал, столько было горячечных мыслей, что болью и звоном отдавались в голове… Может, она попала в аварию и стала калекой, и хирурги бессильны, и она не захотела жить с сыном, чтобы не пугать его уродством… Или встретила какого-то человека, полюбила его, и они решили пожениться, а человек этот не хочет, чтобы у нее был сын… Дико думать такое про маму, но все же это было бы в миллион раз лучше, чем ее совсем нет на свете… Ну, пусть она не хочет его видеть, лишь бы она была!..
— Малыш, — неуверенно сказал диспетчер. — Ну как тебе объяснить? Ты ведь уже не маленький…
Ежики не заметил этой нелепицы — «малыш не маленький». Он сказал тихо и отчаянно:
— Голос-то ведь есть. Откуда он взялся?
— Голос… Да акустический компьютер смоделирует по образцу любую речь. Чтобы не отличалась от других объявлений.
— Нет… — Ежики упрямо махнул волосами (и полетели семена-парашютики). — Так не смоделирует, это живой голос. Ну зачем компьютер станет делать вдох между словами? Сперва «Якорное», потом… такое короткое дыхание и тогда уж — «поле»…
— А… что это за слова?
— Ну, название станции! Я же объясняю…
— Постой, мальчик… — Диспетчер нагнулся к нему так быстро, что Ежики, словно защищаясь, вскинул коленки, вдавился в кресло. — Послушай, малыш… такой станции нет.
— Как это нет?!
— «Якорное поле»?
— Да!
— Нет. Ты что-то… путаешь, наверно…
— Но я был там только что! Она перед Площадью Карнавалов! Маленькая такая станция, с окном и кораблем! А наверху поле и якоря!..
Ежики хотел уклониться, но диспетчер все же дотянулся, большой холодной ладонью потрогал ему лоб.
— Вы что, думаете, я больной?
Диспетчер вздохнул:
— Думаю — зачем ты морочишь мне голову?
— Вы сами морочите мне голову! — Ежики крикнул это с дерзостью отчаяния. Вскочил. Диспетчер смотрел внимательно и печально. Ежики обмяк, прошептал: — Можно же убедиться, тут ехать три минуты. Сразу за Площадью Карнавалов… Ой нет, надо сперва назад, до Солнечных часов, а потом обратно…
— Почему? — спросил диспетчер строго и чуть насмешливо.
— Ну… там же, на Якорном поле, только один путь, линия Б… Там маленькая станция, даже поезд весь не влазит… — Под взглядом диспетчера Ежики совсем сник. Но тут же сердито вскинулся: — Вы сами должны знать, вы главный!..
— Угу… — неопределенно отозвался тот. — Посиди минутку, я кое-что выясню… — И вышел.
«Зачем он скрывает? Военная тайна? Но в нынешнее время уже не бывает военных тайн… Никакой компьютер так не сделает мамин голос…»
Но надежда становилась все меньше, а тоска была большая. И пусто было, тяжело и тихо. Лишь еле слышно гудели за могучими стенами поезда.
Диспетчер вошел. Ежики опять сказал ему сквозь подобравшиеся слезы:
— Можно же поехать и проверить…
— Да зачем же ездить-то? Смотри… — Во всю стену диспетчерского пункта засветилась схема путей. Желтая паутина — Внутреннее, Среднее и Большое Кольцо, ломаные линии частых радиусов. И в этой паутине, как разноцветные мухи, бьются огоньки станций. С красными буквами названий. — Иди сюда.
Ежики через силу подошел.
— Смотри: вот Площадь Карнавалов, вот Солнечные часы… Где здесь Якорное поле?
Не было Поля.
— А может, в другом месте? — сказал диспетчер. — Пожалуйста. Набери название сам.
Светящиеся клавиши пульта плохо были видны сквозь мокро-липкие ресницы. Ежики проморгался, без всякой надежды набрал по буквам: Я-К-О-Р-Н-О-Е П-О-Л-Е. Пискнуло в динамике, зажглось на экране: «Извините, такой станции нет…»
— Но она же совсем новая… — прошептал Ежики.
— Надеюсь, ты не думаешь, что новую станцию могут не подключить к сигнальной сети?
Именно так он и думал! Но ничего не сказал. Светящаяся схема путей нависала над ним и словно придвигалась. Будто хотела опутать клейкой паутиной… Она была лживая, эта схема! Ежики так и хотел крикнуть. Но горло распухло от подступивших слез. Он закашлялся. Поплыло в глазах. Ежики шагнул назад, опять сел. Уперся лбом в ладони, локтями в колени. Жалким клочком мотнулся у плеча полуоторванный рукав.
Ведь именно там, на станции, он порвал майку! На лестнице! Значит, лестница — есть! Станция — есть! Он поедет сейчас туда опять, увидит, докажет себе и другим!
Он хотел это яростно бросить диспетчеру, вскинул на него мокрые глаза. Но диспетчер смотрел мимо Ежики, на дверь. Сказал торопливо:
— Да-да, прошу вас…
Ежики сел пружинисто и прямо. В дверях стоял Кантор.
Оказалось, что на улице уже лиловый вечер. Такой же липкий и душный, как день. Но под прозрачный колпак автомобиля тут же накачало свежего воздуха. Даже с запахом сосны. Кантор сказал в микрофонный раструб автоводителя:
— Сектор «Зэт», четвертая линия, на тройном желтом два отрезка налево…
Он всегда точен и спокоен, Кантор…
Поехали… За прозрачным пластиком исказилась, уплыла назад светящаяся башня «Трамонтаны», по мягким изгибам стекла побежали отблески рекламы. Ежики вдавился в пухлые подушки заднего сиденья.
Кантор сидел впереди. Видны были крупные покатые плечи, лысина, маленькие круглые уши и край очков. На тонкой никелевой оправе загорались искорки.
Зачем он носит очки с оптическими стеклами — такую дикую старомодность? Хочет показать, что весь в заботах и нет у него времени на возню с контактными линзами или на операцию с гибким хрусталиком?.. И лысина. Не больше недели надо, чтобы в парикмахерской вырастили человеку шевелюру любой пышности, а он… Или считает, что такая внешность самая подходящая для педагога-профессора и ректора?
Кантор, без сомнения, чувствовал взгляд лицеиста Радомира. Но не оборачивался и молчал. В молчании была деликатная укоризна и в то же время как бы понимание и уважение странностей своего ученика. «Что делать, господа, в лицее каждый ученик — тысяча загадок и проблем…»
«Однако долго вы не промолчите, господин ректор, я вас знаю…»
— Право же, Матиуш, такого я не ожидал… — Кантор слегка обернулся.
— А что случилось-то? — сказал Ежики из уютных подушек. — Разве я не имею права гулять по городу, когда нет занятий?
— Имеете, конечно… Однако ваши приключения, ваш вид…
— А что — вид? Просто забыл капитанку на поле… А потешать прохожих вицмундиром я все равно не буду! Пацаны вслед орут…
— Ну и речь у вас… Понимаю, это способ самоутверждения. Хорошо, хорошо, не носите «вицмундир», это ваше дело. Мы живем в свободном обществе… Но ваше поведение в диспетчерской, ваши фантазии…
Ежики отвернулся и каменно замолчал.
— Понимаю, вы не хотите снисходить до спора… И прекрасно вижу, что вы искренне верите в это ваше… э… Якорное поле. Но оно же не более чем результат ваших… так сказать, прогулок. Я от души вам сочувствую, Матиуш… Но все хорошо в меру…
— Что в меру? Сочувствие? — не сдержал ехидства Ежики.
— Я имею в виду ваши путешествия. Нервы, переутомление — и вот результат…
— Значит, по-вашему, мне все это привиделось…
— Не совсем точный термин, но… Мати, мальчик мой, при ваших способностях, если их не держать под контролем, и не такое может случиться. Я не удивлюсь, если вы однажды силою мысли из ничего создадите реальные предметы… Это шутка, разумеется, но… и не совсем шутка. Вы же знаете, индекс вашего воображения выше всех известных нормативов… И вам следует беречь себя, Матиуш, ради всех нас, ради общества, которое…
Речь Кантора стала клейкой, обволакивающей. Как паутина. Ежики тряхнул головой…
Кантор… По-испански это слово означает «певец». Но у Ежики в сознании оно складывается из двух других: «ментор» — занудный учитель и «катэр», что по-немецки означает «кот» (сытый и невозмутимый). Самодовольно-ласковый, уверенный в себе. Эта уверенность и ласковость просто как наваждение какое-то, не устоять. Ежики уступает, становится послушным (надо, в конце концов, порой к кому-то и прислониться, отдохнуть душой). Но потом опять — хмурая осторожность и скрытая обида.
Если бы не Кантор, черта с два кто-то выцарапал бы Ежики из его дома!
…Дом тогда взяли в настоящую осаду. Набежали, конечно, и просто любопытные: мальчишка, говорят, заперся наглухо, не пускает взрослых, видать, натворил что-то. Но прежде всего были тут дядьки и тетки из Опекунской комиссии, директорша школы, чины Охраны правопорядка и всякие другие чины. Уговаривали через мегафоны — то поодиночке, то наперебой. Ежики не слушал. Скорчился в своей комнате на диване, притиснул к себе мамину фотографию, и его скручивало от рыданий. Один раз даже показалось, что сейчас умрет, и он обрадовался. Но наступила только черная усталость, уже без слез. И тогда он опять услыхал приглушенные силовой защитой мегафоны.
Вышел в стеклянный холл. Люди в трех шагах от низкой садовой изгороди с распахнутой калиткой тыкались руками и грудью в невидимую силовую стенку. Заметили его, опять зашумели, замахали. Кажется, даже угрожающе.
Ежики не боялся. Чем они могли его напугать? Самое страшное, что могло случиться в жизни, уже случилось: мамы нет… Он долго смотрел на них, потом сказал:
— Уходите…
Защитное поле работало лишь в одну сторону, наружу. И звуковые волны, и любой брошенный предмет оно выталкивало из себя с утроенной силой. Мальчишечий голос резанул столпившихся. И все затихли на минуту. Потом круглая дама выплыла вперед и почти запела в мегафон, пряча в сладком голосе раздраженные нотки:
— Милый мальчик! Мы все тебя понимаем и как раз поэтому считаем, что тебе не следует оставаться одному. Это очень тяжело для тебя. Совет опекунов решил, что…
Ежики (милый воспитанный Ежики!) вспомнил язык «садовых троликов» из бункера и отчетливо сказал даме, чтобы шла… вместе с советом опекунов. Даму в полуобмороке оттащили в задние ряды. Ежики засмеялся, закашлялся слезами, опять засмеялся. Беспощадно. Он ненавидел всех, кто там собрался. Они пришли, чтобы вырвать его из родного дома. Из жизни, которая связывала его с мамой. Конечно, он все равно скоро умрет, но умрет здесь. А их не пустит на порог. Ни за что!
Уже потом он понял, что эта война, эта ненависть помогла ему пережить горе. Но сейчас он просто смотрел на толпу со спокойной яростью смертника.
— Матвей! Ежики… — Это директорша школы.
Ей он не хотел плохого. Он сказал сумрачно:
— Идите домой, пожалуйста…
Вышел вперед грузный майор Охраны правопорядка в парадной фуражке и витых погонах.
— Матвей Юлиус Радомир! Поговорим по-мужски! Вы изучали в школе основы законов и должны знать, что бывает за сопротивление властям. Вы нарушаете…
Пятиклассник Радомир изучал основы законов.
— Я ничего не нарушаю! Вы сами нарушаете! Дом неприкосновенен!
— Никто не посягает на дом! Он останется как есть! Но гражданин, не достигший совершеннолетия, не может жить и воспитываться один!
— У меня есть родственники!
В самом деле! Ведь есть же тетя Аса! Старшая сестра отца. И ее муж! Не очень-то знакомая родня, виделись всего несколько раз, но к Ежики она всегда хорошо относилась, по голове гладила. Пожилая, добрая такая тетенька, почти старушка. Разве она откажется пожить здесь, пока племянник не подрастет?
— Чтобы оформить опекунство родственников, необходимо время, а пока…
Ежики бросился к экрану видеосвязи. Тетя Аса жила в Лесном поясе, связаться можно за полминуты! Но индикатор не светился.
— Мерзавцы! Зачем вы отключили связь?!
— Мы отключим все!.. Даже линию доставки!.. Останешься без еды! — восклицала из-за голов дама-опекунша.
Ежики опять зло засмеялся. Он хотя и маленький, а понимает, какой крик поднимут газеты всего мира: «Власти Полуострова уморили мальчишку в его собственном доме!» Есть, в конце концов, Комитет защиты детства!
— …Есть, в конце концов, специнтернаты, куда направляют детей, злостно не подчиняющихся законам страны! — Это опять майор.
— А куда направляют взрослых, которые врываются в чужие дома?!
— Мы не врываемся, мы просим выйти тебя!
— Я никуда не поеду! Это
Это
Известие о маминой гибели принесли утром, а сейчас был уже вечер, густой, синий (а казалось, что прошло уже много дней и вечеров, потому что в один день такое горе вместиться просто не могло!). Люди, окружившие дом, казались черными. Ежики включил в доме свет. Плафоны засветились ярко, почти празднично, мигнули и пожелтели. Словно вырубилась электролиния и включились аварийные энергонакопители. Ударил по стеклам прожектор подъехавшей машины. Толпа качнулась вперед, будто общим напором решила преодолеть поле. Остановилась.
— Уходите! — звеняще сказал Ежики.
Они суетливо махали руками, переговаривались и, кажется, чему-то очень удивлялись.
— Мальчик, мы последний раз тебе…
Он расставил ноги, вскинул медный наконечник шланга. Усиленная полем струя хлестнула по темным ненавистным людям без лиц. А, побежали!.. Но тут же напор ослаб, струйка тонко полилась на паркет. Выключили воду в саду… Ну и черт с вами! Все равно не возьмете! Поле непробиваемо, хоть стреляйте!
Он встал посреди холла, скрестил руки — упрямый, как камень. Неудержимый излучатель злой силы и решимости… Он видел, как два сержанта на мотоциклах с разгона попытались пробить силовой барьер и проскочить в широкую калитку. Упругая защита вышвырнула их, как мячики, в разбежавшуюся толпу. Ежики засмеялся, не разжимая губ: идиоты… И почти сразу увидел небывалое.
Оборачиваясь к людям, что-то говоря им, подошел большой лысый мужчина в очках. Люди послушали его, отошли. Он вынул белый платок и, вскинув его (парламентер!), зашагал к калитке, потом к стеклянному входу. Он двигался с натугой, как бы расталкивая плечом плотность защитного поля, но без остановки. Ежики обмер. Потом кинулся к двери, чтобы включить запоры. Но человек уже вошел. Он печально и ласково смотрел сквозь блестящие очки.
— Матвей… Матиуш, мальчик… Я не с ними, — он кивнул за стекла, — я сам. К тебе… Давай поговорим… — Он тихо подходил.
Ежики попятился, наткнулся на твердый диван у камина, упал на него, судорожно сел.
— Я ректор Особого суперлицея Командорской общины. Профессор Кантор. Я делаю тебе дружеское, честное предложение…
Он приближался к Ежики, нагибался — большой, серый, как слон. Вроде бы добродушный. Тянулся пухлой пятерней. Чтобы погладить по голове? Или схватить?
Ежики извернулся, отчаянно ударил Кантора пяткой в колено. Ступня рикошетом ушла вбок. Чугунный узор боковой стенки камина горячо резанул по ноге. Ежики скатился на пол, сел, сцепив зубы, пружинисто приготовился к прыжку…
Профессор стоял, опять вскинув над головой платок: сдаюсь, мол. Белая манжета съехала вниз, над ней блеснула квадратная пластинка. Ежики рванулся в сторону. Но вязкая чернота властно легла на мальчишку…
Потом Кантор не раз клялся, что не было у него парализатора. Просто Матиуш потерял сознание, не выдержал организм. Немудрено! Сколько всего разом свалилось на мальчишку. И страшная весть, и тот бой, который он вел целый день… Нет, он, Кантор, не осуждает Матиуша за сопротивление. Тот был по-своему прав. И мужествен… И все-таки истинное мужество («ты уж поверь, мой мальчик») не в слепом сопротивлении, а в четком анализе обстоятельств и в умении где-то спорить с ними, а где-то в силу необходимости подчиниться («чтобы потом эти же обстоятельства подчинить себе…»).
Ежики почти верил Кантору. А иногда совсем верил. Тот был терпелив и добр. Ни разу не повысил голоса ни на кого из лицеистов. И для каждого находил время.
Пока Ежики лежал в лицейской клинике у молчаливого доктора Клана, Кантор появлялся там ежедневно. Разговаривал недолго и без навязчивости, но своего добивался… Он говорил, что, конечно, мальчик может жить где хочет, но обязательно со взрослыми. А оформление опекунства — дело хлопотное. И что не лучше ли Матиушу временно пожить здесь и стать воспитанником одного из лучших в стране учебных заведений? Тысячи ребят мечтают об этом… А с домом — ничего не сделается, служба Охраны правопорядка, пока суд да дело, возьмет его под свой контроль. А Матвей сможет с кем-нибудь из старших бывать там, когда соскучится, брать нужные вещи, игрушки, одежду (так потом и было)…
Ежики был слаб, как после долгой болезни. Часто плакал — не только от мыслей о маме, но и от ласкового слова. Кантор уговорил его.
…Все это случилось в июне. Две недели Ежики провел в клинике, потом жил в лицейском интернате под заботливым надзором Кантора и молодого воспитателя Янца. Янц был высок, худ, излишне суетлив, предан Кантору и малость глуповат. Но в общем-то ничего, не очень докучал. Они водили Ежики с несколькими другими ребятами по музеям, возили на Львиные острова. Порой было даже интересно. И все-таки Ежики смотрел на жизнь отрешенно, как сквозь дымчатую пленку.
В конце августа начались вводные занятия. Многое оказалось не как в школе: сравнительная история древних мифов, начала общего языкознания, классическая литература, основы нейрокомпьютерной техники. Лицеист-новичок Радомир учился без охоты, но и без лени. Случалось даже, что на какое-то время и увлекался. Вернее — отвлекался. От мыслей о маме, о доме. Казалось иногда, что прошло много-много времени и он давно уже не прежний Ежики. Но порой его словно обдавало зябким ветром, горе опять подступало вплотную. И тоска… Правда, уже не такая резкая. И он прятал ее от других…
Конечно, Ежики разговаривал по видеосвязи с Яриком. Не раз даже. Но разговоры были стесненные, скомканные. Ярик мучился, будто виноват был, что у него все в порядке, когда Ежики — сирота. Он сказал один раз, что его мама справлялась, можно ли им взять Ежики к себе. Но в Опекунской комиссии ответили, что все не так просто: нужна масса решений, обследований, постановлений. Ежики только вздохнул. Хорошо, конечно, было бы жить вместе с Яриком, но уезжать в такую даль от дома, совсем отрываться… Да и так ли всерьез предлагала это мать Ярика? Она недавно вышла замуж, хватало забот и без чужого мальчишки.
Осенью приезжала тетя Аса. Сказала, что они с мужем готовы переехать в мегаполис, чтобы жить с мальчиком, но Опекунская комиссия отложила решение до зимы. Пусть, мол, мальчик успокоится, придет в себя и сам примет здравое решение. А пока нет смысла вырывать ребенка из такого замечательного учебного заведения — Особого суперлицея.
Зимой, однако, тоже ничего не решилось. И Кантор наконец объяснил ему откровенно: дамы в Опекунской комиссии злы на Матвея Радомира за тот бой, который он дал им тогда, в своем доме… Нет, он-то, Кантор, все понимает, но что поделаешь с оскорбленными чиновницами? Они говорили даже, что мальчишку следует поставить на спецучет в службе Охраны правопорядка. А тогда чуть что — и в штрафную школу. Есть ли смысл рисковать? А в лицее Матиуш как за каменной стеной. Лицей, слава Богу, не подчинен этой идиотской системе Просвещения и Общественного Воспитания, у него свое ведомство.
Ежики сказал, что плевать ему на угрозы глупых теток и он согласен рисковать. И Кантор обещал честно похлопотать о его возвращении домой. Но хлопоты затягивались. И прошел уже год. Иногда казалось, что это был один, растянутый в чудовищной бесконечности день с заведенным распорядком: завтрак, занятия, обед, какие-то ненужные развлечения и пустые игры, ужин, вечернее сидение у экрана — и спать… Во сне приходила мама. Такая живая, настоящая, что не было и мысли, будто это сон… Тем горше было просыпаться.
Но он жил. Как все. Порой улыбался, гонял мяч с другими ребятами в лицейском парке. Играл Задумчивого Кролика в спектакле на рождественской елке. Но ни с кем не подружился.
Лицеисты были самые разные — от малышей-приготовишек до взрослых дядек — выпускников высшего курса. А всего — не больше полутора сотен. Каждый класс или курс — десять человек. И ровесников Ежики тоже не больше десятка. Причем все какие-то… ну, каждый в своей скорлупе. Со своими заботами и мыслями. Как и сам Ежики. Наверно, это и объяснимо: почти все лицеисты были сиротами…
Летом Ежики летал к Ярику. Было там неплохо. Отчим Ярика оказался добрый дядька, возил ребят на катере вдоль океанского побережья и на Птичьи скалы с великанскими гротами… Но все же что-то не ладилось в семье у Ярика, и полной радости не было. Потом Ярик перекупался, схватил резкую простуду, пришлось даже в клинику отправить. И Ежики уехал, не дождавшись конца каникул. Навестил в Лесном поясе тетю Асу. Она сказала, что теперь Опекунская комиссия упирается из-за того, что у нее, у тети Асы, «преклонный возраст».
— Намекают: вы, мол, помрете, а мальчик опять останется один. — Она сухо засмеялась. — Ладно, племянничек. Стукнет четырнадцать лет, сможешь сам решать…
Но до четырнадцати лет столько еще ждать!
У тети Асы было скучно. Ежики вернулся на Полуостров. Дом стоял запертый, с пломбой на дверях. Но можно было уговорить Кантора или Янца взять в Управлении Охраны правопорядка ключ, побыть в доме хоть часик. Дважды Ежики так и делал. А потом не стал: слишком грустно было уходить из дома.
Мама теперь снилась реже. И оставалась одна горькая отрада — Кольцо. Мамин голос…
У каждого лицеиста была своя комната. У Ежики — угловая, на втором этаже, окнами в парк.
…Кантор включил свет.
— Вы прилягте, Матиуш. Я позову доктора.
— Зачем? Ничего со мной не случилось.
— Ну, все-таки…
Ежики лег на узкую тахту. Она была твердая (мальчикам не следует нежиться в мягких постелях). Кантор присел на краешек. «Сейчас начнется: будет нагонять дремоту». Мягкие ладони легли на лоб.
— Ох как ты устал, мальчик…
«Знаем мы эти трюки». Ежики запросто мог бы не подчиниться усыпляющему воркованию, но не все ли равно?
Дрема накатывалась. Ладони прошлись по щекам, по плечам, по рукам, по телу, задержались на бедрах. Скользнули по ногам, смывая с них саднящую усталость. Осторожно сняли сандалии (Ежики сквозь вязкое забытье уловил укоризненный вздох: ох, мальчик, в обуви на тахту…).
Потом Кантор, кажется, вышел. Лежать было хорошо, но остатки колючего беспокойства — последние такие иголочки — мешали полному покою. И Ежики резким толчком нервов разорвал сон.
Он лежал теперь по-прежнему неподвижный, с прикрытыми глазами, но с ясной головой. Сквозь сомкнутые ресницы видел на потолке рельефный узор с темными глазкаґми в завитках орнамента. Каждый лицеист знал, что в одном из глазков — широкоугольный объектив ректорского экрана. Дабы ведомо было ректору, чем заняты подопечные чада наедине. И ректор знал, что лицеисты это знают и заклеивают глазки. И был поэтому еще один объектив — укрытый за решетками зимнего обогревателя. Знали и про такой, закрывали, если надо. Но были, говорят, и еще — совсем хитрые и, скорее всего, с инфракрасным приемником, чтобы темнота не укрывала воспитанников от наставнического ока. Ну и наплевать! Ежики скрывать нечего. Разве что Яшку. Но поди разбери на экране, что там делает мальчишка с маленьким школьным компьютером типа «Собеседник»…
Однако сейчас Ежики хитрил, притворялся дремлющим. Увидел из-под опущенных век вошедшего опять Кантора и доктора Клана — высокого, со щетинкой седых волос и лицом старого гусарского полковника из кино про наполеоновские войны. Без халата, в старомодном парусиновом пиджаке.
— Эк ведь умаялся, бедняга… — Доктор мягко взял Ежики за локоть.
Ежики неразборчиво бормотнул, как положено человеку в липкой дремоте полугипноза. Выше локтя ткнулся холодный пятачок безболезненного шприца (наверно, с бактерицидкой на всякий случай). Датчики докторской машинки — тоже холодные и влажные — присосались у пульсирующих жилок: на шее, у ключицы, на запястье, под коленкой… Ежики дернулся от щекотки (это можно и во сне).
— Ничего, ничего, вояка… сейчас… По-моему, профессор, все в порядке. — Доктор говорил громко. Не только ректору, но так, чтобы и мальчик слышал сквозь дрему. — По-моему, все в пределах нормы. А то, что вы сказали… Эта станция, поезд… Такое бывает в начале переходного возраста. Особенно у этих ребят. Своего рода сон наяву. И твердая уверенность в реальности этого сна…
«Неужели и в самом деле сон? Доктор не Кантор, он вроде бы никогда не хитрит…»
— Значит, никакого лечения? — так же громко спросил Кантор.
— Никакого… Стоит понаблюдать немного. А вообще это объяснимо и даже естественно у мальчика с таким индексом воображения.
…Ох уж этот индекс воображения! Как его измерили, откуда взяли, что он у Матвея Радомира выше всех в лицее? Люди с воображением стихи пишут, картины рисуют, в артисты стремятся. Или музыку сочиняют. А он в музыке ну совсем ни бум-бум, хоть и сын композитора и дирижера… Он даже Задумчивого Кролика-то сыграл благополучно лишь потому, что там одно требовалось: быть задумчивым. Но Кантор говорит, что раннее проявление таланта не обязательно. Все в свое время. Главное пока — постигать программу лицея. Ведь недаром же Матиуш попал сюда. В Особый суперлицей берут лишь тех, у кого какие-то сверхспособности. В самых разных проявлениях…
Однажды Ежики спросил: как это Кантор сумел разглядеть его «индекс воображения» там, во время осады, сквозь силовое поле и стекла. Кантор сказал, что в тот вечер, проходя мимо, он просто увидел в стеклянном холле мальчишку, которому грозила толпа не очень умных людей. И бросился на защиту. Конечно, задача Командорской общины, которой принадлежит лицей, — прежде всего забота о детях с особой одаренностью, ибо за ними будущее. Но если плохо любому ребенку, какой командор пройдет мимо?.. Однако уже там, в доме, он, Кантор, увидел, что мальчик действительно с большими способностями…
«Наверно, когда я вас трахнул ногой», — не раз порывался сказать Ежики. Но молчал, конечно. Хотелось ему и спросить: «Как вы прошли сквозь поле?» Но он понимал, что Кантор отвертится: когда, мол, ребенок в беде, у меня появляются сверхсилы, должность такая. Или еще что-нибудь в этом роде…
Доктор Клан ушел. Ежики расслабленно пошевелился, открыл глаза. Кантор стоял спиной к нему у растворенного окна. Почуяв движение и взгляд, вздрогнул, неловко дернул рукой. Обернулся. За ним, в окне, был черный парк, клейкая, без прохлады, ночь… Сдвинуть бы стекла и включить кондиционер…
Ежики медленно сел.
Кантор сказал добродушно:
— Доктор уверен, что все в порядке. Вам надо просто отдохнуть. Стелите постель и ложитесь… Или хотите ужинать?
— Лягу…
— Вам помочь?
— Что я, умирающий?
— Ну, не ершись, мальчик… Я прошу, не выключай ночник, чтобы дежурный мог понаблюдать, как ты спишь. Доктор велел… Глазок не заткнут?
— А что, инфракрасный не работает? — мстительно спросил Ежики. Откровенность за откровенность.
— Ох, Матиуш… Ну откуда эти выдумки?
— Индекс воображения…
Ежики чувствовал себя вполне бодро. Не было усталости. Лишь на бедре царапалась маленькая, но надоедливая боль. Ежики украдкой поддернул коротенькую штанину. На коже припухли царапины — словно след кошачьей лапы.
Но ведь это… Ладно, про порванную майку ничего не докажешь, но здесь-то — след от якорька!
Ежики торопливо зашарил в кармане. Якорька не было. Не было якорька-малыша, выросшего под лопухом на холмистом заброшенном поле.
Но ведь раньше-то он
Кантор смотрел пристально и шевелил пальцами сложенных на груди рук. Пальцы — пухлые, большие, но — ловкие. Прошлись по майке, по карманам…
Они встретились глазами. Кантор встал странно, левым плечом вперед. Словно против сильного ветра. Или против силового поля, когда он шел от калитки к дому.
«А все-таки, все-таки
Мальчик Ежики опустил глаза. Не от робости. От боязни, что Кантор догадается, о чем думает Матиуш. Надо быть хитрым. Матвей Юлиус Радомир ступил на тропу войны. Неизвестно с кем, с каким злом. Но это — зло. Это — война. И сдержанность нужна сейчас, как маскировочный комбинезон десантнику.
Ежики зевнул:
— Все-таки голова гудит. Лягу…
— Конечно, конечно…
— Значит, доктор считает, что все мне приснилось?
— Ну, Матиуш, посуди сам…
— Ладно…
— У меня к тебе просьба, мальчик. Не уходи несколько дней из лицея. Сам понимаешь…
— А форменный костюм? Он же в камере хранения.
— Пустяки, я скажу, утром принесут новый… Хотя, по-моему, он тебе и не нужен. Мне кажется, у тебя на лицейскую форму просто аллергия какая-то.
Ежики повел плечом: что, мол, поделаешь…
— Не понимаю, мальчик, почему ты до сих пор не полюбил наш лицей. К тебе здесь всей душой… Не понимаю…
— А я не понимаю, почему меня не пускают домой! Давно мог бы жить там с тетей Асой…
— Ты же знаешь: я искренне хлопочу…
«Ага, хлопочешь ты…»
— Кстати, Матиуш, завтра вам лучше не ходить на занятия. Почитайте, посмотрите кино, отдохните. Доктор зайдет.
— Ну да, целый день в комнате сидеть! Пойду в школу.
Утром Ежики увидел в шкафу новый форменный костюм — со всеми позументами и лампасами. Но сделал вид, что не заметил его. Назло лицейским нравам выбрал пеструю рубашку — с черными и белыми чертенятами на малиновой материи. Конечно, не следовало слишком дразнить Кантора и воспитателей, но и притворяться чересчур послушным не стоило — это ведь тоже подозрительно.
К тому же сегодня был «гуманитарный» день, лекции по истории и литературе читались не во внутренних классах, а в здании старой Классической гимназии, на них сходились ребята из разных школ и училищ, где не было никакой формы. И Ежики знал, что, отличаясь от лицеистов, он зато не будет выделяться из основной разноцветной толпы.
Гимназия стояла в трех кварталах от лицейского парка, на маленькой площади Наук с памятником Копернику. Серый камень, узкие окна, колонны, широкая лестница ведет к входу. Обычно перед занятиями на лестнице пестрым-пестро: и сидят, и скачут, и по-всякому играют… Но сейчас было еще рано. Ежики ушел из лицея задолго до начала лекций, на ходу ухватил в столовой стакан сока и кекс. Не хотелось никого встречать, ни с кем говорить. Вчерашнее помнилось четко, однако уже без тоскливой тревоги. Была у Ежики
По краям гимназической лестницы на невысоких гранитных пьедесталах в давние времена были поставлены бронзовые скульптуры. Справа — задумчивая тетенька в широком и длинном, со складками, платье, в венке на волосах. Она сидела и чертила веткой у своих ног букву «А». Скульптура называлась «Знание». У складчатого подола приткнулись два голых пухлощеких пацаненка с приоткрытыми ртами: постигали азы премудрости. На тетеньку и ее учеников никто не обращал внимания.
Зато вторую скульптуру любили. Это была «Наука». Вздыбился бронзовый конь, а на него пытается вскочить гибкий мальчишка с длинным шарфом за плечами. Хочет оседлать и покорить Науку. Вцепился в гриву, закинул ногу, а другая нога свесилась. Она совсем не высоко. И голая пятка мальчика блестит свежей бронзой. Сильно стерта. Потому что многие школьники, когда бегут на уроки, подскакивают и щекочут пятку. Считается, что, если пощекочешь мальчишку, он поможет тебе не нахватать плохих отметок…
Ежики никогда не подпрыгивал и не тянулся к бронзовой пятке. Потому что не хотел верить приметам, в которые верили другие лицеисты. Но мальчик на коне ему нравился. Иногда казалось даже, что он чуть-чуть похож на Ярика. И Ежики взглядывал на маленького наездника с симпатией. Взглянул и сейчас…
А внизу, у гранитного постамента, Ежики увидел другого мальчика — настоящего. В белой блузе с красным откидным воротником. Небольшого — лет восьми-девяти. Он сидел на ступенях, раскинув ноги в разлапистых сандалиях с длинной, выше щиколоток, оплеткой. Сандалии были помидорного цвета. «Гусенок лапчатый», — с неожиданной ласковостью усмехнулся Ежики. И вспомнил опять Филиппа. Хотя нисколько, вот ни капельки не были похожи Филипп и Гусенок. Этот — светло-русый, веселый. Что-то насвистывал и жонглировал темными мохнатыми шариками.
На миг они встретились глазами. Ежики смущенно мигнул, прошел вверх. Хотелось оглянуться и почему-то неловко было. И вдруг он услышал сзади:
— Ежики…
Замер. Обернулся рывком:
— Что?!
Мальчик стоял ниже на пять ступенек. Улыбался. Держал на ладонях два крупных колючих каштана.
— Правда, как ежики? Все ладони мне истыкали.
Ежики молчал, по нему волной прошли досада и облегчение. А у мальчишки в глазах за веселостью мелькнуло беспокойство.
Тогда, чтобы не обидеть, не испугать Гусенка, Ежики шагнул ниже, тронул шипы каштанов.
— Ага… Где нарвал такие?
— Да на бульваре! — Он махнул назад волосами. — Сами нападали, полным-полно…
И замолчали оба. Вдруг потупились.
Чтобы не молчать долго, Ежики спросил:
— А чего ты тут… сидишь один-то?
— А так… сижу… — Гусенок переступил помидорными лапами. Посмотрел на бронзового наездника. — Прыгал, прыгал, чтоб до пятки его достать. Не достал… — И глянул вопросительно.
— Ну, давай, — усмехнулся Ежики.
Мальчишка задрал подол широкой, как платьице, блузы, в карман мятых шортиков безжалостно запихал каштаны, растопырил локти, чуть присел.
— Я сам прыгну, ты только подтолкни.
Ежики метнул его, пружинистого, легкого, над головой. Взлетел красный воротник, волосы. Мальчик мазнул пальцем по блестящей бронзе. Приземлился на корточки, вскочил.
— Теперь хорошо… Спасибо тебе. — И вдруг сморщился, засопел. Снова вздернул блузу. — Царапается там…
— Конечно, дикобразы такие, — сказал Ежики. — Вытащи ты их…
Но Гусенок вытащил не каштаны. Из другого кармашка вынул, положил на ладонь черный якорек.
…Тот самый?
По крайней мере, в точности такой же.
Рука у Ежики сама дернулась к якорьку. И так же дернулась — назад — ладонь мальчика. Сжались пальцы. Ежики смущенно и сердито опустил руку. Гусенок виновато улыбнулся, разжал кулак.
Ежики сказал насупленно:
— Не бойся.
— Я и не боюсь… Смотри, если хочешь.
Ежики тронул пальцем колючую лапку.
— Ты где его взял?
— Вчера нашел в парке, — охотно признался Гусенок.
Сердце у Ежики — бух, бух, бух…
— В каком парке?
— В нашем, лицейском…
«Спокойно, Ежики, спокойно… Кантор тогда стоял у окна, рукой махнул. Выбросил?.. Подожди, надо по порядку. И не надо пугать маленького…»
— Разве ты в лицее учишься? Я тебя не видел.
— Я недавно… А тебя я видел, в столовой…
— А почему ты без формы?
— Ты вот тоже без формы, — с хитринкой заметил мальчик.
— Я ее терпеть не могу.
— А я… не знаю. Может, я тоже… Но пока мне ее просто не дали.
— А якорек… Ты нашел недалеко от угла, где спальное крыло?
— Да… Я играл там. Знаешь, где старый пень от дуба?
— Постой… Темно ведь было! Так поздно играл?
Гусенок слегка смешался:
— Ага… Ты не говори никому. Я там с фонариком бродил. Посветил под ноги, а он лежит в траве.
— Из моего окна вылетел, — не сдержался, вздохнул Ежики.
У мальчика лицо стало огорченным и озабоченным. Набухла нижняя губа, сошлись маленькие светлые брови.
— Не веришь? Я им вчера тоже исцарапался. Вот, смотри… И в кармане от него дырки… — Ежики вывернул подкладку. — Видишь…
— Тогда бери, — печально сказал Гусенок. — Раз он твой…
Ежики протянул было пальцы. Не взял. Зачем? Главное, что якорек
«Есть, есть, есть!» — радостными толчками отдалось в нем. А у кого якорек хранится — неважно. Важно, что Ежики про себя знает: он был вчера на Якорном поле! В самом деле был!
И хороший этот пацаненок в помидорных сандалиях пускай тоже радуется.
Ежики весело сказал известную считалку-поговорку:
и добавил: — Оставь себе.
Гусенок серьезно возразил:
— Находка — это если не знаешь, кто потерял. А я ведь знаю.
— Ну… тогда я его тебе дарю.
Мальчик мигнул, заулыбался.
— Да? Тогда ладно… спасибо. Это будет у меня «йхоло»…
«Йхоло», или просто «холо» — это маленький талисман, амулет для хорошей жизни, для защиты от всего плохого…
— А я тебе тоже… — Гусенок с натугой вытащил из кармана каштаны, потом еще что-то совсем небольшое. Спрятал в кулаке. — Это не в обмен, а тоже… подарок. На…
В ладонь Ежики легла монетка. Он глянул и… не то чтобы вздрогнул, но нервным холодком царапнуло спину.
«Та самая?.. Та, кажется, была сильнее потерта. Но как похожа!»
В какую бы пору ни жил человек — в каменном веке, в средневековье или в эпоху космических полетов, он все равно верит в приметы. Ну, пускай не каждый, но многие верят. Даже капитаны межпланетных десантных лодок и крейсеров. А чего уж говорить о мальчишках… И Ежики порой горько размышлял: уж не наказала ли его судьба за трусость? За то, что отдал тогда монетку этим психам из Садового бункера.
«Но ведь она же не была йхоло! Я только думал сделать ее талисманом, но еще не успел!»
…Этот маленький странный клад они с Яриком нашли, когда лазили в подземный ход под остатками Квадратной башни у Земляного вала. Перебирались там через низкую полуразваленную стенку, Ярик зацепил камень, тот скатился, стукнул Ежики по ноге. Ежики ойкнул, сел на корточки и в метнувшемся луче фонарика увидел монетки. Они кучкой лежали в похожем на блюдце углублении ракушечной плиты, под нависшим каменным блоком.
Кто их здесь положил? В древности или недавно? Чьи монеты, каких народов и времен?
Оказалось, что очень разных. Были — прошлого века, а были — черные, неровные, с полустертыми фигурками кентавров и львов, наверно, тысячелетней давности. Все небольшие, с ноготь взрослого мужчины.
Ежики и Ярик честно разделили находку в отряде Морских орлят. Себе оставили только по одной монетке. Правда, взяли самые красивые. Разыграли их между собой. Ярику досталась денежка с двухмачтовым корабликом. На кораблике — раздутые пузырями паруса и длинные флаги. Ежики выиграл другую — с курносым и лохматым профилем — явно мальчишечьим. Конечно, ему больше хотелось кораблик, но жребий есть жребий. Да и мальчишка на монетке был ничего, славный такой…
Вокруг мальчишечьего портрета (и вокруг кораблика тоже) тянулись латинские полустертые буковки непонятной надписи. А на другой стороне обеих денежек — никакой надписи, только число 10 и под ним отчеканен колосок с крошечными зернами и усиками…
Через день после экспедиции (получив дома нахлобучку и прощение) показал Ежики монетку маме.
— Ма-а, ты как думаешь, это кто?
— «Лехтен… стаарн», — с трудом прочитала мама. — Кажется, город такой, очень старый. А мальчик… Возможно, это связано с легендами о Хранителях…
— О ком? О святых? — Ежики глянул хитровато. — Которых ты поминаешь?
Мама нередко говорила: «Святые Хранители, это что за ребенок!.. Великие Хранители, я опаздываю на работу!..»
Мама растрепала Ежики волосы и сказала, что научилась этим словам у его отца. Виктор Юлиус Радомир много знал о Хранителях. Это были люди, которые в разные времена героически защищали свои народы, свои города, а то и просто попавшего в беду человека. И случалось, отдавали за это жизни… Потом таких людей объявляли святыми и даже строили в их честь храмы. К сожалению, мама не знала подробностей. Историей религий она не интересовалась и просто историей тоже. И видимо, это к лучшему. По крайней мере, она не приходила домой с землей в волосах и драной одежде…
Ежики засопел: было нечестно поворачиваться к старой теме, когда уже все позади. Мама спохватилась, сделала все шуткой, потом взяла монетку на ладонь.
— Славный мальчик… Ты его береги.
Ежики не сберег монетку. До сих пор горько и стыдно вспоминать.
…Когда самодельный бумеранг не вернулся к его ногам и улетел в заросли дрока, Ежики бросился на поиски. Охая и чертыхаясь, продрался он сквозь джунгли и оказался на квадратной, мощенной ракушечными плитками площадке.
Здесь он увидел
Компания из пяти мальчишек сидела кружком, и старший держал бумеранг.
Ежики вырвался из кустов со скоростью, с разгона, и не сразу смог остановиться. Подлетел прямо к сидящим. Все уставились на него. А старший заулыбался — с нехорошим таким, с ненастоящим добродушием:
— Здрасте. Это что за исцарапанное чудо? — У него было длинное, в мелких прыщиках лицо, щетинистая короткая стрижка и мокрые красные губы.
Ежики обомлел. Он был не простачок, знал, что всякие бывают компании. И взрослые, и ребячьи. Не раз объясняли учителя и дикторы детских передач, что «в них объединяются те, кто не хочет нормально жить в обществе прогресса и благоденствия». Одни просто хулиганят от безделья, другие что-то «глотают» или «курят травку», а есть и такие, кто ограбить может. Мало того, ходили среди ребят слухи и о злодеях, которые поймают мальчишку или девчонку и мучают ради своего удовольствия… В прежние времена таких шаек было полным-полно, а сейчас, конечно, Охрана порядка прижала их крепко. И все-таки…
До сих пор Ежики везло, в злые лапы ни разу в жизни он не попадал. Но теперь, увидев компанию, сразу вспомнил все разговоры и слухи.
Было уже не до бумеранга, назад бы без оглядки. Но ослабели ноги, да и все равно поймают в чаще.
А
Лучась улыбками и прыщиками, предводитель встал:
— Охотишься, значит… А ну-ка, подойди, мой хороший…
Ежики сделал два слабеньких шага. Все равно не убежать.
— Не… я не охочусь. Я просто так бросал. — Голос каким-то противно тоненьким сделался.
Предводитель сказал:
— Охотишься, охотишься… Все охотятся в этой жизни друг за другом. И получается — сперва ты охотник, потом ты же добыча. Судьба — индейка, жизнь — копейка… Копейки есть?
— Не…
— Если есть, отдай сам. А то проверим и… Жижа, что бывает тем, кто говорит неправду?
Тощенький большеухий Жижа сидел по-турецки. Он поднял печальное треугольное личико, сказал пискляво:
— Больно бывает… ой как больно, прямо даже нестерпимо.
Ежики испугался не боли. Испугался бессилия, зловещей неизвестности, чужих грязных пальцев, которые вцепятся в него.
— Ребята, я… у меня только вот… — Он суетливо зашарил в кармане. — Но на нее ведь ничего не купишь, она старая…
— Ну-ка, ну-ка… — Монетка перешла к предводителю. — Глядите, детки.
Мальчишки вскочили, застукались лбами над добычей.
— Фи, — сказал писклявый Жижа. — С голого петушка — ни пера, ни гребешка. Тын, давайте его лучше
— Дурень, — отозвался предводитель Тын. — Это ан-тик-ва-ри-ат…
«Что же я наделал!» — ахнул наконец Ежики. Чуть не заплакал:
— Ребята, отдайте… Ну пожалуйста! Это же йхоло!
По всем законам отбирать йхоло было нельзя. Но
— Нам-то что? Хоть йхоло, хоть… дуля с колом, — сказал он. Даже похлеще сказал.
Но Тын оказался хитрее.
— Йхоло? А поклясться двумя кольцами можешь?
Ничего особенного не было в такой клятве. Надо сцепить правый и левый мизинцы, потом дернуть, разорвать и сказать, глядя прямо в глаза тому, с кем говоришь:
Просто, зато железно. Редко кто мог под такой клятвой схитрить. Это уж если совсем никакой совести и стыда перед собой нет.
Ежики пробормотал:
— Кто по пустякам такие клятвы дает…
— Йхоло разве пустяк? А?
Поймал его Тын! И смотрел, ухмыляясь.
Монетка не была еще йхоло. Чтобы вещь стала таким талисманом, надо ее поносить с собой, привыкнуть. А потом подержать в кулаке над пламенем настоящей свечки — до тех пор, пока терпит рука. Вот тогда — йхоло… А Ежики еще не успел. Он и забормотал про это — умоляюще, с плаксивой ноткой. И безнадежно…
— А обманывать нехорошо, — ласково перебил Тын. — Жижа, что бывает тем, кто обманывает?
— Ой, что бывает!.. — с готовностью запищал Жижа. — Ой, даже совсем ужасно…
Двое ухватили Ежики за локти, один — за плечи и уперся коленом ему в поясницу. А мерзкий Жижа присел, стиснул ему клейкими ладонями щиколотки. Ежики понял, что пришел в жизни миг отчаянной битвы. Насмерть! Он рванулся с такой яростной силой, что все четверо отлетели кто в кусты, кто на камни. Отскочил и Тын. Округлив рот мокрой буквой «О».
Враги полежали, отдохнули и, пригибаясь, начали подбираться. Отчаяние гудело в Ежики…
— Сто-оп, — вдруг сказал Тын. — Мальчик-то не прост…
Ежики метнулся, схватил с камней бумеранг.
— Храбрых мы уважаем, — задумчиво сказал Тын.
Ежики выдохнул:
— Отдавайте монету…
— Ну уж, так сразу… Ты ее сам отдал. Теперь за монету выкуп.
— Какой?
— А такой… Да не маши загогулиной-то. Если надо будет, все равно скрутим и причешем. Лучше слушай. Три дня будешь приносить нам дань. Подарки. Потом отдадим твою деньгу… Идет?
Куда деваться-то? Ярость и сила уже оставили Ежики. Он понуро кивнул.
— Колечками пусть поклянется, — предложил один из мальчишек. Тын возразил:
— А на шишаґ. Если хочет монету, придет без клятвы.
…Три дня подряд платил Ежики дань «садовым троликам» — так называла себя компания Тына («тролик» — это помесь подземного тролля и дикого австралийского кролика, так объяснил Тын). В сводчатом подземелье, под фундаментом срытой усадьбы, у троликов было убежище — они называли его бункером. Ежики, маясь от стыда, носил в бункер то банку натуральных засахаренных вишен, то коробку с большими орехами, где в некоторых не ядрышки, а мелкие игрушки-сюрпризы, то магнитный диск с фильмом-серией про Маугли. Носил, конечно, тайком от мамы, и потому было тошно вдвойне. И никому ничего не говорил.
Можно было признаться во всем Ярику, можно было поднять на ноги Морских орлят. Уж отряду-то шайка троликов была вполне по силам. Но пришлось бы рассказать ребятам, как позорно, без боя отдал монетку. При мысли об этом лицо и уши обдавало горячим паром.
Тролики встречали Ежики добродушно. Говорили спасибо. Усаживали с собой. Угощали сваренным на старой микроволновой печке густым, как смола, чаем. Рассказывали истории, от которых было тошно, будто босыми ногами вляпался в какую-то мерзость. Один раз дали даже глотнуть дыма из старинного черного мундштука с набалдашником — трубка мира, мол. Он закашлялся, поплыло в глазах.
— Хватит! — приказал Тын. — Мальчик нежный, мужские забавы не для него…
Ежики все терпел. Ради монетки. Потому что вернуть ее было для него теперь самым важным делом на свете. Казалось, что тогда искупит он свою трусость, а мальчика — того, чей портрет на денежке, — вызволит из постыдного плена.
И на третий день, уже притерпевшись к компании и осмелев, Ежики потребовал:
— Все! Давайте монету!
Тролики захихикали.
— У вас хоть какая-то совесть есть? — опять чуть не заплакал Ежики.
— Есть, есть, — успокоил Тын. — Только все надо по правилам. Сперва ты должен пройти испытание и вступить в наше общество.
— Не буду я вступать! Мы не договаривались!
— Как хочешь. А испытание все равно пройти обязан. Тебе же на пользу. Научишься аутотренингу иттов.
— Чего?
— Не «чего», а «кого». Иттов… Было такое племя на древнем Марсе. Суровые воины. Им ни жара, ни холод, ни боль не страшны, они как камень. Могли неделями на раскаленных вулканических камнях лежать или, наоборот, на льду, врага поджидать. И не дрогнут, не шелохнутся, будто по правде каменные. Скажут себе: «Я ничего не чувствую, я итт, я неподвижен». И как мертвые…
Тын все врал. Никаких иттов на Марсе никогда не было. Там, правда, найдены остатки длинных стен и строений, но ученые не знают, кто и когда их построил… Странно даже, что Тын говорил так серьезно, будто и сам верил.
— Не хочу я, — сказал Ежики, — никаких иттов…
— Не хочешь — гуляй.
— Сами обещали, а теперь…
— А мы с трусами честных дел не имеем. Труса надуть — себя порадовать!
— Я не трус, я просто не хочу! Вы опять обманете!
Тын сцепил мизинцы:
— Кто сломает два кольца, будет гадом без лица!.. Выдержишь испытание иттов — отдадим деньгу!
В общем, велели ему снять майку. Положили спиной на широкую, как ствол дуба, железную трубу — она проходила по краю подвала. Какая-то подземная фабрика сливала по ней в дальние отстойники свои отходы. Труба иногда была тепловатой, а иногда горячей. Сейчас — нормально, терпеть можно сколько хочешь.
— Ну, и что дальше?
— Подожди…
Привязали его за ноги, за живот, за плечи толстой веревкой. Рядом, на каменный выступ стены, поставили песочные часы.
— Вот! Если выдержишь, пока весь песок не пересыплется, получишь монету и звание итта-оруженосца. Заорешь раньше — сам виноват.
Колбочки часов были с мелкий апельсин. Ежики прикинул, что песка в часах — минут на десять. Ладно, плевать. Металл вовсе не обжигает, приятно даже…
Тын куда-то ушел. Четверо сели в дальнем углу играть в шери-раш на орехи, которые принес вчера Ежики. Играли без шума, ругались шепотом. Стало слышно даже, как шуршит струйка в часах…
А может, в самом деле были на свете марсианские воины-итты? Наверно, на конях, в бронзовых панцирях и шлемах. Лица коричнево-красные, как марсианский песок… Конские копыта мягко ступают по песку. На нем — длинные тени: маленькое солнце в лиловом небе висит низко над дюнами…
Стало припекать. Горячие мухи побежали по лопаткам, по икрам. Ладно, ничего… Лучше не смотреть на часы, смотреть вверх и представлять холодное марсианское небо. А мимо проезжают всадники, поглядывают на лежащего мальчишку… А кусачие мухи — вовсе не горячие. Это, наоборот, уколы холода от песка, заледеневшего на вечной мерзлоте… А всадники едут, едут мимо мальчишки, который, наверно, и не настоящий вовсе, а вырезан из гранита древними мастерами…
— А-а!! Вы что, психи!! — Это ворвался в бункер Тын. Полоснул ножом по веревкам. Рванул Ежики с трубы. Орал и замахивался на троликов, которые с испуга роняли выигранные орехи. — Сволочи! Оставить нельзя одних!.. Он же совсем изжарился!
Ежики недоуменно глянул на часы. Песок пересыпался. Видимо, давно. Болел надавленный железом затылок. Но больше ничего не болело. Мальчишки щупали, оглаживали его спину и ноги.
— Никаких же следов нету, Тын…
Ежики дернулся, чтобы не лапали, коснулся ногой трубы. Ахнул, отскочил. Тронул ладонью. Труба была как раскаленная электропечь.
Он обвел глазами растерянных троликов. Резко сказал:
— Монету!
— Отдай, — велел Тын Жиже. Тот замигал.
— Ну! — грозно произнес Тын. — Я обещал, что без обмана.
— Нету же ее… — Жижа осип с перепугу. — Я… ее…
— Что-о? — Тын взял писклявика за свитер на груди. — Убью, киса…
Жижа тихонько заревел:
— Я думал, он все равно не выдержит… Я ее вчера на излучатель поменял для фотонного самострела… а-а…
— Вот и доверяй таким, — скорбно сказал Тын. — Что я теперь объясню Консулу?.. У, рожа… Гудзик и Лапочка, веревку! И… пшигу.
Услышав про неизвестную Ежики и, видимо, страшную «пшигу», Жижа заорал благим матом:
— Я все отдам! Не надо!! А-а! Я ему Яшку отдам!
И стало тихо.
— Чего-чего? — не поверил Тын.
— Я… Яшку…
— Откуда он у тебя?
— Выиграл у Канючки… На той неделе…
— И молчал, м-морда…
Ежики не верил ушам. Яшка — это было главное богатство среди ребячьих ценностей. По крайней мере, в границах Полуострова. Дороже всяких игрушек и многосерийных дисков. О нем ходили легенды. По слухам, он попадал то к одному, то к другому счастливчику: то как выигрыш в споре, то в обмен на какие-то сокровища… Ни сам Ежики, ни его друзья никогда Яшку не видели. И не надеялись увидеть… И вдруг — у этого писклявого тролика…
— Покажи! — велел Тын. — Да… Черт возьми, это он, хоть кольцами, хоть чем поклянусь… Везет же всяким недоумкам.
— Не надо отдавать, — сказал толстый Куча.
— Дурак! Консул обещал: если обманем, головы снимет. Ну что, берешь Яшку? Монету все равно не вернуть. Бери… И больше у нас носа не кажи. На…
Холодный, синевато-прозрачный, размером с огрызок толстого карандаша кристалл впечатался в ладонь Ежики.
Про Яшку рассказывали всякое. Говорили даже, что он — пришелец с какой-то звездной системы, где кристаллическая жизнь. Мол, скорее всего, летели эти жители в экспедицию к другим звездам, корабль взорвался, а Яшку занесло на Землю. От взрыва Яшка «сдвинулся в уме» и многое забыл. А может, он был просто пацаненок среди взрослых кристаллов-космонавтов и поэтому толком ничего объяснить не может. Как малыш, потерявшийся в центральном супермаркете…
Более рассудительные люди высказывали догадку, что Яшка — осколок кристаллической памяти со станции-спутника «Око». Эту станцию с искусственным мозгом Всемирный институт прогнозов запустил на дальнюю орбиту семь лет назад, чтобы вести наблюдения за всей жизнью планеты и давать предсказания во всех областях человеческой жизни. В общем, был это эксперимент большущего масштаба, и ученые возлагали на всевидящее «Око» массу надежд. Но станция, выйдя на орбиту, рванула белым пламенем и разлетелась на мелкие осколки…
Взрослые, однако, утверждали, что память «Ока» была не кристаллическая, а из биомассы искусственных нейронов. Ну да взрослые всегда спорят с ребятами, а потом выясняется, что все напутали…
Несмотря на кашу в голове (если представить, что у Яшки была голова), знал он ужасно много. Примерно как целая Академия наук. Обладатель Яшки мог не заботиться о школьных письменных заданиях: маленький кристалл выдавал на принтер сочинения по любому вопросу, причем ловко подделывал стиль ученика. Он мог рассказывать сказки и всякие истории о людях из неведомых стран, делал расчеты для электронных моделей, показывал удивительные фильмы, о которых никто раньше и слыхом не слыхивал. Или просто болтал и пел песенки. Но все это — если Яшка был в ударе. В хорошем настроении. А случалось и так, что он показывал на экране большую стереоскопическую фигу и выдавал стихотворную дразнилку, да такую ехидную, что хотелось расшибить дисплей и самого Яшку (но его поди расшиби, он как алмаз).
Бывало (и нередко), что Яшка просто нес околесицу — как справочный робот, у которого перепутались волноводы…
…Это все, конечно, Ежики знал, как и всякий мальчишка Полуострова. Сжал он холодный кристалл во взмокшей от волнения ладони и кинулся из бункера домой. Схватил там свой школьный «Собеседник», свинтил заднюю крышку (что, разумеется, не разрешалось), выдернул блок расшифровки программ, разогнул контакты и вставил между ними Яшку.
Экран мигнул. На нем появился большой знак вопроса — в виде червяка с кукольной головкой: глазки, уши и капризный рот.
— Ну, чего надо? — отозвался Яшка голосом невыспавшегося дошкольника.
— Я… не знаю… Здравствуй, — выдохнул Ежики.
— Чего-чего? — тоненько удивился Яшка.
— Здравствуй, — опять сказал Ежики и почему-то застеснялся.
— Это ты
— Ну… да. А что?
— Тогда хорошо, — совсем по-мальчишечьи вздохнул Яшка. Знак вопроса исчез, побежали цветные волны. — Я думал, дразниться будешь.
— Я? Зачем?
— Не знаю… Все дразнятся. По крайней мере, сперва, когда знакомятся.
— Не, я не буду…
Они оба замолчали. На целую минуту. Потом Яшка спросил:
— Тебе что? Сочинение?
— Нет… У нас ведь каникулы.
— Тогда кино?
— Нет. Я просто так. Поговорить…
— Правда? Тогда говори.
— Яшка… Ты кто?
Цветные полосы метнулись, на экране расплылась черная амеба. Яшкин голосок обиженно задребезжал:
— А говорил, не будешь дразниться!
— Да я же… Чего я такого сказал-то?
— Я тыщ-щ-щу раз объяснял: не помню я, кто я такой! Чтоб не приставали! А ты опять!
— Но я же не знал! Я с тобой первый раз!.. Яшка… ну, извини.
Махнуло розовым светом, затем почему-то появились на экране желтые одуванчики, по одному шла божья коровка.
— Ладно… Я же правда не знаю, кто я… У меня на этом месте скол…
— Что?
— Ну, ты же видел! С одного конца я острый, а с другого обломанный. Это я откололся от корня… Там, за этим обломом, осталось такое… ну, не помню… Тебя как зовут?
— М-м… Матвей Юлиус Радомир.
— Покороче-то можно?
— М-м… можно… Ежики.
— Ежики… Ты почему молчишь?
— Не знаю…
— Нет, по-че-му?
— А что говорить?.. Мне тебя жалко. Что ты откололся, — признался Ежики.
Божья коровка улетела, одуванчики стремительно отцвели, опушились, потом на них дунуло, семена унеслись. Только один парашютик повис посреди экрана. Увеличился. Превратился в силуэт человечка. Смешно почесал ножку о ножку. Яшка сказал со снисходительным вздохом:
— Ты ничего парнишка. Я у такого давно не был…
— Можно я тебя с Яриком познакомлю? — неловко спросил Ежики.
— А он хороший? Как ты?
— Да в сто раз лучше! — искренне сказал Ежики.
Но с Яриком он Яшку не познакомил. Не мог решиться. Надо было тогда рассказать Ярику про все. И как струсил, отдал монетку. И как таскал «садовым троликам» постыдную дань… Конечно, потом он выдержал испытание иттов и тролики его даже зауважали. Но ведь монетку он все равно не вернул…
«Это же пустяк, — уговаривал себя Ежики. — Она ведь не была еще йхоло. Зато — Яшка!.. Он же гораздо лучше этой денежки. И я выручил его от тех, кто его дразнил… А Ярику можно просто сказать, что выменял Яшку на монетку. Это почти правда…»
«Почти…»
Ежики знал, что соврать Ярику он не сможет, а сказать правду… надо собраться с духом. Он бы, конечно, сказал… Но скоро случилось то, что поломало жизнь. И стало не до Яшки. Лишь через три месяца Ежики побывал дома, забрал кое-какие вещи. Тогда и Яшку нашел в кармане старой капитанки.
Ночью, сделав шалаш из одеяла, Ежики устроился в нем с дисплеем.
— Яшка…
Экран ответил темной глубиной.
— Яш… — испуганно повторил Ежики.
— Чего? — Голосок был обиженный.
— Ты сердишься?
— Почему ты меня так долго не включал?
— Яшка… у меня… — Капля побежала по выпуклости экрана.
— Да знаю я, что тебе плохо, — насупленно отозвался Яшка.
—
— Не все. Я ведь был отключен. Просто чувствую… Ну, чего там у тебя, говори…
Ежики, тихонько плача под одеялом, рассказал.
— Ты, значит, тоже откололся от корня… — тихим мальчишечьим шепотом произнес Яшка. Мелькнул на экране блеск стеклянного излома, затем — на полсекунды — возникло лицо растрепанного пацаненка с тоскливыми глазами и мокрыми щеками. Ежики судорожно вздохнул и погладил выпуклость экрана… Яшка сказал: — А все-таки тебе легче…
— Почему?! — горестно возмутился Ежики.
— Ты хотя бы помнишь свою маму… А я…
— А у тебя… разве тоже была?
— Но ведь я живой! Кто-то меня родил на свет.
Тогда Ежики спросил о том, что давно его мучило:
— Яш… Есть на свете Судьба?
Взвихрились на экране спирали, пересеклись белые и черные линии, словно Яшка хотел выстроить схему Судьбы. Потом распались. Появился плоский ребячий рисунок: домик и человечек.
— Не знаю… — сумрачно сказал Яшка. — По-моему, никто во Вселенной не знает.
— А ты знаешь про всю Вселенную?
— Если это не за сколом… Зачем тебе Судьба?
— Яш… А может, это мне… то, что случилось… это мне за то, что отдал монетку? Мама сказала, что на ней Хранитель. А я его… будто предал. И он меня не сохранил…
Человечек на рисунке заложил руки за спину, ушел в дом. На крыльце сердито оглянулся. Яшка отозвался взрослым тоном:
— Что за чушь говоришь. Судьба не может быть такая подлая, а Хранители не мстят. Особенно детям…
— Расскажи про Хранителей.
Рисунок стал цветным — синий вечер. В домике зажглось желтым светом окошко. Яшка сказал неуверенно:
— Про них много легенд. Но я путаюсь… Это как раз на грани скола… Опиши мне монетку. Она какая?
Ежики, вздыхая, рассказал про буквы, про колосок, про мальчика. На экране заметались пятна.
— Вот помнится что-то… а не знаю, — печально признался Яшка. И другим уже голосом твердо пообещал: — Раз эта монетка такая дорогая тебе, то вернется.
— Теперь-то зачем? — горько сказал Ежики. — Чем она мне поможет?
Яшка, погасив экран, прошептал:
— Ну, не тебе, так мне… — И вдруг спохватился. Проговорил, почти как мама: — Спи, Ежики, спи…
Она вернулась, монетка! Может, не та самая, но такая же! В этом было продолжение вчерашних чудес и тревог…
— Хранитель… — тихо сказал Ежики и поглядел на Гусенка. — Откуда?
Тот смотрел доверчиво, без всякой загадочности:
— У меня знакомый есть в Белогорске, у него коллекция… Таких у него много, он говорит, их в древнем городе Лехтенстаарне чеканили…
«Какой-то старый североевропейский язык. Лехтенстаарн — Свет звезды, — отметил про себе Ежики, знакомый теперь с азами сравнительного языкознания. — Из коллекции? Значит, не та… Но все равно…»
— А этот мальчик на ней — он кто?
— Ты же сам сказал — Хранитель!
— Но я не знаю точно…
— Точно и я не знаю, — вздохнул Гусенок. — Его, кажется, звали Итан. Он, говорят, спас город, когда напали враги. Заиграл тревогу, хотя его могли убить.
— Не убили?
— Нет… Его братишка спас: оттолкнул, и копье пролетело мимо… А может, не братишка, а сестренка…
Ежики спрятал монетку в кулаке. Все, что случилось, уже не помещалось в сознании. Надо было выплеснуть, рассказать, выяснить, обсудить! Спросить совета!
У кого? Только у Яшки. У того, кто все (или почти все) на свете знает и с кем Ежики в долгих разговорах много раз отводил душу.
Но Яшка остался в кармане форменных брюк, в камере хранения. Всегда-всегда Ежики носил его с собой, но если убегал на Кольцо — оставлял. Яшка был живой, значит — попутчик. А на Кольце, где Голос, Ежики хотел быть совсем один.
Солнце встало уже высоко. С лестницы видно было, как за платанами бульвара Трех Адмиралов ртутным блеском сияет море. Становилось жарко. Снизу по лестнице бежали стайки учеников. Хорошо, что пока ни одного лицеиста. Не увидят, как Ежики «линяет» от гимназии… Впрочем, Кантор сам разрешил не ходить сегодня на лекции.
Мальчик с якорьком нерешительно переступил рядом помидорными сандалиями. Словно напоминал о себе.
— Спасибо тебе, — шепотом сказал Ежики. И побежал вниз.
Ежики любил вокзалы. А этот, Южный, — с громадными подземными залами, запутанными переходами, с неожиданно открывающимися закутками кафе, видеокомнат, «зеленых уголков» с фонтанами — любил особенно. Здесь у Ежики возникало
Загадочная Дорога жила везде — в цветных светящихся указателях, в широких экранах оповещения и мерцающих табло, в шорохе эскалаторов и официальных голосах динамиков. В особом вокзальном запахе и мелькании тысяч людей.
Отсюда уходили за Перешеек дальние поезда, разбегались по всему Полуострову автобусы. Они увозили пассажиров и к взлетным полосам Воздушных линий, и к стартовым полям далекого Новочельского космопорта.
Ежики отсюда никуда не уезжал. Только на Кольцо. Но Кольцо — тоже Дорога. Думаете, замкнутая, без выхода? Но вот же — вывела на Якорное поле!
Рассказать про все Яшке, спросить, что он про это думает… Бедный Яшка! Ежики теперь мучила совесть: оставил Яшку в глухой железной камере почти на сутки!
Прыгая по эскалаторам, виляя в толпе, как электронный заяц в старой игре «Ну, погоди!», ныряя под плывущие на спинах туристов рюкзаки, он примчался в зал хранения багажа. Вот и дверца с любимым числом 333, вторая снизу… Чуть присев, Ежики прижал правую ладонь к черной пластине дешифратора. Сейчас, в полсекунды, электронные датчики снимут рисунок кожи, проверят и пересчитают тепловые точки… Ну же!
Бронированная дверца не шевелилась. А над ней, на матовом стекле, зажглось:
«Извините, Вы пользуетесь этой камерой уже десятый раз. Следует заплатить 15 к.».
Новое дело! Вот тебе и любимые цифры! Брал бы каждый раз новую ячейку — никаких забот. А теперь… Конечно, пятнашка — сумма грошовая, да в кармане-то ничего, кроме нескольких мелких дырок. Будь у Ежики, как у взрослого, магнитная чековая плашка, прижал бы к дешифратору, и все дела. Плашка такая есть, с мамиными сбережениями, но она у Кантора. Чтобы получить мелочь на всякие пустяки, надо каждый раз идти, выпрашивать. Противно. А сейчас тем более: «Матиуш, я же просил вас не уходить из лицея…» Да и бежать туда-обратно — полчаса уйдет!
Ежики остервенело почесал затылок сжатым кулаком. А в кулаке-то — монетка…
Размером точно с пятнашку…
Попробовать?
«Не надо, Ежики. Один раз уже отдал…»
«Но тогда я с перепугу! А сейчас — чтобы Яшку выручить!»
«Полчаса-то еще он потерпит…»
Но сам Ежики терпеть столько не мог. И слова кристаллика о том, что монетка, если вернется, поможет ему, Яшке, вспомнились отчетливо. Чего же тут думать!
А все же не по себе. Будто опять он делает что-то не то… Но ничего страшного с ним случиться все равно не может. Оно
Жаль монетку? Но из-за этой жалости он мучает Яшку… Один раз уже он получил его за денежку в десять колосков, надо и теперь… А то Яшка, чего доброго, обидится и разговаривать не станет…
Чтобы не мучить больше себя колебаниями, Ежики задержал дыхание, суетливо толкнул монетку в щель. Она звякнула где-то среди электронных потрохов. Надпись погасла.
Дверца не шелохнулась.
Ежики перепуганно, беспомощно дернул ее за рычаг. Потом уронил руки. Вот… Добился, дурак, чего хотел, да? Сразу все повернулось в голове по-другому: второй раз отдал монетку с Хранителем, вместо того чтобы сделать йхоло, сам накликал беду! Ничего страшного не может случиться? А если… если он больше не попадет на Якорное поле?
Показалось, что малыш Гусенок стоит сзади и с печальной укоризной смотрит в затылок. Ежики обернулся рывком. Проходили мимо люди, никто не глядел на мальчишку… А дверца камеры с никелированным рычагом на уровне живота была стальная, ей все равно… Ежики всхлипнул, еще раз дернул рычаг. И чтобы отомстить уже не дверце, а себе, трахнул по нижнему краю коленом!
Съежился, присел, переглатывая боль. Зажмурился… А когда разлепил ресницы, на матовом стекле горело крупно и ярко:
Звякнуло, выдвинулся рядом с дверцей латунный желобок. В него съехала монетка.
Милая ты моя! Он стиснул ее в кулаке, а кулак прижал к рубашке. Мячик сердца нервно прыгал и колотился под костяшками.
Ежики глянул на дверцу: «А с тобой мы еще поговорим!» И тогда случилось второе чудо: он увидел, что дверца отошла — между ней и стенкой растет щель…
Бить ногой по стали — дело неразумное. Всю дорогу до лицея Ежики хромал. Но не шел — бежал. И жалел даже полминуты, чтобы накрыть ушиб ладонью, унять боль. И про иттов не вспоминал. Дышал часто и нервно. Ох как не терпелось поговорить с Яшкой! Он сжимал его во вспотевшем кулаке, вместе с монеткой (сжимал так, что потом оказалось: грани кристалла поцарапали число 10 и колосок).
В комнате схватил он «Собеседник» — и в парк. Никого вокруг не было, но Ежики, как подраненная птаха, уковылял в самую лопуховую чащу: подальше от дежурных воспитателей, от объективов.
— Яшка… Привет, Яш… Ты не обижайся, ладно?
Медленно, важно и с тихим торжеством Яшка сказал своим мальчишечьим голосом:
— Спасибо тебе, Ежики.
Может, насмехается Яшка? Ежики растерялся, испугался даже:
— За что?
— Ты нес меня вместе с монеткой. Она мне помогла… — В углу экрана спокойно и радостно засветилось желтое окошко с переплетом в виде буквы «Т». Нет, Яшка не шутил.
— А… как помогла?
— Я — вспомнил! Знаю — кто я!
Желтое окно крошечно уменьшилось, вокруг зажглось еще множество таких же окошек. Вокруг них образовались в вечерней синеве дома с крутыми крышами и башни. Старинный город. Все было так неожиданно, что Ежики на минуту забыл о своих тревогах.
— Кто ты, Яшка?
Он сказал с ноткой ребячьего самодовольства:
— Меня вырастила и взлелеяла Валентина фон Зеехафен, самая ученая на свете женщина, бакалавр всяческих наук… Слушай…
Эта история — о городе Реттерхальме и его жителях. («Реттерхальм» — «Рыцарский шлем», — отметил про себя Ежики.) Случилась она давным-давно, однако уже и в те времена город был старинным. И жила там на улице Рыжего кота известная всему Реттерхальму очень мудрая женщина. Знакомые и друзья звали ее, несмотря на почтенный возраст и ученость, просто мадам Валентина. Была она добрая душа, хотя и со странностями. Одна из странностей — та, что среди друзей мадам Валентины водилось множество мальчишек…
Однажды мальчишки принесли и показали мадам Валентине монетку из города Лехтенстаарна… Да-да, в точности такую же: с профилем мальчика, числом «десять» и колоском. Эту монетку разглядел издалека (а вернее, ощутил с помощью нервов-лучей) маленький кристалл, который подрастал у мадам Валентины на подоконнике среди кактусов.
И сейчас он, Яшка, сразу узнал монетку! А узнав ее — вспомнил остальное!
Да-да, он вырос в обычном цветочном горшке. Но вовсе не из обычного зерна, а из редчайшей звездной жемчужины, какие иногда прилетают на Землю из космоса в период густых августовских звездопадов… И растила его мадам Валентина не просто так. Она создавала крошечную модель всеобщего Мироздания. Потому что была уверена: Вселенная имеет форму кристалла…
Обо всем этом кристаллический детеныш узнал впервые из разговора мадам Валентины с мальчишками — как раз в тот день, когда они принесли монетку. Потому так все и запомнилось…
Потом Яшка узнавал и другие подробности: и о мадам Валентине, и о Реттерхальме, и о всей Планете. И о Вселенной. Мадам Валентина учила его, читала ему умные книги, знакомила с науками.
И кажется, любила…
— Потому что она… раз она меня вырастила из капельки… она ведь все равно как мама, да, Ежики?
Ежики торопливо кивнул. Он почти не дышал и не двигался, только машинально тискал пальцами припухшее колено.
Яшка сказал:
— А еще меня любил один мальчик. По имени Лотик, по прозвищу Головастик. Самый младший из всех ребят. Хороший… Он сбежал от своих трех теток и жил у мадам Валентины. И поливал меня самой чистой водой, чтобы я рос быстрее… А потом из желтой бумаги сделал и наклеил на меня вот такое окошко… — На экране, заслонив город, опять выросло светящееся окно. — Мадам Валентина сперва рассердилась, а он говорит: «Это же Вселенная, значит, дом для всех, кто в ней живет…» Она тогда засмеялась…
— А потом? — тихо спросил Ежики. Он видел перед собой другое окно — там, на станции…
— Потом… — В Яшкином голосе послышался вздох. — Начались дожди. Они шли и шли, и совсем даже не стало солнца, на несколько лет. Что-то сделалось с природой. Дома стали сползать со склонов холма, люди начали уезжать… Наш дом тоже однажды пополз и развалился. Подоконник перекосило, на меня упала стена, я откололся от корня… А скоро я увяз под развалинами в жидкой глине. Надолго…
— А мадам Валентина не искала тебя?
— Наверно, искала, да не нашла…
— И долго ты там лежал? — стесненно спросил Ежики.
— Ой долго… Но в общем-то я умею отключаться… Меня разбудили радиоволны. Защекотали так… Это когда вы, люди, придумали радио.
— Значит, ты как детектор сделался?
— Н-не знаю… Тут другое… У меня каждая грань — антенна для всех частот… И я начал впитывать информацию…
— Поэтому ты и знаешь столько всего…
— Ага… — Желтое окошко на экране замигало. — Но много путаницы. К тому же у меня скол, нарушенная структура… Я понимаю, во мне нет системы…
— А кто тебя нашел? — Ежики хотелось отвлечь Яшку от грустных мыслей.
— Мальчишки. Они приехали из школы, из города Черемховска, чтобы делать раскопки на месте Реттерхальма. Хотели найти всякую старину… Только ничего, кроме меня, не нашли…
— Почему?
— Тут у меня путается… Не могу толком объяснить. Но, видимо, потому, что мадам Валентина перенесла город через Грань… Да, конечно! И ушла сама. Поэтому она меня и не отыскала. Так просто она бы меня не бросила… Она же… вырастила.
Желтое окошко разбилось на крупные капли, они скользнули за край дисплея.
— Как это «за Грань»? — спросил Ежики. Под рубашкой скользнул холодок — зябкое касание тревожной и неясной догадки. Намека на догадку…
— Ну, как… Ты разве не учил в школе? Если Вселенная — кристалл, у нее множество граней. Только они — не плоские, как у меня, а каждая — целый мир…
Крупный зеленоватый кристалл возник в глубине стереоэкрана. Потом его плоские грани-зеркальца вспухли пузырями, в них появились деревья, домики. И в каждом пузыре зажглось крошечное солнце.
— Вот, — самодовольно сказал Яшка. — Примитивно, зато наглядно. Конечно, это очень простая модель, на самом деле все во множество раз сложнее…
— И мадам Валентина перенесла город в другой… пузырь?
— Сам ты пузырь… Да, перенесла!
— Тут же сто тысяч машин и экскаваторов надо, — сказал Ежики, притворяясь глупее, чем он есть.
— Ты совсем бестолковый! — взвинтился Яшка и мигнул на розовом экране черными зигзагами. — При чем тут машины! Она создала эффект Мёбиус-вектора, она говорила, что умеет…
— Да ты не злись!.. Что такое Мёбиус-вектор?
— Скручивание и соединение пространств… — Яшкин голосок вдруг потускнел. — Я ведь тоже не все знаю… Я не целый кристалл, не взрослый, а только росток… Да к тому же отколовшийся.
«Яшка — росток. И якорек — росток…» — толкнулось у Ежики. И он сказал примирительно, осторожно:
— Не сердись, Яш… Послушай теперь меня. Как ты думаешь… Можно уехать на другую грань на поезде?
— На каком? — буркнул Яшка (экран не светился).
— На местном… По Кольцу.
— По Кольцу все можно, — отозвался Яшка насупленно. — Если Мёбиус-вектор… Вселенная вся завязана в кольцо…
— Да я не про Вселенную, а про наш город, про местную линию… Ты послушай…
Яшка выслушал историю про Якорное поле, не перебивая, не включая экран. И молчал, когда Ежики закончил.
— Яш… Может быть
— Ты же сам говоришь — было.
— А как объяснить?
Яшка не ответил.
— Яш…
— Я думаю, не мешай…
— Ладно, я подожду.
Яшка молчал долго. Ежики сидел, откинувшись, упираясь ладонями в травянистую землю. Кругом просвечивали зеленью большущие, как слоновые уши, лопухи.
Ежики думал: отчего Яшка сегодня такой? Рассеянный какой-то и раздражительный. Озадачен своим открытием? Или обиделся? Почуял, что в истории про Якорное поле Ежики не сказал всей правды? Ежики умолчал о Голосе. О своем разговоре с диспетчером. Не мог он про это… Даже сам с собой говорить про это боялся. Отчаянная надежда, вспыхнувшая вчера, сегодня была уже крошечной, как еле живой огонек. Но ведь была… Однажды они с Яриком полезли искать старинное оружие в катакомбах под Бастионным сквером и для интереса взяли не фонарики, а свечки, которые зажигают на именинах и новогодних праздниках. Свечки потрескивали, огоньки дрожали. «Не смотри на них, — прошептал Ярик, — они боятся взгляда…» Вот так и надежда Ежики боялась внимательного взгляда, слишком пристальной мысли. Могла мигнуть и погаснуть…
Что-то защекотало тыльную сторону ладони. Ежики скосил глаза. По руке шла крупная черно-зеленая гусеница. Мохнатая, с глазами-точками.
— Куда, глупая… — сказал Ежики.
Гусеница преодолела запястье и стала подниматься к локтю. Ежики повел плечами, но терпел. Мохнатая гостья путалась ножками в незаметных волосках на коже и упрямо шла вверх. Ежики взглядом провел ниже локтя черту: «Дальше не смей». Гусеница остановилась. Подняла переднюю часть туловища с головкой.
— Будешь соваться куда не надо, никогда не станешь бабочкой, — шепотом предупредил Ежики. Гусеница подумала и пошла назад. «Быстрее, — мысленно приказал Ежики. — Ну-ка брысь!» Незваная гостья свернулась калачиком и упала в траву.
— Здорово ты ее! — звонко сказал Яшка. Ежики вздрогнул. «Собеседник» лежал рядом, на лопухе. На экране плясал человечек с головой-картошкой.
Ежики положил компьютер на колени (поморщился — больно еще). Человечек упрыгал, опять появился вечерний городок. Среди домов проскочил крошечный трамвай с огоньками.
— Ну что, Яш? Подумал?
— Здорово ты ее! Сделал черту и — щелк!.. Ты, наверно, койво?
— Кто?
— А, ты не знаешь… Так у нас в Реттерхальме назывались люди, которые умеют всякое необыкновенное. Как мадам Валентина… Или вот он…
Ежики увидел на экране мальчишку. Длинноволосого, босого, в мятой парусиновой рубахе с синим воротником, в узких штанах до колен. Мальчик стоял на каменном уступе, смотрел куда-то. И так четко все было — ну прямо кино!
— Кто это?
— Тот, кто принес монетку… А потом его выгнали из города. Сказали, будто из-за него сошел с рельсов трамвай, когда ребята играли у путей. Но это неправда… А потом он спас город. Остановил в полете бомбу, когда враги выстрелили с корабля.
— Как остановил?
— Посмотрел на нее, и она не долетела.
— Сказки, — вздохнул Ежики.
— Не сказки. Ему поставили памятник.
Мальчик на экране сделался неподвижным, потемнел. И стало видно, что он из бронзы…
— А ты тоже… Гусеницу остановил, — напомнил Яшка.
— Это же пустяк! Сравнил: гусеница и бомба!
— Все равно. В тебе особый талант.
— Ну, тогда здесь, в лицее, каждый — койво. У любого особый талант. Да и не в лицее тоже. Каждый умеет что-нибудь… такое. Ярик, например, может бумажными голубями управлять: запустит, и они летают, летают, всякие петли делают…
— У тебя не только это…
— У меня, говорят, индекс воображения выше нормы… Вот, говорят, и представил себе Якорное поле… Яшка, ты скажи! Ты уже подумал? Разве может быть, чтоб такое просто привиделось? Ведь и якорек есть… и вообще…
— Мне бы твои заботы. — С человеческим вздохом Яшка выключил экран.
— Ты же обещал подумать!
— Я думал не об этом… Про Поле ты можешь решить сам. Поедешь и поглядишь: есть оно или нет.
Ежики опять зябко шевельнул плечами. Проще всего — поехать. Об этом он думает все время. Но… вдруг там ничего нет?
— А если я скажу, что нет, — проницательно заметил Яшка, — ты ведь все равно поедешь искать.
Ежики вздохнул. А Яшка попросил шепотом:
— Ты лучше скажи: мне-то что делать?
— А… что? — не понял и растерялся Ежики.
— Ну, зачем я на свете?.. Вырастили меня… Модель Вселенной… А что дальше? Так и буду болтаться по карманам?
— Я… не знаю. Не думал, — признался Ежики.
— И я не думал, пока себя не помнил… И сейчас ничего не придумывается. Каша в голове… — Это было ничуть не смешно, хотя, казалось бы, какая у Яшки голова.
Ежики виновато молчал.
— Мне нужна система, — хмуро сказал Яшка. — Чтобы все привести в порядок. — На экране возникли белые концентрические кольца. — Чтобы ясность была… Мне нужна какая-то философская кон-цеп-ция… Ты можешь соединить меня с Всеобщим Информаторием?
— Я… нет, наверно, Яш… Через «Собеседник» нельзя, с Информаторием только через главный компьютер соединяются. И надо каждый раз Кантора спрашивать… И как туда тебя затолкаешь?
— Не надо меня толкать! Мне бы только к кабелю Информатория. Прильнуть к нему… Хотя бы на часик!
В лицее жили не очень-то общительные ребята. А Ежики был вообще из тех, кого называют «рак-отшельник». Но не всегда же и он, и другие сидели в своих «раковинах». Случалось играть вместе, шастать по парку и по лицейским старинным подвалам. И Ежики знал, где по бетонному подвальному коридору (кстати, незапертому) тянется разноцветная лента пластиковых проводов и труб — жилы различных служб и связей. А то, что у кабеля Всеобщего Информатория оранжевый цвет, знает каждый первоклассник.
Через дверь он все-таки не пошел. Отодвинул решетку подвального окошка в гранитном цоколе, среди высокого белоцвета, пролез, прыгнул в сухую каменную прохладу (колюче отозвалось в колене). Апельсиновый пластик изоляции светился среди других проводов. Ежики двинулся вдоль линии, запинаясь в сумраке за неровности плит. «Собеседник» болтался на ремешке через плечо. В конце подвала, у самой стены, был бетонный квадратный столб, провода уходили за него.
— Вот, Яшка, здесь тебя спрячу… Никто не увидит.
— Ага… Я чую провод… Ежики, ты на меня не обижайся.
— Я и не думаю…
— Нет, ты обиделся. Но не надо…
— Ладно, — тихо вздохнул Ежики. — Все равно, кроме тебя, у меня здесь друзей нет.
Яшка вдруг спросил:
— Из Опекунской комиссии не было новостей?
— Ректор говорит, пока не было.
— А почему ты сам не выяснишь? Обратился бы во Всемирный Комитет по охране детства.
— Ты скажешь… Будут они слушать пацана!
— А на фига они нужны, если не будут?.. Ну, ладно… Устраивай меня. А завтра заберешь.
Ежики вытащил кристалл из компьютера, прикинул, как его приспособить к пластику.
Кабель был толщиной в два пальца, изоляция скользкая. Прижать соседним проводом? Но он тоже круглый и гладкий… Вот балда, не взял чем привязать. Не идти же обратно…
Морщась, Ежики нагнулся, рванул от сандалии мягкий ремешок искусственной кожи. С магнитной пряжкой и клепками. Обмотал вместе Яшку и кабель, притянул. Прижал пряжку к металлической клепке. Вот так, держись…
В парке он, хлюпая сандалией, добрался до скамейки у мраморной скульптуры «Мальчик с воздушным змеем» (змей символизировал мечту). Мальчик был ничего, славный, но змей тяжелый, тоже мраморный. Никогда он не сможет взлететь. И Ежики не первый раз уже посочувствовал кудрявому пацаненку… Впрочем, он каменный и никогда не был настоящим… А тот мальчишка в матроске — сперва живой, а потом из бронзы… Зачем? Людям, которых уже нет, хоть по тыще памятников поставь, не оживишь… Почему так — сперва есть, а потом нет? И зачем тогда всё? Вот и Яшка, хотя и не человек, задумался — зачем он на свете? А сам Ежики — зачем?
Сверху упал тяжелый каштан, колюче прокатился по ноге.
Каштан… Гусенок в помидорных лапотках… («Что-то все у меня птичьи сравнения: вчера Вороненок, сегодня Гусенок…») Монетка. «Вот она, моя хорошая, в кармашке у пояса. Открыла камеру и сама вернулась… Теперь ты точно будешь моим йхоло. Поможешь мне?»
«В чем?»
«Сам не знаю, в голове каша, как у Яшки… Хоть какой-то кончик найти бы у этого клубка».
Ежики соединил в «Собеседнике» разогнутые контакты дешифратора. Выдвинул на всю длину антенну. На цифровой клавиатуре набрал три ноля и пятерку — вызов общего пункта учебных консультаций. Звякнул сигнал ответа, на экране возникло внимательно-приветливое лицо дежурного учителя.
— Добрый день… Лицеист Матвей Радомир… У меня вопрос по общей теории Космоса.
— Добрый день, рад вам помочь, Радомир… А почему вас нет у меня на экране?
— Я не по общей связи, а через «Собеседник». Я… в парке занимаюсь.
— На лоне природы? Ну что ж… слушаю вас.
— Можно узнать о теории кристаллического строения Вселенной?
— М-м… — Доброе интеллигентное лицо слегка затуманилось. — Зачем вам? Это же далеко за рамками учебных программ.
— Ну и что…
— Видите ли… Это даже не теория. Это одна из устаревших гипотез строения мира. Довольно наивная, давно признанная несостоятельной, исключенная из сферы научных проблем. Ну, скажем, как вечный двигатель… Заниматься ею сейчас — все равно что возвращаться к вопросу: не стоит ли Земля на черепахе и трех слонах…
— Но если в историческом плане…
— В историческом… Но это за пределами нашего консультационного материала. Свяжитесь с отделом научных гипотез в Информатории. Только, разумеется, не через «Собеседник»…
— Благодарю, господин профессор.
Тот дернул бородкой, отключился.
Ежики отнес в комнату бесполезный компьютер. Потом спустился в столовую. Есть еще не хотелось, но потом, когда захочется, здесь будет полно лицеистов. А ему сейчас не до встреч, не до приветствий и бесед…
Пожевав без охоты (даже не заметил что), глотнув какого-то газированного питья, опять пошел в парк. Мраморный мальчик все так же пытался запустить змея. Бедняга… Ежики двинулся дальше, загребая сандалиями песок аллеи…
— Матиуш! Здравствуйте…
Очки Кантора искрились на солнце. Ежики склонил в лицейском поклоне голову.
— Как вы себя чувствуете, Матиуш?
— Вполне… Благодарю вас.
— На занятия, как вижу, не пошли?
«Как вижу»! Наверняка следил с утра… Спокойно, Ежики…»
— Я сперва пошел в гимназию, но раздумал… Сидел в парке, решал задачки с «Собеседником».
— Похвально… А скажи-ка мне, мальчик, почему тебя вдруг заинтересовала теория кристаллической Вселенной?
Надо было оставаться хитрым. Сдержанным. Ежики, однако, не сдержался:
— Настучали уже?
— Ну право же, Матвей, что за термин… Учитель Бельский сообщил о необычном интересе лицеиста Радомира. Это обязанность любого консультанта.
— А что в моем интересе необычного? — Ежики глянул в сторону, усмехнулся. — У меня же индекс воображения, фантазии всякие. Вчера Якорное поле, сегодня Кристалл…
— Но… м-м… Кристалл — не совсем фантазия. Такая гипотеза на самом деле бытовала. Вот мне и стало интересно: где вы про нее узнали?
— Я… — Ежики смешался. Опустил глаза. Сразу-то ничего не придумаешь…
— Ну, секрет так секрет, — добродушно сказал Кантор. — Дело ваше… — И тоже опустил глаза. — О… а что у вас с ногой?
— Оторвался ремешок.
— Я про колено…
— Стукнулся где-то. Прошло уже… — И опять не выдержал: — У меня привычка лупить ногой по неподходящим предметам.
Кантор проглотил и это.
— Сходите к доктору Клану.
— Ну вот, из-за болячки ходить в медпункт.
— Я все-таки прошу вас…
Ежики поглядел в очки. И сказал, что думал (наплевать!):
— Вас интересует не нога моя, а голова. Чтобы доктор Клан проверил, не свихнулся ли я совсем.
— Радомир… Я знаю вашу антипатию ко мне, хотя и не понимаю причин. Однако есть же нормы приличий и лицейской этики…
— А я не соответствую, да? Но я сюда и не просился… Почему я не могу жить дома?
— Вот в чем дело! Понимаю. Но я не виноват… Хорошо, я сегодня же сделаю очередной запрос Комиссии.
«Сделаешь ты…»
— А к доктору все-таки зайдите, Матиуш, не ершитесь. Я вас умоляю.
Не пошел он к доктору Клану. Тот своей врачебной властью (с которой не поспоришь!) уложит, чего доброго, его в тихую палату. У тебя, мол, мальчик, нервное перенапряжение… Пока такого не случилось, подальше от лицея! И вообще, почему он, Матвей Юлиус Радомир, боязливо медлит? Давно уже мог бы оказаться
Это
Все как в прошлый раз. Хвостовой вагон — сперва почти пустой, потом пустой совершенно. Шуршит вентиляция, воздух шевелит рубашку и волосы. Успокаивает?
— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Малый ипподром…
«Скорее же, мама!»…
— Следующая станция — Магазин «Радуга»…
— …Дом капитанов…
— …Отель «Кочевники»…
— …Эстакада…
— …Солнечные часы…
«Не обмани меня! Ну, пожалуйста!!»
— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Якорное… поле.
И здесь было все как вчера. Знакомо-знакомо, словно Ежики приехал сюда не второй раз в жизни, а тысячный.
Поезд ушел. Ежики медленно и с облегчением оглянулся еще раз. Страх и напряжение оставили его. Он чувствовал себя как человек, наконец-то укрывшийся от неясных тревог и угроз за стенами прочного дружеского дома.
Светило окно.
Хлопая сандалией с оторванным ремешком, прихрамывая, подошел Ежики к окну. Приласкал глазами старую модель. Ой, здесь была новинка. У точеного столбика подставки лежал на песке стеклянный шар! Зеленый… Из тех, какими играли вчера? Едва ли. Этот был оплетен сеткой из волокнистого троса. Было в нем что-то знакомое, где-то уже виденное. И Ежики вспомнил: в кино про рыбаков! Такие стеклянные шары в сетках служили в старину поплавками для сетей… Но ведь они были пустые, легкие, а этот — литой! Вон, даже пузырек виден в толще стекла… А, понятно! Такие подвешивались к нижнему краю сети. Грузила…
Эта маленькая догадка почему-то обрадовала и еще больше успокоила Ежики. Он постоял, тихо улыбаясь, покачал коленом якорную цепь (касание холодного металла прогнало остатки надоевшей боли). И неторопливо пошел к выходу на лестницу. Там оглянулся, еще раз посмотрел на корабль за Т-образным переплетом…
На лестнице на сей раз не оказалось никаких находок. Ежики без задержки выбрался на свет.
…Неужели он так долго ехал сюда по Кольцу? Из лицея ушел он сразу после полудня, а здесь, похоже, близок был вечер. Как вчера, светило из-за облаков невысокое чистое солнце. И опять — вместо липкой жары — прохлада с запахом воды и травяного сока. Те же седые от одуванчиков пригорки, те же якоря. Пусто. Тихо. Знакомо…
Ежики пошел к площадке, где вчера играл с ребятами. Сандалия болталась. Ежики разулся, оставил сандалии на приметной глыбе ракушечника с врытым в землю метровым якорем-кошкой. Трава под ступнями оказалась мягкой и теплой. А парашютики семян так же, как и накануне, повисали в неподвижном воздухе.
На площадке с лунками никого не было. Ежики огорчился, но только чуть-чуть. В конце концов, никто не знал, что он придет, никто не обязан был ждать.
Может, и лучше, что никого пока нет. Будет время поразмышлять, о чем он спросит ребят и как объяснит свое вчерашнее бегство…
А как объяснить? Разве расскажешь почти незнакомым людям,
Но беспокойства у Ежики не было. Неторопливо, почти бездумно сел он у края лужайки, прислонился спиной к упругому кусту сухого репейника… Солнце сквозь стебли мягко светило в затылок. А на северо-востоке висела в бледной синеве большая, но слабо различимая луна. Полная на две трети. «Лицо» ее было похоже на портрет человека с распухшей щекой. Это называется, кажется, флюс. Раньше так распухали щеки у тех, кто не лечил зубы. Ежики смотрел старую кинокомедию про дядьку, от которого ушла невеста, потому что он показался ей трусом: не хотел идти к дантисту, и ему перекосило физиономию… А Ежики пошел бы, если в зуб — не безболезненным лучом, а стальным сверлом? Бр-р — плечи передернуло холодком…
А ведь и в самом деле зябко. Особенно после городской духоты. Рубашка невесомая, на голое тело… Сколько же так ждать? Ежики вытянул шею, глянул вокруг… Вздрогнул. Показалось — за кустами чертополоха человек.
Нет, это на торчащей из травы балке висела его капитанка!
Ежики вскочил, подбежал. Кто-то повесил капитанку на изъеденный червями дубовый шток скрытого в траве якоря. Ежики схватил ее за капюшон. Всегда такая легонькая, капитанка сейчас потянула руку вниз. Что-то увесистое лежало в кармане!
Ежики с натугой вытащил из самого большого, бокового кармана стеклянный шар.
На этот раз шар был бесцветный. Разве что с чуть заметным намеком на зеленоватость. Чей-то подарок? Напоминание? Намек?
Перекладывая шар из ладони в ладонь, Ежики натянул капитанку. Снова стало уютно, тепло на Якорном поле. Ежики вытянул руку, глянул сквозь шар на белый свет. Мир перевернулся, выгнулся в этой большой капле, сделался маленьким. Но остался в шаре целиком: седое от одуванчиков поле с якорями, небо с ватными клочками облаков, красная полоска — кирпичный кронверк. И две искры: поярче — солнышко, побледнее — луна. Ежики смотрел, пока не устала рука. Потом глянул на шар вблизи.
Пальцы сквозь выпуклое стекло казались громадными. Рисунок на коже — как рельефный узор на подошвах кроссовок. Вот это увеличивает! Ежики поразглядывал ноготь, волоски на запястье, ткань капитанки (она превратилась в рогожу). Пуговицу, ставшую громадной, как блюдце… Сорвал травинку с крошечным, не больше песчинки, цветком. Цветок показался орхидеей…
Ежики подумал: что бы еще поразглядывать? И вспомнил — монетка!
И перепугался: не потерял ли?
Нет, она была на месте, в кармашке у пояса. Ежики положил ее на ладонь, под шар. Прижатая к стеклу часть виднелась четко, а края терялись в размытой глубине. Пошевеливая шаром, Ежики видел то большой глаз мальчишки, то вздернутый нос, то ухо — величиной как у настоящего человека. То кольца волос на затылке… Потом вдруг показалось, что маленький Хранитель может обидеться на такое бесцеремонное разглядывание. И Ежики перевел фокус на буквы… «Фрее стаат Лехтенстаарн…» «Свободный город Звездосвет». Где он такой? Сейчас, наверно, и нет его на Земле… А как называлась денежка? Десять — чего? Копеек, грошей, франков, пенсов? Зерен, колосков?..
Зернышки колоска были под стеклом каждое с ноготь. Усики — толщиной с карандаш. А на цифрах — борозды — следы царапин от Яшки… Ежики приставил монетку к шару ребром. Он думал — край гладкий. Но с широкой, как обруч, желто-белой полосы смотрела сквозь стекло выдавленная в металле буква «N»…
— Ан веек нект штеен нект гранц фор фреенд…
Корни старых северных языков потолкались в памяти, подсказали перевод: «Не стой на пути, нет границ для свободных…» Или «для дружных»?.. Или вообще совсем не то?
Как бы ни переводились древние слова, к Ежики они отношения не имели. Может быть, это была поговорка жителей вольного города. Или девиз Хранителей… Но ведь можно понять и так: «Не останавливайся на Дороге, шагай через Границу свободно»!
Что такое Дорога, Ежики знал. Она привела его сюда и теперь снова тонким звоном запела в нем. А Граница?.. Ребята вчера сказали — здесь застава. Именно у границ бывают заставы…
Он бегом отнес шар к ракушечной глыбе, положил рядом с сандалиями. Монетку сунул в нагрудный карман капитанки — легче проверять, на месте ли. И кинулся к тускло-оранжевому кронверку, что дугой раскинулся за пригорками, на краю Поля…
Прежде всего, если никого не встретит, надо подняться на башню. Рэм говорил: с башни виден город. И можно будет наконец сообразить: в каком же квартале мегаполиса это Якорное поле?
Вблизи кирпичные стены с окнами вовсе не казались приземистыми. А башня стала совсем высоченной. В ней был арочный проход с воротами из решетчатого железа. На них висел кованый средневековый замок. Но в левой створке ворот оказалась калитка — тоже из железной решетки с завитками. Ежики осторожно пошатал ее. Петли завизжали, калитка отошла.
Под кирпичными сводами было сумрачно и неуютно, даже мурашки побежали. Шумно отдавалось дыхание. В конце прохода видна была серая, из валунов, стена, из нее торчали ржавые петли (наверное, для факелов). Идти туда не хотелось, да и незачем. Нужно было на башню. Ежики потоптался, зябко поджимая ноги. И увидел справа и слева, в кирпичной толще, узкие двери. Обе они были приоткрыты (железные створки даже в землю вросли).
В таких случаях для Ежики не было вопроса, в какую сторону идти. В любой игре или когда бродил по незнакомому саду или среди запутанных улиц, если приходилось выбирать дорогу, он сворачивал налево. Мама говорила, что это у него с рожденья запрограммировано: всегда поперек, всегда против часовой стрелки. И сейчас он, конечно, шагнул в левую дверь.
Потянулась наверх лестница — почти в полной темноте, среди тесных кирпичных стен. Ежики насчитал сорок две ступени и четыре поворота, когда забрезжил свет. За аркой открылся широкий коридор с окнами на две стороны. Он плавно изгибался.
Коридор явно уводил от башни, но иного пути не было. Не спускаться же обратно. Ежики осторожно пошел по холодному чугуну плит. Их рельефный рисунок впечатывался в босые ступни. Под высоким сводчатым потолком шепталось эхо. Изогнутые балки перекрытий поднимались от пола между окнами и на потолке сходились стрельчатыми арками.
Слева светило в узкие окна совсем уже низкое солнце. И видны были все те же пригорки, деревья вдали и небо. Никакого города. Справа — тоже небольшие холмы, но слабо различимые. Небо стало там совсем вечерним, и луна теперь сделалась гораздо заметнее — розовая, выпуклая.
Странно все это было: слева почти день, справа почти ночь. И этот коридор — будто внутренность дракона с ребрами. И полное безлюдье…
Тревожное замирание стиснуло Ежики. Такое же случалось, когда он забирался в старые подземелья с надеждой отыскать редкости и клады. Но там он был не один и к тому же точно знал,
А здесь? Зачем он сюда попал, куда идет?
Желание повернуть назад, помчаться прочь стало упругим, как силовое поле. Он остановился. Уйти?.. А там, сзади, что? Лицей, прежняя жизнь. Вернуться в нее, ничего не узнав? Но… маленькая надежда, о которой он боится даже думать… она тогда исчезнет совсем.
И кроме того, что написано на ребре монетки! «На Дороге не останавливайся! Через Границу шагай смело!» Ну, пусть не совсем так, но смысл такой!
Ежики ладонью прижал карман с монеткой. То ли ладонь была горячая, то ли сама монетка нагрета — толчок хорошей такой теплоты прошел по сердцу. И Ежики зашагал быстрее. Не бесконечен же путь! Куда-нибудь приведет!
Коридор привел в квадратный зал с потолком-куполом. Там, в высоте, тоже сходились ребра перекрытий. Окна были круглые, небольшие, под верхним карнизом. На тяжелой цепи спускалась черная (наверно, из древней бронзы) громадная люстра без лампочек и свечей. Она висела так низко, что, если подпрыгнуть, достанешь рукой.
Ежики подпрыгнул — сердито, без охоты. Из чащи бронзовых загогулин вылетел воробей! Умчался в разбитое окно.
Ежики присел на корточки. Отдышался. Потом сказал себе: «Не стыдно, а?» Но сердце еще долго колотилось невпопад…
Потом он успокоился. Прислушался… И в него проникло то полное безлюдье, которое наполняло все громадное здание. Мало того, и за окнами — далеко вокруг — не было ни одного человека. Ежики теперь это чувствовал и знал точно. Даже всяких духов и привидений (если допустить, что они водятся на свете) здесь не было.
Нельзя сказать, что это открытие абсолютного одиночества обрадовало Ежики. Но и бояться он почти перестал. Из квадратного зала он вышел в другой коридор, короткий, окнами к солнцу (оно уже висело у самой холмистой кромки, среди длинных облачных волокон)… Потом была на пути небольшая круглая комната с неразборчивой мозаикой на стене и овальным окном в потолке. После нее запутался Ежики в тесных темных переходах и на гулких винтовых лестницах (вверх, вверх!). И снова коридор. Теперь окна — в сторону ночи. Именно ночи, потому что небо там уже зеленое, а луна светит, как фонарь. И на полу (теперь, кажется, деревянном, теплом) — полосы от окон.
Снова стало страшно: как он выберется отсюда, как найдет дорогу в темноте?
«А зачем тебе дорога назад? Тебе нужна просто
Впереди, когда коридор плавно повернул, засветилась острой желтой буквой «Г» приоткрытая дверь. Засветилась, отошла без звука.
В пустой и просторной комнате без окон горел у потолка матовый шар-плафон. А напротив двери висели часы. Старые, музейного вида, в резном деревянном шкафчике, со стрелками и римскими цифрами на белом круге. Они по-домашнему щелкали, качая медным маятником. Но показывали они чепуху: десять минут четвертого.
А который час на самом деле?
Ежики не носил часов. Там, где он жил, гулял, играл, табло и циферблаты были на каждом углу, на каждой стене. Зачем таскать на руке браслет? Но здесь, в кронверке, время перепуталось, как перепутались лестницы и коридоры… А может, уже глубокая ночь?
Ох и переполох в лицее!
Но эта мысль его не испугала. Скользнула и ушла. Хуже было другое. Мало того, что он, как в дремучем лесу, заблудился в пустой крепости. Он заблудился во времени… А может, он вообще уже не на Земле?
Зацепиться бы хоть за что-то привычное, знакомое, прочное… Он зашарил глазами по голой с трещинами штукатурке, по полу… И увидел то, что не замечал до этой секунды.
У стены, прямо на расколотых паркетных плитках, стоял черный переговорный аппарат. Да, телефон. Такая штука с трубкой и дырчатым диском, чтобы крутить его и набирать номера. Похожие аппараты есть в Старом Городе, где всё, как в прошлых веках: кино, кафе, автомобили старых марок. Даже лошади с экипажами. А из будки с телефоном каждый может позвонить домой или знакомым — как из прошлого века! Ежики, когда гулял с мамой в этом городе-музее, сам звонил Ярику!
Ежики сел на корточки у телефона. Зачем-то оглянулся. Взял трубку. По-комариному запищало в наушнике. Действует! Значит, можно хотя бы узнать время!
Диск поворачивался с трудом, срывался, аппарат елозил по паркету. Ежики стиснул трубку между коленями, левой рукой прижал телефонную коробку к полу, палец правой снова сунул в отверстие диска. Повернул с натугой: ноль… ноль… один… Прижал к уху трубку.
Комар в наушнике уже не пищал. Там была большая прозрачная тишина
— Ежики… — сказал близкий, очень знакомый голос («Ешики»!). — Ешики, это ты?
Он задохнулся. Оглушительно застучали старые часы. Но сквозь этот стук донеслось опять:
— Ешики, это ты, малыш?
— Да… — выдохнул он со всхлипом.
— Ешики… В дверь налево, потом лестница на третий этаж. Там комната триста тридцать три. Беги, малыш, беги, пока светит луна…
Оглушающий звон опустился на него… Нет, это опять звенит в наушнике! Ежики бросил трубку. Метнулся… Дверь налево…
О, как мчался он по лестнице, по коридору, сквозь полосы бьющей в окна луны! Он рвал эти полосы ногами и грудью, рвал воздух, рвал расстояние!.. Но где же хоть одна дверь? Где?!
Наверно, здесь не третий этаж! Надо вверх!.. Какие-то ступени в темноте, круглый поворот стен, пол идет наклонно, все выше, опять поворот… Прогудел под ногами металл невидимого решетчатого трапа над пустотой. Потом — р-раз! — и пустота эта ухнула, раскрылась впереди, сжала грудь.
Нет, он упал не глубоко, с высоты не больше метра. И не на камни, на упругий пластик. Вскочил. Было пусто, темно, гулко. Лишь далеко где-то сочился лунный свет.
Куда бежать?
И тогда Ежики закричал в горе и отчаянье:
— Мама, где я?!
Щелкнуло в темноте. Мягкий мужской голос (явно из динамика) сказал:
— Что случилось?
— Где третий этаж?!
— Здесь третий этаж.
Пустота налилась розоватым светом. Круглый вестибюль и — двери, двери, двери… Над одной бьются, пульсируют стеклянные жилки цифры: 333.
Ежики задохнулся опять, со стремительного разбега ударился о дверь, откинул ее…
В белой комнате за черным столом сидели Кантор, незнакомый человек и доктор Клан.
Темно стало.
Ничего не стало…
… — и когда они поймут, что секрет в темпоральной направленности кольца…
— Понять — не значит справиться…
— Справятся и с этим, уж коли сделали заставу. И превратят тамбур в туннель. А точнее, в проходной двор…
— Тише, прошу вас…
— Тише или громче, какая разница… Вы говорили, там пустыня, редкие поселки на уровне позапрошлого века и всего несколько сотен людей, нет ни одного инженера. А они вон что отгрохали.
— Всегда можно ошибиться, если имеешь дело с Сопредельем…
— Это верно. А мальчик вот не ошибся. Ухватили в последний миг. И какой ценой! Генеральная блокада ради одного мальчишки…
— Тсс…
— Да бросьте вы!..
— Мне показалось, что он пошевелился.
— Это осела подушка… И потом, что он поймет, если даже услышит?
— Но вы уверены, что все-таки
— До утра он будет спать как убитый. Это даже не сон, а кома. Вернее, состояние, близкое к ней… А в потолке к тому же гипноизлучатель…
«Фиг вам, а не излучатель, доктор Клан… Воины-итты не теряют сознания надолго. Они могут лежать, как окоченевшие на песке трупы, но слышат всё, и голова у них ясная…»
— …Сам готов свалиться как мертвый. Я истратил энергии, наверное, не меньше, чем все наши накопители…
— …Которые теперь пусты.
— Теперь это не страшно. По крайней мере, некоторое время. Мы поставили заслон.
— Надолго ли…
— На третьи сутки грань выйдет из меридиана. До следующего цикла у нас полгода.
— И вы уверены, что сумеем накопить энергию?
— Правительство поможет. У нас там свои люди.
— Есть свои, а есть и…
— Ну, ей-богу же, доктор, ваш скепсис хорош, но в разумных дозах.
— Это не скепсис, любезный Кантор. Уже не скепсис… Боюсь, что это общее фундаментальное неверие.
— Вы сошли с ума…
— Благодарю.
— Но в конце концов… капитан-резидент Клан! Вас тем не менее никто не освобождал от выполнения обязанностей.
— А я и не уклоняюсь, как видите, любезный консул…
«Кто? Святые Хранители, кто?!»
— …Не уклоняюсь. Но смысл?.. И вам ни разу в вашу безусловно талантливую голову не приходила мысль, что Идея порочна изначально?
— Нет! Не приходила! Такая мысль несовместима с командорским обетом, который мы все давали и нарушение которого…
— Ну, давали, давали… Обет прекрасен, Идея благородна — Всеобщая Гармония Мира… А почему мы приняли на себя роль носителей абсолютной истины? Почему Гармония в нашем понимании должна быть Гармонией, приемлемой для всех?
— С точки зрения бронтозавра или каннибала с Пальмовых островов, она, безусловно, смотрится иначе…
— Не ящеры и не каннибалы восстают против глобальных экспериментов. Помните идеологов Мыслящей Галактики? Как начался их крах… Кстати, тоже на Полуострове, хотя и не похожем на наш. И… о Господи… раньше-то как-то и не думал: первым поднялся
— Если делать столь наивные сопоставления… Вы устали, доктор.
— Не надо так, мон женераль. Я врач, гуманитарий, штатский человек, но тоже офицер общины и…
— Все мы гуманитарии…
— …и позволяю себе уставать не больше других. Но мое офицерство, надеюсь, не лишает меня права анализировать ситуацию?
— Анализируйте, ради всех святых. Но при чем здесь эти… с Мыслящей Галактикой? Они были даже не люди.
— Ну ладно! А Западная Федерация? Ближайшее Сопределье… Крах машинной системы никому ничего не доказал?
— Работа громадна, доктор. А слепых случайностей масса…
— Это не случайности. По крайней мере, есть одна закономерность: первыми поднимаются дети. Существа с незамутненной психикой и не растерявшие бескорыстных чувств. И как правило, ничего с ними нельзя сделать.
— Но мы ничего и не делаем с ними!
— А мы воюем с их родителями. Вышвыриваем их в сопредельные резервации и… чем это лучше убийства?
— Не говорите глупостей! Убийство несовместимо с постулатами командорства… Тем более что нельзя исключать гипотезу о реальности некротического поля, дающего вспышку в момент гибели. Чуткие нервы наших вундеркиндов могут уловить ее…
— Но мы все равно внушаем детям, что родителей нет…
— Это не одно и то же… И кто виноват, что такова природа?
— При чем здесь природа?
— Я имею в виду, что свойства таких детей активизируются именно при ощущении некомфортности, одиночества. Видимо, это защитная реакция детства… А в привычной жизни, при родительской ласке эти таланты обычно спят.
— Ну да, мутанты на почве сиротства… Господи, и я, врач, оказался соучастником. Да если бы…
— Но это в их же интересах! Выросшие, с окрепшими способностями творить необычайное, они станут вершителями судеб Мира!
— Или рычагами тех, кто хочет этим Миром вертеть?
— Что с вами, доктор? Вы кого имеете в виду?
— Да не вас. Вы все-таки лишь консул…
— Но подозревать высших командоров… И потом, почему вы решили, что наши мальчики, когда вырастут, позволят себе стать чьими-то рычагами? С их-то способностями!
— Несмотря на способности, мальчики ущербны… Да, не удивляйтесь. Мы растим экстрасенсов и гигантов телекинеза, надеемся открыть среди них суперталантов, умеющих шагать через грани и бороться с темпоральным потоком…
— Кажется, уже открыли одного. На свою голову…
— Да… Пичкаем мальчика науками и категориями морали, а сами украли у него главное: дом и маму…
«Мама!»
«Ежики… Тихо, Ежики, тихо, родной. Иначе это просто опасно…»
«Я — тихо… Только давит, наваливается сон. Видно, все-таки это излучатель…»
Итты от колючих лучей космоса закрывались медными плоскими щитами. Жесткое дыхание звездного неба бессильно перед заговоренным металлом… Нет щита? Есть монетка в нагрудном кармане капитанки. Она растет, превращается в тяжелый диск, давит на грудь… Ничего, зато — щит… Хранитель Итан, спаси мальчика Ежики, спаси от врагов, как спас тебя от копья твой братишка… Помоги все услышать и понять…
— …Нарушаем самый естественный закон: привязанность к матери. И природа все равно отомстит нам за нарушение естества.
— Она давно уже мстит. Не нам, а человечеству… Естество, извечный закон! Что же тогда, любезный доктор, тысячи матерей бросают детей, спихивая их в приюты, благотворительным общинам и электронным нянькам? А отцов вообще не сыщешь… Кто ломает установки природы?
— Бросают, да… А дети с этим смириться не могут. Значит, закон все же есть.
— Закон развивается, как и все на свете. Будущим детям нужны не родители, а наставники. И мы призваны нести этот крест. Вы добровольно приняли заповеди Командора и…
— А что общего у этих заповедей с нашими методами? Первый Командор дал сжечь себя, чтобы спасти для детей их матерей-заложниц… Элиот Красс парусником таранил стальной броненосец, чтобы тот не разрушил мирные дома на побережье…
— Красс не был командором в полном смысле. И кроме того, он сам увел мальчишку из семьи, заменив ему отца и мать. Как мы…
— Отнюдь не «как мы». Он хотел вернуть мальчика домой, но Реттерхальма уже не было… А капитан Глас! Его изрешетили на шоссе за то, что он вернул десятилетнему мальчику родителей! Жив он остался чудом…
— Но он авантюрист, а никакой не капитан! Бывший клерк, свихнувшийся на дешевых киносериях! А его «Белые гуси» давно порвали с командорством.
— Сами они так не считают… Тут как смотреть: они порвали или мы?
— Они отрицают генеральный тезис!
— Тезис о том, что главная задача командоров — спасать особо одаренных детей? Глас просто вернул тезису изначальный смысл: надо спасать страдающих. Так и делал Первый Командор… А то, что у обиженных судьбой детей чаще бывают яркие вспышки нервных сил, это уже второй вопрос…
— Гм… Прежний Командорский круг объявил бы ваши взгляды ересью…
— На костер доктора Клана!
— Не те времена… Однако с чего вдруг… такой поворот в ваших взглядах?
— Не вдруг… хотя и на старости лет. Я вечный холостяк, милый Кантор, а в детстве с младенчества жил у чужих людей или в казарме… К тому же я хирург, а милосердие хирурга — штука суровая, не до сантиментов. Тем не менее человеческое когда-нибудь все равно прорастает… Впрочем, не у каждого, наверно…
— Хотите сказать, что я этой опасности лишен?.. А между прочим, вы видели, что я чуть не схватил сердечный приступ из-за мальчишки.
— Из-за страха, что он уйдет…
— Это вы зря. Я искренне привязан к нему.
— Возможно… Возможно, вы к нему привязаны по-своему…
«Кантор-то? Смешно даже…»
И стало в самом деле смешно. Не веселый смех, а так, нервное дерганье губ. А тут еще словно мохнатая муха пошла по босой ступне… Откуда мухи в стерильной палате доктора Клана?.. Опять идет. Сил нет, до чего щекотно!
Ежики дернул губами, дрыгнул ногой. Не то промычал, не то простонал — будто пришел в себя сию секунду. И сразу сквозь ресницы увидел над собой два лица: худое, офицерское — доктора, круглое, очкастое — Кантора.
— Как вы себя чувствуете, Матиуш? — Это Кантор. И он же шепотом доктору: — А вы говорили — до утра…
Доктор — тоже одними губами:
— Уникальное дитя…
Кантор наклонился ниже:
— Матиуш… вы меня слышите?
«Давай, Ежики, держись. Хитри. Это твоя война…»
— Слышу… только плохо… Почему я здесь? Это клиника?
— Вы не совсем здоровы… Вы все помните, что с вами было?
Он все помнил. Правда, сквозь тусклую серую тяжесть — она обволакивала голову. И потому воспоминание было чужим, отстраненным. Словно кто-то другой, не Ежики, слышал в телефоне голос, а потом рвался на зов по темным лестницам и лунным коридорам… Наверно, излучатель все-таки сработал, хотя и не совсем.
Но все равно… держись, Ежики.
— А что… со мной было?
— Вас подобрали в поезде, в пустом вагоне. Вы… не то спали, не то…
«Ага, значит, будет втолковывать: ты поехал по Кольцу и там от своих воображаемых приключений потерял сознание… А капитанку я тоже нашел в поезде?»
— Так, значит, вы ничего не помните?
Ежики медленно (и будто со смущением) пожал плечами.
— Почему?.. Поезд помню… А еще где-то сандалии бросил, в траве. Одна хлюпала без ремешка…
— Это, наверно, в парке. Еще до поезда…
— Может быть…
«Нет, не может! Кто пустит босого пассажира на эскалатор большой станции? Там контролеров понатыкано у каждого входа — и электронных, и живых!»
— Ох, мальчик, мальчик…
— А что такого? Нельзя прокатиться по Кольцу?
— Но я же просил: не надо этого делать хотя бы несколько дней… Впрочем, не будем сейчас… — Он глянул с мягкой укоризной и опустил очки: мол, с больного, с пострадавшего, какой спрос.
Ежики тоже продолжил игру: упрямо поджал губы — ослабевший, но капризный мальчик. Вроде бы и чувствует, что виноват, а признаться не хочет.
— Вы можете подняться?
Ежики уперся в подушку локтем, сел.
— Вам надо принять ванну, переодеться в пижаму… Доктор, позовите сестру, чтобы помогла мальчику.
— Еще чего! — Он быстро встал. Покачнулся вполне натурально. — Я сам…
— Не надо ванну, это лишняя суета, — усмехнулся доктор. — Пусть валится так и спит сколько влезет. Лучшее лекарство…
— Да, но… взгляните на его ноги.
— Ну и что? Ни один мальчишка на свете не помер оттого, что лег спать с немытыми пятками.
Ежики, сердито сопя, переоделся в невесомую голубую пижамку. (Все, голубчик, теперь ты арестант. Одежду Кантор, конечно, заберет.) Незаметно он выхватил из кармана капитанки монетку, спрятал в кулаке. Потом забрался в стерильную прохладу больничной постели. Натянул простыню до глаз. Все тем же больным и капризным тоном сказал доктору:
— Здесь потолок излучает, я чувствую. Выключите. Я и так усну.
Доктор кивнул:
— Чуткий ребенок… Я выключу, не волнуйся.
Они встретились глазами — мальчишка и старый хирург. И Ежики увидел, что доктор его отлично понимает. Знает, что Ежики
— Идемте, господин ректор.
Ежики глянул вслед, на седой затылок и прямые военные плечи доктора.
«А вот возьму и спрошу его завтра обо всем прямо! Он такой… наверно, не соврет…»
А пока надо было выгнать из головы серую давящую муть, разобраться, вспомнить все по порядку, ясно… «Ежики… Беги, малыш, беги, пока светит луна…»
Но вязкая усталость навалилась тяжело и властно. Или сказалось все недавнее, или кто-то не выключил излучатель. Ежики дернулся, чтобы скатиться с кровати, из-под лучей. И не смог. Последнее, что почувствовал, — муху, которая опять шла по ступне.
Он проснулся около полудня. Вялый и спокойный. Но в глубине души — решительный. Сразу стал ждать доктора Клана. Но сперва пришла сестра Клара — веселая, с веснушками. Прикатила на столике какую-то тертую еду и сок. Щелкнула Ежики пальцем по носу.
— Выспался, бродяга? Встать можешь? Или помочь тебе… во всех делах?
Он сердито вскочил. За окном было пасмурно. Может, осень начинается? Да нет, это серый светофильтр…
— Сестра Клара, уберите там, с окна… Придумали тоже…
— Если больной скандалит, значит, дело идет на поправку…
Сидя на постели, он безучастно сжевал больничный завтрак. Темная и гулкая, как коридоры кронверка, тревога опять нарастала в нем… Пришел врач. Но не Клан, а молодой, с желтой аккуратной бородкой. С ним ассистент — чернявый и молчаливый.
— Ну, юноша, как дела?
— А где доктор Клан?
— Прихворнул.
«Все ясно».
— Нигде ничего не болит?
— Бока болят… Отлежал.
— Эт-то не смертельно…
«Они все добрые. Все ласковые… И вязнешь, как в сладком киселе…»
— Что снилось?
— Не помню… Я не понимаю: зачем меня здесь держат?! Я здоровый…
— Э, голубчик! Мы, врачи, все эгоисты. Мы тоже хотим работать. Ни одного больного в лицее за все лето, и вдруг — такой подарок. Дайте нам попрактиковаться на вас с недельку…
— С недельку?!
— Ну, пару дней… Коллега, сперва датчики, потом инъекция и массаж…
Мягкие пальцы, жужжание массажера… Полудремота… И опять уходит, сглаживается острая зыбь тревоги… Нельзя, чтобы уходила! Воины-итты, на помощь!.. Марсиане сдвигают над мальчиком щиты. Темная изнанка щитов — как сумрак той круглой комнаты, куда он сорвался с трапа. «Мама, где я?!»
— Что с вами? Беспокоит?
Итты не выдают ни мыслей, ни чувств. По крайней мере, истинных…
— Ничего. Ноге почему-то щекотно. Будто муха…
— Это бывает. Коллега, смените частоту…
Под вечер пришел Кантор.
— Как самочувствие, мальчик?
— Они задавили мне голову этим излучением…
— Да не выдумывайте, излучения нет. А голова… что поделаешь, это, Матиуш, видимо, от нервов и перегрузки… Доктор говорит, что вам полезно было бы полежать в клинике Института психотерапии у профессора Карловича.
— Какой доктор? Клан или… этот?
— Оба…
— Никуда я не поеду! Они там постараются… вместе с вами! Вы хотите, чтобы я все забыл!
— О чем вы?
Ох, Ежики! Ты же на тропе войны. Где хитрость, где сдержанность? Где итты, которые не ведают слез?
— Вы знаете о чем! О Якорном поле!.. Вы думаете, я ничего не помню? Как вы… там…
— Вы опять о своем. А я-то надеялся, что все позади… Ну, хорошо, хорошо, в любом случае плакать не следует…
— Не поеду я в клинику! Хоть силой волоките!
Кантор встал. Сказал сухо:
— Я и не настаиваю. Это будут решать ваши родственники… Вашей… э… тетушке разрешено опекунство, и через три дня вы можете отправиться домой.
Ежики откинулся на подушку, рукавом пижамы отер мокрое лицо. Вот это новость!.. Хотя… удивление и радость все равно где-то позади главного. Позади воспоминания о кронверке. О ловушке…
— …Только не делайте вид, что это для вас новость, — с упреком говорил Кантор. — Направляя жалобу во Всемирный Комитет по охране детства, вы ведь ждали именно такого ответа, не так ли?
— Во Всемирный… Я не…
— Боже мой, но зачем вы сейчас-то обманываете? Если не вы, то кто? Я туда не обращался, считал, что бессмысленно, дело увязнет в инстанциях… Тетушка тоже… А тут сообщение: жалоба лицеиста Радомира на якобы вопиющее ущемление его интересов и прав… Когда во Всемирный Комитет жалуется мальчик, они работают молниеносно. Надо же показать всему свету чуткость и оперативность… — Кантор был явно раздосадован.
Ежики молчал, соображая.
— Вы ведете себя так, будто и в самом деле ни при чем, — уязвленно сказал Кантор. — А зачем отпираться? Подавать жалобы — право любого человека, к вам не может быть никаких претензий… Разве что одно: окольный путь, который вы избрали… Надо же додуматься! Так рассчитать схему связи и воспользоваться линией Всеобщего Информатория! Честное слово, я восхищен.
«Яшка… Родной мой Яшка, спасибо тебе!»
— Ну, слава Богу, вы улыбаетесь… Действительно, можно гордиться такой выдумкой. Я давно знал, что вы подключаете «Собеседник» куда не следует, контакты там совершенно разворочены…
— Вы и это выследили, — сказал Ежики с пренебрежительной ноткой.
— Странный упрек, Матиуш. О своих воспитанниках я обязан знать все.
«А знает он, как я его ненавижу? И боюсь… Нет, не боюсь, но…»
Опять вернулось ощущение непонятной опасной игры вокруг него, Матиуша Радомира. Как при вчерашнем подслушанном разговоре. Нет, не игры…
— Господин Кантор, извините, я устал…
— Ну… хорошо, мальчик. Извини и ты, я был резок. Мы потом еще побеседуем, ладно?
Кантор не ушел — выплыл. А Ежики стал думать о Яшке. О замечательном друге Яшке, который пустил в Кантора и в местную Опекунскую комиссию такую торпеду!
«А я про тебя совсем забыл. Прости… Ты мне и снова поможешь, верно? Вдвоем-то мы во всем разберемся…»
Так он думал весь вечер. До позднего, самого подходящего часа.
В прихожей больничного блока дежурила опять сестра Клара. Читала книгу у зеленого абажура. От света лампы веснушки Клары казались частыми и темными. Чуткая была сестра, сразу подняла голову:
— Ты что не спишь, Мати? Болит что-то?
— Да не… — Он подошел к столику. — Сестра Клара, можно мне на минутку в парк?
— Мати, ты с ума сошел?
— Ну, мне очень надо… Пожалуйста…
— Доктор говорил, чтобы никуда… И господин Кантор.
— Но они же не знают, как мне надо.
— Ночью… Что за фантазии?
— Да не фантазии… — Он смущенно переступил на теплом пластике. — Понимаете… у меня там йхоло. Зарыто под старым дубом. А сегодня — срок взять его. Так полагается, а то оно силу потеряет…
Сестра Клара не так уж давно была школьницей. Знала, что если речь идет о йхоло, о связанных с ним обрядах и секретах, дело это серьезное.
— Ох, Мати… Господин Кантор очень строго говорил, что…
— Да он боится, что я опять рвану на Кольцо! А куда я вот так-то?! — Ежики дурашливо поддернул пижамные штаны, опять потоптался.
— Говорят, ты уже гулял босиком…
— Но не в этой же арестантской хламиде!
— Ох… я не знаю…
Ежики сцепил два мизинца:
— Вот! Двумя кольцами клянусь — через десять минут приду обратно.
Такими клятвами не шутят, это Клара тоже знала.
— Но… неужели нельзя подождать до утра? Темнотища же в парке…
— А вы дайте ваш фонарик.
— Ох, Мати, — снова сказала Клара. И дала фонарик, с которым дежурные сестры обходят ночные палаты.
Очень старое, построенное в духе классицизма здание лицея левым крылом с маленьким боковым фасадом выходило на тихую улицу Бакалавров. А с трех сторон окружал его парк. Ежики вышел через больничный служебный вход, с тыльной стороны. Окно, ведущее в подвал, было недалеко. Ежики пробрался через лопухи и белоцвет. Потянул решетку…
Влажная ночная зябкость забралась под легонькую пижаму. А может, и не зябкость. В каком бы веке ни жил мальчишка, а средневековый страх старых подвалов просыпается обязательно, если надо вот так, ночью… К тому же после вчерашнего…
Если там, у столба, выступит из темноты Кантор? Если опять ловушка? Он даже остановился на миг. Но пересилил себя.
Все оказалось в порядке. Никто не помешал, и милый Яшка был на месте. Ежики отцепил кристалл от кабеля, подышал на него, как на озябшего птенца. В ответ ласково щекотнуло в ладонях.
Теперь скорее назад…
— Спасибо, сестра Клара. Я быстро, да?
— Ох, я вся перенервничала… Марш в постель, путешественник.
Нет, постель подождет. Сперва — Яшка! А… куда подключать-то?
От великой досады Ежики кулаком с Яшкой треснул себя по лбу. Ведь «Собеседника»-то нет! И скорее всего, нет его и в комнате у Ежики. Кантор его проверял и наверняка отдал чинить контакты. Значит, умолять Клару, чтобы отпустила снова, за компьютером, нет никакого смысла.
А может, у нее есть с собой что-то подходящее? Сейчас, ночью, не даст…
Здесь, в палате, был, конечно, экран. Однако даже если и отколупаешь панель (а как в темноте-то?), поди разберись, где там нужные клеммы… Да и большущий он, как засветится — Клара сразу увидит сквозь стеклянную дверь.
Ежики замычал от беспомощности и сел на пол у кровати… И опять защекотало в кулаке. Словно пойманный кузнечик шевелился… Нет, не кузнечик! Будто тихий приемник-ракушка с внутренней антенной — есть такие: любители их вешают на ухо, как серьгу.
Ежики, не веря еще, прижал кристалл к уху. Бился, жужжал неразборчивый капризный голосок.
— Ой… Яшка, это ты?
Сквозь жужжанье донеслось:
— Не толкай меня в ухо, пожалуйста, я не затычка! Возьми в руку вместе с монетой, она — отражатель.
Ежики из-под матраца выхватил спрятанную там монетку. Стиснул ее вместе с Яшкой в ладони. И отдалось в коже, в нервах, пробежало по жилам, отозвалось в ушных перепонках (а может, просто в голове):
— Ты чего так долго не шел за мной?!
— Яшка, прости… Тут такое было…
— Я тебя звал, звал. Даже луч посылал пятку щекотать… А ты…
— Я все объясню, Яшка… Не сердись.
— «Не сердись…» — В Яшкином голосе появилась снисходительная нотка. Будто у мальчишки, который еще дуется на обидчика, но не всерьез, а для порядка. — Я весь Информаторий переписал в себя за час, а потом лежу, лежу в этой дыре. Думал, насовсем…
«Информаторий!»
— Ой, Яшка! Спасибо тебе! Это ведь ты просигналил во Всемирный Комитет? Как у тебя получилось?
— Делов-то… — буркнул Яшка. — Помогло?
— Еще бы!.. — обрадованно отозвался Ежики. И осекся. Сообразил наконец, что происходит невероятное. — Яш… А как это ты… сейчас-то! Без компьютера… Как у тебя получается?
Яшка ответил серьезно:
— Это у тебя получается… Любой человек чувствительней компьютера, а уж если койво…
— А я, значит, правда койво?
— Я всегда говорю правду… Ты что, все еще на полу? Ложись давай…
Ежики тут же подчинился ворчливому приказу. И уже в постели сказал:
— А ты… в тебе, наверно, целый миллион койво, в одном. Ты вон какие чудеса творишь… — Он слегка подмазывался к Яшке, потому что Яшка, хотя и знает все на свете, разбирается в тысячах вещей, а сейчас еще к тому же вобрал в себя целый Информаторий, но по характеру все равно пацаненок — добрый, но капризный и упрямый… Интересно, как бы он выглядел, если был бы настоящим мальчишкой?
Казалось, Яшка усмехнулся. И стало ясно, что Ежикины мысли он прочитал.
— Глянь на экран…
Ежики посмотрел. Там — не на экране, а перед ним — просветлел воздух. И в воздухе этом обрисовался мальчик — большеголовый, кудлатый, лет девяти. В потрепанной, старинного вида матроске, в залатанных штанах с порванными застежками у колен, с перекрученной лямкой через плечо. Босой…
— Ой, Яшка!.. Это ты?!
— Тише… Можешь не говорить, а просто думать. Только отчетливо.
— Это ты, Яша? — отчетливо подумал и на всякий случай шевельнул губами Ежики.
— Не знаю… Такой был Лотик. Тот, который сделал мне окошко. По-моему, мы похожи… Теперь это я.
Мальчик шагнул от экрана, сел на край пластиковой кадки, из которой росла высоченная, под потолок, пальма. На левое колено положил правую ступню, стал осторожно трогать на косточке подсохшую болячку. Облизнул губы…
Как с таким говорить о серьезном? О самом главном?
Но Лотик-Яшка глянул исподлобья печально и требовательно. Черными глазами. Ежики понял: можно.
— Яшка… Я хочу попросить тебя о помощи.
У мальчика шевельнулись губы.
— Я тоже… — отдалось в Ежики.
— Подожди! У меня очень важное дело! Ну, прямо дело жизни!
— И у меня… — Теперь уже будто не кристалл давал звук, а сам Яшка-Лотик говорил из-под пальмы. — У меня важнее! Я первый!
Что с ним было делать? Заспоришь — обидится.
— Ну, рассказывай, — вздохнул Ежики.
Яшка сел прямо. Взялся за края кадки. Волосы отбросил рывком головы.
— Я — звезда.
Он стал даже чуточку взрослее и красивее. И это «я — звезда» сказал со скромной и настоящей гордостью.
А Ежики растерянно мигал.
Яшка проговорил снисходительно:
— Ты спрашиваешь: какая звезда? Объясняю: еще не вспыхнувшая… Теперь у меня в голове все разложено по полочкам, я знаю смысл.
— Какой… смысл? — почему-то испугался Ежики.
— Слушай. Из меня растили модель Мироздания. Так? Так… Но целой Вселенной я стать не могу, ведь я только модель…
Ежики вспомнил метровый галион в желтом окне.
— Ну да, — кивнул Яшка. — Как модель кораблика не может стать кораблем. Но все равно она немножко корабль… А я… Во мне ведь есть что-то космическое. И одним атомом Вселенной — одной звездой — я сделаться могу! Ведь во мне звездное вещество.
— Ну… а как ты ею сделаешься? Звездой-то… — робко сказал Ежики.
— Я должен вспыхнуть! А ты мне поможешь.
— Ну уж дудки! — Ежики решил, что спятивший Яшка хочет окунуться в какую-то горючку, а потом чтобы его зажигалкой! Причем он забыл в этот миг, что настоящий-то Яшка — кристалл, а не мальчик.
Яшка-Лотик на краю кадки вдруг опрокинулся, привалился к пальме (она, правда, не шелохнулась), задрал коленки и начал хохотать. Звонко так! Будто правдашний мальчишка:
— Да ты что придумал! Это же совсем не так! Ой, не могу!..
— Это что у тебя за веселье?! — За дверью послышались шаги.
Яшка прыгнул с кадки, стремительно уменьшился, кинулся к Ежики под простыню, юркнул в кулак. Повозился там и пропал — видимо, забрался внутрь кристалла.
Сестра Клара с фонариком возникла на пороге.
— Ты что, экран включал?
— А?
— Мне показалось, что у тебя экран работает. Или есть кто-то…
— Кто?
— Вот я и спрашиваю…
Яшка тихо хихикал в кулаке.
— Я спал, — вполне натурально соврал Ежики. — А вы мне про экран… Я не знаю, где его тут включают…
— Извини, Мати. Наверно, я сама задремала… Бывает же…
Она тихо притворила дверь.
Яшка-мальчик всплыл над кроватью и повис у потолка, будто подвешенный за лямку. Несмотря на нелепость позы, он сказал очень веско:
— Я все науки перетряхнул в Информатории. Все узнал и рассчитал. Звезды часто зажигаются от столкновения. Летят в пространстве два камешка или две песчинки, и если скорость световая и если они сталкиваются — трах! — масса возрастает ужасно бесконечно и вспыхивает.
Ежики и сам слышал про такое. Но…
— А как встретишь-то? И как наберешь скорость?
— Наберу, — сказал Яшка, покачивая босыми ступнями (к одной прилипло семечко клена). — Ты поможешь.
— Как?!
— Да тише ты… Слушай и молчи. Ты сам себя не знаешь. А я чувствую — ты сможешь, ты же койво… Ты мне дай только первый толчок. Запусти из чего-нибудь или подбрось. И толкай взглядом! Представь, будто магнитным лучом гонишь меня вперед, вперед, все выше!.. Это для начала, первые секунды. А дальше я полечу сам.
— А энергия?
— В Космосе знаешь сколько энергии! Главное, настроиться на нужную волну.
Ежики поверил. И в то, что Яшка взлетит, и в то, что настроится на нужную волну и наберет скорость. Но грустно стало. И страшно за Яшку.
— Там же пустота… А если ты миллиард лет будешь лететь и не встретишь никакой песчинки? И не вспыхнешь?
— Когда-нибудь все равно встречу. Хоть в бесконечности…
— А если… когда вспыхнешь… Ты не боишься?
Яшка сверху упал на постель. Ежики пискнул и зажмурился, ожидая удара. Но даже простыня не шелохнулась. Яшка — настоящий, с репьем в кудлатой голове, однако совершенно невесомый — сел на край кровати. Зябко взял себя за плечи.
— Страшно маленько… А все равно. Раз я могу стать звездой — я должен. Иначе зачем я на свете? Валяться в чужих карманах?
Ежики тихо сказал:
— Не в чужих, а в моем.
Яшка быстро оглянулся на него через плечо. Отвернулся опять. И ответил так же тихо:
— Я ведь все равно не могу быть твоим йхоло. Я живой…
— Разве я говорил, что йхоло? Я думал… что друг…
— А друзей в клетках не держат…
Что тут можно было возразить?
А Яшка, не оборачиваясь, проговорил:
— И дружба ведь не бывает вечная…
— Почему?
— Ну… ты вырастешь…
— А потом умру, — подсказал Ежики. Ему было не страшно, только горько.
— Я не про то… Но люди, они ведь часто забывают. Я куда-нибудь завалюсь опять… Или ты вдруг потеряешь свою силу, когда взрослым станешь. А кроме тебя, никто меня в полет не отправит.
Ежики сказал медленно и твердо:
— Ну, хорошо. Но сначала ты поможешь мне.
— Как?
— Слушай.
— Ты не говори. Ты просто думай. Только отчетливыми словами.
Но оказалось, что отчетливых слов нет. Не находятся. И фразы все перепутались, и мысли. И было гораздо проще и легче разреветься в подушку, чем начать рассказ о кронверке и о засаде. Потому что чувство загнанности, тревога, тоска по маме все время были рядом. Они лишь чуть-чуть забылись во время Яшкиного рассказа. А теперь…
И это второй раз сегодня! Сперва перед Кантором, а сейчас при Яшке. Вот тебе и воины-итты…
Яшка тронул его за плечо. (Надо же! Невесомый, а чувствуется.)
— Ежики… ты вот что… Сунь меня под подушку вместе с монеткой. И думай, про что хочешь. Я попробую сам разобраться…
Он пропал. Сидел рядом — и нет. Лишь опять шевельнулось в кулаке. Ежики послушно затолкал кристалл и монетку под подушку. Вдавился в нее щекой. И стал думать про все, что недавно было. Вспоминать. Снова загудели коридоры кронверка, снова телефон, голос (Ежики опять всхлипнул). И белая комната, и эти трое!
Зачем?
«Яшка, зачем?»
Потом потемнело все, запуталось. И Ежики увидел во сне маму.
В те дальние и счастливые времена, когда Ежики жил в своем доме, ему нередко случалось оставаться одному. Мама уезжала на день-два то в дачный поселок Пески к знакомым, то куда-то по служебным делам, то на экскурсию вдоль побережья. А бывало и так, что звонила вечером:
— Ежики, меня просили срочно съездить на станцию Черная Балка, у них капризничают диспетчерские схемы. Я вернусь утром. Долго не сиди у экрана — поужинай и ложись…
Ежики понимал, что мама свои поездки не всегда объясняет точно. Может, ничего и не случилось на Черной Балке со схемами… Но он не обижался, зная, что есть у мамы взрослая жизнь, про которую рассказывать ей не хочется… У него тоже была своя жизнь, и порой он тоже хитрил: «Ма-а, я с ребятами на площадку в Школьный сад!» Сперва — на площадку, а потом, глядишь, на развалины башен или в катакомбы… Он считал, что эти хитрости — без обидного обмана. Просто чтобы не волновать друг друга…
Оставлять Ежики одного мама не боялась. Что может случиться с мальчиком в доме, который напичкан предохранительными системами от подвала до чердака? Сыну грозила единственная опасность: мог загрустить в одиночестве.
«Позови ночевать Ярика. Только не переворачивайте дом вверх ногами…»
Однако Ярика отпускали не каждый раз. «Не скучай», — просила мама, уезжая. Но бывало, что Ежики скучал. Особенно по вечерам. Чтобы справиться с печалью, он брал тяжелый альбом со стереоснимками. Там была мама. Разная: и одна, и с отцом, и с ним, с Ежики, и с друзьями…
Теперь этот альбом остался в доме, Ежики не взял его в лицей. Потому что — зачем? Разглядывать карточки хорошо, когда известно, что мама завтра вернется. А так… лишь ком в горле и тоска. Другое дело — Голос. Он живой. Он такой, будто мама есть
Был в альбоме снимок, на котором мама — девочка. Десяти лет. Хитровато-веселая, с пушистой светлой головой и растрепанными на концах косами, в мальчишечьей майке и полукомбинезоне с подвернутыми штанинами. Она сидит в развилке платана и держит на колене самодельный лук и стрелы с перьями из птеропластика. Забавно так: будто Ежикина одноклассница, и в то же время знаешь — мама.
В ту пору ему снилось иногда, что в саду с поваленной решеткой и заросшими беседками они вдвоем играют в индейцев и в пряталки. Пускают стрелы в сделанные из репейников и палок страшилища, укрываются друг от друга за постаментами замшелых статуй, продираются сквозь джунгли дрока и пахучих кустов, на которых синие квадратные цветы со странным названием «кабинетики»… Потом они гоняются друг за дружкой, борются на мягкой лужайке, и силы у них равные. (Они с мамой и наяву иногда дурачились, но взрослая мама в конце концов обязательно заталкивала Ежики в глубокое кресло: «Вот так мы поступаем с пиратами и немытыми хулиганами!» — «Это нечестно, ты щекотишься!.. И вообще я тебе сам поддался!» — «Ох уж, рыцарь какой! Лягался, как сумасшедший кенгуру…»)
Да, силы были равные, но Ежики все-таки не решался всерьез швырять девочку на землю и применять всякие мальчишечьи приемы. И оказывался на лопатках. И смеялся… Она прижимала к земле его руки, вставала твердыми коленками на грудь и тоже смеялась. Наклонялась низко-низко. Пушистые косы щекотали Ежикины голые плечи, а светлая челка девочки падала ему на лицо. И мама-девочка смотрела сквозь нее. А Ежики, чтобы увидеть ее глаза, отдувал эту челку от своего лица…
Потом они опять носились по старому саду, и наконец Ежики нашел у развалившейся беседки длинную доску. Перебросил через поваленный ствол. Качели!
— Давай полетаем!
— Подожди, я запыхалась…
А он ничуть не запыхался! И немного хвастаясь, подпрыгивает, цепляется за горизонтальный дубовый сук, закидывает на него ноги, садится. Потом встает на нем, балансируя. Смотрит на девочку с высоты. У нее на ноге распустилась широкая штанина. Девочка подворачивает ее, стоя на конце доски. И поглядывает вверх.
Злая сила шепчет Ежики: «Она тебя победила, когда боролись, отплати ей! Прыгни на другой конец! Знаешь как полетит!»
Он пугается этой мысли, гонит ее! Никакой обиды нет у него на девочку! К тому же она, хотя и девчонка, и он зовет ее Вешкой (потому что полное мамино имя — Иветта), все равно это мама. И разве он может сделать ей хоть самую капельку плохого?!
Но кто-то коварный толкает Ежики, и он летит вниз — ногами точно на поднятый конец доски. И Вешка, нелепо взмахнув руками, взлетает. На миг она замирает в воздухе, прижимает руки к бокам, вытягивается и стрелой начинает уходить вверх. «Ты этого хотел, да?»
— Я не хотел! Не надо! Вернись!
Но она все меньше, меньше, и вот уже только пустое небо. И пустой сад. И весь белый свет — пуст. И пустота эта начинает наливаться безвыходным отчаянием.
— Ма-ма-а!!
И вдруг — шевеление в кустах. Не то вздох, не то стон… Ежики бросается сквозь чащу. Вешка, болезненно съежившись, лежит на примятых сучьях. Под носом и на подбородке кровь.
Радость захлестывает Ежики — оттого, что мама здесь. И страх за нее! И новое отчаяние: она думает, наверно, что он нарочно!
— Тебе больно? Я же не хотел! Мама, прости! Ну, прости, мама!..
От ее боли он зажмуривается, как от своей. И в наступившей тишине слышит голос:
— Ежики, ты что?
— Мама, я не хотел…
— Да знаю я, знаю… — Теперь мама большая, сидит на краю постели, гладит его плечо. Он хватает ее пальцы двумя руками.
— Ты уже приехала?
— Нет, я приеду утром. А пока я тебе снюсь…
Ну, все равно. Не выпуская ее руки, он опять закрывает глаза, успокоенный, почти счастливый…
Проснулся Ежики, когда за окном среди черных листьев еле наметилось серое утро. Ощущение, что он держит мамины пальцы, было таким настоящим, что несколько секунд Ежики не шевелился и не дышал. Но уже понимал, что это остаток сна. И уходил сон безжалостно и быстро…
А может, и Яшка приснился?
Нет, кристалл и монетка были под подушкой. Нервно и нетерпеливо Ежики сжал их в кулаке. И сразу Яшка зажужжал — торопливо и слегка обиженно:
— Ты же сам виноват. Прежде ты никогда не говорил про мамин Голос. И про Кольцо. Нужно было сразу…
— Я сейчас… Я скажу…
— Теперь не нужно. Знаю и так… — Яшкин голосок стал чище, тише и печальнее. — Только я не отвечу на твои вопросы.
— Почему?
— Не могу построить ответ… Я же ничего не знаю о Сопределье, о его законах. Об этом нигде ни слова. И в Информатории… В нем все — только про здешнее пространство…
— Яшка, я не понимаю!.. Ведь Якорное поле — оно же есть!
— Оно-то, видимо, есть, — невесело отозвался Яшка. — Я не знаю про другое…
— Про что?
— Есть ли там… твоя мама.
Ежики подавленно молчал. Потом сказал через силу:
— А голос… в телефоне…
— Могло показаться. Или приманка… Или вообще не было ничего… Или было.
— А тот разговор… Кантора и доктора… Что они выбрасывают людей куда-то…
— Если бы я сам слышал разговор… А тебе запомнилось перепутанно… А может, и приснилось.
— Да нет же!
Неужели и Яшка не поверит, не поймет?
Яшка ответил виновато:
— Я ведь не говорю, что не было… Я просто не знаю.
— А как узнать?!
— Это можешь только ты. Сам.
— Как?
— Иди опять. Пробивайся. Две попытки уже было, третий раз, может, повезет…
«Как в сказке», — с ознобом подумал Ежики.
— Как в сказке, — серьезно отозвался Яшка. — Поэтому смотри: третий раз не пробьешься — значит, все… Наверно, такой закон.
— Но второй раз была засада. А если и сейчас?
— А ты плюй на все правила! На все Мёбиус-векторы, темпоральные кольца и меридианы. Рвись напропалую! — совершенно непонятно и сердито посоветовал Яшка.
— Знать бы, на что плевать! Я об этих векторах и так ничего не знаю! Я просто ехал, шел, бежал, вот и все…
— Значит, надо снова, — неуверенно сказал Яшка. — Ехать, идти, бежать. Только еще быстрее… прямей. Это же третий раз…
— Яш… А ты будешь со мной? Поможешь?
Неловко крутнулось в ладони. Словно крошечный Яшка-мальчик смущенно помотал косматой головой.
— Я не могу… Ты сначала должен отправить меня.
Вот так… Вот тебе и друг.
— Но ведь это же последний раз! А потом — лети!
— Ну да! — капризно откликнулся Яшка. — А если с тобой что-то случится? Кто отправит меня?
— Боишься…
— Боюсь… Вдруг тебя поймают, засадят в клинику, меня отберут, выбросят… Тогда что? Опять валяться в мусоре сто лет?.. Ежики… я ведь и так сделал для тебя, что умел…
А и в самом деле! Что еще требовалось от Яшки?
— Тебе ведь не выбраться нынче днем на Поле, — опять зажужжал Яшка. — А для меня, для взлета, сегодня последний вечер. Завтра меридиан выйдет из совмещенных плоскостей, и это на полгода. Опять столько ждать… Я потому и рассчитал, я тороплюсь…
— А мне говорил: плюй на все эти законы и векторы…
— Так у тебя же своя дорога. А у меня своя, и законы свои…
Возможно, Яшка хитрил. Просто хотел улететь скорее. Но Ежики уже не спорил. «Своя дорога… — отдалось в нем. — Своя Дорога…»
— Ладно…
Днем все было как полагается: врач, процедуры, возня с диагностическими датчиками. Завтрак и обед, безвкусные, как жеваная бумага. Доктор позволил включить экран, и Ежики включил, чтобы не вызвать подозрений. Чтобы никто не понял, что внутри у него нетерпение, как взведенная пружина. Он говорил, что чувствует себя вполне здоровым, только скучно ему. Врач советовал поскучать пару дней.
После обеда приходил Кантор. Сообщил, что послезавтра приедет тетя Аса.
— Но, Матиуш… у меня к вам просьба. Даже если вы станете жить с родственниками, учиться можно все равно в лицее. При ваших способностях это наилучший вариант. Подумайте, а?
Чтобы он отвязался, Ежики обещал подумать. Но думал о другом. О послезавтрашнем дне. Когда вырвется наконец из лицея и снова — на Кольцо. На Поле! Третья попытка.
Нет, он не будет спешить, кидаться очертя голову в незнакомые коридоры. Он дождется или разыщет Рэма, Лис, Филиппа. Он расспросит их, «пограничников», досконально, подробно. Он терпеливо и обдуманно будет искать нужную Дорогу. Пока есть Дорога — есть надежда…
Но прежде всего надо было отправить Яшку.
Около одиннадцати вечера Ежики украдкой выглянул в прихожую. Дежурила сестра Лотта — пожилая и неприступная. Ладно…
С тех пор как живут на свете мальчишки, существует нехитрый прием: в постель — чучело, а сам — на улицу. Ежики, очень стараясь не шуметь, содрал со столика пластиковое покрытие, свернул трубу, увязал ее скрученной в жгут салфеткой. Добавил к трубе махровый халат. Очень удачно, что среди оставленного врачом лечебного имущества оказалась плоская электрогрелка с терморегулятором. Ежики поставил его на «тридцать шесть и шесть» и сунул грелку тоже под простыню. Теперь инфракрасный шпион, если он есть, зафиксирует спокойно спящего мальчика с нормальной температурой.
Ежики выключил свет. Притих на минутку. Затем на цыпочках подошел к окну. Медицинский блок находился в новой пристройке. Окна — сплошные, овальные, выгнутые. Открывались они редко и с трудом — не следовало нарушать медицинский микроклимат с его кондиционированным и стерильным воздухом. Но Ежики еще днем расшатал и ослабил упоры. Теперь надавил, и прозрачный щит нехотя отодвинулся на шарнирах.
Воздух ночного сада вошел в палату. В нем не было сейчас привычной влажной духоты. Прохладный он был, хороший. Все-таки скоро осень. Словно радуясь долгожданной свежести, особенно бойко стрекотали ночные кузнечики.
Палата была на втором этаже. Ладно, не привыкать. Главное — сгруппироваться правильно… Легкая пижамная курточка вздулась, как парашют…
Ежики с полминуты посидел в траве на четвереньках, потер отбитые пятки, послушал: нет ли там, наверху, тревоги? И, пригибаясь, пошел в парковую глубину.
Впрочем, прятаться было не от кого, да и темнота стояла полная. Мощные стволы, кусты и пространство между ними — все черное. И трава. И небо… Хотя нет — небо черное, но не совсем. Потому что еще чернее листья дубов и платанов над головой. А сквозь них бьют колючими лучами звезды. Те, к которым так хочется Яшке.
Ежики взял в кулак монетку и кристалл.
— Ну вот, Яшка, скоро…
Тот пожужжал щекочуще и неразборчиво. Потом спросил:
— Из окна, что ли, прыгал?
— Ага…
— А как обратно попадешь?
Ох, Ежики об этом и не подумал!
— А, пусть! Пойду мимо сестры.
— Крик будет…
— Пусть кричит. Все равно я здесь последние дни… Это ты постарался, Яш, спасибо.
— Ежики…
— Что?
— Ты не обижайся… что я улетаю…
Ежики теперь и не обижался. Было только грустно. И беспокойно за Яшку: как он там полетит в громадном пустом мраке… Но главный страх — вдруг ничего не выйдет?
— Лишь бы получилось…
— Ты уж постарайся, — виновато попросил Яшка.
— Ладно… Яш, а когда ты столкнешься и вспыхнешь… ты ведь сделаешься совсем другой. И наверно, все забудешь, что было на Земле.
— Я уж думал… Нет, не забуду. Ни за что…
Ежики вышел к мраморному мальчику со змеем (тот еле различимо выступал из темноты). Где-то неподалеку валялась метровая доска от разломанной скамейки. Ежики нашел ее на ощупь. Нашел в траве и несколько кирпичей — из них были сделаны раньше опоры скамейки.
Минут десять он возился, подкладывая кирпичи под середину доски и под один конец: высчитывал угол, чтобы после удара Яшка взлетел точно по вертикали. В зенит…
— Ну все, Яш… Попробуем?
— Пробовать нельзя, надо сразу. Если я упаду, ты не найдешь меня в траве.
Да, это правильно. Надо изо всех сил… С замиранием в груди Ежики сказал:
— Тогда готовься. Давай не будем прощаться долго.
— Не будем… Я тебя не забуду, пускай хоть как вспыхну…
— Счастливой Дороги, Яшка.
На секунду он прижал кристалл к щеке. И положил на конец доски. На самый краешек. Подождал, чтобы от сердца отступила обморочная пустота. Сжал в кулаке монетку, вскрикнул и грянул пяткой сверху вниз по доске! По другому, торчащему концу! И — то ли показалось, то ли в самом деле — мигнувшей чертой ушла вверх белая искра. Отражение звезд в кристалле! И Ежики догнал летящего Яшку глазами, подтолкнул его — взглядом, мыслью, желанием: скорее, скорее! Мчись!
Мало того, он сам помчался следом, выбросив перед собой магнитный луч. И гнал, гнал Яшку этим лучом в раскинувшийся черно-звездный мир. Воздух шумел, обтягивая на нем пижаму. А потом и воздуха не стало, просто звенящая пустота. Выплыл из-за горизонта громадный ноздреватый шар луны и быстро остался внизу. Сдвигали свои контуры, перемещались созвездия… И наконец искрящийся граненый камешек ушел далеко вперед, затерялся в звездной пыли… И Ежики упал обратно в траву.
Нет, в самом деле упал. Будто и правда вернулся из Космоса. Посидел, трогая ушибленную о доску пятку. Он при ударе отбил ее гораздо сильнее, чем при прыжке из окна.
Надо было вставать. Идти. Но страдальчески не хотелось в палату. В белые стены, где в каждом углу чудится подозрительный зрачок ненавистного Кантора… Хотя и ненависти сейчас не было. Только усталость и опустошение какое-то. Яшка улетел. Никого рядом…
Он все-таки встал. С равнодушным злорадством подумал о воплях сестры Лотты, когда она его увидит. Наплевать. Но к больничному крылу все-таки не пошел, а двинулся через траву наугад.
И без удивления, с тихой печалью увидел, как светит среди мохнатой тьмы крошечное желтое окно.
Словно притаился в траве игрушечный домик.
Это и был домик. Размером с коробку от «Собеседника». Крыша — из двух дощечек, стены из кусочков пластика. И окошко с переплетом в виде буквы «Т» было заслонено желтоватым пластиком — тонким, пропускающим свет. А задней стенки не было совсем. Ежики обошел домик, присел.
Внутри горела свечка. Настоящая, с потрескивающим ярким огоньком. А рядом в колючей скорлупе каштана, как в люльке, лежал якорек.
Тот самый…
«Гусенок…» — подумал Ежики. Ласково так подумал. И будто в ответ, шевельнулись за спиной кусты. Глаза Ежики давно уже привыкли к сумраку, а тут еще и свет из домика. И Ежики сразу разглядел мальчика. Это и правда был Гусенок. Только без своих сандалий-лапотков, босой, как и Ежики. В трусиках и майке. Смотрел он спокойно, не удивился и не испугался. Видимо, сразу узнал.
— Играешь? — негромко сказал Ежики и подвинулся.
— Ага… — Мальчик присел рядом. Вплотную. Теплый, остроплечий, доверчивый.
— Сбежал из спальни?
Он чуть улыбнулся:
— Сбежал… И ты?
— И я…
Гусенок поправил свечку, поровнее поставил «люльку» с якорьком. Объяснил шепотом:
— Он для меня как живой. А у всякого живого должен быть дом, верно?
Ежики медленно кивнул.
— И хорошо, если кто-нибудь еще есть в доме, — прошептал Гусенок у щеки Ежики. — Верно?
— А у тебя… — вырвалось у Ежики. Но он замолчал. Хотел спросить: «А кто у тебя есть? Мама есть?» Но какое он имел право трогать чужую печаль?
Гусенок не удивился.
— У меня сестренка. Она, правда, не кровная, у нее другие были мама и папа, но все равно мы родные… А ты? Тоже ищешь кого-то?
— Да… — выдохнул Ежики. И встал, шагнул назад.
Гусенок смотрел на него снизу, через плечо. И вдруг спросил:
— А ты знаешь, почему якорь на пуговицах у моряков?
Это был простой вопрос, хотя и неожиданный. Но Ежики не стал отвечать. Попросил шепотом:
— Скажи.
— Потому что якорь — знак надежды. Раньше, когда моряки уплывали в дальние моря, от якорей зависело их спасение. Во время бури, когда суша недалеко. Чтоб не разбило о скалы… Надежда, что вернутся домой.
«Якорное поле, — вспомнил Ежики. И подумал: — Поле надежды. Какие-то якоря состарились, вросли в землю, их корабли отплавали свое. Но есть ведь и ростки… А чего я жду?.. Яшка советовал — сквозь правила и законы пространства, по прямой! Зачем тогда ждать? Лучше всего — мчаться на Поле сейчас, когда об этом не знает никто! И никто не задержит!»
Одно только держало — Гусенок. Нельзя было уйти и никак не попрощаться. Ежики смотрел на его птичьи, сведенные будто от озноба плечи. Потом дернул с себя пижамную распашонку. Хоть и тонкая, легонькая, но все-таки… Укрыл Гусенка. Тот опять глянул через плечо. И вздохнул:
— Уже который раз…
— Что?
— Куртку дарят. Когда я в дороге… Накинут и уходят…
Не было здесь упрека. И однако Ежики затоптался на месте.
— Понимаешь, я должен идти… Мне обязательно надо…
— Да понимаю я, — снова со вздохом отозвался Гусенок. И добавил деловито: — Переоденься только. А то скажут: «Один едет, да еще голый, в пижамных штанах. Ты куда, мальчик?»
Он… что-то
— Прощай, — прошептал Ежики.
— Счастливой дороги…
Как он сказал? «Счастливой Дороги»?
Надо было проскользнуть в жилое крыло лицея. Пробраться на второй этаж, к себе в комнату…
Внизу, в вестибюле, светилась дверь дежурной комнаты. В ней беседовали молодой воспитатель Янц и кто-то еще, спиной сидел… Слава маленькому Хранителю Итану — не услышали осторожных шагов мальчишки. А на лестнице совсем хорошо — ковровая дорожка… В коридоре второго этажа мягкий ночной свет. И вот удача — опять никого! Да и кому ходить? Лицеисты — маленькие и большие — видят в своих комнатах полуночные сны. Тишина за шеренгой прикрытых одинаковых дверей…
Комната оказалась заперта. Ежики, отчаянно спеша, набрал на замке любимый код: 333. Замок не сработал. Наверно, Кантор запер его по-своему.
Так, да?.. В старинном лицейском доме и двери старинные — из прочного дерева с резьбой. Но замки хлипкие, просто для порядка. Мол, каждый лицеист — хозяин в своей комнате…
А если разбежаться и грянуть плечом?
О том, что получится опасный шум, Ежики от злости забыл. Разбежался и… влетел в комнату, едва коснувшись двери. Словно дверь сама поспешно распахнулась перед полным сердитой решимости мальчишкой. Автоматически включился дежурный светильник.
Ежики бросился к шкафу. Разворошил, раздергал на вешалке рубашки, куртки, спортивные фуфайки. Он чувствовал, что надо обязательно быть одетым так же, как в первый раз. Чтобы ребята, если встретятся, скорее узнали его. Чтобы само Поле узнало… К счастью, оказались на месте и шорты с продырявленной подкладкой кармана, и капитанка. Только майку искать было некогда, капитанку надел на голое тело. И прежних сандалий нет, остались на Поле. В ящике с обувью отыскал Ежики старые кроссовки. Тесноваты, да ладно… Сел на корточки, приклеивая липкие хлястики застежек. И тут натянутые нервы его уловили, что в дальнем конце коридора — мягкие шаги.
Ну конечно! В комнате когда не положено зажегся свет, на пульте в дежурном помещении — сигнал! И сразу — в три объектива: что там не спится лицеисту? Опять ты дал маху, Ежики… Ничего! Он успеет…
Ежики отпрянул к окну. Локтем нажал на бронзовый рычажок. От такого нажатия оконная рама (с частыми переплетами, под старину) всегда легко разъезжалась в стороны.
Однако сейчас — не шелохнулась.
Ежики отчаянно давил и давил рычаг. А потом перестал. Потому что в двери появился Кантор.
Молчаливый, укоризненный.
Монетка была в нагрудном кармане капитанки. Ежики выхватил ее, прижал большим пальцем к ладони, а ладонью заслонил голову. Со стороны могло показаться, что мальчик приветствует ректора каким-то ритуальным салютом… Конечно, монетка маленькая, но все же металл частично отразит и рассеет луч, если Кантор опять посмеет…
Сорвавшимся голосом Ежики сказал:
— Не вздумайте… парализатором. Это нельзя с детьми. Я пожалуюсь в Охрану детства… вам попадет.
Кантор шагнул в комнату, сел понурившись. В кресло сел. А кресло это было единственным предметом, который любил здесь Ежики. Потому что оно было
Кантор сказал печально:
— Все-таки вы в самом деле серьезно больны.
— С чего вы взяли?
— Сужу по вашему поведению… По вашим нелепым подозрениям. И по тому, как часто вы лжете. Обещали не уходить и вот собрались опять… Нормальный мальчик не может лгать постоянно, это патология.
— А взрослый? Может? — со звонкой ненавистью спросил Ежики.
— Вы имеете в виду меня, Радомир?
— Вас… господин Кантор.
— Боже мой… когда я вам лгал? Хотя бы в мелочах?
— Вы врете все время! Но я не про мелочи, а про главное… Вы даже не Кантор!
— Еще новость, — отозвался он ровно, без удивления. — Кто же я в таком случае?
— Вы — Консул!
Кантор сидел, низко согнувшись, устало вжав голову и подняв лицо. Так, снизу вверх, он смотрел сквозь очки на Ежики.
— Ну… и что? Вы будто пригвоздить меня хотите, Радомир. Я — консул. Это звание в нашем обществе, в Командорской дружине. Чин такой старинный, традиция. Почему это должно мешать мне быть Кантором?
«А в самом деле?» — растерянно подумал Ежики. Но не сдался:
— Тогда почему вы это скрывали? Никто не скрывает свои звания!
Кантор шумно вздохнул, отвалился в глубину кресла, толстыми пальцами похлопал по пухлым подлокотникам.
— Да… Человек порою вынужден кое о чем умалчивать. Это не значит, однако, что он лжет… Хорошо, я буду сегодня откровенен с вами до конца. Судя по всему, вы имеете право на это. И надо же когда-то расставить все точки… Да опустите вы руку, нет у меня ничего. Ни парализатора, ни… даже сердечного стимулятора, который нужен мне все чаще…
Ежики встал свободнее, прислонившись к косяку.
— Дело в том, — устало и доверительно сказал Кантор, — что Командорская дружина работает в очень трудных условиях. Кое-кто нас, правда, поддерживает, есть сторонники в высших сферах, но мало… мало, Матиуш. А главное, все равнодушны к нашей основной Идее.
— К Всеобщей Гармонии Мира? — не сдержался Ежики. Впрочем, теперь было все равно. Напролом так напролом.
Очки у Кантора блеснули и погасли.
— Вам опять или приснилось что-то, или кто-то наговорил эту чушь… Задача наша более проста и насущна: попытаться исправить нынешнее общество. Оно гибнет от сытости, от провозглашенного «всеобщего благоденствия»! Извините, но вы еще ребенок, вы этого просто не видите. Да и большинство взрослых не видит… Людям кажется, что они достигли желанных высот бытия, у них все есть и теперь настала эра удовольствий… И все отдается в жертву удовольствиям: науки, открытия, смысл жизни. Любовь стала развлечением на час (извините, это не детский разговор, но это так). Нормальные семьи настолько редки, что скоро их будут заносить в Красную книгу. И во всем этом кроется пока незаметное начало гибели… И спасение — только в вас.
— Во мне?!
— В вас, в детях! Нынешний взрослый мир обречен. Только те, кто сейчас еще не отравлен этим миром, способны спасти человечество. Установить в мире твердый порядок, в котором каждый человек знает свою роль, свой смысл бытия.
— Так ведь было уже такое… твердый порядок. Сколько раз! Мы учили. И всегда — кровь.
— Вы путаете, Матиуш. Порядок порядку рознь. К власти приходили диктаторы, державшие народ в страхе. А когда придут люди разумные, осознавшие свою великую и ответственную роль… Когда они поймут, что их задача — спасение всей цивилизации, тогда и родится новый мир.
— Были ведь и такие, — сказал Ежики. — Про них тоже есть в Истории. Их убивали…
— Да! Да! Потому что это были честные, но слабые люди! А должны вырасти наконец те, кто сильнее людского недоверия и зла. Те, чьи силы, свойства и дуґши не в пример масштабнее, чем у массы остальных людей. Те, кто будут неуязвимы. Они станут владеть тайнами пространства и времени и, может быть, тайной бессмертия…
— Зачем мне бессмертие, если нету мамы… — шепотом сказал Ежики.
Кантор опять качнулся вперед. Сильно наклонившись и глядя в пол, проговорил глухо:
— Вот здесь я бессилен, малыш…
— Чтобы куда-то отправить маму, силы нашлись!! — Ежики словно с обрыва шагнул, ухнуло сердце.
Но Кантор ответил по-прежнему ровно и устало:
— Я понимаю. Сквозь сон… или как там называет это доктор… вы слышали наш разговор. Наш давний теоретический спор о кризисе современной семьи. Все перепуталось у вас в голове, фантазии с явью…
— И поэтому доктор куда-то исчез! Может… туда же?
— Доктор болен и лежит дома. Если хотите, можем его навестить, он подтвердит мои слова… Поверьте, Матиуш, я не хитрю с вами. Зачем это мне? В конце концов, через несколько дней вы вернетесь домой и, скорее всего, не захотите оставаться лицеистом…
— Не гожусь я во владыки мира, — горько и язвительно сказал Ежики. И подумал: «Если выскочить в дверь и промчаться по коридору? Не перехватят?»
— Мы и не воспитываем владык. У командоров другие цели и другие традиции… Вы ведь, насколько мне известно, до сих пор не знаете нашей теории…
— И знать не хочу… — вырвалось у Ежики.
— А напрасно… Еще в древности Первый Командор учил: людям нужны просветители, те, кто поведет их к добру и всеобщему знанию. На острове Сэйнеш у него была школа. Когда враги осадили город, они взяли в деревнях пятьдесят женщин-заложниц и поставили условие: или жители выдадут им Командора, или они утопят женщин в озере, а город сожгут греческим огнем вместе со всеми жителями, со школой, где было сто талантливейших учеников, от которых зависело будущее народа. И человек этот… — Кантор вскинул голову, заблестел очками. — Человек этот добровольно отдался царю Эгосу, и тот сжег его на холме, на виду у всего города. И ушел…
— Ну и что? — сказал Ежики.
— Как… «ну и что»?
— Он был хороший человек, он всех спас… А вы…
— А что — я?
— А вы все врете… — выдохнул Ежики. Потому что очень хотелось заплакать. Потому что в этот миг опять вспомнился черный телефон, голос в трубке (ну ведь было же это, было!). И как он рвался сквозь лунные полосы, сквозь темноту…
Кантор сдержался. Только сел прямо.
— Я обманул вас лишь в одном. И сделал это в ваших же интересах. Я сейчас, Матиуш, объясню вам все, и это будет чистая правда, и, может быть, вы поймете меня. И станете союзником.
У Ежики криво дернулся рот. Но Кантор сказал ровно и даже с ноткой печальной торжественности:
— Нет у вас чересчур высокого индекса воображения… Точнее говоря, он есть, но не в нем дело. Дело в том, что вы —
— Ну… и что?
— Я случайно проходил мимо вашего дома. В толпе узнал, что происходит. В этот момент Служба охраны отключила от дома энергию… Да-да, свет остался, от аварийного источника, но источник этот слаб, создать силовое поле он не может. Два мотоциклиста рванулись к дому… и вылетели назад, как пробки! Это было замечательно, мальчик! Ты в своей справедливой ярости (я ничуть тебя за это не осуждаю), в своем нежелании расставаться с домом держал поле сам! Силой своей души! И еще какой-то неведомой силой! И тогда я понял — вот находка для лицея! Разве я был не прав?
— Как же вы сами-то прошли через мое поле? — Ежики спросил то, что давно его мучило и тревожило. А то, что он —
— Я… многое умею, мальчик. Но гораздо больше будете уметь вы, когда разовьете свои способности. И мы с вами… и с другими вам подобными… сможем наконец кое-что сделать на планете… Матиуш, это ли не цель жизни? Ну, согласитесь…
— Ладно! Если только вернете маму…
Кантор уронил руки между коленями. И голову опустил. И сидел так в молчании с минуту. Потом сказал в пол:
— Нет, вы в самом деле больны… Я думал, что моя откровенность будет для вас…
Ежики перебил:
— Нет у вас никакой откровенности! Вы опять соврали! Что оказались у дома случайно! — Эти вскрики он выбрасывал горячими толчками. — Вы еще раньше следили за мной, давно! Вы всех мальчишек, наверно, так вылавливаете! С помощью всяких «садовых троликов»! А потом испытания!.. Я слышал в бункере, как они боялись Консула!
— Еще новый бред!
— Да, я понял! Они ловят ребят по приказу Консула, а потом…
— Разве я виноват, что у какого-то предводителя хулиганской шайки такое имя?!
— Вы все тут одна шайка! — выпалил Ежики.
— Радомир, вы сейчас отправитесь в клинику. Пока вы еще лицеист, и я отвечаю за ваше здоровье.
— Не отправлюсь!
— Я буду вынужден настоять.
— Попробуйте! Я… я поставлю поле!..
— Не каждый раз это получается. К то-му же вы видели, что я умею его преодолевать.
— Вы многое умеете… — всхлипнул Ежики. — Даже там, на заставе… ловушка такая… Почему вы не пустили меня к маме?
Кантор взялся за щеки.
— Боже, Боже мой… Ну где,
— Там, в кронверке!
— Но я же объяснял тебе, что не был в кронверке!
— Да?
— Да!
— Нет, не объясняли, — с ощущением горькой победы сказал Ежики. — Я раньше о нем не говорил. Только о Якорном поле. Откуда же вы знаете про кронверк?
— Я… ничего не знаю! Ты пытаешься поймать меня на слове!
— А я и поймал!
Лицо Кантора пошло красными пятнами. Перекосились очки. Ежики впервые видел ректора таким.
— Ты скверный мальчишка, — сказал Кантор со злым присвистом. — Жаль, что мы живем не в прежние времена. Я приказал бы сейчас подать розги… Или надавал бы тебе пощечин…
Поле не поле, но ярость полыхнула от Ежики, видимо, с ощутимой силой. Кантора вдавило в спинку кресла.
— Но-но… — сказал он.
Ежики, однако, был уже совсем другой. Сейчас перед ректором стоял изнуренный, поникший мальчишка.
— Господин Кантор, ну пожалуйста… Ну, делайте со мной что вздумаете… Хоть насовсем убейте. Только скажите, где моя мама…
Кантор опять низко опустил голову, подхватил упавшие очки. Сквозь редкие волоски блестел зайчик лысины. Кантор произнес безнадежно и очень искренне:
— Ну как… как мне убедить тебя? Как доказать, что все это — лишь твоя фантазия?.. Конечно, я понимаю, тебе не хочется расставаться с надеждой… Но если надежда бессмысленна…
Ежики медленно скручивал в себе нахлынувшую слабость и покорность. Сказал сумрачно и с новой упрямой ноткой:
— Ничего не доказывайте. Просто не мешайте… Не вмешивайтесь больше, когда я буду… искать.
— Ты собираешься туда
— А вы как думали!
— Но…
— Вы что, хотите удержать меня? — спросил Ежики тихо и бесстрашно. — Тогда вам надо меня убить.
— Нет, ты помешался на этом. По-твоему, Командорская община только и думает, как
Ежики вскинул глаза.
— Докажите, в конце концов, что это Якорное поле существует! — Кантор плотно посадил очки и встал. — И на том закончим нашу дискуссию…
— Как я докажу?! Вы это сами знаете, а…
— Доказать проще простого. Мы вместе поедем по Кольцу и убедимся: есть такая станция или нет ее…
— И там увяжетесь за мной!
— Я клянусь: как только услышу «Станция Якорное поле», оставлю вас и не подойду к вам более никогда. Ни как ректор, ни как… человек, который к вам… в достаточной степени привязан.
Тень подозрения мелькнула у Ежики. Но… ведь если станция и застава есть — значит, они есть! И в самом деле, проще всего поехать и выяснить раз и навсегда!
Однако на что рассчитывает Кантор? Ведь он же знает, он там был… Или не был? Может, Ежики привиделась эта белая комната, где сидели Кантор, доктор и незнакомец? Может, он просто потерял сознание от страха и отчаяния, когда заблудился в кронверке?.. А потом сам не помнил, как добрался до станции, сел в поезд…
Или так! Люди в комнате были, но другие, незнакомые, а Ежики показалось, что ректор и доктор Клан… И возможно, эти люди отвели (или отнесли) мальчишку в вагон…
Но зачем?
И почему такой обман? Почему не пустили туда, куда он рвался всей душой? Фальшивый номер засветили над дверью…
А может быть, и телефон приснился? И Голос?
Нет!..
«Ежики… Беги, малыш, беги, пока светит луна…»
Он не добежал… Но луна-то светит и сейчас. По крайней мере, там светит! Сегодня — даже ярче вчерашнего: стала еще круглее…
— Едем, — сказал Ежики, будто камень уронил.
— Сейчас? — начал Кантор. Обжегся мальчишкиным взглядом. — Ну… конечно, такой час, это не в правилах лицея, но… раз такая ситуация… Но у меня одна просьба!
Ежики смотрел сумрачно и нетерпеливо.
— …Даже не просьба, условие: возьмем c собой воспитателя Янца. Клянусь, я ничего не замышляю! Но посудите сами: нам нужен свидетель. Третий человек! Беспристрастный. А господин Янц как раз отличается… гм… бесхитростным нравом и прямотой суждений.
— Как хотите…
С этой минуты в Ежики стало расти горькое понимание, что ничего не выйдет… В машине он скорчился между Кантором и почтительно-безмолвным исполнительным Янцем. За прозрачным колпаком разворачивался, катился назад громадный город — разноцветная карусель огней, струящихся реклам, светящихся стеклянных стен, иллюминаций. Тысячи людей спешили веселиться, смотрели на площади кино, толпились в открытых кафе, шли куда-то карнавальной толпой… Праздничный беззаботный вихрь.
И если в этом вихре плохо и одиноко одной какой-то затерянной песчинке, что с того? А если даже и не одной… Сколько таких песчинок? Мчится в машине сгорбленный тоскливым предчувствием Ежики. Летит где-то в черном пространстве без воздуха и тепла не нашедший себя на Земле Яшка… А может, и не летит. Может, ничего не вышло, и он свалился назад, в травяную гущу лицейского парка… А в траве, у игрушечного домика, один на один со своей печалью съежился маленький Гусенок…
«Так и не узнал, как его зовут… Теперь, наверно, и не узнаю. Потому что не вернусь…»
Откуда это странное чувство, что он не вернется в лицей? Была бы надежда, что все-таки попадет на заставу, — тогда еще понятно. Однако надежды этой все меньше и меньше. А вместо нее ощущение, что увозят его в какой-то пасмурный, совсем безрадостный край.
…Сели в поезд у Южного вокзала. Как полагается, в хвостовой вагон. Но все было не так. И Ежики даже не удивился, когда следующую станцию объявил чужой, незнакомый голос.
— Голос другой… — сказал Ежики, глядя за черное стекло.
Кантор, кажется, пожал круглыми плечами. Тогда Ежики сказал злее:
— Это вы подстроили.
Кантор вздохнул: мол, стерплю и это.
— Я не занимаюсь проблемами Службы движения… Голос, возможно, решили сменить после того случая в диспетчерской. Специально, чтобы не травмировать вас…
Почти без волнения, без ожидания слушал Ежики названия станций. И не удивился, только совсем поник, услыхав после Солнечных часов: «Следующая станция — Площадь Карнавалов»…
…Там, на Площади, они вышли из вагона. Ежики встал у края платформы. Свет плафонов казался серым… Кантор нерешительно, виновато даже переступил рядом своими мягкими башмаками.
— Ну… что? Поедем домой?
Ежики молча помотал головой.
— Ну… а что вы предлагаете, Матиуш?
Ежики молчал. Ничего он не предлагал. Ничего не хотел… Улететь бы, как Яшка, в черноту, чтобы не видеть, не слышать. Никого, ничего…
Воспитатель Янц молчал рядом почтительно и с готовностью делать, что скажет ректор. Судя по всему, он не очень понимал, что происходит.
Кантор сказал опять:
— Матиуш, мальчик мой, я же не виноват…
— Виноваты.
Ежики бросил это просто так, последним толчком упрямства. Но следом за словом толкнулась и догадка — слабенько так, намеком…
— Да в чем же
— Потому что я ехал с вами… Вот если бы один…
Кантор не стал обвинять его ни в глупости, ни в упрямстве, ни в нелепой вере в потусторонние чудеса. Он сказал кротко и утомленно:
— Господин Янц. Вы с мальчиком вернетесь на станцию Солнечные часы. Там Радомир сядет на встречный поезд и приедет сюда
Надежда затеплела в душе у Ежики. Но лишь на полминуты. Когда он услышал опять чужой голос, понял, что все зря. И на перроне Солнечных часов, оставленный Кантором, сел в хвостовой вагон безнадежно, как арестант.
— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Площадь Карнавалов…
Там он покорно сошел, сразу увидел Янца с вопросительно-заботливым лицом. Длинного, доброго, ничего не понимающего человека. И от этой беспонятливой тупой доброты, оттого, что сейчас надо ехать в лицей, оттого, что на Кольце он никогда уже не услышит маминого голоса, и оттого, что не будет в жизни Якорного поля, Ежики проткнула беспощадная тоскливая боль… Раньше он только в книжках читал, что от горя может болеть сердце. Даже тогда, при страшном известии о маме, оно замирало, колотилось неровно, однако без боли. А теперь у него, у мальчишки, не ведавшего раньше ни одной серьезной хвори, в сердце словно вошла стальная спица.
Ежики согнулся, хватанул губами воздух, понял, что сейчас умрет, и не испугался. Даже наоборот. Только не надо, чтобы так больно. Он прижал к ребрам растопыренную ладонь. Стало легче. Сквозь материю нагрудного кармана в ладонь ласково ткнулось круглое пятнышко теплоты. В ладонь — и обратно в грудь… Возможно, это в ладони пульсировала жилка, но казалось, что монетка в кармане бьется — с колоском и профилем Хранителя-мальчишки. Живет под рукою. И посылает сердцу мягкие толчки спасительной теплоты… И колючая спица тает, и можно вздохнуть…
Спасибо, Хранитель Итан, спасибо, колосок… Спасибо,
А ведь там, на ребре монетки, написано: «На Дороге не останавливайся, шагай через Границу смело»… Он сам прочитал эти слова через шар. Прочитал
И Ежики, как наяву, увидел его: ночное, под круглой белой луной. Мохнатые седые одуванчики рассыпались по пригоркам, светятся в голубоватых лучах. Чернеют якоря. И яркой искрой горит отражение луны в оставленном на глыбе ракушечника шаре…
Там же, совсем недалеко, — комната с часами и телефоном. «Ешики… Беги, малыш…» Второй раз он не попался бы в ловушку!
И до всего этого рукой подать! Просто
— Радомир, что с вами? Сейчас приедет господин Кантор и отправимся домой, потерпите… Радомир!
Ежики, не разгибаясь, прыгнул с платформы на полотно. Магнитная резина спружинила под кроссовками. Как пластик стадионной дорожки.
— Радоми-и-ир!!
Нет, сердце больше не болело. Оно стучало, как нетерпеливый мотор, а встречный воздух рвал волосы и капитанку. Скорей! Скорей! Наконец-то решена задача, открыт секрет пути! Радостная догадка — нет, не догадка, а знание, что вот-вот откроется слева уходящий к Якорному полю туннель, — несла Ежики со скоростью луча.
Еще секунда! Сейчас…
Мелькали желтые лампы, туннель плавно уходил вправо. И вот, скользя из-за поворота, возник и разгорелся на бетонной стене белый набегающий свет… Что это?!
Это был, конечно, поезд. Он возник в дальнем сужающемся полукружье — две фары, солнечный прожектор наверху, стеклянная выпуклость моторной кабины. Ежики показалось даже, что он видит синие, широко разнесенные оптические «глаза» автомашиниста. Скользя по подушке антиграва, стеклянная сигара летела на Ежики, толкая перед собой упругую толщу воздуха.
«Не успел!»
И не было по сторонам ни спасительной ниши, ни щели. Но Ежики подумал об этом лишь мельком. Ему не нужна была щель!
Он, не сбавляя скорости, рассекал воздух плечом. В нарастании свистящего шума и огней в эти последние секунды к нему пришло ясное понимание: нет бокового туннеля. Есть один путь — прямой! Как у летящего в Космосе Яшки — с его надеждой на столкновение! Удариться — и стать звездой! Тогда пробьешься…
Свистело в ушах, свистело вокруг. Даже не свист, а тысячи голосов. Как на стадионе, когда впереди всех рвешься по дорожке к финишному поперечному лучу… Но среди этого рева — ясно и негромко: «Беги, малыш, беги, пока светит луна…»
Он выхватил из нагрудного кармана монетку, сжал в пульсирующей ладони. Главное — не сбавить скорость, тогда не страшно…
Слепящий свет охватил его со всех сторон, белый, нестерпимый… Но в последний миг свет сжалился, смягчился, из него соткалось желтое окно с переплетом в виде буквы «Т». И мальчика Ежики приняла мягкая милосердная тьма.
…Выйдя из вагона, Кантор стал свидетелем странной суеты, даже паники. Куда-то бежали люди в форме служащих Дорожной сети, неприлично всхлипывал и дергал руками Янц. Его поддерживали несколько пассажиров. Белое, чужое лицо было у Янца. Беспомощный мокрый рот…
— Но почему, почему! — выкрикивал Янц. — Почему не сработала автоматика?! Человек на пути! Так не бывает! Я… нет, он прыгнул, а я… Должен быть сигнал «стоп»!
Человек в малиновой пилотке дежурного подошел, сказал со сдержанным раздражением:
— Такого не может быть. Включились бы все сигналы, поезд бы не прошел.
— А он прошел, да… — Янц обмяк. И вдруг вытаращил глаза. Он и окружающие стояли в самом конце платформы, где Янц только что безуспешно пытался отыскать пульт с ручным аварийным сигналом. Теперь он увидел рядом круглый нос моторного вагона. Стеклянную оконечность громадной сигары, линзы объективов, черную подошву антиграва, неяркий при боковом свечении прожектор…
Янц хлопнул губами, посмотрел на Кантора, заулыбался просительно, облегченно, виновато.
— Значит… да, конечно. Он спрятался там в какой-то нише. Надо сказать, найти…
Кантор обратился к собравшимся мягко, но веско:
— Господа, с ним был мальчик и куда-то убежал. А… господину Янцу показалось, что он прыгнул на полотно. Такое… э… бывает иногда с господином Янцем… Пойдемте, голубчик, я отвезу вас домой.
Людям — что! Удивились и побежали по своим делам. Пожав плечами, отошел дежурный. Он-то уж точно знал: лазерные контролеры остановят поезд наверняка, если кто-то на пути.
— Но ведь надо сказать. Найти… Если он в какой-нибудь нише! — опять вскрикнул Янц.
Кантор тихо приказал:
— Прекратите истерику, болван… И не дергайтесь, там нет никаких ниш.
— А… да! Но…
— Когда это случилось?
— Он вышел из вагона и… Но он же спасся, верно? Ведь на поезде… никаких следов, да?.. Ведь мне сперва показалось… поезд выходит, а на нем, впереди… Это… так страшно…
Кантор снял очки и стал вытирать их очень белым платком.
— Это в самом деле было бы страшно… Боюсь, однако, что случилось более страшное…
Янц дернулся и опять открыл рот. Кантор убрал очки в карман, прикрыл ладонями глаза.
— Боюсь, что он все-таки пробился.
— Я… не понимаю…
— И я не понимаю. Ведь он пошел по часовой… Как же он сумел?.. Хотя, конечно, масса встречного поезда…
— Господин ректор, он жив? Мне… нам не придется отвечать?
— Если жив — придется… Ведь он уведет многих, а главное — приведет
— Кого?
Кантор опустил руки. Выпрямился.
— Да нет, не мог он. Такая блокада… Видимо, легкая вспышка — и все. Будем надеяться, что он ничего не почувствовал… Господин Янц, завтра сообщите в Опекунскую комиссию, что мальчик самовольно покинул лицей и бесследно исчез…
— Да, но…
— Помолчите, Янц. Думаете, мне легко? Такой забавный был малыш. Способный. Я его… почти что любил…
Видимо, он все-таки пробился.
Потому что, когда тьма посерела и разошлась, он увидел перед собой зеленые размытые пятна. Они пахли горьковатой травой… Это и была трава: пятна отодвинулись, обрели форму круглых и продолговатых листьев. Над листьями — зонтики соцветий и колоски…
Он сел. В ушах все еще гудело, но гул этот угасал и скоро сменился тишиной. Не глухой, не звенящей, а обычной: с шелестом стеблей, с еле слышным чириканьем далекой пичуги. А еще цвиркал где-то рядом одинокий кузнечик, хотя погода была для кузнечиков не самая подходящая. Стоял прохладный, пасмурный, близкий к вечеру день. Впрочем, хотя и пахло дождиком, но трава была суха, а за рябью облаков угадывалось солнце. И было ясно, что скоро оно проглянет в щель чистого неба между облачным краем и горизонтом.
Мальчик сидел, обхватив колени. Туннель и слепящий свет — все это, казалось, было очень давно. А может, и в самом деле давно: ведь сейчас день, а не ночь… Удивления он не чувствовал. И почти не думал,
Мысли скользили рассеянно, обрывками, не вызывая тревоги и напряжения. То, что он чувствовал, можно, пожалуй, передать словами: «Вот посижу немного, встану и пойду…» А еще нравилось, как стрекочет кузнечик…
Но вот кузнечик умолк. И мальчик встал (немного болело левое плечо, а так все в порядке). Посмотрел перед собой. Вокруг было поле. Нет, не Якорное, — без пригорков, якорей и кронверка. Ровное. Со всякой травой, островками лопухов. Были и пушистые одуванчики, хотя не так много, как на Якорном поле. Вдали стояли белые и красные домики какого-то поселка с высокими антеннами и широкой решеткой радара. А гораздо ближе, в двух сотнях шагов, поднималась из травы узкая стеклянная будка. Вроде тех, что в Старом Городе, где музейные телефоны-автоматы…
И когда мальчик понял,
Тугие плети травы запутали ему ноги, остановили. Словно сдержали: «Не спеши, успокойся…» И он остановился. И правда немного успокоился. И увидел, как из будки кто-то вышел. Кажется, паренек. Светловолосый, в синей безрукавке, в серых брюках… Посмотрел издалека в сторону мальчишки, опять ушел в будку. Побыл там с полминуты. Вышел снова, поднял из травы велосипед и, виляя, поехал навстречу мальчику. Видимо, в траве пряталась тропинка.
И мальчик пошел ему навстречу. Нерешительно, без спешки, но и без остановок…
Было между ними шагов пять, когда остановились оба. Паренек — с узким лицом и толстогубым большим ртом, очень похожий на Рэма, только чуть постарше — наклонил к плечу голову. Прошелся по мальчику светлыми глазами:
— Ты — Ежики?
Да! Он Ежики! Кто здесь это может знать?
— Да…
— Наконец-то… Садись давай, поехали…
— Куда? — сдавленно сказал Ежики.
— Хоть куда. На багажник, на раму, как хочешь…
— Куда… ехать?
— Домой, конечно… — усмехнулся паренек.
— А… — начал Ежики. И не смог спросить. Не посмел сказать самое простое и трепетное слово. Только глянул со страхом и умоляюще.
— Поехали, — без усмешки уже отозвался паренек. — Она ждет. Извелась вся…
Нет, не было оглушительного удара счастья, ликования сердца, ослепительной радости. Просто тепло стало, будто выкатилось пушистое солнце… В конце концов, случилось то, чего он ждал. Все как надо…
Но оставался еще страх: вдруг ошибка? Приеду, а там… Нет, не может быть ошибки!
И все же опасение до конца не ушло. Маленькое, но скреблось оно под сердцем. Тогда, чтобы оттянуть миг, который мог стать и радостным, и страшным, чтобы продлить время счастливой надежды, Ежики попросил:
— Пойдем лучше пешком…
И они пошли, путаясь ногами в траве. А велосипед между ними ехал по тропинке, хозяин вел его за руль. Ежики тоже хотел взяться за руль… и охнул от испуга:
— Монетка… В руке была. А сейчас нет… — Он беспомощно оглянулся. Без сомнения, потеря эта грозила непоправимым несчастьем.
Но паренек сказал снисходительно:
— Конечно, нет ее. Отработала свое и ушла к другому…
— Значит… так и надо?
Паренек опять усмехнулся:
— Эх ты… Ежики.
С облегчением, с возвращенной радостью глянул Ежики сбоку на полузнакомое лицо.
— А ты… Рэм?
— Вот еще… — Паренек хмыкнул, надул губы. — Скажи лучше, что тебе вздумалось пудрить людям мозги? Там, на Якорном… Сказал бы сразу, как зовут, не было бы никаких хлопот. А то — «Юлеш»…
Ежики виновато повесил голову. Виновато, но с радостью: значит, все совпадает.
Паренек сказал примирительно:
— Я Рэмкин брат. А он, дурень, ногу вывихнул, сидит дома с припарками.
«А Лис? А Филипп?» — хотел спросить Ежики. Но, подумав о Филиппе, вспомнил и другого мальчишку. И резкое эхо одиночества отозвалось в нем холодком.
— Послушай… Как ты думаешь,
Это была еще и наивная хитрость, разведка — «нам». То есть ему и…
— А кто это? — Рэмкин брат, кажется, не удивился.
— Ну… — Ежики беспомощно замолчал. Не скажешь ведь «Гусенок». — Просто мальчик… — Он слабо улыбнулся. — Такой… в красных сандалиях…
— А! Да это Юкки! — Рэмкин брат глянул понимающе. — Но у него же сестренка…
— Ну… можно и с ней, — совсем смутился Ежики.
— Можно, конечно… Только он не пойдет, его многие звали, не хочет.
— Почему?
— Ну… так. Своя дорога…
«Своя Дорога?»
— Он ведь не навсегда в пограничниках, — насупленно сказал Рэмкин брат. — Найдет сестренку и отправится дальше…
Ежики хотел спросить: кто такие пограничники. Но Рэмкин брат остановился и придержал велосипед.
— Ну вот… смотри, кто идет.
И Ежики посмотрел.
Крайние дома поселка были уже близко, вдоль них тянулась мощеная дорожка, и там… по ней…
Он оттолкнул велосипед и побежал. Навстречу! Хотел закричать. Но мгновенно и безжалостно вспыхнули, накатили, облили горячим светом огни летящего поезда. И Ежики в тоске понял: все, что сейчас было, — лишь мгновенный сон, последнее видение перед ударом. Позади — туннель, впереди — ничто. И сжался в черный комок…
…Но не было удара. Вспышка сама оказалась мгновенным сном. Последним эхом прежних бед. Ежики открыл глаза.
Бежать он уже не мог. Просто стоял и ждал. Измученный и счастливый. Вытирал с мокрых щек прилипший пух летучих семян.
В траве опять затрещал негромкий кузнечик…
Первый раз Витька появился в обсерватории «Сфера», когда окончил четвертый класс. Два дня бродил он всюду, раскрыв рот и распахнув глаза. Удивлялся башням, куполам и локаторам, гигантской решетчатой чаше РМП — радара межпространственных полей. А еще больше — скалам и дикому шиповнику, густоте окрестного леса, чистоте высокого неба и прозрачности ближнего озера.
На третий день он изложил свое мировосприятие в стихах, которые немедленно были напечатаны в обсерваторской газете «Пятый угол».
Стихи обрели шумную популярность. Их цитировали по всякому поводу. Толстая лаборантка Вероника Куггель положила их на музыку и пела под гитару. Лишь директор обсерватории Аркадий Ильич Даренский не разделял общего энтузиазма. Во-первых, он вообще смотрел на все явления со здравой долей скепсиса. Во-вторых, Аркадий Ильич (в силу этой же привычки) углядел в словах «буду я на нем кататься» некоторую двусмысленность. Так ли прост этот внешне симпатичный, но почти незнакомый (и к тому же похожий на отца) десятилетний отпрыск Михаила Мохова?
Кроме того, профессор Даренский придерживался вполне логичного мнения, что специальное научное учреждение закрытого (насколько это возможно в нынешние времена!) профиля отнюдь не должно служить местом дачного отдыха для кого бы то ни было. Пусть это даже родной внук директора обсерватории.
Но, с другой стороны, делать было нечего. Витькина мать активно занималась решением личных проблем. Витькин отец, который числился сотрудником «Сферы», был официально объявлен пребывающим в далекой и длительной командировке, а на самом деле находился неизвестно где. То есть не совсем неизвестно, но… Впрочем, это особый и отдельный разговор… Так или иначе, а кроме «любимого деда», приютить Витьку на каникулы оказалось некому. Это и заявила Аркадию Ильичу дочь Кларисса:
— Можешь ты хоть раз в жизни позаботиться о единственном внуке?
Аркадий Ильич пытался возражать. Единственному внуку, мол, самое место в летнем лагере, а не в обсерватории среди взрослых и занятых важными делами мужиков и теток… Выяснилось, однако, что внук «малость чокнутый» (видимо, в папочку). В лагерной толпе жизнерадостных и дружных сверстников он сохнет, бледнеет, а по ночам (если верить бдительным воспитательницам) часто не спит, сидит на подоконнике и смотрит «куда-то в небесные пространства». Так было в прошлом году.
— А в этом он вообще уперся, как упрямая коза: «Не поеду, там скучища!»
В довершение слов Кларисса начала всхлипывать. Профессор Даренский, в работе своей человек твердый и решительный, в семейных коллизиях таких свойств не проявлял. Ну и вот…
Витька оказался вовсе не похожим на замкнутое, одинокое дитя. В обсерватории он со всеми зажил душа в душу. А лучшим его другом сделался младший научный сотрудник Михаил Скицын, по поводу чего дед буркнул: «Рыбак рыбака…»
Замечание деда было не совсем понятным. На Витьку Скицын вовсе не походил. Черный, как головешка, какой-то немного кривобокий, с крупным носом и ехидными, сидящими на разном уровне глазами, он был известен как скандалист и автор сумасбродных идей. Временами оказывалось, что идеи не столь уж сумасбродны, а потому и скандалы объяснимы, но слава оставалась.
В отличие от других Скицын с Витькой не церемонился. То и дело подначивал и критиковал. Так было и со стихами. Скицын заявил, что выражения «обед ей не нарушу» и «насытив аппетит» неграмотные, а в последнем четверостишии — излишняя умилительность. Это было уже просто бессовестно! Ведь кто-кто, а уж Мишенька-то лучше всех должен был ощутить ироничность Витькиных виршей.
— Все понимаешь, а цепляешься!
— Ну ладно… — смягчился Скицын. — А врать все равно не стоило. Какие здесь куры? Один петух…
Витька сказал, что сочинял стихи, а не перепись птичьего двора, и куры — это… как его… поэтический образ.
Скицын сморщился, нос его больше обычного отъехал в сторону.
— «Образ»… Такого красавца поменял на каких-то дохлых абстрактных куриц… Такого рыцаря и героя!
Витька глянул подозрительно: нет ли здесь намека? Не видел ли случайно Скицын, каким скандальным было знакомство с пернатым «героем и рыцарем»?
Петуха звали Кригер.
Безусловно, этот горластый красавец был одной из важных достопримечательностей «Сферы». Приезжавшие сюда иностранцы просили показать «господина Кригера» наряду с новейшим четырехмерным телескопом — преобразователем пространства, построенным группой «Кристалл-2».
Не было в обсерватории человека, который относился бы к «господину Кригеру» безразлично. Поклонники петуха восхищались его внешностью. Перья Кригера отливали всеми оттенками меди, латуни и даже червонного золота. Хвост напоминал оранжево-алый плюмаж рыцарского шлема. Крылья были оторочены бархатисто-траурной каймой, а тяжелая двойная бородка и свисавший на сторону гребень словно состояли из прозрачных икринок, налитых гранатовым соком.
Но, по мнению многих, роскошное оперение Кригера не искупало его коварного нрава. Этот разбойник имел привычку подкрадываться издалека, потом налетать с боевым воплем и клевать ноги, а то и спину. Случалось, что он получал отпор, но и тогда не покидал поле боя, а разбегался и повторял атаку. Однако даже самые лютые недруги Кригера отдавали должное одному его несомненному качеству — пунктуальности. С точностью до десятых долей секунды это уникальное существо оповещало всех о наступлении астрономического полдня и полночи и так же строго отмечало четырехчасовые отрезки суток.
Без сомнения, Кригер считал «Сферу» своим родовым поместьем. Он появился на свет здесь — вылупился из купленного на рынке яйца в самодельном инкубаторе под коробкой терморегулятора базового гироскопа. Выдумка с инкубатором, естественно, принадлежала Скицыну. И конечно же, Михаил объяснял астрономическую точность Кригера тем, что он родился на осевой линии Кристалла. «А вредность у него от «крестного папы», — не упускал случая добавить Аркадий Ильич Даренский.
В первые дни судьба не сталкивала Витьку и Кригера. Витька слышал петушиные вопли, видел издалека этого медью сверкающего крикуна, однако особо им не интересовался. Кригер Витькой — тоже. Но на четвертый день (уже после стихов в газете) Витька лежал животом на каменном ограждении садового бассейна, беспокоил щепкой ленивых декоративных карасиков и вдруг услыхал сзади шумный шелест и топанье. Не успел он оглянуться, как в ногу пониже коленного сгиба воткнулось копье. Или стрела. Витька взвизгнул, кувыркнулся в бассейн, обалдело вскочил по пояс в воде. Кригер — перья и гребень торчком — бил крыльями по ракушечному барьеру. Глядел непримиримо и прицельно.
— Чё надо?! — постыдно завопил Витька и в бегстве взбаламутил пятиметровый водоем от края до края.
Господин Кригер преодолел то же расстояние на крыльях. Дальше он гнал перепуганного пацаненка по плиточной дороге между двух заросших подпорных стен, и дорога эта привела в предательский тупик. Витька ладонями с размаху уперся в железные ворота гаража, обернулся… Кригер не спешил. Топтался в пяти шагах, подметая крыльями пыль. Готовился. Примерялся… Витька беспомощно съежился и, глядя в петушиный оранжевый глаз, жалобно прошептал:
— Не смей, скотина… Нельзя. Не подходи. Между нами это… стенка. Понял? Стен-ка…
— Ко-о… — презрительно сказал Кригер, шумно разбежался…
С отчаянного перепуга Витька мысленно грянул перед собой с неба стену из броневого стекла. И… рыжий бандит шмякнулся о невидимое! Ошеломленно сел на хвост, по-человечьи раскинув растопыренные лапы. Икнул.
«Получилось!» Витька и возликовал, и даже испугался. До сих пор его опыты с гипнозом и внушением терпели провал.
Кригер встал. Пошатался. Шагнул прочь. Оглянулся. Подумал, наверно: не попробовать ли еще?
— Иди, иди, — сказал Витька. И вообразил сидящую рядом, у ноги, лису — большую, зубастую, с густой апельсиновой шерстью. Так вообразил, что лисья шерсть будто по правде защекотала ему ногу. А Кригер, позабыв о гордости, с воплем ударился в бега.
Витька отдышался, огляделся. Не видел ли кто его недавнего малодушия? Кажется, нет… А то ведь не спасся бы он от ехидно-ласковых расспросов и подначек, несмотря на свою поэтическую славу.
Он вытряс из-под рубашки трепещущего карасика, отнес его в бассейн. Потом занялся «раной»: вывернув ногу и шею, глянул себе под коленку. Была крупная кровавая точка, была припухшая синева вокруг. Все это рядом с большой, похожей на арбузное семечко родинкой. Может, Кригер и метил в родинку? Принял за жучка или зернышко? «Красивый, а дурень», — подумал Витька уже добродушно, он был человек не злопамятный. У себя в комнате он смазал след от клюва бактерицидкой. Тот быстро подсох, но потом иногда еще побаливал. А на ноге осталось темное пятнышко — будто вторая родинка…
С той поры, встречая Кригера, Витька моментально вспоминал зубастую лису. И мысленно пристраивал ее рядом — как собаку на поводке. Кригер торопливо удалялся. Правда, в этой поспешности уже не было заметной паники. Кригер делал вид, что ему срочно нужно куда-то по важному делу, а мальчишку с лисой он вроде бы и не видит.
Потом лиса сделалась не нужна. Кригер привык обходить Витьку стороной. А если они и оказывались рядом, то смотрели друг на друга без интереса. Словно был между ними молчаливый уговор: сохранять нейтралитет. Скицын, который обожал Кригера, говорил с ноткой разочарования:
— Смотри-ка, не лезет. Чует, чей внук…
Дело в том, что такой же нейтралитет сохранялся между петухом и директором «Сферы». Кригер, видимо, нутром чуял начальство. А профессор Даренский хотя и не любил «рыжего пирата», но терпел.
Продолжая рассказ о Кригере, следует отметить еще одно его свойство. Крайнее любопытство. Особенно любил он шумные споры. Когда в круглой комнате дискуссионного центра группа «Кристалл-2» наваливалась (во главе со Скицыным) на своих оппонентов, Кригер устраивался в проеме открытого окна и слушал, склонив гранатовый гребень. Услыхав особо удачный аргумент или крайне запальчивую фразу, Кригер возбужденно переступал шпористыми лапами и довольно говорил: «Ко-о…»
Любил Кригер и перепалки между директором «Сферы» и его другом профессором д’Эспозито, который месяцами жил в обсерватории — прикипел к проблемам Кристалла. Особых разногласий в объяснении принципов Перехода и теории совмещенных пространств у Аркадия Ильича и Карло д’Эспозито не наблюдалось. Но пылкий старый итальянец был воспитанником иезуитского колледжа, ревностным католиком и все сложности мироздания объяснял изначальной мудростью Творца. Это приводило ярого материалиста Даренского то в горячее негодование, то в состояние холодного ехидства.
Трудно понять, что привлекало Кригера в спорах двух научных светил. Витька, по крайней мере, в них ничего не понимал. И все-таки иногда они (Витька в кресле, в углу дедова кабинета, Кригер на перилах балкона) слушали, как Аркадий Ильич и д’Эспозито у редакторского компьютера препираются по поводу совместной статьи для «Академического вестника».
— Послушай, Карло, а если записать так: «Явление столетней давности, известное под названием „Черемховский эффект“ и давшее в наши дни резонанс, адекватный современному фактору типа „эхо“, свидетельствует, что…»
— А нельзя более по-русски, если уж писать на этом языке?
— Я не Лев Толстой!
— Это да…
— …Не Лев Толстой! И кроме того, ученые мужи в Центре иную терминологию все равно не приемлют! Главное — суть! А она в том, что «возникновение резонанса между так называемыми субъективными болевыми точками индивидуума и гипотетическим всеобщим психогенным полем ведет к практически мгновенному изменению пространственно-временной структуры в данном витке Кристалла…».
— «Витке Кристалла!» О Господи… звучит-то до чего дико!
— Не более дико, любезный Карло, чем «о Господи» в устах одного из основателей новой теории пространственно-временных структур…
— Которые, кстати, никоим образом не отрицают участия Творца в их создании и развитии…
— Так и записать? — язвительно спрашивал Аркадий Ильич.
— Это незачем записывать! Это ясно любому разумному человеку!.. А неясно вот что: при чем вообще виток и перестройка структур в «Черемховском эффекте», если там имело место лишь линейное перемещение в одном пространстве?
— А «эхо», возникшее в иных гранях почти через век!
— И тем не менее там действовал принцип тривиального линейного вектора, с Мёбиус-вектором не имеющий ничего общего…
— Карло, я тысячу раз просил! Не смей при мне упоминать о Мёбиус-векторе, этой дикой выдумке авантюриста Мохова. Он еще больший мракобес, чем ты, и… Виктор! А ты что здесь торчишь? Неужели, кроме моего кабинета, нет места, чтобы бездельничать?
— Здесь кресло удобное, — безмятежно отвечал Витька, делая вид, что не слышал упоминания об отце.
— Ступай отсюда…
— Дядя Карло, а вы меня тоже прогоняете, да?
— Не ходи никуда, Витторио! Сиди здесь… Слушай, как твой дед льет мыльную воду с пузырями на своего старого друга! Сейчас он будет бить меня по лысине футляром от меридианного дубль-гироскопа Кларенса…
— Ко-о… — с удовольствием говорил на балконе Кригер.
— Очень нужна мне твоя глупая лысина, — ворчал Аркадий Ильич. — Виктор, марш гулять!
— Щас… — Витька поудобнее усаживался в кресле. Морщась, трогал под коленкой след петушиного клюва. Слегка болело. Но на Кригера он не злился. Сейчас они были вроде как союзники.
Дед отворачивался от Витьки к дисплею.
— За что мне это наказание?.. Кларисса, конечно, поступила мудро, она всегда была практичная девица. А я — плати по векселям…
— Ну, а… — вполголоса говорил д’Эспозито и замолкал.
— Увы… — так же тихо откликался дед.
— Никакой информации?
— Никакой. Даже у Скицына.
— А при чем Скицын? Ведь с ним-то он как раз воевал больше, чем со всеми.
— Ну, знаешь ли… Милые бранятся — только тешатся…
— Гм… А чем он там все-таки занят?
— Ты меня спрашиваешь? Может, он шлет научные отчеты?.. Скорее всего, он ничем не занят. Полагает, что сам факт его перехода есть подтверждение всех его дилетантских теорий…
— «Дилетантских»… Помилуй, Аркадио! Ты же сам понимаешь, что…
— Ничего я не хочу понимать! Авантюризм и наука несовместимы!
Витька равнодушно плевал себе на ногу и растирал по ней следы машинной смазки — она осталась после ремонта старенького, расхлябанного велосипеда «Кондорито», найденного для директорского внука среди обсерваторского утиля. Взрослые, видимо, думали, что он их разговора не понимает, не догадывается, что речь идет об отце.
О том, что случилось с отцом год назад, все говорили уклончиво. Даже Скицын. И все-таки кое-что Витька знал. Михаил Алексеевич Мохов был одним из сотрудников группы «Кристалл-2», резко ушел в исследованиях в сторону от главной темы и настаивал на практической проверке своих выводов. Ввел понятия пятимерной системы межпространственных координат и Мёбиус-вектора. Все это достаточно ошарашивало всех, кроме младшего научного сотрудника Скицына. Однако и он в чем-то поддерживал Мохова, а в чем-то с ним яростно не соглашался. До крика и хрипоты. Дело осложнялось тем, что у Мохова не было диплома физика. Он окончил биологический и философский факультеты. В теорию межпространственных полей он пришел, можно сказать, самоучкой. Это и дало повод директору «Сферы» обозвать своего зятя в пылу очередного спора дилетантом. После чего Михаил Мохов исчез, оставив письмо. Что в письме — никто, кроме Аркадия Ильича, не знал. Теперь было известно, что научный сотрудник Мохов поселился на окраине Реттерберга и занимается незапланированными экспериментами на свой страх и риск.
Все это было бы еще ничего, если бы не маленькая деталь: ни в одном из самых укромных уголков «Генерального Атласа Земли» город Реттерберг не значился.
Однако об этом факте говорить в обсерватории было не принято. Витька хорошо чуял, что можно, а что нельзя, и лишних вопросов не задавал. Но кажется, он удивился меньше других, когда нежданно-негаданно отец объявился в «Сфере».
Впрочем, открытого удивления не выказал никто. Но все говорили вполголоса и, кажется, ощущали неловкость и виноватость — как в семье, куда вдруг вернулся из далеких нерадостных мест полузабытый и не очень любимый родственник.
Тем не менее сам Михаил Алексеевич смущения не показывал. Суховато раскланивался со встречными. К директору не пошел. Расспросил, где найти сына, и заперся с Витькой в его комнате.
О чем говорили отец с сыном, Витька никому не рассказывал. После беседы старший Мохов исчез — будто растворился. А Витька до вечера ходил один. Пинал на дорожках сосновые шишки, меланхолично и неумело насвистывал. Из деликатности его ни о чем не расспрашивали, хотя дед злился, а Скицын млел от любопытства. Вечером Витька попросился у Скицына к вспомогательному компьютеру четырехмерного преобразователя и до полуночи сидел у стереоэкрана. Там же и уснул — на жесткой пластмассовой кушетке. Скицын, вздыхая, сунул ему под голову свой свитер и накрыл Мохова-младшего снятой с окна портьерой.
Экран остался невыключенным. В глубине его висела странная конфигурация из цветных спиралей и пентаграмм. Конфигурацию косо пересекала голубая линия со знаком Генерального меридиана. Скицын присвистнул и с минуту молча стоял над спящим сыном Михаила Алексеевича.
Через два дня Витька Мохов исчез. Утром он укатил на своем «Кондорито» в сторону озера. К обеду не вернулся. К вечеру тоже. Разумеется, дед переполошился. Да и остальные…
Утешало одно — потонуть Мохов-младший не мог. Раз и навсегда Витька обещал деду и Скицыну не купаться в одиночку, а он был человеком слова. Вариант, что директорский внук свернул шею на горных тропинках, по которым любил носиться на дребезжащем велосипеде, тоже отпал: брошенный «Кондорито» нашли в кустах за водокачкой… Заплутал в окрестном лесу? Но не такой уж этот лес безлюдный…
Витька объявился в сумерки, когда Аркадий Ильич пребывал в состоянии тихой паники и собирался вызывать из Центра патрульные и спасательные вертолеты.
— Что за шум? — сказал Витька пренебрежительно, когда к нему подскочили с расспросами и упреками. — Ну, загулял маленько, не рассчитал время…
Однако, увидев подходившего деда, Витька не стал дальше демонстрировать равнодушие и спокойствие. Быстро забрался на решетчатую пятиметровую мачту бета-ретранслятора и встал на перекладине у отражателя. Дело было на площадке у базовой подстанции, при свете шаровых фонарей. Их белое излучение придавало происходящему излишне драматический и несколько цирковой эффект.
— Марш вниз, с-стервец, — велел Аркадий Ильич.
— Не-а… — сказал Витька с высоты.
— Снять, — металлическим голосом приказал директор.
Два аспиранта, мешая друг другу, полезли вверх. Витька, словно канатоходец Тибул в старом фильме, ступил на наклонную проволоку-оттяжку.
— Не смей! — взвизгнул дед.
Но Витька, балансируя, быстро пошел вниз, — оттяжка уходила за кусты сирени. На полпути он закачался на одной ноге.
— Господи Исусе, — громко выдохнул профессор Даренский.
Витька быстро закончил путь и высунул растрепанную голову из листьев.
— Я устал, а вы тут с облавой… Я кушать хочу изо всех сил. Дядя Карло, скажите им…
— Аркадио, ребенок хочет кушать! — немедленно возвысил голос профессор д’Эспозито. — Как вам не стыдно!
— Дайте мне сюда этого… — потребовал Аркадий Ильич. — Я устрою ему ужин… с помощью тех методов, которые применялись в иезуитском колледже к самым беспутным воспитанникам.
— Там не применялось никаких методов! — возмущенным фальцетом завопил д’Эспозито. Он явно отвлекал огонь на себя. — Это гуманное учреждение! У тебя средневековые представления!
— Ну да! Отцы иезуиты и гуманизм…
— Сравнивать иезуитский колледж с орденом иезуитов так же нелепо, как грамматику с граммофоном!
— Ты и есть старый граммофон! Бол-тун! — окончательно потерял академическую выдержку Аркадий Ильич. — Ты мне портишь ребенка! Ты учишь мальчика не слушаться родного деда! Это и есть твоя христианская мораль?
— Ко-о, — осудил профессора д’Эспозито возникший рядом Кригер. Но тот невозмутимо возразил директору:
— Я защищаю Витторио от твоих иезуитских методов воспитания.
— Синьор д’Эспозито! Отныне я поддерживаю с вами лишь официальные отношения.
— Можешь никаких не поддерживать. Только не кричи «Господи Исусе», если ты такой ярый материалист…
Собравшаяся научная общественность почтительно внимала полемике двух корифеев. Но при последних словах кто-то неосторожно хихикнул. И профессор Даренский печально сказал итальянцу:
— Иди ты знаешь куда…
Профессор д’Эспозито знал. Но пошел в столовую, где рассчитывал найти Витьку и Скицына. Витька, однако, в это время сидел у Скицына в комнате, лопал из банки холодную тушенку и делал вид, что не замечает любопытно-вопрошающих взглядов Михаила. Наконец тот спросил в упор:
— Ну?
— Что? — Витька пальцем подобрал с коленей мясные крошки.
— Значит, был?
— Был.
— Ну и… что?
— Что «что»?
— Вообще, — терпеливо сказал Михаил. — Как там?
— Там-то? Всяко…
Скицын явно подавил в себе желание дать жующему собеседнику подзатыльник. И сказал печально:
— Понятно. Беседовать не хочешь… Видно, там тебе уже объясняли, какой я нехороший.
— Не-е, не объясняли этого… Почти… — Витька рукавом вытер губы, встал. Обошел сидевшего на табурете Михаила. Неторопливо прыгнул ему на спину, обхватил руками и ногами. Пообещал примирительно: — Миш, я все расскажу. Завтра. А сейчас я хочу спа-а-ть… — Он зевнул прямо в ухо Скицыну.
— Обормот, — пробурчал размягший Михаил и понес непутевого приятеля на диван. Стряхнул Витьку с себя, сдернул с его пыльных побитых ног кроссовки.
Витька сонно сообщил:
— Здесь переночую.
— Иди умойся хотя бы…
— Не-а… — зевнул Витька.
— Лодырь.
— Ага…
— Ко-о… — сказал с подоконника Кригер.
— Наш пет е л везде поспел, — одобрительно заметил Скицын и пояснил: — «Петел» по-старинному «петух».
Витька опять зевнул:
— Зна-аю… Только не «пет е л», а «п е тел»…
— Откуда такая эрудиция?
— От Римского-Заболотова.
Михаил вопросительно возвел брови.
— Ну, — неохотно пояснил Витька, — того… маминого мужа. Он же специалист по всяким старым языкам… Говорят, он добром не кончит.
— За что ты его так? Сам же говорил — хороший мужик…
— Да я о Кригере. — Витька хихикнул. Вывернув шею, глянул на окно. Створки были распахнуты. Кригер, освещенный лампой, стоял на подоконнике, словно бронзовый. За ним было черное небо и очень яркие звезды. — Вчера мы разговаривали, я и… папа… — Слово «папа» Витька проговорил с чуть заметной запинкой, но и с легким вызовом. — Ну, и он… Кригер то есть… так же вот сел на подоконник, подслушивает. Папа и говорит: «Эта птица погибнет от собственного любопытства».
— Ко-о, — презрительно сказал Кригер. И канул в ночь. Внизу раздались крики: там, в кустах сирени, видимо, целовались аспирант Боря и толстая лаборантка Вероника Куггель…
Пророчество Мохова-старшего исполнилось. Правда, не в те дни, а зимой, когда группа «Кристалл-2» отважилась на первый опытный прокол пространства. До максимальной концентрации энергополя оставалось полминуты, все уже были в укрытии, по бетону экспериментальной площадки мела сухая поземка, вот тут-то и возник нежданно-негаданно «господин Кригер». Прямо между метровыми блестящими пластинами контактов УСП — установки совмещенных полей.
— Убрать идиота! — завопил в бункере руководитель группы Румянцев. — Кыш, скотина!.. — Динамики разнесли над «Сферой» этот вопль. Но в тот же миг шарахнуло разрядом, над площадкой возник и растаял обрывок летнего пейзажа с березками, а красавец Кригер бесследно растворился в небытии.
По мнению большинства (так и записали в протоколе), любопытного «петела» разнесло на атомы. Но скорбевший Скицын утверждал, что силою многомерных полей отважный Кригер перенесен в иные пространства и сейчас обитает в надзвездных мирах. Это не спасло его, Скицына, от нагоняя со стороны Румянцева («Смотреть надо было за своим горлопаном!»), Румянцев же схватил выговор от директора, а сам профессор Даренский имел объяснение с Центром, ибо всеми было однозначно признано, что эксперимент провалился. Нового теперь ждать и ждать, потому что у Центра энергии не допросишься, а свои накопители «дырявы, как ржавые чайники».
Скицын в память о Кригере вырубил из листовой латуни метровую фигуру петуха и прибил ее высоко на кирпичной стене вспомогательной подстанции.
Витька о всех зимних событиях узнал лишь следующим летом, когда вновь осчастливил деда своим появлением. Гибель Кригера Витьку искренне огорчила. Несколько минут он задумчиво стоял у стены с блестящим петушиным силуэтом. В щель между кирпичами воткнул ветку цветущего шиповника.
Да и потом не раз, проходя мимо подстанции, Витька замедлял шаг и смотрел на латунного Кригера со смесью удивления и печали.
…Но что его привело «к петуху» в тот пасмурный день, Витька так никогда и не понял. Случай? Предчувствие какое-то, интуиция? Тревога?
Тревога вообще-то была растворена в воздухе. Вместе с электричеством. С утра было душно, и над зелеными горами собирались обещавшие грозу тучи. Сизый налет от них даже ложился на белые купола обсерваторских башен. Витька малость побаивался грозы, особенно если она заставала его на открытом месте. Но сейчас он стоял на площадке перед стеной с петухом и словно чего-то ждал. Вдали, над поросшими дубняком склонами, глухо грохнуло. Стало совсем сумрачно. Только латунь Кригера светилась, будто отражала невидимый фонарь. Странно это было. Ой, что-то здесь не то…
Витька поддернул свои пятнистые шорты, которые сшила ему из плащ-палаточной ткани Вероника Куггель, потрогал под коленкой «кригерову точку» (осталась навсегда и опять побаливала), почесал ногу о ногу. Этими будничными движениями он хотел прогнать непонятную нервную слабость. И все смотрел на металлического петуха.
Самый длинный зубец петушиного гребня был отогнут от кирпича и светился особенно ярко. Вдруг на нем вспыхнул огонек, похожий на пламя свечки. Вырос, превратился в желто-лиловый мохнатый шарик. Размером с крупный абрикос. Кажется, он быстро-быстро вертелся.
«Шаровая молния, — ахнул про себя Витька. — А заземления нет…»
В таких случаях лучше не шевелиться. И Витька не двигался. И не отрывал глаз от бледно светящегося шарика. А тот… приподнялся над зубцом и медленно двинулся к Витьке. По линии его взгляда — как по струне.
Витька драпать не стал. Не смог. И даже не зажмурился. Только слабо поднял перед собой левую руку с полусогнутыми пальцами. Так в нехорошем сне защищаются от всяких страхов. Шарик повисел над рукой, отбросил несколько искорок и… медленно сел к Витьке на сгиб указательного пальца.
И — странное дело: ощутив ласковое, как тополиный пух, касание, Витька перестал бояться. Во-первых, он почуял нутром, что это не обычная шаровая молния, а нечто иное. Сгусток неведомых каких-то полей, энергий и сил (здесь, на Генеральном меридиане, может быть всякое). Во-вторых, ему стало ясно, что шарик понимает и чувствует его, Витьку. И не хочет ему плохого. Наоборот, он даже готов слушаться мальчишку, как доверчивая птаха. И он правда послушался, когда Витька попросил его пересесть с пальца на оттопыренный локоть… А на суставе, где раньше чернела засохшая болячка, осталось пятнышко чистой, здоровой кожи. Розовой, незагорелой.
«Дела-а», — осторожно обрадовался Витька. И глазами попросил шарик пройтись от локтя до запястья. И шарик прошелся, смазывая царапины, ссадины и коросточки. Было ничуть не горячо, только слегка щекотало кожу и торчком вставали незаметные волоски.
— Ну ты даешь, — сказал Витька шарику, будто приятелю. Подставил под него ладонь. Изогнулся, вывернул ногу, перенес шарик под коленку, где след Кригерова клюва набухал опять красным бугорком. Шарик в несколько секунд залечил надоевшую болячку, убрал ее начисто. А заодно — и похожую на арбузное семечко родинку.
Родинку Витька пожалел — своя все-таки, привычная. Но потеря была невелика, а открытие — замечательное. Не хуже, чем путь в Реттерберг.
— Ты теперь всегда будешь жить у меня? — шепотом спросил Витька.
«Не-а…» — словно сказал шарик. Вытянулся в светлую полоску и пропал.
Витька опечалился. Побрел задумчиво прочь. Но потом его будто подтолкнуло. Он вытянул вверх палец, напряг в себе какие-то неведомые электрические жилки. И шарик-молния, возникнув из воздуха, сел ему на ноготь. Это был уже другой шарик — поярче и покрупнее, но такой же дружеский и послушный.
Через несколько дней Витька умел вызывать маленькие шаровые молнии (или не молнии?) когда вздумается. Легче всего это выходило перед грозой, но если постараться — получалось при любой погоде. Бывало, лежит он где-нибудь на лужайке, закинув ногу на ногу, а на оттопыренном большом пальце ступни вертится и стреляет искорками электрическое яблоко…
Один раз Витька похвалился своими новыми способностями перед Скицыным. Но когда Михаил поманил шарик себе на ладонь, тот желтой стрелой метнулся в сторону и с грохотом разнес аппарат внутренней связи. Запахло изоляцией и озоном.
— Ну тебя на фиг, — сказал Скицын. — Ты, Витторио, допрыгаешься… По крайней мере, помалкивай об этом. У других все равно не получится, это только твое.
И Витька помалкивал. Но еще одному человеку он решил доверить свою тайну. Люсе…
Люсины плечи — худые и беззащитно-незагорелые — всегда были исцарапаны колючками и ветками. Если снимать царапины шариком, то можно как бы случайно коснуться ладонью плеча и тоненькой ключицы, над которой проклюнулась голубая дрожащая жилка. При тайной мысли об этом Витька переставал дышать от ласкового замирания.
Люся была дочка здешнего лесничего. Их дом стоял в двух километрах от южной кромки кратера, где лежала гигантская чаша РМП. В прошлом году Витька с Люсей не встречался и даже не знал про нее, а в начале этого лета увиделись они в лесу. Ну, сперва, конечно, смущенно косились друг на друга, потом разговорились. А через пару дней сделались друзьями.
Хотя «друзья» — здесь неточное слово. При Люсе Витька становился кротким и радостно-послушным, а она при нем — сдержанно-строгой и рассудительной. Каждое утро Витька являлся к ее крыльцу, как на службу, готовый выполнить любой приказ. И только если слышал «извини, Витя, я сегодня занята», со вздохом возвращался в обсерваторию.
Однажды Скицын с досадой и даже некоторой ревностью сказал профессору д’Эспозито:
— Что он нашел в этой пятнистой швабре?
Люся и правда была не красавица. Костлявое бледное существо одиннадцати лет. Жидкие растрепанные хвостики бесцветных волос, перехваченные резиновыми колечками от аптечных пузырьков. А лицо… Такие лица принято сравнивать с перепелиными яйцами. Избитое сравнение, но лучшего не придумаешь. Продолговато-овальное, с равномерной россыпью коричневых веснушек.
А среди этой россыпи — бледно-зеленые неулыбчивые глаза. Они-то, видно, и завораживали Витьку.
Но Карло д’Эспозито видел причину в другом. Он сказал Скицыну серьезно и со знанием дела:
— Микель, тут не столько первая влюбленность в девочку, сколько рыцарский дух Витторио. Его душе необходима Прекрасная Дама…
Михаил хмыкнул.
— А кроме того… — задумчиво сказал д’Эспозито.
— Что?
— Мне кажется… мальчику не хватает мамы, хотя она у него и есть… А в каждой девочке дремлет материнское начало. Вспомните, как она вчера пробирала его за неряшливость и вытаскивала из волос у него репьи…
— А он таял, — вздохнул Скицын.
…Конечно, Люся сперва перепугалась, увидев шаровую молнию. Витька терпеливо уговаривал. Для убедительности храбро рассадил о ствол дуба костяшки пальцев и тут же залечил.
— Но это же свежие ссадины, — нерешительно сопротивлялась Люся. — А у меня все засохшие, старые.
— И старые берет! — Витька брякнулся в траву, задрал ногу. — Видишь, раньше прошлогодняя болячка была, а теперь где… Даже родинку слизнуло.
— Да? — вдруг оживилась Люся. — Значит, тогда и… веснушки может? — У нее покраснели уши и даже плечи сделались розовыми.
Витька сел (шарик вертелся у него над коленкой). Помигал. Насупился. И впервые заспорил с Люсей:
— Не-е… Не надо.
— Но ты же сам говоришь — не опасно.
— Да не в этом дело…
— Думаешь, не получится?
— Да пойми же ты, — тихо и отчаянно сказал Витька. — Если убрать веснушки, что останется! У тебя в них вся красота!
Он тут же перепугался: кажется, сказал не то. Но Люся… она не рассердилась. Потупилась, дернула себя за хвостик волос.
— Ох уж, красота…
— Ну, честное же слово! — обрадованно поклялся Витька.
— Ладно… — Она шевельнула плечом с тонким крылышком безрукавого платьица. — Убирай царапины…
Потом Люся уехала к родственникам в город Теплый Порт. На остаток лета. И Витька — один на поляне у старого дуба — откровенно и долго плакал: себя-то чего стыдиться. Так, с полосками на щеках, и вернулся в обсерваторию. Михаил сказал прямо:
— Не убивайся. Следующим летом увидитесь опять.
— Это же вечность, — вздохнул Витька. — И вообще… через год будет уже не то…
Летом следующего года Люся уезжала куда-то с матерью, а потом отдыхала в крымском лагере. С Витькой они увиделись только в начале августа.
Витька оказался прав — было уже не то.
Люся не была теперь маленькой, костлявой и растрепанной. Волосы стали гуще, и пышные хвостики их перехватывались не резинками, а зажимами в виде божьих коровок. Такие же божьи коровки висели на мочках ушей — клипсы. Видимо, Люся понимала, что эти пятнистые жучки идут ее веснушчатому лицу. Впрочем, веснушки были не очень заметны на крымском загаре.
— Наконец-то загорела по-человечески, — усмехнулся Витька, когда они встретились на южной кромке РМП. — И вообще…
— Что? — спросила Люся и потупилась.
Она выросла за год, обогнала Витьку на полголовы. Казалось бы, еще больше должна поглядывать на него свысока. Но и Витька был сейчас не такой, как раньше. Ростом, правда, остался почти прежний, а в душе… Во-первых, уже не одиннадцать с половиной, а почти тринадцать лет. Разница! Во-вторых, он хлебнул всяких событий в Реттерберге, владел теперь двумя языками Западной Федерации, знал жутковатую тайну прямого перехода, бывал у Башни, а в июне Рэм Погорский дал им с Цезарем тяжелые значки — медных петушков. Их отливали из нетускнеющей меди в стране, которой владел верховный князь Юр-Танка…
Ничего такого не знала Люся. На значок, что оттягивал Витькину рубашку, глянула мельком, не спросила, откуда такой. Ее больше занимали свои бусы и брошки. И одевалась она теперь не в потрепанные платьица или комбинезоны, а так, будто с утра на праздник собирается…
В прошлом году, когда купались в озере, Люся была совсем как пацаненок, плавала в одних мальчишечьих трусиках, а в этом году Витька увидел на ней поперек груди полоску с двумя плоскими матерчатыми кружками. И опять снисходительно хмыкнул. Однако Люся не обижалась на его снисходительность, а то и на командирский тон. Ей, кажется, нравилось, что роли поменялись. Это порой удивляло Витьку. Он сам понять не мог: лучше стало или хуже?
Впрочем, как бы там ни было, а все равно дружба сохранилась, а это уже хорошо.
И утром того дня, когда они собрались в Итта-даг, настроение у Витьки было вполне лучезарное.
В какие-то очень древние времена в ложбину среди горных складок Яртышского отрога грянулся небесный камень. Во много тысяч пудов. Ахнул так, что кратер сохранился до наших дней. В восемнадцатом веке один из открывателей здешних мест, побывавший в котловине с отрядом казаков, писал в берг-коллегию:
«…А ямища сия зело обширна, кругла и склонами крута. Во глубину, ежели до уровня земли по отвесу, не менее сотни сажен, а в ширину будет более полуверсты, так что с края до края не докричишься. От верху по самую глубь заросла низким дубом, можжевельником и всяким стлаником и травами, кои по невежеству в ботанической науке назвать не умею…»
Не так давно (в год, когда родился Витька Мохов) горные бульдозеры хорошенько расчистили кратер и придали ему форму параболической чаши. Затем грузовые дирижабли уложили на склоны концентрические кольца из титановых желобов метрового диаметра. Сверху протянули через них радиусы — от центральной площадки до верхней кромки кратера. Так и возник знаменитый среди межпространственников радар МП.
Гигантская решетчатая антенна была неподвижна. Ни вращать ее, ни менять угол не требовалось: совмещенные поля многомерных пространств, по официальной теории МП, излучали сигналы независимо от трехмерных координат.
Рядом с чашей РМП выросла обсерватория — с башнями, куполами, антеннами, жилыми коттеджами и прочим хозяйством. В пяти километрах от нее лежал поселок Ново-Яртыш — тысяч пять жителей, школа, больница, кино, станция информатория, вокзал местной железнодорожной ветки, администрация заповедника. Ибо вся Яртышская котловина считалась заповедной зоной.
Говорили, что здесь «второй Крым». Витька считал, что это не так. Во-первых, близко нет моря, во-вторых, горы не такие острые. Но что-то было и в самом деле как в Крыму. У коттеджей росли кипарисы. В апреле зацветал миндаль. И небо, если только не случалось грозы, всегда было безоблачным и чистым. Впрочем, последнее обстоятельство сотрудники «Сферы» не считали особенно важным. Несмотря на обилие телескопов, астрономией здесь занимались далеко не в первую очередь.
Наверно, правильнее было бы назвать обсерваторию не «Сферой», а «Кристаллом». Но название пошло от РМП, который напоминал внутренность зеленого полушария, выстланного серебристой радиальной сетью. Все равно не точно. Надо бы уж тогда — «Полусфера»… Витька думал об этом каждый раз, когда оказывался на краю гигантской антенной чаши…
К желобу № 59 Витька пробрался тайным путем, сквозь заросли у фундамента главного рефлектора. Солнце уже высоко стояло над заросшими дубняком склонами. Высушило кусты и травы, рассеяло туман. Однако в чаще сохранилась еще росистая влага. Витькина рубашка промокла, к лицу и ногам липли прошлогодние листики мелкой акации.
Отплевываясь, Витька выбрался к высокому бетонному парапету, который опоясывал весь РМП. Подтянулся, лег животом на край, потом встал на этой кольцевой стене, сложенной из блоков метровой ширины. Вздохнул и засмеялся от простора и света. Рядом переливчато свистела какая-то птица, а вся великанская чаша антенны была наполнена стрекотом кузнечиков. И запахом скошенной травы. Густой клевер и ромашки среди титановых колец и радиусов косили вручную полуголые практиканты зоотехнической службы заповедника. Солнце вспыхивало на лезвиях кос.
Верхний конец радиального желоба вделан был в парапет на одном уровне с бетоном (рядом — эмалевая табличка с числом 59). Первые несколько метров титановая отшлифованная полутруба уходила вниз почти отвесно. Витька потоптался, вздохнул, как всегда, перед «стартом». Впрочем, это — лишь две секунды. А на третьей он подпрыгнул, выкинул вперед ноги и ухнул в желоб.
Жуть падения ударила по сердцу. Почти как в тяжкие секунды прямого перехода. Свистел воздух, свистел по одежде металл. Но почти сразу Витьку прижала к титановому лотку центробежная сила. Несло его все еще очень быстро, но он уж не летел, а ехал. Наклон желоба уменьшался. Стараясь не чиркнуть о металл икрами и голыми локтями, Витька принял сидячее положение.
Витькины старенькие пятнистые шорты уже порядком обветшали, и недавно Вероника Куггель украсила их сзади большой кожаной заплатой. Это было очень удобно для велосипеда и для таких вот «поездок». (Скицын ехидничал, что еще и для того момента, когда у деда «окончательно и полностью лопнет всякое терпение».)
Желоб звенел, воздух шумел, а навстречу Витьке… мчалась тележка-робот! Двухметровая черепаха с длинными, похожими на растопыренные крылья локаторами. То есть мчался сам Витька, а набитая нейросхемами черепаха мирно ползла, цепляя шестеренками зубчики на краях титанового лотка. Но не все ли равно!
Откуда она здесь, на радиусе № 59! Святые Хранители…
Откинувшись назад, можно пролететь под плоским днищем. Но за тележкой всегда тянется контактный щуп — толстенный конец кабеля с метелкой из медной проволоки! Доигрался, мальчик! Сейчас тебя этот хвост в свинцовой оплетке разделает надвое, как селедку…
Все эти мысли — в один крошечный миг. А потом — как он успел?! — удар правой ногой по скользящему металлу, тело швырнуло влево, темное брюхо робота задело волосы, кабель свистнул рядом. Медной метелкой огрело по ступне, сорвало кроссовку. Витьку опять вынесло в середину желоба, перевернуло на живот. Так он и ехал — неловко растопырившись, обжигая о гладкий титан коленки и перепуганно глядя на удалявшуюся тележку. Ехал все тише и наконец уперся в край центральной площадки ногами — левой кроссовкой и правой босой ступней.
Витька полежал, глядя вверх, вдоль желоба. Тележка была уже высоко и казалась маленькой. Полосатой своей черно-желтой раскраской и полупрозрачными крылышками она издалека напоминала пчелу. Их так и называли — «пчелы»… «У, с-скотина, — мысленно сказал ей Витька. — Чуть мокрое место не оставила…» Он передернулся, представив, как это могло быть. Чудом ведь извернулся. Видимо, сказалось умение водить уланский диск, там вовсю вертишься, тренировочка…
К носу медленно подъехал сорванный кабелем башмак. Он был цел, только поцарапан. Витька сел, взялся за ступню. Кожа сбоку разодрана, будто когтистой лапой. Ладно, сейчас не до лечения. Он стал натягивать кроссовку. Царапины не болели, но сильно болела пятка. В перепутанные от страха и досады мысли вдруг влезла не к месту (или к месту?) детская песенка — из тех, что не одобряют взрослые. На мотив замедленной лезгинки: «Укусила пчелка собачку за больное место… гм… за пятку. Вот какая вышла подначка, надо будет ставить заплатку…»
Он усмехнулся: «Пчелка…» Глянул опять на тележку через плечо. «Откуда ты взялась на этом желобе?»
Вот что самое непонятное и даже… страшное: откуда?
Задача тележек-роботов была улавливать пространственные связи и конфигурации, которые мгновенно и без системы возникали в точках совмещения многомерных полей. У каждой «пчелы» — свой закрепленный на схеме путь. Ходили они только по четным радиусам, да и то не по всем. А тут…
Ну ладно, перенесли зачем-то. Но ведь любой человек в «Сфере» знает, что Витька пользуется пятьдесят девятым, когда надо пересечь РМП по прямой. Конечно, это запрещено «категорически, раз и навсегда, а то больше ноги твоей не будет в обсерватории», но он же все равно катается, и всем это известно. И должны же были сказать: «Витька, не вздумай больше сигать по пятьдесят девятому, ставим „пчелу“, расшибешь башку…»
А кто поставил? Почему именно на пятьдесят девятый? Как нарочно…
Нарочно?
Обдало холодком — как в тесных улочках у Цитадели, когда рядом свистят и проносятся уланские патрули, а ты сидишь в заросшей белоцветом каменной щели, и рядом у щеки дышит Цезарь, а под рубашкой катаются колючие шарики страха. Потому что опасность — всерьез…
«Хотя Цезаренок-то ничего не боится, кроме прямого перехода… Господи, а я чего боюсь? Здесь-то! Какие-то шляпы намудрили, с тележкой, вот и все… Но кто?»
Теперь он крепко разозлился. И как всегда, страх от злости пропал. Витька вскочил, забрался на центральную площадку. Прихрамывая, пошел по гулким титановым листам. Сверху этот блестящий, диаметром в двадцать метров круг кажется небольшой тарелкой. И Витька знал, что он в своей темно-синей рубашке — как одинокая муха на этой тарелке. Все равно кто-нибудь заметит и наябедничает деду. Но сейчас Витьке было наплевать.
По желобу номер два подошла к площадке тележка. Толкнулась о край буфером-контактом, приготовилась ехать обратно. Витька прыгнул ей на выпуклую черно-желтую спину, в тень алюминиевого крыла. Лег животом, уперся ногами в страховочную скобу. Откинул крышку аппарата контрольной связи. С размаху вдавил девятую кнопку.
— «Кристалл-2», дежурная бригада, — отозвался динамик девичьим голосом.
— Скицына позови! — рявкнул Витька в черную воронку микрофона.
— Ты, Витенька, поздоровался бы сначала…
— Скицына давай! Мне по делу, срочно!
— Совсем ты, Витька, охамел, — обиделся голос, но крикнул в сторону: — Их величество Витторио Первый требуют Михаила Петровича! Категорически!
— Чего тебе? — сказал Михаил через две секунды. — Пожар?
— Какие дураки посадили «пчелу» на пятьдесят девятый радиус? — со звоном сказал Витька.
Скицын сразу же понял:
— Ты живой?
— А ты видел перепуганных покойников?
— Целый?
— По счастливой случайности…
— Холера тебя носит! Смотреть надо, когда сигаешь вниз башкой!
— На пятьдесят девятом смотреть? Там сроду ничего не было!
— А сейчас откуда?
— Это я тебя спрашиваю… — сказал Витька. Его опять накрыло запоздалым страхом. Тележка между тем бодро ехала вверх. Скицын проговорил:
— Ничего я не знаю… Зачем переносить «пчелу»? Да и все бы про это слышали. Разве такое сделаешь незаметно? Полторы тонны…
«А в самом деле… — подумал Витька. — А может, ночью? Бесшумным грузовым дирижаблем? Но зачем?»
— Слушай, ты, наверно, перепутал радиусы! Вечно носишься не глядя…
— Сам ты… — устало сказал Витька.
— Ты сейчас где?
— Где надо…
— Дуй домой, будем разбираться.
— Ну уж фиг! — Витька приободрился. Он словно перелил свою тревогу Скицыну и освободился от неприятного груза. — Дома я буду только вечером, потому что иду с Люсей в Итта-даг.
— Куда-куда? Опять в ту преисподнюю?
Витька захлопнул крышку и мстительно хмыкнул, представив, какой тарарам сейчас поднимется в «Сфере». И какую нахлобучку получат «новаторы», пересадившие «пчелу». Если… Если только… Да ну, чушь какая лезет в голову! Разозлившись на себя, он трахнул кулаком по спине ровно гудящей «пчелы». Потом подумал, что и самому ему не миновать вечером крупной нахлобучки. Это была мысль о привычном, и она успокоила Витьку.
Тележка ползла вверх уже очень круто, Витька теперь не лежал, а стоял на скобе, держась за крышку. А когда оставалось до края метров десять, он сильно толкнулся ногами, махнул через край желоба и упал в чащу орешника. Потом, цепляясь за ветки, выбрался наверх. Морщась от боли в пятке, залез на парапет. И сразу увидел, как от лесной опушки идет сквозь заросли иван-чая Люся.
Сразу все отодвинулось назад — «пчела», спор со Скицыным, глупый страх. Было утро, солнце, дорога. Витька прыгнул, пошел навстречу.
— Здравствуй, — сказал он, и Люся засветилась:
— Здравствуй… Ух, какой ты взъерошенный.
Витька ответил без насмешки:
— Зато ты красивая за двоих.
Она была в отглаженной теннисной юбочке, в желтой блузке с белыми горошинами и белым галстучком. На длинных ногах новенькие желтые гольфы и белые сандалетки. И улыбалась — зубы крупные и круглые, как те же горошины на блузке.
— Будто в парк собралась. Обдерешься ведь…
— А сам-то! Руки-ноги тоже…
— Меня никакие колючки не берут.
— А меня, что ли, берут? Забыл, что я дочь лесничего?
Он сказал примирительно:
— Лесная фея… Ладно, пошли.
— Напрямик через лес?
— А другой дороги и нет.
— Ох уж!
— Я серьезно говорю… Прямо по меридиану.
— Значит, строго на север? Или на юг?
— Ох, да не по тому меридиану. Вот так… — Витька ладонью рубанул перед собой. — По гироскопу.
Люся вздохнула. Ничего, мол, я в этих делах все равно не понимаю…
Они перешли по пояс в траве поляну, пробрались через густой орешник опушки и оказались в полумраке под плотной широколиственной крышей. Здесь, в заповеднике, Витька до сих пор не знал всех названий деревьев. Лес был южный, среди могучих дубов и вязов стояли желтовато-серые, без коры, великаны с кружевными листьями. Их голые стволы оплетали мохнатыми канатами лианы с желтыми звездочками цветов. Чиркали по коленкам узорчатый густой папоротник и какие-то громадные ландыши. Воздух был как в прохладной гулкой аптеке — с валерьянкой и мятой. Кто-то шелестел и юрко шастал под ногами. Но змеи здесь не водились, шагать можно было без опаски.
Люся сказала вроде бы насмешливо, но со скрытой робостью:
— Все-то ты, Витенька, сочиняешь. Говоришь, всего пять километров идти… Я тут всю округу знаю, нет такого места. И папа говорит, что нету никакого Итта-дага.
Витька прошелся по лежащему стволу — заросшему и трухлявому. Оглянулся через плечо.
— Как же нет, если мы туда идем? Просто название я сам придумал. «Итта» — это… ну, по имени одного марсианского племени. А «даг» значит «горы», «предгорья»… Говорят, в древности сюда добирались кавказские племена. Может, от них там и развалины…
— Сюда? Кавказские?
Витька прыгнул со ствола, усмехнулся:
— Ерстка…
— Что?
— Слово такое… Означает: «Может, было, а может, нет…»
— Это по какому? По-реттербергски?
— Что? — развеселился он. — Вполне по-русски!.. А ты же говорила, что не веришь ни в какой Реттерберг.
— Но ты-то веришь… Ай!
— Предупреждал ведь, что обдерешься. Под ноги не глядишь…
— Пусти… — Люся легко перескочила мшистую, спрятанную в папоротнике корягу. — Просто я с тобой заболталась…
— Эн ганг найт цанг унд найт аогенданг, — назидательно сказал Витька на северном наречии Вест-Федерации. — Что означает…
— Да знаю! «На пути не мели языком, чтоб под глазом не быть с синяком»…
— Ух ты! — изумился Витька. — Откуда?
Она ответила с покровительственной ноткой, совсем как в прошлом году:
— Радость моя, зимой, когда ты грызешь науки в своем Ново-Томске, я, по-твоему, где? Здесь, в Яртышском интернате. А твои «эмигранты» где? Здесь же… От них и научилась.
— Но ведь… Их же, говорят, всех по домам разобрали, — неловко сказал Витька.
— Не всех… Да и учатся-то все равно они там, вместе… Уж будто бы ты не знал!
Витька неопределенно повел плечом.
Было дело, в прошлом августе он вывел своим путем из Южной Пищевой слободы семерых мальчишек и шестерых девчонок — маленьких арестантов какой-то подлой тюремной школы. Кир, хозяин «Проколотого колеса», сказал — надо. Отец тоже. Витька тогда еще понятия не имел ни о Якорном поле, ни о Башне, но как поступать в таких случаях, знал не хуже Пограничников… Скандал, правда, случился немалый, и Витька всерьез поверил, что дед надерет ему уши, как «в старые добрые времена»… Но в скором времени дело замяли, тем более что ребятам все равно деваться было некуда… Потом Витьке и в голову не приходило, что кто-то будет об этом случае говорить и напоминать.
Он пожал плечами: нашла, мол, о чем разговаривать. Люся поджала губы: сам начал, не я. Тут они вышли на конную тропу. Навстречу проскакали на лошадях без седел трое практикантов из учебного центра заповедника. Помахали руками.
Тропа вывела из леса в ложбину с луговой травой и шапками кустарника. Воздух трепетал от кузнечиков и птичьего пересвиста. Сразу обдало солнцем. Прошли шагов двести среди высокой сурепки и белых зонтичных соцветий. С заросшего склона бежал среди кустов ручей. Вернее, даже речка — шириной метра три. Вода была темная, но очень прозрачная, видны все камушки.
— Перескочишь? — без всякой задней мысли спросил Витька.
Люся покосилась и, насупившись, стала расстегивать сандалетки.
— Стой… — Витька присел, храбро ухватил ее за спину и под колени и, выгибаясь от тяжести, ступил в ручей.
— Ай… Сумасшедший!.. Утопишь ведь…
— Ага… — И хотя ноги сводило от холода (вода-то из горного родника), нарочно затоптался посреди речки, будто теряя равновесие. Ах, как здорово она завизжала и вцепилась в него… А на берегу опять сказала:
— Сумасшедший.
И он опять сказал:
— Ага…
Взяли влево, стали подниматься по склону, к зарослям. Люся наконец обратила внимание:
— Ты почему хромаешь?
— А… Укусила пчелка за пятку…
— В прошлом году ты был гораздо серьезнее…
— Ну и что? С возрастом все глупеют…
Началась чаща дубняка, склон стал круче. Ветки хватали за плечи. Под рубашку Витьке скатился твердый желудь.
— Тут тропинка, только ее не видно… Руку давай.
Она послушно дала руку, но вдруг спросила:
— Вить… А Дину ты тоже носил на руках?
— Кого? — искренне удивился он.
— Ну, Дину Ясвицкую… которую ты с теми ребятами привел.
— С чего ты взяла?
— Она говорила… Ты ее нес от платформы…
— Святые Хранители! Состав стоял полминуты, насыпь высокая, дождь, скользко, они продрогли. Я и один их парнишка хватали всех на руки без разбора, тащили вниз… Я даже не помню, как кого зовут!
Он говорил правду. Он помог этим ребятам и считал, что дело сделано. Потом он с ними почти не встречался. Потому что… потому что разные он и они, это было ясно сразу. Конечно, они хорошие люди, особенно старший (Антон, кажется), но… Витьке неловко было от их какой-то сдавленности, прижатости. Наверно, потом все у них наладилось. Теперь им хорошо, это главное. А для Витьки важны были не те, кого он вывел оттуда. Важен был тот, кто там остался.
«Цезареныш…»
Никогда Витька вслух так его не называл. Ого, скажи-ка такое! Но издалека-то, в мыслях, можно. И Витька заулыбался от наплыва радостной ласковости. И конечно, тут же толкнулось беспокойство: как он там?
А у Люси было свое на уме. И когда выбрались из дубняка к черной, горячей от солнца сланцевой осыпи, Люся отдышалась и спросила, будто слегка дурачилась:
— Вить, а ты раньше с девочками дружил по-настоящему?
Он уточнил серьезно:
— Кроме тебя?
— Ну…
Тогда он глянул краем глаза и сказал покаянно:
— Что скрывать, было. В давнем детстве…
— Правда?
— Ага… Ее звали Зинаида.
Все ее, семилетнюю, так и звали, полным именем. И ребята, и взрослые. Несмотря на миловидное личико и роскошные ресницы, была она храбрая, самостоятельная и твердо знала, что дети ничуть не глупее учителей и родителей. А иногда и умнее… Витька же в ту пору был нерешительный мамин мальчик, и что нашла в нем Зинаида, навсегда осталось непонятным.
Если бы ей просто нравилось командовать Витькой, тогда ясно. Однако Зинаида не помыкала мальчишкой, как иные капризные примадонны. Она старательно тянула Витьку «до своего уровня». Учила — серьезно, без насмешек — давать сдачи обидчикам, не бояться лазать по деревьям и прыгать в крапиву, спорить с учительницей, свистеть сквозь дырку от зуба и делать вид, что тебе весело, если на самом деле страшно. Может, ей нравилось, что он такой доверчивый и послушный? Нет, что послушный, не нравилось. Однажды она вскипела:
— Ну что ты такая тютя! Мигаешь и молчишь! Хоть бы подрался со мной!
— Зачем? — тихо спросил Витька.
— Ну нельзя же быть таким синеглазым облизанным теленком!
«Синеглазый облизанный теленок» — это показалось оскорбительным. Витька подумал, вздохнул и стукнул. Она обрадованно треснула его по носу. Неведомые доселе чувства освободили в крайне обиженном первокласснике Мохове какие-то пружины: он коротко, без слез, взревел и кинулся в бой. И они подрались бурно и от души. В школьном буфете. И были доставлены в кабинет директорши, где после всяких грозных слов и поучений последовал приказ — мириться! Но мириться при директорше они не стали и покинули кабинет, показав друг другу кулаки.
Мир был заключен позже, после уроков, — крепкий и радостный. Зинаида храбро чмокнула Витьку в щеку и велела ему сделать с ней то же самое. И там, в уголке школьного весеннего сквера, по щиколотку в рыхлом снегу, они обещали друг другу «быть как сестра и брат».
С той поры Зинаида смотрела на Витьку как на равного. Но все же она была умудреннее в разных житейских делах. Чтобы Витька не отставал в развитии, она по-дружески посвящала его во всякие тайны. Так Витька узнал, например, что далеко не все младенцы выращиваются в пробирках в Институте охраны раннего детства. Наоборот, случается это довольно редко, а чаще всего они при известных обстоятельствах заводятся в маминых животах, откуда и появляются на свет.
Витька поверил Зинаиде, но, потрясенный этим сообщением, решил уточнить подробности у мамы. И был большой крик, «чтобы ты больше не смел близко подходить к этой испорченной девчонке!». И мало того, мама пошла к учительнице. А учительница, поглядев на бледного Витьку и потом на маму, доверительно спросила:
— А что, он у вас в самом деле пробирочный?
Мама увлекла несчастного Витьку за руку из учительской почти по воздуху и заявила, что переводит его в другую школу.
И вот тут послушный и воспитанный мальчик Витя впервые устроил бунт. И объявил голодовку. Конечно, это был запрещенный прием. Но безотказный. Того, что «ребенок ничего не ест», мама боялась больше, чем всех испорченных девчонок на свете.
— Изверг… Кто мог подумать, что в тихом омуте вырастет такое чудовище? Впрочем, понятно в кого…
Тот, «в кого» было у Витьки все нехорошее, уже тогда жил отдельно от семьи. То в университетском поселке, то в «Сфере»…
Так или иначе, Витька выиграл сражение. И даже не поехал в летний лагерь, чтобы в каникулы быть с Зинаидой.
Они жили недалеко друг от друга, играли на пустыре позади остановленной стройки химкомбината. Иногда с ребятами, иногда вдвоем. Друг с другом им ни разу не было скучно. Даже если совсем нечего делать, можно просто сидеть в оконном проеме недостроенного цеха, качать ногами, болтать о чем-нибудь или петь всякие песни. А была еще такая забава: вытащат две гибкие доски из оставленного на стройке штабеля, вставят их одним концом в щели между бетонными блоками в метре от земли, а на другой конец прыгают сами — каждый на свою доску. И качаются, летают вверх-вниз друг перед другом. И хохочут. Или опять поют. Надо сказать, у Зинаиды был голос чистый и звонкий, да и у Витьки хороший дискант…
И вот так они однажды качались и пели. И поскольку была вокруг солнечная пустота и полная независимость от всяких запретов, пели они песню о Жучке, известную всем с детсадовского возраста. Вдохновенно и трогательно:
Далее без церемоний называлось пострадавшее собачкино место и описывались мучения Жучки, атакованной вероломным насекомым. Ясные детские голоса выводили в тишине почившей стройки:
Но тут Витькин дискант осекся. И Зинаида в сольном варианте закончила куплет, повествующий о горестных сомнениях многострадального животного. Ибо она качалась спиной к тропинке и не видела возникших там прохожих.
Прохожие эти были полный очкастый дядька и Витькина мама.
— Атас… — пискнул наконец Витька.
Зинаида по-балетному повернулась на носочке, скакнула в лебеду, сделала Витькиной маме и незнакомцу книксен:
— Здрасте… Витечка, я пойду, вечером поговорим, как дела.
Это не было малодушием и дезертирством. Это был реальный учет обстановки: помочь Витьке она все равно не могла и своим присутствием лишь сильнее раздосадовала бы его маму.
— Та-ак… — сказала мама. — Иди сюда. — И поскольку Витька стоял, как прибитый гвоздем, подошла сама. — Вот он, полюбуйтесь, Адам Феликсович… Я же говорила, что искать его следует на пустырях и помойках. Но я, по правде говоря, не ожидала, что он уже освоил такой… помойный репертуар… — В голосе мамы что-то стеклянно подрагивало…
— Да помилуйте, Кларисса Аркадьевна! — весело возгласил мамин спутник. — Это же детское устное творчество, оно корнями уходит в эпоху феодализма! Целый пласт нашей фольклористики, пока еще почти не тронутый…
— Ах, пласт… — Красивая интеллигентная мама выдернула стебель чертополоха и верхушкой огрела певца по ногам, а комлем по шее (за шиворот посыпались крошки).
— Кларочка, что ты делаешь! — Широкий Адам Феликсович быстро заслонил Витьку.
Покрасневшая мама сказала:
— Одно к другому. Пусть и воспитательные приемы уходят корнями в феодализм… — Она выпустила чертополох и отряхнула пальцы. — Жаль, что сбежала эта красавица… Чтобы я ее рядом с тобой больше не видела! Предупреждаю последний раз!
— Не буду обедать, — быстро сказал Витька из-за локтя Адама Феликсовича.
— На здоровье! Можешь заодно не завтракать и не ужинать…
— И не буду… — сообщил Витька менее уверенно. — И… помру.
— Не успеешь. Отправишься в круглогодичный интернат, где из тебя быстренько сделают человека.
Витька заложил руки за спину и наклонил голову.
— Это при живых-то родителях?
— Одному родителю до тебя нет дела, а второго… меня то есть… ты скоро вгонишь в гроб!
Витька был уже искушен кое в каких жизненных ситуациях. Посмотрел на маминого знакомого, на маму.
— Понятно… Значит, третий — лишний, да?
— Виктор!
Адам Феликсович ухватил Витьку за плечи, прижал спиной к своему круглому животу, который весело колыхался.
— Кларочка! Этот гениальный ребенок попадет в интернат только через мой труп! А сделать из меня труп не так-то легко.
…Вечером Зинаида спросила:
— Думаешь, поженятся?
— Факт.
— Ну и дела… Знаешь, Вить, ты им не мешай. Пусть…
— Да я и не мешаю пока… А дальше видно будет…
— А отец-то навещает?
— Ага… нечасто. Почему-то он всегда грустный какой-то.
— А чего ему веселиться, — сказала мудрая Зинаида.
Новый мамин муж Адам Феликсович Римский-Заболотов и Витька зажили вполне по-дружески. Не то чтобы Адам очень нравился Витьке, однако нравилось то, что он не лезет в отцы и воспитатели. Ко всем жизненным сложностям отчим относился легко и без «лишних мудростей». Такой подход не всегда устраивал маму, но это уже другой вопрос. Зато дружить с Зинаидой она больше не запрещала. Да и недолгий срок отпустила этой дружбе судьба.
Осенью Зинаидиного отца перевели в какой-то НИИ в Харьков, и она уехала вместе с родителями. Ну, погрустили оба, попереписывались немного, несколько раз говорили по видику. А потом… жизнь есть жизнь, у каждого своя. Но, конечно, Витька был рад всегда, что на восьмом году этой жизни повстречалась ему Зинаида. Да и та, наверно, была рада…
— Дружил, — вздохнул Витька. — Только это у-у-у когда было… Осторожно! — Он дернул Люсю за руку. Сверху со стуком ехала маленькая лавина сланцевых плиток. — Тут глядеть надо.
— Я здесь, оказывается, и не бывала ни разу.
Склоны были теперь безлесными. Осыпь кончилась, справа и слева торчали скалы, похожие на громадные серые клыки. Между ними сновали какие-то пестрые птички с хохолками. Перекликались: «Черр… черр…» Скоро скалы — темные, ребристые — обступили со всех сторон. Этакий гигантский «сад камней». Люся смотрела уже с беспокойством:
— Вот странно. Будто и не рядом с домом, а где-то… Это и есть Итта-даг?
— Не совсем еще. Но близко…
— Жарко. Жаль, фляжку не взяли.
— Здесь рядом родник.
Теперь скалы выстроились в два ряда. Казалось, что Люся и Витька идут между развалинами крепостных стен. Слева в толще дикого известняка вдруг видна стала искусственная кладка — стенка из желтоватых пористых камней, а в ней маленькая сводчатая ниша. Там из каменного желоба падала стеклянная струйка.
Люся радостно взвизгнула, прыгнула вперед, подставила ковшиком ладони. Уткнулась в них губами. Потом повернула к Витьке мокрое веселое лицо:
— Холодная какая… — Смахнула на него брызги с ладоней, засмеялась.
Витька тоже напился. От ледяной воды ломило руки и зубы.
Люся присела на плоский камень.
— Отдохнем чуть-чуть, ладно?
Витька спиной прислонился к теплому известняку. Сказал снисходительно:
— А говорила — не обдерешься. Вон дырки-то…
Люсины желтые гольфы были порваны в нескольких местах.
— Подумаешь… — равнодушно отозвалась она.
«Устала», — с беспокойством понял Витька.
— Ой… — Люся вдруг потянулась к травяному кустику с мелкими желтовато-белыми цветами. — Я таких не видела.
— Не рви! — вскрикнул Витька.
— Я не рву, что ты. Просто смотрю…
Витька объяснил, будто извиняясь:
— Они редкие.
— Реликт?
— Не реликт, но все равно редкие. Только здесь растут… — Он сел перед кустиком на корточки. Листья были мелкие, как зеленые чешуйки. У каждого цветка пять лепестков, каждый лепесток — будто крошечная растопыренная ладошка. Витька сказал: — Они называются «андрюшки».
— Почему? — Люся, кажется, повеселела.
— Ну… так. Бывают васильки, анютины глазки, а эти — андрюшки.
— Ты, наверно, это сам придумал. Как Итта-даг…
— Не-а…
«Андрюшек» придумал Цезарь. Ранним летом Витька выпросил его у родителей на два дня и привел сюда. Это случилось единственный раз, потому что путь через Окружную Пищевую не близкий, а прямого перехода Цезарь не знал. И знать не хотел, боялся. Однажды он виновато и прямо признался в этом Витьке.
До той поры Витьке было известно, что Цезарь Лот боится в жизни лишь одного: что опять арестуют мать и отца. Но после судебной реформы и отмены обязательных индексов не так-то просто было в Западной Федерации кого-то арестовать. Особенно всем известного штурмана Лота.
…Витька выпрямился.
— Люсь, может, пойдем? Недалеко уже. Скоро остатки крепости, там в фундаменте щель и подземный ход…
— Ой…
— Не боись, — дурашливо сказал Витька.
Каменный коридор был высокий, но тесный, не шире метра. Он полого уходил вниз, под толщу горного склона. Почти сразу стало темно. Витька вынул из нагрудного кармана плоский фонарик-зеркальце. Эта штучка работала без батарейки, от тепла руки. Слой похожих на бисер микролампочек давал рассеянный, но яркий свет. «Зеркальце» Витька держал в левой руке, а правой взял Люсю за холодные пальцы. Она молчала.
Стены и свод были грубо выбиты в камне, но пол устилали ровные плиты. Кое-где даже со следами стершегося узора. Было сухо и чисто, словно только что подмели. И запах — словно не в подземелье, а от камней, согретых солнцем.
Но скоро стало прохладно. Люся передернула плечами. Вниз повели крупные, плохо отесанные ступени. Витька знал — их шестнадцать. Потом опять пошел наклонный туннель.
Дыхание слышалось громко, а слова, наоборот, почему-то вязли в глухоте коридора. Люся сказала виновато:
— Мне под землей всегда не по себе. Кажется, будто она осядет и навалится.
— Тыщу лет не оседала, а теперь вдруг, как нарочно, да? — очень бодро и насмешливо отозвался Витька.
— Вить, а кто это вырыл?
— Точно не известно… То есть вообще ничего не известно.
— А ученые-то что говорят?
— А они ничего не знают про это. Не добирались сюда.
— Почему? Это же совсем рядом!
— А то, что рядом, их мало волнует, — уклончиво сказал Витька. — Потрошат и атомы, и галактики, а простых вещей до сих пор не знают.
— Каких, например?
— Ну… например, почему человеку ни с того ни с сего бывает то весело, то грустно… Или почему сосульки вкуснее мороженого.
— Да ну тебя, я серьезно…
— А я, думаешь, нет?
— Ай!.. — Люся дернулась назад. Из глубины коридора кто-то смотрел широко расставленными глазами.
— Не бойся. — Витька потянул ее вперед.
Коридор уперся в стену. На стене была мозаика — большой портрет старого человека с прямыми седыми волосами. Человек положил узловатые пальцы на широкую перекладину меча, подбородком уперся в головку рукояти и устало, но пристально смотрел на подошедших. Белки его глаз были выложены из кусочков перламутровых раковин и белели свежо и чисто. А зрачки — глубокие и грустные. Глаза — в темных впадинах, да и все лицо темное… Местами тускло-цветные камешки мозаики осыпались, одна щека совсем исчезла. От этого лицо казалось еще печальнее. Но суровости в нем не было.
— Это кто? — прошептала Люся.
— Наверное, один из Хранителей…
— Кто?
— Это… ну, понимаешь, есть такие легенды всякие, истории… О людях, которые спасали и защищали других людей. В общем, о тех, кто всю свою жизнь этому отдали. В некоторых странах они считаются как святые, им даже храмы строят.
— Никогда не слыхала…
— Услышишь… если захочешь…
Каким-то нехорошим получился этот ответ — с излишней важностью и хмуростью. И Витька сказал уже иначе, веселее:
— Скорей всего, это портрет Первого Командора. Он жил в древности на каком-то средиземном острове. Он считается главным Хранителем детей… Вот, значит, и нас с тобой. Годится?
Люся отозвалась без улыбки:
— Какой-то… неласковый… Но все равно интересно.
— Здесь еще в тыщу раз интереснее будет! Пошли!
Слева был прямоугольный проход. И опять несколько ступеней вниз. И там — большая квадратная комната.
— Ох… — выдохнула Люся, и это «ох» разнеслось под высоким сводчатым потолком.
Здесь не было полного мрака. В полукруглые, прорезанные у потолка окна проникал желтоватый рассеянный свет — словно много раз отраженные и потерявшие силу солнечные лучи.
— Вить, откуда это? — Люся недоуменно смотрела вверх. — Мы же под землей!
Он сказал как можно беззаботнее:
— Я тоже думал: откуда? Потом догадался. Наверх идут каналы, они выложены стеклом или перламутром от раковин. И получаются световоды. Древние строители много хитростей знали…
Витька придумал это объяснение на ходу. Едва ли были какие-то каналы. И откуда свет — неясно. Витьку, однако, эта неясность не пугала, он видел и не такое. А Люся боится непонятного, пусть думает, что световоды. Пока…
— Смотри, сколько тут всего! — Зеркальцем-фонариком Витька провел по стенам. Сумрачные фрески расцветали на свету. Переплетенные деревья, белые птицы, размахнувшие на полстены крылья; вздыбленные кони, воины среди зубцов крепостной стены. И лица — старые и совсем детские (но все равно неулыбчивые)…
— А вот опять Хранитель…
Высокий безбородый старик — с тем же мечом, что на первой мозаике, в темно-вишневом плаще — стоял среди сумрака и созвездий. Прямой, со сжатым ртом. Одной рукой опирался на меч без ножен, другую выкинул над собой — ладонью вверх и вперед. Он будто останавливал какую-то идущую из пространства опасность.
Старик защищал не себя, он держал руку над мальчишкой.
Мальчик — худенький, с проступившими под кожей ребрами — был беззащитен в своей наготе, как бледно-желтый росток на кромке гранитного обрыва. Но он не боялся. Он верил в оберегающую силу Хранителя. Он, в отличие от всех других, кто был здесь на стенах, даже слегка улыбался. Лицо мальчишки было запрокинуто. Встав на цыпочки, он тянулся вверх и сплетал над головой пальцы своих ладоней. Словно прикрывался от невидимых лучей и в то же время стремился им навстречу.
— Красиво… сделано, — скованно сказала Люся. И Витька догадался: ей неловко при нем смотреть на голого мальчишку, хоть это и картина.
Кое-где кусочки мозаики вывалились, и тело мальчика словно пробито было кубическими пулями. Но он все равно был беззаботный и живой.
— Гляди на его руки, — быстро сказал Витька. — Видишь, как они соединяются? Одна ладонь вверх, другая вниз. Это символ кольца Мёбиуса.
— Да?
— Да… Древний знак соединенных пространств.
— Красиво, — опять сказала она. И добавила, помолчав: — Древние люди были настоящие мастера, верно?
— Еще бы! Они уже тогда знали, что здесь Меридиан. Поэтому и поставили обсерваторию.
— Я думала, это храм.
— И храм, и обсерватория… Пойдем. — Он потянул ее за руку, уловив еле ощутимое сопротивление. Впрочем, тут же она шагнула следом.
За коротким коридором было еще одно помещение. Вот уж действительно храм! Большой восьмиугольный зал. Точнее, квадратный, но со срезанными углами — четыре стены широкие и четыре узкие. В узких были прорезаны окна-щели, в них тоже сочился отраженный от камней свет. Широкое, как желтое одеяло, пятно от фонарика опять пошло по стенам, выхватывая лица, крылья, лошадиные головы и складки одежд. Потом в нише у самого пола заблестели громадные стеклянные колбы. Разбитые.
— Здесь были большие песочные часы…
— Жаль, что разбились, — послушно сказала Люся. — А там что?
В другой нише отражала желтые блики метровая медная дуга с делениями, а рядом лежало черное, видимо чугунное, колесо.
— По-моему, это старинный гироскоп… — Витька хотел еще объяснить, почему он так думает и что такое гироскоп на Генеральном меридиане.
— А-а… — сказала Люся и посмотрела вверх. Витька повел туда фонариком. Стены, сужаясь, переходили в сводчатый потолок. Однако в центре храма потолка не было — пространство уходило вверх широкой цилиндрической пустотой. Как в церкви с круглой башней, увенчанной куполом. Но от края зала, от стены, всю внутренность башни и купола было не разглядеть. Видны были только нижние края узких окон, в которые шел все тот же нерешительный полусвет.
— Высотища, — вздохнула Люся.
— Да. Теперь идем. — Витька решительно повел ее к центру. — Смотри под ноги, не запнись.
Посреди храма поднимался круглый постамент из камня. Высотой Витьке до колен. Или телескоп здесь когда-то стоял, или, может, статуя Хранителя… Витька вспрыгнул, потянул Люсю. Она ойкнула: оказывается, шла с закрытыми глазами.
— Теперь смотри вверх.
Витька ожидал, что она вскрикнет. Или хотя бы охнет негромко. Но она только прижалась к его плечу. Помолчала и спросила шепотом:
— Вить, а как это сделано?
Он слегка отодвинулся.
— Это не сделано. Это по правде…
Купола не было. Вместо него — небо. Высокое, густо-черное, как в середине августовской ночи. С россыпью переливчатых далеких звезд.
Далеких — но по-разному. Одни виднелись просто далеко, другие — в страшной космической глубине. Некоторые, казалось, вот-вот взорвутся от избытка своего белого или голубого света. Но таких было не очень много. Больше — просто ярких. И не очень яркие были. И совсем крошечные искорки, они еле проклевывались сквозь великое пространство космоса. А всех вместе — громадное множество. Кое-где клочками светлого дыма висели звездные туманности…
— Но мы же под землей… — тихо, потерянно сказала Люся.
— Ну… мы-то да… А храм уходит вверх. Сама видишь, какая высота.
— Но сейчас же день…
В окна-щели по-прежнему сочился неясный свет очень далекого отраженного солнца. А над этими окнами — чернота ночи и праздничный блеск созвездий.
— Видишь ли… — Витька подавил в себе неожиданный толчок досады. — Это… наверно, эффект колодца. Слышала, что со дна колодца можно увидеть звезды?
— Кажется, слышала… Но здесь же не колодец. Вон как широко…
— Ну и все равно… Сама видишь.
Конечно, про колодец — это ерунда. Ни другим, ни себе Витька не мог бы объяснить, почему здесь видно звездное небо. По силам ли ему, пацану-шестикласснику, разобраться во всем, что происходит на стыках граней Кристалла и в витках многомерного Сопределья? Но кое о чем рассказать он все-таки мог. Про Генеральный меридиан, про споры о Мёбиус-векторе, который указывает путь с грани на грань. И про сам Кристалл Вселенной, где каждая из бесчисленных граней — целый мир. А главное — про переходы из одного такого мира в другие. Туда, где живут друзья. Пограничники…
Он и хотел рассказать про это. Еще недавно хотел. Когда шли сюда…
А что мешает сейчас? Да ничего… только… Почему она такая сделалась?
— Ты боишься? Люсь…
— Я? — сказала она чуть удивленно. Не опуская лица, мотнула головой. — Нисколько.
И не должна. Ведь локальный барьер у осыпи она прошла, не моргнула. Скицын и тот застрял при первом разе, а она даже не заметила…
Люся по-прежнему смотрела вверх. Потом, не опуская лица, шагнула вперед, соскочила с постамента, села, все так же глядя в небо. Сказала тихо:
— Смотри-ка, они движутся…
— Конечно! — обрадованно отозвался Витька. Сел рядом. Осторожно, почти незаметно звездное небо перемещалось в черном круге. Справа налево. — Гляди, сейчас появится… пятнышко такое… Вон, у синей большой звезды!
— Вижу… Это что, спутник?
— Какой же спутник! Приглядись внимательно. Оно как завиток, спираль… Видишь?
— Кажется, да.
— Это галактика Гельки Травушкина.
— Кого?
— Мальчик был такой… В дальних краях. Он однажды порвал темпоральную петлю, чтобы спасти друзей…
— Что порвал?
— Ну, кольцо времени. Есть такое физическое понятие. Он для этого взорвал рельсы на мосту. И сорвался, упал.
— Разбился?
— Он… понимаешь, он ударился о планету. И родилась новая галактика.
— Это легенда?
Витька повел плечом:
— Какая же легенда… если галактика вот она…
— А этот мальчик… он, значит, погиб?
— Наверно, он ожил в этой, в своей галактике. Она же его. Так Юкки говорит…
— Кто?
— Мальчик один, путешественник. Он ходит по всем… дорогам, знает кучу историй.
— Как он ходит по дорогам? Один?
— Иногда один, иногда с сестренкой.
— А кто их отпускает путешествовать?
— А кого они спрашивают! — вырвалось у Витьки.
Люся вздохнула. Зябко шевельнула плечами, хотя было не холодно. Витька понял, что ей кажется, будто сверху дышит сам Космос. Она согнулась, натянула до отказа гольфы — так, что они закрыли коленки, потом попыталась натянуть посильнее и белую измятую юбочку. Поежилась опять, ухватила себя за локти.
Вот тут бы взять ее ладонями за плечи, придвинуть к себе. Ну, честное слово, без всяких мыслей о любви и объятиях и о всякой чуши, просто чтобы ей стало теплее от его рук. Не посмел. Почему? Сгреб ведь недавно в охапку и перетащил через ручей без всяких церемоний. А сейчас… Нет, ему мешала не мальчишеская робость, а что-то иное. То же, что мешало начать разговор о пространствах и Пограничниках…
Витька положил себе фонарик на колено — чтобы не гас без тепла. Стащил через голову рубашку, накинул Люсе на спину, как плащ, рукавами вперед. Тяжелый медный петушок царапнул ему ладонь.
— Вить… — вдруг вздохнула Люся. — Я за тебя боюсь.
— Да брось ты, мне не холодно, у меня еще майка.
— Я не про то…
А про что она? Ведь он же ничего еще ей не рассказал. Почему-то опять вспомнилась «пчела». И мохнатый шарик страха прокатился по спине. Витька спрятал тревогу под хмурой шуткой:
— Разве я тебя за этим сюда привел?
Она промолчала, но будто спросила: «А зачем?»
Гелькина галактика уже ушла за край круга. Теперь в его центре висела маленькая, с аккуратным хвостиком комета…
— Посмотри, — сказал Витька с последней надеждой.
— Да… Забавная такая. Как на картинке.
— Я не про комету. Просто на звезды посмотри. Подольше… Похожи на что-нибудь?
Она смотрела целую минуту. Старательно.
— На огоньки. На искры… Они же разные…
Цезарь, тот увидел почти сразу. Если глядеть пристально, скоро многие звезды делались похожими на далекие-далекие светящиеся окна. Такие, как в маленьких домах, на окраине старого города. С переплетом в виде буквы "Т"…
Но сейчас Витька смотреть не стал. Все равно свои глаза другому не подаришь… Он решительно взял Люсю за кисти рук.
— Пойдем… Ух, замерзла-то, вся в гусиной коже.
Она не спорила. Только с какой-то мыслью свела брови и прикусила губу.
Вверх шли быстро и поднялись очень скоро. День ошарашил их своим жаром и светом. Люся зажмурилась, заулыбалась. Бросила на траву рубашку. Витька поднял, отцепил петушка. Скрутил рубашку жгутом, подпоясался. Значок приколол к майке, а фонарик стал заталкивать в карман на шортах.
— Откуда он такой? — спросила Люся с виноватой ноткой. — Никогда раньше не видела.
— Так… подарок.
Фонарик подарил Цезарь, здесь таких не делали.
— Знаешь, Вить, было очень интересно… — нерешительно сказала Люся. — Только я ужасно боюсь подземелий. Даже в погреб стараюсь не лазить лишний раз.
— Ничего. Все уже позади, — хмыкнул Витька.
— Может, ты жалеешь, что взял меня сюда? Или боишься, что разболтаю?
— Ни капельки, — искренне сказал он. Потому что знал: никто без него не найдет сюда дорогу. — Ладно, пошли…
— Ой, а ты опять хромаешь.
Нога снова болела.
— Ерунда. Я же говорю: стукнулся пяткой…
— Может, вылечишь ее… своим шариком?
— Неохота возиться. Почти не больно, дохромаю до дома.
— Дорога-то все-таки длинная…
Витька поморщился, Люся замолчала.
Наверное, она думала, что он злится или обижается. А он — ни то, ни другое. Просто было скучно. Так бывает иногда среди затянувшейся игры. Вдруг понимаешь — все надоело. Кругом по-прежнему бегают, шумят, веселятся, а тебе уже не хочется. И знаешь — сегодня больше ничего интересного не будет. Лишь пустой вечер перед сном…
Чтобы спрятать эту скуку, Витька сказал бодро:
— Длинной дороги не бойся! Я ведь хитрый. Сейчас перевалим через горку, а там шоссе и автобусы, через Яртыш идут. Остановка у самой «Сферы».
— Ой… а почему сюда не поехали на автобусе?
— Для пущей романтики. Чтобы путешествие…
Не объяснять же теперь, что такое локальный барьер и почему в Итта-даг можно пройти лишь у осыпи…
«Горка» оказалась ничего себе, забирались минут двадцать. Опять через дубняк и всякие колючки. Люся еще больше обтрепала юбочку и блузку. Но лезла за Витькой послушно и неутомимо.
Для спуска нашли удобную тропинку. И скоро стояли на обочине теплой от солнца бетонки, рядом с решетчатым павильоном автобусной остановки «Солнечные часы».
Сами часы видны были через дорогу. Низкий гранитный цоколь, на нем трехметровый наклонный круг с медными ликами солнца и месяца, черные числа и блестящий, как меч, треугольный перпендикуляр из нержавейки. Тень от него лежала между цифрами 4 и 5.
— Смотри-ка, уже половина пятого! То-то я такая голодная!
— Часы неправильно поставлены, — глядя вдоль тракта, сказал Витька. — Сейчас ровно четыре. То есть шестнадцать.
— Ох уж! Откуда ты знаешь?
Витька вынул и молча показал зеркальце. Под бисерным слоем микролампочек светилось красное, чуть размытое число 15.59 и прыгали, торопясь к нолям, секундные цифры.
— Подумаешь, — притворяясь беззаботно-упрямой, зевнула Люся. — Может, как раз у тебя неправильно. Элементы сели…
— Здесь нет элементов… Не веришь мне, поверь петуху. Петухи всегда в четыре часа пополудни орут. Слышишь?
— Не слышу…
— Да ты что! Вон там, за деревьями!
Из-за росших вдоль тракта разлапистых кленов от какого-то недалекого поселка долетел отчетливый петушиный крик.
— Не слышу, — снова сказала Люся.
Петух опять веселым штопором ввинтил в воздух свой сигнал.
В воздух? Или…
Люська же вот не слышит…
А может, и правда снова удрал от Филиппа, сидит под колоколом и орет на всю… на весь Кристалл?
А если не удрал? Если — нарочно?
Черт, здесь никогда ничего не узнаешь. То ли дело в Реттерберге…
"Ты врешь, — сердито сказал себе Витька. — Тебе просто хочется туда. Раньше обещанного срока… Дед опять будет ругаться, а отец скажет: «Какая тебя муха укусила…»
«Ага, укусила… Пчелка за пятку…» И сразу — жуть воспоминания: летящая навстречу махина тележки, рубящий пространство кабель… А если все это связано? Петух, «пчела», непонятный страх?
Витька зажмурился, вздохнул, словно вновь пропуская над собой стремительную тяжесть робота.
«Да при чем здесь „пчела“? Это же просто дурацкий случай… У тебя, Витторио, кислое настроение, потому что не получился там, в храме, разговор. А к такому настроению все дурацкие мысли и страхи клеятся…»
А петух еле слышно, далеко, но все еще кричал.
«Но я же боюсь не за себя, — понял Витька. И посмотрел на Люсю. — И не за нее. Она здесь тоже ни при чем…»
— Люсь, часики все-таки точные, — сказал он твердо. — Хочешь на память? На, держи… — Он вложил зеркальце ей в ладонь. Да, это был подарок Цезаря, а подарки отдавать другим не полагается, но сейчас ничего другого Витька придумать не мог. Чем-то надо было загладить вину перед Люсей. Ведь то, что он сделает через минуту, будет плохо. Обидно для нее, непонятно.
Она смотрела и радостно, и неуверенно:
— А… почему? Я же…
— Надо, — вздохнул он. Желто-красный автобус из трех сцепок уже подкатывал, шипел тормозами.
Витька потянул Люсю к сложившейся в гармошку двери, пропустил вперед, подтолкнул:
— Давай… — И сам отскочил назад. — Сойдешь у «Сферы», забеги к Скицыну, скажи: Витька уехал на два дня. Миша поймет…
Люся испугалась по-настоящему:
— Куда ты?
— Срочно надо. Потом объясню.
Она качнулась к нему из двери. Но он вскинул скрещенные ладони: «Все! Решено!»
И дверь шумно задвинулась, и автобус зашипел, приседая на шинах и набирая ход. И ушел, оставив мальчишку в пустоте жаркого дня. Петуха уже не было слышно, зато в траве у обочины ободряюще трещали кузнечики.
Витька прищуренно глянул через дорогу. Правее солнечных часов деревья словно таяли, размывались в воздухе. В открывшемся дымчатом пространстве косо торчал угол зеленоватого трехэтажного дома с квадратной башенкой над карнизом.
«Значит, правильно. Все как надо…»
Этот дом с обшарпанной штукатуркой, ржавым флажком-флюгером на шпиле башенки и мятой трубой водостока возникал везде, где Витьку настигало неодолимое желание оказаться там. И Витька знал, что позади дома, за разваленным каменным забором, идет по ложбине грузовая рельсовая линия, которая потом выходит на Окружную Пищевую. Надо только дождаться состава, который на подъеме «пых-пых», догнать заднюю платформу…
Стараясь не ступать на больную пятку, Витька перебежал горячий бетон, потом жесткую траву обочины. С размаху уперся ладонями в зеленую штукатурку. Отдышался, посмотрел назад. Не было тракта, часов и остановки. Были старые дома Рыночного пригорода, кирпичная башня церкви Смиренных искателей. Пыльные заросли стрелолиста.
У мусорного контейнера сидел мирный окраинный пес клочковатой реттербергской породы. Взглядом спрашивал: «Ты мне что-нибудь дашь?»
Витька развел руками:
— Извини, сам лопать хочу, да ничего нет.
Пес извинил. Помахал хвостом. Негромко, далеко еще, прогудел грузовой локомотив.
Товарный состав неспешно ехал по высокой насыпи через болотистую равнину. Над круглыми грудами кустов, над камышами и зеркальцами воды сновали темно-серые птички. Может быть, кулики?.. Витька сидел на порожнем ящике у левого борта платформы. Эта задняя открытая платформа была пуста, лишь перекатывалась туда-сюда гулкая жестяная канистра.
Слева и впереди открывался Реттерберг. Белые с разноцветными крышами коттеджи предместий, за ними блестящее на солнце стеклянное многоэтажье. Зеленая гора со старинной крепостью, иглы антенных вышек, маленькие на фоне небоскребов колокольни и средневековые башни…
Болото кончилось, потянулся луг. Насыпь стала делать плавный поворот, путь пошел на подъем. Состав сильно замедлил ход. Витька перебрался на подножку и прыгнул. Съехал на кожаной заплате по ровной траве откоса. И пошел через луг, путаясь кроссовками в низком клевере и раздвигая стебли высокого прянника — похожего на иван-чай, но с белыми цветами, которые разбрасывали густую пахучую пыльцу. Летали бабочки, что-то звенело в траве.
…После судебной реформы, скоропалительно проведенной правительством Западной Федерации, после всеобщей амнистии и отмены обязательных биоиндексов отец перебрался из таверны «Проколотое колесо» в Плоский квартал — старое предместье, которое треугольным мысом втыкалось в луговые окрестности Реттерберга на юго-западе.
Зачем он переехал? Кто его знает. Может, не хотел осложнять жизнь Киру, хозяину «Колеса». Может, что-то вышло между ними (хотя едва ли: Кир на отца чуть не молился). Может, отцу и правда удобнее работать на новом месте? Хотя чем удобнее-то? Квартира маленькая, на верхнем этаже пыльного двухэтажного дома — комната да кухня. И делать все приходится самому, а в «Колесе» Анда помогала, дочка хозяйская. И безопаснее там было. Отец говорит: «Какая сейчас может быть опасность? Реформа же! Вот и уланский корпус передали в ведение муниципалитетов. И экран у меня к тому же…»
Экран — это конечно. Могучее защитное поле силового генератора с принципом действия, который неизвестен здешним властям и ученым деятелям. Да ведь на него энергии не напасешься…
Луг закончился, Витька прошел через квартал дощатых домишек с огородами и пленочными теплицами. Это были остатки знаменитого раньше «Деревянного пояса», где обитал всякий сомнительный люд. Местные пацаны с неулыбчивыми лицами играли на немощеной дороге в «банки-обручи». На Витьку смотрели без дружелюбия, но не приставали. Знали уже.
Потом потянулась Сухоречная улица с дешевыми кино, мастерскими и магазинчиками в первых этажах старых домов, чахлый сквер с громким названием «Сад принцессы Анны», а за сквером показался угловой дом, где и жил Михаил Алексеевич Мохов — эмигрант, частный экспериментатор, паспорт-браслет номер такой-то, индекса не имеет.
Вход был отдельный — на узкую деревянную лестницу. Витька, слегка нервничая, набрал на двери сложный семизначный код плюс еще две цифры — свой позывной, — чтобы отец не кричал через динамик: «Кого там несет?»
На лестнице пахло пылью давно не мытых ступеней. Дверь в комнату была приоткрыта. Отец оглянулся на шаги. Он сидел у обширного (и очень старого) стола, заваленного пленками, программными дисками и бумагами. На столе горела желтая лампа, окно было завешено черной шторой, в дырку на ней пробивался колючий лучик.
— Ну-с, — без особой ласковости произнес Мохов-старший. — Ваше сиятельство явилось. Как всегда, раньше графика… Чем обязан?
Витька скинул кроссовки. Сел на узкую кровать, привалился спиной к штукатурке. Поставил пятки на край жесткой постели (в правой опять толкнулась боль). Обнял белые от пыльцы прянника колени, взглянул из-за них на отца. Тот, как обычно, всклокочен и небрит. Густо-густо, гораздо заметнее, чем раньше, блестит в щетине седина.
— Ну… чего прискакал-то? — спросил отец уже мягче.
— Соскучился, — сказал Витька тихо, но с вызовом.
— Уж будто бы… — пробубнил отец. И отвернулся к столу.
Витька вздохнул, подошел. Взял отца за плечи, грудью прилег на его костлявую спину. Почесал ухо о его колючую щеку. Прежде чем отец к этому как-то отнесся, шагнул в сторону. Взял наугад со стола листок с отпечатанными строчками. Забормотал с понимающим видом:
— «Соединение пространств и возникновение эффекта перехода вовсе не есть результат деформации Кристалла и предвестие всеобщего космического краха, как то пытаются представить нам господа из Института философии. Это, наоборот, логическое следствие развития Вселенной, которая в результате своего совершенствования обретает новые формы и свойства… Логично то, что первыми носителями этих свойств в человеческом сообществе являются дети, не отягощенные консерватизмом и так называемым „житейским здравомыслием“…»
— Ну и как? Все понятно? — ехидно поинтересовался отец.
— Ага… Только ерстка.
— Что-что?
Витька хихикнул.
— Такое новое слово. Центр требует, чтобы в отчетах, когда объясняют всякие новые явления, было написано: «Если рассматривать с точки зрения теории Кристалла». Сокращенно: ЕРСТК, «ерстка»… Скицын теперь чуть что, сразу говорит: «Ерстку вам в поясницу».
При имени Скицына Мохов-старший демонстративно поморщился. Мохов-младший демонстративно этого не заметил. И посоветовал:
— Вот и здесь напиши «ерстка». На всякий случай.
Михаил Алексеевич почти искренне вскипел:
— При чем тут я? Ты что, считаешь, это моя статья?! Такая ахинея! Это бредятина некоего Корнелия Гласа, который усматривает спасение мира только в будущих поколениях… В таких шалопаях, как ты…
— Ну и что? — Витька дурашливо крутнулся перед отцом на пятке (скривился). — Можно и спасти… А Корнелий Глас — это который привел тогда в «Колесо» ребят, а сам с ними не пошел? Он теперь командор? — Витька потянул новый лист.
— Никаких командоров нет, это чушь… И не лапай бумаги!
— Жалко, что ли?
— Не жалко, а незачем голову забивать. Все равно не поймешь.
— Ох уж… Скицын всегда дает читать отчеты. И ничего, разбираюсь…
— Ха! — сказал Михаил Алексеевич и хлопнул себя по коленям. — Он разбирается!.. На том, на вашем уровне это немудрено! Велика наука! Там все, даже твой ненаглядный Скицын, строят базисную теорию на детсадовской схеме пространства-времени, где время есть четвертое измерение! Хотя даже первокласснику должно быть ясно, что время не есть измерение в прямом смысле. А четвертым, пятым, десятым измерениями являются многовариантности развития, возрастающие по степеням, равным… Тьфу… Ладно, вырастешь — поймешь…
— Я и сейчас кое-что понимаю, — тихо сказал Витька. — Может, по-своему только…
— Понимаешь? Прекрасно! — Мохов-старший оттолкнул стул, скакнул к панели большого, во всю стену, нейрокомпьютера. — Возьмем простейший вариант. Многовариантность одного явления — горизонтальная ось. Бесконечность самих явлений — вертикальная… А, черт, опять заедает включение…
Витька украдкой зевнул. Зевок, однако, был замечен Моховым-старшим. Тот угас.
— Ладно… Если ты в чем-то и разбираешься, толку от этого…
— Па-а… — скучновато и осторожно сказал Витька. — Я и Скицына про это спрашивал, и Румянцева, и деда… Вообще, какой от этого толк? Ну, от всех изучений?..
— От науки?! — негромко взревел отец.
— Ну, ты не злись. Ты объясни. Зачем, если…
— А, понимаю! Зачем нужны научные теории, исследования и всякая возня «взрослых мудрецов», если вы с приятелями без всякой науки шастаете по Сопределью! Так?
Витька повел плечом.
— Ты похож на обезьяну… — печально сказал отец. — Да-да, на обезьяну в джунглях, которая нашла оставленный там космическими пришельцами белковый синтезатор. Научилась давить на кнопки, и синтезатор выдает ей бананы. И она радуется, угощает других… Ну и что? Подвинет эта находка обезьянье общество в развитии? Освоят макаки устройство прибора, научатся сами делать синтезаторы? Вступят в контакт с пришельцами?
— Спасибо за «обезьяну». — Витька снова устроился на кровати. Отец развернулся к нему со стулом.
— На здоровье… Кстати, ты думаешь, вы многого достигли? Ну, побывали в нескольких точках соседних граней. Полуостров, Поле, Луговой поселок… Это, кстати, лишь горизонтальная ось. Разные (и даже не очень разные) варианты развития одной цивилизации. Одинаковая культура, почти один уровень техники, сходные сюжеты мифов. И глупости человеческие одинаковы…
— А княжество? — сказал Витька.
— Ну… и что? Думаешь, другая ось? Просто каприз темпоральной петли. Возможно, этот князь — наш давний предок… Вернее, не наш, а, судя по этническим особенностям, твоего приятеля Радомира.
Витька вспомнил Матвея Радомира, по прозвищу Ежики… Какой он приятель? Они с этим пацаном виделись всего два раза… Хороший, конечно, парнишка. Главное, что счастливый. Случилось, что у него выслали в другое пространство мать, объявили ее умершей, а Матиуша запихали в спецшколу. А он не поверил, что мама погибла, пробился к ней, нашел. И вернулись они в свой дом, а враги их получили сполна… или не сполна? Про это всякое говорят. Но главное, что у Ежики опять есть дом и мама…
Ты чего это, Витька? Что вдруг так скребнуло по глазам?
Он опять спрятал лицо за поднятые коленки. Сказал глуховато:
— Я же вовсе не про то говорю… Совсем не про то… Я про тебя.
Молчали они с отцом с полминуты. Потом отец проговорил неохотно, почти боязливо:
— То есть… Что значит про меня? Мы про Юр-Танку, по-моему…
— Про тебя… Ведь все это можно изучать и там. У нас… Там сейчас такие новые блоки поставили. Уловители…
— Ах, уловители… — Отец заерзал. — Может, кому-то хочется и меня уловить? А зачем, скажи на милость, я там нужен? Опять слушать обвинения в дилетантстве?..
— Да вовсе нет! Наоборот, все говорят, что…
— Говорить там умеют… Пойми, если бы даже я хотел вернуться, я должен сначала закончить работу здесь. Иметь результаты… Вернуться туда без ничего? Хорошо бы я выглядел!
— Ты о себе думаешь… — уже сквозь слезы сказал Витька.
— А о ком же я должен думать? О Скицыне? О твоем любимом деде? Но он…
— Обо мне… — еле слышно проговорил Витька.
— Ну… — сразу увял отец. — В каком, собственно, смысле? Мы что, редко видимся? По-моему, ты и так… тут…
— Я же не могу быть здесь все время. Сам говоришь — чужая страна… И вообще…
— А зачем все время-то? Ну, повидались и… Собственно, искусственная какая-то проблема. Нет, я в самом деле…
— Ты не понимаешь, — выдохнул Витька. — Мне почти тринадцать… А детство, говорят, всего до четырнадцати. Ну, может, до пятнадцати, кто как растет. А я… так и не жил нормально… Чтобы окно светилось…
— Какое окно? — тихо спросил отец.
— Простое… Вот когда ребята на улице играют, и уже вечер, и отовсюду их зовут… кричат с балконов: «Иди домой, поздно уже!..» И вот они идут, и каждый смотрит на свое окошко…
Отец, слушая, как-то механически покачивал головой. Она то заслоняла, то открывала дырку в шторе: колючий лучик угасал и вспыхивал… Потом отец сказал скованно:
— Я не понимаю. Разве… у тебя дома что-то не так? Адам к тебе плохо относится?
— Он ко мне отлично относится. И к маме… — Витька запнулся, лбом лег на колени.
— Тогда какое же здесь «но»? — с ненастоящим раздражением спросил Мохов-старший. — Ты же явно не договорил.
Витька молчал.
— Кажется, я понимаю. Мама не так относится к Адаму… Но тебе-то, собственно, что?
Витька поднял лицо.
— Она… они то разъезжаются, то опять… Все время как на вокзале…
— Послушай, Виктор. При всех обстоятельствах жаловаться на мать — это последнее дело…
— А я не на нее, — хрипловато сказал Витька. — Я вообще… Жаловаться, конечно, ни на кого нельзя. На тебя тоже…
— Да на меня жалуйся сколько угодно! — почти обрадовался Михаил Алексеевич. — Хоть маме, хоть деду, хоть Святым Хранителям!.. Я знаю, что я никудышный отец, я кругом виноват и толку от меня никакого… Ну и тем более! Какая тебе со мной жизнь? Я холостяк, бобыль по натуре, я не то что о сыне, о себе заботиться не умею…
— Я бы тебе яичницу жарил… — шепотом сказал Витька. — С помидорами. Ты любишь…
— Ну… аргумент… — Отец старательно засопел.
— Ага… И чай вечером. Ты приходишь из лаборатории, а я…
— Есть обстоятельства, из-за которых я никак не могу уйти отсюда… Кстати, о яичнице! Небось лопать хочешь, а?
— Хочу, — безрадостно сказал Витька.
— Не дуйся, и пошли на кухню.
Кухня была маленькая. А с тех пор как Витька побывал здесь последний раз, в ней стало вообще не повернуться. Все углы, простенки и свободное пространство на полу были заставлены черными кубиками энергосборников, серебристыми импульсаторами и дополнительными нейроблоками. И еще всякими аппаратами, в которых Витька ни бум-бум.
Отец по-журавлиному шагнул через ящик с кабелями к холодильнику, дернул дверцу.
— Гм… Ни яиц, ни помидоров… Слушай, консервированная каша с говядиной есть. Хочешь?
— Не все ли равно…
— Отлично! Сейчас разогрею, пообедаем…
«Вернее, поужинаем», — сердито подумал Витька, время Реттерберга отставало от времени «Сферы» на три часа, но уже и здесь вечерело.
Отец сказал:
— Ты тут не болтайся, я один управлюсь. Иди в комнату… Только не поднимай штору, у машины левый нейроблок закапризничал, свет он, видите ли, не переносит, псих такой…
Витька послушно ушел.
В комнате он потоптался, поморгал. Глаза все еще были мокрые. С дошкольных лет Витька знал примету: если вытирать слезы рукой — значит, они будут еще. А платка в карманах, конечно, не водилось. Витька подошел к окну, взялся за край мягкой ворсистой шторы. Она была туго натянута, закреплена внизу. Витька потянул край к лицу. Сверху сорвался, зацепил его по плечу и грохнул об пол гулкий цилиндрический карниз. В окно ударило вечернее солнце.
Отец перепуганно ворвался в комнату.
— Ведь я же просил!.. Я ее только сегодня повесил, временно, не закрепил еще, а ты…
Витька держался за плечо. Штора на полу, как живая, дергалась и уползала в щель карнизной трубы. Но Витька не смотрел на нее. Смотрел на стекло.
— Что это?
— Где?
— Вот это, — со звоном сказал Витька.
— Не видишь, что ли, — дырка… — бормотнул Мохов-старший.
Дырка была диаметром с копейку. Ровная, матовая по краям, с маленькими, как паучьи лапки, трещинками. И отец понимал, что Витьке известно, как получаются такие дырки. И что от объяснений теперь никуда не деться. Витька молчал и ждал. И кажется, даже слышно было, как звенят в нем нервные жилки.
— Чепуха… Давно это, на той неделе еще, — хмуро сказал отец. — Меня дома не было… Говорят, в квартале случилась перепалка: уланы и кто-то еще. Может, со своими же схватились, с теми, кто не хочет подчиняться муниципальной власти, такое иногда бывает тут… Вот и влетела случайная…
— А защита?! Поле?!
— Я же говорю — не было меня! А когда ухожу, поле убираю, переключаю на энергосборники. Не хватает же на все-то… Ну, ты чего нос повесил?
Витька, ослабевший и поникший, опять забрался на кровать. Есть уже не хотелось. Он сказал унылым шепотом:
— Зачем ты только перебрался сюда из «Колеса»…
— Здесь удобнее… И сколько можно жить нахлебником!
Витька знал, что отец нахлебником не был. Он им там, в «Колесе», о-го-го сколько помогал! Может, ушел потому, что не хотел больше связываться с подпольем?.. Нет, он, конечно, не трус. Но он всегда говорил, что не его это дело — лезть в споры внутри чужой страны. Особенно когда занят наукой…
— Куда вляпало-то? — хмуро спросил Витька.
— А! Под потолок… Снизу же палили. Пробило старый конденсорный блок, я сразу выкинул…
Витька снова прошелся глазами по нагромождению приборов.
— Зачем тебе столько всего?
— Ну зачем… Во-первых, координация граней. Во-вторых, коплю энергию, вечная проблема. Без нее что? Пшик, а не импульс…
— А что за импульс?
— Что-что… Прокол! Должен же я наконец доказать, что это технически возможно! Своими силами! Не ползанье через локальные барьеры, а связь через прямой канал между гранями!
Витька незаметно пожал плечами.
И отец сразу понял, о чем он думает:
— Знаю, ты опять о ваших фокусах. Но невозможно же строить теорию на уровне мальчишечьей игры в догонялки-пряталки…
— А что даст этот твой импульс? — неохотно сказал Витька. — Ну, как это будет все выглядеть? В натуре?
— Это… Ай!
Из кухни понесло горелым. Отец метнулся туда. Витька хотел тоже… и передумал. Скакнул к пульту, надавил красный клавиш.
— Это ты, Витя? — дружеским баритоном спросил отцовский нейрокомпьютер. — Привет.
— Привет, Гектор… Тихо. Отвечай на дисплее. Что такое эксперимент с импульсом?
На экране зажегся вопрос:
«Имеется в виду опыт с кодовым названием „Разбитое зеркало“?»
— Почему «Зеркало»?.. Я не знаю… Ну, наверно, да…
Побежали зеленые строчки:
«Разбитое зеркало» — опыт, в результате которого с помощью энергетического импульса возникает связь между заданными точками двух параллельных пространств и становится возможным перенос из точки А в точку В материального тела. К сожалению, на данном уровне разработки возможен так называемый зеркальный эффект, который в случае нехватки энергии может стать единственным реальным результатом эксперимента. Именно так это…"
Раздались шаги отца. Витька даванул отключение, мигом устроился на кровати. Отец вошел, держа за краешки алюминиевую тарелку. Глянул на пульт, на Витьку.
— Шпионили, сударь?
— А чего… Нельзя, что ли, с Гектором поболтать?
— Ну-ну… Ладно, ешь. Подгорело немного, но, по-моему, съедобно.
У стола было не пристроиться. Витька, сидя на кровати, взял тарелку на колени. Взвизгнул, быстро поставил на одеяло: алюминиевое дно было горячим.
— Я рад, что ты повеселел, — заметил отец.
— Издеваешься, да? — Витька подул на колени, подобрал с одеяла в рот крошки, начал жевать подгоревшую гречку с жилками говядины. — Даже посуда у тебя не домашняя, а как у туристов… А я бы тебе нормальные тарелки купил. С цветочками…
— Опять ты…
— Па-а… А перенос материального тела в точку «бэ»… Значит, ты сам перенесся бы?
— Гм… — сказал Мохов-старший. — Не исключено.
— А если там что-нибудь не так? Вдруг заблудился бы?
— В родных местах не заблудишься…
— Ой… Значит, ты на «Сферу» импульс нацеливаешь?
— Ешь, не болтай…
— Эт-то хорошо! — Витька глотнул полную ложку горелой крупы, даже не поморщился. — Правильно… А обратно как? Прежним путем, по рельсам? Ой… или не надо обратно?
— Ешь!! — гаркнул отец.
— Ладно… А что такое зеркальный эффект?
— Все тебе надо знать… — Отцу, видать, было неловко за неожиданный вскрик. — Такое явление… — Он хмыкнул. — Когда окружающее пространство в точке достижения импульса меняется, как в зеркале… Например, нос твоего дорогого Скицына оказался бы скособоченным не влево, как обычно, а вправо…
— А зачем это?
— Да ни за чем. Побочный эффект.
— А нельзя послать пол-импульса, чтобы нос выправился? Не вправо, а по центру сделался?
— Не имеет смысла, — поддержал юмор отец. — Это же всего на несколько секунд. Потом все возвращается на круги своя…
«Возвращается» — это слово он сказал неосторожно. «Все возвращается, кроме тебя», — подумалось Витьке, и он взглядом выдал эту мысль. Отец нервно сунул в карманы острые кулаки, отвернулся к окну с пробоиной. Сказал, не оглядываясь:
— Мама правильно говорила: ты весь в меня… И оба мы — эгоисты.
— Почему это?!
— Видишь ли… думаем прежде всего о себе. Ты говоришь: возвращайся, мне с тобой будет лучше. А я: мне лучше здесь…
— Я думаю о тебе… — сумрачно и дерзко сказал Витька. — Тебя здесь угробят.
— Не говори чушь… А если, скажем, поселились бы мы с тобой в «Сфере»? Или еще где-нибудь в тех краях… А дальше? Ты будешь по-прежнему шастать сюда, уже бесконтрольный и беспризорный. Все равно ведь не проживешь без своего ненаглядного Цезаря… А я буду изводиться из-за тебя больше, чем сейчас.
"Будто я сейчас «контрольный» и «призорный», — усмехнулся про себя Витька.
— Чего из-за меня изводиться-то, — пробурчал он. — Ты же знаешь, я от любой беды уйду в один миг…
Конечно, и отец, и сам Витька знали, что это неправда. Не от всякой опасности спасет прямой переход. Даже если Витька один. А если с Цезаренком…
— Поражаюсь, что ты до сих пор не звонишь ему, — сухо сказал отец, словно уловил Витькины мысли.
«В самом деле! Что это я!..»
Витька отодвинул тарелку. Прыгнул к пульту.
— Не через компьютер! — рявкнул отец. — Что за мода дергать машину по пустякам! В передней телефон…
В темной и тесной, как чулан, прихожей висел старомодный дисковый аппарат. Диск ржаво попискивал при вращении. «Т-техника…» Наконец загудело, щелкнуло в наушнике. И ясный голос:
— Дом штурмана Лота…
— Чезаре!
— Витька! Ты здесь?
— Ага… Сбегаемся, ладно?
— Давай скорее!
Великие Хранители, все-таки хорошо жить на свете!
— Па-а! Я к Цезарю!
— Ясно. И конечно, до ночи…
— Я позвоню тебе…
— Я к тому, что ночью меня не будет. Надо в «Колесе» побывать, и вообще… дела всякие.
— Ну вот! Кто из нас «шастает»!
— Придешь, сразу включи защиту. Разогреешь ужин, поешь и ложись. На звонки не отвечай. И Гектора вруби. Если надо, я свяжусь через него…
— Да я лучше переночую у Цезаря!
— Но без фокусов…
— А ты… тоже.
— Ох, распустил я тебя.
— Ага… Алло, Чек! Я мчусь! Что? Конечно, там же!.. Слушай, тебе не кажется, что сегодня орал петух?.. Да?.. Тогда я еще быстрей!
Встретились они, как всегда, на станции монорельса в квартале «Синяя деревня». Витька увидел Цезаря издалека. На открытой платформе среди пестроты пассажиров мелькал светлый, почти белый, ровно подстриженный шар волос (из-за этой прически голова у Чека всегда казалась чересчур большой). Они протолкались навстречу друг другу, чуть улыбнулись, широко отвели правые руки и звонко вляпали ладонь в ладонь. Потом Цезарь почему-то вздохнул и тихонько боднул Витьку в плечо упругой, густо-щетинистой своей шевелюрой. Ему это удалось легко, потому что ростом Цезарь как раз чуть повыше Витькиного плеча. Витька затеплел от этой совсем дитячей, доверчивой ласки. Отвел глаза.
Он всегда был счастлив при встрече с Цезарем, оба они радовались. Но радовались, кажется, неодинаково. Чек — откровенно и ясно, весь он был как на ладони. А Витька не мог отвязаться от скрытого смущения и тайной виноватости. Дело в том, что Чек был уверен: они дружат на равных. И Витьке приходилось притворяться, что это так. А в душе-то он относился к Цезаренку как к младшему, которого надо защищать и оберегать. Впрочем, это одна сторона. А другая… Бывает, что друг меньше по годам, слабее по силам, а ты понимаешь, насколько он крепче духом и яснее душой. И ты благодарен ему за то, что он выбрал в самые лучшие друзья именно тебя.
…Подумать только, год назад Витька смотрел на него со скрытой неприязнью и досадой!
Они видели друг друга, когда Витька наведывался к отцу в «Проколотое колесо». Незнакомый пацаненок не понравился ему сразу. Большеголовый, тонконогий, «обезьянистый» какой-то, с твердыми скулами на неулыбчивом лице. Держался он со взрослой вежливостью и очень отгороженно. «Подумаешь, принц в изгнании», — подумал Витька с недовольной усмешкой. Потому что, несмотря на всю некрасивость, было в мальчишке что-то… такое вот, как у юного дворянина…
— Здравствуй, — говорил ему Витька при встречах так же, как и другим. Ни разу ни на капельку не показал, что мальчишка ему не нравится. Мало ли кто кому не нравится! Ведь ничего плохого этот пацан ему не сделал. Это во-первых. Во-вторых, он все-таки младше года на полтора или два. А кроме того, мальчишка, видать, успел хлебнуть в жизни всякого. Иначе не был бы с родителями здесь, в таверне. Витька знал, что в «Колесе» не живут просто так. Здесь укрываются.
Почему прячется в таверне семья Лотов и что с этими людьми случилось, Витька не спрашивал. Лишние вопросы были здесь не в обычае. В благоустроенном государстве Западная Федерация почти всякому гражданину с рождения был привит излучающий биологический индекс — несмываемый, нестираемый. Чуткие локаторы Системы Всеобщей Координации заботливо следили за каждым носителем индекса в течение всей его жизни. А компьютеры Юридической службы постоянно оценивали эту жизнь с точки зрения самых мудрых и беспристрастных в мире законов. Укрыться от этой мудрости, беспристрастности и всепроникающего наблюдения можно было лишь в нескольких убежищах. Одним из них была таверна «Проколотое колесо». Владелец «Колеса» Кир считался старым и добросовестным осведомителем корпуса уланов. А скрытые в подвалах могучие энергосборники обеспечивали излучение поля, которое защищало обитателей таверны от локаторов и заодно стирало проблески подозрений в мозгах ревностных стражей правопорядка.
Разные люди приходили в таверну. У некоторых отвисали карманы от тяжелых пистолетов «дум-дум». Иногда о чем-то говорили с отцом. Отец после таких бесед был хмурый и молчаливый. Не хотел он вмешиваться в эти дела. Но людям с пистолетами помогал. Потому что и его самого в свое время приютил и укрыл от властей Вест-Федерации маленький, круглый, добродушный Кир.
Дважды случалось, что Кир и отец просили переправить людей туда. Витька понимающе кивал. Оба раза это были усталые, неразговорчивые мужчины. Когда товарный поезд уходил с Окружной Пищевой на прямую линию перехода, они разбирали свои пистолеты и по частям швыряли с катившейся платформы. Потом недалеко от «Сферы» прыгали с поезда вместе с Витькой, молча жали ему руку и уходили… Никто в «Сфере» не знал об этом. Кроме Скицына. А Скицын сказал однажды: «Ничего, Витторио, так надо. Там, у себя, им бы не выжить…»
Затем случилась история с тринадцатью беглецами из тюремной спецшколы. Тут без шума не обошлось. Но в конце концов сошло Витьке и это.
А Цезарь Лот покидать родные края не собирался. Как узнал наконец Витька, этот мальчишка был из той же спецшколы, но отказался уходить через грань, потому что искал родителей. И вот, выходит, нашел…
Однажды Анда, дочь Кира, сказала:
— Витенька, папа-мама Цезаря уехали, комната их занята, пусть Цезарь переночует с тобой… И свет у себя не включайте, ладно? Так надо…
Витька пожал плечами: надо — значит, надо. Когда он оставался в таверне на ночь, то спал обычно в узкой, похожей на коридор тесовой комнатке, бывшей кладовке. Мебели не было, только у торцевой стены стоял сколоченный из плах широченный топчан. Для Цезаря принесли раскладушку. Легли в темноте, за окнами стояла непроницаемая августовская ночь. Лишь изредка мигал на недалекой грузовой станции прожектор. Из открытой форточки несло запахом увядающей лебеды и нагретых за день шпал.
Цезарь дышал тихо, но раскладушка была старая и ржаво пищала при малейшем шевелении.
— Извини, пожалуйста, — вдруг сказал Цезарь. — Я, кажется, мешаю тебе. Такая скрипучая кровать…
— Не мешаешь. Скрипи на здоровье, — отозвался Витька. Он думал, что до сентября три дня. Завтра возвращаться в «Сферу», послезавтра — в Ново-Томск, и здесь он окажется снова не раньше зимних каникул.
— Извини, — опять сказал Цезарь. — У тебя нет фонарика?
«Вот не спится человеку…»
— Нет… — буркнул Витька. Цезарь как-то очень-очень притих. Даже раскладушка словно затаила дыхание. Витьку царапнуло: «Зачем я с ним так?» — Если надо не очень ярко, я могу посветить…
Он поднял мизинец, привычно вобрал клетками кожи электрическое щекотание воздуха, согнал покалывающие токи к ногтю, сказал: «Гори…» Маленькая шаровая молния послушно и мирно засветилась над пальцем. Витька, будто жонглер, понес шарик на мизинце к Цезарю. Тот сел навстречу. Витька увидел, что он смотрит на шарик без удивления. Это Витьку слегка разочаровало.
— Ну, где светить?
Цезарь повел голым плечом. На коже чернела маленькая бусина.
— Клещ присосался. Даже не знаю когда. Только сейчас нащупал.
— У, зверюга… — сказал Витька, наклонившись. Клещ был местной породы, водился в сорняках городских окраин. Пакостный и заразный. — Это зловредная тварь, так просто не вытащить.
— Ну уж… — отозвался Цезарь, и впервые в его голосе прозвучала еле заметная снисходительность. — Вылезет как миленький.
Он придвинул к набухшему клещу прямую, будто зеркальце, ладонь, пошептал что-то. Бусинка шевельнулась, задергалась, вытаскивая из кожи крошечные лапки. Скатилась Цезарю на колено, потом на простыню. Он брезгливо взял клеща на помусоленный палец, шагнул к черному окну, встал на подоконник, щелчком сбросил «зверюгу» в форточку. Прыгнул на пол и сказал Витьке:
— Большое спасибо.
— Подожди. Небось он в тебя всякую дрянь занес. Давай облучим шариком. Лучше всякой прививки будет… Ты этой штуки не бойся.
— Уверяю тебя, я ничуть не боюсь. — Цезарь подставил плечо.
Витька почти коснулся светлым шариком припухшей на месте укуса кожи. И пока излучение убивало в крови Цезаря всякую заразу, Витька смотрел на ровный, недавно заросший рубец. Он розовел на руке у самого плеча. Словно Цезаря обожгло раскаленной проволокой. Не надо было спрашивать, но Витька не удержался:
— Где тебя так?
Цезарь ответил без охоты, но и без промедления:
— Чиркнуло тогда, в машине…
Наверно, он думал, что Витьке известна его история. А тот не знал ни про машину, ни про все другое. Но спрашивать не стал. Чем «чиркнуло», можно и так догадаться. Витька поежился, сказал неловко:
— Если хочешь, можно сгладить.
— Спасибо, но нет смысла. Все уже прошло, не болит.
Витька не настаивал. Может, рубец дорог Цезарю как память о приключениях. Дело хозяйское.
Цезарь, словно извиняясь за отказ, проговорил:
— Я про эти твои шарики уже слышал. От Анды. Я знаю, ты Виктор, который увел ребят…
Витька шагнул назад, послал шарик в угол под потолок. Вернулся на топчан. Сказал оттуда:
— Не Виктор, а Витька. В любом случае…
— Извини, пожалуйста.
— Что ты все время извиняешься?
Цезарь опять заскрипел раскладушкой.
— Видишь ли… Мне показалось, что мои слова тебе неприятны.
— Ни в малейшей степени… — Витька спохватился, что передразнивает Цезаря. Прикусил язык, откинулся на подушку.
Желтый светящийся шарик проплыл под потолком и скользнул в форточку.
— Снова темно… — тихо сказал Цезарь. Кажется, не Витьке, а себе. И раскладушка скрипнула от его вздоха.
Часто, в каком-то нехорошем ритме, стучал на дальнем пути поезд. Мелькнул прожектор, и еще глуше стала темнота. Где-то хлопнули негромко и безобидно два выстрела. Ржавого скрипа больше не было, зато проступило в тишине осторожное дыхание Цезаря. Какое-то чересчур затаенное. И Витька… да, он, кажется, понял. И сказал прямо, без всякой насмешки:
— Ты что, боишься спать в темноте?
Раскладушка завизжала без обиды, а скорее радостно.
— Видишь ли, — тут же откликнулся Цезарь, — я вообще-то этого никогда не боюсь. Но сегодня… должен признаться, мне не по себе.
— Бери постель и шагай сюда.
Цезарь послушался. Без лишней торопливости, но сразу.
— Лезь за меня, к стенке. Места много, скрипа никакого. А если что… — Он хотел сказать «а если что случится, я рядом». Но резко устыдился почему-то.
Однако Цезарь, кажется, понял. Быстро и без суеты он устроился у стены, задышал ровно и благодарно. Прошептал:
— Спасибо. Здесь прекрасно.
«Чудо ты волосатое», — с каким-то непривычным ощущением подумал Витька. Впервые он чувствовал себя кем-то вроде защитника и покровителя.
Цезарь сказал нерешительно:
— Может случиться, что я толкну тебя во сне…
— Лягайся хоть всю ночь. Я сплю как убитый.
— Спокойной ночи, Вик… Витька.
— Угу… — пробормотал он в подушку. И в самом деле стал быстро засыпать.
Сны его, однако, не были спокойными. Сначала он бежал по скользким стеклянным ступеням — вниз, вниз, потом сорвался, ухнул в мерцающую искрами пустоту. Пустота стала плоской, выгнулась, гибко соединилась в кольцо Мёбиуса. Кольцо лопнуло, разлетелось черными бабочками. Он оказался на утрамбованной, горячей от солнца глинистой площадке среди желтых скал под белесым знойным небом. Площадка, скалы и небо раскололись бесшумной черной трещиной, и Витька обреченно упал в эту трещину и летел, летел, умирая от жути падения, пока не оказался на подсолнуховом поле. Не успел он обрадоваться покою и громадным цветам, как цветы эти размазались в желтые полосы, опутали его густым серпантином, спеленали в кокон, и в этом коконе тугая сила опять швырнула его в пропасть. Витька рвался, разрывал ленты, а они вдруг исчезли, и открывшаяся абсолютная пустота, в которой он повис, была страшнее всего на свете. Он висел в центре этой пустоты и в то же время падал, падал, падал, смутно понимая, что необходимо нащупать глазами и мозгом какую-то нить, скрестить ее с другой, найти в точке пересечения желтый узелок-горошину (которая в то же время светящееся окошко), зацепиться за нее сознанием, остановить ужас падения…
Он не знал еще, что эти сны — первый сигнал о возможности прямого перехода. Что скоро клетки его тела, его нервы не во сне, а наяву научатся отыскивать среди граней мироздания межпространственные щели и он уже сам, добровольно, будет кидаться в этот страх чудовищного полета из одного мира в другой. В страх, от которого нельзя избавиться и к которому нельзя привыкнуть…
И той ночью он метался и вскрикивал во сне, пока не понял, что все кончилось. Он с невероятным облегчением упал на заросшую ромашками поляну, перевернулся на спину и стал смотреть на облака в очень синем небе. Потом облака исчезли. Витька понял, что лежит на топчане и что уже утро, а над его головой — маленькая ладонь с растопыренными пальцами.
Это была рука Цезаря. Он сидел, склонившись над Витькой, и словно прикрывал его от кого-то.
— Извини… — Он убрал руку. — Ты так беспокойно спал. Я решил помочь немного…
— Умеешь, — весело сказал Витька с неожиданным предчувствием чего-то хорошего. — Спасибо. Только не извиняйся так часто.
Цезарь как-то неожиданно по-простецки шмыгнул носом и вздохнул:
— Ладно… Будем вставать?
— Ага… Только подвинься, ты мою простыню прижал.
— Изв… Ой! — Цезарь испуганно округлил глаза и вдруг улыбнулся. И его жесткое некрасивое лицо от улыбки стало… тут сразу не скажешь словами. Совсем другим оно сделалось: по-настоящему мальчишечьим, доверчивым, мягким, веселым. Таким, каким бывает, наверно, у самого лучшего друга.
И Витька не сдержал радостного толчка, похожего на внезапное счастливое открытие. Он засмеялся, ухватил Цезаря за плечи, опрокинул на подушку, взъерошил ему густую щетину прически. И получил веселого тумака! И они с хохотом покатились с лежанки на половицы, комкая простыни и колотя друг друга ногами. И над ними стоял прибежавший на шум Кир, качал головой:
— Какие дети!.. Вставать надо, кушать надо. Витка, хватит. Витка, домой собираться надо.
— Фиг!
В то же утро Витька смотался в «Сферу» и дал в Ново-Томск телеграмму, что задерживается у отца на неделю. И на первом товарняке умчался назад, предоставив деду и матери выяснять по телефону отношения и подробности. А родная школа в Ново-Томске проживет несколько дней и без шестиклассника Мохова…
Эта неделя была полностью счастливой. Отец не ругал Витьку за самовольное продление каникул. К Цезарю вернулись из столицы родители — с хорошими новостями: следственная электронная машина признала невиновными их самих и тех людей, которые помогли им вырваться из Лебена. Раненый Корнелий Глас из тюремной больницы был переведен в частный госпиталь. Водителя машины Рибалтера амнистировали «в силу нестандартности обстоятельств». Люди, у которых по неизвестным причинам исчезли индексы, больше не объявлялись вне закона.
Витька и Цезарь целыми днями мотались по громадному Реттербергу, хотя в городе не было полного спокойствия: носились по улицам патрули, кого-то догоняли, кто-то даже отстреливался… Зато было в Реттерберге где гулять и что посмотреть. А вечером на глухом и скрытом от глаз пустыре за насыпью Витька учил Цезаря ездить на мотодиске, который он месяц назад угнал у зазевавшегося улана.
По ночам они разговаривали. Про книжки, про Кристалл, про обнаруженную на Марсе цивилизацию иттов, про построение многопространственных континуумов, про старинных коллекционных солдатиков из олова. Про всякие свои дела и приключения в той жизни, когда они еще не знали друг друга. Витька рассказал даже про Люсю. О том, каким горьким было расставание с ней. Цезарь понял это без ревности. Одно дело девчонки, другое — мужская дружба.
Но расставание с Цезарем, когда прошла неделя, оказалось не менее печальным. Цезарь, отводя мокрые глаза, спросил тихо:
— А раньше чем зимой, тебе сюда никак нельзя?
Витьке не хватило духа сказать, что никак. Пробормотал «посмотрим».
И главное — не напишешь, не позвонишь. В другой-то мир, в другое пространство, которое вроде и рядом и которого в то же время будто и нет совсем…
Нет?
Он изводился в своем Ново-Томске сентябрь и половину октября, а сны с ощущением провала и падения были все чаще. И… ну, не дурак же он, Витька Мохов, понял в конце концов, что это такое. Так же, как понял год назад первую премудрость перехода через локальный барьер, потом через грань… Правда, тогда помогал отец, а сейчас…
А сейчас никто не поможет. Просто некому. Скицын рассчитал однажды, что прямой переход возможен теоретически. Даже вопреки принципу Мёбиус-вектора. Но расчет одно, а на самом деле… Однако снилось уже не раз, как это бывает.
«И ты, Витенька, знаешь, как это можно попробовать. И просто-напросто боишься».
Не неудачи он боялся, а, наоборот, — неистребимой жути, которая охватывает в межпространственном вакууме (значит, есть такой?). И все же… кто-то должен. Когда-то должен… Там Цезарь. И если получится, путь к нему будет занимать несколько секунд… Да, но каких секунд!.. И все равно…
А может, не так уж страшно? Зажмуриваешься, появляется в сознании тонкая зеленоватая нить, потом еще несколько — со светящимися узелками на перекрестьях. Их не видишь, а скорее чувствуешь. Потом возникает за светлым пятнышком одного узелка ощущение того места, куда ты стремишься. Например, путевая насыпь, покрытая красными листьями увядшей лебеды. Недалеко от таверны… Это очень близко. И в то же время чудовищно далеко в бесконечной глубине черной щели между неудержимо скользкими невидимыми плоскостями. И надо пересилить себя, зажать в себе ужас, шагнуть вниз, в падение…
… — Ай, Витка! Ты почему здесь? Почему голый?
Он сидел в лебеде у насыпи, в одних трусах, взмокший, со всхлипами в горле. Несколько минут назад у себя в Ново-Томске он, выключив будильник, делал зарядку, машинально махал руками, а мысли об этом жали все сильнее, сильнее. И, крикнув, он прыгнул на стул, а с него шагнул… в пустоту. Не во сне, по правде…
— Ой, Витка, что скажет Алексеич! — Кир подхватил его на руки.
Витька измученно улыбнулся:
— Получилось…
— Что получилось? Вот папа даст тебе «получилось»!
— А у вас тут еще тепло… Кир, а где Цезарь?
— Вот папа даст тебе Цезаря…
Парашютисты привыкают. Прыгуны с трамплина привыкают. Каскадеры, говорят, тоже привыкают к страху высоты и падения. А к этому привыкнуть было нельзя. Ужас был неотъемлемой частью, самим содержанием межпространственного вакуума. Бесконечные секунды, проведенные в нем, выкручивали душу тоскливым томлением… И все же не раз и не два решался Витька на такое. Осенью, зимой, весной… И потом все-таки казалось уже не так страшно…
А наградой были дни с Цезарем.
Конечно, Витька рассказал о прямом переходе Цезарю. И не просто так рассказал, а с надеждой: вдруг и Цезарь сумеет? Ведь он же все чувствует и понимает. Когда говорили о Кристалле, о Мёбиус-векторе, когда, развлекаясь, строили в глубине компьютерных стереоэкранов многомерные комбинации, Чек моментально схватывал Витькины идеи и тут же, смеясь, обгонял его и перестраивал по-своему — сложнее, веселее, интереснее. Что ему стоит постигнуть хитрости координационной сетки и межпространственных соединений? Только бы он решился…
Но Цезарь сказал:
— Извини, но, видимо, для меня это исключено… — Печально так сказал, со смущением, но откровенно. И признался, что с младенчества боится высоты и «всякого такого». — Один раз папа сунул меня в антиграв. Камера такая, тренажер невесомости у них в летном учебном центре. На минутку сунул, чтобы я чуть-чуть попробовал… Меня еле откачали… А здесь, при переходе, все это в сто раз сильнее. Я ведь понимаю. То есть предчувствую… Я бывал уже близко к этому. Ну, почти как на краю обрыва. Но шагнуть не смогу…
Витька неловко кивнул. Цезарь не заметил этого в темноте. Они разговаривали ночью, все на том же топчане в узкой тесной комнате. Сидели рядом, привалившись к стене и обняв колени. Не дождавшись ответа, Цезарь сообщил, словно покоряясь неизбежному:
— Видимо, никуда не деться от того, что я большой трус…
— Ты?!
— Конечно… Мы ведь и познакомились поэтому. Я боялся в темноте, помнишь?.. Но тогда я просто нервничал: мама и папа уехали, я тревожился за них… А бывало и такое, когда я совершенно отчаянно трясся за себя.
— Врешь ты все, — убежденно сказал Витька. Он уже многое знал о жизни Цезаря. — То есть, может быть, ты и трясся, но все равно делал, что надо.
— К сожалению, не всегда. В тот раз, в машине, когда Корнелий выпрыгнул на дорогу и стал стрелять по уланам, я знал, что нельзя оставлять его одного. А вместо того, чтобы прыгнуть за ним, сжался… как перепуганный дезертир.
— Ты дурак! Ну зачем бы ты прыгнул? Какой был бы прок?
— Да, я сейчас это понимаю. Но тогда-то я был уверен, что прыгнуть необходимо. И не смог. Скорчился в машине.
— Ну и… любой бы скорчился… — проворчал Витька. — Ну, не любой, но многие… Я бы точно… Когда в тебя палят очередями… Чек, а почему родители оказались в Лебене?
— Их туда в институт привезли и стали выпытывать, почему у меня пропал индекс. А они откуда знают? Если у меня такое биополе: погладил рукой — и нет индекса… Ты ведь тоже снял индекс Корнелию. Только ты шариком, а я себе — ладошкой. Провел нечаянно…
— Я Корнелию тоже нечаянно. Руку залечивал, вот и получилось так… А ты у многих снимал индексы?
— Вовсе нет! Первый раз у себя, потом у Рибалтера, у папы и мамы, когда бежали из Лебена… И еще у нескольких людей здесь в таверне. Я их не знаю… За ними следили, я и снял. Папа разрешил…
— Чек… А что, без разрешения папы это нельзя? — очень осторожно, чтобы Цезарь, упаси Господи, не заподозрил насмешки, спросил Витька.
— Сейчас-то, наверно, уже можно… Папа сказал: чем скорее развалится эта машинная демократия, тем лучше. Она вся на том и держится, что у людей индексы… Но ведь нельзя снимать у тех, кто не хочет. А ходить и спрашивать не будешь…
— Цезарь! А если…
То, что они сделали, им самим потом казалось сумасшествием. Но это именно потом, когда подумали как следует… А сперва они дома у Цезаря отстукали на принтере сотню листовок:
"Граждане Реттерберга!
Запомните!
Все, кто посещает Верхний парк,
могут лишиться индекса.
Там особое излучение. Это правда!
Те, кто идет смотреть театр
в Верхнем парке, — знайте:
вы можете вернуться домой
безындексным человеком.
Если идете, помните:
вы сами решились на это!"
И расклеили в разных кварталах и у парка.
Таким образом они успокоили свою совесть.
Верхний парк над рекой — старый, неухоженный — не был многолюдным. Главным образом туда ходили любители Театра Неожиданностей. Театр считался запрещенным, и все-таки люди собирались почти каждый вечер. Даже в ту зябкую ноябрьскую пору.
К открытой эстраде вело несколько запутанных и скользких тропинок — с лесенками, с мостиками через канавы. Одна канава — с крутыми, заросшими бурой травой стенками, с палыми листьями на дне — была очень глубокая. Витьке по макушку. Он и Цезарь в сумерках, когда к театру собирались зрители, сидели в канаве и время от времени жалобно просили:
— Дяденька, помогите вылезти…
— Как вас туда занесло, сорванцы?
— Мы часы уронили. Спрыгнули, а выбраться не можем…
«Дяденька» протягивал руки, причем кисти, как правило, вылезали из обшлагов. Цезарь хватал спасателя за левое запястье горячей излучающей ладошкой. Нескольких мгновений было достаточно. Добрый прохожий шагал дальше, еще не подозревая, что пополнил число безындексных граждан Вест-Федерации.
Интересно, что число посетителей парка не убавилось и не прибавилось. Скорее всего, никто не принял листовки всерьез. Но Цезарь и Витька убедили друг друга, что раз идут — значит, хотят избавиться от индекса. Или, по крайней мере, не боятся этого.
Два вечера их диверсионная работа шла как по маслу. На третий день Витьке и Цезарю захотелось новенького. Они пошли по заваленным листьями, плохо освещенным аллеям. Витька держал на мизинце светящийся шарик. Цезарь звонко покрикивал:
— Господа! Кому снять индекс? Всего пять грошей! Дело нескольких секунд!
В общем осмелели (а точнее, обнаглели) сверх всякой меры. Прохожие, конечно, посмеивались: дурачатся мальчишки. Начитались глупых листовок, вот и устроили аттракцион, собирают медяки на мороженое. Какую-то светящуюся штуку смастерили. Остроумные мальцы… Конечно, ходят слухи, что кто-то вернулся домой без индекса, но мало ли о чем болтают в трехмиллионном городе…
Те, кто более склонен к юмору, церемонно опускали монетки в вязаную шапку Цезаря.
— Ну-с? Дальше что?
— Руку давайте, — нахально говорил Витька. — Не бойтесь, шарик не горячий… Вот и все. Поздравляем вас. Отныне вы избавлены от власти безмозглых электронных начальников…
— Ну-ну! Предприимчивые детки!
Взяли деток минут через сорок. Веселый круглолицый мужчина в шляпе на затылке, в распахнутой куртке швырнул Цезарю крупную монету, задрал обшлаг, надвинулся на Витьку:
— Давай, дружище! Смелее!
Витька нутром понял — беда!
— Чек!..
Но Цезаря уже держали двое.
К счастью, Цезарь сильно присел, вырываясь. Шарик-молния (то ли по Витькиному мгновенному желанию, то ли сам) взлетел с пальца, вспыхнул над головами сыщиков белой трескучей звездой. Те завалились в кусты.
— Витька, за мной!
Цезарь тащил его через черные ломкие заросли долго, без остановок. Потом они отсиживались в глухой темноте какого-то подземелья (Цезарь, часто дыша, сказал: «Бункер под старинным фортом. Здесь не найдут…»).
Поздней ночью, понурые и разом поумневшие, они появились в таверне. Еще по дороге решили: надо признаваться, а то как бы не было хуже.
Самое интересное, что влетело им не так сильно, как они ожидали. Конечно, отец Витьке высказал многое: и «робин-гуды сопливые», и «чтоб ноги твоей здесь больше не было», и «скажи спасибо, что одышка, а то бы я тебя, террориста доморощенного…». Ну и всякое такое… Хуже всего были слова: «Ты же, балда, старше чуть не на два года! Где твоя голова? Если бы с мальчишкой что случилось, как бы ты жил?»
Витьку скорчило от запоздалого ужаса (такого не было даже в парке, когда поймали; даже при переходе…). «В самом деле, как бы я жил?.. Хотя при чем здесь я? Главное, что с ним, с Чеком, могла быть настоящая беда… Ведь за ним-то охотились уже не первый раз! Наверно, и пристрелить могли…»
Отец глянул через плечо.
— Нечего теперь сырость разводить…
Витька попросил совершенно искренне:
— Если у тебя одышка, скажи Киру, пусть он отлупит меня чем-нибудь тяжелым. Я не пикну.
Но Кир только поглядывал и покачивал головой: «Ох, Витка, Витка…»
О чем говорил с Цезарем примчавшийся среди ночи в таверну штурман Лот, Витька не знал. И не спрашивал. Цезарь на другой день ходил понурый и неразговорчивый. Но то, чего Витька боялся больше всего, не случилось. Отец Чека не сказал сыну: «Не смей больше знаться со своим безмозглым другом». Этот молчаливый, смуглый, не старый еще, но совершенно седой человек здоровался потом с Витькой, словно ничего не произошло. И мама Цезаря (маленькая, похожая на улыбчивую девочку) — тоже. А встречались они в таверне часто. Потому что было решено: после таких событий семье Лотов полезно опять некоторое время отсидеться в «Колесе».
Впрочем, время это оказалось коротким. Исчезновение индексов у граждан славного города Реттерберга (а потом и всей Вест-Федерации) шло со скоростью и размахом лавины. Выяснилось, что многие из тех, кто лишился индекса, обрели свойство снимать его у других. Ну и понеслось по нарастающей…
Нейрокомпьютерная система власти и суда трещала по швам. Трещали государственные и частные банки, лишенные способов электронного учета и контакта с вкладчиками. Федерация содрогалась от забастовок и дебатов, неумело и шумно выбирала человеческий парламент…
Михаил Алексеевич сказал со странной ноткой:
— Вот что натворили… две бактерии.
Разговор шел в большой комнате у очага. Штурман Лот грел у огня худые коричневые руки. Он отозвался, не оборачиваясь:
— Это же закономерный результат. При чем здесь два мальчика?
И властям, и корпусу улан было теперь, конечно, не до мальчишек и не до их родителей. Цезарь с отцом и матерью вернулся домой… А Витьке в Ново-Томске попало наконец за многочисленные прогулы уроков.
Бывало, что дома, среди школьных будней, Витька отключался от всего, связанного с Реттербергом. Потому что никуда не денешься, надо жить, как все люди. На уроках надо сидеть, задачки решать, сочинения писать. Никто из ребят, никто из учителей не знал, конечно, что Витька Мохов, ученик шестого "Г", — один из немногих (а может, и единственный) на планете Земля, кто практически освоил способ прямого межпространственного перехода. И никто в заснеженном Ново-Томске этого не знал. А если бы узнали, то не поверили бы. Потому что это никак не укладывалось в заведенную жизнь и было ей не нужно… И ничего никому не докажешь… То есть, может быть, и можно доказать, но зачем? Тем более что переход — явление, которым занимается (хотя и не очень успешно) «Сфера». А о том, чем занимается «Сфера», зря болтать не принято…
Мама тоже ничего не знала. Думала, что отбившийся от рук Витька при каждом удобном случае уезжает к отцу в Реттерберг, который что-то вроде научного поселка недалеко от «Сферы»…
Зимой Витька появлялся в Реттерберге не так уж часто. Был на празднике рождественской елки, потом еще два раза. Они с Цезарем гоняли на коньках по ледяным аллеям Голландского сада, бродили по громадному, построенному на площади дворцу Снежной королевы… Было в этом ощущение какой-то случайности, краткости. Будто и не по правде все. И честно говоря, Витьке казалось иногда, что зимние визиты в Реттерберг словно приснились.
Но потом была весна, май. Башня… И наконец — лето.
Летом не было нужды в прямом переходе. Хоть и дольше, но легче, без всяких переживаний был путь по рельсам — от «Сферы» прямо до окраины Реттерберга.
Лето — вообще самое чудесное время. Во всех мирах и пространствах. Так считали и Витька, и Цезарь. И даже радость, с которой Витька встречал Цезаря, была в такие дни особенная — летняя. Полным-полно солнца и беззаботности.
…Беззаботности? «Ох, Витка, Витка…»
С платформы они стали проталкиваться к нешумному Мельничному переулку.
На Цезаре был туристский комбинезон из оливковой шелковистой ткани. С карманами и карманчиками, с хлястиками и пряжками.
— В поход, что ли, собрался?
— Да нет… перевоспитываю себя, — как-то слишком небрежно отозвался Цезарь. Эта ненастоящая небрежность Витьку тут же встревожила. И с какой стати Чеку перевоспитываться?
Цезарь сказал неохотно:
— Я этот костюм не люблю. Все кажется, если надену, опять что-нибудь случится… А нельзя же подчиняться приметам, надо отвыкать от глупостей.
Витька не считал, что все приметы — глупость. И спросил насупленно:
— А что у тебя… с ним?
— Ну… — Чек неохотно повел плечом. На рукаве, пониже плечевого шва, была аккуратная штопка. Словно кто-то вырвал из материи узкую ленточку. И Витька вспомнил, что как раз там, под штопкой, у Цезаренка шрам-ожог. И неуютно ему стало, печально и страшновато. И опять вспомнилось не к месту (или к месту?) — «пчела», дырка в стекле, крик петуха…
— Зря ты это надел…
— Почему? — Цезарь беспечно скакнул с булыжника на булыжник на разбитой мостовой переулка.
— Что за польза от наряда, если от него настроение портится?
— А у меня уже не портится. Я почти привык. — Цезарь словно поддразнивал Витьку. И судьбу…
Терпеливо, но настойчиво Витька сказал:
— Посмотри. Эта роба тебе уже мала, ты подрос…
И правда, рукава были коротковаты, незастегнутые манжеты штанин болтались выше щиколоток. Цезарь скакнул опять.
— Зато карманов много. Я и фонарик взял, и спички, и зерно для Петьки насыпал.
— А что, мы в Луговой отправимся?
— Почему в Луговой? К Башне. Ведь Петька-то там кричит, из-под колокола. Мы оба слышали.
— Могло и показаться, — неохотно сказал Витька. Что-то расхотелось ему к Башне. То есть с Цезарем расхотелось. Боязнь какая-то.
— Как же может показаться сразу двоим? — наивно спросил Цезарь. Он еще не чувствовал Витькиных опасений.
— Очень просто, — буркнул Витька. — Петух орал где-нибудь в окрестностях, а я сдуру решил, что там. А тебе почудилось задним числом, когда я спросил.
Цезарь не заспорил против такой очевидной глупости. Сказал миролюбиво:
— Мы легко можем проверить, кричал ли Петька. Ты ведь знаешь где.
Витька знал. Но спросил с новым беспокойством:
— А дома тебе что скажут? От Башни-то мы вернемся не раньше чем через сутки.
Дорога была не близкая. У храма Девяти Щитов надо нащупать (ощутить нервами) дрожащую нить Меридиана, двигаться точно по ней через камни и буераки около мили, потом — первый локальный барьер. Оказываешься в безлюдной всхолмленной местности, идешь на северо-восток по берегу быстрой реки, находишь старую плоскодонку (их всегда много, хотя людей не видать), спускаешься по течению до похожего на присевшую кошку мыса, там снова барьер. Затем в километре от деревеньки, где всегда перекликаются собаки, надо подождать, когда тень от сухой березы упадет на черный горбатый камень, и шагнуть через эту тень… И тогда Башня рядом…
А обратно — через Луговой. Оттуда на Якорное поле, с него по туннелю на Полуостров и там, с Южного вокзала мегаполиса (с тихого запасного пути), уходит два раза в сутки товарный состав и после незаметного перехода через барьер оказывается на рельсах Окружной Пищевой…
Цезарь сказал беззаботно (или почти беззаботно):
— Папа в рейсе, мама на сутки в столицу уехала. Я велел Биму передать им, что ушел с тобой. Они… не очень волнуются, если мы вдвоем.
«Гм…» — подумал Витька. Но подумал уже почти весело. Боязнь уходила, не устояв перед доверчивостью Чека.
Да и в самом деле, что случилось-то? Ведь все хорошо. Солнце, лето. Цезарь топает рядом. И все это — настоящее, радостное. А страхи — смутные они были и пустые. Скорее всего, из-за досады после неудачного разговора с Люсей. Это, конечно, царапает душу, но… сколько можно-то? Надо радоваться тому, что есть. И тому, что будет. А будет встреча с ребятами у Башни. Петух орал, конечно, не из-за тревоги какой-то, а просто от полноты жизни. Но раз орал, значит, Пограничники там.
Орал ли все-таки? Скоро узнаем.
— Значит, в парк?
— Конечно! — решительно сказал Цезарь.
— А может, я схожу один? А ты дома подождешь…
— Фиг.
— Ты неправильно выражаешься, — поддел Витька. — Надо говорить «извини, пожалуйста, но фиг тебе».
Цезарь переливчато расхохотался, закидывая голову. Этакий мальчик-колокольчик из «Городка в табакерке». «А еще трусом себя считает», — подумал Витька со смесью досады и удовольствия. Но сказал для очистки совести:
— Лучше бы нам туда не соваться.
— Ты это каждый раз говоришь.
Да, Витька это каждый раз говорил. Когда снова несла их нелегкая в Верхний парк. Не мог Витька без дрожи вспоминать, как агенты Охраны правопорядка чуть не сцапали там Цезаря. Почему он, Витька, мог тогда забыть, что не только собой рискует, а прежде всего Цезаренком? Приключений захотелось болвану! Закружило голову обманное чувство удачи и безнаказанности… Зато после того дня всегда звенела в нем настороженная струнка, если был он вместе с Чеком: радуйся, но не зевай…
— Идем, пожалуйста, — нетерпеливо сказал Цезарь. — Мы же быстро. И никому мы там не нужны…
Что ни говори, а Верхний парк обладал какой-то притягательной силой. Словно в заброшенных аллеях и глухих закоулках застоялся воздух прошлых времен — когда жили на свете рыцари, феи, мушкетеры и гномы. Можно было отыскать здесь подземелья старинных береговых батарей, заросшие часовни в честь Хранителей. Стояла на берегу полузабытая бронзовая скульптура мальчишки, который когда-то спас город от вражеского десанта. Говорят, он посадил на бетонные сваи прокравшийся в реку монитор противника с чудовищной дальнобойной мортирой…
Мальчик стоял на низком, затерявшемся в траве постаменте, смотрел в заречные дали. Босой, с длинными растрепанными волосами, в просторной матроске с галстуком, в мятых штанах до коленей. Был он ростом с Витьку… Однажды, в октябре, Витька и Цезарь подошли к скульптуре и увидели пацаненка лет девяти и такую же девочку, которая накрывала плечи бронзового мальчика старой парусиновой курткой. Ребятишки глянули на подошедших серьезно и без боязни. Мальчик сказал:
— Ему холодно осенью. Пусть будет одетый…
— Конечно, Юкки, — отозвался Цезарь. И объяснил Витьке: — Они здесь часто бывают. А откуда они — не знает никто…
В этом тоже была загадка.
Но главная загадка — Театр Неожиданностей.
Собственно, никакого театра не было. Просто ветхая эстрада без крыши, с железной рамой, на которой когда-то, наверно, крепился занавес. Теперь от занавеса не осталось и воспоминаний. Не было и задника. Декорацией служил заречный пейзаж с вечерним небом. Спектакли всегда ставились после заката.
Может быть, когда-то были здесь скамейки, но теперь зрители смотрели спектакли стоя.
Играли в спектаклях любители. Но, видимо, какие-то особые любители. Было что-то завораживающее в их стремительных ломаных движениях, вскриках, настоящих слезах, долгих, томительных паузах, когда на весь парк наваливалась тишина… Ставили очень разные пьесы: «Короля Артура», «Гамлета», «Барабанщиков», «Сказку о Гадком утенке», «Золушку», «Царя Эдипа»… Случалось, что не хватало исполнителей, и тогда актеры стремительно протягивали к толпе руки: «Кто?!» Среди зрителей происходило движение, и один или несколько человек прыгали на сцену, включались в захватывающую игру — смесь декламации, странной пантомимы, фантазии и гипноза…
Почему-то не нравились эти спектакли властям. Иногда раздавались свистки, возникали уланы на своих черных мотодисках (они были похожи на чертей, оседлавших поставленные на ребро сковородки). Зрители, словно проснувшись, разбегались, ругали улан. Актеры же прыгали со сцены назад, в сторону реки. А несколько раз Витька и Цезарь видели, как актер вскидывал руки и словно прошибал собой близкое послезакатное небо. На миг в небе возникала пробоина — черный, заполненный звездами силуэт. Скорее всего, это был хитрый театральный эффект. Но может быть (почему бы и нет?), какой-то известный этим людям способ перехода. Или ухода?..
Так или иначе, была здесь загадка, и в мае Цезарю пришло в голову разобраться, в чем там дело. И Витька волей-неволей отправился с ним. Днем на эстраде и вокруг было пусто. В солнечном тепле порхали желтые бабочки. Пахло гнилыми досками. Никакого волшебства на сцене, конечно, не обнаружилось. Только одно открытие сделали они — сцена была вертящаяся: посреди квадратной площадки, вровень с ней, — дощатый вращающийся круг. Механизм, как ни странно, оказался хорошо смазанным. Встаешь на кромку круга, толкаешься ногой, и он послушно, с мягким урчанием подшипников катит тебя, как карусель.
Витька и Цезарь порадовались неожиданному аттракциону, покатались. Витька даже забыл о неуютности, которую всегда ощущал здесь после того ноябрьского вечера. А Цезарь вообще радовался, как дошколенок. Только на каждом обороте он почему-то ойкал и подпрыгивал.
— Ты чего скачешь?
— Тень по ногам щелкает. Как резинка…
Витька был в джинсах, а Цезарь уже по-летнему, в шортиках. И смешно потирал друг о дружку цыплячьи незагорелые ноги.
Неужели правда щелкает тень?
Темная полоса тянулась через площадку от железной стойки до центра круга. Витька повел над ней ладонью. И — будто лопнула тугая бумажная ленточка.
— Странная тень… Чек, это и не тень вовсе. Солнце-то вон где! А это… так, полоска.
— А почему она не движется, когда вертится круг?
— А правда… Но если тень, то… не солнце ее делает.
— А что?
— Не знаю… Что-то…
— Витька, смотри. Это была бы нормальная тень, если бы посредине круга стоял шест. Как раз от него. Как на солнечных часах. Смотри, здесь и цифры были!
На краю дощатого диска и правда краснели остатки стершейся краски. Приглядишься — следы чисел и линий…
— Но ведь никакого шеста нет! Вот, пусто! — Витька скакнул на центр круга. Цезарь за ним…
И здесь, в середине круглой площадки, на них упала особенная, очень прозрачная тишина. И в этой тишине отовсюду, не мешая друг другу, зазвучали голоса и звуки:
«Московское время девять часов пятнадцать минут…»
«Внимание, „Сфера“! Эксперимент „Дельта“ имеет своей особенностью…» (Это Скицын в радиорубке!)
«Уважаемые господа! Особая комиссия муниципалитета Реттерберга извещает, что лица, лишившиеся биоиндексов, должны получить магнитные регистрационные карточки не позднее…»
«Сашка, негодник! У тебя экзамены на носу, а ты!..»
«…А ежели ты, воевода, со своими сотнями встанешь в Каменном урочище, им и совсем не пройти…»
Витька присвистнул. Цезарь смотрел на него с веселым непониманием.
— Узелок, — сказал Витька. — Ерстка…
— Что?
— Если рассматривать с точки зрения теории Кристалла, здесь какой-то узелок на ребре граней. Аномалия.
— Спасибо, очень понятно, — слегка обиделся Цезарь.
— Не очень… Это вообще непонятно. Но Скицын и Румянцев предсказывали, что такие штуки могут быть. Сбегание волн разных граней в одной точке… Причем из разного времени… Смотри, тень на девятке. А если… — Витька отбежал на край. Толкаясь пяткой, повернул круг так, что тень легла на стертое число двенадцать.
— Витька, часы!
В центре круга отчетливо слышалось, как бьют башенные часы неизвестных городов. В какой-то приморской крепости ухнула полуденная пушка.
«Уважаемые граждане Вест-Федерации! Двенадцать часов. Служба погоды сообщает, что осадков не ожидается…»
«…Орбитальная станция „Марс-двадцать два“. Информация для рейсовых грузовых судов: сектор номер четыре закрыт в связи с археологическими изысканиями. Внимание…»
А сквозь голоса — равномерное, редкое и знакомое «щелк… щелк… щелк…», отдающееся в глубине большого колокола.
— Маятник, — прошептал Цезарь. Потому что уже был один раз у Башни.
…Потом они приходили сюда еще несколько раз. И теперь шли снова, потому что этого хотел упрямый Цезарь.
— Чек… А почему твой отец сказал, что если ты со мной, то он не беспокоится? Ведь после того случая, осенью… казалось бы, он должен наоборот…
— Почему же наоборот? — Чек глянул ясными, удивленными глазами. — Он меня сперва отругал, а потом говорит: «Скажи спасибо Виктору, которого ты втянул в эту авантюру. Ведь он мог сразу уйти в свой прямой переход, а ему это в голову не пришло, тебя спасал, дурня…»
— Как это я мог уйти? — изумился Витька. — Без тебя, что ли?
— Я понимаю… Ну, папа про это и говорил.
— А почему он сказал, что ты втянул меня в авантюру? Ведь это я тебя…
— Да? — очень удивился Цезарь. — Я всегда был убежден, что наоборот…
Они выбрались к эстраде, где, как всегда, было пусто и тихо. Темная черта — «тень от ничего» — лежала на досках.
— Во сколько он орал? — деловито спросил Цезарь. — В шестнадцать по вашему? Значит, в двенадцать пятьдесят по Реттербергу… Вот так… — Он, толкаясь сандалией, подвел под черту стершееся число 13, потом слегка отодвинул назад. И отбежал к центру диска. Витька стоял уже там.
Сначала был слышен один маятник. Он равномерно разбивал прозрачную тишину редкими толчками (и в колоколе у Башни отдавалось эхо). Потом зашелестели, захлопали крылья, и отчетливо, будто в соседних кустах, закричал петух.
Цезарь сказал озабоченно:
— Он не сам по себе. Он кричит так, когда Филипп командует: «Голос!»
«Пожалуй…» — хотел сказать Витька. Не успел.
— Эй, вы! Что вы там делаете! — Неизвестно откуда возникла у эстрады дюжина улан. Со всех сторон. Скрестив руки, балансировали на дисках. Все в черном, лишь на одном вместо шлема офицерский берет песочного цвета.
Офицер сказал опять казенным голосом:
— Что вы там делаете? Идите сюда.
Цезарь, сам того не заметив, притиснулся к Витьке. Сейчас — не вечер в ноябре, не убежишь.
А может быть, ничего особенного? Просто здесь нельзя играть? Отругают и отпустят?
Спешным горячим шепотом Цезарь сказал Витьке в щеку:
— Я его знаю… Он был там, в тюремной школе…
— Тогда держись, — выдохнул Витька. — Надо вытерпеть, Чек… — Он рывком поднял Цезаря на руки. Будто раненого. И тот прижался — отчаянно и доверчиво. Понял.
— Эй! — слегка забеспокоился офицер. — Что с ним?
— Сейчас… Подождите… — сказал Витька. И пошел к уланам, на край площадки.
На белесом лице офицера усилилось беспокойство.
— Эй…
— Сейчас, — опять сказал Витька. Прижал Цезаря изо всех сил и шагнул со сцены. В пустоту.
Идти на весеннюю ярмарку Филиппа уговаривали всем домом.
— Там будет ох как интересно! Даже я, старая, иду, — постанывая, убеждала бабушка. И держалась за поясницу. — Что за дети нынешние, прости Господи. Ничего им не надо, ни пряников, ни каруселей…
«Нынешнее дитя» оттопыривало губу.
— Айда, Филя, — гудел отец. — Мы там с тобой в электронные шахматы сыграем, будет такой аттракцион.
— Ты же не умеешь в электронные…
— А ты поучишь батьку…
— Ты все равно уйдешь пиво пить.
— Ну и… а потом в шахматы.
— Не пойду…
— А между прочим, — глядя в пространство и будто даже не для Филиппа, а просто так, задумчиво произнесла мама, — будут, говорят, новые игрушки со Стеклянного завода. Целые «городки в табакерке»…
— У вас допросишься! В прошлый раз обещали вечный фонарик, а что было?
— Но если не продавали!
— Во-во! И сейчас так скажете.
Мама потеряла терпение, после чего была приглашена соседка Лизавета тринадцати лет. Сокращенно — Лис.
— Дурень, — сказала Лис. — Все же идут.
— И Ежики?
— Вот бал… Извини. Но ты же знаешь, что Ежики вернулся с мамой домой, на Полуостров.
— Ничего я не знаю, — искренне огорчился Филипп. — Как вернулся? Туннель же заблокирован.
— Для кого? Для Пограничников?
Филипп засопел, досадуя на себя за глупость.
— Пойдем, а? — мягко сказала Лис. — Что ты дома-то будешь делать, когда останешься?
— Буду на стадионе змея запускать.
— Один?
— А чего…
Этого-то все и боялись. Оставить Филиппа одного, значит, не радоваться ярмарке, как все люди, а «быть на нерве». Думать: «Не выкинул ли он опять какой-нибудь фокус?» Талантов на фокусы у третьеклассника Филиппа Кукушкина больше, чем надо.
— Нам без тебя на ярмарке будет скучно, — с ненатуральной сладостью в голосе сообщила Лис.
— Да? А кто меня чехлом от зонтика лупил? Не было тогда скучно? А все смотрели, даже не заступились!
— Рэм заступился! И Ежики!
— Это потом, когда ты три раза меня… — Филипп засопел опять. Громче и серьезнее.
Лис насупленно сказала:
— Что старое вспоминать… А зонтик, думаешь, не жалко? Нашел из чего парашют делать…
— Зонтик ей жалко? А человека…
— Ну, с «человеком» же ничего не случилось. А зонтик…
— А тебе хотелось, чтоб наоборот, — злорадно подытожил Филипп. — Нормальные-то люди радуются, когда человек спасся, а она… чехлом…
— Палкой надо было, — в сердцах сказала мама.
— Да? Ну и идите на свою ярмарку…
— И чего обижаете друг друга-то, — стала мирить всех бабушка. — Перед праздником! Хорошо ли?.. Пойдем, Филюшка, с нами. А я тебе для этого дня рубашку новую пошью, вот гляди-ка, матерьял какой, все смотреть на тебя будут да радоваться…
На стол с шорохом лег отрез пунцового ситца. Роскошного, с отпечатанными на нем желтыми и белыми монетами — разной величины, разных стран и времен. Были тут франки, динары, пфенниги, рубли, талеры, доллары, песо и совсем непонятные дырчатые денежки с иероглифами. И на них, на монетах, — львы, орлы, корабли, всякие портреты, слоны, гербы и даже кенгуру. И конечно, цифры и названия стран… Ну прямо коллекция.
— А? — улыбнулась бабушка. — Вот будет рубашка… А хочешь, целый костюмчик летний.
Филипп раздумчиво склонил черную кудлатую голову. Облизал перемазанные чем-то губы.
— Ладно… Костюм. С брюками.
— Спятил, — сказала Лис. — Из такой материи брюки?
— Это он, чтоб колени не мыть перед ярмаркой, — разъяснила мама.
— Он их все равно никогда не моет…
Филипп не реагировал на эти безответственные заявления. Его холодное молчание было яснее слов: я, мол, сказал свои условия, а дальше — как хотите.
— Ох, да ладно вам, — решила бабушка. — Пускай, коли ребенку хочется…
Так и получилось, что на ярмарку Филипп отправился в красной с монетами рубахе и таких же великолепных брюках, отороченных к тому же черным блестящим шелком с перламутровыми пуговками. У всех попутчиков этот наряд вызывал изумленные взгляды и порой шумные высказывания, в основном одобрительные.
Попутчиков оказалось немало. Почти все население Лугового, растянувшись по неширокому асфальту, шагало на ярмарку. Можно было ехать на автобусе по недалекому отсюда шоссе, но до Гусиных лугов всего-то километра три, а майская погода стояла — ну просто лето красное. Вот и двигались пешком.
К асфальту ручейками-притоками сбегались проселки и тропинки — от хуторов, от ближней деревни Горенки, от села Стародубова, которое северным краем смыкается с поселком Луговым.
Сам-то Луговой появился здесь не так давно, лет десять назад. Сперва по соглашению с местными властями два приезжих инженера поставили среди лопуховой пустоши энергосборник и радарный импульсатор. Зачем это, никто особо не спрашивал. Эксперимент, наука. Главное, что станция платила Совету ближнего районного городка с красивым названием Соловьи положенные отчисления. Потом появились вокруг радара домики и лаборатории. И понемногу стало выясняться, что инженеры и другое население здесь не приезжие, а скорее ссыльные. Всякими неправдами их, судя по всему, срывали с насиженных мест и перебрасывали в этот небогатый и не очень развитый край. Где эти насиженные места, никто представить точно не мог. В местных учебниках географии таких названий не значилось. За какие грехи этих людей разлучали с детьми или семьями, тоже было неясно. Зато ясно было, что люди хорошие, работа их местному населению не вредит, а сами они приносят всякую пользу. Поставили в Стародубове хорошую школу и дали учителей. Открыли больницу с такой хитрой аппаратурой, какой не то что в Соловьях, но и в далекой отсюда столице не увидишь… Кое-кто из местных жителей стал перебираться в Луговой и находил там работу.
Про энергостанцию рассказывали всякое. Люди, мол, там хотят главного: пробить обратную дорогу через какое-то пространство, вернуться домой и отобрать своих ребятишек у злыдней, которые засадили их в специальные школы, чтобы дети жили и учились без родителей. Что ж, бывает, видать, и такое…
Работа шла туго, путь не пробивался. Могучие одноразовые импульсы образовывали каналы, но всего на несколько секунд. Это не решало вопроса. Тогда попробовали пробить стабильный туннель с Якорного поля (место недалекое от Соловьев, но странное — не всякий туда находит дорогу). Туннель получился, его соединили с подземной транспортной сетью какого-то неизвестного здешним жителям Полуострова. Но пользы опять вышло мало, потому что оказалось: оттуда на Якорное поле кое-как попасть можно, а туда — шиш. Так бы и тянулось это дело, если бы в конце прошлого лета не пробился через туннель мальчишка — Матвейка Радомир, у которого жила здесь сосланная мать. К матери куда хочешь пробьешься. Он шарахнул навылет все энергетические толщи и межпространственные барьеры и вышел даже не на Якорное поле, а прямо у Лугового. Инженеры охнули и принялись что-то считать и анализировать, а туннель с той поры сделался доступным для каждого, будто простой подземный переход под улицей.
Кое-кто из ссыльных вернулся на Полуостров и поднял большой шум в тамошнем парламенте. Возникло громкое «дело Кантора» — бывшего ректора специального лицея. Кантор этот был в руководстве какой-то политической шайки. Он кое-как отмотался от тюрьмы и куда-то исчез. А из туннеля полезли в Луговой всякие делегации с предложениями научных контактов и мирного сотрудничества. И с намеками, что поскольку, мол, в Луговом живут в основном граждане Полуострова, то и должен этот поселок ему, Полуострову, административно подчиняться.
Здесь, однако, терпеливые и добродушные соловьевские власти проявили решительность. Жители Лугового — тоже. Улыбчивым чиновникам из параллельного пространства предложено было идти обратно с миром, после чего туннель надежно перекрыли и открывали только с особого разрешения районного Отдела по контактам и Научного совета станции. Мало того, объявлено было даже, что и визиты на Якорное поле нежелательны. Дорогу туда и до той поры знал не всякий: локальный барьер пространства — штука хитрая. А теперь энергостанция добавила к нему искусственную силовую блокаду.
Но все это мало касалось Филиппа, Лис, ее одноклассника Рэма и нескольких других юных жителей Лугового, для кого Якорное поле было любимым местом. И локальный барьер, и блокада оказались для них не прочнее мыльной пленки. Взрослым приходилось смотреть на это сквозь пальцы. А что оставалось делать?
Сотрудники станции пытались, правда, обследовать ребят: откуда у этих мальчишек и этой девчонки такой дар природы? На каких частотах система их биополей входит в резонанс с окружающим энергополем? Но приборы не показывали никаких отклонений, сами же ребята лишь пожимали плечами: «Не знаем, как это получается…» А Филипп с самодовольной ноткой разъяснил:
— Потому что мы Пограничники!
— Но ведь пограничники охраняют границы, а вы их, наоборот…
— Ага, — нахально сказал он. А потом, когда на него наклеивали датчики, заорал, что боится щекотки, и удрал.
А от Ежики отступились, когда он побледнел, покрылся капельками и сказал, что, как только начинает про такое думать, ему видится летящий на него поезд…
В общем, странно все это было. Но, с другой стороны, жителей Соловьевского района странности не удивляли. Такое уж, видать, это было место. С давних пор творилось тут всякое. То обнаруживался на местных лугах невесть откуда взявшийся табун золотистых низкорослых лошадок с гривами до копыт и очень умными глазами; то шлепался на болото крупный летательный аппарат с иллюминаторами по поясу и люди из него — с продолговатыми глазами, оливковой кожей и странным акцентом — скупали в раймаге неходовой консервированный напиток «Фрукты-ягоды»; то ясным утром, без намека на дождик, возникало в небе чудное переплетение десятка радуг…
Газеты о таких штуках писали неохотно или не писали вовсе. Потому что, если нельзя что-нибудь объяснить и нельзя доказать, что это «что-нибудь» не бывает, остается одно — не упоминать совсем. Мол, и так люди привыкнут. И привыкли. К разговорам о туннеле и к тому, что время в Соловьях ежегодно отстает от столичного на шестнадцать с половиной минут, что при цветении черемухи здесь никогда не бывает холодов; и к тому, что во время ярмарки появляются иногда люди с нездешним говором, в странных одеждах и с чудными товарами…
Семейство Кукушкиных двигалось по дороге неторопливо: у бабушки побаливала спина. Филипп шел впереди, но тоже не спешил. Иногда его обгоняли знакомые ребята, в том числе и одноклассники. Они отпускали шуточки по поводу наряда. Естественно, из зависти. Филипп не реагировал.
Потом Филипп увидел, что сбоку пылит рясой по асфальту священник Стародубской церкви. Моложавый, с соломенной бородкой, в модных квадратных очках и твердой шляпе из синтетической соломки.
— Здрасте, дядя Дима! — независимо сказал Филипп.
— Приветствую… О-о! Ты будешь украшением ярмарки… Здравствуйте. — Отец Дмитрий раскланялся и со всеми Кукушкиными. — Софья Митрофановна, как ваша поясница?
— Грехи наши…
— Грехи грехами, а к доктору Платонову зашли бы все-таки. И пояс игольчатый рекомендую…
— Дмитрий Игоревич, я записала вас к протезисту на среду, — сказала мама. Она работала медсестрой в зубоврачебном кабинете. — Раньше никак… Филипп занесет талон. Все равно ведь не сегодня-завтра побежит к вам, не удержится.
— Благодарствую…
— Наверно, надоел он, — неловко сказала мама. — То и дело торчит у вас…
— Помилуйте! У нас обоюдный интерес. Просто других партнеров такого уровня нет в округе… Да вы не волнуйтесь, Екатерина Михайловна, разговоров на религиозные темы у нас не бывает. Стихийный атеизм этого отрока настолько неколебим, что перед ним бессильна была бы целая духовная академия. У нас один с ним общий интерес — игра…
— Филя у нас голова, — сказал отец. — Он меня в шахматы общелкивает за дважды два.
— Все бы ему игра, — вздохнула мама. — Да еще лазать куда не следует…
Именно стремление Филиппа лазать куда не следует было причиной знакомства его с отцом Дмитрием. В конце прошлого лета настоятель Стародубской церкви застал юного Кукушкина в своем саду сидящим в развилке яблони и дерзко жующим налитой «танькин мячик» — местный знаменитый сорт. Несколько других «мячиков» незваный гость держал в подоле майки.
— Спускайся, дитя мое, — суховато пригласил владелец сада. — Побеседуем, так сказать, на одном уровне.
Филипп счел ниже своего достоинства трусливо отсиживаться. Сбросил в траву яблоки и слез. И ощутил на своем запястье прочные пальцы настоятеля.
— Чадо, — ласковым баском вопросил отец Дмитрий, — ведома ли тебе древняя заповедь, Божья и человеческая, которая гласит: не укради?
Вырываться без надежды на успех было глупо и стыдно. Реветь — тоже стыдно. И главное, преждевременно. Филипп глотнул разжеванный кусок, потом сказал сумрачно и с вызовом:
— Подумаешь, три яблочка…
— Сын мой, — усмехнулся в бородку отец Дмитрий. — Бывало, что и одно яблочко, не вовремя сорванное, меняло судьбы миров и народов. Например, яблоко познания, коим сатана в образе змия искусил Еву… Слыхал?
— Слыхал… Это поповские сказки, — заявил Филипп. Он тут же струхнул от собственной дерзости, но принципы надо было отстаивать.
— Отчего же обязательно сказки? — Голубые глазки отца Дмитрия за квадратными стеклами заблестели от любопытства.
Филипп зажал в себе робость и заявил:
— Потому что никакого Бога нет.
— Да? — Отец Дмитрий словно обрадовался чему-то. — Но не Он ли предал тебя в мои руки, дабы возымела место справедливость?
— Не он… Просто я зазевался.
— Ну что ж… — Отец Дмитрий погрустнел. — Оставим тогда богословскую тематику и займемся грешной земной проблемой: что с тобой делать. А?
В тоне священника Филипп уловил какой-то нехороший намек и на всякий случай смирил гордыню:
— Я больше не буду…
— Да? — Бородка подозрительно зашевелилась. Не поймешь: смех в ней или еще что. — Но хотелось бы знать: искренне твое раскаяние или вызвано лишь страхом возмездия?
— Чего-чего? — стыдливо бормотнул Филипп.
— Я к тому, что мне надо решить: в соответствии с какими строками Писания поступить с тобой. Много в нем сказано о милосердии и прощении грехов своим ближним, но есть и такое поучение: «Урок же ему — урок. Лоза же ему — лоза»… Знаешь, что такое лоза?
Филипп догадывался. И понимал, что это гораздо неприятнее, чем пыльный чехол от Лизаветиного зонтика.
— Не-е… — выдавил он.
— Что «не»? Не лоза?
— Не имеете права, — угрюмо заявил Филипп.
— Это отчего же? Если сказано в Писании, что…
— А оно тоже… неправильное! Раз Бога нет, значит, и оно…
— Дитя мое, — назидательно произнес отец Дмитрий. — Для тебя оно неправильное, а для меня истинно. Ведь не я у тебя, а ты у меня… гм, в гостях. В чужой монастырь со своим уставом, как известно, не лезут… даже через забор. А посему — пойдем…
Зареветь было самое время. Филипп так бы и поступил, если бы имел дело с простым хозяином сада. Но отец Дмитрий был как бы идейный противник, и остатки гордости удержали Филиппа от унизительных воплей. Слабо упираясь, он семенил за настоятелем.
Тот привел пленника в комнату с узким, защищенным витой решеткой окном, сказал: «Посиди, чадо» — и удалился, шурша одеянием. Щелкнул замок. Филипп беспомощно переступил босыми ногами и стал озираться.
Было сумрачно, тлел в углу огонек лампады, и темнели неразличимые лики в искрящихся золотистых обрамлениях. Могучие кожаные книги стояли на полках аж до самого потолка. На покрытом бархатной скатертью столе рядом с магнитофоном «Феникс» дрыхнул серый сытый кот. На подоконнике стоял берестяной туесок с черникой и какая-то странная штука — клетка из тонких проволочных решеток с множеством разноцветных шариков. Створки окна были распахнуты, но решетка начисто исключала возможность бегства.
«Чик!.. — орал в саду невидимый воробей. — Чик!..» Он явно намекал Филиппу на предстоящие неприятности.
Раздались шаги, у Филиппа опустилось в желудок сердце, но отец Дмитрий явился не с орудием возмездия, а с корзинкой, полной «мячиков», самых отборных.
— Господь Бог милосерд, хотя его и нет, по твоему убеждению. Возьми и ступай с миром… Корзину потом не забудь принести.
— Да не надо… вот еще… — забормотал Филипп. — Мне и так хватило уж…
— Бери, бери… А коли захочешь снова, иди через калитку, она не заперта. На заборе же можно и штаны порвать, знаю по себе…
— Через калитку неинтересно, — насупленно признался Филипп.
— Ну… дело вкуса, конечно. Можешь и через забор… Держи корзину-то.
Филипп взял. Вздохнул. Сказал «спасибо». Потоптался.
— А это что? — Подбородком он показал на странную клетку с шариками.
— Это?.. Это, брат, игра такая. Хитроумная. Вроде пространственных шашек. Когда они ходят не по доске, а в трехмерном объеме, да еще с учетом проекции на дополнительные пространства… Понял что-нибудь?
— Чего не понять-то…
— Ну, дитя мое, от сомнений в себе ты не заболеешь… Даже я в этой штуке не сразу стал разбираться, хотя сам ее придумал. Давно, когда еще преподавал высшую математику в Южноморском политехе…
Филипп, стукая коленками по корзине, подошел к подоконнику. Провел глазами по блестящим проволокам.
— А если вот эти шарики… синий и красный вот так… пересекающая диагональ свободна для большого черного?
— Постой-ка, чадо, — быстро сказал отец Дмитрий. — Давай-ка поставим эту штуку на стол… Брысь ты, четвероногое… Вот так. Черный большой — это «дамка» с правом скользящего хода и поворота. А это… Нет, давай все в исходное положение.
Филипп уперся немытыми локтями в бархатную скатерть. Подпер щеки.
— У меня будут черные и желтые…
С той поры отец Дмитрий и обрел достойного соперника в игре, которую постигнуть до конца не могли даже ведущие аналитики Станции…
Матери Филиппа отец Дмитрий сказал правду. Споров о религии они больше не вели. Только иногда, охваченный победным азартом, Филипп нетактично поддевал соперника:
— А что же вам Бог-то не помогает?
— Только ему и дела такой ерундой заниматься, — ворчал отец Дмитрий, переживая очередной проигрыш. А когда наконец выиграл два раза подряд, на радостях показал Филиппу длинный розовый язык.
— А еще это… служитель культа, — сказал Филипп, крайне раздосадованный поражением.
— Грешен. Падок на соблазны и мирские радости… Давай еще разок, а?
Ярмарка разноцветно и горласто заполнила Гусиные луга. Уже издалека слышен был ее праздничный гул: рекламные крики динамиков, духовые марши и электронные «дзынь-бухи», слитный шум голосов, который прорезали чьи-то веселые и тонкие вопли. От всех этих волнующих звуков сердце колотилось, а ноги шагали все быстрее. Конечно, Филипп уже ни капельки не жалел, что пошел сюда. И вот ярмарка прихлынула вплотную, обняла со всех сторон. Обдала запахами свежих красок, фруктовых леденцов, бензина, лошадей, сиреневых букетов, соломы, стряпни и хлопушечного пороха. Оглушила, завертела…
В такие минуты хочется сразу оказаться везде, все увидеть, все купить, все попробовать. Мама и бабушка ухватили Филиппа за обе руки. Иначе, дело известное, — не сыщешь. Он даже не спорил, только вертел черной кудлатой головой — ошеломленно и молчаливо. Машинально жевал печатный пряник с гербом города Соловьи (непонятная птица, а под ней два скрещенных музыкальных рожка).
Было отчего закружиться голове. Справа, в пяти шагах, на сцене театра-автофургона плясали игрушечные актеры кукольной труппы «Добрый Карабас». Ниток не было — видимо, в массивной крыше фургона пряталось гравитационное устройство с заданной на весь спектакль программой… Слева небритый дядька в удивительно разноцветных лохмотьях показывал электронного попугая, который вытаскивал из коробки карточки с предсказаниями судьбы и картаво орал что-то про пиастры. Сам дядька тоже орал:
— Граждане! Если через три дня предсказание не сбудется, плюньте мне на шляпу!
Адрес дома с крыльцом, где будет выставлена для этой цели шляпа, красовался на плакате на груди у дядьки…
На длинных прилавках громоздились разноцветные груды корзин, матрешек, шкатулок. Искрились и переливались хрустально-прозрачные звери, посудины, игрушки и бусы — продукция Соловьевского хрустального завода.
Тетки в пестрых сарафанах щедро и почти задаром — по копейке штука! — раздавали сверкающих сахарных петушков на пластмассовых стерженьках с названием фирмы (потом десять таких палочек можно обменять на одного петушка).
Худой коричневый старик в белой чалме продавал длинноногих чубатых верблюжат — ростом Филиппу до пояса, пушистых и с ласковыми глазами. Филипп ринулся к ним всем сердцем. Но оказалось, верблюжата искусственные, с программным управлением…
Реяли над головами большущие разноцветные шары с клоунскими рожами. А выше их Филипп краем глаза вдруг зацепил сверкающий самовар. Тоже — летающий?
Нет, самовар висел на верхушке высокого желтого столба. По столбу натужно лез парень в синей майке и красных штанах. Метрах в трех от самовара он остановился, посидел неподвижно несколько секунд и поехал вниз.
— Филюшка, ты куда?
— Филипп, что за новости!
Но он молча волок бабушку и мать через толпу. К столбу.
Там, у подножия, сидя по-турецки на коврике, командовал полный бритоголовый мужчина с темными, как сливы, глазами и похожим на банан носом. Он продавал билеты желающим лезть за самоваром. Впрочем, после съехавшего парня желающих не было.
— Пуп-то мозолить, — говорили в толпе. — Ишь, надрывайся тут для него… Он, глядишь, билетами-то на машину себе заработает, пока кто самовар его ухватит…
— Сколько стоит билет? — неласково сказал Филипп Банану (так он мысленно прозвал хозяина столба и самовара). Его задергали с двух сторон: «Филюшка, да ты что! У нас есть самовар… Филипп, ну что опять за фокусы! Хочешь шею свернуть?»
Банан поднял глаза-сливы.
— Десять копеек… Ай, нет! Какой красивый мальчик! Лезь так. Детки бесплатно… Какой храбрый мальчик! Покажи им всем, что такое ловкость.
Филипп сунул в карман остатки пряника. Лягнув ногами воздух, сбросил растоптанные полукеды. Подвернул выше коленей свои роскошные штаны.
— Фили-ипп… — сказала мама.
Бабушка что-то шептала и постанывала. Отец посоветовал:
— На ладони поплюй.
Филипп деловито поплевал. Облапил руками-ногами гладкое дерево. Полез рывками, будто приклеиваясь к столбу.
Вокруг притихли. Только отец лупил кулаком о ладонь и басовито вскрикивал:
— Филя, давай! Жми, сынок!
Мама его дергала за рукав. Она была воспитанная, а отец, хотя и занимал интеллигентную должность старшего бухгалтера в группе снабжения Станции, часто «вел себя как грузчик с автобазы». Мама в такие минуты его стеснялась.
— Филя, не сдавайся!
Он и не сдавался. Лез. Сперва было не очень трудно ему — цепкому и легонькому. А на полпути стало ой-ей-ей, приходилось отдыхать. Но что это за отдых, если нельзя ни насколечко расслабить мускулы… Ладно, еще разок. Еще… Заболело в животе, руки и ноги немели и слабели… Ну, еще чуточку… Внизу шумел уже не только отец, а все зрители. Давай, мол, пацан, покажи этому наживале. А чего там «давай», когда уже сердце из затылка выпрыгивает и в глазах что-то черно-зеленое… Обидно до чего: самовар-то вон он, всего за полметра. Еще бы рывочек, другой — и тогда приз, и слава, и восторг ярмарочной публики…
Не осталось сил для рывка. Филипп всхлипнул и обморочно поехал вниз.
…Нет, насмешек не было. Наоборот, одобрительный гул: «Во малец! Выше всех забрался… Чемпион! Еще бы маленько… Да ему и так приз полагается, за рекорд!..»
Филипп сунул ноги в полукеды. Сказал, ни на кого не глядя:
— Конечно… У него он чем-то намазан, столб-то. Скользкий, как мыло…
— Ай, мальчик, зачем так говоришь! Ничего не мазано, все честно!
— Ты, дядя, не крути! — нажимали два крепких мужичка (видать, приятели отца). — Знаем мы твое «не мазано»! Мальчишка выше всех залез, ему все равно премия положена! За достижение!
Зрители вокруг шумно поддерживали эту идею.
— Ай, граждане-товарищи! Почему премия? Хороший мальчик, да, но ведь не забрался! Если каждому, кто не забрался…
— Это не каждому! Это ребенок! Детям везде скидка полагается, сам говорил!
— Ну какая скидка? Не достал самовар…
— Пускай не самовар! Давай какой другой приз! Пацан заработал!
— Какой такой другой, граждане?.. Ай, ну хорошо! Хороший мальчик, пусть! Я все понимаю! Реклама!.. Гляди, мальчик, выбирай! — Банан, сидя по-турецки, плавно повел вокруг себя ладонями. На разостланных мешках стояли и лежали блестящие сапожки из искусственного сафьяна, плюшевые альбомы с чеканкой, расписные кухонные доски, кованые сундучки и резная портретная рама с потертой позолотой.
Филипп, уже отдышавшийся и ободренный поддержкой масс, прошелся взглядом по этому добру. Спросил ревниво:
— А это что? — И дернул подбородком в сторону большущей круглой корзины — перевернутой и накрытой мешком.
— Ай, ну что ты, мальчик! Это совсем не для тебя…
— Давай-давай, дядя, показывай! — заволновались зрители.
— Что за люди!.. Пожалуйста, граждане… На, мальчик, смотри. Хочешь? — Банан поднял корзину.
У врытого в землю колышка, привязанный марлевой тесемкой, топтался огненный петух.
Зрители на миг притихли. Такой красавец! Кроваво-алый зернистый гребень был тяжел, как царская корона. Перья отливали всеми оттенками надраенной бронзы и меди. Шпоры на красных лапах — как у старинного драгуна. Ослепленный пестротой и светом, петух помотал гребнем, вопросительно сказал:
— Ко-о?
И вдруг вздыбил перья, рванулся, поднял крыльями вихрь. Что-то хрипло прокричал. Рванулся снова. На людей! Кое-кто попятился даже.
— Во… приз…
Филипп не попятился. Хотя, конечно, сердце боязливо застучало. Петух медленно поворачивал голову, словно выбирая среди зрителей жертву. Топорщился, греб свободной лапой пыль. Но великолепие этой птицы было в сто раз сильнее, ярче его свирепости. И Филипп в двух метрах от петуха сел на корточки.
— Петя… Петя…
«Петя» обратил на мальчишку огненный взор. «Ох, беда», — понял Филипп, но поздно. Петух рванулся, оборвал завязку. Филипп кувыркнулся назад и бросился от этого сгустка перьев и злости. Под перепуганные и насмешливые вопли, под хохот…
За несколько секунд мальчишка и петух пролетели сотню шагов среди прилавков, ларьков, телег и автофургонов. На задах какого-то павильона поскользнулся Филипп на устилавшей землю соломе. Брякнулся, перелетел через голову. Сел. А петух… он тоже затормозил. Он ходил боком в трех шагах, клокотал, как раскаленный чайник, рыл солому когтями и тряс гребнем. И глядел на Филиппа глазом с оранжевым ободком. Филипп сообразил, что сию секунду петух еще не бросится. Чего-то ждет. Может, вырабатывает тактику? Обдумывает? Используя спасительную отсрочку, Филипп торопливо сказал:
— Ты чего, дурак? Я с тобой по-хорошему…
— Ко-о? — недоверчиво отозвался петух. В его оранжевом глазу, кажется, поубавилось непримиримости.
— Ты такой красивый, — полушепотом приласкал его Филипп.
— Ко-о… — согласился петух со скромным самодовольством и перестал рыть солому. Перья пригладились.
С ласковым упреком (в точности как Тамара Семеновна в их третьем классе) Филипп заговорил снова:
— Ты такой умный, а так себя ведешь. Ты же сам себя подводишь…
Петух шевельнул крыльями (так люди смущенно поводят плечами). Бормотнул. Что, мол, такого я сделал-то…
Филипп нащупал в кармане огрызок пряника, раздавил его пальцами на крошки.
— Петя, иди… На, поклюй.
Петух перекинул на другой бок гребень. И другим глазом глянул на Филиппа. Потоптался. Подумал. Подошел.
Клюнул.
Деликатно так поклевал крошки на ладони, будто и не гонялся только что за этим мальчишкой.
— Ко-о…
— Хороший…
— Ко-о…
Филипп осторожно прошелся пальцами по шелковистым перьям. Погладил мизинцем гребень. И… то ли от его руки тепло передалось петуху, то ли от петуха Филиппу, или вообще это было что-то другое, но стало ясно: отныне Петька и Филипп никогда не сделают друг другу ничего плохого.
Не обращая внимания на сбежавшихся людей, Филипп выдернул из полукедов шнурки, соединил морским узлом, привязал конец к петушиной лапе.
— Пойдем, Петя…
Навстречу спешило все семейство Кукушкиных.
— Ты с ума сошел!
— Филюшка! Господь с тобой…
— Ай да Филя!
— Вот, — сказал Филипп Банану. — Всё. Я его забираю!
— Филипп! Ты рехнулся? — Это мама, конечно. — Петуха нам еще не хватало! Где он будет жить? Товарищ… э… продавец!..
— Ай, мальчик! Ты молодец, но это нельзя! Это не приз! Другой товар!.. Бери что хочешь: вот сапоги, вот сундук. Петуха нельзя!
— Сами же сказали, а теперь нельзя?! — взревел Филипп.
— Шутка была! Петух по другому списку. Вот, смотри, прейскурант! Хочешь, доплачивай десять рублей. Или старый рубль серебром…
Филипп мокрыми глазами обвел толпу. Но то ли сменились уже зрители, то ли изменилось их настроение.
— А ты потряси рубаху-то, — послышался добродушный совет. — Глядишь, и насыплешь денег, сколько надо. Вон их на тебе…
— Мама! — отчаянно сказал Филипп.
— Не выдумывай!.. Отдай дяде веревочку.
— Па-па!
— Ну, Филя… Если мама…
Вот так! Когда на столб лезешь, «Филя, давай!». А тут — «если мама»… Филипп закусил губу, чтобы не реветь при всех, рывками раскрутил вниз штанины и пошел прочь, ни на кого не глядя. Семейство Кукушкиных, смущенно окликая сына и внука, двинулось за ним. К счастью, очень скоро повстречались в толпе Лис, Рэм и Глеб — старший Рэмкин брат.
— Ребята, скажите хоть вы ему! — взмолилась мама. — Петуха захотел… Пусть он с вами погуляет, а нам еще надо в продуктовые ряды… Иван, ты где?.. Ну конечно! Сбежал уже пиво пить. Теперь не дождешься…
Филипп остался с ребятами. Но смотрел неласково. А как еще на них смотреть? Вчера только Лис уговаривала: «Нам без тебя скучно будет», а сегодня слиняли куда-то без него… Но Лис быстро сказала:
— Погляди, что мы тебе купили.
Она протянула стеклянный мутновато-прозрачный шар величиной с отборный «танькин мячик». Внутри что-то шевелилось и переливалось. Шаромультик! Эти игрушки делали на Стеклянном заводе по какому-то хитрому и таинственному рецепту. Берешь такой шарик в руку, пристально смотришь на него, и внутри появляются всякие фигурки, звери, кораблики, домики. То ли от тепла, то ли от действия биополя. Если постараться, можно увидеть то, что задумал. И даже целое кино прокрутить силой своего воображения. Редкая была игрушка, многие о такой мечтали. И Филипп… В другое время он возликовал бы, конечно, и простил бы Лис все прошлые обиды. Но сейчас только сдержанно вздохнул:
— Спасибо…
В шарике, который лег ему в ладонь, появился огненный петушок. А в голове — мысль: что, если попытаться продать шаромультик за десять рублей? Или за старый серебряный рубль, какие ценились в Соловьях наряду с бумажными червонцами?
Но кто купит у мальчишки?
Филипп глазами пробежался по толпе. И вдруг сказал быстро:
— Стойте, я сейчас!
Через некоторое время с ярмарки домой двигалась такая компания. Впереди Филипп с тяжелым и смирным Петькой на руках. За ним — Лис, Рэм и Глеб. Потом охающая бабушка, смущенный отец (найденный в пивном павильоне «Оазис») и мама. Рядом пылил отец Дмитрий с набитым покупками спортивным рюкзаком.
Он был тоже смущен. Мама говорила:
— Ну, право же, Дмитрий Игоревич, вы сами как дитя. Один подлетает: «Дайте взаймы», а другой сразу…
— Но, Екатерина Михайловна, не взаймы я, а от души. Ибо сказано, что ежели во благо ближнему, то…
— Во благо этому ближнему! А нам каково? Где мы будем держать такое чудовище?
— Что одно чудовище, что два… — хихикнула Лис.
— Екатерина Михайловна! Да я же и не уразумел сразу, что за петух-то… Оно ведь как было. Чадо подбегает: «Ой, скорее, очень вас прошу, а то кто-нибудь раньше меня купит». Я полагал, игрушка какая-то, а не живая Божья тварь… А в кармане с давней поры лежал этот рубль серебряный, с орлом еще, экспонат музейный, можно сказать. Я и не думал, что когда-то понадобится. А тут вижу: сам Господь предрасположил.
Филипп шевельнул лопатками, давая понять, что хотя он и благодарен отцу Дмитрию, но тем не менее отвергает его религиозную трактовку событий.
— Господь… — вздохнула мама, примиряясь с неизбежным. — Деньги Филипп занесет сегодня. Рубля такого нет, конечно, так что бумажную десятку…
— Помилуйте, Екатерина Михайловна! Я бескорыстно, чтобы дитя радовалось…
— Занесет, занесет… Все равно небось отправится к вам в эту сумасшедшую головоломку играть…
— Ага, мы придем, — сказал Филипп и ласково подул на Петькины перышки.
Сначала все шло обыкновенно. Рэм и Глеб выпросили на Станции несколько ящиков от аппаратуры, ловко разобрали их на рейки и сколотили во дворе у Кукушкиных большой курятник. Точнее, петушатник, потому что это было персональное жилище для Петьки. Петька там ночевал. А днем ходил по всему Луговому, ухаживал за курицами, время от времени лупил местных петухов — то есть вел обычную жизнь первого красавца и кавалера. Почти никого из людей к себе не подпускал. Только к матери и бабушке Филиппа относился снисходительно, поскольку они подсыпали в петушатник зерно и ставили воду. И еще он побаивался Лис (может быть, из-за лисьего имени этой девчонки, а скорее всего — вслед за хозяином). С некоторым уважением относился и к отцу Дмитрию. Возможно, и впрямь понимал, что благодаря ему попал к Филиппу.
Когда Филипп и отец Дмитрий в садовой беседке двигали по пересеченным проволокам похожие на зерна разноцветные шарики, петух, стоя на перилах, смотрел на это дело с одобрением и порой что-то советовал Филиппу:
— Ко-о…
С Филиппом они жили душа в душу. Где бы Петька ни гулял, стоило Филиппу посвистеть или покричать, как пышный кавалер оставлял млеющих от восторга хохлаток и пеструшек и мчался к своему другу. Часто они гуляли вместе (конечно, уже без всякого шнура на ноге). Бывало, что Петька в порыве нежности и преданности взлетал к Филиппу на плечо. Это, по правде говоря, было не очень приятно: лапы у него когтистые, сам тяжелый. Филиппа перекашивало на один бок, жесткие перья терли щеку и ухо. И все-таки это здорово: пройтись по поселку с такой грозной и роскошной птицей на плече. Правда, находились дураки и завистники, кричавшие в спину: «Ха-ха! Два петуха!» Они, очевидно, намекали на яркий костюм Филиппа. Но известно, что умные люди на глупые шутки внимания не обращают. К тому же стоило обернуться, как насмешники драпали.
И все было прекрасно до одного странного случая. Шел Филипп с петухом на плече по главной улице Лугового (пустой по причине жары и рабочего времени), и вдруг Петька затоптался, заклекотал по-орлиному, махнул крыльями, перепугав и чуть не свалив хозяина с ног. Взмыл и… растворился в ясном воздухе — в тишине, солнце и запахе доцветающей сирени.
— Пе-еть! — заорал Филипп в пустоту. Потом потерянно и обиженно сел на край плиточного тротуара. Прямо хоть плачь, хоть головой стукайся: «Что с ним? Куда он? Неужели насовсем?» Оказалось — не насовсем. Вскоре Петька шумно спланировал из пустоты и затоптался рядом. Он был, кажется, смущен, однако прятал это под некоторой развязностью. Ничего, мол, не случилось, не стоит и говорить…
— Ты где был, паразит?
Петька сделал вид, что внимательно оглядывает окрестности.
— Через барьер куда-то мотался? Умеешь, да? А кто разрешил?
— Ко-о… — уклончиво сказал Петька.
— В следующий раз только попробуй смотаться один!
Петька попробовал. Через сутки. Сидя на своем петушатнике, он издал тот же орлиный клич и вскинул крылья, но Филипп ухватил его за лапы. …Махнуло ветром. Черным ветром пустоты, как во сне. Помчались мимо не то искры, не то звезды. И сам Филипп куда-то помчался — то ли вверх, то ли вниз. Душа замерла сразу и от жути падения, и от восторга. Филипп заорал и зажмурился. Но глаза тут же «растопырились» опять. Пальцы отчаянно сжимали петушиные лапы. Петька разгонял крыльями черноту. И тоже орал — не то от ужаса, не то от радости. …Они приземлились на странной лестнице. Она висела среди звездного пространства и плавными поворотами уходила вверх и вниз. Там и там в бесконечность. Филипп крепко щелкнул о ступень новыми (лишь накануне купленными) сандалиями, поскользнулся и сел. Ступени были из очень скользкого стекла. Петька дернулся, вырвался, встал рядом, неловко заскреб лапами по стеклу. Сорвался, покатился по ступеням — этакий вопящий «кукареку» шар из огненных перьев. Филипп хотел вскочить, тут же грохнулся и тоже заскользил по лестнице, пересчитывая ступени. И через всю свою перепуганность и боль от ушибов замечал все-таки, что при каждом толчке, на каждой ступени он видит разное.
…Очень синее небо, а в нем похожие на планеты зеленые и коричнево-голубые шары. …Переплетение громадных зеркал, в которых отразилось множество Филиппов и Петек, причем в разных позах. …Скрученные винтом белые постройки и мосты над скалистыми бухтами, в которых клубилась темнота. …Повисший в оранжевом пространстве жидкий, как исполинская капля воды, прозрачный шар, в котором плавали какие-то чешуйчатые звери. …Поле с желтой травой, где сшибались в дикой скачке всадники в блестящих, как самовары, латах…
Наконец Филипп треснулся крепче прежнего и увидел себя на громадном — до горизонта — поле из ровного темного стекла. Глубоко под стеклом шевелились не то растения, не то щупальца. Это было страшновато, и Филипп глянул вверх. Светили сразу три солнца — два белых и голубое. Они слепяще отражались в стекле. Кое-где подымались высоченные белые сооружения, похожие на перевернутые шахматные фигуры — узкая часть внизу, а наверху — круглая площадка. На одну такую площадку опустился с высоты большущий черный шар — мягкий, приплюснутый, с неприятным крысиным хвостом…
Петька плюхнулся рядом с Филиппом и опять скреб лапами по стеклу. Наконец встал. Махнул крыльями, и… нет его!
— Ты куда?! — завопил Филипп.
«…Да… да… да…» — звонко заголосило отовсюду эхо.
Ох как жутко стало Филиппу. Он отчаянно заскользил, поднялся, брякнулся опять на коленки… Где он? Что теперь будет? Ясно одно — реветь и звать на помощь бессмысленно. А подлый Петька рванул куда-то в одиночку. Куда?! Филипп зажмурился от горького отчаяния. И снова как бы увидел лестницу. Но не просто так, а в перекрестье светлых нитей… что-то очень напоминающих. Может, игру в многомерные шашки? На скрещениях нитей дрожали цветные огоньки, словно что-то подсказывали. Так бывает, если заблудишься среди улиц, на которых раньше не бывал, и вдруг видишь знакомое: трамвай с известным тебе номером или привычную телевышку за чужими крышами… Такими были эти огоньки. И Филипп не успел разобраться, что означает каждый из них, потому что ближний — оранжевый, трепыхающийся — был, безусловно, беглец Петька… Догнать бы только!
Филипп, скользя, опять встал. И опять зажмурился. Вытянул вслед за Петькой руки. Он знал, что надо лишь оттолкнуться для прыжка. Но подошвы снова раскатились. Филипп наконец догадался, сбросил сандалии. Босыми ногами стоять на стекле было надежнее. Оно оказалось прохладным и плотно прилегало к ступням. Филипп стремительно присел и прыгнул… в темноту, расчерченную светлыми нитями бесконечной координационной сетки. За петухом…
Они приземлились прямо во дворе. Филипп сказал:
— Ты у меня еще побегай, котлета по-киевски. Доиграешься… — Он был очень сердит.
Но Петька повел себя виновато и льстиво. Ходил следом, говорил свое «ко-о» извиняющимся тоном и словно объяснял: «Я же хотел как лучше».
А может, он и правда хотел научить Филиппа свободно путешествовать по космической лестнице и по всяким дальним краям?
…В следующий раз Филипп не стал хватать Петьку за ноги, а просто рванулся следом. И опять они оказались на лестнице. Петька держался рядом. Босой Филипп не скользил… Прежде всего он, зажмурившись, отыскал среди переплетений сетки точку вчерашней посадки на стеклянном поле. Надо было забрать сандалии, а то бабушка и мама покоя не давали: «Где ты, растяпа, их посеял?» Дело едва не сорвалось. Потому что, приземлившись на площади под тремя солнцами, Филипп увидел перед собой черный мягкий шар. Высотой метра два. Это была голова! С мясистым носом, толстыми губами и зелеными задумчивыми глазами (каждый — величиной с тарелку). От макушки тянулся тонкий-тонкий хвост. Кончиком хвоста шар держал сандалии Филиппа на уровне глаз, рассматривал.
Филипп шлепнулся. Толкаясь пятками, отъехал на заду подальше. И тоненько сказал «здрасте». Шар отвел сандалии от глаз и глянул на Филиппа. И тому очень захотелось домой. Но… без сандалий-то совсем со свету сживут. Филипп глянул на них и робко сказал:
— Это мои. Я вчера оставил…
Голова улыбнулась, показав белые (размером со стакан) зубы и розовую внутренность метрового рта. Петька перепуганно завопил и кинулся в пространство. Филипп не кинулся, потому что обмер. Голова, улыбаясь, поставила перед ним сандалии, беззвучно взмыла и села на площадку ближней башни.
— Спасибо… — слабым голосом сказал Филипп и поспешил за Петькой. …Потом они бывали в разных местах. Гуляли по громадному городу со стоэтажными домами, непонятными машинами и причудливо одетыми людьми, которые говорили на каком-то птичьем языке, а на мальчишку с петухом не обращали внимания. Приземлялись на берегу зеленого озера, в глубине которого можно было разглядеть стеклянные здания с огоньками. Бродили по каменным коридорам с выбитыми на стенах непонятными надписями. Видели (правда, издалека) стада косматых мамонтов на желтой равнине под бледно-полосатым холодным небом…
Конечно, Филипп хвастался перед ребятами своими путешествиями. Конечно, те не верили. До той поры, пока он однажды не исчез вместе с Петькой у них на глазах. Через десять минут он принес им керамическую плитку с улыбчивой шестилапой и крылатой кошкой — от пустого красивого здания, которое одиноко стояло посреди волнистых песков под зеленым безоблачным небом, где светило маленькое солнце и висел великанский бледный полумесяц.
Тогда поверили. Рэм сказал:
— Ты там осторожнее, шею не свихни.
А что он мог еще сказать? Все равно не удержишь, не запретишь.
А Лис заметила:
— Ты небось там все стены исписал: «Здесь был Филя».
— Сама такая… — обиделся Филипп. Что он, в самом деле, совсем дурак? В третьем классе уже проходили охрану памятников и заботу о природе…
Иногда Петьке все же удавалось удрать одному. И Филипп отправлялся на поиски. Теперь это было нехитрым делом: с крыльца или с забора бултых в пустоту! Оглянешься в полете, прикинешь среди пространственной сети, где искать беглеца, — и туда. А он — то с дикими курами среди лиловых зарослей и громадных, похожих на беседки грибов, то червей ищет на берегу белого, как молоко, пруда, в котором басовито квакают исполинские, больше самого Петьки, лягушки…
А однажды Филипп выследил Петьку на обыкновенном дворе, у дощатого дома рядом с железнодорожной насыпью. По двору ходили белые пыльные куры, но Петька был не с ними. Он беседовал с мальчишкой. Мальчишка этот — старше Филиппа года на три, худой, в пятнистых шортах и майке, загорелый, хотя всего лишь начало лета, — сидел на корточках и говорил Петьке:
— Цып… Кригер… Откуда ты взялся? Это ты?
Петька снисходительно кивал гребнем и говорил свое «ко-о», будто соглашался. Не нападал!
— Это не Кригер, а Петька, — ревниво и дерзко сказал Филипп. — Он мой!
Мальчишка встал. И обезоружил Филиппа улыбкой.
— Здравствуй… Твой? Ну и хорошо. А где ты его нашел?
Так Филипп Кукушкин познакомился с Витькой Моховым, а скоро и с Цезарем Лотом. Те не стали заявлять хозяйские права на петуха, хотя Витька твердо был уверен, что это Кригер, занесенный в Луговой в результате неудачного (или, наоборот, удачного) эксперимента.
— Главное, что живой! — радовался Витька.
Филипп все же спорил сначала:
— А почему он тогда к вам ни разу не прилетел обратно?
— Я тоже удивляюсь… Может, напугался после того опыта и не хочет. А может, забыл дорогу… Все равно это он! Смотри, он откликается на Кригера!
Так и звали потом — то Кригером, то Петькой.
Витька и Цезарь оказались люди что надо! Над костюмом с монетами не смеялись, «неумытиком» не обзывали, разговаривали всегда так, будто они и Филипп одинаковые по возрасту. И все объясняли понятно. Витька сказал, что полеты в темном пространстве со звездами называются «прямой переход», и очень завидовал, что Филипп переносит это дело шутя. Сам Витька при каждом переходе непонятно отчего мучился, а Цезарь и совсем летать не мог. Но все равно они были отличные ребята, и Филипп даже сказал однажды Витьке:
— Ты похож на Ежики…
— На каких ежиков?
— На Ежики. Так одного моего друга зовут. Он тоже такой же… никогда не дразнится. Только он сейчас уехал на Полуостров. Через туннель. Жалко…
— А разве ты не можешь его навестить?
— Через туннель? Мама не пускает…
— Да нет же! Переходом!
— А как?.. Я… не знаю куда…
Понадобилось несколько часов, чтобы обсудить все свойства прямого перехода и сделать кое-какие выводы (Цезарь, бедняга, конечно, только слушал да вздыхал). Стало ясно, что переходом этим попасть можно не в любую точку, не наобум куда-то, а лишь в такое место, где тебя кто-то ждет, или туда, где ты кого-то или что-то ищешь или с кем-то хочешь встретиться. Короче говоря, надо знать, куда стремишься…
— Петька, выходит, тоже знал, — заметил Филипп.
— А ты думал! Кригер — не дурак, зря не полезет… И обрати внимание: он ведь ни разу не сунулся в какой-нибудь мир с метановой или аммиачной атмосферой или с большими опасностями. Только туда, где можно жить и дышать…
— Ох, ребята, — вдруг встревожился Цезарь, — а если Филипп в каком-нибудь уголке Вселенной подцепит вредные бактерии и занесет к людям эпидемию? Всякое может быть.
— Почему это именно я? — обиделся Филипп.
— Но Витька ведь так далеко не летает…
Филипп подумал.
— Не-е… По-моему, межпространственный вакуум, — он сказал эти новые для себя слова очень солидно, — уничтожает всякую заразу… А я уцелел. Значит, я хороший.
— При чем здесь ты? — удивился Цезарь.
— Лис вчера сказала, что я хуже чумы…
Посмеялись. Потом порассуждали (в основном Витька) о различии между прорывом через локальные барьеры и прямым переходом. Пришли к выводу, что разница такая же, как между почтой восемнадцатого века и радио. У прямого перехода все другое — и физические законы, и скорость… Барьеры и туннели между гранями, видимо, кое-кому были известны еще в древности. А вот чтобы мгновенно просверлить толщу Кристалла…
— Ну, расхвастались, — вдруг сказал Витька, посмотрев на Цезаря. — Сами еще как слепые котята…
Но конечно, не такие уж они были слепые. Ведь пространственную сеть с координатами они в полете видели оба — и Витька, и Филипп. Витька объяснил, что если Филипп захочет и постарается, то сможет, наверно, отыскать в этой сетке и Полуостров, где живет Ежики.
Филипп поверил. И попробовал. Полуостров и дом Ежики он вычислил и побывал там. Причем один, без Петьки. Но это случилось позже. А сперва они побывали на Якорном поле. Филипп и Витька, без Цезаря.
Наверно, Цезарю было обидно. По крайней мере, так думал Витька. И пришлось немало поломать голову, пока наконец не нащупали путь от Реттерберга до Якорного поля не прямым переходом, а через локальные барьеры и вдоль Меридиана. Не близкая оказалась дорога, но все-таки однажды на поле, где лежали в сорняках ржавые якоря и стояла старая кирпичная крепость-кронверк, сошлись Филипп, Витька, Цезарь, Лис, Рэм и Ежики.
Разные и чем-то похожие друг на друга. Может, тем, что знали о переходе и умели проходить сквозь барьеры? Одни больше умели, другие меньше, но все равно каждый мог шагнуть хотя бы через одну границу пространства. Потому и Пограничники.
Они понимали друг друга, и потому им было хорошо вместе. А может быть, и не только поэтому. Просто на стыке, на границе разных пространств, судьба свела своими тропками людей, которым предназначено было стать друзьями. Тут не разберешься. Да никто и не думал разбираться. Сходились вместе и радовались друг другу…
Два раза собирались на Якорном поле, а потом Филипп вывел их к Башне…
Лето было бесконечным. Казалось, кто-то растянул его, чтобы вместилось как можно больше событий. Стояла еще первая половина июня, а с Филиппом случилось такое множество приключений, что хватило бы на целый год: и полеты с Петькой, и новое знакомство, и визит на Полуостров, и встречи на Якорном поле… А потом было вот что.
Однажды Петька удрал опять, и Филипп нашел его среди степи с клочковатым кустарником и пестрой травой. В траве кое-где стояли серые каменные идолы ростом со взрослого дядьку, но в три раза толще и с неласковыми лицами без ртов. Они были горячими от солнца. Солнце, белое, как расплавленное серебро, светило в бледном от зноя небе. Густо пахло какими-то цветами.
Петька разгребал землю у подножия идола. Он покосился на Филиппа, сказал свое «ко-о» с большим недовольством, замахал крыльями и пропал. Видимо, сбежал домой, уклоняясь от неприятных объяснений.
Филипп оглянулся. Место было неинтересное, разглядывать особенно нечего. Он зажмурился, чтобы сигануть вслед за Петькой. В глазах плавали от солнца зеленые пятна, сетка не появлялась.
Вначале Филипп не испугался. Вздохнул поглубже, зажмурился еще раз… и почувствовал себя как в душном, обложенном ватой мешке. Жара и сладкий запах кружили голову, лишали сил. И Филипп с нарастающим ужасом понял, что нет у него прежней силы, прежнего умения бросаться в пустоту между разными пространствами. Знойный воздух степи обволакивал, растворял его в себе.
Он встряхнулся, отчаянно заорал:
— Петька-а-а!
Но голос увяз в солнечной тишине. Степь держала мальчишку в плену.
Филипп заревел. Ужасно захотелось домой. И не то чтобы он понял умом, но ощутил душой, в какой страшной, непреодолимой дали оказался вдруг от своего Лугового… Это ощущение было таким жутким, что даже слезы остановились. И тут же высохли на щеках под белыми лучами. Филипп, раздвигая высокую траву с желтыми зонтиками цветов, побрел, не зная куда… Хотел еще раз крикнуть Петьку, но голос осекся…
Он шел довольно долго и вдруг услышал сзади равномерные толчки. Это рысью догонял Филиппа всадник. Полуголый мальчишка на рыжей длинногривой лошадке.
Нельзя сказать, что все в жизни встречи с незнакомыми мальчишками проходили у Филиппа гладко. Но сейчас он просто возликовал. Все-таки живой человек, настоящий! Не какой-то каменный идол или громадная башка с крысиным хвостом. Тем более что похож был мальчишка на знакомого четвероклассника Стасика Блинова, человека незадиристого и разумного. Курносым лицом похож, короткой белобрысой стрижкой, редкими веснушками, глазами с золотинкой. Плечи у мальчишки шелушились от загара, на груди на цепочке висело что-то круглое и блестящее. Вместо штанов — не то повязка, не то юбочка с бахромой.
Это все разглядел Филипп, когда лошадь стала в двух шагах. Мальчик смотрел с седла спокойно и по-хорошему. Даже понимающе как-то.
— Ххто-у… — сказал он негромко. Или это означало «кто ты», или приветствие на здешнем языке.
— Филька я, — насупленно объяснил Филипп. — Кукушкин. Заблудился… Из Лугового я. Понимаешь?
А что он мог еще сказать?
Мальчик, наверно, не понял. Но и не удивился. Проговорил что-то еще по-непонятному. Филипп виновато пожал плечами. Тогда всадник протянул руки: лезь ко мне. Нагнулся, ухватил Филиппа за локти (сильный такой!), дернул вверх. И Филипп оказался на лошади, впереди седла. Лошадь оглянулась, весело фыркнула, обдав ветром Филькины босые ноги.
И поехали… Было тряско, не очень-то удобно, зато здесь, повыше над землей, сонно-сладкий запах цветов был слабее. Словно сквознячком повеяло, и у Филиппа появилась надежда. Он хотел спросить: куда едем и зачем. Но мальчик сказал:
— Ха-атта! — И лошадь перешла на галоп.
Верхушки трав захлестали Филиппа по ступням. Он ойкнул, вцепился в гриву. Налетела встречная тень, хотя в небе — ни облачка. Что-то лопнуло, зазвенело, будто проскочили сквозь натянутую пленку. Филипп увидел, что уже вечер — желтый закат над пологими холмами, которых до сих пор не было. Увидел странную, косо стоящую башню. Было прохладно, пахло осокой…
Лошадь стала, мальчик соскочил, помог слезть Филиппу. Повел по сторонам тонкой рукой с расцарапанным локтем. Сказал что-то по-своему, но Филипп его понял. Не слова, а смысл понял: «Сейчас иди, не бойся. Отсюда дорога куда хочешь…» Филипп зажмурился. И точно — все теперь было как полагается. Светилась в пространстве сеть, дрожал в ней желтый огонек — дом в Луговом.
Филипп открыл глаза, встретился взглядом с мальчиком и почему-то смутился, засопел. Мальчик смотрел, словно спрашивал: «Ну что? Все хорошо теперь?» — Ага… — сказал Филипп. — Спасибо… А ты кто? Ты сюда придешь еще? — Ему не хотелось почему-то расставаться.
Мальчик понял или не понял, но кивнул. Вскочил в седло, показал на башню, потом вокруг. Сказал что-то, улыбнулся, стукнул голыми пятками о лошадиные бока. Поскакал и пропал за башней, будто не было…
Прежде всего Филипп слетал домой. Изловил Петьку и посадил его за вредность на целый день в петушатник. И сразу вернулся к башне. Задрал голову.
— Как ты не падаешь, а? …Потом, когда ребята стали собираться здесь регулярно, они все разглядели внимательно. Однако многое осталось непонятным.
На свете давно известны падающие башни: Пизанская, Невьянская, Дум-тоор в марсианской Долине Льда и так далее. Но эта из всех из них была, без сомнения, самая падающая. По всем законам гравитации следовало ей грохнуться и рассыпаться. А она стояла неколебимо. И видимо, очень давно. В какие-то неведомые времена и неведомо кто сложил башню из громадных, плохо отесанных глыб. Четырехгранная, с полукруглым входом без дверей, с черными щелями окон-бойниц на разной высоте, она сильно суживалась вверх, и увенчивала ее крыша в виде пирамиды, с кривым ржавым копьем. Скорее всего, крыша была из полуистлевшего теса, но как следует не разглядишь: высотища-то метров пятьдесят. Стояла башня так косо, что сперва и подходить было боязно. Потом привыкли. Тем более что внутри башня вовсе не казалась наклонной. Стены уходили вверх строго вертикально и терялись в желтоватой полумгле — потолка не было видно. Надо сказать, что вообще башня внутри казалась гораздо просторнее, чем снаружи, а высота представлялась совсем какой-то недосягаемой. И вот из этой-то клубящейся и словно чуть-чуть подкрашенной закатом полумглы спускался ржавый, граненый, толщиной в руку стержень маятника.
О маятнике особая речь. Он был громаден. Литой, из потемневшей меди, метровый шар был надет на стержень невысоко от пола. Точнее — от круглой, размером почти с цирковую арену площадки, усыпанной крупным гравием и огороженной низкими гранитными брусками. Страх подумать, сколько этот шар весил.
Маятник двигался. Вечных двигателей, конечно, не бывает, но, видимо, качала его какая-то скрытая энергия, или запас изначальной инерции был так велик, что сохранился на века. Шар плавно ходил над площадкой — семь секунд туда, семь обратно. Когда он останавливался на миг у гранитного поребрика, что-то звонко щелкало и отдавалось эхом, словно оконечность маятника цепляла металлическую пластинку. Но никакой пластинки не было.
Никто не мог разглядеть: прицеплен стержень к потолку или уходит в какие-то надзвездные дали. Возможно, что и уходил. В бесконечность. По крайней мере, двигался он вертикально, без заметного угла наклона. А нижний конец его, под шаром, шел над площадкой в середине и у края на одной высоте — сантиметрах в десяти от гравия.
Лис высказала мысль, что это маятник Фуко. Рэм возразил, что маятник наверняка сделан в те времена, когда Леона Фуко, знаменитого инженера и ученого, не было на свете. К тому же, как известно, маятник Фуко не зависит от вращения Земли. Если он ходит долго, заметно, как линия его качания постепенно перемещается. Точнее, это поворачивается Земля, а линия остается в пространстве неизменной. Здесь же острие стержня под шаром неизменно ходило между желтыми и черными камнями, вмурованными в гранитную окружность.
— А ты уверена, что здесь Земля? — тихо спросил у Лис Ежики.
— А что? Вон бабочка-крапивница летает…
— А может, этот маятник ходит вдоль Меридиана? — осторожно предположил Витька.
— Какого? — недовольно сказала Лис.
— Генерального…
— Что это за штука?
— Ну… считается, что направление вдоль ребер Кристалла. То есть границ, которые лежат между пространствами. Его не везде можно определить, только в редких местах… Это условное понятие, конечно.
— Понятие условное, а шарик-то ого какой… материальный, — заметил Рэм.
— К сожалению, мы едва ли сможем расшифровать надпись, — сказал Цезарь.
Шар по экватору был опоясан медной широкой лентой с отчеканенными знаками. Они напоминали старинные готические буквы, но были совершенно непонятны. Приклепанная к шару в нескольких местах лента кое-где отошла. Один конец был сильно отогнут.
— Будто кто-то отодрать хотел… — задумчиво сказал Филипп. — А может, и правда хотели… Великан какой-нибудь или чудовище.
Всем стало немного не по себе. Но вскоре убедились, что никаких великанов и чудовищ здесь не водится. Водились птицы в кустарнике, что разбросан был тут и там (в нем оказалось много сушняка, и это пригодилось для костров). Водились бабочки, жуки и стрекозы, а в мелких озерках, почти лужах, по вечерам кричали лягушки.
Кстати, когда бы здесь ни появлялись ребята, обязательно стоял ясный, желтый от заката вечер. А стоило всем собраться — и быстро наступала ночь. Черная, с яркими звездами. Проходила она тоже очень быстро, буквально за два часа. Потом на эту маленькую, окруженную близкими, но туманными холмами равнину приходил жаркий безоблачный день. Тоже очень короткий. И все сутки получались часов шесть. Может, и правда другая планета? Или один из темпоральных эффектов Меридиана?
К башне с одной стороны примыкала кубическая каменная пристройка. Может быть, когда-то в ней жил смотритель маятника. С другого бока стоял квадратный, сложенный из гранитных брусьев столб. Метрах в пяти от земли он соединялся с башней могучим рельсом, на котором висел черный от старости колокол. Большой, двухметрового диаметра. Языка внутри колокола не было. Хочешь позвонить — бросай камушком. Впрочем, звук был глухой, впечатления не производил. Зато, если встанешь под колоколом и что-то скажешь, разносится по всему полю. А может, и не только по нему. А если по просьбе Филиппа заорет Петька-Кригер, то хоть ложись и зажимай уши.
Петьке, кстати, нравилось это место. Он часто сидел под колоколом, на желтом, источенном временем камне, похожем на череп динозавра.
Несколько раз Филипп созывал Пограничников тем, что командовал Петьке: «Голос!» Без команды Петька орал здесь редко. Наверно, его смущала необычная краткость суток.
Сперва башня казалась неуютной и даже подавляла своей таинственностью. Но скоро ее полюбили. Она стала башней их — Пограничников. И называли они ее теперь как бы с большой буквы. Правда, внутри собирались нечасто. Только если уж очень донимала дневная жара, шли в каменную прохладу пристройки. Там, будто скамейки, лежали буквой «П» гранитные брусья. Очень удобно. И все-таки чаще всего ребята сидели снаружи, вокруг маленькой костровой площадки. Потому что неловко было шумом и разговорами беспокоить маятник, меривший семисекундными отрезками вечность.
Маятник уважали. Говорили рядом с ним вполголоса. Лишь Филипп, если был один, позволял себе нахальство. Вспрыгивал на шар и садился, растопырив ноги. Качался туда-сюда, млея от удовольствия. Казалось бы, что за радость для мальчишки, который за один миг может «качнуться» в невероятные края? А вот поди ж ты… Одна была неприятность: соскальзывая с шара, Филипп часто цеплялся за отогнутый конец медной ленты и рвал штаны.
Если посчитать, сколько раз собирались у Башни, то вроде бы и немного. Но всем казалось, что случается это давно и многократно: и разговоры у костра, и небо в густых звездах, и негромкие «щелк… щелк…» маятника. И теплое, прочное ощущение, что все — свои, все — друзья… И смесь русского и реттербергского языков, на которой они говорили, тоже скоро сделалась привычной.
Таким вроде бы неизменным все это стало, что Витька очень удивился, испугался даже, когда из темноты шагнул однажды к костру незнакомый мальчик.
Небольшой, ровесник Филиппа. В летнем парусиновом костюмчике с якорем на кармане, в пыльных красных кроссовках. Светло-русый, давно не стриженный, с неприметным лицом, на улице и не обратишь внимания на такого. Но здесь… Откуда?
Витька смотрел на незваного гостя просто обалдело. Но… через несколько секунд сообразил: не такой уж он незнакомый. Виделись один раз — в Верхнем парке, у скульптуры. А остальные Пограничники — те просто-напросто обрадовались:
— Юкки!
Он заулыбался, хорошо так:
— Я иду, вижу огонь… Я погреюсь с вами, можно?
Его усадили у костра. Ежики выкатил из золы печеную картошку. Юкки сидел на корточках, молча ел, мазал угольной кожурой губы, слизывал с коленок картофельные крошки.
— Как дела на Дороге? — спросил наконец Рэм.
— По-всякому, — тихо ответил Юкки. — Идешь, идешь… Много людей…
— А… сестренка? — осторожно сказал Ежики.
— Она в Райдосаре сейчас, я узнал… Встретимся, не привыкать… Не в этом дело. — Юкки заметно погрустнел.
— А в чем? — нерешительно спросил Ежики.
— Вообще… В Дороге. Куда она?.. — Юкки вдруг улыбнулся, зевнул. — Я тут посплю, ладно?
Рэм дал ему свою ветровку.
— Закутайся и ложись…
…Однажды в полдень появился князь. Пеший. Лошадь вел на поводу. Здесь уж все удивились. Кроме Филиппа, который неизвестно почему заорал «ура». Впрочем, и он тогда не знал, что это князь. Тот сказал с акцентом, но довольно понятно по-реттербергски:
— Колокол разносит шум. Я услышал. И еще мне говорил про вас Юкки… Можно к вам? — И улыбнулся, как улыбаются смирные ребята, когда не уверены, что их примут в компанию. Щуплый такой парнишка, губы в трещинах, зубы со щербинкой…
Красное солнце, едва Витька взглянул на него, скатилось в дымку над размытыми очертаниями холмов. Розовато-желтый закат растянулся по близкому волнистому горизонту. Башня, стоявшая в двух сотнях шагов, казалась черной, Витька смотрел на нее через траву. Головки травы тоже казались черными. Не двигались. Было очень тепло, душно даже. Пахло всякими растительными соками и стоячей водой…
Витька лежал на спине. Цезарь — поперек его груди, лицом вниз. Не шевелился. Но Витька ощущал сквозь рубашку редкие толчки его сердца. «Живой все-таки…» — как-то отрешенно подумал он. В ушах тонко звенело, в голове — словно мокрая вата.
Слабо дергая ногами, Витька выбрался из-под Цезаря, перевернул его на спину. Лицо у Чека белое, мокрые ресницы слиплись, на щеках размазалась влага. Рот приоткрыт, и нижняя губа оттопырена, как у обиженного во сне малыша.
Тяжелая вата в голове исчезла. Вместо нее — горькая озабоченность и страх: «Опять я втянул его в скверное дело…» Витька резко встал, поискал глазами в траве бурые головки клопомора. Сорвать, разломить стебель, сунуть Чеку под нос — едкий запах продирает мозги не хуже аммиака… Черт, как назло, ни одного кустика…
Цезарь слабо шевельнулся, Витька с тревогой глянул на него. Цезарь лежал, неловко согнув руки и раскинув ноги. И… Витька охнул и сморщился. С досадой и жалостью. На комбинезоне Цезаренка внизу живота и между штанин темнело широкое сырое пятно… Ну что тут поделаешь, бывает такое. Пусть смеется или дразнится тот, кто не испытывал прямого перехода. А Витька-то знает. Стыдно вспоминать, но и с ним однажды это было, только не в первом случае, а, кажется, в третьем. Сколько трудов стоило потом скрыть это от других, в таверне…
А Цезарю как? Он же не простит ни себе, ни Витьке, когда очнется… Вот еще забота!
Цезарь двинул ногами, шевельнул головой. Витька беспомощно оглянулся. Потом подхватил Цезаря (обвисшего, странно тяжелого) и понес, заплетаясь в траве. Шагах в двадцати было озерко. Крошечное, метров десять в ширину. Витька продрался сквозь осоку, увяз в илистом дне, застонал сквозь зубы (вода была ледяная от ключей) и плюхнул Цезаря.
Тот дернулся. Забарахтался. Ошалело сел в воде. Витька рывком поднял его на ноги. Цезарь содрогнулся, растопырил ресницы, затряс плечами, раскидывая брызги. Сказал, шатнувшись:
— Ты что? Зачем?
— Я хотел тебя головой макнуть, чтобы ты очухался. И не удержал… Ну, ты как?
— Спасибо, я очухался, — вздрагивая, сообщил Цезарь. — Хотя и не совсем… Ты не мог придумать другого способа?
— Не мог. Я перепугался… — Витька потянул его из воды.
Цезарь сначала засопротивлялся почему-то, потом быстро вышел. Опять помотал головой. Сказал жалобно:
— Извини, но ты псих…
Витька радостно засмеялся. Это был уже настоящий Цезарь.
— Сними все, высушись у костра.
— Какой костер! Спички размокли.
— Твои размокли, а у Башни все равно кто-нибудь костер разведет.
— Значит, мы у Башни?
— Ты что, не видишь?
— Ох, правильно… Значит… это был прямой переход?
— А что же еще… — сказал Витька виновато.
Цезарь помолчал, постоял. Сбросил набухший комбинезон, мокрую майку. Задрожал крупно и беспомощно. Витька накинул на него свою рубашку.
— Плавки выжми… — И отвернулся. Помимо всего Чек был ужасно стеснительным.
Потом они выкрутили комбинезон и майку. Рубашку Цезарь вернул.
— Спасибо, я уже согрелся. Здесь тепло… — И вдруг сел в траву. Скорчился. Маленький, костлявый. Сказал шепотом: — Я и не предполагал, что это так… ну, совершенно ужасно.
— Все ведь позади, Чек…
— Да… но все равно…
— Зато ушли от улан.
Цезарь снизу вверх печально смотрел на Витьку.
— Благодаря тебе. Один бы я ни за что не решился, если бы даже умел. Сдался бы им…
— Человек никогда не знает заранее, на что может решиться, — насупленно сказал Витька.
— Я, к сожалению, знаю. Когда очень страшно, я съеживаюсь.
— Это ты опять про машину, что ли?
— В том числе…
— Вовсе ты там не съеживался! — обрадованно разозлился Витька. — Ерунду мелешь! Ты орал: «Пустите меня к Корнелию!» — и сдуру на всем ходу пытался выпрыгнуть на шоссе. А отец с матерью тебя тащили назад за ноги!
— Кто тебе сказал такую чушь?
— Рибалтер! Давно еще!
— Он не мог видеть, он сидел за рулем, ко мне спиной.
— Ему рассказали твои мама и папа… Если бы ты не высовывался, как бы тебя зацепило по плечу?
— Странно… Мне такого не говорили. И почему я сам не помню?
— Потому что ты вбил себе в голову: «Трус, трус…» Все бы такие трусы были… Пошли.
И Чек повеселел. Пошел, размахивая скрученным в жгут комбинезоном. Но иногда все же хмурился и вздыхал.
У Башни их радостно встретил Филипп. А Петька-Кригер, стоя на камне под колоколом, покивал и одобрительно сказал «ко-о».
Филипп, оказывается, уже набрал веток и сухого репейника.
— Только спички я забыл. — Он сокрушенно похлопал себя по бокам. Был Филипп, как и раньше, в своем «монетном» костюме (уже изрядно потрепанном), но босой, и штаны подвернуты выше коленей — так оно все-таки привычнее. И конечно, неумытый. Глядя на него и улыбаясь, Цезарь сказал:
— А наши спички размокли.
— Чепуха! Давайте сюда!
Он присел, положил коробок и горку мокрых спичек на лопух, сдвинул над ними ладошки. От коробки пошел пар, спички высыхали на глазах.
— Вот это излученьице, — сказал Витька Цезарю. — Это тебе не индексы слизывать…
Втроем они запалили костерок.
— Хорошо… — солидно произнес Филипп. — А то мы с Петькой тут все без огня да без огня. А возвращаться домой неохота, сразу поймают: «Иди грядки полоть…»
— Значит, ты тут давно?
— Вторые сутки. Здешние… Скоро все наши придут. И будут меня ругать, что сбежал. Они на плоту вниз по речке, а я так, сразу…
Витька с завистью глядел на чумазого пацаненка, для которого прямой переход — «так».
— Значит, Кригер не зря орал? Все Пограничники собираются?
— Да… Юкки просил собрать. Что-то важное сказать хочет…
— Извини, но говорили, что Юкки опять ушел на Дорогу…
— А что такое Дорога? — серьезно возразил Филипп. — Сегодня человек там, завтра опять здесь… Ой, вон наши идут!
Из-за Башни появились Рэм, Лис, Матвей, по прозвищу Ежики, и незнакомый мальчишка — с прической щетинистой, как у Цезаря, только потемнее и покороче.
— Привет! Это Ярик, — сообщил Ежики. — Видите, он тоже сумел через барьеры пробраться… Найдется для него медный петушок?
— Ярик, привет, — небрежно сказал Филипп, делая вид, что ничуть не боится Лис.
— Иди сюда, обормот, — потребовала Лис. — Здравствуйте, мальчики… Иди сюда, чудовище! Мы его там ждем, ждем, чтобы вместе ехать, а он…
— Пора бы привыкнуть, — скандальным от испуга голосом заявил Филипп.
— Ребята, можно я ему всыплю? — жалобно спросила Лис.
— Можно, — сказал Рэм.
— Нельзя, — сказал Ежики. — Что вы все цепляетесь к маленькому.
— Маленький!.. Чучело немытое. И опять штаны разодрал! Не крутись, все равно вижу. Иди сюда…
— Шиш тебе.
— Иди, дурень, зашью.
— Дай честное слово, что больше ничего не сделаешь.
— Иди, говорю… Ну, даю, даю… Иди, а то хуже будет!
И Филипп, который в секунду мог умчаться в дальние миры (или, по крайней мере, к себе в Луговой), вздохнул и пошел. Лис присела на плоский камень, поддернула джинсы, уложила «чудовище» животом к себе на колени. Из-под воротника блузки достала иглу с намотанной ниткой. Пока она работала иглой, ребята сошлись у огня и толковали, что вдруг вздумалось Юкки собирать народ раньше назначенного срока.
— Юкки зря не скажет, он человек серьезный, — подал голос Филипп.
— В отличие от тебя… Лежи спокойно!
— А мне твердо лежать на твоих суставах…
— Господи, что за создание!
— Никакого Господи не бывает… А-а!!
— Не дергайся, дурак!
— Честное слово давала!
— Это не я, это тебя Бог покарал… которого нет… Лежи! А то так и будешь ходить в драных штанах при всех… Вон смотри, князь едет.
— Подумаешь, — буркнул Филипп. — Князь вообще не носит штанов, и то… Ай!
Князь Юр-Танка подъехал на смирной своей кобылке, прыгнул с седла. Одет он был не как владыка княжества, а как обычный мальчишка из прибрежного города Юр-Танка-пала, в котором почти круглый год лето. На нем был хоро — широкий набедренный пояс, с которого сзади и спереди свешиваются короткими фартучками концы полосатого чупа — пропущенного между ногами куска ткани. Правда, в ткани блестела дорогая серебряная нить, а босые ноги от щиколоток до колен закрывали чеканные поножи. Да и на груди золотая цепочка с медальоном или образком…
— Юрик, привет! — Филипп двинулся от Лис навстречу князю. — Привез петушков? А то у нас новичок!
Юр-Танка взял его тихонько за плечи.
— Привез, Филипп, здравствуй… Здравствуйте, все.
Ему обрадовались так же искренне и нешумно, как держался он сам. Обступили. Рэм взял его руку в обе ладони.
— Здравствуй, князь. Почему тебя не было прошлый раз?
— Воевали, — сказал Юр-Танка невесело, но просто, как о надоевшей черной работе.
— Хал? — спросил Рэм.
— Хал… И его племянник Саддар, у него тяжелая конница…
— Когда только это безобразие у вас кончится, — сказала Лис.
Чуть заметно Юр-Танка улыбнулся:
— Кончилось уже… Они не рассчитали, влезли в долину между Желтыми холмами и Хребтом Змея. Думали, что мы далеко… А мы их взяли с двух сторон — ни уйти, ни развернуться для боя.
— И что? — подпрыгнул Филипп.
— Командиры говорят: «Пришла пора, искрошим их, князь, и будет мир…»
Тихо сделалось, только огонь потрескивал да переступала копытами лошадь. Юр-Танка глянул на одного, на другого, опустил глаза.
— На крови что за мир… Я поехал вот так, без доспехов, без меча. Один… Говорю: «Хал, зачем опять пришел? Ты был когда-то союзником отца…» А он злющий, старый, глядит из-под шлема: «Почему приехал, как в гости? Я не убью — другие убить могут… Проводите его, пусть дает команду своим сотням, а мы сумеем умереть как надо…» Я говорю: «Хал, зачем! Ну, будут опять кровавые ручьи, вороны жирные будут, а для чего? Что мы делим-то между собой?» А он: «Как что делим? Дикую долину!» А в Дикой долине — только буераки да камни, даже пахать нельзя. Ни княжеству нашему, ни Халдагею она, если подумать по-хорошему, не нужна… Я говорю: «Она и одной-то жизни не стоит… Если возьмешь ее, спрячем мечи? Подумай…» Он отвечает: «Что думать, князь. До этой ли Дикой долины мне теперь? Воля твоя. Выпустишь — уйдем…»
— Выпустил? — нетерпеливо спросил новичок Ярик. На него посмотрели: не дело перебивать князя. Юр-Танка потерся ухом о голое облезлое плечо.
— Ага… Сотники и воеводы крик подняли. Нельзя, мол, случай терять. Выпустим, а потом он опять… Если, говорят, князь не желает, сами решим. Я говорю: «Посмеете — уйду. Насовсем». Они: «Куда, князь?» — «Знаю, — говорю, — куда. Где не врут, не убивают». — «Как уйдешь! Ты сын Юр-Око-Танки Славного, мы тебе на огне клялись!» — «Тогда исполняйте…» Ну, ушел Хал и Саддара увел… Через неделю из Халдагея гонцы: «Давай, князь, Дикую долину больше не делить, пусть коней пасут и охотятся все, кто пожелает. А посредине, где в прежние времена граница была, храм поставим в знак мира…» Сошлись люди, поставили церковь…
Филипп деликатно помолчал сколько надо, тронул князя за локоть:
— Юрик, можно я покатаюсь? Я недалеко…
— Покатайся, конечно.
Было еще светло от заката. Гнедая кобылка князя послушно стояла неподалеку. На круп наброшен был темный плащ с меховой опушкой, у седла — сумка, маленький лук и колчан. Филипп обрадованно помчался к лошади. Довольно умело влез в седло.
— Но-о…
— Сломает шею, — сказала Лис.
Юр-Танка улыбнулся:
— Не бойся.
Все подсели ближе к огню — кто на камни, кто в траву. Ежики и Ярик подбросили веток. Рэм сказал:
— Князь, ты ведь христианин. А Хал — язычник. Как же одна церковь? Он не нарушит обещания?
Юр-Танка не удивился вопросу. Объяснил, глядя в огонь:
— Она общая. Церковь Матери Всех Живущих… Мать была у каждого, хоть он христианин, хоть язычник… Говорят, кто в эту церковь приходит, будто на какое-то время со своей матерью встречается. Если даже ее не помнит…
— Говорят… или правда? — очень осторожно спросила Лис.
Юр-Танка шевельнул губами:
— Правда…
Потом несколько минут никто ничего не говорил. Зачем лишний раз трогать грустное…
Подъехал к огню Филипп, разбил молчание:
— Юрик, ты как свой лук растягиваешь? У меня мускулов не меньше, а я больше чем наполовину не смог…
— Кто тебе разрешил! — вскинулась Лис.
— Я же вхолостую!
— Здесь не в мускулах дело, — улыбнулся Филиппу Юр-Танка. — Я потом покажу.
— Ладно… А давай меняться! Ты мне лук, а я тебе шарик стеклянный. В нем что хочешь, то и увидишь. Волшебная такая штука.
— У меня уже есть такой. Радомир подарил в прошлый раз.
— У-у. Ну, давай на что-нибудь другое.
— Давай на петуха, — очень серьезно предложил Юр-Танка.
— Ну… придумал тоже, — расстроился Филипп. Ребята запересмеивались.
— Я пошутил, — сказал Юр-Танка. — Оружие можно только на оружие менять. Такой закон…
— Не хочешь — не надо… А можно я тогда выстрелю? Один разок. Как получится. А?
— Выстрели. Только не в нашу сторону и тупой стрелой.
— С такой пробочкой на конце, я знаю.
— Все ты знаешь, — опять улыбнулся Юр-Танка.
Все смотрели, как Филипп отъехал и пустил стрелу. Потер отбитое тетивой предплечье, толкнул пятками лошадь, поехал за стрелой. Скоро вернулся.
— Улетела куда-то. Темно уже, не видать.
— Ужасно бестолковый, — вздохнула Лис. — Верно, Юрик?
— Нет, Филипп хороший, — тихо возразил Юр-Танка. — Вот если бы у меня был такой брат…
Все снова примолкли. А Филипп сказал с седла:
— Я тебе шарик не за лук отдам, а за так. Он тебе все равно пригодится, когда ты Ежикин потеряешь.
— Спасибо… Брось сюда плащ, Филипп. Мы расстелем, лучше будет сидеть.
Пока шли разговоры, Витька то и дело поглядывал на Цезаря: совсем ли пришел он в себя? Какой-то уж очень молчаливый стал. Но нет, кажется, все в порядке. Высушил у огня и натянул комбинезон. Сходил к сухостою за сучьями, подбросил в костер. Присел рядом с Витькой. Вдруг спросил:
— Как ты думаешь, уланы специально следили за нами?
— Что? — Витька не понял сразу. Уланы, Реттерберг — все это было так далеко сейчас. — Нет, не думаю… Скорее просто патруль. Они между собой грызутся, вот и рыскают везде…
— Может быть, — неуверенно вздохнул Цезарь. — Но зачем же мы тогда бежали?
— Тот, которого ты помнишь по спецшколе… Он же узнал тебя. Мало ли что…
— Да, пожалуй… Но, скорее всего, я зря перепугался.
«Скорее всего, не зря», — подумал Витька. Но сказал:
— Я тоже.
Когда развернули княжеский плащ, оказалось, что он очень большой. Из тонкой, но ласково-пушистой ткани. Все расселись на нем, кроме Рэма, который сидел на камне и следил за костром. Узкое лицо его с большим пухлогубым ртом казалось оранжевым от огня. Рэм глянул на всех поверх пламени.
— Что примолкли?
А примолкли просто так. Бывают такие минуты у костра.
— Жалко, Филипп где-то шастает, — вздохнула Лис. — А то порадовал бы опять нас историями: где бывал, что видел… Не поймешь, когда он правду говорит, когда сочиняет…
— По-моему, Филипп всегда говорит правду, — возразил Юр-Танка.
— Если бы… Витя, почему ты не слетаешь с ним хоть разок, не проверишь?
— Страшно, — сказал Витька и почувствовал, как вздрогнул Цезарь (они сидели теперь спина к спине). — Себе дороже…
Все помолчали, понимая, что Витька вроде бы шутит, но в шутке прячется правда…
Опять подъехал из темноты Филипп.
— Юрик, а чего она не хочет быстрее скакать? Я говорю «но! но!», а она еле-еле…
— Потому что она умная, — объяснила Лис.
— Потому что она девчонка, — мстительно сказал Филипп. — Все девчонки вредные… А вон еще одна! Ты чего к петуху лезешь! Кто разрешил?!
Это было так неожиданно, что многие повскакали. И увидели при отблесках огня, что под колоколом сидит девочка и кормит Петьку.
Негодный Петька охотно клевал что-то у девочки с ладони и благодарно ворковал.
— Ты откуда взялась тут? — опять заорал Филипп. Скорей от удивления, чем от злости. И оттого, что никто не разделяет его досады.
Девочка поднялась. Ростом с Филиппа, с темными кудряшками, большеглазая, серьезная. В темном платьице. Сказала тихо и безбоязненно:
— Я жду Юкки. Он должен скоро прийти.
— Сестренка, — узнал Цезарь. — Вить, мы же ее видали…
Юр-Танка быстро подошел к девочке, сказал что-то на своем старинном наречии. Та ответила так же. И сама о чем-то спросила. И засмеялась негромко.
Князь и девочка подошли к остальным. Юр-Танка попросил:
— Филипп, слезь пока. Она хочет покататься.
Филипп набычился и прыгнул в траву. Юр-Танка мигом оказался в седле, протянул руки. Рэм быстро шагнул, подсадил девочку. Юр-Танка объяснил, словно извиняясь:
— Мы поездим, поговорим кое о чем…
И они скрылись за кругом света.
— Подумаешь, секреты у них, — проворчал Филипп. Он показал кулак Петьке и сердито сел на край плаща.
Остальные тоже расселись. На прежние места. Лишь Витька лег на спину, и Чек рядом с ним.
Ночь не принесла прохлады. Теплый воздух с запахом нагретых трав по-прежнему лежал в этой плоской котловине среди невидимых холмов. Где-то печально ухала бессонная болотная птица. Петька под колоколом дремотно бормотал. Небо нависало такой густотой звезд, что страшновато делалось. Это было то же небо, что в храме Итта-дага. Но там его ограничивал круг храмовой башни, а здесь оно обнимало ребят со всех сторон.
— Не одно небо, а будто несколько, — сказал Витька. — Будто наслаиваются друг на друга… Вон в Медведице, в ковше, сколько лишних звезд намешано… То есть не лишних, а… в общем, других.
— А Яшку видно? — спросил Цезарь. — Что-то я не найду.
— Вон, правее «медвежьего хвоста», беленькая…
Ежики быстро подполз к ним на коленках.
— А какой Яшка? Какая?
— Звездочка такая новая. У нас в «Сфере» ее Скицын предсказал. А ему про нее прадед говорил, академик. Он еще полвека назад вычислил, что она должна появиться…
— Пра-адед, — разочарованно сказал Ежики. — Тогда не то.
— Что «не то»?
— Да так… Все равно не совпадает по времени. Полвека… — Видимо, Ежики не хотелось объяснять.
Рэм сказал от костра:
— Совпадает, не совпадает… Что мы вообще знаем про время? Мы просто боимся про это говорить.
— Боимся? — удивилась Лис.
Ребята затихли. Филипп незаметно придвинулся к Лис.
— Ну… или стесняемся как-то, — неловко разъяснил Рэм. — А разве не так?.. Потому что непонятно многое. А чтобы понятно стало, надо друг друга выспрашивать, будто в душу залезать.
Витька неуверенно сказал:
— А что… Мы и так ничего не скрываем друг от друга.
— Не скрываем, а… просто не хотим. Боимся необъяснимого.
— Например? — недовольно спросил новичок Ярик.
— Хорошо… Скандал с индексами в Реттерберге когда был? Витька и Цезарь считают, что в прошлом году… Ежики когда к нам в Луговой пришел? Тоже в прошлом году. А у него на Полуострове в ту пору считалось, что индексная система в Федерации развалилась давным-давно. И что Корнелий Глас — это старый деятель командорской общины… А Цезарь говорит, что Корнелий создал свою группу в начале этого года.
— Да, зимой, — тихонько отозвался Цезарь.
— С командорами вообще какая-то чепуха, — подал голос Витька. — Слухи одни… Кто их видел? Я — только на фресках, в развалинах…
— Мы сейчас не о командорах, а о времени, — строго сказала Лис. — Рэм прав. Столько всего… Вот, например, Юкки. У него совсем другое время… Он знаете сколько ходит по всяким дорогам? Еще моя мама встречала его, когда была девочкой. Но ведь он не карлик, не маленький старичок, просто мальчик.
— Это фокусы темпоральной петли, — скованно сказал Витька. — Наверно, это можно объяснить, если…
— Никакая тут не петля! — дерзко вмешался Филипп. — Он просто не хочет расти, пока не найдет, кого ищет… Я тоже не хочу.
— А кого он ищет? — спросил новичок Ярик. — Сестренку?
Филипп сердито фыркнул:
— Сестренку! Он ее уже тыщу раз терял и находил. И она его тоже. Просто у них одна Дорога и на ней приключения всякие, попутные… А ищет он такого… такое… Я вам не скажу.
— Потому что сам не знаешь, — поддела Лис.
Филипп не обиделся. Повозился и устроился кудлатой головой у нее на коленях.
Ярик осторожно спросил у Лис:
— А может, твоя мама встречала другого Юкки?
— Может быть, — неожиданно согласилась Лис. И, ероша волосы Филиппу, добавила задумчиво: — Это ведь не меняет сути.
Все промолчали, хотя неясно было: почему не меняет?
— Все-таки нам повезло, — сказал Рэм. — Будто кто-то нарочно постарался, чтобы мы встретились. Чтобы из разного времени собрались у этой Башни.
— Это я нашел Башню, — сонно напомнил Филипп.
— Ты, ты… — сказала Лис. — Давай спи, а то скоро утро.
— Я не хочу спать… Юрик показал Башню мне, а я привел всех…
Рэм заметил, оглядываясь за спину:
— Что-то долго они катаются. Похитил князь невесту, как в сказке…
— А они по правде поженятся, когда вырастут, — уверенно заявил Филипп.
Лис опять взлохматила ему голову.
— Ох и фантазер же…
— Вот увидите!
— А откуда мы увидим? Что он, на свадьбу нас позовет?
— Может, кого и позовет. Кто не вредный…
— А кто вообще бывал в княжестве? — спросил Цезарь. — Мы так мало про него знаем…
— Я был один раз, — сообщил Филипп.
— Да, — подтвердила Лис. — Он соорудил себе из полотенец хоро-чуп вместо штанов и отправился. И притащил оттуда старинный глиняный кувшин. Бабушке, чтобы не ругала за полотенца.
Филипп не стал с ней спорить. Сказал спокойно:
— Я был с князем в Юр-Танка-пале. Юрик притворился, что обыкновенный мальчишка, и мы гуляли… Там крепость такая большущая. И море, и пристань. И корабли с разноцветными парусами. А на улицах вместо милиции дядьки в шлемах и панцирях. Но ребят ниоткуда не гоняют…
— Ты везде успел… — усмехнулся Рэм. — А кроме Филиппа, никто не был. Напрашиваться неудобно, а князь не зовет… Может, стесняется, что у них средневековье…
Витька почему-то обиделся за Юр-Танку:
— В средневековье люди не глупее были.
— Я не говорю, что глупее. Просто техники никакой…
— Однако церковь на границе построили, всего за месяц. Без всякой техники, — заметил Ярик.
Быстро светало. У Башни всегда светает быстро. Через пятнадцать минут из-за холмов выползет малиновое солнце и тут же разгорится белым светом. Но все по-прежнему сидели у костра: не хватило короткой ночи. Рэм подбросил веток.
— Рэм, а почему ты решил, что Юр-Танка христианин? — спросила Лис.
— У него же образок. Там Божья Матерь и Младенец…
— Он в прошлый раз говорил, что это его мама, — как-то ревниво заметил Ежики.
— Он говорил: «Похожа на маму», — сказал Рэм.
Филипп завозился и проговорил с непонятным упрямством:
— Он же не может знать, похожа или нет. Она умерла, когда ему года не было. Разве он помнит?
— Портреты могли остаться, — терпеливо объяснил Рэм.
Филипп, видимо от досады, что не все ему известно про князя (хотя и друг считается!), возразил капризным голосом:
— Старинные портреты не бывают похожие. А фотографий у них там нету.
— Извини, Филипп, но ты несносен, — сказал Цезарь.
— А ты уж очень сносен!.. «Извини, пожалуйста».
— Нет, ребята, я все-таки ему всыплю, — печально пообещала Лис, и Филипп кубарем откатился от нее. Лис велела: — Иди сюда!
— Вон Юкки идет, — быстро сообщил Филипп. — И какой-то дядька.
…Юкки вел за руку высокого мужчину. Было уже совсем светло, золотилась кромка холмов, и все хорошо разглядели незнакомца. Это был высокий, очень старый человек. Седой, с длинным лицом и залысинами. В сером отутюженном костюме, который казался совершенно неподходящим тут, среди кустарников и камней.
Все встали. Юкки подвел незнакомца, посмотрел на него, на ребят. Сказал:
— Вот… Пришли…
В это время быстро подъехал Юр-Танка с девочкой. Девочка прыгнула в траву, подбежала к Юкки. Втиснулась между ним и незнакомцем, взяла их за руки. Молчаливая, неулыбчивая. Незнакомец свободной рукой провел по ее кудряшкам. Посмотрел на Юр-Танку. Тот, держась за стремя, наклонил голову.
— Здравствуй, князь, — сказал незнакомец негромко. — Здравствуйте, все… Я хочу с вами поговорить. Можно?.. Вы меня не знаете, но я вас знаю…
Все чувствовали неловкость, которая бывает, когда взрослый человек просится в детскую игру. Рэм ответил наконец:
— Пожалуйста.
Лис встряхнула и стала сворачивать плащ Юр-Танки. Потом, ни слова не говоря, отдала князю сверток. И остальные молчали. Тогда Юкки звонко проговорил:
— Ребята! Это же обязательно… Это про нас про всех!
Витька глянул на Цезаря, встретился с ним глазами. Оба поняли: «Что-то будет…» Витька сказал решительно:
— Давайте пойдем в Башню. Здесь такой сейчас сделается солнцепек…
Расселись в пристройке на каменной П-образной скамье. Здесь стояла сумрачная прохлада. Между этой гранитной комнатой и главным помещением Башни не было стены. Все видели, как туда-сюда медленно ходит медный шар, опоясанный неразгаданной надписью. Он был зеленовато-черный, только вверху у стержня медь светилась, начищенная штанами Филиппа. Там горела желтая искра, солнце уже пробивалось в узкие окна. Луч упал и на лицо незнакомца, высветил резкие вертикальные морщины, впадины коричневых щек, бледную голубизну глаз. Человек этот не зажмурился, не отвернулся, только провел по лицу ладонью, словно стирал прилипшую паутину.
— Кто он такой? — громким шепотом спросил Ярик. На него посмотрели, и он смутился.
А незнакомец наконец улыбнулся:
— Я скажу, скажу… — Он придвинул к себе с одной стороны Юкки, с другой его сестренку. Опустил очень худые руки между коленями, смотрел перед собой. Но говорить не спешил.
Маятник отмерял тишину: семь секунд — щелчок, семь секунд — щелчок. И долго это было, но все молчали и почти не двигались, потому что понимали — пришло что-то очень важное. И вот, дождавшись очередного щелчка, незнакомец заговорил. Подышал на кисти рук (словно хотел согреть под коричнево-пятнистой кожей тонкие кости и жилы) и сказал:
— Меня зовут Павел Находкин… Павел Евгеньевич Находкин… Я был командиром звездного крейсера «Бумеранг», который впервые преодолел барьер скорости света… Впрочем, это не важно. Пожалуй, важнее другое: я похож на вас. Я ужасно стар, но внутри себя очень похож на вас, потому что крепче всего на свете помню, как был таким же, какие вы сейчас. Помню сильнее, чем время звездолетов… Хотя и это не так уж важно. Самое главное вот что: я один из последних настоящих Командоров… Вы слышали о Командорах?
— Еще бы… — негромко, но дерзко отозвался Ежики. И они с Яриком сели ближе друг к другу.
— Я имею в виду не лжекомандоров, от которых ты пострадал на Полуострове, Матиуш… Кантор и его помощники думали использовать ребят с редкими способностями для своей политики. Это были обманщики и преступники.
— Извините, а «Белые гуси»… — подал голос Цезарь.
— Ты говоришь о группе Корнелия Гласа и Рибалтера, Чезаре? Это героическое дело. Они заняты охраной детства. Они стараются защитить любого попавшего в беду ребенка, это, конечно, невозможно, но все равно они… в общем, молодцы они, что тут спорить. Но я о другом. Я говорю о командорстве в чистом виде. С давних пор были на свете люди, которые посвящали себя одной цели: сохранять для будущего мальчиков и девочек, которым природа подарила особые свойства. Тех, кто как бы разламывал рамки привычной жизни и науки. Это были дети, которые надолго опередили свой век, и защитить их было нелегко. И не всегда удавалось. Ведь в тех, кто читает мысли других людей, зажигает взглядом огонь, чует рядом с собой другие миры или умеет за миг перенести себя на сотню верст, многие видели колдунов и врагов человечества… Да и потом, когда стыдно стало верить в колдунов и отыскивать где попало врагов, люди смотрели на непонятное с подозрением… Даже сейчас… Витя Мохов, не потому ли обсерватория «Сфера» до сих пор на секретном режиме?
— Наверно, потому, — сказал Витька с непонятно отчего возникшим злорадством. И опять страхом кольнуло воспоминание о «пчеле».
— А в самой «Сфере»… — слегка монотонно продолжал Павел Евгеньевич Находкин. — Когда Михаил Мохов опередил программу и поставил задачу, непонятную для других, перед ним оказалась прочная стенка. Все были против…
— Кроме Скицына… — буркнул Витька.
— Да, пожалуй… И Михаил Алексеевич ушел. Но, Витя, все-таки… все-таки уговори его вернуться. Едва ли он один добьется многого…
— Я говорил, он не хочет, — прошептал Витька. И опустил голову, потому что все посмотрели на него.
— Времена меняются, мальчик. Поговори еще, он, может быть, поверит тебе.
— Ага… — тихо выдохнул Витька. Он не обижался на этого человека и не стеснялся ребят, просто скребло в горле.
Находкин сказал, словно спохватившись:
— Я отвлекся… Я говорил, что люди часто не понимают. Мне самому, когда был мальчишкой, приходилось скрывать, что отчаянной силой желания могу перебросить себя в пространстве хоть на какие расстояния… Впрочем, и потом, когда я перебросил «Бумеранг» по линии полета, обгоняя свет, сказали, что нельзя. Что, мол, не пришел еще для таких дел черед и я опережаю время.
— А почему его нельзя опережать? — слегка скандально сказал Филипп. — Что такого…
— А я не знаю почему, — вдруг улыбнулся Находкин. Весь пошевелился, тряхнул плечами и стал немного моложе. — Но вообще-то со временем шутить опасно… Много-много лет назад в славном городе Реттерберге, который тогда назывался Реттерхальм, один мальчишка перевернул без спроса особые песочные часы — хронометр Комингса. И нарушил нормальный бег времени. Из-за этого опоздал на обеденный перерыв городской трамвай, произошло его крушение, одного из местных ребят (его звали Галиен Тукк, Галька) сочли виновником этой беды, выслали из города, он попал на броненосец… Капитан броненосца, судя по всему, был одним из Командоров, цепь событий удалось кое в чем изменить, но остановить их было уже нельзя. И в результате Реттерхальм оказался в другом пространстве, превратившись в нынешний Реттерберг…
— Галька — это тот бронзовый мальчик над обрывом? — спросил Цезарь без обычного «извините».
— Да, в Верхнем парке Реттерберга, недалеко от эстрады с вертящейся площадкой, похожей на солнечные часы… Впрочем, это и так часы. Только тень на них — вовсе не тень, а черта темпорального фиксатора на Генеральном меридиане… Два мальчика, развлекаясь, вертятся на этом круге, причем то в одну, то в другую сторону. Стоит ли удивляться после этого, что в совмещенных пространствах время пошло туда-сюда… Как говорили во времена моего детства — «враздрыг»…
Витька посмотрел на Цезаря, Цезарь на Витьку.
— Мы же не знали, — сказал Витька, тыкаясь лбом в колени.
— А я что! — почти весело отозвался Находкин. — О том я и говорю. И мальчик в Реттерхальме не знал, когда переворачивал хронометр. И наверно, многие мальчишки в разных краях и пространствах, ничего не зная, вертят шестерни в непонятных механизмах, забравшись в таинственный подвал, или хватаются за маятник загадочных часов… Или зеркальцем ловят луч звезды и бросают его на пересечение с Меридианом… Кстати, о звездах. Так ли уж странно, что в прошлом году мальчик Ежики швырнул в небо живой камушек-кристалл по имени Яшка и через сто лет Яшка этот столкнулся с летящей песчинкой и вспыхнул звездой, а прадед Михаила Скицына, которому сейчас девяносто пять, знал об этой звезде еще в детстве… Где-то очередной раз опоясала грани Кристалла временная петля… Помнится, я мальчишкой швырнул с речного обрыва монетку, а она была не монетка, а колоссальный энергонакопитель. И время сошлось в кольцо. Правда, всего на сутки, но эти сутки решили очень многое. В частности то, что я сейчас здесь, с вами… А в тот вечер, в лесу, по дороге в Черемховск, я первый раз встретил Юкки. И вот ее… — Находкин ласково качнул за плечо Юккину сестренку. Девочка осталась серьезной, а Юкки улыбнулся чуть-чуть. Ребята переглядывались: правда, значит, что говорила Лис…
Находкин костлявой своей, похожей на птичью лапу рукой провел по волосам Юкки. Сказал ребятам:
— Малыш не раз водил меня по разным граням. Сам-то я не научился до сих пор. В одном пространстве — хоть куда, а с грани на грань — только с проводником. Вот Юкки и был моим поводырем, хотя у него своя Дорога… Впрочем, сейчас Дороги, кажется, кончаются. И для меня, и для него…
Витька посмотрел испуганно. Юкки и девочка были, однако, спокойны.
— Я потому и собрал вас, — строже сказал Находкин. — Собственно говоря, попрощаться… Странно, да? Вы же меня не знаете… Но дело в том, что я-то знаю вас всех, я уже говорил. Вот так-то, друзья Пограничники… Я и другие Командоры (хотя я, по сути дела, уже последний из старой гвардии) старались держать вас… как бы сказать…
— Под колпаком? — ехидно спросил Филипп. Лис дотянулась до него.
— Павел Евгеньевич, не обижайтесь на дурака.
— Я ничуть… И Филипп не дурак… Нет, не «под колпаком», Филипп. К сожалению, это было невозможно. Просто в круге своего наблюдения. Мы помогали вам, чем могли, хотя это и не было заметно. Однако пора сказать честно: время нашего командорства кончилось. Как бы это объяснить понятнее?.. Мы — будто старые, достаточно мудрые и довольно сильные слоны. Но слоны не могут охранять жаворонков и стрижей. Вы — летаете где хотите. Из мира в мир, легко и свободно…
— Ох уж… — сказал Цезарь. — Простите, что перебил.
— Я понимаю тебя, Чезаре. И все-таки… Теперь за вами не уследишь. Вы на пороге новых времен, новой жизни, совершенно не похожей на нынешнюю. Пока взрослые исследуют межпространственные поля, спорят о Мёбиус-векторе и со страшными усилиями строят между гранями туннели, вы шутя обгоняете их, нащупав нервами или душой какой-то главный закон Кристалла. Как птицы без всякой техники и приборов нащупывают при дальних перелетах магнитное поле Земли… Скоро вас будет очень много. Вы учите переходу друг друга. Я говорю эти слова в изначальном смысле: друг учит друга (а в том, что вы стали друзьями, есть и моя заслуга). Вот и Ежики привел с собой Ярика. Сперва через локальные барьеры, потом научит и прямому переходу… Не бойся, Ежики, ты при этом переходе больше не увидишь встречного поезда, его убрали с пути… А Витя Мохов научил уже Цезаря…
— К сожалению, не научил!
— Да?.. Ты просто плохо знаешь себя, Чезаре… Впрочем, я не утверждаю, что наука будет даваться легко. Но все-таки найдутся способные ученики. И если каждый научит двух друзей, а каждый из тех — тоже двоих и так далее… Это пойдет с той же скоростью, с какой шло исчезновение индексов в Реттерберге…
— Я научу Лис и Рэма, — сказал Филипп. — И Юрика, если он еще не умеет. Только пускай Лис не придирается…
«Не все захотят, — подумал Витька. — И не все сумеют…» — Не все захотят и не все сумеют, — словно откликнулся Находкин. — Но все равно это будет лавина…
— Но тогда, может быть, лучше не учить? — рассудительно отозвался Рэм.
— Это нельзя остановить. Время пришло… И посуди сам: разве ты откажешься от владения прямым переходом, если надо кому-то помочь? Ну, например, вытащить Филиппа из пространства номер сто сорок три, если он там заблудился или застрял?
— Бедное пространство, — сказала Лис. — Пусти козла в огород…
— Замечание, право же, очень здравое. К тому я и клоню… Юные первопроходцы кинутся по разным мирам с жаждой открытий и приключений. И… вспомните перевернутые часы или брошенную монетку. Раньше думали, что для больших событий нужны большие усилия. А оказывается, достаточно бывает одного щелчка, чтобы по граням мироздания пошли трещины… Но я боюсь не за мироздание, ему к трещинам не привыкать. Я боюсь за вас. И за тех, кто пойдет за вами… Как вас уберечь?
— От чего? — непривычно смирно спросил Филипп.
— Разве я знаю от чего? Разве можно предвидеть степень риска?.. И не будет никого рядом, кто сказал бы: «Стоп! Оглянись и подумай…» — Но… Павел Евгеньевич, мы и сами… не такие уж глупые, — осторожно проговорила Лис. — Правда, есть некоторые…
— Вот и остается надежда на вас, ребята, — устало сказал Находкин. — Да… И еще на то, что вы подрастете, прежде чем настанет время Большого Прорыва. Дай Бог, чтобы успели… И тогда, хотите вы или нет, вам придется быть новыми Командорами…
Он замолчал надолго. Сидел, зябко потирая кисти рук.
«Щелк… щелк…» — ходил туда-сюда медный шар. Солнце быстро шло в небе над Башней, и косой луч из узкого окна заметно для глаз двигался в пустом помещении. Скользил по ребятам, высвечивая их по очереди, словно помогал Командору Находкину рассмотреть и запомнить каждого.
Рэм — узколицый, светловолосый, высокий и ломкий. Уже не мальчик, а скорее юноша. Он молчаливее и рассудительнее других. Может, просто потому, что старше? Достаточно ли прочности у него в душе?.. Лис. Она и в самые дальние пространства возьмет с собой иголку и нитку, чтобы зашивать штаны непутевому Филиппу… Такому ли уж непутевому? Вот он, забыв обиды, привалился к локтю Лис давно не чесанной головой, присмирел. Губами шевелит, будто повторяет про себя что-то важное, заклинание какое-то… Князь, верховный владыка Юр-Танка-пала и окрестных земель. Будто четвероклассник, придумавший себе немудреный средневековый наряд к летнему карнавалу. В прошлый раз, когда гоняли среди камней мяч, трахнулся ногой о валун и всхлипывал, как обычный мальчишка (а Филипп его тихонько утешал). А потом на полях княжества — броненосные конные сотни, старый Хал, Дикая долина, спор с воеводами. «Тогда — исполняйте!» И церковь Матери Всех Живущих…
Ежики и Ярик. Недавно судьба их крепко тряхнула и раскидала по дальним краям. И теперь не нарадуются, что снова вместе. Все время рядом. И даже одеты одинаково — в серых курточках-капитанках с нашивками морского клуба. И салатные пятна старой бактерицидки одинаково наляпаны на пыльных, кофейного цвета ногах. Только волосы разные: у Ежики мягкие и летучие, у Ярика — щетинка. Им бы поменяться именами или прическами… И еще разница: Ежики знает переход и, кроме того, может напряжением нервов поставить защитное силовое поле. А Ярик в таких делах пока новичок. Сидит, с интересом трогает на капитанке медного петушка, подаренного Юр-Танкой…
Потом луч подошел к Цезарю, и Витька встряхнулся. И понял, что не старый Командор, а он, Витька Мохов, смотрит по очереди на ребят и размышляет о них…
Павел Евгеньевич словно дожидался, когда луч упадет на Цезаря.
— Друзья мои, наверно, я говорил непонятно. Но многое непонятно и мне самому. Кроме одного — я свое дело сделал. А вам — продолжать… Вам, кстати, нужен будет командир… Не в общем смысле командир, вы все равные и друзья. Но нужен будет главный Командор, когда придут… новые времена… Кто?
Рэм опустил глаза и незаметно, будто про себя, помотал головой…
Юр-Танка почему-то виновато улыбнулся. Филипп стрельнул глазами и что-то быстро зашептал на ухо Лис.
— Раз мы все здесь одинаковы, зачем главный? — насупленно сказал Ежики.
— Пока — ни за чем. Потом увидите… У меня есть давний знак командорства, очень простой. И очень старый. Видимо, еще от Командора Элиота Красса с броненосца… Я хочу отдать кому-то из вас.
Все молчали.
— Я думаю, пусть возьмет Цезарь, — тихо сказал Павел Евгеньевич.
— Почему?! — Цезарь вскинулся, как от укола. — С какой стати?.. Простите…
— Ты никогда никого не бросишь в беде.
— Во-первых, это неправда! — звонко сказал Цезарь. — То есть я не знаю. А во-вторых, почему вы думаете, что другие могут бросить?
— А я и не думаю. Наоборот… Но есть опыт, который позволяет мне решить… Это ведь не в обиду другим. Да никто и не возражает, по-моему. А?
Никто не возражал. С облегчением, с веселостью даже все повскакивали, встряхнулись, шумно заговорили, что так и надо.
— Бери, Чек, — сказал Витька, тоже чувствуя облегчение и радость. — Это справедливо.
— Это справедливо? — Он чуть не плакал. — Вы просто не знаете…
— Цезарь, но если мы все так хотим, — негромко перебила его Лис.
Тогда он притих, тоже встал.
— Я совершенно не представляю, чем это продиктовано.
— Временем, — вздохнул Командор. — И наверно, судьбой… Если время можно порой крутить туда-сюда, то судьбу не обкрутишь… Подойди ко мне, Чек.
Из нагрудного кармана пиджака Находкин достал что-то маленькое, висящее на черном шнурке. Блеснула медная искра. Все сдвинулись, подтолкнули вперед Цезаря. На шнурке качалась форменная пуговица. На ней был отчеканен ободок из витого тросика, якорь, за ним две скрещенные шпаги, а сверху — половинка встающего лучистого солнца.
— Разглядели? — сказал Находкин. — Вот и хорошо… — Он встал и аккуратно надел шнурок Цезарю на шею. — Носи и береги… Командор Лот.
— Но я… совершенно не представляю, что мне делать в этой роли.
Все засмеялись. Не обидно, а словно обрадовались чему-то. И Находкин улыбаясь объяснил:
— Никто, пожалуй, не представляет. Пока… Живи, расти, там поймешь… А я, ребята, пойду.
Смех утих.
— Пойду я, — опять сказал Находкин. — Князь Юр-Танка, возьми меня с собой… Правду ли говорят, что есть у вас церковь, где можно увидеть… свою маму?
— Да… — сказал Юр-Танка в навалившейся тишине.
— Возьми меня с собой, мальчик… Я ее видел в последний раз, когда мне было шесть лет…
Ни слова не сказав, ни на кого не посмотрев, Юр-Танка взял Находкина за худую руку. Юкки и девочка разом вскинули на Командора глаза.
— Их тоже возьмем, князь. Ладно? Ты же всегда хотел, чтобы у тебя был брат или сестра. Вот и будут, сразу двое… Юкки станет наконец трубачом, пора заканчивать и эту легенду как полагается…
— Хорошо, — еле слышно отозвался Юр-Танка. — Идем.
Все, даже неугомонный Филипп, сообразили, что не надо прощаться, не надо ничего говорить. Находкин вышел первым. В дверном проеме он (темный на фоне солнечного дня) поднял над плечом руку, махнул слегка, сильно согнулся и шагнул в сторону. За ним ушел Юр-Танка — так же махнул ладонью. И за ними Юкки и девочка повторили этот жест.
И — пусто у входа.
А медный шар маятника ходил от стены к стене — вечный, непонятный. «Щелк… щелк… щелк…»
Когда все вышли из Башни, поблизости никого уже не было. И вдали не было. Только шелестели стрекозы да над озером носились небольшие темные птицы, которых называют «озерные голуби». Было жарко, солнце сияло так, что в граните Башни искрились черные зеркальца слюды.
У всех осталась печаль от странного расставания. Цезарь крутил на шнурке пуговицу. Что-то шептал и покачивал ершистым своим шаром. На солнце, однако, печали и тревоги тают быстрее, чем в тени. Особенно если нет для них понятных причин. И Филипп сказал то, что чувствовал каждый:
— Кушать-то все равно хочется…
Оказалось, что лишь Витька и Цезарь появились здесь без провизии. Ежики и Ярик сказали, что у них два каравая и большая банка мясных консервов. Лис и Рэм прихватили из дома огурцы и картошку. И котелок. Даже у Филиппа отыскались в кармане замусоленные леденцы и ни разу не надкушенное яблоко…
— Проведем здесь еще ночку — и тогда уж по домам, — предложил Рэм. — Не так уж часто собираемся… Идет?
Все зашумели, что «идет», пряча за гвалтом остатки печали…
Витька сделал свою долю работы: натаскал сушняка из ближних зарослей. Затем отошел, сел на солнышке у фундамента Башни. Спиной и затылком привалился к бугристому граниту.
Рэм и Филипп чистили у погасшего костра картошку, Лис лопухом протирала котелок. Цезарь, видать, забыл на время свои сомнения и гонял с Ежики и Яриком по траве пустую банку из-под говядины. Витька следил за ними ласково и успокоенно: «Совсем оклемался Цезаренок. Хорошо…» Но Цезарь перехватил его взгляд и тут же подошел.
— Ты чего… такой?
— Я не «такой», — бодро сказал Витька. — Тоже банку погонял бы, да пятка болит.
— Почему? — тут же заволновался Цезарь.
— Отбил недавно. Разве я не говорил?
«Я ничего ему не говорил. Ни про „пчелу“, ни… про дыру в стекле… Опять это лезет в голову…»
— Разве не можешь вылечить? — подозрительно спросил Цезарь.
— Лень. Сама пройдет.
Цезарь сел рядом на корточки.
— Раз ты такой задумчивый… можно я спрошу? По-моему, это очень важный вопрос. Я ночью думал, думал…
— О чем ты?
— Я думал: вот здесь, у Башни, и в Реттерберге, и где ты живешь, и где Ежики, и в Луговом — одно Солнце? Или разные? Ведь пространства-то разные…
— Я… даже не знаю, — растерялся Витька. — Не приходило как-то в голову… Наверно, это разные варианты одного Солнца. Мы ведь на одной горизонтали… Это только Филипп с Кригером шастают вверх-вниз.
— Я не совсем понимаю про горизонталь.
— Это «ерстка», — усмехнулся Витька. — Толком, по-моему, никто не понимает.
— С одной стороны, хорошо, если Солнце одно. Уютнее как-то… А с другой, лучше, если разные.
— Почему?
— Если одно когда-нибудь погаснет, люди смогут уйти к другому.
— Зачем ему гаснуть, — недовольно сказал Витька. — Выдумаешь тоже.
— Когда-нибудь придется думать и об этом, — негромко и упрямо возразил Цезарь. — По-моему, это не так уж страшно. Не боятся же люди думать о смерти.
Витька угрюмо сказал:
— Я боюсь… То есть не люблю…
— Так это сейчас. А потом… Командор Находкин вот не боится.
— Откуда ты взял?
— Разве ты не понял? Зачем он ушел с князем…
— Он пошел, чтобы побывать в той церкви, в Дикой долине… — Ох, не нравился Витьке этот разговор.
— Ну да, сначала побывать. А потом…
— Потом — суп с котом, — совсем уже по-дурацки брякнул Витька.
Цезарь придвинулся, заглянул ему в лицо:
— Не понимаю, почему ты сердишься.
— Да не на тебя я! На себя…
Надо было усадить Чека рядом и рассказать про все, что грызет душу. Но тут закричали Ежики и Ярик:
— Цезарь! Твоя очередь по воротам бить!
— Иди вляпай им пару банок, — сказал Витька.
— Что-то мне уже не хочется…
— Ну, зовут же люди.
Цезарь медленно поднялся. Встряхнулся, отбежал к игравшим.
Витька подумал о Находкине.
«Почему Командор считает, что мы полезем куда не надо? Почему он боится, что будет большой риск? Разве мы кидаемся куда-то очертя голову? Мы не так уж и рвемся в непонятные пространства, мы просто не знаем туда дороги. Наша дорога — всегда друг к другу. В этом закон прямого перехода… Вот только Филипп этот закон нарушает. Да и то… Он же чаще всего гоняется за петухом! Тоже за другом… А куда устремляется Кригер? Кто поймет петуха… Может, он тоже не просто так летает, а кого-то ищет?.. Или хочет отыскать дорогу обратно в „Сферу“, да не может найти — что-то сдвинулось после того эксперимента?..»
Витька посмотрел на петуха. Тот бродил неподалеку, рылся в траве, поглядывал из-под гребня на Витьку. Словно понимал его мысли.
— Ко-о… — тихонько сказал ему Витька. Кригер замер, поднял голову, прислушался. Но не к Витьке, а к чему-то далекому…
«Почему Командор думает, что ребята станут все переворачивать вверх дном? Конечно, иногда бывало, что перевертывали часы или зря теребили Меридиан, но это же случайно, это где угодно и с кем угодно может быть. А нарочно мы никогда… Мы просто собираемся вместе, потому что друг с другом нам хорошо. У нас будто общий дом… с желтым окошком… Мы никогда не станем ломать свой дом. А вот если полезут взрослые, начнется кавардак: примутся все подряд изучать, торговать начнут, делить что-нибудь… а может, и воевать. Вот тогда в самом деле трещины пойдут по всему Кристаллу. Что тут поделаешь? Между странами взрослые пограничники охраняют границы, их целая армия, а что можно сделать здесь? Что можем мы? Если даже нас будет много… Кто знает? Даже Цезарю это невдомек, хотя он и Командор… Юр-Танка, пожалуй, знает, он молодец. Может, так и надо — построить храмы на всех рубежах? Кто вспомнит о матери, наверное, уже не захочет воевать…»
«Это те, кому повезло с матерями…»
«А ну, перестань!» — одернул он себя.
«А я что? Просто подумалось… Конечно, она любит меня. И я ее… А если один раз пожаловался отцу, так это просто вырвалось. Кому пожаловаться, если не отцу… А можно ведь построить на границе и храм Отца… А согласятся ли люди? Многие считают, что отцы хуже относятся к детям, чем матери. Бросают детей… А матери разве не бросают? Отцы, говорят, чаще… Кто считал? А надо ли считать, если у тебя у самого… А он не виноват! Его просто выжили из „Сферы“! Не из-за меня же ушел! И все равно он обо мне заботится!.. Не ври, он и о себе-то позаботиться толком не может…»
Витька отчетливо увидел отца — как недавно, при последней встрече. Будто отец сидит на фоне темной шторы, покачивает головой, а из отверстия в шторе то и дело выскакивает колючий лучик… «А собственно, откуда отверстие в новой шторе?.. На том же уровне, что в стекле!»
Витька бухнулся в траву животом, охватил затылок. "Только спокойно, без нервов! Не дергайся… Если вспомнить как следует, то… дырка в стекле чуть выше… Отец сказал: «Снизу палили…» Нет, не снизу! Скорее всего, с дома напротив, с чердака! И не на прошлой неделе, а совсем недавно, когда штора уже была! Отец кричал: «Я ее только сегодня повесил, временно, не закрепил еще…»
Это случилось вчера. Но тогда… Тогда, значит, и защитное поле было снято вчера! Отец снимает его, чтобы экономить энергию во время эксперимента… Выходит, импульс он посылал лишь незадолго до прихода Витьки… А сказал «на той неделе», чтобы зря его не тревожить…
Как все цепляется одно за другое! Или не цепляется? Нет, цепляется! Снятое поле, импульс, выстрел с чердака… Выходит, они знали, следили, гады!.. Слава Хранителям, не попали сквозь штору… Пуля шарахнула, оборвала опыт. Импульс не дошел, иначе отец оказался бы в «Сфере». Небось прямо в центральной лаборатории, как с потолка! Вот был бы переполох-то! «Витька, беги, твой папа откуда-то свалился!..» А Витьки нет, Витька в это время уже слинял из дома, скользит на кожаном заду по пятьдесят девятому желобу РМП…
По пятьдесят девятому? Откуда там «пчела»? Несется навстречу со скоростью пули… Пуля — в энергосборник, эксперимент — стоп!.. А недотянутый опыт с импульсом дает зеркальный эффект. Это что? Нос Миши Скицына — слева направо… И только? Нет, это вообще, левое — на правое, стрелки часов — в обратную сторону, все задом наперед. Может, и мысли наоборот… Это у меня мысли наоборот… Нет, подожди… Значит, и нечетное меняется на четное! Пятьдесят девять на шестьдесят! Или на пятьдесят восемь, все равно… «Пчела» на четном радиусе…
«Спасибо, папочка, за подарок. Еще бы чуть-чуть, и…»
«Перестань, дурак! — мысленно гаркнул Витька. Словно дал себе оплеуху. — Он же не знал! Он ничего не знал… Он бы сам этого не пережил…»
«А и без того мог не пережить. Пуля-то прошла совсем рядом, он сидел у пульта спиной к окну…»
"Кто стрелял? Охрана правопорядка? Узнали, что был связан с подпольем? Нет, они постарались бы арестовать. Может, те, с кем он отказался работать? Из Института службы безопасности?.. Но ведь могут и опять!
Он сядет за пульт, снова отключит поле, их индикаторы-шпионы тут же отметят это… А он, чего доброго, и штору-то забудет повесить…"
«Почему я не подумал про это вчера?.. Потому что поверил: пуля — дело давнее, случайное…»
«А сейчас? Что делать сейчас?»
Витька уже стоял. Весь, как в холодной воде, — в тоскливом предчувствии беды. Подбежал Кригер, встал напротив. И вдруг взъерошился, взлетел до Витькиного лица и заорал коротко и хрипло.
Впервые Витька видел, чтобы петух кричал в прыжке, в полете.
Сбегались Пограничники.
— Ребята… Цезарь, — сказал Витька. — Мне надо в Реттерберг, честное слово. Мне кажется, что-то случилось с отцом. Я не знаю, но мне кажется… Если все хорошо, я тут же вернусь. Если нет… Рэм, тогда проводите Цезаря сами, обычным путем… Чек, не обижайся…
Он вскочил на выступ фундамента, шагнул… Мелькнул перед ребятами черный силуэт, хлестнуло ветром.
Филипп резко нагнулся, ухватил за лапы Петьку, тот замахал крыльями.
— Витька! — заорал в пространство Филипп. — Я с тобой, подожди! Я буду связным!
— Не смей! — кинулась к нему Лис. Не успела. Все пригнулись от нового удара ветра. Словно это взлетевший Кригер смешал и поднял вихрем воздух разных пространств.
Только две-три секунды Витька приходил в себя. Он даже не упал — стоял, привалившись спиной к стволу старого тополя. У дома напротив — отцовского дома — приткнулся красный низкий автомобиль Рибалтера. Из дверей выносили отца — Рибалтер, Корнелий и незнакомый мужчина в вишневой сутане священника. Витька толкнулся лопатками от ствола и побежал.
Ноги и руки отца висели, как перебитые, но лицо было живое. Он сказал Витьке с нелепо-бодрой улыбкой:
— Да чепуха, бред. Это не пуля, а паралитическая ампула. Живым нужен им Мохов. Тепленького хотели взять, сволочи.
— Кто? — всхлипнул Витька.
— Наверно, те, из Лебена. Решили, что я хороший специалист по стабилизации индексов, кретины… — Речь отца была отрывистой и нервной. — Промахнулись, господа. Пардон, не в то место попали. Конечности — брык, а голова варит…
— Все в машину, — быстро сказал Корнелий. Из воздуха шумно спланировал на Кригере Филипп. — Это кто еще?
Витька не удивился и не разозлился — не до того.
— Со мной, — сказал он.
— В машину!
Отец лежал теперь на заднем сиденье. Мужчина в сутане задрал вишневый подол, вынул из кармана брюк вороненый «дум-дум», сел у отца в ногах.
— Да не будут они гнаться среди белого дня, — пренебрежительно сказал отец. — Понимают, что себе дороже… Хорошо, ребята, что я успел нажать сигнал и вы примчались. Спасибо…
— Помолчи, Алексеич, — попросил Корнелий. — Мальчики, в машину… А этого зверя зачем?
— Надо! — крикнул Филипп.
— Скорей!
Витька и Филипп скорчились между сиденьями, Филипп обнял и прижал притихшего Петьку. Только сейчас Витька спросил:
— Чего тебя принесло?
— На всякий случай.
«Ладно. Может, и правильно…»
Худой, лысый, с повисшими усами Рибалтер втиснулся за руль. Рядом — Корнелий.
— В «Колесо»? — спросил Рибалтер.
— Куда же еще… — бросил Корнелий.
— Совсем вы рассекретите таверну, ребята, — сказал священник.
Машина рванулась. Витька ударился затылком о неживые ноги отца.
— Рассекретим — не рассекретим, а что сейчас делать-то?! — крикнул Корнелий.
— А если сразу на состав? Сын-то здесь… — Священник нагнулся над Витькой. — Ты Виктор Мохов, мальчик?
— Да!
— Отца надо увозить! Туда, к вам! Здесь больше нельзя!
— Я знаю! Но ведь надо сперва к врачу!
— Можно подождать. Это же парализатор! Через несколько дней и так пройдет!
— А если сердце! У него сердце плохое!
— У меня в кармане стимулятор! — громко, даже весело сказал отец.
Машину било на старой дороге. Витька, вздрагивая от толчков, спросил:
— Который час?
— Полдень!
— В двенадцать пятнадцать по Окружной пойдет состав! Можно успеть!
И подумал с горьким удовольствием: «Вот так, папочка. Не хотел, а теперь…» Но тут же резануло его раскаянием и страхом:
— Папа, ты как? Ты живой?
— Да живой я, живой, малыш.
Витька лбом вдавился в колени. И стукало его, и трясло на ухабах. А в Кригере что-то булькало и ухало, как в резиновой канистре…
Вырвались на кольцевое шоссе. Здесь ровно! И скорость! Потом — налево, в путаницу Южной Пищевой слободы, в заросшие полынью переулки. И наконец — дорога вдоль полотна. Справа — болотистые луга, слева — насыпь…
— Все, все! Вот здесь!
Минут пять у Башни все молчали. Словно прислушивались к тому неизвестному, что происходило в Реттерберге.
Неизвестность — она давит, как беда. И сильнее всех она давила Цезаря: ведь не Филипп, а он должен был кинуться вслед за Витькой. И потому, что Витькин первый друг, и потому, что Командор.
«Но разве я просился в Командоры?»
«Просился или нет, сейчас это не имеет значения».
Все понимали его, и все, видимо, жалели. Что поделаешь, раз не дано человеку. Цезарь отошел, сел в тени на выступ фундамента. Лишь бы никто не подходил, не вздумал утешать. И сидел так — виноватый без вины, без обиды обиженный. Потом услышал:
— Если все в порядке, они вот-вот вернутся. — Это Рэм.
— А если что не так, вернется хотя бы Филипп, — не очень уверенно сказал Ежики.
— Ага, жди, — горько возразила Лис. — Он там обязательно влипнет в историю…
Цезарь увидел сквозь неплотно сдвинутые пальцы, как Ежики встал.
— Тогда пойду я… Попробую уловить их ориентир…
— Сиди! — вскинулась Лис. — Не хватало еще, чтобы и ты исчез… Тогда последняя ниточка порвется.
— Надо ждать, — решил Рэм. — Может быть, ничего и не случилось.
«Может быть, не случилось, — будто ударило Цезаря. — А может быть… что?!»
И собственный стыд и обида сразу затерялись позади страха за Витьку. За Филиппа…
И страх стал ощутимым, как болезненный нарастающий звук.
Словно беда приближалась с воем вошедшего в пике самолета.
Она стремительно поглощала последние мгновения, в которые можно еще что-то сделать! Кинуться! Спасти!
…Цезарь и потом не мог понять, что его толкнуло. Он бросился в Башню! Шар только что подошел к гранитному краю. Щелкнуло. Шар медленно стал отходить. Цезарь схватил медную ленту, а ногами зацепился за каменный поребрик. Остановить! Задержать. Сбить хоть на миг эту неумолимую равномерность!
Многопудовый маятник смахнул мальчишку с места, словно кузнечика. Цезаря потащило по гравию…
Подходящая платформа нашлась в середине состава, между глухими товарными вагонами. Почти пустая. Только у бортов лежали несколько тугих и пыльных мешков. Кажется, с цементом. Дощатый пол местами был покрыт спекшейся цементной коркой.
Рибалтер постелил свой пиджак. Отца положили на него спиной, а головой и плечами — на мешок. Витька сел рядом на корточках. Филипп устроился поодаль на мешке, с Петькой на руках.
— Возвращайся к Башне, — сказал Витька. — Чего тебе еще здесь… Ребята волнуются.
Филипп рассудительно возразил:
— Вот убеждусь… то есть убедюсь, что все в порядке до конца, тогда вернусь.
Рибалтер, Корнелий и человек в сутане прыгнули через борт вниз, потому что состав дернулся. Стояли под насыпью и смотрели, как едет платформа. Лысый, унылый Рибалтер нерешительно помахал рукой.
Витька поглядел на отца. Его омертвевшие руки и ноги вздрагивали в такт колесам. Но лицо было живое, он даже улыбался опять.
— Ничего, малыш. Выскребемся…
До сегодняшнего дня он никогда не говорил «малыш». Витька прикусил губу и стал смотреть через борт.
Окраина Реттерберга быстро убежала назад, потянулись привычные заболоченные луга. Так и будет до того места, где поезд чиркнет по краю соседнего пространства, скрежетнет ржавым тормозом, остановится на пару минут. И тогда…
«Ох, а как я стащу его вниз?» — подумал Витька об отце. Там, в Реттерберге, это никому почему-то не пришло в голову. Все, наверно, считали, что Витька уезжает в такой благословенный край, где не может быть никаких трудностей и проблем. Даже минутных.
«Ладно хоть, что Филипп не смотался», — подумал Витька и взглянул на него. Тот гладил присмиревшему Петьке гребень, тихонько теребил бородку… И вдруг Петька рванулся, прыгнул на трясущийся пол! Подскочил и заорал! Так же коротко и яростно, как недавно у Башни. Филипп кинулся к нему, Витька вскочил на ноги.
И сразу увидел улан.
Они мчались параллельно поезду на своих черных дисках — одноколесных мотоциклах без рулей. Пять человек. Справа и слева догоняли платформу. Размытые в воздухе от скорости диски едва касались травы. Два улана были метрах в пятидесяти, два других ближе. А один летел по насыпи рядом с платформой, Витька видел его голову в круглом шлеме и черные кожаные плечи. Вот он выгнулся, положил свои лапы на дощатый борт за спиной у Филиппа. Хочет прыгнуть на платформу?
— Филя! — заорал Витька.
Филипп рывком оглянулся и (маленький, а молодчина!) босой пяткой вдарил по пальцам улана. Тот оскалился, отпустил на миг и вцепился в борт снова. И тут с грозным кликом ему в лицо ударился Кригер! Этакий ком взъерошенных от ярости перьев и когтей! Ударился, отскочил, упал на пол. Улан исчез. Прыгнув к борту, Витька увидел, что улан, как большая черная кукла, катится отдельно от диска по насыпи.
В это время ударили выстрелы. С двух сторон. Пули расщепили борта и ушли в стенку переднего вагона… Витька не испугался сперва, удивился только: «Они что, с ума сошли? Здесь же люди!» Пуля вспорола мешок, пыль попала в горло.
— Ложитесь, идиоты! — заорал отец. — Быстро!
Витька толкнул Филиппа, тот послушно упал, ухватив и прижав Петьку. Сам Витька брякнулся на коленки, глянул через правый борт. Два улана мчались метрах в двадцати и картинно целились из длинных пистолетов — держали их двумя руками.
Тут Витька наконец со всей ясностью понял, что их хотят убить. Отца, Филиппа, его самого — Витьку Мохова. Эта догадка тряхнула его и страхом, и отвращением. Отвращения было больше. Такого сильного, что электрическим зудом обожгло кожу.
— Ладно, — всхлипнув, сказал Витька. И даже не дернулся, когда свистнуло над головой. Только с радостью подумал, что отца и Филиппа защищают мешки.
— Ложись! — опять заорал отец.
— Сейчас…
Рядом, у колена, дребезжал обломок толстой крепежной проволоки. Витька с неожиданной для себя отчаянной силой согнул железный прут в виде буквы «Р» с длинным узким кольцом. Получилось вроде пистолета: рукоять и ствол-стержень. Тут же Витька всеми клеточками тела вобрал в себя из воздуха электричество и сжал энергию в тугой огненный шар. Посадил его на кулак, сжимающий рукоятку «пистолета».
…Ни разу в жизни он раньше не делал такого. Там, в парке, когда их с Цезарем чуть не сцапали, шарик рванулся все-таки сам. А Витька эти шарики жалел. Он даже думал иногда, не живые ли они.
Но сейчас выхода не было.
Витька навел стержень на мчащуюся черную фигурку и толчком нервов метнул шарик вперед. Чтобы он взорвался перед лицом улана!
И белая звезда с треском вспыхнула! И наездник слетел с диска, встал на голову и потом еще долго кувыркался в траве.
— Вот так!
Мстительное веселье подстегнуло Витьку. Он прыгнул к другому борту. Не слушая криков отца и Филиппа, вскочил на мешок. Зажег новый шарик. Рядом опять свистнуло, но теперь Витька был в яростной уверенности, что ни одна пуля его не зацепит. Он послал шарик в улана, и еще один враг закувыркался вдоль насыпи, как набитый ватой манекен.
— Не смей! — кричал отец. — Нагнись! Витенька!
А Витька — опять у другого борта — целился еще в одного улана.
— Укусила пчелка собачку, — сказал он сквозь зубы. — За больное место… за спину… Ах, какая злая скотина… Вот какая вышла подначка…
Трах! Вот так…
Оставался всего один враг. Витька опять кинулся направо. Улан мчался уже метрах в семи — сбоку от платформы. Но тут отец хрипло, с паникой в голосе заорал опять:
— Ложись! Убьют же!.. — И покрыл Витьку таким жутким ругательством, что он брякнулся на тряский пол, будто получил доской под коленки. И взмок от обиды, от стыда за отца. Мельком увидел перепуганное лицо Филиппа, трепещущие крылья Кригера… Ладно, все потом… Глянул через борт. Улан мчался совсем рядом. Витька кожей, и нервами, и всей душой напрягся, вбирая в себя электрическое поле. Не вышло. То ли кончился запас сил, то ли дикий крик отца подрубил его волю.
А улан летел с той же скоростью, что поезд, и потому казался неподвижным. Он сидел прямо, скрестив руки на груди, и смотрел на Витьку. Лицо его было деревянно-твердое, с насмешливо-жестким ртом…
— Кр-ра!! — как-то по-вороньи вдруг завопил Кригер и, вырвавшись от Филиппа, сел на борт рядом с Витькиной головой. Перья топорщились от летящего навстречу поезду воздуха. — Кр-ра-а!!!
И Витька увидел. И запоздало, беспомощно ужаснулся: в спрятанном под локоть кулаке улана был сжат маленький тупой револьвер. Глазок вспыхнул желтым огоньком.
В этот миг, равный самой малой фотовыдержке, Витька ясно и тоскливо понял — пуля ему в лицо…
…Цезаря подхватили, поставили. Гравий разорвал ему на животе и на коленях комбинезон. Цезарь стоял, потерянно глядя перед собой.
— Ты что? Зачем? — сказал Рэм и сердито, и жалобно.
— Не знаю… — Цезарь облизал расцарапанную губу. Шар, который чуть не раздавил его на обратном пути, невозмутимо ходил над круглой площадкой. С ровными щелчками.
— Сумасшедший… — Лис потрогала лохмотья комбинезона. — Теперь и не зашить. И кожу содрал… Снимай, надо тебя мазать и бинтовать.
— Обойдусь… — Цезарь смотрел куда-то мимо ребят.
Ярик сказал с нерешительным упреком:
— Этот… который Командор… Он же говорил, что ничего нельзя трогать, если это связано со временем. А ты…
— Я знаю… Кажется, я хотел задержать…
Видимо, он все-таки задержал время. На микроскопический миг. Время полета пули. Платформа успела проскочить спасительные для Витьки сантиметры, и пуля не ударила ему в лицо. Но она ударила в Кригера.
Кригер взъерошенным рыжим комом с криком отлетел на середину платформы…
Витька не думая, инстинктивно, размахнулся и пустил в улана свой «пистолет». Он целил в голову, но попал в грудь, у горла. Едва ли удар был сильным, но улан, видимо от неожиданности, потерял равновесие. Слетел с диска и так же, как его сотоварищи, с десяток метров кувыркался среди травы. Словно таким образом старался не отстать от поезда.
Витька обернулся к Филиппу и Кригеру. Филипп сидел над петухом на корточках. Потом поднял неживого Петьку, сел на мешок. Положил петуха себе на колени. Петькины лапы были скрючены, голова с подернутыми пленкой глазами качалась и вздрагивала у грязных досок пола.
Петькина кровь бежала Филиппу на колено и стекала по ноге.
Витька, пошатываясь, подошел, поднял тяжелую голову Кригера, спрятал ее под крыло. Взял петуха у Филиппа, положил на мешок. Филипп не сопротивлялся. Только спросил:
— Это что? Все?..
— Да…
Глаза у Филиппа были сухие. Он спросил опять:
— А в тебя не попало?
— Нет…
Филипп снял свою разноцветную рубашку, подолом смазал с ноги кровь. Стал заворачивать в рубашку Кригера. Витька помог ему. И услышал:
— Виктор…
Хлесткая, как пощечина, обида на отца все еще звенела в Витьке. Но он обернулся сразу.
— Все. Я сшиб последнего… — и поперхнулся. По отцовскому лицу текли слезы. Он всхлипывал и судорожно переглатывал. Витька, обожженный новым мгновенным страхом, кинулся к нему, упал рядом. — Папа! Что с тобой? Ранило, да?!
Отец между всхлипами вытолкнул слова:
— Стимулятор. В кармане. Дай…
Витька засунул трясущиеся пальцы в нагрудный карман отцовской рубашки. Выдернул крошечную кассету рубиновых ампул.
— Одну. В зубы…
Витька рванул фольгу, сунул прозрачную пилюлю отцу между зубами. Тот сжал челюсти. Зажмурился. Лицо быстро порозовело. Он открыл глаза. Витька с облегчением хотел подняться.
— Не вставай! Дурак!
— Папа, да все уже! Никто не гонится. И я их всех…
— Молчи! Ковбой зас… — Отец опять всхлипнул.
— Папа, ну что с тобой? Сердце, да?
— Заткнись!.. Сердце… — Отец опять прикрыл глаза, помолчал так несколько секунд и тихо сказал, не поднимая век: — Если ты когда-нибудь вырастешь, и у тебя, у бестолочи, будет сын, и он станет плясать под пулями, а ты не сможешь двинуться при этом… тогда узнаешь… сердце…
Щеки у отца были запавшие, с седой щетинкой, на коже — цементная пыль. И на желтой грязной рубашке пыль. А сквозь рубашку проступали ребра отцовского тела, худого и беспомощного. Витька задохнулся от жалости к отцу, просто подавился этой жалостью. Лбом упал ему на плечо.
— Папа… Ну все же… Ну нельзя было иначе, они же гнались. Один уже на платформу лез. Хорошо, что Филипп…
Он поднял лицо, посмотрел на Филиппа. Тот, с размазанной по ногам кровью, сидел, съежившись, на мешке, гладил пестрый сверток.
Поезд стал тормозить.
Как они стаскивали с платформы отца, Витька потом долго вспоминал с дрожью. Надо было спешить, поезд стоял всего две-три минуты. А сил-то…
Сперва они с Филиппом за ноги и за плечи подтащили Михаила Алексеевича к правому борту. Надо было сходить с поезда только на правый скос насыпи. Сойдешь налево — и останешься в Западной Федерации. И придется ждать нового поезда, чтобы через него преодолеть барьер и оказаться в окрестностях «Сферы». Только так, иного пути нет…
Потом отца по мешкам придвинули на самую кромку полуметрового борта. До грани равновесия — так, что одним боком он повис над насыпью.
— Вы, ребята, не церемоньтесь, вы это… — говорил он. Только словами и мог помочь. — Это самое… Вниз меня, как куль… Я все равно ничего не чувствую. Бросайте…
Бросить они, конечно, не решились. Прыгнули на полотно, за рубашку и брюки потянули Михаила Алексеевича на себя. Он рухнул на них, подмял, втроем покатились под откос. Витька вскочил, стал переворачивать, укладывать отца среди лопухов.
— Пап… ты как?
— Как огурчик… — У него был расцарапан подбородок. — А ты?.. А вы? Где этот-то? Пират кудлатый…
Филипп снова забрался на платформу и прыгнул с нее, прижимая запеленутого Петьку.
Поезд лязгнул, пошел.
Филипп в трех шагах от Витьки и отца сел на корточки, развернул рубашку, смотрел на Петьку. Тихонько приподнял и опустил крыло. Отец скосил глаза.
— Да-а… теперь только на суп годится, бедолага…
Филипп стрельнул гневным взглядом. Витька весь напрягся. Отец жалобно заулыбался:
— Вы, ребята, это… простите. Я, конечно, старый циник. Только… главное-то, что с вами все в порядке… А что дальше?
Витька поднялся.
— Тут в ста метрах контрольная будка с телефоном. Позвоню в «Сферу», пригонят вертолет.
— Сколько хлопот из-за старого паралитика Мохова… Да, не так я хотел вернуться…
Витька поморщился. Но не от слов отца, а потому, что снова сильно заболела пятка, отбитая о «пчелу».
— Филипп, я пошел. Ты подежурь…
Тот молча кивнул.
…Аппарат в будке молчал, будто каменный. «Порядочки…» — сказал Витька и, хромая, побрел назад, чтобы сообщить: придется теперь ковылять ему до «Сферы» пешком, а это километра три. Или два километра до шоссе, где автобусы, машины, телефоны и всякая цивилизация.
Филипп выслушал Витьку безучастно. Сидел, гладил Петьку. Отец сказал:
— Иди, за меня не волнуйся. Мне даже хорошо. Когда тело неживое, душа отдыхает. Не часто бывает такое…
Шутил еще. У Витьки опять зацарапало в горле.
— Пойду.
— Иди… Постой. Сядь рядом на минутку… Слушай, ты там не поднимай шума. Скажи Скицыну или кому еще потихонечку. Мне, сам понимаешь, ни к чему торжественная встреча…
— Ладно… — Витька хотел встать. И увидел, как вдоль насыпи идет к ним, хромая, улан в порванной кожаной куртке и с разбитым лицом.
Это был тот самый улан, последний. Витька узнал его.
«Как он смог пробиться? По инерции, что ли? У самого барьера полетел с диска…»
Но эта мысль была не главной, мелькнувшей. Главная — о пистолете.
Маленький револьвер улан, видимо, потерял и теперь держал в опущенной руке тяжелый казенный «дум-дум».
Он подошел, широко расставил ноги в похожих на черные бутылки крагах. Был он без шлема, пыльно-светлые волосы прилипли к разбитому лбу. Глядя на отца, улан спросил хрипло и официально:
— Господин Михаил Мохов?
— Допустим, — очень спокойно сказал отец.
— Старший сержант спецбатальона корпуса черных улан Дуго Лобман… Никому не двигаться с места…
— Я, как видите, и не могу… А детям почему нельзя?
— Вы, господин Мохов, арестованы по обвинению в нелояльности и действиях, направленных на подрыв государственной системы Вест-Федерации. Он… — сержант качнул стволом в сторону Витьки, — за террористический акт в отношении сотрудников безопасности. Он… — это про Филиппа, — с профилактической целью.
— И кто же дал санкцию на арест? — с холодноватым интересом спросил отец.
— Командир спецбатальона.
— Но ведь уланы лишены права спецнадзора и судебной власти.
— Спецбатальон не лишен… Не двигаться. Я стреляю мгновенно.
Когда он говорил, губы шевелились, а побитое лицо оставалось деревянным.
— Старший сержант Лобман, — сказал отец. — Лучшее, что вы можете сделать, — это обратиться к врачу… А стрелять не надо, это весьма чревато для вас. Вы находитесь не в Западной Федерации, а на территории совершенно иного государства, где стрельба не поощряется.
У Дуго Лобмана слегка шевельнулась рассеченная бровь.
— Иное государство в часе езды от Реттерберга? Кому вы это говорите, господин Мохов!
— Скоро вы убедитесь в этом.
— В чем бы я ни убедился, господин Мохов, это не пойдет вам на пользу. Если через полчаса здесь не появится уланское подкрепление с транспортом, я буду вынужден застрелить вас во исполнение инструкции, данной мне командованием.
— Вы ответите по всей строгости законов здешней страны.
Дуго Лобман сказал без интонаций:
— Если бы я даже поверил вам и опасался возмездия, это не помешало бы мне выполнить мой долг. Я улан.
— А когда вы стреляли в мальчика на платформе, тоже выполняли свой долг?
— Да.
«Бред какой-то! — отрывисто думал Витька. — На своей земле, в двух шагах от „Сферы“… Кто мог ожидать? И ведь выстрелит, гад…»
Он сидел рядом с отцом. А Филипп — спокойно поглядывающий исподлобья — в трех шагах. Ему, Филиппу, легче было бы вскочить и броситься в межпространство. А оттуда — в «Сферу». А найдет он «Сферу»? Найдет, если объяснить… А как объяснишь? Улан не даст… Да и не успеет Филипп: надо секунды две, чтобы уйти, сержант успеет выпустить пол-обоймы… А сам Витька и шевельнуться не сможет — сразу получит пулю. Да и как оставишь отца…
Вот идиотство-то! Не страшно даже, а чертовски обидно… Одна надежда — случается, что по здешним рельсам ходит дрезина путевой службы… Или нет, не надо дрезины. Этот тип сразу выстрелит в отца… А что делать? Кинуться, вцепиться улану в руку? Срежет пулей в броске…
Никакого пополнения старший сержант Дуго Лобман не дождется. Полчаса пройдет. И тогда… Он же дуб, слушать ничего не хочет, скотина!
— Сержант, отпустите хотя бы детей, — сказал отец.
— Это исключено.
— Но вы же должны понимать, что…
— Советую вам помолчать и…
Мелькнула серо-зеленая тень. Пистолет грохнул, пуля взвизгнула в метре от Витьки. Дуго Лобман изогнулся в прыжке за отлетевшим в сторону «дум-думом»…
— Потом… извини, — сказал Цезарь, когда Лис опять начала говорить, что надо снять комбинезон и осмотреть царапины.
Он отошел от примолкших ребят и сел на прежнее место, на выступ фундамента. Тоскливая уверенность, что Витьке сейчас очень плохо, буквально сверлила душу. Как сфокусированный пучок боли, луч такой, звенящий отчаянной тревогой, сигналом о спасении! Цезарь уткнул в ладони лицо и увидел этот луч — рубиновый дрожащий шнур, прошивающий темноту. Устремленный из бесконечности прямо к нему, к Цезарю…
И тогда он вскочил. Прыгнул на выступ. Крикнул. И шагнул, не открывая глаз, вдоль этого красного шнура… «А-а-а-а!» Все внутри скрутило до рвоты ужасом падения, страшного полета в никуда. Но круглой тенью возник рядом летящий в пустоте маятник, и Цезарь, спасаясь от гибели, вцепился в медную ленту. Как совсем недавно…
Маятник не поволок его по гравию. Тяжелый, как планета, шар плавно понес мальчишку в межпространственной пустоте. И… вынес его из безнадежного липкого ужаса. Как из черной духоты на свежий воздух.
По-прежнему было страшно, только с этим страхом Цезарь мог уже совладать. Мимо мчались не то искры, не то звезды, красный светящийся шнур дрожал, убегая вперед. И надо было лететь вдоль этого тревожного луча, чтобы успеть, чтобы спасти!
Успеет ли? Маятник одно свое качание проходит за семь секунд. Они ужасно долгие, эти секунды полета, но хватит ли их, чтобы долететь до Витьки?.. Вот замедляется движение шара. Вот уже совсем нет скорости. Щелчок… Цезарь запутался в траве и выпустил медную ленту. Открыл глаза.
Трава, в которой он лежал, была серо-голубая. Из нее торчали плоские метровые кактусы, похожие на бумеранги с шипами. На горизонте стояли черные горы, над ними, как белый взрыв, полыхало громадное солнце. Было очень трудно дышать.
Не успел!..
Но теперь он знал, что делать.
Зажмурился, сосчитал до семи, снова увидел пролетающий шар и опять ухватился за спасительную ленту-скобу.
И новые нескончаемые секунды летел за маятником, рассекавшим вакуум. А когда брякнулся в траву, то была это луговая кашка и подорожники. И лопухи.
Цезарь вскочил. Он был уверен, что увидит Витьку. Но увидел девочку.
Голова кружилась, в глазах все расплывалось, но все-таки ясно было, что это девочка, хотя в брюках и майке. Длинная и веснушчатая. Она подхватила Цезаря, потому что его вдруг повело в сторону. Испугалась:
— Что с тобой? Ты откуда?
Цезарь выпрямился:
— А где Витька?
Она не удивилась. Но сказала почти с отчаянием:
— Я не знаю… Я сама его… жду… Я…
— Ему плохо!
— Я чувствую. Но я не пойму…
— А почему меня принесло к тебе?!
— Я не знаю, — опять сказала девочка. Слезы у нее были уже близко. Она подняла руки к щекам, и Цезарь увидел сжатое в пальцах свое зеркальце. Фонарик.
Ясно! Это луч — Витькин крик, Витькин сигнал бедствия, Витькин страх — отражался в зеркальце и потом уже летел через грани к нему, к Цезарю!
— Я знаю, ты Люся, — быстро сказал он. — Где Витька может быть? Я думал — он здесь… Или у нас, в Реттерберге?
— Да нет же! Близко! Я всегда чувствую, если близко… Может, на насыпи? Он всегда возвращается от вас по насыпи!
— Можешь сообщить кому-нибудь? Только быстро!
— Да… А ты? Ты же еле стоишь! Надо…
— Ничего не надо! Скорее!.. А это дай мне, чтобы не сбивало! — Он выхватил у Люси зеркальце, шагнул назад и спиной бросился в черный провал.
…Маятник опять принес его под мохнатое белое солнце, в серо-голубую траву. На этот раз Цезарь передохнул, прислушался к себе. В голове стоял звон, а когда закроешь глаза — в них зеленые пятна-бабочки. Но вдруг эти пятна вытянулись в линии, линии замкнулись в концентрические круги. А в кругах, как в центре кольцевого прицела, зажглась рубиновая точка. Опять потянулась к Цезарю нитью. И вдоль нити маятник понес его снова. На этот раз — точно к Витьке.
…Он упал шагах в десяти от насыпи. Хорошо упал — в куст упругого дикого укропа. И сквозь помятые стебли сразу увидел черного улана с пистолетом в согнутой руке. А потом уже Витьку, его отца и Филиппа.
Если бы он помедлил миг, если бы задумался — как лучше поступить? — неуверенность и боязнь облепили бы его, как паутина. И, спасаясь от этой паутины, Цезарь снова рванулся назад — в падение, в полет, под чужое солнце. (И мельком поразился тому, что прямой переход, которого он так отчаянно боялся, теперь все равно что качели в парке.) На знакомой уже планете с голубоватой травой он вырвал с корнем шипастый кактус-бумеранг, взял за корневище в правую руку. За маятник придется хвататься левой. И главное — рассчитать, чтобы прыгнуть сейчас точно рядом с уланом. Справа, где оружие… Не надо рассуждать и колебаться. Похожее один раз уже было. В Верхнем парке, в прошлом году, когда инспектор Мук из тюремной школы и Корнелий Глас дрались из-за пистолета… Ну!
…Земля ударила по ногам. Кактус-бумеранг врезался в кожаный рукав улана, выстрелом рвануло уши. И покатились по траве — двое, трое, четверо. Дотянуться до вороненого «дум-дума» — до спасения, до победы!
Дуго Лобман уже почти схватил рукоять, но Витька ударил пистолет ногой. Филипп зубами вцепился улану в палец. Сержант взвыл, отшвырнул кудлатого щенка. Другого отбил локтем, вскочил… Но мальчишка с головой, похожей на громадный одуванчик, стоял в трех шагах и держал пистолет двумя руками на уровне живота.
Тот самый пацан со Второй Садовой, из-за которого прошлым летом такой сыр-бор!
— А! Цезарь Лот!
— А! Сержант…
Дуго Лобман шагнул к мальчишке, но дважды ахнул «дум-дум», и дважды пули рванули траву у тупых уланских башмаков. И в том же ритме, как бы на счет «три», ствол вскинулся выше, в грудь, и Дуго понял, что третий выстрел прозвучит без малейшей задержки. Он заорал и вскинул руки…
Цезарь не нажал на спуск. Мотнул головой, словно отогнал муху. Потом сказал громко, но сипло:
— Пять шагов назад! Быстрее, пожалуйста. Или…
Дуго спиной вперед старательно шагнул пять раз. Цезарь смотрел на него поверх ствола.
— Что теперь с ним делать, Михаил Алексеевич?
— Пусть подымается на насыпь и идет к чертовой матери. Только чтоб не оглядывался. Будет нужно, его догонят и возьмут… — Мохов сказал это по-русски, и Цезарь понял только «к чертовой матери». Вопросительно двинул плечом.
Витька встал с ним рядом. Приказал сержанту:
— Подымитесь на рельсы и ступайте прочь. Не оглядывайтесь и не вздумайте возвращаться.
— Вы усугубляете вину, — мрачно сообщил Дуго Лобман и медленно опустил руки.
— Пошел вон, — сказал отец. — Чезаре, стреляй, если не пойдет.
Дуго Лобман взглянул на Цезаря и полез наверх, к полотну. Там он оглянулся, несмотря на запрет, и пошел по шпалам. В ту сторону, где, по его мнению, был Реттерберг. Все смотрели вслед. Филипп отплевывался и вытирал губы — видимо, уланский палец был противный…
— Ну и ну… — произнес Михаил Алексеевич Мохов.
Цезарь уронил пистолет и сел в траву. Увидел мертвого Кригера, глянул на Филиппа, ничего не сказал. Придвинулся, стал гладить упругие медные перья. Филипп тихонько заплакал.
Так они сидели довольно долго.
Витька наконец спросил у Цезаря:
— Сумел, значит?
Цезарь кивнул. Растерянно повел пальцами по груди, словно что-то искал. И нащупал на шнурке пуговицу, уцелевшую во всех передрягах.
— Молодец ты, Цезаренок, — сказал Витька без боязни обидеть Чека, потому что теперь они и в самом деле были равные. Или, по крайней мере, Чек не был младшим, подопечным. И он не обратил даже внимания на «Цезаренка». Он словно прислушался к чему-то и вспомнил:
— Кто-то должен отправиться к Башне. Там сходят с ума от беспокойства.
Это был Цезарь, как он есть. Витька-то и думать забыл о Пограничниках, которые ждут.
— Я не смогу… без Петьки… — всхлипывая, сказал Филипп.
— Но… ты же раньше летал и один.
— А сейчас не смогу…
Витька, разумеется, не мог оставить отца.
— А я… — Цезарь поморщился, зажмурился. — Боюсь, что один, без вас, я сразу не найду дорогу…
Далеко-далеко возник и стал нарастать шум винта. Вдоль насыпи шел маленький бело-синий вертолет. Он сел в двадцати шагах, и Витька увидел, как первой выпрыгнула Люся. Потом Скицын, молодой толстый доктор Хлопьев и пилот Владик.
Появлению Люси Витька ничуть не удивился. Словно так и должно было случиться. И он сильно обрадовался ей. Растаяла наконец, пропала заноза, которая позади всех мыслей, страхов и тревог все равно, оказывается, сидела в душе — та память о неудачном разговоре в храме Итта-дага. Теперь все стало проще, легче. И Витька даже не огорчился оттого, что Люся лишь мельком взглянула на него и бросилась к Филиппу:
— Ой, смотрите, здесь мальчик весь в крови!
— Это не моя, от петуха, — неласково сказал Филипп. Оставьте, мол, меня в покое.
Люся обернулась к Цезарю:
— Дядя Женя, а вот еще один, весь ободранный!
Доктор Хлопьев, однако, сохранил спокойствие:
— Ободранный, но на ногах… А с тобой что, Алексеич?
— Паралитическая ампула. Одно хорошо, низко попали, сволочи, я как раз встал, спиной к окну. А то бы сейчас дрыхнул непрошибаемо… Да ты, Женя, не суетись, дня через три само пройдет. А противоядия все равно нет.
— Это там нет. А у нас будешь вечером танцевать лезгинку, знаю я эти ампулы… Дай-ка, дорогой, я вкачу тебе первую дозу эликсира… А ты, молодой человек, скидывай свой десантный наряд и приготовься орать. Антисептик — зелье кусачее.
— Не надо, мы сами, — сказал Витька.
— А, это Виктор Михайлович со своей электротерапией! Ну, валяйте…
Витька помог Цезарю снять комбинезон. Мелкие царапины Цезарь ловко убирал ладонью сам, а широкие багровые ссадины «заделывал» горящим шариком Витька. Шарик этот зажегся у него на мизинце послушно и сразу…
Скицын поднял из травы пахнувший теплым железом и порохом «дум-дум». Вопросительно посмотрел на Витьку. Витька молча махнул через плечо — в ту сторону, где далеко-далеко маячила на насыпи черная фигурка уходящего улана. Скицын присвистнул. Люся переводила с него на Витьку круглые, перепуганные глаза.
— Ох, как мне это не нравится, — сказал Скицын.
— А кому нравится? — сказал Витька.
Скицын подошел к Филиппу, наклонился над Кригером.
— Отлетался бедняга, откричал свое… Как же это, а, ребята?
— Потом, — отозвался Витька.
Вертолет был маленький, всех забрать не мог. Внесли отца, сел доктор Хлопьев. Пилот Владик сказал, что за ребятами и Скицыным вернется через полчаса.
Улетели…
Филипп тихо попросил:
— Давайте похороним Петьку…
— А там, у себя, не хочешь? — нерешительно спросил Витька.
Филипп помотал головой.
— Мне его не унести… мертвого…
— Пусть лежит в земле, на которой вывелся на свет, — сказал Скицын. Вынул из кармана широкий складной нож, вырезал квадрат дерна, стал рыть яму.
Мальчишки и Люся помогали кто чем мог — палками, найденным в траве рельсовым костылем, крышкой от затвора «дум-дума». Земля была мягкая, копали без труда.
Витька коротко рассказал Скицыну, что было.
Скицын отряхнул о брюки ладонь, провел ею по волосам Цезаря, в которых застряли земляные крошки.
— Значит, вот как оно. Командор… Сразу получил крещение…
— Да у него и раньше хватало крещений, — хмуро напомнил Витька.
Цезарь все еще был без комбинезона — маленький, щуплый, молчаливый. Он старательно вгрызался в землю. Под майкой суетливо дергались колючие лопатки, а у груди качалась медная пуговица. После слов Скицына Цезарь вдруг отбросил затворную крышку, съежился в лебеде, спрятал лицо и затрясся от плача…
— Ну, ты чего… Чек… — потерянно сказал Витька.
— Чего!.. Чего!.. — Цезаря сотрясали рыдания. — А чтобы… быть Командором… значит, надо стрелять в людей, да?!
— Чек… ты же не стрелял… Ты не в него!
— Да!.. А если бы он не поднял руки! Я бы третью пулю… в него… Потому что не было выхода!..
— Чек… Но выхода же правда не было, — беспомощно проговорил Витька. И подумал, что он тоже стрелял в улан. Молниями. Правда, он не хотел убивать. Он рассчитывал, что они просто полетят с дисков от взрыва перед лицом. Но ведь могли сломать шеи… И может быть, сломали… А что было делать?
— Чек… Они же первые полезли…
— Ну и пусть! Я все равно не хочу никакого командорства! Я же не просил!..
Скицын в сердцах воткнул нож в землю.
— Дурак я, Цезарь, я не то сказал… про командорское крещение… Ну, а если бы тебя не сделали Командором, разве ты не кинулся бы на помощь к Витьке, к Филиппу? Посуди сам…
Цезарь стал вздрагивать реже. Сердито вытер грязной ладонью лицо. Всхлипнул еще, пробормотал:
— Я как-то не подумал об этом… извините…
Не место, не время было для смеха, но Витька еле-еле задавил улыбку…
…Филипп стал опять заворачивать Петьку.
— Так в рубашке и положишь? — спросила Люся.
Он нахмуренно кивнул.
— Тогда хоть петушка отцепи, — сказал Витька.
Но Филипп молча покачал головой. И опустил завернутого Петьку в яму.
Тогда и Витька отцепил своего петушка, положил значок на рубашку. И Цезарь — с перемазанным лицом, насупленный, стыдящийся недавних слез — подобрал комбинезон, снял с него петушка, положил рядом с Витькиным.
Скицын свинтил с безрукавки синий квадратик с белой буквой «С» — значок «Сферы». У Люси никакого значка не было. Она подумала и сняла с мочки уха клипсу — божью коровку…
Яму засыпали, сверху на плоский холмик положили квадрат дерна. Постояли с минуту над последним приютом Кригера… Улетел он, рыжий бродяга, за такие грани, откуда его никто не вернет. Сколько ни кричи на весь межпространственный вакуум: «Петька, где ты?!» — не откликнется…
— Нам надо возвращаться к Башне, — шепотом напомнил Цезарь. — Мне и Филиппу…
— А Филипп… Ты сможешь?
— Да… если с Чеком…
— Конечно. Мы же вместе, — сказал Цезарь.
Скицын быстро посмотрел на Витьку, словно опять сказал: «Ох, не нравится мне это…»
— Да у Башни-то совершенно безопасно, — обнадежил его Витька.
— Нигде не бывает совершенно безопасно, даже в нашей благословенной «Сфере»… Кстати, с чего ты взял, что на пятьдесят девятом была «пчела»? Сам перепутал и крик поднял…
— Не перепутал я… — Витька слабо улыбнулся. — Слушай, а нос у тебя вчера не сворачивало на другую сторону?
— Витторио, ты нахал…
— Да я серьезно… Потому что все связано.
— Что связано?
— Все, что было, — невесело усмехнулся Витька. — Ерстка…
Вдали застрекотал вертолет.
Дома Витька отыскал три запасных медных петушка — для Цезаря, для Филиппа и для себя. Но скоро значки понадобились еще. Потому что Люся привела к Пограничникам трех ребятишек — Илью, Ножика и его сестренку Тышку. Из той компании, которую вывез в прошлом году из «Проколотого колеса» Витька. Теперь они учились в Яртышском интернате. Петушки — дело нехитрое. Юр-Танка привез их целую горсть, когда в очередной раз встретились у Башни.
Привез он и грустную весть: Командор Находкин умер и его похоронили рядом с церковью Матери Всех Живущих.
Юкки с сестренкой не появлялись, у них было много дел — Юкки стал командиром мальчишечьего отряда трубачей, и они несли вахту на стенах Юр-Танка-пала, потому что племянник Хала, темный князь Саддар, опять собирал по дальним урочьям конные сотни… А сестренка Юкки учила местных малышей играм и песням, о которых до той поры не ведал никто от Крайнего моря до Дикой долины.
Зато другие Пограничники теперь сходились у Башни более часто, чем прежде. В «Сфере», где Витька жил с отцом, в Реттерберге и даже княжестве Юр-Танка стояла глубокая осень, а здесь по-прежнему цвели травы и летали в жарком воздухе стрекозы. Собираться стало теперь проще потому, что Цезарь всех научил переходу в такте Большого Маятника. Не сразу, но научил. Даже яртышских ребят и Люсю. У нее, кстати, первый переход получился даже лучше, чем у Лис, которая застряла поначалу на каком-то корявом и горячем астероиде…
Витька сперва был доволен, что все так хорошо складывается. Но результат оказался совершенно неожиданный: Люська по уши влюбилась в Цезаря. А Цезарь… он, бедняга, видимо, тоже. И радовался, и маялся. И сказал наконец Витьке чуть не со слезами:
— Это ставит меня в крайне двусмысленное положение…
— Да чего уж там… — вздохнул Витька.
Дело в том, что он все больше невольно заглядывался на Лис. И чувствовал себя поэтому виноватым перед Рэмом. И был счастлив, когда Лис ему по секрету сообщила, что Рэм «окончательно спятил из-за этой девятиклассницы Вальки, самой большой воображалы в Луговом…».
Конечно, все эти душевные терзания считались тайными, но на самом деле…
— Так у нас все свихнутся от этой дурацкой влюбленности, — озабоченно сказал Ежики Ярику и Филиппу.
— Ну уж фиг, — отозвался Филипп. — Я, по крайней мере, из ума не выжил…
Он подрос, посерьезнел, Филипп Кукушкин. Стал молчаливее. Он очень тосковал по Петьке. Казалось бы, чем больше проходит времени, тем глуше печаль. Но у Филиппа было не так. Чуть закроет глаза — и кажется, что опять гладит он Петькины перья и теребит налитой гребень. «Ко-о…» — Дядя Дима, — насупленно сказал он однажды, когда засиделись за своей многомерной и хитроумной игрой, — а можно по Петьке устроить службу? Ну, как это называется у вас, поминанье, что ли.
Отец Дмитрий смеяться не стал, но сказал строго:
— Он, конечно, петух был знаменитый, да посуди сам, как же это сделать? Панихиды служат только по людям, ибо сказано, что лишь человек имеет бессмертную душу и надобно молиться, чтобы она обрела царство небесное…
— Но можно ведь просто так, — пробормотал Филипп. — Не надо ему царства…
Про бессмертие человеческих душ он никогда не задумывался, но что касается Петьки… Ушел же Кригер от гибели при эксперименте в «Сфере». Может, и сейчас… Ну, если не сам Петька, то, возможно, его тень где-нибудь летает в дальних пространствах. Иногда, во время своих путешествий по ступеням стеклянной лестницы, Филипп даже вздрагивал от ожидания: вот-вот шумно спланирует Петька из пустоты, заворкует радостно. Не случилось пока такого и, наверно, не случится. Но вдруг…
— Жалко вам, что ли, — уже с нехорошим щекотаньем в горле прошептал Филипп.
— Да не жалко, Филюшка, а не по обычаю это. Не по закону… Да и к чему тебе? Ты же самый что ни на есть неверующий!
— А я разве для себя? Я для него. Это… ну, как прощание. А то закопали — и будто не было… Ну, можно свечку зажечь?
— А почему же в церкви-то обязательно?
— А где? На улице? Задует же…
Филипп лег щекой на плюшевую скатерть и стал смотреть в черное окно. Ноябрь был, поздний вечер.
— Грехи наши… — сказал отец Дмитрий. — Пошли…
Они долго шагали по пустой и темной улице Лугового. Подморозило, летели в лицо невидимые редкие снежинки.
Отец Дмитрий отпер тяжелую дверь. Потом отодвинул вторую, стеклянную.
— Свет зажигать не будем, а то увидят с улицы…
Они остановились у стены. Желтоватое пятно от фонарика прошлось по портрету печальной такой, большеглазой тетеньки с мальчиком на руках. Как на образке, что носит Юр-Танка. Картина эта, украшенная чеканным металлом, висела в обрамлении белокаменной старинной резьбы. Круг света пошел по резьбе вниз — по сплетениям цветов и листьев. В полуметре от пола тянулся широкий карниз. Квадратная полуколонна с резьбой опиралась на него, и здесь, между каменных веток, завитков и соцветий, был вплетен в орнамент задорный, с растопыренными крыльями и раскрытым клювом петушок.
— Вот тут и поставь… Держи… — Отец Дмитрий протянул свечку. Тонкую, будто карандаш. Чиркнул зажигалкой.
Филипп осторожно зажег фитилек, потом капнул воском на карниз, прилепил свечку. Огонек трепетал и подмигивал, петушок будто шевелился. Он был не похож на Петьку… но все-таки чуть-чуть похож…
Филипп рукавом куртки вытер лицо, стал смотреть и молчать.
Свечка горела быстро, и когда убавилась до половины, отец Дмитрий сказал:
— Пойдем…
— А гасить не надо?
— Догорит и сама погаснет.
Они вышли на крыльцо. Стало еще холоднее, появились звезды.
— Ну, что? Проводить до дому? — спросил отец Дмитрий.
— Не… До свидания. Спасибо… — выдохнул Филипп. И с крыльца шагнул в межпространственный провал.
Когда ему бывало грустно, он летел не на стеклянную лестницу, а в какие-нибудь глухие и печальные места. Среди них было и такое: болотистая равнина под осенним серым небом, а на ней бесконечная, очень прямая насыпь с рельсами. По этой насыпи шел заросший человек в истрепанной кожаной одежде мотоциклиста. Шел и шел, днями и ночами. Не ведая конца.
Однажды Филипп рассказал о нем отцу Дмитрию. С каким-то смущением, с виноватостью даже.
— Все идет, идет. Не может ни сесть, ни упасть…
Отец Дмитрий ответил без привычной мягкости:
— Сам себе выбрал такое… Он стрелял в детей. Возможно ли более черное дело?
— Он говорит, что не виноват, потому что выполнял приказ, — сумрачно объяснил Филипп на следующий день.
— Никаким приказом нельзя оправдать этот грех…
— Он говорит, что все понял и больше никогда не будет, — сказал Филипп еще через неделю. — Он просит, чтобы ему простили грех.
— Грех может быть отпущен, если человек раскаялся.
— Но он же говорит… Он…
Дмитрий Игоревич резко выпрямился:
— Он лжет! Он просто хочет избавиться от тяжкого пути. При чем здесь отпущение грехов? Если человек раскаялся всей душой и ужаснулся своим делам, путь кончится и сам отпустит его… …А пока через грани Кристалла, через многие пространства, все еще идет человек в черной коже. Тот, кто стрелял в детей и кто, если прикажут, будет стрелять снова.
И при мысли об этом Цезарь Лот иногда обрывает смех или разговор, хмурится и крутит на шнурке тяжелую медную пуговицу.
Белый шарик не знал, когда и как он появился на свет. Ему казалось, что он существует всегда… Впрочем, нет. Понятие «всегда» ему тоже было незнакомо, потому что он еще не ведал, что такое Время. Он висел в пустоте, и единственным его чувством, единственным проблеском сознания было: «Я есть».
Но пришел час, и ощущение чего-то постороннего коснулось его щекочуще и беспокойно (позднее Шарик узнал, что это был импульс Большого Белого шара). В ответ Белый шарик непроизвольно ощетинился лучами мгновенных импульсов. Так насекомое, очнувшееся в темной коробочке, усами и лапками щупает картонные стенки. Шарик ощупал импульсами ближнюю часть пространственно-временного континуума. Даже этот маленький кусочек мира показался ему пугающе громадным. Но страх беспредельности растаял, когда Белый шарик понял, что одиночество ему не грозит.
Шаров было множество. Разной величины и разного цвета. (Цвет — это частота и длина импульсов особого рода, таких медленных, что они не годятся для общения и активных воздействий на мир, а служат чаще всего только оболочкой.)
Но великую россыпь дальних шаров Белый шарик воспринимал отрешенно и вначале ни с кем из них не общался. А его соседями и наставниками оказались четверо. Вернее, пятеро, но Желтые близнецы жили так тесно друг с другом, что Шарик всегда воспринимал их как нечто единое. А кроме Близнецов были: Большой Белый шар, Красный шар и Темно-красный шарик. Если соединить их прямыми линиями, то образовывалась трехгранная пирамида — и каждый шар на своей вершине (а Желтые близнецы, естественно, вместе). Белый же шарик висел в центре этой пирамиды, на перекрестке импульсов нарастающей информации, от которой порой кружилась голова…
Стоп! Никакой головы, разумеется, у Белого шарика не было. Но, рассказывая о нем людям, невозможно обойтись без человеческих понятий. Иначе получится не повесть, а толстенный сборник формул, графиков, стереосхем и ключевых уравнений с весьма спорными обоснованиями многомерности кристаллических граней. Два простых слова: «Шарик встревожился» — превратились бы в несколько страниц с анализом аритмии внутреннего гравитационного поля и антипозиций внеконтурного излучения. Во всем этом сразу не разобрались бы ни самоотверженные энтузиасты из группы «Кристалл-2» в обсерватории «Сфера», ни даже четвероклассник Филипп Кукушкин из поселка Лугового. Что уж говорить про читателей!
Вот и придется нам в дальнейшем пользоваться фразами: «Шарик подумал», «Шарик сказал», «Желтые близнецы укоризненно заметили», «Шарику стало грустно», — хотя здесь много натяжек. Они исчезнут со временем, когда к Белому шарику придет понимание многих человеческих чувств и представлений. Но случится такое не скоро. А пока…
Пока Белый шарик с трудом, не сразу постигал законы и понятия мира, в котором он существовал и который назывался «Великий Кристалл» (опять же в переводе на человеческое разумение). Трудно было понять, например, единство движения и неподвижности. Не было никакого сомнения, что он, Белый шарик, не просто висит в пустоте, а быстро движется относительно силовых линий данного пространства и относительно других шаров. И в то же время пирамида, образованная его соседями шарами, оставалась незыблемой, и он всегда находился точно в ее центре… Ну, ладно, в этом он в конце концов разобрался. Гораздо сложнее было осознать вот что: оказывается, в пространственно-временной протяженности существовала такая часть Времени, когда его, Белого шарика, не было! Как это так? Все, что есть вокруг, было, другие шары были, а его не было?
— Мы тоже были не всегда, — снисходительно разъяснял Большой Белый шар. — У всякого явления в Великом Кристалле есть свое начало.
О том, что у всякого явления бывает и конец, Белому шарику пока не говорили, чтобы не огорчать раньше срока.
— А как это все вокруг и вы тоже… как это
— Тоже мне, пуп Кристалла… — ворчал Темно-красный шарик. Он был хотя и маленький, но с могучей массой, потому что был старше всех не только в этой пирамиде, но и вообще в обозримых пределах. Он редко что-нибудь объяснял и обычно лишь излучал недовольство и осуждение.
Красный шар весело восклицал:
— Ай да малыш! В таком возрасте уже начинает копать проблемы бытия! — И достаточно понятно объяснял, что существование Кристалла не зависит от восприятия того или иного отдельного шара. Шары могут быть или не быть, а Великий Кристалл был, есть и будет всегда.
Желтые близнецы добавляли:
— Ты узнаешь об этом после. Все должно постигаться в свое время.
«В свое время»… А что это вообще такое — Время? И почему оно бывает свое и не свое, если Великий Кристалл — общий? И в своем ли времени находится он, Белый шарик? Если да, то почему момент, когда он должен родиться, еще не наступил?
Эту странность выдал ему Большой Белый шар. Он рассказал, что миг рождения Шарика лежит на темпоральном векторе где-то впереди, примерно в двух микродолях общего временного оборота данной кристаллической грани.
— Как же так? Я еще не родился и уже есть? — Шарик даже обиделся. — Что вы мне мозги-то пудрите? (Вольный перевод на человеческий язык.)
Но Большой Белый шар терпеливо разъяснил:
— Ты родился совершенно неожиданно. Твое появление на том участке могло нарушить планомерность развития грани. И пришлось тебя оттянуть по временному вектору назад. Иначе не исключено, что могло возникнуть черное покрывало и ты исчез бы без следа.
Черного покрывала опасались все, хотя и неясно было, что это такое.
— Нам тебя стало жаль, — сообщили Желтые близнецы со смесью ласковости и назидательности. — Ты был тогда очень славный… — В подтексте этих слов легко читалось, что теперь Белый шарик уже не такой славный, как в младенчестве, ибо задает слишком много вопросов.
Но Шарик продолжал задавать вопросы. И однажды спросил:
— Значит, когда-нибудь я сам смогу увидеть, как я появился на свет? Мы ведь все катимся по вектору Времени, да? И через две микродоли я подъеду к точке своего рождения?
Шары замолчали и, кажется, быстрее обычного завертелись вокруг оси. Наконец Большой Белый шар сухо произнес:
— Совсем не обязательно, что ты зафиксируешь в сознании эту точку. Скорее всего, проскользнешь и не заметишь.
— А вдруг замечу? И сделаю что-нибудь такое… Сам себе помешаю родиться! А? Тогда, значит, я не буду на свете? А тогда почему я сейчас есть?
— Значит, не помешал и родился… На нашу голову, — ворчал Темно-красный шарик.
— Объясните же ему, — стонали Желтые близнецы, — что он задает некорректные вопросы. Это просто неприлично!
— А что такое некорректный вопрос?
— А это то, за что можно угодить под черненькое покрывальце, — хохотнул Красный шар. А Большой Белый шар объяснил:
— Некорректная постановка проблемы ведет к дестабилизации данной грани. И в какой-то степени тормозит построение Общей Гармонии во всем Великом Кристалле.
— А зачем она… эта Гармония?
— Она принесет нам ощущение полного счастья и вечной радости. Это высшая цель.
— А… зачем?
— Зачем цель? Без нее наше бытие потеряло бы смысл.
— А скоро это… Общая Гармония?
— Не скоро. Но мы должны стараться приблизить ее…
Белому шарику объяснили, что и он должен стараться. Сначала — в меру своих маленьких сил. А когда пройдет через Возрастание, будет работать больше и серьезнее.
Работать — означало улавливать и посылать другим шарам импульсы разного напряжения и частоты. Импульсы эти причудливо сплетались и пересекались, образовывали живую струнную сеть, дрожание которой определяло жизнь данной кристаллической грани. Если удачный импульс приближал это дрожание, эту музыку, к Всеобщей Изначально Заданной Частоте Великого Кристалла, возникал долгожданный Резонанс. То есть настоящего Резонанса еще не было, был намек на него. Но даже это вызывало у шаров моменты ликования. Однажды познал такое ликование и Белый шарик. Это когда он по сигналу Красного шара ловко подкинул в пространство два светлых импульса из системы дальних Голубых шаров, переплел индекс Темно-красного шарика со своим и точно всадил всю эту комбинацию в темную, «незвучащую» ячейку вибрирующей сети силовых линий. От зазвеневшей ячейки пошел сигнал к еле заметному от пирамиды Синему шару № 2. Тот давно ждал импульса смешанной частоты и теперь расцвел, выпустил целый сноп лучей магнитного контакта, и вся округа несколько мгновений упивалась состоянием Радостного Общения. Грань еще на какой-то шаг приблизилась к Общей Гармонии, а Белый шарик в этот миг буквально растворялся в счастливом тепле, умилении и любви других шаров. И в то же время — в ощущении собственной значимости, пользы и важности… Ах, если бы это продолжалось подольше!
— Только, пожалуйста, не зазнавайся, — посоветовали Желтые близнецы. — Одна удача еще ни о чем не говорит.
— Да, — поддержал их Большой Белый шар. — Все сошло удачно, ты молодец. Но если бы ты чуть-чуть ошибся и не попал совмещенными импульсами в ячейку…
— То что? — довольно развязно спросил Белый шарик. Близнецы возмущенно закудахтали, но Большой Белый шар был терпелив:
— …Тогда могло возникнуть явление антирезонанса. Именно оно и притягивает черные покрывала. Кристалл не прощает, друг мой, дерзостей и неоправданного риска…
Ох уж эти нравоучения!.. И Белый шарик вернулся к будничной жизни.
Эта жизнь была тоже ничего, не скучная. Во-первых, надо было точно уловить момент (и в этом ощущался азарт), чтобы перехватить и переслать дальше под заданным углом любой из неожиданных импульсов. Во-вторых, приходилось внимательно слушать, не слабеют ли сигналы в ближайших ячейках Сети, и в случае чего вплетать туда собственные импульсы нужной частоты. Оставалось время и для свободной связи с шарами. Не только для бесед с постоянными соседями и наставниками, но и для переклички с другими. Пошлешь наугад индекс-вопрос «Ты кто?» — и вдруг ощущаешь щекотанье ответного луча: «Я Розовый шар на втором коротком ребре Большого параллелепипеда номер три. А ты?»
Такие «разговорные» импульсы никак не влияли на состояние Сети, но большие шары все равно предупреждали:
— Не болтай слишком часто, не трать зря энергию.
— А почему нельзя тратить?
— Задержится Возрастание.
— Ну и что?
— Ну и будешь младенцем до старости!
— А это плохо?
— Это нарушит Гармонию грани…
— О-о-о… — Белый шарик морщился, как от зубной боли (если представить, что у Шарика были зубы и они могли болеть). Только и слышишь: «Гармония, Гармония…»
— Не смей испускать черные импульсы! — взвизгивали Желтые близнецы. — В конце концов, это просто невыносимо!
Ну а какие еще импульсы испускать, если все надоело и ни с кем не находишь постоянного резонанса?
…Однажды донесся импульс, от которого Белый шарик буквально затрепетал. Импульс этот был без адреса, шел в пространство широким веером. И, судя по всему, не в одно пространство, а по многим граням Кристалла. О Великая Всеобщая Сеть, кто мог излучать такое?
До сих пор Белый шарик только слышал, что есть другие грани. Это были иные миры, импульсы оттуда почти не доходили. А если и доносились, то ни о каком резонансе не могло быть и речи — слабенькие они. А этот импульс, пробивая многомерные зеркала совмещенных пространств, хотел, кажется, заполнить собой весь Кристалл… И странно, что никто из шаров не обратил внимания на такой широко разлетевшийся крик.
Да, именно крик. Это был, безусловно, черный импульс — сигнал тревоги, печали и одиночества. Словно какой-то шарик родился в полной пустоте и решил, что ничего — совсем ничего, никого и нигде! — на свете нет.
А может, и правда так? Может, несчастный этот шарик излучает лишь такую частоту, что его никто не замечает?
— Вы что! Разве не слышите?
— Белый шарик, ты о чем, малыш?
«О чем!» Он — о дрожи своего тревожного резонанса. О желании скорее успокоить того, кто мечется и страдает в черной пустоте! О странном чувстве, которому нет объяснения (лишь много позже Белый шарик узнает, что оно называется «жалость»).
— Ты кто?
Не было ответа. А тоскливая дрожь не проходила, и Белый шарик боялся все больше. Он боялся не выговора от больших шаров, не антирезонанса, не черного покрывала. Вообще, это был страх не за себя. Впервые шарик страдал оттого, что плохо не ему, а кому-то другому. Незнакомому, неизвестно где живущему.
— Ты кто?!
Не было ответа. И Белый шарик первый раз в жизни совершил немыслимо дерзкий поступок. Рванув колоссальный запас энергии, он швырнул импульс-анализатор двусторонней связи в бесконечность. Навылет через грани! С отчаянной силой, но почти без надежды, что получит ответ…
Тугая струя импульса пробила ломкие структуры ближних граней и пошла навстречу вееру чужого сигнала. И Шарик сам — всем своим сознанием — заскользил вперед по этой струе!
…Сперва ему показалось, что черный импульс идет от незнакомого шарика. Тоже белого, но… совершенно другого. Немыслимо другого! Неравенство масс было таким, что Белый шарик замер в горестном недоумении… Но почти сразу он понял: различие настолько громадно, что его просто не следует принимать во внимание. Известно ведь, что свойства бесконечно большого и бесконечно малого часто совпадают. Это во-первых.
А во-вторых, излучал вовсе не тот незнакомый шарик, а кто-то другой, находящийся с ним рядом. Сам же маленький шарик был не живой, просто оболочка. И Белый шарик невидимым лучом вошел в эту оболочку, заполнил сознанием привычную, уютную форму.
А тот, от кого шел в совмещенные пространства сигнал тоски и одиночества, словно окутал шарик печальной теплотой, молчаливой просьбой о сочувствии.
И Белый шарик спросил третий раз:
— Ты кто?
Трахнуло, как из пистолета!..
Ну кто мог подумать, что обыкновенный капсюль от охотничьего патрона, замазанный хлебным мякишем и надетый на перо легонькой деревянной ручки, грохнет с такой силой! Обычно они стреляли не громче бумажных пистонов, а если ручка падала на пол не совсем прямо, то вообще получалось пшиканье. А этот вон как!
Стасик даже зажмурился.
А когда он разожмурился, увидел, что маленький Генка Янченко прыгает на одной ноге, а другую трет сзади ладошкой. Стасик сразу сообразил, что искра от капсюля подло клюнула Генчика в беззащитное место между чулком и кромкой твердых коленкоровых штанишек. Ой-ей… Генчик-Янчик был среди третьеклассников самый смирный и безобидный. Стасик тоже не из бойких, и он вовсе не хотел делать Генчику никакого вреда. Просто думал пошутить, когда бахнул капсюлем у него за спиной!
Стасик все это и собрался объяснить. И конечно, они с Генчиком тут же помирились бы и даже посмеялись — вместе со всеми, кто сбежался на выстрел (а народу в школьном коридоре было полно, потому что дежурные в классы еще не пускали). Но рядом оказалась длинная, как пятиклассница, Сонька Лапина — она всегда воюет за справедливость, где надо и где не надо.
— Чё на маленького! — заорала она своим басом и замахнулась на Стасика здоровенным портфелем. Стасик, разумеется, успел присесть, и портфелем вляпало не ему, а второгоднику Бусыгину. По уху! Но Бусыга на Лапу не кинулся. Он вмиг смекнул, кто тут главный виновник. И дал ему такого упругого пенделя, что Стасик, не успевши разогнуться, пролетел сквозь толпу…
И головой врезался в бок Берты Львовны, грозной учительницы четвертого «А».
Берта была как башня с линкора, она даже не шелохнулась. Но из-под мышки у нее вылетели указка и классный журнал. Стасик ойкнул и хотел их поднять, но Берта ухватила его за ворот.
— Это еще что? Ослеп?
— А чего! Если толкаются… — заныл Стасик.
— Кто толкается? Где?
— Врет он все! Он сам пистоном стреляется, маленьких пугает! — возгласила Сонька. Она была такая бесстрашная, что не боялась оказаться ябедой.
— Кто стреляется? Ты стреляешься? — И повлекла Берта Львовна третьеклассника Скицына в учительскую. — Нина Григорьевна, получайте вашего партизана! Пальбу в коридоре устроил и мне прямо в печенку… Ох, не могу…
Нина Григорьевна обычно была вовсе даже не строгая. А главное — своя, привычная. В другой раз она быстренько отругала бы Стасика и — «марш в класс». Но сейчас она то ли по правде вообразила, что Стасик Скицын из чего-то выпалил Берте Львовне в печенку, а может, просто с утра поругалась с мужем или узнала про всякие дела своего сына-семиклассника Вовки, который учился в соседней семилетке… В общем, взвилась она и запричитала:
— Да это что же такое! Второй день учатся, и уже проходу нет! Дальше-то что будет?! Совсем из школы бежать?.. Нет уж, голубчик, убирайся из школы сам и без мамы не появляйся! — И в открытую дверь: — Тетя Лиза, проводите этого стрелка за порог, и чтобы его близко не было, пока мать не приведет!..
Техничка тетя Лиза, крепкая и решительная, перехватила Стаськин воротник и вмиг выставила несчастного Скицына за двери родной начальной школы номер три. И затрясла у него за спиной колокольчиком. Словно не просто созывала всех со двора и улицы в классы, а злорадствовала: «Люди-то учиться идут, а ты, Скицын, хулиган и прогульщик!»
Стасик ошарашенно остановился на тротуаре. Просто непостижимо, как за две минуты может столько всего свалиться на человека. Будто вихрь какой-то или лавина! Нежданно-негаданно…
Всякое за два учебных года случалось со Стасиком Скицыным, но чтобы вот так, с треском из школы и «без мамы не появляйся»… За что? Будто он противотанковую мину взорвал! Все стреляют — и пистонами, и хлопушками, и пульками из резинок, надетых на пальцы, и не только в коридоре, но даже на уроках. А виноватым оказался бедный Скицын, который тише и примернее многих.
Стасик перешел булыжную мостовую и побрел вдоль деревянной решетки Андреевского сада. Прочь от своей школы — такой привычной, уютной, с красным кирпичным низом и деревянным вторым этажом, где блестят большущие, чисто промытые стекла, и со свежим ярким кумачом на воротах: «Добро пожаловать!» Ага, «добро пожаловать… с мамой»…
Мама, конечно, все поняла бы. Ну, ругнула бы Стаську для порядка, вздохнула и пошла бы в школу. Да только сейчас пойти она не может. И расстраивать в эти дни ее никак нельзя. Дней через десять, а то и через неделю предстоит маме отправляться на «Калужку» — в белый одноэтажный дом на Калужской улице, где с давних пор появляются на свет почти все дети города Турени… И Стасик появился там же — девять с половиной лет назад… Ох, лучше бы уж не появляться…
Да, но что же в самом деле теперь предпринять? Безысходность какая-то. Зареветь бы, да все равно бесполезно.
Но, конечно, полной безысходности не было. Позади унылых и беспомощных мыслей шевелилась уже спасительная догадка. Вечером надо все рассказать Юлию Генриховичу. Пусть он завтра в свой обеденный перерыв зайдет вместо мамы в школу. Стасик чувствовал, что в этой беде отчим будет на его стороне. В свои давние детские времена Юлий Генрихович тоже выкидывал в гимназии разные фокусы и до сих пор любил об этом рассказывать.
Лишь бы он пришел домой трезвый… Впрочем, до зарплаты далеко, и к тому же он, как и Стасик, старается теперь не расстраивать маму.
Откуда капсюль, отчим даже и не спросит. Недавно Юлий Генрихович целую горсточку подарил Стасику за то, что он помогал развешивать дробь для охотничьих зарядов. Могло ведь случиться, что не все капсюли Стасик разгрохал в тот же день и один из них затерялся в карманах.
В них, таких глубоких, что хочешь может затеряться!
И несмотря на все несчастья, Стасик опять ощутил удовольствие — оттого, что на нем такой замечательный костюм…
Эти костюмы летом появились в магазинах в большущем количестве. Покупай кто хочет! Страна заботилась о том, чтобы счастливые дети стали еще счастливее. Костюмы были дешевые, из материи, похожей на серую рогожку, но очень солидного, именно «костюмного» покроя: китель и брюки навыпуск. Мама купила обновку для Стасика в середине августа.
Через много лет Станислав Скицын нашел в маминых бумагах старую фотокарточку, где он в этом наряде. И поразился широченным штанам и балахонистому кителю, из которого торчала стриженная под коротенький «полубокс» голова с ушами, похожими на приставленные к щекам ладошки… Но в те августовские дни Стасик был счастлив. Правда, первого сентября он испытал некоторое разочарование, потому что половина мальчишек в третьем «А» и третьем «Б» явилась в школу в таких же кителях и брюках. Зато другие, кто по-прежнему ходил в коротких штанах или бесформенных полинялых шароварах, именуемых «шкерами», глядели с завистью. Завидовать следовало хотя бы из-за карманов. Только на брюках — два боковых, один сзади и один у пояса: для часов, если они вдруг когда-нибудь появятся.
Пока же в «часовом» кармане у Стасика был спрятан желтый бумажный рубль с портретом шахтера-стахановца, а в боковых — всякое полезное имущество: две стиральные резинки, увеличительное стекло, кусок мела (можно рисовать на заборах чертиков и скелетов), старинный пятак, щелкунчик из кинопленки, пятьдесят копеек мелочи… И только капсюль — по правде говоря! — там никогда не лежал. И теперь мелькнула мысль: может, и беда у него, у Стаськи, — в наказанье за обман?
«А чего я такого сделал-то?! — мысленно завопил себе в ответ Стасик. — Украл, что ли?»
«А что ли, нет?!»
«А что ли, да?!»
У отчима Юлия Генриховича была большая берестяная коробка — скрипучая и затертая от старости. Называлась она «куженька». В куженьке хранились охотничьи припасы: патронташ со снаряженными патронами, две пачки пороха — дымный и бездымный, тяжелый мешочек с дробью, круглая «секачка», чтобы вырубать из старых валенок пыжи (Стасик иногда вырубал), латунные и картонные гильзы и много других интересных вещей. В том числе и коробочки с капсюлями: похожими на патрончики «жевело» и простыми — это медные чашечки с зеркальцами из фольги…
У куженьки была плотная крышка, но замка не было. Отчим знал, что Стасик никогда ничего не возьмет без спросу. И баловаться не будет. Правда, иногда, оставшись один, Стасик выволакивал куженьку из-под кровати и рассматривал все это грозное имущество, но очень осторожно. Про всякие несчастья от небрежного обращения с боеприпасами он был наслышан от Юлия Генриховича и его приятелей. Стоит, например, поставить заряженный патрон на дробинку, которая нечаянно оказалась на столе, — и привет! «Разом нет полголовы», — говорил отчим, а мама охала. Короче говоря, требовались в этих делах осторожность и точность. Семь раз проверь и отмерь… Для точности, для отмеривания зарядов служили аптечные весы с крошечными блестящими гирьками.
Из-за этих весов, можно сказать, все и случилось. А точнее — из-за бильярда.
Стасику нравились игры с шариками. Всякие. И он думал: вот бы устроить какую-нибудь игру дома! Конечно, лучше всего пинг-понг — настольный теннис, как в лагере. Но даже если сумеешь сколотить громадный стол, как его засунешь в комнату? Совсем не трудно соорудить кегли, но для игры нужен ровный длинный пол, а коридор в доме тесный, да и соседки заругаются… Оставался бильярд. Маленький, как в больнице, куда летом судьба загнала Стасика…
Стасик попросил у соседского дяди Юры кусок ровной фанеры, поработал ножовкой. Получился метровый прямоугольник. В сарае Стасик раздолбал пустой курятник и взял рейки для бортиков. Сукна, конечно, не нашлось, но мама отдала бумазейную занавеску, которой раньше задергивали кухонную полку. Стасик обтянул фанеру и бортики.
Здорово получилось! Особенно если не обращать внимания, что материя — пыльно-розовая с серыми цветочками и в одном углу прожженная.
Кий помог вытесать из рейки дядя Юра. Своим рубанком обстрогал и шкуркой зачистил. И Стасик не раз примеривался, как будет гонять шары… Только где их взять?
Больше всего годились бы, конечно, стальные шары от больших кольцевых подшипников — как в настоящем настольном бильярде. Да разве их раздобудешь? Один-два еще туда-сюда, а надо-то шестнадцать! И тогда Стасик решил — глина!
Юлий Генрихович, правда, говорил, что глиняные шары будут неровные, непрочные, быстро рассыплются. Но тут отчим был явно не прав. Неровные? Ха-ха! Он не знал, какие аккуратные шарики умеет Стасик скатывать из глины! Непрочные? Можно обжечь для крепкости. Труднее всего другое: как их сделать совершенно одинаковыми по весу и размеру?
Стасик решил и эту задачу. Надо скатать сперва один шарик для образца. А потом его, как гирьку, — на чашу весов, а на другую — порции глины. И шарики из этих порций получатся один к одному, до миллиграмма. Ведь весы-то аптечные.
Эта идея пришла сегодня утром. А когда мама с подругой тетей Женей ушли в больницу, которая называется «консультация», Стасик выволок на свет куженьку. Надо было посмотреть: поместится ли шарик размером с грецкий орех в чашечке весов. «Поместится», — решил Стасик. Довольный, спрятал весы, стал двигать куженьку под кровать и там в полумраке заметил крошечное, тускло засветившееся зеркальце. Ого!.. Он выколупал находку из щели между половицами. И сразу же замазал капсюль мякишем, надел на перо, сунул ручку в пенал…
Если бы Стасик увидел капсюль внутри куженьки, ему бы и в голову не пришло присвоить его. Но сейчас-то капсюль был явно потерянный. Значит, ничей… И к тому же такой пустяк!
Ох, кабы знать тогда, чем все это кончится… В бильярде можно рассчитать заранее, в какой угол шарик покатится. А в жизни поди угадай, куда пихнет тебя случай…
Теперь надежда только на отчима. Но он придет с работы не раньше семи. И Стасику до этого срока появляться дома не резон. Мама должна думать, что он отсидел, как полагается, все уроки. А пока придется гулять. И лучше подальше от школы и знакомых улиц. А то ведь, по закону невезения, обязательно напорешься на кого-нибудь, кто тебя знает.
Он вздохнул глубоко и горько. Свернул за угол и зашагал по улице Семашко, в конце которой синела заречная даль.
Август чуть ли не весь был серый и слякотный, но в последние дни его опять появилось солнце. И сентябрь тысяча девятьсот сорок седьмого года начался в городе Турени безоблачно, безветренно, с каким-то особенным, пушистым теплом. Листья не шевелились, почти неподвижно висели в воздухе летучие, с растопыренными волосками семена. Искрились чуть заметные паутинки. На улице Семашко совсем не встречались прохожие. И тихо было, только шаркали по доскам Стаськины подметки да где-то на дворах заорал петух, но застеснялся и не кончил крик.
Это солнечное умиротворение постепенно успокоило Стасика, обволокло его. Где-то в глубине еще скреблись беспокойство и обида, но сильнее их была уже уверенность, что все кончится благополучно. Впрочем, и уверенность эта была не главной. Она тоже растворялась в ленивой Стаськиной беззаботности.
Так и брел он квартал за кварталом к высокому берегу.
У реки Стасик бывал очень редко. Гулять в одиночку так далеко от дома он еще не решался. А если с кем-то в компании, случай выпадал не чаще раза в год. Как-то давно ходил с мамой и соседками полоскать половики с лодочных мостков. А еще раньше, позапрошлым летом, он и мама на пристани встречали пароход, на котором вернулся из командировки Юлий Генрихович. Было очень интересно, только стояли сумерки, а в них не разглядеть все как следует. Стасик запомнил огни на пароходе и фонари на берегу, шум паровой машины, гудки, запах соленой рыбы, которым несло от сложенных в пирамиды бочек. И худую серую кошку: она сидела на ящике под желтой лампочкой и равнодушно умывалась. И мигали на решетчатых столбах и вышках колючие красные сигналы… От этого вечера у Стасика осталось ощущение, что он побывал где-то в далеком приморском городе, откуда начинаются кругосветные плавания.
А прошлой весной устроили для второклассников прогулку на берег и назвали ее «экскурсия». Все стояли над рекой и смотрели с высоты на залитые половодьем заречные улицы, на татарскую деревню Нижние Юрты с церковью под названием мечеть, на рощицы и синий лес на краю земли. И практикантка из пединститута громко рассказывала, что такое горизонт. Но все, кроме бестолкового Мишки Семипалова, и так знали о горизонте, поэтому не слушали, отбегали, и Нина Григорьевна очень боялась, что кто-нибудь свалится вниз. Обрывищи-то о-го-го какие!
Сейчас обрывы показались еще выше. Может быть, потому, что река в конце лета обмелела и выглядела совсем не широкой, маленькой по сравнению с нависшими над ней громадами земли. Река отступила от крутизны, вдоль воды тянулась широкая песчаная полоса. На ней валялись оторванные от плотов бревна, какие-то ящики, автомобильные шины и всякий мусор. У другого, низкого берега сплошь стояли плоты, к ним прижимались разноцветные катера. На краешках плотов сидели мальчишки с удочками. А дальше был простор, простор под бледно-синим небом — до того самого далекого горизонта, о котором рассказывала студентка… Солнце светило в спину и не мешало смотреть. И Стасик все больше отдавался власти громадного, но ласкового пространства. И такими пустяками были теперь его недавние неприятности по сравнению с этой бесконечной землей и чистым небосводом — тоже бесконечным и спокойным. Стасик даже снисходительно пожалел одноклассников, которые сидят в душном от свежей масляной краски классе…
Потом он стал думать, куда пойти, и решил, что направо. Двинулся по краю берега.
Тропинка привела к серому забору. За ним стоял покосившийся, но красивый деревянный дом с круглой башней под куполом из чешуйчатого железа. Наверно, до революции построили его для какого-нибудь богача. На башне торчал штырь с железным флажком. Во флажке светились пробитые насквозь цифры: 1892. Стасик сообразил, что это год постройки.
…А еще это был год рождения Юлия Генриховича.
Соседки говорили маме: «С ума сошла, он же тебя на пятнадцать лет старше! А выглядит вообще будто кощей!» Но мама не послушалась. И наверно, хорошо. Иначе кто бы завтра заступился за Стасика?.. Хотя мама тогда и сама могла бы. Ведь если бы ей не встретился Юлий Генрихович, не пришлось бы теперь собираться на «Калужку»… Соседки и про это вздыхали: «Ох и глупая ты, Галина, ох и отчаянная! Зачем тебе это на старости лет?» Дуры, честное слово! Разве мама старая? И она отвечала: «Катеньку хочу…» Потому что была у нее раньше дочка, а у Стасика сестра Катя. В сорок втором ушла на курсы сандружинниц, а оттуда на фронт. И через три месяца — похоронка. Стасик тогда как раз дизентерией болел, думали, что кончится. Мама потом говорила: «Из-за него и выжила, надо было спасать, на ноги ставить. А то бы, наверно, не перенесла…»
Катю Стасик хорошо помнит. А отца не помнит. Совсем еще крошечный был Стаська, когда отца призвали на финскую войну. Там и убили, даже с немцами не успел повоевать. Вот такая она, жизнь: то на одной войне гибнут люди, то на другой. То совсем без войны, отчим рассказывал…
Стасик мотнул головой. Грустные мысли годятся для пасмурных дней, а сейчас надо радоваться воле вольной…
Забор подходил к самому обрыву. Но все же между ним и кромкой берега оставалась травяная полоса — шириной в один шаг. А на ней ниточка-тропинка. И Стасик пошел, чиркая правым плечом по доскам, а левым ощущая жутковатую пустоту. Но глинистый обрыв сменился зеленым откосом, тропинка вильнула по нему вниз и запрыгала по всяким буграм, выступам, склонам и промоинам. Среди бурьяна, жесткого белоцвета и древовидных, выше Стасика, репейников. Сухие стебли и колючки злорадно цеплялись за шероховатый китель, дергали кирзовую полевую сумку на брезентовом ремне, чуть не оторвали от этого ремня сатиновый мешочек с чернильницей-непроливашкой. Ежики-репьи щелкали по ушам и застревали в коротеньком Стаськином «полубоксе». Ну и пусть! Приключения так приключения. Вперед!
Но скоро он понял, что костюму от таких приключений несдобровать. Левая штанина внизу разорвалась по шву, одна пуговица с кителя потерялась. Стасик выбрался на солнечную проплешину откоса. Обобрал с себя колючие шарики. Из кителя сделал скатку — вроде шинельной, солдатской. Надел ее через плечо крест-накрест с ремнем сумки. Получилось по-походному, по-военному. Штаны подогнул выше коленей, а чулки скатал пониже, так что под коленками получились отвороты, похожие на коричневые бублики. Перешнуровал потуже ботинки. И решил, что теперь он похож на разведчика-путешественника с картинки в книжке писателя Киплинга.
…Эту толстенную книгу без корочек он прочитал, когда лежал в больнице. Там ее все по очереди читали, она переходила «от поколения к поколению». В давние времена принесли ее кому-то с передачей, там она и осталась, потому что из «заразной» больницы возвращать ничего не разрешается.
В книге было много всего: и разные сказки, и приключения в джунглях, и рассказы про моряков. И длинный роман под названием «Ким». Про похождения беспризорного мальчишки и про его учителя-индуса, который всю жизнь искал священную реку. Стасик не все в этой истории понял, но было интересно. И больше всего запомнились мысли Кима. Как он пытался решить загадку: «Кто же я такой?» И его мысленный крик — будто сразу и вопрос, и жалоба, и ответ, и радость: «Я Ким, Ким, Ким!..»
На Стасика тоже иногда наваливались мысли: кто он и зачем? «Я Стасик, Стасик… Ну и что? А почему я именно Стасик? А что дальше?..» Про это он думал не раз, когда не спалось на больничной койке, а в небе — то бледные июльские звезды, то желтый ноготок полумесяца… И додумался тогда Стасик, что все-таки есть у человека бессмертная душа. Никакого там ада, рая и прочих чудес, про которые рассказывала соседская бабушка Алена, мама дяди Юры, конечно, быть не может, сказки это. А душа есть, потому что без нее было бы совсем глупо.
А случалось и так, что Стасик лежал на кровати и в то же время будто улетал к тем звездам, что в окне, и мчался среди них свободно и бездумно…
Но и мысли о бессмертной душе, которая когда-нибудь полетит в звездную бесконечность, не решали загадок. А зачем она, душа? А как это — вечность и бесконечность? Совсем-совсем без конца? Или где-то конец все-таки есть? А тогда — что за ним?..
Однако сейчас на лужайке речного откоса мысли эти лишь едва-едва мелькнули у Стасика. Просто книжка вспомнилась и Ким… Стасик поправил под ремешком ковбойку, по-следопытски глянул вперед.
Шагов через двести тропинка привела к развалившейся лестнице. Наверно, когда-то лестница спускалась к лодочной переправе. Но теперь переправа была совсем в другом месте, а от лестничных пролетов остались лишь отдельные участки с прогнившими ступенями. Остальное, скорее всего, во время войны растащили на дрова. Стасик поглядел сперва вперед, потом вверх. Пробираться сквозь заросли, по правде говоря, уже надоело, под рубашкой полно мусора, а коленки горят и чешутся. А кроме того, надо ведь посмотреть, что там наверху за улицы.
То по хлипким ступеням, то прямо по откосу выбрался Стасик на высокую кромку берега. Оглядел, как покоритель Казбека, реку и землю до горизонта, поправил амуницию и двинулся в незнакомые края.
Улица Ермаковская, улица Тобольская, переулок Водников… Никогда Стасик здесь не бывал. Он жил в привокзальном районе, всегда словно припорошенном угольной пылью. Дома там — кирпичные или деревянные — были все похожи друг на друга: двухэтажные, с квадратными окнами, без всяких украшений. Кое-где между ними стояли длинные бараки. И единственным красивым зданием был похожий на терем Клуб железнодорожников, да и то он стоял ближе к центру, в Андреевском саду.
А здесь — все по-другому. Деревья казались гуще и листья их чище. В канавах пестрели мелкие ромашки, а у заборов желтая россыпь лютиков, сурепки и поздних одуванчиков. Лопухи по-хозяйски росли сквозь щели деревянных тротуаров. И все дышало стариной. На кирпичном двухэтажном доме, на боковой стене, Стасик увидел совсем необыкновенное: большой корабль с надутыми парусами и длинными флагами! Видимо, барельеф этот был вылеплен из алебастра или гипса. Старый, потрескавшийся, местами обвалившийся… Но все равно прекрасный корабль! Он летел над верхушками пожелтевших кленов и гроздьями рябин. Над ним виднелись на кирпичах полустершиеся черные буквы: «Бр. Гурины. Торговля рыбой». Стасик мысленно отмел эту буржуйскую надпись, а кораблем любовался долго.
И с этого момента он всюду стал замечать признаки особой, «корабельной» жизни. У ворот лежали перевернутые лодки. На заборе желтело фанерное объявление: «Пристани Турень требуются грузчики, вахтеры и разнорабочие» — и внизу значок — якорь в кружочке. Над кривым деревянным домом с башенкой — флюгер-пароходик. Маленький сквер огорожен литой решеткой с узором из штурвалов и канатов… И название самой улицы — Пароходная!
И Стасику очень захотелось туда, где два года назад он видел пароходные огни и ощущал портовые запахи.
Но улица вдруг уперлась в теплую от солнца стену кирпичного склада. Пришлось обходить его по тропинке. А тропинка привела Стасика в кривой переулок.
Переулок извилисто убегал вниз, но не с ровным наклоном, а с горки на горку. Тротуары — не деревянные, а из каменных плит, которые лежали косо, редко, топорщились и соединялись кривыми тропками. Дома тоже стояли неровно: то вдоль, то поперек, то дерзко выставляли на дорогу покосившийся угол или крыльцо. Были здесь всякие дома: и большие — с резьбой, застекленными балкончиками и надстройками, и утонувшие в лопухах и бурьяне хибарки. А над путаницей склонившихся туда-сюда заборов — чаща рябин и вековые тополя.
Безлюдный этот, причудливый переулок поманил Стасика ласково и неудержимо. И Стасик пошел вниз по плитам с приятным и странным ощущением: будто он делал открытие и в то же время словно место это ему смутно знакомо.
Конечно, у такого переулка и название должно быть подходящее. Скажем, Речной, потому что за домами чувствуется, просто-напросто дышит простор недалекой реки. Или Лодочный спуск: вон две лодки лежат у ворот, а еще одна торчит острым носом над забором. Или Рыбачий. Большая сеть сохнет на кольях в палисаднике перед желтой мазанкой (неужели в реке ловят сетями? Или привезли с озера?).
Наконец Стасик увидел на воротах ржавый круглый щиток с фонариком, номером и облупившимися буквами:
Он остановился, замигал. От удивления и досады.
Название и правда необычное. Но и… как говорят, ни к селу ни к городу. Лог — это, как известно, овраг, он с ответвлениями тянется через Турень во многих местах. А здесь… Может, потому что переулок постепенно опускается к реке и незаметно раздвигает толщи обрыва? Ладно. А почему «Банный»? Где-то здесь баня? Но известно, что в Турени всего четыре бани: Ишимская (за водокачкой), Заречная (у черта на куличках, Стасик там никогда и не был), Железнодорожная (привычная, уютная, куда он ходит с Юлием Генриховичем) и Стахановская (самая большая, в центре, на улице Стахановцев).
Чтобы прогнать досаду, Стасик решил, что когда-то и здесь была баня, но не простая. Наверно, с большой трубой, похожая на пароход. В ней мылись кочегары с пароходов, которые приплывали к пристани Турень от самого Ледовитого океана…
В банях, кстати, всегда есть что-то такое корабельное, морское. Шипенье кранов, шум воды, гулкие голоса; голые спины блестят в пару — совсем как в пароходной кочегарке, когда барахлят старые котлы (Стасик видел это в кино «Морская дорога»). А Стахановская баня, та вообще напоминает океанское судно: похожие на иллюминаторы окна в несколько рядов, а над входом — кубический застекленный выступ, будто капитанский мостик.
Однажды шли втроем по улице Стахановцев, и Стасик сказал:
— Если бы не круглая, то совсем как корабль.
Дело в том, что трехэтажная кирпичная баня была как цирк без купола или большущий нефтяной бак.
Юлий Генрихович поддакнул и вдобавок объяснил, что были на свете и круглые корабли: два старинных броненосца, которые прозвали «поповками». Потому что их строил адмирал Попов.
— А может, и баню эту адмирал строил? — сказал Стасик. Просто так, для шутки.
Но Юлий Генрихович вздохнул и возразил, что баню строил известный архитектор, у него много интересных зданий в других городах, а одно даже в Москве…
— А вот за это сооружение беднягу посадили и чуть не шлепнули, — сказал он.
Мама нервно оглянулась, а Стасик сумрачно спросил:
— Почему? — Что такое «посадить» и «шлепнуть», он знал.
Юлий Генрихович объяснил, что баня построена кольцом (снаружи этого не видно) и архитектора обвинили, что сделал он это с вредительским умыслом. Если, мол, враги народа, диверсанты и троцкисты, взорвут внутри такого кольца бомбу, она в замкнутом пространстве ахнет с повышенной разрушительной силой, погубит здание и массу советских людей…
— Откуда ты это знаешь? — опасливо и с досадой сказала мама.
— Потому что я с ним вместе сидел в пересылке…
Мама опять посмотрела вокруг: нет ли поблизости прохожих? Того, что все это слышит Стасик, она не боялась, привыкла доверять ему. В те годы, когда они жили вдвоем, с кем ей было еще разговаривать откровенно? Вот и беседовали обо всем на свете, и мама приучила сына с посторонними о лишнем не болтать, а о
Юлий Генрихович ему тоже стал доверять, когда понял, что Стасик Скицын человек надежный. Пускай не очень храбрый (а иногда и слабоватый на слезы), но если уж скажет — можно верить. И если обещал держать язык за зубами — не сболтнет ни приятелям, ни соседу и даже себе вслух не скажет.
Юлий Генрихович появился в жизни Стасика странно и тревожно. Много позже Стасик узнал, что в начале сорок пятого года в библиотеку Клуба железнодорожников, где мама тогда работала, пришел мужчина. Остался с мамой наедине, сказал, кто он и откуда, и предупредил, что через несколько дней к ней попросится на жительство квартирант. Ему подскажут этот адрес. «Так надо. Вам понятно?»
Мама пролепетала, что понятно. Комната у них со Стасиком была разгорожена фанерной стенкой. Проходную часть мама и раньше иногда сдавала приезжим людям: то эвакуированному профессору, то офицеру пехотного училища, то медсестре из госпиталя. Так что само по себе дело было не новое. Но мужчина объяснил, что время от времени будет встречаться с мамой. И она будет рассказывать ему, как живет и о чем говорит квартирант, какие у него знакомые и от кого он получает письма. Тут мама попробовала сказать, что она не знает, как это, и она не умеет, и вообще… А мужчина улыбнулся: «Вы ведь советский человек, верно? Вдова командира. И сын у вас растет, будущий пионер. Вы ведь любите вашего сына?»
Мама очень любила сына, будущего пионера…
Скоро появился жилец. В старом, ломком от мороза кожаном пальто, в облысевшей ондатровой ушанке, с фанерным чемоданом. Высокий, лицо впалое, а одна щека так втянута внутрь, что совсем получилась яма. На толстой переносице — красноватый рубец. Глаза у незнакомца были бледные, и смотрел он, как дворовая собака Чапа, когда ее пускают в дом погреться.
Говорил он тихо и вежливо. Рассказал, что работал на севере, в поселке у Обской губы, а сейчас перевели сюда. Жить стал незаметно. Утром уходил в контору мебельной фабрики, где служил плановиком. Приходил поздно, ложился на железную кровать и читал под лампочкой всегда одну и ту же толстую книгу «Война и мир». Иногда приносил маме консервы из своего пайка. Мама отказывалась, но он оставлял банки на столе. Мама звала его пить чай. Он пил, говорил мало, впадина темнела на его щеке. Стасика он научил делать из бумаги надувных чертиков. Сказал: «Мы таких еще в гимназии мастерили»…
В начале марта с квартирантом случилась беда. Он шел с последнего сеанса из кино «Комсомолец», и на Земляном мосту его сбил грузовик. Не остановился. Ударом бросило Юлия Генриховича в лог, он лежал там без сознания до утра, потом прохожие заметили, подобрали, отправили в больницу. Там Юлий Генрихович пробыл до середины апреля — с сотрясением мозга, переломом руки и воспалением легких. Мама стала ходить в больницу. Сперва не часто, а потом почти каждый вечер. Стасика оставляла с соседкой тетей Женей. Когда возвращалась, объясняла насупленно и как-то виновато:
— Он ухода требует. Слабый совсем, сам ничего не может. А у него ведь никого здесь нет… кроме нас.
В Москве у Юлия Генриховича был брат, но приехать он не мог, прислал только письмо и перевод.
Вернулся Юлий Генрихович еще более худой, зеленовато-бледный, но странно повеселевший. Чаще заходил пить чай. Стасику сделал трехмачтовый кораблик, чтобы пускать в лужах.
Неизвестно, приходил ли еще к маме мужчина «оттуда». Если и было такое, то про разговоры с квартирантом все равно мама ему не рассказывала. Иначе и она, и Юлий Генрихович попали бы туда, «куда Макар телят не гонял».
Оказалось, что на севере Юлий Генрихович не просто работал, а сидел в лагере. За что? «Милый мой, кабы хоть кто-то знал там, за что…» Первый раз его забрали в тридцать седьмом. Он жил тогда в Москве вместе с сестрой, потому что жена умерла, а детей не было. У сестры иногда собиралась компания знакомых музыкантов. Говорили о спектаклях, о концертах и книгах… Фамилия у Юлия Генриховича была «странная-иностранная» — Тон. И однажды он, подвыпив, заметил в разговоре, что такую же фамилию носил архитектор, построивший в Москве храм Христа Спасителя. «Вот из этого окна он был виден…»
«Гордитесь, значит, знаменитым однофамильцем?» — небрежно улыбнувшись, заметил один знакомый. При странном молчании остальных. А Юлий Генрихович возьми да и брякни:
«Чего ж теперь-то гордиться? Кабы храм стоял по-прежнему, а то ведь пустое место…»
Все вежливо поговорили еще минут десять и быстренько разошлись.
Сестра была старше («и умнее!» — говорил Юлий Генрихович). Она требовала, чтобы брат уехал немедленно — куда глаза глядят. А он только рукой махнул и спать завалился. Пришли за ним утром, отвезли в тесную одиночку.
«Ох, Стасик, не дай тебе Бог услышать, как за спиной задвигается тюремный засов…» — сказал однажды Юлий Генрихович в горьком подпитии…
Следователь говорил арестованному, что тот вел антисоветскую пропаганду, при всех сожалел о рассаднике поповского мракобесия, который взорвали, чтобы на месте его построить Дворец Советов. И что планы этого строительства он, подследственный Тон, называл пустым местом и заявлял также, что не желает видеть в своем окне фигуру Вождя, которая должна увенчать Дворец. А поскольку до таких контрреволюционных мыслей одному дойти невозможно, то подследственный должен искренне признаться, в какой белогвардейской организации состоит.
Юлий Генрихович держался. Начитавшись в юности Джека Лондона, он потом немало побродил по земле, был охотником и спортсменом, ходил с караванами в Туркестане, рыбачил на Каспии, работал на Шпицбергене. В общем, был «жилистый и принципиальный», и следователи с ним «возились без успеха». А потом очень повезло. Сестра каким-то чудом выхлопотала разрешение на передачу, отнесла брату чистое белье, а от него получила сверток с грязным. «Головотяпы надзиратели в спешке недосмотрели, — криво усмехнулся Юлий Генрихович. — Работы у них было невпроворот…» На рубашке сестра обнаружила кровавые пятна и прямо с этим бельем, сквозь все заслоны, пробилась к какому-то крупному начальству и подняла там большой крик. «Отчаянная была женщина, бесстрашная…»
Как ни странно, а такой безумный шаг помог. Может, потому, что в этот момент наступило временное послабление в борьбе с «врагами и заговорщиками». Юлия Генриховича выпустили. И второй раз взяли только в сороковом году.
«Жили мы с сестрой на даче, идем как-то из леса, и смотрю я — сидят у калитки двое. Сразу видно кто… Честное слово, хотел бежать, чтобы стреляли вслед и сразу конец… Ноги не послушались…»
На этот раз почему-то отвезли в подмосковный городок и допрашивали там. «Видимо, в столице уже места не хватало». Приговорили к высшей мере, и с месяц Юлий Генрихович сидел в просторной чистой одиночке, каждый день ожидая команды «на выход». И опять странно вильнула судьба: отправили не в «подвал», а в сибирский лагерь… А в январе сорок пятого его выпустили. Сказали, что может ехать куда хочет, но в Москву пропуска не дали. Да и что было делать в Москве? Сестра умерла, с братом у них было «не очень…». Вот и застрял он в Турени — все-таки не совсем глушь, областной центр.
Отпустить отпустили, но, видно, верили не совсем, раз держали под наблюдением… Впрочем, после Девятого мая про Юлия Генриховича «там», кажется, вовсе забыли. То ли в общей радости, то ли просто поняли наконец, что никакой он не шпион и не враг. В те счастливые дни все люди ходили будто пьяные от счастья и, наверно, стали больше верить друг другу (так, по крайней мере, казалось Стасику). Юлий Генрихович съездил наконец в Москву — на могилу сестры и за имуществом. Привез куженьку, тульскую двустволку в потертом чехле, еще один фанерный чемодан и — маме московские духи, а Стасику плоскую старинную книгу с золотом на корке и множеством картинок: «Ночь перед Рождеством». Слова в книжке были с ятями и твердыми знаками, но буквы крупные, и Стасик разобрался быстро. Уже в ту пору он был заправский читатель.
Все чаще мама с Юлием Генриховичем ходила в кино и цирк. Обедали теперь все вместе. И наконец случилось то, к чему и шло: Юлий Генрихович переселился в их комнатку, а Стасика перевели в проходную. Ну что же, Стасик не возражал. Но все-таки друзьями они с отчимом не сделались.
Что ни говори, а Юлий Генрихович был странный человек. Например, мог целый день расхаживать по комнате в кальсонах и грязных носках, но когда в таком виде садился за стол, требовал чистое полотенце или платок, чтобы заткнуть за ворот — салфетка. При этом пробор на его голове был как по линейке и редкие пегие волосы прилизаны специальной щеточкой.
Он морщился, когда Стасик или мама говорили «патефон», «мушкетёры», «берет». Оказывается, следовало произносить: «патэфон», «мушкетэры», «берэт», потому что эти слова из французского языка.
— Как это звучит у Пушкина! «Кто там в малиновом берэте с послом испанским говорит…»
Стасик пожимал плечами. «Евгения Онегина» он еще не читал, а если бы сказал в классе: «Ребя, в кинушке трофейные „Три мушкетэра“ идут», какая после этого была бы у него жизнь?
Патэфон патэфоном, а когда отчим ссорился с мамой, он такие русские слова кричал, что хоть голову под подушку прячь. Потому что прежней тихой вежливости у Юлия Генриховича не осталось. Иногда он был просто псих. Ни с того ни с сего взовьется, завизжит, на маму начинает замахиваться. Стасик тогда орал «не смейте», а мама потом плакала.
«На кой черт поженились?» — думал в такие дни Стасик.
Но бывало, что подолгу отчим ходил добродушный, чуть насмешливый и ласковый. Охотно болтал со Стасиком о его ребячьих делах и порой вспоминал про свои гимназические проказы и вообще про детство. Оказывается, в те годы у него с братом была даже своя парусная лодка. Потому что жило семейство Тонов совсем не бедно: отец — потомок шотландского капитана, служившего Екатерине Второй, — был управляющим на заводе французской газовой компании. Лето семья проводила в собственном доме на Истре, и жизнь там была самая веселая.
Но отчим любил вспоминать не только о веселых вещах. Иногда он с каким-то странным удовольствием рассказывал, как наступил босой ногой на граммофонную иголку и знакомый хирург долго копался у него в разрезанной пятке и наконец вытянул коварную иглу сильным магнитом. Или как отец впервые в жизни его аккуратно и по всем правилам высек. За то, что обнаружил в ранце у сына-третьеклассника толстую книжку «Декамерон».
— А что это за книжка? — неловко хмыкая, спрашивал Стасик.
— Рано тебе еще знать, — поспешно говорила мама.
— Совершенно верно. У нас дома так же считали. И когда папаша увидел книгу, послал кухарку Фросю к дворнику Степану: у того всегда был запас прутьев, он из них метлы вязал. А мне велел идти в детскую и
— Можно же было убежать, — хмуро говорил Стасик.
— Куда?.. И к тому же не так мы были воспитаны, — объяснял Юлий Генрихович с каким-то странным самодовольством. — Ослушаться отца — такое и в голову не приходило. Ну и… прописал он мне творчество эпохи Возрождения. Верещал я так, что брат Шурка в соседней комнате напустил в штаны… Никогда в жизни мне потом так жутко не было, даже в следственной камере, когда раздевали и привязывали к чугунной печке…
— Не надо, Юлик, — говорила мама.
— А зачем… к печке-то? — против воли спрашивал Стасик.
— Зачем? Работали люди. Один дровишки подбрасывает, а другой показания записывает… Видишь ли, когда просто бьют, молчишь или орешь и ругаешься… А когда раскаленный металл…
Стасик вспоминал коричневые рубцы на теле отчима, которые видел в бане…
Конечно, про жизнь Юлия Генриховича Стасик узнал не сразу, а постепенно, в течение двух лет. Из разных, порой насмешливых, а порой тяжелых рассказов, случайных фраз, нечаянно подслушанных разговоров. Узнал и то, что раскаленного чугуна отчим не выдержал, признался: да, был завербован, да, передавал вражеским агентам сведения про советских граждан из юридической конторы, где работал последний год (все-таки два курса юридического факультета успел закончить до революции). А фамилии агентов такие: Белкин, Дефорж, Гринев, Швабрин, Ларин…
Стасик, знавший уже «Капитанскую дочку» и «Дубровского», фыркнул.
— Да, смешно, — покивал Юлий Генрихович. — Но эти старательные парни записали всерьез…
Однако обращение к пушкинским героям все же помогло. Через несколько лет какой-то «энкавэдэшной» комиссии, видимо, надо было обвинить в чем-нибудь своих излишне бестолковых следователей или просто поиграть в справедливость. И осужденному Ю.Г. Тону опять несказанно повезло, одному из многих тысяч: наткнулись на его дело. И председатель комиссии снисходительно сказал: «Но ведь за товарищем Тоном не было бы никакой вины, если бы он так легкомысленно не оговорил себя…»
После этого «товарищ Тон» и оказался в Турени…
Жизнь шла по-всякому. То вполне сносно, то с обидами и скандалами (и тогда соседки жалели маму). Но весной сорок седьмого года, когда отчим узнал, что у них с мамой «кто-то будет», он стал спокойнее, даже опять иногда ласковый делался. К лету выхлопотал для Стасика у себя на работе путевку в пионерский лагерь…
Все это Стасику вспомнилось, пока он топал по плитам Банного лога. Вниз, вниз. Переулок еще раз вильнул и привел к деревянной лесенке. Легко застукали по ступенькам твердые подошвы. Ну совсем как шарик на лестнице в лагере…
Лагерь принадлежал профсоюзу работников деревообрабатывающей промышленности, поэтому называли его просто и даже непочтительно — «Опилки» (хотя по правилам полагалось: «Имени двадцатилетия Советских профсоюзов»). Ну что поделаешь: ни лагеря, ни люди себе прозвищ не выбирают. Вот и к Стасику в «Опилках» в первый же день прилипла новая кличка.
Когда все собрались на большой поляне и вожатые стали выкликать ребят по своим отрядам, оказалось, что Стасика в списке нет. Он, конечно, расстроился. Что же теперь, домой? Толстая, похожая на повариху вожатая Дуся поглядела на печального белобрысого октябренка и вспомнила:
— В дополнительном списке вроде бы Стасик есть. Но не Скицын, а с какой-то иностранной фамилией. Не то Мортон, не то Вильсон…
— Наверно, Тон! — Стасик подпрыгнул от радости, и все рассмеялись. — Это потому, что Юлий Генрихович путевку достал!
Все, конечно, разъяснилось. И Стасик думал, что про этот случай тут же забыли. Но на линейке ему сказали:
— Эй, ты, Вильсон! Куда лезешь, по росту вставай…
Так и пошло — Вильсон да Вильсон. Стасик вздохнул и смирился. В свои девять лет он уже знал: есть вещи, с которыми не поспоришь.
На другой день был сбор их младшего третьего отряда, и Дуся всех спрашивала, кто кем хочет быть. Некоторые стеснялись и ничего не говорили, а кое-кто отвечал храбро, хотя после каждого ответа все почему-то смеялись. Когда пришел черед Стасика, он засмущался, но молчать не стал. Сказал тихо:
— Матросом…
Опять, конечно, все ха-ха-ха. А Дуся спросила:
— Почему именно матросом? Может, уж лучше капитаном?
Пришлось объяснить ей, непонятливой:
— Как же сразу капитаном? Сперва все равно надо матросом.
Рядом крутился Бледный Чича, парень из второго отряда, лет двенадцати. Тускло-белый, как пыльная макарона, с бледными глазками. Он высунулся из-за голов и сказал клоунским голосом:
— Храбрый матрос Вильсон с дырявого корыта.
И все опять захохотали.
Что этому Чиче надо было от Стасика? Привязался с первого дня: то даст щелчок, то в столовой табуретку из-под Стасика выдернет. И хихикает, хлопает белесыми ресницами…
Мальчики из третьего и второго отрядов спали в одной палате, и утром Чича сказал:
— Эй, Вильсон, давай-ка заправь мне коечку как следует. У нас такой закон: младшие старших завсегда уважают.
Стасик и свою-то еще не знал, как заправлять. Зато знал другое (вернее, чувствовал): если кому поддашься, потом хуже будет, сядут на шею. Он ответил негромко, но твердо:
— Не нанимался.
— Ух ты, крыса корабельная. Ребя, слыхали? Первый раз приехал, а уже… Ну, щас я тебе…
Но тут пришла Дуся:
— Что за кавардак? Ну-ка быстро чтобы порядок был!
Чича ухмыльнулся и посмотрел на Стасика «ласково».
Стасик собирался в лагерь с радостью. Потому что хоть и каникулы, а все равно скучно. Во-первых, с утра до обеда торчишь в очереди в хлебном «распределителе». Потом надо еще несколько раз топать на водокачку с бидоном: маме тяжести таскать нельзя, отчим в конторе, а обед без воды не сваришь… А выйдешь погулять на улицу — что там делать? Ну, побегаешь в догонялки, поиграешь в пряталки с соседскими Юркой Карасевым, Лидкой Занудой и Владиком Кислицким да с несколькими дошколятами. Или пойдешь в Андреевский сад, там пацаны из окрестных кварталов разбиваются на две команды и устраивают игру в сыщиков-разбойников или мяч гоняют на лужайке. Но еще ведь не каждый раз возьмут в команду, если у тебя ни большого роста, ни большого умения… И главное — каждый день одно и то же.
А лагерь — это все новое, все в первый раз!
Мама тоже радовалась за Стасика, а насчет воды и очереди за хлебом договорилась с тетей Женей, соседкой. В общем, все так хорошо складывалось. И вдруг — этот Чича!
В тот вечер, после первого сбора, Чича с дружками устроил такую подлость! В матрасе у Стасика сделали ямку и положили под простыню пузырь с водой, из тонкой резины. Такие продаются в аптеках и называются неприличным словом; большие мальчишки иногда их покупают, гогочут и надувают, будто воздушные шарики.
Стасик после отбоя помыл ноги в деревянной колоде за домом, пришел в палату и поскорее бухнулся в постель, чтобы не видеть Бледного Чичу и его приятелей. И конечно, тут же вскочил! А они хохочут, прыгают, верещат: «Матрос Вильсон в Сиксотное море поплыл! Забыл, где сортир!..»
Стасик не сдержался, заплакал.
Вошла Дуся, без слов разобралась, что к чему, Стаськину мокрую простыню сняла с матраса, огрела ею по спине Чичу. Постель принесли другую. Чича ненатурально ныл:
— А я-то чё? Сперва докажите!
К начальнику Чичу, конечно, не повели. Если каждого за всякие проделки водить к начальнику лагеря, очередь получится больше, чем в хлебный магазин… А днем на заборе появилась надпись: «Вильсон — сиксот».
Они, дураки, думали, что «сиксот» — это который напускает в постель. А на самом деле такое ругательство пишется через «е» — «сексот». Значит — «секретный сотрудник». Тот, кто в лагере доносит на своих начальству. Не в пионерском лагере, конечно. Стасик знал про такое от Юлия Генриховича.
Стасик никогда не жаловался, хотя порой от Бледного Чичи, от его дружков Тольки Дубина, Генки Мячика и длинного придурка по кличке Хрын житья не было. Бить почти не били, а доводили. Исподтишка. Чича был в лагере старожил, ему поддакивали, шуткам его весело смеялись. Ну а Скицын — кто он такой? Тихая амеба, глаза на мокром месте…
Стасик приспособился жить, как безопаснее. Днем — в гуще своего отряда, поближе к вожатым. На глаза им не лез, но и далеко не отходил. Или наоборот, возьмет в лагерной библиотеке книжку и запрячется подальше в кусты, где никто не видит… А потом нашел он совсем замечательное убежище.
Лагерь находился на краю деревни Кошкино, в двух длинных дощатых домах. А еще он занимал на лето деревенскую школу — маленькую, вроде той, в которой учился Стасик. На нижнем этаже там обитал первый отряд, а на верхнем была пионерская комната и жили вожатые. Там же на широкой площадке у лестницы стоял стол для пинг-понга. Большие ребята из первого отряда младших в «наш дом» пускали неохотно. А уж к пинг-понгу вообще сунуться не давали. И только на Стасика не обращали внимания. Сидит в углу смирный сверчок с книжкой, не мешает. Иногда за мячиком сбегает, если тот ускакал далеко.
Игра здесь шла часами, и Стасик тоже сидел подолгу. То в книжку заглянет, то смотрит, как прыгает через сетку туда-сюда веселый белый шарик. Чтобы самому поиграть, Стасик не мечтал. Но приятно было иногда просто подержать в руках твердый целлулоидный шарик. Такой гладкий, легонький и даже будто живой. Словно из него вот-вот пушистый цыпленок проклюнется.
А Чича один раз сунулся, так сразу по ступенькам застучал — от пенделя, который дал ему командир Костя Каширов.
…Но однажды Чича довел Стасика так, что никаких сил не стало. Подучил он Хрына, когда Стасик дежурил в столовой, натянуть в дверях бечевку. Вот Вильсон и грохнулся со стопкой алюминиевых мисок. Шум, лязг, локти и колени в синяках. А тут ему кто-то еще остатки компота вылил за майку. Дежурная вожатая наорала на Хрына, а Чича опять ни при чем. Ухмыляется, белыми ресницами хлопает… У Стасика даже злости не осталось, только появилась такая тоска, что хоть пешком домой топай за полсотни километров… И впервые он до горьких слез, отчаянно затосковал по дому. По маме и даже по Юлию Генриховичу. И по своей улице, и по Андреевскому саду с пыльной травой, жесткой желтой акацией и футбольным гвалтом. Там, бывает, и стукнут сгоряча, но специально никто не издевается.
После отбоя Стасик тихо-тихо плакал в подушку. На следующий день свет ему не светился, хотя слез уже не было. А после ужина, в «свободный час» перед сном, Стасик опять сидел в уголке недалеко от стола с пинг-понгом.
В два широких окна светило вечернее солнце, и шарик — живой, прыгучий — казался золотистым. Но теперь ничто не радовало Стасика. На коленях он держал «Сказки» Андерсена, однако в книжку не смотрел. Он мечтал о другой сказке: произнести бы волшебное заклинание и оказаться дома…
Шарик вдруг отлетел в сторону и запрыгал вниз по ступенькам. Стасик — следом. Это у него само собой всегда получалось — стрелой за шариком, если тот ускакал. Хоть ты грустишь, хоть читаешь, хоть задумался — все равно!
Шарик с последней ступеньки прыгнул к стене, отскочил и закатился под лестницу. Стасик полез, конечно, следом. Под лестницей — какие-то корзины, ящики и мешки. И темно…
— Эй, Вильсон! Чего застрял?! — кричали сверху.
— Сейчас… Он куда-то… завалился… — отвечал Стасик, но негромко и сипло, потому что здесь, в пыли и сумраке, на него стала наваливаться новая тоска. Отчаянная печаль одиночества. Он машинально шарил в темноте, а слезы теперь без удержки бежали на голые руки.
Костя Каширов громко сказал наверху:
— Да ну его, он там копается. Давайте запасной… — И опять часто застучало по столу.
Стасик же все ползал по пыли, царапаясь о корзины, а душа его изнемогала от горечи. Не нужен был ему этот проклятый лагерь. Не нужны ни сытные обеды с компотом, ни прогулки в настоящий лес, которого он раньше никогда не видел, ни купанье в пруду, где он почти научился плавать… Ничего не надо! Не может он один!
Стасик нащупал наконец шарик, но из-под лестницы не вылез, а съежился здесь между ящиком и корзиной, прислонился к скользкой бутыли. Взял шарик в ладони — легонький, гладкий, теплый. Опять подумалось: будто живой. И оттого, что не было рядом никого-никого, только этот вот шарик, Стасик погладил его и сказал, как пригревшемуся котенку:
— Маленький ты… хороший…
И снова поднялась в нем такая печаль, что, казалось, весь мир заполнила. Понеслась до неба — до луны, до звезд, до солнца, которое тускнело, как закопченная керосиновая лампа. И даже странно, что нигде ничего не откликнулось, не застонало в ответ… А шарик затеплел в ладони еще сильнее и будто шевельнулся. И спросил неслышным, но отчетливым голоском:
— Ты кто?
— Ты кто?
Стасик почти не удивился. Слишком плохо ему было, не до удивления. Но все же он растерялся немного. Сказал шепотом:
— Я… Стасик…
— Стасик — это кто? — Нет, не голос это был, а будто чья-то чужая мысль проникала в Стасика, щекотала в голове. — Стасик — это шарик?
— Сам ты шарик, — уже не сказал, а скорее подумал Стасик. Не обидно, а ласково, как неразумному малышу.
— Конечно, — отозвался тот. — Я шарик. А ты?
— Я… мальчик. Разве не видишь?
— Что значит — «не видишь»?
Ох, да у него же и глаз-то нет. И темнота здесь… И вообще — что же такое делается? Правда, что ли, шарик живой? Или в мозгах у Стасика что-то расклеилось? «Ну и пусть, — сумрачно подумал он. — Хуже не будет, потому что некуда хуже-то… А может, это я просто сам с собой разговариваю?..»
— Что значит — «не видишь»? Не ощущаешь импульс?
— А что такое импульс?
— Ты послал импульс. Очень плохой, с отрицательным потенциалом. И был резонанс, но без радости…
— Чего? — прошептал Стасик.
— Я подумал, что ты можешь погаснуть.
— Могу… — Стасик всхлипнул.
— Не надо. У нас резонанс. Тебе плохо — и мне плохо. Но с двух точек мы можем изменить частоту и трансформировать спектр. Или, в крайнем случае, нейтрализовать негативный фон…
— Не понимаю тебя, — вздохнул Стасик. — Ты будто с Луны свалился.
— Луна — это что?
— Ну что… планета… То есть шар такой, вокруг Земли летает… А Земля вокруг Солнца… Да я просто так сказал!
— Подожди. Я прощупаю твои локальные импульсы… Понял! Земля — голубой шарик. Луна — серый шарик. Оба — неконтактного типа… Нет, я не с Луны. Я вообще с другой грани Кристалла. Было трудно пробить межпространственный вакуум…
— Ты можешь по-человечески разговаривать? — жалобно спросил Стасик.
— Что такое «по-человечески»?
— Ну… от слова «человек». Не знаешь, что ли?
— Мальчик — это человек?
— Да… Только который еще не взрослый.
— Не достигший Возрастания? Тогда понятно… — Стасик ощутил в шарике вполне мальчишечий живой вздох. — Ясно, почему у нас резонанс… Тебе очень плохо?
— Еще бы…
— Ты выбит из привычной системы координат и лишен возможности принимать позитивные импульсы. Я правильно сделал вывод?
— Не знаю… Чича все время привязывается, гад такой…
— Подожди… Гад — это существо, обитающее во влажных областях голубого шара.
— Да здесь он обитает, в лагере! Каждый день лезут, житья нет… Он да еще несколько… Хрын этот, полудурок…
— Тоже гады?
— Еще бы!
— «Лезут» — это что? Действуют негативными импульсами?
Стасик опять вздохнул, вытер о голое плечо мокрую щеку.
— А ты не можешь воздействовать ответно?
— Ага, попробуй! Если один…
Шарик опять будто шевельнулся в ладони.
— Один и один — это не один. Ты и я… Можно рассчитать систему нейтрализации вредного воздействия гадов. Если они активно нарушают гармонию локальной структуры, можно расщепить их до уровня первичного вещества.
— Как это?
— Развеять в самую мелкую пыль!
— Ты разве можешь? — чуть усмехнулся Стасик.
Шарик ощутимо затяжелел.
— Еще не знаю, пока мой контакт на информационном уровне. Но можно попробовать.
Тогда Стасик испугался:
— Не надо… в пыль-то. Вот если бы напинать их…
— «Напинать» — это комплекс нейтрализующих мер ограниченного воздействия?
— Ага… — на всякий случай сказал Стасик. И подумал: «Это я сам с собой? Или правда — с
Шарик опять стал легким, но зато пульсировал в ладони, словно сердечко билось. Или это колотилась жилка под кожей? Чудо такое… «Один и один — не один. Ты и я…»
Шарик отозвался неслышно:
— Ты и я… Тебе лучше? Черное излучение прекратилось.
Стасик благодарно взял шарик в обе ладони. Как птенца… Далеко и хрипло затрубил горнист Володька Жухин. Отбой…
— Шарик, ты потом еще со мной поговоришь?
— Да.
Стасик сунул его под майку.
В палате он так и залез под одеяло — в пыльной майке. Укрылся с головой, перепрятал шарик под подушку. И там опять обнял его пальцами.
— Ты меня слышишь?
— Да. Воспринимаю.
— Шарик… Ты кто? Ты по правде… такой?
— Я… такой.
— Ты откуда появился?
— Я не появлялся. Я
— Что понять?
— Много. Про тебя и про себя.
— Про меня… я могу объяснить.
— Лучше я сам прощупаю твое информативное поле. А ты — мое.
— Я не умею…
— Тогда отключайся. У тебя циклический потенциал на исходе. Накопишь энергию — снова будет контакт…
Стасик хотел спросить о чем-то еще, но поплыл, поплыл в ласковой синей тьме среди неярких огоньков. Огоньки эти вдруг превратились в маленькие желтые окна. Словно засветился в сумраке уютный вечерний город… А потом всю ночь Стасику снились хорошие сны, но он их не запомнил…
Утром Стасик проснулся с ясным и радостным осознанием, что у него есть чудо, сказка, друг. Сунул руку под подушку.
— Шарик…
— Стасик…
И в этот миг Стасика накрыл тугой удар. Чужой подушкой.
— Вильсон! Чё возишься, опять поплыл в Сиксотное море? А ну, вставай! Матросы на зарядку не опаздывают, они герои!
И снова — трах подушкой! Так, что он слетел с кровати, а шарик запрыгал по половицам.
Стасик метнулся за шариком. Но тот был прыгучий, легкий, его пнули, поддали, он заскакал от койки к койке.
— Ура! Мишка, пасуй мне! Хрын, сюда, дурак!..
— Не надо! Отдайте! Ну, пожалуйста! Это мой!
— Не ври, Матрос!.. Ребя, это он вчера в первом отряде стырил! Они ругались: Вильсон пошел искать и не принес!..
— У, жулик! Прибрал — и под подушку!
— Ребята! Ну отдайте, он мой! Я его нашел!..
— А ты поймай! Попрыгай!
— Воришка зайка серенький за мячиком скакал!..
Как им доказать? Как их убедить — гогочущих, орущих, ненавистных? Чем хуже Матросу Вильсону, тем лучше им — веселящейся, вопящей толпе… Вертлявый Степка Мальчиков скачет по койке, как бешеный клоун, поднял над головой шарик:
— Эй, Матрос — накурился папирос! Поймай!
Стасик бросился к нему. А наперерез — глупый Хрын. Стасик пнул его так удачно, что он согнулся и засипел. А Степка кинул шарик другим!
— Отдайте!
— Что тут такое? А ну, смир-р-рна!
— Валерий Николаич, это Вильсон! То есть Скицын! Мячик у первоотрядников украл, а сейчас психует!
Валерий Николаевич — курчавый, цыганистый студент Валера, вожатый первого отряда — старался быть очень строгим. Иначе с этой «кучей опилков» не совладать.
— Кто украл? Ты, Скицын?
— Они врут! Я нашел!.. Он теперь мой, потому что… — «Господи, ну как объяснить? Как упросить?» — Не надо отбирать! Я за него все на свете отдам… Только пусть он будет мой!
Валера сунул шарик в карман. При общем нехорошем молчании. Стасик ухватился за его рукав:
— Валерий Николаич, отдайте! Я…
— А ну, отцепись! Смирно!
Стасик сказал с бессильным отчаянием:
— Какие вы все… прямо как фашисты.
Вожатый — бац его по щеке!
— Сопляк! Ты их видел, фашистов?!
— Видел… вы…
Снова — бац!
— Сволочи… — шепотом сказал Стасик. Было уже все равно.
— Во дает Вильсон, — заухмылялся Хрын.
Валерий Николаевич аж зашипел:
— В щелятник паршивца! Ш-шкура…
«Щелятник» — это кладовка за столовой. Туда сажали тех, кто натворил что-нибудь ужасное: например, курил и колхозный сарай с сеном поджег, как двое из первого отряда…
— Посиди, пока начальник не приедет! А там разберемся… Не идет? Тащите!
Ох, как бился, как извивался Стасик. Никогда с ним такого раньше не было. Криком и слезами хлестали из него горе, тоска и ярость. Мама, мамочка, ну что же это со мной делают!
Его втолкнули в изрезанную яркими щелями темноту, в запах гнилых рогож и сырых опилок. Сзади за дверью тяжело брякнула железная щеколда.
«Ох, Стасик, не дай тебе Бог услышать, как за спиной задвигается тюремный засов». И вот случилось. Услышал. Железный лязг разом отрубил все — как топором. Тихо стало, слезы кончились. Солнечные щели резали глаза. И не только глаза, а всего Стасика. Будто бритвами. Он зажмурился, закружилась голова. Стасик быстро лег на какие-то тряпки. От них воняло. Стасика затошнило, он перекатился на занозистые половицы. Лег ничком, уткнулся лицом в ладони. Он понимал, что дальше в жизни его ждет только плохое.
Шарик потерян навсегда.
За то, что обозвал Валерия, прощения не будет.
Лишь бы с мамой ничего не сделали. Могут ведь сказать: «Это вы научили сына обзывать советских вожатых фашистами?»
А с ним самим что сделают? Мальчишки про начальника лагеря говорят: «Малость контуженный». Он, когда злится, начинает дергать веком и заикаться. А потом давит из себя шипящий шепот: выносит приговор…
Если исключат и домой отправят, это не наказание, а счастье. Но счастья, конечно, не дождаться. Будет, наверно, самое жуткое — «стенка».
Есть такое специальное место на краю территории, за умывальниками, — разрушенный кирпичный сарай (раньше там колхозный локомобиль стоял). У его стены начальник выстраивает шеренгой самых злостных нарушителей режима. И стоят они там по стойке «смирно» иногда час, иногда два, а иногда и половину дня. И если бы просто так и ставили, а то ведь без всего, даже без трусов. А другие, даже девчонки, ходят смотреть. Мальчишки боятся и жалеют, а девчонки хихикают. А те, приговоренные, шелохнуться не смеют — хоть солнцепек, хоть комары. Потому что тех, кто не стоит смирно, начальник, если узнает, ведет «на беседу» в свою комнату. Через весь лагерь…
Дома Стасик не знал никаких унизительных наказаний. Отчим, хотя и рассказывал не раз, как его драли, сам никогда Стасика так воспитывать не пытался. Случалось, что заорет и даст пинка или тычка между лопаток. Но это даже не наказание, а просто ссора. Стасик в таких случаях отлетал в сторону и кричал в ответ что-нибудь такое: «Не имеете права, не отец! Подумаешь, размахался!» От мамы тоже изредка попадало — если у нее лопнет терпение, когда Стасик долго не идет за хлебом или «приклеился к книжке, а на уроки ему наплевать». Мама скручивала жгутом фартук и в сердцах — трах ненаглядное чадо по рубахе. Ну и что? Во-первых, фартук тут же раскручивался, во-вторых, Стасик хохотал и удирал…
К «стенке» Стасик, разумеется, не пойдет. Будет биться до смерти (оказывается, есть минуты, когда ее и не боишься, смерти-то)… Но только вот сил уже нет, чтобы отбиваться от врагов… Стасик заплакал и перевернулся на спину.
Щели погасли — солнце, наверное, в тучу ушло. И темнота теперь была глухая, тесная — давила, словно Стасика землей засыпали. Это был глухой сумрак неволи. И с той минуты Стасик всегда будет бояться тесных и темных помещений… Он собрал остатки сил, поднялся, чтобы грянуться телом о дверь. Но только слабо стукнулся плечом о доски и лег тут же у порога… Не выбрался Матрос Вильсон из черного трюма…
Что было дальше, Стасик знал с чужих слов.
Начальник должен был вернуться к обеду. И раньше его на американском вездеходе «додж» приехала в лагерь по каким-то делам важная женщина из профсоюза. Она была знакомая Юлия Генриховича, и тот уговорил взять его с собой, отпросился на работе. Мама приготовила для Стасика письмо и гостинцы. В лагере отчим спросил, где Стасик Скицын. Вожатые заюлили и хотели освободить его тайком. Но профсоюзная женщина почуяла неладное, и они с Юлием Генриховичем пошли за вожатыми. В дверях кладовки женщина отпихнула вожатых и схватила Стасика на руки.
— Да вы что, изверги! Мальчик весь горит!..
В «додже» Стасика сильно тошнило. И окутывал его липкий желто-зеленый туман, в котором трудно было дышать. Туман забивал горло и легкие несколько суток, и в нем, будто написанное размытой сажей, висело слово «дифтерит».
Больница была маленькая, двухэтажная. Две палаты для мальчиков, две для девочек. Десять дней Стасик лежал в палате «для тяжелых». Давил жар, давило удушье — темное, как запертая кладовка. Черное пространство, заключавшее в себя Стасика, иногда вытягивалось вместе с ним в длинную кишку, сворачивалось петлями, завязывалось в узлы. Натягивались жилы, выворачивало душу тошнотворным отчаянием…
Потом все это кончилось, он стал поправляться и сделался жильцом палаты «для выздоравливающих». Но впереди было еще больше месяца больнично-карантинного режима.
Ребята в палате оказались разные — и малыши, и два совсем больших семиклассника. Но все неплохие, спокойные, никто никого не обижал (был только вредный Эдька Скорчинов, но его скоро выписали). Девчонки из палаты напротив — тоже ничего. Иногда собирались вместе, рассказывали сказки и всякие истории. И вообще, говорили про всякое. В том числе и про бессмертие души — после того, как в «тяжелой» палате умер шестилетний мальчик и его осторожно вынесли под простыней на носилках…
А еще была книга. Про мальчика — Кима.
«Я Ким, Ким, Ким!..»
«Я — Стасик…»
«Я — Шарик…»
Теперь-то Стасик понимал, что Шарик — это был просто бред в начале болезни. И все же он вспоминал о нем с горьковатой нежностью.
В больнице тоже были шарики — бильярдные. Настольный бильярд стоял в коридоре второго этажа и скрашивал жизнь ребятам кто постарше. И Стасику иногда выпадало поиграть. Шары были совсем не похожи на пинг-понговый мячик — стальные, блестящие, тяжелые. И все-таки однажды один вдруг затеплел и знакомо толкнулся в ладони у Стасика. Тот испугался, быстро положил его на зеленое сукно. А потом пожалел об этом и подолгу держал шарики — то один, то другой. Но они были холодные…
Выписали Стасика к августу. В первые дни он просто растворялся в тихом счастье оттого, что наконец дома. А потом стало скучнее. Шли затяжные дожди, маме нездоровилось, она часто сердилась. Не на Стасика, а так, вообще. А он, отстоявши в хлебной очереди и натаскавши бидоном воды, читал десятый раз «Ночь перед Рождеством» или рисовал, а по вечерам вспоминал больничную палату, из которой недавно мечтал вырваться. Там — ребята, разговоры. Уютно там вместе. А в коридоре шарики — щелк, щелк… И Стасик начал мастерить свой бильярд. Возился до самых школьных дней. А там этот капсюль подвернулся. Трах — опять беда!
…А может, и не беда? Может, напротив, маленькая награда за несчастливое лето? Тихий солнечный день с беззаботностью и свободой…
Банный лог лишь вначале казался переулком. А потом стало ясно, что это улица: не спеша она прыгает по буграм вниз, виляет и не кончается. Каменные плиты, лесенки и заборы — в пятнах от солнца и тополей. Семена плывут в тихом воздухе… Чудо что за улица! Даже все плохое, что вспомнилось, забывается здесь почти сразу. И опять — спокойствие, чуточку ленивые и хорошие мысли…
И люди здесь хорошие. Вон бабка на лавочке посмотрела по-доброму, а могла ведь проворчать: «Уроки учить надо, а не прыгать тут…» Двое мальчишек с удочками попались навстречу, глянули спокойно и тоже ничего не сказали. А могли ведь придраться: «Чего тут шляешься не по своей улице?»
Но Банный лог закончился, разветвился на две улочки. Стасик свернул на правую, и она привела к палисаднику… К простому шаткому палисаднику, за которым Стасик увидел, что искал!
Блестел синеватыми стеклами дощатый зеленый дом с белыми карнизами — длинный, с башенкой, на которой прожектор и мачта с тросами и фонариками, как на корабле. За домом виднелась корма высокой баржи, а к барже приткнулся грязно-белый пароходик с красными кругами на сетчатых перилах. На кругах надпись — «Хрустальный». Был он вовсе не хрустальный, а обшарпанный. Но все равно совершенно настоящий пароход. Он деловито посапывал. А по сторонам от пристанского дома — все то, что создает живописность портовой жизни. Серый склад с громадной надписью: «Не курить!», штабеля ящиков и бочек с рыбным запахом, мотки толстенного троса, вытащенный на берег катер и даже метровый якорь-кошка, с четырьмя ржавыми лапами, — он валялся в лебеде, как самая обыкновенная вещь.
Стасик пролез между расшатанными рейками палисадника. Оглянулся: не погонят ли? Но гнать было некому — безлюдье. Он потрогал сухой теплый якорь и наполнился удивительным чувством: этакой причастностью к дальним плаваниям и приключениям. Правда, не было горластых чаек и шума прибоя, по ящикам и в траве скакали сухопутные пыльные воробьи, а недалеко от якоря паслась коза. Но даже эта домашняя умиротворенность была Стасику по душе. Так и должны выглядеть маленькие пристани. Будто в книжке про Тома Сойера и Гека Финна. В такой сонной тишине как раз и могут случиться всякие удивительные события.
Но пока ничего не случалось. Только пароходик гукнул гудком и бойко зашлепал колесами вниз по течению. Стасик помахал ему, потом посмотрел туда-сюда. Между ним и пристанью тянулся двойной рельсовый путь. Стасик встал на рельс, повернулся так, чтобы солнце светило в спину, и, балансируя, зашагал по рельсу. Туда, где виднелись кирпичные старинные склады, какие-то вышки, будки на столбах и круглый бак водокачки.
Слева блестела река, стояли у берега плавучие причалы. Справа подымались, как горная цепь, заросшие откосы. Они будто нарочно отодвинулись, чтобы на низкой части берега нашлось место для пристанских построек и рельсовых путей.
На ближней к воде колее стоял товарный состав. Стасик пошел вдоль щелястых коричневых вагонов, от которых пахло теплым железом и смазкой. Он, хотя и жил недалеко от вокзала, впервые в жизни видел так близко тяжелые колеса с могучими пружинами рессор и черной накипью на чугунных выступах…
Из-под вагона выбрался лысоватый старый дядька в замасленной куртке. Глянул на Стасика без удивления.
— Гуляешь?
— Ага, — кивнул Стасик. — Я смотрю. Я тут раньше не бывал. — Он сразу понял, что дядька не заругает, не прогонит, лицо у него доброе.
— Чего ж ты с сумкой, а не в школе?
— А прогнали, — безбоязненно сказал Стасик.
— Ну вот… Один раз прогонят, другой, так и начнешь болтаться…
— Да не-е… Это случайно!
— А газетки у тебя, случайно, нет? На самокрутку.
— Газетка имеется! — Стасик сел на корточки, расстегнул сумку и содрал с нового задачника обертку. Протянул дядьке клок с заголовком «Туренская правда» и обрывком названия статьи — «Сталин — наше зна…».
Дядька вытащил пачку махорки, свернул «козью ножку».
— Ну, гуляй! Да к колесам-то не суйся, а то скоро дергать будут. Иди вон туда, подале…
Стасик протопал еще шагов двести и увидел справа, на фоне репейно-бурьяновых зарослей, коричневый домик. Маленький, будто игрушка, с медным колоколом у крыльца, с черными буквами на пыльно-белой эмалевой вывеске:
Ст. Рѣка
Стасик подивился этой старине, сохранившейся от царского времени. И почудилось, что он не в родной Турени, а в каком-то полусказочном городке. Заколдованная солнечная тишь, таинственный безлюдный вокзальчик.
Понятно, что отсюда не ездили пассажиры, это перевалочная станция, грузы тут идут с воды на рельсы и обратно. А сейчас, во время мелководья, станцию используют просто как тупик для товарного порожняка. Но почему-то придумывается, что вот-вот выйдет на крыльцо похожий на Карабаса Барабаса начальник станции, зазвонит в колокол, из-за мыса покажется поезд с блестящим, как самовар, паровозом и нарядными вагончиками, выскочат пестрые пассажиры, расставят зеленые столы и начнут играть в пинг-понг. А на перроне затрубит и заухает барабаном праздничный оркестр — как в кинофильме «Золотой ключик»…
От маленькой платформы вела наверх деревянная извилистая лестница. Чтобы осмотреть все здешние места разом — и станцию, и пристань, и похожие на кирпичную крепость склады, Стасик решил забраться повыше. Во-он туда, где в стороне от лестницы есть удобный травянистый уступ.
Стасик поднялся. Сперва по ступеням, потом просто по склону. И вдруг понял, что сильно устал. И главное, отчаянно захотелось есть! Ну что же, все как в походе.
Стасик расположился на лужайке размером со стол для пинг-понга. Этот горизонтальный выступ берега среди чертополоховых джунглей словно кто-то нарочно сделал, чтобы сидеть и поглядывать с высоты. Стасик и поглядывал. И жевал «полдник» — два ломтика хлеба с маргарином, — мама перед школой положила ему этот припас в сумку… Эх, мама, мама, знала бы ты, где сейчас твой сын…
Но печальная эта мысль скользнула, не оставив горечи. Потому что хорошо было Стасику на спокойной солнечной высоте с искрами паутинок. Пространство уже наполнялось желтоватым предвечерним светом. Солнце теперь висело невысоко от башен старинного монастыря, что поднимался над обрывом далеко за фермами деревянного кружевного моста.
Стасик слизнул с ладоней крошки, вытер пальцы о штаны и кинул вниз скомканную газету — обертку от бутерброда. Белый комок попрыгал по склону и застрял в чертополохе. Он Стасику напомнил белый шарик. Лагерь напомнил. А значит — и ненавистного Бледного Чичу с дружками… Ну зачем вспоминать о них? Лучше бы их никогда на свете не было!
Шарик сказал тогда: «Развеять в самую мелкую пыль!» Это, выходит, на атомы?
Все, что есть на свете, состоит из атомов. Стасику это разъяснила соседка-восьмиклассница Люська Полтавская два года назад, когда американцы взорвали над Японией атомную бомбу. Ребята на улице тогда спорили, что такое «атомная» и почему она так здорово трахнула. Ну вот, Люська (она добрая и спокойная) подошла и рассказала про атомы: что они совсем крошечные, невидимые, меньше микробов, а сила в них громадная.
— Значит, я тоже из атомов состою? — осторожно спросил Стасик.
— А как же.
Дело было под вечер. Стасик тихонько пришел домой, приткнулся в уголке. Мама заволновалась:
— Ты что присмирел?
— А мы не взорвемся? Раз мы все из атомов…
— Боже ж ты мой, что это делается, — расстроилась мама.
А Юлий Генрихович объяснил, что атомы сами по себе не взрываются. Атомной бомбе нужны «соответствующие условия». Очень сложные и секретные. Лишь при них она сработает.
— Тогда хорошо, — успокоился Стасик.
— Чего хорошего, — сказала мама. — Сбросили не на армию, а на город, где мирные люди. Дети и матери. Они-то при чем?
— Да я не про то, что сбросили, — насупился Стасик. — Я про то, что хорошо, что не взорвемся…
Скоро японцы все сдались в плен, и Юлий Генрихович говорил, что атомная бомба тут ни при чем. «Эта страна была обречена ходом истории». Стасик был согласен: наша Красная Армия вполне могла победить самураев и без помощи американцев. Уж если Германию расколотили, то какую-то крошечную Японию… Но так или иначе, а была полная победа, и теперь каждый год третье сентября — праздник, нерабочий день… Ой!.. Да как же он забыл? Это же завтра! Совсем вылетело из головы из-за истории с капсюлем!.. Значит, завтра не надо идти в школу! А послезавтра эта история, скорее всего, забудется. Нина Григорьевна — она вовсе даже не злопамятная! Стасик на радостях дрыгнул ногами, завалился на бок и… не удержался на выступе, покатился кубарем.
Нет, плохого не случилось. Кувыркнулся несколько раз, уцепился за бурьянные стебли, сел. Головой помотал: ф-фу ты, приключение какое… Помигал и увидел перед собой отвесную глинистую проплешину.
Глина была хорошая, светло-серая. Стасик поцарапал ее пальцем. Берег был обращен к северу, солнце его не сушило, и глина даже сверху оказалась влажная. А когда Стасик раскопал поглубже — совсем замечательная, размачивать не надо.
Жаль, что нет с собой весов, а то прямо здесь можно было бы заняться шариками… Ладно, бильярд — это потом, а пока он слепит что-нибудь на память о сегодняшнем путешествии.
С глиняным комком Стасик забрался на прежнее место. Глина сперва крошилась под пальцами, потом стала плотной и податливой. Стасик слепил брусок, похлопал им о коленку (чтобы атомы спрессовались получше). На сером тесте отпечаталась кривая, похожая на морского конька коросточка давней ссадины. Рядом с «коньком» Стасик задумчиво вдавил палец. Потом сорвал с травы похожий на гусиную лапку листок и тоже оттиснул. Все прожилки отпечатались!.. Стасику вспомнилась книжка про древние времена. Там была картинка с куском каменного угля — на нем отпечаток листа с дерева. С того, которое росло сто миллионов лет назад!
Значит, если бросить сейчас этот глиняный кусок, через миллионы лет он кому-нибудь попадется в руки — твердый, окаменевший. И этот кто-то увидит листик травы, которая росла… вот сейчас, при Стасике (а тогда это «сейчас» будет давняя древность, страшно подумать). И след от содранной и подсохшей коленки. И оттиск пальца. Юлий Генрихович рассказал, что узор на пальце у каждого человека свой, двух одинаковых не бывает…
И останется след от Стасика на веки вечные…
Мысли о вечности — вроде тех, что появлялись в больнице, — опять пришли к Стасику. Не страшные, чуточку печальные и серьезные. А мысль забросить своей рукой в эту вечность камушек была чуточку дерзкой, жутковатой, но заманчивой. Камушек со следом от него, от Стасика…
Но по оттиску никто не догадается, что это палец именно Стасика — мальчишки, который жил сто миллионов лет назад…
Стасик заволновался, заторопился, словно догадка о том, что надо сделать, могла ускользнуть. Достал пенал, ручку, раздернул шнурок на мешочке с непроливашкой. Из тетрадки вырвал листок с косыми линейками. Положил его на перевернутую сумку и, стесняясь, хотя никто не мог подглядеть, вывел чернилами:
Подумал и вдруг дописал — словно тревожно крикнул всему мировому пространству:
Он оторвал бумажную ленточку от листа, скрутил в тугую трубочку, сложил ее пополам, вдавил в глину и скатал шарик. Ровный, гладкий шарик размером с небольшую картофелину. Снова отпечатал палец. Потом украсил шарик оттисками листьев и колосков травы, что росла под руками.
Красиво получилось. Кто найдет — обрадуется. Но чтобы все это сохранилось навеки, шарик должен сделаться как камень.
В широких карманах Стасик отыскал увеличительное стекло. В зарослях насобирал сухих стеблей. Солнце было уже невысокое, нежаркое, но все-таки помогло мальчишке: от горячей белой точки задымился и вспыхнул свернутый из промокашки жгут. И почти сразу разгорелся бледный бездымный костерчик.
Стасик не знал, как обжигают кирпичи и глиняную посуду. И решил: чем ближе к огню, тем лучше. Поэтому закатил шарик в самую середину костра. А с боков и сверху все подкладывал, подкладывал трескучие прошлогодние стебли. Они вспыхивали, обдавали сухим жаром лицо, покусывали искрами руки. Горячий воздух шевелил короткую челку и ресницы. И так было долго — может, полчаса, а может, час. Стасик не торопился. Сорнякового сухостоя вокруг хватало, собирать его было легко, а сидеть у огня интересно — как на привале среди гор и зарослей.
Наконец костерчик прогорел. Стасик палкой разгреб угольки и выкатил шарик на траву — как печеную картошку.
Шарик и был как обугленная картошка! Стасик-то думал, что увидит его коричнево-красным, будто кирпич или звонкая кринка. А он оказался черный, с прилипшей угольной крошкой и золой. Дымился… Словно ядро, выстреленное из пушки!
Или — как маленькая планета, сплошь сожженная пожарами. Будто на ней взорвались атомные бомбы…
Стасик смотрел на шарик со страхом и жалостью. Так, будто в самом деле по его вине сгорела маленькая планета… Потом он закатил шарик в лопуховый лист, начал оттирать, чистить.
Сажа отчистилась, но красным шарик не стал. Местами остался черным, а местами — темно-серым. Стасик взял его в ладони — горячий, закаменевший. Обжигаясь, начал оттирать прямо пальцами. Запекшаяся глина местами заблестела, как отшлифованный чугун. И на ней опять проступили травянистый узор и отпечаток пальца. Ну вот, это уже лучше. И рисунок есть, и каменная твердость. Но не по сердцу Стасику был этот каменноугольный траурный цвет. Он достал из кармана кусочек мела и стал натирать им шарик. Белая пыль сыпалась на штаны, пачкала пальцы, а на глине держалась плохо. Стасик вздохнул и опять обтер шарик ладонями. И… вдруг понял, что получилось хорошо! Шарик был теперь серый, с мягким отливом, как мамин беличий воротник. А в отпечатки набилась меловая пудра, и тонкие линии узора отчетливо белели на выпуклой поверхности. Ну, просто… как это называется? Ювелирное изделие!
— Вот какой ты славный получился… — Стасик побаюкал шарик, как живого. Тот был уже не горячий, а ласково-теплый.
Стасик лег спиной в траву. Затылок — на мягкой скатке из кителя, ботинки повисли над пустотой, за краем площадки. Солнце светило в левую щеку, а в высоте бледно голубело чистое небо с редкими искорками летучих семян. Шарик лежал на груди, Стасик придерживал его пальцами.
Глядя в небо, он думал: где лучше зарыть шарик, чтобы через сто миллионов лет его обязательно нашли? Наверное, все равно где. Теперь ведь не предугадаешь, что будет через такое бесконечное время. Можно закопать прямо здесь, на берегу. Но не хочется так сразу расставаться с шариком…
Интересно, кто его найдет?
А может, тогда уже и людей не будет?
Ну нет, люди будут! Иначе зачем стараться!..
Возможно, такой же мальчик, как Стасик, и откопает шарик. Повертит, раскокает, как яйцо. Прочитает: «Я — Стасик!»
…А где будет сам Стасик? Если и правда есть бессмертная душа, может, она превратится в воробья, чтобы мог подлететь и посмотреть на мальчика, который нашел записку? Или… а вдруг она превратится в самого этого мальчишку?
Или она уже никогда ни в кого не превратится, а будет лететь в бесконечности? Но зачем? Куда?
Если бы узнать все тайны! Если бы сквозь эту голубизну рвануться в мировое пространство и посмотреть: что там? как там? есть ли конец? Рвануться, как взгляд, как луч…
Почти остывший шарик вдруг затеплел опять.
— Ты — Стасик?
«Ты — Стасик?» — это неслышно щекотнуло грудь, отозвалось в голове. Как шевеление воздуха, как шепот, как мысль. Сердце словно пропало, растворилось в пустоте. И вдруг взорвалось, затарахтело. Стасик хватанул губами воздух, стремительно сел. Шарик скатился с груди в колени. Стасик схватил его.
И опять:
— Это ты? Стасик?
— Да… Да!.. А ты… ты кто?
— Я — Белый шарик. Разве ты забыл?
— Я… нет…
— Мы с тобой говорили, а потом ты пропал.
— Я… нет. Не пропал. Это тебя отобрали… То есть его… Это был не ты!
— Нет, я.
— Почему ты? Тот — мячик… А тебя я только что сделал.
Стасику почудилась терпеливая и снисходительная усмешка:
— Это же все равно.
— Что… все равно?
— Что другой шарик у тебя в руках. Я в него… вселяюсь.
— Как душа? — осторожно спросил Стасик. Сердце колотилось уже не так сильно.
— Я… не знаю. Шарик у тебя — как приемник. Я вселяюсь и говорю с тобой. А без шарика нельзя.
Теперь он объяснял не так, как в первый раз, гораздо понятнее.
— Значит, на самом деле ты не здесь? — слегка огорчился Стасик.
— Нет, я здесь, с тобой. Но в то же время я на своем месте в пирамиде.
— В какой пирамиде?
— В нашей… Где все знакомые шары.
— Не понимаю я, — вздохнул Стасик.
— Чего тут непонятного, — отозвался Шарик. И вдруг признался тоном насупленного мальчишки: — Я и сам толком не понимаю. Но говорят, что так надо — быть в Кристалле на своем месте…
— Не верится что-то, — опять сказал (или просто подумал) Стасик. — Разве это можно сразу? Быть тут и быть в каком-то кристалле?
— А что ли, нет?! А ты сам-то!
— Что? — Стасик уже не боялся. Удивлялся только. И радовался чуду. — Что «сам-то»?
— Ты только что был сразу… ну, здесь, на месте, и в то же время летел, как луч. Как импульс!
— Это же я… просто думал! Мне это казалось!
— Ха! Назови как хочешь! А я твой импульс перехватил, — похвастался Шарик. И похвалил Стасика: — Ох и энергия у тебя! Вроде моей. Тоже все грани пробиваешь навылет!
— Ничего не понимаю, — опять признался Стасик.
— Ну и не надо. Я потом объясню. Если сам пойму… Главное, что ты нашелся… Ты больше не пропадай. И не потеряй шарик, без него мне тебя не найти.
— Ладно. А зачем… — Стасик вдруг смутился, будто с человеком разговаривал. — Зачем ты меня искал?
— Я же тогда говорил… — Похоже, что и Шарик смутился. — Я хочу, чтобы «один и один — не один. Ты и я»…
— Дружить? — Стасик даже мысленно спросил это шепотом.
— Ага…
— А почему… ты со мной? Столько пацанов на свете…
— Я же и про это говорил. У нас резонанс… Понял?
— Да! — радостно сказал Стасик. Он не очень-то понял про резонанс, но понимал главное. Вернее, чувствовал: он тоже очень хочет дружить. С Шариком.
А тот вдруг сказал:
— Ой…
— Что?
— Мне надо отключиться. Сейчас у меня серия импульсов. Два — дальнему Зеленому шару, один общий, рассеянный, и еще один — на прием от Голубого номер три. Надо успеть…
— А если не успеешь?
— Влетит, — с явным вздохом отозвался Шарик.
— А ты надолго это… отключишься?
— По твоему времени… сейчас посчитаю… На полчаса!
— Я буду держать тебя в руках. Все время.
— Держи… А если меня долго не будет, позови сам.
— Как?
— Ну, вспомни про меня и пошли в пространство импульс: «Шарик! Шарик!..» Нет, лучше «Белый шарик», ладно? А то будто дворняжку… У меня в Кристалле белый цвет.
И он стал холодеть, остывать в ладонях.
— Ладно, Белый шарик, позову, — словно вслед ему, сказал Стасик. Он посидел еще тихо и задумчиво, потом оглянулся.
Был уже совсем вечер! Солнце, большущее и оранжевое, висело правее черных монастырских куполов и колокольни. Желтым огнем там горела река. Над головой небо посерело, и в воздухе погасли паутинки. Ох, да ведь уже наверняка восьмой час! А когда он еще доберется домой! Вот тебе и «нельзя расстраивать маму»!
Стасик суетливо развернул и надел китель, раскатал вниз штаны, подхватил сумку. По откосу, потом по лестнице выбрался на кромку обрыва. Здесь начиналась улица. Похожая на другие, такая же деревянная и в тополях, но незнакомая. Однако делать крюк и возвращаться к Банному логу не имело смысла. Через несколько кварталов он так или иначе выберется на улицу Стахановцев, которая тянется через весь город. А оттуда дорога известная.
Верхушки тополей еще светились, а дома и заборы уже накрыла густая тень. Стасик очень торопился и думал о предстоящей нахлобучке. И все же это было, конечно, не главное. Главным был Белый шарик — Стаськино чудо, Стаськина радость. Стаськин друг. Стасик нес его в ладонях у груди, как спящую ручную пичугу.
Улица уткнулась в длинный кирпичный дом (в нем уже светились окна). Стасик свернул направо, чтобы найти обход. И сразу увидел пятерых мальчишек. Они кучкой шли навстречу, занимая весь тротуар. Сумерки были еще светлые, и Стасик вмиг узнал двоих. Это были Бледный Чича и длинный глупый Хрын.
Стасик никогда не бегал от врагов. Пускай уж лучше надают пинков и подзатыльников, чем слышать за спиной топот, злорадные вопли и гоготанье. Да и все равно не убежишь, если ты один, а тех, кто догоняет, много. Почему-то всегда в жизни так, что Стасик один, а их много.
Но сейчас-то он был с Белым шариком! И страх, что Шарик отберут, разобьют, растопчут, ожег его.
И все же Стасик сразу не побежал. Замер, и между ним и Чичиной компанией оказалось шагов семь.
— Х-хи-и-и, — сказал Чича, будто ждал этой встречи. — Попался, Матросик. — Его пыльно-белое, будто мукой обсыпанное, лицо перерезалось прямой щелью-улыбкой. — Зрав-желам, товарищ Матрос Вильсон!
Видимо, Чича и Хрын были не главные в этой компании. Двое других — повыше и постарше. А еще один, маленький, робко держался позади. Он был похож на случайно здесь оказавшегося «хорошего мальчика». Зато Чича, Хрын и два незнакомца — явно одного поля ягоды. С одинаковым выражением лиц: ленивые глаза, сморщенная ноздря и отвисшая губа, на которой если даже и не висит шелуха от семечек, то все равно кажется, что висит.
Чича, вертясь перед теми, кто повыше, радостно объяснил:
— Мы этого Вильсона в лагере доводили, он такой нюня. Прижмешь его, а он мигает и шепчет: «Ну что вам надо от меня? Что я вам сделал?» Потешно так…
— Ну правда, что я вам сделал? — спросил Стасик с последней надеждой. Может, среди них найдется хоть один человек?
Не нашлось. Глядели с тупыми ухмылками и ожидали забавы. Даже тот, маленький, не больше Стаськи. А Хрын сказал длинную и связную фразу, какие удавались ему крайне редко:
— Мы из-за тебя лишних десять дней в лагере сидели. Потому что карантин. У, паразит Вильсон…
Вот и причина, чтобы опять довести Вильсона!
Один из незнакомых, тощий, стриженный под машинку, лениво спросил голосом курильщика:
— Ребя, а чевой-то он держит, а? Яблочко, чё ли?
И тогда Стасик побежал. Рывком толкнулся назад, повернулся и кинулся прочь изо всех сил. Той улицей, по которой только что шел. Обратно, к реке. Потому что иного пути не знал. Враги бросились за ним не сразу. Секунды три обалдело топтались, решали. Ну, а потом, конечно, завыли и — следом!
Сперва Стасику удалось оторваться от погони. Первый квартал он пролетел — не заметил. А потом стал задыхаться. Сумка тяжело моталась на боку. Широкие штанины путались в ногах. Руками махать он не мог — держал шарик. И сзади все ближе, ближе: «Стой, Вильсон! Стой, гад! Поймаем — ноги вырвем!»
Если бы ноги вырвали, ладно. А то ведь отберут шарик. Может, кинуть его в траву у забора или под лавку у калитки? А с ним, со Стаськой, пусть делают что хотят. До смерти не убьют. А потом бы он вернулся и отыскал шарик… Нет, украдкой не бросишь, заметят. Вот уже совсем за спиной топают, сейчас ухватят!.. Стасик рванулся вперед через силу.
А впереди обрыв! Река! Спасение! Вниз, в заросли и колючки, враги не полезут. Стоит ли ради какого-то Вильсона обдираться и ломать на крутизне шею?
Стасик без задержки ухнул с края берега в черный чертополох. Покатился среди свистящих, режущих листьев и стеблей. Застрял в репейниках. Цел… И шарик не выпустил.
Наверху перекликались:
— Эй, где он?
— Вон шевелится!
— Айда, парни, в обход! Мы по лестнице, а Бомзик и Хрын вон там, по тропинке!
— Ага, мы его в клещи!
Вот подлюги!.. Волки!
Стасик запрыгал с уступа на уступ. Сквозь бурьян, горько-пахучую полынь и крапиву. Напролом. И кое-где опять кубарем. Добежать бы до станционного домика. Или хотя бы просто до путей! Кто-нибудь из людей, может, встретится! Защитит… Стасику казалось даже, что он обязательно наткнется на доброго дядьку, которому днем дал газету…
Хрын с Бомзиком где-то застряли, а Чича и двое других бежали слева по лестнице и орали:
— Вот он! В кустах трещит!
Они отрезали путь к станции, и теперь Стасик бежал прямо вниз. К черному товарному составу. Откос кончился, Стасик вылетел к рельсовому полотну. К могучим чугунным колесам.
— Чича, скорей! Вот он, падла! — опять заорали слева.
Стасик прижал к груди шарик, замер на миг и быстро полез под вагон. Тьма с запахом смазки и перегретого железа охватила его. И жуть: вдруг состав поедет! И, подгоняемый этим страхом, Стасик через рельс вывалился на другой край полотна.
Здесь было светло. Близкая река отражала еще не погасшее небо. На другом берегу по-домашнему уютно играл патефон и мычала корова. А врагов от Стасика, словно крепостной стеной, отгородил длинный, замерший на путях товарняк.
Разумеется, ощущение безопасности было обманчивым. Секундным. Самое время — не расслабляться, а быстренько спрятать шарик под старую шпалу, что валяется в траве. Но… когда он, Стасик, сумеет вернуться сюда? И вдруг вернется, а шарика нет! К тому же сейчас появилась надежда уйти от врагов.
Стасик торопливо затолкал шарик в сумку поверх учебников, с трудом застегнул крышку. На той стороне, за составом, раздались голоса: «Ребя, он под вагоны залез!..» Стасик оглянулся. На плоском берегу у воды — никакого укрытия. В сотне шагов на обсохшем песке чернела старая баржа, но туда не добежать… А враги уже лезли под вагон.
Стасик оглянулся опять. За спиной увидел висячую железную лесенку — она вела в открытую теплушку. Он подпрыгнул, ухватился за скобу, зацепился ботинками за нижнюю ступеньку. Встал на ней. Посмотрел вдоль поезда. Из-под соседнего вагона высунулась голова. Стасик метнулся по лесенке и нырнул в сумрак теплушки.
Вагон был пуст. Пахло теплым деревом и сенной трухой. Стасик лег на доски. Тихонько всхлипнул — не от слез, от усталости. Отполз подальше от входа. Теперь пусть ищут. Если даже станут заглядывать в вагоны, фиг заметят в темноте. Потопчутся и уйдут… И он уйдет. И наконец-то помчится домой!
Конечно, дома уже переполох, и мама спрашивает соседских ребят: «Стасика не видели?» И наверно, все теперь придется рассказать без утайки. Ну и пусть! Зато есть Белый шарик!.. А с Чичей и другими гадами Стасик еще посчитается. Когда подрастет и найдет верных друзей. Тогда эти подлые чичи, шпана проклятая, станут еще бледнее. Будут убегать, как зайцы, а когда попадутся, начнут просить прощения…
От ненависти к Чиче и его гнусным приятелям Стасика тряхнуло, как в санках на ухабе. И, словно в ответ на этот толчок, задрожал и после короткого лязганья дернулся вагон. И тут же донесся сиплый вскрик паровоза.
Стасик метнулся к выходу. Но снаружи неподалеку стояли пятеро, оглядывали состав. Стасик откачнулся в темноту.
Если бы догадаться, прыгнуть с другой стороны — и в заросли. Ведь широкие двери теплушки были отодвинуты с обеих сторон. Однако это Стасик сообразил, когда было поздно. Вагон снова дернулся, уже в другую сторону. И поехал!
Стасик ослабел от испуга. От такого грозного поворота событий. Он впервые в жизни оказался в идущем поезде. До сей поры он уезжал из Турени только в лагерь «Опилки», да и то на машине… Что же теперь будет? Куда его увезут?
Прыгнуть?
Но даже из неподвижного вагона прыгать высоко — еще подумаешь, прежде чем решишься. А на ходу… Правда, ход был еще не скорый, однако быстро нарастал. Все чаще постукивали колеса. Стасик опять бросился к выходу. Но в опасной близости от вагона проехал назад черный телеграфный столб. Стасик метнулся в другую сторону. Там почти вплотную к поезду свистели темные кусты.
Стасик сел посреди вагона. И подумал: «Все…»
Он вдруг полностью осознал то, что случилось. Все события дня были ловушкой для наивного третьеклассника Скицына. Подстроены коварной судьбой! Чтобы завлечь его, втянуть в это страшное путешествие, увезти из родного города…
О Белом шарике теперь Стасик не помнил. Такое отчаяние навалилось, что он и шевельнуться не мог. Только глазами беспомощно водил по сторонам.
Справа бежали назад черно-косматые джунгли откоса, слева все еще видна была река с причалами и баржами у берега. Потом ее закрыло темное здание склада с красновато светящимся тюремным окошком. А высокий берег отодвинулся, пропал, замелькали заборы, домики с огоньками, деревья.
Над деревьями ехала вслед за поездом большущая красная, похожая на выпуклый медный щит, луна.
Стасик наконец поднялся. Шагнул к дверному проему. Тот был перегорожен деревянным брусом — на уровне Стаськиных плеч. Стасик положил на брус локти, лег на руки щекой и стал с горькой безнадежностью смотреть на луну и на домики с желтыми уютными окнами, где жили под своими родными крышами счастливые люди. Он не плакал. Слезами все равно не остановить тысячетонную громаду товарного состава, который мчался в ночь. Состав просто не знал о мальчишке, не ощущал его…
Встречный воздух теребил Стасику полубоксовую челку, трепал широченные штанины. Черная земля пролетала внизу, и прыгать было немыслимо. Смертельное дело… Да и куда прыгать? Где он? Может быть, эти дома и переулки уже вовсе не Турень, а какой-то другой город… Или вообще все другое — другая страна, другая планета… Стало укачивать…
Уже потом Стасик сообразил, что, скорее всего, не было причины для такого отчаяния. Пристанская ветка не могла привести никуда, кроме главной станции. А оттуда до Стаськиного дома совсем недалеко…
Но разумные мысли приходят в нормальной обстановке. А сейчас в тряском, быстром вагоне, при этой чудовищно большой луне, что ухитрялась не отставать от поезда, Стасику казалось, что неумолимая сила уносит его в незнакомый безрадостный мир, навеки от дома…
Впрочем, кто знает! Возможно, он был прав. Не исключено, что на какой-то незаметной стрелке поезд в самом деле скользнул бы на колею, ведущую в путаницу неведомых пространств. Особенно если это был
…В больнице, когда жар и удушье еще не отпускали Стасика, его несколько раз мучило видение. Сон — не сон, бред — не бред… Нет, не про узлы черного пространства, а другое — про поезд. Стасику казалось, что он лежит на ровном, вымощенном желтой плиткой полу. Пол этот бесконечный. Помещение такое, что не видно стен — только пол и низкий серый потолок (как он держится, такой громадный, если нет ни столбов, ни арок?). По желтому полу протянуты две нитки рельсов — прямо на плитках, без шпал. По рельсам тяжело и ровно движется поезд с черным паровозом без дыма. Стасик лежит на полу и боится. Нет, не того, что поезд наедет на него. Он боится
Вот и сейчас ощущение старого «двухпространственного» бреда дохнуло на Стасика прежним страхом. И он уже готов был обессиленно отдаться ему. Но ощущение нереальности вдруг разбила, развеяла картинка из прежнего, знакомого мира! Стасик увидел две редкие цепочки огоньков, убегающие в даль темной улицы. В конце ее желтовато светилось послезакатное небо, а на нем четко рисовалась тонкая, похожая на шахматную фигуру башня. Это была колокольня старой церкви, в которой теперь располагалась знакомая Стасику городская библиотека!
Стасик понял, что поезд по дуге огибает город и сейчас пересекает по насыпи улицу Стахановцев! В ее дальнем конце, у завода «Красный механик»! Значит, он еще не в дальних краях, а в своем городе! Почти дома! Ох, если бы случилось чудо и поезд стал! На секундочку!.. Ну, пожалуйста!!
Вагоны залязгали, напирая друг на друга. От резкого торможения Стасик полетел с ног, но, не чувствуя ушибов, тут же вскочил. И к двери! Теперь уже он не колебался ни мига. Ухнул вниз, на скользкую траву насыпи, покатился по склону, остановился в канаве, соображая: жив ли?
Поезд наверху опять загрохотал, двинулся. Стасик, постанывая, сел. Нет, ничего не сломано, ничего не болит слишком сильно. Только сердце колотится. Он встал, отряхнулся. Хлопнула крышка расстегнувшейся сумки. Стасик начал застегивать ее и только сейчас вспомнил про шарик. И понял, что его нет.
Раньше шарик округло твердел под кирзовым клапаном, а теперь крышка легла ровно и мягко. Стасик рванул ее, зашарил в сумке. Шарь не шарь, а шарик — не горошина, под книжки не спрячется…
Значит, вылетел при прыжке, при падении? Стасик принялся ощупывать лебеду. Сперва рядом, потом подальше. Несколько минут ползал на четвереньках. Но даже днем шарик может легко затеряться в глухой траве. А когда сумерки… Стасик искал еще и еще. Потом слазил на насыпь. Но склон был ровный и скользкий.
Что же теперь делать? Не ползать же до утра. И все равно бесполезно… А тут еще кольнула суеверная мысль: может, и не надо искать? Дважды Шарик появлялся у Стасика, и дважды случалась беда. В тот раз попал сперва в щелятник, а потом в больницу, а сегодня — чуть не уехал неизвестно куда… И в обоих случаях все начиналось со стычки с Бледным Чичей!
Не хотелось верить, что Белый шарик — предвестник несчастий. Но… опасливое чувство уже заскреблось, не прогонишь. И если уж Шарик исчез, надо ли искать, испытывать судьбу?
Да и домой пора. Ох как пора домой!!
Со смесью виноватости и опаски Стасик еще раз подумал: «Что поделаешь, раз он потерялся…»
«Один и один — не один. Я и ты…» — отозвалось в нем печальным укором.
«Но я же искал. Что поделаешь, раз без толку…»
Между темных заборов он выбрался на улицу. Никогда он здесь раньше не бывал, но, без сомнения, это была улица Стахановцев. Вон и таблички под лампочками на воротах. Стасик застучал ботинками по дощатому тротуару. Бегом, бегом. И через два квартала оказался у ворот завода «Красный механик». Здесь была конечная остановка автобуса, что ходил до вокзала. Повезло Стасику: почти сразу подъехала крытая полуторка — туренский автобус образца сорок седьмого года. Следом за двумя проворными тетками Стасик забрался в кузов. Поехали. Под брезентом качался керосиновый фонарь. Стасик вытащил из кармана всю мелочь и честно протянул кондукторше пятьдесят копеек:
— До Клуба железнодорожников…
У кондукторши на шнурке поперек груди ролики разноцветных билетов. Она ловко наотрывала Стасику разных: белых, голубых, розовых. По такой хитрой комбинации сразу можно узнать, где сел пассажир и до какой остановки едет — чтобы никто не проехал дальше, чем заплачено.
— Держи… Ох и ободранный какой! Чего это на ночь глядя катаешься? Вот мать-то тебе задаст!..
Это уж точно… Да пусть! Лишь бы с ней ничего не случилось от расстройства и беспокойства… Скорей, скорей бы оказаться дома! И чтобы сразу сделалось все позади…
Автобус трясся, трясся, и наконец-то вот он, Клуб железнодорожников! От него еще четыре квартала — по Первомайской, по Смоленской… Вот и Стаськин дом, светятся два ряда оконных квадратов. А Стаськины окна не светятся! Что случилось?
Он опять припустил бегом. У калитки плавала в темноте красная звездочка папиросы. Это… да, это Юлий Генрихович!
Стасик, часто дыша, встал рядом с отчимом. Виноватый, с тоскливой тревогой, но еще без слез.
Юлий Генрихович сказал тихо и не сердито:
— Где же это ты гулял, а?
Чтобы объяснить все разом, Стасик выговорил обреченно и торопливо:
— Заблудился. Пошел к реке, а там все незнакомое… А потом пристали там одни… которые еще в лагере… Меня с уроков прогнали, вот…
— Да знаю… Учительница твоя приходила…
— А мама?..
В этом вопросе было все. Знает ли мама? Что с ней? Очень ли беспокоится за него, за Стасика? И почему в окнах нет света?
Юлий Генрихович затянулся в последний раз, осветил огоньком впалое лицо. Отбросил папиросу.
— Мама не знает… Ее еще днем на «Калужку» увезли. Видишь, как получилось: пораньше, чем ждали… — Он положил на голову Стасику тяжелую теплую ладонь. — Сестренка у тебя появилась. Катенька…
«Ты кто?»
«Я… Стасик…»
«Стасик — это кто?»
«Я… мальчик. Разве не видишь?..»
Мальчик… Что это такое? Вернее, кто? Существо из непонятного мира, где иное пространство, иные измерения и, кажется, иное время. Но именно существо! Значит, не только шары могут думать, чувствовать, жить. Мальчик — тоже! Ведь недаром у него с Белым шариком возник резонанс…
Сначала это был резонанс печали и одиночества. Белый шарик испугался, что Стасик может погаснуть, как (если верить рассказам) гаснут шары под черным покрывалом. Но ведь «один и один — не один». Это общая формула для всех миров. И Шарик ощутил, как в мальчике Стасике тает горькое чувство. Черный импульс рассеялся, теплые лучи осторожной радости пошли от Стасика в пространство, пушисто защекотали Шарика…
Потом, когда мальчик Стасик ослабил импульсы активного общения и пригасил сознание, он все равно сжимал крошечный твердый шарик ладонью. Белому шарику было уже понятно, что такое ладонь, и он ощущал на себе ее тепло. Он совсем отключился от связи с другими шарами, и они еле докричались, чтобы он не прозевал тройной импульс от системы Оранжевых шаров. Белый шарик не прозевал: принял импульс и отразил, как полагалось, в район Большого пятиугольника, но сделал это машинально. А всем своим существом он жил сейчас в ладони мальчика Стасика, где ровно толкалась горячая жилка.
По этой жилке, потом по другим жилкам и нервам Белый шарик тихим импульсом-разведчиком проник в ту область, где у Стасика — в том же ритме, что и жилка под кожей, — тихо пульсировало информационно-контактное поле. Оно теперь дремало, и Шарик без препятствий читал и запоминал то, что было основными понятиями Стасика: «Человек», «Мальчик», «Земля»… «Мама», «Дом», «Школа»… «Отметки», «Враги», «Кино»… «Солнце», «Книжки»… «Утро»… «Душа», «Друг»… Два последних понятия особо заняли внимание Шарика. В них были неясность и беспокойство. Что такое «Душа», не понимал, видимо, и сам Стасик. А «Друг» — наоборот, очень понимал, только от этого не делалось легче, потому что вместо друга была у Стасика только мечта о нем. Окружавшие Стасика мальчики не укладывались в параметры понятий о друге. И мечта была похожа на ячейку Всеобщей Сети, не заполненную необходимым импульсом.
Но сейчас… «Один и один — не один, ты и я»…
Шарик не просто читал понятия Стасика о всяких вещах и явлениях. Не по отдельности. Они цеплялись друг за друга, переплетались в сложные узоры, узоры эти рождали новые картины и мысли. И Белому шарику уже казалось, что он разбирается в жизни Стасика и вообще в жизни тех, кто называются «человеки». Мало того, появилось даже ощущение, что все это ему смутно знакомо. Словно сам Белый шарик жил когда-то на Земле и был мальчишкой. Конечно, это просто сказывалось явление «отраженной памяти», но все равно было приятно. Лишь одно царапало радость Шарика — виноватость, что он без спроса влез в сознание Стасика и будто подглядывает в щелку. Но с чего бы это? Шары не ведали такого чувства, оно было чисто человеческим. Неужели Белый шарик заразился им, разбираясь в мыслях и ощущениях земного мальчика?
Ну и ладно, пусть заразился! Легче будет понимать Стасика… А чтобы ничего не царапалось в душе (если она есть у Шарика!), утром, когда Стасик проснется, Белый шарик ему во всем признается. И расскажет про себя Стасику тоже все-все! И тогда уж они действительно станут «один и один — не один».
…Но утром было не так.
— Шарик… — услышал он и бросил импульс ответа:
— Стасик!..
И тут же тугой удар гравитации скомкал, погасил на миг сознание. А потом все оказалось другим. Маленький твердый шарик был уже не в ладони у Стасика. Он метался в тесном пространстве, его то и дело охватывали волны липкого злобного излучения. «Вильсон! Вильсон!» — радостно пульсировало в них, но это была нехорошая радость, чужая. А сигналы Стасика пробивались издалека — жалобные, отчаянные! Потом судорожно метнулся черный импульс одиночества — как последний крик. И маленький целлулоидный мячик облепила глухота. Белый шарик ушел из него, съежился сам в себе, в центре пространственной пирамиды, а с ее вершин тормошили его заботливыми вопросами большие шары: «Что с тобой, малыш? Что случилось?»
С ним-то ничего! А со Стасиком? Какая беда его подстерегла? Снова те, кто назывался «гады»?
— Отстаньте от меня, пожалуйста, — сказал Белый шарик, но без грубости, а так печально, что большие шары смущенно примолкли.
Он продолжал делать свое дело: излучал и принимал импульсы, вплетал их во Всеобщую Сеть, потому что знал — для этого он и есть на свете. Но сейчас удачные комбинации и ощущения резонанса не радовали его. А просчеты не огорчали.
Все свободное время (а его было немало) Белый шарик искал Стасика. Как искал? На ощупь. В памяти его остался след прежнего импульса, и по нему Шарик снова уходил в тот мир, где жил Стасик. Нечувствительно для этого мира Белый шарик ощупывал его лучами-анализаторами. И понимал все больше и больше. Он разгадал, что такое буквы и как из них складываются слова, которыми можно надолго (может быть, навечно!) записать какие хочешь мысли. Научился он проникать на полки хранилищ, где стояли тысячи книг — пачки плоскостей, усеянных словами-мыслями. Шаря лучом в толще этих спрессованных листов, он мгновенно прочитывал книгу за книгой и узнавал такое, о чем, наверно, и слыхом не слыхивал никто из самых умных и старых шаров. Например, об атомах и молекулах, о белках и хитростях мельчайших клеток, из которых на Земле состояло все живое. В том числе и мальчики.
Шарик поражался сложности и громадности Стаськиного мира, который сначала показался ему таким крошечным.
Но этот мир жил сам по себе, не вступая с Белым шариком ни в какие контакты. Просто не замечал его. И не мог ответить, где затерялся мальчик Стасик.
Связаться со Стасиком можно было лишь через какой-нибудь маленький шарик, если Стасик возьмет его в руки. А как угадать этот миг? Белый шарик проникал то в костяные шары, которые гоняют длинными палками по сукну, то в мелкие подшипники ребячьих самокатов, то в пластиковые шарики, скачущие по твердым столам. А чаще всего — в резиновые мячики, — они то и дело оказывались в мальчишечьих ладонях. Белый шарик ощущал только тепло этих ладоней и ответно теплел сам. Но резонанса не получалось.
Только один раз, когда он проник в тяжелый стальной шарик, показалось, что шевельнулся, затрепетал ответный импульс. Но это лишь на полмгновения. А потом опять пусто и глухо…
Наступил момент, когда Белый шарик научился видеть земную жизнь. Слово «видеть», конечно, не точное. Это не было человеческим зрением. Но все-таки теперь Шарик различал не только черные буквы на белых листах, но и все, что было вокруг точки, которую нащупывал импульс. Шарик часто наблюдал, как на улицах играют мальчики. Он даже слышал их разговоры. Среди этих ребят были и Стасики. Но который из них его Стасик? Шарик ведь не знал, как он выглядит. И никто из Стасиков — даже с мячиком в руке — на зов Белого шарика не отвечал.
…Большие шары волновались, тревожились, возмущались:
— Почему ты все время отвлекаешься?
— Куда ты рассылаешь такие сильные импульсы? Зачем?
— Надо, — рассеянно отвечал он.
— Что значит «надо»? Как ты разговариваешь со старшими! — Это, конечно, Близнецы.
— Уж не поисками ли Вечных Истин занято дитя? — похохатывал Красный шар. — Что-то слишком часто оно витает в дальних областях…
— В наше время он давно бы заработал черное покрывало, — кряхтел Темно-красный шарик.
— Ой да хватит вам! Тоже мне, придумали буку!
— Кого?! — хором удивлялись шары. Потому что про буку не слышали. Это было из земных детских книжек.
— Ты тратишь неизвестно на что массу энергии, — объяснял Большой Белый шар. — Это недопустимо. Тебе не хватит ее, когда наступит момент Возрастания.
— Ну и что?
— Ну и… тогда может случиться, что ты просто перестанешь быть на свете.
— Ха! Так не бывает.
— Бывает. Было же время, когда ты не существовал.
— Но сейчас-то я существую!
— Но это сейчас, а…
— Ах, прекратите! Все равно он ничего не понимает, — стонали Желтые близнецы.
— Пусть лучше скажет, что он ищет и в чем тут смысл, — советовал Темно-красный шарик.
В чем смысл! Если бы Белый шарик знал! Он искал не смысл, а Стасика. Потому что Стасик был ему нужен! Вот и всё!
И Белый шарик нашел его! Когда Стасик сидел на берегу, а импульс его летел опять в пространствах. Правда, теперь это был не черный импульс, не крик одиночества. Стасик словно что-то искал в гранях Великого Кристалла.
Белый шарик всем своим сознанием кинулся навстречу и оказался в круглом глиняном комке с запахом дыма и горелой травы.
— Ты — Стасик?
…Вот это была радость так радость! Но Белый шарик уже знал правила мальчишечьей жизни: они требовали сдерживать чересчур бурные чувства. Поэтому Шарик старался разговаривать спокойно, а порой и слегка снисходительно. Зато внутри у него все вспыхивало звездами горячего счастья. И Стасик, разумеется, тоже радовался. И все было замечательно, пока Белый шарик не вспомнил о серии импульсов, которые сейчас надо было разослать другим шарам, чтобы в вибрации Всеобщей Сети не возникло аномалии. А то опять начнется: «Тебя ничуть не волнует Великая Идея Всеобщего Резонанса. О чем ты только думаешь!..»
Он легко справился с задачей, вся комбинация решилась точно и стремительно. Даже Близнецы снисходительно похвалили:
— Вот если бы всегда так…
Но Белый шарик уже не слушал. Он был опять со Стасиком. Но теперь… Теперь все оказалось иначе!
Стасик уже не держал глиняный шарик в руках. Тот лежал в тесной темноте, под кирзовой крышкой старой полевой сумки. И трясся в частом ритме вагонных колес. Белый шарик понял, что Стасик едет куда-то в доме на колесах. Таких домов было много, их тащила за собой машина с ярким фонарем на круглом чугунном лбу. «Поезд!» — вспомнил название Белый шарик.
Но почему Стасик здесь? И отчего он в тихом отчаянии?
Это отчаяние Белый шарик ощущал как свое. Но понять ничего не мог, спросить не мог. Ох, если бы Стасик догадался взять его в ладони! Но тот уже и не помнил про Белого шарика. Он изо всех сил не хотел ехать, хотел домой! А сильнее всего кричало в Стасике желание, чтобы остановился поезд.
Это желание Стасика Белый шарик опутал тугими жилками гравитационного поля и швырнул впереди паровоза. И содрогнулся от неслышного взрыва сожженной энергии. Зато локомотив увяз в невидимом препятствии, и поезд стал, грохоча буферами.
Стасик метнулся из вагона вниз! А потом… потом его опять не стало. Вокруг Белого шарика была только темная трава… Хоть сгори, хоть взорвись от истошного, на весь Кристалл, крика: «Стасик, где ты?»
Белый шарик не кричал. Бесполезно. Однако, если бы шары умели плакать, он заплакал бы горько, как забытый всеми на свете мальчишка.
Юлий Генрихович Тон застрелился в конце октября на берегу озера Саид-Куль.
Осень стояла теплая, на озерах под Туренью охотники подкарауливали последние стаи гусей и уток, собиравшиеся для перелета на юг. В субботу Юлий Генрихович с приятелями уехал на Саид-Куль, переночевал с ними в охотничьей избушке, а на рассвете, когда собирались на «утреннюю зорьку», отошел в заросли ольшаника. Там он поставил свою тулку прикладом в жухлую траву, нагнулся и нажал на оба спуска.
Заряды крупной дроби-нулевки попали ему в висок.
Когда Юлия Генриховича хоронили, вместо головы у него был белый кокон. Виден был лишь костлявый подбородок с седыми колючками и нижняя губа — синяя, впалая. Стасику казалось, что здесь какая-то нелепость, обман, подмена. Что в узком, очень длинном гробу лежит не Юлий Генрихович, а кто-то совершенно незнакомый. Может быть, вообще не человек. Руки лежавшего были тоже незнакомые — желтые, застывшие.
От гроба пахло сырыми досками и едкой краской, которой эти доски — наспех, неаккуратно — вымазали. Сквозь жидко-красный слой проступали сучки и заусеницы.
Юлий Генрихович лежал дома двое суток, в комнате с завешанным пеленкой зеркалом. Стасик ночевал у соседки тети Жени, но днем старался быть поближе к маме. Мама в первый день сильно плакала, а потом как-то нехорошо успокоилась, будто закаменела. Стасик за нее боялся. А большого горя он не испытывал, только страх и печальное удивление…
В последний месяц своей жизни Юлий Генрихович беспробудно пил. Он любил выпить и раньше, но знал меру и после четвертинки обычно становился оживленным, разговорчивым. Случалось, конечно, что он скандалил, ругался с мамой, но это зависело не от водки, а просто от его настроения. Выпивка же, наоборот, делала его добрее. Но в конце сентября он запил глухо и как-то безнадежно. Приходил поздно, еле-еле держался на ногах. В ответ на мамины упреки сипло говорил «заткнись» и добавлял какую-нибудь гадость. Валился на кровать и мычал во сне. Мама ложилась тогда на Стаськину кушетку, а он сам — на пол, на тощий тюфячок, и укрывался маминым полушубком. В комнате стоял тяжкий дух водки и грязного тела. Маленькая Катюшка в такие ночи почти не спала, плакала не переставая. Мама и Стасик по очереди качали кроватку. А Юлий Генрихович вставал утром сумрачный, глухо молчащий. Брился, приглаживал щеточкой свой пробор, сам кипятил себе чайник. Съедал, запивая кипятком без заварки, свою хлебную порцию и уходил.
Иногда он пил и дома. Один или с новым приятелем по фамилии Коптелов. Юлий Генрихович называл его «Коптелыч». Это был маленький морщинистый дядька, весь какой-то дряблый: слезящиеся глазки, бесцветные, прилипшие к лысине волосинки, дребезжащий голосок, хлюпающие резиновые сапоги, от которых противно пахло. Работал он где-то завхозом. Мама терпеть не могла Коптелыча, еле-еле здоровалась, когда он приходил. Но Коптелыч не обижался. Хихикал, пытался шутить: «Вы уж, Галина Вик-ровна, не ругайте своих мужичков, не прогоняйте, голубушка…» Стасика пытался гладить по голове, тот шарахался.
Пил Коптелыч наравне с Юлием Генриховичем, но почти не пьянел, только голосок у него дребезжал сильнее.
Однажды, когда у отчима был редкий момент протрезвления, мама сказала:
— Зачем ты с ним якшаешься. Он же наверняка это… с
Юлий Генрихович ответил с тяжелым равнодушием:
— А я знаю… Я
— Потому и пьешь? — помолчав, тихо спросила мама.
— Они меня уже два раза вызывали. С работы…
Мама выдохнула еле слышно:
— Господи, зачем? Все ведь выяснено. Ты же совсем… ни в чем… Чего им надо?
— Кабы знать, чего… — В голосе отчима появилось то насмешливо-болезненное удовольствие, с которым он раньше рассказывал о своих страданиях. — Ласковые беседы ведут, вокруг да около. Может, копают чего… Может, в сексоты планируют…
— Господи…
— Господи тут ни при чем. У них свой господь бог… Ты вот что, дай-ка мне лучше тридцатку. Последний раз…
— Юлик, последние деньги ведь…
— Ну, не ври, не ври, — сказал он добродушно. — У тебя припрятаны, я знаю.
Мама больше не спорила, дала. А вечером Юлий Генрихович заявился с Коптелычем. Оба уже «хлебнувшие», но не очень. Мама встретила их не сердито, даже с Коптелычем на сей раз поздоровалась нормально.
— Садитесь ужинать, я картошку пожарила…
Коптелыч, однако, скромненько притулился у двери, на крытом мешковиной сундуке, а Юлий Генрихович сел у стола, не снимая ватника. Сказал, глядя себе в колени:
— Ты вот что… Наши в «Метро» собираются, чтобы насчет поездки поговорить. На озеро… Ты это… пятьдесят рублей мне еще надо.
«Метро» — так называли забегаловку в подвале на углу Метростроевской и Первомайской.
— Ты же днем тридцать взял!
— Ну, взял! — с привизгиванием крикнул отчим. Видно, решил распалить себя. — Будто я не знаю, что у тебя еще есть!
— Да ведь до зарплаты неделя! Молока не на что будет купить!
— Дай… — тяжело сказал отчим.
— Нет…
— Дай!!
Стасик сжался на своей кушетке. Опять начинается…
— Ну, Юлий Генрич… — заерзал у двери Коптелыч. — Ну, ты это… Может, не надо…
Отчим грузно и медленно поднимался у стола. Он был все-таки пьян. Заметно теперь. Лицо красное, подбородок дрожит.
— Постыдись, — быстро сказала мама. — У тебя же дочь…
Он хрипло вдохнул воздух, шагнул к решетчатой кровати-качалке, опустил в нее растопыренную пятерню. Оскалясь, оглянулся через плечо:
— Придушу эту твою дочь! Если не дашь!
Катюшка проснулась, пискнула. Стасика вдавило в кушетку тугим ударом страха.
— Мамочка, отдай!
Мама рванула ящик комода, выхватила оттуда, бросила на пол две красные тридцатирублевки.
— Не трогай ребенка, зверь!
Отчим схватил деньги, пригнулся, суетливо запихал их во внутренний карман. Коптелыч бормотал:
— Ну, Генрич… Ну, зачем так… Надо по-доброму, чего вы…
Мама, плача, схватила Катюшку, та раскричалась. Отчим выскочил за дверь, Коптелыч, не разгибаясь, за ним. Стасик дрожал и всхлипывал. Не только от страха за Катюшку и за маму, а еще и просто от дикой несправедливости жизни…
Юлий Генрихович не появлялся дома два дня. И без него было лучше, спокойнее. Он пришел в субботу вечером, трезвый и какой-то оживленно-деловитый. Сказал маме небрежно:
— Ты уж прости меня. Сорвался…
— Никогда я тебя не прощу за Катеньку…
— Ну, как хочешь… Может, она сама простит, когда вырастет… А может, и ты простишь, когда с дичью вернусь. На сытый желудок люди добрые… А, Стасик?
Стасик затравленно молчал. Катюшка хныкала на руках у мамы. Отчим достал из куженьки патронташ, снял со стены тулку.
— Ну, скажите «ни пуха, ни пера»…
Опять все молчали… Он неуклюже махнул рукой от двери, зачем-то подмигнул Стасику (или просто дернул веком). И ушел. Навсегда…
На похороны Стасика не взяли (да он и не хотел). Он остался нянчиться с Катюшкой. А чтобы ему было не так страшно и грустно, с ним осталась соседка тетя Женя. Стасик брал Катюшку на руки, когда она плакала, совал ей в рот соску-пустышку и даже сам перепеленывал сестренку.
— Какой ты у мамы помощник, — вздыхала в уголке тетя Женя. Она была пожилая и добрая.
Мама вернулась скоро. Похороны оказались малолюдными и быстрыми. Не было ни речей, ни оркестра. Считалось, что самоубийца — это чуть ли не преступник, какой уж тут оркестр. Лишь друзья-охотники (мама это рассказала потом) трижды выстрелили над могилой из ружей.
Делать поминки мама не собиралась. Но трое мужчин, которых Стасик почти не знал, все-таки пришли с кладбища вслед за мамой. Откупорили бутылку, вскрыли охотничьим ножом банку камбалы в томате.
— Ты уж прости нас, Галина Викторовна, давай по русскому обычаю…
— Давайте, — покорно согласилась мама и тоже присела к столу.
В этот момент появился Коптелыч. Потоптался в дверях, суетливо перекрестился, глядя в потолок.
— Проходите, — отрешенно сказала мама.
Коптелыч сел, выставил еще бутылку. И на этот раз быстро захмелел. Бормотал что-то, клевал носом. А когда все поднялись и решительно взяли его под руки, всхлипнул. Потом оглянулся на маму и проговорил с пьяной назидательностью:
— Из-за страха это он… Да…
— Из-за вас, — тихо сказала мама.
— Не-е… Ты, Вик-ровна, не думай, я не это… Нет…
Один из поминальщиков дернул его к двери.
— Прикуси язык… Извините, Галина Викторовна…
Они ушли. Мама взяла Катюшу и стала кормить грудью. Катюшка смешно чмокала и один раз тихонько чихнула… Она была славная. Совсем крошечная, но умная. В эти дни почти не плакала, будто понимала, что не надо прибавлять маме и брату хлопот. У мамы, когда она узнала про Юлия Генриховича, пропало молоко, и Катюшку сутки или двое кормили из бутылочки с соской. Мама боялась, что это навсегда. Но нет, кажется, дело поправилось. Стасик подошел, тронул мизинцем волосики на Катюшкином темени. Мама сказала:
— Сходил бы ты к ребятам, узнал бы, какие уроки заданы. Три дня ведь в школе не был.
— Ага… Я к Янчику схожу… — Стасик подумал и дернул с зеркала серую пеленку. Объяснил виновато: — Жить-то надо.
Стали жить втроем. Денег не хватало. То, что мама получила за свой послеродовой отпуск, были «кошачьи слезы». До первого ноября еще получали хлеб по карточкам отчима. Это было против закона, но продавщица Рая делала вид, что ничего не знает.
Из милиции вернули ружье Юлия Генриховича, которое сперва забрали для следствия. Отдали и велели сразу продать через комиссионный магазин — нельзя держать дома оружие без документов. Заодно мама унесла в комиссионку и единственный приличный костюм Юлия Генриховича. Патронташ, сумку с сеткой для дичи и другие охотничьи принадлежности мама раздала приятелям мужа, которые заходили несколько раз. И остались от Юлия Генриховича кой-какая старая одежда, пустая куженька, бритвенный прибор да щеточка для волос. Прибор мама собиралась отдать брату Юлия Генриховича, если он приедет. Но Александр Генрихович не приехал, болел.
Еще у Стасика осталась на память об отчиме книга «Ночь перед Рождеством». Но Стасик ее спрятал подальше. Всякое напоминание о нечистой силе и ночных страхах было для него непереносимо. Он боялся теперь темных углов, шагов за спиной, разговоров о кладбище. К этим страхам добавилась проснувшаяся опять боязнь закрытого помещения — та, которую он впервые ощутил в лагерном щелятнике. Когда ложились спать, Стасик просил маму оставлять приоткрытой дверь в коридор. А мама говорила, что из двери дует и Катюшка может простудиться…
Прошло три недели. Зимы все еще не было, снег иногда падал, но тут же таял. Темнело рано — когда идешь из школы, земля черная и небо черное, только из окон слабый свет, и от него чуть-чуть искрится подстывшая слякоть. И вот однажды Стасик толкнул калитку, прошел по брошенным через лужи доскам к своему крыльцу и там, сам не зная зачем, оглянулся. И сдавленно закричал: из-за темной поленницы поднималась узкоплечая фигура с наглухо забинтованной головой. Белый кокон жутко светился на фоне черного забора.
Стасик задергал ручку, а дверь была тугая, открылась не сразу. Он без памяти взбежал по лестнице, упал через порог в комнату. Мама схватила его:
— Что с тобой?! Стасенька!..
— Там… кто-то… — И он разрыдался.
Появилась тетя Женя. Еле успокоили Стасика. Оказалось, что соседям привезли дрова, и дядя Юра, чтобы не развалилась поленница, прислонил к ней торчком двухметровое березовое бревно. Белый кругляк и торчал, как голова.
Дяде Юре влетело от жены, тети Маруси, хотя он, конечно, был не виноват. А Стасик от стыда сопел и прятал глаза, но прежние страхи его не отпускали. И через неделю мама сказала:
— Уезжаем мы отсюда, вот так. Договорилась я.
Бухгалтерша мебельной фабрики, где раньше работал Юлий Генрихович, согласилась обменяться жилплощадью. Ей, бухгалтерше, и ее матери была прямая выгода — и жилье будет просторнее, и к работе ближе. Конечно, обмен — дело хлопотное, надо получить разрешения и справки в милиции, в домоуправлении и у всяких других начальников. А те справок и разрешения давать не хотели. Но потом все-таки дали. Бухгалтерша выхлопотала на полдня фабричную полуторку, соседи помогли погрузить вещи. И вот Стасик, мама и Катюшка оказались на новом месте.
Эта комната была теснее прежней — большой, разгороженной надвое. И окна здесь неширокие, с чуть закругленным верхом и простым переплетом в виде буквы «Т». И все-таки Стасику новое жилье понравилось.
К дому, где он прожил свои девять с половиной лет, Стасик привык, но нельзя сказать, что любил его. По сути дела, это был двухэтажный бревенчатый барак, до войны он служил общежитием для холостых работников железной дороги, а уж потом переделали под квартиры. В здешнем же одноэтажном доме — старом, длинном и с горбатой крышей — Стасик сразу ощутил живую душу. Видно было, что строили дом старательно, любовно, чтобы жить в нем долго и защищенно от невзгод. Невзгоды, конечно, дом не обошли, сейчас он обветшал, осел. Жестяные дымники на трубах и украшения водостоков проржавели и помялись. Резьба наличников и подоконных досок — деревянные цветы и листья — потрескалась и местами осыпалась. Но ощущение прочности и уюта осталось.
И — самое главное! — дом этот стоял в двух шагах от Банного лога. Катерный переулок, номер три…
В день переезда выпал наконец пушистый снег, засыпал крыши и деревья. И на следующее утро Стасик прошелся по всему Банному логу туда и обратно. Было все не так, как в прошлый раз, без травы и листьев, но все равно красиво и сказочно. Как на заграничной новогодней открытке: укутанный снегом городок на горках. Все сверкало, с веток сыпались блестящие струйки, и лодки у заборов спали под перинами.
Таилась тут и опасность: могло случиться, что снежные колпаки на столбиках ворот и палисадников напомнят Стасику о мертвой забинтованной голове. И случилось! Словно кто-то на ухо подсказал ему такое сравнение. Но Стасик не поддался этому «кому-то»: «Фиг тебе! Это шапки снежных гномов и Деда Мороза!» Он не хотел отдавать свою сказку.
И само название «Банный лог» он не стал теперь связывать с банями и рассказом Юлия Генриховича об арестованном архитекторе. Оттолкнул их от себя. Хватит!.. А через несколько дней узнал, что до революции на этой улице была жестяная мастерская и владел ею некий Спиридон Банных, отсюда и пошло название.
Про мастерскую рассказала Стасику его новая соседка, пятиклассница со странным именем Зяма. Зямой звали ее все в этом доме. Лишь мать — высокая и грозная на вид тетя Рита — иногда кричала на всю округу:
— Зинаида! Сколько говорить: брось книжку и марш в сарай за дровами!
Но Зяма не очень боялась матери. И уж совсем не боялась своей бабушки. А больше ей бояться было некого, жили втроем.
Была Зяма длинная, белобрысая, с тонким капризным голосом. И характер был капризный, хотя и не злой.
Когда Стасик сперва не поверил про жестяную мастерскую (разве будут сохранять название в честь какого-то мелкого буржуя?), она скандально закричала:
— Ну и подумаешь, ну и не верь! Если сам такой глупый, спроси Полину Платоновну, она здесь с дореволюции живет!
Полина Платоновна тоже была соседка. Старая и одинокая. Она приходилась двоюродной сестрой чиновнику пароходной конторы Петру Марковичу Ткачеву, который в незапамятные времена владел всем этим домом (на воротах еще сохранилась ржавая табличка «Домъ П.М. Ткачева»). Жила Полина Платоновна в комнате с двумя окнами — такой же, как у приехавших сюда Скицыных. Комнаты эти соединялись дверью, а другая дверь вела от Полины Платоновны на общую кухню. Через кухню можно было попасть к Зяме, а дальше располагалась квартирка, где жили семидесятилетний Андрей Игнатьевич, его жена тетя Глаша и ее сестра тетя Аня. Сплошные «тети». Андрей Игнатьевич, когда увидел Стасика, заулыбался редкозубым прокуренным ртом:
— Ну и добро… Будет в доме еще один мужик. А то ведь бабья республика.
— Ты молчи про республику-то, — цыкнула тетя Глаша. — Язык тебе не укорачивали… бутало…
Почти все окна дома смотрели в Катерный переулок. А на дворе вдоль глухой стены тянулся навес, под которым хранились дрова, кадушки и старая мебель. Туда же были встроены дощатые сенцы с крылечками. У Андрея Игнатьевича крылечко, у Скицыных и еще одно — кухонное, через которое ходили к себе Полина Платоновна и Зямино семейство. Конечно, можно было пройти весь дом сквозь все двери, «навылет». Но кому понравится, если через твою комнату шастают соседи. Маме и Стасику пришлось ходить на кухню через двор. Но это пока Полина Платоновна не сказала:
— Да не стесняйтесь вы, ради Бога, ходите через мою келью. У меня же никогда не заперто, да к тому же днем я и дома не бываю. — Она, старенькая, седая, очень сутулая и со странно приподнятым плечом, все еще служила где-то машинисткой.
Мама обрадовалась. Потому что открывать дверь на двор — это каждый раз холоду напускать, а Катюшка и так нехорошо покашливала.
В комнате у Полины Платоновны Стасик всегда задерживался, чтобы поглазеть. Там столько интересного! Скрипучее кресло с потрескавшейся кожей и львиными головками на подлокотниках, пузатый резной комод с узорными кольцами из меди, на нем ларец со стеклянными окошками, в которых картинки из бисера: деревья, домики и олени. Настольные часы — тяжелое кольцо с циферблатом держат два голых бронзовых мальчишки с крылышками. А еще — разные фотографии в рамках, темно-золотая икона в углу, тяжелые переплетенные «Нивы» за стеклянными дверцами шкафа. Но самое главное — фисгармония.
Это такой старинный инструмент вроде пианино, только во время игры надо нажимать на педали, чтобы накачивался воздух. Звук получается, как у баяна… В Клубе железнодорожников, где раньше работала мама, стоял рояль, и Стасик научился на нем играть одним пальцем несколько песен: «Варяг», «Вечер на рейде», «Мы не дрогнем в бою…». И вот однажды, когда Полины Платоновны не было, мама ушла на рынок, а Катюшка спала, Стасик решился и поднял крышку фисгармонии. Придвинул стул.
Он быстро понял, как работать педалямии как переключать регистры, и стал подбирать «На позицию девушка провожала бойца». И настолько увлекся, что не заметил, как пришла Полина Платоновна. Обмер, когда она оказалась рядом.
— Ты немножко не так играешь. Давишь на «фа», а надо «фа-диез»… Вот слушай… Нажми педаль.
Куда там «нажми»! Стасик съежился, как пойманный воришка.
— Я только попробовал… маленько…
— Господи, да что ты испугался-то? Играй на здоровье… — Полина Платоновна отошла, присела, не сняв свою вытертую плюшевую дошку. — Левушка тоже любил на ней играть. У него слух был почти абсолютный… А вот надо же, в летчики…
Она смотрела на большую фотографию под стеклом.
Своих детей у Полины Платоновны никогда не было, а племянника Левушку, сироту, она воспитывала с малолетства до армии. Он поступил в летное училище и погиб в сорок третьем… А на портрете Левушка был еще мальчик, чуть постарше Стасика. Белокурый, с небрежно зачесанными набок волосами, с ясным таким и смелым лицом. Похож на Тимура из кино.
Фотография была четкая. В глазах у Левушки блестели солнечные точки, а на овальной пряжке пионерского галстука горела искра. Такие пряжки — серебристые, с эмалевыми язычками пламени — раньше были у каждого пионера. А теперь галстуки завязывают узлом. Когда Стасик смотрел на Левушкин снимок, то завидовал. Если примут в пионеры, такую пряжку Стасику все равно уже не носить… Впрочем, в большой школе-семилетке, куда Стасика недавно перевели, разговора о приеме в пионеры пока не было.
Расставаться со старой школой Стасику не хотелось. Хотя ни с кем у него большой дружбы в классе не было, но все-таки ребята свои, знакомые. А как будет на новом месте?
Оказалось, что неплохо. Особенно здорово, что школа была мужская. Ни в одном классе ни одной девчонки! Ребята встретили Стасика обыкновенно: без особой приветливости, но и не задиристо. Правда, один вспомнил Стасика Скицына по лагерю:
— А, Вильсон! Здорово!
Но он был не из тех, кто приставал там к Матросу, и, кажется, все эти истории ему не запомнились. Только прозвище запало в голову.
— Вильсон, айда, садись со мной!
Прозвища — они как липучки. И Стасик понял, что от Вильсона ему не избавиться. Оставалось носить эту кличку не как дразнилку, а как обычное имя.
Ну, а в самом деле, если разобраться, чем плохо — Матрос Вильсон? Как из книжки про моря и путешествия. И когда думаешь про Бесконечность и Вселенную и хочется крикнуть о себе на все мировое пространство, то «Вильсон» звучит гораздо лучше, чем «Стасик».
«Я — Вильсон, Вильсон, Вильсон!»
Почти как «Ким»…
А на то, что Матросом Вильсоном дразнил его Чича, наплевать! Сам он, поганка бледная, матросом никогда не будет.
Зато в семилетке третьеклассники учились в первую смену, не надо ходить вечером по темным улицам.
Бабушка Зямы за совсем небольшую плату согласилась возиться с Катюшкой, когда мама начнет работать. Из Клуба железнодорожников мама уволилась, нашлась работа в маленькой библиотеке для детей плавсостава, в трех кварталах от дома. Можно будет прибегать кормить Катюшку грудью.
Мама стала бодрее, иногда улыбалась даже, а один раз, как прежде, энергично огрела Стасика скрученным фартуком — за то, что не вымыл тарелки. Стасик обрадовался, будто ему три рубля на кино пообещали… Плохо только, что седые пряди, которые он видел в маминых волосах, не исчезали. Говорят, что если седина появилась, то это уже навсегда…
Иногда Стасик и Зяма брали под навесом деревянные, похожие на маленькие розвальни сани и шли кататься на спусках Банного лога. Там со всей округи ребята собирались, такое веселье! Особенно хорошо было вечером: луна яркая, небо зеленое, крыши и деревья блестят…
А придешь домой — и на кухню. Там почти каждый вечер собирались все обитатели дома. Сидят, ужин варят, всякие разговоры ведут. В зеве русской печки трещат дрова, на столах уютно светятся керосинки.
…Когда Стасик стал взрослым и даже старым, он пытался объяснить внуку Сашке, что такое керосинка.
— Понимаешь, это такая микропечка для варки пищи. Действует по принципу керосиновой лампы. Резервуар с горючим, фитили, но вместо стекла — плоская вытяжная коробка из жести. С конфоркой для кастрюли и с маленьким слюдяным окошком, чтобы следить за пламенем. Окошечко мутное, закопченное, смотришь на него и представляешь всякое кино. Хорошо так…
— Будто микротелевизор? — понимающе спросил семилетний Сашка.
— Ну… похоже. Только в телевизоре — что показывают, то и гляди. А у керосинки — представляй, что хочешь.
— И получается?
— Еще бы!
Через день деду Стасику сильно влетело от дочери за «глупые рассказы». Потому что Сашка соорудил керосинку из кожуха старого отцовского кассетника и едва не сжег дачу…
…Ну а тогда, в конце сорок седьмого года, Стасик Скицын еще не подозревал, что будут телевизоры, видео и кассетники. Электричество и то было не каждый день. Но все-таки житье делалось все лучше. Обещали скоро отменить хлебные карточки. На родительском собрании Эмма Сергеевна сказала, что «хотя Скицын и пришел в этот класс недавно, однако общую успеваемость не испортил»… Зяма дала почитать растрепанную книжку «Сердца трех» писателя Джека Лондона. Сплошь про приключения…
Но однажды хорошая жизнь испортилась. В первых числах декабря пришел Коптелыч. Мама не скрыла своего недовольства, Стасик тоже насупился. А Коптелыч будто ничего не заметил. Покивал, повздыхал, разделся у вешалки и, шаркая валенками, подошел к столу. Поставил четвертинку.
— Сорок дней, Галина-свет Вик-ровна. Время идет, а? Глядишь, и все туда отправимся помаленьку…
Стасику понравилось, как ответила мама:
— Мне
— Да я и не спешу, хе-хе… Давай помянем друга Генрича.
— Не ждала я, — сказала мама. — У меня и закуски нет.
— А и не надо! Стаканчики давай да корочку, чтоб занюхать.
Мама поставила один стакан, блюдце с пластиками хлеба и колбасы.
— А ты что же? Не будешь? Как я один-то?
— Мне нельзя, я ребенка грудью кормлю.
— Ну, ладно, прости тогда… — Раскупорил, забулькал. — Господи, помяни в своем царстве раба твоего Юлия…
— Меньше бы вы его сами… помнили, пока жил! — не выдержала мама. — Глядишь, сейчас поминать бы не пришлось.
Коптелыч засаленным рукавом вытер губы.
— Чего-то все намекаешь, Вик-ровна. И в тот раз, и теперь… А зря. Я ничего. Если что думаешь, будто я это, то вовсе нет… А вообще-то, смотри-и…
Он вылил в стакан остатки водки, выпил крупным глотком — кадык прыгнул под бугристой кожей. Потом Коптелыч встал.
— Мерси, значит, за угощеньице. Пойду… Ежели когда загляну на огонек по старой памяти, не прогоняйте…
У двери он, сопя, влез в ватник, нахлобучил ушанку. Криво, с ухмылкой, поклонился и, пятясь, вышел. Остался запах — смесь кислятины и застарелого курева.
С полминуты мама и Стасик сидели и молчали. Потом Стасик прыгнул в валенки, выскочил за дверь. Было темно, дул сырой ветер. Стасик еле разглядел Коптелыча у калитки, догнал.
— Стойте!
Коптелыч затоптался, оглянулся сгорбленно. Стасик сказал прерывистым непримиримым голоском:
— Вы к нам больше не ходите. А то… я вам башку расшибу. Сковородкой.
Коптелыч шагнул к Стасику. Тот напрягся, но не двинулся.
— Шустёр… — не то просипел, не то прохихикал Коптелыч. — Думаешь, если маленький, значит, можно? Маленьких, когда надо, тоже за жабры берут. — И пошел, кривясь на один бок.
— Шпион проклятый! — отчетливо сказал ему вслед Стасик. Схватил в горсть липкий от нахлынувшей оттепели снег. Хотел запустить Коптелычу в спину. Одумался. Стоял, дрожа на влажном холоде, катал снежок в ладонях. Катал, пока тот не превратился в холодный, льдисто-мокрый шарик.
Мама кричала с крыльца:
— Стасик, ты где?! Вернись, простынешь!
— Ста… — вдруг толкнулся в ладони шарик. И мгновенно растаял, как от горячего взрыва.
Мама схватила Стасика за локоть, привела в дом.
— С ума сошел! Хочешь опять в больницу?
Она еще что-то говорила, ругала Стасика, но не сердито, а жалобно. Он почти не слушал. Вытирал о рубашку мокрые ладони. Потом потерянно сел на свою твердую кушетку, съежился. Билось в голове: «Белый шарик… Белый шарик…»
Значит, Шарик помнит его! Ищет…
Конечно, Стасик тоже помнил о Шарике. Все время помнил — от прыжка из вагона до нынешнего вечера. Но память эта держалась позади постоянных тревог и забот. Сперва были хлопоты с новорожденной Катюшкой, потом постоянные скандалы с запившим отчимом, а дальше — еще страшнее… Когда переехали и жизнь сделалась спокойнее, Шарик стал вспоминаться сильнее. Но Стасик боязливо отодвигал мысли о нем. Во-первых, скребла виноватость: не нашел он тогда Шарика в траве у насыпи — значит, бросил его. Во-вторых, каждый раз оживал страх: ведь как ни крути, а после встречи с Шариком оба раза случались несчастья… А кроме того, если здраво подумать, ясно, что никакого Шарика нет (потому что не может такого быть на свете!), а есть его собственная, Стаськина, выдумка, этакий сон наяву. Но так ведь можно и вовсе умом сдвинуться. Недаром, если Стасик слишком задумывался, мама говорила: «Очнись. Ты прямо совсем какой-то не от мира сего…» Что это такое, каждому ясно: малость чокнутый…
Всю осень Стасик неосознанно опасался брать в руки круглые предметы. А вот сейчас забылся, слепил снежок — и сразу…
— Опять ты погрузился в размышления, — сказала мама. — Не третьеклассник, а Сократ какой-то… Дай сухие пеленки.
Стасик даже не спросил, кто такой Сократ. Машинально подавал пеленки, а сам думал, что надо подождать до завтра. Если не случится никаких неприятностей, значит, Шарик в его несчастьях не виноват. И тогда Стасик слепит новый снежок… или нет, снежный шарик опять растает, надо найти какой-нибудь прочный. Ладно, Стасик найдет. И тогда… неужели опять? «Ты — Стасик?» — «Ты — Шарик?»
— Ложись спать, — велела мама. — А то проспишь и опоздаешь на уроки, было уже такое…
Стасик не опоздал. Но на первом же уроке Эмма Сергеевна вкатила ему двойку за то, что выучил не то стихотворение.
Ну, если бы вовсе не выучил, а то ведь просто перепутал! Они оба про счастливую Родину и товарища Сталина, который заботится о советских детях.
— Надо слушать, когда диктуют задания, а не хлопать ушами, — сказала Эмма Сергеевна. Вообще-то она была нормальная учительница, кричала не часто и лишь изредка хлопала линейкой по стриженым затылкам, да и то самых гвалтливых. А сегодня просто непонятно, что на нее нашло. — Совсем головы дырявые стали! Бестолочи…
Стаськины слезинки упали на крышку старой изрезанной парты. С досадой на сплошную несправедливость он выговорил:
— Там же все одинаковое. Счастливое детство… Сплошное счастье…
— Ты по-рас-суж-дай! — Эмма Сергеевна так шарахнула указкой по столу, что с белесой доски посыпалась меловая пыль. — Сатирик нашелся, Михаил Зощенко! Знаешь, что бывает с такими?
Стасик сжался. Мама сколько раз учила: «Не болтай лишнего. Дети ляпают языком, а родители расплачиваются».
До звонка он просидел съежившись, да и на других уроках не оставляло его предчувствие близких бед. И он не удивился и почти не испугался, когда по дороге домой встретил Чичу, Хрына и еще одного — из тех, кто гонялся за ним в сентябре.
— Ви-ильсон! Матросик! Какая встреча!
— Да, Вильсон. А тебе завидно, — сумрачно сказал Стасик, чтобы скорее побили и отпустили. — Вильсон, это ведь не Чича… Бледная Чичка в ж… затычка.
Все кончилось довольно быстро. Несколько раз его пнули, сунули носом в жухлую траву — она темнела в оттаявшем из-за оттепели газоне. Сдернули валенки, напихали в них талого снега, этими же валенками надавали Вильсону по башке и по спине, перебросили их через дорогу. Отвесили еще подзатыльник и ушли, голося наспех приспособленную к случаю частушку, в которой было лишь два приличных слова: «Вильсон» и «ни фига».
Стасик варежкой вытер лицо, перешел раскисшую улицу, вытряхнул из валенок снег, натянул их на промокшие ноги и с сумрачным удовольствием подумал, что мамины слова о больнице, наверно, сбудутся. И зашагал навстречу новым несчастьям.
Мама, узнав про двойку, сказала, что хотела дать Стасику трешку на кино, а теперь он пускай сидит дома, раз такой бестолковый.
— Ну и ладно. Ты все равно не дала бы. Если бы не двойка, придралась бы к чему-нибудь другому… Всегда так…
— Ты как с матерью разговариваешь! У тебя совесть есть?
— Нету, — сказал Стасик с ощущением, что катится в пропасть. — Откуда она у меня, если ни у кого нет… Все только кричат, ругают, жить не дают. Вот уйду куда глаза глядят…
Он знал, что никуда не уйдет от мамы и Катьки, но сейчас было до того тошно… Мама почему-то не предложила тут же шагать на все четыре стороны. Постояла рядом.
— Садись обедать, несчастье ты мое… А потом, уж ладно, иди в кино. Только сперва дров принеси, я для стирки воду нагрею…
В маленьком деревянном кинотеатре «Победа» шел старый фильм «Золотой ключик». Он вполне мог сгладить и скрасить жизнь. В этой кинокартине такие замечательные приключения и такая хорошая песня:
Вместо намокших валенок Стасик надел мамины сапоги и с трешкой в кулаке потопал в «Победу». Но в кассе билетов на ближний сеанс не оказалось. Какой-то мальчишка, постарше Стасика (и симпатичный такой, улыбчивый), весело предложил:
— Мальчик, надо билетик? У меня лишний.
Стасик обрадовался, отдал три рубля. Но когда сунулся в двери к контролерше, та заорала на него: билет оказался вчерашний.
Вот тебе и «заветная дверца».
Два часа бродил Стасик по улицам, чтобы не вернуться домой раньше срока и не объяснять про свое ротозейство. Уже начинало темнеть. Сырой ветер съедал остатки рыхлого снега. Ну что за зима! Сплошные слезы… И жизнь такая же…
Дело, конечно, не в погоде, а в людях. В тех, кто отравляет Стаське жизнь… Впрочем, на Эмму Сергеевну он не очень обижался: на то и учительница, чтобы двойки ставить. На мальчишку, продавшего негодный билет, особой злости тоже не было. Жаль только, что такой хороший с виду, а скотина. Но, в конце концов, его дело понятное: он свою выгоду искал. А вот Чиче-то и приятелям его что надо? Что за смысл травить Вильсона? Откуда вот эта радость: поймать невиноватого и поиздеваться всласть?
Нет, пока живут на свете всякие чичи, никакого счастливого детства не будет, сколько про него стихов не учи. Конечно, товарищ Сталин у себя в Кремле о советских детях помнит и заботится. Но ведь каждого не разглядишь, хоть на самую высокую кремлевскую башню заберись. И про Бледного Чичу он, конечно, не знает, какой тот подлюга… Ну, а если бы даже и знал, то что? Побежал бы заступаться за Стасика? Держи карман! Если уж он, такой мудрый и великий, за взрослых-то заступиться не может, за тех, которые ни за что в лагерях сидят… Мама Стасику шепотом объяснила, что от Сталина эти несправедливости просто скрывают, а сам он за всем уследить не в состоянии: так много дел и мало времени. Ну, вот именно: мало времени. Стал бы он разве тратить его на какого-то третьеклассника? Сказал бы небось: разбирайтесь сами.
А как с Чичей разберешься? Иногда Стасик начинал придумывать для него самые ужасные казни, но тут же бросал. Потому что казнь — это ведь мучительство беззащитного. Какая от этого радость, противно только. И получается, что сам еще хуже Чичи. А вот если бы отомстить по-настоящему!
Но для этого надо набраться сил и как следует надавать Чиче в боевой славной драке! Только Стасику никогда не справиться с ним даже один на один. А Чича к тому же без приятелей не ходит… Был бы у Вильсона друг — тогда другое дело. С настоящим, навеки надежным другом ничего не страшно. Как в песне из книжки «Сердца трех»:
Грот — это средняя мачта на корабле. Из-за нее лезут, надвигаются пиратские рожи. Но Матрос Вильсон и его Друг прижались покрепче спина к спине и чертят воздух абордажными клинками. Подходи, кому охота! Р-раз — один враг покатился по палубе. Р-раз — и еще двое…
Хорошо мечтать, шагая по дощатому тротуару. Доски — как расшатанная палуба. Но потом все равно возвращаешься с палубы на слякотную улицу. И Друга нет. И Чича завтра, возможно, встретится снова…
Дома опять не горело электричество. Пламя в керосиновой лампе мигало, потому что сырой ветер сотрясал ставни и стекла. Стасик готовил домашние задания, а думал все о том же: о своей жизни, о Чиче, о Белом шарике. О том, как хорошо было бы найти друга (такого, как Левушка на портрете у Полины Платоновны). И о том, что никогда он, конечно, никого не найдет и что завтрашний день будет серый и унылый.
Потом Стасик пошел на кухню. Там уже все собрались, даже мама пришла с Катюшкой на руках. Ругали погоду. Андрей Игнатьевич решил всех успокоить:
— Да ладно вам про климат причитать, бабы. Войну пережили, а уж слякоть нашу… Все одно скоро Новый год…
— Молчи ты, — цыкнула на него тетя Глаша. — До Нового года ишшо дожить надо. Ишшо реформа денежна будет, не знам, как обернется. А у тебя Новый год на уме, потому что лишняя рюмка перепадет.
«Одно и то же…» — думал Стасик. Он сидел у печки на охапке дров. Не интересно теперь было ни пламя в печи, ни экранчики керосинок. А ветер изматывал душу…
— А и правда скоро Новый год! — неизвестно чему обрадовалась Зяма. — Я сейчас!..
— Куда, оглашенная! — крикнула на нее мать. Но Зяма убежала и скоро вернулась с картонной коробкой.
— Буду игрушки перебирать. Через три недели елка… — И приглашающе посмотрела на Стасика.
Но Стасик не пошел смотреть елочные игрушки Зямы. Три недели до Нового года — это еще вечность. А если праздник и каникулы наконец придут, потом что? Снова бесконечная зима, за ней слякотная холодная весна и лишь в мае, почти через полгода, появятся листья… Стасик содрогнулся от тоски: как давно он не видел лета!
Прошлое лето было погибшим — сперва лагерь с Чичей, потом больница, а за ней дождливый с непролазной грязью август. В начале сентября только и выдалось два теплых денька, да и то все испортил случай с поездом и потерянным Шариком…
Мама, которая весь вечер с беспокойством поглядывала на Стасика, сказала просительно:
— Может быть, и ты игрушки принесешь? Вместе с Зямой посмотрите.
— Не хочется.
Так он и сидел, скорчившись, на твердых поленьях. Но остальные жильцы дома вдруг заинтересовались новогодними украшениями. Видно, все соскучились по празднику. Даже Полина Платоновна сказала, что на этот раз тоже поставит у себя елочку.
— А то, как Левушка в училище уехал, ни разу не ставила… У меня ведь тоже игрушки есть, некоторые совсем старинные, сейчас таких не делают.
Она — маленькая, кривобоко-сутулая — принесла из своей комнаты ящик с бисерными картинками на стенках — тот, что всегда стоял на комоде. Видимо, был этот ларец совсем не тяжелый. Поставила на пол. Все подошли, подсели ближе. У Стасика шевельнулось любопытство. Но не настолько, чтобы вставать с поленьев. Он подвинулся и замер опять.
Однако через минуту мама оглянулась и позвала:
— Стасик, тут такие чудеса… Посмотри, какой мальчик.
Какой там еще мальчик? Не могут оставить человека в покое… Но все же он подошел. Мама отдала Катюшку Зяминой бабушке и держала за петельку елочный шарик. Белый, будто из фарфора. На шарике нарисован был рыжий веселый мальчик в синей матроске, он бежал и палкой гнал перед собой обруч… Но не в мальчике дело! Главное — сам белый шарик!
Страшно или не страшно, к беде или к радости — не имело теперь значения. Это была судьба. Не уйти, не отвернуть. И, шагая навстречу судьбе, Стасик протянул к шарику ладони:
— Я подержу, можно?
— Возьми, возьми, Стасенька, — почему-то обрадовалась Полина Платоновна. Стасик взял. Шарик был легонький, как яичная скорлупа. И случилось то, что должно было случиться.
— Стасик! Это ты?
— А кто же еще? — мысленно отозвался он. — Сам знаешь, что я… — Отошел и опять сел на поленья. Шарик держал перед собой.
— Стасик… — Слова, как горячий шепот, щекотали кожу рук и в то же время звенели в голове. — Ты почему так долго не отвечал? Куда подевался?
— Я не подевался… Ты сам тогда потерялся в траве.
— Надо было взять любой шарик.
— Не до того мне было… Тут такое… всякое…
— Да знаю я… — Шарик отозвался вполне человеческим вздохом. — Я ведь давно за тобой наблюдал. Только поговорить не мог. Все ждал, что какой-нибудь шарик возьмешь, без него я не умею. А ты никак…
— А я боялся, — сказал Стасик напрямик. И даже с вызовом.
— Чего боялся?
— Тебя… Ты всегда появляешься перед какой-нибудь бедой.
— Ну и чушь ты молотишь! — возмутился Белый шарик совершенно по-мальчишечьи. А Стасик неуверенно огрызнулся:
— Ага, «чушь»! То Чича, то больница, то поезд…
— Балда. Я, что ли, Чичу на тебя насылал? Или я заставлял тебя микробов глотать? Или, может, я тебя в вагон заталкивал?
— Я в вагон залез, потому что тебя спасал… И чуть не уехал неизвестно куда! Хорошо, что поезд остановился…
— Дурак! А кто, по-твоему, остановил поезд?
— Ты?!
— А может, ты сам? Или дяденька машинист?.. Я такой запас энергии на это высадил! Чуть пуп не сорвал, выражаясь по-человечески…
Да уж, выражался он по-человечески, дальше некуда. Все страхи Стасика улетучились. Он спросил с растущим ощущением счастья:
— Ты в любой шарик можешь вселиться, если я его возьму?
— Только в тот, который тебе нравится. Тогда импульс идет, и я… вот…
— Но ведь… тот снежок, вчера, он мне вовсе не нравился.
— Нравился. Ты просто сам не заметил. Ты его так ласково гладил и примерялся, как вляпаешься в спину тому… шпиону…
Стасик рассмеялся — громко, как во время игры на летнем дворе. Все оглянулись на него, а Зяма захихикала:
— Стась, ты чего? — И шагнула, оглобля, к нему! Зацепилась за табурет, полетела на пол, а головой — трах Стасика в колени. Он дернулся, сжал пальцы, чтобы не выронить шарик. А тот — хрусть, и посыпалась белая скорлупа.
Стасик закричал, будто на него кипяток вылили. Треснул Зяму по тощей спине двумя кулаками, раскровянил об осколки ладони, убежал к себе. И долго рыдал, укрывшись с головой полушубком. Дергал ногами, когда мама сперва ругала его за скверное поведение, а потом ругать перестала и успокаивала, говорила, что Полина Платоновна покажет ему все свои игрушки и подарит любой шарик на выбор.
Стасик продолжал плакать в косматой душной темноте. Потому что какой бы шарик ни подарили, все равно он разобьется или потеряется, или отберут его, или случится еще что-нибудь злое и подлое. Потому что вся жизнь такая. Куда ни пойди — везде только и стараются отобрать последнюю радость. Везде чичи и слякоть. Даже Банный лог превратился в раскисшую улицу, где голые деревья и серые развалюхи…
Стасик дернулся, сжал кулаки, с ненавистью всадил их в подушку… Что-то затвердело в левом кулаке. Как орешек. Потом орешек вырос, растолкал стиснутые пальцы, и они… они обняли, ощутили гладкий шарик.
— Стасик…
Он сбросил полушубок, сел. В руке у него был белый целлулоидный мячик для пинг-понга. Обыкновенный, склеенный из двух половинок, с красным треугольничком-клеймом. Он знакомо теплел, щекотал словами:
— Стасик, не плачь. Теперь я никуда не денусь, всегда с тобой буду… потому что вот я, сам себя сделал…
Катюшка спала, мама за дверью о чем-то тихо говорила с Полиной Платоновной. Стасик заплакал опять, уже без горечи, облегченно.
— Не плачь, — снова попросил Белый шарик. — Что тебе сделать, чтобы не плакал? А? Скажи…
— А что ты можешь? — улыбнулся сквозь слезы Стасик.
— Я пока не знаю… Но, наверно, что-то могу. Поезд вот остановил же…
«Ох, верно!» — вспомнил Стасик. И даже слегка испугался. Но тут же улыбнулся грустно и снисходительно:
— Нет, все равно то, что я хочу, не сможешь.
— А что хочешь?
Стасик сказал без надежды, без насмешки. Просто грустно поделился с Белым шариком:
— Вот если бы сейчас было лето…
…Стасик сидел в кресле перед широким зеркалом, по шею закутанный в простыню. Над головой чиркали блестящие, с солнечными искрами ножницы. Стасик видел в пятнистом зеркале себя, веселую молодую парикмахершу Маню, а за спиной у Мани открытое окно, в котором качал клейкими, молодыми еще листьями тополь.
Простыня была куцая, Стаськины коленки торчали из-под нее, как два дерзких кукиша. Волосы разлетались из-под ножниц, сыпались мимо полотняного края и щекотали незагорелую кожу, будто паучьи лапки. Стасик шевелил ногами и хихикал.
— Не дергайся, уши отрежу.
— Ну и отрезай! На кой они мне!
Маня была хорошая. Знакомая. Она жила в том же переулке, где Стасик, и не раз приходила в гости, на кухонные вечерние «посиделки» и чтобы обсудить с Зяминой матерью выкройки. И Стасик ничуть не расстроился, когда Эмма Сергеевна погнала его из школы в парикмахерскую, сказав:
— Ты что, собираешься на утреннике выступать таким заросшим чучелом? У нас будет инспектор гороно! Марш стричься немедленно! А то я быстренько твою хилую тройку по арифметике переправлю на то, что заслужил, и будешь все лето ходить на занятия.
Ничего бы она, конечно, не переправила. Просто нервничала, потому что ее третий «Б» к выпускному утреннику готовил спектакль-монтаж «Кем быть?». Стасик должен был изображать моряка: «Я б в матросы пошел! Пусть меня научат!»
— У тебя космы из-под бескозырки торчат, как у беспризорника. Вот тебе три рубля и марш!
Стасик деньги не взял, гордо сказал: «Спасибо, обойдусь». Потому что Маня и в долг подстрижет.
…Маня отложила ножницы, взяла машинку. Зубчики защекотали затылок. Стасик в зеркале превращался в примерного лопоухого третьеклассника. Впрочем, уже четвероклассника! Отметки за год выставлены, после утренника выдадут табель.
— Ну, всё. Смотри, какой красивый! — Маня сдернула простынку, обмахнула Стасика прохладной салфеткой, под локти высадила из кресла, повернула к старинному трюмо. Зеркало это, высотой под потолок, в раме с завитками, было украшением крошечной парикмахерской. Маня говорила: «От купца Чупрунова еще, венецианское стекло».
Стасик увидел себя в венецианском стекле — от новеньких желтых сандалий до остриженной макушки. И остался доволен. Галстук глаженый, из блестящего сатина (в пионеры приняли к Дню Победы). Белая рубашечка, тоже глаженая, новая. И легонькие летние штаны с широкой резинкой в поясе надеты первый раз, мама сшила их из остатков коверкотового отреза, который пошел ей на костюм. Этот материал она купила себе после уговоров соседок: «Хватит тебе, Галина, только над ребятишками трястись, надо и про себя думать, а то, глядишь, и жизнь пройдет. Пользуйся счастьем, раз уж повезло с облигацией…» И Стасик сказал: «Покупай, не раздумывай. Ты должна быть красивая и важная, как директор школы, на тебя в библиотеке люди смотрят». И мама купила темно-синий коверкот и заказала костюм. И правда, стала еще красивее. И на штаны Стасику осталось, даже с накладными карманами. «Только руки в карманы не суй, некрасиво»…
Из парикмахерских запахов одеколона и пудры Стасик выпрыгнул на улицу. В солнечный воздух, в запах свежих тополиных листьев. Ох и тепло! Будто уже полное лето! Стасик засунул кулаки в карманы, зашагал широко и независимо и от радостных чувств засвистел неумело, но громко:
Молоденький милиционер у входа в магазин «Когиз» сказал (видимо, от нечего делать):
— Чего свистишь? А еще пионер! Хулиганство…
— А я не хулиганскую песню свистю, а про Сталина, — бесстрашно и с капелькой злорадства заявил Стасик. Потому что попробуй теперь прицепись к нему. — Нельзя, что ли?
Милиционер отвернулся, а Стасик зашагал дальше. И стал твердить про себя свою роль: «Я б в матросы пошел! Пусть меня научат…»
Утренник прошел как надо, зрители участникам спектакля старательно похлопали. Потом всем раздали табели и отпустили по домам. И Стасик опять зашагал по майской улице. Свистел песню про «Варяга» и махал табелем с тройками по арифметике и физкультуре, четверками по русскому, по пению и прилежанию, пятерками по чтению, рисованию и поведению. Странное у него было ощущение — легкости и праздничного полусна: будто каникулы, теплый май, вся эта радость свалились на голову нежданно-негаданно. Будто не было зимы и весны, а только сказал он Шарику: «Вот если бы сейчас было лето» — и сразу…
Нет, конечно, были и зимние месяцы, и весенние, но они почти не запомнились, урывки какие-то. Может, и правда все это Белый шарик устроил? Надо сейчас прийти, взять его из горшка с геранью и весело потребовать: «Ну-ка, признавайся!»
Хотя нет, Шарик сейчас уже не в горшке с цветком, а под подушкой. Герань мама отдала Полине Платоновне: кто-то сказал, что цветочный запах вредит Катюшке, ей трудно дышать…
А почему трудно?
Первый холодный лучик тревоги скользнул в Стаськино счастье. Стасик остановился, рукой с табелем потер лоб. Уже без прежнего удовольствия глянул на свое отражение в витрине. Это было широкое стекло с белыми буквами: АПТЕКА…
Мама же говорила утром: «Не задерживайся в школе, надо будет в аптеку сходить».
За лекарством для Катюшки! Еще одним лекарством… От прежних не было прока — целыми сутками кашель вперемежку со слезами. Уже целый месяц…
Как быстро тускнеет радость… Стасик бросился к дому бегом. А что, если он прибежит сейчас, а там
Мама в апреле вернулась из поликлиники с Катюшкой на руках вся какая-то придавленная, с серым лицом, как осенью, в дни похорон. И не выдержала, сказала Стасику:
— Говорят, что нет смысла в больницу брать. Врач так и объяснила: «Что поделаешь, хорошо, если до мая дотянет…»
— Да врет она! — перепуганно крикнул Стасик. — Не слушай ты, поправится Катька! Я тебе точно говорю!
Мама приободрилась:
— Конечно, поправится…
Но Стасик видел, что не очень-то она верит. И сам, глядя на нее, почти не верил… Но, с другой стороны, невозможно было поверить и в страшное.
Нельзя же так! За что ее, Катюшку-то? Она же крошечная! И славная такая, родная! Тянется к Стасику, когда увидит, улыбается, пузыри пускает ртом. Сидеть научилась, даже подниматься пробовала, пока не заболела. Неужели же…
И что будет с мамой! У нее и так вон сколько седых волос…
Мама стояла во дворе у крыльца. Увидев Стасика, улыбнулась чуть-чуть:
— Ну, отмаялся в третьем классе, школьный труженик?
Стасик неловко протянул ей табель. Мама глянула, сунула табель в карман фартука, а фартук сняла, отдала Стасику.
— Я в аптеку сама схожу. Катя спит, ты посиди с ней. Если закашляет, приподними головку. Ну, ты знаешь. Да и бабушка Лиза скоро придет… А я — быстро…
Стасик видел, что маме страшно оставлять Катюшку, но хочется и оторваться хоть на несколько минут от горьких забот. Пройтись по теплу и солнцу, вздохнуть. Измучилась…
— Иди, не бойся, — сказал он.
Мама ушла. Стасик остался на крыльце, у которого уже буйно разрослись лопухи и горели солнышки одуванчиков. Ох как не хотелось в комнату, в запах лекарств, пеленок и кислого ребеночьего пота, в запах болезни и страха. Но ведь Катюшка может проснуться в любой миг.
Когда-то он злился на ее надоедливый ночной рев, шептал даже: «Заткнулась бы ты, дура горластая». А сейчас отдал бы себя на любое растерзание — только бы она выздоровела!
Стасик вошел…
Дальше было опять похоже на сон.
У Катюшкиной кровати топтался мальчишка. Темноволосый, кудлатый, в пыльной белой майке, мятых зеленых трусиках, босой. С веселыми черными глазами. Откуда он тут?.. Но это удивление было не главным. Главное — Катюшка! Она
— Э, да она сырость напустила, — деловито сказал мальчишка.
— Она… почему так… не болеет? — выдохнул Стасик.
— Потому что поправилась.
— Когда?
— Только что…
— А ты… кто?
— Я-то? — Кудлатый пацаненок удивился, но не по-настоящему, а с дурашливым весельем. — Не узнал, что ли? Яшка я!
Стасик мигал.
— Ну, Яшка я! Ты же сам хотел, чтобы я превратился!
В какой-то книжке про корабли Стасик прочитал, что в старину придумали прибор для измерения скорости судна. Дощечка-поплавок, тонкий тросик с узелками и катушка. Называется все это «лаг». Дощечку бросают в воду, судно плывет, катушка вертится, узелки на тросе проскакивают сквозь кулак матроса. Сколько узлов проскочит за полминуты, столько, значит, миль корабль проходит в час…
И вот теперь Стаськина память рванулась и начала разматываться, как тросик лага при фантастической скорости. Каждый узелок — толчок воспоминания. Ведь было же, было столько всего этой зимой и весной сорок восьмого года!
…Прежде всего была радость, что Белый шарик — вот он и никуда больше не денется. Он сам это твердо пообещал. Теперь они всегда были вместе. Днем Стасик держал Шарик в кармане, а ночью под подушкой. Всегда можно было разговаривать — даже на уроке, если не надо ничего решать или писать. А уж ночью тем более! Руку под подушку, одеяло на голову — и нет уже комнаты с прикрученным огоньком керосиновой лампы, со скрипучей кроваткой, в которой мама укачивает хнычущую Катюшку…
— Белый шарик!
— Вильсон!
Они договорились, что Стасик будет Вильсоном. Назло Бледному Чиче и всем врагам. Потому что крикнешь: «Вильсон!» — и эхо летит звонко, далеко, будто под звездным небом над океаном.
Они разговаривали про все на свете. Стасик рассказывал и печальное, и хорошее. Про свою жизнь, про кино «Золотой ключик» и «Мы из Кронштадта», про книжку «Ночь перед Рождеством» (теперь было не страшно). Про школу, про войну — то, что он о ней знал, про сказочность улицы Банный лог, про обрывы и станцию «Рѣка» на берегу… Шарик о многом знал больше Стасика, но знание это было для него как-то… ну, будто написанное черными буквами на белом листе. А когда говорил Стасик, получалось как цветное кино — Шарик сам признался в этом другу Вильсону.
Иногда Стасик просил:
— А сейчас рассказывай ты.
— Про что?
— Ну, про Кристалл. И вообще… как там у вас.
Белый шарик добросовестно пытался объяснить, «как там у нас». Узнал Стасик о больших шарах-наставниках, о Всеобщей Сети, об импульсах, которые надо излучать и принимать. Об идее Всеобщего Резонанса, при котором наступит во всем Великом Кристалле полная радость и постоянное счастье.
— Если постоянное, это ведь может надоесть, — осторожно заметил Стасик.
— Ох, не знаю… Все равно до этого еще очень далеко. Даже бесконечно далеко. Всеобщая Сеть — она ведь хрупкая. Строишь, строишь, а черные покрывала рвут ее то там, то тут. И самому надо глядеть, чтобы под такое покрывало не угодить…
— А что за покрывало? Какое оно? — Стасика щекотал под одеялом жутковатый озноб.
— Да, в общем-то, ничего особенного… — В ответе Шарика скользнуло небрежное хвастовство. — Большие шары всё пугали: «Черное покрывало, черное покрывало! Не будешь слушаться, оно тебя…» А что оно такое, объяснить не могли. И сами дрожали, будто это нечистая сила какая-то… Ну, мне надоело, я начал собирать рассеянные импульсы информации, начал шарить по граням. По нашей и по соседней…
— Ты можешь понятнее-то рассказывать?
— Ага, ладно… В общем, я узнал. Есть в Кристалле черные шары. Про них мало кто знает, потому что они мертвые, ничего не излучают, а только все притягивают к себе, сильно-сильно. Создают вокруг себя гравитационное суперполе…
— Что?
— Силу притяжения такую, страшно громадную… Иногда ее накапливается столько, что уже просто некуда деваться. И вот при каком-нибудь сотрясении грани это поле отрывается от черного шара и начинает жить само по себе. Плавает внутри Кристалла… Но оно не привыкло к такой жизни, хочет, чтобы внутри него был какой-нибудь шар. И вот, если кто окажется на пути, оно его хвать — и окутало! И тогда этот шар превращается в черный, в мертвый…
Стасику стало неуютно. Ожил страх замкнутого помещения. Но Белый шарик сказал с новой порцией ребячьего самодовольства:
— Ни фига, я теперь знаю, как с ними расправляться. Недавно такой лоскут начал подъезжать к нашей пирамиде. Желтые близнецы причитают, как перепуганные тетушки. Красный шар говорит: «Все, друзья, кому-то из нас крышка. Отвлекайте его от малыша». От меня то есть… А я разозлился, собрал энергию аж из самого нутра да как шарахну по этому покрывалу рассекающим импульсом! Раз-два! Крест-накрест! Оно и расползлось на четыре части. И каждая часть вдруг начала таять, съеживаться… Ну, я тогда и понял! Если покрывало делается слишком маленьким, в нем не хватает внутреннего напряжения и оно распадается…
— Это было, когда ты два дня не отзывался?
— Ага… Потому что на рассекающие импульсы столько энергии уходит, что потом… Ну, как воздушный шарик, из которого воздух выпустили… Если я опять не буду отзываться, ты не беспокойся. Значит, просто силы восстанавливаю.
— А откуда ты их берешь?
— Силы-то? Из пространства. Только это долго…
— Но ведь оно пустое…
— Пространство? Кто тебе сказал!
И Белый шарик начал объяснять Вильсону, что такое разные пространства-грани, как они соединяются и пересекаются внутри Кристалла и сколько в них разных энергетических полей и всякого другого… Он это не раз объяснял. И лучше всего получалось по вечерам, на кухне, когда Стасик смотрел на светящееся окошечко керосинки. Шарик теплел в руке, оранжевый прямоугольник приближался, делался как экран в кинотеатре, желто-красные полотна и объемы переплетались в нем, выстраивались в сложные лестницы и пирамиды. Их прошивали нити разноцветных импульсов. А шепоток Белого шарика щекотал взмокшую от волнения Стаськину ладонь. И в эти минуты все хитрости многомерных пространств становились понятными Стасику… Потом, когда он отрывался от экрана, почти все забывалось. Но Стасик не огорчался. Главное, что Белый шарик есть на свете и почти всегда рядом. Такой вот маленький неунывающий сказочный друг.
И все-таки порой Стасика беспокойно царапало желание разгадки. Кто же он, Белый шарик? Что это за страна такая — Великий Кристалл? Где она? Шарик вроде бы и не скрывал ничего, но ответы были непонятные:
— Великий Кристалл? Ну, как объяснить-то? Везде он, все мы в Кристалле. Только грани разные… Я бы с формулами тебе легко мог растолковать, но вы же в школе еще не проходили такую математику…
И все-таки он хитрил, обходил что-то главное, этот Белый шарик. Недаром так смутился, когда все открылось.
Это случилось неожиданно, во время одной такой беседы на кухне. Как всегда, придвинулось, выросло перед глазами слюдяное окошечко керосинки. И вдруг среди оранжевых плоскостей и закрученных желтых лент мелькнула темно-синяя щель, разрослась в пространство, пересыпанное колючими искрами и светящимися горошинами, опоясанное лентой серебристой пыли. Только на миг! Словно сознание Белого шарика неосторожно приоткрыло дверь в комнату, где пряталась разгадка.
— Стой! — мысленно крикнул Стасик. — Подожди… Значит… Выходит, Великий Кристалл — это все Мировое пространство?
Белый шарик аж завертелся в ладони. Но ответил ворчливо, как про самое обыкновенное:
— Я же тебе тыщу раз это объяснял.
— Ты не так объяснял. — Значит, Шарик — это… Стасика тряхнуло дрожью, обдало дыханием громадной межзвездной пустоты. — Значит, ты… звезда?
Белый шарик пульсировал и будто наливался горячим соком в стиснутом Стаськином кулаке. Молчал с полминуты. Потом ответил с капризно-скандальной ноткой:
— Ну и что? Ну, звезда… Что такого? Нельзя, что ли? — За этой ершистостью он явно старался спрятать неловкость и даже какой-то страх.
— Как… наше Солнце? — растворяясь в обморочном восторге, прошептал Стасик.
— И вовсе не «как». Солнце — желтый шарик, а я белый. И оно у вас уже взрослое, а я…
— А ты… ты с ним пробовал разговаривать?
— Ну зачем? — В ответе Шарика зазвенела досада. — Зачем оно мне? У меня и в своей грани много знакомых шаров… Я понимаю, этот Желтый шарик — хороший, раз он твое солнце. Но мне-то нужен не он, а ты! У меня с
— Но ты же… такой громадный, а я… как пылинка перед тобой…
— Вот этого я и боялся, таких вот разговоров… Ты станешь теперь измерять, сравнивать… и не захочешь дружить…
— Нет… я все равно хочу, — неуверенно отозвался Стасик.
— Ты пойми! — В Шарике чуть ли не слезинки зазвенели. — Я вовсе даже не большой… Посмотри на небо — разве звезды громадные, когда ты на них глядишь? И я, когда с тобой…
— Ну чего ты расстроился-то… — неловко сказал Стасик.
— Потому что ты не понимаешь! Разве дело в массе и в размерах? Главное, что мы… похожие…
У Стасика неожиданно сильно защекотало в горле.
— «Один и один — не один…» Да?
— Ага… — Белый шарик шмыгнул носом, если такое выражение применимо к звезде.
— Послушай… А тебя можно увидеть на нашем небе?
— Не… Я же из другой грани Кристалла.
— Ну ладно, — сказал Стасик. — Все равно это здорово…
Несколько дней Стасик ходил с горделивой радостью оттого, что он дружит со звездой. Но и… сомнение скребло. Вдруг Белый шарик все это выдумал? Не нарочно, а поверил, как и Стасик, в свою сказку. А на самом деле он просто маленький волшебный шарик… Да, но ведь поезд-то он остановил по правде! Под силу ли такое небольшому шарику, даже волшебному?
Как бы то ни было, а скоро Стасик притерпелся к пониманию, что Шарик — звезда. Если это и правда, то звезда он там, далеко, у
А Белому шарику, судя по всему, того и было надо…
Конечно, время бежало не только в беседах с Шариком. Были уроки в школе, домашние задания, двойки по арифметике, за которые попадало от мамы. Удивительно, что Шарик всякие мировые сложности понимал, а помочь решить задачку за третий класс не мог, путался… Часто хворала Катюшка, с ней тоже хватало забот. Но было и хорошее.
Новый год все жильцы дома встречали вместе: на просторной кухне сдвинули столы. А елочки у всех были свои — у Стасика, у Полины Платоновны, у Зямы. Полина Платоновна дала Стасику немного старинных свечек, и они целый час горели, потрескивая, на хвойных лапах, а Катюшка глазела и улыбалась, будто что-то понимала…
Банный лог опять сделался сказочно-зимним, и Стасик с Зямой снова катались там на санях. В конце улицы висел зеленоватый месяц, светились в окнах огоньки, а неподалеку, на башне маленькой церкви, весело тренькали рождественские колокола.
Андрей Игнатьевич сделал Стасику подарок. Отыскал под навесом среди рухляди ржавые коньки-снегурки, начистил их.
— На, катайся, как я когда-то.
Стасик прикручивал снегурки к валенкам веревками с палочками и учился кататься по обледенелому тротуару. А когда пришла сноровка, стал отпрашиваться у мамы на каток в недалекий сквер, который назывался «Сад имени Ворошилова». Там было весело, горели развешанные на проволоках лампочки, играла радиола. И все было прекрасно, пока Стасику не повстречались Бледный Чича, Хрын и еще двое, Стасик их не знал. Тут уж все пошло как по-заведенному. Вильсона — головой в сугроб, валенки — долой с ног, коньки с них содрали. «Только пикни кому, Матросик, ноги повыдергаем!»
— Чичка-затычка, — бессильно сказал им вслед Стасик. Натянул валенки и пошел домой. И не заплакал.
Он даже не очень разозлился сейчас. Злиться на Чичу и его гадов приятелей было бессмысленно. Они для Стасика были уже как бы не люди, а какое-то неизбежное природное зло. Это все равно что на плохую погоду обижаться, на слякоть, на мокрый ветер. Если попал под дождь, какой смысл его ругать? Все равно вымокнешь, если без зонтика.
А где взять зонтик от Чичи?
Маме Стасик сказал, что коньки отобрали незнакомые мальчишки. Мама, кажется, была даже довольна в глубине души: не будет сын бегать по вечерам на каток, где всякие опасности и хулиганы.
Шарика Стасик с собой на улицу никогда не брал: он хоть и волшебный, неисчезающий, но осторожность не мешает. И в тот вечер Шарик ворчливо сказал:
— Если бы я был с тобой, Чича добром бы ноги не унес.
— А что бы ты сделал?
Шарик молчал.
— Ты что? Распылил бы его на атомы? — испуганно догадался Стасик. — Как тогда в лагере обещал?
— Я… не знаю. Ты хотел бы?
— Нет! Не хотел.
Совсем недавно Стасик думал о том, что Чича с дружками — не люди, а так, тупая злая сила. Но тут сразу спохватился: с головой же он, Чича-то, с руками, с ногами. Человек все-таки.
— Нет, не надо… Ну, он подлый, конечно. Только… У него же мать есть, я ее видел, она в лагерь приезжала. Нормальная тетенька… Знаешь, как рыдать по этому дураку будет!
Шарик все молчал. Кажется, виновато.
— И вообще… — Стасик замялся. Как разъяснить попроще Белому шарику? У них, у звезд, может, совсем другие понятия. — Если мы это сделаем, тогда… значит, мы убийцы — ты и я. А это же самое страшное. Мы с мамой как-то разговаривали, она сказала, что ничего нет страшнее убийства. Потому что оно — непоправимое… Это только фашисты убивают и не мучаются. А мы что, из-за какого-то Чичи должны делаться как фашисты?
Шарик сказал неожиданно:
— Мама у тебя хорошая… У шариков мам не бывает.
— А откуда шарики берутся? — Стасик был рад сменить разговор.
— Не знаю. Вспыхивают, вот и все…
— Прямо из пустоты?
— Наверно, да… Я Чичу и не хотел распылять, просто так спросил. А что с ним делать-то?
— По морде бы ему надавать, — мечтательно отозвался Стасик. — Ты не мог бы дать мне такую силу? Ну, влить энергию… У тебя ее вон сколько. Черное покрывало порвал, поезд остановил…
— Так это я сам. А другому как силу передашь?.. Да, наверно, тут и не в силе дело.
— А в чем? — обиделся Стасик. — Думаешь, мне смелости не хватает? А что в ней толку, если их всегда вон сколько! И все такие дылды!
Шарик задумчиво спросил:
— Может, мне самому попробовать накостылять ему?.. А вдруг не рассчитаю, это ведь не поезд. Трахну посильнее толкающим импульсом, а от него рожки да ножки…
— Нет уж! — опять испугался Стасик. — Лучше не пробуй. Он рассыплется, потом не соберешь… Ты лучше вот что. Раз ты можешь всякое такое… раз для себя шарик сделал пластмассовый… Может, ты мне новые коньки сделаешь?
— Да это запросто! Если хочешь, можно с ботинками…
— Правда? Из ничего сделаешь?
— Нет, надо из чего-нибудь. Например, из полена. Главное, чтобы масса была примерно одинаковая. Тогда я перестрою вещество по заданному образцу…
— У меня ботинки тридцать третий размер. Но лучше делай тридцать четвертый, чтобы на теплые носки… Ох, нет…
— Что?
— Мама сразу же спросит: откуда коньки?
— Ну и скажешь.
— Так она и поверит!
— Ну, давай прямо у нее на глазах сделаю!
— И знаешь, что тут начнется!
— Что?
— Не знаю… Но начнется. Взрослые всегда боятся непонятного. Хоть и мама, а все равно…
Кажется, Шарик слегка надулся (не в прямом, а в переносном смысле):
— Тебе не угодишь.
— Не во мне дело… Слушай! А ты можешь сделать несколько червонцев? Ой, не червонцев, их сейчас отменили, а новых… Или даже сотню! Только чтобы настоящие… Так, чтобы на коньки хватило и еще на еду осталось до зарплаты! А?
— А мама спросит: откуда деньги?
— А пусть она сама их на улице найдет! В кошельке!
…Они обсудили, какой должен быть кошелек. Потертый, с кнопкой, называется «портмоне». А в нем несколько новеньких двадцатипятирублевок, одна сотенная бумажка и кое-какая мелочь. Чтобы все было правдоподобно.
— Может, побольше сотенных? — щедро предложил Шарик.
— Хватит на первый раз. Чего жадничать!.. А как ты кошелек маме подсунешь?
— Знаю как. Ты в это дело не вмешивайся.
…Следующим вечером мама рассказывала на кухне:
— Вы представляете, иду из библиотеки, а на снегу рядом с тротуаром что-то чернеет. Смотрю — кошелек. Открыла, а там триста тридцать четыре рубля с мелочью…
— Везет хорошим людям, — заметил Андрей Игнатьевич и опасливо посмотрел на жену.
— Счастливая ты, Галина, — сказала Зямина мать. — Вот и новую юбку себе справишь…
— Да ты что! Думаешь, я себе взяла?
— А что? Кому-то подарила, ненормальная?
— Ну, человек-то, который потерял, он чем виноват? Ищет, наверно, переживает… Отнесла в милицию, протокол составили.
— Ты, Галя, или святая, или дура, — печально сказала Зямина мать. И закричала на Зяму: — А ты тут не торчи, нечего слушать, про что взрослые говорят!..
Стасик сунул пальцы в карман — Шарик там грелся и вертелся.
— Вот она, моя мама. Вся как есть. Понял?
— Ничего, — сердито отозвался Шарик. — Перехитрим.
— Маму?
— У вас ведь есть облигации?
— Ой… Это чтобы выигрывать по займу? Пачка!
— Ночью пошарю по номерам.
…Андрей Игнатьевич звонко кричал на кухне (он на радостях пропустил рюмочку):
— Я же говорил: хорошим людям завсегда счастье! Ты хоть что делай! Это надо же, пять тыщ! Ты, Галина, молодец!
— Да в чем же я молодец-то? — счастливо смущалась мама. — Просто повезло раз в жизни. Принесла газету, стала номера проверять и глазам не верю: и номер, и серия сходятся… Ой, товарищи, я теперь все долги отдам, Стаське новое пальто куплю и еще на полгода нормальной жизни хватит…
При маминой тогдашней зарплате, в восемьсот пятьдесят рублей, пять тысяч — это просто богатство…
— И коньки с ботинками, — осторожно напомнил Стасик.
— Чтобы опять отобрали!
— С ботинками не отберут.
— Зато поколотят…
«А и правда», — грустно подумал Стасик.
— Ну, тогда лыжи. С горок в Банном логе кататься. Там ребята нормальные, никто не пристает.
Когда легли спать, Стасик велел Шарику:
— Рассказывай, как это у тебя получилось.
— Делов-то… Недавно розыгрыш был. В городе Киеве. На сцене такие штуки крутятся, вроде стеклянных бочек, а маленькие ребята из них пенальчики достают. Ну, как губная помада у мамы. У твоей… А в них бумажки с номерами. Ну вот, один мальчик и вытянул…
— Слушай… а это честно?
— Нечестно деньги из воздуха делать, — слегка огрызнулся Шарик. — А тут все по правде. Надо было только постараться, чтобы мальчик нужный номер вытащил…
— А как ты постарался? Ты что… — Стасика вдруг обожгла радостная догадка. — Сам превратился в этого мальчика?!
— Вот еще! Просто прочитал все номера и подсунул ему под руку тот, который надо. Лучом-толкачом…
Стасик не отозвался на веселую рифму. Вздохнул огорченно:
— А я думал, ты превратился…
— С чего ты взял?
— Я не взял… Просто подумал: вот хорошо бы…
Здесь надо сделать оговорку, отступление… Было ли то, что описано в предыдущей главе? С точки зрения земного жителя вопрос нелепый. Но Белый шарик был обитателем звездного мира, где свойства и законы совмещенных пространств иногда сплетаются в клубки неразрешимых загадок… Там проблема «было — не было» вовсе не кажется такой бессмысленной.
Взять, например, явление отраженных граней! Луч временн
Стасик-то, конечно, о таких сложностях не подозревал. А Белый шарик задумывался. Ведь, в конце концов, это именно он лихо двинул Вильсона по вектору Времени вперед почти на полгода. За один миг! От той секунды, когда услышал Стаськины слова (просто крик души!): «Вот если бы сейчас было лето», — до майского дня, когда Вильсон оказался в парикмахерском кресле.
Двинуть-то двинул, но сколько энергии это стоило! (И опять большие шары бранили его за легкомыслие.) А основная сложность в том, что на темпоральном векторе с декабря по май возник, естественно, временной вакуум. Природа же, как известно, ни в чем не терпит пустоты. И свободный объем времени, словно бутыль с выкачанным воздухом, начал стремительно всасывать в себя поток событий.
Неясным осталось одно: случились эти события на самом деле или они — только продукт отраженного вектора? Если они были, то почему и Стасику и Яшке многое вспоминалось потом скомканно и урывками? Почему, например, Белого шарика не беспокоило, что с марта все сильнее кашляла сестренка Вильсона? Нет, он помнил это и даже несколько раз делал из хлебных крошек и горошин очень нужные для Катюшки лекарства, которых не оказывалось в аптеке. Но тревоги Шарик не ощущал. Может, потому, что все чаще был занят своими звездными делами? Или дело в том, что все это было не по правде?
Но как же не по правде? Вон в углу у двери стоят Стаськины лыжи, купленные в январе. Вон на Вильсоне штаны, сшитые из обрезков костюма, который мама заказала на неожиданно свалившиеся деньги. И галстук пионерский. Значит, весной в самом деле приняли Стаську в пионеры (он все боялся, что не примут из-за двойки по арифметике)…
А главное — вот он, рядом с Вильсоном, Яшка. Не было бы Яшки, если бы не случилось тогда, зимой, разговора: «А я думал, ты превратился…» — «С чего ты взял?» — «Я не взял… Просто подумал: вот хорошо бы…»
Нет, нельзя сказать, что такая Стаськина мысль была неожиданной для Белого шарика. Смутное и даже какое-то стыдливое это желание появилось, когда Шарик подглядывал Стаськины сны. А может, и не только подглядывал, может, и подсказывал иногда. По крайней мере, Стасик этих снов утром не помнил, а Шарику они впечатывались в память навсегда.
Стасик то пробирался среди оплетенных ползучим кустарником скал, то бежал по песку вдоль очень широкой и очень синей реки за уплывающим пароходом, то искал кого-то на узких улицах незнакомого города… И в конце концов находил! Другого мальчишку. Веселого, бесстрашного, с ясным лицом — похожего на того, который был в комнате Полины Платоновны на портрете. И тогда начинался самый хороший сон. Стасик и этот мальчишка запускали с крыши самодельный самолет, ловили в лесной траве светящихся кузнечиков, летали, обнявшись, на доске качелей, подвешенной не к веревкам, а к солнечным лучам. И дрались иногда с бледными чичами.
Чич было много. Они нападали толпой. Но как нападали, так и откатывались, прижимая к синякам и ранам немытые лапы. Потому что Вильсон и его друг сражались самозабвенно… Чаще всего бой шел на скалистой площадке, у тесного входа в пещеру. Там, в этом гроте, было спрятано какое-то сокровище. Какое — не знали ни Стасик с другом, ни их враги. Но в темной глубине пещеры горело желтым светом окно с плавно закругленным верхом и переплетом в виде буквы «Т». И нельзя было подпустить пиратов к этому теплому и доброму окну. Звенели сабли, кортики и ятаганы, синий пистолетный дым клочьями застревал среди горячих камней, бледные враги с воем катились вниз, теряя рваные треуголки и башмаки. И к двум пацанам в синих матросках и красных галстуках с блестящими пряжками подступиться не могли. Потому что те стояли спиной к спине и так сверкали клинками, что ветер летел, будто от пропеллеров…
Шарик смотрел на это со стороны. Со смесью радости, зависти и ревности. Потому что не он отбивался от врагов спина к спине с Вильсоном. А так хотелось быть на месте того мальчишки!
Да, чтобы дружить с мальчиком по-настоящему, надо стать мальчиком самому. Конечно, можно сказать, что в душе Белый шарик и так был мальчишкой. Но это утешение годилось лишь до поры до времени. Душа душой, а хочется, чтобы в жизнях друзей побольше было одинакового. Чтобы зимой вместе на лыжных горках, а летом на реке; чтобы вдвоем бегать в кино «Победа» на «Золушку», «Чапаева» и трофейных «Мушкетеров». Чтобы знать эту жизнь, как Стаська — на вкус, на запах, на ощупь. И чтобы — спина к спине, когда встретится компания Чичи. «Держись, Матрос Вильсон! Они не пройдут!..»
И чем дальше, тем сильнее хотелось этого. Но Шарик боялся признаться Стасику в таком желании. Во-первых, почему-то очень стеснялся. Во-вторых, было страшно, что мальчишка из него, из Шарика, не получится.
Нет, само физическое превращение в мальчика не казалось Шарику трудным. Хитрости живых клеток ему были известны, и создать в своем сознании матрицу мальчишечьего организма ничего не стоило. Этакий штамп, чтобы потом — шлеп — и готов пацан с головой и ушами, с руками и ногами, лет десяти с виду. Но что внутри этой ушастой головы? Как быть с характером и прочими неуловимыми нейро-энергетическими полями, которые называются словом «душа»? Для души матрицу не слепишь. И если сейчас — тяп-ляп и готов мальчишка, то это будет наверняка второй Стасик. Второй Матрос Вильсон. Потому что ничьей другой мальчишечьей души Белый шарик не знал. А зачем Стасику двойник? Он и от себя-то не в восторге, а тут, пожалуйста — еще один такой же!..
Конечно, хорошо бы влиться в мальчишечье тело уже со своей собственной душой и характером. Но вот тут-то и начинался главный страх: есть ли у него, у Белого шарика, эти человеческие свойства? Одно дело жить в пластмассовом шарике и откликаться резонансом на Стаськины мысли и чувства. Другое… Вот получится ли это «другое»?
…Впрочем, скоро он сообразил, что какой-никакой характер у него есть. Потому что не может портиться то, чего нет, а Большой Белый шар прямо заявил Шарику:
— Голубчик мой, я вынужден сказать, что порой твой характер делается невыносимым. Ты то и дело споришь со старшими.
— Дитя растет, скоро переходный возраст, — хмыкнул Красный шар.
— За такие «переходные» фокусы раньше быстренько попадали под черное покрывало, — прокряхтел Темно-красный шарик. Он, видимо, по старости лет забыл недавние события. Шарик только фыркнул.
— Нет-нет, мы очень благодарны тебе за то, что ты так храбро разделался с покрывалом, — заторопились, просто закудахтали Желтые близнецы. — Но зазнаваться — это очень-очень нехорошо. Это крайне повредит тебе в момент Возрастания…
— Еще больше повредит то, что он так безрассудно тратит энергию, — напомнил Большой Белый шар.
— Чтобы покрывало разодрать — это безрассудно, да? Это вы сейчас так говорите, а тогда…
— Ну, хорошо, хорошо… Но нельзя же теперь жить за счет одного подвига. Надо думать о постоянных обязанностях и о будущем. А ты тратишь энергию на посторонние дела, на игрушки.
— Моя энергия, хочу и трачу, — буркнул Шарик. Впрочем, негромко, про себя.
А про постоянные обязанности он не забывал. Не надо думать, что он проводил со Стасиком дни и ночи, беседовал да сны смотрел. Когда необходимо, он занимался своими звездными делами. Его серия двойных веерных импульсов дала в Сети такой резонанс, что о «Белом малыше» заговорили по всей округе.
Были, правда, и просчеты, а один факт совсем скандальный. Шарик засмотрелся Стаськиным сном про полет на зеленом аэростате и постыдно прозевал отраженный импульс переменной частоты аж из самого дальнего запределья. А перехватить его и направить по касательной к большой дуге Сети мог только он, Белый шарик: он один в этой области пространства имел нужный отражательный индекс. И прошляпил!
Тут уж он услыхал про себя много чего. И не только от шаров-воспитателей, а от всех ближних и дальних соседей. И ответить нечего… И понял Шарик, что чувствовал друг Вильсон, когда забыл закрыть печную вьюшку, умчался с лыжами на горки Банного лога и выстудил комнату. «Растяпа безмозглая, только улица у него на уме! Катя и так кашляет, а ты в доме Северный полюс устроил! Вот запру лыжи в чулан!..» И ясно было, почему Стасик не огрызнулся и не обиделся, а только потер место, по которому попало скрученным фартуком. Чего уж тут…
Однажды Шарик спросил:
— Вильсон, ты опять не помнишь, что видел во сне?
— Ой, помню! — обрадовался Стасик. — Здорово было! Мы… с каким-то мальчишкой, с хорошим таким, пиратов лупили! Они лезут снизу по скалам, а мы — ж-жах! ж-жах!.. Какую-то пещеру защищали. Только я не понял, при чем тут пещера? Зачем она?
— Наверное, это грот в скалах, — осторожно разъяснил Шарик. — У тебя же песня любимая: «Мы спина к спине у грота отобьемся от врага»…
— Не-е! — Стасик даже сморщился. — Ты что говоришь! В песне грот — это мачта!
— Какая мачта? — Шарик расстроился. Зря, значит, делал этому сну подсказку.
— Обыкновенная! Самая большая на корабле. С реями, с вантами, наверху клотик.
— Что? К… лотик?
— Ну да! Не знаешь разве? Такой шарик плоский… — Стасик засмеялся. — Вот будешь подолгу под подушкой лежать, тоже сплющишься, как клотик…
— К… лотик… А лотик? Это что такое? Есть такое слово?
— Не знаю… Может, маленький лот? Такая штука, чтобы глубину измерять с корабля.
— Нет… это что-то другое, — незнакомо, даже как-то отчужденно отозвался Шарик. Он и сам не понимал, что с ним. Непонятное, полузнакомое мелькнуло в памяти яркой щелью. Словно приоткрывшийся на миг вход в иное пространство. Не в свое, звездное, не в Стаськино, а в какое-то третье…
— Ты чего испугался? — забеспокоился Стасик.
— Я нет… я… ага, испугался! Ты вот что… Не толкай меня под подушку каждую ночь, а то и правда сплющусь. Положи меня в горшок с геранью! Да не бойся, никуда я не денусь!
— Ну, пожалуйста… А может, лучше я тебе специальный домик сделаю? Из картона, разноцветный…
— Нет! В горшок с цветком!
— Ну, как хочешь, — растерянно и обиженно сказал Стасик. И уложил целлулоидный мячик в черные земляные крошки под герань, у горшечной кромки.
…Сразу не стало Стаськиной комнаты. Окна сделались высокими, со сводчатым верхом и частыми переплетами. Вместо рыжего фанерного шкафа — большие, под потолок, часы. Лиловый кот сидел на тумбочке и терся щекой об угол граммофона. Из граммофонной трубы торчала крокодилья зубастая голова.
И мальчик, стоявший посреди комнаты, был не Стасик. Лохматый, большеголовый… И появившаяся перед ним женщина совсем не походила на маму Вильсона. Очень прямая, в длинном черном платье с блестками, с высокой седой прической, в пенсне. Сердито сверкали стеклышки.
— Фаас ту вертраахт!..
«Ты что же это натворил! — понял Белый шарик. — А ну, подойди сюда, негодник…»
…Мальчишка поправил на плече широкую лямку, заправил мятую рубашку в старые, с обтрепанными у колен кромками штаны и сказал снисходительно:
— Подумаешь… Вы даже и шлепнуть-то как следует не умеете…
— Я не знала, что у тебя в штанах столько пыли. В следующий раз замотаю себе рот полотенцем, чтобы не чихать. И возьму линейку из пальмового дерева.
— Вы же давно сломали ее о лысину директора гимназии! Сами рассказывали.
— У меня есть другая, покрепче… — Женщина отвернулась, будто опять собиралась чихнуть, но мальчик мигом учуял, что она старается не засмеяться. И засмеялся сам:
— Мадам Валентина! Вы вовсе и не сердитесь!
Она сказала с притворной печалью:
— Лотик, ты чудовище! Как я могу не сердиться, если ты чуть не загубил самый главный мой эксперимент! Ведь это еще маленький робкий росток. Над ним даже дышать надо осторожно, а ты мажешь клеем и лепишь на него какую-то гадость!
— Какую гадость?! Я окошко сделал. Вы же сами говорили, что Вселенная — это дом для всего человечества!
— Действительно, говорила. Но…
— А кристаллик — модель Вселенной! Значит, тоже дом, только маленький. А какой же дом, если без окошка?
— Гм… Но если бы ты все испортил?
— Я же осторожненько…
Оба они — Лотик и мадам Валентина — смотрели теперь на цветочный горшок, в котором лежал Шарик. Тогда Шарик бросил импульс-анализатор в часы, отразил его от стекла на циферблате и направил обратно — чтобы увидеть себя.
Но его, Белого шарика, в горшке с геранью не было. За терракотовой кромкой торчал из влажной земли синевато-прозрачный кристаллик размером с огрызок толстого карандаша. И на одной из граней его горело сделанное из желтой фольги окошко. Будто на елочном домике…
Жутковатое чувство пустоты, падения, замирания испытал Шарик. Потому что было непостижимо: вроде бы есть он на свете и в то же время его нет…
… — Ты почему не отвечаешь? — обиженно теребил его Стасик. — Опять, что ли, импульсы ловишь в своем Кристалле?
— Подожди. Я вспоминаю…
«Лотик… Лотик… Лотик…» Ребята постарше звали его Головастиком…
Жутковатая пустота рассеялась. Выросли на ее месте башни города с тесными улицами, статуями рыцарей и звонкими трамвайчиками, бегущими по откосам городского холма… Картина за картиной, случай за случаем… Будто он, Шарик, сидит с Вильсоном в кинотеатре «Победа» и считывает импульсом с экрана полузнакомый фильм.
— Вильсон! Ты когда-нибудь слышал о городе Реттерхальме?
— Не-а… Где это?
Если бы знать где. И в какое время. И вообще — откуда все это? Может, просто сон?
Разве шарики могут, как люди, видеть сны?
И, кроме того, обычный сон — это ведь скомканное отражение того, что было.
А что же все-таки
Чтобы не обидеть Вильсона и чтобы разобраться самому, Шарик попробовал рассказать то, что вспоминалось. Насколько мог связно и по порядку:
— Слушай… Неизвестно где и давным-давно был старинный город Реттерхальм. Это означает «рыцарский шлем». Там жила ученая женщина Валентина фан Зеехафен. Она изучала всякие науки… И вот она догадалась, что Вселенная — это громадный кристалл. И чтобы получше изучить его свойства, стала выращивать в цветочном горшке модель Кристалла…
— Разве так бывает?
— Значит, бывает… А у нее жил мальчик, сирота. Раньше его воспитывали три тетушки, но он удрал от них.
— Сильно обижали?
— Да нет, не очень. Но Лотик разозлился на них. Они сдуру подписали вместе с другими жителями города один глупый приговор, чтобы выгнать из города мальчика Гальку…
— Кого? Это же девчоночье имя!
— Полное имя — Галиен Тукк… Его обвинили там за что-то совсем несправедливо. Не помню за что… А он был другом Лотика… А потом этот Галька пробрался на вражеский броненосец, который шел по реке, чтобы обстрелять город…
— Разве тогда были броненосцы?
— Были. Старинные, с трубой, как у самовара, с большущей пушкой. Назывались — мониторы… Галька не дал бомбе упасть на город…
— Как не дал?
— Задержал в полете своим энергополем, он умел… А то бы она разнесла чуть не весь Реттерхальм…
— Как атомная?
— Может быть… Но он не дал. Всех моряков с монитора взяли в плен, а Гальке поставили в Реттерхальме памятник.
— Значит, простили его!
— Еще бы!.. Но он жителей не простил. И ушел из города вместе с капитаном монитора, когда того освободили.
— С врагом?
— Оказалось, что он не враг… В общем, я сам не все понимаю. Путается многое… Помню только, что Лотик потом отправился искать Гальку. Взял с собой его сестренку и ушел…
— И отыскал?
— Не знаю…
— Ну, тогда не интересно… — Стасик не любил плохие и неясные концы в историях, книжках и кино. — А почему ты вспомнил про это?
— Само вспомнилось…
Эти воспоминания тянули за собой другие: обрывки разных событий, видения городов, которых не было в Стаськином пространстве… Но Лотик вспоминался чаще всего. Он поливал особым раствором вырастающий в цветочном горшке кристаллик, а тот следил за лохматым Головастиком с любовью и ревнивым интересом. А Шарик в своих воспоминаниях следил за ними обоими. И порой вживался в их дела настолько, что забывал о своей собственной природе. О том, что он — Белый шарик. Ему казалось, что он маленький кристалл, поселившийся под геранью, а потом сознание перемещалось, и он становился Лотиком. Человеческим ребенком из города Реттерхальма.
… — Дорогой мой, безрассудство, конечно, простительно детскому возрасту, но в известной доле. А ты переходишь допустимые пределы. Я всегда был снисходителен к твоим склонностям, ибо и сам в детстве позволял себе лишнее. Однако сейчас должен заявить: оглянись, голубчик, и скажи себе «стоп»… — Мужчина с румяным лицом и закрученными усами смотрел усмешливо и строго. Сидел он откинувшись в кресле и закинув ногу за ногу. Его круглый животик распирал красно-розовую атласную ткань полосатого жилета. Это был, безусловно, Красный шар.
Мальчик перевел взгляд с полосатого живота на побитые носки своих башмаков.
— Ну, чего я опять такого сделал-то?
— И ты еще спрашиваешь… — Лысовато-седой, тоже полный дядька в светлом костюме и круглых очках покачал головой. Он стоял у окна и смотрел на улицу, а не на мальчишку. Потому что смотреть на отпетого нарушителя порядка и приличий было, видимо, неприятно.
— Он еще спрашивает! — разом сказали две худые тетки в апельсиновых платьях. Они сидели рядышком — одинаковые, с прямыми спинами и высокими желтыми прическами. — Да за такие дела тебя следует засадить под замок на целую неделю!
— Фиг, — сумрачно сказал мальчик Шарик. — Я убегу.
Сморщенный старичок в бордовом халате со скрипом повозился в кресле-качалке, окутал себя дымом из трубки и прокряхтел, что «пора драть». И Шарик опять сказал «фиг».
Красный шар заколыхался в смехе:
— Ну-с, это любопытно. Куда же ты удерешь на сей раз?
— Все туда же! Да-да, понятно! — закудахтали Желтые тетушки-близнецы. — Опять к этому хулигану Вильсону!
— Почему это он хулиган? Вы его не знаете…
— И знать не хотим!
— Дело не в том, хулиган он или паинька, — вздохнул Большой Белый шар. — Я понимаю, если бы ты подружился с каким-нибудь шариком, пускай даже в самой отдаленной грани… А этот, как его… Стасик… он же пылинка, живущая на поверхности… даже не настоящего шара, а детеныша одного пожилого Желтого шарика. Мы все выяснили! Он обитатель какого-то непостижимо крошечного мира. А ты на проникновение в этот микромир тратишь чудовищную энергию!
— Вам-то что… — буркнул Шарик.
— Не смей грубить! — взвизгнули тетушки.
— Не надо волноваться, сударыни. — Большой Белый шар повернулся к мальчику всем своим грузным корпусом. Снял очки и замахал ими, отмеряя слова: — Дело не в нас, а в тебе, сударь мой. Ты расходуешь запасы энергии не-ра-ци-о-нально! Вопреки законам общего развития. И эти законы отомстят тебе. Когда наступит момент Возрастания — а он на носу! — окажется, что нужного жизненного запаса в тебе нет! Не накопил…
— Ну и что?
— А то, что останешься недоразвитым, — подал голос Красный шар. — Не дитя, не взрослый, а так…
— И не сможешь принести ни малейшей пользы Великому Кристаллу, — веско уронил Большой Белый шар самый тяжелый аргумент. — А в таком случае, зачем ты вообще на свете?
Шарик молчал, теребя галстук пыльной матроски. Он еще не знал, зачем он на свете. Может, как раз для того, чтобы дружить со Стасиком. И одна из Желтых тетушек догадалась о его мыслях:
— Он полагает, что его главная задача — общение с микробом…
«Сами вы микробы», — подумал Шарик. Нет, видимо, не подумал, а вырвалось вслух. Тетушки одинаково всплеснули руками. Темно-красный шарик выпустил дым, будто начиненное черным порохом и лопнувшее от взрыва ядро. Красный шар надул щеки.
— Ты, голубчик, в самом деле окончательно распустился!
— Да, пора принимать меры, — сухо сказал Большой Белый шар. — Ступай в свою комнату и не смей выходить, пока не позовут.
— Ну и пожалуйста… — Он поддернул штаны и пошел к себе. Дверь он запер изнутри. Сел на облезлого деревянного коня и, качаясь, стал думать: что же дальше?
…Нет, что ни говори, а характер у него есть.
И душа. И все, что полагается нормальному мальчишке. И значит, пришло время превращаться в белокурого стройного пацана, в Стаськиного друга, который с ним «спина к спине — у грота»…
Вылепить себя можно из чего угодно: из кучи песка, из соснового кругляша, из мешка с прошлогодней картошкой. Но на первый раз лучше взять что-то похожее на настоящего мальчишку.
Сперва Шарик думал о бронзовой скульптуре мальчика Гальки, что стоит в старинном Реттерхальме на обрывистом речном берегу. Он отыскал уже этот город и этот маленький памятник, хотя оказалось, что грань Реттерхальма и его временной вектор сильно смещены по отношению к Стаськиному. Однако Шарика смущала мысль, что статуя сделана специально в честь Галиена Тукка, спасителя города. Если Шарик оживит ее, получится самовольство и самозванство… Может, выбрать для себя какого-нибудь безымянного гипсового горниста? Их много прямо там, в Турени… Но все они какие-то лупоглазые, с тупо-благонравными лицами. Чего доброго, станешь сам таким…
Была еще одна подходящая статуя: мраморный мальчишка в глухом закоулке обширного парка. Гибко выгнувшись, мальчик стоял на заросшем лопухами постаменте, запрокинул голову и вскидывал в тонких руках воздушного змея.
Парк рос в другом, не в Стаськином мире и не в пространстве Реттерхальма. И далеко впереди по времени. Шарик не раз видел его в своих отраженных воспоминаниях и удивлялся: откуда это и зачем? Парк никак не был связан с Реттерхальмом, с Лотиком и Галькой. Откуда он взялся? И мраморный мальчик… Но чем дальше, тем все чаще казалось Шарику: неспроста это…
…В дверь застучали.
— Зачем ты заперся? Открой сию минуту.
— Ага, как же…
— Не бойся, мы хотим еще раз поговорить стобой.
— Опять ругать будете!
— Вы слышите, что он говорит?.. Почему ты такой неблагодарный?
А он вовсе не был неблагодарным, помнил все хорошее: как шары жалели его, как учили, как иногда и баловали… Но сейчас мальчику Шарику хотелось плакать.
— Господа! Он снова удерет к своему Вильсону!
— Да! Удеру!
— Что ты в нем нашел?
— А потому что… с ним хорошо! А вы только воспитываете…
За дверью замолчали. Потом Красный шар покашлял:
— Мы это для твоей же пользы.
Шарик не слушал. Подбежал к окну, вскочил на подоконник, толкнул створки. И прыгнул со второго этажа.
…Сразу все встало на свои места, мысленная игра кончилась. Белый шарик опять висел в пустоте, в центре звездной пирамиды, а большие шары буквально обстреливали его своими укоризненными импульсами. Но Белый шарик больше не отвечал. Собирал силы.
Расплывчатое воспоминание о старом парке обрело теперь ясность. Парк лежал рядом с длинным зданием старинной постройки. Видимо, это была школа, потому что среди могучих дубов, столетних лип и разросшихся кленов часто гуляли мальчики в темной одинаковой одежде с лампасами и позументами. Ребят было немного, вели они себя не шумно и в заросшем уголке парка, где стоял мраморный мальчишка со змеем, почти не появлялись. Даже днем. А уж ночью-то парк, без сомнения, был пуст совершенно. Поэтому Белый шарик выбрал ночное время.
Он протянул через три пространства, точно вдоль вектора Времени, тончайшую нить мгновенного импульса. Скользнул по этой нити сознанием, слыша за собой замирающие оклики бдительных шаров. И через миг невидимым лучом вошел в заросли.
Было темно и тихо. Ветки и листья не шевелились. Шарик ощупывал их неторопливо и с опаской. Он ощущал боязливую радость и замирание, словно пацаненок, впервые забравшийся в чужой сад. Но когда луч-разведчик тронул теплое, не остывшее за ночь плечо мраморного мальчишки, Белый шарик успокоился. Будто встретил доброго приятеля. «Здравствуй…»
Луч осторожно вошел во впадинку под мраморной ключицей, и Шарик заполнил энергией микроскопические поры каменного тела. Заполнил
Но он оставался пока мраморным мальчиком — закаменевшим в броске. Надо было превратить мельчайшие кристаллики известняка в клетки живого тела.
Получится? До сих пор Шарик был уверен, что да. А сейчас испугался. Ведь он не знал,
Тогда — что?
Жаль мраморного мальчика со змеем, хотя он и неживой. А кроме того, что будет с самим Белым шариком? Вдруг тоже разорвется и перестанет существовать? Впервые страх реальной гибели холодком прошелся по Шарику.
Шарик чувствовал, как энергия слабеет от беспокойства. А тут еще одна тревога коснулась его. Извне!
Кто-то вышел на заросшую лужайку рядом со скульптурой.
Этого еще не хватало! Превращаться на глазах у постороннего было немыслимо. Белый шарик замер. То есть он замер внутренне, в душе, а внешне он и так был каменный. Его заполняла тяжелая застылость нечувствительных мышц. Шарик рассердился на себя и сосредоточил внимание.
Он понял, что на лужайке появился еще один мальчик. Живой.
Зачем?
Белый шарик бросил в мальчишку пучок незаметных импульсов-анализаторов. Тот оказался постарше Стасика, щуплый, с мягкими волосами (они разлетелись, когда мальчик резко оглянулся). Трава шелестела по шелковистым штанинам его пижамы — видимо, ночной гуляка только что выбрался из постели.
От мальчика веяло теплом, но в тепле скользнула зябкая струйка печали и беспокойства. Всех причин этого Белый шарик понять не сумел. Их было много, Шарик улавливал лишь одну — связанную с тем, кого мальчик держал в ладошке.
Этот «кто-то» был маленький, но не птичка, не мышь, не бабочка… И вообще он состоял не из биоткани. Но в то же время был отчаянно живым. Клубок тревоги, радости, грусти и виноватости жил в руке у мальчишки. Шарик ощутил, как излучение рвется сквозь тонкую мальчишечью ладонь. Мальчик и сам чувствовал это. Сказал малышу полушепотом:
— Вот, пришли уже… Не бойся, теперь скоро.
— Я не боюсь, — соврал маленький. Это он не словами сказал, а ответил мыслью, импульсом. Так же, как Шарик разговаривал со Стасиком.
Неужели у незнакомого мальчишки тоже был шарик?
Белый шарик увеличил мощность пучка-анализатора, чтобы прощупать глубже, понять: кто там? И тут же резко сбавил напряжение. Потому что в последний миг его остановило ощущение разгадки. Вот-вот откроется что-то знакомое и очень горькое. Такое, что лучше не вспоминать. Захотелось даже рвануться назад, повиснуть в знакомой пустоте пирамиды под охраной больших шаров… Но Белый шарик запретил себе это. И ждал, замирая.
Мальчик взял из травы небольшую доску, положил ее в нескольких шагах от статуи. Долго возился, подкладывая под доску разбитые кирпичи и что-то считая шепотом. Потом прошептал чуть громче:
— Ну, все, Яш… Попробуем?
«Яш…» — толкнулось в Шарике это коротенькое слово. Даже не имя, а полуимя, намек. Шарик содрогнулся всем своим энергополем, опять ослабел и уже без страха, со сладко-печальной покорностью перестал сопротивляться памяти.
Он знал уже, что в руке у мальчика небольшой, ростом с мизинец кристалл. Не просто знал, а ощущал его! Настолько ощущал, что почти слился с этим живым кристаллическим малюткой, выросшим в цветочном горшке мадам Валентины. И когда мальчик прижал малыша к щеке, Шарик на себе ощутил тепло этой щеки.
Кристаллик сказал чуть виновато:
— Пробовать нельзя, надо сразу. Если я упаду назад, ты не найдешь меня в траве.
— Тогда готовься. Давай не будем прощаться долго.
«Не будем… — отозвалось в Белом шарике. — Я тебя не забуду, пускай хоть как вспыхну…»
Шарик чувствовал все, что излучает маленький кристалл. А излучал он и боязнь полета, и твердую решимость, и печаль расставания, и виноватость, что покидает друга. И нетерпение!
— Счастливой дороги, Яшка.
Мальчик на миг еще крепче прижал малыша Яшку к щеке. И быстро опустил его на конец доски…
Белый шарик опять ощутил замирание — такое, как у человека перед прыжком в пустоту. Но понимал все отчетливо: «Вот и вернулся ты по вектору Времени к мигу своего рождения… Случайно так вышло? Или какой-то закон?»
Но это было еще не рождение. Еще только старт перед полетом во тьме — томительным и бесконечно долгим, до встречи со случайной космической пылинкой, от столкновения с которой вырастет и разгорится белым светом масса новой звезды… «Не забуду, пускай хоть как вспыхну…» А ведь забыл! И даже сейчас ты, Белый шарик, не можешь вспомнить все, что было… Кто же этот мальчик-то? Почему все так переплелось?
…Мальчик вскрикнул и ударил пяткой по концу доски. Другой конец швырнул Яшку в ночную высоту. И малыш кристаллик помчался в черный зенит. С нарастающей скоростью. Толкаемый то ли волей мальчишки, то ли собственным желанием.
Мальчик и сам ринулся за улетающим кристалликом — душой и мыслью. А следом за ним рванулся в импульсе-полете Шарик. Он скоро обогнал мальчика и летел, летел за Яшкой в межзвездной пустоте, не замечая времени, пока предчувствие близкого столкновения и вспышки не остановило его. И он испуганно заскользил по вектору назад — в прежнюю точку, в прежнее время.
Но, кажется, со временем Шарик ошибся. На час или два. По крайней мере, когда он опять оказался внутри мраморного тела, мальчика на лужайке не было. Только в спящем биополе деревьев и травы легким облачком висело другое поле — след мыслей и ощущений тех, кто здесь недавно прощался друг с другом. Этакий запах печали…
Но где же он, этот мальчишка?!
Надо его найти! Расспросить! Все вспомнить!
Отчаянное желание — бежать, встретиться! — сотрясло Шарик. Это была мучительная и сладкая дрожь, как судорога последнего озноба, когда иззябший человек попадает в теплую комнату. Шарик почувствовал, как упругим делается тело, как щекочуще разбегается по нему густая микросеть кровеносных сосудов.
Мраморный мальчик — Белый шарик — стал настоящим!..
Да, но змей-то остался мраморным. В руках у статуи он выглядел взлетающим, легким, но для живых детских рук его тяжесть оказалась непосильной! Чтобы каменный пласт не грохнулся на голову, Белый шарик изо всех сил толкнул змея в одну сторону, а сам рванулся в другую… И полетел с постамента!
Он тут же вскочил — с негромким, но настоящим человеческим воплем. Первый контакт с местной природой оказался знакомством с крапивой. Танцуя, как дикарь, Белый шарик выскочил на низкую безобидную траву. Подпрыгивал и ладонями сгонял с кожи боль ожогов. Горячий зуд исчезал быстро, и уже через минуту случившееся показалось Шарику смешным. Он сказал себе назидательным голосом тетушек-близнецов:
— Так бывает с каждым, кто суется куда не положено…
Потом вздохнул, потянулся, замер. Последнее щекотание крапивных укусов пропало, а другие ощущения были ласковыми. Трогал кожу теплый воздух. Упал на плечо — словно крылышком задел — разлапистый платановый лист. Мягко пружинила под ступнями прохладная трава. Даже белые мохнатые звезды казались ощутимыми — словно касались плеч и лица лучами с пушистыми кисточками на концах. И Шарику сейчас в голову не приходило, что эти дрожащие огоньки — шары, живущие в глубине Великого Кристалла. Просто с ночной Земли смотрел первый раз на звездный небосвод замерший от волнения мальчик.
Смотрел и чувствовал. Вбирал в себя запахи травы, листьев, древесной коры. Ощущал сквозь заросли сонную жизнь недалекого большого города — с его асфальтом, камнями, озоном от электрических моторов, радиошепотом антенн… Видел, как на постепенно светлеющем небе проступает черный рисунок листвы… Дрогнула ветка, пискнула во сне какая-то птица… Все это было таким радостно-неожиданным, что сбивалось дыхание.
Да, он ведь дышал!
Вбирать в себя воздух, смотреть мальчишечьими глазами, осязать все живыми нервами — это было совсем не то, что познавать мир с помощью импульсов-разведчиков. Конечно, импульсы могли дать всякой информации не в пример больше человеческих нервов. Но чтобы вот так — мгновенное счастье от случайного ветерка, от легкого вскрика птицы или касания лохматой головки белоцвета — этого импульсы в себе не несли…
Вся эта новизна так завораживала, кружила голову, что мысли о незнакомом мальчике и Яшке отодвинулись, почти позабылись. Такое легкомыслие, конечно, было бы невозможно для Белого шарика — звездного жителя Великого Кристалла. Но для мальчишки, сбежавшего из дома в неведомый край, — вполне простительно.
И мальчишка этот в полумгле робкого рассвета наугад побрел с лужайки, где остался опустевший постамент.
За тем участком парка, видимо, никто не ухаживал. Стеной стояли сорняки. Белый шарик продирался сквозь неподатливые стебли и большие листья с твердыми, как жесть, краями. Они и шуршали по-жестяному. И царапались. Но даже это царапанье нравилось Шарику: он чувствовал, он
Потом начались мелкие кусты с мягкой листвой, которая влажно липла к коже. И наконец Шарик опять выбрался на открытое место. Рассвет набирал силу, но деревья еще казались черными. Шарик огляделся: куда идти? В общем-то, все равно. Спокойно и беззаботно было в эту минуту на душе у Белого шарика. Он опять потянулся, вобрал легкими и кожей посвежевший воздух раннего утра. Снял с плеча листик, выбрал из спутанных волос две репейных головки. Ладонью покатал их по руке от плеча до локтя. Их покалывание и щекотание тоже было приятным.
«Как игрушечные ежики», — пришло Шарику в голову чисто человеческое сравнение. Он улыбнулся и… тут же вздрогнул от нового толчка тревожной памяти. «Ежики!» — это было не только название колючих зверьков. Это было имя, а точнее, ласковое прозвище мальчика. Того, кто забросил в пространство Яшку… Именно «Ежики», а не «Ежик»… Память словно прорвало!
Ежики жил здесь, в этой школе! В лицее!
Его привезли сюда, потому что он остался один! Ему сказали, что мама погибла в катастрофе!
Он не верил! Он искал ее, изматывал в этих поисках силы и душу! И только один у него был друг, один помощник — маленький кристаллик-талисман Яшка…
На Яшку и была у Ежики последняя надежда…
«Но я и в самом деле помогал ему!» — сказал себе Шарик.
И сам же ответил, потому что некуда было деться:
«Помогал, пока не приспичило сделаться звездой».
«Но… я и сделался! Это была моя цель!»
«А что сделалось с ним? С Ежики? Когда ты улетел…»
«Пока… пока, наверно, ничего! Ведь по здешнему времени я улетел совсем недавно! И Ежики, наверно, просто спит сейчас. Или бродит где-нибудь по парку…»
«Значит, я не зря вернулся, — с облегчением подумал Белый шарик. — Значит, не случайно…»
Самое время было отыскать Ежики! Чтобы защитить его от недругов и бед. «Видишь, я опять пришел! Не бойся никого!»
Это надо сделать скорее! Потому что очень уж томит и грызет смесь вины и печали — тоскливое чувство, которое у людей называется «совесть».
Но куда идти? Белый шарик обвел глазами обступившие поляну дубы и липы. И увидел, что среди темных стволов движется желтый огонек.
На полянку вышел мальчик со свечкой. Нет, не Ежики, поменьше. Даже поменьше Шарика. Тощенький, босой, в майке и трусиках, с легкой пижамной курточкой на плече. Свечку он держал так, что она освещала его лицо. Задумчивое такое, серьезное…
Шарик уже понимал: ничто здесь не происходит случайно. И пошел навстречу мальчику.
Они остановились в трех шагах друг от друга. Мальчик смотрел поверх свечи. Потом сказал одними губами:
— Здравствуй.
— Здравствуй… Ты кто?
— Юкки… А ты?
— Я… — Белый шарик вдруг смутился и растерялся. И выговорил сбивчиво, неожиданно для себя: — Я… Яшка…
Мальчик опустил пониже свечку, наклонил к плечу голову.
— Правда Яшка?.. Как быстро ты вернулся. — Не было в его словах удивления.
— Разве ты меня знаешь?
— Нет. Но я догадался, что ты
— Я… не быстро вернулся, — насупленно объяснил Белый шарик. — Это так получилось. Потому что меня оттянуло назад по вектору…
— Это бывает, — сочувственно сказал Юкки.
И тогда Белый шарик… нет, не Шарик, а мальчик Яшка виновато и нерешительно спросил:
— А Ежики… ты его знаешь?
— Конечно!
— А он… где?
Юкки вздохнул:
— Он ушел. Недавно… Но ты не бойся, с ним все будет в порядке.
— Да?!
— Да. Он ведь уже на Кольце… И мама его жива…
— Да? — опять сказал Яшка.
— Посмотри сам. Видишь, свечка горит! Если о ком-то спрашиваешь, а она не гаснет, значит, человек — живой.
— Ты для этого и ходишь со свечой? Чтобы узнавать про всех? Это анализатор?
— Просто я играл в темноте, — объяснил Юкки. И добавил чуть уклончиво: — Всякие бывают игры.
— А Ежики… Где его теперь искать?
— А зачем? — отозвался Юкки и глянул пристально. — Разве ты
«А ведь в самом деле! — ахнул про себя Яшка. Вспомнил! Будто ветром дохнуло из распахнутого окна: — Стасик…»
Но как же теперь быть?
— Иди к тому, кто ждет, — сказал Юкки. — А Ежики… Ему и так будет хорошо.
— Да? — сказал Яшка с легкой ревностью, но и с облегчением. — Ну, что же… А… куда идти?
И он сник, чуть не заплакал обыкновенными ребячьими слезами. Потому что лишь сейчас понял, какую сотворил глупость! Не было тут никакого Стасика, он остался в далеком прошлом. И города Турени, скорее всего, не было. Здесь другая грань Кристалла, другой мир, другое время! Белый шарик могучими энергетическими импульсами сумел бы пробить бесконечную толщу многомерных пространств и вернуться по вектору назад, к Стасику. А мальчик Яшка этого сделать не сможет…
Что же теперь? Оставить здесь, в траве, неподвижное мраморное тело, уйти по лучу в свою звездную пирамиду и начинать все сначала? Но Белый шарик уже привык именно к этому лохматому поцарапанному мальчишке, который помог ощутить ему земной мир. И который умеет запускать воздушных змеев!.. Расстаться с ним навсегда — это было теперь почти все равно что помереть!
Яшка сказал тоскливо, не Юкки, а себе:
— Если бы просто через грани, я и в таком виде пробился бы. А назад сквозь время никак…
Юкки откликнулся негромко, но уверенно:
— По-моему, тебе надо на Дорогу.
— Что?.. Наверно, да, надо! — с надеждой воскликнул Яшка. Он сразу понял, что речь идет не о простой дороге, а о
— Я тебя провожу. Только… — Юкки скользнул по Яшке глазами. — Ты что, так и пойдешь?
Лишь сейчас Яшка сообразил, что он без всякой одежды, и устыдился. Впрочем, не сильно. Юкки смотрел без насмешки, только озабоченно.
— Давай я тебе что-нибудь принесу…
— А, чепуха! — Поддавшись радостному импульсу вдохновения, рванул Яшка лопух, прижал его к бедрам и единым толчком энергополя сотворил на себе такие же, как у Юкки, зеленые трусики. Только они получились мятые и пыльные, как сам лопух. Но это был пустяк! Из второго лопуха — мягкого и белесого — вышла белая майка. Юкки не удивился. Спокойно одобрил:
— Хорошо у тебя получается.
— Если надо будет, я еще что-нибудь сделаю, — похвастался Яшка. — Вот хотя бы такую же курточку…
— В точности такую же не сделаешь, — возразил Юкки с грустинкой. — Это Ежики мне оставил, когда уходил на Кольцо…
Совесть опять царапнула Яшку. И снова кольнула его ревность. Но уже звенело в нем нетерпение:
— А где Дорога? Далеко?
Юкки чуть улыбнулся:
— Недалеко. Начало Дороги всегда рядом. А там уж как получится… — Он взял Яшку за руку очень теплыми пальцами, шагнул. Яшка послушно двинулся следом.
Скоро на пути оказался бурливый, скачущий по донным камням ручей. Через него было перекинуто могучее бревно с грубой корой. Юкки стал на него, потянул Яшку.
— Теперь закрой глаза. Обязательно.
— Свалюсь ведь!
— Держись за меня крепче, иди осторожней…
Яшка вцепился в локоть Юкки. Пошел, зажмурившись и нащупывая подошвами рубчатую кору. Ойкал тихонько от страха и от того, что снизу било влажным холодом и колючими брызгами…
Потом это разом кончилось, и ноги обдало пыльным теплом.
— Всё! — звонко сказал Юкки, и разнеслось рассыпчатое, как стеклянные пластинки, эхо.
Яшка распахнул глаза. Вымощенная серыми плитами дорога лежала среди волнистого песка. Но песка было немного — от дороги шагов по двадцать в обе стороны. А дальше начиналось темно-синее небо. Оно оказалось всюду: с боков, впереди и над головой. Маленькое белое Солнце висело высоко и грело песок и камни. И Яшкины плечи. Оно светило ярко, но вместе с ним светили и лучистые звезды. А слева, из-за песчаного края, медленно выползал розовый, громадный, в оспинах кратеров шар Луны.
Дорога с желтыми лентами обочин висела среди этого солнечно-звездного мира прямой полосой и терялась в бесконечно далекой точке. Это впереди. А сзади?
Яшка рывком оглянулся. Сзади было то же самое: небо и путь, убегающий вдаль. Ни ручья, ни деревьев. Ни Юкки…
Одиноко стало Яшке. Не по себе. Но все-таки он был Белый шарик и в глубине души помнил, что уйти отсюда и вернуться в привычный мир звездной пирамиды может в любой миг. А пока… Яшка поддернул трусики и зашагал по теплым камням.
Скоро Яшка привык к Дороге и перестал чувствовать одиночество. Тем более что время от времени он видел людей. Они возникали в сотне шагов, будто из воздуха, двигались навстречу Яшке и пропадали у него за спиной. Проехали два всадника на гнедых тонконогих жеребцах — смуглые, в белых плащах и тюрбанах, с крючконосыми строгими лицами. Поперек седел у них лежали длинные ружья. Яшка струхнул, но всадники приложили к груди коричневые ладони и поклонились на ходу. Яшка растерялся и тоже неловко поклонился… Прошла женщина в темном длинном платье с маленькой девочкой на руках. Девочка спала. Женщина молча и печально глянула на Яшку… Потом проскочил по другому краю дороги рыжий мальчик поменьше Яшки. Он был в матросском костюме и толстой проволокой с крючком гнал перед собой обруч от бочки. Обруч подскакивал, а на мальчишкиной сандалии хлопал отстегнутый ремешок. На Яшку этот конопатый даже не взглянул. Ну и подумаешь…
Оказалось, что и сама Дорога вовсе не однообразна. Каменные плиты порой сменялись отшлифованной гранитной брусчаткой или потрескавшимся асфальтом. Песок по сторонам тоже тянулся недолго. Скоро обочины зазеленели. В траве мелькали то пунцовые шарики клевера, то золотые звездочки осота, то высоко торчали розовые свечи иван-чая. А один раз было и так, что Яшка целых полчаса шел среди рослых цветущих подсолнухов.
Кое-где стояли у обочин старые дуплистые ясени.
Вдали иногда чудились крыши и блестящие башни городов, порой среди звезд появлялись и плыли, как белые луны, циферблаты часов. Они были разной величины и показывали разное время, а на некоторых стрелки бегали, как на секундомерах, — поди разберись, что к чему. Яшка и не пытался разобраться. Просто шагал без устали и смотрел. Он верил Юкки и знал, что рано или поздно Дорога приведет к Вильсону.
Временами над Дорогой нависали решетчатые полупрозрачные мосты без начала и конца, и по ним проносились разноцветные вагоны. Низко проскочил трескучий старинный самолет с красными крыльями и самоварной трубой. Труба дымила, сквозь стеклянные стенки капота было видно, как ходят шатуны и вертятся медные колеса мотора. На стекле и меди горели солнечные искры. Похожие на бублики колеса пронеслись метрах в пяти над Яшкиной головой, обдало ветром от пропеллера. Яшка даже присел. А потом увидел, как впереди на Дорогу легко падает что-то белое, квадратное.
Он подбежал. На камнях лежал воздушный змей.
Обычный змей, с рейками крест-накрест, с мочальным хвостом. Он был сделан из половинки газетного листа, и на листе этом Яшка прочитал заголовок: «Туренская правда».
Он обрадовался так, словно самого Стасика увидел. Конечно же змей был знак того, что встреча близка! Ура!.. Змей — звонкий, легонький. От уздечки тянулась суровая нить. Не длинная, метров пять. Ну ладно, сгодится и такая. Яшка умело (будто и правда делал это тысячу раз) намотал нитку на большой палец правой руки. А левой взял змея за уздечку. И — вперед!
Встречный воздух ударил в натянутый газетный лист, подхватил. Нитка, сматываясь, задергала палец, заскользила сквозь левый кулак. Потом рванула палец, как леска с попавшейся щукой, — конец был привязан. Яшка оглянулся на бегу. Змей летел следом. Но — вот чудо-то! — он уходил все выше. Нитка непонятным образом удлинялась. Скоро змей был уже так высоко, что задел в небе один круглый циферблат. Тот покатился вниз и далеко позади Яшки грохнулся с фаянсовым звоном.
«Не влетело бы!» — с веселой опаской подумал Яшка и припустил еще быстрее.
Быстрее полетел в лицо и встречный воздух. Он был теперь влажный, с запахом мокрых тополей, будто недавно здесь прошел дождик. А может, так и было? Во впадинах плит блестели водяные зеркальца: в них вспыхивали искры солнца и звезд. Попадались и большие лужи. Яшка весело разбрызгивал их, а через одну, широченную, решил перепрыгнуть. И перепрыгнул! Но поскользнулся и шлепнулся так, что в ушах словно затрезвонили будильники. Змей, конечно, оторвался и пропал.
Яшка посидел, помотал головой, усилием воли прогнал из костей и мускулов боль. Уперся в плиту ладонями и глянул в лужу, на краю которой приземлился.
Из гладкой воды смотрел на Яшку лохматый любопытный пацаненок. С круглым лицом, вздернутым носом и удивленно приоткрытым ртом.
«Это… кто же?.. Это я, да?»
Ну и ну! Вовсе не похож он был на мраморного мальчугана в парке. Тот — весь такой ладный, гибкий, красивый, а этот… Костлявый, голова большая, плечи узкие… Головастик.
«А ведь Головастик и есть! — понял и узнал он. — Лотик, вот ты кто!»
Значит, вон как повернулось! Настолько крепко засела в Белом шарике память об этом приемыше мадам Валентины, что в него, в Лотика, он и превратился… Конечно! Мраморный мальчик — он ведь без души, просто оболочка. А что такое человеческие привычки и характер, ребячьи радости и капризы, кристаллик Яшка узнавал от восьмилетнего Головастика. «Ведь я и раньше представлял себя таким! — вспомнил он. — И когда дружил с Ежики, показывался ему в таком вот виде! На экране…»
Напоминание о Ежики опять кольнуло Яшкину совесть. И чтобы отвлечься, он досадливо спросил себя: «А что я — один только Лотик? От самого меня, что ли, ничего во мне нет?» И поглядел на отражение сердито и требовательно.
Нет, из лужи смотрел все-таки не Лотик, а именно Яшка. Постарше Лотика и не такой уж «головастик». И хитроватые черные глаза были смелее, чем у того реттерхальмского малыша… Ну, не красавец, конечно, да что теперь делать-то? Не превращаться же в другого. Во-первых, скорее всего, и не получится. А во-вторых, даже и нечестно как-то. Раз уж он такой — Яшка! — значит, такой и есть. А красота — тьфу на нее! Невеста он, что ли! Главное, что получился настоящий человеческий мальчишка. Ловкий! (Яшка попрыгал по-обезьяньи на краю лужи.) Загорелый! (Он повертел плечом с шелушащейся кожей.) И — неглупый! (Отражение сделало серьезную гримасу.)
Впрочем, серьезности хватило на две секунды, а затем Яшка (для самокритики!) показал себе язык. Убедившись, что отражение поступило так же, Яшка задумался: чем бы удивить двойника? Но, посидев у лужи несколько секунд, удивился сам. Вот чему: перестали отражаться звезды и солнце! Над головой они горели по-прежнему, а в темной воде исчезли. Побледнел, почти растаял и перевернутый в луже сам Яшка, а за слоем воды, как за стеклом, открылась пустота с цепочкой огоньков.
Это был туннель!
Ну что же, если над Дорогой могут возникать мосты, почему бы под Дорогой не появиться туннелю? Удивительно было другое. Яшка видел этот подземный коридор как бы сразу во всех направлениях. Всеми нервами ощущал его длину и ширину.
По туннелю тянулась черная полоса антиграва — полотно для стремительных поездов городского сообщения. Бетонная труба коридора плавно изгибалась.
«Кольцо!» — понял Яшка с резким испугом. Испуг был не напрасен: по антиграву мчался мальчик — исступленно рвался вперед! Мелькали, почти размазываясь в воздухе, коричневые ноги, за спиной трепетала, будто флаг, курточка из легкой тетраткани. Искрами пота и слез блестело запрокинутое лицо…
«Ежики!»
Ежики не мог ни слышать, ни видеть. Он был вообще уже не на Земле. Земля предала его! И он был теперь не мальчик, он был вектор, прорубающий силовые линии и грани Кристалла. И хотел одного — удара и вспышки! Чтобы превратиться в звезду! Может быть, там, в новом мире, найдет он то, что отобрали у него здесь: дом, друзей… маму!..
— Не надо! Не смей!! — зашелся криком Яшка. Потому что нельзя стать звездой от удара о встречный поезд. Кольцо — не Космос. — Ежики, стой!
Белые отблески фар летели по бетонным закруглениям. И вот из-за поворота вынеслась яркая стеклянная сигара головного вагона. Равнодушно блестели глаза-линзы автомашиниста.
— Не надо!!
Ежики мчался. Но, видимо, в последний миг вся его природа, все существо ужаснулось налетающей гибели, восстало! Тело Ежики выбросило перед собой могучий заряд защитного энергополя, а само отлетело к бетонной стене.
Время загустело, замедлилось в сотни раз, и Яшка в этом вязком потоке растянувшихся мгновений видел, как головной вагон колоссальной силой инерции плющит, сминает, рвет силовую решетку поля, а Ежики — уже без памяти, переворачиваясь в воздухе, падает к рубчатому краю вагонной подошвы. И было ясно, что защитное поле не выдержит. Ему не хватит самой малости! Резиновые рубцы чиркнут Ежики по волосам, зацепят, затянут между подошвой и полосой антиграва, и…
Яшка крикнул с надсадным всхлипом. Взмахнул сомкнутыми ладонями и, как топором, врубил между поездом и Ежики плоскость рассекающего импульса. Поезд засвистел, задевая вагонами невидимую стенку. Поле Ежики свернулось в кокон и сквозь бетон, сквозь черноту межпространственного вакуума швырнуло мальчишку в другой мир. В седые одуванчики холмистого луга…
Яшка обессиленно лежал на краю лужи и видел в зеркале воды, как Ежики поднялся, пошел среди травы, встретил на тропинке паренька с велосипедом. Как они вдвоем двинулись к одноэтажным домикам поселка. И как Ежики вдруг побежал навстречу женщине, которая вышла из низкой зеленой калитки…
Потом опять отразились звезды. Задрожали, расплылись в пятнышки, превратились в маленькие желтые окошки, словно в глубине засветился огнями ночной городок.
Яшка закрыл глаза и лег на спину. Отпечатки окошек танцевали под веками, словно квадратные бабочки. Плита давила затылок и костлявые лопатки. Сердце колотилось… (А в центре звездной пирамиды неровно пульсировал, бился, разгораясь и затухая, Белый шарик — под испуганные вопросы и восклицания больших шаров. Импульсная нить между Белым шариком и мальчиком Яшкой вибрировала и дергалась, как нитка змея на неровном ветру. Потому что шарахнуть рассекающей импульсной плоскостью на таком расстоянии и через несколько граней — это даром не проходит…)
«Эх ты, Юкки… — подумал Яшка. — Говорил, что все будет в порядке…»
«Но ведь, в конце концов, и так все в порядке. Может, все, что было, не случайно?»
Наконец Яшка разомкнул ресницы. Небо над ним оказалось голубым, светлым. Не было звезд, а были маленькие ватные облака. Солнце сверкнуло из-за облака, лучами ударило по лицу. Яшка заморгал, сел.
Он был теперь на твердом песке, у воды. По желтоватой воде шлепал колесами коричневый буксир. Неподалеку чернела на отмели старая баржа, от нее пахло теплым ржавым железом. Железом пахло и от рельсов, которые тянулись вдоль берега. А за рельсами поднимались заросшие откосы…
Яшка встал и зашагал по песку. Скоро он оказался у зеленого домика с башенкой и плавучими причалами. Здесь было людно и шумно. От пристани подымалась между заборов и складов тропинка. Она вывела Яшку на старую, поросшую майской молодой травой улицу с разномастными, косо стоящими домами, с лесенками и мостками. На ржавой табличке он прочитал: «Банный лог».
Прыгая по дощатым ступеням, по косо лежащим гранитным плитам, Яшка — вверх, вверх! — проскакал Банный лог до конца, свернул в Катерный переулок и увидел длинный приземистый дом с мятыми жестяными теремками над водосточными трубами.
Одно окно было распахнуто, но его целиком закрывала марлевая занавеска. Это было
Яшка подошел на цыпочках. Чуть-чуть отодвинул марлю. Никого он в комнате не увидел, лишь в деревянной решетчатой кроватке кто-то дышал. Тихо и неровно. Яшка скользнул через теплый, с облупившейся краской подоконник. Пахло лекарствами и пеленками. Яшка тихонько подошел к кроватке. Крошечная девочка в распашонке тяжело, неспокойно спала, прижав к бокам сжатые кулачки.
Было ясно, что дышать ей мешала клейкая противная жидкость, скопившаяся в легких. Яшка постоял, напружинив плечи. Накачивая силы, сосредоточивая волю. Накрыл девочку тугим колпаком энергополя. Приказал ему вывести из легких наружу молекулы жидкости — между молекулами мышц, кожи и рубашонки. Морщась от отвращения, собрал в воздухе всю эту гадость в комок и взглядом швырнул его из комнаты между краем занавески и оконным косяком. И сжег невидимой вспышкой… Затем убрал поле и глазами приласкал, успокоил спящего крошечного человека. Щеки у девочки зарозовели, она задышала чище, ровнее. Расслабила ручонки.
Яшка смотрел на девочку с любопытством и с тайной, самому еще непонятной ласковостью: какая кроха! Наверно, еще ничего не понимает…
Девочка забавно улыбнулась во сне. Потом открыла глаза. Сморщила нос и тихонько чихнула. Яшка засмеялся. Девочка вдруг вскинула ножки, дернула ими и села.
— Ты кто? — весело сказал Яшка, хотя, конечно, знал, кто это.
Девочка подползла к барьеру кровати и вдруг неуверенно, колченого поднялась, хватаясь за палочки. Заулыбалась опять. И, держась за верхний брусок, несколько раз резво присела. Словно поплясать захотела.
Яшка засмеялся. И услышал за дверью шаги Вильсона…
— Яшка я! Ты же сам хотел! Вот я и есть! — несколько раз повторил он. И наконец сообразил: Вильсон же не знает его нового имени! — Ну, Шарик я! Белый шарик!
Стасик даже о Катюшке забыл. Сказал тихо, испуганно:
— Врешь…
— Почему? — обиделся Яшка.
«Почему»!.. Нет, Стасик не сомневался, что Белый шарик может превратиться в мальчика. Но разве… в такого вот? В тощего лохматого замухрышку! Не то цыганенок из табора за вокзалом, не то просто беспризорник.
Яшка понял. Переступил на желтых солнечных половицах босыми ногами.
— Я и сам хотел… Ну, чтобы как на портрете у Полины Платоновны. А вышло вон что. Ну, раз я такой…
Что-то сдвинулось в душе у Стасика. И уже не от неверия, а от смущения он глупо сказал:
— Докажи.
Мальчик посмотрел из-под волос уже без веселых искорок:
— Дурак ты, Вильсон. А кто вылечил Катю?
— Ты? — сказал Стасик радостно и виновато (а Катюшка все приседала, держась за планку, и улыбалась).
— А может, ты? — отозвался Яшка уже с ехидцей.
Это была последняя капля. Все изменилось вокруг и в самом Стасике, хлынуло на него горячее счастье. Потому что все разом! И Катька здоровая, и лето пришло, и Белый шарик вот он, живой, настоящий! Главное, что это ОН. А какой с виду, вовсе и не важно… Нет, важно! Замечательно, что он не киношный Тимур, которого Стасик наверняка стеснялся бы, а настоящий веселый Яшка!
Даже у самых сдержанных мальчишек бывают в жизни моменты, когда чувства не сдержать. Потом и вспомнить неловко, а в этот миг в душе кипенье радостных слез. Стасик облапил Яшку, уткнулся носом в его голое плечо, зашептал:
— Хороший ты мой… Ты насовсем пришел, да?
У Яшки сладко защекотало в груди и в горле. Он закашлялся. Погладил торчащие под рубашкой Стаськины лопатки.
— Ну, чего… ладно… Гляди, Катьке надо пеленки менять.
— А ты ее как вылечил? Полностью?
— А чё, наполовину, что ли? Делов-то…
— Мама с ума сойдет от радости!
Мама не сошла с ума. Но радости и правда было много. И страха: а вдруг это лишь короткое облегчение в болезни? Тут же мама потащила Катюшку в поликлинику. Участковая врачиха, недавно предрекавшая печальный конец, была в отпуске. А замещавшая ее докторша рассердилась:
— Что вы морочите голову! Здоровый ребенок!
Потом посмотрела записи в истории болезни и только плечами пожала.
Зямина бабушка сказала, что вечером пойдет в церковь — с благодарственной молитвой Богородице. Мама украдкой сунула ей деньги: пусть поставит свечку, самую большую. Соседи шумно обсуждали счастливое выздоровление младшей жительницы дома. И в общей этой радости никто особенно не обратил внимания на пацана, которого Стасик привел с улицы. Нашел себе нового приятеля, ну и ладно… Мама покормила их макаронами с жареным луком и отпустила Стасика гулять до вечера.
Вот это был день! Наверно, самый счастливый.
Яшка сразу предупредил:
— Ты сегодня меня ни о чем не расспрашивай. Давай жить по-человечески. Будто мы с тобой всегда так, давно…
Стасику того и надо! Он потащил Яшку показывать город. Сперва, конечно, Банный лог и реку. Был паводок, река затопила на левом берегу деревни, и минареты торчали, как маяки… У пристани пыхтели сразу три парохода, и шумела рядом с дебаркадерами толпа, как на ярмарке.
Все это Яшка видел совсем недавно, когда с Дороги попал на берег. Но тогда не обратил внимания, а теперь смотрел на пристанскую жизнь как бы глазами Вильсона. Казалось бы: ну, пароходы, ну, люди. Ну, песня из репродуктора на башенке: «Шаланды, полные кефали…» Но было в этом что-то праздничное, приморское, почти сказочное! И праздник этот на весь день заразил Яшку и Стасика радостью, трепетной, как пароходные вымпела и флаги на ветру…
Потом они пошли в Городской сад. Стасик разменял пятирублевую бумажку, которую на радостях дала ему мама. Два рубля потратили на карусель с деревянными конями, три — на маленькую порцию мороженого. Лизали по очереди зажатый между вафлями молочно-сахаристый кругляшок и млели от удовольствия.
На главной площадке сада в этот день впервые пустили фонтан. Струи били из рогов чугунного оленя и сыпались в круглый бассейн. Там, конечно, шум, визг, брызганье — настоящий морской бой. Кое-кто залез через бетонный барьер в воду, а один даже упал — прямо в штанах и рубахе. Столько хохоту! Порезвились от души и Яшка со Стасиком. Пока всех не разогнала тетка в брезентовом фартуке. Она орала и махала метлой…
Яшка и Стасик отдышались на лужайке у изгороди.
— Во, психопатка, — сказал Стасик, поглядывая сквозь кусты. — Жалко ей, что люди побрызгаются.
— А мне понравилось! — возразил Яшка. — Приключения и погоня!.. Вильсон, может, она это нарочно? Чтобы всем интереснее сделалось?
Яшка был еще наивный, не очень знакомый с жизнью.
Когда немного обсохли, Стасик предложил:
— Пошли в другой сад, в Андреевский. У меня там пацаны знакомые. Или в футбол поиграем, или еще как-нибудь. Айда?
— Айда! — вскочил с травы Яшка. — Мне все интересно! Хоть куда, лишь бы с тобой!
Но ребят в Андреевском саду они не встретили, а у дверей Клуба железнодорожников висела афиша — о том, что идет американское кино «Путешествие Синдбада».
— Цветное… — завздыхал Стасик. — Я его ни разу не видел, а ребята в школе говорили, что картина — во!.. А деньги мы прогуляли.
Яшка почесал кудлатое темя и зачем-то бухнулся коленками в траву. Низко нагнулся.
— Ты чего? — испугался Стасик.
— Да ничего… Кузнечик тут, я поймать хотел… — Он запустил пальцы в карман на трусиках, которого Стасик раньше не замечал. Вынул две новенькие трешки. — Такие годятся?
— Ага… Откуда у тебя?
— Командировочные выдали, — уклончиво пошутил Яшка и начал отклеивать от коленок липкую чешую тополиных почек. Не стал признаваться, что деньги вместе с карманом сию минуту сотворил из листьев подорожника.
…Кино восхитило одинаково и Стасика и Яшку.
— Только, по-моему, зря этот джинн-мальчишка превратился совсем в обыкновенного человека, — сказал Стасик. — Маленько волшебства все-таки не мешает. А?
— Не знаю, — вздохнул Яшка. — Мне сейчас хочется стать совсем-совсем обыкновенным.
Стасик глянул на него украдкой и застыдился своих слов. Он ведь совершенно забыл, кто на самом деле этот веселый, растрепанный и слегка чумазый Яшка.
Легкая тень отчуждения легла между ними. Нет, не отчуждения, а неловкости и какой-то опаски. Стасик сердито задавил в себе это чувство. Сказал деловито:
— Ночевать у нас будешь, да? Мама согласится, не бойся.
Был уже вечер, они шли по Первомайской улице, и низкое солнце мелькало над заборами среди рябин.
— Не… На ночь я уж к себе. А то мало ли что…
Стасик загрустил, но сказал понимающе:
— Попадет?
— Крик подымут. Особенно Желтые тетушки.
— А еще придешь? — Стасик вдруг очень заволновался. — Ты ведь не последний раз, да?
— Приду, приду! — Яшка переливчато засмеялся. — Завтра же! — И не осталось между ними даже намека на тень.
— А отсюда… как уходить будешь? Можно посмотреть?
Яшка слегка насупился. Еще днем приметил он у берега ржавую баржу, наверняка пустую. Туда он и заберется, поглубже в трюм. И тогда уж… Потому что не превращаться же в статую на глазах у Вильсона! Белый шарик знал характер друга и понимал, как это ударит по Стаськиным нервам… И куда Вильсон денется с каменным пацаном в тряпичных трусиках и майке? И сколько набежит любопытных… А в трюме скульптуру никто не обнаружит. Вряд ли есть желающие шастать ночью по глубоким железным закоулкам. И уж тем более никогда не полезет в трюм Вильсон, Яшке-то известно, как не любит Стасик глухие и темные помещения. Конечно, Вильсон не виноват в этом страхе, просто натерпелся, бедняга…
— Ты проводи меня до реки, а там уж я сам, один… Смотреть не надо…
Опять грустно и с пониманием Стасик сказал:
— Тайна, да?
— Не тайна, но… может не получиться, если кто-то смотрит. Импульс не пойдет. И тогда… вдруг какое-нибудь межзвездное нарушение… — покривил душой Яшка.
По Банному логу они опять вышли к пристани, оттуда к станции Река и поднялись до половины откоса. Яшка нашел место, где выступ берега скрывал от глаз баржу.
— Вот здесь и стой… Я пойду, а ты не смотри за мной и медленно считай до ста. Обещаешь?
— Честно-пионерско. — Стасик взялся за кончик галстука (он так и гулял сегодня в «парадной форме»; ох и будет от мамы за перемазанную рубашку!). — Значит, до завтра?
— Честно-пионерско, — серьезно сказал Яшка. Он, если строго рассуждать, не имел права давать такое слово, но Стасик поверил. Яшка подержал Стасика за локти горячими пальцами и прыгнул за выступ, в бурьян…
Через минуту Яшка нырнул в люк на железной палубе. Ушибаясь, плутая в запахах ржавчины, забрался в дальний трюмный отсек. Сел, съежился, уткнулся лбом в колени. И невидимым лучом ушел сквозь пространство.
Побежали, по-ребячьи запрыгали счастливые летние дни. Потом Стасику казалось, что лето промелькнуло стремительно. Однако пока оно шло — было бесконечным.
…В один из первых дней Яшка познакомился с Полиной Платоновной. Вот как это случилось. Никого дома не было, кроме ребят, уснувшей Катюшки и Зяминой бабушки, которая за ней присматривала. И Стасик решил показать Яшке фисгармонию.
— Смотри, педали надо давить по очереди, а клавиши нажимать… Вот… — Стасик сел к инструменту и довольно ловко сыграл «Капитан, капитан, улыбнитесь…».
— Пусти-ка… — попросил Яшка.
— Только сильно не жми, а то Катька проснется, громче этой штуки загудит.
— Не проснется, — рассеянно отозвался Яшка. Поставил босые ноги на педали. Положил на клавиши пальцы с грязными костяшками и нестрижеными ногтями. Качнул, надавил. Низкая, но чистая нота вошла в тишину. Яшка пальцами левой руки пробежал по клавишам, вплел в эту ноту робкий мотив. Послушал, наклонив к плечу голову. Не очень уверенно, однако так, словно уже знаком с инструментом, заиграл двумя руками. Что-то неровное, осторожное, печальное… И вдруг старенькая фисгармония вздохнула, как великан. Незнакомой, берущей за душу музыкой раздвинула комнату, впустила в нее ласково-тревожное пространство, пересыпанное огоньками, похожими на окна и фонарики далекого города… Это была странная песня, где сплетались и колыбельная, и мелодия дальних дорог. А потом в ней зазвучали Стаськины сны с гудящим под ветром такелажем и пальмовыми берегами…
Яшка вдруг оборвал игру и оглянулся. И Стасик…
В дверях стояла (как в прошлый раз!) Полина Платоновна. Маленькая, скособоченная, седая. Держалась за косяк, будто у нее кружилась голова. Смотрела на Яшку, а глаза у нее были необычно синие. Впрочем, Стасик лишь мельком отметил это, музыка не сразу отпустила его.
Яшка встал. Не как застигнутый врасплох растрепанный Яшка, а будто воспитанный ребенок в просторной гостиной у рояля. Сдвинул пятки, опустил руки, наклонил голову.
— Где ты научился так играть, мальчик?
Он сказал полушепотом:
— Я не знаю… Извините, я просто так… Играл, вот и все.
— Феноменально… А чья это музыка?
— Я… не помню. Извините, — опять сказал Яшка.
Полина Платоновна подошла, положила сухую ладонь на Яшкину кудлатую голову, слегка запрокинула ее.
— Откуда ты, мальчик?
— Он… из детдома, — бухнул первое, что пришло в голову, Стасик. — Яшка, пошли! Мама на рынок сходить велела!
Они и правда пошли на рынок за зеленым луком, и по дороге Яшка спросил:
— А почему ты сказал, что я из детдома?
— А что надо было сказать? С неба упал?.. Слушай, а ты в самом деле не учился играть?
— А разве музыке учатся? Она у меня сама собой… Не знаю как…
Конечно, вечером Полина Платоновна сказала маме, какой, оказывается, талантливый друг у Стасика. И мама наконец спохватилась:
— Слушай, я давно собираюсь спросить. Этот приятель твой… Яша, кажется? Он откуда? Правда, что из детдома?
— Ага, из Заречного, — вздохнул Стасик. В Заречном поселке в самом деле был детдом. Далеко, на отшибе. В городе на «заречников» косились: недобрая была у детдомовцев слава. Стасик мамины опасения понимал и начал вдохновенно сочинять. Яшка, мол, не такой, как другие: не курит, не ворует и даже никогда не ругается. — Мы на берегу познакомились, когда он один гулял. Он из детдома часто уходит, потому что не нравится ему там…
— А воспитатели не наказывают его за отлучки?
— Не-е… Там только вечером ребят считают, сейчас ведь каникулы. А днем если кого нет, другим в обед лишняя порция достанется…
Кое-что о нравах Заречного дома Стасик слыхал от ребят и потому врал натурально. Мама вздохнула:
— Да, видать, кормят их не очень. Тощенький совсем… А почему он такой косматый? Ведь все детдомовцы стриженые…
— А… он не хотел стричься, упирался, как мог. А сейчас их парикмахер в отпуске…
— И раздетый все время бегает, в трусиках и майке. А сегодня день такой прохладный.
— Потому что… большие пацаны у него одежду стырили… то есть стащили. На папиросы поменяли, — опять выкрутился Стасик. Мама только головой покачала.
На следующий день было воскресенье, все оказались дома. И едва Яшка появился, женщины дружно взялись за него. Нет, ни о чем не расспрашивали, понимали, что нельзя бередить детдомовскому мальчонке душу, но зато весело и решительно вымыли его, остригли ногти, позвали Маню с машинкой и ножницами…
— Ох и зарос! — удивлялась Зямина мать. — Зинаида, а ну иди с кухни! Не видала,как мальчишек стригут?
— Только не очень коротко, — тревожилась Полина Платоновна. — Жаль такие волосы… Левушка тоже не любил коротко стричься. Его даже девочкой дразнили иногда…
Яшка подчинялся женским заботам без смущения, охотно.
— Я Стаськину ковбойку Яше подарю, — сказала мама. — Хотела еще и брюки серые, да посмотрела — там дыра на дыре…
— А пойдем-ка, Яша, со мной, — позвала Полина Платоновна. И увела его — чистого, подстриженного — к себе.
Скоро Яша появился перед всеми в костюме мужественного военно-полевого цвета. Это были штаны до коленей и рубашка, подпоясанная желтым ремешком, как гимнастерка. На рукаве — вышитый значок: белые поленья и оранжево-красное пламя костра.
— Левушка носил… Был у них отряд имени Первой Конной, и он там горнистом… На сборы ходил в этой форме и на первомайский парад… Да не успел износить, вырос…
Все примолкли, будто сам Левушка появился здесь и тихо сел в сторонке. Многие ведь его знали и помнили. А мама… Она, может быть, Катю вспомнила. Не нынешнюю Катюшку, а старшую Стаськину сестру.
Зямина мать наконец сказала:
— Дак он же истреплет ее за неделю, красоту такую. На их, на окаянных, все горит.
— А и пусть треплет, — отозвалась Полина Платоновна негромко и суховато. — Не дело это, чтобы ребячья одежда лежала недоношенная. Ни от чего это не спасает…
Яшка смущенно переступил босыми ногами.
Но нашли для него и сандалии…
Тетя Рита, Зямина мать, оказалась права. Очень скоро Яшка извозил и пообтрепал свой костюм так, как Левушка не сумел это сделать за все пионерские годы. Потому что жизнь у Яшки и Стасика была бурная. Во-первых, они часто играли в зарослях на берегу. И в индейцев, и в партизан, и в «штурм крепости» (иногда и Зяму брали с собой, и еще семилетнего Вовку Пантюхина, племянника парикмахерши Мани, — чтобы побольше народу было при штурме). А еще неподалеку от Банного лога был пустырь, который назывался «полянка». Там гоняли залатанный кирзовый мяч местные мальчишки. Когда они увидели, как играет в футбол Яшка, то чуть не каждый день приходили звать его. И Стасика заодно.
Стасик Яшкиным успехам не завидовал. Яшке и полагалось быть самым ловким, самым смелым. И рядом с ним Стасик испытывал защищенность от всех бед, от всех недругов…
А потом наступил день Стаськиного торжества, день Великого Отмщения. Судьба привела на полянку Бледного Чичу. Судьба — несчастливая для Чичи и его дружков.
Дружков этих было и на сей раз трое. Некий невзрачный Чебик (он зимой вместе с другими отбирал у Стасика снегурки), пухлый аккуратный Бомзик в вельветовом костюмчике и конечно же Хрын!
Ребята перестали играть. Видимо, Чичу знали здесь и не очень-то любили. Он вошел на полянку вихляющей походочкой.
— Физкульт-привет! Где «Динамо», где «Спартак»? Кто не скажет, тот дурак.
— Ты и есть последнее слово, — заявил в ответ Стасик. Нельзя сказать, что было совсем не страшно. И все же он чувствовал — настало время! Посмотрел на Яшку. Яшка все понимал.
Чича Стаськиным словам удивился. И обрадовался:
— Ви-ильсон! Матросик! Ты что-то сказал, а?
Будь он поумнее, понял бы: Стасик зря нарываться не будет, есть у него какой-то боевой резерв. Но это же смешно и непостижимо — бояться Вильсона!
— Ах ты, моя курочка морская! У-тю-тю… — Чича растопырил пятерню и, приседая, пошел к Стасику. — Ох, а это кто? Что за новая фотография? — Он увидел Яшку. Тот быстро встал к Стасику спиной. Прижался.
Это твердое прикосновение полностью выгнало страх из Стасика. Пусть только подойдут!.. И они подошли — с четырех сторон. С ухмылками, с вихлянием. Ближе всех оказался Бомзик. Стасик не стал ждать — первым въехал ему ладонью по мягкому, как пельмень, уху! И тут же — костяшками по носу! Бомзик пискнул, присел. Стасик, яростно вдохновившись, обернулся к Хрыну. Тот мигал. Стасик нагнулся — и головой ему в пузо! Пришлось, правда, оторваться от Яшкиной спины, но это уже не имело значения. Бомзик скулил, Хрын сгибался, таращился и хлопал развесистыми губами… Чича где?!
Чичу и Чебика лупил Яшка. При этом он похож был не на мальчишку, а на какое-то стремительное существо с десятком рук и ног — так они мелькали, осыпая врагов пинками и тумаками. Он летал между Чебиком и Чичей, и те, ошарашенные, почти не сопротивлялись. Чебик наконец побежал, обняв голову, а Бледный Чича (грозный Чича!) упал на четвереньки и завопил:
— Псих! Чё лезешь, тебя трогали?! Васяне скажу, он тебя… а-а-а! Уйди. Гунычу скажу, зарежет! Пусти, псих!!
Завершила короткий этот бой кавалерийская сцена. На глазах у притихших зрителей-футболистов Чича быстро-быстро бежал на локтях и коленках по заросшей клевером канаве, а Яшка сидел на нем задом наперед и ритмично впечатывал ему в штаны снятую с себя сандалию…
Но Яшке все-таки досталось.
— У тебя из носу кровь капает…
Яшка засмеялся, остановил кровь легким взмахом ладони. Но бурые капли уже успели испачкать на груди рубашку.
— Надо застирать, — озабоченно сказал один из мальчишек. — А то будет вам дома… Идите на колонку.
— Лучше на берег, — решил Яшка.
Был уже вечер. С обрыва Яшка и Стасик спустились по лестнице к станции, а оттуда к воде. Выстирали рубашку. Яшка так и натянул ее — мокрую. Стасика аж передернуло.
— Холодно ведь!
— Не-а. Сейчас высохнет.
И правда, рубашка высыхала на глазах. Стасик вздохнул. Он не очень любил, когда Яшка демонстрировал свое волшебство. Пусть лучше будет совсем обыкновенным… Хотя, надо признать, сегодня Яшкины неземные способности очень пригодились.
— Здорово ты их всех разнес! — радостно вспомнил Стасик.
— Почему я? — искренне удивился Яшка. — Мы же вместе.
— Ну уж, «вместе». Я только чуть-чуть, а ты вон как! Хорошо все-таки, когда в тебе это… звездная сила.
Яшка удивился еще больше:
— Какая сила? Я про это и не помнил. Просто лупил их! За все, что было… За то, как они коньки у тебя… И в лагере… — Он посопел, вытер нос рукавом с поблекшей вышитой эмблемой. И сказал, насупившись от неловкости: — Если вдвоем, то можно без всякой звездной силы.
И Стасик — Яшкин друг Вильсон! — опять возликовал в душе.
Да, не по нраву было Стасику Яшкино мелкое волшебство. Эти фокусы с трешками из подорожников, с лишними пульками для пневматических ружей, когда стреляли в тире Городского сада. Или с горстями карамели, которой он угощал на полянке мальчишек. С одной стороны, вроде бы приятно, интересно. А с другой… Какое-то ревнивое беспокойство портило Стасику радость. Раньше, когда Белый шарик еще не стал Яшкой, Стасик совсем не прочь был попользоваться его колдовской силой. А сейчас хотелось, чтобы Яшка был обыкновенным пацаном… И еще хотелось, чтобы он пореже исчезал в непонятных, чужих для Стасика пространствах Великого Кристалла…
Яшка все это чувствовал и не злоупотреблял фокусами. Однако совсем без них было не обойтись. Например, когда нужна стала справка из детдома… Впрочем, это случилось не скоро, в начале августа. А пока дни бежали вполне беззаботно. Катюшка (вот тут спасибо Яшке огромное!) росла здоровая и веселая. Очень рано стала говорить и в июне уже произносила: «мама», «фасик» (что означало «Стасик») и «кисей» (то есть «кисель»). Мама тоже повеселела, реже гоняла Стасика по всяким хозяйственным делам (пусть погуляет на каникулах) и даже стала отпускать с Яшкой купаться на мелководье.
Ох и радость это была: нырять с плеч друг друга или с хохотом брызгаться, стоя по грудь в теплой желтоватой воде! Или бросить мячик и плыть к нему наперегонки!
Один раз позабыли резиновый мячик дома, и Яшка сказал:
— А давай шарик. Ты же его всегда с собой носишь.
Стасик достал из кармана белый целлулоидный мячик — прежнее жилище Яшки (когда Шарик Яшкой еще не был). Швыряли его друг другу, гонялись за ним. А потом Яшка совсем развеселился и закинул шарик далеко-далеко: тот еле заметным поплавком запрыгал на желтой ряби. Стасик забеспокоился:
— Мне туда не доплыть.
Яшка, который мог бы, конечно, переплыть и Черное море, видно, решил не хвастаться перед Вильсоном.
— Ох, я тоже не доплыву.
— Ну что ты придуриваешься!
— Да правда! Я же пока только по-собачьи умею, как и ты…
— Пропадет ведь шарик!
— Подумаешь! Пусть плывет! Зачем он, если я и так всегда здесь! — беззаботно сказал Яшка.
И Стасика опять окатило теплым счастьем…
Случалось, что Яшка исчезал суток на двое-трое. А один раз не появлялся даже неделю. И не только потому, что идея Всеобщего Резонанса требовала труда от всех шаров и от Белого шарика в том числе. Просто Яшка чуткими нервами угадывал, когда Стасик уставал. От игр, от беготни по знойным улицам, от реки и даже от него, от Яшки. Сам Стасик ни за что не признался бы в такой усталости. Но все же было хорошо иногда посидеть одному дома, повозиться с Катюшкой, поваляться на кушетке с книжкой или поиграть в шашки с Зямой, которая очень ревниво относилась к Стаськиной дружбе с Яшкой…
Мама говорила:
— Что это твой друг ненаглядный не появляется? Я даже соскучилась.
— Воспитатели строгие, — вздыхал Стасик. — Особенно две Желтых тетушки. Такие зануды…
— Почему они желтые?
— Ну, прозвище такое. А есть еще Белый шар. Он у них главный… Не пускают Яшку.
Но скоро Яшка возникал опять — веселый, кудлатый. Он удивительно быстро оброс. А вернее, просто забыл, что надо превращаться в подстриженного мальчика. Ведь мраморный-то мальчишка, спрятанный в трюме баржи, был с локонами…
Однажды после трехдневной разлуки Стасик и Яшка так обрадовались друг другу, что загуляли на целый день. Сперва купались — до гусиной кожи и посинения, затем, сотрясаясь крупной дрожью, отогревались на горячем песке, после этого лезли в воду снова. Потом пошли на полянку, где компания под руководством конопатого Витьки Петуха строила «машину», чтобы кататься на ней по горкам Банного лога. «Машина» была обыкновенная двухколесная тележка, на каких обычно возят кадушки от водокачки. Между оглоблями приспособили третье колесо, и Витька назвал эту конструкцию научным словом «трицикл».
«Трицикл», погромыхивая, прыгал по горкам вниз, бабки у калиток не сердито ругались, куры мчались в подворотни, а двое-трое пассажиров орали от восторга. Остальные ребята бежали и придерживали «машину» за веревку, чтобы не занесло.
Но в конце концов не удержали. И веселье вмиг кончилось, потому что оказалось: маленький Вовка Пантюхин сидит в лебеде, тихонько плачет и встать не может. На плече кровь, а левой рукой пошевелить нельзя, видать, вывихнута.
Ох и перепугались все! И дома достанется, и Вовку жалко.
Яшка положил ему на плечо ладони:
— Не плачь…
Вовка всхлипнул еще, хныкнул, мигнул… и заулыбался осторожненько. Царапины затянулись на глазах. Яшка легонько потянул его за руку:
— Не бойся… Вот и все. Не болит?
— Не-а… — Вовка заулыбался уже шире — заплаканный, щербатый, доверчивый. И встал…
Больше в тот день не катались. Петух сказал, что нужно усовершенствовать тормозную систему. Погоняли на полянке мячик и разошлись. Есть захотелось. Но Стасик и Яшка обедать не пошли. Понимали в глубине души, что добром это не кончится, но слишком уж беззаботное было у обоих настроение. Стасик на сей раз не стал дуться, когда Яшка, отвернувшись, превратил подобранный в канаве вылущенный подсолнух в половинку мягкого каравая. Сказал только:
— Опять лишнюю энергию тратишь.
— Ага, — вздохнул Яшка. — А есть-то охота.
Веселые и вольные, как два воробья, заскакали они, запрыгали через весь город в клуб сетевязальной фабрики, где шла старая, но замечательная кинокомедия «Цирк». Об этом они прочитали на афишной тумбе на углу Пароходной улицы. Однако афиша наврала: самый ранний сеанс начинался не в четыре часа, а в шесть. Ну и ладно! Погуляли еще по улицам, поторчали у витрины «Электротоваров», поглазели на новинку: игрушечную железную дорогу (паровозик и вагончики бегали, светофор мигал)…
Фильм был длинный, кончился около восьми. Вечер уже. Чтобы скорее добраться до дома, пошли напрямик, через стадион, потом через лог (не Банный, а настоящий овраг). Торопились, беспокоились. Прошедший длинный день гудел в головах — солнцем, усталостью и музыкой из кино. Стасик в маршевом ритме насвистывал колыбельную, под которую в фильме баюкали негритенка. Потом сказал:
— Интересно, где такого взяли, чтоб в кино снимать? Неужели правда из Америки?
— Может, покрасили?
— Не-е, видно же, что настоящий… Ох, Яшка, а что, если бы ты однажды в негритенка превратился?! Вот толпа бы за нами ходила! Конечно, у нас равноправие, но все равно бы глазели…
— А мы и так будто негры. Только местами, — вздохнул Яшка. — Мама твоя опять скажет: «По каким трубам вы лазали! Коленки как у арапов!»
— Она не только это скажет, — затуманился и Стасик. — Мы еще так подолгу ни разу не гуляли. Будет мне…
— Я с тобой пойду. Двоим-то, может, меньше попадет.
Солнце уже катилось за крыши.
— Давай, Яшка, скорее!
Но на пути к дому задержало их еще одно происшествие. На углу Пароходной и тихого Степного переулка Стасик замер, дернул Яшку к себе, оба укрылись за афишной тумбой.
— Смотри… Во, гад! Неужели опять к нам намылился?
— Кто?
— Да Коптелыч же! Помнишь, я рассказывал?
Коптелыч — сутулый, словно боящийся чего-то — семенил по мосткам вдоль забора.
— Вынюхивает что-то, паразит, — понимающе отозвался Яшка.
От столба к тополю, от тополя к палисаднику они двинулись за Коптелычем. Тот скоро нырнул в калитку у неприметных ворот. Стасик и Яшка прижались носами к щелям в воротах.
Коптелыч в дом не пошел. Юркнул в легковушку, стоявшую посреди двора. В зеленую трофейную «БМВ». Тут же с крыльца спустился дядька — в штатском пиджаке, но в голубой фуражке с малиновым околышем. Пошел открывать ворота. Яшка и Стасик шарахнулись, залегли в травянистом кювете.
Машина выехала. Дядька — уже без фуражки — вылез, притворил ворота, сел в машину опять, «бээмвэшка» укатила.
— Ну вот, — сказал Стасик, сдувая с губ семена одуванчика. — Правильно мама говорила, что он с этими…
— Да может, это все случайно. Подумаешь, фуражка. Может быть, это какой-нибудь демобилизованный…
— А машина-то! Она ихняя. Весь город ее знает.
— Ну и пусть! Не к вам ведь они поехали!
Но Стаськино настроение угасло — так же, как угасал над Пароходной улицей день. Зачем они следили за этим шпионом и пьяницей? Только время потеряли, и от мамы влетит еще больше…
Мама развешивала во дворе Катькины ползунки и пеленки. Оглянулась на звяканье калитки.
— А! Ну-ну… Явились, голубчики.
В сумерках не очень различимо было ее лицо, но Стасик знал,
— Я все соседние улицы обегала, всех ребят попереспрашивала! Где? Куда девались? Может, уже на дне реки искать?
— Ну уж, на дне… — осторожно сказал Стасик.
— Ты мне поговори! Где вас носило?! Смерти моей хотите?!
Надо же такие слова сказать!
— Но мы ведь никуда не пропали! — Стасик для убедительности прижал к груди кулаки. — Мы — вот они! Значит, надо не ругать, а радоваться!
— Да-а?.. — Мама если и обрадовалась, то как-то странно. — А ну-ка иди сюда… радость моя…
И он подошел. И мама, вздохнув, огрела свою ненаглядную радость мокрой пеленкой между лопаток. И Стасик возликовал, потому что вот и все: не будет, значит, долгих выговоров и упреков! И вдруг подскочил Яшка:
— А меня тоже! Потому что мы вместе! У нас равноправие!
— С удовольствием, — сказала мама и вытянула пеленкой Яшку. Опустила руки и засмеялась. — Нет, ну в самом деле… Варвары вы… Теперь вот еще пеленку заново стирать, вы же, как черти, чумазые…
— Как арапы! — радостно откликнулся Яшка.
— Молчи уж, арап… Как ты теперь к себе в Заречный-то пойдешь? В такую даль один, на ночь глядя. Еще и от воспитателей влетит.
Яшка незаметно лягнул Вильсона и сообщил:
— А я отпросился. Ну, чтоб у вас переночевать…
— Ах как приятно! Одного шалопая мне, конечно, мало!
— Ну, ма-ма! — завопил Стасик радостно и тревожно: вдруг она не разрешит?
— Ладно. А за все ваши фокусы завтра с утра — подневольный труд на плантациях. Будете окучивать картошку не только на нашей грядке, но и у Полины Платоновны. У нее спина болит.
— Подумаешь, «подневольный»! — Яшка встал наруки. — Мы и так!..
— А теперь марш по воду! Мне полоскать надо.
Вода была рядом, в колодце на огороде. Стасик и Яшка бросились в сени за ведром.
— Не греметь там, Катю разбудите!
— Ага!.. «Гремя огнем, сверкая блеском стали, пойдут машины в яростный поход!» — ликующе вопил Стасик. — «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин!..»
— Вот он пошлет тебя сейчас… — пообещала мама.
Стасик смеялся и барабанил по ведру…
Но на огороде он притих, и Яшка тоже. Над грядками стлался не то туман, не то какая-то дымка. Кто-то шелестел в ботве. Над забором висел большой розово-желтый полумесяц. Близкий-близкий, можно камушком добросить.
Повесили на крюк ведро. Цепь зазвенела, ворот заскрипел — будто брашпиль в кинофильме «Робинзон Крузо». Потом плеснуло, забулькало внизу. Вдвоем Стасик и Яшка завертели гладкую железную ручку, ухватили дужку, поставили плещущее ведро на край сруба. И, не сговариваясь, глянули вниз.
В черной квадратной глубине вздрагивал желтый светлячок.
— Ух ты… — сказал Яшка. — Что это там?
— Может, месяц отражается? — прошептал Стасик.
— Что ты… Месяц, он вон где.
— А что тогда? — Стасику страшновато стало и очень интересно. Сказочно так…
— Подожди…
Вода успокоилась. Желтое дрожащее пятно успокоилось тоже. И превратилось… в окошко! Маленькое, с переплетом, как буква «Т». Словно прятался в колодезной мгле чей-то домик.
— Видишь? — прошептал Яшка.
— Ага…
— Значит, правда.
— Что?
— Я где-то слыхал, что, если так вот смотреть в темную глубину, окошко покажется. Неизвестно откуда… Только…
— Что? — опять прошептал Стасик.
— Ну, не всякому оно покажется, а тому… ну, в общем, если он хороший человек.
— Что ж, значит, мы ничего люди, — вздохнул Стасик. — Мама ведь нас простила…
— Про тебя-то я и не сомневался…
— А про себя сомневался, что ли? — сердито спросил Стасик.
— Я вообще сомневался… что человек.
— Ну и дурень, — сказал Стасик с маминой интонацией.
Мама закричала со двора:
— Где вы там опять провалились?
— Идем? — откликнулся Стасик. И чтобы Яшка не обиделся на «дурня», спросил: — А где ты слышал такое? Про окно?
— Не помню. Может, от Лотика в Реттерхальме… У каждого существа в Кристалле должен быть свой дом с окошком…
Они потащили ведро. Вода выплескивалась на ноги, холоднющая. Зато в воздухе тепло пахло сладким пасленом. Месяц светил в спину и тоже будто немножко грел.
— Яш, а давай сделаем свой домик! На двоих! Вроде шалаша. И с окошком! Ночевать там будем.
— Давай! — обрадовался Яшка. — Лишь бы Зяма к нам туда не лезла…
Они умылись на дворе под гремящим рукомойником. И через минуту уплетали со сковородки картофельные котлеты со шкварками. Так, что щеки скрипели, будто мокрая резина.
— Ой, — спохватился наконец Стасик. — Мама, ты ведь сама-то еще не ужинала?
— До ужина мне было, когда вас где-то носит нелегкая?.. Оставьте мне котлетку.
— Мы три оставим. Мы налопались до треска. Ага, Яш?
Яшка мягко положил вилку, подпер подбородок и смотрел на маму. Стасик тоже на нее посмотрел. Мама у двери склонилась над корытом, спиной к ребятам. В темных гладких волосах ее, в тугом валике на затылке блестели под лампочкой седые нити. Стасику вдруг стало так жаль маму, что намокли глаза. Яшка посмотрел на него — внимательно и чуть виновато, — потом снова отвернулся. Тихо дохнул на ладонь, вытер ее о лоб, медленно протянул руку в сторону мамы. Словно хотел дотянуться, погладить ее по голове. Не дотянулся, конечно, ладонью провел по воздуху… Седина стала быстро темнеть и пропала.
Стасик, чтобы не разреветься, закусил губу и стал разглядывать узор на потертой голубой клеенке.
Сосед Андрей Игнатьевич подарил ребятам (несмотря на ворчание тети Глаши) два листа фанеры, кусок толя для крыши и большой обрывок рыболовной сети. Поэтому домик соорудили быстро. Поставили его в углу двора, у забора, где росли старые кустистые рябины. Вместо передней стенки натянули сеть, вплели в нее ветки и всякую траву. Как в лесной хижине. Но и окошко, будто в настоящем доме, сделали тоже — в боковой стене. Для него нашлась настоящая маленькая рама с переплетом — видимо, от чердачного окна. Раскопали ее под навесом среди старой мебели. Стекол в раме не было, но Стасик и Яшка затянули ее промасленной бумагой. Смотреть сквозь такое окно нельзя, зато оно хорошо светится, когда в хижине керосиновая лампа.
— Только не спалите свой дворец и себя, — говорила мама.
— Мы осторожненько…
Подмазывалась, конечно, к ним Зяма. Чтобы приняли в жильцы домика. Стасик и Яшка не гнали ее откровенно, однако не очень и приветствовали. Зяма дулась и один раз даже ревела. Но скоро мать отправила ее в лагерь на третью смену.
А маленького Вовку Пантюхина они всегда встречали по-хорошему. Он был трудолюбивый и ничуть не надоедливый.
Из поленьев и досок соорудили топчан, из старых ватников — постель. Теперь оставалось главное: чтобы Яшка мог ночевать здесь часто, не вызывая ни у кого подозрения.
И однажды вечером на кухне (когда Яшки не было) Стасик начал подъезжать к маме:
— Напиши письмо в детдом, чтобы Яшку отпустили пожить у нас. Ну, хоть на недельку!.. Спать в домике будем. А днем мы — и на рынок, и за хлебом, и посуду мыть, и пол…
— Свежо предание… — вздохнула мама. Она чего-то опасалась.
— Ну, что он, много лишнего, что ли, съест у нас? — в сердцах сказал Стасик.
— Дурень ты. Разве я об этом?
И вдруг вмешалась Полина Платоновна, которая варила на керосинке тыквенную кашу:
— Галина Викторовна, давайте я письмо напишу. Что приглашаю мальчика на свою ответственность. Мне будет приятно…
— Да что вы! — смутилась мама. — Я и сама…
— Нет-нет, позвольте мне. Очень вас прошу…
Так и сделали. А в ответ на письмо Яшка соорудил из тетрадного листа справку с лиловым штемпелем Заречного детдома и сообщением, что «воспитанник Скицын Яков 10-ти лет отпускается на каникулы к гр. Подбельской П.П. (Катерный пер., 3), на жительство и под ее ответственность с 4-го по 14-е авг. 1948 г.».
— А фамилию-то ты зачем такую сделал? — смущенно сказал Стасик. — Неправдоподобно как-то…
— Ох… Само получилось. Я же не знал какую… Теперь фиг переделаешь, я справку уже показывал тете Поле.
— Ладно. Может, не заметят.
Полина Платоновна ничего не спросила, а мама, конечно, сказала:
— Это что же? У Яши такая фамилия, как у нас?
— Да! — вывернулся Стасик. — Мы, когда познакомились, сами удивились! Мы, наверно, потому и подружились, верно, Яшка?
Тот добавил правдоподобную деталь:
— Ага!.. Вообще-то, у меня правильно писать надо «Скитцын», да в детдоме всегда путают…
— Ну и ну… — Мама покачала головой.
— А у тебя седина пропала! — быстренько сменил тему Стасик. — Ты заметила?
— Еще бы! На работе все мне только об этом и говорят. Спрашивают, не покрасилась ли так ловко. У тебя, говорят, парикмахерша знакомая. А я что, с ума сошла на старости лет волосы красить?
— Никакая не старость лет! Не выдумывай.
Иногда по ночам налетали грозы, и тогда в домике было жутковато, но все равно здорово. Дождь барабанно лупил по крыше, фанерные стены гудели, как гитарный корпус, в щелях и промасленной бумаге зажигалось белое пламя молний. Гром трахал, как снаряды в кино про войну. А Яшка успокаивал:
— Не бойся, Вильсон, я отведу напряжение, когда молния близко.
— Да не боюсь я, — с боязливым восторгом шептал Стасик и прижимался под одеялом к теплому надежному Яшкиному плечу…
Но чаще ночи были ясные, и зеленоватыми лучами пробивалась сквозь траву и сеть луна. Тогда Вильсон и Яшка вели долгие разговоры. И Стасик понял, что не всегда Яшка веселый и беззаботный… Однажды Яшка сказал:
— Иногда думаю: кто же я все-таки на самом деле?
— А разве… ты не знаешь?
— Бывает, что и не знаю. Белый шарик или Яшка?
— Ну… и то и другое…
— А можно ли, чтобы и то и другое? Человек и звезда…
— Но… ведь можно же! Раз ты есть, вот такой!
— А какой?.. Вильсон, знаешь, это я благодаря тебе понял, как хорошо быть звездой. Раньше казалось, что все обыкновенно, а когда стал тебе рассказывать про те свои дела, про Кристалл, то будто со стороны увидел…
— Ну и хорошо. — Стасик подавил невольную зависть.
Яшка сказал печально:
— А чего хорошего? Звезда-то из меня так, третий сорт… Или еще хуже. Шары правильно ругают…
— Чего правильно! Ты черное покрывало уничтожил!
— Ну, уничтожил… И еще кое-что сделал, только все равно мало. И даже там веду себя как человек.
— А это, что ли, тоже плохо? — спросил Стасик ревниво.
— Не в том дело. Если бы я человек был настоящий…
— А ты какой? Искусственный, по-твоему?
— Может, и да… Я иногда боюсь, что просто играю в человека. Вы тут на Земле живете так… по-настоящему. Трудности всякие бывают и горе. А я будто на праздник прихожу, в гости.
— Ничего себе «в гости»! Ты вон сколько хорошего сделал!
— Опять потому, что я не человек, а… шарик. А вот если совсем по-человечески, я, наверное, не умею.
Стасик помолчал, отодвинулся даже чуть-чуть. Спросил с тяжкой неловкостью, с боязнью горького открытия:
— А вот со мной… то, что ты подружился… Это, значит, тоже играешь?
— Нет, — выдохнул Яшка. — Это как раз по-настоящему… Иначе зачем бы я приходил к тебе? Ты, Вильсон, для меня… все равно что весь Кристалл.
— И ты… Для меня…
Даже ночью, когда почти не видишь друг друга, даже шепотом — не очень-то легко делать вот такие, от души, признания. Связывает язык тяжкое смущение. Зато, когда скажешь, тепло становится и свободно — как на горячем от солнца берегу! И Стасик торопливо зашептал:
— Понимаешь, мне все равно. Звезда ты или комета или… ну, самый простой мальчик. Главное, что это ТЫ. И ты не бойся, ты еще много хорошего сделаешь. И по-звездному, и по-человечески. У тебя же столько сил…
— Не так уж много, — вздохнул Яшка.
— Много… Ты даже по времени умеешь летать. Туда-сюда…
— Ну и что…
— Я… — По Стасику холодной судорогой прошла вдруг догадка. О том,
— Могу. По обратному темпоральному вектору… Ну и что?
— А сделать так… чтобы патроны у Юлия Генриховича оказались с плохим капсюлем. Чтобы осечка…
Яшка молчал.
— Или это очень трудно? — с упавшим настроением спросил Стасик.
— Конечно, трудно. Но не в том дело… Неизвестно ведь, что получится.
— Хуже-то все равно не получится!
Яшка ответил с непривычной, почти боязливой ноткой:
— Думаешь, я знаю, что такое Время? Никто не знает, даже самые мудрые шары… Конечно, можно замкнуть темпоральное кольцо. Но это локально… то есть на каком-то участке пространственной грани. И время будет бегать, как по кольцевым рельсам. Ну, помнишь, как паровозик в витрине?
Стасик помнил. Кивнул в темноте.
— …Только это ведь не все Время, не полное, — задумчиво рассказывал Яшка. — Понимаешь, это как если бы рельсы разложили на деревянной площадке, а площадку пустили в реку. И получится, что замкнутое в кольцо время поплывет в потоке общего Времени… И даже не общего. Река-то ведь движется вместе с Землей вокруг Солнца…
— А Солнце тоже куда-то летит… — вздохнул Стасик.
— Ну да!.. Вот видишь, какой сложный путь у паровозика. Кто его угадает?
— Значит, никак нельзя… чтобы патроны подменить…
— Нет, можно, наверно… Надо только посчитать… Ты полежи, потерпи…
И примолк Яшка, натянув до подбородка ветхое одеяло, и даже шевелиться перестал.
И Стасик притих. Ждал. Осторожно скребли по фанере набухшие гроздья рябины. Где-то гукнул ночной автомобиль (уж не та ли «бээмвэшка»?). Прогудела сирена баржи-самоходки у пристани… Луна двигала в темноте свои желто-зеленые пятна. Яшка почти не дышал. Может, уснул? А может… вообще унесся мыслями в свою звездную пирамиду?
Лунная полоса ползла по одеялу, добралась до Яшкиного подбородка, до губ. Губы шевельнулись:
— Можно, чтоб ружье не выстрелило… Только, наверно, лучше не будет.
— Почему не будет?
— Потому что тогда его… Юлия Генриховича… его в сорок девятом году арестуют. Это точно.
— Почему?
— Откуда я знаю? Такие уж у вас порядки.
— «У вас», — горько сказал Стасик.
— Не обижайся…
— Яш… Ну, пусть! Все-таки это лучше, чем помереть! Потом все равно его отпустят.
— Нет, он умрет в тюрьме… А сейчас он все равно бы не жил, а мучился от страха. И вас бы мучил…
— Яшка, ну все равно. Нельзя же, чтобы из-за этого…
— И маму твою тогда… тоже могут взять, — еле слышно сказал Яшка.
— За что?!
— Потому что жена… А тебя и Катю в детдома. В разные…
Стасик обмер. Яшка объяснил виновато:
— Я не только считал варианты. Я… просто посмотрел, как бы это было.
— Яш… А если совсем далеко уйти по времени назад? И сделать, чтобы вообще ничего
— Думаешь, одного Гитлера пришлось бы убить для этого? — жестко, не по-мальчишечьи спросил Яшка.
— А кого еще?
— Многих… Если скажу, ты сейчас все равно не поверишь.
Стасик молчал. Не только от обиды. Еще и от догадок, которые хотелось прогнать. Яшка заговорил примирительно:
— С прошлым надо быть вообще осторожным… Твоя мама в двадцать четвертом году была в Москве и там случайно познакомилась с одним человеком. Столкнулись в толпе, мама сумочку уронила, а он поднял… И потом он сделался твоим отцом… А не упала бы сумочка, и тебя бы на свете никогда не было. Видишь, от каких паутинных тонкостей все зависит: сделал полшага в сторону, и потянулась другая цепочка.
— А ты сделай полшага не в сторону, а куда надо, — хмуро сказал Стасик. — А про меня не волнуйся. Пускай меня и не будет. Лишь бы всем другим людям было хорошо. — И перепуганно напрягся: а вдруг и правда он сейчас исчезнет?
— Храбрый какой, — тихо и необидно усмехнулся Яшка.
— Ну и храбрый…
— Ты-то храбрый, а я нет. И не хочу, чтобы тебя не было… И где что менять в жизни, я не знаю. Да еще и убивать кого-то… Надо, чтобы потом, в будущем, было хорошо, а что случилось раньше, лучше не трогать. Вдруг еще хуже станет?
— Но если рассчитать как следует!
— А кто рассчитает? Тут даже все взрослые не справятся — хоть люди, хоть шары. А я ведь еще не взрослый. Мальчик, как ты. Только ты мальчик среди людей, а я среди звезд.
Да, беседуя теперь с шарами, он продолжал ощущать себя мальчишкой. Обычным пацаном из Турени — с облезлыми от загара плечами, с кожурой от семечек подсолнуха в карманах. И в ответ на упреки научился говорить насупленно и с дурашливой ноткой: «Ну, а чё я такого сделал-то?» Так он чувствовал себя удобнее, привычнее. Защищеннее.
Вот и сейчас он видел себя в старой гостиной, где часы с кукушкой, люстра с подвесками и зеленая плюшевая мебель. Он сидел на диване, поджав ноги и привалившись к пухлому валику. Вот-вот ему скажут, чтобы не пачкал босыми ступнями диванную обивку и вообще сел как полагается. Но пока не сказано, Яшка не шевелился. Валик уютно вдавливался под локтем, шелковистый плюш приятно щекотал ноги. Яшка украдкой зевал.
Все было как всегда. Темно-красный шарик устроился с трубкой в качалке в дальнем углу. Красный шар — в обычном кресле. Большой Белый шар встал у окна. Тетушки-близнецы прямо и строго уселись рядышком на стульях. Сейчас начнется…
Но никто на этот раз не сказал «сядь как следует», и «заправь рубашку», и «опять у тебя колени как у негра и репьи в волосах». Большой Белый шар снял очки, потер ладонью глаза.
— Давайте, господа, говорить сегодня прямо и только по делу. Не надо воспитательных уловок и нотаций, все слишком серьезно… Белый шарик…
Яшка спустил ноги с дивана и сел прямее. Странно, так с ним еще не разговаривали…
— Белый шарик… Ты славный мальчик, храбрый мальчик. Но нельзя оставаться мальчиком дольше положенного срока. У людей это, может быть, и допустимо (хотя я сомневаюсь), а у шаров нельзя никак. Момент Возрастания откладывать очень опасно.
— Ну… а я чего? Я и не хочу откладывать…
— Не хочешь, голубчик, а делаешь все, чтобы Возрастание сорвалось, — кашляя, сказал в своем углу Темно-красный шарик. — Не ведаешь, что творишь…
— А чего я…
— Да подожди ты «чевокать», — без обычной усмешки перебил Красный шар. — Слушай. Есть же законы Кристалла, их не переплюнешь. Для Возрастания необходим минимальный энергетический потенциал. Понимаешь, о чем я говорю?
Яшка неловко кивнул. Он ощутил непривычную виноватость.
— Ну вот. Значит, запас энергии. А он у тебя на критическом пределе. И нарастания нет, есть расход. Ты не накапливаешь, а только тратишь, тратишь…
— И главное, тратишь на глупые игрушки! — воскликнула одна из тетушек. На нее посмотрели. Даже сестрица толкнула ее локтем.
— Не важно на что, — вступил опять в разговор Большой Белый шар. — В любом случае это
— Почему? — подавленно спросил Яшка.
— До чего же ты непонятливый! — не сдержался Большой Белый шар. — Извини… Но мы же тебе столько раз объясняли! В момент Возрастания ты должен сделать усилие. Чтобы перестроить себя, обрести новые качества. Для этого необходима очень упругая настройка энергетических полей… А ты расходуешь силы на своего Стасика. Вернее, на дорогу к нему, на пробивание пространства. Милый мой, это же кончится настоящей бедой!
— Какой? — буркнул Яшка.
— Трудно сказать. Если не хватит сил на Возрастание, ты можешь превратиться в белого карлика, в звезду-лилипута, которая не в состоянии ни излучать, ни воспринимать импульсы. Ты будешь лишен не только радости Резонанса…
— И в итоге, — сказал из-за облака трубочного дыма Темно-красный шарик, — раньше срока ссохнешься и превратишься в неживой шар, в мертвеца, окутанного черным покрывалом…
Все смущенно примолкли, словно Темно-красный шарик сказал что-то недозволенное. Нарушил приличие. Красный шар шумно возился в кресле. Белый протирал очки. Одна из Желтых тетушек вдруг всхлипнула:
— Конечно… мы тебе не родные, ты вправе нас не слушать. Но… у нас не было своих детей, и мы так привязались к тебе. Ты попал к нам совсем малышом.
Никогда Белый шарик не ощущал привязанности к занудливым тетушкам. Но сейчас что-то зацарапалось у него в душе, жалостливое такое… Ну, ладно! А что, к Стасику у него нет привязанности, что ли? Бросить Вильсона, да?
Большой Белый шар словно услыхал эту мысль.
— Разумеется, — сказал он тихо, — мы понимаем, что какая-то сила тянет тебя туда… в этот странный микромир. Но ведь это может кончиться таким несчастьем, что страшно подумать…
— Уже всего наговорили, — хмыкнул Яшка, хотя ощутил неприятный холодок. — И что карликом буду, и мертвым шаром. Куда еще страшнее-то?
— А вот куда… Однажды ты не рассчитаешь, и энергетический потенциал иссякнет. Импульсный канал, который соединяет твою массу
Не холодок, а целая волна зябкого испуга заставила съежиться Яшку. Как бы ни рвался он душой к Вильсону, как бы ни стремился быть мальчишкой, а все равно он звезда. Покинуть звездный мир на веки вечные, лишиться звездной силы? А без этой силы он и Стасику-то, наверно, не очень нужен… Ведь именно благодаря Вильсону Белый шарик ощутил, какая это радость — быть звездой!
Однако и человеческие черты окрепли в нем благодаря Стасику. Самолюбие, например. И Яшка сказал хмуро и независимо:
— Ну и останусь там, если надо. Навсегда так навсегда.
Желтые тетушки всплеснули руками. А Большой Белый шар объяснил печально и веско:
— Глупенький. То, земное, «навсегда» — это краткий миг по сравнению с жизнью звезд. Мы существуем миллиарды земных лет, это почти вечность. А люди, а Стасик твой?.. И сам ты, если там останешься… Ты променяешь вечность на мгновение. Ну, допустим, хорошее, приятное мгновение. Однако стоит ли…
Но тут Яшка не испугался. Не так уж он прост, хотя и мальчишка.
— Это по-вашему — мгновение. А для человека его жизнь — это знаете сколько! И вообще… Время не сравнивают. Смешно даже…
— Смешно другое, — вмешался Красный шар. — Впрочем, это грустный смех… Смешно и печально, что ты не понимаешь разницы между собой и микробом, пылинкой.
Яшка сдержался, не нагрубил в ответ. Он нашел слова спокойные, взрослые, мудрые даже:
— Перед Бесконечностью, перед Великим Кристаллом все мы одинаковые пылинки…
Тетушки опять возмущенно и дружно взметнули руки. Но опустили их вразнобой, растерянно.
— Гм… — сказал в своей качалке Темно-красный шарик. — В рассуждениях мальчика есть какой-то философский стержень…
— Только на первый взгляд, — сдержанно отозвался Большой Белый шар. — А на самом деле… Какой же смысл сравнивать с шарами существа микромира? Ведь именно шарам предназначено осуществить идею Всеобщей Гармонии Великого Кристалла.
Яшка подался вперед, сжал пальцами коленки:
— Но если… Всеобщая Гармония — это ведь когда всему Кристаллу хорошо, да? Но тогда ведь и каждому в нем должно быть хорошо! И большому, и самому крошечному! Чтобы каждый… Ну, чтобы у любого, кто живет, было как бы свое окошко, когда оно в домике светится. У всех-всех… А иначе зачем она, эта Всеобщая Гармония?
— Не-ет, малыш, тут ты загнул, — как-то излишне весело сказал Красный шар. — Такого не достичь никогда.
— А если не достичь, тогда зачем всё на свете? И Кристалл, и все мы?
Темно-красный шарик закашлялся опять. Желтые тетушки посмотрели друг на друга и приготовились закудахтать.
— Видишь ли… — медленно начал Большой Белый шар. Но Красный перебил:
— Не вертитесь поперек оси, шары. Мальчик спрашивает в упор, надо отвечать честно: никто не знает, зачем на свете всё.
— А я знаю! — звонко сказал Яшка.—Чтобы каждому было хорошо!
Большие шары не засмеялись, только Красный слегка улыбнулся. Когда все повздыхали, он снисходительно сказал:
— Так никогда не бывает, милый Белый шарик. Спроси хоть кого… Хоть своего Вильсона…
Большой Белый шар тоже заговорил — с некоторым смущением:
— Ты уж извини, дружок, но мы немножко… так сказать, покопались в твоих мыслях, когда ты спал. Не обижайся, это в твоих же интересах. Нам важно было знать, какими понятиями ты живешь, когда уходишь
— Ну и пожалуйста! Я ничего и не скрываю!
— Тем лучше… И вот посуди: может ли быть хорошо всем даже
— Подумаешь! Мы этому Чиче недавно так навтыкали, что…
— Ясно, ясно… Вот я и говорю: всем ли было тогда приятно?.. Или другой пример. Вы там со Стасиком очень любите пельмени. А хорошо ли теленку, которого пустили на фарш?
— Но ведь… — начал Яшка.
— Что? — спросил Красный шар с грустной подковыркой.
— А то! Нигде ведь еще Всеобщей Гармонии нет! И Вильсон не виноват, что так получается на свете! А когда он вырастет, он будет стараться, чтобы никто никого не убивал и не обижал!
— И у него ничего не получится, — сказал Большой Белый шар. — Да… Конечно, он не виноват, что так все устроено. И когда он вырастет, он поймет, что каждый должен заниматься своими делами: он — человеческими, а звезды — звездными… Возьмем один пример. Я знаю: в микромире, где обитает Стасик, есть свой микромир, еще более крошечный. Невидимые даже глазу Стасика живые существа. Бактерии и так далее. И вдруг среди них обнаружились бы мыслящие, развитые… Или еще мельче! Нашлись бы разумные жители на частицах атомов, летающих вокруг ядра! Стал бы твой Стасик с ними вступать в контакт? С такой… извини уж, неизмеримой мелочью…
— Конечно стал бы, — убежденно сказал Яшка. — Если бы это… существо… если бы ему было плохо и оно бы позвало на помощь.
— Но это бессмысленно! — воскликнул Красный шар.
А Темно-красный шарик неожиданно проговорил:
— Однако почему же? Возможно, в этом есть своя логика.
— Но это не логика звездных шаров! — раздраженно отозвался Большой Белый шар. — Согласитесь, что с такой логикой мы придем… сам черт не знает куда! Надо помнить, в конце концов, что у нас есть своя, звездная цель!.. Белый шарик, мальчик мой! Ведь ты родился звездой! Нельзя изменять предначертанию судьбы, это большой грех…
Яшка тихо, почти со слезами сказал:
— А если я брошу Стасика, значит, я
Большой Белый шар сочувственно кивнул:
— Я знаю, ты имеешь в виду мальчика Ежики… Но ему сейчас хорошо, и он с благодарностью вспоминает о тебе.
— Мне-то от этого не легче…
— Но пока вообще ничего не было! — хохотнул Красный шар. — Вся эта история еще далеко впереди по вектору Времени!
— «Было — не было…» — по-взрослому вздохнул Яшка. — Все равно это неизбежно, раз я здесь… Раз я — шарик. Ведь я стал звездой, потому что бросил Ежики…
— Но ты же
— А что, разве обязательно кого-то бросать, чтобы выполнить… это… предназначение? Тогда Ежики, сейчас Вильсона…
Большой Белый шар сунул очки в жилетный карман. Подошел, сел рядом на диван, не боясь, что Яшка испачкает пятками его светлые брюки. Взял Белого шарика за плечи.
— Послушай, малыш… Что поделаешь, раз так устроен мир. Приходится и расставаться иногда… с кем-нибудь или с чем-нибудь… ради главной цели. У тебя звездная судьба, а у Стасика своя — маленькая, земная… Ну, нет, нет, не маленькая, не обижайся. Но… другая…
У Яшки защекотало в горле. Потому что он уже понимал: Большой Белый шар прав. И все же Яшка возразил:
— Я ведь тоже родился на Земле.
— На Земле родился кристаллик. А ты, Белый шарик, вспыхнул в пространстве. Вспыхнул не только кристаллик, но и тот кусочек материи, с которым он столкнулся. Может быть, у того кусочка тоже были свои планы, цели, память…
— Это была просто песчинка. Неживая. Иначе бы я помнил…
— Может быть, еще вспомнишь. А кроме того, и кристаллик… он вырос хотя и на Земле, но из крошечного звездного зернышка. Мадам Валентина фан Зеехафен вырастила тебя… его то есть… из так называемой звездной жемчужины — такие прилетают иногда на Землю, как мельчайшие метеориты…
— Откуда вы знаете?
— Пришлось узнать. Ради тебя… И еще ради тебя я хочу сделать одну вещь. Показать тебе окно в будущее. По правде говоря, это нарушение правил, но приходится, ты ведь не обычный шарик… Чтобы спасти тебя, я покажу, от какой жизни ты хочешь отказаться. Ты думаешь, манипуляции с индексами и минутные радости Резонанса — это все в звездной жизни? А радость познания! А великое счастье строительства новых структур! А музыка пространств, которую слышат большие звездные шары! А тайны межпространственного вакуума, где, возможно, рождается новый, неведомый нам мир!.. Все это шарики узнают после Возрастания. Но пока — хотя бы взгляни! — Большой Белый шар шагнул к окну и толчком распахнул створки.
Летний день за окнами исчез. Раскинулось темно-синее пространство, и в нем загорелись вдруг сотни многоцветных радуг, переплелись, отразились в гранях невидимых черных зеркал. И все эти радуги зазвучали — словно вздохнула и отозвалась мелодией Вселенная.
Это была мелодия, похожая на ту, что пришла к Яшке в комнате Полины Платоновны. Только бесконечно более глубокая, полностью берущая в плен. И в душе от нее — небывалая радость и обмирание…
— Это Всеобщая Гармония? — прошептал Яшка.
— Нет, что ты…
Да, не было полной гармонии, не было радости Всеобщего Резонанса. Потому что среди черных зеркал открылись щели, из них дохнуло страхом неведомого, это же неведомое зазвучало в музыке. Но страх не унижал, не заставлял спрятаться, а звал в свою глубину: в провалах межпространственного вакуума была жуткая, но притягательная тайна. Из этих провалов метнулись, выросли веерные лучи, превратились в ломкое переплетение разноцветных бесконечных плоскостей, зазвенели неслышно и оглушительно, и в звоне их отозвалась вся неохватность многомерных пространств. В этом переплетении, в этой звонкой мелодии был какой-то скрытый смысл. Еще чуть-чуть, и Яшка уловил бы его. И одним движением пальца, одним импульсом перестроил бы звучащий, тревожный и зовущий к себе мир. Сделал бы его еще лучше! Он чувствовал в себе такую силу!..
— Хватит! — громко сказал за спиной Красный шар. И в окне опять возник обычный день с пыльным солнцем и воробьями в тополиных ветках.
Яшка обернулся — оскорбленно, яростно! Почему у него отняли
— Больше пока нельзя, — объяснил Большой Белый шар. — Я и так переборщил. Ты уже начал
Яшка опять сел на диван. И молчал. Оглушенный, тоскующий по только что открывшейся Вселенной.
Большой Белый шар снова присел рядом:
— Ты видел, сколько радостей и загадок тебя ждет. Разве можно от этого отказаться?
Нет, не в силах был Белый шарик отказаться от этого… А от Вильсона?
Большой Белый шар заговорил опять:
— Сколько всего у тебя впереди. А Стасик… Ты станешь большой звездой и просто забудешь про него.
— Нет… — Яшка мотнул кудлатой головой. — Не хочу.
— Ну, не хочешь — не забывай, твое дело. — Большой Белый шар понимал, что одержал победу в главном.
Одна из Желтых тетушек ласково предложила:
— Когда ты станешь большим, сможешь завести детей, шарики-планеты. И если захочешь, разведешь на них сколько угодно мальчиков. И дружи с ними сколько вздумается, энергии почти не понадобится, потому что они будут под боком.
Яшка посмотрел на нее мокрыми злыми глазами:
— Скажете тоже… Все равно ни один из них не будет Вильсон…
— В конце концов это невыносимо! Дался он тебе… — не выдержала другая тетушка.
— Не надо, — строго сказал Большой Белый шар. — Мы и так обо всем договорились. Не правда ли, малыш?
— Да… — прошептал Яшка. Он понимал мысли Большого Белого шара: тот знал, что Белый шарик после Возрастания
Пряча последнюю надежду, он попросил нерешительно, негромко, не похоже на прежнего ершистого Яшку:
— А можно мне туда еще один раз? Последний…
— Ни в коем случае! — вскинулись Желтые тетушки.
Но Большой Белый шар отозвался добродушно и понимающе:
— Последний раз можно. Попрощаться… Только дай слово, что ненадолго.
— А может быть, и тебе стать звездой? — неуверенно сказал Яшка. — Мы бы тогда смогли вместе. Всегда… — Это и была его последняя надежда.
Слабенькая надежда. Потому что ничего же не было рассчитано… Допустим, сумеет Яшка вывести Стасика в пространство, помчится с ним, обгоняя свет, столкнет его с летящей навстречу крупинкой вещества. А дальше? Могут ли земные мальчики вспыхивать, как звезды?..
«Да, но я же уверен, что получится, — сказал себе Яшка. — Лишь бы Вильсон согласился рискнуть. Это страшно, но только на один миг…»
Однако Стасик ничего не сказал о риске, о страхе. Даже не спросил,
— Ты что, спятил? А мама как без меня? А Катька?
Вот и все… Можно, конечно, было объяснить, что маму и Катьку он забудет, когда станет звездой. Но Яшка понимал, как посмотрит Вильсон в ответ и что скажет.
И значит, ни к чему дальнейший разговор. Все остальное было сказано еще раньше: и о Возрастании, и о том, почему он, Яшка, больше не может здесь появляться. И даже — горько и честно — о том, что, скорее всего, Белый шарик не сможет вспоминать друга Вильсона, когда станет большим шаром.
Они сидели на топчане в своем фанерно-сетчатом домике, и рябина царапала веткой промасленную бумагу окна, потому что дул ветер. Была последняя неделя августа, время с жарой и грозами кончилось. Из-за реки бежали быстрые облака — с желтыми краями, но пасмурно-серые. Зябкие предвестники осени.
— Я же не виноват, — прошептал Яшка. — Если такая… природа. Раз я шарик…
Он вдруг наклонился и заплакал — не Белый шарик, а пока еще просто мальчик Яшка. Слезы, крупные, как стеклянные бусины, посыпались со щек и подбородка. На выгоревших белесых штанах они расплывались пятнами, а на темных («как у арапа») коленках размывали пыль.
— Ну, чего ты… Не реви, — скомканно сказал Стасик. — Все равно это должно было случиться. Я знал.
Он понимал теперь, что и в самом деле знал это. Боязливая догадка, что счастье не вечно, что когда-то может наступить разлука, появлялась у него и раньше. Но в радостные дни, среди игр и веселья такие мысли прогонять было легко. А по ночам, в домике, когда вели теплым шепотом разговоры про звездную и человеческую жизнь, казалось невероятным, что Яшка (который вот он, рядом, лохматый, костлявый, пахнущий береговой полынью и речным песком, настоящий!) может куда-то деваться…
Яшка — Белый шарик — потратил немалую порцию звездной энергии, чтобы остановить плач. Остановил. Но унять слезы — не значит унять печаль.
— Тебе легче, раз ты знал. А я не думал, что все вот так… Свалилось как-то…
— Ну, ничего, не горюй… — через силу проговорил Стасик. Он боялся, что Яшка разревется опять. Тогда и сам он… А какой смысл в слезах, если расставание все равно неизбежно?
Горькую науку переживать несчастья земные мальчики изучают рано и знают ее, видимо, лучше, чем звезды…
Теперь ожидание разлуки уже тяготило обоих.
— Прямо сейчас уходишь? — неловко спросил Стасик.
Яшка рывком встал.
— Надо. Я честное слово дал.
Они вышли из домика на двор. Яшка насупленно умылся у рукомойника. Неуверенно спросил:
— Проводишь до берега?
— Пошли, — отозвался Стасик почти беззаботно.
Эта нотка нарочитой беззаботности словно задала тон их последней прогулке. Они пошли по Банному логу уже без всяких разговоров о прощании. Стасик насвистывал. Яшка снял сандалии и похлопывал ими по штанам. Приятно было идти босиком по гранитным теплым плитам, по щекочущей траве, по мягкой пыли тропинок. Даже когда острые камешки вдавливались в ступни, все равно приятно. Потому что все это последний раз — весь Банный лог с его поворотами, лесенками, канавами, мостиками, с шепотом листьев на рябинах и тополях, с косо выпирающими на дорогу домами, с неугомонными воробьями среди чердачных будок, узорных дымников, карнизов и водосточных труб. С этой вот серой кошкой, дремлющей на перевернутой лодке (погладить, что ли? нет, не надо…).
И с Вильсоном, Вильсоном, Вильсоном, который идет рядом!
Стасик шел и насвистывал. Спокойно так…
Ну и хорошо, что спокойно. Может, не так уж и нужен Стасику Яшка. Ежики пережил разлуку, Стасик тоже переживет. Заведет новых друзей. Он уже не тот, что зимой и весной. Смелее стал, решительней, крепче. Проживет и без Яшки.
…Да, но ведь не в этом дело, нужен Стасику Яшка или нет! Дело в том, что Белому шарику всегда был нужен Вильсон!
«Но Белого шарика не будет! — сказал он себе. — А будет новый большой шар. Тот, в которого я превращусь… Тот, который увидит и узнает чудеса, тайны и сложности миров, неведомые маленьким шарикам. Вспомни, что было в окне…»
И ожидание нового счастья засветилось впереди, повеяло теплым ветром. Яшка посмотрел на Стасика виновато: неловко стало за этот прилив радости.
Но Стасик по-прежнему посвистывал, поглядывал на облака. И никто не знал, что внутри у него крик и плач. Ох, выдержать бы… И когда уже стало совсем невмочь, пришел на помощь дождик. Он посыпался из маленькой, как мочалка, тучки, пробегавшей над Банным логом.
Ни Яшка, ни Стасик не стали прятаться. Шли так же, только лица запрокинули навстречу каплям. Дождик тут же промчался, заблестели мокрые плиты, лужицы и листья.
«Последний дождик…»
Навстречу Яшке и Стасику двигался вприпрыжку маленький Вовка Пантюхин, гнал проволочной каталкой бочоночный обруч. Стриженная под машинку желтая Вовкина голова искрилась. Был он в новой синей матроске (небось для школы купили, а он в ней по улице носится, обормот).
Вовка остановился, заулыбался щербато:
— Я к вам сегодня приду! Можно?
— Приходи, — сказал Стасик. И не стал добавлять, что Яшки уже не будет. И Яшка промолчал. Вовка поскакал дальше.
«Как мальчик на елочном шарике», — вспомнил Стасик.
«Как мальчик на Дороге», — подумал Яшка.
Дорога в тот раз привела его сюда, к Банному логу. Сейчас, если постараться, можно выйти с Банного лога на Дорогу. А там — звездный путь. Но Стасик не хочет. И он прав… Но, может быть, придет время, и он все-таки узнает, куда способна вывести эта улица его детства?
— Если окажешься когда-нибудь на Дороге, можешь встретить Юкки, — сказал Яшка. — Он покажет, куда идти…
Стасик не спросил, что за Дорога. Спросил:
— Кто такой Юкки?
— Мальчик… Его иногда путают с Лотиком, но это не так. Они даже и не похожи… Просто и тот и другой с сестренками ушли из дома. Искать друзей. Но Лотик нашел своего Гальку, а Юкки бродит до сих пор. И с сестренкой они то теряют, то находят друг друга… Ты смотри, свою Катюшку не теряй…
— С какой стати, — насупленно сказал Стасик.
Вышли к пристани. Потом — на обрыв, на то место, где прощались всегда. Было пусто вокруг, только смесь облачных теней и солнца летела по откосам. Баржа отсюда была не видна, но Яшка знал: добежать до нее — одна минута, как всегда. Только сейчас — не как всегда, а последний раз.
Он вдруг подумал, что рано или поздно баржу пустят на слом. И найдут каменного мальчишку в полинялом костюме с поблекшей пионерской нашивкой на рукаве. Вильсон может об этом узнать, догадается про все… Чего доброго, сделает из мраморного пацана что-нибудь вроде памятника и будет себе сердце надрывать… Яшка не хотел быть памятником!
Он стал сбрасывать одежду.
— Зачем? — без удивления, устало спросил Стасик.
— А мне все это для чего теперь?.. Отдай тете Поле.
— Совсем сдурел, — вздохнул Стасик. — Может, еще сказать, что ты потонул? Мало ей одного Левушки…
— Ох… я не подумал. Ну, спрячь куда-нибудь.
Он стоял перед Стасиком, тощенький, озябший, незнакомый какой-то. Но пока все еще мальчик Яшка.
— Пойду я. Ладно? — жалобно сказал он.
Стасик торопливо кивнул. Что еще делать, он не знал. Обнимать голого дрожащего Яшку неловко. Рукопожатия не были в обычае у туренских пацанов.
— Иди, — выдохнул он. Хотел еще сказать «прощай», да не вышло. Отчаяние и обида вскипели в нем, выплеснулись: — Ну, чего ты стоишь! Не торчи тут, убирайся! Думаешь, нужен ты мне, да?! — И скорчился, сел в мокрую траву, зубы сцепил.
— Вильсон…
— Убирайся! Врешь ты все! Не звезда ты, а… коптилка паршивая, вот! — И Стасик отвернулся так, что захрустела шея. И замер, закостенел…
Яшка стремительно бежал вниз. Хлестали по нему репейники, полынь и бурьян. Болела порезанная где-то пятка. Он всхлипывал громко, не сдерживаясь. Пусть! Последняя боль, последние слезы…
Внизу, у баржи, он все же оглянулся: не следит ли за ним Вильсон? Уж лучше бы выскочил за бугор и следил. Может, рукой помахал бы…
Но Стасик не смотрел, куда убегает Яшка. Он долго плакал, сидя в траве, потом собрал Яшкину одежду, свернул в тугую муфту и затолкал ее в бурьянную чащу.
И пошел к лестнице…
Прошли три дня — пустые, серые. Вечером к Скицыным постучала Полина Платоновна.
— Здравствуйте… Стасик, а что это Яши не видать? То целыми днями здесь, а то…
— В самом деле! — спохватилась мама. — Куда он пропал? И ты, я смотрю, как в воду опущенный. Что случилось?
Стасик тихо кашлянул и стал смотреть в темное окно.
— Станислав…
— Уехал он. Насовсем…
— Как уехал?.. Сбежал?!
— Ну, почему сбежал! Просто перевели… В другой город.
— А в какой город?
— Ну, откуда я знаю? Он сам не знал… Говорил, на Украину куда-то, — придумал Стасик. — Группу, десять человек.
— Но он напишет?
— Откуда я знаю, — опять буркнул Стасик.
— Вы что, поссорились?
— Какая теперь разница! — с отчаянием сказал Стасик. — Если его все равно нет… Что вы все ко мне пристали!
— Не смей грубить! Тебя по-хорошему спрашивают, а ты…
— Не надо, Галина Викторовна, — тихонько вздохнула у двери Полина Платоновна. — Это бывает у мальчиков. Случается, что один из друзей уезжает, а другому обидно, хотя никто не виноват. У Левушки тоже был товарищ, Саша Максимов, а потом, в пятом классе, вот так же… Что поделаешь…
Стасик сидел, привалившись к подоконнику, и наливался тяжелой тоской. В мглистом Катерном переулке шуршал дождь.
Полина Платоновна сказала:
— Славный мальчик этот Яша. Я даже думала…
— Что? — спросила мама.
— Да теперь все равно уж… Видимо, не судьба… Недавно Стасика не было дома, а он пришел, говорит: «Можно, я у вас посижу?» Я обрадовалась. Попросила его: «Поиграй мне, если не трудно». И он начал играть. Импровизировать… Честное слово, ничего подобного я раньше не слышала. Даже до слез… Это просто дар Божий…
Тут закапризничала, разревелась Катюшка, мама подхватила ее, Полина Платоновна незаметно ушла.
…А наутро Стасик с сумрачным ожесточением разломал их с Яшкой домик.
Он решил, что не будет больше страдать и тосковать по Яшке. Мудро, по-взрослому, сказал себе: «Что было — не вернешь, а жить все равно надо». И стал жить как все. Играл на полянке в футбол, ходил в кино с Вовкой и Зямой, которая вернулась из лагеря — загорелая и совсем уж длинная. Потом пришло первое сентября — там вообще хлопот не оберешься. У Стаськиного класса оказалась новая учительница — молодая и очень добрая Елена Матвеевна. Бойко взялась налаживать пионерскую работу, назначила Стасика участвовать в спектакле «Архимед Вовки Грушина». Спектакль был веселый, животики надорвешь, а подготовка занимала целые дни. Заодно Стасик узнал, кто такой был настоящий Архимед, и попробовал проверить его закон, когда купали Катьку. Мама за это пообещала вылить ему за майку всю мыльную ванну и вдруг спросила:
— А от Яши письма не было?
Ну, и все посерело, потускнело тут же. Не надо ни Архимеда, ничего другого…
Мама взяла его за плечи мокрыми руками.
— Ох, Стасёнок ты мой… В жизни ведь всякое бывает. Даже если вы разъехались навсегда, если даже рассорились на прощанье, все равно ведь… что было, то было. Хорошее надо помнить, и тогда оно будет с тобою всю жизнь… Верно ведь?
Стасик глотками загнал внутрь слезы и кивнул. Но вся его тоска, вся печаль по Яшке, которая в последние дни пряталась позади суеты и забот, поднялась опять, сделалась главной.
«Хорошее надо помнить»… Было бы легче, если бы расстались по-хорошему. И если бы знать, что Белый шарик тоже будет помнить это лето. Помнить Вильсона… Только не вспомнит он! Превратится в большую звезду после своего дурацкого Возрастания, и станет ему наплевать на все, что было…
Но… почему?
Неужели у звезд память хуже, чем у мальчишек! Неужели в ней не найдется уголка для Вильсона? Для… желтого окошка, которое светилось в их самодельном доме?
Может, Шарик напрасно боялся, и ничего он не забудет! Скорее всего, ему это большие шары наговорили. Нарочно! Чтобы меньше думал о Земле, о Вильсоне…
Но если он помнит… Пускай он прийти сюда больше не может, но через шарик-то поговорить, наверно, можно! Хотя бы разок! Чтобы сказать: «Яшка, ты не злись, что я тогда так по-дурацки закричал на тебя…»
Почему раньше-то не подумал о шарике, балда?!
Эта мысль — такая простая, такая спасительная! — пришла Стасику в школе, на уроке, и он еле дождался звонка. Наврал Елене Матвеевне, что болит голова, схватил портфель и помчался в универмаг. Хорошо, что был в кармане рубль!
Он купил за пятьдесят копеек целлулоидный теннисный мячик и тут же сжал в кулаке: «Шарик!.. Белый шарик!»
Молчал твердый мячик. Ни холодный, ни теплый. Неживой.
Опять стало пусто на душе. И серо вокруг. Листья были серые, дома и заборы серые. И небо серое, без солнца…
Дома Стасик — уже без всякой надежды, просто так — подержал в ладонях все шарики, какие попались на глаза: пластмассовые на Катькиных погремушках, медные на спинке кровати Полины Платоновны и даже круглые набалдашники на ручках деревяной скалки. Никакого толку.
— Ходит, ходит, — сказала бабушка Зямы, она присматривала за Катюшкой, пока мама на работе. И заодно воспитывала Стасика. — Уроки бы учил.
— Хочу и хожу…
— Вот обожди, придет мать…
Пришла на обед мама. Катька обрадованно и неумело затопала к ней, шлепнулась, заревела. Мама подхватила ее.
— Ушиблась, маленькая? Не плачь, мама погладит, и все пройдет.
Но Катька ревела.
— Воет и воет целыми днями, — сказал Стасик. — Спасу нет.
— Что с тобой? Двойку получил?
Эх, если бы двойку. Это разве беда? Он бы на второй год согласился остаться, лишь бы откликнулся Белый шарик! Хоть на полминутки отозвался бы!.. Ой, но ведь он говорил, что не всякий шарик годится для связи! Только такой, который очень нравится Стасику! Тот, который — не чужой!
Но один отобрали в лагере. Другой уплыл по речным волнам и теперь уже, наверно, где-нибудь в Ледовитом океане… Был еще один — глиняный, с отпечатками травы и пальцев. Потерялся год назад, когда Стасик прыгал из вагона.
…Может, и сейчас там лежит?
Когда появляется надежда, нельзя терять время.
— Ты куда это засобирался?
— Погулять нельзя, что ли?
— В новом костюме, в школьном? Думаешь, у нас много денег от выигрыша осталось? Я твое гулянье знаю, придешь как с землекопных работ…
Ладно, лишь бы дома не засадила. А то «бабушке некогда, надо с Катей посидеть…». Стасик торопливо переоделся, натянул куцый, рваный под мышкой китель от прошлогоднего костюма, истрепанные летние штаны, чулки, чтобы не исцарапаться в колючках у насыпи, и резиновые залатанные сапожки (бывшие мамины). Мама решила, что он идет гонять мяч на полянке.
— К четырем часам чтобы был дома! И сразу садись за уроки! Я у бабушки спрошу… И картошку почисти к ужину! — Это уже через порог, вслед…
— Ладно!.. — До картошки ли ему? Она, даже самая круглая, не оживет в ладонях, не позовет: «Ты кто? Вильсон?..»
Уже выйдя на улицу Стахановцев, Стасик сообразил: мелочь-то не взял из брючного кармана, автобусный билет купить не на что. А кондукторши бдительные и злющие…
Но не возвращаться же! Он пошел пешком. Погода была зябкая, с моросью, без намека на солнце. А улица Стахановцев — просто бесконечная. Шел Стасик, наверное, не меньше часа, и, когда подходил к насыпи, настроение у него совсем скисло. Но ни разу ему не пришло в голову повернуть обратно. Потому что пока идешь, ищешь, надеешься, остается хоть какой-то просвет. Все-таки лучше, чем сидеть дома и маяться от тоски…
Он отыскал место, где в прошлом году прыгнул с поезда. Обшарил чертополох, лебеду, лопухи на сорок шагов в округе. Разгребал сапогами стебли, жалил о крапиву руки, яростно отдирал от себя репьи, чертыхался и шептал: «Ну, где ты, где?»
Не нашел он глиняный шарик.
Наверно, как и задумано было, найдет его через миллионы лет новый мальчишка и узнает, что жил когда-то на свете Стасик Скицын…
От этой мысли не стало легче. Стасик поднялся по насыпи на рельсы. Оставалась последняя дорога, последний план. Пойти на обрыв у станции Река, сесть на том же месте, где в прошлом году, и вылепить новый шарик. Такой же.
Не было никакой уверенности, что этот шарик откликнется. Но ведь сперва еще нужно дойти, слепить. А пока идешь, есть надежда. Пускай хоть самая крошечная. И Стасик пошел, хотя понимал, что путь до пристани отсюда ох какой не близкий.
Он прошагал по шпалам примерно с полчаса — мимо заборов и пустырей, мимо будок, цистерн и кирпичных складов. И ни разу не прошел навстречу и не догнал его поезд. Станция была уже близко: справа блестела вода, слева поднимались обрывы.
От реки из-за свалившегося под насыпь товарного вагона поднялись на полотно четверо. Без испуга, с пренебрежительным равнодушием к очередному несчастью Стасик узнал Бледного Чичу, Хрына и Бомзика. А потом узнал и четвертого: длинного, с тонкой шеей, со стриженой головкой и мягким вздернутым носиком. Это был тот, который командовал в прошлом году, когда гонялись за Стасиком и заставили спрятаться в вагоне.
Поднялись они, пошли навстречу. Бомзик держал на плече моток веревки с проволочной «кошкой». Наверно, компания что-то вылавливала в реке. Может, оружие? Ходили слухи, что банда «Попрыгунчики» перед своим разгромом утопила недалеко от пристани связку немецких автоматов и ящик с гранатами. Находились любители, искали…
Яшка говорил, что обшарил импульсами все дно и никакого оружия там нет…
Эх, Яшка, Яшка… Где ты сейчас?
Конечно, это была чисто случайная встреча. Но Стасику она случайной не показалась. Наоборот, все одно к одному. Если уж потянулась цепочка несчастий, без Чичи не обойтись.
Стасик не остановился, не сбил шага. И мыслей о бегстве не было. Он шел навстречу врагам со злой покорностью судьбе, с усталой гордостью и с безразличием к тому, что будет дальше. Так, наверно, идут на минные поля насмерть израненные в бою корабли: пронесет — ну и хорошо, а нет — значит, наплевать…
Сначала казалось, что пронесло. Чича и Бомзик даже раздвинулись, пропуская его сквозь шеренгу. Чича только скривился:
— А, Вильсон! Ну, гуляй… в сапогах по Сиксотному морю.
И Стасик сквозь вражий строй прошел целый-невредимый…
— А ну стой!
Он оглянулся через плечо. Чича что-то шептал тощему, стриженому. Потом нехорошо посмотрел на Стасика. Заухмылялся — белесый, противный:
— Стой, говорят…
Стасик остановился. Все равно догонят.
— Где твой кореш-то чокнутый? — ехидно сказал Чича. — Забрали в дом для психов?
— Не твое дело, — без всякой надежды на избавление отозвался Стасик.
— Во! — обрадовался Чича. — Видишь, Васяня, как разговаривает! С ним по-хорошему, а он… Всегда так!
Васяня — имя хотя и не совсем обычное, но все же человеческое. Может, он и по натуре больше человек, чем трое других? Едва ли… Сейчас он пригнул к плечу стриженую голову, открыл рот, пошевелил треугольным подбородком с маленьким лиловым чирьем — то ли зевнул, то ли нижняя челюсть у него болела. Потом плюнул сквозь серые губы. Оглядел Стасика от сапог до макушки. Сказал сипловато, непонятно и веско:
— Сява.
— Ага! — обрадовался Бомзик.
— А ты закройся, ты тоже сява… пока. Чича, у тебя к
— Ну, я же говорил. Вильсон это… Помнишь, в том году гоняли! А потом он с одним психом лохматым… А сейчас не говорит, где он… который тогда с ним…
— Говори, когда спрашивают, — неожиданно произнес Хрын. Выкатил глаза и тяжело задышал: видимо, эта фраза стоила ему больших мозговых усилий.
— Помолчи, если в черепушке пусто, — вздохнул Стасик.
Чича обошел Стасика, ухватил за локти, твердым коленом уперся ему в поясницу.
— Ребя, дайте ему по соплям, чтоб ответил: куда лохматый девался?
Васяня улыбнулся. Криво, по-клоунски — наверно, чирий мешал. Сморщил узкий лобик. Рыже-серые глазки засветились.
— Он чё, говорить не хочет? Спрашивать уметь надо. По-научному… — Он шагнул к Стасику, большим пальцем сильно, с притиранием провел по его лицу — от подбородка до лба, так что нос чуть не оторвался. Стасик сжал зубы, замотал головой.
В это время летучая морось превратилась в дождик.
— Ай-я! — запрыгал Бомзик. — Капает… Льется…
— Айда, парни, вон туда, — приказал Васяня. — Сяву тоже берите, там поговорим… — И Стасика повели к дощатой будке, что стояла под кручей, за двойной шеренгой топольков. Она была вкопана в откос — виднелась лишь передняя стенка с приоткрытой дверью и козырек наклонной крыши с лоскутьями толя.
Стасика втолкнули в полумрак. Помещение оказалось квадратным, метра два в ширину и длину. Наверно, бывшая кладовка дорожных рабочих или чей-то заброшенный сарайчик. Пинком пленника загнали в угол. Снаружи в это время ударили по глине, по лопухам, по крыше отвесные струи.
— В самый раз смотались, — выдал Хрын умную фразу и опять начал шумно дышать, счастливый своим успехом. Бомзик сказал солидно:
— В нашем деле всегда главное — вовремя смыться. — И примолк опасливо: не много ли взял на себя?
— Дверь прикрой! — велел Васяня. — Дует и брызги…
— Тогда темно будет.
— Ты чё, на вшивость проверять себя собрался? — сумрачно сказал Чича. А Васяня спросил:
— А свечка? Ты, Бомзик, обещал парафин для жвачки принести. Если не принес… оторву.
— Я принес, — захихикал Бомзик. — Вот…
Дверь плотно прикрыли, свечку зажгли. Поставили на пол. Желтый свет, идущий снизу, сделал лица похожими на скомканные маски из оберточной бумаги. Стасик, втиснувшись в угол, смотрел, как маски эти ненатурально сжимаются и разжимаются, как мечутся по стенам и потолку ломкие густо-черные тени. Будто сон какой-то… Но настоящего страха пока не было.
Васяня достал папиросу, сел на корточки, прикурил от свечки.
— Да-ай, — затянул Чича. — Одну затяжечку…
— Не стони, каждому дам по очереди… Даже ему. — Васяня дохнул дымной струей в Стасика. — Он хоть и пленный, а все равно… Покурить даже перед расстрелом дают, Гуныч рассказывал… Ну чё, сява, хочешь затянуться?
— Не хочу… Не лезь!
Васяня шагнул к нему, опять сделал пальцем «смазь» по лицу, а потом ладонью крепко хлопнул по макушке. Так, что Стасик спиной скользнул по доскам, сел на корточки. Он не заплакал, ничего не сказал. Понимал, что это лишь начало. Так просто не отпустят, сперва поизмываются, отведут душу. И раньше, чем пройдет дождь, это не кончится…
Васяня присел рядом — будто с приятелем.
— Ну дак чего ты, сявушка, нам сказать-то не хочешь? — От него пахло смесью табака, жареных семечек и сырой шерстью грязного свитера.
— Про своего дружка психованного молчит как партизан, — подал голос Чича. — Куда тот делся?
Васяня чуть отодвинулся, повернул к Стасику дымный рот:
— А?
Стасик не ответил. Если скажет про Яшку — уехал, мол, в другой город, — они найдут другую причину для допроса.
— Молчит… — с упреком произнес Васяня и вдруг ткнул красным кончиком папиросы в Стаськину ногу, между короткой сбившейся штаниной и чулком. Стасик взвизгнул, шарахнулся в сторону, съежился на полу.
— Больно же! Гад! — И заплакал наконец.
Васяня раскурил папиросу, покивал.
— Конечно больно. Называется «божья кровка»… — Он или случайно сказал слово «коровка» коротко, или специально. «Кровка» — это было зловеще. — Хочешь, еще разик присажу? Ха-арашо по голенькому…
— Не надо, Васяня, — опасливо сказал Бомзик. Он, конечно, не за Стасика страдал, а за себя боялся. Узнают про такое — всем попадет, и ему, Бомзику, тоже.
— Че-во-о? — спросил Васяня. — Может, сам хочешь?
— Да я-то чё, — заюлил, захихикал Бомзик. — Я потому, что он все равно не скажет. Он же матрос. А матросы, они всегда на допросах молчат, хоть режь… Только не надо его по правде резать…
Васяня проявил неожиданный интерес:
— Почему он матрос?
— Да я же рассказывал, — захихикал и Чича. — Матрос Вильсон. Помнишь? — Он тоже явно побаивался Васяни.
— Что Вильсон, помню. А что матрос… Матросов я уважаю.
— Да он неправдашный, — разъяснил положение дел Хрын.
— Неужели? — будто всерьез удивился Васяня. — А как узнать, правдашный или нет?
Хрына редко удостаивали беседы. Он заторопился:
— У настоящих матросов якорь… И вообще эта… тати… ровка. А у него где? — И заржал, довольный своей находчивостью.
— Татуировка, деревня, — сказал Васяня. — А у Вильсона, значит, ее нету? Плохо… А мы ему сделаем.
Стасик перестал всхлипывать. Съежился, прижимая ладонь к ожогу. Дышать перестал.
— Ага! — обрадовался Чича. — Давайте, как у Гуныча! «Не забуду мать родную!» И могила с крестом.
— Это фигня, — решил Васяня. — У одного моего корешка, у большого, татуировка настоящая, морская. Мастера делали. На груди корабль с парусами, а на спине русалка…
— Кто? — удивился Хрын. Он, видимо, был убежден, что русалка — это учительница по русскому.
— Дурак! Тетка морская! С рыбьим хвостом и титьками…
Чича заботливо спросил:
— Вильсон, ты что хочешь? Корабль или тетку с хвостом?
— Орать будет, — опять проявил необычайную сообразительность Хрын. — Это ведь иголкой, я знаю.
— Булавкой можно. У меня есть, — деловито сказал Васяня.
Стасик молчал, зажав слезы. Большого страха по-прежнему не было. Тоска была, это да. Безнадежная такая… На секунду появилась мысль: броситься, толкнуть дверь, побежать. Но разве убежишь от четверых! Да еще в сапогах… К тому же и сил не было. Зато было горькое понимание, что все идет по плану злой судьбы, которая решила окончательно расправиться с ним, Стасиком Скицыным… За что?
Едко, очень сильно болел папиросный укус. И Стасик вдруг вспомнил, как год назад искра от капсюля клюнула в ногу Генчика-Янчика. Бедный Генчик… От капсюля мысль прыгнула к Юлию Генриховичу, к его рассказу, как пытали горячей печкой. Эти вот — Васяня, Чича, Хрын — такие же сволочи. Поиздеваться над человеком для них главная радость. Бомзик, может, и не совсем такой, но из-за трусости тоже на все готов.
— Орать будет, — опять сказал Хрын. Без опаски, а с гордостью за собственное умение рассуждать.
— Чё выкалывать-то будем? — возбужденно спросил Чича.
Васяня самокритично объяснил:
— Картинка не получится. Это настоящие блатяги умеют, у них мастера. Можно якорь…
— А можно «Вильсон»! — нетерпеливо предложил Чича. — Вокруг пупка. Как на спасательном круге. Ага?
— Немецкими буквами, потому что фамилия иностранная… — робко предложил Бомзик. И добавил шепотом: — А может, не надо?
— Орать будет, — насупленно повторил Хрын, уже недовольный, что это его суждение не принимают во внимание.
— Не будет, — решил Васяня. — Он же хороший мальчик. Должен понимать, что для его же пользы стараемся. Для его красоты… А если будет вякать, пасть прижмем…
За дверью мигнул яркий свет и сильно грохнуло. Бомзик подскочил.
— Ух ты! — удивился Васяня. — Был холодный дождик, и вдруг гроза. Наверно, погода меняется. Может, еще тепло будет, а? — Он сладко зевнул. — Ну ладно. Чтобы Вильсон во время операции зря не дрыгался, его немножко привязать надо. Бомзик, я там у рельсов доску видел. Ну-ка, тащи…
— Дождик ведь, — плаксиво сказал Бомзик. — И гроза…
— Иди, иди, не сахарный. Закаляйся… Ну!
Бомзик бросил на пол веревку с «кошкой», пискнул — и за дверь. Она впустила серый свет, запахи мокрых листьев и земли. Стасика уже тошнило от свечной гари и табачного дыма, и теперь он стал хватать ртом настоящий, вольный воздух… Может, все-таки броситься?.. Но когда поймают, будет еще хуже, еще унизительнее…
Бомзик очень быстро вернулся. Приволок доску длиной метра полтора. Даже не доску, а черную сырую плаху с запахом гнили. Дверь закрыли опять. Снова — желтые маски, тени, дымная жуть… Васяня поддернул рукава свитера.
— Ну-ка, сява, иди…
Стасик сжался в пружинистый ком. Лишь сейчас он словно очнулся. Неужели все
Стасика подняли, сдернули сапоги, стоймя прижали к скользкой доске. Тугие витки веревки начали рывками притягивать его к твердому дереву — от щиколоток до плеч. И тогда Стасик закричал наконец изо всех сил:
— Пустите! А-а!.. Мама!!
Но крик увяз в дыме и парафиновом запахе глухой кладовки. И тут же Стасику сунули в рот вонючий платок, а новый виток веревки вдавил тряпку между зубов. Стасик замычал.
Доску прислонили к стене — с наклоном детсадовской горки для катания. На Стасике расстегнули китель, задрали рубашку, стянули пониже штаны. Васяня, судорожно вздыхая, из-под ворота свитера вытащил безопасную булавку. Зачем-то подышал на нее, вытер о щеку. Сказал с хрипотцой:
— Ну-ка, ребя, посветите.
Чича поднес огарок. Руки у него дрожали, горячий парафин капнул Стасику на живот. Стасик дернул мышцами, замычал сильнее. Чича хихикнул, качнул огарком снова.
— Ничего, сявушка, — ласково выдохнул Васяня. — Это не очень больно, потерпи маленько…
Яркий огонек высвечивал его лицо, — подбородок со следами слюны и чирьем, приоткрытые мокрые губы, наморщенный лобик. Сладкое предчувствие мучительства расплывалось в глазках Васяни масляной пленкой. И Стасик с тоскливым ужасом понял, что это удовольствие глушит все другие Васянины чувства. Вот они какие, настоящие мучители!
В последнем отчаянном протесте напряг Стасик мускулы.
— Фашисты! Энкавэдэшники проклятые! Палачи!
Но этот исступленный крик был на самом деле мычанием — неразборчивым и слабым. Сознание беспомощности наконец навалилось на Стасика так, что стало сильнее страха и боли. «Черное покрывало!..» И с бесконечной печалью и даже с каким-то горьким злорадством он мысленно сказал Яшке:
«Вот видишь, как все вышло, когда ты меня бросил…»
Чича капнул парафином третий раз и заметил:
— Буквы-то сперва написать надо. — Он грязным ногтем провел дугу по Стаськиному животу. Живот свело судорогой.
— Чем писать-то? — недовольно спросил Васяня.
Бомзик опасливо сказал:
— Может, не надо?.. У меня карандашик есть. Химический…
— Давай! — Васяня схватил карандашный огрызок. Взял Бомзика за пальцы, плюнул ему в ладонь, обмакнул в плевок грифель. Зажал булавку в зубах и с карандашиком нагнулся над Стасиком. — По-иностранному, значит, писать? Это как?
Бомзик дернул горлом, будто проглотил горячую картошку:
— Первая буква как перевернутая «мэ»…
— Ага… — Мокрый грифель отвратительно зацарапал кожу. — Так… — Васяня вывел перевернутую «мэ», сунул карандаш Хрыну и взял булавку. Стасик закрыл глаза…
— Э!.. — вспомнил Чича. — А букву-то, как наколешь, сразу натирать надо! Углем или сажей. Я знаю…
— И карандашом сгодится, — нетерпеливо сказал Васяня.
— От карандаша может заражение быть, он химический…
— А правда, помрет еще… Ладно! У рельсов каменный уголь валяется, куски, я видел. Натолчем его, чтобы все по правилам… Бомзик, пошел!
Бомзик метнулся из будки, словно его тошнило. Плечом ударил в дверь, выскочил. Упругий воздух опять хлынул в душную кладовку, загасил свечу.
— У, зараза! — плаксиво завопил вслед Бомзику Васяня. — Оборву дрыгалки, недоносок контуженый!.. — И замолчал. В открытой двери сверкало солнце — на тополиных листьях, на рельсах, на мокрой траве. Дождь кончился. Стасик увидел, что Бомзик стоит на рельсовом полотне, запрокинув лицо. Волосы Бомзика искрились под лучами. Он вскинул руки и закричал:
— Ребята, глядите, радуга какая! Двойная, через всю реку, как мост! Я такой никогда не видел!
Ругаясь шепотом и почему-то хромая, Васяня вышел из будки. Хрын и Чича поспешили за ним. Хрын пяткой ударил дверь, она захлопнулась, но солнечные щели горели в темноте. За дверью раздавались голоса:
— Во, подлюга, с берега на берег!
— Моща́! Я когда в деревне у бабки был, там такая же…
— Наверно, в этом году последняя. Жалко…
Неужели они могли радоваться радуге, как люди?
Желание свободы рвануло Стасика болезненной дрожью. Он изо всех сил напряг мышцы, дернулся! Может, ослабнет веревка!
— Эй, парни, полундра! — вдруг завопил снаружи Чича. А следом тонкий голос Бомзика:
— Ай! Берегись!..
Зашелестело что-то, нарастающе зашумело, сотрясающим ударом накрыло будку. И навалилась глухая тьма.
Стасик не понял, конечно, что случилось. А враги его сразу увидели, что едва спаслись. Подмытый ливнем глиняный многотонный пласт отслоился наверху от обрыва и заскользил вниз. Он завалил бы, наверно, рельсовый путь, но лавину остановил двойной строй топольков. Это были тополиные стволики, врытые вдоль полотна: их вкопали весной, и за лето они отрастили длинные ветки-побеги. Тополята задержали поток глины, но будка оказалась заваленной полностью. Словно ее и не было.
— В…от па…а…длюга, — начал заикаться Чича. — Ч-чуть не з-закопались…
— А Вильсон? — перепуганно спросил Бомзик.
— А ему-то какой фиг сделается? — сумрачно сказал Васяня. — Там и сидит. Целехонький.
— Копать надо, — сообразил Хрын. — Сам не разроет…
— Позвать кого-нибудь… — Бомзик с перепугу мелко топтался на месте. Васяня стрельнул в него глазами:
— Ага! И найдут эту сяву связанную. Скажут: «Чё вы с ним творили?»
— А к-как теперь? — Чича был не бледный, а пятнисто-розовый от страха.
Васяня отвел глаза, но сказал бодро:
— Сам выберется, если захочет… А мы-то при чем? Мы его закапывали, что ли?..
— Не… Сам не выберется, — вздохнул Хрын.
— А он тебе кто? Любимый брат? — Васяня глянул исподлобья. — Чего страдаешь? Кому его надо, без нас найдут.
— Вот тогда-то он все и расскажет, — съеженно вздохнул Бомзик. Васяня стал смотреть на него долгим взглядом. И Бомзик все ежился, ежился. И все понимали, что едва ли скоро найдут Вильсона. Кто вспомнит про эту никому не нужную будку, кто станет ее раскапывать? А если когда и раскопают, Вильсон уже ничего не расскажет.
Вот именно — не расскажет. И нет виноватых…
А если поглядеть на глиняный завал, то вроде бы и не было никакой будки. И Вильсона не было. Надо просто пойти домой. Будто ходили они на речку и теперь возвращаются как ни в чем не бывало…
— А правда… Мы-то при чем? — шепотом сказал Чича.
Васяня всех обвел глазами:
— Хватит… Никто ничего не видел, не помнит! Ясно, птенчики? А кто пикнет… вы меня знаете.
…Правду говорят, что отчаяние прибавляет сил. Сумел Стасик ослабить, а затем и размотать веревку. Но когда он в темноте всем телом грянулся о дверь, силы опять пропали. Потому что наконец дошло до Стасика, что же случилось на самом деле. Может быть, не совсем дошло, не в подробностях, но главное он ощутил — это могила. Крикнул — слабо, без надежды, — и голос увяз в глухой тесноте каморки.
Стасик сел, спиной привалился к двери. Обнял колени. Было душно, кружилась голова. Чернота липко охватывала Стасика — хоть с открытыми, хоть с закрытыми глазами. В ней плавали размытые зеленые пятна, но они быстро таяли. «Черное покрывало…» — опять подумал Стасик. Прежний страх запертого помещения снова вспомнился ему. И понятно стало, откуда в душе давнее предчувствие такого конца. Но это был не сам страх, а только память о нем. Стасик уже не боялся. Бояться имеет смысл, когда еще можно спастись от опасности. А сейчас это уже случилось, и возврата не было.
Стасик не размышлял, от чего он здесь погибнет: от голода, жажды или удушья. Потому что уже сейчас он чувствовал себя умершим. Не было ни звуков, ни времени, ни ощущений. Даже боль от ожога казалась теперь посторонней, чьей-то чужой. И лишь одно неясное ожидание еще жило в Стасике: должно случиться что-то самое последнее. Не страшное уже, но полностью безысходное. То, что поставит точку…
И Стасик не удивился, когда в душной черноте смутно забелела забинтованная голова.
…Юлий Генрихович взял его за кисть руки не очень холодными, но все равно неживыми пальцами. Он был совсем рядом, но говорил словно издалека. Не сердито говорил, даже ласково:
— Соскучился? Ну, пойдем… — Он потянул Стасика, тот оказался на ногах. И даже в сапогах.
Темнота оставалась непроницаемой, но в ней стало ощущаться пространство. Как широкая беспросветная ночь.
— Пойдем…
И они пошли.
— Куда мы?.. — тихо спросил Стасик.
— Туда… Ко мне…
Тогда Стасик сказал слабо, обессиленно:
— Я не хочу…
— Что поделаешь. Хочешь не хочешь, а иначе нельзя.
Стасик и сам знал, что иначе нельзя. Они шли долго, и наконец Стасик начал различать то, что было вокруг. Не глазами, а каким-то иным зрением он в непроглядной ночи видел черные деревья, черные многоэтажные дома, черные звезды на небе… Под сапоги попадали комки стылой земли. Тянул промозглый ветерок.
— Не дрожи, скоро не будет холодно, — сказал Юлий Генрихович. Стасик молчал. Отчим (по-прежнему издалека, с черной высоты) сказал опять: — Видишь, я снова пришел к тебе на помощь. Никто не приходит, один только я. Тогда в лагере и сейчас…
— Но тогда вы были живой, — несмело возразил Стасик.
Юлий Генрихович помолчал, вздохнул:
— Нет… Я и тогда не был живой. Меня сделали мертвым раньше. В сорок четвертом, там, в зоне…
Он покрепче перехватил руку Стасика и зашагал быстрее.
— Я не хочу, — опять сказал Стасик. — Отпустите меня, пожалуйста.
— Куда?
— Домой. К маме…
— Не имеет смысла. Ведь мы идем уже несколько месяцев.
— Ну и что? Отпустите…
— Тебя и так давно отнесли маме. Откопали и отнесли…
— Нет! — Стасик впервые сильно дернулся. — Неправда!
— Правда. Не рвись… К тому же и мамы скоро не будет.
— Нет!!! — Он рванулся так, что Юлий Генрихович остановился.
Ночь была заполнена глухим гулом. Пространство расслаивалось, тошнотворно давило на сознание своей раздвоенностью. Стасик узнал жуткую двухэтажную пустоту, которая мучила его во время дифтерита. По двум бесконечным плоскостям тяжело катились друг над другом угольно-черные поезда.
— Мамы скоро не будет, — повторил Юлий Генрихович. — Видишь, за ней уже послали машину.
И Стасик увидел в темноте знакомую «бээмвэшку», в которую сел однажды Коптелыч. Она бесшумно ехала по гладкой площади, которую пересекал по рельсам ровно гудящий состав.
— Нет! — крикнул Стасик изо всех сил. — Нет!!! Не надо!
Ударившись об этот крик, как о забор, машина стала. Забуксовала поперек рельсов. Черный локомотив стремительно ударил ее буфером, и темноту пробила режущая глаза вспышка.
Белому шарику стало известно, что Возрастание, которое ожидает его, — не единственное. Оно лишь ступенька в процессе постижения звездной мудрости. Потом будут и другие Возрастания, после которых Шарик (то есть уже молодой Белый шар) достигнет новых горизонтов познания…
«Значит, люди растут постепенно, а шары скачками, — размышлял Белый шарик. — И наверно, после первого скачка я превращусь из мальчика в юношу, а потом уже во взрослого. А еще дальше — в пожилого, как Желтые близнецы… А интересно, в такого старого, как Темно-красный шарик, превращаются тоже после Возрастания? Или просто ссыхаются постепенно?..»
Впрочем, до той поры было так бесконечно далеко, что Шарик думал об этом лишь мельком. Главное — первая ступень. И радостное ожидание теперь уже не оставляло Шарик. Правда, в эту радость большие шары несколько раз капали уксусом:
— Ах, если бы ты не потратил столько энергии напрасно…
— Мы не знаем даже, хватит ли сейчас у тебя сил…
Но это скорее в целях воспитания, а не всерьез. И в конце концов Красный шар сказал:
— Хватит пилить мальчишку. Он уже все понял, а вы, господа, зудите… Все получится в лучшем виде.
Он так и сказал — «мальчишку»? Или Шарику послышалось? Из-за привычки все переводить на человеческие понятия…
От этой привычки Белый шарик так и не избавился до конца. Да что там «до конца»! Вообще не избавился. И от воспоминаний. Случалось, что в самые важные моменты подготовки к ответственной акции вдруг возникал в памяти Банный лог, покрытые полынью и чертополохом откосы и желтое окошко в вечерних кустах. И Вильсон, Вильсон, Вильсон! Вставал перед глазами… Впрочем, какие у Шарика глаза! Скажем так — перед мысленным взором…
Большой Белый шар, видимо, догадывался об этом. Он сказал мягко, уже без всякой назидательности, с сочувствием:
— Что поделаешь. Это надо преодолеть, дитя мое. Вспоминай чаще то окно, которое показал тебе я.
И Шарик вспоминал. И радостно-тревожный зов пространств и загадок Великого Кристалла звучал в нем, как музыка. И предчувствие необыкновенного праздника снова охватывало его.
Но звучала в той музыке, в самой ее глубине, отдельная, не вошедшая в мелодию нота… Это как однажды, когда Яшка заиграл на фисгармонии что-то свое, неожиданно проснувшееся в душе, а Стасик, дурачась, ткнул пальцем наугад в один из клавишей. И высокий щемящий звук разрезал мелодию, как разрезает пространства невидимая стеклянная плоскость. Яшка хотел рассердиться, но глаза у Вильсона почему-то были такие… ну, будто он знает что-то печальное. Такое, что Яшке неизвестно. Догадывался, может быть, о близком расставании?
Эта нота, к счастью, была сейчас почти неслышной, а если и пробивалась в сознании, Белый шарик заглушал ее основной музыкой. И утешал себя, что скоро вообще все забудется, откроется совершенно иная жизнь. Хотя притаившийся в нем лохматый Яшка и вздыхал украдкой, что это нечестно…
А почему нечестно? Если у Белого шарика свой путь, звездный, а у Вильсона — человеческий!
Яшка, зашевелившийся опять в Шарике, невежливо толкал совесть пыльными твердыми пятками и локтями:
«Пути могут быть разные, когда нет общей Дороги…»
Но это была уже какая-то совсем путаная, несерьезная мысль. И Шарик прогнал ее сердитым пинком…
А когда торжественный момент Возрастания стал совсем близким, Белый шарик вообще запретил себе воспоминания и сомнения. Нужна была внутренняя сосредоточенность. Нужны были все запасы энергии и твердость духа.
Но даже в тот праздничный день Белый шарик не смог изменить привычке видеть себя мальчишкой. Разумеется, он отдавал себе отчет, что находится в космической пустоте, в центре звездной пирамиды, на вершинах которой взволнованно ждут его Возрастания шары-наставники — добрые, внимательные, умные, — а из соседних с пирамидой областей тоже следят за происходящим и шлют импульсы-поздравления другие шары. Но в то же время он чувствовал себя мальчиком, приглашенным в гостиную, где собрались доброжелательные, но строгие воспитатели и солидные гости.
Он не был теперь растрепанным пацаном с Банного лога, а пришел сюда, как приходили на торжественные гимназические акты мальчики Реттерхальма. В праздничном костюме — вроде того, какой однажды заказала для Лотика мадам Валентина: короткая синяя курточка с узкими рукавами и просторным воротом, из-за которого был выпущен широкий, отороченный кружевом воротник рубашки (и такие же манжеты спускались из-под обшлагов); светлые шелковистые брюки и черные башмаки — такие лаковые, что в них отражалась вся гостиная.
Гостиная эта не была той, в которой он много раз вел споры и получал нахлобучки. Это был целый зал с зеркалами, красными портьерами и сияющей люстрой над овальным столом.
У стола сидели все, кого Белый шарик знал. Не только жители пирамиды, но и ближайшие соседи. А на председательском месте — Зеленый шар, староста всех окрестных областей.
— Подойди, дитя мое, — с отеческим добродушием, но важно произнес Зеленый шар.
Белый шарик сделал, как полагается, три шага и наклонил голову (не лохматую, а на сей раз причесанную, с пробором).
Зеленый шар встал. Покашлял. Остальные внимали.
— Мальчик! Мы все пристально и с любовью следили за твоим детством. Прощали тебе шалости, радовались успехам. Видели, как ты становишься все более разумным и умелым… Ты порой тратил энергию на ненужные поиски и опасные эксперименты. Что поделаешь, так устроен мир: мы все учимся на собственных ошибках. Но теперь время детских ошибок позади…
— Пришло время ошибок молодости, — ввернул фразу Красный шар и заулыбался. Это слегка нарушило торжественность, но Зеленый шар принял шутку снисходительно. Посмеялся, покивал толстыми подбородками, лежащими на салатном жилете. На одном из подбородков светилась пунцовая бородавка (это был крошечный красный спутник, вращавшийся вокруг Зеленого шара).
— Дитя мое! Мы пришли к выводу, что ты достаточно разумен, чтобы шагнуть на новую ступень звездного развития. И тогда ты сможешь неизмеримо больше, чем раньше, совершить добрых деяний во имя идеи Всеобщего Резонанса…
Зеленый шар взял со стола красную с золотом папку. «Вот оно», — подумал Белый шарик, и сердце заколотилось.
— Белый шарик! — возгласил Зеленый шар громче и официальнее, чем прежде. — Пришла пора вручить тебе диплом Первого Возрастания. Для этого тебе остается сделать последний шаг. Собери силы и переступи черту!..
Все встали. Желтые тетушки торопливо выбрались из-за стола и, мешая друг другу, расстелили на темном паркете белую ленту. Прямо у башмаков Шарика. Одна шепнула:
— Вот ее и перешагнешь…
А другая:
— Только сразу, не топчись…
Это была не просто лента, не просто черта. Над ней упругой стеной встало энергетическое поле. Действительно, понадобится немало сил, чтобы пробить его. «Если не протолкнусь, пущу с плеча рассекающий импульс. На один-то энергии хватит, — подумал Шарик с дрожью праздничного азарта. — Только бы не зацепить кого-нибудь за столом…»
Белый шарик прекрасно понимал, что все это лишь игра его сознания. Но тем не менее отчетливо видел подробности: и отражение люстры в своих башмаках, и желтый закат над крышами Реттерхальма в раскрытых окнах, среди раздвинутых наполовину портьер. И ощущал, как теплеют от волнения щеки.
Большой Белый шар отошел к темной, с витыми бронзовыми столбиками тумбочке. На ней сверкал желтой ребристой жестью рупор граммофона. Большой Белый шар с торжественной плавностью опустил на диск никелированную головку мембраны… Без обычного шипения, неожиданно чисто, с мягкой громкостью заполнила гостиную музыка оркестра. Пели трубы и скрипки, вздыхал где-то позади них орган. Мелодия была та, которую Белый шарик ждал. Которую однажды он услышал у распахнутого во Вселенную окна. Только теперь она звучала более светло, без прежней тревоги. Хотелось броситься в нее, как в полет, раствориться в этом сиянии и счастье… И лишь еле заметно пробивалась наперекор оркестру высокая ровная нота — словно далеко-далеко Вильсон опять давил невпопад отдельный клавиш.
— Ну, мой мальчик! — Зеленый шар протянул тяжелую папку диплома. — Ты готов? Сделай усилие и шагай…
— Ага… сейчас, — неловко сказал Белый шарик. Качнулся вперед. Но одинокий звук нарастал, рассекая общую мелодию голосом тоскливого рожка.
— Что же ты? — уже с беспокойством поторопил Большой Белый шар. — Мы ждем, малыш. Всего шаг…
Медный рожок запел томительно и резко, врываясь в сознание сигналом неотвратимой беды. Белый шарик зажал уши.
— Не надо!
Мембрана сорвалась с пластинки, жестяной рупор со скрежетом осел, музыка оборвалась. Но медный сигнал звенел, заполняя пространство, превращаясь в человеческий голос, в мольбу о помощи, в отчаянный крик…
Белый шарик прыгнул к окну. Вскочил на подоконник. С шорохом упала сорванная портьера. Только что был за окном Реттерхальм, деревья, вечер, а теперь — непостижимо черный, непостижимо глухой межпространственный вакуум. Впервые Белый шарик видел эту пустоту Яшкиными глазами.
Яшка зажмурился. И вспомнил, как с высоких мостков прыгают в речную воду туренские мальчишки.
Не было, не было времени, чтобы проникать на баржу и потом уже мчаться искать Вильсона. Белый шарик вонзился невидимым лучом прямо туда, где из-под завала рвался в пространство Стаськин черный импульс. Луч метнулся в поисках массы для Яшкиного тела — по глине, по шпалам. Уперся в один из топольков. Живые клетки! Тем лучше!.. Воздух толкнулся, как от небольшого взрыва. Яшка встал на месте тополька, увязая лаковыми башмачками в жидкой, блестящей на солнце глине.
Стаськин сигнал уже угасал, как угасает крик обессиленного человека. Но Яшка теперь точно знал, где Вильсон. Вскинул над головой, как топор, сомкнутые ладони.
Тонкая — уже слишком тонкая! — импульсная нить, что связывала Яшку с Белым шариком, застонала от перегрузки. Но выдержала. Яшка махнул отяжелевшими руками — плоское пламя рассекающего импульса снесло и отбросило глиняную груду. Медленно упала наружу дощатая дверь…
Огонь взрыва от столкновения паровоза с машиной не погас. Он разгорался, делался разноцветным, превращался в сверкающий день. Стасик лежал навзничь на срезанной с петель двери и видел небо. Половина неба сияла вымытой голубизной, а другая была еще затянута пологом уходящей грозы. На нем таяли остатки радуги. Запах дождя, реки, сырых тополей волной прошел по Стасику. И Стасик решил, что будет лежать вот так — счастливый, свободный — тысячу лет.
Зачавкали шаги. В небе над собой, на границе грозы и синевы, Стасик увидел Яшку. Его голову и плечи. Голова казалась перевернутой, потому что Стасик сам лежал запрокинувшись. Перевернутый Яшка тревожно мигал и вытягивал шею. Шея и плечи были в странном кружевном воротнике. И Стасика обожгла испуганная догадка, что все это — продолжение бреда!
Стасик не то крикнул, не то пискнул, дернулся, сел. Затошнило. Но яркий день не исчез. И Яшка не исчез. Сел на корточки.
— Вильсон! Ты целый?
Нет, не сон. Вот он, Яшка, настоящий. Трясет Стасика, жалобно просит:
— Встань. Я хочу видеть, что ты живой.
Стасик послушно встал. Затоптался на твердых досках.
— А сапоги-то… Яш, они там остались…
Яшка метнулся в будку, вынес сапоги. Стасик толкнул в них ноги. Он чувствовал себя, словно среди дня заснул долгим тяжелым сном и теперь его растолкали. Потер ладонями лицо, потряс головой… День все так же сверкал, умытый ливнем. Обещал смену погоды, тепло. Пускай ненадолго, но возвращалось лето. И Яшка вернулся… Правда, не совсем такой, как раньше. Он, кажется, стал повыше и одет был почему-то как мальчики на картинках в журнале «Нива» у Полины Платоновны.
Стасик спросил:
— А ты… вернулся, чтобы как раньше? Или только чтобы раскопать меня?
— Что с тобой тут случилось? — нервно сказал Яшка.
— Ну, что… Поймали, наколку делать хотели. Во… — Стасик поднял на животе рубашку. — Только не успели. Выскочили радугой полюбоваться, сволочи. А тут… завалило, да?
— Оползень…
— Будто могила, — вздохнул Стасик. — Никто бы никогда не откопал.
— А
— Держи карман… Никто бы не узнал. Если бы не ты… — Стасик вдруг содрогнулся мучительной, как боль, дрожью от всего, что пережил. Теперь уже трудно было разобраться, что случилось по правде, а что страшно привиделось в этой проклятой будке… Но зато Яшка — вот он!
Стасик опять спросил:
— Ты насовсем? Или только…
— Только, — вздохнул Яшка.
Радости поубавилось, но Стасик сказал храбро и спокойно:
— Ну, что же… все равно хорошо. Спасибо тебе, Яшка. — Потом попросил: — Ты не злись, что я тогда… ну, заорал так по-глупому. Это просто чтобы не зареветь…
— Да ладно тебе…
— А ты… — Стасик чуть улыбнулся. — Весь такой красивый. И вроде бы побольше сделался. Что, уже началось Возрастание?
— Нет. Я из тополька… вырос. Прямо здесь.
— Правда… — Стасик увидел, как на Яшкиной шее повыше воротника вздрагивает, приклеившись черенком, свежий листик. Хотел снять его, быстро потянул. Яшка ойкнул — черенок оторвался, и на коже выступила красная капелька. — Прости, — испугался Стасик. — Я не знал…
— Да чепуха. — Яшка промокнул капельку пальцем.
— Залечи, — виновато сказал Стасик. — Ты ведь умеешь.
— Не стоит. Мне теперь знаешь как надо энергию беречь… — Яшка снова ощутил, как болезненной жилкой дрожит импульсная нить. Даже голова кружилась и слабели ноги.
— Да тут ведь совсем чуть-чуть надо, энергии-то, — смущенно сказал Стасик.
— Тут-то чуть-чуть. Зато переброс во что обходится…
Он хотел сказать: «Мне пора уходить, Вильсон. А то будет беда». Но ощущение боли — не своей, Стаськиной — удержало его.
— Что у тебя с ногой?
Болел ожог. До сих пор эта боль была как бы отодвинута, существовала отдельно от Стасика. Но сейчас раскаленный стержень воткнулся в бедро.
— Папиросой… гады… — И Стасик закусил губу.
Яшка быстро сел на корточки. От его ладони пришел тугой успокоительный холодок, растворил в себе ядовитое жжение. Стасик задышал часто и облегченно. И все же сказал с упреком:
— Что ты делаешь! Сам же говорил — беречь энергию надо.
— Ладно уж… — Яшка встал. Под засохшей капелькой крови дергался на горле тонкий сосудик — в ритме натянутой до отказа импульсной нити. Яшка сумрачно спросил: — А если они снова тебя поймают?
— Теперь пусть попробуют… Знаешь, как буду отбиваться!
— Их же много…
— Ну и что! — яростно вскинулся Стасик. — Всех перегрызу!
Яшка осторожно сказал:
— А вот сегодня-то… ведь не отбился.
— Потому что… — Стасик стал смотреть вдоль рельсов. Они сверкали, слепили глаза. — Мне как-то все равно сегодня было. Потому что тебя не было…
— Меня ведь и опять не будет, — еще осторожнее напомнил Яшка.
— Все равно. Теперь уже будет не так. Мне теперь хватит…
— Чего? — прошептал Яшка.
— Ну… как ты пришел сегодня. Я помнить буду…
«На всю жизнь», — хотел добавить он, только постеснялся.
Прощание опять придвинулось вплотную, и они стояли друг перед другом, не зная, что еще сказать. Стасик неловко спросил:
— Ты сейчас опять в тополек превратишься?..
— Сначала я провожу тебя. Хотя бы до лестницы…
Лестница была недалеко. Они поднялись до половины, сели на сырые ступени. Близок уже был вечер, влажный воздух золотился. Небо совсем очистилось, но обрывки радуги все еще висели над заречной далью. Яшка обводил глазами горизонт, деревни с минаретами, изгибы обрывистого берега, похожий на белую крепость монастырь, серо-желтую после дождя реку. Видна была и черная баржа на песчаной полосе… Теперь на баржу ему не надо. Надо только отойти вон туда, на травянистую площадку. Сказать Вильсону, чтобы не ходил следом, а то его зацепит воздушным вихрем… Секунда — и встанет на откосе тополек… И наверно, Стаська не раз будет приходить сюда. Ладно, пусть приходит. Тополек — он не каменная статуя, живой все-таки…
А Стасик не смотрел ни вокруг, ни на Яшку. Сильно согнулся, теребил на сапоге отошедшую резиновую заплатку.
Вот и все. Надо что-то сказать на прощанье, потом встать, шагнуть в сторону… А что, если перетянутая, дрожащая в последнем усилии нить не выдержит, лопнет от первого движения? Потому и страшно двинуться?..
Или все же не потому?
Не поднимая головы, Стасик тихо спросил:
— Тебе не влетит, если ты опоздаешь на Возрастание?
Ни о каком Возрастании теперь не могло быть и речи. Энергии хватит лишь на то, чтобы вернуться. А для Возрастания копить и копить силы. Под укоризненное молчание больших шаров.
Импульсная нить натянулась, как тонкая-тонкая резина. Словно Яшка — тряпичный мячик, вроде тех, что на рынке продают по рублю веселые бабки, а другой конец резинки далеко-далеко, в чьей-то властной и нетерпеливой руке. Только шагнешь — и тугая сила унесет тебя в звездную пирамиду…
Но это — если не медлить. Нить уже на последнем пределе. На сколько минут (нет, секунд) хватит энергии, чтобы удержаться здесь?
А зачем держаться? Зачем они, лишние секунды?
Ласковый земной простор обнимал Яшку на прощанье.
«Пойду я…» — хотел сказать Яшка. И вцепился в ступеньку. И сказал:
— Возьми меня за локоть. Крепче!
— Зачем?
— Возьми!
Стасик испуганно вцепился.
— Яшка, что с тобой? Ты помираешь, что ли?
— Не-а… — Яшка зажмурился. Резко, беспощадно зазвенела темнота. Импульсная нить порвалась, хлестнула Яшку. Так бьет по лицу лопнувшая резина рогатки.
…В тот день в обсерватории «Сфера» было отмечено, что погасла звезда Я-37.
— Когда вы это обнаружили? — спросил у дежурного ассистента научный сотрудник Скицын.
— Двадцать минут назад, Михаил Петрович. Зафиксировали прямо на дисплее.
— Может, барахлит настройка? — спросил Михаил. Четырехмерный межпространственный анализатор, именуемый по привычке телескопом совмещенных граней, не был еще отлажен окончательно, группа «Кристалл-2» колдовала над ним днями и ночами.
— Но нет сигнала и на ленте хроноскопа… — Ассистент словно чувствовал себя виноватым. — Сами взгляните.
— Я будто чуял… — вздохнул Михаил. — Ладно, сделайте запись…
Вечером к нему пришел семиклассник Витька Мохов.
— Миш, все говорят, что Яшка погасла…
— Говорят, — вздохнул Михаил.
— Жалко…
Михаил сказал небрежно-философским тоном (явно чтобы утешить Витьку, а не себя):
— Что же теперь… Все равно это было очень давно. Прикинь, сколько световых лет, да помножь на коэффициент совмещенных пространств…
— Все равно жалко… Это для нее давно, а для нас-то ведь только сегодня… Яков Матвеевич знает?
— Нет еще.
— Миш, а правда, что хроноскоп пустили?
— На той неделе еще.
— И что, в самом деле он берет мгновенные импульсы? Все, что случилось в пространстве, фиксирует сразу? Независимо от расстояния?
— Не все, а в том секторе, куда направлен. И пока только графически… И энергии жрет за один сеанс, как целая космическая верфь за месяц. У нас уже половина накопителей пуста…
— Все равно… Значит, если где-то вспыхнула звезда, мы узнаем сразу? Не надо ждать, пока долетит свет! Да?
— Не надо ждать, — рассеянно отозвался Михаил. — Ты вот что. Скажи своему Цезаренку и еще этому… Юр-Танке, чтобы не лезли без спроса к моему вычислителю. А то уши отвинчу, не посмотрю, что князь…
— Не поймаешь, — засмеялся Витька. — Юрик теперь тоже знает, что такое прямой уход в подпространство.
Импульсная нить порвалась, и концы ее, скручиваясь, понеслись в пустоте Кристалла. Один конец ударил по Шарику. И газовые массы звезды стали стремительно гаснуть, проваливаться в тускнеющие пропасти, исчезать… Другой конец ударил по Яшке, свернулся в горячий клубок и спрятался внутри мальчишки — крошечный остаток звездной силы. Быстро остыл, затаился в Яшке, как еле теплое зернышко. (А может быть, звездная жемчужинка, из которой когда-то вырос кристаллик мадам Валентины?)
Яшка приголубил в себе это живое зернышко, словно крошечного птенца, — с резкой печалью о невозвратном. И… с облегчением, что обратного пути нет. Опять оглядел берега, заречье, небо. Все это теперь было его. Навсегда…
Но сам-то он, Яшка, был
А Стасик ничего еще не понимал, спросил опять с хмурой заботливостью:
— Ну? Что с тобой?
— Куда же мне сейчас? — потерянно прошептал Яшка.
— Как… куда?
— Порвался канал! Понимаешь?.. Не вернуться мне
Постепенно, со стыдливой и осторожной радостью Стасик осознавал, что случилось. Но открыто показать даже капельку радости не посмел. Сказал, насупившись:
— Ты велел держать. Я и держал… Я не виноват.
— А кто виноват? — Еле-еле заметно проскользнула в Яшкиных словах прежняя дурашливая искорка. И пропала. — Оба мы виноваты…
— Значит, назад тебе уже никак?
Яшка встал, засопел сердито, развел руками в кружевных манжетах.
— Нету Белого шарика. А Яшка вот он, весь тут. Навсегда… Куда мне деваться?
От приступа счастья Стасик обрел решительность:
— Балда ты! «Куда»! К нам!.. Только Полина Платоновна заспорит, наверно: она мечтала, чтобы ты у нее жил. Она с ума сойдет от радости.
— То-то уж «радость», — хмыкнул Яшка.
— Пошли, не разговаривай!.. Постой. Ох, Яшка, как ты по улицам пойдешь такой… придворный? Народ сбежится.
— А старая одежда? Ты ее куда девал?
— Наверно, в бурьяне! Пошли искать!
Сверток и правда оказался на прежнем месте. Но штаны и рубаха были сырыми насквозь. Яшка зябко передернул плечами.
«А высушить не можешь? Помнишь, как раньше?» — взглядом спросил Стасик.
«Нет…»
— Подожди! — Стасик знал, где под лестницей, в тайнике, большие мальчишки хранят в жестяной коробке спички. Для курева и для костров. Да и Яшка знал. Там же, под лестницей, нашлись и сухие щепки для растопки. Труднее было отыскать после дождя сухие бурьянные стебли. Однако и с этим справились. Разложили костер на том же месте, где в прошлом году Стасик вылепил шарик.
Огонь разгорался неохотно, извели полкоробка. Но в конце концов пламя выросло, застреляло искрами, рассеяло душный бурьянный чад. Яшкин старый костюм высыхал на глазах. Правда, Стасик перестарался и подпалил подол рубашки, ну да ладно…
— Готово, Яш. На…
Наконец-то он превратился в настоящего Яшку. В привычного, просто родного… Он заправил в штаны обгорелый подол, сунул босые ноги в стоптанные сандалии.
— Вот… А это сюда! — Сгреб в охапку «придворный» костюм и кинул в огонь.
— Зачем?! — огорчился Стасик.
— А куда его? Людей потешать?
Материя вспыхнула легко, словно пропитанная керосином. Стасик еле успел выхватить из огня край курточки. Прижал его сапогом, оторвал медную пуговицу.
— На память… — И добавил про себя: «Доказательство, что все это
В окантовке из крученого тросика были оттиснуты на меди скрещенные шпаги с фигурными рукоятями, якорь, а над ним — половинка восходящего солнца с лучами.
Яшка наклонился над пуговицей.
— Ничего я не придумал, само получилось… Кажется, это командорская эмблема.
— Что?
— Не помню точно… Если вспомню, скажу. По-моему, это из Реттерхальма… — Он усмехнулся невесело, не по-детски даже. — Из тех времен, когда мадам Валентина фан Зеехафен выращивала в цветочном горшке кристаллик… Хотела вырастить модель всего Мира, а получилось вон что… беспризорный пацан Яшка.
— Ну и ладно! Какая разница! — сердито сказал Стасик.
…Он тогда просто так бросил эту фразу. Но гораздо позже не раз вспоминал ее и даже гордился такими словами — и когда писал свою монографию о свойствах Великого Кристалла и о юности Вселенной, и когда в должности и звании Звездного Командора воевал за права Детства. И когда на катамаране «Даблстар» уходил в экспедицию по Большому темпоральному кольцу… «Какая разница? Модель Вселенной и мальчик… Может быть, это одно и то же…»
Стасик затоптал сапогами костер.
— Пошли… Ох, смотри, темнеет уже.
Они стали подниматься по шатким ступеням.
— Боюсь я, Стаська, — серьезно заговорил Яшка. (Давно уже он не говорил «Стаська», «Стасик», все «Вильсон» да «Вильсон».) — Так боюсь, даже ноги не идут.
— Я тоже, — признался Стасик. — Обещал в четыре быть дома, а сейчас уже сколько… Мама давно с работы пришла…
— Да я не про это!.. Вдруг меня никому не надо. Ни Полине Платоновне, ни…
— Не выдумывай.
— А еще вот что. Скажут ведь, что нужно меня в детдоме отпрашивать. А меня там сроду не было!
— А мы признаемся… что не в детдоме жил, а бродяжил давно уже. Даже проще будет. Остался, мол, во время войны без родителей, жил то тут, то там, нигде не задерживался…
— Ох, а она… Полина Платоновна скажет: «Сколько хлопот с бродягой. А я больная, старая…»
— Ты забыл, что есть еще я и мама? — строго спросил Стасик. — А Полина Платоновна… ее ведь можно вылечить! Ты же умеешь!
— От старости разве вылечишь? — вздохнул Яшка. — Да и вообще я ничего такого теперь не умею. Неужели ты не понял? Я теперь совсем такой же, как и ты.
— Так это же во как здорово! — Стасик чуть не обнял Яшку.
— Но я теперь ничего не могу… почти, — прошептал Яшка.
— Что не можешь? Чудеса творить, что ли? — сказал Стасик с веселой пренебрежительностью. Хотя в груди щекоталось уже другое: не насмешка, а ласковое желание защитить Яшку от невзгод. А тот повторил:
— Ничего не могу. Разве что самую малость.
— Вот и сделай себе такую малость: табель, что в какой-нибудь школе третий класс закончил. Чтобы вместе идти в четвертый… Сможешь?
— А что толку? Я, наверно, не помню даже, сколько дважды два… Это раньше я все знал, все помнил, когда был шариком. А теперь?.. Наверно, и на фисгармонии играть не смогу.
— Я тебе дам «не смогу»! — Стасик почти по правде разозлился. — Заладил одно: «Когда я был шариком…» Шарик, что ли, на фисгармонии играл? Яшка играл! И Чичу кто лупил? Шарик?
Яшка подобрался:
— Мы когда пойдем Чичу искать? И этого… Васяню? Завтра? Сейчас-то уже поздно…
Над крыльцом горела яркая лампочка. На крыльце стояла мама. За ее подол держалась Катюшка.
Мама повернулась к калитке.
— Явился!.. О-о! Да вы, сударь, не один! Полина Платоновна, выйдите-ка посмотрите, кто к нам пожаловал!.. Где это вас носило дотемна, голубчики?
Стасик и Яшка привычно повесили головы.
Вышла Полина Платоновна. Слабо всплеснула руками.
— Вернулся…
— Вернулся, — подтвердила мама. — Всё вернулось, будьте, Полина Платоновна, уверены… Сейчас они нам расскажут о своих похождениях. А?
— Ну чего, — пробормотал Стасик. — Заигрались маленько.
Полина Платоновна тихонько засмеялась. Но мама сложила на груди руки и посмотрела на каждого по очереди:
— Они
— Ну чего… — опять сказал Стасик с наивной надеждой увести разговор от опасной темы. — Устали ведь мы, кушать хочется.
— Да-а? — почему-то очень удивилась мама.
И тут вмешалась Катюшка. Потянула маму за подол и внятно произнесла:
— Фасик хосет кисей.
Казалось бы, мама должна умилиться: впервые в жизни дочь сказала связную фразу! И мама умилилась. Но как-то не по-настоящему:
— Да-а? Кисель? Как замечательно! А ну, идите-ка в дом… «фасики». Будет вам кисель. Обоим поровну…
«…старейшего ученого с мировым именем, на трудах которого воспитаны несколько поколений исследователей Вселенной, известных своим нестандартным подходом к решению проблем темпоральных эффектов и взаимодействия совмещенных пространств.
Начало биографии Якова Матвеевича Скицына лежит в тех временах, которые большинству из нас представляются глубокой историей. Он родился перед Второй мировой войной, во время войны потерял родителей, беспризорничал, был усыновлен жительницей сибирского города Турени, а после ее смерти жил в семье Скицыных, где нашел себе названого брата и будущего многолетнего соратника. Со Станиславом Матвеевичем Скицыным создал ряд научных трудов: «Локальность темпоральных колец», «Диалектика гипотез кристаллического строения Вселенной» и др. Сотрудничество это в известной мере имело место и в сфере общественной деятельности, когда С.М. Скицын активно поддерживал движение по защите Детства, именуемое в некоторых областях совмещенных граней «командорским». Совместная деятельность Я.М. и С.М. Скицыных продолжалась до момента, когда С.М. Скицын вопреки мнению академического большинства организовал и возглавил экспедицию «Кольцо-антивектор» на экспериментальном межпространственном катамаране «Даблстар» под командованием капитана В.Е. Пантюхина (как известно, «Даблстар» не вернулся, и судьба экспедиции до сих пор не выяснена).
Возможно, именно горячая и порой выходящая за рамки академических отношений поддержка этой экспедиции Я.М. Скицыным осложнила на долгие годы его отношения с бывшим руководством Академии и затруднила его научную деятельность. Да и неординарный подход к решению ряда философских проблем в определенные годы не мог не служить тормозом для полноценной работы ученого. Такие труды, как «Многослойность Времени», «Антивектор. Влияние будущего на прошлое», встречались тогдашней официальной наукой в штыки. И даже теперь, в пору новых подходов к проблемам Мироздания и осознания всеобщей неоднозначности Бытия, мы не можем до конца оценить вклад Якова Матвеевича Скицына в решение глобальных проблем Пространства и Времени. Его главные труды ждут еще своих исследователей, они помогут нам по-новому подойти к решению вопросов, которые до недавней поры казались неразрешимыми.
И это значит, что Я.М. Скицын будет современником еще многих поколений».
В конце августа, вечером, в комнате Михаила Скицына собрались: Витька Мохов — внук директора обсерватории «Сфера», его лучший друг Цезарь из города Реттерберга, четвероклассник Филипп Кукушкин из поселка Лугового, Матвей Радомир, по прозвищу Ежики, и Ярик — жители Полуострова, а еще — юный владетель княжества Юр-Танка-пал и маленький Юкки, который наконец осел в этом княжестве и стал командиром мальчишек-трубачей.
Сидели на диване, на столе и на подоконнике. Необычно спокойные, притихшие. Михаил только сегодня вернулся из Ветрогорска, он жил там несколько дней после похорон прадеда.
… — Да ерунду говорят, что он болел, — сказал Михаил. — Он работал до последнего дня. Еще утром модель Большого Маятника отлаживал. А вечером вдруг лег и сказал: «Ну, братцы, пора. Надо отправляться искать Вильсона…» Ну и… будто уснул. Сперва никто и не понял даже…
Мальчишки молчали. Только простуженный Филипп осторожно посапывал и вытирал разноцветным ситцевым рукавом нос. Да маленький командор Цезарь Лот покачивал медной пуговицей на шнурке, постукивал о пластик подоконника.
— Странная там еще вышла история, — задумчиво сказал Михаил. — Прочитали в завещании, что хочет Яков Матвеевич необычный памятник. Мол, в детстве, в Турени, была в заброшенном парке скульптура — дремлющий мальчик. Видимо, работа какого-то старого мастера, может быть даже итальянца. В старину купцы, любители искусства, завозили такие редкости в самые глухие города… Он даже фотографию приложил, вот…
Пошел по рукам старинный, плоский, не цветной снимок с надломленным уголком. На фоне кустов и полуразрушенной кирпичной стены с церковным окном белел сидящий на низком постаменте мраморный мальчик с растрепанными локонами. Он сидел, поджав ногу, опирался о постамент одной рукой, а другую поставил локтем на колено и подпер голову ладонью. Словно в самом деле задремал, выйдя из воды после купанья и пригревшись на теплом прибрежном песке… Сбоку стояли двое мальчишек — настоящие. В просторных перекошенных трусах, обвисших майках, босые и серьезные. Они держали воздушный змей из газеты, на которой, приглядевшись, можно было разобрать заголовок «Туренская правда».
— Вот этот, лохматый, как Филипп, и есть прадед, — вздохнул Михаил. — А второй — друг Вильсон. Стасик… Здесь, у этого мраморного пацана, они часто играли…
Юкки подержал карточку дольше других.
— Встречались, что ли? — шепотом спросил Ежики.
— Может быть…
Князь Юр-Танка потрогал на голой груди серебряный орех-амулет, сказал тихо и будто стесняясь:
— Ну, а что странного? Ну захотел такой памятник…
— Да, в том, что захотел, ничего… Стереографом взяли со снимка форму, рассчитали, сделали матрицу в натуральную величину, отлили из зернистого пластика — по виду и по весу совсем как мрамор. Укрепили на плите. Все потом разошлись, а мы с Володей Рябцевым, тамошним аспирантом, задержались еще, выпили, по правде говоря, маленько, у него фляжка была… А наутро он ко мне заходит. «Слушай, — говорит, — я вчера там, кажется, карманный нейроблок от институтского «Кентавра» посеял, без него — как слепой. Пойдем поищем…» Ну, пошли. Блок-то увидели сразу, а… мальчишки нет.
— Как нет? — удивился Филипп Кукушкин. — Совсем?
— Да. Голая плита…
— Украли, что ли? — сказал простодушный Ярик.
— Боже ж мой, кому он нужен? Добро бы мрамор, подлинник, а то ведь… Ну, конечно, отольют другой, да как-то… необъяснимо это.
Все молчали. Шутить на эту тему было неловко, а всерьез что скажешь?
Наконец Витька напряженным голосом произнес:
— Мало ли чего необъяснимого бывает. Недавно Филипп опять в Башне на Большом Маятнике болтался, как на качелях. А сверху вдруг голос: «Долго ты будешь, обормот, мочалить Меридиан?»
— Не ври, — сказал Филипп. — Не было голоса.
— Не было, так будет… А три дня назад, Миша, «Я-тридцать семь» зажглась опять! Тебе еще не сказали?
— Яшка зажглась?
— Ага… Хроноскопом взят сигнал. Значит, только что.
— Батюшки-светы, — сказал Михаил. — Велика ты еси, мать-природа, и все мы слепы пред тайны твоя… А может, это не она? Не он?..
— Координаты-то в самой точке. Хоть булавку втыкай… Правда, показатель яркости переменный, зубцы на графике…
— Может быть, двойная звезда получилась? — вдруг негромко спросил Юр-Танка. — Они, двойные-то, всегда мерцают…
— Не знаю. Там преобразователь опять барахлит, потому что Зиночка Куггель дежурила, не следила толком. Не пускал бы ты ее, Миша, у нее только женихи на уме…
— Зато она помогла вам перевести со старого языка «Историю города Реттерхальма», — напомнил Михаил.
Юкки повозился на подоконнике, подышал на свою серебряную трубу, потер ее подолом желтой форменной рубашки и сказал с сожалением:
— В этой «Истории» одна путаница и сочинительство… И не верьте вы, что мадам Валентина вырастила кристалл из какой-то звездной жемчужины. Девчонки играли, сестра Лотика, Вьюшка, порвала бусы, а мадам Валентина одну бусинку потом подобрала. Ну и вот…
Июль тысяча девятьсот сорок девятого года был душный, пропахший сухой полынью и горячей пылью немощеных улиц. К ночи затягивало горизонты, и бесшумно зажигались над городом Туренью зарницы…
Мальчишки спустились по приставной лестнице с чердака, где у них было оборудовано «гнездо» для летних ночевок.
— Тише, а то Зяма опять увяжется…
Пробрались в огород, а оттуда в соседний двор — чтобы не огибать дом и чтобы не окликнули из окон: «Куда это вас на ночь глядя несет опять?» Перелезли через шаткий занозистый забор, и вот он, Банный лог. Знакомый до каждого камушка, до каждой ступеньки и все равно в сумерках немного сказочный. Такой, что разговаривать хочется шелестящим шепотом.
— Яш… а вдруг его там совсем нет?
— Куда он денется?
— Мало ли… Нашел кто-нибудь и утащил.
— А кому он нужен? Да и слухи пошли бы…
Стасик нерешительно вздохнул.
— Боишься все-таки? — спросил Яшка без подковырки, заботливо.
— Нет, — честно сказал Стасик. — То есть я боюсь, но только не темноты. Боюсь, что не найдем… Потому что я уже лазил один раз. И там его нету…
— Ты?! Один лазил?
— Не веришь?.. Это в мае было, когда ты простудился и дома сидел. А я после школы…
— Один? — опять сказал Яшка. То ли с недоверием, то ли с обидой.
— Я нарочно. Надо же наконец… ну, когда-то перебороть в себе это… страх этот дурацкий.
— Переборол? — совсем тихо спросил Яшка.
— Ну… не знаю. Но лазил там долго, пока все спички не истратил. А толку-то! Все равно не нашел.
Яшка сказал снисходительно:
— Без меня и не найдешь. Там есть незаметный закуток, за ржавой переборкой, сразу не увидишь…
Зарницы иногда разгоняли желто-розовыми взмахами темноту, но сразу же она падала опять — еще более плотная: небо совсем затянуло. Но в этой темноте Банный лог не спал, жил приглушенной вечерней жизнью. Неярко светились за листвой палисадников окошки, доносились оттуда тихие голоса. Шастали в лопухах коты. Где-то вперемежку с пружинным боем прокуковала в часах кукушка.
— Одиннадцать? — спросил Стасик.
— Ага…
— Вот как выйдет на крыльцо Полина Платоновна да как позовет опять: «Яшенька, Стасик! Вы уже легли? Спите?»
— А мы не отвечаем. Значит, спим… — хихикнул Яшка. — Хуже, если Зяма полезет на чердак. Завтра пристанет: «Где были? Опять от меня скрываете…»
— Ладно, может, пронесет. Мы же недолго. Только посмотрим, там он или нет. Правильно?
— Конечно. А вывезем завтра. У Петуха тележку попросим. А вытаскивать Вовка поможет, он хоть и маленький, а не болтливый…
— Ага… Яш! А куда его потом-то? На дворе держать, что ли?
— Не… Помнишь в Парке судостроителей разломанную церковь? Там совсем глухое место, и кирпичные выступы из земли торчат. Наверно, остатки столбов от ограды. Один — совсем как специальный постамент, низенький такой, широкий. Там и устроим. Кто увидит, решит, что так и надо, садовая скульптура… А на барже оставлять нельзя, ее скоро на металл пустят.
— С чего ты взял?
— Ну, подумай сам. Ее в этом году и так чуть разливом не снесло. Когда-то же надо убирать… Ну и вообще…
— Что?
— Жалко его как-то, хотя и каменный. Сидит один там, будто в тюрьме… А иногда кажется, что его и вовсе на свете нет. И значит, вообще ничего не было. Все приснилось.
— А вот… тоже доказательство… — Стасик помахал пуговицей на шнурке, что висела у него на груди, как амулет.
— Подумаешь. Пуговицу найти можно…
— Такую не найдешь, — возразил Стасик ревниво. Он очень ценил этот свой талисман. Не снимал никогда. Вот и сейчас они удрали с чердака босые, в трусах, даже без маек, а пуговица с якорем, шпагами и солнышком была на Стасике. Казалось бы, Яшкина пуговица, он ее должен беречь. Но Яшка был к ней равнодушен, а Стасик дорожил. Потому что из огня спас…
Так, переговариваясь, прошли они весь Банный лог. Выбрались на берег. Сумрак обнимал их, словно обкладывал теплой черной ватой. Но вот опять загорелась медленная зарница.
— Мигает, мигает, — сказал Стасик. — А ни дождя, ни грома…
— А вот как случится ливень с наводнением, да как смоет баржу…
— Ну да! Если уж половодьем не смыло… Гляди, как она далеко на песке.
При очередной вспышке баржа показалась черным китом, вытащенным на сушу. Когда подошли, их обдало запахами теплого железа и ржавчины.
— Лезем?
— Ага… Яш, фонарик не урони.
По рулевым петлям на корме они забрались на гулкую палубу. Она грела ноги, как неостывшая печка. Темно было, а квадратная дыра люка — совсем черная. Стасик храбро полез первым по режущим ступни скобам. Яшка передал ему самодельный фонарик — батарейку с прикрученной лампочкой и рефлектором из фольги. Но внизу взял снова.
— Впереди пойду.
Они долго пробирались среди клепаных перегородок, изогнутых труб, поломанных лесенок-трапов. Стукались, царапались, шипели от ушибов. Шипенье это разносилось эхом, словно из лопнувшей трубы сквозил горячий пар. Воздух был тяжелый — смесь ржавой духоты и влажной зябкости.
— Здесь, — пробормотал наконец Яшка. Желтым пятном фонарика показал на изгиб переборки. — Тут проход.
— Ох, я и не догадался бы…
Мраморный печальный мальчик сидел на железной палубе трюма. Поджал левую ногу, левой рукой оперся о клепаный лист, правый локоть поставил на поднятое колено, а голову лбом положил на ладонь. Яшка нагнулся, посветил в лицо. Глаза у мальчика были полузакрыты — он то ли задумался, то ли задремал.
— Я нарочно сел так тогда, в последний раз, — прошептал Яшка. — Думал, если найдут, то… ну, чтобы не в каком-нибудь дурацком виде…
В свете неяркой лампочки мальчик был не белый, а будто потемневшая слоновая кость. Видимо, сверху на него капало во время дождя: по спине тянулся ржавый подтек. И Стасику стало жаль каменного мальчишку, как живого. Вспомнил себя, замурованного в будке.
Он погладил мальчика по теплой мраморной спине с твердой цепочкой позвонков:
— Потерпи до завтра.
Казалось, мальчик чуть шевельнул головой…
Лампочка быстро тускнела.
— Надо выбираться, — прошептал Яшка. И тоже погладил мальчика.
— Подожди, — попросил Стасик. — Смотри…
Здесь был нос баржи. Весь ее корпус лежал на песке, а нос утыкался в воду, и она просочилась в трюм. Треугольной лужицей собралась в углу у переборок. Стасик сел на корточки. Снял пуговицу, опустил к воде. Пуговица повисла неподвижно, потом шевельнулась и закачалась, как маятник. Чиркнула по воде, разорвала ржавую пленку.
— Выключи, — попросил Стасик. — Иди сюда.
Яшка послушно погасил фонарик, но не придвинулся. А Стасик ждал, затаившись от волнения.
Сперва была полная темнота, но скоро в воде появились искорки. В глубине. Словно за прозрачной пленкой открылось черное небо со звездами.
— Смотри, — опять шепотом сказал Стасик. — Звезды сейчас превратятся в окошки. Словно город вдалеке… А потом они сольются в одно… Как в колодце… Я этому совсем недавно научился. Надо, чтобы в таком вот подходящем месте… Вот уже появляются! Видишь?
Но Яшка опять не шевельнулся. И сказал глухо, не похоже на себя:
— Не буду я смотреть… Все равно ничего не увижу.
— Почему? Что с тобой, Яшка?
— Потому… Окошко только те видят, кто… ну, в общем, кто ничего плохого не сделал.
— Ты что? — по-настоящему испугался Стасик. — Может, заболел? Чепуху какую-то несешь.
— Не чепуху.
— Мы же с тобой… совсем одинаковые! И я вижу!
— Не одинаковые мы, — сказал в темноте Яшка. — Просто я тебе не говорил. Это осенью еще было. Я двух человек… угробил до смерти.
Стасик уронил пуговицу в лужу, выхватил, суетливо надел на шею мокрый шнурок. Опять стало страшно. Он сказал жалобно:
— Ты что выдумал! — Хотел подвинуться к Яшке, но тот говорил будто издалека:
— Старик Коптелыч и дядька в машине… Думаешь, я их забыл? Я же следил, сколько мог. Потому что от них так и несло черным излучением. Я тогда еще мог угадывать, во мне оставалось чуть-чуть этого… ну, от Белого шарика… Однажды они ехали вместе, а тот, в фуражке, говорит: «Уровень раскрываемости никудышный, нас по головке не погладят. А ты, старик, последнее время только керосинишь, а работы не видать. Ох, гляди! Неужели все кругом такие чистые?..» Коптелыч тогда и начал: «Жена этого… Тона, который в прошлом году себя кончил… Не нравится она мне, хитрая баба. И разговоры вела с намеками…» А тот: «Чего же ты ходишь, не телишься! Приедем — сразу пиши!» И дальше едут, а там рельсы, ветка с кирпичного завода… Ну, ты знаешь, за старой мельницей…
— И что… дальше? — выдохнул Стасик.
— С завода — состав с платформами, скорость уже набрал. Сторож у шлагбаума забегал, а они кричат: «Не опускай, проскочим!» Ну, он видит, чья машина, опускать боится… Да они и проскочили бы… только я следил издалека.
— И что сделал? — одними губами спросил Стасик.
— Истратил свой последний заряд. Прямо на рельсах заклинил в машине подшипники…
Долго они молчали. Потом Стасик спросил:
— А сторож?
— Не бойся. Я устроил, что ему ничего не было…
Выбрались из баржи, шли по берегу молча. И лишь на первой горке Банного лога Стасик сказал:
— Разве ты в чем-то виноват?
— Я не знаю…
— Они же… такое дело задумали! Гады…
— Конечно… Только если бы ты видел, как горела машина…
«А я видел», — подумал Стасик.
— Яш! Может, вовсе и не ты подшипники заклинил. Может… само собой.
Яшка помотал головой:
— Нет, я… С той поры я больше ни разу не видел окошка в колодце.
— Увидишь еще…
— Ты просто так говоришь. А думаешь наоборот.
— Я не про это думаю… Я думаю: а вдруг кто-нибудь все-таки напишет такое… На маму…
— Не бойся, — веско сказал Яшка. — Это теперь позади.
Потом они опять пошли молча. Но было уже не так тревожно и грустно. Банный лог, он и есть Банный лог… Встретил ребят в темноте кудлатый знакомый пес Пират, обнюхал их мокрым носом, помахал хвостом, проводил немного. Сокращая путь, они перелезли через забор соседского огорода. Там стояло растопыренное пугало с горшком на голове.
— Привет, Федя, — сказал ему Стасик. И вдруг воскликнул: — Яшка, смотри!
За низкой изгородью был виден их двор и темный дом. И в доме этом рядом с крыльцом светилось желтое окно!
— Откуда оно? — прошептал Яшка. Потому что стена была глухая, ни одного окошка во двор не смотрело.
— А то, заколоченное! Его еще до войны забили. А дядя Андрей все грозился: «Раскупорю, чтоб на кухне светлее было!» Ну и вот…
— И вот… — Яшка засмеялся, будто избавился от тяжелой напрасной вины. — Сидят на кухне и нас ждут: «Где вас носило, голубчики?»
— Точно! — весело согласился Стасик. — Зяма, небось, разнюхала…
Они пошли к дому по меже среди прохладной картофельной ботвы. Стасик вдруг спросил:
— Яш, а ты точно знаешь, что Банный лог выводит прямо на Дорогу?
— Еще бы!
— Это хорошо.
— Надо только рассчитать день и час…
— Лучше вечер, — сказал Стасик.
Если они с Яшкой выйдут на Дорогу вечером, окно будет светить у них за спиной. А когда сзади светит, ждет тебя обратно такое вот окно, идти не страшно. И жить не страшно.
Эти заросшие диким укропом и лебедой улицы были как воспоминание детства. Причем не его детства, не Валентина, — он-то провел свою ребячью пору среди блочных пятиэтажек, — а детства давнего, уютного и теплого, когда мальчишки гоняли по дощатым тротуарам обручи от бочек, запускали с невысоких крыш змеев и если дрались, то всегда честно, один на один…
Любопытно, что выросший в Краснохолмске Валентин в школьные годы эту часть города почти не знал. Если в ту пору он и оказывался здесь изредка, то смотрел вокруг без интереса. Не понимал… И лишь когда узнал про «Репейник», стал ходить сюда чуть не каждый день.
На востоке эти не тронутые временем деревянные кварталы обрывались на берегу Васильевского озера, с запада их отрезал от центра проспект Космонавтов, с юга и севера теснили горные хребты типовых двадцатиэтажных микрорайонов. В южном Валентин жил. В северном находился клуб «Репейник» — новые друзья Валентина, его самая большая отрада в нынешние времена.
От дома до «Репейника» добираться проще всего было на троллейбусе, по проспекту. Но Валентину нравилось ходить пешком, пересекая от края до края тихую городскую старину. При этом он старался каждый раз выбрать новую дорогу. Путаница извилистых улочек, переходов, тропинок среди ветхих заборов манила своей причудливостью…
Вот и сегодня Валентин свернул наугад — на дорожку за переделанной под керосиновую лавку часовенкой — и оказался в незнакомом ему до сей поры переулке с симпатичным названием Ручейковый проезд (хотя на проезд было не похоже — в заброшенных колеях росли аптечная ромашка и подорожник).
Вот здесь-то Валентин и увидел маленького рыболова.
У осевшего в лопухи бревенчатого дома была под мятой водосточной трубой врыта бочка. Глубоко врыта — над травой торчала круглым заборчиком лишь ее верхняя кромка с клепаным обручем. Видимо, хозяева добывали здесь для стирки мягкую дождевую воду. Над краем бочки, на самодельной лавочке из кирпичей и доски, сидел мальчонка лет восьми. В красных плавках и куцей, выше пояса, рыжей майке. Полуденное солнце блестящими точками горело в его давно не стриженных ржаных волосах. Он рыбачил — держал в руках короткую удочку, и леска от нее уходила в бочку. А на лавочке рядом с ним стояли новые алые сандалетки. И на лице, и в позе мальчика была такая сосредоточенность, такая готовность вот-вот выудить из дождевой бочки настоящую рыбку, что смеяться над ним — не вслух, а даже про себя — было грешно…
Однако над рыбаком смеялись. Двое мальчишек лет двенадцати (вполне славные, не вредные с виду) и растрепанная девчонка в мятых шортах стояли шагах в десяти от бочки, держались за велосипед и бросали в пространство громкие ядовитые фразы.
— Тра-та-та, тра-та-та, я поймал вчера кита, — заявил один мальчишка.
— Насадил кита на шпильку и поймал на это кильку, — подхватил второй.
А девчонка выдала целое четверостишие:
«Хи-хи» — это потому, что она заметила Валентина. А то, глядишь, и срифмовала бы.
А мальчик у бочки не реагировал. Тощенькая спина его спокойно презирала дразнильщиков.
Валентин полюбовался маленьким рыболовом, радуясь, запоминая, впитывая эту картинку, чтобы сегодня же обязательно сделать рисунок в альбоме. Потом подошел к ребятам.
— Зачем вы его дразните? Пускай играет как хочет…
Мальчишки вроде бы смутились. А девчонка дерзко фыркнула:
— Подумаешь!… Дело не в том, что играет, а в том, что хвастун. Всем говорил, что щуку вытянет, а сам таскает одну мелочь… — И громко окликнула рыбака: — Эй, Князь! Ты хотя бы карася поймал! А то твою мелочь даже кошки не едят!
Мальчик не шелохнулся. А Валентин в это время думал удивленно: «Какая мелочь?… В бочке кто-то водится? Может, жуки-плавунцы или головастики?»
Он спросил:
— А почему вы его Князем дразните?
— Мы не дразним! — обиделся смуглый, будто закопченный мальчик. — Просто прозвище такое. У каждого прозвище есть. Я, например, Дым, а вот он, — Дым кивнул на светлого круглолицего приятеля, — Оладя… А вот она — Швабра!
Девчонка дурашливо замахнулась на него, мальчишки со смехом дернули велосипед. Оладя скакнул на раму, Дым на седло. Рванулись вперед. Девчонка догнала их, прыгнула на багажник, и троица покатила вдоль забора, вихляя колесами в лебеде.
Валентин подошел к рыбаку. Тот не двинулся. А Валентин увидел рядом с бочкой то, что не заметил раньше. В одуванчиках стояла трехлитровая банка, в ней плавали несколько окунят и ершиков размером со взрослый мизинец. Чудеса!
Валентин заглянул в бочку. Воды было почти доверху. Солнце просвечивало ее до дна, там блестели две пивные пробки. И больше ничего в бочке не было — только мальчишкины ноги, которые в воде казались зеленоватыми. Рыболов тихонько шевелил пальцами. На Валентина не смотрел.
— Неужели тут что-то водится? — осторожно сказал Валентин.
Вопрос был глупый — откуда же тогда рыба в банке. И другой мальчишка — повзрослее и посмелее — наверняка съехидничал бы в ответ. Но этот лишь взглянул спокойными серыми глазами и ответил без улыбки:
— Понемножку… — И вдруг откинулся, дернул удочку, на леске взлетела блестящая рыбешка, сорвалась. Мальчик поймал ее в ладонь. Опустил в банку плотвичку.
— Чудеса, — повторил Валентин уже вслух, дивясь, что не очень удивляется чудесам. Сел на корточки у банки. И чтобы чуть-чуть польстить мальчишке, заметил: — Не такая уж это мелочь. Почему они говорили, что кошки не едят?
Мальчик через плечо глянул туда, где недавно стояли обидчики. Слегка насупился и объяснил:
— А они и по правде не едят. Я ведь их не даю кошкам, рыбок-то…
— А для чего ловишь? На уху?
Мальчик повел облупленным плечом.
— Вот еще… Я их просто так… Наловлю, а потом отпускаю.
«Вот как!» — почему-то обрадовался Валентин. И спросил осторожно:
— Думаешь, рыбки не погибнут? Крючок-то их ранит…
Мальчик опять повернулся к Валентину. Сказал со снисходительной досадой на его непонятливость:
— Ну разве же я крючком ловлю? Я магнитом…
Валентин поскреб бородку.
— Каким магнитом?
— Обыкновенным. Из хлебного мякиша.
— Шутишь, что ли?
Мальчик опять повел плечами: вот, мол, принесло на мою голову какого-то курчавого-бородатого. И бестолкового. Но выдернул из воды леску. Показал на ее конце темный шарик с дрожащей каплей.
— Разве это магнит? — Валентин вынул из нагрудного кармана карандаш со стальным колпачком, поднес к шарику. Тот не качнулся. А мальчик вдруг тихонько развеселился:
— Ой, ну что вы… Это же не железный магнит, а для рыбок! Специальный… Вот! — Он опустил шарик на леске в банку и тут же выдернул назад — с прилипшим к нему пескариком.
«Чудеса!» — подумал Валентин и не сказал это лишь потому, что повторяться так было уже неприлично. Только опять заскреб в отросшей бородке. Мальчик стряхнул пескарика в банку и проговорил с неожиданной доверительностью:
— Это же случайная добыча. Вот если бы щуку…
«Бедняжка, он и правда верит в такое», — вздохнул про себя Валентин. И спросил со всей серьезностью:
— Думаешь, такой магнит щуку удержит?
— Не сомневаюсь, — очень по-взрослому ответил мальчик.
— Ну а с ней… что будешь делать, если поймаешь? Маме принесешь на уху?
Тень возмущения метнулась в мальчишкиных глазах.
— Ну вы сказали!… Я думал, вы понимаете. Это же не простая щука!
— А какая?
— Та самая, — со вздохом отозвался он. И булькнул в бочке ногами. — Которая «по щучьему велению»…
— А! — весело подыграл Валентин. — Это, значит, чтобы любое желание выполнялось…
Плечи мальчика как-то поникли. Он сказал полушепотом:
— Мне любое не надо… Одно бы…
— А… какое? — посерьезнел Валентин. — Не секрет?
Мальчик еле слышно сказал:
— Секрет…
— Ну извини…
Мальчик шевельнул спиной: ладно, мол, чего там… Он словно повзрослел на глазах.
Если и было все это игрой — щука и так далее, — то игрой с каким-то серьезным, неведомым Валентину смыслом. И Валентин ощутил тяжелую неловкость из-за своего непрошеного вмешательства. Однако уйти просто так было тоже неловко. И ничего лучшего не нашел он, как пошутить. Причем заранее ощутил виноватость от неуклюжести этой шутки:
— Щука для такой бочки все-таки великовата. А вот золотая рыбка — в самый раз. Она ведь тоже годится для желаний…
Реакция была неожиданной. Мальчик встряхнулся. Выдернул из воды ноги, крутанулся к Валентину. В серых глазах его словно трепыхались желтые мотыльки.
— Ой, правда ведь… А я не догадался.
Совесть царапнула Валентина. «Зачем я малышу голову морочу…» Но, не устояв перед мальчишеской радостью, он опять подыграл ему.
— Только ведь золотых рыбок сетями ловят…
— Я знаю! У деда авоська есть, тонкая такая, шелковая. На обруч натяну — будет сачок. Тут ведь большая сеть не нужна! — Он радовался теперь так открыто и заразительно, что Валентина просто душой потянуло к этому необыкновенному пацаненку. В «Репейник» бы такого!
«А что, — подумал он, — мальчик-то местный, разыщу потом и приведу…»
А маленький рыболов доверительно поделился с Валентином:
— Надо только дождаться, когда солнце здесь отразится. Тогда уж точно выловлю. Потому что наговор для невода я даже лучше знаю, чем для магнита…
— Ну… ни пуха ни пера, — сказал на прощанье Валентин. И неожиданно, будто за язык дернули, добавил: — Князь…
Короткие светлые брови мальчика удивленно дрогнули, но отозвался он сразу — легко и озорно:
— Ага! Ни чешуйки, ни хвоста!… — Вскочил на шаткую лавочку, начал мотать на удилище леску.
Валентин, улыбаясь, отошел, оглянулся, неловко помахал мальчику ладонью. И тот в ответ замахал Валентину…
Таким Валентин и запомнил маленького рыбака — как он стоит под июльским жарким солнцем со вскинутой головой, с поднятой над плечом ладошкой, похожей на крылышко. Веселый, коричневый, в мятой и смешно оттопыренной на животе майке…
…Ни разу потом не встретил Валентин этого мальчика. Мало того, не мог он отыскать даже этот дом с бочкой под водосточной трубой. Тропинка от часовни приводила то на заброшенный стадион, то на Водопроводную улицу. Да и сама часовенка при ближайшем рассмотрении оказалась отключенной трансформаторной будкой. Выйти же в Ручейковый проезд никак не получалось. А расспрашивать Валентин почему-то стеснялся. К тому же наступили такие дни, что стало и не до этого.
Но пока все было хорошо, и он шагал, бережно унося из Ручейкового проезда ласковую память о встрече с маленьким ловцом золотой рыбки.
В этом настроении Валентин и добрался до «Репейника». Старые кварталы остались позади. Клуб располагался в цокольном этаже новой двадцатиэтажки. Над приземистой дверью голубела вывеска с названием клуба и эмблемой: мальчик и девочка, с головами, похожими на репейные маковки, плывут в бумажном кораблике — веселые, беззаботные… И при взгляде на эту вывеску Валентина охватило уже привычное и все равно радостное предчувствие. Сейчас он окунется в жизнь, о какой тайно мечтал с детства. Туда, где полно ребячьей доброты, товарищеской надежности и умения радоваться друг другу. А еще — озорной возни и в то же время умного, общей работой продиктованного порядка…
В небольшой прихожей, у столика с телефоном, дулись в шашки — со щелканьем о доску и вскриками — два дежурных: рыжая Ленка Орехова и неугомонный, как чертик, быстроглазый Митька Игоркин. Оба подскочили, завопили «ура», будто не видели Валентина целый год.
— Привет, господа вахтенные командиры! Адмирал здесь? Новости имеются?
Митька отрапортовал, что «адмирал тута», особых новостей нет, а Валентина кто-то разыскивал по телефону.
— Какой-то дядька. Сказал, чтобы ты сразу позвонил, как придешь. Я записал телефон.
«Господи, уже и здесь отыскали», — подумал Валентин.
Номер был незнакомый. Откликнулись сразу:
— Штаб-поручик Ряжский. Что вы хотели?
— Не знаю… Это вы что-то хотели. Просили меня позвонить, номер оставили.
— Фамилия…
— Чья? Моя?
— Ну не моя же! Я свою знаю. И вам представился, по-моему.
— Волынов моя фамилия, — с нарастающим чувством неволи и близких неприятностей отозвался Валентин. И попытался все-таки сохранить независимый тон. — А в чем дело, штаб-поручик Ряжский?
— Зайдите к нам. В отдел воинского резерва. К шестнадцати часам.
— Это… обязательно?
Штаб-поручик отозвался со смесью скуки и легкого злорадства:
— Это на ваше усмотрение. Но если не явитесь, встанет вопрос об уклонении.
— Уклонении… от чего?
— Придете — все узнаете… — И застонали короткие гудки.
…Это было восемь лет назад, в эпоху «всеобщей стабильности», за два года до кончины Верного Продолжателя…
Дверь дачного домика была хлипкая, и после второго удара Валентин внес ее внутрь на левом плече. Отшвырнул к стене, рявкнул:
— Ты что делаешь с ребенком, падаль такая!!
Мухобоя отшатнуло в угол. Он поскользнулся, грохнулся, выпустил свою «хлопалку», вскочил…
— Стоять! Руки!..
Мухобой машинально вскинул руки над плечами (знает, гад!), но тут же опустил. Мигом пришел в себя.
— Вы что себе позволяете! Гражданин Волынов!..
— Я тебе покажу «гражданина»… — Валентин запально дышал. Вдруг сильно заболели негнущиеся пальцы и кисть левой руки. — Илюшка… ты иди. Я тут… поговорю…
Илюшка смотрел мокрыми глазами, из-за стола не встал. Подбородок был запрокинут, на горле дрожала синяя жилка.
— Иди и ничего не бойся, — выдохнул Валентин. — А я…
— Вы, собственно, почему здесь распоряжаетесь? — с полным теперь самообладанием произнес Мухобой. — Вам кто позволил врываться и громить?
— Иди, Илюшка, — третий раз, уже ровнее, выговорил Валентин. — Теперь не он здесь командует, а я. Он… снят с должности.
Илюшка быстро облизнул губы.
— Значит… он не будет подписывать документ?
— Что? Какой документ?.. Ничего он не будет подписывать! Только протокол своего допроса. У следователя… Иди, малыш…
Илюшка шевельнулся. Сказал тихо и отрывисто:
— Я ведь сам-то не отвяжу…
— Что?
— Ноги… — Он опять качнулся на табурете.
И Валентин увидел, что Илюшкины коричневые икры туго примотаны бинтами к табуретным ножкам. Морщась от жалости и будто от собственной боли, Валентин отцепил от пояса и раскрыл ножик-брелок (он всегда точил им карандаши). Чиркнул по марлевым лентам, они опали. Валентин яростно размотал, скомкал бинты, швырнул их в рожу неподвижного Мухобоя. Бинты не долетели, распустились в воздухе. Мухобой не шевельнулся.
Валентин за плечи подвел Илюшку к порогу (плечи вздрагивали).
— Обувайся и беги скорее…
Илюшка торопливо застегнул сандалии. Потом не то всхлипнул, не то прошептал:
— До свидания…
— Беги… Да! Заскочи на поляну у заброшенной будки, скажи ребятам, что они свободны…
Илюшка тяжело, не похоже на себя, побежал через ромашки под лиловым грозовым небом. Сильно сверкнуло, и почти сразу ахнул гром. Валентин рывком обернулся к Мухобою. Тот улыбнулся. Улыбка на костистом, обтянутом сухой кожей лице была как прямая черная щель.
— Значит, вы, Валентин Валерьевич, сняли меня с должности?
— Уголовный преступник не может быть воспитателем. Вы избивали ребенка.
— «Избивали»! — вдруг взвизгнул Мухобой. Истерично, по-бабьи. — Дурак! А как с ней управляться, с этой сворой? Ты пробовал?! — Он раскорячился, кожа на лице обмякла.
«Псих», — понял Валентин. Сказал брезгливо:
— Сам ты «свора». Кто таких гадов подпускает к детям?
— А ты… ты хоть знаешь, какие они… «дети»! Нынешние! Их только так и можно! В руках держать! Они же… каждый второй… Ты статистику читаешь?! Творческая личность, туда тебя…
— Давай, расскажи мне о детской проституции и наркомании, — уже почти спокойно отозвался Валентин. — О росте преступности и нравственной ущербности малолетних. А кто виноват? Не такая ли мразь и садисты, как ты?
— Нет! — снова взвизгнул Мухобой. — Такие, как ты! Рисовальщик, а слепой! Думаешь, они такие, как на твоих картинках? Рисуешь большеглазых голубых мальчиков… Потому что сам голубой!
Валентин понял не сразу. Потом ожгло. Глазом прикинул расстояние — метра четыре. Мухобой вмиг среагировал — скакнул в позицию. Ребрами затвердевших ладоней стригуще махнул перед собой. Знакомо так. «Э, да ты „южанин“! Доброволец славных батальонов захвата! Ладно, это тебе не с бородатыми дехканами…» Валентин шагнул. Увидел встречный взмах, рванулся в сторону, ощущая, как под напором стремительного тела мнутся, сжимаются силовые линии пространства. Он знал, что сейчас перед Мухобоем на миг возникнет черный, обморочный провал вакуума. А потом…
Потом он без всяких приемов, наотмашь врезал оторопевшему Мухобою по сопатке — так, что красные ошметки из ноздрей! Мухобой затылком разбил зеркало шкафа, съехал вперед ногами на пластиковый пол и… Такого Валентин вовсе не ждал! Мухобой крутнулся набок и, разрывая брючный карман, выхватил тупорылый револьвер.
— Брось, идиот!
Мигнул у ствола желтый огонек. Выстрел слился с новым ударом грозы. Валентин опять рывком в сторону смял пространство, пропустил пулю над плечом, в дверь. «Не зацепила бы кого…» Теперь носком башмака по вытянутой руке. По кисти, чтобы рука назад, а револьвер по дуге — вверх и вперед… Так!
Валентин поймал револьвер в воздухе, как взлетевшего голубя. Размахнулся ногой опять. Увидел кривую маску Мухобоя, окровавленный рот, задержал удар… Поставил предохранитель, затолкал оружие теплым стволом за пояс и вышел из домика.
Сверкало и гремело очень часто, ветер прижимал траву, но дождя еще не было…
Незадолго до этого случая Валентин проводил директоршу «Аистенка» до автобуса и не спеша возвращался в лагерь.
От шоссе к лагерю вела проселочная дорога. Вдоль нее по колено в мелком березняке стояли столбы электролинии. Над проводами на фоне сиреневой тучи летел «пришелец». На сей раз это был дымно-оранжевый мохнатый шар величиной с большой арбуз.
У верхушки столба шар присел на провод, выпустил снизу два отростка, поболтал ими, как ножками. Из пустоты возник другой шар — поменьше, мутно-желтый. Пристроился к первому, и похоже, что они пошептались. Потом желтый вытянулся в стрелу и бесшумно ушел в тучу. А оранжевый тяжело упал в кусты, в них зашуршало, будто убегал заяц.
Валентин понаблюдал за шарами с интересом, но без удивления. Такие фокусы в здешних местах уже давно не казались диковинкой. Было бы гораздо большим чудом баночное пиво в торговых автоматах у автобусной остановки. Или хотя бы разливное, черт возьми! Но на такое аномальное явление не были способны ни торговая сеть, ни иноземные цивилизации. А ведь Валентин вопреки всякой логике надеялся. Потому-то (а вовсе не из рыцарских побуждений) отправился провожать директоршу, бывшую свою одноклассницу Марину.
Помахав укатившему автобусу, Валентин сумрачно обозрел пустые автоматы и теперь возвращался в некоторой меланхолии. У решетчатой арки с вывеской он ядовито подумал об идиотах, давших лагерю такое название. Сроду не водилось в этих местах никаких аистов… Вернее, был один — слегка погнутый жестяной аистенок торчал над аркой высоко и сиротливо. Сейчас он почти сливался с грозовым небом, хотя на самом деле был выкрашен яркой синькой. Возможно, он символизировал синюю птицу счастья, ибо до недавнего времени было известно каждому, что дети Восточной Федерации — самые счастливые в мире.
Вечерняя гроза плотно обложила окрестности и теперь наваливалась на лагерь. Пока еще без всякого проблеска и звука. Лагерь притих и казался пустым, даже дежурного у ворот не было. Лишь разнузданно и злорадно звенели в душной глухоте осатаневшие комары. Валентин отмахивался от этих крупных (наверно, тоже аномальных) кровососов туристской курткой. Махать было неудобно — во внутреннем кармане куртки тяжело болталась медная складная труба: Валентин теперь не решался оставлять ее и всюду таскал с собой…
К «взрослому» поселку, где стояли домики для сотрудников лагеря и гостей, вели два пути. Один — по песчаной аллее, мимо бассейна-лягушатника, спортивных площадок и павильона с игровыми автоматами (обычно закрытого). Второй — по тропинке мимо кухни и потом через пустыри. Он был короче, но тропинка петляла среди груд кирпичного щебня, всяких буераков и зарослей-колючек.
Валентин шагнул было на аллею. Но тут же он заметил, что шагах в двадцати, на качелях у края площадки, одиноко сидит съеженная личность по кличке Сопливик.
Это был пацаненок лет десяти, никем не любимый и отовсюду прогоняемый. Вечно насупленный, немытый, с липкими косичками нестриженных грязно-угольных волос и с болячками на коленках и подбородке, которые он любил расковыривать. И с постоянной сыростью под носом. Эту сырость Сопливик убирал манжетами длинных рукавов рубашки, отчего они навсегда приобрели клеенчатую плотность и блеск. Сама же рубашка (всегда одна и та же) давно потеряла свою первоначальную расцветку и напоминала пыльный затоптанный лопух. Сопливик почему-то обязательно глухо застегивал ее у ворота, но на животе пуговиц не было, и отвислый подол свободно болтался вокруг тощих, комарами изжаленных бедер.
Но, наверно, Сопливика не любили не только за неумытость, а еще и за повадки. Он всегда был боязливо ощетиненным, имел привычку тихо возникать где не надо и незаметно подсаживаться к разным компаниям. Заняты люди разговором или игрой, оглянулись — нате вам! Сопливик пристроился в трех шагах, колупает коросту и слушает, приоткрыв замусоленный рот. Нет, он никогда ни на кого не ябедничал, никому не мешал, но все равно даже самые младшие мальчишки и девчонки кричали:
— Чего приперся опять, Сопливик! Вытри нос и чеши отсюда!
Однажды у костра Валентин, желая справедливости для всех, придвинул Сопливика к себе, провел по его макушке ладонью. Тот сперва опасливо затвердел, потом притиснулся к Валентину, взялся за его куртку и просидел так весь вечер. От него пахло кухонными отходами и болотной травой.
Потом, при встречах, Сопливик смотрел на Валентина с выжидательной полуулыбкой. Иногда он попадался на пути нарочно. И Валентин, преодолев невольное раздражение, улыбался Сопливику и опять гладил ему макушку. Но, если была возможность, старался лишний раз не встречаться. Конечно, это было нехорошо: разве ребенок виноват? И Валентин убеждал себя, что дело не в брезгливости, а в той вине, которую он ощущает перед этим интернатским заморышем. Чем он мог помочь Сопливику, как спасти от неприкаянности?..
Сопливик издалека углядел Валентина и выжидательно привстал на доске качелей. Но Валентин сделал вид, что не заметил мальчишку. И с наигранной рассеянностью свернул вправо, на тропинку. А себе сказал в оправдание: «До нежностей ли тут! Успеть бы до ливня под крышу…»
Тропинка петляла среди поросших лопухами бугров и кочек, в бурьяне и белоцвете. Кое-где валялись в сорняках побитые гипсовые барабанщики и горнисты. Марина говорила, что весной они были объявлены «атрибутами устаревшей казенной символики» и начальство велело убрать их с постаментов. Было грустно и страшновато видеть закаменевших ребятишек — опрокинутых, но с непоколебимым упорством продолжавших держать на изготовку барабанные палочки и прижимать к губам треснувшие гипсовые фанфары. Некоторые статуи лежали навзничь и пыльно-белыми лицами смотрели в небо. Это напоминало Саид-Хар, и потому Валентин не любил ходить здесь… Утешало одно: самого маленького и «пуще всех похожего на правдашнего» горниста ребята то и дело уволакивали со свалки и ставили на прежний постамент перед лагерным «штабом». При этом называли его Данькой и Данилкой, украшали венками из ромашек и матросским воротником из бумаги… Начальство делало вид, что недовольно, а на самом деле смотрело на игру с Данькой сквозь пальцы. И даже на то, что «секретная операция» проводится среди бела дня, в тихий час. Возвращенный в ребячий мир и обласканный, Данька стоял на своем прежнем посту для отбоя. А в сумерках добродушный и успевший уже «клюкнуть» сторож Сергеич, вздыхая, волок беднягу обратно в лопухи…
Кстати, трубу Данька держал не у губ, а уперев раструбом в бедро. Голова у него была повернута по-живому, а гипсовые губы улыбались. Теперь с этой улыбкой он и глянул на Валентина сквозь бурьянные стебли. Острая коленка у Даньки была забинтована капроновой девчоночьей лентой.
«Заботятся, — подумал Валентин. — Скоро небось опять притащат и поставят. В честь конца смены». Смена заканчивалась через четыре дня…
Тропинка уходила в могучие, выше головы, репейные заросли. Из-за них слышались хлесткие, как выстрелы пистонного пистолета, хлопки. Валентин храбро нырнул в пыльные, с паутиной джунгли, с ходу преодолел их и оказался на лужайке с покосившейся дощатой будкой. К будке был прибит вертикальный шест, на нем повис флаг из мешковины. А под флагом, выстроившись неровной шеренгой, пританцовывали и лупили себя ладонями по ногам, по плечам, по шее и щекам четверо мальчишек.
Валентин знал их всех. Старший, лет тринадцати, был Шамиль Хакимов — молчаливый, всегда будто сердитый. Белобрысый он и светлоглазый, но с «восточными» нотками в голосе и порывистыми движениями джигита. Двое других, чуть поменьше, — Ромка Травников по прозвищу Кудрявость Номер Один и рыхлый простодушный Саня Крендель. А среди них — малыш лет семи Гошка Петушков. (Гошка Понарошку звали его за привычку спрашивать про разные вещи и дела: «Это понарошку или по правде?» Гошка не обижался, он был добрый и веселый.)
Увидев Валентина, все четверо подхватили из травы метлы на длинных черенках, вскинули их на плечи, как алебарды, и встали навытяжку. Но сразу же опять расслабились, вновь запританцовывали. Крендель сказал запоздало:
— Не боись, парни, это Валентин Валерьич…
— Вы чего тут? — удивился Валентин.
Кудрявость Номер Один, изогнувшись, ухлопал полдюжины кровососов на ноге, потом столько же на шее. И объяснил:
— Как чего… Видите, флаг караулим.
— Игра, что ли, такая?
— Ага, игра! — бросил Шамиль. — Доигрались, вот Мухобой и поставил… — И огрел себя ладонью сразу по двум плечам. Он один из всех был в длинных штанах, зато майка без рукавов. Остальные-то хоть в рубашках. На Гошке Понарошку клетчато-зеленая рубашка была просторная, с обшлагами ниже пальцев и подолом до колен. Валентин сообразил, что это Шамиль отдал малышу свою. Гошка подскочил, оглянулся и присел на корточки, укрыв подолом ноги до пяток…
— Мухобой? Это у него что, метод воспитания такой, что ли? — сообразил наконец Валентин.
— Ну да… — выдавил сквозь зубы Крендель (хлоп-хлоп себя по ушам). — Если кто виноват, он сюда…
— «Караул у флага, стоять смирно!» — объяснил Кудрявость и прибил злодея на стриженной под машинку макушке.
«Гад какой!» — подумал Валентин о Мухобое. И сказал:
— Вас же эти звери летучие совсем сожрут! — Он огрел себя по щеке.
— На то и расчет, — резко отозвался Шамиль. — Чтобы знали в другой раз…
— Что знали? За что он вас так?
— А потому что на поляну ходили! — звонко сказал Гошка. И замахал руками над головой.
— На
— Ну… — буркнул Шамиль.
Про поляну, где опускаются громадные сверкающие шары, шептались постоянно. Если верить всем рассказам, то видел их каждый второй. И пришельцев, которые выходят из шаров и бродят по окрестностям, видели. Они — трехметровые, с головами, похожими на ведра, выпуклыми стеклянными глазами и яркими фонарями на груди. Кто попадал в луч такого фонаря, обмирал и потом ничего не помнил.
Говорили и о том, что пришельцы иногда в сумерках заходят в лагерь, качаются на качелях и шарят на кухне. Наверно, хотят пополнить свои продуктовые припасы. А однажды двое зашли в сторожку к Сергеичу и знаками выпросили пачку махорки. Сам Сергеич не подтверждал, но и не отрицал этого случая, только многозначительно усмехнулся. Впрочем, после заката Сергеичу, уже принявшему «вечернюю дозу», вполне могли привидеться какие угодно пришельцы.
Рассказывали еще и такое, будто Алене Матюхиной и ее сестренке Насте два инопланетянина повстречались днем, на пустыре, где свалка скульптур. Только это были не великаны, а безносые карлики в ярко-зеленых скафандрах и прозрачных шлемах. Алена и Настюшка почему-то ничуть не испугались, а пришельцы показали им большую книгу с непонятными звездными картами и разноцветными буквами, которые шевелились и звенели…
Конечно, это был обычный «детсколагерный» фольклор. Когда Валентин в школьные годы попал однажды в такой же лагерь, там рассказывали про привидения, мертвецов и «черные ножницы в желтом чемоданчике». А сейчас — вот, на уровне современности. И немудрено, раз в газетах то и дело сообщения о полетах и посадках всяких этих непонятных штук. А здесь, вокруг лагеря, к тому же и в самом деле всякие аномалии. Разные светящиеся шары то и дело шастают над окрестностями и почти каждую ночь висят в небе, распуская огненные хвосты. В телевизорах — всякие помехи, и часто возникают на экранах непонятные фигуры. А стрелки компасов беспомощно и вразнобой тычутся во все стороны.
Разговоров и слухов было множество, и Валентин однажды с несколькими мальчишками ходил даже на поиски «посадочной площадки». Но ничего не нашли.
Начальство такие экспедиции запрещало, а слухи старалось пресекать. Марина жаловалась: «Такое место проклятое…»
И в самом деле, хватило же ума у профсоюзных деятелей поставить лагерь среди редких перелесков, на краю болотной пустоши! Когда-то здесь был испытательный полигон военной части. Что там они испытывали и какую технику оставили в глубине болот, никто не знал. Может, все эти огненные и летучие штучки и фокусы — последствия секретных опытов?..
— Значит, вы площадку искали, а Мухобой вас застукал? — сочувственно спросил Валентин.
— Мы ее не искали, — сердито отозвался Шамиль. — Зачем искать, если знаешь? Дорога прямая…
— Мы ее лучше всех чуем, особенно вот он. — Кудрявость Номер Один кивнул на Гошку. — Поэтому нас пятерых ребята и выбрали.
— Пятый-то кто?
— А Илюшка! — звонко отозвался Гошка. — Только его Мухобой почему-то не поставил с нами.
— Наверно, потому, что он сам про всех про нас проболтался Мухобою, — обиженно пробубнил Крендель, продолжая хлопать себя по всем местам.
— Илюшка-то?! — изумился Гошка. — Ты это понарошку или по правде?
А Шамиль сказал не зло, но убежденно:
— Дурак ты, Крендель.
Кудрявость опасливо предположил:
— Наверно, он Илюшку-то это… отдельно…
— Что отдельно?
— Воспитывает, — серьезно вздохнул Гошка.
Ребята уже не стояли шеренгой, а, побросав метлы, пританцовывали вокруг Валентина.
— Ладно, шпарьте по дачам. А Мухобою… я ему скажу.
— Не… — отозвался Крендель. — Тогда еще хуже будет.
— Ничего не будет! Я с ним поговорю!
— Вы ведь не начальник, а гость, — рассудительно заметил Гошка.
А Шамиль сумрачно предложил:
— Вы лучше сходите к нему и попросите, чтобы он нас отпустил… Я-то и так бы ушел, я его не боюсь. Но он на других потом отыграется…
— Но сейчас же дождь будет!
— А мы тогда в будку! — Кудрявость Номер Один нетерпеливо подпрыгнул. — Скорей бы! Под дождем никто за нами следить не будет. И комары пропадут…
— А сейчас-то кто за вами следит?!
— У Мухобоя везде глаза, — хмуро сказал Шамиль.
Валентин достал из кармана куртки трубу, сунул в брючный карман. Ветровку накинул на Шамиля.
— Ждите, я скоро…
Мухобой был заместителем Марины. По воспитательной части. Вообще-то воспитанием должны были заниматься отрядные инструкторы, но это все — девчонки с младших курсов педагогического лицея. Даже малыши их не очень слушались, а старшие вообще в грош не ставили. А Леонтий Климович Фокин, по прозвищу Мухобой, был опорой режима и дисциплины.
Прозвище он получил за беспощадную борьбу с «разносчиками кишечной инфекции». По лагерю Леонтий Климович всегда ходил с тяжелой сапожной подошвой, прибитой к длинной рукоятке. Этой хлопалкой он и припечатывал к стенке любую замеченную муху. Каждый удачный удар доставлял ему видимое удовольствие. Воспитатель не то чтобы улыбался, но как-то светлел лицом и с подчеркнутой аккуратностью вытирал подошву белым платочком…
Леонтий Климович никогда не повышал голоса, он был интеллигентный. Всегда в белоснежной сорочке, сухой, гибкий, с тонкой чертой безгубого рта. Узкое лицо кожа обтягивала так, что казалось, кости черепа могут проткнуть ее изнутри. Косой лоб покато переходил в линию носа, а под бровями дрожали полупрозрачные птичьи веки… Боялись Мухобоя все. И крепко боялись. Валентин однажды сказал Марине:
— Да что это такое? Они съеживаются при нем! Лупит он их, что ли?
Рыхлая добродушная Марина всполошилась:
— Что ты! Он мне сто раз говорил: «Клянусь, Марина Юрьевна, я никого из детей никогда пальцем не тронул!..» А что строгий, так без этого разве можно? С такой-то оравой…
Не столь уж велика была «орава» — по сравнению с другими лагерями. Сотни полторы ребятишек жило в «Аистенке». Правда, больше половины интернатские, а они «сам, Валечка, знаешь какие…».
Валентин сердито усмехнулся:
— Вечно вы, педагогические дамы, себе сложности из пальца высасываете. Обращались бы с пацанами по-человечески, а то «не смей», «нельзя», «распорядок»…
— Ох, Рыжик, да какая же я педагогическая дама? Девять месяцев на заводе, в профсоюзе, и только на лето начальница лагеря…
Десять дней назад Валентин встретил Марину в очереди за исландскими бананами, которые продавали на углу Конногвардейской и Новорыночной.
— Рыжик! — обрадовалась она. — Волынов, Валька!
— Манишкина! Вай, какая ты стала… представительная!
До той встречи они не виделись лет семь. В прошлый раз Марина была еще стройна и моложава. В классе она вообще ходила королевой. Звали ее Марина Мнишек — за соответствующую внешность. А теперь располневшая тетка.
— Жизнь-то идет. Не к молодости, — не обиделась Марина. — А ты, Рыжик, все такой же… Только кудри не такие бронзовые. Малость полиняли…
— Полиняешь тут…
— А у тебя-то чем не жизнь? Знаменитость! У моих девчонок все книжки с твоими картинками есть!
Чтобы увести разговор от «знаменитостей», он спросил:
— Двое у тебя? Или еще прибавилось?
— Куда еще-то! С этими не знаешь как… Муж вечно в разъездах… А ты? Обзавелся семейством?
— Н-не совсем, — промямлил он. — Все как-то… так…
Она обрадовалась:
— Значит, ты свободный человек?!
— В каком смысле? — слегка испугался он.
— В таком, что не связан женой-детьми, дома тебя никто не держит! А?
— Работа держит, — уклончиво сказал он.
— Ну, что работа! Она всю жизнь… Слушай, Рыжик, приезжай к нам в лагерь, а? Перед ребятами выступишь, как раз про свою работу расскажешь, про книжки и мультфильмы!.. Приезжай! Хоть на денек! Знаешь, как ребятишки запляшут от радости! Сам художник Волынов приехал!
— Сроду они о таком не слыхали…
— Да ты что! «Сказку про желтую акулу» все смотрели! А на афише-то крупными буквами, кто главный художник!
…Он согласился тогда удивительно быстро. Наверно, потому, что сам искал перемен в обстановке.
В лагере и правда было хорошо. Валентин рассказывал ребятам, как делает иллюстрации к сказкам и приключенческим книжкам, как придумывает героев для мультфильмов. Рисовал на память мальчишкам и девчонкам их портреты — стремительными карандашными штрихами. (Выстраивалась очередь, и зрители восторженно вопили: «Ой, Васька, ты здесь похожее, чем на самом деле!») Он расписал под сказочное звездное небо потолок в круглой беседке, а потом загрунтовал большой фанерный щит (на котором Верный Продолжатель призывал отдать на что-то там все силы) и лихо изобразил на нем разноцветных героев сказки «Планета десяти чудес»…
Кроме того, Валентин, увлекшись от души, организовал в младшей группе рыцарский турнир — с разрисованными щитами, картонными латами и копьями из тугих бумажных трубок…
Под конец недели он, правда, малость выдохся и засобирался домой. Но Марина уговорила остаться до конца смены.
— Знаешь, Рыжик, с тобой… ну, спокойнее как-то…
Мухобой в забавы художника Волынова с ребятами не вмешивался. Словно подчеркивал, что доверяет. И на вечерних посиделках в домике Марины, где собирались меланхоличный музыкант Кирилл, девицы-инструкторши и прочее взрослое население «Аистенка», он вел себя дружелюбно, хотя и сдержанно…
Короче говоря, по ребячьим делам художник Волынов и воспитатель Фокин до сих пор не сталкивались. И теперь Валентин шел к Мухобою с предчувствием неизбежного и злого разговора, с тяжкой неловкостью гостя, который вынужден устроить скандал в доме хозяина. Тем более, что Мухобой был нынче действительно главный хозяин в «Аистенке». Марину профсоюзное начальство зачем-то срочно вызвало в город…
А может, скрутить себя и попробовать по-хорошему? «Слушай, Климыч, отпусти ты мальчишек-то, их комары и так уже пообглодали. Да и гроза скоро…»
Размышляя об этом, Валентин спешно шагал напрямик через частый березняк, отделявший лагерные дачки от «взрослого» поселка. Здесь было совсем сумрачно, и в этой полумгле Валентин впереди себя заметил среди веток шевеление. Кто-то небольшой, осторожный, словно не шел, а крался к домикам.
Сначала Валентин решил — Сопливик. Есть у него такая привычка. Но тут же заметил светлую круглую макушку и красную с белым воротником футболку.
Илюшка Митников! А с чего это он здесь?
Что-то неприятно царапнуло душу. Какой-то намек на подозрение. Валентин придержал шаги. Тихо пошел следом. И скоро следом за Илюшкой вышел из рощицы. Здесь, у опушки, росла кривая толстая береза с крутым изгибом ствола на уровне Валентиновых плеч. Он остановился за стволом. Илюшка шел уже по открытому месту, по клеверу и ромашкам. Видимо, к домику Мухобоя, где светилось широкое, без шторок окно. Шел неуверенно, с оглядками, словно это не Илюшка, а кто-то боязливый, чего-то стыдящийся и виноватый.
«Может, и правда он стукач у Мухобоя?» — тоскливо подумал Валентин. И тут же все возмутилось в нем голосом Гошки: «Илюшка-то?! Ты это понарошку или по правде?!»
Илюшка Митников был того же возраста, что и Сопливик. Но только этим они и походили друг на друга. Илюшку в «Аистенке» любили. Принимали во всякую компанию — и к младшим, и к старшим. Причем старшие не сюсюкали с ним, как с маленьким любимцем, а держались на равных.
Илюшка был смелый и ловкий — на лагерной спартакиаде бегал и прыгал быстрее и дальше всех своих сверстников.
Он был щедрый: что ни попросят — все готов подарить.
Он был славный — каждому хотелось улыбнуться ему в ответ. Казалось, в уголках светло-карих Илюшкиных глаз прячутся и порой весело выскакивают ласковые лучики. Илюшка жил в состоянии ровного нешумного веселья и спокойного счастья. И эту радость жизни он излучал на всех, кто рядом…
Но сейчас он шел к домику Мухобоя будто побитый. Лица его Валентин, конечно, не видел, но чувствовал: что-то не так… Потом он вспомнил про трубу, выдернул ее из кармана, раздвинул. Чтобы не тряслась, положил на сгиб березового ствола. Пригнулся, приблизил глаз к окуляру. Поискал объективом Илюшку. Но сперва попалось в поле зрения окно Мухобоя.
От домика до березы было с полсотни метров. Труба — двенадцатикратная. И окно оказалось будто в пяти шагах, даже не влезло целиком в круг объектива. В комнате светил матовый плафон. Мухобой был дома. Он развлекался. Стоял боком к окну, перед зеркалом платяного шкафа, и ловко, по-жонглерски крутил в пальцах, подбрасывал и ловил свою любимую хлопалку.
Что-то услыхав, Мухобой обернулся, бросил хлопалку на кровать. Шагнул к двери. Валентин шевельнул трубой. Илюшка с головой ниже плеч топтался у входа снаружи. Дверь открылась. Он постоял секунды две и шагнул.
Теперь Валентин видел Илюшку и Мухобоя опять через окно. Совсем близко. Мухобой сложил руки на груди и что-то сказал. Илюшка присел, суетливо расстегнул сандалии, оставил их у порога. Мухобой посторонился, Илюшка в носочках вышел на середину комнаты, под яркий свет. И встал съеженно, сдвинул коленки, дергал и мял края белых лавсановых шортиков с пришитой на боку аппликацией — головой индейского вождя. Валентину четко была видна эта тряпичная картинка: разноцветные перья индейского убора и бесстрастное коричневое лицо. Таким же бесстрастным, тонкогубым было лицо Мухобоя. Он придвинул Илюшке тяжелый деревянный табурет. Илюшка сел, стиснул себе локти растопыренными пальцами. Голову так и не поднял.
В руках у Мухобоя появились ножницы. «Что он, стричь мальчишку собирается, что ли?» — с неприятным ожиданием подумал Валентин. Волосы у Илюшки были длинные, закрывали уши, но стрижка аккуратная, ножниц не просила… А Мухобой теперь зачем-то разматывал длинный бинт. Отрезал две метровые марлевые ленты, бросил ножницы на кровать и шагнул к Илюшке. Присел на корточки у табурета. Нижний край окна и спина Мухобоя мешали видеть, что он там делает. Но ощущение чего-то нехорошего шевельнулось у Валентина, как холодная змейка за пазухой.
Мухобой встал. Придвинул к Илюшке пластиковый столик, сказал что-то. Илюшка медленно вытянул руки, положил их на столик вверх ладонями. Мухобой опять что-то произнес. Илюшка (все так же, с поникшей головой) дергаными движениями закатал выше локтей рукава футболки и вытянул руки опять. Мухобой взял с кровати подошву с рукоятью, сделал изящный полуоборот и с размаха, с оттяжкой ударил Илюшку по рукам…
Полсотни метров — это шесть яростных секунд. Потом — дверь. Плечом ее! Еще!
— Ты что делаешь с ребенком, падаль такая!!
Револьвер оказался незнакомой фирмы «Бергман», калибр девять миллиметров. Ствол короткий, а барабан большой, «пузатый». Таскать такую пушку за поясом не очень-то удобно, зато рукоятка точно по ладони.
Запершись, Валентин рассмотрел трофей как следует. В барабане семь гнезд, в каждом — тупоносый патрон, и лишь в одном гнезде пустая гильза с кислым пороховым запахом. Жаль, что пуля ушла в «молоко» — не найдешь, не докажешь… А впрочем, наплевать. И так все ясно, никуда этот шизик не денется…
Всерьез ведь стрелял бандюга! Не для испуга, а в упор… На что рассчитывал? Уверен, что кто-то защитит от тюрьмы? Или не думал уже, психанул так, что долой тормоза? А может, рецидивист, профессионал, и теперь чешет прочь от лагеря — менять жилье, обличье и паспорт? Ну и черт с ним тогда…
Интересно, что Валентин был вполне спокоен. Конечно, придется сообщать куда надо, давать показания. Зато правильно врезал этому подонку. И главное, защитил мальчишку… Но конечно, лучше не тянуть, позвонить в ближайший пункт охраны порядка, пока Мухобой не смылся далеко. Хорошо, что здесь все под рукой, даже телефон с прямым выходом на город…
Валентин сунул «бергман» под подушку. Снял трубку. Однако сигнала не было, слышался лишь треск и шум помех. Ч-черт! Как всегда, отключили из-за грозы… Валентин глянул в окно. В этот миг наконец грянул отвесный ливень, задымился белой водяной пылью…
«Ну и леший с ним со всем, — устало, без всякого волнения подумал Валентин. — Все равно теперь ничего не сделаешь. А завтра приедет Марина, ей все скажу, пусть заявляет…»
Валентин лег навзничь на широкую, приятно пружинящую кровать. Дал усталости сладко разбежаться по жилам. За день он крепко намотался, натопался, да еще этот случай… Ливень ревел ровно и упруго, словно давал понять, что будет он долгим, неслабеющим. Вспышки за водяной стеной стали бледнее, а треск и раскаты глуше. Пластиковый домик подрагивал и гудел под струями, как пустая канистра. Под этот гул мысли Валентина побежали рассеянно и лениво.
Без всякой тревоги думал он, как теперь ведет себя Мухобой. Сидит в таком же домике в сотне шагов отсюда и вытирает окровавленную рожу? Мечется, не зная, что делать? Или бежит под ливнем к шоссе, чтобы прыгнуть в автобус?.. Наплевать… Больше беспокоило другое: удалось ли спастись от ливня Илюшке и тем четверым на поляне?
А почему это Мухобой выбрал для расправы именно Илюшку?
И почему Илюшка так покорно,
Откуда вообще в людях это ощущение неизбежности, эта изначальная готовность подчиниться чужой безжалостной воле?
Валентин думал про такое много раз. Впервые — еще в детстве… В ту пору бывало, что, оставшись дома один, он с замиранием вытаскивал из шкафа тяжелый альбом с картинами Иеронима Босха. Этот голландец, живший полтысячи лет назад, рисовал ярко, подробно, на одном полотне он ухитрялся уместить множество сюжетов. Маленький Валька уже тогда был влюблен в мультипликацию, делал на бумажных лентах собственные «мультяшки», и ему казалось, что картины Босха — тоже рисованные фильмы, только замершие.
А может, и не замершие! Если долго смотреть, то начинало чудиться, что там есть движение.
Но, кроме пестроты и сказочности, был в этих «фильмах» страх. Тот, который сильнее сознания. Как в снах с кошмарами, когда к тебе тянутся нечеловечьи руки, а ты не можешь убежать. Картины и отталкивали, и притягивали. Валька подолгу разглядывал их со смесью боязни и любопытства. И стеснялся этого любопытства, словно в нем было что-то недозволенное.
На фоне средневековых пейзажей с горящими замками и провалами бездны творили свой суд над людьми страшилища. Жирные громадные рыбы, птицы с человечьими ногами, демоны, карлики в рыцарских латах, гигантские крысы и свиньи и вообще непонятные создания деловито мучили тех, кто попал в ад. Все это происходило среди нагромождения нелепых предметов: громадных кувшинов со звериными лапами, каких-то конструкций, великанских отрубленных ушей и музыкальных инструментов, прошивающих своими струнами несчастных голых грешников. Словно вертелась чудовищная, из ночных ужасов составленная машина.
И самое жуткое было в том, что люди покорно (чуть ли не охотно!) подчинялись этому кошмару. В их лицах и телах не было ни сопротивления, ни протеста. Они послушно совали головы в пасти и клювы чудовищ, ложились под гигантские зазубренные ножи, покорно страдали в каких-то прозрачных пузырях, давали протыкать себя мечами и стрелами и не упирались, когда самодовольные зверюги и демоны водили их за руку вокруг адски воющей исполинской красной волынки. В общем, люди мучились так же деловито, как хозяева преисподней их мучили. Словно они осознали свою необходимую роль подшипников и шестеренок в механизме массовых страданий…
Тетка наконец заметила Валькин чрезмерный интерес к Босху и спрятала книгу. Но вопрос уже засел в нем: почему люди не сопротивляются, когда еще можно отбиваться, спорить, драться? Что за микроб мученичества расслабляет человека, чтобы тот добровольно отдался палачу?..
Босх в голове у Вальки тогда был смешан с книгой про Уленшпигеля, где тоже много страхов и страданий. Особенно в истории с рыбником-оборотнем, который хватал свои жертвы громадной механической челюстью. Снилось иногда, что рыбник — бледный, длиннорукий, со зловеще-ласковой улыбкой — возникает в углу ночной комнаты и бесцветными глазами неумолимо находит его, Вальку, замершего под одеялом. Рук у рыбника не две, а три. В двух он держит рычаги челюсти (звяк-щелк, звяк-щелк), а третьей, с длинными белыми пальцами, манит Вальку к себе. И он… вместо того, чтобы заорать, позвать тетку, бросить в злодея настольной лампой или выхватить из-под подушки рогатку, которую подарил Сашка, сдвигает одеяло и молча встает. Босой, полуголый, послушный, завороженно движется навстречу стальному щелканью. Обмирает, зная, что сейчас воткнутся в него граненые, длиной с мизинец клыки, но идет, увязая в покорности, как в сладковатой теплой жиже…
Но это же во сне! А на самом деле не было в нем покорности! Тихий был, да и драться не любил. Но и подчиняться не любил, не терпел унижения. Однажды учитель физкультуры хотел заставить его бежать одного пять кругов по спортзалу — за то, что Валька не смог подтянуться на турнике нужное число раз, — так ох и тарарам же тогда был! На всю школу!
А дома Валька вообще не знал никаких «воспитательных мер», обычных для мальчишек. Мать умерла, когда было ему четыре года, отец сплавил его на воспитание тетке, а сам «исчез с горизонта». Тетка была суха, деловита, лишний раз не приласкает, но зато и пальцем не трогала. Впрочем, он и повода почти никогда не давал. Спокойный был ребенок, примерный ученик художественной школы. Не знал тогда ни единого, самого простенького приема восточного единоборства. Но впрочем, был уверен, что в случае крайней необходимости постоять за себя сумеет.
«Но ведь не постоял же однажды, в решительный момент, — безжалостно говорил он себе потом. — Дрогнул, поддался…»
И тут же вскидывался на себя: «Да! Но это была не покорность! Был расчет! Пусть я юлил, но все равно сопротивлялся! Как умел…»
А еще он думал, что до недавнего времени вся страна была как «Ад» Иеронима Босха, где чудовища пожирали, перемалывали и сжигали беспомощных людей. Но у этой беспомощности было множество причин, дело не во врожденной покорности. Она вколачивалась пулями и страхом… А может быть, сейчас, у нынешних мальчишек, она стала уже наследственной?
Ну почему эти четверо боязливо топтались под мешочным флагом и не смели возмутиться? Что сделал бы им Мухобой, если бы они подняли крик, рассказали бы о его издевательствах?
А Илюшка! Сам пришел, дал привязать, закатал рукава… Смелый, веселый Илюшка Митников, а не какой-нибудь там затюканный Сопливик…
…Крепко застучали в дверь. Стук ворвался в громкий, но уже монотонный гул дождя, в мысли Валентина.
Мухобой? Неужели, кретин такой, пришел выяснять отношения?.. Не исключено. Может, решил вернуть оружие…
Валентин вскочил. Дернул на двери задвижку и прыгнул в сторону, прижался к стене.
Через порог шагнул Сопливик. С него текло.
— Вот те на! — сказал Валентин. И подумал: «Легок на помине».
Сопливик проговорил, вздрагивая:
— Вы там трубу оставили. Я принес… Вот…
В самом деле! Как он мог забыть о трубе? Тогда, кинувшись к домику, он уронил ее у березы и больше не вспомнил. Да, значит, в нервах все-таки сбой… Ведь совсем недавно из-за этой же трубы, когда ее стащили с подоконника, он прямо извелся. Чуть не плакал перед Мариной:
— Это же реликвия! Ей больше ста лет! Она от прадеда моего, адмирала Волынова, осталась! Я с этой вещью с детства не расставался!..
Марина, а следом за ней девицы-инструкторши подняли во всех группах большой шум, грозили, уговаривали. Никто, конечно, не признался, но на следующее утро труба опять оказалась на подоконнике. Ужасно жаль только, что на объективе уже не было медного венчика с узором из листьев и мелкими буквами на внутренней стороне: «Адмиралъ М.П. Волыновъ». Видно, свинтили на память, паразиты. Они ведь всякие, нынешние детки-то…
Но все это лишь мелькнуло в голове у Валентина, пока он быстро двигался: запер дверь, бросил на постель трубу, ухватил Сопливика за локти и вынес на середину комнаты, под яркий плафон.
— Ты же дрожишь, чучело! Весь пропитался, даже в желудке дождь булькает!
— Не-а… Это не дождь, — отозвался Сопливик.
Валентин метнулся в душевую кабину. Все-таки чудесная штука эти дачные домики швейцарской фирмы! Не поскупился профсоюз! Тут и телефон, и кондиционер, и душ с маленькой квадратной ванной, и комбайн для стирки, сушки и глаженья белья! Живи и радуйся… Валентин покрутил краны, пустил очень теплую упругую воду. Душ загудел, как эхо ливня.
Валентин вернулся к Сопливику — тот растерянно стоял посреди натекшей с него лужи.
— Ну-ка, скидывай все…
— Да не… — Сопливик съежился то ли от смущения, то ли от зябкой судороги.
— Чудо ты непутевое… — Валентин присел, сдернул с него раскисшие сандалии-плетенки, стянул и шлепнул на линолеум одежонку. Сопливик не противился, только попискивал, как мышонок. Голый и несчастный, он оказался в серых подтеках, будто выбрался из болота. Валентин ухватил его за ребристые бока, вдвинул в кабинку под тугие струи. Сопливик взвизгнул, затрепыхался.
— Что? Горячо?
— Ага! Ай…
— Так надо, чтобы простуда не прилипла. Сейчас притерпишься.
— Ой… Ага…
— Что «ага»?
— Это… притерпливаюсь. Хорошо…
Он заулыбался. И, не стесняясь уже, затанцевал под теплым, совсем не похожим на уличный ливень дождем. Вскинул над собой руки. Глаза его блестели сквозь искрящуюся сетку струй. А по телу бежали мутные ручейки.
— До чего же ты перемазанный! — не сдержался Валентин. — Ни разу тут в баню не ходил, что ли?
Сопливик перестал танцевать и улыбаться. Съеженно обнял себя за плечи. Валентин разобрал за шумом воды:
— А там не помоешься…
— Почему?
— Потому что не дают… Пристают по-всякому и дразнятся. «Иди, — говорят, — все равно тебе не отмыться»…
— Свинство какое!
— Ага… Или одежду спрячут, и ходи как хочешь…
— Ох ты, мученик… Мыло на полочке, мочалка на крючке, отскребайся. А я стиркой займусь.
Прачечный комбайн был рядом с душевой. Отличная машина, сплошная автоматика. Система включилась, когда Валентин поднял крышку бака. На экранчике зажглось: «Не забудьте вынуть все из карманов загружаемой в емкость одежды». Сервис!
В нагрудном кармане липкой и тяжелой рубашонки лежал значок со смеющимся солнышком и словами: «Пусть всегда буду я!» Без булавки. На трикотажных, похожих на тряпицу, которой мыли пол, шортиках тоже оказался карман. В нем нашелся пластмассовый жетон для игровых автоматов. Такие жетоны выдавались за хорошие поступки и образцовое поведение. Значит, Сопливик или выпросил его, или нашел, или, скорее всего, стащил… Потом под ноготь Валентину попалась твердая крошка. Похоже, что кусочек карандашного грифеля. Валентин поднес палец к свету. Под ногтем сидел малюсенький медный стерженек с резьбой.
Винтик! От кольца?
Валентин взял трубу. Там, где недавно было кольцо с узором, на не потускневшей еще меди чернели два отверстия для крепких болтиков. Валентин примерил тот, что нашел. Подходит… Открыл ножик и кончиком отточенного лезвия, как отверткой, завернул винт-малютку. Тот послушно вошел в резьбу, остался только шпенек — по толщине пропавшего венчика. Вот так. Вот вам и Сопливик… Господи, а что от него ждать?
Валентин поглядел на пластмассовую дверь кабинки. За ней — шум воды и возня. И кажется, довольное хихиканье.
«Ладно, потом разберемся», — сказал себе Валентин. И пошвырял в машину одежду Сопливика. Агрегат плотоядно заурчал. Валентин опять обернулся к дверце.
— Сам отскоблишься или помочь?
— Не… Я сам! — откликнулся Сопливик сквозь журчание и плескание. — Только мыло в глаза…
— Ну, уж потерпи!
— Ага, я терплю…
Минут через десять Валентин извлек Сопливика из влажной жары кабинки — отмытого до скрипучести, чисто-смуглого, с розовыми пятнышками на коленках и подбородке — следами отвалившихся коросточек. Старательно вытер его с головой махровым полотенцем. Сопливик попискивал смущенно и благодарно. Проплешинки от болячек местами кровоточили. Валентин взял из аптечки пузырек с бактерицидкой и вату.
— Ну-ка…
Сопливик запищал сильнее.
— Цыц! — Валентин запятнал его желтой бактерицидкой, шлепнул по незагорелому месту, закутал в простыню и отнес на кровать. Сопливик из белого кокона весело блестел глазами.
Прачечный комбайн зазвонил и выдвинул пластмассовый поднос. На нем сухой стопкой лежала одежонка Сопливика. Отглаженная, пахнущая теплой чистотой. Майка и трусики оказались ярко-голубыми, шорты — кофейного цвета, а рубашка — салатной, с рисунком из желтых и коричневых листьев.
— Вот и готово. Одевайся… На ужин мы, конечно, опоздали. Сейчас попьем чаю, и я оттащу тебя в спальню.
— Как это… оттащу? — настороженно отозвался Сопливик.
— Заверну в плащ — и в охапку… А то ведь опять вмиг до ниточки пропитаешься…
За пластиковыми стенами продолжал гудеть ливень — ровно и неутомимо.
— Не… я сам добегу, — хмуро сказал Сопливик. — Тут рядом. — Он торопливо застегнул рубашку.
— Как это рядом? Через весь лагерь!..
— А я… в спальню не пойду. Я там давно уже не сплю.
— А где же спишь? — изумился Валентин.
— В гнезде… Ну, ящик такой фанерный, из-под пианино. На пустыре. Я туда натащил травы и мешков. Чтобы не холодно…
— А почему в спальне-то не ночуешь?!
Сопливик уже оделся и сел на кровати — ноги калачиком. Трогал на колене пятнышки. И, не глядя на Валентина, проговорил тихо:
— Да ну их… То прогоняют, а то… липнут…
— Как… липнут?
— Ну… не знаете, что ли? Лезут в постель, как к девчонке… Ласьен и его дружки…
— Гадство какое!
Ласьен (видимо, от слова «лосьон») был смазливый длинный подросток с тонкой улыбочкой и хорошими манерами. Рядом с ним всегда крутились два-три дружка-адъютанта. Марина искренне считала их положительными личностями и активистами.
— Они часто так… к тем, кто поменьше, — еле слышно объяснил Сопливик.
Валентин выкрикнул в сердцах:
— Столько всякой мерзости!.. А вы! Ну почему вы-то, пацаны, молчите? Не спорите, не сопротивляетесь!
Все так же тихо, но с неожиданной упрямой ноткой Сопливик сказал:
— Я сопротивляюсь… Потому и прогоняют…
— Но почему никто не расскажет взрослым?
— Кому? Марине, что ли? Или Мухобою?
— Не Мухобою, а про Мухобоя! Как он вас…
— Боятся, — рассудительно вздохнул Сопливик.
А Валентин опять ощутил раздражение с оттенком брезгливости. И не сдержал досады:
— Я же не про тебя. А почему другие… Вот даже Митников. Тоже… как барашек на мясокомбинате.
Сопливик не обиделся. Наверно, и не учуял раздражения в свой адрес. Сказал, явно заступаясь за Илюшку:
— Митников-то не Мухобоя боится…
— А кого?
— Характеристики. Каждому ведь в конце смены характеристику пишут.
— Ну и… на кой она ему? В десять-то лет! В туалет с ней только…
— Не-е… Вы не знаете. Он ведь тоже интернатский, мы из одной группы…
— Ну и что?
— А недавно его это… в семью взяли. Молодые тетенька и дяденька, усыновить хотят. После лагеря… А он боится, что если они прочитают плохую характеристику, то передумают.
«Вот оно что…» — Валентин ощутил облегчение оттого, что Илюшкина покорность объяснялась так понятно. Ни при чем здесь ни природная трусость, ни мистика Босха.
— Бредятина какая-то, — проворчал он. — Разве детей любят за характеристики?
— Кого как, — с недетской умудренностью откликнулся Сопливик.
«Тебе, бедняге, никакая характеристика не поможет», — подумал Валентин. Глянул на угловатое, некрасивое личико Сопливика — отмытое, с блестящими глазами, но все равно с печатью детдомовской неприкаянности. И сказал виновато:
— Как же тебя не хватились ни разу, когда ты в своем гнезде ночевал?
— Господи, а кому я нужен, — выдохнул Сопливик, и Валентина резанула эта простодушная горечь.
— Вот что, голубчик! Ни в какое гнездо ты не пойдешь! Будешь ночевать у меня. Там, где сидишь. А я — вот здесь… — Валентин дернул от стены запасную койку.
Сопливик не заспорил. Только заметил нерешительно:
— Может, лучше вы здесь, а я на откидушке? Она узкая, а я маленький.
— Нет, поспи хоть раз по-человечески… Послушай, а там, в гнезде твоем, неужели не страшно одному ночью-то?
— Если один, чего бояться? — совсем по-взрослому ответил Сопливик. — Вот когда все кругом пристают и дразнятся, страшно…
Валентин отошел и стал набирать воду в электрочайник.
«Если Мухобой узнает, что я оставил мальчишку у себя, будет у него козырь. Приклеит гад что-нибудь… „ласьеновское“», — думал он. И снова его тряхнула ненависть к Мухобою.
«Надо завтра сказать Илюшке еще раз, чтобы не боялся…»
Когда Валентин проснулся, Сопливик, уже одетый, сидел на кровати и… крутил в пальцах револьвер.
— Осторожно… — негромко выговорил Валентин. — Сиди тихо, не нажми там…
Сопливик глянул без страха и виноватости. С пониманием.
— Он ведь на предохранителе, я знаю…
Валентин мягко поднялся, взял «бергман» у мальчишки.
— Как ты его откопал…
— Я под подушку руку сунул нечаянно…
— Не следует совать руки куда не надо. Даже нечаянно… — сообщил Валентин с назидательностью, но полушутя, потому что чего зря пугать и без того затюканного Сопливика. Натянул брюки, сунул «бергман» за ремень, прикрыл надетой навыпуск рубашкой. Сопливик следил за ним серьезно и молча. Потом сказал:
— Вы не бойтесь, я никому не проболтаюсь… про это.
— Благодарю вас, мой друг. Я знаю, что вы умеете молчать как могила. Но секрета из вчерашнего скандала все равно не получится…
Валентин хорошо выспался и не чувствовал беспокойства из-за случая с Мухобоем. За окнами было сверкающее умытое утро. И даже Сопливик — с торчащими, как рожки, темными волосами, с пухлыми после сна губами — казался симпатичным. Некрасивый, но славный. Поблескивает глазами-угольками и даже улыбается слегка — нерешительной редкозубой улыбкой.
Солнечный зайчик щекотал Валентину угол глаза. Это на подоконнике сверкал под лучом медный край подзорной трубы. Валентин вспомнил про найденный винтик и слегка насупился в душе на Сопливика. «Хотя чего с него взять, с несчастного», — подумал он. И вдруг осенило:
— Слушай, завтракать еще рано. Сделай сейчас для меня одно дело, а?
— Ладно! — Сопливик спустил с кровати ноги.
— Там, где ты нашел трубу, должно валяться медное кольцо с узором. Наверно, оно свинтилось с трубы. Поищи в траве, пожалуйста…
Может быть, если Сопливик и правда стащил и спрятал венчик, он его сейчас принесет — словно и в самом деле нашел в траве. Оба они будут знать, что это не так, и со стороны Сопливика получится молчаливое признание, а со стороны Валентина такое же молчаливое прощение. И для обоих это будет хорошо.
— Ладно, я сейчас, — отозвался Сопливик так бесхитростно, что Валентин засомневался: может, и ни при чем он?
Сопливик босиком скакнул к двери и там оглянулся:
— А если Мухобой меня увидит?
— Сразу тогда бегом ко мне!
— Ладно. А то начнет… как Илюшку…
— Слушай, — мрачнея, сказал Валентин. — А как ты думаешь, почему он не поставил Илюшку со всеми у флага, а начал отдельно… воспитывать?
Сопливик тоже насупился:
— Наверно, допрашивать хотел…
— Про что?
— Может, чтобы узнать, кто еще с ними ходил. Или как дорогу найти на поляну…
— Разве это секрет?
— Для кого как… — Сопливик босой пяткой зацарапал пластик пола.
— А ты думаешь… Илюшка сказал бы?
Сопливик быстро поднял и опустил угольные глаза.
— Я как могу знать… про другого-то… Я бы не сказал, хоть он убей. Но мне-то ведь все равно. Меня никто не усынавли… не усыновлял…
— Ну, беги, — вздохнул Валентин. И когда захлопнулась дверь, вдруг подумал: «Боже мой, а я ведь даже не помню, как его зовут по-человечески. Сопливик да Сопливик…»
Он умылся, расчесал бородку, убрал постели. Прошло еще минут пятнадцать, и Сопливик явился. Встрепанный, с прилипшими к мокрым ногам травинкам и без кольца.
— Нету нигде, всю траву обшарил… А вас тут какой-то дяденька спрашивает.
Дяденька оказался высоким, лысоватым и бледноглазым незнакомцем в очень аккуратном сером костюме. У Валентина неприятно засосало под сердцем.
— Валентин Валерьевич, я прошу прощения, что беспокою… Можно побеседовать? — Незнакомец мельком глянул на Сопливика. Тот смотрел недовольно и выжидательно.
— Ты беги завтракать без меня, — сказал Валентин и вспомнил вдруг: — Женька… Если что, заходи потом.
Сопливик молча взял у порога свои сандалии.
Чувствуя за поясом неудобный, слишком округлый «бергман», Валентин сел на край кровати. Гостю показал на откидушку. Молча. Несколько секунд оба без симпатии и ожидающе смотрели друг на друга. С нарочитой неторопливостью гость полез во внутренний карман и достал коричневые «корочки».
— Я следователь группы уголовного сектора Абов… Вот… — Он держал удостоверение так, словно ожидал, что Валентин вежливо откажется смотреть. Валентин, однако, дотянулся, взял корочки, изучил фотографию и печать. Отдал. Изобразил полускрытый зевок.
— Ну и чем могу служить… Семен Семенович?
Следователь Абов сказал с деланной ноткой сочувствия:
— Поступило заявление от работника лагеря гражданина Фокина о вашем нападении на него с применением оружия…
Глядя Абову в переносицу, Валентин бесцветно произнес:
— Полагаю, он не только работник лагеря, но и ваш…
Следователь Абов не то чтобы изменился в лице, но как-то внутренне шевельнулся.
— С чего вы взяли?
— Как бы иначе он сумел так быстро просигналить?
— Элементарно, по телефону.
— Отключенному из-за грозы!
— Он позвонил с автомата на шоссе.
— Бегал туда под ливнем? Как спешил, бедняга!
— Он звонил на рассвете, когда дождь кончился!
— И вы сразу примчались!
— Во-первых, не так уж сразу. А во-вторых, речь об оружии все-таки…
— Будто вы не знаете, кто владелец оружия…
Абов смягчился и сказал неофициально:
— Да знаю, конечно, чего там… Иначе бы приехал с опергруппой.
— Имейте в виду, я сдам револьвер только по акту и при свидетелях. С письменным заявлением,
Абов отозвался небрежно, словно думая о другом:
— А черт с ним, с револьвером, оставьте пока себе, если хотите. А потом можете утопить, все равно он нигде не зарегистрирован.
— Что значит «оставьте пока»?
— Ну… пока вы здесь.
— Договаривайте уж, — нервно бросил Валентин.
— Видите ли… — начал Абов, постукивая подошвой.
«Сейчас он повторит: „Видите ли, Валентин Валерьевич…“»
— Видите ли, Валентин Валерьевич… У нас есть к вам просьба.
— У группы уголовного сектора? — осведомился Валентин.
— Ну… да.
Лениво и со слегка наигранной досадой Валентин сказал:
— Не валяйте же дурака… Семен Семенович. Неужели я не отличу сотрудника Ведомства от чиновника уголовного сектора.
В Абове словно лопнули какие-то ниточки. Он повозился, сел удобнее.
— Ну и ладушки. Тогда сразу к делу. Хорошо?
— А вот не знаю. — Валентин ощутил напряжение и знакомую по старым временам противную зависимость. — Не знаю, хорошо ли. Я давно уже деликатно, но решительно проинформировал вашу службу, что никаких дел с Ведомством больше иметь не хочу.
— А что так? — вроде бы по-настоящему обиделся и растерялся Абов.
— Те, кому надо, знают, «что», — усмехнулся Валентин.
— Я не знаю… Мне, наоборот, рекомендовали вас как… — Он замялся.
— Как стукача со стажем и опытом? — спросил Валентин, ясным взглядом изучая лицо Абова.
Тот отвел глаза, пальцами забарабанил по колену.
— Право же… Зачем вы так? И себя, и нас…
— А я не себя. Только вас. Ваш ведомственный, извините, примитивизм в подходе к людям. Он, видимо, неискореним, хотя, казалось бы, и работники есть у вас вполне интеллигентные, и опыт колоссальный… Просто феномен какой-то…
— Ну… допустим, — покладисто сказал Абов, хотя и поморщился. — А к вам-то какое это имеет отношение? Тем более, что у нас нет термина «стукач», а есть вполне уважительное «необъявленный сотрудник»…
— И всех «необъявленных» вы меряете одним аршином…
— Я понял: вы чем-то обижены…
— На
Абов повозился опять. Спросил понимающе:
— Тогда… на себя?
— Господи, ну почему я должен перед вами исповедоваться?
— Да ничего вы не должны… Но мне-то что делать? — Абов был огорчен, видимо, по-настоящему. — Что я должен ответить шефу? В отделе мне ни словечка не сказали, что вы…
— Завязал, — подсказал Валентин.
— Ну да, черт возьми! Меня же спросят, почему вернулся несолоно хлебавши. Дело-то намечается серьезное…
«Думает, сейчас заинтересуюсь: что за дело?»
— Сочувствую, — сказал Валентин. — И догадываюсь, что последует дальше: «Раз вы, гражданин Свирский, отказываетесь от контактов, мы, к сожалению, не сможем воспрепятствовать уголовному сектору раскрутить дело с револьвером, как им захочется. А они, сами знаете, не всегда объективны…»
— Да бросьте, — вздохнул Абов. — Несмотря на всю свою, как вы говорите, примитивность, не такие уж мы идиоты… А что, Свирский — это ваш псевдоним?
— Будто вы не знаете!
— Я же недавно в этой группе… И там, честно говоря, такой кавардак в связи с последними событиями…
— Известная доля доверительности — один из методов достижения нужного уровня коммуникабельности с вербуемым субъектом, — усмехнулся Валентин. — Но я-то не новичок…
— Мне сейчас не до «методов», — досадливо отозвался Абов. — Думаю, как быть… Без ножа режете… Ну, хоть коротко объясните, что произошло? Чтобы на меня меньше шишек… И в конце концов, мне это интересно как профессионалу: почему человек уходит от нас?
— Ладно! — резко сказал Валентин. И толкнулся спиной от стены (Абов чуть вздрогнул). — Только выньте и отключите машинку.
— Вы… собственно, что имеете в виду? Пистолет? У меня нет, честное слово…
— Я имею в виду звукозапись, — снисходительно сказал Валентин.
— А, это… — Абов послушно полез за пазуху, достал плоский, как блокнот, диктофон, положил на кровать рядом с Валентином. — Он на «стопе», убедитесь сами.
— Благодарю… — Валентину опять расхотелось говорить. И он произнес почти через силу:
— Главная ваша ошибка, что слишком большой расчет вы делаете на страх. Даже при научной разработке «индекса вербуемости необъявленных агентов» фактору страха вы отводите основную роль: чем больше человек вами напуган, тем скорее он согласится стать… сотрудником…
Абов помигал, но сказал терпеливо:
— Разве это так? Не уверен… И к вам-то, полагаю, это в любом случае не относится…
Но
До сих пор тошно вспоминать, как суетливо и чересчур горячо начал он доказывать, что это нелепо и бессмысленно. Как пожимал плечами и с напускной независимостью даже хихикал над абсурдностью такого решения. Штатский человек, художник, зачем он нужен армии? Конечно, почетная обязанность, он понимает, но есть же и здравый смысл. Все его военное образование — формальный курс в архитектурном институте, который в течение трех месяцев вели отставные полковники времен Второй мировой… Если бы сейчас, не дай Бог, война — другое дело. А в мирное время каждый должен быть на своем месте! У него творческие планы, издательские договоры, фильм… В конце концов, семейные условия! На его иждивении парализованная тетя…
Молоденький военный чиновник с погонами инженер-поручика и гладкой уставной прической перекладывал на столе бумаги. Потом сказал, оглянувшись на портрет Верного Продолжателя:
— У всех или тетя, или жена, или… еще кто-то. А как быть с пользой отечеству?
Такие были времена. Сейчас Валентин сказал бы этому писарю, что пользу отечеству, которому давно уже никто не грозит, он, Волынов, и зажравшиеся генералы понимают по-разному. А тогда сумел только с жалким апломбом возразить, что художник полезнее для отечества в своей роли творческой личности.
— Отечеству виднее, — с зевком сказал инженер-поручик. — Впрочем, решение насчет вас, кажется, еще не окончательно. С вами хотят побеседовать… там… — Он кивнул на внутреннюю дверь. — Пройдите…
Его вежливо попросили сесть. Бульдожистый дядька излишне старательно пощупал бедного Валентина Волынова глазами.
— Ну и как вы, Валентин Валерьевич, относитесь к службе в славном оборонительном корпусе Восточной Федерации?
У Валентина нервно подрагивали пальцы, но, несмотря на это, он чувствовал облегчение. Потому что понял уже: игра.
«И не очень умная к тому же…»
Он сказал, подбирая слова:
— Трудно говорить об отношении… когда предлагают разом сменить образ жизни, все поломать…
— Ну а как же с патриотическим долгом! — старательно вскинулся лопоухий.
Его пожилой коллега (видимо, начальник) поморщился:
— Ладно тебе… — И сказал Валентину: — Мы не из армии.
— Вижу, — вздохнул Валентин.
— Почему?! — вскинулся опять лопоухий.
Валентин помолчал, сколько позволяла ситуация, потом позволил себе улыбнуться чуть снисходительно (хотя внутренняя дрожь не совсем еще улеглась).
— Я мог бы изобразить проницательность, сослаться на интуицию и так далее. Но дело проще: я вас вспомнил. — Он смотрел на лопоухого. — Мы оба учились в архитектурном, только я у дизайнеров, а вы на градостроительном факультете, в новом корпусе. А потом, по слухам, вас… пригласили работать в Ведомство.
Бульдожистый обрадовался искренне, как-то по-домашнему:
— Узнал! Я же говорил — узнает! Профессиональная зоркость у человека!
Лопоухий натянуто улыбнулся. Валентин сказал:
— Косиков Артур… Отчества, конечно, не знаю.
— Львович… — Артур вдруг заулыбался по-настоящему, снял очки, пощелкал ими по кончику утиного носа. — Мы на втором курсе были вместе в жюри конкурса «Сумасшедшие проекты», даже поспорили малость…
«Идиллия юности…» — горько мелькнуло у Валентина.
Бульдожистый приподнялся с заскрипевшего конторского стула, протянул руку:
— А я Аким Данилович… — Рука была мягкая, теплая. — Давайте, значит, к делу… Вы, Валентин Валерьевич, как относитесь к нашему Ведомству? — Он и Артур неуловимо насторожились, несмотря на улыбки.
— Ну, как… — начал Валентин столь индифферентно, что при желании можно было заподозрить легкую иронию. В допустимой мере. — Видимо, как и положено лояльному гражданину. С пониманием важности вашей миссии и должной мерой почтения…
— Без предубеждения, значит, — уточнил Аким Данилович.
— А чего мне «предубеждаться»? — отозвался Валентин с хорошо рассчитанной мальчишеской беспечностью. — Вы — те, кто знает все и про всех, и вам наверняка известно, что я далек от всякой политической возни. В бесцензурных альманахах не участвую, с иностранными издательствами отношения поддерживаю строго через наших бдительных посредников из Бюро по охране авторства. И даже, победив в Амстердамском конкурсе, за медалью в Голландию не летал. По причине тетушкиной хвори. Здесь медаль вручали, на собрании творческого актива… С активистами из столичной оппозиции тоже не в контакте.
— По причине идейного несогласия с ними? — с интересом уточнил Аким Данилович.
— И по причине образа жизни, — пожал плечами Валентин. — Я же для детских книжек картинки рисую. Это работа достаточно отрешенная от политической остроты…
— Как ни старайся, а совсем от нее не отрешишься, от остроты-то, — повздыхал Аким Данилович. И спросил без перехода: — Вы как насчет того, чтобы помочь нам?
То ли от растерянности, то ли от желания кончить все разом, Валентин брякнул хмуро и дерзко:
— Вербуете, что ли?
Артур вздернул клоунские брови и напружинился опять, а добродушный Данилыч пояснил доверительно:
— До зарезу нужен знающий человек. Сами понимаете, искусство — это идеология, наша важнейшая сфера. И нужна объективная информация. Так сказать, с анализом, что там происходит, в творческих мирах. Не выдумки и сплетни дураков стукачей (таких у нас достаточно), не доносы завистников, а реальная и масштабная картина. С обобщениями. Не для каких-то мер или карательных акций, упаси Господи. Просто чтобы ориентироваться в этих процессах. Для профилактики, для помощи хорошим людям, в конце концов… А?
Валентину казалось, что он увязает в чем-то холодно-липком, без надежды на помощь.
— Видите ли… круг моих знакомств очень ограничен. Вы, наверно, думаете, что я кручусь в среде артистов, режиссеров, живописцев, а я…
— Да знаем, знаем, — сказал Аким Данилович. — И все же… Ну а если надо, можно немножко и расширить круг-то. Для пользы дела… Вы же понимаете, Валентин Валерьевич, что никакая страна не может существовать без системы безопасности, и обязанность сознательных людей — помогать нам. Уж простите за громкие слова, но гражданский долг… Артур Львович тут правильно напоминал…
Ненавидя себя, Валентин пробормотал:
— Долг-то долгом, но надо к этому и склонность иметь, способности… Опять же и время требуется, а у меня работа с утра до ночи…
Лопоухий Артур насадил на утиный нос очки и проговорил вроде с сочувствием, однако и с иезуитской вкрадчивостью:
— Времени у художника всегда, конечно, мало… Однако, если им… — Он посмотрел на дверь, за которой стучал на машинке инженер-поручик Ряжский. — Если им не захочется оставить вас в покое, времени может не оказаться вовсе. Для творческого процесса…
«Сволочь», — тоскливо выругался про себя Валентин.
Аким Данилович не спеша поднялся.
— Мы ведь вас, голубчик, не торопим, вы подумайте. А денька через три, с вашего позволения, позвоним…
И Валентин думал. Целый день и целую ночь. И еще день. Ощущение ловушки, безысходности не исчезало, и Валентин безуспешно пытался найти хоть какой-то выход.
Что ему грозит, если откажется? Судьба «недоделанного» подпоручика в каком-нибудь строительном гарнизоне под командой полуспившихся кадровых солдафонов? Гадко, но, в конце концов, это не на всю жизнь. Рисовать худо-бедно он сумеет и там. Жены-детей пока, слава Аллаху, нет, а тетку старушки подружки одну не оставят… А может, еще его и не заберут, может, просто пугают? Едва ли… И могут не просто в казарму загнать, а еще и закрыть перед художником Волыновым издательства, пришить какое-нибудь дело, и доказывай, что ты не жираф во фраке… Но, как ни странно, даже такой поворот не очень пугает, только озноб от злости. Главное — не это. Есть причина, которая любому здравомыслящему человеку показалась бы в такой ситуации самой пустяковой, не второстепенной даже, а «десятистепенной». Вообще не причиной… Было Валентину до боли, до слез жаль расставаться с «Репейником».
…С этой компанией он познакомился случайно. В начале июня. В тот день он с утра прихватил альбом и пустился в «свободный поиск» — делать наброски с играющих в переулках и скверах ребятишек. Это была необходимая, черновая работа иллюстратора. Впрочем, говорить «черновая» неверно. В этом слове есть что-то сумрачное, а она приносила Валентину радость. И веселый азарт охотника, хотя и смешанный со смущением.
Дело в том, что эти вот беглые зарисовки, это наблюдение со стороны за ребячьей жизнью заменяло художнику Волынову непосредственное общение с детьми (которое, казалось бы, так необходимо тому, кто работает над иллюстрациями для детских книжек). Тесных знакомств с мальчишками и девчонками он не заводил, «внедряться» в компании ребят не умел. Стеснялся. Это осталось, видимо, от детства, когда Валя Волынов был «неконтактным» мальчиком из художественной школы и знал только одного друга — Сашку. Конечно, приходилось в ту пору и в футбол гонять, и на озеро бегать, и даже дрался он пару раз (оба раза неудачно). Однако в той шумной жизни он все-таки чувствовал себя гостем. Вот и сейчас — взрослый уже человек, достигший, несмотря на молодость, кое-каких успехов, — он по-прежнему робел, сталкиваясь лицом к лицу с неугомонным ребячьим миром. С его раскованностью, веселостью и неожиданной прямотой вопросов.
Он до сих пор ощущал себя робким мальчиком, который стоит в стороне и с завистью смотрит на беззаботных и смелых сверстников, занятых увлекательной игрой, а попроситься в компанию не смеет: вдруг не возьмут, да еще и посмеются…
Изредка приглашали его выступать в школы и летние лагеря, но это были «официальные мероприятия», там ни о каких контактах и помыслить было нельзя.
А вот в то июньское утро Валентину повезло впервые в жизни. Он оказался на берегу Васильевского озера, неподалеку от пляжа. Здесь бултыхались в воде несколько шумных пацанят. Валентин едва нацелил карандаш, как на травянистый пологий берег с разгона вылетел большой катамаран с пестрым индейским парусом. Полдюжины загорелых мальчишек соскочили с палубы и начали что-то осматривать, поправлять, подтягивать.
Валентин чутко уловил необычность в их отношениях друг с другом. Не было привычной колючести, этих неизменных (хотя и полушутливых, но с привкусом агрессивности) реплик: «Ну-к, блин, шевелись шибче», «Куда тянешь, козел», «Парни, дайте ему по кумполу, чтоб проснулся»… Если кто-то смеялся, то не над другим, а словно делился этим смехом с остальными. И даже самый маленький — круглолицый пацаненок лет восьми — вел себя среди них как равный…
Они стали снимать парус. Наверно, для ремонта. Валентин подошел и сказал с напускной небрежностью:
— Привет, мореходы. Не возражаете, если я вас малость порисую? Работа такая…
Была среди них и девчонка. Бойкая, лохматая (потом оказалось — Галка по прозвищу Мушкетерша). Она посмотрела на альбом Валентина и отозвалась чуть кокетливо:
— Пожалуйста… Если только позировать не надо…
— Не надо…
Он сел неподалеку на валун, зачиркал карандашом, набрасывая гибкие фигурки юных матросов, растянутый на траве парус и вытащенный на берег катамаран. Но рука работала машинально, а сам он все сильнее прислушивался, все внимательнее приглядывался к необычной команде.
Где-то через полчаса примчалась к берегу моторка. Выскочил на берег рослый дядька со светлыми кудрями и выпуклым животиком под тельняшкой. Поговорил с ребятами, хохотнул над чем-то, подошел к напрягшемуся Валентину. Добродушно и без церемоний спросил:
— Можно глянуть, что нарисовали?
Валентин со вздохом отдал альбом. Дядька в тельняшке взглянул на верхний рисунок, потом полистал. Уже по-иному, внимательно посмотрел на Валентина — очень синими, с солнечными точками глазами.
— О, да вы профессионал…
Валентин неловко развел руками: куда, мол, деваться-то… Собеседник протянул большую ладонь:
— Игорь Тарасов. Адмирал этой пиратской команды.
— Волынов. Валентин…
Пушистые брови Тарасова сошлись и разъехались.
— Простите…
— М-м… в каком смысле?
— Впрочем, что спрашивать. Авторский почерк, как говорится, налицо…
— Черт подери, неужели у меня и правда какая-то известность? — искренне удивился Валентин.
— Рад познакомиться, — решительно заявил Игорь Тарасов. — И в этом знакомстве, кроме удовольствия, есть для меня и кое-какая корысть. Позволите изложить?
— Валяйте, — улыбнулся Валентин, поддаваясь напористой веселости Тарасова.
Оказалось, что Игорь Тарасов руководит ребячьим клубом «Репейник». Вообще-то он, Игорь, работает в газете «Шаги науки», но газетка маленькая, выходит раз в две недели, работа не бей лежачего, и главное время Тарасов отдает «вот этим обормотам». Занимаются они многими делами. В прошлом году отправлялись в долгие походы на велосипедах, в этом начали осваивать морскую науку. А еще у них есть кинокамера «Квадрат», и они затеяли съемку мультфильма на тему нынешней школьной жизни и существующих в ней порядков. И вот если бы Валентин… «Простите, как отчество?.. Ну и хорошо, что без него…» Вот если бы Валентин заглянул к ним и глазом профессионала глянул на придуманных и нарисованных ребятами персонажей… Раз уж его, Валентина, и «репейчат» свела здесь судьба…
Валентин был благодарен судьбе.
В «Репейнике» он обрел наконец тот ребячий круг, о котором с детства мечтал. Здесь он перестал ощущать дурацкую скованность, которой мучился раньше, когда сталкивался с живыми, не нарисованными ребятами. Мало того. Здесь они были
Мультфильм увлек его так, что этим делом он решил заняться всерьез и попросил Сашку сконструировать домашний станок для мультсъемки (как художник, Валентин работал для местной студии и раньше, но в технике съемки ничего не понимал). Он решил попробовать себя в конкурсе мультипликаторов-любителей (и попробовал потом, и победил)…
«Репейнику» жилось нелегко. Дамы из местного нарпросвета терпеть не могли «тарасовскую банду» за независимый нрав, местное начальство старалось выжить ребят из арендованного полуподвала. Игоря то и дело таскали на всякие разборы и комиссии. Но «репейчата» не унывали.
Валентин с чисто мальчишечьей безоглядностью окунулся в ребячью жизнь. Это было время расцвета «Репейника». Какие там люди собрались! Не просто клуб, а спаянная команда. Особенно Алька Замятин, Бориска Фогель, Сережка Демидов по прозвищу Винтик. И Галка Мушкетерша… А всего — двадцать пацанов и девчонок, живущих как одна семья… С Игорем Валентин тоже сошелся довольно коротко, хотя в Тарасове иногда и проскальзывала ревность: очень уж «репейчата» «прилипали» к Валентину. Впрочем, ревность была без обиды. Тем более, что ни на какое командирство Валентин не претендовал. Ему хорошо было быть мальчишкой среди мальчишек…
И теперь все это — псу под хвост? На свалку? За что?
Так в барахтанье бесполезных мыслей провел Валентин больше суток. А вечером вдруг позвонил Артур Косиков. Сказал будто давнему приятелю:
— Слышь, я к тебе заскочу сейчас. Кой-чего уточним…
Пришел и был не похож на вчерашнего официального Артура Львовича. Сразу взял быка за рога:
— Я знаю, ты все в затылке скребешь. Но ты подумай, чудак человек, тебя же не в доносчики зовут. Не просят стучать, если кто где анекдот трепанул или продовольственное снабжение ругает. Да и все равно ты не стал бы это делать… А вот характеристику настроений в кругу поклонников всяческих муз — общую, даже без имен! Или, скажем, составить отзыв на какой-нибудь попавший к нам изобразительный материал, проанализировать документы! Здесь интеллигентный и независимый ум нужен!.. В конце концов, мужик ты или нет?
— То есть?
— Ну, тяжелое это дело, неприятное, я понимаю, — проникновенно заговорил Артур, глядя на Валентина из-за съехавших очков. — Но оно же
«Психолог…» — с унылой злостью подумал Валентин.
Артур же сказал буднично, словно между прочим:
— Хлопот у тебя прибавится лишь самую малость. Зато, с другой стороны… глядишь, зря дергать не станут.
— Ты чего имеешь в виду?
Артур ухмыльнулся:
— Знаешь, сколько «писателей» про тебя сочинения в разные места шлют?
— И вам в том числе?
— Спрашиваешь!.. Знаешь хоть, что тебе клеят?
— Догадываюсь, — сказал он сквозь зубы.
— Может, и не догадываешься. Мистицизм и чуждые идеи в искусстве книжной графики, это само собой. А еще и растление наших славных деток, причем не только идеологическое… Связался, мол, с пацанами из ребячьего клуба, ошивается там каждый день, а зачем? Добро бы деньги получал, как педагог-руководитель, а то ведь… С чего бы это?
— Пугаешь, что ли? — Тоненько, на грани ультразвука, зазвенело в ушах — признак близкой ярости, когда уже не думаешь о самосохранении.
Но Артур проговорил примирительно:
— Не пугаю. Я-то вполне понимаю тебя… Но и ты пойми: нам очень нужны умные люди. Знающие… А устанешь или надоест — иди с миром. Насильно не держим.
Они сидели в комнате Валентина. В клетке чирикал бестолковый, не разговаривающий, но любимый попугай Прошка.
«А ведь он не выживет без меня, подохнет», — подумал Валентин. Однако уже без унылости и бессилия. С пружинной скученностью в душе. Он ясно посмотрел в покрасневшие, кроличьи какие-то глаза Косикова… Нет, к самому Артуру он ничего не имел. Делает свою работу человек, что с него возьмешь… Но какая равнодушная к чужим судьбам сила стояла за Артуром Львовичем Косиковым, несостоявшимся архитектором, шурупчиком всемогущего Ведомства! Сила, которая почему-то считала себя вправе походя ломать жизнь любого человека, в том числе и его, Валентина Волынова. Отрывать его от тех, кого он любит. Губить его дело, растаптывать душу и самолюбие…
Кидаться под чугунный каток, чтобы он раздавил тебя, даже не заметив? Оторвал бы от ребят, от Альки, Бориски, Сережки, Галки, от восьмилетнего «репейного» барабанщика Антошки Лапина, которого все вместе укрывали и защищали от пьяницы отчима? От славных бесенят Светки и Юрика Петушковых — любимцев «Репейника»? От той незамутненной жизни, которую он наконец-то нашел в конце третьего десятка жизни?
Валентин сказал с усмешкой готового к решению человека:
— Сейчас ты разумно аргументируешь. А зачем же вчера-то этот спектакль устроили? С вызовом, с мобилизацией…
Артур Львович Косиков ухмыльнулся с неосторожной ноткой самодовольства:
— Методика. В соответствии с рассчитанным индексом вербуемости. Для начала-то всегда нужна затравка…
— Значит, затравка… Индекс… — без выражения сказал Валентин.
— Ага… Ну так что, а? Заметано?.. Данилыч, правда, говорил, что я зря спешу. Мол, тебе надо не меньше трех дней, чтобы согласиться… А по-моему, он это зря. А?
— Зря, — кивнул Валентин. — А ля гер ком а ля гер…
— Что?
— Я сказал: на войне как на войне.
— А! — по-своему понял Артур. — Ну, я говорил, что все будет о’кей. Что ты свой человек…
Итак, они сидели друг против друга — Валентин на кровати, Абов на откидушке.
— К вам-то, я полагаю, это не относится. Фактор страха, — повторил Абов. Кажется, без всякого подтекста.
— Отнюдь… Очень даже относится. Относился, вернее… Индекс вербуемости был рассчитан точно, — тяжело сказал Валентин. — Ко мне не относится другое. Я никогда не был «вашим» человеком.
— Как это? — Припухшие веки Абова живо шевельнулись и опустились, маскируя острый интерес. Это напускное равнодушие отозвалось в Валентине неожиданно болезненным уколом. И вдруг захотелось горько выплеснуть одному из
— Для начала один давний случай, — неторопливо и чересчур спокойно начал Валентин. — Лет этак шесть назад я с небольшой делегацией художников-графиков оказался в сопредельной и весьма дружественной в то время республике Магнал, на берегу Большого пролива. Жизнь у нас была вольная, никого из вашей фирмы к нам не приклеили, полагая, видимо, что достаточно меня. Вечерами шастали мы по приморским кабакам, и там «нащупал» я одного местного торговца сувенирами. Коричневый, сморщенный такой, но крепкий мужичок. Он обменивал на всякое иностранное барахло и продавал за любую валюту морскую добычу. Раковины, кораллы, препарированных черепах и морских звезд… А скоро стало понятно, что этот жучок кофейного цвета — шеф большого подпольного бизнеса, морскую живность добывал он не сам, а нещадно эксплуатировал вместе с помощниками местных ребятишек, платил им дырявые гроши… Дома, в очерке о состоянии дел в этой республике (а состояние, кстати, было фиговое, пока она не перестала якшаться с нами), упомянул я и об этом «подданном царя Нептуна». Уверен был, что наши просигналят, как положено, а полиция дружественного государства возьмет мужичка. Оказалось иначе. Как узнал я гораздо позднее,
— Ну и?.. — слегка удивленно сказал Абов.
— В смысле «ну и что тут такого»?
— Именно. Дело есть дело…
— А те пацаны? — тихо сказал Валентин. — Почему до них никому не оказалось дела? Они-то по-прежнему за гроши надрывают легкие, зарабатывают хронический энурез и, возможно, тонут, не рассчитав сил!.. Крошечная деталь на фоне мировых событий (да и наших, в Федерации, тоже). Однако в ней — вся «мораль» славного Ведомства, стоящего на страже «самой гуманной государственности»… А?
Абов опять побарабанил белыми пальцами по колену.
— Знаете, я ведь во многом согласен с вами…
— «Но…» — подсказал Валентин.
— «Но», разумеется, есть. Однако что там… Наверно, вы могли бы привести примеры и поярче. Не из заморской жизни, а из нашей. Да и сам я…
— Мог бы! Но, надеюсь, вы понимаете, что с самого начала у меня не было желания увеличивать число таких примеров своей службой Ведомству? А оно от меня этого хотело…
Абов поглядел понимающе, без упрека:
— И вы повели двойную игру…
— Не было двойной игры, — жестко сказал Валентин. — Потому что в вашу пользу я не играл никогда.
— Судя по всему, вы были достойным противником Ведомства, — не поднимая век, сказал Абов. Со смесью уважения и насмешки. Впрочем, насмешки — больше.
— Конечно, я микроб в вашем понимании, — без обиды согласился Валентин. — Однако акула может ухватить зубами рыбу и зверя, а вот микроба — труднее…
— Но может проглотить…
— А я и был проглочен, черт возьми! И приходилось вертеться в этом вонючем чреве!.. И не запачкаться о всякое дерьмо, конечно, было невозможно…
Артур врал, разумеется, что Валентину придется давать лишь общие сведения и быть кем-то вроде эксперта. Пришлось и характеристики писать на разных деятелей искусства, и делать нечто вроде репортажей из кулуаров съездов и фестивалей… Тошно, гадко было на душе, и одно утешение, что, слава Богу, сумел никому не повредить, а порой и отвести от кого-то идиотские подозрения. Зато на нескольких провокаторов, которых ему знать не полагалось, но которых он вычислил довольно быстро и безошибочно, с удовольствием накатал с три короба. Вычислить было не трудно, потому что эти типы, как и заморский торговец, работали со старанием, но на страхе…
Противно было и стыдно, когда на «явке» — в дешевом гостиничном номере или в задней комнате какого-нибудь окраинного магазинчика — он писал под сопение сидевшего рядом Артура: «По вопросу о (фамилия, имя, отчество, место службы) информатор может сообщить следующее…» А в конце (если только речь шла не о дураке стукаче из Артуровой обоймы) он выводил: «О политически-оппозиционных и ущербных высказываниях и поступках данного лица информатор сведениями не располагает». И чужая, с нелепой закорючкой подпись:
— А почему — Свирский? — спросил Артур, когда Валентин по его требованию выбрал псевдоним.
— Была в давние времена у меня любимая книжка «Рыжик», писатель Свирский сочинил. И самого меня Рыжиком звали… в детские розовые годы, когда все мы были чисты и бескорыстны, — разъяснил Валентин.
Артур Косиков не понял грустной иронии. Не всегда он отличался догадливостью. В сыскных вопросах он был весьма неглуп и опытен, а в житейском плане и в понимании человеческих натур за рамки индекса вербуемости не выходил, туповат оказывался. Неужели и другие такие же? Валентин не знал, общался только с Косиковым.
Общались они, кстати, не по одним лишь ведомственным делам. «Ничто человеческое» оказалось не чуждо Артуру Львовичу Косикову. Скоро он повадился по-приятельски захаживать к Волынову, оказался любителем Франсуа Вийона, анекдотов (в том числе и политических — между «своими» можно), западной живописи (особенно с женской натурой) и хорошего коньяка. Случалось, они усиживали по бутылке за вечер. Валентин держался, чувствуя себя кем-то вроде зоолога, изучающего странное незнакомое существо. Артур же непритворно хмелел. Жаловался на жену и паршивую квартиру. Иногда просил взаймы и потом не отдавал. Валентин не отказывал, убеждая, что платит за свою безопасность и свежую информацию.
А информации хватало! Артур не раз (возможно, из хитрого расчета), хихикая, пересказывал, а то и показывал письма, которые слали в органы недруги Валентина. Писали некоторые коллеги — живописцы и графики. Набор «сведений» был достаточно широк, хотя и не нов — от «позорящей звание честного художника внебрачной связи с некой разведенной особой В. Галушкиной» до «подозрительных контактов с иностранцами» и от взяток (!) до «увлечения безыдейно-формалистическими тенденциями в искусстве книжной иллюстрации». Познакомился Валентин и с письмом добрейшего старосты местной ассоциации художников-графиков. Сей известный в стране мастер, отдавая должное талантам молодого иллюстратора Волынова, отмечал в то же время излишнюю его самоуверенность, некоторую зыбкость идеологических позиций и выражал осторожное сомнение в целесообразности включения В.В. Волынова в состав делегации для поездки на Пражскую конференцию мультипликаторов-любителей…
Скандальные пенсионеры, пытавшиеся выжить шумный «Репейник» из полуподвала, добродетельные просвещенцы, «обеспокоенные судьбой беззащитных детей из „этой антигосударственной организации“», не забывали и «не в меру пользующегося своей известностью художника Волынова, который учит детей снимать мультфильмы, подрывающие основы педагогики и нашей идеологической системы»… Причем письма об этом шли и через год, и через два, и через три, когда Валентин уже перестал бывать в «Репейнике». К тому времени Игорь Тарасов имел неосторожность жениться и скоро уехал из города, чуть не со слезами распрощавшись с «репейчатами». Прежние ребята выросли. С новыми пацанами и с новым руководителем той дружбы уже не было. Он стал захаживать к ним лишь изредка, а потом и совсем перестал. Но благодарность к «Репейнику» сохранил навсегда — за то, что клуб помог преодолеть вечное смущение перед детьми, разбил между Валентином Волыновым и ребятами стенку. Теперь Валентин среди любых мальчишек и девчонок быстро делался своим…
Да, а письма шли. Почти любое из них при «раскрутке дела» могло художнику Волынову надолго испортить жизнь. А теперь, читая очередную «телегу», Валентин, чего скрывать, испытывал злорадное и приятное чувство защищенности. Хотя от «щита» нехорошо попахивало.
«Не от щита, а от тебя самого, — порой беспощадно говорил себе Валентин. — Чего нос зажимать, если оказался с
В отличие от «необъявленного сотрудника» Свирского, ротмистр ведомственной службы Косиков сомнений и угрызений не испытывал. Да и с чего бы? Он любил свою работу и был, если хотите, романтиком тотальной слежки и борьбы с инакомыслием. Он искренне верил в государственную важность поиска злоумышленников, нарисовавших углем бараньи рога на уличном портрете Верного Продолжателя или написавших на заборе: «Федеральная лига + мафия = нерушимый предвыборный блок!»
Пожалуй, из-за излишней своей истовости ведомственный ротмистр Косиков и не сделал карьеры. Когда стали меняться времена и потребовалась большая гибкость и дипломатичность, то чрезмерное рвение и прямолинейность перестали соответствовать задачам Ведомства. Тут же у Артура Львовича была обнаружена любовница, о которой раньше «не знали». Ротмистра, нарушившего незыблемые нравственные нормы славных рядов, сослали на писарскую должность в захудалый райотдел, потом уволили совсем (точнее, перевели в «необъявленные») и назначили заведовать лодочной станцией в центре допризывной подготовки. А затем он, пока не уехал куда-то со своей новой женой, был смотрителем пневматического тира на центральном рынке. Иногда по старой памяти заходил к Валентину и снова брал взаймы. И Валентин давал, размышляя, что, будь он литератором, наверняка посвятил бы рассказ или повесть такой поучительной и по-своему несправедливой судьбе.
Но все это было позже. А в первый год знакомства Артур пытался приобщить к своей романтике Валентина. Учил, например, делать профессиональное описание «наблюдаемых лиц и объектов», рассказывал о способах закладки тайников и о «методах визуального и акустического контроля за потенциальным источником закрытой информации».
— На кой черт мне это надо? — удивлялся и злился Валентин. — Может, заодно еще будешь учить меня стрелять из-под колена и расшифровывать на слух закодированную морзянку? Если вы с Данилычем решили забросить меня в джунгли Ида-Сана, то фиг вам…
Артур посмеивался, но отвечал значительно:
— Так полагается.
Он был формалист в работе. Пил и трепал языком дома у Валентина, а «отчетный материал» с него брал только на явке. При этом называл Валентина по имени и отчеству, держался официально и собранно.
— Бюрократ ты, — не выдержал однажды Валентин.
Артур не обиделся, сказал с назиданием:
— Это не бюрократия, а самодисциплина. Учись, тебе в жизни пригодится.
Но тому, что может «пригодиться в жизни», Валентин учился не у Артура, а у друга детства, у Сашки, ныне специалиста по компьютерной технике в НИИ со странным названием «Набоб». При «Набобе» был молодежный клуб, где одна группа (не особенно об этом распространяясь) занималась гимнастикой «Белая кобра». Это смесь восточных единоборств, приемов мгновенного гипноза, философии биополей, а также таинственной, не понятной до конца игры с пространством. У Валентина получалось.
— Ты способная личность, Валечка, — поговаривал Сашка. — Только гляди, не пронюхали бы
Он знал про это Валентиново «там». В первые же дни Валентин сказал ему обо всем. Сашка не удивился:
— Меня тоже тягали к ним на днях. Но я сразу послал их куда подальше…
Сашке посылать было легче. С его зрением «минус восемь» армейская служба ему не грозила.
— У меня тупик, — честно сказал Валентин. — А кроме того… лучше ли будет, если вместо меня какой-нибудь дурак? Скольких продаст…
— Гляди не сломайся, Рыжик, — только и сказал Сашка. — Там люди с нюхом…
— Не сломаюсь… Хотя бы из-за страха.
Сашка вопросительно поднял бровь.
— Я же понимаю, — сумрачно объяснил Валентин, — что режим не вечен. Рано или поздно всю сволочь пометут, а потом откроют и архивы. Думаешь, мне хочется, чтобы через годы на Вальку Волынова наклеили заслуженный ярлык тайного агента? Даже после смерти…
— Все равно могут наклеить. Заслуженный или нет, разберутся ли?
— Ну… главное, в конце концов, чтобы сам знал, что не извозился во всякой дряни…
Ох, трудно было не извозиться. И когда становилось невмочь, он вспоминал то, что все-таки сумел и успел.
Например, удалось через Косова убедить высокое начальство, что никакой «организации боевиков» в местном «Союзе молодых поэтов» быть не может, а листовки от их имени пишет какой-то гад и провокатор. «Союз», слава Богу, трогать не стали, а гада скоро нашли (поскольку оказался не «ведомственный», просто самодеятельный мерзавец). В общем, сделано было четко и не потребовало риска.
А порой приходилось и рисковать. Когда, например, намекал через третьих лиц молодым ребятам, участникам неформальных выставок, подальше прятать свои работы, не показывать их такому-то, не носить с собой в папке, а лучше положить в нее чистый картон для эскизов… Артур потом признавался:
— Взяли сегодня на улице одного, аккуратненько так, будто при случайном скандале у магазина, а в кейсе вместо компромата — голые листы, не прискребешься. Умные стали, чуют заранее…
— Вот подлецы, — искренне отзывался Валентин. И Артур зло кивал, не ведая, что говорят они о разных людях.
И особая гордость была в душе — когда обвел вокруг пальца Артура и Данилыча в деле с выставкой группы «Петушиное перо». Пошел ва-банк, сообщил с автомата измененным голосом их лидеру: спасайте картины, хлопцы, ночью будет шмон. Ребята успели…
Но бывало, что риск заключался не в поступках, а, наоборот, в бездействии. Как в случае с тем парнем из «Молодежного вестника». Славный такой, веселый и умница, приехал он из столицы писать статью про местную «творческую поросль», а заодно решил взять интервью и у Волынова. Сошлись они быстро. Три вечера провели за бутылкой болгарской «Плиски». На четвертый день Костя Ржев сказал, что приехал не только ради статьи. Он предложил Валентину стать художником подпольного альманаха «Свободный голос», который затеяла группа молодых критиков и социологов.
— Сам понимаешь, терпеть больше сил нет. А публицистика — это рычаг…
— Рычаг… — кивнул Валентин. И посмотрел на симпатичного Костю не так, как раньше. Предложение журналиста Ржева могло быть искренним. А могло быть проверкой. Пятьдесят на пятьдесят. Тем более, что за день до того Костя обмолвился, как недавно он, знаток персидского языка, был на восточной границе в спецкомандировке. Ох, не посылают в такие поездки непроверенных людей…
Ну а если он все-таки не подставной, настоящий?
— Знаешь, Костик, не по мне это, — сказал Валентин. — Во-первых, карикатурист из меня никакой… А во-вторых… ежели что, из-за меня много невиноватых загремит. В том числе и тарасовский клуб. А там пацаны…
— Ну и ладно, оставим это, — вздохнул Ржев. — Наверно, ты прав.
Он уехал, а Валентин сумрачно и с покорностью судьбе стал ждать, что дальше: или тишина, или «дело о недонесении».
Костя оказался не
Но, думая об этом, Валентин не ощущал никакой гордости за свое молчание и оправдавшийся риск. Было только стыдно, что он колебался тогда, раздумывал…
Кстати, альманах Ржева все равно, конечно, погорел, потому что публицистика и подполье несовместимы. Но кое-что сказать ребята успели. И к тому же время наступало новое, сделать с редакцией «Свободного голоса» что-то серьезное было уже трудно. Костю лишь обругивали на всяких собраниях, но не прогнали ни из журналистов, ни даже из Федеральной лиги…
— Да, я был микробом, — сказал Валентин, упорно глядя в глаза Абову. — Хотя иногда слегка кусачим, но, конечно, не мыслил загрызть акулу…
Абов из-под припухших своих век смотрел на него серьезно и будто даже с сочувствием.
— Но ведь… Валентин Валерьевич… так или иначе, вы полагали, что боретесь с Ведомством, а? Правильно я понял?
— Я не боролся, — зло сказал Валентин. — Что я мог в моем-то положении?.. Бороться, это было… все равно, что щекотать соломинкой паровоз, чтобы сошел с рельсов… Но я старался убрать с пути паровоза тех, кого сумею…
— Это ведь, по сути дела, тоже борьба…
— Что ж… хорошо, если так.
— Тогда можно еще вопрос?
— Валяйте! — Валентина уже бесило от этого спокойного и какого-то простецкого любопытства.
— Я понимаю так, что вы действовали по своей совести, как она велела… Но вы же человек умный, талантливый, с моралью. Вот эта мораль ваша, она не попадала в противоречие? Вас, когда… на работу брали, вы же наверняка давали подписку не действовать во вред Ведомству… Это, конечно, не присяга, но все-таки… А вы, значит…
— Метод, с помощью которого меня «брали на работу», — с расстановкой произнес Валентин, — уже сам по себе развязывал мне руки. А кроме того… если бы мне доверяли, тогда и можно было бы требовать «преданного служения». А то ведь…
— Почему же вы думаете, что вам не доверяли?
— Я «думаю»!.. Нет, уважаемый Семен Семенович, Ведомство не та контора, где кому-то доверяют… Ваш прежний коллега Артур Косиков, при всей теплоте наших приятельских отношений, то и дело сажал меня под колпак. То ли по привычке и для развлечения, то ли выполнял инструкцию. Причем иногда совершенно по-глупому, хотя вроде и не дурак в этом деле… Знаете, наверное, толстую особу с трогательным именем Розалия Борзоконь. Вечно «молодая и начинающая» поэтесса и корректорша в «Торговом листке»… Так вот, были мы почти незнакомы, но вдруг однажды начала она меня бурно приветствовать на улице, то и дело попадаться навстречу, зазывать к себе в гости и громко поносить Лигу и правительство. Чуть не силой навязала мне видеофильм с речами эмигрантов. А потом поведала, что у нее с приятелями целая видеостудия и скоро они наладят независимую телехронику с захватом кабельного канала… Я прямо сказал Артуру: «Ты не мог подсунуть мне кого-нибудь хотя бы помиловиднее?» А он только ухмылялся, змей. Потом заявил: «Выбирать не приходится, работаем с теми, кто есть…»
— А вы не ошиблись? — настороженно спросил Абов.
— В чем?
— Я знаю эту… Борзоконь. Она же активная деятельница «Союза Петра Великого». Заядлая монархистка. Мы ее не раз вызывали для профилактики…
Валентин сказал с удовольствием:
— Монархисткой она стала после соответствующих указаний, когда исчерпала прежнюю роль… О вызовах к вам она кричит всем знакомым, а раз в неделю незаметно спешит на явку в контору «Автосервиса», с черного хода.
— Однако же…
— Что «однако же»? Мне из окна видно, с четвертого этажа, — приятно улыбаясь, объяснил Валентин. — У меня труба хорошая, двенадцатикратная, я иногда люблю понаблюдать за жизнью окрестных улиц… А что касается «Союза Петра Великого», то не станете же вы отрицать, что именно Ведомство финансирует сей славный патриотический орден?
— Стану… По крайней мере, я ничего про это не знаю. Честно вам говорю.
— Допустим, я вам даже поверил, — вздохнул Валентин. — Это, однако, ничего не меняет. Кстати, восемь лет назад я был большой теленок, не знал о вашей конторе и сотой доли того, что знаю сейчас. Хотя, конечно, и тогда не строил иллюзий насчет этой славной фирмы.
— Если не строили, зачем соглашались на сотрудничество? Странное даже… Отказались бы, и дело с концом.
— Да, а какой был бы конец? Вы знали, что деваться мне некуда… Индекс вербуемости — категория научная, все учитывает.
Абов ухмыльнулся почти как Артур (есть в них во всех что-то общее!).
— Что значит «деваться некуда»? Соблюли бы принципиальность… столь свойственную лучшим представителям нашей творческой интеллигенции.
Валентин опять откинулся к стене.
— Я, Семен Семенович, не имею оснований относить себя к лучшим представителям… И может быть, поэтому в мои принципы не входит мученичество… То есть я готов преклониться пред страдальцами за идею или за собственную внутреннюю целостность, но все же считаю, что роль мученика… это что-то противное человеческой природе. Надо быть богочеловеком, как Христос, чтобы надеяться, будто пример страданий кого-то спасет и подвигнет людей на очищение. А когда в мученики стремится простой смертный… есть в этом что-то мазохистское.
— Так что, по-вашему, героизм совсем бесполезен, что ли?
— Смотря какой… В древней еврейской истории есть предание, как повстанцы Иуды Гавлонита дали изрубить себя римским солдатам, но не обнажили мечей, потому что была суббота — день, когда религия запрещает иудеям всякий труд. Они соблюли принципиальность, проявили героизм… А в начале Второй мировой польские гусары на конях и с саблями бросались на вражеские танки. Благородно и красиво, это я без насмешки. Но не они победу сделали, а те, кто и отступать умели, и в обороне сидеть: в землю вгрызаться, вшей кормить, грязь месить…
— Мы тоже умеем, — тихо сказал Абов. — Мы ведь не эти… не гусары. И грязи не боимся.
— Да. Но не боитесь и людей с грязью смешивать… Впрочем, я сам виноват. Играл и чуть не доигрался.
— А что случилось-то? — озабоченно, будто о болезни, спросил Абов.
…Нет, про это не стал он рассказывать Абову. С какой стати? И так разболтался, потому что захотелось выплеснуть наконец все одному из
…А тот эпизод в его отношениях с Ведомством был последний…
После кончины Верного Продолжателя, когда взрослое население Восточной Федерации все более развлекалось забастовками, парламентскими дебатами и перетряхиванием государственных систем, другая половина жителей страны, юная, жила тоже как умела. Под укоризненные вздохи теоретиков просвещения пышно расцветали на грядках дарованной властями демократии разные ребячьи общества: редакции самодеятельных газет, клубы каратэ, рок-ансамбли, кружки юных экстрасенсов, всякие студии, спортсекции, туристические братства и лиги любителей фантастики… Расцвел вторым цветом и «Репейник». Его возродил Алька Замятин — теперь уже не загорелый зеленоглазый пацан двенадцати лет, а бородатый парень, студент художественного училища. Однажды нагрянул он к Валентину с компанией мальчишек и стал уговаривать помочь в съемках фильма «Новые приключения Робинзона». И Валентин не удержался, решил тряхнуть стариной.
Примерно в это же время далеко от «Репейника», в столичном пригороде, начал развлекать местных жителей самодеятельный театр «Грустные гномы». В нем участвовали и взрослые, и много школьников. Режиссер «Гномов» любил ездить по разным городам, знакомиться с «неформальными обществами творческого направления». С целью обмена опытом. И вот однажды деятель этот — со странной фамилией Тур-Емельян — появился в «Репейнике», а там познакомился и с Валентином. Не скрывал, что знакомство «со столь известным мастером» ему весьма лестно…
Рослый, толстый, очень добродушного вида Тур-Емельян вызывал тем не менее у Валентина тихое отвращение. В добродушии режиссера был излишний профессионализм, в поведении — чрезмерная вкрадчивость. И ребята не любили «Емельку». Тот наконец понял, что тесной дружбы не будет, и укатил домой. Туда и дорога, казалось бы. Однако дело на том не кончилось.
Артур Косиков к тому времени давно уже пропал с горизонта. Его преемники в друзья к Валентину не лезли, беспокоили раз в полгода и просили теперь сведения общего, «очеркового» характера. Такие, которые, кстати, можно было получить вполне открыто, не играя в явки и агентов. И вдруг один из ведомственных деятелей, Максим Васильевич Разин, человек молодой, тихий и крайне воспитанный, нервно попросил по телефону о встрече для решения очень важного вопроса.
Был август, встретились на скамейке в пустом сквере у закрытого оперного театра. Разин сказал, что из столицы приезжает некая дама, известная своей экстремистской деятельностью. Она замешана в организациях скандальных митингов, распространении нелегальных изданий и связи с нехорошими иностранцами. Скорее всего, она тайный эмиссар зарубежного так называемого Союза борцов за всеобщее равенство и едет к нам в город для вербовки новых членов этой зловредной организации и распространения подпольной литературы. Черт знает что! Конечно, демократия объявлена и разрешено разнообразие мнений, но есть же предел…
Валентин сказал в сердцах:
— Занимаетесь хреновиной! — Он теперь не церемонился с ребятами из этой конторы. — На той неделе девятиклассники в гимназии нашлепали на принтере газетку под названием «Антифедерация», так вы целое подразделение подняли, шум по всем школам… А сейчас вот и настоящего иностранного агента нашли. Какая-нибудь шизофреничка вроде вашей Розалии Борзоконь.
— Да нет, уверяю вас, это серьезно. Она здесь не первый раз. Мы давно ее держим на прицеле, а теперь пора…
— Ну а я-то при чем?
— Дело в том, что у дамы легенда. Она едет как бы специально к вам.
— Чего?
— Дело в том, что она с сыном. С мальчиком двенадцати лет. Он занимается в театре «Грустные гномы», вы ведь слышали о таком? Ну вот, руководитель театра посылает вам с этим мальчиком письмо. С просьбой…
Валентин ощетиненно молчал.
— Мальчик способный, рисующий, захочет показать свои работы, побывать в детской студии, с которой вы в дружбе. Вместе с мамой…
— Что же, она свои листовки ребятишкам понесет? — резко спросил Валентин.
— Нет, нет. Что касается листовок, это наше дело. К вам одна просьба… Они остановятся в нашем городе в гостинице. И надо сделать так, чтобы шестнадцатого августа мальчик и мама были у вас, не появлялись в номере с утра до обеда.
— Шмон хотите устроить? — в упор спросил Валентин.
Интеллигентный Максим Васильевич тихо кивнул:
— Прокуратура санкцию не дает, надо работать самим, потихоньку…
Проще всего было вежливо послать ротмистра Разина: мол, там, где ситуация связана с детьми, я в такие дела не впутываюсь… Но ощущение плохо склеенного вранья, неуклюжего спектакля тяжко насторожило Валентина. И еще — сумрачный азарт: разгадать эту дурацкую, навязанную ему игру…
Гости появились через два дня. Нервная, с печальными глазами дамочка, назвавшая себя Луизой, и пухленький скромный вундеркинд Андрюша с папкой своих работ и письмом Тур-Емельяна.
Андрюшины рисунки и эскизы декораций оказались очень славные. Валентин искренне хвалил их, а Луиза дышала застенчиво и восторженно, трогала хохолок на макушке сына и ревниво взглядывала на Валентина: «Правда талант?» Потом призналась:
— Я за него всегда так дрожу. Никуда от себя не отпускаю. Сестра звала его сюда в гости одного, а мне представить страшно: как он без меня! Вот и приехали… Андрюшенька очень любит ваши иллюстрации. И так хочет побывать в «Репейнике», мечтает стать мультипликатором…
Андрюшенька, смущенный похвалами и маминым красноречием, сидел на краешке кресла и теребил стрелки на отутюженных белых брючках.
— Завтра, шестнадцатого, мы с утра едем за город, — сказал Валентин. — Весь «Репейник». Будем снимать игровые вставки для мультфильма «Новые приключения Робинзона». Отправляйтесь с нами. На съемки посмотрите, с ребятами познакомитесь…
— Ах, как чудесно! Мы обязательно, верно, Андрюшенька? — Луиза, кажется, не очень удивилась приглашению. Будто ждала.
Они ушли, а Валентин принялся раскидывать, что к чему. Получалась бредятина. Никаким эмиссаром иностранного «Союза» эта дамочка быть не могла. По причине патологической болтливости и, главное, из-за отчаянной любви к сыну — всепоглощающей и болезненной. Матери, которые
Но кто ей эту роль поручил? Ведомство?
То, что на ведомство работал Тур-Емельян, было ясно. Скорее всего, «приручили» голубчика, узнав о его чрезмерных симпатиях к симпатичным мальчикам. Мол, было там что-то или не было, а не трепыхайся и делай, что велят, если хочешь жить без осложнений… Недаром же Разин так подробно знал о поездке и письме.
И то, что он, Разин, какую-то свою акцию назначил на шестнадцатое, тоже не удивительно. Запланированный отъезд «Репейника» на съемки был известен многим. Вот и пожалуйста: «Сделайте, чтобы шестнадцатого они были у вас!»
Ну а зачем все это? Неужели и впрямь для того, чтобы выманить мать и сына из города и на досуге «пощупать» их багаж? Нет, как говорят в «Репейнике»,
Но тогда — что?
Может быть, Разина интересует вовсе не номер, где живут Луиза и Андрюшка. Может быть… его, Валентина Волынова, квартира? Чтобы наведаться в нее, когда он уедет на съемки!
Валентин жил теперь один. Тетушку он похоронил два года назад. Никогда он ее, сухую и строгую даже во время болезни, по-настоящему, кажется, не любил. А вот померла — и затосковал. Все же единственным родным человеком была… Похоронил он ее честь по чести, с отпеванием в Троицкой церкви, могилу «выбил» на престижном Зареченском кладбище. Конечно, сперва не разрешали, отсылали в крематорий. Пришлось устроить скандал и побренчать перед городской властью лауреатскими медалями… В день похорон, воспользовавшись суетой, удрал из клетки, улетел в окно и не вернулся попугай Прошка…
Долгое время не решался Валентин что-то трогать и менять в тетушкиной комнате. Но наконец собрался с духом и устроил в ней мастерскую, куда и поместил сконструированную Сашкой машину для «сочинения» мультфильмов. Очень ему попало за это от Валентины, с которой они тогда поругались и разъехались в очередной раз.
Так что теперь, когда он уедет, квартира будет пуста. Отпирай и спокойно ищи, что надо…
А что им надо?
Пожалуй, одно их может интересовать: «Дом обреченных». Рисунки и текст.
Эту пронзительную повесть о приюте для ДВР — детей врагов народа — написал старый непризнанный прозаик Лев Крутов, который сам провел детские годы в таком доме. Нигде эту книгу не печатали. Взялось было издательство «Маяк», самое отчаянное, но и оно отступилось. Не в том было дело, что описывались жуткие события в давние времена Первого Последователя. Про «ту» эпоху разрешалось теперь писать все (или почти все), что хочешь. Но била в глаза (и в душу, и в сердце!) кричащая мысль о схожести, неразделимости времен «тех» и «этих», нынешних… Валентин взялся делать иллюстрации для «Маяка», а когда дело прикрыли, работу не оставил. Сказал Крутову, что доведет ее до конца, черт с ним, с гонораром. А потом Лев Иванович пусть делает с картинками что хочет, хоть за кордон шлет вместе с текстом…
Познакомил Крутова с Валентином не кто-нибудь, а Тур-Емельян. Когда-то Лев Иванович выступал в «Грустных гномах» со своими детскими сказками. Тур-Емельян и приклеился к нему, влез в приятели и в одной из бесед посоветовал обратиться к художнику Волынову: тот, мол, прекрасный иллюстратор.
Тесной дружбы у Тур-Емельяна с Крутовым, конечно, не получилось, но Лев Иванович был человек доверчивый, мог проговориться при случае, что Валентин делает рисунки для его новой повести. А повестью, видимо, уже «интересовались»…
Да, но в чем тут роль Луизы? Скорее всего, попросили присмотреть заранее, где, в каких шкафах-сундуках, держит Волынов свои эскизы. Недаром она восторженно причитала: «Ах, Валентин Валерьевич, а нельзя ли взглянуть хоть глазочком на ваши новые работы?.. Ах, какой у вас порядок, все под рукой, учись, Андрюшенька…»
А затем еще — лишняя гарантия, что Валентин шестнадцатого будет занят с гостями, не окажется раньше срока дома…
Если построить цепочку: Крутов — Тур-Емельян — Луиза — Разин — и он, Валентин Волынов… Что тогда выходит? Шестнадцатого пустая квартира Волынова должна ждать гостей…
Конечно, если мыслить здраво, зачем Разину разворачивать столь громоздкое тайное действо? Мог бы придумать что попроще. Но Валентин за эти годы узнал и понял многое. Именно такие сложные «операции» имело обыкновение устраивать Ведомство, делая вид, что занято крайне важной, а порой и опасной работой. Ибо как иначе могло задействовать оно непомерное количество своих сотрудников и оправдать их немалую зарплату?
А здесь к тому же в случае удачи достигалась двойная цель: и повесть с рисунками окажется у
Вечером, сохраняя осторожность, Валентин переправил повесть и рисунки к Сашке, а тот — в известное одному ему место.
Далее Валентин разработал план. Завтра он «забудет» дома коробку с пастелью для эскизов и вернется за ней. Где-то через час-полтора после отъезда. Оставит гостей на ребят и Алика Замятина, поймает на шоссе машину до города… Дома «шмон» будет в разгаре. Если окажутся люди незнакомые, он просто повышвыривает их за дверь… Нет, одного, пожалуй, стоит оставить заложником и вызвать милицию. Вот будет потеха! Если же там обнаружится Максим Васильевич Разин собственной персоной… ну, тем лучше. Поговорят. Последний раз…
Почти успокоенный, Валентин сел за установку — посмотреть и подправить готовые кадры «Сказки о рыбаке». Мысли, однако, продолжали рассеянно вертеться вокруг Луизы и Андрюшки. И вдруг одна мысль — колючая, прямая, беспощадная в своей простоте — вроде бы без всякой причины проткнула мозг: «А если я ошибся?»
Да, если
Он метнулся к телефону, лихорадочно вспоминая номер для связи с Разиным: сообщить, что завтра съемка отменяется и пусть они катятся… Разинский служебный телефон не ответил. Оно и понятно, полночь уже. Валентин тремя четверками вызвал дежурного по Ведомству и не терпящим возражения тоном потребовал номер домашнего телефона ротмистра Разина. По неотложному делу! Номер дали. Но и этот телефон молчал.
Что было делать? Рвануться за помощью к Сашке? За советом? С просьбой просчитать все варианты на машине? Но судьба била до конца: Сашка утром уехал по делам института «Набоб» в столицу.
Валентин лбом прислонился к холодному косяку. Темно было за окном, беспросветно — ни огней, ни звездочки. Выть хотелось от бессилия и ненависти к себе. Допрыгался, сволочь паршивая, стукач недорезанный! Поиграть хотелось, потанцевать на краешке, вставить фитиль профессионалам! А теперь что? Если даже башкой о бетон, дело-то не поправишь!
Самое глупое, что он не знал даже фамилии Луизы и Андрюшки, не спросил, в какой они гостинице живут. Чтобы не демонстрировать излишнего любопытства… Черта с два разыщешь теперь, хоть подними на ноги всех ночных дежурных в степях Краснохолмска. А если и разыщешь? Звонить ночью в номер? «Извините, завтрашняя поездка отменяется…»
«Можно было бы позвонить рано утром… Кстати, почему они живут в гостинице, если у Луизы здесь сестра? Опять неувязка… Да прекрати ты играть в Шерлока Холмса, идиот!..»
Он позвонил все-таки в гостиницу «Селена»: не помогут ли ему разыскать женщину по имени Луиза с мальчиком Андреем? Разыскивает, мол, редакция «Вечерних новостей» по срочному вопросу. Он знал, что разговор фиксируется, но наплевать… Дежурная ответила, что узнать можно только в справочном, а оно работает с восьми утра… А в восемь все должны уже быть в «Репейнике», чтобы ехать на автостанцию! Уговорить Альку Замятина, чтобы тот скандально уперся и отказался брать на съемку гостей? Но пока вся эта история закончится, пока мать с Андрюшкой вернутся в номер, Разин может уже провернуть, что задумал…
Валентин, вздыхая от ощущения беды и позора, поколотился о косяк виском. Что-то легким металлом задело щеку. Это на гвоздике, на цепочке висел у окна оставшийся от тетки образок. Похожий на овальную медаль. На нем отчеканена была Дева Мария с маленьким Иисусом на руках, а над ними — лучистая рождественская звезда.
Никогда до той поры Валентин всерьез не думал о вере. Библию читал, но не как наставление для религиозного человека, а как сборник легенд. В приметы верил, о бессмертии души интуитивно догадывался, но к Богу не обращался. Если Он даже и есть, чего его тревожить суетой мирских дел?.. Но сейчас — от безысходности и страха, от жгучего желания спасти Андрюшку от несчастья, а себя от проклятия — он сжал образок в потной ладони и сказал отчаянно, с последней надеждой:
— Господи… Ну пожалуйста, пожалуйста, пусть минует меня
И миновало. Перед рассветом обложили город вязкие тучи, и не предсказанный синоптиками циклон стал заливать округу безостановочным хлестким дождем.
Ни о какой съемке не шло уже и речи. Луиза и Андрюшка просто не появились в «Репейнике», поняв, что поездка сорвалась. И вообще больше не появлялись…
Через три дня Валентин позвонил Разину и сказал, что по ряду причин больше не может поддерживать с ним и с его коллегами никаких контактов.
Разин почему-то не удивился, но все же спросил:
— А что за причины, если не секрет?
— Вы не догадываетесь?
— М-м… Возможно, и догадываюсь. Но только…
— Что? — сказал Валентин.
— Видите ли… — Деликатный Максим Васильевич прямо-таки застеснялся. — Если вы отказываетесь от контактов сейчас… кто может гарантировать, что
— Вот я испугался-то! — злорадно сказал Валентин. — Думаете, я не знал, что когда-нибудь вы мне этим пригрозите? Валяйте. Я не сделал ничего, за что меня можно предать анафеме. Слава Богу, не успел…
— А кто поверит? — ласково заметил Разин.
— А мне плевать! Главное, что я знаю это сам!
Нет, не стал Валентин рассказывать Абову про Луизу и Андрюшку. Только тяжело сказал:
— Не хочу я иметь с вами ни малейших дел… В прошлом году вы… то есть ваша фирма… поставили меня на край. Буквально… Конечно, я сам виноват, но вы… Из-за вас я чуть не предал ребенка.
Абов качнулся к Валентину.
— Я не знал, что у вас есть дети!
— Не у меня… Какая разница?! Чужих, по-вашему, можно предавать?
Абов сказал виновато:
— Поверьте, я ничего не знаю об этой истории.
— Возможно… Я и сам ее не раскопал до конца. И тем не менее…
Абов опять поколотил белыми пальцами по колену.
— Но то дело, с которым я к вам пришел… Если вы откажетесь, как раз и получится, что вы предали… несколько детей. Извините уж за прямоту.
Валентин толчком сел прямо.
— Что вы городите!
— А вы послушайте, наконец, — озабоченно попросил Абов. — А то мы все вокруг да около… Дело вот в чем. Завтра лагерь будет эвакуирован, за два дня до конца смены. В связи с аномальными явлениями, которые творятся вокруг. Ну, вы знаете: шары, пришельцы, площадка и так далее… Но несколько ребят останутся еще на три дня. Так называемые контактеры. Те, кто своими глазами видел этих инопланетян, будь они неладны, или бывал непосредственно на месте посадки их аппаратов…
— Там бывала половина лагеря!
— Это не так. Ребятишки любят выдумывать. Кроме того, есть так называемые ложные площадки. А на месте приземления были всего десять человек. Их-то и оставляют…
— Но зачем?!
— Да очень просто. Положен карантин. По крайней мере две недели. Активность пришельцев наблюдалась последний раз дней десять-одиннадцать назад. Вот с этими тремя днями две недели и набегут…
— А почему срочно увозят остальных? Жили, жили и вдруг…
— Так надо.
— А я-то здесь при чем?
— Кто-то должен остаться с детьми… А кто? Бестолковые девочки-воспитательницы? Пьяница физрук? Или эта кликуша директорша?.. Или, может быть, беспросветный идиот Фокин? Его нельзя подпускать к детям…
— Однако подпускали до сих пор!
— Кто же знал, что он такой подонок! С него еще спросят за ребятишек-то…
— Что я всегда ценил в Ведомстве, так это неистребимый гуманизм и любовь к детям…
Абов никак не среагировал на издевательский тон. Сказал устало:
— В общем-то все это мероприятие даже вовсе не дело Ведомства. Мы занимаемся им потому, что больше просто некому: кавардак и у медиков, и у просвещенцев, и в милиции. Везде сплошные митинги и предвыборные собрания. Хотите или нет, а наша «контора» в сложные времена остается самой деловой. Хотя и сама на грани расформирования…
— Ну и прислали бы сюда своего человека!
— А у нас нет
— Что значит «боевая закалка»? — взвинтился Валентин. — Саид-Хар, что ли, имеете в виду?
— Ну, хотя бы…
— Теперь я понимаю! Вы нарочно подсунули меня в списки для призыва! За отказ от работы!
— Да помилуйте! — честно возмутился Абов. — Какие списки! Нас самих подняли среди ночи! Эти психи из генштаба уговорили наше начальство «оказать содействие»! Были общий бардак и свинство…
— Ну ладно, — хмыкнул Валентин. — Допустим… А зачем, чтобы здесь остался с ребятами человек с «нетрадиционным мышлением и боевой подготовкой»?
— Я, собственно, имел в виду способность не теряться в необычной обстановке…
— А
— Вот тут-то самый гвоздь…
— Ну и давай его, этот гвоздь. — Валентин незаметно для себя перешел на «ты».
— Даю… Думаешь, почему раньше срока сворачивают лагерь? Был какой-то сигнал из неизвестного источника, на экранах внутренней спецслужбы. О том, что будто бы в конце июля, в эти дни ожидается… ну, в общем, что-то такое. То ли показательный десант этих самых… на шарах которые, то ли кино они покажут про свою цивилизацию. Прямо в воздухе, стереофильм… Но покажут только тем, кто видел этих пришельцев раньше, и тем, кто был на месте посадки. Эти ребята, мол, уже заряжены особым полем и настроены на восприятие.
— Ты чего мне извилины-то склеиваешь? — устало разозлился Валентин. — Я тебе кто? Мальчик-фанат из лиги любителей фантастики? Или ты сам малость того… заряжен полем?
— Я так же сперва говорил шефу. Но оказалось, правда был сигнал, я видел запись: вспышки всякие, лицо размытое — маска также с глазищами и без носа — и голос писклявый, не земной… Ну и к тому же первый раз, что ли? А бельгийские треугольники? А полтергейст в Доме профсоюзов? А тарелки на Качаевском пляже? Нет, что ни говори, а ломится к нам в гости какой-то чужой мир…
— И этому миру вы подставляете десяток пацанят! Как подопытных кроликов!
— Но ты же знаешь: пришельцы никому не причиняют зла! К тому же ваше дело не соваться близко, а понаблюдать со стороны…
Валентин проговорил с расстановкой:
— А если я немедленно отправлюсь в город и в первой же редакции продиктую материал о вашем эксперименте над детьми? Что тогда? Упрячете по обвинению в вооруженном нападении на Мухобоя?
— Никуда не упрячем, валяй диктуй, — вздохнул Абов. — Скажут: свихнулся художник Волынов от творческого перенапряжения… А ребята останутся здесь без надежного человека.
— Я сообщу родителям!
— А интернатские все, кому они нужны…
— Специально подбирали, что ли?!
— Да побойся Бога!.. Если уж честно, то
«Зачем я изгадил фамилию хорошего писателя?» — подумал Валентин. И сказал со злостью на себя:
— Не понимаю. Я-то не был на площадке. И тем более не встречал этих… гостей небесных. Значит, оставаться мне здесь нельзя.
—
— Господи, ну что за чушь! — выдохнул Валентин. И подумал: «Самое удивительное, что я верю чепухе. Вернее, верю, что Абов
— У тебя же глаз художника, — сказал Абов. — Профессиональная наблюдательность. Если что появится в самом деле, запомнишь в деталях, опишешь как надо…
— В секретном сообщении!
— Да хоть всему миру рассказывай! В статьях с рисунками и фото… Правда, говорят, фото не получается,
«Нет, ребят мне от этого дела не избавить, — быстро думал Валентин. — Да и самого, если упрусь, постараются где-нибудь запрятать. Возможно, здесь же, под предлогом карантина… Ну, прорвусь, а дальше что? Ребята останутся с каким-нибудь гадом вроде Мухобоя…»
Потом еще мелькнула мысль: «Это тебе за Андрюшку…»
Валентин сказал медленно и хмуро:
— Но револьвер я в самом деле оставлю себе.
— Да ради всех святых! — обрадовался Абов. Быстро встал. — Ты только это… покажи его. Что за игрушка-то?
Валентин поднялся, задрал рубашку, вынул «бергман» из-за пояса. Абов осторожно взял, повертел барабан.
— Австрийский… Но сюда явно с Юга попал. Видишь, старый номер забит и новый, самодельный наколочен.
Валентин пригляделся. На рамке барабана, снизу, были неровно выбиты на металле цифры: 4300006. Третий ноль стоял значительно ниже остальных. И Валентин сжался, захолодел, как от скверной приметы, от предчувствия беды.
В прошлом году, дав «отбой» Разину, Валентин ощутил свободу, как мальчишка в первый день каникул. Правда, ощущалась в этой свободе горечь, и стыд был — за ту вину, что едва не обрушилась на него. Но и облегчение было. И чтобы сбросить прежний груз и переживания, Валентин решил наконец, что сегодня закончит все срочные дела, позвонит Валентине и наутро купит билет на проходящий поезд. Укатит куда-нибудь к морю.
А ночью по городу пошли посыльные военной коллегии, подымая и сгоняя на сборные пункты солдат и офицеров резерва. Подняли и Валентина.
В ту пору уже вовсю по южным краям Восточной Федерации шло «выяснение отношений» и громыхали бои местного значения. Каждая провинция вспоминала свою историю, шила разноцветные флаги и требовала, чтобы ее признали отдельным государством. Но при этом не хотела признавать других и гребла под себя соседние территории. Города бастовали и строили баррикады, а между станицами и селами, кишлаками и аулами ощетинивались колючей проволокой границы. «Национальные гвардии» и «дружины борцов за справедливость» палили друг в друга (а чаще — в мирных жителей) из всевозможных стволов — начиная от музейных кремневых ружей и кончая залповыми установками, захваченными в местных гарнизонах. Порой (обычно, когда очередной конфликт уже выдыхался) центральное командование спохватывалось и храбро посылало в «горячий район» батальоны всяческого спецназначения. Бравые парни в разноцветных беретах лихо въезжали на площади и проспекты, шарахая очередями по темным окнам и наматывая на гусеницы зазевавшихся демонстрантов… Потом объявлялись дни траура, создавались всякие комиссии для расследования и занудно заседал парламент, не приходя, как правило, ни к какому решению…
Но заваруха в Саид-Харе напугала власти особенно сильно. Примыкавшие к Саид-Хару области не только заявили о создании очередной «независимой республики», но возымели намерение слить ее с соседним государством. Открыли границу с ним, разогнав и срыв бульдозерами заставы. Из-за кордона пошли отряды чернобородых, в белых чалмах добровольцев и потоком хлынуло оружие, которым до недавнего времени Восточная Федерация щедро снабжала «наших миролюбивых соседей и братьев». И столичный штаб принял экстренные меры.
…Полусонных, не забывших еще теплые постели, матерящихся, перепуганных и проклинающих «демократические преобразования» резервистов торопливо переодели в драное «хэбэ», дали под расписку короткоствольные «Б-1» с полным боекомплектом, погрузили в тряские, дребезжащие заклепками четырехмоторные «кентавры» и к утру приземлили на раскаленном аэродроме в двадцати километрах от Саид-Хара. Дальше двигаться было некуда, дороги на Саид-Хар и на границу оказались перекрыты. На горизонте что-то дымно горело, отдаленно ухали залпы, а в сухой траве у бетонной полосы надрывно и мертво, как механизмы, трещали кузнечики.
Резервную офицерскую роту поместили в нагретом пустом ангаре — почти без воды и совсем без еды. Так прошел день, а в темноте ангар кто-то попытался атаковать. Очереди гулкими отбойными молотками ударили по гофрированному железу стен. И люди в ответ лупили наугад, в ночь, из автоматов и старого «ручника», высунув стволы в щели между металлическими листами. Стояла вонь от пороха, разогретой ружейной смазки и горячей стали…
Утром повезли их в Саид-Хар. Открытый грузовик, в котором ехал Валентин, шел впереди. Под колесом что-то рвануло, кузов упруго вздыбился. Валентина кинуло на кремнистую обочину. Он упал на сгиб левой руки и, кажется, порвал связки.
Никаких врачей, конечно, с ними не было. Эдик Авербах — похожий на сердитого подростка актер ТЮЗа — дал Валентину моток бинта, помог наложить шину из отколотой от кузова щепки. Все лаялись и хмуро сочувствовали. Оказалось, никто, кроме подпоручика Волынова, не пострадал…
В Саид-Харе были знойные улочки с каменными заборами и глухими домами под выцветшей черепицей. У Валентина осталась в памяти меловая пыль, которую выбивали из камней редкие пули. А еще — колючки в щелях между плитами и сломанный пирамидальный тополь во дворе одноэтажной школы, где разместили роту. Никто ничего не знал, никто ничего не обещал, кругом было пусто, но изредка откуда-то постреливали. К отхожему месту в глубине двора приходилось бегать пригибаясь.
В середине дня полуголый, одуревший от зноя и безысходности обозный солдатик привез на транспортере термосы с дымно-подгорелой овсянкой и чаем, про который дружно решили, что это теплая верблюжья моча. После обеда опять ждали непонятно чего, маясь от неизвестности.
И была на душе тоска. Смешанная с надоедливой болью в забинтованной руке и запахом разогретых кирзовых сапог и ботинок, пропитавшим всю школу.
Вечером наконец сказали, что рота выполнила свою боевую задачу и завтра их повезут по домам. Позднее стало известно, что в тех местах, откуда взяли резервистов, бурно вскипели женские митинги и забастовки: «Верните мужей и сыновей, попавших ни за что ни про что в чужую мясорубку!» (Валентина говорила потом, что и она ходила на митинг. С плакатом!)
Вывозить должны были на рассвете. А в полночь пришел откуда-то Эдик Авербах. Озабоченно сказал дремлющим вповалку «служивым»:
— Там один майор появился, ищет добровольцев. На телестанции сволочи из какого-то «Черного барса» взяли заложников, грозят порешить. Требуют два танка, чтобы уйти за кордон. Генералы танков не дают, а «спецы» куда-то сгинули…
Несколько голосов наперебой сказали, что пусть майор, «черные барсы», генералы, заложники и «спецы» все вместе идут туда-то и туда-то…
— Но ведь правда же угрохают людей, — напряженно и будто стесняясь, объяснил Эдик. — Там трое мужиков и мальчик, сын приезжего журналиста.
Кто-то буркнул, что «все мы приезжие», а Эдик неловко топтался у классной доски с полустертой арабской вязью и неумело держал за ствол свой «Б-1» будто палку. Он сам был как мальчишка — низенький и тощий, с ребячьей стрижкой, в зеленых шортах, пятнистой безрукавке, мятой егерской кепчонке козырьком назад и «гражданских» кроссовках.
Несколько человек, нехорошо поминая Генштаб, судьбу и белый свет, поднялись и взяли автоматы. Валентин попросил у бородатого соседа диск от «ручника», чтобы приткнуть в автомату вместо рожка.
— Куда ты с побитой-то клешней? — сказал сосед и ругнулся. Днем его укусила какая-то сколопендра, и он маялся с опухшей ногой.
— Да хрен с ней, с клешней. Как-нибудь с локтя… — И, вспомнив почему-то приезжего вундеркинда Андрюшку из «Грустных гномов», Валентин пошел за Эдиком…
У телестанции стало известно, что добровольцы уже не нужны: возникшие с подкреплением «спецы» с ходу взяли укрепленное здание, положили дюжину террористов, освободили заложников и тут же отвезли на аэродром.
От нечего делать Валентин и еще двое «служивых» побрели по станции. В комнатах и холлах были побиты окна, катались под ногами гильзы. Свисал со стены буро-оранжевый флаг с рогатым черным полумесяцем… Их догнал Эдик Авербах.
— Ребята, пошли. Поглядите, какой спектакль эти гады устраивали…
В небольшой, но высокой студии пахло жженым пластиком и валялись опрокинутые телекамеры. Горело несколько софитов. А на фоне размалеванного, как в сельском клубе, задника с цветущими деревьями, зелеными горами и густо-синим небом белели четыре петли. Из толстой капроновой веревки. Аккуратные, овальные, с похожими на детские кулачки узлами. Они спускались с высоты, с темной арматуры и висели метрах в двух от пола. Кроме одной. Та, третья по счету, — на полметра ниже. Под петлями стояла длинная низкая скамейка…
У Валентина колюче, будто от воткнутой сапожной иглы, заболело сердце.
Эдик стоял рядом, стукая по ноге, как дубинкой, опущенным автоматом, и тоже смотрел на петли. Потом шепотом сказал:
— Они трижды устраивали «репетицию». И давали в эфир… Выведут, поставят на скамью, наденут петлю, а диктор ихний вещает в микрофон: «Если не выполните наши условия, будет так…» И толкали скамейку. Не совсем, а для испуга…
— Откуда знаешь? — сумрачно спросил Валентин. Кроме сердца, болела рука и очень тяжело было держать на локтевом сгибе снаряженный диском «Б-1».
— Они, гады, все это на пленку записали, майор видел на мониторе… Говорит, заложники держались ничего, спокойно. И даже мальчик… Только под петлей начинал плакать. Сперва тихонько, а потом взахлеб. Каждый раз…
— Заткнись, Эдик, пожалуйста… — выдавил Валентин.
Петли были очень белые на темно-синем фоне. Словно строчка из четырех нолей на громадном дисплее, только третий ноль сбился, потому что барахлил регулятор строк…
Те, кто удерживали заложников и не успели уйти, лежали теперь в соседней комнате. Пожилые бородачи в полосатых, как матрасы, халатах и молодые ребята студенческого вида. Словно спали, свалившись кто где. И два мальчика. Один, лет четырнадцати, лежал ничком, приткнув голову к локтю бородача. А другой, совсем пацаненок — смуглый, с аккуратной школьной стрижкой — на спине. В мятых подвернутых брючатах, с марлевой нашлепкой на окровавленной щиколотке, в грязной белой рубашонке. Она была расстегнута, и четыре круглые дырки — черные, без крови — шли, как по линейке, через грудь — от остренькой ключицы до нижнего ребра. Руки, ладонями вверх, лежали вдоль тела. Подняв треугольный подбородок и приоткрыв пухлый рот, мальчик почти живым спокойным взглядом смотрел в потолок. Словно черные дырки в груди были не его…
Сквозь навалившееся безвоздушное пространство, спотыкаясь и едва не падая, Валентин вышел на улицу. Звенело в голове, бритвенно резала сознание боль. И яркие звезды в черноте тоже были болью. И сухой треск ночных сверчков. Потом в этот нестерпимый звон вошли похожие на булькающий кашель звуки. Валентин с трудом оглянулся. Желтый свет падал из окна. Смяв козырек егерской кепки, прислонился лбом к стволу чинары майор. Тот, что привел сюда добровольцев. Сперва показалось, что его тошнит. Но почти сразу Валентин понял, что майор плачет навзрыд. Выталкивает из горла вместе с рыданиями самые черные ругательства и колотит по дереву кулаками…
Дома Валентин с неделю сидел взаперти, пил стаканами дешевый импортный ром, чтобы забыть Саид-Хар. Потом крепко ударило по сердцу. Прибежавшая Валентина и вызванный ею знакомый врач долго приводили его в сознание. Но в больницу он не поехал…
Он узнал, что Валентина снова сделала аборт, и не стал орать на нее и прогонять, как в первый раз. Потому что зачем дети, если в мире нет для них пощады?
Полгода он совсем не работал, ни с кем не встречался, только с Сашкой иногда. Ему выплакал за бутылкой всю боль, весь кошмар, но легче не стало.
— Ты как-то все же давай… разгибайся, — говорил Сашка, вертя в пальцах невыпитый стакан. — И главное, руку лечи.
Руку Валентин сперва лечил. И у знаменитого хирурга, и у не менее знаменитого экстрасенса. Но три пальца — средний, безымянный и мизинец — так и не сгибались. Да и кисть не очень слушалась. Валентин бросил ходить к медикам и отказался от операции. В конце концов, левая рука-то. И вообще — наплевать на все!
В «Репейнике» он показывался редко, не мог видеть ребятишек. Все казалось, что они глядят на него через овал капроновой петли. И в каждом смуглом и темноволосом пацаненке виделся тот, лежащий навзничь. Как он смотрел в потолок. Будто в спокойное звездное небо…
Наконец Валентин совершил над собой жестокое усилие. Чтобы все случившееся «вынести за скобки», он сделал тушью рисунок «Заложники». Как трое мужчин и тоненький мальчонка стоят под белыми петлями на темном фоне из размытых теней, в которых угадываются фигуры автоматчиков. Разослал по редакциям. Напечатали рисунок две «неформальные» малотиражные газетки. В остальных отвечали: «Сделано, конечно, сильно… только вы же понимаете… сейчас и так все обострено…»
«С-свобода печати», — сказал Валентин. Однако было уже легче. Он малость оттаял. Сел за работу и сдал в книжную редакцию картинки для сказочной повести «Леший по прозвищу Леший-с-вами». И опять стал появляться в «Репейнике». Там уже заканчивали «Новые приключения Робинзона». А кроме того, он вернулся к своей «самой задушевной» работе — к «Сказке о рыбаке». Вернулся, хотя с этим любительским фильмом у него в свое время хватило приключений. Сейчас он делал все вручную, без компьютера. Не спеша, для себя… Опять начал с интересом приглядываться к серьезным светлоголовым ребятишкам восьми-девяти лет, отыскивая в них живые черты главного героя — маленького Князя. Потому и согласился, кстати, поехать в «Аистенок», надеялся и там поглядеть «князиков». Таких, правда, не оказалось, но все же он не жалел, что приехал. Еще больше оттаял душой… Кто же знал, что все кончится так скверно? Вчера этот гад Мухобой, сегодня — Абов…
Но, с другой стороны, не судьба ли это?
А Семен Семенович Абов еще раз крутанул барабан «бергмана» и вернул револьвер Валентину.
— Конечно, он не понадобится. Но держи для спокойствия. Только мальчишкам не давай играть…
— Не учи ученого.
— Да я так, не злись… — Он вдруг полез во внутренний карман и… достал еще один диктофон. Крошечный. Усмехаясь, вынул кассету размером с пачку бритвенных лезвий. — Держи. На память о нашей беседе. И в доказательство, значит, этого… чистоты намерений.
— Ну ты жук, — с досадой одураченного новичка выговорил Валентин. — А может, у тебя и третий куда засунут?
— Не, — заухмылялся Абов, — третьего нету. Вот только это… — Он полез в задний карман и вытащил плоскую хромированную фляжку. Свинтил стаканчик. — Польский, пять звездочек… Ты из колпачка, я из горлышка. За успех. Давай, а?
— Черт с тобой, давай, — грустно сказал Валентин. И покосился на окно, там среди мокрых зарослей то и дело маячил Сопливик.
Поужинали в тот день поздно. Потом разожгли костер. И не на обычном месте, не на костровой площадке, а на поляне прямо перед главным домом — «штабом» лагеря. Сделали это, как бы показывая: мы теперь здесь единственные хозяева и никто нам ничего не запретит.
У огня собрались все, кого оставили в лагере. Были здесь, конечно, те, кто стоял в карауле у флага, был Илюшка Митников. А еще — две девочки. Большая уже, лет четырнадцати, Алена Матюхина и ее семилетняя сестренка Настя. Настюшка. Спокойно-веселое существо с мальчишечьей стрижкой и золотистыми сережками-шариками. («Как ей в интернате разрешили сережки?» — удивлялся про себя Валентин.) На «энэлошную» поляну девчонки не ходили, книгу им инопланетяне тоже не показывали, все это были сказки. «Помаячили среди бурьяна, показали что-то квадратное с огоньком и пропали. А мы перепугались», — разъясняла добродушная Алена. Их тем не менее оставили: считалось, что они все равно контактеры, которым нужен карантин. Сестры не огорчились. Как и все интернатские, по дому они не скучали. Главное, что их двоих не разлучили, а жить все равно где. Здесь даже интересно.
К досаде Валентина, был оставлен в лагере и Ласьен с двумя приятелями. Впрочем, вели они себя послушно, хотя держались в сторонке…
Сперва-то набралась большущая группа «карантинщиков» — человек тридцать. Но надо отдать должное Мухобою — он ловко отсортировал истинных контактеров от тех, кто лишь хвастался походами на «космодром» и знакомством с пришельцами. Кстати, вел себя Мухобой как ни в чем не бывало, только старался не оставаться один на один с Валентином. Бойко распоряжался посадкой в автобусы и зорко следил, чтобы не остались в лагере добровольцы… Впрочем, одного добровольца оставили — Сопливика. Он заявил, что не раз бывал на космической поляне, и привел, видимо, такие веские доказательства, что Марина в конце концов занесла его в список одними заглавными буквами.
— На фиг он тут нужен. Вонять только, — сказал Ласьен.
Валентин посмотрел на него, и тот утих. У Сопливика Валентин спросил:
— Скажи, неужели ты по правде ходил туда? Или сочиняешь? Не бойся, я тебя не отправлю…
— Ходил… Я ночью ходил, когда никто меня не видел.
— И не боялся?!
— Почему… Я боялся, конечно, потому что там шкыдлы. Кусаются и лапают за ноги, противно так…
— Что за шкылды?
— Ну… они в болоте живут. Вредные… А еще там чуки есть, они, наоборот, хорошие… Я один раз до самых песков дошел. С фонариком…
Валентин усмехнулся, растрепал Сопливику волосы. Фантазер ты, мол… Сопливик на миг притиснулся к нему, и Валентин тихо дернулся — не то чтобы от брезгливости, но опять от какого-то внутреннего неприятия. Ласьен, который крутился рядом, хихикнул. Сопливик отодвинулся и пошел прочь.
…Сейчас все кружком сидели у костра. Одиннадцать ребят и Валентин. «Окажись еще один, и получилось бы, как Иисус и ученики, — подумал Валентин. — Впрочем, хорошо, что нет двенадцатого, а то один оказался бы Искариотом… Хотя и сейчас есть кандидат на эту должность. Ласьенчик… И не стыдно тебе такое про мальчишку? Какой бы он ни был, а все равно еще пацан…»
Ласьен сидел чуть в стороне, со своими дружками. Один был пухлый, с девчоночьей симпатичной рожицей, Сенчик. Другой — Мишка Дыров, совершенно бесцветная личность… На коленях Ласьен держал гитару, дергал потихоньку струны. Потом они втроем попытались исполнить песню:
Песня была мало кому знакомая, с приблатненным подвыванием, исполнителей не поддержали. Ласьен сделал вид, что не обиделся. Посидел еще, отодвинулся подальше вместе с Дыровым и Сенчиком, и незаметно они слиняли в темноту.
— Смолить пошли, — заметил Санька Крендель. — У них под контейнером за кухней сигаретная заначка.
— Пойти, что ли, вздрючку сделать… — неохотно шевельнулся Валентин.
— Да ну их, — сказал Шамиль. — А ты, Крендель, не болтай…
Вечер был безветренный, костер бросал языки вверх, никого не задевая дымом. Комары исчезли. Закат уже догорал за черными березами. Огонь оранжево освещал стволы. А еще — гипсового трубача Даньку с побитыми локтями и перевязанной коленкой. Шамиль, Кудрявость и Крендель притащили его, едва укатил последний автобус. Поставили над клумбой. Казалось, Данька прислушивается к разговору…
Несколько малиновых звезд прокатилось по небу за березы. То ли метеоры, то ли спутники, то ли… Потом прошли два светящихся диска — рядышком, как связанные. Достигнув зенита, прочертили хитрый зигзаг и пропали. Все следили за ними. Совсем невысоко пролетел мохнатый желтый шар.
— Начинаются опять фокусы, — недовольно сказала Алена.
— Может, сядут? — предположил Крендель.
— Ага, держи карман, — отозвался Шамиль. — Никогда они не садятся, если их ждут.
— А кто их ждет? — встрепенулся Валентин.
— Ох, да ладно, Валентин Валерьич, — сказал Шамиль. — Все же знают, что нас как приманку оставили. И вас тоже…
— Ну что ты выдумываешь! — Валентин постарался возмутиться как можно натуральнее. — При чем тут приманка? Карантин есть карантин!
— Ну да, конечно, — усмехнулся Шамиль. — Только почему-то из домашних в карантин никто не попал. Одни интернатские…
— А Илюшка!.. — ревниво вскинулся Гошка Понарошку. — Он ведь уже…
— Гошка Поварешка, помолчи, — серьезно велела Настюшка.
А Илюшка не шевельнулся. Он сидел непривычно притихший и печально озабоченный. Все знали почему. Он боялся, что, если не вернется из лагеря вовремя, приемные родители откажутся от него. Конечно, это был глупый страх. Раз уж люди выбрали в сыновья мальчишку, то разве будут придираться к таким пустякам? Все это понимали и все успокаивали Илюшку, и он вроде бы утешался на время, а потом опять становился как в воду опущенный.
…— Да вы не думайте, никто не боится, — опять заговорил Шамиль. — Даже интересно… Только все равно это ерунда, никаких контактов не будет. Зачем мы им?
Валентин и сам знал, что ерунда. Все это чья-то дурацкая игра или, скорее всего, глупая перестраховка. Не ждал он, конечно, никакой посадки инопланетян и тревожился лишь об одном: как прожить дни карантина, чтобы с ребятами ничего не случилось. Порой, правда, приходила досада — от ощущения чужой воли, которая разыгрывает с ним и с ребятами странный спектакль. Но это накатывало лишь временами. А тяжесть «бергмана» за поясом была хорошей гарантией от страха перед неведомыми опасностями…
И сейчас он без всякого беспокойства, а чтобы шуткой разрядить напряжение, проговорил:
— Что-то долго наших смолильщиков нет. Может, их как раз и унесли пришельцы?
— А вон они, — отозвался Сопливик. Он сидел рядом с Гошкой, притихший и задумчивый, почти как Илюшка.
— Ну что, накурились? — добродушно спросила Алена.
— Чё врешь-то! — испуганно взвился Сенчик.
Ласьен пренебрежительно промолчал. А Мишка Дыров буркнул:
— В гальюн нельзя сходить, что ли?
— Нельзя, — хихикнул Гошка. — Там как раз марсианины… Хвать тебя!
Крендель (он, видимо, побаивался) произнес недовольно:
— Хватит уж сказки-то рассказывать! Про нечистую силу!
— Валентин Валерьевич, расскажите про что-нибудь, — попросила Алена. — А то они только и знают про мертвецов да пиратов.
Делать нечего, надо было развлекать ребятишек. Спать все равно так сразу не загонишь.
— Был со мной однажды странный случай. Повстречал я одного мальчика. Вот вроде Гошки…
— Правда? — обрадовался Гошка. — Или понарошку?
— Правда… Сиди не подскакивай, а то в костер запрыгнешь… Было это на старой улице Ручейковый проезд…
И Валентин подробно рассказал о встрече с маленьким рыболовом. И о том, как не мог отыскать потом улицу.
Слушали с интересом (Сопливик в это время незаметно отодвинулся от Гошки и оказался под боком у Валентина). Но когда Валентин закончил, Кудрявость спросил с досадой:
— Все, что ли? Продолжения никакого нету?
— Продолжение… оно было. Только совсем странное. И это уже другая история. О сумасшедшем компьютере.
— Расскажите!.. — заговорили, задвигались все.
— Вспоминал я, вспоминал этого рыбака и наконец решил придумать про него сказку. Как он поймал все-таки золотую рыбку… Вернее, не просто сказку, а сценарий для мультфильма. До конца, правда, не придумал, но начал рисовать и снимать то, что нарисовано…
— В клубе «Репейник»? — вдруг подал голос Илюшка.
— Нет. Этим я занимался дома. У меня есть установка для съемки. Мне ее соорудил мой друг, он удивительный электронщик и кибернетик. Просто волшебник в этом деле.
— А кибернетика-то здесь при чем? — спросил издалека Ласьен. — Зачем она мультяшкам?
— Сейчас объясню… Вы ведь знаете, раньше каждый кадр в таких фильмах рисовали рукой — все движения героев. Главные кадры делал художник-мультипликатор. А промежуточные (они называются «фазы») — художники-фазовщики…
— Шестерки, в общем, — опять подал реплику Ласьен.
— Балда ты, Ласьен, — искренне сказал Валентин. — Пожалуйста, не встревай…
— Иди лучше еще посмоли, — неожиданно добавил Сопливик, теснее придвигаясь к Валентину.
— А ты видел, как я смолил? Сексот…
Валентина резануло.
— Хватит! — гаркнул он. — Будете слушать или нет?
Почти все завопили, что будут.
— Ну, то-то… Фазовщики — они были на больших студиях. А теперь их, кстати, все чаще заменяют компьютеры, возможности компьютерной графики неисчерпаемы… А я «Сказку о рыбаке» делал всю сам, вручную. Так сказать, занятие для удовольствия, для души. Но работы было очень много, и вот Сашка… то есть Александр Анатольевич, мой друг, и предложил: «Давай сделаю тебе машину, которая сама будет выдавать на дисплей все фазы движений, а ты только подкладывай основные кадры с персонажами да записывай фильм на пленку…» Я сперва не хотел. Говорю ему: «Не верю я этой технике, искусству живые пальцы нужны. А если машина фильм делает, тут что-то не то. Она же без души…» А друг мой и отвечает: «Почему ты думаешь, что в электронном организме нет души? Хочешь, докажу, что есть?..» И полгода, наверное, возился с установкой, больше меня увлекся. Он такой — если что задумает, влазит в идею с головой, будто от этого судьбы мира зависят…
Зачем он стал рассказывать ребятам эту историю? Ведь и один на один с собой не всегда он вспоминал ее с охотой. Смутное было чувство. С одной стороны, до сих пор грела радость, с которой начинал он тогда эту «Сказку». С другой — конец-то печальный. Да еще с неразгаданной тайной, с берущей за душу мистикой. Правда, и в этом была какая-то своя прелесть: как в жутковатых детских снах про незнакомые города. Но и горечи хватало.
…Началось это месяца через два после смерти тетки. Валентин потосковал, оборудовал в тетушкиной комнате домашнюю студию, поругался и перестал общаться с Валентиной, сел раскапывать архивы, наткнулся на позабытые рисунки с мальчишкой-рыболовом и… задумался. Кто он, маленький Князь? Куда потом девался? Будь у Валентина хоть какой-то талант прозаика, он обязательно сел бы сочинять об этом пацаненке сказку. Вроде «Маленького принца». Но единственное, что Валентин умел «в смысле писательства», — это корявыми фразами нацарапать сценарий любительского мультфильма. («Да еще составлять высосанные из… докладные для Артура, да? У, с-сволочь…»).
В те дни он забыл и об Артуре, и обо всех на свете горестях. Поддавшись какому-то неведомому ранее, ласковому вдохновению, Валентин взялся набрасывать историю мальчишки, который поймал в бочке золотую рыбку. Обижали мальчишку в школе и на улице, не понимали толком ни мать, ни отец, ни дед с бабкой, вот и унесла его рыбка на неведомый остров, где стал Маленький Рыбак владыкой сказочного княжества. Друзей нашел. Но появились, конечно, и враги…
Дня три сидел Валентин неотрывно, с головой ушел в радостную работу. Потом случился перепад настроения…
В общем-то из-за пустяка. Из-за дурацкой рецензии некой критикессы А.Марчелинской на его иллюстрации к сборнику современных сказок «Большие пароходы и Маленький Капитан». А.Марчелинская кисло констатировала, что при первом рассмотрении иллюстрации составляют впечатление «довольно милое», но когда их слишком много, они «вызывают нечто вроде оскомины своей излишней манерностью, которая порой недалека от границы слащавости…». От этой фразы Валентин осатанел, и первой мыслью было ехать в столицу и бить там редакционные морды. Остановило лишь то, что человек, которого прежде всех следовало подвергнуть этой справедливой акции, — дама… Она же в следующем абзаце дала маэстро Волынову еще одну оплеуху:
«И вообще в последнее время, открывая то одну, то другую детскую книгу, видишь там все тех же утонченных, большеглазых и достаточно симпатичных, но удивительно похожих друг на друга юных персонажей. Их узнаваемости вначале радуешься, как встрече со старыми знакомыми, потом это начинает, мягко говоря, утомлять. И уже не вызывает удивления, если в читательских отзывах прозвучит фраза: „Эти волыновские мальчишки навязли у нас в зубах“…»
Остервенелость Валентина дошла до высшей точки. Неужели эта дура возьмется утверждать, что его Том Сойер и, скажем, Сережка из «Судьбы барабанщика» похожи друг на друга? Или Питер Пэн напоминает Витьку Щелкуна из «Школьной рапсодии»? Или пацаны из лихой книжки «Рыжие петухи на тропе войны» чем-то сродни мальчикам Достоевского?..
Но скоро злость и возбуждение угасли. Пришла унылость (не первый раз так было, потому что не первый раз журналистские дамы, писавшие о детских книжках, лягали его). Нет дыма без огня, и, наверно, эта А. Марчелинская во многом права. Он себе набил руку до автоматизма, и «волыновские мальчики» кочуют из книги в книгу. Причем такие, каких в жизни, конечно, не бывает. И мультфильмы его такие же… Ну и что же, что он душу вкладывает? Теперь и об этом «вкладывании души» Валентин думал с виноватостью и чуть ли не с опаской. Словно в его привязанности к своим нарисованным героям (а заодно и к «Репейнику», и к ребячьей жизни вообще) могли усмотреть какую-то ущербность.
В таком состоянии и нашел его Сашка. И не стал жалеть.
— Очередной приступ меланхолии усомнившегося в своей гениальности мастера?
— Пошел ты… — скорбно сказал Валентин.
— Угадываю причину с трех раз… — И угадал с первого: — Борзописучие тетушки накакали в душу!
Он, Сашка, умел видеть Вальку насквозь. Ибо знали они друг друга с дошкольных времен. И дружили с тех же пор.
Казалось бы, чего между ними общего? Валя Волынов — тихий мальчик, художник, сплошной гуманитарий. Сашка Гордеев — технарь, не знавший в детские годы разницы между «Герникой» Пикассо и «Троицей» Рублева (и не ведавший о них обеих). К тому же — хладнокровный уличный боец, спокойно швыряющий перед схваткой очки подальше в траву, чтобы не раскокали во время боя… Однако же что-то тянуло не похожих мальчишек друг к другу…
Ну, Вальку-то, пожалуй, понятно что. Не обязательно даже сам Сашка. Иногда — просто возможность сбежать из-под строгой теткиной опеки в дружную и веселую семью Гордеевых — как на каникулы. А бывали и такие моменты (когда Валька стал постарше и пообщительнее), что он, увлекшись новыми приятелями, надолго охладевал к Сашке с его паяльниками, компьютерными платами и конденсаторами. Тот не обижался, невозмутимо ждал. Словно изначально был уверен, что Валька никуда не денется, вспомнит о нем в конце концов. И Валька вспоминал, приходил… И Сашка смотрел на него понимающе. Порой даже слишком понимающе. Как, например, сейчас.
— Бабы-критикессы виноваты, а рычишь на меня, — сказал он.
— Да я на себя больше…
— А-а! Гложешь свою душу: «Они правы, а я плохой»… Тебе бы плюнуть на них, но ты не можешь, интеллигент промозглый. Потому что боишься и стесняешься…
— Чего?
— Влюбленности в своих мальчишек…
— Ты что имеешь в виду, кретин?! — взвился Валентин.
— Да ничего такого. Просто я говорю, что ты создал себе идеал — маленького рыцаря в куцых штанишках и пыльных сандаликах. С острыми расцарапанными локтями и репьями в спутанных волосах… И на основе этого идеала лепишь и пускаешь в свет своих героев. А бабы-рецензентши то умиленно охают, то клеймят тебя за повторяемость и подражание самому себе: «Почему они у вас похожи друг на друга?» А похожи они трогательным сочетанием внешней беззащитности и внутренней отваги. Волыновский стиль…
— Ну и что здесь плохого? — ощетиненно спросил Валентин.
Сашка терпеливо сказал:
— Все хорошо… Кроме одного. Ты боишься своей привязанности к пацанам — и нарисованым, и живым, — словно за тобой следит куча недругов. И будто тебя могут обвинить во всяких грехах — от инфантильности до черт знает чего…
— А что ты думаешь, — хмыкнул Валентин. — И по правде могут. Это самый простой способ, если захотят свести счеты…
— Ну что поделаешь… От себя-то все равно не убежишь. Ведь «волыновские мальчики» — это ты сам.
— Если бы…
— Я неточно сказал… Я о том, что их корни — в тебе. Эти мальчики — такие, каким ты сам хотел быть в детстве, да не получилось. Тетушка твоя, вечная ей память, была прекрасным человеком, но одного не умела — обращаться с детьми. Вот и старалась поскорее сделать тебя большим. С семи лет рядила тебя во взрослые костюмы с жилетками, расчесывала рыжие кудряшки и водила тебя по выставкам и лекциям. И гоняла в художественную школу… А ты душою рвался скинуть отглаженные брюки и сорочку с бабочкой и удрать к озеру или на футбольную площадку. Хотя и робел при этом…
— Ну, положим, в художественную школу я ходил без понукания… И вообще ты малость утрируешь.
— Может быть… малость. Но так или иначе, а корни твоих книжных и киношных пацанов в твоей ностальгии по детству. По тому, о котором ты мечтал и которого тебе не хватило… Разве я не прав?
— Ты прав, — мрачно согласился Валентин. — Но ты будто вспорол мне брюхо и выложил передо мной на широкий стол мои собственные потроха. А это не очень приятно…
— Ну извини. Я не хотел потрошения, думал только о небольшом кровопускании. Для оздоровления организма…
— Когда мясник лезет в хирурги…
— Ладно, не бурчи… Сейчас залечим твои раны… — Сашка раскрыл потрепанный портфель и достал узкую бутылку с пунцово-золотистой наклейкой.
— Силы небесные… — осторожно сказал Валентин. — Мои глаза не врут?
— Не врут, — хмыкнул Сашка.
Это был «Ноев ковчег» двенадцатилетней выдержки.
— Неужели такое еще можно достать в наши времена? Где взял?
— Гонорар… Склепал одному светилу программу по выходу за пределы пересеченных временных эллипсов. Ну вот он и…
— И молчал! Изверг…
В этот вечер (а точнее, уже ночью) Валентин и поведал Сашке о своем замысле. О фильме про маленького Князя и о том, как сперва радовался, а потом охладел.
— У тебя обычная история всех нетерпеливых талантов, — проницательно заметил Сашка. — Пока рождение замысла и первые наброски, в душе горение. А как приходит время воплощения, будничной работы, начинается слюнявая депрессия…
— Может быть, — покаянно согласился Валентин. — А ты сам-то попробуй нарисуй сто тысяч картинок…
Вот тут Сашка и выступил со своей идеей: о машине, воплощающей замыслы автора в фильм. Не о простом компьютере, который делает промежуточные фазы и множит кадры, а «твоем соавторе, Валечка».
Валентин сперва не принял это всерьез. А Сашка увлекся. Завалил жилье Валентина деталями и несколько месяцев подряд паял, монтировал, склеивал, отлаживал. Причем под руку шло все, что попадалось в доме. Даже адмиральскую трубу, несмотря на протестующие вопли Валентина, Сашка пустил в дело: забрал от нее объектив с узорчатым кольцом и превратил его в глазок-окуляр. Объяснил, что именно через это стекло надо будет наблюдать готовые кадры.
— Потому что суперкинескоп очень маленький, без увеличения ты ни фига не разглядишь. А с окуляром — голография, стереоэффект…
Сашкина машина оказалась чудом. В щель приемника-графоскопа (Сашкин доморощенный термин) заправлялись несколько форматных рисунков с фоном и персонажами фильма, запускалась программа с разверткой эпизода, и машина, помигав индикаторами и погудев, сама запускала действие, записывала на магнитную ленту… Одно неудобство: просматривать отснятые сцены приходилось в глазок со стеклом от трубы (большой суперкинескоп нового поколения Сашка еще только конструировал). Зато изображение было изумительным. Плоские персонажи обретали объемность (несмотря на то, что зритель наблюдал за ними одним глазом). Они вроде бы и сохраняли условность рисованных фигурок, но в то же время оживали. Не только за счет движений, но и за счет… какого-то одушевления, что ли. В общем, не поймешь. Их объемность была вовсе не объемностью героев кукольных стереофильмов, а нечто совсем другое — переход нарисованного героя в иное качество, уже не подвластное автору. И в иное пространство, ибо плоский экранчик не только обретал глубину, но и расширялся в поле зрения до размеров реального мира… А синтезатор безошибочно наделял каждого героя речью со своими интонациями и тембром, самостоятельно придумывал для них целые фразы и диалоги. Непонятно, сама ли машина сочиняла музыку или подбирала в громадной своей памяти малоизвестные и подходящие мотивы, но мелодии, сопровождавшие кадры, тоже всегда были очень удачные…
— Почему ты не возьмешь патент на эту штуку? — теребил Валентин Сашку. — Это же переворот в мире мультипликации!
— Подождем. Неизвестно еще, что получится на большом экране… Да и вообще надо посмотреть…
— Что еще смотреть?
— Как наша голубушка поведет себя дальше…
Фильм был готов примерно на треть, когда случилось необъяснимое. Запланированный эпизод (очередной разговор Маленького Рыбака и рыбки Золотинки) не остановился, где полагалось. Уже без всякой заложенной программы Рыбак и Золотинка продолжали на берегу беседу, причем была она «не по делу»…
— Ты не бойся, — говорила рыбка. — Я ведь не боюсь. Это неправду говорят, что умирают один раз… Это не так…
— А что хорошего, если много раз? — печально и настороженно спрашивал мальчик.
— А это не хорошо и не плохо, это просто один из законов Великого Кристалла, который вечен… Но про такие законы я расскажу в другой раз, Князь. А пока делай, как я говорю. Носи меня всегда с собой. И помни: золотая рыбка может выполнить лишь одно-единственное желание…
Что за чушь?..
Валентин торопливо отмотал назад пленку, чтобы повторить эпизод. И опять пошел странный разговор между мальчишкой и рыбкой. Но уже не совсем такой, как в первый раз. Порой — с иными словами, иными жестами… А потом вдруг Маленький Рыбак оглянулся — прямо на Валентина. И вздрогнул — будто испугался, что подслушивают. И все погасло, полетел предохранитель. И больше увидеть эту сцену не удалось. Она оказалась начисто стерта вместе с окончанием предыдущего эпизода.
Валентин рассказал о случившемся Сашке.
— Мудрит красавица, — заметил тот. — Этого я и опасался.
— Ну… а что плохого, если мудрит? Даже интересно.
— Интересно, конечно, да только… непонятно. Принципы непонятны. Не люблю я, когда мои детища лезут за разрешенные параметры… Слушай, а может, это сам твой Рыбак такой непослушный? Или обстоятельства его жизни нам не подвластны? А наша голубушка эти обстоятельства только отражает?
— Ну тебя… — Валентину даже зябко сделалось. — Я впечатлительный и с детства не люблю сказки про привидения…
— Тут не привидения. На них компьютеры, даже весьма одушевленные, не реагируют… Ладно, поглядим…
А через несколько дней, поздно вечером, покопавшись в потрохах машины, Сашка позвал Валентина:
— Погляди, что она выдает…
«Выдавала» машина то, что и намека не было в сценарии. Под сизыми облаками зеленела бугристая степь. Маленький Рыбак в красном плаще и княжеской шапке шел через траву. Остановился, посмотрел на две стороны. Слева мчалась на него конная лава. Справа тоже катился вал всадников со склоненными копьями. Мальчик сжал губы и сдернул шапку. Поднял ее во вскинутой руке — таким сигналом пытаются остановить мчащийся поезд. Но две конные армии в нарастающих криках и громе копыт мчались друг на друга, готовые смять и себя, и — между делом — вставшего на пути мальчика… Валентин увидел крупно мальчишкино лицо — не нарисованное, живое — со сжатым ртом, со страхом и, главное, с нестерпимой, жгучей обидой в глазах…
Так это было страшно и горько, что Валентин даванул клавишу «стоп». Фильм замигал, мелькнула чья-то крупная, словно останавливающая движение ладонь, и… лента побежала назад. Может быть, Валентин спутал клавиши и пустил обратную перемотку?.. Он отупело просмотрел до конца (вернее, до начала), как бегут задом наперед уже знакомые кадры. Мелькнуло наконец название, ровно и пусто засветился, стал плоским экран. Валентин оторвался от окуляра. Машинально глянул на счетчик пленки, ожидая увидеть на шкале ноль. Но пленка была смотана
Сашка сказал, что все это ему ох как не нравится. И распотрошил свое изобретение. Что-то переделал. Увеличил, кстати, экран и вернул Валентину стекло от трубы… С той поры машина сделалась послушной. Но «Сказку о рыбаке» Валентин ей почти не доверял. Начав фильм почти заново, он теперь весь его делал вручную… А на машину поглядывал с опаской и виноватостью, словно они вдвоем потревожили что-то неведомое и чуть не погубили маленького Князя… Впрочем, скоро стало не до машины, не до фильма…
Конечно, сейчас, у костра, Валентин рассказывал эту историю не так. Без копаний в своих страхах и сомнениях. Просто поведал, как придумывал про встреченного в Ручейковом проезде мальчика сказку, и эту сказку изложил ребятам, приделав к ней благополучный конец, а потом рассказал случай с капризной машиной. Как она вдруг решила перестроить сценарий по-своему, чуть не натворила в сказке беды, испугалась и пустила фильм обратно, от греха подальше…
— О чем это говорит? — закончил он. — О том, что нельзя позволять компьютерам соваться в искусство. А то в последнее время слишком уж много разговоров пошло: «Компьютер рисует, музыку пишет, стихи сочиняет получше некоторых поэтов…» Они, пожалуй, насочиняют, дай им только волю…
На самом деле все было, конечно, не так просто. И Валентин, и Сашка подозревали тогда, что настоящим концом сказки был не счастливый, а тот, что хотела показать машина. Не успела. Или передумала. Пустила время вспять…
В те дни, когда размышляли об этом, Валентин с горьким юмором (а может, и без юмора) спросил у Сашки: не может ли машина и человека перемотать на несколько лет назад? Если человек сделал в жизни глупость и теперь это грызет его, а изменить сделанное нельзя…
Уж во второй-то раз Валентин в злополучный день вербовки разговаривал бы с Артуром и Данилычем совсем иначе…
— Человек — не кино, — понимающе сказал Сашка. — Да и к тому же где гарантия, что при повторении ситуации человек не наделал бы еще больших глупостей?
На том и кончился разговор…
Да, не расскажешь никому о своих терзаниях. Это не сказка у костра…
Ребята потихоньку зевали. Сучья в костер подбрасывали не так часто, и он делался меньше, словно тоже поддавался сонливости. Зато поднялась над черными деревьями луна и набирала теперь силу. Это был большой белый шар с пятнами. Он казался тяжелым, словно был налит светящейся ртутью. Странная была луна, нездешняя какая-то. И при таком ее свете вполне могли появиться звездные пришельцы. Или случиться еще что-то загадочное.
Наверно, об этом подумал не один Валентин. Потому что все разом уловили в отдалении легкие шаги. Все одинаково вздрогнули, придвинулись к Валентину (даже Ласьен с компанией) и перестали дышать. А через секунду Гошка Понарошку спросил шепотом:
— Это
Это были не
Судя по внешности, это был городской мальчишка — наверно, житель одной из ближних дач. Лет двенадцати или тринадцати. В белой майке с синим парусным кораблем и надписью «Fregatte» на груди, в помятых шортах со множеством блестящих заклепок на поясе и карманах (они сверкнули при огне), в сандалиях-плетенках на босу ногу. Будто ненадолго вышел из дома погулять. Ноги были в порезах от осоки, светлые, стриженные «по ушам» волосы растрепаны, в них запутались травинки и листики. Но смотрел мальчик спокойно, словно зашел на двор к знакомым.
Оказавшись на свету, мальчик неторопливо проговорил:
— Здравствуйте… — У него был заметный (похожий на прибалтийский, но помягче) акцент.
Ребята зашевелились, кто-то бормотнул «привет», и все почему-то вопросительно уставились на Валентина.
Валентин сказал:
— Здравствуй. Как ты здесь оказался?
Мальчик слегка сдвинул брови: или что-то вспомнил, или обдумывал. И ответил наконец:
— Признаться, я и сам пока отчетливо не представляю…
Кто-то хихикнул. Сенчик передразнил вполголоса мальчишкин акцент. Шамиль потянулся, чтобы дать насмешнику по шее.
Гошка спросил:
— А может, ты этот… инопланетянин? Правда или понарошку?
— Кто, я? А! Ну, может быть. — Мальчик вдруг улыбнулся. — В известной степени…
Тогда все с облегчением засмеялись. И Валентин тоже.
— Садись с нами… Ты что, заблудился?
Мальчик неторопливо сел поближе к огню, подышал на ладони, потер ими расцарапанные ноги.
— Заблудился?.. — Он посмотрел на всех по очереди. — Пожалуй, следует сказать, что да…
Опять кто-то хихикнул. Мальчик глянул в ту сторону. И объяснил уже без акцента:
— Меня, разумеется, найдут. Друзья… Но искать будут прежде всего там, где люди… Можно, я побуду с вами?
— Да ради Бога! — воскликнул Валентин. И вдруг забеспокоился: — Послушай, скажи честно. Может, ты грешным делом удрал из дому?
Мальчик глянул непонимающе. Но через секунду засмеялся опять. Без обиды:
— Ну посудите сами! Разве убегают из дому так налегке? И не куда-нибудь, а в болото!
Выражался он, пожалуй, чересчур по-взрослому, но на акцент не было уже и намека. Речь теперь звучала совершенно как у здешних мальчишек: с этаким чуть уловимым намеком на ощетиненность и насмешку. А раньше-то что же? Притворялся?
Не дожидаясь новых вопросов, мальчик объяснил:
— Видите ли, я живу в поселке Лесной Шорох… Не слышали? Про него почему-то мало знают. Он маленький… Под вечер я пошел за рощу: показалось, что там эти самые… инопланетяне. Хотел посмотреть. Но не рассчитал время, стало темно, я заплутал в кустах. Потом это болото… Вот так…
— Но тебя же, наверно, весь поселок с фонарями ищет! — воскликнул Валентин.
— Вовсе нет. Мы жили на… даче одни, без взрослых. С приятелем. Родители его уехали. Ребята, наверно, думают, что я отправился домой, в город, я сегодня говорил им, что собираюсь. Так что хватятся меня не раньше чем завтра к вечеру. Да и то не испугаются сразу…
— Ты ведь, наверно, есть хочешь! — спохватился Валентин.
— Нет, ничуть не хочется, спасибо… Если я что-то и хочу, то прежде всего спать… — признался мальчик. И откровенно зевнул.
— Да мы все уже спать хотим, — сказал Валентин. — Правда, ребята? Пошли…
Залили костер. Луна сделалась еще ярче, раскидала по траве длинные тени.
— Как тебя зовут? — спросил у мальчика Валентин.
— Юр… Юрик.
Юрик прижился. В первый же день с утра он повел себя так, словно давным-давно был в этой компании. По просьбе Алены охотно отправился с Кренделем щепать лучину для плиты, на которой готовили завтрак. Весело и умело успокоил и помирил Гошку и Настюшку, которые что-то не поделили и чуть не подрались (Гошка даже ревел потихоньку). Деликатно сторонился Ласьена и быстро сошелся с Шамилем. Он и Шамиль были чем-то похожи друг на друга: не внешностью, а самостоятельностью и спрятанной в характере командирской жилкой…
День прошел беззаботно. Не спеша готовили еду, долго купались в прогретой воде пруда, гоняли на лужайке мячик. Потом Ласьен с дружками опять гулял по окрестностям (ну и наплевать), Алена и Шамиль сидели с книжками в беседке, остальные строили на пустыре индейский вигвам. Юрик умело помогал им.
Только Илюшка Митников был невесел и один раз озабоченно спросил:
— Валентин Валерьевич, а вы точно уверены, что мы уедем отсюда вовремя?
— Совершенно уверен, — бодро отозвался Валентин. И подумал, что почему-то не очень уверен…
Вечер подоспел незаметно. Валентин сказал Юрику:
— Что-то никто не приходит за тобой… Да и как догадаются, что ты здесь?
— Почуют, — объяснил Юрик. Как-то виновато и уклончиво.
— А почему бы тебе не вернуться в ваш Лесной Шорох самому? Мы тебя проводим. Далеко это?
Юрик опустил голову.
— Вы думаете, я знаю? Я же первый раз в этих местах…
— А в Краснохолмске ты где живешь? У вас есть телефон? Можно позвонить отсюда…
— Телефон? Есть… Только… мама и папа уехали в дом отдыха, квартира пуста…
«Что-то ты крутишь, голубчик», — подумал Валентин. И посмотрел на мальчишку в упор. Вернее, в его пушистое, с травяным мусором в волосах темя, потому что голова у Юрика была опущена. Они разговаривали, оставшись вдвоем в лагерной столовой после ужина. Неяркий свет лампочки мешался с закатным солнцем, бросавшим лучи сквозь марлевые занавески. При этом свете видно стало, как наливаются краснотой Юркины уши. Он вдруг прошептал, царапая сандалией половицу:
— Валентин Валерьевич, не прогоняйте меня, пожалуйста… Мне теперь некуда деться. А здесь меня найдут обязательно…
— Ну, тогда объясни правду: что с тобой случилось?
— Я объясню обязательно… Только попозже, ладно?.. Да вы не бойтесь, я не беглец какой-нибудь! — Он вскинул печальные, с большущей просьбой глаза. — Никаких неприятностей у вас из-за меня не будет, честное-честное слово!
И Валентин поверил. И подумал: «Зачем копать душу у мальчишки? Пусть живет. А то, глядишь, уйдет неизвестно куда, хуже будет… А послезавтра так или иначе все кончится…»
Потом опять был вечер у костра. Ленивые разговоры о том о сем. Несколько раз проплывали над лагерем неторопливые НЛО, но приземляться не пожелали, и никаких контактов, конечно, не случилось. «Дурь одна», — думал Валентин.
Второй день прошел, как и первый: неспешно, слегка бестолково и без всяких происшествий. А на следующее утро оказалось, что продуктов осталось только для завтрака. Автобус же должен был приехать лишь под вечер.
Валентин ругнулся и пошел в лагерную контору: звонить в город, чтобы пошевелились и прихватили еды.
Но телефонный аппарат был безмолвен, как чугунный утюг. Случайность? Или тут что-то не то? Вернее, наоборот «то»! Одно к одному… «Ладно, не будем трепать себе нервы раньше срока», — решил Валентин. А ребятам сказал:
— Приключения есть приключения. Робинзону приходилось труднее…
— Не помрем! В кладовке мы с Кренделем полкуля картошки раскопали, — похвалился Кудрявость Номер Один. — Правда, дряблая малость, да в костре печь можно…
Для обеда сэкономили буханку хлеба и банку тушенки, приготовили картофельную кашицу с мясными прожилками. Мишка Дыров, приятель-адъютант Ласьена, проворчал в сторонке:
— И так жрать нечего, дак еще нахлебник дачник тут же…
Ласьен дал Мишке леща и оглянулся, ища одобрения. Валентин отвернулся. Юрик всего этого, к счастью, не видел и не слышал. Он и Сопливик на костровой площадке готовили сучья и щепки. Словно знали заранее, что вечером автобуса не будет. Любопытно, что Юрик относился к Сопливику с заметной симпатией. Не только не прогонял от себя, но часто о чем-то с ним разговаривал. И если дело какое-то, они, как правило, оказывались в паре. Сопливик тихонько цвел от этой мимолетной дружбы и даже перестал липнуть к Валентину. Но впрочем, все равно часто крутился неподалеку, на глазах…
Вечером автобус не пришел. «Как и следовало ожидать», — с тихой яростью подумал Валентин. Телефон, естественно, не работал.
Снова провели вечер у костра, закусывая разговоры испеченной в углях и посоленной картошкой (соли-то хватало!).
Когда все улеглись (а случилось это чуть ли не в полночь), Валентин при свете чудовищно располневшей, тяжелой луны пошел опять в кабинет начальницы со слабой надеждой на чудо: вдруг заработал телефон?
Чуда, разумеется, не было.
Когда Валентин шел обратно, его встретила у крыльца спальни Алена.
— Валентин Валерьич, Илюшка Митников не спит, плачет…
Илюшка плакал тихонько. Подрагивал под натянутой простыней плечами, всхлипывал в подушку. Валентин присел на краешек его кровати. Положил руку Илюшке на голову. Тот притих. Валентин поднял мальчишку, посадил к себе на колени, будто малыша (и ощутил на расстоянии, как ревниво напрягся в своей кровати Сопливик; ничего, потерпишь).
— Ну, что ты, Илюшка… Чего ты так боишься? Никто от тебя не откажется из-за опоздания… Они, наоборот, беспокоятся за тебя сейчас…
Он опять всхлипнул:
— Сперва беспокоятся, а потом… надоест…
— Разве может надоесть тот, кого любят? Смешной ты, честное слово…
— А почему автобуса нет?.. Может… это нарочно…
— Просто из-за разгильдяйства чиновников. Обычное дело.
— А если и завтра не будет?
— Утром я пойду на шоссе, там телефоны-автоматы городской линии… Или уговорю водителя какого-нибудь пустого автобуса отвезти нас в Краснохолмск, деньги у меня есть, не разорюсь… Так что завтра ты будешь веселый и счастливый, поверь мне.
Илюшка вздохнул со всхлипом, но уже успокоенно…
— Спи и не думай о плохом… — Валентин уложил его и сам лег на свою кровать — ближнюю от двери. Не раздеваясь.
Юрик тихо поднялся, подошел к окну. Сел на подоконник, прислонился к косяку. Наверное, смотрел на луну. Или ждал чего-то? Валентин не стал окликать его. Уснул…
Утром телефон по-прежнему мертво молчал. Создавалась уже явно ненормальная обстановка. Инстинкт подсказывал даже какую-то опасность. И голос Валентина приобрел сдержанно-командирское звучание.
— Шамиль! Раздувай костер, испечете картошку. Я двигаюсь на шоссе. Я и… — Валентина словно толкнуло. — Юрик! — Он заметил, как опять ревниво напрягся Сопливик. Однако в разведке нужны не такие вот липучки, а деловые ребята постарше. Вроде Шамиля или Юрки. Но Шамиль должен остаться командиром здесь…
В лагерной кладовой нашлись два велосипеда (на одном раскатывал в свое время Мухобой). Валентин подкачал колеса, подогнал для Юрки седло, и они покатили по проселочной дороге — рядышком, по двум травянистым колеям.
Велосипеды были старые, да и путь — не асфальт. Но до шоссе не больше шести километров, и Валентин рассчитывал добраться самое большее за полчаса. Молча давили на педали. Только где-то на полпути притомившийся Юрик выдохнул:
— Давно не ездил на такой… бабкиной прялке… Это мой друг Филька Кукушкин так про свой велосипед говорит — «бабушкина прялка»… Он маленько на Женьку похож.
— Велосипед?!
— Филипп. Филька… — засмеялся Юрик.
— А… на какого Женьку? — не понял Валентин.
— Ну, на здешнего, на Протасова…
«На Сопливика!.. Значит, он — Протасов…»
Юрик сказал:
— Только Филипп побойчее… И не сирота…
— А у тебя какой велосипед? — спросил Валентин, чтобы сменить разговор. — Или никакого?
— У меня… боевая лошадь, — почему-то вздохнул Юрик. Видать, пошутил так.
И в этот момент им перегородил дорогу черно-белый полосатый шлагбаум. Которого здесь, в лесу, никогда не было.
С обочины шагнул навстречу парень в пятнистом облачении, в такой же кепке с большущим козырьком и полевой армейской кокардой. С маленьким автоматом под локтем.
— Куда?
— Туда, — сразу наливаясь раздражением в ответ на казарменный тон, сказал Валентин. — К шоссе, естественно.
— Не положено.
— Не положено, так положи… — не сдержался Валентин. — Позови начальника.
Парень пожал плечами, поправил под локтем короткоствольную машину. Дунул в сиплую дудку, вроде боцманской.
В кустах пряталась раскрашенная под плащ-палатку фанерная будка. Оттуда выбрался широкоплечий, черноусый. Тоже в камуфляже. Старше первого. У левого локтя нашиты четыре желтых квадратика, знак вместо погон. Мода сейчас такая пошла у всяких «спецов» и прочих пятнистых героев. Капитан, значит…
— Командир, пузом прут, — сказал часовой, хотя никто пузом не пер. — На шоссе им…
— Вертайте назад, — с зевком велел пятнистый капитан.
— С какой стати?
— С такой, что сказано…
— Сказано непонятно. — Валентин еле сдерживался. — Объясни тогда, где объезд.
— Нет никакого объезда! — Капитан зло зыркнул на бестолкового штатского. — Сиди дома и не рыпайся!
Ощущая за поясом «бергман», Валентин внятно проговорил:
— Ты не хами, генерал. На новобранцев можешь пасть разевать, а я не у тебя в гарнизоне…
Они встретились глазами. Капитан сказал негромко:
— Вот прикажу ребятам отвести в овраг и объяснить… Никто потом не найдет. Пацана только жаль…
— У меня их там еще одиннадцать! — гаркнул Валентин. — Без жратвы, без связи! Мне их вывозить надо! А вы…
— Вся страна без жратвы, — ухмыльнулся капитан. — Потерпите…
— Кто должен терпеть? Дети? Из-за того, что тут у вас идиотские учения или еще какая-то дурь?
— Тут зона, — вкрадчиво объяснил капитан. — Понял, фраер?
— Ну еще бы! — взвился Валентин. — Полномочий у вас всегда больше всех!.. А может, уже
— Доскребешь… — пообещал капитан и сузил глаза. А часовой поддернул автомат.
«Не знают, кретины, что мог бы их обоих положить на месте…» — эта мысль доставила Валентину некоторое удовольствие.
— Ладно, Юрик, поехали…
Метров через десять Валентин не выдержал, оглянулся.
— Жаль, мы не одни. Я бы показал тебе «объяснение в овраге», Гарнизонный герцог… Рожу твою усатую я запомню…
— Мотай, мотай, — отозвался капитан, уже спокойно.
Когда отъехали, Валентин сумрачно сказал Юрику:
— Фиговое дело. Если зону устроили, значит, кругом оцепление. Не выберемся.
— А чем это вызвано? — деловито спросил Юрик.
— А ч-черт их знает! Может, правда инопланетян боятся каких-нибудь. А может, переворот. Или просто господам военным силушку девать некуда, решили поиграть мускулами… Вот и тебя теперь никто здесь не найдет.
— Меня-то найдут, — откликнулся Юрик рассеянно.
Минут десять ехали молча. Уже недалеко от лагеря вдруг затрещало в березняке и прямо из чащи выскочил на дорогу легкий мотоцикл. С пятнистым седоком.
Это был не прежний солдат и не капитан. Молодой парнишка с автоматом за спиной, с непокрытой головой и запыленным лицом. Сдернул с багажника, бросил на дорогу рюкзак.
— Возьмите, здесь еда… Для себя собирал… И мотайте из вашего лагеря! Как можно быстрее! Скоро будет поздно! — Синие глаза парнишки резко блестели в пыли и загаре. — Уходите прямо сейчас, через болото! Там нет постов…
Волна вопросов готова была выплеснуться у Валентина. Однако он видел: парень «на нерве», вот-вот нажмет на педаль.
— Спасибо, служивый… Только скажи там своему капитану, что мы все равно…
— Да ничего я не скажу, я к ним не вернусь! А вы срывайтесь немедля!.. — И умчался напролом в березняк.
Валентин подхватил рюкзак, сунул руки под лямки.
— Жмем, Юрик…
И они нажали.
Слова дезертира «скоро будет поздно» засели в голове колючей щепкой. И все следующие действия Валентина диктовались только этим: непонятной, но близкой опасностью. Он был уверен, что солдатик не соврал…
— Шамиль! Собери всех… Немедленно!
Сбежались, столпились. Поняли: что-то неладно.
— Ребята, я принес еду, но сейчас некогда. Уходим! Сию минуту! Кто знает тропинки через болото — вперед!..
— А шмотки-то! — удивился Ласьен. — Здесь бросить?
— Куртки возьмите. А остальное потом заберут… Автобус придет… — Неизвестно было, сколько шагать, не до багажа тут…
— А куда пойдем? — спросил Шамиль.
— Главное — подальше. Так велено. Перейдем болото, будет видно…
— Разве ж его перейдешь… — вздохнул Кудрявость Номер Один. Больше, однако, никто не спорил.
…Шамиль пошел первым. Валентин замыкал цепочку, которая протянулась по тропинке среди рогоза и поросших осокой кочек. Перед ним шел Сопливик, а впереди Сопливика — Юрик.
Минут через пятнадцать Шамиль нерешительно остановился.
— Здесь теперь две тропинки. Я не знаю, по какой лучше…
И неожиданно двинулся вперед Сопливик. Раня ноги о режущие листья, обошел всех, стал рядом с Шамилем.
— Я знаю. Если через все болото, надо вот тут, по левой!
— Ну его, он нас утопит, — заявил приятель Ласьена Сенчик.
— Помолчи, Сено-Солома, — сказала Алена. — Женя, веди.
И Сопливик повел. Все дальше и дальше в болотную пустошь.
Высоко поднялось и пекло солнце. Нудно зудела невидимая мошкара. Не очень кусалась, но противно липла к лицу. Чавкало под ногами, иногда они увязали по щиколотку. Прыгали из-под ног не то лягушата, не то еще какие-то мелкие создания. Настюшка боялась и наконец объявила, что хочет обратно.
— Куда обратно-то, — сказал Крендель. — Гляди, лагеря почти не видать.
Все стали, оглянулись. Нет, лагерь был еще виден — в большом отдалении, за верхушками камыша и редкой ольхи… И вдруг донесся оттуда негромкий, повизгивающий звук моторов. Над постройками возникла (будто родилась прямо в знойном струящемся воздухе) пятерка вертолетов. Издалека они были похожи на летящих кузнечиков. Под каждым «кузнечиком» появились клубы лимонного дыма. Потянулись тяжелыми и распухающими колбасами. Дым этот (или газ? или аэрозоль?) начал быстро опускаться на лагерь «Аистенок», сливаясь в сплошную ярко-желтую пелену. Алена тихонько охнула.
— Валентин Валерьевич, что это?
— Наверно, химобработка, — сказал он. — От вредителей… А про нас забыли. Хорошо, что солдат предупредил…
— От вредителей? — усмехнулся Шамиль. — Или от инопланетян? И от нас заодно…
— Брось так шутить, — строго проговорил Валентин. Однако по спине прошел нехороший холодок. Несмотря на жару.
Потом шли еще около часа. Ребята измаялись совсем. Настюшку Валентин тащил на плечах. Гошку Понарошку вдруг решительно посадил себе не спину Юрик.
— Я ведь тяжелый, — неуверенно заспорил тот.
— Мы по очереди тебя потащим, — пообещал Шамиль.
Компания Ласьена попробовала было роптать.
— Ну, идите тогда обратно, — смело огрызнулся Сопливик. И объяснил, оглянувшись на Валентина: — Я ведь не без дороги веду. Тропинка-то не кончается. Значит, выведет из болота…
В самом деле! Должна же она куда-то привести…
Для начала привела тропинка на сухое место. На луг с высоким лиловым кипреем. Но скоро трава стала ниже, реже, в ней стали попадаться проплешины мелкого красноватого песка. И становились все шире. А потом… Валентин и не думал, что в здешних краях бывают такие места! Сплошной горячий от солнца песок. Широкие светло-кирпичного цвета барханы, над которыми воздух дрожал и колебался, как неспокойная прозрачная вода. Еще немного — и возникнет мираж.
Все как по команде бухнулись на песок, вытянули ноги. Всем отчаянно хотелось пить.
К счастью, нашелся в рюкзаке трехлитровый термос. В нем — холодная, с лимонным привкусом вода. Валентин дал каждому выпить по пластмассовому, свинченному с пробки стаканчику. Все хотели еще. Но Валентин понимал: надо оставить хоть по глоточку про запас.
— И не раскисайте, люди. Иначе и до ночи не доберемся до цивилизации.
— Где она, цивилизация-то? — простонал изнемогший Ласьен. — На всем горизонте пусто. Завел нас сопливый Сусанин…
И правда: над песком, над отдаленным болотом и перелесками — никаких следов жилья в дрожащем мареве.
— Будто на другой планете, — вздохнул Кудрявость.
— Или в Древнем Египте, — заметила Алена. — То болота, то пустыня… Только пирамид не видать.
Вместо пирамид и сфинксов, торчали из песка остатки ржавых экскаваторов. А когда двинулись дальше, стали часто попадаться разбитые гипсовые статуи. Только не мальчишек-пионеров, а взрослых. Безголовые, безногие и безрукие физкультурницы, шахтеры и колхозницы со снопами в охапках лежали и торчали там и тут. Может, специально их свезли сюда, чтобы раздробить и превратить в щебень?
Теперь брели не цепочкой, а кто как. Но Сопливик по-прежнему был впереди всех. Потом он подошел к Валентину.
— На песке следы, шкыдлы их оставили. Значит, впереди опять болото. Но там уже люди недалеко, шкыдлы не живут в полной глуши…
У Валентина гудела от солнца голова. Он посмотрел на Сопливика с полным непониманием.
Юрик шел рядом. Наклонился, взял горсть песка и, пересыпая его из ладони в ладонь, сказал задумчиво:
— Красные пески… Я и не думал, что они доходят сюда.
— О чем это ты? — через силу спросил Валентин.
— Это особый песок… Ночью в таких местах бывает очень холодно.
Пока, однако, было очень жарко. К счастью, показался за барханами низкий одноэтажный дом из желтого кирпича. Развалины. С неровными дырами на месте окон, без крыши. Но все же здесь не Саид-Хар, солнце стояло не у самого зенита, и в узкой тени стен можно было передохнуть.
В рюкзаке лежали две буханки хлеба и пять банок солдатских консервов — гречневая каша с мясом. Четыре из них — по банке на троих — Валентин с трудом вскрыл складным ножом, который прихватил из лагеря. Разделил.
— А сами-то вы? — заботливо сказала Алена.
— Я совершенно не хочу… — Он с трудом сжевал небольшую горбушку.
Впрочем, и остальные ели без охоты. После каши выпили по глотку (осталось на донышке) и растянулись в тени. Уснули. Все, кроме Юрика.
— Что ты там говорил про пески? — вспомнил Валентин.
— Я к тому, что надо отсюда выбраться до вечера…
Валентин вышел из развалин, достал и раздвинул трубу. Глянул по сторонам и вперед, в том направлении, которым шли. Там была полоска зелени, а за ней стоял длинный двухэтажный дом. Вполне жилого вида. Блестели стекла, торчали над крышей антенны. Казалось — вовсе не далеко. Двенадцатикратная труба, конечно, скрывала расстояние, но когда Валентин опустил ее, то и теперь смог разглядеть у горизонта, за темной чертой растительности, это белеющее на солнце здание.
Спали ребята часа два. И Валентин их, измотанных, изжаленных и поцарапанных, не будил. Только Юрику сказал про дом. Тот обрадовался, а потом тоже прикорнул у стены…
Сопливик проснулся первым. Взглянул на Валентина тревожно и вопросительно.
— Ты молодчина, Женька, — сказал Валентин. Он сидел привалившись к стене. — Ты нас вывел. Впереди жилье. Не близко еще, но теперь доберемся.
Сопливик заулыбался, на четвереньках подобрался к Валентину. Комочком пристроился рядом. Валентин подавил желание отодвинуться. Впрочем, от Сопливика пахло сейчас только нагретым песком…
— Дядь Валь… Ой, Валентин Валерьич, — вдруг заговорил Сопливик жарким шепотом. — Я вам признаться хочу…
— В чем?
— В одном… деле…
«Наверно, что кольцо от трубы стащил, — понял Валентин. — Вот ведь добрая душа. Все же мается угрызениями…»
— Говори, не бойся. Честное слово, я не рассержусь.
— Ага… Ой… — Он вздрогнул. Потому что один за другим стали просыпаться ребята. — Я тогда лучше потом. Ладно?
— Ну, потом так потом…
…Еще долго шли через пески. Мимо побитых скульптур и брошенных тракторов. Наконец песок стал перемешиваться с травой. Затем трава сделалась гуще и скоро совсем победила песчаные россыпи. Вновь потянулся луг — с высоким кипреем и бабочками, мерцающими в свете невысокого уже солнца. А вскоре опять началось болото. Словно сделали круг, вернувшись туда, откуда пришли.
Но похожим было лишь болото, а дом — совсем незнакомый. Длинный, двухэтажный, он белел за болотом уже недалеко.
Искать дорогу не пришлось. У подступа к камышам торчал шест, и к нему была прибита фанерка. На ней чернели стрелка и надпись: «Тропа». И в самом деле отыскалась тропа. Когда солнце стало скатываться в сизые облака у горизонта, Валентин и ребята оказались на сухом островке.
На этой земле и стоял облезлый дом с двумя рядами окон и аркой-проездом посредине.
Зачем арка и проезд? Не было здесь и намека на дорогу.
И почти сразу — по особой тишине, по глухоте запертых окон, по отсутствию тропинок — стало ясно, что дом пуст.
Но какой-то проблеск жизни в доме все-таки был. Над крыльцом одного из подъездов (а их было два) горела бледная лампочка. Впрочем, само по себе это казалось нелепым: свет был не нужен, краешек солнца еще высовывался из-за облака.
Лампочка была закреплена в верхней части эмалевого щитка с козырьком. Снизу по щитку дугой шла надпись: «Ул. Краснопесчаная». В центре чернела цифра 13.
Ну конечно! Именно тринадцать! В добавление ко всей предыдущей чертовщине… Если бы цифра 1, тогда еще понятно, а так… Где другие-то дома? Их должно быть в любом случае еще не менее дюжины!.. И при чем здесь «ул.», если дом одинешенек? И почему такое идиотство — «Краснопесчаная», если пески остались далеко, а кругом болото?.. Все та же болотная пустошь. И зудят комары…
Как и ожидалось, дом был полностью пуст. В комнатах и коридорах с застарелым запахом коммунального жилья валялась всякая рухлядь. В одной из каморок, рядом с пятнистым зеркалом, висел помятый круглый репродуктор из черной бумаги. Валентин раньше видел такие только в кино про Вторую мировую войну. На бумаге наросла серая пыль, снизу бахромой свисала паутина. Валентин машинально, чтобы сбить пыль, щелкнул по диффузору. Репродуктор проснулся и ясным комнатным голосом заговорил:
— …звестия этого дня. К сожалению, пока не дали результатов поиски автобуса, который должен был вернуться в Краснохолмск из лагеря «Аистенок» вчера вечером. Вероятность дорожного происшествия крайне мала, поскольку путевая служба сообщает, что за последние сутки аварий с автомашинами не было. Слухи о связи пропажи автобуса с появлением НЛО и прочими аномальными явлениями здравомыслящие люди не могут принять всерьез. Скорее всего, дети и во… — И заглох репродуктор намертво. Не ожил, сколько по нему ни щелкали снова, ни шевелили засиженный мухами крученый провод…
— Ищут все-таки, — успокоено сказала Алена.
— Автобус какой-то придумали, — буркнул Шамиль. — Дурью маются…
За спинами у других всхлипнул Илюшка. На него посмотрели, он успел отвернуться. По щекам бежали капли…
Ох, Илюшка ты Илюшка… Весь день он шагал неутомимо, но был молчаливый, угасший. Ничего не осталось от прежнего неунывающего Илюшки Митникова, общего любимца. Впрочем, любили его и сейчас и страдали за него, но как поможешь человеку?..
Ночевать решили здесь. На первом этаже отыскали просторную комнату — видимо, гостиную чьей-то бывшей большой квартиры. Тут стояли сразу три дивана. С них сняли и положили на пол спинки. На диванах можно было улечься по двое, на спинках — по одному. Старшие пошастали по другим квартирам. Притащили две вполне исправные раскладушки и несколько широких плюшевых портьер. Валентин и Юрик решили, что на этих портьерах они и будут спать. На полу…
Отыскали туалет, изрядно запущенный, но с кранами, из которых исправно текла вода, и со всей работающей техникой. Деталь немаловажная. (Крендель сказал: «А то, если в кустах сидеть, все это место комары сглодают». Алена слегка дала ему по шее.) Нашлась и кухня — тоже с кранами и даже с газовой плитой. Плита работала.
Открыли оставшиеся банки с консервами, почистили картошку, которую успели в лагере кинуть в рюкзак. Нашли на полках целые, не дырявые кастрюли и чайник (заварка и сахар тоже были в рюкзаке — спасибо солдатику). Занялись ужином…
Конечно, ходили на разведку и работали только старшие: Алена, Шамиль, Юрик и, как ни странно, Ласьен. Остальные, напившись воды из-под крана, полегли кто где успел. И Сопливик в том числе. Всех потом еле растолкали, чтобы заставить поесть.
Когда поужинали, за окнами было совсем темно. Улеглись снова. Теперь свалились и Алена, и Ласьен. Остались Валентин, Шамиль и Юрик.
— Непонятный дом какой-то, — беспокойно сказал Шамиль. — Кто здесь жил, почему ушел?.. Надо бы оставить на ночь дежурного…
— Я подежурю, — пообещал Юрик. — Я привык не спать по ночам… К тому же, мне кажется, сегодня меня найдут…
— Ночью? Здесь? — сонно удивился Шамиль.
— Да… Хотя я не знаю точно…
Это почему-то встревожило Валентина, однако не сильно: слишком он устал. Но он понимал, что не уснет.
— Я, Юрик, тоже подежурю. Вдвоем веселее… А ты, Шамиль, спи. Когда мы начнем валиться, разбудим тебя и еще кого-нибудь…
Шамиль уснул мгновенно.
Юрик предложил:
— Пойдем в соседнюю комнату. Там светлее, с той стороны луна поднялась. Может, и балкон есть, сядем там.
— Какой балкон? На первом-то этаже!
— Здесь всякое может быть… — вздохнул Юрик.
— Комары заедят…
— Когда
…Комаров и правда не было, хотя окно оказалось распахнутым настежь. Ртутный свет луны входил в него широким квадратным потоком. Балкона тоже не было. Но в чем-то Юрик оказался прав: окно смотрело на болотную пустошь не с первого, а со второго этажа.
— Опять чертовщина, — сказал Валентин почти без удивления.
Юрик отозвался спокойно:
— Такая здесь геометрия пространства. Бывает…
Налитой шар луны висел за окном. Он казался совсем близким. Чудилось, что можно ткнуть его пальцем — и тогда он лопнет, разом прольет все запасы жидкого тяжелого света на болотную пустошь, и каждая мохнатая кочка, все травинки и листья впитают в себя это белое свечение, холодно загорятся изнутри. А небо превратится в черную звездную дыру… Пока же небо оставалось зеленым, без проблеска звезд. Юрик сел с ногами на подоконник и превратился в черный силуэт. Лишь поблескивали коленки, да в волосах запуталось несколько лунных искр.
Валентин подтянул к окну тяжелое разлапистое кресло — от него, как от портьер, пахло пыльным плюшем. Устало провалился в скрипучую пружинистую мягкость. Но покоя не ощутил. Было в нем то же напряжение, что и в избыточном свете лунного шара.
Юрик не шевелился и ничего не говорил.
Валентин сказал, пряча за усмешкой неловкость и даже робость какую-то:
— Ну что, будем философски молчать? Или поболтаем?
Юрик не двинулся. Но вдруг проговорил негромко и полувопросительно:
— Валентин Валерьевич, а вы меня, значит, не узнаете…
— Я… н-нет… — Валентин сел прямо.
— А помните такую улицу — Ручейковый проезд? Я там в бочке рыбок ловил…
Валентин помолчал, отвалился на спинку кресла.
— Баатюшки мои… — наконец сказал он с ощущением, что судьба вяжет какой-то хитрый узел.
— Да, я тоже удивился… — Юрик завозился на подоконнике, посопел совсем по-ребячьи. — Но я вас сразу узнал, еще там, у костра. По бородке…
— Ну да, бородка все такая же, разве что с проседью… А тебя-то мне как было узнать? Был малыш, а сейчас уж… отрок… Постой! Тогда тебе было лет восемь, прошло еще столько же… Вроде пора уже в юношу превратиться, а?
— Мне было тогда шесть с половиной. А прошло… по-моему, семь. По крайней мере, там, где я живу… Тогда, в Ручейковом проезде, я выглядел старше, чем был. А теперь наоборот: скоро четырнадцать, а расту медленно. Да и неохота пока, по правде говоря. Успеется еще…
— Успеется… — вздохнул Валентин, пытаясь сообразить: сколько же все-таки на самом деле прошло лет? Запутался и сказал: — А я ведь искал тебя потом. И вот чертовщина: ни дома этого, ни улицы… Решил даже, что приснилось…
— Нет, не приснилось это… — с нерешительной ноткой разъяснил Юрик. — Просто… скол пространства. Такое бывает сейчас. Потому что период сейсмической нестабильности Кристалла. Вот грань с гранью и сошлись на меридиане…
Нервный холодок царапнул Валентина. И он спросил с нарочито равнодушным смешком:
— Что-что? Начинается фантастика, да?
Юрик сказал чуть виновато:
— Это не фантастика, а данность… Видимо, здесь еще не известна базисная теория Великого Кристалла, да?
Был единственный выход: беседовать, будто ничего не случилось. Не проявлять ни тревоги, ни нервной дрожи, ни недоверия. В конце концов, это же просто мальчик Юрик.
— Не знаю… По крайней мере, лично я ни про какой Великий Кристалл не слыхал…
— Тут вот какое дело… — Юрик заговорил свободно, без обычной мальчишеской сбивчивости. — Многие явления пространственно-временны́х структур можно объяснить лишь при одном условии: если принять за основу утверждение, что Вселенная обладает свойствами кристалла… Некоторые ученые считают, что кристалл этот вытянут в бесконечности, смыкается полюсами и образует Великое Кольцо Мироздания. Отсюда — идея замкнутости пространств и явление темпоральных колец. Но это в общем-то пока спорно… А вот что бесспорно. Число граней у кристалла бесконечно, и каждая грань — это не двухмерная плоскость, а объемный многомерный мир. Причем одно из измерений каждой грани — многовариантность развития данного мира… Я, наверное, бестолково говорю, да?
— Наоборот. Очень толково… Будто отличник на уроке…
Юрик хмыкнул:
— Потому что привык. Зачетов-то знаете сколько пришлось сдавать…
— Зачетов — где?
— В школе… А многовариантность развития… Ну, это когда в одном Краснохолмске есть Ручейковый проезд, а в другом его нет…
— Это что же… значит, существует множество Краснохолмсков? — довольно ровным тоном поинтересовался Валентин. Не удивляться так не удивляться. Верить так верить. В конце концов, была в словах мальчишки четкая логика…
— Краснохолмсков… их не много, конечно. Он один, только в разных вариантах…
— Ну и… значит, жители его тоже в разных вариантах? Я, например… В одном варианте сижу здесь, а в другом… скажем, лежу дома на диване и смотрю телевизор, потому что Господь уберег меня от визита в «Аистенок», будь он неладен…
— Я… не знаю, — как-то сдавленно сказал Юрик. — Это можно по-всякому думать. Тут даже ученые путаются и спорят, а я кто…
— А ты — кто? — вырвалось у Валентина.
— Я? — Юрик смешался. И вдруг хихикнул, меняя тон: — Отрок, вы же сами сказали.
Валентин заставил себя расслабиться. Усмехнулся:
— Ну, скажи тогда, отрок… поймал ты в тот раз золотую рыбку?
— Поймал… — почему-то невесело отозвался Юрик. — Дождался, когда солнечный блик зажегся, и вытащил сеткой.
— Ты… это серьезно?
— Вполне, — искренне сказал Юрик.
— Ну и… выполнила она желание?
Еще тише Юрик проговорил:
— Такая рыбка… она ведь не как в сказке… Чтобы желание исполнилось, надо ее… сжать в кулаке. До смерти… А она живая, не мог я. Носил в кармане, всегда с собой…
— Как в кармане? Она же должна жить в воде!
— Не-е… Это такая рыбка… раз в сутки обмокаешь в воду, и ей хватит. Завернешь в тряпочку, и она там спит потихоньку…
— Ну а как же… то твое желание? — не удержался Валентин. — Оно какое было?
— Желание-то? Поскорее домой вернуться… Меня ведь туда, в Ручейковый проезд, почти что силой сослали. Дома смута началась, вот отец и Учитель меня и сплавили от греха подальше. Чтобы жив остался… Учитель ведал Переход, и там, в Краснохолмске, у него был друг. Такой же старый дед…
— Юрик, а что за смута? И где это?
Он ожидал услышать про одно из мест вроде Саид-Хара. Но Юрик сказал будто через силу:
— В Юр-Танка-пале… Княжество такое. К югу от осевого меридиана, между Лазоревым морем и Дикой равниной…
Здесь, в загадочном доме, при этой ненатуральной луне, после всех странных событий, что уже случились, можно было поверить и не в такое. К тому же Валентин чуял: Юрик не врет. Другое дело — может, мальчишка придумал себе сказку и сам поверил в нее на сто процентов… Валентин спросил осторожно:
— И что? С той поры ты так и не вернулся и свое княжество?
— Ну почему же! — Юрик оживился. Сел на подоконник верхом — одна нога в комнате, другая снаружи. — Осенью Учитель прислал за мной. Потому что… — Он опять угас, заговорил вполголоса. — Отец умер, мне надо было заступать на княжение…
— Вот оно что! Значит, тебя… — «Значит, тебя недаром дразнили Князем те ребята», — чуть не сорвалось у Валентина.
Юрик понял моментально:
— Ну да. Как-то просочилось это… слух, кто я такой. Но они, конечно, не думали, что это по правде, не верили… Да ведь и вы не верите…
— Как же тебя зовут?
Он тихонько посопел опять.
— Так и зовут… Верховный князь Юр-Танка…
Валентин как бы провалился в воспоминание о «машине». О странном фильме, который машина пустила задом наперед и стерла потом. Это было как падение во сне. Как жутковатая догадка…
— Князь… А было в твоей жизни такое? Две конницы мчатся по дикому полю друг на друга, а ты идешь между ними, пеший, маленький. С белой шапкой в руке…
Он ощутил, как не только телом — всеми нервами дернулся к нему Юр-Танка.
— Было! Это был мятеж!.. Они изрубили бы друг друга все до одного. Я был на холме. Соскочил с Дики — это моя лошадь, — побежал между ними, шапку поднял. Древний такой обычай…
— Как же ты уцелел?
— Они не посмели. Передние остановили коней, хотя задние напирали… А я стою полумертвый от испуга. Рыжий Медведь подъехал, бросил меч. «Делай, князь, что хочешь…» Я говорю: «Ступай, я после решу…»
— И… что решил?
— А что я мог сам-то? Учитель всегда советовал. Он был самый главный маг во всей округе… Он всегда говорил: «Если есть хоть капелька возможности — не убивай. Потому что никому не ведомо, будет ли душа человеческая в другой жизни счастливее, чем в нынешней…» Ну, я и сказал Медведю: «Живи с миром. Служи, как служил отцу…»
— И он… не предал потом?
— Медведь-то? Не-е… Валентин Валерьич, а вы откуда знаете… ну, про этот случай на поле?
— Из компьютера… Темная история. Совершенно непонятная. Может, ты объяснишь?
Он поведал про все, что было с «машиной» и фильмом. Юрик — верховный князь Юр-Танка — сидел, уперевшись ладонями в освещенный луной подоконник, и покачивал ногами. А когда Валентин кончил, он сказал:
— Ну, тут, наверное, такая штука. Машина приняла вашу программу, но дополнительно зациклилась на идее многовариантности. Принялась писать самый реальный вариант и вычислила это событие. С мятежом… А может, ее энергополе как-то срезонировало с полем нашей грани… Есть целая наука — теория совмещенных полей… Вот и начала машина ломиться в наше пространство. Когда Кристалл неспокоен, бывают всякие аномалии…
— Ну, если так… Юрик, вот еще что непонятно… Ты не обижайся, я тебе верю, но как-то не стыкуется. Если судить по фильму, княжество-то у вас такое… Луки, копья, мечи. В общем, похоже на средневековье.
— Да так и есть, — охотно отозвался Юр-Танка. — Чего тут обижаться.
— А ты, князь, сам-то… не отрок феодальных времен, а? И даже не наш современный, а, можно сказать, «мальчик из будущего». Кино с таким названием было… Вон какие теории знаешь! И, если верить, сквозь пространства ходишь…
— Это верно, — со вздохом согласился верховный владыка и опять поболтал ногами. — Но я ведь не только князь. Я еще ученик школы Пограничников…
— А это что такое?
— Это… Тут надо опять долго объяснять.
— А ты попробуй. У тебя хорошо получается…
— Смеетесь, да? — слегка насупился он.
— Да что ты! Я серьезно… Если я что не так говорю, то это от удивления: столько всего открывается! Был мальчик Юрик, и вдруг…
— А я и есть мальчик Юрик, — простодушно сказал князь Юр-Танка. — В школе меня так и зовут… А школа — это… В общем, она расположена в узелке… Сейчас объясню. Вот если представить себе кристалл, то у него есть ребра на стыках граней, верно? А в пространственно-временно́й структуре Великого Кристалла эти ребра образуют осевые меридианы. И на них, как бусинки на нитках, в разных местах нанизаны сгустки многомерных полей. Это очень сложные поля — в них, будто в зародышах, запрограммированы все свойства кристаллической Вселенной. И потому в тех местах всегда есть что-нибудь такое… Ну, например, в Реттерберге — храм Девяти Щитов, на Якорном поле — застава Кронверк, в поселке Луговом — станция по изучению совмещенных пространств. А в Ново-Яртышском заповеднике есть обсерватория «Сфера», в ней тоже изучают… ну, все такое. И при ней — школа Пограничников. А Пограничники — это те ребята, которые умеют преодолевать межпространственные барьеры. То есть границы между пространствами…
— И ты, значит, умеешь?
— Иногда. Там, где знакомые места… Кое-что мне Учитель показал, а потом я отыскал башню с Вечным Маятником, она тоже на «узелке». От нее много разных путей… Особенно, если знаешь теорию Прямого Перехода…
— А ты знаешь?
— Я учу… Да дело даже не в теории, тут особый талант нужен! Вот Филька Кукушкин, мой друг, он в Луговом живет, так он вообще никаких теорий не знает и учить не хочет, а шастает чуть ли не по всем галактикам… Странно, что он до сих пор за мной не примчался. Неужели сюда ни один канал не ведет? Меня-то ведь занесло как-то…
— И ты не знаешь дороги домой?
Юр-Танка горько покачал головой.
— Не могу почуять Маятник. Кажется, вот-вот уже нервы лопнут и мозги закипят, а толку никакого…
— Но ведь ты был уже у нас! В Краснохолмске…
— Ну и что? Я и тогда не знал Перехода… Это Учитель… И наверное, это был даже не Переход, а путь по Дороге с выходом за пределы Кристалла. Как на Дорогу выйти, знает у нас теперь только Юкки, трубач… Он-то все равно меня найдет рано или поздно. Лишь бы ничего больше не случилось.
— А что случилось? Как ты вообще попал сюда… Юрик?
— Если хотите, я расскажу… Вы садитесь сюда, ближе. Тогда лучше все поймете. Даже увидите…
Валентин быстро сел на подоконник. Напротив князя.
— Дайте руку. Левую…
— Юрик, да она у меня покалеченная. Почти не чувствует…
— Ничего… — Валентин ощутил на запястье крепкие теплые пальцы мальчика. От них побежал по коже, по мышцам слабый щекочущий ток.
— Это было в ночном, — сказал Юрик. — Мы с ребятами коней пасли…
И Валентин увидел вдруг ночную степь, оранжевый огонь, почуял запахи южных трав и услыхал во тьме дыхание и неловкое топанье стреноженных лошадей… И с этой минуты хотя и понимал, что он — Валентин Волынов и что сидит на подоконнике в темной комнате, в то же время полностью ощущал себя мальчиком Юр-Танкой в степи на краю Дикой равнины.
…Теплый воздух нагретой за день степи отовсюду стекался к огню и накрывал ребят ласковыми волнами. А над костром он скучивался в горячий столб и вместе с искрами уносился к звездам. Луна еще не вставала, звезд в черном небе горело великое множество.
Кроме Юр-Танки, у костра сидели четверо: маленький командир трубачей Юкки, добродушный светлоголовой пастушонок Вашура, смуглый молчаливый Тэник и его девятилетний братишка Дём Рожок. Дём был самый маленький. Но это был не просто маленький брат, которого снисходительно взяли в ночное. Среди трубачей он пользовался славой. На медном своем рожке (а не на обычной сигнальной трубе, как у остальных) Дём выводил такие переливчатые и певучие сигналы, что его узнавали повсюду. Оттого и прозвище… Сейчас Дём Рожок один из всех не сидел спокойно. За спинами у других он крался к Вашуре, чтобы прыгнуть на него, зарычать и напугать. Вашура лежал на животе ближе всех к огню и длинной палкой поправлял горящие сучья.
Вашура был необидчивый и простодушный. По первому впечатлению — даже чересчур. И в этой компании оказался совсем недавно. Сперва некоторые удивлялись: что нашел Юр-Танка в этом бесхитростном парнишке? Вскоре оказалось, однако, что не так уж Вашура прост. Грамоту знает не хуже многих, а к тому же умеет говорить с кузнечиками и луговыми птахами. Мало того! Стало известно, что Вашура способен командовать собственной тенью, — та, послушная его шепоту, может двигаться отдельно от Вашуриного тела…
Уж коли мальчишка свою тень чует, как живого человека, мудрено ли ему почуять сопящего озорника, что крадется в недалеком сумраке? Конечно, Вашура притворно испугается и смешно завопит, когда Дём Рожок прыгнет. Но, если по правде, Вашуре не хочется возни, и потому внутри у него шевелится недовольство. Юр-Танка почувствовал это. Понял Вашуру и Тэник:
— Дёмыш, а ну, угомонись… Вот не сидится человеку ни днем, ни ночью…
Дём Рожок притих, надулся — наполовину притворно.
— Дёмик, или сюда, — примирительно сказал Юр-Танка. Тот подбежал на четвереньках. Приткнулся рядом.
— Смотри, Рожок, сколько звезд…
Не только Дём — все глянули на небо.
Даже сквозь желтые и зеленые пятна — следы от огня, что не сразу тают в глазах, — видно было, какими увесистыми гроздьями виснут над Дикой равниной звездные миры. Такое здесь, на Меридиане, случалось раза два в год. Небосводы двух или трех сопредельных граней сходились, будто прозрачные звездные карты накладывались друг на друга. И привычные контуры здешних созвездий ломались, путались, вбирая в себя множество «квартирантов» из других небес.
— Смотри, Дём, что получилось из созвездия Мельницы! Будто длинная шея и два глаза — белый и розовый. Как дракон Тор-Дуур… Знаешь сказку про Тор-Дуура и принцессу Наннут?
— Ага… А вот там, рядом с белым глазом, что за светлое пятнышко? Может, опять тарелка с пришельцами?
— Нет, что ты! Это целое скопление, завихрение такое из миллионов звезд. Просто оно очень далеко и кажется пятнышком… Это галактика Гельки Травушкина.
— Чья?
— Мальчик такой был в далекой стране. Он спасал от беды друзей, а сам погиб: сорвался с высоты и разбился. Но кое-кто говорит, что не разбился, потому что его не нашли. Будто бы, когда он ударился о Землю, вспыхнула вот эта галактика…
— Значит, он как Юхан Трубач? — тихонько спросил Дём.
— Юхан ведь не падал и не исчезал. Он до старости дожил, — подал со стороны голос Юкки. Он про Юхана все знал.
— Да я не про то… Я про то, что этот Гелька тоже спасал друзей…
— Многие спасали, Дём… А вот смотри. — Юр-Танка ладонями осторожно повернул голову Рожка. — Видишь три яркие звезды? Они называются Щит Великана. А левее верхней еще одна переливается, поменьше. Это — Яшка…
— Я знаю! Говорят, если поглядеть в увеличительную трубку, видно, что она двойная… Правда?
— Правда… Если в сильную трубу смотреть. В такую, что была у старого Учителя, а сейчас в Главной школе, в городе…
Дём повозился под боком и спросил нерешительно:
— Юр, а правда, что ты велел повесить за ноги одного наставника в школе, который нарушил твой приказ?
Юр-Танка засмеялся.
— Никто его не вешал. Просто я сказал Смотрителю всех школ, чтобы этого дурака прогнали. И вовсе не мой приказ он нарушил. Еще отец запретил наказывать в школах детей палками и прутьями…
— Старики говорят, что без битья учить нельзя, — робко вставил Вашура.
— На то они и старики, — заметил Тэник. — Они не слыхали о гранях и Меридианах. Сейчас другое время…
Дём опять повозился под боком у Юр-Танки.
— Я только не понимаю… Почему, если звезда двойная, имя такое… единичное: Яшка и только…
— Говорят, у этого Яшки был еще друг, это их общая звезда. Но имя одно, потому что Яшка зажегся первым…
— Значит, все люди потом превращаются в звезды, да?
Тэник сообщил издалека:
— Не все. Вредные и приставучие превращаются в козявок.
Дём показал брату язык, но это осталось незамеченным.
Совсем невысоко по сравнению со звездами — ниже, чем долетает арбалетная стрела, — прошли над головами два светящихся тела. Розовато-оранжевые. Снизу казалось — размером с дыню. На миг выбросили расходящиеся яркие лучи, высветили круглыми пятнами траву и стреноженных коней. Кони всхрапнули. Потом загадочные «летучки» быстро унеслись во тьму, и вдали посыпался в степь искристый дождик.
— Это звездные лодки? — прошептал Дём Рожок. — В них нездешние люди, да?
— По-всякому бывает, — вздохнул Юр-Танка. — В некоторых люди. Например, бывают совсем как мы. Приземлялись у «Сферы» и там в футбол играли с местными… А бывает, что на людей не похожи ничуть и не ясно, чего хотят… А есть, что это и не лодки вовсе, а живые светящиеся шары… Или вовсе непонятно что… Тысячи разных «летунов» бывают, ими все межзвездное пространство засеяно.
— Космический микромир, — сказал Тэник.
— Как это? — не понял Дём Рожок.
— Ну, вот спросил у Вашуры, сколько в траве всяких мошек, личинок, жучков-червячков. Называются одним словом «букашки», а на самом деле их тысячи не похожих. Так и в пространстве…
— Но букашки, они ведь бестолковые. А летучие пришельцы — разумные, — очень толково заспорил Дём.
Вашура сказал:
— Букашки, они тоже всякие. Бывают поумнее человека.
Тут Дём спорить не стал: Вашуре виднее. И спросил Рожок о другом:
— А вот это имя, Гелька Травушкин, оно что значит?
— Юкки, скажи, — попросил Юр-Танка. — Ты нездешние языки лучше всех знаешь.
Юкки родился не в этих местах. Он пришел в Юр-Танка-пал год назад, много побродив по сопредельным граням и всякого навидавшись на Дороге. Но сразу прижился и скоро полюбился трубачам и всему окружению князя… Сейчас он сидел близко от костра и казался медным в отсветах пламени. Тонкоплечий, светловолосый, полуголый — в одном только вышитом хоро-чопе вокруг бедер да с широкой перевязью трубы через плечо. Он помусолил палец, тронул укушенное случайной искрой плечо и, глядя в огонь, объяснил негромко:
— Гелька… ну, это будто «Капелька Солнца». А Травушкин… вроде как «Сын травы», только еще с ласковым таким оттенком…
— Как «Кукушкин»? — обрадованно вспомнил Дём про общего приятеля Филиппа, что частенько наведывался сюда из сопредельного Лугового.
— Н-ну… не совсем, — неуверенно сказал Юкки.
— Ты, Дёмище, помирился бы с Филькой-то, — вмешался Тэник. — Что вас мир не берет? До чего скандальные оба…
— Вспомнил! — возмутился Дём Рожок. — Да мы еще в том месяце помирились! Когда я ему рыжего петушка подарил, породы береговой сторож… Ой, вы слышите? Скачет кто-то!
— Небось Варг решил проведать… — сказал Юр-Танка, тоже уловив мягкие толчки копыт.
Вашура озабоченно заметил:
— Не с той стороны…
Заржали лошади — те, что паслись. Им ответили издалека кони незнакомцев. Топот становился отчетливей…
И вот неподалеку от огня остановились трое. Отблески заиграли на шлемах и панцирях, на медных бляшках сбруи.
У костра выжидательно молчали. Дём теснее прижался к Юр-Танке. Тот накрыл его плечи своей курткой-капитанкой, подаренной мальчишками из Реттерберга. С курткой Юр-Танка не расставался: там в боковом кармане, укутанная во влажную тряпицу, всегда лежала Золотинка…
Двое всадников остались на границе света, третий подъехал ближе. Шлем с медной щипастой опояской и кольчужным назатыльником заблестел сильнее. Лицо всадника было узкое, тонкие усы шнурками висели ниже подбородка. На концах их качались жемчужные шарики — это была мода богатых степных жителей.
Наклонив шлем, всадник сказал голосом высоким, но не чистым, с сипловатостью:
— Не лгут ли мои глаза? Сам верховный владыка Юр-Танка-пала со други своя?
— Не лгут твои глаза, Сатта-Нар, — отозвался Юр-Танка с еле заметной ноткой неприязни. — Давно ли в здешних краях? Не слыхать было о тебе…
— Давно, князь, давно… Твоя конная разведка плохо рыщет по степи, не доносит вовремя, что творится в округе.
Юр-Танка чуть зевнул:
— Моя разведка вообще не рыщет… Зачем? Степь велика, место есть всем, пусть живет кто хочет…
— Ты добр, князь…
— Просто я стараюсь не быть жадным, Сатта-Нар, — усмехнулся Юр-Танка. — Учитель говорил: желать земли больше, чем надо для жизни, — это желать крови…
— Учитель был мудр, — согласился Сатта-Нар (а конь его нервно переступал, будто чуял тревогу). — Говорят, он и тебя, князь, научил многим хитростям. В том числе и нездешним. А?
Тэник нетерпеливо двинулся в ответ на дерзость, Юр-Танка движением ладони удержал его.
— Многому научил, дэк…
Дэк — это было вроде титула. Так называли князьков, которые уходили за пределы Юр-Танка-пала и основывали независимые поселения. Или жили в кочевых станах. Сатта-Нар прежде был вассалом Рыжего Медведя, потом ушел…
— Оно и видно, — продолжал Сатта-Нар. — Видно и слышно. Много слухов ходит о всяких чудесах в Юр-Танка-пале. Говорят, что и обычаи стал забывать князь…
— Смотря какие, — зевнул Юр-Танка.
— Всякие… Отменил налог со свадеб и обучения грамоте. Простым людям позволил волосы стричь, как именитым, и одеваться по-пестрому да по-иноземному…
— Ну и кому худо стало? — засмеялся Юр-Танка.
— Кой-кому худо, коли ропщут… Вот и сам, гляжу, не по-нашему обряжен, князь. В сорочке без ворота да с голыми ногами, будто простой мальчишка с приморской деревни…
Юр-Танка был в шортах и майке с рисунком парусника, купленных в поселковой лавке, в Луговом. Тэник и Дём, кстати, выглядели почти так же. Только Вашура — в холщовой рубахе…
— А я и есть сейчас простой мальчишка, — опять посмеялся Юр-Танка. — Видишь, коней пасу. Не каждый день в Думном круге мозги напрягать, пускай Круг сам дела решает, люди там умные, при отце еще правили…
— Говорят, ты из простого народа выборных в Круг ввел… — гнул свое Сатта-Нар…
— Опять же не так это, дэк. Отец еще ввел. А я лишь подтвердил… Да тебе-то что за дело? Или в степи кто задевает вашу волю? Скажи…
— Видишь, как заговорил! Хоть и простым хочет быть, а все равно князь…
— А коли видишь князя, так спешься да шлем сними! — не выдержал Тэник. — Одичал совсем среди пустошей, да?
Сатта-Нар качком головы сбросил шлем на ладонь.
— Прошу прощения, верховный Юр-Танка. Не смел сойти с коня, чтобы ты не решил, будто хочу сесть у огня без приглашения.
— Иди садись…
— Сердце мое тает от благодарности… — Дэк спешился, присел на корточки у костра, но не так близко, как остальные, соблюдал этикет.
— Я смотрю, князь, вы одни, без охранения. Не боишься?
— Чего бояться? Разве война?
— В степи всегда война, — уклончиво отозвался Сатта-Нар.
— Но не с мальчишками же! — звонко сказал Юкки. — Да еще в получасе неспешной ходьбы от церкви Матери Всех Живущих! Опомнись, дэк! Все Южные земли поклялись не обнажать меча на приграничье в Дикой равнине…
— Все ли?.. — сказал Сатта-Нар. — А что до мальчишек, то князь всегда князь. Для всякого непокорного — желанная добыча. И потому негоже верховному владыке, будто безродному пастуху, ночевать в поле с маленькими приятелями.
Юр-Танка сказал отчетливо:
— Для того ли ты зван к огню, дэк, чтобы учить князя?
Сатта-Нар склонил голову. Жемчужины на усах качались и сильно светились.
— Прости, верховный. Забота о тебе толкает меня на такие речи.
— О себе позаботился бы… — буркнул под локтем у Юр-Танки Дём Рожок.
— У тебя есть еще, что сказать мне, дэк? — совсем уже по княжески произнес Юр-Танка.
Обычай требовал от Сатта-Нара после этого встать и, пятясь, кланяясь, отступить к коню. И оттуда уже просить позволения себе и своим людям покинуть князя. Но Сатта-Нар, не подымаясь, проговорил вкрадчиво:
— У меня еще два слова, верховный. Нижайшая просьба…
— Говори.
— Не окажет ли князь безродному дэку великую честь, не захочет ли посетить стан Сатта-Нара и его людей. Мы устроили бы великий пир, конные состязания и веселые игры всяких ловкачей и фокусников…
— Благодарю, дэк. Может, когда-нибудь и заеду.
— Сейчас, князь, — тихо, не поднимая головы, но уже без почтения сказал Сатта-Нар. — У меня и конь с собой запасной. Отличный конь, под стать князю… Поехали, владыка Юр-Танка-пала. Мальчики и без тебя попасут коней…
Юр-Танка глянул на Сатта-Нара. Они встретились глазами.
— Ты настойчив, дэк. Но я вынужден отказаться. Сейчас не время… Да и не хочется, говоря по правде.
Сатта-Нар, не вставая, надел шлем.
— Княжеская доля нелегкая, верховный. Не всегда приходится делать что хочешь. К тому же в стане свои законы…
Тихо стало. Лишь кони переступали в траве.
— Это что же? Ты берешь меня в заложники, Сатта-Нар?
Тот покачал головой (закачались и шарики-жемчужины).
— Зачем так? В гости зову, князь! Ты расскажешь о новых обычаях нашим темным людям… А заодно поможешь мне договориться с Рыжим Медведем да с вашим Думным кругом о пастбищах в Заовражье… Медведь и Круг будут сговорчивее, когда узнают, что князь Юр-Танка гостит у Сатта-Нара…
Юкки резко шевельнул на плече перевязь трубы.
— Не вздумай затрубить, мальчик! — вскинулся Сатта-Нар. — У моих людей арбалеты на взводе. Не дай Бог, дрогнет рука…
Юр-Танка и все другие знали, что Юкки не будет трубить. Что он уже надавил кнопку вшитого в перевязь микропередатчика и что десятка Варга уже выскочила из недалекой балки и в намет идет над травами.
Сатта-Нар толчком поднялся.
— Так что же, князь? Сам пойдешь?..
— Всадники, дэк! — закричал один из тех, что держались в тени.
Сатта-Нар, будто сорванный арбалетной тягой, рванулся к коню. Взлетел в седло. Заржали и вздыбились лошади.
— Еще встретимся, князь! — И пропали. Только что-то щелкнуло, свистнуло в темноте. И раздался слабый вскрик.
Юр-Танка обернулся.
Юкки лежал на боку, вытянув одну руку. Пальцы медленно сжимались. В левой стороне груди рядом с перевязью торчала толстая арбалетная стрела с черным пером.
То, что было дальше, уложилось в минуту. И кончилось еще до того, как подскакали и понеслись дальше, в степь за Сатта-Наром, конники Варга.
Юр-Танка машинально сорвал с Дёма куртку и прямо через костер прыгнул к Юкки. У того из приоткрытых губ еще выходил воздух, но смотрел Юкки уже стеклянно.
Юр-Танка упал на колени. Суетливо нашарил в кармане тряпицу с Золотинкой. Заплакал:
«Помоги…»
«Я помогу», — неслышно отдалось через ладонь.
«У него стрела…»
«Я знаю, я помогу. Но учти — будет страшно…»
«Пусть!»
«Он уже мертв. Удар по некротическому полю дает большую волну. Тебя забросит неведомо куда…»
«Пусть! Я выберусь! — плакал Юр-Танка. — Только спаси!»
«Выдерни стрелу. Что будет, если он оживет со стрелой…»
Юкки пробило навылет. Зазубренный наконечник и часть древка торчали у него под лопаткой. Не выдернуть просто так…
Лица ребят Юр-Танка видел смутно, голосов не слышал совсем. В ушах свистело и выло горе. Стонала боль, которая перед этим прожгла Юкки. Пачкая пальцы в крови, Юр-Танка обломил наконечник. Потянул стрелу за хвостовое оперение. Она выскочила из груди, чмокнув, как поршень. Толчком выбросило кровь. Юкки завалился на спину, вверх подбородком…
«Загадывай!» — приказала Золотинка.
«Хочу, чтобы он был живой! И чтобы ни следа от раны!»
«След все же останется…»
«Пусть неопасный…»
«Хорошо. Жми!»
«Прости меня, Золотинка…»
«Жми! Для того я на свете…»
Он стиснул влажную тряпицу со всей силой отчаяния. Ощутил, как в ткани хрустнули крошечные косточки… И сразу исчезло кровяное пятно вокруг черной дырки на груди у Юкки. И само отверстие закрылось, заросло красным бугорком. Юкки прикрыл стеклянные глаза, поморщился, опять поднял веки. Глянул уже осмысленно, шевельнул губами, попытался сесть…
Это — последнее, что успел заметить Юр-Танка. Холодная тьма налетела упругим вихрем, ударила, сбила с ног, бросила в бездомный, пугающий жуткий падением провал…
Когда Юр-Танка очнулся и встал, в небе уже стояла луна. Тяжелая, белая. Не было видно ни ребят, ни огней, ни лошадей… И вообще это была не степь. Скорее болотная пустошь. Искрились зеркальца воды. Кричали лягушки. Кто-то шастал в осоке.
Юр-Танка в лужице отмыл от крови пальцы. Выпрямился. Как бы там ни было, а он испытывал счастье. Пусть вперемежку с горечью, но счастье. Юкки жив, остальное наладится. А ко всяким приключениям не привыкать. Он поднял из травы тряпицу с Золотинкой. Боязливо развернул. Рыбка была мертвая и уже сухая. Как осенний листик. Юр-Танка завернул ее опять, сунул в карман на шортах. Был он теперь без куртки, она осталась там, у костра… А здесь — зябко, не то что в степи…
Юр-Танка оглянулся. Неподалеку виднелись темные строения, между ними плясал оранжевый огонек. Тоже костер?
Он пошел на этот огонек. И скоро увидел сидящих у костра ребят и человека с бородкой. А поодаль, на плоской горке с цветами, — белую фигурку трубача с перевязанным коленом…
У огня шла беседа. Говорили на том языке, что в Луговом, у Фильки Кукушкина, и в «Сфере». Юр-Танка шагнул ближе и сказал:
— Здравствуйте.
— Вот так я и попал к вам, — сказал он. И отпустил руку Валентина.
Тот очнулся. Лишь сейчас осознал опять, что он — не мальчик Юр-Танка, а Валентин Волынов. И еще… что рука, хранящая тепло мальчишеских пальцев, ожила…
Да, ожила!
Пальцы сгибались и разгибались! По ним бежали игольчатые мурашки! Это что же? Еще одно чудо?
— Смотри-ка… Ты, выходит, и руку мне вылечил…
Юр-Танка не удивился.
— Это бывает. Это я даже не нарочно. Просто резонанс биополя…
«Не сглазить бы», — подумал Валентин. Опять пошевелил пальцами. И нарочно увел разговор от руки, спросил первое, что пришло в голову:
— Значит, эти рыбки разговаривают?
— Только в самый решительный момент. В последний… Да это и не разговор, а как бы… ну, мысленный обмен информацией. Ведь по сути дела, что такое рыбка? Это колоссальный накопитель энергии, который моментально отзывается на заданную программу. В нем все готово, чтобы программа возникла от человеческого желания и сразу исполнилась… И конечно, информация там заложена, много всякой… На молекулярном уровне.
— В рыбке?.. То есть в накопителе?
— Ну да… Рыбка — это, можно сказать, тот же критта-холо, только живой…
— А что такое это… критта…
— Критта-холо… Ну, это такая штучка. Небольшая. Волшебный талисман. Он может быть в разном виде, мелочь какая-нибудь. Пробка от бутылки, денежка, значок, куколка. В общем, чтобы можно было в кармане таскать… Это еще с давних времен повелось, в разных краях. Обычай такой…
— Я, признаться, не совсем понимаю, — сказал Валентин.
— Ну, вспомните! Разве у вас в детстве не было какой-нибудь штучки на счастье? Или для охраны от беды? Вот если, например, урок не выучил, сожмешь эту штучку в кармане и просишь: «Сделай, чтоб не вызывали…»
— Неужели и у вас в княжестве такие же обычаи? — усмехнулся Валентин.
— Мне про это Филька Кукушкин рассказывал, который из Лугового… У них грань похожа не здешнюю, только более открытая, связанная с другими…
— У меня талисмана не было, — вздохнул Валентин. — У Сашки, у моего друга, был, по-моему. Крошечный такой кольцевой подшипник с шариками. Он его постоянно в пальцах вертел. А один раз потерял, так весь прямо как побитый ходил. Пока я ему эту игрушку не отыскал в щели между половиц. Магнитом вытянул… Вот он радовался!
— Вот видите!
— Но при чем тут волшебство? Это же так… привычка и самовнушение.
— Да, если обычный холо. А если…
— Что обычный? — удивленно перебил Валентин.
— Холо… или йхоло. На разных гранях в разные времена по-всякому называли. В Реттерберге, например, просто оло… Это ребячий талисман. Но бывает еще критта-холо. Талисман, который заряжен энергией взаимопроникающих полей Великого Кристалла… Этих критта-холо всего два десятка известно. Ходят, например, по рукам несколько старинных монеток с профилем трубача Юхана. Или самопишущий карандашик-огрызок, тоже критта-холо. А раньше, в древности, у арабов это были кувшины и лампы. В замкнутом латунном пространстве энергия держится замечательно. Вот и пошли сказки про джинов… А на Полуострове (это название страны такое — Полуостров) у мальчишек водился говорящий кристаллик — Яшка. Только он потом улетел и превратился в звезду…
— Чудеса твои, Господи… — без всякой насмешки и недоверия сказал Валентин…
— Ага, — совершенно по-простецки согласился Юр-Танка. Будто речь шла о вещах самых обычных. Шмыгнул ноздрей, сильно согнулся, вытер нос о коленку и объяснил с виноватинкой и досадой: — Главное, не всегда сразу поймешь, что у тебя в руках критта-холо. Он ведь себя никак не проявляет, если не умеешь обращаться… Вот, например, давно ходила среди командоров медная пуговица. Ну, обыкновенная, с морского мундира, на ней якоря, шпага и солнышко. Обычно ее на шнурке носили, на шее, как амулет. И до недавней поры никто не знал, что она тоже… Думали — просто знак отличия командоров.
— А что это такое? Кто такие командоры?
Юр-Танка глянул укоризненно. И в то же время — с чисто ребячьей подначкой:
— Ну и глушь тут у вас! Даже про командоров не знаете.
Валентин слегка обиделся за свою «грань».
— Может, это просто я не знаю. Такой вот необразованный…
Юр-Танка сказал серьезно:
— Да нет, если бы до ваших краев дошло, вы знали бы в первую очередь…
— Почему?
— Командоры — это… В общем, это еще с древних времен идет. Они, конечно, и не назывались раньше командорами. Просто были люди, которые защищали детей. Во время всяких несчастий, эпидемий, войн. Они вообще хранители от всякого зла. Они говорили, что именно в детях надежда на хорошее будущее. Взрослые теряют способность делать необыкновенное, а дети могут. Вот и надо их беречь для спасения человечества.
— Это что же? Общество такое? Орден? — заинтересованно спросил Валентин.
— Не знаю… Иногда в разных местах возникают командорские дружины. Но даже не в этом дело…
— А в чем же?
— Наверное, в самой идее, — совсем по-взрослому отозвался князь.
— Но идею-то надо осуществлять…
— Вот и осуществляют. По мере сил, — тем же тоном сказал Юр-Танка.
— А все-таки почему «командоры»? Как-то не вяжется это… с заботой о маленьких. Каменный гость вспоминается, этакая зловещая фигура…
— Пушкин тут ни при чем, — оживился Юр-Танка. (Начитанный оказался средневековый пацаненок, юный владыка феодального княжества; и, значит, на многих гранях Великого Кристалла известны были творения Пушкина.) — Командорами их стали звать, наверно, со времени капитан-командора Красса. Был в истории Западной Федерации такой морской офицер. Он, говорят, приютил у себя бездомного пленного мальчишку. Во время войны… Они подружились, а потом этот капитан то ли эскадру для защиты детей создал, то ли еще что-то. В общем, жизнь посвятил… Это не совсем ясная история. Знаю только, что с мальчишкой они сперва были врагами, и тот спас от Красса свой родной город…
— Как трубач Юхан?
— Да… Красс хотел обстрелять город Реттерхальм с броненосца, а мальчик заманил корабль на мель и что-то навредил в орудии… Таких историй про Хранителей много…
— Историй — про кого?
— Хранители — это такие люди… И ребята, и взрослые — те, кто спасал людей от всяческих бед. В разных краях про них много разных легенд. Кое-где им даже храмы ставят. Так и говорят иногда — Святые Хранители. Считается, что они и сейчас сохраняют чудесную силу…
— То есть это религия такая?
— Ну… не совсем. В Хранителей верят люди разных религий. И даже такие, кто в Бога не верит.
Валентин скользнул глазом по тоненькой цепочке на мальчишкиной шее. Мелкие колечки серебрились под луной. То, что висело на цепочке, было спрятано под майкой.
— А ты… — сказал Валентин со спокойной осторожностью, — веришь в Бога?
Юр-Танка медленно поднял взгляд.
— А почему вы спрашиваете?
— У тебя образок на шее. Или это амулет? Или… может быть, критта-холо?
Мальчик сидел не двигаясь, и Валентин уже пожалел о вопросе. Но, вдруг завздыхав и зашевелившись, Юр-Танка вытащил из-под майки медальон. Положил на ладонь и показал Валентину. Под лунным лучом сверкнула цветная эмаль, и Валентин увидел склоненные друг к другу женскую и детскую головки. Как на тетушкином серебряном образке… Но разглядеть он не успел, Юр-Танка повернул медальон к себе. Сказал тихо:
— Это мамин образок… Мамы давно уже нет, а он… вот…
— Ты меня извини… — выдохнул Валентин.
— Да за что же… — Юр-Танка поднес образок ближе к лицу. Может, чтобы прикрыть от Валентина заблестевшие глаза. И сказал совсем уже еле слышно: — Это старинная работа. Очень тонкая, сразу не разглядишь… А я попросил наших мастеров списать с него большой образ. У нас есть хорошие мастера. Они так и сделали. И поставили этот образ в церкви Матери Всех Живущих. Это на Дикой равнине церковь построена, на пограничной полосе, чтобы никто больше не воевал там…
— И не воюют?
— Там — нет. В других местах бывает, конечно, я же говорил…
— Я все время задаю дурацкие вопросы. Ты извини…
— Да нисколько они не дурацкие, — искренне сказал Юр-Танка. Спрятал образок под майку. Притих и объяснил со вздохом: — Обыкновенные вопросы. Только… не на каждый можно просто ответить… — Он тыльной стороной ладони провел по глазам и под носом. — Вот вы спросили: «Веришь ли в Бога»… Ну конечно! По-моему, в душе каждый человек верует, хотя бы капельку… Одни меньше, другие больше. А чтобы верить полностью… Ну нет, полностью — это можно, это сколько угодно. Но… я не знаю, как сказать…
Валентин помялся. Он тоже не знал, что хочет мальчик Юр-Танка.
— Ну, чтобы понять, что такое Бог… ага, вот!
— У вас в княжестве христианская вера, так ведь?
— Есть такие, кто поклоняются Солнцу. Но в основном христиане. Эта вера — по многим граням…
— И вера в Хранителей, ты говоришь, тоже… Одно другому не мешает?
— По-моему, нисколько… Я про это один раз с отцом Дмитрием говорил. Это священник в Луговом, они с Филиппом Кукушкиным друзья. Хороший такой дядька, он даже в футбол играет с мальчишками, если старухи не видят… Вот мы один раз про все эти дела, про веру заговорили, и я сказал, что Христос, по-моему, самый главный Хранитель. А отец Дмитрий: «Не кощунствуй, чадо, Христос есть Господь Бог, явившийся людям в человеческой сущности, а Хранители — простые люди, хотя чистые душой, и смелые, и творящие добро по воле Божьей…» А я говорю: «Ну а сам Господь, если он творил добро среди людей по своей воле, разве он не Хранитель?»
— А что же отец Дмитрий?
— А ничего… Только волосы мне взлохматил…
— Сложные это все вопросы, — как бы заступился перед отцом Дмитрием за мальчишку Валентин.
— Ага… — Юр-Танка опять потерся носом о колено.
За окном нерешительно прокричали и смолкли лягушки. Трещал ночной кузнечик. Луна, готовая лопнуть от тяжести ртутного света, висела над косматой пустошью. Валентин посмотрел на луну, послушал кузнечика и спросил:
— А командоры… они, значит, тоже относятся к Хранителям? Раз охраняют детей…
— Не все, только самые знаменитые. Хранитель — это… ну как бы уже посмертное звание. Надо, чтобы его присвоили. За всякие героические дела…
— А кто присваивает?
— Не знаю…
— А… почему ты решил, что я должен знать про командоров? Помнишь, ты сказал?
— Ну… вы ведь тоже… как командор. Бережете нас…
— Ох, милый мой, ты и сказал!.. — горько выдохнул Валентин. — Чтобы командором стать, надо быть, видимо, чуть ли не святым. А на мне грехов…
— Святых людей не бывает, — опять по-взрослому отозвался Юр-Танка. — И грехов хватает у каждого… Командор Красс тоже был всякий. Военный же, крови сколько на нем… А потом…
— Кровь, когда в бою, это одно… а если совесть не чиста… — не сдержался Валентин.
А Юр-Танка сказал просто и с печалью:
— А у кого она чиста? Наверно, так не бывает.
— По-моему, бывает. Вот ты такой, например, — уверенно сказал Валентин.
Юр-Танка мотнул головой:
— Не-е… Все время что-нибудь скребет…
— Тебя-то? — не поверил Валентин. Однако тут же подумал: «Хотя он ведь князь. Пускай маленький, а все равно… У какого владыки совесть без пятнышек?»
Но Юр-Танка сказал о другом. Совсем по-ребячьи:
— Золотинку вот жалко… Была живая, а пришлось погубить.
Валентин вспомнил, как хрустнули рыбьи косточки. Еле удержался, чтобы не поморщиться.
— Но не было же другого выхода!
— Конечно, — кивнул Юр-Танка. — Только все равно жалко… И главное, она знала заранее. И ей было больно… наверно…
— Может, и не было… — неуверенно сказал Валентин. — Она же волшебная…
Юр-Танка снова завозился, вытащил из кармана на шортах белую свернутую тряпицу.
— Я ее до сих пор с собой ношу… Сперва думал: вдруг оживет, раз волшебная. Не надо, чтобы желание выполняла, пусть просто сделалась бы живой… Да нет уж… — Он развернул тряпочку. Мертвая рыбка размером чуть больше пятака была сухая, как чешуйка.
— Давайте похороним ее, — шепотом сказал Юр-Танка. — А то как-то… жалко даже такую…
— Давай, — тоже шепотом согласился Валентин. — А где?
— Вон там где-нибудь. Среди кустов… — Юр-Танка кивнул в сторону болота, где чернели заросли и ярко искрились лунные зеркальца воды. Потом посмотрел вниз. — Глядите-ка, здесь и ступеньки есть! Будто нарочно для нас!
И правда, рядом с окном тянулась узкая железная лесенка, вроде пожарной.
— Ты спустись, закопай рыбку. Вот возьми это… — Валентин дал Юр-Танке складной нож. — А я здесь побуду. Негоже двоим уходить с поста…
— Хорошо… — подумав немного, прошептал Юр-Танка. Встал на подоконнике. Взялся за косяк, потянулся к лесенке.
— Постой! — Валентин представил, как мальчишка уйдет вон туда, в косматую темноту, и… мало ли что! Вдруг исчезнет непостижимо и таинственно, как появился. Или просто угодит в трясину, в яму какую-нибудь… Страх за Юр-Танку стал сильнее, чем за спящих в соседней комнате ребят. С ними-то что сделается? Дрыхнут без задних ног. А князь… Мелькнуло даже: «Что, если там его караулят враги?!»
— Давай вдвоем! Я думаю, ничего здесь не случится за десять минут… — Валентин решительно опередил Юр-Танку и ступил на заржавленную, пахнущую теплым железом лесенку. Стал спускаться. С удовольствием чувствовал, как послушна вылеченная рука. Юр-Танка спешил за ним. Чешуйки ржавчины сыпались Валентину на волосы.
Лесенка обрывалась метрах в двух от земли. Валентин прыгнул, принял на руки легонького Юр-Танку, поставил в мятую высокую траву.
— Спасибо, — тихонько сказал Юр-Танка.
«А ведь один-то он побаивался идти, — понял Валентин. — Мальчонка же, хоть и верховный владыка…»
По заросшему двору они направились к темному краю болота. Валентин оглянулся. Дом, освещенный луной, выглядел новым, только что побеленным. Почему-то казалось, что он стал длиннее и слегка изогнулся дугой, словно хотел обнять площадь двора. Что только не почудится при таком вот ночном светиле!.. Лунные блики горели в рядах черных стекол. На миг потускнели и зажглись опять. Это скользнуло в небе марлевое облачко. Оно словно умыло луну, та избавилась от своей ртутной тяжести, сияла теперь легко и чисто.
Начались кусты — жесткие, с влажными твердыми листьями. Сперва небольшие, потом выше, гуще. Юр-Танка решительно ломился сквозь них, но часто оглядывался на Валентина. Потом опять открылась поляна. Маленькая, уже у самого болота — с трех сторон заросли ольхи, а впереди — тростник, мохнатые кочки и проблески воды.
— Давайте вот здесь, — прошептал Юр-Танка.
— Давай… — Валентин взял у Юр-Танки нож, встал коленями в траву. Она была сырая, брюки сразу промокли. Валентин вырезал ножом и отвалил квадрат дерна, вырыл ямку. Юр-Танка сидел рядом на корточках и тихо дышал. Затем уложил завернутую в тряпицу рыбку в ямку. Попросил:
— Дайте, я сам… — Взял нож, сгреб лезвием землю в ямку, заровнял ее ладонью. Уложил на место дерн.
— Вот, все… — Он встал, вытер о шорты ладони и нож и вздрогнул, резко обернулся, выдвинув перед собой сильно заблестевшее лезвие.
Валентин тоже вздрогнул. Потому что сильно зашумело, завозилось что-то в кустах. И отделился от них, выполз под луну темный ком, словно часть этих косматых зарослей и сумрака.
Юр-Танка сперва прижался так, что его плечо твердым кубиком въехало Валентину под ребро. Но тут же мальчишка охнул — уже безбоязненно, весело. Шагнул к непонятному гостю, присел перед ним.
Существо было похоже на небольшого мохнатого осьминога с толстыми короткими щупальцами. Или на обросший шерстью пенек. В его верхней части сквозь клочья шкуры смотрели светящиеся кошачьи глазки… Инопланетянин?
Юр-Танка быстро оглянулся на Валентина:
— Это чука! Значит, они и здесь водятся! Как у нас! Значит, где-то есть канал…
Сердце у Валентина все еще бухало от неожиданности. «Какой канал?» — хотел спросить он, чтобы спокойной интонацией унять это буханье. Но чука вдруг зачиркал, защебетал, и Юр-Танка ответил ему на том же птичьем языке. И объяснил:
— Он здоровается. Говорит: «Не пугайтесь»…
— Ну, не так уж мы и перепугались, — неловко хмыкнул Валентин.
— Ага… Чуки, они хорошие. Только они людей стесняются, особенно взрослых… Но этот все же не такой боязливый, он раньше в доме жил.
Чука вдруг заговорил голоском простуженного старичка лилипута, причем лилипута иностранца, который с трудом подбирает русские слова:
— Я… видите ли… потому что я дымовой…
— Домовой? — вежливо удивился Валентин.
— Дымовой… Домовые живут в подпольях… а я в трубе. В печной…
— Как же ты… как же вы там не поджарились? — озабоченно поинтересовался Валентин. Было в самом деле интересно.
— Я… видите ли… так… Если огонь, я на крышу. А потом опять домой… Иногда припекало. Да… — И чука опять защебетал и зачирикал. Юр-Танка объяснил:
— Он говорит, что там было хорошо, тепло. Только тесно. И он ушел, построил себе дом на краю болота.
«А запах остался», — подумал Валентин. От чуки пахло подпаленной шерстью.
— Ну и как новое жилище? — поддержал беседу Валентин.
Чука-дымовой опять выдал птичью трескотню, а Юр-Танка перевел:
— Домик ничего, удобный. Только шкыдлы надоедают, приходится воевать. Вот и сейчас я… то есть он уморил одну. И тащит подальше в трясину.
Чука завозился и выволок из кустов за черный хвост громадную крысу. Вернее, животное, похожее на крысу. Величиной с таксу. На острой морде топорщились толстые, как шипы, усы. В продолговатых, словно у человека, остекленевших глазах блестела луна. Лапы были скрючены. Задние — длинные, суставчатые, а передние — совсем крошечные. Как у кенгуру. У передних лапок были растопыренные ладошки, похожие на обезьяньи.
Валентина передернуло. Юр-Танка брезгливо отскочил. Чука бросил добычу, отдышался и гибкой маленькой рукой провел над глазами. Так люди вытирают взмокший лоб.
— Тя… желая…
Чука щебетнул еще что-то на прощанье и полез в кусты. И уже оттуда, из косматых веток, прочирикал длинную фразу.
— Ой… он сказал, что скоро рыбка под землей превратится в золотую монетку. И монетка принесет счастье тому, кто найдет…
«А кто найдет?» — грустно подумал Валентин. Сказал, однако, другое:
— Откуда он узнал про рыбку-то?
— Чуки многое знают…
— Ладно, пойдем, князь… — Валентину было почему-то грустно.
— Пойдемте, — отозвался Юр-Танка, чуть шевельнулся, но не сделал ни шага. Смотрел на трясину, где в блюдцах воды горели лунные блики. Валентин вдруг сказал — просто так, неизвестно отчего:
— Князь, а если солнечную рыбку можно поймать, то, наверно, можно и лунную? А?
Юр-Танка не удивился. Ответил как про самое обыкновенное:
— Это запросто. В тыщу раз проще, чем солнечную. У нас многие пацаны ловят… Но только непонятно, что с ними, с «луняшками», делать.
— Не волшебные?
— Они вроде бы волшебные. Но никто не знает, как это волшебство у них открыть. Одного желания мало. То ли заклинание какое-то нужно, то ли еще что-то… В общем, как диск…
— Какой диск?
— Ну, компьютерный. Программы на нем есть, а без дисплея не прочитаешь… Их, этих рыбок, зовут еще «календарики»…
— Почему?
— Лунные календарики… Говорят, если знаешь нужные слова, можно перенестись назад во времени. На столько лунных месяцев, сколько раз рыбку перевернешь перед этим.
— Сказка, наверно…
— Солнечная рыбка ведь не сказка. Может, и эта… Но никто волшебных слов не знает.
— А… рыбку при этом, при переходе назад, тоже требуется загубить?
— Конечно, — со вздохом сказал Юр-Танка.
— Ну, тогда, пожалуй, и хорошо, что никто не знает заклинания.
— Пожалуй…
Юр-Танка вдруг нагнулся, дернул на сандалиях ремешки, дрыгнул ногами — сбросил обувку в траву. И пошел вперед, прямо в болото.
— Куда ты? — всполошился Валентин.
— Сейчас…
Юр-Танка через осоку пробрался к болотной жиже, сразу увяз там выше колен. Пальцами разогнал перед собой ряску, постоял нагнувшись. И вдруг быстро хлопнул по воде ладонями. Засмеялся и стал выбираться назад, выдергивая измазанные ноги.
Подошел к Валентину, открыл перед ним ладошки. В них трепыхалась блестящая, похожая на новенький полтинник рыбешка.
— Ух ты! — изумился и почему-то обрадовался Валентин.
— Возьмите себе, — шепотом сказал Юр-Танка.
— А… зачем?
— Ну, просто так. На память…
— Спасибо… Но что я с ней буду делать?
— Дома можете в любой банке держать, если аквариума нет. А можно с собой носить в платке. Она сутки без воды спокойно дышит, как солнечная…
Валентин взял «луняшку». Она щекочуще трепыхалась в пальцах — круглая, серебряная, с черной точкой-глазом, с полупрозрачными крылышками хвоста и плавников. Хорошо, что в кармане оказался чистый, ни разу не вынутый платок. Валентин завернул рыбку, вдвинул плоский сверточек в карман осторожно — не раздавить бы. И они пошли к дому.
Юр-Танка шагал впереди, хлопая снятыми сандалиями то по коленкам, то друг о друга. Потому что не надевать же их на перемазанные ступни. Дом был уже недалеко, и в это время в полоске кустов — последней на пути — сильно зашумело: кто-то ломился навстречу. Юр-Танка замер, Валентин тоже. Опять чука? Но из ольховника выкатился Сопливик.
Встал, дыша часто и виновато.
— Ты чего? — Валентин ощутил вдруг сильный толчок досады. И злость на липучего Сопливика. — Зачем ты за нами ш… шастаешь? — Он чуть не сказал «шпионишь».
Сопливик ощетиненно приподнял плечи и проговорил сумрачно, уже без виноватости:
— Я не шастаю за вами… Но там Илюшка плачет. Тихо, но без остановки. Я спрашиваю: ты чего, а он… не говорит, а только вздрагивает весь…
Обогнав ребят, Валентин кинулся к дому. Подтянулся на нижней ступеньке, забрался на лестницу. Стал подниматься, спохватился, помог забраться ребятам — сами-то не сумели бы, высоко. Втроем они вскарабкались до окна, перелезли через подоконник. Бросились к двери. Но… или они ошиблись лестницей, или опять началась чертовщина. За дверью была не комната с ребятами, а длинный, освещенный тусклыми лампочками коридор. Он плавно закруглялся, словно внутри громадного циклотрона. Валентин секунды две постоял остолбенело, потом бросился вперед. Юр-Танка и Сопливик — за ним. По пути они распахивали все двери по сторонам коридора. Но за дверьми было темно, пыльно и пусто. Потом на дороге оказался широкий люк. Прямо посреди пола. Открытый. Вниз вела винтовая деревянная лестница. Ступени завизжали под ногами. Внизу был квадратный вестибюль — опять с голыми пыльными лампочками и чьим-то бюстом в углу. Темнело несколько обитых клеенкой дверей. Валентин дернул ближнюю и… увидел гостиную с ребятами. Теперь она была освещена лампой с зеленым абажуром. Некогда было удивляться. Главное — что с Илюшкой?.. Но он уже спал, съежившись на узкой диванной спинке. И другие ребята спали. Никого, кроме Сопливика, не потревожили недавние Илюшкины слезы. От этих слез он все еще всхлипывал и подрагивал во сне. В ресницах блестели капли, и не успела высохнуть размазанная по щекам влага.
Валентин стянул с себя куртку, накрыл ею Илюшку от пяток до взъерошенного затылка. А что он мог еще сделать?
Валентин проснулся от солнца. Утренний луч ощутимо щекотал опущенные веки. Валентин быстро сел. Обвел взглядом ребят. Все спали… Нет, не все. Илюшки и Сопливика не было. «Ну вот, начинается…» Ожидание новых и неизбежных тревог наполнило его привычной озабоченностью. И то, что случилось ночью, разумеется, казалось теперь сном.
Так сон или это все-таки было? Куртка, которой он укрыл Илюшку, висела сейчас на спинке стула. Валентин сунул руку в карман. Нащупал там слегка влажный (промокший от рыбки?) сверток. В платке чуть заметно шевельнулось плоское рыбье тельце… Валентин отыскал глазами Юрика. Тот спал на полу, как и Валентин, на подстилке из плюшевой шторы. Лежал, свернувшись калачиком, сунув ладони под щеку. Майка сбилась на спине, сосульками торчали на затылке светлые волосы. На ногах — высохшая болотная грязь. Обыкновенный городской мальчишка, намаявшийся в турпоходе… Князь? Верховный владыка Юр-Танка-пала?
Ну ладно, кто бы ни был, а все-таки он здесь. А эти-то двое где?..
Ох, ну хоть один — вот он! В дверь просунулась голова Сопливика. Он встретился с Валентином глазами. Молча, значительно поманил его пальцем.
Что еще? Валентин вышел в коридор. Сопливик произнес, уверенный в важности своей информации:
— Он пошел в туалет…
«Он» — без сомнения, Илюшка. Валентин едва задавил в себе раздражение: «А ты опять шпионишь, да?» Сопливик, однако, понял его и без слов. И сказал, сердито защищаясь:
— А потом его нет и нет. Долго! Я дверь дернул, а там вовсе… не это… а коридор…
Валентин рванул обшарпанную дверь. В самом деле коридор. Без окон, освещенный пыльными лампочками. И какой-то кривой — с изгибом влево и скособоченными стенами. В стенах — замызганных, с обвалившейся штукатуркой — новенькие белые двери.
— Стой здесь, — велел Валентин. И пошел, дергая дверь за дверью. Но они были не то что заперты, а словно даже впаяны в косяк. Одна, другая… пятая… Он оглянулся с досадой. Сопливик не послушался — шел следом. А теперь остановился, уперев глаза в пол и всей своей позой показывая, что назад не пойдет. Будет вот так, упрямо, брести в нескольких шагах позади Валентина.
— Ладно, пошли… — вздохнул Валентин.
Сопливик заулыбался, догнал. Зашагал рядом.
— Ты бы хоть умылся, — сказал Валентин.
— Ага… А где?
Коридор, изгибаясь, тянулся и тянулся. По всем законам нормального пространства он давно уже должен был выйти за пределы дома. Стены кособочились все больше, потолок то снижался до макушки, то уходил в высоту. Сопливик взял Валентина за руку. Казалось, идут они внутри какой-то громадной спирали…
В конце концов спираль эта уперлась в пыльную узкую лестницу с точеными перилами. От лестницы пахло, как пахнет в старых домах, где много сухого дерева. Лестница совершала в пространстве невообразимый финт и, поставив ступени вертикально, втыкалась в дощатую стену рядом с распахнутой дверцей — маленькой и квадратной. На высоте второго этажа. Идти здесь было немыслимо. И все же Валентин шагнул на нижние ступени (Сопливик тоже). Валентина подгоняло ощущение, что Илюшка шел здесь же — совсем недавно.
И они пошли по лестнице. И та, словно в благодарность, что ей поверили, послушно меняла конфигурацию, подавала под ноги ступени, которые только что казались лежащими в косой плоскости. И стена в конце концов оказалась потолком, а дверь — люком. В этот люк Валентин и Сопливик благополучно проникли.
Здесь опять был коридор. И снова двери, но уже не новые, а обитые рваным дерматином и войлоком. За одной Валентину послышалось какое-то движение. И сразу — тонкий детский вскрик. Валентин вырвал из пальцев Сопливика правую руку, сунул ее в карман с «бергманом», а левой дернул дверь. Она распахнулась. Но комната была пуста.
Обычная комната с бедной мебелью и неряшливо разбросанными вещами. Словно жильцы этой ночью спешно покинули дом. Криво висела люстра с четырьмя рожками. Она закачалась. На сырых обоях закачалась ее тень. Плохая тень… Похожая на четыре петли, одна из которых — ниже других. Валентин мотнул головой. Тень расплылась, изменила форму и через пару секунд растаяла совсем.
Валентин затолкал «бергман» в карман.
На стене ожил пыльный динамик. Мужской голос произнес:
— …еще одно сообщение. Продолжаются поиски детей, которые позапрошлым вечером со своим руководителем покинули на автобусе лагерь «Аистенок». К сожалению, вертолетная разведка пока не дала результатов. Есть намерение привлечь к поискам местных… — Динамик щелкнул и умолк. Валентин плюнул.
Рядом дышал Сопливик. Валентин взял его за плечо, придвинул вплотную. Тот сразу прижался. Но теперь Валентин не ощущал ни досады, ни брезгливости. Сопливик задышал чаще и вдруг спросил шепотом:
— Валентин Валерьевич… А вот когда я буду в интернате, а вы дома, можно я буду иногда приходить к вам? Не часто…
— Можно, — выдохнул Валентин. Очень крепко куснула его совесть. — Конечно… — И скрыл неловкость за смешком. — Валентина тебя отскоблит, причешет и превратит в цивилизованного ребенка…
— Ладно… А она кто?
— Она?.. Ну, как тебе сказать. В общем, моя невеста… Пошли отсюда!
В конце коридора была полуоткрыта дубовая дверь с резьбой и узорной медной ручкой. Валентин и Сопливик оказались в просторной комнате с мусором на полу. Солнце, подымаясь над болотной пустошью, светило в окна. Они были немытые, но просторные, с закруглениями наверху. Мебели никакой, лишь в одном углу стояла тумбочка больничного вида. А на ней искрился стеклами большой аквариум.
В зеленоватой воде среди водорослей и бегущих вертикальными струйками пузырьков плавали важные вуалехвосты. Валентин вспомнил про рыбку в кармане и пожалел, что не взял с собой куртку. Впрочем, главное сейчас — Илюшка. Куда его занесло?
Но Сопливик очень заинтересовался аквариумом. Подошел, встал на цыпочки. Край аквариума был на уровне его подбородка.
— Вот оно что… — тихонько сказал Сопливик.
— Пойдем, некогда…
— Ага… Сейчас… — И, засучив до плеча рукава, Сопливик сунул руку в аквариум. Вуалехвосты метнулись. Пальцы Сопливика взбаламутили песок на аквариумном дне…
— Ты что там делаешь?!
— Сейчас…
— Не трогай ничего! Это же не наше!
— Это ничье… — Сопливик сжал мокрый кулачок.
— Что ты там взял?
— Ну, так… штучку одну. Пустяк…
— Положи обратно.
Сопливик глянул исподлобья. Угольными заупрямившимися глазами. Валентин повторил с расстановкой:
— Сказано тебе: по-ло-жи…
Сопливик опустил голову, зацарапал подошвой половицу.
— Вы сами не захотите… чтобы обратно…
— Почему это?
— Потому что это ваше… вот… — Не поднимая головы, Сопливик раскрыл ладонь. На ней блеснуло медное кольцо. От подзорной трубы. То самое!
— Где ты его взял? — обалдело сказал Валентин.
Сопливик глянул с очень натуральным удивлением.
— Вы же сами видели. Тута. В воде…
— Что ты мне… мозги-то пудришь?
— Не… Я правду говорю. Я будто почувствовал, что там что-то есть. Ну, как магнитом потянуло. Чес-сло-о…
— Дай… — Валентин взял мокрое тяжелое кольцо. Жаль, что труба осталась в куртке, не примеришь. Ну, да и так видно, что оно самое. Вот и отверстия для винтиков, и узор в точности тот, и буковки видны на внутренней стороне… Ох ты, Сопливик, чудо беспутное… Значит, все время таскал в кармане, хотел отдать, а признаться боялся. Вот и нашел удобный случай… Удобный — по его нехитрому разумению, а на самом деле неуклюжий. Ну и на том спасибо…
— Ну что ж… Примем это за рабочую гипотезу, хотя, конечно, странное происшествие.
— Разве здесь только
Безусловно, он был прав. Но все же смотрел как-то виновато. Переступал, губы покусывал — будто набирался духу для решительного разговора.
— Ты что-то сказать хочешь, Со… Женька?
— Ага…
— Признаться в чем-то? — в упор спросил Валентин.
Он засопел, потупился. Кивнул.
— Тогда давай… Чего тянуть-то?
— Я… нет, я лучше потом, ладно? — Он кинул быстрый просящий взгляд. — Это ведь… никуда не денется.
— Хорошо, — великодушно сказал Валентин. — Это и правда никуда не денется. Пошли… Куда же все-таки пропал Илья?
Они шагнули в коридор.
Сейчас это был уже не тот коридор. И не один. Два. Они соединялись буквой «Т», и дверь была в ряду многих.
Валентин впервые ощутил откровенную беспомощность.
— Ну, вот же ж нечистая сила…
Сопливик дернул его за рукав.
— Дядь Валь… Ой, Валентин Валерьич. Дайте мне колечко, оно, наверно, знает дорогу.
Валентин растерянно отдал ему кольцо. Сопливик бросил его на пол. Кольцо, вихляясь, неторопливо покатилось по щербатому паркету, запрыгало, как живое, через щели. Сопливик опять потянул Валентина. Они зашагали за кольцом. «Куда? Ну чертовщина…» Кольцо легло у одной из дверей — такой же, как у комнаты с аквариумом. Из-за двери слышались голоса. Валентин остановился в нерешительности: а что, если опять как
В комнате были ребята. Много ребят. Это после долгого безлюдья оказалось настолько неожиданным, что Валентин остолбенел на пороге. Сопливику пришлось вновь дернуть его за рукав. Они вошли.
Ребята не обратили на них ни малейшего внимания. Они занимались делом. Двое, раскатав на полу длинную серую ткань, заканчивали писать белилами лозунг: «Кто стоит за Передел — не боится трудных дел». Несколько человек на стремянках снимали со стен портреты Первых Лиц. Некоторые портреты стояли уже на полу вниз головой. Кто-то носил в охапках пестрые флажки. Две девочки мыли окна. И все это — не торопясь, сосредоточенно. Помещение походило на школьную комнату политподготовки, где идет генеральная уборка.
Ребята были аккуратные, в школьных костюмах или серых рубашках с разноцветными галстуками-косынками. И двигались слаженно. Даже как-то механически. И Валентину вдруг вспомнились гипсовые фигуры на пустыре в «Аистенке».
Лишь один мальчик — самый младший, лет девяти — не вписывался в общий дисциплинированный ритм. Живой, конопатый, он был в мятой клетчатой рубашке, в сатиновой вышитой тюбетейке, какие носили ребята во времена Валентинова детства, в пыльно-серых репсовых штанишках, на которых сзади белел большой меловой отпечаток пятерни. Он таскал в объятиях фаянсовую вазу с портретом Первого Последователя и спрашивал:
— Ну куда же ее девать-то?
— Это будет ясно после двенадцати, — терпеливо разъяснила ему аккуратная девочка в черном школьном фартуке поверх парадного белого платьица. Она украшала рисунком расстеленную на столе стенгазету.
— А до двенадцати так и таскать? Ка-ак бахну на пол!
— Бахать не надо, — сказал высокий мальчик с лицом школьного активиста и пробором на гладкой рыжеватой прическе. — Поставь в угол. Пока лицом к стене…
— Люди! — громко сказал Валентин. — Здесь не появлялся посторонний мальчик? Светловолосый такой, в красной майке…
Никто не удивился. Некоторые оглянулись, но не сказали ни слова. Лишь мальчик с пробором вежливо подошел.
— Здравствуйте. Извините, но сегодня все вопросы только после двенадцати…
— Вы рехнулись тут все, что ли?! — дерзко сказал Сопливик. — Нам его немедленно надо! А то потом и совсем не найти!
Мальчик-активист наклонил голову и виновато развел руками: понимаю, мол, но бессилен помочь.
Валентин беспомощно оглянулся. Непрошибаемые какие-то дети!.. Он встретился глазами с пацаненком в тюбетейке. Тот смотрел из-за вазы с веселым сочувствием. Качнул головой в сторону обитой фанерою дверцы. Так выразительно, что не оставалось сомнений. Валентин схватил Сопливика за руку…
За легкой распахнувшейся дверцей открылся еще один коридор — широкий, с кусками штукатурки на полу. Справа — солнечные окна, слева — крашеные серые двери. Мальчик с пробором пошел следом. Заговорил быстро, но не теряя достоинства:
— Извините, мы вас не поняли сразу… Он пришел и спросил, нет ли у нас проволоки и материи. Мы дали ему два гимнастических обруча и всю красную ткань. Она теперь нам не нужна, а ему цвет безразличен… Это ведь вполне разумно — отдать предметы, которые нам не нужны, а другому еще могут принести пользу, не правда ли?
— Истинная правда, — сказал Валентин.
— Надеюсь, вы это отметите в отчете?
— Безусловно!
— Сюда, пожалуйста… — Мальчик показал на дверь и без задержки зашагал назад…
Илюшка в широкой пустой комнате возился с алой шелковистой тканью. Он ее натягивал на большущий обруч, сдавленный до формы эллипса. Сидел на полу и пришивал края материи крупной иглой с толстой нитью. Второй такой обруч — с натянутым уже материалом и веревками крест-накрест — лежал рядом. Илюшка был так сосредоточен, что лишь на секунду оторвался от дела. Молча глянул на Валентина и Сопливика.
Валентин, готовый взорваться упреками, неожиданно ощутил спокойствие. И непонятное уважение к Илюшкиной работе.
— Ты что это мастеришь?
Тот сказал без грубости, но как-то отчужденно:
— Вы разве не видите?
Кончил прилаживать к обручу ткань. Умело натянул на дюралевом эллипсе крест-накрест два капроновых шнура.
— Все же не понимаю… — сказал Валентин. Сопливик глянул на него с досадой.
Илюшка встал, поднял за веревки оба матерчатых щита (каждый — ростом со взрослого человека).
— Давай мы поможем, — предложил Валентин. — А то замучишься тащить по всем коридорам…
— А зачем тащить? Можно же вот так… — Илюшка подошел к распахнутому окну, кинул в него один щит, второй… И вдруг сам ловко вскочил на подоконник, шагнул за край окна. Валентин охнул. Но когда они с Сопливиком подскочили, Илюшка уже быстро спускался по тонкой пожарной лесенке — со второго этажа на заросший ромашками и сурепкой двор.
Делать нечего — Валентин полез следом. Не привыкать уже. Сопливик — за ним. Едва спустились, как из нескольких окон высунулись ребята. Не те «политдеятели», а его, Валентиновы!..
Ребята завопили:
— Вот они!
— Мы проснулись, а вас нет!..
— Ура!
И кто по лесенке, а кто просто прыжком из окна — вниз!
— Шеи свихнете, черти!
— Не-е-е!!
— Юрик, подожди, не прыгай! Прихвати мою куртку!
Двор, как и ночью, был широкой поляной. Дом, необычно выросший в длину, охватывал его подковой, будто крепость-кронверк. Болотная пустошь темнела осокой и шапками кустов. Но справа открывался теперь луг с рощицами вдали.
Илюшка стоял на границе тени, которая падала от дома на траву. Непонятные красные штуки лежали у его ног. Все встали вокруг. Вопросительно молчали.
— Ты все-таки объясни, — осторожно сказал Валентин.
Илюшка вскинул на него глаза — беззащитно и решительно. На ресницах искрились капли.
— Да, я объясню… Валентин Валерьевич, ну не могу я больше. Они ведь ждут. А меня все нет… Они подумают: он не хочет жить с нами… Когда еще нас тут найдут, когда автобус пришлют! А так — я за полчаса… Я полечу, ладно?
— Как… полетишь? — сказал Валентин среди общего молчания, в котором не было насмешки, только жалость к Илюшке.
— Ну… просто. Вот так.
Он поднял легонькие матерчатые щиты (крылья, значит!), сунул руки под веревки. Слегка поднатужившись, поднял оба крыла на уровень плеч. Постоял, уронил их. Сказал тихонько:
— Нет, не получается. Надо лишнее сбросить, чтобы легче…
Под жалеющими взглядами Илюшка быстро скинул одежду, остался в красных плавках — тоненький, печальный и упрямый. Опять вскинул свои крылья. Никто не решался остановить его. И все понимали, какая горькая неудача ждет его через несколько секунд… Илюшка запрокинул лицо, глянул на зенит. Волосы его зазолотились. Живая вибрация прошла по тугой алой поверхности крыльев. Илюшка, ни на кого не взглянув, не опустив головы, резко подался вперед. И вдруг побежал, путаясь ногами в траве. Неловко скосил крылья на одну сторону. И было ясно, что долго он так не пробежит, запнется, упадет, разрушая всю конструкцию… Ясно это было до того мига, когда все поняли, что Илюшка уже не цепляется ногами за траву. Бежит по ее верхушкам! И тут же ноги его перестали двигаться, приподнялись над кустиками сурепки, вытянулись… И красная громадная бабочка, круто подымаясь, помчалась в сторону луга.
— Илюшка… — сдавленно сказал Валентин. — Не надо… Нельзя же так. Вернись!
— Он не вернется… — тихо, но с ноткой торжества проговорил Сопливик. От радости за Илюшку? Или… до этой поры ревновал к Илюшке Валентина и потому теперь был доволен?
Раздражение опять царапнуло Валентина. Но где-то лишь по краешку сознания. Главное — это был страх за Илюшку. Даже без удивления — просто страх: вот грохнется где-нибудь…
— Не бойтесь, он долетит, — серьезно пообещал Юр-Танка.
Стало спокойнее: маленькому князю Валентин верил.
Красная бабочка превратилась в пунцовую дрожащую точку, а та растаяла в утренней синеве.
Валентин вспомнил про трубку во внутреннем кармане куртки. Выхватил, раздвинул, поднес к глазу. Но и в трубу ничего уже не было видно, как он ни обшаривал горизонт. Сопливик вдруг подергал его за рукав. Протянул медное кольцо.
— Примерьте. Подойдет или нет?
Как ни боялся Валентин за Илюшку, но тут усмехнулся. Тоже мне хитрец: «Подойдет или нет…» Ножиком-брелоком он выкрутил крошечный винтик, зажал его между пальцами. Надел кольцо на трубу. Оно аккуратно село на свое место. Валентин поднес к нему винтик.
— Ах ты, черт! — Винтик, малюсенький, как просяное зернышко, сорвался с пальца. Разве найдешь теперь такую молекулу в гуще травы! Валентин безнадежно махнул рукой.
— Новый подберем потом, — пообещал Сопливик. — Тем более, что все равно надо не один, а два…
Утешитель нашелся! Не стащил бы тогда кольцо, ничего бы не случилось…
Без винтиков кольцо держалось слабо.
— Дайте его мне опять, а то потеряется, — попросил Сопливик.
«Да возьми ты, возьми, только отстань»… Валентин отдал молча. Юр-Танка взял у него трубу, тоже оглядел горизонт. И опять сказал уверенно:
— Долетит. Он умеет…
— Ну, что же… Тогда пошли в дом. Надо вернуться к тем ребятам, что там хозяйничают. Может, они помогут связаться с цивилизацией…
Юр-Танка подошел вплотную, проговорил тихонько:
— Едва ли вы их найдете… Смотрите, дом выгнулся подковой, это же типичный кронверк. Значит, искривление грани… Скорее всего, эти ребята совсем в другом доме, вы наткнулись на них случайно. Илюшка тоже…
— Я тоже хочу так полетать, — вдруг заявил маленький Гошка. — Он это понарошку или по правде?
— Я вот тебе полетаю, — сказала Алена.
— Идите в дом, — велел Валентин. — Шамиль, ты за старшего… Умойтесь, если найдете кран, приберитесь там… Только не разбредайтесь друг от друга. А я пройдусь все-таки, погляжу, не приземлился ли он где-нибудь… раньше срока.
— Тогда я с вами, — решительно сказал Юр-Танка.
— Пошли.
— И я! — вскинулся Сопливик.
Валентин зажмурился, готовый подавить в себе новый толчок досады. Ее не было. Не было раздражения от назойливости Сопливика. Наоборот… даже хорошо, если он будет рядом. Спокойнее почему-то…
— Хорошо, и ты…
— Любимчики… — прошелестело за спиной. Кто-то из адъютантов Ласьена высказался. Валентин резко обернулся:
— Ну и любимчики! Почему я не могу иметь любимчиков? Я не на платной должности воспитателя… — И пошел в сторону луга. Юр-Танка и Сопливик — по бокам…
Минут пятнадцать они шли среди травы с пушистыми шариками на стеблях. Солнце было уже высоко, припекало. Кто-то шуршал в траве. Начинали трещать кузнечики. Валентин почти не надеялся увидеть Илюшку (и слава Богу!), но казалось, что какая-то находка, какое-то открытие все-таки будет.
И это случилось.
Когда дом-подкова за спиной стал казаться совсем приземистым и маленьким, из травы возникла часовенка! Квадратное строение из серых глыб, с грубым орнаментом вокруг арок на стенах, с разрушенным ржавым куполом… Откуда она в этой пустоте?
Но не эта часовенка была главным открытием. Шагах в пятидесяти от нее чернело среди травы ровное выгоревшее пространство. Совершенно правильный круг размером с цирковую арену. Над ним густо летали желтые бабочки.
— Вот оно что… — негромко сказал Юр-Танка.
— Что? — с тревогой спросил Валентин.
— Значит, они тут садились все-таки… Большая была тарелочка, верно?
Валентин взял ребят за плечи, попятился.
— А ну пошли назад. Здесь может быть радиация!
Сопливик присел, выскользнул плечом из-под ладони.
— Не-е! Там, где такие бабочки, радиации не бывает!.. Ой, кто это?!
Валентин услышал ржание. Сквозь густую траву бежала к ним гнедая лошадка с длинной гривой.
— Дика! — Юр-Танка подскочил, помчался навстречу, как малыш, увидевший запоздавшую с работы маму. Лошадь остановилась, вскинула голову, заржала опять. Юр-Танка обнял ее за шею. Снова оглянулся на Валентина и Сопливика. — Это моя Дика! Она пробилась через барьер, нашла меня! Значит, есть канал, я могу вернуться! — Он легко вскочил на спину Дики. И хоть лошадь была без седла, без сбруи, Юр-Танка сидел как влитый. Будто маленький полководец. Да почему «будто»? Князь…
Он подъехал.
— Валентин Валерьевич, Женя… Я поеду. Дика знает дорогу. — И затуманился слегка.
— Ну что ж… — Грустно стало Валентину, да что поделаешь, раз у каждого своя дорога. — Прощай, князь…
— Ну почему «прощай»? Наверно, увидимся еще… Да нет, не «наверно», а точно!.. — Он тронул сандалиями гнедые бока, Дика озорно вздыбилась. Юр-Танка пригнулся, и они помчались прочь. Через черный след звездолета, в сторону часовенки.
Вот они скрылись за часовенкой, и Валентин ждал, что через миг увидит их снова. Но никто не появлялся… Он вздрогнул, взял Сопливика за плечо, они быстро пошли к часовенке. Никого не было за ней. Никого не было вокруг.
Сопливик вдруг сказал, глядя в сторону:
— Вот… теперь мы совсем вдвоем.
И опять Валентин приготовился укорить себя за невольное раздражение. И вновь раздражения не было. А Сопливик смотрел теперь на него, подняв остренькое внимательное лицо. Совсем славный, только неумытый… И Валентин улыбнулся ему.
— Пошли…
Они повернулись к дому. Но там был уже не один дом. За ним поднимался город.
Дом уже не изгибался подковой. Он обрел прежнюю форму и размер. И стоял в ряду других зданий — обшарпанных особнячков с казенными вывесками, двухэтажных домов с кирпичным низом и деревянным верхом. Типичная улица провинциального города с разоренным купеческим прошлым.
Валентин уже не удивился: устал удивляться. Сопливик тоже отнесся к новшеству спокойно.
Вместо заросшего двора, были теперь булыжная мостовая и потрескавшийся асфальтовый тротуар. Ребята толпились у арки.
— Ну, что? — встревожилась Алена. — Не нашли?
Валентин покачал головой.
— Ну и хорошо! — подпрыгнул Гошка Понарошку. — Значит, долетит до дому по правде.
— Видите, какие перемены, — сказал Шамиль. — А после двенадцати еще что-то обещают.
— Кто обещает?
— По радио… И еще говорили опять, что нас ищут…
— Трепачи, — ругнулся Валентин.
Сопливик плотно держался рядом.
Ласьен с зевком и со сдержанным вопросом заметил:
— Вообще-то лопать хочется. Начальство вроде бы позаботиться должно.
— Вроде бы должно, — терпеливо согласился Валентин. — Теперь мы среди людей, не пропадем. Пошли искать точку общепита!.. В доме ничего не забыли? Сюда мы едва ли вернемся…
— А где Юрик? — спросил Кудрявость Номер Один.
— Юрик… встретил знакомых. Они забрали его домой. Передавал всем привет.
— Как трогательно, — сказал Ласьен.
Валентин «внутренне» скрипнул зубами. Сопливик понимающе молчал рядом.
Пошли толпой по асфальту. Поглядывали на вывески.
— Если интуиция меня не обманывает, где-то неподалеку должна быть пельменная, блинная или что-то подобное, — сообщил Валентин.
Однако раньше общепитовской точки они увидели кирпичный двухэтажный дом с вывеской: «Центральная телефонная станция».
— Леди и джентльмены! — обрадовался Валентин. — За пятнадцать минут никто не погибнет от истощения. А здесь — возможность немедленно сообщить в Краснохолмск, что все… живы-здоровы! — «Все ли»? — толкнулось в нем.
— Куда торопиться-то! — кисло возразил Мишка Дыров. — Жрать хочется.
Его неожиданно поддержал Шамиль:
— Кому мы там нужны, в Краснохолмске…
— Но ищут же!
— Делают вид…
Однако Валентин уже принял решение. Он быстро сжал плечо Сопливика: «Побудь со всеми, чтобы опять не было шептанья о любимчиках».
— Это же совсем быстро, ребята!
Он вошел в дом. Внутри было пусто и прохладно. Наметанным глазом Валентин отыскал дверь с надписью: «Посторонним вход воспрещен». Дернул ручку, шагнул в комнату под негодующий вопль девицы за стеклянной перегородкой. Там же, за стеклом, сидела еще одна девица — остроносая и вертлявая.
— У меня дело… — начал Валентин.
— Там на двери написано… — с ходу завелась вертлявая.
— У меня дело! — гаркнул он. — Спецслужба Ведомства!
— Но… Ведомство ведь расформировано… — слабо и уже виновато трепыхнулась телефонистка.
Валентин увесисто произнес:
— Ведомство расформировано, а спецслужба осталась. Где аппаратная?
Аппаратная оказалась еще за одной дверью. Несколько тетушек что-то ворковали в трубку или между собой.
— Краснохолмск, — приказал Валентин. — Сию минуту. Профсоюзный комитет завода «Маяк»…
Возникла суета. Одна из тетушек испуганно кудахтнула:
— А вам кого?
— Кого угодно. Немедленно.
…Ну, наконец-то повезло! У телефона оказалась Марина. Валентин сразу узнал ее по голосу.
— Это Волынов…
Она моментально завопила в трубку с радостью и слезами:
— Валечка! Вы живые?! Куда вы подевались?! Почему вы в Свирске?!
— Ты
— Ой, Валечка! Мы послали за вами автобус! А его перехватил патруль «урожайного штаба» и отправил на уборку! Мы через сутки отправили другой, а он… Там оцепление… Мне говорят: под суд пойдешь! А я при чем? А сейчас совсем… Звонят приемные родители этого… Митникова, кричат: «Почему отпустили ребенка одного, почему он приехал совсем голый? Жаловаться будем! Зачем он нам такой нужен!»
— Давай по порядку… — начал Валентин. И умолк от радостной догадки: значит, Илюшка долетел… Так стремительно! — Слушай, а этот Свирск далеко от Краснохолмска?
— Сотня километров! Да ты что, не знаешь?
— Почему я должен знать всякую дыру!.. Ладно, не реви… Что мне дальше-то делать?
— Ой, Валечка, ничего не делать! Ждать! Я сейчас директорский микроавтобус потребую и сама поеду за вами! Чтобы больше никаких случаев!.. Через два часа буду обязательно! Где вас искать?
— У Центральной телефонной станции!
— Хорошо! Мчусь!.. Валечка, а как этот-то, Митников, дома оказался? И почему без одежды?
— Потом объясню! Иди за автобусом, не болтай!
Он положил трубку. Ну вот, и кончаются приключения. Конечно, потом он отыграется за все. И на всех — на бестолковых профсоюзных деятелях, на Абове, на тех, кто пытался (нарочно или по дурости?) подставить ребятишек под химический удар. Костя Ржев, редактор нового еженедельника, не откажется шарахнуть крепкой статьей по всем этим идиотам и подонкам… А пока можно расслабиться…
— Значит, Свирск? — обратился он к одной из тетушек. Наименее глупой на вид. — Сроду не слыхал…
— Так это же только со вчерашнего дня Свирск! — с готовностью кинулась та в разговор. — Потому что указ! А раньше был Генеральск!
А, вот оно что! Про Генеральск он, конечно, слышал. Но ни разу не бывал. Что в нем делать-то?.. Генеральском, кстати, город тоже был не всегда. Раньше именовался, кажется, Новоармейск. А «вчерашнее» название — в честь почившего лет десять назад четырехзвездного генерала Генеральцева, известного соратника Верного Продолжателя…
— А почему — Свирск? — с легким царапаньем в душе спросил Валентин. — В честь писателя?
— Да нет, что вы! Речка Свирь тут у нас. Не та знаменитая Свирь, а местная…
Это почему-то неожиданно сильно обрадовало Валентина.
— Ну-ну, — снисходительно сказал он. — Счастливо оставаться, девочки…
«Девочки» благодарно закивали в ответ. А собеседница робко поинтересовалась:
— А вот после двенадцати… вы как думаете? Ничего не будет… такого?
— Все будет в лучшем виде! — пообещал Валентин.
Вскоре и в самом деле нашли пельменную. Пельменей в ней, правда, не было, но был приличный вермишелевый суп и котлеты из хлебного месива, запахом напоминавшего мясо. С гарниром из квашеной капусты. Есть капусту Валентин запретил, а про котлеты сказал, что можно. Почти полное отсутствие в них мясного фарша исключало опасность отравления…
До автобуса (а заодно до таинственных двенадцати часов) оставалось еще часа полтора. На пыльных улицах деваться было некуда. Кстати, делалось все многолюднее, появились какие-то типы с повязками и плакатами… Валентин с ребятами отыскал речку Свирь, блестевшую среди зеленых откосов. На вид вода казалась довольно чистой. Местные пацаны подтвердили, что купаться можно.
Купались кто сколько хотел. Кроме компании Ласьена, которую Валентин через пять минут выгнал из воды за то, что без спросу кинулись вразмашку на другой берег. Конечно, он рядом, тот бережок, да попробуй уследи за каждым, если начнут болтаться туда-сюда… Компания Ласьена устроилась на траве поодаль, хмыкая и поблескивая оскорбленными взглядами.
Сопливик бултыхался в речке мало. Больше сидел поблизости от Валентина. Не мешал, но и не отходил. Играл медным колечком. Почему-то очень внимательно разглядывал сквозь него травинки, песок и собственную коросту на колене…
Когда вернулись к телефонной станции, маленький заводской автобус был уже там, и Марина бегала рядом с ним, расспрашивая прохожих. Увидала, взвизгнула, кинулась обнимать ребят (не встречая особого ответного восторга). Радостные слезы в три ручья…
— Валечка, родной ты мой! Мы там все… я там вся… совсем… Ужас, что думали!
— Ладно, кто что думал, будем разбираться потом, — пообещал Валентин. — А теперь сдаю детей поштучно. По списку… Есть у тебя список?
— Конечно! — Она восприняла это всерьез. — Валечка, у меня еще будет великая просьба…
— Подожди, радость моя, с просьбами… Итак!.. Народ, в затылок становись! По одному в автобус шагом марш… Номер один: Георгий Петушков по прозвищу Гошка Понарошку… Номер два: Роман Травников, известный как Кудрявость Номер Один… То есть по списку — два, а по кудрявости — один. Ну и так далее все остальные… Без обмана. Кроме одного, который добрался своим ходом… Расписку дашь?
— Валечка, не только расписку! Мы — премиальные тебе… Но у меня великая просьба… — опять ласково подъехала она.
— Ну, давай твою просьбу, — вздохнул Валентин и подумал с неожиданной печалью: «А все-таки какая ты уже старая, Мариночка…»
— Валечка! Тут копия списка… Ты не мог бы зайти в здешнее Управление нарпросвета, поставить их печать и подпись? Это чтобы наши деятели знали, что ребята едут именно из Генеральска. Ну, для оплаты и для объяснений, почему задержка… А потом приедешь на электричке! А?
— Почему ты сама-то не можешь?! Долго ли? Заехать, шлепнуть печать — и домой…
— Но ведь уже без десяти двенадцать! А в полдень здесь, говорят, начнется… что-то такое… Ты же мужчина и вообще… с закалкой. А если нас опять с ребятишками прихватят…
«Что начнется-то?» — едва не спросил Валентин. Но стало почему-то смешно и противно. И соблазнительным показался вариант: остаться наконец одному, ни за кого больше не отвечать.
— Ну, давай бумагу… — И он увидел печальные глаза Сопливика. Все уже смотрели из окошек, а Сопливик стоял у дверцы, поставив свою разбитую сандалию на подножку. Оглядывался на Валентина. И вот услыхал, что Валентин
Такая тоска, такое сиротство были на лице у Сопливика. Валентин зажмурился даже.
— Вот что, Юрьевна! — Он заговорил небрежно, как о давно решенном. — Я останусь, конечно. Только при одном условии. Вот этот юноша останется со мной. Мне… будет так скучно одному, а с ним мы привыкли болтать о том о сем…
Марина не сдержала удивленного возведения бровей. Но тут же поняла: спорить себе дороже. Да и зачем?
— А, этот! Со… Женя Протасов, кажется? Ну, как хотите… Как хочешь, Валечка! А потом ты его куда? Сам доставишь в интернат?
— Доставлю… куда угодно… И не бойся, ничего с нами не будет. Ни до, ни после полудня…
Она и не боялась — ни за него, ни за Сопливика. Она хотела скорее уехать. И проделала это в следующую минуту, тем более что уже сигналил невидимый в кабине шофер.
Ребята махали из автобуса руками, пока тот не свернул за угол…
Грустно вдруг стало. Ну, Ласьен и его дружки — фиг с ними, а к остальным привязался вроде бы…
В этот миг в соседнем квартале гулко ухнул барабан и затрубил оркестр. «Началось», — подумал Валентин.
Впрочем, ничего особенного не началось. Очередной провинциальный митинг — видимо, эхо каких-то новых пертурбаций в центральном правительстве и парламенте. Такое в городах окружного и уездного ранга происходило нередко и кончалось обычно перевыборами председателя муниципалитета и мордобоем среднего масштаба на площади. Называлось это «растущей социальной активностью масс».
В общем, не привыкать. Одно плохо: в таких городках все казенные конторы на городской площади или поблизости от нее. А там сейчас, конечно, самая свалка. Но делать нечего.
— Пошли, мой неразлучный спутник, — вздохнул Валентин. — Не избежать нам окунания в океан народных страстей.
— Пошли! — со счастливой готовностью отозвался Сопливик. Ясно, что с Валентином он готов был идти хоть в жерло Везувия. И зашагал рядом. С ловкостью, даже с некоторым изяществом нес на плече, как плащ, Валентинову куртку…
Гудящая площадь приближалась. Уже попались навстречу несколько помятых капралов из муниципальной правоохраны — без фуражек и привычных дубинок. Они держались за побитые носы и скулы. Обгоняя Валентина и Сопливика, прошагала колонна крепких молодчиков с желтыми кокардами на черных пилотках и с желто-коричневым треугольным знаменем.
Впереди гудел оркестр и неразборчиво орали мегафоны…
Площадь здесь была вполне типичная для таких городков: с полуразрушенным собором (ныне — склад), со старинными торговыми рядами и типовым трехэтажным зданием Комитета Федеральной лиги. Перед фасадом с колоннами торчал бетонный постамент, на котором когда-то стояли по очереди статуи Нового Строителя, Первого Последователя, Народного Сеятеля, Мудрого Архитектора, Верного Продолжателя, а в последнее время — Бескорыстного Инициатора. Теперь, судя по всему, Б.И. тоже оказался не ко двору, ибо постамент был пуст. Вернее, на нем торчал оратор. Но выглядел он по сравнению с могучим пьедесталом мелкомасштабно и потому надсаживал легкие и мегафон без успеха.
— Сограждане! — вопил он, стараясь одолеть неумолкающий (явно оппозиционный) оркестр и всеобщий гвалт. — Торжествующие идеи всеобщего равенства и социальной справедливости не дают нам права превращать процесс демократизации в шабаш анархии. Мы должны, друзья мои…
— Твои друзья знаешь где?! — орал через диспетчерский суперусилитель какой-то люмпен. — Стащите его оттуда за… это самое, ребята! Теще квартиру мимо списка выдал на Петуховке, сам с двухэтажной дачей, а теперь «сограждане»!..
Слева от постамента шла локальная драчка — там над головами резко метались желто-коричневые флаги и транспаранты. Справа, на свободном от толпы пятачке асфальта, лежал вверх тормашками и жужжал колесами, как заводная игрушка, легкий транспортер… Но в общем-то все пока шло без особых отклонений от сценария, который разрабатывают депутаты разных уровней, чтобы люди выпустили пар и потом не очень возмущались очередным увеличением налогов…
Эту картину Валентин и Сопливик наблюдали с удобством: им удалось проникнуть на плоскую крышу торговых рядов, обнесенную гипсовой балюстрадой. Крыша служила как бы трибуной для тех, чья «социальная активность» еще не созрела для непосредственного участия в дискуссиях и свалках. На крышу вела широкая лестница. Народу здесь оказалось не так уж много…
Владельца двухэтажной дачи — борца за всеобщее равенство — уже стащили с постамента. Орал кто-то другой — тонкоголосый и яростный:
— Мы должны доказать Столице свою твердость и умение отстаивать права! Граждане города, обретшего вновь свое историческое имя! Докажем, что славные традиции, которые…
— Ни фига отсюда не разглядеть, — сказал Валентин Сопливику. Он поймал за плечо тощего парня с желтой кокардой на куртке — тот спешил к лестнице.
— Слушай, юноша, где здесь Управление нарпросвета?
Парень очумело глянул на Валентина, вырвался, кинулся по ступеням вниз.
— Пойдем, Жень, — решил Валентин. — Будем искать на таких улицах какого-нибудь пожилого аборигена, чуждого политическим страстям. И расспросим его…
Им повезло скорее, чем ожидал Валентин. В квартале от площади, на заросшей пыльными кленами улице Счастливой Юности, увидели они особнячок в стиле модерн девятнадцатого века, фасад его украшала стеклянная черно-золотая вывеска: «Управление народного просвещения и культуры г. Генеральска и прилегающих округов».
— Ну-с, прибыли… Ты, Женя, посиди здесь на крылечке. Появление в этом храме Всеобщего Просвещения Умов такой личности, как ты, первый же встречный клерк объявит святотатством…
— Ага, я посижу… Вы не бойтесь, я никуда не денусь.
— Да уж надеюсь… Дай-ка мне куртку.
Во внутреннем кармане куртки лежал список, требовавший печати и подписи. Полезно было также прикрыть полой отвисший брючный карман, в котором ощущалась спокойная тяжесть «бергмана».
В вестибюле пахло, как пахнет во всех унылых городских конторах — пыльным картоном папок и сухой известкой стен. Никого не было. Валентин сразу поднялся на второй этаж. Пошел по коридору, прикидывая, в какую бы дверь сунуться. Увидел табличку: «Уполномоченный по межокружным связям». Гм… вроде бы подходит. Валентин стукнул костяшками и, не дождавшись ответа, толкнул дверь.
За широким столом, боком к окну, сидел чиновник. Щелкал клавишами старенькой персоналки. Поднял голову.
— Ба-а! — сказал Валентин. И невольно тронул кистью руки карман с «бергманом».
За столом сидел Абов.
Абов узнал его сразу. В глазах мелькнула нерешительность. Но ту же заулыбался — искренне, дружески.
— Валентин Валерьич! Какими судьбами?!
Валентин помолчал, стараясь скорее переварить неожиданность. Еще раз тронул карман. Ощутил на лице холодок — признак спокойной, но нарастающей злости. Сказал скучным голосом:
—
— Да за что же морду-то?! — Абов не обиделся, но удивился вполне натурально.
— Впрочем, ты прав. За это не бьют, а стреляют на месте…
«А может, правда?» — мелькнуло у него.
— Но Валентин Ва…
— Гады!! — рявкнул Валентин. — Взрослых людей не жалеете, ладно! А пацанов-то за что? Потравить их, как мышат в подвале, только потому, что кто-то заподозрил в ненужном контакте с придуманными пришельцами!..
Абов поднялся. Сказал тихо:
— Волынов, ты в своем уме? Что городишь-то?
— Я —
— Ты подожди… Ну, я же ничего не знаю, клянусь! Меня на следующий день перевели сюда, я от твоего дела отключился на сто процентов! Слышал только, что автобус с вами где-то застрял… Но я знал, что ты все равно выберешься… А у нас тут полная пертурбация, ты, наверно, в курсе… Кавардак сплошной… Слушай, сядь, а? Расскажи толком, что случилось…
Похоже, он не врал. Возможно, в этом ведомственном кавардаке он и правда был пешкой.
Валентин зло плюхнулся на скрипучий конторский стул.
— Теперь, конечно, концов не найти! Все в один голос будут вопить: «Ах, зачем же усматривать злой умысел там, где просто наша традиционная неразбериха! Ах, ну все же кончилось благополучно!..»
— Да не кипятись ты! В самом же деле все кончилось благополучно! Правда ведь?
— А вам хотелось другого? Подонки вы…
— Ну, хватит уж лаяться, — попросил Абов. — Впрочем, понимаю: натерпелся… Ты все же расскажи по порядку.
Валентин, отходя потихоньку от злости, сумрачно и коротко рассказал. Про основные события. Не касаясь, конечно, ни Илюшки, ни Юр-Танки, ни загадочных случаев.
— Ну дела-а… — протянул Абов. — Катится вся наша держава в… одно место. И мы вместе с ней… Слушай, а значит, ничего
— Может, официальный отчет потребуешь? — опять спросил Валентин.
— Да на хрена он мне теперь, — хмыкнул Абов. — Ты же видишь, я сейчас в другой роли…
— Так что, вашу фирму правда ликвидировали? Не верится даже — в один момент…
— Почему в один? Зрело давно… Там ведь, как и везде, разные возникали силы. В том числе и эта, «современная»: долой, мол, тотальную слежку, суперсекретность и войну с собственным народом. Мы, мол, не для борьбы со всякими неугодными властям идеями, а для защиты страны… Они, можно сказать, и провернули реформацию. Только непонятно, что из нее получится, пока что полная карусель. Нету Ведомства в прежнем виде…
— Ну и что же планируется вместо него?
— Я же говорю: не знаю. Жизнь, как говорится, сама подскажет… — Абов опять устроился за столом.
— А ты, я смотрю, уже освоился, — ехидно заметил Валентин. — В просвещенческом кресле. Казалось бы, что общего с Ведомством…
— Ну-у, Валентин Валерьич… — Абов с шутовской укоризной вытянул губы. — Общего сколько хочешь. Неуклонное бдение за мозгами растущего поколения и периодическое прочищение оных — не общая ли задача внутренней разведки и государственной педагогики?.. Шучу… Ну, ежели ты мордобитие отложил до лучших времен, то чем еще я могу быть полезен?.. Да нет, я и так рад тебя видеть, но…
— Печать у тебя есть?
— Это единственное, что у меня есть! Печать и кой-какие полномочия! — Из ящика стола он выхватил штуку, похожую на большую шахматную фигуру.
В этот момент аристократически зажужжал один из цветных телефонов. Абов помедлил и вальяжно взял трубку.
— Управление… Ну, естественно, Нарпросвет, голубушка… Да, программа старая плюс добровольные занятия по ряду дисциплин… Именно, именно! Католики, лютеране, православные — отдельными группами… Ну, милочка, это уж ваши проблемы, на местах! Не я же буду вам пастора искать… Кроме того, я подчеркиваю, занятия пока
— Значит, религию внедряете? — спросил Валентин, когда Абов положил трубку и откинулся.
— Приходится… Прежние идеалы тронуты, как говорится, молью истории, а совсем без идеалов — оно как? Религии же, как показало время, нетленны. Мы с их отрицанием перегнули палку, упустили из виду пагубность полного безверия…
— А сам-то ты в Бога веруешь?
— Че-во?..
— Да ничего… Ладно, шлепай свою печать… — Валентин вытащил из-за пазухи свернутый и помятый лист. — Вот сюда… И распишись… В память о том, что я доставил детей в славный город Свирск живыми и здоровыми, несмотря на все ухищрения инопланетян…
— Охотно! — Абов чиркнул ручкой в углу листа и размахнулся печатью. — Только на ней еще «Генеральск», а не «Свирск». Но это роли не играет…
— Учтем. Стукай…
Валентин спрятал заверенную бумагу. На столе белела стопка чистых бланков. Валентин взял небрежно, прочитал: «Управление народного просвещения и культуры Краснохолмского, Генеральского, Трубецкого и Лужского округов»…
— Так у тебя здесь почти что столичная контора?
— Спрашиваешь!
— А почему в этой дыре, не в региональном центре?
— Для конспирации… Шучу. Просто пока период реформ, то да се…
— Дай-ка… — Валентин бесцеремонно взял у Абова печать. Шлепнул по одному бланку, по другому, третьему. Сунул их в тот же карман, что и список. Объяснил с ухмылкой: — Страсть люблю заверенные бланки. Всегда могут пригодиться.
На миг Абов, кажется, растерялся. Но тут же ответил с усмешкой:
— Пользуйся… Давай уж распишусь заодно.
— Зачем тебе грех на душу брать? Если надо, я и сам за тебя распишусь так, что Главный следователь не придерется…
— Ах, ну да! Ты же мастер… Только имей в виду, для финансовых операций этих бланков недостаточно.
— Обижаешь, начальник, — весело сказал Валентин. — Не вздрагивай, махинаций не будет… — И соврал: — Это для характеристик моих любимчиков. Сгодятся при поступлении в училище.
— Ну, коли так… — успокоился Абов. Убрал печать, достал фляжку. — Хочешь? Вид у тебя малость замученный…
— Давай… Хотя нет, я тут с пацаном, не сдал еще одного. Неудобно будет, ежели дохну на него…
— Да это «Арарат»! Не запах, а клумба!
— Ну, давай глоток…
Сопливик терпеливо ждал на гранитных ступеньках. Развлекался с медным кольцом. Рассматривал сквозь него, будто сквозь лупу, травинки…
— Дядь Валь… Ой, Валентин Валерьич, поглядите! — Он в левой руке держал сухой стебелек. Навел на него кольцо. Стебелек позеленел, проклюнулись на нем листочки, зацвела мелким венчиком головка…
Валентин помигал. Не надо было, видимо, делать
— Все это прекрасно. А где труба? Ты ее не потерял?
— Ой… — Сопливик поднял лицо — маленькое, чумазое, с перепуганными глазами. — А вы… разве она не у вас в кармане?
Валентин помолчал, трезвея. Потом сказал:
— Та-ак…
Это была, видно, какая-то постоянная неизбежность — терять трубу то целиком, то по частям. Теперь она осталась на лугу, где проводили Юр-Танку. Он как бросил ее в траву, когда увидел Дику, так она, скорее всего, там и валяется…
— Ну, что же! Идем искать… Да ладно, не переживай… — Очень уж виноватый, убитый просто был вид у Сопливика. — Найдем дорогу-то?
— Ага… я помню…
Очень скоро они вышли к телефонной станции, потом к «своему» дому (там по-прежнему была улица-односторонка) и двинулись по пустырям, по кустарникам, по лугу.
Был разгар дня, солнце пекло, но без особого жара, а скорее с упругой и ласковой силой. Томились в этом тепле луговые цветы и травы (большие — Валентину по пояс, а Сопливику до плеч). Сонно жужжала невидимая насекомая братия…
Сопливик шел, нерешительно трогая плечом рукав Валентина. Поглядывал искоса — все еще виноватый. Валентин взял его за руку. Сопливик успокоенно заулыбался.
«Вот так бы идти, идти куда-нибудь, — умиротворенно подумал Валентин. — Без конца. По лету, по солнцу. Ни о чем не тревожась… И пусть Сопливик, то есть Женька, шагает рядом. Маленький, робко и беззаветно преданный и совершенно уже не противный… Интересно, Валечка, привязывался ли к тебе в жизни кто-нибудь так, как этот затюканный людьми и судьбой мальчишка?.. Господи, а дальше-то что? Как мне с ним быть?»
«Ты не знаешь,
«Ох, не знаю…»
«Бланки-то, однако, зачем-то взял у Абова… А теперь опять боишься?»
«Я знаю, чего боюсь… Что не смогу быть счастливым, значит, и другим счастья не дам…»
«Разве ты никогда не был счастливым?»
«После первой встречи с Косиковым — никогда… Были удачи, была радость работы, был „Репейник“, где счастливые ребятишки заставляли меня забывать о всех угрызениях. Были награды и признание… Но проклятие всегда висело над головой…»
«Почему проклятие? Ты же никого не предал! Наоборот, даже сумел кое-кому помочь! Лучше разве было бы, если бы ты послал тогда Косикова и Данилыча к…»
«Думаю, что лучше. Честнее».
«Это „честнее“ кому принесло бы пользу? Тебе? Другим? А несчастья, которые были бы следствием этой твоей честности, ты взвесил? Да и что бесчестного ты совершил? Война есть война, ты ступил на ее тропу».
«Если бы я ступил, сразу рассчитав этот шаг! Сознательно! Но первым моим толчком был страх!»
«И все же первый шаг оказался верен. А страх не заставил тебя предать никого…»
«Кроме себя… И всю жизнь после этого я стараюсь и в мыслях, и в делах оправдать себя и отскрестись от грязи. А сделать это невозможно… Поневоле начинаешь мечтать: вот если бы Юр-Танка знал заклинание для лунной рыбки…»
«Ну и что?»
«Ну и… опять оказаться в той комнате, где первый раз увидел
«И что тогда? Легче было бы на душе?»
«Да!!»
«Тебе легче. А другим? Тем, кого ты не сумел бы тогда прикрыть от беды?.. И, в конце концов, тогда судьба не привела бы тебя в „Аистенок“ и ты не спас бы нынешних ребятишек… И не встретил бы вот этого несчастного Сопливика…»
«Но судьба дала бы другие дела и встречи… Пусть всякие беды и падения, только бы без этой вечной занозы в совести…»
«Это не заноза, а боль… Почему ты не можешь носить ее, как боль от раны, полученной на войне? Войны бывают не только открытые, фронт на фронт. Бывает еще тайная, но необходимая война…»
«Я говорил себе это много раз… Но каждый раз я знаю, что в чем-то все равно вру… Господи, я больше так не могу!..»
Вот тебе и тихая прогулка по солнцу. Надо же так до крови расцарапать себе душу. Как зудящую кожу нестриженными ногтями…
Сопливик ускакал вперед и крикнул из травы:
— Валентин Валерьич, вот она, труба! Тут и лежит!..
Валентин взял трубу. Она была теплая от солнца. Ласково-жаркий день струил над травами воздух. Травы пахли сильно и не по-здешнему, а словно где-то в южной степи.
Все здесь было как утром: тихо и пусто, будто на безлюдном острове. Угольно чернела арена инопланетного следа. Только часовенка теперь казалась ближе, чем в прошлый раз. Наверно, потому, что солнце стояло иначе — высоко на юге.
Валентин вдруг подумал, что и утром, и сейчас при подходе к этому месту часовенку было не видно. Она как бы вырастала, когда останавливались неподалеку от черного круга…
— Как ты отыскал это место? Сплошная травяная чаща, — сказал Валентин Сопливику.
— Колечко привело. Я его в траву пустил… Вы разве не заметили? — слегка удивился Сопливик.
— Нет… Дай-ка… — Валентин взял кольцо, надел на трубу. Он уже ничему не удивлялся. Просто подумал: «Жаль, винтика нет. Без него может снова потеряться…» Он опять снял кольцо, заметил в узоре земляные крошки, потер о карман, где лежал «бергман»…
Кто-то затеребил его за штанину. Валентин глянул, вздрогнул от неожиданности: рядом стоял в траве косматый пенек с глазками. Дергал Валентина за брюки черной, как у мартышки, ручкой.
— Чука! — обрадовался Сопливик. — Тот самый! Дымовой! — Присел перед ним.
Чука застрекотал что-то. Сопливик беспомощно посмотрел на Валентина. Тот пожал плечами. Тоже сел на корточки.
— Попробуй, приятель, поговорить по-человечески. Ночью у тебя получалось.
Серо-зеленые с красными прожилками чукины глазки стали виноватыми. Он кашлянул и выговорил картавым старческо-лилипутским голоском:
— Это… значит… вот… винтик принес. Уронили вы его на дворе… утром-то… — И на черной ладошке протянул медное зернышко с резьбой…
— Ой… — тихонько обрадовался Сопливик. Опередил Валентина: послюнявил палец, взял им винтик, зажал в кулаке.
— Не потеряй, — сказал ему Валентин. — Спасибо, чука…
— Кха… на здоровьице… А еще одежонка… Ребятенок-то, который улетел, ее бросил, а вы забыли… Вот… — Чука ловко нырнул в травяную чащу, пошелестел и вернулся со свертком: Илюшкины шорты и майка, а сверху — сандалии с затолканными в них красными носочками.
— Ох, растяпы мы… Возьми, Жень. Вернемся — отнесем…
— Вот, значит… — выговорил опять чука. — Хорошо, что я вас услыхал. Как услыхал, что вы тут, сразу… принес, вот…
— А как услыхал-то? — спросил Валентин у этого маленького добродушного чуда. — Мы вроде бы не шумели…
— А колечко… вы потеряли, ну и вот… Непростое оно, колечко-то… Вы его пока не привинчивайте, так пригодится… Да и винтик опять потерять можно… Спрячьте его…
«Заверну в бумажку и уберу в карман», — послушно подумал Валентин. И хотел даже использовать для этого один из нарпросветовских бланков. Но Сопливик весело сказал:
— Вот, есть бумажка! — Он проверял, оказывается, карманы на Илюшкиной одежде и вытащил всякую мелочь: карандашик, пластмассового солдатика, гривенник…
— Зачем ты шаришь, — недовольно сказал Валентин.
Сопливик ответил без обиды:
— Я же ничего себе не взял. Просто смотрю, чтобы не потерялось… А вот это ему и не нужно.
— Ой, а почему у вас в кармане сыро?
— Так полагается, — буркнул Валентин. И вмиг ощутил, как кольнула Сопливика обида. Тогда он нагнулся, сказал шепотом: — Жень, это секрет. Про рыбку… Потом объясню…
Сопливик моментально оттаял. Опять сдернул с трубы кольцо, надел его на палец, покрутил. А в трубу стал оглядывать горизонт.
— Везде только трава и трава…
— Дай-ка, — попросил Валентин.
В самом деле — луг тянулся до края земли. А там, на краю, лежали пухлые, желтые от солнца облака… Сопливик вдруг сказал тихонько под боком у Валентина:
— Дядь Валь… А когда я буду в интернате… и когда буду иногда приходить к тебе… ой, к вам… вы будете давать мне посмотреть в трубу?.. — И замер. А Валентин услышал, как нарастает в ушах дневной солнечный звон.
— Да… — выдохнул он. Шевельнул от этого «да» трубой, и в объектив попала часовенка. Близкая, рукой дотянешься.
Вросшая в землю дверь была приоткрыта. За ней — тьма…
— Подождите меня, я взгляну, что там… — сказал Валентин Сопливику и чуке. И зашагал к часовенке, шурша брючинами по траве.
Он не взял с собой Сопливика сразу, потому что боялся: вдруг там только мусор, грязь и нет такого, что может обратить мысли к чему-то хорошему. Но, протиснувшись в дверь, ахнул и подумал: «Может, и впрямь — судьба?»
Нет, здесь не было тьмы. Сквозь развалившуюся крышу солнце входило широко и свободно. Высвечивало стену слева от двери. На стене проступала фреска. Проступала сквозь пыль, пятна, лишаи и, казалось, даже сквозь места, где штукатурка обвалилась, обнажив почерневший камень. Такой живой была кисть давнего неизвестного мастера.
Мастер этот изобразил старика и мальчика. В натуральный рост.
Высокий безбородый старик — седой, со строгим лицом, в длинной одежде — правой рукой опирался на рукоять меча. А левую он высоко, ладонью вверх, держал над головой мальчишки, словно защищал его то ли от дождя, то ли от жгучих лучей. Или от какой-то возможной беды… А мальчик тянулся вверх, вскинув руки и сцепив их пальцами. Тонкий, голый, с отчетливыми птичьими ребрышками, он ничуть не боялся своей беззащитности и хрупкости, потому что знал о незыблемой охранной силе старого воина. Было в мальчике сдержанное веселье и даже лукавство, которое может позволить себе ребенок, когда взрослые любят, а порой и балуют его. И не дают в обиду…
Итак, первая мысль была о судьбе. А еще — радостное сознание, что не ошибся.
Вторая мысль была: «А ведь я уже видел такое…»
Вспомнился старый альбом в библиотеке художественной школы — «Искусство забытых цивилизаций». Там была репродукция: старик и мальчик. Только снимок был сделан не с фрески, а с мозаики. А внизу — малопонятная подпись: «Мозаика в подземном храме-обсерватории, Итта-даг, IX—X вв. (?)».
Что Итта-даг и как обсерватория может быть подземной — ничего не ясно…
И сейчас было неясно. Кто написал этот образ вот здесь, неподалеку от Свирска? Почему об этом чуде никому не известно?
Впрочем, столько всяких «почему» за последние дни…
Ясно стало только одно: старик — один из Хранителей, о которых говорил Юр-Танка. Может быть, даже Первый Командор…
Нет, не случайно привело их с Женькой в эти места колечко…
Валентин, пятясь, вышел из часовни. Вернулся к Сопливику и чуке. Сопливик ждал с испуганным вопросом в глазах.
Валентин бросил в траву куртку — рядом с Илюшкиной одеждой, взял у Сопливика, положил на куртку трубу.
— Ты спрашивал, буду ли давать тебе ее. Буду… Чука, покарауль наше имущество. Договорились?
Чука утвердительно чирикнул в ответ.
— Пойдем… Хотя нет, лучше вот так. — Валентин легко взял Сопливика на руки. Как малыша. Понес. Тот — и с испугом, и с доверчивостью, без вопросов — прижался к плечу Валентина щекой. От головы Сопливика пахло солнечным пухом.
С притихшим Сопливиком на руках, осторожно, чтобы не оцарапать его о камень, Валентин опять проник в часовенку.
— Женя, смотри.
Сопливик молча смотрел. И все прижимался щекой.
— Здесь много веков подряд был маленький храм, — сказал Валентин. — И сейчас он тоже — есть… Люди здесь молились Хранителям, чтобы те защитили их детей. И они — защищали… И вот, Женька, я тебе на этом месте обещаю: ты всегда будешь со мной… пока хочешь сам. Понял?
— Да… — тепло дохнул ему в плечо Сопливик. — Я… всегда буду хотеть… — И прижался плотнее.
Валентин все смотрел на фреску. Как ни терзало эту роспись время, а старик и мальчик казались живыми. Так выглядят живыми настоящие, не нарисованные, люди, если даже смотришь на них сквозь мутное, в пятнах и трещинах стекло…
Валентин подумал вдруг, что мальчик похож на Илюшку в последний момент перед полетом. Только не было в нем Илюшкиной напряженной тревоги…
Валентин вынес Женьку из часовенки и поставил на ноги. Тот взял его за локоть двумя руками. Прижался опять… Полсотни шагов до места, где ждал чука, оказались теперь длинным путем. Валентин и Женька успели много сказать друг другу.
— А я знал… — прошептал Женька. — Что ты меня возьмешь… к себе. Все ждал, ждал… когда скажешь…
Свободной рукой Валентин взъерошил ему волосы. Женька глянул, задрав острый подбородок.
— Дядь Валь, ты говорил… твою невесту тоже Валентина зовут, да?
— Что значит «тоже»? «Валентина» это ведь не «Валентин». Ну да, похоже…
— «Валентин и Валентина» — такое кино есть, старое…
— Кажется, есть…
— А она… не прогонит меня?
— Нет.
— А если я буду… ну, чего-нибудь не так… не послушаюсь случайно или двойку получу, вы со мной хоть что делайте… Хоть как Мухобой. Я не пикну…
— А вот это не смей и думать, — решительно сказал Валентин. — У человека гордость должна быть. Не поддавайся никому.
— Я же не всякому, а только тебе… и ей… если виноват…
— Все равно.
— Дядь Валь… Я признаться хочу…
«Ну наконец-то», — подумал Валентин. Опять провел рукой по его волосам.
— Давай, Жень. Теперь-то уж можно…
— Ага… Дядь Валь… я… стихи придумал. Про нас с тобой…
Стихи? Сопливик?
Если бы брякнулась Валентину под ноги тарелка с пришельцами, он изумился бы меньше.
Женька остановился. Засопел с тяжким смущением.
— Ну… — выговорил Валентин. — Тогда… расскажи.
Женька помотал опущенной головой. Чумазая щека налилась вишневым соком.
— Не… я стесняюсь…
— Да ладно тебе… Ну, раз уж сам сказал…
— Я лучше… Можно, я напишу?
— На чем?
Женька суетливо вытащил из кармана у пояса карандашик и остатки мятого голубка. Илюшкины. (Заранее припас, что ли?) Сел на корточки, развернул, расправил бумагу на коленке. Беззащитно оглянулся через плечо на Валентина. Тот отступил на шаг. Женька неловко задвигал карандашиком, прокалывая грифелем бумагу и царапая кожу… Он долго писал, старался…
Потом он, не вставая, протянул через плечо свое творение Валентину. И съежился, снова отвернувшись…
Написано было крупно и коряво, сплошными строчками и без всяких запятых. Мучаясь и жалея Женьку, Валентин прочитал эту полную ошибок беспомощность, где даже смысл поймать было трудно. Тряхнул головой. Вернулся глазами к первому слову, и… вдруг, словно от толчка, неуклюжие слова встали в строчки и обросли рифмами. Не на бумаге, а в голове Валентина.
— Жень, — шепотом позвал Валентин.
Тот сидел к нему спиной. Шевельнулся, но не посмел оглянуться. Валентин сунул бумажку в карман с револьвером, обошел Женьку, поднял его за локти. Положил Женькины ладони себе на плечи. Сказал Женькиной опущенной голове:
— Ты замечательно написал… Это наши с тобой стихи. Для нас вдвоем, да?
Женька неловко кивнул. Ткнулся лицом Валентину в рубашку.
— Жень, ты меня прости…
Женька, царапнув рубашку подбородком, вскинул лицо. В темных глазах испуганный вопрос.
— Я все не понимал, Жень… Думал, ты не про это признаться хочешь. Не про стихи…
Женька шевельнул губами:
— А про что?
— Теперь уже все равно…
— Не… не все равно. Скажи.
— Я думал… про кольцо. Ну, думал, ты его… стащил тогда в лагере и сказать хочешь и боишься… Ты не обижайся.
Женька не обиделся. И не смутился. Замотал головой.
— Да нет же! Это не я! Это другие мальчишки! Они им играли, менялись, потом забросили куда-то…
— А ты… нашел?
— Да не находил я!
— Слушай… а винтик? Я его случайно в твоем кармашке обнаружил, когда стирал. Разве он не от трубы?
«Зачем я об этом? После всего, что было… После стихов…»
Но Женька опять не обиделся и не удивился.
— Винтик? Да это от будильника, наверно! Просто он такой же… А будильник старый, его на свалке нашли и развинтили… У Илюшки в карманах два таких винтика! Придем — покажу…
— А… кольцо? — сказал Валентин.
Женька непонимающе молчал.
«Зачем я об этом сейчас», — опять подумал Валентин. И вновь не смог удержаться.
— Как оно в аквариум-то попало? Разве не от тебя?
— Да нет же! Оно там и было. Я… ну, просто почуял. А разве оно… то самое?
— Достань, — сказал Валентин. Он знал, что кольцо у Женьки в кармашке.
Женька послушно вытащил.
— Прочитай. Видишь, тут буковки: «Адмирал Волынов»…
— Ага… Но это… не так написано. Не по-нашему…
Валентин схватил кольцо, поднес к глазам. Буковки на внутренней стороне кольца складывались в еле различимые слова: «Capitan-comandor Crass»…
— Чудеса твои, Господи, — выговорил Валентин. Постоял. И мысленно сказал себе, что пора уже привыкнуть к чудесам и явлениям
А Женька проговорил полушепотом:
— Я ведь сразу понял, что оно не простое… И чука на него отзывается…
— Как джинн, — смущенно поддакнул Валентин. — Джинны, они тоже: потрешь медяшку, и они тут как тут… Читал?
— Ага… Нам воспитателка читала. Про Аладдина…
— Жень… — сказал Валентин. И вдруг обмер от случайной и мигом выросшей в надежду мысли. Он тут же одернул себя, попробовал запретить себе думать про такое. Конечно, всяких тут чудес хватает, но
— Что, дядь Валь? — спросил Женька.
— Жень… Если чуки отзываются, как джинны, то, может, они тоже… волшебники?
— Маленько… — без удивления согласился Женька.
— Пойдем…
Чука терпеливо ждал их у сваленной в кучку одежды. Вертел в черных ручках трубу. Валентин опять присел перед ним.
— Чука, послушай… Ты ведь многое знаешь, да?
Тот положил трубку, кашлянул по-стариковски. Согласился:
— Кое-что да… ведомо…
— А заклинание для лунной рыбки… ведаешь?
Чука мигнул. Почесал косматую макушку. Сунул большой палец в рот, приоткрывшийся среди похожей на мочалу шерсти. Выдернул с чмокающим звуком. Сказал осторожно:
— Оно так… Чуки знают…
— Скажешь?
— Кха… Говорить так просто не велено… За это платить полагается. Чистым золотом…
— Как золотом? Ты… это в прямом смысле?
— В том смысле, что золотой денежкой или чем другим. Колечком обручальным, скажем… Вы, люди добрые, не подумайте, что от корысти. Правило такое с испокон веку…
— Тогда плохо. Нету у меня ни денежки, ни колечка…
Чука стеснительно посопел и напомнил:
— А рыбка-то золотая, зарытая. Небось уже превратилась в денежку.
— Где же я теперь ее найду? Ночь была… Да и места тут все перепутались…
— А ты не хлопочи, я сам найду. Ты только позволь…
— И скажешь заклинание?
— Коли позволишь денежку взять, я сейчас и скажу.
— Позволяю! Говори!
Чука опять пососал палец.
— Тут, мил человек, одна хитрость имеется… Никакого особого заклинания вовсе и нету. Надо вспомнить загадку детскую или считалочку, с которой во всякие игры прыгал-развлекался, когда мало́й был. А потом сказать ее наоборот. Ведь пружинку-то, что время двигает, хочешь задом наперед скрутить, а?
«Загадку, считалку…» Не помнил их Валентин. Не очень-то в детстве резвился он в догонялках-прыгалках. Может, вспомнить, что было у ребят в «Репейнике»? Как назло ничего не приходит в голову. Только лезет почему-то гамлетовское: «Быть или не быть, вот в чем вопрос…»
Женька стоял рядом, слушал разговор молча и ничего, наверно, не понимал. Но сейчас вдруг спросил:
— А моя считалка сгодится?
— Какая хошь. Только покороче, а то длинную задом наперед говорить без ошибок больно хлопотно…
— Она не длинная!
— Годится, кха… — кашлянул чука. — Даже складно получится…
«Складно… Поди разберись, что получается…»
— Жень, дай карандашик… — Валентин положил на колено бумажку с Женькиными стихами. На обратной стороне нацарапал считалку (запомнилась-то она сразу). Потом по буквам переписал в обратном порядке. Черточками разделил на слова, чтобы читалось удобнее… Все равно абракадабра. Какой-то не то монгольский, не то тибетский наговор… Он прошептал с запинкой:
«А и правда ведь даже в рифму…»
— Ну вот, сказал, и ладно… — проговорил чука. Он рядом с Женькой посапывал у локтя Валентина.
— А разве потом… когда это… уже не надо говорить?
— А зачем? Единого раза на всю жизнь хватит… Доставай рыбку-то. Сколько вертеть, ведаешь?
Валентин ведал. Долго вертеть. Если один поворот — лунный месяц, то восемь лет — это девяносто шесть раз. А для ровного счета — сто. Лунный-то месяц короче календарного…
«Каким я туда вернусь? Таким, как сейчас, или помолодевшим на восемь лет? Буду ли помнить то, что случилось?.. Буду. Такое не забыть… А Женька? Какой он явится туда? Нынешний, десятилетний? Или младенец двух лет от роду? Не важно! Выращу заново и уж точно лучше прежнего… Ох…» — Он перепуганно посмотрел на чуку:
— Слушай! А двоим-то можно туда? С одной рыбкой.
— А чего же нельзя? Только пускай он держится за тебя покрепче… Ты число назначь загодя, а как рыбку с боку на бок повернешь сколь положено, то и все… Там и будешь, где задумано…
Какая-то часть сознания (второй слой его, самый здравомыслящий) подсказывал, что такого быть не может… Но ведь столько уже
Валентин поднял куртку и достал влажный платок.
… Он много раз думал сегодня, что надо бы сделать это: развернуть, посмотреть, как там рыбка. Жива ли? Но вихрь дел закручивал, отвлекал… Да еще и боязливость мешала: развернешь, а никакой рыбки там нет…
Она была. Живая, серебристая, влажно-прохладная. Круглая, как полтинник. Когда Валентин положил ее на ладонь, трепыхнула хвостом. Но не протестующе, а как бы сказала «здравствуй».
«Прости», — мысленно сказал ей Валентин. Она смотрела умным крошечным глазком. Словно говорила: «Ничего, я для этого и есть на свете…»
Женька сунул к ладони нос, понимающе кивнул:
— А, это Юрика…
— Да… Держись за меня крепче, Женька.
Он тут же послушался, без вопросов. Обхватил Валентина за талию. Прочно…
Валентин аккуратно перевернул рыбку на ладони: «Раз…» — и подумал, что уйдет на все это дело минуты две…
— Два… три… четыре… пять…
Звенел воздух. Пекло солнце. Струилось тепло… Неужели скоро будет другое солнце? То, что светило восемь лет назад?.. А Сашка — что он скажет? Как встретит Женьку?.. А Валентина?..
— …тридцать семь… тридцать восемь… тридцать девять…
На счете «сорок» с неба, как подбитая птица, упал Илюшка.
Он вломился в хрупкие стебли шагах в пяти от Валентина и Женьки. Прошло секунды три изумления и страха. Потом, конечно, бросились к Илюшке. А он уже поднимался. Раздвинул свои искореженные крылья, встал…
— Господи… Ты живой? — сказал Валентин.
Глаза у Илюшки были измученные, на щеках — полоски высохших слез. Он медленно, неуклюже сел на рваную алую ткань.
— Расшибся?
Он помотал головой. Валентин быстро присел рядом с ним.
— Почему ты вернулся?
Илюшка сказал еле слышно:
— Я вас искал… К тому дому подлетел, а там все уже не так… Полетел дальше, вас увидел… Вот… Я не знаю, куда мне еще…
— Илюшка, что случилось? Ну-ка, говори…
— Я от них улетел насовсем.
Говорят, человек излучает разные энергетические поля. Бывает вроде бы поле радости и поле горя, поле светлой печали и поле вдохновения. И так далее… Илюшка излучал безнадежность. Такую, что Женькина ревность шевельнулась было, но тут же угасла в этом разливе Илюшкиной тоски.
Валентин сказал опять:
— Что случилось-то?
Илюшка съежился, обнял коленки. Ткнулся в них лбом.
— Да я им ни за чем…
— С чего ты взял?
— Я не взял… Это правда… Сразу ясно сделалось. Потому что разговор такой…
— Какой разговор?
— Ну… такой. Человек на крыльях вернулся, а они: «Почему ты не вместе со всеми? Кто тебе разрешил летать? Где твоя одежда?.. А знаешь, сколько мы за нее заплатили!» А потом еще: «Почему про вас такие слухи?»
— Какие слухи?
— Ну… там уже разговоры. Будто мы… такие… С пришельцами, говорят, подружились, а это опасно… Я говорю: «Да неправда же это…» Только им уже все равно…
— «Им»… это твоим приемным отцу и матери?
— Да. Тете Лизе и дяде Андрею…
— Илюшка! Да они просто переволновались из-за тебя, поэтому и сердитые…
Он поднял на миг лицо — в глазах горькое понимание судьбы.
— Нет, неправда… Они причину искали. Потому что потом говорят… уже ласково так: «Знаешь что, Илюшенька, тебе придется еще пожить пока в интернате. Дело в том, что мы переезжаем в столицу, там неясно с квартирой. Когда все выяснится, мы дадим тебе знать… как только будет возможность…»
Вот так. И что тут скажешь? «Сволочи», — подумал Валентин о неизвестных тете Лизе и дяде Андрее… Он все еще сидел на корточках рядом с безнадежно скорчившимся Илюшкой. Женька стоял рядом. Чука-дымовой деликатно держался поодаль. Может, не хотел слушать чужой разговор, а может, знал, что от его шкуры по-прежнему пахнет паленым. Равнодушно жарило солнце…
Рыбку Валентин держал на ладони. Она слабо трепыхнулась, будто напоминала о себе. Но как сейчас уйдешь? Разве оставишь среди пустого поля мальчишку, раздавленного сиротством?
Забрать с собой? Да не нужен Илюшке Валентин. У него, у Илюшки, своя привязанность, своя любовь… к тем, кто его предал. И второе: разве Женька в своей ребячьей ревности позволит, чтобы он, Валентин, стал отцом еще кому-то? Не так-то легко выжечь мальчишеский эгоизм, взращенный в интернатской казарме…
Валентин беспомощно сказал:
— Вернемся, и я поговорю с ними. С… тетей Лизой и…
Илюшка опять вскинул голову.
— Зачем? Дело ведь не в них…
— А в ком?
— Во мне, — совсем по-взрослому объяснил Илюшка. — Я сам виноват. По-другому ведь и не могло кончиться. Просто я был счастливый дурак и ничего не понимал… Даже того, что я изменник…
— Почему? — со страхом спросил Валентин. Будто ему самому кто-то залез холодными пальцами в душу.
— Из-за тети Маши… — признался шепотом Илюшка. — Она в прошлом году со мной на улице познакомилась. А потом в интернат ходила. Все «Илюшенька» да «Илюшенька»… Потом спрашивает: «Пойдешь ко мне жить?» Я говорю: «Не знаю…» Она хорошая, только… Ну, я глупый был! К другим все богатые, красивые приезжают, на машинах, а она… в старом платье всегда, пожилая такая… А тут как раз эти появились — веселые, на «линкольне», с подарками. Раз, другой… «Ах, Илюша, как нам хочется, чтобы у нас был такой мальчик…» Ну, я и… вот…
— А… та? Тетя Маша? — вдруг подал голос Женька.
Илюшка ответил сразу. Он изливал свое покаяние, словно перед смертью.
— В то утро, когда все решалось, они, как нарочно, в одно время появились. Я на крыльце стоял, с него видно, потому что интернат на горке… С одной стороны калитка, а с другой — главные ворота. И вот
— Ты же ни в чем не виноват, — вдруг сказал Женька. — Тебя просто обманули…
— А я обманул
— Все ведь еще можно исправить, — нерешительно сказал Валентин. — Вернешься, встретишься с тетей Машей…
Илюшка глянул на него с тоскливым удивлением.
— Как же я встречусь? Если я ее предал…
— Ты не предал, а ошибся. Они тебя простит.
— Она-то простит. Я сам себя не прощу. Потому что я… Если бы
Валентин вдруг увидел, что Илюшка старше, чем казался. Не десять ему и не одиннадцать, а, пожалуй, не меньше двенадцати. Только ростом не вышел…
Илюшка опять ткнулся лбом в колени. Он вроде бы не плакал. Но проговорил так, что лучше бы слезами зашелся:
— Я теперь понимаю. Я им вместо игрушки был нужен… А тетя Маша… Если бы я тогда по другой тропинке побежал!..
Солнечный воздух зазвенел пуще прежнего. Будто в напряженном сне. В этом звоне Валентин спросил:
— А если бы вернуться туда, на крыльцо… выбрал бы теперь правильную тропинку?
— Еще бы… — выдохнул он.
«Вот и все, Валечка. Хотел убежать?.. Ты не мальчик, ты свою тропинку выбрал не по детскому недомыслию…»
— Встань, Илья, — резко сказал Валентин.
Тот метнул мокрый от слезинок взгляд — удивленный, с капелькой надежды. Послушно поднялся.
— Оденься… Женя, дай ему его одежду…
Илюшка торопливо натянул майку, шорты, носки, задрожавшими пальцами застегнул сандалии. Не разгибаясь, глянул с мучительным вопросом.
— В какой день это случилось? — хмуро спросил Валентин. — Когда ты побежал… не туда…
— В конце мая… двадцать девятого числа.
Валентин прикинул в уме. Получалось в самый раз: два лунных месяца. Случайность? Или опять все предопределено?
Уже совсем по-иному, мягко, Валентин проговорил:
— Сейчас вернешься обратно, Илюшка. В тот день… А там уж смотри, не ошибайся больше…
Илюшка улыбнулся грустно, без надежды:
— Сказок не бывает…
— Бывают… То, что ты летал, разве не сказка?
— Нет… Это экран гравитации…
— А это… обратный темпоральный вектор… Чука, надо ему читать заклинание?
— Не надо, — со стороны отозвался чука. — Ты прочитал, и ладно… Пускай рыбку сожмет. Чтобы, значит, хрустнула…
— Смотри, Илюшка. — Валентин, дважды крутнув, положил на его ладонь рыбку (она опять глянула понимающе, трепыхнулась хвостиком). — Зажмурься, рыбку сожмешь изо всех сил. Тут уж ничего не поделаешь, надо… И сразу будешь
Незнакомый термин, видимо, убедил Илюшку. Может, и не до конца, но все же… Он посмотрел на Валентина, на Женьку, на чуку (без удивления). На рыбку. Нерешительно сжал пальцы, закрыл глаза. Постоял, замерев… И раскрыл ладонь.
— Я не могу… Она живая…
— Надо, Илюшка. Иначе нельзя. Стисни зубы и…
— Но она живая! — с надрывом сказал Илюшка.
— Попробуй еще…
Илюшка опять спрятал рыбку в кулаке. Мучительно зажмурился… Чука подковылял, встал рядом.
— Кха… Не получается у мальчика. Сердчишко не то…
— Что же делать? — со стоном сказал Валентин.
— Сделать… кха… можно. У вас ведь колечко…
— Ну и что?
— И большое кольцо есть… Лучше бы тоже медное, да уж ладно. Вы его только обратно в круг превратите…
Валентин сперва не понял. Но Женька сразу метнулся, начал срывать с дюралевого обруча алые лоскуты.
— Дядь Валь, дай ножик!
Складным ножом он срезал все клочки. Поставил обруч торчком. Ухватился за верхний край, дернул вниз, чтобы эллипс опять превратился в круг. Обруч запружинил. Валентин помог. И дюралевое кольцо вновь обрело форму окружности…
— Вот и ладушки, — добродушно одобрил чука. — Вы колечко-то медное дайте мне…
Женька нерешительно положил в черную ладошку кольцо от трубы. Илюшка смотрел непонимающе и виновато. Чука, переваливаясь на коротких мохнатых щупальцах, подковылял к нему, забрал рыбку, отдал Валентину. И велел:
— Держи большое кольцо торчком. Вот так… И сынка своего держи покрепче. Чтоб, когда волна пойдет, не раскидала вас.
— Какая волна?
— Такая… Закинуть может неведомо куда… Не боитесь?
Женька крепко держался за Валентина. И не боялся.
— Выберемся, — сказал Валентин. — Илюшке помочь бы…
— И я про то же… Ты, малой, иди сюда. — Двумя щупальцами с ладошками он потянул Илюшку, поставил в двух шагах от обруча, который Валентин держал вертикально. Крепко держал. (А рядом — вцепившийся Женька, а на плечах — тяжелая от засунутой в карман трубы куртка; и рыбка в левом кулаке, и ощущение полной нереальности, путаного сна.)
Чука заковылял опять, встал позади Илюшки шагах в пяти. Поднял в пальцах колечко. Объяснил с важной ученостью:
— Вроде телескопа получается… кха… только не для света, а для времени. Называется хроно-скоп… Это я у одного научного человека подсмотрел, когда в его доме обитал. Этак лет, наверно, двести назад… Вот, оно даже чуется, как время-то в большое кольцо входит, а в малое летит со свистом…
Позади чуки на березовом кусте стремительно желтели, покрывались инеем, облетали и распускались опять листья.
Илюшка стоял с опущенной головой и повисшими руками. Отрешенный и будто задремавший.
— Ты, малой, шагай, шагай в кольцо-то. Супротив времени, значит, — поторопил чука. — А как уйдешь, я за денежкой поспешу.
— Рыбку… надо сжимать? — тихо спросил Валентин.
— Теперь не надо. Сама она…
— Иди, Илюшка, в кольцо, — неловко проговорил Валентин. Будто был в чем-то виноват.
Илюшка глянул без недоверия, но печально, словно прощаясь. Сделал шаг, второй… Пересек дюралевую окружность. И не стало Илюшки — будто не было никогда. Женька слабо вскрикнул. Сильнее обхватил Валентина. Тот растерянно глянул на чуку: что теперь? Рыбка рванулась, выскользнула из кулака.
В этот же миг дохнуло зябким ветром и упала тьма.
Холод был недолго. Пронесся и улетел. Опять окутало Валентина и Женьку тепло. Но это было темное тепло. Черное. С густым запахом трав, но без единого проблеска.
По-прежнему цепляясь за Валентина, Женька прошептал:
— Что это? Ночь?
— Не знаю. Наверно…
Это была ночь. Потому что вверху тьма стала вдруг протыкаться звездными огоньками. Один, второй… десятый… Потом зажглись сразу сотни — разной яркости и на разной высоте. Многоярусно нависли над степью. Свет их сделался такой, что стало можно разглядеть друг друга и пушистые белые шарики на верхушках травы…
— Как же так, — сказал Женька. — Был день, и вдруг сразу ночь. Почему?
— Много всяких «почему», Жень… Главное, что живы.
Женька ослабил хватку. И вдруг спросил нерешительно:
— А Илюшка… Он попал туда? В тот день?..
— Думаю, да…
— Это хорошо, — вздохнул Женька. — А мы… куда теперь?
— Наверно, прямо. Вперед… Ты что, боишься?
— Не-а… С тобой не боюсь…
— Пошли.
Они сделали всего несколько шагов среди высокой травы, когда впереди запрыгали огоньки. Не звездные, а земные, близкие. Оранжевые. И скоро стало ясно, что это вздрагивают над чьими-то головами факелы…
— Пойдем, Женька, навстречу. Друзья ли, враги ли, а от судьбы не убежишь.
— Ага… — сказал Женька. Взял Валентина за руку…
Это оказались не враги. Не могут быть врагами мальчишки, да еще такие славные. Они сидели на неоседланных лошадях, держали факелы, и летучее пламя яркими взмахами освещало их лица, в которых не было ни вражды, ни страха.
Маленьких всадников было пятеро. Босые, полуголые, с растрепанными при быстрой скачке волосами. Они остановили коней в нескольких шагах от Валентина и Женьки. Один поднял факел повыше и что-то спросил на незнакомом языке.
Валентин растерянно молчал. Но Женька вдруг выдохнул с тихим восторгом:
— Не бойся, это свои…
— Какие «свои»?
— Юркины… — И произнес громко и отчетливо: — Башня и Реттерхальм!
Мальчик постарше других — темноволосый, узколицый, в майке с надписью «Victoria» — со смехом, но с и ноткой укоризны сказал:
— Зачем же пароль на всю степь кричать?
— Ой… — смутился Женька.
— Значит, вы к нам? — спросил мальчик с блестящей сигнальной трубой на широкой перевязи. Слева, под перевязью, у него заметен был на груди красный бугорок.
— Юкки? — нерешительно спросил Валентин.
— Да… А я про вас тоже знаю. Про обоих. Юрик говорил, что вы, может быть, появитесь…
— Значит, это вы нас встречать поехали?! — весело удивился Женька.
— Нет, мы не думали, что вы так скоро…
— Мы ищем пришельцев! — звонко объяснил самый маленький. На локте у него висел изогнутый петлей медный рожок. — Они в своем летающем тазу с огоньками бухнулись в степь где-то недалеко… А теперь не видать.
— Ну их, — сказал еще один. — Если не хотят, чтобы их нашли, все равно не покажутся…
Юкки отдал свой факел малышу. Спрыгнул с лошади. Взглянул на Валентина.
— Поедете верхом или так пойдете? Лагерь недалеко…
— Если недалеко, пойду… Наездник из меня, как из тюленя канатоходец…
— А я верхом! Можно? — заволновался Женька.
— Садись, — улыбнулся Юкки.
— Только я никогда… ни разу…
— Дело нехитрое, — сказал Юкки. И помог Женьке забраться на свою невысокую лошадку.
Тот сперва лег ей на спину животом, задергал по-лягушачьи ногами, потом изловчился, сел.
— Ты не цепляйся так за гриву, — без насмешки сказал Юкки. — Сиди спокойно. Вега у меня умная…
Пошли, поехали. Валентин зашагал слева от Женьки. Юкки повел Вегу на поводу.
— Откуда ты пароль-то знаешь? — спросил Валентин у Женьки.
— От Юрика. Он мне много чего рассказывал. Ну, там, в доме. Когда ты уже спал… И пароль сказал на всякий случай…
— Пароль-то небось часто меняется…
— А много ли времени-то прошло?
«А ведь в самом деле! — ахнул про себя Валентин. — Это
Стал заметен пологий подъем. Впереди, над травянистым верхом холма, просветлело небо — наверно, вставала луна. Оттуда выскочили три темных всадника и галопом помчались навстречу. Мальчишки остановились. Факелы теперь не горели, и нарастающий в ночи лошадиный топот звучал грозно. Помня о Сатта-Наре, Валентин вынул из брючного кармана и сунул за пояс «бергман».
Всадники стали в десяти шагах.
— Кто такие? — спросил недовольный мужской голос.
— Да это мы, Варг! — со смехом отозвался один из ребят. — Не узнал, что ли?
— Мало ли, что узнал! Кто командир?
— Я, Варг! — звонко отозвался Юкки. — Зачем сердишься?
— А затем, что опять вы оказались снаружи оцепления! Никакого порядка!
— Так пускай оцепление глядит получше! — озорно отозвался малыш с медным рожком.
— Углядишь за вами…
— Мы же Пограничники, — с легким самодовольством отозвался Рожок.
— А до тебя, Дём, я особо доберусь, — пообещал Варг. — Ты и матери не слушаешь, шастаешь где-то. Она давно просит, чтобы я самолично выдрал тебя…
Дёмкин смех стеклянными шариками рассыпался по степи.
— Ты сперва догони меня, Варг!..
Засмеялся на своей лошади и Женька. А Валентин вдруг понял — без удивления и обрадованно, — что понимает язык, на котором говорят жители Юр-Танка-пала. Телепатия? Или просто еще одно из многих чудес Великого Кристалла?
Варг подъехал ближе.
— С вами незнакомые люди. Кто такие?
— Хорошие люди, — сказал Юкки. — Это Женька. А это… командор Валентин Красс.
Было заметно, как Варг наклонил шлем.
— Проезжайте… А только князю я все равно скажу, что не дело это мальчишкам скакать по ночному полю. Здесь Дикая равнина…
Когда перевалили холм, открылся стан. Горели огни, широким кругом стояли шатры и палатки. Топтались у коновязей лошади. Там и тут посверкивали шлемы внутренней стражи.
Мальчишки ссадили Женьку и поехали привязывать коней. Только Юкки остался. Он взял Женьку и Валентина за руки и повел в освещенный круг шатров. Здесь росли невысокие, но могучие, в три обхвата, ивы. Между ними были разложены костры. У одного костра тяжелым коротким мечом откалывал от древесного кругляка лучину князь Юр-Танка. В прежнем своем наряде, с парусником на груди.
Он не удивился гостям. Воткнул меч в землю. Заулыбался.
— Я почти наверняка знал, что вы появитесь. Тут такая ниточка событий чувствуется…
— Не ниточка, а канат целый, — вздохнул Валентин. — Это надо же, как мотает нас по всяким временам-пространствам.
— Привыкайте, — сказал Юр-Танка.
— А я на коне научился ездить, — сообщил Женька.
— Вот и молодец, — похвалил Юр-Танка очень серьезно.
Юкки взял Женьку за плечи.
— Мы его к своему костру заберем, к трубачам… — И увел.
Валентин нерешительно спросил у Юр-Танки:
— Князь… Юкки сказал, что я командор Красс… Почему?
— Ну, «Красс» — это он так. Из-за кольца. Про него уже катится слух…
— А «командор»? Какой же из меня…
— Да вот такой уж…
— Нечестно это, мальчики, — сказал Валентин в пространство. — Ничего вы не знаете…
Юр-Танка возразил:
— Главное знаем. Вы на пути… — И проговорил уже иначе, обыденно: — Скоро ужин приготовят. Вы небось от голоду с ног валитесь…
«А ведь верно!» — понял Валентин. Потому что чудеса чудесами, а желудок во всех пространствах Великого Кристалла требовал своего…
Ужинали вчетвером: Юр-Танка, Тэник, Валентин и молчаливый молодой воин с русой бородкой вокруг щек. Это был младший брат Варга, Хор-Даг, начальник княжеской дружины. Он все время озабоченно молчал. Тэник тоже молчал, прислушиваясь, как у соседнего костра веселятся трубачи. Видать, ему хотелось туда, но этикет не позволял покинуть князя и гостя.
Сидели на кошме у костра. Отламывали куски от мягкого каравая. Пальцами брали с большого деревянного блюда тушеное мясо с пахучими травами. Запивали из глиняных посудин чем-то шипучим, вкусным (но вроде бы не хмельным). Валентин с непривычки закапал жирной приправой брюки.
Юр-Танка улыбнулся:
— Не та у нас цивилизация, да?
— Отличная цивилизация, — с набитым ртом пробубнил Валентин. — Вон сколько мяса. Не то что у нас, где вечная проблема с продуктами. Наладил бы экспорт, князь, а? Чтобы избавить Восточную Федерацию от говяжьего дефицита…
— За морем телушка — полушка… — дипломатично отозвался сообразительный мальчик Юр-Танка. Потом пообещал: — Переночуете у нас, а завтра Юкки вас проводит. Выведет на Дорогу, а там уж просто… Появился бы Филя Кукушкин, тогда бы еще проще — он в любую точку прямой переход налаживает за полминуты. Да он, говорят, у себя в Луговом пятый день с ангиной мается…
— С моим братцем в водопаде Чан-Бад купались, — подал голос Тэник. — С Дёмыша как с гуся вода, а Фильку прохватило…
— Обормоты, — сказал Юр-Танка.
Хор-Даг проговорил что-то неразборчиво, встал, коротко поклонился всем и ушел. Видать, у начальника дружины хватало хлопот.
— Князь, — жалобно спросил Валентин, — позволяет ли этикет отвалиться навзничь в траву и слегка постонать? Аз есмь жертва чревоугодия и сейчас, кажется, лопну…
Юр-Танка засмеялся:
— Гостям этикет все позволяет… А может, лучше в шатер? Там тише и спокойнее.
— Я не дойду… — Валентин лег на спину и стал смотреть в небо. Оно было зеленым, и звезды побледнели, потому что выкатилась луна — такая же, как вчера над болотной пустошью…
Кто-то легко затопал. Валентин скосил глаза и увидел над собой Женьку.
— Дядь Валь, а можно я буду спать в палатке с трубачами?
— Князя спрашивай…
— Юрик, можно?
— Спи где хочешь.
— Спасибо… — Женька обнял себя за плечи и пританцовывал. Скорее всего, это был озноб нервного и радостного возбуждения: столько сказочного вокруг! Столько ребят, которые не дразнят, не гонят, а приняли Женьку (бывшего Сопливика) по-дружески, как своего!..
— Продрог, что ли? — спросил Юр-Танка. Поднял с кошмы свою куртку, набросил на Женьку.
— Спасибо, Юр… — И Женька ускакал.
Минут через пять он вернулся вместе с Юкки. Тот присел рядом с Юр-Танкой.
— Юрик, я хочу подарить Женьке свою трубу.
— Ну так подари…
— А он боится. Говорит, вдруг от князя попадет: казенное имущество…
Юр-Танка оглянулся на оробевшего Женьку.
— Возьми, Жень… У трубачей этого имущества хватает. А тебе, глядишь, пригодится…
— Ага… — шепотом сказал Женька.
Юкки отвел его в сторонку, к старой неохватной иве. Стал что-то объяснять негромко. Оба тихо засмеялись. Валентин смотрел на них беззаботно, устало и ласково. Потому что все теперь вроде бы стало хорошо… Потом он увидел летящего Юр-Танку.
Юр-Танка летел в броске горизонтально, с вытянутыми вперед руками. Плечом он зацепил и отшвырнул Юкки, ударил в грудь ладонями и опрокинул Женьку, упал на него сам. А в стволе ивы, там, где только что была Женькина голова, торчала толстая стрела с черным пером… И, мгновенно переведя взгляд назад, по линии полета, толкаясь от кошмы левым локтем и ощущая уже в ладони гнутую удобную рукоятку, Валентин заметил между шатров, у кустарника, метнувшуюся тень.
«Бергман» залаял, толкая назад руку. И смолк, лишь когда кончились в барабане патроны.
…Человек лежал на спине, завалившись головой в черные кусты. Лица не было видно. Он был в кожаных штанах, мягких башмаках и шнурованных крагах, в куртке с нашитыми медными бляшками. Они блестели при свете факелов. В скорченной желтой руке упавший держал маленький арбалет. Не выпустил…
— Вытащите из кустов, — тихо приказал Юр-Танка.
Два воина подошли к убитому. Потянули за ноги.
Валентин отвернулся. Не хотел смотреть на того, кого он застрелил.
— А! Это Гаа-Вир, сотник Сатта-Нара, — сказал Юр-Танка. — Следил…
— Как он проник через оцепление? — удивился Хор-Даг.
Юр-Танка велел:
— Принесите плащ… Накройте его…
И, лишь услышав шум тяжелой ткани, Валентин посмотрел на свою жертву. Длинное тело было укрыто синим сукном с бахромой. Хор-Даг повертел в руках вражеский арбалет, нерешительно положил убитому на грудь…
— Так и похороните, — велел Юр-Танка.
— Надо ли, князь? — усомнился Хор-Даг.
— Надо, Хор… Он был храбр. Знал ведь, что не уйдет живым.
Один из воинов — могучий бородач в шлеме-шишаке — проговорил осуждающе:
— Зачем ты хвалишь, князь? Быть храбрым велика ли заслуга? Кто в степи не храбр?.. А что за доблесть — стрелять в мальчишку?
— В князя… — отозвался Юр-Танка. — Он ведь думал, что целит в меня. Женька был в моей капитанке…
— Как хорошо, что ты успел… — шепотом сказал Дём Рожок. — Ка-ак бросился…
— Да… Но где была стража? Кто начальник заслона?
— За ним послали, князь…
Подъехал Варг. Тяжело спрыгнул с лошади, достал из ножен, уронил под ноги Юр-Танки ртутно сверкнувший меч.
— Моя вина, князь. Можешь лишить головы и чести… Но этот человек знал пароль, князь. Он сказал, что едет к тебе с посланием. Сказал: не надо провожатого. Я подумал: чем опасен один-то? Можно ли было помыслить, что пойдет на смерть?
Все тяжело молчали. Женька вдруг всхлипнул. Валентин оглянулся. Женька держался двумя руками за шею, словно крик удерживал. Смотрел горько и честно. И сказал со звоном:
— Это я виноват! Это я прокричал тогда пароль на всю степь!..
И опять все молчали.
Юр-Танка поднял меч, сунул Варгу в ножны.
— Никто не виноват… Сменить пароль, Варг. Да смотрите пуще, Гаа-Вир мог быть не один… Хор-Даг, вели, чтобы сворачивали стан. Пойдем в Каменное урочище. Плохая примета стоять лагерем, где зарыто мертвое тело… А ты, Женька, не плачь. Главное, что жив… Постой, а что у тебя с шеей?
— Оцарапало малость, — сипло ответил Женька. — Стрелой.
Между пальцев у него выкатилась темная капелька. Валентин метнулся к нему:
— Ну-ка убери руки!
Кожа была рассечена черной прямой щелкой. Хорошо, что не по артерии. Но Юкки сказал:
— Плохо, Юрик…
— Думаешь, отравлена?
— Может быть…
Валентин стремительно слабел от нового ужаса.
— Ничего не поделаешь, — виновато произнес Юр-Танка. — Придется потерпеть, Жень…
— Ага… я потерплю. А что?
— Дин и Тан-Огга, займитесь… Яд…
Два пожилых воина согласно кивнули. Один решительно взял Женьку за плечо, повел его, трепыхнувшегося, к костру. Второй пошел туда же. Положил в угли тонкий нож. Белоголовый, нескладный в своей длинной рубахе, Вашура принес глиняный сосуд и холщовую ленту… Женька смотрел испуганно и покорно. Тан-Огга сел на валун, поставил Женьку между коленей, к себе спиной. Сжал ногами. Решительно закрыл ему одной ладонью глаза, другой рот. Сильно отогнул назад Женькину голову. В ту же секунду Дин выхватил из углей нож, прижал к шее мальчишки раскаленный клинок. Рывок боли сотряс Женьку. И та же боль прошла по Валентину. Он зажмурился… Но Женька не вскрикнул (да, наверно, и не мог)…
— Все, все, малыш, — неожиданно ласково проговорил Дин. Отбросил нож, пальцем взял из сосуда мазь, наложил на обожженную ранку. — Долго болеть не будет…
Женьке быстро замотали шею белой лентой. Тан-Огга отпустил его. Женька покачнулся и встал прямо…
Теперь они все ехали верхом. Валентину дали смирного конька под седлом. Седло было удобное, Валентин чувствовал себя сносно, только порой покачивало от сонливости…
Дин сказал Женьке правду: боль мучила недолго. Наверно, она ощущалась до сих пор, но уже не сильная. Женька ехал на одной лошади с Юкки, и они о чем-то неутомимо болтали.
А справа от Валентина ехал на своей Дике Юр-Танка. Путь был долгий, и Валентин успел кое-что рассказать Юр-Танке о прежних делах и событиях. Надо же было наконец выговориться. Он не скрыл даже истории с Ведомством. В конце концов, здесь другая страна, другой мир. Да и время, возможно, другое…
Мальчик Юрик, верховный владыка Юр-Танка-пала, слушал со спокойным интересом. И кажется, не почуял больших Валентиновых терзаний по поводу прошлого. Не понял их. Подумаешь, Ведомство! Мало ли в каких интригах и хитростях приходится запутываться человеку, защищая себя и других. Тут главное одно — не предать друзей… Гораздо больше заинтересовал князя переход во времени с помощью хроноскопа из двух колец.
— Я слышал о таком способе. Но никто не знает, в чем загадка маленьких медных колец и где их доставать… Да и опасный, говорят, этот способ…
— Почему? — встревожился Валентин. — Значит, с Илюшкой может что-то случиться?
— С ним-то ничего… Но если бы у вас не было лунной рыбки… тогда вместо нее мог оказаться кто-то из вас. С той же судьбой. Отдал бы свое энергополе и погиб… Так говорят…
— Но, спасибо тебе, рыбка была… Только куда девалась потом, не знаю…
С минуту ехали молча. Потом Юрик вспомнил случай с «киношной машиной», запустившей назад рисованный фильм со сказочным княжеством.
— Наверно, там как-то оказался задействован обратный темпоральный вектор. И, скорее всего, тоже не обошлось без кольца от вашей трубы…
— Возможно… Жаль колечко, у чуки оно осталось. Теперь не сыскать…
— Валентин Валерьевич, а можно посмотреть трубу?
— Можно… Только кольца-то на ней все равно уже нет… — Валентин вытащил трубу из внутреннего кармана. — Держи…
— Спасибо… А почему вы говорите: нет кольца? Это что?
Узорчатый венчик сидел на трубе как ни в чем не бывало.
— Не может быть, дай-ка… Чудеса твои, Господи. Одно слово, темпоральный вектор… И как оно крепко сидит! Неужели даже на винте?
Луна светила ярко, но есть ли винтик в кольце, было все же не разглядеть.
Юр-Танка опять попросил трубу. И начал разглядывать в нее луну (мальчишка и есть мальчишка).
— Ух ты! Кратеры видать!.. Только трясется сильно, плохо без опоры… — Потом опустил трубу, глянул сбоку на Валентина.
— Устали, да? Скоро приедем. Будет крепость Белые Камни.
— Я не то что устал… а осоловел как-то и отупел… Вот впервые в жизни убил человека, а почти ничего не чувствую…
— Потому что это как на войне. Там, говорят, не очень чувствуют, когда убивают… Мне, правда, не приходилось… Командовал иногда, но не стрелял, не рубил…
— Мне до нынешнего дня тоже не приходилось. Разве что в Саид-Харе. Но там лупили из автоматов наугад, в черную ночь…
— Вы не должны себя упрекать, — по-взрослому сказал Юр-Танка. — Вы действовали как командор, защищали ребят.
— Одно утешение… — вздохнул Валентин. — Если тут вообще могут быть утешения…
— Могут… Я вот что думаю, Валентин Валерьевич… В школе Пограничников начали подступать к одной теме… Мы сами ее раскопали, нахально так, без взрослых. Об отраженных явлениях и о законе симметричных событий в параллельных мирах…
— Думаешь, я что-то понимаю?
— А никто пока ничего не понимает… Но мне кажется, что ваша жизнь в чем-то параллельна жизни другого человека. Из Реттербергской грани. Его зовут Корнелий Глас…
— Не слыхал…
— Конечно! Где вы могли слышать? Там ведь Западная Федерация, а не Восточная, и грань совсем иная… Он тоже художник… То есть не совсем, но… как это называется, когда работают по составлению реклам и оформляют всякие помещения?
— Дизайнер?
— Может быть… Он был спокойный человек, жил не тужил, а потом судьба свела его с ребятами из тюремного интерната. И еще со всякими… Короче говоря, однажды он вышел на шоссе и начал палить из двух пистолетов в машину со стражей… Чтобы защитить одного мальчишку и его родителей. А потом создал командорскую дружину «Белые гуси»…
— По-моему, князь, это мало похоже на меня…
— Кое в чем похоже, — тихо, но упрямо ответил Юр-Танка…
Колонна всадников потянулась по насыпи, идущей через болото, напоминавшее пустошь у Свирска. Ехали по двое в ряд.
— Нет, вы все правильно сделали, — опять заговорил Юр-Танка. — Но… Валентин Валерьевич, вы только не обижайтесь…
— На что, Юрик?
— Если еще раз к нам попадете… постарайтесь не брать огнестрельное оружие, ладно? Понимаете, у нас закон такой… у Пограничников. Общий… Там, где этого оружия нет, его и быть не должно. И без того хватает крови по всем граням…
Валентин ответил не сразу. По правде говоря, была сперва обида. Но потом пожелтевшие над головой звезды показались ему капсюлями револьверных патронов. Он кивнул:
— Хорошо, Юрик… А давай, я его прямо здесь брошу в болото. Тем более, что патронов все равно уже нет…
— Бросьте, — охотно сказал Юр-Танка.
«Бергман» булькнул в трясине.
Миновали болото, выехали на берег, и вблизи показалась крепость. Маленькая, белокаменная, с частыми башенками.
Дём Рожок ускакал вперед, остановился и затрубил. Красиво так, переливчато.
— Ох как играет! Мне бы хоть маленько похоже научиться, — сказал Женька.
Юкки засмеялся:
— Оставайся с нами, научишься.
— Не-е… Я с дядей Валей… но я все равно научусь. Буду тренироваться. Дома…
Оба они, Валентин и Женька, еще дрыхли без задних ног, когда появилась Валентина. Она открыла квартиру своим ключом. И сразу, конечно, в крик: «До обеда валяться будете, да? Хлеб не куплен, посуда не мыта, в комнате кавардак!.. Снова небось один до утра читал своего дурацкого Жюль Верна, а второй сидел с ненаглядным Сашенькой и сосал коньяк…»
— Не читал я Жюль Верна! — возмутился Женька скандально и вполне искренне, потому что перечитывал «Путешествия Гулливера». — А дядя Валя и дядя Саша чинили установку, потому что надо срочно мультяшки снимать, ролик для телестудии…
— А коньяк ты где сейчас найдешь… — сумрачно добавил Валентин. — Только сивуху дают, от которой челюсти сводит, да и то по талонам. А талоны Сашка променял на сенсорный блок…
— Хватит болтать! Подъем!.. Ты, Женька, трубач, значит, должен вскакивать до света… — Валентина слегка смягчилась.
— А я уже… вскакнул… — Дергаясь, как чертик на ниточках, Женька натянул белую майку с Дон-Кихотом и мельницей на груди. Сунул ноги в свои заслуженные, штопаные-перештопаные шортики. Валентина оторвала от них распустившуюся нитку.
— Ходишь обормотом… Я же костюм тебе купила.
— Ага, джинсовый! Парься в нем сама в такую жару…
— Грубиян ты, Женечка, — печально сообщила Валентина. — Вот съедемся, я за тебя возьмусь всерьез.
— Я к тому времени исправлюсь, — покладисто сказал Женька. Потому что «съедемся» — это когда! Надо сперва поменять две маленькие квартиры на одну побольше, а дело это ой какое непростое в наши дни. Кроме того, не исключено, что Валентин и Валентина снова поругаются и вопрос отложится еще на какое-то время…
Валентина быстро соорудила им глазунью, а потом погнала за хлебом и за картошкой.
— Если в магазине гнилая, идите на рынок, там продают молодую… И зайдите в парикмахерскую, вам обоим давно стричься пора… И в школу наведайтесь, возьмите справку: без нее Женьке ученическую форму не продадут…
— Жень, пошли скорее, а то нам еще поручений навешают…
— Навешаю. Зайдите в «Электротовары», посмотрите, нет ли чайника с автовыключателем. Пока дом не спалили…
— Это же у черта на куличках! — взмолился Валентин.
Женька дернул его за рукав:
— Дядь Валь, ничего. Это рядом с «Военторгом», нам туда все равно надо: осидол купить, чтобы трубу чистить…
— Ты со своей трубой, как с любимой кошкой, нянчишься, — вздохнул Валентин.
— Ну и что? Ну и нянчусь…
Валентина вспомнила:
— Соседка жаловалась, что вчера ты целое утро дудел!
— Не дудел, а репетировал! Дядь Валь, пошли…
В городе Краснохолмске все было как всегда. На Торговой улице орали цыганки, продававшие за тройную цену дефицитные сигареты и заграничную жвачку. В сквере у восстановленной статуи Бескорыстного Инициатора галдел небольшой митинг и длинноволосые деятели какой-то лиги собирали подписи желающих переименовать Краснохолмск в Старохолмск…
Картошка в магазине оказалась вполне приличная, купили полную сумку и даже уговорили симпатичную продавщицу принять товар на хранение — чтобы можно было не таскаться с грузом, а зайти на обратном пути.
В школе тоже все сложилось удачно. Секретарша в директорском кабинете сказала, что справка для покупки формы не нужна, форма с этого года необязательна, можно ходить в чем угодно. Потому что демократизация образования. Потом она спросила:
— А на факультатив по религии мальчика записывать?
— Это обязательно? — поинтересовался Валентин.
— Пока добровольно. Однако…
— Ясно. А какие религии-то?
— У нас — православная, иудейская и даже ислам…
— А про Святых Хранителей будет этот… факультатив? — неожиданно спросил Женька.
— М-м… Я не слышала о таком… По-моему, у нас нет…
— Мы подумаем до первого сентября, — пообещал Валентин.
— Подумайте… А под какой фамилией будет учиться мальчик?
В школе уже знали, что художник Волынов усыновил интернатского мальчишку. Справки на бланке, который Валентин изъял у Абова в Свирске, оказалось достаточно…
— Под фамилией Волынов, конечно… Верно, Жень?
— Да!
Потом они отправились в «Электротовары» и «Военторг». Ехать в тесном автобусе не хотелось, двинулись пешком по старым улицам. Едва они свернули с Песчаной на Орловскую, как сзади послышался частый топот.
— Валентин Валерьич, постойте! — Это был ребячий голос. Валентина и Женьку догнал мальчишка — запыхавшийся, белобрысый, в пыльных джинсах и серой футболке. Неприметного вида и в то же время какой-то полузнакомый.
— А, Дыров, — неприязненно сказал Женька. И Валентин узнал — Мишка Дыров, один из адъютантов Ласьена.
Мишка не обратил на Женьку внимания.
— Валентин Валерьич, там вас мальчик зовет. Он руку сломал…
— Что за мальчик, где?!
— Ну, тут недалеко, в спортшколе. Он с колец упал. Он из клуба «Репейник». Его сейчас в больницу повезут, а он зовет кого-нибудь из начальников клуба, хочет что-то сказать. Вот и я побежал. А тут вы идете…
Некогда было объяснять, что он, Валентин, вовсе не из «начальников клуба» и давно уже не был в «Репейнике»… Ох, кого это угораздило сорваться? Серьезный ли перелом? Куда смотрят кретины тренеры!.. Мысли эти прыгали в голове, когда Валентин и мальчишки почти бегом двигались к школе.
Спортшкола находилась на улице Славных Земляков в кирпичном двухэтажном здании с полуподвалом. Старинная постройка — то ли бывшая земская больница, то ли постоялый двор. А потом отдали детям — забота… Валентин кинулся к высокому крыльцу с синей вывеской. Мишка ухватил его за рукав.
— Не сюда! Вход со двора!
Обогнули дом. В полуподвал вела низкая неприметная дверца. Уже в «предбаннике», где горела чахлая лампочка, дохнуло запахом старого спортзала: кожей, резиной и въевшимися в стены многолетними парами пота. Мишка двумя руками оттянул на себя тяжелую дверь, пропустил Валентина и Женьку вперед. Едва они шагнули через порог, как дверь глухо ухнула и лязгнула за ними. Валентин рывком оглянулся. Мишка с блестящими глазами и мокрым округлившимся ртом прижимался к двери лопатками. А у косяков стояли двое: парни с безразличными лицами и обтянутыми черным трикотажем буграми мышц на груди.
Ощущение ловушки, беды тоскливо резануло Валентина.
Никакого пострадавшего мальчика здесь, конечно, не было. Зато были другие знакомые. За длинным обшарпанным столом сидели Семен Семенович Абов, Леонтий Климович Фокин, по кличке Мухобой, и Розалия Борзоконь. Она, впрочем, в сторонке, на торце стола, над какими-то бумагами.
У другого конца стола пристроилась незнакомая девица — довольно миловидная, только чересчур крашеная. Она лизала и заклеивала один за другим почтовые конверты. В дальнем углу, у столика с непонятными приборами, сматывал ярко-желтый провод худощавый молодой мужчина с интеллигентной бородкой. «Аспирант», — мелькнуло у Валентина мгновенное прозвище.
За столом, позади Абова и Мухобоя, на корточках копошился еще кто-то. На миг он выпрямился, и Валентин узнал косоплечего и криворотого коротышку придурка по имени (или по кличке?) Феня, который часто попрошайничал на рынке. Сейчас Феня был одет в аккуратный синий халатик…
Помещение и правда было спортзалом: шведская стенка, кольца, козел для прыжков, кожаные маты в углу. Но при постройке оно для такой цели, конечно, не предназначалось. Об этом говорили и небольшие размеры, и не очень высокий потолок, и два квадратных деревянных столба, подпиравшие потолочную балку; они явно мешали занятиям. Впрочем, кой-какую пользу столбы приносили — между ними была натянута волейбольная сетка.
Все это мгновенно отметил Валентин, когда мысль металась в поисках спасения.
Два мускулистых боевика у двери — это еще полбеды. Точным движением их можно уложить друг на друга. Дверь, конечно, автоматически заперлась, но если рвануть посильнее… Однако потом надо вернуться за Женькой, чтобы вышвырнуть его наружу, сам он не среагирует так быстро. Нет, не успеть… А если в окно?.. Окна были высоко от пола, их затягивали проволочные сетки. На среднем окне рама с сеткой висела косовато и, видимо, непрочно. Рвануть ее, потом кинуть через себя — на Абова и Мухобоя! Бабы и Феня — не в счет, Аспирант, видимо, хлюпик. Но двое у двери успеют сгруппироваться. С Женькой не прорвешься… Ах ты, гадство какое…
Абов сказал с утомленным зевком:
— Валентин Валерьевич, приносим вам свои извинения, что прибегли к маленькой хитрости. Очень хотелось встретиться. А по повестке вы все равно не явились бы…
— По повестке Ведомства?
Розалия Борзоконь гулко хмыкнула. Абов лениво усмехнулся:
— Ведомство ликвидировано…
— Значит, по повестке органов просвещения? — не сдержал язвительности Валентин.
— Иронизирует, — сказал Мухобой. — На что-то надеется.
— Нет, в просвещении мы тоже теперь не работаем, — ровно разъяснил Абов. — Сейчас мы представляем новую организацию — Патриотический Орден Народного Освобождения. Наша цель — достижение стабильности в обществе и пробуждение национального самосознания.
— Это все уже было, — сказал Валентин, стараясь протянуть время. — Такие программы и лозунги.
— Были именно лозунги. А у нас — дело. В чем вы вскоре и убедитесь…
Валентин мельком отметил, как перепуган Женька, и сообщил Абову:
— Несерьезно звучит.
— Что именно, Валентин Валерьевич?
— Название. Сокращенно получается «ПОНОс». Несолидно, хотя, возможно, и отвечает сути…
— Заткнись, паскуда! — взвизгнул Мухобой.
Женька дернулся, прижался к Валентину.
Розалия басом произнесла:
— А мы ничего сокращать не собираемся. Кроме тебя, голубчик…
«А если прыжком через зал, к Аспиранту? Взять его за кадык и: „Всем тихо! Открыть дверь! А то придушу!“»
Аспирант вдруг живо глянул на Валентина.
— Ваши мысли, Волынов, так и читаются на вашем бесхитростном лице… — Он вынул из брючного кармана плоский вороненый пистолет, легко и стремительно подошел. Валентин радостно смотрел на оружие. Один миг — и… Но Аспирант опередил. Дернул к себе Женьку, прижал его спиной к своему животу и упер ему в горло пистолетный ствол.
— Мальчик, скажи дяде, чтобы вел себя разумно. Иначе я выстрелю и ты умрешь. Но не сразу, сначала будет очень больно.
Женька обмер и затих. А на Валентина свалилась тяжелая, будто ватные тюки, слабость. Два охранника ухватили его за локти, в один миг уволокли к дальнему от двери столбу, прижали к нему спиной, завели назад руки. На запястьях щелкнул металл. В затылок больно уперлась шляпка гвоздя, к которому привязан был край волейбольной сетки.
Эта боль отрезвила его. Но теперь что? Дергайся не дергайся…
Отсюда стало хорошо видно, чем занимается Феня. Он большой иглой зашивал мешковину на длинном, в рост человека, тюке. Рядом чернел квадратный люк с откинутой крышкой.
— Ну, скоро ты там? — сказал ему через плечо Абов.
— Щас-щас… — Феня с размаха оторвал нитку, воткнул иглу в лацкан халатика. С натугой приподнял один край гибкого тюка, а другой направил в люк. Толкнул раз, второй. Груз тяжело ушел в квадратный провал, и Валентин напрягся, ожидая услышать удар о пол подземелья. Но не было ни звука. И, лишь когда Валентин перестал ждать, донесся еле слышный всплеск.
— Вот так, — деловито сказал Абов. И велел Розалии: — Отметьте…
«Может, просто спектакль? — подумал Валентин. — На психику давят?»
— Дядь Валь… — тихонько выдохнул Женька. Аспирант все еще держал его с пистолетом у горла.
— Да отпустите же вы ребенка! — отчаянно сказал Валентин. — Если решили рассчитаться со мной, мальчик-то при чем?!
— Вы оба «при чем», — спокойно разъяснил Абов. — Тесно взаимосвязаны. И от искренности ваших ответов будут зависеть… ощущения мальчика. Эдуард Эрастович, отпустите мальчика, надо его посадить как следует.
— Феня, — позвал Аспирант, Эдуард Эрастович.
Придурок подковылял. И неожиданно подхватил Женьку, вскинул в руках. Тот забарахтался, но Феня легко отнес его к обтянутому кожей гимнастическому козлу. Подскочил на помощь Мухобой. Вдвоем они усадили Женьку на козла. Из кармана халатика Феня выволок наручники — два хромированных браслета, соединенных такой же блестящей цепочкой. «Они же велики ему», — со щемящей тоской подумал Валентин, глядя на дрожащего Женьку.
Но браслеты нужны были не для рук. Стальные кольца охватили Женькины ноги под коленками. Цепочка натянулась под козлом. Женька теперь не мог соскочить, как ни рвись. С потолка спускались две пары гимнастических колец. Одно — приспущенное ниже других — висело прямо над головой у Женьки. Валентин с новой тоской отметил этот зловещий символ четырех нолей. Все шло будто по утвержденному заранее жуткому сценарию.
Феня с неожиданной ловкостью вскочил на козла ногами позади Женьки. Сопел и улыбался кривым ртом. Поднял Женькины руки над головой, концом бельевого шнура обмотал ему кисти, другой конец пропустил над собой в кольцо. Прыгнул. Потянул шнур. Женькины руки сильно вытянулись, он вскрикнул:
— Дядя Валя, чего они!
— Что вы делаете, подонки! — сдавленно заорал Валентин.
Эдуард Эрастович сказал:
— Не надо сильно тянуть, Феня. Излишний дискомфорт дает помехи на детекторе.
Феня слегка ослабил шнур, намотал свободный конец на ножку козла. Похлопал по халатику ладошками: все, мол.
Аспирант опять возился с приборами. Оглянулся.
— Зачем вы так спешите, господа? Раздеть надо было вначале.
— Разденем, в чем проблема… Вначале или потом, какая разница… — Из-под вороха бумаг, над которыми корпела Розалия Борзоконь, Мухобой вытащил сверкающие портновские ножницы.
— Дайте я! — метнулась крашеная девица. Выхватила ножницы у Мухобоя. Подскочила к Женьке. — Ай ты, моя лапочка… Не бойся, это не больно. Это… хи-хи… для докторской проверки…
Женька полными ужаса глазами глянул на Валентина и зажмурился.
— Оставь ребенка, сука! — надсадно крикнул Валентин. И так дернул головой, что шляпка гвоздя впилась в затылок стремительной болью.
— Как лается, тоже писать в протокол? — злорадным басом спросила Розалия.
— Пиши, если хочешь, — разрешил Абов.
Девица, лязгая ножницами, расстригла на Женьке майку, сдернула и отбросила лоскуты. Похлопала его по спине.
— Ух ты, мой пупсик…
Женька был совсем не пупсик. С проступившими ребрами и втянувшимся животом, он похож был сейчас на мальчишку с фрески в заброшенной часовне. Но тот мальчик смеялся, он был под нерушимой защитой Хранителя. «А мне как его защитить?! Зачем я поклялся там, перед фреской, что не оставлю его?.. Если бы сейчас жили порознь, я попался бы один… Господи, если это расплата за все, что я сделал, при чем здесь Женька?»
Аспирант умело сажал на Женьку резиновые присоски, от которых тянулись к приборам тонкие цветные провода. Густо сажал — по всему телу и даже на горло, рядом с белым шрамом от раскаленного ножа. Женька сидел неподвижно, с закрытыми глазами и сморщенным лицом. Все молчали. Розалия старательно шелестела авторучкой, Феня у края люка расстилал мешковину. Остальные смотрели на Аспиранта и Женьку. В этой молчаливой деловитости была жуть, как в страшных картинах Босха. А бледный Аспирант — это был рыбник из детских снов Валентина.
«Что они хотят делать, сволочи?.. Боже мой, неужели нет никакого выхода?»
У двери вдруг не то хихикнули, не то всхлипнули. Это Мишка Дыров. Он часто дышал и облизывал губы.
— А ты что здесь торчишь? — удивился Абов.
— Поглядеть охота… — выдохнул Мишка.
— А вместе с ним не охота? — ласково спросил Мухобой и кивнул на Женьку.
— Не-е! — Мишка животом грянулся в запертую дверь, зацарапал пластик.
— Выставьте его. Пускай ждет на улице, пока не позовут, — приказал Абов двум невозмутимым часовым.
Один отпер дверь, другой пинком направил мальчишку наружу. И снова — тишина. Только дыхание нескольких человек. И тяжелый, травящий легкие воздух — не только запах пота и вонючих спортивных снарядов, а еще чего-то гадкого, стыдного, страшного. Так, наверно, пахнет в пыточных камерах. Запах беззащитности и обреченности.
Наконец Аспирант окончил приготовления. Встретился с Валентином глазами. И сказал он, этот интеллигентный Эдуард Эрастович:
— Валентин Валерьевич, объясняю ситуацию. Нам нужны от вас предельно полные и совершенно искренние ответы на ряд вопросов. Степень искренности проверяется прибором, предки которого в свое время примитивно именовались «детектором лжи». Это новый и безошибочный аппарат… Нам, однако, известны ваши способности: и то, что вы можете заблокировать энергополем свои мысли, и то, что в состоянии обезболить свои ощущения…
«Откуда они это взяли? Разве я могу?»
— …Поэтому контролировать лично вас нам затруднительно. Мальчик же, как большинство детей, правдив по натуре и более восприимчив… к воздействиям… Он в курсе всех ваших дел и, слушая ваши ответы, невольно будет реагировать на ложь. Прибор зарегистрирует этот негативный импульс, а мальчик испытает страдание. Вот так…
Во время лекции Аспирант помахивал похожим на красный карандаш стерженьком, от которого тянулся такой же красный провод-жилка. При последних словах Аспирант «карандашиком» коснулся стального браслета на Женькиной руке. Щелкнула искорка. Женька содрогнулся и вскрикнул, не открывая глаз.
— …Или вот так… — Аспирант волнисто провел по коричневой ноге от браслета до щиколотки. На коже побелел и запузырился след ожога. Растянутый между козлом и кольцом, Женька задергался, вскрикнул опять — коротко и пронзительно. А Валентин заорал — хрипло, перемешивая с матом и проклятиями обещания, что скажет гадам и фашистам все, что им надо, лишь бы оставили ребенка.
— Ну-ну-ну, хватит, все в порядке, — произнес Эдуард Эрастович тоном дантиста, вырвавшего зуб у не терпящего боли пациента. — Семен Семенович, можно приступать.
Женька теперь сидел закусив губу и не двигаясь. Глаза были закрыты, а из-под век часто бежали по щекам капли. И вдруг он выговорил:
— Дядь Валь… ничего им… не выдавайте…
— Жень, да что ты… — вытолкнул из себя Валентин. — Чего нам скрывать-то… Пускай слушают что хотят… Не бойся, запишут и отпустят…
Мухобой хмыкнул, потирая ладони. Попросил:
— Семен Семеныч, сперва про лагерь. Факт неспровоцированного нападения…
— Да помолчи ты… — поморщился Абов.
— А как лаялся, писать? — опять спросила Розалия.
— Дело пиши! — повысил голос Абов и глянул на Валентина. — Итак, Волынов Валентин Валерьевич, вольный художник, уроженец города Краснохолмска, год рождения… впрочем, хватит формальностей, это уже записано. Сразу к делу… Восемь лет назад вы дали согласие стать необъявленным сотрудником Ведомства, но затем деятельность вашу направили Ведомству во вред, что следует расценивать как измену. Признаете?
— Охотно, — сказал Валентин со злорадством. — «Ведомству во вред» это, пожалуй слишком громко сформулировано. Однако, если вы так оцениваете, я горжусь. Это хоть как-то оправдывает меня… Только при чем здесь вы? Сами же утверждали, что Ведомства уже нет и вы из… другой организации…
— Это неверно. Признали — и отлично. Вопрос второй. Признаете ли вы, что около месяца назад несколькими выстрелами из револьвера убили бывшего сотрудника Ведомства, экс-ротмистра Косикова Артура Львовича?
— Вы что, спятили?!
— Отнюдь… Косиков был найден среди болотной пустоши с шестью пулями в теле, и пули эти выпущены из «бергмана». Такого револьвера ни у кого, кроме вас, в окру́ге не было…
— Я не видел Косикова уже несколько лет, — без прежней уверенности сказал Валентин.
Абов обернулся к Аспиранту:
— Как там ваш прибор? Мальчику что-нибудь известно по этому вопросу?
— Да, я стрелял в человека! — торопливо крикнул Валентин. — Только не в Косикова. Вы с ума сошли! С какой бы стати он оказался
— Это несущественные детали, — отозвался Абов. — Розалия Меркурьевна, пишите, что он признает… Или спросить мальчика?
— Черт с вами, признаю…
Было понятно, что это игра кота с мышью. И выхода нет.
Вернее, выход был: с размаха затылком о гвоздь — и конец страху и унижению. Пусть допрашивают мертвого! Но это значит бросить Женьку…
— Вопрос третий. И основной. Куда вы девали одного из ребят, оставленных с вами в лагере? Илью Митникова.
Валентин увидел, как у Женьки открылись глаза.
Об Илюшке ничего не было известно с той минуты, как он ушел сквозь обруч. Ничего и не могло быть известно — по законам перехода во Времени. Странно, что он еще вспоминался…
— Я не знаю, куда он делся. Это правда. И Женька не знает, не мучайте зря мальчишку…
— Но все-таки вы признаете, что он был! — обрадовался Абов. И сообщил доверительно: — А то ведь черт знает что. Приемная мать сперва подняла скандал, что он вернулся из лагеря и тут же сбежал, а потом заявляет: «Никакого Илью мы никогда не знали!» И дура эта, директорша лагеря, тоже… И даже наш уважаемый Леонтий Климович, — он глянул на Мухобоя, — не помнит, что именно из-за этого мальчика возник между вами конфликт. Считает, что вы бросились в драку без всякой причины… А?
— Что «а»? — безнадежно спросил Валентин.
— Мы хотим знать все, что вам известно об этом случае… Что-то ведь известно, не так ли? Эдуард Эрастович, как реагирует мальчик?
— Да скажу я, скажу! — крикнул Валентин. — Вы же все равно не поверите!
— Отчего же? У нас прибор…
— Это… связано с темпоральным потоком… Господи, ну зачем вам Илюшка-то?
— Объясню: мы должны держать под контролем всех контактеров. Они несут в себе потенциальную опасность для стабильности общества…
— Но мальчик не был контактером! Он не мог им сделаться, потому что… ушел в прошлое! Женька, я ведь правду говорю?
— Ага… — тихонько всхлипнул Женька.
— Именно вы его туда отправили? — без удивления спросил Абов.
— Да…
— Значит, вам известен способ? Отвечайте, Валентин Валерьевич, или ваш приемыш подстегнет вас своими воплями… Да и какой смысл скрывать?
— Я не скрываю… Но мне трудно объяснить, я же не теоретик…
— А вы попытайтесь… — Абов вместе со стулом заинтересованно перебрался поближе к Валентину. — Ну-с?..
— Только дайте слово, что отпустите Женьку, — вполголоса сказал Валентин.
Абов побарабанил пальцем по колену.
— Зачем же давать пустые обещания, Валентин Валерьевич… Вы же понимаете, мальчик уже слишком много знает про нас… Но одно обещаю честно:
Холодея, Валентин сцепил зубы. Значит, всё… А впрочем, разве это не было понятно сразу? Когда еще испластали Женькину майку…
— В планах «гуманистов», очевидно, полное уничтожение контактеров? — сипло спросил Валентин. — Хотя нет, кое-кого держите при себе, на побегушках. Пока нужно… А потом, наверно, тоже… за ненадобностью… Да? — Это он вспомнил о Мишке Дырове. И подумал еще: «Все-таки нашелся Иуда среди тех двенадцати у костра. Самый серенький, незаметный… И не знает, глупый, что живет на краешке…»
— Вы почти угадали, — со вздохом признался Абов. — Что поделаешь. Это во имя всеобщего блага…
— Мне кажется, всеобщее благо ни при чем. Просто вы патологическую склонность к мученичеству детей сделали основой своей социальной деятельности…
— Хватит дискуссий на социальную тему, — поморщился Абов. — Давайте об этом… о темпоральном потоке. А то Эдуард и Мухобой займутся мальчиком, они это и правда любят… Итак?
— Я не могу объяснить… Могу только показать, — быстро сказал Валентин. — И то не все. Могу продемонстрировать движение Времени по обратному вектору… А для перехода человека в прошлое не хватает одного условия… одной детали.
— Какой?
— Лунной рыбки… У меня ее нет.
«Есть! Есть рыбка! Я сам! Юр-Танка же говорил: или рыбка, или человек…»
Лишь бы устроить, чтобы Женька попал в поток. И загадать, чтобы на месяц назад, в лагерь Юр-Танки! А сам — головой о гвоздь!.. Пусть остается Женька у трубачей. Без него, без Валентина, он не станет возвращаться…
— А где взять эту рыбку?.. Кстати, вы не сочиняете? Может, надеетесь, что мальчик не слышит?
— Мальчик слышит! Верно, Женька? Ты же помнишь, как мы отправляли Илюшку с помощью кольца? От трубы…
Женька, не открывая глаз, кивнул.
— Где ваша труба? — спросил Абов.
— Дома, разумеется…
— И… как вы посоветуете нам ее добыть? Надеюсь, понимаете, что ни вас, ни мальчика мы посылать за ней не можем.
Валентин сдержал рванувшееся наружу нетерпение. Изобразил тоскливое, последнее размышление.
— Хорошо… В правом кармане брюк возьмите у меня ключ. От квартиры… Жена уже на работе, дома никого нет… Адрес вам, я думаю, известен… Труба лежит на подоконнике. Медная… Сразу увидите…
Абов оглянулся на Аспиранта. Эдуард Эрастович кивнул и вышел. Вернулся через полминуты.
— Я послал мальчишку. Того… Все равно без дела ошивался у дверей. Объяснил ему…
— А ключ-то… — выдавил Валентин.
— У нас есть ключ от вашей квартиры, — сказал Абов. И отошел.
…Дальше в мозгу Валентина случился провал. Не полный провал памяти, а исчезновение времени. Исчезли звуки, и в сознании выключился механизм, который отсчитывал секунды, минуты. Как в замедленном кино, Валентин видел измученного, подтянутого к кольцу Женьку. И ощущал его отчаяние и боль. Но эти чувства тоже были как бы замершими…
Распахнулась дверь, и в спортзале оказался растрепанный, потный Мишка Дыров.
— Вот… Принес…
Он держал Женькину сигнальную трубу.
Так дико было видеть этот радостный, сверкающий предмет — эту частичку вольной жизни — здесь, в пыточной камере! Контраст был такой горький, что Валентин простонал:
— Дурак… не та труба…
— Как не та?! — потерял хладнокровие Абов.
— Я говорю про подзорную…
Мишка перепуганно залупал глазами.
— На подоконнике не было… А эта висела на стене…
Ужасаясь, что предстоит новое мучительное ожидание, Валентин опять открыл рот, чтобы объяснить… И услышал резкий Женькин вскрик:
— Это та! Не верьте ему! Это та труба!
Выгибаясь и дергаясь, Женька плакал крупными слезами. И смотрел на Валентина с такой ненавистью, что она казалась настоящей. Или была настоящей?
— Дяденьки, не верьте ему! Это та труба!.. Он просто не хочет!.. Дядь Валь, зачем ты врешь? Они опять будут мучить!.. Дайте, я покажу, как это… Это просто! Развяжите руки!
Ему поверили. Феня ослабил веревку, снял петлю с Женькиных кистей. Абов, насмешливо глянув на Валентина, подал Женьке трубу.
Валентин обмер от нового страха за Женьку и от непонимания, и от капельки надежды, которая вдруг ожила в этом непонимании… Женька облизал сухие губы, вскинул голову. Присоски датчиков посыпались с него, на тоненькой шее опять резко забелел след ожога…
— Стой!! — заорал вдруг догадливый Аспирант.
Сигнал — тонкий, режущий воздух — рассек пространство, как упавший с высоты дрожащий медный лист. Он разрубил спортзал надвое, отбросив от Женьки и Валентина их мучителей. И превратился в стекло. Воздух за этим стеклом отяжелел, как жидкая прозрачная масса. Колыхнулся, искажая очертания, растягивая и комкая тела Абова и тех, кто был с ним. На искаженных, нечеловеческих уже лицах успел заметить Валентин отчаянную досаду проигрыша, запоздалое осознание безвыходной беды.
Упругая сила швырнула Валентина во тьму.
…Тьма была короткой. Мгновенной. Она исчезла неуловимо и безболезненно. Валентин стоял на улице перед зданием спортшколы. Впрочем, здание это виделось лишь секунду, полупрозрачным контуром. Потом исчезло. На его месте был теперь небольшой сквер с клумбой и кленами. На клумбе цвели астры, но клены стояли сплошь желтые. Видимо, конец сентября.
Женька стоял рядом. Он был в потрепанном джинсовом костюме. Поправлял трубу, которая висела на шпагате через плечо.
Посмотрел снизу вверх на Валентина. Неулыбчиво, печально даже. Погладил трубу.
— Я боялся, что она исчезнет. Хорошо, что осталась, пригодится. Хотя теперь она просто труба…
— А… была?
— А была критта-холо, — вздохнул Женька. — Юкки мне объяснил. Ну, еще тогда, в степи…
«Значит, все это
— Женька, а куда же девались
Тот пренебрежительно пожал плечами. Нашел, мол, о ком спрашивать.
— Нету их. Навсегда… Видишь, даже дома этого нету…
— Значит… и Мишки? — морщась, как от боли, спросил Валентин.
— Мишка… он, наверно, есть. Его же выкинули за дверь, когда я брал трубу…
Валентин потер лоб, облегченно передохнул.
— Ой, смотри! — вдруг звонко сказал Женька.
На клумбе стоял теперь гипсовый горнист с девчоночьей голубой лентой на коленке. Упирал в бедро свою обшарпанную белую трубу и, вскинув голову, смотрел куда-то за деревья…
— Хорошая примета, — заметил Женька.
— Сколько же это времени прошло? Наверно, месяц, а?
— Наверно… Нога уже совсем зажила. — Женька подтянул штанину. На побледневшем загаре светлела волнистая полоска давнего, залеченного ожога.
«Как они тебя, гады!» — чуть не вырвалось у Валентина. Но сдержался, сказал о другом:
— А как же мы Валентине-то объясним? Где болтались все это время?
— Ну-у… — протянул Женька. — Она знает, что я ходил в школу, а ты каждый день сидел над своими рисунками… И помогал дяде Саше настраивать компьютер…
— Значит, все в порядке?
Женька промолчал.
— Тогда… пошли домой, Жень?
— Не… — тихонько ответил Женька. — Дядь Валь, ты меня… проводи…
— Куда?! — с резким испугом вскинулся Валентин.
— На Дорогу…
— Зачем?!
Женька опять поднял глаза. Большие, темно-коричневые, незнакомые. С мелькнувшей слезинкой.
— Разве ты не понимаешь? Я здесь не выживу. И то счастье, что отсрочка получилась. Часа, наверное, на два…
— Какая… отсрочка? — уже понимая неизбежность нового несчастья, сказал Валентин.
— Труба-то… она сама не сработала бы. Только вместе со мной. Я был рыбкой… Дядь Валь, на этой грани мне теперь не жить. А на Дороге меня встретит Юкки. Уведет к себе. Там можно…
«Как же я без тебя?!» — чуть не взмолился Валентин. А спросил не о том — хмуро и почти обиженно:
— Где же эта Дорога?
— Дорога везде… А начало — там, где Ручейковый проезд…
Женька взял его за руку теплыми пальцами, и они пошли. И долго шли молча. И было опять как в ускользающем сне. Потом Валентин не выдержал:
— Жень… Значит, мы с тобой никогда не увидимся?
— Нет, можно будет… но не часто… Я буду приходить иногда на край Дороги. Заиграю на трубе, ты услышишь… Хочешь, я достану из болота твой револьвер? Я запомнил место… Выловлю и принесу! Он тебе здесь не лишний. А патроны добудешь…
— Вылови, — кивнул Валентин. Потому что это была лишняя надежда увидеть Женьку.
— Но это не скоро… — вздохнул Женька. — Только будущей весной…
Валентин промолчал. Тоска наполняла его, как холодная вода…
А день был безоблачный, синий и почти по-летнему теплый. Шелестел листопад, но у заборов цвела еще всякая желтая мелочь и ромашки.
Вышли наконец в Ручейковый проезд. Валентин узнал дом, у которого восемь лет назад увидел маленького рыбака. Юрика. Князя Юр-Танку. Даже бочка по-прежнему была врыта под водосточной трубой. А куда она денется…
— Женька, возьми меня с собой, — тихо попросил Валентин. — Я без тебя не смогу…
— Сможешь, — так же тихонько сказал Женька. — А туда тебе нельзя… пока.
— Почему?
— Другие-то куда без тебя денутся?
— Кто?
— Ну… дядя Саша. Валентина…
— Переживут. Они большие….
— А… сын?
— Какой… сын?
— Ты забыл? Или не знал? У Валентины через полгода родится мальчишка…
Валентин помолчал на ходу. Потом проговорил неуверенно:
— Ты это… точно знаешь?
— Ты и сам знаешь… Давай дальше не пойдем. Вон там, за водокачкой, граница.
Валентину словно вцепились в сердце отросшими ногтями. Он резко остановился. С болью передохнул.
— А еще… — все так же полушепотом проговорил Женька. — Кроме сына… другие тебя тоже найдут…
— Кто?
— Ну… наши. Из «Аистенка». Шамиль, Кудрявость, Гошка Понарошку, Крендель. Алена с Настюшкой… А потом и вот он… — Женька кивнул в сторону.
Там по узкому асфальту шла пожилая женщина в темной косынке и потертом плаще. А рядом — Илюшка Митников. Он пытался отнять у женщины тяжелую сумку.
— Тетя Маша, ну отдай! Я сам понесу!
— Да что ты, Илюшенька! Я-то привыкла, а у тебя еще сила ребячья, хрупкая…
— Не хрупкая! Дай…
Отобрал он сумку, понес, выгибаясь набок от тяжести… Скользнул по Валентину и Женьке веселым, хорошим таким, но неузнавающим взглядом.
Ну, понятно, откуда он мог их знать? Весь июль прожил Илюшка с тетей Машей у ее брата в селе Орловском и никогда не был в лагере «Аистенок». И потому в глаза не видал до сих пор ни Валентина Волынова, ни Женьку Протасова, которого звали когда-то Сопливиком — прозвищем обидным, но теперь уже позабытым.
Утро было прекрасное, сверкающее. Только росы — чересчур. Я, когда пробирался сквозь кусты больничного сада, кряхтел и вздрагивал. Тренировочный костюм (он был у меня здесь вместо пижамы) промок, словно от дождика.
Я раздвинул в заборе две доски, подобрал живот и протиснулся на волю, в тихий Санитарный переулок. И сразу увидел милейшего Артура Яковлевича — главного, ведущего и руководящего специалиста нашей больницы. Какая холера принесла его в такую рань? Докторские очки заискрились иронично и доброжелательно.
— О-о!.. Доброе утро. Как вы себя чувствуете?
Я сказал искренне:
— В данный момент — как полсотни лет назад, когда впервые забрался в чужой огород, был замечен, зацепился лямкой за штакетник и повис…
Артур Яковлевич хохотнул, колыхнул таким же, как у меня, животиком.
— Ну, зачем же так. В вашем поступке нет криминала, утренний променаж даже полезен.
Значит, он не догадался.
— Да, — подыграл я. — Маленький заряд бодрости для чахнущего пенсионера.
— Какой же вы, батенька, пенсионер! Люди вашей профессии на пенсию, по-моему, вообще не уходят. Да и с возрастом вы пока не совсем дотянули.
— Дело не в возрасте, а в состоянии духа и тела…
— Дух — это сугубо зависит от вас. А что касается тела, то мы стараемся… И кажется, не без успеха.
Меня вдруг сильно царапнуло раздражение.
— Бросьте, доктор. Вы же знаете, что это неизлечимо.
— Голубчик мой… Все мы неизлечимы, если исходить из соображения, что всякий человек смертен.
— Вы прекрасно понимаете, что я не о том…
— А если иметь в виду «то»… Я уже объяснял вам, что острый процесс можно задержать и перевести в вялотекущее хроническое заболевание. Люди с этим живут и живут. И у вас есть все шансы дождаться правнуков…
— Ну-ну… Моей старшей внучке два с половиной года.
— Тем лучше для вас! — жизнерадостно воскликнул он.
— Пожалуй… — хмыкнул я. И согнул локти, приняв положение для бега трусцой.
— Только без перегрузок, Игорь Петрович, — с легкой тревогой предупредил доктор. — И недолго. Сегодня на обходе будет профессор Красухин, надеюсь, вы не опоздаете.
— Я тоже надеюсь, — ответил я светски. И надеялся в этот миг на обратное: что вижу ни в чем не виноватого Артура Яковлевича последний раз в жизни…
Моя однокомнатная обитель оказалась в полном порядке. Даже грязная посуда была теперь вымыта. Кто-то, значит, приходил, прибирался. Возможно, Тереза…
Я переоделся (даже галстук надел), сунул во внутренний карман паспорт и все, какие были, деньги. Взял плащ и выволок из-за дивана свой «командировочный сидор» — объемистый портфель, в котором лежало все необходимое для многодневных поездок. В срочные командировки я давно уже не ездил, но по привычке держал «сидор» наготове.
Платком я стер с портфеля пыль, погладил, как кошку, свою старенькую пишущую машинку, на кухне закрыл потуже краны, вышел и, не оглянувшись, захлопнул за собой дверь.
Тут же из двери напротив юрко высунула голову соседка — остроносая, любопытная и молодящаяся старушка.
— Игорь Петрович! Как я рада! Вас выписали?
— Как видите, уважаемая Римма Станиславовна. Счастлив вас приветствовать…
— А у меня для вас целая груда почты. Всякие конверты из редакций! Заходите! А я чайку…
— К сожалению, весьма спешу. Бог с ней, с почтой… — Пустовато было у меня на душе. Но не печально. Бездумно…
— Только из больницы и сразу уезжаете куда-то. Ай-яй…
— Что поделаешь, работа. Специально отпросился у врачей пораньше, — скользил я со своим враньем, как по гладкому стеклу. — Рад был вас видеть…
— Что передать Терезе Владимировне, если зайдет?
— Что я нашел вас еще более похорошевшей.
Старушка расцвела, а я, прихрамывая, спустился на первый этаж и вышел во двор. У подъезда цвели яблони и каталась на трехколесных велосипедах малышня, по-летнему пестрая и голоногая. Уже припекало, день обещал быть очень теплым.
Я пересек двор и вошел в полуразрушенный, ожидающий сноса квартал. Здесь было тихо, только шуршали крыльями воробьи. Кучи прошлогоднего мусора уютно покрывала свежая, яркая трава, в ней горели желтые огоньки мать-и-мачехи.
За остатками забора из кирпичных столбов и железных копей стоял двухэтажный особняк с выломанными рамами и полуразобранной крышей. Он был сложен не из кирпича, а из чужого в здешних местах пористого желтоватого туфа. Я вошел в разоренные комнаты. Солнце било в оконные проемы. Стараясь не смотреть на зарисованные мальчишками обои, на битые бутылки по углам, я поднялся на второй этаж. Глянул в окно (заранее знал, в какое, не первый раз).
Кирпичные башенки с флюгерами на крыше соседнего дома, причудливая верхушка тополя, далекая белая колокольня, голубятня над забором, несколько чердачных выступов и край моста над рельсами пригородной линии привычно сложились для меня в рисунок нездешнего города. Безоблачная, чуть дымчатая синева за крышами и башнями напоминала туманное море, когда оно в отдалении встает вертикально, как стена… Я закрыл глаза.
Может показаться, что я занимался игрой, не свойственной солидному человеку. Но, во-первых, множество взрослых людей живет, веря в приметы и соблюдая спасительные ритуалы, только никому не признается в этом. А во-вторых, без такой «игры» я за последние годы не написал бы ни единой стоящей строчки… И кроме того, именно взрослый опыт постепенно убедил меня, что граница между игрой и настоящими делами, между сном и хитрой реальностью кристаллических граней часто не прочнее мыльной пленки. Иначе какой был смысл думать о Тетради?
Итак, я закрыл глаза и среди запахов заброшенного жилья и плесени, сухого мусора и свежей травы на пустыре различил и вдохнул запах нагретых солнцем южных камней — тех, из которых был сложен дом… И — оказался в храме.
На самом деле этот разрушенный храм стоял на краю раскопок древнего черноморского города, и я был в нем всего один раз, давно и случайно. Однако теплого запаха камней было сейчас достаточно, чтобы вспомнить пористые глыбы песочного цвета, плавные закругления арок, выпуклые византийские кресты на фронтонах, пробитый лучами сумрак, тусклую смальту осыпающихся мозаик и желтоватый мрамор колоннады. Не открывая глаз и оставаясь на месте, я в то же время быстро шагал теперь к лестнице. И смотрел по сторонам.
В храме был обрушен купол, в сводчатых окнах не осталось переплетов и стекол. В проломе крыши я увидел очень синий зенит с волокнистым белым облаком. Но глянул туда я лишь мельком: смотреть надо было под ноги. Деревянная (видимо, временная, хотя и очень старая) лестница вела на галерею, которая тянулась вдоль стены на уровне второго этажа. Я поднялся и пошел по галерее. Слева были деревянные перила с балясинами (как на антресолях в старом купеческом доме), справа — стена с мозаичным узором из листьев и провалы окон, за которыми холмы с серой полынью и море. Скоро я вышел на площадку с двумя колоннами. Солнце отражалось от дальней стены, и здесь был рассеянный прохладный полусвет.
Сколько мне лет? «Полсотни с большим хвостом»? Или двадцать? (Ничего не болит, и в мускулах под загорелой кожей веселая упругость.) Или я уже совсем мальчик, как в недавних больничных снах? Не знаю, сейчас я не вижу себя. Я вижу картину, висящую низко над полом.
Не решаюсь назвать ее иконой. Скорее всего, это просто портрет. Видимо, копия (а возможно, и подлинник) итальянского или голландского мастера. Какого — не знаю, никогда не видел репродукций. Это Мать со своим Мальчиком. Она, в зеленом платье и полупрозрачной накидке на волосах и плечах, сидит облокотившись на низкий, высвеченный солнцем подоконник (а за окном — размытые в знойной дымке горы и убогие домики Назарета). Лицо у нее молодое, но не такое молодое, не полудетское, как часто бывает у изображений Мадонны. Спокойными светло-карими глазами она смотрит перед собой, но каждой клеточкой тела, каждым нервом льнет к Сыну, словно любовью своей и тайной тревогой хочет окутать его, как силовым защитным полем, заслонить от грядущих бед.
А Мальчик ее — уже не дитя на руках у мамы, как мы привыкли видеть на многих картинах «Мадонна с Младенцем». Этакий непоседа лет восьми, тощенький, загорелый, с искорками в синих глазах. Мятая холщовая тряпица обернута вокруг бедер, на коленке подсохшая ссадина, в руке корявая палка (небось от сухой смоковницы). Верхом на этой палке он, наверное, только что скакал с приятелями по плоским крышам и каменным ступеням. И вдруг спохватился, примчался к маме: «Ну что ты, я не так уж и баловался. Вот он я, ничего со мной не случилось». Встал рядом, щекой прижался к ее плечу. На лице — еще не остывший задор игры, но тут же и ласковость, и капелька виноватости… А позади этих чисто ребячьих настроений и чувств заметна, прячется легкой тенью, таится в зрачках недетская задумчивость. Ибо Мальчик ведает будущее. И свое, и других. И знает, что маме оно тоже предсказано.
«Ничего… Не бойся…»
Но сейчас они прервали свой молчаливый разговор и смотрят на того, кто подошел к ним. Смотрят с пониманием и без упрека, хотя никто из приходящих не бывает без вины.
Я, встав на колено, лбом касаюсь гладкой некрашеной рамы — от нее пахнет еловой смолой.
«…Простите меня, и пусть простят меня те, кого я оставляю: у меня ведь тоже нет обиды на них, просто пришел час пути… И на этом пути, который мне еще остался, дайте капельку радости и спокойствие души. И… если можно… пусть я найду то, что ищу…»
Что-то греет мне левую щеку. Это рядом с картиной на низком кованом кронштейне висит лампадка из гладкого синего стекла. Похожая на чернильницу-непроливашку, с какой я когда-то бегал в школу. В ней на поверхности масла качается круглый огонек (сквозь стекло он кажется голубым). Я окружаю хрупкую посудинку ладонями, не касаясь стекла. Тепло от огонька нарастает, пушисто щекочет ладони; значит, огонек набрал силу… Я снова трогаю лбом пахучее дерево еловой рамы. И будто слышу тихое: «Ладно уж, иди». Так говорила мама, когда я отпрашивался на речку или в ближний лес.
Я поднимаюсь — легкий, счастливый, сбросивший весь ненужный груз. Вся моя ноша на плечах — выцветшая майка, замшевые помочи да невесомость десяти неполных лет жизни. Прямо с площадки, от возникшей рядом с картиной открытой двери, уходит вниз каменная лестница. Я кидаюсь в радостное пространство солнца, знойных трав и морского горизонта — прямо грудью в упругий приморский воздух. По ступеням, по крутой тропинке с холма. Шипастые шарики высоких сорняков чиркают по ногам, стертые подошвы сандалий скользят по перламутровым осколкам ракушек мидий, устилающим тропинку. Еще немного, и там — вырубленная в скалах лесенка, а под ней узкий галечный пляж, заваленный бурыми мочалками водорослей, по которым прыгают стеклянные морские блохи… Ногами — дрыг, дрыг, и сандалии летят в стороны. Дернуть плечами, чтобы слетели лямки, перепрыгнуть через упавшие с ног тирольские штанишки, майку — долой через голову! И сразу, чтобы не калечить ступни на скользких подводных камнях, — бултых пузом! А потом несколькими гребками — в сине-зеленую, кусающую мурашками глубь, где качаются размытые пятна медуз. Это будет сейчас, сейчас!
…Но нет, не все так просто в жизни. Я замедляю бег.
Я замедляю бег.
И вот уже, опять взрослый, страдающий от жары и сомнений, с плащом на локте и тяжелым портфелем у ног, стою перед серым камнем. Он похож на громадный плавник. Торчит на развилке тропинок.
Никакой надписи на камне, конечно, нет. Но все равно он здесь неспроста. Не впервые он у меня на пути. И сколько раз я поворачивал направо, к морю! Может быть, и сейчас?
«И что дальше? — безжалостно спрашиваю я себя. — Пять минут ребячьей радости. А потом?»
«А потом… я вернусь и пойду налево…»
«Не получится. Потому что пляж и море — это короткий сон, после которого ты опять очнешься на больничной кровати и увидишь пыльный белый потолок с трещинами…»
«Нет! Я же ушел оттуда…»
«…А дорога налево — это всерьез… Минутное счастье детского сновидения и долгий путь наяву не соединить…»
Я стою опустив голову. Желтая, с седыми волосками гусеница ползет снизу по моим брюкам, прямо по стрелке. Вот ведь глупая, выбрала дорогу… А как вообще выбирают дорогу? Мы сами ее выбираем или судьба?
«Ты сам выбрал… И огонек разгорелся — значит, правильно».
«Огонек мог и не знать, куда я поверну от камня. Просто подсказал: иди и выбирай…»
«Вот я и выбираю… Может, все-таки пойти окунуться?»
«Ох, не надо…»
«Ага… „Не пей, Ванечка, из копытца, в козленочка превратишься…“ А может, в этом и есть главный смысл: превратиться в козленочка и прыгать бездумно и радостно…»
«А как же разгадка Горы? А Книга?.. А Тетрадь?..»
«Ничего этого нет, — насупленно говорю я себе. — По крайней мере, Тетради…»
«Как знать… А главное, наверняка есть Причал. И
«Если дойду», — вздыхаю я про себя. Сухим стеблем сбрасываю гусеницу. Иду, сутулясь, к бетонному капониру на обрыве. Это остатки береговых укреплений времен последней войны. Полуоткрытая ржавая дверь вросла в кремнистую землю. Я протискиваюсь в полумрак, в запах сырого бетона и железа. Прикрываю ладонью глаза. Сейчас я опущу руку и окажусь на старом месте: в разрушенном особняке.
Так и есть. Рваные обои, битое стекло. Но за окном — как награда и обещание радости — ветка яблони, вся опушенная цветами. А в ладонях еще хранится тепло огонька. И я вдруг вспоминаю (я всегда это знал, но почему-то в последнее время выпало из памяти), что есть простое и верное начало пути.
Надо на трамвае доехать до Центрального рынка, там сесть на другой трамвай — старую, дребезжащую «тройку» — и через десять минут окажешься у кольца. Там тихо, между шпалами растут осот и подорожники. От этого кольца отходят несколько пригородных веток — на озеро, на электростанцию, на садовые участки. А есть еще одна — по ней трамваи давно не ездят, рельсы заржавели. По этой ветке надо пойти пешком, и скоро… скоро будет то, о чем знают немногие. А может быть, никто не знает, кроме меня!
По ветке с поржавевшими рельсами я шагал минут пятнадцать. Она тянулась между серых кривых заборов, за которыми, как и в городе, густо белел яблоневый цвет. Потом заборы разошлись. Слева оказался луг, а справа — заросшее болотце. А рельсы сделались блестящими. У края полотна я увидел шест с прибитой фанеркой, на ней чернели буквы:
Ст. Начальная
Не было ни навеса, ни скамейки. Я сел на валявшийся в траве рассохшийся бочонок. Из бочонка неторопливо вышла серая, размером с голубя птичка — с хохолком и на высоких ножках. Посмотрела очень умно: «Ждешь? Ну, жди, жди…» — словно что-то про меня знала.
— Кис-кис, иди сюда, — сказал я, хотя это было глупо. Лучше бы уж «цып-цып». Но птичка не удивилась и не обиделась. Превратилась в серого котенка. Я тоже почему-то не удивился. Хотел дотянуться и погладить, но котенок шмыгнул в траву. Наверно, испугался гула рельсов и пыхтенья. Из-за кустов показались старинного вида желто-красные вагончики.
Это был не трамвай. Во-первых, нигде над вагонными крышами не торчала дуга (да и проводов над рельсами не было). А во-вторых, вагончики толкал маленький, будто в детском парке, паровоз. Пыльно-зеленый, но с начищенной, как духовой контрабас, трубой. По красному лаку вагонной стенки тянулись витиеватые, словно в старинном журнале «Нива», буквы:
Раньше такого не было. (А вообще — что
Паровозик выпустил из-под круглой топки пар, от которого пригнулись верхушки молодого бурьяна. Вагоны остановились, и я забрался в ближний по откидным ступенькам. Опустил в стеклянную кассу пятнадцать копеек (так требовала надпись на стекле), оторвал длинный розовый билет и сел у окна. В вагоне было пусто. Блестели новым желтым лаком сиденья — одноместные, сколоченные из реек стульчики. Между ними тянулся широкий проход… Я поднял раму с пыльным стеклом. Поехали. Я высунул голову и тут же убрал: вдоль пути потянулись деревья, ветки разлапистых кленов заскребли по вагону.
Этот славный, игрушечно-самоварный поезд бежал резво, посвистывал, дребезжал, потряхивая себя на стыках. По вагону летала бабочка, похожая на солнечный зайчик. На соседнем сиденье катался туда-сюда забытый кем-то красно-белый рыбацкий поплавок. Поезд ехал без остановок минут двадцать, потом начал останавливаться очень часто. Входили пассажиры: дядьки с садовыми лопатами, бабки с корзинами, юная компания с магнитофоном, который они, впрочем, тут же выключили. Вагон заполнился. Я отвернулся к окну. Там по-прежнему были клены и трава…
— …Молодой джентльмен мог бы, наверно, уступить место пожилой особе…
Я вздрогнул. Это я молодой джентльмен? Увы, особа смотрела не на меня. Рослая старая тетка (в длинном сером пальто и старинной шляпе с сеткой и бисером) обращалась к мальчику. Тот сидел от меня наискосок, я видел над спинкой его плечи в потертой школьной курточке, давно не стриженные песочного цвета волосы и сильно загорелую щеку. Такие светловолосые, с тонкой белой кожей мальчишки быстро загорают под весенним солнцем… Даже сквозь загар заметно стало, что мальчик покраснел. Торопливо завозился.
— Ой, да садитесь, я просто не заметил…
— Благодарю. — Старуха шумно втиснулась на его место, подобрала подол, придвинула к сиденью свой багаж — сундучок, окованный узорной жестью.
Мальчик в это время сделал шаг в сторону. И зацепился штаниной за острый угол сундучка.
— Ох! — всполошилась старуха. — Ты порвал брюки!
— Да чепуха!..
— Ну как же… Это из-за меня!
— Да наплевать, — сказал мальчик с явной досадой, потому что на них оглядывались. — Они все равно старые.
— И все-таки! Если ты сойдешь на остановке «Старый мост», мы можем зайти ко мне, я быстро заштопаю…
— Нет, я еду дальше. Да вы не волнуйтесь…
«Старый мост… Старый мост…» — отдалось во мне. Значит, правда? Вот и начал завязываться узелок…
В этот момент поезд опять остановился, заблестело за окнами озеро, вагон сразу опустел на две трети. Мальчик остался. Но он не сел ни на одну из освободившихся скамеек, ушел на заднюю площадку — подальше от заботливой старухи.
— Как досадно, — басовито сказала она. Оглянулась, встретилась со мной глазами (знакомыми такими, темно-коричневыми и совсем не старческими), обиженно отвернулась и притихла.
У меня застукало сердце. Не то чтобы я очень волновался, но пришла
— Прошу прощенья… Вас зовут Генриетта Львовна?
Она обернулась. Неторопливо, но с заметным удивлением.
— Генриетта Глебовна…
— Извините. Я мог и ошибиться, столько лет прошло…
— А собственно, в чем дело, сударь? — величественно вопросила старуха.
Но нет, не могу я называть ее просто старухой. Это была старая, но еще крепкая и, безусловно, интеллигентная дама. Свою интеллигентность она иногда разбавляла нарочитой простоватостью, но это было приятное сочетание. Так же, как на ее лице, где мясистый пористый нос доброй тетушки сочетался с тонким ртом и аристократическим подбородком, какие можно видеть на портретах восемнадцатого века…
— Итак, сударь, чем вас привлекла моя персона?
— Догадкой, сударыня. Мне показалось, что в разговоре с мальчиком вы руководствовались не только желанием зашить ему брюки, но и надеждой, что он поможет вам нести сундук.
— Вы проницательны… — В глазах Генриетты Глебовны зажглись насмешливые точки. — Но в таком случае позвольте быть проницательной и мне: вы сходите у Старого моста и хотите выполнить роль мальчика?
— Вы не ошиблись, — светски улыбнулся я. Но ощутил вдруг глухое волнение. Словно темная вода колыхнулась в глубоком колодце… Неужели все это происходит на самом деле?
— Очень мило с вашей стороны. Однако чем я обязана такой любезности? — Генриетта Глебовна глянула пристально.
Я передохнул.
— Совпадением… Почти полсотни лет назад я ехал в поезде, похожем на этот. И по этому же пути…
— Но тогда вы были, наверно, ребенком!
— Да, стриженный под «полубокс» мальчик в ковбойке и сандаликах… Мальчик в те дни открыл дорогу в Овражки и очень любил бывать там… И вот в вагон вошла дама с сундучком и в тех же выражениях, что и сегодня, напомнила мальчику о правилах хорошего тона. Мальчик стал выбираться с сиденья, зацепился за сундук…
— …и порвал брюки.
— Я был в заграничных замшевых штанишках и до крови расцарапал ногу. Это вас… то есть даму очень расстроило. Она уговорила мальчика сойти у Старого моста и отправиться к ней домой для «мазанья йодом и бинтования». Мальчик согласился (исключительно, чтобы не выглядеть трусом) и по дороге помог тащить сундучок.
— Он не тяжелый, пустой… Я возила его в мастерскую, потому что испортилась музыка в замке.
— В тот раз вы сказали так же!
— Гм… Но, полагаю, выглядела я тогда несколько иначе?
— Полагаю, что да, — в тон ответил я. — Но… для десятилетнего мальчишки все взрослые, кому за двадцать, кажутся пожилыми.
— Увы, мне было тогда уже за тридцать.
«Тем более!» — чуть не брякнул я. Но осторожно сказал о другом:
— Тем более, что я не настаиваю. Как принято говорить, «может, мальчика-то и не было…». Не исключено, что все это — плод моего воображения. Или выкрутасы отраженного мира…
Она не удивилась. Кивнула снисходительно:
— Возможно, что и так… По крайней мере, я не помню такого эпизода…
— А я помню отчетливо. Вернее, представляю… Как мы пили чай с маленькими рогаликами, как потом я еще несколько раз забегал к вам в гости на Пустырную улицу… Вы ведь жили тогда на Пустырной?
— Признаться, и сейчас живу…
Мы вышли на станции, похожей на дачный павильончик. По замшелому каменному мосту перешли бурливую речку Окуневку — она виляла среди зеленых откосов. И зашагали по улице Тележной мимо палисадников, двухэтажных контор и кирпичной аркады торговых рядов прошлого века. Сейчас под арками ютились фанерные киоски и овощные прилавки.
Было, как и дома, тепло и солнечно. Яблони не попадались, но зацветала сирень. Я нес на плече плащ, в левой руке — свой «сидор», а в правой — сундучок. Держал его за медную витую ручку, приклепанную к горбатой крышке. Сундучок и правда был не тяжелый.
Генриетта Глебовна шагала рядом с сундучком. Глянула на меня и заметила:
— Вы идете уверенно. Видимо, и правда помните дорогу.
— Я многое помню… Например, вашу лампу со стеклянным зеленым шаром. И картину, на которой мальчик тянется к сундучку… похожему на этот.
— С ума сойти… Лампа разбилась тридцать лет назад!
— А картина цела?
— Да… Но… Откуда вы все это знаете? Мне даже страшно, — заявила она. Впрочем, без всякого страха. В голосе ее мягко перекатывались граненые камушки. — Я начинаю подозревать…
— …уж не злодей ли я, не рэкетир ли какой-нибудь или, может, домушник, пожелавший втереться в доверие?
— Увы…
— Нет, Генриетта Глебовна, у меня другая профессия. Хотя, по мнению некоторых, не менее романтичная и прибыльная.
— Какая же… э… Простите, ваше имя-отчество?
— Игорь Петрович.
— Игорь Петрович и…
— Решилов, — вздохнул я.
Тут она по-настоящему засмущалась:
— Простите, а… возможно, это совпадение, но… последний номер журнала «Огни», там портрет и…
— Да, Генриетта Глебовна, да, — обреченно сказал я. Потому что куда деваться…
— Как замечательно! — Она даже зарумянилась. — Ваши «Лунные эскадроны» у меня на полке. Я их читала пять раз…
Ох как не хотелось мне об этом.
— Бог с ними, с «Эскадронами». Давняя вещь…
— А сейчас? Тоже над чем-нибудь работаете?
Фу ты, умная вроде бы женщина, а как обалделая девица на конференции «Встреча с писателем». Неужели даже здесь от этого не уйдешь?
— Сейчас вот не работаю, как видите. Путешествую…
— Память детства, так сказать, да?.. Еще один источник вдохновения?
— Будем считать, что так, — буркнул я.
Она, кажется, застыдилась своей дурацкой умиленности. Сказала уже по-иному, пряча за суховатостью смущение:
— Но, увы, я все-таки не могу припомнить ваших детских визитов…
— Я ведь и говорю: самому кажется иногда, что я в детстве просто придумал ваш городок… Мне нравилось бывать здесь, потому что столько загадок… И еще потому, что мальчишки тут никогда не приставали, не дразнились. На любой улице брали в игру как своего. Один раз я заигрался допоздна, и вы оставили меня ночевать. И сами позвонили маме, чтобы не волновалась…
— Да? Возможно… Видите ли, я уже в то время сдавала комнаты приезжим и у меня перебывало столько людей. И взрослых, и детей… А память в мои годы, сами понимаете…
— Ну, какие наши годы, — сказал я глупо и галантно.
— Ах, Игорь Петрович, вы не учитываете разницу…
— А сейчас вы не сдаете комнаты? — напрямик спросил я.
— Гм… изредка. Через турбюро. Если скромное домашнее жилье вы предпочитаете гостиничному люксу…
— Предпочитаю, — вздохнул я. — Весьма…
Генриетта Глебовна Барнаво́ (такая вот у нее фамилия) всю жизнь проработала акушеркой и была знаменита в своем городке Овражки. Даже когда она стала пенсионеркой, ее часто приглашали помогать и консультировать при трудных родах. Это я узнал от нее, когда мы шагали к дому.
Жила Генриетта Глебовна одна, в приземистом доме из двух комнат, кухни и прихожей. Мне она отвела комнату, где висела картина. Та самая, с мальчиком. Я так и сел перед ней, словно вернулся в давние-давние годы. Или в свой детский сон.
Картина — в резной деревянной раме с облезлой бронзовой краской — была узкая, но большая в высоту. Пожалуй, метра два. Написал ее, безусловно, талантливый художник.
Солнце на картине косо, желтым лучом, падало из-за просвеченной насквозь салатной портьеры, освещало высокий ореховый комод и мальчика, который тянулся к сундучку, стоявшему на краю комода. Мальчик был виден сбоку и со спины. Было ему лет восемь-девять. Судя по одежде, «довоенный» мальчик или даже «дореволюционный». И явно не из богатых. Голубая полинялая матроска порвалась на локте и лопнула под мышкой, на черном чулке, на щиколотке, дырка. Каблуки сбиты. Левый чулок съехал на потертый ботинок с пуговками, и видно было, как напряглась мальчишкина нога, он ведь стоял на цыпочках. Растопыренными пальцами он уперся в край окованной крышки и толкал ее вверх. Сумел приподнять на вершок, а дальше — никак. Не хватало роста. И заглянуть в сундучок он не мог — слишком высоко…
Лица мальчика не было видно, только щека, просвеченное солнцем ухо да зажженные лучом на макушке очень светлые волосы — они были давно не стрижены и косичками падали на матросский воротник. И я вдруг вспомнил мальчишку в вагоне, тот был с такими же светло-песочными отросшими прядями.
Мне почему-то казалось, что название у картины — «Тетушкин секрет». Мальчик приехал к старой тетушке в гости и наконец-то выбрал минуту, чтобы разрешить давнюю и жгучую загадку: что у тетки в старинном сундучке? В натянутой мальчишечьей фигурке ощущались все чувства, которые испытывал любопытный племянник: и досада, что не догадался подставить стул, и страх, что кто-нибудь вот-вот войдет, и — в то же время — сладкая тяга к тайне. Хотя, если трезво подумать, какая там тайна? Скорее всего, письма тех времен, когда тетушка была курсисткой или гувернанткой…
— Сейчас я накрою стол и угощу вас своим фирменным чаем. Я делаю его с мятой… Вы что-то задумались, а?
— Смотрю на этого мальчика, словно на старого знакомого… Замечательная картина. Так и кажется, что у нее какая-то непростая история.
Генриетта Глебовна встала рядом, покивала:
— Ее писал друг моего отца, очень способный молодой человек. К сожалению, он так и не стал известным, погиб в четырнадцатом году при первом наступлении немцев… А мальчик — мой старший двоюродный брат, Андрис.
— Кажется, прибалтийское имя…
— Да, в нашей семье многие из Литвы. Андрис жил в Шяуляе и, увы, тоже погиб. В тридцатых годах. Он стал летчиком и разбился во время тренировочного полета, когда готовился с друзьями к перелету через Атлантику… Смелый был мальчик.
Грустно сделалось. Будто не в далекие времена погиб Андрис, а недавно. И не взрослый летчик в мундире литовских ВВС, а вот этот мальчуган в костюмчике с якорями…
Чтобы прервать неловкое молчание, я заметил:
— А сундучок… он, кажется, тот самый? Семейная реликвия, наверно?
— Да, еще моей бабушки… Ну-с, умывайтесь, через пять минут попрошу к столу…
Когда мы пили чай (и правда замечательный, со всякими душистыми запахами), Генриетта Глебовна поинтересовалась:
— Ну, а какие же ваши планы, если не секрет? Чем собираетесь заняться в наших тихих Овражках?
— А никаких планов. Буду просто бродить, вспоминать…
— Ох, да ведь и заплутать можете. Городок небольшой, а столько
— Ну, как-нибудь найду с бабкой общий язык…
— Кто знает… Я вот что вам предлагаю! У меня есть сосед, мальчик Костя. Очень славный. Если хотите, я попрошу, он поводит вас по городу, покажет самое интересное…
Я почему-то не решился отказаться. И сперва подосадовал на себя за это, а потом подумал: «Может, к лучшему…»
Костя оказался тоненьким и высоким, бледно-рыжеватым подростком. Вежливым и неулыбчивым. Спросил, куда бы мне хотелось пойти сначала.
«Ну, что ж, — сказал я себе. — Давай, старик…»
— Видишь ли… — Я глянул в упор. — В Овражках я не заблужусь и один, не впервой… Я хочу в Гору. Если ты из тех, кто знает дорогу.
Он не дрогнул, не удивился.
— Туда каждый знает дорогу. Только что там интересного? Впрочем, как вам угодно. Если не возражаете, я зайду за вами через полчаса.
Я ждал Костю на улице, у ворот.
Была середина дня, и день этот сделался уже не просто теплым, а жарким. Но здесь, на Пустырной, было прохладно: улица лежала в тени обрыва. Обрыв — большущей высоты и крутизны — поднимался позади дворов. Местами он зарос, а местами — голая глина. Из глины торчали лохматые громадные корни, словно щупальца каких-то подземных осьминогов. Домики и заборы цепью тянулись по границе тени — в один ряд. Улица была односторонняя. На другой стороне — заросшие кашкой лужайки, канавы и буераки, здесь паслись козы. Наверно, потому и Пустырная, что рядом с пустырями. А может, еще потому, что здесь пахнет травой пустырником, настойкой которого, говорят, лечат от излишних волнений сердце.
Я с удовольствием разглядывал покосившиеся, но все еще красивые крылечки, резьбу на карнизах и на столбах ворот. Это были не только традиционные узоры — солнышки, складки с кистями и виноградные кисти. Иногда попадались деревянные лица, словно здесь поработал итальянский кукольный мастер. Смотрели на меня потрескавшиеся маски с носами-клювами, торчащими подбородками и широкими ртами. Я помнил их с детства и в те давние годы был уверен, что выражение этих масок время от времени меняется. Особенно по ночам.
Впрочем, и сейчас я в этом почти не сомневался…
На солнечных пустырях млела от солнца трава и рассыпали трескотню кузнечики, а во дворах словно затаился вечер. Я знал, что если подойти вплотную к обрыву, то там вообще сумерки. Пахнет влажным травяным настоем и сырой землей… Подняться на обрыв можно было по лестнице на другом конце улицы, а можно и прямо со двора, цепляясь за корни и стебли. Когда-то я так и делал…
Наверху был парк — неухоженный, с пустыми павильонами и киосками, с высокими фонтанами и травяными джунглями. Он всегда казался мне очень таинственным… Но все же парк на обрыве — это не главное. Гораздо больше меня интересовали другие обрывы — настоящие горы. Они поднимались за пригородным лугом и видны были прямо отсюда, с улицы…
Здесь надо сказать о рельефе этих мест. Кажется, что в древние времена тут расстилалась зеленая равнина, по которой однажды пошли трещины. Они разбили равнину на плоские неровные многоугольники. Одни из этих многоугольников остались на прежнем уровне, а другие под давлением земных сил поднялись. И получились возвышенности с крутыми склонами и ровными плато наверху. Одно такое плато возвышалось над Овражками, которые лежали на низкой равнине (ее пересекали трещины поменьше, из них получились овраги — отсюда и название).
Что там наверху, на плоскогорье, из города было не видать. Но я знал:
Однажды мальчишкой я попробовал подняться на плато. Как ни высоки были обрывы, казалось все же, что задача мне по плечу. Ну, что там метров двести-триста! Вскарабкаюсь… Однако на половине высоты я понял, что этот путь не для прогулок. Грозное ощущение опасности остановило меня на рыхлом глинистом карнизе. Я оглянулся и чуть не заревел от испуга — таким маленьким, лежащим далеко внизу оказался город Овражки… Обрывы с плоскогорьем, которые назывались одним словом «Гора», так и не открыли мне свою загадку. Я пристыженно полез вниз.
Впрочем, я не испытывал тогда особого огорчения. Наоборот, сладко замирала душа оттого, что совсем недалеко существует тайна, похожая на придвинувшийся к привычной жизни чужой материк. А кроме того, я скоро узнал (почувствовал, увидел во сне, догадался по намекам и слухам), что главная загадка не
Эта страна с бледно-золотистыми, закрывающими каменные своды облаками не раз мне снилась потом, во взрослой жизни. И особенно в последнее время, в больнице. Причем непонятным образом она увязывалась в этих снах с Тетрадью. Хотя, при трезвом размышлении, никакой связи быть не могло…
При таком размышлении
Сейчас боли не было. И, мельком отметив это, я снова стал размышлять о Горе. Ощущение близкой тайны прошло по мне мурашками, как в детстве. Словно я был мальчик Андрис и тянулся к старому сундучку…
Неужели и правда есть что-то
Костя ведь говорил, обещал проводить. Хотя как-то странно говорил, скучно… Впрочем, поглядим.
Костя, как и обещал, явился через полчаса.
— Ты так и полезешь в Гору? — удивился я.
Он был в отглаженных кремовых брюках, в белой рубашке.
— Видите ли, — отозвался он, — после нашей прогулки я собираюсь зайти в школу, там у нас собрание по поводу окончания учебного года.
«Прогулка»! Это в Гору-то? Я туда собрался, как в экспедицию, надел вместо костюма тренировочные штаны, клетчатую рубаху, фляжку нацепил на пояс. Мне даже неловко стало. Но спорить и расспрашивать я не решился.
Мы прошли всю Пустырную, спустились в овраг, на дне которого журчал мутный ручей, протопали через мостик. У оврага было ответвление, оно-то вскоре и привело нас на луг со многими тропинками. Уже зацветал розовый иван-чай, чиркал меня по локтям и штанинам. И по Косте. Но тот ухитрялся оставаться аккуратным и отглаженным, как в городском саду. Он шел впереди и время от времени вежливо предупреждал меня:
— Осторожно, здесь ямка… Не зацепитесь за колючки…
С полчаса мы шли через луг, и наконец бурые обрывы нависли над нами. Сделались такими высокими, что клочковатое облако казалось зацепившимся за изломанный край.
Костя ввел меня в проход между неровными стенами из темно-рыжей, с торчащими корнями глины. «Вот здесь-то ты, голубчик, и перемажешься», — подумал я с легким злорадством, хотя это было и нехорошо. Но Костя легко перешагивал через корни, ловко уклонялся от сыпучих струек глиняной пыли и оставался по-прежнему без пятнышка. И я зауважал его.
Костино хладнокровие и его уверенность, что под Горой нет ничего особенного, дали себя знать, я уже не ощущал волнения. Шел, как на экскурсию, и радовался лишь тому, что не болит нога и нет обычного послеполуденного головокружения…
Но когда отвесные стены сошлись над нами и образовали сумрачный свод, ожидание тайны опять щекотнуло меня.
— Слушай, а мы ведь не взяли фонарик…
— Это ни к чему, там довольно светло.
«Значит, в самом деле? Не так уж там все обыкновенно?»
Скоро проход раздвинулся, замаячил впереди свет. Еще несколько шагов, и… Я остановился. Потому что открылось мягко освещенное пространство. Лежащая в скалах долина была словно озарена прошедшими сквозь неплотные облака вечерними лучами. Казалось, что в воздухе рассеяна бронзовая пыль. Я глянул вверх: каменных сводов не было видно за желтоватым туманом, будто и правда над нами полупасмурное предзакатное небо. Может, через толщу плоскогорья пробивался в какую-то щель настоящий солнечный свет?
Перед нами лежало каменистое поле с жесткой и высокой, но редкой травой. Из травы поднимались похожие на идолов камни (а может, и правда древние идолы?). Слева и справа пространство терялось в таком же тумане, что и каменная «крыша». А впереди стояла ребристая скальная стена, гребень ее тоже не был виден за невысокой облачностью.
До стены оказалось недалеко — шагов сто. Когда мы подошли к ней совсем близко, путь нам перегородила речка с темной спокойной водой, через которую просвечивал песок. Ширина была метров семь. К ближнему берегу приткнулось тяжелое бревно, мокрое и скользкое на вид. Костя поднял из травы кривую палку, сказал «я сейчас», встал на бревно, оттолкнулся палкой от дна и, чуть балансируя, — весь такой красивый, хладнокровный — поплыл через речку. Видимо, он слегка пижонил, но что ни говори, а был он смелый и ловкий парнишка.
У того берега темнел связанный из нескольких бревен плотик. Костя прыгнул на него. Приплыл на плотике ко мне.
— Вставайте, он выдержит…
Мы переправились. И оказалось, что дальше идти некуда. Всюду — соединившиеся в стену уходящие в высоту утесы.
— Вот и все, — сказал Костя. — Ничего особо интересного здесь, как видите, нет. Конечно, если бы горсовет нашел спонсоров, образовал здесь филиал краеведческого музея или турбазу… А пока — вот…
Конечно, зря он так. Любопытного здесь было много. И сам небывало громадный грот, и таинственное свечение тумана, и гранитные камни-идолы… Но я стеснялся показывать интерес при этом аккуратном и правильно мыслящем мальчике. Словно взрослым был он, а мальчишкой — я… Впрочем, и самому мне стало ясно, что не нашел я того, что искал. Конечно, удивительное место, но все же не было здесь той сказочности, того обещания тайн, которыми я томился в детстве… Да и быть, конечно, не могло.
Мы вернулись. Когда поднялись из лога, Костя вежливо попрощался, я так же вежливо поблагодарил его. И он ушел в своей очень белой рубашке и отглаженных, ни единой пылинкой не испачканных брюках. Я с уважением и невольной робостью посмотрел ему вслед. Ни в детстве, ни во взрослой жизни не хватало мне такой прочности сознания, такой уверенности…
Я пошел наугад по тихим улицам, зная, что так или иначе попаду на Пустырную, если буду двигаться к обрыву. Прохожих почти не было, только на пологом травянистом спуске меня обогнали двое мальчишек с дребезжащей детской коляской. Мальчишки были в жилетках, сделанных из потрепанных школьных курточек, и таких же штанах, обрезанных и разлохмаченных у колен. В коляске они везли макулатуру.
Скоро я вышел на широкую лужайку, за которой начиналась Пустырная. На лужайке горел оранжево-дымный костер, а точнее — брошенная в траву и подожженная автомобильная шина со щепками в центре. У костра никого не было, зато неподалеку — шум и гвалт. С десяток ребят (многие в таких же нарядах, как хозяева тележки) кого-то прижали к стене сарайчика. Я торопливо захромал и подошел. Там руками и ногами отбивался от всех светлоголовый мальчишка. Мне показалось — тот, которого я видел в вагоне. Но точно не скажешь, лица его я тогда не рассмотрел. Зато сейчас разглядел хорошо. Волосы песочного цвета были растрепаны, желто-серые глаза блестели гневными искрами. Пухлые, в трещинках губы раздвинуты, а зубы стиснуты, словно мальчик сжал в них горячий уголек.
Его старались ухватить за руки, за плечи, за одежду, но он отмахивался яростно. Потом крикнул:
— Ну, чего надо?! Я вас трогал?!
— За ноги, за ноги его! — зазвенела чья-то команда.
— Вовка, сделай аркан из ремня! На лапу ему!..
— Эй, молодежь! — громко окликнул я. — Не слишком ли много на одного? Что-то не по-рыцарски.
Они разом остановились. Заоборачивались. Разгоряченные, веселые. Совсем не такие, как их пленник. Самый старший — славный такой, ясноглазый парнишка, совсем не похожий на хулигана — сказал, словно загораживая остальных:
— А что такого? Мы же играем!
— Ничего себе игра! Вон как налетели на беднягу, отбивается из последних сил…
Мальчик-командир пожал плечами:
— Все сперва отбиваются. Такое правило… Чтобы веселее.
Смуглый мальчишка с черными глазами-шариками (один из тех, что везли тележку) слегка испуганно объяснил:
— Он же сам пришел…
— Я не пришел, а просто шел! По делу! — крикнул от бревенчатой стены пленник. — А вы как пираты!.. Рукава отрывать!
— У всех отрывают. Раз праздник… — пискнул кто-то позади остальных.
— Ничего себе праздник, — сказал я.
— А что! — улыбнулся старший. — Каждый год так. Когда каникулы начинаются, мы тут дневники жжем и школьные рукава и штаны обрываем, потому что лето.
— Потому что форма во как надоела, — сиплым баском разъяснил стриженный «под огурчик» лопоухий толстячок. Одна штанина была у него обрезана выше колена, вторая над щиколоткой. Старший мальчик опять сказал:
— Это обычай такой. А вы, наверно, не здешний…
— Я тоже не здешний, — ощетиненно откликнулся взъерошенный пленник. — А вы как коршуны…
— Ну и ты не цыпленочек, — примирительно улыбнулся старший. — Вон сколько времени отбивался героически. За такое дело орден полагается… Эй, у кого ордена?
Ему дали звезду из фольги и канцелярскую скрепку. Расступились. Пленник подозрительно следил, как предводитель мальчишек прицепляет ему звезду к оттопыренному клапану нагрудного кармана. Все почему-то смущенно замолчали.
— Ну вот… а теперь иди, если хочешь, — вздохнул командир.
Среди мальчишек была девочка. Длинноногая, в цветастом платье и черном школьном переднике, из которого был дерзко вырезан кривой треугольник. Она сказала чуть нараспев:
— Мы ведь не знали, что ты здесь случайно. Извини нас, пожалуйста.
Мальчишка оттолкнулся спиной от бревен, однако не ушел. Потоптался, оглядел ребят — исподлобья, но уже не сердито.
— А обычай этот… он только для здешних или кто хочет?
Ребята радостно завопили, что праздник — для всякого. Потому что в школе мучились все одинаково! И замолчали опять. Бывший пленник коротко посопел, заулыбался, рывком расстегнул и скинул куртку.
— Ёшкин свет! Ладно, рвите!
Тут же опять случилась веселая свалка. Под вопли «ура» и треск материи вмиг отлетели оба рукава. Лопоухий толстячок и смуглый мальчик торжественно отнесли их к костру и бросили в огонь. Новичок, весело дыша, натянул опять куртку, ставшую жилеткой. Старательно прицепил к карману оторвавшуюся звезду.
Девочка выжидательно защелкала сверкающими портновскими ножницами.
— А штаны тоже?
— Валяйте! Все равно они старые, вон даже клок вырван.
Я вспомнил сундучок и мальчика в вагоне.
Девочка села на корточки и в два счета отхватила обе штанины пониже колен. Потом спросила благожелательно:
— Может, зубчики сделать? По-американски…
— Ага, сделай…
Ножницы опять защелкали, синие матерчатые треугольнички посыпались мальчику на кроссовки.
— А дома тебе не влетит? — озабоченно спросил толстячок.
— Ёшкин свет! Раньше надо было спрашивать!.. Ладно, скажу: зато орден получил.
Все засмеялись, а старший поинтересовался:
— Тебя как зовут?
— Сашка…
Про меня забыли. Я отошел, сел на валявшийся в траве пластиковый ящик. Сашка в обстриженных зубчиками штанах весело крутанулся на пятке. Теперь он, в расстегнутой жилетке и клетчатой рубашке, с разлохмаченной светло-желтой головой, был похож то ли на маленького юнгу со старой норвежской шхуны, то ли на фермерского мальчика из Оклахомы.
— Давайте через костер скакать! — закричал кто-то из ребят. — Кто дальше прыгнет, тому тоже звезда!
— Да огонь-то низкий! Чего тут прыгать!
— А мы привезли горючее! — Смуглый мальчик с приятелем лихо подкатили тележку и вывалили макулатуру в двух метрах от костра. Большую кучу. Среди вороха конторских бумаг, папок и газетных пачек мелькнули черные корешки с позолотой.
Я быстро встал. Подошел.
— Ребята, можно взглянуть?
— Пожалуйста! — щедро сказал старший мальчик.
Первое, что я выудил, был толстенный том «Семейного университета» Комаровского, лекции историко-филологического цикла. Издание Вольфа, конца прошлого века. Затем — четыре книжки в бумажных обложках — собрание сочинений Куприна, 1912 год. Обалдеть… А еще пятый том сочинений Головнина с очерками о деятельности Русско-Американской компании и, наконец, увесистое издание «Апокрифы христиан» с примечаниями и комментариями, напечатанное в 1913 году почему-то в провинциальной Калуге. Сроду не слыхал о таком.
А в довершение всего — несколько подшивок старинного «Военно-исторического вестника» и «Отечественных записок».
— Люди, вы варвары, — жалобно сказал я. — Но вы — варвары по незнанию. А кто дал вам все это для сожжения?
— Наша библиотекарша в школе, — заявил смуглый хозяин коляски. — А чего? Говорит, они давно списаны, никому не нужны, место занимают…
— Скажите вашему директору, пусть переведет ее из библиотекарей в уборщицы… Хотя нет, уборщице тоже необходим какой-то интеллект.
— Значит, вам их надо, эти книжки? — догадался старший мальчик. И даже обрадовался: — Тогда забирайте! А то и правда жалко, они же книги все-таки…
— Да уж заберу с вашего позволения. На костер вам и без того хватит…
Я уложил свои находки в стопу. Получилось — ого сколько!
Мальчишки оставили меня. Подбросили бумагу в огонь и один за другим с хохотом и воплями — марш, марш через костер. Потанцуют на траве, потрут ужаленные искрами ноги и снова… Новичок Саша тоже ловко скаканул туда-сюда. Но потом остановился, стал смотреть, как я вожусь со своим грузом.
— А вам далеко это нести?
— Порядочно. В тот конец Пустырной.
— Да?! — почему-то обрадовался он. — Мне туда же. Давайте помогу!
— Буду весьма благодарен. А то и не знал, как быть… Давай мне под мышки эти журналы, а книги бери себе…
— Уже уходишь? — сказала Сашке девочка.
— Пора…
— Приходи еще, мы тут всегда играем, — предложил юркий, похожий на мышонка мальчишка.
— Ага…
И мы пошли. Сашка шагал чуть сбоку и впереди. Тащил пачку книг перед собой, как охапку дров. Походка у него была с чуть заметным пританцовыванием. На незагорелой ноге темнела подсохшая царапина.
— Мне тебя сама судьба послала, — сказал я. — Мы с тобой даже в одном вагоне ехали сюда.
Он оглянулся:
— В пилигримском?
— Да…
— Ну, тогда это не судьба, а контора «Пилигрима». Это они меня сюда направили. На дежурство… — Разговорчивый оказался мальчонка.
— Что за дежурство? — спросил я, чтобы поддержать беседу. Да и в самом деле любопытно: какие дела у такого пацаненка с кооперативом? Было моему спутнику лет одиннадцать. Та пора, когда мальчик делает первый шажок к состоянию, которое называется неуклюжим и казенным словом «подросток».
— Это работа такая, — отозвался Сашка. — Школа ее за летнюю практику считает… И деньги платят.
— Ишь ты!.. Наверно, что-то купить задумал?
— Ага. Велосипед «Стриж». С аккумулятором и моторчиком. Сперва крутишь, накапливаешь энергию, а потом на электричестве едешь… У него спицы так здорово блестят, и он стрекочет, будто стрекоза крыльями…
Мне понравилось такое сравнение. И вообще нравился Сашка. И как он храбро отбивался, и как потом без всякой обиды по-приятельски сошелся с ребячьей компанией. И как мы сейчас дружно, в одном ритме шагали с увесистыми книгами.
— Не тяжело?
— Не-е…
— Выручил ты меня…
Он не оглянулся, но я почувствовал — улыбается.
— Вы ведь меня тоже выручили. А то чуть до драки не дошло… Я сам виноват, перепугался…
— Оно и понятно, раз не здешний… А что ты делаешь на своем дежурстве?
— Вызова жду. Я проводник.
— Какой проводник? В поезде?
— Да нет, — засмеялся он. — Ну, с туристами. Вроде гида.
— И получается?
— Ага. Я уже прошлым летом водил студентов. И зимой…
У меня хрустнуло в ноге, отдалось в затылке. Сразу затуманило голову. Ох как не вовремя! Неужели начинается?..
— Эй, проводничок! Давай-ка посидим…
Мы сели на лавочку у приземистых ворот. Я затылком сильно надавил на забор. Чтобы боль от твердого дерева прогнала ту, внутреннюю. Сашка сбоку беспокойно глянул на меня.
— У вас голова кружится, да?
— Пустяки. Это бывает… Не страшно…
«Ох, если бы „не страшно“…»
Сашка смотрел очень внимательно. В глазах — смесь пепельного цвета с лимонным соком. И дрожащая капелька испуга. Светлые брови сошлись над коротенькой прямой переносицей. Мягкая, в дольках, как у мандарина, нижняя губа жалобно оттопырилась и шевелилась.
— Ничего, — выдохнул я и улыбнулся. — Сейчас пройдет…
И правда прошло. Боль угасла, тяжесть в темени растаяла, тошнота пропала. И я снова понял, какая хорошая улица Пустырная, какой славный город Овражки. Фиг вам, Артур Яковлевич, неделю я как-нибудь продержусь.
— Просто устал немного. Посидим еще минуты две…
— Ладно, — согласился Сашка. Провел пальцем по книжному корешку и спросил: — А что такое «Апокрифы»?
— Это… Видишь ли, в древности написано довольно много книг о жизни Иисуса Христа. Называются «Евангелия». Но церковь признает лишь четыре из них…
— Знаю! От Луки, от Иоанна… От этого… от Марка! И еще от Матвея…
— От Матфея…
— Ну да! У бабушки были… Я к ней ездил, когда она жива была, и читал… Правда, не все… Мне еще девять лет было… А кое-что она мне своими словами рассказывала. А вот эти… «Апокрифы», они, что ли, незаконные считаются?
— Ученые богословы говорят, что в них очень много фантазии и мало реальных фактов… Ну и в самом деле! Скажем, Евангелие от Фомы о детстве Иисуса… В нем вроде бы и детали интересные, игры описаны, всякие житейские случаи, но непонятно делается: разве мог такой жестокий мальчишка, о котором там рассказывается, стать Учителем всеобщего добра?
— А почему он жестокий… там?
— Такие случаи приводятся… Толкнул его соседский мальчик — и умер. Пожаловались на него люди родителям — и ослепли. Ну и многое другое… Не вяжется это с тем, что было дальше…
— А кто этот Фома?
— Трудно сказать. Некоторые считают, что один из учеников Иисуса. Помнишь, был такой Фома Неверующий…
Сашка шевельнул бровями. Подумал.
— Выходит, он тоже предатель? Как Иуда? Раз написал такое… — И глянул требовательно, не по-детски даже.
— Нет, что ты! Во-первых, скорее всего, автор — не он. Просто приписали ему это сочинение. А во-вторых… у автора своя задача стояла: показать, что Иисус с детства был грозным и всемогущим божеством… Конечно, здесь ничего общего с христианством. Но тем не менее «Фому» этого верующие читали. Потому что в официальных Евангелиях о детстве Иисуса очень мало. Из мальчишеских лет — один только эпизод: как в Иерусалиме отстал от родителей, увлекся беседой с мудрецами в храме…
— Ага, я помню.
— Ну вот… А людям-то все интересно было знать про Христа. И про то, как он маленький был, тоже…
Сашка опять быстро глянул на меня.
— А вам… тоже интересно, да?
Мне хорошо было с Сашкой. Спокойно так, ласково и — никакой неловкости. И не казалось в тот момент странным, что говорю со случайно встреченным мальчишкой о таком вопросе.
— Признаться, да, — сказал я. — Интересно. Очень… Как у мальчика в захолустном, выжженном солнцем городке просыпается мысль о необходимости Великого Служения людям. Желание спасти всех. И понимание, что сделать это можно ценой своей жизни… Знал ли он уже тогда, что его ждет?.. Была у меня даже нахальная мысль написать повесть «Мальчик из Назарета».
Сашка выпрямился, вытянул шею, глянул на меня так, будто я в марсианина превратился.
— А вы умеете?!
— Что?
— Ну, это… писать повести…
— Приходилось, — признался я. Не хотелось выкручиваться, раз уж дернуло за язык.
— Ёшкин свет, вот это да… — сказал он шепотом. — А вас… как зовут?
— Игорь Петрович.
— Ну… на книжках ведь так не пишут.
— На книжках, — вздохнул я, — пишут «И. Решилов»…
Сашка округлил пухлые губы, выпустил сквозь них воздух и даже малость обмяк. Спросил недоверчиво:
— Это, значит, «Стеклянные паруса», да?
— «Значит». Куда деваться…
— Ёшкин свет! И «Клипер „Колдун“»?
— Читал, что ли?
— А что ли, нет!.. А это правда вы?
— Чтоб мне провалиться!
Я клятвенно прижал к груди ладонь. И в этот миг хлипкая подгнившая лавочка крякнула и осела в траву. Книги посыпались, мы с Сашкой вскочили. Я почему-то перепугался, как дитя. Завопил жалобно и всерьез:
— Но это правда я! Честное слово!
Сашка от смеха взялся за живот, сел в подорожники. Потом свалился набок, перекатился на спину и хохотал, взлягивая торчащими из зубчатых штанин ногами. Стонал и взвизгивал. Меня тоже одолел смех. Как зараза. Мы хохотали, пока не ослабели. Тогда Сашка, охая, поднялся, а я сказал, вытирая глаза:
— И все-таки это в самом деле я…
Мы собрали книги. И пошли дальше, все еще подрагивая от остатков смеха и переглядываясь. Но вот наконец Сашка взглянул на меня без веселья и спросил озабоченно:
— А вот в книжке «Станция Желтый Гном»… Тот мальчик, Валерка… он погиб, когда бросился навстречу поезду? Или все-таки живой остался?
Такой вопрос мне задавали сотни раз. И я отвечал, что решать должен сам читатель — в зависимости от того, как он понял книгу и как вообще смотрит на жизнь. Но сейчас я сказал:
— Конечно, остался жив. Недаром же станция наконец открылась людям и был общий праздник…
— Я так же говорил ребятам в классе, а они спорили! Дразнились даже… Игорь Петрович, вам в какой дом?
— Номер три. Там я поселился… Вот мы уже пришли.
— Ой… — Сашка остановился. Подбородком прижал качнувшуюся стопку книг. Глянул с нерешительной радостью: — Значит, это вы делали заявку?
— Какую?
— На проводника!
Я почему-то смутился.
— Нет, голубчик, не делал я… Честное слово.
— А у меня адрес. Этот самый.
— Разве в заявке не указано, от кого она?
— Мне только адрес дали… Значит, не вы? — Сашка заметно огорчился. — Наверно, в конторе напутали.
— А может, здесь еще какой-нибудь турист живет? Давай спросим у хозяйки. Кстати, вот она… — В открытую калитку было видно, как могучая Генриетта Глебовна снимает с веревки высохшее белье. В своем широком длинном платье она была похожа на снятый с церковной башни колокол.
— Ёшкин свет! Это ведь та тетка! Которая в вагоне…
— Она самая. Ну и что?
— Боюсь я с такими разговаривать. Очень уж они… воспитывать любят. — Сашка отодвинулся от калитки.
— Ну храбрец… — Я положил к его ногам журналы. — Постой здесь, а я выясню, что к чему…
Генриетта Глебовна бодро приветствовала меня. Я галантно перехватил у нее охапку простыней и наволочек. И сообщил, что на улице повстречался с неким молодым человеком.
— Он проводник из «Пилигрима» и утверждает, что у него вызов по этому адресу.
— Это я! — обрадовалась Генриетта Глебовна. — Я им позвонила на всякий случай. Потому что, когда вы с Костей ушли, я подумала и поняла: не то получается. Он хороший мальчик, но с вами общего языка не найдет. Слишком здравомыслящий…
— Гм… А я с ветром в голове…
— Нет-нет! Но творческой личности вроде вас нужен специалист. Тот, который угадывает ваши желания и ведет, куда вас зовет внутренний голос…
«Господи, это Сашка-то специалист? По внутреннему голосу… Мне бы самому знать, куда этот голос меня зовет…»
Генриетта Глебовна объяснила:
— Заявка ни к чему вас не обязывает… Проводник приходит, вы знакомитесь. И если понравились друг другу, подписываете договор. А если нет…
— Кажется, мы понравились друг другу. По крайней мере, он мне. Но он же… совсем еще кроха!
— Что поделаешь. Эти способности зависят не от возраста, а от природы. Вот и приходится туристической конторе привлекать ребятишек… Кстати, где он, этот ваш знакомый? Давайте белье и ведите мальчика в дом…
Мы втащили книги, и Сашка предстал перед Генриеттой Глебовной. Робко сказал «здрасьте», потупился. Почесал каблуком ногу рядом с царапиной.
— Здравствуй, здравствуй… Мы, кажется, уже знакомы?
— Ага. Маленько.
— Контракт с собой?
Сашка торопливо полез под жилетку, вытянул из-за пазухи плотный, вчетверо сложенный лист. Изрядно помятый.
Генриетта Глебовна развернула документ.
— Игорь Петрович, усаживайтесь и ознакомьтесь.
Я устроился у стола. Генриетта Глебовна шумно дышала надо мной. Сашка притих в сторонке. На листе было напечатано:
«Контракт
Гр. (прочерк), именуемый в дальнейшем «Клиент», и правление туристического кооператива «Пилигрим», именуемое в дальнейшем «Фирма», заключают соглашение о следующем:
1. Фирма предоставляет Клиенту проводника сроком на 7 (семь) суток для сопровождения по маршруту, обусловленному программой или договоренностью между Клиентом и проводником (ненужное зачеркнуть).
2. За оказанные услуги Клиент вносит на счет Фирмы плату из расчета 10 (десять) руб. 90 коп. за сутки. Необходимую сумму следует заплатить до начала маршрута.
3. Срок маршрута исчисляется с момента подписания контракта.
4. В случае прекращения маршрута по вине проводника или Фирмы, а также по уважительным причинам (заболевание Клиента, несчастный случай, стихийное бедствие и т.п.) Фирма возвращает плату за неиспользованный срок.
5. В случае предъявления Клиентом обоснованных претензий в адрес проводника Фирма возвращает сумму полностью.
6. Проводник обязуется сопровождать Клиента по обусловленному заранее маршруту, в пределах туристских схем данного региона.
7. Клиент обязуется не требовать от проводника выхода за обусловленные маршруты, а также услуг, не входящих в непосредственные обязанности проводника.
8. Клиент и проводник обязуются относиться друг к другу с взаимным уважением и в случае возникновения разногласий прилагать усилия для устранения их на основе взаимного соглашения.
Примечание 1. Если проводник является несовершеннолетним, Клиент берет на себя обязанности по его питанию, устройству на ночлег в гостиницах и пансионатах и обязуется не допускать переутомления проводника на маршруте. Клиент не должен брать несовершеннолетнего проводника на кино- и видеосеансы, не рекомендованные детям до 16 лет, и не побуждать его к поступкам, способным нанести вред здоровью или воспитанию.
Примечание 2. В вышеуказанном случае (проводник — несовершеннолетний) ежесуточная плата Клиента сокращается до 8 (восьми) руб. 70 коп.».
Слева стояла подпись-закорючка (в скобках — «А. Игнатьев») и круглая печать, в центре которой — человек с рюкзаком и посохом. А справа было место для подписи клиента и даты. А также для подписи проводника (с примечанием: «Писать разборчиво»).
Генриетта Глебовна басовито сказала у меня над головой:
— Однако же и суммы дерет наш любезный «Пилигрим». С каждым годом все больше… — Она оглянулась на Сашку.
— А я-то что! — жалобно возмутился «несовершеннолетний проводник». — Нам всего по три рубля в день платят. Ну, иногда еще премия… Только редко.
Я вспомнил о велосипеде, который «стрекочет, будто стрекоза крыльями». И понял, что язык не повернется сказать: «Не надо мне проводника»… Да и почему не надо? Может, все идет именно так, как задумано! («Кем задумано? Я никогда не думал о проводнике!») Может, не случайно свела нас судьба?..
Но с другой стороны, малыш ведь. Если что случится…
Генриетта Глебовна, видимо, поняла меня. Посоветовала:
— Да не бойтесь. Подгорье — это же недалеко.
— В Подгорье я уже был. С Костей…
Сашка чуть обиженно сказал от двери:
— Вы, наверно, только в предбаннике были, у речки. А там ведь еще столько всего… Но надо развертку знать.
Я обернулся.
— А сам-то ты не против? Идти со мной…
— Не-а, не против. — Он заулыбался.
— Со старым и скрипучим…
— Ёшкин свет! Какой же вы скрипучий!
— Ты что это так ругаешься! — строго пробасила Генриетта Глебовна. — Что за «Ёшкин свет» у тебя на языке!
— А чего… — струсил Сашка. — Это и не ругательство даже. Это поговорка. Вроде как «нечистая сила»…
— Ах, поговорка!..
— Да, — приободрился он. — Это будто место такое поминается, где Баба Яга живет. Бабка Ёшка, значит. Даже песня такая есть в одном мультике! «Пой частушки, Бабка Ёшка, пой — не разговаривай»…
Я достал ручку, подмахнул контракт.
— Ладно, «Бабка Ёшка», иди расписывайся…
Сашка откровенно обрадовался, засветился весь. Водя языком по губам, старательно начертал: «Ал-др Крюк».
— Слушай-ка, Ал-др, это у тебя фамилия такая — Крюк? — заинтересовалась Генриетта Глебовна.
— Ага… А что? — Сашка насторожился.
— А маму как зовут?
— Вера Николаевна. А что?
— Да ничего, встречались, кажется… А папа — Виктор?
Сашка отвел глаза, сказал неохотно:
— Да. Только они развелись.
— Ох, ну извини… Игорь Петрович! Вы в дорогу, наверно, с утра отправитесь? А проводничок пусть перебирается к нам прямо сейчас. А то знаю я эти пилигримовские общежития. Туристы всю ночь на гитарах бренчат, да еще небось и водку пьют… А я хоть покормлю по-человечески.
Сашка опять обрадовался. Он уже не робел.
— Я только бумагу в контору отнесу и сумку там заберу…
— Игорь Петрович, а деньги вы дайте мне, я пойду на почту насчет журналов выяснять и уплачу заодно…
Сашка вернулся в сумерках. Я уже начал тревожиться. Генриетта Глебовна грозно его спросила:
— Это где же ты гулял, голубок?
Сашка не испугался. Весело объяснил, что сперва ждал в конторе диспетчера, а потом забежал на пустырь, поиграть.
— С теми ребятами, у костра, помните, Игорь Петрович?
Генриетта Глебовна погрозила толстым пальцем:
— Ты смотри у меня, проводник Александр Крюк…
Сашка полушутя надулся:
— Ну вот, опять дразнилки из-за фамилии. Всю жизнь…
— Какая же это дразнилка? Наоборот! Очень даже звучит, — утешил я его. — Просто как «Александр Блок». Блок — это ведь тоже приспособление, чтобы тяжести поднимать, а как услышишь фамилию — сплошная поэзия в душе. — И я даже процитировал подходящие для проводника строчки:
Сашка не удивился.
— Знаю.
— Читал Блока?
— Мама читала. Она этого Блока любит…
Сашка говорил, поглядывая на картину «Тетушкин секрет», и выкладывал из синей спортивной сумки на подоконник мыльницу, зубную пасту, полотенце. Потом брякнул коробком.
— А спички-то тебе зачем? — забеспокоилась Генриетта Глебовна.
— Для работы, — серьезно сказал Сашка. — Не для курения же… Мама сама положила, а то я всегда забываю…
Генриетта Глебовна вздохнула, как добрая бабушка:
— Не боится мама отпускать тебя?
Сашка засопел, заперекладывал мыльницу и зубную щетку.
— Ну да, «не боится». Каждый раз такое… «Прощание славянки»… Завтра позвонить надо, что все в порядке.
— Позвони, позвони… Идемте ужинать. А потом я постелю проводнику на раскладушке. Игорь Петрович, не возражаете, если в вашей комнате?
Я не возражал.
Когда легли, Сашка сразу начал тихо посапывать. Я тоже стал засыпать, удивившись напоследок, какой длинный и необычный был день. И вдруг услышал:
— Игорь Петрович…
— Что, Саня?
— А вы ту книжку, про мальчика из Назарета… написали?
Сон стек с меня, как темная вода.
— Нет, Саня, не написал.
— А почему?
— Честно говоря, побоялся.
— Потому что религию раньше запрещали, да?
— Нет, что ты… Во-первых, жизнь Христа — это ведь не только религия. Это история, философия и масса всяких общечеловеческих тем… А испугался я только себя. Почуял, что пороху не хватит. Начал и отложил…
— Побоялись, что будет еще один апокриф?
Эк ведь он меня! Почти в точку… Но я не обиделся.
— Понимаешь, Саня, я не сумел. Пока писал просто про его детство: про игры, про школу, про родителей и приятелей, вроде бы получалось. А как доходило до главного… Тема Великого Служения не каждому по зубам. У самого-то у меня в детстве таких мыслей, разумеется, не было…
Я теперь будто не с Сашкой, а с собой говорил. В полумгле. Вполголоса. Но он расслышал. И сказал сбивчиво, тихо:
— Но в детстве ведь… наверно, каждый про какой-нибудь подвиг думает…
— Наверно. Только тут не о подвиге речь, а о любви к людям и о желании спасти
— Ладно, — покладисто сказал он. И вдруг попросил (я даже почувствовал в темноте, как он жалобно поморщился): — Только не называйте меня Саней, хорошо? Сашка — вот и все. Я с рождения привык…
— Ну, если с рождения… А у меня тоже просьба, — начал я и прикусил язык. Потому что получилось бы слишком резко.
Но он понял:
— Больше не лезть с разговорами о книжках, да?
«Так тебе и надо, старому идиоту!» Я объяснил виновато:
— Видишь ли… как говорится, я с этим делом «завязал».
Раскладушка отчаянно заскрипела.
— Почему?!
— Как тебе сказать… Сашка. Наверное, все чернила израсходовал, которые были отпущены.
— Ох уж… — недовольно выдохнул он.
Мне вдруг стало чертовски стыдно. Зачем я ною перед мальчишкой? Разве он обязан слушать излияния, которые и самому-то мне противны?.. И все равно он не поймет, что получилось просто несовпадение сроков: «баллончик в авторучке» опустел раньше, чем кончилось календарное время. Оно протянулось усилиями мудрого Артура Яковлевича, которому честь и хвала, но о котором я сейчас не хочу вспоминать. Ни о чем не хочу. Я — человек без имени, беглец в свою последнюю сказку…
— Вы отдохнете в отпуске, а потом все равно за новую книжку засядете, — утешил меня Сашка.
«Я не сяду за книжку, если даже захочется. Потому что не успею ее закончить… Да и какой смысл? Она все равно была бы не лучше прежних… Вот если бы найти Тетрадь…»
Но Сашке я сказал:
— Все может быть… Спи.
Когда я проснулся, Сашкина раскладушка была застелена, сам он сидел на полу. Уже одетый, но босой. Раскладывал на половицах спички, соединял их в ромбы и звездочки. Потом провел над этими фигурками ладонью. Некоторые спички встали торчком, а две подскочили и головками прилипли к ладони.
— Ого… — удивился я.
Сашка вздрогнул, обернулся.
— Доброе утро, — сказал я.
Сашка ответил без улыбки:
— Доброе утро… Мы, кажется, рано подписали контракт.
— Что такое?
— Ну, потому, что сегодня в Подгорье не пройти. Я считал, считал, не получается развертка. Можно только завтра.
— Подумаешь, беда какая, — сказал я с облегчением. — Завтра так завтра. Сегодня по Овражкам погуляем. Найдем чем заняться…
Тогда Сашка заулыбался.
— Ага! Тут тоже много всякого, интересного…
— А над чем это ты колдуешь?
— Я же говорю: пространственную развертку смотрел…
— Это что же, способ такой? Со спичками?
— Ну, вообще-то нас по-разному учили. А это я сам придумал. Никакого компьютера не надо. Лишь бы волчок слушался.
— Что за волчок?
— А вот! — Сашка показал картонный кружок, проткнутый заостренной спичкой. — Смотрите! Я в какую сторону его запускаю? Запомните… — И он крутнул спичку двумя пальцами. Легонький волчок затанцевал на половице. Конечно, он вертелся по часовой стрелке. Я так и сказал.
— Ага… А теперь глядите… — Сашка сомкнул над волчком ладони, не касаясь его. Я свесился с кровати, оперся рукой об пол. Сашка развел ладони — медленно, осторожно. Волчок замедлял бег. И крутился теперь… против часовой стрелки. Это стало особенно ясно, когда он упал на бок и покатился.
— Вот так фокус…
— Вовсе не фокус! Просто меняются координаты совмещенных пространств… Игорь Петрович, вы вставать будете? А то Генриетта Глебовна уже два раза спрашивала…
Батюшки, десятый час! Я дернулся под одеялом и выругал себя за то, что спал без пижамы. Сейчас будет неловко перед Сашкой за свой живот, длинные трусы и жидкие волосатые ноги. К счастью, заглянула в дверь Генриетта Глебовна.
— Игорь Петрович, встава-ать!.. А ты, юноша, помоги-ка мне притащить воды от колонки…
Во время завтрака мы договорились, что прежде всего пойдем с Сашкой на рынок. Там, помимо всяких других, есть книжный ряд. Генриетта Глебовна сказала, что иногда попадаются редкие издания, а случается, что и рукописи. И глянула на меня с пониманием, словно о чем-то догадывалась.
Сашка проворно и без всякой просьбы хозяйки помог ей убрать со стола и вымыть посуду. За это удостоился благосклонных улыбок и похвал. Но когда он сказал, что пора, пожалуй, отправляться в путь, Генриетта Глебовна подбоченилась и саркастически спросила:
— Ты что, таким чучелом и пойдешь?
— А чего?.. — Сашка надул губы. — Не в театр же…
Мне в общем-то было все равно, как выглядит мой проводник, но из педагогических соображений я поддержал Генриетту Глебовну:
— Мы не только на рынок пойдем, но и в книжные магазины. Это заведения интеллигентные, а ты — как флибустьер…
Сашка встал в забавную позу марионетки: сдвинул носки кроссовок и коленки, растопырил пятки и локти, заболтал повисшими кистями рук. По-птичьи, одним глазом, оглядел себя сверху вниз.
— Кошмар-р, — дурашливым, как у Буратино, голоском согласился он. — Хорошо. Сейчас буду умненький-благоразумненький. И кр-расивый. Аж пр-ротивно… — Повернулся на пятке и ускакал на одной ноге.
Генриетта Глебовна засмеялась:
— Ох, не соскучитесь вы с таким проводником.
— Чую…
Сашка появился через несколько минут — причесанный, в новом летнем костюмчике из некрашеной льняной ткани. Я вспомнил, что лет двадцать назад такой же костюм Тереза купила для Дениса, когда мы собирались в поездку по Волге. Сыну эта одежка очень понравилась: не мнется, пыль на ней незаметна, после дождя материя высыхает в пять минут. Дениска в этом наряде и в песке валялся, и в воду прыгал, а тот все как новый. Лишь одно раздражало Дениса: желтые пластмассовые пуговицы на шортиках, они были пришиты снизу по бокам, по две с каждой стороны. Сын хотел было их отрезать, но мать отобрала ножницы и хлопнула по рукам: «Что за фокусы! Это фасон такой…» — «Детсадовский фасон…» — «Ты мне порассуждай!..»
В конце концов Денис примирился с пуговицами и привык их крутить в пальцах при разных случаях жизни. Стоит надувшись перед матерью, получает очередную словесную взбучку и вертит пуговки с двух сторон. Или, наоборот, в приступе прыгучего настроения крутнет их до отказа, как регуляторы скорости, взлягнет тонкими ногами — и помчался!.. Он был маленький, остроглазый, смуглый, не похожий на Сашку. Но сейчас я все же малость вздрогнул…
Мальчишечья мода за двадцать лет, видимо, не изменилась. На Сашкиной курточке (или рубашке навыпуск) я даже увидел такую же, как у Дениса, нашивку: синий кружок со спортсменом-лучником и желтыми буковками по краю. Буковки эти — мальчишечье имя. Нашивку старались подобрать, чтобы имя соответствовало. Кому-то везло, кому-то нет. Денису повезло. А Сашке?.. Я пригляделся. Да, у него так и было вышито: Сашка.
Генриетта Глебовна тоже присмотрелась.
— Это что же, твое официальное наименование? Не Саша, не Саня, не Шурик, а… именно так?
— Ага… — Дурашливая нотка опять зарезвилась в голосе у Сашки. — Но все равно я очень воспитанный и примерный. — Он сжал губы бантиком, взялся (как Денис) за пуговки и повертел ногой в новом желтом носке и оттертой от пыли кроссовке. — Вот, даже башмаки начистил…
— А космы твои все равно чудовищны, — сообщила Генриетта Глебовна. — Не мальчик, а швабра.
— Мы зайдем по дороге в парикмахерскую, — примирительно пообещал я.
Сашка взвился на одной ноге.
— Ёшкин свет! Мы так не договаривались! Этого в контракте нету!
— Да ты что? По контракту только стрижешься? — изумилась Генриетта Глебовна.
— Я в парикмахерские вообще не хожу! Только мама стрижет или знакомая тетя Ира… Потому что в парикмахерских кресла почти как у зубных врачей. Меня там жуть берет.
— И не стыдно?
— Стыдно, — сокрушенно сказал Сашка. — Но зубных врачей все равно боюсь. И вообще всяких… Это у меня врожденное.
— Дурость у тебя врожденная, — решила Генриетта Глебовна. — Ну ладно. Давай я сама тебя подстригу. Я хотя тоже медик, но без кресла… Надеюсь, не сбежишь?
— От вас разве сбежишь, — вздохнул он.
Генриетта Глебовна усадила Сашку на табурет, укутала ему плечи полотенцем. Достала из комода ножницы — блестящие и большие, как вчера на празднике у костра.
— Зубчиками его, — усмехнулся я.
— Только не коротко, — предупредил Сашка.
Ножницы засверкали, зазвякали. Сашкины космы посыпались на полотенце и на костюм. Они были почти одного цвета с льняной тканью. Сашкина шея постепенно открывалась, показывая резкую разницу между загаром и белой оголившейся кожей. Эта беззащитная белизна тоненькой шеи моего проводника вдруг вызвала у меня щемящее беспокойство: он же совсем цыпленок! Я сам еле ноги таскаю, а если в пути что-то случится с мальчишкой?
Но я прогнал тревогу. Все равно отказываться было поздно.
После стрижки Сашка покрутился перед зеркалом и с удовольствием заметил:
— Хорошо, что уши прикрытые остались. А то обгорят и кожа слезет… Спасибо, Генриетта Глебовна!
На рынке и правда оказался неплохой книжный ряд. И все же ничего особо интересного я там не нашел. Повертел в руках сытинское издание «Трех мушкетеров» со множеством иллюстраций и отложил. Во-первых, владелец — бородатый юноша в очках — заломил полторы сотни. Во-вторых, кто-то маленький и грустный внутри меня напомнил: «Зачем тебе? Куда?»
И мы с Сашкой пошли бродить по рынку. Купили пучок петушков на палочках, я презрел условности и смачно сосал их на ходу. А Сашки условности вообще не касались…
Овощей было мало — самое начало лета. Зато от цветов рынок просто ломился: груды тепличных георгинов, гвоздик, пионов, гордые хвосты гладиолусов, шапки незабудок, великолепные охапки сирени возвышались над оцинкованными ведрами. И еще — букеты веток с бледно-лиловыми квадратными колокольчиками. Сашка сказал, что они называются «кабинетики».
Потом пошли мы в ряды, где тетушки торговали расписными кухонными досками, березовыми туесками, скалками, детскими лопатками, глиняными лупоглазыми кошками, вязаными шапками и шкатулками с узором из соломы. Я загляделся на ларец с разноцветными неземными птицами на лаковой крышке. Сашка отошел, затем вернулся и затеребил меня за рукав:
— Игорь Петрович! Можете мне дать четыре рубля? А то я деньги в тех штанах оставил, в кармане. Вернемся, и я отдам…
— А что такое?
— Ну, так… одна вещь.
Я пошел с Сашкой. На дощатом прилавке были разложены тряпичные пестрые куклы: красавицы в пышных юбках, петрушки в колпаках с бубенчиками, бархатные зайчата, гномы с бородами из капроновых мочалок…
— Вот… — Сашка смущенно показал на клоуна в желто-оранжевом шелковом комбинезоне и алом колпаке. Лицо у клоуна было из мягкой резины, лукавое, с блестящими голубыми глазками. Он ими буквально следил за мной и за Сашкой. «Видимо, голова не самодельная, а фабричная», — мелькнуло у меня.
Сашка смотрел выжидательно и как-то жалобно. «Господи, совсем еще ребенок! А игрушка славная».
— Сашка, да я тебе подарю этого молодца!
— Ой, нет! — испугался он и насупился. — Так нельзя. Потому что он сбежал из дома и теперь будто в плену… А чтобы освободить, я должен сам его выкупить, такое правило…
Я не улыбнулся Сашкиной фантазии. В его возрасте я тоже умел хранить верность друзьям, сшитым из лоскутков.
— Вот тебе четыре рубля.
Сашка обрадованно выкупил пленника и прижал к животу.
— Это Чиба… У, бродяга, будешь знать, как сбегать, не вычислив развертку… — И щелкнул клоуна по резиновому носу.
Дальше мы так и ходили с Чибой. И Сашка, видимо, ничуть не боялся, что кто-то захихикает над большим мальчиком с куклой.
Мы зашли в музей. Сашка о чем-то тихо поговорил с седой смотрительницей, и она открыла нам дверь запасника.
— Только осторожнее, пожалуйста. Ничего не трогайте, это —
И мы пошли по гулкому помещению, разглядывая портреты воевод с удивительно живыми лицами, громадные книги с непонятным и меняющимся на глазах шрифтом, обломок летающей тарелки с негаснущей капелькой сигнального фонарика. Было здесь еще темное зеркало, в котором отражения вели себя странно, отказывались повторить гримасы, а Сашка в первые пять секунд отразился в нем, одетый в прежний урезанно-школьный костюм и при этом не с Чибой, а с рыжим котенком на руках.
В отдельной витрине лежала суковатая кривая палка. Если верить надписи, это была клюка бабки Дар-Овражки, много лет назад морочившей голову местному суеверному населению…
После музея мы пообедали в столовой «Три апельсина», потом заглянули в две книжные лавки, не усмотрели в них ничего достойного внимания и посетили маленький видеосалон. Там шли старые фильмы с Чарли Чаплином, и Сашка хохотал от души. Я тоже. По-моему, и Чиба веселился — всплескивал ручками и улыбался…
Я хотел вернуться на рынок, чтобы купить букет для Генриетты Глебовны. Сашка, однако, напомнил, что после полудня путь к рынку закрыт и вместо него мы, хочешь не хочешь, попадем на обширную городскую свалку.
— Там тоже интересно, только цветов не бывает.
Букет мы купили у старушки на углу Заречной и Луговой. Алые гладиолусы. Генриетта Глебовна была весьма тронута, но отругала нас за то, что обедали в столовой. Пришлось обедать еще раз. После чего я сказал, что сейчас улягусь с книгами на кровать и не тронусь с места до вечера, пускай пространство хоть наизнанку выворачивается. И Сашка попросил:
— Игорь Петрович, можно я тогда пойду поиграть с теми ребятами на пустыре?
— Только не до темноты, — заявила Генриетта Глебовна.
— Ага… Не совсем до темноты.
Он переоделся в жилетку и «зубчатые» штаны, оставил Чибу на подоконнике, показал ему кулак и умчался… И вернулся, как накануне, в сумерках.
Генриетта Глебовна дала нам на ужин молока с магазинными ватрушками.
— Извините, ничего не приготовила. Спешу на ночное дежурство, там, кажется, будет оч-чень интересное дело…
Она ушла.
— Ну что, Сашка, будем укладываться? — Меня тянуло в сон.
— Ага. Только кружки помою.
— Давай уж тогда вместе…
— А чего тут делать вместе-то? Вы идите ложитесь…
В нашей комнате я вытащил из «сидора» японскую пижаму с дурацкими павлинами и цветами, но легонькую, шелковую. Облачился и залез под одеяло. И вмиг уснул.
Но сон не был спокойным. Сразу привиделся полузнакомый вечерний город, названия которого я не помнил, но знал, что где-то в нем есть чудесная букинистическая лавка. И я искал эту лавку, причем пробирался запутанными переулками, спускался по каменным лестницам в какие-то трущобы, блуждал по укрытым в чертополохе тропинкам, оказывался на освещенных рекламами площадях. Ехал на открытых трясущихся трамвайчиках, ловил такси… Лавка пряталась в улочке за темным готическим собором — я это помнил, — но улочек таких было множество, и каждый раз я попадал то в аптеку с заспиртованными в банках ящерицами, то в бакалейный магазинчик, где пахло ванилью, то в подозрительный притон… Поиски затягивались, а я ведь обещал маме быть у нее не позднее десяти часов. Надо было хотя бы позвонить, что задерживаюсь. Телефонные будки попадались на каждом шагу, но аппараты, конечно, не работали: то диск выломан, то трубки нет… А в одной будке висел вообще не аппарат, а старый деревенский рукомойник и табличка с надписью: «Одно умывание — 10 коп.». Я послушно сунул в щелку гривенник, но воды в рукомойнике не оказалось, из него вылез рыжий таракан и насмешливо зашевелил усами-антеннами…
Наконец я нашел телефон, который откликнулся гудком. Но диск срывался, скрипел, а потом я сообразил, что набираю не тот номер — не мамин, а журнала «Заря». На этом сон рассеялся. Опять я не дозвонился. Как и в прошлых снах…
Я открыл глаза. Лампа в комнате была выключена, но за окном, на столбе у обрыва, горела белая колючая лампочка под алюминиевым отражателем. Раньше я ее не видел, не включали, наверно. Света в комнате хватало, я разглядел Сашку. Он сидел на раскладушке, обхватив коленки, и смотрел перед собой.
— Не спится?
— Ага…
— Может, задернуть шторку?
— Вам мешает свет? — беспокойно спросил он.
— Нет. Я думал, тебе…
— Я на картину смотрю… Я и раньше на нее смотрел, а сейчас она какая-то… особенная…
Лампочка хорошо высвечивала холст в раме. Оковки на сундучке сверкали как настоящие, волосы у мальчика золотились. И мне даже показалось, что Андрис, ощутив мой взгляд, чуть шевельнулся — словно оглянуться хотел.
Сашка вдруг заговорил:
— Как живой. Волосы будто шевелятся. И руки вздрагивают, устал держать крышку-то… Надо было стул подставить, а потом уж открывать.
Ну прямо мои мысли угадал! Я сказал:
— По-моему, он на тебя похож.
— Да? — как-то ревниво отозвался Сашка.
— Такой же светлый. И обросший, как ты недавно…
Сашка почему-то вздохнул:
— Бывает, что волосы похожи, а лицо — ничуть…
— Ну… если тебе интересно, давай спросим у Генриетты Глебовны, нет ли фотографии. Это ведь ее двоюродный брат изображен.
— Правда? — обрадовался Сашка. — Значит, эта картина — документальная?
— Можно, наверно, и так выразиться… В общем, с натуры.
Сашка подумал.
— Нет, не надо фотографию. Так интереснее… Можно думать, что и правда похож…
«А зачем это тебе?» — чуть не сказал я. Но сдержался. Мало ли какие тайны у мальчишки…
Он спросил:
— Когда же это рисовали-то? Она ведь совсем старая, Генриетта Глебовна. Значит, и брат…
— Кажется, в тринадцатом году, еще до Первой мировой…
— Ёшкин свет! Вот это древность…
Конечно, для него картина была древностью. Впрочем, даже мне в мальчишечьи годы все, что было до революции, казалось глубокой стариной. И если бы я знал в то время, что картина написана в начале века, тоже смотрел бы на нее, как на музейное полотно. Только я не знал тогда… Я сказал:
— А для меня в детстве этот мальчик был чуть ли не соседом со двора. Одежда такая тогда еще не выглядела старомодной, разве что ботинки с кнопками. Да волосы… В наши годы мальчиков стригли коротко. Но все равно в те времена Андрис казался мне одногодком приятелем…
— А что за имя такое — Андрис?
— Он литовец. Но это я только сегодня узнал. А тогда называл его про себя Владиком…
— А вы, значит, бывали здесь, когда еще маленький были?
— Бывал — не бывал… — Меня будто за язык дернули. А впрочем, с кем еще поговорить об этом? — До сих пор, Сашка, не знаю… Сложная это штука — явления отраженного мира.
— Что-что? — сказал Сашка. Быстро лег, оперся локтем о подушку, уставился на меня.
Сашкино лицо было в тени, но я видел, что глаза его сильно блестят.
— Что за явления отраженного мира?
— Видишь ли… Сперва мне казалось, что я придумал их сам…
— Когда книжки сочиняли? — понимающе сказал Сашка.
— Ну… и когда «сочинял», как ты выражаешься. И вообще… Это постоянно складывалось. И я считал, что все это — моя выдумка, пока не наткнулся на одну книгу… Пухлая такая, в коричневой обшарпанной коже, с ворсистой бумагой. Конец восемнадцатого века. «Первое рассмотрение свойств трехмерного зеркала. Сочинение господина Альфреда де Ришелье, перевод с французского»… Да, такой вот автор. Может, родственник знаменитого врага мушкетеров… Начал я эту книгу просматривать — и глаза на лоб: неужели еще тогда люди всерьез об этом рассуждали? О том, что мне казалось фантастикой… Но долго читать мне не дали, магазин закрывался.
— А, значит, вы ее не в библиотеке увидели!
— В лавочке со старинными книгами, в Вильнюсе… Стоила книга ни много ни мало две сотни…
— Ёшкин свет!
— Что поделаешь, антиквариат… Денег у меня с собой не было. Я договорился, что приеду на следующее утро. И… вот ведь чертовщина! — не смог потом отыскать этот магазин в запутанных средневековых улочках, там с непривычки легко заплутать… Будто кто-то нарочно уводил меня от этой книги. Знаешь, как здесь говорят: «Бабка Дар-Овражка водит…»
— Может, и правда кто водил? — серьезно сказал Сашка.
— Не знаю… Так и не нашел. А вечером пришло время уезжать.
— Жалко…
— Еще бы… Но вот что самое загадочное. Потом нигде, ни в каких каталогах самых солидных библиотек, я не мог найти даже упоминания об этом сочинении Ришелье. Теперь думаю: может, сама эта книга была частью отраженного мира? Как говорят иногда,
— Может быть, — охотно согласился Сашка. И как-то очень по-взрослому добавил: — Но я никогда не слышал об отраженном мире. В чем суть?
— Видишь ли… это надо рассматривать как задачу. А решать ее можно, если только принять за истину одно условие. Оно может показаться странным — что Вселенная имеет кристаллическое строение. Вернее, обладает определенными свойствами кристалла. У него, у кристалла этого, бесконечное множество граней, но каждая грань не плоскость, а трехмерный, объемный мир. Вроде нашего, где мы живем. А может, и больше, чем трехмерный… Конечно, это трудно сразу воспринять…
— Почему трудно? Мы проходили. И теорию кристалла эту, и про многомерность…
— Да? — удивился я. — Где? В школе?
— Не в школе… Сперва в кружке, потом на занятиях в «Пилигриме». Какого проводника пустят на дорогу, если он этого не знает? А я все-таки лоцман… — Последнее прозвучало у него чуточку горделиво.
— Лоцман? Это ведь морское звание!
— Не обязательно… Ну, в общем, проводник по сопредельным пространствам.
— И ты во всем этом разбираешься? В таких теориях…
Сашка вздохнул.
— В этом никто не разбирается до конца. Тут мозги вывихнешь… Но можно просто почувствовать. Есть же, например, люди, которые хорошо поют, хотя нот не знают. Это наш инструктор так говорил. Потому что выучить теорию — жизни не хватит…
— Но кое-что ты все-таки понимаешь…
— Ага… Только что такое «отраженный мир»? Этого мы не учили.
— Я попробую объяснить. Так, как это мне самому представляется… Если взять обычный гладкий кристалл, то в его гранях все отражается, как в зеркалах. Грани Великого Кристалла, то есть Вселенной, тоже обладают зеркальными свойствами. Но они ведь не плоскости, а пространства. Поэтому в них гораздо реальнее, чем в простом зеркале, отражаются все события и свойства лежащего по соседству мира. Его внутренняя структура, запахи и даже время. Если учесть, что оно — четвертое измерение мира. Длина, ширина и высота — это три измерения, а время — четвертое…
— Но это же примитив! — не выдержал Сашка. — Ой, простите…
— Ничего… Но почему примитив? Обычное толкование.
— Ну и… неправильное толкование! Время — это лишь одно из качеств четвертого измерения. Не главное. А главное — многовариантность одних и тех же событий… Это любой пацан в подготовительной группе знает. Все, кто четырехмерники…
— Подожди… Ты, конечно, специалист, а я так, просто со своими фантазиями. Вот изложу все, тогда критикуй…
— Ладно, — хмыкнул Сашка.
Следовало бы обидеться и замолчать, но меня, как говорится, заело.
— Ты слушай! В трехмерном, объемном зеркале отражаются
—
— Мне тоже непонятно. Пока мне казалось, что все такое я лишь выдумал, было действительно просто. Но разве это выдумка: и город Овражки, и Гора, и… — «И ты», — чуть не сказал я, но спохватился. — И эта картина…
— И сундук… — Сашка, по-моему, нарочно перешел на другую тему. Деликатно так… — Картина — это ведь тоже отражение мира… И может, у нее тоже свое развитие, только очень медленное, для глаза незаметное… Может, мальчик все-таки когда-нибудь дотянется…
— Или крышкой ему стукнет по пальцам. И он заревет.
— Он не заревет… — Сашка, видимо, обиделся за Андриса. Потом сказал: — А сундук-то ведь тот самый, что ногу мне чиркнул. Вот… — Он покачал в свете уличной лампочки ногой с черной царапиной.
— Тот самый… — сказал я. Почему-то с беспокойством.
— На комоде стоит.
— Ну… и что с того? Это, видимо, семейная реликвия.
— Ага… Интересно, что в этой реликвии? Ведь не зря же он так тянется! — Сашка кивнул на Андриса.
— Уверяю тебя, ничего. Я нес его со станции, он пуст.
— Он
— Бабушкины вязальные крючки и квитанции за квартплату.
— Не-е… — задумчиво сказал Сашка.
— А если и «не-е»! Какое наше дело?
— Но должны же мы ему помочь! — Сашка опять кивнул на Андриса. Потом вскочил, включил лампу.
— Не выдумывай! — отрезал я. — Мы кто? Жулики?
— Но мы же ничего не возьмем! — возмутился он. — Только поглядим, если он не заперт! — И добавил: — Вы же сами видите — это не простой сундук. Вдруг в нем…
— Что?
— Вдруг… книга. Ришелье…
Я присвистнул. Крутнул у виска большим пальцем с растопыренной ладонью. Но получилось это неубедительно. Потому что предательски шевелился уже червячок любопытства. И знакомое ощущение тревоги и поиска глухо толкнулось в сердце. Я сел. А Сашка уже стоял посреди комнаты — в куцей широкой маечке, в черно-оранжевых трусиках, похожих на клочок тигриной шкуры, костлявый, с торчащими, как рожки, сосульками волос и растянутой в полумесяц улыбкой. Ну воистину маленький бес-искуситель.
— Сашка, нехорошо же это! Без спроса… Даже неприлично.
— Одним глазком…
— Ох, добром это не кончится.
Он еще шире растянул свои губы в трещинках.
— А может, и кончится.
Мы из осторожности не стали зажигать свет в комнате Генриетты Глебовны. Включили лампочку в прихожей, широкий луч упал из двери на комод. На сундук. Узорная жесть заблестела — ну точно как на картине. Сашка подтащил старинный дубовый стул. Ногу об ногу обтер босые ступни. Встал на сиденье, оглянулся на меня. Я пожал плечами: мол, ты затеял, ты и продолжай. Но сердце перестукивало. Наверно, как у маленького Андриса.
Сашка взял крышку за уголки. Приподнял. Звонкий жестяной щелчок раздался в натянутой тишине. Меня аж тряхнуло. Сашка тоже вздрогнул, но крышку не отпустил. За щелчком последовал другой, еще звонче. И снова, снова. Они складывались в дребезжащую мелодию — это играл музыкальный механизм. Какую-то колыбельную музыку. Кажется, «Рыбки уснули в пруду»…
— Ёшкин свет…
Мы подождали, когда механизм отзвучит, и Сашка медленно отвалил крышку. Глянул в сундук, опять помянул «Ёшкин свет». Я тоже заглянул с высоты роста. Был полумрак, но все-таки свет из прихожей отражался от белого потолка. И я разглядел, что в сундучке (вот уж действительно не знаешь, чего ждать!) — старинный телефонный аппарат. Блестели вилки, на которых лежала трубка, и кольца на микрофоне и наушнике.
Сашка не долго думая поднатужился и выставил телефон под лучи лампочки. Аппарат был, видимо, тяжелый. Мне показалось даже, что корпус у него из малахита. Наверно, тоже достояние старинной семьи Барнаво… Хотя такая ли уж старина? Почему тогда на корпусе вполне современный пластмассовый диск для набора?
— Зачем ты вытащил? — прошептал я. — Договорились же не трогать…
— Послушаем…
— Что послушаем? У него даже провода нет!
Но Сашка снял трубку, приложил к уху, потом придвинул мне. И в телефоне (без подключения, без шнура!) я услышал певучий сигнал.
— Хронофон, — со сдержанным удовольствием сказал Сашка. — Темпоральная связь. Ай да бабка Генриетта… Это знаете что такое? Это…
— Да знаю, знаю… — Я и правда знал. Но я не думал, что
С ума я не сошел, но легкая обморочная невесомость окутала голову. Потому что… Это, значит, можно взять вот так, прямо сейчас, позвонить… Услышать… Раньше это бывало только во снах, и то не во всяких, а в редких, счастливых…
Какой выбрать день?
Конечно, тот, седьмого августа. Я даже число запомнил. Еще бы не запомнить, накануне маминого дня рождения. Преподнес тогда подарочек!..
С утра я увязался за большими ребятами, которые из автомобильных камер сделали «корабль» и решили прокатиться вниз по нашей реке Туре. Путешествие получилось чудесное, но за городом, у деревни Новый Бор, судно наше рассыпалось. И вовремя! А то вообще неизвестно, когда бы вернулись… С отмели мы выбрались на берег. Автобуса, на который мы надеялись (он изредка ходил из Нового Бора до городского рынка), не было и в помине. И побрели мы по тракту, толкая перед собой надутые камеры. Они были тугие, «сытые». А мы голодные, измотанные…
Домой я добрался чуть ли не к полуночи. И готов был полной мерой расплатиться за самовольное путешествие и за то, что пережила мама, считая меня потонувшим… Но расплаты не было. Мама со мной просто
Я на все был готов. Пусть даже моя юная тетушка Лика взгреет меня своей линейкой. Не буду ни отмахиваться, ни ругать ее. Но Лика укатила на каникулы, мы с мамой были вдвоем. Вернее, каждый теперь сам по себе…
Сейчас можно позвонить! «Я заигрался с ребятами, далеко от дома, приду поздно, ты не волнуйся!..» Потом, конечно, попадет, но зато не будет у нее такой тоски, такого страха…
Нервно и решительно я крутнул диск: 08.
Откликнулись тут же — девичий голос: «Пятая слушает».
— Это темпоральная?.. Девушка, можно город Новотуринск?.. Да… Даю: девятнадцать — сорок девять, август, седьмое… Да-да, ноль восемь — ноль семь. Телефон шесть полсотни три… На двадцать ноль-ноль местного… Нет, что вы, какая автоматика! Сорок девятый год… Да, кто подойдет…
Я знал, кто
— Это кто?.. Решка, это ты?
Господи, неужели правда?
— Решка, не молчи! Где ты носишься? Вечер уже!
Я онемел. Понял вдруг: если скажу хриплым своим инвалидным голосом, «Это я», тогда что?
— Решка…
Вот мука-то!
Я встретился взглядом с Сашкой. Он смотрел испуганно и даже со страданием. Наверно, и я на него так же… Он вдруг взял у меня трубку. И звонко так:
— Мама!.. Мы тут с ребятами забегались, я забыл, что уже поздно… Ну, ма-а, ты не волнуйся только! Да нет, скоро я не могу, потому что далеко!.. Ну, я постараюсь, ты, главное, не бойся!.. Ага! Все, пока!.. — И брякнул трубку на рычаг.
С полминуты молча мы смотрели друг на друга. Потом горло у меня словно оттаяло.
— Сашка… Ты как догадался? — И неловко мне было, и благодарен я был, и даже в глазах щипало…
— А чего… — Он отвел взгляд, переступил на стуле. — Это у всех одинаково…
— Спасибо… Ты, брат, настоящий проводник, с тобой не пропадешь…
— Да ладно… — бормотнул он. Взъерошил пятерней загривок. Подумал… — А что, если Андрису позвонить?
— Кому?.. — Я все еще был в плену события. Неужели это правда? Я слышал
— Андрису, — с нажимом повторил Сашка. — Ну, мальчику с картины… Вы знаете, где он жил?
Я встряхнулся.
— В Шяуляе, в Литве. Едва ли у них был телефон. Тринадцатый год. Да и номер мы все равно не знаем…
— Жалко… Вот бы спросить: заглянул он все-таки в сундук или нет? И что там было
— Но, Сашка… Это же просто картина. Художник придумал сюжет, поставил мальчика, стал писать…
— А вдруг не так? Может, сперва было по правде… А телефон узнаем в справочном… Дайте трубку, пожалуйста…
Я дал. И хотел сказать, что мальчиков Андрисов в Шяуляе во все времена было, наверно, полно — попробуй найти… Но в этот миг что-то большое заслонило свет.
Сашка тихонько пискнул и рывком положил трубку. И кубарем — со стула. Я же в момент забыл телефонный разговор и связанные с ним переживания. Перепугался, как десятилетний Решка, зацепившийся штанами за палисадник в чужом огороде. Сашка притиснулся ко мне.
Генриетта Глебовна щелкнула выключателем. Затем неторопливо и молча, со сдержанным негодованием на челе она подошла, поставила телефон в сундук и торжественно опустила крышку. Жестяной механизм сыграл «Рыбки уснули в пруду»…
В общем, попались рыбки… Я чувствовал себя вдвойне дурацки из-за своей японской пижамы — этакий старый дурень, пойманный на ребячьей проказе. Полураздетому Сашке тоже, видать, было неуютно под ярким светом и неласковым взглядом.
Поразглядывав нас, Генриетта Глебовна вопросила:
— Интересно, как вы догадались об аппарате? И что вас к нему привело?
— Интуиция, — сокрушенно признался я. Не стал уточнять, что Сашкина интуиция, а не моя. — И, увы, неистребимое детское любопытство…
— Вот именно детское, — сухо подытожила Генриетта Глебовна. — Срам, судари мои… Конечно, Игорь Петрович, я могу объяснить ваши действия оригинальностью творческой натуры. Но все-таки… вы же взрослый человек!.. Это
— Уже понял, — сказал я покаянно.
— Мы и не шутили, — буркнул Сашка. — Игорь Петрович всерьез разговаривал.
Кажется, хозяйка чуть-чуть смягчилась:
— Ну и… получилось у вас?
— По-моему, да, — вздохнул я.
— Вам повезло… И все-таки, Игорь Петрович, какой пример для мальчика…
А мальчик бесшумно исчез. Я даже разозлился: что за дезертирство! Но Сашка тут же возник опять. Уже в завязанной узлом на пузе рубашке и зубчатых штанах. В этом наряде он обрел некоторую уверенность и заявил довольно дерзко:
— А чего! Вы же сами говорите: нездешняя вещь. Вот я и решил, что это будет в русле программы…
— Ах, «в русле»!.. Ты считаешь, будто программа «Пилигрима» дает право совать нос везде, куда захочется?
— Не везде… — набычился Сашка. — А будто вы не имеете отношения к «Пилигриму»…
— Ни ма-лей-шего! Не хватало мне в моем возрасте связываться со всякими сомнительными предприятиями!
Я сказал примирительно:
— Ладно, Сашка, давай просить прощения и обещать, что больше не будем.
— Никаких прощений, — пророкотала Генриетта Глебовна. — Считайте, что вы оба отшлепаны и поставлены в угол. Одного поля ягоды…
— Ну, что же… Пойдем переживать заслуженную кару…
— Не заслуженную, — упрямо сказал Сашка хозяйке. — Сами же вы своей картиной… как это… спровоцировали, вот!
— Что-что? — изумилась Генриетта Глебовна.
— Конечно! Там на ней мальчишка лезет в сундук, а тут этот сундук вот он, наяву. Кто удержится?
Генриетта Глебовна закусила улыбку.
— Ну, сударь мой! Так можно что угодно привязать одно к другому…
— Это не просто одно к другому. Это стереоскоп, — непонятно огрызнулся Сашка.
— Ладно, господа, ступайте спать. И благодарите судьбу, что сегодня я добрая… Только что помогла появиться на свет здоровому толстому мальчишке. Надеюсь, он в жизни будет более благоразумен и осмотрителен, чем вы…
— Поздравляю, — сказал я.
— Приятного сна… Впрочем, если желаете, я согрею чай.
— С вареньем? — спросил этот нахал.
— Нет, спасибо, — решил я. — Спокойной ночи. — И глазами показал Сашке: выметайся.
Когда мы оказались у себя, Сашка скинул штаны и рубаху и заметил хладнокровно:
— Все хорошо, что хорошо кончается.
— Просто чудо как хорошо… Стыд такой.
— А зато… — Он не договорил и полез под простыню.
Да, «зато»!.. Я помнил теперь, что в тот вечер мама сердилась недолго. Сперва, конечно, отругала: «Усвистал куда-то на весь день, а потом звонит будто с того света! Вот напишу отцу…» Но скоро мы помирились и вместе хохотали, слушая, как выступают по радио артисты Тарапунька и Штепсель…
Свет с улицы по-прежнему падал на картину. У Андриса на ноге со съехавшим чулком сидел залетевший в форточку комар. Большой, черный. Мне показалось, что Андрис шевельнулся, беспокойно двинул ногой. Я удерживался от смешного желания встать и прогнать подлое насекомое. А Сашка не удержался! Вскочил, шуганул комара и снова бухнулся на застонавшую раскладушку.
— Игорь Петрович, а вот он, Андрис, кем сделался, когда вырос?
— Летчиком… Хорошим летчиком, храбрым. Собирался даже лететь через Атлантику. Тогда это было сложнее, чем сейчас в космос…
— И полетел?
Не хотелось мне на сон грядущий огорчать Сашку.
— Да, — сказал я. — По-моему, да…
Волокнистое небо Подгорной равнины излучало серовато-медный свет. Не поймешь — дневной или вечерний. Такой рассеянный, что предметы не отбрасывали теней.
Мы легли на траву. Она была ползучая и упругая, вроде пастушьей сумки. Из нее там и тут росли стебли со стреловидными листьями и желтыми колокольчиками. Колокольчики выглядели симпатично и пахли зубной пастой «Доброе утро». Но стебли были твердо-хрупкие, какие-то неживые, а на листьях — колючие усики. Сашка то и дело почесывался и поминал Ёшкин свет. Но вставать и менять место не хотелось.
Мы давно миновали речку, прошли с десяток верст без дороги по каменистому полю, на котором изредка темнели шапки коричневых кустов и торчали похожие на чудовищ скалы. А потом попали на это травянистое место и решили отдохнуть. Сжевали по бутерброду, хлебнули из фляжки холодного чая и теперь лежали просто так. Сашка положил руки под затылок, ноги согнул и смотрел в «потолок». Его колени торчали над колокольчиками. В здешнем, полном желтых тонов воздухе они казались золотисто-смуглыми. Я взглянул на свои руки. Они тоже были светло-коричневыми. Какой обманчивый свет! Словно сразу тебя покрыл крымский загар…
Я глянул вверх. Длинные волокна облаков тихо передвигались, хотя внизу не ощущалось ни малейшего ветерка. Облачные ткани были просвечены бледно-лимонными лучами.
— Что же это все-таки за излучение? — сказал я.
— Толком никто не знает… Может, это отраженный свет солнца, — отозвался Сашка.
— Какого солнца? Оно же… за толщей!
— Многие считают, что за толщей… А некоторые говорят, что там, наверху, все-таки небо. Особенно ребята… Бывает, что они делают воздушные шары из папиросной бумаги, надувают горячим воздухом и на нитке отпускают за облака. И вот нитка тянется, тянется иногда целый километр… А у Горы-то какая высота, если снаружи смотреть? Ну, метров триста самое большее. Куда же шар уходит?
— И куда же он, по-твоему, уходит?
— По-моему, там все-таки небо.
— А как же… каменный свод?
— Он тоже есть… И небо есть. Просто они в разных измерениях… Все это выяснить было бы очень легко. Надо только, чтобы кто-нибудь поднялся на большом шаре за облака.
— Неужели никто никогда не пытался?
— Большой шар незаметно ведь не сделаешь. А если заметят — не пустят. Подгорный горсовет запрещает полеты.
— Почему?
— Ну, говорят, что опасно. А на самом деле боятся, наверно, открытого неба. Под колпаком-то спокойнее…
— Но как-то неуютно всю жизнь без солнца, а? Я бы не смог… А ты?
— А нам и не надо всю жизнь! Завтра мы пойдем в места, где небо открытое. В такие города…
Он сказал «города» с каким-то особым значением. Словно с намеком на мои давние сны.
— Сашка… А как мы отсюда в них попадем? Ведь вокруг Подгорья стена, камень…
Он удивился:
— Вот вопрос! А как попали сюда?
Действительно, как попали?
Когда подошли к речке, я увидел ту же ребристую гранитную стену и озабоченно оглянулся на проводника. Сашка был спокоен и деловит. Он не стал пижонить, как Костя, разулся, оседлал бревно и так переправился на тот берег. Пригнал плотик (который опять был на другой стороне). И я совершил плавание через подземную речку второй раз.
— А дальше? — неуверенно сказал я.
— Сейчас…
Сашка неторопливо зашнуровал кроссовки, одернул свою льняную одежонку, выпрямился, заложил руки за спину. Задрал голову… Так они с минуту стояли друг против друга — уходящий в облака гранитный массив и мой проводник Сашка Крюк — этакое растрепанное (несмотря на свою недавнюю стрижку) создание в распахнутой рубашке и сбившейся на пузе майке. Скала всей своей мощью презирала Сашку, а он покачивался на тонких и гибких, как резиновые трубки, ногах, сжимал и разжимал за спиной пальцы. И кажется, шептал что-то…
Потом он сказал негромко и быстро:
— Встаньте у меня за спиной, пожалуйста.
Я встал.
— Если закружится голова, не бойтесь, это недолго… А лучше закройте глаза на минуточку.
Но я не закрыл. Из любопытства и вообще… Что я, боязливая девица, что ли?
Сашка сложил перед лицом ладони, волнисто пошевелил ими. Затем правой ладонью описал широкую, на полный взмах, окружность и резко бросил руки вниз. Но они не повисли прямо — локти растопырились, а кисти заболтались (и опять вспомнилась кукла на ниточках). Не оборачиваясь, он протянул над плечом правую руку мне. Я взял… и увидел, что можно идти.
Собственно говоря, ничего не случилось. Так же стоял поднебесный скальный массив. Но была еще и равнина, по которой шагай да шагай. Я не могу объяснить, как это поле и эта каменная стена не мешали друг другу, как сочетались в пространстве. Но тогда это показалось вполне естественным.
— Идем? — сказал Сашка. И, держа мою руку над своим плечом, повел меня. Так мы прошли с полсотни шагов, а потом зашагали рядом…
Тогда я ничего не спросил Сашку о его колдовстве. Собственно говоря, колдовства в тот момент я и не почуял. Но сейчас, на привале, как бы очнулся:
— А правда, Сашка! Как мы прошли сюда? Ведь это же глухая, замкнутая емкость! Верно?
— Ага… — сказал Сашка с ноткой удовольствия. — Все дело в том, что четвертое измерение.
— Что из того, что четвертое? Ну особые свойства времени в нем, ну разные варианты одного события… При всем при этом в закупоренную банку все равно не влезешь.
— Как раз влезешь! — Сашка быстро сел. — Вот смотрите!
Шелестя по листьям, я придвинулся к Сашке. Он сорвал колокольчик, выдавил из него шарик белого красящего сока, нарисовал на ладошке окружность. А цветок положил в центре.
— Ну, вот. Допустим, вы букашка…
— Благодарю.
— Ой… я не так хотел сказать. Ну, все равно… Букашке надо пробраться к цветку. А этот круг — непроходимая граница. Понимаете!
— Представь себе, да. Я с детства был понятливый…
— Ой… вы не обращайте внимания, что я так говорю. Я это, чтобы лучше объяснить… Как букашке пробраться в круг, если она в двухмерной плоскости, где только длина и ширина?
— Никак, — важно согласился я.
— А если букашка использует третье измерение, высоту, она — раз! — и перелетела через границу…
— Понятно! А если вместо окружности мы имеем замкнутую емкость и букашка должна отыскать цветок именно в ней, она должна использовать четвертое измерение! Так? — Я вспомнил, что в какой-то брошюре читал такое рассуждение.
— Ага! — весело сказал Сашка. — Только…
— Вот именно! Большое «только». Как это делается не в рассуждениях, а на практике?
— Делается… — Сашка слегка потускнел. — Я не знаю, как… Нас учили графики всякие выстраивать. Совмещение генерального меридиана с линией этих… сопредельных граней… Но я не помню… — Он бросил смятый колокольчик. — Главное, это надо чувствовать. Чтобы поймать нужный миг.
— Но со спичками ты все же считал что-то, — вспомнил я.
— Не-е… Я просто смотрел, как они лягут.
— Это вроде гадания, что ли? — не выдержал, подцепил я.
Но Сашка не обиделся. Обрадовался даже:
— Правильно! Мама тоже смеется: «Ничего не учишь, только ворожишь, как бабка…»
— Бабка Ёшка…
— Точно! — Сашка весело повалился затылком в траву, взбрыкнул кроссовками. Плюнул на испачканную соком ладонь, вытер ее о ногу, перевернулся на живот, подпер пальцами щеки. И глянул выжидательно: не спрошу ли я еще что-нибудь?
Я сказал:
— Фантастика… Если наука подошла к этому вплотную… если практической многомерности учат даже в каких-то кружках, почему об этом не шумят, не пишут? Ведь, по сути дела, новая эпоха человечества может начаться…
— Не-е… Наука еще не совсем подошла… А когда подойдет, шума все равно не будет. Как с инопланетянами…
— С кем?
— Ну, с пришельцами. Раньше думали: вот прилетят первый раз — общий праздник будет, митинги, встречи, по телику передачи на весь мир… А уже сколько раз прилетали, и контакты были всякие, ну и что? Одно сообщение про контакт, а десять, что все это неправда. Чтобы шуму меньше было. У нас ведь боятся всяких необыкновенностей. Особенно начальство…
— Пожалуй, ты прав. Боятся, как Подгорский горсовет открытого неба.
— Ага! Хотя открытое небо — это как раз самое обыкновенное… И многомерность — тоже обыкновенное дело. Просто еще время не пришло.
— Время, когда для всех откроется многомерный мир?
— Да… — задумчиво сказал Сашка. — Оно ведь все равно придет. Вот смотрите, сперва Земля была плоская…
— Это люди думали, что плоская…
— Ну да! Потом открылось, что шар, и скоро к этому привыкли, сейчас запросто вокруг света ездят туристами… После в космос полетели, в бесконечный, он тоже открылся. И опять все привыкли… Мир, он же расширяется, только не сразу, а время от времени…
— И настала очередь многомерности?
— Да! И совмещенных пространств… Только очередь, наверно, еще не совсем настала. Пока только первые лазейки… Но раз они есть, проводники-то нужны, правда ведь?.. — Сашка вдруг смущенно надулся.
— Еще бы! — сказал я. — Конечно нужны. — И подумал: «Куда бы я без тебя делся?»
И вздрогнул. Потому что послышалось: «М-мяу!»
Из Сашкиной сумки, которая стояла у него под боком, вылез полосато-серый котенок.
— Что за явление? — изумился я.
Но мой проводник спокойно сгреб котенка, посадил себе на грудь, погладил. Тот заурчал.
— Чиба это… Что, надоело в темноте, бродяга?
Вот, значит, как! Ладно… Коли уж решил, что находишься в отраженном мире, нет смысла удивляться мелким фокусам. Я вспомнил станцию Начальную и подозрительно спросил:
— А это создание не умеет ли превращаться еще и в серую птичку с хохолком?
— Он в кого хотите умеет превращаться.
— Мрр-да, — отчетливо произнес котенок.
— Смотри-ка ты!.. Откуда у тебя такое чудо?
— В прошлом году нашел за помойкой. Он был вороненком с перебитой лапой. Мы с мамой его лечили. Он выздоровел и заговорил. Сперва помаленьку, а потом такой болтун сделался!.. Стал рассказывать, что он инопланетянин. Врет, наверно…
— Сам вррешь! — Котенок подскочил, как мячик, превратился в вороненка, сел Сашке на колено и сказал капризно: — Никогда не веришь. Кр-рокодил!
— Брысь! — велел Сашка.
Чиба взлетел и метрах в пяти над нами закувыркался темным комком. Кричал что-то картаво и неразборчиво — видимо, ругался. Сашка поднял руку, растопырил два пальца и прицелился в него, как из рогатки.
— Р-разбой! — завопил Чиба. Опять упал на Сашкино колено, сделался игрушечным клоуном и, будто с горки, съехал к Сашке на живот. Лег ничком, сказал кукольным голоском:
— Я м-маленький. Пожалей Чибу…
Сашка прикрыл его ладонью.
— Подлиза…
— У меня в детстве тоже был тряпичный клоун, — сказал я. — Конечно, без таких способностей, но я его очень любил… И звали его похоже: Буба.
Сашка почему-то очень удивился. Даже сел.
— В самом деле?!
— Да. А что такого?.. Он еще долго потом у нас жил. Даже мои дети им иногда играли. Правда, не часто… А потом он куда-то девался. Жалко так…
— Ушел, наверно, раз ненужный сделался, — вздохнул Сашка.
— Может быть…
— А у вас… дети большие?
— Конечно. Семейные уже. Дочь и сын…
…Денис родился через три года после Ларисы. И Тереза сказала: «Хватит. Двое — это в наши дни норма». Она вообще была решительной супругой, всем распоряжалась сама: как воспитывать детей, куда нам ехать на отдых, где покупать дачу, какого цвета заказывать мне костюм. Единственное, что оставалось полностью моим, это издательские дела и рукописи. Даже то, что нам пора кончать совместную жизнь, Тереза решила единолично и, как все остальное, мудро и вовремя:
— Дети выросли. А я жила с тобой только ради них!
— Ну уж… — сказал я.
— Да! И я имею право хотя бы остаток лет просуществовать по-человечески.
— Что ж, мы живем в демократическом обществе.
Мое спокойствие (во многом, правда, внешнее) раздосадовало Терезу.
— По крайней мере, ты научишься стирать белье! И включать газовую плиту!
— У нас прачечная рядом. А плиту включать я умею. Мало того, даже не забываю выключать.
— Это единственное, что ты умеешь в жизни!.. Ты жил так, будто после пятнадцати лет твое нормальное, событийное существование кончилось и ты утонул в своем бумажном море!
— Возможно, так оно и есть…
— Не «возможно», а факт! Ты существуешь… по инерции! Вне времени! Это надо же: отказаться от бесплатной поездки в Штаты из-за того, что, видите ли, необходимо закончить книжку! Какой нормальный человек в состоянии пойти на это?
— Нормальный не в состоянии, — скорбно согласился я.
— Я знаю, что ты скажешь! Что тебе не нужны никакие заграницы, потому что тебя вполне устраивают твои воображаемые миры и герои! Они для тебя главная реальность!
Я ничего подобного никогда не говорил. Но кое-какие струнки Тереза нащупала правильно. И немудрено! Больше двух десятков лет прожили вместе. Точнее — рядом.
— Идеалист и мистик, вот ты кто! И в жизни, и в книжках!
— Да книжки-то мои ты почти не читала, дорогая…
— У меня не было времени. Я тащила на себе дом!.. Я была в доме и хозяйкой, и хозяином!
— А я только кассовым автоматом…
— Не надо! Не надо попрекать!.. Умение сочинять романы (пускай даже такие, которые кому-то нравятся) — это еще не значит быть настоящим мужчиной!
— Безусловно, это разные качества. Одно из них крепнет с возрастом и опытом, а другое, увы… Здесь-то и собака зарыта…
— Не говори пошлости! — И она пустила слезу.
— Не буду. Но открой все-таки секрет: кто
— Не выдумывай!.. Просто у меня нет сил. А ты… ты когда-нибудь поймешь, что все твои книжки не стоят и дня настоящей жизни… которую ты так легкомысленно прозевал!
— Тут ты, пожалуй, права, — сказал я с боязливым холодком внутри. — Но, честное слово, это не зависело от меня.
— Ну да! «Он знал одной лишь думы власть»!.. Это воспитание твоей мамы! Она мне внушала, что надо все помыслы подчинять единой цели!
— Мама учила тебя детей пеленать! И суп варить!.. И вообще оставь ее… А то убедишься, что я растерял не все способности мужчины. В частности, умение дать крепкого пинка.
Впрочем, расстались мы вполне мирно. Даже по-дружески. Полюбовно разменяли квартиру, тихо оформили документы.
— Я буду навещать тебя, — всхлипнула Тереза. — А то ведь ты засохнешь один без привычки-то…
— Очень мило с твоей стороны…
Ребята отнеслись ко всему этому достаточно спокойно. Лариса — та вообще только плечами пожала, она жила уже с мужем. Денис малость попереживал, но у него тоже хватало своих забот: учился он в Свердловске, готовил курсовой проект и к тому же первый раз влюбился по уши…
А
… — Что? — встряхнулся я. Сашка о чем-то спросил.
— Да так… подумалось, — неловко повторил он. — Наверно, интересно, когда отец — писатель.
— М-м… не знаю. Ребята, по-моему, на это не смотрели как на что-то особенное… Лариса, кажется, иногда обсуждала с подругами мои книги. А Денис… он всегда был технарь-одиночка. По всей квартире — рассыпанные «конструкторы»…
— А кем он сделался теперь?
— Инженер. Специалист по вибромашинам.
— А что это за машины?
— Разгрузочные… Есть в нашем климате такая проблема — смерзшиеся грузы. Скажем, уголь или щебенка. Пришел вагон, и в нем сплошная спекшаяся от мороза глыба. Что делать? И вот ставят на вагон машину, которая создает своим механизмом вибрацию. И груз от этой мелкой тряски разрыхляется.
— А вагон? — Сашка проявил неожиданный интерес.
— А в этом-то и сложность. Надо рассчитать так, чтобы груз рассыпался, а вагон не пострадал.
— А если… ну, скажем, корабль или самолет… Если они обледенеют! Можно такой вибрацией корку сбить?
— Трудно сказать… В море или в воздух такую машину ведь не доставишь.
— Да… А я вот что придумал! Если сам корпус заставить трястись? Рассчитать, чтобы дрожал, но не разрушался…
— Идея, наверно, интересная. Только как это сделать? Впрочем, я не разбираюсь. Вот с Денисом бы тебе…
Сашка затолкал Чибу в сумку и встал.
— Пора, наверно, идти…
Я прислушался к себе: нет ли подлого гудения в голове, нет ли боли в спине и ноге? Нет. Удивительно: третий день без таблеток и уколов… Сашка — человек, приносящий удачу.
— Пойдем, проводник… — Я тоже поднялся, подхватил портфель.
Сашка вдруг спросил:
— Вы слышали про катамаран «Даблстар»?
— Нет. Что это такое?
— Это… вроде космического корабля.
— Американский?
— Нет, наш.
— Не слыхал. Странное название, «Двойная звезда»…
— Потому что у него два корпуса… ты куда?! — Это опять вылез Чиба. И серым зайчонком поскакал впереди нас. Иногда он оборачивался, и голова у него становилась клоунской: с резиновым подвижным личиком. Он блестел глазками и высовывал маленький красный язык.
— Он говорит, что не помнит, с какой планеты, — сказал Сашка. — А еще говорит, что ему триста лет и что он был шутом у короля марсианского народа иттов. Такой выдумщик…
Городок, в который мы пришли, казался игрушечным. Уютный такой, с традиционной площадью и ратушей, облицованной пятнистым мрамором. На ратуше, естественно, башня с часами и флюгером.
Кроме ратуши, каменных домов было немного. А в основном — двухэтажные и трехэтажные строения, обшитые темными досками. Этакий деревянный модерн, которым увлекались в небольших городах в начале двадцатого века. Широкие, часто округлые окна, крутые крыши, мезонины, башенки. Кованые узоры крылечек и балконов.
Было оживленно. Спешили тетушки с кошелками (видимо, с рынка), катались на велосипедах ребята. Распирая пузатым телом тесную улочку, проехал троллейбус.
— Городок в табакерке, — сказал я.
— Ага…
Воздух здешних улиц казался коричневатым, и, наверно, поэтому на домах лежал особый налет, как тонкий слой скрипичного лака. Словно мы и впрямь оказались внутри громадной деревянной табакерки. Или внутри музыкального инструмента из разных сортов звонкой ели и клена. Эхо от велосипедных звонков, голосов, дальней радиомузыки и ребячьей переклички звучало, как в пустоте гигантской виолончели…
На невысокой наклонной крыше четверо мальчишек пуляли в высоту из самодельных луков. Оперенные стрелы с шелестом уходили вверх и пропадали в низких просвеченных облаках. Сашка заинтересованно задрал голову.
— А вот ка-ак полетит стрела вниз, — сказал я, — да ка-ак врежет кому-нибудь по макушке…
— У них наконечники мягкие, с липучками… А если хорошо запустить, то и не вернется…
— Прилипнет к каменному своду?
— Одни говорят, что прилипнет. Другие — что улетит… в другое пространство.
— Последняя осталась, — звонко сказал на крыше мальчик. — Чья очередь?
— Пусть Женька запустит, он меньше всех стрелял…
Ребята дали стрелу самому маленькому.
— Только натягивай сильнее…
Стрела умчалась. Ребята и мы с минуту смотрели вверх.
— Ура! — наконец закричали мальчишки. — Тама! Молодец Женька! — И заприплясывали на краю крыши. Они были веселые, ловкие, смуглые, как мулаты.
— В этом свете все загорелыми кажутся, — сказал я.
— Почему кажутся? Тут такое излучение, ультрафиолет. За час кожа темнеет. Смотрите!
Сашка сдвинул на руке свои часики. Под ними открылся бледный след. Надо же! Я приподнял обшлаг пиджака. В самом деле — кисть руки гораздо темнее запястья.
— Вы домой вернетесь, как из Крыма, — сказал Сашка.
Я промолчал. Не хотел я домой…
Мы прошли улицу, где развлекались маленькие лучники, и вот тут-то вышли на площадь. Переливчато играли часы.
— Что? Уже семь? А у меня…
— Здесь несовпадение по времени. И никогда толком не угадаешь. Бывает, что
— Так и правда вечер… Надо, наверно, об ужине и ночлеге думать. А, лоцман?
— Естественно, — деловито сказал Сашка. И повел меня на другой край площади. — А вот смотрите, Каменные Ворота. Это место так называется — площадь Каменных Ворот.
При выходе на одну из улиц стояли две серые башни. Высоченные, будто колокольни. А точнее — не башни, а две сужающиеся кверху скалы, похожие на чудовищных размеров сталактиты (или сталагмиты?). В двух местах — наверху и посередине — башни были соединены каменными перемычками.
— Впечатляет, — сказал я. — Дело рук человеческих или памятник природы?
— Всякие легенды рассказывают… Будто бы много лет назад они появились неизвестно откуда. Тогда все и закрылось — долина и город…
— А может, тут в основе какой-то исторический факт?
— Может быть… — сказал Сашка со странной неохотой. И сразу опять оживился: — А улица за Воротами знаете как называется? Улица Грибного Дождя!
— Разве здесь бывают дожди?
— Раз в десять лет… Снег чаще бывает, каждый Новый год. Конденсаторы сгущают туман в снежинки. А дождик делать труднее… Тем более грибной! Он ведь должен быть с солнцем!
После этих слов Сашка задумался на ходу. Мы уже прошли между башнями и шагали по улице Грибного Дождя. Чиба превратился в лохматого, размером с рукавицу щенка и заливисто лаял на кошек. Сашка вдруг начал скрести в затылке и глянул на меня — с хитроватым огоньком в зрачках. Потом остановился, начал смотреть вверх, а руки заложил за спину (как утром, перед скалой). Что-то зашептал. Мы стояли у штабеля коротких и широченных, больше метра в диаметре, труб из бетона. Они были похожи на серые бочки без крышки и дна. Видимо, здесь собирались рыть колодец или строить коллектор… Чиба-вороненок взлетел на верхнюю трубу и строго сказал оттуда:
— Алексан-д-р, пр-рекрати…
Сашка вдруг быстро стряхнул кроссовки, сдернул носки, сунул все это в сумку.
— Прячьтесь в трубу!
— Зачем?
— Сейчас начнется!.. Да скорее же!
Я малость струхнул. Поясницей нащупал край одной трубы, вдвинулся в бетонный цилиндр спиной (черт, брюки порву). Сашка прыгнул сбоку, съехал на меня, нас притиснуло друг к другу. Я подвинулся.
— Что это все значит, уважаемый проводник?
— Лезьте подальше, с ногами…
С высоты ударили отвесные звонкие струи. Я взвыл, въехал поглубже. Влетел мокрый вороненок, сел Сашке на голову.
— Это твои пр-роделки!
— Это твои проделки, Сашка? — строго сказал я.
Он заливисто захохотал. Высунул из трубы ноги, болтал ими под дождем. А дождь гудел, как в пустой цистерне. И вдруг мне показалось, что пробился сверху, заискрился в струях белый, нездешний луч солнца. Сашка крикнул, не оборачиваясь:
— Во лупит, Ёшкин свет! Игорь Петрович, знаете что? Те мальчишки с луком подумают, что это они дождик стрелами вызвали!
— Пусть думают!
— Ага!.. А завтра будет праздник! Здесь всегда праздник после дождя! Потому что деревья делаются гуще и цветет все!
…Ливень кончился через десять минут. Чиба сердито забрался в сумку, а мы с Сашкой пошли по умытому и просветлевшему городку. Прохожие перекликались и поздравляли друг друга.
В конце улицы Грибного Дождя стояла двухэтажная, с хитрыми пристройками гостиница. Видимо, частная, похожая на те, что были в старину. Над дверью торчало железное копье, на нем качалась позолоченная вывеска: «Дорожный уют». На первом этаже был зал с обширными столами и баром. За стойкой командовала двумя расторопными парнями дама в белой наколке и синем платье. У нее было острое, как нос клипера, лицо. Близко от переносицы сидели прицельные, словно два револьверных зрачка, глазки. Она мне показалась похожей на классную надзирательницу из старой гимназии.
— Хозяйка, — шепнул Сашка. — Спросите про комнату…
Я подошел и осведомился, могут ли здесь получить приют утомленные и едва спасшиеся от непогоды путники.
— А этот… босой ребенок тоже с вами?
Босой ребенок светски наклонил голову.
— Да, сударыня, я племянник. — И толкнул меня локтем.
— Есть комната наверху, — сообщила хозяйка с оттенком благосклонности. — Вам повезло. Завтра не будет отбоя от постояльцев. Ожидается карнавал в честь сегодняшнего дождя… Надо же, такое неожиданное чудо!
Знала бы она…
Наверху, в комнате, Сашка спросил:
— Игорь Петрович, вы не обиделись, что я вам в племянники записался?.. А то эта тетка вредная на вид. Пристала бы: «Почему с посторонними, кто такой…» А я не хочу зря болтать, что проводник. Скажешь, и все сразу глаза пялят.
— Ясно… Ты, племянничек, помыл бы все-таки задние лапы, — сказал я. Потому что Сашка с забрызганными в лужах ногами бухнулся на гулкую пружинную кровать, украшенную медными шариками на спинках. Прямо на светлое покрывало.
— Гудят у меня лапы-то, — признался Сашка. — А у вас?
— А у меня… Я весь гудю… то есть гужу.
Но, в отличие от Сашки, я не свалился, а стал осматривать жилье. Кроме комнаты со старомодной мебелью, была еще крохотная прихожая. В ней дверь, за которой душ, раковина, квадратная «сидячая» ванна и все, что полагается.
— Уютно, хотя и скромненько, — решил я.
— Зато окно во какое! — отозвался Сашка. Он уже не валялся, а возился с оконным шпингалетом.
Окно было роскошное. Овальное («венецианское»!), чуть не на всю стену. В узор из гнутых переплетов был включен застекленный квадрат с шарнирами, который Сашка расшатал и открыл наружу. Запахло мокрой сиренью, сырым песком…
— Эй, ты куда! — обмер я.
Сашка юркнул в открытую часть окна, но не пропал. Радостно сообщил:
— Здесь крыша! Как балкон!
Под окном блестела железная чуть наклонная кровля пристройки. Она еще не высохла. Сашка с удовольствием потопал босыми ногами по волнистой жести, подошел к самому краю. Качнулся, махнув ломкими, как лучинки, руками. И ухнул вниз.
Я сдавленно завопил и полез в окно. В этот момент из-за крыши выдвинулись два бруса. А через три секунды между ними возник и Сашка — встрепанный и веселый.
— Во! Лестницу нашел! Там такой сад глухой…
— Ты с ума сошел? Сигаешь очертя голову!
— Да тут не высоко! И песочная куча. — Он ладонями сбил с коленок прилипший песок. — Теперь у нас отдельный вход-выход, как в собственном доме.
— Зачем он нам? Я не собираюсь пускаться в авантюры.
— Как знать, — философски отозвался проводник.
В комнате он по-хозяйски оглядел углы. Щелкнул выключателем. Зажглась трехрожковая люстра со стеклянными тюльпанами. Это было кстати: за окном густел коричневый вечер. Из Сашкиной сумки выбралась черная летучая мышь, взлетела и закачалась вниз головой на люстре. Сашка показал ей кулак. Потом увидел у двери витой шнур с кистью, почесал в затылке, дернул за кисть. Где-то далеко отозвался колокольчик.
— Ой-ей, — обеспокоенно сказал Сашка. Скромненько сел в кресло. Чиба упал с люстры на кровать и притворился тряпичным клоуном. Потому что на лестнице послышались шаги.
В дверях возникла хозяйка.
— Я вас слушаю, — сообщила она тоном королевы.
Ехидно глянув на присмиревшего Сашку, я со всей учтивостью поинтересовался, нельзя ли в этой прекрасной гостинице заказать ужин в номер.
— А то, понимаете ли, идти с мальчиком в зал… Возможно, там вино, шумные посетители…
— У нас не бывает шума и всегда все прилично, — ответствовала хозяйка. — Но, если вам угодно, ужин я пришлю.
Скоро молоденькая смешливая горничная принесла ароматное мясо с вареными бобами, хрустящие хлебцы и в большой фаянсовой кружке — теплое кипяченое молоко.
— Это для мальчика, — сообщила она и хихикнула.
Сашку передернуло. Едва девушка ушла, он вылил молоко в раковину и демонстративно вымыл кружку.
После ужина мы, слегка осоловевшие, сели перед окном: я в кресло, Сашка верхом на стул. Совсем стемнело.
— Смотри-ка! Звезды! Откуда они здесь?
— Не-а, не звезды это. Просто светлячки такие летучие, они в облаках водятся. Потому что люди же не могут, чтобы совсем без звезд… Скоро еще и не такое будет! Раз предпраздничный вечер, он обязательно вылезет… Вон, смотрите! — Сашка пришпорил стул и подъехал ближе к окну. — Сейчас…
Небо над черными крышами засветлело. Из-за кровельных гребней и башенок быстро выплыл и повис большущий розовый месяц. Зацепился нижним рогом за узорчатый флажок флюгера.
— Он что? Тоже искусственный?
— Не искусственный он! — Сашка, по-моему, слегка обиделся за месяц. — Он природный… Только не тот, что на нашем небе, а здешний. За скалами живет. А когда хочет, подымается.
— Чудеса…
— Ага… Хотите его поближе посмотреть?
Я не знал. То есть вроде бы и хотел, но ведь придется вставать и снова идти куда-то…
— Он недалеко, — сказал Сашка.
— Это, наверное, не разрешается, соваться к нему, — опасливо заметил я. — Вот поймают нас…
— Кто? Чтобы поймать, надо дорогу знать… Идем? — В Сашке пружинками звенела энергия, будто и не уставал.
— Ох, лоцман. Один раз ты уже втравил меня в дело. С сундучком…
— А вы жалеете?
— Злодей ты…
— Не-е! Я проводник. Значит, обязан показывать «клиенту» все интересное.
— А если «клиент» вот-вот ноги протянет?
— Ничего, — хихикнул он. — Зато крепче спать будете.
— Ты бессовестная личность.
— Ага… Лезьте за мной. — И он сунулся в окно.
— Куда?! Нормального хода нет, что ли?
— Нету, — сообщил он уже с крыши. — Надо здесь идти, а то я ориентир потеряю.
«Связался, так терпи», — подумал я. И вспомнил Решку, лезущего в чужой огород, закряхтел в окне. Эх, если бы в самом деле стать Сашкиным ровесником, гибким и легким пацаненком. Чтобы прогнать усталость и облегчить путь.
«Решка, вперед!» — велел я себе. И видимо, не мысленно сказал, а шепотом. Потому что, когда спустились по лестнице, Сашка вдруг спросил:
— А это вас так в детстве звали — Решка?
— Откуда ты знаешь? — смутился я.
— Ну… а тогда, в хронофоне…
— А-а… Да, звали. Были когда-то и мы… жеребятами…
— А почему вам такое имя дали?
— От «Игоря»… Игорёшка, Рёшка, Решка… Наверно, еще и от фамилии… А может, потому, что неудачливый был. Когда монету бросают, одним чаще орел выпадает, другим и так и сяк, наполовину, а мне почти всегда решка. Вечное невезение…
— Вот это невезение! Сколько книжек написали!
— Это еще ничего не значит… И к тому же я ведь про детство говорю. То и дело со мной всякие истории случались. И драться я не умел. Бывало, колотили и дразнили…
— Это хоть с кем бывает, — тихо сказал Сашка.
— Неужели и с проводниками? — не сдержался я.
Сашка посопел на ходу и отозвался сумрачно:
— А что им с того, что ты проводник? Вот если ты по-каратэшному умеешь лягаться или кассетник у тебя японский — тогда ты человек.
— Сашка, ну не все же такие!
— Не все… Только те, кто не такие, заступиться не могут. Ни друг за друга, ни за себя…
Сашка повел меня по переулку, где разноцветно светились квадратные и полукруглые оконца. Потом городок остался позади. Мы двинулись по тропинке среди каменных глыб и кустов, которые все еще сыпали с листьев дождевые капли. Сашка ойкал. А месяц приближался, вырастал на глазах. Но скоро его закрыл от нас черный скалистый гребень. Тропинка пошла вверх и оборвалась перед каменной осыпью. Щебень и плитки застучали у меня под ногами. А Сашка присел и схватился за ступню.
— Ёшкин свет… Камни острые. Раньше их не было…
— Понесло тебя босиком!
— Я не знал, что здесь столько насыпалось.
— Эх ты, лоцман. Давай перенесу через камни.
В полумраке я лишь угадал, что Сашка надулся.
— Ну да! Не хватало, чтобы проводника на ручках несли.
— А я не как проводника, а как племянника. Ты же сам так в гостинице отрекомендовался.
Сашка посопел, потом хихикнул:
— Ну ладно. Это недолго.
Я подхватил его за спину и под коленки. Показалось, что весу в проводнике, как в пачке вермишели. Даже позвонки у меня не заныли. Я понес притихшего Сашку по шуршащей и хрустящей щебенке, а он вдруг щекочуще прошептал мне в ухо:
— Слышите, камни говорят: «Реш-шка, Реш-шка»…
Я почему-то смутился и хотел ответить, что камни говорят «обор-рмот», и не мне, а проводнику. Но из-за гребня вылез неожиданно громадный рог месяца. Сашка брыкнул пятками, прыгнул с рук, ухватил меня за рукав и потащил вверх по гранитным уступам. И прежде, чем я возмутился и запыхался, мы оказались на зубчатой, похожей на хребет древнего динозавра горе.
Месяц висел перед нами. Не лунный шар, освещенный сбоку, а именно месяц. Этакий великанский, высотой с трехэтажный дом, светящийся банан — изогнутый и с острыми концами. Розовато-желтый, со светло-серыми проплешинами. Бока его были украшены оспинами небольших кратеров. Выпуклый край казался довольно ровным, а внутренний — словно изгрызан чудовищами. От нас месяц был буквально в десяти шагах. Нижним рогом он цеплялся за кривое, похожее на карликовую сосну деревце.
Сашка снова потянул меня за собой. И мы оказались рядом с деревцем. Нижний рог торчал в ветках на уровне моего плеча. Он был теперь совсем неярким, и казалось, что светится не изнутри, а отражает свет мягкого абажура.
— Потрогайте, — прошептал Сашка, — он не горячий.
Я потрогал. Месяц был тепловатый и состоял словно из спекшегося пыльно-желтого и розоватого шлака.
Несколько секунд месяц терпел мои касания, потом кончик рога гибко шевельнулся, освободился из веток. Громада месяца передвинулась и медленно-медленно стала подниматься.
— Эй, подожди! — Сашка подпрыгнул и ухватился за рог двумя руками. Месяц пошел вверх быстрее. Не успел я опомниться, как Сашкины ноги оказались у меня над головой. Я перепуганно вцепился в его щиколотки. Сашка отпустился и с размаху сел мне на плечи. Я замычал от колючей боли в пояснице.
— Ой, простите, пожалуйста! — Сашка скатился с меня, сел.
— Акробат, будь ты неладен…
— Я маленько не рассчитал… — Он показал месяцу маленький, с поцарапанными костяшками кулак. — У, рогатина…
Месяц был уже метрах в двадцати над нами. Он склонился верхним рогом, и на внутренней стороне его четко проступило лицо — с круглым носом, пухлыми губами и прищуренным глазом под нависшей бровью. Глаз хитро скосился на нас, а изо рта высунулся длинный малиновый язык. Очень похоже на Чибу.
— Еще и дразнится, — обиделся Сашка. Он сидел на каменистой площадке, раскинув ноги и опираясь сзади руками. Месяц быстро поднимался и делался все ярче. Высвечивал Сашку, как желтую бабочку на темном листе. И словно сыпал на его волосы и льняную ткань искрящуюся пыль.
— Ушибся? — спросил я.
— А зато у меня вот что! — Сашка вытянул руки, разжал кулаки. Я увидел на каждой ладони по рыхлому, слепленному из шлаковых крошек комочку.
— Отломил?!
— Они сами открошились… Здесь они не светятся, а в темноте будут как огоньки… — Один камешек Сашка сунул в нагрудный карман, а другой протянул мне. — Возьмите на память.
Я взял. На Сашкино плечо упал с неба вороненок.
— Домой пор-ра!
…А камешек в самом деле засветился. Я проверил это, когда легли спать и выключили люстру.
Даже не думал, что бывает такая. Она сияла ярким цветом одуванчиков и лютиков. И все же это была именно сирень — по форме цветков, гроздьев и листьев. Правда, гроздья — более пышные, чем на привычных кустах, листва среди них была почти не видна. А запах был, хотя и знакомый, но послабее, чем у обычной сирени. И это хорошо. Иначе мы просто задохнулись бы. Потому что цветущие лимонно-солнечные груды окружали нас, нависали над нами, заслоняли собой все пространство. Желтая сирень крепко взяла в плен развалины серого каменного амфитеатра, в котором оказались мы с Сашкой… Эти заросшие руины были похожи на остатки древнего греческого театра: вверх уходили ракушечные полукруглые лестницы — ряды скамей, а внизу сохранилась заваленная кусками мрамора площадка.
А над площадкой — утреннее небо. Не желто-волокнистый свод Подгорья, а яркая синева и умытое солнце…
Мы оказались здесь без всякого заметного колдовства. Теми же переулками, которыми вчера добирались к месяцу, вышли за город. Перевалили холм с торчащими камнями на гребне. А когда стали опускаться, золотистый туман поредел, глянула голубизна и брызнули лучи. Скоро небо совсем очистилось, и Сашка по тропинке среди высокого белоцвета привел меня сюда.
— Где это мы?
Сашка ответил радостно и чуть лукаво:
— Это самая лучшая стартовая точка! Я даже и не думал, что мы так легко на нее попадем. Вам повезло…
Он улыбался. Лицо его было припудрено желтой пыльцой. Он слизывал ее с губ. Мой пиджак тоже был в пыльце. Я провел языком по губам — они были сладковатые. Мне стало хорошо, будто я маленький Решка и ясным утром выскочил на крыльцо, радуюсь, что впереди бесконечный летний день.
— А что дальше, Сашка? Куда пойдем?
Он хитровато приложил палец к губам, прислушался. Крутнулся на пятках так, что его расстегнутая рубашка взлетела коротким золотистым плащом. Рубанул воздух ладонью, будто рассек пространство.
— Вон туда!
Я увидел в камнях и желтых зарослях проход. Сашка потянул меня за рукав. И мы оказались на улице Смоленской.
На той, по которой я когда-то бегал в школу. На той, которая потом исчезла, уступив место пятиэтажному крупноблочному кварталу. Сейчас она была опять. Та — и не та. Дом, в котором жил тогдашний ребячий командир Славка Смолин, оказался выше, красивее, с чердачной надстройкой, похожей на капитанский мостик. У заборов прямо среди крапивы и лопухов цвели высокие пунцовые георгины. Часовенка на углу, всегда обшарпанная, со сбитой маковкой и ржавыми листами кровельного ската (в ней была сапожная мастерская), сейчас блестела позолотой и белизной стен. Из-за нее вышла бодрая бабка с ведрами на коромысле. В ведрах голубела не вода, а букетики незабудок, — видимо, бабка спешила на рынок, в цветочный ряд…
— Вы ведь хотели в книжные магазины, — напомнил Сашка.
— Да. Но здесь поблизости их нет, я знаю.
— Как это нет! — Он потянул меня за угол, на улицу Чехова, тоже старую, деревянную. А потом в проход между забором и кирпичной стеной-брандмауэром. Я знал, что этот проход ведет к маленькому стадиону «Локомотив», мы с ребятами раньше часто бегали туда. Но порой (особенно в предвечерние часы) мне казалось, что этот глухой переулок может вывести еще куда-то. К неведомому. Только я ни разу не попробовал проверить. То не было времени, то не хватало решительности. А теперь, с Сашкой, ярким утром я вышел на улицу незнакомого города.
Она была похожа на улицу Старой Гавани. Синим блеском отражали небо стекла верхних этажей. Светился на солнце мрамор барельефов, атлантов и тяжелых балконов. А внизу вдоль тротуаров — серые колонны и арки галерей, террас, переходов… И там раскинули свои прилавки торговцы книгами.
Множество пестрых, одетых по-южному людей спешили по тротуарам, но к букинистам подходили немногие. Я пошел (а за мной и Сашка) вдоль рядов, где лежало несметное книжное богатство. Здесь были средневековые сочинения, напечатанные готическим шрифтом и украшенные гравюрами с крутобокими кораблями и панорамами городов. Могучие кожаные тома и крошечные пухлые книжки, которые открывались со скрипом, как засохшие деревянные табакерки. Вместе с академическими изданиями Пушкина лежали томики забытых поэтов. Среди подшивок газет столетней давности желтели карты первых плаваний вокруг света. Между тяжело переплетенных «Нив» и «Живописных обозрений» светилась позолота французских первоизданий Жюля Верна… Здесь можно было увидеть все, что угодно. От Корана до «Евгения Онегина» на португальском языке, от рукописного «Откровения Иоанна Богослова» до «Сочинения шевалье д’Арно о новейших приемах искусственного боя на шпагах и рапирах».
Даже тысячную долю невозможно было купить и унести с собой. Да и куда? Зачем?.. Мне было достаточно той радости, с которой я листал книжные редкости и удивлялся неожиданным находкам. Я трогал и разглядывал книги под мудрыми, понимающими взглядами седых продавцов. Эти старички букинисты не обижались, что человек смотрит и ничего не покупает. Их радовал просто мой интерес. И может быть, они были даже довольны, что я ничего не беру, не лишаю их ни капельки этих богатств…
Сашка беспокойно поглядывал на меня и наконец спросил:
— Что? Разве ничего интересного?
— Все интересное! Сроду не видал такого.
Конечно, я мог бы что-то купить. Например, кожаные томики с жизнеописанием рыцаря «Дон-Кишота» в переводе Жуковского — кажется, первое русское издание. Или найденный среди самодельных альманахов, девичьих альбомов со стихами и прочих рукописных творений мальчишечий дневник: «Ежедневные записки Тимофея Кольцова, ученика четвертого класса Екатеринбургской мужской гимназии». Но, поколебавшись, отложил и то и другое. Появилось чувство, что если сделаю сейчас покупку, то это будет искушение судьбы и я навсегда перекрою путь к самому главному: к старой книге о тайнах трехмерных зеркал и к потертой пухлой тетради в коричневом ледерине… Конечно, это смешно. Хотя бы и потому, что ни книги Ришелье, ни тем более Тетради, скорее всего, на свете никогда и не было…
Сашка тоже иногда брал с прилавка книжки, перелистывал. Но я вдруг спохватился: скучает мальчишка. Мне-то здесь хватит удовольствия до вечера, но с какой стати должен страдать мой проводник?
— Пойдем, я тебе хотя бы мороженого куплю!
Но Сашка сморщился:
— Не хочу.
— Да не стесняйся…
— Я не стесняюсь. Просто я его не люблю. Взрослые думают, что все ребята обмирают о мороженом…
— А ты о чем обмираешь?
— О майонезе!.. Намазать его на мягкий черный хлеб и… — Сашка проглотил слюну.
— Ну, ты чудо природы…
— Ага, мама так же считает. И прячет майонез, говорит, что много вредно.
— Ладно, в обед отведешь душу…
Но до обеда было еще далеко. Мы наконец выбрались с улицы Колумба (так она, оказывается, называлась) на площадь. Ее тоже окружали заросли желтой сирени, а из них поднимались современные многоэтажные башни из стекла. Сновали разноцветные автомобили. А рядом с собой я увидел низкорослую пальму с мохнатым стволом.
— Сашка, это уже явно не Подгорье!
— Конечно!
— А что это за город?
— Ну… — Он глянул чуть растерянно и весело. — Это вообще Город… Помните, как вы писали в книжке «Заблудившийся трамвай»? Они наслаиваются друг на друга, города эти, а я выбираю улицы… Вы хотели туда, где книги, ну и вот…
— Ты молодчина, — искренне сказал я.
Он потупился, потом поклонился с дурашливой вежливостью:
— Фирма гарантирует… — Но, легко учуяв, что шуточка царапнула меня, потупился снова. И вдруг признался: — Почему-то все легко получается, когда я с вами. Будто играючи… Вот смотрите! — Он вскинул голову, обернулся. Я тоже.
За спиной у нас, между двух стеклянных гостиниц, возникла улица, в которой виднелись бревенчатые домишки с палисадниками, а дальше поднимались обшарпанные купола и шатровая колокольня. И мы пошли по этой улице, мимо кривых ворот и лавочек, на которых грелись кошки.
Я отдыхал от шума, пестроты и многолюдья…
Улица привела к старой монастырской стене с воротами, на которых красовалась вывеска: «Автобаза № 2». Мы пошли вдоль стены и увидели небольшой базар. Женщины за длинными дощатыми столами торговали зеленым луком, яйцами и цветочной рассадой. А в тени, где стена могуче нависала над лужайками, расположились торговцы всякой мелочью. Продавали дверные замки, инструменты, малярные кисти, радиодетали и веники. Сашка смущенно взлохматил затылок.
— Да, кажется, промахнулись. Книжек тут нету…
— Все-таки есть! Смотри…
Привалившись к стене, сидела сонная бабушка в темном платке, перед ней на мешке лежали синие стеклянные блюдца для варенья, старые ходики, мясорубка, глиняная собака, а среди них — потрепанные «Хождение по мукам», «Книга о вкусной и здоровой пище» и «Плутония» — роман академика Обручева. Это был пыльно-голубой потертый томик с облезшей позолотой орнамента, в котором сверху вписаны слова «Библиотека приключений». На обложке — прямоугольная картинка с динозавром. Короче говоря, знакомое с детства издание сорок первого года. Я когда-то души не чаял в таких книжках с узорчатой рамкой на переплете.
Бабка, увидев, как я ухватился, запросила червонец.
— Сашка, читал такую?
— Не-а… Я у Обручева «Землю Санникова» читал, а про эту только слышал.
— Здесь про путешествие в подземный мир. Почти как в Подгорье.
— Ух ты!
— Держи. В подарок.
Сашка заулыбался смущенно, полистал, погладил переплет.
— Спасибо… Теперь вечером будет что читать.
Он раздернул на своей синей сумке «молнию», убрал книгу. Из сумки высунулась кукольная головка в клоунском колпаке, сделала недовольную гримасу, показала Сашке красный язычок и спряталась опять. Чиба! А я про него и забыл!
— Почему сегодня этот хулиган не скачет, не скандалит?
— Кто его знает. У него по настроению… Идем дальше?
— А куда?
— А куда получится! Так ведь интереснее, верно? — И он повел меня в переулок, где орал на плетне рыжий петух.
Потом спустились мы с косогора к речке, там на плотике сидели мальчишки с удочками. Рядом стояла тетка в синей кофте и полушепотом (наверно, чтобы не распугать рыбу) твердила:
— Петька, иди домой, паразит. С Веркой сидеть некому…
Петька отмахивался колючим локтем.
Сашка повернулся к речке спиной и жестом дирижера, начинающего симфонию… рассек зеленый берег.
Да, в травянистом склоне появилась темная щель!
— Игорь Петрович, идемте! Скорее, пока не закрылась!
— В Подгорье? — с пониманием спросил я.
— Нет, что вы… — И потянул меня за обшлаг.
Мы прошли между сырых земляных стен, оказались в бетонном помещении, а оттуда коридор привел нас в подземный вокзал. Шипя и переплетаясь, скользили по спиралям и дугам эскалаторы. Мигали табло. Спешили пассажиры, но помещение было таким громадным, что казалось полупустым. Прямо сюда, как в метро, подъезжали разноцветные электрички.
Мы двинулись по галереям и лестницам, по мраморным залам и наконец наткнулись на дверь с вывеской: «Кафе „Добрый путь“». В отличие от обычных кафе, здесь было почти пусто. Веселый официант принес нам комплексный обед. Подмигнул Сашке, подарил ему жевательную резинку с диснеевским гномом на фантике и пожелал приятного аппетита.
— А майонез есть? — спросил Сашка.
— Один момент…
Сашка намазал майонезом хлеб, вытащил из сумки «Плутонию», положил ее у тарелки с борщом и приготовился получить сразу несколько удовольствий.
— Много майонеза вредно, — назидательно сказал я. — А читать за едой — тем более…
— М-м-гм… угу… — ответил Сашка. И открыл книгу.
Из сумки выбрался вороненок, сел на стол и стал клевать у Сашки гречневую кашу гарнира. Ну никакого понятия о хорошем тоне. Ни у того, ни у другого.
Впрочем, Сашка, хотя и читал, с обедом управился наравне со мной. Сказал мне «спасибо», шуганул Чибу в сумку.
— Вы не устали?
— Представь себе, не устал.
Пестрота и непредсказуемость событий околдовала меня. Как во сне. Может, и правда сон? Вот проснусь, а там палата и сестра Зоя с таблетками и капельницей… Бр-р…
— Пошли дальше, Сашка!
Мы опять спустились в общий зал. Я увидел киоск со всякой мелочью, вспомнил, что потерял расческу, а тут на витрине такая красивая…
— Сашка, минуточку…
— Ага…
Я заплатил, сунул расческу в карман, обернулся.
Сашка исчез.
Испугался я сразу. И очень сильно. Потому что накатилось чувство, будто Сашка не просто так пропал. Будто его вообще не было никогда. Совсем! Словно я его придумал или увидел во сне, а сейчас вот… проснулся…
От жуткого ощущения пустоты, потери, беды перехватило горло. Только поэтому я не заорал панически: «Сашка-а!!»
Куда он мог деваться? Среди редких прохожих затеряться невозможно. Да и не успел бы он отойти далеко… Может быть, побежал вон к той платформе и вскочил в вагон? Но зачем, что за дикая выходка?.. Да нет, и туда он не успел бы. Смог бы добежать только вот до этого ближнего эскалатора. Может, увидел наверху что-то интересное?.. Я шагнул на ступени.
Эскалатор оказался неожиданно быстрым. Он, делая широкие повороты, вынес меня в наклонный коридор, а оттуда я выскочил в стеклянный переход над подземными путями, где стояли красные и зеленые поезда. Сашки, разумеется, не было. И никого вокруг не было, не спросишь даже: «Не видели мальчика с синей сумкой?» Надо вернуться! Но где эскалатор, ведущий вниз? Я бросился по переходу, в конце его нашел крутой спуск без ступеней, он привел меня в круглый холл, где толпилось множество ребятишек с учительницами. Некоторые были одеты как Сашка, и я подбегал то к одному, то к другому, извинялся и вконец перепугал несчастных воспитательниц.
Черт меня понес! Надо было стоять и ждать! Сашка, наверно, вернулся и теперь ищет меня!..
Не понимаю, почему простая мысль найти дежурного и сделать объявление по радио не пришла тогда в голову. Видимо, от великой растерянности. Я метался по лестницам, коридорам, эскалаторам, по холлам и галереям и не мог выбраться к главному залу. Будто здешняя бабка Дар-Овражка водила меня… Я спрашивал людей, мне показывали дорогу, а я все попадал не туда. Просто до отчаяния дошел! Наконец рванул дверь с табличкой «Служебный вход»… и вышел в зал как раз позади киоска, где купил расческу.
Сашка был здесь. Беседовал с каким-то мужчиной. Спокойно, будто ничего не случилось.
Незнакомец был высокий, чуть сутулый, с длинным твердым лицом и короткой рыжеватой стрижкой. В серой куртке с «молниями» — штурманке. Он слушал Сашку и кивал. А тот говорил быстро и серьезно, что-то прямыми ладонями вычерчивая в воздухе.
— Сашка!
Он оглянулся.
— Игорь Петрович!.. Владимир Евгеньевич, это Игорь Петрович, я говорил. А это капитан «Даблстара».
— Капитан Пантюхин, — сказал тот, наклонив голову и глянув из-под желтых бровей.
— Очень приятно… — Я изо всех сил загнал внутрь досаду и раздражение. — Дорогой мой лоцман, куда вы исчезли? Я ношусь по всему вокзалу, как перепуганная курица, а ты…
— Исчез? — Сашка округлил рот и часто заморгал. — Я тут все время… Верно, Владимир Евгеньевич?
Тот поглядел на Сашку, на меня, поморщился:
— Это, наверно, я виноват…
— Уж наверно, — неприязненно сказал я.
— Да… Видимо, темпоральная волна. Это излучение липнет в вакууме, сразу не избавишься. Извините, ради Бога…
Сашка тоже смотрел на меня просяще. Я ничего не понял и сказал довольно грубо:
— Ладно, замнем…
Пантюхин быстро попрощался с Сашкой:
— Спасибо тебе, ты молодчина. Простая идея, а в голову не приходило… Будь здоров. — Тряхнул его за плечо, виновато кивнул мне и ушел, чуть пригибаясь.
Сашка опять посмотрел на меня. Удивленно и обиженно:
— Я правда никуда не уходил.
— Что же, галлюцинация у меня?
Он надулся, затеребил пуговицы на штанах.
Не хватало еще нам поссориться!.. И в конце концов, главное — что он со мной!
— Ладно… Может, правда эта капитанская волна виновата… А откуда ты знаешь капитана?
— Ой, да он у нас в Краснохолмске бывал! Пока у них стоянка… В кружке у нас лекции читал, про катамаран рассказывал! — Сашка повеселел. — Это не простой звездолет, а разведчик времени. Он движется не столько в пространстве, сколько по темпоральному вектору. Или даже по кольцу! Понимаете?
— Проще пареной репы, — нахально уверил я. — Пойдем-ка из этого заведения… пока сами не угодили в какое-нибудь темпоральное кольцо.
Вторая половина дня запомнилась мне перепутанно. Опять были площади и улицы — то тихие, деревянные, то с блеском и многоэтажьем современных столиц. Иногда полузнакомые, а порой совсем фантастические. И книги, книги… В одной лавочке я увидел даже свой «Тополиный архипелаг» на японском языке. Почему-то застеснялся и положил книгу обратно — между цитатником Мао Дзэдуна и английской лоцией Красного моря.
В конце концов Сашка вывел меня на плоский берег, к излучине широкой желтоватой реки. Другой берег был тоже низкий, и на нем, в отдалении от воды, стояла одноглавая церковь, похожая на храм Покрова на Нерли. Я вспомнил, что видел ее, когда мы, мальчишки, плыли на плоту, связанному из надувных камер. Но сейчас нигде, даже у горизонта, я не различал города, только ровные луга, над которыми низко висело солнце. Белая церковь от вечерних лучей казалась вырезанной из слоновой кости, а травы золотились.
Я сел на корму брошенной в траве лодки.
— Вы устали? — спросил Сашка.
— Немного, — соврал я. На самом деле устал сильно. И все-таки было мне хорошо. Только не хотелось вставать.
— Ничего, — сказал Сашка. — Завтра у нас еще день… Куда пойдем? — И вскочил на другой конец лодки. — Может, туда? — Он махнул рукой. — Или туда…
Наверно, мне показалось или просто придумалось потом, но сейчас вспоминается, как при каждом взмахе его коричневой ломкой руки вдали открывалась то улица с причудливыми домами, то панорама целой столицы, размытая в предзакатном воздухе, то морская даль с желтыми от солнца парусами… Гибкий, с разлетевшимися волосами, покрытый бронзовым налетом, Сашка дирижировал пространствами. Смеясь, он оглядывался на меня… И это одно из самых хороших воспоминаний в моей жизни.
В Подгорье мы вернулись через амфитеатр с желтой сиренью (он оказался совсем недалеко от излучины). На улицах уже зажглись фонари. Было очень оживленно, городок готовился к празднику в честь недавнего грибного дождя. Стайками ходили парни и девушки с гитарами. Кое-кто уже в карнавальных костюмах. Промаршировала колонна мальчишек с флагами всех цветов. Впереди два малыша несли на носилках громадный турецкий барабан, а третий умело бил в него колотушкой.
— Завтра будет еще веселее, — сказал Сашка и почему-то вздохнул.
Через площадь Каменных Ворот несколько рослых ребят в алых рубашках катили желто-красный небольшой самолет. Он был, видимо, легонький, шпангоуты и нервюры проступали сквозь ткань плоскостей и корпуса.
— Неужели настоящий? Откуда он здесь?
— Да ну, просто макет, — пренебрежительно отозвался Сашка. — Это клуб «Расколотое небо». Они так протестуют против запрета на полеты. Ну, в общем символически…
— А похоже, что у него мотор…
— Он же электрический, слабенький. Чтобы винт крутился для видимости…
В гостинице я, рискуя навлечь недовольство хозяйки, все же заказал ужин в комнату. Сашка лениво сжевал сосиску, брякнулся на кровать, посадил под бок урчащего Чибу-котенка и открыл «Плутонию». Я устроился в кресле у окна. Большущий знакомый месяц висел над крышами и фонариками Подгорья…
Сашка вдруг виновато сказал из-за книжки:
— А себе вы там ничего не купили…
— Зато насмотрелся на разные диковины. За всю жизнь столько не видел.
— И все-таки главное не нашлось… — печально и упрямо произнес Сашка. — Вы ведь книгу про трехмерные зеркала искали?
Я помолчал и устало произнес:
— Не только… Я немного еще надеялся на чудо.
— На какое? — Сашка сел.
— Да тут такая история… В разные годы, когда у меня не получалась очередная книжка, мне казалось, что уже все: никогда я ничего путного больше не напишу. Знаешь, такое состояние, как у того самолета, — винт крутится, а сам ни с места… И вдруг спохватывался я, что есть одна тетрадь. Что в ней я начинал писать когда-то большую повесть, а потом почему-то отложил, хотя сделано было больше половины… И вот я вспоминал эту тетрадь и начинал понимать, что повесть в ней для меня самая главная. Самая лучшая. И это было как спасение…
— А про что повесть?
— Да если бы я знал! Когда тетрадь снилась, я помнил все — и как она выглядит, и что в ней написано, каждый эпизод, каждую строчку. А просыпался — и чувствовал, как все ускользает из памяти. Не ухватишь, не удержишь…
Сашка осторожно спросил:
— Так, может, это просто сон?
— Конечно… Только иногда казалось, что не сон. Я начинал копаться в архивах, в дневниках, в старых записях. Думал: вдруг найду? Я ведь ее так отчетливо представлял: пухлую, с потрепанными уголками, в ледериновой обложке — коричневой, с трещинками… Вдруг там и правда что-то ценное и забытое?.. И думал еще: может, жена случайно выбросила со старыми бумагами, когда разменивали квартиру?.. И тогда тетрадь могла каким-то путем попасть к торговцам книгами и рукописями… Видишь, до каких фантазий можно докатиться на старости лет…
— Во-первых, нет у вас никакой старости, — задумчиво сообщил Сашка. — Чиба, брысь, чудовище, не царапайся… А во-вторых… что же вы сразу не сказали? Надо искать там, где всякие случайные редкости…
— Нет, брат, чудес не бывает… — умудренно сказал я и тут же подумал: разве не чудо тот мир совмещенных пространств, по которому бродили мы с Сашкой? И нерешительно добавил: — Возможно, это была повесть о Дороге…
Сашка не спросил, что такое Дорога. Видимо, знал.
Утром из зарослей желтой сирени мы вышли на цветочный луг. Всюду белели ромашки, веснушками рассыпалось по зелени желтое мелкоцветье. Тропа была узкая, Сашка шел впереди. Над его головой летали бабочки-капустницы.
Мы пришли к темной зеленоватой речке с мостиком из поперечных плашек и березовыми жердями-перилами.
Сашка вдруг ускорил шаги. Вспрыгнул на толстую жердину, побалансировал и пошел над речкой. Я замер, боясь крикнуть. А он шел, то останавливаясь, то мелко переступая кроссовками. Вздергивал руки. Они в плечах, локтях и запястьях болтались, как на шарнирах, а тонкие ноги казались гибкими, словно шланги из коричневой резины. Сумка с Чибой качалась на левом боку, и я очень боялся, что она перетянет хозяина в речку. Но он миновал перила без приключений. Спрыгнул в клевер. Тогда я быстро перешел мостик и сказал в сердцах:
— Ты безголовый авантюрист. Вот слетел бы…
— Ну и слетел бы, — ответил он без улыбки. — Там и глубины-то по пуп… А без риска тоже нельзя. Это как предполетное испытание…
— Какое испытание?
— Ну… — Сашка смутился. — Это я так сказал, просто…
— Что-то ты сегодня чересчур задумчивый. Не как вчера…
Сашка глянул быстро и отвел глаза.
— Потому что… думаю. Где тетрадь искать.
— Нашел о чем думать!.. Не было, Сашка, никакой тетради.
— Как знать, — отозвался он хитровато и сделался прежним Сашкой.
…Было бы слишком долго описывать пестроту фантастических улиц и богатства книжных развалов. И то, как мы бродили в готических переулках средневекового предместья; и как лазили на высоченную башню с колоколами, стоявшую среди заросшего подсолнухами поля; и как обедали в подвальной таверне «У Сильвера», где в кирпичной нише стояло чучело одноногого пирата с попугаем (который очень понравился Чибе)… Потом оказались мы на шумном торжище.
Редких книг здесь было мало. Больше торговали серийными выпусками детективов и фантастики. Зато мы увидели массу других интересных товаров. Океанские раковины и старинные шпаги (Сашка вздыхал и облизывался), модели парусников и японские веера, коллекции невиданных орденов и мундиры каких-то неведомых армий, живые заморские рыбы в банках с водой и сверкающие самовары всяких форм…
Мы двигались сквозь этот галдящий музей, вертели головами, разглядывали диковины и, наконец, утомленные, выбрались на тихий пятачок у каменного забора. Здесь расположился сухонький старик с бородкой профессора, в круглых бухгалтерских очках и обвисшей шляпе. Он сидел рядом с потертым коричневым ящиком на треноге. Сперва я подумал: старая фотокамера. Но у ящика было две линзы, словно в него вставили бинокль.
— Стереоскоп! — обрадовался Сашка. — Я такой в музее видел! — Он даже подпрыгнул и ногами взбрыкнул. — Посмотрим?
Старичок взглянул на Сашку благожелательно. Придвинул к его ногам картонную коробку с пришпиленной к боку бумажкой: «Одна карточка — 1 коп».
— Милости прошу, молодой человек…
Сашка мигом нашарил в кармане двугривенный, протянул старичку, сел на корточки перед коробкой. Наугад отсчитал два десятка узких твердых открыток с двойными фотографиями. Сунул их мне в руки, а одну умело толкнул в щель ящика. Привстал на цыпочки, прижался лицом к стенке с окулярами.
— Ух ты… — От волнения он перебирал ногами, как нетерпеливый жеребенок.
— Я опущу вам аппарат пониже, — засуетился старичок.
— Не надо, и так хорошо… Игорь Петрович, посмотрите!
Я посмотрел. Это было «Отправленiе парохода „Титаникъ“ въ первый рейсъ». Два снимка слились в один, придав людям на берегу и громадному, отошедшему от причала судну рельефность, а рейду — ощущение реального пространства. Женщины в длинных платьях с оборками, мальчики в костюмах, как у Андриса на картине, мужчины в длиннополых сюртуках махали платками, шляпами, зонтиками. Никто не знал о близкой трагедии…
Сашка нажал медный рычажок. Карточка выпала в пластиковое ведро под ящиком. Сашка взял другую.
— Ух ты… Игорь Петрович!
— Да смотри, смотри, я потом… — И начал разглядывать снимки так, без аппарата.
Вид Нижегородской ярмарки в 1908 году…
Спуск русского крейсера «Варяг» в Филадельфии…
Граф Л.Н. Толстой на велосипедной прогулке…
Группа героев Порт-Артура в С.-Петербурге…
Сашка тихо ойкал и посапывал, карточки одна за другой стукали о пластиковое дно…
— Ух ты… Я и не знал, что тогда это снимали… Игорь Петрович, гляньте!
Я посмотрел. И… ничего особенного. Каменистая равнина с языками песчаных заносов и огрызками скал. Видно, что выжженная солнцем. И надпись: «Пустыня Оранжевые Пески. Съемка совместной экспедиции г.г. Демьянова и Энгельштерна. 1901 г.».
— А что здесь такого?
Сашка сказал озабоченно:
— Это же недоступное место. По крайней мере тогда…
— А где это?
Он шевельнул плечом со вздыбленным льняным погончиком.
— Я точно не знаю. Там тройные координаты…
— Все понятно… Будешь смотреть еще?
— Нет, хватит… — Он рассеянно сказал «спасибо» старичку, и мы отошли. И через пролом в кирпичном заборе выбрались на пустынную, всю в желтой сирени улицу. Только тогда Сашка спохватился:
— Ой, а вы ничего не посмотрели!
— Посмотрел, только без стереоскопа.
— Это неинтересно, — огорчился Сашка. — Все дело в стереоэффекте… Может, вернемся?
— Не надо, — усмехнулся я. — Это плохая примета… А в стереоскоп я в детстве насмотрелся, у меня был свой. Только поменьше этого, попроще…
— Да?! — обрадовался Сашка. Даже подскочил (в сумке сердито завозился Чиба). — А у меня и сейчас есть, мама подарила на Новый год. А вам тоже подарили?
— Тоже мама… И представь себе, тоже к елке.
— Вот это да! Сколько у нас похожего!.. Все правильно.
— Что правильно, Сашка?
Он помолчал, глядя под ноги. Запыленные кроссовки его неторопливо ступали по плитам тротуара.
— Игорь Петрович, я вот что думаю… Я давно еще про это думал. Про стереоэффект. Вот, когда два похожих снимка сливаются — все в кадре делается выпуклое и просторное, как на самом деле. Из двухмерных плоских пространств словно получается трехмерное… По-моему, в жизни так же бывает. Когда два трехмерных пространства, если они похожие… или два похожих события в жизни… когда они наслаиваются друг на друга, возникает новое пространство, четырехмерное. И события в нем — уже новые, неожиданные… Я запутанно говорю, да?
— Нет, понятно. Только… по правде сказать, очень уж фантастическая гипотеза. Хотя и остроумная…
— А чего фантастического? Вот смотрите. У нас с вами столько похожего! И мы теперь ходим вместе. И сразу — четырехмерность!.. Вы думаете, раньше мне эти все края так легко открывались? Да я к концу дня еле ноги таскал… А вчера и сегодня — все шутя.
«Разве у нас так много похожего?» — чуть не сказал я. Но прикусил язык. Взял Сашку за плечо.
— Может быть, ты и прав… Слушай, а если тебе сегодня все легко, нельзя ли поскорее попасть домой? Вечереет уже, скоро в Подгорье праздник.
— Запросто!
В Подгорье был совсем вечер. С иллюминацией, с толпой в карнавальных нарядах. Но я решил сначала поужинать в «Дорожном уюте», а потом уже нырять в эту веселую круговерть.
В ресторанчике гостиницы Сашка опять поскучнел. Сжевал (несмотря на мои укоризненные взгляды) ломоть хлеба с майонезом, ковырнул вилкой картофель с котлетой, проглотил компот и заторопился наверх. Я думал, он бросит сумку и мы тут же отправимся на площадь. Но Сашка сказал виновато:
— Игорь Петрович, а можно я дома посижу? Тут ведь все рядом, вы и один не заблудитесь.
— Не заблужусь, но… — Я встревожился. — А что с тобой? Неужели не интересно посмотреть на карнавал?
— Да я раньше видел уже такое… А сейчас чего-то ноги гудят… — Он согнулся, потер икры и щиколотки, слабо улыбнулся: — Натопались…
Я обругал себя бессовестной и безмозглой свиньей. Ведь я-то хотя и хворый, но все-таки взрослый мужик и, если нет приступов (а их нет!), не в пример выносливее такого кузнечика. Три дня Сашка таскал меня по всяким необыкновенным местам, да не просто таскал, а еще и прокладывал дорогу. Как он, бедняга, до сих пор на ногах держится?
Сашка опять сказал просительно:
— Если, конечно, можно… Я бы книжку почитал. Давно уже не валялся с книжкой на кровати целый вечер…
Мне очень хотелось поглядеть на праздник этого «городка в табакерке». Было предчувствие, что там случится неожиданное и радостное для меня событие… Но сейчас я мужественно сказал:
— У меня тоже ноги размякли. Давай сидеть дома вдвоем.
Сашка испугался:
— Да что вы! Зачем! Вам же интересно!
— Получается, что я бросаю тебя…
— Это вы-то меня бросаете? — сказал Сашка с непонятной печальной ноткой. — Ну уж…
— Ладно. Я только пройдусь до Каменных Ворот и обратно. Не заскучаешь в одиночестве?
— С книжкой-то? Да еще Чиба вылезет, дурь устроит… Вы не спешите, гуляйте!
«Может, он просто устал от меня, старого дурня, — подумал я. — Может, по маме соскучился, хочет погрустить один…»
— Ладно, погуляю. А ты отдыхай…
На широкой лестнице ратуши ухал контрабасами и барабаном оркестр с музыкантами в гусарской форме. Башня и фасад были в цепочках бегучих огней. Над крышами вертелись хвостатые спирали фейерверков. Люди танцевали повсюду под разноцветными взмахами прожекторных лучей. Ко мне подошла метровая голова в треуголке, с рыжими буклями и мясистым красным носом пьяницы флибустьера. Один глаз сверкал голубой пластмассой, на втором было черное полотенце. Внизу из головы торчали ноги в съехавших гольфах и стоптанных сандаликах.
Старательным сиплым голосом голова потребовала:
— Кошелек или жизнь! — И между большущих зубов просунулась вместо языка тощая рука в черной перчатке, сжимающая кремневый пистолет.
— Конечно жизнь! — храбро решил я, и пистолет выпалил в меня желтым огнем и зарядом конфетти. Я сделал вид, что грохаюсь навзничь. Голова зашлась переливчатым смехом и ускакала, хлопая ремешками расстегнутых сандалий…
Потом в меня еще не раз палили из хлопушек, а трехголовый дракон предложил выбор: или я буду съеден на месте, или выслушаю арию влюбленного Змея Горыныча, которую он исполнит на три голоса. Я сказал, что сперва одно, а потом другое. Дракон ограничился арией, после чего я оказался перед эстрадой, где кувыркались под бубен и жонглировали кокосами негритята. На эстраду спланировала Баба Яга на метле, и негритята с визгом разбежались, кидая в бабку упругие надувные орехи…
«Бабка Ёшка, — вспомнилось мне. — Ёшкин свет…» Все-таки жаль, что нет со мной Сашки. Я малость загрустил и даже подумал, что пора возвращаться. В этот момент на площади начал меркнуть свет.
Погасла иллюминация, медленно потускнели фонари. И праздничный шум угас, как бы приглушенный опустившейся темнотой.
Впрочем, большой темноты не было. С ратуши рассеянными снопами светили два прожектора — зеленый и голубой. Они высвечивали Каменные Ворота. Одна башня казалась салатно-серебристой, другая — серо-бронзовой. Прожекторный свет они отражали на стоящих поблизости людей. Потом с верхушки левой башни ударил по площади резкий белый луч. Люди почему-то шарахнулись от него, и сквозь толпу коридором легло пустое пространство — заблестела полоса гладких булыжников.
По этой сверкающей полосе мчался к воротам пацаненок лет десяти — темноволосый и кудлатый, в укороченной, как у Сашки, школьной форме и босой. В тишине его ступни звонко хлопали по булыжникам. Шагов за двадцать до правой башни мальчишка затормозил, задрал голову и заорал:
— Стаська, давай! У нас четыре минуты, потом на станции полетят контакты!
И в ответ зазвучал из могучего динамика мужской голос — резкий, как свет белого прожектора:
— Граждане Подгорья! Просим извинить, что мы на несколько минут прерываем ваш праздник! К сожалению, другого времени у нас нет, день и час был рассчитан давно!.. Просим всех отойти от ворот не менее чем на пятьдесят шагов!.. Только спокойнее, пожалуйста, без давки и спешки! — Голос вдруг смягчился, в динамике даже прозвучала испуганная нотка, потому что люди разом колыхнулись назад. — Осторожнее, прошу вас… И тогда Подгорье увидит небывалую вещь!.. Считайте, что это еще один праздничный аттракцион!
В тишине, лишь при нескольких вскриках, люди подались от ворот, перед башнями образовалась полукруглая пустота. И в центре ее, в полосе прожекторного луча, стоял мальчишка со вскинутой лохматой головой и растопыренными руками.
— Мальчик, отойди сейчас же! — раздался из толпы женский голос. — Сказано же!
Тот, не оглянувшись, отмахнулся, как от бабушки, когда она зовет ужинать в разгар игры.
Я был среди тех, кто оказался ближе всех к воротам. И увидел раньше всех, как… Нет, сначала я ощутил мелкую дрожь земли. Щекочущая вибрация передавалась телу через подошвы, от нее зачесалась кожа. Чуть позже пришел почти неслышный, но ощутимый гул. И тогда от салатно-серебристой башни вдруг отделился каменный пласт, качнулся и рухнул на булыжники. А под ним открылся гладкий сверкающий металл…
Рука так и просится написать, что толпа ахнула. Но я не помню этого. Мне кажется, что все происходило, как в кино, когда случайно выключили звук. В металле возник черный прямоугольник, в нем появился человек в светлом костюме. Кудлатый мальчишка бросился к нему, тот присел, подхватил пацаненка, и металл непроницаемо скрыл обоих от наших взглядов.
Дрожь усилилась. Каменные пласты начали рушиться к подножиям башен один за другим. Они были выгнутые, грубо-неровные с внешней стороны и гладко-блестящие с внутренней. Словно кора громадных деревьев, которые проснулись и решили сбросить старую одежду со стволов. А «стволы», открываясь, сверкали зеркальной чистотой. И через две минуты вместо Каменных Ворот подымались над замершей площадью Подгорья две светлые металлические башни — с полукруглыми оконечностями и двумя перемычками в виде громадных подков.
Великанское это сооружение выглядело таким тысячетонным, что никто сразу не понял, не осознал, что башни уже не стоят, а повисли без опоры: их кольцевые фундаменты были метрах в трех от земли. Потом башни шевельнулись и плавно пошли вверх — без вспышек, без звука.
«Катамаран!.. „Даблстар“, „Двойная звезда“… Вот Сашка пожалеет, что не видел этого!»
Голубой и зеленый прожектора запоздало метнулись за кораблем. И видно стало, как медленно, словно нехотя, двойной корпус вошел в густые волокна тумана…
— Разобьется!! — тонко завопил кто-то в толпе.
Но сверху не доносилось ни звука. Ни удара о каменный свод, ни сотрясения. Неожиданно вспыхнула иллюминация. Видимо, станция, отключенная для запуска, вновь дала полный ток.
…Площадь оживала. Наполнялась криками, гулом, радостными воплями ребятишек. Даже оркестр заиграл опять.
Я шел, проталкиваясь сквозь потоки споров. «Это клуб „Расколотое небо“, их штучки! Совсем распустились!» — «Да бросьте вы, они мальчишки, а тут такая техника!» — «Ну и что? Там тоже мальчишка!» — «Кто разрешил ломать Ворота? Это же памятник!» — «Сейчас небось прилипли к своду и не знают, что дальше…» — «Ах, перестаньте, какой там свод! Это же четырехмерники!» — «Какие четырехмерники! Расскажите вашей бабушке! Взрослый человек, а городите мистику…»
Я спешил в гостиницу, чтобы рассказать про все Сашке. И кстати, спросить: неужели он не знал про старт катамарана от Пантюхина! А если знал, неужели не интересно было посмотреть?.. И почему «Даблстар» прятался под личиной каменных башен? И сколько времени он здесь простоял? Все было непонятно и потому даже тревожно.
К этой тревоге прибавилась еще одна, когда я увидел, что Сашки в комнате нет.
Впрочем, сначала я забеспокоился не сильно. Скорее всего, Сашка увидел из окна взлет «Даблстара» и помчался на улицу. Или еще раньше соскучился и пошел погулять. Может, меня решил отыскать в толпе (такая мысль теплом погладила мне душу). Конечно! Окно открыто: махнули с Чибой через крышу…
Я сел в кресло. Оно как-то криво стояло посреди комнаты… Черт возьми, а почему так? Ну да, поторопился выскочить, оттолкнул его от окна. И книжку кинул на пол… А вот на темной половице желтая пуговица от Сашкиного костюма!
Ну и что, пуговица? Она и так болталась у него на ниточке, сбоку на штанах. От привычки теребить…
Каждую деталь можно было объяснить по отдельности. Но если глянуть на все вместе — нельзя не заподозрить, что случилась здесь возня или свалка… Да, но с кем?
Ох, да скорее всего с Чибой дурачились. Чего тут волноваться! Скоро прибегут…
И все же я встал. И спустился к хозяйке. В ресторанчике было почти пусто и спокойно: видимо, сюда еще не докатилась весть о случае на площади. Я спросил, не видела ли хозяйка моего племянника. Она сказала, что с час назад он спускался сюда с какой-то общипанной птицей на плече («Я, кстати, не знала, что у вас с собой пернатое существо, за это следует особая плата»), купил горсть молочных тянучек и, судя по всему, вернулся к себе.
— Кстати, недавно вас спрашивали двое молодых людей…
— Меня?
— Вас.
— Что за люди?
— Они не отрекомендовались. Один высокий, другой пониже, полный и кудрявый. По-моему, они поднялись к вам. Я решила, что если мальчик у себя, то и вы…
— А когда они ушли?
— Я не видела, как они уходили, принимала постояльцев… А разве их нет наверху?
Я кинулся к выходу.
Даже здесь, на окраине, было людно. Все куда-то спешили, смеялись, спорили. И не было в этой толпе человека, к которому можно подбежать, крикнуть: «Сашка пропал, помогите!»
Я оглянулся с нарастающим паническим страхом.
Среди праздничного (и такого ненужного теперь!) мелькания к гостинице двигалась высокая сутуловатая фигура в штурманской куртке.
— Капитан Пантюхин!
Он не удивился, подошел сразу. Я спросил в упор:
— Это вы с кем-то увели Сашку?
— Увели? — Он не встревожился, но как-то напряглись его рыжеватые брови. — Нет, я только иду к нему. Хотел попрощаться. Вчера ваш проводник здорово помог нам… Вот, подарок ему несу. — В руке у Пантюхина были роскошные пилотские очки из гнутого полированного оргхрусталя с мягкой красно-белой оправой, на которой сбоку сидел плоский орех навигационного корректора, и с головным ремнем из широкой резины. Любой пацан завыл бы от восторга… Но Сашка не завоет, Сашки нет!
— Господи, где же он?! — вырвалось у меня.
Лицо капитана Пантюхина отвердело. Совершенно по-капитански.
— Как это случилось?
Я, икая с испугу, рассказал.
— А ну, идемте! Наверх!
Мы почти бегом поднялись в комнату. Пантюхин осмотрел ее с порога — зорко и стремительно.
— Похоже, и правда была свалка. И — через окно… Бредятина какая-то!.. — Он бросил на кровать очки, что-то быстро пощупал под курткой. — Ничего не трогайте. Не пришлось бы вызывать службу поиска… А, черт, в этой дыре ее нет, конечно…
— Что же делать?
Кажется, и у Пантюхина появилась растерянность.
— Думаете, я знаю? Я… Что за черт? — Он шарахнулся, потому что в окно влетел растрепанный вороненок и закувыркался под потолком. Потом уронил из клюва мне на башмак желтую пуговку — такую же, что валялась на полу. И заорал:
— Укр-рали! Скар-рее!
— Это Чиба! — крикнул я. — Чиба, где Сашка?!
— Скар-рее! — И он ринулся за окно. Я за ним, забыв про свой шестой десяток и болезни…
Крыша, лестница, сад… Пантюхин не отставал от меня. Чиба трепетал в воздухе уже за калиткой. В лапках у него (а может, и под хвостом) горела красная лампочка. В другое время такая техническая деталь позабавила бы меня. Но сейчас…
— Скар-рее!..
— Да подожди ты, существо! — крикнул Пантюхин. — У меня машина!
— Хар-рашо!
В самом деле хорошо. Если бежать, меня хватило бы не надолго. Крытый брезентом вездеходик стоял у главного входа в «Дорожный уют». Я, дыша как рыба на берегу, повалился на сиденье. Чиба с рубиновым огоньком трепыхался перед ветровым стеклом. Автомобиль рванулся по булыжникам горбатой дороги. Затрясло, как в камнедробилке. Пантюхин выругался. Я сел. И, несмотря на тряску, скоро отдышался. Пролетали мимо фонари, шарахались карнавальные парочки…
Ехали мы совсем недолго. Пантюхин тормознул, я ткнулся носом ему в спину. Из машины мы вывалились одновременно, однако в броске через тротуар Пантюхин опередил меня: «Сюда!» Я успел заметить над дверью вывеску какого-то бюро путешествий. На вывеске подпрыгивал Чиба.
Пантюхин дернул дверь, и она отлетела с легкостью почтовой открытки. Мы ворвались в тесную контору с плакатами туристических агентств. Там было трое. Рослая девица со старомодными косами до пояса трамбовала и затягивала на полу красный альпинистский рюкзак. У пластикового стола, сбоку, сидел полный толстогубый парень с чернокурчавой башкой, а между столом и фанерной перегородкой стоял другой — высокий, спортивный, лицом и фигурой похожий на испанского тореро. У обоих были напряженные физиономии и позы, ибо чахлая дверь в перегородке гудела и прогибалась от чьих-то частых ударов.
— Где мальчик?! — гаркнул Пантюхин.
Курчавый толстяк начал медленно вставать. Голос у него оказался неожиданно тонкий и жалобный:
— Вам, Пантюхин, прежде, чем врываться и орать, следовало бы…
Пантюхин ударом справа послал парня в угол. Тот рухнул на пол, как выпавший из вертолета мешок с картофелем. Но при этом Пантюхин неосторожно повернулся открытым боком ко второму. «Тореро» стоял в защитной позе «ветряк»: лицо прикрыто скрещенными руками, правое колено вскинуто к подбородку. В следующий миг нога распрямится и врежет капитану под ребра…
Я в жизни дрался очень редко, а последние тридцать лет не дрался совсем. Но сейчас внес лепту в дело освобождения моего проводника: поддавшись вдохновению, врезал парню по ноге, на которой он стоял, — башмаком под колено. «Тореро» грянулся на пол. Девица завизжала и замахнулась на меня рюкзаком. Но тот оказался тяжелым и перевалил ее назад.
Пантюхин отскочил к входной двери и, пружиня на полусогнутых ногах, выхватил из-за пазухи блестящую машинку. Из нее выскочил черный стержень.
— Всем на месте! Руки!.. В пыль разнесу!
Я не знал, что у него за штучка, но парни, видимо, знали. Вздернули руки и замерли на полу в неудобных позах.
— Где мальчик?! — рявкнул капитан.
Вопрос был излишним, потому что сквозь грохот, сотрясавший дверь в перегородке, неслись яростные вопли: «Открывайте, паразиты! Не имеете права! Все равно убегу!..»
Пантюхин глянул на ревущую девицу, шевельнул машинкой.
— Открыть!
Но дверь в этот миг сорвалась со щеколды и петель и грянулась плашмя. А на дверь — пузом, руки-ноги в стороны — приземлился мой ненаглядный лоцман Александр Крюк.
Он стремительно сел, яростно обвел всех мокрыми глазами, взвился ракетой, кинулся к Пантюхину, вцепился в машинку.
— Владимир Евгеньевич, не надо! Это не бандиты! То есть бандиты, но не надо… Они не виноваты…
— Сам ты бандит, — сказал толстяк. Он опустил руки и держался за поясницу. — И вы, Пантюхин… С цепи сорвались?
— И вы… гражданин Решилов, — сказал «тореро». Он встал, держась за колено, и смотрел на меня через плечо. — Интеллигентный человек вроде бы… Я ваши книжки еще в первом классе читал. Про трюмных гномов с «Геродота»…
— Весьма польщен, — отозвался я нервно. — Однако подожду приносить извинения, пока не выясним ситуацию…
— Кто вы такие? — полицейским голосом спросил Пантюхин.
Сашка быстро сказал:
— Это наши, из «Пилигрима»… — И засопел.
— Я… диспетчер группы проводников, — постанывая, сообщил толстый. — Меня зовут Клим Збаров. — Он кривясь опять сел к столу. — И если бы я знал, что из-за этого гамадрила…
— Сам такой, — мрачно сказал Сашка.
— Молчи, Крючок! — взвизгнула девица. — Дать бы как следует по шее… Заварил кашу да еще и… — Она всхлипнула и сердито вытерла глаза подолом широкого зеленого свитера. Интересно, что Сашка не возмутился «Крючком», не огрызнулся. Засопел сильнее и стал рассматривать ссаженный локоть.
— Что за кашу заварил мой проводник? — осведомился я со сдержанным негодованием. — И может ли какая-то «каша» служить причиной для похищения ребенка из гостиничного номера?
— Кирилл, объясни ты им… — плаксиво сказала девица.
Но похожий на испанца Кирилл (он все еще держался за ногу) язвительно предложил:
— Пусть «ребенок» расскажет сам. Тем, кто его героически спасал… Ну, давай, Сашенька, поделись планами, которые мы так бессовестно сорвали…
— Что все-таки случилось? — хмуро поинтересовался Пантюхин. И спрятал машинку под штурманку.
— А то… — с расстановкой начал диспетчер Клим Збаров, — что это сокровище… вы посмотрите, как он занят своим локтем… Это сокровище намылилось удрать в рейс на вашем «Даблстаре», капитан Пантюхин!
У капитана Пантюхина по-мальчишески приоткрылся рот. Сашка брызнул на диспетчера Збарова гневным взглядом и опять занялся локтем. Попытался даже лизнуть его, что, разумеется, было немыслимо.
Я обалдело переваривал информацию.
Кирилл наконец отпустил ногу и выпрямился. Сказал с улыбочкой под черными усами:
— Представляете ситуацию? Где-нибудь на энном отрезке темпорального вектора открывается дверь в отсек и… «здравствуйте, я ваша тетя».
— «Я ваш племянник»… — сорвалось у меня. Сашка глянул мне в лицо. Удивленно и беззащитно. И… ох, нехорошо мне стало. И, уже заступаясь за Сашку, я заметил сварливо: — Но теперь-то, когда катамаран улетел, можно освободить пленника…
Сашку как током тряхнуло. Вскинул глаза на Пантюхина:
— Улетел?!
— Да, — сказал Пантюхин. Он глядел в сторону.
— А вы?!
— А я остался, как видишь.
— Почему?!
— Потому… Так надо.
Я почувствовал, что сейчас в Сашке порвется какая-то нервная жилка. И сказал, чтобы сбить напряжение:
— Даже смешно, товарищи. Как в плохом фантастическом романе сороковых годов. Тогда часто писали про зайцев школьников на звездолетах… А как по правде мальчишка заберется в закрытый корабль? Там что, нет сигнальной системы?
Все, даже Сашка, посмотрели на меня, будто на младенца. Клим Збаров проговорил со стонущей интонацией:
— Он же не просто лоцман! Он четырехмерник всей душой, от Бога! Что ему стоит проникнуть в любую замкнутую емкость…
Пантюхин вдруг взял Сашку за плечо. И совсем другим голосом, не тем, что орал и командовал, объяснил:
— Он здорово нам помог. Посоветовал сбросить каменную корку с помощью вибрации. А то ведь мы таскали эту оболочку еще со времен посадки в Каменном Лесу, на Марсе… Но никто не думал, что мальчик Сашка метит в экипаж…
Сашка стоял с опущенной головой. Со щеки сорвалась капля-искорка. Все молчали и не глядели друг на друга.
Пантюхин сказал неловко:
— Если бы просто темпоральный скачок по вектору, тогда не жалко. Туда-обратно, дело нехитрое. Но это же невозвратный рейс… Видишь, даже меня оставили…
Сашка вскинул лицо, не стесняясь мокрых глаз.
— Как невозвратный?
— А вот так… Кончена программа. И вообще… Ты даже не представляешь, что было бы. Сесть корабль уже не может, только сбросит автомат…
— Вот и сбросили бы нашу радость с автоматом, — заметила девица. Она уже не всхлипывала.
— Автомат сядет в пустыне…
— Значит, вовремя украли голубчика, — вздохнул я. — Но, если он умеет свободно проникать в замкнутые объемы, то и обратно должен уметь. Почему же не вырвался от вас?
— Потому что мы тоже не лыком шиты, — буркнул Збаров.
А Кирилл сказал с оттенком гордости:
— Ухватили мы его и правда в последний момент… Визжал и царапался, как стая камышовых котов… Мы, собственно, не собирались его увозить, хотели только предупредить вас. Но он оказался в комнате один. И в драку…
— Мы сегодня же сообщили бы вам, — добавил Збаров.
— А как вы узнали, что он… это самое…
— Служба такая, — насупленно отозвался Збаров. — Всё должны знать о проводниках. Кто где ходит, кто как работает, кто задумал податься в дезертиры…
— Ты не обзывайся! — взвился Сашка. — Кто дезертир?
— А кто бы это на самом деле? — Збаров возвел глаза к потолку. — Может, я?
— А я, что ли?! Я Игорю Петровичу все показал, что надо! Даже перевыполнил программу!
— А по срокам? Что в контракте сказано?
— При чем тут сроки! Если программа выполнена!.. Игорь Петрович, скажите им, сколько мы…
Я прислонился к косяку и грустно сказал:
— У меня нет претензий к проводнику. У меня только вопрос… к мальчику Сашке, с которым мы… ну, не то чтобы подружились, но все-таки. Вот улетел бы этот Сашка, а я что? Бегай, ищи, кричи-надрывайся: где ты, куда девался?
— Ну-у, Игорь Петрович! — Клим Збаров даже привстал со стула. — Это вы зря! В этом плане наш Сашенька человек обязательный. Собирался и маме письмо отправить, и вас не забыл. Вот, полюбуйтесь. Как говорится, изъято при задержании… — Он вытащил из кармана куртки помятые конверты.
— Дай сюда, — набыченно сказал Сашка. — Чужие письма хватать — это свинство.
— А тут не чужое… — Збаров поднялся. — Это Игорю Петровичу адресовано, пусть он и полюбопытствует…
— Не смей. Дай сюда!
— А зачем писал, если не хочешь, чтобы…
— Дай сюда! — сказал Сашка с таким звоном, что диспетчер Збаров малость усох и сунул конверты ему в руку. Сашка скомкал письма в шарик, рывком затолкал его в карман на шортиках, отчего они сильно съехали, и он яростно поддернул их.
Збаров потоптался перед нами и вдруг сказал официальным голосом:
— Игорь Петрович, объединение «Пилигрим» приносит вам извинения за инцидент с проводником Крюком. Вы вправе расторгнуть контракт, деньги будут возвращены без вычетов.
Сашка опять уронил голову. Я смотрел на его пушистую макушку, и делалось мне все горше и горше.
— Нет, зачем же расторгать. Мы и правда выполнили программу… Верно, Сашка?
Он шевельнул плечами, затеребил, задергал на кромке штанов оставшуюся пуговку.
«А, собственно говоря, что я от него хочу? От ребенка… Дружеской преданности? Но кто я для него?»
Девица подняла с пола рюкзак и бухнула его на табурет. Остальные вздрогнули, Збаров посмотрел на часы.
— Через час нам надо уезжать…
Сашка глянул исподлобья, и в негромком вопросе его проскользнула капелька ехидства:
— Что так быстро?
Ответил Кирилл. И не Сашке, а мне:
— Хорошо четырехмерникам, которых Господь наградил талантом от рождения. Шастают где хотят, без всякой науки. А мы — расчетники. Прежде, чем сунуться в сопредельное пространство, считаем и формулы выводим до помутнения в голове. Ловим моменты для перехода… И если сейчас не уйдем, застрянем здесь неизвестно насколько…
— А у нас дел других полно, не только всяких Крючков ловить, — обиженным баском добавила девица.
Сашка презрительно промолчал. Збаров сказал:
— Этого доброго молодца, Игорь Петрович, мы, естественно, заберем с собой. А вам дадим направление к частному проводнику, он здешний. Серьезный, взрослый парень, без фокусов, как…
— А можете уйти вместе с нами, — предложил Кирилл.
Я молчал. Потерянно и сердито. Куда уходить, зачем? Я ничего не нашел здесь, ничего не понял и не решил… А что я хотел понять и решить?
— …Ну, или… — неловко проговорил Збаров.
— Что?
— Есть, конечно, и такой вариант… Контракт еще не завершен. В принципе вы имеете право оставить прежнего проводника… Хотя после того, что случилось…
— Пусть решает сам, — сказал я.
Сашка не поднял головы. Все молчали. В этом молчании Сашка боком сделал два шаркающих полушажка. Ко мне. Плечом коснулся моего локтя. Нерешительно взял меня за обшлаг. Тепло прошло по мне от головы до пяток. Но я сказал сухо:
— Пошли в гостиницу. Спать пора.
— Только пускай Крючок поклянется, что больше… — начала девица и вдруг заверещала, прижав к подбородку растрепанные косы. На кроссовке у Сашки сидела белая крыса с черным, как у морского кота, хвостом-жалом.
— Чибу не узнала, что ли? — сказал девице Кирилл…
Этот случай разрядил обстановку, все, кроме Сашки, посмеялись. Правда, как-то нервно. Пантюхин сказал:
— Я отвезу вас до гостиницы. Пошли, лоцман. — Взял Сашку за плечо, мягко двинулся к двери. Тот послушался.
— Игорь Петрович, задержитесь на минутку, пожалуйста, — попросил Кирилл. Он был сейчас похож не на матадора, а на смущенного студента. Я остался.
— Игорь Петрович, вы за ним поглядывайте, ладно? — тихо сказал Кирилл. — Раз уж так получилось… А то у него общий алгоритм паршивый…
— То есть?
— Ну, существует такое понятие — алгоритм пути, — хмурясь, вмешался Збаров. — Или алгоритм события… Можно сосчитать с большой долей вероятности… Мы стараемся рассчитывать, когда отправляем проводника. А на Сашку как ни посчитаешь, обязательно выскакивает возможность чего-то… такого. Иногда вообще… прямо трагический потенциал… В этот раз, когда направляли, все вроде было нормально. А сегодня утром пересчитали на всякий случай (душа-то неспокойна), и — мамочки мои — сплошные минусы на выходе! Белые на черном…
Неуютно мне стало, зябко…
— Но зачем же вы тогда…
Кирилл перебил меня:
— Да сейчас-то уже все в порядке. Этот вариант мы нейтрализовали. Правда, скандальным путем, но…
— Я не про этот вариант, а вообще. Зачем вы его посылаете, если… этот алгоритм ваш такой.
— Это не наш, это его алгоритм, — неохотно сказал Кирилл. — А посылаем… потому что это лучше, чем если бы он сам… Разве удержишь? Есть птички, которые в клетке не живут.
Девица шумно шмыгнула носом и объяснила:
— Это все равно, что стараться запретить поэту стихи сочинять. Как он это сможет, если он даже думает стихами?
Я вспомнил, как Сашка дирижировал пространствами… А потом почему-то, как нес его через каменную осыпь к месяцу. И ощутил в нагрудном кармане теплый камешек.
Кирилл, морщась, переступил с ноги на ногу. Я сказал:
— Мне очень жаль, что я так неловко… лягнул вас.
— Ничего, — буркнул он. — Будем считать, что это вроде автографа.
В машине мы молчали. Пантюхин высадил нас у гостиницы и коротко попрощался, сказав, что завтра утром уезжает. Взлохматил Сашке волосы и укатил.
В комнате Сашка увидел очки. Спросил нерешительно:
— Это что?
— Подарок тебе. От «Даблстара»…
Непонятно, обрадовался ли он. Примерил очки, снял, помахал ими. Скинул кроссовки, с ногами забрался на кровать. Тихонько сел, привалился к стене. Натянул очки на поднятые к подбородку коленки, пощелкал резиной…
Я копался в «сидоре», отыскивая чистую рубаху.
Молчание давило нас обоих.
Наконец Сашка сказал, будто издалека:
— Игорь Петрович, простите меня, пожалуйста…
Я понимал, что веду себя дурацки, и все же ответил надуто:
— Ну, ты же знал, на что идешь, когда хотел удрать. Чего теперь извиняться?
— А вы… очень обиделись?
— А ты как думаешь? Радоваться мне, что ли?
Кажется, Сашка чуть-чуть ощетинился.
— А тогда… зачем согласились, чтобы я опять с вами?
«А ты почему захотел, чтобы опять вместе?» — чуть не спросил я. Но вместо этого получилось:
— А затем, что показалось… что возвращаться с «пилигримами» тебе совсем уж тошно. И еще…
Он стыдливо стрельнул глазами.
— Что?
— Я не привык бросать тех, кто со мной в Дороге…
Эх, зачем я его так? Будто наотмашь… Идиот старый!
Сашка сжался. Потом спросил глухо:
— Что же мне теперь? Головой о стенку стукаться?
Чтобы как-то все смягчить, я проворчал добродушно:
— Если голова дурная, расплачиваются другим местом…
Сашка не смягчился. Спросил пренебрежительно:
— А для вас было бы удовольствием отлупить меня, да?
«Дурень, — чуть не сказал я. — Даже своих детей я сроду пальцем не трогал…» — Но опять меня защекотал этакий педагогический зуд.
— Дело не в удовольствии, просто для назидания следовало бы тебе всыпать горячих… Кстати, имею право! Ты сам ко мне в племянники записался. Так что я мог бы взгреть тебя, как родственник.
Сашка опять сильно щелкнул резинкой очков. И сообщил:
— Один пробовал. В прошлом году… Месяц с прокушенным пальцем в больницу ходил.
— И кто же этот неудачливый воспитатель?
— П-папочка, — с непередаваемой интонацией сказал Сашка.
Тут мне совсем стало тошно. И чтобы это скрыть, я постарался проговорить со сдержанным упреком:
— Весьма сочувствую твоим семейным неприятностям… Но, в конце концов, не я в них виноват. И не я толкал тебя на… сегодняшнее приключение. Так что зря ты на меня дуешься.
— Это вы… дуетесь.
— Но у меня-то есть основания!
— А у меня… А мне теперь что? — И вдруг он предложил, хихикнув: — Ну, давайте в угол стану. Коленями на горох.
— Где ты горох-то возьмешь?
— Ну… тогда просто так. Меня маленького мама носом в угол ставила…
— Видимо, недостаточно…
— Ага, — отозвался он с намеком на прежнюю дурашливость. — Хотите, стану? — И спустил ноги с кровати. Это была уже наполовину игра.
— По-моему, ты сам хочешь. Наверно, для очищения души от греховной тяжести.
— Встаю, — решительно вздохнул Сашка. И шагнул в угол между окном и креслом. Встал ко мне спиной. В нарочито покаянной позе: пятки раздвинул, колени свел, голова ниже плеч. И начал легонько поддавать ногой очки, которые держал за резинку в сложенных за спиной руках.
Я закрыл «сидор». Сказал Сашкиной спине:
— Какой смирный, послушный ребенок. Всегда бы такой…
Он поддал очки сильнее и пробубнил не обернувшись:
— Между прочим, это тоже унизительная процедура. Торчать вот так…
Я изобразил сдержанное злорадство:
— Естественно. Всякое наказание унизительно. Ибо оно — наказание, а не праздник.
— Значит, вы меня наказали? — обрадовался Сашка.
— Здрасьте! По-моему, ты сам себя наказал.
Он поглядел через плечо:
— И долго мне так стоять?
— Наверно, пока дурь из головы не улетучится.
— Тогда всю ночь, — печально сказал Сашка.
— Ночь не ночь, а пока я не вернусь, стой.
— А вы куда? — испугался он.
— Это детям до шестнадцати знать не полагается.
По правде говоря, я хотел пройтись по улице, а потом заглянуть в бар и пропустить рюмку коньяка. Нужно было очухаться от всего, что случилось, и заодно решительной мерой снять давление, а то в голове начинался гипертонический гудеж.
…Так я и сделал. Потолкался среди все еще шумной, хотя и поредевшей карнавальной толпы. Все обсуждали взлет «Даблстара». Одни уверяли, что это пришельцы, другие — что подготовленный организаторами праздника аттракцион. Третьи с ними спорили, что никто ради аттракциона не разрешил бы разрушать памятник природы и древности.
Я спохватился, что ни о чем не расспросил Пантюхина. Как могло оказаться, что корабль стоял на площади несколько веков? Неужели «Даблстар» когда-то ушел по вектору времени назад и приземлился в прошлом? И значит, у них в корабле совсем иной темп времени? Ведь Пантюхин вовсе не библейский старец, а кроме того, там есть даже и мальчишка. Откуда он вообще, этот «Даблстар»? Что ищет, в каких пространствах?
От размышлений голова загудела сильнее, но порция в баре оказала благотворное воздействие. И я с удовольствием вспомнил, что за три дня путешествия в этих краях мои прежние хвори не потревожили меня. Что ни говори, а благодаря Сашке.
Я взглянул на циферблат. Прошло уже около часа, как Сашка отбывал свой добровольный арест. Впрочем, я не думал, что он и вправду торчит в углу. Наверняка завалился на кровать и читает «Плутонию» или развлекается с Чибой. И, поднявшись на второй этаж, я в коридоре нарочно затопал погромче, чтобы Сашка успел принять в углу у кресла прежнюю смиренную позу и продолжить игру.
Все-таки он меня надул. Самым бессовестным образом. Когда я вернулся, его и след простыл. Снова было раскрыто окно. Теплый воздух шевелил на столе самолетик из газеты, который Сашка, видимо, смастерил без меня… Я со страхом, с нарастающим опять чувством беды обвел глазами комнату. Чибы тоже не было. И… не было нигде пилотских очков.
Жуткая догадка толкнула меня к двери. Я прогремел вниз по лестнице, кинулся через улицу, толкая людей в пестрых костюмах и масках. Надо мной смеялись, палили вслед из хлопушек. А я, задыхаясь, торопился к площади. С ужасом, с горькой жалостью к обреченному Сашке!
Конечно… Конечно, он так решил… Почему я сразу не догадался? Ведь можно было понять: раз не удалось удрать на «Даблстаре», он попробует взлететь на самолете. Назло судьбе! Чтобы доказать себе и всем, что каменного неба нет!..
Как спасти? Догнать, вцепиться в хвост самолета!..
Нет, не успел я… Когда пробился на площадь, красно-желтый самолет уже дрожал и дергался в сбивчивом ритме двигателя. Треск мотора — как у десятка гоночных мотоциклов — заглушал голоса толпы. Пропеллер превратился в прозрачный искрящийся круг, и за этим кругом, за лобовым стеклом, за выпуклыми очками я увидел прищуренные Сашкины глаза.
— Сашка, не надо!
Конечно, он на меня не взглянул. Не услышал за треском настоящего мотора. Да и в полной тишине он никого сейчас не услышал бы. Он весь был в напряжении старта и прицельно смотрел вперед… Треск перешел в ровный вой, с капота ударил белый прожектор, луч рассек надвое толпу.
— Сашка, не смей… — сказал я уже плачущим шепотом.
Самолет шевельнул подкрылками, дернулся и побежал через площадь, подпрыгивая резиновыми бубликами колес на булыжниках. Скорее, скорее… Он пронесся совсем рядом, крыло мелькнуло в метре от моего лица, обдало ветром.
На середине площади самолет взлетел. Толпа замерла, потом разом ахнула: казалось, летучая машина врежется на малой высоте в крышу городского управления, рядом с башней. Но перед самим зданием самолет взмыл, лег на крыло, сделал вокруг башни «бочку» и пошел над площадью по кругу. Толпа будто взорвалась, все орали, плясали, швыряли над собой маскарадные колпаки и шляпы. Три прожектора поймали самолет своими лучами, и он засверкал красным лаком и стеклами. Я видел, как светло-желтым огоньком вспыхивают Сашкины волосы…
Все ликовали, думали, что этот полет — еще один сюрприз праздника. И только я закостенел в обморочном предчувствии.
Самолет в сотне метров над крышами несколько раз облетел площадь, потом вдруг вошел в крутое пике. Ниже, ниже… Опять все замерли, и в этой тишине кто-то пронзительно завопил. Я хотел закрыть глаза и не смог…
Над самыми головами машина выровнялась. Сперва летела горизонтально, затем снова свечкой пошла вверх. Выше, выше!.. Прожекторы едва успевали за ней. Но вот они запутались в густых волокнах облаков, а самолет мелькнул красной каплей и ушел в этот взвихрившийся туман.
Прожектора качнули лучами и погасли…
Несколько секунд ничего не было. Ни движения людей, ни звука мотора, ни голосов. И я вдруг испытал великое облегчение. Значит, Сашка пробился! Так же, как звездный катамаран! А почему я, дурак, решил, что он не пробьется?
Но в этот миг площадь тряхнуло глухим каменным ударом. И вверху разошелся ярко-желтый свет.
Среди разорванных облаков горела теперь громадная звезда. Нет, не звезда. Пробоина в каменном своде — неровная, с разбежавшимися трещинами-лучами. В нее пыльным светлым столбом вошел и упал на толпу тяжелый солнечный свет.
Наверно, в другое время это могло показаться красивым. Но в ту минуту… С нарастающим свистом летели вниз и грохались на площадь громадные камни (не знаю, зацепило ли кого-нибудь). Затем, кувыркаясь, упало на булыжники исковерканное хвостовое оперение. Рядом с ним ударилось резиновое колесо. Подпрыгнуло выше голов и поскакало по булыжникам…
Растворяясь в безнадежности и ужасе этого бреда, я ждал, когда упадет и весь самолет. И… Но время тянулось, тянулось, и было непостижимо, как можно вынести такую муку. И наконец лопнувшей струной ударила догадка: самолет не упадет
…Почти не помню своего пути из-под Горы. И главное, не помню, сколько прошло часов. Кажется, я мчался куда-то, стоя на крыле пыльного дребезжащего «газика» с парусиновым верхом. Потом карабкался по обрывам — по тем, которые не смог преодолеть в детстве. Наверно, очень долго карабкался. Но времени просто не существовало. И не существовало усталости, боли в сорванных ногтях и сухом растрескавшемся горле…
Потом я долго шел по горячей от солнца равнине. Сквозь щебенку росли кустики сизой полыни. Я шел, шел… И знал, что в конце концов увижу в земле черную дыру с трещинами, а на краю — обломки самолета. И… его…
Не было дыры, только горячая каменно-клочковатая плоская земля. Но когда горизонт стал дымчато-оранжевым, а среди кустиков струйками зазмеился песок странного апельсинового цвета, я увидел самолет. Его остатки. Неожиданно и совсем рядом. Груда деревянных шпангоутов, дюралевых трубок и рваные полотнища алой и желтой перкали.
Я заставил себя подойти.
Сашка лежал под обломком крыла. Видны были раскинутые коричневые ноги. Почему-то не в кроссовках, а в нелепых старомодных ботинках с пуговками. По крылу бегал птичий скелетик. Маленький, гладко-желтый, вроде того, что я не раз видел в витрине магазина «Учебные пособия». Скелетик наклонил головку, глянул на меня пустой глазницей и отчетливо сказал:
— Непр-равда. Это Анд-р-рис…
— Пошел… — отозвался я. Без удивления, уже без страха, только с ощущением невыносимой жалости и горя. Взялся за крыло, отвалил его.
Сашка лежал ничком, в метре от головы валялись расколотые очки. Льняная рубашка на спине была в бурых пятнах, волосы тоже в засохшей крови. Правую руку он поджал под себя, левую откинул в сторону… Мне вдруг показалось, что пальцы шевельнулись, будто хотели сжать кремневый осколок. Я быстро нагнулся, схватил Сашку за тонкое запястье с белой полоской от сорванных часов. Потянул осторожно. «Сашка…» Рука легко отделилась от тела. Из места обрыва тянулись какие-то белые ленточки, похожие на резиновую лапшу…
— Это алгор-р-ритм! — крикнул из-под крыла скелетик.
Опрокидываясь во тьму, я успел сжать остатки сознания, спрессовать их в мольбе: «Не надо! Пусть это будет сон!»
И сделалось, что это сон.
Я выходил из сна с колотящимся, как у перепуганного пацаненка, сердцем, со счастливым ощущением, как отступает, превращается в ничто недавний ужас. И вспоминал, что по правде все было не так. Что, вернувшись, я застал Сашку в углу и он в ответ на мое глуповато-бодрое «Как дела?» независимо шевельнул спиной: «Видите, стою. Из принципа…»
— Хватит уж дурака-то валять, — проворчал я. — Вот, я тебе яблоко принес. И бутерброд с ветчиной. Бери, лопай…
Он подошел, взял яблоко. Бормотнул что-то вроде «спасибо». Скинул кроссовки, забрался на кровать, погладил Чибу-котенка, который дрыхнул на подушке. Воткнул в яблоко зубы.
— Может, уж хватит коситься друг на друга? — сказал я.
— Ага… — Он заулыбался и часто зажевал.
— И наверно, спать уже пора. Вон как нагулялись за день.
— Ага…
…И сейчас он, конечно, посапывает, свернувшись под простыней. Я скосил глаза на Сашкину кровать.
Не было Сашки! Только смятая простыня. Я стремительно сел. Дверь в прихожую была открыта, а другая дверь, в туалет, светилась яркой щелью. А, вот оно что…
Какие-то странные горловые звуки донеслись из-за двери — то ли кашель, то ли всхлипы. Я шагнул в прихожую, нажал выключатель. Сашка появился из-за двери — всклокоченный, с измученными глазами в темных впадинах, с мокрым подбородком.
— Игорь Петрович… Меня почему-то очень тошнит… — И стал сползать спиной по косяку.
Я схватил его. Он был как налитая кипятком грелка.
Дальше опять был страх. Словно продолжение сна. Горячий и беспомощный Сашка обвис у меня на руках. Тяжелый такой, будто неживой. Я принес его на кровать. Зачем-то суетливо укутал простыней до подбородка.
— Да что же это… У тебя жар наверняка под сорок!
А он вдруг перевалился на бок, свесил с кровати голову, его опять затошнило, затрясло. Я подхватил его за плечи, чтобы хоть как-то помочь. Чтобы не вздрагивал так, не стонал. А он то мучился от судорог, то страшно обвисал. Потом выдавил:
— Все…
Я снова уложил его на спину.
— Что же с тобой? Отравился чем-то? Я сейчас в «Скорую» позвоню, внизу телефон…
— Не… — Он слабо дернулся. — Не надо… Это не отрава… Это от жара тошнит. У меня так… бывает…
— Все равно! Врач нужен!
Ох как не хотел я врачей! Но что было делать?
— Не… Это пройдет… скоро. Не бойтесь…
Но я боялся. Боялся за него, боялся своей беспомощности. Боялся жуткой предсказанности того, что случилось. «Это алгор-р-ритм!»
— Полотенце на голову… мокрое… Мама так всегда…
Я метнулся в туалет, намочил два полотенца. Одним обтер Сашке лицо, другое положил на лоб. Сашка благодарно притих.
Лампу я не включал, но света из прихожей было достаточно. Я видел Сашкино лицо под мокрой чалмой, оно казалось маленьким, острым и незнакомым. Да, надо идти к телефону, звонить по «ноль три». Но я оттягивал эту минуту, будто надеялся на что-то. Может, на то, что это опять сон? Нет, все теперь по правде. Я нагнулся, стал затирать полотенцем пол. Сашка зашевелился, выдавил жалобный шепот:
— Игорь Петрович, простите, пожалуйста… Что я так…
Меня аж перекрутило от жалости.
— Лежи ты, лежи спокойно. Не надо разговаривать…
— А врачей нельзя… вызывать. Они… решат, что заразное что-нибудь. И в больницу…
— В любом случае я тебя не оставлю.
— А вас не спросят… Меня в карантин, а вас… тоже… для проверки…
Черт возьми, а ведь и правда может так случиться! Но я сказал со всей решительностью:
— Вдруг ты в самом деле подцепил что-то такое, опасное.
— Да нет же-е… — выдохнул он со стоном. — Это лихорадка. От пере… грузок. Много было барьеров… в пространстве…
— Но ведь я тоже их проходил. И ничего…
— Вы большой… Не надо «Скорую»…
Я прополоскал в ванне грязное полотенце, вымыл руки. Вернулся к Сашке. Компресс уже нагрелся, как от чайника. Я перевернул его и прямо-таки обжегся о лоб… Может, разбудить хозяйку, попросить лекарство от жара? Она, конечно, мегера, но должна же понять. Ведь ребенку плохо!.. Или выскочить на улицу, спросить, где тут дежурная аптека?.. Батюшки, голова дырявая! У меня в портфеле аптечка, в ней аспирин!
Я вытряхнул все из «сидора», нашел коробочку, выхватил облатку с аспирином. Принес полстакана воды.
— Сашка, надо проглотить. Обязательно. Жар ослабнет, уснешь. А утром поглядим.
— Ага… Давайте…
Я помог ему сесть, придерживая за спину. Она просто полыхала, колючие позвонки жгли сквозь майку ладонь, будто угольки. Сашка проглотил таблетку и воду, помычал, откинулся. Но через минуту снова свесился с кровати и его опять стошнило. Водой и белыми зернышками лекарства.
— Нет, голубчик, так не пойдет. Надо, чтобы аспирин растворился внутри.
— Я же не нарочно…
— Я растолку таблетку в порошок. Выпьешь и крепись.
Он выпил и крепился. На груди от частых толчков сердца вздрагивала простыня. Я подтащил кресло, сел рядом. Взял Сашку за кисть руки — тонкую, как птичья лапка. Вспомнил сон, вздрогнул, но пальцы не разжал.
— Чибу… дайте мне, пожалуйста.
Ох, малыш ты, малыш…
Чибу я нашел на подоконнике — опять в виде тряпичного клоуна, будто неживого. Сашка положил его под бок. Улыбнулся чуть-чуть. Я сменил ему компресс, опять сел у кровати. Сашка вроде бы задремал… Надолго ли? И что будет дальше?
Когда болели Лариска и Денис, их лечила Тереза. А мне оставалось только бояться за них и быть на подхвате — бегать в аптеку, делать грелки, вызывать докторшу Веру Игнатьевну… И всегда была уверенность, что умелые решительные женщины справятся с любой ребячьей хворью… А сейчас я один на один с безжалостной Сашкиной болезнью. Как на необитаемом острове.
Я опять взял Сашкину руку. То ли мои пальцы уже притерпелись, то ли в самом деле жар, кажется, сделался поменьше. Я откинулся в кресле. Тяжелая, липкая, как смола, дремота обволокла меня. Но потом сделалось легче, и оказалось, что я — маленький, десятилетний — иду вверх по деревянной лестнице в разрушенном приморском храме.
Но шел я без привычной детской радости, без ожидания встречи с морем. Горько мне было.
Оказавшись на каменной площадке, я не взглянул на картину. Потому что это был бы взгляд с упреком. А какое право я имел упрекать тех, кого впереди ждало столько мук?
Но все же я сказал тихо и насупленно:
— Если бы что-то со мной случилось, то ладно, так мне и надо. А Сашка-то при чем? Получается, что он из-за меня…
Потом я осторожно поднял глаза на нижний край картины. Над лакированной планкой рамы увидел зеленый край платья и босые мальчишечьи ноги. И только теперь заметил, что большой палец на левой ноге, видимо, разбит — замотан серой тряпицей, из-под которой торчит зеленый листик. Наверно, подорожник — извечное мальчишечье лекарство… Тогда я прошептал:
— Ты ведь тоже мальчик. Помоги ему, а?.. Я понимаю, что невозможно помочь каждому на Земле, когда так перемешано добро и зло… Но Сашке помоги, постарайся, ладно? Потому что… — Я не знал, какие найти убедительные слова. — Ну… потому, что он проводник. Он водит других, а сам беззащитен на Дороге…
Я мигнул, вытер под носом рукавом ковбойки. Внизу, у края рамы, висел синий стеклянный пузырек с еле заметным клочком пламени. Я сел перед ним на корточки.
— Ты же сам отпустил меня на Дорогу…
Огонек шевельнулся. Я нерешительно придвинул к нему ладони. И опять он согрел их сквозь стекло пушистым теплом. Совсем не таким, как колючий жар Сашкиной болезни.
С этим ощущением я проснулся. За переплетами венецианского окна светил желтый рассвет Подгорья.
Сашка лежал на боку, носом к стене. Волосы его склеились в сосульки. Влажная простыня была откинута. Майка пропотела насквозь. Я тронул мокрое Сашкино плечо — оно было теплое, но без большого жара. Он проснулся, повернул голову, улыбнулся слабо и виновато.
— Ну, кажется, наши дела получше, — сказал я. — Давай-ка маечку снимем, а то простудишься в сырой… — Помог ему сесть, стянул майку через голову и жидкие, как плети, руки. Опять поразился щемящей разнице между загорелой кожей шеи и беспомощной белизной спины с лопатками-крылышками. Ощущение Сашкиной ребячьей беззащитности резануло меня новым страхом.
А он вдруг оперся локтями о подушку, пробормотал:
— Ох, простите, мне надо… — Спустил с кровати ноги.
Я помог ему дойти до туалета, подождал, привел назад. Откинул на своей кровати одеяло.
— Давай-ка сюда… — Уложил его на сухие простыни.
— А вы? Где будете спать?
— В кресле выспался.
— Намучились вы со мной…
— Помалкивай… Ну-ка укройся, а то дрожишь.
— А где Чиба?
Чиба — в виде котенка — вышел из-под кровати, муркнул: «Доброе утро». Прыгнул на одеяло. Свернулся клубком.
Я придвинул кресло, сел.
— Спи. Рано еще. Тебе сейчас полезно больше спать.
— Ага… — Сашка послушно прикрыл глаза. Но через минуту опять вскинул ресницы. Глянул на меня, на потолок.
— У тебя что-нибудь болит?
— Не-а… Только весь такой… будто через выжималку в стиральной машине пропустили.
— Бедняга ты… Отчего на тебя такая напасть?
Он пробубнил — и виновато, и насмешливо:
— За то, наверно, что от вас… удрать хотел.
— Ты что же? Веришь в Провидение?
— В привидения? — удивился он.
— Да нет… В судьбу, в законы высшей справедливости и так далее…
Сашка погладил Чибу, вздохнул, глядя в потолок:
— Мама верит… Она говорит, что, если что-нибудь натворил, расплачиваться все равно придется. Поэтому и не наказывает. Говорит, что жизнь сама спросит…
— И сбывается?
— Часто…
— Мудрая у тебя мама…
Он скосил на меня глаза, сказал нерешительно:
— А у вас… разве не такая?
— У меня, Сашка… маме было бы сейчас уже за девяносто. Я был поздний ребенок…
— Ну, все равно. По-моему, она похожа на мою… была…
— Почему ты решил?
— Ну… когда вы по хронофону говорили, помните? У нее голос похожий… как у моей мамы.
— Может быть.
Я вспомнил историю с сундуком и телефонным аппаратом, и показалось, что случилось это давным-давно… Как хорошо было бы оказаться сейчас на Пустырной улице (такой привычной, просто родной) под решительной опекой Генриетты Глебовны Барнаво… Но как туда доберешься с беспомощным Сашкой?
А здесь — ни друзей, ни знакомых. Пантюхин? Неизвестно, где его искать. Ребята из «Пилигрима» еще вчера покинули Подгорье… Сашка снова не по-хорошему розовел, и глаза у него блестели. Я потрогал его лоб.
— Ну вот! Опять ты раскалился.
— Да ничего… А почему вы сказали, что были поздний ребенок?
— Потому что так… Сперва старший брат и сестра родились. А я уже много после, через двенадцать лет…
— А я всего один… Тоже поздний. У мамы долго детей не было, а потом… вот…
— «Вот» получился вполне удачный, — деликатно сказал я.
— Не знаю. Маме сравнивать не с кем, раз я один… А вас брат и сестра не обижали маленького?
— Нет… Когда я подрос, они жили уже отдельно, учились в Ленинграде, потом и остались там… А мы с мамой вдвоем… Отец был офицер, после войны в Германии служил, а потом… В общем, развелись они.
— Все похоже, — выдохнул Сашка.
— Что поделаешь…
— Может, и к лучшему. А то с отцами одни скандалы…
Я хотел возразить, что с моим отцом было иначе — ни историй, ни скандалов. Но, во-первых, от этого не легче, а во-вторых… зачем это Сашке?
— Видать, хлебнули вы с мамой, — сочувственно сказал я.
— Было, — согласился он как-то очень бесхитростно. — Главное, что при этом у меня свойства терялись. «Проводниковые»… Я боялся, что навсегда… А вас никто, значит, никогда не обижал… и не трогал?
— Одно время жила с нами младшая мамина сестра, тетя Лика. Да какая там «тетя», студентка. Она возымела привычку хлопать меня линейкой. Но это обычно кончалось так: она линейкой — трах, а я выхвачу — и о колено. Наломали в конце концов столько, что хоть печку растапливай… Только один раз меня хотели взгреть по-настоящему. Попал в ловушку.
— Терпеть не могу ловушки.
— Кто же их любит… Мы с приятелями стреляли из луков, и стрела моя залетела в чужой двор. А в нем — палисадник вокруг грядок, высокий, выше моей головы… Ну, думаю, там надо искать. Перелез и вдруг вижу: ко мне дядька движется, хозяин… Не какой-нибудь там краснорожий кулак, а вполне профессорского вида, в очках, в соломенной шляпе, с бородкой… Я, конечно, обратно к палисаднику. Ухватился, ногами скребу по рейкам, в обе коленки занозы вогнал, а руки слабеют. Как во сне, когда за тобой гонятся, а ты еле движешься… Наконец подтянулся, но тут пальцы сорвались, и я повис… На груди между лямками была перекладинка, она наделась на торчащую рейку — и обратно мне никак, высоко…
— А оторвать нельзя? Перекладинку эту…
— Меня подвели штаны… До того дня я был ими очень доволен: крепчайшие, из замши особой выделки. Мне их отец из Германии прислал. Там, в Тироле, такие кожаные штанишки на лямках носят и мальчишки, и взрослые мужики. Сперва я надевать их стеснялся: какие-то «не советские», с кожаными кисточками, с отворотами. Однако ребята во дворе «трофей» оценили, самый образованный, Женька Ремезов, сказал: «Как у Вильгельма Телля». Понравилось всем и качество материала. Особенно здорово было в них кататься с наклонной крыши большого погреба, по гладкому кровельному железу. Правда, взрослые ворчали, что зад сделался отполированный…
— Так ведь тирольские штаны, они чем больше потертые, тем ценнее. Я читал, — вставил Сашка.
— Женька Ремезов так же говорил. Но тетушка Лика не верила и несколько раз хватала линейку. Однако тирольская замша и здесь мне служила верно…
Сашка хихикнул и спросил нервно:
— А в огороде-то… Вы все-таки убежали?
— Не сразу… В общем, я повис, как кукла в кладовке у Карабаса. Вывернул шею и смотрю в каком-то полуобмороке, как хозяин приближается. А он не спешит, видит, что я как пескарик на крючке. И улыбочка у него… Вырвал он у забора сорняк с крепким стеблем, идет, ощипывает с него листочки, помахивает. И глаза у него, Сашка, какие-то медовые, в них удовольствие, что вот он я перед ним — беспомощный, голоногий, готовенький для расправы… Но тут во мне как пружина сорвалась: заорал, дернулся изо всех отчаянных сил. Рейка отломилась, повисла на мне вместе с ржавым гвоздем. Я плюхнулся в траву, схватил обломок, пустил его в хозяина. Кажется, гвоздем оцарапал ему щеку. И тут же — мимо него, в одну калитку, в другую…
— Не поймал?
— Нет… Потом, правда, разузнал про меня, приходил жаловаться. Мама перепугалась, засадила меня на целый день дома… Но это были пустяки по сравнению с той жутью, когда я висел, а он подходил… Мне и теперь этот случай снится, если жизнь опять ловушки устраивает…
— Я вот тоже теперь… в ловушке, — вздохнул Сашка.
— Ну, что ты говоришь! Ты же не один, со мной!
— Да… — Он посопел виновато, опять опустил ресницы и сказал так, с прикрытыми глазами: — Вы меня не бросили… А я вчера… вас чуть-чуть одного не оставил…
— Да ладно тебе. В конце концов, я же не больной. Взрослый, здоровый дядька.
— Ох уж здоровый…
— Ну, все-таки… Большой, самостоятельный.
— Не такой уж самостоятельный, если с проводником… А проводник-то чуть-чуть не сбежал!
Я сказал осторожно:
— Но ведь теперь-то ты уже не жалеешь, что у тебя ничего не вышло?
Он опять глянул очень блестящими глазами. Щеки розовели все сильнее. От жара или по другой причине?
— В том-то и дело, что жалею… Но если бы это вышло, жалел бы, что вас бросил… — И часто задышал.
— Сашка, что? Опять хуже стало?
— Нет, ничего…
Было уже совсем утро. В коридоре — шаги, голоса.
— Я сейчас вернусь…
Хозяйка была в баре. Я небрежно сказал ей, что мальчик слегка прихворнул: видимо, переутомился вчера. Не найдется ли градусник? Хозяйка градусник принесла и проводила меня настороженным взглядом.
Сашка подержал градусник минуты две и… — батюшки мои! — тридцать девять и две! Это с утра-то!
— Только не надо врача! Я еще таблетку проглочу, посплю, и все пройдет!
И он правда уснул, приняв аспирин.
И Чиба уснул, превратившись в летучую мышь и повиснув на люстре. Я тоже задремал в кресле… И проснулся оттого, что Сашку опять тошнило — водой и крошками аспирина. Я подхватил его за плечи, и снова он обвис у меня на руках, горячий и беспомощный. Потом откинулся на подушку, отдышался, выдавил жалобно:
— Это последний раз… Ничего…
Какое уж там «ничего»… Что же делать-то?
Едва я успел вытереть пол, как постучали в дверь. Появилась хозяйка с подносом. Величавая, как старая фрейлина.
— Вы сказали, что мальчик нездоров. Я решила, что позавтракать вам лучше здесь… — Она опустила поднос с тарелками и кофе на стол, оглянулась на Сашку. — О… да у него нешуточный жар! Вам не кажется, что это серьезно?
— Нет… — сказал Сашка.
Хозяйка повела плоским плечом, выплыла из комнаты. Но в дверях оглянулась и поманила меня. Я надел пиджак и вышел.
Хозяйка сказала опять:
— Вам не кажется, что это серьезно?
— Кажется, — признался я.
— По-моему, срочно нужен врач. Вы же взрослый человек, должны понимать.
Я был взрослый человек, я понимал: она права. И все же сидело во мне глупое ребячье чувство, что я предаю Сашку.
— И в конце концов… — У нее сделалось совсем деревянное лицо. — Поймите и меня. Здесь не медицинское учреждение. Вдруг у мальчика инфекция?.. Я позвоню в «Скорую помощь».
Я пожал плечами — с печалью и облегчением. Потому что спорь не спорь, а она все равно позвонит.
Когда я вернулся в комнату, Сашка, со свекольными щеками и торчащими волосами, сидел на краю кровати. Он был в рубашке на голое тело и суетливо натягивал шортики.
— Что с тобой? Ты куда?!
— Я знаю… она звонить пошла… врачам…
Сашка быстро встал. Затолкал босые ноги в кроссовки. Шатнулся. Я подхватил его. Он дернул горячими плечами.
— Окно откройте…
— Зачем?
— Откройте окно… ну пожалуйста! — сказал он так отчаянно, что я бросился, толкнул створку. Сашка ринулся мимо меня, вмиг оказался на крыше. Откуда только силы!
— Сумасшедший!..
— Карр! — заорал Чиба, вороненком качаясь на люстре. — Скар-рее! Кар-рета «Скор-рой»…
«Негодяй», — мельком подумал я, вываливаясь из окна вслед за Сашкой. Тот с кромки крыши сиганул в песочную кучу совсем как здоровый. Но с песка уже не встал. Приподнялся на четвереньках, потом сел. Прилег на бок…
Не помню, как я скатился по лестнице. Схватил его. Он всхлипнул, перемазанной в песке щекой привалился к пиджаку. Что-то бормотнул. Я — уже в каком-то отупелом отчаянии — понес его к крыльцу.
— Не туда, — простонал Сашка. — Вдоль забора.
— Не дури.
— Ну, я прошу вас… Грани сходятся, я чувствую. Это последний шанс…
— Ты бредишь, что ли?!
— Нет! Всего десять шагов! Если боитесь, закройте глаза! Игорь Петрович…
«Минутное дело, — решил я, — пусть. А то еще потеряет сознание…» — И, заплетаясь башмаками в траве, стал считать вдоль забора шаги. И зачем-то в самом деле закрыл глаза. А после десятого шага открыл…
И увидел, что стою на темной Пустырной улице.
Генриетта Глебовна поняла все моментально.
— Догулялся, голубчик!.. Несите его к моей кровати… — Она растолкала подушки, откинула атласное одеяло. Я с невыразимым облегчением опустил Сашку в прохладную мякоть обширной постели. Сдернул с него кроссовки.
Генриетта Глебовна стремительно облачилась в белый фартук, принесла полотенца и какие-то бутылки. Включила настольную лампу. За окнами синели сумерки. Наверно, при межпространственном переходе опять сместилось время, на Пустырной улице уже был вечер…
— Игорь Петрович, вы не переживайте, — бодро гудела Генриетта Глебовна. — У мальчишек это бывает. Особенно часто случается, когда резкая смена климата, например, если на юг приезжают. А ведь там, где вы гуляли, эти смены на каждом шагу… Сейчас мы этого героя натрем уксусом, вернейшее средство. Завтра будет как огурчик.
Сашка бессильно пробубнил в подушку:
— Не хочу… натираться…
— Да?! — обрадовалась Генриетта Глебовна. — Надо же! Буду я тебя спрашивать!.. Игорь Петрович, помогите-ка его раздеть… Совсем, совсем… Ах, мы еще дергаемся! Какие мы стеснительные! Будто не видала я вашего брата… Вот так… Игорь Петрович, полотенце мне, пожалуйста, и бутылку…
От запаха уксуса закружилась голова. Я быстро отошел, сел. Локти Генриетты Глебовны энергично двигались. Покорившийся судьбе Сашка ойкал и постанывал. Я закрыл глаза.
— …Игорь Петрович, выпейте-ка вот это и тоже ложитесь. Вы, я смотрю, намучились с ним…
Я увидел у своего лица зеленый стаканчик, из него пахло мятой и валерьянкой. Я выпил, пошла по жилам прохлада и сладкая беззаботная усталость. Сашка лежал, укрытый до носа одеялом. Дремал. Ну и хорошо…
Я пошел к себе. Начал раздеваться. С грустью подумал о пижаме, которая с «сидором» и всеми дорожными вещами осталась в Подгорье… Ладно, лишь бы Сашка поправился… А то ведь этот его дурацкий «алгор-р-ритм»… Едва я забрался под одеяло, как постучала Генриетта Глебовна.
— Игорь Петрович, простите. Он про какую-то Чибу бормочет. Спрашивает, не появлялась ли. Я сперва думала, что бредит, но… Ай, кто это?!
В открытую форточку лезла обшарпанная плюшевая обезьяна с большущей (больше, чем она сама) синей сумкой через плечо. С книжкой «Плутония» в мягкой черной лапе…
Когда я проснулся, обрыв за окнами был рыжим от солнца.
Натягивая брюки, я слышал, как на кухне Генриетта Глебовна чем-то звякает и напевает старинный марш «Тотлебен». Это внушило мне бодрость и надежды. Я оделся и первым делом сунулся в комнату к Сашке. Там било в окна солнце. Сашка сидел на кровати, завернувшись в простыню, как в бурнус. Глянул на меня и сказал вредным голосом:
— Штаны куда-то спрятали. И все остальное… Что за жизнь! — Но тут рот его округлился, а глаза сделались несчастные: мимо меня в комнату двинулась Генриетта Глебовна. У плеча она держала вверх иглой искрящийся на солнышке шприц.
— Смотрите-ка! Жалуется! Я, старая, ночь на раскладушке промаялась, а он на перине почивал и теперь еще недоволен жизнью!.. Прекрасная у тебя жизнь, радость моя! И будет еще лучше, когда введем укрепляющее средство… А потом и штаны получишь. Ну-ка…
— Зачем! — панически сказал Сашка. — Не дам я!.. Мне нельзя! У меня от этого… обмороки бывают! Правда!
— Обморок — это не смертельно. Зато здоровее будешь.
— Игорь Петрович! Я и так уже здоровый!
Но я развел руками в знак бессилия и покорности обстоятельствам. И вышел. Вскоре послышалось: «Ай! Ёшкин свет…» В ответ — сухой шлепок и добродушное: «Ты мне поругайся, чучело гороховое… Все, теперь ты живой-здоровый. Не первый раз я тебя за уши на белый свет вытаскиваю…» — «А когда первый-то был?» — «Много хочешь знать… Одевайся и брысь!»
Скоро Сашка появился — слегка надутый, но без признаков хвори.
— Как самочувствие, лоцман?
— Ага! Скажу, что плохо, так опять… «укрепляющее средство»…
— А если всерьез?
Сашка подпрыгнул, болтнул в воздухе ногами.
— Хоть сейчас на маршрут!
— Никаких маршрутов, — сообщила из своей комнаты Генриетта Глебовна. — Сегодня от дома не отходить, отдыхать, смотреть телевизор… Игорь Петрович, ему в самом деле еще нельзя. Да и вам полезно передохнуть.
— Слушаем и повинуемся.
— То-то же. Ступайте завтракать.
До обеда Сашка то колдовал над комбинациями из спичек, то валялся на раскладушке и читал «Плутонию». Я тоже почитал — «Апокрифы» и «Вестник». Потом сходил в местный универмаг: надо было обзаводиться имуществом взамен оставленного в Подгорье. О Сашке-то Чиба позаботился, притащил сумку, а я остался даже без бритвы… Купил я объемистый портфель и все, что полагается человеку в поездке. Жаль было свой заслуженный «сидор», да что поделаешь… Хорошо хоть, что ушел из Подгорья в пиджаке, с паспортом и деньгами в кармане…
Вернувшись, я опять лениво взялся за книги. С Сашкой мы почти не разговаривали, но молчание наше не было тягостным. Оба мы были как два путника, утомленные долгим путешествием и понимающие друг друга без слов. Я спросил только:
— Сашка, а где Чиба?
Сашка сказал недовольно:
— Шастает где-нибудь. За ним разве уследишь…
В обед Генриетта Глебовна покормила нас борщом и жареными карасями. Сашка ел охотно, и за это нам разрешено было погулять в парке над обрывом.
— Только не лезьте вверх напролом, идите по лестнице. А то знаю я вас, альпинистов.
С моей-то ногой напролом по обрыву! Скажет тоже… Тем более, что опять гудела голова. Ну, ничего…
Парк был захламлен, решетчатые павильоны и лавочки заросли сорняком. Сирень разрослась, как джунгли, и пахла одуряюще. А над ней — высоченные березы, клены и липы, солнце сквозь них — как тысяча золотых шпаг. И тихо-тихо. Почему-то совсем не было слышно и видно птиц. Только по кривоногому облезлому роялю, что стоял на развалившейся эстраде, прыгали воробьи.
Я забрался, открыл клавиатуру, хотел тронуть клавиши.
— Не надо, — тихо, но решительно сказал Сашка. — А то… всякое может быть.
Ну, ему виднее. На то и лоцман.
— Сашка, здесь что, никто не бывает? Рояль бросили…
Сашка повеселел, хихикнул:
— Бывают, наверно… Только по ночам. Такое тут…
— Кто? Нечистая сила, что ли?
— Ага… Похоже, — дурашливо сказал он.
— Ну тебя…
Сашка ответил уже серьезно:
— Я не знаю. Это закрытый объект. Сюда только у лоцманов первой категории есть полный проход.
— А у тебя какая категория?
— Пока никакой, потому что документов не дают. Но по третьей взрослой я все равно работаю. А то и по второй… Ура, лошадь! — Он взлягнул ногами и помчался от меня.
У края обрыва стояла не лошадь, а гипсовая скульптура лося с обломанными рогами. Сашка, будто обезьяна, забрался лосю на спину и сел с видом полководца. Но мне показалось, что он чересчур бодрится. Неестественно. Я вспомнил, как еще недавно он почти без сознания висел у меня на руках, и страх опять прошел по мне короткой судорогой.
— Сашка… Ты как себя чувствуешь?
— Я-то? Во! — Он вскинул большой палец, этим же пальцем почесал нос и сообщил решительно: — Завтра мы во-он туда отправимся. — Вытянул к горизонту руку.
С обрыва был виден весь город Овражки, за ним луга и рощи, лес в синеватой дали, а из-за леса поднимались, как свечки, белые колокольни. На них и показывал Сашка.
— А что там?
— Ново-Камышино. Деревушка, а рядом крепость-монастырь. Там и сейчас монахи живут. Говорят, у них библиотека такая, что даже из всяких академий ездят… Может, вы там и ту самую книгу найдете, Ришелье…
— Как же, найдешь ее…
— А может… и Тетрадь. — Сашка хитро глянул с высоты.
Я не выдержал:
— Дернуло меня однажды за язык сказать тебе о них. И о книге, и о Тетради…
Кажется, он слегка надулся. Я проговорил примирительно:
— Пойдем еще побродим.
Сашка на животе сполз с гипсового «коня».
— Пойдемте. Мое дело такое, я проводник…
— Обиделся, что ли?
— Не обиделся. А только, что вы все время… это…
— Что?
— Киснете!
Вот ведь душекопатель на мою голову!
— Не кисну я. Просто подумал, что Генриетта Глебовна не пустит нас завтра. Путь-то небось неблизкий.
— Ага! Надо по речке сплавляться. Вон, видите среди лугов блестит… За день не успеть…
— Вот я и говорю!
— Ну и что! Поплывем, когда пустит!
— А послезавтра наш контракт кончается…
Сашка вскинул потемневшие глаза.
— Вам, значит, уже надоело со мной, да?
— С чего ты взял? Господи, да поплывем, если хочешь!.. Только больше не болей.
— Не-е! Теперь у меня им-му-ни-тет!
Мы бродили еще долго. Как в неведомом лесу. Наткнулись на кривобокую избушку, она стояла на могучем пне, будто на разлапистой птичьей ноге. Скорее всего, это был заброшенный киоск, построенный в нарочито сказочном стиле. Но…
— Смотри, Сашка, жилье Бабы Яги. «Ёшкин свет»!
— Точно! Сейчас бабка сама пожалует! На метле! — Сашка смеясь вскинул голову. Я тоже.
Небо уже было предвечерним. Бабы Яги в нем не оказалось, только золотилось похожее на перо облако, и его протыкали два реактивных следа. Очень близко друг от друга. Видимо, два истребителя в тренировочном парном полете.
— Будто катамаран, — сказал я.
Сашка быстро и без улыбки посмотрел на меня. Вот тут я его и спросил:
— Слушай, лоцман, объясни мне все-таки: почему те люди, с «Даблстара», оставили на Земле Пантюхина? Он же капитан! Разве они имели право?
— Ну, значит, имели, — сказал Сашка неохотно. — Раз путь такой… безвозвратный. Они не хотели, чтобы Пантюхин тоже не вернулся. У него семья в Турени…
— Подожди… Что значит «невозвратный» путь? Зачем тогда мальчишку взяли?
— Какого мальчишку?
— Ну, был там кудлатый, маленький…
Сашка сказал, глядя под ноги:
— Вовсе это и не мальчишка… Они все там почти ровесники были — два темпоральных исследователя и капитан. Но один с Круга Времени вернулся на полуфазе, поэтому в таком виде…
— Ничего не понимаю…
— Я тоже толком не понимаю. Мне Пантюхин это в машине объяснял, в двух словах, пока вы дремали…
— Я дремал?!
— Ага, вы сами не заметили. Когда в гостиницу из конторы ехали… Но он мало объяснил, про остальное я сам кое-как догадался. Тут вообще сплошная легенда. Оказывается, катамаран свободно менял направление по вектору времени, ходил то в прошлое, то в будущее… Но теперь у них кончился локальный срок. По алгоритму… И они пошли вдвоем, два брата, по прямой через Кристалл. Со скоростью света… До конца…
— До… какого конца?
— Пока не столкнутся с каким-нибудь метеоритом. Тогда каждый станет звездой… Двойная звезда…
— Страшноватая легенда, — вздохнул я. И подумал: «Только тебя там и не хватало»…
— Почему страшноватая? — кажется, обиделся Сашка.
— Ну… то есть печально все это. Разве можно стать звездой от столкновения в космосе? Сгоришь, вот и все.
— Это как лететь. У светового предела масса же возрастает… А душа… она разве может сгореть, если она есть?!
Я не знал, что сказать. И сказал, что пора домой.
Этот обормот и бес-искуситель все же уговорил меня спуститься не по лестнице, а напрямик — с обрыва. И кончилось тем, что мы кубарем скатились прямо во двор к Генриетте Глебовне. Сашке-то ничего, а я чувствовал, что это последняя минута моего существования, и хотел только, чтобы никто не видел такой недостойной кончины. Но ее видели. На крыльце стояла незнакомая женщина.
Сашка кувыркнулся через голову, вскочил и кинулся к ней.
— Мама!..
Когда Генриетта Глебовна привела меня в состояние, близкое к жизни, я сел на крыльце и со стоном спросил:
— А этот… провокатор… Жив он?
— Что ему? Он резиновый. А вы самоубийца.
— Ох… А зачем его мать приехала?
Генриетта Глебовна опустилась рядом.
— Скажу честно, это я ей позвонила. Хоть ругайте меня, хоть бейте… Нельзя ему сейчас путешествовать, рецидив может быть. Слабенький он. Организм-то растет, тянется, а сердечко отстает…
— Правильно вы сделали, Генриетта Глебовна, — сказал я со смесью грусти и облегчения.
— Я еще утром позвонила в Краснохолмск, только вам не сказала, чтобы раньше срока не расстраивать… Мы условились, что она завтра приедет, да вот не выдержала, примчалась. Хотя я и говорила: не волнуйся… Мы ведь с ней, с Верой-то, давно знакомы, только Сашка меня не помнит…
Вера Николаевна, Сашкина мама, оказалась вовсе не похожей на мою. Маленькая, тихо-улыбчивая, с желто-серыми Сашкиными глазами. Но, видимо, достаточно энергичная, несмотря на свою внешнюю нерешительность. По крайней мере, Сашка ее слушался. Не заскандалил, когда узнал, что надо уезжать сегодня. Только посмотрел на меня грустно и виновато.
— Надо так надо, — мужественно сказал я. — Что поделаешь.
— У меня с работой так получается, — объяснила Вера Николаевна. — Завтра надо быть на дежурстве в отделе… — А когда Сашка ушел собираться, добавила: — А что срок по договору не кончился, то я верну плату, сколько положено.
— Не хватало нам еще говорить про такое!
Я пошел в нашу комнату. Сашка, вздыхая, укладывал в сумку свое имущество.
— Не кручинься, мо́лодец, — сказал я. — Мы и так славно погуляли. Масса приключений…
Сашка слабо улыбнулся:
— А Тетрадь-то все равно не нашли.
— Да не было, Сашка, никакой Тетради…
Мать, перепуганная Сашкиной лихорадкой (может, простуда?!) привезла ему джинсы и оранжевый, крупной вязки свитер. Сашка был сейчас в этом наряде и казался каким-то маленьким, укутанным, присмиревшим. Лишенным своего лоцмановского дара. Он сел против меня на раскладушку и тихо спросил:
— А если не найдете Тетрадь, то, может, хотя бы вспомните,
«А тебе-то зачем это, малыш?» — подумал я.
— Много раз пробовал вспомнить… Мне кажется, это была повесть о Дороге.
Он спросил еще тише:
— Вообще? Или о
Выходит, он и вправду знал, что существуют два понятия Дороги. Во-первых, это жизненный путь, на котором желания человека то спорят, что сплетаются с законами Всеобщего Кристалла Вселенной. И с жизнями множества других людей. Судя по всему, это и образует Судьбу. Но, во-вторых, есть еще чисто физическое понятие Дороги. Путевая полоса, бесконечно протянувшаяся сквозь грани совмещенных кристаллических пространств и хитросплетения темпорального континиума. А может быть, и сквозь межпространственный вакуум… Это обычный тракт — местами асфальтовый, местами мощенный булыжником, кое-где устланный плитами со старинными письменами загадочных цивилизаций. А иногда он — просто песчаный или земляной, с травянистыми обочинами и застоявшейся в тележных колеях дождевой водой. Идет эта Дорога среди звезд и миров, идут по ней люди разных времен. Порой встречаются те, кто давно потерял друг друга. Иногда находят то, что нигде в жизни найти не могли. А некоторые идут, зная дальнюю и тайную цель. Может быть, хотят даже отыскать смысл бытия… Сама Дорога бесконечна, и Время на ней бесконечно тоже. И возможно, кое-кто отыщет, что искал, поймет, что хотел понять…
— О великой Дороге хотелось написать, — сказал я. — Во всех ее проявлениях. В том числе и
— Во сне видят многие, — глядя в пол, возразил Сашка. — А как выйти на нее, не знает никто, даже самые лучшие лоцманы… Многие говорят, что ее нет. Нам объясняли, что понятие «Дорога» не вписывается в структуру Кристалла…
— Значит, надо искать за пределами структуры! — Я постарался сказать это бодро.
— Но ведь Кристалл безграничен!
— Кто знает…
Сашка посидел, полохматил затылок. Потом затолкал в сумку обмякшего тряпичного Чибу, взял со стула свой льняной костюм — помятый и лишившийся нескольких пуговиц, встряхнул его. Из кармана выскочили два бумажных комка. Мы с Сашкой посмотрели на них, потом друг на друга. Сашка торопливо нагнулся, поднял. Смущенно, словно против желания, расправил конверты. Потом один скомкал снова, а другой… сунул мне.
Сидя на кровати, я вытащил и стал читать мятый лист с крупными торопливыми буквами.
«Игорь Петрович! Пожалуйста, не обижайтесь! На улице Часовых Мастеров, номер 2, это рядом, живет лоцман Валерий Кротов, вы скажите ему, что вы от меня, он выведет. А я должен улететь, потому что это такой единственный шанс. Я раньше не знал, что „Даблстар“ будет стартовать сегодня. Игорь Петрович, получается стереоэффект. С Андрисом. Он заглядывал в этот сундук, и я тоже. Он перелетел через Атлантику, а я должен перелететь через пространственную пустоту в другое время, туда и обратно. Потому что это такой корабль. Этот случай нельзя пропустить. И тогда случаи с Андрисом и со мной наложатся друг на друга, и возникнет новый вариант пространства, и будет много всего интересного. И может быть, откроется Дорога. И тогда я позову Вас.
Почерк был как «курица лапой», но ошибок ни одной. И даже «Вас» — с большой буквы. Это я отметил машинально. А главное — была новая волна страха за Сашку. Страха сильного, хотя и запоздалого.
— Сашка… Но ведь Андрис не летал через Атлантику. Не успел, разбился в тренировочном полете…
Сашка опустил на пол сумку, опять сел. Глянул недоверчиво. Потом — потерянно. Сказал полушепотом:
— Но вы же… вы тогда сами говорили…
— Да. Потому что не хотел огорчать тебя…
— При чем тут «огорчать», — проговорил он еле слышно. И лучше бы никогда не видеть мне этих горьких Сашкиных глаз.
— Господи, но я же не думал, что так повернется! Сашка… — У меня было резкое болевое ощущение, как рвутся между нами все ниточки, как рушится все хорошее.
Он сказал отчужденно, будто незнакомому:
— Вы не думали, а у меня… Все планы у меня на этом строились. А теперь…
— Но ведь «Даблстар» все равно ушел! И слава Спасителю, что без тебя! Ты сам это знаешь… Теперь-то какие планы!
— Вы ничего не понимаете, — бессильно ответил Сашка. Скомкал свой льняной костюм, как тряпицу, запихал в сумку. Рывком задернул «молнию». И замер так, будто боялся разогнуться и лишний раз взглянуть на меня.
— Сашка… Ну откуда я мог тогда знать, что это так важно?..
Он стрельнул из-под волос мокрыми глазами.
—
— Но это же было давно…
— Это
Зачем дернуло меня в тот вечер сказать неправду? Трус несчастный… Зачем вообще меня принесло сюда из больницы? Зачем повстречался с Сашкой? Подыхал бы, дурак, в палате и в тысячу раз был бы счастливее, чем теперь. Чем видеть эту Сашкину спину и опущенные руки…
Сашка не оборачиваясь произнес вполголоса:
— Оказывается, писатели тоже умеют врать…
— Еще как, — сказал я с ненавистью к себе.
Сашка постоял и тихо вышел, не взглянув на меня.
…Но потом, при матери, он держал себя со мной без видимой обиды. Только задумчивый был. Он не заспорил, когда я сказал, что провожу их до станции. Прошептал:
— Как хотите…
По дороге он молчал.
Тошно мне вспоминать этот похоронный путь. Мать сказала Сашке:
— Ну что ты куксишься? Жаль, что так неудачно все кончилось?
— Ага, — вздохнул Сашка. А она не знала, как все у нас кончилось. Улыбнулась даже:
— Ничего. Может быть, не последний раз.
Мне захотелось, чтобы рядом была кровать и чтобы я мог лечь и заскулить в подушку.
У вагона Сашка, уткнувшись глазами в перрон, сказал «до свиданья». И даже подал мне руку, когда я нерешительно протянул свою. Но рукопожатие было такое, словно не ладонь у Сашки, а вялый лист.
И лишь одно меня чуть-чуть утешило. Уже на подножке он оглянулся и тихо посоветовал:
— А в Ново-Камышине вы все-таки побывайте. Это можно и одному. Вдруг найдете чего…
И уехал.
Я опять вспомнил о кровати и подушке. Опустился на вокзальную скамейку и просидел на ней до сумерек. А когда вернулся к себе, увидел на подоконнике «Плутонию».
Нарочно он оставил книгу или просто забыл?
Я лег и решил, что завтра уеду домой.
В Ново-Камышине я все-таки побывал.
Мне казалось, что, если я исполню это прощальное Сашкино пожелание, потом будет легче, спокойнее (хотя когда «потом»? И зачем?). С соседским Костей, который вежливо помогал мне, мы отыскали на берегу Окуневки щелястую плоскодонку, а потом и ее небритого, страдающего от похмелья хозяина. Я сторговал «корабль» за два червонца и сам законопатил и засмолил (Костя содействовал — подносил от костра жидкий гудрон, ухитрился при этом не испачкаться).
Облачившись в новый тренировочный костюм, я поплыл вниз по Окуневке среди кувшинок и зарослей рогоза. Путь и правда оказался неблизкий. Белые свечи новокамышинских колоколен (похожие на московского Ивана Великого) то справа, то слева вставали за травами плоских берегов, но не приближались.
Я заночевал на острове с низкими ветлами, вокруг которого орали лягушки. Продремал до рассвета у костра, завернувшись в брезентовый плащ, который одолжил у Генриетты Глебовны. Потом погреб дальше и к полудню оказался у дощатых мостков, где новокамышинские тетушки полоскали половики.
Здешний монастырский комплекс, хотя и считался туристским объектом, был почти безлюден — не проложили сюда еще хорошей дороги. На широких мощеных дворах и каменных галереях встречались лишь местные мальчишки, игравшие в рыцарей, смотритель музейного корпуса да молчаливые, вечно озабоченные чем-то монахи.
Монахов было здесь немного, человек пятнадцать, во главе с настоятелем отцом Леонидом. Оказалось, что отца Леонида я знаю. Мы в одни годы учились в университете, только он на философском факультете, а я на журфаке. И приходилось нам бывать соперниками на КВНах. В ту пору будущий настоятель был юн, худ, ироничен, ходил с пышной черной шевелюрой и в модных квадратных очках. Сейчас шевелюра поредела, зато отросла смоляная с проседью борода. А очки, по-моему, остались прежние… Отец Леонид тоже узнал меня и принял со всяческим радушием. Вечером пригласил на ужин в свою келью, где мы вдвоем греховно усидели бутылку пятизвездного «Самтреста». Затем он обратился с мирской просьбой — подписать ему книжку «Стеклянные паруса» (повесть о мальчике, который был в лакеях у Петра Великого, потом бежал, убоясь приступа царского гнева, бродяжил по морям на иностранных и русских кораблях и, наконец, сделался искусным мастером-стеклодувом).
— Весьма недурственно сочиняешь, старик, весьма…
Признаюсь, этим он крайне польстил мне, и мы расстались к ночи крепкими друзьями. Но перед прощанием я все же не удержался, спросил:
— А скажи честно, познал ты здесь Истину?
Он глянул без упрека, но и без улыбки.
— Ну-у, дружище… Я же не спрашиваю тебя, написал ли ты свою главную книгу.
— Не написал.
— А я… по крайней мере, я теперь гораздо защищеннее от того, что
— Пожалуй… Но и не так уж много.
Отец Леонид сказал негромко, но наставительно:
— Не забывай, что я служитель православной церкви. И это искренне, от души. И в этом плане я уверен, что знаю Истину… Но тебя ведь она интересует в ином аспекте…
— В каком? — слегка ощетинился я.
— Не в духовном, а скорее в потребительском: для чего нас сотворил Создатель? В чем смысл существования? И что будет дальше?
— Что же здесь потребительского? — обиделся я.
— А разве нет? «Объясните мне, зачем создан мир, тогда я постараюсь что-то сделать для него. Докажите, что есть Царство Небесное, тогда я начну спасать свою душу. А иначе зачем тратить силы…»
— В чем-то ты прав… Но, честное слово, я не думал о собственном спасении и о вечной жизни на небесах, когда пытался написать «Мальчика из Назарета»… Я думал о самом Мальчике…
И я рассказал отцу Леониду о своей неоконченной повести. Просто очень захотелось поделиться. И еще любопытно стало: обвинит ли он меня в ереси или посочувствует?
Отец Леонид сказал:
— Оставим религию. Я ведь не знаю твоих убеждений… Хотя я редко видел людей, которые бы совсем ни во что не веровали…
— Допустим. И что дальше? — буркнул я.
— По-моему, ты не понял, что пример Спасителя был лишь изначальным импульсом и что Мальчик, способный к Великому Служению, рождается снова и снова в каждом из нас, когда мы появляемся на свет. Но путь тяжел, и мы затаптываем этого Мальчика в себе и других. Жизнь затаптывает и распинает. Гасит Божью искру, и потому исчезает надежда на воскресение… Подумай, много ли надо, чтобы сломать росток?
«Иногда хватает случайной лжи», — подумал я. И сказал с ожесточением к себе:
— Вся беда, что понимаешь это слишком поздно…
— Так и бывает, — согласился отец Леонид. И на миг прорезался у него голос бывшего кавээновского капитана. Этакая снисходительно-ироническая нотка. — Конечно! Пока не грозят нам ни хвори, ни годы, не так уж и волнует нас вся эта философия. А как замаячит порог, принимаемся подпрыгивать? «Ах, для чего живем, если все прахом станет? Ах, а может, все-таки что-то есть
— Ну, а разве это не естественно? — вздохнул я.
Отец Леонид ответил уже без насмешки:
— Однако и мальчиком быть — тоже естественно. А мальчики… они не думают о конце, жизнь для них впереди, и кажется им, что перед ними вечность. А кто верит в вечность, для того она существует. И может быть, Истина… или одна из истин… в том, чтобы не терять Мальчика в душе? Тогда не страшным будет путь… Уж если кому-то суждено спасти мир и познать смысл бытия, то именно мальчикам — тем, кто владеет вечностью.
— Но ведь вечность их обманчива…
— Откуда ты знаешь? — усмехнулся отец Леонид. — Не похоже, что ты пытался быть мальчиком до конца.
— Ты уверен?
— Прости меня, вижу. Иначе ты, как истинное дитя, не ведал бы страха.
— Разве дитя не ведает страха? Я в детстве был весьма трусоват…
— Дурень. Я говорю не о страхе разбитого носа, двоек или темноты, а о страхе перед миром. Перед его загадками, перед бесконечностью Вселенной. О боязливом состоянии, что ты микроб в непостижимой громаде бытия. У детей этого нет…
Прислушавшись к себе, я понял, что не ощущаю страха перед бесконечностью Вселенной (по крайней мере, в данный момент). И горделиво поведал об этом отцу Леониду. Он улыбнулся:
— Ну, значит, я ошибся. Не совсем погиб в тебе мальчик.
— Ты считаешь, что мальчикам не должны быть ведомы никакие «космические страхи»?
— Настоящим мальчикам…
— А страх Божий? — коварно спросил я. — Он ведь тоже явление космического порядка. Но как же без него?
— Я же говорил: не трогай религию, поскольку ты профан!
— Вот видишь, уже и ругаешься…
— Грешен, прости… Но все-таки ты туп, если считаешь, что страх Божий — это страх перед Богом. Неужели ты думаешь, что Отец Небесный это вроде папаши с ремнем? Будто ему только и дела, что проверять твой дневник… Бояться следует собственной совести, а Создателю надо помогать, творя добро и совершенствуя свою душу. Чтобы хоть капельку внести в создание общей гармонии, к которой стремится мир.
— Все логично, — покивал я. — Кроме одного: зачем помогать Создателю, если он и так всемогущ?
— Ты болв… больно умен. Но умен, извини, как-то по-обывательски… Создатель сотворил мир вместе с его законами. Конечно, единым мановением он мог бы заменить эти законы на другие. Но отчего другие будут лучше прежних?.. Он мог бы отменить их совсем. Но разве хаос лучше системы развития?
— Да я не о том…
— Знаю, о чем ты! Почему Господь в своем всемогуществе не дал нам всеобщего счастья! Так… Но этот вопрос люди задают испокон веков, а что такое счастье, объяснить не умеют. Часто получается, что счастье одних — это беды других. А чтобы такого не было, люди
— А что будет, когда сделает последний?
— А вот это уже зависит от нас…
— От нас или от пружины с маятником?
— А мы сами — и маятник, и пружина…
— Мы?.. Или те, кто остались мальчиками в душе?
Отец Леонид потер виски, тряхнул головой.
— Ладно, Игорек, не будем играть словами… Спать пора.
Наутро отец Леонид открыл мне глубокие, но сухие подвалы монастырской библиотеки и оставил одного, напутствовав истиной, что «ищущий да обрящет».
Я был ошарашен книжным богатством. Большого порядка на дубовых стеллажах не было, но это придавало лишь дополнительный интерес моим поискам. Среди кожаных фолиантов с житиями святых, среди окованных медью Евангелий попадались книги и совсем не церковные. И очень неожиданные. Первое, прижизненное собрание сочинений Гоголя с его родовым гербом на обложке, двухтомный «Новый Робинзон» Генриха Кампе — издание восемнадцатого века, «Восточная война» Богдановича, старые альбомы по истории античного мира с прекрасными гравюрами… Особенно много книг было по навигаторской науке и путешествиям. Я просто обалдел, когда увидел «Географию генеральную», изданную при Петре, а потом «Атлас Балтийского моря» капитана Нагаева, напечатанный два с половиной века назад.
Часа полтора, приткнувшись у настенного фонаря, я читал рукописные «Записки корабельного священника о. Кирилла, волею Божией совершившего плавание кругом света на шлюпе „Олег“ в 1830, 31, 32 и 33 годах». Почерк был крупный, разборчивый, а в «Записках» — масса остроумных наблюдений жизни «матросских служителей» и «господ офицеров» на деревянной парусной скорлупке посреди океана…
Но книгу Альфреда де Ришелье о трехмерных зеркалах я, конечно, не нашел. И в середине дня, щурясь от солнца, выбрался на монастырский двор, где сквозь булыжники прорастала уличная безлепестковая ромашка.
— Ну и как наше хранилище премудрости? — приветствовал меня отец Леонид.
— Впечатляет.
— Ежели что спер, сын мой, признайся чистосердечно. Может, и подарю…
— Ничего не спер. Не нашел, что хотел…
— Потому и душа печалится?
Душа печалилась не поэтому. Просто и там, в библиотеке, и здесь, на дворе, я чувствовал пустоту оттого, что нет рядом Сашки. Я представлял, как он кидался бы от полки к полке, разглядывая золоченые корешки («Ёшкин свет, вот старина-то, а?»), как листал бы альбомы с гладиаторами и атласы со схемами плаваний. Как вертел бы могучий глобус в медных кольцах экватора и меридиана («Игорь Петрович, смотрите, тут еще даже Австралии нет!»). И как задирал бы голову на купола собора и крепостные башни, и как мы полезли бы на колокольню к могучим дремлющим колоколам…
Но не было со мной проводника Сашки.
— Ежели что гнетет, покайся, — вроде бы шутя предложил отец Леонид. Но вроде бы и всерьез.
Каяться я не стал, но, пока бродили по двору, рассказал про Сашку. О нашем путешествии и о том, как расстались.
— Ну, чего ты хочешь, мальчишка ведь, — сказал отец Леонид совсем не в духе вчерашней беседы. — Сперва надулся, а сейчас небось и забыл про обиду. Может, понял уже, что не со зла ты его обманул, а чтобы не ввергать в печаль…
— Боюсь, что все это сложнее. Будто что-то сломал я…
— Не усложняй… Бог даст, еще встретитесь…
«Если и встретимся, — подумал я, — будет уже не то. Все равно трещина…»
— Покажи камушек, что от месяца отломали, — вдруг попросил отец Леонид. — С собой небось?
Камушек был со мной. Я вынул его из кармана, спрятал в сложенные тесной лодочкой ладони, прикрыл от дневного света грудью. Отец Леонид придвинул лицо.
— Смотри-ка ты, и правда светится. — И вдруг попросил совсем по-мальчишечьи: — Слушай, отломи кусочек, а?
Я надавил на камушек пальцами, он послушно развалился на половинки.
— Возьми.
— Спаси вас обоих Господь, — тихо сказал отец Леонид.
А я вдруг подумал: «Что бы ни случилось, а главное, что лоцман мой жив и здоров… Моя дорога, ясное дело, кончилась, а Сашку пусть добрая сила хранит и дальше от зловещего алгоритма…»
Отец Леонид спрятал камушек в складки рясы и спросил:
— Побудешь у нас еще?
— Нет, надо возвращаться… Спасибо тебе.
— И тебе спасибо… И отроку твоему, проводнику. Кабы не он, мы бы и не увиделись…
— Это правда.
— Инок поедет в село за хлебом, отвезет тебя. Правда, не на машине, а в телеге… А оттуда — автобус до Овражков… С лодкой-то твоей что делать?
— Отдай мальчишкам, пусть катаются…
Оказалось, что автобус будет лишь рано утром. Я не стал возвращаться в обитель, переночевал в Доме крестьянина. На рассвете уехал, а к обеду был у Генриетты Глебовны. Она сказала, что у меня усталый вид, я должен несколько дней пожить у нее спокойно, погулять не спеша, не думать ни о чем печальном и набраться сил. Но я чувствовал, что надо возвращаться. Опять болела нога, давило голову и подкатывала подлая обморочная тошнота. Причем все это сильно, неотвязно. Короче говоря, самочувствие было как накануне того дня, когда я попал к любезному Артуру Яковлевичу.
Сейчас больница вспоминалась без прежнего отвращения. Может, и к лучшему — свалиться на койку, получить от сестрицы Зои успокоительную дозу в известное место и уснуть, забыв все горести.
Но, конечно, я не стал раскисать сразу. Расплатился с Генриеттой Глебовной за постой, бодро попрощался и даже, дурачась, пообещал звонить по «тому самому» телефону. В ответ она грозила крепким пальцем и говорила, что любопытные мальчишки плохо кончат, если вовремя не взяться за их воспитание… Потом мы вдруг встретились глазами, замолчали и погрустнели. Я не выдержал, спросил:
— А вы… никогда не звонили Андрису?
— Звонила. Не раз… Просила, чтобы не летел в тот день. А он смеялся. Он верил в свой мотор и в свою судьбу. Храбрый был мальчик…
На станции я дождался пестрого, почти игрушечного поезда «Пилигрим», сел в хвостовой вагон — полупустой и прохладный. Поехали: трюх-трюх, дзынь-дзынь. Все так просто, никаких отраженных миров, никаких проблем. Через час буду дома. Помоюсь, разберу почту, позвоню кому надо, а утром пойду сдаваться Артуру Яковлевичу.
Я лениво смотрел в окно на болотистые луга, на рощицы. Потом на пологие холмы, которые мне показались незнакомыми. На одном махала крыльями ветряная мельница, я таких сроду не видел в наших окрестностях. И ехали мы, кстати, уже значительно дольше часа…
— Скажите, — обратился я к симпатичному старику со щетинисто-серебряным подбородком. — Станция Начальная… Скоро ли до нее доберемся?
— Простите? — сказал он с прибалтийским акцентом. — А, Начальная! То есть конечная… Боюсь, что не скоро. Даже по расписанию часа через три. А ведь поезд постоянно опаздывает.
Тут я увидел за окнами поросшие соснами дюны и окончательно понял, что все не так-то просто. Оказывается, путь туда и путь обратно вовсе не одно и то же в здешних местах. В детстве все было проще, а теперь что-то изменилось на этом рельсовом маршруте. Опять шуточки отраженного мира?
Наконец прибыли. Я вышел из вагона и окончательно убедился, что тревога была не напрасной. За перроном краснел вокзал, похожий на маленький кирпичный замок. Правда, на белой вывеске значилось название «Начальная», но кругом — ничего знакомого. Вдали, за крышами финских домиков, летали чайки, я даже слышал их картавые крики. Пахло влагой, как на побережье. Быстро бежали облака — серовато-белые, пухлые, какие собираются обычно в теплые дни над большими поверхностями воды.
Я прошел через вокзал на тесную площадь. Один край ее замыкала серая каменная стена средневекового бастиона. Между зубцов торчали рыла музейных пушек. У стены торговала незабудками старенькая цветочница в чепце. Я сказал ей:
— Простите, что это за город? Я проехал свою станцию, и вот…
Она заулыбалась без удивления, понимающе:
— Это Кобург. Не знаменитый немецкий Кобург, а наш, местный. Советую посмотреть…
Я отошел, сел на выступ у стены. Прислонился к камню затылком. Назойливо, тянуще болела нога. Стиснуло в груди, сдавило голову. Ну вот, началось все-таки…
Цветочница быстро нагнулась надо мной.
— Что с вами? Вы нездоровы?
— Боюсь, что да…
— Одну минуту… не волнуйтесь. Здесь рядом телефон…
…Больница в Кобурге оказалась поменьше и попроще, чем у нас. Ни сложных приборов для диагностики, ни врачей со званиями. Зато уютная, деревянная, в глубине яблоневого сада (яблони уже доцветали). А главное — полупустая. В трехместной палате я оказался один. Главный врач Анна Борисовна Штерн приняла меня с ворчливым добродушием. А узнав при заполнении истории болезни, «кто есть кто» (куда от этого денешься), забыла свою нарочитую ворчливость и темпераментно поклялась поставить меня на ноги за три недели… Ее бы устами да мед пить…
Но, как ни странно, мне и правда скоро полегчало. Через неделю я стал уже выходить в город — в этот маленький симпатичный Кобург на берегу желтовато-серого залива. Гулял среди домиков с острыми крышами и у кирпичных фортов эпохи шведских войн… А однажды набрел на почтамт — длинный дом с готическими башенками и стеклянными телефонными будками вдоль фасада. Были здесь и междугородные автоматы. Нашего города в списке не оказалось, но можно было позвонить в Москву. В нее, видимо, отовсюду можно звонить — хоть с Марса, хоть из отраженного мира, хоть с того света.
Я набрал номер Дениса.
— Папаня! — радостно завопил в микрофон мой великовозрастный отпрыск. — Ты откуда возник наконец? Тебя медицина по всей стране ищет, Артур Яковлевич каждый день звонит! Куда ты канул? Мать в истерике!..
— А ей-то что? Своих забот не хватает?
— Ну, не скажи! Первая любовь не ржавеет…
— Ладно, не мели языком… Все здоровы?
— Да у нас-то все! А ты как? И главное — где?
— Так я тебе и сказал! В творческой поездке…
— Батя, ну ты как дитё… Ведь, чего доброго, отдашь концы без врачей-то…
— А я не без врачей, их везде хватает… Может, скоро в кругосветку подамся, на судне тоже врач есть…
— У тебя что, крыша поехала?! — завопил Денис.
— Ты как с отцом разговариваешь! Нахал!
Он виновато заржал в трубку. Я вдруг понял, что соскучился по нему. Но сказал сурово:
— Ладно, пока. Потом еще позвоню. — И дал отбой.
…Еще через неделю про меня разнюхали (видно, благодаря Анне Борисовне) в местной газете. Пришел тощий парень с диктофоном, взял интервью. Потом стал клянчить рассказ или очерк. Я поотбивался, но в конце концов пообещал. Тем более, что деньги были на исходе, не на что новую рубаху купить. Работал я не спеша и, как ни странно, даже с удовольствием. Описал праздник в Подгорье и старт «Даблстара», приплел его историю-легенду и кое-что присочинил. Главным героем сделал местного мальчишку, которому только случайность помешала улизнуть зайцем в полет. На очерк не потянуло за недостатком документальности, а на фантастический рассказ — вполне. И мой «Звездный катамаран» в течение июня газета «Вечерний Кобург» выдавала мелкими порциями…
Прошел месяц, и я не только не помер, а даже выписался. Газета предложила мне комнату в редакционном дачном коттедже на берегу залива — бесплатно, только с условием, что я еще что-нибудь напишу.
Анна Борисовна говорила, что уезжать мне пока не следует, она должна меня «понаблюдать».
«Понаблюдать» меня ничуть не хуже мог бы Артур Яковлевич. И вернуться домой ничего не стоило: выяснилось, что в Овражках я выбрал неудачный день для отъезда — нечетное число, а поезд «Пилигрим» в мой город отправляется по четным. Теперь можно было уехать в Овражки, а оттуда до дома — рукой подать.
Но я не уезжал, не хотелось. Интуиция говорила, что потом я уже никогда не выберусь в эти края. Они станут закрытыми для меня, как закрыто для незнающих дорогу Подгорье.
Насовсем расставаться с этим миром было грустно. По правде говоря, из-за Сашки. Из-за того, что порвалась бы тогда последняя ниточка… Вообще-то она и так порвалась. Но все же грела мысль, что я живу в том самом измерении, где мой лоцман… Печаль моя, конечно, поулеглась, многое в нашем путешествии вспоминалось теперь с улыбкой. Но стоило вспомнить прощание — и опять делалось тоскливо… Эх, если бы не было той дурацкой истории и разъехались бы мы по-хорошему! Тогда Сашка остался бы со мной навсегда — просто как часть жизни, как негаснущий огонек. А теперь что?..
Я думал, думал и зашел однажды в местное отделение «Пилигрима». Спросил, не могут ли они найти для меня адрес проводника Александра Крюка одиннадцати лет, живущего в Краснохолмске. Там искать не стали, сказали: «О-о! Лоцман Сашка!» — и выдали адрес наизусть. Спросили только:
— Вы что, знакомы с ним?
— Встречались…
Нет, я не поехал в Краснохолмск. Честно говоря, не решился. Написал письмо. Так, мол, и так, вспоминаю, как бродили, спасибо тебе, а сам я малость приболел, застрял в Кобурге, а книжка, которую ты при отъезде забыл, теперь у меня; послать ее тебе? Как здоровье и как поживает Чиба?
Письмо получилось нарочито небрежное, даже нечестное какое-то. Но я это понял, когда уже отправил его и потом повторял про себя написанные строчки… Впрочем, терзаться не имело смысла: письмо вернулось. С лиловым штампом на конверте: «Извините, адресат выбыл».
Куда выбыл? На время или насовсем? В «Пилигриме» ничего не знали, удивились. «Ладно, значит, судьба, — сказал я себе. — Что было, то было, не переделаешь. Хватит об этом». И стал жить в Кобурге дальше. В начале августа сдал в газету рассказ «Вниз по реке Окуневке» и опять «загремел» в знакомую палату под опеку Анны Борисовны Штерн. На четыре недели. На сей раз почти совсем отказала нога.
— Разрабатывать ногу надо, процедуры принимать, а не ныть! — притворно орала на меня Анна Борисовна. — А то ведь отрезать вашу конечность к чертовой бабушке!
В общем, вытянула она меня и на этот раз. Выписала. И я, помахивая тростью (подарили в редакции), отправился из больницы на набережную подышать воздухом свободы.
Было начало сентября, но жара стояла как в июле, и лишь ветер с залива смягчал ее. Хлопал тентами у магазинных витрин, теребил красно-белые зонты уличных кафе. Пахло водорослями и мокрым песком. Мимо лавочек с сувенирами, журналами и купальниками фланировал туда-сюда туристский люд. Впрочем, немногочисленный. Зато было много ребят, в школах кончились занятия. Здешних ребятишек не обряжали в школьную униформу, они были разноцветные, веселые, счастливые, что урокам на сегодня конец и что на улице еще полное лето. Многие из мальчишек — такие же светловолосые, длинноногие и загорелые, как Сашка. Несколько раз я даже вздрагивал. Но мальчишки на меня не глядели. С маху перескакивали каменную балюстраду и — с набережной прямо на узкий песчаный пляж. Ранцы — в песок, одежда летит в стороны, как пестрые бабочки, а сами — бултых в мелкую зыбь прохладного залива. Здесь было безопасно: хоть полмили иди, а глубина первокласснику по грудь…
Я посмотрел, позавидовал и бездумно побрел дальше. Нарядная набережная кончилась. Потянулась Портовая улица: справа — катерные причалы и уходящий далеко в залив мол, слева — всякие пароходные и грузовые конторы. А среди них я вдруг увидел нарядный желто-зеленый фасад с широкой витриной. За стеклом, среди картонных кустов торчало чучело кенгуру и резвились розовые попугайчики. Над дверью красовалась вывеска: «Агентство по морскому туризму „Новая Австралия“». Выше вывески, воткнутый в наклонную трубу, полоскался флаг. Он был похож на австралийский, но «наоборот» — не синий с белыми звездами Южного Креста, а белый с синими, и в углу, где у австралийцев британский «Юнион Джек», здесь был синий прямоугольник с белым силуэтом парусника.
За стеклом у лап кенгуру белела доска с объявлением:
«Агентство „Новая Австралия“
организует для любителей старины и романтики
рейсы через Залив в г. Ново-Канск
(быв. Кан’Орра)
на старинном пароходе
«Звезда Австралии».
Справки и заказ билетов — в конторе».
У меня не было оснований отказываться от звания «любитель старины и романтики». И кроме того, не было никаких определенных планов на будущее. Я вошел в контору.
Клерк в капитанском мундире и с блестящим английским пробором объяснил, что Кан’Орра — город весьма любопытный, хотя и малоизвестный, ибо до недавней поры был закрыт для посторонних. Билет недорог, а судно — настоящий музей. Путешествие — сплошная экзотика. Фирма гарантирует…
— Заказать вам каюту?
— Валяйте, кэп…
— Туда и обратно?
— Только туда… — Я был почему-то уверен, что моему обитанию в Кобурге пришел конец.
— Прошу вас, сэр… Судно стоит в конце мола, туда ходит электрокар. Отплытие через два часа… Всего доброго, сэр.
— Сэнкью, кэп. Я готов, багаж при мне…
Когда я вышел и оглянулся на витрину, оказалось, что кенгуру — вовсе не чучело. Он махнул хвостом, посшибал картонную растительность и скакнул внутрь конторы. Это понравилось мне и почему-то вселило хорошие, хотя и неясные надежды…
Судно и вправду оказалось как музей. Уж не знаю, в самом ли деле этот пароход был осколком старины или его специально построили таким в наши дни, но при первом взгляде на него вспоминались Жюль Верн, Стивенсон, Марк Твен и другие книжки с потертым золотом узорчатой рамки. Под бушпритом красовалась раскрашенная фигура морской девы с золоченой звездой в поднятой руке. Старинного вида адмиралтейские якоря свешивались с кат-балок. На высоких черных бортах выступали могучие белые кожухи гребных колес. На них — витиеватые буквы названия. Подымались над палубой мачты со стеньгами, реями и густым такелажем, — видимо, для пущей радости туристов здесь при попутном ветре ставили паруса.
В этом рейсе ветер был встречный. «Звезда Австралии» бодро двигала шатунами паровой машины и пенила залив колесами. Скоро стало изрядно качать. Пассажиры отправились страдать в каюты, но я, к счастью, морской болезни не подвержен, поэтому радовался жизни.
Разноцветные вымпелы на стеньгах и флаг «Новой Австралии» под гафелем празднично трепетали и щелкали в вечернем пожелтевшем воздухе. Капитан, несший вахту на юте, был белоснежен, отутюжен, украшен фуражкой с золотом, бакенбардами лорда Гленарвана и медным начищенным рупором. Через этот рупор он приветствовал меня, как «не поддавшегося морской стихии», и по его приказу предупредительный стюард (тоже белый и сверкающий) принес мне фужер с прекрасным портвейном. После этого я до заката, забыв про все на свете, ощущал себя Решкой, оказавшимся в кругосветном плавании…
Но когда потонуло солнце и погасла дымно-оранжевая полоса, «на душу мне легла тоска». Я заперся в каютке с плюшевым диваном, шелковыми шторками и пластмассовой полумоделью каравеллы «Виктория» на стене. Глухо дышали котлы, дребезжал графин в гнезде на полке. Было слышно, как посвистывает в бакштагах и вантах встречный зюйд-вест… Я лег лицом в подушку.
Господи, зачем я здесь? Какой-то залив, полуигрушечный пароход, ни одного знакомого лица и совершенно неизвестно, что впереди… Дома, пускай и одному, все же легче. Можно позвонить кому-нибудь, в гости позвать. И все кругом привычное, даже стены… А может, и Денис наведался бы из Москвы или Лариса из Томска. И пускай даже Тереза по старой памяти заскочит — тоже неплохо. Да и с соседкой Риммой Станиславовной можно перекинуться парой слов.
А если и снова в плен к Артуру Яковлевичу — что страшного? Вечером в шахматишки можно с кем-нибудь сыграть, телевизор в коридоре…
«Не ври, — сказал я себе. — Там ты тоже выл от одиночества. И от своей ненужности. Это сейчас тебе кажется, что было лучше. А тогда… так же как игрушечный пароходик среди пустой и темной воды… И если вернешься — так и будет…»
Так и будет…
Старшая моя сестра — где-то на краю земли, с мужем-пограничником. Брата, с которым мы были друзьями, уже нет. А другие друзья… многих тоже теперь уже нет на свете. А до тех, кто жив, не докричишься. Сам виноват, наверно…
В конце пути поманила сказка, намекнула, будто есть еще какая-то цель, подарила кусочек Дороги… Но проводник ушел, и Дорога кончилась…
«Ладно, не скули, — сказал я себе. — Скажи спасибо судьбе и за те несколько дней с Сашкой. Все-таки глотнул радости… Не грызи подушку, и душу себе не грызи тоже…» Потом крепко выругал себя, разозлился и уснул.
Разбудило меня радио. Динамик бойко играл увертюру к «Детям капитана Гранта». Я понял, что всю ночь спал не раздевшись и что сейчас за иллюминатором синее и солнечное утро.
Я поднялся. Хорошо, что костюм не мнущийся — одернул, поправил и гуляй. Над фаянсовой раковиной я ополоснул лицо. Ах ты, черт, под ладонью щетина! Есть в этом Ноевом ковчеге розетки? Ага, нашлась… Вытащил бритву, зажужжал. «Звезду Австралии» почти не качало. Наверное, берег уже близко. Словно соглашаясь со мной, динамик выключил увертюру и бодрым капитанским голосом сообщил:
— Уважаемые путешественники! Через полчаса «Звезда Австралии» ошвартуется у причала Ново-Канска, который все, кому дорога история и память о морских подвигах, по-прежнему именуют Кан’Оррой. Не правда ли, звучит романтично, хотя в переводе с местного древнего наречия означает всего-навсего «Собачьи Уши» — по имени двух скал, которые поднимаются из воды левее входа в бухту… Город Кан’Орра — это любопытная смесь архитектурных стилей, приморской экзотики, живописных средневековых улиц, памятников прошлого и новейших кварталов, где каждый может найти для себя развлечение в соответствии со своими вкусами… Уважаемые пассажиры! Всех, у кого обратный билет, капитан и команда «Звезды Австралии» приглашают на пароход к полуночи. Тем же, кто решил остаться здесь на более долгий срок, мы приносим благодарность за плавание на нашем судне, желаем успехов во всех делах и приятного времяпровождения в этом самом замечательном городе Западного Побережья… А пока пароход швартуется, вы можете позавтракать в нашем буфете. Приятного аппетита!
Я не стал завтракать в буфете и вышел наверх, чтобы взглянуть с моря на город, в котором задумал остаться «на более долгий срок» (только зачем?).
Впрочем, на палубе с меня слетели и остатки вчерашней тоски, и теперешнее недовольство.
Синяя бухта распахивалась перед «Звездой Австралии». Слева действительно торчали две скалы, похожие на уши насторожившейся лайки. На одной белела башенка маяка. Солнце светило с кормы и освещало город. Он взбегал по зеленым холмам. Серые квадратные башни с часами, шпили соборов, песочного цвета крепость на круглой горе, береговые форты, блестящее стекло современных многоэтажек и россыпи маленьких, похожих на рафинадные кубики домов. Над этими домами, перекидываясь от холма к холму, нависали темные арочные мосты, похожие на римские акведуки. По одному ехали лаково-красные вагоны…
Орали над мачтами чайки, и воздух был такой морской, что хотелось дышать до резинового скрипа в легких. Ветер дул теперь небольшой и попутный. На фок-мачте, видимо для пущей романтики, был поставлен марсель, а сейчас матросы, лежа на марса-рее животами, подтягивали и убирали парусину…
Сойдя на причал, я не пошел, как другие пассажиры, по широкой мощеной улице, ведущей, очевидно, к центру. Свернул в один из портовых переулков — между складов, пароходных контор и приземистых лавчонок с пыльными вывесками. Наполовину переулок был завален ящиками с пестрыми наклейками, красными пластмассовыми бочками и брикетами сосновых досок. От них замечательно пахло свежим деревом.
Я увидел обшарпанное кафе «Три брата», перекусил там у стойки вареной колбасой с макаронами под жгучим соусом. И двинулся дальше с веселой меланхолией свободного от всех проблем человека. Свернул еще в один переулок. Он отличался от прежнего тем, что в нем не было грузов под открытым небом, стояла серая низкая церковь с круглым, как половинка глобуса, куполом и росли несколько кривых акаций (не цвели), а в нише тяжелого каменного дома торчал чугунный дядька в треуголке и ботфортах. Привинченная рядом мраморная доска свидетельствовала, что это «Admiral Contur». Несмотря на треуголку, адмирал показался мне похожим своей физиономией на хозяина грядок, которому я чуть не попался в детстве. Но это не испортило мне настроения. «Стоишь, дура чугунная? — злорадно сказал я. — Вот и стой, теперь не побегаешь…»
Между адмиральским домом и церковью скромно белел фасад одноэтажного особнячка. На лакированной двери — черная стеклянная табличка:
«Редакция газеты „Судовая роль“»
Мне понравилось название. Сразу видно: газета морская. Сухопутный человек мог бы подумать, что судовая роль — это что-то юридическое, должность в суде. А на самом деле это список всех, кто на судне отправляется в плавание…
Понравилось и то, что рядом с дверью был привален черный двухметровый якорь Холла, а на нем светилась меловая надпись, извещающая всех, что «корр. Калачик — старый козёл». Причем точки на «ё» были очень старательные, большие, словно лягушачьи глаза на круглой головке…
Под стеклянной табличкой на кнопках держался блокнотный листок с красным, начертанным фломастером призывом: «Объявляется конкурс на замещение должности редакционного корректора. Торопитесь!»
Дверь открылась, вышел маленький круглый человек с похожей на блюдце лысиной. В синей куртке военного моряка, но с торгфлотовскими шевронами второго штурмана. Покосился на меня. Достал платок, поплевал на якорь, стал стирать надпись.
— Неужели это вы — корр. Калачик? — сказал я сочувственно.
— Нет. Я ответственный секретарь газеты Галевич, — проговорил он с достоинством. Оставил свое занятие и смотрел выжидательно.
— А как с конкурсом? Много конкурентов на место?
Секретарь Галевич обмяк лицом и телом.
— А-а… Ни одного. Платить-то много мы не в состоянии… К тому же надо и грамоту знать.
— Немаловажное обстоятельство… А как с жильем?
— Вы семейный?
— Один.
— Ч-чудесно! Прекрасная комната для одного! Рядом с маячной службой! Вид на бухту! Трамвай — десять минут до центра. Квартплата за счет редакции! Льготы — бесплатный проезд на судах пароходства и морская форма двенадцатой категории!..
— Это четвертого штурмана, что ли?
— Ну… корректор, он все же не редактор. Извините… Можно и не носить! — Галевич страдальчески глянул мне в лицо снизу вверх и крепко взял меня за локоть. — Идемте… Идемте, идемте! Я вижу, вы интеллигентный человек и имеете склонность к морской жизни. Вы наше спасение.
Забавляясь очередным поворотом судьбы (но и довольный, что обретаю какую-никакую пристань и дело), я шагнул в редакцию. Там пахло — как и во всех редакциях — пыльной бумагой, табаком и краской жирных типографских оттисков. Отрешенная от всего на свете огненнокудрявая девица пулеметно лупила по клавишам «Рейнметалла». Галевич выхватил из ящика лист.
— Заполняйте анкету! Не думайте! Вечером — аванс!
Я стал заполнять. С некоторой горделивостью и усмешкой. Ибо уж на корректора-то тянул по всем статьям… Кроме одной! Графа восьмая была: «Имеете ли морскую специальность или морское образование?»
— Э-э… сеньор Галевич! Вот это… Диплома у меня нет и на судах не служил.
Он опять малость обмяк.
— Ах ты, досада какая… Но вообще-то это формальность.
— Тогда ладно. Тем более, что писать о флоте приходилось. Крюйс-брам-стень-эзельгофт от эрнс-бакштага на грота-триселе как-нибудь отличу.
— Вообще-то это формальность… — опять сказал Галевич.
— Ну и хорошо.
— Но понимаете… Нужно сделать одну мелочь. Сотрудники нашей газеты, если у них нет морского диплома, должны сдать зачет. На звание морской терминологии. Ма-аленький такой диктантик. С ним справляются мальчишки из кружка судомоделистов… Умоляю, не отказывайтесь! — завопил он, увидев на моем лице сомнение. — Такой пустяк!
Я подумал, что это даже забавно.
— А где сдавать столь ответственный экзамен?
— Это просто! Исключительно просто! Есть курсы повышения знаний плавсостава! Там постоянный дежурный преподаватель. Пятнадцать минут диктовки, справочку в руки и никаких хлопот!
— Гм… — сказал я.
— Умоляю вас! — опять завопил он.
— Ну… а где же эти курсы?
— В школе номер три, на Якорном мосту! Курсы вечерние, но дежурный там постоянно! Туда-сюда — не больше часа!
— Попробую, — усмехнулся я. — Даже любопытно. — Поправил на локте плащ, подхватил портфель и трость.
— Да вещички-то вам зачем? — подозрительно сказал Галевич. — Оставьте здесь. Для чего таскаться с грузом.
— Пожалуй, — усмехнулся я. И взял только палку.
Школа номер 3 оказалась двухэтажным зданием, построенным в духе строгого классицизма. Скорее всего, бывшая гимназия. Ничего примечательного в этом доме не было, если не считать одного: стоял он не на земле, а на широченном каменном мосту. Мост соединял склоны двух холмов. Под ним тянулся канал. По каналу двигались к бухте катера, лихтеры и буксиры. А на крыше здания торчала белая маячная башенка с мачтой, оснащенной реями, гафелем и сигнальными флагами.
Ветер дул с бухты, и в коридоре, кроме обычного школьного запаха, был запах моря. И стояла непрочная тишина: видимо, шли уроки. Я увидел идущую навстречу решительную женщину. Полную, слегка распаренную и с похожей на белый парик прической. Это была, безусловно, завуч. Завучей всех времен и народов отличают административная походка, застывшее в глазах недовольство и в то же время упрямое намерение до конца дней исполнять свою подвижническую должность.
— Простите… — начал я беседу.
Вопреки ожиданиям, завуч не отфутболила меня к кому-то другому. Сообщила:
— Сегодня на курсах дежурю я. По совместительству. Но… — Она глянула на мою палку и нехотя предложила: — Сядем.
И мы сели на деревянный диванчик в простенке между окнами. В стене напротив темнели дубовые двери классов.
— Итак, вы сказали «но»…
— Да. У вас есть диплом с филологическим образованием?
— У меня есть два диплома и оба гуманитарные. Но я не вожу их с собой и…
Капелька раздражения проскользнула в ее голосе. И капелька удовольствия от ощущения власти.
— Но в этом случае не знаю, как быть… Тогда необходим дополнительный экзамен по орфографии и синтаксису…
Я посмотрел в ее педагогические очи. Молча. Но вложил во взгляд пространную фразу — в ней содержался адрес, по которому эта дама должна идти. Со злорадством представил, как предложу секретарю Галевичу самому иметь дело с тетушками из наробразовского ведомства, возьму портфель и плащ и…
— Игорь Петрович! Игорь Петрович!..
Это влетел в школьный коридор человечек в зеленом костюме и беретике. Он был похож на кузнечика. Он подпрыгивал.
— Игорь Петрович! Я Евгений Евгеньевич Верба, директор дома «Творческая мастерская»! Я был в редакции! Ваша анкета на столе!.. Галевич — болван! Зачет, ха-ха! Он рвет остатки волос… Игорь Петрович, у нас литературный клуб «Светлое слово»! Сегодня в семь заседание! Игорь Петрович, если вы… Это будет подарок всем! Это… невозможно сказать!
Сперва я скривился: черт возьми, и здесь достали. Знаю я эти клубы с восторженными девочками и набившими оскомину вопросами: «А то, что вы пишете, было по правде или из головы придумано?» Однако встретился я с восторженно-жалобным взглядом директора Вербы, и стыдно стало — прямо хоть по морде себя хлещи! Ну, забавный он человек, прыгает, суетится, но это же искренне! О деле думает! Ведь и правда люди соберутся, которым интересно… Что же я за сытая скотина!
— Я… да, я постараюсь. Какой у вас адрес?
— Набережная Крузенштерна! Дом пять… Я так и думал, что вы… Спасибо!.. Маргарита Митрофановна! — Он потянул завучиху за пухлую руку. Оттащил на пять шагов, что-то зашептал, подскакивая к ее уху и стреляя в меня глазами. Потом подскочил еще, крикнул мне: «Мы вас ждем от души!» — и убежал.
Маргарита Митрофановна — обмякшая и с потеплевшим взором — снова опустилась рядом со мной. Сказала медово:
— Но право же… Я не знала. Это меняет ситуацию. Я…
Тут сигналом корабельной тревоги грянул школьный звонок. Не только я, даже завуч вжала голову. И почему-то подтянула под диванчик объемистые ноги. Звонок еще гремел, когда стали распахиваться двери. Вечная, знакомая картина: конец уроков и школьная братия рвется из классов на волю. Никакая плотина из уставов и правил во все века не могла сдержать этот брызжущий радостью поток. И сейчас он заполнил сводчатый коридор, как гудящую станцию метрополитена.
Здесь, как и в Кобурге, ни мальчишки, ни девчонки не носили школьную форму. Глаза просто зачесались от мелькания пестрых рубашек и платьиц, разноцветных гольфов и отпечатанных на майках кораблей, гномов и микки маусов. И от лаковых, с радужными бликами ранцев.
Топот и ликующие вопли…
— Кошмар, неуправляемая масса, — простонала Маргарита Митрофановна. — Не бойтесь, это скоро кончится.
И правда, поток схлынул стремительно. Теперь лишь отдельные ученики выскакивали из дверей и спешили к выходу. И последним из ближней двери, наискосок от нас, вышел… вышло слегка танцующим шагом до боли знакомое существо — с песочными растрепанными волосами, в льняной одежонке, на длинных и гибких, как коричневые шланги, ногах. Только бело-голубой ранец был незнакомым…
Нет, не может быть. Откуда он здесь?.. Это со спины похож. А оглянется — и чужой. Не надо…
И все же я не выдержал, хрипло и с выдохом сказал мальчишке вслед:
— Сашка…
Он замер, как приколотый к месту. Потом крутанулся на пятке. Смешно открыл рот. Заорал клич — что-то вроде «уау-вау!» — и ринулся ко мне. Подскочил и с лету плюхнулся на колени. Я счастливо взвыл от боли в ноге.
— Сашка…
Он без всяких церемоний облапил меня за шею, щекой прижался к пиджаку. Его лохматая макушка щекотала мне подбородок. От волос пахло почему-то горькими водорослями.
— Игорь Петрович! — Он поднял сияющее лицо. — Это правда вы?
— Александр! — патетически возгласила Маргарита Митрофановна. — Как ты себя ведешь!
— Ёшкин свет! Прекрасно веду! Потому что Игорь Петрович вот он…
— За такие фокусы выставляют из школы!
— А я уже выставился! Последний зачет сдал, теперь я не у вас… — И на этом он полностью исключил завуча из круга своего внимания. И я, признаться, тоже. Потому что вот он — мой лоцман! Оказывается, ничего не было: ни обиды, ни горького прощания, ни бестолковых и пустых месяцев после этого. Вовсе мы и не расставались!
Маргарита Митрофановна поднялась и как-то странно, почти на цыпочках, удалилась по коридору. А Сашка все сиял.
— Игорь Петрович, вы откуда сюда свалились?
— Да я-то что! Бродяжничаю. В газету вот здесь поступил. А ты как тут оказался?
— Мы с мамой переехали, квартиру поменяли. Здесь мамин брат, штурман на портовом танкере… Ой, да пойдемте отсюда! И по дороге все расскажем, ладно?
Мы вышли на Якорный мост. Восхитительная Кан’Орра сияла тысячами стекол, вздымала сказочные башни, сверкала синей водой и хлопала сигнальными флагами. В бухте снежно белели рубками лайнеры и сухогрузы. У одного из пирсов я заметил «Звезду Австралии» (спасибо, что привезла сюда!). А у самого ближнего причала я увидел бриг с высокими брам-стеньгами и густо оснащенным бушпритом. То ли плавучий музей, то ли учебное судно… Праздник был всюду, праздник на душе.
— Куда пойдем, Сашка?
— Куда хотите! Гулять!.. Ой, а вы опять хромаете! И с палкой…
— Ерунда! Палку просто подарили. Сувенир…
— Можно посмотреть?.. Вот это да! Черное дерево, наверно… Раньше в таких секретные шпаги носили.
— Если хочешь, я заведу… И тебе подарю.
Он засмеялся, примерил трость к бедру, будто и правда шпага.
— Велика.
— Да, тебе, пожалуй, больше кортик подойдет. Вид совсем морской…
Куцый Сашкин костюмчик был того же цвета, что летние рубашки морских офицеров. Он уже заметно пообтерся, на штанах не осталось пуговок-украшений, а на рубашке пуговицы были латунные, с якорями и восьмиконечными звездочками — розами ветров. Мало того, на плечах у Сашки чернели твердые суконные погончики с четырьмя золотыми угольниками и тем же звездным знаком — эмблемой Лоцманской службы… Я тронул погончик.
— Это что? Украшение такое? Или…
— «Или», — скромно сказал Сашка и шмыгнул носом. И покосился со смущением, но весело.
— Ого… — Я теперь кое-что смыслил в этих знаках различия. Если по старинной табели о рангах перевести Сашкино звание в разряд военно-морских, то ему должны были бы козырять капитаны третьего ранга.
— Когда ты это заработал?
— А… в июле еще. Когда сюда переехали. Тут курсы лоцманов-четырехмерников при навигаторском колледже. Для взрослых. Ну… меня тоже взяли, с испытательным сроком на месяц. А потом там… в общем, проект один. Переброска опытной модели темпорального блока в подпространство. Как «Даблстар», только проще… Все взялись колдовать и считать, а ни у кого не выходит ничего…
— А у тебя вышло!
— Они на компьютерах, а я на спичках. Ну, как раньше. И ушла игрушка… Все на меня: «Как? Как? Объясняй!» Я объясняю по-своему, а они понять не могут… А я растолковать не могу по всей этой ихней алгебре… Чуть не заревел даже…
Я покрепче взял его за плечо с погончиком.
— «Чуть»? — сказал я. — Или…
Сашка потерся щекой о мой рукав, признался опять:
— «Или»… А зато диплом дали! Только временный, до совершеннолетия. И главное, разрешили в стажеры… Ой!
— Что? — вздрогнул я.
— Игорь Петрович, а вы долго будете здесь работать?
— Не знаю. Погляжу…
— Ну, полгода-то протянете?
«Протяну ли я вообще полгода?»
— А что случилось?
Сашка сказал, тускнея:
— Но я же сегодня уезжаю. На шесть месяцев… Меня Пантюхин берет на «Стар-2».
Опять этот Пантюхин!
— А почему так надолго? Тебе же учиться надо.
— Я заранее зачеты сдал за весь шестой класс… А это и недолго, полет-то! Это
— Фокусы… — огорченно сказал я.
— Ну да! Свойства межпространственного вакуума. Путь по темпоральному кольцу… Знаете куда? В будущее. В обсерваторию «Сфера». Пантюхин должен доставить результаты экспедиции «Даблстара».
Грустно мне стало. Но, конечно, без той горечи, что прежде. Все-таки спасибо судьбе: встретились! Опоздай я на день, и никогда в жизни Сашку больше не увидел бы.
— Так вы пробудете здесь полгода? Дождетесь?
— Очень постараюсь, — пообещал я. И чуть не добавил: «Не все от меня зависит». Не добавил, сказал небрежно: — А Чибу-то берешь?
Сашка вздохнул:
— С мамой оставлю. Чтобы не скучал.
— А мама как? Отпускает тебя?
Он сказал с грустной рассудительностью:
— Что поделаешь, если сын уродился лоцманом?.. И нельзя же упускать шанс. Ведь «Стар-2» — это единственный такой корабль в наше время!
— Откуда он такой взялся? — спросил я. И подумал: «На нашу голову…»
— Да это же половина «Даблстара»! Левая часть! Братья Скицыны… ну, тот экипаж! — они ее отцепили и оставили на плато у Овражков. Чтобы Пантюхин мог добраться до «Сферы».
— Без тебя он будто не добрался бы! — не выдержал я.
Сашка ничего не ответил. Только покрепче ухватился за мою руку. А меня вдруг обожгло! Даже не смог скрыть испуга:
— Сашка! Но эта твоя теория!.. «Стереоскоп»… Ведь получается, что Андрис и ты… И тогда твой полет… тоже…
Он понял. И не испугался.
— Не-е, это другое. А ту параллель… я уже отработал. Тоже ведь чуть не «грохнулся». Когда лихорадка была… Мне даже в бреду снилось, что я разбился на самолете. О каменный свод. И будто я насквозь его… Игорь Петрович, да вы не бойтесь! Через три дня я буду здесь как огурчик… Ой, ну то есть через полгода.
Однако я все равно боялся. Но ясно было и другое: сколько ни бойся, а Сашка уйдет на этом чертовом «Старе-2» в подпространство. Так зачем же, чтобы и он боялся, как я?
— Ладно… — сказал я. — А что слышно о
Сашка посмотрел без улыбки. Опустил голову.
— А о них ничего и не будет слышно… пока астрономы не увидят новую двойную звезду…
— Сашка… Возьмите меня с собой.
Он не удивился.
— Я уже думал… Но там жизнеобеспечение только на двоих…
— Жаль.
— Да… Ну, может быть, потом! Я спрошу…
«Потом», — усмехнулся я про себя. И сказал:
— Спроси, конечно.
Во время разговора мы вышли к набережной у левого берега бухты. Она была отгорожена от прибрежных камней парапетом из тесаных гранитных глыб — видимо, для защиты улицы от штормовых волн. Сейчас, однако, внизу плескалась и мотала зеленые пряди водорослей безобидная зыбь. Я навалился грудью на ограждение. Сашка подпрыгнул, забрался на парапет, лег на нем, подперев щеки, постучал по камню кроссовками.
Причалов поблизости не было, слева стояли над берегом строения с вышками и мачтами — видимо, яхт-клуб. Белые треугольники парусов ходили туда-сюда вдали от берега. Бриг ушел от пристани на середину бухты и распускал желтоватую парусину на обеих мачтах. А ближе к набережной лихие ребята носились на виндсерферах — парусных досках. Парусов было много, все разноцветные, глаз не оторвешь…
Сашка сказал:
— Я тоже хотел так научиться, да все времени не хватает… Зато купался часто. Я на пляже учебники читал.
— Ты герой, — задумчиво похвалил я его.
— Ага… — согласился он с прежней дурашливой ноткой. Но без улыбки.
Тогда я встряхнулся:
— Сашка! А чего мы куксимся! Радоваться надо, что увиделись… И еще увидимся! У тебя полет — всего на три дня, а я… потерплю. У старых людей время бежит незаметно.
Он тут же повеселел. Возмутился:
— Ох уж, «у старых»! Вы еще это… средних лет.
— Тем более. А проводить тебя сегодня можно?
Сашка досадливо поморщился:
— Наверно, не разрешат. Это ведь спецрейс…
«Ну и ладно. Так даже лучше», — подумал я.
Сашка глянул на часики, сказал виновато:
— Домой пора. Собираться… И мама ждет…
— Тогда попрощаемся здесь. Ты пойдешь, а я постою. Погляжу на паруса.
— Ладно! — Сашка, видно, тоже боялся долгого прощания.
— А я все-таки побывал в Ново-Камышине, — сказал я. — Как ты советовал.
— Знаю. Я ведь ездил в Овражки еще раз…
— Да? Зачем?
— Ну… про вас узнавал… — Он застеснялся и сказал быстро: — А еще с теми ребятами поиграть хотелось. Помните, которые тогда у костра… С ними хорошо! Не то что в Краснохолмске.
— А там что? Все никак не поладишь с одноклассниками?
— А когда ладить? Мы уже уехали…
— А здесь? Неужели тоже пристают и дразнятся?
Сашка насмешливо мотнул волосами.
— Что вы! Наоборот! Как узнали, что лоцман, смотрят… будто все время чуда какого-то ждут. А это ведь тоже… Я хочу, как все…
Он помолчал и вдруг спросил неловко:
— Книгу-то не нашли?
— Увы…
— А… — Он глянул нерешительно.
— Тетрадь? Нет, Сашка… Да и не было никакой Тетради.
— Это хорошо, — вдруг сказал он.
— Что хорошо?!
— Ой… дурак я! — Сашка от досады крепко хлопнул себя по затылку. — Я не так хотел сказать… Я вам один подарок сделаю! Когда вернусь…
— Какой?
— Пока нельзя говорить! Тайна!
— Ну, если тайна… А где ты живешь, не тайна? А то как я тебя найду, когда вернешься?
— Ой, верно!.. Улица Голубиной Почты, восемь, квартира два… Игорь Петрович, а вы зайдите к маме, когда меня не будет, ладно? Она обрадуется…
— Зайду… Ну, а теперь давай прощаться. Быстро и решительно!
— Ладно! — Он сел на парапет верхом, широко отвел свою ладошку и с размаху впечатал в мою ладонь. Рукопожатие получилось крепкое и веселое. И Сашка вскочил на парапете. Смешно и лихо отдал мне честь, крутанулся на пятке и побежал по граниту, как по узкому тротуару. «Свалишься ведь, акробат!» — хотел крикнуть я вслед. Но он уже прыгнул на плиты набережной. Пересек мостовую, на той стороне помахал мне еще рукой и ускакал за угол дома с вывеской:
«Кафе „В объятиях осьминога“»
«Черта с два я пойду в такое кафе», — решил я. И опять повернулся к морю.
Носились виндсерферы. Разноцветные. Лишь один — как бабочка-траурница, весь бархатисто-черный…
Настроение изменилось не сразу… До вечера я ходил со спокойной и ясной радостью. Правда, была она вперемешку с грустью — из-за нового прощания с Сашкой — и все же… Главное, что мы снова стали друзьями. Я мог теперь без прежней печали и без злости на себя вспоминать наше путешествие…
И я вспоминал. Шагал по пестрым улицам Кан’Орры и улыбался, что, наверно, со стороны выглядело глупо…
Зашел в редакцию и в течение пяти минут терпел, как танцует вокруг меня Галевич: «Ах, я не посмотрел сразу в анкету!.. Вы не передумали, это не шутка? Но как же — корректором? Знаете, у нас на днях уходит замредактора… Ах, специально, творческий эксперимент? Очень остроумно!.. Только комната, честно говоря, она… Может быть, номер в гостинице?»
Я успокоил его, обещал завтра явиться на работу, он вручил адрес и ключ от комнаты, где «приготовлено все, насколько хватило возможностей». И высказал живейшее желание проводить меня и помочь устроиться. Кое-как я убедил его, что устроюсь сам, и пошел искать свое новое жилище.
По дороге набрел на отделение связи, позвонил Денису. Переждал его радостно-негодующие крики по поводу моего «ребячьего поведения» и нежелания появляться дома, узнал, что «Лариска опять намылилась замуж, и на этот раз, кажется, удачно». Сказал, что устроился в редакцию в одном приморском городе, «а в каком, сообщу после, нечего за мной хвостов снаряжать». И попрощался… И дальше пошел совсем улыбчиво-умиротворенный. Все живы-здоровы, и слава Богу…
«Квартира» моя оказалась в пристройке домика, где находилась контора маячной службы. Недалеко от берега, в районе Катерной гавани. В окна были видны пирсы и суета «москитного» флота, на стенках висели меркаторские карты ближней акватории, слышно было, как над вышкой хлопает флаг гидрографической службы. В общем, весьма уютно и романтично…
Клочковато-бородатый болтливый сторож тут же взялся было готовить чай («И, может, чего покрепче, а?»), но я поблагодарил и отказался. До семи оставалось около часа, я решил, что поужинаю в первой попавшейся забегаловке и отправлюсь в клуб «Светлое слово», как обещал директору Вербе.
Надел свежую рубашку, обмахнул у порога от пыли башмаки, резко разогнулся… и замычал от неожиданной, как удар боли, тоски.
Все вокруг было то же самое: стены в желтоватых морских картах, корабельные часы над столом, вечернее солнце и гавань в окне. Но я — будто проснулся. И словно догнала меня та безжалостная печаль, которая вчера терзала на пароходе. Господи, зачем я здесь? (И зачем я вообще?) Какая судьба занесла меня сюда? Кому я здесь нужен? Восторженному Галевичу? Членам клуба «Светлое слово»? Им нужен не я нынешний, а прежний — со своей известностью и книжками. Они просто не знают еще, что у меня все позади…
Если кому-то и нужен я был, то, пожалуй, Сашке (хотя и непонятно почему). Но Сашка ушел в дальний рейс, и смешно надеяться, что я сумею протянуть полгода и дождаться. А если и дождусь, что дальше?
«Зачем ты мальчишке, которому — жить, расти, пробиваться в новые пространства? Надеешься пойти с ним еще на один маршрут? И может быть, что-то написать? Не ври себе. Лучше, чем прежде, не напишешь, и праздники не повторяются…»
Я сдался не сразу. Чтобы спастись от тоски, я сжал зубы и вышел из дома. Зашагал по прибрежным улицам — запутанным, причудливым… и чужим. Совсем недавно они казались мне сказочно-манящими, радостными. А теперь это был отрешенный от меня, ненужный мне город. О чужой истории рассказывали чугунные памятные доски на стенах домов и траверсах бастионов; чужие корабли толкались на вечернем рейде; чужие деревья золотились под закатными лучами; чужие матери скликали с улиц ребятишек с деревянными мечами и самокатами…
«Давай разберемся, — безжалостно сказал я себе. — Город не виноват. Виноват ты сам. Ты бессовестно эксплуатируешь судьбу, которая принесла тебе великодушный подарок… Ты отшагал свое, как умел, сделал то, на что хватило сил, написал все, что мог. Нет, хуже, чем мог, конечно. А самое главное, что жил еще хуже, чем писал. В отличие от своих придуманных героев, не раз трусил, приспосабливался, обманывал других и себя… И все же, когда поздно стало что-то менять и на что-то рассчитывать, тебе повезло, как немногим: сумел напоследок прорваться в тот мир, обрывки которого неловко и кособоко вставлял в свои книжки. Сумел взглянуть на города, которые твоя память детства, тревожная фантастика снов и выдумка окутали „цветным туманом“… Вначале ты, самонадеянный дурак, думал, что это и вправду „отраженный мир“ — результат твоей фантазии в сочетании с хитростями многомерных пространств. Но возникла ясная и бесспорная реальность — лоцман Сашка. От такой реальности никуда не денешься, логичнее уж себя признать „отраженным“… Следовало быть благодарным судьбе и послушно вернуться домой после Подгорья… Не ври, что не сумел! Не хотел, прятался. Глупо надеялся на что-то… Судьба пожалела тебя снова — сегодня. Дала тебе еще одну встречу, дала прощение мальчишки. Так имей же, наконец, совесть!»
Я торопливо зашагал к дому. Чтобы взять вещи и поспешить на пристань. К пароходу до Кобурга. А потом — домой…
А дома — что?
Радостно-укоризненный Артур Яковлевич? Прибежавшая Тереза, прикатившие (возможно!) Денис и Лариса? Их шумное сочувствие и заботы, а потом, во время приступа, нарочитая бодрость и спрятанное в глазах понимание, что, кажется, на этот раз уже
Ну, а если
Я был уже недалеко от домика маячной службы, за которым пряталось низкое рыжее солнце. И здесь вверх от берега по ракушечным плитам берегового спуска зашагала навстречу мне дружная компания мальчишек. Четверо несли на плечах бело-красную парусную доску-виндсерфер, еще двое — обернутый вокруг мачты парус. А самый маленький, похожий на копченую рыбку, шел вприпрыжку впереди и толкал перед собой, как колесо, оранжевый спасательный круг. В двух шагах от меня мальчик-рыбка вскинул веселые глаза и, видимо, просто так, от хорошего настроения, звонко сказал «Здрасьте!» и подбросил к виску растопыренные пальцы.
— Привет… — отозвался я с растерянной улыбкой. И с благодарностью.
Ребята промаршировали, а я смотрел им вслед. И с великим облегчением чувствовал, как уходит черная тоска.
Потому что я знал, что делать.
Я
В комнате я достал из портфеля холщовую сумку с лямкой через плечо, уложил в нее несколько книг, которые возил с собой. В том числе и «Плутонию». И снова вышел из дома.
Несмотря на тяжесть сумки, я чувствовал себя удивительно легко. Как мальчишка, отпущенный на каникулы. Конечно, ни в какой дом «Творческая мастерская» я не пошел (простите уж, уважаемые члены «Светлого слова»), а просто бродил по улицам. Времени было достаточно — до полуночи.
Я слушал духовой оркестр на бульваре, смотрел, как на старом бастионе мальчишки в сумерках играют в мушкетеров, как светятся на склонах окна сотен домов. Мне улыбались встречные люди, меня зазывали распахнутые двери приморских ресторанчиков и видеозалов. Городские куранты переливчатыми колоколами время от времени играли знакомую мелодию «Возвращение эскадры», а на рейде гремели якорные цепи и перекликались диспетчерские динамики.
Тепло было. Хорошо мне было. Кан’Орра снова был
Когда куранты пробили половину двенадцатого, я оказался на том месте, где днем распрощался с Сашкой. У широкого гранитного парапета. Здесь огни светились редко, было безлюдно и тихо, только из «Объятий осьминога» доносилась песенка:
«Ну и уйдет. Пора…»
Я пошел сперва по набережной, а потом уверенно свернул в неосвещенный переулок. Он полого спускался к воде, пахло сырым песком и водорослями. Я знал, что справа яхт-клуб, слева судоремонтные мастерские. Остались позади последние неяркие окошки, потянулись по сторонам теплые каменные заборы. Сильно трещали ночные кузнечики. От этого треска, темноты, горьковатого запаха мелких береговых ромашек плавно закружило голову. Но не болезненно, не тревожно. И я знал, что успею.
Впереди не светилось уже ни искорки, но я помнил дорогу. Мало того, я даже видел в темноте. Я вышел на кремнистую, с редкими травинками площадку. Справа дышал теплой влагой простор бухты, слева стоял похожий на склад сарай. Но мне было известно, что это не склад и не сарай, а магазин старых книг.
Не светилось ни единой щели, но я решительно постучал в дощатую дверь. И ждал недолго. Раздались шаги, дверь отошла. Встал на пороге человек со свечкой. Огонек освещал шкиперскую бородку и морщинистый лоб над впадинами глаз.
— Капитан, — сказал я, — времени у меня мало. Я хочу оставить вам несколько книг. Подарить… — И протянул сумку.
— Хорошо, — без удивления отозвался хозяин. И сумку взял.
— Только одну, «Плутонию», отдайте мальчику. Он обязательно забежит к вам, я уверен. Его зовут Сашка…
— Я знаю, — сказал хозяин лавки. Он все ниже опускал свечу, и лица его я уже не видел.
— Ну… вот и все. А говорить ему ничего не надо.
— Я понял, Игорь Петрович, — совсем негромко произнес хозяин. — Я все сделаю, не волнуйтесь. Прощайте… — И дунул на свечу.
Я стал спускаться по деревянной, широкой, как терраса, лестнице и чувствовал, что хозяин смотрит вслед. Это тихо радовало меня. Хорошо, когда в такие минуты кто-то смотрит вслед…
Ни на берегу, ни на воде не было ни единого огонька. Возможно, центр города скрылся за мысом, но все же не может бухта быть без сигналов. А тут — ни маяка, ни мачтовых фонариков… Но это не удивило меня. Я знал, что
Сплошная теплая чернота лежала над землей и над морем. В ней дул мягкий ветер. И я ощущал, видел внутренним зрением, как в этом ласковом, нестрашном мраке скользят недалеко от берега бесшумные паруса виндсерферов, а чуть подальше развернул марсели и брамсели и ходит короткими галсами учебный бриг. Без огней, без слышимых команд…
И еще я знал, что у причала, на который сейчас приду, качается виндсерфер с черным неразличимым парусом.
Как правило, мачта и парус виндсерфера лежат на доске, пока владелец не станет на верткую палубу и не поднимет парусину за гибкий гик-уишбон. Но у этого, моего виндсерфера мачта уже стоит — как на яхте. И палуба лишь слегка заколеблется, когда я ступлю на нее. Потому что это
Я возьмусь за пластиковую дугу, подтяну лавсановое черное крыло паруса, ветер мягко выгнет его, а я откинусь назад, чтобы уравновесить упругую силу. Узкий корпус оторвется от причала и заскользит, срезая круглым носом гребешки, которые чуть светятся во мраке. Теплые брызги ударят по рукам и по лицу. И скоро в мягкой, обнимающей меня тьме волны эти станут сильнее, доска побежит со склона на склон, и я, никогда не ходивший на виндсерфере, инстинктом угадаю секрет управления и сольюсь в этом движении с черным ласковым ветром и плавными ритмами волн… Я засмеюсь, когда вставшие навстречу всплески слизнут с меня лишнюю одежду, сделают меня маленьким, ловким, гибким. И обнимут меня, десятилетнего, закружат и укроют в усыпляющей, нестрашной, никому не доступной мгле…
А что будет потом?
Если что-то и будет вообще, то, пожалуй, лишь это: доска приткнется когда-нибудь к берегу, а вдали засветится закатная полоса. Я выскочу на траву и, торопясь, побегу по заросшему склону вверх. Чертополох будет хватать меня за мокрые ноги, но я, запыхавшись, выбегу на бугор. И увижу, как слева темнеет похожая на замок водонапорная башня, как светится в закатном отблеске старая Спасская церковь — памятник старины и гордость нашего города — и как горят огоньки в окнах знакомого двухэтажного дома. И в мамином окошке свет… Ох и загулялся я!.. Ну и правильно, если влетит! Главное, что я уже почти дома. Подожди еще минутку, я бегу, вот он я!..
Виндсерфер и правда стоял у берега. Его узкий пластиковый борт скреб о спущенные с причала плетеные кранцы. Парус, невидимо растворившись во мгле, трепетал на ветру.
Сейчас я, сейчас…
Я сбросил на плиты пиджак, полуботинки, носки, галстук. Подвернул брюки. Подошел к краю. Заранее ощутил, как ступлю сейчас на мокрую мелкоребристую палубу, как закачается она… Выждал, когда наклонится ко мне мачта, ухватил ее… Ну!
Тихо-тихо стало. Замерло все и внутри у меня, и вокруг. Даже зыбь улеглась.
И в этой тишине, распоров ее трескучим пунктиром, рассыпался нарастающий стук подошв. И крик!
— Игорь Петрович! Вы куда?!
И Сашка вцепился в мою рубаху.
Он дышал часто, со всхлипами. А над ним невидимо кувыркалось в воздухе знакомое картавое существо. Неразборчиво и скандально вскрикивало.
Я испугался и не обрадовался. Вернее, обрадовался, но лишь на миг. Потому что сейчас никто не нужен мне был, даже Сашка. Я был уже
— Игорь Петрович, не смейте! — с каким-то бульканьем выдохнул Сашка. — Это… нельзя…
— Откуда тебя принесло, — сказал я с жалостью (он дрожал) и с нескрываемой досадой.
— Принесло… вот… Вы только не вставайте на серфер… — Он потащил меня за руку от воды, я заупрямился, наши руки вытянулись до отказа, между нами оказалось метра полтора. Я слышал Сашкино дыхание, но самого его почти не различал. Только светлые волосы да рубашка с шортиками проступали во мгле, как на полупроявленном негативе.
— Да не тяни ты меня… Почему ты здесь? Ты же должен был улететь!
— Не улетел… Потому что вы…
— Что — я?
— Такое вот… придумали. Вас, как маленького, нельзя одного оставлять.
— Ничего я не придумал!
— Ага, «ничего»…
— Откуда ты… все знаешь про меня?
— Мало ли… От Чибы.
— Прохвост он, твой Чиба… И ты заодно.
— Ага, — сказал Сашка, уловив слабинку в моем голосе. — Ну, давайте отойдем от воды. Вон там скамейка есть.
Что мне было делать-то? Отошли, сели.
— Да не цепляйся ты за меня, не сбегу.
— Правда?
— По крайней мере в этот момент.
— Ни в какой момент!
— Слушай, ты чего раскомандовался?
— А как еще?.. Если вы…
— Что «если вы»? Я взрослый дядька. Почему я не могу делать, что хочу?!
Он сказал, будто камень уронил:
— Не имеете права!
— Вот те раз!
— Да, не имеете. Мы еще… у нас контракт не кончен.
Я постарался разозлиться. И его разозлить, чтобы легче было разойтись:
— Однако плату ты получил сполна. И велосипед небось купил, «Стрижа» с аккумулятором, а?
— Ну и возьмите себе этого «Стрижа»! А контракт все равно не закрыт!
— Я, что ли, в этом виноват?
— Значит, — тихо сказал он, — хотите…
— Что?
— Разорвать?
Вот ведь паршивец… Нет, не сумел я сказать, что следовало: «Да, хочу. И оставь меня в покое, у тебя свои дела, у меня — свои». Пробормотал только:
— Ты все равно ушел из «Пилигрима».
— А контракт остался! — в Сашкином ответе прозвучал намек на злорадство. Потому что бывший проводник опять чутко уловил мою нерешительность. — Остался незакрытый!
— Это что же, до конца дней кабала?
Он засопел. Виновато, но упрямо. Потом спросил шепотом:
— Для кого кабала-то?
— Глупый. Прежде всего для тебя…
— Не-а…
— Вот тебе и «не-а»… А как же с твоей стажировкой?
В темноте я почувствовал, что Сашка пожал плечом.
Я сказал довольно жестко (может, хоть это его разозлит, заставит отпустить меня):
— В тот раз хотел от меня сбежать, сейчас удрал от Пантюхина. Это благородно?
Он не обиделся. Ответил примирительно и задумчиво:
— Разве я удрал? Пантюхин сам отпустил… Он, думаете, почему за меня держался? Потому что командор.
— Кто?
— Ну есть такая командорская община. Они стараются ребят охранять. Таких, как лоцманы, и со всякими другими свойствами. Говорят, что для будущего… Хотел меня в обсерватории «Сфера» с мальчишками познакомить, с группой «Пограничники». Они не то что лоцманы, а вообще… любой разверткой владеют, на любых расстояниях…
— Вот и летел бы.
— А когда он узнал, что я хочу из-за вас остаться, сказал: «Правильно»…
— За что мне такая честь?
— Он говорит, что вы… знаете Дорогу…
— Я? Какая чушь!
— Ну и пусть не знаете. Все равно…
— Что «все равно»?
Он опять засопел. Я вздохнул, придвинул его к себе, теплого и колючего.
— Сашка, ну что тебе во мне? В старом насупленном дядьке с душевными копаниями и всякими хворями. Разве мы ровня?
— Ага, — сказал он уже с нахальной ноткой.
— Всыпать бы тебе в самом деле…
— Фигушки… — И он теснее придвинулся ко мне.
— Ну и… куда ты собрался теперь меня тащить… раз контракт еще действует? — мрачно поинтересовался я.
— Через пески…
— Что?!
— Через Оранжевые Пески, — сказал он отчетливо. — На плато, что рядом с Подгорьем, — пустыня. Горячая, с большим оранжевым солнцем…
Я вздрогнул. И, пряча испуг, сказал пренебрежительно:
— Что за бред. Какая может быть пустыня в той местности?
— Может…
— Почему я там никогда про нее не слышал?
— А никто не слышал. Потому что никто не бывал там. Никто не поднимался на плато.
— Ты спятил! Рядом с городом…
— Да! Все думают, что поднимались другие, и делают вид, что там ничего такого. Просто так, пустыри. И говорят об этом друг другу, и сами верят. А на самом деле… Я не вру, честное-расчестное слово! Ну, Чибу спросите!
— Ладно, допустим, — сказал я, переглатывая тревогу. — Ну и тем более… Нечего туда соваться.
— Есть чего!
— Нет, Сашка… Спасибо тебе, что догнал меня. За все спасибо. Но давай здесь и попрощаемся…
— Но почему? — с горечью сказал он.
— Да потому… Нечего тебе делать в Песках, а мне тем более.
— А вот как раз и есть!
— Нет, Сашка, — вздохнул я, решив идти напрямик. — Не получится. У меня, по крайней мере… пороху не хватит. Несколько лет назад я… в силу некоторых обстоятельств… залез в одну зону. И получил кое-чего сверх нормы. И вот недавно это сказалось, в крови… И сколько теперь мне осталось — трудно угадать. Но в любом случае наш контракт оказался бы недолгим… Так что отпусти уж меня… пока есть виндсерфер.
— Он никуда не уйдет, — буркнул Сашка. — Успеете еще.
Серфер качался у причала, кивал в темноте верхушкой мачты — с тем пониманием и терпеливостью, с какой покачивает головой покладистая лошадка.
Но я сказал угрюмо:
— Могу и не успеть.
Сашка опять повозился у меня под боком.
— Ну, чего вы… Я же знаю. Потому и поведу через Пески. Там такое солнце, оно прожаривает человека насквозь и любую кровь делает здоровой… если человек сумеет пройти… А мы сумеем, пройдем.
— Выдумщик ты, — вздохнул я.
— Да нет же, это правда! — И я почувствовал, что он на грани слез. Торопливо попросил:
— Сашка, только без сырости!
— А вы… тогда тоже! Без того…
— Без чего?
— Без дурацкого упрямства…
— Нахал!
— Ага, — с готовностью сказал он.
— И… липучка.
— Ага! — ничуть не обиделся он. — А если вы со мной не пойдете, я не отдам…
— Что?
— Одну важную вещь…
— Какую?
— Очень важную. Я ведь говорил вам сегодня!.. Это тайна. Пока не дадите честное слово, что останетесь… — Он вдруг вскочил и опять засветился в двух шагах, как слабо проступивший в темноте негатив.
— Ну, что там у тебя? — сказал я с неожиданным и резким беспокойством.
— А слово?
— Интриган ты…
— Ага… Все равно не отдам.
— И шантажист.
— Ага…
— Но должен же я знать, что там у тебя, прежде чем лезть в ярмо!
— Ладно уж…
В темноте я не увидел, а скорее догадался, что он расстегнул рубашку и что-то достал из-за пояска.
— Вот…
— Что это?
— Ваша Тетрадь.
Я вскочил, охнул, осел на больную ногу. Вцепился в то, что протягивал мне Сашка. Клеенчатые корочки, разлохмаченные углы. Забухало сердце.
— Ч-черт! Хоть глаз выколи…
— Идите сюда. — Сашка потянул меня за рукав.
Шагов через пять мы оказались у бетонного столба. Сашка трахнул по нему кулаком. На столбе зажглась лампочка. Я не удивился, не до этого было. Тетрадь. Такая, как помнил. Пухлая, мягкая, с царапинами на тисненом коричневом ледерине. Правда
Я открыл первый лист. Мелкими буквами в правом углу было написано:
«Какой бы сложной и многомерной
ни была природа Великого Кристалла
Вселенной, такое понятие, как Дорога,
еще более непостижимо. И в структуре
Кристалла места для Дороги нет. Ибо
Кристалл замкнут хотя и в бесконечное,
но все-таки в Кольцо, а Дорогу
замкнуть нельзя. И если мы хотим
иметь пусть и упрощенный, но зримый
образ, то должны представить Кристалл,
обвитый нескончаемым серпантином
снаружи, вне своих граней.
Почерк был явно не мой. Корявый и детский.
— Это что же? Ты сам писал, Сашка?
Он отозвался все так же насупленно:
— Не важно. Вы сперва посмотрите. А потом уж, если хотите, выбрасывайте…
Я перевернул лист. «Глава первая. Побег… Утро было прекрасное. Сверкающее…»
Вздрогнув, я залистал, выхватывая глазами куски текста…
«Это повесть о Дороге. Точнее, о людях, которые ищут Дорогу…»
«Он стоял перед махиной гранитной стены, уходящей гребнем в желтоватые волокна тумана. Маленький — перед миллионами тонн глухого камня…»
«— Я не знаю, — сказал Александр. — Я потом никогда эту рукопись не мог вспомнить. Знаю только, как выглядела Тетрадь… — И тогда Решка ответил: — Это уже кое-что…»
«Решка обвисал у Александра на руках, горячий, беспомощный и сразу ставший тяжелым. А большой рогатый месяц смотрел в круглое окно и ничем не мог помочь…»
«Решка никогда не успел бы побывать на всех улицах и напасть на след, если бы не велосипед — легонький и стрекочущий, как стрекоза…»
Я понял, что в Тетради — многое из того, что случилось со мной и с Сашкой. Но много и такого, чего я не знал. Это был рассказ о взрослом путешественнике и маленьком проводнике. Только проводника звали не Сашка, а почему-то Решка. А взрослого звали Александр…
И еще я понял: тот, кто писал это (Сашка? Или кто-то другой?), немало начитался моих книжек. Потому что язык был точно мой. Если бы не почерк, я уверовал бы тут же, что сам когда-то написал все это, а потом забыл…
Очень про многое хотелось мне спросить. Но я чувствовал, как натянуты у Сашки все нервы. И спрашивать ничего не стал, сунул тетрадку за брючный ремень и сказал:
— Хорошо. Идем…
— Вы ботинки-то наденьте, — напомнил Сашка.
— Ах ты, черт, в самом деле…
Я обулся, отыскал в темноте пиджак и галстук.
— Держитесь за меня, — все еще хмурым тоном потребовал Сашка. И пошел впереди.
Я держал его за плечо с твердым лоцманским погончиком. Скоро начался склон, покрытый частым кустарником — с мелкими листьями, ягодами и колючками. Судя по всему, барбарис. И не было тропинки. Колючки хватали меня за штаны. Сашка шипел и несколько раз помянул «Ёшкин свет».
— Какая холера тебя тут понесла? Рядом же лестница…
— Нету никакой лестницы…
— Ну что ты споришь! Ты же сам бежал сюда по ней, подошвами стучал!
Сашка сердито усмехнулся в темноте.
— Это было до полуночи. А сейчас… Вы думаете, мы все еще в Кан’Орре?
— Господи, а где?
— Увидим…
— Увидишь тут. Раньше без глаз останешься.
Но заросший склон кончился, мы оказались на ровной каменистой дороге, и тут же позади нас мигнула колючая белая вспышка, бросила сквозь тьму короткий сигнал. Потом еще… Маяк.
Полной тьмы уже не было, мерцали корабельные и береговые огоньки, на каком-то судне зажегся прожектор, с маху рубанул пространство голубым лучом… Но не было и намека на многоэтажное сияние и радужные рекламы Кан’Орры.
— Где мы, Сашка?
— Судя по всему, порт Бугенвиль, Звездная область… Здесь, говорят, где-то таверна «Перекресток»…
Шумная птица опустилась на Сашкино плечо рядом с моей ладонью.
— Пер-рекресток! Скар-рее!.. — При новой вспышке маяка я разглядел, что это большой попугай.
«Перекресток» — это была классическая таверна. Как в старом романе. Видимо, она действительно стояла на перекрестке навигационных путей. Служила временным приютом для морских, воздушных и, судя по всему, межзвездных покорителей пространств. За сколоченными из длинных плах столами ели, пили и шумели люди в форме всех мастей, а также в костюмах без погон и шевронов, но тоже крайне живописных. Мерцали по углам цветные мигалки, мелькали видеоэкраны, магнитофонная мелодия ритмично расталкивала воздух, а с потолочных балок спускались граненые решетчатые фонари, снятые, видимо, со старых фрегатов. Они своим ровным желтым светом успокаивали, приглушали электронно-современное мелькание и бряканье.
На разлапистой дубовой подставке чернел посреди зала метровый шар небесного глобуса в широкой меди опоясывающих колец и с позолоченными гвоздиками звезд.
— Кр-расота, — сказал на плече Сашки попугай Чиба.
А я оробел. Остановился на пороге. Место было явно не для хилых интеллигентов и уж, конечно, не для детей. Сашка оглянулся на меня понимающе.
— Ужинать-то все равно надо. И ночлег нужен… — И пошел между столами. Этакий пескарик среди китов и акул…
«Акулы», однако, затихали, оглядываясь на нас. Кто-то негромко присвистнул. Кто-то поспешно отодвинул с пути у Сашки стул (могучее сооружение со спинкой из трехдюймовой доски, в которой был вырезан сквозной трефовый туз). Кто-то сказал вслед утробным шепотом:
— Клянусь бородатой галактикой, кавторанг лоцманского корпуса. Во, нынешние ребята…
Навстречу вышел непомерных объемов дядька. Его кожаный жилет распирался изнутри так, словно под ним прятался еще один глобус-великан.
— Приветствую юного капитана. Рад вас видеть, кэп. Чем могу служить, кэп?
На его круглом лице не было никакого намека на иронию. Ни капельки взрослой снисходительности. Только добродушие и самое искреннее желание сделать что-нибудь хорошее для гостя, которому он рад и которого уважает.
— Поужинать бы, — скромно, однако без робости попросил Сашка. — Мы вдвоем.
— Прошу юного капитана… и его спутника… — Наконец-то на меня обратили внимание. — Там у окна есть еще свободный стол для двоих…
Хозяин усадил нас на дубовые тесаные троны со сквозными тузами на спинках. И обещал сию минуту прислать «расторопного юношу». В самом деле тут же явился парень в белой куртке — длинный, гладко причесанный и крайне вежливый по отношению к Сашке. Он согнулся над ним (и над Чибой, усевшимся на спинку стула).
— Что угодно капитану?
— Заказывайте, Игорь Петрович, — сказал Сашка. И небрежно разъяснил парню: — Это мой наставник, консультант-межпространственник…
Почтительность и готовность ко всяческим услугам тут же излилась и на меня.
— Слушаю вас, док. Ужин, док?
— На двоих…
— И… к ужину, док?
— Мне стакан хорошего портвейна, — расхрабрился я. — А… юному капитану пепси-колу.
— Простите?
— Ну, что-нибудь прохладительное.
— Слушаю…
— А майонез у вас есть? — спросил Сашка.
— Одну минуту, капитан!
Скоро появилось жареное мясо, тушеные овощи и салаты — в количестве, способном накормить экипаж среднего траулера.
— Сашка, — шепотом сказал я. — А какой валютой здесь расплачиваются? Наши деньги берут?
— Всякие берут… Да вы не беспокойтесь, у меня есть.
— Нет уж, дорогой. Контракт не закрыт, а в нем сказано, что «клиент» обязан заботиться о пропитании проводника.
Сашка смущенно хихикнул и стал намазывать на ломоть майонез.
— Не злоупотребляй, — предупредил я и отхлебнул рубиновую жидкость.
— А вы… тоже не злоупотребляйте. Ничего себе «стакан». Цистерна такая…
У меня пробежало по животу тепло, слегка поплыла голова. И в этот момент у Сашкиного стула оказался детина в ковбойской шляпе с кокардой и меховом жилете, с которого свисал эполет с тремя звездочками космонавигаторской службы.
— Прошу прощения, кэп. Два слова, кэп… Не рассчитали малость мы на нашей «Бригитте». Засела в барьере между гранями, аккурат пополам. В носу часы еле ползут, в корме вертятся как угорелые, темпоральный дисбаланс в полной натуре. Приборы — вдрызг…
На Сашкином лице появился сдержанный интерес. Он поставил пятки на сиденье, стер с колена майонезную кляксу, облизал палец. Сказал небрежно:
— Юпитер и Сатурн почти на одной линии, а вас понесло поперек вектора. О чем думали?
— Да ни о чем не думали, — сокрушенно признался детина. — Хотели как скорее. Кабы знать заранее… Теперь никакими силами самим не выбраться, нужен лоцман вроде вас… А то ведь что! Носовая команда просаживает прошлые премиальные в Реттерберге, мы торчим здесь, а «Бригитта» — разом в пяти координатах и трещит по швам. А компания прогорает.
— У вас коммерческое судно? — деловито осведомился Сашка.
— Да, кэп… Вы не думайте, никакой контрабанды. Все документы в ажуре! И договор на спасение будет немедля! Десять процентов прибыли ваши, как положено…
Сашка сказал снисходительно:
— Да ладно, и так рассчитаю развертку… — Он поднял глаза к потолку. — Только при таком-то Юпитере никуда сейчас не сунетесь. Можно лишь завтра после полудня.
— Хорошо, кэп! Где прикажете вас найти, кэп?
— Здесь и встретимся.
— Спасибо, кэп! И если что — за нами не пропадет. В любой момент…
— Да не надо ничего… Хотя… У вас есть в этом секторе вертолет?
— Найдем, кэп!
— Надо нас подбросить на Оранжевое плато у города Овражки. Это недалеко… И еще. Нужно снаряжение для перехода через пески. Рюкзаки, еда, фляги. Запас дня на три…
— Завтра к утру будет, кэп!.. А может, вас просто перебросить через Пески?
— Это не «просто», — вздохнул Сашка. — Это вообще нельзя, если по воздуху, там барьер. Можно только пешком…
На верхнем этаже таверны нашлась для нас комната, и хозяин лично проводил туда «юного капитана и его почтенного наставника». Мы остались наконец одни, и тогда я сказал:
— Благодарствую, конечно, что ты произвел меня в лоцманский ранг. Но что будет, если эти арматоры и у меня попросят помощи? Скандал и позорное разоблачение…
— А вы набирайтесь опыта, — легкомысленно хихикнул Сашка. — А у вас ведь уже получалось.
— Не городи чепуху.
— Вы просто сами не замечали… Тогда из Подгорья мы как попали в Овражки? Думаете, это я сделал? Я только чуть подтолкнул, дохлый был…
«Ладно, пусть фантазирует», — подумал я.
Сашка выкладывал на широченную кровать с полосатым одеялом имущество из своей сумки: полотенце, мыльницу, пасту. И… книгу «Плутония». Покосился на меня, улыбнулся чуть-чуть. Потом вытащил темно-клетчатый пушистый платок с бахромой. Большущий. Смутился почему-то.
— Это мамин… Дала вместо пледа, если где-нибудь спать придется без постели.
— Молодец твоя мама.
— Ага… — вздохнул он.
Я вытянул из-под ремешка на брюках Тетрадь. Еще раз быстро пролистал. Она была записана наполовину, каждый лист — с двух сторон. Это, выходит, не меньше чем по странице в день сочинял Сашка
— Долго ты это писал, Сашка?
Он сидел на кровати, кутаясь в платок, будто в плащ. Смотрел серьезно и ответил тоже серьезно:
— Не один же я писал.
— А кто еще?
Тогда он улыбнулся:
— А еще — вы…
— Ох и выдумщик ты…
— Ага… Я придумывал, будто я — это вы. И тогда получалось. Иногда придумывал, что я — это вы большой, а иногда, будто Решка… Смотрите, там и почерк даже не мой.
— Ну… и не мой. И в детстве я не так писал… Хотя, может, и похоже немного…
— Конечно! Потому что они смешались, наши почерки! Наложились друг на дружку, как фотокарточки в стереоскопе…
— Я смотрю, ты не забываешь свою теорию…
— А зачем забывать!
— И ты хочешь сказать, что потому и возникла Тетрадь? В новом измерении?
Сашка сказал спокойно и уверенно:
— Возникло еще одно новое пространство. В котором теперь мы и я… Тоже чуть-чуть новые.
— Что-то я не замечаю в себе… ничего нового.
Сашка прыгнул с кровати. Стал шарить в сумке, достал картонный кружок и спички, соорудил волчок.
— Идите сюда, к столу. Попробуйте…
— Что?
Сашка запустил волчок. Взял мою ладонь, повернул ее над волчком, распрямил пальцы.
— Держите так. И попробуйте, чтобы завертелся обратно.
— Нет, дружище, поздно мне учиться таким премудростям.
Но Сашка удерживал мою руку. Спичка словно выросла, щекочуще, не больно воткнулась в ладонь, завертелась среди мышечных волокон. Это почему-то рассердило меня, я усилием нервов остановил зудящее вращение. И убрал руку, уверенный, что волчок лежит на боку. Но он вращался. А когда замедлил бег, стало ясно — крутится в обратную сторону.
— Ну вот, — довольно заметил Сашка. — Это первое упражнение. А потом надо попробовать увидеть через стены окружающее пространство. Кто умеет, тот, значит, уже чувствует четырехмерность.
— Не надо мне было допивать портвейн, — сказал я. — А то я теперь и десятимерность могу ощутить.
Сашка заливисто рассмеялся и опять сел на кровать. А я — в глубокое старомодное кресло. Никакого пространства сквозь стены я не видел, но ощущал, что оно есть. Громадное, бесконечное, оно вокруг и во мне. И я чувствовал, как журчащими ручейками течет по граням Кристалла время…
Мягкая, без сонливости, усталость окутывала меня. Я пересилил ее, опять подошел к столу. Крутнул волчок. Снова, снова… И держал над ним ладонь. Три раза ничего не получалось, а на четвертый он все-таки завертелся вспять.
— Смотри, Сашка, вышло!
Но Сашка уже спал на широченной кровати, свернувшись калачиком и накрывшись платком.
Я хотел растолкать его и сказать, что надо раздеться и лечь в постель по-человечески. Но не стал. Пусть пока спит под маминым платком, так, наверно, лучше… И опять сел в кресло. Взял Тетрадь. Открыл наугад.
«…Жара стояла нестерпимая, а вода на третий день кончилась.
— Кажется, я не рассчитал расстояние, — признался Решка. Провел языком по сухим губам. На них была выступившая из трещинок и запекшаяся кровь…»
Это был рассказ, как Александр и Решка шли через горячие пески. Как маленький проводник в конце концов совсем изнемог и Александр нес его, увязая ногами в сыпучих оранжевых заносах, и голова рвалась на части от апельсинового солнца — громадного и беспощадного. Последнюю воду Александр отдал Решке и бросил фляжку в песок. Бросил и другие вещи. Он теперь уже ни на что не надеялся, просто шел из последних сил, решая две задачи: не уронить мальчишку и переставлять без остановки ноги. В оранжевой жаре поднимались иногда развалины желтых зданий, кое-где стояли каменные идолы и почему-то гипсовые горнисты с отбитыми руками и головами…
Зачем Сашка придумал все это?.. Или не Сашка?
…На исходе четвертого дня Александр с Решкой на руках добрался до края песков и увидел там локаторы и вагончики. Это была темпорально-радарная служба обсерватории «Кристалл». Лаборантка Рая — медик по совместительству — развернула в одном из вагончиков лазарет и двое суток возилась с путешественниками, приводя их в более или менее нормальное состояние. Впрочем, Александр был на ногах уже через сутки.
Таким образом, конец оказался благополучный. Но я перевернул пару листов назад и опять погрузился в оранжевый жар пустыни. И, несмотря на этот жар, мороз меня подрал по спине: что за фантазия у мальчишки! А может, он думает, что и впрямь будет такое? Нет уж, голубчик, ни на какое плато я с тобой не пойду.
Уж не вслух ли я это сказал? Потому что Сашка пробормотал сонно:
— Тогда я один пойду…
Я вздрогнул, уронил тетрадку. Но Сашка спал как ни в чем не бывало, посапывал. Показалось мне, что ли?
Кто-то весело засмеялся мелким кукольным смехом. Рядом с креслом, на полу, устроился, оказывается, тряпичный клоун. Свернулся калачиком, как Сашка: я, мол, тоже сплю.
— Ладно, не валяй дурака, Чиба, — сказал я.
Он стрельнул в меня живыми синими глазками и уткнул хитрую резиновую рожицу в кружевной воротник. Сунул под щеку ладошку.
— Пройдоха, — сказал я.
Чиба отозвался насмешливо-картавым голоском:
— Ну, чего пр-ристал? Спать хочу…
— Иди сюда, обормот, ухи надеру…
Он хихикнул, прыгнул и — шелковый, мягкий — упал мне на колени. Сел, скрестив ножки в острых башмачках, опять сверкнул глазками. Я накрыл его ладонью.
— Хитрюга…
— Ага, — весело выдохнул он. И превратился в пушистого бело-рыжего котенка. Повозился, заурчал у меня под рукой.
— С какой ты планеты, бродяга? — тихо спросил я.
— М-рр… Не помню…
Ночь за окном была спокойная, бездонная. И я ничуть не удивлялся (словно так и должно быть!), что ощущаю эту ночь сквозь опущенные холщовые шторы, сквозь некрашеные плахи стен. В тишине шелестел голубым лучом прожектор, с маху рассекая над морем темное пространство, а где-то совсем далеко (в лопухах Пустырной улицы!) шуршали бродячие кошки. Сашка тихо дышал на кровати. Он спал, подтянув к груди коленки. Платок сполз на пол. К густому, как морилка, загару Сашкиных ног прилипли сухие листики барбариса. Льняная рубашка сильно сбилась вверх, открыв коричневую спину, и на пояснице, над потертым клеенчатым ремешком, резко белела полоска незагорелой кожи с пунцовой набухшей царапиной.
Я вспомнил снова, как обвисал у меня на руках охваченный лихорадкой Сашка, и опять меня зазнобило — от нового мгновенного понимания, какой он беззащитный, этот шагающий сквозь пространства проводник… Но в то же время я знал, ощущал каким-то десятым чувством: стоит мне шевельнуться под влиянием этого страха, как Сашка проснется. Вскочит, вцепится в меня — перепуганный, плачущий, оскорбленный: «Вы что! Хотите сбежать? Слово давали!..»
На спине, у края сбившейся рубашки, торчал под коричневой кожей острый позвонок. На нем сидела мохнатая ночная бабочка. Сложила крылья и устроилась по-хозяйски. Я притворился петухом с красным прицельным глазом и метким клювом. Бабочка панически затрепыхалась и улетела к потолку.
Я глянул вверх. Сквозь доски и балки светили белые созвездия. Мигал маяк. Опять снизу вверх прошел шелестящий луч прожектора и затерялся среди звезд. Много раз (я не считал) пробили в отдалении часы… Светящаяся красная горошина быстро летела в небе — то ли метеор, то ли звездолет. Я вспомнил о «Даблстаре», о его правом модуле, мчащемся где-то в бесконечности. И холод непостижимого Пространства и Времени дохнул сквозь потолок. Так ощутимо, что Чиба дернул ушами и съежился посильнее. Я посмотрел на Сашку. Он тоже ежился и зябко шевелил ногами.
— Извини, дружище, — сказал я Чибе.
Переложил его на широкий подлокотник, встал, поднял платок. Укрыл Сашку от пяток до заросшей белым пухом шеи. Сашка благодарно притих. Я постоял над ним, потом вернулся к креслу. Чиба по-прежнему дрыхнул, только его кошачий хвост превратился в рыбий и свисал с подлокотника.
— Нет уж, голубчик, ты мне своей селедочной чешуей все брюки извозишь.
Хвост подтянулся, опушился серой шерстью, и весь Чиба из бело-рыжего стал серо-полосатым. Но не проснулся. Я сел и опять взял Чибу на колени. Поднял с пола и положил на котенка Тетрадь. Чиба муркнул. Я открыл Тетрадь на прежнем месте и стал читать, что было, когда оклемался и повеселел Решка.
«…Александр сел на край гибкой дюралевой кровати. Решка смотрел в потолок и виновато морщился. Потом сказал:
— Измучился ты со мной, да? Целые сутки тащить такого… я ведь тяжелый. Там одному идти и то…
— Один бы я просто сел в песок и благополучно испекся, чем такую муку терпеть… Это тебя, путешественника, надо было вытаскивать из пекла, вот и шел…
— Спасибо, что вытащил…
— Да скорее уж это ты меня вытащил.
— Ну, тогда…
— Что?
— Значит, ты не очень на меня сердишься?
— Горюшко ты мое…
Он улыбнулся задубелыми, в трещинках губами.
— Мама, когда говорит «горюшко мое», значит, не сердится. То есть сердится, но не по правде… А ты?
— Что? — притворно насупился Александр.
— Ну… ты не очень жалеешь, что связался со мной? — Решка смотрел уже с нешуточной тревогой.
— Не очень, — усмехнулся Александр.
— Значит… снова пойдем?
— Это куда еще?
— Через Большую пустыню, — сказал Решка вполне серьезно.
— Бредишь, да?!
— Да ты не бойся. Я теперь все рассчитаю, я выдержу! — Он приподнялся на локтях — взлохмаченный, тревожный.
— Глупый. Ты-то, может, и выдержишь, а я…
— А ты тоже! Взгляни на себя. Ты ведь уже… не такой.
— Какой «не такой»? — Александр наивно поискал глазами зеркало, которого в вагончике не было.
— Волосы уже не седые, — сказал Решка. — И руки… посмотри на них.
Александр посмотрел. Кисти были длинными, сухими. Россыпь стариковских веснушек исчезла. А может, просто спряталась под слоем прочного загара? Александр сжал и разжал пальцы, под ними словно разбежались искорки сухого электричества. А от пальцев — по всем рукам, по плечам, по телу… И ноющая боль, усталость, которая все еще не отпускала Александра, сделалась нестрашной, даже приятной, как утомление крепкого человека после пахоты или сенокоса… «Неужели это правда — то, что говорят об Оранжевом солнце?»
Решка смотрел выжидательно и беспокойно.
— Ну… а зачем через нее идти, через Пустыню-то? — спросил Александр. — Что там, на том краю?
Решка неловко завозился, отвел глаза.
— Нет уж, ты говори…
— Пока лучше не надо… Это пока тайна…
— Ну, тайна, так тайна. Только я в такие игры больше не играю. — Александр сделал вид, что хочет встать.
Решка, видимо, испугался по-настоящему.
— Нет, я скажу!.. Ладно… Послушай, Александр, я не знаю! Знаю только, что надо идти. Честное слово! Это же Дорога!
— Это для тебя Дорога. Ты — лоцман. А я-то при чем?
— А зачем лоцман, если некого вести?
— А какой смысл тебе вести
— Раз уж такая судьба, — вздохнул он. — Стереоскоп…
— Опять ты про свое!
— Ага…
— Решка, а вообще… зачем все это? — тихо спросил Александр.
Решка ответил не сразу. Или не хотел, или не знал. Завозился, потянул на себя простыню. И сказал наконец из-за ее хрустящего края:
— Ты это первый раз спрашиваешь? Про «зачем»?
— Нет… не первый.
— Это можно так про все на свете… «Зачем» да «зачем»…
— Вот именно, — грустно и упрямо сказал Александр.
— По-моему, просто интересно, — вздохнул Решка. — Узнавать, что будет дальше… И вообще жить… Вот ты зачем книжки пишешь?
— Уже не пишу.
— Но ведь тетрадку-то искал!
— Искал. Сам не знаю, для чего…
— А вот придем к тому краю Пустыни, может быть, и узнаем,
— Шиш мы узнаем, — сумрачно сказал Александр.
Решка коротко засмеялся, тут же замолк и наконец изрек задумчиво:
— А может, главное как раз в том, чтобы искать. Идти… Главное — сама Дорога.
— Мысль не такая уж глупая. Но не новая. И всегда есть возражение: идешь… а какой смысл?
— Это смотря с кем идешь, — возразил Решка. Нахмуренно и как-то виновато. — Если с тем… ну, с кем ты подружился, тогда хорошо. Тогда это… смысл.
Александр коротко вздохнул, дотянулся, взъерошил Решкины песочные волосы.
Решка пробубнил обиженно и капризно:
— А если нету смысла, зачем было тащить меня через Пески? И тащиться самому…
— Боюсь, что мне придется снова тащить тебя… если будешь болтать, а не лечиться.
— А чего лечиться-то? Я уже… во! — Решка подрыгал руками-ногами, распинывая простыни.
— Лежи! — прикрикнул Александр. — А то вздую…
— П-жалста! — Решка крутнулся на живот и дерзко выпятил под простыней округлую часть тела.
Александр засмеялся, потом сказал строго:
— Крутись не крутись, а все равно будешь лежать еще целые сутки. Безвылазно.
— Как это? А если мне… очень будет надо?
— Скажу Рае, чтобы принесла посуду…
— Ну уж фигушки! — Решка стремительно сел. — Придумал тоже, Ёшкин свет… Я удеру сейчас.
— Я вот тебе удеру… — Александр пальцем хлопнул Решку по носу и вдруг, подчиняясь толчку нового, ласково-тревожного настроения, взял его за плечи, притянул к себе. Спросил шепотом, словно выведывал важную тайну:
— А эта Большая пустыня… она правда большая? Она где?
— Она… — Решка задышал шумно и беспокойно. — Это трудно сказать. Зависит от многого… Я постараюсь свернуть расстояние, ты не бойся…
— Я все-таки боюсь. Не расстояния…
— А чего?
Александр замялся. С одной стороны, сдерживала суеверная боязнь. Как в детстве, когда боишься назвать страшное и накликать беду. С другой — лучше уж об этом страшном сказать заранее. Чтобы обезвредить его… Александр сказал:
— Два раза ты висел у меня на руках, почти умирал. Я боюсь третьего… Вдруг тогда… совсем…
Решка быстро, испуганно как-то обнял его за шею и горячо зашептал, защекотал распухшими губами ухо:
— Чего загадывать! Я не два раза помирал, а больше. Первый раз еще при рождении. Думали, что не буду живой. Меня знаешь кто спас? Генриетта Глебовна… Она сказала, что после этого до ста лет буду жить, а это же целая вечность…»
Здесь страница кончалась. И вообще запись кончалась. На обратной стороне листа ничего не было. Вот так…
Я осторожно положил Тетрадь на пол у кресла, закрыл глаза, откинулся. Почему-то запахло больничным коридором — знакомо и тоскливо. И негромкий бас Артура Яковлевича укоризненно раздался надо мной:
— Игорь Петрович, голубчик мой, что же вы в холле-то… Спать в кровати надо. Пойдемте-ка баиньки в палату…
Я обмер, горестно и безнадежно проваливаясь в
— Чиба, не исчезай! Не отдавай меня…
— Кстати, — сказал Артур Яковлевич, — я смотрел ваши последние анализы, они внушают надежды. Весьма. Если так пойдет дело, то…
— Чиба!..
— Мр-мя-а… — отозвался он крайне раздражительно.
Я приоткрыл один глаз. Так, чтобы разглядеть Чибу, но, упаси Боже, не увидеть белого халата и больничных стен. Чиба возмущенно вертел головой. Голова была клоунская, хотя туловище оставалось кошачьим.
— Опять тр-рагедия, — прокартавил Чиба. — Дрыхнул бы спокойно… — Впрочем, глазки его были не сердитые.
Я глянул посмелее, пошире. Чуть качались шторы. Светил за стенами маяк, мигали приморские огоньки. А вверху по-прежнему горели спокойные созвездия. Сашка сопел и шевелил ступней в пыльном носке с протоптанной на пятке круглой дыркой.
Чиба опять урчал умиротворенно. Я сказал ему:
— А про тебя Сашка ничего не писал в Тетради… Ты пойдешь с нами через Пески?
— Ур-р… Без меня пр-ропадете…
— А в каком, интересно, обличье ты отправишься?
Чиба встал на четыре кошачьи лапки. Зевнул розовым ртом. Выгнул спину, потянулся и… сделался ящерицей-вараном, в локоть длиной! Я вздрогнул, взбрыкнул коленями. Варан тяжело шлепнулся на пол, подбежал к Сашкиной кровати, забрался по одеялу и юркнул под платок. Сашка пошевелился, бормотнул и опять притих…
А мне спать не хотелось. И страшновато было: усну — и снова окажусь в больнице, как недавно… Надо же присниться такому!
В Тетради оставалось немало чистых листов. Я вынул из нагрудного кармана авторучку и стал рисовать на свободной клетчатой странице варана. Получилось похоже. Несколькими линиями я начертил за вараном убегающие вдаль барханы, а над ними большое солнце — круг с торчащими спичками. Потом изобразил, как идут к горизонту грузный дядька и узкоплечий, тонконогий мальчишка. От них протянулись до края листа волнистые тени. У кромки страницы тени сливались в одну…
Видимо, я все-таки задремал, потому что испуганно вздрогнул от громкого шороха. Это опять выбрался на свет Чиба. Сел на краю кровати. Он был вороненком и под крылом держал белый конверт. Крикнул:
— У Александр-ра! Из кар-рмана… — Взял конверт в клюв и, трепыхаясь, прыгнул ко мне на колено.
Я хотел сказать, что нехорошо таскать чужие письма, но тут же увидел надпись: «Игорю Петровичу». Почерк был незнакомый. Я посмотрел на спящего Сашку и разорвал конверт. Вот что оказалось на клетчатом (как в Тетради) листке:
«Игорь Петрович! Извините, что он опять увязался с Вами. Говорит, что контракт еще не выполнен, хотя это, конечно, просто его придумка. Неловко мне, что он так приклеился к Вам, извините еще раз. Но, честно говоря, я рада, что он отправился с Вами, а не с Пантюхиным. Все-таки по Земле, а не в этот ужасный полет неизвестно куда… Каждый раз я стараюсь не пустить его, но ничего не получается. Однажды он сказал: „Ты же сама виновата, что такого меня уродила“. И еще говорит: „Что поделаешь, раз я лоцман“. Сказал недавно: „Пространства-то надо делать ближе друг к другу, а их ведь никакая техника не соединит, их могут соединить только люди“. Едва ли он сам это выдумал, вычитал где-то, наверно, или услышал… Игорь Петрович, я в тот раз даже не поблагодарила Вас толком, а Вы ведь так намучились, когда он заболел. Спасибо Вам и простите еще раз. Он говорит: „Больше ничего такого не случится, я теперь крепкий, все лето закалялся“. А я, конечно, все равно боюсь. У него ведь еще и гланды часто воспаляются… Игорь Петрович, если будет возможность, напомните ему, чтобы позвонил мне с дороги. Он обещал, да ведь может и забыть. Всего Вам хорошего.
Я сильно сдавил пальцами виски и с минуту сидел так с чувством резкой вины. И еще — с ощущением, будто ко мне возвращается что-то давно потерянное. Словно я молодею… В этом не было особой радости. Стержнем этого чувства был страх. Не тот колючий, мгновенный страх, который временами прожигал меня при мысли о слабости и хрупкости моего проводника, а плотный, уверенный, с обещанием постоянности.
Стало понятным в конце концов, почему я при Сашке ни разу не ощутил себя бессильным и разбитым, почему не накрыл меня при нем ни один жестокий приступ. Дело в том, что и в те дни я
Да, в те годы страх был частью моего существования. Страх за Лариску, за Дениса, за их непрочное бытие в нашем безжалостном, как железо, мире. В самые счастливые моменты, в самые беззаботные дни он не оставлял меня совсем, а только милостиво слабел, как слабеет огонек в лампе с прикрученным до отказа фитилем… Потом дети выросли, и страх постепенно ушел. А если он и возвращался, то был уже другим — не той неизлечимой боязнью за беззащитных существ, которым грозят все беды земные… К внукам же привязаться я не успел, они жили далеко, отдельно…
Первое время я был даже благодарен судьбе за избавление души от постоянного гнета. Не понимал, что отсутствие страха — это и есть старость.
А теперь
«Но чего же стоит мой страх, — подумал я, — по сравнению со страхом
Кто измерит эту тревогу матерей? У них нет даже надежды, что она исчезнет, когда дети вырастут. Для матери, пока она жива, ребенок остается ребенком. Это я знал по своей маме.
«Хорошо, что я сумел тогда позвонить», — подумал я, вспомнив хронофон.
Да, но сколько раз я забывал позвонить, не успевал! А она мучилась неизвестностью.
Нет мучительнее пытки, чем неизвестность о том, кого любишь.
…«Чадо! Что ты сделал с нами! Вот, отец твой и я с великой скорбью искали тебя!» — через многие века летит к нам этот вскрик Матери, в котором и горечь упрека, и великое облегчение от того, что вот он нашелся все-таки, жив, цел… Ведь три дня искали, когда заметили, что нет его среди тех, кто возвращался в свой город с праздника.
Мальчик сказал тогда, что не надо было искать. Могли бы, мол, сразу догадаться, что он там, где ему следует быть — в доме Отца своего Небесного.
Говорят, это было предчувствием и пониманием своего предназначения. А может быть, еще и попыткой скрыть за мальчишечьей ершистостью смущение и виноватость перед мамой?
Случилось это весной, на празднике Пасхи, когда великий старец Гиллель, его соперник Шаммай, а также тесть Ирода Боэт, Иоанн бен Заккай и другие знаменитые учителя и священники в Иерусалимском храме дивились вопросам Мальчика и его рассуждениям, что если мир бесконечен, то и добро должно быть бесконечно, и вовлекали его почти на равных в многочасовую беседу… А потом он с родителями вернулся домой, и скоро наступило лето. И Мальчик, то бегая в школу к учителю Закхею, то помогая отцу-плотнику, находил время и для игр с приятелями. Двенадцатый год — велик ли возраст-то!
На описании одного из таких летних дней я несколько лет назад и оставил свою работу.
…Вернее, был уже вечер, когда Мальчик сидел на плоской крыше и сматывал на щепку нить воздушного змея, сделанного из тонкой, как пленка бычьего пузыря, кожи. Соседская девочка и ее семилетний брат по прозвищу Барашек забрались к нему и сели рядом. Девочка спросила с сочувствием:
— Отец сильно бранил тебя?
— Бранил? — удивился Мальчик. — За что?
— А разве соседи не пожаловались, как вы играли в цезаря?
— А! — Мальчик беспечно тряхнул волосами.
В самом деле, была вчера такая игра. У края дороги, недалеко от моста через ручей, мальчишки соорудили из камней трон, назначили из нескольких ребят стражу, сделали копья и пучки прутьев, как у римских ликторов, а Мальчика выбрали цезарем. Усадили на трон, водрузили ему на голову венок из травы. Потом, встав цепочкой на мосту, со смехом говорили прохожим: «Поклонитесь цезарю, а то не пропустим». Те взрослые, кто попроще и веселее нравом, включались в игру, а иные сильно сердились и грозили.
— Да, жаловались, — вспомнил Мальчик. — Ну и что?.. А я тогда и не хотел быть цезарем, я говорил: «Давайте выберем его». — Он кивнул на Барашка. А все кричали: «Нет, ты! Нет, ты!»
— Потому что ты самый умный, — вздохнула девочка.
— С чего ты взяла, — сказал Мальчик недовольно. Не любил он такие разговоры.
— Конечно! Кто бы еще так ответил учителю Закхею, когда он на мосту укорял вас?
Учитель, седой и сварливый, и правда сердито говорил, потрясая посохом:
— Опомнитесь! Виданное ли дело, чтобы мальчики, даже в шутку, примеряли на себя венок цезаря!
Вот тогда он и сказал, что мальчики ничуть не хуже цезарей. По крайней мере, нет на мальчиках ни крови, ни обид человеческих. И Закхей, оторопев сперва, заспешил к плотнику Иосифу с жалобой на сына, ведущего недетские, возмутительные речи…
— Закхей давно злится на меня, — сказал Мальчик девочке и Барашку. — Еще с той поры, когда мы поспорили с ним о греческой букве альфа… А недавно он рассердился опять, потому что я подобрал в школьном мусоре кусок старого свитка для воздушного змея. Он раскричался, что я не ценю мудрости написанных слов, а это был потрепанный, выброшенный обрывок. И к тому же там не было написано ни слова правды… А змей получился хороший.
— А правда, будто ты говорил большим ребятам, что можно сделать громадный змей и полететь на нем? — спросила девочка.
— Можно полететь и без змея… — задумчиво начал Мальчик, но вдруг замолчал и прислушался. Потом вскочил. — Мама зовет. Пойду. Она всегда беспокоится, если меня долго нет… — И он прыгнул с крыши…
На этом тогда и кончилась моя рукопись.
Она осталась лежать запертая в ящике стола среди старых бумаг и блокнотов. Теперь я впервые за долгое время подумал с тревогой: в порядке ли дома все мои бумаги?.. А впрочем, что с ними сделается…
Звезды и огоньки по-прежнему светили сквозь стены. Сашка спал, сунув ладони под щеку. Чиба-котенок уснул у него в ногах. Где-то опять пробили часы — я не понял, сколько раз.
Я снова взял Тетрадь. Перевернул страницу с рисунком. И начал писать на чистом листе — просто так, запросилась рука.
«…В тот вечер Мальчик лег рано и потому рано проснулся…
Он любил спать на свежих стружках, которые оставались после работы отца. Сгребал их в углу, мать накрывала эту кучу куском дерюжной ткани, и он сворачивался калачиком на такой постели, вдыхая запах свежеоструганного дерева. Но, конечно, скоро накидка сбивалась, и Мальчик оказывался на щекочущих упругих завитках. Утром он, смеясь, прыгал, — вытряхивал стружки из-под холщовой, просторно скроенной рубашки — единственной своей ребячьей одежки для ночи и для дня. Стружки застревали и в волосах. Иногда мама ставила его перед собой и, вздыхая, выбирала из густых каштановых прядей желтые древесные колечки и ленточки. А потом прижимала его к себе. Но, сделавшись постарше, Мальчик стал стесняться маминых ласк и, увернувшись, убегал на улицу, хотя потом и покусывала совесть…
…Сейчас он сидел на плоской, обмазанной глиной крыше и сам рассеянно вытаскивал стружки из волос. И думал, как починить побитый ветром змей. То есть он знал
Опять пришел малыш Барашек, забрался на крышу и сел поодаль. Нерешительно сказал:
— Здравствуй…
— Здравствуй, — откликнулся Мальчик. — Садись ближе… Почему ты всегда такой, словно чего-то боишься?
— Большие мальчики часто прогоняют, — признался Барашек, задумчиво болтая коричневыми ногами. В голосе его не было обиды, только простое объяснение. — Иногда берут играть, но редко. Чаще всего гонят…
— Я никогда не прогоняю маленьких, — сказал Мальчик.
— Да, я знаю, — кивнул Барашек. — Но другие не так. И я привык бояться.
— Не бойся. Садись ближе…
Барашек придвинулся. Глянул светло-карими глазами — и нерешительно, и доверчиво.
— Можно, я спрошу?
— Спрашивай.
— Ты вчера говорил ребятам, что люди всему научатся… Всему на свете. Да?
— Да! — оживился Мальчик. — Правду говорю тебе, пройдет не так уж много лет, и люди откроют всякие тайны о том, как устроен весь мир…
И будут знать, из чего сделано солнце, и почему на деревьях растут листья, а на птицах — перья, и что за краем Земли, и…
Правду говорю тебе, будут. Узнать это не так уж трудно, надо только время… Гораздо труднее другое, Барашек.
— Что?
— Ну, например, чтобы большие мальчики не прогоняли маленьких… И чтобы взрослые не обижали ребят, и чтобы никто не врал друг другу. Чтобы все любили всех и были добрыми… На это уйдут тысячи лет…
— Ну уж… — осторожно не поверил Барашек. Он был славный малыш, и умение быть добрым, несмотря на обиды и шишки, не казалось ему трудным. А вот разные чудеса…
— Ты еще говорил, что люди научатся летать…
— Да, — сказал Мальчик. И притих. Ему показалось, что мать в доме окликнула его.
Помолчал и Барашек. Придвинулся еще, прислонился к Мальчику плечом и спросил полушепотом:
— А когда это будет? Чтобы летать…
— Будет… — рассеянно отозвался Мальчик и прислушался опять. Потом вздохнул: — Только одному люди не научатся никогда…
— Чему? — огорчился Барашек.
— Сделать так, чтобы, когда человек летает, мама за него не боялась…»
Кто бывал в Консате, должен помнить узкую и крутую лестницу, вырезанную в береговых скалах. Лестница начинается у площадки с колоннадой и ведет к морю. Внизу ее отделяет от воды только узкая полоска земли. Покрытая ноздреватыми камнями и круглым галечником, она тянется между морем и желтовато-белыми скалами от Долины Юга до самой Северной Косы, где наклонной иглой пронзает небо обелиск — памятник погибшим астролетчикам.
Здесь хорошо собирать обточенные волной пестрые камни и охотиться за черными злыми крабами. Ребята из школьного городка, лежащего к югу от Ратальского космодрома, по дороге домой всегда задерживаются на берегу. Набив карманы находками, ценность которых никогда не понимали и не понимают взрослые, они взбегают по высоким ступеням. Старая лестница нравится им больше, чем эскалатор, бегущий среди скал в сотне шагов отсюда.
В ту пору я только что закончил отчет о третьей экспедиции в бассейн Амазонки. Теперь целый месяц можно читать обыкновенные книги, по которым я так стосковался за эти дни напряженной работы.
Взяв томик стихов или новеллы Рандина, я уходил на верхнюю площадку Старой лестницы. Место было пустынное. В трещинах каменных плит росла трава. В завитках тяжелых капителей гнездились птицы.
Сначала я все время проводил на площадке один. Потом туда стал приходить высокий смуглый человек в серой куртке странного покроя. В первые дни мы, словно по взаимному уговору, не обращали внимания друг на друга. Но, кроме нас, здесь почти никто не бывал, и мы, постоянно встречаясь, стали в конце концов здороваться. Но никогда не разговаривали. Я читал книгу, а незнакомца все время, видимо, беспокоила какая-то мысль, и, занятый ею, он не хотел вступать в разговор.
Приходил этот человек всегда вечером. Солнце уже висело над Северной Косой, за которой громоздились белые здания Консаты. Море теряло синеву, и волны отливали серым металлом. На востоке, отражая вечернее солнце, окрашивались в розовый цвет арки старой эстакады. Она стояла на краю Ратальского космодрома как памятник тех времен, когда планетные лайнеры не были еще приспособлены к вертикальному взлету.
Придя на площадку, незнакомец садился на цоколь колонны и молча сидел, подперев кулаком подбородок.
Он оживлялся только, когда на берегу появлялись школьники. Встав на верхней ступени лестницы, этот человек следил за их игрой и ждал, когда светлоголовый мальчуган в черно-оранжевой полосатой куртке-тигровке заметит его и помчится наверх. Каждый раз он мчался с такой быстротой, что наброшенная на плечи тигровка развевалась, как пестрое знамя.
И хмурый незнакомец менялся на глазах. Он весело встречал мальчика, и, оживленно говоря о своих делах, оба уходили, кивнув мне на прощанье.
Я думал сначала, что это отец и сын. Но однажды мальчик на бегу крикнул кому-то в ответ:
— Я иду встречать брата!
Из разговоров братьев я узнал потом, что старшего зовут Александром.
Это случилось примерно через неделю после того, как я впервые увидел Александра. Он пришел в обычное время и сел у колонны, насвистывая странный и немного резкий мотив. Я читал, но невнимательно, потому что «Песню синей планеты» Валентина Рандина знал почти наизусть. Иногда я бросал поверх книги взгляд на Александра и думал, что лицо его мне знакомо.
Был небольшой ветер. Переворачивая страницы растрепанного томика, я не удержал оторванный лист. Прошелестев по камням, он лег почти у самых ног Александра. Тот поднял его и встал, чтобы отнести мне. Я тоже встал. Мы встретились на середине площадки.
Я впервые увидел Александра так близко. Он оказался моложе, чем я думал. Морщины над переносицей делали суровым его лицо. Но Александр улыбнулся, и морщины исчезли.
— Книга, наверное, не интересная? — спросил он, протягивая листок.
— Просто очень знакомая.
Мне не хотелось обрывать разговор, и я заметил:
— Твой брат задержался…
— Он должен задержаться. А я забыл…
Мы сели рядом. Александр попросил книгу. Было удивительно, что он не знает новелл Рандина, но я ничего не сказал. Александр открыл книжку и положил на страницы ладонь, чтобы удержать листы. На тыльной стороне ладони я заметил у него белый разветвленный шрам. Александр перехватил мой взгляд:
— Это еще там… У Желтой Розы.
Я сразу все вспомнил.
— На Снежной планете?! — воскликнул я. — Александр Снег…
Необычные передачи, экстренные номера журналов, со страниц которых смотрели Александр Снег и его три товарища, — это было совсем недавно. По всей Земле тогда с удивлением повторяли их имена.
Я видел перед собой человека, вернувшегося на Землю через триста лет после старта. Но это не было удивительным. «Бандерилья» и «Муссон» тоже плавали в космосе более двух веков. И хотя история фотонного фрегата, на котором вернулся Снег, была необычнее, чем у других, я думал не о его истории.
— Александр, — спросил я, чувствуя, что столкнулся со странной загадкой, — ведь триста лет… А мальчику не больше двенадцати. Откуда у тебя брат?
— Я знаю, ты археолог, — сказал Александр после некоторого молчания. — Ты должен чувствовать время лучше, чем другие. И понимать людей… Поможешь мне, если я расскажу все?
— Постараюсь помочь.
— То, о чем я расскажу, знают, кроме меня, только трое. Но они помочь не могут… Очень нужен чей-то совет… Только с чего начать?.. Впрочем, все началось как раз на этой лестнице…
Все началось на лестнице.
Нааль впервые после гибели родителей пришел к морю. Море, окаймленное широкой дугой белого города, сверкало синевой и вспыхивало белыми гребешками волн. Оно было ласковым и солнечным, словно никогда в его глубинах не гибли корабли.
Нааль спускался к воде. И чем ближе было море, тем торопливее шагал он по ступеням. И скоро он мчался во всю мочь навстречу громадной синеве, брызжущей солнцем, дышащей влажным и соленым ветром.
На неровном камне у него подвернулась нога. Нааль упал. Он ударился, но не сильно. Прикусив губу и прихрамывая, он стал спускаться дальше. Как и все мальчишки, Нааль верил, что соленая вода — лучшее лекарство от царапин и ссадин. Поэтому, сбросив сандалии, он хотел войти в воду. Но среди камней, то и дело заливаемых легкой волной, Нааль увидел большого черного краба. Мальчик невольно отскочил.
Но одно дело — поддаться секундному страху, а другое — струсить совсем.
Чтобы проверить свою смелость и отомстить крабу за испуг, Нааль решил поймать черного отшельника и забросить его далеко в море. Краб, видимо почуяв опасность, заспешил и скрылся среди камней.
— Ну, держись!.. — прошептал мальчик.
Увлеченный охотой, он стал отворачивать камень. Плоский камень плюхнулся в воду. Краб, видя, что его нашли, заторопился еще больше. Но Нааль уже не смотрел на него. На мокром гравии он увидел маленькую голубую коробку. Коробка была гладкая и круглая, как обточенный волнами голыш. Неизвестно, откуда вынесло ее к этому берегу.
Мальчик сел на гравий и стал разглядывать находку. Коробка оказалась закупоренной наглухо. Не меньше часа Нааль царапал ее пряжкой своего пояска, прежде чем сорвал крышку. Завернутый в листок старой бумаги, в коробке лежал странный значок: золотая ветка, в листьях которой запутались блестящие звезды. На стебле было выбито короткое слово «Поиск».
Разглядывая значок, Нааль забыл о бумаге. Он и не вспомнил бы, но ветер бросил смятый листок ему на колени. Мальчик стал читать, с трудом разбирая старинный шрифт. Вдруг лицо его сделалось очень серьезным. В конце листа он нашел слова, неожиданные, как громкий и внезапный звук струны.
Часа через два пришли на берег школьники. Нааль сидел на том же месте. Он уперся локтями в теплый от солнца камень и смотрел, как вырастают у берега белые гребни.
— Мы искали тебя, — сказал старший мальчик. — Не знали, что ты ушел к морю. Зачем ты один сидишь на берегу?
Нааль не слышал. Резче стал ветер, и сильно шумели волны. Вы знаете, как шумят волны? Сначала растет шум набегающего вала. Потом на камни с плеском рушится гребень. Волна, распластавшись, с шипением ползет по берегу. А ее догоняет другая…
Среди школьников Долины Юга он не выделялся ничем особенным. Как и все, любил летать на высоких качелях в опасной близости от корявых и сучковатых деревьев, гонять пестрый мяч среди стволов в солнечной роще. Не очень любил учить историю открытия больших планет. Мог многих ребят обогнать в беге, но не очень умело плавал. Охотно вступал в любую игру, но не был никогда в ней первым. Лишь один раз он сделал то, что сможет не каждый.
Упругая ветка росшего на берегу куста сорвала с его рубашки значок. Золотой значок с синими звездами полетел в воду. Было видно в прозрачной воде, как он уходит в глубину. И тогда, не думая ни секунды, Нааль прыгнул с шестиметрового обрыва, чудом не задев нагроможденные внизу острые камни.
Скоро он выбрался на берег и, зажав в ладони значок, свободной рукой стал молча выжимать рубашку.
Никто не знал, откуда у него этот значок и почему он так им дорожит. Никто и не расспрашивал. Ведь у каждого может быть своя тайна. После гибели родителей Нааль словно повзрослел и не всегда отвечал на вопросы сверстников.
Внешне ничего почти не изменилось в его жизни, когда он узнал про свое горе. Нааль и раньше большую часть времени жил в школе. Отец и мать были специалистами по изучению больших глубин и часто уходили в экспедиции. Но теперь мальчик знал, что никогда не вернется батискаф «Олень» и в конце аллеи не появится человек, к которому можно помчаться навстречу, позабыв про все на свете.
Проходили месяцы. Были тихие утренние часы школьных занятий, были дни, полные солнца, шумных игр и веселых дождей. Может, и забылось бы горе. Но однажды волны вынесли неизвестно откуда на берег у Старой лестницы маленькую голубую коробку. Нет, она не была памятью о погибшем батискафе…
Ночью, видя в окне оранжевые отблески Ратальских маяков, Нааль доставал из коробки смятый журнальный лист. Свет был не нужен, каждую строчку мальчик помнил наизусть. Это был очень старый журнал, изданный лет триста назад. Текст, отпечатанный на листе, рассказывал о старте фотонного фрегата «Магеллан».
В учебнике по истории звездных полетов об этом корабле говорилось коротко и сухо: «Магеллан» ушел к одной из желтых звезд с целью отыскать планету, подобную Земле. Видимо, экипаж пользовался неточными сведениями о планете, полученными от гибнущего фрегата «Глобус». «Магеллан» должен был вернуться через сто двенадцать лет. Известий от него не поступало. Очевидно, молодые астролетчики, увлекшиеся легендой и не имеющие опыта, погибли, не достигнув цели».
В учебнике не было даже их имен. Нааль узнал их из найденного листка. Капитана звали Александр Снег.
Нааль слышал от отца, что один из его предков был астронавтом. И тогда, на берегу, прочитав имя «Снег», он почувствовал гордость и обиду. Обиду на учебник за скупые и, наверно, неправильные слова о космонавтах.
Мало ли почему мог погибнуть фрегат? И был ли виноват экипаж?
«А если они не нашли ничего у той желтой звезды и полетели дальше? А если они… летят до сих пор?» — подумал Нааль, споря со строчками учебника. Но, подумав так, вдруг зажмурился, словно испугался собственной мысли. Он отчетливо увидел длинную и густую аллею школьного парка, а в конце ее — высокого человека в серебристой куртке астронавта, человека, навстречу которому можно побежать, позабыв обо всем на свете.
А если он вернется? Он мог бы еще вернуться. Ведь никто не знает, до какой плотности сжал свое полетное время «Магеллан». Вдруг вернется фрегат? И тогда Нааль встретил бы не предка, не чужого человека из другого столетия. Он встретил бы брата. Потому что в конце журнального листа мальчик прочитал слова, сказанные кем-то экипажу «Магеллана»:
Нааль понимал, что все это просто фантазия. И все-таки отчетливо представлял, как это может случиться. Будет утро…
Он ясно видел это утро: яркое, уже высоко поднявшееся солнце и такое синее небо, что на белых зданиях, на белых одеждах, на серебристом корпусе фрегата лежит голубой отблеск. Вспомогательные ракеты только что осторожно опустили корабль на поле космопорта. И он замер, опираясь на черные цилиндры фотонных отражателей, громадный звездный фрегат — сверкающая башня с черным гребнем длиной в полторы сотни метров. Четко выделяются на гребне старинные светлые буквы названия: «Магеллан». Нааль видит, как маленькие фигурки астролетчиков медленно спускаются по спиральному трапу. Сейчас космонавты ступят на землю и пойдут навстречу людям. Нааль встретит их первым, встанет впереди других. Он сразу спросит, кто из них Александр Снег. А потом… Нет, он не будет говорить много. Сначала просто назовет свое имя. Ведь он тоже Снег…
Нааль не привык скрывать свои радости и печали. Но об этом не сказал никому. Ведь, сам не желая того, он начал мечтать о чуде. А кто же станет верить в чудо? Но иногда по ночам, глядя на отблески маяков космодрома, Нааль доставал мятый листок. Ведь каждый имеет право на свою мечту, даже если она несбыточная.
Чудес не бывает. Но в силу странного совпадения в этом же году Пятая лоцманская станция приняла всколыхнувший всю планету позывной: «Земля… Дайте ответный сигнал. Я иду. Я «Магеллан».
Луна еще не вставала, но верхняя часть Энергетического Кольца уже поднялась над холмами крутой неправильной дугой. Его желтоватый рассеянный свет скользнул в окно и широкой полосой лег на ковер.
Нааль выключил наручный приемник. Новых сообщений не было. Но он не мог больше ждать. Мальчик колебался еще секунду, потом вскочил, мгновенно убрал постель и оделся. Бросив на плечо куртку, он подошел к окну. Окно было полуоткрыто. Оно никогда не закрывалось полностью, потому что снаружи, цепляясь крошечными шипами за карниз, пробрался в комнату пунцовый марсианский вьюнок. Тонкий стебель был бы перерезан, если бы стекло задвинули до конца.
За окном искрились в свете Кольца мокрые от недавнего дождя кусты. Они бросали едва заметный зеленоватый отблеск на белые стены и широкие стекла школьных зданий. Над холмами вздрогнул и погас на редких облаках оранжевый луч: вновь сигналил кому-то Ратальский космодром.
Нааль отодвинул стекло и шагнул на тропинку.
Ректор школы Алексей Оскар еще не спал. Он читал. Свежий, пахнущий дождем воздух вошел в открывшуюся дверь и шевельнул книжные листы.
В двери стоял мальчик.
— Нааль?!
— Да…
Слегка сбиваясь и торопясь закончить разговор, Нааль впервые рассказал все.
Оскар встал и отвернулся к окну. Вопреки общему мнению, он не считал себя опытным педагогом. Просто была у него способность вовремя находить правильное решение. Но сейчас он растерялся. Что он мог сказать? Попробовать что-то объяснить, отговорить мальчика? Но можно ли отговорить? И будет ли он тогда прав?..
Ректор молчал, а время шло, и молчать дальше было нельзя.
— Слушай, Нааль, — начал ректор, не зная еще, что скажет дальше. — Сейчас… ночь…
— Оскар, отпусти меня на Берег Лета, — тихо сказал мальчик. Это не было даже просьбой. В голосе его послышалась тоска, похожая на ту непобедимую тоску по Земле, которая заставляет космонавтов совершать отчаянные поступки.
Есть вещи, перед которыми обычные понятия и правила бессильны. Что мог сказать Оскар? Только то, что уже ночь и надо бы выехать утром. Но какое это имело значение?
— Я отвезу тебя на станцию, — сказал Оскар.
— Не надо. Лучше я пойду. Один…
Мальчик ушел.
Оскар, подойдя к видеофону, вызвал Берег Лета и, набрав позывной лоцманской станции, отчаянно надавил клавишу срочного вызова. Никто не ответил. Лишь автомат успокоил: «Все благополучно».
Лучше бы он не ходил этой дорогой!
Думая сократить путь, Нааль решил пройти к станции через холмы.
За четверть часа он добрался до перевала.
Над круглыми вершинами висела белая Луна в светлом эллипсе Энергетического Кольца. Справа медленно гасли и загорались Ратальские маяки. Слева, отчасти скрытые грядой невысоких холмов, сияли огни Консаты. Они раскинулись широкой дугой, а за ними стояла, слабо мерцая в лунном свете, туманная стена моря.
А вся долина была пересечена черной громадой Ратальского моста — старинной эстакады.
До сих пор Нааль не боялся встречи и ни в чем не сомневался. Слишком неожиданным и чудесным было сообщение о «Магеллане», и радость не оставила места для тревоги.
И тревоги не было до той минуты, пока Нааль не увидел эстакаду. Он не мог бы объяснить, почему появилось сомнение. Наверно, двухсотметровые арки, вставшие на пути, как исполинские ворота, были слишком мрачные и громадные. Они напоминали о непостижимой величине всего, что связано с космосом, о расстояниях, пройденных «Магелланом», о трех столетиях… «Внуки братьев станут вашими братьями!» Но мало ли кто какие слова говорил триста лет назад!..
Черные опоры эстакады стояли, как двойной строй атлантов, и молча спрашивали мальчишку: куда идет он? зачем? что за нелепые мысли у него в голове? Мальчик оглянулся, словно искал поддержку. Но огни Долины Юга скрылись за холмом.
Тогда он замер на миг и вдруг, рванувшись, побежал к эстакаде. Он мчался напрямик по высокой, еще сырой траве. Какое-то колючее растение оцарапало ему ногу. Нааль остановился, яростно вырвал его с корнем и побежал опять. Скорей, скорей, чтобы не догнала непонятная звенящая тревога! Сейчас он пересечет широкую полосу тени и минует черные ворота Ратальского моста…
Вагон кольцевого экспресса, идущего через Берег Лета на северную оконечность материка, был пуст. Нааль забрался с ногами в кресло и смотрел, как со скоростью пятисот километров в час пролетает за окнами темнота.
Нааль устал. В другое время он, конечно, заснул бы, но сейчас снова зазвенела, как надоедливая струна, тревога: «А если он ничего не скажет в ответ? Или подумает, что это просто шутка? И до мальчишки ли будет герою космоса, вернувшемуся на Землю через триста лет?»
Мальчик представил вдруг громадное поле космодрома, заполненное тысячами встречающих. Тысячи приветствий, тысячи протянутых для рукопожатия ладоней. А что будет делать там он? Что скажет?
И вдруг появилась мысль, что не надо ночевать в городе, ждать утра и приземления корабля. Надо обо всем сказать Александру сейчас. «Лоцман-5» держит связь с фрегатом. Станция в сорока километрах от Берега Лета. Ехать нужно еще пять минут.
Дождавшись очередного поворота, Нааль вышел на движущийся кольцевой перрон. Прыгая по замедляющим свой бег кругам, Нааль добрался до неподвижного центра и через тоннель вышел за платформы.
Перед ним лежало черное поле. Сзади горели неяркие огни перрона, далеко впереди светился синий шпиль лоцманской станции. Тихо шумел ветер. Этот шум почему-то успокоил мальчика. Раздвигая ногами высокую траву, Нааль побрел прямо на синий шпиль.
Здесь, видимо, тоже недавно прошел дождь. Мокрые листья липли к коленям. Ветер был теплым и влажным.
Скоро Нааль вышел на дорогу и зашагал быстрее. Ветер тоже быстрей полетел навстречу, стараясь сорвать с плеч мальчика легкую куртку.
Станция «Лоцман-5» уже давно отказывалась давать подробную информацию. На все запросы коротко отвечал автомат: «Все благополучно». Многие пытались настроиться на волну связи с кораблем, но не удавалось: никто не знал старинной системы передач.
Первое сообщение с приближающегося фотонного фрегата приняла промежуточная станция Юпитера. Но теперь у Земли уже была прямая связь с кораблем. Лоцманы не покидали станцию ни на минуту. Трое дежурили у векторного маяка, четвертый сидел здесь же, в кресле. Экипаж корабля уже передал управление Земле. Лоцманы должны были посадить фрегат на Береговой космодром.
Лишь несколько часов назад Сергей Костер установил с фрегатом двустороннюю звуковую связь. Но экипаж пока не передавал никаких сведений, кроме данных о системе автоматов, необходимых для приземления.
Лоцманы вывели корабль на круговую орбиту, и он повис над Землей, превратившись в спутник с суточным обращением. Сергей кончил передачу координат, когда Мигель Нувьос сказал:
— Кто-то второй час сигналит, просит ответить. Бессоница у кого-то, — не оборачиваясь, предположил Сергей. Он внимательно следил за вектором, пересекающим на светящейся карте черную точку космодрома.
Срочный вызов, шесть отчаянных сигналов. Это не просто любопытство.
— Если что-то важное, почему не прямая связь?
— Не знаю…
Через несколько минут Сергей сам услышал гудок срочного вызова. Ни он, ни два других лоцмана, дежуривших у параллельных передатчиков, не могли подойти к видеофону.
— Миша, ответь в конце концов, — попросил Сергей. Но Мигель уже спал, полулежа в кресле.
Сигнал не повторялся.
Прошло еще полчаса. Автоматы корабля получили последнее задание. Сергей облегченно закрыл глаза. Но все равно плясала в глазах красная россыпь цифр, от усталости ломило веки.
В эту минуту кто-то тронул его за рукав. Лоцман отнял от глаз ладонь. Он увидел мальчика лет двенадцати, светловолосого и загорелого, в незастегнутой полосатой куртке, с золотым значком на светло-зеленой рубашке, со свежими царапинами на ногах.
Мальчик смотрел снизу вверх в лицо Сергея.
И, желая, видимо, все объяснить в одну минуту, он сказал несколько слов, смысл которых лоцман понял не сразу.
— О чем ты говоришь? Как ты попал сюда? — спросил Сергей.
А попал сюда он просто.
Подойдя к центральному зданию, Нааль сразу отыскал какую-то дверь и оказался в длинном узком коридоре. Гулко отдавались шаги. Пол, гладкий и блестящий, как стекло, отражал большие плафоны. Нааль шел по коридору, и снова начали стонать тревожные струнки, сливаясь в один ноющий звук. Снова нарастала тревога, и от волнения к горлу подступал комок. Нааль почувствовал, что сердце колотится беспорядочно, как прыгающий по ступеням мяч.
Коридор кончался крутым поворотом. Нааль поднялся по широкой лестнице, замер на секунду с поднятой рукой и, решившись, толкнул матовые, просвечивающие двери.
Он увидел круглый зал с низкими стенами и прозрачным куполом, расчерченным непонятными белыми линиями. Сквозь паутину этих линий смотрели звезды. Пол, выложенный белыми и черными ромбами, слегка поднимался к центру, где была небольшая площадка. Там, у черного конусообразного аппарата, стояли три человека. Люди у аппарата о чем-то говорили. Гулкими, неестественными были их голоса. Нааль разобрал каждое слово, но не понял, о чем они говорят. Видимо, от усталости слегка кружилась голова. Все стало каким-то ненастоящим. Нааль прошел по бело-черным ромбам к центру, поднялся на площадку и взял за руку одного из лоцманов. Человек обернулся, и по удивленному взгляду Нааль понял, что тот не слышал его шагов.
Тогда, чтобы сразу объяснить все, мальчик сказал:
— Я пришел встречать брата…
Все было как во сне. Нааль рассказывал и слышал, словно со стороны, как голос его звенит и теряется в громадном помещении. Он не помнил, долго ли говорил. Наверно, очень недолго. Мерцали лампочки на пультах у круглых стен, и синие змейки на экранах стремительно меняли свой рисунок.
— Скажи, лоцман, он не откажется, ответит? — спросил Нааль, стряхнув на миг оцепенение. Наступила короткая тишина. Потом кто-то произнес фразу, которая из-за своей простоты и обыкновенности никак не вязалась с тем, что происходило.
— Вот ведь какое дело…
Кто-то будил спящего:
— Миша! Мигель! Встань, слушай.
Быстро плясали на экранах молнии, и старший лоцман, которого звали Сергеем, вдруг сказал:
— Ты спишь, мальчик.
Он поднял его на руки и положил в широкое пушистое кресло. Но Нааль не спал. Он смотрел на пляшущие огоньки и слышал гудящие под куполом слова:
— Человек…
— Три столетия…
— Не испугался… А если нет?
— Он спит.
— Нет.
И тот, кто сказал «нет», спросил:
— Как тебя зовут, брат космонавта?
— Нааль.
Он не слышал повторного вопроса, но почувствовал, что лоцманы не поняли, и сказал:
— Натаниэль Снег.
— Снег… — отозвались голоса.
— Странное сочетание…
«Ничего странного, — хотел сказать Нааль. — Так назвали меня в честь Натаниэля Лида, капитана батискафа «Свет»…»
Кто-то шевельнул кресло и произнес:
— Спит.
— Я не сплю, — сказал Нааль и открыл глаза. — Лоцман, ответил «Магеллан»?
Сергей наклонился к нему:
— Ты спи… Они сказали, что встретятся с тобой через неделю. Экипаж решил спуститься на десантной ракете в зону лесов… Видимо, не хотят они шумной встречи.
Истосковались по Земле, по ветру, по лесу. Через несколько дней пешком придут к Берегу Лета. Сон быстро таял.
— А я? А людей… разве не хотят они встретить?
— Ты не волнуйся, — сказал Сергей. — Ведь с тобой обещали встретиться через неделю.
Теперь Нааль увидел, что зал лоцманской станции не так уж велик. Погасли экраны. Небо над прозрачным куполом стало низким и туманным.
— Куда они спустятся? — спросил мальчик.
— Они просили не говорить об этом.
— А мне?
— Полуостров… Белый Мыс.
Нааль встал.
— Спи здесь до утра, — предложил Сергей. — Потом все решим.
— Нет. Я поеду домой.
— Я провожу.
— Нет.
Вот и кончилось все… Была глупая сказка, которой он поверил совсем зря. Триста лет…
Он не дослушал последних слов лоцмана и быстро пошел, потом побежал по черно-белым ромбам зала, по стеклянному полу коридора, по усыпанной гравием тропинке. Снова мальчик оказался в черном поле и пошел к далекому перрону. Шел он медленно. Куда теперь спешить? «Встретимся через неделю…» Если человек хочет встречи, он не станет ждать и часа.
Может быть, все так и кончилось бы. Но в сотне шагов от станции Нааль наткнулся на стоянку «пчел». И вдруг шевельнулась мысль, которая сначала показалась просто смешной. Но, пройдя метров десять, мальчик остановился. «Может быть, Александр не мог уже отменить решения о высадке, когда услышал обо всем от лоцмана? Ведь он не один?» — думал Нааль.
Чувствуя, как колотится сердце от вновь появившейся надежды, Нааль нерешительно подошел к аппаратам. Ему не хватало трех месяцев до двенадцати лет — возраста, когда разрешается самостоятельно водить «пчелу». Можно ли нарушить запрет?..
Все еще колеблясь, он сел в кабину и опустил защитный колпак. Потом проверил двигатель. Подбадривающе мигнули на доске управления желтые огоньки. Тогда Нааль поднял «пчелу» на горизонтальных винтах и сразу разогнал ее на северо-восток.
Высокая скорость позволит ему за два часа достигнуть Белого Мыса.
Он, наверно, заснул в полете. По крайней мере, полет показался Наалю очень коротким.
Думал он только об одном: «Подойду и скажу, кто я. Теперь все равно…»
Если он встретит равнодушный взгляд, он молча сядет в кабину и, подняв аппарат, уведет его на юго-запад.
Беда случилась, когда «пчела» пересекла тихий, отразивший звезды залив и летела к мысу над черным лесным массивом. Уже начал синеть восток, но в зените небо оставалось темным. Где-то там висел покинутый экипажем «Магеллан».
Нааль напрасно старался увидеть внизу огни или хотя бы темный конус десантной ракеты. Дважды он прошел до оконечности мыса над самыми вершинами деревьев. Потом стал слабеть двигатель. Аккумуляторы оказались израсходованными. Мальчик понял, что взял аппарат, который не был подготовлен к полету. Тогда, чтобы в последний раз осмотреть как можно шире темнеющий внизу лес, Нааль стал подниматься на горизонтальных винтах. Он поднимался до тех пор, пока не заглох двигатель. Винты остановились, и, выпустив крылья, «пчела» заскользила к земле.
Нааль поздно понял ошибку. Внизу тянулся сплошной лес. Приземлиться, планируя на крыльях, было невозможно.
Он почему-то не очень испугался. Глядя на проносящиеся под самыми крыльями деревья, Нааль постарался выровнять полет. Потом увидел перед собой черные вершины и машинально рванул тормоза. Был трескучий удар, несколько резких толчков, затем еще толчок, более мягкий. Туго ударила спинка сиденья, что-то твердое уперлось в плечо. К щеке прильнули какие-то сухие, пахучие стебельки. «Где же ракета?» — подумал мальчик и вытянулся на траве.
— Ни лоцманы, ни мальчик не знали, конечно, причины нашего странного решения, — сказал Александр. — Причиной была растерянность. Не простая растерянность, какую может вызвать неожиданное известие, а какая-то беспомощность и страх. Что мы могли ответить?..
Я не стану говорить о полете. Все они проходят одинаково, если не случится катастрофы. Работа, долгий сон в анабиозе… На Земле прошло полвека, а в корабле — около двенадцати лет, когда мы, обогнув по орбите Желтую Розу, подошли наконец к планете.
Мы испытали сначала горечь неудавшегося поиска. Перед нами была ледяная земля. Без жизни, без шума лесов, без плеска волн. Кутаясь в дымку холодного тумана, над ломаной чертой гор висело большое ярко-желтое солнце. Оно действительно было похоже на желтую розу. Розовым и желтым светом отливал замерзший океан. В расщелинах скал, в трещинах льда, в тени сумрачных обрывов застоялась густая синева. Лед… Холодный блеск… Тишина…
Единственное, что обрадовало нас, был воздух. Настоящий, почти земной воздух, только холодный, как вода из горного ключа. В первый же день мы сбросили шлемы и дышали сквозь стиснутые от холода зубы. Надоел нам химически чистый, пресный воздух корабельных отсеков. По-моему, как раз от него появляется та мучительная тоска по Земле, о которой страшно даже вспоминать! А там, на Снежной планете, мы перестали так остро ощущать эту тоску. Было что-то близкое человеку в этом ледяном, завороженном холодом мире, только поняли мы это не сразу. Покидая фрегат, каждый раз мы видели царство снега, камня и льда…
Они видели глубокие ущелья, в которых стоял голубой туман. Плоские и широкие солнечные лучи из оранжевых превращались в зеленые, когда попадали в ущелье сквозь трещины отвесных стен. Они дробились на сотни изумрудных искр среди изломов льда. А если лучи достигали дна, там вспыхивали букетами фантастических огней сотни ледяных кристаллов.
По ночам за окнами «Магеллана» черной стеной стояло небо с изломанными контурами синих созвездий. Иногда желтоватым светом начинали мерцать высокие прозрачные облака. Этот свет струился по обледенелым склонам гор, выхватывая из темноты нагромождения скал.
И все-таки не была она мертвой, эта холодная планета. Случалось, что, закрыв оранжевое закатное солнце и стирая со льдов черные уродливые тени, с запада приходили тяжелые тучи. И начинал падать снег. Настоящий снег, как где-нибудь на берегу Карского моря или в районе антарктических городов. Он таял на ладонях, превращаясь в обычную воду. Потом вода становилась теплой.
А однажды в южном полушарии люди нашли долину, где не было снега, не было льда. Там были голые скалы, камни, серебристые от влаги, и гравий на берегу незамерзшего ручья. Среди скал, окруженный сотнями маленьких радуг, гремел сверкающий водопад. Он словно хотел разбудить уснувший в холоде мир.
Недалеко от водопада Кар увидел маленькое чернолистное растеньице, прилепившееся к скале. Кар снял перчатку и хотел потянуть тонкий узловатый стебель. А растение вдруг качнуло черными стрелками листьев и потянулось к руке человека. Кар машинально отдернул руку.
— Оставь, — посоветовал осторожный Ларсен. — Кто его знает…
Но Кар понял по-своему. На лице дрогнула скупая улыбка. Он провел ладонью над черным кустиком, и снова устремились к руке маленькие узкие листья.
— К теплу оно тянется, — негромко сказал Кар. Потом крикнул отставшему биологу: — Таэл! Наконец для тебя настоящая находка!
В тот момент штурман еще не понял всей важности открытия.
Вечером все собрались в кают-компании «Магеллана». Было их пять человек. Белокурый и широкоплечий Кнуд Ларсен, добродушный и рассеянный во всем, что не имело отношения к вычислительным машинам. Два африканца: веселый маленький биолог Таэл и штурман Тэй Карат, которого называли всегда просто Кар. Пилот и астроном Георгий Рогов, светловолосый, как Ларсен, и смуглый, как африканцы, самый молодой в экипаже. И, наконец, Александр Снег, который был штурманом-разведчиком и художником. В последнее время он настолько был занят своими этюдами, что передал управление Кару. Они собрались, и Кар сказал:
— Странная планета, не правда ли? Ясно одно: не будь оледенения, была бы жизнь. Солнце, то есть Желтая Роза, когда-нибудь растопит лед, это тоже ясно. Неизвестно лишь, сколько тысячелетий нужно для этого… Растопим лед сами?
Он предложил зажечь над Снежной планетой четыре искусственных солнца по системе академика Воронцова. Это была старая и довольно простая система. Такие атомные солнца зажигались на Земле еще в первые десятилетия после того, как люди, уничтожив оружие, смогли наконец всю ядерную энергию использовать для мирных дел. Как раз тогда и были растоплены льды Гренландии и береговых районов Антарктиды.
— Почему именно четыре? — спросил Георгий.
— Это минимум. Меньше четырех нельзя — не будет уничтожен весь лед, и вечная зима снова расползется по всей планете.
Однако на четыре солнца уйдет две трети оставшегося эзана — звездного горючего. Значит, не смогут космонавты разогнать до нужной скорости корабль. Они вернутся на Землю не раньше, чем через двести пятьдесят лет. Большую часть полета экипаж вынужден будет провести в анабиозе. Двести пятьдесят лет… Но зато астронавты принесут людям планету, которая станет новым форпостом человечества в космосе. Не будет напрасным далекий поиск.
— Что для этого нужно? — спросил Ларсен.
— Согласие, — Кар оглядел всех.
— Да, — сказал Ларсен.
— Конечно! — воскликнул Таэл. Георгий молча кивнул.
— Нет! — произнес вдруг Снег и встал.
Прошло несколько секунд удивленного молчания, и Снег заговорил.
Он говорил, как глупо делать из планеты инкубатор. Люди не должны бояться суровых льдов, борьбы с природой незнакомой планеты. Без борьбы жизнь теряет смысл… А вдруг погаснут искусственные солнца прежде, чем сойдет весь лед? Что станет с первыми жителями Снежной планеты, если вдруг нагрянет опять вечная зима? Но пусть даже не погаснут солнца. Пусть сойдут льды. Что тогда увидят люди? Голые горы, равнины без лесов, серую пустыню…
Они слушали, и были мгновения, когда каждый хотел уже согласиться с товарищем. Даже не потому, что слова его казались убедительными. Убеждали горячность и настойчивость. Так спорил Снег всегда, когда чувствовал твердо свою правоту. Ведь с той же горячностью отстаивал он на Земле право полета к «своей звезде».
Помнили друзья, как он стоял в большой комнате Дворца Звезд перед бледным сухим человеком и говорил с яростной прямотой:
— Я удивляюсь, как Союз астронавтов мог доверить решение такого вопроса вам одному, человеку, не умеющему верить в легенды!
Человек бледнел все сильней, но его раздражение сказывалось лишь в легкой сбивчивости тихих ответов:
— Каждый юноша, побывав за орбитой Юпитера, считает себя подготовленным к свободному поиску и готов лететь хоть в центр Галактики. Это смешно. Вам кружат голову сказки о планетах Желтой Розы. Желтая Роза — коварная звезда. Заманчиво, конечно. Вечная истина: сказка привлекательна.
— Вы претендуете на знание вечных истин, но забыли одну: в каждой легенде есть зерно правды. Мы верим, что есть планеты…
Ротайс наклонил голову:
— Я позволю себе закончить бесполезный разговор. Не вижу у вас оснований претендовать на экспедицию свободного поиска… К тому же я очень огорчен, и мне трудно говорить. Час назад разбился на гидролете Валентин Янтарь. Он дома сейчас, и я спешу к нему.
Видимо, он не очень спешил, потому что Александр, придя в дом старого астронавта, увидел там только врачей. Он узнал, что Янтарь отказался от операции.
— Летать я больше не смогу, а жизнь… Она была и так долгая, — заявил он.
Снег молча прошел в комнату, где лежал астронавт. Янтарь сказал растерявшемуся врачу:
— Прошу вас уйти.
В комнате был полумрак. Не от штор, а от густых зацветающих яблонь, которые закрыли окна. Александр подошел к постели. Янтарь был укрыт до самой шеи белым покрывалом. Поверх покрывала лежала спутанная светлая борода. Кровавая полоса тянулась через морщинистый лоб.
— Никто не поймет меня, кроме вас, — начал Александр, — остальные могут обвинить меня в бесчувственности, одержимости, эгоизме… Но мы можем говорить друг другу правду. Вы летать больше не будете.
— Так…
— Наш экипаж не пускают в поиск, — тихо сказал Александр. — Дайте нам ваше право второго полета… И мы полетим.
— На Леду? На мою планету? — Янтарь не пошевелил ни руками, ни головой, только радостно вспыхнули его глаза. — Вы решили?
В этот миг он увидел, наверное, синий мир так и не разгаданной до конца Леды, развалины бирюзовых городов и белые горы, вставшие над фиолетовыми грудами непроходимых лесов, окутанных ядовитым сизым туманом. Но необыкновенное видение исчезло. Снова возникло перед ним строгое и напряженное лицо Александра.
— Нет. Конечно, не на мою, — глухо произнес Янтарь.
— Каждому светит своя звезда, — сказал Снег.
Он сел у постели и коротко рассказал все: про последнее сообщение с «Глобуса» о загадке Желтой Розы, про план свободного поиска, который возник у пяти молодых астролетчиков, про последний разговор с Ротайсом.
— Леда ждет археологов. Мы же разведчики. Мы хотим найти планету, где воздух, как на Земле. Людям нужны такие планеты.
Янтарь закрыл глаза.
— Хорошо… Ваше право.
— Он не поверит, — возразил Александр, вспомнив бесстрастное бледное лицо Ротайса.
— Возьми мой значок. В синей раковине, на столе.
В раковине, найденной на Леде, лежал золотой значок с синими звездами и надписью «Поиск».
Александр взглянул на значок, потом на раненого астронавта. Впервые за эти дни ему изменила твердость. Он сжал зубы и опустил протянутую было руку.
— Возьми, — повторил Янтарь. — Ты прав. Выбей окно, — попросил он, когда Александр зажал в ладони значок. — Нет, не открывай, а разбей стекло… Оно старое, очень хрупкое… Хорошо, — сказал он, когда зазвенели осколки.
Александр выломал за окном большую ветку, и в комнату вошел солнечный луч.
— Счастливого старта! — проговорил Валентин Янтарь, усилием воли стараясь подавить нарастающую в груди боль. — Пусть вернется на Землю каждый из вас!
— Это удается редко.
— Потому и желаю…
У выхода Снег встретил Ротайса и показал на раскрытой ладони значок. Ротайс слегка пожал плечами и наклонил голову. Это означало скрытое возмущение поступком молодого астролетчика и в то же время вынужденное согласие. Никто в Солнечной системе не мог отвергнуть права на второй полет: космонавт, открывший новую планету и вернувшийся на Землю, мог вторично отправиться в любую экспедицию и в любое время, на любом из готовых к старту кораблей. Он мог также уступить это право другому капитану.
В одну секунду Александр вспомнил вдруг лицо Янтаря — знаменитого капитана «Поиска», его морщинистый лоб с кровавой полосой и глаза, синие, словно отразившие фантастический мир Леды. «На Леду? На мою планету? Вы решили?» Но старый астронавт понял Александра. А Ротайс?
— Сообщите Восточному космопорту. Мы выбрали «Магеллан».
…Он больше всех сделал для этого полета. А улетать ему было труднее всех. У каждого на Земле оставались родные. Но, кроме родных, у Снега оставалась девушка, у него одного.
Со стороны казалась странной эта молчаливая дружба. Их не часто видели вместе. Они редко говорили друг о друге. О любви их знали только друзья…
За неделю до старта Александр встретил ее в молодом солнечном саду, там, где сейчас Золотой парк Консаты. Ветер рвал листья, и солнце плясало на белом песке аллеи. Девушка молчала.
— Ты же знала: я астронавт, — сказал Снег. Он умел быть спокойным.
Перед стартом он отдал ей золотой значок.
…Однажды, случайно заглянув в кают-компанию, Георгий увидел, как Снег достал и поставил перед собой маленький стереоснимок. Он смотрел на него не отрываясь. Молчал.
— Я убрал бы этот снимок навсегда, — сказал Георгий.
Александр взглянул на него не то с насмешкой, не то с удивлением.
— И думаешь, все забудется?
Он закрыл ладонью глаза, а потом несколькими резкими штрихами карандаша с удивительной точностью набросал на листе картона черты девушки.
— Вот так.
Шел восьмой год полета по собственному времени «Магеллана».
И вот теперь Александр Снег, больше всех рвавшийся в поиск, отстаивал ледяную планету, словно ее ждала гибель, а не возрождение.
— Серая пустыня, чахлые кустики! Льда не будет, а что останется? Мертвая земля, мертвые камни.
— Люди сделают все! — возразил Таэл. — Все, что надо, сделают люди.
— Но я не сказал еще одного, — продолжал Снег. — Нельзя отнимать у людей тот мир, который мы здесь нашли, потому что он прекрасен. Разве вы этого не поняли?
Он швырнул на стол свои этюды. Все затихли, снова увидев то, что видели раньше, но забывали, угнетенные царством льда. Были удивительно точно схвачены краски. Черно-оранжевые закаты, голубые ущелья со светящимся туманом, утро, зажигающее золотые искры на изломах льда, желтое небо с нагромождением серых облаков…
Медленно шелестели листы. Наконец Кар сказал:
— Хорошо. Но нельзя же так — холод и смерть ради красоты. Зачем нужны мертвые льды?
— Не мертвые, — покачал головой Александр. — Есть в них и своя жизнь. Ветер, ручьи, кусты… Все здесь просыпается понемногу. Но нельзя спешить. Иначе будет пустыня.
— Не будет пустыни. Будет океан, синий и безграничный, как на Земле. На это хватит растопленного льда. Будут греметь водопады. Представь, Александр: тысячи серебристых водопадов среди скал и радужного тумана. Будет и суровая природа, будет и своя красота, но еще будет жизнь. Ведь такую планету мы и искали.
— Будет океан и заросшие лесами острова, — сказал тихо Таэл.
— Откуда леса? Разрастутся черные кустики?
— Люди посадят леса!
— На камне?
— Ты не прав, Саша, — негромко сказал молчавший до сих пор Георгий. — Вспомни Антарктиду.
Снег хотел возразить, но вдруг устало сел и проговорил:
— Ладно. Разве я спорю?
— Ты примешь участие в расчетах?
— В работе — да. Но не в расчетах. Какой из меня математик?
Они работали долгое время. Потом вывели на орбиты четыре десантные ракеты, окруженные сетью магнитных регуляторов. Автопилотов на ракетах не было. Кар и Ларсен сами садились в кабины, а потом выбрасывались в спасательных скафандрах. Так они делали дважды. Четыре ракеты со звездным горючим РЭ-202-эзаном стали как бы вершинами трехгранной пирамиды, внутри которой висела Снежная планета.
Никто не вспоминал о споре. Александр работал увлеченно. Он даже сделал расчеты, которые касались одного из искусственных солнц. Свое солнце было у каждого, кроме Кара, который взял на себя общий расчет и управление.
Когда кончился последний день работ, экипаж «Магеллана» собрался в ущелье, где была поставлена станция управления.
— Ну… боги, создающие весну… — излишне серьезно сказал Кар.
— Давай, — шумно выдохнул Таэл.
— Давать?
— Давай.
Дали сигнал.
Три экрана ослепительно вспыхнули. Потом проступили на них горы и нагромождения льда, освещенные двумя или тремя солнцами.
Четвертый экран бесстрастно белел непрозрачной поверхностью.
— Мое, — сказал Снег. Четвертое солнце не зажглось.
Неизвестно, что случилось. Вероятно, была нарушена система магнитных регуляторов. Может быть, достаточно было малейшего толчка, удара метеорита-песчинки, чтобы солнце вспыхнуло через несколько секунд. Но много ли шансов, что в ракету попадет метеорит?
— Что за беда? Останется ледяная шапка, как когда-то в Антарктиде… Черт возьми, а ведь получится даже здорово: снежное плоскогорье имени Снега! — воскликнул простодушный Ларсен.
— Получится великолепно, — сухо сказал Александр. Все неловко замолчали. Никому, конечно, не могло прийти в голову, что Снег нарочно сделал неправильный расчет. Но нужно же было так случиться, что именно его подстерегла неудача.
— Я поднимусь на ракете и реактивной струей разобью систему регуляторов, — негромко и твердо сказал Снег, когда они вернулись на «Магеллан».
— Ложимся спать, — предложил Кар.
— Ларсен, считай! — крикнул Снег. — Я докажу, что это возможно.
— Лечь спать?
— Разбить сдерживающую систему регуляторов успеть уйти от вспышки.
Ларсен послушно сел за клавиатуру электронного мозга. Александр диктовал.
— Видите, в принципе это возможно, — произнес он, когда расчет был закончен.
— В принципе… — проговорил Ларсен. — Не валяй дурака, ты сгоришь.
— Пойдем спать, Саша, — сказал Георгий. — Все не так уж плохо.
Но все понимали, что плохо. Очень плохо…
Они истратили две трети эзана. Только через две с половиной сотни лет астронавты вернутся на Землю. Вернутся ни с чем. К тому времени холод снова зажмет Снежную планету в ледяные тиски. Когда-то еще снова прилетят сюда люди и зажгут атомные солнца? А ведь все было почти готово. Если бы не случилось ошибки, экипаж «Магеллана» принес бы на Землю известие о планете, которая пригодна для нормальной жизни. Людям нужны такие планеты — форпосты человечества в бескрайней вселенной, трамплины для новых, все более дальних прыжков.
Ночью их разбудил громкий сигнал вызова. Усиленный приемником голос Александра произнес:
— Я в ракете. Не сердитесь, ребята, надо попробовать.
— Саша, — сказал Георгий, — мы все просим: не надо. Черт с ней, с этой планетой. Вспомни Землю.
— Ничего не случится.
— Ты сгоришь.
— Нет.
— Снег! Я приказываю вернуться! — крикнул Кар.
— Не сердись, Кар… Но все-таки капитан я.
— Ты же сам хотел, чтобы планета осталась подо льдом, — робко сказал Ларсен.
Было слышно, как Александр усмехнулся.
— Это Кар виноват. Он хорошо рассказал об океане… о водопадах, островах. А я художник. Мне захотелось написать это.
Кар тихо выругался.
— Включи видеофон, — попросил Таэл.
Снег включил. Все увидели на экране его лицо. Он насвистывал что-то, склонившись над доской управления. Кажется, был спокоен.
— Будь осторожен, — сказал Георгий. Снег кивнул, продолжая насвистывать.
— Перед самым возвращением на Землю! Зачем ты это делаешь? — с отчаянием сказал Кар. — А вдруг оно вспыхнет сразу?
— Ты же знаешь… Надо как-то до конца.
Гул двигателя прервал разговор. Изображение качнулось, затем стало видно лицо Александра, искаженное перегрузкой. Потом ускорение исчезло, и скорость стала падать.
На большой скорости Александр не мог развернуть ракету и ударить реактивной струей по регуляторам. Все молчали, не видя ничего, кроме напряженного лица Александра. Так было до того мгновения, когда экран залила белая вспышка…
— Как же тебе удалось спастись? — спросил я Александра.
Он взглянул исподлобья.
— В том-то и дело… Меня зовут Георгий Рогов. Снег погиб. Ты понимаешь, что мы почувствовали, когда лоцман передал нам о мальчике? На Земле отчаянно ждал брата маленький человек. Тебе, может, трудно понять. Но нам, столько лет не видевшим Земли и людей, были хорошо знакомы тоска и ожидание. Особенно тяжело, когда знаешь, что при встрече не увидишь ни одного знакомого лица. Триста лет… Даже имен не разыщешь. И вдруг — брат… Мы понимали мальчика, его тоску по родному человеку. И очень трудно было сказать правду. Невозможно.
Таэл оказался находчивей всех. Он дал станции ответ, позволяющий оттянуть время.
«Это не выход, — сказал Ларсен. — Что мы ответим ему потом?»
«Как зовут мальчика?» — спросил я.
Кар ответил. Затем взглянул на меня как-то странно. Но в тот момент ничего не сказал.
Двигатель десантной ракеты отказал у самой Земли. Мы выбросились в спасательных скафандрах.
Было еще темно. Только начинал пробиваться синий рассвет. Я не помню всего. Пахло сырыми листьями и землей. Таэл стоял, прижавшись темным лицом к белеющему в сумраке стволу березы. Ларсен лег на землю и сказал: «Смотри-ка! Трава…»
Я смотрел на небо. В нем вдруг быстро начала разгораться ярко-желтая заря, а зенит стал чисто-синим. И мне показалось, что небо звенит. Я никогда не знал, что оно может звенеть, как миллионы тонких певучих струн. Легкое облако у меня над головой медленно налилось розовым огнем… Я вдруг почувствовал ужас. Мне показалось, что это снова мучительный сон о Земле, который каждому из нас не давал покоя на Снежной планете. Страх этот был как удар тока. Я лег на траву. Зажмурился. Вцепился в корень какого-то куста. Корень был шершавый и мокрый…
Через секунду я разжал пальцы и открыл глаза. Синее небо снова звенело над лесом. И сквозь этот звон я услышал, как Ларсен опять сказал: «Смотри-ка! Листья…»
Потом взошло солнце.
Нааль смотрел на солнце сквозь траву. Он вспомнил все, даже видел краем глаза разбитую «пчелу», но не чувствовал ни волнения, ни запоздалого страха. Все, что случилось ночью, вспомнилось как путанный сон. Мальчик понимал теперь неосуществимость своей мечты.
Когда солнце поднялось настолько, что нижний край его касался головок высоких цветов, растущих на краю лужайки, Нааль встал. Слегка кружилась голова, болело ушибленное плечо. Но ему еще повезло. Амортизаторы бросили его в мягкую траву. Нааль заснул, не попытавшись даже подняться: настолько сильна была усталость.
Мальчик не торопясь огляделся. Спешить все равно было некуда. На сотню километров вокруг стоял лес. На ветру трепетали листья. Вдруг кто-то за спиной у мальчика сказал радостно и удивленно:
— Смотрите-ка! Человек!
Нааль обернулся на голос и замер. Он увидел людей в синих комбинезонах, в белом переплетении широких ремней.
Чувствуя, как замирает сердце, мальчик крикнул:
— Вы с «Магеллана»!
— Нааль… — сказал смуглый и светловолосый летчик.
— Я заметил его позже других, — сказал Георгий. — И странно: мне показалось, что я знаю этого мальчика. Может быть, вспомнил самого себя, каким был в детстве?.. Он стоял, весь подавшись нам навстречу. Маленький, светлоголовый, в рубашке, порванной на плече, с сухой травинкой, прилипшей к щеке, с ссадиной на колене… Он смотрел мне в лицо. Синие-синие, широко открытые глаза. Кажется, я назвал его по имени.
Кар неожиданно и громко сказал, подтолкнув меня в плечо: «Александр, встречай брата…»
— Может быть, я поступил эгоистично, — продолжал Георгий. — Но в тот момент я совсем забыл, что Нааль мне не брат. Надо понять, что значит встретить на Земле родного человека, когда вовсе этого не ждешь… Но постепенно все чаще стала приходить мысль: имел ли я на это право?
Я не понял Георгия. Тогда он сказал:
— Александр зажег солнце. Последнее, необходимое для уничтожения льдов. Сейчас там океан, острова… Имел ли я право отнять у мальчика такого брата?
— Мертвого?
— Даже мертвого.
— Георгий, — спросил я, — мне трудно судить. Может быть, у Александра были другие причины для риска? Хотел ли он вернуться? Та девушка…
Георгий скупо улыбнулся. Видимо, мой вопрос он счел просто глупым.
— Хотел. Он очень любил Землю. Кто же не хочет вернуться на Землю?
Мы замолчали.
— Он все время насвистывал какую-то старинную песенку, — вдруг сказал Георгий. — Я знаю из нее лишь несколько слов:
— Если все останется по-старому, — снова заговорил он, — будет, наверно, хуже. Я не только отнял брата у мальчика. Я отнял подвиг у Александра. Ведь никто не знает, как зажглось четвертое солнце.
— Ты отнял и у себя имя. Ведь Георгий Рогов считается погибшим.
— Мое имя не ценность.
— Тогда послушай мой совет. Ты просил его. Пусть все останется, как было. Четвертое солнце не погаснет от этого. Надо думать о Наале.
— О нем я и думаю все время… Но как же Снег?
— Когда-нибудь люди узнают про все… Кстати, ты помнишь лишь три строчки из песенки. Я знаю больше, ведь я историк. Это песня разведчиков Венеры. Вот последний куплет:
— Но память об Александре, память о подвиге! То, что он сделал, — пример для живых. Может быть, и Наалю придется зажигать свое солнце.
Я взглянул на Георгия. Он ждал возражений. Он хотел их слышать, потому что они возвращали ему брата.
Я сказал:
— Может быть… Но над какой планетой ему зажигать свое солнце? Научи его быть разведчиком, на то ты и брат. А солнце он зажжет сам…
Уже давно погас закат. Половина луны, опоясанная с одной стороны дугой Энергетического Кольца, низко висела над водой.
Топот ног по каменным ступеням прервал наш разговор. Впрочем, говорить больше было не о чем.
Они ушли, кивнув на прощанье. Астронавт крепко держал в руке маленькую ладонь брата.
Передо мной на листе раскрытой тетради лежит золотой значок, история которого осталась неизвестной. Мне отдал его перед нашим стартом Нааль…
Мы, археологи, идем на Леду, на ту планету, тайну которой так и не раскрыл до конца Валентин Янтарь. Мы вернемся не скоро.
Может быть, и меня на Земле через восемьдесят лет встретит среди многих один, незнакомый пока человек — большой или маленький, все равно. И скажет своим друзьям:
— Я иду встречать брата!
Это просто сон. Я расскажу его точно, как видел. Ни до этого раза, ни потом не снились мне такие подробные и яркие сны. Все помню так отчетливо. Помню, как трогал старые перила в лунном доме и рука ощущала теплое дерево: волнистые прожилки и крепкие затылочки сучков, отшлифованных многими ладонями. Помню, как пружинили доски деревянного тротуара, когда на них качался Братик. Помню, какой большой и выпуклой была тогда луна…
Я видел, что мне одиннадцать лет и я приехал на каникулы к дяде в Северо-Подольск. Не знаю, есть ли на свете такой город. Если и есть, то не тот и не такой. А дядя и вправду есть, но живет он в Тюмени. Впрочем, это неважно, в рассказе он все равно не участвует.
Сон мой начинался так: будто я проснулся в дядином доме, в пустой деревянной комнате, звонкой, как внутренность гитары. И понял, что пришло хорошее утро.
Утро и в самом деле было славное. Весело ссорились воробьи, и чириканье их громко отдавалось в комнате. Часто вскрикивали автомобили. В большом городе такого не услышишь.
Я и раньше знал, что дядин дом стоит у крепостного холма, но не думал, что так близко. Окно смотрело прямо в заросший откос. Он был щедро усыпан цветами одуванчиков. Неба я не видел, но одуванчики горели так ярко, что было ясно: солнце светит вовсю.
Я машинально потянулся за одеждой. На спинке скрипучего стула оказались старенькие синие шорты и клетчатая рубашка. Я таких у себя не помнил, но было все равно. Оделся. Заметил, что рубашка чуть маловата и одна пуговица болтается на длинной нитке.
Потом я распахнул окно. Зеленый с желтой россыпью откос как бы качнулся мне навстречу. Я встал на подоконник и прыгнул в утро, полное травы и солнца.
Я стал подниматься по холму к развалинам белых башен. Солнце сразу взялось за меня. Даже сквозь рубашку я чувствовал его горячие ладони. Старенькие кеды скользили по траве, и я немного устал. Вытянул руки и лег лицом в желтые одуванчики. Они были мягкие и пушистые. Вы замечали, что у них даже запах какой-то пушистый? Запах летнего утра. Пахло еще травой и землей, но этот пушистый запах был сильнее.
Лежал я недолго. Солнце слишком припекало спину, я вскочил и одним броском добрался до остатков крепости. Только снизу они казались белыми. Здесь камень был светло-серый, с рыжими подпалинами какого-то лишайника.
Стены почти все были разрушены. Уцелевшими выглядели только две остроконечные шатровые башни. Совсем такие, как рисуют в книжках с русскими сказками. А еще на холме был высокий собор с заколоченным крест-накрест входом, полуразрушенная часовенка и низкий каменный дом. Тоже пустой.
И тихо-тихо. Ни кузнечиков, ни воробьев.
Я оглянулся на город. Увидел коричневое железо крыш, темную зелень тополей, электричку, бегущую по желтой насыпи, два подъемных крана… Там все было так, как нужно. А здесь было не так. Я оказался как бы на острове.
У разрушенной стены валялась чугунная пушка с выпуклым двуглавым орлом на черной спине. Чугун был теплый и шероховатый, весь в оспинках. Я поглядел на уснувшую пушку, перелез через камни и вошел в густую траву. Хорошо помню это ласковое ощущение детства: идешь по высокой траве, раздвигаешь ее коленками, и метелки травы мягко щекочут кожу.
Мне хотелось найти старинную монету или обломок меча, но кругом были трава и камни. Тогда я пошел к башне. Низко, за травой, темнел полукруглый вход.
Я сделал несколько шагов — пять или шесть — и ничего не случилось, но, как мягкий толчок, меня остановило предчувствие тайны. Тайны или приключения. Так бывает и во сне, и наяву: возникает ожидание чего-то необычного. Во сне это чувствуешь резче.
Я остановился и стал ждать. И тут появились эти двое.
Впрочем, не было в них ничего странного. Просто двое мальчишек. Пригнувшись, они вынырнули из похожего на туннель входа и пошли мне навстречу.
Одному было лет одиннадцать, как мне, другому поменьше — наверное, лет восемь.
Старшего я не сумею описать точно. Знаю только, что он был темноглазый, тонкоплечий, с темной, косо срезанной челкой. Черты лица почти забылись, но выражение, сосредоточенное и сдержанно-грустное, я помню очень хорошо. И запомнилась еще такая мелочь: пуговицы на темной его рубашке шли наискосок, словно через плечо была переброшена тонкая блестящая цепочка.
Потом, когда мы узнали друг друга, я называл его по имени. Имя было короткое и звучное. Я забыл его и не могу придумать теперь ничего похожего. Я буду называть его Валеркой: он похож на одного знакомого Валерку. Но это потом. А сначала он был для меня просто Мальчик, немного непонятный и печальный.
Младшего я помню лучше. Это странно, потому что он был все время как-то позади, за старшим братом. И не о нем, в общем-то, главная речь. Но я запомнил его до мелочей. Ясноглазый такой, с отросшим светлым чубчиком, который на лбу распадался на отдельные прядки. Он был в сильно выцветших вельветовых штанишках с оттопыренными карманами и в светло-зеленой, в мелкую клетку, рубашке. Помятая рубашка смешно разъехалась на животе, и, как василек, голубел клочок майки.
У него были темные от въевшейся пыли коленки и стоптанные сандалии. На левой сандалии спереди разошелся шов. Получилась щель, похожая на полуоткрытый рыбий рот. Из этого «рта» забавно торчала сухая травинка.
На переносице у малыша сидели две или три крапинки-веснушки, а на подбородке темнела длинная царапина. Она была уже старая, распавшаяся на коричневые точки.
Верхняя губа у него была все время чуть приподнята. Казалось, что малыш хочет что-то спросить и не решается.
Конечно, разглядел я, все это позже. А пока мы сходились в шелестящей высокой траве, молча и выжидательно посматривая друг на друга. Я опять ощутил оторванность от мира. Будто я не в середине города, а в незнакомом пустом поле, и навстречу идут люди неведомой страны. Почти сразу это прошло, но ожидание таинственных событий осталось.
Вдали протяжно затрубил тепловоз. Оба они обернулись. Младший быстро и порывисто, старший как-то нехотя.
— Ничего там нет, — громко сказал Мальчик.
Я подумал, что они говорят про башню, где недавно были. Видимо, это были «исследователи» вроде меня.
— Что вы ищете? — спросил я.
— Следы, — сказал Мальчик.
Малыш встал на цыпочки и что-то зашептал ему в ухо. Мальчик улыбнулся чуть-чуть и молча взъерошил малышу затылок. Тот смущенно вздохнул и смешно сморщил переносицу. «Братик», — подумал я. И с той минуты всегда звал его про себя Братиком. Может быть, это звучит сентиментально, однако другого имени я ему не найду. Был у Мальчика не просто младший братишка, а именно братик — ласковый и преданный.
Но вернемся к разговору. Мальчик сказал про следы.
— Чьи следы?
— Времени, — спокойно ответил он.
— Ничего нет, — понимающе сказал я. — Никаких монет, никакого ржавого обрывочка кольчуги не найдешь. Только пушка. Но ее не утащишь для коллекции.
— Пушка — это не то, — сказал он рассеянно. И спросил, как бы спохватившись: — А камней с буквами не видел?
— Нет.
— Значит, никто не знает, где мы, — сказал он почти шепотом и опустил голову. — Иначе они вырубили бы на камнях какой-нибудь знак. Такой, что не стерся бы… Хотя бы одно слово.
— Твои знакомые? Туристы? — спросил я с разочарованием, потому что только туристы пишут на старинных камнях.
— Нет, — с короткой усмешкой ответил он. — Тогда туристов не было.
«Когда?» — хотел спросить я, но что-то помешало. Не страх и не смущение, а какая-то догадка. И потом, когда он все рассказал, я не удивился и поверил сразу.
Мы стояли по колено в траве, и на ее верхушках лежала между нами тень жестяного флага-флюгера башни. Я шагнул, разорвал тень коленями и встал рядом с Мальчиком.
— Пойдем, — не то сказал, не то спросил он, и мы пошли рядом, словно сговорившись, что у нас одна дорога.
Из травы мы выбрались на каменистый пятачок. Там сидел и щурился рыжий котенок. Он увидел нас и разинул маленький розовый рот: или зевнул, или сипло мяукнул.
— Ой!.. — радостно сказал Братик. Шагнул было к котенку, но раздумал и стал шевелить пальцами в разорванной сандалии. Торчащая соломинка задергалась. Котенок припал к камню и задрожал от азарта.
Потом он прыгнул на сандалию.
— Пф, — сказал Братик и легонько топнул.
Ух, какой свечкой взвился рыжий охотник! А потом вздыбил спину и боком, боком, боком на прямых ногах, ринулся прыжками в травяные джунгли.
— Ой! — уже встревоженно воскликнул Братик. И помчался следом. И мы тоже.
Котенка мы не нашли, но было так здорово бежать по траве под горячим солнцем! Мы промчались через весь холм и остановились у противоположного откоса. Глинистая крутая тропинка сбегала среди одуванчиков к городу. Братик раскинул руки и помчался, поднимая подошвами дымки рыжей пыли. Мальчик молниеносно и как-то встревоженно бросился за ним. И я помчался!
Цветы одуванчиков сливались в желтые полосы. Синий воздух шумно рвался у щек, свистел в ногах. Город летел ко мне, и я летел к нему навстречу.
Впрочем, внизу я полетел по-настоящему — запнулся за кирпич. Левое колено попало на щебень. Еще не открывая глаз, я знал, что кожа содрана до крови. Тоже ощущение детства, хотя и не очень ласковое. Конечно, хотелось зареветь, но пришлось сдержаться. Я открыл глаза.
Мальчик лежал рядом. Ничком. Над ним встревоженно склонился Братик. Резкий страх поднял меня на ноги. Я тряхнул Мальчика за плечо.
— Что с тобой?
Он приподнял голову и посмотрел так, словно хотел увидеть не меня, не эту улицу, а что-то совсем другое.
— Ничего, — устало сказал он и встал. — Все то же.
Я занялся своей раной. На колене багровел кровоподтек. Из длинных черных царапин щедро выкатывались алые горошинки крови.
— Приложи подорожник, и все пройдет, — негромко, со знанием дела посоветовал Братик. Я кивнул и, хромая, отправился искать подорожник. И не знаю, как оказался в незнакомом переулке. Темнели с двух сторон массивные старинные ворота, лежала тень, и сами по себе скрипели деревянные тротуары.
Стало грустно, что вдруг потерялись новые друзья. Чувствовал я, что встреча была не случайной.
Я стал искать. Менялись улицы, наклонялись навстречу дома. Пружинили под ногами тротуары, и качались травы. Солнце уходило за купол старинного крепостного собора.
Наконец я увидел Мальчика и Братика. Они стояли у массивных ворот бревенчатого дома. Дом был похож на деревянную крепость.
Мальчик стоял, прислонившись к столбу калитки, а Братик лениво качался на прогнувшейся доске тротуара.
— Куда вы исчезли? — обрадованно сказал я. — Бегаю, ищу…
— Никуда, — равнодушно сказал Мальчик.
— Пойдем наверх.
— Нет.
— Почему?
— Не знаю.
— Ну… разве здесь лучше?
— Не знаю… — опять сказал он. — Не пойму. Здесь все какое-то ненастоящее. Будто все только кажется. — Он пошатал доску забора, словно проверял: может быть, и она не настоящая.
Я не удивился, только стало обидно.
— А я? — спросил я с неожиданной горечью. — Значит, и я не настоящий? Ну, посмотри… — Я протянул ему ладонь.
Он подумал, взял меня за рукав. Потом его узкая ладонь охватила мою кисть.
— Ты? Ты настоящий! — сказал он как-то светло и радостно.
И я понял, что он мне нужен, что я хочу такого друга. Помню, что с этого момента я стал звать его по имени. А Братик смотрел на нас молча и покачивался на доске.
Над крышами зеленел край холма, и острые башни с флюгерами белели, как декорации к сказке. Глядя на башни, Валерка сказал:
— Мы жили не здесь… Вернее, здесь, но… не так. Крепость была целая, и башни новые. И люди там жили… А кругом поля. И такая высокая трава. Она при луне как серебро.
— Когда это было? — спросил я, и стало немного страшно.
Он вздохнул и, как бы делая трудный шаг, тихо ответил:
— Ну… наверное, пятьсот лет.
— Да, — неожиданно подтвердил Братик.
Как будто холодная волна прошла между нами. Словно все эти пятьсот лет дохнули ветром, чтобы развеять нас в стороны. Я торопливо шагнул ближе к Валерке.
— Слушай… А может быть… это тебе только приснилось?
Он не обиделся и не ответил. Только головой покачал. Потом сказал:
— Это здесь, как во сне… если бы не ты.
И было так хорошо, что он сказал: «Если бы не ты». Значит, он тоже хотел, чтобы я был. С ним! Но это время… Пятьсот лет!
— Как же ты… Ну, как вы попали сюда?
— Я расскажу. Потом, ладно?
Мы помолчали.
— А как вы живете, у кого?
Валерка небрежно оглянулся на дом.
— Не знаю. Мне все равно. Какие-то старики… Вот он знает, наверное… И Валерка посмотрел на Братика. Тот молчал и понимающе слушал нас. Видимо, он знал. Кажется, он вообще знал больше брата.
— А… — начал я и замолчал, устыдившись пустых слов. Отчетливо и на всю глубину вдруг почувствовал, какая же тоска должна быть у этого мальчишки. Как ему хочется домой, где башни и лунная трава у крепостных стен.
— И никак нельзя вернуться?
Он медленно поднял глаза на меня и пожал плечами.
И тогда опять на цыпочки встал Братик. Он что-то сказал ему. Валерка слушал недоверчиво, но внимательно. Потом произнес вполголоса:
— Да ну… сказка.
Братик зашептал опять. Валерка виновато взглянул на меня.
— Он говорит, что, если найти очень старый дом… со старинными часами…
— Ну?
— И перевести часы назад…
— На пятьсот лет? — спросил я у Братика.
— Да, — шепотом сказал он.
— И тогда что?
— Тогда, наверное, порвется цепь…
— Какая цепь?
— Не знаю…
— А откуда ты все это взял?
— Не знаю… — Он чуть не плакал, оттого что не знает.
Валерка ласково взял его за плечо.
Я сказал:
— Рядом с нами есть очень старый дом. Он заколочен.
— А часы?
— Надо посмотреть.
Но я уже был уверен, что часы там есть.
…События нарастали, и время ускоряло бег.
Я помню пустой солнечный двор старого дома. Крыльцо с витыми столбиками, потрескавшиеся узоры на карнизах, галерею с перилами. Окна и дверь были забиты досками. Мы подошли к окну.
— Надо оторвать доски, — сказал я.
— А если увидят? — засомневался Валерка.
— Все равно, лучше сейчас оторвать. Если сейчас увидят, скажем: просто так, поиграть хотели. А если ночью заметят, решат, что воры…
— Давайте, — согласился он.
И тут пришел страх. Непонятный и тяжелый. Это бывает лишь во сне: кругом пусто и солнечно, а страшно так, что хочется бежать без оглядки. Но если побежишь, ноги откажут и случится что-то жуткое.
Я не побежал. Тугим, почти физическим усилием я скрутил страх и взялся за край доски. Валерка — за другой. С отвратительным кряканьем выползали ржавые гвозди.
Освободив окно, мы пошатали раму, и створки мягко разошлись. В доме стоял зеленый полумрак, пробитый пыльным солнечным лучом.
Часов мы не увидели, но из глубины доносилось тяжелое металлическое тиканье.
Страх медленно проходил.
— Лезем, — прошептал я.
— Надо в полночь, — возразил Валерка.
— Конечно! — сказал я с неожиданной досадой. — Ну конечно! Все такие дела делаются в полночь… Чушь какая-то!
— Да не обязательно, — откликнулся он виновато. — Но стрелки можно вертеть, пока бьют часы. Вертеть надо очень долго, а в полночь часы бьют дольше всего.
На это нечего было возразить. Мы закрыли окно.
— Слышишь? — вдруг спросил Валерка.
— Что?
— Труба играет. Далеко-далеко. Я не слышал.
И сказал:
— Наверное, электричка трубит.
— Да? — неуверенно проговорил он. А Братик посмотрел на меня осуждающе.
И тут наступил вечер.
…Мы снова поднялись на холм, к развалинам стены, и сели на пушку. Она еще не остыла от дневного солнца. От стены тоже веяло дневным теплом, но воздух посвежел. Резко пахло холодными травами. Последние краски дня перемешались с вечерней синевой. И встала круглая луна. Очень большая и какая-то медная.
— Луна была такая же, — вдруг тихо сказал Братик. Я не видел его, потому что между нами сидел Валерка.
Я наклонился и посмотрел на Братика. Мне показалось, что он плачет, но он просто сидел, упершись лбом в колени. И теребил траву. Потом он резко поднял голову.
— Опять, — напряженно сказал Валерка. — Слышишь?
Я прислушался и на этот раз действительно услыхал, как играют горнисты. Далеко-далеко. Пять медленных и печальных нот перекатывались в тишине. Вернее, где-то позади этой тишины, за горизонтом уснувших звуков. «Та-а-та-та та-та-а».
— Ну и что? — неуверенно спросил я. — Кругом много лагерей. Отбой играют. Что такого?
— Наверное… — согласился Валерка. — Только… разве это отбой?
— Это зовущий сигнал, — спокойно и уверенно сказал Братик. — Ты не помнишь?
Валерка не ответил.
Сигнал, печальный и незнакомый, звучал во мне и все повторялся. Как-то сами собой подобрались к нему слова: «Спать не ложи-и-те-есь… Ждет вас доро-о-о-оога-а…»
Что им не спалось, горнистам?
— Я был трубачом, — вдруг сказал Валерка, не глядя на меня. — Ну… я обещал рассказать. Я был трубачом и дежурил на левой угловой башне… Всегда… И в тот вечер тоже. Они взяли крепость в кольцо, а у нас не хватало стрел. Они жгли костры, и всадники Данаты скакали у самого рва…
— Кто такой Даната? Князь? Или вождь?
— Начальник арила, — сказал Валерка. И я больше не стал спрашивать.
— И Даната послал Ассана, своего брата и друга, будто для переговоров. Ассан поднял шлем на копье, и мы, когда увидели его без шлема, опустили мост. Мы не знали… Он въехал на мост и перерубил канат; мост уже нельзя было поднять. Даната с конниками ворвался в ворота. А следом вошли тяжелые меченосцы. И полезли на стены, на галереи. На башни…
— Ты был без оружия?
— Вот у него, — Валерка посмотрел на Братика, — был маленький лук. Ну, игрушка. Даже кожаный щит пробить было нельзя. А меченосцы пришли в панцирях… Они, наверное, не тронули бы нас, но я заиграл, чтобы у дальних стен построились для рукопашного боя. Тогда меченосец замахнулся на меня. Я закрылся от меча трубой, отступил на карниз. А мы были вместе… — Он неожиданно притянул Братика за плечо, и тот послушно прижался к старшему брату.
— Я отступил, — сказал Валерка, — и толкнул его нечаянно. Он упал в ров. Тут уж я про все забыл, обернулся, чтобы посмотреть, испугался. А он даже не ушибся: было невысоко и трава густая. Стоит внизу и на меня смотрит. Я обрадовался, а меня вдруг как толкнет что-то. Я упал… и вот здесь… Если бы ты знал, — тихо сказал он. — Ходишь, ходишь по этой траве… Думаешь, может… может, хоть камушек знакомый попадется. А ничего нет… И как там кончился бой?
Я молчал.
— У меня даже трубы не осталось, — вздохнул Валерка.
Наяву я, конечно, бросился бы в темную пропасть догадок: кто он, откуда? Не было здесь никакого Данаты с тяжелыми меченосцами. С какой планеты эти двое мальчишек, из какой Атлантиды? Уж чего-чего, а фантастики я начитался и умел размышлять о таинственных ветрах пространства и времени.
Но там, на крепостном холме, я думал совсем о другом. Я с возрастающей грустью думал, что скоро он уйдет. Мне очень нужен был друг, но Валерка собирался уйти, и Братик тоже.
Из жерла пушки не торопясь вылез котенок. Было еще не совсем темно, и я разглядел, что это наш знакомый — Рыжик.
Он опять сипло мяукнул, выгнул спину и начал мягко тереться о мою ногу.
— Смотри, — сказал я Братику. Он тихонько обрадовался, подхватил котенка на колени, и тот заурчал негромко, будто наш электросчетчик в коридоре.
— Пойдем искупаемся, — сказал Валерка. — До двенадцати далеко.
Я встал. Я тоже любил купаться в сумерках. Мы гуськом спустились к маленькому пруду.
Вечер темнел. Был он не синий, не сиреневый, а какой-то коричневатый. Бывают такие вечера. Желтый шар луны повис в теплом воздухе и отражался в воде расплывчатым блином. Высокие кусты окружили пруд, закрыв огоньки и темные силуэты крыш. Пахло чуть-чуть болотом и горьковатой корой деревьев.
Мы ступили на дощатый мостик.
— Раздевайся, — сказал Валерка Братику.
— Нет. Он тогда убежит… — Братик покачал у груди котенка. Потом он стряхнул сандалии и сел, опустив ноги в воду.
— Ух, какая теплая…
Мы с Валеркой разделись. Я сразу скользнул с мостика — осторожно, чтобы не испугать плеском тишину. Вода и в самом деле была словно кипяченая. Дно оказалось илистым, но не очень вязким. Я пяткой попал на бугорок из увядших водорослей. Оттуда, рванувшись, побежала вверх по ноге щекочущая цепочка воздушных пузырьков.
Я присел на корточки, распрямился у самого дна и поплыл под водой, раздвигая редкие камышинки. Потом открыл глаза и глянул вверх. Луна просвечивала, как большой желток. Я вылез на мостик, дождался Валерку. Мы молчали. Оделись и пошли к старому дому.
Вечер превратился в ночь. Небо стало темно-зеленым, а луна почти белой.
Я боялся только одного: вдруг появится опять непонятный тягучий страх. Но страха не было. Темный дом под луной казался таинственным, но не опасным.
Мы раскрыли окно. Я скользнул в него первым. Пол был ниже земли, и, когда я прыгнул внутрь, подоконник оказался выше моей головы. Я принял на руки Братика. Он сразу прижался ко мне.
— Боишься? — удивился я.
— Немножко, — шепотом сказал он.
Спустился Валерка. Половицы дружелюбно скрипнули.
Мы были в широком коридоре, вдоль которого посередине зачем-то тянулись точеные перила. На горбатом полу раскинулись зеленые лунные квадраты. От них было светло.
Скользя ладонью по перилам, я пошел к открытой двери, из которой доносился стук часов. Был он громкий, словно в металлический ковшик роняли железные шарики. Братик обогнал меня, он уже перестал бояться.
Мы вошли в квадратную комнату и сразу увидели часы. Они были очень старые и громадные, ростом со взрослого мужчину. Стояли они на полу — такой узкий застекленный шкаф с резными деревянными рыцарями по бокам дверцы. Рыцари были ростом с Братика. Они стояли, положив руки в боевых перчатках на перекладины мечей. Я почему-то подумал о меченосцах Данаты.
Высоко вверху за стеклом дверцы мерцал фарфоровый круг с черными трещинами и медными римскими цифрами. Узорные стрелки показывали без двух минут двенадцать. Внизу тяжело ходил маятник, похожий на медную сковородку.
— Ну, давай, берись за стрелки, — сказал я. — Пора.
Валерка с досадой пожал плечами.
— Да не могу я. Ну… нельзя нам. Ничего не выйдет. Это ты один можешь. Понимаешь?
Я кивнул и, покосившись на рыцарей, потянул дверцу. Она отошла, и стук часов стал еще громче. Я поднялся на цыпочки и прикоснулся к большой стрелке. Она была холодная, как сосулька. Внутри часов нарастало скрежетанье. Мы напряженно замерли. Скрежетанье исчезло, и мягко, негромко толкнулся первый удар.
— Верти! — тонко крикнул Братик.
Я завертел стрелку так, что она расплылась в прозрачный круг, на котором вспыхнули лунные искры. Часы удивленно промолчали, потом ударили еще два раза. И тут я с отчетливой тоской понял, что мы расстаемся. Валерка и Братик исчезнут сейчас, и я останусь в этом пустом лунном одиночестве. Мы даже не успеем ничего сказать друг другу.
Я так не мог!
Рука слегка задержала стрелку.
— Ну, что ты? — не сердито, а как-то жалобно крикнул Валерка. — Крути! Боишься?
Я подумал, что теперь всю жизнь он будет считать меня предателем. И снова нажал на стрелку. Но тут пришла спасительная мысль.
— Бесполезно, — сказал я, устало обернувшись. — Потому что не успеть. Ну смотри: один круг — это один час. В сутках двадцать четыре часа. В году триста шестьдесят пять суток. А за пятьсот лет? Это больше четырех миллионов оборотов!
Наяву я ни за что бы не сосчитал так быстро: арифметику всегда еле тянул на тройку…
Часы ударили последний раз, и навалилась тишина.
Валерка и Братик были рядом, но я не радовался. Им было очень грустно, и я чувствовал себя виноватым. Надо было все же вертеть стрелки до конца. Всегда надо вертеть до конца.
— Тогда пусть возьмет меч, — вполголоса, но настойчиво сказал Братик.
— Какой меч? — спросил я.
— Он не тяжелый, — торопливо сказал Братик. — Только им надо убить Железного Змея. Это он держит нас в плену.
— Сможешь? — нерешительно и с надеждой спросил Валерка.
Начиналась совсем уже сказка. А у сказки свои правила. Я знал, что смогу. Убью Железного Змея, и все будет хорошо. Для Валерки и для Братика. А для меня?
— Только этот меч на старом кладбище, — виновато сказал Валерка.
— Подумаешь…
— Тогда пойдем?
— Пойдем.
Мне очень не хотелось идти. Я ни капельки не боялся ночного кладбища, но опять стало тоскливо. Сказка разворачивалась по своим законам, и я знал: скоро надо расставаться с Валеркой.
Можно было бы не ходить, придумать что-нибудь, отказаться. Я чувствовал, что он даже не обидится. Но я шел, потому что ни во сне, ни наяву дружбу не завоюешь предательством.
Лунные улицы были совсем не похожи на дневные. Афишные тумбы напоминали маленькие терема. От них падали очень черные тени. На углу, где раньше стоял киоск, возвышалась трансформаторная будка, очень странная: на громадном разлапистом пне — бревенчатая кособокая избушка. От нее тянулись провода. С пня спрыгнул на асфальт крошечный гном с электрическим фонариком и юркнул в подворотню. Я не удивился.
Мы вышли на освещенное луной место. Кругом были травянистые холмики и серые продолговатые камни, похожие на обломки бетонных панелей. На камнях темнели буквы. Торчало несколько кривых крестов. Один крест — очень маленький, но на длинной ножке — ярко блестел.
И вдруг я понял: это воткнутый в холмик меч с крестообразной рукоятью.
Валерка с Братиком остановились. Я шагнул к мечу. Витая рукоятка с перекладиной была на уровне моих плеч. Я ухватил ее двумя руками и потянул. Клинок легко-легко вышел из земли. На лезвии не осталось ни крошки чернозема. Лунный свет буквально стекал по сверкающему лезвию. Казалось, он начнет падать с острия тяжелыми каплями.
Меч был удобный — рукоятка увесистая, а клинок легкий. Крути над головой, как хочешь. Я взмахнул им и…
Земля ушла из-под ног, словно пол рванувшегося автобуса. Пространство сдвинулось, перекосилось… и мы опять оказались в старом доме.
Шкаф из-под часов стоял на прежнем месте, но циферблата и маятника не было. Вместо них блестел за стеклом дверцы мой меч.
— Теперь бери смело, — сказал Валерка.
— Бери, — сказал Братик.
И я взял, хотя сердце бухало, как колокол.
— Ну, где ваш змей?
— Пойдем, — как-то скованно отозвался Валерка. Я его понимал: ему было неловко, что не он идет на поединок. Но ведь он был не виноват, что у этой сказки такие законы.
Снова мы пошли по ночному городу. По краям улицы стояли темные деревья. Идти было грустно.
— Знаешь, что… — сказал Валерка.
Я знал. Он хотел сказать, что остался бы, но не может. Обязательно ему надо туда, где не закончена битва, где он оставил свою трубу.
— Понимаю… — сказал я и посмотрел на Братика. Вот Братик, пожалуй, остался бы. Если с Валеркой. Потому что ему важно одно: чтобы рядом был старший брат.
Улица становилась все темнее, превращалась в глухую аллею. Стволы и ветки смыкались, заслоняя лунный свет. А мы шли и шли.
А потом за поворотом ударили по глазам лучи, и мы увидели, что уже утро, почти день.
Мы стояли на большом пустыре, поросшем чахлой полынью. В полыни валялся белый конский череп. Костлявый старик таскал за собой на веревке костлявую козу: искал, где трава получше. На нас он посмотрел со злобой и опаской.
На краю пустыря желтел глинистый бугор с черной норой, похожей на подземный ход.
— Смотрите, — звонко сказал Братик.
Из черной дыры выбиралось на свет смешное железное чудовище. Этакий громыхающий Змей Горыныч. Туловище было похоже на ржавую цистерну с наростами из помятых рыцарских панцирей и кирас. Сзади волочился членистый хвост из металлических бочек, дырявых ведер и бидонов. Между ними я заметил несколько сломанных набедренников и налокотников от старинных лат. Скрежетали крылья из кровельных листов и автомобильных дверок. Голова щелкала челюстями, как медвежьим капканом. Вместо глаз у нее блестели треснувшие фары.
Я с любопытством следил за этой живой грудой металлолома. Она вдруг перестала грохотать, бесшумно поднялась в воздух и понеслась на меня с нарастающим реактивным свистом.
Без страха, даже без всякой тревоги я поднял навстречу сверкающий меч. Он прошел сквозь железную рухлядь, как сквозь бумагу. И тут же вокруг меня стали падать друг на друга гремящие обломки. Последним упало к моей ноге автомобильное колесо.
— Вот и все, — сказал я.
Сухо пахло пылью и полынью.
— Вот и все, — повторил Валерка.
Валерка и Братик стояли рядом. Они были рядом со мной, но уже как бы за стеклянной стенкой. Они думали не обо мне. Смотрели мимо, за горизонт.
«Может быть, останутся все-таки?» — подумал я, но вслух не спросил. Знал, что не останутся, и было горько.
Что-то пушистое задело мою ногу. На автомобильном колесе сидел и зевал рыжий котенок. А я забыл о нем! Я взял котенка на руки, и он, конечно, опять заурчал. Валерка и Братик смотрели на меня молча.
— Как же вы попадете домой? — спросил я.
— А, теперь это все равно как. Пустяки, — с преувеличенной бодростью откликнулся Валерка. Он уложил поровнее на землю дверцу от самосвала, пристроил к ней железную стойку, а на нее прицепил автомобильный руль.
— Вот и машина, — сказал он. — Это ведь неважно… Пора.
Он и Братик встали на дверцу. Я понял, что сейчас они уйдут совсем. Было нечего сказать на прощанье. Вернее, незачем было говорить.
Валерка смотрел на меня виновато. Братик вдруг встал на цыпочки и зашептал ему на ухо. Валерка неловко улыбнулся:
— Он спрашивает, можно ли взять с собой котенка.
— Конечно! — торопливо воскликнул я. Невидимая стеклянная стенка на несколько секунд растаяла. Братик прыгнул с дверцы, подошел и торопливо взял в ладошки нашего рыжего найденыша. Тот даже не перестал урчать.
— Спасибо, — одними губами сказал Братик.
Потом они опять встали рядом, и «машина», приподнявшись над землей, заскользила к горизонту. И сразу стала таять…
— Может быть, еще вернутся? — сказал я себе вполголоса.
— Зачем? — скрипуче спросил подошедший старик.
Я промолчал.
— Хулиганство одно на уме, — проворчал он.
У меня скребло в горле: не то от слез, не то от полыни. И болела рука. На тыльной стороне ладони алел глубокий порез. Видно, царапнуло обломком железного змея.
«Приложи подорожник, и все пройдет…» — вспомнил я. И пошел искать подорожник. Но его не было. За пустырем началась густая трава. Я брел по ней, и пушистые метелки ласково трогали колени. Я слизывал с руки капельки крови. Сон угасал, как гаснет киноэкран, когда на кадрах бывает затемнение.
Я просыпался, будто проваливаясь в светлую щель. В окно било яркое утро. Однако сон еще держал меня в мягких ладонях. Я машинально поднес к губам руку, чтобы слизнуть кровь. Но пореза не было, боль быстро проходила…
Во дворе хлопала калитка, и деловито орал соседский петух. Я вскочил, оделся и стал жужжать электробритвой.
И тут пришел Володька, с которым два дня назад мы сильно поссорились. Он был сам виноват тогда, но обиделся и ушел со слезинками на ресницах. Ушел, не сказав ничего, не ответив на оклик. Так уходят, чтобы совсем уж не возвращаться. И мне было очень горько, что он не придет, не будет, сидя в кресле, листать мои книги, не будет «давить клопов» на моей пишущей машинке и рассказывать о своих приключениях. И я хотел даже найти Володьку, чтобы помириться, хотя и не был виноват. Но не помирился. Не потому, что я взрослый, а он маленький. Просто он уехал к своему деду на другой конец города.
И вот он пришел. Вернее, прибежал. Коричневый, в белой маечке, натянутой на мокрое тело, с влажными волосами. Легкий и тонконогий, как олененок.
— Здравствуй! — сказал он. — Ты дома? Пойдем купаться! Знаешь, какая теплая вода! Ну, пойдем… Да?
Он говорил, пританцовывая на пороге, и смотрел веселыми влажными глазами. И только в глубине этих глаз была виноватинка: «Ты не вспомнишь обиду?»
А обиды у меня не было. Была только радость, что он вернулся.
И мы, конечно, пошли купаться на пруд, к плотине, где уже собрались все мальчишки с нашей улицы. По краям тропинки цвела белая кашка, отчаянно звенели кузнечики, а в небе стояли желтые кучевые облака, похожие на дирижабли.
Володька прыгал впереди и порой оглядывался. Виноватинки в глазах еще не совсем исчезли.
Я улыбался ему и вспоминал сон. Хороший сон про возвращение в детство. Про то, как грустно бывает расставаться с другом, но тут уж ничего не поделаешь. Раз у него страна, где не доиграна битва и где он оставил свою трубу.
А может быть, он все-таки вернулся бы?
Я тоже порой ухожу в далекую страну, где живет мой друг Алька Головкин из четвертого «А», и пружинит под ногами тротуар, и сосновые кораблики с клетчатыми парусами плывут к дальним архипелагам. Там сколько хочешь можно ходить по колено в траве, запускать с крыши бумажного змея и воевать с пиратами. Там всегда выходишь победителем из поединка со злом, потому что нет оружия сильнее, чем деревянная шпага.
Но ведь я возвращаюсь. К Володьке. Ко всем.
Конечно, если бы сделать, чтобы никакие ветры, никакие годы не разделяли друзей! Если бы время не отнимало у человека детство… А может быть, это можно сделать? Если очень постараться?
— Если постараться, всего добьешься. Да, Володька? — спросил я.
— Нет, — сказал он, даже не обернувшись. — Не всего.
— Почему?
— Нипочему. Не всего, вот и все.
— Например? — начал я раздражаться.
— Например, попробуй загнать муху в мыльный пузырь, и чтобы он не лопнул.
Я обиделся, но он даже не заметил. Потом я перестал обижаться, и мы купались, пока не перемерзли до крупной дрожи. Тогда мы пошли домой.
Я насвистывал сигнал, который запомнился мне во сне: «Та-а-та-та та-та-а…»
— Это ты «Исполнение» свистишь? — вдруг спросил Володька.
— Что?
— Ну, сигнал. Я же знаю. Я два раза в лагере горнистом был. Это сигнал «Все исполняйте».
И он просвистел так же, как я, пять протяжных нот.
— Выдумываешь все, — проворчал я.
— Пойдем напрямик, через парк, — сказал Володька.
— А куда ты идешь? Вон где ворота!
Он вздохнул, удивляясь моей недогадливости. Отодвинул в заборе доску и показал: «Лезь».
По ту сторону забора, на опрокинутой мусорной урне, сидел рыжий котенок с удивительно знакомой мордой.
— Что-то знакомая личность, — сказал я.
— Это же Митька. Мы его в беседке нашли. Кормим по очереди. А он привык и за нами бегает, за всеми ребятами… Ну, опять сбежал из дома, разбойник!
Митька беззвучно мявкнул. Володька сгреб его и сунул под майку.
— Сиди тихо!
Я свернул на дорожку, но Володька сказал:
— Куда ты? Пойдем прямо.
Он дал мне ладошку и повел через высокую траву и кусты шиповника.
— И как ты ухитряешься не исцарапаться? — спросил я.
— Пфе, — сказал он. И шлепнул по животу, чтобы рыжий разбойник Митька сидел спокойно.
Я не виноват, я не хотел этого. Я убеждал себя, что непростительно забивать голову сказками. Говорил себе: «Ты взрослый человек, у тебя серьезная работа. Думай о ней». И думал о работе. Целыми днями. Но по утрам, сам того не желая, пытался собрать в памяти обрывки сновидений.
Нет, Северо-Подольская крепость мне больше не снилась. Снился залив под желтым закатом и зализанный ветрами песчаный плоский берег. На берегу стояли каменные арки, а под ними висели сигнальные колокола — разных размеров. Заметно было, что колокола заброшены: у многих не было языков. Из песка торчали высокие травинки, и ветер пригибал их.
Еще я видел солнечные, но совершенно пустые улицы незнакомого города. А еще — внутренность круглых крепостных башен. По вогнутым стенам вились полуразбитые каменные лестницы. В узкие окна били пыльные полуденные лучи. Из поржавевших железных скоб срывались и падали погасшие факелы.
…Тех двоих я ни разу больше не видел. Но на берегу, на пустых улицах, на стертых ступенях лестниц я чувствовал: они только что были здесь. Я даже пытался найти, догнать их. И знал, что еще чуть-чуть — и догоню. Но не мог. И было очень горько. Я в этих снах был мальчишкой и не стеснялся плакать…
Нелепо тосковать по людям, которых никогда не было, которые однажды просто приснились. Но я тосковал по Валерке и Братику.
И ведь никому не расскажешь! Разве что Володьке… Но Володька — он разный. Иногда ласковый, тихий и все понимает. А иногда вдруг станет вредным таким и насмешливым. И не поймешь отчего…
И все же Володька был единственным человеком, который мог бы меня понять.
Мы с ним познакомились три года назад.
Я перепечатывал на машинке статью для журнала «Театральная жизнь». Печатал я тогда плохо, работа надоела, я лениво давил на клавиши. В это время постучали.
Я неласково сказал: «Войдите».
На пороге возникло лохматое, но симпатичное существо ростом чуть повыше спинки стула. С тонкой шеей, оттопыренными ушами и глазищами цвета густого чая. Одето оно было в мальчишечью школьную форму, крайне для него большую.
— Это вы все время тюкаете? — строго спросил гость.
— Что значит «тюкаете»? — слегка обиделся я.
Не отводя внимательного взгляда, мальчишка объяснил:
— Я внизу живу. А наверху каждый день: «тюк» да «тюк», «тюк» да «тюк». Будто клюет кто-то…
— Это машинка стучит, — объяснил я. — Печатаю. Работа такая. А что, мешаю?
— Да нет, тюкайте, — великодушно разрешил гость и добавил: — Просто интересно. А вы кем работаете?
— Я зав. литературной частью. Проще говоря, литературный директор.
Что-то вроде уважения мелькнуло у мальчишки в глазах. Он попытался незаметно подтянуть штаны и спросил:
— В какой школе?
— Почему в школе…
— В нашей школе исторический директор, — объяснил гость. — Он пятиклассников истории учит. У Витьки — ботаническая директорша. А вы в какой школе? Вы литературу преподаете?
Слово «преподаете» он произнес с солидностью человека, уже посвященного в премудрости школьной жизни.
Я сообщил, что работаю не в школе, а в Театре юного зрителя, отвечаю за то, как написаны пьесы.
— У-у… — сказал он. — А я думал, что в театре все люди артисты.
Я терпеливо объяснил, что в театрах много работников с разными профессиями.
— Но артисты все же самые главные? — спросил он. — Или вы главнее?
Набравшись нахальства, я сказал, что действительно главнее: артистов много, а я один.
Он кивнул, помолчал и задал новый вопрос:
— А вы были артистом? Или сразу стали директором?
— Был.
— А кто главнее: литературный директор или знаменитый народный артист?
«Вот зануда», — подумал я и ответил, что народный, пожалуй, главнее.
— А вы почему не стали народным? — поинтересовался он, глядя ясными янтарными глазами.
«Иди ты знаешь куда…» — чуть не сказал я и мрачно признался:
— Не получилось.
— Бывает, — посочувствовал он.
— Просто мне расхотелось играть, — заступился я за себя. — Я решил сам писать пьесы.
— Получается? — серьезно спросил мальчишка.
— Получается, — соврал я.
Он вежливо сделал вид, что поверил. Опять кивнул и посмотрел на машинку.
— А как вы печатаете?
— Проходи, — сказал я. — Что за разговор у порога… Тебя как зовут?
Он сообщил, что зовут его Володькой, скинул у дверей полуботинки и, бултыхаясь в своей форме, как одинокая горошина в кульке, подошел к столу. Забрался с ногами в мое кресло. Оглянулся на меня:
— Можно, я потюкаю?
Я с тайной радостью (есть причина не работать) вытащил недопечатанный лист и вставил чистый.
— Смотри, я покажу, как надо…
— Знаешь, я все привык делать сам, — доверительно сообщил Володька. — Я разберусь.
И он, в самом деле, быстро разобрался (правда, потом пришлось менять клавишу с буквой «ы»).
На другой день Володьку заинтересовала моя спортивная шпага (он выволок ее из-за шкафа).
— Это настоящая? — спросил он, и глаза у него сделались светлыми, золотистыми.
— Вполне, — сказал я.
— И ты умеешь сражаться?
— Конечно, — гордо ответил я. И объяснил, что в театральном училище нам преподавали фехтование, а кроме того, я занимался в спортивной секции. Один раз даже занял третье место в областной олимпиаде.
— Врешь! — восторженно сказал он.
Конечно, он просто не сдержался. И все же я решил поставить юного гостя на место.
— Во-первых, не вру. У меня диплом есть! А во-вторых, с чего это вы, сударь, начали говорить мне «ты»? Я взрослый человек.
Этот тип уселся на диван, поставил клинок между колен, прижался щекой к рукояти и задумчиво уставился на меня.
— Какой же ты взрослый? Взрослые не такие.
— А какие?
— Ну… они важные. У них жены, дети.
— Подумаешь… У меня тоже скоро будет жена. У меня невеста есть.
— А где она? — подозрительно спросил Володька.
— В Москве, в аспирантуре, — сказал я и вздохнул, вспомнив Галку.
Володька подумал и сообщил, что невеста — это не считается.
— У меня было две невесты. Одна в детском саду в меня влюбилась, а одна недавно, в сентябре. Записки писала. Печатными буквами.
— Ну, ты даешь… — только и сказал я.
— Можно, я потренируюсь шпагой?
— Тренируйся, но не шуми. Я хотя, по-твоему, не взрослый, а должен работать.
Мы подружились. Володька подрастал, перешел во второй класс, в третий, в четвертый… И почти каждый день приходил ко мне в гости. А если уезжал в лагерь или к дедушке, я скучал.
Иногда Володька печатал на моей машинке странные слова и говорил, что это названия планет, про которые он придумывает сказки. Иногда притыкался рядом и шепотом рассказывал, какую картину нарисует, когда совсем вырастет. Это будет грустная картина: кругом море, посередине маленький остров, а на острове одинокая, брошенная собака. Чтобы все поняли, что нельзя бросать собак. А еще будет картина «Девочка на дельтаплане». Это та девочка, которая в первом классе писала ему печатными буквами записки. («Только ты никому не говори, ладно?»)
А иногда в милого Володеньку словно бес залазил. Он начинал язвить. Чаще всего этот субъект потешался, что я считаю себя взрослым. Он заявлял, что взрослые не собирают картинки с парусными кораблями и не читают детских книжек. Взрослые не бегают с мальчишками на рыбалку и не строят игрушечные пароходы (сам подбивает меня на такие дела, а потом ехидничает!). Кроме того, взрослые умеют завязывать галстуки и не ужинают консервами из морской капусты.
Я злился и не знал, что возразить. Тем более что Галка не вернулась из Москвы, она вышла там замуж за солидного кандидата наук.
Но ссорились мы с Володькой редко. Зимой мы вместе катались на лыжах, а летом ходили купаться на большой пруд недалеко от дома.
Купались мы и в те дни, с которых я начал рассказ. Только мне было невесело и неспокойно. Володька смотрел на меня, и глаза его темнели.
— Ну, ты чего? — спрашивал он. — Чего ты такой?
— Устал, — говорил я.
— Ты же в отпуске.
— Пьесу переделываю. Не получается. Вот и устал.
— У тебя и раньше не получалось, а ты был веселый…
Я страдал из-за себя, а он из-за меня. Разве он виноват? «Расскажу», — решил я наконец. И, решив так, немного успокоился.
Но раз я повеселел, повеселел и Володька. В то утро мы опять пошли купаться, и он прыгал вокруг меня, как танцующий аистенок. И уже пару раз высказался в том смысле, что небритый подбородок — не доказательство взрослости, а всего только признак неаккуратности. Лишь когда повстречалась некая Женя Девяткина десяти с половиной лет, Володька слегка присмирел, порозовел и глянул на меня опасливо.
День начинался солнечный, но не жаркий. Купающихся было немного. Володька, однако, быстро скинул штаны и футболку и требовательно посмотрел на меня. Я, кряхтя, разделся. Но, поболтав ногой в воде, я твердо заявил, что купаться сейчас могут только явные психи. После этого пошел на приткнувшийся к берегу плотик и с удовольствием вытянулся на сухих теплых досках.
— Пусть вода нагреется…
— Ты прямо как пенсионер, — досадливо сказал Володька.
— А ты не забывай, что я уже почти старик. У меня поясница…
— Опять ты за свое, — хмыкнул Володька.
— Конечно. Ты забыл, сколько мне лет?
— Двенадцать, — уверенно сказал он.
— Иди ты… — отмахнулся я и закрыл глаза.
…Почти сразу утих плеск воды и смолкли крики мальчишек на недалеком островке. И шорох листьев. И откуда-то из темной дали донеслись пять ясных тактов трубы, пять ясных нот. Я узнал их сразу.
Это был сигнал Далеких Горнистов.
Я внутренне вздрогнул и стал ждать. Но сигнал не повторялся. Это был просто толчок памяти.
«Нет, хватит. Хватит пока думать об этом», — сказал я себе. И разомкнул ресницы. Сразу вернулось летнее утро с его привычным шумом и редкими облаками над головой.
Растущий у самой воды тополь протянул над плотиком длинную могучую ветвь. Ухватившись за ветвь, надо мной висел Володька. И хитро поглядывал. Его пятки угрожающе шевелились в полуметре от моего живота.
— Без шуточек, — предупредил я.
Володька засмеялся и заболтал тощими ногами. Кожа на его груди сильно натянулась, и сквозь нее отчетливо проступили тоненькие ребра. Казалось, проведи по ним костяшками пальцев — и Володька зазвучит, как ксилофон.
— Не дитя, а шведская стенка, — сказал я. — Не кормят тебя дома, что ли?
— А-га… — неопределенно отозвался Володька. По-обезьяньи перебирая руками, он добрался почти до конца ветви и разжал пальцы.
Все брызги, которые поднял этот пират, хлопнувшись о воду рядом с плотиком, посыпались на меня! Я заорал и ползком перебрался на другой край.
— Не будешь обзываться дитем, — сказал Володька.
— Хулиган, — заявил я.
«Хулиган» радостно захихикал, потом примирительно сказал:
— Ладно, грейся. Я пока на остров к ребятам сплаваю.
— Валяй, — согласился я.
Глубина на пути до острова была Володьке не больше чем по плечи, и я за него не боялся.
Я опять вытянулся и закрыл глаза. Солнце стояло уже высоко и грело ощутимо. Я подумал, что буду долго-долго лежать так и не стану шевелиться. И, кажется, задремал.
…Кто-то ступил на плотик. Он качнулся, захлюпала вода. Кто-то легко подошел ко мне и стал рядом. Я лениво повернул голову. Я был уверен, что увижу мокрые коричневые Володькины ноги с прилипшими нитками водорослей. Но на плотике был не Володька. Я увидел ноги, обтянутые не то черной кожей, не то клеенкой. К одной был пристегнут ремнями широкий нож — в плоском, тоже черном чехле и с костяной узорной рукоятью.
Кто это? Аквалангист? В нашем-то мелководном пруду?
Я поднял глаза.
Надо мной, одетый в странный кожаный костюм, с рыцарским налокотником на левой руке, стоял Валерка.
Я сразу понял, что это он. Не кто-то очень похожий на него, а именно он — Валерка, которого не было на свете. Которого я лишь однажды видел в странном сне про сказку в городе Северо-Подольске (которого тоже не было).
До сих пор я очень смутно помнил его лицо, но сейчас узнал моментально: его темную косую челку над беспокойными бровями, его зеленовато-карие глаза — внимательные и почему-то слегка виноватые, и коричневую родинку на остром подбородке.
— Это ты… — шепотом сказал я.
Он склонил голову и ответил медленно, вполголоса:
— Мне больше не к кому было прийти. Не сердись, что я помешал.
«Помешал»! Боже мой… Радость и тревога поднялись во мне одной крутой волной. Радость — что он здесь. Тревога — что этот сон может оказаться коротким, мимолетным. Я торопливо оглянулся. Все было, как прежде. Та же ветка над плотиком, то же клочковатое облако в вышине, тот же синий заколоченный киоск на берегу. Вон Володькина одежда на траве, а вон, на острове, среди мальчишек сам Володька — словно оранжевая бабочка мелькают в кустах его плавки.
Это, кажется, прочный сон, очень похожий на явь. Наверно, сказка будет долгой. Я потрогал подбородок и глянул на свои ноги: может быть, я опять стал мальчишкой, как в первом сне?
Нет, я по-прежнему длинный небритый дядька… А Валерка здесь!
Я посмотрел на Валерку. Я понимал, что он пришел не просто так.
Глядя все так же — внимательно и чуть виновато, — он проговорил:
— Только ты можешь помочь.
— Я готов, — быстро сказал я и вскочил. Плотик закачался, Валерка переступил, чтобы не упасть, улыбнулся и взглянул на меня снизу вверх.
Раньше мы были одного роста, а сейчас Валерка не доставал мне до плеча. Но я вовсе не чувствовал себя старшим. Наоборот, мне было неловко за свой рост и возраст. Но наплевать, не это главное. Главное, что он пришел!
Пять высоких нот сигнала опять прозвучали во мне.
— Как помочь тебе? Что случилось?
Он вздохнул, пошевелил ногой, поправил пристегнутый нож и снова вскинул на меня глаза.
— Ты хорошо владеешь шпагой?
У меня холодок пробежал по спине.
— Ну… владею… Средне. Почему ты решил, что хорошо?
— Я же помню Железного Змея. Как ты его одним ударом…
Я улыбнулся:
— Но это же была сказка. Сон… Хотя сейчас тоже сон, — не без грусти добавил я.
Он сказал серьезно:
— Это не сон. Это переход… А у нас ты будешь мастером клинка. Я знаю, в этом искусстве вы опередили наших вояк.
Я не понял. Да не все ли равно? Главное, что мы опять встретились.
— Нужна шпага? — спросил я.
Валерка кивнул.
— Придется зайти домой, — озабоченно сказал я.
Он опять улыбнулся, и снова это была виноватая улыбка.
— Да нет, шпага найдется. Нужен ты.
Я прыгнул на берег и стал торопливо одеваться. Потом окликнул через пруд Володьку. Он помахал рукой. Я крикнул, что скоро вернусь. Спохватился и посмотрел на Валерку.
Он кивнул:
— Скоро… Если ничего не случится.
— А что может случиться? — спросил я без боязни, а просто с любопытством.
— Скорее всего, ничего не может. Ты же мастер. Но все-таки… Шпаги — не игрушки. Ты не боишься?
Я не боялся. Во мне вырастало напряженное ожидание загадочных событий, в которых мы будем вместе с Валеркой — плечом к плечу. Жаль только, что плечи у нас теперь на разной высоте…
— Идем? — спросил я у Валерки.
— Идем.
Я еще раз помахал Володьке, и мы ушли с берега.
Улицы были пусты. Ни людей, ни машин. Стояла тишина. Только наши шаги нарушали ее, да один раз желтый лист — предвестник недалекой осени — упал с тополя и зашуршал по асфальту. Валерка проводил его внимательными глазами.
Солнце грело уже крепко. У Валерки на лбу выступили маленькие капельки. От его тугой куртки пахло горячей кожей.
— Для чего ты в таком костюме? — спросил я.
— Это под доспехи, — сказал Валерка.
— У вас война?
— Смута, — ответил он и вздохнул.
Потом он доверчиво глянул на меня и сказал:
— Я бы не позвал тебя, но я очень боюсь за Василька.
— За кого? — удивился я.
— За брата. Ты не помнишь?
«Не помнишь»! Надо же сказать такое!
— Помню, конечно. Просто… я не знал, что его так зовут.
— Это я его так зову, — тихонько сказал Валерка и смутился.
Мне очень хотелось спросить про Братика, но я не решался. Опасение, что все может исчезнуть, не оставляло меня. Исчезнуть от неосторожного шага, от лишнего слова…
Несколько минут мы шли молча. По солнцу и тишине. От центра на окраину, мимо деревянных домов, по улицам, на которых прошло мое детство. И вдруг я понял, куда ведет меня Валерка: к старой трехэтажной школе, где я когда-то учился.
Перед школой тоже было пусто. Блестели стекла, тень от кленов лежала на красных кирпичных стенах. Странно! Ведь говорили, что школу недавно оштукатурили… На квадратном кирпичном столбике, у самых ступеней, я заметил сделанную мелом надпись: «Машка — ведьма». Я сам это когда-то написал. Надо же, не стерлось до сих пор!
— Сколько сейчас тебе лет? — вдруг спросил Валерка.
Я остановился от неожиданности. Потом вспомнил Володьку. И, сам не зная почему, с мрачноватым юмором сказал:
— Двенадцать.
— Вот и хорошо, — серьезно откликнулся Валерка. Мы вошли. По коридору гулко разнесся звук наших шагов — в пустых школах летом шаги всегда очень гулкие. Никого не встретив, мы подошли к спортивному залу. Валерка медленно отвел скрипучую дверь. В зале было пыльно и не прибрано. В беспорядке стояли и валялись, задрав «копыта», спортивные «кони» и «козлы». В затянутые сеткой высокие окна падали широкие лучи.
Мы пересекли зал и оказались у дверцы — она вела в комнатку, где хранились мячи, стойки для прыжков, кольца, спортивные маты. В эту же каморку наш физрук Василий Антонович отправлял иногда наиболее расходившихся на уроке мальчишек — «подумать и успокоить нервы». Нам нравилось сидеть в полумраке и развлекаться потихоньку случайно найденными интересными штуками: ракетками, гантелями, деревянными гранатами и плетеными мячиками для хоккея.
Однажды за старыми матами я отыскал заржавленную рапиру…
Сейчас за дверцей была не каморка, а длинный, освещенный пыльной лампочкой коридор. Маты сплошными штабелями лежали у кирпичных стен, их хватило бы на тысячу школ. Между ними оставался лишь узкий проход, да и то не совсем свободный: кое-где почти до пола свешивались с потолка толстые канаты и рваные волейбольные сетки. Конец коридора терялся в сумраке.
— Надо пробираться, — сказал Валерка.
— Давай.
Он скользнул вперед. Я прикрыл за собой дверь и двинулся следом…
Мы шли удивительно долго. В пыли и полутьме. Редкие лампочки лишь едва светились в паутине. Веревки и обрывки сеток цеплялись за руки и за ноги, а особенно — за Валеркин налокотник. Один раз оказалось, что тяжелые кожаные маты почти завалили проход, и пришлось пробираться под ними ползком.
Когда мне стало казаться, что мы провели в этом коридоре полжизни, он уперся в стену из очень крупных и неровных кирпичей. Здесь было попросторнее и горела лампочка поярче.
В стене был узкий неровный пролом.
— Пришли, — прошептал Валерка. — Пролезем — и все.
— Мне не пролезть, — уверенно сказал я. Дыра выглядела слишком маленькой.
Валерка улыбнулся:
— Пролезешь.
И вдруг я понял, что он прав. Лаз в стене был в самую пору для моих мальчишечьих плеч!
Я снова стал мальчишкой! Словно и не кончался тот странный сон про лунный дом в Северо-Подольске и про часы с деревянными рыцарями.
Снова были на мне легонькие разношенные кеды, выцветшие до белизны шортики, слегка распоротые у кармана, и рубашка в серо-зеленую клетку. Старенькая мальчишечья рубашка с висящей на нитке пуговкой у ворота и закатанными по локоть рукавами.
Я рассказываю об этом долго, а радостное сознание, что мне в самом деле двенадцать лет, пришло тогда в одну секунду. Я глубоко вздохнул и засмеялся. Во всем теле была упругая легкость.
Валерка нетерпеливо смотрел на меня — уже не снизу вверх: мы теперь опять были одного роста.
— Лезь за мной, — сказал он. Это был не приказ, а торопливая просьба.
Он легко нырнул в пролом, звякнув о кирпичи налокотником. Я сразу сунулся за ним. В нос ударил едкий запах влажной извести, щербатый кирпичный край оцарапал ногу.
Я увидел, что Валерка прыгнул глубоко вниз: пол в комнате, куда он попал, был гораздо ниже, чем пол в коридоре.
Это была круглая комната без окон. На ржавом крюке висел большой железный фонарь с тремя свечами, довольно яркий. Его лучи высвечивали на полу щербатые каменные плиты. Валерка стоял внизу и протягивал ладони:
— Спускайся!
Он подхватил меня, не дал упасть на камни, когда я вывалился из лаза.
Я отряхнул с коленей и живота кирпичные крошки и осмотрелся.
— Где мы?
— В башне…
Потолок с могучими балками терялся в сумраке. Стены я разглядел лучше. Они были сложены из крупных старинных кирпичей вперемешку с каменными брусьями. У стен в беспорядке валялись медные и стальные нагрудники, наколенники, наплечники, глухие каски с широкими полями и прорезями для глаз. Старые, с пятнами ржавчины. А среди них лежали узкие мечи, сабли, шпаги.
— Выбирай, — сказал Валерка.
Я перебрал несколько клинков и взял четырехгранную рапиру с простой костяной рукоятью. Рукоять удобно легла в пальцы, а большой круглый щиток с ободком и мелкими ямками хорошо закрывал руку. Светлый клинок был похож на громадную иглу. Однако на конце он был плоским, и оказалось, что края отточены. В случае чего можно не только нанести колющий удар, но и рубануть.
— Я готов, — сказал я и удивился звонкости своего голоса.
— А это? — Валерка кивнул на панцири и наколенники. — Ничего не возьмешь?
Таким легким, таким подвижным было мое мальчишечье тело! А это железо, наверно, тяжелое и холодное. Я передернул плечами.
— Обязательно? Валерка улыбнулся.
— Да нет. Тебе, пожалуй, не обязательно… А вот это нужно. — Он вытащил из-под железной рухляди кожаную перевязь с большой пряжкой и медными клепками по краям. Надел мне через плечо, ловко подогнал пряжку.
Потом в кольцо на ремне сунул рапиру. Ее рукоять закачалась у моего бедра.
— Вот и все, — сказал Валерка.
Я увидел себя как бы со стороны: обыкновенный пацан — и с мушкетерским оружием на боку.
— А ничего, что я… такой? Не будут на меня обращать внимание?
— Ты такой, как надо, — откликнулся Валерка. — Слушай… Ты не передумал?
— Что?
— Идти со мной?
— Ну что ты говоришь! — упрекнул я.
Он взял меня за руку.
Я понимал, что могу оказаться в совсем незнакомом месте: может быть, удивительном и сказочном. И только про одно я знал точно: сейчас на улице день, светит солнце, и мы выйдем под это солнце из какого-нибудь подвала или погреба. Ведь спортзал и коридор были на первом этаже, а пол в башне — еще ниже.
Валерка уперся в тяжелую дверь ладонями. Навстречу нам хлынул теплый запах незнакомых трав и лунный свет.
Я замер на секунду и засмеялся. Мы оказались на железном балконе — он опоясывал башню высоко над землей. Вернее, над травой. Свет луны был ослепительно яркий, и в его лучах до самого горизонта колыхалась под мягким ветром, катила пологие волны серебристо-голубая трава. Я вцепился в ржавые перила. Вот она, Валеркина страна! Его мир, его планета.
А может быть, это и правда другая планета?
Ночь была похожа на день, если смотришь сквозь голубое стекло. Я взглянул на луну. Наша ли это луна с привычным, почти человеческим «лицом»? Но хотя чистым было небо, яркий диск оказался слегка размытым, словно окутанным светящимся туманом. Я не различил на нем знакомых пятен.
Тогда я стал смотреть на землю. У самого ее края стояла белая крепость. Она казалась крошечной, но видна была до последнего зубчика на стенах. Словно кто-то собрал в горсть игрушечные башни, крыши, бастионы и аккуратно положил их на краю большого круглого стола.
— Там наш Город, — тихо сказал Валерка.
— А здесь?
— Здесь? Просто башня, сторожевая. Теперь она не нужна.
Башня была одинокая, полуразбитая. Она стояла как бы в центре выпуклого круга, по которому неторопливо бежали мерцающие волны. И ее черная тень колыхалась на этих волнах.
А ветер был очень теплый.
Валерка тронул меня за плечо:
— Пошли?
По шаткой железной лестнице мы сбежали в траву и двинулись к Городу.
Трава была высокая, по пояс нам, а кое-где и по плечи. Ее листья походили на листья осоки, но были пошире и не режущие, а очень мягкие, покрытые шелковистыми волосками. Эти серебристые волоски и блестели под луной. Идти нам трава не мешала. Мы без труда подминали и раздвигали ее, и она с бесшумным колыханием опять вставала за нами.
Шагать было легко. Может быть, я еще не привык, что стал мальчишкой, и тело мое весит совсем немного. А может быть, Валеркина планета была меньше, чем Земля, и сила тяжести здесь оказалась слабее. Возможно, что и так. По крайней мере, мне казалось, что иду я не по ровному полю, а по громадному шару, который поворачивается мне навстречу.
Шар поворачивался, и светлая крепость вырастала на глазах. Острые башни, черные флюгера, неровные зубчатые стены…
Крепость была совсем не похожа на ту, что в Северо-Подольске. Я сразу это заметил, но не удивился.
…Я пытаюсь поточнее вспомнить, что думал и чувствовал тогда. Ну, конечно, радость, что мой друг Валерка опять рядом. Еще интерес: какие события ждут впереди? И еще… трудно передать словами… Запах сказки, что ли? Но не обычной сказки, а
Но… Вот в этом «но» все дело. Не было в этих чувствах той остроты и беспокойства, как в первый раз. Там, в Северо-Подольске, Сказка захватывала меня, и я жил в ней как наяву, все переживал по-настоящему: и радость, и страх, и тоску, когда друзья уходили… А в этот раз я понимал, что вижу сон. Порой забывал об этом, но не до конца.
Я был уверен, что ничего плохого не случится. Вторая Сказка как положено раскручивает свои пружины, и всему придет свой черед. Когда нужно, я встречу опасность и сделаю, что полагается. И потому даже Валеркины слова, будто Братику что-то грозит, не вызвали у меня тревоги. Я только обрадовался, что увижу его…
Но это я сейчас копаюсь в себе и все раскладываю по полочкам. А тогда… Что же, тогда я шел рядом с Валеркой, радостный и спокойный. И даже мысль, что придет время и мы расстанемся опять, не грызла меня. Встретились во второй раз — встретимся и в третий. К тому же Сказка только начиналась…
Мы подошли довольно близко к стенам. Я спросил:
— А почему не видно часовых? Разве Город не охраняют?
— От кого? — сказал Валерка. — Снаружи никто не ждет опасности. Она в самом Городе.
— А всадники Данаты? — нерешительно спросил я. — Они больше не нападают?
Валерка быстро взглянул на меня и грустно усмехнулся:
— Всадники Данаты… Под курганами давно и храбрый Даната, и все его воины. И кони…
Я удивленно молчал. Валерка смущенно сказал: — Я забыл объяснить… Думаешь, когда мы улетели, мы вернулись к себе, в наше прежнее время? Если бы… Даната и все, что было тогда, сейчас уже легенда. Триста лет прошло или больше…
— Но… как же? — озадаченно заговорил я. — Вы вернулись… И как вас встретили? Вы сказали, кто вы такие? Вам поверили? Удивились?
— Удивились… Но поверили. Понимаешь, у нас другой мир… Вы придумали порох, машины, ракеты, а у нас не то. У нас ученые разгадывают тайны: как далекое сделать близким и дотянуться рукой до звезд; что такое мысль; в чем хитрость времени…
Я подумал, что и у нас люди бьются над такими загадками, но промолчал.
Валерка продолжал:
— Не могу я объяснить… Но говорят, что время — это вроде струн, которые звучат то вместе, то вразнобой. А иногда — как бусы, которые могут рассыпаться. Или как запутанная петля — бежит то вперед, то обратно, только мы не замечаем. Петлю, говорят, можно рассечь и пробиться через сотни лет… У нас еще в старину случались разные загадки.
— Какие?
Валерка улыбнулся:
— Всякие… Была даже такая поговорка… На старом языке это всего пять слов, но ты не разберешь. А смысл такой: «Когда конь несет тебя все вперед, не думай, что не наткнешься на его следы; когда ложишься спать, не будь уверен, что проснешься завтра, а не вчера»…
Что ж, Валеркин мир и в самом деле был другим, я это видел. Пока мы говорили, крепость словно сама по себе приблизилась вплотную и нависла над нами.
К стене боком прижималась крутая лестница, сложенная из светлых кирпичей: просто ступенчатый выступ, который тянулся от земли до верха. Очень узкий. Валерка двинулся вперед, я, чиркая локтем о стену, стал подниматься за ним. Конец моей рапиры цеплялся за камни, и клинок тонко звенел.
Мы поднялись на гребень и снова пошли рядом, мимо высоких зубцов.
— Значит, как же… — нерешительно сказал я. — Вы вернулись… и опять оказались одни, среди незнакомых людей?
Он кивнул:
— Да… Но это наша земля. И встретили нас хорошо… Правда, скоро всем стало не до нас.
— И вы живете вдвоем?
Валерка улыбнулся, хорошо так, — видимо, подумал о маленьком брате.
— Да, живем… Только мы давно уже не виделись. Два дня…
— А где сейчас Братик? — нетерпеливо спросил я. Впервые назвал я так вслух Валеркиного братишку. Но Валерка ни капельки не удивился. Он сказал:
— У барабанщиков.
Скоро я увидел круглый люк. В полной темноте, по лесенке, выложенной в толще крепостной стены, мы осторожно пошли вниз. Заскрипели петли: это Валерка отодвинул тяжелую дверь. Опять хлынул навстречу лунный свет, и мы оказались на маленькой выпуклой площади.
Площадь окружали светлые дома с каменными узорами на карнизах дверей и окон, с крутыми чешуйчатыми крышами. Почти все здания были связаны между собой: внизу — галереями с полукруглыми арками, вверху, у крыш, — висячими мостиками. Я мельком подумал, что, наверно, весь город можно обойти, не ступая на землю. Даже между тонкими легкими башенками чернело кружево мостиков. Было удивительно тихо. В степи хоть трава шелестела, а здесь — ни звука. Я слышал только, как рядом дышит Валерка.
— Надо идти, — шепотом сказал он.
Мы двинулись через площадь, прошли мимо разрушенного фонтана с каменными рыбами, и в это время сзади послышался частый топот и смех. Нас догоняли трое ребят.
Мальчишки как мальчишки, чуть помладше нас. И одеты совсем обыкновенно — словно прибежали на эту лунную площадь с улицы, где живем мы с Володькой. Они тащили на веревке фигуру оленя, сделанную из коряги и палок. Вернее, тащил один, а двое других пуляли в оленя из игрушечных самострелов. Олень смешно подпрыгивал на тонких деревянных ногах.
— Что это? — спросил я у Валерки.
— Просто игра. В охотников… Сейчас редко играют по вечерам, а эти смелые…
«Охотники» промчались совсем рядом с нами, мы даже посторонились. Я думал, они не обратят на нас внимания. Однако шагах в двадцати мальчишки остановились. До меня донесся неясный разговор:
— Светлый рыцарь… трубач… где стена…
Два мальчика вместе с оленем нырнули в глухую тень галереи, а третий — щупленький, немного похожий на Володьку — торопливо пошел назад к нам.
В трех шагах он остановился и выжидательно глянул на Валерку. Валерка торопливо подошел к нему. Мальчик вполголоса сказал несколько слов. И тут же бросился догонять товарищей.
— Идем, — шепотом сказал Валерка и, потянув за локоть, увел меня в похожий на щель переулок.
— Что случилось? — тоже шепотом спросил я.
— Патруль близко.
— Чей патруль?
— Не все ли равно…
Это было совсем непонятно. И не укладывалось как-то: беззаботная игра мальчишек с оленем и в то же время опасность. Какая? Почему все равно, чей патруль? Если есть враги, есть, наверно, и друзья?
Но расспрашивать было некогда. Мы торопливо шагали вверх по черному от теней переулку. Лунное небо горело над нами зеленовато-голубой щелью.
— Куда мы идем? — вздохнул я.
— В заброшенный замок.
— Зачем?
— Ты же спрашивал, где Братик…
Барабанщики маршировали во внутреннем дворе замка. Их пестрые, но ровные шеренги проходили от стены до стены, разворачивались и шли обратно. Ребята не били в барабаны, они, видимо, просто учились ходить в строю. Их было около сотни, но мальчишечий шаг их был легок, и только негромкий шелест разносился над каменными плитами.
Высокие плоские стены с трех сторон обступали обширную площадь двора, а с четвертой ее замыкало длинное здание с тремя рядами узорчатых окон и сводчатой галереей.
Мы постояли в воротах рядом с молчаливым пареньком-часовым. Потом прошли вдоль стены в тень галереи.
Оранжевым огнем горели у стен факелы. Кое-где они были воткнуты в железные кольца, а чаще — просто в щели между камнями. Их пламя было ярким, но коптящим. По стенам вверх от факелов тянулись длинные языки сажи.
Огненный свет захлестывал края площади, но, чем дальше от стен, тем слабее он делался, и отблески пламени перемешивались с лунными лучами. А в центре площади луна была полной хозяйкой, и плоскости гранита отбрасывали голубоватые блики. Пока барабанщики шли через площадь, по ним как бы прокатывались разноцветные волны. Вблизи от факелов строгие лица мальчишек, их остро согнутые локти и тонкие, упруго шагающие ноги словно покрывались знойным загаром. А на середине каменного плаца, под луной, барабанщики становились очень бледными, и только глаза их блестели по-прежнему: решительно и резко.
Иногда шеренги проходили совсем рядом с нами, и я искал глазами Братика. Но много там было таких — русоголовых и маленьких. Они мелькали, и я не успевал разглядеть. Зато я разглядел узор на атласных рубашках барабанщиков. Рубашки их, широкие и довольно длинные, с короткими рукавами и большим квадратным воротом, были всяких цветов, но на груди и спине у всех виднелся одинаковый знак: черная угловатая спираль, пересеченная белой стрелой. Видимо, эта одежда служила барабанщикам формой. Я не сразу понял, что она мне напоминает. А потом вспомнил: так одеты были легкие воины-копьеносцы, которых я видел в книжке про Троянскую войну. Только у ребят не было круглых щитов и тонких копий.
Зато у них были барабаны.
Похожие на синие бочонки, эти барабаны казались чересчур большими для мальчишек. И были они, видимо, слишком тяжелы. Но барабанщики шагали легко и прямо.
И я вдруг почувствовал, что так же легко и прямо пойдут они, когда наступит срок, навстречу опасности.
От резкого толчка тревоги я коротко вздохнул и встал поближе к Валерке. В этот момент очень высокий голос прокричал непонятную команду. И почти сразу ахнули барабаны. Гулкие ритмичные удары заполнили всю площадь, задавили ее, как лавина. Барабаны били, неторопливо отмеряя шаги, а промежутки между ударами были пересыпаны сухой дробью.
При первом ударе я вздрогнул, уронил рапиру. Засмеялся и посмотрел на Валерку. Он что-то сказал, но я лишь увидел, как шевельнулись губы.
Барабаны смолкли. Гул в ушах быстро прошел, и опять стал слышен шелест шагов. Это квадратный строй барабанщиков продолжал свой молчаливый марш.
— Понял теперь, какие они? — серьезно обратился ко мне Валерка.
Я не совсем понял, но кивнул. И спросил:
— А где же Братик?
— Сейчас, — сказал Валерка.
Он вышел из-под арки, высоко вскинул руку, махнул несколько раз ладонью. Почти сразу откуда-то из середины шеренг выскочил светловолосый мальчик в блестящей зеленой рубашке. Строй пошел дальше, а мальчик, придерживая барабан, побежал через площадь прямо к нам.
В двух шагах он остановился — запыхавшийся и, видимо, встревоженный. И я увидел, что это Братик.
Блестящими глазами Братик посмотрел на Валерку, затем на меня. Моргнул. Потом улыбнулся — застенчиво и обрадованно: узнал. И ничего не сказал. А я забыл свой взрослый опыт, мне опять было двенадцать лет, и я тоже не знал, что говорят при таких встречах. Тоже смотрел и улыбался. Потом протянул ему ладонь. Он торопливо переложил в левую руку барабанные палочки и дал мне свою ладошку. Она была сухая и горячая.
— А что с котенком? Помнишь, тот рыжий?.. — спросил я (надо было все-таки что-то сказать).
Братик снова улыбнулся. Чуть-чуть. И, все еще смущаясь, стал смотреть на свой барабан. Ответил тихонько:
— Котенок по крышам бегает… Только он уже не котенок, он большой.
— А ты тоже подрос немножко, — сказал я, хотя, по правде говоря, не заметил этого.
Он вскинул на меня глаза и серьезно согласился:
— Немножко.
— Ты ушел из строя. Ничего? — сказал ему Валерка.
— Ничего, — отозвался Братик. — Сейчас все равно кончаем.
— И домой?
Братик опустил глаза.
— Нет. Я еще с ребятами…
Тень беспокойства прошла по Валеркиному лицу.
— Я недолго, — быстро сказал Братик.
Валерка промолчал. Братик озабоченно глянул на него, поставил на камни загудевший барабан, ловко скинул через голову и бросил на него свою форменную рубашку.
Теперь он был совсем такой, как в первый день знакомства: выгоревшие вельветовые штанишки, голубая майка с неумело заштопанной дыркой на боку, старенькие сандалии. И только одно мне было незнакомо: не то медальон, не то амулет на белом крученом шнурке. Он висел у Братика на шее, как висят обычно у мальчишек квартирные ключи. Это был коричневый приплюснутый шарик размером с небольшую сливу. Костяной или деревянный, гладкий.
— Сними знак, — сказал Валерка. — А то на улице любой узнает, что ты из барабанщиков.
Братик послушно снял медальон и сунул в кармашек. Торопливо затолкал шнурок, чтобы не болтался снаружи, а потом сказал слегка виновато:
— Все равно узнают…
— Как? — с беспокойством спросил Валерка.
— Ну как… видно же. По синяку догадаются. У каждого такой. — Он шевельнул ногой.
Валерка быстро пригляделся.
— Дай-ка факел…
Он легко подхватил Братика, тот встал ему на плечи, дотянулся до факела, горевшего на столбе между двумя арками. Вместе с ним прыгнул на камни. Стало совсем-совсем светло. У Братика ярко зазолотились волосы и на плечах запрыгали медные блики. Валерка взял факел и присел.
— Ух ты… — тихонько сказал он.
Я тоже присел.
На левой ноге пониже колена у Братика был не синяк, а большой кровоподтек. Из мелких ссадин кое-где выступили красные капельки.
— Елки зеленые… Откуда это? — спросил я.
— Барабаном настукало, — сказал Братик и облизнул губы. — Нижним ободом. Он железный, острый…
— Что же повязки не сделаете? — упрекнул Валерка.
— А… некогда все, — небрежно сказал Братик. — Да теперь уже все равно. Недолго осталось…
Я, не понимая, смотрел то на него, то на Валерку. Что недолго? О чем он говорит? Ясно было одно: должность барабанщика для Братика совсем не праздник.
— Забинтовать? — спросил Валерка у Братика.
— Да ну… — сказал тот.
Я вспомнил солнечный заросший склон у Северо-Подольской крепости: как я тогда скатился по нему и ободрался до крови.
— Приложи подорожник, и все пройдет, — сказал я Братику. — Помнишь?
Он улыбнулся: он помнил.
Мне стало хорошо-хорошо от того, что он сейчас рядом. Он и Валерка. Ну и пусть опасность! Пускай я мальчишка, но я помню, как меня учили работать клинком еще тогда, когда я был большим.
Я поднял лежавшую на камнях рапиру и выпрямился.
Валерка протянул мне факел.
— Пристрой куда-нибудь… Осторожно.
Это была гладкая палка с глубокой глиняной плошкой, приклеенной комками смолы. Оранжевое, с копотью пламя жарко металось над плошкой. С ее краев падали маслянистые капли и тут же загорались на гранитных плитах яркими языками.
Аккуратно, чтобы не капнуть на руки, я воткнул факел в расщелину среди камней под аркой.
Валерка вполголоса сказал Братику:
— Говоришь, что вас все равно узнают. И вы ходите так… без всего?
— С самострелами, — быстро сказал Братик.
Валерка сумрачно усмехнулся:
— Самострел — это на один раз.
Братик опустил голову и шевельнул плечом.
Валерка сказал:
— Возьми мой нож.
— Давай! — обрадованно откликнулся Братик.
Валерка отстегнул от ноги чехол с метательным ножом. Примерил Братику. Кожаные кольца были велики. Концом рапиры я проколол новые отверстия, но и это не помогло: ремни болтались на ноге у Братика.
— Давай так, — сказал Братик. Выдернул нож из чехла и сунул за поясок.
— Не поранься, — встревоженно сказал Валерка.
— Не… Я буду осторожно. Я пойду?
Валерка молча кивнул. Братик ласково подержался за его локоть, попрощался со мной глазами и, не оглядываясь больше, быстро пошел через замковый двор. Строй барабанщиков распался, и они теперь пестрой толпой стояли у дальней стены.
— Идем, — сказал Валерка.
Мы прошагали вдоль галереи и через сводчатые ворота вышли на улицу.
Теперь я не был спокоен. Я все думал о Братике, и тревога не оставляла меня.
— Может быть, его подождать? Может быть, его надо охранять? И всех других…
Валерка покачал головой и медленно пошел от ворот. Я за ним.
— У барабанщиков свои дела, — сказал Валерка. — И пока ребята вместе, их никто не тронет. А когда они расходятся… Каждого ведь невозможно проводить, их больше сотни.
— А кто их может обидеть?
Валерка пожал плечами:
— Понимаешь… вроде бы никто. Барабанщиков не трогают даже в бою. Они же маленькие и без оружия. И факельщиков не трогают… Это у цеха оружейников мальчишки-факельщики… Конечно, в свалке все бывает, но нарочно никто не ударит. Это вечный закон. Даже воины Данаты не трогали маленьких.
— Да, «не трогали»! — сказал я. — А сам рассказывал, как на вас замахнулись мечом.
— Это же была тяжелая пехота, меченосцы. Наемники. Разве это люди?.. Даната их потом разогнал, а начальника повесил на подъемном мосту.
Я нетерпеливо спросил: — Если маленьких не трогают, чего же бояться? Валерка сказал сумрачно:
— Однажды был бой на улицах, недалеко отсюда. Оружейники сошлись с отрядом Большого Зверя. Началась свалка… Ну, как всегда. А шестерых барабанщиков оттеснили в переулок. Когда разошлись, унесли раненых, этих барабанщиков нашли у стены. С тех пор так и говорят про это дело: «Была Стена»… Они лежали заколотые, все шестеро.
Я подумал о Братике, и стало жутковато.
— Кто их?
— Никто не знает. Предводители оружейников принесли клятву Огня, что их люди не делали этого. Такую клятву нельзя нарушить… Но тогда кто? — он взглянул на меня требовательно, словно я знал.
— И что дальше? — спросил я.
— Дальше… Барабанщики собрались в один отряд и стали вооружаться. И потребовали себе медальоны, как у взрослых. Сказали: «Раз мы рискуем, как взрослые, давайте нам знаки».
— Это такой орех на шнуре? — вспомнил я.
— Да. Есть обычай: каждый взрослый носит такой медальон.
— Зачем?
— Не знаю. Раньше этого не было…
— А Стена… далеко?
— Здесь…
Мы свернули в укрытый тенью переулок. С одной стороны стояли плоские дома с редкими темными окнами. С другой тянулась стена, сложенная из ноздреватого песчаника. Вверху она была разрушена, и гребень порос кустиками травы.
Невысоко от гранитного тротуара на железных кронштейнах горели граненые фонарики. Шесть фонариков. Небольшие, разной формы. Они висели вразброс. Желтые пятна света падали от них на песчаник.
Ни надписей, ни барельефа, только фонарики. Да еще пучки цветов, торчащие из расщелин в камне. Сухие цветы, похожие на бессмертники.
Было совсем безветренно, однако мне показалось, что фонарики тихо качаются. Может быть, от нашего дыхания?
Я шепотом спросил:
— Братик тоже был тогда барабанщиком?
— Нет. Он ушел к ним, потом, когда узнал о Стене… Думаешь, он тихий и послушный? Он отчаянный.
— Он маленький, — сказал я.
Фонарики горели неярко и ровно.
— Надо идти, — напомнил Валерка.
Мы вышли из переулка и поднялись на горбатый мостик с каменными столбами по краям. На столбах блестели разбитыми стеклами четырехгранные светильники. Огня в них не было.
Глубоко под мостом черной водой журчала речка.
Валерка вдруг сказал:
— Те шестеро тоже были маленькие…
— Да… Но я не понимаю… Кто с кем сражается. За что? Кто за кого? — с досадой спросил я.
— Черт их знает! — в сердцах сказал Валерка. — Каждый за себя.
— А зачем малыши суются в эту свалку?
— Так уж повелось. Вместе с отцами сначала… А потом… Сейчас у барабанщиков и факельщиков свое дело.
— Какое?
— Я расскажу… Подожди!
Навстречу нам шеренгой шли трое. В тускло-малиновых мундирах и медных нагрудниках. Двое — в плоских касках, напоминавших тазик Дон Кихота, третий — в широкополой шляпе, похожей на мушкетерскую. Наверно, офицер.
— Гвардейцы, — пробормотал Валерка. — Патруль. Ну, ничего, идем.
Когда между нами было шагов пять, гвардейцы остановились. Офицер коснулся шляпы зажатой в кулаке перчаткой. Я разглядел колючие усики и заплывшие глазки. А еще заметил, что к сапогу офицера прицеплен метательный нож — такой же, как недавно был у Валерки.
— Светлый Рыцарь — Юный Трубач, Спаситель Города… — почтительно произнес командир гвардейцев. — И его доблестный молодой друг, звания которого мы не знаем…
— Сколько слов… — настороженно откликнулся Валерка. — Что вы хотите?
Офицер слегка наклонился и вкрадчиво сказал:
— Мы слышали шум барабанов. Мы хотим знать, где ваш маленький храбрый брат и его друзья?
— Какое ваше дело? Каждый может ходить, где хочет.
— Конечно, Светлый Рыцарь, таков закон. Однако в это смутное время…
— Не мутите его еще больше. — резко перебил Валерка. — Дайте нам пройти!
— Разумеется, Светлый Рыцарь. Но мы хотели бы пройти с вами. В наши казармы.
— А мы не хотели бы! — громко сказал Валерка. Он сделал движение, словно думал наклониться и взять оружие. И, видимо, вспомнил, что ножа нет. Быстро оглянулся на меня.
— Вы храбрые рыцари, вы мужчины… — неопределенно отозвался офицер и положил руку на эфес тяжелой армейской шпаги. Гвардейцы сделали то же.
Мужчиной надо быть и наяву, и во сне. Даже если тебе двенадцать лет.
— Руки… — сказал я и вынул рапиру.
— Что? — не понял командир гвардейцев.
— Руки с эфесов! — повторил я и почувствовал, как внутри все задрожало. Не от страха. — Уйдите с дороги!
— Юный Рыцарь, нас трое, — снисходительно сказал командир. — Отдайте оружие, сейчас не до игры.
И три острия затронули мою рубашку.
…Валерка правду говорил, слабаки они были в этом деле. Не дошла еще их фехтовальная наука до нашего уровня. Всего-то два простых захвата — и две шпаги зазвенели по мостовой. Валерка юркнул у меня под рукой и схватил оба клинка.
Два гвардейца обалдело смотрели на нас. Но командир их оказался покрепче. Отскочив, он ушел в глухую защиту, а потом сделал красивый выпад.
— Ну-ну, сеньор, вы не в театре, — сказал я. — Не надо эффектов.
Он стал тяжело скакать вокруг, демонстрируя приемы — устрашающие внешне, но довольно безобидные. Это было даже забавно. Я перестал волноваться. Чему их тут учили? Этот дядя в похожем на самовар панцире не знал даже, что такое нижний блок защит, и два раза пытался достать меня, падая на левое колено.
Мне стало весело. Отмахиваясь от грузного гвардейского начальника, я спросил у Валерки:
— Они все у вас такие бездари?
— Почти, — откликнулся Валерка. — Они привыкли нападать толпой, да и то после хорошей выпивки.
Он держал в каждой руке по шпаге и показывал безоружным гвардейцам, что лучше не соваться. Те и не совались.
— А ты говорил, что у вас не воюют с детьми, — сказал я Валерке.
— У него служба такая, — не без ехидства объяснил Валерка. И попросил: — Не убивай его, он дурак.
Командир патруля уже изрядно запыхался.
— Брось оружие… Именем предначертанного будущего… — просипел он.
— Чего-чего? — спросил я и слегка ткнул рапирой в его мягкий сапог. Мой противник басовито взвыл и широко размахнулся — с явной целью снести мне своей шпагой башку. И очень удивился, почуяв у горла мой клинок.
Его рука остановилась в воздухе.
— Спокойно, — сказал я. — Вы утомились. Разожмите пальцы… Вот так. (Шпага звякнула о камни.) Можете опустить руку… Хороший замах полезен в любом деле, кроме фехтования. (Это я вспомнил слова нашего тренера в спортивном клубе «Буревестник».)
Валерка подобрал шпагу командира и потянул меня за рукав — к перилам. Мы отошли. Гвардейцы потерянно смотрели на нас.
— Отдайте шпаги, Рыцари, — сумрачно сказал один. — Нас выгонят из гвардии.
— И правильно сделают, — откликнулся Валерка. — Идите торговать вареной репой.
Всегда такой спокойный и сдержанный, он был сейчас возбужден и насмешлив. Подпрыгнув, сел на широкие перила, взял за конец одну шпагу, покачал ее, как маятник, над водой и выпустил.
Шпага булькнула далеко внизу.
— Хотите добыть оружие — купайтесь, — предложил Валерка. — Правда, там глубоко и холодно.
Я стоял рядом с ним, прислонившись затылком к каменному столбу. Валеркины глаза недобро блестели. Я чувствовал, что он не просто так издевается над гвардейцами. Он сводит счеты за что-то.
Валерка не торопясь отправил в реку вторую шпагу. Гвардейцы уныло следили за ним. Валерка взял за конец третью.
— Не надо, — сказал я. — Оставь себе. Ты без оружия.
— И верно, — спохватился он. — Пригодится… Только не привык я… — Он вдруг весело глянул на офицера. — Эй, предводитель! Хотите вашу шпагу? Меняю на нож! Видите, у меня пустой чехол… — Валерка качнул ногой.
Командир гвардейцев подумал секунду, хмуро кивнул и, медленно сгибаясь, потянулся к ножу.
…Валерка успел подставить налокотник! Нож чиркнул по стали, свистнул у моего уха, оглушительно ударил в камень. Мелкие осколки впились мне в щеку. Я зажмурился на миг, а потом увидел, что Валерка бежит за гвардейцами. Он кричал что-то и мчался, держа шпагу, словно копье.
Но гвардейцы бежали быстрее. С одного сорвалась каска и, громко звеня, катилась поперек моста. Она долго дребезжала и вздрагивала, прежде чем улеглась на камнях.
Валерка, тяжело дыша, вернулся на мост.
— Они не люди, — сказал он тихо и зло. — Хуже наемников.
Я ладонью провел по щеке. На ладони остались полоски крови.
Я нашел на камне след от удара ножа. Это была ямка, похожая на воронку. Крупинки мрамора на свежем изломе искрились под луной. Я потрогал их — к пальцу прилипла белая пыль.
Отскочивший от столба нож валялся в трех шагах. Я подобрал его. Поднес к лицу. Нож был тяжелый, с медным шариком на костяной рукояти, с гравировкой из цветов и листьев на широком лезвии.
Подошел Валерка. Я протянул ему нож. Он торопливо сунул клинок в чехол, одним движением расстегнул куртку, рванул от белой рубашки лоскут. Прижал его к моей щеке.
— Да пустяки, — сказал я.
— Прости, — сказал он. — Это из-за меня.
— Ну что ты… — сказал я. И вернулся к столбу. Опять посмотрел на ямку в мраморе.
Ощущение реальной опасности выросло во мне неожиданно и стало очень ясным. Сон это или сказка, или все по правде, я не понимал теперь, но чувствовал одно: не закрой меня Валерка стальным налокотником — и был бы конец.
И напрасно ждал бы на берегу пруда Володька своего взрослого нескладного друга.
Я оглянулся и как бы новыми глазами увидел непонятный город: квадратные и многогранные башни с флюгерами, темные арки галерей, блестящие бруски гранита на мостовой. До сих пор я смотрел на это почти как на декорацию. Сейчас это был
— Прости… Но я же говорил: это всерьез.
Он был смущен и расстроен.
А во мне заиграла радость: значит, и Валерка настоящий!
— И хорошо, что всерьез! — сказал я и поддернул перевязь с рапирой.
Мы торопились уйти от места схватки, чтобы гвардейцы не вернулись с подмогой.
Не могу точно вспомнить город — такая в нем была запутанность. Кажется, что башен было больше, чем домов, а мостиков, площадок и лестниц — больше, чем улиц.
Помню каменного льва, словно уснувшего на ступенях широкой лестницы. На спине у льва беззаботно сидел мальчишка лет восьми и грыз большой огурец. Льняные волосы мальчишки светились под луной. Ярко белела рубашка. На лестницу падала от мальчика и льва очень резкая ломаная тень.
Мальчик весело проводил нас глазами.
— Факельщик, — на ходу сказал Валерка. — Чего-то он ждет…
— Факельщик? Значит, он против барабанщиков? Он не наведет на след?
Валерка улыбнулся:
— Никогда.
Мы оказались высоко над улицей, на мостике, соединявшем две башни. Валерка остановился, ухватившись за перила. И вдруг сказал тихо, но резко:
— Надоело.
Рванул с руки налокотник и швырнул с размаху. Железо, разбивая тишину, загремело по крышам и карнизам. Валерка стянул куртку и тоже бросил. Она темной птицей улетела в глубину улиц.
— Ты что? — сказал я.
Он повернул бледное от луны лицо.
— Смотри, какой город… Хороший, да? Мы так по нему тосковали тогда… А вернулись — и что? Кругом драки, ножи из-за угла. Все с ума посходили…
— Почему напали гвардейцы?
— Не знаю, это первый раз. Они раньше не вмешивались, но недавно я почуял: они почему-то невзлюбили барабанщиков.
— Значит, они за тех… за других?
Валерка сердито пожал плечами.
— Они — ни за кого. Доблестная гвардия служит только Великому Канцлеру и охраняет его особу.
— Кто такой Великий Канцлер?
Валерка усмехнулся:
— Га Ихигнор Тас-ута, Отец и Защитник Города и всех степей и гор до самого Океана.
— И этот… Отец и Защитник… он за кого?
Валерка опять усмехнулся.
— За кого… Он слишком велик. Он скорбит о раздорах и горюет о погибших. А предводители разных цехов и общин режутся, чтобы получить повыше звание в свите Великого. И все клянутся в любви к нему и к народу… А люди гибнут.
— Так какого же черта этот Канцлер, если он горюет и скорбит, не наведет порядок?
— А зачем? — с горечью произнес Валерка. — Все идет, как предписано. Сказано в Книгах Белого Кристалла, что будет время… как его… да, Эра Багровых Облаков. И будут бои, которые необходимы, чтобы победила Истина. А потом придет Время Синей Воды, и народ заживет счастливо и мирно при мудром правлении великого Га Ихигнора. А когда настанет Время Второго Рассвета, Га Ихигнор Тас-ута, сотворивший счастье, уйдет на покой, передав знаки власти юному Хозяину Света и Ветров, который еще не родился…
— Что за молитву ты прочитал? — спросил я. — Что за бред?
— Ты не знаешь еще… — откликнулся Валерка. — Это не бред. Этому верят все… Говорят, что лет двести назад Большой Звездный Мастер — самый главный ученый — сумел победить время и побывать в глубине будущего. Он записал все, что должно случиться на много веков вперед. Получились целые книги…
— Книги Белого Кристалла?
— Да… По ним можно узнать заранее, что случится в этом мире.
— Скучно так жить, — сказал я.
Валерка пожал плечами.
— Чушь какая-то, — сказал я.
— Может быть, — откликнулся Валерка. — Но понимаешь… Все, что известно заранее, в самом деле случается: битвы, пожары, открытия ученых. И хорошее, и плохое.
— Но если плохое известно заранее, можно постараться его победить! Можно предупредить несчастье! Ведь, наверно, для того и написаны книги!
Валерка вздохнул:
— Здесь говорят: «От написанного не спрячешься». И мудрый Канцлер учит жить, как велят Книги.
— Зачем?
— Ну, послушай, — как-то очень по-детски сказал Валерка. — Я же еще не взрослый, я сам не понимаю. Все это случилось без меня. Мне рассказал про это Звездный Мастер из Северной башни, мой друг… Он все знает…
Я вспомнил шесть фонариков у Стены…
— Если все известно наперед, то и про тех барабанщиков знали? Что их убьют…
Валерка вздрогнул. Глаза у него стали большие и очень темные.
— Не знаю… Я не думал, — тихо сказал он. — Ну… ведь, наверно, не о каждом написано, а только о больших событиях.
— А Стена — маленькое событие?
Он медленно опустил голову.
Потом оттолкнулся от перил и пошел к башне. И, не оглядываясь, сказал:
— Все было ясно, когда я был трубачом…
Мне стало жаль Валерку. И чтобы отвлечь его от грустных мыслей, я пошел следом и спросил:
— А чего этот офицер так величал тебя: «Светлый Рыцарь… Спаситель»?
Валерка не обернулся, но я почувствовал его улыбку.
— Ну, помнишь, я рассказывал?.. Когда меченосцы ворвались в крепость, я затрубил… Я все же успел, наши построились в боевые треугольники. А когда наши воины так вставали, разбить их было нельзя. И в этот раз тоже: они сперва защищались, а потом пошли в атаку и выбили врага…
— Значит, ты спас Город…
— Так говорят…
— Выходит, ты знаменитость?
— А толку-то… — сказал Валерка.
Снова площадь. Очень ровная, покрытая шестиугольными плитами. И окружали ее не дома, а узловатые деревья, на которых, как фонарики, светились под луной желтые цветы.
Посреди площади, за круглым каменным барьерчиком, в окружении громадных медных колес и рычагов блестел большой стеклянный цилиндр с прозрачными шарами на концах. Он был подвешен на оси за середину к двум узорчатым столбам. Вся эта машина казалась высотой с двухэтажный дом, а сам цилиндр напоминал громадные песочные часы, только внутри был не песок, а вода: она тонкой струйкой бежала из верхнего шара в нижний — совсем уже полный.
— Часы? — спросил я.
— Да.
— Очень уж большие.
— Время — вещь серьезная, — сказал Валерка. — Это главные полуночные часы. Им двести лет, и они никогда не ошибаются. Их строил Большой Звездный Мастер.
Отражения луны горели на стеклянных шарах нестерпимо яркими огоньками. Я мигнул и посмотрел в сторону, на темные деревья. В глазах плавали круглые зеленые пятнышки. Но сквозь них я все равно увидел гвардейцев. Они стояли всюду, замыкая проходы между стволами. Молчаливые и неподвижные. Тускло блестели их медные шлемы.
— Смотри-ка, — шепотом сказал я.
Валерка — молодец. Он не дрогнул. Только трофейную шпагу переложил из левой руки в правую.
А меня даже замутило от предчувствия беды: их была целая рота, никакое фехтование не поможет, сомнут и скрутят. Но говорить я старался беззаботно:
— Будет свалка?
— Здесь не будет, — сказал Валерка. — На этой площади никто не смеет драться. Говорят, что Канцлер очень редко спит, а вон его окно.
И Валерка указал куда-то вверх.
Я увидел темную башню, самую высокую из всех. Под карнизом ее острой крыши неярко горел оранжевый квадрат. Словно странное четырехугольное светило поднялось над площадью.
— Он там живет, этот ваш Канцлер?
Валерка кивнул.
Я на минуту забыл о гвардейцах: простая до удивления мысль словно тряхнула меня.
— Послушай! Там крутые и длинные лестницы! А если однажды Канцлер поскользнется и сломает шею? Вдруг?! Ведь всякое случается! Как тогда быть с Эрой Синей Воды и всякими другими? Все предсказания полетят к чертям!
Валерка глянул удивленно.
— Ну… значит, не поскользнется и не сломает… А вот нам сейчас могут шеи сломать, если попытаемся выйти с площади.
— Чего нас сюда понесло? — с досадой спросил я.
— Мне хотелось показать тебе часы.
— Самое время для экскурсий…
Валерка подошел ко мне вплотную, грустный, но решительный.
— Не сердись, — сказал он. — Я втянул тебя в опасные дела. Но сейчас ты можешь уйти.
— Куда? — растерянно спросил я.
— Вернуться к себе.
— Как?
— Сейчас это просто. В несколько секунд. Я объясню.
— А ты? Ты можешь уйти со мной?
— Могу…
— Так давай!
— А Василек?
О черт же возьми! Как я не подумал!
— Тогда о чем ты говоришь, — тихо сказал я. — Как я без вас?
— Но будет кровь…
Я вдруг понял, что сейчас разревусь, как ревут мальчишки от нестерпимой боли. И чтобы этого не случилось, я заговорил шепотом:
— Зачем ты так? Разве я вас бросал? Разве я когда-нибудь трусил? Я всегда… с вами… а ты…
Он почуял мои слезы. Очень растерялся и смутился. Он сунул шпагу под мышку и взял меня за локти горячими пальцами.
— Извини. Ну, пожалуйста… Просто я должен был это сказать, на всякий случай.
— Братик никогда бы так не сказал. Он умнее тебя, — буркнул я.
— Конечно, — согласился Валерка искренне и торопливо.
Я улыбнулся. Он тоже.
— Ладно, — сказал я. — Как-нибудь отмахаемся.
Гвардейцы неподвижно, как идолы, стояли среди деревьев. Но в этой неподвижности была нахальная уверенность.
— Послушай, а как я мог уйти? — спросил я. — Ты не подумай… Просто интересно.
Валерка кивнул.
— Это самый легкий переход. В ночь большого полнолуния в океане очень сильный прилив. Океан всей тяжестью бросается на берега — и такой толчок… Ну, я не могу точно рассказать. Мне это объяснял наш Звездный Мастер, но я до конца еще не понял. В общем, планета чуть-чуть вздрагивает и еле заметно сбивается с орбиты. И в пустоте сбивается, и во времени. И наше пространство на миг словно сталкивается с другими пространствами… Видишь лунные лучи?
Я пригляделся и впервые различил в лунном воздухе серебристые, тонкие, как фольга, полосы. Некоторые из них чуть заметно дрожали.
— Надо встать в поток дрожащих лучей и ждать удара, — сказал Валерка.
Раздался перезвон. Негромкий, но очень настойчивый. Сразу стало ясно, что его слышно во всем Городе. Медные рычаги и зубчатые колеса пришли в движение, цилиндр перевернулся пустым шаром вниз. В этот шар ударила искрящаяся струйка. На миг пришло ко мне ясное ощущение, что я лежу на дощатом плотике и жду Володьку. Но тут же оно исчезло. Видимо, я не стоял в пучке дрожащих лучей.
— В такие ночи самый большой прилив, — сказал Валерка.
— У нас такие дела называются фантастикой, — сказал я.
Валерка улыбнулся, но тут же нахмурился и совсем другим голосом произнес:
— Фантастика будет, если пробьемся к дому. А пробиться надо, Василек ждет.
Мы пробились. Заранее договорившись, мы взяли на изготовку шпаги и пошли прямо на гвардейцев. Те, кто оказался позади, широкой дугой двинулись за нами. А мы прошли Двадцать шагов и, развернувшись, бросились на преследователей. Ух как бросились! Встречный воздух ударил меня по лицу и по ногам, словно лохматым полотенцем! Башни, казалось, падают навстречу!
Круг, в который нас замыкали гвардейцы, был широким. Враги не могли броситься на нас все сразу. К тому же те, кто оказались перед нами, стояли теперь на площади. Обычай запрещал им здесь драться.
Валерка на бегу сбил бородатого вояку. Я вытянул клинком по чьей-то медной кирасе, и рапира долго звенела, как камертон. Мы прыгнули в тень деревьев, потом промчались сквозь хрупкие кусты, проскочили две галереи и разрушенную лестницу, перелезли через кирпичную изгородь. Остановились мы на заросшем пустыре, где валялся вверх лапами каменный зверь, сбитый с постамента. У него была добродушная морда и поломанные перепончатые крылья. Я сел на мраморное брюхо зверя и отдышался.
Рубашка на плече была порвана. Болел ушибленный локоть. К тому же на краю пустыря я влетел в крапиву, а она, подлая, в здешнем сказочном лунном мире жалилась в точности как у нас дома.
Я сказал об этом Валерке. Он весело заметил, что если это самая большая неприятность, то жить можно. И добавил:
— Зато мы почти пришли.
Их дом прилепился к развалинам громадного здания, похожего на храм. В светлом небе чернели разрушенные арки и обломки колонн, а домик прятался в тени. Он был сложен из камней, взятых здесь же, на развалинах, и почти сливался со стеной храма. Только два полукруглых окошка светились, как два больших глаза.
«Небогато для Светлого Рыцаря и Спасителя Города», — подумал я.
Валерка особым образом постучал в сбитую из грубых досок дверь: раз, три раза, потом еще три…
Что-то лязгнуло, дверь, помедлив, со стоном отошла внутрь. Я увидел Братика. Он стоял у порога и держал в опущенной руке тяжелый взведенный самострел. С мягким упреком Братик взглянул на Валерку.
— Что вы так долго? Я жду, жду…
Валерка обнял его за плечи, и мы молча вошли в дом.
В глиняных плошках горело у стен яркое пламя.
Валерка взял у Братика его оружие, вынул из желоба железную стрелу с шариком вместо острия, нажал на спуск. Тетива сорвалась с тяжелым звоном, гул заполнил комнату.
Я попросил у Валерки самострел. Это был окованный медью приклад со стальным луком, зубчатым колесом и рычагом для взвода. Крученная из жил тетива толщиной была с мой мизинец.
— Как ты заряжаешь эту штуку? — спросил я у Братика.
Он в это время запирал дверь на звякающие засовы. Оглянулся и, смутившись отчего-то, объяснил:
— Мы каждый самострел впятером натягиваем, а потом уже берем себе.
Затем он поманил Валерку, поднялся на цыпочки и что-то зашептал ему на ухо. Валерка рассмеялся:
— Он стесняется. Говорит, что не знает, чем кормить гостя… Это не гость, Василек.
— У… — тихонько сказал Братик и слегка толкнул Валерку в бок. Потом с лукавинкой глянул на меня и убежал за серую дерюжную занавеску. Сначала он притащил и бухнул на стол чугунный горшок — по стенкам посудины стекали капли молока. После этого принес громадный поджаристый каравай. Прижимая хлеб к майке, Братик широким Валеркиным ножом стал отрезать большие ломти. Ух как я захотел есть!
Мы поужинали за круглым столом, неизвестно как попавшим в эту лачугу (богатый был стол — с инкрустацией и витыми ножками, — только очень старый и скрипучий).
Когда ужин подходил к концу, из окна в комнату бесшумно прыгнул рыжий усатый зверь. Сел у стола, зажмурился и замурлыкал с громкостью включенной стиральной машины.
— Это Рыжик? — спросил я. — Такой вымахал?
— Ага… — сказал Братик. — У, бродяга. Опоздал, а теперь попрошайничаешь.
Он стал кормить нагулявшегося Рыжика, а мы с Валеркой легли на широкий топчан, застеленный белым войлоком. Таким же войлоком укрылись. Он был очень легкий и шелковистый.
Братик задул плошки и полез между нами.
— Ну-ка, раздвиньтесь. Все заняли, какие хитрые… — Он уже не стеснялся меня.
— Ты лягаешься во сне, — сказал Валерка. — Ложись у стенки. Тогда хоть я один буду страдать.
— Ага, у стенки… Там пауки-косиножки ходят, я их боюсь.
— Наш храбрый барабанщик…
— Подумаешь… А ты боишься с большого моста нырять.
— Ябеда, — ласково сказал Валерка.
На лежак прыгнул Рыжик, долго возился у нас в ногах, наконец устроился и заурчал.
Я зажмурился, и на миг показалось, что я в деревне у бабушки и ночую на сеновале с Алькой Головкиным и Мишкой Масловым — одноклассниками и друзьями детства. А в ногах — беспризорный, но любимый кот Жорка.
Я опять открыл глаза. И только сейчас в яркой полосе лунного света заметил на стене два рисунка. Их сделали углем на штукатурке. Слева был портрет усатого Рыжика — смешной и очень похожий. Справа и повыше — парусное судно. Хорошо нарисованный корабль, вроде испанского галеона, только с более низким корпусом. Паруса были надуты пузырями, а из-под форштевня крыльями разлетались волны.
— Кто это рисовал? — спросил я.
— Василек, — сказал Валерка. — Хорошо, да?
— Ладно тебе… — шепотом сказал Братик.
— Здорово нарисовано, — сказал я. — А я и не думал, что у вас есть такие корабли.
— Были, — со вздохом сказал Валерка. — А сейчас порт опустел, корабли гниют у причалов.
— Почему?
— Все боятся, что волны разобьют дамбы и весь берег будет затоплен…
Братик вдруг зашевелился и сказал мне тихонько:
— Знаешь, мы когда вернулись, хотели пойти в моряки. А кораблей нет.
— Но почему? Почему не чинят дамбы, зачем все бросили?
Валерка ответил с сердитой усмешкой:
— Некогда. Эра Багровых Облаков. Все воюют…
Я не помню, долго ли шел ночной разговор. Но утром я уже многое понимал. Знал, что население Города разбилось на две враждующие группы и каждая обвиняет противника в неумеренной жажде власти и нежелании работать. Вожаки хотят получить важные посты, а простые горожане бьются кто за что: за право торговать без налогов, за право строить дома на месте развалин, за какие-то почетные звания и еще — для того, чтобы отомстить за полузабытые старинные обиды. А многие — видимо, просто по привычке и чтобы не осудили сограждане. Что поделаешь, сражения предсказаны Книгами, и даже Великий Канцлер не в силах их предотвратить.
Разбились на две партии и мальчишки. Пошли в барабанщики к старому герцогу по прозвищу Большой Зверь и в факельщики к вожакам цеха оружейников. Для них это было вроде игры — опасной и увлекательной. Сначала… Но пришлось хоронить отцов, а потом факельщики и барабанщики встречались в одной школе. Когда горе, то не до игры. А для серьезной вражды не было уже сил. Случались, конечно, бои и даже кровь, но никто не знал толком, за что дерется. А Утренняя площадь, где когда-то стояли кукольные театры и карусели, зарастала сорняками. А факелы и барабаны были слишком тяжелы… Потом случилась Стена, и кто-то из факельщиков вдруг спросил: «А наша очередь — когда?»
Их учили в школе слушаться Книг, но не все мальчишки прилежные ученики. И кто-то в первый раз начертил на доске угловатую спираль, рассеченную прямым ударом: старинный знак «преодоленного времени». Теперь этот знак приобрел другой смысл: «Разбить предсказание Белого Кристалла». Взрослые — те, кто о чем-то догадывался, — грустно смеялись: разве можно изменить законы Книг?
Но дети часто не верят взрослым…
Я узнал, что есть заговор. Вернее, план. Армии всегда идут за барабанщиками и факельщиками, и ребята решили свести оба войска на старинной улице, у крепостных ворот. Эта улица в давние времена перегораживалась железными решетками для защиты от врагов. Мальчишки задумали пробраться в Цепную башню, где механизмы, и опустить решетки, рассечь армии на мелкие группы.
— А потом? — спросил я.
— Они не смогут драться, — сказал Братик. — И мы потребуем от всех Клятву Огня, что больше не будет боев.
— А если не дадут они клятву?
— Пусть попробуют… — сумрачно сказал Братик. И я услышал, как тревожно вздохнул Валерка.
Утром Братик убежал к барабанщикам, а мы с Валеркой прошлись по Городу. Было солнечно и мирно. Торговали лавки с овощами и рыбой. Женщины в длинных платьях тащили к речке корзины с бельем. Усатые мужчины в разноцветных рубашках и клеенчатых шляпах чинили каменную изгородь. Две крошечные девочки в клетчатых сарафанах везли на тележке бочонок с водой. Мы помогли им…
Нигде не было гвардейцев.
— Все-таки что нужно было патрулю от барабанщиков? — вспомнил я. — Может быть, узнали про заговор?
— Может быть, — хмуро сказал Валерка. — Хотя какое их дело? Они не должны вмешиваться… А в эту затею с решетками я не верю. Об одном думаю: лишь бы ничего не случилось… с ребятами, с Васильком… Ты знаешь что? Поучи меня сегодня на шпагах…
Мы вернулись домой. Почти весь день, с небольшими перерывами, среди развалин храма я учил Валерку приемам спортивного фехтования — скупым и стремительным движениям. Он здорово устал, но зато многое усвоил.
Два раза прибегал Братик. Последний раз он ушел от нас под вечер, и мы проводили его с молчаливой тревогой. Мы знали, что бой будет сегодня.
— А почему нам не пойти с барабанщиками? — спросил я.
— Мы подождем их у башни. Так будет лучше.
К Цепной башне мы пробрались через пустыри и болотистые проходы под мостами. Башня была квадратная, двухъярусная, с темно-серыми стенами. К верхнему ярусу вела наклонная галерея со ступенями. Мы взбежали по ней, встали за гранитными столбами навеса.
Под нами лежала пустая неширокая улица. Ее плоские трехэтажные дома через каждые двадцать шагов соединялись поперек мостовой воротами. Вернее, это были не ворота, а высокие стены, прорезанные внизу широкими арками. Я знал теперь, что в толще этих стен притаились тяжелые ржавые решетки.
Солнце садилось. Оно светило вдоль улицы длинными лучами. Стены и мостовая казались красноватыми. И тихо было так, словно все в городе уже погибли.
Потом вдали ухнули барабаны.
…Вначале все шло, как было задумано. Правда, походило это не на завязку битвы, а, скорей, напоминало начало какого-то праздника.
Пестрые ряды барабанщиков появились справа от нас. За ними колыхались разноцветные знамена, красными бликами горели наконечники копий и медные шлемы.
Слева вышли шеренги мальчишек в одинаковых алых рубашках. Факельщики. Было светло, и факелы не горели.
Ребята несли их на плечах, как солдаты носят карабины.
За факельщиками тоже мерцали каски и щетинилось оружие.
Барабаны смолкли. Армии сходились в молчании. Оба войска выглядели пестро, но люди шли слаженно. Ритмичные удары шагов заполнили каменный коридор улицы.
Мне стало страшно. Показалось, что сейчас шеренги столкнутся и начнется неудержимый бой. Мельком я взглянул на Валерку. Он стоял, стиснув себе пальцами плечи, прямой, со сжатыми губами. Неотрывно смотрел вниз, на улицу. Видимо, он тоже боялся.
Но боялись мы зря. Четко, как на параде, шеренги факельщиков и барабанщиков прошли друг сквозь друга. Затем факельщики сделали поворот направо, барабанщики — налево, и все разом кинулись к башне. Лишь несколько ребят остались между армиями и отчаянно вскинули руки, словно хотели удержать взрослых воинов. Оба войска действительно остановились.
Мальчишки действовали слаженно. Большинство из них ухватились за руки и встали перед башней живыми цепями, в несколько рядов. А человек двадцать кинулись вверх по галерее. На ступенях загудели брошенные барабаны.
На улице нарастал шум взрослых и ребячьих голосов. Один мальчишечий голос — тонкий и отчаянно-яростный — все время повторял:
— Стойте! Не смейте! Не смейте!
Те, кто ворвался на галерею, поравнялись с нами. Все происходило так быстро! Мы с Валеркой увидели Братика, рванулись к нему и вместе вбежали в сводчатый коридор.
Сначала была полная мгла, но очень скоро зажглись факелы. Двое мальчиков в алых рубашках проскочили вперед и освещали дорогу.
Коридор вывел на квадратную площадку, а от нее кругами уходила вверх широкая лестница. Наш бег был молчалив и стремителен. Только гулкий топот разносился среди стен. Один из факельщиков поскользнулся и упал. Толпа могла налететь сзади, но Валерка успел подхватить и поставить мальчишку. Тот благодарно улыбнулся и, сильно хромая, побежал дальше. Он не выпустил горящий факел.
Лестница кончилась, и мы высыпали в просторную сводчатую комнату, где было очень светло.
Горели развешанные по стенам фонари (кто их зажег?). Я увидел зубчатые барабаны и громадные деревянные катушки с намотанными цепями.
И тут же я увидел гвардейцев.
Они стояли всюду, у каждого барабана, в глубоких оконных нишах, на каменных выступах и бревенчатых балках. Поверх малиновых мундиров на гвардейцах красовались золоченые наплечники и желтые панцири из тисненой кожи. А на головах — клеенчатые шапочки с черными перьями. Каждый держал легкую трехгранную рапиру…
Стало тихо-тихо. Я вдруг почувствовал, что здесь очень холодно и пахнет гнилым деревом. И услышал частое дыхание ребят. Никто не ждал, что здесь будет охрана: мы натолкнулись на засаду, как волна на стенку. Никто, наверно, не испугался, просто растерялись.
Просто никто не знал, что теперь делать.
Темноволосый курчавый мальчик, которому только что помог Валерка, вдруг подскочил к барабану с цепями и рукоятью факела ударил деревянный клин, торчавший между зубьями шестерни. Клин не шевельнулся. Стоявший рядом гвардеец как-то механически поднял кулак в желтой очень короткой перчатке и опустил на голову мальчишки. Факельщик беззвучно упал, скорчился на кирпичном полу, подтянув к подбородку ободранные коленки.
Я прыгнул и как бы со стороны услышал свист своей рапиры. Удар пришелся по запястью гвардейца. Тот молча открыл рот и, сгибаясь, прижал к животу раненую кисть.
В это время по другому ходу ворвался отряд: ребята лет шестнадцати с тонкими, словно удочки, копьями. Впереди был паренек — смуглый, с длинными желтыми волосами, в медной кирасе на кожаной куртке.
Он крикнул очень звонко:
— Прочь от машин, солдаты!
Бородатый гвардеец с лиловым шарфом поверх нагрудника неторопливо взял с кирпичного уступа взведенный самострел и нажал спуск. Стальной стержень гулко ударил по кирасе и остался торчать в ней. Паренек стал падать — очень медленно, — и все в тишине смотрели, как он падает. Потом рванулся яростный крик, копья полетели в гвардейцев. Люди смешались, и тонкие рапиры замелькали в свете фонарей, как большие вязальные спицы.
Нечего было и думать о решетках. Гвардейцы вмиг оттеснили нас к выходу. Мы с Валеркой встали рядом и отчаянно крестили воздух клинками, пока ребята уходили на лестницу и в коридор. Братик держался за нами. Рубашку с него сорвали в схватке, и теперь он, щуплый, тонкорукий, в своей выцветшей маечке, казался особенно маленьким и беззащитным.
— Уходи! — крикнул Валерка.
Братик прикусил губу и помотал головой. Он сжимал Валеркин нож, совершенно бесполезный в таком бою.
Два барабанщика подхватили и унесли мальчика-факельщика, которого сбил гвардеец.
Я думал, что охрана отгонит нас от механизмов и не будет преследовать. Однако гвардейцы наседали и пытались схватить ребят. У двоих я вышиб клинки, троим основательно поцарапал рожи. Валерка держался рядом, не отходил ни на полшага. Он был молодец. Я видел, как он заставил отступить рослого пузатого гвардейца. Тот откинулся и сбил еще одного.
Тогда вперед протолкался бородатый с шарфом. Он криво улыбался черным открытым ртом и крутил рапирой хитрые финты. Из-за него тупо лез другой — белобрысый и прыщеватый.
Валерка ткнул прыщеватого в плечо, но клинок скользнул по металлу.
— Отходите! — крикнул я и махнул левой рукой: «Туда, назад!» Неосторожно повернулся — и клинок бородатого чиркнул меня по ребрам.
Боли почти не было, но я сразу ощутил, как намокла рубашка. Прижал к ране левый локоть. Бородатый замахнулся. Ударом снизу я рассек ему на локте рукав. Гвардеец качнулся и отступил.
В этот миг я услышал, что Братик негромко вскрикнул.
Я оглянулся. Братик жалобно улыбался. Под ключицей у него, рядом с перекрученной лямочкой майки было треугольное черное отверстие. Сначала — черное. Но тут же оно налилось словно ярко-красным соком. Тяжелый шарик крови выкатился из него и побежал под майку, потянув за собой алую полоску. Братик растерянно посмотрел на Валерку и прислонился к нему. Валерка заплакал и подхватил его на руки, уронив шпагу.
— Сволочи, — сказал он.
Видимо, прошло всего две-три секунды. Когда я повернулся к гвардейцам, они стояли на тех же местах, и бородатый держался за локоть. Я схватил Валеркину шпагу и с двумя клинками рванулся по ступеням. Я что-то кричал от ярости и отчаянья.
Не знаю, может ли быть страшным встрепанный двенадцатилетний мальчишка, даже со шпагами в руках. Но гвардейцы отступили, откатились вниз по лестнице. Я, пятясь, вернулся к Валерке и Братику. Сердце колотилось сильно, беспорядочно и словно не в груди, а где-то в горле. Я переглатывал и кашлял.
— Уходим, быстро…
Мы оказались в темном коридоре. Нас не преследовали. Мы не стали спускаться по галерее. Валерка с Братиком на руках свернул в незаметную боковую дверь, и мы вышли на висячий мостик.
Теплый воздух сразу охватил нас. Были синие сумерки: солнце уже село. Из-за крыши торчала половинка розовой чудовищно большой луны. С улицы не доносилось ни звука. Но все это я отметил мельком, между прочим. Одна мысль, одна тревога была сейчас: что с Братиком?
Он висел на руках у Валерки, расслабив руки и ноги. Только голову старался не ронять, прислонил ее к плечу брата. Он по-прежнему слабо улыбался, но глаза его были закрыты.
— Очень больно, Василек? — спросил Валерка и коротко всхлипнул.
Не открывая глаз, Братик сказал:
— Не очень… Только жжет.
Мне показалось, что губы у него сухие, и он их с трудом расклеивает.
Кровь, кажется, больше не текла. Ее подсохший след на плече казался очень черным.
— Надо… перевязать… — сказал я.
Говорил я отрывисто, в промежутках между прыгающими ударами сердца.
— Здесь негде. Спустимся, — ответил Валерка.
Мы сошли по железным ступеням и оказались у знакомого фонтана с каменными рыбами, рядом с крепостной стеной. Положили Братика на край бассейна. Бассейн был сух, нечем промыть рану.
— Все равно… — сказал я. — Это временная перевязка… Все равно надо врача… В этом идиотском городе есть врачи, или только дураки и убийцы?
— Надо к Мастеру, — откликнулся Валерка. — Звездный Мастер вылечит, он знает все.
Валерка уже справился с собой. Говорил решительно. Оторвал от своей рубашки рукав, разодрал на полосы, осторожно положил бинт на черный запекшийся след рапиры.
— Больно, Василек?
Братик разлепил губы:
— Не-а… Только пить…
— Сейчас, сейчас…
Обдирая локти о камень, он подсунул Братику руки под шею и под коленки, поднял его снова. И пошел. А я за ним, с двумя шпагами на изготовку. Я охранял Валерку и Братика. Но не знаю, как бы я стал драться, если бы встретил врагов. Меня шатало.
Шли мы недолго. Но за это время луна посветлела, выкатилась на середину неба, и все, как прошлой ночью, стало ярко-голубым.
Башня Звездного Мастера стояла в глубине заросшего двора. Высоко-высоко светилось окошко, и так же высоко была дверь. К ней вели каменные ступени.
Валерка совсем вымотался и у подножья лестницы молча прислонился к стене.
— Давай, — сказал я и бросил в траву клинки. Валерка не мог даже спорить. Молча передал мне Братика, поднял шпаги.
Братик спал или был без сознания. Он оказался вдруг очень тяжелым. Я ступал осторожно. Лестница была совсем старой: на ступенях были вытерты ногами глубокие круглые впадины.
Книги… Не знаю, может быть, это была ошибка. Зачем каждому человеку заранее знать свою судьбу?
— Каждому? — не поверил я. — Но разве можно описать судьбу всех людей за несколько веков? С этим не справится и тысяча ученых.
— Ему помогал Белый Кристалл, — грустно сказал Мастер. — Большой Белый Кристалл, который все знал и все помнил. Он таял, пока писались книги. А когда был закончен великий труд, Кристалл рассыпался в пыль.
Пока мы говорили, Валерка смотрел то на меня, то на Мастера тревожными глазами. Наконец он спросил:
— Но разве каждый человек знает свое будущее?
— Если хочет. И если он взрослый. Взрослые получают у Канцлера знак совершеннолетия. В нем записано все. Не всякий только может прочитать, но Большой Мастер, если попросят, может. В каждом знаке — пыль Белого Кристалла.
Я увидел, как Валерка побледнел. Он медленно встал и, оглядываясь на Мастера, пошел к Братику. «Не надо», — хотел сказать я, но почему-то не смог. Валерка откинул на Братике одеяло, осторожно сунул пальцы в карман его сбившихся штанишек. Еще раз оглянулся и вытянул на свет медальон.
Коричневый орех закачался на белом шнурке.
— Этот? — шепотом спросил Валерка.
Старик потянул к медальону дрожащие пальцы. «Не надо», — снова хотел сказать я. Но неизвестность была бы слишком мучительна. Вдруг тайные знаки говорят о чем-то страшном?
Да нет, чепуха! Братик — маленький. Он будет жить долго-долго. Сейчас Мастер прочитает и скажет, что все хорошо…
Мастер надавил орех ногтем, и тот раскрылся, как старинные часы. Я мельком увидел внутри что-то черное и в этом черном блестящие красные точки — словно вмазанные в смолу рубинчики от часов. Странно: ведь Кристалл-то белый. Мастер, морща лоб, долго смотрел на них, а мы не дышали. Потом он, пряча глаза, положил на раскрытый медальон пальцы — как слепой, читающий на ощупь. Еще посидел и негромко сказал…
Что он сказал?!
Он прошептал, глядя в сторону:
— Бедный ты мой…
— Что?! — крикнул я.
Мастер мелко затряс головой, а орех упал на пол, захлопнулся и укатился под стол.
— Там сказано, что убит сегодня, — однотонным голосом сообщил старик.
— Какая чушь! — со смехом сказал я. И оборвал смех под Валеркиным взглядом.
Валерка попятился к постели, словно хотел загородить Братика от беды.
— Он же не убит, — сказал Валерка. — Он просто спит. Видите?! Он спит!..
— «Сегодня» еще не кончилось, — горько возразил Мастер. Он, сутулясь, подошел к Братику, приподнял на его плече влажный лист. Даже издалека, от стола, я увидел, что вокруг ранки растеклась большая розовая опухоль.
Мастер осторожно положил лист.
— Черное воспаление, — пробормотал он. — Через час начнется горячка.
Он сел, нагнув голову, обхватил затылок. Я чувствовал отвратительную слабость и не мог даже встать с табурета. Я только спросил:
— Неужели ничего нельзя сделать?
Мастер молча покачал головой.
Валерка как-то страшно сник и потемнел лицом. Он поверил. А я? Я тоже поверил. Здесь были свои законы. Здесь…
— Переход! — вспомнил я. — Валерка, переход! Уйдем к нам! У нас такие врачи!
— Переход бывает в полночь, — тихо сказал Валерка. — А до полуночи он…
А до полуночи Братик умрет! Сегодня! Скоро…
Мне показалось, что он уже умер. Я рванулся к постели. Нет, он дышал, и довольно спокойно, только опять побледнел, и на губах появилась белая корочка.
— Сделайте же что-нибудь… — шепотом сказал Валерка.
— Сделайте же что-нибудь! — заорал я на Мастера. — Нельзя же так! Из-за какого-то ореха!!
У Мастера опять затряслась голова.
— Не из-за ореха… Из-за предначертания…
— Из-за предр… прен… Тьфу! Какого дьявола? Слушайте. Не может этого быть!
Мастер, не мигая, смотрел слезящимися глазами.
— Может… Есть…
— Что есть?! Про себя вы тоже знаете, когда помрете?
Он продолжал трясти головой.
— Через четыре года и три дня… Скорее всего, в День большого наводнения. Океан прорвет дамбы.
— А вы знаете, что прорвет, и ждете, как кролики! Надо чинить дамбы, а не резню устраивать!
— Резня… Такое время. Даже Канцлер бессилен…
— Гад ваш Канцлер, — сказал я. — А вы…
Я начал его ненавидеть. За дурацкую упрямую покорность, за беспомощность, за то, что не может помочь Братику… За то, что стены в его комнате из такого же камня, как Стена!
— Вы врете! — сказал я. — Вы не понимаете! А если до наводнения вы свалитесь с лестницы? Или подавитесь косточкой от сливы? Или этот дурацкий скелет грохнется вниз и пробьет вам голову? Тогда к чертям полетят все предсказания! Тогда все посыплется, как домик из спичек!
Он покорно кивнул:
— Посыпалось бы… Но не посыплется. Потому что никто не может разбить предначертание. То, что должно случиться, уже случилось в будущем, и никто не в силах это изменить.
Братик сзади чуть слышно забормотал. Я оглянулся. Валерка лежал головой на ногах у Братика, а в руке держал его ладошку.
Я не мог смотреть на это, опустил глаза. На полу, у постели, валялась моя рапира.
Я медленно повернулся к Мастеру.
— Никто не может изменить пред… начертанье, — хрипловато повторил я. — Да? А если…
Он понял. Он выпрямился. На щетинистом подбородке у него блестела капля молочного киселя. И все-таки он был не противный, а даже красивый, только совсем древний.
— Сделай это, Светлый Рыцарь, — негромко сказал он. — Я пробовал сам, я не сумел… Убей, если можешь.
Я не мог. Но теперь я отчетливо знал, как поступить.
— Валерка! — громко позвал я.
Он поднял мокрое лицо.
— Ничего, — сказал я. — Ты не думай, что все… Ты же звал меня не зря. До полуночи есть время. — И поднял рапиру.
Он смотрел на меня с надеждой. Ни до этого, ни после я не видел глаз, в которых была бы такая отчаянная надежда.
Я шел по пустым голубым улицам и неотрывно смотрел на самую большую башню. Там, высоко над крышами, светилось оранжевое квадратное окно — недремлющее око Отца и Защитника Города и всех степей и гор до самого Океана.
«Защитник»… А кто защитил Братика? И того мальчишку-факельщика, сбитого кулаком бородатого солдафона? И того паренька, убитого железной стрелой?
Где ты был, Га Ихигнор Тас-ута, Великий Канцлер, когда шесть барабанщиков легли у Стены? За что они погибли? Кто этого хотел?
Я ничем не могу помочь тем шестерым. Не могу их вернуть, тут бессильна любая сказка. Только фонарики горят… То слабее, то ярче… Фонарики…
Не знал я этих ребят, но мне кажется почему-то, что все они были похожи на Володьку. На моего Володьку, который сейчас далеко-далеко от меня — за сотни лет и неизвестно за сколько километров. Может быть, и не были похожи, но мне кажется… как он сползает по стене и валится вниз лицом… Или это Братик?.. Фонарики…
Не хочу, чтобы горел еще один!
…Думаете, я стискивал кулаки или плакал? Нет, я спокойно шел через площади и мосты. По крайней мере, внешне был спокойным. Все отчаянье и тоска, весь страх за Братика свернулись во мне в тугую пружину и превратились в решимость.
У входа в башню Канцлера чадили факелы и толпились гвардейцы. Видимо, я держался вполне уверенно — они посмотрели вслед и даже не окликнули, когда я вошел внутрь.
Я оказался в мраморном вестибюле. Здесь тоже были гвардейцы, а у лестницы стоял офицер с лиловой перевязью.
— Великий Канцлер ожидает меня, — решительно сказал я.
Офицер удивленно поднял брови и посторонился.
Может быть, эти гвардейцы ничего не знали про меня, а может быть, знали, но думали, что я не опасен для Канцлера. В самом деле: что такое забияка-мальчишка для могучего правителя, которому суждено жить до Эры Второго Рассвета?
Я стал подниматься по лестнице, звеня рапирой о ступени.
«Светлый Рыцарь… Мастер клинка», — запоздало заговорили сзади. Но никто не пошел следом.
Лестница была очень длинной. Наконец она привела меня к высокой двери из простых темных досок. Я потянул медную скобу. Дверь отошла бесшумно, я шагнул через порог и прикрыл ее за собой.
В просторной комнате горела, как звездочка, лишь одна свеча, но было светло: в окна падали яркие голубые лучи. Окна были узкие и высокие. Видимо, квадратное окно находилось выше и светилось просто так.
В глубине комнаты качнулась тяжелая портьера, и вышел на свет высокий костлявый человек. Он был в черном костюме (как у Валерки в первый день, только без налокотника). Я разглядел его лицо: очень узкое, с плотными губами и хрящеватым носом. Гладкие короткие волосы плотно прижимались к голове. Они были седые или выглядели такими из-за луны. Бровей почти не было, а круглые глаза напоминали глаза птицы.
Я вздрогнул, но обрадовался. Ведь враг мог бы оказаться вполне симпатичным и добродушным на вид, Все тогда было бы труднее.
Но этот был таким, как я ожидал.
— Вы — Канцлер? — сказал я.
Он не возмутился и не удивился. Улыбнулся. Странно выглядит лицо, которое старается казаться добрым, хотя не приспособлено к этому.
— Да, я Канцлер. — Голос у него был сипловатый, но громкий. — А вы — Светлый Рыцарь, друг нашего славного Трубача…
Знает! Тем лучше.
Я переглотнул и спросил:
— У вас есть шпага?
Глупый был вопрос. На стенах в лунном свете блестело множество разных клинков.
Канцлер, все улыбаясь, спросил:
— Мастеру клинка понадобилось новое оружие? После того, как он потрепал в схватках стольких доблестных гвардейцев…
— Оно понадобилось вам, — перебил я. — Возьмите шпагу, Канцлер.
— Зачем? — весело удивился он.
— Чтобы защищаться… Я вас убью.
Что-то дрогнуло у него в лице. Но улыбка не сошла. Он качнулся вперед, словно стараясь разглядеть меня получше. И, увидев, что я не шучу, снисходительно объяснил:
— Меня нельзя убить. В Книгах сказано, что…
— Плевал я на ваши книги! Они меня не касаются, я не ваш!
Он опять качнулся вперед. Перестал улыбаться и скрестил руки.
— Да… — произнес он. — Книги говорят и об этом… К сожалению, старый язык тяжел и не всегда ясен. Мы не поняли, нам казалось, что ты объявишься среди барабанщиков…
— Вот как… — тихо сказал я. — И потому была Стена?
Он отшатнулся.
— Опомнись, Рыцарь… — Это прозвучало вроде бы искренне. Но в глазах его скользнула боязнь, и теперь я знал точно: лжет Канцлер.
— Возьмите шпагу, — почти шепотом произнес я. — Возьмите шпагу или… как там у вас?.. клянусь Огнем, я вас убью безоружного.
— Убить того, кто не защищается, — невелика честь.
— Те шестеро… — сбивчиво сказал я, — у Стены… Они защищались?
— Опомнись… — опять начал он, но вдруг замолчал, нехотя шагнул к простенку и снял блестящий тонкий палаш. Сбросил на пол куртку.
— Я — лучший фехтовальщик в Городе, — сказал он без хвастовства и даже как-то грустно.
— И прекрасно.
Он чиркнул по воздуху и срубил несколько кистей у портьеры. Кисти мягко стукнули об пол.
— Прямо кино, — сказал я.
— Не понимаю…
— Естественно.
— Сколько вам лет, Рыцарь?
— Двенадцать.
— Это неправда.
— Правда. Мне всегда было и будет двенадцать.
— Было… Но не будет, если ты сейчас не уйдешь, — возразил он с неожиданной злобой.
— Я не уйду. Может, начнем? Мне некогда. У меня из-за вас… умирает братик.
Я впервые так сказал — «братик». Не с большой буквы, а как о собственном братишке. Мгновенная режущая тоска ударила по сердцу. Чего я жду?
И я напал на Канцлера.
Он дрался здорово! Куда там его увальням-гвардейцам! К тому же он был просто здоровее, сильнее меня в десять раз. А у меня сразу отклеился от раны целебный лист, и по боку опять потекло. Ну, черт с ним! Лишь бы не помешали.
Да, Канцлер здорово дрался. Сперва я даже подумал, что все, крышка. Но он давил меня лишь за счет быстроты и силы. Техника его была бедновата, и, наконец, в контратаке я здорово поранил ему правую руку.
— Что насчет этого говорят Книги? — спросил я, стараясь отдышаться.
Он быстро переложил клинок в левую руку. Я тоже — мне было все равно.
— Меня можно только ранить, — свистящим голосом сказал Канцлер. — Только ранить. Понял?
Он как-то сразу и сильно устал. Я тоже, но он больше. Я прижал его к стене напротив окон. Он стоял на свету — сутулый, с полуопущенным палашом и шумно дышал открытым ртом. Я не мог убить его, он был беспомощен. В схватке, сгоряча — другое дело. А сейчас.
А Братик? Я вспомнил его спекшиеся губы. И отчаянный взгляд Валерки… И опять — фонарики у Стены. Такие спокойные, будто просто так горят…
— Зачем тебе убивать меня? — спросил Канцлер.
— Чтобы разрушить ваше подлое «предначертанное будущее». Чтобы братик мой жил!
— Разве я виноват? Не я писал Книги!
— Ты не писал! Ты только учишь жить по ним! Пускай люди режут друг друга! Пускай мальчишек убивают, как кроликов! Жестяной фонарик — не велик расход для казны! Да, Канцлер?
Он, не отрывая от меня взгляда, медленно скользил вдоль стены — к двери. К спасительной двери!
Я прыгнул и загородил выход. Он спиной оттолкнулся от стены.
— Ты глупец, — медленно сказал он. — Один мальчишка не может изменить мир.
— Это ты дурак, — сказал я. — Разве я один? Я один из многих. Знаешь, сколько дралось сегодня в Цепной башне? Тебя скоро все равно прихлопнули бы, Канцлер. Просто мне надо успеть до полуночи.
— Твой брат все равно умрет.
— Врешь!!
— Не вру!!
Зря он это. Себе сделал хуже. Я сжал рукоять.
Канцлер впился в меня круглыми глазами.
На миг я словно поменялся с ним местами. Я ощутил то, что чувствовал он. В нем вырастал отчаянный страх. Потому что творилось непостижимое: из чужого мира пришел неведомый враг и грозил разрушить все, что казалось таким ясным, известным заранее. Вопреки всем законам, враг грозил ему, Канцлеру, смертью!
Стереть, уничтожить этого врага! Чтобы все опять стало прочным, покорным предсказаниям Белого Кристалла! Убить, не медля ни мгновенья!
Я понял, что сейчас Канцлер кинется на меня. И в тот же миг он с нацеленным палашом в отчаянном броске пересек комнату.
Я не успел защититься. Лишь откинул тело в сторону и назад. Плоское лезвие прошло у моей груди и вдоль отброшенной правой руки. Левую кисть с рукоятью рапиры я держал на уровне пояса. Острие было поднято. Канцлер так и наделся на него — рапира вошла ему под ребра и выскочила между лопаток.
Я отпустил рукоять и отпрыгнул. Канцлер выпрямился, слегка выгнулся назад и посмотрел мимо меня удивительно спокойными глазами. Он не выпустил оружия. Он прочно сжимал эфес, а отточенный конец палаша смотрел вперед и шевелился, словно отыскивая цель.
Страх, что я безоружен перед Канцлером, сбил у меня все мысли и чувства. Я ухватился за рапиру двумя руками и отчаянно рванул на себя. Отлетел с ней к дверям. Канцлер постоял секунду и, не согнув коленей, с деревянным стуком упал вниз лицом.
Видимо, он умер сразу. Скорее всего, раньше, чем упал. Но тогда я этого не понял. Я стоял и смотрел на Канцлера и видел его худую спину, покрытую широкой лунной полосой — эта полоса протянулась от окна. На белой рубашке Канцлера было маленькое рваное отверстие с загнутыми вверх клочками ткани по краям. Вокруг набухало на полотне темное пятно, однако отверстие выделялось четко…
Мне было жутко до тошноты. Какая-то каша отчаянных мыслей и страхов. Но самый главный страх — такой: вдруг Канцлер зашевелится? Что же тогда делать? Для последнего удара не поднялась бы рука. А уйти, не убедившись, что противник убит, я не мог. И взять за руку или повернуть вверх лицом тоже не мог, не решался.
Не знаю, сколько времени я так стоял. Потом пришло ясное ощущение, что лежащая на полу фигура не имеет ничего общего с жизнью.
Я с облегчением вздохнул и отодвинулся к окну. Морщась, вытер портьерой клинок. Затем, далеко обойдя Канцлера, подошел к двери.
Я готов был с боем пробиваться на свободу, но лестница оказалась пуста. Только у входа стояли два часовых и незнакомый офицер. Он молча коснулся перчаткой шляпы.
Мне показалось, что на улице стоит ласковое тепло: словно луна грела, как солнце. И я опять ощутил запах шелковистой степной травы. Кружилась голова, сильно болел бок, и ноги были слабые. Но я испытывал огромнейшее облегчение.
Теперь все. Все!
Может быть, случатся еще битвы и кровь, наводнения и пожары, но братик мой будет жить. Я порвал проклятую цепь…
Я брел и улыбался. Недалеко от фонтана с каменными рыбами до меня донесся перезвон Главных часов. Полночь.
— Все… — снова сказал я.
И тут же страшная и простая мысль словно пригвоздила меня к месту: «А если он все-таки умер?»
Как я бежал! Шарахались редкие прохожие, обалдело посмотрел вслед гвардейский патруль.
«А если он все-таки умер! Ведь он мог умереть не из-за предсказания, а просто от раны!»
Всхлипывая и задыхаясь, я ворвался в комнату. И сразу увидел изумленно-счастливые Валеркины глаза.
…Потом уже я увидел все остальное: что Братик дышит ровно и нет на его губах белой плесени; что Мастер безмерно удивлен и суетлив (он возился с компрессом); что медальон раздавлен на полу — видимо, на него случайно наступили.
Но сначала — Валеркины глаза. И этого было достаточно.
Чтобы удержать слезы, я прикусил губу, а потом грубовато сказал:
— Залепите мне рану, Мастер.
Он закивал и, продолжая счастливо суетиться, встал на табурет, потянулся к полке. Табурет качнулся.
— Не упадите, Мастер, — сказал я. — Будьте осторожны. Всегда будьте осторожны… — Я понимал, что говорю не то, но не мог остановиться, иначе бы заплакал. — Не думайте, Мастер, что с вами ничего не может случиться до большого наводнения. Не очень верьте Книгам Белого Кристалла. А то Канцлер верил, и вот…
Сильно закружилась голова, и я уронил рапиру. Острие легло к моим ногам, а рукоять с выпуклым щитком покатилась по дуге, словно рапира хотела замкнуть меня в окружность, где радиус — клинок. Я торопливо переступил эту черту…
Постель у Мастера была одна, и меня положили рядом с Братиком. Я слышал, как он дышит. Валерка сидел у нас в ногах и молчал.
Мастер погасил свечи и лег на узкой скамье у двери.
Еще помню, что в окно заглянула луна, и я наконец увидел, что это обычная земная Луна со знакомыми пятнами равнин и гор.
Я проспал почти до полудня. Когда проснулся, солнце горело на стеклах и медных дугах развешанных по стенам инструментов. Братик, скрестив ноги, сидел на столе и большой иглой чинил свою майку, пострадавшую от ножниц Мастера. Он сразу встретился со мной глазами и улыбнулся. На его плече белел накленный кусочек ткани.
— Болит плечо, Василек? — спросил я.
Братик опять улыбнулся:
— Не-а… Только палец болит истыканный.
Он неумело откусил нитку и объяснил:
— Я давно шью. Я тебе рубашку зашил.
Рубашка, отмытая от крови и заштопанная крупными стежками, лежала на табурете.
Я скосил глаза на свой голый бок. Там был заросший розовый рубец, похожий на вытянутую букву S. Ай да Мастер!
Братик стал натягивать майку и поморщился: видимо, плечо все-таки побаливало. Потом он спрыгнул со стола, подошел, сел на краешек постели. Осторожно тронул мой шрам. Глянул тревожно, шепотом спросил:
— Страшно было?
Недавняя ночь как бы придвинулась вплотную.
— Страшно, — сказал я. — Но теперь уже все.
— Уже все, — серьезно согласился он.
Я тряхнул головой, прогоняя воспоминанье. Потянулся и сел. Ни усталости, ни боли! Мышцы — как тугие струны!
— Где Валерка? Где Мастер?
— Валерка в Городе, — беззаботно откликнулся Братик. — Мастер внизу, у очага, варит овсянку. — Он вдруг смешно сморщил нос и признался: — Я ее не люблю.
— Валерка в Городе? — с беспокойством переспросил я.
— Да ничего, — успокоил Братик. — Он теперь тоже Мастер клинка.
Но я уже был на ногах и глазами искал рапиру. В это время Валерка ворвался в дверь. Он был злой и очень веселый. Зазвенела в углу брошенная им шпага.
— Гвардейцы заперлись в башне и голосят по Канцлеру, как древние плакальщицы, — сообщил он. — Но того прыщавого я нашел! — Он встретил мой взгляд и торопливо объяснил. — Да нет, я просто заставил его прыгнуть со стены в старое болото, а там — как знает. Хотя стена высокая, а внизу трясина…
Я не улыбнулся. «Гвардейцы голосят…» Я как наяву увидел распластанное на полу тело, продранную на спине рубашку. Ни о чем я не жалел, и совесть меня не мучила. Просто стало не по себе.
У Валерки сошла улыбка и потемнели глаза. Он вдруг подошел вплотную, положил мне на плечи ладони. Лбом коснулся моего лба.
— Прости, — сказал он тихонько. — Я обалдел от радости. Сколько миллиардов раз я должен сказать тебе спасибо…
— Да ладно… — совершенно растерявшись, пробормотал я. — Ну, ты чего… Лучше расскажи, что в Городе.
Он отодвинулся, помолчал, потом сразу повеселел и ответил с облегчением:
— В Городе кавардак. Большой Зверь объявил себя верховным правителем. Предводители оружейников обозвали его самозванцем. Поднялся крик, начальники хотели устроить сражение. Но многие люди сказали: «Канцлера нет, значит, Книги лгут. Деритесь сами». Больше сотни человек побросали у Главных часов копья и самострелы…
Через час мы попрощались с Мастером и вышли на лестницу. Недавно прошел крупный дождик, а сейчас опять было солнечно. В выемках истертых ступеней блестели лужицы. Мы побежали по ним вниз, и теплые капли забрызгали нам ноги.
Мы пересекли площадь с фонтаном. В сухом бассейне валялись длинные пики и несколько зазубренных палашей.
— Бросаем? — сказал Валерка.
— А не рано?
— Бросайте, — сказал Братик.
Сказал так уверенно, что мы сразу послушались. Наши клинки зазвенели о камень.
Мы в знакомом месте перебрались через стену. Сразу обняло нас море голубоватой травы. Над ней Струился солнечный воздух. Трещали кузнечики.
— Мы уйдем к рыбакам, — сказал неожиданно Братик. — Будем там жить. Теперь можно.
— А Мастер? — спросил Валерка.
— Мы будем его навещать.
Валерка кивнул.
— Люди починят дамбы, отстроят пристани и корабли. Вы станете моряками, — сказал я.
— Да, — согласился ясноглазый мой братик. Некоторое время мы шли просто так, ни о чем не говорили. Мы держались за руки.
У Василька на раненом плече сидел крупный голубой кузнечик. Он совсем по-человечьи поглядывал на нас крошечными черными глазками.
— Кто такой Володька? — вдруг спросил Братик. Я вздрогнул.
— Ты ночью звал его, — объяснил Братик. — Он кто?
— Просто мальчик, — сказал я. — Вроде тебя.
И тут я увидел, что мы идем прямо к одинокой старой башне. Я оглянулся. Город белел у горизонта. А башня была рядом.
— Что? Уже? — с печалью спросил я у Валерки.
Он слегка улыбнулся:
— Нет еще, нет…
Мы поднялись на балкон, но не стали входить в дверь, а по ржавым скобам забрались на самый верх башни. Это была круглая площадка. За много лет ветер нанес сюда землю, и теперь здесь росла трава. Не такая, как в степи, а невысокая, с мелкими желтыми цветами.
— Полежим, — сказал Валерка.
Мы легли на животы и стали смотреть в проем между зубцами.
— Там океан, — сказал мне Братик. — Видишь?
Я разглядел у горизонта темную полоску. В это время пришел ветер и принес запах моря.
Я перевернулся на спину. Валерка и Братик тоже. Я лежал между ними и держал их за руки.
Небо над нами было очень синим, резким, и я закрыл глаза. И почувствовал вдруг, что в руках моих ничего нет, а под лопатками доски.
Я лежал на плотике. Ко мне шумно плыл от острова Володька. Он явно был намерен опять окатить меня брызгами.
Я пружинисто вскочил. Я все сразу понял, но не чувствовал ни горечи, ни печали. Валерка и Братик словно по-прежнему были со мной. Я снова стал большим, но мальчишечья легкость и упругость звенели во мне.
— Без диверсий, — весело сказал я Володьке.
Он, фыркая, выбрался на плотик, а я показал ему язык и вскинул руки, чтобы прыгнуть и скользнуть вдоль воды.
— Ой… — сказал Володька.
— Что?
Он мокрым пальцем коснулся моих ребер.
— Это у тебя откуда?
На коже у меня был заросший рубец в виде вытянутой буквы S… Я закрыл глаза и постоял несколько секунд, заново переживая все, что было… Или не было?.. Потом посмотрел опять. Шрам оказался на месте. Он даже болел чуть-чуть, хотя выглядел старым.
— Это давно, Володька, — тихо произнес я. — Это когда мне было двенадцать лет.
— Что ты морочишь голову? — жалобно сказал он. — Мы позавчера купались, и у тебя ничего не было.
— Это случилось, когда мне было двенадцать лет, — повторил я. И от мгновенного толчка радости рассмеялся совсем как мальчишка. Я прыгнул, уплыл на середину и долго плавал в зеленоватой толще воды. Потом вернулся к Володьке.
Он сидел обхватив колени и вопросительно смотрел на меня янтарными своими глазищами. О шраме он больше не спрашивал. Заговорил про другое:
— Куда ты уходил?
Я сел рядом на теплые доски.
— Уходил? Когда?
— Ну, недавно, пока я был на острове? Целых два часа гулял где-то и ничего не сказал.
Я молча смотрел на Володьку.
Он обиженно заморгал. Это было уже всерьез.
— Ну что ты… — сказал я. — Ну, уходил. Было одно срочное дело. Я расскажу.
Он кивнул, дотянулся до валявшейся обгорелой спички, начал тонким угольком царапать доски. Затем, поглядывая исподлобья, спросил:
— А меня возьмешь?
— Куда?
— Туда… Если опять будет срочное дело?
Я слегка вздрогнул. Володька рисовал на доске угловатую спираль. Потом он вздохнул, улыбнулся и разрубил ее решительной чертой.
Три дня мы с Варей жили у ее родителей в Старокаменке. Потом Варя осталась, а я на такси вернулся в город.
Колеса машины шумно шипели на сыром асфальте и с размаху вспарывали мелкие лужи. К ветровому стеклу прилип кленовый лист. Когда машина проносилась мимо фонарей, лист просвечивал, как тонкая ребячья ладошка.
Было поздно. Я безнадежно опаздывал в театр на совещание. Вопрос обсуждался важный: об открытии нового сезона, и я заранее представил, каким взглядом встретит меня наша грозная директриса Августа Кузьминична. Поэтому решил не заезжать домой и сразу ехать в ТЮЗ.
Машина проскочила мимо нашего переулка с одинокой лампочкой на углу. Очень быстро. И я не понял в первый миг, отчего появилась тревога. Сначала это было смутное ощущение какого-то неблагополучия. Потом оно перешло в острое беспокойство…
Еще несколько секунд я убеждал себя, что мне просто от усталости привиделась за искрящейся сеткой дождя тощая мальчишечья фигурка с поникшими плечами. Потом сказал водителю: — Простите, я забыл. Надо вернуться, заехать…
Шофер притормозил и заворчал, что на узкой улице не развернешься и надо было думать раньше…
Я чертыхнулся про себя, торопливо расплатился и зашагал назад.
Дождь был не очень холодный, зато нудный какой-то. Сеял и сеял. С кленов падали в лужи большие капли. Я придумывал самые искренние извинения, которые скажу Августе Кузьминичне, и ругал себя за разболтанные нервы.
Но, оказывается, ругал зря.
Он в самом деле стоял на углу, у столба с лампочкой. Прижимал к животу большого рыжего — кота Митьку и пытался прикрыть его от дождя промокшим подолом рубашки-распашонки. Митька не ценил такой заботы. Время от времени он принимался дергать задними лапами и нервно колотил хозяина облипшим хвостом по мокрым ногам.
— Ты сумасшедший, — сказал я, накрывая их обоих плащом. — Ты что здесь делаешь?
Он заулыбался, весь потянулся ко мне и вдруг смутился:
— Митьку искал… На улице дождь, а он все бегает…
— У Митьки-то шкура, а у тебя… Совсем раздетый! Вот угодишь в больницу перед самым началом учебы!
— Да не холодно, — пробормотал он и вздрогнул под плащом. Потом тихонько сказал: — Хорошо, что ты приехал.
— Еще бы! Иначе тебя пришлось бы над печкой сушить… Митьку искал! Нашел ведь, так зачем еще торчишь под дождем?
Он опустил голову.
— Я ждал.
— Кого ждал?
— Ну… может, мама приедет.
— Разве она уехала?
— Ага, утром. В Лесногорск к тете Тане.
— Тогда какой же смысл ждать? Разве она успеет за день?
Он коротко глянул на меня и опять опустил голову.
— Ну… может, успеет…
Снова шевельнулось колючее беспокойство. Я наклонился.
— Послушай, а почему ты не ждешь дома? Володька, что случилось?
Он поднял лицо, усыпанное блестящим дождевым бисером. Если речь шла о серьезных вещах, Володька не лукавил. Он вздохнул и сказал, не отводя глаз:
— Я там почему-то боюсь.
Каждый человек чего-нибудь боится. Так уж устроены люди. Володька боялся всякой мелкой живности: тараканов, мохнатых ночных бабочек, гусениц, оводов и даже ящериц. Боялся одно время хулигана Ваську Лупникова по кличке Пузырь. Боялся, что станут смеяться над его дружбой с Женей Девяткиной (хотя никто не смеялся). Но никогда в жизни ему не было страшно дома. Он с пяти лет был самостоятельным человеком и даже ночевал один, когда мама его уходила на дежурства в больницу.
— Ты не заболел? — осторожно спросил я.
Он энергично помотал головой. Лоб у него был холодный.
— Так что же случилось, Володька?
Он виновато пожал плечами.
— Пошли, — решительно сказал я.
Дома я сразу же погнал Володьку под горячий душ. Пока он плескался в ванной, я устроил мокрого Митьку у электрокамина и осмотрелся. Все было привычно и знакомо. Что могло напугать Володьку в этой комнате?
Раньше здесь жил я. Целых четыре года. Потом мы с Володькой и его мамой поменялись квартирами. Это Володькина мама предложила, когда узнала, что мы с Варей хотим пожениться.
— Вам, Сергей Витальевич, внизу удобнее будет, — сказала она. — Комната попросторнее.
— Нам-то удобнее, — возразил я. — А вам? Вас тоже двое.
— А вас, глядишь, скоро трое будет, — улыбнулась она. — Коляску-то по лестнице неловко таскать.
Володька, который был при этом разговоре, пристально посмотрел на меня. Я пробормотал, что, «конечно, спасибо, я посоветуюсь с Варей», и, видимо, покраснел. И поспешил исчезнуть. Володька догнал меня на лестнице. Несколько секунд он стоял понурившись. Наконец шепотом спросил:
— А вы… пускать меня будете к себе… иногда?
Я неловко прижал его к свитеру и сказал, что он дурень.
Под Новый год была свадьба. Не долгая и не шумная. Володька сидел среди гостей, солидный и серьезный. Пил газировку, ел салаты и, кажется, чувствовал себя неплохо. Но потом, когда за столом царило уже шумное и слегка усталое веселье, я увидел, что он непонятно смотрит на нас с Варей мокрыми глазами. Я заерзал и, пробормотав Варе «извини, я сейчас», хотел пробраться к Володьке. Но она строго прошептала: «Сиди!» Встала и сама подошла к нему. Что-то шепнула ему, обняла за плечи и увела в коридор. В дверях оглянулась и сказала мне глазами: «Не бойся». Я вдруг подумал, что она сама слегка похожа на Володьку, хотя совсем светловолосая и с веснушками. Недаром у нас в театре она играла озорных и храбрых мальчишек.
Они вернулись минут через десять. Глаза у Володьки были сухие и веселые. Он ввинтился между гостями, вынырнул рядом со мной и зловеще прошептал:
— Теперь мы будем вдвоем тебя воспитывать, вот. Будешь бриться каждый день и приучишься не разбрасывать вещи.
— Инквизиторы… — сказал я с облегчением…
Жить на втором этаже Володьке нравилось. Он придумал такую штуку: привязывал к нитке граненую пробку от графина, спускал ее из своего окна и звякал о наше стекло. Это означало: «Вы про меня не забыли? Можно вас навестить?» Если мы были заняты, он не обижался. Но чаще всего Варя или я стукали в потолок ручкой от швабры. И тогда Володька спускался сам.
Спускался хитрым способом. Напротив наших окон рос могучий тополь, и от него над крышей протянулась крепкая ветвь. К этой ветви Володька прицепил несколько блоков, пропустил через них капроновый шнур и к одному концу привязал большую ребристую шину от грузовика. Он выбирался из окна, усаживался на шину и, перехватывая свободный конец веревки, плавно приземлялся в траву за нашим подоконником. Эту систему он называл «парашют».
При взгляде на «парашют» меня оторопь брала. Сам-то Володька щуплый и легонький — его хоть на суровой нитке спускай. Но как тонкий шнурок выдерживал тяжеленную шину от самосвала?
— Вот грохнешься однажды…
— Ой уж…
— Сломаешь шею, тогда будет «ой уж»!
Володька насмешливо фыркал. Но я не отступал. Очень уж ненадежно выглядела веревочка. Наконец Володька слегка рассердился, глянул в упор потемневшими глазами и решительно сказал:
— Ну что ты трепыхаешься? Эту веревочку мне Женька подарила. У друзей веревочки никогда не рвутся.
Чтобы доказать это, он спустился на «парашюте» вместе с Женей, да еще рыжего Митьку прихватил. И все кончилось благополучно, только шиной придавило к земле Митькин хвост, и бедный кот заверещал, забыв про солидность и достоинство…
А в начале августа Володька пришел без предупреждения. Остановился в дверях. Веревку, скрученную в моток, он держал на согнутом локте и поглаживал, как живого котенка. Печально глянул на нас исподлобья.
— Ты чего, Володенька? — встревожилась Варя.
— Да ничего, — со вздохом сказал он. — Так… Женька вот уехала…
— В лагерь? — глупо спросил я.
— В Африку, — сумрачно сказал Володька.
Я косо глянул на него: «С тобой по-хорошему, а ты дразнишься».
— Да правда в Африку. На целый год, с родителями. Они геологи, их послали африканцам помогать…
— Год — это долго, — сочувственно сказала Варя. — Чаю хочешь с вареньем?.. Ну ничего, приедет ведь.
— Хочу, — сказал Володька. — Приедет… Когда еще…
Варя вышла на кухню, а Володька подошел осторожно, коснулся щекой моего рукава. Поднял печальные глазищи.
— Ты смотри, никуда не уезжай надолго. А то совсем…
Оставляя мокрые следы на половицах, Володька выбрался из ванной. Он яростно тер полотенцем всклокоченную голову и на меня не смотрел. Я понимал, что он хочет скрыть неловкость за недавний страх.
— Одевайся в сухое, а то опять продрогнешь…
Он раздраженно шевельнул худущими лопатками (без тебя, мол, знаю) и с головой и ногами скрылся в недрах платяного шкафа. Послышались возня и хмурое ворчанье:
— Никогда ничего не найдешь…
Наконец он вылез. Вытащил модную майку, украшенную иностранными газетными заголовками, и новенькие шорты защитного цвета. Майка была ему впору, а шорты велики. Мама купила их Володьке весной, она надеялась, что сын за лето подрастет. Однако Володька вытянулся немного, но в ширину ничуть не увеличился, и штаны болтались на нем, как юбочка. Сползали.
— Ну и жизнь, — капризно сказал он.
— Надень ремень, вот и все…
Володька ехидно заметил, что эта умная мысль ему тоже пришла в голову. Но старый ремешок он потерял на пляже, а широкий командирский пояс подарил… одному человеку.
— Кому это?
— Ну… Женьке. Когда уезжала.
Он вдруг вспомнил что-то, сердито поддернул шорты почти до подмышек и схватил со стола белую веревочку. Ловко опоясался ее концом, а весь моток, не обрезая, сунул в карман.
Капроновый тонкий шнур даже на вид был скользким. А узелок с легкомысленной петелькой выглядел совершенно ненадежно.
— Развяжется, — усмехнулся я. — И потеряешь штаны.
— Не развяжется, — рассеянно откликнулся Володька. У него дурацкая привычка: вот так, между делом, отрицать очевидные вещи!
— Ведь развяжется, — сдерживая раздражение, сказал я. — Через несколько шагов.
Этот тип равнодушно сообщил:
— Мой узелок никто не развяжет. Кроме меня.
— На что спорим? — сухо спросил я.
Он сунул руки в карманы, выпятил живот и предложил:
— Развяжи без спора.
Ну ладно… Я поставил перед ним стул, неторопливо сел, двумя пальцами взял капроновый кончик и слегка потянул.
Узелок был прочнее, чем казалось. Я потянул посильнее. Гм… Ч-черт… Я разозлился и дернул изо всех сил! И… с чем это сравнить? Представьте, будто вас попросили порвать нитку, а оказалось, что это замаскированная стальная струна.
Узел не поддался, а Володька от рывка подлетел ко мне вплотную. Я встретился с его сердитыми глазами, и… мы поняли, что обманываем друг друга. Спорим о всякой ерунде, о веревочке, и стесняемся заговорить о главном.
Я взял Володьку за колючие холодные локти.
— Ну, что ты… Ну, давай разберемся. Чего ты испугался?
Он отвел глаза, подумал, глядя в пол. Вдруг сел ко мне на колено и полушепотом попросил:
— Помолчим немного.
— Ну… хорошо. И что будет?
— И будет… пусто.
Он это спокойно сказал, но я ощутил, как у него под майкой струнами натянулись мышцы. Тогда я плотно прижал его к себе.
Стало тихо. Перестали потрескивать спирали в электрокамине. Рыжий Митька кончил вылизывать подсыхающую шкуру и непонятно смотрел на нас.
Сначала ничего не было. Потом… потом тоже ничего не было, но… как бы это объяснить? Словно исчезли стены. Они, конечно, были на месте, и все было на месте. Но стало все ненастоящим, непрочным, как воздух. А настоящим было ощущение громадного пространства. Словно мы в ночной степи или на плоском пустом берегу под темным небом. И шум… То ли чей-то шепот, то ли осторожные волны лижут шершавый песок…
Я прикрыл глаза и прислушался. Каждым кончиком нервов, каждой клеточкой тела прислушался: что это? откуда?
Нет, было не страшно. Не грозила это ни бедой, ни опасностью. Просто незнакомое загадочное пространство подошло вплотную и словно мягким темным крылом коснулось лица.
Но если за окном поздний вечер, и ты один в комнате, и тебе одиннадцать лет… Конечно, станет жутковато.
— Наверно, это ветер, — сказал я. — Ну что ты, Володька. Это ветер и дождь. Такой неуютный вечер…
Он покачал головой и прыгнул с моего колена.
— Это не вечер. Это было еще днем… Может быть, это… она?
Оглядываясь на меня, он подошел к столу и отодвинул пачку новых учебников для пятого класса. За книгами лежала морская раковина.
Большая была раковина и не очень красивая снаружи: серая, бугристая, с длинными шипами. Свернутая в спираль со множеством витков. А внутри она была темно-розовая и казалась очень глубокой. В самой глубине ее притаилась синеватая темнота.
— Откуда это?
— Я маму проводил, пришел домой и увидел… Она лежала на подоконнике. Я думал сперва, что это мама мне ее оставила. Ну, в подарок, чтобы не скучал…
— Может быть, так и есть?
Володька с беспокойством посмотрел на меня и сказал:
— Ты ее послушай. Приложи к уху.
Я поднял раковину — тяжелую, колючую — и поднес к щеке. И сразу накатил ритмичный гул. Океанские валы ровно шли на пологий песчаный берег. Еще немного — и брызги, прилетевшие с гребней волн, осядут у меня на лице. Я прикрыл глаза. Ощущение близкого моря стало полным… И вдруг мне показалось, что Володька сказал какие-то слова. Я взглянул на него, не опуская раковину. Нет, Володька молчал, только смотрел на меня неотрывно и тревожно. А слова прозвучали опять. Они проступали сквозь шум океанского наката. И еще, еще… Сначала я просто почувствовал, что это человеческие слова. Потом понял, о чем они. И сразу же узнал голос. Он звучал, как магнитофонная лента, склеенная в кольцо.
«Приходи, как раньше… Приходи, как раньше… Приходи, как раньше…» — звал из чужого мира мой далекий друг — трубач, командир и рыцарь Валерка…
…Видимо, я очень долго слушал, и в тревожных Володькиных глазах появилось нетерпение. Тогда я опустил раковину.
— Володька, ты слышал в ней слова?
Он растерянно мигнул.
— Я думал, что показалось… Разве так бывает?
— Бывает, — сказал я.
У меня появилось странное ощущение. Была уверенность, что скоро случится что-то необычное, но не чувствовалось волнения. Наоборот, пришло спокойствие и даже какая-то сонливость. Я сел на стул перед Володькой, улыбнулся ему и сказал:
— Это не для тебя раковина… Просто они не знали, что мы поменялись комнатами.
— Кто? — спросил Володька и придвинулся вплотную.
— Помнишь, я рассказывал? Про Город, про барабанщиков, про Канцлера? Про Валерку и Братика… Ты, Володька, решил, что это совсем сказка?
Он взял раковину, прижал к уху. Потом прошептал:
— Зовет…
Я кивнул.
Володька требовательно смотрел на меня.
— А как туда попасть?
Я пожал плечами.
— Понимаешь, Володька, раньше он сам приходил за мной…
— Разве ты не знаешь дорогу?
«Дорогу… — подумал я. — Это не дорога. Это способ перехода в непонятный мир: то ли в сказку, то ли в другую галактику. Наверно, есть какие-то хитрые законы, только я их не изучал. До того ли мне там было?»
— Не знаю, — сказал я. — Сейчас не знаю…
— Но ты должен знать!
— Каждый раз — новый способ. Наверно, должно быть какое-то место. Особое…
— Место? — переспросил Володька.
— Да. Откуда можно уйти к ним…
— Место… — повторил Володька. Сел опять ко мне на колени, глянул снизу, вверх. — Только ты не смейся и не спорь… У меня уже было, как сегодня с этой раковиной. Ну, не так, а похоже. У дедушки на даче…
Я слегка удивился. Дача Володькиного деда находилась далеко за городом. К тому же она стояла заколоченная, а дед отдыхал в Сочи.
— Было, — повторил Володька. — Когда мы там в июне жили… Знаешь, там такая улица есть, и мне иногда казалось, что в конце ее море… На самом деле ничего нет. Ну, кусты да трава. А идешь, и все кажется, что вот-вот море будет. Даже запах как от водорослей. А если глаза закроешь, то совсем будто на берегу. И шум…
— А ты доходил до конца улицы?
Володька сердито мотнул головой:
— Не доходил.
— А почему? Боялся, да?
— Да нет… Ну да, боялся. Что обманусь…
— Ну что ж… Может быть, это то, что нужно, Володька.
Он вскочил:
— Так едем?
— Прямо сейчас?
Володька очень удивился:
— А разве можно ждать?
Я встряхнулся. В самом деле, что со мной? Что за сонная одурь? Или правда старею и глупею понемногу? Может быть, там дорога каждая секунда, а мы рассуждаем!
— Одевайся, — велел я Володьке, а сам спустился к себе. Надел сапоги, взял брезентовый плащ. Положил в карман тяжелый охотничий нож — подарок приятелей, с которыми был в походе по Кавказу. Может быть, и не пригодится, а может быть… При этой мысли у меня слегка заболел шрам на левом боку и кольнула тревога за Володьку. Но было ясно, что уговаривать его остаться бесполезно. К тому же, я не знал дороги…
Володька ждал меня. Вместо раскисших на дожде сандалий он натянул старенькие, но надежные кеды, а на майку надел оранжевую курточку-штормовку с капюшоном. Он стал в ней похож на яркого тонконогого гномика, который из таинственной пещеры несет кому-то в подарок волшебную раковину.
Штормовочка была так себе, из легкой материи. «Продрогнешь, глупый», — хотел сказать я. Но Володька глянул с такой суровой нетерпеливостью, что я промолчал.
Как добрались до вокзала, я совершенно не помню. Мы словно сразу оказались в вагоне электрички. Он был пуст. Ярко горели лампы. У Володьки на щеках блестели дождинки, а штормовка была усыпана темными звездочками — следами капель.
Мы сели друг против друга на желтые лаковые скамейки. Поезд будто нас одних и ждал: мягко толкнулся и набрал скорость. Сразу прижалась к стеклам густая, как смола, чернота.
Володька сидел прямой и даже строгий какой-то. Положил раковину на блестящие от дождя коленки, смотрел перед собой и шевелил губами — словно повторял тихонько важный урок.
— Володька, — окликнул я. — Долго ехать?
Он вздрогнул.
— Что?.. Нет, не очень. — Приложил раковину к уху и улыбнулся: — Говорит. Будто даже громче.
Я тоже послушал. Может быть, не громче, но неутомимо и настойчиво звучал Валеркин голос…
Мы, и правда, ехали недолго. Даже темные звездочки на Володькиной куртке не успели исчезнуть. Не знаю, что Володька сумел различить в темноте за окнами, но вдруг вскочил и потянул меня за рукав. Едва мы вышли в тамбур, как зашипели тормоза и разошлись двери. Мы прыгнули на мокрые доски платформы. В них отсвечивал станционный фонарь. Поезд опять зашипел и умчался, а мы по скользким ступенькам спустились на размокшую траву.
— Здесь тропинка, — шепотом сказал Володька и повел меня мимо темных плетней и сараев. По-прежнему сеял дождик.
— Вот здесь дедушкина дача. Видишь?
Ничего я не видел. Кругом ни огонька, даже станционный фонарик затерялся во мгле. Я уже хотел сообщить своему спутнику, что глаза у меня не кошачьи, но он вдруг виновато попросил:
— Слушай, возьми меня на руки, пожалуйста. Тут шиповник.
Я сразу подхватил его, но для порядка проворчал:
— Нежности какие. Давно ты стал бояться колючек?
— Но ведь это железный шиповник… Ты осторожнее, он и сапоги может изорвать.
Я никогда о железном шиповнике не слышал, поэтому только хмыкнул. Потом спросил:
— Если он такой вредный, почему вы с дедом его не выкорчевали?
— Как его выкорчуешь? — удивленно сказал Володька. — Я же говорю: железный шиповник. У него корни до центра Земли.
— Вечно ты выдумываешь…
— Ничего не выдумываю, — рассеянно откликнулся Володька. — Иди теперь прямо, здесь короткая дорога.
Я продрался сквозь кусты и вынес Володьку на широкую улицу дачного поселка.
Тишина стояла невероятная. Даже дождик закончился и не шуршал в траве. Щи одно окошко не светилось. Однако полной темноты уже не было: в небе стали видны облака, словно отразившие далекий рассеянный свет.
Володька нетерпеливо шевельнулся, и я опустил его на дорогу. Он ойкнул. Оказалось, уронил на ногу раковину. Я поднял ее и больше не отдал Володьке: разобьет еще или сам поранится.
— Куда же теперь пойдем? — спросил я.
Володька уверенно махнул рукой вдоль домов. Я взял его за плечо, и мы зашагали посередине дороги.
Стало еще светлее: облака проступили ярче, и в воздухе как бы повисла серебристая пыль. Мы молчали и думали, наверно, об одном и том же: чем кончится наше путешествие? Говорить об этом я не решался, и Володька, видимо, тоже. Мы оба, наверно, боялись спугнуть сказку. А молчать стало трудно. И я просто так, лишь бы сказать что-нибудь, полушепотом произнес:
— Какие-то странные облака. Светятся…
Володька подумал и тихонько ответил:
— Наверно, в них распыляется звездный свет.
— Такой сильный?
— А что? За облаками звезды светят очень ярко. Просто мы не видим… — Он помолчал и вдруг спросил: — А почему они горят?
— Звезды?
— Ну да. Огонь горит, если воздух кругом, а там ведь безвоздушное пространство…
— Ученые говорят, что в них атомные процессы идут. А в общем, до конца это еще не изучено…
— И главное, вечно горят…
— Не совсем вечно. У звезд тоже бывает рождение и конец.
— Ну, все равно. Миллиарды лет…
— С чего это ты о звездах задумался, Володька?
Он серьезно сказал:
— А что? Я о них часто думаю… Вот смотри: если бы не было звезд, не было бы планет. Значит, не было бы людей. Вообще ничего хорошего не было бы… И мы с тобой никогда бы не подружились…
«А ведь в самом деле…» — подумал я и покрепче взялся за Володькино плечо…
Шли мы уже минут пятнадцать, а улица все тянулась. «Удивительно, — думал я. — Это же поселок, а не город…»
Сделалось теплее. Володька откинул капюшон.
Улица стала узкой, дома вплотную подступили к дороге. В мерцающем полусвете облаков я разглядел, что это необычные дома. Точнее, это были всего два очень длинных дома — справа и слева. Они и составляли улицу. С правой стороны тускло поблескивал бесконечный ряд полукруглых окон, с левой тянулась перед домом длинная терраса или галерея — столбы с навесами.
Мы подошли совсем близко, и я увидел, что столбы покрыты резьбой: их оплетали деревянные листья и цветы. А вверху, на карнизе, я смутно различал какие-то смеющиеся маски.
— Что это за дома, Володька?
— Не знаю, — шепотом сказал он. — Я их раньше не видел.
Даже в полумраке я различил, какие опять встревоженные сделались у него глаза.
Ощутимой волной прошел вдоль домов теплый воздух, и я уловил в нем запах травы. Той серебристой травы, что росла у стен Валеркиного Города.
— Что? — поспешно прошептал Володька. — Это… уже? Это правда?
Я сжал ему руку и повел мимо резных столбов. Я не знал еще точно, где мы, но от волненья перехватило горло.
Так шли мы полминуты. Улица оборвалась наконец, и в этот же миг из-за просветлевшей кромки облака выглянул краешек луны. Я остановился и радостно прижал к себе Володьку. Луна могла светить только
Яркий круг выкатился из-за облака целиком, и словно включили голубой прожектор.
— Ой! Ура… — с тихим восторгом сказал Володька. — Смотри.
Я смотрел. Но глаза не сразу привыкли к странному серебристо-голубому миру.
Слева на холме, в километре он нас, я разглядел белые домики. А справа и впереди, занимая половину пространства, стояла туманная мерцающая стена. И неясно было: вблизи она или очень-очень далеко. Только то, что находилось совсем рядом, я видел отчетливо: кусты и нагромождение камней.
Не знаю, что меня толкнуло, но я моментально решил забраться на камни и осмотреться. Держа в руках раковину, я по гранитным уступам взбежал наверх и тут услышал Володькин крик:
— А я?! Подожди, я с тобой!
Чтобы успокоить его, я обернулся. Из-под ноги выскользнул камень. Я шагнул в сторону, однако нога не нашла опоры. Качнувшись, я замахал руками… и ухнул в пустоту.
У меня есть приятели-альпинисты, кое-чему я у них научился. Извернувшись, я ухватился за каменный карниз. Раковина, конечно, улетела, но мне было не до нее. Острый толчок опасности как бы встряхнул меня, и я сразу все понял. Понял, что туманная стена с лунными искрами — это океан и что я повис на краю обрывистого берега — видимо, очень высокого. И если разожму пальцы, грохнусь об утесы или окажусь под водой (а какой из меня пловец в сапогах и плаще?).
— Володька! — сдавленно крикнул я. Но, услышав, как из-под ног у него посыпались камешки, испугался: — Не подходи, сорвешься!
Это было глупо. Кто, кроме него, мог помочь? Ну а он? Разве он вытащит? Я висел на закаменевших пальцах и чувствовал, какое нескладное и тяжелое у меня тело.
Что внизу, я не видел. Видел только перед носом темный камень. Ноги болтались и не находили, за что уцепиться.
— Сейчас! — крикнул Володька. — Не бойся!
Я отчаянно попытался подтянуться, но пальцы едва не сорвались. Я поднял лицо, но увидел над собой лишь каменный козырек.
— Тихо ты, — почти со слезами сказал Володька. — На, держи.
По пальцам левой руки, по кисти скользнула и закачалась у щеки знакомая веревочка. С узелками и петлей на конце. Умница Володька!
Я знал, что капроновый шнурок выдержит меня. Ухвачусь, раскачаюсь, заброшу на карниз локоть и ногу. Володька вцепится в плащ, поможет выбраться… Только удержу ли я в ладонях тонкую скользкую веревочку?
Из последних сил я вцепился в камень правой рукой, а левую освободил на миг, сунул в страховочную петлю и сжал узелки. Но правая рука подвела: пальцы сорвались. От рывка узелки выскочили из ладони, тонкая петля затянула кисть, и я повис, вращаясь на шнуре.
Режущая боль была такой дикой, что я ничего не увидел, хотя сделал на веревке полный оборот.
Я застонал и схватился правой рукой за шнур, повыше петли. Он был совсем тоненький и гладкий, не удержать. А до узелков теперь не дотянуться. Боль от кисти уже подкатила к плечу, и я побоялся, что потеряю сознание.
«Не смей», — сказал я и широко открыл глаза. Я опять висел лицом к Обрыву, но ниже, чем раньше: веревка опустилась приблизительно на метр. Зато недалеко был выступ: если раскачаться, можно встать на него и ухватиться за гранитный гребешок. Лишь бы выдержать!
— Володька! — со стоном крикнул я. — Ты хорошо привязал?
И услышал глухой, хриплый какой-то ответ:
— Я не успел… Я держу.
На миг я забыл даже про боль. Ужас бывает сильнее боли.
— Отпусти! — приказал я.
Мне вовсе не хотелось в герои, и я не мечтал о подвиге.
Я даже успел всей душой понадеяться, что, может быть, падая, зацеплюсь за какой-нибудь выступ. Или свалюсь в воду и все-таки выберусь. А Володьке не выбраться. Он-то уж точно грохнется насмерть, если сорвется.
— Отпусти сейчас же!
— Не отпущу… Выбирайся…
— Брось, ты не удержишь!
— Удержу. Я ногами зацепился. — Он говорил глухо и с трудом.
Какие же отчаянные силы появились у него, если своими тощими ручонками он удерживал меня — взрослого тяжелого дядьку!
Я представил, как тугие капроновые пряди врезаются в Володькины ладошки, и закричал изо всей мочи:
— Брось веревку!!
— Не брошу, — сказал он и, кажется, заплакал. Тогда я от страха за него и за себя, от боли и отчаянья начал орать на Володьку. Орал и висел неподвижно, потому что чувствовал: если чуть качнусь — Володька сорвется с каменной площадки. Потом оборвал крик. Вспомнил про нож.
Опять я повис на левой руке (она уже онемела в петле), сунул правую ладонь в карман, ухватил рукоятку. Все напряглось во мне от предчувствия жуткого падения. Но я же не погибну, нет! Рывком я сбросил с клинка ножны и тяжелым отточенным лезвием рубанул натянутый шнур… Я им гвозди рубил когда-то, этим ножом. Но от Володькиной веревочки клинок отлетел, как от стального троса. Упругая отдача вырвала нож из ладони.
Несмотря на все отчаянье и страх, я так изумился, что повис, как мешок. Нож тихо звякнул где-то далеко внизу. Это привело меня в чувство. Я опять хотел заорать на Володьку, но почувствовал, что меня поднимают. Перед глазами появился край обрыва, потом чьи-то пальцы яростно ухватили мой плащ и потянули вверх. Я уцепился за карниз локтем, лег грудью, забросил колено. Перевалился через левое плечо на спину и от последнего толчка боли закрыл глаза.
Видимо, с полминуты я все же был без сознания. По крайней мере, не помню, как снимали у меня с запястья петлю. Я ощутил прикосновение прохладной мякоти к содранной коже. Эта прохлада всосала в себя и растворила боль. Только щекочущие мурашки бегали по левой руке, словно я ее отлежал.
Я открыл глаза и увидел Володек. Двух Володек. Они стояли надо мной рядышком. Один Володька был в своей штормовке, а другой — в светлой шелковистой рубашонке, подпоясанной тонким блестящим ремешком.
— Ну, ты чего? — жалобно сказал Володька в штормовке. — Ты живой?
А Володька в рубашке сел на корточки и поправил на моей руке накладку из влажных листьев. Под луной вспыхнули его светлые волосы. И хотя лицо осталось в тени, я все равно узнал. Сразу же. Он засмущался и спросил:
— Ну, как ваша рука? Не сильно болит?
— Василек! — сказал я почти с испугом. — Ты что? Ты почему говоришь мне «вы»?
Он улыбнулся знакомой своей улыбкой: нерешительной, но очень славной.
— Ну… ты такой большой теперь.
В самом деле! Он же никогда раньше не видел меня большим. Валерка видел, а Братик — ни разу. Я всегда приходил к нему мальчишкой. Двенадцатилетним пацаном с выгоревшими волосами и засохшими ссадинами на острых локтях…
— Ну и что же, что большой! Какая разница, Василек!
— Все равно глупый, — негромко добавил Володька. Я не рассердился. Мне стало вдруг очень стыдно, что я, такой здоровенный, раскис и валяюсь перед ребятами. Я вскочил. Боль опять прошила руку, но я сдержался.
— Не скачи, снова загремишь, — хмуро предупредил Володька. — Лучше погляди, куда ты собирался лететь.
Далеко внизу штурмовали берег длинные водяные валы, и между утесами вырастали белые деревья: это вставали громадные столбы брызг. Только сейчас я понял, что в воздухе висит шум прибоя. Он был такой ровный, что казался частью тишины.
От края обрыва до прибоя было не меньше сотни метров.
— Ну, что? — сумрачно сказал Володька.
— Как ты меня удержал? — тихо спросил я.
Володька шевельнул плечом. Потом объяснил:
— Вон видишь камень? Я на нем лежал на спине. А ноги согнул и цеплялся за край…
Значит, он лежал навзничь на этой квадратной глыбе. Острая каменная грань врезалась ему под коленки, а веревка, намотанная на руки, срывала с ладоней кожу…
— Хорошо, что он подоспел, — шепотом сказал Володька и кивнул на Братика. — Сразу как вцепился тебе в воротник…
Два таких малька — и вытянули меня.
— Покажи руки, Володька.
Он ворчливо объяснил:
— Видишь, я штаны держу. Если отпущу, свалятся.
Он и правда еще не успел подпоясаться веревочкой.
— Никуда штаны не денутся. Покажи ладони.
Володька вздохнул, надул живот, чтобы штаны и вправду не съехали, и протянул руки. На ладонях были темные полосы. Но не такие страшные, как я ожидал.
Подошел Братик и застенчиво объяснил:
— Мы сразу листья приложили. Это черепашья трава, ее здесь много. Она тут же залечивает.
Это я и сам чувствовал: боль в руке опять утихла. Володька подобрал с камней свою веревочку.
— Хорошая ты моя. Надежненькая… А этот вредный дядька тебя ножом. Тоже мне, Смок Беллью…
— Откуда ты знаешь про нож? Ты же не видел.
— «Откуда»… Догадался. Мало ли чего я не видел? Зато слышал много… Как ты там висишь и ругаешься.
— Прости, малыш, — сказал я.
— Ладно уж, — снисходительно буркнул Володька и запоздало огрызнулся: — Сам малыш!
Братик засмеялся. Тогда засмеялся и Володька, и они посмотрели друг на друга.
А я обрадовался и рассердился. Рассердился на себя — за то, что до сих пор как бы в плену у жуткого случая. Все кончилось хорошо, сколько же еще вздрагивать? А обрадовался потому, что наконец понял: вот же он, Братик! Самый настоящий!
Теперь самое время начаться главным событиям. Не зря же Валерка послал нам раковину! Не для того же мы с Володькой пришли сюда, чтобы я поболтался на веревочке!
Было уже две Сказки: одна печальная и ласковая, другая — жестокая, но с хорошим концом. Должна быть и третья. Неизвестно какая, но должна.
…А Володька и Василек все смотрели друг на друга, словно шел между ними молчаливый разговор.
— Вы хоть познакомьтесь, — сказал я.
Володька небрежно глянул на меня.
— А чего нам знакомиться? Мы и так знаем…
Он взял Братика за руку, и мы стали спускаться с камней.
На ходу Володька негромко сказал Братику:
— Он про тебя много рассказывал… Тебя Васильком зовут? А можно Васькой?
Я поморщился. Но Братик сказал весело и просто:
— Можно, конечно.
Мы пошли по тропе среди травы. Я шагал сзади и видел только ребячьи затылки, освещенные луной. Оба лохматые и порядком заросшие. Темно-русый Володькин и совсем светлый Василька. Но я представлял, какие у Володьки и Братика сейчас лица. Володька пытается скрыть стеснительность за беззаботной улыбкой, а Василек поглядывает на него сбоку — смущенно и слегка нерешительно: кажется, хочет что-то сказать.
Наконец он проговорил вполголоса:
— Я про тебя тоже слышал…
— Он рассказывал? — торопливо спросил Володька.
— Он тебя во сне звал… В тот раз, после боя… Володька перестал, кажется, улыбаться. Братик сказал:
— Я тогда и понял…
— Что?
— Ну… какой ты.
Володька помолчал и скованно спросил:
— Какой?
— Ну, такой… — Братик опять засмущался и не сразу нашел ответ. Потом серьезно сказал: — Как твоя веревочка…
Володька сбил шаг, и у них с Васильком дрогнули сомкнутые руки. Но не разорвались, а сцепились покрепче — ладонь в ладони.
Мне стало даже капельку обидно, что они идут рядом, а я один остался. Но Братик и Володька обернулись.
— Догоняй, — сказал Братик. — Ты не устал?
А Володька сурово заметил:
— Надо вместе ходить, а то опять куда-нибудь свалишься… Беда с этими взрослыми: ноги длинные, а толку никакого.
Я обрадованно догнал их, и они ухватили меня за руки с двух сторон. И пошли, крепко прижавшись ко мне. Может быть, потому, что тропа была неширокая, а по краям стояли высокие стебли с жесткими зубчатыми листьями.
— Василек, а что случилось? — спросил я. — Вы позвали…
— Ничего не случилось, — беззаботно сказал он. — Ну, ничего такого… Скоро дальнее плавание, на целый год. Брат хотел повидаться перед уходом.
— А как вы послали раковину? — вмешался Володька. Все так же беззаботно Братик объяснил:
— Их посылают по солнечным лучам, когда полуденный ветер… Брат знает, он эти хитрости изучал, а я пока не разбираюсь.
— Мы к нему идем? — спросил я.
— К нему.
Скоро мы вошли в поселок. Белые домики с полукруглыми окнами и множеством деревянных лестниц в беспорядке толпились на склоне холма. Склон опускался к морю. По берегу шла высокая набережная. Она была выложена бугристыми плитами. Вдоль набережной стояли шесты, и между ними тянулись развешанные сети. На сетях, как выловленные в море серебряные монетки, сверкали крупные рыбьи чешуйки.
В лицо нам дул теплый ветерок, сети медленно качались. Пахло бочками из-под рыбы, сладковатой травой и морской солью.
Володька вертел головой, и глаза у него блестели.
Изредка попадались навстречу мужчины в кожаных шляпах и полосатых фуфайках. Без удивления провожали нас взглядами.
Море шумело, и брызги иногда перелетали через парапет набережной.
У самого моря, за парапетом, поднимался еще один дом не похожий на другие. Он был темный, с тремя рядами узких решетчатых окон, с тяжелыми звериными фигурами и узорчатыми фонарями на выпуклом фасаде И я вдруг сообразил, что это высокая корма парусного корабля.
Мы подошли ближе. Округлый борт с балюстрадой навис над нами. На плиты набережной был спущен гибкий трап.
По трапу сбежал к нам Валерка.
Он без улыбки взял мои ладони и сказал:
— Здравствуй.
И Володьке сказал «здравствуй». Как давно знакомому. Володька смущенно засопел.
Валерка выглядел старше, чем в прошлый раз. Было ему на вид лет пятнадцать. Над губой темнели волоски, лицо стало худым и казалось очень смуглым. Он был в узкой черной форме. На плечах и рукавах его короткой куртки неярко блестело серебряное шитье. На боку висел тонкий палаш в черных ножнах.
— Он капитан? — шепотом спросил Володька у Братика.
Валерка услышал и улыбнулся: Штурман…
Мы поднялись по трапу, и несколько личностей пиратского вида почтительно расступились перед нами. Валерка привел нас в просторную каюту. Мягким, но сильным светом горела круглая лампа, подвешенная к выгнутой балке потолка. На широком столе были раскинуты карты. На картах спал большущий рыжий кот.
У, какой! Больше Митьки, — с завистью сказал Володька.
— Это Рыжик наш, — сказал Братик.
Он потянул Володьку на обтянутую кожей койку, а мы с Валеркой сели у стола.
Была в нас какая-то скованность.
— Ты не сердись, — проговорил Валерка. — Я не встретил… Третий день погрузка, а сегодня еще подвязывали паруса.
Братик встрепенулся:
— Уже сделали? Мы пойдем, я покажу Володе корабль!
Они вмиг исчезли из каюты. Я с тревогой посмотрел вслед.
— Да ничего, — успокоил Валерка. — Там кругом матросы…
— Значит, отстроили все же корабли, — сказал я.
— Да. Это сумели…
— И теперь в плаванье? Далеко?
— Далеко… Почти наугад. Говорят, на юге есть большой материк. А что там, никто не знает. Может быть, на нем целые страны, и люди лучше нас живут. И умнее… Ты ведь знаешь, как мы жили: все на свете провоевали. Что помнили — забыли, что умели — разучились. Теперь открываем планету заново.
— Но главное, что плывете. Ты штурман теперь… А Братик?
Валерка вздохнул и прикусил нижнюю губу. Посмотрел на меня жалобно, как маленький.
— Ему нельзя плыть.
— Опасно?
— Не то, что опасно. Смертельно.
Я, не понимая, молчал.
— Мы пойдем через полуденную черту, — сказал Валерка. — Там бешеное солнце, стальные лучи. Взрослые могут вытерпеть, а такие, как Василек… Понимаешь, у них не выдерживает кровь. Становится желтой, как лимонный сок, жидкой делается. Из любой царапинки бежит без остановки. Даже старые шрамы будто тают и начинают кровоточить. А ты ведь помнишь, у него на плече…
Еще бы не помнить! Этот жуткий треугольный глазок от рапиры гвардейца…
— Как же Братик будет без тебя? — спросил я.
— Вот так и будет, — печально сказал Валерка. — Поживет с Рыжиком у рыбаков.
Легко сказать «поживет у рыбаков». Это Василек-то, у которого старший брат — единственный свет в окошке!
Но тут я вспомнил, какой Братик сегодня. Он вовсе не казался печальным. Смеялся, прыгал. Я удивленно посмотрел на Валерку, и он понял. Он сказал:
— Все уже было. Сколько слез пролилось… Но мы собираемся давно, и он привык к мысли, что мне придется уплыть. И он твердый все-таки… А сегодня еще вы пришли, вот он и радуется.
— Мы будем его навещать. Ведь это можно, да?
У Валерки нервно дрогнули брови. Он собрался что-то ответить. Но в это время завизжала дверь, и в проеме показалась могучая фигура — в кожаных штанах, сапогах, в клетчатой рубахе и драной шляпе, из-под которой торчали концы пестрой косынки. Этакая глыба с лицом, заросшим рыжей шерстью.
Глыба стащила шляпу и сквозь косынку поскребла скрюченным пальцем затылок. И заговорила почтительно приглушенным басом.
— Прошу прощения у Светлого штурмана Иту Лариу Дэна, только матросы в полном недоумении. Капитан велел грузить сначала волокно, а сверху бочки с солониной.
— Ну и делайте, как велел капитан, — нетерпеливо откликнулся Валерка. — Ему лучше знать.
— Оно вроде бы справедливо, — прогудел рыжий великан. — Только осмелюсь заметить Светлому штурману, что бочки тяжелые. Их если погрузить высоко, на волне появится лишняя раскачка. Вам трудно будет инструментами звезды ловить.
Валерка улыбнулся:
— Ладно, поймаю…
— Опять же при такой погрузке запасные цепи придется укладывать под палубой у бизани. А там рядом компаса…
— О черт, — сказал Валерка и встал. — Извини, я сейчас.
Он выскочил из каюты, зацепив рукояткой палаша косяк. А я подумал, что мне трудно будет называть его Валеркой. Теперь это Светлый штурман Иту Лариу Дэн, знающий тайны звезд и моря. И, видимо, имеющий власть на корабле не меньше власти капитана.
Вернулся он через две минуты. Виновато проговорил:
— Капитан очень хороший человек, но в компасах и картах — во… Он постучал ногтем по большому глобусу с очертаниями незнакомых земель. Спящий Рыжик недовольно дернул хвостом.
Я опять хотел спросить, можно ли будет навещать Братика. И снова появилась в двери голова в косынке на рыжих космах.
— Осмелюсь еще раз побеспокоить Светлого штурмана и его гостя. Ваш юный брат и его друг носятся по вантам и между мачтами, как летучие обезьяны. Смотреть, конечно, полная радость, только один раз они уже скатились в рыбный трюм.
Тут уж вскочили мы оба. Но «летучие обезьяны» сами влетели в каюту. Они бухнулись на кожаную лежанку, задрав ноги, облепленные рыбьей чешуей. Я заметил, что Володька подпоясан блестящим ремешком, а рубашка Василька заправлена в коротенькие штаны, и из кармана торчит белая веревочка.
Светлый штурман Иту Лариу Дэн принял решительный вид. Он заговорил с Братиком суровым тоном, в котором я уловил, однако, беспомощную нотку:
— Сколько раз я втолковывал: не смей носиться по мачтам!
— Мы больше не будем, — кротко сказал Братик. Покосился на Володьку, и оба фыркнули.
— Достукаешься, что выставлю с судна, — пригрозил штурман.
Братик лукаво заметил:
— Ты же над парусами не начальник. Ты над приборами начальник, а над парусами боцман Вига Астик. Он разрешает.
— Выставлю с боцманом, — пообещал Валерка. Сжал губы, чтобы не засмеяться, и отвернулся, изобразив спиной возмущение. Негромко, но чтобы слышал строптивый брат, сказал мне:
— До того вредный стал. Никакого сладу…
Я выразительно посмотрел на своего Володьку и сообщил, что у этих двух пиратов начинается, видимо, знаменитый переходный возраст.
— Слушай, штурман, ваши ученые что-нибудь пишут про переходный возраст в своих мудрых книгах? Что при этом надо делать?
— Пишут, конечно, — охотно откликнулся Валерка. — За уши драть надо, чего же еще.
— И здесь не без дураков, — заметил Володька.
Они с Братиком поднялись и на цыпочках двинулись к двери.
— Куда?! — рявкнул я.
Володька обернулся.
— Мы не будем скакать. Мы посмотрим, как притягивают штуртрос.
Штурман Дэн махнул рукой. Братик и Володька дурашливо изобразили пай-мальчиков и удалились.
— Спелись голубчики, — сказал я с улыбкой. И увидел Валеркино лицо. Мне даже страшновато стало — такая безнадежность была в этом лице.
— Плохо, наверное, что спелись.
— Что случилось, Валерка?
— Видишь, они полюбили друг друга. А сегодня расстанутся. Василек еще не знает…
— Но ведь…
Он покачал головой.
— Думаешь, я из-за плаванья позвал тебя? Плаванье — что… Уплыл и вернулся… Дело не в этом. Планеты расходятся. Нам больше не увидеться, Сережа…
Планеты расходятся…
Мы стояли на высокой кормовой палубе, у планшира, и над нами качались громадные деревянные блоки. Над близким волноломом гавани вставали под луной белые языки пены, а в бухточке, где стоял корабль, было тихо. У борта слегка плескалась рябь, да шипел в тросах ровный ветерок.
Внизу, на средней палубе, Братик и Володька натянули между мачтами веревочку и учили ходить по ней Рыжика. Любопытно, что Рыжик слушался. Матросы толпились вокруг и сдержанно посмеивались в волосатые кулаки.
Но все это я замечал машинально, а думал о другом, о печальном. Планеты расходятся. Какая-то космическая сила разрывает наши пространства.
А меня и Володьку уносит от Валерки и Братика. Навсегда…
— А может быть, не навсегда?
Штурман Дэн покачал головой. Он знал о неизбежности движения перепутанных галактических миров и не мог ошибиться.
Он сказал:
— Ты и сам, наверно, заметил: переход сделался труднее.
— Не заметил я. Шли и шли. Сперва дождик, потом луна…
Валерка грустно улыбнулся:
— Шли и шли… Это в протяженности. А во времени? Ты же не стал, как в тот раз, мальчиком.
Да, он прав. А я как-то не подумал об этом. Наверно, потому, что рядом, со своим Володькой привык быть большим. А может быть, случай на обрыве выбил меня из колеи…
Я спросил:
— Нельзя было уже сделать, чтобы я стал… ну, как вы?
— Можно, только очень тяжело. Надо строить лабиринт. Я этого никогда не делал.
Мы помолчали.
— Когда уплываете? — спросил я.
— На рассвете… А вам надо уйти раньше, пока луна…
Я подумал, каким тягостным будет прощанье. И Валерка меня понял. Он проговорил:
— Даже не знаю, как сказать Васильку.
— Может быть, пока не говорить?
— Нельзя обманывать, — хмуро откликнулся Валерка.
Я услышал позади мягкий толчок и оглянулся. Это упал на четыре лапы Рыжик, которого выпустил из рук не то Братик, не то Володька.
Они стояли рядом и одинаково смотрели на нас отчаянными глазами. Они так сцепились руками, словно уже сию секунду их могли оторвать друг от друга. Я понял, что говорить ничего не надо. Но Валерка не выдержал. Глянул на Володьку, на меня и умоляюще сказал:
— А может, останетесь?
Я на миг забыл про все на свете и снова почувствовал себя мальчишкой. Я качнулся Валерке навстречу. Ведь это же так просто: остаться.
И тут же услышал удивленный Володькин голос:
— А как же мама?
Да. Как быть с теми, кого любишь? И Володькина мама, и Варя, и тот малыш, который должен у нас родиться. Это обязательно будет сын, и мы назовем его Валеркой. Как быть со сказкой, которую я написал для театра и которую ребята не увидят, если я не вернусь?
Как бросить все, к чему привязан с детства? Всю планету с ее горечью и радостью, жестокостью и лаской?
— Простите, ребята, — сказал он.
Молчаливым и печальным оказался наш обратный путь. Если люди расстаются на время, они дают друг другу наставления, мечтают о будущей встрече, а о чем было нам говорить? О том, что никогда не забудем друг друга? Это ясно и так.
Валерка и Братик проводили нас очень далеко. Уже кончились длинные дома, и затерялся в тучах лунный свет. И опять начал сеять дождик. Братик зябко передернул плечами, и Валерка торопливо накинул на него свою расшитую куртку.
Наконец мы остановились у зарослей железного шиповника, недалеко от заколоченной дачи. Встали тесным кружком. Было совсем темно.
— Пора нам… — сказал Валерка.
Я молча сжал в темноте его узкую ладонь.
— Не потеряй… ремешок, — тихо и сбивчиво сказал Братик Володьке.
— Не потеряю. А ты веревочку… не потеряй.
— Ни за что, — прошептал Братик. Он прижимался ко мне плечом, и я почувствовал, как плечо задрожало.
Я ни разу не видел, как плачет Братик. И сейчас не видел из-за темноты. Но я понял.
Жалость, тоска и злость смешались и подкатили к горлу. Потому что все было дико и несправедливо!
— Валерка… — сказал я. — Ребята… Подождите. Ну, нельзя же так! Должно же случиться что-то хорошее, раз мы встретились!
Володька и Братик замерли с напряженностью взведенных курков. А Валерка тихо сказал:
— Придумай.
Мне даже насмешка почудилась. Но это не Валерка смеялся, а сама Третья Сказка. В ней был нарушен какой-то закон: в ней ничего не случалось, и она принесла только горечь расставания.
Что я мог придумать? Дважды я выручал друзей из беды, но тогда у меня было оружие и я знал, с кем драться.
А может быть, дело не в этом? Тогда я был мальчишкой, а сейчас взрослый и, наверно, поэтому не могу отстоять наше мальчишечье счастье.
— Валерка! Ты же говорил, что можно. Трудно, а все-таки можно… Лабиринт.
Пускай ничего не случится. Пускай ничего я не придумаю. Но хоть на полчаса я опять стану таким же, как они. Еще раз вместе пробежимся по щекочущей высокой траве. Лишь бы не это прощанье под моросящим дождем.
Валерка выдернул из моей руки ладонь.
— Ты верно говоришь, — сказал он. — Что-то не так. Неправильно… Ладно, я попробую.
Он отошел, и в трех шагах от нас размытым пятном забелела его рубашка. По резкому шелесту я понял, что он выхватил из ножен палаш.
Через несколько секунд на острие поднятого клинка зажегся зеленый огонек. При этом свете мы хорошо разглядели Валерку. Он стоял, вытянувшись, с направленным вперед палашом. Рука и клинок были одной прямой линией. Голову Валерка опустил и словно прислушивался.
Он был неподвижен сначала. Потом откинул назад левую руку и несколько раз стиснул и разжал пальцы. Будто искал, за что ухватиться. Я понял и подскочил. Валерка не глядя вцепился мне в левое запястье (боль опять прошла по руке). Пальцы Валерки леденели. Мало того, я тоже начал весь холодеть. Казалось, тепло уходит из нас, как энергия из электрических батарей. Мне стало даже не по себе.
И вдруг все это кончилось. Погас зеленый огонек. Валерка разжал пальцы, расслабленно опустил палаш и долго не мог попасть клинком в ножны.
— Ну вот и все, — сказал он наконец, и я почувствовал в темноте его улыбку.
Перед нами в сумраке неясно обрисовались скалы, и в них абсолютной чернотой проступала узкая щель.
— Что ж, пойдем, — сказал Валерка. — Не отставайте, а то можно заблудиться. Это же лабиринт…
— Слушай, штурман, а Володька наш не станет совсем младенцем, если я…
Валерка перебил с усмешкой:
— Не станет, если не захочет.
— А ты не опоздаешь на корабль?
— Нет, — со сдержанным торжеством в голосе откликнулся штурман Иту Лариу Дэн. — Теперь время нас подождет.
Даже не знаю, с чем это сравнить. Мы шли то по траве, то по камням, но не могли разглядеть их, а только слышали шорох подошв и шелест стеблей. Я чувствовал, что рядом твердые высокие стены, но их тоже не видел, а видел зыбкий темный туман, в котором передвигались, мерцая, россыпи неярких звезд и даже целые спиральные галактики. Одна — косматая и плоская, размером с тарелку — медленно прошла у моего плеча назад. Я оглянулся и при убегающем свете разглядел Володьку и Братика. Они держались за руки. Лица у них были бледные и серьезные.
Валерка шел впереди. Он поглядывал вверх, где на извилистой полосе обычного земного неба светило несколько неизменных звезд. Мы часто сворачивали, и при каждом резком повороте из тумана выплывали разноцветные планеты, похожие на елочные шарики. Они проходили сквозь меня и Валерку, словно мы были из воздуха. Это похоже было на сон, когда ничто не удивляет и не страшит.
Потом снова стало темнее. Стены сделались непрозрачными. Валерка вдруг замедлил шаги, и я опять почувствовал его улыбку. Он спросил:
— Так сколько же тебе лет?
Я тоже улыбнулся и нетерпеливо сказал:
— Ты же знаешь: всегда двенадцать.
— Ну, смотри, — серьезно откликнулся Валерка, и голос его вдруг разнесся по галактикам. — Здесь такое место. Каким хочешь, таким и выйдешь. Хоть ребенком, хоть стариком… Хоть ангелом с крылышками, хоть рыцарем в латах. Задумай…
Не надо мне крыльев. И лат не надо! Пусть я стану снова обычным пацаном с заросшей тополями улицы Чехова, где когда-то жил с мамой и друзьями. Пусть, как в прошлый раз, будут на мне разношенные мягкие кеды тридцать шестого размера (на левом лопнул шнурок, и я заменил его проводком в красной изоляции). И мятые синие шорты с потертыми и побелевшими от стирки швами. И рубашка, которую неумело и заботливо зашил мне Братик после боя с Канцлером… Или… не рубашка?
Все детство, лет с пяти и чуть ли не до пятнадцати я мечтал о матроске. Такие форменки — маленькие, но настоящие — носили ребята из кружка судомоделистов в городском Доме пионеров. Но в кружок принимали тех, у кого не было троек…
Я мечтал о матроске отчаянно, до тоски. Больше, чем о велосипеде. По крайней мере, так мне вспоминалось сейчас. Потому что велосипед в конце концов купили, а морская форменка так и осталась несбывшейся сказкой.
Один раз мне чуть не повезло. На рынке-толкучке, где мы с мамой искали шланг для стиральной машины, хмурый тощий дядька продавал мою мечту. Мама посмотрела мне в глаза и пожалела меня. Но денег не хватило. Не хватило столько, что не было смысла и торговаться. Наверно, я заревел бы. Но рядом крутилась веснушчатая девчонка со спокойно-насмешливыми желтыми глазами. Я ее немного знал, она недавно стала жить на нашей улице…
…Зеленоватая планета размером с яблоко неслышно прошла через толщу стен и повисла невдалеке от нас. У нее было кольцо, как у Сатурна. Планета быстро вертелась внутри кольца и разбрасывала отблески, похожие на светлых бабочек.
— Ух ты… — тихонько сказал сзади Володька.
Одна светлая бабочка теплым крылом задела мою ладонь. Я поднял к лицу руки — они стали тонкими и легкими. Я увидел синие обшлага с тремя полосками, белые рукава. На правом рукаве у локтя виднелась аккуратная штопка.
Значит, это было? Или не было…
Я же знал, что мы не купили матроску. И, несмотря на это, вспомнил сейчас, что все-таки купили. Да, упросили дядьку подождать и сходили за деньгами. Потом мама несла домой плоский газетный сверток, а я, радостный и благодарный, тащил скрипучую корзину с картошкой (мы зашли за ней в овощные ряды). Корзина безжалостно оттягивала руки и больно скребла по ногам лопнувшими прутьями. Но это была такая ерунда по сравнению с моим счастьем. И тени от веток весело танцевали на потрескавшемся асфальтовом тротуаре… Только это случилось, кажется, не в нашем городе, а в Северо-Подольске, где мы гостили у дяди. Но не все ли равно? Я теперь вспомнил!
Матроска оказалась великовата, и мама до вечера перекраивала ее и перешивала, а я пританцовывал от нетерпения. Наконец я нырнул головой в прохладные полотняные складки, и мне показалось, что матроска пахнет, как паруса на старых фрегатах.
Я перед зеркалом расправил складки под ремешком, глубоко вздохнул, повис у мамы на шее и чуть не уронил ее.
— Пират, — сказала мама. — Не носись долго по улицам, уже поздно.
Вечер висел над городом прозрачно-синий, с желтой полосой за низкими крышами. Кое-где на огородах горели маленькие оранжевые костры. Стояло такое тепло, что воздух казался пушистым. И все кругом было молчаливым, но живым. Облетала черемуха, и густо цвели над заборами яблони. И еще казалось, что в воздухе неслышно лопаются невидимые почки каких-то громадных цветов. Вот-вот эти цветы выступят из полумрака, коснутся теплых заборов, сухих телеграфных столбов, железных крыш, и тогда все оживет и задрожит от непонятной радости.
Едва я отошел от крыльца, как мне в плечо и в грудь с размаху ударились два майских жука. Я вздрогнул, хотя жуков ничуть не боялся. Просто нервы были натянуты. Сердце колотилось от радостного страха и смущенья. Так колотилось, что бумажный голубь, спрятанный под матроской, вздрагивал и шевелил крыльями. Еще бы не колотиться! Я ведь не просто так вышел на улицу. Я шел к дому, где жила девчонка с желтыми глазами.
Замирая и оглядываясь, я перелез через забор и прыгнул в траву. Лето еще не начиналось, а трава уже стояла большая, особенно разрослись лопухи. Они были прохладные и мягкие, как губы доброго большого зверя. Я посидел в лопухах, скользнул к большой яблоне и по корявому стволу забрался в чащу веток. Цветы белые — и матроска белая. Цветы щекотали мне щеки, и я чувствовал, что пушистые тычинки оставляют на коже пыльцу.
В просветах между листьями я видел открытое окно. И девочку. Она сидела у настольной лампы и читала учебник географии за пятый класс, такой же, как у меня. Она рассеянно теребила двумя пальцами нижнюю губу и слегка хмурилась. Так славно она хмурилась…
Я сидел и смотрел, пока она не перелистнула страницу. Тогда я испугался: вдруг закроет книгу и уйдет! Перестал дышать и достал из-под матроски бумажного голубя. Это было мое первое письмо к девочке. Ничего я на нем не писал, только нарисовал на крыльях красные звездочки, как у самолета. Но все равно…
Я сосчитал до пяти, рывком высунулся из веток, прицелился и послал голубка. Он хорошо пошел сначала, а у самого подоконника нырнул к земле. И сердце у меня нырнуло. Но голубок взмыл, влетел в комнату и клюнул матовый белый абажур. И упал на стол.
Она вздрогнула. Взяла его, обернулась к окну. Она смотрела прямо на яблоню. Прямо на меня!
Я шумно упал в траву. Неуклюже, но быстро перевалился через забор и припустил вдоль переулка. Дышал отчаянно, со всхлипом. Непонятное чувство — какая-то смесь стыда и радости — обжигала лицо. Она меня заметила! В белой матроске на темном заборе, конечно, заметила! И узнала… Ну и пусть! Пусть узнала!..
Лишь у крыльца я увидел, что на рукаве вырван клочок…
— Надо же так набегаться, — сказала мама. — Бурлишь, как самовар…
— Ма… ты не сердись. Я порвал нечаянно…
Мама вздохнула и пошла за нитками.
…Было это или не было?
Когда я вернусь, я спрошу у Вари, не залетала ли в ее детство бумажная птичка с красными звездочками на крыльях.
Долго ли шли, не знаю. Не чувствовалось время. Его, может быть, вообще не было в этом лабиринте. Но вот запрыгали у меня по белым рукавам матроски солнечные пятна.
Мы, жмурясь, вышли из расщелины в яркий летний день. Перед нами лежал пологий берег со светлыми пляжами. Кое-где из ровной земли торчали обрывки желтых скал — в одиночку и группами. Впечатление было такое, словно скалистую местность занесло до каменных верхушек песком и он образовал ровные площади. Местами они заросли сплошной высокой травой, но были и прогалины, где сквозь песок торчали только отдельные тонкие стебельки. Трава тоже была желтоватого цвета. Она гнулась под ровным ветром и звенела, как звенит в полях спелый овес.
На желтую сушу ровными синими грядами с белыми гребешками двигался океан. Волны далеко-далеко разбегались по пескам, а уходя, оставляли шипящие языки пены.
Было столько солнца, тепла и спокойного праздника в этом летнем мире, что тревога и горечь растаяли. Мысль о неизбежном расставании не забылась, но отступила и стала пока не главной. А главным был яркий день, который ждал нас. И мало ли что еще могло случиться!
Я увидел веселые Володькины глаза.
— Так вот ты какой на самом деле, — сказал Володька.
Я чувствовал знакомую легкость и струнную упругость в своих ребячьих мускулах. И все ощущения были ребячьими. От чрезмерного недавнего загорания — на плотах в Северо-Подольске — слегка болела на плечах кожа (это была несильная, даже приятная боль, а касание матроски было прохладным и ласковым). Немного ныла коленка с подсохшей ссадиной — ободрал недавно на откосе у Северо-Подольской крепости… А рука совсем не болела!
Володька еще раз оглядел меня от кедов до матросского воротника и заметил:
— Ничего. Сейчас хоть на человека похож.
— Будешь дразниться — получишь, — пообещал я. — Теперь имею право.
Володька отскочил и показал язык. Братик скинул на песок штурманскую куртку и торопливо встал рядом с другом.
— Кто на наших?
Это он шутя сказал, даже ласково. С веселым прищуром и улыбкой. Но я подумал: «Не дай бог кому-нибудь всерьез обидеть Володьку на глазах у Василька».
Они стояли плечом к плечу, и опять я заметил их удивительное сходство. Не в лицах, а в чем-то неуловимом: в улыбке, может быть, или в движениях… Оба с растрепанными волосами, с одинаково озорными взглядами. У Братика выбилась из штанишек и полоскала по ветру шелковистая рубашонка, у Володьки задралась пестрая майка, открыв поцарапанный загорелый живот.
— А где твоя штормовка?
— Там осталась, — беспечно откликнулся Володька. — Застряла в шиповнике, я ее бросил.
— Растяпа, — по привычке сказал я.
Они, переглянувшись, двинулись ко мне, и я отскочил. Конечно, они потоньше и пониже ростом, но зато двое. Уж если взрослого вытянули из-под обрыва, мальчишку отваляют в песке за милую душу.
А Валерка на нас поглядывал с молчаливой усмешкой. Он был теперь самый старший.
Но и он не был взрослым. Вдруг подхватил с земли куртку, вытянул ею меня по спине и закричал:
— Купаться!
Мы радостно заорали и бросились к морю.
Теплые волны были упругими и добрыми. Мы так наплавались и напрыгались в них, что обессиленно бухнулись ничком, едва выбравшись на берег.
Это было такое счастье: лежать под солнцем, слизывать с кожи соленые капельки и подгребать под себя горячий песок.
За травой, за камнями, в сотне метров от нас, на плоском бугре стоял серый маяк. Он был совсем рядом с выходом из лабиринта, но мы, когда появились здесь, не заметили башню: она стояла у нас за спиной, а мы смотрели на море.
Зато теперь мы разглядывали маяк внимательно. Это была квадратная башня с узкими окнами и чем-то вроде круглой застекленной беседки, похожей на громадный фонарь. Я вспомнил, что стеклянная надстройка у маяков так и называется — «фонарь». Там должны стоять яркие лампы. Но на этом маяке ламп, наверно, не было. В решетчатых стеклах «фонаря» чернело множество пустых клеток, а на верхнем карнизе я различил кустики.
— Он не действует? — спросил я у Валерки.
— Давно уже. Лет сто… Знаешь, куда нас занесло? Это Желтый остров Западного Каменного барьера. Очень опасное место для кораблей. Штурманы обходят его по такой дуге, что тратится лишняя неделя. Вот пока горел маяк, другое дело…
— Почему же сейчас не горит?
Валерка досадливо двинул острыми плечами.
— А кто починит? Я же говорил, мы все начинаем заново. До многого руки не дошли. Здесь давным-давно и не бывал никто. Я это место сам раньше только на карте видел.
— Далеко отсюда до вашей гавани?
Валерка смущенно сказал:
— Миль триста. Промахнулся я немного с лабиринтом… А может быть, это и хорошо.
— На маяк слазим? — спросил Володька.
— Обязательно, — пообещал Валерка.
Но подниматься с песка не хотелось, и мы лениво валялись на солнце.
Наконец Братик подполз к Володьке и зашептал на ухо. Они поднялись, пошли вдоль пляжа по шипучей пене и скоро исчезли за грядой камней — она тянулась с берега в море, как остаток древней крепостной стены.
Я с некоторым беспокойством посмотрел им вслед, однако вставать было лень. «Ничего не случится», — сказал я себе.
Но через несколько минут что-то случилось. Братик и Володька выскочили из-за камней и пустились к нам. О чем-то кричали.
Мы вскочили.
Они подлетели возбужденные, но без испуга, а с радостью:
— Пошли скорее! Мы лодку нашли!
Скалистая гряда врезалась в море метров на семьдесят, а потом круто поворачивала и шла вдоль берега, постепенно рассыпаясь на отдельные камни, как сплошная линия, которая вдруг рвется на тире и точки. Этот невысокий каменный барьер образовал бухточку Волны лишь кое-где перехлестывали в нее, и вода была почти спокойной. В самом тихом месте, там, где гряда делает поворот, стояла, приткнувшись к скале, парусная лодка.
Мы добрались до нее по каменистому гребню.
У лодки была высокая узкая корма с затейливой резьбой, широкий корпус, обведенный узорчатым поясом по округлым бортам, крепкая мачта и длинный косой реек со свернутым на нем парусом.
Братик первым прыгнул в лодку За ним, конечно Володька. Лодка закачалась словно проснулась.
— Как для нас приготовлена! — весело сказал Володька. А Братик ухватился за руль, и тот бесшумно заходил в медных петлях.
Мы с Валеркой тоже прыгнули.
— А ничего, что мы без спросу? — сказал я Валерке. — У нее, наверное, есть хозяин? Кто-то приплыл сюда.
— Приплыл с полвека назад, — отозвался штурман Дэн. — Смотри, какая старая.
И в самом деле, в мелких щелях обшивки и у шпангоутов блестел песок, принесенный ветром. Древесина планшира выветрилась, а к железным втулкам уключин прикипела морская ржавчина.
— Но тогда лодка гнилая, наверно…
— Это дерево не гниет. Вот разве парус…
Парус был треугольный, вроде тех, какие у нас называют латинскими. Он закачался, когда мы его развернули, хлопнул под ветерком.
— Хорошая ткань, — сказал Валерка. — Каменистое волокно. Тоже не гниет.
— Вроде капрона? — спросил Братик и потрогал обмотанную вокруг живота веревочку.
— Вроде… — согласился Валерка.
А Володька нетерпеливо сказал:
— Раз лодка есть, надо плыть. Не зря же она…
Валерка встал к рулю, а мне дал шкот — мягкий трос, идущий от нижнего угла паруса.
— Держи, чтобы не полоскал.
Братик и Володька сбросили с каменного выступа канатную петлю, которая удерживала лодку. Оттолкнули нос.
И мы пошли!
Сначала не очень быстро пошли, но когда гряда кончилась, ветер навалился на парус, растянул складки, и мы понеслись.
— Поворот! — сказал Валерка.
Лодка покатилась носом в открытое море, парус перекинуло, а меня нижним углом огрело по уху и чуть не выкинуло за борт.
— Держи! — завопил Валерка. — Я же сказал поворот!
Я очень хотел выглядеть морским волком и натянул шкот изо всей силы. Братик и Володька бросились мне помогать.
Лодка весело мчалась в распахнутый синий океан, разлинованный шипучими белыми гребнями.
Может быть, если смотреть с берега, скорость была небольшой. Но мы шли круто к ветру, волны бежали навстречу нам, и казалось, что мы взлетаем на них со скоростью глиссера.
Лодка легко взбегала на гребни, но иногда теплые брызги окатывали нас. Мы хохотали и не боялись. Все равно вся одежда осталась на берегу, на нас были только плавки, да веревочка на поясе у Братика.
Лодку стало сильно класть на правый борт. Чтобы откренить ее, Братик и Володька с левой стороны ухватились за планшир, зацепились ногами и откинулись назад. Гребни перехлестывали через них, и они радостно орали.
Мне стало завидно, и я, не выпуская шкота, перебрался к Володьке и Братику. Тоже откинулся за борт.
— Перевернете лодку, черти, — сказал Валерка.
Но мы не слушали Светлого штурмана, хотя он и обещал выкинуть нас из лодки. Тогда штурман вскользь заметил, что в этих водах на таком удалении от берега уже плавают всякие кальмары и другие морские гады — скользкие и кусачие. Володька торопливо перебрался к мачте и сообщил, что ему надоело окунаться. Деловито спросил:
— А куда плывем?
— Все равно. Давайте вон на тот островок, — сказал наш командир.
Впереди, в полукилометре от нас, подымались, каменные зубцы.
…Минут через пять мы подошли к скалам. С подветренной стороны, где как раз не было сильной волны, виднелся неширокий проход.
Парус заполоскал. Хватаясь за камни, мы завели лодку в крошечную круглую бухту. Скалы вокруг были такими высокими, что бухточка напоминала грот.
— Наверно, это жерло старого вулкана, — сказал Володька шепотом, но этот шепот на шелестящих крыльях разнесся по каменным уступам.
— Скорее, это остатки морского храма, — сказал Валерка. — Смотрите.
Вверху на желтоватой плоскости скалы было выбито громадное лицо с длинным подбородком и продольным разрезом глаз.
— Суровый портрет, — заметил я. — Какой-нибудь бог моря?
Валерка кивнул:
— Кажется, это Хранитель морских глубин.
— Не Хранитель глубин, а Хака Баркарис — Раскаленный Клык и Звезда Океана. Адмирал пиратской флотилии, — серьезно сказал Братик.
— Откуда ты знаешь? — удивился Валерка.
Братик хитровато глянул на него.
— Читал. Думаешь, ты один изучал науки?
— Зазнайка, — сказал Валерка, но без насмешки, а скорее с удовольствием. И растрепал Васильку волосы на загривке.
Братик притворно надул губы.
— У, какой… — буркнул он, легонько двинул Валерку локтем, но тут же потерся ухом о его плечо. Потом застеснялся незаметной этой ласки и весело предложил:
— Окунем штурмана? Он один сухой.
Мы дружно поддержали эту мысль. А Светлый штурман Иту Лариу Дэн убежал на нос и оттуда сказал, что пиратский адмирал Хака Баркарис был бы в восторге от такого бандитского экипажа, как мы.
Преследовать штурмана мы не стали. В этой похожей на храм бухте не хотелось дурачиться.
В узкие проходы среди камней вливалась вода, когда накатывал гребень. Плеск и журчанье наполняли бухту. Но всякий другой звук все равно вызывал гулкое эхо.
Свет падал сверху золотистыми столбами. Столбы эти уходили в толщу воды и постепенно растворялись в зеленом сумраке. Дна не было видно. Только смутные тени водорослей колыхались в глубине.
Володька и Братик легли животами на планшир и стали смотреть в воду.
— Если здесь бывали пираты, значит, на дне могут лежать сокровища, — заявил Володька.
Братик ту же его поддержал.
— А глубина-то, — сказал Валерка. — Разве донырнешь?
— Давайте смерим, — предложил Володька.
Они с Братиком отыскали на дне лодки уключину, покрытую окалиной морской ржавчины, и привязали к концу веревочки.
— В ней ровно двадцать метров, — сообщил Володька. — Достанет или нет?
Они стали опускать свой самодельный лот. Но достал ли он до дна, было непонятно. Веревочка, размотавшись почти до конца, ослабла, потом снова натянулась и так несколько раз. Братик переглянулся Володькой и потянул ее назад.
— Мамочка! — не скрывая ужаса, вдруг завопил Володька. Торопливо стуча локтями и коленками по шпангоутам, он уполз на корму.
На конце веревочки не было уключины. Вместо нее, прицепившись клешней, висел громадный краб.
— Да не бойся, — со смехом сказал Братик.
— Ага, не бойся! Чудовище такое.
Краб в самом деле выглядел страшновато. Его туловище было размером с чайное блюдце, а клешни каждая с Володькину ладошку. Панцирь оброс ноздреватыми ракушками, среди которых запутались обрывки водорослей. От этого краб казался замшелым каким-то, старым и сердитым.
Но Братик бесстрашно, словно котенка, посадил его на колени. Ласково поскреб твердую крабью спину.
— Совсем не чудовище. Он добрый.
Краб далеко выставил на стебельках глаза-шарики и повернул их к Братику. Мне показалось, что с любопытством.
— Хороший… — снова сказал ему Братик и отколупнул несколько ракушек. Из-под них блеснула чистая эмаль панциря — голубоватая, с мраморными прожилками.
Крабы, конечно, не умеют улыбаться, но мне, честное слово, показалось, что этот смотрит на Братика с улыбкой.
Братик ему тоже улыбнулся. Потом сказал, не поднимая головы:
— Володька, иди сюда.
— Я что, псих?
Братик опять засмеялся:
— Иди, иди.
Володька вздохнул и, как был на четвереньках, двинулся навстречу страху.
Краб ждал, приподняв клешни.
— Смотри, он все понимает, — сказал Братик. И сунул мизинец в крабью клешню. Володька охнул и зажмурился. Краб чуть-чуть сдавил палец Братика и тут же отпустил. Это было похоже на ласковое рукопожатие.
Володька приоткрыл один глаз.
— Теперь ты, — сказал Братик. — Не бойся.
Володька жалобно оглянулся на меня.
— Давай, давай, — сказал я.
И Володька совершил подвиг: дал крабу свой мизинец. Потом, когда ничего страшного не случилось, он шумно подышал, сел, привалившись к борту, и вытер капли со лба.
— Молодец, — прошептал Братик. То ли Володьке, то ли крабу.
— Это очень умные звери, — объяснил мне Валерка. — Некоторые ученые пишут, что у больших крабов есть свой язык.
— Крабы все понимают, как люди, — сказал Братик. — Давайте мы его попросим что-нибудь найти.
— Давайте! — совсем по-ребячьи обрадовался штурман Валерка.
— А как это — попросим? — слабым голосом поинтересовался Володька.
— А вот сейчас…
Братик взял моток веревочки, наклонился над крабом и, немного смущаясь, проговорил полушепотом:
После этого он сунул крабу в клешню веревочку и отпустил его за борт. Мы увидели, как наш морской гость погружается в зеленую глубину. Белый шнурок потянулся за ним.
Скоро краб исчез в тени среди водорослей.
— Подождем, — сказал Братик и намотал веревочку на палец.
— А долго ждать? — спросил я.
— Не-а…
Прошло минуты две, и Братик стал выбирать шнур. Мы с Валеркой легли животами на планшир, но Братик сказал:
— Пожалуйста, не надо. А то он подумает, что мы жадные.
Мы были не жадные, но любопытные. И с нетерпением ждали, когда краб снова окажется в лодке. Даже Володька ждал.
Братик ухватил краба за твердую спину и посадил на планшир. Наш восьминогий друг встал на четыре задние лапы, а остальные конечности поднял, словно приветствуя нас. Глаза его весело блестели. В левой клешне у краба зажат был приплюснутый серый шарик размером с небольшое яблоко. Братик подставил руку, и краб уронил свой подарок ему в ладонь.
Потом он сам опрокинулся в воду. Но прежде чем покинуть нас, этот странный морской житель (я сам видел, честное слово) прощально помахал клешней.
— Ну вот, даже спасибо не сказали зверю, — заметил Валерка.
— Я сказал, только тихонько, — возразил Братик.
— А что он принес? — заинтересовался Володька. Он сразу приободрился, когда краб исчез.
На ладошке у Василька лежал панцирь морского ежа. Он был старый, иголки с него осыпались, и остались только мелкие бугорки. Панцирь был похож на круглую коробочку с отверстием в донышке.
Братик потряс коробочкой, и в ней что-то застучало, как в погремушке. Потом бок у панциря проломился, и на дно лодки упала светлая горошина.
Валерка схватил ее. Я увидел, что он даже слегка побледнел.
— Не может быть… — пробормотал он.
— Жемчужина? — спросил я, наклоняясь рядом.
— Жемчужины бывают в плоских раковинах, — недоверчиво проговорил Володька. — А эта в какой-то черепушке.
— Это не простой жемчуг, — тихо сказал Валерка. — Он не растет в раковинах. Это вечный жемчуг.
Я заметил, как вздрогнул и широко открыл глаза Братик.
Жемчужина лежала на ладони у Валерки. Светлая полупрозрачная бусина с затаенной голубой искрой внутри.
— А почему она вечная? — спросил я. — Не тускнеет?
— Это капли звездного дождя, они падают с неба, — объяснил Братик. — И застывают в море.
— Как метеориты? — спросил Володька.
— Почти, — задумчиво откликнулся Валерка и покачал жемчужину на ладони. — Только метеориты из камня или железа, а это… в общем, это звездное вещество… Между прочим, один такой шарик может сделать человека императором или перессорить целые государства…
— Ничего себе добыча, — опасливо заметил Володька.
А я сказал:
— Давай выкинем к аллаху…
Валерка улыбнулся:
— Зачем выкидывать? Мы с Васильком его вам подарим — тебе и Володьке. Вы же не собираетесь в императоры… Будете вспоминать нас.
Последние слова кольнули меня мыслью о близкой разлуке. Но я прогнал эту мысль: до конца Третьей Сказки еще далеко, и нечего грустить раньше времени.
Валерка взял мою ладонь и переложил в нее жемчужину. Весила она как добрая свинцовая пуля, а размером была с крупную ягоду смородины.
Я понимал, что отказываться нельзя.
— Спасибо, Валерка. Спасибо, Василек.
Братик сказал:
— Она в темноте светится. Как будто маленькая луна…
— А почему все-таки этот жемчуг вечный? — снова спросил я.
Валерка сказал с непонятной строгостью:
— Он горит вечно. Если зажечь, начинает сиять, как солнце, и уже никогда не гаснет. В Старом Городе на Западных островах одна жемчужная крупинка, в десять раз меньше этой, освещает целую площадь уже много веков. И ничто не страшно такому огню. Даже под водой не гаснет.
— Без воздуха горит?
— Звезды тоже горят без воздуха, — сказал Валерка.
Володька тронул пальцем жемчужину.
— Значит, она маленькая звезда?.. Какой хороший этот краб. Не буду я больше бояться крабов.
Мы засмеялись. Я положил тяжелую горошину в кармашек на плавках. Братик стал сматывать веревочку. А пиратский адмирал Хака Баркарис непонятно смотрел на нас со скалы.
С попутным ветром мы долетели до берега в несколько минут. Валерка ловко ввел в бухту лодку, мы ее привязали и по камням выбрались на пляж.
Близился вечер, и в воздухе прибавилось желтизны. Тише стал ветер, и звонче шелестела трава. Мы уже не шумели и не дурачились. Утомились немного.
Начинался отлив. Океан отступал, открывая мокрое песчаное дно с темными плетями водорослей и круглыми блестящими лужами.
Братик и Володька немного побегали по этим лужам, брызгая друг друга, но без особой охоты. Потом Володька наткнулся на выпуклую блестящую спину зарывшейся в песок черепахи. Он захотел показать Братику, что не боится морской живности, и стал откапывать черепаху. Она была неподвижная, и какая-то слишком уж круглая. А потом оказалось, что это глиняный горшок, покрытый странным клетчатым орнаментом.
— Это знаете что? — оживленно сказал Валерка. — Это посудина древних мореплавателей, которые здесь жили тысячу лет назад.
— Может, в ней клад? — заинтересовался Володька.
Но в древней посудине ничего не было. Кроме мокрого песка.
— В них варили раньше похлебку из синих водорослей, — сказал Валерка.
— Хочу похлебку из синих водорослей, — с шутливой жалобностью сообщил Братик. — Есть хочется.
— Бр, — сказал Володька.
— И ничего не «бр». Она вкусная. Только этих водорослей здесь нет.
— Давайте наловим и сварим крабов, — предложил Валерка и украдкой покосился на Братика.
— Еще чего! — вскинулся тот.
Мы засмеялись.
Маленькие серые крабы, словно услышав о коварных Валеркиных замыслах, разбегались по песку и прятались под камнями. На многих камнях темнела щетина плоских ракушек — вроде черноморских мидий.
— Сварим моллюсков, — сказал Валерка. — Вполне съедобно.
— А где огонь? — спросил Володька.
Я сразу вспомнил. Побежал, разыскал на берегу свою одежду, вытряхнул карманы. Выпали два синих билета — с ними я и мой приятель Алька Головкин лет пятнадцать назад ходили в кинотеатр «Темп» на фильм «Смелые люди». Потом скользнуло мне в ладонь увеличительное стеклышко — Алькин подарок.
Солнце стояло невысоко, но грело хорошо. Я навел огненную точку от стекла на билеты, и скоро на них запрыгал бесцветный огонек.
Мы набрали сухой травы и веток, сварили ракушки в старинном горшке, в морской воде, которая булькала совсем по-домашнему — как суп на газовой плите. Некоторые раковины открылись сами, другие Валерка вскрывал острием своего палаша. Мясо было солоноватым и пахло морем. Ну и прекрасно! Володька сказал, что всю жизнь будет помнить этот обед.
Всю жизнь… Будет помнить! И мы снова подумали все об одном: скоро наступит время, когда останется только одно — помнить друг друга.
Мы легли рядом на сухой песок, прижались плечами и стали молчать. Справа от меня был Валерка, слева мой Володька.
Валерка сказал наконец:
— Что-то все равно не так. Будто не сделали самого главного.
— Мы на маяке не были, — напомнил Володька.
— Разве это самое главное? — с мягким упреком сказал Братик.
— А кто знает, — упрямо произнес Володька.
Я посмотрел на него, потом на Валерку. Видно, у меня и у Валерки мелькнула одна мысль.
— Надо зажечь маяк, — торопливо сказал я. — Не зря же мы попали на этот остров.
Братик и Володька разом приподнялись, уткнув острые локти в песок.
Валерка подумал и покачал головой.
— Я тоже хотел… Нет, невозможно. Там должны гореть масляные лампы. А где масло? Кто будет следить? Их надо заряжать, они не могут гореть вечно.
Володька слева от меня резко шевельнулся, и я почувствовал его требовательный взгляд. Я сказал:
— А жемчуг? Он горит вечно.
Валерка быстро вскинул и опустил глаза.
— Это же подарок. Он же ваш — Володькин и твой.
— Он и будет наш. И ваш тоже, — заговорил я как можно убедительнее. — Только он будет гореть! Как… — У меня в голове заскакали всякие мысли про негасимый огонь дружбы и тому подобное. Но здесь не нужны были красивые слова. И я заговорил сбивчиво: — Ну, как будто мы вместе… Зажгли для всех…
— И ты вернешься раньше, Дэни, — вдруг тихо сказал Братик. — Не надо будет огибать Барьер.
Верно, Василек! Тут штурману Дэну совсем нечего возразить.
Я вынул из кармашка тяжелый шарик с голубой искоркой внутри. Валерка взял его на ладонь.
— А как зажечь? От простого огня он не загорится. Он вспыхивает лишь от очень сильного пламени. От молнии или от горящего железа…
— Эх ты, штурман! — воскликнул я. — Ты забыл? На всех маяках есть громадные линзы! Мы соберем солнечные лучи!.. Бежим, пока солнце не ушло!
Запыхавшись, мы выбрались на каменную площадку у подножья маяка. Дверь была сорвана. Угрюмо чернел сводчатый вход. Нас не испугала эта угрюмость, мы торопились не упустить солнце: оно было близко от горизонта и стало желтоватым. И все-таки мы задержались у башни.
Недалеко от фундамента, среди обкатанных камней лежал огромный якорь. Изъеденный солью, весь красный от морской ржавчины. Его веретено плотно прижималось к плоской базальтовой площадке, один рог с треугольной лапой торчал вверх, а второй целиком ушел в камень. Словно давным-давно камень расплавился, охватил якорную лапу жидкой массой и застыл снова.
Валерка погладил ржавое туловище якоря.
— Знаете, сколько времени он лежит? Здесь было когда-то морское дно, а потом вода отступила. Наверно, он оторвался от корабля больше тысячи лет назад. Так и остался… Смотрите, он намертво врос в планету.
Мы с Братиком тоже погладили покрытую ржавчиной спину якоря-великана. А Володька хотел пошевелить большое кольцо, куда ввязывают канат, но оно приросло к проушине.
— Солнце уходит, — сказал я.
Тени от якоря, от камней, от невысоких скал, где был выход из лабиринта, стали длинными и протянулись по склону.
Мы вошли в башню.
Башня была квадратная снаружи и круглая внутри. Будто в четырехугольном столбе просверлили широкий ствол. Там, где снаружи приходились углы, каменная кладка получилась особенно толстой. В ней давние строители выбили полукруглые углубления. Ломаной линией от ниши к нише уходила вверх железная тонкая лестница.
Когда мы стали подниматься, она гулко задрожала, и с перил посыпалась ржавая чешуя.
Идти было страшновато. Круглая пустота гудела вверху и внизу. Но в узкие окна проникало солнце и рассекало эту пустоту лучами; лучи стали уже розовыми, и надо было спешить.
Я шел последним и смотрел, чтобы Володька и Братик по своей беспечности не загремели со ступеней. Поэтому лишь мельком поглядывал по сторонам. Но все же заметил в нишах мотки полусгнивших канатов, круглые фонари и какие-то черные сундуки, от которых тянулись вверх странные кожаные веревки.
После полутьмы круглого колодца застекленный фонарный ярус почти ослепил нас. Отсюда, с высоты, солнце еще не казалось слишком низким — это первое, что я заметил.
А второе… Второе — то, что линз не было.
Вернее, они были, но совсем не годились для нашей цели. Это оказались не выпуклые стекла, как мы ожидали. Маячные линзы состояли из множества хрустальных колец — одно внутри другого. Издалека они, наверно, были похожи на ребристые стекла автомобильных фар. К тому же эти кольца наглухо было вделаны в неподвижные металлические рамы — ни повернуть, ни снять.
Мы с недоумением и досадой переглянулись. Братик сказал Валерке без упрека, но очень огорченно:
— Разве ты не знал? Валерка хмуро ответил:
— Я же не маячный мастер. Я на маяки до сих пор только с воды смотрел…
Мне стало до жути обидно. Неужели все зря? Володька вдруг предложил:
— А если оставить здесь жемчуг и провести к нему громоотвод? Будет гроза, ударит молния…
— Здесь не бывает гроз, — печально сказал Валерка. Братик зачем-то полез на площадку среди линз, где раньше находилась лампа. Сейчас там торчали два железных рычага. Радужные пятна от хрустальных колец заскользили по рубашке Братика, потом яркий зайчик прыгнул ему на глаза. Братик сощурился, поднял к лицу ладонь и локтем зацепил гибкий рычаг. Раздался треск, и среди железа проскочила синяя искра.
В седьмом классе меня один раз крепко трахнуло разрядом от электрической машины (знаете, такой прозрачный круг с ручкой, щеткой и блестящими шариками). С той поры я нервно отношусь к электричеству.
Я судорожно ухватил Братика за рубашку и рывком выволок его из-за линз. Он удивленно моргал. Володька тоже моргал. А Валерка заметно испугался за братишку.
— Это что же, — сказал я ему, — у вас есть электричество?
Он досадливо покосился на рычаги и хмуро ответил:
— Было… Многое у нас было, да забылось. Теперь снова ищем.
Он опять посмотрел на контакты, на Братика и спросил:
— А это… опасно было?
— Смотря какое напряжение, — сказал я и вспомнил кожаные шнуры и черные сундуки в нишах. Это, наверно, кабели и аккумуляторы, с давних пор сохранившие энергию.
На косых железных рычагах были острые клювы, а чуть пониже — деревянные накладки. Видимо, для рук. Я на дрожащих ногах пробрался за линзы и, взявшись за дерево, опять сдвинул контакты. И снова с треском проскочила синяя ломаная искра. Длиной в два сантиметра.
— Это же молния! — воскликнул Володька. — Она зажжет!
Вот как все просто решилось. Мы обрадовались и стали думать, как укрепить жемчужный шарик между клювами контактов.
От пола поднимался медный винт с круглой площадкой — вроде табуретки для пианистов. Видимо, на этой штуке раньше крепился патрон для лампы. Я до отказа поднял площадку. Однако высоты винта не хватило.
Володька и Братик переглянулись. Володька торопливо сказал:
— Надо камень подложить, и чтобы в нем была ямка. Внизу есть такие.
Не успел я ответить, как под Володькиными ногами загудела лестница.
— Осторожнее ты, летучая обезьяна! — заорал я вслед.
В маячном колодце еще не успокоилось эхо, а Володька уже вылетел из башни на солнечный свет. Мы увидели его с балкончика, который опоясывал «фонарь» маяка.
Недалеко от якоря Володька нашел круглый камень и с натугой поднял его.
— Спускайте веревочку! — крикнул он.
Братик торопливо размотал капроновый шнурок.
— Не хватит, — с сомнением сказал я.
— Хватит, — сказал Братик тоном, очень похожим на Володькин.
И правда, веревочки хватило. В самый раз. Володька крест-накрест обвязал камень и крикнул, чтобы мы тащили.
— Тащим! А ты поднимайся!
— Я подожду! Вдруг еще камень понадобится!
Больше камни не понадобились. Булыжник с ямкой наверху словно специально для нас кто-то приготовил. Когда я положил в ямку жемчужину, клювы рычагов уткнулись прямо в нее.
Я нетерпеливо сдвинул их поближе.
Синяя змейка молнии проскочила раз, другой, опоясав белую горошину. Потом искры заплясали непрерывно. Жемчужина отбросила голубые зайчики, но не зажглась.
— Слабое напряжение, — сказал я.
— Значит, ничего не выйдет? — огорченно спросил Валерка.
— Не знаю. Вот если бы получилась вольтова дуга… Она даже металл плавит.
— А как сделать?
— Если бы графит был… Хотя бы карандашик!
— Может, у Володи есть? — сказал Братик.
Мы вспомнили, что Володька все еще ждет внизу и бросились на балкон. Володька стоял, задрав голову.
— У тебя есть простой карандашик? — крикнул я.
— Зачем?
— Для контактов!
— Это очень надо?
— До зарезу!
— У меня есть, только он в штормовке остался!
От досады я чуть не плюнул.
— Если надо, я сбегаю! — крикнул Володька.
«Сбегаю»! Будто за газетой в соседний киоск.
— Не валяй дурака! — громко сказал я и обернулся за поддержкой к Валерке. Но штурман Дэн непонятно молчал.
А Братик сказал умоляюще:
— Пусть сходит. Это же очень важно…
И сбросил вниз моток веревочки.
— Пошли тогда все вместе, — сказал я.
Валерка хмуро объяснил:
— Вчетвером — это в четыре раза дольше. А время лабиринта на исходе.
Я не понял насчет лабиринта. Понял только, что должен идти кто-то один. Значит, Володька, потому что другие не отыщут в темных кустах штормовку.
— Но он же заблудится!
— Не так уж это сложно, — сказал Валерка и крикнул Володьке:
— Когда пойдешь вперед, держи за лунным зайчиком. А обратно…
— А обратно я по веревочке! Как Том Сойер в пещере! — откликнулся Володька.
Я увидел, как он привязал конец веревочки к якорному кольцу.
— Не хватит же! — крикнул я.
— Ой уж!.. — ответил снизу Володька и, разматывая шнурок, исчез среди скал.
Я приготовился ждать и тревожиться. Видимо, Третьей Сказке необходимы и такие минуты… Я стал смотреть, как опускается к морю солнце.
Ждать и тревожиться почти не пришлось. Володька вернулся стремительно. Я не видел, как он появился из-за скал, а сразу услышал гулкий топот на лестнице.
Володька шумно дышал. На нем была штормовка с темными звездочками дождя. От нее пахло сырыми листьями.
В первый миг я от радости чуть не облапил Володьку. Но сдержался и спросил, чтобы скрыть слишком явный восторг:
— Ну, все в порядке?
— Угу… — сказал Володька. — Васек, возьми карандашик.
Братик взял карандашный огрызок и зубами расколол его на продольные половинки. Вынул грифель.
Я вытянул из кеда проводок, служивший шнурком. Валерка палашом соскоблил с проводка изоляцию. Очищенной проволочкой мы примотали к железным клювам графитовые стерженьки.
— Готово? — прошептал Валерка.
— Да. Только отойдите. Надо осторожно.
Я знал, что жемчуг вспыхнет. Он не мог не вспыхнуть. Сама Сказка привела к этому: и старый маяк, и подарок доброго краба, и мысль, что должны мы оставить память о дружбе…
И не зря же Володька шел в одиночку по звездному лабиринту!
Я медленно, почти торжественно сдвинул рычаги, ожидая разряда. Вспыхнул белый огонь! И в этот миг что-то черное хлестко ударило меня по лицу. Я отлетел и грохнулся спиной о железную раму маячной линзы.
Из-под купола крыши с темных перепутанных балок на нас падали с шелестящим шумом громадные летучие мыши!
Или это были не мыши! Странные и страшные существа — безголовые или, может быть, наоборот, состоящие из одной головы. Они походили на мягкие мешки из мокрой кожи — размером с боксерскую грушу. И на каждом мешке было лицо! Отвратительное, но человечье! С осмысленной ненавистью в тусклых желтых глазах. А из щек росли перепончатые крылья!
Откуда они взялись, эти чудовища? Наверно, ждали своего часа, притаившись на балках, а мы не заметили их. Мы же не смотрели вверх, когда пришли сюда, не до того было.
Злобная стая атаковала нас, и было жутко от хлопанья крыльев и мельканья страшных темных лиц. Что-то знакомое уловил я в этих лицах: то ли жестокость-маски Хака Баркариса, то ли злое отчаянье Канцлера, с которым я дрался в поединке…
Братик и Володька вскрикнули, покатились к стеклянной стенке «фонаря». Потом вскочили. Володька сорвал с себя пластинчатый поясок и стал яростно отмахиваться от летучих гадов, придерживая левой рукой штаны. Братик сдернул рубашку и отбивался ею. Мне под руку попался стальной прут, и я с гневной радостью и отвращением почувствовал, как от моих ударов хрустят и ломаются перепончатые крылья.
Но выручил нас, конечно, Валерка. Его тонкий палаш начал рассекать воздух, и несколько «летающих мешков» с отвратительным шмяканьем ударились о каменный пол. Остальные взмыли на балки.
Бой продолжался с полминуты, не больше. Однако мы все дышали тяжело и прерывисто. Очень неожиданным было нападение, и слишком отвратительным показался враг.
Три разрубленных «мешка» на полу вздрагивали мокрой кожей и шевелили крыльями. Я не мог смотреть на их перекошенные умирающие лица.
— Ну и твари, — сказал я, передергивая плечами.
— Крылатые нежити, — сквозь зубы ответил Валерка. — В старину считали, что это души убитых злодеев. Я думал, они давно вымерли. Откуда они…
Отчаянный крик Василька перебил его:
— Жемчуг!!
По слегка наклонному полу прямо к двери катился светлый шарик. Видимо, налетевшие враги сбили его крыльями.
Почему мы не бросились за жемчужиной? Почему оцепенело смотрели, как она убегает от нас? Бывает так: видишь, как что-то падает, а подхватить не можешь, замираешь…
Лишь когда жемчужина исчезла в дверном проеме и мы услышали несколько звякающих ударов по ступенькам, оцепенение прошло. Мы бросились на лестницу…
Искали мы долго и отчаянно. На ступеньках, в нишах, на полу первого этажа. Прощупали каждую щель. Когда солнце ушло за горизонт и лучи его, пробивавшиеся в башню, погасли, мы раздули на берегу остатки костра и сделали из веток факелы. Но и огонь не помог.
По правде говоря, мы с Валеркой понимали с самого начала, что не найдем жемчужину. Такой крошечный шарик в громадном каменном колодце с закоулками и щелями… Но Володька и Братик, странно переглядываясь, упрямо обшаривали щели между каменными плитами. Наконец все ветки сгорели.
Мы вышли на воздух.
Над морем горел желтый закат. Мы стояли у якоря и смотрели на это ясное свечение. У Василька и Володьки лица стали смугло-золотистыми и совсем одинаковыми. Одинаково строгими и хмурыми.
— Ну, ничего, — заговорил Валерка. — Не плакать же теперь. Ладно, ребята, все равно что-то было…
«Что-то было, — подумал я. — Но, наверно, ничего уже не будет. Грустная Сказка идет к концу».
И, словно отвечая мне, Валерка сказал:
— Нам пора.
— Искупаемся напоследок, — попросил я и увидел благодарные глаза Володьки и Братика.
— Но у нас мало времени. Скоро лабиринт исчезнет, — откликнулся Валерка.
— Откуда ты знаешь? — как-то капризно спросил Володька.
— Чувствую. Я же сам его строил.
— Мы только окунемся, — жалобно попросил Братик.
— Давайте, — коротко сказал Валерка.
Он бросил у якоря куртку, Володька швырнул на нее штормовку, и мы побежали к морю.
У самой воды я оглянулся. Закат отражался в стеклах маячного фонаря, и они горели, словно маяк все-таки зажегся.
Волны были теперь янтарными и стали еще теплее и ласковее. Они будто смыли с меня горечь неудачи. По крайней мере, когда я выбрался на песок, то прежней досады не чувствовал.
Но наступали минуты, о которых я боялся думать.
Я машинально натягивал матроску и думал о странной природе человеческих привязанностей. Ну, кто мне эти двое ребят? Ведь не братья. И даже давними друзьями не назовешь. Что же так связало меня с ними? То, что они из другого мира? Чушь какая! Да если бы они оказались мальчишками с соседней улицы, я был бы самым счастливым на свете! Может быть, дело в том, что мы рисковали друг для друга? Но это бывало со мной и раньше. В кавказском походе мы с приятелем выволокли из ледяного потока двух парней. Ну и что? Теперь только под Новый год открытками обмениваемся. А Валерка и Братик… Почему же сердце останавливается, как подумаю, что сейчас разойдемся?
Если вспомнить, мы и знакомы-то в общей сложности не больше трех дней. А Володька с Васильком — те лишь сегодня увиделись. И вот прикипели друг к другу.
Я посмотрел на них. Братик помогал Володьке застегнуть хитрую пряжку блестящего пояска, и они о чем-то шептались. Быстро и деловито. Они словно не собирались прощаться. Они вели себя как два одноклассника, которые договариваются завтра пойти в кино.
Может быть, не почувствовали еще до конца, что сейчас расстанутся навсегда? Или не подавали вида?
Они же крепкие ребята…
Валерка тоже смотрел на Василька и Володьку. Я вдруг вспомнил, что сегодня впервые узнал его настоящее имя.
— Дэни… — тихо сказал я.
Валерка обернулся. У него были ласковые глаза, и он хотел сказать что-то хорошее.
И вдруг он вздрогнул. Поднял голову, будто услыхал далекий сигнал.
— Время убегает.
Мы начали торопливо зашнуровывать кеды.
— Скорее, — нетерпеливо попросил Валерка.
Мы бросили шнуровать и торопливо зашагали к маяку.
— Еще скорее надо, — уже с открытой тревогой сказал Валерка.
Володька и Братик переглянулись.
— Тогда побежим! — предложил Володька, и мы рванули вверх по склону.
Но Володька вдруг ойкнул и ткнулся в траву. Я подскочил.
— За камень зацепился, — сказал Володька, глядя на свой локоть. — Вот…
Кожа была содрана, по руке текли темные струйки.
Я скинул матроску, зубами рванул нижний шов, с треском отодрал от подола узкую ленту, смутно вспоминая, что однажды так уже было. Начал заматывать Володькину ссадину. Валерка стоял рядом. Я чувствовал, что все жилки звенят у него от страшного нетерпеливого беспокойства. Но что я мог сделать, если у Володьки кровь?
Я затянул узел.
— Бежим!
Володька вскочил и снова сел.
— Нога, — хмуро сказал он. — Кажется, подвернулась.
Я подхватил его на руки. Бежать мы теперь не могли, но я торопился изо всех сил.
Был уже виден вход в лабиринт. Скорее! Скорее же!..
У входа словно размыло края. Скалы как бы растеклись, и щель заплыла, исчезла. Упругий толчок воздуха остановил нас. Качнулась земля, контуры камней и маяка стали размытыми, пространство сдвинулось, и… вместо скал и якоря я увидел каменную насыпь, поросшую редкими кустами, а башня исчезла.
— Что это? — растерянно спросил я.
— Эхо времени. Волна, — как-то устало сказал Валерка и сел на валун, поставив палаш между колен. У него был вид человека, который опоздал на последний пароход и знает, что сейчас торопиться бесполезно.
Я опустил Володьку, и он довольно прочно встал на больную ногу.
А Василек… Он глянул на Володьку, потом подошел к брату, сел на корточки, положил подбородок на Валеркино колено.
— Ну, ты чего, Дэни, — сказал он ласково и немного виновато. — Ты не горюй, у нас же есть лодка. Корабль без тебя не уйдет. При хорошем ветре мы доберемся до Гавани за трое суток. А там переход…
В первый момент я обрадовался: значит, ничего страшного не случилось! Но тут же чуть не взвыл от отчаянья:
— В Гавани же нет лабиринта! Значит, я в таком виде явлюсь домой?
Братик тихонько засмеялся:
— Да нет, это обратный переход. Там все просто.
Я облегченно вздохнул. А Володька заметил:
— Я бы на твоем месте только радовался, если бы таким вернулся. По крайней мере сам на себя похож.
— Ага, — сказал я. — И Августа Кузьминична тоже бы радовалась.
Подумать только: зав. литературной частью в матроске и шортиках…
— А чем плохо? У вас же детский театр. По-моему, директорша была бы довольна.
— А Варя? — спросил я. — Тоже была бы довольна? Володька подумал и не без ехидства заметил, что с Варей, конечно, сложнее.
Мы уже шутили. А что? Выход был найден, расставанье отодвинулось на несколько дней, и эти дни обещали новые приключения. Конечно, будет очень трудно в открытом море на маленькой лодке, но зато мы вместе.
— Дэни, ну ты чего молчишь? — опять обратился к брату Василек. — Мы напечем ракушек для провизии. Для пресной воды есть горшок. Если понемножку пить, то хватит. Да мы с тобой можем и морскую…
— Я тоже могу… — вставил Володька.
Штурман Дэн шевельнулся и отложил палаш.
— Вы разве не понимаете? — спросил он угрюмо. — Откуда здесь лодка? Вы не знаете, что такое эхо времени?
Мы с Володькой не знали. Братик, видимо, тоже. И ответом Валерке было наше испуганное молчание.
— Нас волна от лабиринта закинула неизвестно куда, — сказал Валерка. — На тысячи лет назад или вперед. Смотрите, нет ни якоря, ни маяка. Даже скалы другие…
Володька торопливо шагнул ко мне и прижался забинтованным локтем к моему голому боку…
Потом сошлись мы все четверо в молчаливый кружок и сели на камни среди травы. Отчаянье часто бывает молчаливым.
Закат светил долго, но вдруг как-то сразу догорел, и наступила темно-синяя ночь. Без луны. Зато высыпали звезды, видимо-невидимо. И очень яркие, и не очень. Одни казались совсем близкими, а другие горели в непостижимой дали. Через все небо протянулся изумительно светлый Млечный Путь. Сгустки звездной пыли словно клубились в космической глубине. Но это был чужой Млечный Путь и незнакомые созвездия.
Боже мой, как мне захотелось под хмурое ночное небо, на улицу дачного поселка, где шелестит в листьях дождик, пахнет сырой травой, а за деревьями, вдали, глухо вскрикивают электрички… Но не было туда пути. А если и был, мы его не знали. Валерка сказал, что нельзя построить второй лабиринт.
При свете звезд мы различали друг друга. Никто не шевелился. Братик положил голову на колени Валерке и, казалось, задремал. Володька сидел, обняв себя за плечи, и смотрел в землю.
Вдруг он ударил кулаками по коленям и с тоской сказал:
— Ну, дурак я, дурак. Все из-за меня.
— Ты же не виноват, что споткнулся, — сказал я.
— Да виноват же! — со слезами в голосе крикнул Володька. — Я нарочно упал! Я время тянул.
Не поднимая головы, Братик прошептал:
— Мы оба виноваты. Мы хотели, чтобы на лодке. Чтобы еще вместе…
— Я догадался, — сказал Валерка.
— Теперь вы нас никогда не простите, — бесцветным от отчаянья голосом произнес Володька.
— Простим, — сказал Валерка.
Мы еще помолчали, потом Братик поднял голову и спросил:
— Что же теперь делать?
— Думать о ночлеге, — спокойно и очень по-взрослому ответил штурман Дэн. — Ночью будет свежо. Соберите побольше сухой травы и веток, мы устроим гнездо.
Братик и Володька вскочили.
— Далеко не отходите, — предупредил я.
Володька спросил:
— Можно, я возьму саблю? Ветки рубить.
Валерка вынул из ножен и отдал ему палаш.
— Только осторожнее, — сказал я.
Они отошли за камни, но мы слышали их приглушенные голоса и удары клинка по твердым сучьям. Валерка спросил сбивчиво и нерешительно:
— Послушай… вот если бы я… ну, если бы со мной что-то случилось… совсем… Вы бы взяли к себе Василька?
— Что за чушь тебе в голову лезет! — сердито сказал я.
— Все-таки скажи. Ну, если бы…
— О чем ты говоришь! — возмутился я. — Неужели бы оставили?.. Только… Он сам захотел бы? Наша Земля ему чужая.
Валерка покачал головой!
— Не чужая, раз вы там. Кроме вас, у него никого нет.
— А ты?
Валерка сел ко мне вплотную и вполголоса произнес:
— Я неправду говорил. Лабиринт построить можно… Только никто не строил его трижды.
— А зачем трижды? У тебя он будет второй…
При рассеянном звездном свете я заметил Валеркину улыбку, невеселую и короткую.
— Это вроде поговорки, — объяснил он. — Трижды никто не строил, потому что второй лабиринт отнимает жизнь у строителя.
— Почему, Валерка?
— Ну, это трудно объяснить. Ты видел огонек на клинке? В нем сгорают все силы… Да мне даже не страшно, только обидно…
Я вспомнил, как леденела Валеркина рука.
— А если взяться всем?
— Не поможет. Первый все равно умрет… Это же лабиринт.
— Ну и к чертям его тогда!
— А как быть?
— Не знаю. Что-нибудь придумаем.
Он поднялся, встал у меня за спиной, положил мне на плечи ладони.
— Сережа, что мы придумаем? Нас закинуло неизвестно в какие времена. Только лабиринт еще может спасти вас.
Он так и сказал — «вас». Я сбросил с плеч его руки.
— Дудки, Светлый штурман! Этот номер не пройдет!
— Да перестань, — досадливо сказал он. — Ты же знаешь, что иногда это необходимо. Ты же сам хотел разрубить веревку.
Оказывается, он знал!
— Ну, хотел… Я надеялся, что, может быть, спасусь. Да и выхода не было.
— А сейчас есть выход?
Я промолчал.
— Подумай о тех, кто остался там, у вас.
Это был нечестный прием. Я подумал за себя и за Володьку и… Конечно, я не собирался соглашаться С Валеркой, но в моей твердости появилась трещинка.
— Братик умрет без тебя, — сказал я.
— Не умрет, если будет с вами.
Сзади раздался громкий шелест. Мы оглянулись. Это незаметно подошел Володька и бросил охапку травы.
— Беседуете… — непонятно сказал Володька.
— Где Василек? — с тревогой спросил Валерка.
— Сейчас придет… А сабля у тебя острая. Ж-жик — и нет куста.
— Хороший клинок, — со скрытым беспокойством откликнулся Валерка. — Он где? Не потеряли?
— Вот он. — Володька поднял с земли палаш. — А без него ты мог бы построить лабиринт?
— Без него не мог бы. Давай сюда…
— Сейчас… — Володька сделал шаг назад. — Тут где-то была щель в камне… Ага!
Клинок звякнул о валун. Володька замер на миг, потом рванулся назад и навзничь упал в траву. Раздался короткий звук лопнувшей стали.
Мы подскочили к Володьке, а с другой стороны, роняя ветки, подлетел испуганный Братик.
Володька лежал на спине, прижимая к груди обломок палаша.
— Ты с ума сошел! — заорал Валерка.
Володька неторопливо встал и отбросил обломок.
— Это ты сошел с ума, — сердито сказал он. — Я же слышал… Ишь чего задумал!
Валерка сразу притих и опустил руки.
— Ну и дурак, — сказал он совсем по-мальчишечьи. — Ну и будем сидеть здесь всю жизнь.
— Не будем сидеть, — негромко, но твердо возразил мой Володька. — Мы пойдем. Что-то все равно должно случиться. А чтобы случилось, надо идти.
Мы шли.
Сначала под ногами были мелкие камни, а у колен качались пушистые метелки на тонких стеблях. Потом вышли мы на твердую плоскость. Свет Млечного Пути стал еще ярче, и видно было на сотню шагов. Я разглядел шестиугольные каменные плиты, ими оказалась покрыта широкая полоса земли. Она прямой лентой уходила к звездному горизонту.
— Смотри, Дэни, дорога, — сказал Братик и взял Валерку за руку. Другую руку он протянул Володьке, а Володька крепко сцепил свои пальцы с моими. Мы тесной шеренгой зашагали по гранитным плитам. В непонятном тихом мире, в неизвестном времени, не зная куда…
Справа мерцал океан, слева и впереди терялась в ночи каменистая равнина. Отдаленно шумели волны. Ветра не было. От нагретого за день гранита поднимался теплый воздух. Идти было легко, прямой ровный путь слегка убаюкивал, успокаивал.
— Хорошая дорога, — сказал я. — Здорово строили ваши древние мастера.
— Это не древние, — отозвался Валерка. — Это, наверно, наоборот… Я смотрю на звезды, они сдвинулись так, как должны стоять в далеком будущем…
Володька мой слегка сбил шаг.
Я спросил:
— Но если сейчас… другое время, то почему все по-прежнему? Пустой остров.
— Он же далекий. Заброшенный…
— Но на планете, наверно, все не так. Ты не хочешь… в это будущее?
— Не хочу, — тихо ответил Валерка. — Я для него ничего не сделал еще…
— Дэни, — вдруг сказал Володька хмуро и незнакомо. — Если вернетесь, вы там постарайтесь, чтобы не было у вас такого будущего.
— Какого? — тихо, но с тревогой спросил вместо Валерки Братик.
— Вот такого… — Володька мотнул головой. — Зачем вам будущее с военными самолетами? Это же взлетная полоса…
Мы шли молча, уже иначе глядя на гранитные шестиугольники. Из щелей росли кустики и трава.
— Все уже заброшено, — сказал я.
Володька все так же хмуро ответил:
— А пока не забросили, сколько было крови…
Туп-туп, туп-туп, — мягко стучали наши шаги, и казалось, что вся планета пуста. Может быть, в самом деле пуста?
Неужели все оказалось напрасным? Зря погибли барабанщики, зря дрался я с Канцлером?
— Но почему военные? — нерешительно спросил Валерка. — Может быть, просто самолеты? Обыкновенные самолеты…
Володька глотнул и сказал:
— У меня папа был военный летчик… Он меня брал один раз на аэродром, семь лет назад. Я маленький был, но помню: кругом степь и ничего нет, только бетонная полоса, почти такая же…
А я-то думал, что все знаю про Володьку. Они с матерью про отца никогда не говорили, и я считал, что Володька всю жизнь рос без него.
— Ты никогда не рассказывал… Он в самолете погиб?
— В машине, — тихо сказал Володька. — Они с братом ехали вдоль полосы, а на взлете взорвался истребитель. Ну и осколком в бензобак… Машина тоже взорвалась, их обоих и убило сразу.
— Брат тоже был летчик? — спросил я.
— С моим братом, с Васькой. Мы же были близнецы… Меня тогда в наказанье за что-то дома оставили, а он с папой поехал…
Туп-туп, туп-туп, — глухо ударяли наши кеды по взлетной полосе. И беспощадно ярким светом горели звезды. Между ними то и дело вспыхивали серебряные стрелки метеоритов.
— Так вы постарайтесь… — опять сказал Володька.
— Если вернемся, — сказал штурман Дэн.
— Для этого надо вернуться, Дэни, — сказал Братик.
— Надо. А как? Между прочим, не я сломал клинок…
— Надо всем вернуться, — тихо и упрямо отозвался Володька. — Ты же не знаешь… Может быть, все сделалось не так оттого, что ты не ушел в плаванье. Надо вернуться и пойти.
— Ну, придумай, как… — со сдержанной досадой откликнулся штурман Дэн.
— Я думаю, — с непонятной усмешкой сказал мой Володька.
Мы прошли уже несколько километров, а полоса не кончалась: видимо, для здешних самолетов был нужен очень длинный разбег. Что нас ждет, когда оборвется эта дорога? Самолеты в конце полосы взмывают в небо. А что будет с нами?
Я надеялся на какое-то чудо: вдруг неведомые силы пространства и времени унесут нас на дождливую улицу дачного поселка! Это было бы самое хорошее. Но за этим хорошим пришло бы и самое горькое: прощанье с Валеркой и Братиком.
— Валерка… — позвал я.
— Что?
А я просто так окликнул. Чтобы голос его услышать.
— Неужели ты знаешь, как должны стоять звезды через тысячи лет? — спросил я.
— Конечно, — немного удивленно сказал Валерка. — Любой штурман знает… Вон смотрите, впереди двенадцать звезд, прямо перед нами. Это созвездие Краба. Раньше оно было сплюснуто, будто краб присел, а сейчас он поднялся.
В самом деле, контур созвездия напоминал громадного краба. Володька тоже это увидел:
— Смотрите, он поднял клешни!
Братик с улыбкой сказал:
— Не бойся, этот краб не кусается.
— А я и того не боялся. Только сначала… А как вы думаете, тот краб обиделся на меня?
— Ну, что ты! — сказал Братик.
— Хорошо, что не обиделся! — обрадовался Володька.
Он оторвался от нас и стал уходить вперед. Скоро он обогнал нас шагов на десять. Как белая бабочка, мелькала на его локте повязка.
— Ты почему ушел? — окликнул я.
— Не мешайте, я стихи сочиняю, — знакомым полушутливым тоном отозвался Володька.
— Самое время, — заметил Валерка.
Братик негромко рассмеялся.
А я не поверил Володьке. Догнал его.
— Володька… Ты почему никогда не говорил про отца и брата?
Он помолчал и скованно сказал:
— Ты не обижайся.
— Да что ты, я не обижаюсь. Но… почему?
— Я боялся.
— Чего?
— Ну… ты мог подумать, что я с тобой подружился, потому что мне отца не хватает. Мама так один раз сказала. А я не потому… Мне просто хорошо было, что ты такой…
— И мне тоже… — вдруг сказал сзади Братик. У меня даже в горле заскребло.
Володька быстро глянул на меня сбоку и прошептал:
— В прошлом году, помнишь, ты мне сказал одну вещь? Что если чего-нибудь сильно захотеть, обязательно добьешься… Мы тогда еще купаться шли, помнишь?
Я кивнул, я помнил.
— Ну вот… А я чепуху ответил. Про то, что муху в мыльный пузырь не загонишь… Я глупый был, не сердись…
— Да я и тогда не сердился! Почему ты это вспомнил?
Володька со вздохом сказал непонятно:
— Потому что полоса кончилась.
Полоса неожиданно оборвалась, и ничего нового не было впереди. Все те же кусты, камни да трава. Но на последней плите, на самом ее краю — то ли как награда за наш долгий путь, то ли как насмешка — светился голубым огоньком шарик вечного жемчуга.
Столько всего случилось перед этим, что мы сейчас даже не удивились. Мы сели на корточки, и я взял шарик в ладонь. Он был теплый, почти горячий, словно совсем недавно упал с неба.
— Это наша? Или это другая жемчужина? — спросил Братик.
— Неважно, — задумчиво сказал Володька. — Раз она есть, мы должны сделать, что хотели.
— У нас нет огня, — возразил Валерка.
— Столько звезд, и нет огня? — усмехнулся Володька.
— При чем здесь звезды? — спросил я.
— Потому что жемчужина — тоже звезда… Только нужен лук и стрела. Звезды надо зажигать на высоте.
Братик молча побежал к темным кустам. Мы услыхали треск и шелест. Через минуту Братик вернулся, принес тонкий длинный сук и прямую, как тростинка, ветку.
— То, что надо, — заметил Володька.
Мы с Валеркой не расспрашивали и не мешали. Володька твердо знал, что делает. Может быть, сейчас была у власти его собственная Сказка.
Он зубами расщепил ветку-стрелу, вложил в развилку жемчужину. Зубами же сделал на другом конце зарубку. Деловито сплюнул и сказал:
— Тетива нужна.
— А веревочка? — вспомнил я. — Она где?
Володька ответил не сразу, будто удивился моим словам. Потом досадливо хмыкнул:
— Веревочка… Там же, где штормовка и куртка. И якорь, и маяк. Где они?.. Веревочку вспомнили. За нее никто не заругает, а за штормовку от мамы влетит.
«От мамы влетит»! Как будто до мамы всего полчаса на электричке.
Все еще ворча, Володька размотал на локте бинт, скрутил жгутом. Они с Братиком согнули сук и привязали жгут к его концам. Володька наложил на тетиву стрелу с жемчугом.
— Ну, загадай, чтобы выдержала, — шепотом сказал он Братику. Тот кивнул.
— Выдержит, — успокоил я. — Вон какой жгут.
Братик и Володька неожиданно фыркнули. Володька заметил с сожалением:
— Это у него от взрослых времен. Взрослые чудовищно бестолковы.
Я, честное слово, чуть его не треснул! Ну, что это такое? Дома насмешничает — это пускай, но тут… Или совсем не понимает, где мы и что с нами?
Но Володька уже стал серьезным.
— Только не смейтесь, — попросил он.
Как будто нам было до смеха!
Володька медленно поднял и плавно растянул свой лук.
— Что, Васек? Стреляем?
— Давай! — звонко сказал Братик.
Хлопнула тетива. Мы взглянули вверх, но, конечно, не увидели стрелу. А Володька в это время проговорил торопливо, но отчетливо:
Он поспешно передохнул, словно собираясь говорить дальше, и в эту секунду по глазам ударила вспышка.
Золотой шар загорелся над нами, озарив землю ярким, почти солнечным светом. Я зажмурился и услышал, как рядом смеются Братик и Володька. Смеются, будто не грозят нам больше никакие беды.
Я открыл глаза и увидел, что шар уменьшается. Но он не угасал, он уходил в высоту. Быстро улетал к звездам и скоро сам стал как яркая звезда. А еще через несколько мгновений затерялся среди звездных россыпей, которые стали бледнеть на странно посветлевшем небе. Володька тихо сказал:
— Улетела наша звездочка, не разглядеть.
— В свои приборы я бы разглядел, — откликнулся Валерка.
— Ну, значит, разглядишь, — неожиданно весело пообещал Володька.
И только тогда я сообразил, что нет ни острова, ни взлетной полосы. Мы стояли среди камней над обрывом, недалеко от места, где я сорвался. Небо светлым было от луны. Она по-прежнему освещала белые домики Гавани, а у набережной я различил Валеркин корабль.
Братик сказал Валерке:
— Видишь, Дэни, мы дома. А ты не верил.
— И сейчас почти не верю, — ответил Валерка. И не обрадованно даже ответил, а скорее утомленно. — Как это случилось, не пойму.
— Просто сказали вовремя нужные слова, — то ли шутя, то ли серьезно объяснил мой Володька.
— Ну, может быть, — рассеянно проговорил Валерка. Это он Володьке сказал, а смотрел на меня. Внимательно и неотрывно.
— Ты что, Валерка?
— Подожди, не двигайся, — попросил он.
— Почему?
— Ну, пожалуйста… Я хочу запомнить тебя таким.
Вот оно что. Уходит Сказка.
— Значит, конец? — спросил я одними губами.
— Да, — беззвучно сказал он. И спросил погромче: — Хочешь взять что-нибудь на память?
— А можно? Не исчезнет при переходе?
Он чуть-чуть улыбнулся:
— Если будешь держать в руках. Держи крепче — пронесешь.
Я торопливо скинул через голову матроску и свернул в тугой узелок.
Валерка кивнул. Посмотрел на луну, на море. Виновато сказал:
— Теперь надо идти.
И он шагнул к тропинке.
— Дэни, — окликнул я. — Постой… Мы все сделали, как надо? Не будем ни о чем жалеть?
Валерка обернулся.
— Все, — сказал он. — Все, что могли за один день. Звезда горит над островом, она лучше маяка. Штурманы не будут больше огибать Каменный барьер… А остальное… Что ж, будем делать каждый у себя. Ты же знаешь, дел хватит на всю жизнь.
— Тогда идем, — сказал я и шагнул за Валеркой. Несколько секунд я чувствовал, как мне гладит голые плечи ласковый ветер Валеркиной планеты. А потом ощутил на себе плащ, сапоги и всю прежнюю амуницию. И осталась у меня от детства только свернутая в узелок матроска. Я вздохнул и сунул ее в просторный карман плаща.
Мы подошли к началу улицы, где стояли глухие длинные дома. Остановились.
— Все, — сказал Валерка.
Значит, в самом деле уже все? Насовсем?
Василек растерянно как-то посмотрел на старшего брата, на меня. Подошел ко мне и неловко прижался к моему рукаву. Потом быстро взял за обе руки Володьку и отвел в сторону.
Я взглянул на Валерку.
— Что ж, прощай, — тихо сказал Валерка. Прикусил нижнюю губу, посмотрел мне в лицо. Тоска была у него в глазах.
— Прощай, — с трудом сказал я.
Он шагнул вплотную и лбом прислонился к моему плечу. Я неловко обнял его.
Прощай, Валерка. Теперь в самом деле прощай. Видимо, законы Сказки нерушимы. Три раза встречаются люди, и третья встреча — последняя. Остается сжать зубы, чтобы не заплакать, и разойтись.
Я глянул поверх Валеркиного плеча и увидел Братика и Володьку. Они держали друг друга за локти и молчали.
Потом разом опустили руки и стали медленно отступать друг от друга. Валерка словно почувствовал это. Оторвался от меня и тоже стал отходить. Спиной вперед. И как-то само собой получилось, что Братик оказался рядом с ним, а Володька рядом со мной.
И мы расходились, расходились, не отрывая глаз друг от друга…
Потом, как при первом расставании в Северо-Подольске, почувствовал я, что Валерку и Братика отделила от меня прозрачная, но глухая стена.
Я смотрел на уходящих друзей не отрываясь. За ними сияло лунное пространство. Валерка теперь казался черным тонким силуэтом. А Братик вдруг попал в поток лучей и словно вспыхнул серебристым светом: в его растрепанных волосах, в каждой шелковинке его рубашки, на незаметных волосках рук и ног загорелись голубоватые искры. Словно кто-то кинул в него горстями светящуюся пыль…
Чтобы так и запомнилось все, я закрыл на секунду глаза. А когда открыл, Валерки и Братика не было. Круглая луна катилась за дождевые облака, и голубой мир Валеркиной планеты угасал. Я отвернулся.
— Пойдем, — прошептал Володька.
Он дал мне теплую свою ладошку, и мы пошли не оглядываясь. Сначала по улицам. Потом мимо плетня с железным шиповником, мимо темных дач и мокрых берез. К станции.
Дождь перестал, но воздух был зябкий. Я накинул на Володьку край плаща.
На платформе все так же одиноко горел фонарь. Я посмотрел на Володьку. У него было непонятное лицо: хмурое, но не очень печальное. Он словно тревожился о чем-то и чего-то ждал. А может быть, просто крепился, чтобы не показать печаль. Он глянул на меня снизу вверх, и брови у него разошлись.
— Ну, ты чего? Ты держись, ладно?
Я заставил себя улыбнуться и кивнул… Потом был вагон электрички с его яркими лампами и лаково-черной ночью за окном. Тоска не отпускала меня. И под железное грохотанье колес я думал, что все это несправедливо. Нельзя, чтобы люди так намертво расставались. Если это было по правде, если есть она, Валеркина планета, то должен же быть способ не терять друг друга! А если это сказка, на кой черт она нужна, такая жестокая!
И тут я понял, что вру сам себе. Эта сказка была нужна. Разве лучше, если бы я не встретил Валерку и Братика совсем? Нет! Несмотря на всю горечь и тоску, я счастлив. Потому что Валерка и Братик есть. Все равно есть.
Тоска пройдет, сказал я себе, а память останется. Может быть, с грустью, но уже без боли мы будем вспоминать все, что случилось. С печалью и с радостью одновременно. Я и Володька…
Володька приткнулся у меня под боком. Вдоль вагона дуло. Володька свернулся на сиденье калачиком, натянул на ноги полу моего плаща и тихо дышал. Мне показалось, что он дремлет, и я хотел укрыть его получше. Но когда я посмотрел на него, увидел тревожно распахнутые глаза.
…Домой мы добрались на случайном такси. Была глубокая ночь.
— У меня переночуешь? — спросил я.
Володька покачал головой:
— Дома.
Я понял его. Ему нужно было остаться одному со своей печалью и тревогой. Чтобы успокоилась душа. Может быть, ему захочется плакать, а это лучше делать, когда один…
Но меня по-прежнему беспокоило его лицо. В глазах у Володьки была не только грусть, а еще какое-то странное ожидание.
— Володька… Ты боишься чего-то?
— Ну что ты… — сказал он серьезно. Сжал мой локоть и ушел к себе.
Я постоял перед закрывшейся дверью. Потом подумал: мало ли какие глаза могут быть у человека, который проник в неведомый мир, нашел и потерял друга…
До утра мне снился Океан: его ровный накат на плоские пески Желтого острова. Сначала были синие волны под ярким солнцем, затем они стали янтарно-прозрачными под ясным закатом, а дальше — темными, с россыпью бликов от яркой луны. У раскиданных по берегу камней волны разбивались и разбрасывали брызги.
Вдруг эти брызги стали стекленеть на лету и со звоном ударяться в распахнутые створки моего окна.
Я открыл глаза и успел заметить, как вверх ускользнула сверкающая стеклянная пробка. А может быть, мне показалось…
Было ясное утро. Голубело небо, ярко желтел под солнцем угол соседнего дома. Качал листьями куст рябины, и на его верхушке краснели кисти ягод (внизу их уже оборвали).
Сразу стало понятно, что последние дни августа решили подарить нам тепло: за окном была не осень, как вчера, а яркое позднее лето. Утро в окне было, как солнечный пейзаж в раме.
И вдруг сверху, из-за оконного карниза, медленно опустились и закачались на фоне этого пейзажа четыре ноги.
Это были абсолютно одинаковые ноги. По крайней мере, попарно одинаковые. В одинаково потрепанных кедах, зашнурованных одним и тем же лентяйским способом — лишь до половины. С одинаковым загаром и царапинами…
Будь одна пара ног, я сразу бы понял, что спускается Володька. Я даже помигал: не двоится ли в глазах? Нет. Но в чем же дело?
Володька всегда ревниво охранял свое право на «парашют» (не потому, что жадный, а потому, что «парашют» приземлялся прямо под наше с Варей окно). Пользоваться не позволял никому, а катал иногда только Женьку.
Значит, Женька неожиданно вернулась? Но она, хотя и бегала порой в мальчишечьих кедах, шнуровала их аккуратно, и размер у нее был поменьше. Тогда…
Вот еще в чем одинаковость! На всех четырех кедах серебристо блестели редкие рыбьи чешуйки.
Вздрогнул я и хотел вскочить, но тут же понял: сон это. И печально улыбнувшись такому сну, стал смотреть спокойнее.
Мой взгляд, направленный в окно, скользил над чем-то белым и синим.
Я на миг опустил глаза и увидел на спинке стула маленькую матроску. Я же сам вчера вынул ее из кармана плаща!
Сердце ухнуло куда-то, и я рванулся к окну.
Четыре ноги плавно опустились, в окне появилась шина от самосвала. В ней, как в раме круглого портрета, сидели, прижавшись плечами, Володька и Братик.
Володька улыбался широко и жизнерадостно, а Братик робко, как гость, явившийся без приглашения.
В этот миг я словно бы разделился на двух человек. Внутри меня ожил двенадцатилетний Сережка, который завопил от восторга и потянулся навстречу друзьям. А взрослый Сергей Витальевич (который был снаружи) повел себя по-идиотски. Видимо, от полного ошеломления он сказал голосом строгого завуча:
— Как это понимать?
Василек нерешительно посмотрел на Володьку и прошептал:
— Я же говорил: попадет.
Володька пренебрежительно двинул плечом. Это короткое шевеление заменило длинную фразу: «Не видишь разве, что он просто так, для порядка, потому что считает себя очень большим и серьезным?»
А мне Володька деловито объяснил:
— Понимаешь, мы решили: пускай Васек поживет у нас, пока штурман плавает…
Мальчишка внутри у меня заплясал, но я опять подумал: «Сон это…» И спросил подозрительно:
— А Валерка знает? Он согласен?
Братик тихо сказал:
— Он ведь уже уплыл…
А Володька добавил:
— Мы ему не говорили, потому что не знали, получится ли у нас… Мы пошлем ему говорящую раковину.
Кажется, вид у меня оставался недоуменным и озабоченным, и Володька продолжил разговор:
— А чего? С мамой я договорюсь. Учебники будут одни на двоих. Школьные формы у меня две — новая и старая. Я возьму старые штаны и новую куртку, а Васек — наоборот. Или я наоборот…
— Вы умные люди… или наоборот? — растерянно сказал я. — Кто запишет в школу человека без документов?
Володька глянул на меня как на занудного спорщика.
— У тебя же в гороно все начальство знакомое.
Он был прав. И маленький Сережка, танцевавший внутри меня, хотел уже пройтись колесом. Но вдруг и его и меня словно обдало холодом! Потому что не могло быть того, что сейчас было! Ведь вчера мы распрощались навсегда!
— Слушайте, а это… планеты? Они же расходятся! Наверно, у меня было очень испуганное лицо.
Василек опять улыбнулся виновато, а Володька снисходительно сообщил:
— Да никуда они не разойдутся. Я же не отвязал веревочку.
— Что? — по инерции спросил я и посмотрел вверх. Шина висела на толстом размочаленном канате.
Володька вздохнул и объяснил:
— Так уж получилось. Я когда вышел из лабиринта на нашей стороне, привязал ее. Ну, чтобы на обратном пути не сматывать. Мотать-то долго, а по натянутой я обратно, как трамвай по проводу, — ж-ж-ж…
— А к чему привязал? — глупо спросил я.
Он сказал с невинной улыбкой милого мальчика:
— К шиповнику…
Все стало ясно.
Якорь, намертво вросший в планету, и железный шиповник с корнями до центра Земли. И между ними — белый шнурок с хитрыми Володькиными узелками. Двадцатиметровая веревочка — бесконечная, как Вселенная, и вечная, как пламя нашего жемчуга. Она прошила завихрения загадочных миров, тонкая, слабенькая на вид. Как насмешка над всеми законами пространства и времени… Выдержит? Не поддастся чудовищной силе разбегающихся звезд?
«Выдержит, — понял я. — Ведь у нас теперь есть общая звезда. Мы сами зажгли ее над пустынным островом. И поэтому веревочка связала наши планеты».
Веревочка. Ни порвать, ни развязать. Что может быть проще и прочнее?
Мой маленький Сережка с радостным воем встал на голову. А дурак Сергей Витальевич поморгал и все же произнес нерешительно:
— Заговорщики… Вам не кажется, что это космическое хулиганство?
— Ой уж… — сказал Братик негромко, но с явно Володькиной интонацией.
А Володька насмешливо спросил:
— Что космическое хулиганство? Веревочка? Скажи кому — засмеются.
Тогда засмеялся я. Засмеялся, отбросив сомнения и страхи и поверив наконец, что это не сон. Засмеялся, до конца отдавшись радости. Я протянул к ним руки.
— Лезьте сюда, обормоты.
Они радостно качнули шину, забросили на подоконник исцарапанные шиповником ноги, а я ухватил их за рубашки…
В это время со двора донесся оглушительный вой. Какая-то смесь аварийной сирены и коллективного рева в детских яслях. Мы подскочили, как от взрыва.
Под нашим окном, у стены, гневно распушив хвосты и вздыбив шерсть на выгнутых спинах, мерили друг друга негодующими взглядами два апельсиновых кота. Митька и Рыжик. Они устрашающе орали, готовясь сцепиться в смертельном поединке.
…Впрочем, к середине дня коты подружились и вдвоем отлупили соседского самонадеянного дога по имени Помпей.
Был, видимо, июнь. У цирка цвели кусты жёлтой акации. Алька, не вставая со скамьи, дотянулся до ветки, сорвал похожий на ушастого зверька цветок, сунул в рот. Сладко зажмурился.
Тик посмотрел на Альку и сделал то же самое.
— Травоядные, — сказала Данка.
Тогда и Чита, не отрываясь от книги, добыл себе цветочек.
Яр вспомнил, отчетливо вспомнил, как всасывается в язык сладковатый, с травянистым запахом лета сок. Виновато посмотрел на Данку и тоже потянулся к ветке. Данка сделала вид, что не заметила.
Яр осторожно раскусил корешок цветка, тихонько засмеялся и закрыл глаза. Он отчетливо услышал голос мамы: «Яська, опять ты жуёшь эту зелень! Ты превратишься в верблюда».
«Ещё немного, и я вспомню мамино лицо», — подумал Яр.
В сквере было шумно. До утреннего представления оставалось минут сорок, в цирк пока никто не спешил. Мальчишки и девчонки играли в прятки и догонялки. Кто-то смеялся, кто-то кричал: «Это не по правилам, пускай теперь Сашка ищет!» Щёлкали пистонные пистолеты. Перебивали и путали друг друга считалки.
Вот знакомая:
Вот незнакомая:
Яр вспомнил, как он, зажмурившись и прижавшись лбом к забору, торопил приятелей: «Раз-два-три-четыре-пять: я иду искать! Кто не спрятался — я не виноват!» Та-та-та-та! — разлетался топот подошв. Разбегутся, притаятся. И тихо во дворе, как на пустой планете…
Не надо про планеты.
Надо сидеть и радоваться подарку судьбы. Лету. Вот этим голосам и смеху…
Кто-то радуется, а кто-то не очень. Вон курчавый пацанёнок в клетчатом костюмчике поссорился с мальчишками. Они кричат:
— Не видишь, что ли, нас уже четверо!
— Ну и что? Никто же не узнает! — обиженно доказывает он.
— Ненормальный какой-то! Иди один, а то получишь!
Ребята убежали, а курчавый мальчишка надулся и так сердито сунул в кармашки кулаки, что весь его жёлто-синий костюмчик смялся и скособочился.
Яр пожалел мальчишку, как самого себя. Когда он был маленький, его, случалось, тоже не брали в компанию…
Алька забрался на спинку скамьи, балансировал на ней и рвал с куста цветки покрупнее.
— Сядь, — сказала Данка. — Свалишься и весь извозишься.
— Щас… — Алька прыгнул, зацепил Читу. — Ой…
— Обормот, — вздохнул Чита. И снова взялся за чтение.
— Правильно, обормот, — сказала Данка. — А ты, Вадик, тоже. Хотя бы сегодня обошёлся без книжки… Такое дело, а ты…
— Я всё понимаю. Одно другому не мешает.
— Что тебе говорила учительница? — поддел Читу Алька. — «Если бы ты, Вадик, глотал учебники, как глотаешь книжки, ты учился бы на одни четвёрки».
Чита перелистнул страницу.
— А почему не на пятёрки? — спросил Яр.
Чита поднял голову и снял очки. Данка округлила глаза. Тик… в его карих глазах — Яр увидел ясно — метнулись непонятные тревога и радость. Алька подскочил и свалился в траву.
— Вот это да! Вот сказать бы ей: «Поставьте мне пять»!
— Ребята, вы не смейтесь, — растерянно сказал Яр. — Конечно, я могу что-то напутать… Вот когда мы учились…
Алька от смеха перекатился с травы на песок дорожки. Данка подняла его и бесцеремонно шлёпнула.
— Ну что за чучело!
Из какого-то незаметного кармашка выдернула платочек, стала смахивать сухой песок с белой Алькиной рубашки — ещё недавно чистой и отглаженной. А заодно — с волос, шеи, щёк и ушей. Алька, чуть косолапя, перебирал исцарапанными ногами, фыркал, отворачивался и всё время хихикал.
Потом успокоились, опять расселись на скамейке. После споров и смеха выпадают иногда такие тихие минутки. Данка, укоризненно вздыхая, сворачивала платок. Алька помусоленным пальцем стирал с колена прилипшие песчинки и заглядывал в книжку Читы. Тик молчаливо приткнулся к Яру. Яр обнял его за плечо, откинулся на спинку скамьи и разглядывал здание цирка.
Это был старый деревянный цирк. Поразительно знакомый. Над парадным входом подымались на дыбы громадные фанерные кони — чёрные с красными сёдлами. В стороне от них белозубо улыбалась фокусница София Марчес с пунцовой розой в смоляных волосах. И держала на ладони лилипута (София и лилипут тоже были фанерные).
Яр вспомнил, как он, восьмилетний, с замиранием ждал на представлении, когда же София вытащит из какой-нибудь вазы или коробки крошечного лилипутика и вот так поставит на ладонь. Но этого ни разу не случилось. Лилипуты, выступавшие в аттракционе Марчес, были не такие уж маленькие — ростом вот с этого «клетчатого» мальчика, который всё ещё стоял с кулаками в тесных кармашках.
Мальчик будто ощутил взгляд Яра, сердито обернулся, растопырил локти и зашагал через кусты к дальнему дощатому забору.
— А что за забором? — спросил Яр у Данки. — Городской сад?
Она кивнула. Алька вскочил:
— Конечно, сад! Мы там в пиратов играем! Там по вечерам гулянья, а днем почти никого… Только там в гущине крапивы много.
Яр осторожно сказал:
— Мне кажется, там должен быть фонтан. Два мальчика с луком…
— Да, — быстро отозвался Тик. — Хочешь посмотреть? Это близко, там в заборе дыра…
Фонтан стоял посреди поляны, окруженной старыми березами. Это был круглый каменный бассейн. Посреди бассейна торчала сложенная из булыжников горка, а на ней темнели фигурки двух бронзовых мальчишек. Один, вытянувшись в струнку, поднял согнутый лук с нацеленной в зенит стрелой. Другой сидел у его ног и держал запасные стрелы. Оба смотрели вверх.
«Сколько лет они в этом саду… — подумал Яр. — Вечные ровесники всех мальчишек, которые здесь играли и будут играть… А там в последний раз их не было. И сада не было, и цирка…»
Фонтан работал в четверть силы. Из тонкой трубки-стрелы выбивалась небольшая струйка, и вода стекала по мальчишечьим рукам и плечам (на плечах лежали зелёные полоски медной окиси). На внутренней стороне бассейна выплёвывали водяные жгутики озорные детские рожицы, тоже отлитые из бронзы. В бассейне вода слегка рябила, но сквозь неё хорошо различалось бетонное дно. Яр заметил дрожащий блеск нескольких белых и жёлтых монеток.
— Ура, — деловито сказал Алька, — будет нам мороженое.
Дрыгнув ногами, он скинул растоптанные сандалеты и соскользнул с края бассейна в воду. Тик хотел пойти за ним, но Данка не пустила:
— Если будет мокрый, то пускай хотя бы один… И вообще это неприлично — мелочь в воде собирать.
— Дана, не обрастай предрассудками, как классная дама, — возразил Чита. — Все собирают.
— И вовсе я не буду мокрый, — сказал Алька. Вода была ему чуть выше колен. — Ух и тёплая…
Он стал бродить вокруг каменной горки. Иногда нагибался и, макая подвёрнутый выше локтя рукавчик, доставал добычу.
— Вон ещё денежка! — командовал Тик.
— И вон! — показывал снятыми очками Чита.
Яр тоже не зевал:
— Алька, смотри! Рядом с ногой!
Даже Данка сперва увлеклась. Но скоро сказала:
— Хватит уже. В цирк опоздаем.
— Там ещё много осталось, — с сожалением отозвался Алька. Но пошёл к барьеру.
— Сюда каждый вечер монетки бросают, — объяснила Данка Яру, — потому что этот фонтан все любят. Он все нашествия пережил.
«Какие нашествия?» — хотел спросить Яр. Но тут приблизился Алька, пришлось его вытаскивать на сушу.
— Много? — спросил Тик.
Алька разжал кулачок. На ладони лежала кучка мокрых монеток — серебристых и медных. Яр взял одну жёлтую. Размером она была в точности как знакомые по давнему детству пятаки. И тоже рубчики по краям. Но изображение оказалось незнакомым: четырёхугольная звезда, похожая на розу ветров. Яр перевернул монету, и поморщился от неожиданности: на другой стороне была цифра 4. В подтверждение её по кругу шла надпись:
Яр с непонятной досадой положил «обманный пятак» в Алькину ладошку. Потом рассердился на себя: расстраиваться из-за такой мелочи, как незнакомая монетка, просто глупо. После всего, что случилось!
Он поймал тревожный взгляд Тика: «Что-то не так?»
«Всё в порядке», — улыбнулся Яр.
И Тик улыбнулся. Чуть виновато.
Они пошли к лазейке, ведущей в сквер, к цирку. Алька, гордый добычей, топал впереди. Яру показалось, что Алькина походка стала чуть больше «кавалерийской», чем раньше. И тут же Данка сказала:
— Ты почему хромаешь?
— Да так…
— Алька!
— Ну, там, кажется, стекло было…
— Вечно с тобой истории, — Данка опять достала платочек. — Дай сюда ногу, балда… Вот засоришь да схватишь какую-нибудь заразу…
— Ой, уже схватил… Р-р-р! У меня бешенство! — Алька запрыгал на одной ноге.
— Дурь у тебя… — Данка разорвала платок на ленты. Общими силами замотали порезанную Алькину ступню (он хихикал от щекотки). — Обувайся, радость ненаглядная. Да ступай осторожнее.
— «Осторожнее, осторожнее»… Нога, что ли, отвалится?
— Не ворчи и слушайся старших, — усмехнулся Чита.
— Это Дарья-то старшая? Ой-ой-ой! Вот это да!
— Тогда меня слушайся, — сказал Яр. — Я-то уж точно старше. Даже и не сосчитать, во сколько раз.
Не оглядываясь, Алька проговорил с ехидцей:
— Ну и что? Зато ты не настоящий, а придуманный.
— Алька! — со звоном сказал Тик.
Все остановились. Чита растерянно надел очки.
— Алька, ты что?.. — сказала Данка.
Алька быстро глянул на всех, отвернулся и засопел.
Тяжёлая неловкость навалилась на всю компанию. Яр коротко вздохнул. Обижаться было глупо. Но всё же на миг ему стало жаль себя. Так же, как жаль было курчавого мальчишку, которого недавно прогнали четверо приятелей…
Судя по всему, назревала ссора. Может быть, даже со слезами. В такой, казалось бы, дружной компании!
Чтобы всё сделать шуткой. Яр крякнул, как рассерженный Дед Мороз, и пробасил:
— Тут где-то растёт крапива, про которую ты говорил. Я вот сорву, а там посмотрим, придуманный я или нет.
Это прозвучало ненатурально и глупо. Данка отвела от Яра глаза и сказала Альке:
— Бессовестный. Извиняйся сейчас же.
Алька порозовел, опустил пшеничные ресницы. Сказал сипловато, но всё же с чуть заметной игривой ноткой:
— Простите, пожалуйста, я исправлюсь.
— Бессовестный, — опять сказала Данка.
— Мы не опоздаем? — чересчур озабоченно спросил Тик.
Яр взглянул на часы.
— Двадцать минут до звонка. Пошли! Мы ведь хотели ещё мороженого купить.
— В цирке за мороженым сейчас очередища, — возразила Данка.- А здесь, в саду, недалеко киоск есть. Вы идите и подождите меня у скамейки, я сбегаю. Алька, дай деньги.
Насупленный Алька вытряс из кармана монетки.
Тик переглянулся с Данкой.
— Я с тобой сбегаю! Тебе не унести столько порций. Сразу… пять…
— Я с вами, — сумрачно сказал Алька.
— Ты хромой.
Данка и Тик умчались. Алька секунду подумал и кинулся за ними…
Яр и Чита сели в сквере на прежнее место. Чита сию же минуту уткнулся в книгу. Яра это даже слегка разозлило. Но он постарался прогнать досаду и неясную тревогу. Вдохнул в себя лето и стал смотреть, как втягивается в цирковые двери пестрая ребячья толпа.
Яра легонько тронули за плечо. Сзади стоял хмурый Алька. Он шагнул назад и поманил Яра за собой.
Они быстро отошли.
— Что, Алька? — с испугом спросил Яр.
Это был какой-то другой Алька. Без всякой смешинки в серо-зелёных своих глазах, будто похудевший и подросший..
— Что, Алька? Что случилось?
Тот шагнул к Яру вплотную, прочно взялся за его рубашку, уткнул ему под рёбра запрокинутый подбородок. И, глядя снизу вверх, тихо спросил:
— Ты о ч е н ь обиделся?
Яра накрыло тёплой волной.
— Ну что ты, Алька, — одними губами сказал он.
— Нет, правду скажи.
И Яр сказал правду:
— Самую капельку. Но сейчас уже нисколько не обижаюсь. Честное слово.
Алька переглотнул. Ещё острее уткнулся подбородком.
— Пожалуйста… Ну, пожалуйста-пожалуйста, извини меня. Ладно?
Яр улыбнулся, пятернёй взъерошил Алькины нестриженые волосы. Несколько секунд Алька смотрел с жалобной тревогой. Потом тоже заулыбался, превращаясь в прежнего Альку. Яр подхватил его, невесомого, вскинул на вытянутых руках, закружил над собой. Алька радостно заверещал, дрыгая ногами и теряя сандалеты. Подбежали Данка и Тик. Подошёл Чита.
— Я тоже так хочу, — сказал Тик.
Яр усадил босого Альку в траву, взметнул вверх Тика. Тик не стал верещать, упруго выгнулся, раскинул в стороны ноги, развел прямые руки (в каждой — стаканчик с мороженым).
— У нас такое упражнение называлось «мельница», — вращая Тика над головой, сказал Яр.
— А у нас — «штурвал»! — крикнул Тик.
И правда, его тонкие ноги и руки мелькали, как спицы в рулевом колесе парусного корабля из старинного фильма про пиратов.
Яр приземлил Тика и спросил у Данки:
— Тебя повертеть?
— Нет, я уже большая, — вздохнула она.
Предлагать «верчение» серьёзному Чите Яр не решился. Но тот сказал ревниво:
— А меня?
— Ты, наверно, и там читать будешь?
— Не-а, — отозвался Чита с дурашливой, почти Алькиной интонацией. И отдал Альке очки (тот сразу их нацепил). А Яр уже не первый раз подумал вот о чём: обычно, если человек снимает очки, взгляд его делается беспомощным, а у Читы — у Вадика — глаза становились твёрдыми, как у стрелка из лука.
— Летим, — сказал Чита.
…А через пять минут они сидели в цирке. Лизали остатки тающего мороженого. Смотрели, как над жёлтой ареной зажигаются фонари. У выхода выстроились униформисты в красных с золотом мундирах. Пахло опилками, конюшней, сухим лаком скамеек. Голоса и смех уносились под купол, где блестели никелем трапеции. Стоял такой знакомый «цирковой» гул. Всё было, как раньше…
Когда раньше? Где?
«Этого не может быть!» — опять резанула Яра холодная мысль. Но тут же улетела. «Ну и пусть! — мысленно крикнул ей вслед Яр. — Это есть!»
Оркестранты на балконе гудели и пиликали вразнобой — пробовали свои скрипки и тромбоны. И вдруг замолчали. Вспыхнули ещё фонари — яркие до синевы. Над оркестром на тёмном панно забегали, запереливались круглые цветные огни.
Яр подумал, что это похоже на щит корабельного компьютера. Конечно, когда корабль меняет режим. А если крейсер висит в субпространстве, то огни горят неподвижно…
Огни горели неподвижно. Могли они и совсем не гореть. Свечение лампочек на пульте было лишь традицией. По крайней мере, когда крейсер зависал в субпространстве перед дальним «прыжком». Вахта в это время тоже была не нужна. Если кто-то и дежурил, то опять же отдавая дань традиции или бессоннице.
Капитан Виктор Сайский бессонницей не страдал, а традиций не одобрял, так как они уставом СКДР не оговаривались. Но, с другой стороны, они не были и нарушением. Поэтому Сайский лишь досадливо помолчал, когда Ярослав сообщил, что не пойдёт спать и останется у пульта.
Ярослав был старше всех в экипаже, старше даже астронавигатора Олега Борисовича Кошки, хотя тот уже выглядел пенсионером. У Сайского могли возникнуть подозрения, что разведчик Ярослав Родин просто не доверяет автоматике крейсера, а заодно и капитану, который эту автоматику сам отлаживал и проверял. До последней ячейки! Но высказывать подозрения и вступать в спор капитан не мог. Помолчав, он только спросил:
— Ну… а что же вы собиретесь делать в течение сорока часов? Если не секрет.
— Не секрет, — без улыбки сказал Ярослав. — Буду сидеть. Вспоминать…
Он говорил правду. Часы молчания, когда крейсер повисал вне привычных измерений и понятий, когда он по земным представлениям просто не существовал, и ничего,
Ярослав сидел и вспоминал. Собственно, это было главное, что оставалось у него. От поиска Яр ничего не ждал. Скорее всего, опять будут пустые ненужные планеты: каменистые глыбы, сожжённые жёстким излучением, или жидкие шары в оболочках метановых и аммиачных атмосфер. Они годятся для диссертаций, а для жизни бесполезны.
А если и будет жизнь — вроде микробов и горного мха на Виктории или тех безобидных песчаных тварей на АЦ-1, — ну и что?
Вероятность найти цивилизацию, с которой можно общаться, равна ноль целых, ноль, ноль, ноль, ноль… Найти остатки такой цивилизации легче. По крайней мере, на Леде нашли. И тысячи умов кинулись разгадывать: кто были существа, построившие посреди каменистой равнины громадный арочный мост? Что означают мозаичные фигуры на поле, частично изрытом ударами метеоритов? Кто-то уверял, что нашёл разгадку. Была даже написана «История цивилизации Леды». Сначала она понравилась Ярославу. Позже он перелистывал её с усмешкой. Автор строил догадки и доказательства, то и дело пристёгивая факты из истории Земли. Это было похоже на попытку примерить чужую одежду. Ярослава перестали интересовать загадки мозаичных фигур и гигантских арок.
Волновать себя тайнами давно сгинувших в космосе жизней? Зачем, если не сумел разобраться в своей?
Это был не эгоизм. Скорее, это было одиночество. А может быть, усталость.
И, оставаясь один, Ярослав теперь вспоминал не Леду, не Чёрные Кристаллы, не метановые вихри Меркатора и не стада песчаных кротов на АЦ-1. Он вспоминал двор на улице Огарёва. Юрку вспоминал, Славика, игру в лунки, синие вечера с костром на лужайке за стадионом и бумажные самолеты, которые пускали с голубятни. И очень часто — маму.
Мамина могила не сохранилась.
Когда Яр пришёл из первого броска, кладбище — уже сильно заросшее — ещё темнело над речным обрывом. Он отыскал тогда холмик с решёткой и плоским серым камнем. К холмику даже вела тропинкам — видимо, за могилой присматривала Галина. Она не дождалась Яра, вышла замуж за какого-то журналиста, но, значит, что-то сохранила в душе… Яр поправил камень, покрасил решётку и через три месяца ушёл на знаменитом СКДР-7 к Чёрным Кристаллам.
Когда он вернулся, Нейск ничем не напоминал прежний город. На месте кладбища блестели стеклянные павильоны какой-то фабрики. Это неожиданно сильно обидело, даже оскорбило Яра. Он понимал, что жизнь идёт и всё меняется, но выдержка скадермена изменила ему. Он отказался встречаться с журналистами и участвовать в конгрессе Академии, который был посвящен Чёрным Кристаллам. Не пошёл даже на встречу с учениками «своей» школы. Вернее, той, что стояла на месте бывшей кирпичной, трёхэтажной. Впрочем, обижать ребят Ярослав не хотел. Но он не знал, как говорить с ними. Дети стали непохожи на прежних — рассудительные, крайне вежливые, во взрослых костюмах, со взрослой расчётливостью в глазах и речах. С десятилетнего возраста знающие, кто из них кем станет.
Или Яру так казалось? Всё равно, он не пошёл…
Он три года проработал в обсерватории Звёздного центра и старался жить, как все. И у него получалось. Даже чуть-чуть не женился второй раз. Но тут ему сказали про рейс «девятки», и он сразу согласился…
Будильник в тишине тикал с удвоенной громкостью. Это был старый квадратный будильник с треснувшим на уголке стеклом. Очень похожий на тот, что стоял на подоконнике в комнате маленького Ярослава — Яськи. Когда он принимался трезвонить (от усердия даже подпрыгивал), Яська вскакивал, подбегал, давил кнопку и опять кидался в постель. Но теперь уже ногами к подушке. Это чтобы мама, когда придёт стаскивать одеяло, удивилась. И мама каждый раз притворялась, что удивляется. А потом начинала щекотать Яськины пятки. А он хохотал и лягался.
— Ну, хватит, хватит, Ясик. Ох, какой же ты ещё ребёнок…
Мамин голос Яр помнит. Каждое звучание, каждую нотку. Руки помнит с прожилками и царапинками. Завитки волос и родинку на мочке уха… А лицо ускользает, ускользает… Карточки сгорели вместе с комбинезоном во время аварии вездехода на Меркаторе. Был ещё один снимок — фаянсовый медальон на памятнике. Но где он теперь?..
Будильник стоял на полированном выступе, который тянулся по всему пульту. В полировке, как в чёрной воде, отражался светлый циферблат и цветные лампочки панели. И магнитная кассета — её забыл Дима Кротов, самый молодой член экипажа. На одной стороне ленты были записи популярных ансамблей, на другой — чей-то голос. Дима слушал его в одиночку, в своей каюте…
Яр дотянулся до кассеты и убрал её в выдвижной экранированный ящик. Иначе при смене режима запись могла изрядно пострадать. Почти сразу Яр услышал за спиной лёгкие шаги. «Вспомнил», — с усмешкой подумал он и сказал:
— Дима, я убрал вашу кассету в третий ящик.
Дима не ответил. Яр оглянулся. Посреди рубки стоял мальчик.
Мальчик лет одиннадцати, белобрысенький такой, с немного оттопыренными ушами, с царапиной на вздёрнутом носу. В сетчатой безрукавке с большой дыркой на плече, в мятых серых брюках с «пузырями» на коленях. Правая штанина подвернута, будто он только что ехал на велосипеде. К пыльным вельветовым полуботинкам пристали пушинки, — видимо, от цветущего тополя.
Мальчик посматривал вокруг со спокойным любопытством.
«Ну что ж…» — подумал Яр и кинул руку к левому карману с ампулой.
Когда Яр учился в Ратальской спецшколе, у них на курсе был паренёк, Стасик Тихов, он коллекционировал старую фантастику. Немного наивные, но в общем-то увлекательные романы и повести о звёздных путешествиях. В этой коллекции был целый раздел, который назывался «Визиты»: истории о том, как в космолётах и орбитальных станциях неожиданно появлялись люди или иные существа. Не из экипажа, а другие. В разделе было три части. В первой говорилось о «зайцах» (чаще всего о мальчишках), которые тайно пробирались на корабли, чтобы участвовать в экспедициях. Вторая часть содержала рассказы о «гостях»: о лицах разного возраста, повадок и характеров — они проникали на звездолёты и станции неведомыми науке путями, иногда с помощью колдовства. В третьей части речь шла о призраках.
Практика звёздных экспедиций два первых варианта отрицала начисто.
А «призраками» занималась медицина.
Врачи именовали эту болезнь длинным латинским термином. У скадерменов называлась она короче, но тоже по-научному — «псевдоконтакт».
Псевдоконтакт проявлялся чаще всего у молодых астролётчиков, которых вдруг охватывала тяжёлая тоска по Земле, или у ветеранов, уставших от долгих рейсов и разведок. В этих случаях космонавты видели перед собой — очень реально — знакомых или незнакомых людей, которые вступали в беседы, звали куда-то, вспоминали о прошлом.
Псевдоконтакта отчаянно боялись. Он свидетельствовал, что следует менять звёздную профессию на земную…
Яр был далеко не молод, ностальгией не страдал. Значит, годы?.. Чёрт знает, когда они успели пролететь…
«Ну что ж… — подумал он довольно хладнокровно. — Придётся снова засесть в обсерватории…»
Но это позже. А пока — рейс. Бросок. В рейсе следует оставаться скадерменом. Яр щелчком выбил на ладонь крупную пилюлю пентарина. С некоторым сожалением взглянул на мальчишку, который сейчас исчезнет. Мальчишка был удивительно знакомый. Нет, Яр не знал его имени и раньше никогда не видел. Но такими были приятели в его детстве. Таким, видимо, был когда-то он сам.
Этот пацанёнок прикатил на своём велосипеде из тех времён, когда о звёздных полётах писали только фантасты. Когда не существовало неофициального, но почётного титула «скадермен», да и самого проекта СКДР не было в помине. А был старый Нейск, заросший одуванчиками двор, шаткая заброшенная голубятня, где играли то в партизанский штаб, то в полёт на Венеру…
Мальчик стоял вполоборота к Яру и разглядывал на потолке центральный, выключенный сейчас плафон.
— Испортился, что ли… — тихонько сказал он и стал медленно поворачивать голову к Яру.
Яр вздохнул и раздавил зубами желатиновый шарик.
Ледяные стрелы ударили в язык, в нёбо, в мозг. Всё вокруг стало холодным и пронзительно ясным. Таким ясным, что приглядись — и поймёшь, куда и по каким ячейкам скачут за пультом электронные импульсы. Прислушайся — и узнаешь, какие сны снятся юному Диме Кротову или добродушному Борису (Сайский снов, естественно, не смотрит, так как это не предусмотрено инструкциями).
В мыслях тоже ясно, чисто и холодно. Исчезли сумятица, неуверенность, нерешительность. Исчезло всё ненужное, всё, что мешает, всё, что кажется…
Мальчик не исчез.
Он тоже стал ясным, как бы видимым насквозь. Яр, например, понял, что в кармане у мальчишки шелуха от семечек подсолнуха и огарок свечки, и что у него побаливает натёртая башмаком пятка, и что здесь, в рубке крейсера, мальчику интересно, а смущения он не испытывает и настроен даже как-то по-хозяйски.
Чёрт знает что…
Оставалось прошептать «сгинь-пропади» и плюнуть через левое плечо. Яр этого не сделал, хотя про суеверность скадерменов ходили анекдоты. Он ощущал странную беззаботность. Как школьник, который говорит: «Я сделал все, что полагается. Теперь, если что-то не так, я не виноват».
Мальчик встретился с Яром светло-карими глазами. Взгляд был спокойно-доброжелательный и самую чуточку снисходительный. Мальчик улыбнулся уголками губ и опять поднял глаза. На выпуклые хромированные буквы над пультом.
— Эс-Ка-Дэ-Эр-девять, — полушёпотом прочитал он. — Суперкрейсер дальней разведки…
— Совершенно верно, — сказал Яр, поворачиваясь вместе с креслом. Гость явно не собирался растворяться в воздухе, и оставалось одно: принять «правила игры». «Чёрт возьми, почему я не ударялось в панику? И почти не удивляюсь? — спросил себя Яр. — Защитная реакция мозга?»
А мальчишка был такой славный и абсолютно настоящий. Как он устоял перед пентарином? Этого не могло быть…
— Совершенно верно, — сказал Яр. — Суперкрейсер дальней разведки. Сокращенно — «эскадер». В просторечии — «скадер».
— А почему «девять»? — Мальчик опять посмотрел на Яра. Как на привычного собеседника.
— Потому что девятый номер. По порядку. Так построили…
— Да? Мальчик то ли с недоумением, то ли с легкой досадой шевельнул выгоревшими бровями. — А я, когда сюда шёл, думал, он один. Просто «эскадер»…
— Ты сюда шёл… — задумчиво сказал Яр. — И вот пришёл… Да?
— Ага, — и он опять слегка улыбнулся.
— Ну и… может, поздороваешься хотя бы?
— Ой… здрасте. Простите. — Он чуть покраснел и зашевелил большим пальцем в полуботинке — в том месте, где вельвет был протёрт почти насквозь.
Яр, бестолково улыбаясь, молчал. Мальчик решил, видимо, что хватит смущаться, и повёл весёлыми глазами по пульту.
— Сколько приборов всяких. В сто раз больше, чем я думал… А это что за кнопка?
Яр в броске перехватил руку.
Он не мог её перехватить. Рука должна была оказаться из воздуха. Или из чего там у призраков? Но она, по-мальчишески тонкая, твёрдая, тёплая, оказалась настоящей. Когда Яр испуганно разжал хватку, на загорелой коже остались белые пятнышки от пальцев.
Мальчик удивлённо морщился.
— Извини, — сказал Яр. — Больно? Я не хотел. Но это кнопка аварийного вызова, сейчас поднялся бы такой тарарам…
— Ой… — сказал мальчик и виновато засопел.
Яр откинулся в кресле.
— Ну, ладно… Любопытно всё-таки, откуда ты взялся?
— Я? Ну… я сперва поехал к Данке, чтобы спросить про цирк. А потом сюда, на поляну. Думаю: наверно, пора заглянуть. — Он почему-то вздохнул. — Велосипед у забора поставил, а сам сюда, по лесенке. Вот…
— Угу… Ты хочешь сказать, что крейсер стоит на поляне и к нему ведёт лесенка?
Мальчик быстро и прямо взглянул Яру в глаза. Кивнул.
— М-да… — медленно сказал Яр. — Видишь ли, я убеждён в другом. Я уверен, что он висит в субпространстве, которое даже не совсем пространство и про которое учёные до сих пор спорят, что же это такое. И в которое трудно приехать на велосипеде хотя бы потому, что…
— Да, я знаю, — перебил мальчик и нетерпеливо мотнул головой. — Это по-вашему в этом… в субпространстве. А в самом деле, по-нашему, на поляне…
— По какому это «по-вашему»? — слегка уязвлённо спросил Яр.
— Это… Мы так придумали. Я и ребята. Когда стали в вас играть…
— Ничего себе заявочки! — Яр от изумления вспомнил мальчишечью терминологию давних лет. — Это, выходит, я придуманный? И весь экипаж, и крейсер?
Мальчик впервые смутился очень сильно. Оттопыренные уши стали алыми. Он опустил голову и левым башмаком начал неловко чесать правую щиколотку. Прошептал, не глядя:
— Ну… вы не обижайтесь, пожалуйста.
— Я не обижаюсь… — Яр дотянулся, взял его за локти (взял настоящего, живого, пахнущего травой, мальчишечьим потом, велосипедной смазкой и клейким тополиным соком), поставил перед собой. — Я не обижаюсь, малыш… но мне трудно в это поверить. В лесенку, в поляну…
— Тогда пойдёмте! — мальчик весело отпрыгнул назад.
— Куда?
— На поляну!
Яр понял, что сейчас мальчик уйдёт.
— Постой! Скажи хотя бы, как тебя зовут?
Мальчик мигнул.
— Игна…т…тик, — проговорил он с лёгким усилием. Видимо, не знал: сказать полное имя или уменьшительное.
Яр этого не ждал. Среди его приятелей-мальчишек были Саши, Валерки, Вовки, Юрки, Сережи. Потом пошла мода на Денисов, Егоров, Данилок… Игната он не помнил ни одного.
Но всё равно хорошо.
— Значит, Игнатик?
— Ага, — сказал мальчик с облегчением, будто сдал маленький экзамен. — Или иногда просто Тик… Вы пойдёте?
Яр улыбнулся:
— Я же на вахте.
— Ну и что? Корабль на автоматическом контроле, вахта сейчас не обязательная.
— Хорошо… — Яр встал. Если играть, так до конца. Но, кажется, конец был близок. Какой?
Игнатик шагнул к двери аварийного гермошлюза и ухватился за хромированный рычаг, утопленный в глубокой выемке. Вопросительно оглянулся на Яра.
— Чтобы открыть эту дверь, надо её разблокировать и набрать двойной код, — тихо сказал Яр.
— Да не-е… — отозвался Игнатик.
И потянул рычаг.
Дверь тяжело отошла.
Яр увидел полосы солнца.
Солнце било в щели и открытую дверь дощатой будки. Будка примыкала к тамбуру шлюза. Игнатик легко перешагнул стальной комингс. Протянул оттуда, из другого мира, тоненькую свою руку Яру. Яр… вздохнул, зажмурился и тоже шагнул.
У него под ступнями прогнулись шаткие половицы. Яр быстро посмотрел назад. Там была теперь фанерная стенка с грубо сколоченной и плотно закрывшейся дверью.
— Как же я вернусь? — проговорил Яр с внезапным и совершенно детским страхом.
— Да очень просто. Так и вернёшься… Ой, то есть вернётесь… Яр…
— Что? — машинально спросил он. Сердце стучало глухо и медленно. С трудом толкало кровь. Было жутко? Пожалуй, нет. Но.. .
— Что? — механически повторил он.
— А можно… мы будем с вами на «ты»? Мы так привыкли, когда играли…
Игнатик опять засмущался, зачесал башмаком щиколотку. Он был настоящий. Его смущение было настоящим. И его царапина на носу, спутавшиеся на лбу волосы, дырка на майке.
И заброшенная голубятня была настоящая. То, что это голубятня, Яр понял, увидев за окошком проволочную клетку. Здесь вкусно и знакомо пахло старыми досками.
Яр усилием воли вогнал сердце в нормальный ритм. В конце концов, он был скадермен с тремя звёздами на рукаве.
— Да, — сказал он Игнатику, — конечно. Давай на «ты», так лучше будет.
— Пошли? — Игнатик шагнул к двери голубятни. Яр за ним. В проёме двери он, согнувшись, замер.
Навстречу ударило лето.
Знакомое до сладкой тоски лето с высокой травой, тополиным пухом, солнцем и чистой голубизной над низкими крышами.
Голубятня стояла посреди поляны, усыпанной звёздами одуванчиков. Они покрывали поляну сплошной желтизной. Игнатик прыгнул в одуванчики и сказал Яру:
— Спускайся. Не бойся…
Яр медленно сошёл по приставной лесенке.
За поляной лежал широкий двор. Т о т с а м ы й двор? С двухэтажным деревянным домом, с высоким сараем, вдоль которого тянулась берёзовая поленница. За покосившимся забором — два тополя и кирпичное здание переплётных мастерских. Косой столб с проводами, на проводах повис разбитый ветром змей с мочальным хвостом.
Вокруг поляны, шелестя спицами по листьям высоких сорняков, ездил на велосипеде мальчишка.
— Во, Алька на моих колесах гоняет, — обрадовался Игнатик. — Алька !
Мальчишка подкатил, затормозил со звонким скрежетом. Распахнул ресницы, глянул изумлённо. И вдруг просиял — иного слова не найдёшь — навстречу Игнатику и Яру.
— Вот, — скромно сказал Игнатик. — Это Яр. Я привёл. А вы не верили.
Алька положил велосипед. Сияя, обошёл вокруг Яра, как вокруг новогодней ёлки. Потом встал перед ним, глянул серо-зелёными весёлыми глазами и приоткрыл пухлый рот с трещинкой на верхней губе.
Он был круглолицый, русый, в полинялом и обвисшем тренировочном костюме. Чуть пониже Игнатика и на год или полгода помладше.
— Здрасте… здравствуй, — сказал он и протянул прямую ладошку с плотно сдвинутыми пальцами.
Яр улыбнулся… и опять поразился реальности и невозможности того, что случилось. Обдало жутковатым холодом. Но Алька был такой… такой взаправдашний Алька. И всё вокруг — б ы л о.
А раз было, приходилось делать то, что полагается. Устав СКДР гласил: «Столкнувшись с необычными явлениями, которые на данный момент не поддаются объяснению, командир и члены экипажа, вместе или в одиночку, должны действовать, полагаясь на собственную интуицию и опыт, в соответствии с обстоятельствами».
В соответствии с обстоятельствами следовало взять Алькину руку и поздороваться. Яр так и сделал.
— Ой! — спохватился Игнатик. — Надо же к Чите зайти! Подождите, я запру велосипед в сарай и пойдём…
Он вскочил в седло и укатил по траве и одуванчикам.
У Яра и Альки наступило неловкое молчание. Чтобы его прогнать. Яр спросил:
— А кто такая Чита?
Алька обрадованно засмеялся:
— Это не «такая», а «такой»! Это Вадька, мы его так прозвали.
— А он не обижается? Чита — это ведь, по-моему, обезьяна из старого кино про дикаря Тарзана…
Алька замотал головой так, что волосы разлетелись по сторонам.
— Это не из кино, что ты! Это сокращённо от слова «читатель».
Подбежал запыхавшийся Игнатик.
— Пошли! — Он торопливо взял Яра за руку. За другую — двумя ладошками — ухватился Алька.
Улица была та, где он бегал в детстве. Или почти та. Яр узнавал дома с палисадниками, старые ворота с поржавевшими овальными знаками страховых обществ. Вот старая кривая липа, вот водонапорная колонка, похожая на человечка в матросском берете с помпоном. У неё, как всегда, лужа, из лужи пьют воробьи.
Асфальтовый тротуарчик тут и там пробит крепкими небольшими лопухами…
Вошли во двор, похожий на тот, где жил когда-то Славик Раскатов. На середине приставной лестницы, ведущей к чердаку, сидел мальчик в очках. Это, безусловно, и был Чита. Во-первых, потому что он читал. Во-вторых, потому, что Алька радостно завопил:
— Чита, мы пришли! Вот смотри!
Чита поднял голову. Рывком откинул со лба тёмное крыло волос. Положил очки в накладной карман отглаженной голубой рубашки. Прикрыл книгу и встал на ступеньке. Отряхнул красивые светлые брюки с острыми стрелками. И, не держась за брусья лестницы, легко сбежал по шатким перекладинкам.
Встал перед Яром — тоненький, высокий, очень аккуратный. Посмотрел прямо и внимательно.
— Здравствуйте, Яр. Хорошо, что вы пришли.
— Мы договорились с Игнатиком, что будем на ты, — сказал Яр.
Чита рассеянно кивнул. Посмотрел на Игнатика.
— Тик, просто не верится. Как ты всё это сделал?
— Я старался, — скромно сказал Игнатик.
— А где Данка? — нетерпеливо спросил Алька и крутнулся на пятке. — Ещё не пришла?
— Вот она идёт, — сказал Чита.
В калитку вошла девочка в красном платье. Угловатая, быстрая, с толстогубым добродушным ртом, но строгими бровями и тёмными глазами. Игнатик и Алька подтянулись. Впрочем, Алька тут же довольно развязно сказал:
— Где тебя носило? Принесла билеты?
— Здравствуйте, — сказала Данка. В основном Яру.
— Это Яр, — сообщил Игнатик.
— Я поняла… — в Данкиных глазах металось любопытство, но говорила она сдержанно. — Значит, всё-таки вытащил вас Тик… Он у нас молодец, верно?
— Тут какой-то заговор, — заметил Яр. — Выходит, меня заранее готовились «вытащить»?.. Объясните мне всё по порядку! — взмолился он.
— А мальчишки не объяснили? — Данка с укором глянула на ребят. Она была постарше и, видимо, умела командовать.
— А чего… — пробормотал Игнатик. — Я сказал, что мы играли.
— По дороге поговорим, — пообещала Яру Данка. — Вы ведь пойдёте с нами в цирк?
— А у вас на меня и билет есть?
— Билета нет, но здесь такое правило: если собираются четверо ребят, один взрослый может пойти с ними бесплатно.
— А если спросят, откуда я взялся и кто я такой?
— Кому какое дело? — буркнул Игнатик.
— Мы скажем, что к Игнатику приехал в гости дядюшка! — воскликнул Алька и ухватил Яра за руку. — Пошли?
Данка хмыкнула и оглядела Альку от плоских растоптанных сандалет до растрёпанной макушки. Потом Игнатика — его дырявую майку, мятые штаны и пыльные башмаки. Игнатик начал торопливо раскручивать правую штанину.
— Брысь, — холодно сказала Данка. — Даём вам десять минут.
Игнатик с Алькой переглянулись и рванули к калитке. Уже с улицы Алька крикнул:
— А Яр? Ему тоже надо переодеться!
— Не ваша забота, — ответила Данка.
Яр посмотрел на себя как бы со стороны: спортивные брюки из серебристой тетраткани, форменная рубашка с эмблемой СКДР и звёздами на рукаве…
— Я принесу вам папин костюм, — деловито сказала Данка.
— А как отнесётся к этому папа?
— Папа умер…
— Ох… прости, пожалуйста. Но…
— А мама на дежурстве… Вы не волнуйтесь, Яр, мы вас не подведём, всё будет хорошо.
«Ничего себе «не волнуйтесь», — с усмешкой подумал Яр и понял, что не волнуется. Действие пентарина кончилось, пришло состояние легкого опьянения и беззаботной лени. Теплое лето обволакивало Яра. Крейсер показался далеким сном. Да и где он был теперь, этот крейсер?
…Данка принесла мягкий вельветовый костюм и клетчатую рубашку. Яр переоделся в сарайчике, где пахло сухой травой и копошилась в углу курица-несушка. Одежда оказалась широковата в плечах, а по росту в самый раз.
— Вы… то есть ты немножко на папу похож, — улыбнулась Данка. — Такие же волосы светлые и такой же высокий. Только ты моложе.
— Моложе? — усмехнулся Яр. — Да ты знаешь, сколько мне лет?
— Сколько?
Яр сказал.
Данка охнула.
Но Чита авторитетно разъяснил:
— Это же общее число лет. А по локальному биологическому времени гораздо меньше.
— Да, — согласился Яр. — Но это — пока в рейсе. А на Земле потом жизнь берёт своё. И начинает наматывать годы за месяцы…
— Вам никак не дашь больше тридцати пяти, — с чуть заметным девичьим кокетством сказала Данка.
— Пожалуй, — согласился Яр. — А тебе сколько?
— Четырнадцатый… — Она вздохнула. — А когда папа умер, было девять.
— Что же случилось с папой? — нерешительно спросил Яр.
— С папой?.. Да как со многими. Эпидемия… У Игнатика вот тоже… И отец, и мама… Он теперь с тётей живёт…
Чита сказал, будто заступился:
— Она же ничего, хорошая тётка…
Грохнула калитка — примчались Игнатик и Алька. Красивые такие. В одинаковых парусиновых шортиках — чистых, отутюженных, с лаковыми ремешками и пестрыми нашивками. В рубашках с накладными карманами и погончиками: Алька в белой, Игнатик в оранжевой. Игнатик переобулся в новенькие блестящие сандалии. На Альке остались прежние расхлябанные сандалеты. Данка посмотрела на них с осуждением.
— А других нет, я их утопил, — независимо сказал Алька.
Брюки и рубашку Яра Чита спрятал в тайнике за поленницей, где у него хранились книги. Яр смотрел на это с тревогой. Отдавая одежду, он как бы рвал последнюю связь с крейсером.
— Братцы, а когда вы вернёте меня домой?
— Да вернём, вернём, — снисходительно сказал Алька.
— Вечером, — сказала Данка.- Если вы захотите…
— То есть как это «если захотите»?
— Вечером, — торопливо успокоил Игнатик. — Ты не бойся, Яр… Ну, идём?
Чита надел очки и открыл книгу.
— Он что, и на ходу читает? — шёпотом спросил Яр.
— Ага, — с некоторой гордостью сказал Алька.
Летнее утро царствовало над тихими улицами. Прохожих было мало. Изредка с тарахтеньем проносились автомобили старых, каких-то полузнакомых марок.
Город становился не совсем знакомым.
Сначала Яру казалось, что он попал в старый Нейск. Или двойник Нейска. В этом была бы хоть какая-то, пускай сказочная, логика: неведомые силы вернули его в мир детства. Но город оказался не совсем таким, каким помнился Яру. Чем ближе к центру, тем больше было путаницы. За старинным зданием банка со знакомыми львиными мордами над окнами стоял вместо привычного магазина «Детский мир» красный трёхэтажный дом. За крытым рыночным павильоном, куда Яська ходил с мамой за луком и капустой, подымалась кирпичная лютеранская кирха — такой в Нейске вообще не было…
— Как называется ваш город? Нейск? — спросил Яр у Данки.
Она сказала чуть удивленно:
— Нет, Орехов.
Чита шагал впереди и ухитрялся не спотыкаться. Алька, шлёпая сандалетами, подбежал к нему.
— Ты что читаешь?
— «Зверобой» Фенимора Купера…
— Ух ты… А это кто на картинке? Индейцы?
Он зашагал рядом с Читой, заглядывая в книгу. Яр вдруг заметил, что ноги у Альки чуть-чуть колесом, как у маленького кавалериста. Это было еле заметно и ничуть не портило Алькину внешность. Наоборот, делало его походку особенно ловкой и слегка шаловливой. Алькиной…
Игнатик и Данка шли по бокам от Яра. Игнатик двумя руками держал его за локоть. Один раз он заглянул Яру в лицо, тихо сказал:
— Яр…
— Что… Тик?
Он заулыбался:
— Ничего. Просто…
— А вот и цирк, — сказала Данка.
Когда вышли из цирка, в разгаре был день. С жарким солнцем, с высокими белыми облаками.
— Купаться, — сказал Алька и запрыгал на здоровой, незабинтованной ноге. — Пойдём, Данка, да? — Он заглядывал ей в лицо, слегка подлизываясь.
— Можно, — отозвалась Данка. — Тебе полезно остыть. — Она повернулась к Яру. — С ним невозможно сидеть, верно? Хохочет, как сумасшедший, да ещё ногами колотит.
— Ну, а что делать, если клоуны? — заступился Яр. — Я сам хохотал, как в детстве… Когда я маленький был, у нас такие же клоуны выступали. Батон и Шура Печкин.
И подумал: «А может, эти же самые?»
— Вы хохотали нормально, а он — как будто его сто русалок щекочут, — сказал Чита, раскрывая на ходу книгу.
— Ты всё равно ничего не видел и не слышал, ты читал, — поддел Алька.
— Читал и слышал. И всё видел, — невозмутимо сообщил Чита. — Видел даже, как Игнат хулиганил.
— А что я… — не очень уверенно сказал Игнатик.
— А почему у Софии Марчес кубики два раза не туда падали, а петух всё время прыгал в вазу и кукарекал, как бешеный? Она чуть не плакала.
— Тик, ну как не стыдно, — сказала Данка. Впрочем, без особой строгости. Алька весело растопырил ресницы. Игнатик потупился, затеребил шортики и произнес Алькиным голосом:
— Я исправлюсь.
Яр хотел спросить, как это Игнатик сумел устроить такие шуточки, но Алька очень ехидно поинтересовался:
— Чита, тебя щекотали русалки?
— Нет, — хладнокровно сказал Чита.
— А откуда ты знаешь, как хохочут, если они щекотят?
— Липучка, — сказала Данка.
— Говорят, раньше русалки водились под обрывом у крепости, — сообщил Игнатик и пристроился к Яру. Взял его за рукав.
— Мало ли что говорят, — возразила Данка. — Тебе что ни скажи, ты всему веришь… Знаете, Яр, он просто до ужаса доверчивый. Сам такие штуки умеет делать, а верит всему, что ни скажут.
— Ну и что… — слегка надулся Игнатик. И поплотнее взялся за рукав Яра.
Яр благодарно посмотрел на его белобрысую макушку и спросил:
— А что за крепость?
— Старинная, над рекой, — объяснила Данка.
— Пойдёмте купаться к крепости! — оживился Алька.
— Только надо купить что-нибудь поесть, — рассудила Данка. — Через час вы запищите от голода… Тик, сколько осталось копеек?
Игнатик вытряхнул из кармана какие-то бумажки, огарок свечи и две монетки. Данка недовольно сказала:
— Зачем ты свечку-то с собой таскаешь? Смотри, от неё на кармане сальное пятно.
— Подумаешь…
Они шли по старой улице с двухэтажными домами. Вдоль потрескавшихся асфальтовых тротуаров цвели высокие тополя. В безветрии медленно падал тополиный пух. Тик сдувал его с большого белого каравая, который купил в подвальчике с вывеской «Хлеб и мука».
По тряской мостовой, позванивая, проскакивали мальчишки-велосипедисты. Почтенные пенсионеры в парусиновых пиджаках прогуливали пуделей и болонок. Псы морщились и чихали от пуха. Машин почти не было, протарахтел только голубой грузовичок, он вёз на прицепе бочку с квасом. Двое загорелых ребятишек в красных трусиках катили по дороге громадную камеру от автомобиля — тугую и блестящую. Она звонко прыгала на булыжниках.
— Нам бы такую, — вздохнул Алька. Тут же отвлёкся, завертел головой. — Ой, смотрите, фотография!
— Ну и что? — строго сказала Данка.
— Автоматическая же! Можно сняться и сразу карточки получить.
— Вечно ты выдумываешь. Зачем?
— На память Яру, — хитро сказал Алька.
— А в самом деле! — обрадовался Яр. — Давайте!
Он подумал, как здорово будет сохранить снимок этой замечательной компании. На память о чуде, которому он уже перестал (почти перестал) удивляться. По крайней мере, останется доказательство, что
— А деньги? — спросила Данка.
Игнатик показал четырёхкопеечную монетку.
Они вошли в полутёмный фанерный павильончик. Плоский жестяной клоун у стены приподнял шляпу и задрыгал ногами. Над ним зажглась надпись:
— Дай, я опущу! — Алька толкнул монетку в щель старинного аппарата рядом с клоуном. Аппарат был нарисованный, а объектив у него — настоящий.
Все торопливо встали у белой полосы на полу. Яр оказался посередине, Алька слева, Игнатик справа, Данка и Чита по краям.
— Перестань читать, — сердито сказала Данка.
В это время зашипело, вспыхнул магниевый свет, все вздрогнули, Алька подпрыгнул и захохотал.
Через полминуты глаза опять привыкли к сумраку. Тогда зажглась новая надпись:
А ещё через минуту:
Клоун опять задрыгал ногами и поднял шляпу. Из щели под нарисованным аппаратом выскользнул на столик фотоснимок размером с открытку. Алька подхватил его, а клоуну снисходительно сказал:
— Спасибо.
На улице карточку подробно рассмотрели. И одобрили. Все получились похожие и весёлые. Только Чита всё-таки смотрел в книгу.
— Ну и ладно. Иначе это был бы не Чита, — заметила Данка и отдала снимок Яру. Он положил его во внутренний карман вельветового пиджака. При этом он заметил, что в кармане есть не то плоский бумажник, не то твёрдый конверт. Но тут же забыл.
Улица вывела на речной обрыв.
Река была широкая, с желтоватой водой, с толчеёй плотов у противоположного низкого берега. На том берегу толпились домишки слободы. За слободой тянулись луга и синели рощицы. Над ними висели светлые груды облаков.
Река плавно поворачивала, и зелёный с жёлтыми проплешинами обрыв изгибался широченной дугой. На дальнем конце изгиба Яр увидел крепость.
Это были кирпичные башни — квадратная и несколько круглых. Они стояли почти вплотную друг к другу — будто кто-то на краю громадного стола сдвинул вместе красновато-коричневые банки и коробку.
Вершины башен были неровные, с осыпавшимися зубцами.
— Странная крепость, — сказал Яр. — У нас такой не было.
Тик посмотрел на него с тревогой:
— А что? Это… плохо, да?
— Н-нет… — скрывая сожаление, отозвался Яр. — Но когда вы меня… когда я оказался у вас, то подумал сначала, что попал в свой родной город…
— Все-таки это Орехов, а не Нейск, — виновато заметила Данка.
— Да… Но непонятно, откуда столько знакомого… Даже цирк с Софией Марчес…
— Это Тик напридумывал так похоже, — сказал Алька. — Ой… — он перепуганно посмотрел на Яра.
Яр засмеялся, дотянулся, взлохматил ему и без того растрёпанную русую голову. И сказал, слегка наклонившись к Игнатику:
— Ну и молодец, что напридумывал… Двор у вас в точности такой же, в каком жил я. Мне даже показалось: вот поднимусь на второй этаж и окажусь в своей собственной комнате… И голубятня такая же… Голубей в ней не было, и мы там играли по вечерам.
— Как? — спросил Игнатик.
— По-всякому… Тоже придумывали… У нас тогда была постоянная компания: Валерка Дымов, Славик Раскатов, Димка Савченко, Юрик… фамилию не помню… и я… Девочки, правда, не было, — он покосился на Данку. — Сначала не было…
— А вас не ругали? — спросил Чита и оторвался от книги.
— За то, что не было девочки?
— Нет, за то, что пятеро, — быстро сказал Игнатик.
Яр по очереди оглядел всех. И Алька, и Тик, и Данка, и даже Чита смотрели на него с непонятным ожиданием.
— Братцы, — осторожно сказал Яр. — Я заметил непонятную вещь. У вас, по-моему, ужасно не любят число пять. Почему?
Алька сердито фыркнул. Тик быстро обвел друзей блестящими глазами и покрепче взял Яра за руку. Данка странно улыбнулась.
Чита пожал плечами:
— Это же несчастливое число. Все знают…
— Я-то не знаю. У нас такого нет, — сказал Яр. — Это что? Обычай? Примета?
— Всё на свете, — объяснил Чита. — Людям известно, что пять — это всегда не к добру. Во всех случаях жизни.
— Даже неприличным считается, если что-то пять, — сказала Данка. — Если впятером собираются, это… да никто и не собирается. Иногда только ребята, но за это попадает.
— Говорят, что хулиганство… — буркнул Алька.
— Ну… а мы сейчас тоже впятером. За это не попадёт?
— Это не впятером, — усмехнулся Чита. — Это четверо и один. Четверо ребят и взрослый. Считается, что он смотрит за детьми. Поэтому его даже в цирк пускают бесплатно.
— Ну, идём купаться-то? — жалобно спросил Алька. И шагнул к откосу. Там среди бурьяна и конопли начиналась тропинка и петлями спускалась к воде.
— Постой, Алька… Я хочу все же разобраться, почему такой обычай. Или даже закон?
— Закон? — удивилась Данка. — А откуда он возьмётся?
— Как откуда? Мало ли… Вам лучше знать. Может, от директора школы, может, от правительства…
— А откуда возьмется правительство? — сказал Чита. — Правительства были раньше, когда люди ещё воевали.
— А сейчас не воюют?
— Сейчас? — удивилась Данка. — Сумасшедшие, что ли? И без того хватает…
— Значит, по всей Земле нет войн?
— По какой земле? — сунулся Алька.
— По всему земному шару?
— А как это «земной шар»? — нерешительно спросила Данка.
— Разве планета — не шар?
— Шар, конечно, — заметил рассудительный Чита. — но при чём здесь земля?
— Разве планета называется не Земля?
— Земля — вот, — Чита колупнул ботинком траву и почву. — А планета — просто Планета. Она так и называется…
— А-га… — соображая, протянул Яр. — Ну что же… А разве других планет у Солнца не открыли?
— Давным-давно открыли, — объяснил Чита. — Альфа, Бета, Гамма, Дельта… и так далее. А наша — просто Планета. Потому что для нас она главная.
— Логично, — заметил Яр.
— Пойдемте же купаться! — отчаянно сказал Алька.
Яр его понял. Яру тоже ужасно захотелось сбежать по тропинке среди зарослей, сбросить одежду, бултыхнуться в воду. Потом свалиться на песок и, может быть, зарыться в него, в сухой и тёплый. И устроить с Тиком и Алькой возню. Вспомнить наяву берег Туры с такой же широкой желтоватой водой… Ну их, планеты. Хотя бы в этот летний день…
И все же Яр задал ещё вопрос:
— Если нет правительств, кто же управляет людьми на всей… Планете?
— А зачем ими управлять? — опять удивилась Данка. — Маленькие, что ли? Каждый и так знает, что ему делать.
— Да нет, говорят, всё же управляют, — как-то сумрачно возразил Чита.
— Мы ещё маленькие, мы это не проходили, — чуть насмешливо сказал Алька.
Игнатик заглянул Яру в лицо.
— В самом деле, пойдём купаться, Яр.
Они начали спускаться. Данка двигалась осторожно, боком. Алька, несмотря на забинтованную ногу, ускакал вперёд. Чита ухитрялся читать на спуске и ни разу не споткнулся. Игнатик не выпускал руку Яра.
Под заросшими откосами и обрывами тянулась песчаная полоса. Кое-где на ней торчали пляжные грибки. На песке резвилось и загорало множество мальчишек и взрослых. Мальчишек, разумеется, больше. Ребята и Яр долго шли вдоль воды и наконец отыскали свободное место с гладким, почти не тронутым следами песком.
Алька торопливо задёргал пуговки рубашки. Сказал с восторгом:
— Ох и побулькаем…
— Тебе нельзя, у тебя нога порезанная, — возразила Данка. Впрочем, без всякой уверенности, что Алька послушается.
Он только фыркнул и показал язык.
— Балда упрямая, — сказала Данка. Одним махом сбросила через голову платье, промчалась по песку и гибко, по дуге, кинула себя в воду. В серебристом купальничке она мелькнула, как узкая рыбка.
— А говорили, что здесь русалки не водятся, — улыбнулся Яр.
Мальчишки торопливо пошвыряли в кучу одежду и башмаки. Даже Чита без жалости скомкал свои наглаженные брюки. Только Яр аккуратно укладывал костюм — чужой, надо беречь. Игнатик, Алька и Чита нетерпеливо на него поглядывали.
— Ты нас побросаешь? — спросил Игнатик.
— Как?
— Ну, раскачал — и в воду, — объяснил Алька.
Вода была мутноватая и тёплая, с привкусом травы и песка. Яр швырял с размаху в эту воду орущих от радости Игнатика и Альку. Потом все ныряли с него, как с вышки. Даже Данка, которая приплыла с середины реки. Оказалось, что лучше всех ныряет Чита. Тощий, ребристый, в обвисших трусиках, он взлетал с плеч Яра, как пружинка, и падал без плеска. Данка тоже хорошо ныряла. Игнатик не очень. Алька же просто плюхался.
Когда выходили на берег, Алька вдруг завопил:
— Ой, меня кто-то за ногу тащит! Крокодил!
Никто, даже Яр, не обратили внимания: привыкли к его фокусам. Только Игнатик бросился к Альке. Схватил его за локоть, дёрнул к себе. Оба шлёпнулись у берега на мелком месте.
— Ты чего! Я же понарошке! — захохотал Алька.
Игнатик вскочил, ушёл на берег и лёг.
— Ну какие здесь крокодилы, — немного смущённо сказал ему вслед Алька.
— Ох и пустозвон ты, — вздохнула Данка.
— Я виноват разве, что он всему верит? — огрызнулся Алька.
Вслед за Игнатиком все в беспорядке попадали на песок. Яр украдкой смотрел на Игнатика и Альку — те лежали недалеко друг от друга. Алька боком — боком подобрался к Игнатику, осторожно дотронулся локтем до его плеча. Игнатик улыбнулся. Тогда Яр облегчённо закрыл глаза и перевернулся на спину. Блаженно вытянулся на сухом тёплом песке Планеты.
Какой планеты?!
Скадермен всегда обязан быть скадерменом. Разведчиком. Попадая в незнакомые условия, он должен исследовать, изучать, анализировать, делать выводы. Строить хотя бы первоначальную теорию. Во имя дальнейшего развития человеческой мысли, во имя прогресса и науки.
Яр чувствовал, что самым скандальным образом теряет право на свой высокий титул. Он не анализировал и не строил. Он валялся на песке в обществе трёх загорелых пацанов и девчонки и, вопреки логике, чувствовал себя таким же, как они — довольным и беззаботным.
Впрочем, он попытался мысленно прикинуть конспект первого донесения.
Пункт первый. Способ высадки на объект. Значит, так: через голубятню на поляне с одуванчиками (о, бедные академики в экспедиционном комитете СКДР!).
Пункт второй. Вид космического объекта. Планета типа, максимально приближающегося к земному… А может быть, всё-таки просто Земля? В другом витке пространства-времени, или в каком-нибудь параллельном варианте развития, или… тьфу! Сюда бы Стасика Тихова с его коллекцией фантастики, там подобной зауми — хоть зачитайся. (Но Стасик разбился в десантной ракете на голой гранитной планетке с красивым именем Легенда. И где теперь его коллекция?)
Ну ладно, пункт третий. Наличие биологической жизни. Сколько угодно. Во всех видах. Вот божья коровка ползёт по локтю…
Пункт четвёртый. Имеются ли какие-либо признаки цивилизации?
О господи, вон они, живые представители здешней цивилизации! Похитили разведчика Ярослава Родина с крейсера и в ус не дуют! Данка сидит на песке в позе знаменитой Русалочки и крошечным гребешком расчёсывает мокрые волосы. Иглатик и Алька докопались до влажного песчаного слоя и строят крепость — вроде той, что стоит наверху. Чита, естественно, читает. Впрочем, это не мешает ему время от времени украдкой швырять в крепость песочные бомбочки. Яр давно заметил, что Чита многое умеет делать, не отрываясь от книги.
Очередная бомбочка шлёпнулась на верхушку главной башни.
— Ну ладно, Чита, — сказал Алька. — Сейчас ты запоёшь… Тик, давай устраивать карательную экспедицию.
Оба угрожающе засопели и на локтях и коленках стали подбираться к Чите с флангов. Он делал вид, что ничего его не касается. Но, когда Игнатик и Алька с воплями кинулись в атаку, Чита непостижимым образом ускользнул. Бросил книжку и помчался к воде. Алька с Тиком — за ним.
— Сейчас всю реку взбаламутят, — сказала Данка. — Ой, вон пароход идёт, волны будут! Пойдём, покачаемся?
На середине реки шлёпал громадными колёсами чёрно-белый пароход с жёлтой трубой и голубым флагом. От форштевня и колёс бежали к берегу длинные волны. По песку мчались к воде радостные мальчишки.
— Идём! — поторопила Данка.
— Лень, — честно сказал Яр. — Лучше я поваляюсь.
Данка убежала. Яр опять попробовал сосредоточиться. Настроить мысли и нервы на тот жёсткий ритм, который свойствен скадермену, ступившему на незнакомый космический объект.
Не получилось. С первых минут, когда Яр оказался на Планете, его беспокоили мысли, не имевшие отношения к задачам разведчика и науке планетологии. Его волновало, не обидел ли он Данку неосторожным вопросом об отце. Не слишком ли сильно поссорился с ребятами Алька? Не разболится ли порезанная Алькина нога? Почему у Игнатика среди веселья и смеха вдруг мелькает в глазах тревога?
Игнатик… Белобрысый похититель скадерменов, покоритель субпространства и сказочник с оттопыренными ушами и поцарапанным носом. Когда он доверчиво и как-то чуть испуганно берёт Яра за рукав, к горлу подкатывает тёплая ласковость. В конце концов, это понятно: у Яра мог быть такой сын. Такой же, как кареглазый Тик… Или как Алька? Может быть… Или как серьёзный и быстрый Чита… Или дочь, похожая на Данку… Если бы Галина дождалась тогда.
Но она не дождалась. И Яр никогда не осуждал её. Он знал, что это могло случиться. Он сам не раз говорил ей, что главное для скадермена не земные радости, а звёздный поиск. И верил, что это так…
Мальчишки с Данкой выбрались из воды. Расселись вокруг Яра. Данка сказала:
— Ты пережаришься.
— Не-е… — сказал Яр Алькиным голосом.
Алька вспомнил:
— У нас же хлеб есть! Давайте обедать.
Они разломали и дружно умяли пухлый свежий каравай.
Алька похлопал себя по животу и лениво встал.
— Пойду попью водички…
— Из реки? — ужаснулась Данка.
— Я тыщу раз пил, — сказал Игнатик и тоже поднялся.
— Вы посмотрите, какая вода мутная!
— Это же песок, — возразил Чита. — Песок — не микробы, он даже полезен для пищеварения. — И двинулся за Игнатиком и Алькой.
Данка жалобно посмотрела на Яра:
— Может, правда попить? Ты не боишься воды с песком?
— Я могу пить какую угодно воду. Даже морскую… А вот вы…
— А, ничего не будет! — Данка махнула рукой и побежала к воде. Яр за ней.
Они заплыли подальше, поглотали тёплой, но не очень противной воды, поныряли и опять растянулись на песке.
— А знаете, что мы натворили? — вдруг спросил Чита.
— Что? — радостно подскочил Алька.
— Мы один хлеб разломили на пять частей. И запили водой из реки, не из водопровода. Настоящий обряд. Мы теперь вроде тайного союза нарушителей обычая.
— Все за каждого, один за пятерых, — серьёзно сказал Игнатик.
— Вот это да… — с тихим восторгом прошептал Алька.- Уже?
— И ничего не случилось, — усмехнулась Данка. — Ни землетрясения, ни молний. Ни криков классной дамы…
— И крепость на нас не обрушилась, — поддержал Чита.
Все посмотрели на крепость.
Она стояла высоко на обрыве, прямо над тем местом, где лежали и сидели пять «заговорщиков». Кирпичные башни ярко освещало солнце, они были коричневато-оранжевыми. Над разрушенными зубцами плыли круглые облака. Внизу ветра не было, но там, на высоте, облака двигались быстро. Они наплывали из-за реки и уходили за крепость. Крепость бесконечно клонилась им навстречу, будто и в самом деле грозила рухнуть под обрыв.
— Что сейчас там? — спросил Яр. — Музей?
— Ничего нет, — сказала Данка. — Просто развалины.
— Но, наверно, туристы все равно лазят?
Данка покачала головой:
— Там почти никто не бывает. Говорят, что опасно. Крепость стоит на песке и может в любую минуту обвалиться.
— Видишь, даже здесь, внизу, кроме нас никого нет, — гордо сказал Алька. — Все боятся…
В самом деле, берег был полон народа, а на пятачке под крепостью — пусто. Вот, значит, почему…
Яр спросил:
— А если в самом деле обвалится?
— Ну да! Полтыщи лет стояла, а сейчас вдруг посыплется, — хмыкнул Чита. — По теории вероятности это чушь.
— Да там всё прочное, — тихо сказал Игнатик. — Яр, мы там знаешь сколько лазили… Хочешь, слазим вместе?
Яр хотел.
В Нейске не было крепости. Был только старый монастырь на обрыве, но туда никого не пускали: в нём располагался секретный научный институт. Ещё нависал над берегом фундамент взорванного собора. Под фундаментом Яська с Валеркой и Юриком разыскали подземный ход, но он оказался заваленным в самом начале.
Им тогда хотелось приключений и тайн. Они мечтали: вот если бы в городе сохранилась старинная цитадель — с башнями и подземельями, где можно отыскать ржавое оружие. Даже с привидениями…
Яське даже снилась иногда такая крепость. Впрочем, взрослому Яру тоже иногда снилась…
Мальчишки торопливо натягивали одежду.
— В обход пойдём, по тропинке? — нерешительно спросила Данка.
Алька презрительно фыркнул.
— На штурм, — твёрдо сказал Игнатик.
Чита затолкал «Зверобоя» под брючный ремешок, снял очки и прицельно глянул вверх.
— На кого вы будете похожи… — вздохнула Данка. — Яр, ты тоже полезешь напрямик?
— Я боюсь за костюм…
— Да с костюмом-то ничего не сделается, почистим… — Данке самой явно не хотелось тащиться в обход.
— А крик на берегу не подымут? — спросил Яр. — «Куда полезли, хулиганы, там опасно!» Чего доброго, милицию позовут, а у меня никаких документов…
— Какую милицию? — удивилась Данка.
— Милиция — это отряды добровольцев, если… ну, какое-нибудь стихийное бедствие или ещё что-нибудь, — объяснил Чита. — Кто же будет из-за нас собирать отряд?
— А кто охраняет порядок? — спросил Яр.
— Где? — не поняла Данка.
— Ну, везде…
Она пожала плечами:
— В школе — учителя. Дома — родители… или вообще старшие. На работе — начальство…
— На море — береговая охрана. Это если браконьеры, — сказал Игнатик. — Я знаю, у меня ещё одна тётя есть, она у моря живет, на той стороне. Она писала про браконьеров…
— Разве бывают письма с той стороны? — удивился Алька.
— А что такого? Говорят, и люди иногда приезжают, — сказал Чита.
Все почему-то помолчали.
— Лезем, — решительно сказал Алька.
Было трудно и весело. Пласты песка оседали под тяжестью тела, песчаные ручьи неслись вниз, шурша в редких стеблях. Один раз Яр почти с полпути съехал с песчаной лавиной в бурьянные заросли у подножия обрыва. И всё же они штурмовали крутой берег снова и снова. Данка неожиданно вырвалась вперёд и мелькала в своём красном платьице, как флажок, — высоко-высоко. Алька тоже ловко карабкался выше Яра. Игнатик и Чита держались по бокам — Яр понял, что они деликатно подстраховывают его. «Отяжелел, старая кляча, — обругал он себя. — Никакой подготовки». И поднажал, отплёвываясь от песка.
Песок был везде. За воротом и за пазухой, во рту и в ушах, в волосах и в обуви. Тёплый, сухой, чистый…
Яр отчетливо вспомнил, что такое уже было. Почти так. Во сне. Не очень давно. Только вместо четырёх ребят с ним штурмовал берег один мальчишка. Похожий на Игнатика, лишь волосы тёмные. Сердитый, босой, с грязным бинтом на коленке, в чёрной рубашке с блестящими пуговками. Он тащил на боку игрушечный барабан, который когда-то мама подарила маленькому Яське. Это был сын Юрка (которого на самом деле никогда не было). Он спешил наверх, чтобы сыграть сигнал — очень важный…
Зажатый отвесными башнями двор крепости был налит солнечным теплом. Сухо пахло нагретыми камнями. Тишина стояла удивительная. Щёлканье подошв раскалывало её трескучими выстрелами. Рассыпчатое эхо улетало вверх. Там, в тёмно-синем зените, над осыпавшимися кирпичными зубцами всё так же плыли облака. Белые, очень яркие.
Алька пританцовывал на каменных плитах, вытряхивал песок из волос, из карманов, из сандалет. Потом догадался — скинул одежду и стал выколачивать. Игнатик и Чита сделали так же. Яр высыпал песок из башмаков, вытряс из пиджака, отряхнул брюки. Плиты под босыми ногами были шероховатые и очень тёплые.
Чита сидел на корточках и Алькиной сандалетой сгребал в кучку вытряхнутый песок. Получался солидный курганчик.
Данка сказала с усмешкой:
— Ох и увозились. Я так и знала.
Сама она стояла чистенькая, аккуратная, будто не взбиралась по обрыву, а прогулялась по лужайке.
— Надо вам было всё же пойти тропинкой, — добавила она снисходительно.
— Ещё чего! — бодро возразил Яр.
Данка сказала:
— Все мальчишки одинаковы. Даже… если пожилые.
— Мерси, — отозвался Яр. — Ничего не имею против «мальчишки»…
Алька с Игнатиком оделись, а Чита всё ещё сгребал песок. Очень старательно. И внимательно разглядывал песчинки.
— Да хватит уже, — сказал Алька. — Пойдём покажем Яру крепость… Яр, мы тут все ходы-выходы знаем.
— Хвастунишка, — хмыкнула Данка.
Чита, натягивая брюки, сообщил:
— Всех никто не знает. Тут масса тайников и переходов…
В переходах пахло влажным кирпичом. Пласты солнца врубались в коричневый полумрак сводчатых залов. На ступенях винтовых лестниц, которые были прорезаны в толще стен, скрипела каменная крошка. В стенах темнели полукруглые ниши. В одной из них Алька нащупал вделанный в камни обрывок цепи. Звякнул.
— Во… Здесь, наверно, держали рабов или пленных.
— Тех, кто скачет и никого не слушает, — сказала Данка. — Не лезь вперёд, свалишься в какую-нибудь яму.
— Бе-е… — тихонько, но строптиво ответил Алька.
Яр пытался разобраться: что же за стиль у этих построек? Странный и незнакомый. Снаружи — глухая мощь, никакой архитектуры, внутри — пологие своды и арки, как бы ласково приглаженные сверху. В арках была плавность и лёгкость.
— Кто эту крепость построил? — спросил Яр у Читы. Чита наверняка был самый эрудированный.
— Никто не знает, — сунулся Алька.
Чита сказал:
— Это загадка. Полтысячи лет назад пришёл какой-то народ, выстроил крепости, но никого не покорял, ни с кем не воевал. Потом вдруг сразу ушёл на юг…
— На истинный полдень, — уточнил Тик. — Тогда было ещё пять сторон света.
— Как это пять? — удивился Яр.
— Пять, — подтвердил Чита. — Это ещё в старину, задолго до большой войны. Север, Запад, Восток, Юг и Истинный полдень. Сейчас уже никто не знает точно, что это такое. Где-то на юго-востоке. Та сторона, где солнце подбирается к самой высокой точке, но ещё не дошло до неё… Считалось тогда, что это счастливая сторона. Как бы символ молодости…
— Пойдёмте в Львиный зал! — вмешался Алька.
Львиный зал был длинный, всё с теми же приглаженными арками. Вдоль стен стояли на кусках гранита, а чаще валялись на боку или вверх лапами каменные львы с ленивыми кроткими мордами. Алька по-свойски хлопал их по животам.
В стенах были прорезаны прямоугольные окна.
По углам Яр увидел много мусора. Лежала груда досок, валялись мотки проволоки и ржавые гвозди, обрывки газет и пустые бутылки. И всё это серое от пыли.
— Когда-то здесь хотели делать ремонт, — объяснил Чита. — Потом раздумали, испугались обвала.
Яр спросил:
— Те, кто строил крепость, о чём они, интересно, думали? Такую махину ставить на песке…
Чита солидно возразил:
— Разговоры про песок — это чушь. Под песком наверняка гранитный монолит. Мы в подземные ходы лазили, там сплошь камень.
— Жалко, что недалеко лазили, — вздохнул Алька.
— Они длинные, эти ходы, — сказал Тик. — Говорят, некоторые из них под рекой идут, на ту сторону…
— Вот бы разок пробраться, — почему-то шёпотом проговорил Алька. — П е р е й т и р е к у…
— Я вот тебе перейду, — пообещала Данка. И сказала Яру: — А странно всё-таки, да? Построить такие крепости, а потом уйти…
— Может, их заставили, — сумрачно сказал Чита.
— Кто? — не поверил Алька.
— Те, кто велят… — с непонятной усмешкой проговорил Чита.
Игнатик хмыкнул.
Чита посмотрел на него и заметил:
— Не такой уж ты доверчивый.
«Ничего не понимаю», — подумал Яр. В этот момент Данка ему сказала:
— Здесь недалеко есть ещё одна интересная комната. С камином.
— Пошли, — согласился Яр.
Они спустились по маленькой винтовой лестнице. Комната оказалась круглая, небольшая. Камин (вернее, очаг с поломанной решёткой у пола) был сложен из грубо отёсанных камней. Свет попадал в отверстие высоко в стене. Солнце овальным пятном лежало на камнях очага, покрытых старой копотью. На копоти была Нарисована рожица со смеющимся ртом-полумесяцем.
— Это Тик в прошлом году нарисовал, — объяснил Алька. — Мы здесь картошку пекли.
— Лицо, как у бормотунчика, — сказала Данка.
Алька подскочил:
— А давайте сделаем бормотунчика! Чита, ты ведь хотел, да? Ты нарочно песок сгребал!
— Правда, давайте! — подхватил Игнатик.
— А песок-то подходящий? — спросила Данка.
— Да, я смотрел, — кивнул Чита. — Я сейчас принесу.
И он убежал.
— А что за бормотунчик? — недоумённо спросил Яр.
— Ты разве не делал бормотунчиков, когда маленький был? — удивился Игнатик.
— М-м… не помню. Вернее, помню, что не делал. Они какие?
— Ну, это такая штука… Такой… — сбивчиво заторопился Алька.
Данка объяснила:
— Их обязательно надо делать в тихом месте и когда рядом только друзья. И бормотунчик тогда как друг… Игнатик их делает лучше всех на свете.
Игнатик скромно промолчал, отошёл и стал подбирать у стены куски алюминиевой проволоки.
Пришёл Чита, принёс в подоле рубашки песок. Спросил :
— А из чего делать?
— Может, из моей рубашки? — самоотверженно сказал Алька. — Я могу подол оторвать.
— А мама оторвёт тебе голову, — подал голос Игнатик.
— А мама уехала. Я три дня буду у Читы жить, мы договорились, — победоносно сообщил Алька.
— Оторвёт, когда приедет, — уточнила Данка. — Яр, у тебя в кармане платок. Он тебе очень нужен?
— Не очень…
Платок расстелили на каменном полу. Игнатик насыпал напето горку песка. Завязал в узелок. Получился белый мешочек размером с большое яблоко. Игнатик подобрал в очаге обугленную щепочку. Любовно нарисовал на мешочке круглые глазки, нос-пятачок, весёлый рот. Из кусков алюминиевой проволоки смастерил витые ножки, потом ручки с растопыренными пальцами. Оттянул на узелке с песком материю, прикрутил ручки там, где у рожицы должны быть уши. А ножки приделал к подбородку.
Получилось удивительное существо — не то четырёхлапый краб, не то безголовый человечек с рожицей на пузе.
— Надо цеплялку, — вполголоса сказал Игнатик.
Алька и Чита подхватили тонкую ржавую проволоку. Один конец обмотали вокруг выступающего камня на очаге, другой закрепили на железном крюке, вбитом в стену. В метре от пола.
Игнатик согнул пальцы бормотунчика, подвесил его за руки на проволоке. Тот покачался и замер. Все тоже замерли, чего-то ждали.
У Яра на дне сознания шевелились мысли, что надо скоро возвращаться на крейсер, и получится ли это, и надо ли рассказывать там про всё, что случилось, и как грустно будет расставаться с ребятами, и удастся ли увидеться снова. Но самым главным был интерес: что за бормотунчик, для чего он?
Бормотунчик тихо качнулся. Его нарисованная рожица, конечно, не изменилась, но в глазах и улыбке появилось что-то живое. Так, по крайней мере, показалось Яру. Он услышал бормотание, попискивание, лёгкий треск, шёпот. Словно включился маленький расстроенный приёмник. Бормотунчик закачался сильнее… И вдруг, перебирая ручками, двинулся по проволоке. Остановился у края очага. Прекратил качание, зацепившись ножками за камень. Не двинув угольным ртом, сказал картаво:
Голос был механический, как у старинного магнитофончика.
— Какая-то незнакомая считалка,- проговорил Алька.
— Знакомая, — сказал Яр.
Бормотунчик шевельнулся и произнёс:
— С цифрой пять на медной бляшке, в синей форменной фуражке… Ну, что вам ещё?
— Сказку, — тихо попросил Игнатик и быстро оглянулся на Яра. — Какую-нибудь сказку про пятерых друзей…
В бормотунчике сильно зашелестело. Он опять покачался на тонких ручках. Сказал с металлической насмешливой ноткой:
— Сказок вам хватит и без меня. Смотрите, кругом такая р-романтика… Верно, Яр-р?..
Яр вздрогнул.
— Ты меня откуда знаешь?
Бормотунчик беспокойно задёргался:
— Я могу ответить только на один вопрос! На один. На втором — крак — разряжусь. Ты спрашиваешь? Это вопрос?
— Нет-нет, это не вопрос, не отвечай, — торопливо сказал Игнатик. И прошептал Яру: — Он про многое знает, бормотунчики все такие…
Бормотунчик вдруг пропел дребезжащим голоском:
Он резко замолчал.
И все молчали. Алька нерешительно хихикнул, но Данка цыкнула. Бормотунчик вдруг спросил уже без дребезжанья, чисто:
— Что, Яр, досмотрел свой сон?
— Какой сон? — с неожиданным и резким страхом спросил Яр.
— Это вопрос?
— Это вопрос, — жёстко сказал Яр.
— Тот сон, как вы лезете по обрыву… Не бойся, он доберётся. Может, ты не доберёшься, а он доберётся…
— О чём это он? — прошептала Данка.
— Да мало ли что… Они часто несут всякую дребедень, — отозвался Чита.
— Сам ты несёшь дребедень, — обиженно сказал бормотунчик. — Лучше разожгите огонь. Ночевать будет холодно.
— А зачем нам здесь ночевать-то? — удивился Алька.
— Разожг… — тонко крикнул бормотунчик. Дёрнулся и безжизненно повис на проволоке.
Игнатик досадливо обернулся к Альке:
— Ну вот, он разрядился… Зачем ты полез со вторым вопросом?
— Да это и не вопрос вовсе! Просто у меня вырвалось…
— Ладно, пойдём, — вздохнула Данка. — Всё равно он был какой-то странный.
— Может, серебристых кристалликов мало в песке, — виновато сказал Игнатик.
— Наоборот! Полным-полно, я смотрел, — возразил Чита.
Яр не слушал ребят, мысли прыгали, как у мальчишки, который проснулся среди ночи, увидев загадочный и страшноватый сон… Казалось, столько всего случилось за этот день! Стоит ли удивляться? Но он удивился проницательности бормотунчика. И даже расстроился. Недаром на Земле говорят, что в приметы верят лишь дети и скадермены.
— А может, правда разожжём огонь? — звонко спросил Алька.
— Картошки-то нет… — заметил Чита.
— Не обязательно картошку печь. Просто так посидим у огонька, — тихо сказал Игнатик. — Недолго… Ладно, Яр?
Яр подумал, что огонь — это и в самом деле неплохо.
Сначала прохлада внутри крепости была приятной после жары. Но теперь чувствовалось, что воздух сыроватый и зябкий. Хотелось погреться. Да и просто хорошо посидеть у горящего очага.
Когда Яр последний раз сидел у живого огня? Боже мой, это было, когда ему стукнуло семнадцать лет. С однокурсниками из Ратальской школы он ушёл в лыжный поход, и группа подала в буран. Они укрылись в лесу, отыскали охотничью избушку, развели огонь в печке. Это была такая хорошая ночь…
Яр встряхнулся. Вместе с ребятами он взялся собирать у стен и таскать к очагу старые доски, жёлтые обрывки бумаги. Доски были большие, в очаг не лезли. Одну из них, тонкую и трухлявую, Алька храбро попытался с размаху сломать о колено. Не сумел, конечно, завертелся на пятке, держась за ушибленную ногу.
— Олух царя небесного, опять покалечишься, — сказала Данка.
Яр, посмеиваясь в душе над собственным пижонством, положил доску на два камня, рубанул ребром ладони.
— Во… — с тихим восхищением выдохнул Игнатик.
— Ещё, — потребовал Алька.
Чита молча положил перед Яром другую доску. Данка сказала:
— Так можно руку разбить…
Яр, усмехаясь, ударил ещё раз. И ещё. И заработал, как автоматическая дроворубка.
— Хватит уж… — сочувственно сказал Чита. — Вон сколько дров.
Яр гордо распрямился и украдкой стал потирать ладонь — поотшибал всё-таки. Алька, выгибаясь назад от тяжести, поволок охапку обломков к очагу.
— Ой, а спички? — растерянно сказала Данка.
Алька с шумом бросил дрова и обернулся. Чита посмотрел на Яра:
— У вас нет?
Яр оглянулся на Данку и развёл руками:
— Если нет в карманах, то…
— Папа не курил, — виновато сказала Данка.
— Вот и погрелись, — заявил Алька и с обиженным видом уселся на дровах.
Игнатик, сосредоточенно хмурясь, достал из кармана свечной огарок. Поставил на камень. Сел перед ним на корточки.
— Ой… — прошептала Данка. — Тик, ты думаешь, получится?
Он оглянулся резко, почти сердито.
— Подойдите.
Они послушно подошли, встали у Игнатика за спиной.
— Может, за руки взяться? — нерешительно сказала Данка.
— Нет… Яр, ты здесь? — Игнатик снизу вверх посмотрел на него. — Вот хорошо… Сейчас…
Свечка затрещала и зажглась.
Игнатик засмеялся. Встал. Сказал с негромким торжеством :
— А вы не верили… Яр, я им говорил, а они не верили.
Яр, ничего не понимая, кивнул.
— Как это не верили? Мы верили, — серьёзно сказал Чита. — Давайте разжигать камин.
Через пять минут пламя гудело и вытягивало языки в чёрную глубину дымохода. Из досок и камней ребята сделали скамейки, поставили их буквой П, «ножками» к очагу. Алька сел у края очага, слева. Чита — справа (и открыл книгу). Данка — рядом с Читой. Яр с Игнатиком устроились напротив огня. Горячие блики запрыгали по лицам, оранжевая рубашка Игнатика засветилась, как отражённое пламя.
Игнатик шёпотом сказал — то ли Яру, то ли себе:
— Сколько огня от крошечной свечки…
— Но свечка-то… Как она зажглась сама собой? — отозвался Яр.
— Она не сама. Это я её… — вздохнул Игнатик, будто признался в шалости.
— Он давно хотел, да нас было мало, — объяснил Алька. — Надо, чтобы пятеро…
— Братцы, — жалобно сказал Яр. — Объяснили бы вы всё по порядку, а?
— Тут целая история, — охотно отозвалась Данка. — Рассказать?
— Это ещё в прошлом году было, мы играли в лунки. На пустыре, у старого тополя… Ну, лунки — это простая игра. Надо выкопать ямки — столько ямок, сколько человек играет. В один ряд, в цепочку. Потом по этим лункам кто-нибудь пускает мячик. В чьей лунке мячик остановится, тот его хватает, кидает вверх и кричит: «Штандер!» Такое слово специальное. А когда мячик о землю стукнется, тот его снова ловит и бросает в кого-нибудь. А все, конечно, разбегаются, пока он не крикнул «штандер»… Ты такую игру знаешь, Яр?
— Я помню… Только, по-моему, лунки и «штандер» были две разные игры…
— Это, наверно, где как… В общем, мы решили играть. Стали рыть лунки. Алька наш, как всегда, заторопился: скорее, скорее… Молчи давай, не спорь… И получилось, что вырыл он две лунки вместо одной…
— Я за тебя старался, потому что ты еле двигалась…
— Господи, что за ребёнок…
— Сама…
— Тьфу… Ну и получилось: пять лунок, а нас, конечно, четверо. Хотели зарыть одну, а Тик вдруг и говорит: «Не надо, пускай пять остаётся…» До сих пор не знаю, почему он так сказал…
— Я и сам не знаю, — отозвался Игнатик.
— Мы говорим: «А кто будет хватать мячик, если он в пятую лунку угодит?» Он говорит: «Ну, пожалуйста, я буду…» Нам немножко страшно сделалось: будто впятером играем. И весело…
Сперва мячик в пятую лунку не попадал, она самая дальняя. А потом закатился…
— Это я катал, — сказал Алька.
— Ты, ты… Игнатик схватил да как кинет, как крикнет: «Штандер!» Звонко-звонко. Мы остановились, ждём: в кого он бросит? А он тоже стоит, голову поднял, вверх смотрит. Потом говорит: «Мячика нет…» Понимаете, мячик улетел и не вернулся.
— Совсем?.. Никогда? — полушёпотом спросил Яр.
— Да… Мы сперва решили, что он в ветках тополя застрял. Конечно, трудно ему там застрять: он гладкий, круглый. Да и тополь совсем не густой, полувысохший. Но если не там, то куда он девался? Стали палками кидать по веткам. Кидали, кидали — ничего нет. Потом смотрим — что-то летит вниз. Упало. Только не мячик, а свечка. Вот этот вот огарочек. Взяли, а она тёплая, и фитилёк ещё дымится… Смотрели-смотрели, думали-думали: что такое? Откуда она взялась? Ничего не придумали, конечно… Тик вдруг говорит: «Спорим, что я её сейчас зажгу! Без спичек, просто так!» Мы, конечно, удивились: Тик никогда не хвастается, не то что некоторые… А он опять: «Вот возьму и зажгу…»
Поставил свечку на землю, сел перед ней, потом нас позвал поближе. Вот так же, как сейчас. Смотрел, смотрел на неё… Свечка вдруг зачадила, искорка появилась на фитильке. А больше ничего… Ну, Тик чуть не заплакал… Тик, ты не обижайся. Яру ведь всё можно говорить… По правде говоря, даже почти заплакал. А потом сказал: «Вот если бы нас было пятеро, вот тогда бы…» В тот вечер, Яр, мы в первый раз подумали: а может, в самом деле хорошо, если пятеро?
— И придумали меня… — усмехнулся Яр.
— Ты всё ещё обижаешься… — насупленно прошептал Алька.
— Нет, — сказал Яр очень серьёзно. — Только объясните мне до конца: зачем вы меня позвали? Ведь не для того же, чтобы свечки зажигать, да?
— Да, — вздохнул Игнатик и придвинулся к Яру плотнее.
А Данка сумрачно сказала:
— Потому что вчетвером нам плохо.
Чита быстро поднял на неё глаза, она смешалась:
— Ой, нет, я не то… Нам, конечно, хорошо вчетвером, только…
— Только пять лучше, чем четыре, — объяснил Чита и закрыл книгу. — Видимо, правду говорили в старину, что если людей пятеро, они неуязвимы. Им не страшно…
— А вы… — осторожно сказал Яр.- Кого-то боитесь? Или чего-то?
Ребята сидели неподвижно, лишь Алька машинально потирал коленки, ему припекало их близким пламенем. Но он не отодвигался. Игнатик прислонился виском к плечу Яра. Он всегда держался ближе всех к Яру, и это право никто у него не отнимал. Зато он был молчаливее других.
Однако сейчас Игнатик заговорил:
— Никто не знает… Но все боятся.
— Непонятно… — отозвался Яр.
— В том-то и дело, что непонятно, — подавленно сказал Чита. — Вроде бы всё в порядке. Бегаем, играем, в кино ходим, всё у нас есть. Не то что в старину, когда воевали и голодали. А только временами что-то не так…
— Что не так? — напряжённо спросил Яр. — Что, ребята?
— Многое. Даже не объяснишь, — вздохнула Данка.
— Да нет, можно объяснить! — резко перебил Чита. — Ну вот, недавно Алька вечером прибегает и дрожит: «Почему облака такие? Я не могу на такие смотреть…»
— Я не дрожал… Просто холодно было, — тихо сказал Алька и стал дуть на коленки. Потом завозился и отодвинулся от огня.
— А что за облака? — спросил Яр.
— Обыкновенные, серенькие… А я посмотрел, и тоже страшно стало. А потом оказалось, что полгорода в панике было…
— Ну а дальше? Что-нибудь случилось?
— На этот раз нет… Правда, две машины столкнулись… А зато четыре года назад — эпидемия. И какая-то непонятная: все врачи заболели первыми… И в позапрошлом году опять…
— Или нашествия эти… — сказала Данка.
— Какие?..-начал Яр. Но его звонко перебил Алька:
— А почему нельзя на тот берег?
— Или нельзя дружить с кем хочешь, — негромко сказал Игнатик. — Нам-то повезло, не запрещают. А бывает наоборот…
— Бывает, что говорят: с этим не дружи, — разъяснил Чита.
— Кто говорит?
Чита пожал плечами:
— Вроде бы никто и не говорит. А все знают: нельзя.
— Ничего не понимаю,-искренне сказал Яр. — Облака, эпидемия, дружить нельзя… А почему на цифре пять такое проклятие?
— Её боятся, — сказала Данка.
— Кто?
— Все. Кроме нас, — ответил Игнатик и потерся виском о плечо Яра.
— Кто-то боится по глупости. А кто-то… боится, что перестанут бояться, — раздумчиво проговорил Чита.
— Про это даже сказки есть, Яр, — оживился Игнатик. — Там, если пять человек, у них всегда всё получается, они сильные. Но в сказках это всегда плохие люди… в общем, отрицательные герои. Разбойники, пираты, колдуны всякие. Но, по-моему, это специально, чтобы пример не брали… Зато они непобедимые…
— Вот и вы сказку выдумали. Про меня, — с грустью сказал Яр. Он думал, что и ребята загрустят. Но они оживились.
— Это Тик придумал! — радостно сообщил Алька.
Данка объяснила:
Он приходит однажды и говорит: «Давайте играть, будто голубятня — это звездолёт и в нём есть человек, который наш друг. И будто мы всегда можем с ним встретиться…» Ну, мы и стали играть.
— А потом поверили, что это по правде, — серьёзно сказал Алька. — Тик говорит: «Давайте в самом деле позовём Яра».
— Мы сперва не хотели, — немного виновато объяснил Игнатик. — Мы даже не думали. А потом показалось, что это можно…
— Если уж Тик во что-то поверил — значит, можно, — заметила Данка.
— У Игната — ума палата, — с привычной подковыркой сказал Алька. Но Данка на него не цыкнула.
— И сразу это получилось? — поинтересовался Яр.
— Не… — вздохнул Игнатик. — Я много раз пробовал, но не выходило… Наверно, это можно только когда скадер в субпространстве… Сегодня подошёл к голубятне и, сам не знаю почему, думаю: «Вот сейчас, наверно, получится. Наверно, Яр один на вахте».
— Слушайте, добры молодцы! — воскликнул Яр. — А имя тоже в ы мне придумали? Или оно всё же моё собственное?
— Тут, видимо, просто совпадение, — вежливо сказал Чита.
— Много совпадений, — вздохнул Яр. — Больше, чем вы думаете…
Игнатик беспокойно зашевелился, глянул Яру в лицо: «Это плохо, что много?» Яр улыбнулся.
— Скажите-ка, а какой был мячик? Тот, что улетел. Синий?
— Да, — торопливо кивнул Игнатик.
— И три белые полоски, — добавил Алька. — Как на матросском воротнике. У меня такой есть…
— И фабричное клеймо, — сказал Яр. — Стёршийся красный треугольничек… Да?
Когда же это случилось? Месяца через два после того, как Яська познакомился с Юриком. Да. И было им в то время по одиннадцати лет, в пятый класс перешли. А Славику Раскатову исполнилось десять. Он был самый младший, зато самый большой придумывальщик. Это он и вспомнил, что у бабки Каблуковой на пустом, но запертом сеновале стоит старинный сундук неизвестно с чем.
Вспомнил вечером, когда сидели в тёмной голубятне и рассказывали всякие истории: про клады, подземные ходы и привидения.
Сундук приметили ещё ранней весной, когда по просьбе бабки скидывали снег с сарая. Тяжелый Димка Савченко провалился ступнёй сквозь трухлявую тесину, получилась дыра, и все в неё заглянули. Как не заглянуть, если дыра? Тогда и разглядели: на полу, разлинованном полосками солнца, стоит горбатый сундучище, обитый узорчатым железом. Потолковали об этом, но без особого интереса: надо было кончать со снегом. Потом вышла Каблучиха, расплатилась за работу карамельками, ребята ушли со двора и про сундук забыли.
А сейчас вот Славик сказал:
— Вдруг она там какие-то сокровища хранит?
— Что она, психованная? — хмыкнул Димка.
Димка был бабкин сосед. Они обитали в одном дворе, только Димкин флигель стоял в глубине, в садике, а бабкин дом выходил окнами на улицу. Каблучиха жила с глухонемой племянницей, больше у них никого не было. И коровы давно не было. Сено поэтому на сеновале не водилось, но на дверях почему-то висел замок.
— Замок просто из вредности, чтобы мы не лазили, — объяснил Димка. Свою престарелую соседку он знал прекрасно. — А в сундуке шиш, а не сокровища. Бабка из ума ещё не выжила, чтобы на трухлявом сеновале ценности прятать.
— Нам чужие ценности мне нужны, — слегка обиделся Славик. — А может, там такое, что бабка и сама не понимает. Вдруг какие-нибудь книги старинные или карты морские? Может, у неё какой-нибудь предок был путешественник?
— Я где-то слыхал такую фамилию: адмирал Каблуков, — задумчиво сказал Юрик.
— А вдруг там оружие ржавое! — неутомимо подбавлял интересу Славик.
И все наконец поняли, как отчаянно им хочется разведать: что в сундуке? Им хотелось приключений. Всем, кроме Димки, который боялся соседки. Но Димке бурно доказали, что бабка в такой тёмный вечер на двор не сунется и что дело вообще пустяковое — забраться по щелястой стене, отодрать доску и пролезть в дыру.
Димка, вздыхая, сказал:
— А как без света?
Фонарика с собой ни у кого не было. Если идти за ним домой, это ловушка: «Хватит бегать, ночь на дворе!» Было около десяти, над голубятней висело чёрное небо августа с большущими звёздами.
— А свечка? — догадался Юрик.
И они обрадованно вытащили из тайничка огарок свечи, которую иногда зажигали в голубятне. И спички, конечно.
На сеновал проникли быстро. Зажгли огарок. И стало всё как полагается: страшновато, громадные тени кругом, шелест какой-то по углам. Разговор получался только шёпотом.
Сундук был не заперт. Юрик поднатужился и стал поднимать горбатую пудовую крышку. Она, конечно, скрипела. Юркины продолговатые глаза отражали золотые точки. Никто не дышал. Только Славик тихонько ойкнул: он сидел у сундука на корточках, держал перед собой свечку, и горячий стеарин капнул ему на ногу.
Крышка поднималась, поднималась и наконец с шумом упала назад: Юрик не удержал тяжесть. Огонёк свечки заметался. Все замерли, будто сюда могла ворваться толпа вооруженных стражников…
Потом заглянули в сундук.
В сундуке ничего не было.
Совсем ничего. Даже дна.
Янтарно светились стенки из старого некрашеного дерева, а вместо дна чернел прямоугольник пустоты.
Кладоискатели переглянулись. Потом снова посмотрели вниз.
— Люк, — прошептал Яська.
— Тайный ход, — отозвался Славик тоже шёпотом.
— Странно, — сказал Юрик. — Куда же он ведёт?
— Куда, кроме стойла, — хмыкнул Димка. — На тот свет, что ли?..
Из чёрной пустоты веяло неуютным холодком.
Славик перегнулся через край сундука, чтобы посветить в глубину. Опять сказал «ой» и выпустил свечку. Она полетела в люк и тут же погасла.
— У, растяпа, — процедил Димка.
— Все пальцы горячим закапало, — виновато объяснил Славик.
— Вот устроим «звоните ноль-один», будет тогда горячее, — сказал Димка.
— Она же погасла, — оправдывался в темноте Славик.
— Погасла… А завтра Каблукова её в стойле найдёт и сразу — к мамке. На меня все шишки…
Все озабоченно помолчали.
— Пусть сперва докажут, что наша, — попытался успокоить Димку Яська.
— Мамка-то? Она докажет, — сумрачно сказал Димка. — У неё для этого туристский ремень специально в «Спорттоварах» куплен…
Тогда Славик проговорил виновато и решительно:
— Я сейчас туда спрыгну и найду свечку. Раз сам уронил… Посветите спичками.
Яська чиркнул щепоткой спичек о коробок. При разгоревшемся огне тоненький и быстрый Славик перекинул ноги через край сундука, повис в нём, вцепившись в кромку. Он не боялся, знал, что до пола невысоко. Димка ухватил его за скрещенные на спине лямки штанов, как за багажные ремни. Легко вынул обратно.
— Балда. Там грабли валяются да вилы. Наденешься… Айда лучше через низ, со двора.
Стойло не запиралось. Они просочились в глухую, пахнущую трухой и старым деревом темноту.
— Тепло… — удивлённо прошептал Славик. — А когда я висел, такая холодища была, до сих пор ноги в пупырышках…
Они стали зажигать спичку за спичкой, искать огарок среди пустых бочек, сломанных стульев, лопат и метёлок. Не нашли.
— Надо под самым люком смотреть, — посоветовал Яська. Но жиденький свет не достигал потолка, люк нельзя было разглядеть. Наконец спички кончились.
— Ну и чёрт с ней, со свечкой, — буркнул Димка. — Мы не нашли — бабка тоже не найдет…
— Странно. Зачем на сеновал тайный ход через сундук? — задумчиво сказал Юрик.
Димка хмыкнул:
— Может, к бабке в молодости на сеновал парни лазили. На свидания…
Он больше своих друзей был искушен в жизни и меньше их увлекался романтикой.
— Странно, — повторил Юрик.
Но самое странное случилось утром.
Димка и Яська решили — на всякий случай — ещё раз поискать свечку, а заодно убрать с пола обгорелые спички. Было светло, в квадратные оконца врывались яркие лучи.
Свечку не нашли.
Не было и люка на потолке.
— Может, бабка приходила, задвинула какой-нибудь тайной крышкой? — с тревогой сказал Яська.
Но на досках потолка не было никаких щелей и прорезей.
— Айда на сеновал, — скомандовал Димка.
Они пробрались к сундуку прежним путём, через дыру в задней стене. Крышка у сундука была откинута: её так и оставили вечером. Яська и Димка заглянули…
Разумеется, у сундука было дно. Гладкое, прочное, такое же, как жёлтые некрашеные стенки.
Сундук был пуст. Лишь в уголке, будто притаившись, лежал мячик.
Потёртый синий мячик. С тремя белыми полосками — как на старенькой матроске Славки Раскатова.
— Вот такая история, братцы, — закончил Яр.
Трещал огонь, в который Чита аккуратно подкладывал обломки досок. Он положил последний обломок и сказал:
— А что… В этом есть какая-то связь.
— Ничего себе «какая-то»! — отозвалась Данка.
Алька уверенно заявил:
— Значит, это наш мячик.
— Не знаю, — сказал Яр. — Это же было очень давно.
— Что такое «давно» для космоса? — мудро заметил Чита.
«Для космоса, может быть, и ничего. Но для меня…» — подумал Яр.
Нет уже давным-давно ни Славика Раскатова, ни Димки Савченко, ни Валерки Дымова. Славик стал военным и погиб в короткой стычке на одной из восточных границ — тогда ещё случалось такое. Димка, говорят, до старости работал учителем труда в той же школе, в которую они когда-то бегали пацанами. Валерка закончил философский факультет и был крупным учёным — он и в детстве отличался рассудительностью. Именно он, вернувшись из летнего лагеря, доказал тогда Яське, Славику, Юрику и Димке, что история с сундуком — это явление коллективного самогипноза. Намечтались о приключениях — и вот получили, чего хотели.
Впрочем, не совсем доказал. Славик говорил, покачивая кудлатой головой на тоненькой шее:
— Не так это просто.
И рассказывал, что, когда висел в сундуке и у него коченели от непонятного холода ноги, он глянул вниз, через плечо. И увидел какие-то огоньки. Будто звездочки в чёрной глубине.
— Это были светляки, — сказал Валерка.
— Они у нас сроду не водились! — возмутился Димка.
— Ну, гнилушки… Или показалось…
Так и не договорились.
А теперь уж нет никого. С космосом связал себя только Яр. И сейчас он был от своего детства гораздо дальше, чем просто взрослый человек. Все, кого любил, все, с кем дружил, остались далеко-далеко…
Хотя, кто знает? Может быть, Юрик… Что стало с Юриком, Яр не знал. И ещё Галка… Девочка, которая появилась в их компании, когда уехал Юрик. Может быть, и она жива? Галка… Как быстро и незаметно они выросли. И как Яру хотелось, чтобы у них был сын Юрик — в память о друге детства…
Игнатик зашевелился под боком у Яра и вдруг взволнованно заговорил:
— Ой, ребята… А если бы тот мальчик… ну, Славик… Если бы он прыгнул в сундук? Значит, прилетел бы к нам вслед за свечкой?
— Ой, правда… — почему-то испугалась Данка.
Чита сказал:
— Не исключено.
— Вот шлёпнулся бы, — заметил Алька, но без насмешки, с сочувствием.
— Он сначала застрял бы в тополе, — успокоил Игнатик. — А потом бы спустился по веткам.
— И это было бы гораздо лучше, чем звать меня, — со вздохом заметил Яр.
— Почему? — с беспокойством спросил Игнатик.
— Потому что он гораздо больше годился бы для вашей компании, чем такой старый хрыч, как я…
— Вы так ничего и не поняли, Яр, — с упрёком сказал Чита.
— Кто бы разрешил нам дружить с мальчишкой? С пятым-то! — воскликнул Алька. — Мы потому тебя и придумали, что взрослый. Ой…
Игнатик объяснил тихо:
— Взрослого никто не заподозрит, что он наш друг.
Яр помолчал, глядя, как рассыпаются на угольки прогоревшие доски. Сизый дым, крутясь, убегал в чёрный зев дымохода. Игнатик тепло дышал у плеча. Сидеть бы так до бесконечности…
Яр неловко шевельнулся.
— Хорошие вы люди. И мне с вами хорошо… Но ведь скоро я уйду. Я должен, никуда не денешься.
— Обязательно должен? — прошептала Данка.
Яр кивнул.
Игнатик сказал торопливо и жалобно:
— Но главное же не это. Главное, что ты есть. И ты ведь будешь к нам приходить. Да?
— Я бы хотел, — неуверенно отозвался Яр. — Но это зависит от вас, сам я не умею… И крейсер ведь не часто зависает в субпространстве. Два или три раза за весь рейс…
Доски совсем прогорели. Чита больше не подбрасывал дров в огонь. Может быть, потому, что ему тоже стало грустно?
Яр осторожно спросил:
— А что, ребята, не пора нам? Вроде бы темнеет.
— Что ты, ещё день, — сказала Данка.
Яр взглянул на часы. Половина пятого. Для лета в самом деле день. Почему же круглое отверстие у потолка погасло?
— Наверно, туча, — сказал Игнатик. — Гроза будет.
— Я сбегаю, посмотрю! — Алька по винтовой лестнице умчался в Львиный зал.
И долго его не было.
Потом услышали:
— Идите сюда! Скорее!!
Это был тревожный, даже отчаянный крик. Яр первый метнулся на лестницу. В узких окнах зала тоже сгущалась темнота. Алька стоял у окна, забравшись на опрокинутого льва.
— Смотрите, что случилось!
Все бросились к окнам.
Яр увидел плавный изгиб высокого берега, улицы и деревья. Над ними вставала угольно-чёрная туча с ровным, будто обрезанным краем. На её фоне подымались светлые спиральные вихри.
«Ох и грянет сейчас», — подумал Яр.
Грозовая стена с нарастающей скоростью двигалась над городом, прямо к крепости. С дальних деревьев в единый миг сдуло листья. Не было ни молний, ни грома, но вдруг яркой свечкой загорелся на берегу деревянный домик.
Яра кто-то рванул от окна. Это был Чита.
— Отойдите! — Он отбросил от окон Данку, Игнатика, Альку. — Отойдите! Надо вниз! Это нашествие!
У входа на винтовую лестницу сохранилась железная дверца. Чита вытолкал всех из зала на ступеньки, отчаянно налег на дверцу, она закрылась под ржавое завывание петель. Стало темно, только внизу светились угли очага.
Данка громко всхлипнула, ухватилась за ржавое кольцо.
— Отойди, — хмуро сказал Чита. — Спускайтесь, ребята.
— Пусти, дурак! Тебе хорошо, у тебя родители за городом! А у меня мама там!
— Уйдёт в подвал, — тихо сказал Чита.
— Куда она уйдёт от больных?! Она же на дежурстве!
— Уйдёт с больными… Ты всё равно ничем ей не поможешь.
— Я хотя бы узнаю, что там… Ну пусти!
— Ты не проберёшься в город. Сгоришь, вот и всё — сказал Алька.
Данка завсхлипывала сильнее, но медленно пошла вниз.
Яр с ребятами спустился к очагу. Все молча сели на прежние места. Чита кинул на угли обломки досок. Медленно разгорелся огонь. Только тогда Яр спросил:
— Что такое нашествие?
— Разве ты не знаешь? — со слезами отозвалась Данка.
— Это туча, — сказал Алька.
— Что за туча? Гроза? Тайфун? Или пепел от вулкана? Что?
— Говорят, она живая, — прошептал Игнатик. — И всех убивает. — Он опять сидел рядом с Яром. И каждой клеточкой, каждым нервом Яр ощутил, как Игнатик боится.
— Это как нападение врага, — сумрачно объяснил Чита. — Она всё сжигает молниями или превращает в крошки и шлак…
Яр больше не решился приставать с расспросами. Ребята и так были перепуганы.
Чита, видимо, догадался, что Яру по-прежнему ничего не ясно.
— Что это за тучи, никто не знает, — сказал Чита. — И откуда они берутся, толком не известно. А мы тем более не знаем. Последний раз нашествие случилось, когда нас на свете не было.
— Я уже была, — всхлипнула Данка. — Только я ничего не помню.
Яр посмотрел вверх. Отверстие под потолком выделялось, как бархатный чёрный кружок на слабо освещённых камнях.
— И долго длится нашествие? — спросил Яр.
— Говорят, недолго, — ответил Чита. — Как гроза… Только после этого целые сутки нельзя высовываться из убежища, потому что остаётся электричество. Между домами молнии проскакивают… И ещё рассказывают, что часть тучи оседает и живёт…
— Как это?
— Не знаю… А нам придётся здесь до завтрашнего вечера отсиживаться.
— Повезло ещё, — как-то очень по-взрослому заметил Алька.
— «Повезло», — с сердитым всхлипом отозвалась Данка.
Огонь опять с треском разгорелся в очаге. Но теперь он не радовал. Глядя на пламя, Алька пробормотал:
— Там, наверно, дома горят…
Игнатик прошептал:
— Яр, не сердись. Я ведь не нарочно.
— За что мне сердиться, Тик?
— Если голубятня сгорит… Я тогда не знаю, как ты обратно…
— Обратно — это потом, — сказал Яр. — Там посмотрим.
Он был почти спокоен. Скадермен Ярослав Родин попал на незнакомую планету и оказался в чрезвычайных обстоятельствах. Скадермену Родину было не впервой попадать в такие обстоятельства. Взять хотя бы случай, когда вездеход заглох в песчаных горах АЦ-1. Шансов на возвращение тогда было не больше, чем сейчас.
Оказавшись в чрезвычайных обстоятельствах, член экипажа СКДР должен данные обстоятельства взвесить, поставить перед собой чёткую задачу и всеми средствами стремиться эту задачу решить.
Задача была: обеспечить безопасность четырёх несовершеннолетних граждан Планеты, с которыми скадермена Родина свели судьба или случай. Это был долг скадермена Родина. Это было желание Яра — пятого человека в маленькой компании заговорщиков, запертых в старой крепости. Яр прогнал воспоминание об уютной рубке скадера и деловито сказал:
— Будем устраиваться на ночь.
К счастью, досок в круглой комнате было много: целый штабель. Из них сделали широкие нары. Нечего было постелить и нечем укрыться, но Алька бодро сказал :
— Подумаешь! Обойдёмся.
Яр, однако, понимал, что придётся всю ночь поддерживать огонь, иначе ребята продрогнут в зябком каменном помещении.
Спать никто не хотел, мешали тревожные мысли. Да и рано ещё было. Чита неуверенно попросил:
— Яр, вы не могли бы рассказать про другие планеты?
— Мог бы, — согласился Яр. Надо было занять время.
Он стал рассказывать про вихри Меркатора, про песчаных кротов на АЦ, про развалины Леды. Про Чёрные Кристаллы, которые без лишних церемоний выставили со своей планеты экспедицию землян.
— А что за кристаллы? В самом деле живые? — заинтересовался Алька.
— Безусловно… И не совсем чёрные. Когда приглядишься, у них в глубине мерцают радужные огоньки. Словно световая азбука или сигналы какие-то… Разные были кристаллы — некоторые с ноготь, а некоторые с дом. Они все время росли и соединялись в разные фигуры. Будто город из себя строили… Конечно, это была жизнь, только нам совершенно непонятная…
— А вы пытались объясниться? — спросил Чита.
— Всеми способами… И на третий день на громадном кристалле появились ответные слова. Метровыми буквами, очень красивым академическим шрифтом: «Уходите, пожалуйста. Вы нам мешаете».
— И вы улетели? — огорчился Алька.
— А что было делать? В чужой дом соваться без спросу?.. Мы позволили себе только одну невежливость. Уже из люка наш тогдашний капитан, Лёва Замятин, сказал им: «Ну и фиг с вами, хрустальные болваны».
Игнатик улыбнулся. Алька оживлённо спросил:
— А они ответили?
— Ответили, — соврал Яр. — Зажгли слова: «Фиг с тобой, Лёва».
Данка тоненько засмеялась. И вдруг отчаянно вскрикнула, слетела с нар.
По шероховатой доске ползло странное существо размером с жёлудь. Не то жук, не то шмель с короткими крылышками. Оно слабо двигало ножками, скребло отвисшим брюшком по дереву. Оно тускло поблёскивало, как свинец.
За ним ползли ещё два таких же существа.
Чита, Игнатик и Алька следом за Данкой шарахнулись с нар.
— Вот о н и… — вздрагивая, сказал издалека Чита.
— Кто? — спросил Яр, передернувшись от отвращения.
— Ну, э т и… из которых состоит туча.
Яр пересилил себя и нагнулся над насекомым. Скорее всего, это был шмель. Яр потянул к нему палец.
— Не трогай! — взвизгнула Данка.
Яр поморщился и тронул шмеля. Между пальцем и шмелём проскочила синяя искра. Палец ощутимо кольнуло. Яр отдёрнул руку.
— Электрические твари… Да не бойтесь, поодиночке они не опасны. Противно только…
Шмель, выпустив заряд, перевернулся на спину, дёрнул ножками и съёжился. Яр опять задел его, искры не было.
— Сдох, — сказал Чита.
Подскочили Игнатик с Алькой, обломками досок трахнули по шмелям — по живым и по издохшему. Игнатик был бледный, и на лбу у него искрились капельки. Он часто переглатывал.
Яр взял за крылышко раздавленного шмеля. Тот оказался удивительно тяжёлым — как свинцовая пуля. Из лопнувшего брюшка свисал комок внутренностей — что-то вроде смолы с жёлтыми прожилками.
«Ничего похожего на простое насекомое», — подумал Яр. Зажмурился от брезгливости и кинул шмеля в огонь. На пальцах осталась жирная металлическая пыль, похожая на графитную смазку.
— Наверно, они в щель под дверью пролезли. Пойду заложу,- сказал Чита и с короткой доской стал подниматься по лесенке.
— А может, оттуда залетели? — Игнатик посмотрел на отверстие под потолком. Отдушина была высоко, да и заткнуть нечем.
Но и не надо было затыкать. Чернота вверху исчезла. Виднелось синевато-серое вечернее небо, а в нём — лёгкое облачко, освещённое отблеском заката.
Наступила ночь. Притихшие ребята улеглись на твёрдых нарах. Яр заставил их сдвинуться плотнее, укрыл распахнутым пиджаком. Сам не лёг, сидел у огня. Часы текли незаметно. Яр умел настраивать себя так, чтобы время бежало быстро. Он не думал ни о чём важном. Завтрашний день покажет, что делать. А пока Яр смотрел в огонь и вспоминал костры — те, что он с друзьями разжигал в детстве на пустырях и лесных полянах. Иногда оглядывался на ребят. Данка спала, положив голову на Читино плечо. Чита лежал на спине, Данкины длинные волосы щекотали ему подбородок, он смешно морщился во сне. Яр осторожно вынул у него из нагрудного кармана очки — вдруг повернётся и раздавит. Убрал их с книгой на край лежанки.
Игнатик и Алька спали, уткнувшись друг в друга носами и перепутавшись испачканными в пыли и копоти ногами. Тёплый воздух шёл от очага на ребят, им не было холодно, и всё же Яр тихонько расправил на них пиджак…
…Среди ночи проснулся Алька. Сел. Посмотрел на Яра, сказал со вздохом:
— В желудке всё засохло…
— Ничего, — строго заметил Яр. — Никто не умер оттого, что сутки поголодал.
— Да я не про голод. Пить хочется.
Яр понял, что ему самому хочется пить. Очень. Но ему — это ладно. А как быть с ребятишками? Жажда — штука скверная. Словно откликаясь на эти мысли, проснулись остальные. Яр умоляюще посмотрел на Альку: «Не надо про воду». И тот понял. Но Игнатик облизнул губы и спросил:
— А воды нет?
— Откуда? — хмуро сказал Чита.
Данка тоже провела языком по губам. Промолчала.
Когда они пили последний раз? Во время купанья. Примерно полсуток назад. Не такое уж большое время прошло. Но если знаешь, что нет воды, пить хочется в десять раз сильнее. К тому же днем все пережарились на солнце, а потом перегрелись у пламени.
Яр почувствовал, будто у него в горле и желудке сухой песок. На это, конечно, наплевать. Но если то же самое чувствуют остальные…
В отдушине под потолком ласково сияла звёздочка.
— Схожу на разведку, — сказал Яр.
— Яр, не ходи! — Игнатик рывком придвинулся к нему.
— Я не долго. И ничего со мной не будет. Меня не берут ни электричество, ни излучение и ничто другое. К тому же все заряды наверняка ушли в сырой песок… Я скоро вернусь.
— Не делайте этого, Яр, — веско сказал Чита. — Неизвестно, чем это кончится.
— Известно, — улыбнулся Яр. — Я найду несколько пустых бутылок, вымою их в реке и принесу воды… Братцы, да вы не бойтесь. Я бывал во всяких переделках и всегда возвращался. Здесь дела-то на пять минут…
Больше он не стал ничего говорить. Не стал прощаться. Взял пиджак. Легко взбежал к двери и сверху оглянулся. Последнее, что он заметил перед уходом, — повисшего в углу у очага бормотунчика. Яру показалось, что бормотунчик шевельнулся.
«Охраняй ребят», — мысленно попросил его Яр. И щёлкнул пальцами, чтобы отогнать всякую беду.
Прикрыв за собой тяжёлую дверь. Яр осмотрелся. На стенах Львиного зала танцевали отблески. Неяркие, но заметные. В окно Яр увидел, что над берегом горят несколько домов. Ровное пламя перебивалось похожими на лиловые звёзды вспышками. Яр пошёл к выходу на крепостной двор. Под ногами с легким электрическим треском лопались шмели.
Над башнями светилось бледное небо июньской ночи.
Ясное, с редкими звёздочками. Через маленькие сводчатые ворота Яр выбрался на обрыв. Пахло речной водой, влажным песком. На западе, у горизонта, запрокинувшись, висел круто изогнутый месяц. На дальнем берегу, будто не было никакого нашествия, мигали спокойные огоньки.
Яр подобрал в зале шесть старых бутылок и теперь держал их в охапке. Спускаться с такой ношей по сыпучему обрыву было немыслимо. Пришлось искать иную дорогу.
Метрах в ста от крепости Яр обнаружил тропинку. Здесь берег был не такой крутой, тропинка плавными изгибами уходила к воде по заросшим откосам. Яр спустился. Река тихо плеснула ему навстречу. Яр быстро, но тщательно вымыл бутылки. Наполнил их. Подосадовал, что нет пробок, придётся нести так.
Прижимая скользкие бутылки к пиджаку, Яр двинулся к тропинке. Крепость чернела на светлом небе, громадная и бесформенная.
Потом силуэт крепости изменился. Сломался.
Яр ногами ощутил упругий толчок земли. Крепость осела, стала оползать, рассыпаться, съезжать в реку. Башни раскалывались, превращались в груды…
Лишь через несколько секунд до Яра дошел нарастающий гул.
Жёлтый закат над рекой был громадный, но тусклый. В воздухе словно рассеяли медную пыль. Вода отражала закатное небо во всю ширину, от берега до берега.
Пароход натужно дышал котлами и шлёпал по воде досками гребных колес. Яр стоял на нижней палубе, у сетчатых перил с обшарпанным спасательным кругом. Вода отваливалась от низкой пароходной скулы жёлтыми пластами.
В жёлтой воде была тоска. Она была везде — внутри Яра и вокруг. И не было ничего, кроме жёлтой тоски.
И быть не могло.
…Яр плохо помнил, как оказался на пароходе. Кажется, он сидел на берегу, на мокрой коряге, когда к нему подошли два бородатых матроса и один сказал с неловким сочувствием:
— Чего же так сидеть-то?.. Пойдёмте, мы вас довезём до Чайной Пристани, а там видно будет.
Или это после сказали?
Да, сначала он долго шёл по берегу, потом увидел пароход, приткнувшийся носом прямо к бурой крутизне глинистого откоса. Сел. С квадратного высокого мостика его окликнул пожилой капитан в мятой фуражке.
— Вы к нам?
— У меня билета нет, — бессмысленно отозвался Яр.
— Это неважно. К
Яр машинально поднялся на палубу. Капитан сошёл навстречу. Оглядел перепачканный костюм Яра.
— Вы из Орехова? Ступайте в четвёртую каюту, там свободно.
«У меня нет денег», — хотел сказать Яр, но не сказал. Потому что это не имело значения. Ничто не имело значения.
В каюте он долго сидел на узкой клеёнчатой койке и смотрел, как рябит на стене отражение воды. Стукнули в дверь, вошёл морщинистый и седоусый пассажирский помощник. Осторожно проговорил:
— Вы бы почистились… Потом побриться можно, у нас тут парикмахерская, мастер приличный.
— Ладно, — сказал Яр.
В тесной ванной кабинке он вычистил, как мог, пиджак и брюки. Он делал это механически. Думал он об одном: о чудовищной груде камней, земли и песка, в которую превратилась крепость. Даже не думал, а просто видел перед собой этот песок и эти камни.
…Как отчаянно он тогда метался среди кирпичных завалов. Как старался их разгрести, вгрызался в щебень, стремился собственным телом пробить тысячетонную тяжесть! Конечно, он вёл себя не как скадермен. Он потерял от страха и тоски голову. Он понимал, что надежды нет, и не хотел это понимать, пытался окровавленными пальцами разрыть руины цитадели. Потом кинулся к городу.
Его остановили какие-то люди в комбинезонах. Остановили решительно, велели убираться — в город нельзя. Обозвали идиотом, когда он начал говорить о крепости. В городе погибли и ранены сотни людей, кто сейчас будет заниматься цитаделью! Там нужны десятки машин и годы работы.
Но, видимо, отчаяние Яра было таким, что два человека пошли с ним. С полчаса лазили по сыпучим глыбам обвала. Потом пожали плечами и оставили Яра одного.
Яр до рассвета разгребал осыпи. Пытался найти какую-нибудь щель, ход, лазейку. Среди кирпичей он увидел стоптанную ребячью сандалету. Алькина?
Она не могла быть Алькиной. Алька остался там, под десятками метров каменной толщи. Все остались…
А почему он, Яр, не остался?
Яр осторожно поставил сандалету на камень и стал спускаться к воде. Какой смысл разгребать камни? Если даже он чудом пробьётся внутрь, то… То, что он найдёт, уже не будет Алькой, Игнатиком, Данкой, Читой…
Яр долго брёл вдоль воды и оказался на пароходе.
…Из кармана пиджака выпала тонкая кожаная книжица. Яр машинально поднял. Это был плоский бумажник. В нём оказалось несколько четырехрублёвых ассигнаций и квитанция страхового общества на имя Я. Охты — видимо, Данкиного отца. То ли Данка специально сунула бумажник для Яра, то ли он лежал в кармане с давних времён…
«Вот и деньги на билет», — механически подумал Яр и снова сунул бумажник в карман. И нащупал там какую-то жёсткую бумагу. Вроде открытки. Это был фотоснимок. Тот, что сделали вчера в фотоавтомате. Игнатик, Алька, Чита и Данка стояли с Яром живые-живые, весёлые-весёлые. И мысль, что теперь они растёрты каменными глыбами, стиснула Яра новым отчаянием.
Он с полчаса стоял, прижимаясь лбом к острому косяку, и не было ни мыслей, ни дыхания, ни ощущений. Был только протяжный молчаливый крик. Вой тоски и боли. И он не приносил облегчения…
Потом Яр заставил себя выпрямиться. Стараясь больше нь смотреть на снимок, опустил его в карман. Умылся. Сходил к парикмахеру, который сбрил отросшую за сутки щетину. Купил у пассажирского помощника билет. Ушёл на нос парохода, на нижнюю палубу, и стоял там до вечера. Один раз подходил помощник, звал обедать в салон. Яр покачал головой.
Больше его не беспокоили. Пассажиры то ли обходили Яра, то ли их не было совсем.
В мире осталась одна жёлтая тоска. Смесь боли и безнадёжности. Яр никогда не думал, что может быть т а к а я тоска.
Даже когда умерла мама, что-то светило впереди. Сквозь бешеное горе, сквозь режущее до крика отчаяние. Что-то оставалось в жизни. Хоть самую капельку. Потому что были друзья. Был Космос, о котором он мечтал. Была серьёзная ласковая девочка Галка, которая утешала его, как раньше в тяжёлые часы утешала мама…
Чтобы жить, человек должен любить. Кого-то или что-то. Яр любил. Сначала маму, а ещё Славку, Димку, Валерку, Юрика. Потом Галку. Галинку, Галину… Заранее любил будущего Юрку. Галина не смогла понять этой любви и понять, что такое Космос, тоже не смогла. Юрка так и не родился. Яр ушёл в бросок на Меркатор… Он продолжал любить: товарищей, тайны планет и Пространства. Потом наступило время, когда товарищи стали уходить один за другим. Тайны Космоса оказались не важнее того, что осталось на Земле. Но и то, что осталось, ушло в прошлое. Что ж, Яр продолжал любить прошлое. А когда понял, что этого мало, в рубке крейсера появился Игнатик.
Это началась вторая жизнь. Судьба дала волшебную ниточку, ниточка связала Яра с теми, кому он по-настоящему нужен.
Судьба (или сказка, или Космос, или собственная печаль Яра) подарила ему светлоглазого Игнатика, похожего на Юрку, о котором он когда-то мечтал…
Яр говорил неправду вчера у очага. О том, что скоро уйдёт. То есть он ушёл бы на крейсер, но не насовсем. Вернулся бы на Планету. Он сам тогда этого не понимал, а теперь знал.
Но какой смысл знать это т е п е р ь?
Зачем он ушёл из крепости? Сейчас Яру казалось счастьем остаться с ребятами до конца. Хоть до какого конца. Лишь бы вместе…
Никогда не будет этого «вместе». Ничего не будет.
Кроме жёлтой тоски.
Куда от неё уйти?
Яр ушёл бы, не медля ни секунды. В воду или головой о камни. Но он боялся. Не смерти. У него было смутное ощущение, что там, за гранью, где исчезает всё, желтая тоска останется…
Яр плыл, не думая куда и зачем. Он взял билет до какой-то Чайной Пристани, потому что при нём упомянули это название…
На низком левом берегу, за лугами и кустарниками, встал на фоне заката город. Силуэты острых колоколен, башен со сквозными окнами, высоких крыш, пологих арок и крутых мостиков между балконами.
Своим чётким рисунком город разбил сплошную желтизну. Так разбивает монотонную мелодию дождя посторонний звук: звон капель о донышко пустого ведра или чей-то неожиданный голос.
Яр удивился, что он ещё может замечать посторонние вещи. Думать о них. Зачем ему какой-то город? После того, что случилось…
И всё же он смотрел. А город разрастался, словно кто-то разматывал чёрное кружево на подсвеченном тускло-жёлтом сатине…
Яр оторвался от поручней и поднялся в рулевую рубку — стеклянную будочку на верхней палубе. Капитан был здесь. Что-то тихо говорил бородатому рулевому. Оба посмеивались.
— Что это за город? — спросил Яр.
Капитан обернулся. В его очень светлых старческих глазах отражалась желтизна.
— Город?
Яр кивнул на левый берег.
— Да это, собственно, не город, — неохотно сказал капитан.
— А что же?
— Да в общем-то город… Но не совсем.
— Всё-таки что же там?
— Да вам-то что? — удивлённо проговорил капитан.- Вы же с другой стороны.
— Я вас не понимаю, — резко сказал Яр.
Капитан озадаченно потёр подбородок. Чуть наклонившись, он разглядывал Яра. Яр сказал:
— Я хочу здесь сойти. Это возможно?
— Здесь?
— Да.
Капитан совсем растерялся:
— Но вы ведь, кажется, из Орехова?
— Ну и что же?
— Но… тогда получится, что вы перешли реку.
— Я не знаю местных обычаев, — угрюмо бъяснил Яр. — Что случится, если я перейду реку? Это запрещено?
— Это, конечно, не запрещено… Пожалуйста. Но здесь нет пристани.
— Ладно, я доплыву…
— Нет, что вы! Я прикажу спустить лодку… Желание пассажира — закон. Только…
— Если это трудно, не надо, — сказал Яр.
— Это не трудно. Дело только вот в чём… Вы отвергаете предрассудки, вы, конечно, правы. Сам я тоже… Но, понимаете, матросы… Они все с высокого берега. Я не могу им приказать. То есть, разумеется, могу, но потом… Это ничего, если лодка не будет касаться земли и вы пройдёте немного по воде?
— Ничего, — сказал Яр. — Спасибо, капитан.
Через две минуты пароход уронил в жёлтую воду литой якорь. Течение медленно развернуло судно кормой к закату. С кормы спустили плоскодонку. В неё сошли два старых матроса, они поглядывали на Яра хмуро и нетерпеливо.
Яр кивнул капитану и прыгнул в лодку.
Матросы гребли молча. В полусотне шагов от берега началась отмель, весло подняло со дна песчинки.
— Хватит, друзья, — сказал Яр. — Спасибо, тут я добреду.
Матросы повеселели:
— Будьте здоровы… Счастливо вам. — И дружно погребли к пароходу.
По колено в тёплой воде Яр пошёл к берегу, выбрался на траву.
Тоска чуть-чуть ослабла. Правда, сильно болело сердце, но от этого было даже легче: боль отвлекала от мыслей.
Яр медленно зашагал через высокую траву. Листики и колоски липли к мокрым брюкам. Город приближался, вытягивая в небо чёрные башни и заслоняя жёлтый закат. Было тихо и безветренно. Но вдруг от реки прилетел ветерок, закрутил над верхушками травы маленькие спиральные вихри. Они побежали к городу впереди Яра.
Город начинался сразу, без привычной окраины с домиками и огородами. Высокие каменные дома с крутыми крышами вставали из травы и кустов. Яр ступил на гранитные плиты улицы.
Улица была пуста. И, видимо, весь город был пуст. Ни шагов, ни отдалённых голосов. Ни одного лица за стёклами и узорными решётками окон. Впрочем, несколько раз Яру показалось, что вдали мелькнули бесшумные фигуры. Но это могли быть просто вечерние тени.
Яр не удивлялся тишине и безлюдию. Ещё на пароходе у него появилось ощущение, что в городе никого нет. Город казался таким же одиноким, как Яр. Но в этом одиночестве улиц, башен, старых домов не было горечи. Было только усталое спокойствие. И оно коснулось Яра.
Так бывает у мальчишки, когда во время большой беды, среди безудержных слёз наступает передышка. Мальчик умолкает, ощутив на себе чью-то ласковую руку, и вдруг замечает, что кругом тишина.
Яр шёл, не думая, куда идёт. Поворачивал с улицы на улицу. Огибал башни с полукруглыми амбразурами, проходил по чугунным узорчатым мостикам через заросшие овражки, в которых бормотала вода. В сумраке овражков мигали редкие жёлтые огоньки.
«Светлячки, что ли?» — подумал Яр. И поймал себя на том, что в нём шевельнулось чуть заметное любопытство. Полного равнодушия уже не было. И поменьше стало болеть сердце.
Яр пригляделся к домам. Их сложили из тёмно-розовых и серых камней. Камни были шероховатые, словно посыпанные крошкой. Среди них кое-где светлели мраморные блоки и плиты с буквами, знаками и барельефами. Буквы были незнакомые, знаки — непонятные. А на барельефах чаще всего встречался одномачтовый кораблик с кругло надутым парусом и длинным флагом.
Дома стояли вплотную друг к другу. Иногда над улицей были перекинуты крытые мостики с башенкой посредине. На одной из башенок Яр увидел часы. Ржавые стрелки на чёрном циферблате показывали двадцать минут третьего — часы явно стояли. Над циферблатом сидела серая большая птица, похожая на спящего орла. Яр подумал, что это украшение. Но птица подняла голову, глянула с высоты ни Яра, махнула метровыми крыльями и шумно унеслась вдоль улицы. Она словно разбудила ветер. Вернее, стайку ветерков, которые пробежали над плитами тротуаров, над круглыми булыжниками мостовой, подняли спиральные столбики пыли.
Ветерок зацепил на стене изорванную бумагу. Видимо, это была старая афиша. Бумага моталась и шелестела. Яр увидел на серых лоскутах бледные буквы: КИ- НОФ… Потом ещё: «Если ты не…»
«Что н е?» — машинально подумал Яр.
Это было странно — афиша. Сколько времени она, даже очень старая, может провисеть на стене и не истлеть, не исчезнуть?
Значит, люди покинули город не очень давно?
А кажется, что целый век назад.
Впрочем, дома были целы. Яр не заметил развалин и большого запустения. Только в одном из переулков прямо посреди мостовой рос между булыжниками тополёк. У него от проснувшегося ветра хлопали друг о друга листья.
Яра обрадовало это живое лопотанье листьев… Хотя что значит обрадовало? Радоваться он не мог. Но почему-то показалось, что это хороший знак.
«Какой знак? Что может быть хорошего?» — тут же г орько усмехнулся Яр.Но пошёл по переулку, где рос тополёк.
И вышел на большую площадь.
На другой стороне уступами поднимались зубчатые стены, а над ними узкие многоярусные башни — то ли сторожевые вышки, то ли колокольни монастыря. На площади стояли тонкие колонны. Целый лес. Наверху их смыкали между собой лёгкие пологие арки. Ряды этих арок уходили к дальним стенам. Под арками кое-где висели колокола. Разные: и совсем маленькие колокольчики, и великаны. Что это? Необычная монастырская звонница? Или громадный концертный зал, где на колоколах играли неизвестную теперь музыку?
Как непохоже это было на тот знакомый, почти родной Орехов, где Яр встретил ребят.
И всё же что-то смутно знакомое чудилось в городе. Может, память о давних играх или детских сказочно спутанных снах?
В небе давно исчезла желтизна, однако полные сумерки не наступали. Над городом висело яркое облако. Солнце из-за горизонта бросило в него красноватые лучи. и облако расцвело. Оно освещало город мягким рассеянным светом. Ласково розовели колонны и арки, на плиты площади словно осела светло-оранжевая пыль. Лишь бронза колоколов оставалась тёмно-зелёной и чёрной.
Яр пошёл по плитам, и ему не хотелось, чтобы площадь и ряды колонн кончались. Идти бы так бесконечно — среди розоватого света и тишины, которые приглушили тоску, притупили боль. Потому что если кончится этот путь — дальше что?
«Что?» — словно в стороне раздалось это щёлкающее слово.
«Что-что-что-что…»
Это были не слова. Это щелкали по камню лёгкие шаги. Справа, из тёмной густоты парковых деревьев, появился мальчик.
Яр остановился. Мальчик шагал легко и беззаботно. Несколько раз он оглянулся на деревья, словно ждал, что его догонят приятели. Яра мальчик не замечал.
Он прошёл совсем недалеко. Темноволосый щуплый мальчишка лет двенадцати. В клетчатой рубашке, с блестящим ранцем за плечами. Ранец подпрыгивал при каждом шаге. Будто мальчик, чем-то довольный, возвращался из школы.
Какая здесь школа, для кого? Да и время позднее, и каникулы…
Впрочем, кто знает…
Окликнуть? Сказать: «Послушай, я здесь один. Я не знаю, как быть. Помоги». Яр доверял мальчишкам больше, чем взрослым, он не постеснялся бы попросить о помощи.
Но о какой?
Мальчик вдруг остановился. Он стоял в двух десяткак шагов и теперь смотрел на Яра. Будто спрашивал: «Хочешь что-то сказать?»
Яру нечего было сказать.
Мальчик быстро улыбнулся, нашарил что-то в кармане (как Игнатик нашаривал свечку), сел на корточки и размашисто нарисовал на камне какой-то знак. Выпрямился, переливчато засмеялся и побежал, теряясь за колоннами. Рассыпались сухие щелчки подошв, а потом с края площади донесся звонкий оклик:
— Серёжка, ну скоро ты?!
И ещё чей-то отдалённый топот. И всё стихло.
Яр постоял и подошёл к рисунку на плите. Там был начерчен крест со стрелками на концах: указатель на четыре стороны. И ещё одна стрелка — из центра перекрестья в сторону.
Такой знак любил рисовать на асфальте Юрка.
Яське нравилось барабанить. Нравилось придумывать всякие боевые марши. Стучишь в барабан, а за тобой будто встаёт армия. Качаются султаны на киверах, полощут знамена, блестят вскинутые палаши. Как в старой книжке про Бородино.
Давно уже порвался и пропал игрушечный барабан. Яська успел закончить четвёртый класс, но игру свою не разлюбил. Когда в доме отключали газ и мама посылала Яську за керосином, он выбирал дорогу подлиннее, переулки попустыннее и шагал по ним, выбивая марши на донышке жестяного бидона.
И в тот раз он тоже маршировал вдоль косого забора, у которого росли подорожники и дикая ромашка. Он топал под марш «Атака голубых гренадеров». И на тропинку прямо перед Яськой прыгнул с забора мальчишка в полосатой майке. У мальчишки были непонятные продолговатые и широко сидящие глаза. Он смотрел серьезно.
Яська отступил и сказал:
— Ты чего?
Он не любил драться и не умел быстро знакомиться.
Мальчишка улыбнулся беззлобно, доверчиво.
— Я так… Я слышу, кто-то каждый день барабанит. И вчера, и позавчера…
— Потому что керосина третий день в лавке нет. Вот и хожу… — насупленно объяснил Яська.
— Ага… Я вчера в щёлку поглядел, тебя увидел. А сегодня ты опять идёшь…
Яська посопел. Он не знал, что сказать.
— Я тут живу, — мальчишка кивнул на забор. Здесь наш сад.
— А-а…
— Меня Юрка зовут. А тебя?
— Ярослав.
— Ух ты! — восхитился Юрка. — Какое княжеское имя.
Тогда Яська улыбнулся:
— Юрий ведь тоже княжеское…
Небо хмурилось, потянул серый ветерок, спиральный столбик пыли пронёсся по тропинке. Яська переступил — защекотало ноги.
Юрка сказал:
— Говорят, что если в такой маленький смерч бросить ножик, на нем капелька крови покажется.
— Ага, я слыхал, — согласился Яська. — Только это не смерч, а вихорёк… Ты кидал ножик?
— Не… — вздохнул Юрка.
— Я тоже.
— Потому что жалко, да?
Яська смущённо кивнул:
— Вдруг правда кровь будет. Тогда, значит, они живые…
Прогремело за крышами.
Юрка поглядел вверх.
— Скоро польёт… Пошли ко мне, переждём…
Дома у него на большом столе был город. Из бумаги, из картона, из пенопласта. Сказочный город, где перепутались старинные замки и телевышки, терема и небоскрёбы ростом с карандаш. Была маленькая железная дорога и морской залив из голубой бумаги, застеленной мятым целлофаном. И кораблики в порту.
Потом Яська и Юрик часто играли вместе у этого города…
И вообще они часто играли вместе. Юрик прибегал к Яське во двор и скоро стал полноправным обитателем голубятни.
В конце лета, вечером, была игра в сыщики-разбойники. Яська и Юрик убегали от Димки, Валерки и Славика. И ещё от большой компании соседских, ребят. Юрик рисовал на асфальте знаки-указатели: четыре стрелы на четыре стороны света. Можно было такой знак и оставить: ищи, где хочешь. Но Юрик всегда играл честно. Он пририсовывал пятую стрелку: она смотрела в ту сторону, куда они с Яськой скрывались.
Стрелка не помогла тем, кто их догонял. «Сыщики» отстали. Яська с Юриком отсиделись в акациях циркового сквера, вышли на улицу. Было пусто. В конце улицы закат разукрасил узкие облака.
— Пойдём посмотрим город, — шёпотом предложил Юрик.
Яська удивился: не видал он, что ли, города? Только сегодня клеили новый дом с часами на башне!
— Да нет, не тот город, — чуть виновато улыбнулся Юрик. — Знаешь, бывает такая штука… Я сам не знаю, почему. Когда вот такой закат, надо забраться на старую водокачку, и с неё видно, будто незнакомый город появляется на горизонте. Башни всякие, стены, крыши… Далеко-далеко…
Яська понял, что Юрик делится своей тайной. И очень захотелось тоже увидеть дальний непонятный город.
— Давай. Только не пойдём к водокачке по Южной. Лучше мимо кино.
— Почему? — удивился Юрик.
— Ну… — Яська замялся. Но Юрик доверил ему свою тайну, и Яська не стал скрывать свою, хотя и неприятную:
— Там магазин «Спорттовары»… а в витрине этот… ну, дурак такой, манекен в альпинистском костюме. Я его не люблю. У него рожа такая… Улыбается, а глаза злющие. Будто всё время следит… Я его зову Наблюдатель. Будто он шпион какой-то.
— А, знаю, — сказал Юрик.
— Я как мимо него пройду, так какая-нибудь неприятность делается, — вздохнул Яська. — Вчера, вот гляди, локоть ободрал. Запнулся, да ка-ак брякнусь, а он, гад, смеётся… А весной прошёл рядом с витриной, и мама заболела… И ещё всякое было…
Юрик серьёзно кивнул:
— Я понимаю. Только этого типа уже нет в витрине.
— Как? — радостно подскочил Яська.
— Его сегодня убрали, я сам видел… — Юрик хихикнул. — Совсем голого… И знаешь что? У него в груди почему-то дыра. Вот такая. Будто прострелили ядром.
— Тогда пошли! — с облегчением сказал Яська.
Но они не ушли далеко. Встретилась мама Юрика. Она была то ли встревожена, то ли очень опечалена.
— Юра, домой… Ясик, ты извини, у нас важное дело.
Яська растерянно остался на тротуаре. Юрик (он сам ничего не понимал) слабо помахал рукой: до завтра.
Но завтра Юрика не было. Он уехал с матерью накануне вечером, уехал насовсем и — неизвестно куда. Потому что случилась беда: от них ушёл отец. Яська узнал это через несколько дней.
Своего отца Яська не помнил. Ему хватало мамы. Но, значит, это очень большое горе, когда уходит отец. Такое, что люди от него уезжают на край земли и даже некогда проститься с другом…
И маленький Яська поклялся на веки веков, что если он вырастет большой и у него будет сын, он никогда-никогда не бросит сына.
А знаки со стрелками, которые в тот вечер нарисовал Юрик, целую неделю ещё белели на асфальте. Пока не пошли дожди.
Яр постоял над знаком, который начертил незнакомый мальчик. Едва ли он для Яра его нарисовал. Наверно, просто играл… Яр повёл медленным взглядом, куда показывала, вырываясь из креста, пятая стрелка.
А куда она показывала? Просто на левый край площади, где громоздились тёмные дома. В одном месте они были раздвинуты щелью переулка. Яр пошёл к этому переулку.
Он начал смутно надеяться на что-то. На что, не мог понять: той беде, что случилась вчера, помочь было невозможно. И всё же он шагал с ожиданием какой-то перемены.
Облако над городом погасло. На площади стало сумрачно, а в зажатом высокими домами переулке оказалось совсем темно. И тепло: ещё не остыли нагретые дневными лучами камни.
Где-то опять простучали быстрые шаги. Что-то крикнул в отдалении звонкий голос. И вдруг Яр увидел, как над головой, на верхних этажах неярко зажглись окошки. Их было немного — три или четыре на весь переулок.
«Всё-таки кто-то живёт здесь», — подумал Яр. Свет в окнах казался спокойным и ласковым.
Впрочем, скоро окна скрылись из вида. Переулок вильнул и вывел Яра в совершенно тёмную улицу. Вернее, в прямой проход между глухих стен. Стены были неровные, с выступами и каменными подпорками. Кое-где на них смутно белели выложенные из плиток узоры и неясные буквы. Но не было ни одного окна.
Дорога между стенами поросла травой. В траве очень громко трещал ночной кузнечик.
Стены были высокие. Небо, ещё не совсем погасшее, висело над Яром неширокой синевато-серой полосой. Эта полоса в конце улицы делалась очень узкой. Там в небо врезался тонкий силуэт башни. Верхушка её была похожа на шахматную фигуру.
Впереди засветился крошечный жёлтый квадратик. Яр, сам не зная отчего, ускорил шаги. Кузнечик в траве надрывался от треска. Чёрная башня вырастала над Яром, уходила точёной вершиной в высоту.
Улица упиралась в основание башни. Это здесь и горело оконце. Метрах в трёх от земли. Под ним Яр, приглядевшись, различил дверь. Не старинную, а простую, как в комнате обычной квартиры. Яр не колебался. Нащупал ручку и потянул.
Он увидел…
А что он увидел? Ничего особенного. Пустую комнату с цементным полом и грязными исцарапанными стенами. Под потолком горела мутная лампочка. У стены валялись разломанные ящики и бочонок. Вот и всё.
Яр ощутил, как возвращается к нему прежняя тоска. Он беспомощно и всё же с остатками надежды осмотрелся. За грудой ящиков была, кажется, ещё дверь. Он торопливо шагнул туда. Правильно, дверь. Даже две. Грязные, в чешуе облупившейся краски… А это что? Что это?!
В узком простенке, зацепившись лапкой за ржавый крюк, висел бормотунчик.
Конечно, это был другой бормотунчик. Не из платка, а из полинялой трикотажной тряпицы (скорее всего, из обрывка мальчишечьей майки). И лицо его нарисовано не сажей, а мелом. Но выражение улыбчивой рожицы было таким знакомым…
Яр замер. Он понимал, что бормотунчиков умеют делать многие мальчишки на Планете и что этот, забытый и разрядившийся, висит здесь в запустении с давних времён. И всё-таки…
Бормотунчик вдруг шевельнулся. Уцепился за крюк второй ручкой, покачался. Спросил голосом капризной куклы:
— Ты зачем пришёл? Слушать? Хочешь правдивую, красивую, прекрасную сказку про ветерков?
— Кто тебя сделал? — шёпотом спросил Яр.
Бормотунчик нервно дёрнулся:
— Ты спрашиваешь? Это вопрос? Я могу ответить лишь на один вопрос! Потом кристаллы разрядятся.
— Нет-нет, — испуганно сказал Яр.- Не отвечай. Я задам другой вопрос.
— Поскор-рей,- недовольно потребовал бормотунчик.
Яр знал, о чём спросить: «Скажи, как вернуться на крейсер». Надо вернуться. Здесь нечего делать. Некого ждать, не на что надеяться. А очнувшись у пульта, Яр сможет вспомнить Планету и ребят как сон. Светлый и страшный. Он убедит себя, что это т о л ь к о с о н. Ничем другим это и не может быть.
И жёлтая тоска больше не тронет Яра.
«Тронет, — сказал вечный спорщик, который сидит внутри каждого из нас. — Потому что не сон это. И от себя не убежишь».
«Но что мне делать здесь?»
«А что делать т а м?»
Яр, понурившись, рассматривал замызганный цементный пол.
«Тебя позвали с ю д а», — настойчиво толкнулась мысль.
«Но тех, кто позвал, теперь нет!»
«Зато есть надежда…»
«Какая?» — горько усмехнулся Яр. Он удивлялся, что эта надежда — слабенькая, беспомощно-детская — нет-нет да и шевелилась в нём. Будто может произойти неожиданное. Такое, что ослабит беду и как-то утешит Яра.
Что могло ослабить, как утешить? И на кой чёрт утешение?
Был нарушен какой-то закон, детство не повторяется, поэтому всё кончилось так страшно…
— Ты скоро? — нетерпеливо дёрнулся бормотунчик.
— Сейчас, сейчас, — прошептал Яр.
А что «сейчас»?
И он беспомощно проговорил:
— Ну скажи, что мне делать?..
Бормотупчик закачался. Хихикнул.
— Ты хитрый. Ты решил задать сто вопросов в одном… Хо-ро-шо!.. Хочешь вернуться — иди в правую дверь. Хочешь чего-то другого — иди в левую…
— Чего другою? — вырвалось у Яра.
— А того, что…- Бормотунчик вдруг пискнул и беспомощно повис. Успел выдавить угасающим голоском: — Дурак ты…
— Прости, я не хотел,- с испугом сказал Яр.
Бормогунчик висел тряпичным кульком.
«Прости», — ещё раз подумал Яр.
Перед ним были две двери. Боясь раздумывать, Яр ухватился за ручку левой.
Рванул.
За дверью была почти такая же комната. Лишь поменьше и почище. На дощатом столе валялся на боку большой продырявленный барабан и горела, оплывая, очень толстая свеча.
В углу на драном тюфяке спал Игнатик.
Белый домик стоял на мысу, над спокойным зеленоватым заливом. Каменный, широко застеклённый, с плоской крышей и решётчатой башенкой маяка. В домике находилась диспетчерская служба порта.
Порт был крошечный. Его деревянные причалы прятались в бухточке за мысом. Большие суда к ним не совались. Торчал здесь голубой катер береговой охраны, да отстаивались днём крутобокие мотоботы рыбачьих артелей. Перед закатом они уходили на ночной лов. Диспетчерская главным образом и работала для промысловых экипажей.
К домику примыкал неказистый павильон с пышной чёрно-золотой вывеской:
Здесь был постоянный приют не занятых ловом рыбаков и свободных от дежурства диспетчеров.
Яр зашёл к «Нептуну», когда солнце уже катилось к морю и делалось оранжевым.
Бармен Чёрный Яков, маленький, похожий на подростка, но с морщинистым личиком, обрадовался:
— Яр! Давно не заходил! Кружечку, а?
— Табаку, Яков. Пачку «Субмарины».
— Пачку «Субмарины» и кружечку. А?
— Мне через час на вахту.
— Кружечка холодного «Бомбардира» перед вахтой — самое дело, — уверенно сказал Яков.
Яр засмеялся:
— Ну, давай.
Кружка была из мятой тонкой жести, пиво сквозь неё холодило ладони. Яр оглянулся. У больших бочек, заменявших столы, было почти пусто. «Вот и хорошо», — с облегчением подумал Яр. Но тут же его окликнули:
— Эй, Яр! К нам иди…
У окна с частым переплётом «ошвартовались» двое: болтливый маячный мастер с длинным прозвищем Пауль Верхняя Душа и механик с мотобота «Креветка» Захар Лира. Захар был молодой, слегка ленивый, с широким бабьим лицом. В отличие от многих, нелюбопытный. У него в доме Яр снимал для себя комнатку.
Разговаривать не хотелось, но обычай требовал: зовут — подходи. Нарушать поселковые обычаи Яр остерегался.
Пауль Верхняя Душа суетливо подвинул ящик из-под консервов.
— Ты садись, садись, Яр, садись с нами. А то, гляжу, всё один да один. Сумрачный что-то. Служба, что ли, не ладится?
— Служба нехитрая, — обронил Яр и спрятал за кружкой лицо.
— А чего же тогда? А?
— Не копай ты чужую душу, Пауль, — с зевком сказал Захар. — Мало ли что у человека. Мы вот в одном доме живём, я и то не копаю.
— А чего и не копнуть? — не согласился Пауль. — Иногда копнёшь, а человек выскажется, и бывает ему облегчение…
— Да всё у меня нормально, — сказал Яр. — Ты, дядя Пауль, покопался бы лучше в своём фонаре. А то в пятницу с какого-то сейнера запрашивают: «У вас что за маяк? Мыс Грива или Белый Бык?» «Грива, — говорю, — вы что там, перепились все до полного побеления? Бык на семьдесят миль южнее». «А какого же растакого дьявола, — кричат, — у него зелёные проблески через пять секунд, как на Бычьей мигалке, а не через две, как про вас в лоции написано?» И открытым текстом как выдадут про наш маяк всё, что думают…
— Ну, этот факт особый, критика эта в чём-то правильная, — слегка обиделся Пауль Верхняя Душа. — Только я вижу так, что про маяк ты заговорил, чтобы разговор увести от себя. Дело, конечно, совершенно твоё. А мне просто в душе больно смотреть, если кто ходит понурый… Сперва ты вон какой бойкий был, да всё не один, а с мальчонкой. Чего его не видать-то, приёмыша твоего?
— Какой же он приёмыш? Он с родной тёткой живёт.
— Тётка тёткой, да и не родная она, а бес её знает какая. А за тобой-то он, бывало, как пришитый ходил…
«Да замолчи ты, дубина», — тоскливо подумал Яр.
И сказал:
— У него свои дела, мальчишечьи…
— Свои-то свои… Он, конечно, парнишка вроде смышлёный. И вежливый такой, только от нашей ребятни всё в сторонке держится. Со взрослыми нормально, а мальчишек здешних боится, что ли. Мне с башни всё видно…
— Не привык ещё, — сказал Яр. — По старым друзьям тоскует. Я же говорил, у него друзья погибли в обвале…
Пауль повздыхал, закивал, хотел опять заговорить, но язык у него стал потяжелее: во время беседы они с Захаром пропустили по паре кружек.
— Пора… — Яр поднялся.
В баре прибавилось посетителей. У двух бочек устроились компании по три человека. Дымили трубками. Оранжевое солнце пробивало зеленоватые клубы дыма, которые поднимались к потолку — к запылившимся моделям парусников и стеклянным шарам, оплетённым сизалевыми сетками. Шары — это были поплавки от сетей. Ещё недавно такой поплавок Яр подарил Игнатику…
Яр резко шагнул к выходу. Чёрный Яков закричал из-за стойки:
— Яр! Что же ты, а? После одной кружки не уходят! А, Яр?
— На вахту же…
Но тут его заметили другие.
— Яр! Подсаживайся!
— Давай, давай, Яр! Четверо — не пятеро, садись к нам…
— Не могу, ребята, надо Стефана менять. Время.
— Ну, что Стефан? — сказал со своего места Пауль. — Стефан молодой, подежурит ещё часок. Я вот пойду и скажу: «Ты, Стефан, подожди. Яр не часто с нами сидит, пускай побудет у Якова, а ты ещё подежурь маленько…» Дай мне, Яков, кружку, я отнесу Стефану.
«Ну и пусть», — устало подумал Яр. Стефан и в самом деле мог подождать, нравы здесь были простые.
Яр подошёл к бочке, за которой тянул пиво диспетчер Феликс. Он Яру нравился. Молодой ещё, но кряжистый, русобородый, по-стариковски спокойный. На первый взгляд он казался даже мрачным. Но глаза были ласковые и какие-то беззащитные. Кроме Феликса сидели тут механик поселкового кинотеатра Дымок — совсем мальчишка — и старый мастер канатного дела Антон Хвост, такой же разговорчивый, как Пауль Верхняя Душа.
Феликс улыбнулся. Дымок солидно крякнул и сделал глоток, а старый Антон заговорил:
— Садись, Яр, садись… Яша, ты нам принеси!.. Я вот смотрю, Яр, ты у нас целый месяц, а к здешней жизни всё не приспособился. Будто из другого мяса ты…
— Я человек с той стороны,- вздохнул Яр.
— Та сторона, эта сторона — предрассудки собачьи, — басовито сказал Дымок.
— Может, и предрассудки. Только откуда они взялись, вот вопрос, — осторожно проговорил Яр.
Феликс отвёл глаза и подавил улыбку. Старый Антон нелепо развеселился:
— Вопрос — это хорошо! Любопытному человеку интереснее живётся. Ты давай вопросы-то, мы, может, все тут и разберёмся!
— Хорошо. Что такое нашествие? — неожиданно для себя громко сказал Яр.
В баре замолчали. Потом кто-то мелко засмеялся.
Дымок солидно проговорил:
— Чушь это. Никаких нашествий не бывает.
— Бывают, — сказал Яр.
— Это шмели-то? — отозвался старый Антон.- Ну да, ну я знаю. На той стороне… А что шмели? У нас сроду не было…
— Это не просто шмели, — разозлившись, сказал Яр.
Феликс поцарапал бороду. Он был изрядно под хмельком, но сейчас посмотрел трезво.
— Яр, когда вулкан или цунами… вот, как на Жёлтых Камнях, например… никто же не спрашивает — что такое? Природа…
— Довели матушку-Планету, вот она и плюётся, — Сказали у соседней бочки.- И нечего тут искать других объяснениев…
— Кто довёл? — спросил Яр.
Старый Антон захихикал. Дымок, важно улыбаясь, курил. Феликс ласково проговорил:
— Яр, ты как с другой планеты, честное слово…
— Я и так с другой планеты, — ничем не рискуя, сказал Яр.
Старый Антон засмеялся, закашлялся, хлопнул по спине Дымка так, что у того вылетела трубка.
— Дым, пошли за пивом. Яков там уснул, не несёт…
Дымок важно поднял трубку, и они с Антоном двинулись к стойке.
Феликс царапал мундштуком латунный обруч бочки.
— Яр, ты хороший парень… Жаль, ты у нас не задержишься.
— Почему не задержусь?
— Ты сам знаешь. Тебе не это надо… Вопросы у тебя…
— А что, здесь не любят тех, кто спрашивает?
Феликс улыбнулся:
— Не здесь… Яр, ты совсем ничего не боишься?
«Боюсь потерять Игнатика», — подумал Яр, но это никого не касалось.
— Я пока не знаю, чего надо бояться…
— Ну и правильно! — вдруг пьяно сказал Феликс и грохнул кулаком по бочке. — Так и надо!.. Яша! Поставь, милый! Слышишь? Поставь ту пластинку! Один-то раз. Для Яра…
Шум в баре поутих. Яр оглянулся на стойку. Яков улыбался. Улыбка — беззубая щель на чёрном обезьяньем лице. С полки, из-за пёстрых бутылок, он достал плоский пакет, вынул пластинку, подул на неё. Положил на диск проигрывателя…
Стало совсем тихо. Солнце окуналось в море, стеклянные поплавки у потолка уже не блестели, но лампы ещё не зажглись. Скрытый за моделью галиона динамик зашипел. Потом ударил тяжёлый аккорд гитарных струн, пошла медленная мелодия.
И глуховатый мужской голос запел:
Это пел явно не артист. Но пел хорошо, по-настоящему. Со скрученной печалью и нарастающей жёсткостью. Яр вспомнил песчаный обрыв у крепости…
Издалека, сначала незаметно, вошел, вплёлся в песню голос мальчишки (у Яра сжало горло).
Кончилась песня, прошли секунды тишины. Потом загорелись лампы — будто свет в кинозале после окончания фильма.
У бочек задвигались, закашляли. Кто-то сказал:
— Да-а… Гордые были мальчики.
— Ну а что с того, что гордые? Сгорели, а толку…
— Не накликать бы чего… Ты, Яков, тоже… смотри…
— Да что мы, не люди, что ли? — громко спросил Феликс.
Вернулся Пауль Верхняя Душа.
— Ну вот, я сказал Стефану. Ты, Яр, не волнуйся, он подежурит, сколько надо. Мы с ним там посидели, он говорит: конечно, пускай Яр погуляет, если охота, а я, говорит, побуду за него, а потом он за меня, дело такое…
— Что это за песня была? — спросил Яр у Феликса.
— А вот, — опять хмелея, отозвался Феликс. — Это про тех ребят, которые тогда поднялись в Морском лицее, в городе… Дело давнее, а песня осталась.
— Как поднялись? Против кого?
— Против кого… Знать бы… Не хотим, мол, и всё. Карабины порасхватали с учебными патронами. А зачем эти хлопушки, если пожар. Это тебе не шмели…
Феликс макнул бороду в кружку.
— А в каком городе? — спросил Яр. — У реки?
— Ну, я же говорю: в Городе. Он один тут, Город…
— Феликс, а почему он пустой?
— Никто не живёт, вот и пустой. Вроде музей, заповедник…
— А почему не живут?
— Не хотят — и не живут. Ты сам попробуй в пустом-то городе…
«Чёрт, — беспомощно подумал Яр. — Хоть бы одного человека найти, который скажет…»
— Я видел там людей, — резко бросил он. — Врёте вы все тут. Люди там живут и ничего не боятся. Весёлые люди.
— Сколько их — весёлых — там? — совершенно трезво сказал Феликс.- Это те, кто смог… А если разобраться, какой смысл?
«Ни в чём нет смысла», — подумал Яр.
— Ладно, ребята, пора Стефана менять.
— Да подождёт он, Стефан-то, — заговорили с трёх сторон. — Ты, Яр, об этом не думай, ты к нашей компании привыкай. Вот и народу прибывает, посидим, споём наши рыбацкие… А вопросы, ну их, Яр, к чёрту…
В баре и правда становилось людно. За окнами темнело, но ещё видна была дорога от посёлка к мысу. Вверх по дороге тянулись завсегдатаи «Нептуна».
Появился высокий мужчина с бородкой-эспаньолкой и в круглых конторских очках, которые к его бородке совершенно не подходили. Это был начальник местной береговой охраны по прозвищу Шериф.
— Иду, слышу, музыка тут играет, — сказал он Якову. Яков засуетился, раскрутил шипучий пивной кран.
— Старую пластинку играем, — заговорил мастер Антон. — Садись, Шериф, вон к Захару, их трое. Мы для Яра тут пластинку играли, такое вот дело.
— Яр, привет, — Шериф протянул руку. — Ты как-то говорил, что хочешь своего мальчонку на катере покатать. Завтра идём в Новый Свет браконьеров гонять. Пойдёте с нами?
— Завтра я на вахте до вечера, — вздохнул Яр.
— Ну, тогда на той неделе… Пауль, сто гарпунов тебе в верхнюю и нижнюю душу! Почему твоя коптилка на башне опять мигает вразнобой, как пьяная курица? Я вот составлю донесение…
Пауль поперхнулся и засеменил к выходу. Там он столкнулся с краснощёкой крупной женщиной. Она заговорила с порога:
— Рыболовы! Мужичка моего здесь нету? Говорит, в рейс пошёл, а сам небось встал тут на прикол да наливает цистерны?
Посыпались шуточки. Смысл их сводился к тому, что «мужичка» здесь нет и что он в самом деле пошёл в рейс, но не за рыбой, а к какой-нибудь красотке.
— А и пусть провалится совсем, — говорила женщина и шагала среди бочек. — Мне от него чего надо-то? Ключ от погреба с собой унёс, пустая бутылка, а в погребе у меня банки для черешни. Будем теперь с Игнашкой замок сбивать… Яков, дай-ка спичек да полдюжины свечей, в погребе-то хоть глаз выколи… А, Яр! Здравствуйте, Яр!
Это была тётка Игнатика. Яр встал. Она подошла.
— Что-то не заходите к нам…
— Зайду. Работы много. Дело новое, вникаю… А Игнатик почему перестал ко мне забегать?
— Я и сама удивляюсь. Всё на чердаке сидит. То змея клеит, то вертушки ветряные делает. Я говорю: «Ну, с ребятами не играешь — дело твоё, а почему к дяде Яру ходить перестал? Он с тобой смотри как по-хорошему, на лодке катал, лук со стрелами сделал, курточку вон какую подарил, а ты…»
— А он? — тихо спросил Яр.
— А он чего?.. «Зайду, — говорит, — обязательно. Вот доделаю, — говорит, — эту штуку и пойду…» А глаза вниз глядят. Может, провинился перед вами?
— Да нет, что вы, — сказал Яр.
Вместе с тёткой Игнатика он пошел к выходу. («Яр, да подождёт Стефан-то!» — кричали вслед.)
Вечер был тёплый, начинали трескотню ночные кузнечики.
Тётка вдруг вздохнула и призналась:
— Боюсь за Игнашку я. Нездешний он какой-то. Не в том дело, что с другой стороны, а вообще… Сегодня стали свечки искать, чтобы в погреб лезть, нашли огарок, а он его взял и смотрит, смотрит. Потом я гляжу, а глаза у него мокрые… Вы бы поговорили, Яр, узнали, что с ним такое делается.
— Я бы поговорил, — с горечью сказал Яр. — Но он же не приходит…
— Он придёт. Я накажу, чтобы завтра же…
— Пусть придёт… Ну, скажите ему, что я соскучился, — беспомощно попросил Яр.
В тот вечер, когда Яр нашёл Игнатика, они остались в комнате со столом и свечой. Никуда не пошли. Ни о чём не говорили. Игнатик вздрогнул и открыл глаза, едва Яр наклонился над ним; коротко вздохнул, вцепился в Яра, прижался лицом к его пиджаку. И так они сидели долго-долго. И наконец Игнатик уснул. Яр положил его на тюфяк и уснул рядом. И последнее, что он помнил, был толчок страха: не приснился ли Игнатик?
С таким же страхом он проснулся.
Свеча догорела, пахло растопленным стеарином. В оконце бил утренний луч.
Игнатик сидел над Яром на корточках: грязный, босой, похудевший, в порванной рубашке, с чёрными царапинами на лбу и на ногах. Улыбался осторожно и печально.
Яр со странной, закаменевшей радостью придвинул Игнатика к себе. Шёпотом спросил:
— Как ты уцелел?
Игнатик шмыгнул носом, потёрся щекой о рукав Яра.
— Я не знаю… Бормотунчик сорвался с проволоки, заковылял под лестницу, а я за ним побежал. Думаю, куда это он? А там щель… Большая щель, вроде как ход какой-то. Он туда, я тоже туда. Потом всё задвигалось, сверху что-то навалилось… Яр, я сразу понял, что крепость поползла! Думал, что всё. Тут меня, кажется, щебнем завалило… Ну, я раскопался кое-как, а там такой длинный-длинный каменный коридор. Назад хода не было, я пошёл по коридору…
— А потом?
— Я шёл, шёл… Будто сто лет. Яр, это, наверно, ход под рекой. Я утром выбрался, а мне люди говорят: «Ты с той стороны?» Я говорю: «Не знаю». Они говорят: «Если с той стороны, садись на поезд, он идет до станции Мост. А там вернёшься к себе…» Два дяденьки и женщина, добрые такие, дали хлеба, посадили в вагон…
— А что за станция? Она здесь?
— Да не здесь… Я в вагоне спрашиваю: «Скоро станция Мост?» А все на меня смотрят, как на ненормального. Потом говорят: «Это же в другую сторону…» Я тогда сошёл на полустанке, чтобы на обратный поезд пересесть. А поездов нет и нет. Я пошёл к реке. Думаю: переплыву как-нибудь. Если под землёй прошёл, почему нельзя обратно переплыть? А потом смотрю — вот этот город…
— Пустой… — сказал Яр.
Игнатик кивнул:
— Ага… Только не совсем пустой. Я так умаялся, лёг ка траву у фонтана и заснул. А меня кто-то поднял и понёс. Я даже проснуться как следует не мог… Потом проснулся уже здесь. Смотрю: на столе хлеб и кружка с водой. Я поел и опять заснул… Яр, я даже не думал, что ты меня так скоро найдёшь… Яр, а ребята? Они живые?.. Яр! Ну ты чего молчишь?
Игнатик заглянул Яру в лицо и заплакал.
Через час они ушли из города, который солнечным утром казался ещё более пустым, чем в сумерках. Съели огрызок хлебной корки, который лежал на столе, умылись у фонтана, булькавшего одинокой струйкой, и ушли.
Игнатик сказал, что у моря, километрах в сорока от города, есть рыбачий посёлок и там живёт его тётка. Правда, незнакомая, он про неё только слышал, а никогда не видел, потому что жили на разных сторонах. Но всё-таки тётка.
— А почему, если на разных сторонах, то нельзя видеться? — спросил Яр. — Почему запрещено переходить реку?
— Да нисколько не запрещено, — отозвался Игнатик. — Просто считается, что это принесёт беду… Да теперь уже всё равно.
Игнатик больше не плакал, он стал сумрачно-деловитым. Уже за городом, когда шли на север по высокой луговой траве, он сказал:
— Поживём в посёлке, а там решим, что делать. В Орехов нам возвращаться ни к чему…
— Тик… Если мы не вернёмся, кто расскажет родителям Альки, Данки и Читы про всё, что было?
— Я напишу письмо из посёлка, — хмуро сказал Игнатик. — Читаным папе и маме. Они-то уж точно уцелели, они были за городом. А остальные — кто знает…
— Письмо дойдёт?
— Письмо-то дойдёт… Яр, ты сможешь быть рыбаком?
— Не пробовал, Тик… А зачем?
— Яр… Голубятня же сгорела. Я не знаю, как ты теперь обратно…
— Ничего, малыш, как-нибудь, — сказал Яр.
— Ты на меня не сердись очень сильно…
— За что сердиться-то? Наоборот, спасибо тебе.
— За что?
«За то, что ты есть», — подумал Яр. И сказал:
— За то, что нашёлся.
— Я один нашёлся, — прошептал Игнатик. — Вот если бы были ребята… Можно было бы даже построить новую голубятню… А сейчас…
Потом они долго шли молча, потому что думали о Данке, Альке и Чите.
В середине дня они пришли к чистой речке с заросшими тальником берегами. Напились холодной воды. Потом Игнатик странно замер, плюхнулся животом в воду, забарахтался. Яр кинулся, схватил его за рубашку, поднял. Игнатик прижимал к животу длинную рыбину. Он бросил её далеко на берег. Рыбина попрыгала в траве и уснула.
— Вот ты как раз и есть рыбак, — сказал Яр.
— Я случайно, — вздохнул Игнатик. — Сам не ожидал.
— А как будем есть? Сырую?
— Испечём.
— А чем огонь разведём? Свечки-то нет…
Игнатик глянул потемневшими глазами: «А если бы и была? Нас же не пятеро…» «Ох и дурак я», — сказал себе Яр.
Игнатик шарил в карманах мятых шортиков.
— У меня, кажется, стёклышко есть. Вот… — Он вытащил маленькую линзу. — Это мы с Читой телескоп делали…
Они набрали сухой травы, наломали в кустах веток. Разложили небольшой, но жаркий костёр, а потом в углях испекли рыбу. Съели её несолёную, пахнувшую водорослями.
— Давай отдохнём, — попросил Игнатик. Он сбил ноги. Сандалии он потерял при обвале, а ходить так много босиком не привык.
Они легли под кустом и уснули до вечера.
Когда проснулись. Яр спросил:
— Будем здесь ночевать или двинемся в путь на ночь глядя?
— Пойдём, — сказал Игнатик. — Мы же выспались.
Но скоро Игнатик стал опять спотыкаться. К тому же он вздрагивал: над лугами поднимался влажный туман, сумерки были зябкие.
Яр закутал Игнатика в пиджак и взял на руки.
— Ну вот, как маленького, — пробубнил Игнатик, но больше не спорил.
Яр зашагал через высокую траву по плечи в тумане.
На пути поднялись невысокие холмы. Яр взошёл на плоскую вершину. Совсем стемнело. И Яр впервые взглянул на звёздное небо Планеты.
— Смотри Тик, — сказал он с неожиданной радостью. — Те же созвездия, что у нас!
Игнатик шевельнулся и осторожно спросил:
— Ты очень скучаешь по своей Земле?
— Я?.. Знаешь, Тик, мне кажется, здесь та же Земля… «И здесь у меня есть ты», — добавил он про себя.
— Яр, — тихо сказал Игнатик и часто задышал у щеки Яра. — Мы с тобой теперь одни на свете. Ты и я.
— А тётки твои? — помолчав, спросил Яр.
— Ну что тётки! Та, у которой жил, она нисколечко меня не обижала, но… я ей что есть, что нет. А эту я не знаю… Яр…
— Что, Тик?
— Если вдруг получится, что ты сможешь уйти… Ну, туда, к себе… Яр, тогда хотя бы…
— Я никуда не уйду. По крайней мере, без тебя не уйду, — будто ставя точку, сказал Яр.
Игнатик вздохнул, повозился и спросил:
— Ты не устал нести меня?
— Нет, — сказал Яр и стал спускаться с холма.
К утру они пришли в посёлок. Расспросили словоохотливых жителей и разыскали дом тётки. Тётка, едва услыхав, что это Игнатик, запричитала, начала кормить его и Яра. Потом отмыла Игнатика в большущей деревянной бочке, а Яр в это время рассказал про нашествие и про то, как они с Тиком здесь оказались.
Всё рассказал. Кроме одного: кто он и откуда. Объяснил, что работал радиомастером, жил по соседству с Игнатиком, ходил иногда с ребятишками на прогулки. Пошёл и на этот раз, и вот…
— Беда-то какая!.. — ахала тётка чересчур громко, но, видимо, искренне. — Надо же, какое дело стряслось… Да и вправду говорят, что на том берегу всё не так… Вам теперь туда ни к чему возвращаться, если вы человек одинокий. Что вам в разорённом-то городе? Если вы радиомастер, то идите в диспетчеры, у нас в посёлке понимающих людей ох как ценят…
И Яр пошел в диспетчеры. Страховая квитанция с именем Я. Охты вполне заменила удостоверение личности. Главное, что человек знает аппаратуру. Через два дня Яр заступил на первое дежурство.
Он стал жить, как все. Стал курить трубку, заглядывать в бар, вести разговоры об уловах и авариях. Надолго ли такая жизнь, он не знал. Надо было выждать и разобраться. Надо было многое понять. И узнать. Прежде всего о Планете: почему она похожа на пустынный заросший двор, хозяева которого то ли состарились, то ли махнули на всё рукой? Почему боятся числа «пять»? Что за рубеж положила между людьми река? Какие на Планете города и страны, как живут в них люди и чего хотят?
Он спрашивал иногда, но ответы были неясны или насмешливы. А спрашивать настойчиво и часто Яр не решался. Он и так был человеком «с той стороны».
Когда дежурств не было, они с Игнатиком ходили по берегу моря и окрестным холмам. Игнатик собирал раковины и похожие на зверюшек камни. Яр что-нибудь рассказывал: про мушкетёров, про Робин Гуда, про планету Меркатор. А иногда просто так гуляли, молча. Игнатик был тихий и неулыбчивый. Яр тоже помнил про крепость. Алька, Чита и Данка словно ходили рядом…
С поселковыми ребятами Игнатик не играл. Они его звали несколько раз, а потом оставили в покое. Ребятишки были славные, не задиристые, не обижались на Игнатика за его одинокий характер. Один раз, в праздник, даже сделали ему яркого воздушного змея и принесли в подарок. Этого змея Игнатик раза два запускал с крыши, но снова один, без ребят.
Потом Игнатик нашёл незаметную травку на склоне холма. Пригляделся, упал на колени, осторожно взял, не срывая, стебелёк с разлапистыми листиками. Повернулся к Яру — глаза с искорками.
— Смотри, Яр!
— Что?
— Пятилистник же…
— Ну и что, Тик?
— Это же… Нет, я потом скажу. Ох, почему я раньше не подумал? Яр, нам надо к сухому дереву!
— Куда?
— К сухому… Ой, нет, я потом скажу. Я сначала всё обдумаю.
— Думай, — улыбнулся Яр. Он был рад, что Игнатик так оживился.
С того дня Игнатик стал веселее. Сделал себе лук со стрелами (тетиву смастерил из шнурков от башмаков, которые дала ему тётка). Заставил Яра играть в Робин Гуда…
А через пять дней не пришёл к Яру в диспетчерскую, хотя обещал. При встрече отвел глаза и пробормотал, что забыл. Потом спрятался, когда Яр хотел позвать его в кино. И пошло: то ускользнёт, то опустит глаза и что-то бормочет неохотно. Так он вёл себя целую неделю. И неделя эта была для Яра пыткой.
И в эту ночь, на вахте. Яр мучился: «Придёт или не придёт?»
Игнатик пришёл. Рано утром. Яр заметил его из окна. Игнатик брёл в тени длинного деревянного забора — то по скользкой от ночного дождика тропинке, то по мокрой траве. Казалось, он нарочно не выходит на солнце, хочет остаться незамеченным.
Но он всё равно был заметен издалека в своей оранжевой рубашке. Это была та рубашка, в которой он ходил в цирк. Потрёпанная теперь, много раз стиранная и зашитая, она не потеряла своей яркости. Парусиновые шортики обветшали, стали мятые и серые, как мешковина, а рубашка пламенела даже в тени.
На ногах у Игнатика болтались рыбацкие сапоги. В каждый можно было засунуть по мальчишке. Голенища с отогнутыми отворотами тяжело хлопали его по коленкам.
Может, из-за этих сапог Игнатик и шёл так медленно?
Яр подавил желание вскочить и поспешить навстречу. Лишь когда Игнатик остановился у крыльца диспетчерской, Яр вышел на ступеньки.
Игнатик неулыбчиво посмотрел на него и опустил голову. Яр увидел белобрысую макушку с отросшим хохолком.
Яр спустился с крыльца, сел на бетонную ступень, взял Игнатика за повисшие руки, поставил между колен.
Игнатик смотрел в сторону.
Тихо-тихо, осторожно-осторожно Яр сказал:
— Тик… ну, ты чего?
Игнатик переступил внутри сапог тонкими ногами и отозвался, всё так же глядя в сторону:
— Я ничего… Ты сказал, чтобы я пришел. Я вот…
— Что с тобой?
— Со мной? — Он попытался улыбнуться. — Всё в порядке.
— Слушай… Игнатик… Я чем-то обидел тебя, да?
— Нет, что ты, — испуганно и честно сказал Игнатик. Быстро посмотрел Яру в глаза. Потом заморгал и опять отвернулся.
— Тогда почему ты от меня бегаешь?
— Я не бегаю…
— Тик…
— Ну… разве я бегаю?
— Ты не хочешь меня видеть?
— Я… хочу… Просто дела всякие. Тётя всё время просит по хозяйству помочь. И ты работаешь…
— Я не знаю, что и подумать, — беспомощно проговорил Яр. — Может быть, кто-то тебя не пускает? Тётка? Говорит, что пускает, а сама…
— При чем тут тётка? — с пробившейся горечью сказал Игнатик.
— А кто?
Он молчал.
— Тогда кто? — с отчаянием спросил Яр. — Может, кто-то напугал тебя? Или сочинил про меня какую-нибудь чепуху? Или… Я просто не знаю, что подумать! Тик… Может, я сам в чём-то виноват?
Игнатик отрицательно помотал головой.
— Есть же какая-то причина! — почти крикнул Яр. — Игнатик… Ну?
У Игнатика шевельнулись губы. Кажется, он беззвучно сказал: «Есть…»
«Слава богу, это хоть что-то», — подумал Яр. Он приподнял невесомого Игнатика за бока, вынул из сапог и посадил на колено.
— Теперь ты мне всё скажешь. Да?
Но Игнатик молчал. Шевелил пальцами босых ног и не поднимал головы.
Яр ладонью провёл по его заросшему затылку.
— Конечно… Ты ещё маленький, а я почти старик. Мы разные… Но той ночью, когда я тебя нёс… Ты тогда сам сказал: «Мы с тобой одни на свете…» Я думал, это по правде, думал, мы никуда друг без друга…
Игнатик перестал шевелить пальцами и весь затвердел.
— Сейчас, наверно, ты не так думаешь… — пробормотал Яр. — Но всё же… ведь не враг же я тебе…
Игнатик беззвучно заплакал. Потом обхватил Яра за шею и уткнулся ему в плечо. Вздрагивая, прошептал:
— Я же не виноват… Они не велят.
— Кто?! — с радостью и злостью крикнул Яр.
— Ну… они… эти… — всхлипывал Игнатик.
— Да кто же, дьявол забери? Кому какое дело? Кто посмел?!
— Эти… ты не знаешь, что ли?
— Ни черта я не знаю! — ликуя в душе, отозвался Яр. Игнатик был е г о. Его братишка, его сын и друг — на остальное плевать.
— Ну, кто же, Тик? Перестань плакать… Ты же понимаешь, я многого не знаю. Что им нужно от нас? Кто они такие?
— Это… те самые люди… которые приходят и всё велят…
— Откуда приходят? Они здешние?
— Да нет же, — опять всхлипнул Игнатик и повозился, вытирая о рубашку Яра мокрое лицо. — Они не такие… Все говорят, что их нет, а знают, что есть…
— Чушь какая-то…
— Я тоже сперва думал, что чушь. А он пришёл и сказал, чтобы я не смел…
— Что не смел?
— Приходить к тебе.
— Но почему? Почему?!
Игнатик глянул влажными умоляющими глазами.
— Я не знаю… Говорит, если будем видеться, они убьют…
— Кого? Тебя? — подобравшись, как для атаки, спросил Яр.
— Тебя.
— Бред.
Яр знал, что не бред. Включилось тренированное чувство разведчика и чётко сигналило ему, что рядом есть непонятный враг. Но Игнатик должен жить без страха. Как можно беззаботнее Яр сказал:
— Посмотрел бы я на человека, который попробует меня убить…
— Яр, они могут. Правда.
— Тик… — очень ласково проговорил Яр. — Я прошёл подготовку в высшей школе космических первопроходцев. У меня реакция, как у электронной машины. Я увертываюсь от пули и стреляю без промаха в подброшенный орех. Из-за плеча.
— У тебя, значит, есть пистолет? — живо спросил Игнатик.
— Есть, — соврал Яр.
— Покажешь?
— Да… после. Он в сейфе сейчас.
Лицо Игнатика — похудевшее, в мокрых разводахстало сумрачно-строгим.
— Яр, ты носи его всегда с собой.
— Хорошо…
— Обязательно с собой. Яр, они не шутят… Я, наверно, зря тебе про всё сказал… — Игнатик опять чуть не заплакал. — Они не велели говорить, а я сказал. Теперь, наверно, будет плохо…
— Плохо будет тому, кто попробует нас задеть, — очень бодро и уверенно произнёс Яр. — Это я тебе обещаю железно. Поверь.
Игнатик снова — теперь уже с облегчением — ткнулся носом Яру в плечо. Видимо, он устал от страха, от тоски, и сейчас душа его отдыхала. Он уверовал, что космический первопроходец с пистолетом сильнее тех врагов…
Каких врагов? Кто они? Как выглядят?
Обо всём этом надо было спросить Игнатика.
Но спрашивать — значит показывать свою неуверенность. Значит, будить в Игнатике прежние страхи. Яр сказал:
— Видишь, я не боюсь. И ты никого не бойся. Главное, чтобы мы были вместе.
Игнатик слабо улыбнулся и кивнул.
Яр снова погладил его по затылку. Поднял, осторожно вставил в сапоги.
— Зачем ты их таскаешь, такие бахилы?
Игнатик улыбнулся уже веселее.
— Тетка сказала, что такая примета есть: кто целую неделю морские сапоги не будет снимать ни днём ни ночью, обязательно станет капитаном. Вот я и не снимаю.
— И спишь в них?
— Ага…
Яр хотел рассмеяться, но раздумал.
— Ты очень доверчивый, Тик, — сказал он серьёзно. — Ужасно доверчивый. Тетка сказала тебе смешную шутку, а ты веришь. Какие-то болтуны пришли и наплели тебе всякую чепуху — ты тоже веришь.
Игнатик помолчал. Потом быстро глянул и сказал с лукавинкой:
— Ага, я доверчивый… Вот поверил, что ты есть на свете, и ты правда есть.
Теперь Яр рассмеялся:
— Это ты хорошему поверил. А ерунде верить не надо.
Игнатик выбрался из сапог.
— Я их здесь оставлю. Я домой сбегаю, а потом опять приду, скоро. Я тебе черешни принесу…
Он и правда скоро вернулся. Прискакал босой, весёлый, с большим кульком белой черешни.
— Вот, смотри, какая в тёткином саду созрела.
Они сели на скамью у пульта.
— Я с тобой буду дежурить, — решил Игнатик.
Вахта была спокойная. Мотоботы вернулись вовремя, аварийных сигналов не поступало, залив под утренним солнцем лежал пустой и тихий, только еле заметный парусник маячил у горизонта.
— Завтра возьму у Захара шлюпку и пойдём с тобой под парусом на Медный остров, — сказал Яр Игнатику.
— Ой, правда? Я под парусом ещё ни разу… А если шторм?
— Не бойся, на завтра сводка спокойная.
— Да я и не боюсь, если с тобой… С тобой вообще ничего не боюсь… — Он придвинулся поближе.
— Совсем ничего?
— С тобой? Совсем.
— Тогда… Игнатик! Расскажи, что это были за люди.
Он съёжился на миг, притиснулся покрепче, зябко обхватил коленки.
— Игнатик, ты же не боишься.
— Да… Но не хочется про них. Лучше вечером про всё расскажу… Можно, я у тебя буду ночевать?
— Даже обязательно… Только без сапог.
Игнатик серьёзно сказал:
— Ладно. Всё равно я их уже снял… Яр…
— Что, Тик?
— Они… эти люди… по-моему, они знают, кто ты такой.
— Почему ты решил?
— Они говорили: «Зачем ты с ним связался? Всё равно он скоро уйдёт т у д а, к себе…» Яр, ты не уйдёшь?
— Я же обещал: без тебя никуда не уйду.
Весь этот день Яр прожил с ощущением, которое у разведчиков называется «на щелчке». Оно возникает на незнакомых планетах, когда нет ясной опасности, но есть её предчувствие и каждую минуту можно ожидать чего угодно. Защелкнуты гермошлемы и браслеты датчиков, щелчком сдвинуты вперёд предохранители бликов…
Правда, сейчас не было ни шлема, ни датчиков, ни излучателя, а состояние «щелчка» перебивала радость оттого, что Игнатик — вон он, рядом.
Он был рядом целый день. Листал вахтенные журналы, копался в старом ненужном приёмнике, мастерил из его деталей и лампочек смешного человечка. А когда завечерело, весело сказал:
— Я сбегаю, тётке скажу, что буду у тебя ночевать. Ты не уходи пока, я вернусь, и вместе пойдём к тебе.
— Только не задерживайся, Тик…
— Я как стрела!
Едва он умчался, пришёл Феликс.
— Ну что, Яр, всё спокойно на морях? Гуляй, я заступаю.
— Заступай… Феликс, я спросить хочу. Уточнить, так сказать. Мне, как диспетчеру, выдали всё, что положено?
Феликс откровенно удивился:
— Откуда я знаю? А что именно тебе выдали?
— Ну, форму, документы… Аванс… А оружие не полагается? Говорили, что вроде бы тем, кто на суточных вахтах, положен пистолет.
— Бог ты мой, да зачем он на вахте? Пираты, что ли, нападут?.. Ну, вообще-то положен, поскольку диспетчер — это ещё и представитель береговой охраны. Только никто их не берёт, морока лишняя.
— Может, и морока. Но я привык, чтобы всё по форме.
— Скажи Шерифу, он выдаст.
— Надо сказать…
— Скажи… Яр… — Феликс глянул быстро и непонятно. — А тебе игрушка эта только для формы? Или…
— «Или»… — сам не зная почему, сказал Яр. Впрочем, Феликсу он верил.
— Тогда лучше возьми мой.
— То есть?
— Мой собственный. С давних времён остался. Таскаю вот по привычке, никто не знает…
Феликс, усмехаясь, полез за пазуху и вынул небольшой плоский пистолет с ребристой рукояткой. Видно, что старенький — воронёные детали на острых краях были вытерты до светлого металла. Феликс оглянулся и положил пистолет на ладонь.
— Надёжная система, «викинг». Только запасной обоймы нет, всего семь патронов… Ну, надо будет — достанешь. Бери.
— Да, но… так, наверно, не полагается?
— А кому какое дело? Это же мой. Бери, Яр, тебе нужнее… Люблю таких, как ты. Сам вот не потянул…
— Ты это о чём? — с тревогой спросил Яр.
— О смелости, — вздохнул Феликс. И затолкал пистолет Яру в карман куртки. — Бери… Жаль, не задержишься ты у нас, Яр.
— Ты уверен? — тихо спросил Яр.
— Чую…
— Пойду я, — сказал Яр. — Спасибо, Феликс. Пойду встречу Игнатика. Он небось уже летит сюда…
Яр не встретил Игнатика по дороге и слегка встревожился. Вошёл в поселок. Побеленные каменные домики с односкатными крышами вытянулись в длинную улицу. Дом, где жил Игнатик, был в самом начале.
У крыльца стояла тётка.
— Что-то не торопится наш Игнатик, — сказал Яр.
— Как же не торопится? Уже уехал, — отозвалась тётка и жалобно взглянула на Яра.
— Как уехал?!
— Сосед на бричке проезжал, обещал его подбросить до вокзала. Там, говорят люди, бывает вечерний поезд…
— Какой поезд? — с отчаянием спросил Яр.- Зачем?
— Да вы не знаете разве? — Она всплеснула руками. — А он мне сказал, что только сейчас попрощался с вами! К себе в Орехов, говорит, поеду, там вроде бы всё наладилось… Скучаю, говорит… До станции Мост, говорит, а там уж как-нибудь на ту сторону…
— А как же вы его отпустили?
— А как не пустить? Он и не слушал, встрёпанный такой. Прибежал, письмо, говорит, дали на почте от той тётки, она пишет: приезжай. И сказал, что вы разрешили. Курточку, что вы подарили, взял, кой-какие вещички в сумку кинул, меня обнял… Я ещё говорю: «Деньги ведь надо на билет…» А он: «Не надо, мне Яр дал, вот смотри…»
«Не давал! — ударила мысль. — Но кто-то дал. Кто-то успел напугать и уговорить за эти полчаса… Гады…»
Думал это Яр уже на бегу.
Вокзал находился в двух милях от посёлка. Громадный и странный. Лет пятьдесят назад на берегу хотели устроить большой курорт, но потом то ли раздумали, то ли война помешала. То ли кто-то запретил. А вокзал успели выстроить. Даже не вокзал, а целый вокзальный город. Сюда должны были прилетать самолёты, приплывать пароходы, приходить поезда.
Теперь у громадных причалов изредка швартовались катера и рыбачьи лайбы. На мол со взлётно-посадочной полосой раз в неделю садились трескучие бипланчики местной линии. А по рельсам, спрятанным в полыни, редко и нерегулярно бегал поезд прибрежной железной дороги.
…Яр понимал, что бричку ему не догнать, если двигаться следом. Но был короткий путь — через холмы.
На бегу Яр проверил пистолет. Это была очень простая и, значит, надёжная система. Яр загнал в ствол первый патрон, нажал предохранитель и положил «викинг» во внутренний карман, за пазуху.
«Стреляю без промаха в подброшенный орех, — усмехнулся он. — Пижон, дурак старый». Из оружия с пороховыми патронами Яр стрелял два раза в жизни, в незапамятное время, на учебном полигоне Ратальской школы.
«Впрочем, не так уж плохо стрелял. Может, и не промахнусь, если придётся…»
Тропинка вывела на холм, поросший мелким дубняком. Солнце стояло невысоко, и распахнувшееся впереди море было усыпано блестящей чешуёй. На этом искрящемся зеркале чернели здания вокзала. Он был такой громадный, что многоэтажные корпуса казались приземистыми. Над ними торчала башня, похожая на колокольню Петропавловской крепости.
Чёрная взлётная полоса надвое разрубала сверкающее море.
Яр бегом стал спускаться к вокзалу…
Площадь перед центральным зданием когда-то вымостили ракушечными многоугольниками. Сейчас некоторые плиты исчезли, а оставшиеся были вздыблены и расколоты проросшими корявыми кустами с чёрными ягодами. Кусты хватали Яра за штанины.
Яр остановился. Обогнал он бричку или нет? Если обогнал, где её ждать? Не было заметно, чтобы к заросшей площади вела какая-нибудь дорога.
Не лучше ли поспешить прямо к поезду? Уж там-то Игнатик окажется обязательно.
Яр вошёл в арку центрального входа и оказался в пустом гулком помещении с неимоверно высоким потолком. На потолке он разглядел облупленную картину: два человека с плоскими лицами, в мундирах, аксельбантах и золотых эполетах улыбались и пожимали друг другу руки. Картину окаймляла лепная рама из перевитых розами знамен и сабель.
В дальнем конце зала темнел ряд окошечек. Яр двинулся туда. Под ногами постукивали расшатанные плитки кафельной мозаики.
Окошечки были закрыты. Над ними белело лепное слово «КАССА». В завитках букв скопилась пыль, а на букве «К» сидел рыжий паук. Треснувшая стеклянная табличка извещала: «Уважаемые пассажиры, ездить без билетов запрещается правилами и Вашей совестью».
«Игнатик наверняка будет покупать билет, — подумал Яр. — А может быть, уже купил? Где?»
Яр постучал в окошко, над которым сидел паук. Оно тотчас открылось. Возникло лицо седой дамы, похожей на актрису-пенсионерку.
— Скажите, пожалуйста… — нетерпеливо начал Яр.
Дама сухо произнесла:
— Потрудитесь пройти на платформу, касса работает в летнем павильоне. Поезд до станции Мост уходит в двадцать ноль три.
Окошко захлопнулось, подняв облачко пыли. Яр чертыхнулся и посмотрел вокруг. Над тёмной аркой увидел выпуклые слова:
Яр мельком удивился твердым знакам и противоречивости надписей и решил поверить той, что ниже.
Туннель был тёмный, только впереди светился полукруглый выход. Яр торопливо двинулся на свет. Ему казалось, что идёт он страшно долго. Мягкий пол будто ехал назад и оттягивал Яра от выхода. А может быть, так и было? Но в конце концов Яр приблизился к солнечной арке и шагнул через медный порог.
Он оказался не на перроне. Перед ним было море и узкий жёлтый пляж с синими и красными зонтиками, с горками для съезжания в воду и круглыми разноцветными будочками. Направо и налево пляж тянулся бесконечно. Позади так же бесконечно тянулись бетонные стены вокзальных зданий. Оконные стёкла слепяще отражали солнце, но кое-где чернели пустые квадраты.
На пляже было многолюдно, это казалось удивительным после пустоты вокзала. Да и вообще — вечер уже, не время для такого массового купания. Но мелькали пёстрые мячи, смеялись ребятишки, монотонно кричал бродячий фотограф.
Яр оглянулся, собираясь вернуться, но недалеко мелькнула оранжевая рубашка.
— Игнатик! — Яр крикнул негромко, сдавленно, чтобы не привлекать чужого внимания.
Рубашка метнулась за голубой киоск с мороженым.
Зарываясь башмаками в песок, прыгая через коврики с разложенной снедью. Яр бросился к киоску. Ему сердито кричали вслед.
За киоском никого не оказалось.
Оранжевая рубашка мелькнула у вокзального здания. Там, в серой плоской стене, была узкая дверца. Игнатик исчез в этой дверце. Яр кинулся следом.
Он оказался в бетонном коридоре, вдоль которого тянулись железные трубы разной толщины. Их коленные изгибы иногда перегораживали дорогу. На изгибах торчали колеса вентилей. Пахло ржавчиной и тёплой сыростью. Вдали быстро простучали подошвы.
— Игнатик!
Всё стихло. Даже эхо увязло в мягкой духоте.
Коридор, закругляясь, привел Яра в подвал. Солнце почти горизонтально врывалось в квадратные оконца у потолка.
Подвал был полон якорей.
Это был целый музей якорей. Царство якорей. Мир якорей.
Кладбище якорей…
Якоря лежали, стояли, косо навалившись друг на друга, на стены и на каменные столбы. Здесь были классические адмиралтейские якоря с истлевшими деревянными штоками, знаменитые якоря Холла с теплоходов и стальных крейсеров, старинные якоря-кошки. Якоря всех конструкций и видов: двурогие, однорогие, многорогие. Грибовидные и винтовые. Маленькие, от рыбачьих лодок, и пятиметровые великаны от океанских кораблей. Все ржавые и забытые.
Яр мельком подумал, что если якорь — символ надежды, то здесь кладбище многих-многих надежд.
Между якорями лежали и висели лохматые от ржавчины цепи. Звенья у некоторых были с колесо мотоцикла.
Яр прыгал через цепи, стремясь в ту сторону, где ему опять послышался топот мальчишечьих ног.
— Игнатик, подожди!
Крик запутался в этом железном лесу, погас…
Яр налетел на кирпичную стену, кинулся вдоль неё, увидел металлическую лесенку, бросился по дребезжащим ступенькам. Лесенка, круто ломаясь, повела вверх внутри узкой шахты. Горели пыльные лампочки в проволочных клетках. Проржавевшие ступени иногда гнулись под ногами. Стало ясно, что Игнатик здесь не пробегал. Вернуться? Нет, бессмысленно гоняться по лабиринтам. Лучше выйти к поезду и встретить Игнатика там.
Лестница привела в квадратную комнату — пустую, белую, без окон. Мягко светил плафон. Чернела обитая кожей дверь. Яр дернул её.
Он оказался в небольшом зале. Блестел светлый мрамор, горели электрические канделябры. За овальным столом сидели похожие друг на друга люди — в тёмных костюмах, с гладкими неподвижными лицами.
— Что вам угодно? — бесцветным голосом спросил один.
— Мне угодно выбраться на перрон, — резко сказал Яр.
Человек невозмутимо разъяснил:
— Вам следует вернуться. Выход на перрон через соседнюю дверь.
Яр шагнул назад — он забыл в этот миг, что в белой комнате другой двери не было.
Впрочем, и самой комнаты не было. Яр увидел что-то вроде большого склада. По нему сновали молчаливые люди в серых халатах. Они грузили на тележки с мягкими колёсами длинные тюки.
В этой молчаливости, в тусклом свете лампочек, в запахе грязной ткани была тоскливая мрачность. Словно грузили обёрнутые мешковиной трупы. Но, конечно, это не так. У стен Яр заметил штабеля каких-то одинаковых гипсовых статуй. Скорее всего, их и увозили куда-то.
Яр прошёл через склад. Ему смотрели вслед, но ничего не говорили.
За складом был светлый коридор с окнами в одну сторону. Окна оказались распахнуты. Яр увидел наконец платформу, заросшие рельсы, на них дырявые товарные вагоны и мятые цистерны. Две нитки рельсов не были ржавыми, они блестели среди зелени. По ним подтягивался к платформе поезд с аккуратным паровозиком и зелёными вагончиками.
Искать выход на перрон — значит опять запутаться в дурацких переходах и подвалах. Проще было прыгнуть вниз — окна тянулись невысоко от земли, на уровне второго этажа.
Яр опёрся ладонями о подоконник… И услышал:
— Ярослав Игоревич, подождите…
Яр замер. Шевельнул плечом, ощутил мышцами груди спокойную твёрдость пистолета. Оторвал от подоконника ладони и медленно обернулся.
В двух шагах стоял человек в чёрном костюме. В белой сорочке с тёмным галстуком. Среднего роста, сухощавый. С приветливым лицом без морщин. С гладкой чёрной причёской — такой блестящей, будто голову помазали дёгтем.
— Ярослав Игоревич, не могли бы вы уделить мне две минуты?
Человек говорил странно: губы его почти не двигались и лицо не менялось. Но голос был приветливым.
— Да, если две минуты, — как можно спокойнее отозвался Яр. — Я спешу.
— Я знаю. Об этом и речь… Куда-нибудь пройдём или побеседуем здесь?
— Здесь, — сказал Яр.
— Как угодно… — Человек отошёл к стене против окна, слегка прислонился, взялся за тонкую трубу, которая шла сверху к решётчатой батарее отопления.
— Я слушаю, — сказал Яр.
— Ярослав Игоревич, вам не следует разыскивать мальчика…
«Что же, этого надо было ждать, — подумал Яр. — Может быть, оно и к лучшему». Знакомое ощущение «на щелчке» взвело в нём тугие пружины. Яр сел на подоконник, прижался затылком к косяку. Быстро глянул на перрон — Игнатика не было. Яр посмотрел на человека. Тот ждал.
— Разыскиваю я мальчика или нет, это моё дело, — сказал Яр. — Моё и мальчика. Но никак не ваше.
Казалось, человек слегка вздохнул, хотя лицо его опять не шевельнулось. Оно блестело, как глазированное.
— Вы заблуждаетесь, — сказал человек. — Это дело касается очень многих. В том числе и меня.
— Кто же вы такой?
— Меня зовут Тот.
Яр усмехнулся:
— Исчерпывающий ответ. По-моему, это имя какого-то египетского божества.
— Я не божество. И это не имя. Скорее, местоимение. «Тот, того, тому… тот, который…» И так далее.
— Ну и что же Т о т к о т о р ы й хочет от мальчика и от меня? — сдержанно спросил Яр.
— От мальчика почти ничего. Только чтобы он не был в контакте с вами… А от вас: чтобы вы последовали доброму совету…
— Жду совета.
— Вернитесь домой.
— Домой — это куда?
Тот улыбнулся уголками твёрдого рта.
— Я имею в виду крейсер.
— А-а… — сказал Яр.
Поезд подошёл к платформе, но она была совершенно пуста.
Человек заговорил вкрадчиво, его голос теперь напоминал шелест сухого песка:
— Поверьте, это в наших силах — вернуть вас на корабль.
— Охотно верю, — вежливо отозвался Яр. — Но вы, наверное, не думаете, что, услышав ваш совет, я тут же соглашусь.
Тот снова улыбнулся:
— Нет. Я понимаю, что обязан ответить вам на некоторые вопросы.
— Вот именно, — сказал Яр.
— Хорошо. Спрашивайте.
— Спрашиваю. Что такое нашествие?
Тот поморщился. Яр не ожидал, что это неподвижное лицо способно на такие гримасы. Казалось, от щёк и подбородка сейчас посыплется потрескавшаяся глазировка. Нет, не посыпалась.
Тот неохотно сказал:
— Нашествие — это просто побочный продукт эксперимента.
— Что за эксперимент?
— Но, Ярослав Игоревич… Это крайне сложный вопрос. Извините, но вы можете не понять…
— Как-нибудь.
— Я даже не уполномочен делать такие разъяснения…
— Но вы, по-моему, уполномочены уговорить меня покинуть Планету, — усмехнулся Яр.- А мне не хотелось бы покидать без разъяснений. Я крайне любопытен от природы. Что за эксперимент, в результате которого горят города и гибнут люди?
Тот сказал очень сухо:
— В процессе эксперимента иногда горят целые звёздные системы.
— Ого, у вас масштабы.
— Да, — с еле заметным самодовольством отозвался Тот.
— Тем более любопытно. В чём суть такой обширной деятельности? И цель?
— Цель… Хорошо. — В шелестящем голосе опять скользнуло самодовольство. — Конечная цель — создание мыслящей галактики.
«Псих? — подумал Яр. — Или правду говорит?» (А Игнатика всё не было.)
— Вы можете не верить, — сказал Тот. — Но это правда.
— Допустим… А зачем вам это? Мыслящая галактика…
Тот растерянно, как-то очень по-человечески мигнул.
— Я не понимаю…
— И я не понимаю, — сдерживая злость, сказал Яр.
— Но мыслящая, осознавшая себя галактика — это… высшее достижение… венец прогресса… Извините, но я же предупреждал, что вам трудно будет осознать.
Яр пожал плечами.
— Я осознал. Я даже догадываюсь, что мыслить она должна исключительно по-вашему… Но не вижу смысла. По-моему, каждый человек — сам по себе галактика. Целая вселенная, если хотите. Целый мир чувств, идей… Впрочем, это общеизвестно. Так зачем же убивать столько галактик ради одной?
Тот вздохнул и терпеливо сказал:
— Ярослав Игоревич, это всё красивые слова.
— Отнюдь… Вы что же, полагаете, чем больше линейные масштабы мыслящей материи, тем она совершеннее? — возразил Яр. И подумал: «Игнатик… Да он один стоит десяти галактик. Недаром же своей выдумкой пробил пространство… Чёрт возьми, но где же он?»
Гладколицый Тот, судя по всему, угадал мысли Яра. Или прочитал?
Он проговорил с досадой и довольно искренне:
— Кто же знал, что у мальчишки такие способности? Он шутя делает то, что нам удаётся после колоссальных усилий. Да и не всегда удаётся к тому же…
— Просто он очень верит в сказки, — сдержанно сказал Яр. — Галактика сказок… А вы пришли, сожгли его город, убили его друзей. Могли убить и самого… В давние времена это называлось чётко — фашизм.
— Не слыхал, — сказал Тот.
— Это не меняет сути.
— Но вы и сам не такой уж гуманист, — заметил Тот. — Зачем-то же носите пистолет.
— Чтобы защищать «галактики», — не растерялся Яр. — От всяких экспериментаторов… Кстати, любопытно узнать: кто вы такие? Жители Планеты или принесло вас откуда-то?
— Простите, Ярослав Игоревич, но про это я в самом деле не могу…
— И не надо, — устало сказал Яр. — Как-нибудь докопаюсь. В конце концов, ничего оригинального в вас нет. Ещё в древние эпохи всякая нечисть прикрывалась словами о прогрессе.
Тот натянуто улыбнулся:
— В древние эпохи… Какой вы всё-таки ребёнок. Видимо, поэтому и нашли общий язык с теми четырьмя.
«Ах ты, гад», — тоскливо подумал Яр. Но спросил вежливо:
— Кстати, чем мы вам помешали? И почему вы как чумы боитесь числа пять?
— Но, Ярослав Игоревич…
— Что? Не уполномочены отвечать?
— Хорошо, я объясню. Население многих планет не может понять сути эксперимента, сознание гуманоидов цепляется за привычный образ жизни. Люди начинают мешать нам. Чаще всего это не страшно. Однако опыт показал, что иногда в обществе создаются молекулы активного сопротивления. На данной планете — честное слово, не знаю почему — это, как правило, группы из пяти человек. Закон природы какой-то… Конечно, и они почти не страшны. Но если в такой пятёрке один умеет связывать разные пространства, а другой — разведчик космоса… Видите, я с вами откровенен.
— Весьма, — сказал Яр. — Но чего вы боитесь т е п е р ь? Нас не пятеро, нас осталось только двое.
Тот растерянно мигнул.
— Ну… всё равно. Присутствие человека из другого мира… В конце концов, это незаконно. Что вам здесь надо? Мы же не лезем в ваше пространство.
— Вы пробовали, — уверенно сказал Яр. — Не получилось.
— Да, — согласился Тот. — Но теперь уже не пробуем. И вы тоже оставьте нас.
— Хорошо, — сказал Яр. Неожиданно для себя. И без уверенности, что говорит правду. — Я уйду. Только вместе с мальчиком.
— Это невозможно, — быстро ответил Тот.
— Почему?
— Это сложный вопрос…
— Вы уже заметили, что я люблю ясные ответы.
— Отвечаю ясно. Вы вдвоём представляете ось, которая соединяет разные пространства. Нам ни к чему такая связь. Мальчик в любое время может вернуться и привести с собой кого угодно.
— А вы боитесь…
— А мы не хотим осложнений… Да и зачем мальчику уходить с вами? Что он будет делать в вашем благоустроенном мире?
«Это вопрос», — подумал Яр.
— Он и не согласится. У него есть причины, чтобы не покидать Планету, — сказал Тот.
«Возможно», — подумал Яр. И вздохнул:
— Тогда мы с вами не договоримся.
— О чём?
— О господи! О моем уходе.
— Но вы обещали!
— Я? Когда?
Тот задумчиво покачал трубу отопления. С неё посыпалась ржавчина. Тот заговорил жёстко — в голосе не шелест песка, а хруст щебёнки:
— Вы ставите нас перед необходимостью принять жёсткие меры.
— Вы сумели напугать мальчика. Меня испугать труднее.
— Я не пугаю, а информирую, — с грустной ноткой сообщил Тот.
— Кстати, о мерах… Зачем вы так возитесь со мной? Что такое ещё один человек при ваших-то масштабах? Почему вам попросту не прихлопнуть меня?
— А зачем… лишние жертвы…
— Я заметил, Тот, что врёте вы неумело, вас слишком примитивно запрограммировали, — пренебрежительно сказал Яр. — Говорите уж прямо.
— Говорю прямо. Мы не можем. Вы человек из другого пространства. Программа эксперимента не позволяет…
— Кислое у вас положение, — усмехнулся Яр.
— Но мы можем другое, — опять с вкрадчивым шелестом сказал Тот. — В случае необходимости мы можем убрать мальчика или одного из трёх его друзей.
— Из трёх?! — метнулся Яр. — Значит, они живы?!
Тот замигал, как провинившийся первоклассник.
— Я… не знаю. Я имел в виду тот случай, если они спаслись… Такую вероятность нельзя исключить до конца.
«Почему же ты, идиот, сам не подумал об этом? — сказал себе Яр отчаянно и радостно. — А Игнатик думал! Недаром он так расцвёл, когда увидел пятилистник…»
— Если кого-то из них вы заденете пальцем, — отчётливо и медленно проговорил Яр, — создавать мыслящую галактику будет некому. Я тоже кое-что умею и не остановлюсь ни перед чем.
Тот вздохнул, выпрямился, чиркнул пальцем по трубе отопления. Она перерезалась — гладко и ровно, как тонкой ножовкой. Тяжелая батарея осела на пол. Труба качалась и со всхлипом втягивала воздух. Тот чиркнул по трубе ещё раз — повыше первого среза. К ноге Яра покатилось железное колечко. И ещё колечко. И ещё… Тот нагнулся, смял в кулаке звенья батареи, отшвырнул её, как ворох бумаги, и посмотрел на Яра.
— Не впечатляет, — сказал Яр. — В цирке я любил клоунов, а фокусников смотрел без интереса.
— Пожалейте вашего Игнатика, — предупредил Тот.
— Мне кажется, — проговорил Яр, — вы и его, и меня берёте на испуг. Вы ничего не можете сделать ему, как и мне. Иначе бы давно сделали.
Тот пожал плечами и пошёл по коридору. Спина его была прямая и неподвижная. В эту спину Яр бросил слова :
— Эй вы… Тот! Остановитесь.
Тот остановился. Повернулся к Яру всем туловищем. Лицо его было вежливым и бесстрастным.
— Ещё один вопрос. Последний, — сказал Яр.
— Слушаю вас.
— Планета Земля, город Нейск, угол улиц Южной и Строителей, магазин «Спорттовары»… Это не вы стояли там в витрине, в башмаках с шипами и с ледорубом на плече?
— Нет, — очень спокойно ответил Тот. — Это был не я.
— Да, пожалуй… У вас физиономия поинтеллигентнее. Но весьма похоже… Ладно, прощайте.
— До встречи, — сказал Тот. И опять двинулся по коридору.
Яр посмотрел на перрон — никого. Посмотрел на часы — было ровно восемь вечера. Если верить кассирше, поезд отправится через три минуты.
«Наверное, Игнатик уже там, — сказал себе Яр. — Прозевал я, пока беседовал с глиняной скотиной…»
Он перемахнул через подоконник и легко упал на платформу.
Вагончики дёрнулись и сразу быстро покатили. «Чёрт, раньше срока…» Яр вскочил, бросился за поездом и прыгнул на висячую подножку.
Вагон был совершенно пуст. В нём стояли потёртые желтовато-лаковые скамейки — как в старой электричке, на которой маленький Яська ездил с мамой на дачу к знакомым.
В полуоткрытые окна врывался встречный воздух, катал по полу пыльные окурки. Потом среди скамеек пробежал маленький спиральный вихрь, закрутил пыль, взметнул бумажные обрывки…
Яр сел у окна. Дребезжало треснувшее стекло. За окном низкое солнце кинуло на море широкую огненную полосу.
Яр не хотел сейчас метаться по вагонам и разыскивать Игнатика. В этом крылось что-то обидное — и для Игнатика, и для него. Яр был уверен, что Игнатик в поезде. Ещё совсем немного, и они встретятся. И Яр ласково и твёрдо объяснит, что не надо бояться т е х, к о т о р ы е в е л я т. Яр и Тик будут вместе. Во-первых, потому что они нужны друг другу. Во-вторых, потому что так безопаснее. Т е ничего не сделают Яру и ничего не сделают Игнатику, если он рядом с Яром. И ничего не сделают Альке, Данке и Чите, если их спасло счастливое чудо.
Чудо?
Или какой-то закон, из-за которого эти манекены, одержимые космической гигантоманией, бессильны перед пятёркой друзей?
Алька, Данка, Чита… Боже мой, неужели есть надежда, что они живы? Тогда… тогда всё меняется на этом свете.
Нет, надо скорее найти Игнатика и сказать ему обо всём.
Проходы между вагонами были открыты. Яр прошагал сквозь поезд туда и обратно несколько раз. Дёргал дверки пустых туалетов, заглядывал под скамейки. На него оглядывались редкие пассажиры — всё больше хмурые рыбацкие старухи с узлами и корзинами.
Не было Игнатика.
Яр опять сел у окна в первом вагоне. Похожее на помидор солнце тонуло в море, день угасал. И настроение угасло. Но в том, что Игнатик где-то в поезде, Яр был уверен по-прежнему.
Поезд пошёл вдоль чёрно-ржавой стены со многими рядами круглых окон. Яр наконец сообразил: это борт громадного парохода, вздымающийся над береговой кромкой. Ну и великан! Кто его построил, зачем? Давно ли он здесь ржавеет?
«Опять вопросы, — подумал Яр. — И никаких ответов…»
Когда-то он с интересом читал фантастические книжки из коллекции Стасика Тихова. Многие из них рассказывали, как человек с Земли попадал на другие населённые планеты. На этих планетах царило зло и угнетение. Землянин храбро вступал в бой — то со сказочными драконами, то со злыми роботами, то с хитрыми диктаторами. И выходил победителем, освобождал планету. Иногда легко и весело, иногда после тяжких трудов и жертв. Но освобождал.
На самом деле пришельцы не могут освободить планету. Она, если хочет, должна освободиться сама. Планета огромна, пришелец мал, затерян, беспомощен. Он не знает её законов…
Но Тот и его компания… Разве они не пришельцы?
Кто они такие? Могучая цивилизация или кучка авантюристов? Родились они здесь или пришли из глубины Вселенной?
«Это всё равно, — подумал Яр. — Они несут Планете зло. Тот, кто несёт зло, всегда чужой. Даже если он с этой планеты…
Такие встречались и на Земле. Во все времена. Сначала именем богов и владык, потом именем прогресса и любви к человечеству они делали всё, чтобы уничтожить Землю и людей. Не удалось. Но не по их ли вине Земля стала похожа на подстриженный сквер с павильончиками для развлечений?.. Или я не прав? Что я знаю про нынешнюю Землю? Не многим больше, чем про Планету…»
Впрочем, эти мысли волновали Яра меньше, чем одна — конкретная и неотступная. О крепости. Рухнула крепость сама или её обрушили т е — чтобы покончить с опасной пятёркой?
Если т е, это лучше. Тогда, возможно, сработал закон сопротивления, и ребята спаслись…
Поезд ушёл от моря, потянулись заросшие холмы. Вечер сразу потемнел, зажглись жёлтые плафончики. В этом печальном свете и мысли у Яра сделались печальными. Он стал понимать, что на придуманные законы и на чудо надеяться не стоит. Крепость, скорее всего, сползла сама. Видимо, электрические разряды при нашествии как-то нарушили структуру берега… И нечего тешить себя надеждами.
А Тик, напуганный мерзавцем Тотом (или просто Т е м?), будет убегать и прятаться бесконечно. Думает, глупый, что этим спасает Яра от беды…
Кто-то шаркающе подошёл и кашлянул. Яр опять ощутил грудью прикосновение пистолета и медленно оглянулся. Рядом стоял старичок в мятой фуражке с засаленным галуном. С зелёной повязкой на потёртом рукаве.
— Билетик ваш? — попросил старичок.
— Нет у меня билета, отстаньте! — резко сказал Яр.
Старичок потоптался, поморгал и заговорил примирительно:
— Ну, нет так нет. Ругаться-то зачем? Сказали бы попросту, я разве не понимаю…
«Что это я? — ахнул про себя Яр. — При чём здесь старик?»
— Извините, папаша. Не успел билет купить, спешил…
— Ну и ладно, — покладисто отозвался старичок. — Не успел так не успел… — Он присел напротив Яра. — Если разобраться, то кому они нужны сейчас, эти билеты? Ты, главное, скажи по-человечески, я и пойму… А то вроде как тот мальчонка. Я подхожу, а он бежать…
— Какой мальчонка? — замирая, спросил Яр.
— Да шустренький такой, в рубашечке апельсиновой… Я говорю: «Ну куда ты скачешь-то? Я тебя разве буду ловить? Ты скажи по-хорошему да езжай дальше…» Ну, притих, успокоился…
— А где он сейчас?
— Тут он и есть, в соседнем вагоне прилёг…
Яр поднялся и по-кошачьи пошел к тамбуру.
…В соседнем вагоне так же слабо горел жёлтый свет и дребезжали стекла. Вагон подпрыгивал на стыках. В такт этому подпрыгиванию вздрагивали мальчишечьи ноги — они торчали из-за спинки ближнего сиденья. Пыльные, в белых царапинах на загаре. В стоптанных полуботинках без шнурков. Яр вспомнил, что из шнурков Игнатик сделал тетиву для лука… Он перегнулся через спинку.
На голой скамейке — голова на согнутых руках — спал светловолосый остролицый мальчишка.
Яр смотрел на него с ощущением потери и усталости. И с невольной ласковостью. Пацанёнок в порванной оранжевой майке был слегка похож на Игнатика.
Так продолжалось полминуты. Мальчик поднял веки, встретился глазами с Яром. Секунду лежал неподвижно, потом метнулся к выходу.
Яр постоял и пошёл следом. Он чувствовал себя виноватым. На ходу он подумал: «А Игнатик-то, наверно, и не в рубашке, он же курточку с собой взял. Зря я гонялся…»
Он опять прошёл поезд насквозь. Последний вагончик заканчивался площадкой с навесом и перильцами. Под кромкой навеса горел яркий фонарик.
Мальчик был здесь. Он вскочил на перила, ухватился за витой столбик и быстро сказал:
— Я могу спрыгнуть на ходу. Мне ничего не стоит.
Голос у него был тонкий, но не испуганный, а сердитый.
— Не надо, — отозвался Яр как можно спокойнее. И сел на откидное сиденьице у двери.
Мальчик стоял, покачиваясь. Глядел сверху на Яра.
— Что вам от меня нужно? — спросил он потише.
— Ничего. Я искал не тебя. Я ошибся, извини… И не бойся.
Мальчик прыгнул на трясущийся пол.
— Я не боюсь ничего, не в этом дело, — сказал он очень серьёзно.
— Зачем же убегал?
Мальчик сказал нехотя:
— Я тоже ошибся. Я думал, что пристанете с расспросами. Не люблю, когда много спрашивают.
— Я не буду, — пообещал Яр.
Мальчик сел на откидную скамеечку у другого косяка. Поставил на неё пятки, обхватил колени. Стал смотреть перед собой. Фонарик ярко светил ему на макушку, а лицо было в тени.
Из-под вагона убегали рельсы, они тускло отражали ещё не совсем погасшее небо. Уплыл назад тёмный городок с острыми башнями и редкими огоньками. Мальчик тихо спросил:
— А вы кого искали?
— Такого же мальчика… Понимаешь, он уехал не попрощавшись…
— Понимаю. А далеко уехал?
— Сказал, что до станции Мост.
— Куда? — звонко спросил мальчик. Опустил ноги и повернулся к Яру.
— До станции Мост…
— Ну, вы даёте… — пренебрежительно сказал мальчик.
— А… что такого я сказал?
Мальчик пожал плечами.
— Я не здешний, — объяснил Яр. — Я многого не знаю.
Мальчик снисходительно спросил:
— Вы по правде верите, что такая станция есть?
— Да… По крайней мере, верил до сих пор… А куда же идёт поезд?
Мальчик усмехнулся:
— Куда-нибудь…
— Но всё-таки? С какой станции он отправится обратно?
— А зачем ему отправляться обратно…
Яр понял, что дальше спрашивать не стоит. Он беспомощно сказал:
— Тогда я не знаю, как быть. В поезде я его не нашёл… Где же искать, если станции Мост нет?
— Да уж лучше сойти где придётся, — посоветовал мальчик. — Там, где место покажется подходящим.
— Пожалуй, я так и сделаю, — устало сказал Яр. Его стала давить сонливость.
— Так и сделайте, — сказал мальчик.
Яр встряхнулся и опять посмотрел на него. Мальчик снова сидел, обняв коленки. С локтя у него падали тёмные капли.
— Что это у тебя? На руке…
— А… Поцарапался, когда бежал. Там проволока торчит у тормоза.
— Ну-ка покажи… Ничего себе «поцарапался»!.. Дай, я хотя бы платком перетяну. Это ты из-за меня пострадал.
Мальчик скосил глаза на локоть.
— Ладно, перетяните.
— И промыть-то нечем…
Мальчик задумчиво сказал:
— Раньше раны смолой замазывали. Или порохом посыпали…
— Порохом?
«А в самом деле, он же стерильный», — подумал Яр. Вынул и положил на колени пистолет. Вытащил обойму.
— «Викинг», — не удивившись, сказал мальчик. — Хорошая штука, надёжная.
Яр достал патрон, зажал в закаменевших пальцах пулю, раскачал, выдернул. Высыпал на ладонь серые зёрнышки.
— А в патронах для карабинов порох чёрный, — задумчиво сказал мальчик.
Яра что-то толкнуло:
— В учебных патронах?
Мальчик будто затвердел. Глухо молчал.
— Ну, извини, ты ведь не любишь лишние вопросы. Как бормотунчик, — сказал Яр. — Давай руку.
Мальчик подставил локоть. И, обмякнув, тихо проговорил :
— Они были не учебные. Просто они почему-то не срабатывали, когда нужно. Будто холостые…
Яр присыпал порохом глубокий чёрный порез, достал платок, разорвал на полосы. Вспомнил Альку — как он поранил ногу в фонтане, а Данка бинтовала.
«А может быть, они всё-таки живы?»
Он стал перевязывать мальчику руку.
— Вам не жаль патрона? — спросил мальчик. — Их же всего семь в обойме.
— Что поделаешь…
Над бинтом, у самого плеча был у мальчика широкий шрам: пятно бугристо съёжившейся кожи.
— Где это ты так? — спросил Яр. — Ох, прости, я опять с вопросом…
— Ничего. Это ожог.
— Понятно… А можно ещё вопрос?
Мальчик кивнул.
— В Городе, — сказал Яр, — есть узкая улица между стенами. Она ведёт от площади с колоколами к башне. Как она называется?
— Так и называется: Башенная, — спокойно разъяснил мальчик, опуская на локоть трикотажный рукав. Но, кажется, опять насторожился. Съёжился.
— Тебе не холодно?
Он вздохнул:
— Мне не бывает холодно. Я даже не знаю, что это такое…
— А грустно бывает?
Мальчик опустил голову лбом на колени.
— Это похоже, — сказал Яр. — Грусть и холод.
— Тогда понимаю…
Мальчик посмотрел на темнеющее небо, и глаза его блеснули под фонарём.
— Сейчас летний воздух над всем полуостровом, — сказал он. — Завтра будет иначе. Даже снег пойдёт к вечеру. Вот будет у ветров работа — разносить его… Но вы не бойтесь, это случайный летний снег, здесь бывает такое. Я вам говорю, потому что вы не здешний.
— Спасибо… А ты умеешь делать бормотунчиков?
— Умел. У нас все умели… А вы умеете играть на барабане?
— Умел… У меня в детстве был игрушечный барабан.
— Тогда послушайте: какой марш барабанят колёса?
— Ну, этого я не знаю…
— Сбор на площади, шеренги по пять, — сказал мальчик. — А вот и огоньки.
Поезд шёл вдоль мохнатого от зарослей склона. Вверху замелькали то ли факелы, то ли маленькие костры.
«Один, два, три… четыре, — машинально сосчитал Яр. — Или пять?» Огни то вспыхивали, то терялись.
— Я пойду. Спасибо, — сказал мальчик.
— Куда?
Мальчик вскочил на перила. Яр испуганно качнулся к нему.
Мальчик легко прыгнул. И его словно отнесло ветром. Он встал, покачиваясь, на упругих верхушках кустов. Будто совсем невесомый. Помахал Яру. И побежал вверх, не проваливаясь в чащу.
…Яр всю ночь провёл на площадке. Даже поспал, навалившись на тряскую стенку вагона.
Потом он ехал ещё полдня — голодный, утомлённый и почти спокойный. Он знал теперь, что Игнатика в поезде нет и поиски будут долгими. И начинать их надо там, где подскажет инстинкт. Если подскажет…
Поезд пошёл по высокой зелёной насыпи. Вдоль неё развертывался городок. Было в нём что-то знакомое, как в Орехове. Скорость заметно снизилась на подъёме. Яр застегнул куртку и прыгнул вниз, на травянистый склон.
Это был городок или посёлок с ласковой тишиной на улицах. Кирпичная церковь с голубями на обветшалой колокольне. Домишки с узорчатыми карнизами, длинные дощатые заборы. Вдоль тротуаров стояли клёны, в них было много покрасневших листьев.
Слабо пригревало солнце.
На косом навесе маленького деревянного крыльца лежал, свесив голову, громадный кот с зеленовато-серой шкурой. Домик с круглым итальянским окном и кот показались Яру знакомыми.
— Кис-кис… — шёпотом сказал Яр.
Кот изо всех сил зевнул и отвернулся.
Яр Улыбнулся. Он был спокоен, как человек, вернувшийся после трудного рейса в родные места. У него появилась уверенность: теперь всё пойдёт как надо. Он даже предчувствовал, что будет дальше. За одним из поворотов откроется море, он спустится к берегу, там стоит готовый к отплытию баркас. Два молчаливых рыбака распустят парус. При тихом ветре баркас пересечёт бухту, и на ступенях маленькой пристани Яр увидит одинокого уставшего Игнатика. Возьмёт его на руки и скажет:
— Больше не убегай, глупыш… Помнишь, я хотел покатать тебя под парусом? Поехали…
Да, он верил, что так и будет…
Сначала ничто не говорило о близости моря. Но вот кончились деревянные домики, потянулся бульвар с белой каменной балюстрадой. На балюстраде густо сидели улитки. Это было похоже на уголок в курортном городке. Началась улочка с домами из ракушечника.
Быстро завечерело. Стал опускаться медленный снег. Это был тёплый ласковый снег, солоноватый на вкус. Он ещё больше успокоил Яра. А море — Яр это чувствовал — было совсем рядом.
Яр оглянулся и не заметил ни одного прохожего. И не надо, сам найдёт путь к берегу, без расспросов. Скорее всего, следует свернуть в этот переулок, сойти по сбитым ступенькам на каменистую тропинку, обогнуть двухэтажный домик с балконом…
С удивительно знакомым балконом!
У балкона были железные перила с узором, напоминающим штурвалы. Их оплетали засохшие стебли вьюнков. Среди стеблей поблескивал подвешенный неизвестно зачем ёлочный шарик. Яр заметил этот блеск при свете одиночной лампочки, которая горела на столбе.
Он вспомнил. Его всегда занимала загадка: зачем среди вьюнков повесили ёлочную игрушку? А спросить было некого. Хозяева уехали в столицу и оставили домик в полное распоряжение Яра. И он, шестнадцатилетний, жил тогда на каникулах в этом домике один. Вернее, со своими планами на будущее и ненаписанными стихами. У моря… Ещё не было Ратальской космошколы, не было приятелей-курсантов… А мамы у ж е не было. Только стояла на подоконнике мамина фотография.
Может быть, она стоит и сейчас?
Дверь была приоткрыта, окна не светились. Дом казался пустым.
Яр шагнул к утонувшему в сухой траве крылечку.
«Что ты делаешь? — сказал он себе. — Это не тот дом, не то море, не та Земля…» Но была такая крепкая уверенность, что в низенькой комнате на первом этаже стоит по-прежнему раскладушка с раскиданными по ней учебниками по астронавигации, притаился в углу старенький телевизор «Спартак», а на подоконнике, среди раковин и пёстрых морских камней, в тонкой пластмассовой рамке — карточка мамы.
Если очень поверить…
Ведь поверил же Игнатик — и шагнул к Яру через пространство.
Яр пошёл к двери. Тревожная мысль, что он сворачивает с нужной дороги, едва не остановила его. Но Яр сказал себе: «Всего-то несколько шагов…»
В тёмном коридорчике он зацепил плечом висевший на стене велосипед (так бывало и раньше!) и дёрнул дверь «своей» комнаты.
Комнаты не было.
Вернее, она осталась, только не было стены — той самой, с окошком, глядевшим на море.
Стена обрушилась — видимо, ещё в давние времена. Яр видел перед собой сизую громаду моря с огоньком у горизонта, серые полосы снега в синих сумерках, тёмную береговую улицу, которая неровно спускалась к воде. Каменные глыбы, клочья сухих кустов.
«Ну что ж…» — подумал Яр.
Он по обломкам рухнувшей стены спустился на тропинку. Вышел на скалистую площадку, козырьком нависшую над улицей.
Снег шёл и шёл. Море было безмолвно. Яр чуть не задохнулся от одиночества. Уверенности, что его ждёт баркас, уже не было.
Какой баркас? Откуда он возьмётся?
Яр оглядел улицу. Она была пуста. Редко светились окошки. Но здесь — на площадке и других скалистых выступах — Яр увидел неподвижных и молчаливых людей. Стояли они и чего-то ждали. Это не разогнало его одиночества.
Послышался не то вздох тысячи людей, не то слитный шум неторопливых шагов. Слева, из тесноты домов, стала вытягиваться на улицу длинная толпа. Люди несли огни — маленькие факелы или очень яркие свечи.Издалека было похоже, будто по медленной реке кто-то пустил сотни игрушечных лодочек с фонариками.
Раздалось пение. Негромкое, но сразу наполнившее улицу и берег, потому что пело множество людей.
«Какой-то праздник? Крестный ход, что ли?» — подумал Яр.
Но тут же он понял, что поют не молитву. Это была просто песня. Слегка печальная, с неразличимыми, но, видимо, ласковыми словами.
Огоньки достигли середины улицы. Их было так много, что жёлтый отсвет упал на скалистый выступ. Яр увидел, что в трех шагах стоит пожилой человек в длиннополом пальто и широкой шляпе. У человека блестели очки и седые волоски в бородке. Он был похож на старого учителя или врача.
Яр мягко шагнул к нему. Вполголоса сказал:
— Простите, я не здешний. Что происходит?
— Колыбельная, — вздохнул старик.
Яр вопросительно молчал.
— Такой обычай, — тихо проговорил старик. — Поют колыбельную, когда хоронят ребёнка.
Тоскливое предчувствие с размаху резануло Яра. Он скрутил его, сжал, мысленно обругал себя мнительным идиотом и неврастеником. Несколько секунд стоял, успокаиваясь. Переспросил:
— Ребёнка?
Старик покивал:
— Да, мальчика…
— Что же случилось? — опять слабея от страха, спросил Яр. (А колыбельная всё нарастала, заливая улицу ласковой печалью.)
— Храбрый был мальчик, — сказал старик. Снял шляпу, отряхнул от снега и сунул под мышку. — Беда случилась. Двое ребятишек отвязали лодку, их стало относить от пристани, они испугались, попрыгали в воду. А плыть не смогли, маленькие. Мальчик и бросился за ними. Вытащил, а сам поскользнулся и головой о камни… Два часа только и прожил после этого… Славный такой мальчик…
— Вы его знали? — хрипло спросил Яр.
Старик покачал головой (на ней быстро таял снег).
— Нет… Его здесь никто не знал. Он шёл откуда-то издалека и вот оказался на берегу…
Яр с заледеневшим сердцем стал спускаться к улице. Но он ещё надеялся. «Ну, брось, — говорил он себе. — Мало ли какой незнакомый мальчик мог оказаться на берегу?.. С какой стати здесь быть Игнатику? Он наверняка проехал мимо этого посёлка… Чёрт знает, что с твоими нервами…»
По скользким от снега камням, через ломкие кусты и колючки Яр спустился к обочине. Женщины, мужчины и дети шли мимо. У них были большие пылающие свечи, они не гасли на воздухе. Колыбельная звучала слаженно, словно кто-то дирижировал хором. Только слов попрежнему было не разобрать. Да Яр и не пытался.
Наверно, это была хорошая песня, если слышать её не сейчас, не в эти жуткие минуты. А теперь она изматывала душу.
Яр пошёл по краю дороги, обгоняя толпу. Он должен был скорее, скорее узнать: что там, кто там?
Люди втягивались в широкие двери каменного приземистого дома. Дом напоминал низкую церковь без башен — у него тускло светились очень узкие окна. А возможно, это был сарай для хранения рыбачьих баркасов. Или какая-то мастерская…
Обгонять людей вблизи дома стало невозможно, они шли плотно, заполняя всю ширину дороги. Яр оказался в середине толпы. Кто-то дал ему свечу. И наконец он переступил порог.
Каменное здание внутри оказалось гулким и просторным (только у стен, кажется, лежали горбатые корпуса лодок). В дрожащем свете были смутно различимы под потолком переплетённые балки. Яр увидел это мельком и тут же забыл. Впереди — за десятками голов и ярких свечей — он разглядел серое возвышение. На нём чернела полоска маленького гроба, а над его верхним краем Яр увидел белое запрокинутое лицо. Чьё лицо? Издалека не различить.
«Не надо, — сказал Яр судьбе. — Ну, пожалуйста, не надо. Столько уже было всего… Хватит горя…» И тут же понял, что судьбе всё равно. Если мальчик погиб, то для мира, для Планеты не важно, кто над ним будет горевать — Яр или кто-то другой. Какое у Яра право хотеть, чтобы горе обошло его и настигло другого?
Но Яр хотел. «Не надо…» — ещё раз беспомощно сказал он. Осторожно, однако быстро и настойчиво он обходил людей, чтобы скорее оказаться там… ближе… всё узнать…
Но два седых рыбака положили на проб острую двускатную крышку. Тут же его подняли на носилки из вёсел и понесли к дверям — не к тем, в которые входила толпа, а в другом конце здания. Яр бросился вперёд. На него заоглядывались. Закачались вокруг свечи. Яр сжал себя. Всё равно ничего нельзя было сделать.
Из каменного дома толпа опять вытянулась на улицу. Здесь улица была сжата заборами. Гроб качался далеко впереди. Шли тихо, песни теперь не было. Тёплое свечное сало капало Яру на руки.
Яр увидел рядом с собой девочку лет девяти. Чуть нагнувшись. Яр спросил:
— Как звали этого мальчика?
Спросил с отчаянным страхом, но неизвестность была ещё страшнее.
Девочка подняла лицо. В её глазах отразилась свечка Яра. Девочка негромко сказала:
— Он не здешний.
— Разве он не успел сказать, как его зовут?
— Успел…
— Ну… как? — простонал Яр.
— Нельзя же говорить, когда хоронят…
— Почему?
— За собой уведёт…
Она ещё посмотрела на Яра и, кажется, пожалела его, хотя и не знала, за что. Сказала, словно утешить хотела:
— Там ведь написано будет на могиле…
Улица пошла в гору. Опять запели колыбельную…
«Это никогда не кончится, — с бессильным отчаянием подумал Яр. — Это ловушка проклятой Планеты. Мы будем идти так бесконечно. И песня будет бесконечная…»
И страх будет бесконечным.
…Это кончилось. Улица привела к маленькому кладбищу над обрывом. Толпа растеклась под чёрными, очень высокими деревьями, окружила то место, где, кажется, была могила. Колыбельная всё ещё звучала, но тихо, без слов, будто люди пели, не разжимая губ.
Яр опять стал пробираться вперёд.
Он добрался до могилы, когда над ней уже насыпали холмик. При пламени свечей земля казалась тёмно-коричневой.
В холмик врыли маленький жёлтый памятник. Люди стали гасить свечи и расходиться. Кто-то шёпотом сказал Яру:
— Задуйте свечу.
Яр вздрогнул и задул, уронил.
Кладбище быстро пустело, люди уходили молча, будто растворялись в темноте. Яр стоял. Над могилой горел одинокий огонёк.
Никого не осталось вокруг, и тогда Яр подошёл к холмику. Земля была завалена ветками и цветами. На них падал снег. Над холмиком стоял светлый столбик, от него пахло свежеоструганным деревом. Столбик был оплетён вьюнком с чёрными цветами-колокольчиками. В дереве выдолбили гнездо-окошечко, и в нём горела свечка. Ниже окошечка проступали на свежем стёсе неясные буквы.
Яр осторожно вынул свечку, замер на миг и поднёс к надписи.
На дереве чернели выжженные слова:
— Он сам так назвал себя. Он, видимо, хотел носить ваше имя.
Голос раздался за спиной. Он шелестел, как сыпавшийся песок.
Яр, не выпуская свечи, медленно распрямился. Обернулся. Поднёс огонь к лицу говорившего. Увидел глазированные щёки и неподвижные глаза под полями лаковой шляпы.
— Значит, это ваша работа, сволочи, — безучастно сказал он.
— Нет, скорее, ваша, — возразил Тот. — Вы преследовали мальчика, он уходил. Судьба привела его на этот берег.
— И здесь вы его убили.
— Нет, — Тот по-совиному моргнул, и его голос зазвучал доверительно: — Мы не могли убить, вы были правы. Но произошел несчастный случай, который оказался сильнее вас и нас.
— Я тебе не верю, — сказал Яр и ощутил, как наливается в нем свинцовый гнев. И удивился: неужели можно ещё что-то чувствовать, если Игнатика нет?
— Напрасно не верите, — сказал Тот и пожал плечами. — Какой смысл мне вас обманывать? Мальчик оказался на берегу, там у двух малышей отвязалась лодка…
— Вы её отвязали, — с горькой уверенностью проговорил Яр. — Вы знали, что он кинется на помощь.
Тот опять приподнял плечи.
— Вы можете сейчас думать что угодно. И поступать как угодно… Впрочем, самое разумное для вас — это всё же вернуться на крейсер. Хотите?
— Чёрта с два, — сказал Яр.
— Но что вам здесь делать? Мальчика больше нет.
Яр молчал.
— Или вы рассчитываете, что те трое спаслись из-под обвала?
— Рассчитываю, — сказал Яр.
— Ну и зря… А если и так? Зачем они вам? Какую вы можете поставить цель? Собраться впятером вам не удастся никогда. Вам больше не найти такого, как… — Тот посмотрел на холмик, — вот этот ваш адъютант.
— Я его не искал, — глухо сказал Яр. — Он меня нашёл и позвал. И те трое. Пока есть надежда, что кто-то из них жив, я не уйду.
— Но какой смысл?
— С какой стати я должен разъяснять смысл своих поступков? Чтобы вам было легче устроить очередной «несчастный случай»?
— Вот уж нет, — слегка обиженно возразил Тот. — Ни вам, ни тем детям, если они вдруг живы, нечего бояться. В лучшем случае, вас будет четверо. Теперь вы для нас абсолютно безразличны.
«
Он перехватил свечку левой рукой, а правую положил за пазуху.
Тот сказал:
— Вы разведчик космоса. В своём деле вы могли бы достичь ещё многого. А вы остаётесь. Неужели вы так привязаны к этим детям?
— Ты спросил бы об этом, когда отвязывал лодку, — тихо проговорил Яр.
— Я не отвязывал… Ярослав Игоревич, вам всё-таки лучше уйти. Имейте в виду, очень мало шансов, что те трое уцелели. Очень мало… Зачем вам оставаться? Это чудовищно нелогичный поступок.
Яр вспомнил, как они впятером сидели на скамейке в сквере у цирка и ели розовое фруктовое мороженое. Оно сильно таяло, Алька закапал себе рубашку. Данка на него ворчала. Чита невозмутимо листал книгу, ухитряясь не уронить ни капли. Яр съел свою порцию раньше всех, и Тик шёпотом спросил: «Хочешь, я тебе оставлю?»
«Оставь… немножко…»
Яр судорожно передохнул.
«Игнатик Яр, — подумал он. — Маленький ты мой…» — И достал тёплый пистолет.
Посветил в глазированное лицо и нажал спуск.
Пистолет хлопнул негромко и как-то нехотя. Выплюнул бледный огонёк. Затвор, помедлив, отошёл назад, выбросил гильзу и с натугой послал в ствол второй патрон.
Тот стоял спокойно и глядел, не мигая.
Яр со злостью снова надавил спусковой крючок, будто силой руки мог увеличить мощность выстрела. Опять выскочил жёлтый язычок огня, а следом за ним — пуля. Она ударилась о мокрое пальто Тота и упала в снег.
Яр отчаянно рванул крючок третий раз. Пистолет сработал с медлительным бессилием.
Тот поправил шляпу.
— В самом деле, какой же вы ребёнок, — сказал он с сочувствием. Повернулся и стал уходить среди чёрных деревьев.
Догоревшая свечка обожгла Яру пальцы, и он уронил её. С минуту стоял без мыслей. Потом подумал механически: «Что же с оружием?» Поднял пистолет и выстрелил вверх.
Грохот взорвал кладбищенскую тишину. Вспышка осветила ветки. Яр выстрелил опять. Заложило уши. При вспышке сверкнул оструганный столбик на могиле. Выстрел разметал снежные хлопья.
«Как салют по Игнатику, — горько подумал Яр. — А зачем он, салют?.. Даже отомстить не мог. Хлопушка…»
В «хлопушке» оставался один патрон. Он был бесполезен против врага, но годился для другого.
«Может быть, правда? Может, в самом деле — ствол к виску и свалиться на сырую, перемешанную со снегом землю? И в последний миг испытать облегчение, что всё-таки здесь, рядом с Тиком… И тут же всё забыть…»
Яр холодно прислушался к себе. Нет, он не хотел ничего забывать. И прежде всего — Игнатика. А как можно забыть про Данку, про Читу и Альку?
Если они живы, он обязан быть с ними.
«А зачем ты им нужен? — спросил себя Яр. — Ты был нужен, чтобы стать пятым. А сейчас?»
«Не знаю. Просто, кроме них, у меня никого нигде нет…»
«С чем ты к ним придёшь? Вдруг опять принесёшь несчастье? Игнатика не уберёг… Что, если и на других накличешь беду?»
«Я их найду. А если окажусь не нужен, тогда и надо будет думать о «точке».
Яр спрятал пистолет. Шагнул к столбику, постоял, коснулся губами холодного дерева. Опять перехватило горло. «Никогда не плакал, — подумал Яр, — с тех пор, как умерла мама».
Снег перестал падать. В разрыв облаков глянула яркая половинка луны. Скользя и срываясь, Яр стал спускаться к морю.
Он провёл ночь в незапертом лодочном сарайчике на краю посёлка. Лежал на груде старых сетей. От них одуряюще пахло горькими водорослями.
Яр не мог заснуть. Он принуждал себя, он прибегал ко всяким хитростям, которые используют разведчики, чтобы заставить себя отдохнуть несмотря ни на что. Но едва сон начинал обволакивать голову, в ушах возникала колыбельная…
Лишь перед рассветом Яр уснул. Вернее, провалился в чёрное ничто, будто умер.
Когда Яр пришёл в себя, щели светились от солнца.
Было утро, и опять было лето. Камни и трава блестели от растаявшего снега. От камней поднимался пар, это означало, что день будет очень тёплым. Яр сначала шёл вдоль моря, а затем поднялся по откосу и двинулся через каменистое поле.
Вчера он не знал, куда идти. Не знал, что делать. Он в беспомощном, почти детском отчаянии подумал даже, что надо набрать у моря песка и сделать бормотунчика. И спросить совета. Но тут же вспомнил, что делать бормотунчиков не умеет… Яр постоял над морем, увидел среди облаков яркую звезду, вспомнил почему-то рассказ ребят про истинный полдень и решил, что завтра так и пойдёт: между югом и юго-востоком.
Так он теперь и шёл. Солнце светило ему в левую щёку.
В блестящей траве и кустах перекликались, трещали и свистели птицы. Иногда они вспархивали из-за камней и, словно пущенные из рогатки, тёмными комочками взлетали в зенит. И там тоже рассыпчато звенели птичьи песни.
Утру не было никакого дела, что вчера погиб Игнатик и его закопали у моря, над обрывом. Всей Планете не было до этого дела… Хотя — не всей. Люди, которые вчера хоронили Игнатика, — они горевали по-настоящему. Кажется, даже плакали. И тот старик… Как он сказал:
«Храбрый был мальчик…»
«Гордые были мальчики», — вдруг перекликнулось в памяти у Яра. Когда это было, кто говорил?.. А, в баре «У Нептуна за пазухой», когда Чёрный Яков поставил пластинку с той странной песней… Чего они хотели, мальчики из морского лицея? Что с ними стало? Боевые патроны хлопали, как холостые… Пожар…
«Ничего не знаю, — подумал Яр. — Проклятая Планета. Она обманывает, она завораживает тем, что очень похожа на Землю. А на самом деле совсем не похожа… Сюда бы Стасика Тихова, он бы разобрался… Как он странно сказал тогда, перед уходом на Легенду: «Надоело… Ни одной планеты, похожей на нашу. И так мало похожа на Землю Земля…»
И Планета не похожа совсем…
— Совсем?
А мальчишки?
А разве на Земле никогда не было восстаний?
«Гордые были мальчики…»
Зачем они расхватали карабины? Наверно, знали зачем. Знали, что правы.
Будто это про них — про Яра и про Игнатика…
Стало немного легче. Словно в самом деле над сверкающей травой прошёл лёгким шагом тоненький мальчишка, оглянулся на Яра, сказал глазами: «Ничего. Ещё не всё кончено…»
Пришло странное спокойствие — как тогда, в пустом Городе.
А что за Город?
Почему о нём молчат?
«Ничего не знаю», — опять подумал устало Яр.
Да и что он мог узнать про жизнь целой планеты за месяц? В маленьком посёлке среди добрых и вроде бы весёлых, но раз и навсегда чем-то напуганных людей? Что он видел? Маленький полуостров, треугольный кусочек суши между рекой и морем. С кем встречался? С несколькими ребятишками да двумя десятками рыбаков.
Да с глиняным болваном, который умеет мять железо и перехватывать пули.
С глиняным?
Болваном?
Яр на ходу рванул высокий мокрый стебель, ожёг руку, отшвырнул сорняк с комлем земли на много шагов.
«Ничего не знаю…»
«А наверно, есть на Планете люди, которые знают. Может быть, есть страны и города, в которых не боятся глиняных пришельцев… Или все сдались, как Феликс? Надо идти, искать…»
«А какое ты имеешь право вмешиваться в жизнь чужой планеты?»
«Имею. У меня был сын, его звали Игнатик Яр. Он зарыт в этой планете, имею».
«И что будешь делать?»
Вот этого Яр не знал. Он очень хотел есть, и у него кружилась голова. Не было никакого плана. Не было дома, не было друзей. Был только пистолет с единственным бесполезным патроном и несколько четырёхрублёвых бумажек.
— «Но это лучше, чем ничего», — хмуро подумал Яр.
К полудню он пришёл в небольшой поселок на берегу тихой речушки.
Первое, что он сделал, — отыскал сельскую парикмахерскую. Показываться на людях с двухдневной щетиной — значит вызвать расспросы и подозрения. Молоденькая мастерица оказалась разговорчивой и любопытной. Поглядывая на диспетчерские шевроны Яра, она ворковала, что здесь, в этой деревне, так редко бывают моряки. А откуда моряк здесь появился и куда держит путь? Неужели в пути он (хи-хи-хи) не сумел ни разу побриться? Или он решил отпустить бороду, как у капитана в фильме «Королевский корсар», а потом раздумал?
Яр что-то наплёл в ответ, не очень заботясь, чтобы девушка поверила. Она не поверила, обиделась и замолчала. Дёргала бритвой и сердито прикладывала к порезам едкие примочки.
В тишине стали слышны голоса деревенской улицы: петушиные крики, стрекот мотоцикла, блеяние козы. И ещё — отдалённый ребячий гомон. Весёлый и многоголосый.
— Что там за шум? — спросил Яр с непонятным для себя беспокойством.
— А здесь недалеко школа, — опять оживилась парикмахерша. — Большая такая школа, ребятишки со всей округи. Они сегодня мост ломают…
— Зачем?
— Старый мост. Новый недавно построили из камня, а деревянный, который совсем гнилой, отдали на дрова школе. Вот малышня его и разбирает.
«Станция Мост», — неожиданно подумал Яр.
Никакой станции здесь не было. И мост, разумеется, был совсем не тот. Но Яр заволновался, с трудом дождался, когда кончится бритьё, отказался от одеколона и шагнул за порог, не взяв сдачу у ошарашенной мастерицы.
Он пошёл по тропке вдоль берега, поросшего большой травой с седыми головками семян. Головки уже высохли, семена распушились и слетали на тёмно-зелёную воду. Новый мост оказался рядом, на нём два парня возились с заглохшим грузовиком, их ругали возчики столпившихся на берегу подвод. Яр обошёл телеги и двинулся дальше, на ребячьи голоса.
За купами деревьев, росших у воды, Яр наконец увидел, что происходило на старом мосту.
Этот мост представлял собой дощатый настил на двух бревенчатых опорах, очень покосившихся. Над настилом была возведена для прочности деревянная решетчатая ферма. На её тонких, кое-где поломанных балках висели, качались и скакали десятка два полуголых ребятишек. Они весело вопили и расшатывали сооружение с явной целью обрушить его.
По обоим берегам носились похожие на растрёпанных куриц женщины. Они жалобно и сердито кричали, чтобы немедленно прекратить безобразие. Они грозили директором, письмами родителям, исключением и даже, кажется, поркой.
Яр посочувствовал женщинам и подумал, не вмешаться ли, потому что игра в самом деле была опасная. Но тут мальчишки — по одному и стайками — попрыгали кто в воду, кто на берег. То ли возымела действие какая-то угроза, то ли они услышали предупреждающий треск дерева. Они с хохотом сыпались с моста и спешили от него подальше.
Только один пацанёнок — в жёлтых трусиках, загорелый и блестящий на солнце — стоял на верху решетчатой фермы.
Мост начал скрипеть и оседать. Яр отчаянно бросился вперёд, но не успел.
Ближняя опора смялась, превратилась в кучу прогнивших брёвен. Ферма, лопаясь, затрещала, стремительно осела одним краем в воду. С пушечным грохотом полетели лопнувшие балки.
Но большинство балок выдержало. Решетчатая конструкция уцелела. Она только дрожала и покачивалась. А наверху всё так же стоял мальчишка. В небрежной позе сошедшего с коня кавалериста.
Потом он странно вытянулся, неловко прыгнул в воду, выскочил на берег, кинулся к замершему Яру. Подскочил, отчаянно стиснул его мокрыми руками и ногами, уткнулся лицом в плечо. Зашептал со всхлипами:
— Яр… Ты, да? Яр… Ты нашёл меня, да, Яр?
— Алька…
Яр так и унёс его, вцепившегося намертво, подальше от моста, за деревья. Опасливо оглянулся: не идёт ли кто следом? Никто не шёл. То ли от растерянности, то ли из-за деликатности.
Яр посадил Альку на траву, тот сразу схватил его за руку. Яр сел рядом.
— Ты меня нашёл, — восхищённым шёпотом сказал Алька. — Ты меня искал, да?
«Какая же я скотина», — подумал Яр и сказал:
— Да… Алька… Алька ты мой, как же ты уцелел в крепости?
Он замотал головой так, что брызги полетели с волос.
— Ой, Яр… Я не знаю. Там всё посыпалось, загремело, поехало куда-то — и сразу темно. Даже придавило чем-то, но я выбрался. А потом нашёл какую-то дыру и какой-то длинный-длинный ход… Потом ничего не помню. Кто-то меня подобрал и сюда привёз.
«Почти как Игнатик», — подумал Яр.
— А Данка, а Чита?
— Яр, я не знаю… — Алька глянул потемневшими глазами.- Ты их разве не нашёл?
— Нет… Пока нет… Значит, тебя завалило одного, без них?
Алька чуть смутился.
— Я там отошёл в закуточек такой… ну, по одному делу… Яр, ты боишься, что они не выбрались?
— Теперь думаю, что выбрались…
— А Тик?
«Вот оно, — подумал Яр. — Как ему сказать?»
— Яр, а Игнатик?.. Яр!
…Алька не стал плакать. Только прижался к Яру, будто озяб, и глаза у него сделались большущие и почти чёрные. Яр накрыл его своей курткой. Алька молчал долго-долго. Потом сказал медленно:
— Значит, они в самом деле есть, эти л ю д и, к о т о р ы е в е л я т… Я думал, это сказки.
«Может, не стоило ему говорить? — упрекнул себя Яр. — Но тогда как всё объяснить?»
Впрочем, Алька не был испуган. В его голосе прозвучала даже презрительная нотка — при словах «люди, которые велят».
Потом он опять помолчал и наконец проговорил, наморщив лоб:
— Что-то здесь не так…
— Что, Алька?
— Почему он погиб? Он не мог… Он всегда говорил, что мы доживём до ста лет, он верил. У него всегда получалось то, про что он верил.
— Не всё зависит от нас, Алька.
— Я знаю… Но всё равно… Я вот верил, что ты придёшь. Я давно бы мог убежать и домой пробраться. Там, наверно, мама давно вернулась, меня ищет… А я не уходил, тебя ждал.
— А я и не знал, — виновато, прошептал Яр.
— Но ты же всё равно пришёл!
— Ты молодец, что ждал… Вот если бы Игнатик тоже так же… Если бы не ушёл, — с прорвавшейся горечью сказал Яр.
Алька глянул с удивлением и упрёком.
— Он же не просто так! Он хотел добраться до сухого дерева!
— При чём здесь дерево?
— Разве ты не знаешь? Он решил разыскать нас всех, он хотел точно знать, что мы уцелели. И тогда бы мы опять нашли тебя. И было бы пятеро — и ничего нам не страшно…
— Понимаю… — пробормотал Яр. — Хотя не очень…
Алька терпеливо объяснил:
— На краю нашего города, на пустыре, есть дерево. Мы там играли… Да мы же тебе рассказывали! Помнишь, про свечку? Ну вот. Сначала это было просто дерево, тополь, потом оно засохло, но мы всё равно у него собирались… Это место хоть и далеко от дома, зато наше заветное. Мы так договорились, Яр: если случится что-то важное или если потеряем друг друга — бежать к сухому дереву…
— А почему ты к нему не бежал? Не пускали?
— Я же говорю: тебя ждал. Я знал, что ты найдёшь меня здесь.
— Почему? — краснея, спросил Яр.
— Я догадался, что ты тоже на этом берегу. А тут перекрёсток дорог и школа. Мимо не пройдешь. Но если бы ты не пришёл, я бы скоро убежал.
— К дереву?
— Ага… И к маме.
Яр осторожно спросил:
— Алька… ты думаешь, дерево уцелело при нашествии?
— А что ему сделается? Оно же всё равно сухое. Ну, может, обгорело, это неважно… Яр, мы всё равно должны туда идти.
Яр молчал. Он опять не знал. Идти ли? А если что-то снова? Как с Игнатиком…
— Яр…
— Ладно, — сказал Яр. Всё равно ничего другого придумать он не мог. Но Алька угадал его неуверенность. Он встревоженно вскинул глаза:
— Яр, ты не уйдёшь один, без меня?
— Нет…
— Тогда чего ещё ждать? — Алька вскочил.
— А тебя отпустят из школы?
— Больно надо нам спрашивать!
— Алька, но неудобно же. Всё-таки школа. Тебя хватятся…
Алька странно усмехнулся:
— Да?.. Ну ладно, может, так лучше будет. Пошли к директору…
Формальности заняли очень мало времени. Яр представился как житель Орехова, сосед Альки по дому. Сказал, что проезжал мимо, узнал мальчика и хочет увезти его домой, потому что мать ищет его и очень волнуется.
Директор — молодой, но лысый человек с костистым лицом — торопливо кивал:
— Конечно, конечно! Раз вы так решили и мальчик тоже просится… Мы ведь посылали запрос в Орехов, но сами понимаете…
Потом он понизил голос и объяснил виновато:
— По правде говоря, мы только рады. Школа так переполнена… К тому же мы хотя и боремся с предрассудками, а к детям с той стороны отношение всё равно не такое…
Он дал Яру расписаться в какой-то разлинованной книге. Потом, глядя в сторону, сказал:
— Вам лучше всего ехать на автобусе. До станции Мост…
— До станции Мост? — вырвалось у Яра.
Директор сделал виноватое движение спиной.
— Ну… это, разумеется, условное понятие… Вы, естественно, можете сойти на берегу, где удобнее. А там уж… Да что я вам объясняю! Раз вы прибыли сюда из Орехова, дорогу знаете сами…
— Разберёмся, — сказал Яр и посмотрел на Альку. Алька — уже одетый, с курточкой под мышкой, с рюкзачком — нетерпеливо переминался рядом. Он почему-то усмехнулся и спросил директора:
— А когда автобус?
— Через полтора часа… Я пошлю кого-нибудь за билетами, а вы пока пообедайте в школьной столовой.
Они пообедали в гулком, заставленном столами зале. Ребята поглядывали на Альку и на Яра с завистью. Алька был серьёзный и молчаливый. Упитанная тётка в синем халате принесла два жёлтых билета. Яр спросил, где автостанция.
— Я знаю, — нетерпеливо сказал Алька. — Пошли.
— Ты ни с кем не будешь прощаться?
— С кем надо, я попрощался заранее, — серьёзно сказал Алька.
Они прошли вдоль каменной изгороди, окружавшей двухэтажные корпуса школы. Потом оказались на прямой улице, в конце которой был виден дом с башенкой и несколько бело-синих автобусов. Определённо, автостанция. Но Алька дёрнул Яра за рукав и потянул в какую-то дыру в заборе. За ним росли кусты боярышника и начиналась тропинка. Она привела к речке, на берег, ниже старого моста. Здесь было очень тихо, только потрескивали крыльями стрекозы. Под нависшими ветками старой ольхи Яр увидел привязанный плот с шалашиком. Шалашик сливался с ветками, и разглядеть плот можно было только в двух шагах.
— Вот, — сказал Алька. — Это я приготовил давно, на всякий случай. Прыгай.
Яр послушно прыгнул на связанные брёвна, они захлюпали.
— Алька, а зачем? Ведь билеты же…
— Покажи-ка.
Яр протянул глянцевитые бумажки. Алька не глядя скомкал их и кинул в течение. Сказал досадливо:
— Ты что, совсем глупый?.. Ой, прости. Но ты, честное слово, как дошкольник, Яр…
«Это мне уже говорили», — подумал Яр.
Алька бросил в шалашик рюкзачок и курточку, умело распутал верёвку, толкнулся шестом. Плот вышел на середину речки.
— Главное, выбраться на большую реку, — деловито объяснил Алька. — Присядь, Яр, не торчи… Там, на реке, никто не будет знать, с какой мы стороны, никто и не привяжется. Просто не имеют права.
— Но… — начал Яр и понял, что спрашивать сейчас — это лишнее. Самое умное — слушаться Альку… И как же хорошо, что Алька здесь! И никак нельзя допустить, чтобы кто-то его отнял…
По обоим берегам сплошным тёмно-зелёным валом тянулись кусты. На воде покачивались кувшинки. Над кустами и кувшинками носились тучи стрекоз, просто безумствовали. Яр смотрел на них без радости: вспоминались свинцовые шмели, и опять подступила к сердцу тревога.
Течение было тихое, Алька подгонял плот, наваливаясь на шест. «Давай, лучше я буду толкать», — хотел сказать Яр. В это время из кустов метрах в десяти позади плота вышла лодка.
В лодке сидели двое. Один — спиной к плоту, он грёб. Второй — на корме — неотрывно смотрел на Яра. Он был тощий, с худым лицом и пышной шевелюрой. Шевелюра была нестерпимо рыжая.
— Остановитесь! — громко сказал рыжий.
Алька отчаянно оглянулся на Яра и налёг на шест.
— Яр, помоги!
Яр подскочил.
— Куда вы увозите мальчика! — крикнул рыжий.
— Не ваше дело! — отозвался Алька. — Яр, толкай!
Яр толкнулся шестом о твёрдое дно, вода сразу забурлила, плот набрал скорость. Но лодка с вёслами шла быстрее.
— Немедленно пристаньте к берегу, — потребовал рыжий официальным голосом.
— Не вздумай, — торопливо сказал Алька. — Яр, не вздумай. Если пристанем — тогда всё…
Яр молча налёг на шест.
— Я предупреждаю вас, — проговорил рыжий. Тот, что с вёслами, сильно и равномерно грёб. Под его курткой ровно ходили лопатки. Лодка приближалась.
Алька повернул к Яру сразу похудевшее лицо. Жёстко проговорил:
— Как подойдут, ты их шестом. Сначала гребца.
— Я сделаю лучше, — сказал Яр и вынул пистолет. — Оставьте нас! — крикнул он рыжему.
— Вы ответите, — сказал рыжий.
Яр поднял пистолет и, когда весло на миг остановилось при взмахе, выстрелил. Шейка весла разлетелась, лопасть поплыла. Рыжий втянул голову. Лодка завертелась, гребец сполз со скамейки на дно.
— Следующая пуля — по вам, — сказал рыжему Яр.
На лодке не знали, что следующей нет. Рыжий что-то закричал, гребец выдернул из уключины уцелевшее весло, начал грести им, не поднимаясь. Лодка неуклюже поползла к берегу, скрылась за кустами.
Яр посмотрел на Альку. Тот сидел на корточках, прижимая к ушам ладони. На лице его были восторженный ужас и восхищение.
— Как ты их, Яр… Вот это да…
«А если бы как на кладбище? Если бы это оказались о н и?» — запоздало подумал Яр. И кинул в шалашик, на рюкзак, бесполезный пистолет.
— Теперь надо нажимать, Алька…
— Теперь не надо… — Алька, блаженно улыбаясь, стянул брезентовые башмаки, сел на краю, опустил в воду исцарапанные в боярышнике ноги. — Больше они не полезут, Яр.
— А кто они такие? Что им надо?
Алька пожал плечами. Потом оглянулся нерешительно:
— Яр… Я хочу спросить…
— Что, Алька? Давай спрашивай.
— Я… нет, потом… Ты садись. Через час нас вынесет на большую реку.
…Так и случилось. Минут через сорок берега стали расходиться, и скоро Яр и Алька увидели серебристый размах большой воды. По нему двигался в отдалении пароход.
Сзади тянул ветерок. Яр укрепил шест, как мачту, сделал из толстой рейки поперечину, растянул на ней свою и Алькину куртки, и под этим маленьким парусом плот медленно выехал на середину реки.
Здесь течение было быстрее.
Алька что-то прошептал, загибая пальцы. Потом сообщил:
— Завтра до двенадцати будем у дерева.
В шалаше у Альки нашлось маленькое весло. Его привязали к шесту, получился хороший руль для плота. Яр постепенно увёл плот с фарватера к правому берегу, чтобы не мешать пароходам и баржам.
Скоро завечерело. Яр испугался. Он подумал, что над рекой опять распахнётся жёлтый закат и тогда подступит невыносимая жёлтая тоска. Но солнце нырнуло в сизое облако, и сразу пришли сумерки. По берегам и на встречном буксире замигали огоньки.
Алька вытащил пузатый керосиновый фонарь и спички.
— А то кто-нибудь налетит на нас ночью…
— Ты, Алька, просто капитан дальнего плавания, — с удовольствием сказал Яр. — Всё предусмотрел.
— Ага, — серьёзно откликнулся Алька. — Я много про всякие плавания читал… Я даже хотел в Морской лицей поступить. Только его, говорят, уже давно нету…
— Это тот, где случился пожар? — спросил Яр.
— Ну да…- Алька подвесил зажжённый фонарь над входом в шалашик, сел у плетёной стенки. Потянул за руку Яра, чтобы тот сел рядом. — Но пожар — это потом…
— А сначала? Восстание?
— Ага…
— Алька, расскажи. Я ничего про это до сих пор не знаю.
— А никто не знает, — вздохнул Алька. — Про это, Яр, всякое говорят, даже сказки разные. Но я теперь думаю: может, они против тех, кто… ну, в общем, этих… к о т о р ы е в е л я т?
— Может быть. Только против них бесполезно идти с учебными карабинами. Да и с боевыми тоже…
— Ребята же не знали.
— Они все погибли?
— Почему все? Многие ушли в Город.
— В Город? Но лицей и так был в Городе!
Алька по-взрослому сказал:
— Нет, Яр, ты путаешь. Лицей был недалеко от Города, но не в нём. Он стоял ближе к морю… А Город ведь давно пустой.
— Алька, ты что-нибудь знаешь про этот Город?
— Ну… про него тоже говорят всякую путаницу. Никто не может сказать толком, что за люди там жили… Только знаешь, что говорят, Яр? Будто т е, к т о в е л я т, туда не заходят. Боятся.
— Боятся?
— Так говорят. Не знаю… Но обыкновенные люди тоже боятся. Какой-то страх там на всех нападает…
— Чушь, — сказал Яр. — Нет там никакого страха. — И чуть не добавил: «Спроси Игнатика…»
Он помолчал, вспоминая мальчишку на пустой площади с колоннами, — того, что нарисовал знак со стрелой. И ещё одного — на вагонной площадке, когда колёса выбивали марш барабанщиков и так же, как сейчас, качался в сумерках фонарик. И ещё — свой сон про песчаный обрыв и Юрку… Потом он спросил:
— А где ты всё это слышал, Алька? Про Город, про восстание…
— У нас в той школе по вечерам обо всём болтали. Когда уже все лягут и свет погасят. Сказки всякие, ну и такие вот истории… Конечно, если воспитателей близко нет или директора.
— А что, строгие порядки?
Алька посопел и сказал:
— Не очень. Но за разговоры знаешь как влетало… Особенно от директора. Такая свинья…
— Да что ты? А мне он показался деликатным таким, тихим.
— Он тихий. Тихий гад… Никогда не кричит. Заведёт в кабинет, спокойненько так, с улыбочкой, потом как врежет…
— Разве есть такой закон, чтобы бить ребят?
Алька опять посопел.
— Закона-то нет. Зато у него есть скакалка. Ну, шнур такой с ручками, чтобы прыгать через него. Знаешь?.. Резиновая. Как вытянет по ногам…
— И тебя? — тихо спросил Яр.
Алька вздохнул.
Яр искренне сказал:
— Вот в кого надо было всадить последнюю пулю. От тех дураков на лодке отбились бы и шестом.
Алька оживился и весело подтвердил, что, конечно, отбились бы.
— Алька, а всё-таки кто они были?
— Откуда я знаю?
— Но ты же заранее боялся, что будут преследовать. Выходит, знал…
— Я знал, что будут, но не знал, к т о. Яр, я просто чувствовал… А ты разве не чувствовал? Директор за билетами послал, а у самого глаза бегают. Да и вообще… опасно кругом.
— И сейчас? — с тревогой спросил Яр.
Алька беспечно зевнул:
— Не-а… Сейчас пока нет.
Быстро спустилась безлунная ночь. Залила одинаковой чернотой небо и реку. Только звёзды роились вверху, а внизу светились белые и красные огоньки фарватера. Плот со своим круглым фонарём повис посреди большой темноты. Тихо хлюпала невидимая вода. С берегов пахло травами и сырым песком.
— Пойди поспи, — сказал Яр. — Я подежурю.
Алька послушно полез в шалашик, но через несколько минут выбрался опять. Уселся на корточках на прежнем месте, под фонарём. Съёжился так, что побитые коленки торчали рядом с ушами. Яр накрыл его с головой своей курткой. Алька благодарно повздыхал.
Яр для порядка шевельнул веслом и сел рядом с Алькой.
— Мы с тобой, как Джим и Гек Финн…
— Кто? — Алька выставил из-под куртки лицо.
— Джим и Гек Финн. Про них книжка есть. Не читал?
— Не… А про что там?
Яр коротенько рассказал. И добавил:
— Но она длинная. Потом сам почитаешь.
Алька с сожалением проговорил:
— У нас такой книжки, наверно, нет. Это у в а с, на Земле.
— Ну почему? Есть же «Зверобой» Купера. Помнишь, у Читы? В точности такой же, как я в детстве читал… Здесь, Алька, много всего «в точности»…
— Но ещё больше не так, да?
— Да…
— Яр… В нашей спальне один парнишка был, постарше нас. Он много про всё знал и рассказывал. Он один раз такую историю рассказал непонятную. Будто наша Планета раскололась.
— Как это?
— Будто давно была большая война… Ну, она правда была… И люди бросили на один город бомбу. Такую страшную, что сразу всего города не стало и всех людей. И Планета не выдержала, раскололась на несколько планет…
— И что же? Они разлетелись в разные стороны?
— Да нет же! Она не так раскололась… Она осталась, но как будто на одной сразу несколько планет, и жизнь на каждой пошла по-разному… Я это сам не понимаю, но когда он говорил, я понимал… Яр, может, наша Планета и твоя Земля такие вот расколотые?
— Может быть, — подумав, сказал Яр. — По крайней мере, это объяснение не хуже других…
«И может быть, где-то есть ещё Земля или Планета, где люди живут умнее и лучше, чем мы? Н а с т о я щ а я Земля…»
— Алька?
— Что, Яр?
— Слушай, Алька… Про что ты хотел спросить меня? Тогда, днём? А потом раздумал. Или забыл?
— Нет, помню…
— Про что же?
— Ты… Яр, ты, наверно, рассердишься. Или засмеёшься надо мной…
— Нет, Алька, ни за что. Честное слово.
Он повздыхал, повозился под курткой, спрятал лицо и проговорил тихонько:
— Ты совсем точно знаешь, что Игнатик умер?
Яр не ответил. Что он мог ответить? Он положил руку на Алькин затылок, и так они долго плыли молча. Яр провожал глазами огни встречных пароходиков. Потом он сказал:
— Поспал бы ты, Алька.
— Ладно. Только я тут, с тобой.
Он и правда уснул, приткнувшись к Яру. А Яр со страхом понял, что к нему явственно, вплотную, подходит память о прошлом вечере. О свечах, пылающих в сумерках, о колыбельной. Колыбельная зазвучала так, будто совсем рядом пел в темноте слаженный хор.
Тогда Яр сделал усилие и переключил память на другую песню.
Тоже грустная песня, но всё же в ней не было такой безнадёжности. Это была песня повстанцев.
Так, под эту песню. Яр и просидел всю ночь. До яркого золотого рассвета.
Утром они позавтракали хлебом и огурцами из Алькиного рюкзачка. И скоро, раньше, чем ожидал Алька, потянулись по правому берегу предместья Орехова.
— Ой, смотри, вон труба старой пекарни, — шептал Алька. — Только она обугленная, и верхушка обвалилась… А водонапорная башня целая…
Ещё не было видно самого города и обрушенной крепости, они скрывались за поворотом. Но Алька сказал, что туда плыть и не надо. Они пристанут к берегу раньше, сразу за старой баржей.
Потом он вдруг притих, печально съёжился на краю плота.
— Ты что, Алька?
— Я думаю, как там мама…
Как можно бодрее Яр пообещал:
— Всё будет в порядке, не грусти.
Алька, видимо, поверил. Улыбнулся.
Плот прошёл вдоль скользкого от зелени борта полузатопленной баржи. И сразу Яр подогнал его к берегу — к жёлтой песчаной полоске. Алька подхватил рюкзачок, прыгнул на песок и пошёл, нетерпеливо оглядываясь на Яра.
Мимо кривых заборов с колючей проволокой наверху, мимо штабелей старых ящиков, мимо куч железного хлама они вышли на обширную поляну, поросшую сурепкой.
Посреди поляны стоял ствол тополя с растопыренными вверху, обломанными сучьями. Это было сухое дерево.
Под деревом сидел с книжкой Чита.
Чита положил в траву книгу. Снял очки. Хотел пойти навстречу спокойно, только не выдержал, побежал. Облапил сразу Яра и Альку. Потом оторвался, сказал немного сердито:
— Ну, наконец-то. Теперь уже четверо. Только Тика нет.
Яр отвёл глаза. Алька своим брезентовым башмаком стал пинать траву.
Чита посмотрел на того, на другого, насупился и объяснил:
— Он ещё не приходил, в дупле нет его записки. Но он всё равно придёт.
Яр сказал через силу:
— Не придёт Игнатик…
Пока Чита слушал про всё, что случилось, у него было странное лицо. Не печальное, а напряжённое: будто он не мог что-то понять. Или что-то вспомнить. Потом он сказал:
— Непонятно это.
— Что, Вадик? — мягко спросил Яр.
— Непонятно, почему он погиб. Тут что-то не увязывается.
— Это всегда не увязывается, Вадик.
Чита обмяк, растерянно завертел очки. Видимо, наконец поверил.
— А у Данки мама погибла. Тогда, при нашествии, — сказал он.
«Сами-то вы как уцелели?» — хотел спросить Яр. И не стал. Потом как-нибудь… Он спросил:
— А что с Данкой?
— Живёт одна теперь. Ничего…
Алька сказал, запинаясь:
— Чита, а моя мама… Ты не слыхал?
— В порядке твоя мама, — грубовато, как-то не по-своему ответил Чита. — Только извелась вся. Ты давай беги к ней.
— Ага, я побегу! Яр…
— Беги, беги…
— Потом приходи к Данке, — сказал Чита. — Хотя постой. Надо оставить в дупле записки, твою и Яра. Что вы тоже пришли.
— Для кого? — спросил Яр. — Мы пришли уже все четверо. Больше некого ждать.
У Читы досадливо шевельнулись брови.
— Всё равно, так надо. У нас такой обычай.
Он достал из нагрудного кармана карандашик и свернутый листок. Оторвал две бумажные полоски.
— Яр, напиши своё имя. Надо, чтобы ты сам… Алька, напиши… Вот, я книгу подставлю, пишите на ней…
Книга была «Рассказы» какого-то А. Рысина. Яр и Алька на ней, как на столике, приладили бумажки и написали имена. Яру было не по себе. Очень грустно и непонятно: что же будет дальше?
Алька умчался, уже не оглядываясь на Яра. Понятное дело — к маме. Что ему теперь Яр?
Чита поразительно ловко, не помяв отглаженных брюк, забрался по бугристому стволу до первого сука, торчавшего, как одинокая лапа. Сел на него.
— Здесь дупло…
Он, перегнувшись, сунул руку в глубь ствола. И как-то странно замер.
Казалось бы, долгое ли дело положить записки? Но Чита сидел целую минуту, словно что-то нащупывал в дупле. Потом прыгнул с трёхметровой высоты.
— Вот странная штука, — сказал он с напряжённой улыбкой. — Там в дупле внизу мох и труха всякая, и мне всегда казалось, что под ней что-то круглое, только было лень раскапывать. А теперь раскопал. Смотри…
Он протянул на ладони синий мячик с тремя белыми полосками.
— Вот куда залетел…
«Неужели тот самый?» — подумал Яр.
Мячики так похожи друг на друга. И прошло столько лет.
Яр всё же улыбнулся. Даже сказал:
— Вот здорово…
Чита поднял из травы книгу и надел очки.
— Пошли к Данке, Яр.
Он зашагал впереди, читая и в то же время играя мячиком: стукнет им о натоптанную тропинку и поймает… Яр опять подумал: как много дел может делать Чита, не отрываясь от книги. Да и читает ли он? Может, просто прячет за книжкой то, что думает и чувствует?
— Вон Данка идёт навстречу, — сказал Чита. И Яр увидел на краю пустыря Данку.
Она была подросшая, похудевшая, в каком-то сером печальном платьице. Яр такой и ожидал её увидеть.
Данка заулыбалась навстречу:
— Ой, Яр… Здравствуй, Яр! Наконец-то… Яр, ты один?
— С Алькой. Он к маме побежал… Яр говорит, что Игнатик погиб, — сразу сказал Чита. Ну и правильно, что сразу.
У Данки погасли глаза.
— Я будто чувствовала…
Она медленно повернулась и пошла по тропинке. Яр и Чита — по сторонам от неё, по шелестящей траве. Так они дошли до переулка с кривыми домиками. Некоторые домики были обугленные, без крыш. Данка молчала.
— Я вот… смотри, — осторожно проговорил Чита. — Мячик наш в дупле нашёл.
Данка посмотрела без интереса.
Чита сник. Даже книгу опустил.
Данка сказала:
— Тут автобусная остановка недалеко. Поехали ко мне, что ли… Я вас покормлю чем-нибудь… Яр, а у меня мама умерла.
— Я знаю, Данка.
«Ну вот и всё», — подумал Яр. Оттого, что всю ночь не спал, голова у него была тяжёлой. Но ещё тяжелее было на душе. Вот он пришёл. И что дальше? Зачем он этим ребятам? Зачем он здесь вообще? Воевать с неведомой силой? Один воевать не может. Дело не в том, что нужны союзники. Дело в том, что вообще нельзя одному, надо, чтобы тебя кто-то любил. Было хорошо, когда позвали ребята. Но они играли. Теперь игра кончилась, её разбило настоящее, не игрушечное горе. Игнатика не вернуть. Данку не утешить. Алька, не оглянувшись, убежал к маме. Наверно, ему хватило страшных приключений. Чита… Его не поймёшь: чего он хочет, чего ждёт?
Они подошли к остановке — к бетонной площадке с кривым столбиком и ржавой табличкой. Стало пасмурно, ветер гонял по бетону сухую пыль.
«Зачем я здесь? — думал Яр. — Для ребят я только обуза…»
Подошёл обшарпанный валкий автобус. Почти пустой.
— Садись, Яр, иди вперёд, — сказала Данка. — Поедем.
«А куда? Что будет потом?.. Видимо, Тот был прав: надо было тогда, ещё на вокзале, уйти…»
На миг острое сожаление, что он здесь, а не на крейсере, обожгло Яра. Сзади нетерпеливо дышал Чита. Яр машинально шагнул в автобусную дверь. Навалилась давящая темнота. Яр отчаянно мотнул головой. Стало светло. Он оглянулся на захлопнувшуюся дверь автобуса: а ребята?
Автобусной двери не было. Была стальная дверь гермошлюза.
Капитан Виктор Сайский сидел в кресле прямо и смотрел мимо Яра. В стёклышках старомодного пенсне Сайского блестели крошечные отражения плафонов. Длинные веснушчатые пальцы Сайский держал на подлокотниках. Когда он говорил, указательный палец правой руки слегка поднимался и опускался — будто отмеряя слова.
— Ярослав Игоревич… При всём уважении и доверии к вам, я вынужден сказать, что вы поставили нас в крайне трудное положение…
— Именно? — спросил Яр. Он всё больше хотел спать.
Капитан беспокойно шевельнулся. Его худое лицо с блестящими залысинами и рыжеватой щёточкой волос на миг потеряло уверенность. И всё же он сказал твёрдо:
— При всей боязни оскорбить вас, должен прямо заявить, что вашу историю мы не можем принять всерьёз.
— Говорите только за себя, капитан! — звонко и дерзко вмешался второй штурман и разведчик Дима Кротов. Он сидел рядом с Сайским, но сейчас дёрнулся, словно хотел придвинуться к Яру.
Старший астронавигатор Олег Борисович Кошка, рыхловатый и нерешительный, возился в кресле, виновато уставившись в пол. Иногда шумно вздыхал.
— Я говорю от себя и от имени вверенного мне экипажа, — сказал Сайский. — Мы на суперкрейсере дальней разведки, а не в студенческом клубе, Кротов. Мы несём службу поиска и должны принимать за истину только доказанные вещи и явления.
— Где же я, по-вашему, был? — отгоняя сонливость и начиная злиться, спросил Яр.
— Я как раз и хотел бы услышать это от вас. Где вы были, когда отсутствовали на борту крейсера в течение сорока трёх минут?
— Это смешно, в конце концов… На кой чёрт мне развлекать вас сказками?
— Понятия не имею, — сухо, но искренне произнёс Сайский. — Очевидно, есть причины, о которых мы не догадываемся… Я, как капитан, настаиваю чтобы вы их изложили… или привели доказательства, что ваш рассказ — правда.
— Я привёл. Вот фотография…
Олег Борисович Кошка нерешительно поднял голову.
— Яр, голубчик, это же несерьёзно… Обыкновенные дети… Милые такие, весёлые, живые. Абсолютно земные ребятишки…
«И одного из них нет», — подумал Яр. И сказал:
— Они и есть земные.
— Вот видите, — отозвался Сайский.
— Я не в том смысле… Просто они такие же.
— Все это противоречит современным космологическим концепциям, — сказал Сайский.
— А мне плевать, что противоречит, — безнадёжно сказал Яр.
Сайский взял со стола снимок, долго разглядывал. Потом спросил:
— Почему же не сработал сигнал тревоги? Он реагирует на малейшее изменение нормальной обстановки. Вы говорите — пришёл мальчик. Сигнал должен был отозваться на появление постороннего лица.
— Игнатик не хотел шума, — сказал Яр не Сайскому, а себе.
Сайский помолчал. Яр взял со столика и снова бросил на него четырёхкопеечную монетку.
— Это — тоже обычная вещь? Таких никогда не было на Земле.
Веснушчатый палец Сайского забарабанил по твёрдому подлокотнику невпопад словам.
— Ярослав Игоревич… Я скорее готов предположить, что и монеты, и ваш костюм, и снимок, и даже пистолет системы «викинг» изготовлены специально… для такой вот инсценировки… чем поверить в существование вашей Планеты.
— Да зачем нужна Яру инсценировка?! — подскочил в кресле Дима Кротов. — Подумайте, капитан! З а ч е м?
Сайский снисходительно сказал:
— Не знаю. Может быть, для розыгрыша. Может быть, для сенсации. Или для создания какой-то своей научной версии. Может быть… В конце концов, я не могу прочитать мысли Ярослава Игоревича. Но мне легче заподозрить любого человека в любом умысле, чем поверить столь фантастическим объяснениям.
— Значит, — медленно проговорил Яр, — все эти вещи я приготовил заранее, а потом прятался в укромном уголке, чтобы создать «эффект отсутствия»?
— Это всё же правдоподобнее, чем…
— А сигнал?! — крикнул Дима. — Если бы Яр не ушёл с корабля, а просто спрятался, аварийный сигнал не включился бы!
— Вот и странно, — пробормотал Олег Борисович. — Пришёл мальчик — сигнал не включился. Исчез Яр — сигнал сработал.
— Значит, я перестроил и схему сигнала, — усмехнулся Яр. — В запломбированном отсеке… Да-да, это всё же правдоподобнее, ч е м… Знаете, Сайский, вы зря стали капитаном. По двум причинам: во-первых, ваша логика не в состоянии перешагнуть установленные рамки. Во-вторых, вы не верите людям.
— Как можно не верить честному слову скадермена? — воскликнул Дима.
Сайский не взглянул на иму. Он стиснул подлокотники и тихо сказал Яру:
— Могу ответить вам тем же: вы плохой скадермен… Если верить вам, вы ушли с корабля вслед за незнакомым мальчиком. Таким образом, вы без разрешения оставили корабль во время вахты. Покинули экипаж в рейсе, не обеспечив замены, и тем самым…
— Вы не учитываете обстоятельств! — вспыхнул Яр.
— И вахты не было, был автоматический режим, — вмешался Дима.
— Я учитываю обстоятельства, — жёстко проговорил Сайский. — Увидев, что мальчик действительно уводит вас с корабля, вы обязаны были остаться в отсеке, не переступать порог… И теперь требуете, чтобы я верил вам.
— Мне, собственно, всё равно, — устало сказал Яр. — Можете не верить.
— Странно, что вам всё равно. Если я поверю, то вынужден буду отстранить вас от обязанностей и подвергнуть аресту за дезертирство.
— Меня? — сказал Яр и встал. «Надо же, — подумал он. — Я и не знал, что ещё могу так злиться. А ну, спокойнее».
— Вы не сделаете этого по трём причинам, капитан Сайский, — очень-очень вежливо проговорил он. — Арестовать может лишь равный по званию или тот, чьё звание выше. Я же, если сравнивать с боевыми рангами старого флота, имею звание, подобное вице-адмиральскому. На моём парадном мундире (а они до сих пор не отменены) на два шеврона больше, чем у вас. Это первое… Во-вторых, устав СКДР не предусматривает наказаний за дезертирство во время рейса — хотя бы потому, что оно не представляется возможным. И в-третьих, я просто не уверен, что позволил бы вам арестовать меня. Тем более что вы не встретили бы поддержки у некоторых членов экипажа. — Он мельком взглянул на Диму.
Сайский, откинувшись в кресле, снизу вверх смотрел на Яра. На веснушчатом лице капитана мелькнула тень улыбки.
— Меня остановило бы, пожалуй, только второе соображение. В самом деле, устав не предусматривает… А можно задать неофициальный вопрос, Ярослав Игоревич?
— Валяйте, — нервно сказал Яр и сел.
— Если то, что вы говорите, было… тогда… вас не смущала мысль, что вы бросили крейсер, бросили своё дело?
— Не смущала… Я думал об этом. Но я оставил крейсер без умысла. А дело, которое пришлось мне делать т а м, важнее того, что здесь. Я охранял детей, которые позвали меня для защиты… Я делал это плохо. Отвратительно. Я был нерешителен, глуп и беспомощен. И это сейчас мучит меня больше всего… И хватит об этом.
— И всё же… — Сайский снял пенсне. (И Яр вспомнил, как Чита снимал очки, но у Читы глаза оставались острыми, а у Сайского стали растерянными.) — И всё же… Вы ради этого оставили главное дело жизни. Которое было вашим долгом.
— Какое?
— Открывать новые планеты.
— Я открыл свою планету, — сказал Яр. — Жаль, что не судьба…
— Но вы утверждаете, что это не новая планета, а та же Земля…
— Землю иногда тоже надо открывать заново… Когда-нибудь вы убедитесь в этом. Увидите, что мы слишком забыли про неё… И не скажут ли потом, что все мы дезертиры?
— Смелое утверждение…
— Печальное утверждение.
— Собственно, кто дезертиры? Мы, скадермены?
— «Скадермены», — усмехнулся Яр. — Элита человечества, космическое дворянство… Нет, я имею в виду всех жителей Земли.
— За что же вы их так? Люди сделали нашу планету цветущей.
— Планета — не клумба… Вам не кажется, что люди разучились любить?
— Это неправда, Яр! — воскликнул Кротов.
Яр улыбнулся:
— Я не имел в виду вас, Дима… И я не про ту любовь. Я про ту, где тревога и боль друг за друга…
— Если люди счастливы, зачем боль-то? — нерешительно сказал Олег Борисович. — Яр, голубчик, ты что-то не то…
— Да, пожалуй, — согласился Яр. — Только всегда ли они счастливы? А что, если однажды мы вернёмся, и… Впрочем, такие дискуссии не предусмотрены уставом СКДР…
Сайский встал.
— Олег Борисович, прошу вас, ещё раз проверьте систему для выхода из режима. Дмитрий Васильевич, вас прошу быть в рубке на вахте.
— Но ведь до выхода ещё семнадцать часов! — строптиво сказал Дима.
— Это сейчас не имеет значения. Мы возвращаемся на Землю. В силу чрезвычайных обстоятельств.
— Что чрезвычайного вы усмотрели? — утомлённо спросил Яр. — Почему нельзя продолжать экспедицию?
— Это позвольте решать мне, Ярослав Игоревич. А вас я попросил бы незамедлительно написать подробный рапорт о случившемся. Надеюсь, вас это не затруднит?
— Затруднит, — сумрачно сказал Яр. — Я не могу… сейчас.
— Что ж, отдохните… Только прошу: если у вас возникнет намерение вновь покинуть крейсер, не делайте этого без предупреждения.
— Вам угодно иронизировать?
— Отнюдь…
— У меня не возникнет такого намерения, — с трудом сказал Яр. — Потому что мальчик, который приходил за мной… он уже не придёт. Я вам говорил… — У Яра перехватило горло. — И вы, капитан… и поэтому… я сейчас не могу писать рапорт. И подите вы к чёрту…
Сайский опустил глаза.
— Извините, Ярослав Игоревич…
— Простите нас, Яр, — сказал Дима Кротов и ушёл из кают-компании в рубку.
— Яр, ты… правда, отдохнул бы, — пробормотал Олег Борисович и, оглядываясь, побрёл к выходу. Сайский опять сел.
Яр отошёл к иллюминатору. За стеклом была панорама, изображающая берёзовый перелесок. Пластиковые листики вздрагивали от струи вентилятора. Пластмассовая божья коровка сидела на блестящих лепестках очень ровной ромашки. Яр закрыл глаза и уперся кулаками в тёплое стекло.
— Яр! — громко и странно позвал его Дима. — Ярослав Игоревич!
Яр оглянулся.. Дима — бледный, с какой-то неловкой улыбкой — стоял в дверном проёме рубки.
— Яр, там… к вам…
Дима шарахнулся от метнувшегося в рубку Яра.
В рубке смешались электрический и солнечный свет. У отодвинутой двери гермошлюза переминался с ноги на ногу сумрачный Алька.
Снова было похоже на июнь. Вокруг голубятни лежал ковёр цветущих одуванчиков. Дальше цвела сурепка и ещё какие-то солнечные цветы. От них весь пустырь казался ярко-жёлтым. Одуванчики качались под тёплым ветром. И квадратная тень голубятни шевелилась на них, как живая.
По одну сторону тени стоял Яр. По другую Алька. Друг на друга они не смотрели. Яр поправлял под курткой ремень блика. Алька расковыривал дырку на своей трикотажной фуфайке. Потом он быстро глянул из-под ресниц и жалобно попросил:
— Яр… ну, прости, а?
Яр сопел, дёргая пряжку — её заело.
— Ну, Яр…
— Ага, теперь «прости», — пропыхтел Яр. — Надо было думать…
— Я больше не буду, — по-настоящему виновато сказал Алька. Почти по-настоящему.
— Ага, «не буду»… За твои слова знаешь что? Драть надо как следует…
Алька опять стрельнул глазами из-под пшеничных ресниц, совсем понурился и вздохнул:
— Ну… ладно. А потом простишь?
— Видно будет. Иди сюда, — деревянным голосом сказал Яр.
Алька, загребая башмаками одуванчики, побрел через тень голубятни. Остановился перед Яром. Полная покорность и раскаяние.
Яр хмыкнул, взял в пятерню отросшие Алькины волосы, качнул туда-сюда покаянную голову, подхватил Альку, взметнул над собой.
— Вот заброшу балбеса на голубятню…
Алька радостно заверещал, задрыгал ногами, роняя, как всегда, башмаки. Сказал с высоты:
— Не-а! Не забросишь.
— Это почему?
— Потому что ты уже не злишься.
— Злюсь! — рявкнул Яр.
— Не!..
— Откуда ты это взял?
— Ну… потому что ты же понимаешь… что сам виноват… — И Алька испуганно заморгал.
Яр опустил его в одуванчики.
— Ах, значит, я виноват?
— То есть я… Но ты тоже… немножко.
— Тьфу на тебя… Тоже мне психоаналитик, — проворчал Яр.
Алька смотрел преданно, весело и бесстрашно. Яр ничего не мог ему возразить. Потому что он и в самом деле был виноват. По крайней мере, с точки зрения Альки. Недаром Алька так заорал. Тогда, в крейсере…
Ой-ёй-ёй! Яр никогда не думал, что весёлый и ласковый Алька может так яростно и беспощадно орать.
Когда прошла первая радость, когда Яр выпустил Алькины плечи и с усмешкой оглянулся на обалдевших членов экипажа, Алька сказал коротко:
— Почему ты сбежал? Пойдём.
Яр понял, что надо решать. Немедленно и навсегда. И… начал глупо и жалобно говорить, что он там, наверно, лишний и лучше будет, если…
Вот тут Алька и взорвался.
— Ты что! — закричал он, исходя яростью и слезами. — Сперва наобещал, а теперь… Какое ты имеешь право?! Врал, что никогда не уйдёшь, а сам!.. Пошли сейчас же!!
— Но, Алька…
— Не пойдёшь?! — бешено крикнул Алька. — Тогда… Тогда ты самый паршивый дезертир, вот кто!!
Стало тихо. Лишь в Альке клокотало гневное, смешанное со слезами дыхание. И в этой тишине случилось неожиданное. Капитан Сайский начал ржать. Интеллигентный, безукоризненный Сайский уронил золочёное пенсне, бухнулся в кресло и стал не смеяться, а непотребно ржать: как загулявший рыбак в баре у Чёрного Якова, услышавший какой-нибудь пудовый анекдот.
Сквозь сумятицу мыслей, сквозь обиду, растерянность и досаду на себя, сквозь щемящую нежность к негодующему Альке и радость оттого, что он пришёл, сквозь злость на идиота Сайского до Яра смутно дошёл комизм положения.
Сайский, всхлипывая, сказал:
— Клянусь субпространством, такого не было в космосе за всю историю полётов… Ярослав Игоревич, вдумайтесь: вы в любом случае оказываетесь дезертиром. Так что уж идите с мальчиком. На Земле вас, по крайней мере, хоть как-то оправдают.
«Бред какой-то, честное слово», — беспомощно подумал Яр. Но отозвался сухо:
— Позволено мне будет взять кое-что из личного имущества?
«Боже мой, что это я говорю? И что опять делается?»
— Почему же нет? — отозвался Сайский. — Даже и не из личного… Возьмите блик. Судя по всему, он не будет для вас лишним.
— Но… — Яр иронически взглянул на капитана. — Не выглядит ли это как «вооружённое вторжение на планету с неизвестной цивилизацией»?
— Откуда я знаю? — серьёзно сказал Сайский. — Здесь явно непредусмотренная ситуация. Будем решать на свой страх и риск… Только давайте, Ярослав Игоревич, составим подробную запись в вахтенном журнале. Своего рода акт о вашем уходе. — Сайский оставался Сайским.
— И ещё вот что… — добавил он. — Пусть Кротов сделает фотоснимок всех нас вместе с… нашим гостем. Это лучше, чем четырёхкопеечная монета. Я говорю о доказательстве случившегося, на тот случай, если…
— На тот случай, если я не вернусь, — усмехнулся Яр. Он был уверен, что не вернётся.
И теперь они стояли под голубятней. И хитрый негодный Алька, почуяв слабинку в Яре, выговаривал:
— Ушёл — и крышка. А как мы без тебя, подумал?
— Неужели ты, балда, решил, что я ушёл нарочно? — огрызнулся Яр.
— А откуда мы знали?.. Чита даже читать перестал, ходит, как варёная макарона. Данка ревёт целыми днями…
— Как… целыми днями? Сколько же времени прошло?
— Как сколько? Ты сам не знаешь? Почти три месяца.
Яр присвистнул. «Побеседовали в кают-компании… Хотя, конечно, так и должно быть…»
— То-то, я смотрю, ты подрос…
Алька в самом деле стал повыше. Старенький трикотажный костюм сделался короток: штаны до щиколоток, из-под фуфайки смешно выглядывает голый живот — загорелый и расцарапанный, видно, Алька лазил на дерево.
Яр посмотрел на ствол высохшего тополя. Его могучие сучья были опилены на одном уровне. На них-то, как на растопыренных пальцах, и стояла теперь голубятня.
— Как она здесь оказалась? — спросил Яр.
— Это другая. Та сгорела. Мы набрали досок и построили новую, почти такую же… Здесь лучше, спокойнее. Людей меньше.
Яр присел на чемоданчик. Поставил Альку перед собой. Посмотрел снизу вверх в его потемневшие распахнутые глаза — неспокойные и требовательные.
— Алька… А как ты сумел до меня добраться?
Он смущённо и чуточку гордо улыбнулся:
— Я старался… Я очень хотел… И ребята просили…
— Раньше это мог только Игнатик…
Алька серьёзно сказал:
— Я теперь многое умею то, что раньше Игнатик… Только свечку зажечь не могу.
— Ну, Игнатик тоже не мог, если не было пятерых.
Алька досадливо мотнул головой.
— Не в этом дело… Я н и к о г д а не смогу. И никто не сможет. Это один Игнатик мог, это его… Яр, смотри, Данка идёт и Чита!
Они подошли спокойно, будто заранее договорились о встрече. Данка вертела в пальцах ветку цветущей сирени. Чита был без книги. С мячиком в руках.
— Ага, появился, — сказал Чита радостно и всё же с тенью упрёка.
— Здравствуй, Яр, — улыбнулась Данка.
— Вы подросли, — сказал Яр.
— За лето всегда подрастают, — согласилась Данка.
— А я не успел даже выспаться, — виновато проговорил Яр. — У нас всего два часа прошло.
Данка не удивилась.
— Здесь уже осень, — сказала она. — В этом году такая замечательная осень. Обычно в это время уже снег идёт, а сейчас будто вторая весна. Одуванчики… И сирень снова зацвела… Смотрите, ребята, сколько в ней цветков с пятью лепестками. Прямо сплошь…
— У нас это считалось, что к счастью, — вспомнил Яр.
— А у нас говорят, что к беде, — сердито усмехнулся Чита.
— Но это неправда, — вмешался Алька.
— Конечно, неправда, — мягко сказала Данка. — На самом деле хорошо, если пять… Будто Игнатик знак подаёт…
Тоска по Игнатику опять резанула Яра. Он отвернулся, чтобы скрыть от ребят лицо. У них-то минуло три месяца, а для него и двух суток не прошло с той ночи на кладбище…
Но и ребята запечалились. И чтобы встряхнуть их и встряхнуться самому. Яр громко спросил:
— Ну, похитители скадерменов, что будем делать дальше?
— Как что? Жить, — сказала Данка.
— Просто жить?
— Не просто, — тихо и удивительно жёстко сказал Чита. — Будем учиться. Будем спокойно и подробно всё узнавать про этих гадов. Кто они и зачем они. И какое против них есть оружие.
«Вы же дети», — чуть не возразил Яр. И не возразил, потому что не было смысла — они решили.
— Наверно, это придётся делать долго, — сказал Яр.
— Ничего. Зато потом… — сказал Алька и незнакомо сузил глаза.
«А как быть с пятым? Нужен нам кто-нибудь?» — чуть не спросил Яр. И не решился. Он спросил о другом:
— А всё-таки… что делать мне? Ни крыши, ни работы… Я здесь никто.
— Крыша есть, — отозвался Чита, — а работы в городе сколько хочешь. Например, можешь стать учителем. Хочешь?
— Каким же учителем? Я не знаю ни истории здешней, ни географии…
— Можешь быть учителем физкультуры, — предложил Алька. — У тебя вон какие мускулы.
Яр вздохнул.
— Мускулы… А меня возьмут?
Данка серьёзно сказала:
— Сразу. Сейчас в школах так не хватает мужчин…
— Я смотрю, вы всё обдумали.
— Ага, — сказал Алька.
Неожиданно потемнело. Солнце укрылось в сером облачке с косматыми краями. Следом за этим облачком тянулись ещё, а ближе к горизонту вырастала хмурая туча. Сразу стало зябко.
— Снежные тучки-то, — озабоченно проговорила Данка. — Пошли, а?
Яр подхватил чемоданчик.
Над пустырём прошёлся резкий ветер и принёс издалека, от тучи, первые снежинки. Алька съёжился и взял себя за плечи. Он один был одет по-летнему, остальные в куртках.
— Давайте к автобусу, — скомандовал Чита.
Они торопливо зашагали через пустырь. Цветы оставались яркими, солнечными, хотя стало совсем пасмурно и снег летел всё гуще.
Ветер принёс льдистый холодок. Алька запрыгал, как козлёнок.
— Вадид, возьми чемодан, — сказал Яр. Подхватил Альку на руки, прикрыл его широкой полой куртки. ускорил шаги.
— Ну чего, я сам… — для порядка буркнул Алька.
— Не дёргайся… Давайте, ребята, скорее… Вадик!
Но Чита стоял в непонятной позе: замер, согнувшись и подняв к самым глазам чемоданчик Яра.
— Смотрите…
Яр и Данка встревоженно подошли.
— Снежинки, — сказал Чита. — Как цветки на сирени…
У снежинок был чёткий узорчатый рисунок. Сказочные шестиконечные звёздочки, как на новогодних открытках. Но… не только шестиконечные. Яр увидел, как на чёрную искусственную кожу села звёздочка с пятью концами. Потом ещё, ещё…
— Видите! — с непонятным торжеством сказал Чита. Что-то пошептал над снежинками, сдул их, махнул чемоданом и торопливо зашагал впереди всех. Потом весело обернулся.
— Данка, ты держи Яра перед автобусом! Чтобы он опять не пропал…
Шмели пронеслись над городом полосами. Они обуглили землю, деревья и здания. Деревянные дома стояли обгорелые, а каменные были словно изъедены кислотой или миллионами червей. Их стены превратились в сизый ноздреватый шлак. Но многие кварталы оказались не задеты нашествием, жизнь в них шла самая обычная.
От старой голубятни остались только обугленные столбы. Забор вокруг большого двора тоже сгорел. Кирпичное здание переплётных мастерских чернело пустыми окнами. Но двухэтажный деревянный дом уцелел. И, как в июне, двор пестрел одуванчиками. Только сейчас на них сыпался снег.
Данка жила на первом этаже. В маленькой двухкомнатной квартире, похожей на ту, в которой жил когда-то Валерка Дымов. Яр даже увидел на стене коврик с оленями — такой же, какой висел над кроватью Валеркиной мамы…
Яр бухнул Альку на кровать, накрыл курткой и сказал Данке:
— Грей чай. Надо оттаивать этого обормота.
— Вадик, поставь чайник, — распорядилась Данка. И когда Чита ушёл, она сказала Яру: — Вот в этой комнате ты будешь жить.
— Я? В этой?
— Да… Раньше это мамина комната была. Теперь будет твоя… Ой, а если тебе не нравится, можешь в той…
— Мне нравится, — неловко проговорил Яр. — Но… это ничего, что я… у тебя?..
— Конечно, ничего! Ой, Яр, да мне всё равно кого-нибудь подселили бы. Сколько домов сгорело, а я одна в двух комнатах.
Яр вздохнул и сказал прямо:
— Данка, я не об этом. Ты вон какая… уже почти взрослая. Скажут: поселился у девушки, в женихи метит старый хрыч.
Данка улыбнулась, поправила платьице, чуть порозовела. Но ответила спокойно:
— Никто не скажет. Я уже всем объяснила, что ко мне дядя приезжает, мамин брат.
— Ну и ладно, — решительно сказал Яр. — Тем более что деваться мне всё равно больше некуда.
Он повесил на спинку стула блик. Стул скрипнул, тяжёлый аппарат закачался у пола на длинном ремне. Вошёл Чита. Сразу спросил:
— Это что? Электродрель?
— Сам ты дрель, — сказал с кровати закутанный Алька. Он был немного в курсе. — Не трогай эту штуку. С ходу разнесёшь полгорода в пыль…
Очки у Читы блеснули.
— Правда?
— Неправда, — сказал Яр. — Полгорода не разнесёшь. У этой штуки направленный удар. Старая система: боевой линейный излучатель Кузнецова.
Чита заложил руки за спину и присел перед бликом на корточки.
Яр достал из кармана помятую фотографию, поставил на стол. Прислонил к вазочке с веткой сирени. Чита поднялся. Все смотрели на снимок. Алька сказал:
— Тётка Игнатика куда-то уехала из города, навсегда. Если бы он… был… он бы, наверно, остался жить с нами. Вот здесь…
Они помолчали. Чита сходил на кухню и вернулся с чайником. Данка достала чашки.
— Садитесь…
Они долго сидели и разговаривали. Сначала у стола, потом на кровати, где опять устроили закутанного в куртку Альку (он всё ещё зябко вздрагивал). Сначала рассказывал Яр — про всё, что с ним было после обвала. Потом ребята — как жили без Яра. Потом опять Яр. Потому что Чита попросил:
— Расскажи ещё раз про этого… который Т о т.
Когда Яр снова, с подробностями, поведал о встрече на вокзале (про кладбище повторять не стал), Чита сказал хмуро и пренебрежительно:
— Глиняные болваны.
— Не болваны, — вздохнул Яр. — И далеко не глиняные.
— Всё равно глиняные болваны, — упрямо повторил Чита. — У них логика глиняная… И хотят, идиоты, чтобы получилась мыслящая галактика с глиняными мозгами.
— Откуда они всё-таки взялись?.. — вздохнула Данка.
— А я знаю, — сказал Алька. — То есть… Ну, мне так представилось… Вот стоит город, живут в нём люди, всё нормально, и вдруг взрыв! Тот большой взрыв, бомба, которая расколола планету…
— Знаешь, Алька, если планета раскололась, то гораздо раньше этого взрыва, — перебил Яр. — Ещё в очень давние времена…
— Ну, может быть. Я не про то… Вот взрыв! И люди все погибли, а вот эти… они были просто манекены в магазинах… они ожили от атомных лучей. И решили, что теперь наступила их пора хозяйничать. Наверно, подумали: раз люди такие бестолковые, что сами себя сжигают…
— Как же эти манекены сделались такие сильные и ничего не боятся? — возразила Данка.
— Они боятся, — сказал Чита. — Цифры пять почему-то боятся. Яра боятся, Игнатика… боялись… И ещё многого, только мы не знаем.
— Боятся заходить в Город, — вспомнил Яр.
— Говорят, после большой войны была ещё одна: между левым и правым берегом, — сказала Данка. — Вот с той поры люди и не любят переходить реку, хотя давно никаких войн…
— А при чём здесь Город? — не понял Яр.
— Город тогда очень долго сопротивлялся осаде. Все люди в нём погибли, но взять его чужие солдаты так и не смогли. Не знаю почему… Но опустел он не тогда, а позже.
— Не совсем опустел, — сказал Яр. — Всё-таки он живой.
— А не уйти ли нам всем туда? — спросила Данка вполне серьёзно.
— А мама? — сказал Алька. Покраснел и испуганно посмотрел на Данку. Она слабо улыбнулась.
— Про Город есть сказка, — заговорил Чита. — Будто в него ушли барабанщики. Мальчишки вроде нас. Когда лицей горел и повстанцы отступали, барабанщики остались их прикрывать…
— Кто же оставил их, самых маленьких? — спросил Яр.
— А кого они спрашивали?.. Они стояли шеренгой и барабанили все марши, которые знали. И враг этих маршей боялся и не мог подойти…
— Какой враг?
— Не знаю… Но он боялся. А когда марши у ребят кончились, налетел сильный ветер, просто ураган, и всё окутал пылью. И барабанщики исчезли в этом вихре. Говорят, они сами превратились в ветерки и живут теперь в Городе… Яр, ты их не встречал?
— Встречал, пожалуй, — сказал Яр.
Алька вздохнул, закутался в куртку по уши и тихо проговорил:
— А может, Игнатик тоже стал ветерком? Улетел от т е х и стал…
— Ну и что хорошего? — печально спросила Данка.
А Чита сказал:
— Ветерки, они хорошие. Только что они могут?
— Многое могут, — как бы заступаясь за Игнатика, сказал Яр. — Корабли гонять, пожар раздуть. А если вместе, они — ураган.
— Раздуть пожар могут, — тихо проговорил Чита. — А маленькую свечку зажечь не смогут. Это может только живой Игнатик… Яр, ты уверен, что Тик умер?
Яр вздохнул. Он знал, что ребята не верят. Точнее, не совсем верят. Но надо было отвечать честно.
Яр сказал:
— Я был на его могиле.
И снова тоской сдавило сердце: «Игнатик Яр…» За окнами темнело и шелестел ветер. Снег не кончался.
Данка поднялась и сказала, что надо думать об ужине. Как народ отнесётся к макаронам с консервами?
Народ отнесся положительно.
— Вот и отлично. Потому что всё равно больше ничего нет. Даже хлеба… Вадик, ты сходишь в булочную?
— Мы сходим с Яром, — сказал Чита.
— И я! — подскочил Алька.
— А ты разденешься и залезешь под одеяло. И никуда не сунешься до завтра. Смотри, всё ещё трясёшься…
— А мама что скажет?
— Я зайду, предупрежу её, — пообещал Чита.
— Сговорились… — пробурчал Алька. Но послушно отдал Яру куртку.
Чита сказал Данке:
— В ближней булочной хлеба наверняка нет. Мы пойдём на Тополиный спуск, но там, конечно, очередь. Не волнуйтесь, если мы задержимся.
— Лучше идите на Южную. Это дальше, зато там народу меньше.
— Пожалуй, — согласился Чита и глазами показал Яру на блик.
Яр понял. Приладил тяжёлый излучатель под курткой.
— Зачем это? — забеспокоилась Данка.
— На всякий случай, — беспечно разъяснил Чита. — И для того, чтобы здесь к этой штуке никто не лез и ничего не нажимал.
— Я что, ненормальный? — обиделся Алька.
— Пошли, Яр, — сказал Чита.
Вечер был серый, и полосы летящего снега тоже были серые. Теперь ветер гнал не снежинки, а хлопья.
Чита поднял воротник у курточки и сказал:
— Яр, у меня к вам важный вопрос.
— Я чувствую…
— Вы ведь разбираетесь в радиоаппаратуре?
— Думаю, что да…
— У меня родители одно время работали на городском почтамте. Я часто приходил к ним, меня везде пускали… Яр, там на верхнем этаже есть аварийная радиостанция. Сейчас почтамт пустой и электричества, конечно, нет. Но у станции автономное питание, аккумуляторы. Может быть, они сохранились…
— Ну… допустим, сохранились, — осторожно сказал Яр и ощутил тяжесть блика. — И зачем же нам станция, Вадик?
Он поморщился и жалобно попросил:
— Не называйте меня Вадиком. Чита я и есть Чита…
— Данка же называет, — улыбнулся Яр.
— Это Данка…
— Ладно. А ты перестань говорить мне «вы». Сколько можно?
— Хорошо… Яр, вы… ты как видел Игнатика в тот раз… когда хоронили? Близко?
«Опять», — подумал Яр и неохотно сказал:
— Издалека.
— Ты его узнал?
— Я же говорю: было далеко… Неужели ты думаешь, что тысяча людей устроила для меня спектакль? Зачем?
— Не люди, а т е… Люди не знали, а т е м не трудно устроить обман. Они обманывают всю Планету.
— Но зачем бы они стали обманывать меня?
— Как зачем? Чтобы вы… чтобы ты убрался с Планеты.
— Ты надеешься, — горько сказал Яр, — что Игнатика они где-нибудь спрятали, а похоронили куклу?
— Почему бы и нет? — сердито отозвался Чита. — Они сами куклы. Что им стоит?
Чтобы задавить в себе бесполезную надежду. Яр проговорил беспощадно:
— Нет. Им проще было сделать, чтобы он погиб. Раз и навсегда.
— Яр… Ты же сам говорил, что они не могут это сделать, если нас пятеро.
— Но Игнатик не знал, что вы живы…
— Зато т е знали. К тому же Игнатик догадывался…
— Кроме того, это был несчастный случай.
— Подстроенный случай — тоже убийство… Яр…
— Что?
— Яр, а вдруг Тик живой и они держат его где-нибудь взаперти? А он и не старается вырваться, потому что они сказали, будто ты ушёл с Планеты… Совсем ушёл…
— Он доверчивый, — сказал Яр. — Но этому он бы не поверил.
— Яр, ты не обижайся… но ты же по правде ушёл.
— Это получилось, потому что Игнатика нет, — через силу сказал Яр.
Чита опустил голову, долго шёл молча. Хлюпал ботинками по раскисшему на асфальте снегу. Потом хмуро спросил:
— Почему ты боишься надеяться?
— Потому что… — глухо сказал Яр, — надежда погибнет, и будет ещё страшнее.
Чита удивленно вскинул голову и снял очки.
— Страшнее? — звонко спросил он. — Что может быть страшнее для Игнатика, если он погиб? Или вы боитесь за себя, Яр?
— Дурак! — крикнул Яр. Жалобно, зло и с непонятным облегчением. — Чего я боюсь?! Я…
— Вот почтамт, — сказал Чита.
…Почтамт был знаком по Нейску. Три этажа, полукруглые окна, башня с квадратными часами. Левое крыло здания было изъедено огнём и шмелями, камень превратился в сизую губку. Правая часть и центр с башней уцелели, только на башне покосилась решетчатая антенна. Окна выбиты, нигде ни огонька.
— Почтамт. Ну и что? — насупленно сказал Яр.
Чита переглотнул. Прищуренно посмотрел на антенну.
— Если станция цела, можно дать сигнал… Яр, сразу по всем каналам! «Тик, мы живы, мы тебя ждём!» Нас попытаются заглушить, но сразу не успеют.
— Чита, но если он… если ты говоришь, его держат взаперти, разве он услышит радио?
— Он всё равно узнает. Вся Планета будет знать, узнает и он… Яр, он услышит. Он даже траву умеет слушать, даже снег…
«Он говорит у м е е т, а не у м е л», — подумал Яр. У него редко и глухо стало толкаться рядом с бликом сердце.
Чита смотрел на Яра требовательными глазами стрелка. И сказал:
— Даже если это самый маленький шанс…
Сумрачный вечерний свет входил в громадные разбитые окна, и в залах стояли серые полусумерки. Чугунные лестницы плавными разворотами вели с этажа на этаж. Ступени гудели под ботинками, эхо тоже гудело в пустой громаде здания — от подвала до башни. Кафельные полы были усыпаны бумагами. Сквозняки шевелили их.
Чита сказал на ходу:
— Может быть, это смешно… Знаешь, Яр, я попросил снежинок-пятилистников рассказать про нас Игнатику. Если ветры донесут их к нему. Но радио, конечно, надёжнее…
Яр промолчал.
На верхнем этаже Яр и Чита прошли несколько больших комнат, заставленных телеграфными аппаратами. Шелестели бумажные ленты, катались под ногами наполовину сгоревшие свечи. Такие же свечи стояли у аппаратов и на подоконниках, посреди лужиц застывшего стеарина.
— Смотри-ка, — уважительным полушёпотом произнёс Чита. — Электричества уже не было, а люди всё равно дежурили. При свечах…
Здесь, наверху, было как-то уютнее. Почти все окна оказались целыми, не гуляли сквозняки. В одной из комнат, за панелью громадного коммутатора трещал неизвестно как выживший сверчок. Казалось, коммутатор включен и ждёт вызова, хотя из панели торчали оборванные провода.
Чита привёл Яра к обитой жестью двери.
— Вот здесь…
Дверь была закрыта. У скважины замка висела на проволочке пломба.
Яр оглянулся на Читу, пожал плечами и оборвал пломбу. Надавил на дверь плечом. Сильнее, сильнее… Что-то пружинисто лопнуло, дверь отошла…
В полукруглой комнате была стеклянная крыша. За стёклами (видимо, очень крепкими и потому уцелевшими) беззвучно летели тёмные сгустки снега. Начинался настоящий буран. Но серого света всё же хватило, чтобы различить на чёрном пульте клавиши и тумблеры.
— Разберёшься? — прошептал Чита.
— Как-нибудь ,- отозвался Яр. Слева от пульта, в пыльном закутке он отыскал рубильник аварийного питания. Чита обрадованно ойкнул: на панели зажглись разноцветные стеклянные капельки. Тонко пропищал непонятный сигнал.
Яр шагнул к пульту. Чита стоял в двух шагах и напряжённо смотрел на Яра. На тонком лице у Читы лежали цветные отблески огоньков. С волос капал растаявший снег.
Яр медленно нажал клавишу общей трансляции. Из панели выдвинулся на изогнутой лапе решетчатый микрофон: говори.
Что говорить?
«Игнатик… Игнатик Яр! Если ты жив, знай, что и мы живы. Игнатик, мы тебя ждём…»
Яр представил, как невидимые волны несут над Планетой этот беспомощный зов. Над тихой, раз и навсегда испуганной, потерявшей себя Планетой. Над заросшими рельсами, заброшенным вокзалом, рыбачьим посёлком с людьми, которые боятся рассказывать. Ещё над тысячами таких же посёлков и городов. Над опустевшим Городом, который не сдался, но и не победил. Над тёмным кладбищем у моря…
В этом было какое-то кощунство. Игнатик лежит, зарытый в холодную почву Планеты, а крик, обращённый к нему, сейчас полетит в эфир, заставит вздрогнуть пыльные репродукторы и скрипучие приёмники…
Но… Чита смотрел жёстко и упрямо. Как, наверно, смотрели те барабанщики-повстанцы, когда играли последний марш. И он был прав: нельзя упускать ни малейшего шанса. Потому что… да, капелька надежды опять дрожит где-то на самом дне души.
— Игнатик… — хрипло сказал Яр микрофону.
Вверху, под стеклянной крышей вспыхнули белые лампы. Цветные капельки на пульте погасли. Высокая чёрная панель радиостанции треснула от пола до верха, разошлась, как ворота. Из широкой щели с дымящимися катушками и обрывками кабелей шагнул к отшатнувшемуся Яру
Яр швырнул Читу к двери и отскочил сам.
Впрочем, это был не
Наблюдатель поднял скрюченные руки до плеч, будто хотел обнять Яра и Читу. Медленно шагнул, к ним, вынося негнущиеся ноги в стороны. Он не торопился, он был уверен, что никто от него не уйдёт. Яр вспомнил, как Тот резал из трубы колечки и комкал чугунную батарею. И как беспомощно падали в снег пули.
Ладно, сейчас не пули…
— Зажми уши и зажмурься, — сказал Яр Чите.
Он передёрнул на ремне блик. Откинул на прикладе опорную площадку и прижал её к груди. Припал на колено, чтобы стрелять снизу вверх — иначе луч, уходя в пространство, превратит в ничто верхние этажи уцелевших домов.
Наблюдатель шёл и тупо улыбался. Яр положил большой палец на кнопку. Она была вогнутая, удобная. Наблюдатель сделал ещё шаг. Яр нажал.
Режущий свист и белая вспышка ударила в стену. Лампы погасли.
В панели станции появилась метровая пробоина. Сквозь зелёные пятна в глазах Яр увидел на светлом фоне пробоины силуэт Наблюдателя. Наблюдатель постоял и сделал шаг к Яру.
Яр выстрелил опять. Будто в ответ на это, снова загорелись лампы. Сверху сыпались стёкла. Края пробоины в панели дымились.
У Наблюдателя с поцарапанной щеки слетело несколько чешуек глазировки. Он, улыбаясь, шагнул к Яру.
— Уходи! — крикнул Яр Чите. Оглохший Чита покачал головой. Яр выкинул его за порог. Выскочил сам. Захлопнул тяжёлую дверь, хотя это было совершенно глупо.
— Пошли отсюда! — крикнул Яр снова.
Чита странно улыбался. Он громко спросил:
— Почему ты больше не стрелял?
— Это бесполезно!
— Нет! — сказал Чита. — Стреляй.
Наблюдатель не открывал дверь. Он аккуратно резал её. Сначала тонкие щели прошили толстую жесть крест-накрест, потом разделили дверь на квадраты. На квадратики. Квадратики посыпались на пол. Наблюдатель шагнул в дверной проём.
Яр опять встал на колено и выстрелил. Белый луч унёс в пространство всё, что встретил на пути. Стены ахнули. А Наблюдатель стоял.
Постоял и снова шагнул.
Яр перевёл кнопку на постоянное излучение. Огненный рёв потряс пустой почтамт. Это было похоже на запуск стартовых ракет. Стена впереди исчезла. Сыпались камни и штукатурка.
Потом стало тихо. Яр увидел вдали круглый глаз чистого неба: луч высверлил в облаках туннель. Буран втягивался в этот туннель спиральными вихрями. Чистое небо стремительно заплывало снежной мутью.
Наблюдатель постоял, словно ожидая, когда Яр придёт в себя. Потом шевельнулся и опять пошёл к Яру.
Яр сорвал с ремня горячий блик и бросил его в Наблюдателя, как бомбу. Попал. Наблюдатель качнулся и пошёл скорее.
Яр дёрнул за руку Читу, и они побежали. По залам, по чугунным лестницам, по узким тёмным коридорам. Влетели в какую-то комнату с низким потолком и полукруглым окном.
— Чёрт, заблудились, — со всхлипом сказал Чита. И сел на подоконник. Он часто дышал сквозь сжатые зубы.
— Отдохни, — сказал Яр.
— Зачем ты бросил оружие? — резко спросил Чита.
— Это теперь не оружие. Оно разряжено полностью, на Планете его не зарядить.
— Тогда уходим, — сказал Чита и прыгнул с подоконника.
— Отдышимся немного. Он нас не догонит так быстро…
В это время рассыпалась на квадратики часть стены и Наблюдатель возник в провале.
Яр и Чита опять бросились к двери. Они долго бежали по бетонному коридору. В конце коридора включилась лампочка. Под ней стоял Наблюдатель.
Всё тот же. С улыбкой, с отскочившей глазировкой на щеке, со скрюченными руками.
Яр и Чита метнулись вверх по лестнице. Она привела их на застеклённую площадку. Наблюдатель стоял посреди площадки.
— К выходу, вниз! — крикнул Чита.
Но внизу, у дверей центральной арки, снова стоял Наблюдатель.
Яр больше не мог бежать. Чита, видимо, тоже. Они пошли опять вверх. Наблюдатель шёл за ними, под его ногами рассыпались чугунные ступени.
Потом шаги Наблюдателя стихли. Яр и Чита оказались в комнате с телеграфными аппаратами, но не в разрушенной, а в другой, поменьше. Чита сел на пол и прислонился плечом к ножке стола.
— Кажется, этот гад нас не выпустит, — сказал он довольно спокойно. Что будем делать, Яр?
— Он преследует меня одного, — тяжело дыша, ответил Яр. — Ты ему не нужен. Ты уходи, а я задержу…
— Неправда, — сказал Чита.
— Что неправда?
— Что он преследует тебя одного. Т о т говорил, что с тобой они ничего не могут сделать.
— Это когда я был пришельцем из космоса. А теперь я просто житель Планеты.
— Это хорошо, — заметил Чита.
«Уж куда лучше», — подумал Яр и сказал:
— Уходи.
— Идите вы, Яр, знаете куда… — вежливо сказал Чита.
— Я старший, я приказываю.
— Глупо ты приказываешь, — отозвался Чита и встал. — Здесь только один выход. И он занят. Слышишь?
Яр услышал шаги Наблюдателя.
— Я отвлеку его, а ты выскочишь в дверь, — сказал Яр.
Чита промолчал. Снял с телеграфного аппарата тяжёлую катушку и взвесил в руке.
Наблюдатель возник в двери. Постоял и пошёл к Яру. В пасмурном свете полукруглых окон Яр с трудом различал его неподвижное лицо.
— Убирайся, — злым шёпотом приказал Яр Чите.
Чита метнул в Наблюдателя катушку. Она с жестяным звоном ударилась о твёрдый лоб манекена и отлетела. Наблюдатель опять остановился, будто раздумывая. И вновь зашагал.
Чита подобрал с пола и швырнул в него несколько свечей.
«Глупо как… — подумал Яр. — Глупый конец». Он не боялся, но было обидно. Сдохнуть, как мышонку, в лапах глиняного кота.
«Ничего не успел, — подумал Яр. — Ничего не узнал, никому не помог… Даже не знаю, кто мой враг. Всё зря…»
Сейчас этот гад подойдёт, сдавит клешнями… Лишь бы не видел Чита… Надо отвлечь Наблюдателя и выкинуть Читу за дверь…
Чита шарил по карманам. Выхватил связку ключей, швырнул в манекена. Потом в руке у него оказалось что-то круглое. Яблоко? Мячик.
Наблюдатель стоял на фоне окна. Чита сильно взмахнул рукой.
Яр решил, что Чита промахнулся. Мячик ударился в оконный переплёт, отпрыгнул на середину комнаты и покатился к ногам Яра.
Чита рассмеялся — коротко и зло. Наблюдатель стоял в прежней позе. Но в груди у него была ровная круглая дыра. Чита попал. И резиновый мячик с тремя белыми полосками, как на матросском воротнике, без задержки прошёл сквозь тело несокрушимого врага.
Наблюдатель покачнулся и упал с кирпичным стуком. У него отскочила и откатилась голова.
— Вот так, — устало сказал Чита.
Он поднял мячик, и они с Яром отошли к окну. Яр не испытывал ни удивления, ни радости. Только усталость.
Чита погладил мячик, словно котёнка.
— Вот какой ты. Недаром из пятой лунки…
Яр, глядя на отбитую голову Наблюдателя, медленно сказал:
— Старый знакомый… Откуда же он про нас узнал?
— Значит, они шпионят за нами, — отозвался Чита.
— Но зачем?
— Вот и я думаю: зачем? Они же говорили, что если нас четверо, мы им не страшны… Ведь говорили, Яр?
— Да… Только не верю я во всю эту числовую дребедень… Четверо, пятеро… Учи как следует историю, узнаешь тогда, что для войны с угнетателями нужим миллионы…
— У нас в школах давно не учат историю, — вздохнул Чита. — И в цифру пять я тоже не очень верю… Яр, но о н и верят и боятся её. И сейчас они чего-то боялись… Яр, зачем бы они боялись, если Игнатика нет?
Яр промолчал. Он думал о том же, что и Чита. И думать об этом боялся. И хотел думать. И не смел. И надежда вырастала несмотря ни на что…
«Игнатик…» — успел сказать он в микрофон. И если это слово пробилось? Если его услышал… тот, кто должен был услышать?
— Завтра пойдём к дереву, — сказал Чита. И старательно затолкал мячик в брючный карман. Потом воскликнул: — Ой, смотри, Яр, здесь книга!
На мраморном подоконнике, рядом с оплывшим свечным огарком валялся вверх переплётом раскрытый томик.
— Такая же, как та, — удивлённо и ласково сказал Чита. — «Зверобой». Кто-то из дежурных читал и оставил… Яр, а я тогда её не дочитал, всего десять страниц осталось. Её там засыпало, в крепости…
Он лихо насадил на переносицу очки, схватил книгу, залистал, нагнулся над подоконником.
— Забирай книгу и пошли отсюда, — сказал Яр.
— Сейчас… Как же я могу забрать? Она не моя. Вдруг за ней придут? — Чита поставил на подоконник локти и навис над книгой.
Ну что за парень, чёрт побери! У Яра возникло желание вытянуть его по тощему оттопыренному заду.
— Ну-ка пошли! А то явятся сюда его дружки, — Яр кивнул на останки Наблюдателя. — Думаешь, всех мячиком закидаем?
— Не явятся, — уверенно заявил Чита. — Понимают, что себе дороже.
У Яра не было сил ни спорить, ни возмущаться. Он только сказал с досадой:
— Надо же, как тебе приспичило читать… Между прочим, мы за хлебом опоздаем. Данка нам покажет…
Чита отозвался, не оборачиваясь:
— Всё равно опоздали… Зайдём к Алькиной маме, у неё попросим.
— Вот и надо идти. Она волнуется: где Алька?..
— Надо переждать буран. Смотри, как несёт. Нас снегом заплюёт. Подождём…
— Конца бурана?
— Ну… вообще.
Яр тихо плюнул и отошёл к стене. Упёрся ладонями. Стена была очень холодная. Мысли тоже были холодные. Даже чудо с мячиком не принесло радости. Хорошо, что есть мячик, но как же этого мало! И надо думать не о чуде, а о простых вещах. О том, как жить. О работе, например. Не сидеть же на шее у Данки. Да мало ли впереди забот.
Если бы рядом был Игнатик, заботы эти оказались бы нестрашными, весёлыми, согретыми радостью. Но пришло воспоминание о тёмном кладбище над обрывом, о надписи на отёсанном столбике и снова погасило надежду.
Чите хорошо, он спокоен, он прочно надеется. Он даже снежинок попросил разыскать Игнатика. Яр представил, как снежинки кружат у столбика над могилой.
«Мальчик мой…» Яр прижался к стене горячим лбом. К ледяной стене. Нельзя даже всхлипнуть. Надо держаться. Ребята позвали — он пришёл. Раз пришёл, надо быть до конца…
— Яр… — сказал Чита.
— Что?
— Яр, ты успокойся…
— Я спокоен, — хрипло соврал Яр и переглотнул. — А ты… перестань читать. Совсем глаза испортишь… ночь на дворе…
— Не испорчу, — странно, очень ровно сказал Чита.
Яр обернулся. Чита по-прежнему стоял, согнувшись над подоконником. У него золотились завитки волос и край щеки.
— Что… Что там?! — крикнул Яр.
— Ничего такого… Свечка зажглась.
Опять я опаздывал. И всё из-за неё, из-за тёти Вики.
— Никуда не пойдёшь, пока не доешь морковку! Я эту тёртую морковку со сметаной ненавижу каждым кончиком нервов. У меня от неё судороги в горле. Но тетя Вика знает одно: ребёнку нужны витамины.
— Да не могу-у я-а-а…
— Не капризничай. Ты что обещал маме, когда она уезжала?
Что я обещал! Слушаться тётю Вику и бабушку. Но это же не значит, что можно издеваться над человеком!
— У меня не глотается!
— Ты дольше споришь. Давно бы уже доел и гулял.
Я остановил дыхание, зажмурился и сглотал морковь тремя судорожными рывками. И метнулся из-за стола. Следом крик:
— Геля, постой! Куда ты побежал! Не смей купаться у моста, там глубоко! Почему у тебя сандалии на босую ногу, это неприлично! Надень носочки! Во сколько ты вернёшься? Гелий, остановись!
Но я только добавил скорости. Потом скажу, что на бегу этих возгласов не слышал…
Я знал: сейчас тётя Вика высунется в окно, чтобы криком остановить меня у калитки. Поэтому с крыльца кинулся к забору. Там сложены дрова для старого нашего камина и стоит будка Дуплекса. Я на будку, на поленницу, на кромку забора, а оттуда — у-ух! — вниз, в лопухи Коленчатого переулка.
Тётушка поторчит в окне, пожмёт плечами и по трескучей от старости лестнице поднимется в бабушкину комнату.
— У меня опускаются руки. Вера Матвеевна. Это не мальчик, а сплошная аномалия. Как хотите, но я уверена, что от слов пора переходить к решительным мерам.
— Я с вами совершенно согласна, Виктория Георгиевна. Игорь ни о чём не думает, кроме этой своей скважины, и совершенно забывает о сыне. А мать потакает Гелию во всём.
Потом они сдержанно вздохнут, закурят длинные сигареты «Леда», от которых воняет жидкостью для ванных комнат, и будут долго разговаривать о моём воспитании… Они в чём-то, очень похожи друг на друга — моя бабушка (папина мама) и тётушка (папина двоюродная сестра). Обе ужасно воспитанные, даже друг друга называют по имени и отчеству, будто не родственники, а дамы в гостях. Только бабушка старая, а тётя Вика… ну, ещё не очень. Даже замужем не была…
Обо всём этом я думал машинально, а ноги работали на полную скорость. На бегу я вскинул к носу руку с часами. Часики были старые, ещё папа носил их, когда был студентом. Бледные электронные цифры еле мерцали на чёрном экранчике. Но я разглядел, что до девяти осталось шесть минут.
Я кинулся вниз по Старогорскому переулку, по булыжникам, которыми была вымощена дорога ещё в давние докосмические времена. Но тут же пришлось затормозить: навстречу, занимая всю ширину переулка, полз автобус. Он был похож на оклеенный рекламами дирижабль. В таких приезжают экскурсанты осматривать монастырь и другие древности. Я нырнул в щель между монастырской стеной и забором, над которым висели крупные, почти созревшие яблоки.
Придётся шпарить через сад. Если увидят хозяева и накапают тётушке, будет ещё один разговор о моём поведении. Но это — вечером. А Юрка-то ждёт уже сейчас.
Я пустился вдоль забора к знакомой лазейке… А, ч-чёрт! Дыру закрывали новые жёлтые доски.
Теперь оставалось одно: по спуску до болотистой речки Пестрянки. Через неё переброшены жерди. Хорошо, если мальчишки с Библиотечной улицы не дёрнули их на свой берег. Когда у них игра в индейцев, они убирают переправу…
Ура, переправа на месте! Я влетел на тонкие жерди со всего хода, без всякого страха — лишь бы скорее! — а они, подлые, запружинили под ногами, запрыгали и разъехались. Хорошо, что уже у того берега.
Ноги ушли по щиколотку в ил и по колено в воду. Но я рванулся и через осоку выбрался на сухое место.
И снова вперёд! Начался подъём. По склону холма вилась тропинка, но я кинулся напрямик — через траву-лебеду и «бабкины бусы». Это такое растение, вроде бурьяна. К середине лета оно подсыхает, и на верхушках появляются семена, похожие на сморщенные чёрные бусины. Очень твёрдые. Когда бежишь в зарослях «бабкиных бус», кажется, что по ногам стреляют сушёными ягодами. Будто сто человек спрятались в кустах и лупят по тебе из стеклянных трубок. Это, конечно, если быстро бежишь.
Я так и бежал сперва. Сандалии разбухли и стали скользкие внутри, но я мчался вверх, будто вниз. Однако скоро закололо в боку. Воздух стал пролетать мимо рта — не вдохнёшь. Я перешёл на шаг. Выбрался на тропинку. И по ней уже добрался до плоской макушки холма.
Здесь я остановился, чтобы чуточку передохнуть. Но и… по правде говоря, не только для этого. Когда я оказываюсь на этом холме, то всегда на минутку останавливаюсь. Даже если очень тороплюсь. Потому что мне нравится смотреть на город.
Он совсем небольшой, наш городок. Ну и что? Я за это его и люблю. Нисколечко не хотел бы жить в столицах или в Поясе городов. Это тётушка Вика постоянно стонет: «Ах, как там чудесно! Ах, гостиные со встроенными стереовизорами! Ах, кухни с окном линии заказов! Ах, монорельсовое сообщение…»
Зато ни у кого там нет камина с настоящим огнём. И таких откосов над рекой там нет, и пустырей, где можно играть, как в диких джунглях, и разводить костры. И нет в этих громадных городах никаких загадок и тайн, только причёсанные парки да стеклянные домища. А у нас один монастырь чего стоит! Сейчас там музей. а раньше, говорят, жили монахи. Специальные такие люди, чтобы молиться богу. Но они этим занимались в мирное время, а если кто-нибудь нападал, монастырь превращался в крепость и монахи сражались, как обыкновенные солдаты. Для этого у них было много всякого оружия, а под стенами подземные ходы, чтобы делать вылазки на врагов.
Мы лазили по дальним закоулкам монастыря и видели остатки этих засыпанных ходов. А в прошлом году мальчишки из нашего класса откопали у стены старинную пушку с непонятными буквами и узорами на стволе.
Вот так… А монорельсовая дорога нам тоже ни к чему. Город можно от края до края пробежать за пол-часа. Вот он, почти весь виден отсюда. Со старинными колокольнями, со сверкающими зеркалами энергокомплекса, с разноцветными крышами, с зелёными тучами садов. С белыми куполами обсерватории, где когда-то работал мой дедушка. Высокие дома Западного микрорайона сверкают на солнце, как ледяной барьер Антарктиды. Между прочим, дома эти ничуть не хуже, чем в Поясе…
А большая река — то серебряная, то тёмно-синяя — плавно огибает холмы, на которых лежит город. Говорят, миллионы лет назад холмы были настоящими горами, но потом осели, состарились. Может, из-за этого нашему городку и дали такое имя — Старогорск. Раньше он назывался ещё понятнее — Старые Горы. У станции и сейчас такое название.
Вот она, станция, близко. Двухэтажный жёлтый домик, башенка с часами, красно-синий поезд у перрона. А дальше пустые запасные пути, и на самом дальнем — наш с Юркой вагон…
Ой, а ведь Юрка-то ждёт!
Я кинулся вниз по склону — опять сквозь стреляющие «бабкины бусы». И тут вдруг: «Пи-и-и, пи-и-и, пик!» Два длинных сигнала и короткий! Это из репродуктора на станционной башне.
Что? Ровно девять?
Я ошарашенно глянул на часики. Там — 08.57.
Вот какая же я балда! За неделю не собрался положить часы на солнце, подзарядить. Конечно, теперь отстают…
Юрка презрительно дрогнет щекой и скажет: «Ну что, Копейкин, не можешь без э т о г о…»
— Эй, Копейкин! Ну-ка подойди!
Я завертел головой: откуда этот жестяной голос?
Позади, на голой макушке холма — решетчатая вышка ретранслятора. Слева уходят вниз окраинные заросли городского парка. Справа — заросший могучим репейником пустырь. На нём заброшенные сарайчики. Такие приземистые, что над репейником видны только прогнившие крыши.
— Копейкин! Тебе говорю!
На ближнем сарайчике лежал Ерёма. Он распахнул на животе мятые железные створки, выдвинул из себя и раскинул веером блестящие элементы солнечной батареи. Заряжался. А квадратную башку повернул ко мне и смотрел зелёными, как у кошки, глазами.
— Чего? — боязливо спросил я.
— Ну, подойди. Разговор есть…
Ерёма был беглый и беспризорный. Лет пять назад он удрал с городской выставки юных техников.
Говорят, его сделали в каком-то кружке электроники из всяких отходов. Запихали в голову несколько старых калькуляторов, а промежутки между ними забили микроячейками памяти от списанной диспетчерской машины «Кристалл-М». Сбежал Ерёма не сразу. Сперва он вёл себя как обычный послушный экспонат: здоровался, решал первоклассникам задачки и раздавал посетителям открытки. Но однажды вечером, когда посетители разошлись и Ерёма смирно сидел в уголке, уборщица уронила ему на голову тяжёлый таз. В Ерёме включилась какая-то музыка, потом он заскрипел, примолк и вдруг сказал уборщице слова, какие порядочный робот не только говорить, но и знать не должен.
Уборщица пожаловалась директору выставки. Тот пригрозил Ерёме, что в наказание отключит его от сети. Ерёма сказал, что больше не будет. А ночью он вмонтировал в себя аккумуляторы и солнечные элементы, выпилил дверной замок и ушёл. И начал вольную жизнь.
В Старогорске Ерёма сразу прославился как хулиган. Он ходил с самодельной жестяной гитарой и хрипло пел пиратские песни из фильма «Галеон идёт из Картахены». За Ерёмой толпой ходили ребята. По их просьбе он танцевал и пускал из ушей маленькие молнии. Но это не самое главное. Сторожа в парке заметили, что по ночам Ерёма разбивает гипсовые статуи. Всяких там физкультурников, купальщиц и стариков с золотыми рыбками. Тут уж Ерёмой занялась милиция. Хотели его размонтировать. Ерёма не дался. Сказал, что не имеют права: он живое мыслящее существо. Ему объяснили, что мыслящие существа так себя не ведут. Ерёма опять пообещал, что больше не будет.
После этого он исчез на год или два. Одни говорили, что он уехал в Нейск и работает экскурсоводом в Техническом музее. Другие, что он тайно живёт в подвале городской библиотеки и по ночам глотает книжную премудрость.
Когда Ерёма снова появился на улицах Старогорска, он вёл себя не так нахально. Но родители и бабушки всё равно запрещали ребятам с ним водиться. Мальчишек, если они грубили и не слушались, называли «ерёмами».
Ерёма не бездельничал. Зимой вместе с дворниками (живыми и автоматическими) он убирал с улиц снег, а летом сидел у входа в парк и чистил всем желающим обувь. Дворникам он помогал бесплатно, а за чистку башмаков требовал мелкие деньги. На эти деньги он покупал всякие радиодетали. Для своих внутренностей. А ещё он покупал табак.
Да, представьте себе, Ерёма курил! Он объяснял, что этим способом прогревает себе нюхательный аппарат. Иначе говоря, блок обоняния.
Мальчишкам, которые с ним знакомились несмотря на запреты, Ерёма дарил механических мышей (чтобы дразнить кошек) и электронные пищалки. Отливал из олова маленьких рыцарей и пистолетики. Но к себе домой Ерёма никого не приглашал. Говорили, что живёт он за городом, на большой железной свалке.
Я с Ерёмой не был знаком. Наверно, потому, что я не очень решительный. Другие подбегут: «Ерёма, привет! Ерёма, как дела? Ерёма, сделай мыш
Но Ерёма-то, оказывается, меня знал!
Я неуверенно подошёл. Ерёма втянул в брюхо солнечную батарею, захлопнул дверцы и запер их на проволочный крючок. Потом сел. Свесил с крыши ноги. Ноги были из железных толстых трубок, с резиновыми гармошками на коленях. На одной ноге старый валенок, на другой большущая футбольная бутса. Руки — тоже из трубок с гармошками на сгибах, а ладони и пальцы — из чёрной пластмассы. Туловище похоже на шкаф из некрашеной жести, а голова — угловатая, как почтовый ящик. Рот широченный, губы из пористой резины. Раздвигал их Ерёма, только чтобы сунуть мундштук, а говорил он через динамик на груди.
Нос Ерёме сделали из оранжевого мячика с двумя дырками-ноздрями. А точнее — из баллончика детской клизмы, засунутого острым концом внутрь головы. Глазами служили зелёные индикаторы от старинных ламповых приёмников.
Этими индикаторами Ерёма и смотрел на меня. Не поймёшь, как смотрел: то ли по-хорошему, то ли с насмешкой.
— Да ты не бойся, — сказал он с хрипотцой.
— Я и не боюсь, — хмуро сказал я. — Просто удивился: откуда ты меня знаешь?
— Я всех знаю, — ответил Ерёма с горделивой ноткой. — Память-то электронная. — Он похлопал себя по гулкой голове.
— Электронная, а не знаешь, как меня зовут, — сердито отозвался я.
— Ко… пейкин…
— Сам ты Копейкин! Меня зовут Гелька!.. То есть Гелий. Потому что мой дедушка был астроном, он солнце изучал!
Ерёма, видать, смутился. Сморщил резиновый нос, хрюкнул им.
— Я думал, Копейкин — это фамилия…
— А фамилия — Травушкин.
Ерёма нерешительно покачал ногой в бутсе.
— А почему тогда «Копейкин»?
— Потому что дураки придумали, — буркнул я.
Три года назад в летнем лагере была игра «Взятие крепости», и нас, маленьких, старшие ребята записали в разведчики. И всё так хорошо было сначала, я к самой крепости подобрался, но там вдруг меня схватили и вытащили из травы. И хохочут: «Мы ещё издалека видели, как ты ползёшь. Голова-то блестит на солнце, как новая копейка!»
С тех пор и приклеилось: Копейкин да Копейкин.
У меня и правда волосы такие, с медным отливом. Вернее, с латунным. Особенно когда постригусь ёжиком.
Но при чем тут Копейкин! Такое дурацкое прозвище, будто дело не в волосах, а в том, что цена мне одна копейка…
Ерёма прыгнул с крыши в репейник, с треском шагнул ко мне сквозь стебли. Он был с меня ростом, но гораздо шире.
— Ладно, Ко… Травушкин. — Он виновато помигал индикаторами. — Дураки, они… ты на них тьфу. У меня дело к тебе.
— Что за дело? — важно спросил я и обрадовался: теперь у моего опоздания уважительная причина. Скажу Юрке: Ерёму встретил, о делах говорили.
— У тебя случайно нет старого лампового приёмника, — спросил Ерёма и переступил валенком и бутсой. — Тут у меня в потрохах одна лампа сгорела. Теперь оглох на левое ухо и в затылке ломит. Пакостно так…
— Разве ты не на транзисторах? — удивился я.
— Во мне всего хватает. Собирали-то, можно сказать, из утиля. Я в себе кое-что заменяю потихоньку, а для этой лампы никак не отыщу транзисторного эквивалента. Замаялся… Может, найдётся приёмник?
— Ты заранее знал, что найдётся, или наугад? — спросил я.
— Есть?! — обрадовался Ерёма. — Я не знал. Я логически. Думаю, у Ко… у Травушкина дом старинный, на чердаке, наверно, всякого барахла хватает.
Дом у нас правда старый, ещё при дедушкиных родителях построен. Маленький, но двухэтажный, с четырёхскатной крышей, под которой просторный чердак. С высокими берёзами у окошка моей комнаты. Я его люблю, наш дом…
— Так и быть, — вздохнул я. — Поищу тебе приёмник.
— Милый, — проскрипел Ерёма и часто замигал зелёными глазками. — Я тебя до самой переплавки не забуду…
— Да ладно, — смутился я. — Только ты ко мне за ним не ходи. Понимаешь, тётка у меня… Я сам принесу тебе.
— Вот спасибо! Ты сегодня, как выберешь времечко, принеси в свой вагон, а я вечером приковыляю, заберу.
«И про вагон знает!» — подумал я и даже испугался.
Но Ерёма успокоил:
— Я про что знаю, про то молчу, ты не сомневайся. Во мне, как в сейфе… Значит, что? До вечера?
— Ага. Я побежал. Пока!
— Пока, Ко… ой, Травушкин. Это у меня из-за той лампы сбой в контактах…
Станция Старые Горы совсем заглохшая. Грузовые составы по нашей линии почти не ходят, потому что больших строек поблизости нет. Товары возят фургонами. Пассажирские поезда проскакивают два раза в сутки: утром и в три часа дня. Да и то почти пустые. Людям больше нравятся рейсовые электробусы или речные экспрессы на воздушных подушках. А на станции тихо. Только воробьи галдят в траве среди нагретых рельсов.
Через рельсы можно бежать без опаски. Разве что дежурный закричит или начальник станции.
…Старенький товарный вагон стоял в тупике за станционной водокачкой. Лебеда и «бабкины бусы» скребли макушками по ржавым колёсам. Это был наш с Юркой вагон. Мы первые догадались, что он не нужен никому, кроме нас.
Здесь мы хранили наше оружие для мушкетёрских игр, фонарики, запас сухарей (на всякий случай), надутые автомобильные камеры, чтобы плавать на них, и всякое другое имущество. И, конечно, удочки. Зачем их таскать домой, если от вагона до реки ближе, чем от дома?
Но сегодня мы собрались не на реку, а на старый затопленный карьер. Юрка узнал от кого-то, что прошлой весной лаборанты из Института рыбоводства выпустили в карьер мальков.
— Просто так, ненужных, — говорил он. — А теперь они вымахали вот в таких карпов. Особая порода.
В рассказы про «вот таких» карпов я не верил, карьер был у чёрта на рогах, тащиться туда мне вовсе не хотелось. Но Юрка и не спрашивал, хочу я или нет, сказал, что пойдём, и точка. Ещё он объяснил, что рыбачить надо, пока на воде лежит тень от обрыва. К полудню она уйдёт, поэтому надо прийти на карьер пораньше. Договорились встретиться у вагона в девять. Теперь я безнадёжно опаздывал. Конечно, у меня уважительная причина, но всё-таки…
А если разобраться, почему я боюсь? Сам не знаю. Эта привычка осталась у меня ещё с той поры, когда Юрка «делал из меня человека».
…С Юркой мы познакомились в прошлом году. В нехороший для меня час. Тогда меня выставили из игры в «три мяча».
Сперва-то всё было хорошо. В нашей команде все хотели быть на перекидке, никто не желал защищать зону, и капитан Вовка Елизаров сказал:
— Что делать? Давай, Копейкин, становись…
На радостях я даже простил ему «Копейкина». Натянул перчатки и приготовился отбивать «выстрелы».
Ну что, не так уж я плохо стоял сначала. И отбивал, и ловил, и прыгал, и падал. Все локти и колени поотшибал. А то, что пропустил два мяча, так это хоть с кем бывает…
Но потом в переулке появился Юрка. Я тогда ещё не знал, что он Юрка. Незнакомый парнишка, на вид — класса из пятого. В каком-то обвисшем свитере, в мешковатых штанах до пяток, в мятом беретике с хвостиком. Наши противники сразу поставили его в центр нападающей тройки. Видимо, уже знали. Вот этот нападающий и вляпал мне три очка подряд. Буквально за одну минуту.
Первый раз мяч свистнул у земли рядом с дырявым ведром, которое заменяло нам границу зоны. Я и шевельнуться не успел. Та команда радостно завопила, а наши молча смотрели, как я ищу мяч в чертополохе у дальнего забора.
Только я выкинул этот мяч из сектора, как — бэмс! — второй ударил! Издалека и поверху, по самым кончикам пальцев.
Я разве виноват, что не допрыгнул?
Третий мяч я поймал. Но какой толк? Он самый большой из трёх — тугой и тяжёлый, как ядро. Вместе с ним я птичкой влетел в зону…
Вовка Елизаров сказал мне даже не сердито, а так просто:
— Эх, Копейкин ты Копейкин. Не защитник, а дырка. Иди отдохни.
Я сел у палисаднка на лавку. Дышу сквозь зубы, чтобы не зареветь, Вовку Елизарова ругаю шёпотом: сам бы постоял, когда в тебя так лупят… Ну и на себя злюсь, потому что до четвёртого класса доучился, а всё какой-то беспомощный…
Тут команды сделали перерыв. Счёт пять-два не в нашу пользу. Ребята кто на траву повалился, кто к колонке побежал. На меня и не глядят. Тот, который мне три очка вкатал, тоже прошёл мимо. Потом остановился в двух шагах, снял беретку, отряхнул ею штаны, оглянулся, хмыкнул и говорит мне:
— Когда на защите стоишь, нечего зевать и чесаться…
— Тебе-то какое дело!
А он спокойно так отвечает, даже угрюмо:
— Никакого мне дела… Смотри, локоть содрал. Иди домой, перевяжи…
Что ему надо? Может, виноватым себя чувствует, что из-за него я так треснулся?
— Засохнет без перевязки… Дома всё равно никого нет.
Это я соврал. Тетя Вика и бабушка были дома, но я с утра с ними рассорился.
Он спрашивает:
— Куда все девались? Как это мама оставила птенчика?
— Сам ты птенчик… Она к отцу уехала… — Тут у меня в горле ещё сильнее заскребло.
— А отец… он где?
— В экспедиции, на скважине в Ярксоне. Тебе-то что?
Мальчишка поддёрнул штаны, взял меня за плечо и повёл к колонке. Я не сопротивлялся. Злился на него, но шёл.
Он промыл мне ссадину на локте, вздохнул почему-то, хлопнул меня мокрой ладонью по шее и пообещал:
— Ничего, жив останешься.
— Да уж как-нибудь… Ладно, спасибо.
— Не за что… Ты где живёшь, существо?
Я опять ощетинился:
— Тебе это зачем?
— Провожу, чтобы не упал от потери крови.
Я отвернулся от него и домой пошёл. Он — рядом. И тут, как назло, навстречу тётя Вика.
— Геля! Что за вид! Немедленно домой! Вот я напишу маме…
Глянула сердито на моего попутчика и зашагала впереди, деревянная такая. А он вздохнул и говорит:
— Несчастное ты создание… Сделать, что ли, из тебя человека?
— А я кто, по-твоему?
Он будто не услышал. Подумал и решил:
— Ладно. Завтра и начнём.
И Юрка начал. В шесть утра он явился под моё окно, стукнул в стекло и показал: выходи. Я вышел. Иначе бабушка и тётя Вика проснутся, начнётся допрос: что, да куда, да зачем? Юрка увёл меня на стадиончик за школой, поставил в ворота и давай обучать вратарскому искусству. Своим способом. Мяч, как бомба: бах, бах!
— Не увёртывайся, Копейкин…
— Сам Копейкин! У меня имя есть!
— Научишься мячи ловить, будет тебе имя.
И так повелось каждое утро. Вытащит меня из постели чуть ли не на рассвете и давай дрессировать. То в футбольных воротах обстреливает, а то заставляет на деревянных мечах драться, будто хочет из меня древнеримского гладиатора сделать. То драные боксёрские перчатки принесёт — тогда уж совсем худо. А если увидит, что я испугался, командует:
— Пузом на землю и пятнадцать отжиманий!
Не знаю, почему я ему подчинялся. Насмешек боялся, что ли? Он умел так посмотреть: щекой шевельнёт, усмехнётся и глядит сквозь упавшие волосы, как на прилипшего к смоле кузнечика. Будто думает: ах ты, букашка бедная, что с тобой делать? Глаза жёлто-серые, ехидные, а волосы тёмные, нестриженые, всё время лезут на брови из-под клоунского беретика.
Но нет, не только в насмешке дело. Если утром Юрка не приходил, я почему-то не радовался, а начинал вертеться от беспокойства: забыл он про меня, что ли?
Случилось как-то, что он не пришёл три утра подряд, и я совсем извёлся. Наконец отыскал его дом. Юрка лежал в постели — несчастный и сердитый. Меня впустила к нему пожилая женщина с рыжими волосами и добрым лицом. Сказала:
— Надо же ухитриться среди лета ангину схватить. Небось купаетесь до посинения… Ох, горе, горе. Ты, мальчик, посиди с ним, а я в аптеку схожу…
— Не надо мне лекарства, — буркнул Юрка.
— Как это не надо? Мать приедет, я ей что скажу?
— Приедет она, жди… — сказал Юрка, глядя в потолок.
— Это кто? — неловко спросил я, когда женщина вышла.
— Да, пожалуй, что никто… Вроде тётки. Мы с тобой одинаково живём: у тётушек.
— А… твоя мама где?
— В Нейске, — сумрачно сказал Юрка. — Личную жизнь устраивает.
Я молчал — смущённо и вопросительно.
— Вышла замуж за одного редактора, — усмехнулся Юрка. — За знаменитого. Передачи «Вести с орбит» смотришь? Его работа… Мамаша ко мне всё с вопросами да с намёками: «Не хочешь ли, Юрик, в интернат?» В интернате, мол, все условия, товарищей много, секции, кружки, эстетическое воспитание… В гробу я видел этот интернат.
— А отец где? — нерешительно выдавил я.
— Понятия не имею. У меня его никогда не было, — откликнулся Юрка почти весело.
— Так не бывает…
— Значит, бывает, — усмехнулся он. — А тот мужик, редактор-то, он ничего. Только я им там зачем? Вот и слинял сюда. Между прочим, это он устроил. Тётушка-то — его сестра…
Юрка вылечился через день. И пошла у нас прежняя жизнь. Иногда хорошая, интересная, а порой такая, что я его ненавидел.
Один раз я не выдержал.
Мы вдвоем купались в бухточке за старой пристанью. Юрка нырял с кормы полузатопленного лихтера и требовал, чтобы я тоже. Но до воды было метра три, с такой высоты я ещё никогда не прыгал. Я топтался на горячей ржавой палубе и набирался решимости. Набрался бы и прыгнул. Может, не ласточкой, а солдатиком, но прыгнул бы. Только Юрка не дал мне собраться. Подошёл да как отвесит пинка! Я и полетел. Пузом об воду! Забарахтался, захлебнулся, потому что рот не успел закрыть…
По-моему, я чуть-чуть не потонул. А он стоял на корме и смеялся, глядя, как я погибаю. И я не погиб. Видимо, потому, что разозлился до ярости. Я выбрался на берег, потом на лихтер. Юрка что-то говорил с ухмылкой, но я не слышал, у меня в ушах была вода. Слышал только, как гудел пустой лихтер, когда я шёл к Юрке по наклонной палубе. Подошёл и врезал кулаком по ухмыляющейся роже.
Он прижал к лицу ладони. Из-под них потекли по рукам красные струйки, и кровь стала падать с локтей на палубу.
И я вдруг увидел, что Юрка никакой не герой и не силач. Что он только чуточку побольше меня. И такой же ребристый, тонконогий и тонкорукий. Наверно, поэтому он и таскает на себе в любую жару похожий на мешок свитер и старомодные клёши. Специально, чтобы казаться взрослее и здоровее…
Но он оторвал от лица руки и глянул на меня жёлто-серыми прищуренными глазами. И стало ясно, что это прежний Юрка. И что сейчас он раскатает меня по палубе в тонкий блин.
Он не раскатал. Сказал пренебрежительно:
— Даже стукнуть не можешь как следует. Если бьёшь, бей по зубам. А из носа краску пустить любой младенец может.
Я сразу же опять его возненавидел. И сказал:
— Я тебя убью.
— Ну и дурак, — ответил он и вытер под носом кровь тыльной стороной ладони. — Кто тебя тогда человеком сделает? Даже нырнуть не можешь толком. Смотри, как надо…
И всё пошло, как раньше. Ничего не изменилось.
Изменилось потом, осенью.
Хорошая была осень, будто второе лето. Снова зацвели сирень и шиповник. И по-летнему летали бабочки над зарослями, где мы играли в мушкетёров и гвардейцев. Мы с Юркой и ещё трое мальчишек были гвардейцы. На рубашках, на майках, на Юркином свитере были нашиты белые кресты. А у мушкетёров — голубые. В старину кресты нашивались на форму, чтобы спасти солдат от пуль и клинков. Но кресты ни от чего не спасали, в этом я убедился. Когда я лежал в кустах у монастырской стены, в засаде, мне на спину, повыше выреза майки, сел тяжёлый шмель.
Я не могу сказать, как я их боюсь, этих шмелей всяких, пчёл и ос. Наверно, у меня в нервах какой-то заскок. Если такая жужжащая тварь летает рядом, я обмираю. А если сядет…
Я вскочил и заорал. То есть… я понял, что сейчас это сделаю. Но на крошечный миг задержался. Потому что в засаде всё же. А в следующую секунду Юрка сказал стальным шёпотом:
— Лежи.
Он сидел надо мной метрах в двух, на кирпичном выступе за чащей сиреневых веток. Своим шёпотом он пришил меня к земле, как шпагой.
И он был прав: нельзя выдавать себя. Где-то рядом носятся на конях-велосипедах мушкетёры.
Но я же не могу! Мамочка… Шмель ходит по мне мохнатыми щекочущими лапами. Он сейчас под майку заползёт!
— Ле-жи. Молчи.
Ой… Гад ты, Юрка! Ты же знаешь, как я их не терплю! Ну, дотянись ты, паразит, своей шпагой, прогони!
Он сжалился. Деревянный клинок чиркнул меня по спине. Шмель взлетел, и я понял, что такое настоящее счастье.
Но счастье длилось несколько секунд. Я понравился шмелю. Он сделал новый заход и мохнатой градиной упал мне на ногу.
Ой! Ой, ой, ой, ой…
— Лежи, — долетел сверху зловещий приказ.
А мохнатый злодей шёл по ноге. Время от времени он останавливался и, кажется, потирал одну о другую задние лапки. И, видимо, прикидывал, как удобнее воткнуть жало.
Не надо… Юрка, скотина, ну что ты там?! Но Юрка замер — противник близко. Что делать-то? Сильно дёругать ногой нельзя: разведка мушкетёров заметит. А несильно — тогда шмель ужалит!
— Ле-жи. Не двигайся…
Но я сейчас помру. Или ещё что-нибудь хуже… Спасите…
Меня спасли мушкетёры. Они вынеслись прямо к нашей засаде, и я с радостным воем ринулся в бой.
Уж как я махал шпагой! Мушкетёры отлетали, будто мячики. А когда бой кончился, Юрка сорвал с куста шиповника большой цветок. Концом шпаги проковырял дырку на моей майке и воткнул в неё стебелёк цветка. Сказал совсем серьёзно:
— За храбрость и железную выдержку Гелий Травушкин награждается орденом Алого Шиповника.
— Ничего себе «выдержка», — проворчал Витька Соломеин, потирая локоть. — Машется, как бешеная мельница.
— Я не про это, — сказал Юрка.
…«Орден» я спрятал в карман, а дома расправил лепестки и положил цветок в свой «Журнал наблюдений».
А Юрка с того дня стал относиться ко мне иначе. Конечно, всё равно командовал и покрикивал, но уже не воспитывал специально. Ребята Юрку уважали, поэтому и на меня перестали смотреть как на полного размазню и неудачника. Иногда ещё называли Копейкиным, но это по привычке.
В школе Юрка учился на класс старше меня, но после уроков мы всегда играли вместе. И осенью, и зимой, и весной. Маме Юрка нравился, только она почему-то вздыхала, глядя на него. А тётя Вика поднимала брови и поджимала губы, когда Юрка приходил к нам во двор и гладил Дуплекса, поджидая меня. В дом он заходил редко, потому что тётю Вику тоже не жаловал. Впрочем, держался он с ней очень вежливо.
Тетя Вика говорила:
— Странный мальчик. Что-то в нём есть, но этот ужасный вид… В прежние времена таких детей называли беспризорниками. Имей в виду, Геля, раз ты с ним дружишь, значит, должен на него положительно влиять.
Но как я мог влиять на Юрку?
Я с разбега нырнул под вагон и на коленях выбрался с другой стороны, там, где вход. Юрка сидел на штабеле старых полусгнивших шпал (сейчас такие, деревянные, уже не делают).
— Привет, — сказал я и встал с четверенек. — Ну чего ты?.. Я знаешь как бежал!
— Вижу, — усмехнулся он.
Конечно, он всегда всё видит… И сам я увидел себя как бы Юркиными глазами — от растрёпанной рыжей макушки до заляпанных илом сандалий. Ноги в грязи и царапинах от осоки, шорты скособочились — одна штанина задралась, другая съехала до колена, полосатая майка вылезла из-под ремешка, висит спереди, как фартук. Хорошая майка, почти настоящая тельняшка, а храброго вида всё равно не придаёт, это уж я знаю точно. И топчусь вот тут перед Юркой, будто опоздавший первоклассник перед завучем.
Дурацкая привычка всегда чувствовать себя виноватым!
Я кулаком запихнул майку в штаны и сердито сказал:
— А чего?.. Я не просто так опоздал! Там Ерёма на горке…
Юрка выслушал рассказ про Ерёму без удивления, даже рассеянно. Будто думал о своём. Может, о том, что не начать ли снова делать меня человеком? Ну уж фиг тебе, Юрочка…
Он вздохнул, поцарапал под беретиком затылок и глянул на меня странно. Даже виновато.
— Не до рыбалки сейчас. Тут такое дело… Жилец у нас появился.
Я замигал:
— Где? Какой жилец?
— Пойдём, познакомлю.
В вагоне было светло. Солнце шпарило горячими лучами в два оконца под крышей и в щели, которых было множество. Да и двери оказались раздвинуты на всю ширину. Внутри не осталось тёмных уголков. В том углу, где мы с Юркой устроили наш «кубрик», я и увидел незнакомца.
Это оказался парень с бородкой, похожей на светлый курчавый пух. Худой, белобрысый, в толстых очках. В клетчатой рубашке и узких штанах из рыжего вельвета. Он сидел на пластиковом ящике, который был у нас вместо стола. Когда мы подошли, парень поднялся и оказался очень тощим и длинноруким. Глаза его за стёклами были голубые и нерешительные.
— Вот, — сказал Юрка. — Это мой друг Травушкин. Я говорил…
От этих Юркиных слов я весь потеплел внутри. А парень протянул мне большую лапу и неловко сказал:
— Глеб.
Я тоже сказал:
— Гелька… Гелий. Травушкин.
Глеб кивнул, вздохнул почему-то и опять сел. Растопырил острые колени. Юрка мне объяснил:
— Видишь ли, он тут поселился. Недавно. Думал, что вагон необитаемый… Пускай поживёт, раз такое дело.
— Если никто не против, — смущённо сказал Глеб. И опять посмотрел на меня через толстые стёкла.
Я пожал плечами. Я не знал, против я или нет. Но это не имело значения, они с Юркой всё равно уже договорились.
Я только сказал для порядка:
— Мне не жалко. А вы тут… вы кто?
— Он журналист. В командировке, — торопливо объяснил Юрка.
Я чуть на пол не сел от удивления. Разве журналисты такие? Мало я их, что ли, видел по телевизору! И Юркиного «зампапашу» видел (Юрка так его называл, мужа своей матери). Он недавно приезжал в Старогорск. Тоже журналист, редактор, солидный такой. А этот Глеб… Ему лет двадцать всего, несмотря на бородку. Да и бородка-то так, еле-еле.
Глеб, кажется, понял, про что я думаю. Приподнялся, вытащил из заднего кармана красную книжечку.
— Вот… чтобы, значит, рассеять недоверие.
Это было удостоверение. Фотография (правда, без бородки, но похожая), синяя печать. И слова: «Вяткин Глеб Сергеевич является корреспондентом Колычской районной газеты «Маяк». Главный редактор Д. И. Сомов…» Сверху ещё что-то напечатано, а внизу крючковатая подпись.
Ну ладно… Только разве журналисты живут в дырявых вагонах? Может, этот Глеб от кого-то прячется?
А может, он шпион?
Но вроде бы шпионов сейчас уже не бывает, разве что где-нибудь в дальней пограничной зоне.
Или журналист решил нарочно стать бродягой, чтобы написать потом про это книжку, как Джек Лондон? Но Лондон-то когда жил и в каких краях!
— А чего же вы не в гостинице? Здесь разве лучше?
Глеб развёл руками, хотел что-то сказать, но Юрка дёрнул меня за майку:
— Я тебе всё объясню. Потом…
— Да я и сам могу, — добродушно сказал Глеб. — Чего уж…
— Тебе, наверно, осточертело, — отозвался Юрка. — Сколько можно одну и ту же историю пересказывать!
— А что делать?.. Главное, что сам разобраться не могу. Даже записывать начал всё по порядку, чтобы всё в систему выстроить, да не получается… Я привык на машинке работать в редакции. В командировках только стенографирую, а потом… — Он пошевелил длинными пальцами, будто застучал по клавишам. И спросил без всякой надежды: — Вы случайно не знаете, где бы раздобыть на пару дней машинку?
Юрка пожал плечами.
Я тоже хотел пожать плечами. И всё было бы нормально: откуда у четвероклассника пишущая машинка, это же не калькулятор для уроков математики. Но… а если я всё-таки достану?
Тогда Юрка лишний раз увидит, что я не только опаздывать умею. Что Гелька Травушкин — не Копейкин, он кое-чего стоит.
Я небрежно сказал:
— Точно обещать не могу, но попробую…
Глеб обрадовался совсем по-ребячьи:
— Ой, правда? Будь другом! А то я без работы свихнусь окончательно.
А Юрка посмотрел на меня с недоверчивым уважением.
Мы с Глебом распрощались до вечера. Когда шагали через пути. Юрка спросил:
— Где возьмёшь машинку?
— Дедушкина.
Юрка сказал без насмешки, даже с сочувствием:
— Вот тогда тётушка твоя точно перейдёт от слов к делу.
— Если не надолго возьму, никто не узнает… Лишь бы этот Глеб вместе с машинкой не сбежал куда-нибудь.
— Он что, похож на жулика? — заступился Юрка.
Я не знал. Настоящих жуликов я видел только в кино. Но ведь и в кино они не настоящие, а артисты.
— А зачем он тогда в вагоне укрывается?
— Да не укрывается он. Наоборот. По всем начальникам ходил, только они на него как на сумасшедшего смотрят.
— Почему?
— Ты удостоверение видел? Какой там город?
— Кол
— К
Я сердито дёрнул плечом: мало ли на свете разных городов?
— И никто не знает, — хмуро сказал Юрка.
— Как это?
— Вот так… И сам он не знает.
— Тогда он сумасшедший. И ты заодно. А я ещё машинку хотел ему…
Юрка не разозлился. Он сказал серьёзно:
— Тут непонятный случай. Он поехал из своего Колыча очень недалеко. В какую-то Старо-Талицу, писать репортаж про летний лагерь. А вместо этой Старо-Талицы попал сюда.
— Ну и ехал бы обратно, если не туда принесло.
— Куда «обратно»? Нет на линии такой станции — Колыч. Нет нигде…
Я даже остановился.
— Как это нигде?.. Ну, значит, он не из Колыча! Он врёт!
— А удостоверение?
— Ну… Юрка! Оно, наверно, фальшивое!
Юрка сказал снисходительно:
— Глупенький-глупенький Геля. Кто будет делать фальшивый документ, от которого у всех глаза на лоб? Да и зачем?
«В самом деле», — подумал я. А Юрка глянул на меня сбоку и спросил:
— Ты вот скажи: этот Глеб похож на плохого человека?
Я посоображал. Нет, не похож. Скорее, наоборот. Глаза добрые. И какой-то беззащитный он, хотя и большой.
— Он даже ни одного сухарика нашего не тронул, несмотря на то, что голодный, — сказал Юрка.
— А почему голодный-то?
— Он же из дома совсем ненадолго уехал, денег с собой почти не взял. И теперь — ни в кафе, ни в гостиницу…
— Хлеб-то мог взять в булочной!
— Он не знал, что можно бесплатно.
Я обалдело заморгал.
— Он совсем какой-то… ну, как Робинзон на диком острове, — сказал Юрка. — Надо ему помочь. Ты вот Ерёме помогать взялся, а Глеб — живой человек.
— Ерёма — тоже живой, — заступился я.
Недалеко от дома, когда с Юркой мы уже расстались, я наткнулся на тётю Вику. У неё просто злодейская какая-то особенность-то и дело попадаться мне навстречу.
Она, конечно, воздела к небу руки.
— Геля! Ещё утро, а ты уже похож на чучело! Ступай, приведи себя в порядок! Ты не ребёнок, а сплошная аномалия!
Раньше я думал, что «Аномалия» — это имя какой-то девочки-неряхи, и обижался. А потом узнал, что это просто «ненормальность». Ну, и перестал обижаться.
Я зашагал к дому, а тётушка шла сзади.
— Гелий, ну почему ты не можешь выглядеть как нормальные дети?.. Вот хотя бы как этот мальчик. По- смотри.
Я посмотрел.
«Этот мальчик» шёл по другой стороне улицы… Такие мальчики, наверно, специально существуют в природе, чтобы радовать тётушек и бабушек. Шагает чистюля, скрипку в футляре тащит, под ноги смотрит, чтобы лаковые башмачки не поцарапать. Причёсанный, в жёлтом костюмчике, на шее даже бантик — тоже ярко-жёлтый, с чёрными горошинами. На брючках стрелочки наглажены…
Я хмыкнул по-юркиному, затолкал кулаки в карманы и зашагал быстрее. Затопал по асфальту. С сандалий посыпались чешуйки высохшего ила.
— Не вздумай в такой чудовищной обуви заходить в комнаты, — сказала тётя Вика.
Я вымыл сандалии на дворе под краном и потащил их сушиться на крышу.
— Опять тебя понесло куда-то. Сломаешь шею, — сказала бабушка из своего окна. Её окно рядом с приставной лестницей, это очень неудобно.
— Не всем на скрипке играть, — буркнул я. И поскорее наверх. Там я поставил сандалии на решётку солнечного энергонакопителя, а сам пролез на чердак. Пол на чердаке был посыпан негорючей пластиковой крошкой, она колола босые ноги. В углу я отодвинул поломанный кухонный автомат и вытащил из старого бочонка приёмник.
Это был совсем старинный приёмник, ламповый «Рекорд». Он когда-то стоял у дедушкиного дедушки, да и в те времена это была устаревшая модель. Я отыскал его здесь прошлой весной. Протянул из своей комнаты удлинитель, думаю: дай включу эту машину. Что будет? Смотрю: лампы засветились. Что-то потрескивать стало, потом даже голос какой-то пробился. Интересно так…
Тогда я и придумал свою звёздную станцию.
Я про неё никому-никому не рассказывал. Потому что засмеются: на Земле и на других планетах такие громадные звёздные зеркала и антенны стоят, супертелескопы на спутниках, скадеры добрались до дальних звёзд, а на крыше двухэтажного домика сидит третьеклассник и пытается услышать космические голоса. С помощью доисторического приёмника и зонтика.
Из чёрного старого зонтика я сделал антенну-зеркало. Его я тоже нашёл на чердаке и оклеил изнутри фольгой от чая и шоколада. Получилось что-то вроде маленького локатора. Я, конечно, не разбирался ни в физике, ни в астрономии, ни в радиотехнике. Но про большие звёздные станции кое-что читал в «Технике юных» и решил, что у меня будет такая же, только очень маленькая. Если какие-нибудь сигналы от звёзд попадут в мой «отражательный» зонтик, они соберутся в фокусе: как раз на кончике стальной проволоки, которую я приладил к рукоятке зонта. А оттуда — в приёмник. Потому что другой конец проволоки я засунул в гнездо антенны.
Вдруг я однажды услышу что-нибудь такое… загадочное и совсем неожиданное? Нам даже в школе рассказывали, что важные открытия иногда делали не научные работники, а разные любители с помощью нехитрых аппаратов…
И вот я по ночам тихонько забирался на крышу и слушал звёзды. Никто про это не знал, кроме старого Дуплекса. Я был очень осторожен.
Шкала у приёмника оказалась разбитой, настройку заело на одной волне (понятия не имею, на какой). Поэтому я не таскал его на крышу, включал на чердаке и только протянул наверх провод с наушниками. Когда приёмник нагревался, в наушниках начинало шипеть и потрескивать. Я садился у каминной трубы, лёгкий зонтик брал за края и направлял его рукоятку к звёздам. То есть антенну направлял.
Тёплый воздух подымался от земли и уходил вверх с гребня крыши. Обтекал меня. Внизу трещали ночные кузнечики. Вокруг переливались огни Старогорска. Но я смотрел только вверх. Звёзды были большие. Белые и немножко мохнатые от лучей. Между ними искрилась в черноте звёздная пыль. Я переводил острие антенны от одной звезды к другой, и мне казалось, что конец стальной проволоки ходит где-то посреди Вселенной. Шорох в наушниках иногда угасал, иногда нарастал. Словно кто-то шептал недалеко от меня — то в сторонке, то у самого уха. Неразборчиво шептал, но иногда очень настойчиво: будто хотел что-то объяснить, но не знал нашего языка.
Бывало, что и настоящие передачи пробивались: слова, музыка, песни. Одну песенку я слышал несколько раз, и она мне очень нравилась. Но больше всего я любил шорохи и шёпот. Может, это сами звёзды шептали? Или люди с незнакомых планет? Может, жители далёкой Леды, где скадермены отыскали развалины мостов и зданий? Вдруг они летят в пространстве и пытаются рассказать, почему покинули свою родину…
Я так и называл эти шорохи — «шёпот звёзд».
Среди ночи я через окно возвращался в дом и под одеялом, при фонарике, делал запись в «Журнале наблюдений»:
«11 июня 209 г. к. э. Сегодня в 00.05 опять слышал шёпот, похожий на считалку про шесть мышей. А ещё что-то потрескивало, будто от звёзд шли электрические искры. Потом была ещё неизвестная колыбельная песенка, я разобрал несколько слов. Небо было чистое и звёзды яркие».
Звёзды всегда были яркие. И они меня прямо завораживали. Хоть я и не понимал ничего в космических науках, но всё-таки, наверно, сказывалось, что я внук астронома Травушкина. Жаль только, что я совсем не помнил дедушку, он умер, когда мне было чуть больше года…
В те ночи, когда я слушал шёпот звёзд, я был до обалдения счастливый. Наверно, не меньше, чем скадермен, который идёт в бросках от звезды к звезде. Но, как любит повторять бабушка, всё проходит, всё меняется.
В середине лета я встретил Юрку, и жизнь пошла другая. Она так меня закрутила, эта жизнь, что стало не до ночных наблюдений. Но приёмник я сберёг: вдруг пригодится ещё!
И вот пригодился. Немножко жалко отдавать, но у меня он без дела, а Ерёме нужен до зарезу. Пусть уж…
Приёмник я спустил с крыши на верёвке, потом спустился сам (не по лестнице, а по стержню заземления) и спрятал «Рекорд» за будкой Дуплекса.
После этого я проник в комнату дедушки.
Здесь золочёными рядами стояли за стёклами ужасно старые книги. Чернела карта звёздного неба. На большущем глобусе горел яркий солнечный блик. И со щёлканьем качали тяжёлый маятник древние пружинные часы со стрелками.
Машинка стояла на краю зелёного, как стадион, письменного стола. Она была накрыта полированной ореховой коробкой. На коробке блестели бронзовые узорчатые уголки. Машинку никто никогда не открывал (только я иногда поднимал крышку и осторожно давил клавиши).
Я снял коробку и оглянулся на дедушкин портрет. Бородатый дедушка улыбался. Он знал, какое дело я задумал, но, видимо, не сердился. А чего сердиться? Тут машинка стоит просто так, а там она нужна человеку. Для дела! И ничего с ней не случится за два дня.
Так я себя успокаивал. Но всё равно я понимал, что делаю скверную штуку. Вздыхая и казнясь, я убрал машинку со стола, а футляр оставил на месте. Завернул машинку в старую папину куртку из плотной тетраткани — я нашел её на чердаке и прихватил с собой. Прислушался. В доме стояла тишина: тётя Вика куда-то ушла, бабушка дремала наверху. Я поднял раму. Окно выходило в чащу сиреневых кустов…
Машинку я закидал лопухами рядом с приёмником. Из будки вылез Дуплекс. Это кудлатый пес, большеухий, песочного цвета. Он обитал здесь давным-давно и раньше был дедушкиным любимцем. Дуплекс посмотрел синими водянистыми глазами и ткнул меня в ногу мокрым носом: погладь. Я погладил и признался:
— Плохой я человек, Дуплекс…
Он вздохнул и мотнул головой: «Нет, хороший».
— Для тебя-то я всегда хороший… Ладно… А как я всё это потащу? Придётся идти за Юркой.
Дуплекс кивнул: «Иди».
Топал я босиком — сандалии всё ещё сушились на крыше. На углу я запнулся за кромку тротуара, ушиб палец и разозлился на Юрку: он мог бы и сам догадаться, что мне одному не утащить приёмник и машинку. Болтается где-то…
Юрку я увидел, когда свернул на улицу Марка Твена. Юрка не болтался. Он словно прятался от кого-то.
Улица была горбатая, и на самом верху стоял красный дом с колоннами. В давние времена его построил владелец местной пристани, а теперь здесь была детская поликлиника. От дома спускалась кирпичная стена. Могучая такая и красивая: наверху узорные решётки, а в толще кирпичей полукруглые ниши. В нишах скамеечки сделаны. Тоже старые, прячутся в лопухах и диком укропе. Вот на такой скамеечке и притаился Юрка.
Интересно он себя вёл: вытянет из воротника шею, глянет вверх, вдоль улицы, и опять в тень.
Меня Юрка не заметил: я-то снизу шёл. Подобрался я кошачьим шагом и говорю:
— Руки вверх…
Он чуть вздрогнул, но голову повернул медленно.
— А, пришёл… Садись, не торчи.
Я пролез через укроп, устроился у Юрки под боком. Сказал сердито:
— Это ты торчишь здесь. А я должен, как автоносильщик, весь груз переть к вагону?
— Успеется с грузом. Я тут жду кой-кого.
— Кого?
— Есть тут один… Хочу ему бантик пощупать.
— А, скрипач! — догадался я.
— Встречал?
— Видел. Тётушка мне его в пример ставила…
— Ну вот. Значит, и у тебя к нему счётик есть.
Но у меня никакого счёта к музыканту не было. Пусть живёт себе, как хочет. Я сказал:
— Больно он мне нужен… А тебе он что сделал?
Юрка оттопырил языком щёку, сощурился и плюнул в траву.
— Не люблю трусов. Их надо перевоспитывать, а то человечеству от них один вред.
Надо же, о человечестве забеспокоился. Лишь бы тяжести не таскать! (Палец у меня всё ещё сильно болел.)
— С чего ты взял, что он трус?
— Он вчера от меня драпал, как зайчик… — Юрка усмехнулся. — Я иду через мостик над Пестрянкой, а навстречу это музыкальное произведение. Я остановился, он тоже. И глазища вот такие, будто марсианского ящера увидел…
Я сразу понял, как это было. Стоит Юрочка на мостике, ботинком притопывает, руки сунул в широченные карманы, шевелит щекой и щурит табачные глаза не по-хорошему…
— Ну и что дальше? — сказал я без одобрения.
— Я говорю: «Ну-ка подойди, я посмотрю, что это за чудо с бантиком…»
Он шаг назад. Я к нему — тоже шаг. А он повернулся да как рванёт вверх по дорожке!
Я поморщился. Мне на музыкантика наплевать, но всё равно неловко за него сделалось. Всякое случается: бывает, что и струсишь, и заревёшь, но драпать вот так, без всякого боя — это позор. Это вам самый смирненький первоклассник объяснит.
Однако Юрке я сказал:
— Ты вон какой, на полкочана его выше…
— Ну и что? Он решил, что я его утоплю или съем?
— Решил, что драться будешь. А он драку небось только в кино видел.
— Вот и надо в жизни опыта набираться… А, вон он шагает! Красавчик Ниня…
— Это по-испански, что ли? Не «ниня», а «нинья». Значит «девчонка».
— Это не по-испански. Это сокращенно от слова «Паганиня».
— Не Паганиня, а Паганини.
— Кому Паганини, а кому так…
«Ниня» шёл, не чуя засады. Спокойно так шёл — не быстро и не тихо, ровно. Скрипка в футляре словно плыла с ним рядом. Другой бы махал ею, коленками поддавал, а этот…
— Я навстречу выйду, а ты сзади, — распорядился Юрка.
Не нравилось мне это дело, но с Юркой ссориться не хотелось. Получится, что я ему изменил, если откажусь. Ну и… по правде говоря, стало любопытно: что будет делать этот скрипач, угодивши в ловушку?
Лупить мы его не будем. Не за что, да и нельзя двоим на одного. А пугнуть «образцового мальчика», может, и полезно…
Всё получилось очень ловко. Быстро, как в кино. Юрка скакнул на тротуар и вырос перед Ниней. Тот шарахнулся назад, но там уже я стоял — руки в карманах, ноги на ширине плеч. Ниня отскочил вбок — и очень глупо. Оказался в нише, где мы только что прятались. Буквально в каменном мешке.
— Привет, — сказал Юрка и приподнял за хвостик берет.
Ниня прижимал скрипку к животу и перепуганно махал ресницами. Ресницы жёлтые, как его костюмчик, а глаза серые, налитые страхом, будто две чайные чашки. Потом он перестал мигать и спросил почти шёпотом:
— Я вам что сделал?
— Ты? А что ты можешь сделать? — усмехнулся Юрка.
— Тогда почему вы за мной гоняетесь?
— Гоняемся? — удивился Юрка. Не по-настоящему удивился, а по-клоунски. — Да что ты! За таким бегуном разве угонишься? Вчера вон как чесанул.
Ниня слегка прикусил губу. В его глазах за страхом появилось что-то ещё. Сердитость, что ли… Он вдруг быстро положил скрипку на скамейку, за собой, встал прямее, упёрся сзади ладошками в кирпичи.
— Ну и что? — сказал он тихо. — Я же не знал, чего ты хочешь.
— Вот именно! — обрадовался Юрка. — Не знал и скорей бежать! А мне просто поговорить хотелось.
Ниня посмотрел на Юрку, на меня, потом куда-то между нами. Шевельнул плечом.
— Ну вот… теперь говорите.
Юрка усмехнулся и сплюнул. Я вдруг понял, что не знает он, про что говорить. Я тоже не знал, но я и не собирался.
Юрка лениво сказал:
— Теперь уже неохота. И так видно, что ты за персонаж. Еле стоишь, коленки от страха вибрируют.
Ниня глянул на свои жёлтые брючки со стрелками и ответил очень серьёзно:
— Нет. Не вибрируют.
— Всё равно боишься, — хмыкнул Юрка.
Ниня опять посмотрел вниз. Будто раздумывал. Потом глянул на нас честно и спокойно.
— Да, боюсь. Я очень за скрипку боюсь.
Юрка ненатурально засмеялся:
— Ну, вы даёте, маэстро… Не такие уж мы дикари. Бантик могли пощупать, но зачем же трогать скрипку…
— Если в драке, можно ведь случайно. Я всегда за неё дрожу.
— Такое сокровище? Страдивариус? — язвительно спросил Юрка. Он иногда умел показать образованность.
— Нет, — сказал мальчик. — Но она всё равно очень хорошая. Она одна такая на свете…
— Надо же, — сказал Юрка.
Скрипач стоял всё так же: упирался ладонями в стену и загораживал скрипку. Я сейчас разглядел его как следует. Лицо загорелое, нос облупленный, а волосы такого цвета, как шерсть у Дуплекса — будто жёлтый песок. Растрепались теперь… Мы встретились глазами. Я замигал от неловкости, опять разозлился на Юрку и на себя тоже. Чего мы к этому мальчишке привязались?
Чтобы помочь ему, я спросил:
— Значит, что? Если бы без скрипки, ты бы не убежал?
Он подумал секунды три, облизнул губы и сказал негромко:
— Нет. Я бы не убежал.
Глаза его набирали смелость. Не нахальную смелость, а такую, спокойную.
Я дёрнул Юрку за свитер:
— Ладно, пойдём…
— Ага, — охотно откликнулся Юрка. Повернулся, и мы пошли от скрипача. Юрка сказал с усмешкой: — Поговорить можно и потом, когда он будет без скрипки. Как-нибудь встретимся.
Я вдруг мы услышали сзади:
— Если хотите, пожалуйста…
— Что? — Юрка сразу обернулся.
Мальчик не ответил, но глаза не опустил.
— Значит, можно встретиться? — с недоверчивой усмешкой спросил Юрка.
— Ну… пожалуйста, — снова тихо сказал мальчик.
— А когда? — Юрка опять завёлся.
— Хоть когда. Пожалуйста…
— Хоть сегодня?
— Ну… ладно. Раз вам так надо…
— Тогда мы тебя проводим, — деловито сказал Юрка. — Отнесёшь скрипку и выйдешь. Идёт?
Мальчик подумал, кивнул и взял со скамейки футляр. Сказал, будто оправдываясь:
— Я в трёх кварталах живу, на улице Кольцова.
— Посмотрим, где обитает юное дарование, — бормотнул под нос Юрка.
И мы пошли. Скрипач немного впереди, а мы сзади и по бокам. Молча. Я чувствовал себя ужасно по-дурацки. А Юрка вроде бы ничего. Спросил у мальчика:
— Ты откуда взялся? Мы всех в округе знаем.
— Мы из Приморска приехали. Папа будет поликлиникой заведовать, вон той, — мальчик мотнул головой назад..
— Ух ты… — сказал Юрка с насмешливым уважением. — А что, в Приморске все с бантиками ходят?
— Нет, — отозвался мальчик. — Там ходят без бантиков. Просто я сейчас занимаюсь у одного… у дедушкиного друга. Он старый музыкант и любит, чтобы ученики всегда были, как на концерте. Мне это не трудно, а он доволен.
Юркины насмешки как-то усыхали от этих спокойных ответов. И всё же Юрка сказал:
— Не забудь снять, когда пойдёшь обратно.
— Да, сниму.
Он жил в новом двухэтажном доме с полукруглыми окнами. У нас в Старогорске много таких понастроено: разноцветных, небольших, квартир на восемь. Перед каждым — газон с низеньким пластмассовым штакетником.
Мальчик сказал нам:
— Я быстро… — и скрылся за дверью высокого крыльца.
Мы сели на штакетник.
— Глупо, — сказал я.
— Что глупо? — огрызнулся Юрка.
— Сидим здесь без толку, а там Глеб ждёт. И Ерёма, наверно, пришёл.
— Ну и подождут. Надо же опыт до конца довести.
— Какой опыт?
— Психологический. Выйдет Ниня или нет.
По правде говоря, мне тоже было интересно: выйдет ли? И хотелось, чтобы мальчик вышел. Назло Юрке…
Распахнулась дверь. Я обрадованно привстал. Но это был не скрипач. Вышла женщина в красном платье и соломенной шляпе. Оглянулась на нас.
— Мальчики, вы, наверно, моего сына поджидаете?
Самое время было сыграть отбой. Я уже прикинул: кувырок назад, а там через траву и в переулок. Но она сказала:
— Он просил подождать две минутки. У нас вешалка в коридоре сорвалась, он прибивает.
Женщина, улыбаясь, подошла к нам. Юрка незаметно саданул меня локтем в бок: встань, дубина. Когда надо, он умел себя вести. Мы поднялись. Я виновато затоптался, захотелось куда-нибудь спрятать босые ноги. Мать скрипача посмотрела на них, улыбнулась и объяснила :
— Он сказал: «Там два моих товарища сидят, пусть не уходят…» А почему вы не зашли в дом?
— В другой раз, — вежливо отозвался Юрка. — Спасибо.
Она опять улыбнулась нам и пошла вдоль газона. Красивая такая, молодая. Вроде моей мамы. Юрка опустил голову и досадливо шевелил щекой.
И в эту минуту появился наш музыкант.
Конечно, уже без бантика. И вообще без концертного наряда. В синей майке, в мятых шортиках от летней школьной формы, в потрёпанных кедах. Встал перед нами, опустил руки и сказал:
— Ну вот… — И посмотрел хмуро. — Куда пойдём?
— Зачем? — удивился я.
— Как зачем? «Разговаривать».
— Можно и здесь, — неловко проговорил Юрка. — Ты скажи вот что… С чего ты нас в товарищи записал? Матери сказал…
— А что я должен был сказать? «Мама, там два мальчика драться со мной пришли, попроси их подождать». Да?
— Да кто с тобой драться собирался?.. — насупленно произнёс Юрка.
— А что, нет? — Он глянул довольно дерзко. — Пожалуйста. Вы же сами хотели.
— У нас двое на одного не нападают, — сказал я.
— Нигде не нападают. Значит, по очереди?
— Да ну тебя, — вздохнул Юрка. — У меня с тобой силы разные. Если хочешь, давай с ним. — Он кивнул на меня.
— С какой стати! — возмутился я.
Юрка вдруг засмеялся. Я сердито посмотрел на него и спросил у мальчика:
— Тебя как зовут?
Он шевельнул губами, будто улыбнуться хотел и раздумал. Опустил глаза и сказал:
— Янка.
Честное слово, за полсекунды до этого я уже знал, что он — Янка. Сам не понимаю почему. Будто шепнул кто-то. А может, незаметно шевельнулось воспоминание про книжку, которую я когда-то читал? Старая такая книжка, называется «Янка-музыкант». Или Янко? Не помню… О крепостном мальчишке, которого забил до смерти помещик.
Конечно, этот Янка был непохож на крепостного. Но тоже скрипач. И такой беззащитный на вид. У меня почти никакой мускулатуры, а у него даже по сравнению со мной руки как спички. А ещё драться хотел…
— Ян-ка… — машинально повторил я. Шёпотом.
А Юрка сказал с заминкой:
— Имя какое-то… не здешнее.
— Меня дедушка так назвал, — объяснил мальчик и зацарапал кедом тротуар. — Дедушка с Балтийского моря родом, ну и вот… Полное имя Ян. А Янка — это так, пока…
Я подумал про своего деда и спросил Янку:
— А твой дедушка кем был? Скрипичным мастером?
— Почему «был»? Он и сейчас есть, он врач. Ну и мастер тоже… Он скрипки всю жизнь делает. Ему даже Лев Сайский скрипку заказывал.
Я понятия не имел, кто такой Лев Сайский. Но Юрка поднял брови, будто сказал про себя: «Ого!» И спросил:
— А твою скрипку он специально для тебя делал?
— Да… Сразу, как я родился.
— А ты давно учишься играть?
Янка улыбнулся:
— Ну… наверно, да. Всю жизнь.
— Значит, тебя не заставляют? Ты сам? — поинтересовался я.
— Кто меня может заставлять? — Глаза у Янки распахнулись от удивления.
Я вспомнил, как три года назад тётя Вика и бабушка пытались записать меня в музыкальную школу. Рёву было…
— Я сам… — сказал Янка. — Я если долго не играю, то просто… ну, как будто не живу.
Юрка посопел и проговорил нерешительно:
— Тогда конечно… А сегодня ты много играл?
— Я не знаю… Наверно, да.
— А ещё можешь? — совсем тихо спросил Юрка.
Янка обрадованно вскинул глаза:
— Я хоть сколько могу! Пошли ко мне! Вы хотите?
Я не знал, хочу ли. Но Юрка почему-то хотел. И сам Янка весь прямо засветился.
Но Юрка вдруг насупился:
— Да ладно, потом. Дела у нас.
Я понял, что он стесняется своего балахонистого наряда. И подумал, что и сам не гожусь для гостей.
Янка сказал быстро:
— У нас дома никого нет. Пойдём!
Бабушка говорит, что я ничего не понимаю в музыке. Потому что когда по радио играют сонату Бетховена, я могу свистеть разбойничьи куплеты из фильма «Замок на Чёрном острове» (свистеть вообще неприлично, а при Бетховене… О, этот ребёнок!). Ну, не понимаю, и не надо. Что теперь делать?
То, что играл Янка, я тоже не понял и не запомнил. Сперва мне понравилось, как струны пропели: та-а… та-та-а… Будто и не струны, а трубач в летнем лагере. Но дальше музыка взвилась, закружилась — не уследишь, не разберёшь. И я от неё отключился. Но всё равно мне очень понравилось, как играет Янка. Смотреть на него нравилось.
Мы сидели на пустой веранде с разноцветными окнами. У стены, прямо на полу, сидели. А Янка стоял посредине. То есть он не стоял, а будто летел вместе со своей музыкой. Солнце косо било в жёлтые и красные стёклышки, и мимо Янки словно неслись на быстром ветру яркие осенние листья. Чёрный смычок рвал воздух над блестящей скрипкой, пальцы летали над грифом, волосы у Янки растрепались, пряжка на пояске съехала набок, майка сбилась выше живота, но это было не смешно нисколечко…
Мне вдруг показалось, что Янка мчится, стоя на спине золотистой лошади…
В музыке опять прозвучали те ноты, с которых началась мелодия. Как сигнал. И Янка опустил смычок. Откинул волосы. У него на лбу и на горле блестели крошечные капельки.
Юрка сидел, скорчившись. Поставил на колени кулаки, на кулаки положил подбородок. Глядел на Янку из-под волос.
— Вот… — тихонько выдохнул Янка.
— Это что было? — спросил Юрка, не шевелясь. — Тадеуш Левский?
Янка чуть улыбнулся:
— Нет… Это дедушка написал. И я немножко. Мы вместе…
— Вот я и смотрю: что-то совсем незнакомое, — полушёпотом сказал Юрка. Я удивлённо покосился на него.
Янка поправил майку, почесал смычком ногу, облизнул губы. Вскинул голову:
— Ещё?
И спохватился:
— Ой, вам же надо идти. Да?
Юрка лопатками оттолкнулся от стены и вскочил.
— Да, — сказал он. — Хочешь с нами?
Янка не спросил: куда? Не спросил: зачем? Сразу ответил:
— Хочу.
Мы вышли на крыльцо. Уже совсем вечерело. Солнце делалось кирпичным и проваливалось в гущу тополей на станции. Я сказал Янке:
— Мы домой поздно вернемся. Тебе не попадёт?
(Про себя-то я точно знал, что попадёт.)
Янка удивился:
— Почему? Мне хоть до какого часа бегать разрешают, я человек вольный… Только я дедушке записку оставлю, ладно?
Он опять убежал в дом. Юрка задумчиво сказал ему вслед:
— Вот это игра у парня.
— Не знал, что ты такой любитель музыки…
— Ты много не знал, — усмехнулся Юрка. — В Нейске из меня делали всесторонне развитого ребёнка.
— Поэтому ты и сбежал?
— Ты же знаешь, что не поэтому, — ответил он сумрачно.
Я прикусил язык. Потом примирительно спросил:
— А что, Янка в самом деле здорово играет? Я ведь не разбираюсь…
— Дело даже не в том, что здорово…
— А в чём?
— Никогда не думал, что в скрипке могут так звучать трубы и барабаны. Вот тебе и… Ниня.
Что-то шевельнулось во мне. Беспокойство какое-то.
— Юрка, зачем ты его позвал с нами? Будешь делать из него человека?
— Из него-то? Он и так человек, дай Бог каждому.
Я промолчал. Тревога во мне осталась. Пока ещё маленькая, непонятная…
Это Глеб назвал так наш вагон: отель «Курятник на колёсах». Вагон был покосившийся, щелястый, будто и в самом деле старый курятник. Но мы его любили.
С двух сторон у вагона были широкие раздвижные двери. Те, что смотрели в сторону станции, оставались закрытыми: их наглухо заклинило. А те, что выходили на пустырь за тупиком, нормально раздвигались и задвигались. В торцевых стенках вагона тоже находились двери. Они вели на узенькие крытые площадки, вроде балкончиков. Наверно, раньше здесь размещались те, кто караулил ценные грузы…
Глеба мы устроили неплохо. Принесли ему (а заодно и себе) надувные матрацы, несколько старых одеял. Я нашёл на чердаке круглый фонарь типа «Сатурн». Днём он заряжается от солнца, а ночью сам светит, как солнце. Юрка раскопал где-то старенький карманный телевизор, которые сейчас уже не делают. Экран часто мигал и путал краски, но Глеб всё равно радовался.
В вагоне сохранились широкие полки — вроде двухэтажных нар. Можно спать хоть внизу, хоть наверху. Мою машинку Глеб поставил на пластиковый ящик, который служил столом.
Всё получилось хорошо, только щели в стенах заткнуть мы не смогли. Слишком их было много.
— Да ладно, — сказал Глеб. — Погода у вас тёплая, до осени и так протяну.
— Дело не в погоде, — озабоченно разъяснил Юрка. — На станции увидят, что вечером щели светятся, и начальник попрёт нас.
— Да не попрёт он, — отозвался Глеб. — Он знает, что я здесь поселился.
— И не ругается? — удивился я.
— Нет. Он хороший дядька.
Юрка шевельнул щекой. «Хороший дядька» часто орал на мальчишек и обещал оторвать уши за то, что бегают не через мост, а прямо по путям.
— Он понял, что мне деваться некуда, — вздохнул Глеб.
И мы опять задумались над его странной историей.
Где этот город Колыч? Почему никто о нём не слыхал, если ехать от него до нас два часа? И вообще, когда Глеб рассказывал про себя, мы узнали много странного.
Глеб с семи лет жил в интернате, потому что родители его разбились в авиалайнере (как может разбиться лайнер?). Школа у них была громадная — несколько зданий по четыре этажа (хотя все знают, что интернаты и школы выше двух этажей строить запрещено). Рядом с интернатом стоял механический завод, и старшие ребята проходили там практику (это, конечно, здорово, но как завод может стоять рядом со школой? Куда смотрели врачи?).
Но Глебу мы верили. Было видно, что он не придумывает. Он оказался хорошим парнем, добрым таким, и ни чуточки не показывал, что старше нас. Только в те моменты, когда Глеб брился, мы вспоминали, что ему больше двадцати.
Глеб разводил в чашечке мыльную пену, мазал этой пеной светлую щетинку на худом лице и со скрипом скоблил щёки страшной складной бритвой. Пух на подбородке он оставлял. Мы держали перед Глебом зеркальце и смотрели, развесив губы. Такое допотопное бритьё мы раньше видели только в кино.
— Учитесь, учитесь, молодёжь, — говорил Глеб, махая тонким лезвием. — Бритьё — истинно мужское дело.
Однажды, взбивая пену, Глеб научил нас выдувать из неё и пускать по ветру большущие радужные пузыри. Мы с Янкой просто выли от восторга, да и Юрка радовался. Никто в Старогорске до этого не знал такой игры. А Глеб удивлялся: что за город, простых вещей не знают!
Но те простые вещи и дела, которые были в Старогорске, его тоже удивляли. Например, что хлеб в булочных бесплатный, что пообедать можно тоже без денег, если не в ресторане, где танцы и стереотеатр, а в простой столовой. И что в автоматической прачечной платить не надо (он туда носил свою рубашку).
— А сигареты стоят бешеных денег! — возмущался Глеб.
Но сигаретами его снабжал Ерёма.
Ерёма вставил в свои потроха лампу из моего приёмника, и боли в затылке у него прекратились. Он долго благодарил меня и подарил литой пистолет (такой тяжёлый, что чуть не свалились штаны, когда я положил его в карман). Вагон Ерёме понравился, да и наша компания тоже. Он стал заходить в гости. Играл с Янкой в магнитные шашки, курил с Глебом на вагонной площадке, сидел вместе с нами, когда мы разговаривали о всяких своих делах или обсуждали таинственную Глебову историю.
Мы потрошили эту историю снова и снова. Глеб никогда не отказывался от таких разговоров. Но порой лицо его делалось грустным. Он снимал очки и рассеянно чесал ими в затылке.
Однажды Янка осторожно спросил его:
— Скучаешь?
— А… Да, — Глеб неловко заулыбался. — Там меня работа ждёт, а я здесь торчу, как курортник. Неизвестно, кто я и зачем… С другой стороны, хочется во всём разобраться до конца. Иначе я не журналист, а дырявый чайник… Вот хожу, смотрю, потом сижу, пишу. Пытаюсь выводы сделать. Хорошо, что машинка есть, спасибо Гельке… А с третьей стороны…
— Разве в логике есть такое понятие — «третья сторона»? — придирчиво спросил Ерёма.
— Есть… С третьей стороны, пора бы всё-таки домой, но куда и как? С четвёртой — что делать дальше-то? Там люди ждут, волнуются…
— Друзья? — спросил Янка.
— Ну… и друзья. И редактор…
Меня дёрнуло за язык:
— И невеста?
Глеб серьёзно сказал:
— Невесты пока нету.
— А ты влюблялся? — нахально спросил Юрка.
— Бывало, — засмеялся Глеб. — Но в основном неудачно.
— А зачем влюбляются? — спросил Ерёма.
— Ни за чем. Это бывает само собой, — сказал Глеб.
— Необъяснимое отклонение от логики. Чисто человеческое свойство, — скрипуче подвёл итог Ерёма и сморщил нос.
— А у тебя всегда всё объяснимое? — поддел Юрка. — Скажи, ты зачем статуи в парке громил?
— Это объяснимо. Я думал, они шпионы.
— Кто?! — хором спросили Юрка, Янка и я.
— Шпи-оны. Не все, а некоторые. Я не знал, какие. Бил все. Некоторые не бились.
— Да чьи шпионы-то?
— Я не знаю. Мне казалось.
— А потом не стало казаться? — хихикнул Юрка.
— Нет, потом тоже. Но я не стал. Гражданин милицейский начальник объяснил…
— Что объяснил? Что тебя по голове тазиком стукнули? — со смехом спросил Юрка.
— Он сказал: «Ерёма, если они шпионы, они люди. Нехорошие, но всё равно люди. А робот не имеет права делать вред людям. Никаким». Я не стал.
— Но ведь они не люди, а просто гипсовые куклы! — крикнул я.
— Разберёмся, — сказал Ерёма. Потом спросил немного другим голосом: — А чего ржёте?
Мы смутились. Разве Ерёма виноват, что не всё знает. Никто же ему не объяснял, что шпионов у нас не бывает.
Вообще-то Ерёма был очень умный. Математику и физику он знал, наверно, лучше наших учителей. И электронную технику. Он изучил эти науки в подвале библиотеки. Но историю он совсем не изучал. В живой природе тоже не разбирался. И писал безграмотно. Такими корявыми буквами, что порой и не разберёшь. Наверно, поэтому он очень интересовался машинкой и любил тыкать в клавиши твёрдым пластмассовым пальцем. Палец часто застревал между клавишами. Ерёма скрипучим шё- потом ругался.
Ерёма был недоволен своей системой. Он рассказывал, что делали его тяп-ляп, чтобы успеть к выставке. От случайного удара голова его перестроилась и поумнела, но конструкция-то лучше не стала. Один раз он долго ворчал, что на корпусе не сделали карманы. Тогда я подарил ему куртку, в которой принёс машинку. Ерёма целый вечер был как именинник.
Скоро Ерёма совсем переселился в «Курятник». Он притащил старый сундук и сказал:
— На свалке старухи совсем заели. Можно здесь устроиться?
Мы не поняли, что за старухи, но Ерёме были рады. Особенно Глеб. Он говорил:
— Хороший мужик, хотя и железный, умница. Оригинал. Откуда у вас такие берутся?
Мы объяснили, что не «такие», а «такой». Потому что Ерёма — единственный в своём роде. Автоматические дворники и контролёры в кино не в счёт. Они практически совершенно безмозглые.
Ерёма со своим сундуком устроился в дальнем углу «Курятника». За сундуком он, как за столом, читал или что-то царапал на бумаге. На сундуке спал: сядет на него, сложит калачом ноги в бутсе и валенке, привалится к стенке и выключится. Только внутри за жестяными дверцами тикает реле времени.
Сейчас Ерёма был не такой, как в недавней молодости. Песен не горланил, разговаривал сдержанно. Бывало, правда, что раздражался, но редко. Если уж очень сильно Юрка начинал донимать его ехидными вопросами.
Юрке почему-то нравилось поддевать Ерёму. Начинал он спокойно, невинно так. Например, говорит:
— Ерёма, а почему у тебя такое имя? Несовременное…
— Так получилось, — отвечает Ерёма и поскрипывает внутри.
— Как получилось?
— Сначала было ЭР-м «А». Электронный робот, модель А. Сокращенно — Эрема. Переделали в Ерёму. Постепенно.
— А что такое «модель А»?
— Значит, начальная. А — первая буква в алфавите.
— А что, собирались строить на все буквы?! — радуется Юрка. — Тридцать три братца-богатыря! Самый умный на букву Ы!
Ерёма опускает голову на ребристой резиновой шее. Потом говорит негромко, будто не Юрке, а себе:
— Мне хватило бы и одного…
Нам почему-то не по себе. Даже Юрке.
— Ладно, старик, ты не обижайся.
— Электронные системы не обижаются, — сухо отвечает Ерёма. И, видимо, это неправда.
Я с досадой гляжу на Юрку и говорю:
— Ерёма, дай ему валенком по копчику, чтобы не болтал!
— Не могу, — объясняет Ерёма с явным сожалением. — Робот не может наносить вред человеку.
— Какой же это вред? Это ему только на пользу!
Ерёма поднимает голову и, кажется, всерьёз обдумывает задачу: вред или польза?
— Но-но, — говорит Юрка и на всякий случай лезет на верхние нары. Туда тяжёлому Ерёме не забраться.
— Вопрос отпадает, — подводит итог Ерёма.
Мы смеёмся. Даже Ерёма весело похрюкивает резиновым носом. И опять нам хорошо вместе.
В «Курятнике» мы собирались обычно по вечерам. Днём у каждого хватало своих дел. У меня, у Юрки и Янки — известно, какие дела: каникулы на дворе. Янка, кроме того, каждый день ходил на музыкальные занятия. Ерёма чистил башмаки прохожим или копался в своём электронном нутре, паял там что-то. Глеб тоже был занят. Начальник станции взял его на временную работу: разбирать старые документы и оформлять стенгазету для пассажиров (которых почти не было). За это Глебу кое-что платили. Он купил себе пару новых башмаков и рубашку.
А ещё он купил несколько пачек бумаги, копирку и каждый день щёлкал на моей машинке. Быстро-быстро! Многие листы рвал, а уцелевшие складывал в стопку.
Один раз я прибежал раньше Юрки и Янки, а Глеб сидит над машинкой сгорбившись, чешет за ухом снятыми очками. Повернулся ко мне — лицо без очков незнакомое и ужасно печальное.
— Не получается ничего, Гелька… Думал, напишу по порядку, тогда во всём разберусь. Мыслишки приведу в порядок. А ничего не выходит. Белиберда, каша…
Я переминался перед ним, не знал, как помочь. Глеб широченной ладонью провёл по моему ёжику.
— Пойду покурю…
Я остался у машинки. Две стопки напечатанных листов лежали на краю стола. Но лежали они вниз текстом — буквы еле просвечивали через бумагу.
Любопытный чёрт подтолкнул меня. Знал ведь я, что свинство это — совать нос в чужие бумаги, а рука сама приподняла листок…
Прочитать я не успел ни слова. Глеб кашлянул за спиной. Когда он вернулся?
Тут бы и провалиться мне сквозь дощатый пол, сквозь шпалы, сквозь кору Земли. Глубже Ярксонской скважины, на которой работает отец. Не провалился. Только башка опустилась, а шею и уши будто капроновой мочалкой надрали.
А Глеб сказал, словно ничего не случилось:
— Да ничего там хорошего, путаница всякая. До сути я ещё и не добрался… Почитай, если хочешь.
Лучше бы взял за шиворот да выставил из «Курятника».
— Я нечаянно… — глупо пробормотал я.
— Да? — вздохнул он. — А я думал, тебе интересно.
— Мне… интересно, — выдавил я, не поднимая головы.
— Ну и возьми. Можешь забрать домой и почитать. У меня два экземпляра на всякий случай…
Я понемногу перестал краснеть и отдышался. И хотел взяться за чтение прямо сейчас. Но пришли Юрка с Янкой, а за ними грустный Ерёма.
Ерёма взгромоздился на сундук, запахнул куртку и мрачно проскрежетал:
— Выключиться, что ли?..
— Ты чего кислый? — спросил Глеб, забираясь на верхнюю полку и прихватывая машинку.
— Меланхолия, — сказал Ерёма. — Всё пар-ршиво. Один на свете.
— Как это один? — осторожно сказал Глеб. — А мы?
— Вы — хорошо. Но это недолго. Будет осень, все разойдутся, «Курятник» будет пустой. Это с одной стороны…
— Всё равно мы тебя не бросим, — сказал я.
— Понимаю. Это тоже хорошо. С другой стороны. А с третьей стороны, всё равно я один такой.
— Тогда обзаведись детьми, — посоветовал Юрка. — Построишь домик, будешь сидеть с ними у камина и рассказывать, как развлекался в молодости… Только не оставляй их на тётушек.
— Откуда у Ерёмы тётушки, — сказал Янка.
— Да, — согласился Ерёма. — И где взять детей?
— В самом деле… — заметил Глеб.
— Откуда вы вообще берётесь? — сухо спросил Ерёма.
Юрка хмыкнул. Глеб завозился на верхней полке и сказал:
— М-м… да. Видишь ли, Ерёма, человеческий опыт всё равно тебе не пригодится.
— Я не для опыта. Для информации. Я эту проблему ещё не изучал.
Юрка захихикал. Янка лежал на нижней полке, закинув руки, и внимательно рассматривал над собой доски. Я оглядел всю компанию и бодро заговорил:
— Видишь ли, Ерёма, это большая волокита. Прежде всего нужны два человека — папа и мама. Они договариваются, какой должен быть ребёнок. Потом они идут… в это… в магазин «Детский мир», в самый малышовый отдел, подают заявление… Да, ещё документы нужны, что они именно папа и мама. От других родственников и от посторонних заявки не принимают… Ну, а потом приезжает почтовый фургон, приносят заказ: розовое дитя в коробочке. Воспитывайте… Иногда, правда, перепутывают. У меня мама и папа хотели девочку, а получили рыжего бестолкового мальчишку.
— Почему же обратно не сдали? — спросил Глеб.
— Обратно не принимают. За какого расписались, такого и воспитывайте.
Янка задумчиво сказал:
— А со мной не так было. Мама и папа никого не ждали, а в окошко влетел ветер. Маленький такой ветерок, закрутил по комнате всякие бумажки, лепестки с букета. А когда вылетел — пожалуйста. Я лежу на кровати… Мне дедушка рассказывал.
Я покосился на Ерёму и спросил придирчиво:
— Но документы у мамы с папой всё-таки были?
— Конечно!
Юрка зевнул и сказал:
— А обо мне предания молчат. Думаю, обошлось без документов. Ты, Ерёма, не верь этим бюрократам.
— Балбесы, — отчётливо произнес Ерёма. — Вы не поняли вопроса. Я спрашивал, как получаются дети т а к и е, к а к в ы. Бестолковые и вредные.
Глеб обрадованно захохотал. Но потом спохватился:
— Ерёма! Это сложный научный вопрос. Они же все разные. Вот Янка, например, он вместе со скрипкой на свет появился. Почему?
— Нет, — сказал Янка. — Скрипку дед сделал. Сразу, как я ро… как ветер принёс.
Глеб сказал:
— Принёс бы ты ещё разок скрипку, поиграл бы…
— Ну, пожалуйста.
Янка не стал ждать другого раза. Сказал, что принесёт скрипку сейчас. Это же мигом: туда и обратно — полчаса.
— Я с тобой, — подхватился Юрка.
Они теперь всё время так: если куда один, туда и другой. А меня когда позовут, а когда и забудут.
Сейчас забыли. И я стал такой же скучный и одинокий, как Ерёма. И полчаса бродил вокруг вагона, сшибая палкой «бабкины бусы». Хотя нет, не полчаса. Они прибежали раньше.
Когда Янка начал играть, я перестал дуться. Просто забыл. Он так здорово играл! Даже Ерёма слушал, подперев башку пластмассовой ладонью.
Янка и раньше устраивал концерты в вагоне. Его хлебом не корми — дай поиграть, а нам нравилось слушать. Я не всегда вникал в мелодию, но любил смотреть, как летает над скрипкой смычок и как мечется по стене Янкина тень. Как он качается на тонких ногах, будто улететь хочет, и как разлетаются у него волосы… Всегда хорошо смотреть на человека, если он что-то делает от души…
В этот раз он играл особенно долго. То песни — знакомые и простые, то что-то запутанное, быстрое. А потом… потом я услышал ту музыку, что играл Янка в день знакомства. Там, на разноцветной веранде.
Оказывается, я эту музыку помнил!
В ней и правда было что-то такое… Ну, не трубы и барабаны, как сказал тогда Юрка, однако что-то тревожное. Негромкий сдержанный марш. А ещё — плавная и хорошая такая мелодия, которую вдруг что-то ломает, и будто звучат резкие шаги. А затем — тише, тише, тише… И вдруг снова тревожный марш. И сигнал трубы. И конец…
— Это что за вещь? — спросил Глеб, когда Янка опустил скрипку.
— Её Янка с дедом сочинил, — быстро сказал Юрка.
— Да? А что это такое?
— Это… ну, вроде музыкальной пьесы, — застеснявшись, проговорил Янка. — Называется «Восстание».
— Похоже, — сказал Юрка.
И я подумал, что похоже.
Янка сел, положил скрипку на колени и объяснил:
— Это так случилось… Я ещё в первом классе был, и дедушка рассказал мне про одно давнее восстание. Там была баррикада, и на ней отбивались от врагов взрослые и ребята… Мы про это и стали придумывать музыку. Ну и вот…
— А они победили? — спросил я. — Те, кто на баррикаде.
Янка покачал головой:
— Нет, они просто отбились и ушли. Те, кто не погиб.
— Такие восстания редко побеждали, — сказал Глеб.
— Почему? — удивился я.
— Подумай сам, на баррикаде много ли навоюешь? Враги лезут и лезут, а у тебя патроны кончаются, хлеба и воды тоже нет. Вот и остаётся погибнуть или уйти куда-нибудь. Если не хочешь сдаться.
— Нет, они не сдались, — тихо сказал Янка.
Когда мы шли домой, за тополями светил закат, а над головой уже появились звёзды. Было хорошо, и я забыл все грустные мысли. У меня в голове толкалась музыка Янкиного «Восстания». Потихоньку я стал насвистывать марш.
Юрка вдруг сказал:
— Гелька, помнишь, ты просил у меня арабскую монетку?
Я помнил. В прошлом году Юрка где-то раздобыл медную денежку с заковыристыми буквами и с круглой дыркой посредине. Появилась тогда у мальчишек мода — носить старинные монетки на шее, на шнурке. Будто амулет штурмана Кареева из фильма про скадерменов. Но я-то не для этого её просил, а для коллекции. Юрка не давал.
— Ну и что? — удивился я. — Это же когда было…
— А сейчас? Хочешь?
— Ну… хочу.
— Только уговор…
— Какой?
— Не свисти, ладно? У тебя слух, как у больной курицы.
Я сбил шаг. Будто снежком в лицо вляпали. За что? Но… я ничего. Пошёл дальше. Всё сделалось по-другому, но я шёл.
Янке, видно, стало не очень-то хорошо.
— Юр… — проговорил он.
— А что? Я правду говорю.
Конечно, он правду говорит… Я сказал:
— Ну давай.
— Что?
— Монетку. Я же перестал свистеть.
Юрка хмыкнул, зашарил в необъятных карманах. Положил мне в ладонь монетку. Я размахнулся и бросил её вдоль улицы.
И сразу я быстро пошёл вперёд, оторвался от Юрки и Янки. Было тихо. Только стучали по камню мои шаги, да шелестели на груди листы Глеба — я сунул их под майку.
Дома я был такой насупленный и так мне было всё равно, что даже с тётей Викой я не спорил. Послушно умылся, послушно съел морковь со сметаной, послушно пошёл спать.
Но не заснул, обида грызла. На Юрку. После того, как появился Янка, Юрка стал со мной совсем не таким. Будто надоел я ему, будто я опять «Копейкин»…
На Янку я ни капельки не злился. Если бы нам втроём одинаково дружить, я бы только радовался. Но теперь я в сторонке. Всё время я это чувствую. Иногда просто до слёз чувствую…
А что, если Юрка станет уже не друг, а… просто как все мальчишки? Тогда мне как жить? У меня же… если честно говорить, у меня кто есть на свете? Мама, папа да Юрка. Он-то этого не знает, про такие вещи не говорят никому. Но себе можно сказать. Если не вслух, а мыслями. Если ночью, когда рядом никого нет…
Я лежал, выбросив подушку и запрокинув голову. Смотрел на розовую луну в бледном небе. Быстро темнело, и луна становилась всё ярче. И расплывалась, расплывалась в глазах. Я со злостью моргнул, перевернулся на живот.
Ладно, Юрочка, живи как хочешь, я набиваться в друзья больше не буду. В конце концов, и без тебя хватает на свете хороших людей. Вот Глеб… Между прочим, не тебе и не Янке, а мне одному он дал почитать свои записки.
Я включил фонарик и взял с подоконника листы…
«Я должен всё написать по порядку. Мне сейчас не до красоты стиля. Главное — чтобы точно. Чтобы разобраться в этой истории. Я был бы уверен, что всё это сон, если бы не мальчишки. Очень уж они живые. В том смысле, что настоящие…
Да, я же хотел по порядку. Вот так.
Я, Глеб Сергеевич Вяткин, корреспондент районной газеты «Маяк» в городе Колыче. В этот город я приехал три месяца назад, когда перешёл на заочное отделение и попросил заведующего кафедрой печати подыскать мне какую-нибудь должность в газете. Меня долго не хотели отпускать с факультета: «Зачем тебе это надо, четвёртый курс, куда-то ехать из Москвы, ты так и застрянешь в районке, какая глупость…»
Каждому своё. Москвы за три года мне хватило. По крайней мере, пока. Районка? Ну и хорошо. Я всю жизнь (кроме армии и университета) прожил в районном Ново-Вятске, я люблю маленькие города. Я хотел работать и писать первую в жизни книгу. Сам ещё толком не знаю, о чём эта книга. Но, чтобы её писать, надо работать, надо делать дело…
Мне двадцать четыре года. До семи лет я жил с родителями. Потом случилась катастрофа. Они первый раз в жизни отправили меня в лагерь, а сами полетели отдыхать к морю, и самолёт разбился при посадке… Меня определили в интернат. Я хорошо помню этот чёрный год: и застывшее внутри меня, как ледяной ком, горе, и сны, когда мама и папа снова живые, и тоску… К интернату я привыкал медленно. Два раза убегал в лес, чтобы построить дом и жить в одиночку. Потом всё же привык. Только мечта о собственном доме (или просто о комнатке, о каюте, где ты один) с той поры у меня была всегда.
С семи лет и до приезда в Колыч у меня не было своего угла. Сначала большие спальни в интернате, потом общежитие в строительном ПТУ. Затем казарма в военном городке. Из-за слабого зрения в строй меня не взяли. Был писарем в штабе, потом перевели в дивизионную многотиражку. Когда закончилась служба, военное начальство дало мне характеристику для поступления в университет: в газете я печатал кое-какие рассказики и репортажи.
Без большого труда я поступил на факультет журналистики (и опять общежитие, вернее, комнатка на двоих).
Всё шло хорошо в смысле зачётов, экзаменов и курсовых работ. Но написать ничего дельного не мог. Начал повесть об армейской жизни — не вышло. Пробовал писать про детские годы — тоже не смог. В интернате хватило всего — и горького, и хорошего, но вечное ощущение сиротливости проступало в памяти и сквозь радости. Я не хотел об этом.
Я хотел что-то найти. Своё.
Как в одном детском сне: стою посреди пустой улицы в громадном незнакомом городе и чего-то жду. Улица — прямая, длинная, уходит неизвестно куда. И я знаю — можно по ней шагать и шагать, и она поведёт из города через леса и степи, вокруг Земли. И будет много-много интересного, незнакомого. Может быть, — опасного и страшного. Я не боюсь, но что-то не даёт мне сделать первый шаг. Будто должен кто-то подойти и что-то сказать. И вдруг я думаю: «Чего я жду? Здесь у меня никого и ничего. А впереди обязательно что-то есть!» И я шагаю… и просыпаюсь…
В общем, я перешёл на заочное отделение и приехал в Колыч. Редактор в «Маяке» оказался неплохой дядька, но он, видимо, решил: чем больше взваливать на молодого сотрудника дел и заданий, тем скорее он станет «газетным волком». И пошло: я метался по району, писал репортажи о механизаторах и отчёты с совещаний передовиков, зарисовки о жизни местного ПТУ и корреспонденции о заводе «Богатырь». Я не отказывался ни от какой работы, не спорил. Лишь два раза я сцепился с ответственным секретарём газеты, когда он вычёркивал у меня самые интересные абзацы. Мы долго орали друг на друга, но оба раза секретарь уступал. Он был крикливый, но не злой старик.
Кстати, этот наш ответственный секретарь и пожалел меня, когда увидел, что я совсем вымотался. Он сказал редактору:
— Митя, ты совсем загонял парня. Пускай Глебушка съездит на три дня в пионерский лагерь. Напишет, как загорают наши ребятишки, и сам заодно позагорает, по лесу побродит, подышит полной грудью и от нас, от старых склеротиков, отдохнёт…
Редактор «Митя» сперва заскрипел, что все, мол, хотят дышать, а писать о заготовке кормов должен, значит, Николай Васильевич Гоголь, но глянул на меня и махнул рукой:
— Сегодня четверг. Мотай и дыши до понедельника.
Я подхватил сумку и махнул на вокзал.
До Старо-Талицы, рядом с которой лагерь, ехать два часа на поезде. По закону вечного свинства нужная электричка уже ушла, следующий поезд только вечером. Я вышел на платформу и стал подумывать о попутном товарняке. Но не было ничего подходящего. Стоял один состав, но без тепловоза — неизвестно, когда и куда двинется. Промчался другой, но на полной скорости и сплошь одни цистерны…
Когда цистерны перестали мелькать, я на самом дальнем пути заметил зелёный поезд. Старенькие вагоны с площадками и крутыми крышами. Прямо музейный экспонат под открытым небом. Конечно, это был какой-то пригородный поезд, такую рухлядь не станут посылать на дальние расстояния. Я взлетел на виадук, промчался над путями и оказался как раз у поезда. В этот момент он тронулся. В ту сторону, куда мне надо. На проходящих вагонах я заметил таблички:
«Кольцевой, что ли? — подумал я. — И что за станция Мост?» Но дальше думать было некогда. Я вскочил на площадку последнего вагона. В конце концов, куда бы этот древний поезд ни ехал, мимо Старо-Талицы не провезёт, линия здесь одна. Билета не было, но я решил, что покажу редакционное удостоверение и отговорюсь срочной командировкой. В крайнем случае суну проводнице рубль.
Однако в вагоне никого не оказалось. Ни проводницы, ни пассажиров. Только сквозняки влетали в открытые окна и крутили среди облезлых скамеек мусор.
Я сел у открытого окна, достал блокнот и начал мусолить первую фразу новеллы, которую собирался написать про картину неизвестного художника в Колычской галерее:
«Под вечер солнце косо падает в крайнее окно и освещает нижний угол тяжёлой рамы…» Мне мешали эти дурацкие навязчивые буквы «ж» в стоящих рядом словах:…ниж-жний… тяж-жёлой… Я стал перестраивать фразу и на те места, мимо которых ехал, совсем не смотрел.
И теперь я не могу точно сказать, когда эти места исчезли. Куда сгинули.
Сильно тряхнуло, я поднял голову. И ничего не смог понять (и сейчас не могу). Мы ехали не в ту сторону. Я не помнил, чтобы поезд тормозил и менял направление, но ехали мы явно назад. И главное — неизвестно где.
Поезд проскочил мостик над оврагом и пошёл вдоль широкой реки. Я увидел на холмах городок со множеством колоколен, какие-то белые купола. Хороший такой городок. По реке, не отставая от поезда, мчался теплоход невиданной формы. Вернее, не по реке, а над рекой — видимо, на воздушной подушке.
Я мотал головой, как ошалевший телёнок. Потому что во всей округе у нас не было большой реки. И города, кроме Колыча, не было. Я исколесил район и знал его досконально.
Легче всего было предположить, что я сплю. Но вагон снова тряхнуло, и я треснулся затылком о трубу воздушного тормоза. Достаточно крепко, чтобы проснуться…»
На этом кончился очередной лист, а дальше страницы шли не по порядку. Они оказались без номеров и, видимо, были перепутаны. Я читал уже отдельные отрывки.
«…станции Старые Горы в нашем расписании нет.
Он говорит:
— А в нашем нет никакого Колыча. Посмотрите внимательно сквозь ваши очки, чёрт возьми! Где я вам возьму станцию, которой нет на свете?!
Я разозлился совсем по-глупому:
— Это ваших Старых Гор нет на свете!
— Вот и прекрасно! Тогда отправляйтесь на ту станцию, которая есть, а мне не мешайте работать.
Я говорю:
— Дайте схему путей вашего участка.
— Может, вам всю документацию развернуть? Может, вы ревизор? Так я вам заранее скажу: она в полном беспорядке, эта документация! Можете увольнять! У меня нет должности делопроизводителя, чтобы чистить архивы !
— Мне архивы не нужны! Схему дайте! Я журналист, вы обязаны!
— Надо ещё разобраться, что вы за журналист… Да вон она, схема, на стене висит! Все дороги нашего управления !
Я больше часа торчал перед картой, всё пытался понять, что это такое. Колыча не было. Старо-Талицы тоже не было. Ничего, что знакомо…
У меня за спиной кто-то закашлял. Я оглянулся — пожилой милиционер.
— Здравия желаю, — говорит. — Документы ваши позвольте полюбопытствовать.
Я дал ему удостоверение. Он почитал, пожал плечами.
— Издалека, видать…
Начальник станции тут же сунулся:
— Пассажир утверждает, что ехал не больше двух часов.
— Бывает, — сказал милиционер. — А вы случайно… я, конечно, извиняюсь… когда в вагон садились, немножко не того?
— Нет, «не того». Я вообще никогда «не того»!
— Похвально, конечно… — Он отдал мне удостоверение, на начальника станции поглядел, руками развёл.
— Разбирайтесь, — говорит, — сами…»
«… — А эта станция Мост, она-то где?
— Да нет же, нет такой станции! — заорал он.
Вообще-то он, по-моему, неплохой человек, добродушный на вид. На нашего ответственного секретаря похож — тоже лысоватый, кругленький. Если и сердится, то не всерьёз. Но тут я его просто до бешенства довёл. А что мне было делать?
— На поезде же написано, чёрт побери! «Эс, тэ, Мост»!
— Где? Где он, поезд?! Покажите мне его!
— Да там он стоял! На крайнем пути! Вы начальник станции или парикмахер? Не знаете, какие поезда у вас проходят?
Мы вышли на перрон.
— Где? На каком пути? — стонет он, бедняга.
— Вон на том, за водокачкой!
— Господи! Да там же тупик! Видите, там старый вагон! Он там сто лет стоит!
Я плюнул и пошёл через рельсы.
Подхожу — правда, тупик. Правда, вагон…»
«Буфетчица и говорит:
— Странный у вас рубль какой-то…
— Почему странный?
— Да вот… цифра не с того краю. Цвет какой-то…
— Всю жизнь получаю зарплату такими рублями, — сказал я. А сам думаю: «Пора уносить ноги. Так я и в фальшивомонетчики угожу». Однако она рубль взяла, дала гривенник сдачи…
И пошёл я снова на вокзал. Думаю — вдруг чудо? Вдруг там стоит этот самый поезд? Нет, всё тот же тупик, всё тот же старый вагон. Я постоял, подумал и забрался внутрь…»
«…этот дурак в «Вечернем Старогорске». Тоже мне — коллега! «У нас, — говорит, — в последнее время просто наплыв авторов-фантастов. Один рассказывает сказку про гипсовых пришельцев из другой галактики, второй историю вроде вашей, третий про машину времени в виде трёхколёсного велосипеда. Такие вещи надо печатать в столицах, там специальные журналы. А у нас городская газета, местные новости…»
«…если бы не эти мальчишки. Особенно Гелька.
Мне показалось, что в этом городке, таком ласковом и хорошем, все должны быть весёлыми. А у Гельки то и дело тревожные глаза. И почему-то он очень часто ощетинивается обидой, как шипастым щитом. Я такой был — это понятно. А он-то с чего? Живёт нормально, никаких забот… Никаких? Откуда я знаю?
Господи, что я вообще знаю об этом мире? Какой он? Как меня сюда занесло? В этот непонятный край, где вечером передают по телевизору новости о разведчиках Марса, а с мальчишками дружит скрипучий робот-меланхолик…
А может быть, Дмитрий Афанасьевич, начальник станции, прав? Мы пили чай у него в кабинете, и он сказал :
— Глеб… А если тебе просто привиделся твой Колыч? Ты не обижайся, бывают иногда такие заскоки, особенно у писателей.
Я подумал: а что, если правда?
Но удостоверение…
Нет, я совсем какую-то ерунду пишу.
Дмитрий Афанасьевич предложил:
— Давай устрою в гостиницу.
— Нет, я в вагоне. Пока тепло… Как-то привычнее.
Дело, конечно, не в том, что привычнее. Просто я боюсь уходить со станции. Всё надеюсь: вдруг опять появится тот поезд…
— Ну, живи, не жалко. Только смотри, чтобы пацаны твои не баловались…
— Нет, они спокойные ребята…»
«…одиночество. Какая-то грустная законо-мерность. Сошлись те, кому дома чего-то не хватает. У Гельки отец на Севере, и мать снова уехала к нему. Юрка — сумрачный и будто на ключик запертый — сам уехал от матери. Янка… у него вроде бы всё хорошо, но… не знаю. Почему он всё «дедушка» да «дедушка», а о родителях ни слова? И в музыку свою уходит, будто спасается от чего-то. Как я спасался, придумывая книжки, которые когда-нибудь напишу…»
«Опять не получается по порядку.
Вспоминаю мою комнатку в Колыче. Я по ней скучаю. По редакции тоже скучаю. И по проклятой своей работе! Я там нужен был людям! А здесь я кто?
По комнатке — какая-то особая грусть. Ведь это первая в моей жизни м о я комната. Я оклеил её не обоями, а географическими картами — от пола до потолка. Полку для книг прибил. Печку побелил. Батареи тоже есть, но когда в печке огонь горит, как-то веселее. Купил в рассрочку «Электронику». Экранчик маленький, но мне такой и нравится…
До сих пор люблю детские передачи. В Колыче всегда смотрел «Вечернюю сказку» местной студии. Она начиналась с той же песенки, что в Ново-Вятске, в давние времена. В интернате у нас эти вечерние тридцать минут были лучшим временем. Соберёмся у телевизора в кучку, будто дома, в семье… На экране — сказочный городок, часы на башне, и начинается песенка. Мне особенно нравилось:
Я беспокойно завозился под одеялом. Но дочитал страницу до конца:
«Здесь тоже по вечерам детские передачи. Но песенка другая, незнакомая.
Юрка притащил мне маленький, меньше моей «Электроники», телевизор. Он часто барахлит, зато цветной. Когда нет ребят, я его включаю и смотрю всё подряд. Некоторые передачи просто не пойму. Или это цикл «Очерки из будущего», или…»
Я выбрался из постели. Вытащил из шкафа спрятанный за книжками свой «Журнал наблюдений Звёздной станции Гелия Травушкина». Открыл наугад и увидел сразу:
Сегодня были громкие шелестящие звуки, а потом опять пробилась колыбельная песенка, я слышу её уже третий раз. Разобрал в ней слова: «И если были слёзы в этот день, придёт другой — теплей и веселее…» Хорошо, что придёт. У меня самого сегодня были слёзы. Один раз из-за Юрки, а другой раз из-за тёти Вики. Но с Юркой я помирился. А с тётушкой не буду».
Я спрятал журнал за книги. Листы Глеба — тоже.
…Глеб, откуда ты, а?
С Юркой я назавтра помирился. А что ещё было делать?
Жизнь в «Курятнике на колёсах» пошла по-прежнему.
Ерёма повесил в своем углу вырезанную из журнала фотографию: портрет мальчишки. Мальчишка небольшой — класса из первого или из второго. И весёлый такой! Голову запрокинул и хохочет. На носу конопушки, а в глазах два солнышка.
Глеб подошёл, присел, упёршись в колени, долго разглядывал портрет. Потом сказал:
— Славный парнишка… Кто это, Ерёма? Знакомый, что ли?
Ерёма что-то царапал на бумаге. Он проскрипел неохотно:
— Знакомый, незнакомый, какая разница? Ваську такого буду делать…
Тут мы все подошли. Что он задумал?
— Какого Ваську?
— Говорю: вот такого… — Он кивнул на снимок.
— В точности? — удивился Янка.
— Не в точности, — разъяснил Ерёма, не отрываясь от бумаги. — По характеру похожего. А с виду будет вроде меня. Только маленький. Роботёнок-ребятёнок. Васька… Я ему буду папа и мама.
— Да-а… — задумчиво сказал Глеб и почему-то вздохнул.
Ерёма поднял голову и обвёл нас зелёными индикаторами.
— А чего одному век вековать? Будет Васька, будем вдвоём…
Путешествовать пойдём по дорогам, белый свет глядеть…
— Меня с собой возьмите, — сказал Юрка, не то дурачась, не то всерьёз.
— Только потом возвращайтесь, — попросил Янка.
Ерёмина идея нам понравилась. С роботёнкам-ребятёнком жить ему станет веселее. И вообще здорово, если появится на свете маленький железный Васька с таким вот неунывающим характером. Будет нам товарищем. Можно попросить, чтобы в школу записали. Если способности окажутся, как у Ерёмы, сразу отличником сделается.
Ерёма увидел, что мы радуемся, и настроение у него подскочило. Он замурлыкал музыку и объяснил:
— Руки-ноги из дюралевых трубок составлю, чтобы легче было бегать-играть. Пацанёнок ведь… Для туловища ферропластовую канистру нашёл, непробиваемую. Голову, наверно, из чайника сделаю. Чтоб веселее. Пускай с поднятым носом ходит.
— Голову лучше как у тебя, — возразил Янка. — Чтобы похож был на родителя.
— Подумаем, — согласился Ерёма.
Юрка с ехидцей спросил:
— А внутри-то что будет, в голове?
Ерёма сказал небрежно:
— Что в голове, это не вопрос. Мозги я ему давно рассчитал. У меня суперблоков памяти полсундука припасено… Другое худо: не знаю, как наладить Ваське питание.
— А в чём сложность? — удивился Глеб. — Делай по своему образцу.
— Ну да, по своему, — обиженно заскрипел Ерёма. — Я-то вон какой шкаф, а он маленький. Как ребятёнок будет в себе таскать пудовые аккумуляторы?.. А с подзарядкой какая морока… Был бы двигатель типа «В»! Самое подходящее для пацана.
— Что за тип «В»? — спросил я. — С вентилятором, что ли?
Ерёма слегка рассердился:
— Голова у тебя с вентилятором. «В» — значит вечный.
Глеб тихо свистнул. Юрка сказал:
— Ты, Ерёма, зациклился малость. Дошкольники и те знают, что вечный двигатель — бред сивой кобылы.
— А что такое кобыла? Робот?
Мы чуть не померли от хохота.
В динамике у Ерёмы прорезались нехорошие нотки:
— Дошкольники, конечно, всё знают. И школьники тоже. И академики… А если не знают, сразу говорят: «Так не бывает, потому что мы не проходили». Недаром колесо Шишкина никому не показали.
Мы пристали к нему: что за колесо? Ерёма покапризничал, но потом рассказал такую историю.
Пять лет назад на выставку детского технического творчества (ту самую, с которой Ерёма сбежал) восьмиклассник Шишкин принёс колесо. Простенькое, деревянное, размер, как у детского велосипеда. Колесо держалось на оси, а ось лежала концами на подставках. У колеса были широкие спицы с желобками, в желобках перекатывались железные шарики. Они словно подталкивали своей тяжестью обод колеса, и оно вертелось…
Янка засмеялся и сказал:
— Это же шутка! Её ещё древние механики придумали, чтобы простаков обманывать. Такой двигатель не может работать!
Ерёма покивал:
— Не может. Все так и сказали. Но он работал…
Двигатель работал. Колесо останавливали, но через минуту оно принималось вертеться опять. Вертелось днём и ночью. И модель спрятали в кабинете директора. Потому что она безобразным образом нарушала все законы физики, механики и многих других наук… А Шишкину, кажется, попало.
Глеб покачал головой и сказал:
— Всё равно там была какая-то хитрость.
— Была, — снисходительно согласился Ерёма. — Шарики в колесе катались просто для вида. Колесо и без них могло вертеться. Шишкин мне потом рассказал один на один, в чём там дело. Он просверлил у колеса ось и спрятал в неё искорку.
— Что за искорку? — спросили мы хором.
— Живую негаснущую искорку. В ней энергия. Тип «В».
— Сдвинулся ты на этом типе, — сказал Юрка. — Не бывает таких искорок.
— Колесо-то вертелось, — возразил Ерёма. — Думаешь, из-за шариков? Значит, у тебя самого шарики не там.
— Ну, тогда сделай такую искорку, — посоветовал Юрка.
Ерёма сразу помрачнел.
— Не могу.
— Шишкин-то смог, — поддел Юрка. — Разве ты глупее?
— Не глупее, — сообщил Ерёма. — Шишкин человек, я робот. Человек может, робот нет. Такой рецепт.
— Что за рецепт? — спросил Глеб.
Ерёма наклонился над своим чертежом и не ответил.
— Ерёма, что за рецепт? — повторил Глеб..
— Ну… как её зажечь, — недовольно проскрипел Ерёма.
— Эту живую негаснущую искорку?
— Ну…
— А что в этом рецепте? — быстро спросил Янка.
— Забыл.
— Ерёма, врать нехорошо, — сказал Юрка. — Ты сам говорил, что электронные системы ничего не забывают.
Ерёма яростно скрёб толстым карандашом по бумаге.
— Ну чего ты молчишь?! — не выдержал я. — Может, мы сумеем сделать искорку для твоего Васьки!
— Потому и молчу, — хмуро отозвался Ерёма.
— Сам же хотел двигатель типа «В», — напомнил Глеб.
— Хотел. Потом понял: вам делать нельзя. Будет вред. Из-за меня. Робот не может делать человеку вред.
— От чего вред? От искорки? — не поверил я.
— Нет. Вред, когда делают.
— Шишкин же сделал… — напомнил я.
— Это его дело, — проскрипел Ерёма. — Ему не робот давал рецепт. Он его узнал от ржавых ведьм.
Юрка хохотнул:
— От кого?
— Повторяю отчётливо: от ржавых ведьм.
Мы навалились на бедного Ерёму с вопросами: что за ведьмы? И Ерёма подробно, неторопливо (наверно, чтобы мы забыли про рецепт) стал рассказывать, что на большой железной свалке за городом живут костлявые растрёпанные старухи в перемазанных ржавчиной платьях. Они не роботы, но и не совсем люди. Ведьмы. По ночам, когда круглая лупа, они выползают из жестяных шалашей и пляшут на пустых железных бочках. Что они ещё делают, Ерёма не знает, хотя он жил на свалке долгое время. Знает только, что есть старухи ничего, не злые, а есть н ужасно вредные (они Ерёму и выжили со свалки). Все эти ведьмы — очень умные. Разбираются в науках и в колдовстве, особенно когда дело касается металлов.
— А Шишкин-то здесь при чём? — напомнил я.
Ерёма с досадой лязгнул пол курткой дверцами живота и сообщил, что Шишкин познакомился с ведьмами, когда искал на свалке какие-то детали. Он был вежливый, образованный и ведьмам понравился.
Юрка сказал, что у Ерёмы явный сдвиг в мозгах: помехи и электромагнитный бред, старухи какие-то, бочки, луна…
— Не веришь, сам сходи на свалку и посмотри, — разозлился Ерёма. — Лучше всего ночью. Сейчас как раз полнолуние.
— А мы все вместе сходим, — хитро сказал Глеб. — Верно, ребята? Повстречаем бабушек, выспросим рецептнк. Мы тоже вежливые и образованные. Не хуже Шишкина…
Мы с Янкой завопили, что ура, конечно, так и сделаем. Юрка хмыкнул. А Глеб задумчиво произнёс:
— Только обдерутся ребята среди ржавого железа, исцарапаются. Заразу какую-нибудь подхватят… Вот это будет вред! Имей в виду, Ерёма, из-за тебя.
Ерёма сложил на груди руки и упрямо сказал:
— Пусть. Это меньший вред, чем делать искорку.
— Да кто тебе сказал, что мы будем её делать? — воскликнул Глеб и подмигнул мне. — Нам просто хочется узнать, что за рецепт. Любопытно, вот и всё! Верно, ребята ?
Мы дружно закивали. Даже Юрка.
— У меня такое свойство характера, — объяснил Глеб. — Болезненное любопытство. Если что-то мне начали рассказывать, а до конца не объяснили, начинаются головные боли и бессонница.
Мы с Янкой в один голос заявили, что у нас от любопытства такие же страдания.
— Плюс расстройство желудка, — добавил Юрка то ли про себя, то ли про нас.
— Видишь, Ерёма, сколько людей будут мучиться! — закончил Глеб. — Снова получается, что из-за тебя вред. Как ни поверни…
— Врёте вы всё, — уныло сказал Ерёма.
Мы заорали, что не врём, а Ерёма нас бессовестно мучит.
— Чёрт с вами, — сказал Ерёма и встал.- Я скажу… Нет, я говорить не буду ни словечка, я лучше на машинке настучу. А потом, если что не так, я не отвечаю…
Мы ему наперебой поклялись, что всю ответственность берём на себя. Ерёма сердито проковылял к машинке, заправил в неё лист и застукал по клавишам. Мы стали заглядывать через плечо, но он пригрозил:
— Будете соваться, не стану печатать.
Стукал он минут пять, мы прямо извелись. Наконец он отошёл от машинки. Мы кинулись к листу. На бумаге была какая-то дребедень:
И так далее. Несколько строчек.
— Бедный Ерёма, — сказал Юрка.
Но Глеб выдернул лист из машинки, поднёс к очкам.
— Постойте, постойте… Дайте-ка, я… Тут нужна небольшая редактура.
Он опять вставил бумагу и начал быстро печатать пониже загадочных Ерёминых строчек. И через минуту мы прочитали:
— М-да, — сказал Глеб. — Не очень вразумительно. И с точки зрения поэзии, прямо скажем, на троечку.
— Поэзия — это фиг с ней, — вмешался Юрка. — Ведьмы сочиняли, а не Пушкин. А как тут разобраться: с каким полётом смешивать? А может, с помётом?.. Ерёма!
— Что знал, то написал, — буркнул Ерёма. — Технологию не знаю. Шишкин делал.
— Ты будто не хочешь, чтобы у твоего Васьки живая искорка была, — с досадой сказал Янка.
Ерёма топнул валенком так, что подскочила машинка.
— Я же не имею пр-рава! От этого вред будет! Всем! Порошок же надо на крови замешивать!
— Подумаешь, вред, — хмыкнул Юрка. — Тут по одной капельке надо. Всё равно что для анализа, из пальца.
— Это не для анализа, — глухо сказал Ерёма. — Для колдовства. Эти капельки человеческую жизнь сокращают. Доказано.
Мы помолчали. Переглянулись. Янка тихо спросил:
— Намного сокращают?
— Не знаю… — отозвался Ерёма. — Наверно, не намного. Капелька — на капельку. Но всё равно…
Мы опять посмотрели друг на друга. Глеб, Янка, Юрка, я… И, видимо, каждый подумал, как я: «Ну что одна капелька?..» Наша жизнь вся была впереди, до глубокой старости.
Янка погладил Ерёмино плечо и сказал:
— Зато будет живой Васька. А от этого у нас будет радость. Она сильнее вреда. Вред капельный, а радость большая.
— И радость продлевает человеческую жизнь, — добавил я.
— Это доказано, — подтвердил Глеб.
А Юрка сказал:
— Так что давай уж, Ерёма, раскалывайся до конца. Ради Васьки.
Ерёма поскрежетал, внутри у него потрещало, будто помехи в телевизоре. Мы ждали.
— Ну ладно, сказал он. — Только я ни при чём… Это должен быть металлический порошок. Мелкие опилки. Если «движение» — надо наскрести их от какого-нибудь колеса…
— Хоть от нашего? — спросил я. — От вагонного?
— Вполне, — согласился Ерёма.
— Значит… если «полёт», надо что? От самолёта опилки? — воскликнул Янка.
— Выходит, так, — согласился Ерёма.
— Где же самолёт-то взять? — озабоченно сказал Глеб.
— Да в парке, — вспомнил Юрка.
В самом деле! В городском парке стоял на площадке четырёхмоторный лайнер прошлого века. В нём был теперь маленький детский кинотеатр. Долго ли забраться под крыло да наточить опилок с дюралевой заклёпки?..
— А вот что такое прочная надежность? — недовольно поинтересовался Юрка. — Ерёма…
— Клянусь всеми транзисторами, не знаю. Шишкин говорил, но я не понял.
Глеб почесал за ухом снятыми очками.
— Вообще-то… если рассуждать логично, колёса и крылья — это символ движения в двух стихиях. На земле и в небе. Значит, нужна и третья стихия — вода.
— Корабль, что ли, скрести? — сказал Юрка.
— Не корабль, а, наверно, якорь. Якорь всегда был символом надёжности. От якоря зависит безопасность судна…
— Это не я, это вы сами догадались, — опасливо сказал Ерёма.
— Сами, сами, — засмеялся Глеб. — А где добыть якорь, братцы?
В самом деле, где? Наш город от моря далеко. По реке, правда, ходят грузовые и пассажирские суда, но как до них доберёшься?
Все заскребли затылки. Потому что… вот ведь как вышло! Сперва никто этой истории про искорку не верил. Просто так болтали. Ерёму поддразнивали. А потом незаметно получилось, что всё это всерьёз. И очень хочется зажечь живую искорку, в которой хранится вечная энергия.
Сказка?
А кто знает, где сказка, где наука? Про снежных людей тоже говорили — сказка. И про говорящих дельфинов, и про живые кристаллы… Может, и ржавые ведьмы есть. А искорка… Вдруг это сгусток неизвестных науке энергетических полей? Мало ли что… А теперь дело может провалиться, потому что никто не знает, где взять якорь.
Но я уже знал, я вспомнил!
— Якорь есть!
— Где? — обрадовался Янка.
— На складе ёлочных игрушек!
Все, даже Ерёма, посмотрели на меня, как на сумасшедшего. Юрка плюнул и сказал:
— Всю жизнь у тебя, Копейкин, заскоки. Люди о деле говорят, а ты со своим юмором… Янка, давай махнём на «Стреле» до вашего Приморска. Туда и обратно — не больше суток. Там на разных памятниках якорей сколько хочешь. Тебя пустят?
Вот как! Опять «Янка, давай»! А я — Копейкин. Хорошо Ерёме — у него глаза всегда сухие, а нервы из никелевых сплавов. А я-то человек! Я выпрыгнул из вагона и пошёл через лебеду.
Они кричали мне вслед: «Гелька, ты чего? Ну, сам же виноват! Гелька, да вернись ты! Гель…»
А я шёл…
Дома ждала меня новая беда. Бабушка деревянным голосом сказала с антресолей:
— Подымись ко мне, Гелий.
Я поднялся с нехорошим предчувствием.
— Гелий, где дедушкина машинка?
У меня сразу — брык — голова ниже плеч. Дурацкий такой характер: если я в чём-то виноват, ни спорить, ни отпираться не могу. Стою носом вниз, краснею и молчу.
— Гелий, ты будешь отвечать?
Отвечать, конечно, придётся. Надо только переждать, когда перестанут противно слабеть ноги и растает в животе холод, который туда наливается от страха.
— Ну? — сказала бабушка.
— Ну? — сказала тётя Вика. Она сидела здесь же, в бабушкиной комнате.
Я переглотнул и прошептал:
— Я её дал на два денёчка…
(Ничего себе, два денёчка! Две недели уже Глеб на ней стучит. А я не решаюсь сказать, что хватит. Работает человек…)
— О-о… — простонала бабушка и села.
— Кому дал? — деловито поинтересовалась тётя Вика.
— Одному… журналисту. Знакомому… Он попросил…
— Что ты сочиняешь! — воскликнула тетя Вика. — Какому журналисту? Кто он такой? У журналиста нет своей машинки? Ему понадобилась эта, старинная, без электронного блока?
— Реликвия… — вставила бабушка.
— Так получилось, — пробормотал я. — Очень было надо.
Тётя Вика с горечью покачала головой.
— И ты не мог попросить разрешения? Почему?
— Вы бы не дали…
— Именно! — сказала бабушка. — И ты пошёл на обман. На чудовищное вероломство. Тайком взял не принадлежащую тебе вещь и с трусливой хитростью оставил футляр! Чтобы скрыть следы! О, если бы ты мог осознать всю глубину…
— Всю глубину он осознает потом, — пообещала тётя Вика. — Сначала машинка. Где она? Надеюсь, она цела?
Я поднял глаза.
— Цела! Конечно! Я сейчас…
Я бросился в дедушкину комнату, схватил футляр, крикнул уже из прихожей:
— Сейчас принесу!
Может, если сразу принести, не будут сильно воспитывать?
Я мчался к станции, а футляр колотил меня по ноге и царапал бронзовым уголком. Я не обращал внимания. Но перед вагоном я отдышался. Заправил майку. Принял спокойный и независимый вид. В «Курятнике» всё было по-прежнему. Ерёма чертил, Янка и Юрка о чём-то разговаривали. Они посмотрели на меня виновато.
Глеб настраивал карманный телевизор. Я небрежно сказал Глебу:
— Дома ворчат: почему долго машинку не несу. Придётся забрать…
— Конечно, бери! Мне Ерёма на свалке нашёл какую-то, скоро наладит.
— Завтра налажу, — отозвался Ерёма.
Глеб озабоченно спросил:
— Гель… А тебе не попало? Может, мне пойти с тобой, объяснить?
— Да вот ещё… Привыкать мне, что ли?
С тяжёлой машинкой я спустился с подножки. Глеб, Юрка и Янка стояли в раздвинутых дверях «Курятника». Между Глебом и Юркой просунул голову Ерёма. Глебу и Ерёме я сказал:
— Пока.
И пошёл.
Почти сразу сзади затопали. Это догнали меня Юрка и Янка.
— Гелька, ну ты чего? — сказал Янка. — Не обижайся.
— Ты здесь ни при чём, — ответил я.
— Гелька всегда так, — хмыкнул Юрка, но я уловил в его словах виноватость. — Сам наплетёт что-нибудь, а потом дуется на всех.
— Наплетёт?! Что я наплёл?
— А про склад? Мы о деле говорили, а ты шуточки начал дурацкие…
— Шуточки? Там на самом деле якорь! Настоящий!
— Ну… тогда объясни толком.
— Ага, теперь «объясни»…
С минуту мы шли молча. Они — виноватые, я насупленный. Наконец Юрка сказал:
— Давай я коробку за ту ручку понесу. Вдвоём легче. Я дал. Помолчал ещё немного, а потом рассказал про якорь.
Зимой, перед каникулами, меня выставили с урока танцев, и я болтался в коридоре. Там наткнулась на меня наша директорша Клара Егоровна. Ругать не стала, а сказала :
— Гелюшка, выручи. Столько дел, народу не хватает, съезди с нашим Сан-Дымычем на склад за игрушками для ёлки. Он один не управится.
Я обрадовался. Завхоз Александр Вадимович нас, мальчишек, любил. Он был старенький, мы его звали Сан-Дымыч и всегда ему помогали. Сан-Дымыч вызвал с автостанции фургончик, и мы покатили.
Склад ёлочных игрушек находился в старой церкви.
Внутри горели тусклые лампы и было холодно, изо рта шёл пар. Пока Сан-Дымыч с начальником склада выбирали коробки, я оглядывался. За штабелем ящиков я увидел наклонный столб с кольцом и тяжёлой цепью. Полез туда. И оказалось, что столб и кольцо — верхняя часть могучего трёхметрового якоря!
Якорь стоял в кирпичной нише. Даже не стоял, а был прислонён к боковой стенке. Под ним темнела чугунная плита с выпуклыми буквами. Я сел на корточки и с трудом прочитал:
Я потрогал буквы: они были очень холодные, над ними таял пар от моего дыхания. Потом я погладил холодный якорь. Может быть, его взяли с корабля, на котором в давние времена ходил в плавания Флота Капитан Ратманов. Мне стало жаль капитана Ратманова, хотя жизнь он прожил долгую и, конечно, интересную…
Дома я рассказал про старинную могилу бабушке и тёте Вике. И они впервые поссорились при мне. Бабушка сказала, что это безобразие — превращать в склады памятники старины. Тётя Вика работала как раз в Городской комиссии по наблюдению за культурными ценностями. Она стала быстро объяснять, что склад — это временно. Все исторические здания взяты на контроль, надёжно законсервированы и со временем будут реставрированы. Просто пока не хватает времени и средств. Бабушка заявила, что поменьше надо тратить денег на всяческие колоссальные авантюры вроде сверхглубокой скважины или проекта СКДР. Планету ковыряем насквозь, к звёздам летаем, а в обычной жизни порядка нет, не было и не будет… Тётушка сказала, что планету она не ковыряет и никуда не летает. Даже в отпуск. Потому что те, кто занимаются всеми этими сверхглубокими бурениями, имеют привычку вызывать к себе жён, а детей оставлять родственникам: воспитывайте…
Тут они спохватились и погнали меня спать.
А старую церковь с могилой я с тех пор называл про себя Капитанской.
Когда я кончил рассказывать, мы были уже совсем помирившиеся. Юрка сказал:
— Значит, завтра в десять, в парке у самолёта. Я прихвачу напильник.
— Ага! Приду! — кивнул я.
И ошибся. Назавтра меня ожидало совсем другое.
Только я вернулся с машинкой, как на меня упало новое несчастье. Тётка Вика поставила меня перед собой и долго смотрела суровыми и печальными глазами. В ушах у неё качались подвески из фальшивых марсианских кристаллов. Тётка Вика сказала:
— Были времена, когда провинившихся мальчишек воспитывали не так. Тратили гораздо меньше слов… Я пока не стану применять старые способы, но и разговоров с меня довольно. Сейчас ты отправишься в свою комнату и в течение трёх дней будешь размышлять о себе и своих поступках. А уж потом побеседуем… В эти дни из комнаты никуда!.. Кроме туалета.
Я посмотрел на бабушку. Она поджала губы и развела руками: допрыгался, мол. И я отправился на «отсидку». Оправдываться я не умел. Каяться и просить прощенья не умел тоже.
Утром я с горькими мыслями сидел на подоконнике. И с надеждой. Думал: Юрка с Янкой увидят, что я не пришёл, и прибегут ко мне сами. Может, хотя бы посочувствуют.
Они пришли, но только после обеда. Появились у меня под окном. Юрка сказал как ни в чём не бывало:
— Проспал, а теперь торчишь в окошечке, как красна девица?
— Дубина ты. Тётка не пускает. За машинку.
Юрка свистнул. Потом предложил:
— Сбеги.
Нет, на это я не решался. И дело не в том, что после будет ещё хуже. Просто… ну, не мог я. Всё-таки тётя Вика — она тётя Вика, она меня с младенчества воспитывала, я привык её слушаться. То есть я часто не слушался по мелочам, спорил, но нарушить вот такой приказ — это будто в себе что-то сломать.
Я покачал головой.
— Ты что, честное слово дал не удирать? — с пониманием спросил Янка.
— Не давал, но… — я пожал плечами.
— А мы уже от колеса и от крыла наточили порошка, — сказал Янка. — Вот… — Он достал из кармашка бумажный пакетик, развернул. Я увидел горсточку серебристой пыли.
«Конечно, — подумал я. — Они и без меня справятся. Юрка даже рад, что под ногами не путаюсь».
— Ну и молодцы, — мрачно сказал я.
Юрка беззаботно зевнул:
— Мы же не виноваты, что тебя посадили… А вечером пойдёшь? Надо якорь точить.
— Тётушка, наверно, не пустит…
— Попробуй как-нибудь. А то в церкви мы без тебя заплутаем.
— Разве нельзя подождать три дня?
Юрка объяснил:
— Мы там на разведке были. Смотрели, как пробраться. Дверь, конечно, заперта, но в одном окне решётка отогнута и стёкол нет. Это сегодня. А завтра вдруг заметят и починят? Надо использовать момент… В общем, если сможешь — в одиннадцать у церкви.
Они убежали.
А я прямо заметался.
Ну, не мог я так жить, не мог без Юрки!
Я позвал тётю Вику и скрутил в себе гордость. Стал упрашивать, чтобы отпустила. Она слушала внимательно, однако была непреклонна. Тогда я пошёл на жуткое унижение. Зажмурился, задержал дыхание и выдавил:
— Прости, пожалуйста. Я больше не буду.
Не помогло!
— Больше и не надо, — сухо сообщила тётя Вика. — Достаточно того, что ты натворил. Сиди. И обдумывай свою вину.
Я стиснул зубы и стал обдумывать.
Виноват я? Виноват. Стащил машинку без спросу.
Но почему без спросу? Потому что просить было бесполезно. Ах, это память о дедушке!
О дедушке, кроме машинки, памяти полно: и портрет, и книги, и дипломы на стене, и шкаф с письмами учеников. Целая комната памяти. Это во-первых! Во-вторых, дедушка был общий. Значит, и мой тоже. А почему же мне запрещается брать его вещи?
Этими мыслями я себя немного оправдал. Конечно, если бы я высказал их тёте Вике и бабушке, они сразу бы доказали, что я всё равно виноват. Но бабушка не заходила, а тётя Вика зашла на несколько секунд — молча поставила на стол мой ужин.
«Ладно! — подумал я. — Если так, ладно…»
Без пятнадцати одиннадцать я поднял в окне раму и прыгнул во двор. Скользнул к забору. Дуплекс в будке лениво застучал хвостом. Я вытащил его за ошейник, быстро обнял.
— Дуплекс, ты меня прости…
Потом я махнул через забор.
Я бежал и думал, что ребята уже у церкви и что они совсем не ждут меня. Ладно, а я вот он… А потом пускай хоть что будет!
На Зелёном спуске я услышал впереди себя частый топот. В свете окон мелькнула синяя майка и светлые волосы.
— Янка! Постой!
— Гелька!
Мы побежали рядом. Янка смеялся:
— А я играл, играл, потом смотрю — времени-то уже ой-ёй! Выскочил, даже смычок не положил…
Он размахивал на бегу длинным смычком, как шпагой.
Я подумал — чего мы так несёмся? Теперь-то Юрка нас подождёт.
Капитанская церковь стояла у маленького пруда, на плоском берегу. Вода подходила вплотную к одной из стен. Стены, колокольня и купола были обшарпанные, забор из кирпичных столбов с решёткой покосился и поломался, у фундамента росли метровые сорняки. Но сейчас, при свете яркой луны, церковь была таинственной и красивой. Тянул ветерок, бежала к берегу маленькая рябь, и казалось, что церковь плывёт над водой.
Мы посидели в кустах сирени, огляделись. Кругом не было ни души. Только ночные кузнечики трещали с такой же силой, с какой светила луна. Просто уши чесались от их сухого трезвона.
Мне что-то не очень хотелось в тёмную внутренность церкви, где могила. Конечно, сейчас не времена Тома Сойера и никто не верит в привидения и гуляющих мертвецов. Но всё-таки… Ерёма вот про каких-то ведьм рассказывал. Может, и тут…
Но гораздо страшнее будет, если о таких моих мыслях догадается Юрка. Поэтому, когда он прошептал «пошли», я лихо бросился к теневой стороне церкви. Здесь было нужное нам окно.
У стены мне сразу стало не до страха. Юрка, конечно же, выбрал окно, под которым самый колючий татарник и самая жгучая крапива. Я свечкой взвился из сорняков, вцепился в высокий подоконник и зацарапал по штукатурке сандалиями и коленями. Они скользили. Стена оказалась покрыта тонкой пластиковой плёнкой. Вот про какую консервацию говорила тётушка! Плёнка защищает от дождей и ветра кирпичи и штукатурку старых зданий.
Я царапался на стене, пока Юрка не подтолкнул меня в пятки. Я вцепился в решётку и оказался на подоконнике. Юрка подхватил и буквально кинул ко мне Янку. Протянул мне напильник.
— Смычок… — сказал Янка.
— Пускай в траве полежит, что ему сделается…
— Нет, — сказал Янка. — Нельзя так.
Юрка молча протянул смычок. Легко забрался к нам.
— Гелька, давай первый. Ты там всё знаешь.
А что я знал? Заходил один раз на несколько минут, ничего толком не запомнил… Ну, ладно.
Я стал протискиваться между квадратными прутьями решётки. Сорвал на рубашке пуговицы и слегка ободрал живот. Наконец пролез, посветил на каменный пол и прыгнул — в холод пустого кирпичного помещения. Плиты крепко стукнули по подошвам. Сразу же рядом легко скакнул Янка. А Юрка, видимо, застрял: сопел и возился в окне.
Жёлтые круги от моего и Янкиного фонариков заметались по церкви. Но и без фонариков было светло. В решетчатые окна светили сразу две луны. Одна с высоты, другая из пруда — отражённая. От настоящей луны упирались в пол и стены снопы тонких лучей. А отражение бросало снизу вверх рассеянный дрожащий свет, который поднимался к самому куполу. Под куполом тоже светились окна — узкие, как щели…
Юрка наконец прыгнул рядом с нами — так, что под куполом загудело. Мы даже присели и притаились на полминуты. Выключили фонарики. Потом Юрка недовольно прошептал:
— Ну, где тут…
Я помнил, что могила, кажется, налево от входа. А где вход-то? Ага, вон там…
Мы пошли вдоль стены. Она была заставлена двухметровыми штабелями ящиков и картонных коробок. Но штабеля были не сплошные и не везде примыкали к стене. Между стеной и ящиками оставались проходы. Мы ёжились от холода и пробирались по этим проходам. Светили фонариками в щели. И вот луч нащупал наклонный брус, тяжёлое кольцо и цепь с перемычками в звеньях.
— Здесь…
— Тут не повернёшься, — пробормотал Юрка.
Мы стали хватать и складывать в стороне коробки, они были очень лёгкие, только одна оказалась увесистой. Скоро ниша открылась. Плита и трёхметровый якорь оказались на виду. Свет фонарика будто вылепил на плите выпуклые буквы.
Янка сел на корточки и провёл по буквам ладошкой. Оглянулся на нас. Глаза у него блестели от фонариков. Он сказал вполне серьёзно:
— А если капитану это не понравится?
Я думал, Юрка сейчас огрызнётся: мы не суеверные бабки. Но он ответил так же серьёзно:
— Мы же только чуть-чуть поскребём. Жалко ему, что ли, для хорошего дела…
Конечно, это же не я спросил, а Янка!
Янка встал. Юрка сказал мне:
— Дай напильник. А то вы только чешетесь…
(Мы с Янкой то и дело почёсывали искусанные в сорняке ноги и локти.)
Под треугольную лапу якоря Юрка подстелил чистый бумажный лист. Начал скрести лапу напильником. Так громко! Эхо в церкви будто замахало большущими крыльями. Мы с Янкой съёжились. Но Юрка скрёб как ни в чём не бывало. Сперва посыпалась ржавчина. Юрка сдул её с листа. Потом стал падать на бумагу тёмный тяжёлый порошок.
Скрежет напильника стал ровнее и тише (а может, я привык). Янка светил Юрке, а я выпрямился и огляделся. Теперь уже спокойно, не торопясь.
Лунный свет заполнял пустоту помещения. Отражался от стен, уходил ввысь. Лучи высвечивали ящики и квадратные плиты на полу. Стены были покрыты полустёртыми тёмными картинами, на них проступали смутные фигуры. Вокруг их наклонённых голов слабо светилась позолота. Я взглянул выше. И вздрогнул…
Из-под купола на меня смотрели большие глаза. Живые.
Я чуть не вскрикнул!
Но это были не страшные глаза. Ничуть. Просто печальные. Разглядел я и лицо. Оно было тёмным, но в трепещущем свете лунного отражения можно было различить и его. Худое и грустное лицо. Это была женщина в платке, который плотно охватывал голову. Женщина прижимала к себе ребёнка. Головы ребёнка я не увидел, облупилась штукатурка, но хорошо видны были маленькие руки. Ребёнок обнимал женщину, он положил свои ладони ей на плечи у самой шеи. Ласково так обнимал. А она смотрела, будто очень тревожилась за малыша, боялась, что его отберут.
Я глядел и просто оторваться не мог от этих глаз и ребячьих ладошек. Почему-то грустно сделалось, но это была хорошая грусть. Я про маму стал думать…
Она так давно уехала в Ярксон, месяца три назад. Я уже успел в пятый класс перейти, свои десять лет без неё отпраздновать, и вот уже каникулы перевалили через половину, а я всё без мамы. В прошлом году тоже уезжала. Потому что у папы там «чудовищно трудная работа», его нельзя оставлять одного… Папу я вообще больше года не видел по-настоящему, только на экранах видеофона. Правда, скоро у него отпуск, и они вместе с мамой приедут в Старогорск. Но «скоро» это когда?
Юрка перестал чиркать напильником. Зашуршал бумагой — свернул пакетик. Я быстро опустил глаза: не хотел, чтобы он заметил, куда я смотрю. Ещё скажет что-нибудь…
— Дело сделано, — сказал он. — Двигаем?
Мы с Янкой стали загораживать коробками нишу. Опять попалась тяжёлая, я ухватил её за картонный клапан, он оторвался. Посыпались какие-то проволочки.
— Бенгальские огни! — обрадовался Юрка.
— Ну и что? — сказал я. — Лучше помоги…
— «Что»! А от какого огня надо зажигать искорку? Там сказано — от праздничного. А это как раз самые праздничные…
— Оставь! Ты рехнулся? Получится, что мы воры.
Юрка зло засопел, огрызнулся:
— Подумаешь, три штучки хотел взять. Они копейки стоят. Я могу полтинник в коробку положить. Вот…
— Не надо, — сказал Янка. — У нас дома есть бенгальские огни. С Нового года в игрушках завалялись.
Мы молча поставили в штабель последние коробки и пошли к окну. Грудью и плечами пересекли мы лунные лучи — тонкие, прямые и даже какие-то ощутимые. Будто тысячи стеклянных нитей. Мне даже показалось, что они тихонько лопаются перед нами.
Я шёпотом сказал Янке:
— Как струны…
И он сразу понял. Он остановился.
Поднял смычок, осторожно ввёл его в сноп лучей. Смычок заискрился.
— Я загадаю…- сказал Янка.
Юрка, обернувшись, молча смотрел на него. Лицо у него стало тонким, большеглазым, бледным от луны. Будто и не Юрка.
Янка повёл смычком. И лунные струны зазвучали тихо-тихо, но ясно. Я не удивился. Я даже знал, что так и будет.
Янка двигал смычком, и на полу двигалась его вытянувшаяся чёрная тень. А смычок отбрасывал искорки, и звучала мелодия. Еле слышная, но хорошая-хорошая. Ласковая, вроде колыбельной песенки: «И если были слёзы в этот день, придёт другой…» И я опять подумал про маму.
Что-то тёмное мелькнуло за окном, лучи порвались на миг, музыка стихла. Мы вздрогнули и прислушались. Но всё было спокойно. Видимо, просто мимо окон пролетела ночная птица.
На улице, когда уже прощались, я спросил Янку:
— А что ты загадал? Там, в церкви…
— А… Я подумал: если будет музыка, значит, всё будет. Искорка зажжётся. Ну и вообще всё хорошо…
Я кивнул. Я этого и ждал. Но Юрка мне напомнил:
— Жми домой. Тётушка с бабкой, небось, уже в колокола бьют.
И они с Янкой опять ушли вдвоём.
А я что ж… Я побрёл к дому.
В доме горел свет. Даже больше, чем всегда. Во всех комнатах! И метались тени. Конечно, меня ищут и ждут.
Я поднялся на крыльцо покорный и в то же время упрямый. Пускай делают что хотят. Пускай говорят любые слова, называют меня кем угодно, запирают на семь электронных замков. Пускай… хоть как в старинные времена, как того крепостного Янку-музыканта!.. Потому что настоящий, нынешний Янка и мой лучший друг Юрка даже не проводили меня до дома, чтобы сказать: «Гелька не виноват! Он с нами! Он ничего плохого не сделал!»
Не догадались? Наверно. Потому что Юрку никогда в жизни не запирали дома. Янка тоже вольный человек. Он не знает, как это можно бояться идти домой…
Я с опущенной головой протопал по освещённому коридору. Шагнул в прихожую…
Там такие яркие плафоны! Я зажмурился. Помигал.
На меня смотрела бабушка. Смотрела тётя Вика. И…
— Мама!..
Конечно, мама сразу простила все мои грехи. И не только потому, что я разревелся.
А разревелся я дважды. Сперва как только увидел маму. Облапил её, ну и… в общем, не выдержал. А второй раз, когда узнал, что отец не приехал и приедет ещё не скоро.
— Ну, почему?! Он же обещал!
— Сейчас ему не до отпуска, Гелик. Там на скважине странные дела. Совсем не те результаты, которых ждали.
Мне было наплевать, какие там результаты, но всё же я сердито спросил:
— Какие?
— Скважина выходит совершенно не туда… Об этом даже не говорят пока. Ох, Гелька, я не разбираюсь в этих делах. Там что-то связано с теорией параллельных пространств. Всех посторонних просили уехать на месяц. Никто не знает, какой там может возникнуть эффект…
«Уже возник, — подумал я. — Папа не приехал, вот какой».
Но мама всё-таки приехала! И теперь всё будет по-другому.
— Ты меня завтра отпустишь к ребятам?
— Ладно уж, бродяга, — улыбнулась мама. — Мы попросим тётю Вику больше не сердиться.
— Меня совершенно незачем просить, — отозвалась тётушка (она всё ещё торчала рядом). — Теперь воспитываете вы. А я… даже не знаю, кто я теперь…
И утром я помчался в вагон.
Мы начали колдовать.
Янка принёс из дома пробирку от детского набора «Чудса химии». Юрка — несколько иголок. Они неприятно блестели. Глеб достал флакон с одеколоном, обмакнул в него иглу и решительно ткнул себе в палец. Чертыхнулся.
Ерёма сердито проскрежетал:
— Не могу я на это смотреть. — И ушёл в свой угол. Мне захотелось туда же.
Глеб спустил с пальца в пробирку алую тяжёлую каплю. Сказал Ерёме:
— Терпи, старина. Мы будем с твоим Васькой кровными братьями.
Юрка, равнодушно посвистывая, взял другую иглу и сделал всё, как Глеб. Янка весело попросил :
— Ну-ка, проколи мне, я не умею…
— Давай… не бойся, — сказал Юрка.
— Я ничего… пожалуйста…
Я и не заметил, как остался последний в очереди.
Я тоже обмакнул иглу в одеколон, чтобы сдохли микробы. Наставил её на мизинец левой руки. Ткнул. Тихонько ткнул, а больно так, чёрт возьми!.. А если сильнее?.. Никогда не думал, что на пальце такая бегемотова кожа… Ой… Никакого толку.
— Дай кольну, — предложил Юрка.
Ну уж, дудки, это ещё страшнее. Я опять ковырнул иглой мизинец.
— Да не надо, хватит ведь и трёх капель, — вдруг сказал Глеб.
— Да? Шиш вам!.. Ой-я… — С испугу и со злости я всадил иглу так, что сразу закапало.
Мы всыпали в пробирку металлические опилки. Смесь тут же стала тёмно-бурой, неприятной на вид, и Юрка недоверчиво проговорил:
— Ерундой занимаемся. Вот увидите.
Мне тоже так показалось. Но назло Юрко я ответил:
— Чего раньше времени каркать? Высохнет — поглядим.
Пробирку вынесли из вагона и оставили у нагретого колеса — на самом солнцепёке.
Я забрался на штабель гнилых шпал. Пососал проколотый палец и окликнул Глеба. Глеб сел рядом.
— Слушай… посвисти ту песенку, «Вечернюю», — попросил я. — Про которую ты писал…
Глеб не стал спорить. Улыбнулся и просвистел целый куплет. Спросил:
— Значит, прочитал мою писанину?
— Да. Только не до конца ещё… Глеб, а слова помнишь?
— Не все… Начинается она так…
— Подожди. «Когда уснут дома и корабли, и птицы все…»
— «И звери все, и травы…»
— Точно! Глеб, я её слышал.
— Где?!
— У себя на крыше. Давно…
И я рассказал Глебу про шёпот звёзд, про приёмник и зонт.
— Только никому не говори, ладно? А то дразниться будут — звёздная антенна из дырявого зонтика.
— Не скажу, — пообещал Глеб. — Хотя что тут смешного?.. А за песенку спасибо, Гелька. Это же для меня… ну, как весточка. Значит, всё же есть на свете земля, где я жил…
— Есть, конечно, — сказал я.
Глеб снова тихонько засвистел «Вечернюю песенку». Я стал ему подсвистывать, забыв, что слух у меня «как у больной курицы». И Глеб не остановил меня, а придвинул к себе и обнял за плечо.
— Глеб, а Янке ты её не напевал?
— Нет.
— Он вчера играл похоже…
Янка будто услыхал нас. Подбежал.
— Смотрите!
Он разжал кулак и показал пробирку. За тонким стеклом блестел серебристый порошок.
Мы смазали клеем стерженёк бенгальского огня, только головку оставили для запала. Обсыпали клей порошком. Клей быстро закостенел, порошок присох, палочка бенгальского огня сделалась такая же, как раньше. Только чуточку посветлее.
— Зажигаем? — спросил Янка.
Глеб достал спички. Все замолчали. Я почувствовал внутри замирание. Получится? Бывают на свете чудеса? Янка в Капитанской церкви загадал, и вышло, что бывают. Но вот он тоже стоит, замеров. Подошел Ерёма…
Юрка держал серебристый стержень за проволочный хвостик. Глеб чиркнул, поднес огонёк… Полетели искры, затрещало, но тут же бенгальский огонь зачадил и погас. Никакой искорки не осталось.
Глеб нахмурился, зажёг вторую спичку, но бесполезно. Запал бенгальского огня сгорел, и на этом всё кончилось.
Мы стояли поникшие и уже без всякой надежды. Но Глеб зажигал спичку за спичкой и держал, пока пламя не обжигало пальцы. Тогда он ронял её и каждый раз говорил:
— Ах ты, чёрт, какая досада…
Я мельком подумал, что в конце концов мы спалим вагон. Однако тут кончился коробок.
— Д-да… — уныло сказал Глеб.
— Нелогично, — подал голос Ерёма.
— Что нелогично в твоей башке? — огрызнулся Юрка.
— Огонь — не праздничный.
— Как это не праздничный? Это фейерверк для Нового года и вообще… — возразил Глеб.
Ерёма сказал:
— Нового года сейчас нет. «Вообще» тоже нет. Никакого праздника. Огонь — не праздничный.
— А в самом деле! — обрадовался Янка. — Надо праздника дождаться! Тогда — пожалуйста!
— Нового года ждать? — с досадой спросил Юрка. — Когда ещё бывают всякие фейерверки и огни?
Я сказал:
— А летний карнавал!
Детский праздник лета в Старогорске бывает каждый год. Он открывается в начале августа и тянется целую неделю. Ребята стараются в это время не уезжать из города. А те, кто в летних лагерях и на дачах, к празднику спешат домой.
Ещё в июле на рекламных щитах, на тумбах, а то и просто на заборах появляются разноцветные плакаты:
Вот и сейчас по городу были расклеены такие объявления. С нарисованными клоунами, пёстрыми флагами, звёздами и трубачами. Некоторые плакаты были очень большие, один — даже с пятиэтажный дом. Он и висел на таком доме, на глухой узкой стене, которая выкодила в Почтовый переулок напротив нашей школы. На плакате нарисованы были мальчишки в голубой форме с аксельбантами, серебряными нашивками, с перьями и галунами на беретах. Двое мальчишек били в красные высокие барабаны со шнурами, а третий держал перед собой длинный свиток. На свитке — те же слова: «Приходите, помогайте, участвуйте…»
— Детский сад… — пробурчал Юрка.
— Никакой не «сад», — сказал я. — Там и старшеклассники участвуют. В прошлом году разве плохо было? А главное, узнаем, где какие будут иллюминации и фейерверки, чтобы зажечь искорку.
Юрка опять что-то пробурчал, но больше не спорил.
Мы пришли в длинный павильон, в котором было много ребят. Они таскали бумажные рулоны, связки флажков и фонариков. Шум стоял, где-то неумело и хрипло вякали фанфары.
Меня сразу узнала Марфа Григорьевна, боевая такая тётенька, она работает в парке много лет.
— А, Геля Травушкин! Какой ты молодец, что пришёл! Ты ведь хорошо рисуешь красками, да?
Я осторожно сказал, что не хорошо, а маленько.
— Ну как же «маленько»! Ты в прошлом году так замечательно разрисовал воздушных змеев! А сейчас надо раскрасить щиты волшебной стражи. Всякие там фигуры и гербы нарисовать… А ты, мальчик, что умеешь делать? — Это она к Янке.
Янка растерялся, пожал плечами. Я сказал:
— Он играет на скрипке. Как артист.
— Правда?! — обрадовалась Марфа Григорьевна. — Какая удача!.. Виталий Гаврилович, сюда! Для вас пополнение, скрипач нашёлся!
Подскочил круглый дядька с весёлыми глазами и с бровями, похожими на чёрные кляксы.
— Что? Скрипач? Кто? Ты? — Он уставился на меня. — А, нет, конечно… Вот ты! — Он прямо затанцевал перед Янкой. — Оч-чень замечательно! Как зовут? Янка! Преч-чудесно! Пойдём-ка, дорогой…
Он поволок оробевшего Янку к столику. Вытащил блокнот, стал что-то записывать, спрашивать. Янка отвечал шёпотом.
Марфа Григорьевна стала мне показывать картинки с рисунками рыцарских щитов и гербов. Я кивал и ничего не понимал. Потому что меня беспокоил Юрка. Он стоял неподалёку, у пластмассовой кадки с большой, но чахлой пальмой. Прищуренно поглядывал на «детсадовскую» суету и шевелил под щекой языком. Вот-вот плюнет и скажет: «Да ну вас вместе с вашими карнавалами». Но пока он молчал и только барабанил пальцами по краю кадки. Она была с землёй, но гудела, как пустая…
Виталий Гаврилович вдруг оставил Ямку. Шагнул к Юрке.
— А ты, друг мой, на чём играешь?
Юрка уперся в него насмешливыми глазами. И я понял: сейчас он вежливо скажет, что играет исключительно на нервах школьных педагогов. И нас вытурят отсюда.
Конечно, Юрка так и сказал. Но Виталий Гаврилович не рассердился:
— На нервах, это само собой. А ещё?
— Всё, — насупленно сказал Юрка.
— Не может быть. И на ударных не играешь?
— Я? — хмыкнул Юрка.
— Но ты же не станешь отрицать, что сейчас выстукивал «Токкату для ударных инструментов» Горнера? Третью часть.
Юрка шевельнул бровями. Приподнял подбородок. И проговорил со спокойной усмешкой:
— Даже и не знал, что в ней три части.
Виталий Гаврилович задумчиво оттянул и отпустил нижнюю губу — она щёлкнула, как резина. Несколько секунд разглядывал Юрку в упор. И решительно сказал:
— Пошли!
— Куда?
— На репетицию, друг мой! Мне нужны барабанщики.
Я глянул на Юрку с завистью и досадой. С завистью — потому что везёт же людям! В барабанщики мечтают попасть все старогорские мальчишки. С досадой — потому что Юрка откажется. Для него это, конечно, «детские пляски на лужайке». Разве его заставишь нарядиться в штанишки с позументами да в рубашку со шнурами и маршировать с барабаном на глазах у толпы?
Сейчас он ответит этому Виталию Гавриловичу…
Но Юрка странно молчал. Потом спросил, кивнув на Янку:
— А он?
— А он — скрипач. Каждому фрукту своя корзинка… Но вы рядом будете, все музыканты собираются в одном помещении. Пошли! Быстренько!
Что же, в самом деле всякому фрукту своя корзинка. Кому на скрипке играть, кому барабанить, а кому кистями размалёвывать фанеру.
Марфа Григорьевна составила из нас, из «художников», бригаду. В бригаде оказались четверо: тощая молчаливая девчонка Оксана, два брата-близнеца лет восьми, похожие на деловитых мартышек, и я. Мы работали на поляне за павильоном. Ловкие «мартышки» — Петька и Роман — подавали щиты и кисти. Океана с рисунков переводила на фанеру всяких львов, драконов и королевские лилии, а я их расписывал нитрокрасками. Краски противно пахли, но работа мне нравилась. Только тётя Вика застонет, конечно: «Ах, Геля, где ты себя так разукрасил!»
Наконец, когда мы расписали двенадцать рыцарских щитов, «мартышки» в один голос попросились обедать. Оксана ушла с ними. А я… мне тоже есть хотелось, но я ждал: может, вспомнят про меня Юрка и Янка? Может, заглянут узнать, как я тут?
Я сел в траву у дощатой стены павильона и стал соскребать с себя краску. В штаны и в майку она въелась намертво, но от рук и ног отслаивалась легко, тонюсенькими плёнками. Плёнки были прозрачные, как разноцветный целлофан. Я смотрел сквозь них на солнце. Посмотрю, дуну и пущу по ветру, как бабочку… И вспомнил, как Янка играл на скрипке, а вокруг носились жёлтые и красные солнечные пятна. А Юрка слушал, уперев подбородок в кулаки…
…— Гелька, — сказал Юрка.
Я вздрогнул. Повернулся. И не узнал Юрку.
То есть узнал не сразу.
В новенькой форме барабанщика он стал совсем не такой, как раньше. Тощенький сделался, даже маленький какой-то. Как в тот раз, когда я разбил ему нос. И лицо казалось незнакомым, непривычно торчали уши. Успели Юрочку аккуратно постричь, и теперь над ушами и на шее у него белела незагорелая кожа.
Я подумал, что Юрка похож на сердитого страусёнка Антона из многосерийного мультика «Слон Буби и его друзья». Такой же тонконогий, тонкошеий и насупленный, готовый огрызнуться. Было видно, что он стесняется своего парадного наряда с блестящими пуговками и с перьями на берете, но в то же время доволен, что попал в барабанщики.
Почему доволен? Может, он, как все мальчишки, тоже об этом мечтал, только скрывал? Или потому, что барабанщик — тоже музыкант, значит, поближе к Янке?
Ну, что ж… Я прищурил один глаз, а другим посмотрел на Юрку через жёлтую плёнку (голубая форма стала зелёной, а серебряные галуны золотыми).
— Ничего, — сказал я небрежно. — Красив…
Юрка сердито пошевелил щекой, сплюнул в траву. Но сейчас это ему не шло. Он сунул руки в карманы, но кармашки были непривычно мелкие, штаны съехали, чуть не упали.
— Тьфу, — ругнулся он. — Обрядили…
— Дали тебе форму, так радуйся, — сказал я. — А то ёжишься, как мышь в холодильнике.
Он зыркнул свирепо, но тут же примирительно сказал:
— Не понимаю, чего ты заводишься.
— Потому что завидно. Тоже хотел в барабанщики.
Пускай гадает, всерьёз я это или дразню его.
Юрка решил, что всерьёз. Неуверенно сказал :
— Я там спрашивал… можно ли тебе. Но все места уже заняты.
— Врёшь, — вздохнул я. — Ты не спрашивал, потому что у меня слух, как у больной курицы.
Юрка мигнул и сжал губы. Я увидел, что светлые полоски вокруг ушей у него порозовели.
— При чём тут слух, это же барабаны… — пробормотал он. — Там правда мест нет… Чего ты…
Он вздохнул и неловко затоптался (ну, в точности, как страусёнок Антон, который пришёл просить прощенья у слона).
Да, здорово я его подцепил… А может, не надо? Я же не хочу ссориться. А если Юрка скажет: ну и катись ты от меня к чертям! Тогда я как?
Я быстро спросил:
— А с ногой-то что?
По правой ноге у Юрки вниз от колена словно кто-то провёл крупной тёркой.
— А! — будто обрадовался он. — Бежал да запнулся на дорожке. Там, где эта дурацкая статуя с веслом. Ка-ак брякнусь.
— До парада заживёт, — утешил я.
— До парада нам надо сделать самое главное, — деловито сказал Юрка. — Придумать план, как зажечь искорку.
— Это запросто, — отозвался я, внутренне гордясь. — Это я беру на себя.
Дело в том, что всех нас, «художников», за нашу работу обещали записать в команду волшебной стражи. Перед началом парада и карнавала мы в серебряных шлемах будем стоять на башне, над разукрашенной аркой. На верхушке башни установят чашу для праздничного огня. Вроде олимпийской. Кто-то из ребят поднимется с факелом и зажжёт огонь. Я к наконечнику своего копья примотаю наш стерженёк с серебристым порошком и поднесу его к пламени. Других «стражников» я тоже подговорю зажечь на копьях бенгальские огни — тогда на меня никто не обратит внимания. Все решат, что так и надо: праздничный салют.
Этот план я и поведал Юрке. С намёком в голосе: пока вы там занимались вашей музыкой, я времени не терял.
Юрка сказал с одобрением:
— Голова у тебя работает. Только не промахнись там.
Я ответил, что, если я такой беспомощный растяпа, пускай Юрка сам всё придумывает и делает. Или Янка… Я чуть не брякнул «твой Янка».
Но Юрка сказал миролюбиво:
— Я же ничего, просто предупредил… А Янка… Гелька, он не прибегал?
— Здрасте, я ваша бабушка с Юпитера! Вы же вместе ушли.
— А там нас в разные комнаты развели…
— Никуда он не денется, — сказал я. — Юрка, пошли обедать.
— Без Янки? Мы с ним договорились, что вместе… Пойду посмотрю, где он там…
— А! Ну давай… — сказал я.
И стало мне как-то на всё наплевать. И на искорку, и на праздник, и на то, что кругом лето — самое хорошее в жизни время… А ещё я вдруг подумал: «Почему всё-таки не едет папа? Только из-за работы?»
Но к вечеру настроение у меня наладилось, Мы собрались в «Курятнике» и сидели до звёзд. Глеб рассказывал, как он с ребятами в интернате строил из дырявой моторки трёхмачтовый фрегат и как они чуть не потонули на пруду, и как им попало. Ерёма что-то мурлыкал своим радиоголосом и при фонарике чертил на мятых листах будущего Ваську. Янка заглядывал ему через плечо и что-то советовал.
Юрка был тихий и непонятно задумчивый…
Потом дни побежали быстро-быстро. Я с «бригадой» мастерил доспехи для сказочных воинов и копья с наконечниками из серебристой пластмассы. Янка с музыкантами репетировал где-то на дальней эстраде в глухом углу парка. Юрка маршировал с барабанщиками. Барабанил он здорово. Я много раз видел, как он шагает на правом фланге второй шеренги, когда строй готовился к параду. Палочки у него просто летали над кожей красного большого барабана. К форме Юрка привык и уже не казался в ней маленьким и хилым. Ловкий он был, гибкий, быстрый такой. В общем, настоящий барабанщик.
Барабанщиков было много — двенадцать шеренг по восемь человек. На аллеях не очень-то развернёшься, и случалось, что барабанный грохот раздавался на улицах. Промаршируют по городу и обратно в парк. И когда они шли по улицам, все радостно вспоминали: скоро праздник!
И наступил праздничный вечер. В сумерках парка взлетели и засверкали разноцветные струи фонтанов.
Мы — «волшебная стража» в шлемах из фольги, с пёстрыми щитами и копьями — стояли на площадке фанерной башни. Вокруг большущего факела. Это был трёхметровый серебристый столб, а на нём — узорчатая чаша из латуни. Размером с хороший таз.
С высоты всё было видно отлично. Всю главную парковую площадь, которую освещали прожекторы; шеренги трубачей в красных плащах; зрителей, которые обступили площадь кольцом. Кольцо только в одном месте было разорвано: там среди деревьев темнел выход из главной аллеи.
И вот оттуда появились барабанщики.
Они красиво шли, ровно. Всё ближе, ближе. Колыхались перья над беретами, разом вскидывались руки над барабанами. И марш их звучал так весело! Потому что это был самый праздничный марш. Его подхватил оркестр, но не очень громко, чтобы не заглушать барабаны.
За шеренгами барабанщиков шла колонна ребят в масках и карнавальных костюмах. Над колонной качались громадные куклы (всякие сказочные звери, колдуны и клоуны), пестрые флаги и шары. Но я туда не смотрел. Я смотрел только на барабанщиков да ещё на маленького мальчика — он шёл за ними, впереди карнавальной колонны. Мальчик был в красной блестящей рубашке — как огонёк. И в поднятой руке он нёс факел с оранжевым пламенем. Пламя откидывалось назад, как флажок.
Мне зябко стало, и я весь внутри замер. Потому что вот-вот, через минуту, должно решиться: будет у нас живая искорка или нет?
«Вдруг не загорится?»
Марш барабанщиков казался уже не весёлым, а тревожным.
«Ну, не загорится и не надо, — решил я себя успокоить. — Подумаешь, искорка! Ерёма что-нибудь другое изобретёт, а нам она и не нужна».
Но как это не нужна?
Если не загорится, значит, не бывает на свете чудес и сказочных загадок. Значит, лунная песенка Янки — обман!
И ещё… Я верил, что, если добудем искорку, то она сдружит нас троих накрепко — Юрку, меня и Янку. А если нет…
Скорей бы уж!
Барабанщики подходили к воротам, над которыми возвышалась наша башня. Юрка шёл, как всегда, во второй шеренге справа. Шёл и смотрел вверх, на меня. Словно молча напоминал; «Не прозевай!» Так, с запрокинутым лицом, он и прошагал под башню.
Остальные барабанщики тоже исчезли в воротах — шеренга за шеренгой. Скрылся последний ряд, и перед башней остался мальчик с факелом. Он по лесенке бегом поднялся к нам на площадку — будто огненная бабочка взлетела. Хороший такой мальчишка — маленький, лет семи, но смелый. И весёлый — улыбка во всё лицо, на носу веснушки светятся…
— Привет! — сказал он нам. Подмигнул и поднёс факел к запальному шнуру. Огонь перескочил на шнур и неторопливо побежал вверх. Мальчик сунул факел в приготовленное ведёрко с водой и стоял, глядя на бойкий язычок пламени. И все глядели. Огонь добрался до края чаши, спрятался за ним… и над чашей вспыхнула пламенная корона! Сразу где-то грохнуло, взлетели над чёрными деревьями гроздья ракет, запели фанфары, им отозвались далёкие уже барабаны, а толпа закричала «ура», зашумела…
Пёстрая колонна с флагами, куклами и шарами растеклась по площади, превратилась в карнавальный хоровод.
Вот и пришла самая важная минута.
— Давайте, — сказал я ребятам. И мы придвинули к огненному краю чаши наконечники копий. На каждом — стерженёк бенгальского огня.
Что же они не горят? Старые, испортились? Отсырели?
Но вот разом вспыхнули трескучие огоньки у братьев — Петьки и Романа. И у Оксаны. И у других ребят. Ещё, ещё… А у меня?
А у меня тоже горит! Ярче других! На кончике копья — ослепительный шарик, а из него летят гроздья белых звёзд!
Горит, горит… Но ведь это недолго. Всё реже, всё мельче белые звёздочки. А где искорка? Она зажглась? Как её увидеть? В глазах — сплошь зелёные пятна от огней.
Да нет, была бы искорка, я бы её разглядел.
Значит, нет её…
Всё…
— Смотри, у тебя не совсем погасло, — раздался рядом звонкий голос.
Это мальчик-огонёк. Он рядом стоял и смотрел вверх.
— Что? — сказал я. — Где?
Замигал. Сильно-сильно.
— Вон, — сказал мальчик. — Светлячок.
И я увидел на острие копья чуть заметную светлую точку.
Что? Правда?!
Какая маленькая…
Я перестал дышать. Осторожно-осторожно наклонил копьё. Придвинул к лицу обугленный стерженёк. Точка светилась на его верхушке. Но я слишком резко шевельнул копьё, стерженёк дёрнулся в сторону, а искорка повисла в воздухе.
Я, не веря, поднёс к ней палец. Она не обожгла, не кольнула. Я придвинул к ней, маленькой, ладонь, тихонько сжал пальцы. Спрятал искорку в кулак. И ощутил в кулаке чуть заметное щекочущее тепло.
— Поймал светлячка, — шёпотом сказал мальчик.
— Ага… — сказал я тоже шёпотом, потому что осип от счастья.
Остальные не обращали на нас внимания. Лежали животами на перилах и глазели, что делается на площади. Над ней всё ещё вспыхивали взрывы фейерверка. В глазах мальчика горели разноцветные огоньки.
— Спасибо, — сказал я ему.
Он засиял улыбкой. И спросил хитровато:
— А за что?
— Так…
Он вдруг сказал:
— А я тебя знаю. Ты Травушкин из нашей школы. Ты к нам в класс приходил, про сверление Земли рассказывал.
Я, правда, зимой был у первоклассников, делал им доклад про сверхглубокую скважину, на которой работает папа. Такое мне дали задание. Я ужасно волновался, запинался и на ребят почти не смотрел. Ни одного лица не запомнил тогда.
Но лицо Огонька было знакомо. Очень-очень знакомо.
И я вспомнил! Огонёк был в точности как мальчишка с Ерёминого снимка.
Может, всё это не случайно? Я сказал весело:
— Я тебя тоже знаю.
Нахлобучил на Огонька свой серебряный шлем, положил перед ним щит и копьё, а сам побежал вниз.
Искорка в кулаке ласково грела мне ладонь.
С Юркой и Янкой мы ещё днём договорились, где встретимся после парада. На полянке позади летнего павильона. Полянка была незаметная, укрытая кустами сирени, поросшая высокой травой. Из травы кое-где торчали каменные раскрашенные гномы. Краска с них пооблезла — гномов забыли в этой парковой глуши.
Когда я пробрался на полянку, там ещё никого не было. Стояла тёплая, какая-то пушистая темнота. Лишь один далёкий фонарь мигал сквозь листья. Зато звёзды были громадные…
Я сел в траву, прислонился к твёрдому гному и разжал кулак. Искорка в темноте засияла ярко и радостно. Я осторожно убрал из-под неё ладонь. Искорка повисла в воздухе, не упала, не улетела от меня.
— Хорошая ты моя… — шёпотом сказал я ей.
Зашуршали ветки. Я опять спрятал искорку в кулаке.
— Гелька, ты здесь?
Это появился Янка. С фонариком.
— Выключи фонарик, — сказал я.
Он выключил.
— Смотри, — сказал я. И разжал пальцы.
Янка наклонился близко-близко. Я даже почувствовал на ладони его дыхание.
— Чудо какое… — прошептал Янка. — Не гаснет?
— И не думает.
— Не обжигает?
— Нисколечко… Подержи, если хочешь.
Я оставил искорку в воздухе, потом поднёс к ней Янкину ладошку. Искорка послушно села на неё.
— Тёплая, — сказал Янка.
— Ага.. А теперь попробуй перебросить её мне. Полетит?
— Ну… пожалуйста.
Янка пустил искорку с ладони, будто крошечную бабочку. Она огненной ниткой прочертила воздух и остановилась передо мной. Я посадил её на сустав согнутого мизинца.
— Она никуда от нас не улетит, — уверенно сказал я.
— Потому что наша, — отозвался Янка. — В ней же наша кровь.
Ворча и цепляясь барабаном, выбрался из кустов Юрка. Мы показали ему искорку. Он притих, долго держал её на ладони.
— Смотри, как она слушается нас. Она живая, — сказал Янка. — Ну-ка, пусть она летит ко мне…
Мы долго стояли кружком на тёмной поляне и перебрасывали друг другу искорку. Она летала между нами, будто крошечный светлячок, и садилась то на ладонь, то на кончик пальца.
Наконец Юрка сказал:
— Жалко, что нельзя сейчас испытать её. Никакого колёсика не догадались взять.
— Завтра испытаем, — успокоил Янка. — И так видно, что ома такая… настоящая.
— А у кого она будет до завтра? — ревниво спросил я.
— Ты зажёг, у тебя и будет, — великодушно решил Юрка. — Янка, ты не против?
— Нет, конечно, пожалуйста… Только нельзя её всё время в кулаке носить. Давайте её вот сюда. Я нарочно принёс.
Он показал пробирку — гораздо меньше той, в которой делали порошок. Толщиной в карандаш, длиной со спичку. Скорее ампула, а не пробирка.
— Сюда её посадим, пробкой закроем…
— А если задохнётся под пробкой? — испугался я.
— Мы же не глухую сделаем, а чуть-чуть…
Искорка висела в воздухе. Мы надели на неё ампулу — будто накрыли бабочку стеклянным сачком. Для пробки Янка скатал из травы шарик…
Я не стал откладывать испытания до утра. Дома я выволок чемодан со старыми игрушками, достал из него модель гоночной машины «Барракуда». Раньше в ней был двигатель с микроэлементами, но я давно его распотрошил. А машину не выбрасывал, мне её папа подарил, когда семь лет исполнилось…
«Барракуда» лежала на полу вверх колёсами, а я ломал голову: как приспособить искорку к оси? Сверлить стальной стержень было нечем… А может, спрятать искорку прямо в колесе? Отвинтить колпачок и вот сюда… Я коснулся ампулой колеса.
Вернее, даже не коснулся.
Я не успел задеть его, как задний мост у машины взревел. Колёса завертелись так, будто к ним подключили мотор от настоящей «Барракуды»!
— Геля! Что за шум! — тут же завелась за дверью тётя Вика. — Давно уже пора спать.
— Да пусть поиграет, — сказала мама.
— Ах да, конечно…
А я сидел на полу и смеялся. Колеса вертелись всё тише, искорка снова была у меня в кулаке.
И почему-то мне представилось: идёт по улице важный Ерёма, а перед ним скачут двое — весёлый роботёнок Васька с задранным носом и мальчик-огонёк в алой рубашке…
Проснулся я поздно. Сквозь берёзы светило в комнату солнце. Я дотянулся до стула с одеждой, достал из-под майки заткнутую травяным комочком ампулу. Испугался на миг: погасла?
Искорка при свете дня была еле заметна. Можно подумать, что просто крошечный блик в стекле. Но я поднёс ампулу к «Барракуде», и у той бешено рванулись колёса.
Я опять сказал искорке:
— Хорошая ты моя…
Где-то играл оркестр: в городе уже разворачивался новый праздничный день.
Пришли Юрка и Янка. Янка со скрипкой, в своём жёлтом костюмчике с бантиком. Юрка в форме и с барабаном.
— Ну? — нетерпеливо сказал Юрка. — Небось уже пробовал?
Я с удовольствием показал, как вертятся колёса «Барракуды». Юрка расцвёл. Янка тоже заулыбался.
В комнату заглянула тётя Вика.
— Геля! Смотри, мальчики какие красивые. А ты опять…
— Я дам ему белую рубашку со звёздочками, — сказала мама.
Я обрадовался. Не потому, что на плечах блестящие звёздочки, как у смадермена, а потому, что нагрудные кармашки с клапанами. Удобное место для ампулы с искоркой.
Сначала мы прибежали в «Курятник». Надо же обрадовать Ерёму и Глеба! Но вагон оказался пуст. У косяка, на ржавом гвозде, висела записка: «Я ушёл в магазин за бумагой. Будет время — найду вас в парке. Ёрема почему-то не ночевал. Глеб».
Судя по всему, Глеб не очень-то верил, что искорка получится. Вчера в парк не пришёл, отговорился, что надо много чего написать, пока не забыл. Сегодня тоже вот не дождался нас… А куда девался Ерёма?
Гадать было некогда, мы торопились в парк.
…С утра в парке намечались разные состязания и концерт. Юрка должен был барабанить при всяких церемониях на стадионе, а Янка играть. Мы договорились, что встретимся с Юркой в двенадцать на лужайке с гномами, и я пошёл слушать Янку.
Концерт проходил на окружённой высокими клёнами площадке.
Я сел в третьем ряду и около себя занял ещё два места — раздвинул руки и упёрся в скамью ладонями. Потому что народу полно, а Янке после выступления где-то надо сесть, да и Юрка может прибежать пораньше…
Выступлений было много. Пели хором и поодиночке, стихи читали, фокусы показывали. Один мальчишка даже с дрессированным котом выступал: толстый серый кот кувыркался и ходил по натянутой верёвке. Все веселились.
Но концерт шёл долго, кое-кто утомился, а солнце поднялось выше самых высоких деревьев и крепко жарило плечи и макушки. Зрители начали отвлекаться и галдеть. Я испугался, что Янку слушать не будут.
И правда, когда он вышел на эстраду, над рядами висел гул. Я чуть не заорал: «Да тише вы!» Но Янка не стал дожидаться тишины. Вскинул к подбородку скрипку, и она пропела тревожно и резко «Та-а, та-та!»
И сразу упало молчание.
Янка заиграл всем знакомую песенку:
Скрипка играла так, будто слова выговаривала. Кое-кто даже подпевать начал. Но Янка перешёл на другую песню:
Эту песню любит мама. Я вспомнил, как мы с мамой и папой сидели у костра. Я был тогда крошечный, пятилетний. Высоко-высоко качались мохнатые головы сосен, и казалось, что звёзды среди них плавают туда-сюда. Костёр стрелял красными угольками, а мама пела. И было это на Юрском полуострове, под Ярксоном, где скважина — мы туда один раз летали с мамой вместе…
Что же всё-таки со скважиной? При чём тут теория параллельных пространств? Она совсем не про это… Хотя, кто знает, что может случиться на страшной глубине? Я помню, как отец говорил: «К звёздам летаем, а до нутра матушки-планеты нашей добраться до сих пор не сумели. Она нам это припомнит когда-нибудь…»
А может, делано в матушке-планете и не в скважине? Может, отец просто не захотел приехать? И не приедет совсем? Почему тётя Вика сказала тогда маме странные слова: «Я даже не знаю, кто я теперь?..»
Кто? Уже не родственница?
Тьфу, какая чепуха в голову лезет…
А если не чепуха?
Если я буду, как Юрка, без отца…
Юрко легче: он своего отца никогда не знал… Только легче ли? Что значит «легче», если одиночество…
Глеб правильно написал про одиночество.
Вроде бы всё хорошо в жизни, а почему тогда у многих грустные глаза? У мамы, у Юрки, даже у тёти Вики? И у Глеба…
Ну, то, что у Глеба, — это понятно…
Янка, словно вспомнив о Глебе, заиграл «Вечернюю песенку» — он теперь хорошо её знал. И этой песенкой закончил игру.
Все захлопали. Сперва не сильно, а потом громче, громче. И я захлопал. Хотя, по правде говоря, мне больше нравилось, когда он играл в вагоне. Но всё равно, молодец Янка!
Я хлопал и совсем забыл, что надо беречь соседние места. Когда спохватился, с двух сторон уже сидели какие-то девчонки. Я с досады чуть не треснул каждой по шее и стал выбираться из рядов. Вышел на лужайку рядом с эстрадой. Замахал Янке, чтобы он бежал ко мне. Но на эстраду выскочили два клоуна — рыжий и белый, они задержали Янку. Белый клоун затряс над колпачком ладонями и женским голосом закричал:
— Дети! Внимание! Дети!.. Янка играл замечательно! За это ему вручается праздничный почётный диплом! И подарок!
Янка смущённо затоптался. Ему дали блестящий лист и плоскую красную коробку. Наверно, с конфетами. Он быстро наклонил голову, шевельнул губами: видимо, сказал спасибо. И пошёл с эстрады. Я опять замахал ему: давай сюда! Он заметил, кивнул.
Но тут клоун снова закричал:
— Дети! Пока готовятся наши танцоры, мы успеем наградить ещё нескольких ребят! Пусть поднимется на сцену Геля Травушкин!
Кто? Я?
Зачем? Я же не артист…
— Геля!.. Дети, среди вас есть Травушкин?
Знакомых было много. Из рядов закричали клоуну, что «тут он», а мне: «Гелька, давай! Копейкин, жми на сцену!»
Я пожал плечами и пошёл.
Рыжий клоун захлопал растопыренными ладонями, а белый взял меня за руку и радостно объявил:
— Геля Травушкин прекрасно потрудился во время подготовки праздника. Замечательно потрудился! Давайте поблагодарим его за это!..
Зачем это он? Разве я лучше других? Все работали, все ходили перемазанные краской и клеем. Я хотел сказать об этом, но ребята захлопали, зашумели, а клоун закричал:
— Поэтому Геля Травушкин тоже получает диплом и подарок! Диплом — вот он, а подарок очень большой. Пусть Геля пройдёт вон в ту дверь и там получит свою награду!
Я пробормотал «спасибо» и пошёл к дверце в глубине эстрады. Было ужасно неловко, но и любопытно было: что за подарок? И даже мелькнула мысль: «Может, я в самом деле немножко лучше других работал?»
За дверью оказалась фанерная комнатка. Но подарка мне там не дали. Там переодевались для танца девчонки. Они завизжали и вышибли меня вон. Хорошо, что не на сцену, а в другую дверь — в кусты позади эстрады. Я выбрался из кустов и ошарашенно помотал головой. Вот так подарочек! Что это, карнавальная шутка? Ничего себе шуточки…
Я очень разозлился. Скомкал захрустевший диплом и закинул в кусты. И тогда из кустов появился ещё один клоун. Вышел легко, незаметно как-то, даже веточки не шелохнулись. Он был в жёлто-красном балахоне и в маске. Маска — такая весёлая рожа, губы растянуты в широченную улыбку и похожи на жирный красный полумесяц.
— Это ты Геля Травушкин? — спросил клоун воркующим голосом из-под маски.
— А что вам надо? — ощетинился я. Потому что хватит с меня шуток.
— Тебя надо, голубчик! — обрадовался он. — Пойдём.
— Куда?
— За подарком, конечно!
Он взял меня за локоть красной плюшевой перчаткой. Я вздохнул и пошёл. Стало жаль диплом, но тут же я подумал: «Потом найду и разглажу».
Клоун повёл меня по узенькой заросшей аллейке. Идти по ней вдвоём было тесно, царапались ветки, но я стеснялся сказать «отпустите». Мы пришли к старой кирпичной будке, вроде водокачки. Клоун толкнул дощатую дверь и промурлыкал:
— Входи. Здесь подарочная кладовая.
Окон в будке не было, у потолка сияла белая лампа. Под лампой блестел обитый металлом длинный стол. А на его дальнем краю стояла… Вот это да! Там стояла серебристо-голубая модель марсианского шагающего вездехода «Кентавр-супер»!
Не игрушка, а именно модель. Копия. Большая, в полметра высотой. Я такую видел в Музее Звёзд, когда ездил на экскурсию в Южный Пояс городов.
Клоун подтолкнул меня к столу и шелестящим голосом сказал:
— Она твоя… Она управляется мыслью. Вернее, импульсами желаний. С помощью этих приборов. — И он ловко надел мне на запястья широкие кожаные браслеты. На браслетах оказались чёрные металлические диски размером побольше часов. Тяжёлые…
— Пойдём, Геля Травушкин…
Клоун усадил меня на табурет напротив модели. Придвинул к самой кромке стола — так, что я упёрся в неё грудью. Руки мои он вытянул вперёд и положил на стол. Диски на браслетах звякнули о металл.
Стол был холодный. На голых руках сразу высыпали пупырышки. Металлический край леденил грудь сквозь рубашку. Я вздрогнул и почему-то оглянулся на дверь. Она была закрыта.
— Слушай, Травушкин….
Клоун стоял рядом с «Кентавром». Маска его улыбалась изо всех сил. Было неприятно видеть широкий неподвижный рот, когда слышишь разговор.
— Сосредоточься, Травушкин.
— Холодно…
— Ничего, ничего. Сосредоточься. Прикажи машине двигаться. И она пойдёт!
Я вздохнул, поёжился и сосредоточился. Приказал «Кентавру»: «Иди! Ко мне!» Даже представил, как он идёт.
Но «Кентавр» не двигался.
— Не работает, — сказал я.
— Сейчас, сейчас…
Клоун, подпрыгивая, обежал вокруг стола и опять подскочил к модели. Поднял крышку кожуха.
— А! — сказал он. — Ба!.. Да она без двигателя! Ну… это ничего. Это ведь не беда. Верно, Травушкин? — В прорезях маски странно шевельнулись и заблестели его голубые глазки. Клоун осторожно пошёл ко мне. Встал сбоку. Повторил, воркуя:
— Это не беда, Геля… Ведь у тебя есть и с к о р к а.
Я вздрогнул. Даже дёрнулся назад. Но браслеты прочно держали мои руки на столе. Примагнитились, что ли?
— Пустите! — сказал я.
Клоун прошелестел надо мной:
— Но ведь искорка есть?
— Какое вам дело?! Она не для этого нужна!
— Она совсем не нужна, — возразил Клоун. — Тебе не нужна и твоим приятелям. Подари её нам.
— Кому вам?
— Ну… мне.
— Зачем?! — крикнул я, пытаясь освободить руки.
— Подари… А мы подарим тебе вездеход. Не такой, а настоящий. Ты будешь ездить на нём в школу…
— Нет! — крикнул я и рванулся изо всех сил. Но браслеты держали мёртво.
— Подари… Мы ничего плохого с ней не сделаем. Просто нам нужен образец.
Я напружинил все мускулы. Пятками упёрся в пол. Дернул руки так, что они чуть не вырвались из плеч. Но браслеты не шелохнулись. И так мне жутко сделалось…
— Пустите меня сейчас же! — отчаянно сказал я и стиснул зубы, чтобы не разреветься.
Он приподнял плечи. Сказал с каменистым хрустом в голосе:
— Разве я тебя держу? Иди, Геля Травушкин… Только подари искорку.
Кто он такой? Сумасшедший? Ампула лежала у меня в нагрудном кармане, под клапаном. Этот псих может её просто-напросто отобрать. Или не догадывается? Или не смеет?
Он будто услыхал мои мысли. Сказал опять с шелестом:
— Ты должен подарить её сам. Только с а м.
— Нет, — выдохнул я, дрожа от страха. И от холода. Стол сделался просто ледяным. Я пошёл на хитрость:
— Что вы, сами не можете сделать, что ли? Есть рецепт…
— Не можем, Травушкин, — прошуршал он, будто песок просыпал. — Что-то мешает. Не тот состав, она же на крови… Геля Травушкин, подари искорку.
— У меня её нет!
— Неправда, Геля. Подари… Это очень просто. Скажи «дарю», и она сама вот сюда… — Клоун протянул мне плюшевую растопыренную лапу. — Одно словечко. Ну?
Он согнулся, наклонился надо мной совсем низко. Я увидел на маске вмятины, царапинки, застывшие подтёки лака. И шевелящиеся глазки — бледно-голубые, с розовыми прожилками на белках. Маска смеялась мёртво и безжалостно.
— Уходите! — заорал я. — Кто вы такой?! Снимите маску!
Он быстро отошёл. Будто испугался.
— Снимите маску! — снова крикнул я.
— Зачем?
— Снимите сейчас же!!
— Это не маска, — сухо сказал клоун. И… я увидел! Угол красного рта у него двинулся. По лаку пробежали трещинки. Нарисованные брови тоже шевельнулись. Или показалось?
Это, наверно, сон!
Клоун протянул руку и с перчатки на стол уронил шмеля.
Я обмер. Я перестал чувствовать холод. Это был шмель-чудовище. Величиной с грецкий орех. Его покрывала свинцово-серая жирная пыль. Шмель приподнялся на мохнатых лапах и пошёл к моей левой руке. Прямо к руке. Он шёл, и лапы его громко скребли по металлическому листу. И обвисшее брюшко скребло. И за ним тянулся маслянисто-свинцовый след.
Я понял, что отчаянно завизжу. И это будет не просто визг, с ним вырвутся слова: «Не надо! Возьмите её! Дарю! Дарю!» И потому я опять сжал зубы — изо всех сил. Хотел зажмуриться, но не смог. А шмель шёл, шёл…
Ну, за что меня так? Что я сделал? Не надо!
Шмель заполз мне на браслет. Я сквозь толстую кожу почувствовал, какой он тяжёлый. Свинцовый… Сейчас он страшной лапой своей ступит мне прямо на руку…
Такой жути не бывает наяву. Я сейчас проснусь! Скорее!..
И грохнули барабаны.
Они ударили за кирпичными стенами, отдалённо и глухо, но шмель съёжился и тяжёлым орехом скатился с браслета.
Клоун тоже съёжился. Отскочил от стола, сел у стенки на табурет. Согнулся, обхватил себя за колени. Я рванулся…
Я рванулся к барабанщикам! К Юрке! Браслеты не держали. Я отлетел к двери, грохнулся об неё спиной. Дверь зашаталась. Я вскочил, трахнул по доскам ногой, они вылетели, и я вылетел за ними.
На солнце! На свободу!
— Юрка!! — Я помчался через кусты.
— Геля! Что с тобой?
Я увидел Марфу Григорьевну. Она держала большущего надувного слонёнка.
— Геля, мы тебя ищем! Вот подарок…
Я кинулся туда, где мелькали за ветками голубые накидки и грохотали красные барабаны.
— Юрка-а!!
Я догнал барабанщиков. Они шагали по аллее от стадиона к площади. Путаясь ногами в траве, я побежал по обочине. Увидел Юрку.
Барабанщики били походный марш. Сквозь рокочущие удары Юрка не слышал меня. Я, задыхаясь, пошёл рядом, дернул его за коротенький плащ. Юрка сбился, гневно оглянулся на меня:
— Рехнулся? Не суйся под ноги!
Я чиркнул ребром ладони по горлу: «Ты нужен! До зарезу!»
— Иди на поляну, я сейчас! Иди!
Я отстал. Оглянулся. Марш барабанщиков быстро откатывался за деревья, и стали слышны другие звуки: голоса, музыка. И даже кузнечики в траве. И недалёкие шаги.
«А если это опять клоун?» — подумал я. Но не очень испугался. Теперь казалось, что жуткая встреча с клоуном произошла давным-давно. Потому что слишком уж неестественный был случай. Как страшный сон, от которого просыпаешься среди ночи и минуту лежишь, замеров, а потом… потом страх быстро тает, и всё делается, как всегда. Слышишь: часы пощёлкивают, Дуплекс чешется за открытым окном, в своей будке; бабушка вздыхает и кашляет наверху. Всё настоящее, привычное, и места для страха в этом мире просто нет.
Может, и сейчас был сон? Или чья-то глупая шутка?
Но кто из взрослых будет так шутить? На запястьях до сих пор следы от жёстких браслетов…
А если не взрослый? Если клоун — это мальчишка большого роста: в ширину да в высоту вымахал, а ума не набрался!
А откуда у мальчишки такая модель «Кентавра»?
А магнитные браслеты?
И шмель!..
Я опять задрожал, как от холода, и оглянулся. Но кругом было солнце. Мимо пробегали беззаботные мальчишки и девчонки. Проехал по аллее фанерный автомобильчик на велосипедных колёсах, в нём хохотали трое малышей, одетых поросятами, и щёлкал пластмассовой челюстью косматый волк.
Я потрогал карман: ампула с искоркой была на месте. Я вздохнул, потёр запястья и пошёл на нашу полянку. Там я сел, привалился спиной к каменному гному и стал думать, как всё объясню Юрке.
Юрка пришел очень быстро. Сердитый. У него опять была до крови ободрана нога.
— На том же месте, — зло сказал он. — Заколдованное оно, что ли? Там, где эта дурацкая фигура с веслом стоит… Платок есть?
У меня, к счастью, был: мама утром положила в карман. Я молча протянул платок Юрке. Он стал промокать им кровоточащие царапины. А сам всё оглядывался, прислушивался к рокочущим вдали барабанам. И я понял, что он ещё всей душой там, в блестящем строю барабанщиков, где свой строгий праздник, своя красота, своя жизнь. И где для меня места нет…
— Ну? — сказал наконец Юрка.
Я неловко завозился на траве и пробормотал:
— Там… какой-то псих. Клоун… Пристал и говорит: «Подари искорку»… Хотел отобрать…
— Но ты не отдал? — вскинулся Юрка.
— Нет, конечно! Только он…
Про что сперва рассказать? Про шмеля? Юрка презрительно дёрнет щекой: «Опять козявки испугался…» Надо всё по порядку. Но Юрка нетерпеливо смотрит назад.
Он сказал недовольно:
— Подумаешь, Клоун! Что ты так его боишься?
Он решил, что я испугался мальчишки с улицы Речного флота! Там есть один такой вредный тип, семиклассник по кличке Клоун.
— Да не тот! Этот гораздо больше!
Юрка сморщил лоб.
— А откуда этот Клоун узнал про искорку? Ты, наверно, болтал направо и налево?
— Ты, наверно, сам болтал! — взвился я. — Вместе с Янкой!
— Чего ты на Янку-то зря… — хмуро сказал Юрка.
— Потому что…
«Потому что Янку ты выслушал бы до конца. Не дёргался бы от нетерпенья». Но я не стал это говорить. Отвернулся.
— Знаешь что? Давай искорку мне, — предложил Юрка. — А, чёрт… На этой дурацкой форме ни одного нормального кармана.
Он врал: форму дурацкой он не считал, она ему нравилась. Но был он в ней не такой, как в прежние времена. Не тот сердитый, насмешливый, но всё равно лучший друг Юрка. Другой…
— Не дам я тебе искорку. Не ты зажигал, — тихо сказал я.
Юрка не разозлился. Миролюбиво посоветовал :
— Тогда спрячь дома. А к трём часам принеси в вагон. Там во всём и разберёмся.
— Сам знаю, — буркнул я.
— Эх ты, Гелька ты Гелька… — вдруг вздохнул он.
Я вскинул глаза. Потом встал.
— Ты ещё скажи «Копейкин»…
Юрка быстро улыбнулся:
— Не скажу… Ну, до встречи в «Курятнике».
Он положил мятый платок на голову гнома и ушёл с поляны. Я подумал и медленно двинулся следом. Просто не знал, что делать. Шагов через десять я увидел на тропинке барабанную палочку. Поднял её, покачал в руке — лёгонькую, точёную.
Юркина? Потерял? Как же барабанщик без палочки?
Я выскочил на аллею, кинулся вдоль цветников туда, где не умолкали барабаны. Что-то зацепило мою ногу, я полетел и плашмя проехался по мелкому гравию.
Вскочил…
За что я запнулся? Ничего на аллее не было, ровненько всё… Кажется, кто-то хихикнул. Я со злостью огляделся. Но кругом ни души. Только гипсовый гребец-физкультурник стоял на покрашенном белилами постаменте. Он небрежно изогнулся, опираясь на тонкое весло. Смотрел поверх деревьев и — мне так показалось — нахально улыбался белыми губами.
«Ах ты, гад!» Я от досады и от боли просто взбесился. И с размаха швырнул в болвана палочкой.
Палочка пошла странно — петлями, как бумеранг. Но попала! Головкой клюнула гребца в плечо. И… он треснул!
По гребцу разбежались чёрные щели, упало весло с отвалившейся рукой, посыпались куски гипса. Часть шеи вывалилась, и открылся железный стержень.
Я перепуганно мигал несколько секунд, потом рванул через клумбы — подальше от места преступления! Не хватало ещё, чтобы меня поймали за разбивание скульптур! Как Ерёму…
Кто же знал, что этот гипсовый дурак такой хилый?
Я остановился у фонтана с чугунными цветами и каменными лягушками. Сел на край бассейна, вытащил платок с бурыми пятнами, промыл ссадины на левом локте. И подумал, что мне ещё повезло: я пострадал меньше Юрки.
А пробирка не разбилась?
Нет, вот она, целая. Искорка на месте, хотя еле видна при солнце.
Я застегнул карман…
— Травушкин!
Звонкий такой голосок. Я оглянулся. Рядом стоял вчерашний знакомый, мальчик-огонёк. Он был не в алой рубашке, а в синей матроске, но я его сразу узнал. Он улыбался. И я улыбнулся, несмотря на боль от царапин и ушибов. После всех неприятностей было так хорошо увидеть весёлого Огонька.
— Тебе письмо от Ерёмы! — Огонёк протянул свёрнутый в четвертушку лист.- Он меня встретил и говорит: «Знаешь Травушкина? Разыщи его, дело срочное, а я ковыляю медленно…»
Я сразу понял Ерёмину хитрость: он, бедный, мучится от нетерпенья, хочет скорее узнать, получилась ли искорка. А в парк, где он когда-то нахулиганил, идти не решается.
— Разве ты знаком с Ерёмой? — спросил я.
Огонёк улыбнулся ещё шире:
— Ага… Он мне много раз игрушки делал… Я побежал!
— Ладно. Спасибо…
Что же пишет Ерёма?
Я развернул лист и увидел раздёрганные строчки:
«
Я взглянул на Огонька, но тот был уже далеко. Помахал мне рукой.
Я перечитал записку. Почти ничего не понял, но стало опять зябко и неуютно. Ерёма никогда не шутил и никогда не тревожился зря. Что-то случилось.
От парка до станция недалеко. Сначала — на холм, где ретранслятор, а оттуда — вниз.
И я побежал!
Я не успел…
На пустыре за путями, у вросшего в землю бетонного блока мы вырыли яму. Сложили в неё искорёженные обломки. Засыпали, а сверху настелили дёрн.
— Давай пиши, — сумрачно сказал мне Юрка. — Ты кистями работать привык…
Он дал мне кисточку и банку с чёрной несмываемой краской.
— Только не надо, что он был робот… — попросил Янка.
Я вывел на бетоне:
Вот и всё. Я размахнулся и бросил банку далеко в траву. Отошёл, чтобы ни на кого не смотреть мокрыми глазами. Все молчали. На станции весело играло радио, а в парке оркестр.
— А я-то хотел с ним пойти бродить по белу свету, — сказал сзади Юрка.
Я обернулся. Юрка дёрнул щекой и сказал снова:
— С ним да ещё с Васькой…
— Не будет никакого Васьки, — вздохнул Глеб и стал сердито лохматить волосы.
Янка сидел на корточках у бетонного блока и разглаживал на дёрне травинки.
Ерёма погиб за час до того, как я сюда прибежал.
Он шёл через пути к вагону. По ближней от вагона колее мчался электровозик технической службы. Ерёма остановился метрах в двух от рельсов, чтобы пропустить его. Всё это было у Глеба на глазах. Ерёма стоял спокойно, на электровознк даже не смотрел. Когда машина проносилась мимо Ерёмы, из неё высунулось что-то длинное и тонкое — то ли рельс, то ли грузовая стрела. Концом она ударила Ерёму в спину, и он взлетел высоко в воздух… А падал уже отдельными кусками…
Глеб оттащил обломки с рельсов и с полчаса сидел над ними, ошарашенный и беспомощный. Сделать ничего было нельзя — голова Ерёмы оказалась разбита вдребезги… Глеб вскочил и яростно бросился к начальнику станции. Тот сперва перепугался до немоты. Потом стал орать, что никаких электровозов на станции не было и быть не могло. Начал куда-то звонить, с кем-то ругаться. А Глеб понял, что всё бесполезно. Кого винить, с кого спрашивать за Ерёмину гибель?
Ведь Ерёма не был человеком. Ни документов у него, ни жилья в городе, ни должности. Если смотреть по закону — он был вообще никто. И даже ничто. Он не мог считаться даже машиной, потому что все машины где-то записаны, имеют номера и технические паспорта. И кому-то принадлежат. Ерёма ничего не имел и принадлежал себе. А так не положено. Значит, Ерё- ма был просто беспризорной кучей электронного хлама. Так начальник и заявил Глебу. Он вообще-то был добрый дядька, но сейчас, видимо, думал только про одно: чтобы не очень попало за происшествие.
Глеб вскипел и сказал, что Ерёма был умнее всех начальников станций вместе взятых. Начальник ответил, что это возможно. По крайней мере, он, начальник станции Старые Горы, действительно лысый дурак: позволил какому-то беспаспортному проходимцу и мальчишкам (за которыми совсем не смотрят родители!) устроить в вагоне ночлежку. А теперь из-за этого неприятности. Шастают по рельсам! Хорошо, что пострадал железный болван, а не живые люди. Хватит! Если Глеб к утру не очистит вагон, начальник явится туда с патрулём транспортной спецохраны.
Глеб сказал, что спецохрану вместе с начальником он видел в белых тапочках.
Но было ясно, что с вагоном надо прощаться.
Это не очень огорчило нас. По сравнению с Ерёминой гибелью это была такая ерунда.
Ерёма, Ерёма… Кажется, сейчас поднимемся в вагон, а он сидит, скрючившись над сундуком, чертит своего Ваську.
Мы забрались в «Курятник». Не было Ерёмы. Только похожий на Огонька мальчик смеялся на фотоснимке — он-то ничего не знал. Глеб подошёл к снимку, оглянулся на нас. Неловко спросил:
— Можно, я этого пацана себе возьму?
— Бери… — сказал Юрка, не пряча мокрых глаз. Мы с Янкой кивнули.
Глеб убрал снимок в свою обшарпанную сумку. Я сказал ему:
— Ты можешь к нам перебраться, в мою комнату. Я с мамой договорюсь.
— Там видно будет, — откликнулся он. — До утра время есть… — И открыл Ерёмин сундук.
Мы подошли.
В сундуке лежали разные железки, мотки проводов, жёлтые пластины с блоками памяти от вычислительных машин, лампы, трубки… Детали будущего Васьки. Глеб вздохнул и хотел опустить крышку. Янка осторожно придержал её.
— Смотрите-ка… Это зачем?
В отдельной картонной коробка лежали блестящие линзы. Разные — величиной от пятака до блюдца.
— Наверно, для Васькиной оптической системы. Для зрения… — неуверенно сказал Глеб.
Янка помолчал и виноватым шёпотом проговорил:
— Я подумал, что… давайте возьмем по стёклышку на память о Ерёме…
Они ведь сейчас всё равно ничьи.
— Давайте, — сказал Глеб.
Мы, не толкаясь, не споря, выбрали по линзе. Я взял очень выпуклую, очень чистую и очень тяжёлую. Размером с донышко большого стакана. Отошёл с ней, сел в дверях «Курятника», опустил наружу ноги, прислонился к тёплому косяку.
Посмотрел через линзу на белый свет.
Белый свет в стекле был маленький и перевёрнутый. Бетонный блок, под которым зарыли Ерёму, выглядел серой точкой.
Я навел стекло на ноготь. Он стал громадный, как розовая лопата. Засохшая царапинка на большом пальце сделалась похожей на модель горного хребта. Я поводил глазами: что бы ещё увеличить? По доске рядом со мной шла чёрная букашка величиной с точку. А под стеклом оказалось такое рогатое страшилище! Я прямо вдавился в косяк…
Хорошая линза. Я покачал её на ладони. Солнце отразилось в выпуклом стекле крошечной искоркой…
Искорка!
Я торопливо достал ампулу. Отошёл с ней в самый затенённый угол «Курятника». Огненная точка неподвижно сияла. Мне стало жаль её, осиротевшую: не будет для неё веселого роботёнка Васьки. Я погладил ампулку, будто крошечного беспризорного котёнка. Потом поднёс к ней стекло.
Под линзой вспыхнуло огненное пятно. Я двинул стекло туда-сюда, чтобы поймать резкость. И наконец увидел…
Это был светящийся диск чуть больше копейки. Но не ровный, не гладкий. У него оказались размытые края, а пламя и свет разбегались от центра лохматыми завитками. Я смотрел и не верил. Но это было. Мне вдруг показалось, что я не в вагоне, а в чёрной бесконечной пустоте, лечу куда-то…
Потому что я не раз листал дедушкины атласы и видел на чёрных листах снимки ярких спиральных галактик.
Мы выпустили искорку из ампулы, и она повисла в метре от пола. Никуда не улетала и не двигалась. Мы рассматривали её через линзу со всех сторон: и прямо, чтобы разглядеть спиральные вихри света; и с ребра, когда она делалась похожей на крошечное веретено.
Мы тихо дышали и молчали. Наконец Янка отдал линзу Юрке и прошептал:
— Значит, она галактика…
— Да ну… — с сомнением отозвался Юрка.
Мне стало обидно за искорку.
— Почему «да ну»?
— Такая маленькая…
Янка выпрямился. Сказал негромко, но звонко:
— Почему же маленькая?.. Ребята!.. Для космоса что значит маленький или большой? Космос-то всё равно бесконечный. Верно, Гелька?
Он впервые так обратился ко мне: за поддержкой. Не к Юрке, а ко мне. Я глянул на Юрку мельком, но с победой.
— Да, — сказал я. — Если в космосе бесконечная бесконечность, как с ней что-то сравнивать? Это просто глупо.
— Ну, конечно! — тут же взъелся Юрка.- Ты один у нас умный, в дедушку профессора.
— Юр… — сказал Янка.
— А чего… Я не сравнивал ничего с вашей дурацкой бесконечностью. Я сказал, что эта искорка крошечная, а галактики… сами знаете, какие.
— Мы же не все их знаем, — возразил я. — Знаем только громадные, которые в телескопы видны. А может, они всякие бывают. Может, вот таких ещё больше на свете.
— Это выходит, мы, как Господь Бог, создали целую галактику ? — насмешливо спросил Юрка. Он забрался на верхнюю полку и теперь сидел, качая ободранной ногой.
Глеб взял стекло, опять посмотрел на искорку.
— Едва ли мы её создали. Наверно, просто открыли для себя. Приблизили к себе. Из пространства…
— Как это? — спросил я.
— Вот уж не знаю, «как это», — улыбнулся Глеб. — Тут сплошное космическое колдовство.
— Мало нам нашей Галактики, — сумрачно сказал сверху Юрка. — Начали другие выуживать из космоса…
— Ребята… — Янка всех обвёл обеспокоенными глазами. — Я сейчас подумал… А может, она и есть н а ш а…
— Как это? — опять спросил я.
А Глеб возразил:
— Едва ли… Ты хочешь сказать, что получилась маленькая модель, образец?
«Нам нужен образец», — вдруг вспомнил я Клоуна и обжёгся резкой, болезненной тревогой.
— Ребята! Я хочу рассказать…
— Подожди, — поморщился Юрка. — Пусть Янка объяснит. Как это «наша»?
— Не модель, — сказал Янка. — Просто наша Галактика. Та самая, в которой живём. Она вот, вокруг… — он оглядел вагон, словно был среди космоса. — И она вот. Одна и та же…
Юрка сердито качал ногой. Глеб нерешительно улыбался. Я… я начал догадываться, про что говорит Янка. Потому что про это куча всякой фантастики написана. «Легенда о синем шарике», «Солнышко в ладонях», «Звёзды под микроскопом»… Но не только фантастику я читал.
— В «Технике юных» тоже про это писали, — вспомнил я. — Некоторые учёные считают, будто бесконечно большое и бесконечно маленькое — это одно и то же. Что они где-то в бесконечности сливаются.
— В бесконечности ведь, а не в нашем драном «Курятнике»… — отозвался Юрка.
— Юрик, — сказал Глеб. — Ну, если нам хочется верить, что в наших руках н а ш а Галактика, разве тебе жалко?
Юрка прыгнул с нар. Прямо в лучи вечернего солнца, которое било из-за дальних тополей в раздвинутые двери вагона…
Теперь, когда я думаю про Юрку, я чаще всего вспоминаю его именно таким. Как он стоял тогда в горизонтальных оранжевых лучах. Весь какой-то натянутый, будто каждая жилка в нём звенела, как струны под Янкиным смычком. Он по-прежнему был в форме барабанщика, только без берета, конечно, и без накидки. Блестели галуны и аксельбанты. И глаза Юркины блестели, отражая оранжевое солнце.
— Если это правда о н а, — сказал Юрка незнакомым звенящим голосом, — тогда что? Вы понимаете? Значит, она вся замешана на крови!
Мне на секунду показалось, что лучи стали совсем красными. Даже вздрогнул.
— А разве нет? — тихо спросил Глеб. — Сколько было войн, восстаний и бед…
— Нет, — встревоженно откликнулся Янка. — Это же только на Земле они были, а не во всей Галактике.
— А что мы знаем про Галактику? — усмехнулся Глеб.
— Но скадермены же не нашли ни одной живой планеты. Люди — только на Земле, — сказал я.
— Скадермены… — сердито бросил Юрка. — Ты мне про скадерменов не рассказывай. Я теперь про них знаю больше всех вас. Что они успели открыть? Несколько шариков, не пригодных для людей. А в Галактике, может, миллионы планет с людьми…
Я посмотрел туда, где в стороне от лучей, в полутёмном углу теплилась наша искорка. Миллионы планет в ней? Люди? И может быть, мы сами?
Янка ласково сказал:
— А что плохого, если на крови? Это же не та кровь, которая от войны, а наша, живая.
— Вот я и думаю… Тогда, значит, вся Галактика живая, — сказал Юрка.
— Ну и что, — сказал я. — Пусть.
— Тогда изо всех сил беречь её надо, вот что!
…Её надо беречь, нашу искорку. Вдруг всё, про что мы говорили, правда?
Глеб оставил искорку у себя. Сказал, что незачем таскать её в кармане по улицам. Правильно, конечно, сказал. Сам он остался в вагонедо утра.
…Когда я брёл по вечерней улице к дому, мне казалось, что возвращаюсь я из далёкого и тяжёлого путешествия. Из такого, в какие уходил когда-то Флота Капитан Ратманов. Потому что столько всего случилось за этот день. Но капитаны, когда возвращаются и сходят на берег, вздыхают с облегчением: всё, что было горького и страшного, теперь позади. А я так вздохнуть не мог.
Потому что опять я думал о Клоуне.
Зря я всё-таки не рассказал про Клоуна Глебу и ребятам.
Я даже головой замотал от досады на себя. Но я не смог, не сумел рассказать.
Конечно, причина не в том, что хмыкал и перебивал Юрка. Ведь, если честно говорить, я даже радовался, что он перебивает. Я не решался рассказывать, потому что до конца ничего не знал. Может, всё-таки это был чей-то глупый розыгрыш, и получится, что я трус. Испугался какого-то шмеля (попробуй докажи, какой он жуткий). И ведь, по правде говоря, я чуть-чуть не отдал искорку. Хорошо, что спасли барабанщики.
А может, я всё-таки не отдал бы? Зубы сцепил бы как клещи, задохнулся бы от ужаса, но не отдал бы? Не знаю… Но если не знаю, как рассказывать?
А ещё я смутно боялся, что если разболтаю про Клоуна, он и его сообщники нам отомстят. Я мог бы рассказать о чёткой опасности, а как говорить о неясных страхах? «Опять ты сам не знаешь, чего боишься, Копейкин…»
И ещё была причина. Глупая, конечно, даже стыдно вспоминать, но была. Юрка несколько раз перебивал меня, и наконец появилось чувство: «Ладно, Юрочка! Ты не знаешь, а я знаю. У меня есть тайна, о которой вы с Янкой слыхом не слыхивали!» И страшно, и в то же время гордость какая-то…
Но сейчас, по дороге к дому, я отчаянно ругал себя, что не крикнул там в вагоне: «Да послушайте же наконец, что со мной случилось!»
Столько загадок свалилось на меня!
Как эти охотники за искоркой про неё узнали?
Зачем им наша крошечная Галактика? (А может, и не крошечная?)
Кто они? Хулиганы? Космические пираты?
Почему сами не могут сделать искорку? Клоун проговорился: «Не тот состав». Состав чего? Крови?
А может, у них вообще нет крови? Я вспомнил, как шевелилась маска. Вдруг они из каких-нибудь кристаллов, твёрдые и неживые, будто статуи…
Статуи?
На одном и том же месте, у гипсового гребца, запинались и падали я и Юрка…
«Ерёма, зачем ты расшибал скульптуры?»
«Я думал, они шпионы…»
Я отчаянно зашарил по карманам: где Ерёмино письмо? Балда я, балда! Я же совсем про него забыл! Вот оно…
«Берегитесь, они не люди! Приходите в вагон, я расскажу, я узнал…»
Не успел рассказать… Почему не успел? Откуда тот бешеный электровоз?
А если сейчас и на меня вырвется из-за угла сумасшедшая машина?
Солнце село, были очень тёплые сумерки. Никогда ничего я не боялся на нашей ласковой улице, где пахнет диким укропом и травой «бабкины бусы» и так хорошо светятся окна. А теперь мне стало жутко.
Я, оглядываясь, побежал.
Машина с яркими фарами и в самом деле выскочила из-за угла. Свет прямо в глаза! Я вскрикнул, вжался в забор, зажмурился…
— Гелька!
Ох… это же Митя, старший брат Севки Селезнёва с нашей улицы. Вон и сам Севка в машине, и ещё ребята.
— Гелька, поехали на Оленье озеро купаться! К полуночи вернёмся! Смотри, машина новая, «Клипер-два».
Я слабо помотал головой.
— Не могу, домой надо… Гоняете, как сумасшедшие…
Ух, даже спина мокрая стала… Стыдно, Травушкин. Чего ты боишься, кому ты нужен? Никто не знает, что ты догадался про статуи. И живая искорка не у тебя. У Глеба…
Но Глеб-то не знает ничего! А если т е нападут на него?
Я был уже у самого дома. Я вскочил на крыльцо и дёрнул дверь.
— Явился, — вздохнула мама. — Хотела уже искать… А чумазый-то какой. Умывайся, буду кормить.
Но я весь звенел от тревожного нетерпенья.
— Мама! Можно, я пойду к Юрке ночевать? Ну, мам… Я там поем.
Мама печально сказала:
— Неправда, Гелик. Ты собираешься не к Юрме, а в ваш «Курятник».
Я, видимо, покраснел, как Юркни барабан. По крайней мере, ушам стало горячо. Прошептал с трудом:
— Ты откуда знаешь… про «Курятник»?
— Знаю. И Глеба вашего знаю. Очень славный, только история у него какая-то странная.
— А… кто тебе сказал?
— Да он сам! Он приходил в тот вечер, когда я приехала, волновался, что тебе досталось за машинку. И всё объяснил.
Вот он какой, Глеб… А я его сегодня бросил!
— Мама! Мне очень надо! Честное слово! Последний раз!
— А почему последний?
— Начальник станции не велит, Глеба выселяет. Мама… а можно ему у нас?
— Подумаем, — сказала мама и опять стала печальной.
Я очень спешил к Глебу, но то, что мама очень грустная, остановило меня.
— А ты что… такая? Из-за папы?
Она слабо улыбнулась.
— Ты опять к нему уедешь? — испугался я.
Мама взяла меня за локти.
— Гелик. А если поехать вдвоём? Ведь живут и там дети. Школа маленькая, но учиться можно.
«Да? — быстро подумал я. — А что… Папа там, ребята новые, никто не скажет «Копейкин». Найду верных друзей. Не будет страшных загадок. Не будет огорчений из-за Юрки… Но и самого Юрки не будет. И Глеба, и Янки…»
— Ма… подумаем, ладно? — осторожно сказал я. — Время-то есть, хотя бы до завтра… Я побегу?
— Беги…
Когда я подбегал к вагону, у меня кололо в боках от спешки. Но вот уже совсем близко, вот я вижу: щели светятся. Значит, Глеб там, значит, всё в порядке.
Там был не только Глеб. Рядом с ним сидели на лежанке и беседовали Юрка и Янка. Спокойненько так. Будто и не уходили.
Значит, не успели мы разойтись, как они снова сюда!
Сами отпросились, а меня опять не позвали!
Но Янка сказал:
— Мы как раз хотели за тобой бежать. Спорили, отпустят тебя или нет.
— Да? — обрадовался я. — А я вот он! Мама на всю ночь отпустила.
— Мы хотели, чтобы ты атласы деда прихватил, — объяснил Юрка. — Чтобы по ним проверить: наша эта галактика или другая.
А, значит, не я ему нужен. Атласы нужны…
Я сел на сундук Ерёмы и сказал, глядя на фонарь:
— Это глупо по двум причинам… Даже по трём.
— Первая: то, что тебя опять какая-то курица клюнула, — отозвался Юрка. — Какая?
— Не в курице дело. Просто бабушка эти атласы никому не даёт из дома выносить. Это раз…
— А «два»? — усмехнулся Юрка.
— Ты думаешь, в атласах все галактики и туманности напечатаны? Их миллиарды… А третье — это как раз даже курице ясно, а тебе, Юрочка, нет: откуда в атласах возьмётся н а ш а Галактика? Кто её мог снять со стороны? Люди не выходили за её границы.
— Эскадер-три выходил, — быстро сказал Юрка. Он смотрел прищуренно, как при стрельбе из лука.
— Тройка? Ха! Кто это докажет? Они сами не знали, что с ними было! Может, вынесло из Галактики, а может, им показалось. Фокусы субпространства… Про это ещё в третьем классе объясняют.
— Но не говорят, что они сделали снимок, — возразил Юрка.
— Потому что это научно не доказанный снимок. И в атласах его не печатают…
— Ну и дураки, кто не печатает, — хмуро огрызнулся Юрка. — Если не верить скадерменам, зачем посылать их в пространство?
Янка тихо сказал:
— Наверно, поэтому и не посылают больше. Говорят, что скадеры вообще запретили строить.
Юрка недовольно проговорил:
— Никто не запрещал. Просто они очень дорогие… Всё равно строят помаленьку. Девятку заложили недавно.
— Братцы! — взмолился Глеб. — Может, вы мне объясните? То и дело слышу: скадеры, скадермены! А что это такое?
— Ты и этого не знаешь? — изумился Янка.
— Что же это за дыра твой Колыч? — сказал Юрка.
Глеб жалобно поморщился, и мне стало обидно за него.
— Глеб, скадер — это тип звездолёта. Суперкрейсер дальней разведки. Сокращённо — СКДР. Их мало строят, потому что спор идёт: нужны они или нет. Многие учёные говорят, что не нужны. Мой дедушка, например, был против…
— Ну и Гелий Травушкин тоже, конечно, против, — поддел Юрка.
Я пожал плечами. Против я или за, меня всё равно не спросят. Но вообще-то я в самом деле не люблю, когда кто-нибудь улетает надолго.
Юрке я сказал:
— Скадер построить — дороже, чем несколько городов. Но дело даже не в этом. Просто есть другая теория, академиков Скальского и Коцебу. Мне наш знакомый рассказывал, дедушкин ученик. Можно разрывать пространство, не покидая свою планету…
— Моментальный разрыв пространства — это, наверно, ещё дороже, чем скадер, — задумчиво сказал Янка.
— Зато быстрее, — возразил я. — Не надо ждать кучу лет, пока крейсер вернётся. Туда и обратно — как на соседнюю улицу.
— А, это всё трёп, — отозвался Юрка. — Это старая теория параллельных пространств.
Я сразу вспомнил скважину в Ярксоне и папу. Что там? Может, правда поехать?
— Параллельные пространства — это совсем другое, — сказал я Юрке. — Это когда на одной планете может быть несколько разных миров. И они никогда не пересекаются.
— Значит, так в самом деле бывает? — быстро спросил Глеб.
Юрка зевнул:
— Много чего придумают в академиях. Только доказать не могут. Это сказки.
Я опять подумал про скважину.
— Если бы… — сказал я.
— Если бы… — повторил Глеб. — А давайте-ка ложиться, ребята! Завтра на рассвете надо освобождать гостиницу…
Мы погасили «Сатурн» и легли на тугие надувные матрацы. На нижних нарах. Я слева от Глеба, Юрка и Янка справа. Стало тихо, в щели полезла трескотня ночных кузнечиков.
«Пора», — опять подумал я и приготовился заговорить о Клоуне. Наконец-то!
Янка сказал в темноте:
— Всё кажется, что сейчас закряхтит в углу Ерёма…
— Да, — согласился Глеб. — Скажет: пойду покурю на площадке.
— Ладно вам, и так тошно, — проворчал Юрка.
— Если тошно, разве обязательно молчать? — возразил Янка.
Глеб сказал ему:
— Жаль, что ты не взял сегодня скрипку… Может, было бы легче на душе.
«Вот сейчас расскажу про Клоуна, будет вам легче», — подумал я. И сказал:
— Янка может и без скрипки. Он играл и на лунных лучах…
— Сейчас новолуние, — заметил Юрка.
Мы помолчали. Кузнечики надрывались за стенками вагонов.
— Это неважно… — вдруг сказал Янка.
— Что? — спросил я.
— Что новолуние…
— Но лучей же нет.
— Я могу хоть на чём…
— Янка… это как «хоть на чём»? — осторожно спросил Юрка.
— Ну… на всём, что похоже на струны.
— И на проводах?
Я разозлился: чего Юрка придирается? Ну, ко мне — это понятно, это по привычке. А к Янке-то зачем?
Янка сказал:
— Ну… пожалуйста.
— Разве до них дотянешься? — спросил я.
— Это неважно.
— Смычка нет, — напомнил я.
— Для этого необязательно. Для такой музыки.
Тогда я спросил, будто меня толкнул кто-то:
— Янка… А на рельсах?
— Ну… пожалуйста. Только это будет не такая музыка…
— Какая не такая? — спросил Глеб.
— Не знаю… Не как на скрипке. Наверно, просто музыка рельсов… Нет, не знаю.
Глеб зашевелился.
— Пойду покурю… Янка, а как это — музыка рельсов?
Янка сказал:
— Зажги фонарь.
Свет «Сатурна» ударил по глазам. Янка легко вскочил, пошёл в угол к Ёреминому сундуку, снял с гвоздя куртку (Ерёма был без куртки, когда погиб, она так и осталась в углу). Я удивился: зачем она Янке? Но оказалось, что под курткой висит на гвозде длинная металлическая линейка. Ерёма ею пользовался, когда чертил Ваську. Янка взял линейку и пошёл к выходу на площадку. Мы за ним. Янка попросил Глеба:
— Пожалуйста, возьми фонарь.
Глеб повесил фонарь на крючок под крышей площадки. Свет разлетелся далеко-далеко, трава у вагона сделалась очень зелёной, на путях — и ближних, и дальних — заискрились рельсы. На рельсах задвигались наши вытянутые тени.
Янка сказал, будто извиняясь:
— Вы, пожалуйста, сядьте. Надо, чтобы только моя тень…
— Лучше сойдём, — предложил Глеб.
Мы спустились в траву. Встали у ржавых буферов. Было очень тихо. Кузнечики молчали, испуганные неожиданным светом. Янка встал на краю площадки, у подножки. Его тень выросла, вытянулась поперёк путей. Взметнула великанскую руку с линейкой. Или со смычком? Тень смычка легла на рельсы длинной полосой, замерла. Потом шевельнулась, прошла по блестящим рельсам, как по струнам…
И это словно добавило тишины.
— Ничего не слышу, — прошептал Юрка.
— Помолчи, — сказал Глеб.
Я тоже ничего не слышал. Кроме тишины. Кроме того, что за горизонтом пропел сигнал локомотива. Красивый такой и печальный. Сигнал растаял в ночи, а ночь будто вздохнула, и вздох отозвался под небом, как внутри громадной гитары. Что-то совсем негромко зазвенело вокруг — в траве, в дальних тополях, в чёрной высоте надо мной. Зазвенело и запело еле слышно…
Это Янка играл? Или мне показалось? Не знаю. Только мне очень захотелось в дорогу. В дальнюю. Куда-то идти, ехать, лететь. И чтобы не знать, что там впереди…
Может быть, это в самом деле была музыка рельсов?
…Мелодия затихла, и мы молча поднялись в вагон. Повесили фонарь на гвоздь, вбитый в край верхней полки. Сами сели на нижнюю. Рядышком.
— Если так… — медленно проговорил Глеб. — Если есть эта теория, эти параллельные пространства, тогда ясно… я уже думал про такое. Через Старые Горы идёт железнодорожная линия. Через Колыч тоже. Идут себе параллельно, ничего не знают друг про друга. Старогорск и Колыч тоже… живут параллельно и ничего друг про друга не знают. А где-то есть стрелка. Соединение рельсовых линий. Где-то мой поезд эту стрелку проскочил и привёз меня сюда. Всё просто.
— Вовсе даже не просто, — сказал я. — Параллельные пространства нигде не пересекаются. И не соединяются. Параллельные линии тоже. Про это в первом классе учат.
— В бесконечности могут пересекаться, — возразил Глеб. — Это всякий школьник тоже знает.
— В бесконечности! А ты ехал всего два часа.
Янка засмеялся:
— На этот раз бесконечности хватило двух часов.
— Наверно, — сказал Глеб. — А может быть, и в другой раз хватит?
— Скучаешь по Колычу? — спросил Юрик.
— Скучаю?.. Я уже про это говорил: здесь я Робинзон, а там на своём месте.
— Можно и здесь работу найти, — сказал я. Потому что не хотелось, чтобы Глеб куда-то уходил.
— Я, ребята, всю жизнь мечтал книжку написать. А здесь… Я не знаю.
— Значит, хочешь искать стрелку? — спросил Янка.
— Только наизвестно, на каком поезде туда ехать, — усмехнулся Глеб.
Янка встал.
— А зачем поезд? Мы и так на колёсах. — Он запустил пальцы в кармашек на клетчатой рубашке Глеба. Выдернул ампулу с искоркой. Быстро пошёл в конец вагона, сел там на корточки. Оглянулся на нас.
— Ось под полом где-то здесь, да?
Мы подскочили к Янке. Он осторожно вложил ампулу в мелкую выемку на дощатом полу…
И ничего не случилось.
Сначала — ничего. Только я услышал гудение, как в перегретом энергосборнике. Потом «Курятник» задрожал, и под полом раздался скрежет (уже после я сообразил, что это отдирали себя от рельсов приржавевшие колеса). Вагон дёрнулся. Так дёрнулся, что я полетел с ног. Юрка упал на меня. Мы вскочили. Пол встряхивало, фонарь на гвозде сильно качался и разбрасывал тени.
— Едем! — крикнул Янка.
Глеб стоял, расставив ноги, и задумчиво держался за бородку.
— А что? — сказал он. — Может, это действительно выход?
— Может, это действительно выход? — спросил Глеб и обвёл нас блестящими очками. — А, ребята?
— Ничего себе, выход, — сказал я, постукивая зубами от тряски. — Сейчас как хряпнемся…
Рельсы были старые, на гнилых деревянных шпалах. Вагон колотило на частых стыках.
— Сейчас выйдем на основной путь, — сказал Юрка.
— Ага, пока выйдем… — сердито начал я. Но тут под колесами сильно щёлкнуло, тряска сразу кончилась. Рельсы загудели ровно и спокойно. Это вагон проскочил стрелку и пошла главная колея — сплошные рельсовые нити на могучих бетонных шпалах. Сразу выросла скорость. В дверь передней площадки рванулся ветер, у Янки взлетели и разлохматились волосы. Янка засмеялся.
Но мне было что-то не смешно.
— А как обратно? — спросил я.
Янка, не перестав смеяться, ответил:
— Да очень просто! Перенесём искорку к задней оси, она и заведётся на обратный ход.
Я был в этом совершенно не уверен. Я вообще ни в чём не был уверен.
— А куда нас несёт-то?
— Как куда? В бесконечность, — беззаботно отозвался Янка. И Юрка, который всегда с ним соглашался, весело засвистел.
Я сказал с досадой на их глупость:
— Вот врежемся во встречный поезд, тогда уж точно будет бесконечность и вечность…
Янка возразил:
— Встречный пойдёт по левой колее, здесь двойной путь.
— В это время не бывает никаких поездов, — сказал Юрка.
Я не стал с ними больше разговаривать, взглянул на Глеба. У него-то ума больше!
Глеб озабоченно дёргал бородку.
— Ребята, Гелька прав. Нужен какой-то сигнал. Давайте-ка вывесим фонарь.
Он опять понёс на переднюю площадку «Сатурн». Янка и Юрка пошли за ним. Я плюнул с досады и остался посреди вагона. В полумраке. Потом взял с ящика маленький фонарик и включил.
Глеб вернулся.
— Гелька… Ты что? Опять обиделся?
— Нет, — сказал я.
— Тогда что?.. Боишься?
— Еще чего! — сказал я.- То есть да, боюсь. Вдруг не вернёмся к утру? Дома знаешь что будет!
Глеб положил мне на плечо горячую ладонь. Покачал меня туда-сюда.
— Вы вернётесь, Гелька… Если до полуночи никуда не приедем, всё равно двинем назад. До рассвета будете дома.
Эти слова меня слегка успокоили. Правда, я сердито подумал, что если Глебу приспичило отправляться в свою бесконечность, мог бы ехать один. Зачем нас-то с собой тащить? Но это была совсем свинская мысль. Я даже откачнулся, чтобы Глеб её не угадал. Он не виноват, никого он никуда не тащил, это всё Янка придумал. И Янка с Юркой Глеба всё равно не оставили бы. А я… я опять остался бы сам по себе?
Да что я, такой трус, что ли?.. Да ни черта я не боюсь! Если я и спорил, то из упрямства. Потому что поехали, меня не спросили.
Ровно гудит вагон, и в гуденье этом прорезается струнный голос. Как отголосок Янкиной музыки рельсов! Как я мог забыть? Ведь совсем недавно я хотел мчаться в дальние дали, открывать какие-то тайны!..
Вот и хорошо, что едем. И что не знаем, чем это кончится, тоже хорошо! Должны же быть в жизни приключения!
Одно только портит мне радость: Юрка и Янка опять ушли вдвоём, не позвали меня. Но эта горечь — уже несильная и привычная, как боль от разбитого утром локтя.
— Глеб, — сказал я, — ты за меня не тревожься, я сам знаю, что такое дальняя дорога.
Он ещё раз качнул меня за плечо — хорошо так, будто молча сказал спасибо. И в это время зашелестели вокруг листы.
Ветер врывался с передней площадки, мчался через вагон и, закрутив спиральные вихри, улетал в заднюю дверь. Завихрения подняли с ящика и с полки стопки Глебовых бумаг.
Мы кинулись собирать их…
К счастью, не улетел ни один лист.
— Ну, всё, — сказал Глеб, когда была собрана растрёпанная стопа. — Вот… Слушай, Гелька, я тут ещё кое-что понаписал… Может, дать тебе и эти страницы?
— Ты их тоже в двух экземплярах печатал?
— Конечно.
— Тогда дай, — сказал я и подумал, что, может быть, скоро Глеб окажется далеко-далеко. — Обязательно дай. А то… вот укатишь в свой Колыч… на веки веков…
Глеб на секунду прижал меня своей пятернёй к рубашке. Потом взял у меня фонарик и шагнул в угол, где на гвозде шевелилась как живая Ерёмина куртка. Глеб снял её, сунул свёрнутые листы во внутренний карман.
— Вместе с курткой и заберёшь.
— Я сразу, чтобы не забыть…
Куртку я накинул на плечи. Она была большущая — обшитый кожей подол зачиркал по коленям. От куртки пахло Ерёмой — тёплым металлом, смазкой и пластмассовой изоляцией. Я незаметно погладил у куртки отворот. Бедный Ерёма. Не слишком ли быстро мы успокоились после его гибели?
И никто не знает, что погиб он, скорее всего, не случайно!
— Глеб!
— Что, Гелька?
— Нет… ничего.
Поздно, Глебу нельзя говорить про это. Он испугается за нас и не станет искать свой Колыч. Останется без дома. Получится, что я его задержал. А какое я имею, право?
Глеб отошёл от меня. Наверно, подумал: «Гелька загрустил о Ерёме, а грустить лучше в одиночку». Я сел в проёме боковой двери, свесил наружу ноги. Тёплый ветер ударил по ногам, забрался под куртку. Сильно пахло полынью. В той стороне, куда мы ехали, светил слабенький закат, а над головой и северным горизонтом небо стало совсем чёрным. Звёзды были большие и белые. Гораздо ярче огоньков, которые мигали на краю земли.
Недалеко от линии тоже светились огоньки — фонари и окна какого-то посёлка. И вот что удивительно! Обычно, когда едешь в поезде, близкие огни проносятся назад, а звёзды остаются неподвижными. Здесь же было наоборот: огоньки и фонари будто замерли, а звёзды проплывали над головой, будто небо плавно вращалось. Что за неразбериха? А, я понял! Наверно, вагон делает какой-то хитрый разворот.
И я перестал думать о звёздах.
Потому что подошёл Юрка.
Фонарик лежал рядом со мной и светил вверх, на Юрку. И Юрка стоял в метре от меня и почему-то опять казался похожим на страусёнка Антона из мультфильма.
— Ты чего? — спросил я.
— На площадке сесть негде. А за день-то натопался…
Я подвинулся. Но Юрка не сел. Он рассеянно смотрел в небо и теребил у пояса краешек серебристого галуна. Этот блестящий лампас был пришит вдоль коротенькой штанины, и верхний кончик у него отпоролся. Юрка дёргал, дёргал его, а потом вдруг сильно потянул вниз и с треском оторвал весь галун. Кинул по ветру.
— С ума сошёл? — спросил я.
— Не-а…
— Влетит, — сказал я.
— С чего? Эту форму нам насовсем подарили.
— А завтра как будешь без лампаса?
Юрка оторвал галун с другого бока.
— Никак. Я оттуда ушёл.
Юрка зевнул и сел наконец рядом со мной.
— Почему ушёл? — изумился я.
— А!.. Из-за одной дуры. Сперва у нас нормальный руководитель был, помнишь, толстенький такой, Виталий Гаврилыч… Потом он замотался с концертами, и сегодня к нам пришла эта… Ноги, как оглобли, шея лошадиная, голос, будто сирена на стадионе. Только и знает, что орать команды и ругаться… Я где-то палочку потерял, а она завелась: «Это что за отношение к делу! Таким людям вообще здесь не место!..» Не место? Ну и ладно. Поставил я барабан, положил на него накидку и берет, сверху — палочку, ту, что осталась. И пошёл…
Услыхав про палочку, я, кажется, покраснел. И понял: теперь-то надо начать про всё: про то, как от палочки разлетелся гипсовый гребец; и про то, что, наверно, не случайно мы рядом с тем гребцом падали, и про Клоуна.
— Юрка! Та палочка… тут вот что…
— Да не в палочке дело! Всё не так.
— Что не так?! — в сердцах спросил я. — Будешь ты меня слушать?
— Ну, валяй…
«Валяй? Не скажу я тебе ничего!» И я сказал о другом, с досадой и ехидцей:
— Что-то я не пойму. Стоило ли записываться в барабанщики, чтобы уйти вот так… — Я чуть не сказал «так бесславно».
— А чего ж… — Я заметил, что Юрка улыбнулся. — Там было хорошо. Пока не пришла эта… штурм-бан-дура… Знаешь, Гелька, что-то есть в этих маршах. Когда все вместе… А самое главное в том, что я выяснил один вопрос.
— Какой?
Юрка молчал. А что молчать? Начал, так говори. Янке-то, небось, уже всё рассказал… Кстати, где Янка? А, вон они на площадке с Глебом. О чём-то говорят, бойко так… А тёплый ветер всё летит навстречу, и вагон гудит басовой струной… И я уже думать забыл, как это странно: вагон без тепловоза, мчимся неизвестно куда… Кажется теперь, что в обычном дачном поезде едем. Не страшно нисколько. Разве так ездят в бесконечность?
Только одно удивительно: звёзды продолжают лететь назад, и закат почему-то стал ярче, будто мы догоняем его в пассажирской ракете.
А сколько времени мы едем? Я взглянул на часы. Опять стоят, что ли? Вагон свой путь начал ровно в десять, я заметил, а сейчас десять ноль две… Надо спросить у Глеба или у Янки (у Юрки не хочу).
Я собрался вскочить, но Юрка остановил:
— Подожди. Я же не рассказал про свой вопрос…
И я остался сидеть. Смирно-смирно.
Юрка затеребил на груди аксельбант и начал говорить:
— Я в конце мая в Нейск ездил, к матери. Помнишь?.. Как-то раз вижу: она всякие бумаги и открытки перебирает, на меня не глядит. Вдруг со стола карточка упала. Старый такой снимок, даже не цветной. Я поднял, а мать почему-то испугалась: «Дай сюда!» «На, — говорю, — а что здесь такого? Посмотреть нельзя?» На самом деле, что такого? Двор какой-то снят, девчонка тощая и трое пацанов. Маленько на нас похожие. С палками, с саблями деревянными, вроде как мы тогда в мушкетёров играли. А один с барабаном самодельным. Видно, что из бачка, но всё как надо сделано, шнуры натянуты… Я спрашиваю: «Кто это?» Мать заулыбалась, потом говорит, будто в чем-то признаться решила:
— Это я, — и на девчонку показывает.
Я даже заморгал: забавно так…
— А ребята эти кто?
— Ну, кто… Мальчишки с нашего двора. Уж и не помню, как звали.
Странно, да? Вместе играли — и не помнит… Двое рядом с ней стоят, а тот, что с барабаном, чуть в сторонке. Оглянулся на них, голову повернул — будто окликнуть хочет. Локоть чуть отвёл, ждёт чего-то…
Мать говорит:
— Ну, давай карточку.
— На, — говорю. Повернулся, протянул ей. И себя в зеркале увидел… Знаешь, Гелька, сходства в лице никакого. Но вот голова повёрнута, рука откинута… Я сразу спросил:
— Выходит, ты его с детства знала?
— Кого?!
— Отца.
Ну, сперва шум, крик: «Дурак, что ты выдумал, что за бред!..»
Я опять спрашиваю:
— А что, он в ваших играх был барабанщик?
Она вдруг в слёзы и отвечает так… ну, не то, что со злостью, а будто болит у неё что-то:
— Всю жизнь он был барабанщик…
— А он где?
— Господи, откуда я знаю! Кто на Земле может сказать, г д е о н и ч т о с н и м?..
— А почему не может?
— Отстань! Я тебе раз и навсегда запретила об этом говорить.
— Он же отец.
— Да не отец он! Он даже не знал, что ты есть на свете!
И опять в слёзы… Тут пришёл этот, «зам-папаша». Ну и конец разговору…
Юрка ещё раз дёрнул аксельбант и замолчал.
— Дальше-то что?
— А дальше… Когда в парке меня в барабанщики позвали, я подумал: пойду. Если получится из меня барабанщик, значит, я в отца. Значит, парнишка тот и вправду отец. Ниточка будет…
Я сидел насупившись. Потому что не получился из Юрки барабанщик. Так я и должен ему сказать. Если решусь…
— Я знаю, — сказал Юрка. — Ты думаешь, что я сбежал и бросил ребят.
— Барабанщики не уходят из-за таких пустяков… — пробормотал я.
— Барабанщики не должны подчиняться горластым тёткам.
— Спорил бы! Пусть её прогонят!
Юрка хмыкнул:
— Восстание затевать? Здешние барабанщики не для боя, а для карнавалов… А восстания почти никогда не кончаются победой. Можно только уйти.
— Если вместе. А ты один…
— Я думаю, сегодня вечером ушли многие.
— Откуда ты взял?
— Раз говорю — знаю…
— Всё ты знаешь… А вот про палочку, которую потерял…
— Гелька! Юра! — Это Глеб. Он помахал нам из дверей. — Давайте сюда, скорее!
Мы вышли на переднюю площадку. Здесь ветер был плотнее, он бил в лицо и распахивал на мне куртку. Рельсы блестели от фонаря и мчались под вагон. И закат… он правда приближался! Ясный, розово-жёлтый.
— А левой колеи уже нет! — громко сказал Янка. — Мы мчимся по однопутке!
— Зато справа, — сказал Глеб, — я видел… ребята, честное слово! Я видел огни и газовый факел завода «Богатырь»!
Справа, за чёрными летящими кустами, замелькала и побежала навстречу нам цепочка жёлтых квадратов. Поезд! Он промчался в сотне метров от нас.
— Значит, там тоже линия! — сказал Юрка.
— Конечно, — радостно отозвался Глеб.
— Я же говорил — доберёмся! — обрадовался Янка.
Я спросил:
— Так что же? Мы едем в бесконечности?
Глеб засмеялся:
— Не знаю.
Я сказал:
— У меня часы встали. Сколько сейчас?
Глеб и Янка разом глянули на циферблаты.
— Десять ноль три.
— Да вы что? Мы едем всего три минуты?
Янка отозвался без всякой тревоги:
— А кто её знает, эту бесконечность…
Закат сиял впереди, а над ним громоздилась резкая темнота, словно вечернюю зарю придавили чёрные тучи. Но это были не тучи, потому что в темноте сияли звёзды. Они всё ещё двигались, но уже тише. Линия, которая шла справа от нас, делалась всё ближе. Вдоль неё изредка мелькали фонарики. Наконец мы увидели, что рельсы этой линии побежали совсем рядом. Вот-вот пересекутся и сольются с нашими.
— Стрелка! — крикнул Янка. Метнулся в вагон и тут же вернулся. Он держал на ладони ампулу с искоркой.
Вагон гасил скорость. Правая рельсовая колея, прибежавшая из неведомых далей, где был город Колыч, плавно сошлась с нашей. Мелькнул столбик с фонарём и рычагом. Защёлкало под колёсами. Вагон прошёл ещё метров двадцать и встал, будто упёрся в упругую подушку.
Мы соскочили в траву.
После вагонного шума показалось, что кругом тихо-тихо. Только наше дыхание и шёпот. Было очень тепло, и по-прежнему пахло полынью. Янка вполголоса сказал:
— Пойдёмте к стрелке.
Мы обогнули вагон и по шпалам подошли к фонарю на низком столбике. Фонарь горел неярким жёлтым светом. Это был жестяной ящик с круглым отверстием, в котором светилось ребристое стекло — как у фары старинного автомобиля. Казалось, за стеклом не лампа, а свечка. А может, так и было.
— Ручная стрелка, — тихо усмехнулся Глеб. — Рычаг для соединения пространств на границе мирозданий… Как я в прошлый раз прозевал этот механизм?
Из-под фонаря торчала метровая рукоять с противовесом. Янка расставил ноги и крепко ухватился за неё. Оглянулся на нас. Его лицо освещал закат, и в глазах блестели светлые точки. Как искорки.
— Переведём стрелку, — сказал он. — Потом проводим Глеба до Колыча. Верно, ребята?
— Подожди, — попросил Глеб.
Он тихонько отодвинул Ямку от рычага. Постоял. Потом пошёл к вагону. Мы двинулись за ним. Глеб вскочил на площадку под «Сатурном», исчез в «Курятнике», но тут же вышел снова с сумкой на плече. Зачем-то выключил фонарь. Сумерки подступили к нам вплотную, а закат сделался ещё ярче. Рельсы под ним засветились. Они были очень прямые и убегали в дальнюю даль. Мы приехали в бесконечность, где соединились параллельные линии от Старогорска и Колыча, а отсюда колея уходила ещё дальше. Ну и правильно. Ведь у бесконечности нет ни конца, ни края! И может быть, эти две стальные нити потом тоже соединяются в одну? И пойдёт сквозь Галактику тонкий сверкающий монорельс…
Я смотрел вдоль убегающей под закат линии, и опять зазвенела в тишине Янкина музыка рельсов. Её слушали головки высокой травы, которые чётко рисовались на жёлто-розовом горизонте. И казалось, что рельсы сливаются не так уж далеко от нас.
Но куда они бегут? Кто их проложил?
Глеб сказал:
— Вот что, ребята. Не будем трогать стрелку… Если разобраться, что мне делать в Колыче? Наверно, уже и не ждёт никто. Пойду-ка я вперёд.
Мы молчали.
Пахнущая полынью бесконечность, в которой начали потрескивать кузнечики, обнимала нас. И то, что сказал Глеб, не показалось мне странным.
Янка напряжённо спросил:
— Ты решил? Ты ведь хотел домой.
— Я хотел делать своё дело… И сейчас хочу. И вот смотрю — эта дорога. Кто-нибудь знает, что там впереди? Нельзя, братцы, идти назад, когда впереди такая дорога. Потом всю жизнь себе этого не простишь… А может, это и есть главное дело — узнать, куда она ведёт. Может, про эту дорогу я напишу свою книжку…
— Если вернёшься, — тихо, но жёстко сказал Юрка.
— Ну… это уж как получится. Зато не надо метаться и выбирать.
— Что выбирать? — спросил я.
— В Старогорске я думал о Колыче. В Колыче грыз бы локти: зачем ушёл из Старогорска… от вас ушёл… А теперь всё ясно — дорога одна.
Я опять посмотрел вдаль, куда собрался шагать Глеб. Закат бледнел, рельсы угасали. Мне показалось, что на горизонте из-за тёмных трав встали какие-то тени, будто очертания странного города. Но, наверно, это поднимался туман.
Глеб сказал:
— Всё нормально, ребята. Одно плохо: надо прощаться с вами…
— Может, ещё увидимся, — прошептал я.
— Может быть, — согласился Глеб. — Ну… давайте ваши лапы.
Мы сложили руки в его огромную пятерню. Он сжал их все разом, тряхнул, выпустил. И сразу стал уходить от нас, шагая быстро и широко — не со шпалы на шпалу, а через одну. Длинный, большерукий, сутулый. Хороший такой наш Глеб…
— Глеб, подожди!
Это крикнул Юрка.
Глеб замер шагах в двадцати. Оглянулся.
— Глеб, я с тобой…
Юрка быстро пошёл к нему. И мы с Янкой, ничего не понимая, поспешили следом.
— Ты что? — сказал я Юрке.
— Всё как надо, — откликнулся он. — Всё получается в самый раз.
«Зачем? — чуть не закричал я. — Неужели тебе плохо с нами? Юрка…»
И сказал:
— Дома будет тарарам. Станут искать.
— Не станут. Тётка решит, что я уехал в Нейск. Пока разберутся…
— Но ведь разберутся же!
— К тому времени, может, и я разберусь.
— В чём?
— Да во всех этих пространствах и бесконечностях… Может, там его и найду…
— Кого? — тупо спросил я.
— Отца… Он же наверняка мотается с экипажем в субпространстве. Где же их искать, если не в бесконечности?
«Дурак ты, Юрка, — отчаянно думал я. — Что ты плетёшь? Что ты выдумал?..» Но сказать это «выдумал» я не мог. Не смел. А Янка? Он-то что молчит?
Янка молчал. Я сказал тогда отчаянно:
— Ну с чего ты взял, что он был скадермен?
— Мать же проговорилась: «Кто на Земле может сказать, где он?» А если не на Земле, тогда где?.. Я пойду.
«А как же я? Юрка! Не уходи! Ну, ладно, будь с Янкой, не обращай на меня внимания, только останься в Старогорске! Юрка-а!! Если хочешь, снова делай меня человеком! Называй меня Копейкиным! Только останься…»
Он шагнул ко мне.
— Гель, ты это… В общем, ты на меня не злись…
— Ну зачем ты идёшь, — прошептал я.
— Надо, — вздохнул он.
— Ну и убирайся! — крикнул я.
Он молчал. Не сердито, а как виноватый страусёнок Антон.
— Чёрт с тобой, — сказал я. — Всё равно через две недели я уеду в Ярксон. К отцу.
Юрка отыскал под курткой и покачал мою повисшую руку, повернулся к Янке:
— Янка, пока… Не забывай, про что говорили, ладно?
— Юр… — нерешительно сказал Глеб. — Я даже не знаю. Я, наверно, не имею права брать тебя…
Юрка коротко засмеялся:
— А ты меня и не берёшь. Я сам иду. С тобой рядом… Ну, пошли!
Я сел на тёплый рельс и смотрел, как они уходят. Их силуэты уменьшались быстро-быстро. Потом они слились в одну точку. Может быть, там, где слились в одну линию параллельные рельсы. И мы с Янкой остались одни на краю вселенной, в бесконечности, где всё громче трещали ночные кузнечики.
Янка сел рядом со мной.
Юрки и Глеба уже совсем не было видно. Только маковки чёрной травы рисовались на закате, который всё бледнел и стал зеленоватым. Над закатом висел вверх рогами очень большой и очень тонкий месяц.
Не хотелось вставать, не хотелось ничего делать. Но не сидеть же всю ночь. Тем более, что вдруг она в этой бесконечности тоже бесконечная…
— Поедем? — спросил я у Янки.
— Ну… пожалуйста, — сказал он. И встал. Я тоже. Шурша по головкам травы курткой, пошёл к вагону. Вагон громоздился на рельсах, как тёмное чудовище. Янка вдруг сказал:
— Гель… подожди.
Я остановился.
— Вот… — проговорил он неловко. — Возьми это… Юрка велел передать. Ещё давно велел, да я как-то… не получалось. — Он сунул мне в руку что-то маленькое, плоское и твёрдое.
И я сразу понял. Догадался. Это была та арабская монетка.
— Откуда?
— Он её тогда нашёл. Долго лазил по траве… Потом говорит: отдай как-нибудь…
— Да? — сказал я, и захотелось зареветь, как в давнем дошкольном детстве, когда первый раз уезжала мама. — А сам-то… он почему не отдал?
— Ну, он вообще… — вздохнул Янка. — Я ему один раз сказал: «Зачем ты так с Гелькой? Ему же обидно». А он говорит: «Так надо».
— Почему надо? — горько спросил я.
— Он говорит: «Гелька — такое существо… Он привязчивый. Я уйду, а он будет изводиться. Пускай уж лучше злится на меня…»
— Почему? — прошептал я. — Разве он знал, что уйдёт?
— Давно…
— Откуда? Он же только сегодня увидел эти рельсы. Он из-за Глеба…
— Не из-за Глеба, — виновато сказал Янка. — Наверно, из-за меня… Потому что я играл ему «Восстание».
— При чем тут «Восстание»? Ты же не хотел, чтобы он ушёл!
— Не знаю… — шёпотом отозвался Янка. — Теперь всё равно… Гель…
— Что?
— А зря мы не отдали искорку…
— Кому?! — испугался я. Сразу вспомнил о Клоуне.
— Глебу и Юрику. Им она нужнее. Они там одни, впереди неизвестно что… А в ней вон какая энергия.
«И опасность», — подумал я. И боязливо оглянулся. А что если кто-нибудь в темноте скажет сейчас шелестящим голосом: «Геля Травушкин, подари искорку…»
И фонарь не горит, Глеб его зачем-то погасил.
Я прыгнул на площадку вагона, дотянулся до выключателя «Сатурна». Но «Сатурн» не зажёгся, сколько я ни давил кнопку. Я потряс его — никакого результата.
— Теперь не загорится, пока не зарядим на солнце, — сказал снизу Янка.
Мне по-прежнему было страшно. Я соскочил с площадки и судорожно нащупал свой фонарик — он оттягивал боковой карман куртки и колотил по колену. Без света нельзя. Войдём в тёмный вагон, а там — хлоп — и кожаные браслеты на руках… «Геля, подари искорку…»
— Янка! — сказал я.
— Что?
«Ну, а если расскажу? — подумал я. — Чем он поможет? Легче разве, если будем бояться вдвоём?»
— Янка… чего теперь говорить. Юрку и Глеба всё равно не догнать…
— Не надо их догонять. Сделаем бумажного голубка, искорку — на него. Пустим — и он долетит.
— Он-то долетит. А мы без искорки как доберёмся домой?
— Пешком. Это же недалеко, оглянись.
В той стороне, откуда мы приехали, за вагоном, горели огни Старогорска: ряды окон в многоэтажном квартале, освещённые прожекторами башни монастыря, красные лампы телевышки.
— За час дошагаем, — вздохнул Янка. — Не такая уж длинная оказалась эта бесконечность…
— Да, — сказал я и обрадовался: не хотелось мне в тёмный вагон.
— Значит, пошлём искорку?
Я молчал.
— Неужели жалеешь? — тихо спросил Янка.
— Янка, не жалею. Ты не знаешь…
— Что?
— Сядь.
Он сразу послушался. Мы опять сели на тёплые рельсы. Друг против друга.
И я наконец-то рассказал про всё. И даже про то, почему молчал до сих пор. Наверно, я это очень сбивчиво объяснял, но Янка понял. И не удивился.
— Кажется, я про такие дела уже слышал.
— Да? Янка, где?
— Не помню. Давным-давно. Может, дедушкина сказка…
— Это не сказка, Янка. Опасно посылать искорку. Вдруг эти… Клоун и его дружки начнут охотиться за Юркой и за Глебом, а те даже ничего не знают…
— Можно объяснить им. Написать прямо на голубке… Гель, они искорку сберегут лучше нас. Они сильнее нас, и смелости у них побольше.
Это была правда.
— Ладно, давай! — Я встал. — Бумага для голубка у тебя есть?
— Ой, нет…
Я накинул свою длиннополую куртку на Янку, а сам зашарил по карманам на шортах и на рубашке.
— Да тут в куртке полно каких-то листов, — сказал Янка.
— Это нельзя, это записки Глеба… Вот, я нашёл… Смотри, это письмо Ерёмы!
Янка включил фонарик. Прочитал. Сказал серьёзно:
— В самый раз. Вот его и пошлём. Только напишем ещё…
У Янки в кармане оказался автоматический карандашик. Янка разложил листок на твёрдой шпале. Я светил, а он писал:
Мы свернули из письма голубка. Такого, каких пускаем в школе на переменах (а иногда и не на переменах). Выпустили из ампулы искорку. Посадили её на бумажный клюв. Крошечная галактика засветилась ярко-ярко, будто прощалась с нами.
— Пускать? — спросил Янка.
— Пускай.
Он встал и легонько толкнул голубка — в ту сторону, где всё ещё светлело над горизонтом небо и горел месяц. Голубок пошёл легко и ровно. Последний раз мигнула нам искорка и вместе с голубком растворилась в тёмном воздухе.
— Долетит, — сказал Янка.
Я кивнул. И спросил:
— Пошли домой?
— Да…
Мы не стали заходить в загон. Не потому, что страшно. Теперь-то бояться было нечего. Просто «Курятник» был для нас как дом, а прощаться с опустевшим домом всегда грустно. Лучше уж так… Хорошо, что вагоны не умеют думать и чувствовать. А то ему сейчас тоже было бы тоскливо. Мы уходим, а он смотрит вслед. Что он будет делать один? Стоять бесконечное время на пустых путях…
А почему на пустых? Что мы знаем про эту линию? А если оттуда, из бесконечности, вылетит на полной скорости поезд?
— Янка! А вдруг кто-нибудь врежется в вагон?
Мы быстро оглянулись.
Вагона не было.
Там, где он только что громоздился чёрным неровным кубом, не было ничего. Только рельсы да высокая трава рядом с ними.
— Не врежется… — прошептал Янка.
Я даже не удивился. Мало ли что может быть на границе разных пространств. Просто сделалось горько-горько. Понял я, что всё кончилось.
Кончились вечера в «Курятнике», приключения, сказка про искорку, неуклюжая моя дружба с Юркой, тайна Глеба, опасности… Даже страхи и опасности мне стало жаль.
— Пойдём… — прошептал я.
И мы пошли к недалёким огням Старогорска.
Шагать по шпалам было неудобно. Ступать на каждую — это слишком частый шаг, а через одну — широко. Я встал на рельс и двинулся по нему, как по канату. Ничего, можно идти. Главное, не думать всё время про равновесие, оно само собой появится.
Янка тоже шёл по рельсу.
Звёзды были очень яркие, да и месяц за нашими спинами набирал силу. Можно было различать дорогу и друг друга. Я посмотрел на Янку, он на меня. Ерёмина куртка была теперь на Янке, и он в ней казался похожим на пингвина-канатоходца из цирка.
Я чуть-чуть улыбнулся. Янка сказал:
— Давай держаться за руки, будет легче идти.
— Давай.
В самом деле стало легче. Не так шатаешься, когда рука в руке. Янкины пальцы были тёплые и очень тонкие. Но они были крепкие…
Так мы шли минут пятнадцать. А впрочем, кто знает? На часы я не смотрел: вдруг там опять какая-нибудь путаница. Тяжёлая куртка часто сползала с Янкиного плеча, он её поддёргивал.
Я сказал:
— Мешает? Давай понесу.
— Да ничего… Она какая-то вся бумагой набитая. Все карманы.
— Я же говорю, это Глеб мне оставил.
— Гель… А дашь почитать?
Я усмехнулся:
— Ну… пожалуйста.
— А давай сейчас посмотрим…
— Зачем? — удивился я. — Не успеешь, что ли?
— Ну… так. Давай немножко глянем, а? Мне всегда было интересно, что он пишет, а спросить боялся. Там стихи?
— Да с чего ты взял?
Мы остановились. Я включил фонарик.
— Доставай.
Янка вытащил мятые свернутые листы. Серые, исчёрканные.
— Да не то, — сказал я. — Это старые какие-то. В другом кармане возьми.
Но Янка придвинул мою руку с фонариком.
— Гель, смотри… Это Ерёмины чертежи. Это же Васька!
Я увидел какие-то линии, квадраты, а среди них — начерченную фигуру тонконогого роботёнка. А потом, на других листах, его улыбающуюся квадратную голову с носом, похожим на рожок чайника. Руки, туловище…
— Гелька! — радостно сказал Янка. — Раз есть чертежи, можно сделать Ваську!
— Мы же не умеем.
— Научимся! Главное, что есть чертежи!
— А искорка? Её-то нет.
— Гель… Разве мы не можем сделать вторую?
«А ведь правда же! — подумал я. — Мы же помним рецепт!»
Но тогда опять… Опять надо жить с оглядкой, бояться всяких клоунов и других непонятных врагов.
Но если прятаться от них, так и не поймёшь, кто они такие! Не поймёшь, зачем им нужна искорка и почему так легко разлетелся от удара барабанной палочки гипсовый дурак с веслом…
А он хорошо разлетелся!
Я засмеялся, вспомнив это. А потом честно сказал Янке:
— Страшновато.
— Из-за Клоуна?
— Из-за пальца. Я знаешь как боялся иголкой тыкать. А теперь опять…
— Я ещё больше боялся.
— Ты?!
— Конечно. Ты всё же сам проткнул, а я струсил… Ну, ничего.
— Как-нибудь, — согласился я.
— Зато будет Васька.
— Будет, — сказал я. И подумал, что ничего ещё не кончено.
Мы затолкали чертежи в карман и опять пошли по рельсам. Каждый по своему. В одной руке я держал Янкину руку, а в другой сжимал Юркину монетку. И всё время помнил, что где-то далеко от нас так же шагают Юрка и Глеб. И, наверно, держат в ладонях голубка с искоркой. И помнят про нас.
— Гелька! — вдруг встревоженно сказал Янка. — А ведь нас всего двое!
— Ну и что?
— А капелек надо не меньше трёх. Кто ещё даст?
Я даже не задумался. Сразу мелькнула в памяти огненная рубашка и весёлое лицо.
— Даст, — сказал я.
— Надо, чтобы надёжный человек.
— Он надёжный. Тот мальчик, что принёс от Ерёмы письмо.
— А, ясно, — откликнулся Янка, и я понял, что он улыбнулся.
Но тут же он печально сказал:
— Нет, Гелька, ничего не получится.
— Почему?
— Ты же скоро уедешь в Ярксон.
Я не сразу ответил. Не так-то легко было ответить. Я вспомнил печальные мамины глаза и ещё многое вспомнил. И отца, и свои тревоги. А Янка ждал, а понимал, что он ждёт. Почему-то мне вспомнилось, как он при первой встрече загораживал скрипку и какое у него было лицо.
И мне показалось, что теперь у него в темноте такое же лицо.
— Нет, Янка, — сказал я. — Не уеду.
Он задышал так, будто сбросил в траву со спины тяжеленный рюкзак. И заговорил быстро и весело:
— Конечно! Нам же столько сделать надо! И узнать про многое надо!
— Про Клоуна…
— Конечно. А когда будет полнолуние, надо пробраться на свалку. Есть на самом деле ржавые ведьмы или нет?
— По-моему, Ерёма не врал, — сказал я.
Справа, от тёмного горизонта потянул ветерок. Сильно зашелестела трава, ночные кузнечики опять примолкли. Ветерок был зябкий, и я вздрогнул, дёрнул плечом. И задел им плечо Янки. И только сейчас понял, что мы идём вплотную друг к другу. Не вытягиваем руки, чтобы держаться, а касаемся локтями.
— Янка, ты разве не по рельсу идёшь?
— По рельсу.
Рельсы — Янкин и мой — стали ближе. Может быть, бесконечность искала ещё одну точку, где параллельные линии могут сойтись?
Снова потянул свежий ветер. Видимо, предрассветный. Янка распахнул куртку. Она была широченная, как плащ. Янка накинул её на нас двоих. Это нетрудно, если идёшь совсем рядом.
Форт стоял на мысу у впадения Большой реки в море. В старые времена он защищал левый берег, если к устью подходили вражеские корабли. Даже и сейчас в нескольких казематах сохранились изъеденные ржавчиной и покрытые окалиной чугунные орудия.
Мыс был плоский, полукруглый, и форт повторял его очертания. Его форма напоминала подкову. По выпуклой, обращённой к морю стороне тянулся тройной ряд амбразур (теперь большей частью застеклённых). На концах «подковы» поднимались широкие квадратные башни — тоже с амбразурами. Верхние амбразуры были узкие и маленькие — рассчитанные на ружейную стрельбу.
Между башнями стояло трёхэтажное здание. Оно называлось «горжа» (откуда такое слово, ребята не знали). Построили горжу не так давно, перед самой войной Берегов. Но стены здания были сложены из того же серовато-жёлтого крепкого камня, что и форт, поэтому оно казалось частью крепости…
На ступенчатое крыльцо горжи вышел мальчик лет девяти. Запрокинул лицо и сощурился от солнца. На лице светились редкие веснушки — золотистые, как шелуха спелого овса. Мальчик поморгал и посмотрел в середину неба. Там носились чайки и бежали маленькие светлые облака. Они быстро бежали, их гнал с моря ровный ветер.
Мальчик прислушался. Снаружи, за внешними обводами крепости, ухали волны. Мальчик знал, что эти волны — синие и гривастые — разбиваются о камни и пена прилипает к стёклам в нижнем ряду амбразур.
Над сигнальной вышкой метался бело-синий клетчатый флаг. Он означал, что в Морском лицее начались занятия. Флаг громко хлопал на ветру. Но в полукруглом просторном дворе, защищённом каменной подковой крепости, стояла солнечная тишина. Ни одна травинка, проросшая среди булыжников и плит, не шевелилась. Двор заполняло сухое тепло. Мальчик взмахнул тонкими, как коричневые ветки, руками и прыгнул в это тепло. Квадратный белый воротник с вышитыми якорями взлетел над его щетинистой рыжеватой макушкой и вновь упал на ярко-зелёную рубашку.
Мальчик пошёл вдоль горжи к правой башне. Он был босиком и ступал неслышно. Никто не следил за мальчиком, но он сам с собой немножко играл в разведчика. Потому что у него была тайна.
У фундамента башни росли среди камней пыльные плоские подорожники. Валялся обрывок ржавой цепи, один конец которого был вмурован в стену в полуметре от земли. Пониже этого места из фундамента косо выступал отёсанный каменный блок. На его краю грелась на солнце ящерка.
Мальчик тихо присел на корточки.
Ящерка была небольшая, длиной с указательный палец мальчика. Её плоскую головку, спинку и хвост покрывали мельчайшие квадратные чешуйки. Они были серые, и по ним разбегался коричневатый спиральный узор.
Растопыренные лапки ящерки походили на ручки малюсенького человека. И смотрела она, как человечек — разумно и живо. Её крошечные выпуклые глазки обрадованно приглашали: «Давай поиграем».
Мальчик приподнял ладошку, словно хотел накрыть ящерку. Она скользнула с солнцепёка, сбежала по вертикальной стенке камня и спряталась под листом подорожника. Оттуда выжидательно глянула на мальчика. Он опять притворился, что хочет поймать её. Ящерка стрельнула своим тельцем из-под листа и притаилась в расщелине ракушечной плиты.
Такая была у них игра…
Мальчик и ящерка давно знали друг друга и часто играли вдвоём. Он изображал охотника пустыни, а она — хитрого песчаного дракона, которые водятся в горячих дюнах и развалинах брошенных городов. Иногда мальчик ловил ящерку и сажал в плоский нагрудный кармашек. Она притихала там — наверно, слушала, как под рубашкой бьётся упругое и неутомимое сердце мальчика. Но она не пугалась и не обижалась, и потом они снова играли вместе…
Ящерка выскочила из расщелины и побежала по тёплой плите, быстро переставляя лапки-ладошки. Мальчик двинулся за ней на четвереньках. Ящерка хитро метнулась в сторону и скрылась под грудой камней от разломанной сторожевой пристройки.
— Эй, так нечестно, — сказал мальчик, пытаясь заглянуть под камни.
Но ящерка, видимо, считала, что поступает честно.
«Ладно, — решил мальчик. — Я тебя дождусь и сцапаю».
И в этот момент его окликнули.
На крыльце стояла мама.
— Я еду в посёлок, — сказала мама.- Хочешь со мной? Зайдём на рынок, а потом можем сходить в кино.
Мальчик подумал секунду.
— Нет! — откликнулся он. — Я здесь поиграю!
— Как хочешь… Только не бегай на берег, там сильный прибой.
— Нет, я здесь!
Он опять присел у камней, но теперь не было прежней беззаботности, царапали его неприятные коготки. Он тут же понял, отчего: зря он отмахнулся от мамы. Наверно, ей хотелось поехать вдвоём. Может быть, она даже обиделась.
С полминуты мальчик сидел насупившись и не знал, как быть. Потом оглянулся на проход между башней и горжей, куда ушла мама. Догонять её поздно. Но, пожалуй, можно взбежать на башню и сверху помахать маме.
На башенную площадку вела со двора коленчатая ржавая лестница. Мальчик запрыгал вверх по дребезжащим ступеням. Вообще-то подниматься на башни ребятам не разрешалось, но он не учился в Морском лицее, он просто жил здесь с родителями и считал, что для него запреты не очень обязательны. К тому же всё равно никто не видел.
На верхних ступеньках его туго ударил в спину ветер. Вскинул широкий воротник, прижал к затылку и ушам. Когда мальчик поднялся на площадку, ветер совсем сошёл с ума. Рванул на мальчике рубашку, самого его чуть не сбил с ног. По цементу со скрежетом носились высохшие листья, принесённые сюда прошлой осенью.
Площадка окружена была метровыми квадратными зубцами. В промежутках тянулись трубчатые поручни. Ветер подтолкнул мальчика к поручню. Мальчик лёг на него животом и внизу увидел маму. Она садилась в оранжевый автобус, который остановился на обочине Мальчик окликнул маму и замахал рукой. Но мама не заметила его и скрылась в автобусе. Мальчик долго махал ему вслед, и коротенький рукав бился у плеча, как зелёный флажок.
Потом он ещё с полминуты смотрел на пустую, белую от солнца дорогу. На холмы, поросшие орешником. За холмами вставали далёкие синеватые башни Пустого Города, куда запрещалось ходить. В городе жили страхи и опасности, про это знали все. Мальчик о чём-то вспомнил и усмехнулся.
Наконец, преодолев хлёсткий напор ветра, он вернулся к лестнице и спустился в тёплую тишину двора.
Ему было немного не по себе…
Ящерка ждала мальчика, выглядывая из-за камня.
— Эх ты… — сказал ей мальчик.
Ящерка скользнула на серую плиту и побежала к фундаменту — туда, где к башне примыкало правое крыло форта.
В прошлом веке здесь взорвался чудовищный круглый снаряд, брошенный с вражеского монитора. На фундаменте до сих пор чернели кривые трещины и щели. Когда-то их пытались залатать цементом и замазать известью, но до конца дело не довели. Здесь же, косо прислонённые к стене, стояли плоские каменные блоки. Ящерка хотела юркнуть между блоками и стеной, но мальчик накрыл её ладошкой.
Он подержал её — щекочущую, живую, стучащую крошечным сердечком — и посадил в нагрудный кармашек.
— Вот тебе. Теперь сиди… — пробормотал он. И хотел встать. Но из-под каменных блоков, что стояли у стены, донеслись смутные голоса. Неразборчивые слова, полушёпот.
Мальчик сунулся под камни. Здесь, в зябкой тени, он разглядел на фундаменте у самой земли щель. Большую. Длина около метра, а ширина такая, что может протиснуться кошка. Мальчик пролез подальше и замер у щели.
В ней ничего не было видно. Лишь на краях лежали неподвижные отблески желтоватого света. Зато стали различимы обрывки фраз:
— …и на той площади, где колокола…
— …кино про мушкетёров…
— …А Илюшка ногой ка-ак двинет и обломил разрядник! А они…
— …Зря они так. Всё-таки на лодке лучше…
Мальчик слушал долго, хотя стоять на четвереньках было неудобно: ныла спина, острые камешки и сухая известковая крошка впивались в коленки и ладони.
— …Если они узнают, мы сами виноваты… — услышал мальчик, и тут его кто-то легонько пнул в босую пятку.
Он вздрогнул, ладошкой прижал кармашек с ящеркой и, пятясь, выбрался из-под камней.
Над ним стояли двое мальчишек лет по двенадцати. Один — широкоскулый, коротко стриженный, с сердитыми глазами и трещинками на пухлых губах. Второй — тонкоплечий, сильно загорелый, со светлыми волосами, косо лежащими на коричневом лбу, с коленом, замотанным грязной синей тряпицей.
Мальчик знал, что у сердитого прозвище Лётчик. У загорелого прозвища не было, а звали его, кажется, Андрюшка. Оба они были в форме младших воспитанников: сизых флотских блузах навыпуск и коротких полотняных штанах — пыльных и мятых. Андрюшка не то спросил, не то просто сказал:
— Подслушивал, птенчик…
— Нет! — поспешно отпёрся мальчик. — Я случайно…
— Подслушивал случайно, — усмехнулся Лётчик. — Интересно, много ли слышал?
— Почти ничего, — сказал мальчик. — Бормотанье ка кое-то.
Мальчишки загораживали дорогу к дому, бежать было немыслимо, да, по правде говоря, и не хотелось.
Мальчик опять сказал:
— Я не нарочно…
— Что будем делать? — сумрачно спросил Лётчик у Андрюшки.
— Вот это прокольчик, — проговорил Андрюшка печально. Так говорят о большой неприятности, когда не знают, как её исправить. Он поддёрнул подол блузы, сунул руки в карманы на штанах и прошёлся по мальчику взглядом. От босых ступней до медных волосков, торчащих на макушке. И с беспощадной ноткой сказал:
— Придётся тащить в штаб.
Потом деловито предупредил мальчика:
— Попробуй только пикнуть.
— Не буду пищать, — тут же пообещал мальчик.
Он не испугался. Если бы ребята злились по правде, они могли бы накостылять ему прямо здесь. А сейчас была, видимо, игра. Мальчик давно мечтал, чтобы лицейские мальчишки взяли его в свои игры, но просить не решался.
Лётчик недоумённо глянул на Андрюшку:
— А… как?
— Завяжем глаза. Не помрёт.
— Не помру, — согласился мальчик.
Лётчик поморщился и спросил:
— А чем?
Андрюшка стал разматывать на колене синюю тряпицу.
— Маленькая, — сказал Лётчик.
— У меня есть платок, — торопливо сообщил мальчик. Платок ему в карман всегда клала мама, и там он лежал неделями чистый и нетронутый.
— Какой воспитанный ребёнок, — сказал Андрюшка почти без насмешки.
— Можно быть воспитанным, когда мама и папа… — заметил Лётчик. — Давай платок.
Они положили платок мальчику на глаза, а сверху плотно обмотали Андрюшкиным бинтом.
— Не вздумай подглядывать, — очень серьёзно сказал Андрюшка. — Худо будет.
— Не вздумаю. Честное слово.
— Честное слово ты маме давай. А с нами не валяй дурака, — проговорил в наступившей для мальчика темноте Лётчик.
— Я ни разу не нарушал честного слова, — обиженно отозвался мальчик.
— Ну и… пошли, — сказал Андрюшка.
Они взяли мальчика за локти твёрдыми горячими пальцами. Повели сквозь сухую траву, торчащую у стены…
Скоро под ногами оказались крутые ступени из холодного ноздреватого камня. Пахнула навстречу влажная землистая прохлада. С глаз убрали повязку.
Подземная комната была похожа на внутренность перевёрнутой ступенчатой пирамиды. Высокие брусчатые ступени уходили вниз и смыкались квадратом вокруг небольшой площадки. Там, на площадке, горел ярким светом круглый корабельный фонарь. Кажется, масляный. Он снизу вверх бросал жёлтые лучи на мальчишек и на камни.
Мальчишек было человек семь. Они сидели на средних ступенях. Сидели, как люди, которые у себя дома. И удивлённо смотрели на мальчика.
— Вот… — произнёс Андрюшка с виноватой ноткой.
— Шпиона привели, — разъяснил Лётчик.
— Я не шпион, — сказал мальчик.
На него смотрели молча.
Среди сидевших только трое были в лицейской форме. Остальные кто в чём. Это и понятно, если говорить по правде. Морской лицей уже не был морским лицеем. Старшие ребята — курсанты в штурманских куртках с якорями — ещё изучали навигацию и морское дело, проходили практику на рыболовных и пассажирских судах, а потом получали капитанские свидетельства. А младшее отделение давно превратилось в обыкновенный приют. Сюда направляли мальчишек, оставшихся без родителей во время военных стычек между Берегами. Подбирали тех, кто бродили по дорогам беспризорные и голодные. Впрочем, были и такие ребята, которых привезли родители — некоторые отцы и матери думали ещё, что здесь ребята получат профессию и «научатся порядку».
В казематах, переделанных под спальни для четырёх человек, теперь жили по десятку и больше. И вместо полусотни младших воспитанников — подтянутых, знающих устав мальчиков, одетых в блузы с голубыми воротниками, — на крепостной двор каждый день после занятий вываливалась кипящая и пёстрая мальчишечья толпа.
Отец мальчика говорил:
— Рынок, а не школа. Как можно их учить, если даже не помнишь всех по именам? Да многие и не отзываются на имена, привыкли к прозвищам…
Сюда попадали мальчишки с обоих берегов. Они сколачивались в группы наподобие маленьких партизанских отрядов. Между отрядами шла скрытая, но постоянная война. Иногда она вспыхивала короткими кровавыми схватками, в которые боялись вмешаться учителя и надзиратели. Дрались обычно младшие. Между старшими вражда была сдержанной. Зато у старших случались дуэли — честные и жестокие. Потом курсантское отделение перевели из форта в казармы береговой охраны и дуэльный обычай перешёл к младшим. Однако здесь обошлось без крови, и скоро всякая стрельба прекратилась.
Рассказывали, что Музыкант отказался стрелять в противника и бросил на камни пистолет.
— Трус! — сказали ему и те, кто были за него, и те, кто были против.
— Мы тебе знаешь что сделаем в спальне… — сказали те, с кем он жил в одном каземате.
— Дурачьё, — сказал Музыкант. — Был бы я трус — не отказался бы. Мне в него пулю всадить — дело не хитрое… — Он кивнул на щуплого гордого мальчишку, которым стоял на другом конце площадки, спрятанной в прибрежных скалах. — А умирать легко? Кто-нибудь пробовал? Хоть разок? А? Давайте постреляем друг друга, а они пусть радуются.
— Кто «они»? — спросили его.
— Вот и я хочу знать — кто? Из-за кого вы все здесь? Кто стравливал Берега? Кому это было надо? И зачем? Ведь никто даже не знает, за что воевали…
— Тебе не понять, ты сам не знаешь, с какого ты берега, — сказал старший из мальчишек.
— Я знаю, с какого берега. С хорошего, — сказал Музыкант. — Там у нас…
Но тут все услышали странные звуки, будто кто-то захлёбывался и кашлял. Это на другом конце площадки щуплого мальчишку тошнило от запоздалого страха смерти.
— Сопляки, — сказал Музыкант, хотя многие были старше его. Поднял и бросил в море пистолет. На глубину.
— Пистолет-то не твой, чего кидаешься, — хмуро сказал старший мальчишка.
— Вы же храбрые, достаньте, — презрительно ответил Музыкант. — Прыгните вон оттуда! — Он показал на скалу, напоминавшую шахматного коня. Высота была метров десять. — Ну?..
Он посмотрел на каждого по очереди, сплюнул и полез по каменной «гриве коня». И сверху прыгнул. Прыгнул, не сняв свою странную форму с непонятными нашивками и потрёпанным аксельбантом.
Пистолет он, правда, не нашёл. Но он прыгнул…
Впрочем, кто знает? Может быть, это был просто рассказ. Про Музыканта много чего рассказывали. Он появился в лицее прошлой весной — сумрачный, молчаливый, ничего не знающий. Не знал даже, с какого он берега, и это было совсем невероятно. А может быть, он что-то скрывал… Был он нелюдимый, но не злой. Часто насвистывал что-то и за это получил своё прозвище. Про свою голубую форму — откуда она и почему такая — он коротко сказал однажды: «Вы же сами говорите, что музыкант. Значит, музыкантская…»
Его пробовали дразнить. Он отбивался коротко и умело. Нашлись такие, кто нападал на него на одного целым скопом. Тогда он завёл друзей — среди тех, кого часто обижали. С ними он был тоже молчалив, но ласков. А их — недавно ещё самых слабых и затюканных — теперь опасались трогать.
Того мальчишку, противника по незаконченной дуэли, он тоже, говорят, взял в свою компанию… Если, конечно, всё это не выдумки, если дуэль и прыжок со скалы были.
Но выдумки это или нет, а с той поры вражда в лицее стала утихать, мальчишки будто устали от неё. Население спален скоро перемешалось, часто в одном каземате сходились теперь ребята с левого и с правого берега.
Это почему-то не нравилось новому директору по прозвищу Чуф. Но он ничего не мог поделать. Мальчишки не признавались, кто с какой стороны, врали надзирателям. Чуф дёргал кадыком и морщился: он был сторонником чёткой дисциплины, а враньё, несомненно, растлевало воспитанников…
Обо веем этом быстро и сбивчиво вспомнил мальчик, когда увидел среди ребят Музыканта.
— Почему вы решили, что он шпион? — спросил Музыкант и глянул из под тёмных волос.
— Я не шпион, — опять сказал мальчик.
— Помолчи, — одёрнул его Лётчик и доложил: — Он подслушивал у щели.
— Да не подслушивал я! — громко сказал мальчик. Ему стало обидно. — Вовсе я не шпион? Это взрослые бывают шпионы, а мне зачем?
— Он сын учителя, — задумчиво проговорил курчавый мальчишка. — Небось думал заложить нас папаше.
— Ничего подобного! Папа терпеть не может доносчиков!
— Вообще-то правда, — сказал ещё один из мальчишек, остролицый, светленький, в оранжевой майке. — Его отец — ничего дядька… Ладно, ты не бойся.
— А я и не боюсь. Что вы мне сделаете? Отлупите? Если я шпион, это вам не поможет… Замуруете здесь навеки? — Он глянул с насмешкой.
А они смотрели на него серьёзно, без самых маленьких улыбок. Будто что-то решали. Мальчик вздрогнул. Он вдруг ощутил, что сейчас не совсем игра. Вообще не игра. Он знал, что среди лицейских мальчишек есть всякие. Есть и такие, что прошли во время партизанских стычек огонь и воду. Видели, как убивают, и, кто знает, может быть, и сами стреляли в живых людей. Такие могут, наверно, и замуровать…
Нет, эти не могут. Андрюшка не может. Музыкант не может. И вот этот, в оранжевой майке… И вот тот — в жёлтой рубашке и с жёлтыми соломенными волосами. У него хорошее имя — Денёк.
Денёк сказал:
— Говоришь, не подслушивал. Тогда скажи, пожалуйста, что делал у щели?
Ящерка беспокойно шевельнулась в кармане. Может, хотела выручить мальчика? И мальчик решился. Он высадил ящерку на ладошку.
— Вот… Я гонялся за ней. Мы играли…
Ребята повскакали со ступеней. Окружили мальчика. Навалились на плечи друг другу, кто-то поднял над головами фонарь.
— Ух какая… — ласковым шепотом сказал курчавый мальчишка.
— Это геккон, — определил Денёк.
— Сам ты геккон. Это каменка, — возразил мальчишка в оранжевой майке. — У гекконов не такой узор…
— Эй, не мешайте! У неё хвост может отвалиться. У них легко хвосты отрываются.
— Другой вырастет…
— Когда ещё вырастет!
— А это редкая порода?
— Ой уж редкая! У нас в Жёлтых Камнях таких тысячи!
— Зато она ручная, — сказал мальчик, слегка сгибая пальцы, чтобы прикрыть ящерку от желающих её потрогать и погладить.
— Как это — ручная? — спросил мальчишка в оранжевой майке. — Дрессированная?
— Нет. Но она меня знает, мы вместе играем…
— А у нас в Орехове… — начал кто-то. Но Музыкант перебил:
— Поглядели, и хватит. Садитесь.
Все послушно расселись на ступеньках, и Денёк сказал мальчику:
— Садись и ты.
И опять все стали смотреть на него. Правда, уже не так подозрительно.
Музыкант задумчиво проговорил:
— Ну и что же нам с тобой делать?..
Мальчик понял, что пришла решительная минута. Он зажмурился и отчаянно попросил:
— Возьмите меня к себе!
Они не ответили, только запереглядывались. Курчавый вполголоса сказал:
— Ага… А потом разболтает.
— Я ничего не разболтаю! — клятвенно пообещал мальчик. — Если бы я хотел, я давно бы мог про вас разболтать.
Все насторожились, а Музыкант строго спросил:
— Про нас? А что ты знаешь?
Мальчик понял, что назад пути нет.
— Много знаю. Знаю, где ваша лодка спрятана, чтобы через Реку плавать. Знаю, что вы в Пустой Город ходите. И что вы поклялись никогда не ссориться, если даже с разных берегов… Только не знаю, кто такие ветерки…
Он замолчал, и тишина сделалась такой, что опять страшновато стало. В фонаре потрескивало нагретое железо.
Музыкант спросил — уже не строго, а печально:
— Как ты про это выведал?
— Я не нарочно, — слегка покривил душой мальчик. — Но щелей-то в камнях много. А я тут все закоулки знаю, мы ведь давным-давно здесь живём… — Он осмелел и улыбнулся. — И глаза вы мне зря завязывали, этот погреб я тоже знаю…
Денёк вдруг засмеялся:
— А мы-то думали, что полный секрет…
Мальчик вздохнул:
— А у вас и так полный секрет. Кроме меня, никто не знает, а я не выдам. Если не возьмёте к себе, всё равно не выдам, я не предатель.
— Возьмём, наверно, — серьёзно сказал Музыкант. — Что ж теперь… Вы как думаете? Ты как, Денёк?
— Я? Ну, пожалуйста, я не против. Даже наоборот.
— А другие?
— Да ладно, — усмехнулся Андрюшка. — Только не испугался бы…
— Пусть клятву даст, — сказал Лётчик. — Где листок?
Кто-то зашуршал бумагой. Лётчик вытащил из воротника длинную иглу.
— У нас кровью расписываются. Не боишься?
Мальчику стало неуютно и зябко, но он протянул руку без задержки. И быстро заговорил:
— А правда, что в Пустом Городе само собой кино крутится в пустых кинотеатрах? В нашей школе… ой… в нашей школе ребята говорили, что…
— Правда, правда, — усмехнулся Музыкант. — Пиши.
Мальчик мизинцем с красной капелькой вывел на мятом листе своё имя.
— Кино не само крутится, — сказал Денёк. — Его крутят ветерки.
— А кто они такие? — опять спросил мальчик. Он был теперь полноправным членом мальчишечьего братства, он мог спрашивать про все тайны.
— Слушай… — сказал Денёк.
Оказалось, что ветерки — это маленькие ветры, которые живут в лесах, в скалах и в пустых переулках. Они живые. Некоторым очень много лет — целая тысяча. Но они всё равно как мальчишки. И многие из них умеют превращаться в мальчишек, потому что раньше были настоящими, такими, как нынешние ребята.
Эти ветерки давние, вечные…
А есть и другие. Это обыкновенные мальчишки, которые умеют иногда делаться ветерками. Умеют превращаться в маленькие спиральные вихри и мчаться куда хочешь — стремительно и неуловимо. Такому мальчишке не страшна любая высота и любые враги. Он и погибнуть по-настоящему не может, в крайнем случае превратится в ветерка навсегда…
— И вы все — ветерки? — с недоверием и восхищением прошептал мальчик.
— Не все пока, — объяснил загорелый Андрюшка. — Кое-кто ещё готовится. Нас тут в лицее много таких… Станем ветерками — никого не будем бояться. Даже тех, которые велят.
— А разве они есть? — удивился мальчик.
Музыкант усмехнулся.
— А как сделаться ветерком? — спросил мальчик.
— Сначала надо переплыть Реку, — объяснил Денёк. — Хотя бы один раз. Это не просто река, а такая… ну, вроде волшебной границы. Потом надо побывать в Пустом Городе. Там на Башне Ветров написано заклинание ветерков. Его надо выучить…
— И всё?
Это было так просто!
— Не всё, — сказал Музыкант. — Потом самое главное. Надо забраться на высоту и не испугаться — прыгнуть вниз…
— Как ты за пистолетом? — спросил мальчик.
— При чём тут это… — неохотно сказал Музыкант. — Я тогда и не слыхал ещё про ветерков… Надо не бояться и прыгнуть. Тогда станешь невидимкой и полетишь.
Мальчик подумал. Потом спросил нерешительно:
— А если будешь очень бояться, но всё равно прыгнешь? Тогда получится?
— Получится, — сказал Денёк. — Главное, чтобы перебороть страх…
В это время в щель донеслась хриплая игра сигнальных рожков.
Воспитанников построили на дворе широким квадратом. Директор Чуф, морщась, оглядывал пёстрые и неровные шеренги. Рядом с ним стояли классные надзиратели. Только они, учителей не было.
Мальчик, разумеется, был не в строю. Он забрался до половины на железную лестницу башни и оттуда всё видел. И всё слышал — каменная подкова крепости отражала и доносила любое слово.
Мальчишки стояли тихо и понуро. Директор Чуф, двигая кадыком, отчётливо говорил:
— Раньше мы были терпеливы. Мы только предупреждали. В крайнем случае наказывали очень мягко. Трое суток в штрафном каземате — самое большее, что получали те, кто плавал через Реку или посещал Пустой Город. Опыт показал, что эти меры не принесли результата. Число нарушителей лицейской дисциплины неуклонно растёт. И посему… — Чуф передохнул и молча подвигал кадыком. — Посему высшее начальство потребовало от меня — и я отчётливо понимаю необходимость этого требования — принять самые решительные меры… — Он кивнул надзирателю Кате — круглому человечку с гладким и белым, как тарелка, лицом.
Надзиратель Катя подскочил и женским голосом пропел:
— Воспитанники Андрей Корда-а… Виктор Липун… Феликс Юма-а… Александр Кулик! Ша-а-а-аг… впрёт!
Загорелый Андрюшка беспомощно оглянулся на ребят и, припадая на забинтованное колено, шагнул из строя. И ещё трое шагнули, незнакомые мальчику. Один — совсем малыш, даже непонятно, как такой оказался в лицее. Он испуганно вертел круглой стриженой головой с большими ушами.
Ко всем четырём подошли надзиратели, взяли ребят за плечи и вывели на середину двора.
— Эти четверо, — деревянно произнёс Чуф, — будут наказаны первыми. Сейчас их запрут в штрафном каземате, а после необходимых формальностей и воспитательных бесед их направят в трудовую школу на острове Крабий Глаз. Так нам велено, и так будет, а если этот печальный пример не…
— Они не виноваты! — звонко сказали из рядов.
— Ма-а-алчать! — запел Катя.
— А если этот печальный пример…
— Бандюги! Он же совсем малёк, — сказали в строю. Видимо, про ушастенького.
— Ма-а-алчать! — Катя вытянулся на носках. — Имейте в виду! В крайнем случае нам разрешено применять электрощупы!
Строй замер. Но почти сразу опять прорезался голос:
— Какой храбрый с пацанами! Где ты был, когда воевали?
— В отряде умиротворения! — крикнули из задней шеренги.
— В интендантской конторе, ворюга!
— Молчать! — это крикнул уже директор. — Разойдись! По классам! Марш!
Строй стал медленно разваливаться. А четверых повели к приземистой железной дверце.
Страшная мысль ударила мальчика. Так, что он едва удержался на ступеньках. Вдруг ребята решат, что это он выдал мальчишек? Всё вынюхал и донёс!
Эта мысль была такая отчаянная, что мальчик бросился искать Музыканта или кого-нибудь ещё из новых знакомых. Но двор быстро опустел.
Мальчик промучился до вечера — то во дворе, то дома.
— Ты заболел? — тревожилась мама.
— Нет. Просто скучно.
— Ничего. Скоро поедем к дедушке в Чайную Пристань.
— Папа, а что за школа на острове Крабий Глаз? — спросил мальчик, когда вернулся отец.
— Это не школа, а тюрьма.
— А этих ребят… Их правда отправят туда?
— Ох да помолчи ты… — со стоном сказал отец.
Вечером, когда двор был уже в глубокой тени и остывали камни, мальчик увидел у старой пушки Музыканта, Лётчика и Денька. Он подбежал, остановился и заплакал:
— Вы, наверно, думаете, что это я? Честное слово… Я же клятву давал…
— Что? — удивился Денёк. — Ты о чём? Да перестань ты реветь, пожалуйста! Кто на тебя думает?
— Катя, сволочь, выследил, — сказал Лётчик. — Морда фаянсовая…
Мальчик всхлипнул. И стыдно было за слёзы, и радостно, что верят ему.
— Может, попросить папу, чтобы заступился за ребят? — неуверенно предложил он.
— А что твой папа сделает? — хмуро отозвался Музыкант. — Он кто? Учитель черчения. Он даже не в лицейском совете. Выгонят с работы — и крышка.
— Он говорит, что на Крабьем Глазе тюрьма, — пробормотал мальчик.
— Ребятам ещё до этой тюрьмы достанется, — сказал Денёк и пошевелил плечами. — Воспитательные беседы… Знаешь, что такое электрощуп?
Мальчик кивнул. Электрощупы были у пастухов, которые охраняли табуны в степи под Чайной Пристанью. Мальчик видел, когда был у дедушки. Электрощуп напоминает спиннинг с коротким удилищем. Круглый разрядник похож на катушку. Конец у щупа гибкий и всегда дрожит… Мальчик помнил, как пастух задел этим концом непослушного жеребёнка. Тот даже не заржал, а вскрикнул по-ребячьи. Опрокинулся на спину и забился…
Неужели так можно? Каменная каморка, некуда деться, те четверо сжались в углу, а эти гибкие жалящие концы всё ближе, ближе…
— Нет… — прошептал мальчик.
— Что «нет»? — зло усмехнулся Лётчик.- Год назад было бы «нет». Они тогда не смели… Я говорил тебе, Музыкант, не надо выбрасывать оружие. Если этот шкет Фелька не выдержит и расскажет про всех, кто был в Городе, завтра что будет?
— А давайте завтра поднимемся все! — Денёк стукнул кулаком по пушке. — Если все разом, мы справимся! И щупы пообломаем, и ребят освободим…
— И через полчаса явится отряд умиротворения, — сказал Лётчик. — Я говорил, не надо выбрасывать пистолеты.
— Выбросили, чтобы не стрелять друг в друга, — ответил Музыкант. — И ничего другого тогда нельзя было сделать.
— «Тогда»… А что делать сейчас?
— Да, — согласился Музыкант. — Сейчас оружие пригодилось бы.
У мальчика сердце билось, как горошина в погремушке. Потому что он понял: пришла пора сказать о своей главной тайне. Это была не детская тайна. Дело пахло не игрой, он это понимал. Но он же поклялся, что будет вместе со всеми. И четверо сжались в каземате, ждут…
— У нас в квартире есть глухая кладовка, — сказал мальчик.
— Ну и что? — сумрачно спросил Лётчик.
— Там в углу, над полками, такая квадратная дыра с решёткой. Вентиляция. Решётку я вынимал, в дыру залазил. Там такой узкий проход. Вернее, пролаз… Я люблю везде лазить.
— Знаем, — буркнул Лётчик.
— Дальше, — попросил Денёк.
— Я ползал по нему. Он длинный такой, и трудно ползти, но я один раз добрался до конца. Там подвал, комната запертая… И в ней карабины.
— Что? — быстро спросил Музыкант.
— Карабины со штыками. И железные ящики с патронами. Раньше старших курсантов учили стрелять.
Музыкант, Лётчик и Денёк быстро оглянулись. Музыкант положил мальчику на плечи твёрдые ладони. Будто младшему братишке.
— Ты молодчина. Я сразу понял, что ты такой, ты похож…
— На кого?
Музыкант коротко улыбнулся:
— На хорошего человека… А много там карабинов?
— Штук тридцать… Только я боюсь…
— Не бойся, — успокоил Музыкант. — Мы всё сами сделаем, про тебя никто не узнает.
— Да я не этого боюсь. Ход очень кривой. Я прямо замучился, пока полз. — Он улыбнулся: — Извивался, как моя ящерка. А карабины-то прямые, длинные, могут не пролезть.
Мальчишки переглянулись.
— Думайте, — сказал Музыкант.
— Что думать. Пополам не сломаешь, — огрызнулся Лётчик.
Денёк неуверенно спросил:
— А если снять штыки и отвинтить приклады? Может, протащим?
Мальчик подумал.
— Да, — сказал он. — Тогда можно.
Ёлка была большая, украшали её долго. За окнами давно стемнело. Директор наконец сказал дежурным пятиклассникам, что они могут идти домой. Их учительницу он тоже отпустил. Она в глубине души была довольна, однако суховато спросила:
— Как же так? Дети не кончили работу.
— Ничего. Я останусь, и мы кончим.
Она не удержалась:
— Простите, директор Яр. Вы и… кто ещё?
— Мои ребята.
Учительница поджала губы. То есть она улыбнулась, но мысленно поджала губы. Но даже мысленно она не позволила себе произнести слово «любимчики». Это была пожилая опытная учительница, строгая к другим и к себе. Она гордилась тем, что всегда была справедливой. Другой вопрос, что справедливость эта часто была причиной ребячьих слёз. Зато никто не мог упрекнуть её в необъективном отношении к людям. Вот и сейчас она одёрнула себя: «Вовсе не любимчики. Просто давние знакомые директора. Он был дружен с этими детьми, когда ещё не работал в школе. (Хотя странно, конечно: как это можно дружить с детьми?) Говорят, они много испытали во время нашествия, спасали друг друга. Естественно, он позволяет им немного больше, чем другим школьникам…»
Впрочем, подумала она, директор и другим позволяет бог знает что. Он разрешил девочкам являться на занятия без лиловых форменных фартуков, заявив, что девочки должны быть похожи на девочек, а не на юных послушниц из монастыря кармелиток. (Кстати, необходимо узнать, кто такие кармелитки.)
Он смотрит сквозь пальцы на то, что дети приносят этих ужасных бормотунчиков и пользуются их подсказками на уроках математики.
Когда учитель естествознания не сдержался и закатил болтливому четверокласснику оплеуху, директор Яр самолично содрал с его форменного сюртука нашивку старшего преподавателя и предложил немедленно покинуть школу. И это на глазах учащихся! Конечно, оплеухи — не лучший и даже запрещённый метод. Но всё-таки учитель был у ч и т е л ь…
В коридорах теперь на переменах вместо чинных прогулок — беготня, гвалт и хохот младших учеников. На школьном дворе до самого снегопада было то же самое. Эти любим… эти юные друзья директора научили третьеклассников и четвероклассников какой-то дикой игре с мячиками. Мячики надо катать через ямки, а потом куда-то швырять. Причём ямок должно быть пять! Один из директорских мальчишек, сумрачный очкастый подросток с непонятным прозвищем — не то Чила, не то Чира — даже организовал в младших классах соревнования по бросанию мячика в цель. Соревнования были командные. Это вообще не одобряется нынешними правилами, а тут ещё каждая команда состояла из пяти человек! Дети, конечно, веселились, а каково педагогам? Никто не спорит, надо бороться с предрассудками, но нельзя же нарушать приличия! Да и что за глупая игра — мячики? Чего с её помощью добились? Порядка? Хороших оценок? Только того, что любой мальчишка теперь попадает мячом с тридцати шагов в открытую форточку…
Впрочем, эти мысли не очень тревожили наставницу пятиклассников. Они были не новыми и потому привычными. Гораздо больше её беспокоили семейные дела. Дома больной муж и взрослая дочь, которая успела выйти замуж и развестись, а в короткий период супружеской жизни родила учительнице внучку. Это, конечно, радость, но хлопот от такой радости выше головы. Вот и разрываешься между работой, домом и магазинами… Бакалейная лавка на Южной ещё открыта, надо забежать, купить хоть чего-нибудь для новогоднего вечера. Если, конечно, удастся. После нашествия прошло пол-года, а в магазинах всё ещё пусто. Может быть, к празднику подбросят продуктов?.. Праздник! Одно название. Скорее бы уж он миновал. Так хочется думать, что следующий год окажется счастливее минувшего. Кстати, на собрании учителей директор говорил, что так и будет… Он всё-таки ничего директор, хотя и с причудами. Не заставляет заниматься лишней писаниной, добился, чтобы все учителя получали дрова, пока в Орехове не восстановят центральное отопление. Говорят, что не боится никакого начальства. Говорят даже… но это уж не её дело! Мало ли что говорят в учительской женщины! Главное, что директор отпустил её пораньше.
Учительница вышла на школьное крыльцо. Над ним качалась от ветра голая лампочка, но в пяти шагах было уже темно. И вьюжно было, и холодно. Учительница поёжилась: до лавки три квартала. «Не опоздать бы», — подумала она. И ощутила крайнюю досаду, когда из темноты шагнул заснеженный бородатый человек и сказал:
— Прошу прощения. Не смогли бы вы проводить меня к директору?
Бестолковые пятиклассницы порвали ёлочные бусы. Теперь Данка сидела на ящике из-под игрушек и надевала блестящие шарики и висюльки на новую капроновую нитку. Алька торчал на трёхметровой стремянке. Он развешивал на ветках стеклянные сосульки и звёзды из жёлтой фольги, похожие на подсолнухи. Повесив игрушку, он обязательно спрашивал с высоты:
— Яр, ну как?
— Нормально. Только не загреми, — с беспокойством отзывался Яр и поглядывал на дверцу у сцены. Там была комнатка, в которой ребята готовили гирлянду. Наконец появился Чита. Он сказал:
— Переключатель искрит, надо перепаять. Ничего, это быстро…
Открылась большая дверь, и недовольный голос учительницы произнёс в коридоре:
— Директор Яр, к вам пришли.
В зал шагнул человек в барашковой шапке и заснеженном пальто. Бородатый. Борода была светлая, подстриженная аккуратным квадратом. Пахнуло холодом.
Пахнуло холодом не из открытых дверей, а словно отовсюду. Яру показалось, что кто-то незаметно и быстро вынул из окон двойные стёкла. У Данки посыпались с нитки бусины (к счастью, не на пол, а в подол). Сверху, от Альки, упал и глухо лопнул на полу серебристый шар.
— Растяпа. Уже четвёртый, — быстро сказала Данка, хотя это был первый разбитый шар.
— Ничего подобного, третий, — отозвался Алька и стал сбивчиво насвистывать.
Яр посмотрел на Читу. Чита коротко зевнул и прислонился к стене у дверцы. Он стоял в небрежной позе и разглядывал ёлочную верхушку. Левую ладонь держал за спиной, правую — у брючного кармана. Карман кругло оттопыривался, будто в нём лежало яблоко.
— Прошу прощения, директор Яр, — хрипловато сказал в бороду незнакомец. — Я не решился бы на это бесцеремонное вторжение, если бы не крайняя нужда.
— Проходите, — сказал Яр, стараясь задавить в себе тоскливое ожидание беды. — Можете раздеться… Можете даже снять бороду, если она вам мешает. На роль Деда Мороза вы всё равно не тянете.
— Не тяну, — согласился гость. — Но борода натуральная… насколько это возможно.
Он снял шапку, стряхнул с неё капельки. Размотал шарф. Медленно, по-стариковски, стянул пальто. Вешалки в зале не было, он положил одежду на стулья у входа. Выпрямился. Теперь он был похож на пожилого профессора: аккуратная седоватая прическа, отутюженный пиджак, что-то вроде университетского значка на лацкане. Широкая борода наполовину закрывала тёмно-малиновый галстук.
Бледноватое лицо «профессора» было добродушным, голубоглазым и вполне живым. Однако и в лице, и в речи его была та излишняя правильность, которая резанула тревогой Яра и ребят. Даже Данку и Альку, хотя они знали т е х только по рассказам.
— Где мы можем побеседовать, Ярослав Игоревич? — осведомился «профессор».
— Здесь, — сказал Яр.
— Но… — «Профессор» посмотрел на ребят.
— Ничего, — сказал Яр. — Они в курсе. Это те, кто был в крепости.
— А! — произнёс «профессор» с чисто человеческой ноткой. С уважением и сдержанной грустью. — Это ваши бойцы…
— Да, — сказал Яр. Он шагнул к окну, снял с шахматного столика коробку с ёлочной мишурой, придвинул два стула.
— Садитесь.
— Благодарю… — Гость сел, аккуратно поддёрнув на коленях отглаженные серые брюки. Стало тихо. Чита смотрел на ёлочную верхушку. Алька с очень беззаботным видом укреплял на ветке золотистого петуха. Данка вновь собирала бусы.
«Профессор» наконец сказал:
— Я понимаю, что мой визит слегка портит вам предпраздничное настроение…
— Не скрою, портит, — отозвался Яр. — Но ещё больше удивляет. Не думал, что после того… инцидента на почтамте кто-то из вас решится на прямой контакт с нами.
Гость задумчиво похлопал по столику узкой ладонью.
— Пришлось, Ярослав Игоревич… А почему бы и нет? Мы же не враги. Нас столкнули роковые обстоятельства, но, если разобраться, нам совершенно нечего делить в этом мире. Мы можем жить, не мешая друг другу и даже помогая…
— Да? — ровным голосом сказал Яр.
— Я понимаю… Были горькие эпизоды, были потери… Но в итоге вы оказались победителями! Ярослав Игоревич! В последнем конфликте вы ликвидировали одного из наших… гм… представителей. Хотя со всех точек зрения он был неуязвим.
— Сам полез, — подал голос Чита.
— Разумеется! — воскликнул «профессор». — Кто же спорит, что ваши действия были логичны и справедливы!
— Мы звали его «Наблюдатель», — без улыбки сказал Яр. — По-моему, он был большой дурак.
— Безусловно! — весело согласился «профессор». — Безнадёжный болван. Это и понятно, всего единица.. Не его жаль, а то, что он так бездарно провалил манёвр. А главное, что не успел проинформировать нас, какое оружие вы применили. Казалось, что такого оружия не существует. Увы, оно есть, и нас это до сих пор озадачивает. Говорю вам это вполне откровенно.
Яр незаметно взглянул на Читу. Чита смотрел на верхушку ёлки. Но губы у него чуть шевельнулись.
Яр с усмешкой спросил:
— А что значит «единица»? Какая-то мера интеллекта?
— В известной степени… Если интересно, я могу пояснить.
Яр сел поудобнее, давая понять, что ему интересно.
— Видите ли, мы во многом отличаемся от гуманоидных цивилизаций, к которым принадлежите вы, — доброжелательно и чуть печально сказал гость.
— Это заметно, — с ехидцей отозвался Яр. Его тоскливое беспокойство приутихло, и теперь ему было по-настоящему любопытно.
— Я имею в виду не мораль и не цели нашей деятельности, а чисто физическую сущность, — терпеливо разъяснил «профессор». — Наша осознавшая себя общность состоит как бы из атомов разума. Из сгустков энергии мысли… Есть представители, которые, как простейшие молекулы, состоят из одного такого атома. А есть «молекулы», напоминающие колоссальные скопления… Я, конечно, упрощаю, чтобы объяснить доступнее…
— Вы объясняете вполне популярно, — сказал Яр. — А позвольте поинтересоваться: сколько этих самых сгустков разума заключено лично в вас?
«Профессор» улыбнулся, как улыбаются взрослые, когда слышат бестактный вопрос ребёнка. Но ответил почти без задержки:
— Не вижу смысла скрывать: семьсот двадцать девять.
— Ого, — сказал Яр.
— Чего ж такое неровное число? — высказался наверху Алька. — Хотя бы до семисот тридцати дотянули…
— Число ровное, — вежливо объяснил «профессор». — Просто у нас другая система, не десятичная.
— Тогда ещё вопрос,- жестковато произнес Яр.- Как прикажете вас именовать? Чин у вас, очевидно, не рядовой. Не хотелось бы использовать прозвища или местоимения.
Гость кивнул:
— Зовите меня Магистр. Это в какой-то степени будет отражать истину.
— Тогда к делу, Магистр, — сказал Яр.
Пока они говорили, Чита вынул из кармана мячик. Мячик был синий с белыми полосками. Чита рассеянно играл им: легонько бросал об пол у своих ботинок и ловил на уровне пояса. Удары мячика были негромкие: туп… туп… туп… Особенно слышны они были, когда в разговоре наступала пауза.
— Тогда к делу, Магистр…
Магистр молчал. Собираясь с мыслями, он морщил лоб. Кожа на лбу его была совершенно человечья, не то что на глазированном лице Тота.
Вспомнив про Тота. Яр с усмешкой сказал:
— Надеюсь, вы не собираетесь уговаривать меня вернуться на крейсер…
— Упаси господи! С чего вы взяли?
— Тот уговаривал.
— Тогда были иные обстоятельства… К тому же Тот не отличался гибкостью ума, всего двадцать две единицы. Хотя был исполнителен и точен.
— Был? — сказал Яр.
— Да… Его кончину вы тоже можете отнести к числу ваших побед.
— Что же с ним случилось?
Магистр усмехнулся и шевельнул мохнатыми бровями.
— Бедняге Тоту запала в мозги ваша идея, что каждый человек — это целая галактика. Возможно, для вас это была просто фраза, но он на ней свихнулся. Он не смог опровергнуть эту идею логически, утерял смысл существования и распался… Видите, я от вас ничего не скрываю, Ярослав Игоревич. И от ваших друзей… И я надеюсь на ответную откровенность.
— Гм… — сказал Яр.
— Что «гм»? — спросил Магистр с чисто человечьей досадой.
— Смотря какая откровенность, -объяснил Яр. — Если вы захотите узнать об оружии, которым грохнули Наблюдателя…
— Да упаси господи! Ярослав Игоревич, я же понимаю!.. Да и зачем нам это? Мы не собираемся воевать с вами, это во-первых…
— А во-вторых?
— Ну… не сочтите за дерзость, но вы же, наверно, догадываетесь: в случае крайней необходимости мы сможем перемешать с космической пылью всю Планету. Вместе со всеми, кто на ней находится, и с вашим оружием…
«Тихо, — сказал себе Яр. — Тихо. Только не горячись…»
Он помолчал и сдержанно улыбнулся.
— Вы в чём-то сильны, — сказал он. — А в чём-то очень опрометчивы и наивны. Почему вы решили, что мы дадим вам перемешивать Планету с пылью? Вы же не знаете наших сил и наших возможностей…
«Ну и нахал я, — ахнул он про себя. — Что я могу?»
— Но, Ярослав Игоревич… — снисходительно начал Магистр.
— Что «Ярослав Игоревич»? Ярослав Игоревич уже не тот лопоухий новичок на Планете, каким он был летом. Он больше не уповает на семизарядные пистолеты устаревшей системы «викинг». Он уже кое в чём разобрался. И, кстати, успел кое-что посчитать. Ваши фокусы с нашествиями, извержениями и прочими грандиозными мероприятиями повторяются с периодичностью в двенадцать-тринадцать лет. Чтобы сделать очередную гадость, вам надо сперва подкопить энергии. А чтобы размолоть Планету — тем более. Да и размалывать её — себе дороже. Что будет с вашими базами, с производством гипсовых манекенчиков? Один вокзал на побережье чего стоит! Не так ли, Магистр?
Магистр нерешительно мигал, и смотреть на это было приятно.
«Вот сейчас я его неплохо зацепил, — подумал Яр. — Но всё же нельзя так. Пока нельзя…»
Магистр сказал без особой уверенности:
— Вы же не знаете… У нас есть другие способы.
Яр коротко зевнул. Кажется, это получилось нарочито, но Магистр не заметил. Яр заговорил опять:
— Не будем пугать друг друга. Способы есть и у вас, и у нас. Но, может быть, перейдём к вашему делу?
— Я этого и хочу! — обрадовался Магистр. Потом замялся, оглянулся на Читу. — Простите… Не мог бы мальчик перестать стукать мячиком? Меня это отвлекает.
— Мальчик, не стучи мячиком, — попросил Яр. — Это нервирует гостя.
— Я больш не буду, — сказал Чита голосом, каким обычно говорил провинившийся Алька.
Алька на стремянке неприлично хихикнул. Данка коротко усмехнулась.
— Итак? — проговорил Яр.
Магистр сказал негромко и торжественно:
— У нас к вам, Ярослав Игоревич, очень большая и очень серьёзная просьба. Просьба о помощи.
Сделалось совсем тихо. Даже Данка перестала позванивать бусами.
— Любопытно, — отозвался наконец Яр.
— Ярослав Игоревич, вы не единственный человек, пришедший на Планету из вашего мира. Много лет здесь живёт ваш… одноземлянин. То есть земляк. Так это принято говорить?
— Так, — полушёпотом сказал Яр. И удивился — как беспорядочно и глухо застучало сердце. «Ну и что? — сказал он себе. — Что такого? Почему бы и нет?..» Но от волнения заболел затылок и перехватило горло.
Магистр постучал пальцами по столику и наконец сказал:
— Мы очень хотим, чтобы вы с ним встретились.
«Я тоже! — подумал Яр. — Я очень-очень хочу!.. Но, конечно, не затем, зачем это надо вам…»
— Какая цель? — не то сказал, не то прокашлял он.
— Цель серьёзная. У вашего земляка с давних пор хранится крошечная модель галактики. Она нам очень нужна.
— Ясно, — сказал Яр, хотя почти ничего не было ясно. — Она нужна вам, а ему тоже нужна. И он её вам не даёт. Так? А отобрать не можете…
— Не можем, — согласился Магистр. — По многим причинам… И договориться не можем. Этот человек ненавидит нас гораздо больше, чем вы. Хотя причин у него гораздо меньше, чем у вас.
«Что вы знаете о моей ненависти», — подумал Яр. И вспомнил, как шлёпались о пальто невозмутимого Тота пули из «викинга». И как сыпалась крепость. И как плакала на могиле матери Данка…
— Нужны подробности, — сказал Яр.
— Вот подробности. Глеб Сергеевич Вяткин. Появился на Планете около сорока лет назад. Чем занимался до этого и кем был у вас, мы не знаем. Здесь известен под именами Стрелок и Глеб Дикий. Бывший террорист, нынче малоизвестный писатель. Живёт недалеко от Орехова, в посёлке Холмы на улице Лучников в доме номер одиннадцать на втором этаже. Одинок и по характеру нелюдим…
— Почему? Тоскует по Земле? — спросил Яр.
— Не думаю. Насколько известно, он никогда не делал попыток вернуться…
— А что за модель?
— Он очень дорожит ею, хотя практически она ему ни к чему. Видимо, просто память. По некоторым данным, эту модель сделали дети в городе Старогорске. Ещё там… у вас. Сделали для игры и потом подарили… Глебу Сергеевичу. Подробностей не знаю.
— Дети сделали, а вы не можете, — сказал Яр.
— А мы не можем. Мы многого не можем из того. что могут ваши дети. В этом причина целого ряда наших несчастий. И ваших, к сожалению, тоже.
— Это верно, — глухо сказал Яр.
Магистр очень натурально по-стариковски вздохнул.
— Что за модель и зачем она вам? — спросил Яр.
— Ярослав Игоревич… Я могу быть уверен, что сведения, которые вам сообщу, не будут использованы против нас?
— Не знаю. Вам придётся рискнуть.
— Мы рискнём… Ради прекращения вражды и, может быть, ради будущего союза.
— Судя по всему, вам очень нужна модель, — заметил Яр.
— Очень… Дело в том, что это не просто модель. Это… я не могу подобрать нужного термина. У нас есть понятие, которое можно перевести приблизительно как «зеркальный фактор». Но «зеркальный» — это неточно… Вы не знакомы с теорией близнецов?
— Увы… — произнёс Яр.
— Тогда самый простой пример. Два близнеца всегда удивительно похожи. Не только внешне, но и мыслями и чувствами. Бывают случаи: один обожжёт палец, а у другого тоже вскакивает на пальце волдырь… Модель, о которой мы говорим, и настоящая наша Галактика — такие вот близнецы. Носители зеркального фактора… Я, кажется, крайне бестолково объясняю.
— Ничего, я улавливаю, — вежливо сказал Яр.
— Собственно, это даже не близнецы, а как бы одно целое, хотя галактика по нашим понятиям колоссальна, а модель — это просто искорка. Её в просторечии так и зовут — «искорка». Но дело не в линейных величинах, здесь вступают в силу иные понятия…
— И, воздействуя на «искорку», вы надеетесь изменить что-то в нашей грешной Галактике?
— Вы уловили суть…
— Уловил… Но не уловил, почему я должен становиться вашим сообщником? Помогать тем, кто принёс Планете столько горя! И уверен, что не только этой планете! Не так ли, Магистр?
Магистр опять побарабанил пальцами по шахматному столику.
— Я понимаю вас… Но никакое развитие, никакая история не обходится без жертв. Их нельзя было избежать. Люди часто гибнут во имя высшей цели…
— Во имя в а ш е й цели н а ш и люди… — Яр кивнул на Данку: — Объясните этой девочке, ради чего во время нашествия погибла её мать.
— Я приношу свои соболезнования, — тихо сказал Магистр.
Чита стукнул об пол мячиком и спросил:
— От имени всех семисот двадцати девяти единиц интеллекта?
— Да, мальчик, — сказал Магистр.
— Не думаю, что мы договоримся, — сумрачно произнёс Яр.
— Но почему? Ярослав Игоревич! Если у нас будет модель, мы как раз сможем избавить Планету от нашествий, эпидемий и других нежелательных явлений, которые вызывает эксперимент! Мы будем работать не с Галактикой, а только с её моделью!
— Да! И однажды воткнёте в искорку булавку. Ради эксперимента. И в центре Галактики к чёртовой бабушке разлетится ядро с тысячами обитаемых миров…
— Ярослав Игоревич… Извините, но нельзя же мыслить так примитивно.
Яр устало вздохнул:
— Что поделаешь. У меня всего одна единица интеллекта. Она не может понять, почему ради вашей бредовой цели…
— Цель не бредовая, — сухо перебил Магистр. — Вы просто не в состоянии осознать. Мыслящая галактика — это пик развития. Высшее достижение… Это даёт нам ощущение вечной жизни и полного удовлетворения. В этом мы видим смысл нашего существования.
— Вы — это вы! — бросил Яр. — А другие видят смысл по-своему.
— Вот именно! Каждый из вас по-своему, — с явной насмешкой отозвался Магистр. — Мы, по крайней мере, знаем, зачем живём. А вы, люди?
— Люди живут для счастья, — сказал Яр. — Вы, Магистр, этого не поймёте. Несмотря на семьсот двадцать девять…
— Действительно, не пойму. У вас у каждого своё счастье. Один счастлив, когда женится на любимой девушке, другой — когда на вдовушке с хорошим счётом в банке. Третьему достаточно купить мотоцикл, четвёртый счастлив благодаря солидной зарплате и красивой даче…
— Есть кое-что и помасштабнее…
— Не спорю. Один считает целью жизни выиграть как можно больше сражений, другой посвятил себя тому, чтобы сражений никогда не было. Третий мечтает открыть неизвестную планету…
«Не в планетах дело, — подумал Яр. — Когда-то мне казалось так же, а теперь знаю — не в них дело. Счастье — когда счастливы те, кого любишь. И когда они есть — те, кого ты любишь… Вот этого ты, глиняная дубина, не поймёшь никогда».
Но Магистр что-то понял. А может быть, просто уловил мысли Яра.
— Ну, что же, — примирительно сказал он, — каждому своё. Смысл человеческих привязанностей для нас действительно неясен… Но раз они так сильны, может быть, именно это заставит вас согласиться?
— То есть? — жёстко сказал Яр и взглянул на Читу. Чита оттолкнулся лопатками от стены и стоял к Яру вполоборота, руку с мячиком держал, слегка отведя от бедра.
Магистр сказал негромко и раздельно:
— Ярослав Игоревич, давайте так: вы достанете нам искорку, а мы возвратим вам мальчика.
Стало опять очень тихо. Сверху снова сорвался шарик, но никто не обратил на это внимания.
Яр встал и медленно спросил:
— Какого мальчика?
— Ну, того… Вашего приёмного сына. Которого звали Игнатик Яр.
Яр молчал.
— Я понимаю, — осторожно сказал Магистр. — Вы видели его могилу. Но он… он не мёртв. По крайней мере, в наших силах вернуть его вам целым и невредимым.
Яр молчал.
— Так что же? — тихо, но нетерпеливо спросил Магистр.
Тогда Яр громко сказал:
— Тик!
Дверца у сцены открылась. Игнатик шагнул через порог, на шее у него висели провода с цветными фонариками.
— Яр! Я всё перепаял, только надо сменить лампочку…
— Тик, — сказал Яр, — посиди с нами, мы тут беседуем… Итак, я вас слушаю дальше, Магистр…
С утра была оттепель, но сейчас холод покрыл подтаявшую дорогу крепкой ледяной коркой. Эту корку заметала сухая мелкая метель. Слой снега был ещё тонким и непрочным, он срывался под колёсами, и стёртые шины скользили на ледяных буграх. А во вмятинах, где намело уже порядочно, колёса увязали, и мотор тогда выл с отчаянием угодившего в яму волка.
Старый школьный «козлик» с фанерными дверцами двигался по окраинной дороге к посёлку Холмы. Яр вертел баранку, стараясь удержать машину в колеях. Её кидало. Горела только одна фара, и жёлтый конус луча потерянно метался над заледенелыми рытвинами. В луче летела справа налево колючая вьюга.
На заднем сиденье мотались, подпрыгивали и валились друг на друга Игнатик и Алька.
Алька вдруг засмеялся:
— Как у него отвисла челюсть! Будто у настоящего, у живого! От удивленья…
— У кого? — не понял Яр.
— У Магистра! Когда Тик появился…
Яр усмехнулся, вспоминать об этом было приятно. Яр крутнул влево и сказал:
— Хорошо отвисла… Совсем как у меня тогда, в сентябре, когда Тик шагнул из соседней комнаты. Хотя, конечно, чувства у меня и у Магистра были разные…
— А вид похожий, я помню, — хихикнул Алька. — Тик, а как это у тебя получилось?
— Отстань. Я тыщу раз рассказывал.
— Ты рассказывал, когда меня прогоняли спать домой, я подробностей не знаю… Они тебя взаперти держали?
— Конечно… А главное — в полусне. Я просто ничего не хотел: ни есть, ни пить, ни думать. Открою глаза, погляжу на потолок и опять сплю. Комната какая-то белая, окно под потолком… Я даже не знал, что три месяца прошло. Они сказали, что Яр улетел, что вас тоже нет, и мне было всё равно… А потом ветерки прилетели, принесли снежинки. И тут голос по радио… Ну, ты же сам знаешь!
— Я не совсем знаю… Ты сразу ушёл?
— Сперва сделал чучело под одеялом, будто сплю. Не помню уже, из чего сделал. Потом дёрнул дверь — она заперта. Я тогда говорю : «Сейчас я её открою. И там Яр и ребята. Обязательно так и будет, потому что…» Ну, я знал, что мы все этого хотим. Дёрнул дверь и шагнул. Как тогда, в скадер…
Яр сказал:
— Одно непонятно: как они тебя не хватились до сегодняшнего дня?
— По-моему, понятно, — отозвался Игнатик. — Посмотрят в щёлку, видят — спит человек. Ну и пускай спит, забот меньше.
— С сентября спит…
— Ну и что? Они же меня под гипнозом держали… Ой-ёй!
— Ничего себе «ой-ёй»! — возмутился Алька. — Сам коленом по затылку меня трахнул да ещё ойкает! Дай-ка я тебя так трахну!..
— Надо было дома сидеть, — сказал Яр. — Сами напросились, липучки. Захотелось новогодней сказки и приключений.
— Сказка-то ещё не новогодняя, — падая на Тика, заспорил Алька. — Новый год ещё послезавтра. А ты, Яр, не обзывайся липучками, ты же рад, что мы с тобой поехали.
— Ага, — подтвердил Игнатик.
— Нахалы, — сказал Яр, который в самом деле был рад.
— Конечно, с Читой тебе было бы лучше, — самокритично заметил Игнатик. — Он мячики бросает без промаха.
— Нет уж… — пробормотал Яр, пытаясь укротить вздыбившегося «козлика». — Чита остался с Данкой и правильно сделал. Так спокойнее.
— Кому? — подал голос Алька.
— Данке… И мне…
— Ты боишься, что Магистр сделает какую-нибудь гадость? — спросил Игнатик.
— Не думаю. Это я так…
Яр обманывал. Он боялся. Правда, не столько за оставшихся у него дома Данку и Читу, сколько за незнакомого Глеба Сергеевича Вяткина. Вдруг Магистр что-то срочно предпримет против обладателя таинственной искорки? Поэтому и решил Яр махнуть в Холмы немедленно… Легко сказать «махнуть». На такой-то колымаге…
Впрочем, колымага всё же двигалась, мотор был приличный. Яр сам перебрал его две недели назад. Другие школы люто завидовали директору Яру — у них никаких автомобилей не было…
— По-моему. Магистр ничего не сделает, он слишком обалдел, — сказал Алька.
— Может быть, — согласился Яр. — Не болтай, не отвлекай меня.
Но Алька заговорил опять:
— А зря ты всё-таки не пустил за Магистром Читу.
Яр вспомнил, как растерявшийся, даже обмякший Магистр встал на шатких ногах и пробормотал: «Я… с вашего позволения, навещу вас ещё раз. Пока я не готов… к дальнейшему разговору…» Он неловко кивнул, напялил пальто и шапку и шагнул за порог. Бесшумный и гибкий Чита сжал в кармане мячик и двинулся за Магистром. Яр в ласковом голосе, как в тройном слое ваты, спрятал сталь приказа: «Чита, пожалуйста, останься…» Чита остановился. Обтянутая чёрным свитером спина его закаменела. «Не надо, Чита», — сказал Яр. Чита шагнул назад. «Зря», — тихо проговорил он. «Не зря, Чита. Мы пока про многое не знаем». Чита пожал плечами, стукнул мячиком об пол и молча сел…
Яр опять крутнул руль и вслух повторил:
— Мы пока про многое не знаем…
— Ага, — сказал Алька. — Интересно, из чего у него борода? Врёт, что настоящая…
Яр укрыл мотор старым полушубком, и все вошли в тёмный подъезд. Поднялись по шаткой дощатой лестнице, которая сделала два поворота среди тесных кирпичных стен. От кирпичей несло холодной сыростью. Ступеньки прогибались. Где-то очень высоко светила пыльная лампочка. Ребята и Яр остановились у двери, обитой порванным дерматином. На двери они разглядели тёмную, видимо, медную табличку. Она была туго привинчена по углам и сильно вдавилась в дерматин. Яр пригляделся и различил слова:
— Ну что же, всё сходится, — бодро сказал он. И ощутил какое-то сосущее, беспомощное беспокойство. Поискал глазами кнопку или рычажок звонка. Не нашёл. Сильно постучал кулаком по косяку. Было тихо. Он снова поднял кулак…
Чёткий, неожиданно близкий голос спросил:
— Кто вам нужен?
Наверно, за дерматином был динамик.
Чувствуя себя ужасно глупо. Яр сказал двери:
— Мне нужен… Глеб Сергеевич…
Прошла ещё очень долгая минута. Игнатик и Алька переминались рядом с Яром. Наконец, голос неприветливо отозвался:
— Входите.
Дверь еле заметно шевельнулась. Яр потянул её, она отошла. За ней оказалась ещё одна дверь, дощатая. Она открылась сама. Яр качнулся вперёд, но Тик и Алька опередили его.
В глаза ударил встречный свет. Яр зажмурился и не сразу разглядел, где он. Комната была длинная и узкая. В дальнем конце за столом с зелёной лампой (она тоже горела) сидел, пригнувшись, человек. Яр увидел блестящие очки и бородку. Руки сидевшего были спрятаны за стопкой книг.
Все довольно долго молчали. Наконец Яр спохватился :
— Здравствуйте…
— Чёрт возьми… Здравствуйте, — сказал хозяин комнаты высоким, но хрипловатым голосом. — Подойдите сюда… пожалуйста.
Верхний свет плавно угас. Яр, моргая, пошёл к столу. Тик и Алька — по бокам. «Как посольство какое-то. Ужасно глупо», — подумал Яр. Они остановились у стола.
— Меня вы, судя по всему, знаете, — всё тем же высоким, но с хрипотцой голосом произнёс литератор Дикий. — Может быть, представитесь сами?
— Представимся, — ответил Яр и как-то сразу успокоился. — Я директор Ореховской средней школы номер семь. А это мои… мои дети.
Глеб Дикий снял очки, протёр их, абсолютно чистые, уголком белого широкого ворота, надел и со вздохом сказал:
— Ну и манеры у вас, директор… Чёрт возьми… — Левой рукой он выдвинул ящик, а правой убрал из-за книг очень длинный блестящий револьвер.
Тик и Алька вытянули головы.
— Это «м
— Ничего подобного, «форт-капитан», — сказал Тик.
Хозяин комнаты коротко засмеялся и растёр ладонями лицо. Это было лицо очень пожилого, но крепкого человека — худое, с тёмной кожей и чёткими красивыми морщинами. В бородке блестела проседь.
— Садитесь, — пригласил Глеб Дикий. — Вы поближе, директор, а вы, добры молодцы, вон туда. Кресло большое, влезете вдвоём… Господи, какие вы молодцы, ребята, что вошли первые. Иначе ситуация сейчас могла быть са-авсем иной… Кой леший дёрнул вас, директор, называть меня столь старинным способом? Вы, наверно, знаете, к т о любит так обращаться.
— А как мне было вас называть? — усмехнулся Яр. — Писатель Дикий? Слишком церемонно… Или… — он усмехнулся снова, — может быть, Стрелок?
Хозяин крепким ногтем поцарапал сукно на середине стола.
— Просто Глеб, — сказал он. — Как здесь водится между людьми… А теперь всё-таки признайтесь, директор. Это о н и послали вас ко мне?
— Ну естественно, — охотно отозвался Яр и поудобнее устроился на плетёном скрипучем стуле. — Один тип весьма интеллигентной наружности, именующий себя Магистром. Не знакомы?
Глеб покачал головой. Сказал тихо и без всякой рисовки:
— Знакомых среди этой падали у меня нет. Живых…
— Но ведь пули их не берут, — заинтересованно откликнулся Яр.
— Разные бывают пули, директор, — объяснил Глеб. — Разные… Спросите это у вашего друга Магистра, он подтвердит.
Яр засмеялся:
— Глеб! Ну что за чепуху вы несёте! «Друг»! Магистр явился непрошеный, уговаривал заключить союз, мы его послали подальше… Но всё-таки я ему благодарен: он дал ваш адрес.
— Но почему он пришёл именно к вам?
— Да потому что мы земляки.
— Вы и… Магистр?
— О, ёлки-палки… — сказал Яр. — Вы и я.
Глеб снова помянул чёрта и опять протёр очки. Потом очками этими вопросительно уставился на Яра.
— Я всего два месяца директор школы, — сказал Яр. — А до этого был преподавателем физкультуры и математики. А ещё раньше — диспетчером рыбачьего порта, бродягой, робинзоном. Потому что занесло меня сюда с планеты Земля. И земляки мы с вами весьма близкие. Вы как-то связаны со Старогорском, а я уроженец Нейска, это недалеко друг от друга… И зовут меня Ярослав Игоревич Родин. Скадермен-разведчик… Ныне — директор Яр.
Глеб крепко сжал и распрямил крепкие пальцы.
— С ума сойти… — проговорил он тихо. — Что-то я… Сейчас… Чаю, что ли, согреть, а?
— Ага, согрейте, — довольно нахально сказал из полутёмного угла Алька. — А то у Игната от холода уши звонкие… Уй-я… — В кресле послышалась возня, оно скрипуче запело.
Глеб откинулся на спинку стула и засмеялся.
Стены комнаты были дощатые, некрашеные. Вдоль одной — книжные стеллажи. На другой — не то рисунки, не то гравюры в рамках, а среди них — узкая сумрачная маска из тёмного металла. Очень длинная кровать с резными деревянными спинками, у изголовья — трёхствольное курковое ружьё с тонким прикладом.
Стол был только один — письменный. За ним и пили чай — Глеб убрал на пол груды книг.
— …А почему он сказал, что ты был террористом?
— А я и был им, — спокойно разъяснил Глеб. — По крайней мере, с точки зрения т е х, к о т о р ы е в е л я т… Я появился здесь, когда война между Берегами формально была окончена, но в окрестностях городов и в лесах было ещё неспокойно. Я был тогда почти мальчишка и, естественно, ввязался в эту кутерьму… Я научился хорошо стрелять, несмотря на очки. Отсюда и прозвище.
— И… в кого же ты стрелял?
— Естественно, в т е х… Они возглавляли «отряды умиротворения». Война им была уже не нужна, и они решили срочно навести порядок на Полуострове. Они сначала стравливали между собой боевые группы с разных берегов, а потом ослабевших после стычки стремительно разоружали. Оружие сжигали, а людей… ну, с людьми было по-всякому. Кого-то отпускали, а тех, кто начинал что-то понимать… в общем, по-всякому. Я насмотрелся. И стал стрелять метко.
— А пули…
— У нас был человек, который умел отливать нужные пули. И заговаривал их… Как в средневековье против нечистой силы, да?.. Но, Яр… Мы стреляли не только в них. В тех, кто им помогал, — тоже. Никуда не денешься…
— А потом?
— Потом… Если есть время, а человек не совсем дурак, он приходит к какой-нибудь здравой мысли. Вот и я понял: воевать с н и м и бесполезно.
— Почему? — спросил Тик и со стуком поставил чашку. Алька тоже поставил, но бесшумно.
— Сейчас объясню, хлопцы, — ласково сказал Глеб. — Сейчас… Вот представьте, что у вас на кухне завелись тараканы. Их можно давить, морить разными порошками. Можно их на какое-то время вывести. А потом они опять… Надо не тараканов морить, а чтобы на кухне была чистота. А если там грязь и плесень, они разведутся снова… Разве не простая мысль?
— Простая… — сказал Яр. — Но…
— Разве
Глеб жёстко сказал:
— Я не знаю, откуда они взялись и какие они в своей природной сущности, хотя бился над этим много лет. Может, пришельцы из других пространств, а может, наша собственная плесень. Только точно знаю: это цивилизация паразитов… Если их можно назвать цивилизацией… Они — тараканы и клопы. Посудите сами. Сколько сил надо положить, чтобы развести пчёл или, скажем, шелкопряда. А клопы лезут из щелей сами — стоит хозяевам только зазеваться или стать ленивыми… Вот и в человеческой жизни: когда люди становятся равнодушными, ленивыми или слишком сытыми, когда им наплевать на свою планету, появляются
— Да… Почему «вашей»? Нашей, Глеб…
— Конечно, Яр… Земля есть Земля…
— Глеб… И ты перестал стрелять и стал бороться за чистоту «кухни»?
— Как мог…
Яр осторожно спросил:
— А как? Для меня это очень важно…
— По-всякому, Яр… Честно говоря, я делал это неумело и без большого успеха. Одни люди были запуганы, другие закормлены. Те, кто умел бороться, или погибли, или устали… Яр, не было союзников на этой замороченной Планете. То есть очень мало их было. Это страшнее всего.
— И всё же?..
— Я мотался по Планете, кричал, убеждал, получил кличку Дикий. Писал книги… Кстати, выражение «люди, которые велят»,- это моё. Так называлась одна моя книга, её очень быстро сожгли…
— Кто? О н и сожгли?
— Нет. Те, кто считали, что и х нет. Вернее, делали вид, что и х нет. Многим так спокойнее и безопаснее жить… Иногда я опять начинал стрелять. Потому что когда чистишь кухню, тараканов тоже надо выметать. Не ждать же, когда они вымрут… Тем более что кусачие тараканчики-то: сколько раз пытались меня прихлопнуть или упрятать за проволоку. Не сами они, конечно… Здесь на всех материках ужасно безалаберная система управления, никаких строгих юридических норм, но всё же меня дважды приговаривали к виселице «общественные штабы по борьбе с эпидемиями»…
— За книги? — спросил Тик.
— Да. И за стихи. Особенно за одну песню… «Пять пальцев в кулаке годятся для удара. Годятся, чтоб держать и молоток, и меч…»
Алька вскинул ресницы — они золотились от лампы. Он звонко спросил:
— Из-за этой песни они и боятся цифры пять?
Глеб засмеялся:
— Спасибо, Алька… за такое допущение. Знаешь, я считал бы себя ужасно счастливым, если бы это было так… Нет, они боятся пятикратности не потому.
— Почему же? — спросил Яр. — Никто не мог мне до сих пор объяснить.
— Я, наверно, тоже не объясню толком… Но мне кажется, дело здесь в свойствах пятиугольника. В том, что он чем-то похож на круг…
— Пятиугольник? — воскликнул Алька.
— Да. Некоторыми свойствами. Я имею в виду пятиугольник с равными углами и сторонами… Вот такой… — Глеб концом чайной ложки нацарапал на сукне фигуру. На ворсе остался заметный след. Пятиугольник был чётко вписан в окружность.
— Ну и… — с любопытством сказал Яр.
— В конце концов, что такое круг? — увлекаясь, проговорил Глеб. — Тоже равносторонний многоугольник, только с бесконечным числом сторон. Кое в чём они с пятиугольником схожи.
— Движением? — спросил Игнатик.
Глеб вскинул на него очки:
— Ты читаешь мысли?
— Он может… — хмыкнул Алька.
— Я догадался, — сказал Игнатик.
— Да… — Глеб скатал из хлебного мякиша горошину. — Если мы пустим по периметру пятиугольника шарик… Ну, скажем, по желобку с такими вот поворотами, он будет катиться, пока есть инерция… В треугольнике шарик застрянет в остром углу. В квадрате — отскочит на повороте и пойдёт назад. А здесь — неохотно, со скрипом, но будет продолжать путь. По рикошету…
— Ну и ладно… Ну и что? — озадаченно спросил Яр. — Пусть продолжает. Им-то что, этим манекенам? Жалко, что ли?
— Наверно… — Глеб развёл руками. — Видимо, они боятся всяких построений, которые приближаются к кругу. Боятся, что будут раскрыты или нарушены какие-то законы их развития.
— Но есть многоугольники, которые гораздо больше похожи на круг!
— Да, но у них много вершин, они склонны к дроблению. А пять — это прочный и опасный для манекенов минимум. Пятиугольник вписывается в круг, а потом рвёт его колючими углами… Яр, а как прекрасно в пятигранник врисовывается звезда с пятью лучами? Она всегда была эмблемой тех, кто дрался за свободу…
— Ну… это красивое объяснение, — сказал Яр. — Может быть, не хуже других… Но уж какое-то оно начерченное, бумажное. Как теорема в учебнике для шестого класса. При чём здесь всё-таки манекены, при чём их развитие? При чём круг?
— Но развитие всякой цивилизации, развитие Вселенной идёт не по прямой, это и дети знают…
— Да, но не по кругу же! По спирали!
— Ага! — торжествующе сказал Глеб и кинул в чашку зазвеневшую ложечку. — Вот именно! А наши милые глиняные друзья не прочь замкнуть спираль в круг. Хотя бы какой-то виток! Чтобы всё вертелось бесконечно!
— Зачем?
— Я считаю, что им надо выиграть время. Цель-то у них, прямо скажем, крупномасштабная. А Галактика наша не будет ждать, когда они напичкают её своим разумом, возьмёт да и разовьётся по-своему.
— Она может, — усмехнулся Яр. — Послушай, Глеб… А эта их бредовая идея о разумной галактике… Они в самом деле её как-то осуществляют? Или это просто религия какая-то? Философия?
— В том-то и дело, что осуществляют! Отсюда и все заварухи. Нашествия эти, и прочее…
— Но, может быть, это что-то вроде ритуала? Просто какой-то символ? Жертвоприношения?
— Нет, они уверены, что работают научно…
— Но как?
— Очень примитивно… Ты же сам заметил, что могущество и примитивность у них рядом. К тому же они паразиты. Недаром у них нет даже своей оболочки, они лезут в статуи и манекены. И в работе своей… Тьфу ты, даже неловко говорить про это «работа»… тут они тоже действуют чужими руками…
— Нашими? Как?
— Теория у них крайне наивная. Мне пришлось беседовать с одним глиняным философом, прежде чем его… — Глеб неловко глянул на ребят. — В общем, такая теория: галактика — это громадный мозг, только пока пустой. Не заполненный информацией. И они эту информацию посылают в пространство самым простым способом — с помощью взрывов.
— То есть?
— Ну, просто взрывов. Начиная от гранат и мин и кончая теми термоядерными взрывами, которые в своё время корёжили Землю…
— Ты считаешь, что эти взрывы — их рук дело? — с сомнением спросил Яр.
— Конечно, нет… Увы, это дело рук человеческих. Но т е очень умело их использовали… Как мы используем, например, энергию рек или ветра… Они, как могли, способствовали войнам. Потом — ядерным испытаниям. А когда люди малость поумнели, отыскали себе этот забытый богом угол Вселенной. И здесь развернулись вовсю. Сами начали организовывать войны, стравливать города и Берега.
— Но пока без атомных взрывов, — сказал Яр.
— Зато с нашествиями, — неожиданно сказал Игнатик. — И с эпидемиями. Это ведь тоже взрывы. Когда горе у людей взрывается… Это им тоже подходит…
Глеб с полминуты молча смотрел на Игнатика. Тот засмущался и сунул нос в чашку.
— А ведь прав малыш, — сказал Глеб.
— Ещё бы, — с дерзкой ноткой подал голос Алька. — Тик зря не говорит… Можно, я возьму ещё конфетку?
— Куда в тебя лезет, — сказал Яр.
— У меня кишечник спиральный и бесконечный. Как галактика, — объяснил Алька.
— Ещё один теоретик, — усмехнулся Яр. — Вот замкнём тебе кишечник в кольцо, тогда хватит одной конфеты на всю жизнь.
Тик фыркнул в чашку.
Алька сказал:
— Смотрите лучше, чтобы манекенчики не замкнули спираль Галактики. Они могут. Вот тогда повертимся…
— В самом деле… — полусерьёзно сказал Яр.
Глеб опять зацарапал ложкой сукно.
— Меня всегда занимала природа спиральных явлений, — заметил он. — Их закономерности. От громадной галактики и до улитки. Или до маленького вихря на дороге.
— Это ты про ветерки? — спросил Яр.
— Про ветерков, — тихо поправил Игнатик. — Они живые.
— Мне сначала казалось, что это легенда, — сказал Яр.
— Может быть, и легенда… — отозвался Глеб.
— Да нет же! — сказал Игнатик. — Яр, ты же сам знаешь. Вспомни Город!
— Да, — согласился Яр. — Глеб, а ты слышал про восстание в Морском лицее?
— Да, — насупленно сказал Глеб. — Я знаю… Это было вскоре, как я здесь оказался. Мы даже были потом с отрядом в сгоревшей крепости. Ну… не хочется про это, ребята. Я после этого и начал стрелять без колебаний. И много лет потом не мог разговаривать с мальчишками — будто в чём-то виноват был перед ними.
— В чём? — шёпотом спросил Тик.
— Не знаю. Может быть, в том, что меня там не оказалось, когда они поднялись… У них-то пули были обычные…
— А в Пустом Городе ты бывал? — спросил Яр.
— Нет… Я бывал во многих местах на Планете. Смотрел, как люди живут… По-всякому живут. Есть громадные города, где жизнь кипит, и никто, кажется, не боится никаких л ю д е й, к о т о р ы е в е л я т… Но это на первый взгляд…
— А в Пустом Городе и вправду не боятся, — вмешался Тик.
— Но он же пустой…
— Нет, Глеб, не совсем, — сказал Яр. — Туда ушли те, кто уцелел в крепости.
— Разве кто-то уцелел? — быстро спросил Глеб.
— Говорят, да…
— «Говорят»… — Глеб грустно посмотрел на мальчишек. — Сказки я слышал и сам. Песню одну написал тогда. Было время, её пели. Даже пластинка была…
— Стоп… — сказал Яр. — Это что? «Когда мы спрячем за пазухи ветрами избитые флаги»?
— Ты слышал? Она же запрещена.
— Ну и что же? Кое-где играют.
Глеб на глазах помолодел. Улыбнулся по-мальчишечьи. Потом серьёзно спросил:
— Яр, тебе не приходило в голову вернуться на Землю и привести сюда десантные отряды? Чтобы вытравить здесь всю нечисть.
— Сначала нет… — медленно сказал Яр. — Потом да… Потом опять нет… Глеб, я понял, что нужно самому становиться человеком этой Планеты. Пришельцы не смогли бы изменить мир. Взорвать, наверно, смогли бы, а спасти нет… Такая попытка ведь была.
— Ты имеешь в виду сказки про народ, который ушёл на истинный полдень?
— Это не совсем сказки. Племя, которое строило крепости, но никогда не воевало… Крепости-то стоят до сих пор.
Стоят, — согласился Глеб. — Но кто докажет, что их строили пришельцы? Я за сорок лет не смог выяснить, что это было за племя…
— Глеб… — осторожно сказал Яр. — А ты сам пробовал вернуться домой?
— Нет, — быстро ответил Глеб. — Я не пробовал и не хотел. Мне казалось, что я нужен здесь, и этого мне хватило на всю жизнь. Здесь у меня всё… В конце концов, здесь та же самая Земля.
Яр задумчиво поскрёб подбородок.
— Да… В чём-то та же самая. Но до сих пор не могу себе сказать: одна это планета или нет?
— Одна, Яр… Просто разные измерения. Ты слышал, наверно, о теории параллельных пространств.
— Ну, Глеб… это же наивная теория. Старый сюжетный крючок для детских фантастических рассказов. И потом — это именно теория, не больше…
— А собственно, почему наивная? Посуди сам: если могут быть параллельные линии и параллельные плоскости, почему не может быть параллельных трёхмерных пространств?
Яр покачал головой:
— Чёрт его знает… Я себе это объяснял как-то по-другому.
— Я тоже пытался объяснить по-всякому. Но всё равно в голове застревает детская картинка: понимаешь, пространства вроде прозрачных кубиков, плотно прижатых друг к другу… И вот наши друзья-манекены своими взрывами и экспериментами что-то сдвинули, нарушили в этой кристаллической решётке. Кубики сдвинулись, проломили друг друга, по ним пошли трещины… В одну такую трещину и занесло сюда по рельсовой колее начинающего журналиста Глеба Вяткина…
Яр кивнул на Альку:
— Вот от этого теоретика я слышал что-то подобное. Во время летнего плавания на плоту…
— Можно, мы посмотрим ружьё? — кротко спросил Алька и показал на стену.
— Ещё чего! — сказал Яр.
— Мы осторожненько, — пообещал Тик.
— Пусть, — сказал Глеб.
— Но, Глеб! Ты же знаешь: если ружьё висит на стене, оно когда-нибудь выстрелит. А эти пираты…
— Оно вообще не стреляет, — успокоил Глеб. — Оно без пружины. Это так, музейный экспонат…
Тик и Алька двинулись к стене.
— Кр-ромешная некр-ритичность! Не ходите по кр-ромке до пяти р-раз! — прозвучал механический и очень знакомый Яру голос.
Яр вскочил. Снял с лампы зелёный абажур. В углу, у потолка, вцепилось в натянутую верёвку маленькое смешное существо: тугой мешочек с проволочными ручками и ножками. Ножки весело дёргались. На мешочке улыбалась нарисованная белилами рожица.
— Бормотунчик! — весело удивился Яр.
— Яр-р! Привет! — сказал бормотунчик. — Как дела, скадермен? Всё ещё карабкаешься по песчаному обрыву?
У Яра коротко и сильно, как чужой холодной пятернёй, сжало сердце.
— Ты… — переглотнув, сказал он. — И оглянулся на Глеба. — Глеб, можно его спросить? Он не разрядится?
— Я не р-разряжусь!! — радостно завопил бормотунчик. — Задавай хоть тр-риллион вопросов! Во мне вечная энергия!
— Заткнись, болтун! — виновато сказал Глеб. — Яр, не обращай на него внимания. Он то и дело несёт всякую чепуху. Он живёт у меня уже девять лет и до сих пор не поумнел.
— Это ты не поумнел! — ответствовал бормотунчик. — У тебя в жизни только одно умное дело: запихал в меня искорку!
— Это правда? — спросил Яр у Глеба.
Глеб засмеялся и кивнул:
— Да, она там. Самое надёжное место… И, кстати, Магистр зря домогался, чтобы я отдал искорку. Теперь она принадлежит этому субъекту, а он с ней никогда не расстанется.
— Никогда! — подтвердил бормотунчик. — И пока она во мне, меня ни р-распороть, ни р-рассыпать!
— И не заставить замолчать, — грустно сказал Глеб. — Такое трепло… Правда, иногда он подаёт дельные советы.
— Я помню, как однажды… — начал Яр. И в комнате грохнуло!
Грохнуло так, что лампа подпрыгнула на полметра, бормотунчик сорвался на пол, а чашки полетели со стола. По глазам ударил тугой синий дым. Из этого дыма, из гулкой звенящей тишины донёсся виноватый голос Игнатика:
— А говорили, не стреляет…
— Кар-раул! — завопил из-под стола бормотунчик. — Грандиозный скандал! Пр-редставление!
Глеб рванулся к мальчишкам, выхватил у них ружьё. Кашляя, он закричал:
— Это же чёрт знает что! В нём же ни патронов, ни замка! Как это?!
— Это Тик, — самодовольно сказал Алька. — Он ещё и не такое может.
— Глеб, у тебя найдётся чем их выпороть? — печально спросил Яр.
— Пр-рекратить безобразие! — заверещал бормотунчик и, цепляясь за трещинки в досках, полез в свой угол у потолка. — Сами дали детям игр-рушку, а тепер-рь…
— Из той же компании, — сказал Яр.
— Мы исправимся, — невинным голосом пообещал Алька.
Глеб упал в кресло, вскинув худые колени, и начал хохотать…
Открыли форточку, но дымный запах не выветривался.
— Душегубы, — сказал Яр Альке и Тику. Они виновато сопели. Почти всерьёз.
— Чёрт, чёрт и чёрт, — проворчал Глеб. — Я хотел оставить вас ночевать у себя. Надо ещё про столько разного поговорить… Мне-то к пороховому дыму не привыкать, а вы, наверно, задохнётесь…
— Нам нельзя оставаться, — объяснил Яр. — Данка и Чита будут беспокоиться.
— И мама, — торопливо сказал Алька.
— А знаешь что, Глеб? Поехали к нам! — предложил Яр. — Младенцев уложим, а сами можем говорить до утра.
— Мы не хотим спать, — подал голос Алька. — Я только маме позвоню и тоже…
— Молчи, террорист… Поехали, Глеб!
— Ну… если это можно… — Глеб снял очки и почесал ими затылок.- Как-то всё неожиданно… И не хочется так сразу расставаться.
— Ура… — шёпотом сказали Алька и Тик.
— А я?! — завопил бормотунчик. — Бросаете одного, да?!
Машина опять рыскала и ныряла, а снег летел в жёлтом луче. Глеб сидел рядом с Яром. Тик и Алька мотались сзади. Бормотунчик устроился между ними. Он ворчал, когда на ухабах мальчишки валились друг на друга и прижимали его.
— У меня теперь квартира при школе, — рассказывал Яр. — Вполне приличная… Правда, её оккупировали вот эти пираты. Но мы запрём их в комнате, а сами засядем на кухне. У меня есть бутылочка «Вероны», очень подходящая для встречи земляков.
— «Верона» — это вещь, — серьёзно согласился Глеб. — Только вот что, Яр… Хочу уточнить сразу. Мы с тобой всё-таки не земляки. Не совсем земляки.
— То есть… — озадаченно сказал Яр. — Ты же рассказывал про Старогорск.
— Я жил там, правда. Не очень долго… Я не больше месяца был на в а ш е й Земле. Моя Земля — другая. Они в чём-то беспокойнее, неустроеннее и, наверно, моложе… Впрочем, теперь это не имеет значения. Потом я расскажу всё подробно…
— А всё-таки… Что же случилось?
— Поезд. Странный поезд, идущий до станции Мост…
— Опять эта станция Мост…
— Слышал?
— Да… Значит, этот поезд бежит через все пространства? Интересно, зачем?..
— О господи, — сказал Глеб. — Если бы это было единственное «зачем»… Кстати, мы тридцать пять лет назад пытались найти этот Мост и взорвать его.
— Для чего?
— Трудно объяснить. Мы знали, что он для чего-то очень нужен и м, значит, вреден людям… Найти не смогли. А во время стычки на рельсовых путях погибла моя жена.
— У тебя была жена?.. Ох, прости за глупый вопрос.
— Была… Недолго.
— А… дети? — осторожно спросил Яр.
— Нет… Знаешь, Яр, я до сих пор жалею, что не отговорил своего попутчика, когда он решил вернуться. Понимаю, что правильно сделал, а всё равно жаль.
— Какого попутчика?
— Юрку… Это был мальчик двенадцати лет. Мы вместе ушли из Старогорска… искать неведомое. Но через час он вернулся. У него в городе остались друзья. Он сперва шёл со мной, а потом вдруг говорит: «Нет, не могу оставить Гельку…» Это когда нас догнал бумажный голубок с искоркой…
Яр сказал немного виновато:
— Знаешь, я ничего не понимаю.
— Конечно. Я потом расскажу все детали.
— Я не про детали… Я про главное: что за мальчик? Тоже с т в о е й Земли?
— Нет. Он-то как раз был бы твой настоящий земляк.
— А почему он пошёл с тобой?
— Долгая история. И странная… Он рос без отца и ничего про него не знал. А потом вдруг решил, что отец у него был звездолётчиком. И говорит: «Где же его искать, как не в этой путанице пространства и времени». Я не точно его слова передаю, но мысль такая… В чём-то он был прав. По крайней мере, здесь, на Планете, есть один скадермен… Яр! А у тебя были дети?
Яр крутнул баранку, объезжая снежный бархан. И вдруг почувствовал, как прилипли к пластмассе вспотевшие ладони.
— Нет… — медленно сказал он. — Нет. Т а м не было. — Он спиной почувствовал взгляды Игнатика и Альки.
Глеб задумчиво проговорил:
— Хороший был Юрка. Только немного сумрачный…
— А откуда он узнал, что его отец — скадермен?
— Да ничего он не узнал. Это была его фантазия. Мать как-то сказала сгоряча: «Никто на Земле не знает, где этот барабанщик…»
— Яр-р, осторожнее! — сказал сзади бормотунчик. — Не дёргай руль.
Яр с трудом вывернул машину с обочины в заснеженную колею.
— Почему барабанщик? — тихо спросил он.
— Юрка увидел у матери фотографию. Там были ребята. В одном Юрка угадал отца. Уловил сходство с собой…
— Глеб… Ты видел фотографию?
— Нет. Но Юрка рассказывал… Старый двор, девочка, а по бокам от неё мальчишки с деревянными саблями. И ещё один, чуть в стороне…
Яр усилием воли растолкал почти остановившееся сердце. Тогда оно взорвалось отчаянным ритмом.
— С барабаном? — сипло спросил Яр.
— Да… Яр, значит, мы встретились не зря?
— А барабан… он из старой кастрюли?
— Да.
После вьюжной ночи утро было тихое, только воздух позванивал от колючего морозца. Да ещё шуршали и поскрипывали лыжи. Ярко горело солнце.
На старые, покрытые льдистой корочкой пласты лёг свежий снег. Он был сухой и мелкий. На солнце он казался ярко-жёлтым, а в нетронутых лучами ложбинах лежала густая синева. От разбросанных по склонам сосёнок и пней тянулись лиловые тени. Яр часто мигал от блеска — снежинки, будто крошечные зеркальца, били по глазам голубыми, малиновыми и белыми вспышками.
Путь лежал среди пологих, покрытых редколесьем холмов. По неглубокому свежему слою лыжи скользили отлично. Данка, Чита и Алька убежали вперёд и мелькали разноцветными пятнышками на краю широкой вырубки. Яр, Глеб и Тик неторопливо шли по их следам. Яр и Глеб — рядом, Игнатик чуть позади. После бессонной ночи у Яра чуть кружилась голова. Но дышал он легко, и усталости не было. Только и радости он не чувствовал. Вчерашняя резкая печаль слегка улеглась, но осталось ощущение потери и тревожной неизвестности. И желание скорее эту неизвестность разорвать, и понимание, что сделать это едва ли удастся…
У Глеба ярко блестела седина, он шёл без шапки. В школьной кладовой ему подобрали лыжи и ботинки, Яр дал свой свитер. Глеб был похож на бодрого и сильного пенсионера, у которого в прошлом немало спортивных побед. Яр подумал, что у него красивое лицо: обветренное, узкое, с чётким узором глубоких морщин. Решительное лицо. Только глаза, смотревшие сквозь толстые стекла, казались немного неуверенными. Но, скорее всего, это лишь сегодня.
Глеб улыбнулся и сказал:
— Целый век не вставал на лыжи, а вот помню ещё кое-что.
— Ты отлично держишься, — сказал Яр. — Глеб…
— Что?
— Глеб… А какой он был?
— Юрик?
— Да… Хотя ты, наверно, не очень помнишь. Сорок лет…
— Нет, я помню, Яр… Тощенький такой парнишка, темноволосый. Немножко сумрачный. Иногда казалось, что обижает своего друга Гельку… но вот вернулся же к нему… Яр, было в нём какое-то одиночество, я про это уже говорил. Правда, в последнее время он стал веселее. Был в Старогорске детский праздник, Юрика взяли в барабанщики, он ходил в голубой форме с галунами и аксельбантами. Ладненький такой стал, гибкий и какой-то… ну, будто решил для себя важное.
— Решил… — медленно сказал Яр. — Сперва решил идти с тобой, потом вдруг вернулся…
— Ну что же… Это ведь тоже надо было решить. Если трезво подумать, не было у него никакой надежды отыскать тебя. А там оставались друзья… Яр, я хорошо помню, как он уходил от меня, ему закат светил в спину, а он шёл по рельсу, как по воздуху, и только один раз посмотрел назад…
— Всё-таки посмотрел…
— Посмотрел и помахал рукой… Когда я эту песню писал… ну, о барабанщике… — я почему-то всё время думал о Юрке. Хотя он никакого отношения не имел к восстанию…
— Спасибо, Глеб, — сказал Яр.
— За что?
— Так… — вздохнул Яр и услышал сзади:
— Яр, подожди…
Он тут же оглянулся. Игнатик стоял, упираясь подбородком в палки, и лицо у него было… Яр знал, когда у Тика такое лицо. Он очень хорошо знал. Когда рядом беда. И не просто беда, а такая, которая грозит расставанием. «Этого ещё не хватало», — тоскливо подумал Яр. И все другие тревоги тут же затерялись в страхе за Игнатика. Яр глазами сказал Глебу: «Иди вперёд», и тот понял, сразу понял, умница Глеб. Яр круто развернулся, и они с Игнатиком съехались вплотную — так, что лыжи одного прошли между лыжами другого.
Яр увидел у Игнатика слезинки и сел перед ним на корточки.
— Ну? Тик, что случилось? — Он крепко взял его за маленькие красные варежки. — Тик… Не молчи.
Игнатик посмотрел в сторону, часто замигал и сказал полушёпотом:
— Яр, я тебя вчера обманул.
Вчера, на дороге. Яр на минуту остановил машину. Руки ослабели, даже стыдно было. Он торопливо проговорил:
— Сейчас, ребята, сейчас…
— Давай, сяду за руль, — сказал Глеб.
— Да нет, что ты… Я только спросить хотел… — Он быстро обернулся: — Тик, можно пробить пространство? Чтобы побывать
«Я веду себя, как слезливый растерявшийся ребёнок», — подумал он. Однако это было неважно. Важно было, что скажет Игнатик.
Игнатик сказал:
— Яр, я не знаю… я не могу. Я мог прийти на крейсер, мог от манекенов уйти… Ну, потому что я знал, куда. Потому что к тебе… А как теперь…
Яр стиснул руль, глубоко вздохнул, посидел секунд пять и включил скорость.
— Ладно… — пробормотал он. — Ничего…
Это случилось, от этого не уйдёшь. Яр не думал, что когда-нибудь его потянет в родные места, потому что родным местом стала Планета, здесь было всё, и он верил, что так будет до конца жизни, но вот теперь…
— Яр, ему сейчас уже за пятьдесят, — осторожно напомнил Глеб.
— Не всё ли равно…
— Мы попробуем что-нибудь придумать… — неуверенно сказал Глеб.
— Что? — горько усмехнулся Яр. — Распотрошить бормотунчика, отдать манекенам искорку и взамен попросить помощи?
— К счастью, это невозможно, — серьёзно сказал Глеб.
— К счастью для миров и цивилизаций, — опять усмехнулся Яр. — Ах ты, чёрт бы побрал все эти миры и пространства… Юрка. Как я и мечтал… Если бы хоть что-нибудь узнать про него…
— Ве-тер-ки! — вдруг механическим голосом сказал сзади бормотунчик.
— Что? — разом спросили Яр и Глеб.
— Ве-тер-ки. Они летают везде. Они знают всё. Это совет.
— Где их найдёшь, ветерков? — недовольно спросил Глеб. — Тоже мне совет.
— Что знал, то сказал. Это совет, — повторил бормотунчик и глухо выключился.
— Я знаю где, — хмуро и решительно сказал Яр. — В Пустом Городе. Будут каникулы, мы туда съездим, верно, Тик?
— А я?! — подскочил Алька.
Игнатик долго молчал. Машину сильно кидало, и жёлтый луч метался среди летучего снега.
Игнатик наконец проговорил:
— Не надо в Город. Ветерки есть ближе. Я провожу.
…Уже дома, когда грелись у трескучей уютной печки, Игнатик как-то виновато рассказал, что ветерки под Новый год собираются на лесных полянах и на короткое время превращаются в обыкновенных мальчишек. Они для этого и слетаются — чтобы снова почувствовать себя ребятами, поиграть, подурачиться, повидаться с друзьями. Они же, хоть и ветерки, но остались мальчишками в душе. Причём навсегда…
— И ты знаешь эти поляны? — недоверчиво спросил Глеб.
Игнатик кивнул:
— Одна совсем недалеко. У Чёрного озера. Это километров восемь…
— А откуда ты всё это знаешь? — снова спросил Глеб. — Нет, я верю, конечно, только… Я вот сорок лет здесь, а…
— Глеб, не спрашивайте, — мягко сказала Данка. — Тик про многое знает и много всего умеет. А объяснять про это не умеет…
— Например, как выстрелило ружьё… — подал голосок Алька.
— Кое-кто у меня дотанцует, — сказал в пространство Яр.
— Душе-раздир-рающе выстрелило! — отозвался бормотунчик. Он висел наверху у печки, вцепившись в кольцо выдвинутой вьюшки.
Чита поднял глаза от книги и посмотрел на бормотунчика. Тот, кажется, смутился, засучил ножками, замурлыкал, как приглушённое радио. Тик молчал, он сидел на охапке поленьев и стягивал шерстяные носки. Глеб присел с ним рядом.
— Люди, — сказал Глеб. — Мне с вами хорошо… Так хорошо мне не было целую космическую вечность. Ей-богу… Но я же ещё мало про вас знаю. Люди, если я что-нибудь не так скажу или не то спрошу, вы не сердитесь. И не прогоняйте меня, ладно?
— Куда же на ночь-то… — снисходительно откликнулся Алька. — Ой! Простите, это меня нечаянно в язык ужалило.
Глеб засмеялся.
Яр пообещал:
— Кое-кто за свой язык сейчас отправится ночевать домой.
— Я больше не буду.
Игнатик вдруг сказал:
— А что такого? Я могу рассказать про ветерков. Они ко мне прилетали, когда я у манекенов сидел. Это ведь они мне рассказали, что Яр вернулся. И снежинки принесли пятиконечные. Они хорошие ребята, завтра сами увидите…
И вот теперь он признался:
— Яр… Я тебя вчера обманул.
— Что? Как обманул? — потерянно пробормотал Яр. — Значит, нет поляны с ветерками?
— Да нет, поляна есть… Я про другое обманул. Что не могу пройти через пространство…
— Значит… можешь?
Тик помотал головой, и блестящие слезинки слетели с ресниц.
— Не могу… Но я тогда ещё не знал, что не могу, ещё сам не понял, а сказал сразу.
— Тик… почему?
Он молчал и опять смотрел вбок. В сторону синей ложбины.
— Тик, ну ты чего… — очень-очень бережно, будто вывинчивая взрыватель, сказал Яр. — Тик, ну разве у человека не могут быть два сына?
— Да я понимаю… — прошептал Тик. — Я ведь поэтому и повёл к ветеркам.
— Тик, ты, наверно, не совсем понимаешь… Ты повёл, но… ты всё равно что-то думал, я знаю. Да?
Он прошептал ещё тише:
— Я думал, может, мне остаться с ними?
— С кем?
— С ветерками… У меня получится.
Яр в душе задохнулся от страха. «А ну-ка, тихо, — сказал он себе. — Ну-ка, спокойно!»
— Игнатик, — всё с той же осторожностью начал он. — Ты где-то доверчивый, а где-то… просто досада берёт. Ты один раз уже не поверил мне и ушёл… И что получилось? Кому было хорошо?
Игнатик стоял с опущенной головой. Смотрел уже не в сторону, а вниз.
— Если бы ты знал… — с отчаянием сказал Яр и встал. — Если бы можно было передать, ч т о человек чувствует. Не словами, а так вот, из мозга в мозг. Чтобы ты понял, к а к мне было тогда ночью… Когда я увидел на столбике «Игнатик Яр»…
Тик поднял мокрые глаза.
— Ну ладно, Яр. Я же не уйду…
— Ага, это сейчас «не уйду»! А потом опять что-нибудь тебя взбрыкнёт…
— Нет, Яр. Теперь никогда.
Яр тяжело сопел и смотрел поверх деревьев.
— Ну, я глупый был, — пробормотал Игнатик.
— Свинья ты всё-таки, — сказал Яр. Взрыватель был вывинчен, и можно было отвести душу. — Нет, в самом деле, свинство какое…
Игнатик облапил красными варежками брезентовую штормовку Яра.
— Просто слов нет, какая морока с тобой, — сердито и беспомощно проговорил Яр. — И дёрнул Игнатика за шерстяной шарик на синей вязаной шапке. — Придумал! «Уйду»!.. А я? А Данка, Алька, Чита? Подумал?
— Ага… Я про это и подумал, Яр, если отыщется твой сын, тогда ведь нас уже будет шестеро. А так ведь нельзя…
— Ох, как мне надоела эта идиотская математика! Почему, леший всё раздери, нельзя?
Тик виновато объяснил:
— Ну, будет же это… неустойчивый многоугольник.
Яр часто задышал.
— Ты что? — испугался Тик.
— Я считаю до ста. Чтобы сдержаться… Многоугольники, пятиугольники… Да главное, чтобы держаться крепко друг за друга! Ясно?.. И, кстати, нас уже и так шестеро. Куда от нас теперь денется Глеб?
Они оба посмотрели на Глеба. Он стоял в полусотне шагов. Стоял спиной, но часто оглядывался на Игнатика и Яра. Тик слабо улыбнулся и помахал ему варежкой. Глеб радостно замахал палками.
— Он хороший, — сказал Игнатик. Яр придвинул его к себе вплотную.
— А мой Юрка… — сказал Яр. — Он ведь сейчас, наверно, такой же, как Глеб. Ну, разве что чуть помоложе… Тик, вы же с ним очень разные…
«И вам, таким разным, не пришлось бы ссориться и ревновать друг друга, если бы встретились. Нечего и бояться», — добавил он про себя.
Игнатик его понял. И недовольно ответил:
— Что хорошего, если разные? Наоборот… Был бы он мальчишка, другое дело. Одинаковым братьям легче договориться…
С ближнего склона мчались Алька, Чита и Данка.
— Ну что за копуши! — кричала Данка. — А ещё мужчины!..
Дальше они двигались вшестером.
Впереди встала густая рощица — смесь ёлок, берёзок и осин. Яр хотел обойти её, но Игнатик обогнал всех и въехал под заснеженные ветви. Минуты две лыжники пробирались среди трескучих сучьев и мохнатых зелёных лап, затем вышли на просеку.
— Ой… — негромко сказала Данка. — Это что?
Просеку наискось пересекали следы. Человеческие следы. Кто-то маленький, лёгкий, почти не проваливаясь, пробежал здесь по свежему снегу. Босиком.
Просека полого уходила вниз по склону, солнце светило вдоль неё, и лучи накрывали снег неярким скользящим светом. Зато в следах солнце как бы застревало. Они ярко золотились на мерцающем снегу. Это было очень красиво. Но Данка передёрнула плечами и сказала:
— Они же поморозятся…
— Они холода не чувствуют, — насупленно ответил Игнатик. И попросил: — Пошли. Только без шума.
Лыжники пересекли просеку рядом со следами и опять оказались в чаще. Но почти сразу чаща поредела. И слышны стали голоса. Весёлые тонкие голоса, вскрики и смех. Как на школьном дворе во время перемены.
Ёлки расступились, и открылась овальная поляна.
На поляне бегали, догоняли друг друга, кувыркались и боролись десятка два одетых по-летнему мальчишек.
Яр передёрнул плечами. Было что-то резко тревожное, ненастоящее и даже пугающее в этом полёте растрёпанных ребячьих волос, в мельканьи смуглых ног и рук, взметающих гейзеры снега. Но мальчишки играли по-настоящему. И сами они были настоящие. Снег мелкими капельками таял на их загорелой коже. И когда Яр издалека разглядел эти капельки, ему стало легче.
Младшим было лет восемь-девять, старшим где-то около тринадцати. Они оказались давно не стриженные и все очень загорелые — будто после смены в летнем лагере у моря. Многие бегали босиком. Приглядевшись, Яр заметил, что их майки, рубашки, матроски — выцветшие и залатанные. Но, если не приглядываться, мальчишечья компания казалась очень пёстрой и даже нарядной. Будто швырнули на снег охапку разноцветных ёлочных флажков и теперь их носит ветер.
Посреди поляны, провалившись тонкими ногами в снег почти по колено, стоял и швырялся снежками мальчишка ростом с Игнатика. А другие ребята кидали в него. Мальчишка смеялся, откидывая голову. Рубашка у него была жёлтая, и волосы — жёлтые, солнечные. Они горели на ярком свету. Снежки — совсем не липкие, сухие — не долетали до ребят, рассыпались в воздухе в мелкую сверкающую пыль. В клубах этой пыли и на жёлтом снегу метались тонкорукие синие тени…
И вдруг пыль осела, тени замерли, смех и голоса стихли. Оказалось, что мальчишки стоят неподвижно. И смотрят на незваных лыжников.
— Стойте здесь, — быстро сказал спутникам Игнатик. Сильно толкнулся палками, оставил их в снегу, выехал вперед и замахал над головой красными варежками.
Мальчик с жёлтыми волосами улыбнулся.
— Это Тик, — сказал он негромко, но было хорошо слышно в холодной тишине. — Всё в порядке, ребята.
Он выдернул ноги из снега и, почти не касаясь его, побежал к Игнатику. И другие побежали. Обступили со смехом, снова поднялся шум. Яру показалось, что сейчас мальчишки подбросят Игнатика в воздух и станут качать, как победителя лыжной гонки. Но нет, они только смеялись и шумели. Потом чуть поутихли, и звонкий голос отчётливо сказал:
— А чего же! Конечно!
Из толпы высунулся щуплый темноволосый пацанёнок в синей майке — один из самых маленьких. Сложил рупором ладошки и крикнул тоненько:
— Вы чего там стоите? Идите к нам!
— Пошли, — решительно сказал Чита.
Мальчишки обступили гостей. Их любопытные глаза напомнили Яру осеннее утро, когда он впервые пришёл учителем в Ореховскую школу номер семь. Ребята так же обступили, так же смотрели. Впрочем, не совсем так. У тех, у школьников, кроме любопытства мелькала порой и озабоченность: какой ты? Не злой ли? Не будешь ли обижать? А здесь все смотрели без недоверия. Кто весело, кто задумчиво, а кто чуточку хитровато.
Яр всё-таки сказал с неловкой улыбкой:
— Вы нас не бойтесь…
Те, кто стоял поближе, засмеялись. Не обидно, и всё же с ощущением превосходства. Так ребята смеются над взрослыми, когда те пытаются играть с ними в детскую игру и не умеют. Курчавый мальчик в клетчатой рубашке — пухлогубый и с очень синими глазами — снисходительно разъяснил:
— Чего же нам бояться? Если что, мы взлетели — и нет нас.
— Вы — ветерки? — в упор спросил Алька.
Они опять засмеялись. Мальчик с жёлтыми волосами сказал :
— А кто же ещё.
Худощавый, похожий на Читу паренёк (только без очков) обратился к Яру:
— Тик сказал, что вы его друзья. Значит, всё в порядке… Хорошо, что пришли. Ребята иногда скучают по людям.
— Это наш командир, — весело сунулся к Яру темноволосый малыш в синей майке.- На этой поляне командир.
Данка сняла варежку и взяла малыша за поцарапанное плечо.
— Тебя как зовут?
Он улыбнулся большим щербатым ртом:
— Вовчик зовут… А иногда — Стручок. А тебя как?
Данка нагнулась к нему.
Чита спросил у Командира:
— Вы не станете возражать, если мы разожжём костёр?
— Нет, конечно. Мы и сами… — Он оглянулся на ветерков. — Эй, ребята! Давайте костёр!
Пока собирали сучья, пока вытаптывали площадку, пока Глеб устраивал вокруг неё сиденья из валежин, Яр думал об одном: «Это же просто мальчишки. Неужели они что-то могут? Неужели сумеют помочь?»
Потом он возразил себе:
«Игнатик — тоже мальчишка. А сколько он сумел в своё время!»
Он оглянулся на Игнатика. Тот не собирал дрова. И ещё несколько ветерков не собирали — желтоволосый мальчишка, Командир, курчавый пацанёнок… Всего человек семь. Тесной кучкой они стояли на краю поляны. Не слухом, а скорее натянутыми нервами, Яр услышал обрывки их разговора.
— Это же не каждый сможет…
— Надо, чтобы смог и чтобы хотел…
— Я… — сказал желтоволосый.
— Ты, Денёк?
Желтоволосый Денёк опустил голову. И, видимо, опять сказал: «Да».
— Сперва-то хорошо, — проговорил Командир. — А когда пройдут двенадцать лет… Я знаю, я пробовал.
— Я понимаю, — сказал Денёк.- Но ведь всё равно кому-то надо…
Игнатик недоверчиво спросил:
— А разве так может быть?
— Если очень постараться… Только не у каждого получается, — вздохнул курчавый. — Я вот никак не могу. А Денёк может…
Тик незнакомым голосом сказал:
— Это было бы такое… Нет, даже не верится.
— А сам-то… — улыбнулся Денёк.
— Но я же не сквозь время…
— Это не самое трудное. Самое трудное — расставаться, — сказал Командир.
— Но ведь надо, — отозвался Денёк.
Кажется, Игнатик сказал:
— Очень надо…
Денёк пожал плечами:
— Тогда что говорить? Я могу. Пожалуйста…
Шумящая толпа заслонила Игнатика и тех, с кем он говорил. Мальчишки тащили охапки хвороста. Яр поймал себя на том, что ветерки в своих легких рубашонках и майках уже не кажутся странными, не вызывают беспокойства. Будто всё так и надо, будто здесь летняя лужайка. Странно и неуклюже выглядели Данка, Алька и Чита в своих тёплых куртках и вязаных шапках. Впрочем, Алькина зелёная шапка уже мелькала на ком-то из ветерков, а куртка на Альке была распахнута…
Яр увидел, как Вовчик-Стручок подбежал к Данке. Он протянул ей стебелёк с красными бусинками брусники.
— На! Это я под снегом раскопал!
— Ой, спасибо, Вовчик…
— Ага… Я тебе ещё найду!
Все сидели у костра. На солнце огонь казался густо-оранжевым и неярким. Он с хрустом пережёвывал сучья. И ветерки притихли, как притихают все на свете мальчишки у всех на свете костров. Стручок сидел на коленях у Данки и что-то шептал ей в ухо, под шапку. Она быстро кивала.
Игнатик сзади подошёл к Яру. Положил ему на плечи варежки, тихо проговорил:
— Ты ни о чём не тревожься, я им всё рассказал. Они обещали сделать всё, что можно.
— Да. Я уже понял, Тик.
— Всё-всё, что можно, — повторил Игнатик.
— Спасибо, Тик. — Яр взял его руки и сложил их у себя на груди, как концы воротника. Игнатик постоял так, потом тепло сказал Яру в ухо:
— Они надёжные, они меня уже не раз выручали… Яр, я пойду посижу с ними, а то недолго осталось.
Тревога Яра утихла. Мысли о Юрке стали спокойными, он верил теперь, что ветерки помогут. А может быть, просто пришла усталость…
Глеб сидел между Читой и Командиром, они о чём-то тихо говорили. Огонь стал спокойнее, негромко потрескивал, и с этими звуками смешивался ещё один треск: крепкие ребячьи зубы хрустели кусками колотого сахара. Это Алька распотрошил рюкзак с продуктами и всем раздал угощение. Алька знал, конечно, что не нужна ветеркам никакая еда, но догадался: сладкое ветерки всё равно любят. Что они, не мальчишки, что ли?
Рядом с Яром присел на жерди тонколицый светло-русый мальчик в оранжевой майке и вытертых джинсовых шортиках, разлохмаченных по нижней кромке. Поднял серые знакомые глаза, сказал неловко:
— А я вас помню…
И Яр мгновенно вспомнил. И обрадовался:
— В поезде! Да?
Мальчик быстро кивнул:
— Ага. Вот…- он положил Яру на колени коричневую руку. На ней пониже острого локтя был тёмный рубец.
— Помните, вы порохом присыпали, чтобы скорее зажило? И правда, быстро зажило, только порох въелся под кожу.
Яр коротко вздохнул от горячего толчка ласковости к этому одинокому и беззащитному на вид пацанёнку. Распахнул куртку, придвинул мальчика к себе, накрыл его плечи косматой полой. И тот сразу доверчиво прижался к Яру.
Помолчал немного, глянул на Яра, подняв острый подбородок, спросил полушёпотом:
— Значит, нашли того мальчика, за которым ехали?
— Нашёл…
— Я посижу тут немножко с вами, ладно?
Яр прижал его ещё плотнее. Он ощутил сквозь рубашку его тепло, гибкую твёрдость мальчишечьих рёбер, а за ними частое и упругое биение сердца.
«Они же настоящие! — ахнул про себя Яр. — Они живые, как мы! В точности! Как они могут исчезнуть, улететь?»
Мальчик пошевелился и опять посмотрел на Яра. Может быть, ему хотелось поговорить, но он не знал, о чём? Яр сказал осторожно и ласково:
— Значит, вы собираетесь вместе не только под Новый год? Тогда, летом, ты тоже спешил с кем-то встретиться…
— Конечно! — охотно откликнулся мальчик. — Тогда был большой летний сбор ветерков. Мы хотели договориться, как остановить тучу, если снова будет нашествие…
— Договорились? — быстро спросил Яр.
— У нас не хватает сил. Даже если мы все-все соберёмся, мы не можем остановить никакое облако… А большие ветры нас не слушают, им всё равно. Они ведь никогда не были людьми…
«Значит, всё это сказки, что ветерки могут соединяться в ураган», — печально подумал Яр. И, чтобы грустью не задеть мальчика, заговорил о другом:
— А весной и осенью у вас бывают сборы?
— Да. Тоже большие. И маленькие сборы бывают, когда мы тоже… превращаемся в людей. Но это не надолго…
— А когда вы… когда ветерки, то как живёте?
Он улыбнулся — и озорно, и с грустинкой:
— Ну, как… Летаем. Листьями шелестим, форточками хлопаем, балуемся… Иногда змеи воздушные помогаем ребятам запускать или кораблики гоняем по лужам, это ведь тоже работа… А я могу хоть каждый день в человека превращаться, только не на много времени, минутки на две… Многие могут.
— И превращаются? — нерешительно спросил Яр.
— Не часто. Потому что какой толк? Побегаешь две минуты, поиграешь, а потом опять лети…
— А много вас, ветерков, на свете?
— Наверно… Нас же никто не считал, — засмеялся мальчик. — По лесам, по морским берегам, в полях…
— И в Пустом Городе. Да? — сказал Яр.
— Да. Там больше всего тех, кто стал ветерками после восстания…
— А ты? Я думал, ты тоже… после…
— И я, — кивнул мальчик. — И Денёк. И Косматик… ну, тот, курчавый. Только нам в лесу больше нравится, чем в городе. Но мы туда часто летаем. Кино смотрим и просто так…
«Кем же ты был, малыш, до восстания? Как жил? Кто твои отец и мать, помнишь ли их? — думал Яр. — Спросить бы про это… И про само восстание. Что же там было?» Но он не посмел. Только сказал, будто был в чём-то виноват:
— Жаль, что мы не можем встречаться почаще… Но мы ещё, наверно, встретимся, да?
Мальчик опять зашевелился под курткой. Прошептал:
— Наверно. А вы хотите?
— Ещё бы…
— Я тоже… А сейчас уже недолго осталось. Часы подходят.
— Какие часы?
— Солнечные… Хотите посмотреть? — Он вдруг вскочил (и куртка разлетелась). Взял Яра за руку маленькими горячими пальцами. — Пойдёмте.
Он повёл Яра от костра на дальний край поляны. Здесь сохранился незатоптанный участок снега — размером с большой ковёр. В центре его была воткнута сосновая жердь (к ней не вело ни единого следа). Вокруг жерди кто-то начертил широкое кольцо и разделил его двенадцатью короткими линиями.
К самой большой черте (она смотрела прямо на север) подбиралась тонкая фиолетовая тень.
«Ещё минут десять», — подумал Яр.
— Как коснётся — всё. Полетим, — тихо сказал мальчик. — Ничего не поделаешь…
В этом «ничего не поделаешь» была привычно сжатая печаль и в то же время как бы желание утешить — и себя, и Яра. Яр даже зажмурился от резкого ощущения вины перед этим мальчишкой. А в чём он был виноват? И что он мог сделать для ветерков? Он опять ощутил себя заброшенным новичком на Планете, где были чужие законы и непонятные силы.
Надо было что-то сказать мальчику, и Яр проговорил скомканно и неуверенно:
— Но, когда вы летаете ветерками, вы же, наверно, по-прежнему вместе?
— Когда вместе, а когда поодиночке. Это всё равно не так, как здесь, на поляне, — отозвался мальчик неохотно. — Здесь-то мы совсем живые, а там…
Он замолчал, и они пошли по краю поляны. Мальчик еле касался снега стоптанными полуботинками. Всё-таки и сейчас он был в чём-то ветерок.
У разлапистой ёлочки стояли Глеб и Командир. Яр остановился: не знал, подойти или свернуть. И, пока думал, невольно услышал разговор.
— Извините меня, — очень серьёзно говорил Глеб. — Извините заранее. Сейчас я задам вам вопрос, который, может быть, вас опечалит или обидит. Но у меня такая профессия, приходится задавать людям вопросы и всегда — о главном…
— Я вас слушаю, — сказал босой Командир и наклонил набок голову.
— Скажите, вам никогда не хотелось вернуться? Стать обыкновенными? Как все ребята…
Мальчик-командир с полминуты молчал. Вскинул лицо, посмотрел мимо Глеба.
— Какой смысл в таком вопросе? Всё равно это невозможно.
— Я понимаю. И всё-таки?
Командир проговорил коротко и сухо:
— Не знаю. Кто как. Я бы не хотел.
— А почему?
Он свёл брови, потом усмехнулся:
— А зачем? Мы живем вечно, нет для нас ни расстояний, ни времени. Ничего не надо бояться. И свобода…
— Да, конечно… — пробормотал Глеб. И ещё раз сказал: — Извините.
— Ничего, Стрелок. Вы спросили — я ответил.
Глеб кивнул ему, зашагал к костру и увидел Яра. Подошёл. Неловко проговорил:
— Кажется, я всё-таки обидел его…
— Нет, — сказал мальчик в оранжевой майке, — он не обиделся. Но он соврал.
— Соврал? — быстро спросил Глеб.
— Конечно. Всем хочется быть настоящими. Иногда так хочется, что просто слёзы…
— Значит, и ветерки плачут, — вздохнул Яр.
— Бывает, — сказал мальчик.
— И командир? — спросил Яр.
— Бывает, — сказал мальчик. — Хотя он очень смелый.
Яр подавил нерешительность и задал ещё вопрос:
— А он тоже был с вами, когда восстание?
— Нет. Он был юнгой на «Атлете». «Атлет» взорвался у Стеклянных скал… А знаете, он ведь правильно сказал…
— Что правильно? — не понял Глеб.
— Если бы мы вернулись… Ну вдруг такое чудо! А что дальше? У нас ни дома, ни родных. Кому мы нужны?
Яр хотел возразить живо и горячо, но тут же испугался: «Надо ли?» А в следующую секунду подошёл Командир. Теперь он улыбался. Сказал Глебу и Яру:
— Вы извините, но вам пора. Пять минут осталось, а нам ещё надо костёр погасить. А то, если полетим, погасить уже не сможем, только раздуем до пожара… Вы идите.
— Мы вам поможем, — сказал Яр.
Командир засмеялся:
— Вы уж идите. С вами Данка. Вы же знаете, как мальчишки гасят костры…
Тогда засмеялись все. Чтобы показать, что не так уж грустно.
Денёк на прощанье что-то быстро сказал Игнатику. Стручок повис у Данки на шее, потом отскочил и отвернулся. Все ветерки быстро замахали уходящим лыжникам. Только мальчик в оранжевой майке сказал Яру:
— Я вас провожу.
Впереди всех он пробрался через окружавшие поляну заросли. Потом — поцарапанный, с мелкими веточками в волосах — пошёл рядом с Яром. Ничуть не проваливаясь в снег. Тихонько попросил:
— Вы не обижайтесь на меня, ладно?
— Господи, за что? — выдохнул Яр.
— Я же понимаю. Вам надо было узнать про восстание. А я молчал.
— Ну и правильно молчал, раз не хотел про это…
— Я не потому, что не хотел. Просто я почти ничего не помню… Только огонь помню и как мы стреляли. Карабин так здорово отдавал в плечо, а пули не летели. Падали в пыль, будто орехи. Так обидно…
— Это я знаю, — сказал Яр.
— Хорошо, что ударил барабан. Барабан их остановил. Но огонь-то не остановишь…
Он замолчал, и все молчали. Только лыжи скрипели…
— Но никто не боялся, — вдруг проговорил мальчик. Негромко, но звонко: — Никто. Даже те, кто не успели…
— Что не успели? — встревоженно спросил Яр.
Но мальчик вдруг отскочил, коротко улыбнулся, вскинул руку и пропал. Сразу. Как в кино, когда на экране тот же кадр, а человека в нём уже нет. Лишь по лыжному следу назад к зарослям убежал чуть заметный снежный вихорёк…
Они долго смотрели вслед вихорьку.
— С ума сойти, какой же я был идиот, — со стоном проговорил Глеб.
Никто не стал утешать его, хотя никто и не понял: за что он так себя?
Яр виновато сказал:
— Даже имя спросить не успел…
Чита быстро подъехал к Данке:
— Ты что?
— Ничего… — Она отвернулась. — А я успела одно имя спросить. Помните, маленький такой?
— Ещё бы. Он на тебе висел, — ревниво заметил Алька. — Ну, ты чего, Игнат? Я же так просто…
Игнатик подъехал к Яру.
— Денёк сказал, что пробьётся. Теперь надо ждать.
— Будем ждать, Тик… — Яр сильно упёрся палками и вскинул голову: — Пора домой, братцы-путешественники! В четыре часа ёлка… Глеб. а что если мы поручим тебе роль Деда Мороза?
Осень была очень похожа на позднее лето. Лишь больше стало в воздухе пушистых семян белоцвета, напоминающих летучих паучков. Да чаще слетали с клёнов ярко-жёлтые листья.
И ещё один признак был — кончились каникулы.
Только первого сентября Гелька узнал, что они с Янкой будут учиться в разных классах. Гелька в пятом, а Янка в шестом.
Янка сказал немножко виновато:
— Мне ведь почти двенадцать. Только ростом я такой, не очень…
— Значит, Юрка с тобой учился бы… — вдруг сказал Гелька. То есть не вдруг. Про Юрку они с Янкой думали постоянно. Только говорили о нём не часто, будто молчаливо условились не будить лишний раз тревогу. Но теперь Гелька сказал, не выдержал. И в простых его словах смещалось множество вопросов: «Где он? Что с ним? Куда привела рельсовая дорога? Нашёл ли? Вернётся ли? Когда?»
Янка сказал:
— Ничего. Он же не один…
— Сегодня директорша про него спрашивала, — насупленно проговорил Гелька. — «Не знаешь, куда подевался Юра?» Я говорю: «Кажется, в Нейск уехал…» — «Почему же не взял документы?» Я говорю: «Не знаю…» А что ещё сказать?
— Будет заваруха, — озабоченно сказал Янка.
Но несколько дней прошли спокойно. По крайней мере, Гельку и Янку вопросами никто не тревожил.
…Из школы они ходили мимо детской поликлиники, вдоль старой стены, где в нишах прятались заросшие лавочки. И каждый раз молча вспоминали, как летом познакомились здесь. Как Янка попал в засаду. Но не говорили про это. Янка молча улыбался. Гелька сердито поддавал коленками тяжёлый портфель с бронзовой ящеркой на крышке. Ящерка — это был такой значок, длиной со спичку. Однажды Гелька расцарапал им ногу, снял с крышки и прицепил под воротник.
— Зачем прячешь-то? — удивился Янка. — Носил бы на рубашке.
— Да ну, на рубашке… Скажут: как девчоночья брошка.
— Ничего не девчоночья, просто значок… Хорошая какая ящерка. Как живая… Откуда она у тебя?
— Я разве не рассказывал? Папа её в лесу нашёл, в траве, недалеко от скважины. Спрашивал там: чья, кто потерял? Говорят: не знаем. Ну вот он мне и привёз… Смотри, Янка, друзья-приятели топают!
Впереди, шагах в тридцати, шли Васька и Алёшка Листов. Гелька звал про себя Алёшку «Огонёк», но другие звали его «Листик». Алёшка был в новенькой зелёной форме второклассника. Васька блестел на солнце.
— Во, прогульщики, — обрадованно сказал Гелька.
— Почему? — возразил Янка. — Может быть, как мы…
У Гельки почему-то отменили урок географии, а Янку отпустили с физкультуры, потому что у него на шведской стенке вдруг закружилась голова.
— Нет, у них сейчас математика, я знаю… Эй. Ог… Листик! Васька! А ну, стоп! Лодыря гоняем, да?
Алёшка обернулся, а Васька замер. Потом, не шевельнув туловищем, Васька развернул на сто восемьдесят градусов квадратную голову (тихонько заскрипела ребристая шея). Резиновые губы растянулись в улыбке, коротенькая макушечная антенна весело изогнулась. Но тут же Васька насупился и сказал:
— А чё… Она сама…
— Нас прогнали, — деловито сообщил Листик. — Вернее, его. А меня заодно…
— Как это вы достукались? — весело удивился Янка.
Листик бросил на Ваську косой взгляд:
— Да ну его… Сам виноват. Всё время подсказывает на уроке…
— Да?! А если они сосчитать не могут! — взвинтился Васька. Затанцевал на тонких дюралевых ногах и привёл голову и туловище в нормальное положение. — Такие задачки смехотворные, а они…
— Не у всех ведь мозги электронные, — сказал Гелька. — Ты, Василий, смотри. Будешь своими способностями хвастаться, тебя ребята выскочкой задразнят.
— Ребята ничего не говорят, они только рады. Это Настюшка придирается… Настасья Фёдоровна. Она меня терпеть не может.
— Ну уж… — осторожно не поверил Гелька.
— Да! Она вчера меня стукнула…
— Как это? — изумился Янка.
— Вот так! Пластмассовым треугольником.- Васька потёр сзади нижнюю часть выпуклой ферропластовой канистры, из которой было сделано его туловище.
— Тебе же не больно. Вон какая броня, — утешил Гелька.
— Да?! — Васька сверкнул фиолетовыми фотоглазами. — Если железный, думаешь, не обидно?
Гелька и Янка вопросительно глянули на Листика.
Тот неловко объяснил:
— Она у нас ещё молоденькая, только из института. Сама ещё как девчонка…
— Всё равно это свинство, — сурово сказал Янка.
Листик смутился. Настасья Фёдоровна, видимо, ему нравилась. Листик наклонился и стал поправлять шнурки на кроссовках. Не разгибаясь, напомнил Ваське:
— Она же сразу извинилась.
— Ха! Извинилась! А потом опять придирается: «Почему ты голый в школу являешься?» Я говорю: «Я же робот, у меня и так шкура прочная». А она: «Не робот ты, а обыкновенный хулиган. И нечего приходить в школу без штанов!»
— Правда, придирается, — заметил Янка.
— Я ему свой матросский костюм дам, — примирительно сказал Листик.
Гелька представил роботёнка Ваську в матросском костюмчике — большелапого, с квадратной головой, с ногами-трубками — и зажал улыбку. Серьёзно сказал:
— Лучше комбинезон какой-нибудь. Я у себя поищу.
— В такую-то жару! — капризно отозвался Васька.
— Тебе какая разница? — удивился Гелька.
— Да, разница. Я терморецепторы в себя вставил. — Васька резиновой перчаткой хлопнул но блестящему животу с выпуклым клеймом «Промнефтегаз».
— Опять на свалку таскался за деталями, — строго сказал Гелька.
— Я ему на детали деньги давал, он их в «Юном конструкторе» купил, — заступился Листик.
— Но на свалку наш Васенька всё равно таскался, — проницательно заметил Гелька.
— Его там ржавые бабки приваживают, — сказал Янка.
— Не бабки! — огрызнулся Васька. — Я хотел посмотреть, где папа Ерёма жил.
— Папа Ерёма жил в «Курятнике», — сухо напомнил Гелька.
— «Курятник» же разломали! А сперва он жил на свалке… пока с бабками не поругался. Они его теперь вспоминают и жалеют… А вы тоже на свалку ходили, я знаю!
Гелька и Янка быстро переглянулись.
— Мы — по делу, — сурово сказал Гелька. — А тебе туда соваться нечего. И нечего спорить, когда старшие говорят…
— Подумаешь! — роботёнок дерзко мотнул антенной.
— Ничего не «подумаешь», — поддержал Гельку Янка. — Ты, Васька, не вредничай, мы тебе всё равно что родственники. Мы из-за тебя пальцы кололи. У меня потом два дня болел, я играть не мог.
— Я тоже колол, — напомнил Алёшка Листик.
— И Листика слушайся, — дипломатично сказал Гелька. — А то у него будут неприятности в школе.
— Уже, — вздохнул Листик.
Васька засопел носом, сделанным из рожка от чайника, и сказал:
— Все на одного. Воспитатели…
Васька жил у Листика.
— Пошли, — сказал Листик. — Попрошу бабушку подогнать на тебя костюм.
Васька был маленький — Алёшке по плечо. Глядя им вслед, Янка усмехнулся:
— А мы правда как воспитатели.
Гелька кивнул:
— Ага… Пока Васьки не было, никогда не думал, что могу такие речи говорить. Про послушание… Как тётя Вика!
— А всё-таки он ничего роботёнок, — сказал Янка. — Хорошего парнишку мы склепали.
— «Мы», — засмеялся Гелька. — Если бы не твой дедушка…
— Ну, я и говорю, мы все: дедушка, ты, я, Листик…
— Я думал, твой дедушка только скрипичный мастер, а он на все руки…
— Да не так уж и трудно было. По готовым-то чертежам… И главное — все материалы на месте оказались!
— Вот это — самое большое чудо… — вздохнул Гелька.
— Что — чудо?
— Что вагон оказался на месте. Приходим, а он будто никуда не уезжал. Даже колёса к рельсам, как раньше, приржавелые…
Янка задумчиво сказал:
— Я бы, наверно, решил, что всё приснилось, если бы не вторая куртка. Одна на мне, а другая — в вагоне на гвоздике. Будто не снимали. Я даже испугался. Помнишь?
— Нет, я не помню, что ты испугался. У меня у самого тогда мозги набок… Но я обрадовался. Думаю: вот хорошо, что Ерёмины чертежи теперь в двух экземплярах.
Янка тихо улыбнулся:
— И дневник Глеба. Как будто нам подарок: и тебе, и мне — пожалуйста… Гелька, ты все листы прочитал?
— Конечно. Не один раз…
— Я тоже. А стихи даже наизусть помню… Гелька, а ты говорил, что он стихов не писал…
— Я же тогда не знал ещё… Да это и не его стихи, Янка. Он же просто вспоминает старую песню.
— Не вспоминает, а придумывает. Ты прочитай внимательно.
— Я внимательно…
— Ну, ещё раз. Давай я тебе покажу.
— У меня же его дневник не с собой…
— У меня с собой. Пожалуйста! — Янка вытащил из сумки пачку потрёпанных листов. — Давай сядем… — Он продрался сквозь дикий укроп к лавочке в кирпичной нише. Гелька за ним.
В укропе прятался похожий на колючие рыбьи плавники зуболист. Гелька чертыхнулся и вскинул ноги на скамью. Янка тоже. Теперь они сидели друг к другу лицом, прислоняясь лопатками к боковым стенкам ниши. Ниша была узкая, сидеть пришлось в такой тесноте, что Гелька увидел у своего носа Янкино коричневое колено с розовыми проплешинками на месте отвалившихся коросточек. На колено упал откуда-то красный жук-пожарник. На его спинке чернел узор, похожий на человечье лицо. Вернее, на маску. Гелька сердито сдул жука, он вспомнил неподвижную маску Клоуна.
«Геля Травушкин, подари искорку…»
Янка вдруг сказал с улыбкой:
— Мы тут похожи на двух заговорщиков…
— Ага… Или на узников, которых сейчас замуруют в стене, — хмуро сказал Гелька. Кирпичи были прохладные, и он передёрнул плечами.
Янка серьёзно возразил:
— Мы не дадимся.
— Янка… А если Клоун всё ещё охотится? Если отберёт у Васьки искорку?
— Как же отберёт? Он не может без согласия.
— Ну, выманит.
— У Васьки-то? Васька не дурак.
— Да, пожалуй, — согласился Гелька.
Васька в самом деле был не дурак. За две недели жизни он прочитал кучу книжек и все учебники для первого класса. Выучил английский язык и физику по программе радиотехникума. Недаром директорша Клара Егоровна разрешила ему ходить сразу во второй класс. Но по натуре он оказался не слишком воспитанным и к тому же чересчур самостоятельным для своего возраста. Было в нём что-то от папы Ерёмы в молодости.
«Но это и хорошо. Искорку он не отдаст», — подумал Гелька. И сказал Янке:
— Я вот что придумал: надо найти ту барабанную палочку, от которой развалился Гребец. Наверно, она там и лежит в кустах. Пускай Васька носит её с собой.
— Найдём, конечно, — согласился Янка. — Сейчас и сходим. Только сперва я тебе прочитаю Глеба… Вот слушай.
Глеб писал:
«…А больше всего я люблю вспоминать летний поход после четвёртого класса. Даже не сам поход, а привал на поляне в берёзовом лесу. Были уже сумерки, и стволы в них светились, как обмазанные фосфором.
Я помню круг брезентовых палаток, а в центре круга трескучий костёрчик. И песню, которая появилась неизвестно откуда. Хорошая такая, немного печальная песня. Мотив я хорошо запомнил, навсегда, а слова — еле-еле. Только несколько строчек. Но не хочется мне, чтобы песня исчезла из памяти, и вот я понемногу придумал свои слова…»
Янка прочитал это негромко и раздельно. Глянул из-за листа на Гельку. Гелька виновато сказал:
— Да… А я как-то не обратил внимания. Думал, просто песня… А правда, хорошая?
Янка кивнул. И зашевелил губами. Он читал еле слышно, для себя, но в Гельке слова песни всё равно отдавались со звоном. Он знал их наизусть:
Янка перестал двигать губами, и Гелька понял, что он думает о барабанщике Юрке. Гелька сказал:
— Сегодня полезем на крышу? Вдруг будет сигнал…
Янка облизнул губы и как-то жалобно шевельнул бровями. Промолчал.
— Янка…
— А? — будто очнулся он. — Полезем, конечно…
— Янка… А что такое будёновка?
— Шапка такая военная…
— Я знаю, что шапка. А какая?
— Ну, вроде старинного шлема. Глеб же рассказывал… Не помнишь разве?
«Не помню, — вздохнул про себя Гелька. — Это, наверно, без меня. Когда я обиделся и ушёл…»
Янка понял. Он торопливо сказал:
— Сейчас нарисую.
Он зашарил по нагрудным карманам. На разноцветных форменных рубашках — жёлтой у Янки и сиреневой у Гельки — карманы делились продольными швами на узкие чехольчики. Как газыри на старинных черкесках. Это была новая школьная мода. В трубчатые футлярчики удобно было совать карандашики, ручки, круглые микрокалькуляторы. А также палочки-леденцы в блестящих фантиках и стеклянные трубочки для стрельбы сухими ягодами… Янка нащупал синий фломастер, пристроил на коленях пачку бумаги и на обороте печатного листа сделал быстрый рисунок. Показал Гельке. На картинке была остроконечная шапка с козырьком и длинными ушами. С большой звездой, затушёванной синими штрихами.
— Ну, я так и думал, — сказал Гелька. — Я вспомнил…
Дома Гелька взял с полки растрёпанные листы с записями Глеба,. Устроился на подоконнике и снова прочитал про поход и про костёр на привале. А потом и песню. Это была даже не песня, а целая поэма или баллада. Конечно, Глеб сочинил её длиннее той, что пели у костра.
«Это будто про Юрку, — уже не первый раз подумал Гелька. — Это Глеб уже, наверно, здесь написал, в Старогорске…»
За окном, в траве под берёзами, скандалили воробьи. На них сипло и лениво гавкал от своей будки Дуплекс. Листья берёз золотились от осени и от солнца. Сквозь листья — на подоконник, на Гельку, на бумагу — падали тонкие лучи. Янка, если бы захотел, смог бы сыграть на них, как на струнах, «Осеннюю песню»… Нет, не осеннюю. Пусть придумает музыку к этой, про Юрку!
Гелька ещё раз перечитал последние строчки. Между ними проступали бледно-голубые линии. Гелька перевернул лист. На обороте был рисунок будёновки.
Гелька сжал губы, обхватил себя за покрытый колючими волосками затылок и минуты две сидел неподвижно. Потом выдернул из кармашка тонкий фломастер и написал на краю листа:
— Ну и что? — сказал Янка, словно успокаивая Гельку. — Это и понятно. Если разобраться, это же один и тот же лист. Только… только как бы в двойном существовании…
Гелька всё ещё загнанно дышал от стремительного бега. Они сидели у Янки, на пустой веранде с разноцветными стеклами. На некрашеных половицах перед ними лежали два совершенно одинаковых листа из дневника Глеба. На изнанке листов было два абсолютно одинаковых рисунка: синяя будёновка с большой звездой. И две одинаковых надписи: «Янка»…
— У них природа совершенно одна и та же. Это фактически один лист, — снова сказал Янка.
— Всё-таки непонятно, — вздохнул Гелька.
— Ну и что? — откликнулся Янка. — Разве мало случалось непонятного с той поры, как мы познакомились? А искорка — это понятно?
Гелька не ответил. А что отвечать, Янка правильно говорил.
— На свете вообще столько непонятного, — продолжал Янка. — Что такое музыка — это понятно? А электричество? Учёные до сих пор не знают, что это такое. А люди пользуются им давным-давно. А если бы люди боялись непонятного, что было бы на свете?
— Иногда боятся, — сумрачно сказал Гелька. — Скважину вот закрыли. Папа целый месяц в столице живёт, всё добивается, чтобы разрешили исследование, а толку никакого.
— А почему?
— Не разрешают, и всё. Говорят, есть решение… — Гелька нудным голосом будто прочитал: — «Ввиду неясности результатов и возможности проявления непредвиденных последствий бурение сверхглубокой скважины приостановить на срок, необходимый для разработки новой программы и теории «Два Ц»…»
— А что за теория?
— Толком никто не знает… И какой срок, никто не знает. Наверно, не маленький, если вход зацементировали…
— Гелька, а что в этой скважине обнаружили? Ты ничего толкового так и не рассказывал.
— А я ничего толкового и не знаю… Бур не пошёл, будто в броню упёрся. Спустили микроробота с телеглазом, а он показывает на экране звёзды…
— Будто землю насквозь прокопали и небо увидели?
— Да нет. Небо-то увидели то самое, которое у них над головами. Те же созвездия. Дело было ночью… А потом всё погасло и робот не вернулся. Послали ещё одного, а на экране что-то непонятное…
— Что?
— Папа не стал говорить… Янка, у них же есть правило: пока открытие не выяснилось, это секрет… Да и вообще папа приехал какой-то хмурый. На себя не похожий…
— Может, эта скважина — прямой тоннель в другие галактики, — сказал Янка. — Или в другие пространства…
— Как те рельсы…
Янка кивнул. И они долго молчали, думая про Юрку и Глеба, которые ушли за стрелку таинственного рельсового пути. Гелька прислонился к стенке и положил один листок с будёновкой себе на колени. Смотрел на рисунок.
— Нам теперь и телефона не надо, — улыбнулся Янка. — Можем на этих листах переписываться — самая быстрая и тайная связь.
— Ага… А то тётушка вечно локаторы настораживает, когда я по телефону говорю…
Дома Гелька сразу попробовал новый вид связи. Написал:
«Янка, приходи, как договорились. В 21.00».
И под этой строчкой невидимый красный фломастер вывел :
«Ладно».
Гельке показалось, что слово неуверенно дрогнуло.
«Янка, может быть, ты не хочешь?»
«Я хочу. Только…»
«Что?»
«…Ты не смейся, я сейчас объясню».
«Я не буду смеяться!» — торпливо написал Гелька и очень встревожился.
«Я почему-то стал бояться высоты. В прошлый раз полезли на крышу, и я весь обмер. А сегодня на шведской стенке опять».
«Янка! Тогда не надо!»
«Нет, я приду. Это надо перебороть».
«Янка, а ты не заболел? Я, когда лежал с вирусом 7-ж, всё видел во сне, что лезу на колокольню Капитанской церкви, а потом падаю, падаю. Тоже было страшно».
«Нет, Гелька, тут что-то другое. Ты не бойся, я приду»…
Янка поднялся на крышу быстро, без остановки, но там сразу сел у кожуха энергосборника и прижался к нему поплотнее. Неловко сказал:
— Что же со мной такое? Сроду не боялся… В Приморске на такие скалы лазил…
— Может, пройдёт… — утешил Гелька.
— Может быть… А если не пройдёт, я всё равно себя переборю… Открывай зонт…
…Почти каждый вечер они забирались на Гелькину крышу и раскрывали зонт, оклеенный изнутри шелестящей фольгой. Это был маленький самодельный локатор. Провод шёл от него к микроприёмнику «Турист», подключённому к двум парам наушников. Локатор шарил по звёздам и горизонту. В наушниках трещало и попискивало, иногда пробивались обрывки передач. А Гелька и Янка ждали: не проклюнется ли какой-нибудь сигнал от Юрки и Глеба. Слова какие-нибудь или песенка знакомая…
Ни о каких сигналах они с Юркой и Глебом не договаривались. Как их можно послать, никто не знал. Но пока зонтик-локатор выхватывал из эфира непонятные звуки, была хоть какая-то надежда.
Очень крошечная, но всё-таки надежда…
Вот и сейчас Гелька медленно водил по небу ручкой зонта, на котором тонким штыком торчала антенна. Янка, уже отдышавшийся от страха, наугад крутил ручку настройки. Вякала в наушниках музыка, перемешивались разные языки, потом наступала шелестящая космическая тишина…
Наконец Гелька отложил зонт, снял наушники. Посмотрел вверх.
Сентябрьскийпоздний вечер был чёрным, звёзды в зените казались громадными и раскидывали голубые лучи.
— Янка, а почему Глеб написал, что на будёновке голубая звезда? Звёзды же всегда были красные.
— Конечно, красные. Они были блестящие такие, эмалевые. А под них нашивались ещё звёзды — большие, их из сукна вырезали. У каждого рода войск — звезда своего цвета. У пехоты — малиновая, у артиллерии — чёрная, у конников — голубая… Конники в те времена были самой быстрой армией.
— Я два года назад ездил в лагерь «Ласточка», там жили две лошади. Одна настоящая и одна робот. Мы на них катались, только не быстро, конечно…
Янка улыбнулся в темноте:
— Может, нам на Ваське покататься?
— На нём покатаешься. Так лягнёт, что не захочешь… Интересно, почему они с Листиком не пришли? Раньше каждый вечер прибегали…
— Может, костюм Ваське перешивают…
— Или обоих дома засадили за школьные приключения.
Янка сказал:
— Васька вчера опять у меня выпытывал: какой был папа Ерёма, и как мы жили раньше, и какой был «Курятник»… Для него, для Васьки, это такая давняя давность…
— Мне тоже иногда кажется, будто всё давно-давно было, — признался Гелька. — И иногда наоборот: будто вообще ничего по было.
— Ага! Кажется, что прибежишь на станцию, а там «Курятник», а в нём Ерёма, Глеб, Юрка…
— Зря начальник велел сломать вагон, — сказал Гелька. — Знаешь, Янка, я иногда думаю… Это, конечно, чушь, но бывает такая мысль: если бы «Курятник» остался, Юрка и Глеб скоро вернулись бы… По крайней мере, Юрка…
Гелька не знал, конечно, что Юрка хотел вернуться и не смог.
Когда тоска по Гельке, по Янке, по Старогорску вдруг сжала его и не пустила дальше, он виновато и быстро попрощался с Глебом. Скомканно сказал:
— Гелька думает, что я его бросил. Наверно, так нельзя…
И он пошёл назад.
Он шёл долго, но огни Старогорска, которые казались близкими, вдруг растаяли, и впереди, над пустым степным горизонтом, встал быстрый рассвет. Юрка оглянулся. Глеба сзади, конечно, не было. А впереди… Что было впереди?
Юрка постоял на шпалах. На прямом рельсовом пути посреди поля, где в траве начинали посвистывать птицы. Он был один и вполне мог заплакать от этого одиночества и от неизвестности. Но он не стал.
— Раньше надо было думать, — сказал он себе. — Теперь шагай.
Он поднял сухой стебель сорняка и, щёлкая им по рельсу, пошёл навстречу утреннему ветерку. И даже тихонько засвистел сквозь зубы. Он шагал быстро, и плетёный аксельбант барабанщика хлопал его по форменной рубашке…
В конце марта на теневых сторонах улиц ещё лежал грязный комковатый снег, а на солнечных пробивались у заборов зелёные кулачки лопухов и цвела мать-и-мачеха. И время от времени мелькали коричневые бабочки. Это, конечно, если погода была солнечная и безветренная.
Но сегодня солнца не было. С ночи небо затянули скучные облака. Они были серенькие, невзрачные, но от них веяло такой безысходностью, что хотелось лечь и закутаться с головой.
Занятия в классах шли кое-как, а после второго урока Яр велел распустить ребят. Он объявил, что весенние каникулы начинаются на два дня раньше. В другое время школа содрогнулась бы от радостных воплей, а нынче ребята разошлись тихие и насупленные — будто у каждого не меньше трёх двоек за четверть. Нет, кое-кто шутил, конечно, и баловался по дороге домой, но как-то нехотя, через силу…
Чита не подчинился директорскому приказу. Он не пустил домой подшефных третьеклассников. Он собрал их в спортзале, устроил им крепкую разминку с прыжками и упражнениями, а потом затеял состязания метателей мячика. Самая трудная задача была попасть сразу в три качающихся кольца…
Яр прислушивался к смеху и топоту третьеклассников со смесью удовольствия и тревоги. Чита, конечно, молодец. Но что будет дальше?
Неизвестность выматывает. Чувствуешь, как злые силы готовят удар, а какой он будет и как от него защититься — не имеешь понятия. К тому же эта сегодняшняя неизвестность смешивалась с другой — давней и постоянной: почти три месяца от ветерков не было вестей. Тик отводил глаза, будто он виноват. Яр тоже отводил глаза. Словно тоже был виноват — тем, что мучил Игнатика невысказанным вопросом: «Не вернулся ли Денёк?»
Впрочем, беспокойство беспокойством, а хлопотная директорская жизнь затягивала Яра с головой: планы занятий, совещание ореховских учителей и выборы единого школьного совета (наконец хоть какая-то власть!), грипп в первых классах, ремонт отопления. Да ещё уроки математики у шестиклассников и семиклассников…
Яр, хмурясь и тревожась, прошёл в левое крыло школьного здания — здесь было его жильё. Данка на кухне звякала тарелками, хотя он тысячу раз просил не соваться в его хозяйство. Во-первых, сам справится, не инвалид. Во-вторых, тётушки-учительницы и так шепчутся чёрт знает про что…
— Дарья, ну сколько раз я говорил…
— Помолчи уж, — отозвалась Данка. — Вечно сидите с Глебом до ночи, а стаканы вымыть не можете. — В последнее время она стала спокойно-дерзкой и очень независимой. «Ах, как быстро взрослеет девочка», — сказал однажды Глеб.
В комнате торчал, конечно, Алька. Он сидел у подоконника и смотрел на небо. Оглянулся на Яра. Тоскливо сказал:
— Гадость какая. Просто не могу…
— Что?
Алька кивнул на облака.
— Переживём, — сказал Яр.
Алька слабо улыбнулся, потом сообщил:
— Глеб приехал.
Глеб оказался в крошечной комнатушке, где стояла кровать Яра и громоздились по стенам книжные полки. Он сидел на кровати и меланхолично вставлял в барабан блестящего револьвера длинные, как сигареты, патроны.
— Ну что? — спросил Глеб, не поднимая головы.
— Что? — спросил Яр.
— Сволочная погода, — сказал Глеб. — Что-то они замышляют…
— Я распустил ребят, — сказал Яр. Подумал и добавил: — Чита мобилизовал своих пацанов.
— Чита — уникум, — веско проговорил Глеб. — Мне бы его в отряд сорок лет назад. Мы бы обязательно взорвали станцию Мост.
— Ты же отказался от терроризма, — напомнил Яр.
— Мы взорвали бы прежде, чем я отказался… Кстати, при чём здесь терроризм?
— Это я так… — Яр помотал головой. — Чёрт возьми, до чего же тошно… И Тик провалился куда-то. Пошёл провожать одноклассников, сказал, на пять минут, а сам…
— Я здесь, Яр, — сказал Игнатик. Он стоял в дверях.
— Уф… — Яр сел рядом с Глебом и откинулся к стене с картой Полуострова. — Что в городе, Тик?
— Пока ничего, — сказал Игнатик.
— Не нравится мне это «пока»…
— Мне тоже, — серьёзно ответил Игнатик. — Потихоньку собираются добровольные отряды милиции и спасатели. А что в них проку, если ими командуют т е, к о т о р ы е в е л я т…
— Ты уверен?
— Да, Яр, — сказал Игнатик.
У него из-под руки сунулся в комнату Алька. Печально спросил:
— Глеб, ты можешь выстрелить из форточки в небо?
— Естественно. А смысл?
— Может, в облаках появится дырка и пробьётся солнышко…
— Это идея, — сказал Глеб. Повернул барабан и с отчётливым щёлканьем взвёл курк.
— Не валяйте дурака, — озабоченно сказал Яр.
— Однако… — начал Глеб.
По тут, раздвинув Игнатика и Альку, шагнула в комнату Данка. Она сообщила с непривычной для неё насмешкой:
— По коридору движутся их высокоучёная светлость Магистр.
И все вздохнули с облегчением. Пускай всё что угодно, лишь бы не тоскливость и томительность.
Магистра встретили в большой комнате. Он был на сей раз в кожаном пальто и модной шляпчонке — тоже кожаной. Этакий уверенный в себе учёный деятель, который привык следить за своей внешностью. Борода была образец аккуратности.
— Здравствуйте, директор Яр, здравствуйте, молодые люди… — Магистр снял шляпу и небрежно положил на край стола. Сел без приглашения. Если бы он был человек, можно было бы подумать, что он слегка выпил для храбрости. Магистр поправил полы расстёгнутого пальто, закинул ногу за ногу и повернулся к Глебу: — Здравствуйте… Глеб Сергеевич. Если не ошибаюсь, мы с вами уже встречались.
Глеб уселся напротив.
— Не припоминаю, — сказал он, прищурив за очками веки. — Наверно, это было очень давно… Как же вы уцелели?
— Вы тогда промахнулись.
— Должен заметить, Магистр, что это не так, — вежливо поправил Глеб. — Я всегда стреляю точно. Видимо, у меня в тот момент кончились патроны. К сожалению…
— Как вы понимаете, я об этом не сожалею, — улыбнулся Магистр.
— У нас по многим вопросам разные мнения, — сказал Глеб.
Яр тоже сел к столу, с третьей стороны. Ребята неслышно разошлись по углам. Алька посапывал, у него была лёгкая простуда.
Магистр коротко пробарабанил по столовой клеёнке блестящими твёрдыми пальцами.
— Очень хотелось бы, — произнёс он, — хотя бы раз прийти с вами к одному мнению. Честное слово, это в наших общих интересах.
— Искорка недоступна, — сказал Яр. — Бормотунчики — упрямые существа.
— Но можно сделать другую, — глядя в упор на Глеба, проговорил Магистр. — Вы ведь не забыли рецепт, Стрелок?
— Не забыл… Нынешняя погода — ваших рук дело? — рассеянно сказал Глеб.
— Наших, — сказал Магистр.
— Зачем? — спросил Яр.
Магистр погладил бороду и объяснил с нагловатой ленцой:
— Пока так просто. Чтобы оказать психологическое давление… Потом посмотрим.
Тем же тоном Глеб ответил ему:
— Не будет вам искорки.
— Жаль. Вы даже не представляете, как жаль… Да перестаньте вы, Стрелок, трогать под курткой ваш допотопный «форт-капитан». Мы давно изменили структуру, никакие пули нас не берут. Даже т е с а м ы е… Давайте лучше поговорим.
Яр посмотрел на часы.
— Алька и Данка, — сказал Яр. — Пожалуйста… — он незаметно надавил на это «пожалуйста», — смените Читу в спортзале, он занимается с ребятами третий час.
Алька засопел сильнее, но безропотно пошёл к двери. Данка за ним.
— Хотите чаю, Магистр? — добродушно спросил Яр.
Магистр озадаченно мигнул.
— Вообще-то… Вы понимаете, что это не в наших обычаях. Но если необходим такой ритуал… для заключения союза… Я готов.
— Ради ритуала не надо, Магистр, — вздохнул Яр. (В это время появился Чита и неслышно встал у двери.) — Не будем переводить заварку и сахар, с продуктами у нас неважно. А союза всё равно не получится.
— Но, Ярослав Игоревич! Подумайте…
— Мы думали, Магистр. Хотите совета? И совет, и наш последний ответ. Уходите. Найдите себе какую-нибудь завалящую галактику, где нет разумной жизни, и устраивайте там свои фокусы сколько угодно… Боже мой, Магистр, неужели вы все настолько тупы? Неужели не понимаете, что здесь вы всё равно обречены? Вы столкнулись пока с самым началом сопротивления, с самыми крошечными его зародышами. А что будет, когда за вас возьмутся люди многих планет? И не таких замороченных, как эта, а сильных, дружных…
— Ничего не будет, — холодно сказал Магистр. — Ни планет, ни людей. Стоит нам шевельнуть пальцем…
— Что-то вы не очень им шевелите, — усмехнулся Глеб. — «Не будет людей»! А за чей счёт будете существовать вы? Магистр, вы же паразиты.
— Тем более, — непроницаемо отозвался Магистр. — Тем более мы не можем воспользоваться советом. Для нас бесполезны галактики, где нет жизни. Да и галактик таких нет.
— Но и здесь вам делать нечего, — сказал от двери Чита.
Магистр оглянулся.
— Ты не прав, мальчик. У нас есть цель…
— И у нас, — жёстко произнёс Чита.
— Чита… — сказал Яр.
— Подожди, Яр! — У Читы зазвенел голос. — Я хочу быть честным. Пусть Магистр знает, что они рискуют.
— Да, Магистр, — сказал Яр с ощущением собственного отчаянного риска. — Игры в цифру пять кончились. Сейчас другая математика. Мы можем вписать в ваш круг такой многоугольник, что круг разлетится в клочки…
Магистр довольно долго молчал. Кажется, все семьсот двадцать девять его мозгов обдумывали слова Яра. Потом он отозвался с усталой ноткой:
— Ничего вы не можете. Думаете, тот глупый случай на почтамте напугал нас? Даже вспоминать смешно… И не надейтесь закидать нас барабанными палочками.
— Какими палочками? — искренне удивился Яр.
— А! Вы не знаете… Ну, тем лучше.
— Узнаем и это, — пообещал Яр. — А то, что вы боитесь барабанщиков, давно известно. Недаром не могли с ними справиться во время восстания.
— Какого ещё восстания? — пренебрежительно спросил Магистр.
— В Морском лицее.
Магистр воскликнул тонко и раздражённо, как скандальный старик в очереди за макаронами:
— Да ерунда какая! Враньё это! Не было никакого восстания! Была хулиганская выходка мальчишек, их пришлось… призвать к порядку.
— Это так у них называется. «Призвать к порядку», — сказал Глеб.
— Именно так. — Магистр успокоился. — А потом кто-то сочинил легенду. Не было никаких барабанщиков.
— Были, — сказал от двери Чита.
— Не было. Я могу доказать. И показать, как это было.
— Как показать? — спросил Яр.
— Очень просто. Мнемофильм.
— Что?
— Запись памяти. Я видел такие трюки, — объяснил Глеб.
— Именно запись памяти. Точная и объективная. — Магистр оглядел комнату. — У вас найдётся какой-нибудь металлический лист?
— Поднос годится? — спросила Данка.
— Вполне, — сказал Магистр.
Яр оглянулся на Данку. И она, и Алька стояли рядом с Читой.
— А как же ребята? — нахмурился Яр.
— Они там сами занимаются, — быстро объяснил Алька.
— Они разнесут спортзал.
— Не разнесут, — успокоил Чита.- С ними Яшка Звонок. Он человек надёжный, командир первой пятёрки.
Магистр пренебрежительно усмехнулся.
Данка принесла поднос — чёрный, с намалёванным букетом.
— Ничего, что с рисунком?
— Абсолютно безразлично, — сказал Магистр.
Поднос прислонили на столе к стопке учебников. Тик, Алька, Данка и Чита встали за спиной у Яра. Глеб придвинулся к столу и положил растрёпанную бородку на кулаки.
— Минутку. Я сосредоточусь, — вежливо сказал Магистр.
Чёрнй лак и букет на подносе исчезли. Растаяли в открывшейся глубине. Возникло окно, сохранившее волнисто-овальную форму подноса…
Это было похоже на передачу в хорошем стереовизоре. Только без звука. Стали видны край каменного дома и башня с зубцами. Между башней и домом был проход, из него выбегали и выходили, оглядываясь, мальчишки.
— Видите? — сказал Магистр. — Это те, кто не захотел участвовать в скандальном эпизоде. Их никто не задерживал.
— Это ушли самые маленькие, — сказал Игнатик. — И те, кому не хватило оружия.
Изображение качнулось, и стал виден мощёный крепостной двор. Очень отчётливо. Даже почувствовалось, какие нагретые солнцем каменные плиты. На плитах, привалившись к фундаменту башни, сидел длинный человек в чёрном. Его стало видно крупно, во весь экран. Человек закрыл глаза и держался за плечо. На худом его подбородке была кровь.
— Это директор Морского лицея. Вот что сделали с ним юные «повстанцы», которых поэт Глеб Дикий опоэтизировал в своих песнях, — сказал Магистр.
— А что директор держит? — спросил Алька.
В левой руке директор сжимал что-то вроде короткого спиннинга. Удилище лежало поперёк его длинных раскинутых ног. Оно было сломано. Магистр не ответил.
Директора не стало видно, и появилась двойная шеренга ребят. Они стояли, держа приставленные к ногам карабины. Карабины были с плоскими штыками, и на остриях горели искры солнца.
Шеренги колыхнулись и опять замерли. Мальчик с перевязанным синей тряпицей коленом шагнул вперёд, вскинул правую руку и что-то крикнул. Будто прямо зрителям. Но, конечно, не им. Потом он опять вскинул руку и опять крикнул. Видимо, его не послушали. Мальчик пожал плечами, обернулся и что-то сказал ребятам. В первой шеренге каждый опустился на колено, оба ряда взяли карабины наизготовку. Прямо на зрителей был направлен теперь двойной ряд ощетинившихся штыков. Лиц мальчишек нельзя было разглядеть, но чётко виднелись чёрные глазки ружейных стволов.
Потом эти глазки беззвучно вспыхнули бледными огоньками. Яр на секунду зажмурился. Ребята передёрнули затворы и снова подняли приклады к плечам. Сделали шаг назад и снова ударили неслышным залпом.
— В кого же они так? — стараясь быть очень спокойным, спросил Яр.
— В нас, — ответил Магистр.
Мальчишки выстрелили снова. Перед ними, шагах в трёх, поднялся над плитами ряд пыльных столбиков. Будто бросили на камни тяжёлые железные шарики. Чита за спиной у Яра тихонько скрипнул зубами.
— Не было меня там… — сказал Глеб.
— Не было, — согласился Магистр. — И хорошо. Зачем лишние жертвы…
— Да вы просто гуманист, — заметил Яр. — А нельзя ли посмотреть, что там делали ваши коллеги? До которых не долетали пули…
— К сожалению, нет. Я был в атакующем ряду и на своих не смотрел. Смотрел вперёд.
— Судя по всему, атака была доблестная, — сказал Глеб.
— Может быть, мне выключить запись?
— Отчего же? — сказал Яр. — Досмотрим до конца. Вы нам пока ещё ничего не доказали.
Он пытался найти в мальчишечьих шеренгах кого-нибудь из знакомых. Но издалека не разглядеть было, где там Денёк и курчавый Косматик, и тот… в оранжевой майке.
«Я посижу тут немножко с вами, ладно?..»
«Только огонь помню и как мы стреляли. Карабин так здорово отдавал в плечо, а пули не летели»…
«Но никто не боялся. Никто. Даже те, кто не успели…»
Что — не успели?
Стена летучего пламени колыхнулась перед ребятами и на миг закрыла их от зрителей. Яр вздрогнул. Мальчишки скомкали шеренги, смешались, но продолжали стрелять. Они быстро отходили к каменному выступу, по которому тянулась железная лестница. Яр понял, что это угол башни.
Опять полыхнул огонь…
Мальчишки стали по одному взбегать по ступенькам. За часто взлетающими крыльями огня их стало видно совсем плохо.
Потом Яр увидел зубчатый верх башни. Увидел как бы снизу, со двора. Ребята на башне уже не стреляли. Они отомкнули штыки и теперь били ими по стволам. Ударяли ритмично, враз — отбивали резкую мелодию какого-то марша. Среди них мелькнула жёлтая рубашка и жёлтые летучие волосы. «Денёк!..» Но огонь поднялся клубящимся валом, взвился к башенным зубцам и словно смахнул несколько мальчишек. Они взлетели, исчезли, и огонь на их месте скрутился на миг в спиральные языки.
«Как я могу на это смотреть?» — леденея внутри, подумал Яр. Но смотрел. И другие смотрели.
Магистр небрежно произнёс:
— Видите, никаких барабанщиков. Просто лихорадочный звон и шум перепуганных ребятишек.
— Однако вы боялись подойти, — глухо сказал Глеб.
— Да… Они случайно выбрали ритм из пяти тактов. Это нас задержало на время. Но это совсем не барабанщики из песни. Не правда ли, Глеб Сергеевич?
— Неправда! — звонко сказал Алька. — А вон тот! Он же с барабаном!
У обугленного зубца стоял темноволосый мальчишка и вскидывал руки с тонкими палочками.
— А, этот… Он же всего один, — отозвался Магистр. — Всего-навсего. Да и барабан у него не настоящий. Смотрите…
Мальчишка придвинулся. Будто оказался здесь, в комнате. И было странно, что не слышно ударов. Он бил грубо оструганными палочками не то в кожу, не то в клеёнку, туго натянутую на круглый походный котелок. На его грязной голубой рубашке мотался измочаленный аксельбант.
Глеб резко подался вперёд.
Полыхнул жёлтый огонь. Мальчик медленно повернул большеглазое тёмное лицо с закушенной губой. Взглянул на всех отчаянно и упрямо.
Глеб сдавленно сказал:
— Юрка…
Гелька и Янка шли из школы. Лениво брели и молчали.
Сентябрь кончался, но дни стояли по-прежнему тёплые. Было совсем безветренно. Пушистые семена белоцвета висели в воздухе неподвижно. На пустырях цвели мелкие городские ромашки, и над ними летали поздние бабочки. Солнце ещё грело сквозь рубашки плечи, но не сильно — словно осторожно трогало на прощанье тёплой ладошкой. У Гельки в такие дни было спокойное тихое настроение. Даже тревога за Юрку почти угасала, и казалось, что скоро всё объяснится и всё будет хорошо…
Гелька сказал:
— Пойдём к реке, Янка…
— Зачем? — Янка оторвался от своих мыслей. Что это были за мысли, Гелька не знал. Но, видимо, не такие спокойные, как Гелькины.
— Просто так, — сказал Гелька.
— Вода уже холодная… — Янка смотрел как-то озабоченно.
— Да не купаться же. Посидим на обрыве. Вон какой хороший денёк..
— Что? — Янка остановился. Не то испугался, не то сильно удивился. Или обиделся?
Гелька тоже испуганно остановился.
— С тобой что? Янка…
Янка сморщил лицо, тряхнул головой.
— Ты скажи… Ты что сейчас сказал?
Гелька ошеломлённо пробормотал:
— А что такого… Сказал: хороший денёк…
— Сейчас… — Янка опять поморщился. Уронил с плеча сумку, быстро сел на край каменного тротуара, обхватил колени, съёжил плечи — на них горбились мягкие погончики школьной рубашки.
Гелька торопливо сел рядом. Тихое настроение пропало, и опять пришла тревога — она стала такой привычной в дни августа и сентября. Гелька ничего не спросил. Он ждал, что скажет Янка.
Янка медленно посмотрел из-за поднятого плеча. Горько прошептал:
— Теперь ясно, почему она кружилась…
— Что?
— Голова… Помнишь, как я стал бояться высоты?
— Ну… не так уж ты боялся. Это хоть с кем бывает, — осторожно сказал Гелька. — Это случайно.
Янка уткнулся носом в колени. Сказал опять шёпотом :
— Не случайно… Это всегда так бывает перед тем, как начинаешь летать. Очень боишься высоты, и этот страх надо пересилить… Теперь-то я всё вспомнил.
— Янка…
— Гелька, я не Янка.
Гелька, не показывая испуга, сказал очень бережно:
— Пойдём домой потихонечку. Ты, наверно, немного заболел. Тогда вечером продрогли на свалке…
— Гелька, я правда не Янка…
— А кто?
— Меня звали знаешь как? Да-ни-ил. Данила, Данилка… Данька… Мама звала Денёк. Потом и все так звали…
— Ну, хорошо. Пойдём к маме…
— Да я не про эту маму. Той мамы нет… — тихо сказал Янка.
— Ну… смотри. Листик и Васька идут. Давай мы тебя домой проводим. А?
Янка быстро встал. Накинул на плечо белый ремень сумки. Отбросил назад волосы. И сделался какой-то непривычный: сразу подросший, строгий, незнакомый. Сказал негромко, но решительно:
— Лучше пойдём к тебе, Гелик. На крышу. Все вместе. Там никто не мешает, я про всё расскажу.
Они проговорили до вечера.
В сентябре сумерки приходят рано. Они зябкие, осенние. Но у нагретого кожуха энергосборника на крыше было тепло.
Над головами зажглись первые звёзды. Янка грустно сказал:
— Я с самого начала чувствовал, что Юрка уйдёт. И что я должен ему помочь. Это была особая цель. Думаете, я тогда случайно вагон с искоркой разогнал? Я понимал, что так надо. Только не знал, зачем…
Всё случилось раньше времени, потому что появился Глеб. Мы с ребятами не рассчитали… Ну, кто мог подумать, что в Старогорске неизвестно откуда появится какой-то Глеб? Из-за него всё и сорвалось…
— Может, всё-таки не сорвалось? — робко спросил Листик. Они с Васькой почти всё время молчали, но теперь Листик подал голос.
— Как же не сорвалось? — с беспощадной досадой сказал Янка. — Я должен был увести Юрку к отцу вот сейчас, в сентябре, когда всё вспомню… Отец просил хотя бы узнать про Юрку, весточку от него принести, а все ветерки решили: это не выход. Решили, что надо вытащить Юрку туда вот такого, пока он не вырос, рвануть его на сорок лет вперёд. Через все эти чёртовы пространства и временные поля, напролом… А я это дело провалил.
— Но ты же не виноват, — сказал Гелька.
— Какая разница, виноват я или нет? Юрка-то с отцом никогда не встретятся.
— А может, всё-таки встретятся? — робко проговорил Листик. — Может, Юрик отца сам найдёт?
Янка трахнул кулаком по энергосборнику и сказал почти со слезами:
— Ну как вы не понимаете? Он его н е н а ш ё л. Раз он был с нами во время восстания. Теперь-то я знаю, что Музыкант — это Юрка… А восстание было за сорок лет до того, как на Планете появился Яр…
— Да как это может быть? — беспомощно спросил Гелька. — Юрка ушёл от нас полтора месяца назад. А эскадер-«девятка» ещё не построен… Так не бывает.
Он говорил это уже не первый раз.
— Значит, бывает… — уныло ответил Янка. — Значит, о н и замкнули время в кольцо.
— Эти… которые клоуны? — прошептал Листик и придвинулся к Гельке.
— Ну да…
— А как это «в кольцо»? Мы ещё не проходили…
— Этого никто не проходил и никто не понимает, — со вздохом сказал Янка-Денёк. — Но они замкнули. Вот и пошла карусель.
— Янка… — Гелька морщился, будто решал головоломку. — Но если ты вернёшься… Когда ты вернёшься т у д а, ты же можешь встретить Яра и объяснить, что Юрка стал ветерком. Что он теперь в Пустом Городе. Они же смогут увидеться. Ну… хоть ненадолго…
— Да не вернусь я туда, — устало проговорил Янка. — Время-то в кольце. Меня принесёт к самому началу, и всё опять… Опять перестрелка Берегов, пароход тонет, на котором мама и я. Меня воздушной волной в воду… Потом лицей, восстание… Потом мы — ветерки, летаем, летаем столько лет. Наконец — поляна, Яр, я лечу сюда. Делаюсь совсем крошечный, живу в Приморске, потом здесь… И снова круг. И мне кажется, так было уже тысячу раз…
Прозвучало в тихом Янкином рассказе такое отчаяние, что Гелька передёрнул плечами и плотнее прижался к тёплому кожуху.
Листик недоумённо спросил:
— А зачем делаться крошечным? Нельзя разве сразу?
— Сразу… нет, нельзя, — вздохнул Янка. — Если ветерок хочет надолго превратиться в человека, он это может, но надо с самого начала. Будто бы только родился… Это совсем даже не плохо, я так и хотел. Хорошо ведь, когда ты снова настоящий и у тебя есть дом и родные… — Янка виновато улыбнулся. — Это называется «идти в подкидыши». Другие ветерки тоже так делают. Некоторые…
— А почему не все? — шёпотом спросил Гелька.
— Кое-кто не умеет. А многие боятся…
— Разве это опасно?
— Это не опасно… Ветеркам вообще ничего не опасно. Только в конце очень тяжело… Ну, когда приходит время улетать. Когда знаешь, что надо прощаться навсегда…
— А разве обязательно улетать? — спросил Листик.
— Такой закон природы у нас. Если ты подкидыш и если исполняется тебе столько лет, сколько было раньше… ну, когда ты навеки сделался ветерком, тогда ты всё вспоминаешь и тебя уносит обратно…
Гелька через силу проговорил:
— А тебе… когда?
— Мне в день восстания было ровно двенадцать. А сейчас будет через неделю…
— А дома… ты расскажешь?
— Я маме и папе ничего не буду говорить… Может, они и не станут так горевать, они же знают, что я не родной, а приёмный…
«Всё равно будут», — подумал Гелька.
— А дедушке я всё рассказал. Он меня больше всех любил… любит.
— Когда же ты успел? — спросил Гелька.
— Сегодня. Когда ты обедал, а я сумку домой относил.
«Обедал…» — горько усмехнулся про себя Гелька, вспомнив, как кусок не лез в горло, а тётя Вика сердито кудахтала рядом. И спросил:
— А он что… дедушка-то?
Янка лег на кровельный пластик, положил лицо на согнутые руки. Глухо ответил:
— Он такое сказал… Обнял меня и говорит: «Я это давно чувствовал… Ничего. Скоро я умру, а ты летай, мой ветерок. Пока не порвётся кольцо…»
— Разве оно порвётся? — быстро спросил Гелька.
— Когда? — печально отозвался Янка. — Кто его порвёт?
Раздался скрежет. Это по ребристому пластику съехал на твёрдом заду с гребня крыши Васька. До сих пор он сидел выше всех и не говорил ни слова. Теперь он включил фиолетовые глаза и сказал:
— А почему бы и нет?
— Что? — хмуро спросил Гелька.
— Почему бы его не порвать? Это кольцо.
— Васька, ты, конечно, умный, — печально сказал Гелька. — Но ты ещё… ты мало в физике разбираешься. Это не простое кольцо, а время. Где оно, как ты за него схватишься?
— За него и не надо, — металлическим голосом ответил Васька. Таким голосом он говорил, когда капризничал или хвастался. — Должна быть модель.
Янка быстро поднялся.
— Что?
Васька встал и включил на верхушке энергосборника лампочку. Засунул резиновые ладони в тесные кармашки матросского костюмчика.
— Физику я знаю теперь в пятьсот раз лучше вас, — небрежно сообщил он. — Позавчера я прочитал семитомник доктора физических наук Лаптева, а вчера «Общую теорию пространства» профессора Окаямы… — Он прошёлся вокруг кожуха. Штаны его от езды по крыше были сзади изодраны в клочья. Но это Ваську ничуть не смущало.
— Я долго вас тут слушал, — заявил он.- Я специально выключил блок чувствительности, чтобы не переживать вместе с вами. Когда все расстраиваются и хнычут, хоть один кто-то должен оставаться с ясной головой.
— Перестань топать, — попросил Гелька. — Говори толком.
— Говорю толком. Эти существа, название которых точно не определено, — «клоуны», «манекены», «люди, которые велят», — они не могут работать без модели. Им нужна была искорка, чтобы работать с галактикой. Это модель. Без неё у них пока ничего не получается. Они замкнули время, это у них получилось. Значит, где-то замкнули модель, кольцо. Разомкнётся кольцо модели — разомкнётся время.
— Где она, эта модель? В каком космосе её найдёшь?.. — сказал Янка.
— Думать надо, — ответил Васька с ноткой самодовольства.
— Ты думал? — быстро спросил Гелька.
— Думал. Поезд, который идёт на станцию Мост.
Сначала все молчали. Потом Листик удивлённо спросил:
— Какой мост?
— Подожди, Огонёк, — сказал Гелька.
Они стояли на крыше тесной кучкой, Васька — посередине. Он был тёплый, как походная печка.
— Этот поезд идёт через три пространства, — медленно проговорил Янка. — А может быть, и больше… И всегда в одну сторону… Да, это кольцо.
— Разве он не идёт обратно, когда приходит на станцию Мост? — спросил Гелька.
Янка помотал головой.
— Нет станции Мост. Никто её не видел.
— Есть, — важно сказал Васька. — Только она растянута по всему кольцу. Вся рельсовая дорога — это станция Мост. Дело не в поезде, а в самом рельсовом пути. Он и есть кольцо.
— Значит, что? — Янка-Денёк выпрямился по-боевому. И Гельке показалось, что где-то заиграла музыка «Восстание». — Будем рвать рельсы?
— Где? — спросил Гелька.
Васька сказал:
— Станция растянута, по Мост всё-таки есть.
— Ой… — прошептал Листик-Огонёк. — Это, значит, тот, где свалка?
Первый раз они увидели Мост в августе. Был вечер с яркой круглой луной. Пришло уже время отправляться домой — до этого они долго лазили среди старых автомашин, сломанных холодильников, стереовизоров, ржавых труб и батарей отопления. Нашли много интересных непонятных штук и разных деталей для Васьки, который ещё не был готов. Листик сильно расцарапал руку, и Гелька сказал, что надо зайти к старухам: промыть и перевязать. Они, конечно, будут ворчать, но ничего не поделаешь.
Старухи жили в жестяных кибитках на краю свалки. Жили тесно, в пыли и ржавчине, поэтому их, наверно, и звали ржавыми ведьмами. А может, и потому, что они вправду были немного колдуньи.
Высокая седая ведьма с замотанным горлом — Эльвира Галактионовна — в самом деле заворчала на ребят. Но ворчала недолго. Смазала чем-то холодным и шипучим царапины Листика, и они тут же затянулись. Потом она сердито сунула Листику, Янке и Гельке по горсти слипшихся леденцов и прохрипела:
— Теперь, молодые люди, гуляйте-ка домой. У нас тута свои дела, неча на наши старушечьи забавы глядеть. Полнолуние нонче, бабки танцевать будут, так что оревуар…
— Спасибо, до свиданья, — по очереди сказали все трое. Но когда вышли из ведьминого жилища, Гелька прошептал :
— Посмотрим?
Они ещё никогда не видели, как танцуют ржавые ведьмы, только слышали об этом от робота Ерёмы, Васькиного отца.
Прячась за грудами лома, они пробрались к «танцевальной площадке». Это был пустырь на южном краю свалки. Он зарос татарником и белоцветом. Там и тут среди сорняков торчали бочки из-под смазки и бензина.
Ребята притаились. Ведьмы ковыляли к бочкам. Подолы широких цыганских юбок цеплялись за татарник и белоцвет. Под луной тускло искрились пластмассовые бусы. Ведьм было шестеро. Каждая, подойдя к бочке, замирала, странно вытягивалась, потом, будто её подбрасывали снизу, подлетала и вскакивала на круглое железное дно. Бочка отвечала гулким ударом.
— Что это они? — прошептал маленький Листик. Он был на свалке первый раз и немного боялся.
Гелька тихо ответил:
— Не бойся… Ничего такого, они же ведьмы.
…Никто не знал, откуда ржавые ведьмы взялись и зачем живут на свете. Ходили слухи, что давным-давно на месте свалки был цыганский табор и старухи остались здесь с тех незапамятных времён. Была также сказка, что когда-то свалкой правил, как король, тощий ржавый старик — то ли колдун, то ли сумасшедший. Он говорил, что со временем весь мир превратится в свалку ржавого железа и ему, старику, придёт пора править этим миром. А ведьмы станут ржавыми придворными дамами… Рассказы эти, скорее всего, были сплошные фантазии…
«А может быть, старик был из
Старухи замерли на бочках. На фоне лунного неба они казались статуями из заброшенного парка. Вдруг одна ударила каблуком. Ей ответила другая. За ними топнули сразу несколько. Ещё, ещё… Удары каблуков по гудящему железу перешли в рассыпчатый грохот, но тут же в грохоте пробился чёткий ритм. Рубленая мелодия какого-то быстрого и дерзкого танца. Ведьмы запрокидывали разлохмаченные головы, угловато выбрасывали руки, ломались в талии, юбки метались вокруг них, а железный ритм гремел над пустырём…
— Во рубят, — прошептал Янка. — На три четверти…
Танец ржавых ведьм гулко стучал, рокотал и рассыпался под зелёным лунным небом. Постепенно он стал казаться не таким громким. Зато узор его ритма сделался сложнее, красивее. Сквозь гулкие удары пробивалась россыпь мелких тактов, они переплетались, обгоняя друг друга… Потом в танец проник посторонний, пришедший издалека гул.
Это был нарастающий шум поезда. Старого поезда, какие до сих пор бегают на дачных линиях. Они мчатся по рельсам с деревянными шпалами и гремят колёсами на стыках. Откуда он мог взяться? Поблизости не было рельсовых путей.
Гелька, Янка и Листик запереглядывались. В это время за пустырём, в сотне метров от пляшущих ведьм, возник в светлом от луны воздухе чёрный мост. Громадный, похожий на великанские ворота. Это был мост без начала и без конца. Его края терялись, таяли в воздухе — неясные и размытые. И вот на одном таком краю возникла голова поезда — допотопный локомотив с прожектором впереди и клочкастым шлейфом дыма над топкой. Паровоз выскочил на мост из ничего и потянул из этого ничего чёрные вагоны — с площадками сзади и спереди, с неяркой цепочкой оконных огоньков…
Это был не мираж. В земле отдался дробный гул колёс, прилетел запах угольной гари.
А танец ржавых ведьм гудел и рокотал, будто ничего не случилось.
…Взрослые, когда сталкиваются с непонятным, порою пугаются и делают вид, что ничего не произошло. Ничего, мол, такого нет. Нет — вот и всё. Гелька, Янка и Листик так не могли. На следующий вечер они устроили засаду на южном краю пустыря, в зарослях бурьяна и «бабкиных бус». И опять плясали ржавые ведьмы, и опять возник мост. На этот раз совсем рядом с ребятами.
— Бежим! — скомандовал Гелька, хотя было страшно. И они помчались к мосту, и, как всегда, сухие ягоды «бабкиных бус» хлёстко лупили их по ногам.
Опоры моста были сложены из бугристых глыб — чешуйки слюды в граните искрились от луны. Гелька потрогал камень. Гранит был влажный и холодный. В щели между глыбами были вбиты ржавые скобы — они лесенкой уходили вверх, к огороженному тонкими перилами полотну. Высота была большущая — метров тридцать. И на этой высоте с нарастающим и угасающим гулом снова прошёл поезд.
— Ещё одна загадка Старогорска, — сумрачно сказал Гелька. — Что-то они мне уже надоели.
А ведьмы плясали.
Прошло полминуты, и мост исчез — мгновенно, без колыхания воздуха, без единого звука. Прямо тут, рядом, только что был и сгинул. И казалось невероятным, что он сию минуту поднимался над головами — громадный, прочный…
…На следующий день Гелька спросил Эльвиру Галактионовну. Небрежно так спросил, будто о пустяке.
— А что это за мост появляется по вечерам? Да ещё с поездом…
— Подглядывали небось за нами? — неласково отозвалась Эльвира.
— Да нет. Просто когда шли со свалки, посмотрели назад, а там мост…
— Подглядывали, подглядывали! — сказала другая ведьма — толстая и довольно добродушная Таисья. — Всё им знать охота… Да и пущай. Мост как мост, мы и сами не поймём зачем… Как большая луна да как мы пляшем, он и выскакивает не поймёшь откудова. Ну и ладно, нам-то что…
— Может, какое-то явление резонанса? — прошептал Гельке Янка.
— Чего-чего? — подозрительно спросила Эльвира. — А ну, брысь отсюда…
Разорвать кольцо — это значит разрушить Мост. Это они понимали. И они верили, что, если кольцо порвётся, Юрка найдёт отца. Янка-Денёк не будет больше сгорать в пожаре крепости, отыщется Глеб, встретятся друзья, рассыплются или сбегут куда-нибудь «клоуны» и «манекены». И, наверно, случится ещё много хорошего. Что именно — пока неясно, да и неважно. Главное — взорвать Мост.
Но чем?
— Чтобы такую махину грохнуть, атомная бомба нужна, — безнадёжно сказал Гелька.
Васька снисходительно разъяснил:
— Не надо грохать махину. Главное, чтобы лопнули рельсы. И бомба нужна совсем небольшая.
Все хмыкнули — невесело и сердито. Листик сказал Ваське:
— Их что, в «Детском мире» продают?
— Это предоставьте мне, — солидно ответил Васька.
Назавтра, после школы, Васька притащил во двор к Гельке шар величиной с небольшой арбуз. Шар был покрыт косматой ржавчиной и весил, наверно, не меньше двух пудов. Васькины дюралевые ножки гнулись и подламывались, когда он, откинувшись назад, тащил эту тяжесть. У будки Дуплекса Васька уронил шар в траву. Земля ухнула, будка подскочила. Старый Дуплекс выбрался из будки, обнюхал незнакомую вещь и лизнул Ваську в брюхо с клеймом «Промнефтегаза». Он любил роботёнка.
Гелька подозрительно спросил:
— Это что за грузило?
— Им стреляли из пушки, — сообщил Васька. — В старые времена, когда ещё нас не было и даже папы Ерёмы…
— И ты хочешь им рельсы рвануть! — понял Гелька. — Балда же ты, Васька, хоть и с искоркой. Это же не бомба, а ядро без начинки.
Васька не ответил. Всем своим видом презирая Гельку, он счистил с ядра ржавчину. Взял пластиковую миску Дуплекса, начисто вытер её остатками изодранной матроски. Бухнул в миску ядро.
— Зачем? — спросил Гелька.
— Жёрнов, — сухо сообщил Васька. — Собери семена белоцвета.
— Зачем?
— Меньше спрашивай, больше делай, — приказал Васька. Но смилостивился и объяснил: — Из них будет взрывчатый состав.
— Сколько мегатонн? — печально поинтересовался Гелька. Было ясно, что в голове у Васьки замкнулись контакты.
— Не умничай, — сказал Васька. — Я у ржавых бабок стащил и прочитал старинную книгу. Там рецепты. В семенах белоцвета взрывчатая сила земли.
Гелька вдруг вспомнил: возьмёшь созревшую коробочку белоцвета, согреешь в кулаке, и она — чпок! — лопается там. И мягкая упругая сила сама расталкивает пальцы. Разожмёшь их — и на ладони целый ком белого пуха. Маленькое облако. Оно растёт, шевелится, от него начинают отрываться летучие семена, окружённые, как лучами, невесомыми волосками.
Гелька обрадованно и пристыженно кинулся к забору, где белоцвета было полным-полно и семена ещё не все облетели. Прибежали Янка и Листик. Узнали, в чём дело, начали помогать.
Васька ворочал в миске ядро, оно истирало семена в светлую пыль. Дуплекс, наклонив голову, наблюдал за работой. Иногда он чихал от мелкого пуха, который летал над самодельной мельницей.
Васька показал ржавый напёрсток. Объяснил, что это мерка на один заряд. Предки ржавых ведьм рвали такими зарядами толстые цепи, когда убегали из пещеры железного дракона.
— То цепи, а то кольцо. Надо пять зарядов, — серьёзно сказал Янка.
— С чего ты взял? — обиделся Васька.
— Знаю. Они боятся цифры пять.
— Тогда тащите ещё семян.
К вечеру мука из белоцвета была готова. Её замешали на соке из «бабкиных бус». Васька сказал, что так полагается по рецепту. Давить сок из сухих ягод было делом каторжным. Но ядро помогло справиться и с этим.
«Всё-таки это лучше, чем замешивать на крови», — подумал Гелька, вспомнив искорку.
Было уже поздно, тётя Вика занудно кричала из окна, что пора ужинать.
Пахнувшую травяным соком кашицу вмазали в шашки. Это были обыкновенные шашки для игры. Пустые. Перевернёшь — и она как чашечка. Но само их название напоминало старинные рассказы про войну: там были толовые шашки для взрыва мостов.
Васька сказал, что смесь должна сохнуть трое суток.
— А полнолуние не кончится? — встревожился Гелька.
— Успеем, — сказал Янка. И вздохнул. У него оставалось пять дней.
Эти последние дни с Янкой показались Гельке длинными-длинными.
Ветерок Денёк, если глядеть со стороны, был прежним Янкой. Даже в школу ходил как обычно. На переменах гонял с одноклассниками мячик во дворе, рисовал в классе стенгазету, отвечал на уроках. И никто, кроме Гельки и Янкиного деда, не знал, какая у него, у Янки, в душе печаль. Даже Листик и Васька этого толком не понимали. Для Листика всё это, наверно, было похоже на игру, а Васька предусмотрительно отключил блок чувствительности…
Погода всё ещё стояла тёплая и тихая, и в этой тишине таилась особая замедленность, растянутость времени. Теперь каждая встреча с Янкой была для Гельки событием. Каждый шаг имел особый смысл. Каждый разговор делался большим куском жизни.
Впрочем, потом Гельке казалось, что разговор в эти дни был один, только тянулся долго-долго.
…После уроков Гелька, смущаясь, даже мучаясь, попросил:
— Янка, сыграй «Восстание»…
«Ты ведь понимаешь, что потом его мне никто не сыграет», — добавил он мысленно. И Янка понял.
— Только не дома, — сказал он. — А то дедушка ещё сильнее загорюет…
Янка прихватил скрипку, и они ушли за станцию, на пустырь с рельсовым тупиком, где ещё недавно стоял вагон «Курятник» и где под бетонным блоком были зарыты обломки робота Ерёмы. От «Курятника» теперь не осталось и следа, вагон разобрали по приказу начальника станции.
Янка встал между рельсов и заиграл. И Гельке снова показалось, что вокруг Янки носит разноцветные листья быстрый ветер…
Янка опустил смычок и слабо улыбнулся:
— Я боялся, что разучусь… Нет, это навсегда, наверно.
Гелька отцепил от воротника бронзовую ящерку.
— Янка, вот… Будешь улетать, держи крепче. Пусть будет тебе на память. И как талисман.
Янка вскинул глаза.
— Талисман?
— Ну… это мне так просто в голову пришло. Папа эту ящерку на бетоне отпечатал, там, на скважине. Как будто заклинание сделал: пускай бетон прочный, а ящерка всё равно пробьётся… Может, и мы ещё пробьёмся друг к другу. Возьми.
— Хорошо. Только не сейчас, Гелька. Потом, когда уж совсем… полечу.
— Янка… А как это — лететь т у д а? Долго?
Янка-Денёк тихо сказал:
— Это не поймёшь, долго ли. Просто серая пустота, без времени… Только страшно…
— Почему? Ты же говорил, что ветеркам ничего не опасно.
— Да я не про опасность. Боюсь, что опять окажусь в самом начале. Опять война, восстание, и опять я ничего не помню… Если бы вернуться прямо на поляну, к нашим! Полететь бы в Пустой Город, отыскать Юрку, привести к отцу. Пускай хоть на несколько минут.
Оба понимали, что это возможно, если только порвётся кольцо.
Ну и что же? Оно порвётся! Очень скоро! Недаром же в тайнике под будкой Дуплекса набирает силу волшебный состав из непокорной травы белоцвета…
А пока они шли по рельсам, и Гелька держал ящерку на ладони, а Янка гладил её мизинцем. Он сказал:
— В крепости, где был Морской лицей, водились ящерки-каменки. У одного мальчика даже была ручная…
— Разве их можно приручить?
— У него получилось. Он был добрый… Немножко на тебя похожий, только поменьше.
— Он тоже стал ветерком?
— Нет, он хотел, но не успел.
— А что с ним сделалось?
— Я не знаю, Гелька. В том огне трудно было всё запомнить. Наверно, Юрка отослал его с другими ребятами из крепости.
— А почему он отослал ребят?
— Юрка сразу понимал, что мы долго не продержимся. Главное было — освободить тех четверых. А потом уходить. Поэтому он велел остаться только ветеркам.
— А тех четверых освободили?
— Да, они успели уйти. А мы уже не успели. Появились э т и… Мы говорим: пропустите нас и мы уйдём без боя. А они наступают… А ведь с нами были не только ветерки.
— А кто ещё?
— Многие. Те, кому достались карабины, не хотели их отдавать и не ушли, когда еще было время. Ни один. Сказали: если надо, будем драться…
— А что с ними стало? — прошептал Гелька.
Янка промолчал. Гелька спросил:
— Янка… Денёк! А как стать ветерком? Ну, не навсегда, а так, чтобы летать?
Янка-Денёк медленно шагал по сгнившим шпалам, цеплял сандалетами головки осенних ромашек, что росли между рельсов.
— Секрет, что ли? — тихо спросил Гелька.
— Не секрет… Надо, во-первых, перейти или переплыть Реку. Во-вторых, надо знать заклинание. Оно написано на чёрной плите, на Башне Ветров. Есть такая башня в Пустом Городе. А потом, когда будет решительный момент, надо преодолеть страх и прыгнуть с высоты…
Гелька вспомнил, как в прошлом году они с Юркой ныряли со вздыбленной кормы старого лихтера.
— У меня, наверно, получится… — прошептал он. — А реку я уже два раза переплывал.
— Гелька! — встревоженно сказал Янка. — Это ведь не та река. И ты не знаешь заклинания.
— Разве ты мне его не скажешь?
— Я… конечно, я скажу…
И он сказал вполголоса пять слов — таких простых и лёгких, что Гелька даже засмеялся:
— И это всё?
— Да. Но, Гелька… По-моему, каждый должен прочитать их сам. Там, на башне… И там же переплыть Реку…
— Разве она шире нашей?
— Да нет, не шире…
— Тогда какая разница?
— Не знаю… Гелька, ты всё-таки не рискуй.
— Ладно… — рассеянно отозвался Гелька. А для себя кое-что прочно решил. Пускай только закончится эта история с Мостом.
Они всё рассчитали до секунды.
Мост появлялся каждый вечер, когда светила полная луна и рокотал над пустырём железный танец. В двадцать один час двадцать три минуты Мост вырастал из воздуха — громадный и чёрный, — а ещё через две минуты по нему проскакивал поезд. Потом пробегали ещё пятьдесят две секунды — и Мост пропадал. Терялся где-то в других пространствах и временах. Наверно, в тех, где по замкнутому кольцу мчалась жизнь Юрки, Глеба, скадермена Ярослава Родина, ветерков. Жизнь целой Планеты. И может быть, ещё многих планет…
За две минуты забраться по скобам на тридцатиметровый мост — это можно. Две секунды на метр. Главное, не бояться. Потом, когда промчится поезд, надо приложить к рельсу волшебные шашки, завёрнутые в неволшебную фольгу. К одной из шашек будет подключён длинный провод электровзрывателя (взрыватель должен смастерить Васька). Затем быстро-быстро спуститься, залечь в рытвине и включить батарейку.
Поезд будет уже далеко, те, кто едут в нём, не пострадают.
— Но спускаться надо очень быстро, — сказал Гелька. — А то Мост пропадёт — и привет…
— Не пропадёт, я успею, — насупленно сказал Янка.
— А почему ты? — осторожно спросил Гелька.
— А кто?
— Я думал, что на Мост полезу я…
— Нет уж, можно лучше я? — сказал Янка ласково и очень настойчиво. — Ну пожалуйста. Ладно?
— Янка… Ты же говорил, что голова кружится…
— Теперь я не боюсь, это прошло. Ну и ещё… Раз не вышло с Юркой, я должен взорвать Мост. Понимаешь, Гелька, это моя особая цель.
Гелька вздохнул с тайной радостью. Было ему стыдно за эту радость, и всё же он почувствовал облегчение. Карабкаться на Мост он отчаянно боялся. Это ведь не на крышу…
Они вдвоём разговаривали на краю свалки, за сутки до взрыва. Уже появился и пропал Мост, и танец ведьм затихал над пустырём. Луна была ужасно яркая.
— Ты не бойся, я обязательно успею, — повторил Янка. — Я ведь могу даже и не спускаться.
— Как это? — испугался Гелька.
— А зачем? Всё равно улетать. Так даже будет лучше. Без долгих прощаний.
Янка медленно посмотрел на Гельку глазами, в которых горели две маленьких луны. И Гелька опять почувствовал, что все эти дни для Янки — затянувшееся прощание.
— Нет, ты всё-таки спустись, — попросил Гелька. — Пожалуйста. — И подумал, что, если порвётся кольцо, Янке, может быть, и не придётся улетать.
— Ну хорошо… — покорно сказал Янка.
Они двинулись к дому. Был еле заметный тёплый ветерок, и семена белоцвета тихо плыли в лунном воздухе. Они казались живыми и осторожно трогали щёки.
— Завтра в школу не пойду, — сказал Янка и улыбнулся. — Всё равно отругать уже не успеют.
— Я тоже, — отозвался Гелька.
— Тебе-то влетит.
— Подумаешь… Зато с тобой…
— Нет, ты иди, — тихонько попросил Янка. — Понимаешь, мне хочется с дедом побыть.
— Янка… ты извини. Я дурак такой.
— Ну что ты!.. Гелька, ты потом к деду заходи иногда, ладно?
— Ладно, Янка… А родители знают?
— Нет. Дед потом скажет.
— Сегодня директорша опять про Юрку спрашивала. Тётка его вернулась из Нейска, говорит, его там нет…
— Ох, Гелька, теперь тебя возьмут в оборот!
— А я сам всё расскажу. Рванём кольцо, тогда расскажу. А что такого? Мы же ни в чём не виноваты… Янка!
— Что?
— Ты завтра утром напиши что-нибудь, ладно?
— Обязательно.
Ни один учёный не смог бы изобрести такую моментальную почту!
Гелька что-нибудь писал на обороте Глебовых листов — и это письмо тут же появлялось у Янки. Писал Янка — и сию секунду читал это Гелька. У них стало обычным делом так переписываться. Правда, потом спохватились: бумагу надо беречь. Стали писать мельче, экономнее, уже не баловались рисунками. Каждый вечер они вешали на гвоздик у кровати листы с одинаковым номером, чистой изнанкой наружу. Утром смотришь — вдруг начинают бежать по бумаге торопливые строчки:
«Гелька, привет! О Юрке ничего не слыхать? Я его сейчас видел во сне. И Глеба… Гелька, прихвати в школу элементы для вычислителя, у меня сели. И ручку для Васьки, а то он растерял свои, и Алёшкины, и мои…»
Такие письма были в прежние дни. А что напишет Янка сейчас?
С этой мыслью Гелька открыл глаза. Было ещё рано. Утро за окном начиналось бледное, серенькое. Гелька поёжился. В открытое окошко тянуло холодом. Настоящая осень пришла?
Лист чётко белел на узорчатых обоях. Он был чистый. Гелька натянул до носа одеяло и невесело ждал. когда на листе появятся слова. Появятся же. Янка обещал…
И вот потянулась цепочка букв. Гелька сел. Тёмнокрасные строчки бежали коряво, торопливо:
«Гелька, прощай! Мы не успеем повидаться. Я улетаю, я чувствую. Это раньше, чем я ждал. Наверно, те два кусочка жизни, которые мы отдали искоркам, меня так сильно торопят. Не осталось ни минуты. Гелька, порви…»
Гелька всхлипнул и рванулся к столу за фломастером.
…— Юрка, — сдавленно сказал Глеб.
Яр каждым нервом ощутил это слово, и прошла по каждому нерву резкая электрическая боль. Он остался неподвижным. Но мысленно он рванулся вперёд — чтобы увидеть вплотную, разглядеть до последней чёрточки живое лицо сына. Юрка встретился с ним влажными, полными беды и упрямства глазами, медленно отвернул лицо, вскинул палочки выше прежнего и пропал за жёлтым языком огня.
Яр почувствовал, как Глеб сказал — одними губами, но уже твёрдо:
— Тихо, Яр. Всё — потом.
Да. Всё потом. Когда не будет Магистра. Чтобы Магистр ничего не понял, ничего не узнал. Врагу нельзя давать лишнюю ниточку. Сиди и молчи…
Изображение опять качнулось, мелькнули фигуры в коричневых шлемах, похожих на каски строителей. Стал виден фундамент башни, береговые камни, прибой над ними. С башни быстрыми тенями срывались тонкие мальчишечьи тела, не долетали до земли и пропадали, косо рванувшись в сторону. Теперь всё это виделось нечётко, раздёрганно. Картинка металась: то камни на ней, то волны, то мелькающий полёт мальчишечьих силуэтов. То очень синее небо с белым облаком — таким спокойным и ласковым.
Яр отчаянно хотел увидеть Юрку ещё раз. Сначала просто увидеть. А потом уже что-нибудь понять. Он даже не пытался разобраться в сумятице мыслей, они рвались на клочки: «Где?.. Как это случилось?.. Что с ним?.. Он — ветерок?.. Почему Глеб говорил: он вернулся?.. Какое странное лицо! Нет, не странное, знакомое… А это правда Юрка?.. Я же знаю, что Юрка!»
Фильм кончился, и было странно, даже дико видеть вместо живых мелькающих картин лаковый чёрный поднос и намалёванные на нём цветы.
— А дальше? — бесцветным голосом спросил Яр.
— Это всё, — сказал Магистр.
Яр ощутил маленькую и твёрдую ладонь Игнатика. Пальцы Игнатика слегка надавили ему на плечо сквозь толстое сукно пиджака: «Держись, Яр. Мы здесь, Яр». Яр чуть заметно шевельнул мускулами плеча: «Да, Тик. Я держусь».
Чита неожиданно резким голосом спросил:
— И зачем же вы нам это показали, Магистр?
— Вы сами хотели, — отозвался Магистр и вежливо повернул к Чите аккуратную профессорскую голову. — Это была иллюстрация.
— Иллюстрация
— Какие же вы сволочи, — тихонько сказала Магистру Данка.
Магистр приподнял седые брови.
Глеб откинулся на стуле и сухо задал вопрос:
— Вы что же, хотели нас напугать?
— Пожалуй, нет, — с доброжелательной задумчивостью ответил Магистр. — Я просто пытался быть предельно откровенным. Откровенность — залог будущего союза.
— Вы всё ещё надеетесь на союз? — очень серьёзно спросил Глеб.
— Да, Глеб Сергеевич.
— После того, что показали?
— А что я показал? То, что было. В конце концов, мальчики сами виноваты, и это была необходимая акция. Взрослых можно убедить, можно напугать, а дети… это же категория, не поддающаяся логическим схемам.
—
— Ну что вы, в самом деле, Ярослав Игоревич! Никто же из них не погиб! Улетели. Превратились в этих… в ветерков. Тоже форма существования разумной жизни.
— Не все превратились, — сказал Игнатик. — Не врите.
«Не все! — ахнул про себя Яр. — А Юрка?»
— Я не вру, мальчик, — терпеливо сказал Магистр. — Вы видели сами.
— Повторите фильм! — жёстко потребовал Игнатик. Яр никогда не слышал у него такого голоса. — Повторите! Самый конец.
— Это невозможно.
— Повторите, Магистр, — сказал Глеб.
— Но это невозможно, уверяю вас. Я очень устал.
— Он врёт, — сказал Игнатик. — Ладно, я запомнил. Я повторю.
— Не смейте! — тонко сказал Магистр и попытался встать. Яр быстро оглянулся на Игнатика. Тот резко побледнел, как бледнеет человек от борьбы с очень сильной болью. На верхней губе у него высыпали крошечные капельки. Металлический поднос тонко задребезжал. Яр метнулся к нему взглядом.
Он снова увидел основание башни, каменистый берег, взлетающую пену прибоя. Только сейчас пенные языки взлетали очень медленно. Так бывает, когда плёнку с записью прокручивают с тихой скоростью. И мальчишки падали с башни медленно. Видно было, как у самых камней силуэты их тают, а воздух на этом месте скручивается в прозрачную спираль.
Но не со всеми так случилось. Несколько ребят долетели до земли…
— Что вы делаете… — не то простонал, не то прокричал Магистр. — Я не могу…
…При замедленном движении фильма было видно, как сила удара вдавливает ребячьи тела в мелкую гальку среди камней, потом подбрасывает их на полметра, и мальчишки вытягиваются — уже неподвижные. Кто навзничь, кто ничком.
Яр заледенел, готовясь увидеть среди упавших Юрку. А движение фильма всё замедлялось, и наконец кадр застыл совсем. Потом берег и камни стремительно придвинулись.
Между глыб жёлтого ракушечника лежал мальчик. Он лежал, прильнув щекой к гальке и разметав избитые в кровь ноги. Он сжимал круглые камешки в пальцах выброшенных вперёд рук. На нём была порванная зелёная рубашка с квадратным белым воротником, похожим на матросский. Ветер кинул воротник на голову мальчику, и можно было разглядеть лишь рыжеватую ребячью макушку с торчащим пучком волос. Из-под руки мальчика выбралась ящерка — маленькая и проворная. По складкам рукава она взбежала к нему на плечо. И замерла там. Только глазки блестели — живые и умные, как у крошечного человечка.
Глеб с коротким стоном подался вперёд.
…— Это те, кто не успели стать ветерками, — шёпотом сказал Игнатик. И шёпот странно, очень громко прозвучал в мёртвой, какой-то чёрной тишине. Изображение погасло, и поднос с коротким звоном упал. Игнатик, часто дыша, лёг головой Яру на плечо.
Магистр негромко хрипел. Он полулежал на стуле, и руки его обвисли почти до пола. Лицо его затвердело, левая бровь наполовину отклеилась и висела над веком грязно-белым клочком.
Магистр заговорил, и голос его теперь напоминал шум от просыпавшихся гвоздей.
— Это нечестно… — сказал Магистр.
— Что? — тихо спросил Глеб. Тихо и страшно.
Магистр, ломаясь в суставах, поднялся. Шлепком ладони приклеил бровь. Приоткрыл твёрдые губы, стеклянно взглянул на Игнатика. Сказал с той же металлической рассыпчатостью:
— Я теперь вижу, что была ошибка. Мы зря пощадили этого мальчишку.
Игнатик поднял голову над плечом Яра.
— Вы — пощадили? — негромко проговорил он. — Иди-ка ты отсюда… глина.
Чита коротко и деревянно засмеялся.
— Я пойду. Разумеется, — сказал Магистр. — Но… Ярослав Игоревич… Я всё же надеюсь ещё на одну встречу. Деловую. — Он, не дождавшись ответа, медленно и деревянно вышел за дверь.
Чита, гибкий и бесшумный, двинулся за ним.
«Стой», — в первый миг хотел сказать Яр. И тут же подумал: «Нет, ты сам — стой. Решись на удар хоть раз!»
«А потом? — быстро спросил он себя. — Какой будет ответ?»
«Страхом не выиграешь бой».
«А ребята? Если что-то случится с ними?»
«Уже случалось. И не раз».
«А если будет ещё хуже?»
«Что — хуже? Боя всё равно не миновать. Из-за твоей нерешительности и так хватило бед… Решись хотя бы сейчас. Это совсем легко, ничего не надо делать. Только сидеть и молчать».
Он сидел и молчал. Чита исчез за дверью.
Алька вдруг звонко сказал:
— А на улице солнышко.
Все посмотрели в окно. Серые облака поредели. В разрывах между ними ещё была пасмурная дымка, но сквозь неё светило мохнатое солнце, похожее на громадный цветок мать-и-мачехи.
Тик сказал:
— Яр. Там на берегу Юрика не было… Ну, среди тех, кто упал.
Яр закусил губу. Ему было стыдно за свою радость. Юрка сумел улететь, но боль тех, кто разбился, отчаяние их отцов и матерей от этого не стали меньше… Но Юрка улетел. Значит, он ветерок? На какой-то поляне, на площади Города, на морском берегу можно встретить его, прижать к себе хотя бы на минуту… А потом?
А потом он опять улетит — живой и не живой, настоящий и призрачный. И неизвестно, есть у тебя сын или есть только одна печаль по нему. Ты будешь стариться, и наконец тебя не станет, а он будет летать над Планетой вечно — всегда маленький, всегда одинокий. И не сможет доделать то, что начал делать отец. Он останется навсегда двенадцатилетним Юркой. Беззащитным. Ему не страшны ни время, ни боль, ни холод, ни огонь. Но кто защитит его от тоски?
А кто защитит их всех, ветерков?
Яр думал об этом, и были в нем страх, берущая за горло тревога и боль, но в то же время его нервы были настроены на звуки в коридоре.
Там, в отдалении, стучали ребячьи подошвы, слышался смех, несколько раз хлопнула дверь. И наконец поверх этих звуков обозначились лёгкие знакомые шаги. И Яр как бы увидел Читу — спокойного, гибкого, даже красивого в своём чёрном спортивном костюме, — шагающего между облупленных коридорных стен.
Чита вошёл.
Чита вошёл очень спокойный, глянул через очки поверх голов. Только на щеках у него был резкий треугольный румянец. Чита отрывисто сказал:
— С Магистром произошла неприятность. Он шёл мимо спортзала. Там играли ребята. Они попали мячиком в Магистра.
— И что? — так же отрывисто спросил Глеб.
Чита заложил руки за спину и прислонился к косяку.
— Ничего… Сначала они испугались. Но я им сказал, что это был фокус. Шутка. Что старшеклассники сделали движущийся манекен, а он оказался непрочным… Ну вот… Осколков много, ребята их таскают в мусорный ящик. Странно, что даже пальто превратилось в гипсовую корку…
Чита вдруг прижался к косяку лбом, будто хотел заплакать. Но сказал жёстко и пренебрежительно:
— Семьсот двадцать девять единиц интеллекта, а всё равно. Хватило одного мячика.
Данка подошла к нему и стала гладить по узкой спине с торчащими под чёрным трикотажем лопатками.
Алька сказал от окна:
— Это Тик измотал Магистра. Тот еле живой сделался. Мячик его добил.
«А если сейчас их явится сотня или тысяча? — подумал Яр. — Не полуживых, а сильных и беспощадных! Как те, в береговой крепости!» Он подумал это без страха, но с напряжением. Пришло обычное состояние скадермена перед лицом опасных и неведомых сил.
— Чита… — быстро начал Яр. Но его перебил Алька:
— Ух ты! — Он смотрел в окно, прижимаясь ладонями к стеклу.
— Что? — обернулся Яр.
— Они мчатся сюда целой толпой!
Чита по-кошачьи скользнул за дверь. Глеб выдернул револьвер — видимо, машинально.
— Кто? — спросил Яр.
Алька весело сказал:
— Ветерки!
Нарастающий гул — голоса, топот башмаков, шлёпанье босых ног — подкатился к двери, и она распахнулась. Первым влетел в комнату Денёк. Его впихнул в неё, как поршнем, напор двадцати или тридцати мальчишек.
Яр сразу увидел, что это Денёк, хотя он выглядел не так, как на снежной поляне. На нём была новая рубашка с погончиками, с нашивкой на коротеньком рукаве и с торчащими из нагрудных карманов карандашиками. Сбоку — сумка на широком белом ремне, под мышкой — скрипичный футляр. Денёк был похож на школьника, который тёплым утром сбежал с урока музыки и неожиданно попал под холодный удар непогоды. В жёлтых волосах его блестели капли. Глаза были озорные и виноватые. Он зябко передёрнул плечами, согнулся и стал растирать исчирканные косыми царапинами ноги.
— Янка! — сказал Глеб.
Денёк, не разгибаясь, поднял глаза. Улыбнулся:
— Здравствуй. А ты… а вы постарели, Глеб. Немножко…
— Янка… Чёрт возьми. Я ещё зимой, на поляне, подумал: как Денёк похож на Янку! Как это вышло, Янка?..
Разговор этот — суетливый и быстрый — шёл среди тесноты, беспорядочного шума и других торопливых разговоров. Данка сорвала через голову свитер и натягивала на дрожащего Стручка. У того испуганно и радостно блестели глаза.
Командир, опустив голову, объяснял Яру:
— Мы сами не понимаем. Три дня назад вернулся Денёк. Мы обрадовались, стали созывать всех на весенний сбор. Сегодня мы слетелись на поляне. Денёк начал рассказывать. И вдруг чувствуем, что холодно. Ну, просто трясёт. Как… как раньше. Ну, когда мы были ещё настоящие и боялись холода… Сразу все задрожали. Ведь в лесу-то ещё снег. И Денёк говорит: «Помчались! В ту школу, к ребятам!» И мы через лес, бегом! Маленьких на руки… Лететь не смогли…
Яр скрутил в себе желание спросить: с чем вернулся Денёк? Были другие, более срочные вопросы. Стремительные дела. Скадермен Ярослав Родин сказал:
— Данка, завхоз в школе? Чёрт с ним, взломайте дверь склада. Из двух классов долой парты, поставить раскладушки от летнего лагеря. По два одеяла. Одеяла — сюда, закутать ребят. Алька, раздуй титан! Чита, из кладовки в спортзале тащите все лыжные костюмы!
— Уже, — сказал Чита.
— Чита, охрану к дверям и окнам.
— Да, — сказал Чита.
В это время Глеб спрашивал:
— А Гелька? Янка, что с Гелькой?!
— Я не знаю… — Денёк скинул с плеча ремень сумки. — Я только… вот…
— Подожди! Он был во время восстания?
— Он? Откуда? Он же там, в Старогорске. Он же…
Глеб шумно и коротко вздохнул:
— Ладно. А мне показалось…
Яр спросил Командира:
— Почему же это случилось?
— Мы не знаем. Совсем не знаем. Сразу перестали быть ветерками. Теперь мы опять…
— Но мы ещё сможем летать, хоть немножко… — подал голос один из мальчишек.
— Но чтобы стать вот такими, настоящими, вы должны были это захотеть. Не так ли? — настойчиво сказал Яр.
Командир опустил голову.
— А мы всегда хотели. Если по правде…
— Это случилось только с вами? На вашей поляне? Или со всеми ветерками? — допытывался Яр.
Командир виновато сказал:
— Не знаю. Не могу понять…
— Яр! — громко окликнул Глеб. — Это, наверно, со всеми. Потому что Гелька порвал кольцо.
— Что?
— Смотри!
Глеб и Денёк держали какие-то истрёпанные листы. Яр шагнул поближе. Он увидел на бумаге торопливые красные строчки:
«Гелька, прощай! Мы не успеем повидаться. Я улетаю, я чувствую. Это раньше, чем я ждал. Наверно, те два кусочка жизни, которые мы отдали искоркам, меня так сильно торопят. Не осталось ни минуты. Гелька, порви…»
И ниже — крупные зелёные буквы:
«Янка, не бойся! Мы его разорвём!»
— Эти слова появились уже здесь, — объяснил Денёк. — Потом я писал Гельке, но ответа нет… Порвалось кольцо.
— Ничего не понял, — сказал Яр.
— Это неважно. — Глеб торопливо свернул листы. — Важно, что сейчас в лесах и на берегах оказались тысячи раздетых и голодных мальчишек.
— Они, все пойдут в Пустой Город, — сказал Игнатик. — Там хватит места.
— Но там ни отопления, ни хлеба, — нервно сказал Глеб. — Ах ты Гелька, Гелька…
— Гелька — молодец, — возразил Денёк.
— Он молодец. А нам-то что делать?
Ярослав сказал:
— Глеб, вы возьмёте школьную машину. Посмотрите, чтобы машина была заправлена. Возьмёте с собой… Командира. Да, его. Мчитесь в Город. Нет, сначала в рыбацкий посёлок, в сорока километрах от Города. Поднимите береговую охрану. Это здесь единственная организация, которая на что-то способна. Пусть дадут сообщение о ребятах по всем станциям. Еду, одежду, дрова — на рыбачьи сейнеры и катера. Начальника охраны зовут Шериф. Там есть диспетчер Феликс, он тоже будет ваш помощник. Скажите, что вы от меня, передайте ему вот это. — Яр достал из внутреннего кармана потёртый семизарядный «викинг».
Была страшная теснота и толкотня, мальчишки натягивали лыжные костюмы.
Глеб нашёл глазами Командира.
— Поедете со мной.
— Да, капитан, — сказал командир ветерков.
Яр окликнул Читу:
— Третьеклассников — в цепь вокруг школы. Пусть окликают любого взрослого, кто идёт сюда. Пусть говорят, что карантин. Если всё равно идёт, пусть лупят мячами. На всякий случай. Потом скажем: была военная игра.
— Яр, это, пожалуй, ни к чему, — тихонько сказал Игнатик. — Ребята порвали кольцо. Теперь т е долго не сунутся.
— На всякий случай, — повторил Яр. И встретился глазами с мальчишкой, у которого из-под лыжной куртки выглядывала оранжевая майка. На несколько секунд Яр перестал быть скадерменом и командиром, напряжение отпустило его. Стало тепло и тихо.
— Это ты… — улыбнулся Яр. — Иди сюда. Скажи наконец: как тебя зовут?
Мальчик улыбнулся — и нерешительно, и обрадованно:
— Яська…
— Что? — изумлённо спросил Яр.
— Яська. Ярослав…
— Ну… и прекрасно, — засмеялся Яр. В конце концов, что здесь было удивительного?
Протолкалась Данка с закутанным в свитер Стручком.
— Яр, Вовчика я заберу к себе. И ещё трёх человек.
— Яська пойдёт ко мне, — ревниво сказал Алька. — И ещё вот он. — Алька кивнул на косматого большеротого пацанёнка с глазами-смородинами. — Это Люк…
— Хорошо.
Яр вдруг заметил, что в комнате стало просторнее и спокойнее. Кое-кто сидел по углам, других уже не было здесь — видимо, таскали кровати. Денёк, Игнатик и Яська о чём-то быстро шептались у окна.
«Боже мой, сколько теперь работы!» — подумал Яр.
— Глеб, машина готова?
— Да, Яр.
— Глеб… — Яр наконец разрешил себе сказать то, своё. Очень важное. — Глеб, если увидишь Юрку…
— Конечно, увижу. Куда он теперь денется, — быстро сказал Глеб.
«Куда? — подумал Яр. — Всё что угодно может быть с живым мальчишкой. Если в лесу, раздетый, без хлеба. Может заплутать, сорваться со скалы, ухнуть в болото, замёрзнуть… Да и в Городе тоже…»
«Это может случиться не только с Юркой», — перебил он себя. Но спокойнее, разумеется, не стало.
— Давай, Глеб. Не теряйте минут!Глеб и Командир шагнули к двери. Но там, у порога, возникла суета. Денёк, Яська и Тик вталкивали в комнату кого-то четвёртого. Игнатик весело и сердито говорил:
— Ну чего ты боишься? Вот балда! Иди…
Они расступились наконец, и перед Яром оказался темноволосый сумрачный мальчишка с низко опущенной головой. Несмотря на мешковатый лыжный костюм, он был похож на виноватого страусёнка из мультфильма, который Яр видел в детстве.
Яр услышал оглушительно звенящую тишину.
Мальчишка засопел, неловко провёл рукой под носом, чуть поднял лицо, сказал сипловато:
— Это, что ли, ты… папа…
Гелька удивлялся, что не чувствует большой печали после Янкиного исчезновения. В первый миг, правда, слёзы появились, а потом… Потом Гелька даже поймал себя на мысли, что так лучше: раз уж Денёк должен был улететь, хорошо, что улетел неожиданно, без тоскливого прощания… Жаль только, что не успел взять ящерку.
Правда, придётся теперь Гельке самому карабкаться на Мост… Но тут Гелька сжимал зубы и прогонял мысли о страхе. Надо — так надо. Это особая цель. И он сделает всё, как полагается. Что он, хуже Янки, хуже Юрки? Хуже тех, кто сражался в приморской крепости?
Ну, пусть хуже. Слабее, боязливее. Но он всё равно порвёт кольцо. И тогда будет такой же, как они…
В школу Гелька не пошёл. Попадёт за это лишь завтра. А кто знает, что будет завтра? Может быть, взрыв кольца разнесёт в клочки вообще все на свете страхи, все несчастья… Может быть, станет веселее мама, добрее тётя Вика, снова сделается здоровой бабушка. Может быть, папе и его друзьям разрешат продолжить изучение сверхглубокой скважины в Ярксоне и они откроют все тайны параллельных пространств… И может быть, все ещё встретятся: Юрка, Глеб, Янка, Гелька…
И вдруг тоска по Янке сдавила Гельку неожиданно и крепко.
Не только сам Янка ушёл. С ним ушли загадки и тайны недавнего лета и словно порвалась ниточка, которая соединяла Гельку с другими планетами и мирами. С теми, где жили ветерки, шла опасная война, восставали крепости… Ниточка, что связывала его с Юркой и Глебом…
Гелька ушёл на речные обрывы и долго сидел там, глядя на теплоходы. День разгулялся, опять пришло летнее тепло. Гелька пошёл бродить по улицам. В канавах на окраине Старогорска он нарвал поздних пыльных одуванчиков — они робко желтели среди подсыхающей травы. Отнёс их к бетонному блоку с надписью про Ерёму. Без особой печали, просто так. Потом подумал, что вот принёс он одуванчики Ерёме, а на дедушкиной могиле не был с прошлой весны.
Кладбище было старое. Гелька перелез через каменный забор, продрался через татарник и «бабкины бусы». Могилу отыскал не сразу, потому что шёл не по дорожкам, а напрямик.
Ещё по пути сюда Гелька увидел куст сирени, который несмело, по-осеннему, зацвёл второй раз. Гелька отломил ветку и теперь положил её на серую плиту, которая накрывала могилу. На плите были вырезаны старинные знаки зодиака и косматая спираль галактики. «Как искорка, если смотреть через линзу», — вспомнил Гелька.
На камне, что поднимался над плитой, было выбито: «Матней Васильевич Травушкин. Директор Старогорской обсерватории. Ты прокладывал дороги открывателям звёзд. Спасибо, Капитан».
Гелька вспомнил другую могилу — в старой церкви, где был похоронен Флота Капитан Ратманов, трижды обошедший вокруг света.
«Может, и я буду капитаном, — спокойно подумал Гелька. — Но сначала надо порвать кольцо».
Вечером он сидел на подоконнике и ждал Ваську и Листика. Луна уже висела среди берёз, но пока была неяркая, тускло-розовая. И уже чуть-чуть похудевшая на правую щёку.
— Гелий, кажется, опять собирается умчаться на ночь глядя, — проницательно заметила тётя Вика.
— Пусть побегает, пока тёплые вечера, — заступилась мама. — Я когда маленькая была, мы тоже любили нграть при луне. Просто сказка…
Она погладила Гельку по рыжеватому ёжику волос. Он тронул щекой её локоть. Знала бы мама, что за «сказка «…
Листик прибежал один. Озабоченно прошептал:
— Ваську мама отшлёпала и заперла в чулане. И не выпускает.
— За что?
— Потому что случай такой…
— Какой случай? — Гелька встревоженно глянул на часы.
— Такой… У нас напротив дома газон, помнишь? Там сейчас дядьки новые кусты вкопали, а потом привезли каменного старика с рыбкой, ну, вроде как с золотой, из сказки, и поставили среди кустов. Это, говорят, называется благоустройство. Васька посмотрел на такое благоустройство, вытащил из-за ремешка барабанную палочку да ка-ак треснет по старику! А тот на кусочки. Ну, сразу крик такой: «Хулиган, весь в папу!»
У Гельки нехорошо засосало под сердцем.
— Ясно, — сказал он. — Алёшка, а где взрыватель?
— Да в том-то и дело! Васька не успел его допаять!
Гелька отвернулся от Листика и съёжился на подоконнике. Не было смысла возмущаться, охать, расспрашивать, кричать «что же делать». До намеченного взрыва оставался час. По календарю был последний день полнолуния. Следующее начнется через три недели. Скорее всего, небо тогда будет пасмурным, осенним и неизвестно, появится ли Мост. И вообще ничего не известно.
Как делать взрыватель, Гелька знал. Но нужен паяльник, провода, лампочка от фонарика. И главное — время.
Ах ты Васька, балда несчастная!.. Хотя за что его ругать? Нет, есть за что. За то, что провозился с запалом да последнего дня… Но откуда же он мог знать, что перед домом появится такой старик?
— Хоть бы фитиль какой-нибудь раздобыть! — отчаянно сказал Гелька. — Самый простой, вроде старинного. Они назывались «бикфордов шнур».
— Это вроде той верёвки, на празднике? Когда карнавальный огонь зажигали?
Гелька быстро взглянул на Листика. На Алёшку Огонька. Он сразу вспомнил, как Алёёшка в алой рубашке шагает с факелом впереди барабанщиков, потом взбегает на башню и поджигает белый шнур. И неторопливый огонёк бежит по шнуру к узорчатой чаше. И вспыхивает огненная корона!
— У тебя есть, Огонёк?
— Я тогда прихватил на память вот столько… — Алёшка изо всех сил растянул в стороны руки. — Я этим куском рубашку подпоясывал. Гелька, но он ведь недолго будет гореть. Секунд пять.
Гелька подумал. Тоже секунд пять. И прыгнул с подоконника.
— Это ничего, Огонёк, этого хватит.
— Ты же не успеешь спуститься!
«Я ведь могу даже и не спускаться», — сказал вчера Янка.
«Я тоже могу… Я подожгу фитиль и укроюсь под каменным карнизом. А когда грохнет, можно вниз…»
Всё это Гелька объяснил Огоньку уже на улице. Когда бежали за фитилём.
— Ой, Гелька… — сказал на бегу Алёшка.
— Да ничего не «ой». Взрыв будет не сильный. Рельсы лопнут, вот и всё…
Взбираться было труднее, чем он думал. Сперва-то ничего, а потом ноги загудели от резкой усталости. Ладони грызло ржавое железо. От каменной опоры несло такой зябкой сыростью, что Гелька то и дело вздрагивал. А может быть, он и от страха вздрагивал. Куда от него денешься, от проклятого расслабляющего страха? Земля осталась далеко внизу, там остался Огонёк, верный помощник и единственный свидетель. Больше никому не было дела до Гельки… Равнодушно грохотал неподалёку танец ржавых ведьм.
Главное, не смотреть вниз. Очень уж далеко земля (такая прочная, тёплая, с ласковым пухом белоцвета). Луна — и та кажется ближе. Но верхний край моста близким не кажется. А ноги совсем ватные, и руки ломит в плечах.
Успеть бы…
Он успел. Подтянулся из последних сил над узким карнизом, ухватился за железо жиденьких перилец, перевалился через них, бросился ничком рядом с рельсами — грохочущая чёрная громада с ослепляющим прожектором вылетела из пустоты. Рядом, сотрясая железо и Гельку, загремели колеса. Гелька вцепился в перила, чтобы не затянуло в этот смертельный вихрь.
Грохот продолжался долго. Просто чудовищно долго. Просто бесконечно. Но Гелька вытерпел и это. И когда грохот неожиданно и стремительно стих, Гелька не потерял ни секунды.
Он вскочил!
Выхватил из кармана самодельный заряд с примотанным проволокой магнитом!
С размаху прилепил магнит к рельсу!
Размотал на поясе шнур!
Стал разрывать ногтями край пакета, чтобы вставить фитиль. Ногти скользили по плотной фольге, не могли зацепить.
И вот тут-то секунды стали убегать…
Гелька, ломая застёжку, рванул из-под воротника ящерку, её бронзовым хвостом пробил в пакете отверстие. (Пригодилась ящерка! Может, и хорошо, что Янка не успел взять её!)
Гелька воткнул в отверстие конец фитиля, вытянул шнур вдоль рельса, выхватил из кармана похожую на карандаш зажигалку, щёлкнул…
Аккуратный жёлтый огонёк побежал по шнуру неторопливо, но уверенно.
Гелька метнулся через перила, нащупал сандалиями верхнюю скобу. Всё в порядке! Теперь вниз! Целых пять секунд — вниз! Пока горит фитиль.
Один…
Два…
Три…
Четыре…
Пять!
Он прижался к бугристым холодным камням.
Ну, что же? Почему тихо? Погас огонь?
Гелька отчаянно посмотрел вверх. Над каменным краем Моста полыхнуло голубоватое пламя. Звука не было. Как при взрыве руды на Луне, где нет атмосферы. Камни сильно тряхнуло, и Гелька вцепился в скобу из самых яростных сил. В светлом небе взвился и скрутился чёрными спиралями лопнувший рельс.
«А ты молодец, Гелька! Ты сумел! Даже Юрка скажет, что молодец… А теперь вниз!»
Вниз — не вверх. Это быстро, сейчас… И ноги уже не гудят, послушные стали. И руки не болят. Только рубашка мешает: выбилась из-под ремешка и цепляется за острые уголки и края скоб. Вот опять! Ух ты, вреднюга! Гелька рванул её… Нет, нельзя рвать. Зацепится карман, а в нём ящерка, она может потеряться…
Может быть, именно это задержало Гельку. А может быть, ему не хватило тех же двух клочков времени, которых не хватило Янке. Скоба растворилась в Гелькиных пальцах. И под ногами исчезла опора. И не стало перед глазами тёмных камней. Гельку охватила громадная пустота, и эта пустота стремительно засвистела в ушах, когда он понёсся к земле.
Гелька не испугался. То есть он испугался самого падения, от которого ожгло сердце. Но он не думал, что разобьётся.
«Я полечу! — сказал он себе. — Я ветерок! Сейчас…»
Он раскинул руки, и упругий воздух ударил ему в ладони. Гельке показалось даже, что падение стало медленней.
«Я полечу! Надо только сказать слова!»
Надо было прошептать короткое заклинание, которое написано на Башне Ветров в далёком и сказочном городе.
«Сейчас… Я…»
Он вдруг понял, что не помнит этих слов. Совсем не помнит! Вместо них в свистящем воздухе словно кто-то прошептал другие слова:
Свист нарастал, встречный воздух рвал волосы и рубашку.
«Сейчас! Сейчас… Ясной ночью осенней улечу из гнезда!.. Ясной ночью осенней… Яс… Янка…»
Листик зажмурился и ощутил, как легко толкнулась земля. И стало тихо-тихо. Не гремели железные бочки. Не шепталась трава. Весь мир притих и, казалось, ждал, что над головками белоцвета сейчас взовьётся и умчится прочь крутящийся ветерок. Но ничего не было. Только тишина. И только далеко-далеко, на краю Вселенной, вспыхнула и стремительно развернулась в ночи новая спиральная галактика.
В этой галактике, далеко от её центра, у неяркой жёлтой звезды совершали свой облёт планеты. На одной планете — зелёной от лесов, песочной от пустынь и влажно-синей от океанов — на полуострове между устьем большой реки и морем была середина лета. Было утро.
С каменного крыльца во двор старинной крепости сбежал мальчик в зелёной матроске с белым широким воротником. Во дворе было тихо, но над зубцами башен, на сигнальных мачтах, трепетали и хлопали от морского ветра пёстрые сигнальные флаги. Наверно, сто флагов или больше.
Мальчик посмотрел на флаги, прочитал сигналы, улыбнулся и побежал к серой глыбе ракушечника на краю двора.
На глыбе, растопырив лапки, похожие на ручки крошечного человека, грелась на солнышке ящерка. Она не испугалась, когда мальчик накрыл её ладонью.
Он посадил её — живую, щекочущую — в карман матроски и по железной лесенке умело докарабкался на верхнюю площадку башни.
Здесь за него сразу взялся весёлый и шумный ветер. Пригнул на темени жёсткий рыжеватый хохолок, захлопал воротником, усыпал одежду и кожу колючей водяной пылью, которую принёс от скал, с пенных верхушек прибоя. Мальчик облизал солёные губы и посмотрел на море. Волны были ярко-синие с белой оторочкой гребней. Над гребнями неслись очень круглые разноцветные паруса — спинакеры. Они были похожи на стаю праздничных воздушных шариков, которые кто-то отпустил над морем.
Мальчик достал ящерку, посадил её на плоский верх башенного зубца.
— Смотри, как красиво… — И долго смотрел сам.
Потом он взглянул с высоты на двор. На крыльце стояла мама.
— Я здесь! — мальчик перегнулся через поручень между зубцами. Замахал рукой, похожей на коричневую ветку. — Мы здесь!
— Поедем в Город! — крикнула мама. — Скоро начало праздника!
— Мама, я с ребятами! Мы придём прямо на площадь!
— Хорошо! Я тебя обязательно там увижу!
Мама обошла дом и села в оранжевый автобус, который остановился рядом с фортом у заросшей белоцветом обочины. Мальчик помахал вслед автобусу и посмотрел на Город.
Город был вдалеке, его башни, летучие мосты и стеклянные крыши поднимались из-за пологого лесистого холма. Башни были белые и разноцветные. Мосты — кружевные. Крыши — блестящие. Ветер качал над крышами стаи воздушных змеев и пёстрых аэростатов. Город сверкал, он был радостным — таким, какими должны быть все города во всех галактиках. Всегда. А особенно в такой день, когда приходит Всеобщий Праздник Межгалактических Туннелей и Мостов.
По дороге и просто по траве бежали к старой крепости ребята. Они заполнили солнечный двор, где между каменных плит густо росли одуванчики. Среди одуванчиков стояли четыре столба, и на них поднималась фанерная кособокая будка с проволочным балкончиком — старая голубятня. Из голубятни прыгали на плиты мальчишки с большими разноцветными барабанами. Они были весёлые, голосистые, в ярких, похожих на сигнальные флаги рубашках. Раскатилась над плитами двора озорная дробь барабанов. Мальчик услышал перекличку барабанщиков, которые выстроились у ярко-жёлтой от солнца стены:
— Юрик Родин!
— Я!
— Валька Бегунов!
— Я!
— Василёк Снегирёв!
— Здесь!
— Митька Кошкарёв!
— Кто?
— Грозный Митька по кличке Маус!
— Вот он я!
— Василёк Иту Дэн!
— Здесь!
— Стеклянный барабанщик Тилька!
— Сами вы стеклянные!.. Здесь я!
— Барабанщики Серой Стены!
— Здесь!
— Все шестеро?
— Да!
— Барабанщики Утреннего Поля!
— Здесь! Здесь! Здесь!
— Данилка Вострецов!
— Я!
— Королевский барабанщик Туги!
— Оваи!
— Барабанщик Даниэль Дегар!
— Я, господа!
— Барабанщик Ванюшка! То есть Жан!
— Я!
— Барабанщики «Каравеллы»!
— Это же из другой галактики…
— Всё равно! Здесь мы!
— Командир барабанщиков Володька!
— Я!
— А новичок? Где наш новичок с ящеркой?
— Я здесь! — закричал мальчик с высоты. — Мы оба здесь! Мы сейчас!
Он взял в левую ладонь ящерку, а правой замахал ребятам.
Они стояли, запрокинув головы, и тоже махали ему. И смеялись беззаботно и смело, как должны смеяться мальчишки во всей Вселенной.
Ох как ругала она себя за эту фантазию — за то, что решила сойти с поезда в Каменке и добраться до Верхоталья катером. Наслушалась о красоте здешних берегов, вздумала полюбоваться!
Берега в самом деле были красивые — заросшие лесом, где перемешались ели, сосны и березы. Иногда из воды подымались отвесные ребристые скалы… Но катер оказался калошей, он еле полз против течения. Двигатель чадил, будто испорченная керосинка, на которой жарят протухшую рыбу.
Командовал катером парень чуть постарше Юли. Сперва он Юле даже понравился за свою тельняшку и за фуражку с «крабом», почти такую же, как у Юрки. Но парень оказался нахальный. Сердито выкатывал белесые глаза и орал на пассажиров, чтобы не толпились на сходнях. У чахлой деревенской пристани с фанерной вывеской «Петухи» этот капитан заявил, что «Верхотальская станция забрала воду и дальше судно не пойдет, потому что у него осадка». На катере к тому времени из пассажиров остались, кроме Юли, две бодрые бабки да подвыпивший небритый дядя с кошелкой и завернутыми в рогожу граблями. Дядя послушно выкатился на берег, а бабки заругались и проницательно высказали мнение, что не в станции и не в осадке дело, а в самом капитане, который хочет вернуться в Каменку к началу телефильма про Штирлица. А им теперь на старости лет восемь километров топать на своих двоих.
Юля тоже сказала, что это свинство.
Парень, однако, не смутился. Бабкам он сообщил, что спешить им некуда, потому что крематорий в Верхоталье еще не построен, а Юле сказал, что пускай лучше возвращается в Каменку и они вдвоем пойдут на танцы. Только пусть она во время танца нагибается получше, а то потолки в клубе низковатые. В ответ он услыхал насчет сопливых паромщиков, которые воображают себя магелланами. Но делать было нечего, пришлось высаживаться.
Бодрые бабки убежали вперед и проголосовали автофургону, который пылил на проселочной дороге. Дядька с граблями куда-то исчез. Юля без попутчиков зашагала по укатанной, но не пыльной колее. Ну и ладно!
Дорога то ныряла в лес, то выбегала к самому берегу, места оказались интересные, чемоданчик был легкий, сумка на плече висела удобно, и шагалось хорошо. По сторонам краснели кисти рябины. День стоял нежаркий, хотя и солнечный. И одно было плохо — день этот клонился к вечеру, и Юля боялась, что не успеет до закрытия библиотеки.
Так и вышло. Когда она дотопала до города, расспросила, где библиотека, и выбралась к одноэтажному кирпичному дому, на старинной резной двери висел ржавый замок (наверно, тоже старинный, от купеческого лабаза). Юля потопталась на высоком гранитном крыльце, обозрела с него заречные окрестности с деревянными кварталами и лесом у горизонта, а потом через сад вышла на центральную улицу.
— Люди, где тут у вас гостиница? — спросила она двух пацанят с удочками.
Мальчишки глянули снизу вверх, пощупали глазами нашивки на ее стройотрядовской курточке, и старший толково разъяснил, что гостиница на другом конце Верхоталья.
Все выходило одно к одному, и Юля начала злиться. На судьбу и на себя. А мальчишки смотрели ей вслед, и она услышала за спиной:
— Во, жердина…
В ребячьих словах было больше восхищения, чем насмешки, однако настроение испортилось еще больше.
В двухэтажной гостинице на подоконниках цвела густая герань. Дежурная администраторша — рыхлая тетка в шлепанцах — жарила на плитке грибы. Она показалась Юле добродушной. Но в ответ на Юлины слова о жилье тетка непреклонно сказала:
— Ты что, голубушка! Тут строители нефтенасосной станции поселилися, не продохнуть. По двое на одной кровати… Это сейчас тихо, а чуть позже знаешь как оно будет!
Юля устало брякнула на пол чемодан. Села на табурет. Тетка смягчилась:
— Ты, видать, на работу сюда?
— Почти, — вздохнула Юля. И, надеясь разжалобить администраторшу, подробно объяснила, что закончила второй курс культпросветучилища, в июле была со стройотрядом в Артемовском овощесовхозе, а сейчас приехала на двухмесячную практику в детскую библиотеку. Приехать-то приехала, а куда деваться?
— Ну дак заведующая ихняя, Нина Федосьевна, пущай тебя и устраивает, — рассудила администраторша. — Она женщина строгая, образованная, но справедливая. При библиотеке али у себя в квартире и поселит, дом у нее большой. На улице Пионерской, бывшей Гимназической, напротив магазина «Фрукты — овощи». Там спросишь… Грибочков хочешь?
— Хочу, — опять вздохнула Юля.
— Вот и умница. Ты давай прямо со сковороды…
После неожиданного ужина стало веселее. Юля отправилась искать дом Нины Федосьевны. Снова через весь город. Впрочем, «город» — это было одно название. Кое-где встречались двухэтажные кирпичные дома явно девятнадцатого столетия — с полукруглыми окнами на верхних этажах и чугунным узором парадных крылечек. Попадались древние купеческие лавки с современными вывесками «Промтовары» и «Керосин». На запертых дверях ржавели могучие кованые петли. А в основном дома были деревянные, с палисадниками и лавочками у калиток.
Над крышами с затейливыми дымниками печных труб, над воротами с рассохшейся резьбой, над косыми заборами и тополями возвышался, будто горный массив, полуразрушенный серовато-желтый собор. Провалы его окон темнели, как пещеры, а купола и башни были похожи на облизанные ветрами вершины.
Юля догадалась, что это храм знаменитой в прежние времена Верхотальской обители. Когда-то сюда стекались паломники из многих городов. А сейчас в монастырских кельях и трапезных работал механический завод — самое крупное здешнее предприятие. Про завод Юля тоже знала: у них в канцелярии училища стоял сейф с большим клеймом «Верхотальский МЗ».
Дом заведующей Нины Федосьевны Юля отыскала легко. У калитки копошились куры: в подорожниках и жесткой траве «пастушья сумка» вылавливали букашек. Юля побрякала железным кольцом щеколды. Вышла девица лет пятнадцати, вполне столичного вида, в новеньких джинсах и майке с ковбоем и надписью «Rodeo». Естественно, сперва воззрилась на Юлю, потом сообщила, что «тетя Нина уехала в Каменку и вернется завтра прямо на работу».
«Вот и все, — подумала Юля даже с некоторым удовольствием. — Дальше ехать некуда…»
Оставалось топать на станцию и коротать ночь в зале ожидания. Вообще-то было не привыкать: в турпоходах и в стройотряде случалось всякое. Но, во-первых, там она была не одна. Во-вторых, здесь неудачи сыпались одна за другой. И главное, сама виновата!
Где Верхотальский вокзал, Юля понятия не имела и побрела наугад. А вернее — так, чтобы солнце светило не в глаза, а в спину. Через квартал она увидела зеленый домик с вывеской «Почта». Как ни странно, почта еще работала.
«Не заходи, — сердито сказала себе Юля. Окажется, что письма нет, и тогда будет совсем скверно». И конечно, пошла. И дала пожилой симпатичной женщине за стеклянной загородкой студенческий билет. Женщина полистала тощую пачку писем и сказала слегка виновато:
— Ничего пока нет. Заходите еще… — И улыбнулась.
Эта улыбка Юлю не утешила. Теперь и в самом деле все было так, что хуже некуда. К тому же снова захотелось есть. С самыми досадливыми мыслями Юля снова побрела по улице Пионерской, бывшей Гимназической. Но к досаде и унынию чуть-чуть, крадучись, уже примешивалось любопытство. По некоторому опыту жизни Юля знала, что жизнь эта изменчива. И если все абсолютно плохо, измениться может только к лучшему.
Через тополиный сквер Юля снова вышла на речной обрыв — недалеко от знакомой библиотеки и обшарпанной, но все равно красивой церкви. Легкая шатровая колокольня была похожа на ракету. Она возносилась над куполами, над деревьями, и под кружевным покосившимся крестом, на круглой, как мячик, маковке, горел в остатках позолоты солнечный огонек.
Щурясь на этот огонек, Юля пошла вдоль остатков кирпичной стены с бойницами. Стена упиралась в полуразрушенную башню с островерхой крышей и флюгером. На флюгере светились сквозные цифры: 1711. Фундамент башни был сложен из неотесанных гранитных глыб. Из щелей росли березки.
Юля по тропинке обошла башню и увидела, что из фундамента в метре от земли торчит короткая деревянная балка.
Верхом на балке сидел растрепанный мальчишка.
Он смотрел куда-то через реку, посвистывал и качал ногами в незашнурованных кедах и пыльных сбившихся гольфах морковного цвета. На нем была майка с короткими рукавами — тоже неопределенно-морковная — и шорты кирпичного оттенка с оттопыренными карманами и в темных пятнах какой-то смазки. И весь мальчишка, облитый вечерними лучами, казался нарисованным оранжевыми и красными мазками. Даже загар был розоватый. Впрочем, слабенький был загар, это и понятно: к рыжим солнце прилипает неохотно. А мальчишка, безусловно, относился к племени рыжих. Но он был не просто рыж — в его нестриженных космах смешались оттенки апельсинов, томатного сока, терракоты и угасающих закатных облаков… Мальчишка услышал шаги и обернулся.
И Юля заулыбалась.
Было невозможно не заулыбаться, увидев мальчишкино лицо. Он смотрел, как смотрит с детских книжек сказочное солнышко. Весело сощурился и растянул до ушей потрескавшиеся губы. Маленький нос и щеки словно маковым зерном усыпали мелкие, почти черные веснушки. Причем одну щеку гуще, чем другую. На подбородке тоже сидело несколько веснушек, покрупнее.
— Привет, — сказала Юля.
Он мельком, без особого любопытства, оглядел ее и сказал:
— Ага… здрасте. — И заулыбался еще шире. У него были крупные желтоватые зубы, и один рос криво, но это ничуть не портило улыбку.
Секунды три они выжидательно смотрели друг на друга. Мальчик пригасил улыбку, перекинул ногу и соскочил в лопухи. Деловито спросил:
— Ну что, пойдем?
Следовало, конечно, узнать, куда «пойдем». Но мальчик вел себя так; будто они про все договорились. Юле стало интересно. Кроме того, «все к лучшему». И она кивнула.
Он зашагал впереди, по тропке среди репейников. Лопухи сердито чиркали по его ногам, а репьи хватали за майку, и он отрывал их на ходу. Несколько раз оглянулся: не отстает ли спутница?
В стене открылся круглый пролом.
— Сюда, — сказал мальчик. — Давайте чемодан.
— Ничего, я сама… — Юля пролезла вслед за проводником. С внутренней стороны стену украшали глубокие полукруглые ниши. Как в больших крепостях.
— Что здесь было? — спросила Юля. — Монастырь или кремль?
— Воеводство, — охотно откликнулся мальчик. — При Петре Первом. Вон в тех длинных домах солдаты жили, а там, где библиотека, офицеры… Такие, в треугольных шляпах, со шпагами… — Он опять весело оглянулся. — Интересно, да?
— Еще бы, — сказала Юля.
— А воеводский дом не сохранился, сгорел. Он недалеко от церкви стоял, вон там… Юлин проводник мотнул красными вихрами в сторону колокольни, потом остановился, задрал голову. — Красивая, да?
Они стояли уже рядом с церковью, и она нависала над головами. Настоящая русская сказка раскинулась в вечернем небе с позолоченным облаком: узорчатые кирпичные башни с куполами в виде громадных луковиц, маковки, узкие проемы окон, карнизы и витые столбики, как в древних теремах. И над всем этим ракетное тело колокольни, строго нацеленной в зенит.
— Ее все время художники рисуют, из разных городов приезжают, — сказал мальчик. — Она называется Покровская. Знаете, почему? Бабки говорят, что праздник Покров раньше был, когда первый снег выпадал. А вы не художница?
— Нет, — откликнулась Юля. — Правда, немножко пробовала рисовать, для себя…
— Это хорошо, — негромко заметил мальчик и быстро спросил: — Ну, полезем?
— Куда?
Он слегка удивился и кивнул на колокольню.
У Юли чуть захолодело под сердцем.
— А… нам не влетит?
Рыжий проводник снисходительно сказал:
— Туда все лазят, кто хочет. От кого влетит-то?
Над крутым церковным крыльцом блестела черным стеклом вывеска, на которой значилось, что здесь находится Верхотальский городской архив. Замок на двери (такой же большущий, как на библиотеке) убедительно доказывал, что в архиве никого нет. И кругом никого не было, только воробьи шуршали в темных кленах.
Мальчик решительно взял Юлин чемоданчик и сунул под гранитные ступени крыльца.
— Там никто не найдет, не бойтесь… Ну, пошли.
— Ох… пошли, — сказала Юля. И подумала, что ночевать не на вокзале, а в милиции — это еще хуже. Но признаться в таких страхах постеснялась. Да и любопытно было забраться на колокольню. И обижать мальчишку не хотелось, новый знакомый ей нравился. К тому же остаться опять одной — чего хорошего?
Они обошли церковь, и за березовыми кустиками, в кирпичной кладке алтарного закругления, Юля увидела узкий вход без двери — просто щель с полукруглым верхом. На миг Юле стало жутковато. Даже шевельнулось глупое подозрение: нет ли здесь какой-нибудь ловушки? Но мальчишка смотрел ясно и доверчиво. Раздвинул ветки:
— Вы идите вперед, только осторожно. Там винтовая лестница, ступеньки крутые. Если что, я вас сзади подхвачу.
Она глянула на него — маленького, тонкоплечего.
— Если случится «что», я тебя, пожалуй, раздавлю…
— Не, я жилистый.
Юля оказалась как бы в круглом колодце. Каменные стертые ступени уходили вверх туго завинченной спиралью. С высоты сочился неясный свет. Юля стала подниматься, то и дело хватаясь за верхние ступени, — почти на четвереньках. Мальчик неотрывно лез за ней. Дышал он с шумным сопеньем. «Наверно, простужен», — подумала Юля.
Висевшая через плечо сумка цеплялась за камни. Юля пожалела, что не оставила ее внизу. И тут же мальчик сказал:
— Вам сумка мешает. Давайте ее мне, здесь углубление, вроде полочки. Оставим, а обратно пойдем и заберем.
Юля с облегчением сбросила с плеча ремень.
Ох и высоченная была лестница! Гудели ноги, от бесконечного спирального верчения кружилась голова. Наконец в полукруглый проем ударили оранжевые лучи, и Юля выкарабкалась в круглую каморку. Мальчик — за ней. Он сопел и улыбался.
— Устали? Это почти полпути…
— Ничего я не устала, — с фальшивой бодростью сказала Юля.
Мальчик понимающе кивнул и полез в окно.
— Выбирайтесь сюда. Только потихоньку, тут карниз узкий. Вниз лучше не глядите…
Юля все-таки глянула вниз, когда из окна ступила на покрытую железом кромку. И тут же отвернулась (она и в походах, на скалах и обрывах, побаивалась высоты). Старые клены шелестели внизу. Видимо, здесь был край церковной крыши. Юля вцепилась в кирпичи. А мальчишка стоял в двух шагах, у темной кирпичной арки, протягивал руку и улыбался. И Юля вдруг заметила, что глаза у него разные: правый — просто серый, а левый — серовато-карий, с золотыми прожилками. В этом золотистом глазу на краю большого зрачка стреляла крошечными лучами искорка.
«Чертенок», — усмехнулась Юля. Сжала губы, шагнула по кромке и тоже оказалась в арке.
Теперь они поднимались уже внутри колокольни.
С этажа на этаж вели шаткие лестничные марши. Пересохшие доски ступеней пощелкивали под ногами, от них взлетала тонкая пыль. Запах этой пыли смешивался с запахом старых кирпичей. Колокольня была восьмигранная. На трех ярусах в каждой из восьми стен зиял громадный оконный проем с полукруглым верхом и перекладиной (на этих перекладинах, видимо, висели когда-то колокола). За пустыми проемами вырастал и словно подымался следом за Юлей темный лесной горизонт. Было жутковато и легко, как во сне. И только одно мешало впечатлению хорошего приключенческого сна: там и тут на кирпичах виднелись надписи. Всякие «Толи», «Васи», «Степы», и «Мы здесь были…», и названия городов. Юля заметила даже Читу и Владивосток.
— Ничего себе… — выдохнула она. — В какую даль едут, чтобы расписаться на здешних камнях.
— Идиоты, — отозвался мальчик (он по-прежнему карабкался следом за Юлей). — Думают, что, если распишутся на знаменитом месте, сами сделаются знаменитые…
— Значит, эта церковь очень знаменитая? — осторожно поинтересовалась Юля.
— Вы разве не знали? Она даже под охраной ЮНЕСКО.
Юля мельком удивилась, что этот пацан знает про ЮНЕСКО, и неуверенно сказала:
— Кажется, я слышала… А если она такая известная, то чего же такая… обшарпанная?
— Ее хотели реставрировать, — посапывая, ответил мальчик и хихикнул. — Каких-то дядек наняли кресты и маковки золотить, золото им выдали. А они его — себе. А маковки бронзовой краской помазали. Ну, их посадили, конечно, а здесь все так и осталось… Вот, все. Пришли.
Они оказались на верхней площадке. Над головами уходил в сумрачную высоту конус шатровой крыши. В нем темнели переплетения балок и железных брусьев. Юля только мельком глянула вверх и сразу шагнула к окну.
За высокими арками окон распахнулся золотисто-зеленый вечерний мир. Облака лежали над землей, как плавучие острова в прозрачной воде над морским дном. Невысокое, но яркое еще солнце висело над кромкой леса. Городок раскинулся внизу кучками затерянных среди деревьев крыш. Даже монастырский храм казался отсюда не очень большим. За домами одиноко дымила черная труба — наверно, это была электростанция, которая «забрала воду». Но воды еще хватало. Талья в своих верховьях была довольно широка. От края до края земли она легла, как розовато-ребристая просторная дорога. Лишь кое-где чернели на воде коварные пятнышки: там торчали со дна валуны, выдавая мелководье.
Земля была удивительно большая, но уютная и ласковая. Над городком, над рекой, над лесами лежало спокойное молчание. И Юля, переходя от арки к арке, забыла про усталость и огорчения. Она будто растворилась в этом покое.
— Любуетесь? — сказал позади нее мальчишка. — Хорошо, да?
— Угу… — медленно ответила Юля и оглянулась.
Мальчик стоял к ней спиной в светлом проеме, прямо против солнца. Расставил ноги и ладонями уперся в боковые края арки. Он казался вырезанным из черной бумаги, только в волосах вспыхивали огоньки да круглые оттопыренные уши просвечивали, как лепестки шиповника. Юля усмехнулась этим ушам, но тут же опасливо сказала:
— Смотри не слети вниз.
— Не, я здесь привык… — Он крутнулся на пятке и прыгнул к Юле. — Я сюда сто раз лазил. А вам здесь нравится?
— Еще бы!.. И не говори мне, пожалуйста, «вы». Я еще не такая уж… пожилая.
Он по-птичьи наклонил к плечу голову и глянул снизу вверх.
— А вам… тебе сколько?
— Девятнадцать.
— У-у… — сказал он вроде бы с уважением, а в золотистом глазу опять метнулась искорка. — А мне одиннадцать. Через месяц будет, в сентябре.
— Ясно. Меня зовут Юля…
— А меня… — Мальчик перекинул голову на другое плечо. — У меня имя старинное. Даже не угадаете… не угадаешь какое.
— И не буду, — улыбнулась Юля. — Говори уж сам.
Он выпрямил голову, подтянул съехавшие шорты и веско произнес:
— Меня зовут Фаддей.
— Ух ты! — сказала Юля.
— Это не просто так. Это в честь одного знаменитого предка. Угадай какого?
Юля наморщила лоб и поморгала. Никто, кроме Фаддея Булгарина, жандармского агента и недруга Пушкина, в голову не приходил.
Маленький Фаддей опять брызнул искоркой левого глаза:
— Антарктиду кто открыл?
— Антарктиду? Сейчас… ага! Беллинсгаузен и Лазарев!
— Вот! А Беллинсгаузена как звали?
— М-м…
— Фаддей Фаддеевич, — со скромным торжеством сказал мальчишка. — У меня про него книга есть и там портрет. Он даже похож на меня немножко, и волосы такие же… Ну, там не цветной портрет, но я же все равно знаю.
— И что же, он правда твой родственник? — со смесью недоверия и уважения поинтересовалась Юля.
— Ну да, — небрежно откликнулся Фаддей. — Он мамин какой-то пра-пра-пра-… двоюродный дедушка.
— Разве Беллинсгаузен из этих мест?
— Так и я не из этих! Я сюда просто каждое лето приезжаю, к тете Кире!
Юля удивилась. Она была уверена, что мальчишка — местный житель. Он так подходил к здешним улицам и заросшим берегам.
— А откуда ты?
— Из Среднекамска, — сказал он и почему-то вздохнул.
Юля понимала, что и Среднекамск — едва ли родина знаменитого мореплавателя. Но все равно обрадовалась:
— Мы почти земляки! У меня там дядя живет, мамин брат. Он мастер цеха на авторемонтном заводе.
— Я даже не знаю, где там такой завод, — опять вздохнул Фаддей. — Город-то большущий, заводищев всяких полным-полно… И школ почти двести… А здесь всего три… — Он вдруг поднял веснушчатое лицо и сказал совсем о другом: — Ты вон до той балки дотянешься?
Невысоко над головой проходил ржавый брус. Толщиной с хорошее полено. Юля встала на цыпочки и кончиками пальцев тронула холодное железо.
— А я ни разу допрыгнуть не смог, — печально признался Фаддей. — Подсади меня, пожалуйста.
Юля усмехнулась и подхватила мальчишку за бока, ощутив сквозь майку птичьи ребрышки. Потомок адмирала был легонький, и она шутя вскинула его над головой. Фаддей вцепился в брус и повис, покачивая ногами. Морковные гольфы сбились в гармошку, а один кед шлепнулся на пол.
— Здесь висел главный колокол, — сообщил из-под балки Фаддей. — Думаешь, зачем висел? Чтобы в праздники звонить? Вовсе даже нет, это тревожный колокол был. Здесь часовые дежурили. Если враги подкрадутся, они сразу — бамм! — Он качнулся сильнее и повторил громким голосом: — Бамм, бамм!
На нем горели рыжие солнечные пятна.
Юля снова оглядела горизонт. Солнце уже почти касалось леса.
— Надо спускаться, — нехотя проговорила Юля.
— Подожди, — отозвался Фаддей. — Я колокол. Бамм!
Юля засмеялась и дернула его за ногу:
— Ну, колокол-бубенчик, пора…
Он прыгнул на пол и заскакал на одной ноге, натягивая кед.
— Фаддей… — сказала Юля. — Тебя так и звать «Фаддей» или можно поуменьшительнее?
— Можно Фаддейка… — Он стрельнул исподлобья золотой искоркой. — Я же еще не Беллинсгаузен.
«Фаддейка — это хорошо! — подумала Юля. — Это в самый раз. Фаддейка он и больше никто».
— А ты можешь ответить на один вопрос, Фаддейка?
Он весело распрямился:
— Хоть на тыщу.
— На один… Это здорово, что ты меня сюда привел. Но почему? Ни с того ни с сего, незнакомого человека…
— А… разве… — Он как-то старательно заморгал. — Ой-ей-ей… Разве вас не тетя Кира послала?
Юля молчала.
— Ой-ей-ей… — Фаддейка запустил пятерню в свои космы. — Она сказала: посиди на берегу у башни, придет одна тетенька… то есть молодая женщина, приезжая. Я, говорит, обещала, что ты ее на колокольню сводишь. Она, говорит, стариной интересуется…
Юлю кольнула ревнивая досада: не ее, значит, ждал Фаддейка. Но сразу она встревожилась:
— А где же та женщина? А тебе не влетит теперь?
— Ой, влетит, — охотно откликнулся Фаддейка. И решительно взял Юлю за рукав: — Пошли!
— Куда?
— К тете Кире. Ну, к нам домой. Скажешь, что я не виноват. А то мне знаешь как… Пошли!
— Но я же… Я не знаю… А это куда? Далеко?
— Не далеко. Средне. Вон там, за рекой, видишь красную крышу с двумя антеннами? Вот за тем домом еще квартал. Идем. Ну… Юля…
Не пойти — было бы все равно, что оставить Фаддейку в беде. Да и… не все ли равно, куда идти, если идти некуда?
— А это по пути на вокзал?
Фаддейка сразу как-то потускнел.
— Зачем тебе на вокзал? Ты разве уезжаешь?
— Наоборот, приехала. А на вокзале буду ночевать, больше негде.
— Ночевать — это ночью. А пока еще не ночь, — рассудил Фаддейка. — Пошли!
Внизу солнца уже не было видно, а закат светился ровный и широкий. И река от него светилась. Юля и Фаддейка прошли над плавной водой по зыбкому мосту. Он был подвесной, на тросах, и дощатый настил качался между быками-ледорезами.
Фаддейка шагал сбоку от Юли и поглядывал чуть виновато. Посапывал. Потом спросил:
— Не боишься? На этом мосту многие боятся с непривычки.
— У меня, между прочим, первый разряд по туризму… А ты сам то не боишься?
— Вот еще!
— Ну да! Правнуку знаменитого моряка не полагается…
Он, кажется, слегка надулся. Заподозрил насмешку, что ли?
Юля примирительно сказала:
— А у меня один знакомый моряк есть. Курсант. Он сейчас на парусном корабле плавает, почти как Беллинсгаузен. У них практика.
— Ух ты! А он на чем? На «Товарище» или на «Седове»?
— На «Крузенштерне»… Не скачи, свалишься.
— Не свалюсь. Хочешь, понесу твой чемодан?
— Да уж сама дотащу…
— А ты мне потом про него расскажешь?
— Про чемодан?
— Про моряка!
— Когда «потом»? — грустно спросила Юля и подумала про вокзал.
— Ну… после разговора с тетей Кирой.
— Ох, Фаддейка, я ее боюсь. И тебе попадет, и мне…
— Что ты! Она посторонних не воспитывает… Ты ей сперва ничего не говори, может, той женщины и не было. Тогда все обойдется.
— А что я скажу? Зачем пришла?
— Поглядим, — деловито успокоил он. — По обстоятельствам.
Дом тети Киры был старый. Старинный даже. С жестяными флюгерами на башенках покосившихся ворот, с черным от древности страховым знаком и с рассохшимся кружевом наличников.
Фаддейка бодро толкнул тяжелую калитку. В заросшем дворе красновато темнели громадные гроздья рябины и светились несколько березовых стволов. Было пусто. Фаддейка кивнул на скамейку у крыльца:
— Ты посиди минутку, я сейчас. — Поддернул гольфы, заправил майку и нырнул в дом.
Юля поставила на лавку чемодан. С высокой березы упал на него желтый листок. Август…
Прошла минута. Оглядываясь, возник на крыльце Фаддейка. За ним — тетя Кира. Она оказалась очень пожилая, сухощавая, с седым валиком волос.
— Здрасте, — совсем по-школьному, поспешно сказала Юля. Тетя Кира показалась ей похожей на старую учительницу.
— Добрый вечер, — улыбнулась тетя Кира и легко шугнула Фаддейку со ступенек. — Это вас он, значит, привел? Я, говорит, квартирантку тебе отыскал… Я уж и не знаю. В пристройке у меня жили в июне двое отдыхающих, молодожены, но тогда тепло было, а сейчас-то осень на носу. Продрогнете там ночью…
— Она закаленная, — подал голос Фаддейка. — У нее первый разряд по туризму.
— Брысь ты, нечистая сила, — засмеялась тетя Кира. И Юля засмеялась: так все хорошо складывалось.
— Я правда закаленная. В одеяло завернусь — и хоть в открытом поле…
— Ну, смотрите, если понравится… Вы, наверно, на практику в школу приехали?
— В библиотеку. В детскую…
— К Нине Федосьевне, значит! Вот она обрадуется! А то все одна да одна… А если холодно будет в пристройке, там печурка есть на крайний случай. Завтра дрова привезут…
И Юля почувствовала, что она любит затерянный в северных лесах городок Верхоталье.
Вот только пришло бы сюда письмо.
Как это чудесно — вытянуться среди прохладных простыней, чтобы усталость сладко разбежалась по жилкам, и лежать с ощущением полного уюта и с мыслями о счастливом окончании неудачного дня.
Стоячая лампа с белым фаянсовым абажуром неярко и ровно светила на желтоватые доски стен и потолка, на большой табель-календарь за прошлый год, на ошкуренные чурбаки (они были вместо табуреток) и застеленный зеленой полинялой клеенкой стол. На столе празднично сияла алая с белыми горошинами кружка. Будто сказочный мухомор на лужайке. Юля безотчетно радовалась этому яркому пятнышку — оно украшало комнату и придавало ей обжитой вид. Юля вздрогнула от неласковой мысли, что сейчас могла бы ютиться на вокзальной лавке.
…Тетя Кира (то есть Кира Сергеевна) принесла матрац, положила его на широкий топчан и сама постелила для Юли простыни.
— На сегодня так. А если покажется жестко, завтра достанем из кладовки кровать, у нее сетка панцирная.
— Не будет жестко, — заверила Юля, оглядываясь. Пристройка была небольшая, вроде верандочки — с окном во всю стену. По стеклам скребла тяжелыми кистями рябина. В углу белела кирпичная печка.
Кира Сергеевна рассказала, что пристройку ставил ее муж, хотел оборудовать здесь мастерскую, да вот… Говорят, от первого инфаркта не умирают, а он сразу. Три года уж прошло… Директором восьмилетки был. А она до пенсии работала смотрителем здешнего музея. Сын в армии после института, на Дальнем Востоке, младшая дочь в Челябинске учится, а старшая недавно замуж вышла, живет неподалеку, в Ново-Северке, да все же не рядом, не под одной крышей.
— Вот и осталась одна в «родовом поместье». Дом-то еще дед строил… Так и живу. То сама по себе, то вдвоем с племянником. Он второй год уже подряд на каждые каникулы приезжает. Заботы с ним, конечно, всякие, да все равно веселее.
— Он славный у вас. Добрый такой, — сказала Юля.
— Добрый-то добрый, а всякое бывает. Когда парень без отца растет, воспитанье какое-то случайное получается. Дерганое…
Юля вежливо помолчала. Потом неловко спросила насчет платы за квартиру. Кира Сергеевна отмахнулась:
— Да сколько не жалко. Какая здесь квартира-то…
— Но все-таки.
— В гостинице пятьдесят копеек в день за место берут, давайте и вы так.
— Ой… Даже слишком как-то дешево.
Кира Сергеевна засмеялась:
— А у нас ведь не Сочи и не Крым. Да и вы не на отдыхе. А стипендия-то, наверно, так себе…
— Я в стройотряде работала.
— Давайте так, Юля. Если будете с нами завтракать и ужинать, тогда — рубль. А обедать вам лучше в столовой «Радуга», она рядом с библиотекой.
На том и договорились.
— Только еда у нас не ресторанная, — предупредила Кира Сергеевна. — Не обидитесь?
— Да что вы!
— Я себе по-простому готовлю. А Фаддейка, душа окаянная, вообще ничего не ест, мученье одно. Кожа да кости, избегался. Мать приедет, опять недовольна будет — немытый да тощий. А что я сделаю? Вот объявится — пускай сама чистит, причесывает и откармливает.
— А что, он один у матери? — деликатно поинтересовалась Юля.
— Один, слава богу. Куда еще-то при ее жизни? Только и мотается то по стране, то по заграницам. Как это фирма-то у них называется? «Станкоэкспорт» или что-то похожее…
Юля распаковывала чемодан, вешала одежду на спинку единственного стула, а Кира Сергеевна негромко и ненавязчиво рассказывала:
— Я ей говорю: «Сколько можно так жить, не девочка уже, четвертый десяток идет». А она: «Это ритм времени, Кирочка, мы с тобой в разные эпохи живем»… Может, и правда? Я ее на двадцать семь лет старше, нас шестеро было в семье, она младшая. Вот и попала под эти ритмы… Мы с мужем почти три десятка без всяких современных ритмов прожили, а она вот… Ох и заболтала я вас, Юля. Смотрите, вон вешалка у двери. А утюг Фаддейка принесет. Вы только не церемоньтесь с ним, с племянничком моим, он такой прилипчивый. Если будет надоедать, шуганите его…
Фаддейка не стал надоедать. Притащил утюг, шепнул, что «все обошлось», и умчался. Не было его и за ужином.
— Свищет где-то, — вздохнула Кира Сергеевна. — Небось опять с мальчишками костер жгут в овраге, картошку пекут…
…Юля нажала кнопку лампы. Упала темнота, и в ней синевато засветилось окно: полная ночь на дворе еще не наступила. В сумерках прорезались черные листья рябины, смутно забелел березовый ствол. В широком просвете стала видна верхушка ели — острая, будто шатер колокольни.
Вспомнив про колокольню, Юля подумала и о Фаддейке: где его носит нелегкая на ночь глядя? Видать, вольная птичка…
И словно в ответ она услышала негромкий выдох:
— Ю-ля-а…
Это было чуть погромче шелеста рябины. И там же, за окном. Юля опять включила свет. В неярких лучах за стеклом, как на глянцевой фотобумаге, проявился знакомый веснушчатый портрет с расплющенным носом.
— Ты что, Фаддейка? — громко сказала Юля.
Он отодвинул оконную створку. Спросил шумным шепотом:
— Можно к тебе?
— Можно. А почему не через дверь?
— С той стороны тети Кирино окно… — Он ловко сел верхом на подоконник одна нога снаружи, другая в комнате. — Ты не испугалась?
— Чего?
— Ну… женщины часто пугаются, если под окном мужчины…
Юля развеселилась:
— Иди сюда, мужчина. Ты зачем пришел? Просто так поболтать или по делу?
— По делу… — Он скакнул с подоконника, сел на чурбак посреди комнаты, положил на коленки ладони. Повертел головой, будто первый раз видел эти стены. Посопел.
— Ну, а что за дело-то? — напомнила Юля. И опять улыбнулась из-за кромки одеяла. — Может, еще на какую-нибудь башню поведешь?
— Нет… — Он старательно вздохнул, потерся оттопыренным ухом о плечо и сообщил, глядя в потолок: — Я признаться пришел. Что наврал.
— Да?.. А что ты наврал?
— Про ту женщину. Про тети Кирину знакомую. Я ее придумал…
— Да? — опять сказала Юля. И замолчала, размышляя, как отнестись к такому признанию. Интересно, что она почти не удивилась. — Ну, придумал так придумал. А зачем все это? А, Фаддейка?
— Непонятно разве? — Он взглянул на Юлю прямо и чуть насупленно. — Захотел познакомиться с тобой, вот и все.
— Это я понимаю. А
— Ну вот… — Фаддейка забавно развел руками. — Зачем! Потому что я такой уродился. Потому что мне всегда интересно про нового человека: что в нем хорошего?
— И ты решил, что во мне что-то хорошее?
— Решил. Ты же полезла на колокольню!
— Ну… да, это доказательство. А откуда ты узнал, что я здесь новенькая?
— Сразу же видно! Идешь, на все смотришь, как первый раз. И чемодан. И сумок таких, как у тебя, здесь ни у кого нет… Ой…
— Ой, — сказала и Юля.
— А где сумка? — шепотом сказал Фаддейка и замигал желтыми коротенькими ресницами.
— Вот именно, где?
— Там осталась?
— Конечно! Ты же не достал из ниши.
— А ты не вспомнила.
А Юля не вспомнила. Ей хватало и чемодана. Ослепительно желтую сумку с черным старинным самолетом на боку и надписью «AIRLINE» она купила перед самым отъездом в Верхоталье и не успела к ней привыкнуть.
— У тебя в ней что было? — подавленно спросил Фаддейка.
— Практикантский дневник и направление. И всякое…
Было еще старое Юркино письмо с фотографией. И тетрадка с отрывочными дневниковыми записями, которые она делала в стройотряде…
— Пошел я, — вздохнул Фаддейка и встал.
— Куда?
— Как куда? За сумкой.
— Подожди! — испугалась Юля. Она представила, как Фаддейка лезет там по лестнице в кромешной темноте, в глухоте.
— Утром сбегаешь и заберешь, — нерешительно сказала она.
— Ага, «утром»! А если на рассвете туристы туда потащатся? У них теперь такая мода появилась: рассвет на верхотуре встречать.
— Думаешь, сопрут?
— А думаешь, оставят? Я пошел.
— Там же темнотища сейчас и страх…
— Фонарик возьму.
— Я с тобой, — тоскливо и решительно сказала Юля, ощущая, как замечательно в постели и как жутко не хочется
А Фаддейка… хоть бы сказал: не надо, не ходи! Нет, он сказал другое:
— Выбирайся через окно. Я подожду у калитки.
Быстро темнело. Река еще отражала остатки заката, а крутой дальний берег чернел непроницаемо. За кромкой обрыва не видно было огоньков, смутной тучей клубился старый прибрежный сад. Колокольня была еле различима.
Юля мысленно простонала, когда представила, сколько опять шагать: через мост, потом по высоченной лестнице, затем по темному саду… Фаддейка бодро топал рядом и мигал фонариком. Юля печально сказала:
— Вот узнает Кира Сергеевна про наши похождения, будет нам…
— А как она узнает? Тебя она не караулит, а про меня привыкла, что поздно бегаю.
— С тобой не соскучишься, — вздохнула Юля.
— Ага.
Перешли мост (он был бесконечный, и под ним журчала и хлюпала вода). Совсем стемнело. Ступеней лестницы было не разглядеть. А они — кривые и старые, ноги поломаешь.
— Посвети, — попросила Юля.
Фаддейка опять мигнул фонариком и сказал:
— Я батарейку берегу, она старая.
— А на мосту включал да включал, когда не надо…
— Я проверял… Держись за меня.
Кончилась и лестница с бесконечным поскрипыванием ступенек и хлябаньем брусчатых перил. Черный густой сад надвинулся на Юлю и Фаддейку, окружил мохнатой темнотой, запахом увядающих листьев.
— Держись за меня, — опять сказал Фаддейка и сам взял Юлю за руку. Рыжий свет фонарика метнулся по высоким сорнякам и беспомощно в них запутался. Фаддейка бесстрашно устремился в чащу, и Юля тянулась, как на буксире. Жесткие стебли скребли по джинсовым штанинам. Было жутковато, но как-то не по-настоящему. Будто во сне.
За рукав зацепилось какое-то острие, вроде наконечника пики. Юля повела рукой и нащупала частую решетку.
— Постой. Здесь что-то непонятное…
— Все понятное, — шепотом сказал Фаддейка. — Могилки старые, тут раньше кладбище было…
— Ты нарочно меня здесь потащил? — слабым голосом спросила Юля. Ей хотелось тихонько завыть с перепугу.
— Конечно. Здесь короткая дорога… Ты не боишься?
Тогда она рассердилась. На себя и на этого обормота:
— Я за тебя боюсь, дурень. Обдерешься или глаз выколешь…
— Не-е… Пришли уже.
Они уперлись в решетчатую загородку церковного двора. Многих прутьев не было, везде лазейки. Когда пробрались, Юля, опасливо озираясь, прошептала:
— А ночного сторожа здесь нет?
Фаддейка хихикнул:
— Только привидения. Бывший воевода и его солдаты.
— Да ну тебя…
Подошли к черному входу на колокольню, и Фаддейка строго сказал:
— Стой здесь. Я сейчас…
Юля не успела заспорить, он ускользнул в черноту, там желтой бабочкой пометался и пропал свет фонарика. «Полезу следом», отчаянно решила Юля. Но не успела. Фаддейка выкатился назад, невредимый и веселый.
— Вот твоя сумка.
— Ой… вот хорошо. Спасибо, Фаддейка.
— За что? — хмыкнул он. И спросил: — Пошли обратно?
— Только не через могилки, ладно?
— Сейчас можно по берегу.
От церкви на обрыв их привела невидимая в траве, но ощутимая своей твердостью дорожка (видимо, мощенная кирпичом). Ночь совсем почернела, даже на западе исчез белесоватый полусвет. Река была почти неразличима. На том берегу уютно горели окошки. Но ярче этих огоньков сияли белые большие звезды, а между ними светилась звездная пыль. Кроме белых звезд были переливчато-голубые и желтые.
Фаддейка показал на одну, голубоватую:
— Вот это Юпитер. В хороший бинокль у него спутники видно. Мне наш сосед, студент Вася, бинокль давал… А Марса сейчас не видать… — Он помолчал и добавил другим голосом, снисходительным: — А ты ничего, не боязливая.
— Ты тоже ничего…
Фаддейка посопел и вдруг признался:
— Нет, я часто боюсь. Только я себя… ну… перегибаю. Я первый раз на колокольню знаешь как боялся лезть! Прямо все внутри дрожало. А я потом еще раз, еще…
— Когда страх пересиливаешь, это и есть смелость, — сказала Юля.
— Наверно… — шепотом ответил Фаддейка.
Они вышли на верхнюю площадку лестницы, и Юля остановилась. «Какой длинный день получился», — подумала она.
Хорошо было под звездами. Только слишком прохладно. Юле показалось, что Фаддейка вздрогнул.
— Зябнешь, — обеспокоилась она. — Куртку дать?
— Нет, нисколько не холодно… А знаешь, почему я стараюсь страх перегибать? Потому что от него всякие предательства бывают.
— Это верно, — вздохнула Юля.
— А когда человек изменником делается, это хуже всего в жизни, — тихо сказал Фаддейка. — Я этого больше всего на свете боюсь.
В печальном его полушепоте ощутилась вдруг такая тревога, что Юля поежилась и ладонями сжала Фаддейкины плечи — тонкие и теплые.
— Да ты что! Чего ты боишься? Никогда с тобой такого не случится…
— А если вдруг нечаянно… — еще тише сказал он.
— Разве это бывает нечаянно?
Фаддейка шевельнул плечами под Юлиными ладонями. Сумрачно шмыгнул носом и прошептал:
— Иногда такой дурацкий сон снится, будто я кого-то предал случайно и тут уж ничего нельзя сделать, хоть убейся. Если даже убьешься, это ведь все равно не исправишь…
— Какие-то у тебя сны неуютные… — опять поежилась Юля.
— Ну нет, мне и хорошие снятся. Но такой — тоже… — Фаддейка ускользнул из-под Юлиных рук и спросил уже другим голосом, побойчее: — А если у тебя два друга и так получается: если спасти одного — значит, изменить другому? Как тут быть?
— Ну… по-моему, так не бывает.
— Это вообще-то не бывает, но вдруг один раз случится?
— Тогда… я даже не знаю.
Фаддейка молчал с полминуты. Потом решительно сказал:
— А чего тут не знать? Надо помогать тому, у кого беда сильнее.
— Да… наверно. А с чего у тебя, Фаддейка, такие мысли? Грустные какие-то.
— У меня всякие мысли. Потому что думаются. А с чего трудно сказать. — Он по-взрослому усмехнулся. — Люди про все на свете спрашивают: с чего да почему. И хотят, чтобы одна простая причина была. А причин всегда целая куча, и они перепутываются.
— Это верно… Пойдем домой, Фаддейка.
Он вдруг взял ее за руку — быстро и привычно, как братишка.
— Пойдем, Юля.
Утром Фаддейка стукнул в окно и позвал Юлю завтракать.
В кухне стояла на столе вареная свежая картошка с тонкими кожурками, лук, помидоры и молоко. Кира Сергеевна сказала, чтобы Юля садилась, не церемонилась, а Фаддейку спросила:
— Руки-то вымыл?
— И лицо! Честное слово! Даже чуть веснушки не соскоблил.
— Чучело, — вздохнула Кира Сергеевна. — Юленька, он вам вечером не надоел? Это такой болтун и липучка…
Фаддейка незаметно мигнул Юле: не проболтайся о ночных похождениях. Юля тоже подмигнула и сказала, что нисколько не надоел, поговорили про то, про се, самую чуточку.
Фаддейка, кусая картофелину, вдруг высказался:
— Когда пойдешь на практику, надень какое-нибудь платье. А то Нина Федосьевна скажет: «Ах-ах, работница библиотеки в штанах!» У здешних женщин не современные взгляды.
— Фаддей! — сказала Кира Сергеевна и со стуком положила вилку.
Но Юля понимала, что Фаддейка прав.
Самой ей казалось, что стройотрядовское обмундирование для ее внешности в самый раз, а в «девичьем наряде» она похожа на украшенную бантиками оглоблю. Но библиотека не строительство коровника и не турбаза. Юля надела босоножки и серое платье — мамин подарок: в этом платье все-таки похожа на человека. Настолько, насколько может походить на человека девица баскетбольного роста, с длинноносым лицом, вечными прыщиками на подбородке и жиденьким хвостом пегих волос.
Юля припудрила подбородок перед карманным зеркальцем, подхватила сумку и шагнула на крыльцо.
Там ее караулил Фаддейка.
— Я тебя до библиотеки провожу. Можно?
— Конечно! — обрадовалась она.
И Фаддейка стрельнул золотой искоркой из глаза.
Когда шли Береговой улицей к мосту, Юля спросила:
— А что, эта Нина Федосьевна очень строгая?
— Еще бы! А с теми, кто книжки портят, вообще ужас…
— Кажется, ее все здесь знают…
Фаддейка с удовольствием сказал:
— Здесь вообще каждый каждого знает. Это ведь не Москва. И не Среднекамск.
— Я смотрю, тебе здесь больше нравится, чем в Среднекамске…
— Как когда… Здесь интересно, старины много всякой. И ребята не деручие и не дразнючие.
Юля очень осторожно и ласково спросила:
— А что, Фаддейка, разве в школе тебя дразнят?
Он шевельнул плечами:
— Да вот еще! Откуда ты взяла?
— А я думала, что… ну, из-за волос.
Он удивился:
— Потому что рыжий? Да нисколечко! За это в старые времена дразнили, а сейчас наоборот! Рыжий — даже модно! У нас в классе трое таких, как я… Не в этом дело.
— А в чем?
— Ну… да ты не думай, что у нас плохие ребята! Только у них всегда нет времени. Кто на музыку бежит, кто в олимпийскую секцию, кто еще куда… Получается, что людям просто некогда дружить.
— А здесь?
Фаддейка рассудительно сказал:
— Одноклассников-то не выбирают, а здесь играй, с кем нравится.
Юля хотела деликатно возразить: мол, и в Среднекамске не обязательно друзей только в классе искать. Но Фаддейка заговорил опять. Уже по-другому, весело:
— Тут знаешь какие придумывальщики есть! Мы на той неделе воздушный шар из бумаги сделали, с дымом. И он по правде полетел! Красный, как марсианский глобус.
— А разве бывают марсианские глобусы?
— Конечно… Юль, а хочешь, я короткую дорогу покажу, не через мост? Я брод знаю, глубина не больше, чем тебе до колена. Хочешь?
Юля зябко поежилась.
— Я… наверно, хочу, но не сейчас. Мне за прошлые сутки хватило приключений.
Нина Федосьевна оказалась вовсе не строгой. Наоборот, была она очень милая и приветливая. Чем-то походила на Киру Сергеевну. Так похожи друг на друга бывают пожилые женщины, всю жизнь проработавшие в библиотеках, театрах или музеях.
Юле Нина Федосьевна очень обрадовалась. Во-первых, по доброте душевной, во-вторых, потому что «видите ли, как получилось, Юленька, одна наша сотрудница вышла на пенсию и уехала к сыну, а вторая в декретном отпуске. И я кручусь, кручусь и ежедневно прихожу в отчаяние…».
Она мелко засмеялась, прижимая кончики пальцев к седым вискам. Юля тоже улыбнулась и подумала, что здесь ее то и дело называют Юленькой. Версту коломенскую…
— Только работа, Юленька, будет для вас, наверно, скучноватая: читателей сейчас мало, а дело такое: надо перебрать и сверить каталоги, переписать некоторые карточки абонемента. В них полный хаос.
Юля сказала, что работу она видела всякую, скучать не станет, а веселиться, если придет такое настроение, будет после рабочего дня. При этом почему-то вспомнила Фаддейку. И не откладывая взялась за дело.
Сначала она принялась разбирать по алфавиту читательские карточки, которые молодая работница абонемента (ныне пребывающая в декрете) действительно держала в «порядочном беспорядке». Неожиданно дело оказалось совсем не скучным. За каждым именем Юле представлялись живые мальчишки и девчонки: аккуратные отличницы, берущие книжки по программе; растрепанные троечники, которые читают в основном про шпионов и про космос; юные изобретатели те, что глотают, как «Трех мушкетеров», «Занимательную физику», «Теорию относительности для всех» и свежие номера «Техники молодежи», шумливых октябрят, спорящих из-за очереди на «Буратино» и «Волшебника Изумрудного города», озабоченных десятиклассников, которые перед экзаменами выпрашивают на лишний денек Белинского и Добролюбова…
Некоторые карточки были просто готовые портреты и характеры. Трудно разве представить, например, второклассника Николая Вертишеева, дважды бравшего «Приключения Незнайки», или Эллу Лебедушкину, читающую биографию Рахманинова из серии ЖЗЛ?
Могли, конечно, быть ошибки. Вертишеев мог оказаться тихим мальчонкой, который никогда не вертится на уроках, а Лебедушкина — неуклюжей девицей, не умеющей сыграть гаммы… Но вот попался портрет знакомый и точный! «Фаддей Сеткин»…
— Ой, Нина Федосьевна! Это же Фаддейка, да? Племянник Киры Сергеевны?
Нина Федосьевна охотно оторвалась от ящика с каталогом.
— Ну разумеется! Вы уже познакомились? Ах да, вполне понятно…
— Ох, познакомились, — сказала Юля. — Весьма даже…
Нина Федосьевна покивала и поулыбалась:
— А знаете ли, Юленька, он славный мальчик. Правда, слишком замурзанный и немного шумный…
(Юля уже поняла, что больше всего Нина Федосьевна боится шума, и это казалось непонятным у заведующей детской библиотекой; но зато других недостатков у Нины Федосьевны, кажется, больше вообще не было.)
Юля охотно согласилась с краткой Фаддейкиной характеристикой и заглянула в карточку.
Читательские интересы Фаддея Сеткина были крайне разнообразны. Если не сказать — беспорядочны. «Приключения Электроника» и «Оливер Твист», «Словарь юного астронома» и «Воспоминания о сынах полков», «Сказки народов Севера» и «В плену у японцев» капитана Головнина. А еще — «Казаки» Толстого, «Малыш и Карлсон» и «Мифы Востока»…
— Ну и ну, — сказала Юля.
Нина Федосьевна опять покивала:
— Бессистемное чтение, но что поделаешь… И ходит нерегулярно. То глотает семь книжек за неделю, а то не показывается полмесяца. Но с книжками очень аккуратен! Новые даже обертывает… Правда, один раз мы с ним поссорились.
Юля вопросительно подняла глаза.
— Нет-нет, не из-за неряшества. Мы крупно поспорили из-за «Аэлиты». Вы же знаете, Юленька, детям эта книга всегда нравится, а наш милый товарищ Сеткин прочел и заявил категорически: «Чушь!..» Я даже очки уронила. «Как, — говорю, — ты можешь так об Алексее Николаевиче?..» А он знаете что? «Если Алексей Николаевич, значит, врать можно?» — «Что значит, — возмутилась я, — врать? Это же фантастика! Писательское воображение! Ты же сам столько фантастики перечитал и всегда хвалил!» И что же отвечает мне этот юный ниспровергатель классиков? «Фантазировать надо тоже с умом! На Марсе все не так. «Марсианские хроники» Брэдбери и то лучше»… Я, конечно, и сама неравнодушна к Брэдбери, это, безусловно, талант, но… В общем, я не выдержала и сказала, что таких критиков следует ставить носом в угол. И расстались мы сухо.
— А потом? — смеясь, спросила Юля.
— Он не появлялся неделю. А затем откуда-то узнал про мой день рождения и притащил целый сноп васильков. При этом был в новой рубашке и сиял, как начищенный колокольчик.
— Он и сегодня хотел прискакать, — вспомнила Юля. — Обещал в обед меня навестить.
Но Фаддейка пришел только в конце дня. Встрепан и помят он был больше обычного, к оранжевой майке прилипли золотистые чешуйки сосновой коры. Он сообщил, что тете Кире привезли дрова и пришлось их укладывать на дворе в поленницу.
— Таскал, таскал, чуть пуп не сорвал, — он стрельнул искристым глазом в сторону Нины Федосьевны.
— Фаддей… — страдальчески сказала она.
— Ой, простите, Нина Федосьевна! Я нелитературно выразился, да?
— Юля, может быть, хотя бы вы займетесь воспитанием этого гамена? — простонала Нина Федосьевна. Кира Сергеевна, видимо, уже отчаялась.
— Займусь, — пообещала Юля и показала Фаддейке кулак. Он потупил глазки, но тут же дурашливо сказал:
— Гамен — это парижский беспризорник? Вроде Гавроша? Значит, здесь у нас Париж, ура! Да здравствует баррикада на улице Шанвр
— Не Шанвр
А Нина Федосьевна скептически произнесла:
— Можно подумать, ты читал «Отверженных»…
— Можно подумать, нет! — возмутился Фаддейка.
— Он читал детское издание про Гавроша, — снисходительно разъяснила Юля.
— Фиг тебе! Я все читал.
— Фаддей… — опять простонала Нина Федосьевна.
— А чего она… У нас дома десять томов Гюго, подписное издание.
Юля хмыкнула:
— И ты осилил?
— «Отверженных» осилил. И «Собор Парижской богоматери». Только маленько пропускал, всякие длинные описания. Нина Федосьевна, Юле уже можно домой? Она будет воспитывать меня по дороге.
Когда шли к дому, Юля сказала:
— И чего это утром ты наплел, что Нина Федосьевна строгая? Она добрейшая душа… На тетю Киру похожа.
— Ну и что же, что похожа? Тетя Кира тоже всякая бывает. Когда добрейшая, а когда ой-ей-ей.
— Ну, ты, наверно, и ангела небесного можешь до «ой-ей-ей» довести…
Фаддейка хихикнул:
— Не, я хороший… — И сказал серьезно: — В этом году у нас с тетей Кирой контакт. А в прошлом году мы еще по-всякому… Притирались друг к другу.
— Притиралась терка к луковице. Сплошные слезы…
— Ага… Мне от нее один раз тогда знаешь как влетело…
Фаддейка сказал это со странной мечтательной ноткой.
— За что?
— В том-то и дело, что ни за что… Я сижу, молоко пью, а она вдруг говорит: «А ну-ка дыхни». А потом: «Покажи-ка, голубчик, карманы». А там окурок и крошки табачные… Ой, что было!
— Всыпала небось? — пряча за усмешкой сочувствие, спросила Юля.
— Да не-е… На губу посадила.
— Куда?
— На гауптвахту. Говорит, выбирай: немедленно едешь домой или будешь сидеть до ночи под арестом. В сарае.
— И выбрал сарай?
— А что я, ненормальный домой ехать? Здесь вон как здорово, а там в лагерь отправят.
— Да еще и досталось бы от мамы за курение, — с пониманием заметила Юля.
Он вскинул возмущенные глаза:
— Да ты что? Думаешь, я по правде курил, что ли? Мы с ребятами мыльные пузыри с дымом пускали! Дым в рот наберем, пузырь надуем, он и летит вверх. А потом лопается, как бомба…
— Все равно дым во рту — это гадость.
— Ну, пускай гадость. Но не курил же!
— А тете Кире ты это объяснил?
— Думаешь, она слушала? Как разошлась… Ну, я решил: пусть ее потом совесть мучает. Целых три часа сидел, почти дотемна.
— Потом выпустила?
— Уже собиралась, да я раньше забарабанил.
— А чего? В темноте неуютно стало?
— Да при чем «неуютно»? Гауптвахта-то была ведь… без этого. Без удобств. Сколько вытерпишь?
Юля засмеялась. Фаддейка весело посопел и сказал:
— Тут я ей все и объяснил. Она сперва, как ты, говорит: «Все равно это гадость!» А я ей доказал, что это научный эксперимент был, а люди из-за науки еще не такие гадости терпели. Она засмеялась: «Вот и пострадал за науку, как Галилей». А потом говорит: «Ладно, помиримся, не сердись на старую тетку…» А я и не сердился.
— А не обидно было невиноватому сидеть?
— Обидно немного. Зато интересно. Я до тех пор ни разу арестантом не был! А тут почти как по правде… Всякие мысли думаются, когда сидишь. Воспоминания всякие…
— Какие?
— Ну, разные! Про Буратино, как его Мальвина тоже ни за что в чулан посадила. Про Железную Маску… А то вдруг показалось, что я к врагам в плен попал и меня завтра расстрелять должны. Даже хотел подземный ход рыть, да тут кино началось…
— Что?! Ты с телевизором сидел?
Он засмеялся и замотал головой так, что рыжие космы разлетелись пламенными языками.
— Там свое кино получилось! Тайное… Вот придем, покажу.
Во дворе Фаддейка повел Юлю в угловой сарайчик. Там стоял верстак с тисками, лежали обрезки досок.
— Смотри, — прошептал Фаддейка и плотно прикрыл дверь.
Над верстаком, на стене, обитой довольно чистой фанерой, выступило яркое пятно. На нем ясно обозначились качающиеся ветки рябины с оранжево-красными гроздьями, край крыльца, забор, желтые облака над забором. Точнее — под забором, потому что все было перевернуто… Вниз головой сошла с крыльца маленькая тетя Кира в ярко-синей кофточке. Она, кажется, созывала кур.
— Как интересно! — восхитилась Юля.
Но не удивилась. Такой фокус ей был известен еще с уроков физики: маленькое отверстие может служить объективом, как увеличительное стекло, и давать четкое изображение. Темный сарайчик превратился как бы во внутренность громадной кинокамеры, а объективом была дырка от сучка — она светилась в двери.
— И правда кино, — сказала Юля.
— Сейчас еще не очень интересно. А позже, когда закат, тут знаешь какие сказки получаются! Можно что хочешь увидать, особенно когда облака горят… Все такое красное и золотистое, и будто… Ну, как на другой планете.
— Фаддейка, но ты же не любишь выдумки, — осторожно поддразнила Юля.
Он настороженно огрызнулся:
— Кто тебе сказал?
— Нина Федосьевна. Как ты разругал «Аэлиту».
— «Аэлита» — другое дело. Потому что все там не так. А тут наоборот, так.
Юля почуяла его ощетиненность и примирительно сказала:
— Хорошее кино. Только жаль, что вниз головой.
— Ничего не жаль, даже интереснее!.. А если надо, я могу и так! — Фаддейка вскочил на чурбак, подпрыгнул и повис на турнике — это была тонкая труба, вделанная между стенкой и столбом, подпирающим крышу.
Фаддейка покачался, роняя незашнурованные кеды, крутнулся, закинул ноги на трубу и повис вниз головой. Столб качнулся. Толчок передался всему сарайчику, дверь с тонким пением отошла, и в открывшемся свете перевернутый Фаддейка возник во всей красе. Красно-апельсиновые клочья волос разметались, как борода Барбароссы. Широкие губы расползлись улыбкой-полумесяцем. Майка съехала до подмышек. На уровне Юлиных глаз горели на тощем Фаддейкином животе свежие царапины — следы недавней возни с поленьями, и темнел аккуратный, как электрическая кнопка, пуп.
Юля засмеялась, хлопнула Фаддейку по пузу и сказала, что он свихнет шею.
— Не-а! Я могу так хоть сколько висеть. Хоть две серии настоящего кино…
Он закачался, устраиваясь поудобнее, как летучая мышь, которая отдыхает вниз головой. Из карманов посыпались пятаки, карандашики, мелкие гайки и стеклышки. Следом за ними на дощатом полу звякнула плоская медяшка. Фаддейка разогнул колени, мягко упал на руки и быстро накрыл ее ладонью.
Но Юля уже спросила:
— Ой, что это?
Фаддейка подумал немного, не подымаясь с корточек. Потом встал и протянул непонятную штучку Юле.
Это была бляшка из красноватой меди или бронзы. С неровно обрубленными краями, с коротким обрывком цепочки. Размером с очень крупную монету. Красиво и точно был отчеканен на металле вздыбившийся жеребец — каждый волосок можно разглядеть. Крошечный выпуклый глаз жеребца горел живой красной искоркой. Над конем разбрасывало колючие лучи маленькое солнце. По краю этой медали (или талисмана, или еще чего-то) шли непонятные значки. А может, буквы, только совсем незнакомые.
Обратная сторона медяшки была гладкая.
Юля подержала странную медаль на ладони — тяжелую и удивительно холодную, словно с зимней улицы принесли.
— Что это, Фаддейка?
Он сказал не очень охотно, однако без промедления:
— Это т
— Что?
— Ну… такое старинное украшение одного племени.
— А откуда оно?
— Ну… тут ведь много всяких старых редкостей находят. Потому что исторические места.
Юля покачала таргу на цепочке.
— Интересная вещь… Только не похожа на старинную.
— Почему? — спросил Фаддейка почти испуганно.
— Смотри, она совсем не потемневшая. Даже обычная, не старинная медь быстро темнеет, а эта будто только что из-под штампа.
Фаддейка взял таргу, тоже подержал на цепочке и сказал непонятно:
— Это особая бронза. Когда воздух очень редкий и холодный, она в нем будто заколдованная делается… И потом уже никогда не темнеет.
…В редком холодном воздухе медный сплав не темнел. Ветер и время изглодали, изрыли камни сигнальных арок и башен, которые там и тут поднимались над красными дюнами в лиловом небе, а колокола блестели на них, как новые. Маленькое, почти не греющее солнце отражалось в полированных боках колоколов колючими звездами.
Эти слепящие вспышки сердили коня. Он мотал головой, фыркал, рывками выдирал из песка увязающие копыта и выгибал длинную шею, оглядываясь на всадника. Но закутанный в плащ всадник был неподвижен. Он знал, что конь помнит дорогу и сам отыщет ее в песках.
Второй конь, без седока, был спокоен и шел позади, не натягивая повода. Это был длинногривый смирный конек из породы низкорослых песчаных лошадок.
Скоро подковы стукнули по разломанным полузасыпанным плитам — лошади ступили на остатки древнего тракта, когда-то тянувшегося по границе пустыни и леса. Лес давно отступил к северу, кругом лежали только вылизанные ветром плоские красные холмы. Ветер, постоянный и бесконечный, прижимал к холмам черные стебли стрелоцвета и нес тонкую песчаную пыль. Этот невидимый песок еле слышно звенел вокруг колоколов, начищая их и без того сверкающие бока…
Безлюдье оказалось обманчивым. Из-за ближнего холма метнулись к дороге три всадника. Встали на пути. Тот, что был впереди, поднял над кожаным шлемом руку в боевой перчатке. Громко сказал:
— Кто ты? Остановись и ответь!
Но одинокий всадник не задержал коня. Он подъехал к начальнику патруля вплотную и лишь тогда поднял медный козырек глухого шлема.
— Простите меня, Фа-Тамир, — вполголоса проговорил начальник. — Я не узнал. Как я мог думать, что вы здесь…
— Это ты, Дах? Здравствуй, старый дружище… Сколько же мы не виделись?
Дах наклонил украшенный командирской цепочкой шлем.
— Одному Владыке времени ведомо сколько… По-моему, с похода через Черные Льды… С тех пор вы стали знамениты.
— Ты по-прежнему начальник сторожевой сотни, Дах?
— По-прежнему, Фа-Тамир.
— Зря ты не поехал тогда со мной в королевский стан.
— Я не жалею, Фа-Тамир. У каждого свой путь по Кругу времени. И моя судьба легче вашей…
— Наверно, ты прав, Дах! Но разве мы искали легкой судьбы!
— Не искали, Фа-Тамир. Судьба решает сама.
— Ты думаешь? — Фа-Тамир внимательно глянул в лицо давнего товарища по боям и походам. Это было лицо старого бойца — коричневое, с похожими на шрамы морщинами и черными точками въевшихся песчинок. Ветер шевелил седую бороду. Широкие глаза с пожелтевшей, не боящейся песка роговицей смотрели устало и спокойно.
«Мы все такие, — подумал Фа-Тамир. — Мы все устали…»
— Как служба? Спокойно ли вокруг?
— Пустынный край, Фа-Тамир. За сорок дней вы первый на этой дороге… Можно ли спросить, куда ваш путь?
— Наклонись.
Дах нагнулся в седле и снял шлем. Фа-Тамир сказал ему тихо несколько фраз.
— Вот как… — Дах удивленно шевельнул рыжими бровями. Но разве не могли послать гонцом простого воина?
— Рядового гонца к сету? Что ты, Дах! Король не нарушит обычая… Да и откуда простому воину знать этот путь?
— Вы правы… Король мудр, и мудрость его велика так же, как загадки Круга времени… — Дах не договорил, и в наступившем молчании Фа-Тамир уловил вопрос. Он оглянулся. Двое всадников почтительно держались поодаль.
— Говори, Дах, что думаешь. Мы давно знаем друг друга.
— Простите, Фа-Тамир, не мне судить о решениях повелителя иттов… Но почему он дал титул сета безродному найденышу? Ведь сеты равны воинам с королевской кровью.
— В нас одна кровь, Дах… А мальчик оказался храбр, ему сразу покорился самый огненный конь… К тому же мальчик знал то, чего не знали итты. Он сказал, что ветер — вечный враг наш — может стать помощником. Научил натянуть над колесницами похожие на крылья шкуры и ткани, и колесницы сами побежали по пескам…
— Разве у иттов нет лошадей?
— Лошадям нужен корм, а его все меньше среди песков, ты знаешь это сам. Ветер же неутомим и не требует ничего… А еще мальчик рассказал, как разжигать огонь с помощью льда.
— Не может быть!.. О, простите, Фа-Тамир.
— Он научил нас вырубать из ледяных глыб ровные круги с выпуклыми, как щиты тауринов, поверхностями. Эти поверхности женщины заглаживали мягкой кожей и теплыми ладонями до блеска. И поверь мне, Дах, я видел это сам — такой прозрачный круг собирает лучи солнца в жгучую точку, и она зажигает сухую траву…
— Это немыслимо, Фа-Тамир…
— Но это так. Теперь наши мастера научились делать такие круги из ясных горных кристаллов и отливать из расплавленного песка. У этих нетающих льдинок есть еще одно непостижимое свойство. Когда смотришь сквозь них на мелкий предмет, он видится во много раз крупнее. Благодаря этому чуду наши собиратели знаний открыли множество тайн, которые раньше были скрыты от человеческого взгляда.
— Откуда такая мудрость в ребенке?
— Здесь много непонятного, Дах… Когда мальчик ушел, король долго печалился. А теперь… — Фа-Тамир снова склонился к начальнику патруля. Услышав тихие слова, Дах долго молчал.
— Печальная весть, — наконец сказал он.
— Да. И потому я спешу. Спокойной стражи, Дах.
— Прощайте, маршал. Счастливого пути по Кругу…
…Фаддейка опустил таргу в карман. Он пятерней причесал вихры, заправил майку, натянул кеды. На Юлю не смотрел. Было заметно, что ему больше не хочется говорить о тарге. А Юле хотелось расспросить подробнее. Но она взглянула на часики и спохватилась: уже начало седьмого, а почта закрывается в семь.
Письма для нее на почте (конечно же!) не было. Просто свинство какое-то! По всем срокам ему полагалось прийти. Юрка должен был вернуться из плавания в середине июля и обещал написать немедленно. Ну ладно, знаем мы эти «немедленно»! Три дня на раскачку. Пускай еще задержка какая-то. Но все равно пора…
Вернулась Юля в унынии, за ужином была хмурая. Фаддейка куда-то умчался, и Юля была даже рада: не хотелось разговаривать.
Но когда она пришла к себе, легла не раздеваясь и начала грустно размышлять, что же с Юркой и с письмом, а Фаддейка возник в окошке, она обрадовалась. Потому что письмо, наверно, завтра придет, и сидеть одной весь вечер в тоске и печали — это уж чересчур.
Фаддейка высунул из-за подоконника голову и вопросительно кукарекнул.
Юля улыбнулась ему.
Фаддейка обрадованно взгромоздился в оконный проем и вдруг встал на подоконнике на голову, а прямыми, как трости, ногами в «языкастых» кедах лихо уперся в верхний карниз. Майка опять съехала на грудь.
— Откуда вы, сударь? — поинтересовалась Юля.
— «Сударь» опять смотрел кино вниз головой, — сообщил он, пребывая в перевернутом состоянии.
— Падай сюда, — пригласила Юля.
И Фаддейка со стуком рухнувшей поленницы свалился на пол.
Деловито поплевывая на ладонь, Фаддейка потер ушибленный локоть, уселся на подоконнике, свесил ноги, покачал ими. Проницательно глянул на Юлю.
— Почему ты кисло-вареная?
Юля не стала хитрить и отпираться:
— Письмо жду, а его нет.
— От кого письмо-то?
— Все тебе надо знать… От одного знакомого.
— От того моряка, да?
— Фаддей… — вздохнула Юля. — У тебя ногти не стрижены и пальцы в цыпках. Не лезь ими в мою страдающую душу.
Но Фаддейка полез:
— Он твой жених, что ли?
Юля скорбно сказала:
— Нахал. Иди, я тебе ухи надеру.
— Пожалуйста… — Фаддейка хихикнул. — Если твоей страдающей душе будет легче от этого…
Он подошел, сел на край топчана, подставил тонкое розовое ухо с чешуйками облезающей кожи.
Юля засмеялась:
— Сперва пыль с них отряхни… Ох и дурень ты, Фаддейка.
— Я же еще и дурень!
— А кто? Я!
— А может, я?.. У всех девушек бывают женихи, и все почему-то делают из этого секрет. Смех, да и только.
Юля вдруг сказала с перепадом в голосе и настроении:
— Ох, Фаддейка, я секрета не делаю, просто это для меня самой секрет. Мы про такое с ним никогда не говорили.
Но она сказала неправду. Про такое говорили. Юрка говорил. Еще в девятом классе, весной. Он пришел к ней после футбольной свалки, которую сам деловито организовал с пятиклассниками на покрытом грязью и талым снегом пустыре. Штаны его были мятые и перемазанные, а старый школьный пиджак лопнул под мышкой.
— Зашей, — сказал Юрка.
Юля зашивала и пилила его за то, что такая верзила, а все как маленький. Он и в самом деле вел себя иногда, как первоклассник: прорезалась в нем этакая октябрятская дурашливость. Но чаще было наоборот — рассуждал Юрка обстоятельно и умудренно. Тоже сверх меры.
Сейчас, из коридора, где Юрка чистил штаны, донеслось:
— Не скрипи, не жена еще.
— Че-го? — изумилась Юля. — Что значит «еще»?
— То и значит. Вот выйдешь замуж, тогда и ворчи.
— Это за кого я выйду? За тебя, что ли?
— А за кого же? — отозвался он хладнокровно.
Юля так и не поняла: настоящая это серьезность или скрытое издевательство. Он умел, Юрочка, под наивной невозмутимостью спрятать жало.
В любом случае Юркины слова были достойны всяческого негодования, и это негодование Юля бурно излила на нечесаную голову самозваного жениха и даже бросила в него через дверь тапочкой. Юрка снисходительно увернулся и проговорил, отряхивая брюки:
— Дак я не понимаю: чего ты бесишься-то? Я думал, это дело решенное.
— Что решенное, идиот?!
— Что мы в конце концов распишемся. — Он нагнул голову под второй свистнувшей тапочкой и пожал плечами: — Ты же сама никогда не спорила, если говорили «жених и невеста».
— Кто нам говорил такое?! Когда?!
— В седьмом классе еще…
— Не было такого ни разу!
— Было. За что я, по-твоему, Андрюхе Пылину шею мылил?
— Ты? Мылил? О, господи…
— Ну, значит, ты не помнишь, — миролюбиво разъяснил Юрка. — Было такое один раз… А может, ты и не знала.
— Дурень. Это же еще детство было. Мы тогда только познакомились.
…«Познакомились» — это неточное слово. Учились вместе они с четвертого класса. Но были друг для друга — что есть, что нет. Чем он мог быть интересен девчонке, этот неразговорчивый тощий мальчишка — нестриженый, в потертых на коленях штанах, с исцарапанными и перемазанными краской запястьями, которые торчали из слишком коротких рукавов?
Впрочем, и Юля большой популярностью в классе не пользовалась. Тем более что в замшевых курточках в школу не ходила, в музыкальных записях не разбиралась, хотя отец и подарил ей на день рождения японскую «коробочку» знаменитой фирмы «Сони». Прозвище Спица в глаза Юле никто не говорил (за это можно было и плюху схлопотать), но за спиной кличка порой шелестела и не отлипала от Юли все годы.
Однажды в октябре, в седьмом классе это было, Юля дежурила в кабинете литературы. Она вытирала пыль на книжных полках и услышала разговор, который вела с несколькими девчонками первая красавица класса Настенька Прокушина. Речь шла о ее, Настином, дне рождения, обсуждался список гостей.
— Надо и Спицу позвать, — предложила Настенькина адъютантша Светка Терещенко. Юлю девчонки не видели, ее закрывал стеллаж.
Анастасия Прокушина томно сказала:
— Девочки, мне не жалко, но она танцует, как отравленный страус. Что она будет у нас делать?
— На кухне поможет, — ехидно предложил кто-то. — А не позвать все-таки неудобно.
Светка добавила:
— У нее папа сама знаешь кто. Небось раскошелится на такой подарочек, что ахнешь…
Юля, помахивая тряпкой, вышла из-за стеллажа.
— Можно просчитаться, — сообщила она обалдевшим девчонкам. — У папы служебные неприятности, его могут понизить в должности, тут уж будет не до подарочка… Так что я лучше в кино завтра схожу. Расходов всего полтинник на две серии, а смотреть на Клаудию Кардинале все-таки приятнее, чем на вас.
Анастасия обрела самообладание быстро. Ласково пропела:
— Юлечке хорошо. На любое кино «детям до шестнадцати» можно без паспорта.
— На «Мушкетеров» всех пускают, — хладнокровно отозвалась Юля. — Не всем, правда, это понятно: ни машин, ни красавцев в джинсах…
— И с кем это ты пойдешь? — ехидно поинтересовалась Светка.
— Да уж не с твоим Коленькой Каплуновым из восьмого «В».
— Он с тобой и сам не пойдет. У него каблуков таких не найдется, чтобы тебе хоть до плеча достать…
— Вот именно, — отрезала Юля и неожиданно сказала: — Шумов, пошли завтра на «Мушкетеров».
Юрка вытирал доску. Он был настолько «из других сфер», что девчонки при нем обсуждали свои дела не стесняясь.
Интересно, что Юрка не удивился. Согласился неторопливо и спокойно:
— Завтра? Ну, давай…
— Два сапога — пара, — хмыкнула Светка.
— Две оглобли — упряжка, — со вздохом уточнила Анастасия.
А юркая и ехидная Танька Бортник довела характеристику до точки:
— Два столба — виселица.
— Пять куриц — суп с потрохами, — сообщила в ответ Юля и секунду размышляла, не пустить ли в Таньку тряпкой, но решила быть выше мелочей и гордо ушла из класса.
О разговоре с Юркой Юля забыла, тем более что завтра ей полагалось идти на занятия в турсекцию Дворца пионеров. И она удивилась, когда Юрка подошел на следующей перемене и деловито спросил:
— Дак насчет кино-то как?
Ей сказать бы сразу: ерунда, мол, это я пошутила. А она с чего-то растерялась и хмуро брякнула:
— Договорились же. Давай на четыре часа.
— Давай. Только ты билеты возьми сама, заранее. А то я смогу лишь к самому началу прийти, не раньше.
Тогда Юля рассердилась. То есть не очень даже рассердилась, а удивилась такому нахальству. И оскорбленно сказала:
— Балда! Его девочка в кино приглашает, а он: купи билеты!
С Юрки ее оскорбленность — как с гуся вода. Он объяснил вразумительно:
— Девочка должна понимать, что у меня завтра дел дома вот столько, — он чиркнул ладонью по тощему длинному горлу.
И Юля, вместо того чтобы оскорбиться снова, вдруг согласилась:
— Ладно уж, раз ты такой занятой…
…Если бы она знала! Он появился у кино «Якорь», где шли старые «Мушкетеры», за две минуты до начала. И не один, а с двухлетней закутанной девчонкой, которая цеплялась за его штанину и смотрела снизу вверх преданными глазами-пуговками.
— Это что? — изумленно выдохнула Юля.
— Не что, а кто, — уточнил Юрка. — Маргарита.
— Зачем?
— А с кем я ее оставлю? Ясли на карантине, Ксенька вторую неделю в больнице с воспалением, мать мотается между больницей и работой…
Дребезжал уже второй звонок.
— Идем, — ледяным тоном произнесла Юля.
Маргариту пустили, конечно, без билета. Места были недалеко от края, Юрка сказал:
— Давай я ближе к проходу сяду. Две серии без перерыва, она все равно запросится…
Юля мысленно застонала и уставилась на экран, где еще ничего не было.
Маргарита оказалась покладистой девчонкой, не возилась и не хныкала, добросовестно таращилась на машущих шпагами мушкетеров и гвардейцев. Но в начале второй серии она в самом деле беспокойно забормотала Юрке в ухо. Что-то шепотом объясняя соседям-зрителям, Юрка выбрался из ряда, а через пять минут так же вернулся. Грузной тете, которая сердито шипела и не хотела подобрать ноги, Юрка внушительно сказал:
— У самой, видать, маленьких не было. Ребенок разве виноват?
Тетя задышала, как перегретая кастрюля-скороварка. Она была жутко противная, и Юркино поведение Юле понравилось. И слова его показались справедливыми. В самом деле, ребенок разве виноват? Досада на Юрку еще сидела в Юле, но к досаде примешалась непонятная виноватость. Юля оторвалась от кино и покосилась вбок. Освещенное экраном Юркино лицо — худое, с торчащими скулами — казалось бледным и даже чуточку красивым. Почти как у Атоса. А смирная Маргарита ласково посапывала, прижавшись щекой к Юркиной куртке.
И Юля прошептала:
— Давай, я ее подержу. У тебя, наверно, уже колени онемели.
И Юрка согласился:
— Подержи. — А обеспокоенной Маргарите сказал: — Не бойся, это Юля. А я тут, рядышком…
После кино, несмотря на Юлины возражения, Юрка с Маргаритой на плечах проводил Юлю до подъезда. Тогда она завела их к себе (тем более что Маргарита опять шептала Юрке на ухо), напоила чаем и сама проводила их до дома. Тогда Юрка оставил Маргариту с вернувшейся матерью и опять довел Юлю до ее подъезда…
Через месяц они как-то просто, ни у кого не вызвав удивления, стали для всех в классе «Ю в квадрате». Чаще всего это говорилось по-хорошему, без ехидства. Не все ведь были такие, как Анастасия Прокушина или глупый Андрюха Пылин…
…Но при чем тут женитьба?
Отношения их с самого начала были… ну, такие, которые старшеклассники с усмешкой называют «пионерскими». Так, по крайней мере, казалось Юле.
— Пень ты, Юрка, и чучело, — сказала Юля и швырнула ему зашитую куртку. — За будущими невестами ухаживают, их на руках носят и вообще…
— Тебя поносишь, — хмыкнул он. — А что «вообще»?
— Я же сказала… ухаживают…
— А я разве не ухаживал?
— Ты-то? Вот балда! Ухаживальщик! Мы даже…
— Что?
Ее будто за язык дернули:
— Даже не целовались ни разу.
Она тут же перепугалась, а он сохранил спокойствие:
— За этим все дело стало? Вообще-то, по-моему, это предрассудок, но если тебе очень хочется…
— Больно надо… Юрка, ты чего? Уйди, балбес! Я кому говорю! Юрка, я стукну!.. Ну, ты с ума сошел?! Ма-ма-а!!
— Мамы же нет дома, — хладнокровно напомнил Юрка.
— Уйди, говорю! Ай!! Вон папа приехал!
За окном правда прошуршала отцовская «Волга».
— Пап всегда приносит не вовремя, — заметил Юрка, вытирая губы.
— Пошел вон, дубина! Видеть тебя не хочу!
— Ты же хотела мне еще штаны погладить, — напомнил он.
— Нахал!.. Поглажу, и убирайся…
…В восьмом классе все думали, что Юрка после экзаменов пойдет в ПТУ. Но он весной заявил, что останется в девятом. Это, конечно, всполошило и классную, и завуча — не подарок, мол. Но Юрка деловито сдал экзамены без троек и забирать из школы документы отказался. Попробовали вручить их почти насильно — тогда Юрка сказал, что не имеют права, и пообещал сходить к собкору «Комсомолки». Газет завуч и директор боялись как чумы: недавно в «Молодом ленинце» была напечатана про школу статья: как «оптом» принимали здесь в комсомол сразу два седьмых класса и не приняли — по указанию завуча — лишь одного мальчишку. Речь шла о младшем брате Анастасии Прокушиной. В отличие от сестрицы, он был парнишка что надо и заступился за перепуганного первоклассника, которому громогласная тетушка-завхоз грозила за что-то немедленным изгнанием из школы, колонией и отрыванием головы. Это «вмешательство в воспитательный процесс» и разгневало завуча…
Услышав о собкоре, от Юрки отступились. Но классная, которая считала откровенность своим большим достоинством, Юрке сказала при всех:
— Ты что, после школы в университет собрался? Из тебя студент, как из снежной бабы кочегар.
Юрка поблагодарил за остроумное сравнение и ответил, что куда он собрался, это его собственное, сугубо личное и никого других вот ни на столечко не касающееся дело.
Классная тогда выдала, уже не сдерживаясь:
— О матери бы подумал! В училище же стипендия, потом зарплата, стал бы помогать.
— Ничего, мы пока не голодаем, — хладнокровно сказал Юрка.
…Конечно, они не голодали. Но сказать, что у Юрки дома все благополучно, тоже было нельзя. Еще в седьмом классе, перед Новым годом, он зашел за Юлей, чтобы пойти в парк на лыжах, и вдруг вынул из оттопыренного кармана пачку трешек и пятерок.
— Спрячь куда-нибудь пока, а то потеряю.
Юля вытаращила глаза:
— У тебя откуда столько?
— У папаши получку забрал. — Юрка сказал это, как всегда, спокойно, только острые скулы его слегка затвердели. На секунду. Потом Юрка объяснил: — Он пришел и сразу — брык отсыпаться. Я и вынул. У него если деньги не забрать, может закеросинить с друзьями. А так проспится — и все в норме… Ты не думай, он не так уж часто этим балуется, только с получки. Его приятели подбивают. Понимаешь, он хороший мужик, но бесхарактерный.
Юля слушала, мигая от удивления и неловкости. До сих пор она с такими жизненными драмами не сталкивалась. Немыслимо было, чтобы ее папа вернулся домой пьяным.
Отец командовал большим строительным управлением, пропадал на своих «объектах», «мотал нервы» на работе и совершенно «не умел жить». Жить умела мама. Благодаря маме у них был «дом, как у приличных людей». Именно она вовремя давала умные советы отцу: с кем знакомиться, где что говорить, что когда покупать и какие куда брать путевки. Отец отмахивался, но потом как-то незаметно соглашался. Это было проще, чем тратить время на споры. Несмотря на все различия с Юркиным отцом, папа тоже был «хороший, но бесхарактерный». На нем, по словам мамы, «ездили, как хотели».
Но однажды Юля услышала, как отец взорвался. Во время телефонного разговора. Он кричал сбивчиво, хрипло, безудержно швыряя слова. Словно все вокруг рубил шашкой:
— …Но, черт возьми, почему я в мирное время должен постоянно «бороться»?! Не выполнять план, а «бороться» за него! Бороться с бетонщиками из-за их бракованных плит, которые пускать в дело не имею права, а вы заставляете! Бороться с Петряковым, который забрал у меня два крана, а требует сдачи корпуса к декабрю! Бороться с этим жуликом Сочневым, которого вы навязали мне в замы, а он крадет плитку для дач!.. Вы прекрасно знаете чьих!.. Нет, именно крадет!.. И с вашим собственным идиотизмом бороться надоело, потому что план планом, но в домах-то этих люди жить должны!..
Он швырнул трубку, прошел мимо бледной мамы и очень спокойно сел смотреть телевизор.
— Все, — в тихой панике сказала мама. — Это конец. Завтра он пойдет в дворники.
Но отец не пошел в дворники ни завтра, ни в следующие дни, хотя все знали, что говорил он так с человеком, чье имя в городе произносили с почтительным придыханием. Ничего плохого не случилось, даже «зама» Сочнева куда-то перевели…
Но через месяц отца увезли на «скорой» со вторым инфарктом. И не спасли…
Это случилось в сентябре, когда Юля и Юрка начинали учиться в десятом.
Все переменилось. Постарела и сникла мама. Пустой и чужой какой-то сделалась квартира с холодными, как льдинки, люстрами и громоздким югославским гарнитуром. Пропали куда-то знакомые.
Одно только изменилось к лучшему, если можно говорить так после всего, что случилось: мама, которая раньше Юрку едва терпела, сейчас встречала его доброй и немного виноватой улыбкой.
Юрка в те дни все время был рядом — молчаливый, мягко-деловитый и ненавязчиво ласковый…
Той осенью Юля навсегда перестала писать стихи. Здесь не было прямой связи со смертью отца. Просто она стала гораздо взрослее и серьезнее, однажды перечитала все свои сонеты и баллады о дальних островах и влюбленных флибустьерах и поняла, какая это чушь. На свете и так полным-полно скверных стихов (даже напечатанных), зачем же еще увеличивать и без того несметное их количество? Зачем маяться над глупо-напыщенными своими строчками, когда другие люди написали столько замечательных стихотворений и поэм?!
И романов!
И рассказов!
И вообще всяких удивительных книжек!
Книги Юля полюбила в те дни еще больше. И теперь в споре с самой собою все сильнее склонялась к решению, что быть ей не географом, не бродягой-геологом, а тихим и усидчивым работником библиотеки (а потом, может, и ученым-библиографом). Потому что в походах любила она не открытия, не находки всякие, не выкапывания минералов, а просто пути-дороги. И красоту этих дорог, лесов, озер и скал. Костры на привалах. Чуткие переборы ночных гитар среди дремлющих палаток. Утреннее солнце над росами и хитроватую желтую луну, что сквозь черные ветки поглядывает на притихших у огонька ребят… Но ведь такое любованье и бродяжничанье не сделаешь своей работой. А книги — это была целая жизнь. Надолго, навсегда. До самой старости. Потому что, когда ты с книгами, ты сразу с тысячами разных людей. А Юле были интересны все человеческие жизни, во все времена, хотя со стороны она казалась сдержанной и даже замкнутой. Не только с посторонними, а даже и с друзьями. В туристской секции Юлю Молчанову звали Молчулия, ловко соединив имя, фамилию и характер. А иногда и Гран-Молчулия — имея в виду ее рост и отличие от Пти-Молчулии — тоже очень сдержанной, но маленькой Юльки Карпенко…
Впрочем, сдержанность Юлина не была сумрачной. Иногда Гран-Молчулия на привалах дурачилась не хуже мальчишек-пятиклассников. И песни у костра пела вместе со всеми…
Библиотечную работу Юля не считала ни однообразной, ни «малопрестижной». На чужие суждения о «книжных червях» и «библиотечных крысах» плевать она хотела. А что зарплата будет так себе, то здесь причин для тревоги она не видела. Проживет! Во-первых, при ее внешности лишние наряды все равно ни к чему. Во-вторых… несмотря на внешность, не будет же она до конца дней жить только с мамой…
А как она будет жить? Где?
Скорее всего, в каком-нибудь приморском городе. Лучше всего на Дальнем Востоке. Светлая библиотека с застекленным фасадом будет стоять на склоне сопки — оттуда, с высоты, открывается вид на синюю бухту с белыми теплоходами, деловитыми буксирами и портовыми кранами… Конечно, среди множества судов Юля будет легко узнавать
проводить читательские конференции и… по выходным и во время отпуска опять же отправляться в походы по тамошним заповедным местам…
Помечтав так минут пять, Юля беспощадно обсмеивала себя за бестолково-детскую наивность, по-взрослому напоминала себе, что жизнь, скорее всего, окажется совершенно не такая: никаких библиотек над морем нет, мальчишки будут терять и рвать книги и курить потихоньку в библиотечном коридоре, времени на туристские развлечения не останется, а
Он между тем, как и хотел, поступил в Калининградское высшее морское училище рыболовного флота. И приезжал на каникулы, сверкая шевронами и якорями (от блеска которых растопыривали глаза и распускали губы все знакомые и незнакомые девицы). Приезжал он нечасто и ненадолго — осенью и зимой отпуска короткие, летом — практика. Переписывались они аккуратно, однако письма получались суховатые и все как-то о делах, а вовсе не о каких-то там чувствах. У нее — про училище и про то, где теперь бывшие одноклассники. У него — про занятия штурманскими науками и плавания. Но если в Юлиных письмах была скрытая неловкость и скомканность, то в Юркиных — спокойствие и краткая деловитость.
Ни о каких семейных планах Юрка не писал и не говорил. Даже в шутку. То ли считал прежние разговоры дурашливой болтовней (и думал, что Юля так же считает), то ли, наоборот, полагал, что все решено и нечего зря тратить слова. А может быть (Юля догадывалась об этом, все-таки она его характер-то изучила), он отчаянно стеснялся писать о главном. Несмотря на всю свою решительность, в каких-то вопросах он был до безобразия деликатен. Целоваться тогда полез, дубина такая, потому что вроде бы игра была, а потом, когда принес букет на день рождения, краснел, как эти самые розы…
В общем, поди разберись! Да и в чем разбираться? Откуда она взяла, что у Юрки есть к ней что-то, кроме обычного приятельского отношения? Если есть, мог бы сказать, в конце концов, а то чурка какая-то… И Юля прошлой осенью назло ему (а также потому, что любопытно и приятно) поддалась ухаживаниям длинного изящного «политехника» Бори Шуйского, знакомого по туристскому клубу «Азимут». Значит, не такая уж она уродина, если Боря что-то в ней нашел!
Они ходили в кино, на выставку местной живописи и в кафе-дискотеку. И завистливые бывшие одноклассницы шепотом удивлялись им вслед.
А Юрка, прилетев на Октябрьский праздник, два дня спокойно и снисходительно смотрел на это безобразие. На третий день он встретил Юлю и Бориса в скверике у городского театра, и в руке у него был прямой железный стержень.
Юля обомлела от страха и за Бориса, и, главное, за Юрку: попадет балда в милицию и прощай училище. Но все кончилось очень деликатно. Юрка улыбнулся, взял под козырек, потом под носом у слегка побелевшего Бори крепкими пальцами завязал на восьмимиллиметровой проволоке изящный узел, который на флоте называется «беседочный», а у туристов и альпинистов — «булинь». Затем он подарил стержень с железным узлом Боре на память, а Юлю взял под локоть и сказал:
— Извините, у нас дела.
Обмякшая от переживаний Юля покорилась молча и только через сотню шагов жалобно сказала:
— Ох и нахал…
— Я понимаю, — сочувственно отозвался Юрка. — Нахал и хлыщ. Конечно, ты стеснялась ему это сказать, вот я и решил помочь.
— Ты нахал! — уже решительно уточнила Юля.
Юрка остался невозмутимым:
— Да? А я думал, что нахальство — когда человек приезжает на несколько дней, а у него под носом такой спектакль.
— Тебе не кажется, что это мое личное дело?
— Кажется. Вот я и не вмешивался в него целых два дня.
— А зачем вмешался?
— Ну… — Он еле заметно усмехнулся. — Я же понимал, что тебе это будет приятно.
— Нахал, — сказала Юля третий раз, потому что ей на самом деле было приятно (хотя и жаль чуточку Борю Шуйского).
Юрка снисходительно разъяснил:
— Я же понимаю: бывает скучно одной, поразвлекаться хочется. Я ничего, не против. Только знай меру.
Это было уж совсем чересчур! И Юля собралась выпалить Юрке все свои мысли о его бессовестной наглости. Но одумалась и только ехидно спросила:
— А ты там тоже «развлекаешься»?
— Там некогда, — вздохнул он.
— Ах, только поэтому.
Он не обратил внимания на издевательскую нотку. Серьезно спросил:
— Как ты думаешь, куда распределение просить? Можно остаться в «Запрыбхолоде» на Балтике, можно на Тихий океан.
— А я почем знаю?
— На Восток лучше. Но больше хлопот, конечно. Стариков придется перевозить и девчонок… А твоя мама согласится?
— А… моя-то мама при чем?
— А ты что, одну ее тут оставишь?
— Нет, ты в самом деле чудовищный и безграничный нахал. Ты меня-то спросил?
Он посмотрел на нее, пожал плечами:
— Все-таки женская психика — загадка… Ладно, получу диплом, тогда уточним.
…Летом он приехать не смог — курсанты сразу после сессии уходили в дальнее плавание — аж до самой Канады. Готовилась международная гонка больших учебных парусников. Так она и называлась операция «Парус». Юрка вызвал Юлю к телефону, слышимость была неважная, минут на разговор отводилось немного, и весь разговор этот свелся к тому, что Юля уедет в Верхоталье на практику, а он ей обязательно туда напишет. Потому что она ему писать не сможет: куда пошлешь письмо? «Атлантика, до востребования»?
— Ну и вот… — вздохнула Юля. — Было это в мае, а уже август к концу пошел. А писем нет ни одного… Я-то думала, их здесь целая пачка лежит… Может, случилось что в плавании? Ураган какой-нибудь…
— Если бы что случилось с «Крузенштерном», про это бы в газетах написали, — утешил Фаддейка. — Это же такой знаменитый корабль. Просто почта барахлит. Бывает… Юль, а у тебя его карточка есть?
Юля кивнула. Дотянулась до сумки, достала конверт, а из него — снимок.
Фаддейка разглядывал его недолго, но внимательно. Одобрительно сказал:
— Ничего он у тебя. Красивый.
Юрка не был красивый: скулы торчащие, нос сапогом, светлая клочкастая прическа. Но это был Юрка, и Юля не возразила. Кроме того, Фаддейка имел в виду, наверно, красоту курсантской формы.
— А это сестры его? — спросил он.
— Да… — Юрка был снят с обеими девчонками. — Они в нем души не чают. До десятого класса так и таскались за ним, как хвостики.
— Старшую как зовут? — деловито поинтересовался Фаддейка.
— Ксеня… Славная такая. Маргарита вредная стала, как подросла, а эта спокойная, умница. Твоя ровесница.
— Вижу, — коротко ответствовал Фаддейка. Повертел в пальцах конверт. — Говоришь, писем нет, а это что?
— Это же старое еще, весеннее. И даже не мне, а сестрам, посмотри внимательно! Я конверт у девчонок взяла, потому что индекс училища забыла…
— Юль, он напишет, ты про это не бойся, — сказал Фаддейка. — Ты на него посмотри: это человек надежный.
Утром Фаддейки дома не оказалось. Кира Сергеевна объяснила, что раным-рано за ним пришли двое мальчишек с соседней улицы. Там они строят не то плот, не то фрегат с громким названием «Беллинсгаузен», и Фаддейка у них главный советник.
— А правда, что Беллинсгаузен ваш предок? — поинтересовалась Юля.
Кира Сергеевна только рукой махнула. Она была не в духе. Юля знала почему: у старшей дочери начались нелады с мужем, а сын написал, что после армии хочет остаться во Владивостоке: влюбился и думает жениться…
Когда Юля шла Песчаным переулком к берегу, ей показалось, что за деревьями мелькнула морковная майка. Но далеко было, не разглядела. А на углу Песчаного и Береговой она услышала скандальный крик:
— Ну чего ты! Чего надо! Пусти, балда лысая, все равно ничего у меня нет!.. Пусти лучше, я укушу!
У забора, за пыльными кустами желтой акации опять мелькала знакомая майка, да и голос был Фаддейкин. Юля ринулась через кусты.
Длинный, стриженный наголо парень держал Фаддейку за штаны, обшаривал его карманы и равномерно отпускал ему аккуратные щелчки. Фаддейка извивался и подпрыгивал. Один кед его слетел и застрял среди веток.
Юля скачком преодолела три метра и ладонью длинно, с оттяжкой, вытянула хулигана по упругой шее. Тот икнул, завалился в кусты и завопил:
— Ты что, идиотка! С перепоя, что ли?! Глиста бешеная!
Юля шагнула к нему. Парень сделал кувырок назад, проломился сквозь ветки и скачками бросился вдоль берега. Оглядывался и орал:
— Психопатка! Оба вы! Фадька, я тебе припомню!
Юля мчалась за ним, и оба бежали очень быстро, но Фаддейка догнал ее и повис на локте.
— Да подожди ты! Ну, постой! Не надо, он же понарошке!
Юля остановилась, запальчиво дыша.
— Что понарошке?
Фаддейка хмыкнул:
— Успокойся…
И пошел обратно, к злополучной лужайке в кустах. Встрепанный, измятый, без одного башмака. Майка скособочилась, гольфы сползли, один съехал с ноги наполовину и волочился по доскам тротуара.
Юля мигала и шла следом.
Фаддейка отыскал в ветках кед и покосился на Юлю. Стрельнул искоркой.
— Похоже получилось, да? Я его нарочно подговорил, а вообще-то он никогда не дерется. Это Санькин брат…
Юля еще шумно подышала, почистила платье и сухо спросила:
— Зачем такой спектакль?
Фаддейка вытряс из кеда сухие стручки, крепко дунул в него, старательно натянул кед на ногу, потоптался и глянул на Юлю с виноватинкой, но и опять же с искоркой.
— Я посмотреть хотел, что ты будешь делать.
Юля представила, как она выглядела в этой дурацкой погоне, и застонала про себя. А отвратительному Фаддею сказала:
— Хотел узнать, что я буду делать? Иди сюда…
Он засопел и подошел с послушным лицом. Юля крепко взяла его двумя пальцами за круглое холодное ухо. Фаддейка покорно зажмурился, но из-под ресниц левого глаза опять скользнула искорка.
— Ладно… — выдохнул Фаддейка.
— Что «ладно»?
— Дергай…
— Авантюрист рыжий, — сказала Юля. Отпустила ухо, заправила на Фаддейке майку, отряхнула от мусора и сухих листьев пятнистые шорты и заодно хлопнула. — Нет, ты меня в гроб загонишь.
Он хихикнул, но тут же серьезно объяснил:
— Я хотел проверить, очень ли ты надежная…
Юля опять потянулась к облупленному уху. Фаддейка отскочил.
— Зачем тебе моя надежность? — сердитым голосом спросила Юля.
— На одно дело пойдем. Понимаешь, там риск.
— А ты меня спросил, пойду ли я «на дело»?
— Пойдешь, конечно.
— Фигушки. Опять на ночное кладбище или еще куда-нибудь. Или в плавание на вашем «Беллинсгаузене». Вместо мачты меня поставите… Нет уж, у меня морских предков не было.
— Это сухопутное дело, — успокоил Фаддейка. — Вечером узнаешь.
В конце рабочего дня он явился в библиотеку с мотком бельевого шнура на плече.
— Здрасте, Нина Федосьевна. Юля уже кончила работу?
— Забирай свою прекрасную даму, — улыбнулась Нина Федосьевна. — Юля, а говорят, что рыцари на свете повывелись.
— Это не рыцарь, а пират. Знаете, что он утром учудил? — Она увидела укоризненный Фаддейкин взгляд. — Ладно уж, молчу…
На улице Фаддейка зашагал впереди. Не к лестнице, а в другую сторону.
— Могу я хотя бы узнать, куда меня ведут? — хмуро спросила Юля.
Не оглядываясь, Фаддейка объяснил:
— Тут недалеко стена и остатки башни. От крепости остались… Недавно земля сползла, а в камнях щель открылась. То ли ход какой, то ли подземелье там. Надо же узнать! Щель узенькая, но я пролезу… Привяжусь веревкой, а ты меня вытащишь, если что случится…
— Еще чего! Никуда я не пойду! И тебя не пущу одного!
— Вместе мы все равно не сможем, ты не пролезешь.
— Не выдумывай! — с непритворным страхом сказала Юля. — А если там обвалится?
Фаддейка оглянулся и поддернул шорты — они сползали под тяжестью длинного фонарика, который торчал из кармана.
— Я мог бы ребят позвать, да не хочу раньше срока всем разбалтывать. Вдруг там открытие какое-нибудь…
Юля решительно заявила:
— Я сейчас утащу тебя к Кире Сергеевне и попрошу снова запереть в чулане, пока дурь из твоей головы не вылетит.
На ходу Фаддейка небрежно разъяснил:
— Я посижу и скажу, что она вылетела. А как выйду — сразу сюда, один-одинешенек. И если будет несчастное происшествие, тебя совесть замучает.
— Ну что ты за бессовестное созданье, — жалобно проговорила Юля…
Фундамент развалившейся башни уходил в толщу речного обрыва. Обвалившийся земляной пласт открыл его нижнюю часть. Среди гранитных валунов, переложенных кирпичами, в самом деле чернела щель — около метра в длину, а шириной как раз для тощего пацаненка. Увидеть ее можно было, если заглянешь с обрыва вниз. А чтобы попасть в нее, надо или спуститься метра на три от основания башни на веревке, или снизу, от воды, забраться метров на пятнадцать по отвесу.
Фаддейка деловито и неумело начал обвязывать себя под мышками.
— Дай-ка, — обреченно сказала Юля и сделала ему альпинистскую страховку. — Ох, в недоброе дело ты меня втягиваешь…
— Да не бойся! Если там узко, я далеко не полезу.
Юля с нехорошим чувством и со вздохами забралась на обломки башни. Земляная площадка среди камней поросла пыльной травой.
— Хотя бы дал сходить переодеться… — уныло проговорила Юля и легла в эту траву в своем сером платье.
— Ага. И дома ты проговорилась бы тете Кире, — проницательно заметил Фаддейка. — Держи веревку, я пошел…
Держать было нетрудно: весу в Фаддейке, как в котенке. Царапая о камни живот и колени, цепляясь за трещины в камнях, Фаддейка начал спускаться по кладке фундамента. Сразу же сорвался и повис на шнуре. Над пятнадцатиметровой пустотой. Не пикнул.
«Ох, что я, дура, делаю», — подумала Юля. Но спустила Фаддейку до щели. Потому что была уверена: иначе он полезет один, без страховки.
Фаддейка воткнулся в щель плечом, поелозил, влез в нее наполовину. Потом выбрался опять, глянул снизу на Юлю и пообещал:
— Я далеко не пойду!
— Если что дерни три раза, я потащу! А если я сама три раза дерну — значит, вылезай!
— Ага! Я пошел!
И он исчез. Двадцатиметровый капроновый шнур быстро заскользил у Юли в ладонях: видимо, проход был свободный, и Фаддейка лез по нему без остановки. В полминуты ушло на глубину больше половины веревки.
Потом она перестала скользить.
— Эй, Фаддейка! Как ты там?! — крикнула Юля со страхом и без особой надежды, что он услышит. Кажется, из земных недр донеслось что-то вроде «уор-мр-м…». «Нормально»? Или послышалось?
Юля сосчитала до десяти, натянула шнур и решительно дернула три раза. В ответ она ощутила слабые рывки. Но сколько? Три? Или просто беспорядочная возня? Она перепуганно дернула снова! И веревка заскользила назад без сопротивления.
Еще не понимая, что случилось, Юля с нарастающей паникой тянула, тянула ее, и вот из щели выскочил и закачался отвязавшийся конец. Юля уставилась на него, как на кобру.
Батюшки, что случилось? Веревка отвязалась, и Юля оставила Фаддейку без спасательного конца? Нет, страховка сама собой не развяжется. Значит, он нарочно освободился от нее? Зачем? И где он сейчас? Лезет в неизведанную глубину? Или придавлен осевшим камнем? Или задыхается под обвалом?
— Фаддейка-а! — отчаянно заголосила Юля.
И в ответ услышала удивительную тишину. Спокойную летнюю тишину, равнодушную такую… Только в бойницах развалившейся стены чирикали и копошились воробьи. Да на том берегу мычала корова.
И пусто кругом. Никогошеньки…
А если кто и будет? Чем поможет, как раскопает эту каменную толщу? Как пролезет в щель?
— Фаддейка!! Где ты?!!
Ох как тихо! До звона. Это так звенит ужас. До сих пор не знала она такого страха и отчаяния…
Зачем отпустила? Где он там? Живой еще? Или… Ой, мамочка! А что она скажет Кире Сергеевне? Позвать кого-нибудь? Саперов, пожарников, горных спасателей? Где их взять?
Хоть бы он выбрался обратно! Ничего ей больше не надо! Ни письма от Юрки, ни диплома в училище, никакой счастливой жизни! Лишь бы Фаддейка оказался невредимый! Почему его нет? Сколько времени прошло? Пять минут? Час?
— Фаддейка-а!!
— Ну чего ты так вопишь? — сказал он откуда-то сверху.
Юля дернулась и села в траве. Фаддейка стоял среди тонких березок на осыпавшемся гребне стены и смотрел оттуда, будто так и было задумано.
Миленький мой! Целехонек! Счастье-то какое! Скотина бессовестная! Чтобы я еще куда-нибудь с ним…
Юля быстро шла через сорняки прибрежного сада. Фаддейка — шагах в трех позади — еле поспевал за ней. И говорил:
— Ну чего ты… Ну, не хватило веревки, я и отвязал, а то ты сразу бы назад потянула. А там совсем свободно… Ну чего ты… Там сперва прямо, а потом вверх и вверх, а потом смотрю — светло… Ну, Юль…
Из-под глыбы гранита выбивался и бежал по бетонному желобку очень чистый ручеек. Юля перешагнула. Фаддейка проскочил вперед, остановился на пути и сказал решительно:
— Умойся хотя бы. Большая такая, а вся зареванная.
— Из-за тебя из-за дурака…
— Ну, из-за меня. Что теперь, так и будешь неумытая ходить?
— Дурак…
— Ну, пусть дурак. Все равно умойся.
— Не хочу с тобой разговаривать…
Юля вернулась к ручейку, присела, плеснула в лицо несколько пригоршней. Вода пахла вялыми тополиными листьями. Юля вздохнула и стала умываться как следует. Сквозь мокрые пальцы взглянула на Фаддейку. Он стоял в трех шагах и хлестал мотком веревки по кривой садовой скамейке. И смотрел куда-то в сторону. И был весь такой сердито-обиженный, шея тонкая, майка в пыли и глине, а в рыжих космах — земляные крошки и, кажется, сухие пауки. Щеки и руки-ноги тоже перемазаны землей.
Юля платком вытерла лицо и сказала мимо Фаддейки:
— Еще и дуется…
Он обрадованно стрельнул в нее глазами.
— Сама дуешься.
— Знаешь, что мне хочется с тобой сделать?
— Ага! — с готовностью отозвался он. — Опять за ухо!
— Нужны мне твои уши… Выстирать бы тебя, выжать и высушить на веревке. Чтобы и мозги заодно прополоскались и проветрились… Иди сюда.
Фаддейка подошел с дурашливо-покаянным лицом. Юля отряхнула его вихры и майку. Мокрым платком стала вытирать нос и конопатые щеки. Фаддейка фыркал и жмурился, но не спорил. Потом пробубнил в платок:
— Сама не знаешь, чего перепугалась.
— Тебя бы на мое место! Я такого натерпелась…
— Когда ты успела! Я там три минуты был!
— Балда, это для тебя три минуты. А для меня три часа… Брысь!
Она повернула его, хлопнула платком по шее, заросшей желтым пухом. Фаддейка потер шею и насупленно сказал, не обернувшись:
— Даже не спросила, что там такое, в этой дыре.
— Дыра — она и есть дыра. Насквозь. Чтоб такие шалопаи лазили.
— А вот и нет! — Он обернулся и прищурил правый глаз. — Там подземелье! Комнатка такая с кирпичным потолком. Там, наверно, раньше казна хранилась.
— Обормотов таких туда сажали… Пошли домой.
— Я хотел там все внимательно осмотреть, да подумал, что ты волнуешься…
— И на том спасибо…
— Хватит уж рычать-то, — сказал Фаддейка серьезно. — Смотри, что я там нашел.
Он запустил руку в отвисший карман и протянул Юле на растопыренных пальцах темный кружок. Неровный, шириной во всю его ладошку. Пряча любопытство и все еще с недовольным видом, Юля взяла находку. Это была монета. Тяжелая и такая большущая! К ней крепко присохли чешуйки сухой земли и кирпичной пыли, зеленели пятнышки медной окиси, но Юля сразу разглядела вензель Екатерины Великой: букву Е, перечеркнутую римской цифрой II, корону и всякие завитки по краям.
— Ух ты… — прошептала Юля и перевернула монету. Потерла платком. На другой стороне какие-то два зверя — не то лисы, не то куницы — стояли на задних лапах и держали свиток с мелкой надписью:
А по кругу шли четкие большие буквы:
Внизу были выбиты цифры:
— Вот это старина… — Юля с уважением покачала на ладони медную тяжесть. — И громадная. Ничего себе гривенничек, да, Фаддейка?
Он довольно хмыкнул.
— А что за звери здесь? — спросила Юля. Она радовалась и находке, и тому, что можно уже не сердиться.
Фаддейка снисходительно объяснил:
— Соболя. Потому что такие деньги специально для Сибири и для Урала делались… Это не такая уж редкость, здесь их часто находят…
— Все равно интересно…
— Ага… Я ее знаешь как нашел? Локтем зацепился, посветил, а она торчит между кирпичами. Если кирпичи разобрать, там, наверно, еще есть. Может, целый клад.
— Ты что, еще раз туда собираешься? — снова перепугалась Юля.
Он засмеялся:
— И не раз даже. Там от стены-то совсем свободный проход, только никто про него не знал… Да ты не бойся, это я потом, с ребятами… Ну, чего ты такая прямо вся осторожная! А еще первый разряд по туризму!
— Это же у меня разряд, а не у тебя…
Юля еще раз опасливо вздохнула и протянула Фаддейке монету. Он сказал:
— Возьми ее себе.
— Да что ты! Это же твоя находка… Такая интересная.
— Вот и возьми, раз интересная… Ну, чего ты? Если не возьмешь, я ее с берега кину. Честное пионерское! — Он решительно свел реденькие рыжие брови.
— Ну… тогда ладно, — смущенно сказала Юля. И усмехнулась: — На память… Как посмотрю на нее, так и вспомню про весь сегодняшний страх.
— Хватит уж об этом, — ворчливо отозвался Фаддейка. — Пошли домой.
— Сперва на почту зайдем.
— Не работает почта. Все в колхоз уехали морковку дергать.
— Откуда ты знаешь?
— Объявление висит. Я сегодня ходил туда, видел.
Юля про себя засомневалась: не сочиняет ли? Может, просто не хочет идти лишние три квартала? Или боится, что она опять не получит письма и расстроится?
— Что ты там делал, на почте-то?
— Письмо хотел отправить… Пошли! — Он зашагал впереди Юли, помахивая веревкой.
Юля недоверчиво сказала ему в спину:
— Кому это ты письма пишешь?
— Ну, кому… Маме. А что такого?
— Да нет, ничего, — смутилась Юля. — Просто я подумала, что на нашей улице тоже почтовый ящик есть.
— А я заказное решил послать, чтоб надежнее. А то она не пишет и не едет. Давно уже обещала приехать…
— Скучаешь? — осторожно спросила Юля.
Фаддейка сказал с усталой ноткой:
— А ты как думала…
Кира Сергеевна по-прежнему была не в духе. Увидев перемазанного Фаддейку, она обратила глаза к небесам и спросила, за что ей на старости лет такое наказанье. Небеса остались безмолвны. Тогда тетя Кира заявила:
— Бери таз, снимай все и стирай. Хватит с меня. И есть не проси, пока не выстираешь.
Это было не очень-то логично: есть он никогда не просил, приходилось загонять за стол силой.
— Подумаешь… — хмыкнул Фаддейка.
Через несколько минут он в одних плавках танцевал во дворе у табурета с большущим тазом. Разлеталась пена и снежными хлопьями садилась на листья рябин. А мыльные пузыри уплывали под ветви разлапистой ели — будто ель заранее примеряла новогодние украшения из прозрачных шариков. От вечернего солнца в них играли рыжие искры, словно там сидели крошечные Фаддейки.
Юля подошла:
— Давай помогу.
Фаддейка презрительно дернул худыми лопатками:
— Чего помогать? Первый раз, что ли…
Кира Сергеевна, проходя рядом, заметила:
— Никакой другой одежды не признает, все ему рыжее надо. Вредина…
Юля села на перевернутый ящик и полушутя заступилась за Фаддейку:
— Нет, он добрый. Он мне сегодня подарок сделал. Вот… — Она показала Кире Сергеевне монету. И сразу испугалась: чуть-чуть не проговорилась о сегодняшнем приключении.
Кира Сергеевна, однако, расспрашивать не стала. Покосилась на монету и заметила:
— И впрямь… Целый год с этим сокровищем носился, а тут взял да подарил.
Юля поглядела на замершую Фаддейкину спину, потом на Киру Сергеевну. Потом на монету. Затем снова на Фаддейку, который согнулся над тазом. По спине его шел большой муравей, но он не шевелился.
Надо было, конечно, деликатно промолчать, но Юля не сдержала удивления и досады:
— А говорил, что… говорил, что сегодня нашел на берегу.
Фаддейка деловито выкрутил майку, развесил на веревке и ушел в дом. Ни на кого не взглянул.
— Вы его слушайте больше, — сказала Кира Сергеевна. — Сочинитель… Эту деньгу ему в прошлом году Василий подарил, когда был на каникулах. Соседский сын, студент. Фаддейка тогда за ним по пятам таскался… — И она ушла.
Юля молча погладила монету мизинцем. Было и неловко, и Фаддейку жаль, и… приятно тоже: отдал свое сокровище ей, не пожалел… Но сейчас он, кажется, крепко обиделся.
Фаддейка вышел в накинутой на плечи старой школьной куртке: видно, зябко ему стало. Опять подошел к тазу. Юля тихо сказала:
— Ты не сердись. Я же не знала, что ты нарочно…
— Что нарочно? — спросил он, бултыхая в тазу штаны.
— Ну, вся эта история. С подземельем… Только непонятно, зачем ты мне голову морочил.
— Обиделась…
— Нисколько. Наоборот… Так даже интереснее. Только зачем было такой страх устраивать?
— Я же не знал, что не хватит веревки!
Юля с сомнением спросила:
— Ты что? Хочешь сказать, что в самом деле первый раз туда полез?
Он обернулся:
— Конечно! Там до меня никто не был! Не веришь?
— Наверно, не очень верю, — честно призналась Юля.
Фаддейка пожал плечами. Выжал шорты, аккуратно развесил рядом с майкой и гольфами. Сверху ему на волосы аккуратно опустился маленький мыльный пузырь. Посидел и лопнул. Фаддейка вытер о курточку ладони и проговорил с укоризной:
— Все-таки ты ужасно большая. Ну, то есть взрослая. Ничему не веришь… И что я на почту ходил сегодня, не поверила.
— Про почту поверила, — смутилась Юля.
— Не сразу… Все изводишься из-за письма от своего Юрочки…
— Фаддей!
— Что «Фаддей»? Я же сказал, что будет письмо, только потерпи, а ты опять не веришь.
Юля печально сказала:
— Если бы знать, когда тебе верить…
— Всегда, — решительно ответил Фаддейка.
— Ага! И насчет монеты? — не удержалась Юля.
«Ой, что меня за язык дергает? Ведь он же подарил, не пожалел, а я…»
Фаддейка неторопливо подошел к Юле. Еще раз вытер о курточку руки. Взял Юлины ладони, раскрыл их. На левой лежала монета, его подарок. Фаддейка запустил пальцы в нагрудный карман, вытащил другую монету, положил на правую ладонь. И молчал.
Монеты были очень похожи. Только вторая, Фаддейкина, — гораздо чище. Фаддейка колупнул ногтем грязную.
— Сравни. Не видишь разве: эта только что из земли.
Юля посидела, глядя на могучие медные гривенники. Прижала их ладонями к щекам тяжелые и холодные. Жалобно попросила:
— Фаддейка, ты меня прости.
Он засопел, отобрал у нее монету — свою, чистую — и приставил к правому глазу, как монокль. А левый глаз прищурил, стрельнул искоркой и показал Юле язык. Потом вдруг спросил, подбросив монету:
— А похожа она на таргу, верно?
Все-таки Фаддейка уговорил Юлю переправиться через Талью вброд. Вечером, когда шли из библиотеки. И они переправились — где прямо по твердому песчаному дну, где по камням, где по плоским островкам, вылизанным волнами. Лишь раз Юля соскользнула с валуна и макнула в реку подол. А Фаддейка ускакал вперед, оглядывался, постреливал золотой искоркой и подавал советы.
— Сам не бултыхнись, — отозвалась Юля.
— Со мной ничего не будет, — хвастливо заявил он. И судьба наказала его. На берегу, на деревянном тротуаре, он зацепился ногой за щепку, и острый конец воткнулся ему в большой палец.
Фаддейка зашипел и сел на корточки. Зажал ногу.
— Ну-ка, покажи. Допрыгался, — морщась, проговорила Юля. — Покажи, говорю… убери лапы! — Она выдернула занозу, выдавила побольше крови. Фаддейка страдальчески сопел. — Нечего пыхтеть, сам виноват… Перевязать надо.
— У меня платок есть… — Он выдернул из кармана мятую пятнистую тряпицу.
— Убери эту заразу… — Юля раскрыла сумку. По давней походной привычке она всегда носила с собой моток стерильного бинта. — Ну-ка, дай… Не дергайся…
Через минуту на месте пальца красовалась ярко-белая култышка. Фаддейка с удовольствием пошевелил ею и сказал:
— Годится… — И пошел впереди Юли, ступая на пятку. Снятыми морковными гольфами стегал по верхушкам сорняков.
— Прививку бы сделать, — нерешительно сказала Юля. — Щепка грязнущая.
Фаддейка пренебрежительно шевельнул спиной.
— В меня знаешь сколько уже всяких уколов навтыкано? И от столбняка, и от заражения. А в прошлом году даже от бешенства. Меня какая-то незнакомая псина тяпнула на рынке… Почему-то меня собаки не любят…
— Собаки, они знают, кого любить, а кого нет, — сумрачно объяснила Юля. — Иди осторожней, а то опять напорешься.
— Собаки не такие уж умные. Если хочешь знать, лошади в сто раз умнее. Вот смотри…
У кривых ворот стояла гнедая брюхатая кобылка — она привезла телегу с сеном. Фаддейка бросил в траву обувь, нашарил в кармане серый от пыли кусок сахара, подошел к лошади и протянул ей угощенье. Та нагнула голову, взяла губами сахар с ладони, захрумкала. Фаддейка бесстрашно обнял ее за шею, прижался веснушчатой щекой к лошадиной морде. Кобылка ласково косила глазом. Фаддейка сказал Юле:
— Видишь? Меня здесь каждая лошадь знает. — И погладил на кобылкиной морде белое пятнышко…
Когда пришли домой, Фаддейка без приглашения просочился в пристройку, сел на чурбак и глянул на Юлю внимательно.
— А ты чего надутая? Из-за пальца моего? Или потому, что опять письма нет?
— Потому что письма, — призналась Юля. — Каждый день хожу на почту, как дура. Даже стыдно. — Она с ногами села на постель и обняла колени.
— Будет письмо, вот увидишь…
— Откуда ты знаешь? — грустно усмехнулась Юля. — Ничего уже не будет.
— А ты откуда знаешь, что не будет?
Юля шмыгнула носом и сказала Фаддейке просто и честно то, что думала:
— Я далеко, а там красивых девушек много. А я некрасивая.
Фаддейка прошелся по ней деловитым взглядом, будто с кем-то сравнивал.
— Нет, ты это зря. Кто тебе сказал, что ты некрасивая?
— Эх ты, Фаддейка… — вздохнула Юля.
— Нет, в самом деле… — Он опять глянул деловито и оценивающе. — Конечно, ты не такая красавица, как в кино. Но у тебя глаза красивые. И рот…
— Я жердина…
— Не жердина, а просто большая. У таких крупных женщин бывают красивые дети.
— Чего-чего? — Юля спустила с постели ноги и заморгала. — Слушай, Фаддей, я тебя сейчас выдеру.
— Вот тебе и на!.. — Он блеснул золотистым глазом. — Я-то при чем? Это мама говорила. Не про тебя, а про нашу знакомую, про тетю Соню.
— Тете Соне и рассказывай такие вещи!
— А она и так знает… Она сама знаешь какая? Великанша кривоногая, а дочка у нее красавица. В музыкальной школе учится и на концертах выступает… Только ну ее…
— Почему?
— А она такая… — Фаддейка взял пальчиками края выпущенной майки, как подол платьица, и повертел талией. — Вся из себя модная. Я таких не люблю.
Юля загнала внутрь усмешку.
— А каких любишь?
Фаддейка опять глянул на нее, будто с кем-то сравнивал, но тут же отвел глаза и сказал серьезно:
— Ну… таких, как мама. Она у меня по правде красавица… — Он снова пустил глазом насмешливую искорку и сморщил нос. — А я вот уродился такое чучело.
Юля засмеялась:
— Ты не чучело, ты хороший…
— Конечно, хороший, — согласился он без лишней скромности. — Хорошее чучело.
— Просто ты Фаддейка, — сказала Юля уже без смеха. — Такой как есть. Единственный и неповторимый.
— Да… — Он кивнул, сел рядом с Юлей, покачал ногой с забинтованным пальцем. Повернул к Юле лицо, и оба глаза были теперь темные и беспокойные. — А почему я Фаддейка?
Юля удивилась его неожиданной тревоге.
— А что здесь плохого? Ты же сам говорил, что это имя тебе нравится.
— Да я не про имя… Почему я — это я?
Юля непонимающе вздохнула.
— Ты про такое никогда не думала? — требовательно спросил Фаддейка. — Я про это первый раз на колокольне подумал. Не тогда, когда с тобой, а раньше…
— Объясни-ка получше… — Юля сморщила лоб.
— Про это трудно объяснить… Я многих спрашивал, а они не понимают.
— Я попробую понять.
— Ну вот, слушай. Я — это я. Внутри себя. На свете очень много людей, разных. Но они вокруг, а не во мне. А тот, который во мне… тот, который все видит и понимает… и все чувствует, почему он — Фаддейка, а не кто-то другой? Почему так случилось, что я — это именно я? Понимаешь!
— Кажется, да… — тихо сказала Юля. — Но так про себя, наверно, каждый думает. И я думала. Но уже давно… И немножко не так, по-своему…
— Но все-таки ты меня понимаешь? — спросил он с нажимом.
— Угу… — осторожно отозвалась Юля.
Фаддейка облегченно откинулся к дощатой стене и растянул в улыбке рот.
— Вот и хорошо. А то кроме тебя только один человек понимал. Художник…
— Какой еще художник? — сказала она ревниво.
— А приезжал сюда в прошлом месяце. Старинные места рисовал. Молодой и бородатый. Хороший такой, из Новосибирска, Володя… Я ему помогал этюдник таскать, вот мы и разговаривали.
— Про что же вы разговаривали? — спросила Юля, думая о бородатом Володе со странной досадой.
— Ну, про такое же… как с тобой. Он мне знаешь как объяснил про людей? Что это нервы вселенной.
— Что-что?
— Ну, вот так… Наша Земля и все планеты, и все-все звезды, и галактики — это все будто живое. Только оно само это сперва не знало. Потому что, чтобы знать, надо ведь видеть и слышать, а для этого глаза и уши нужны. И мозги, чтобы понимать. И нервы, чтобы чувствовать. Вот и появились у вселенной такие нервы. Люди.
— Надо же… — сказала Юля непонятным для себя самой тоном.
Но Фаддейке, видно, послышалось, одобрение.
— Ага… И я тогда подумал, что, если человек умирает, это не так уж страшно. Для других, конечно, печально, а самому бояться не надо. Ну, подумаешь, один маленький нервик отомрет! Все равно вселенная останется живая…
Юля быстро придвинулась к Фаддейке и, будто защищая его, сказала:
— Нечего тебе про умирание думать. Рано еще.
— Да это я так. Ну, попутно… А главное, я все про то же думал. Пускай я нерв. Но почему именно
— Ой, — сказала Юля искренне. — Я не знаю… А что хорошего быть каждым подряд?
— Интересно же.
— А сколько всяких злодеев на свете было и сейчас есть. Например, Гитлером разве интересно быть?
Фаддейка снова покачал ногами. Потерся ухом о поднятое плечо.
— Я про это тоже думал… А Володя говорит, что люди, как нервы, бывают всякие. И больные бывают. Всякие плохие люди это больные нервы вселенной. А я ведь… не больной же…
— Нет, конечно, — успокоила Юля. — Фаддейка… А с кем ты еще про такие вещи рассуждал? Или только со мной и с этим Володей?
— С мамой еще…
— А она что?
— А она все объяснила… — Левый глаз Фаддейки опять заискрился. — Она говорит: «Сперва тебе не кем-то другим надо делаться, а самим собой. А то сейчас ты — даже и не ты, а растрепа. Причешись, отмой уши и колени, и пойдем твое дупло в зубе лечить…» Ой-ей-ей.
Юля засмеялась:
— Видишь, как все просто. Не то что у твоего бородатого философа.
— Он не философ, а художник… Он мой портрет нарисовал. Почти одними рыжими красками… — Золотистый глаз Фаддейки засиял.
— А где этот портрет?
— Он с собой увез. Говорит, на выставку.
Юля разочарованно вздохнула.
— А мне он тоже оставил, — утешил Фаддейка. — Только другой, поменьше. Карандашиком нарисован. Хочешь, покажу?
— Покажи… — Юля была уверена, что портрет непохожий. Как можно изобразить на листе живое Фаддейкино лицо? Если бы еще знаменитый художник, а то какой-то неизвестный Володя.
Фаддейка, прихрамывая, убежал.
Юля встала и подошла к зеркалу. Опять толкнулось в сердце прежнее беспокойство.
«Почему я — это я?» — спросила Юля у себя в зеркале. Правда, почему она — это она? Была бы она не Юля, а курсант Юрий Шумов! Тогда она (то есть он) взяла бы и не мешкая написала письмо с адресом: «Верхоталье, до востребования, Молчановой Юлии». И все в этом письме объяснила бы честно. Если уж конец всему, то конец. Это лучше, чем так вот маяться…
«Да не очень-то я и маюсь, — сказала она себе. — Что я ему не нужна, это и так понятно, чего уж тут… Просто окончательной ясности нет, оттого и настроение кислое…»
Весело прихромал Фаддейка с альбомным листком.
Юля снисходительно взяла бумагу. И не удержалась — расплылась в улыбке.
Это был хороший портрет. Чего зря придираться, замечательный был портрет. Фаддейка, нарисованный густыми карандашными штрихами, смеялся как живой. И даже искорка в глазу блестела.
— А ты не верила, — усмехнулся Фаддейка.
— Да, хороший он художник, — со вздохом сдалась Юля.
— Это мне на память о нем, — сообщил Фаддейка и потянул листок. Кажется, он догадался, что Юля готова попросить портрет в подарок.
Она смутилась, почуяв его догадку. И недовольно сказала:
— Смотри, повязка на пальце съехала. Правильно мама говорит: растрепа…
Утром, выйдя на крыльцо, Юля услышала небывалое: Фаддейка ревел. Из открытого кухонного окошка доносились всхлипы и канючащий, противный (но, безусловно, Фаддейкин) голос:
— Ну, чего ты сочиняешь, что нету?! Сама говорила вчера, что пенсию получила, а теперь — нету!
Кира Сергеевна отвечала что-то негромко и наставительно.
Фаддейка плаксиво взвизгнул:
— И ничего не дурь! Не понимаешь, а говоришь! Раз я говорю, значит, мне ее надо!
Кира Сергеевна опять сказала что-то ровно и непреклонно. Фаддейка, перебивая себя всхлипами, заголосил:
— Ну, какая еще рубашка! У меня их куча, я их все равно не ношу-у… Ну, чего ты вы-ду-мы-ваешь!..
Юле стало неловко за Фаддейку, и жаль его, и встревожилась она. И подумала, что лучше бы не соваться в чужие семейные дела.
Но не выдержала, шагнула в кухню. Увидала мельком зареванное веснушчатое лицо и стесненно сказала:
— Здрасте, Кира Сергеевна… Фаддей, ты это что?
Он дернулся, отвернулся к окну и, растопырив острые локти, начал мазать ладонями по щекам.
Кира Сергеевна, не повышая голоса, объяснила:
— Новая блажь засела в голове. Увидел вчера в «Детском мире» губную гармошку, гэдээровскую. И вот: тетя Кира, купи! А зачем?
Фаддейка дернул спиной.
— «Зачем, зачем»! Сама, что ли, не знаешь, для чего гармошки делаются?
— Ты погруби мне еще…
Фаддейка опять шумно всхлипнул. Юля посмотрела на его спину с невольным сочувствием. Кира Сергеевна это сочувствие тут же заметила.
— Юленька, да вы не подумайте, что мне жаль, если для дела. Но он же подует в нее полчаса и забросит или отдаст кому-нибудь… У него же ни капли музыкальных данных.
— Ох уж, «ни капли»! — вредным голосом сказал Фаддейка и длинно засопел.
— Ни единой капельки, — решительно повторила Кира Сергеевна. — Юля, вы не слышали еще, как он песни поет? В соседних дворах куры дохнут!
— Тебе чужие куры дороже, чем родной племянник! — с отчаяньем произнес Фаддейка и тихонько завыл. Видимо, его самого потрясла такая мысль.
Но Кира Сергеевна не дрогнула.
— Не куры и не племянник, а семь рублей. Они на дороге не валяются.
— Ну чего ты, «семь рублей» да «семь рублей»! Мама приедет и отдаст!
— Мне отдаст, а тебе задаст. Чтобы не выдумывал. Она сама от твоих песен мигренью страдала.
— Это потому, что у меня голоса нет. А играть я научусь…
— При чем тут голос, у тебя слуха нет!.. Юля, ну как ему объяснить?
— Ох, не знаю, — жалобно сказала Юля. — Фаддейка…
Он обернулся, зыркнул на нее мокрыми глазами и выскочил из кухни.
— Ничего. Развеет дурь и придет, — пообещала Кира Сергеевна. Без особой, впрочем, уверенности.
Позавтракали в неловком молчании. Юля чувствовала себя невольной изменницей перед Фаддейкой, хотя вроде бы причины не было. Наконец она с облегчением ушла из-за стола и отыскала Фаддейку во дворе за поленницей. Он сидел на бревнышке, все еще тихонько всхлипывал и сердито отдирал от колена корочки старых ссадин. Юлины шаги он услышал, но не обернулся, только настороженно шевельнул оттопыренным ухом.
Юля сказала его кудлатому затылку:
— Чего уж так расстраиваться… Ну, хочешь, подарю я тебе эту гармошку?
Фаддейка подскочил, повернул злое измазанное лицо:
— Еще чего! Не вмешивайся в это дело!
Он опять сел спиной. Юля постояла рядом и сказала:
— Ну и пожалуйста…
В библиотеку Юля пришла с нехорошим осадком на душе и работала вяло. Перед обедом дала себе слово не ходить сегодня на почту, а в перерыв, конечно, пошла. Привычно упала духом, узнав, что письма нет, лениво пообедала в «Радуге» и снова села разбирать бесконечный каталог.
В четыре часа с улицы донеслись протяжные звуки, будто на разные голоса сигналил десяток автомобилей. Нина Федосьевна, которая больше всего ценила тишину и порядок, судорожно дернулась к окну. Потом взялась за виски и скорбно сообщила, что «на нас движется Фаддей Сеткин с духовым инструментом».
Фаддейка возник на пороге, и гармошка в его пальцах сияла хромированными боками. Сам он тоже сдержанно сиял, только в глубине глаз угадывалось смущение.
— Выпросил все-таки, — укоризненно сказала Юля.
— Ага, — Фаддейка улыбнулся еще лучезарнее. — Только при одном твердом условии: во дворе и дома не играть. Тетя Кира сказала: «Иди на берег и там репетируй сколько хочешь». — Он задумчиво потянул гармошку к губам.
— Я вполне разделяю точку зрения тети Киры, — поспешно сообщила Нина Федосьевна. — Юленька, вы сегодня провернули такую гору всего! Забирайте музыканта и идите отдыхать.
— И это будет отдых? — Юля выразительно посмотрела на Фаддейку.
Он аккуратно вытер гармошку подолом майки и сунул ее за ремешок. Дурашливо вытянул руки по швам.
— Пошли, Святослав Рихтер, — сказала Юля. — До свидания, Нина Федосьевна. Я уведу его подальше…
Они зашагали по берегу к лестнице, и Фаддейка ворчливо проговорил:
— Между прочим, Рихтер играет на рояле, а не на гармошке.
— Между прочим, я это знаю… Ну, научился чему-нибудь?
Фаддейка уклончиво сказал:
— Не все сразу. Думаешь, это легко?
— По-моему, это ты думал, что легко, — поддела Юля.
— Не… Просто мне очень надо.
— А по-моему, это дурь…
— Не знаешь, так не говори, — огрызнулся он.
Юля примирительно сказала:
— Ну ладно, тебе виднее… Только знаешь что?
— Что? — буркнул он.
— Не обидишься, если скажу?
— Откуда я знаю заранее? Говори уж…
— Все-таки это было ужасно, — со вздохом призналась Юля. — Сегодня утром, когда ты ревел. Даже стыдно смотреть…
— Не смотрела бы, — огрызнулся Фаддейка. Но, кажется, без обиды, а так, для порядка.
И Юля попросила:
— Пожалуйста, не делай так больше, ладно? А то ты на себя становишься непохожий. Будто не Фаддейка, а… не знаю кто.
Он ответил очень неожиданным тоном. На ходу взял Юлю за руку, заглянул в лицо, сказал печально:
— А если нет никакого выхода… Если очень надо, а ничем больше не добьешься, только слезами?
Юля хотела ответить насмешливо, но смутилась. Потемневшие были у Фаддейки глаза, без искорки.
— Неужели уж так тебе «очень надо» было эту гармошку? — неловко сказала она.
— Ты же не знаешь… Мне ведь не просто играть на ней надо, а одну песню выучить. Чтобы запомнить.
— Что за песня?
Он глубоко вздохнул, и при этом вздохе гармошка вывалилась из-за пояска. Фаддейка опять сердито вытер ее о майку.
— Ты вот спрашиваешь… А как я объясню? Названия я не знаю, петь не умею. Вот и хочу научиться мотив играть.
— А слова знаешь? Про что песня-то? Откуда?
— Из телевизора. Я ее два раза слышал. Про рыжего коня…
Два дня Фаддейка не провожал Юлю утром и не заходил за ней вечером. А в открытые окна библиотеки иногда залетали с берега звуки, напоминающие скандальную перекличку катерных сирен. На третий день, собираясь домой, услышала Юля отчетливую и довольно правильную мелодию «Чижика-пыжика». Она обрадовалась: наконец-то Фаддейка достиг ощутимых успехов! И пошла на звуки гармошки через гущу берегового сада.
Фаддейка сидел на лавочке под старым кленом. А рядом с ним — темноволосый пацаненок лет восьми. Аккуратненький такой, красиво подстриженный, в рубашке с рисунком из разноцветных, бабочек. Он-то и наигрывал на Фаддейкиной гармошке.
— Здравствуйте, музыканты, — сказала Юля. Темноволосый музыкантик испуганно встал и протянул гармошку Фаддейке. Тот нахмурился, сунул ее в нагрудный карман на мальчишкиной рубашке с бабочками. Сказал мальчику:
— Договорились же. — И деловито кивнул Юле: — Пошли.
На лестнице Юля не выдержала, усмехнулась:
— Подарил?
— И не подарил вовсе, мы поменялись. Вот на значок… — Он ткнул пальцем в грудь. К оранжевой майке был прицеплен значок с парусным корабликом.
— Ну-ну… — сказала Юля.
— А чего… У него способности, а у меня все равно не получается.
— Тетя Кира задаст тебе за гармошку.
— Да она только рада будет!.. А значок-то смотри какой: шлюп «Восток».
Назавтра, в середине дня. Фаддейка ворвался в библиотеку:
— Юля, включи телевизор!.. Здрасте, Нина Федосьевна, можно включить?
Он кинулся к старенькому «Рекорду» в углу тесного читального зальчика и напугал двух первоклассниц, которые листали «Мурзилку». Прошелся вихрь. Юля грудью легла на разобранные карточки каталога, Нина Федосьевна подняла пальцы к вискам:
— Фаддей Сеткин…
Фаддейка лихо крутил регуляторы.
— Сейчас эта песня будет! Юля! Я дома смотрел, и как раз этот хор начался… Я скорей сюда! Мы успеем! Вот…
На старчески мигающем экране появилась шеренга ребят в белых рубашках и одинаковых жилетиках. Они пели знакомое:
Фаддейка поморщился:
— Это пока не то. Другая песня будет…
Девочка с капроновыми бантами улыбнулась во весь телевизор и голосом отличницы объявила:
— Песня из школьного спектакля «Наш эскадрон». Музыка Володи Хлопьева, слова Игоря Конецкого. Солисты Слава Охотин и Юра Кленов.
Два мальчика Фаддейкиного возраста, переглядываясь и немного смущаясь, подошли к микрофону. Юля сразу решила, что беленький и глазастый — Слава, а растрепанный и большеротый — Юра. Она пожалела, что телевизор не цветной: Юра наверняка был рыжий, вроде Фаддейки.
Ударили аккорды пианино. Фаддейка напружинился, вцепился в спинку стула. Мальчишки разом вздохнули, и голоса их громкие и чистые начали песню, которую Юля никогда не слыхала:
Хор вступил незаметно, не заглушая солистов:
Беленький Слава посмотрел с экрана прямо Юле в глаза и запел очень высоко и звонко:
Фаддейка коротко вздохнул. Юра Кленов тряхнул волосами и поддержал Славу:
Хор запел:
Совсем незнакомая и немножко странная была песня. И наверно, хорошая, раз у Юли пошел по спине холодок. Мальчишки-солисты переглянулись и запели одни: снова про рыжего коня… А потом опять хор:
Фаддейка опять коротко вздохнул и двинул стулом. Незнакомые Слава Охотин и Юра Кленов пели:
…Когда песня кончилась, Фаддейка решительно щелкнул тумблером. Не хотел он других песен. Лицо его побледнело так, что веснушки казались черными.
— Ну? — требовательно сказал он Юле. — Что? — Он взял ее за руку и утянул к окну.
— Замечательная песня, — сказала Юля. — Что тут говорить…
— Вот видишь… А ты мотив запомнила?
— М-м… Немножко.
— Ты мне споешь потом?
— Ну… какая я певица? И слова я все не вспомню.
— Я их помню, я тебе напишу! Споешь? Мне эта песня знаешь как нужна!
Юля поняла, что не время спорить. Бывает в жизни, что человеку отчаянно нужна любимая песня.
— Я постараюсь, — сказала она.
Фаддейка облегченно вздохнул, как-то обмяк и стал прежним Фаддейкой. Брызнул искоркой из левого глаза и предупредил:
— Имей в виду, я слова тебе сегодня же напишу.
— Ладно… Там очень интересные строчки есть:
— Ага… А на Марсе нашу Землю видно, как у нас Венеру. Тоже в лучах солнца. Только Земля — голубая…
Солнце скатилось за плоские гребни дюн, и голубая звезда переливалась и разбрасывала игольчатые лучи. В сторону заката и звезды рысью шел табун рыжих коней. Вожак точно выбирал дорогу, и лошади, не замедляя бега, огибали песчаные заносы. Их копыта глухо гремели о закаменевшую потрескавшуюся землю. Несмотря на сумерки, гривы отливали оранжевым светом.
Три всадника смотрели вслед табуну.
— И где они берут пищу в этих мертвых местах? — тоскливо спросил молодой воин. Он был из Лесной стороны и не мог привыкнуть к пескам и камню.
— Находят, — отозвался старый Дах. — Есть трава среди песков. Можно прокормиться, если все время быть на ходу, искать.
— Они дикие, у них чутье, — сказал второй воин.
— Не дикие, а одичавшие, — хмуро поправил Дах. — Когда-то у них были хозяева.
— Может быть, скоро во всех краях останутся только одичавшие кони да песчаные кроты, — тихо проговорил тот, что из Лесной стороны.
— Может быть. Если этого захотят Владыки Звездного Круга, — проговорил старый Дах и поплотнее закутался в плащ.
— Владыкам Звездного Круга не до нас, — возразил второй воин. — Он не должен был возражать командиру, но здесь, в глуши, не всегда помнили о дисциплине.
Дах не ответил. Опять приближался ровный гул. Это, обходя пески, шел по каменному плато еще один табун…
Небо утром оказалось очень синим, но в нем густо бежали маленькие пегие облака с серыми животами. Солнце то и дело выскакивало из облаков, и тогда на сморщенной ветром воде вспыхивали охапки искр. Но все равно было зябко. Ветер дул с севера. Он сгибал проросшие сквозь песок длинные травинки. Юля шла вдоль узкого пустого пляжа и поеживалась.
Песчаная полоса тянулась по плоскому берегу Заречья. Вдоль нее был проложен к мосту деревянный тротуар. На песке рядом с тротуаром сиротливо торчала телефонная будка. Юля каждое утро ходила мимо этой будки и всякий раз думала: «Кажется, это единственный в Верхоталье телефон-автомат, да и тот не работает…»
С металлических переплетов будки чешуей облезала желтая краска. Когда-то сверху донизу будка была застеклена или забрана листами пластика. Но теперь стекол и пластика почти не осталось, и стенки были заделаны кусками фанеры и жести. А внизу на дверце темнел пустой квадрат. Иногда в этом квадрате Юля видела бродячего белого кота со светящимися глазами. Но сегодня кота не было. Зато в темном квадрате переступали и терлись друг о друга ноги в незашнурованных кедах и съехавших морковных гольфах (видимо, эти ноги неласково обдувал залетевший в будку ветер).
Юля удивилась и даже встревожилась: «Что он там делает?» Она чуть не остановилась, но потом быстро прошла мимо и только шагов через десять оглянулась. В боковой стенке был выбит верхний квадрат. В нем Юля увидела Фаддейкин разлохмаченный затылок и плечи. Фаддейка делал то, что и полагается делать в телефонных будках: прижимал к уху трубку и что-то говорил в прикрытый ладошкой микрофон. Долго говорил… Юля недоуменно пошарила глазами по воздуху. Нет, проводов у будки не было. Подземный кабель? Здесь о них, наверно, и не слыхали. Она отошла еще шагов на двадцать и за стволом векового тополя пять минут ждала, когда Фаддейка выйдет из будки.
Он зашагал к мосту, поддавая ногами большущую хозяйственную сумку. Юля подождала еще и заспешила к будке.
Конечно, телефон был дохлый. Снятая трубка ответила каменным молчанием, диск на ободранном кожухе поржавел и еле вращался. Юля пожала плечами, покачала головой. И пошла следом за Фаддейкой, который далеко впереди подпрыгивал, как тонкий оранжевый поплавок на речной ряби.
Она догнала его на мосту. Он не удивился, заулыбался, не сбавляя шага. Ветер трепал красно-апельсиновые вихры.
— Ты куда так рано? — спросила Юля.
Он опять пнул сумку в клеенчатый бок.
— На рынок за капустой. Скоро мама приедет, тетя Кира хочет пирожки с капустой нажарить. Мама их с детства любит. А ты любишь?
— Ага. С молоком… Я тебя в телефонной будке видела. Ты, наверно, на вокзал звонил? Насчет поезда?
Фаддейка перестал улыбаться. Стал смотреть перед собой и словно отгородился дверцей. Наконец сказал:
— Не… Не на вокзал.
— А куда? — рассеянным тоном спросила Юля. Но в душе уже выругала себя за это фальшивое равнодушие и дурацкое любопытство.
Фаддейка шел чуть впереди и будто не расслышал вопроса. Лишь через минуту он сказал сумрачно:
— Телефон же не работает…
Тут уж ничего не оставалось, как удивиться:
— А что же ты там делал?
Он быстро глянул на Юлю через плечо. И вдруг улыбнулся, но не как обычно, а легонько, уголком рта:
— Я так просто говорил. Ну, «как будто»… Играл.
— А! — обрадовалась Юля. Такому простому объяснению обрадовалась и Фаддейкиной доверчивости. — Тогда ясно. А я так удивилась.
Он посопел и сказал, будто оправдываясь:
— По-всякому ведь можно играть… Что такого…
— Конечно… А с кем ты разговариваешь, когда играешь? Или секрет?
— Иногда секрет. Иногда нет…
Юля выжидательно молчала.
Фаддейка пнул сумку усерднее, чем раньше, и тихо сказал:
— Несколько раз с мамой разговаривал… если долго писем нет…
— Это уже не игра, — вздохнула Юля и осторожно взяла его за плечо. — Если нет писем…
— А бывает, что поговоришь, а назавтра письмо.
— Правда?
— Ага! — откликнулся он. И добавил тише: — А еще с Володей иногда разговаривал. Ну, с тем художником. Потому что мы про многое не успели поговорить… И еще с разными людьми…
— Фаддейка… — сказала Юля.
— Что?
— А со мной… когда я уеду, будешь разговаривать?
Он замедлил шаги и опустил голову. Пнул попавшую под кеды арбузную корку. «И кто это ел арбуз прямо на мосту?» — подумала Юля.) Мост пружинил, ветер летел вдоль реки и покачивал его. И хватал за ноги зябкими мохнатыми лапами.
Фаддейка сказал виновато:
— Я же раньше тебя уеду…
— Ой, правда, — опечалилась Юля.
Они перешли мост и по ветхим дощатым ступенькам стали подниматься к воеводскому саду. Из гущи деревьев торчали каменные шатры башен, и вставала над берегом острая Покровская колокольня. Облака летели, и остатки позолоты на маковке загорались короткими вспышками. Фаддейка обогнал Юлю, оглянулся, покачался на шаткой дощечке и сказал:
— Вообще-то мне не хочется уезжать. Тетя Кира могла бы записать меня в здешнюю школу…
— Так оставайся!
— Мама не даст. Боится, что здесь хуже учат, чем в больших городах.
— Наверно, она просто соскучилась по тебе, — заметила Юля.
— В сентябре она все равно на семинар в Москву уедет… А я ведь не все время здесь хотел учиться, а только первую четверть. Здесь осень знаешь какая красивая! Все сады рыжие и красные…
«Как ты», — мысленно улыбнулась Юля.
— Как я, — весело сказал Фаддейка. И добавил уже другим голосом, серьезным: — И как леса на Марсе.
— Какие леса? — удивилась Юля. — На каком Марсе?
— Обыкновенные леса на обыкновенной планете Марс, — проговорил Фаддейка слегка отчужденно.
— Откуда они там взялись? Ученые доказали, что там одна пустыня. Красные пески и камни.
— Да, — сказал он. — А леса где-то тоже еще есть. К северу от пустынь. Тоже красные. Вот такие, — он дернул себя за майку.
— Ох и фантазер ты…
Он снисходительно усмехнулся и не ответил.
На верхней площадке лестницы они остановились передохнуть. Шумели старые березы и клены. Острая колокольня возносилась прямо над головами. По ее шатру пролетали тени быстрых облаков. И по Фаддейкиному лицу, когда он глянул вверх, тоже летели тени и солнечные зайчики.
Глянула на колокольню и Юля.
— А хорошо мы туда слазили, да, Фаддейка?
Он серьезно кивнул. И вдруг сказал:
— Я там ночевал один раз. Год назад.
— Да? А… зачем, Фаддейка?
Он досадливо пошевелил плечами:
— Не знаю я. Чего спрашивать…
— Ну, не сердись. Ты же сам сказал.
— Я не сержусь. Просто я не знаю… Легко объяснять, если одна причина, а если они все вместе, если много их… Ну, во-первых, человек знакомый уехал…
Фаддейка с опущенной головой медленно пошел по садовой тропинке. Юля пошла следом, ни о чем не спрашивая. Оранжевые завитки волос вздрагивали над облупленными Фаддейкиными ушами и на тоненькой шее, покрытой желтым пухом.
— Жил тут мальчишка на каникулах, — сказал Фаддейка, не обернувшись. — То есть не мальчишка, большой уже, из техникума… Мы подружились тогда. Вместе в подземный ход лазили под стеной. Не тот, в который я недавно, а в другой… Потом он уехал, а я… Ну, я же не уехал, остался… У тебя так бывает: когда печально, хочется забраться куда-нибудь?
— Сколько угодно, — торопливо отозвалась Юля. Она обрадовалась, что Фаддейка так ее спрашивает, хотя незнакомый мальчишка из техникума вызвал у нее ревнивую досаду — как художник Володя.
— Вот я и полез… Но это лишь одна причина. А еще много всего было. Хотелось узнать: как это — ночь и высота?
— Поближе к звездам побыть, — понимающе сказала Юля.
— Да нет… До звезд — это разве ближе? Каких-то сорок метров. Просто интересно: что думается, когда весь город спит, а ты выше всех над землей?
— Совсем один, да?
Он опять не согласился:
— Наоборот. Будто вместе со всеми. Внизу-то всех не видать, а тут сразу целый город перед глазами. И огоньки… И поезда бегут… Везде люди. И будто я их всех охраняю, как старинный часовой на башне… А потом еще месяц в небо вылез. Будто мы с ним вдвоем всю землю сторожим…
— А не страшно там одному ночью? Я бы померла от ужаса.
Он помотал рыжими космами:
— Не-а… Я сперва тоже думал, что страшно будет. Вот поэтому еще и полез. Когда страшно, это ведь тоже интересно… Но я забрался, когда еще светло было. Темнеет-то не сразу, и я помаленьку привык.
— Я бы ни за что не привыкла, — искренне сказала Юля.
— Может, привыкла бы… А среди ночи почти все огоньки погасли и месяц куда-то пропал. Я думал: ну, вот теперь будет страшно. А все равно ничего. Потому что звезды сделались яркие-яркие… Вот тогда они в самом деле будто ближе… И тут всякие мысли полезли. Но тоже не страшные…
— А какие?
— Всякие. И тогда та самая мысль первый раз появилась: почему я — это я? Помнишь?
— Помню… Тут уж, конечно, бояться некогда…
Он быстро оглянулся на нее:
— Ага… А потом я Марс отыскал. Сперва думал, что это сигнальный огонек на трубе, на электростанции. А потом смотрю он плывет. Красная такая звезда. Вот жалко было, что бинокль не взял с собой.
— Разве в бинокль планету можно разглядеть?
— Все-таки лучше, чем просто так. Видно, что кружок. На копейку похожий…
Юля вспомнила:
— Когда я маленькая была, у нас дома был альбом про космос. И там цветные снимки планет, и Марс тоже есть. Размером с яблоко. И на нем разные пятна видны, полярные шапки и каналы. Только сейчас ученые доказали, что это обман зрения: на самом деле никаких каналов нет.
Фаддейка сказал спокойно:
— Конечно, нет. Это остатки стен.
— Каких стен? Фаддейка, что ты опять сочиняешь?
— Не сочиняю. Это защитные стены, чтобы удерживать песок, не пускать его на леса и поля. Про Великую Китайскую стену слышала? Вот на Марсе такие же, только еще больше… Но они уже разрушены, потому что люди там тыщу лет воюют и воюют, строить им некогда… Не хочешь — не верь…
Юля чуть не ответила, что она, может, и поверит, если Фаддейка объяснит, откуда он все это взял. Но поняла, что объяснять он не станет. Фаддейке уже хотелось рассказать о другом. Его лицо засветилось.
— А утром такая заря была! И солнце такое… Громадное! И свет по земле, по деревьям как волны. И петухи во всем городе заорали. Целая петушиная симфония… — Фаддейкины глаза сияли, и золотая искра озорно дрожала рядом с янтарным зрачком. — Я тогда знаешь что сделал? Высунулся и тоже как заору по-петушиному! Над всей землей!
Юля засмеялась, представив, как Фаддейка разносит с колокольни бесстрашное «ку-ка-ре-ку!» и волосы пламенеют, будто петушиный гребень.
Он тоже засмеялся:
— Мне даже спать расхотелось…
— А ты что, всю ночь не спал?
Фаддейка поежился:
— Уснешь там… Среди ночи такой кусачий холод сделался…
— А ты не взял ни одеяла, ничего теплого?
— Я телогрейку взял тети Кирину. Да сразу-то не подумал, что она короткая. Закутаешься — ноги торчат, ноги завернешь — спине холодно. Знаешь, как зубами стукал под утро… — Он опять зябко дернул спиной.
— Ты и сейчас зубами стукаешь, — строго сказала Юля. — Почему ты раздетый? У тебя что, кроме этой майки и штанов надеть нечего?
— Просто мне такой цвет нравится.
— Зачем тебе обязательно этот цвет?
— Надо, — строго сказал Фаддейка.
— Надо — не надо, а мерзнуть не годится.
— Да я и не мерзну. Я это… как его… холодоустойчивая порода.
— Ох уж! А сам то и дело сопишь… Вот что, возьми-ка мою ветровку. Это ничего, что длинновата, рукава подогнем.
Юля была уверена, что Фаддейка возмутится: ходить в таком балахоне! Но он только спросил:
— А как же ты?
— У меня в библиотеке куртка есть! — обрадовалась Юля. — Стройотрядовская. Ты за меня не волнуйся.
Просторная коричневая ветровка оказалась Фаддейке до колен.
Он послушно ждал, пока Юля подворачивала рукава. Ветер дергал подол ветровки. Фаддейка запахнул ее на груди, покрутил головой и плечами и сказал со странным удовольствием:
— Как боевой бушлат песчаных пехотинцев Лала.
— Каких пехотинцев?
— Да так. Ты не знаешь, — чуть насупился он. Но тут же улыбнулся. То ли Юле, то ли себе.
Вместе они подошли к библиотеке. С высокого крыльца было видно все Заречье. На плоском берегу, почти у самой воды, Юля разглядела телефонную будку. Отсюда она казалась крошечной.
— Я пошел, — вздохнул Фаддейка. — Тетя Кира капусту ждет… Хочешь, я вечером зайду за тобой?
— Хочу, конечно… Фаддейка, послушай…
— Что?
Не надо было спрашивать, но у Юли как-то вырвалось:
— А с кем ты сегодня разговаривал там, в будке? Если, конечно, не секрет…
Она тут же испугалась, что Фаддейка рассердится на такую назойливость. И решит, чего доброго, что Юля требует откровенности в обмен на куртку.
Но Фаддейка не рассердился. Он только опять пнул сумку и сказал очень серьезно:
— Вот это как раз секрет.
…Узловатый высохший ствол был добела выскоблен летучим песком. Кора с него давно облезла, ветки осыпались, и лишь пара крепких сучьев торчала, напоминая скрюченные руки. На высоте плеча темнело дупло — будто разинутый рот древнего идола, каких находят иногда в песках Бурого Залесья.
Старый маршал подержал у щеки витую раковину песчаного моллюска и опустил ее в дупло. Сел на коня. Заправил под кожаный нагрудник бороду, чтобы не трепало ветром. Дах молча наблюдал за ним. Он и маршал понимали друг друга без слов. С того дня, как Фа-Тамир взял начальника патрульной сотни в помощники, они не сказали друг другу и сотни фраз. Но сейчас Дах не выдержал. В его широких, не боящихся песка глазах светилось мальчишечье любопытство.
— Вы и правда говорили с ним, Фа-Тамир?
— Да. И не первый раз…
— Сколько чудес в нашем старом мире…
— Он, оказывается, не так уж стар…
Дах молчал, но смотрел вопросительно.
Маршал сказал:
— Сет недоволен, что мы упустили бывшего командира песчаных волков. Это грозит бедами, потому что волк Уна-Тур растоптал обычаи.
— Он не уйдет далеко.
— Может уйти. Он разведчик и знает дороги.
— Мои всадники тоже знают дороги… Сет не вернется?
Маршал не ответил.
Маленькое колючее солнце уже коснулось песков. Дрожали в лиловом небе редкие звезды. В поредевшем лагере и на башнях крепости зажигались огни.
— Ты все-таки ужасно примитивно мыслишь, — заявил Фаддейка. Выдав такую неожиданно солидную фразу, он съежился на подоконнике, подтянув колени к самым ушам, и стал смотреть в окутанный сумерками двор.
Юля фыркнула насмешливо и с обидой. Фаддейка опять повернулся к ней.
— Ну, посуди сама… Я же не утверждаю, что я настоящий марсианин. Просто я говорю, что у меня, наверно, что-то есть… ну, такое, марсианское, в крови. Может, кто-то из предков был марсианин. Прилетел, а вернуться к себе не смог. Еще в прошлые века. Ну, женился тут на ком-нибудь, вот и пошло…
— То Беллинсгаузен, то марсианин, — язвительно сказала Юля. От того, что за окном хмурый вечер, и оттого, что нет письма, было ей грустно, и в грусти этой проклевывалась какая-то ядовитая нотка. И Юля, сама того не желая, подъедала Фаддейку.
У него-то, у Фаддейки, было нормальное настроение, доверчивое. Он пришел, завел задумчивый разговор о том о сем и наконец признался Юле, что он марсианин. Ей бы, дуре, обрадоваться, что он доверил такую тайну, а она хмыкать начала. Будто это даже не она, а кто-то другой в ней сидит. Ну, Фаддейка наконец тоже выпустил колючки. Однако разговор не прекратил, сказал сердито:
— Не хочешь не верь. Только я тебе по правде, а ты…
— Но как ты докажешь, что это правда?
— Потому что я много раз там все видел!
— Ты что, летал туда? Или там родился?
Вот тогда он и выдал ей про примитивное мышление.
Потом, когда еще поспорили и скучная ядовитость у Юли незаметно растаяла, Фаддейка проговорил миролюбиво:
— Может, это по-научному все можно объяснить. Может, это у меня память такая… по наследству… Или как она еще называется, если от предков?
— Генетическая?
— Ага! Как у Аэлиты! Помнишь, она на Марсе сны видела про голубое небо и про земные облака? Потому что ее предки были с Земли. А я, может, наоборот… Конечно, про Аэлиту — это придумано, а со мной по-настоящему. Наверно, с моими предками это все было, а мне вспоминается… Разве так не бывает?
— Ох, Фаддейка… — вздохнула Юля, но уже не насмешливо, а удивленно. И даже чуточку испуганно: за него почему-то испугалась.
А он быстро повернулся, свесил с подоконника ноги, уперся ладонями в косяки и посмотрел Юле в лицо. Темновато так посмотрел, без искорки. И спросил медленно:
— А если это не с предками было, а со мной? А?
— Да ну тебя, — сказала Юля, по спине ее прошел холодок, как тогда, от песни…
А Фаддейка вдруг улыбнулся, постукал пятками по гулкой стене и проговорил уже слегка дурашливо:
— Спорим, что я по правде был на Марсе.
— Не буду я спорить. Если был — расскажи…
— «Расскажи»… Это трудно.
Юля прогнала непонятную зябкую боязливость и, подыгрывая Фаддейке, попросила:
— А ты начни по порядку. Как ты попал туда первый раз?
— Первый раз? Это странно получилось… В общем, я попал туда с марса.
— С Марса на Марс?!
— Ну да… Не с планеты же! Марс — это марсовая площадка на корабле. На мачте. Не знаешь, что ли? А еще жених — моряк на паруснике…
— Фаддей! Я правда за ухо…
— Сама просила — расскажи!
— Не про жениха ведь! Ты сам-то на корабле как оказался?
— Это когда я был юнгой у Беллинсгаузена на шлюпе «Восток».
— Тьфу… — в сердцах сказала Юля.
Фаддейка глянул удивленно. Потом сказал покладисто:
— Ну ладно, не верь. Мы ведь сейчас не про это… Считай, что я так играл… В общем, это было в Атлантическом океане, ночью, когда еще шли в тропиках… Тепло там и темно, и звезды большущие. Я забрался на марсовую площадку, чтобы… ну, короче говоря, так захотелось…
— Как на колокольню, — тихо и уже совсем серьезно подсказала Юля.
— Да! А там… ну, на высоте всегда как-то по-особенному, не то что внизу. И я стал глядеть на звезды, и Марс тоже увидел. Я долго смотрел… А он… Понимаешь, он начал приближаться, только не сразу, сперва незаметно. А потом все быстрее. И превратился в шар, будто красная луна… Знаешь, почему так вышло?
— Почему, Фаддейка?
Он опять поколотил пятками по стенке. Вздохнул:
— Я думаю, потому, что он — Марс, и площадка — тоже марс. Вот они и притягивают друг друга, ведь все родное друг к другу тянется.
— По-моему, это ты к нему тянулся.
— Ну, наверно… раз я марсианин… Потом от него по волнам дорожка побежала, светлая такая, как от луны, только оранжевая. Даже не по волнам, а будто по воздуху, прямо к марсовой площадке. И я уже сам не знаю, как на этой дорожке оказался и бегу по ней… Она твердая такая и звонкая, будто медными листиками посыпана… Сперва мне было хорошо, весело, ничуть не страшно. А потом как-то сразу — холод, небо такое… как паста в фиолетовом фломастере. И красные пески. И камни…
— А дальше?
— Потом много всего случилось… Там и хорошее было, но много печального. Вот ты, наверно, опять скажешь, что я придумываю. А если бы я придумывал, я бы уж что-нибудь повеселее сочинил, побольше интересных приключений и поменьше грустного…
— А что там грустного?
— Много. Потому что планета в то время уже совсем гибла от предательства.
— А кто ее предал?
— Сами люди, ее жители… Потому что воевали, воевали… Если война, это ведь всегда предательство для планеты.
— А почему они воевали?
— Ну, ты задаешь вопросики! Почему люди воюют? Ты у них спроси… Для этого и на Марс не надо летать… Хорошо еще, что там нет урановой руды и они до бомбы не додумались. Да и вообще до всякой взрывчатки не додумались, только луки и всякие метательные машины. Как у нас в древности… Но все равно знаешь сколько народу погибло! Почти вся планета опустела. И стены разрушились. И песок стал засыпать леса и озера… Юль…
— Что?
— А ты могла бы нажать кнопку?
— Какую кнопку?
— Будто не понимаешь.
— А при чем тут кнопка?.. Ты же сам сказал: там нет урановой руды.
— Юль, я ведь не про «там». Я про колокольню.
Юля смотрела встревоженно и вопросительно.
— Я тебе тогда не про все рассказал, как я на колокольне… Там ведь всякие мысли были. Даже дурацкие…
— Ну… какие? — осторожно спросила Юля.
Фаддейка неровно, толчками, сделал глубокий вдох, опять забросил ноги на подоконник и обнял колени. Сказал, уткнувшись в них носом:
— Вот ты представь хорошенько. Город весь спит, огоньков почти нету… И будто вся Земля спит. А я один не сплю, будто у ракетного пульта. И у меня приказ: через пять минут нажать кнопку. И вот уже совсем другая сделается Земля. Половины Земли вообще не будет, только огонь… Ты могла бы нажать?
— Фаддейка, ну ты чего это сегодня? — жалобно сказала Юля. — Зачем про такое?
Он тихо попросил:
— Ты не виляй, а скажи: смогла бы?
— Нет, конечно…
— А если бы тебе расстрел грозил за то, что приказ не выполнишь?
— Ну и… Нет, Фаддейка, все равно не смогла бы.
— По-моему, никто нормальный не смог бы… А ведь есть люди, которые могут. Даже без расстрела, а просто так.
— Это не люди, а психи.
— Я и говорю… Значит, все мы висим на ниточке из-за психов?
— Ну… не такая уж тонкая ниточка, — со старательной бодростью проговорила Юля.
— Юль, а ты согласилась бы умереть, если бы сказали: вот ты сейчас умрешь, а за это на Земле больше никогда не будет войны?
— Конечно, — искренне сказала Юля, хотя по спине опять прошел холодок.
— Я бы тоже. Даже и не испугался бы… Ну нет, испугался бы, но все равно… Юль…
— Фаддейка! Ты все-таки давай дорасскажи про Марс!
— Да что рассказывать. Ты все равно не веришь.
— Почему? Я верю… немножко. Интересно же.
Фаддейка повозился, устраиваясь в окне, как в раме картины. Хмуро усмехнулся:
— Там все таки проще, потому что без бомб. Но все равно обидно…
— Что обидно?
— Они там все такие… храбрые и гордые. Больше всего ненавидят предательство. А сами столько веков предавали всю планету…
— А сейчас? — осторожно спросила Юля. Она уже понимала, что эта сочиненная Фаддейкой сказка стала для него как самая настоящая правда.
Он сказал устало:
— Сейчас, наверно, нет. Они кончили воевать. Может, еще спасут Марс.
— А давно кончили?
— Откуда я знаю? Там другое время… Может, сто лет назад, а может, прошлой осенью…
Осень тянулась, как серая резина. Солнце не показывалось, и каждое утро было похоже на пасмурный вечер. Не случалось ничего плохого, но хорошего тоже не случалось, и все дни были одинаковы.
Одинаковые уроки, одинаковые разговоры, одинаковые телепередачи, одинаковые замечания в дневнике. И одинаковые мамины упреки крикливые, полные суровых обещаний, но торопливые и потому не страшные.
Во дворе было сумрачно и пусто, лишь одни и те же малыши деловито давили трехколесными велосипедами палые кленовые листья. Эти листья — желтые, как подсолнухи, — были единственными светлыми пятнами. Но их быстро затаптывали…
Самое унылое крылось в том, что все было известно заранее: что будет завтра, послезавтра, потом…
В праздники, а иногда и просто в выходные — если был «повод» — приходили одни и те же гости. Впрочем, иногда появлялся и новый — «интересный» — человек. Но и при новом человеке все шло по старому расписанию.
Нет, мама не требовала, чтобы сын шел спать или смотреть телевизор. Его сажали со всеми за стол, а телевизор выключали, чтобы это «современное бедствие» не мешало «общению».
Общение начиналось с тоста за хозяйку дома, скромного звяканья крошечными рюмками с коньяком («а юным товарищам нальем газировочку…»). После глотка гости с минуту молча брякали вилками о тарелки с закуской, а мама глазами показывала ему, что нельзя взваливать на стол локти и ронять на скатерть салат.
Затем лысоватый и очкастый Виктор Вениаминович, мамин сотрудник по отделу «Станкоэкспорта», хитровато спрашивал:
— А что, леди и джентльмены, пока вы ищете нить светской беседы, не подбросить ли анекдотик?
— Только приличный! — не переставая жевать, вставляла Лариса Германовна — пожилая дама с белой как вата (но не седой) прической, лучшая мамина знакомая.
Виктор Вениаминович воздевал пухлые ладони (мол, разве я способен на неприличие!) и предупреждал:
— Но если вы это уже слышали, останавливайте без церемоний.
Его не останавливали, хотя анекдоты повторялись по три раза. Все вежливо смеялись.
Разговор делался живее, однако
Мама возражала, что негров действительно угнетают и что она, когда была в Нью-Йорке… и так далее. Разговор переходил на международные темы, и скоро все сходились на мысли, что «живем на ящике с динамитом, все посходили с ума, и неизвестно, чем все это кончится, но добром-то уж не кончится, это точно…».
Было в общем-то ясно, что насчет «ящика с динамитом» — это серьезно. И казалось глупым (и в то же время уныло привычным), когда Лариса Германовна разрушала светский разговор визгливым криком:
— Эх, да что там, все едино! Не такие мы, что ли, бабы, как все?! Давайте-ка споем лучше! И затягивала, как в фильме, где показывают деревенскую свадьбу:
Она кричала песню старательно, жмурилась от усердия, и смотреть на ее блестящее красное лицо было мучительно неловко, но люди за столом делали вид, будто так и надо, и добросовестно подтягивали.
…И все это было знакомо и привычно, даже стыд за глупую Ларису Германовну.
И тогда он, чтобы спастись от тоски, начинал вспоминать, как прошлым летом у мамы случился неожиданный недельный отпуск, и они ездили на дачу к знакомым, и несколько дней подряд одни, без надоедливых знакомых бродили по лесу и берегам очень синего озера и катались на лодке. И даже открыли крошечный необитаемый остров с осокой и камышами… И мама наконец-то никуда не спешила… Но кончилось это быстро и как-то скомканно. Однажды утром мама сказала, что на соседнюю дачу приехал человек, который хочет познакомиться с ее сыном.
— Кто? — удивился он.
— Видишь ли… это твой отец.
Почему-то он не почувствовал ничего особенного. Наверно, от слишком большой неожиданности. Только спросил:
— Значит, это неправда, что он погиб?
— Да. Я говорила тебе так, пока ты был маленький.
— А где он был?
— Жил. В Москве… С другой семьей.
— А почему он от нас ушел?.. Или ты ушла? — сумрачно спросил он.
— Он… Когда тебе было полгода.
— Ладно. Я подумаю…
Он думал полдня, и мама не торопила. Наконец он спросил:
— А раньше он почему не хотел познакомиться? Или ты этого не хотела?
Мама сказала очень серьезно:
— По-моему, он не хотел. Я тебя не прятала. Но он ни разу про тебя не спросил, не написал… Хотя, конечно, он знал о тебе кое-что. От общих знакомых.
— А когда мне было пять лет и я лежал в больнице с воспалением, он тоже знал?
— Да… Тогда было очень тяжело, и я написала ему.
— Я подумаю еще часик, ладно?
— Как хочешь…
Через час он сказал:
— Нет, я не пойду. По-моему, он предатель…
— Как хочешь, — опять сказала мама.
— А мы поедем опять на тот островок?
— Обязательно…
Но назавтра маму срочно вызвали на работу.
Впрочем, потом тоже было неплохо, было Верхоталье… Но лето промелькнуло, а осень потянулась, потянулась. Одинаковые дни…
Так было и в тот осенний вечер. Все то же самое. Только, пожалуй, слишком уж то же самое, чересчур! Потому что посреди надоевшей до одурения песни вдруг толкнулась и застучала отчаянная мысль: «Хоть бы что-нибудь случилось! Пусть хоть что! Лишь бы не эта одинаковость… Ну, пожалуйста, пожалуйста, пусть случится!!!»
И грянул в прихожей звонок.
Он показался неожиданно громким. Наверно, потому, что прозвучал в секундной тишине между куплетами песни. И песня подавилась этим звонком. И встревоженная мама при общем молчании вышла из комнаты и уже не очень встревоженная, но удивленная вернулась через минуту. Сказала сыну:
— Там тебя спрашивают… Какой-то пожилой мужчина. А зайти не хочет… Может, ты что-то натворил во дворе?
— Нет, — сказал он спокойно. Очень спокойно. Чтобы отвести подозрения. Потому что сердце бухнуло от тревожной догадки. — Это, наверно, дед Светки Ковалевой. Она болеет, а он ходит по ребятам, домашние задания выспрашивает… Я сейчас…
— Не Светки, а Светы, — сказала мама…
В прихожей гостя не было, он стоял на лестнице у кабины лифта. Прямой, седой, знакомый. Слегка разошелся на груди плащ и приоткрыл панцирь — на нетускнеющей меди горела от лампочки искра.
— Фа-Тамир…
— Мой привет и привет всех иттов вам, сет…
— Привет, Фа-Тамир.
— Кони ждут, сет. Помните, вы обещали вернуться по первому зову?
— Я все помню, Фа-Т… — он вскинул голову и сказал суше: — Да, маршал.
— Значит, вы готовы ехать, сет?
— Я оденусь, ладно? Вечер холодный.
— Я дам вам плащ и шлем.
— Тогда… — Он прислушался. За дверью опять пели. — Идем, Фа-Тамир.
В старенькой школьной форме (в ней он уже не ходил на занятия, а носил ее просто так, дома), в легоньких кедах он с Фа-Тамиром, спустившись на лифте, вышел на холодный и очень темный двор. На детской площадке у спортивного бума, как у коновязи, стояли две лошади. Пофыркивали в сумраке.
Фа-Тамир снял с бревна поводья. Положил руку на седло того коня, что пониже.
— Садитесь, Фа-Дейк. Вам помочь?
Маленький сет народа иттов молча помотал головой.
Все отчетливее, все быстрее вспоминал он то, что было раньше: и густое фиолетово-чернильное небо, и топот конницы, и летящий навстречу красный песок. В теле, в ногах появилась привычная пружинистая сила. Сет Фа-Дейк легко прыгнул в седло.
Плащ и шлем сами собой оказались на нем. Прогудел под копытами асфальтовый двор, метнулись, размазались в желтые полосы огни в окнах, спутались, смешались в клубок и тут же развернулись в темную и широкую ленту-дорогу вечерние улицы. Понеслись совсем близко, у самых щек, звездная пыль, зазвенела от ударов подков невидимая медь.
Плащ вытянулся за плечами, затрепетал.
Фа-Дейк выпрямился в седле, ослабил повод. Конек был резвый, послушный. Но незнакомый.
— А где мой Тир?
— Тир ушел в табун к диким лошадям, сет, — суховато отозвался Фа-Тамир.
— Не уследили?
— Его и не держали, сет. Он тосковал по вам и никого не подпускал к себе.
— Жаль. Теперь его не найти…
— Боюсь, что да, сет.
— Фа-Тамир, — на лету сказал Фа-Дейк с упреком и даже с тревогой. — Зачем ты так? Все «сет» да «сет». Раньше ты называл меня Огонек.
— Да, с… да, мой мальчик. Но сейчас другое дело. Сейчас я посланец короля и должен держать себя, как велит это звание.
— Фа-Тамир! А зачем король зовет меня? Что-то случилось? — наконец не выдержал Фа-Дейк.
— Да… Да, сет. Он хочет попрощаться.
— Но… как попрощаться? Мы же попрощались в тот раз.
— Он хочет попрощаться совсем. Король умирает, Огонек, — сказал маршал.
Темная дорога кончилась, и вместо звездной пыли понеслась навстречу песчаная пыль. В крошечных летящих крупинках кварца холодное солнце зажигало мгновенные колючие искры.
Копыта застучали по расколотым плитам древней дороги. Фа-Тамир придержал коня. Конь Фа-Дейка сам замедлил шаг. Всадники подъезжали к военному поселку иттов.
Беспорядочный, почти не укрытый от песчаных ветров городок вырос вокруг многобашенной гранитной крепости тауринов за долгие годы осады. Это было скопление потрепанных шатров, конных фургонов и кибиток, хижин, сложенных ив обветренных сланцевых плиток, и шалашей, сплетенных из стрелолиста. Многие шалаши и хижины были крыты трофейными щитами тауринов.
Навстречу Фа-Дейку и Фа-Тамиру, кренясь и поскрипывая, пробежали две песчаные лодки на широких, как бочки, колесах. Пятнистые кожаные паруса лодок округло надувались и гнули тонкие составные мачты…
Воины внешнего оцепления окликнули приехавших и тут же склонили шишковатые шлемы — узнали. Внутренняя охрана уже не окликала: весть о прибытии побежала впереди всадников, как шелестящая песчаная поземка: «Юный сет, избранник короля… Сет Фа-Дейк… Слава Звездному Кругу, он успел…»
Кони пошли неторопливым шагом среди фургонов и кибиток. Женщины устало, но ласково улыбались и кивали всадникам. Воины трогали огрубелыми пятернями медные края шлемов или приподнимали копья:
— Спасибо Кругу, вы вернулись, Фа-Тамир. С прибытием, сет, побед и теплого солнца вам… Привет вам, маршал. Здравствуйте, сет…
Голоса были негромкие и сдержанные. Фа-Дейк молча поднял руку к медному ободку шлема. Потом рука устала, он снял шлем и взял под мышку…
Королевский шатер стоял у подножья сланцевой скалы. Скала обглоданным гребнем торчала среди плоских дюн. Она была похожа на плавник засыпанного песком древнего рыбоящера. Плавник этот защищал шатер от юго-восточных, наиболее пронзительных, ветров.
— Мне идти прямо к королю? — нерешительно спросил Фа-Дейк.
— Конечно, сет, — полушепотом, но строго отозвался маршал.
Четыре воина в блестящих бронзовых панцирях одинаково вскинули копья — салют сету и маршалу. Один взял повод у коня Фа-Дейка. Другому Фа-Дейк отдал шлем.
Перед занавесью шатра он оробело задержал шаг. Нет, он не боялся короля. Здесь Фа-Дейк вообще ничего не боялся. Но он никогда раньше не видел умирающих и не знал, как себя держать.
Занавесь колыхнулась, вышли два бородача в чешуйчатых нагрудниках: сет Ха-Вир — командир королевской оборонной сотни, а с ним мудрый хранитель древностей, летописец и знаток обычаев Лал — старый воин, полковник песчаной пехоты.
Ха-Вир чуть улыбнулся, тронул огрубелой, как подошва, ладонью оранжевые космы Фа-Дейка:
— Приехал… Здравствуй, наш Огонек.
Лал без улыбки, но ласково сказал:
— Войдите, сет, король давно спрашивает о вас.
Рах — Крылатый Зверь Пустыни и Северного Леса, старый король иттов, готовился умереть. Фа-Дейк увидел, что это правда, как только вошел. Лицо короля, обычно бронзово-коричневое, теперь было бледно-желтым. Оно резко, тревожно как-то выделялось на потертой кожаной подушке.
По самую бороду король был укрыт ворсистым плащом с вытертым узором. У правого бока, под локтем, лежал длинный меч без ножен — знаменитый королевский «Носитель молний». Пламя дрожало и потрескивало в плошках с земляным маслом, отблески его горели на прямом отточенном лезвии. Желтый блик светился на неживом выпуклом лбу короля.
Фа-Дейк остановился у входа.
Король умирал, но глаза его были ясные. И глазами он приказал всем выйти, а Фа-Дейку приблизиться. Четыре телохранителя и незнакомый старик в сером балахоне, видимо врач, бесшумно ушли из шатра. Фа-Дейк сделал несколько шагов и встал на колено у королевского изголовья.
Король смотрел в потолок и молчал. Грудь под плащом поднималась, но дыхание было неслышным. Зато слышно было, как снаружи скребут по кожаным стенкам шатра летящие песчинки: ветер был западный, и скала от него не защищала.
Острая каменная крошка попала Фа-Дейку под колено и больно колола сквозь штанину. Однако Фа-Дейк не двигался. Он смотрел на крючковатые худые кисти рук, лежавшие поверх плаща. Маленькому сету было неловко и жутковато. Впервые в жизни он так близко видел умирающего человека, да к тому же оказался с ним один на один.
Долго ли продлится молчание? Или заговорить самому?
Сеты имеют право первыми начинать разговор с королем. Но Фа-Дейк не смел. Да и не знал, что сказать. И горькая тишина давила, давила…
Нет, особого горя Фа-Дейк не чувствовал. Короля он не любил. Уважал его — да. За храбрость и справедливость. Благодарен ему был — за то, что обогрел и приютил в своем стане заблудившегося в красных песках мальчишку. За то, что велел иттам беречь найденыша, учить его здешней жизни и самим учиться у него нездешним премудростям (столь неожиданным у слабого ребенка из неизвестного племени, который был похож на детей иттов лишь песчаным цветом волос). Но любить короля Фа-Дейк не научился. Слишком неприступным и суровым казался великий Рах, слишком озабочен был делами своего народа и бесконечной войной, которую итты вели с тауринами. Фа-Тамир был ближе и проще, хотя и он не отличался щедростью на ласки…
Но король-то любил маленького сета, это знали все.
Король перевел глаза на Фа-Дейка, под усами шевельнулась улыбка. Слабым, но чистым голосом Рах сказал:
— Приехал, мальчик. Хорошо… А я боялся…
— Я торопился, — пробормотал Фа-Дейк. — Фа-Тамир сказал, и я сразу…
— Хорошо, — повторил король. — Надо успеть поговорить. А то вот-вот умру… Время уже…
Фа-Дейк заставил себя посмотреть королю прямо в лицо. И сказал как можно тверже:
— Нет, время еще не пришло. Вы поправитесь.
— Не говори глупостей. Ты, хотя и найденыш, но жил среди нас, значит — итт. Итты не любят пустых слов…
Фа-Дейк виновато опустил глаза.
— Слушай меня, маленький сет…
— Да, великий Рах, — прошептал Фа-Дейк.
— Я помню, как тебя привели в мой шатер. Ты был замерзший, полуголый, иссеченный песком… Ты плакал…
— Да, король…
— Подожди… Ты плакал, и твое лицо было в пятнышках от песчинок. Они и сейчас… остались… Но… ты плакал, а стоять старался прямо. И отвечал на вопросы без страха. И я поверил тебе, хотя ты говорил много странного… Еще раз скажи, Фа-Дейк: в твоих рассказах ты ни в чем не обманывал меня?
Фа-Дейк опять посмотрел в глаза старого Раха.
— Никогда, король.
— Я так и думал… Ты знаешь многое, чего не знают здесь. Теперь это самое главное… Я решил…
Он надолго замолчал. Опять нависла тяжелая тишина, и Фа-Дейк наконец осмелился задать вопрос:
— Что вы решили, король?
— А?.. — старый Рах неловко шевельнулся. — Да… — Он слабым движением сдвинул на груди край плаща. На рубашке, тканной из шелковистого каменного волокна, лежала бронзовая бляшка с обрывками цепочки.
Король шевельнул губами:
— Возьми это.
Фа-Дейк взял. Бляшка напоминала тяжелую медаль с грубо обрубленными краями. Фа-Дейк увидел незнакомые письмена, вставшего на дыбы коня и маленькое лучистое солнце. Он вопросительно глянул на короля:
— Что это, государь?
Негромко, но твердо старый Рах произнес:
— Тарга. Знак верховной власти. Я отдаю эту власть тебе.
— Мне? — изумленно переспросил четвероклассник Фаддейка. — Зачем?
— Потому что я так решил. Не сейчас. Давно.
— Но я… как я буду? Я же… маленький, — шепотом сказал Фаддейка.
Король опять шевельнул под усами улыбку:
— Маленькие бывают порой разумнее взрослых. Я помню себя в десять лет. Я часто удивлялся, как безрассудны большие люди. Потом привык.
— Но меня никто не будет слушать, — чуть не плача сказал Фаддейка.
Король ответил сумрачно и жестко:
— Человека, у которого тарга, будут слушать все. Итты и таурины, и люди Лесного края, и дикие жители песков. Таков общий закон нашего мира.
Тогда юный сет Фа-Дейк осмелился не поверить королю:
— Но если это так… тогда почему вы не стали королем всех-всех? Даже не приказали тауринам сдать крепость!
— Потому что я не знал, что делать потом, — сказал король иттов.
Фа-Дейк удивленно и потерянно молчал. Он только шевельнул наконец ногой и почувствовал короткое, но сладкое облегчение от того, что ядовитая крошка больше не жалит колено.
Король тоже шевельнулся и проговорил теперь с трудом, хрипловато:
— Я мог приказать… А мог десять раз взять крепость приступом, без всякой тарги. А что дальше? Мы все привыкли жить этой войной. Ничего другого не знает никто. Сеты не знают, маршалы не знают. Мудрый Лал не знает…
— А я вообще ничего не знаю, — беспомощно сказал Фаддейка. — Я могу такого наворотить, что еще хуже…
С горькой и какой-то домашней улыбкой король ответил:
— Куда уж хуже-то, мальчик… Итты потеряли дорогу. У нас почти нет детей. Те, кто рождаются, — или не живут, или с пеленок думают о войне. Матери разучились кормить грудью… И не только у нас. Во всех землях…
— В крепости тауринов много детей, — возразил Фа-Дейк. — Помните, их князь Урата-Хал просил пропустить в крепость обоз с едой? Он поклялся, что эта еда только для маленьких.
— Да, я пропустил… Там много детей. Потому что люди живут в крепких домах и тепле. Это пока… Мы возьмем крепость, и воины перебьют всех.
— Воины не тронут мирных жителей! — опять возразил Фа-Дейк. — Итты знают законы войны.
— В крепости нет мирных жителей, — сказал король. Голос его осел и охрип еще больше. — Крепость всегда защищают все ее люди… А у войны нет законов, не надо обманывать себя. В бою кровь ударяет в голову, и мечи рубят всех…
«Я не хочу быть королем, я не могу», — снова хотел заспорить Фаддейка. Но что-то сдвинулось у него в душе, и сет Фа-Дейк тихо спросил:
— Что я должен делать, король?
— Все, что хочешь, мальчик, — выдохнул старый Рах. — Все… Я говорю: хуже не будет…
«А что я хочу?.. Я домой хочу…»
Но тут он вспомнил серые осенние дни, унылое вечернее застолье и собственный крик души: «Хоть бы что-нибудь случилось! Пусть хоть что!..» Круг замкнулся.
Тарга тяжело лежала у Фа-Дейка в ладони. Он опустил ее в нагрудный карман школьной курточки. Шевельнулся, собираясь встать.
— Подожди, — одними губами попросил король.
Фа-Дейк опять замер у королевского изголовья.
— Уже недолго, — прошептал старый Рах. — Побудь… пока я…
Фа-Дейк вздрогнул. За разговором он почти забыл, что время короля уже отмерено. Теперь же предчувствие, что с минуты на минуту сюда придет смерть, прокололо маленького сета тоскливым страхом.
— Не бойся… — через силу сказал король. — Я знаю, ты не видел вблизи, как умирают. Но это не так уж страшно, поверь мне последний раз…
Фа-Дейк мотнул головой и сердито сказал:
— Я не боюсь. — И заплакал.
Он заплакал сразу, взахлеб. Не от страха, а от жалости, которая неожиданно и резко воткнулась в сердце. И от мысли, что через несколько минут они уже ничего не смогут сказать друг другу. Заплакал от несправедливости смерти, которая делает большого, сильного и храброго человека самым беспомощным на свете. Делает его никем. Он не мог остановить слезы и боялся, что король узнает его горькие мысли.
Но Рах улыбнулся и сказал отчетливо:
— Спасибо, малыш… Это добрая примета. Мы разучились плакать, а если кто-то от души плачет над иттом, значит, путь его в другой мир будет легким… хотя какой там другой мир…
Он замолчал, и слышались только Фаддейкины всхлипы.
Король сказал непонятно:
— Не так уж я и виноват…
Потом сделался очень строгим, уперся взглядом в кожаный потолок шатра. Ветер стих, и песок уже не скреб стены. Король сомкнул губы, положил на глаза ладонь, отодвинул локоть. Фа-Дейк перестал всхлипывать и замер в тоскливом предчувствии. Прошла минута, локоть дрогнул и ослаб. Фа-Дейк всхлипнул опять, но тут же отчаянно сжал зубы, встал, краем плаща вытер лицо.
Снаружи раздались беспокойные голоса. Фа-Дейк еще раз посмотрел на короля и вышел.
— Король умер, — прошептал он.
Опять упала глухая тишина. Безмолвие легло на кибиточный город осаждавших, мертвой казалась и крепость, громоздившая в фиолетовом небе башни с неровными зубцами.
Кто-то сказал тихо и значительно:
— К нам идет великий вождь тауринов князь Урата-Хал.
Сдержанный шепот прошелестел в толпе.
Высокий, костлявый и безбородый Урата-Хал шел один, без оружия и доспехов. Крылатый шлем он держал под мышкой, седые пряди шевелились над костистым лбом. Узкое лицо было сумрачным и спокойным. Воины и начальники иттов молча расступились. Таурин остановился перед Фа-Тамиром. Отчетливо, но без надменности он проговорил:
— Здравствуй, маршал. Здравствуйте, итты. Я узнал, что король Рах умирает, и пришел проститься.
— Король иттов умер, — сказал Фа-Тамир. — Сет Фа-Дейк был последний, кто говорил с ним.
Урата-Хал нагнул голову:
— Привет тебе, сет. Примите мою печаль, итты… Я могу побыть с королем?
Итты переглянулись.
— Войди в шатер, князь, — негромко произнес Фа-Тамир.
Урата-Хал скрылся за кожаным пологом. Никто не пошел вслед.
…О чем будет думать вождь тауринов, оставшись наедине с мертвым королем иттов? С тем, кого долгие годы считал врагом и без кого не мыслил своей жизни? Не мыслил, потому что жизнь была постоянной войной, а в войне главным противником был король Рах. Их судьбы переплелись, вражда их давала смысл существованию… И может быть, старый князь будет печалиться об умершем враге, как печалятся о давнем товарище?
А может быть, подумает князь, что и он, Урата-Хал, не вечен в этом мире красных песков и не так уж много осталось дней? Не придет ли мысль: зачем они, эти дни, — те, что прошли, и те, что еще будут? Зачем эта война?
А может быть, он и не станет думать об этом, а будет просто отдыхать в тишине от вечных опасностей и забот. Здесь он в такой безопасности, какой никогда не ведает в крепости. Там в него может попасть пущенная из стана врагов стрела или камень метательной машины, может отыскаться изменник-убийца (хотя и редки такие люди среди тауринов и среди иттов), может рухнуть на голову разрушенный зубец башни… А здесь ничто не грозит старому вождю, появившемуся в стане врагов без меча и панциря. Ни один итт, пусть даже с самой коварной душой, не посмеет нарушить древнего обычая и тронуть безоружного противника, который пришел, чтобы разделить печаль о короле…
Никто из хмурых и опечаленных иттов, столпившихся у королевского шатра, не смотрел на Фа-Дейка. И друг на друга не смотрели. Сейчас каждый остался как бы сам с собой, чтобы в одиночестве пережить печальную весть. Итты переносят горе молча. Фа-Дейк взял у стражника шлем и медленно пошел среди кибиток и шалашей. Он не знал, что делать теперь и что будет дальше. Тоскливо было…
Изредка попадались навстречу молчаливые воины. Некоторые несли ветки стрелолиста и сучья высохших песчаных деревьев. Фа-Дейк понял, что это для погребального костра.
Несли сучья и женщины, но они встречались реже. Их вообще было мало в поселке иттов. А ребятишек не было видно совсем.
Кибиточный городок притих, но все-таки жизнь не замерла окончательно. На краю поселка, у кособокого кожаного фургона, дымили кухонные костры. Две костлявые старухи колдовали над котлом. Одна беззубо улыбнулась Фа-Дейку, спросила:
— Хочешь нашей похлебки, Огонек?
Он покачал головой. Спохватился и ответил, как подобает сету:
— Благодарю, добрая женщина. Мир твоей крыше…
Потом усмехнулся: «Мир…» — и подумал: «А куда это я иду?» Хотел повернуть назад, но услышал за палатками и хижинами слабый вскрик. Странный, вроде бы детский.
Сет Фа-Дейк постоял, нахмурился, надел шлем. Пошел на голос, перешагивая вытянутые по земле оглобли фургонов.
У крайнего шатра стояли воины из сотни конной разведки — песчаные волки. Беседовали, усмехались. Увидели юного сета, любимца короля, подтянулись:
— Привет вам, сет…
— Ходят слухи, что вы последний говорили с королем…
— Что сказал король на прощанье?
Фа-Дейк медленно обвел песчаных волков глазами. Взгляд этот напомнил им, что сету могут задавать вопросы только другие сеты, маршалы или король. Воины притихли. Один, в кожаном шлеме с золоченой стрелкой, видимо командир — неторопливо сказал:
— Примите нашу печаль, сет.
Но никакой печали не было на его широком, неприятно открытом лице с голым подбородком и выпуклыми глазами. И Фа-Дейк не ответил командиру волков. Он помолчал и спросил:
— Здесь кто-то кричал. Что случилось?
Выпуклые глаза сотника стали внимательными, но ответил он небрежно:
— Мальчишку поймали, разведчика из крепости.
Фа-Дейк не выдал интереса и неожиданной болезненной тревоги. Спросил так же небрежно:
— Разве сейчас не перемирие? Урата-Хал в нашем лагере…
Сотник сказал с коротким зевком:
— Еще до перемирия поймали. Да это и неважно.
— Почему неважно?
— Он шел не из крепости, а из песков. Видимо, оставлял там знаки для каравана…
Сотник держался чересчур независимо и не прибавлял в конце фразы слова «сет». Это была явная наглость, волки всегда позволяли себе лишнее. Фа-Дейк не стал делать замечаний, сет не должен опускаться до пререканий с каким-то предводителем дикой сотни. Он только сказал в отместку:
— Я думал, храбрые волки давно перекрыли все караванные пути тауринов…
Он знал, что это не так. Сколько бы ни рыскали в песках и скалах конные патрули иттов, перехватить все караваны они не могли. В непроницаемой тьме песчаные лодки под черными парусами бесшумно бежали по дюнам к крепости. Это посылал осажденным еду и оружие лесной народ, который был давним союзником тауринов. Люди леса научились пользоваться парусами не хуже иттов.
Лодки останавливались в неведомых иттам местах, а оттуда таурины несли груз в крепость тайными подземными ходами. Кое-какие ходы разведчики иттов отыскали и засыпали, но многие еще найти не могли. И крепость держалась долгие годы. И будет держаться бесконечно…
Сотник уязвленно сказал:
— Мы перекрыли почти все пути. Сегодня мальчишка скажет, где была стоянка недавнего каравана. Там у них последняя лазейка, засыплем и ее.
Фа-Дейка опять уколола тревога. Тоскливая, смешанная с неясным страхом. Но отозвался он с рассеянным видом:
— Думаете, он скажет?
Воины гоготнули. Командир тоже не сдержал усмешку:
— Волки умеют развязывать языки даже заржавелым от шрамов тауринским начальникам, которые не боятся ни ядовитых игл, ни раскаленного железа. А этот — сопливый мальчишка, даже меньше вас… О, простите, сет!
Сотник испуганно наклонил голову, но насмешливый огонек в похожих на коричневые лампочки глазах не погас. Фа-Дейк глянул в эти глаза и смотрел в них, пока не заставил сотника потупиться. Теперь Фа-Дейк был просто сет иттов, в нем не осталось ничего от четвероклассника Фаддейки.
Сет сказал:
— Может быть, волки и умеют развязывать чужие языки, но хорошо бы им научиться держать на привязи свои. Не правда ли, сотник?.. Я жду ответа.
— Да, сет, — сквозь зубы выдавил командир волков.
Фа-Дейк медленно пошел от сотника и его воинов, и длинный плащ тянулся за ним, шуршал по камням.
Недалеко от королевского шатра Фа-Дейк встретил Фа-Тамира.
— Отдохните в моей палатке, сет, — сказал маршал.
— Потом… А когда погребение, Фа-Тамир?
— Завтра после восхода…
— Фа-Тамир… Как зовут сотника песчаных волков? Он такой… глаза, как у жабы.
— У кого, сет?
— А, вы не знаете… Ну, такие нахальные глаза. И круглое лицо.
— Наверно, это Уна-Тур… А что случилось?
— Ничего. Он мне не нравится, ведет себя нагло.
— Да. Но он храбр…
— Подумаешь, заслуга, — усмехнулся Фа-Дейк. — Кто из иттов не храбр? Надо еще быть… человеком. Даже если называешься «волк».
— Сейчас жестокое время, Огонек, — вздохнул Фа-Тамир.
Фа-Дейк вздрогнул от неожиданной ласки, поднял глаза.
— Фа-Тамир, они поймали разведчика…
— Да, я слышал уже…
— Я подумал вот что. Когда печаль и погребение, обычай велит делать добрые дела… Может, отпустим его к своим?
— Доброе дело для врага — разве доброе дело? — хмуро сказал маршал.
— Он же еще не взрослый, — виновато проговорил Фа-Дейк. — Разве итты воюют с ребятами?
— Он разведчик. Значит, воин. Законы войны одинаковы для всех.
«У войны нет законов», — вспомнил Фа-Дейк. И тихо спросил:
— Правда, что его будут пытать?
Фа-Тамир отвел глаза. Пожал плечами:
— Если он сразу не скажет то, что знает. Но он ведь не скажет… пока не заставят.
— А что он знает-то? Ну, покажет стоянку и ход, который ему известен. А этих ходов десятки. Что толку?
— И все-таки… еще одну ниточку перережем,
Фа-Дейк угрюмо молчал. Потом спросил, глядя в землю:
— А если бы я попался тауринам, меня тоже пытали бы?
— Едва ли! За сета запросили бы выкуп. Обошлись бы с почетом.
— А если бы я знал тайну, которая важнее выкупа?
Маршал подумал и сказал неохотно:
— Итты не позволят, чтобы вы стали пленником тауринов. Не бойтесь, сет.
— Разве я боюсь? Я не об этом…
Фа-Тамир положил руку на шлем Фа-Дейка.
— Огонек… Волки все равно не отпустят его. Это их добыча, а добычу по закону не может отнять никто. Даже король.
Фа-Дейк вскинул глаза:
— Даже король?
— Да… Кстати, сет, что говорил вам король в последние минуты? Итты ждут, что вы передадите его слова всем.
— Что?.. Я передам, да. Чуть позже, Фа-Тамир.
Он мягко убрал голову из-под ладони маршала и пошел не оглядываясь. Через пять минут он опять был у крайнего шатра. Воины-волки все еще стояли там. Снова подтянулись, глянули на сета выжидательно и вроде бы почтительно.
Фа-Дейк лениво сказал:
— Я хочу посмотреть на пленника, Уна-Тур…
Сотник осклабился: любимец короля удостоил его обращения по имени.
— Как будет угодно сету. Идемте, сет…
Разведчика держали в хижине, сложенной из каменных плит. Уна-Тур отодвинул на щелястой двери бронзовый засов. Пропустил Фа-Дейка вперед.
В хижине было светло, колючее солнце било в широкие щели. Тощий темноволосый мальчишка, ровесник Фа-Дейка, сидел скорчившись в углу на камне. Он был босой, в узких кожаных штанах, стянутых на щиколотках ремешками, в мохнатой безрукавке. Тонкие голые руки в локтях и у кистей были перемотаны за спиной сыромятным ремнем.
Когда вошли, мальчик быстро повернул острое лицо с высохшими подтеками слез. В темных глазах мелькнули по очереди надежда на чудо, испуг, отчаяние. Он опять отвернулся, прижался плечом к стене. Но Фа-Дейк успел разглядеть его лицо. Мальчишка был, кажется, похож… Или показалось?
Или правда он похож на Вовку Зайцева из Фаддейкиного класса? На щуплого Вовку Зайцева, который боялся уколов, и над ним за это смеялись (и было время, Фаддейка смеялся. Сначала. А потом не стал… А потом Вовка уехал). Этот Зайцев боялся уколов и плакал от обид, но обидчиков никогда не называл, если его спрашивали взрослые…
Фа-Дейк оглянулся на Уна-Тура. Сказал, пряча свои мысли под насмешкой:
— Волки стали так осторожны, что одного мальчишку держат связанным…
— Просто забыли развязать, — буркнул сотник. Шагнул к мальчику, чиркнул кривым кинжалом по ремню у локтей. Ремень ослаб, опал. Мальчик пошевелил локтями, освободил кисти. Но на Фа-Дейка и Уна-Тура не смотрел. Коротко, со всхлипом, вздохнул.
— Оставьте нас, — приказал Фа-Дейк сотнику. — Может, я договорюсь с ним быстрее, чем вы… И закройте дверь.
Уна-Тур вышел. Дверь за ним бухнула излишне сердито.
Мальчик не двигался.
Фа-Дейк встал в двух шагах от него. Помолчал, томясь от неловкости, негромко спросил:
— Как тебя зовут?
Мальчик опять не шевельнулся, но ответил сразу:
— Кота…
Или «Хота»? У тауринов такой же язык, как у иттов, но говорят они мягче, с придыханием. Ладно, пусть Хота…
— Хота, ты проводник караванов?
Он медленно поднял лицо. Ну, в самом деле, так похож на Зайцева… Он сказал сипловато:
— Не проводник я… Просто ходил в песках, смотрел, где силки поставить на кротов. Мяса в крепости нет…
— Неправда, ты проводник и разведчик, — тихо сказал Фа-Дейк. — Ты ставил знаки для каравана. И ты знаешь, где подземный ход…
Хота опять опустил голову. Грязными худыми пальцами тер кисти со следами ремня. Зябко шевелил плечами.
«Тебя будут мучить», — хотел сказать Фа-Дейк, но не посмел. К тому же мальчишка это знал сам. Он вдруг проговорил еле слышно:
— Я знаю только один ход. А будут выпытывать про многие…
— Не будут. Всем известно, что каждый разведчик знает лишь один ход, свой… Если покажешь, тебя не будут… я попрошу, чтобы тебя отпустили.
Хота посмотрел прямо в лицо Фа-Дейку мокрыми блестящими глазами.
— Вы же понимаете, сет, что я не могу сказать…
— Ты меня знаешь?
— Да… Я видел вас со стены. Вы ехали на конях вместе с вашим королем… — Он со всхлипом переглотнул и сказал почти умоляюще: — Вы же понимаете, что я не могу сказать, где ход…
Фа-Дейк это понимал. Но понимал и другое: заставят.
Кажется, он не просто подумал, а сказал это. Хота помотал головой, как Вовка Зайцев, когда у него требовали назвать обидчиков. Ощетинился и отчаянно проговорил:
— Я умру, а не выдам. Все равно…
Фа-Дейк вспомнил сотника Уна-Тура и его ухмыляющихся волков. «Не дадут умереть, пока не выдашь», — подумал он. И маленький проводник уловил эту мысль. И съежился, стиснув себя за исцарапанные локти.
Фа-Дейк сам не знал, как не удержался, спросил шепотом:
— Боишься?
Хота сжался еще сильнее и ответил не как врагу и не как сету, а просто как мальчишке:
— А ты бы не боялся?
«Я и сейчас боюсь, — подумал Фа-Дейк. — А чего?»
Пленный проводник опять судорожно глотнул и сказал глухо:
— Мне за маму страшно. Я не выдержу, а она будет мать предателя… Ее будут гонять босиком по острым камням и уморят голодом…
— Разве так бывает? — испуганно спросил Фа-Дейк.
— А как же еще бывает! Только так…
Фа-Дейк сел на камень в трех шагах от пленника.
— Хота…
— Что? — вздрогнул мальчик.
— Не знаю, что… Мне тебя жалко.
Мальчик вскинул мокрые глаза:
— Да?
— Да… Только я не знаю, что делать. — Но он уже знал.
— Дай мне кинжал, — быстро прошептал Хота. — Я заколюсь и тогда ничего не скажу.
Фа-Дейк опять почему-то вспомнил Вовку.
— Ты думаешь, это легко! — сказал он. — Ты не сможешь…
— Я попробую.
— Не сможешь. Сил не хватит.
— Ну… тогда заколи меня ты. Я глаза закрою… А ты потом скажешь, что я на тебя напал, а ты защищался.
— Ты что, спятил? — сказал Фа-Дейк. — Да и нет у меня кинжала. Я… подожди.
Он встал, подошел к двери, притаился на миг и рванул ее. Но волков близко не было, никто не подслушивал. Фа-Дейк встал посреди хижины, скинул плащ, бросил на него шлем.
— Надевай. В этом тебя никто не остановит.
Хота кинулся к плащу. Но не взял его, медленно выпрямился. Покачал головой:
— Нельзя. Тебя убьют.
— Меня? — сказал Фа-Дейк. — Сета? — Он усмехнулся, хотя сердце у него холодело. — Надевай.
Они были одного роста. Шлем закрыл у Хоты волосы и лоб, медный козырек бросил тень на глаза. Плащ окутал мальчишку до пят.
«А ноги все же будут видны, когда пойдет», — подумал Фа-Дейк.
— Постой… — Он торопливо расшнуровал и сбросил кеды. Хота суетливо и неумело завозился со шнуровкой незнакомой обуви. Фа-Дейк помог ему и шепотом предупредил: — Не вздумай идти сразу в пески. Иди сначала через табор, мимо главных шатров. Если окликнут, опусти голову и не отвечай, тогда подумают, что ты… то есть я… очень печальный, и не подойдут. В пески уходи с западного края, там нет сейчас сторожевых волков. А в дюнах — там уж смотри сам.
— В песках меня не поймают, — жарко прошептал Хота. — Я попался тогда по глупости. А теперь — ни за что…
— Все, иди… Прощай…
— Прощай… А тебе ничего не будет?
— Иди, Хота, иди.
— Фа-Дейк, прощай, — с придыханием проговорил Хота. — Мама скажет теперь, что у нее два сына…
Одними губами Фа-Дейк повторил:
— Иди, Хота, иди…
Со связанными за спиной руками, растрепанного и босого, будто пленного врага, его повели через онемевший от изумления стан. На площадку перед королевским шатром. По пути Уна-Тур несколько раз толкнул его тупым концом копья.
— Плешивый шакал, — сказал Фа-Дейк. — Ты поднял руку на сета.
— Ты не сет, а предатель, — злорадно отозвался из седла Уна-Тур.
— А ты не сотник, а покойник. Через час тебя будут жрать ящерицы-камнееды…
Уна-Тур толкнул его снова, и Фа-Дейк, чтобы не упасть, почти бегом выскочил на площадку — прямо перед Фа-Тамиром, Лалом, сетом Ха-Виром и другими командирами. И сразу вознесся гневный голос Фа-Тамира:
— Что творишь, сотник! Воины, взять изменника! Развяжите сета! Плащ сету!
Три королевских стражника метнулись к Уна-Туру. Тот вздыбил жеребца и яростно завопил:
— Я не изменник! Послушайте же меня, мой маршал!
Кто-то рассек отточенным концом меча ремень на запястьях Фа-Дейка. Фа-Дейк освободил руки, как недавно это делал Хота. Потом швырнул скомканный ремень в лицо Уна-Туру и сказал по-русски:
— Я покажу тебе предателя, паршивая волчья шкура. — Он был так зол, что уже ни капельки не боялся.
Воины окружили сотника, но теперь стояли в нерешительности, потому что он крикнул:
— Клянусь Звездным Кругом, я невиновен, мой маршал! А он — не сет, он предатель.
— Сет — всегда сет, — сказал мудрый Лал и кинул на плечи Фа-Дейка грубый военный плащ. — Лишить сета этого звания может только король. А короля… да будет ровен его путь в дальний мир… теперь у нас больше нет. Выслушаем всех в терпении. Сет Фа-Дейк, скажите нам, в чем обвиняет вас этот человек? Что произошло между вами?
— Да ничего особенного! Просто я отпустил пленного мальчишку!
— Разведчика? — быстро и насупленно спросил Фа-Тамир.
Все молчали. Только Уна-Тур дернулся в седле, хотел что-то крикнуть, но десятник королевской стражи с размаху положил на его плечо руку в боевой чешуйчатой рукавице.
Наконец старый сет Ха-Вир медленно спросил:
— Зачем вы это сделали, Фа-Дейк?
«Потому что мне его жалко!» — чуть не вырвалось у Фа-Дейка. Но он сказал иначе:
— Я не хотел, чтобы в дни печали в стане иттов была жестокость. Волки замучили бы мальчика.
— Это никого не касается! — вскинулся опять Уна-Тур. — Это была наша добыча! Добычу волков не может отобрать даже король!
— Короля нет, — снова напомнил Лал. — Помолчи, сотник.
«Короля нет…» — подумал Фа-Дейк и ощутил в нагрудном кармане тяжесть тарги. До сих пор он о ней почти не помнил, о другом были мысли. Но сейчас наконец пришло ясное понимание:
«Но не хочу я! — крикнул себе Фаддейка. — Я не знаю, что делать!»
«Делай что хочешь, хуже не будет…»
Сет Фа-Дейк медленно оглядел всех, кто обступил его. Голова кружилась от усталости и от голода. Честно говоря, хотелось даже заплакать. Но Фа-Дейк скривил губы и отчетливо сказал сотнику:
— Добычу король отобрать не может. Но может сделать голову твою добычей шакалов…
— Но короля нет! — дерзко хохотнул Уна-Тур. Десяток его всадников приближались к шатру.
— Король будет, — сказал мудрый Лал, летописец и полковник песчаной пехоты. — Сеты выберут короля сегодня же, раз великий Рах не оставил преемника.
Фа-Дейк вскинул голову, чтобы возразить, но медленно и тяжело заговорил Фа-Тамир:
— Сеты выберут короля. Но сету Фа-Дейку лучше не участвовать в этом. Пусть Фа-Дейк уходит, пока он сет и никто из иттов не может тронуть его. Выбранный король лишит его звания и защиты.
— Почему? — Фа-Дейк хотел спросить это гневно и громко, но получилось почти со слезами. Как в учительской, когда обвиняют напрасно.
Старый справедливый маршал Фа-Тамир заговорил опять, и слова его падали, как камни:
— Наверно, вы думали, что поступаете справедливо, сет. Но все равно: то, что вы сделали, — измена.
В ответ полагалось швырнуть в лицо обвинителю боевую рукавицу. Но не было рукавицы, да Фа-Дейк сейчас и не поднял бы ее — пудовую, из бронзовых пластин. И какой мог быть поединок у мальчишки с прошедшим через тысячу боев маршалом?
Фа-Дейк сипло от слез спросил:
— Кому я изменил?
— Вы предал и народ и армию иттов.
— Но итты… все люди, все войско, это же такое… громадное. А он был беззащитный. Если бы я не отпустил… я предал бы его…
— Но он враг! — воскликнул кто-то из воинов.
— Он мне не враг. Он… такой же, как я. Дети не воюют с детьми.
— Как же не воюют, — мягко, осторожно как-то возразил Лал. — У тауринов полно разведчиков. У нас… мальчишки тоже помогают воинам. Вы и сами, сет, в прошлом году были в конной стычке.
— Да… дети могут воевать со взрослыми. Взрослые тоже воюют с детьми, они одичали. Но дети не воюют с детьми ни на одной планете — они еще не посходили с ума!
— Вас никто не просил воевать с этим сопляком, — нагло подал голос Уна-Тур. — Ваше дело было не вмешиваться.
Тарга оттягивала карман. Фа-Дейк незаметно, под плащом, вынул ее и зажал в кулаке. И сказал:
— Что-то совсем непонятное происходит у иттов. Сеты стоят, а сотник говорит с ними, не сходя с коня. Уж не стал ли он королем?
— Сойди с коня, сотник! — грозно крикнул сет Ха-Вир.
— Слушаю, сет… — отозвался Уна-Тур. Кажется, с насмешкой. Сделал движение, будто хочет спешиться, но остался в седле. И никто не заметил этого, потому что маршал Фа-Тамир заговорил опять — печально и тяжело:
— Ваши слова, сет Фа-Дейк, говорят о вашем уме. Про ум ваш и доброту знают все итты. Но сейчас вы нанесли нам вред. Ход, о котором знает проводник, остался для нас тайной…
— Подумаешь, один ход! Их полным-полно!
— И все-таки он поможет тауринам продержаться лишние дни.
— Им не придется держаться… Фа-Тамир, я устал стоять босиком на холодном песке, коня мне… — Возникло торопливое движение, Фа-Дейк оставался сетом, и коня подвели немедленно. Того послушного конька, на котором он прискакал сюда. Фа-Дейк прыгнул в седло, и плащ свесился по бокам, закрыв стремена и босые ступни…
— Почему тауринам не придется держаться в крепости, сет? — вкрадчиво спросил мудрый Лал. — Вам известно что-то тайное!
— Ничего тайного. Мы сегодня снимем осаду.
— Великий Звездный Круг! Кто это решил? — воскликнул сет Ха-Вир, храбрый и простодушный воин.
— Я, — сказал Фа-Дейк.
Смеялись все. Сеты смеялись, и простые воины, и сотник Уна-Тур, который так и остался в седле. Один Фа-Тамир не смеялся, он смотрел на мальчишку с печалью. Он любил Фа-Дейка и теперь горько сожалел, что болезнь помутила разум юного сета… Впрочем, болезнь лучше, чем измена…
Тогда Фа-Дейк протянул Фа-Тамиру таргу. И проговорил совсем не по-королевски, а как смущенный четвероклассник, потому что решительность опять оставила его:
— Вот… Это дал король. Он сказал, что теперь я… Он сам сказал, честное слово…
Фа-Тамир стряхнул в песок боевую рукавицу и протянул руку. Но рука эта вдруг замерла, окаменела, не коснувшись бронзовой бляшки.
— Великие силы… — хрипло сказал маршал. — Смотрите, Лал… Точно ли это о н а?
Мудрый Лал встал рядом с маршалом, глянул. Побледнел — загар его стал бледно-желтым. Лал сказал, как и Фа-Тамир:
— Великие силы… — Потом спросил, забыв об этикете: — Откуда она, мальчик?
— Король дал, — пробормотал Фаддейка.
Маршал сурово проговорил:
— Итты! Наш великий король Рах владел таргой. Он передал таргу сету Фа-Дейку вместе с властью.
Сеты, командиры и простые воины сдвинулись молчаливым кругом.
— Тарга ли это? — спросил сет Ха-Вир. — Ведь она исчезла больше ста лет назад, когда правил великий Ду-Ул, разрушитель стен.
— Потому и исчезла, — прошептал Лал.
— Не подделка ли это? — осторожно проговорил молодой, незнакомый Фа-Дейку сет.
— Клянусь всем миром, нет, — тихо ответил Лал. — Эту работу древних чеканщиков подделать нельзя, утерян секрет…
Ха-Вир пробормотал:
— Но если она была у короля, то почему великий Рах…
Маршал Фа-Тамир сурово перебил его:
— Кто смеет задавать вопросы королю? Особенно когда он мертв!.. Сеты, смотрите и отвечайте: есть ли у вас сомнение, что это тарга, знак верховной власти над всеми обитаемыми землями?
Сеты молчали. Наверно, не потому, что было сомнение. Просто никто не решался признать таргу первым.
— Подождите! — вдруг воскликнул Лал. — Вот идет вождь тауринов Урата-Хал… Князь, окажите честь, подойдите к нам для беседы.
Урата-Хал, прямой и печальный, неспешно подошел. На острых красно-коричневых скулах горели блики от низкого вечернего солнца.
Тихо, но очень внушительно Лал произнес:
— Великий вождь, сет и князь тауринов, обращаюсь к вашей мудрости и заклинаю вас вашей честью. Посмотрите и, если можете, скажите нам: что в руке у юного сета Фа-Дейка?
Князь подошел к Фа-Дейку, тяжело загребая песок бронзовой чешуей оторочки плаща. Смотрел и молчал с полминуты. Лицо его не изменилось. Он сказал, кажется, без удивления и устало:
— Клянусь словом и честью, это тарга. Судьба ваша счастлива, итты… Кто же владетель знака верховной власти?
— Тот, кто держит. Иначе не может быть, князь, — отозвался Фа-Тамир.
Урата-Хал посмотрел Фа-Дейку в лицо. Вождь тауринов был так высок, что глаза его оказались вровень с глазами сидящего на коне юного сета. Твердые, но измученные были у князя глаза. И Фа-Дейк опустил свои, не выдержав прямого и печального взгляда.
Урата-Хал проговорил, опустив плечи:
— Ну что же… Ни итты, ни таурины, ни другие люди еще не стали бессмысленными кротами и шакалами, чтобы забыть великие законы предков. Какое будет твое слово, повелитель? Покорившись владетелю тарги, таурины не уронят чести… — Он горько улыбнулся. — Что я должен сделать? Впустить иттов в крепость? Отдать свой меч?.. Хотя сейчас у меня нет меча…
— Нам его и не надо, — давясь от непонятного смущения, пробормотал Фа-Дейк. Таргу сжал в потном кулаке, а кулак спрятал под плащ. И сказал решительней: — Итты не войдут в ваш город… То есть, может, войдут, но без оружия. Мы заключим равный и вечный мир. Больше никогда не будет войны.
Долго молчали изумленные итты, молчал и вождь тауринов. Потом он произнес негромко:
— Все матери тауринов назовут тебя своим сыном, мальчик… О прости, владыка земель.
А мудрый Лал, летописец иттов и полковник песчаной пехоты, спросил:
— Но что же будут делать люди, если война кончится, повелитель?
— Что?! — яростно вскинулся Фа-Дейк. И вскрик его разнесся в вечернем воздухе, который быстро остывал и холодил щеки. — Стены разрушены! Пески везде! Вы… вы же забыли вкус хлеба, едите только мясо кротов и конину, потому что негде сеять зерно! Вы что, сами не видите? Надо строить стены и дороги! Надо, чтобы снова росли леса! Везде, а не только на севере! Надо, чтобы никто не боялся! И чтобы с лесным народом тоже мир!.. Да вы что, сами не понимаете?..
— И что же? — раздался голос наглого сотника Уна-Тура, о котором все забыли. — Значит, воины-волки должны будут ковырять землю и таскать камни, как пленники или трусы, которые не умеют сражаться?
— Ир-Рух, — с облегчением сказал Фа-Дейк десятнику королевской стражи. — Лишите сотника коня и меча. Отправьте его под стражу. После погребения короля и заключения мира напомните мне о нем, я решу, что делать с этим человеком.
Уна-Тур вздыбил заржавшего жеребца и крикнул, оскалившись:
— Твоя тарга — жалкая медяшка! Ты сопливый самозванец! Волки, за мной! Пески не выдадут нас!
Сотник бросил коня прямо на пеших воинов, они отскочили. Всадники-волки поскакали вслед за своим командиром. Опомнившись, бросилась в погоню конная стража…
Ночь пришла звездная и холодная. Темная была ночь, хотя две маленькие луны быстро катились по черно-искристому своду. Фа-Дейк постоял у откинутой занавеси, посмотрел на эти светлые бегущие шарики, отыскал потом глазами знакомое созвездие Ориона, вздохнул и вернулся в теплоту шатра — в запахи земляного масла от светильников и старой меди от панцирей охраны. Лег на расшитые войлоки.
Шатер был Фа-Тамира. Маршал уступил его владетелю тарги, пока в королевском шатре лежит, дожидаясь погребения, великий Рах.
Десять ратников королевской стражи, не шевелясь и, кажется, не дыша, застыли вокруг широкого ложа. Фа-Дейк стеснялся их, но не решился приказать им выйти.
Он лег навзничь, вдавившись затылком в кожаный мешок, набитый шерстью. Тарга лежала в нагрудном кармане и плоской своей тяжестью напоминала о себе.
Фа-Дейк ужасно устал и ни о чем не думал связно…
Вошел Фа-Тамир, снял шлем, спросил:
— Я отошлю воинов, повелитель?
— Ага… — облегченно выдохнул Фа-Дейк.
Ратники неслышно вышли один за другим.
— Осмелюсь ли я просить владетеля тарги… — начал маршал.
Фа-Дейк устало сказал:
— Не надо, Фа-Тамир. Говори по-человечески.
— Хорошо… — Старый маршал сел в ногах у Фа-Дейка. — Ну что, Огонек? Как тебе сейчас?..
— Я не знаю, Фа-Тамир… Я не знаю: что делать дальше?
— А дальше ничего не надо, мальчик. Ты сделал самое главное: остановил войну.
— Но потом я тоже что-то должен делать!
Фа-Тамир покачал седой головой:
— Ничего. Завтра, после погребения Раха, мы объявим иттам и тауринам, что владетель тарги вернулся к себе, в свой далекий край.
Фа-Дейк помолчал. Затем спросил с облегчением, но и с обидой:
— Почему?
Фа-Тамир чуть улыбнулся:
— Ты хочешь найти одну причину? А их много…
— Ну, хоть одну… Скажи!
— Хорошо. Не обижайся, Фа-Дейк, но тебе иногда кажется, что нас нет и ты нас просто придумал…
— Ну и… Ну и какая разница? Вы же все равно есть!
— Конечно… Но вот еще причина: когда вы, сет… прости, Огонек… когда ты думаешь о наших заботах, ты думаешь о своей Земле. Я давно это понял.
— Ну и что? — неловко сказал Фа-Дейк.
— Нет, ничего. Иначе и быть не могло… Но ты еще многого не понял. Не знаешь даже, кто виноват в этих войнах: итты, таурины, лесные люди, жители южных скал? Вожди или простые люди?
— Это я как раз понял, — хмуро сказал Фа-Дейк. — Все хороши.
Раньше, когда жил он в королевском стане и в столице иттов, ему казалось, что итты — самые храбрые, самые честные, самые умные, а таурины виноваты во всем. Это они много лет назад начали войну и до сих пор не хотят признать справедливость иттов. И он радовался, когда случился пожар в крепости врага. И ликовал, когда, оказавшись в случайной схватке среди песков, увидел (правда, издалека), как воины иттов арканами свалили двух тауринских всадников…
А если бы в самом начале попал он не к иттам, а к тауринам?..
А маленький, похожий на Вовку Зайцева Хота разве в чем-то виноват?
Он учился у иттов скакать на коне, метать дротики и читать нацарапанные на тонких кожах старые карты пустынных земель. Но земли принадлежали не только иттам. И карты эти рисовали не итты, а древние художники — общие предки нынешних племен.
Среди песчаных равнин, среди холмов и дюн стояли высокие башни с колоколами, которые оставили нынешним людям неведомые, жившие в незапамятные времена народы — люди тех веков, когда на месте песков шумели кудрявые леса и плескались теплые озера… Ни итты, ни таурины, ни жители окраинных земель не трогали эти колокола даже тогда, когда не хватало меди для доспехов. На Марсе, несмотря ни на что, еще сохранялись давние обычаи: нельзя трогать колокола, нельзя убивать крылатых ящериц, нельзя не повиноваться тарге…
Был суров, сумрачен и дик этот пустынный фиолетово-красный мир, и все же он привязал к себе маленького Фа-Дейка.
Но через несколько месяцев Фаддейка затосковал по дому…
Сейчас Фа-Тамир словно угадал его мысли.
— Вы скоро затоскуете снова, — сказал он. — Вы все равно не сможете остаться.
— Когда затоскую, тогда и уйду, — неуверенно огрызнулся Фа-Дейк.
— Воля владетеля тарги бесспорна… Но лучше бы вам уйти сразу. Для всех людей лучше, Фа-Дейк…
Фа-Дейк опять почувствовал себя виноватым четвероклассником Сеткиным.
— Ну, хорошо, Фа-Тамир. Таргу я оставлю вам…
— Таргу вы возьмете с собой.
— Почему?!
— Фа-Дейк, мальчик мой, люди есть люди, они сильнее обычаев. Очень скоро те, кто поумнее, поймут, что войну остановила не тарга, а общая усталость… А те, кто злее и хитрее, подумают: как много власти может дать маленький кусочек меди! Появится множество подделок. Появятся и те, кто поклянутся, что подделка — настоящая тарга, а вас объявят самозванцем. Это будут люди вроде Уна-Тура и его волков, которые сегодня почти все ушли в пески. Их закон — сила и жестокость…
«Ты и сам не захотел спасти Хоту», — вдруг вспомнил Фа-Дейк.
И опять старый Фа-Тамир словно услышал его мысли.
— Думаете, маршал может все? — спросил он. — И маршалы, и сеты, и короли тоже бывают беспомощны. И вы быстро сделаетесь беспомощным, если останетесь здесь… А если уйдете, мы объявим, что вы унесли таргу и последний ваш закон был: покончить с враждой. Тогда не будет подделок тарги и никто не сможет заставить вас отменить свои слова.
— И получится, что я стал… каким-то священным духом, — невесело усмехнулся Фа-Дейк.
— Вы стане легендой и законом… Хотя бы на некоторое время. И люди отдохнут от вражды и, может быть… может быть, еще что-то смогут спасти…
— «Что-то» или планету? — тихо спросил Фа-Дейк. И представил опять: пески, пески и кое-где на скалистых буграх башни и арки с начищенными летучим песком колоколами.
Старый маршал молчал.
— Фа-Тамир, кто поставил в песках колокола?
Маршал не удивился вопросу. Но и ответа не дал.
— Ты же слышал, Огонек, что про зло никому не известно. Даже мудрый Лал не знает…
— Старые женщины, что готовят для воинов пищу, рассказывали, будто иногда колокола звонят сами собой…
— Это сказка. Про загадки песков много было сказок… Впрочем, кто знает, может быть, и звонят. Но, говорят, это бывает раз в сто лет, в самую холодную и черную ночь… Не знаю, мне слышать не приводилось.
— А как они звонят?
— Я же не слышал… Говорят, медленно, печально. Будто в память о ком-то.
— Похоже…
— Что похоже, Фа-Дейк?
— Видимо, на разных планетах одинаковый обычай — ставить башни с колоколами в память о ком-то… А может быть, это мы поставили их здесь?
— Мы? Итты?
— Да нет, Фа-Тамир, я не о том… Вы правы, маршал, надо ехать. Может быть, еще успею.
— Путь, конечно, тяжел, но не так уж далек. Вы успеете домой к рассвету.
— А вы проводите меня? Я один не найду дорогу.
— Тир знает дорогу…
Фа-Дейк быстро сел.
— Тир вернулся?
— Да, сет. Видимо, почуял, что вы здесь, и пришел в стан. Воины привязали его, он рядом…
Фа-Дейк прыгнул с постели и выскочил из шатра. Высокий конь мягко переступал на песке подковами. Он казался черным, но Фа-Дейк знал, что днем конь — огненно-оранжевый. Даже и сейчас от света крошечных бегущих лун по гриве проскакивали рыжие искорки.
Фа-Дейк протянул ладони, конь радостно фыркнул, потянулся к ним теплыми губами. Фа-Дейк обнял лошадиную морду, прижался к ней щекой.
— Пришел, мой хороший…
Тир постоял, замерев, потом осторожно освободил голову и тихонько заржал, радуясь встрече. Он не знал, что свидание будет коротким…
Фаддейкина мать приехала рано утром. Юля проснулась в полседьмого и услышала на дворе незнакомый громкий голос. Голоса Фаддейки и Киры Сергеевны она тоже услышала. Они перебивали друг друга. Разговор был шумный, суетливый и, видимо, веселый…
Юля почему-то вздохнула и стала торопливо одеваться.
Познакомились они во время завтрака. Когда Юля вошла в кухню, все уже были за столом, покрытым новой цветастой скатертью (подарок, что ли?). Фаддейкина мать сидела там, где обычно садилась Юля, а Фаддейка устроился рядом. Был он непривычно причесанный, в чистой белой маечке, сдержанный, но его веснушки так и сияли тихой радостью.
Все трое заулыбались навстречу Юле, а Фаддейкина мать сказала:
— Простите, кажется, я устроилась на вашем месте.
— Вот пустяки какие… — сбивчиво ответила Юля и потянула из-под стола четвертый табурет.
Фаддейка коротко засопел, и мать быстро и ласково посмотрела на него.
Она понравилась Юле. Она действительно была красива — той сдержанной красотой, которая не режет глаза, но такая законченная, «стопроцентная», что не к чему придраться. Каштановые волосы, мягкий взгляд, замечательно очерченный рот с крошечной родинкой над верхней губой (словно туда перескочила одна из Фаддейкиных веснушек). Юля всегда любовалась такими женщинами спокойно и без малейшей зависти. Зависть была бессмысленна.
Фаддейкина мать, ласково лучась глазами, сообщила Юле, что ее зовут Виктория Федоровна и что наконец-то она вырвалась из «суеты цивилизации» и несколько дней будет здесь, в тишине, спасаться от своей сумасшедшей работы.
Это известие почему-то слегка раздосадовало Юлю, и она старательно улыбнулась в ответ. Завтрак прошел с ощущением легкой неловкости, хотя улыбки продолжали цвести, а Виктория Федоровна шутливо ругала Фаддейку за сопенье и чавканье.
Из кухни Юля поспешно ушла к себе. Идти в библиотеку надо было только к десяти. Юля написала письмо домой, пришила пуговицы к ветровке, починила босоножку, у которой оторвался ремешок, минут пятнадцать почитала без интереса купленный накануне номер «Огонька» и отправилась на работу.
У калитки она увидела Фаддейку с матерью.
Фаддейка был еще больше непривычный и незнакомый.
Если бы Юля повстречала на улице такого мальчугана — с аккуратно расчесанными (и вроде бы даже подстриженными) оранжевыми локонами, старательно умытого, в отглаженных светлых брюках и голубой рубашке с погончиками, — она обязательно подумала бы: «Ишь какой славный…» Но прежний Фаддейка куда-то исчез. Лишь искорка в левом глазу напомнила о нем, когда ухоженный мальчик улыбнулся Юле.
Виктория Федоровна тоже улыбнулась. И сообщила:
— Мы отправились гулять. Это чудо-юдо обещает таскать меня целый день по каким-то «своим» местам… Имей в виду, дорогой мой, что на колокольню я все равно не полезу…
Фаддейка еще раз пустил привычную искорку и радостно сказал Юле:
— Пошли с нами!
Юля покачала головой и показала часы.
— Ну, тогда завтра! Юль! За грибами! В лесу знаешь сколько груздей!
Глядя на его причесанную макушку, мать плавно сказала:
— Ты, наверно, хочешь, чтобы Юле поставили двойку за практику. Не забывай, что у нее на первом месте должна быть учеба.
— В самом деле, — сдержанно согласилась Юля. Неловко подмигнула Фаддейке и пошла в библиотеку.
В этот день было неожиданно много читателей. То ли соскучились по книжкам за каникулы, то ли просто школьники разом съехались в родной городок из лагерей и гостей перед началом занятий. Кроме того, Юля ходила по двум адресам — искала «должников». Один был в отъезде еще, а второй — восьмилетний большеглазый пацаненок — с перепугу забрался в старый курятник: решил, что за утерянные на рыбалке «Приключения Травки» его сейчас поведут в милицию. Пришлось вместе с бабушкой извлекать ревущего читателя на свет и успокаивать…
В таких делах время летело незаметно. В середине дня Юля сумрачно поклялась себе, что на почту не пойдет. И не пошла. И даже не очень думала о письме, потому что царапала ее другая тревога: из-за Фаддейки. Хотя, казалось бы, что случилось? Мать приехала, отмыла, приласкала, радоваться надо.
«Увезет она его скоро», — печально сказала себе Юля. И сразу же сердито возразила:
«Ну и увезет! Что это, новость для тебя?»
«Не новость, но все равно грустно».
«Грустно не грустно, а все на свете когда-то кончается».
«Как-то не так кончается. Не по-хорошему…»
«Перестань!» — одернула она себя.
Но беспокойство не прошло. И Юля не удивилась, а только еще больше запечалилась, когда пришла домой и увидела на своем крылечке Фаддейкину мать. Не было сомнения, что она поджидала Юлю.
Виктория Федоровна ласково сказала:
— Вот вы и вернулись… Как дела, Юленька?
Юля аккуратно улыбнулась:
— Дела обычные — библиотека. Никакой романтики… Особенно, если смотреть со стороны.
— Вы, наверно, скучаете в здешнем захолустье?
— Некогда скучать-то. Работы невпроворот.
— А по вечерам? Тут и сходить некуда…
— Вы знаете, я домоседка.
— Так и сидите в этой конуре?.. Кстати, как вы там устроились? Можно взглянуть?
— Вполне уютно устроилась, — опять улыбнулась Юля. — Заходите…
В комнате она подвинула Виктории Федоровне единственный стул, сама присела на топчан. Фаддейкина мать со старательным любопытством оглядывала пустые углы и дощатые стены. Молчание затягивалось. Чтобы разбить его, Юля спросила:
— Как погуляли?
— Ох, он умучил меня! Таскал по каким-то развалинам, по зарослям… Брюки изорвал, погон отодрал на рубашке. Я еле дышала, когда вернулась… Представляю, как надоел он вам!
— Почему?
— Он мне только про вас и говорил. Наверно, целые дни от вас не отстает…
— Да что вы, Виктория Федоровна. Днем я на работе.
— Ну, утром и вечером… Вам и отдохнуть-то некогда.
— Он мне ни капельки не мешает.
— Юля… — мягко сказала Виктория Федоровна. — Дело не только в вас… дело в нем.
— А… что случилось? — с неприятным ожиданием спросила Юля.
— Не случилось, но… поймите меня правильно. Эта его привязанность к вам… Он непростой ребенок. Излишне впечатлительный, фантазер. И я, честно говоря, опасаюсь…
— Боюсь, что я все-таки не понимаю вас, — насупленно сказала Юля. На нее навалилась тяжелая неловкость.
— Сейчас я объясню… Думаете, он только с вами так? У него странный интерес к взрослым людям. Он прилипает к ним, морочит головы своими выдумками, мучает вопросами. А потом мучается сам: вспоминает, писем ждет. А какие письма? У взрослых людей свои дела, они забывают мальчишку через неделю после отъезда…
Юля могла сказать, что она Фаддейку не забудет и письма писать станет обязательно. Сама знает, как плохо без писем. Но она понимала, что эти слова Викторию Федоровну не обрадуют. Она только сказала:
— Что поделаешь, раз такой характер…
— Дурацкий характер! — с неожиданной плаксивой злостью отозвалась Фаддейкина мать. И сразу перестала быть красивой. — Я замучилась… Выдумал себе предка-адмирала, переделал нормальное имя Федор (в честь деда!) в какого-то Фаддея. И ведь заставил всех признать себя Фаддеем!.. А эти непонятные слезы по ночам! Спрашиваю: что случилось? Какой-то Вова Зайцев из их класса уехал в другой город. Но они с этим Зайцевым сроду не были приятелями! А он ревет: «Теперь уже никогда и не будем…»
— Выходит, не только среди взрослых он друзей ищет, — вставила реплику Юля.
Виктория Федоровна утомленно замолчала. Юля добавила:
— Бывает, что он целый день с мальчишками носится. Мяч гоняют, плот строят. Шар недавно запустили…
— Ну да, шар! Он писал мне. Марсианский глобус… Вы, наверно, не видели его «Марсианский дневник», он его ни единому человеку не показывает. Я однажды нашла и заглянула…
Юля пожала плечами:
— Чуть не все ребята фантастику сочиняют. Даже в здешней библиотеке куча рукописных журналов.
— Да, но какая фантастика! Знаете, как начинается его тетрадка? «Это самая настоящая правда! Это больше правда, чем наш город, наш дом и я сам. Потому что, если я даже умру, Планета останется. И лишь бы они больше не воевали…» Это в его-то годы! Умирать собрался.
— Это же просто сказка…
— Вот именно. И я очень боюсь, что он вырастет беглецом от действительности.
Юля спросила тихо и с неожиданной злостью:
— От какой действительности? От вашей?
Виктория Федоровна медленно посмотрела на нее и покивала:
— Вот-вот. И вы туда же… А действительность, Юленька, одна. И довольно суровая.
— Не в суровости дело. Тошно иногда от этой вашей действительности, — уже без оглядки сказала Юля. — Скучно среди импортных шмоток, служебной грызни и вечных стараний устроить свою жизнь на зависть другим. И вечного страха за это свое благополучие…
Виктория Федоровна не вспылила, не встала и не хлопнула дверью. Посмотрела с ироническим и грустным интересом.
— Вы, видимо, всерьез считаете меня модной, свободной от мужа дамочкой на престижной должности? Ведет, мол, светскую жизнь, разъезжает по заграницам… А я изматываюсь на работе, мне поперек горла эти поездки… Если бы не они, я бы ни за что сюда сына не отпустила.
— Это не спасло бы его от «ненужных» друзей, — поддела Юля. — Они везде найдутся.
— Вы правы, они везде есть… Я вот про письма говорила. Не все ведь забывают, кое-кто пишет. Видимо, такие же, как он сам. У моего сыночка на этих людей особое чутье. Которые не от мира сего…
— Ну, спасибо, — хмыкнула Юля.
— Ох, только не обижайтесь! Мы же говорим откровенно.
— Да уж куда откровеннее…
— Я мать. И я хочу, чтобы у меня был нормальный ребенок. А пока это какой-то… репейник. С ним даже в гости пойти страшно: или фокус выкинет, или не успеешь мигнуть, как в неряху превратится…
Глядя в потолок, Юля отчетливо проговорила:
— А вы заведите себе пуделя. Его можно причесывать и дрессировать. И модно, если породистый…
«Вот и все, — подумала она. — Придется переезжать в библиотеку. Из этого дома меня сегодня попрут».
Но Виктория Федоровна не рассердилась и сейчас.
— Юленька… Самое простое дело — быть жестокой, — печально сказала она.
Юля сникла. И огрызнулась:
— Вот и не будьте жестокой к Фаддейке, не бросайте на все лето. Он так по вам скучал, а вы…
— Кажется, не очень скучал. Ему было с кем время проводить.
Юля опять разозлилась. А Виктория Федоровна продолжала:
— Его я еще могу понять. Его причуды, фантазии, прилипчивость к чужим людям. В конце концов, он мой сын… Но вам-то зачем это? Что вам сопливый и бестолковый мальчишка с грязными коленками? Вам нужен взрослый и представительный кавалер в расцвете сил и лет…
У Юли от новой, холодной злости будто колючими снежинками зацарапало лицо. Она взяла себя за щеки и с резким смехом сказала:
— Ну, вы договорились! Какие кавалеры? Что, по-вашему, я женить его на себе собираюсь?
— Господи, да при чем здесь это? Опять вы не поняли… Я не умею объяснить, а вы не понимаете. Может быть, поймете потом, когда будут свои дети…
Юля встала.
— Я надеюсь. Надеюсь, что будут. А понять нетрудно и сейчас. Ладно… — И, старательно подбирая официальные слова, она выговорила фразу: — Я учту ваши пожелания и постараюсь свести общение с вашим сыном до минимума.
Виктория Федоровна тоже встала.
— Я только хотела, чтобы… — Она замолчала, махнула рукой и вышла.
Юля легла на постель, прижалась щекой к холодной подушке.
«Юрка… Ну что ты за свинья такая! Юрка, где ты наконец?»
Ночью шумел ветер, было холодно. Дзенькало в раме треснувшее стекло. Юля куталась в одеяло. По крыше стучали ягоды рябины.
Утро пришло безоблачное. Оно обещало теплый день. Юля вышла из дома рано, чтобы успеть позавтракать в «Радуге». И еще чтобы не встретить Фаддейку.
Зачем теперь его встречать? Только душу бередить…
Но он сам догнал ее возле будки со сломанным телефоном. Пошел рядом. Такой же, как раньше (только майка выстирана да колючие локти отмыты докрасна). Глянул сбоку беспокойно и требовательно:
— Ты почему завтракать не пришла?
— Не хочется…
— Ты почему завтракать не пришла? — повторил он с той же интонацией, будто первый раз спросил.
Тогда Юля сказала прямо:
— Твоя мама на меня сердится.
Фаддейка фыркнул, будто в нос ему попало семя одуванчика:
— Подумаешь…
— Ничего не «подумаешь»… раз ей не нравится, что ты со мной подружился.
— Я с кем ни подружусь, ей никогда не нравится. Что ж тут делать?
Юля пожала плечами:
— Наверно, слушаться…
— Ага! А я ведь ей не указываю, где какого друга выбирать!
— Фаддейка, — со старательным укором сказала Юля. — Ты так скучал по маме, а теперь так про нее говоришь.
Он слегка сник, но ответил упрямо:
— Ну и буду скучать. А слушаться насчет этого не буду. Она не разбирается… А ты со мной не спорь!
— С тобой спорить, что носом гвозди вколачивать, — оттаивая, проговорила Юля. — Обормот рыжий…
Фаддейка запританцовывал рядом, растянул во всю ширь кривозубую улыбку, засверкал искоркой. Радостно сказал:
— А ты — колокольня!
Они вышли на мост.
— А все-таки тебе влетит от мамы, — с беспокойством проговорила Юля.
— Не-а! Она же добрая!
— Она-то добрая. А ты? Ты любого доброго в рычащего тигра превратишь. Ну посмотри, опять майка скособочилась и шнурки не завязаны!
Фаддейка прищурил правый глаз и по-птичьи наклонил голову: что, мол, еще скажешь новенького? Юля засмеялась. Прежние ниточки опять соединялись между ней и Фаддейкой — как в порванном телефонном кабеле сращиваются десятки жилок, одна к одной.
Фаддейка топал по самому краю моста. Настил покачивался.
— Ох, допрыгаешься, — привычно сказала Юля.
— Не-а… А помнишь, как вброд с тобой переправлялись? Можно еще.
— Вода уже холодная.
— Нисколечко. Я еще купаться сегодня буду.
— Ненормальный, да? И так сопишь без передышки.
— Ну ладно, не буду… Или буду знаешь где? В Березовом лягушатнике, такое озеро в лесу есть. Маленькое, там вода прогретая… В воскресенье пойдем за грибами, и я тебе его покажу.
— За какими еще грибами? — опять засомневалась и загрустила Юля.
Но Фаддейка весело сказал:
— Пойдем, пойдем!
Он проводил Юлю до «Радуги» и ускакал, хлюпая незашнурованными кедами. А у Юли до вечера было настроение, похожее на Фаддейкину улыбку. И чтобы не испортить его, она запретила себе идти на почту. Целый день возилась со стенгазетой «Здравствуй, День знаний!». Привлекла для этой работы двух послушных девочек-читательниц и «трудного пятиклассника» Валерку Лапина, который оказался прекрасным художником.
А вечером, когда Юля вернулась домой, стало известно, что Фаддейка уехал. С матерью.
— Ни с того ни с сего заторопилась, — сумрачно и как-то виновато объяснила Кира Сергеевна. — Фаддей, конечно, сперва ни в какую, да с Викторией много не поспоришь, она тоже упрямая. И билеты, оказывается, еще с утра купила. Куда тут денешься?
Юля потерянно стояла на крыльце. Было холодно. Она поежилась и тихо спросила:
— А он ничего не просил мне передать?
У нее вдруг появилась смешная надежда, что Фаддейка оставил ей на память портрет, нарисованный художником Володей.
— Ничего, — вздохнула Кира Сергеевна. — Он и со мной-то еле попрощался, уехал набыченный…
Юля пошла в свою пристройку.
«Ну, уехал и уехал, — думала она. — Что поделаешь. Может, и лучше так, без всякого прощания…» И было не очень даже грустно. Просто скучно как-то, пусто…
Нет, грустно все-таки. Плохо…
Следующий день Юля работала хмуро и ожесточенно — чтобы не думать ни о чем печальном. Снова поклялась себе не ходить на почту и не пошла. Не будет она больше изводиться. Увезла мать Фаддейку — ну и пусть! Не пишет бездельник Юрка — ну и наплевать, в конце концов! Скоро практике конец, а там новый семестр на носу. А в Октябрьские праздники — поход на Дедов Камень, там такие места…
Юля закончила с ребятами стенгазету, оформила стенд с рисунками, расставила книги на тематических витринах «Наши школьные ступеньки», перебрала картотеку младшего возраста, выдала книги десятку читателей и села заполнять дневник практики… И тут ее сердитая энергия угасла, навалилась печальная усталость. И нельзя уже было ничем занять себя, не было сил приказать себе ни о чем плохом не думать.
Нина Федосьевна приглядывалась, приглядывалась и наконец сказала:
— Юленька, я бессовестная старая карга, я вас замучила…
— Да что вы, Нина Федосьевна!
— Вы за две недели сделали здесь больше, чем все мы за полгода… Вот что, Юля: к Первому сентября почти все готово, и давайте договоримся — завтра у вас выходной.
— Да что я буду делать-то в этот выходной? — с искренним испугом спросила Юля.
— Читать, смотреть телевизор… Бродить по окрестностям с вашим верным оруженосцем.
«Уехал оруженосец», — хотела сказать Юля и перепуганно сжала губы: вдруг поняла, что сейчас разревется. Она торопливо залистала попавшийся под руку номер «Юного техника», и Нина Федосьевна, кажется, что-то поняла. Заговорила тоже торопливо и чуть виновато:
— Ну, а если не хотите выходного, отдохните хотя бы сегодня. В клубе завода очень смешное кино идет, старое. «В гостях у Макса Линдера»… Или сходите на выставку! Во Дворце культуры изумительная выставка. Традиционная, осенняя… Кстати, чуть не забыла! Есть там и портрет нашего милого товарища Сеткина.
— Фаддейкин? — изумилась Юля. — Откуда? — И тут же поняла, что это художник Володя послал или привез портрет, написанный в прошлом году. — Ой, а какой он, Нина Федосьевна?
Та улыбнулась:
— Идите, идите, сами увидите…
Уже у входа в городской Дворец культуры — современную коробку с застекленным фасадом — Юля увидела, что никакого Фаддейкиного портрета здесь быть не может. Потому что ежегодная осенняя выставка была выставкой цветов.
Пожав плечами и досадуя на странный розыгрыш (столь несвойственный Нине Федосьевне), Юля вошла все-таки в вестибюль.
Цветов было великое множество.
Наклонные, уже по-вечернему золотистые лучи вливались сквозь стеклянную стену, и сотни причудливых букетов — маленьких и громадных — светились и переливались оттенками всех красок, которые сотворила на Земле матушка-природа. Цветы были всюду — на полу, на длинных скамьях и столах, на полках вдоль стен. Это было Великое Собрание Цветов. Георгины и астры, нарциссы и гладиолусы, настурции и анютины глазки, роза и садовые ромашки и еще сотни разных представителей цветочного народа собрались, чтобы показать друг другу и всему свету: вот какими мы выросли за лето, вот что сумели!
Юлино настроение подчинилось этому празднику лучей и радужного сияния. Не то чтобы Юля стала совсем веселой, но успокоилась и грустные мысли загнала в дальние уголки памяти. Тихонько вздыхая и улыбаясь, пошла она вдоль рядов с букетами. И удивлялась искусству и хитроумности цветоводов. Хитроумности — потому, что надо было не только вырастить замечательные цветы, но и составить букеты — изобретательно и со смыслом. И придумать подходящие названия…
Сочетания букетов и названий в самом деле часто были неожиданными и точными. «Полет в стратосферу» — золотистый острый гладиолус пробил облако из пушистых белых цветов; «Кармен» — темно-пунцовая роза в окружении узких, похожих на перья листьев; «Салют» — ярко-желтые и красные звездочки в гуще темно-лиловых анютиных глазок… Были забавные названия. Например, «Сорванцы» — несколько растрепанных нарциссов, очень похожих на задиристых мальчишек. Или «Я больше не буду» — тонкий голубой цветок (вроде василька), как провинившийся пацаненок, склонил голову перед большими бело-лиловыми астрами, похожими на рассерженных тетушек.
Встречались букеты и с ласковыми именами: «Подарок маме», «Аленка»…
Посетителей было немного. Шорох подошв и негромкие разговоры не разбивали солнечной тишины. В этой тишине Юля не спешила и подолгу стояла перед каким-нибудь понравившимся букетом: например, перед «Мушкетерами» — четверкой гордых георгинов (у каждого свой характер), перед «Бабушкиным романсом» — большими бледновато-желтыми цветами, похожими на рупоры старинных граммофонов…
Несколько раз у Юли шевельнулась мысль, что если есть «Сорванцы» и «Аленка», то почему бы не оказаться здесь и «Фаддейке». Но странно — догадка эта скользнула по краешку сознания и тут же исчезла.
И Юля вздрогнула, когда с ватманской таблички на нее в упор глянули черные крупные буквы: «Фаддейка Сеткин».
Букет стоял на конце длинной низкой скамьи. Юля смотрела на него с недоумением и досадой. Это была небольшая охапка садовых оранжево-морковных лилий с длинными лепестками. Лепестки усеивала россыпь темно-коричневых крапинок.
Юля не любила эти цветы. Они казались ей нарочитыми, искусственными какими-то. Это была цветочная порода, выведенная не для красоты, а для причуды.
И здесь тоже — что за причуда! При чем тут Фаддейка? Только из-за окраски лепестков? Что за чушь… Кто это придумал?
Морщась, Юля прочитала мелкие буковки под названием: «Женя Зайцева, 5-й класс, школа N 2». «Глупая Женя Зайцева», — подумала Юля сердито и с неожиданной потаенной ревностью. И снова глянула на разлохмаченные рыжие лепестки. И… ничего не случилось (разве что неуловимый поворот головы или новое касание луней), но в тот же миг Юля поняла, что это именно Фаддейка. И никто иной. И ничто другое.
Не было лица, но Фаддейка, озорно, с золотой своей искоркой, глядел на Юлю из путаницы растрепанных вихров и россыпи веснушек.
Это случилось так неожиданно, что она не успела даже удивиться. Она просто засмеялась — тихонько, про себя — от ласковой радости. От такой, будто опять встретила Фаддейку наяву. От ясного сознания, что ничего не потеряно. Ну, пускай увезли Фаддейку, но все равно он есть на свете и все равно они друзья, и никто не отнимет у них этого недавнего августа с его приключениями, печалями и радостями. И встретятся они еще. Обязательно!
А кто эта девочка, эта умница, которая придумала такой замечательный портрет? Женя Зайцева, пятый класс… Наверно, хорошо знает Фаддейку, раз у нее получилось так весело и точно! Надо будет ее разыскать. Это совсем не трудно, в библиотечном абонементе наверняка есть карточка Жени Зайцевой, там все школьники записаны.
Можно будет встретиться и поговорить обо всем, что связано с Фаддейкой, о ребячьих играх, о плаваниях на плоту, о воздушном шаре, похожем на марсианский глобус… А может, Женя знает и о Фаддейкином Марсе?
Этот Марс представился Юле не холодным и покрытым красными песками, а добрым и теплым. Сплошь поросшим вот такими оранжевыми крапчатыми цветами. Над ковром этих цветов, над выпуклым красно-апельсиновым полем под лилово-синим густым небом расстилался в беге огненный конь. И стоял у него на спине Фаддейка — с разметавшимися волосами, в сбившейся рыжей майке, веселый и ловкий. Смеялся, качаясь и взмахивая тонкими руками…
Юля перестала дышать, чтобы удержать в себе это ощущение летящей радости. Украдкой дернула с букета длинный лепесток, спрятала в сумку и пошла из Дворца. И видение мчащегося на коне Фаддейки, чувство его полета несла в себе, как налитый до самых краешков стакан.
Потом это чувство стало, конечно, поменьше и поспокойнее, радость послабее. Но совсем радость не ушла и грела Юлю по дороге к дому…
Со сжатыми губами и независимым видом (хотя и с екнувшим сердцем) прошагала Юля без остановки мимо почты. Спустилась к реке, прошла через мост. Вдоль реки тянул холодный, осенний уже, ветерок, низкое солнце не грело, только рассыпало по воде медную чешую (и Юля вспомнила старые монеты и таргу). А потом, уже на берегу, вспомнила Фаддейкину игру с телефоном… Или не игру? Как он, зябко поджимая ноги и прикрывая ладошкой трубку, торопился сказать что-то в неработающий микрофон… Что он говорил? Кому звонил по лишенному проводов телефону?
А… если и ей попробовать? Поговорить с Фаддейкой?
«Фаддейка, слышишь меня, а? Где ты сейчас?.. А я твой портрет только что видела…»
Юля засмущалась сама перед собой, но удержать себя от странной и печальной этой игры не смогла. Да и не хотела. Боязливо оглянулась. Пусто было кругом. Она потянула ржаво запищавшую дверцу, шагнула в будку. Сняла тяжелую и холодную трубку…
Она была уверена, что телефон, как и в прошлый раз, ответит каменным молчанием. Понимала, что придется самой представить Фаддейкин голос и все его слова — и тогда станет грустно и все-таки хорошо, придет ощущение ласковой сказки…
Но в наушнике послышался легкий гул, создавший впечатление далекого и громадного пространства. Это пространство было пересыпано легким потрескиванием помех. Юля судорожно вздохнула и придавила трубку к уху. В трубке неожиданно близкий и ясный мужской голос проговорил:
— Ну, кто там еще? Вам кого?
— Мне… Фаддейку, — перепуганно сказала Юля, поражаясь тому, что происходит.
— Деева? Он же уехал! Может быть, Кротова позвать?
— Нет… Сеткина, — пробормотала Юля, изумившись собственной глупости и понимая, что надо немедленно повесить трубку.
— Это кто? — Голос зазвенел раздражением. — Костя, кто там цепляется к линии? Работать не дают!
Голос неизвестного Кости откликнулся из глухой глубины:
— Это, наверно, заречная точка… Эй, отключитесь там, автомат на проверке…
И Юля опустила трубку на рычаг. И заметила в квадрате выбитого стекла, что от будки тянется к столбу черный провод.
Она постояла еще, сама не понимая: огорчается ли, что разговор с Фаддейкой не получился, или все-таки довольна, что в трубке не оказалось мертвой тишины? Потом вдруг вспомнила давнюю детскую книжку о телефонных гномах, усмехнулась и сказала довольно громко:
— Эх ты, Фаддейка-Фаддейка…
— Чего?
Он стоял в шаге от будки.
Это было настолько непостижимо, что Юля, как и там, на выставке, не сумела удивиться. И даже не обрадовалась. Только обмякла как-то и шепотом сказала:
— Батюшки, это ты?
И тут же поняла, что не он. Какой-то мальчишка. И вид-то даже непривычный для Фаддейки: новенькая школьная форма, вязаный красно-синий колпачок…
Но огненные-то клочья, рвущиеся из-под шапки, — чьи?
Взгляд-то с насмешливой искрой — чей? И улыбка-полумесяц! Ой ма-ма-а…
— Это ты?!
Он сказал с ехидцей:
— Это мой прадедушка Беллинсгаузен. Ты что, за сутки разучилась узнавать?
Юля ухватила его за плечи.
— Господи, откуда ты свалился?
— С Марса, — хихикнул он, но тут же заулыбался радостно и хорошо: — С вокзала, конечно! Час назад!
— Да как ты успел-то?
— Очень просто. Приехал в Среднекамск, а через три часа на обратный поезд…
— Один?
— Первый раз, что ли!
— Фаддейка… Ты сбежал?
— Вот еще! Мама сама на поезд проводила… Видишь, и форма на мне, учебники я привез. Первую четверть здесь проучусь…
«Хорошо-то до чего!» — подумала Юля, чувствуя, что все это — как бы продолжение сказки с цветочным портретом. Но тут же кольнула тревога:
— Фаддейка… А как же мама отпустила тебя? Она ведь… ну…
Он вскинул потемневшие глаза и сказал с сумрачной решительностью:
— Хочешь знать как? Очень просто. Полсуток ревел без передыха. — И замолчал, говоря глазами: «Теперь презирай, если хочешь».
— Какой же ты молодчина! — сказала Юля.
Тогда Фаддейка заулыбался опять:
— Ага!
— Нет, ну ты просто… ты волшебник какой-то.
И опять он сказал:
— Ага, конечно. — И добавил деловито: — Пошли домой, чего стоять. Есть хочется.
— Ой, и мне хочется, я сегодня не обедала… Фаддейка…
— Что? — сразу насторожился он.
«Не надо спрашивать», — подумала Юля и, конечно, не удержалась:
— А ты… все-таки почему ты так очень хотел вернуться?
Ой, хорошо, что он не набычился и не ощетинился насмешливыми шипами. Усмехнулся добродушно:
— Тебе опять одна причина нужна, да? А их много.
— Ну… а какие? — сказала Юля уже посмелее.
— Во-первых, из-за тебя… Помнишь, ты обещала мне мотив той песни про коня напеть? Так и не успела. Вот теперь никуда не денешься. — Он стрельнул золотистым глазом.
— Не денусь, — кивнула Юля.
— Во-вторых…!ну,!тут еще с ребятами дела всякие. В-третьих, тете Кире одной скучно. Она ведь не по правде ворчит, что намучилась со мной…
Они шли к дому, Фаддейка глянул на Юлю сбоку быстро и нерешительно. Словно было еще какое-то «в-четвертых», но он стеснялся. Юля терпеливо молчала.
— Боялся, что конь уйдет, — тихо сказал Фаддейка.
— Конь?
— Ага… — Он смотрел теперь на Юлю без всякой усмешки, смущенно даже, но глаза уже не отводил. — Юль… Понимаешь, мне показалось, что я тебя бросил, когда уехал. А если бросил — это все равно что предал…
— Но ты же не виноват был, — с прихлынувшей благодарностью отозвалась Юля. — Ты же не сам!
— Не виноват — это если совсем ничего не можешь сделать. А я все-таки ведь мог… Вот видишь, приехал.
«Умница ты моя», — чуть не сказала Юля, но не решилась и только спросила:
— Фаддейка, а конь-то при чем?
Он поддел новым ботинком валявшийся на досках яблочный огрызок и проговорил с запинкой:
— Ну… это на Марсе обычай такой. То есть примета… Если человек кого-то предал, от него уходит любимый конь… Не веришь?
— Верю, — поспешно сказала Юля и вдруг спросила, поддавшись новому толчку радости: — Фаддейка, а мы слазим еще на колокольню?
— Само собой! — сказал он, будто ждал такого вопроса. — Когда деревья золотые, знаешь какая красота с высоты видится? Я и для этого приехал тоже…
— Да, в самом деле много причин…
— Конечно… Письмо вот одно ждал, а его все не было. А сейчас прибежал с вокзала, заглянул в ящик, а оно есть!
— Важное письмо?
— Еще бы.
Юля вздохнула. Никогда в жизни не бывает, чтобы все хорошо. И несмотря на радость от встречи с Фаддейкой, где-то позади этой радости все равно сидела в Юлиной душе колючая тревога из-за Юрки, из-за непришедших писем. Теперь тревога ожила и, словно проснувшийся игольчатый еж, выбралась из норы на свет. И Юля не сумела загнать ее назад. Грустно (и все же с капелькой наивной надежды, что сказка продолжается) Юля проговорила:
— Фаддейка… Если ты сделал одно чудо, может, сделаешь и другое?
Он не спросил какое. Сразу согласился:
— Давай, попробую.
— Сделай, чтобы от Юрки было письмо, а?
— Не-е… — тут же отозвался он. Насмешливо и даже как-то обидно. — Это я не могу.
— Эх ты…
Он объяснил с непонятной веселостью:
— Если человек — растяпа, тут никакое чудо не поможет.
— Это кто растяпа? — взвинтилась Юля. С удивлением, с обидой и — опять с какой-то капелькой надежды.
— Да уж не я, — хмыкнул Фаддейка.
— А кто?
— А кто своему милому Юрочке вбил в голову, что будет работать в Верхне-Тальской библиотеке? А точного адреса не дал…
— Какой еще адрес, если до востребования! Область известна, индекса я сама не знала, он обещал его на почте спросить. Трудно, что ли?
— Индекс
— Как какого? Если Верхотальская библиотека, то ой…
— Верхотальская или Верхне-Тальская? — тем же сухим тоном переспросил Фаддейка.
— Ой…
— Может, объяснить тебе, где Верхне-Тальск? На двести кэ-мэ выше по течению. Не слыхала?
— Ой… а… Да это он сам перепутал, дурак такой! Я говорила «Верхотальская»! Ой, Фаддейка, а откуда ты это…
— Кто перепутал, разберетесь сами, — уже с прежней ехидцей хмыкнул Фаддейка. — Он тебе пять писем на этот Верхне-Тальск отослал. Два — из-за границы… И теперь будет отрывать тебе голову.
— Ой, Фаддейка. Ой, миленький, откуда ты это знаешь?
Он пожал плечами:
— Очень просто. От Ксени.
— От… от кого?
— До чего ты бестолковая. От его сестры.
— Ты что… Ты с ней знаком?
— Вот еще! Просто взял и написал письмо. Адрес-то ты мне показывала. Помнишь, на конверте?
— Ох… И что? Что ты написал? — У Юли от радости и от какого-то детского стыда горячим воздухом обдувало лицо.
— Ну, что… Очень просто. — Фаддейка опять пожал плечами и на ходу будто прочитал по листу: — «Здравствуй, Ксеня. Тебе пишет один мальчик, Фаддей Сеткин из Верхоталья. У нас в библиотеке работает на практике студентка Юля Молчанова. Она ждет писем от твоего брата Юры, а их все нет. Она очень волнуется. Напиши, пожалуйста, что известно о Юре. Если он больше ей не хочет писать, лучше уж сразу ей сказать, чем она так мучается…» Вот и все…
— Ух ты, Фаддеище… И она ответила?
— Ох, ну до чего же ты тупая в голове. Я же говорю: сегодня пришло письмо!
— И что в нем?
— То, что Юрочка твой уже два раза звонил из Калининграда и спрашивал: куда ты провалилась? Ни ответа, ни привета…
Чтобы унять булькающую, пузырчатую, как кипящее молоко, радость, Юля поспешно рассердилась:
— Балда он путаная… А ты тоже! Вот натреплю твои ухи!
— За что?! — от души возмутился Фаддейка.
— За письмо!.. Нет, ты молодец, но зачем последние-то слова? Что я мучаюсь…
— Чтобы все было ясно… — и тут, как всегда, хихикнул и подставил оттопыренное ухо: — Дерни и успокой душу. В любовных делах всегда невиноватые страдают.
Юля засмеялась и щелкнула по уху ногтем:
— Пыль отряхни… Ох, какой ты все-таки молодчина, Фаддейка.
— Я-то молодчина. А ты? Почему ты сама не додумалась им домой написать? Или позвонила бы с почты! У них же телефон…
— Я… не знаю, — вздохнула Юля. — Это как-то… ну, не знаю я.
— Сказать тебе, кто ты? — сурово спросил Фаддейка. — Или сама понимаешь?
— Понимаю. Дура, — с радостной покорностью призналась Юля.
Он сказал снисходительно:
— Ладно уж. Во всех книжках написано, что влюбленные всегда глупеют.
Юлина радость быстро успокаивалась. Не то чтобы тускнела, но уже не пузырилась, не фыркала ликующими брызгами, как в первые минуты. В ней появились уже капельки печали. Наверное, оттого, что вспомнились все тревоги, тоскливые мысли… Но без них, без тревог-то, разве проживешь?
— Да не влюбленная я… — грустновато сказала Юля. — Влюбленность — это так… ну, легонькое что-то. А у нас как-то все по-другому. Мы даже на свидания толком не ходили.
— Ладно, сами разберетесь, что там у вас, — откликнулся Фаддейка. — Ты завтра позвони. Юрий уже, наверно, дома, на каникулах.
— Ой, конечно… Фаддейка, а ты покажешь Ксенино письмо?
— Ну… то, что про Юрочку твоего, покажу. Там ведь не только про него.
— На-адо же! — не удержалась она. — Про что же еще?
— Некоторые такие любопытные…
— Ах, простите, пожалуйста, сударь… И когда это у вас с ней успели тайны завестись?
— Да ладно, ладно, — усмехнулся он. — Все покажу, ничего там такого нет. Ты уж испугалась…
— Ох и нахал ты, Фаддей!
Он не стал насмешничать и огрызаться, а объяснил серьезно:
— Там еще про разные морские дела. Ксеня-то в парусной секции занимается… Юль, а Юрин «Крузенштерн» в операции «Парус» первое место занял. У Юры теперь золотая медаль есть победительская. Им всем дали, английская королева вручала.
— Ой, правда? До чего интересно…
— Ага… Только там и плохое было…
— Что? — сразу встревожилась она.
— Во время тех гонок одно судно погибло. Английская шхуна «Маркиза». Ее шквалом перевернуло. Семь человек спаслись, а двадцать погибли. И капитан погиб, и его жена, и сын…
Юля шла молча. В своей радости она не могла полностью ощутить горе из-за утонувшей «Маркизы». Умом понимала, что это ужасно и горько, но настоящей боли не было. Что поделаешь, так уж устроен человек. В мире каждый день гибнет множество людей, и страдать за каждого не хватит никаких душевных сил. И все же Юле было неловко — перед Фаддейкой. Он-то, кажется, печалился из-за погибшей шхуны всерьез. Может быть, потому, что был он потомком отважного моряка?
Или потому, что однажды с высоты взглянул на спящую землю и на миг ощутил тревогу за
А может быть, его беспокоила и печалила не только горькая судьба незнакомой английской шхуны? Что-то еще?
Фаддейка — погрустневший, неулыбчивый — шел и будто прислушивался к дальним голосам и звукам — тем, которые он один различал в тишине окраинной улицы.
Так разведчик в пустом поле чутким ухом ловит шелест пролетевшей птицы или дальний-дальний топот коня…
…Стан, лежавший в песках вокруг крепости тауринов, поредел. Каменные хижины и шалаши остались, но кибиток и фургонов теперь почти не было. Многие воины вернулись в свои поселки и в столицу иттов, что стояла на границе Песков и Леса. Многие работали на починке Западной стены. Кое-кто ушел в крепость и поселился там. Таурины не спорили, у них в городе осталось мало мужчин.
…Маршал иттов Фа-Тамир, князь тауринов Урата-Хал и полковник легкой конницы Дах ехали по расчищенной от песка дороге, что широким кольцом опоясывала крепость. Подковы отчетливо стучали по плитам. Эхо разбивалось о серые стены и замирало над красными дюнами. Позванивала сбруя, фыркали кони. Потом в эти звуки вмешались другие — непривычные, незнакомые хмурому пустынному миру под фиолетовым небом: сверху, из-за гранитных оборонительных зубцов, долетели звонкие перекликающиеся голоса и смех. Над краем стены всплыли три воздушных шара — ярко-желтый, розовый и пестро-полосатый. Каждый в поперечнике не меньше воинской сажени, что равна древку тяжелого копья. Судя по блеску, шары были из шелковой бумаги, которой таурины оклеивают стены в богатых домах. Снизу качались на шнурах плошки с горящим маслом,
— Что это? — с удивлением и улыбкой спросил Фа-Тамир.
Улыбнулся и князь:
— Дети забавляются, маршал… Они привыкли к миру быстрее взрослых и радуются каждый день. Все улицы теперь в их власти… Дети вспомнили старые игры, устроили на площади театр из старых шатров, а к весеннему цветению каменного кактуса готовят праздник с масками и факелами…
Опять раздались веселые крики, и еще один шар — алый, с разноцветными звездами — пошел вверх, прямо к маленькому лучистому солнцу.
— Пусть играют, — сказал Урата-Хал. — Может, и мы, глядя на них, скорее привыкнем к тому, что жизнь теперь безопасна.
— Не совсем безопасна, князь, — вздохнул и нахмурился маршал. — Вы и сами знаете, что недавно дикие всадники опять напали на парусный караван…
— Да, знаю… Ваши песчаные волки никак не успокоятся.
— Они не наши, они вне закона, это вам известно, Урата-Хал, — резко ответил Фа-Тамир. И, почувствовав неловкость от этой резкости, перенес недовольство на полковника: — Я удивляюсь, Дах, что твои всадники до сих пор гоняются за Уна-Туром, как слепой шакал за юркими ящерицами. А ты говорил, что вы знаете в песках все дороги.
— Уна-Тур схвачен, маршал, — неохотно отозвался Дах.
— Да?! Когда же!
— Сегодня утром, маршал. Часть людей его ушла, но Уна-Тура и трех волков поймали.
— Где он? Я хочу поговорить с ним, прежде чем его вздернут на копья.
— Простите, маршал. Я готов к вашей немилости, но… мои люди изрубили пленников.
Фа-Тамир осадил коня и в упор посмотрел на старого полковника. Дах сидел в седле согнувшись и опустив голову.
Фа-Тамир медленно спросил:
— Я правильно понял? Сперва схватили, а потом… изрубили? Безоружных!
— Да, маршал. Я не смог удержать их…
Фа-Тамир сказал без гнева, скорее пренебрежительно:
— Зачем эта дикость? Особенно теперь, когда нет войны… Или твои всадники, Дах, превратились в таких же зверей, как волки Уна-Тура?
— Я… — начал Дах, но Фа-Тамир повысил голос:
— Или в сотнях легкой конницы уже нет повиновения и порядка?
— Есть повиновение и порядок, маршал… Но на этот раз я не успел… Воины кинулись на волков сразу, когда увидели, что они сделали с мальчиком…
— С мальчиком?
— Да… Волки поймали мальчика-таурина, который на рассвете пошел в пески ставить силки на кротов.
Князь Урата-Хал встревоженно поднял голову. Дах говорил, не решаясь взглянуть на него:
— Уна-Туру было известно, что мальчик знает подземный ход из песков в крепость. Они хотели, чтобы он показал… Думали во время праздника ворваться в город и устроить резню. Им ведь не откажешь в дикой дерзости, особенно сейчас.
— Мальчик не выдал? — тихо спросил Урата-Хал.
— Мальчик не выдал, князь.
С полминуты всадники ехали молча.
— Почему же в городе никто не знает об этом, даже я? — сумрачно спросил Урата-Хал.
— Утром мой гонец не нашел вас в крепости, князь. А без вашего позволения он не решился никому сообщить печальную весть. Хотел сказать только матери мальчика, но узнал, что две недели назад она умерла… Может быть, и к лучшему, князь. Ее горе было бы страшнее смерти.
— Значит, вам известно имя мальчика?
— На его маленьком кинжале было выбито тауринской клинописью: «Хота-Змейка».
— Ххотаа, — с акцентом повторил Урата-Хал. — Мальчика мы похороним в храме Звездного Круга, где лежат великие предки тауринов. Его именем матери будут называть своих первенцев.
— Простите, князь, — сумрачно проговорил Дах. — Мы не знали, что мать мальчика умерла, и боялись, что она увидит, как волки обошлись с ее сыном. Мы похоронили его в песках, у приметного камня, по тауринскому обычаю — в воинском плаще и с кинжалом.
— Ну что же… — Урата-Хал помолчал и снял шлем. То же сделали оба итта. Князь тауринов сказал им: — Наш обычай не велит беспокоить тех, кого уже приняли пески. Пусть мальчик лежит там. Каждый из тауринов принесет на его могилу большой камень, и вырастет курган выше самой высокой колокольной башни…
— Итты принесут тоже, — отозвался Фа-Тамир. — Прими нашу печаль, князь…
Урата-Хал медленно кивнул и вдруг сказал непонятно:
— Может быть, есть в этом знак судьбы.
— Какой знак, князь? В чем?
— В том, что прекратил эту войну ребенок и последней кровью этой войны была тоже кровь ребенка… Может быть, судьбе достаточно этой жертвы, и она будет милостива к людям?
— Люди сами делают свою судьбу, — возразил Фа-Тамир. — И люди есть всякие. Остатки сотни песчаных волков будут еще долго рыскать в дюнах, и кровь, наверно, не последняя… Это я не в упрек тебе, Дах. Просто хочу сказать, что рано закапывать все мечи… И послушайте мой совет, великий Урата-Хал…
— Слушаю, маршал.
— Не разрешайте детям выходить из города без охраны. Да и взрослые пусть не ходят в одиночку.
— Я уже понял это… но меня беспокоит вот что, Фа-Тамир. Почему вы позволили юному Фа-Дейку уехать так спешно и совсем одному?
— Как я мог что-то позволить или не позволить владетелю тарги? — улыбнулся Фа-Тамир. — Это была его воля.
— Да. Простите, я не так сказал… Но, говорят, путь его на дальнюю родину долог и труден, а с мальчиком не было даже самой малой охраны…
— Его конь знает короткий путь. На том пути нет врагов…
— А верно ли говорят, что юный Фа-Дейк больше не вернется к нам?
— Почему же… Он, может быть, вернется, но не скоро.
— А правдивы ли слухи, Фа-Тамир, что родом он с той голубой звезды, которая так ярко светит нам на заре?
— Это правда, Урата-Хал, хотя похоже на сказку.
— Жаль, — сказал великий вождь тауринов.
— Почему же, князь?
— Хотелось, чтобы он был кровным братом наших детей…
— Он и так брат, — непривычно мягко сказал старый маршал. — Все мы дети одного солнца.
— Это верно. И все-таки жаль.
Фа-Тамир медленно проговорил:
— Странную вещь сказал мне сет Фа-Дейк, когда мы прощались на краю Стана… Я был опечален разлукой и не задумался тогда над его словами…
— Что же он сказал, маршал?
— Я не точно запомнил, да и сам он говорил сбивчиво… По-моему, вот что: «Может быть, и нет разных планет, а есть только одна на разных оборотах Звездного Круга… Мне трудно это объяснить, Фа-Тамир, я ведь еще мальчик… Но, может быть, мы жители одной земли, только в разное время…»
— Что-то подобное слышал я от наших старцев, которые хранят в тайных подвалах древние книги. Но отчего такие мысли пришли в голову ребенку?
— Он говорил и дальше… «Я очень боюсь, Фа-Тамир, что это в недалекое от меня время люди превратили планету в пески. А потом поставили в память о всем, что было, колокола. Те, что стоят сейчас в песках. Их и при мне было на Земле уже немало… Я должен вернуться, должен успеть, Фа-Тамир».
— Что же хотел он успеть сделать?
— Я спросил его. Он сказал: «Хоть что-то». Но в большом жестоком мире что может сделать мальчик!
Они с минуту молчали, и было тихо, лишь стукали о камень копыта да в отдалении звучали над стенами ребячьи голоса.
Вождь тауринов Урата-Хал произнес наконец:
— Мальчики могут многое… Фа-Дейк сказал слово о мире, и стал мир.
— Фа-Дейку дала силу и власть тарга, — уклончиво заметил маршал. — Дело не в мальчике, а в законах и обычаях нашей планеты.
— Тарга до этого была у многих, а слово сказал мальчик…
— Это так…
— А иногда не надо и слова. Хота-Змейка лишь молчал, и потому жив целый город.
— Вы правы, князь. Но я говорил о другом. Что мог сделать Фа-Дейк там, у себя, если он действительно умчался на своем Тире в древние времена? Кого мог спасти? Кому помочь? Что изменить?
— Кто знает. Когда колеблются весы, один смелый шаг, одно хорошее дело может стать последней крупинкой на чаше добра…
— Боюсь, что он не сумел бросить эту крупинку…
— Почему же?
— А потому, князь, что если бы он успел, все было бы иначе. Не было бы этих песков. Не было бы мертвых лесов… И нас с вами не было бы тоже, вместо нас родились бы другие люди.
— Кто знает… — опять сказал Урата-Хал. — Может быть, мы есть как раз потому, что он успел. Иначе могло не остаться никого…
Фа-Тамир устало проговорил:
— Все осталось… И мы, и пески. И колокола…
Фаддейка тряхнул головой, глянул на Юлю и улыбнулся. Глаза его опять золотисто просветлели, но в глубине их еще пряталась печаль.
Чтобы прогнать эту печаль, Юля весело сказала:
— Ой, Фаддейка, а я только что твой портрет видела!
— Где?
— На выставке цветов.
Он непонимающе замигал.
Юля засмеялась:
— Оранжевый букет с крапинками, а называется «Фаддейка Сеткин». Очень похоже.
Он хмыкнул и спросил недовольно:
— Кто это придумал?
— Женя Зайцева. Ты ее знаешь?
Фаддейка сперва чуть вздрогнул, потом досадливо сказал:
— Понятия не имею. Какая Зайцева?
— Ну, тебе лучше знать.
— Не знаю… Ой, это, наверно, Жека-Артистка! Она у нас на плоту штурманом была!.. Я и не знал, что у нее такая хорошая фамилия.
— Хорошая? — удивилась Юля.
— Ну… знакомая. У нас в классе один Зайцев был. Уехал потом…
— Друг? — осторожно спросила Юля.
Фаддейка тихо помотал головой:
— Нет, просто… — Он улыбнулся: — Я один раз пошел за него, чтоб укол поставили, потому что он… ну, не хотел он. Сделал, а потом говорю: «Не ходи, я уже, вместо тебя». А он говорит: «А сам-то как пойдешь за себя? Тебя же сразу узнают, когда второй раз увидят!» И пошел тоже, с моей фамилией. Смешно так… А через два дня уехал, насовсем.
— Может быть, еще встретитесь, — сказала Юля.
— Может быть… Юль, ты про песню о рыжем коне смотри не забудь.
— Не забуду… А в этой истории с уколом ты не прав.
— Почему? — слегка ощетинился он.
— Подумай своей головой. Ты его спасал от пустяшной боли, а укол этот спасает человека от самых больших болезней. Что важнее? И если бы он без прививки остался, а потом заболел, тогда что? Из-за тебя…
— Ну… — Фаддейка посопел и вскинул веселые глаза. — Ничего же не случилось. Он оказался смелый в конце концов… А в уколы я не верю, глупости это.
— Почему же глупости!
— Конечно… Как получается! Чтобы спасти человека от большой болезни, надо загнать в него маленькую заразу. Разве так может быть?
— Может.
— Значит, чтобы человек не стал настоящим предателем, он должен сделать, что ли, маленькое предательство?
— Вот это рассуждение… — озадаченно сказала Юля. — Ты… что-то не так. Одно дело жизнь, а другое медицина. Ты не запутывай себя, Фаддейка. И других не запутывай.
Он молчал довольно долго. Потом, глядя под ноги, сказал:
— Себя я все-таки запутал…
И конечно, тревога за него опять ухватила Юлю неласковой лапой. И конечно, Юля сразу спросила:
— Фаддейка, что случилось?
— Я скажу… Я и приехал, чтобы сказать…
Он остановился. Быстро взглянул Юле в лицо и опять уставился на ботинки. Десятки разных догадок проскочили в голове у Юли, в том числе и довольно страшные.
Но все оказалось проще.
Проще ли?
— Юля, когда человек самое честное слово дал, а потом нарушил, он предатель?
— Опять ты про свое… — осторожно сказала Юля.
— Нет, ты ответь.
— Ну… вообще-то это нехорошо. Но как я могу сказать точно? Я же не знаю, в чем дело…
— Хоть в чем, — отрезал он. — Ты сама понимаешь, что это предательство.
— Фаддейка, — шепотом спросила она, — а как это с тобой получилось? Ты уж расскажи…
Она думала: ему надо рассказать, чтобы меньше мучиться. Но Фаддейка возмущенно фыркнул:
— Со мной! Со мной это не получилось. — И сказал тише: — Но я не знаю, как быть.
Юля молча ждала.
— Я слово дал, а теперь понимаю, что зря. А что делать? От него может кто-нибудь освободить?
— От слова? Тот, кому ты его дал.
— Да… а если сам себе! Разве сам себя могу?
«Нет, самому нельзя, — подумала Юля. — Это было бы слишком просто». И вздохнула.
— Но ведь кто-то может, — шепотом сказал Фаддейка. — Лучший друг может?
— Лучший друг… наверно, да.
Он взял ее за руку, как тогда на ночном берегу, в первый вечер знакомства. Как братишка. И сказал со спокойным вздохом:
— Тогда хорошо.
Теплея от благодарности к Фаддейке, и боясь за него, и радуясь, что есть он вот такой на свете, Юля проговорила:
— Но ведь я… но ведь друг, чтобы освободить от слова, должен знать, про что оно.
Он ковырнул ботинком нашлепку грязи на доске тротуара.
— Я дал слово, что не буду встречаться с одним человеком. Никогда в жизни. Потому что он меня бросил… когда я маленький был…
Обо всем догадавшись, Юля сказала негромко:
— Это бывает. Сперва решил что-нибудь, а потом понимаешь, что поспешил…
— Я не спешил. Я долго думал… Но сейчас опять думаю. Я ведь ничего про него не знаю. Может, он не виноват… Он теперь меня ищет. Вдруг ему плохо, а я… ну, я не знаю…
— Я понимаю, — сказала Юля.
Он глянул с сомненьем: понимает ли? И проговорил насупленно:
— На свете столько людей, которым плохо. А если еще одному… Сперва кажется, что пустяк. А потом — колокола…
«Какие колокола?» — хотела спросить Юля. Но смолчала. Ей вдруг показалось, что Фаддейка может заплакать. Она быстро сказала:
— Конечно, я освобождаю тебя от твоего честного слова.
Фаддейка глянул на нее хмуро и требовательно:
— Так быстро нельзя. Это надо серьезно. Ты должна подумать и все решить.
— Хорошо, я подумаю.
— Я тебе все расскажу, и ты решишь. Ладно? Можно ведь и не сегодня. У нас ведь еще будет время…
…Фа-Тамир устало проговорил:
— Все осталось… И мы, и пески. И колокола… Вы слышали, князь, старую сказку, что иногда они звонят сами собой? То ли в предвестии новых бед, то ли в память о ком-то…
Урата-Хал промолчал. Или не расслышал, или обдумывал ответ. Но полковник легкой конницы Дах, безмолвно слушавший беседу начальников, вдруг сказал:
— Простите меня, маршал, простите, князь, но я должен сообщить то, о чем не решался говорить раньше… Колоколов нет.
— Как нет? — Князь тауринов недоуменно вскинул голову. — Их сняли? Где и сколько? Кто?
— Неужели кто-то решился нарушить обычай? — сумрачно спросил Фа-Тамир. — Тогда и другие запреты будут развеяны, как песок…
— Их не сняли. Их нет вместе с башнями и арками…
— Говори яснее, Дах, — нахмурился Фа-Тамир. И ощутил, как сбилось с ритма сердце. Будто конь оступился.
— Мы хотели похоронить Хоту-Змейку у подножья двойной башни, прозванной «Брат и сестра». Ее колокол на рассвете всегда блестел, как звезда… Мы не увидели башни. Место, где она стояла раньше, нашли по трем высохшим деревьям, но от башни не было и следа. Ни фундамента, ни даже камня. Только песок.
— Вы ошиблись местом, полковник, — сказал Фа-Тамир.
— Когда возвращались к Стану, я приказал держать на холм с каменными столбами, где висели три колокола. Их тоже нет… Я бросил в пески полсотни всадников, они к середине дня вернулись в смущении. На всем пространстве, что успели они обскакать, не жалея коней, нет ни одного колокола. И словно не было никогда… То же говорят кормчие двух лодок. Не видя привычных знаков, они заплутали в песках…
Урата-Хал покачал головой, бросил повод и скрестил на груди руки.
Фа-Тамир сказал:
— Еще одна загадка нашего мира. Это смутит многие умы.
Вождь тауринов усмехнулся:
— Только не их… — Он показал на гребень стены, где четверо мальчишек весело спорили и смеялись, готовясь отпустить еще один шар.
Они отпустили его.
Шар — большой, ярко-оранжевый — проплыл над всадниками. На нем было нарисовано смеющееся лицо с прищуренным глазом и крупными темными веснушками.
Кони стали. Всадники, запрокинув коричневые лица, смотрели, как шар уходит в непривычно посветлевшее небо…
— У нас ведь еще будет время, — сказал Фаддейка.
«А правда, у нас еще будет время!» — радостно подумала Юля. Фаддейка дергал ее за левую руку, правой она сдернула с него вязаный колпачок и растрепала его апельсиново-морковные кудри. Тогда он заулыбался и сказал:
— А про песню не забудь. Сегодня же споешь.
— Ох, ну какая я певица?.. Да ладно, ладно, попробую.
Они зашагали к калитке, и почти сразу Юля услышала, что кто-то идет по пустой улице следом — большой и осторожный. Оглянулась.
Золотисто-оранжевый конь шел за ними в пяти шагах. Мягко ставил копыта на гибкие доски тротуара.
На ночь Кап устроился в зарослях опушки. На лесной паутине. Он прилёг на скрещение двух упругих шёлковых ниток и сразу уснул – как в чёрную воронку упал. Но и тогда он продолжал тихонько вздрагивать от всех дневных огорчений и, главное, от одиночества, которое ощущалось даже сквозь беспамятный сон…
А утром стало легче. Лучше. Очнулся Кап от ласкового щекотания. Оказалось, что здешнее Лау-ццоло (очень похожее на то, что дома у Капа) просунуло сквозь листья жёлто-белый луч. Потрогало им прозрачное тельце Капа. Может быть, хотело поиграть с малышом. Кап обрадовался. Живая искорка в нём благодарно разгорелась в ответ. Кап решил, что нет никакого резона унывать раньше времени. Просто случилось приключение. В приключениях всегда так: сперва неприятности и опасности, а потом всё кончается хорошо. И, конечно, его найдут. Вернутся домой, заметят, что одного путешественника нет, и тут же бросятся назад, на поиски… Да, разумеется, такие поиски – дело непростое. Очень даже непростое: кое-кому покажется даже, что совсем безнадёжное. Но сам Кап вовсе так не думает…
А есть ещё и другая надежда! Кап сам отыщет разумных существ и попросит о помощи. Правда, пока он их не видел. Но ведь он здесь всего сутки. Не может быть, чтобы на такой громадной и красивой планете не нашлось никого, кому известны законы движения в Пространстве… Да, конечно, старая ворчливая тули-ббуба утверждает, что разумная жизнь во Вселенной крайне редка. Но ясно же: эти слова, для того, чтобы маленькие капли не шастали без спросу где не надо…
Шёлковые нитки закачались. Кап увидел, что к нему подбирается существо. Страшилище! С мохнатым телом, на восьми кривых ногах, со множеством свирепых глаз на безобразной голове. Ну и создание!.. Но кто его знает? Может, по здешним меркам это красавец. Кап на всякий случай послал навстречу существу осторожный магнитный импульс:
– Здравствуй. Ты разумный?
Существо не ответило и продолжало подбираться. Кап не испугался. Страшилище ничего не могло ему сделать. Впрочем, и он страшилищу тоже. Разве что кольнуть его насмешливым лучом своей искорки, слегка подразнить. Кап так и сделал. Потом нащупал тельцем силовую линию здешнего магнитного поля и скользнул по ней с паутины. На простор, на свет!
Мир, открывшийся Капу, был зелёным и голубым. Приветливым. Веял ветерок. Вот и прекрасно! Кап растянул прозрачное тельце в прозрачную плёнку, сомкнул её в невесомый пузырёк, вобрал внутрь пузырька тепло утренних лучей. Воздух в нём нагрелся. Летучий искрящийся шарик, поднимаясь всё выше, поплыл в мягком воздушном потоке.
С высоты здешняя планета была похожа на Ллиму-зину. Только зелень посветлее и не такая густая. И в реке (Кап чуял это издалека), кроме воды, было много каких-то незнакомых смесей. Но голубое небо отражалось в реке ярко и весело. Знакомо… Кап оглядел небо. Оно было почти пустое, только напротив яркого Лау-ццоло, у горизонта, желтело небольшое облако. Кап слегка похолодел от грусти: нет, он больше не обманется. Вчера он с надеждой и радостью кинулся в гущу облаков, но не встретил там никого. Ни одна – понимаете, ни одна! – из миллионов капелек не отозвалась на его зов. И не потому, что они не понимали языка. Нет, они вообще были какие-то… или наглухо уснувшие, или ненастоящие. Страшно сказать – неживые…
И Кап – он, хотя ещё не взрослый и не очень-то образованный – но всё же сообразил (вернее, почувствовал), что в облаках никого он не найдёт. Грустно и непонятно, да что поделаешь. Видимо, здесь свои законы, своя жизнь…
Воздушный поток нёс Капа вдоль речного русла. Кап отдался теплу и полёту бездумно, лениво. Тревога его растаяла. Он был словно в полудрёме. И сперва не обратил внимания, что по берегам всё чаще стали возникать громадные сооружения. Наконец их стало гораздо больше, чем зелени. Тогда Кап встряхнулся и стал соображать: куда его принесло?
Сооружения безусловно были жилищами. Кап и вчера видел такие, только издалека. В жилищах обитали великаны, которые двигались на двух конечностях. Такие водились и на поверхности Ллиму-зины, они назывались уу-гы. Правда, там жилища уу-гы были гораздо меньше – из древесной коры и веток. И ещё различие: на Ллиму-зине великаны поросли шерстью, а на здешних шкуры были явно искусственные. Но это, конечно, ничего не меняло. Никакого контакта между летучими каплями и жителями планетной поверхности быть не могло. Это два совершенно разных мира, два совсем непохожих разума. Если вообще можно допустить, что двуногие обладают разумом. Скорее всего – нет. Известно, что они и охотятся на других существ и друг на друга, нечувствительны к голосам магнитосферы и не в состоянии подняться даже до нижнего облачного слоя… Короче говоря, пользы и помощи от этих существ не могло быть ни малейшей.
Кап хотел поскорей покинуть это неприятное место. Но вдруг уловил в хаотическом дрожании здешнего магнитного поля что-то необычное. Какую-то стройность и осмысленность!
Ничего он, конечно, не понял в услышанных сигналах, но это были именно
Кап так заволновался, что забыл о температурном режиме. Воздух внутри шарика резко нагрелся и разнёс оболочку на мельчайшие брызги! Но центральная магнитная точка тут же собрала водяную пыль обратно в каплю. Кап, обмерев на секунду, начал падать в реку. Однако тут же пришёл в себя. Опять нащупал одну из линий планетного силового поля и помчался по ней к жилищам двуногих великанов: в то место, откуда доносился особенно явный сигнал.
Сквозь прямоугольный проем Кап влетел в громадное помещение, замкнутое квадратными плоскостями. Здесь было много непонятного. Но Кап не стал оглядываться. Главное – сам обитатель жилища. Он сидел перед каким-то блестящим предметом, от которого как раз и шли сигналы. Перед глазами великана блестели две круглые пластины – словно линзы из неживой затвердевшей воды. Такой же материал покрывал слегка выпуклую переднюю стенку той штуки, с которой великан общался. Над этой штукой торчал металлический стержень, на которой горела искра от Лау-ццоло (или как оно тут называется).
Конечно, Кап не умел рассуждать логично, как взрослая капля. Но инстинкты и способность к догадкам – они ведь от рождения. И чутьё подсказало Капу, что, если он сядет на шарик стержня и пошлет великану магнитный импульс посильнее, этот житель здешнего мира услышит его, Капа. И может быть, даже поймёт.
И Кап сел – словно на шарике зажглась ещё одна искорка. Сгустил внутри себя заряд помощнее и бросил его наружу невидимым лучом:
– Здравствуй. Ты – разумный?
Прошлой весной в городе Ново-Калошине случалось много необычного. Такого, что в газетах называется аномальными явлениями. То выпадут на асфальт разноцветные дождики, то прокатится слух, что над стадионом зависла летающая тарелка; то летающие тарелки и сковородки объявятся у кого-нибудь в доме. Подобное случилось, например, у домохозяйки бабки Кручининой на улице Малой Колодезной. В комнате ожили давно не работавшие часы с кукушкой, а кухонная и столовая посуда принялась носиться кругами по воздуху. При этом большая сковородка зацепила голову участкового милиционера Кутузова, который пришёл наводить порядок. Младший лейтенант Кутузов два дня ходил с бинтом под фуражкой и скромно гордился ранением, полученным при исполнении. Правда, порядка он так и не навёл, но чашки-миски успокоились вскоре сами по себе (а часы продолжали идти и тикают до сих пор).
В середине мая на окраинных переулках вымахали необычного размера лопухи. Будто в тропиках! Среди них свободно прятались шелудивые окрестные козы.
В местной роще дважды видели снежного человека (хотя, конечно, название “снежный” в такое время года звучит не совсем оправданно).
Но эти события были интересные и неопасные (за исключением ссадины на лбу младшего лейтенанта). А случились и другие – весьма пакостные.
На городских помойках, на пустырях и в скверах появились большущие вороны – раза в два крупнее обычных. Видимо, мутанты. Орали они препогано, причем в их карканье отчётливо слышались человечьи слова – в основном ругательные. Вели себя эти птицы по-бандитски. Случалось, что выхватывали из рук у женщин блестящие сумочки, срывали с прохожих шапки, устраивали налёты на рыночные прилавки. А первоклассников, которые спешили по утрам на уроки, порой просто сбивали с ног… Но скоро житель Ново-Калошина по имени Маркони нашёл на пернатых разбойников управу. Оказалось, они ужасно боятся обыкновенных пищалок. Надо взять катушку от ниток, натянуть на отверстие резиновую ленточку и дуть посильнее. От такого звука вороны-мутанты (в отличие от обыкновенных) с воплями разлетаются кто куда. Поэтому каждое утро, когда школьный народ топал на занятия, весенние улицы наполнялись стонущим, берущим за душу гуденьем… И в середине мая пернатые злодеи не выдержали: собрались в многотысячную стаю и тучей улетели в неизвестные края.
Но, к сожалению, никакого сладу не было с другими мутантами. На ближних ново-калошинских болотах вывелись в первые тёплые дни необычные комары. По комариным понятиям – тоже великаны. Размером с кузнечика. Маркони прозвал их супер-кулексами. Потому что “кулекс” – это название обыкновенного комара. По латыни.
И до чего же хитрые паразиты были эти супер-кулексы! Летали в одиночку и, несмотря на свои размеры, садились на человека незаметно. И жало вгоняли безболезненно, причем, прямо сквозь одежду. И в одну секунду накачивали себе в брюхо целый наперсток крови. Увидишь на себе такую жуть, бах с размаху, а из-под руки – брызги, как из переспелой клюквы. Бр-р… А на майке или на рубашке– пятно, будто в тебя выпалили из ковбойского смит-вессона. Сперва место укуса не болело и не чесалось, но через несколько часов, обычно среди ночи, появлялось зудящее жжение. Вертишься во сне и царапаешь себя, будто оказался в муравейнике.
И никакие мази, никакие жидкости от супер-кулексов не защищали. В какой-то мере помогало только заклинание:
Но годилось оно только для отпугивания подлетающих комаров. А уж если уселся и укусил, ничем не спасёшься от чесания…
Хорошо хоть, что пиратничали супер-кулексы не круглосуточно, а главным образом по вечерам, когда солнце съезжало к самым крышам и в городе становилось прохладнее.
Днём зато мучила новокалошинцев небывалая жара. Её тоже следовало признать аномальным явлением. Всем известен закон природы: зацвела черёмуха – жди майского холода. А здесь черёмуха цвела (и цвела бурно!), когда термометры в тени показывали тридцать один градус, а на солнце вообще была Сахара.
…Но жара жарой, а традиции клуба “Рагал” (“Радиус Галактики”) были незыблемы. На все заседания члены клуба приходили в отутюженных костюмах и строгих платьях. Мужчины – при галстуках. “Рагал” был литературным клубом любителей фантастики.
Только недалёкие люди считают, что любовь к фантастике и её изучение – дело несерьёзное. Рагальцы же были уверены, что всё наоборот. И официальностью облика подчёркивали важность своих собраний.
А сегодня собрание было важным вдвойне. Во-первых – последнее перед летними каникулами. Во-вторых – стоял вопрос о приеме одного из членов “Рагала” в секцию высшей ступени.
Ступеней (и секций) было три. Низшая называлась “Любители”. Следующая – “Знатоки”. А самая высокая – “Авторы”. В неё принимали тех, кто не только читает и знает фантастические книги, но и сам сочиняет рассказы и повести. Причем сочинять полагалось хорошо, интересно. Лучшие произведения Авторов печатались в клубном альманахе “Звёздное копыто”, а некоторые даже в городской газете “Вечерний Ново-Калошин”.
Ну и понятно, что принимали в “Авторы” после строгого экзамена. Кандидат читал новый рассказ или отрывок из повести, а потом их (и текст, и его автора) обсуждали. И голосовали. И если голосование было положительным, счастливчику вручали значок: чёрный квадратик с золотой спиралью Галактики и белой буквой А. Их по особому заказу изготовили для “Рагала” в артели “Эмаль”…
На этот раз принимали Егора Николаевича Телегу. Это был человек известный, профессор. Он преподавал в местном университете лингвистику. Несмотря на относительно молодой возраст, имел степень доктора филологических наук, то есть занимался всякими науками о языках. Его докторская диссертация наделала много шуму в академических кругах. Называлась она “Прямое и опосредованное воздействие фольклорно-ритуальных лингвистических построений на явления и события материального мира”. Непонятно, да? Ну, если попроще, то работа эта рассказывала о всяких заклинаниях, заговорах и ворожбе. В ней доказывалось, что все эти нашёптывания, скороговорки и четверостишия придуманы в народе не просто так, а действительно могут иногда быть полезны. Если они составлены верно и произносятся вовремя…
Студенты и знакомые за глаза называли иногда Егора Николаевича Телегой. Но сам профессор утверждал, что фамилия его произносится с ударением на первом слоге – Телега. И сдержанно обижался, если ударение путали.
Был профессор Телега, моложав, строен, лицо имел худое и очень интеллигентное. Острый подбородок его, пожалуй, чересчур выдавался вперёд (как у сказочного месяца), но это лишь придавало профессору особую симпатичность. Так же как и привычка почесывать подбородок в ответственные минуты.
Ещё следует сказать, что характером профессор Телега был стеснителен и добр, хотя порой и ставил “неуды” особо ленивым питомцам филологического факультета.
Теперь же профессору выпало не принимать, а сдавать экзамен. Он волновался не меньше, чем на защите диссертации. Когда стал читать начало своей повести о приключениях маленького Капа, голос у него дрожал и несколько раз прерывался. А когда чтение закончилось, бедный Телега, несмотря на жару, ощутил озноб. Потому что в жаре этой висело строгое безмолвие.
Клуб заседал в читальном зале районной библиотеки имени Братьев Карамазовых. Основной состав потел на стульях, расставленных вдоль стен, а члены секции “Авторы” сидели за старинным овальным столом, на котором белела гипсовая статуэтка Аэлиты. А Егор Николаевич Телега маялся смущением за маленькой деревянной кафедрой.
Всего было человек тридцать. И все молчали. Никто не спешил: торопливой и необдуманной фразой можно было подпортить свой авторитет.
– Ну, что же… – начал наконец один из Авторов – Сергей Сергеевич Будкин, заместитель директора кинотеатра “Солнышко”. – В какой-то степени это… конечно… может быть…
– Но с другой стороны… – подала голос Анна Эдуардовна Кнопп, работница исполкома. В решительные моменты она обязательно говорила эту фразу, которая всегда звучала весомо и кстати…
Бухгалтер ново-калошинского химкомбината “Красная резина” Борис Борисович Боб высказался определённее:
– Может быть, я ошибаюсь, но, по-моему, здесь в наличии определенный рост литературного мастерства…
На него посмотрели по-разному: кто вопросительно, кто строго, и он сказал:
– Хотя, конечно, я могу ошибаться, тогда пусть коллеги меня поправят…
Слово взял студент-пятикурсник Женя Красавцев из секции “Знатоки”. В прошлом году он получил у профессора “незачет”, но теперь у него уже не учился. Поэтому сказал вежливо и мстительно:
– Мне кажется, коллега Телега… э, простите, коллега Телега несколько поторопился вынести на суд уважаемых слушателей своё творение. Всякий литературный труд можно оценивать, когда он завершен. А пока мы видим лишь попытку завязать традиционный сюжет, не выходящий, на мой взгляд, за рамки любительского уровня…
– Но с другой стороны… – возгласила Анна Эдуардовна Кнопп.
И затем высказывания посыпались без перерыва. Кто-то хвалил профессора. Кто-то поддерживал студента Красавцева. Кто-то с ними спорил. Несмотря на солидность собрания, в споре начал ощущаться накал. Настолько, что председатель – лысый, с седыми буклями, Климентий Олегович Мумин-Ковальский, бывший заведующий городским загсом, а ныне заслуженный пенсионер, – постучал о стол своей курительной трубкой (разумеется, незажжённой).
– Коллеги, коллеги! Мы же не на съезде депутатов. В любом случае следует сохранять выдержку и уважать разные мнения. Их, кстати, высказано достаточно. Почему бы нам не послушать наконец уважаемого вице-президента?
И наступило почтительное молчание,
Вице-президент был главным. И все понимали, что его слово – решающее.
Конечно, имелся в “Рагале” и президент. Но он был почетным, потому что жил в столице. Это известный автор космических романов Никодим Лопушанцев. По причине большой занятости появлялся он в клубе нечасто. Всеми делами клуба заправлял общественный директор Ким Львович Пограничный, подполковник в отставке. Но он ведал именно делами: хозяйством, библиотекой, собраниями и выступлениями. А в литературной области неоспоримым авторитетом был вице-президент.
Кстати, он и сейчас был “на высоте положения”. Сидел не за столом, а на верхней ступеньке раздвижной лестницы, которая стояла у стеллажа с фантастической литературой. Он устроился там с легкостью залётной пичуги и качал покрытой весенним загаром ногой с пятнышками-зелёнками и расчёсами укушенных супер-кулексами мест. На ноге свободно болтался и грозил упасть зашнурованный лишь до половины растоптанный кед. Значок Автора у вице-президента был приколот не к строгому пиджаку, а к жёлто-зелёной клетчатой рубашке с подвёрнутыми рукавами. Внизу у лестницы валялся потёртый, явно не академического вида, портфель. Чтобы успеть к началу заседания, вице-президент отпросился с последнего урока и появился в клубе запыхавшийся и встрёпанный. Эта встрёпанность до сих пор сохранялась в его соломенной прическе… Короче говоря, вице-президент внешностью своей весьма отличался от коллег.
Было вице-президенту одиннадцать лет, и он справедливо полагал, что истинный талант всегда должен оставаться самим собой – и внутри, и снаружи.
А то, что пятиклассник Сеня Персиков – талант, было установлено давно и не подлежало сомнению.
Дело вот в чём. Рассказы и повести всех, даже самых известных Авторов “Рагала” начинались примерно так: “Звездолёт “Тайфун” (или “Радуга”, или “Циклон”, или “303-Х-Эталон-бенц” и т. д.) после долгого перелёта опустился на незнакомую планету. “Роботы взяли пробу, – сказал командир. – Здешний воздух годен для дыхания. Выходим, друзья…” Далее речь шла о контакте с местными обитателями. Конец мог быть хороший или трагический, но так или иначе торжествовала идея космического братства, единства гуманных ценностей и любви ко всему живому. И ничего плохого тут, конечно, не было, только очень уж… как-то одно и то же. Сами Авторы признавали это со стыдливой самокритичностью.
На фоне общего “рагальского” творчества рассказы вице-президента производили ошарашивающий эффект. Вот, например, начало одного:
“Тихий шестилунный вечер лёг на планету Каррамба-Нуэрва. Ласково мерцали обсидиановые площади Кренкас-саты. Профессор Оо Утри Кауп устало влетел к себе домой, на четырнадцатый этаж уютного жилого дупла в стволе тысячелетнего белого кочебапа. Двенадцать хвостов он сразу отстегнул и положил в холодильник, чтобы хранившаяся в них мудрость не растаяла до завтрашнего утра. Тринадцатый хвост, с разумом домашнего уровня, профессор оставил на себе. Это необходимо было, чтобы разобраться с младшим сыном по поводу его школьных дел.
Младший сын, Оо Каврунги по прозвищу Зелёная Пуба, ходил во второй класс, и у него было всего два хвоста, причем оба коротенькие. И тем не менее на всякие фокусы ума у негодника хватало. А вот на учёбу…
– А ну, иди сюда, шишкабула, двоечник несчастный, – сказал профессор нехорошим стереофоническим ультразвуком. – Иди, иди…
Зелёная Пуба на всякий случай сразу заревел:
– Ага, “двоечник”. А как быть семёрочником, если всего два хвоста? Сколько прошу, купи ещё…
– В наше время, – сказал профессор, – мы не клянчили деньги на хвосты у родителей. Каждый хвост мы выращивали сами…”
Или вот ещё:
«Машину времени бабка Анюта сделала сама, из дребезжащих часов-ходиков. Ей не так уж и хотелось в прошлое, но цены в магазинах и на рынке в наше время сделались такие, что полетишь хоть куда: хоть в средневековье, хоть в “донашу эру”. Но далеко бабка не собиралась, только в тыща девятьсот тринадцатый год, с которым у нас любят всё сравнивать… Однако у главной шестерёнки отломился один зуб, и машина приземлилась не где-нибудь, а прямёхонько на палубе флибустьерской каракки “Ла Медуза”, в шестнадцатом веке. Пёстрая толпа одноногих и одноглазых злодеев тут же окружила бабку.
– Добро пожаловать, мадам, – с хихиканьем раскланялся крючконосый капитан в драном колете и рыжих ботфортах. – В нашей компании так не хватает красавиц.
– Я те дам “мадам”, мафия недорезанная! – рявкнула бабка Анюта и клюкой пробила гнилую палубную доску. – Он тут ишшо комплименты разводить будет! А ну, стать по росту в одну шеренгу!..
Пираты не знали, что раньше бабка была уборщицей в сто тринадцатой средней школе…»
Были у Сени Персикова и лирические произведения. Больше всех нравился читателям рассказ “На рассвете”. В нём говорилось, как мальчик летом жил у бабушки и однажды ночью, когда спал на сеновале, проснулся от непонятного чувства. От ожидания, что очень скоро случится что-то чудесное.
“В щели сочился странный свет: ни луна, ни заря, а что-то совсем непривычное. Мальчик выскользнул с сеновала. Над ближней рощей поднимались несколько разноцветных лучей. Мальчик пошёл туда по холодной, усыпанной предутренней росою траве…
Пройдя опушку, он увидел на поляне… какое-то сооружение. Нет, не летающую тарелку, не звёздный корабль, а что-то похожее на круглый терем. Разноцветные лучи били с крыши. Светились в тереме окошки. На поляне было светло.
По траве ходила рыжая девочка и собирала ромашки.
Девочку окликнули из открытой двери. Она оглянулась и что-то ответила на непонятном языке. Видимо, была недовольна. Её окликнули снова. Девочка взбежала на крыльцо, и мальчик очень опечалился, что больше не увидит её. Но девочка скоро вышла опять. Посмотрела в ту сторону, где в кустах прятался мальчик (заметила или нет?).
Потом она что-то развесила на отдельно растущей мохнатой сосенке. Как на новогодней ёлочке. И вбежала в терем.
Лучи и окошки погасли. И он… он расплылся, стал туманным и поднялся в небо, как тёмное облако.
Мальчик подошёл к сосенке. На ветках висели бубенчики из тонкой листовой меди. Они были похожи на цветы купавки.
Мальчик задел ветку, бубенчики тихо и доверчиво зазвенели.
Долго мальчик стоял и слушал этот звон. И ему казалось, что вот-вот опять появится на поляне девочка с медными волосами. Уже солнце пробилось через листья, заискрилась роса, а в бубенчиках зажглись жёлтые огоньки.
Мальчик не стал трогать все бубенчики, но два из них снял и унёс с собой. Чтобы потом не казалось, что всё случившееся – сон.
Иногда по ночам бубенчики начинают звонить сами по себе, тихо-тихо, так, что слышно лишь мальчику. Словно кто-то подаёт издалека непонятный сигнал…”
Рассказ “На рассвете” был напечатан в “Вечернем Ново-Калошине” под рубрикой “Творчество наших фантастов”. Согласитесь, что не каждого удостаивают подобной известности… Понятно, что в “Рагале” творчество Сени Персикова ценилось по высшей категории. Потому он, как безусловный литературный лидер, и был избран вице-президентом. Правда, почтительное отношение к нему было смешано с ласковостью. Всех тут называли по имени-отчеству или коллегой с прибавлением фамилии. А вице-президента – Сенечкой. В более же официальных случаях – “коллега Сенечка”; Но в самые ответственные моменты обращались как подобает: “Уважаемый вице-президент”.
… – Почему бы нам не послушать нашего уважаемого вице-президента?
И все взоры обратились вверх.
Коллега Сенечка перестал качать изжаленной ногой. Пригладил солому причёски. Задумчиво покусал нижнюю губу. “Рагал” притих и потел (а профессор Телега зябко вздрагивал) в томительном ожидании.
– Ну что же, – наконец произнёс коллега Сенечка. – По-моему, ничего. По-моему, вполне… Ну и что же, что это лишь начало? Если начало хорошее, почему конец должен быть хуже? Егор Николаевич и раньше писал неплохо, мы все знаем. По-моему, мы должны доверять человеку…
“Радиус Галактики” облегченно зашевелился, раздались голоса. В том смысле, что да, конечно, какое же литературное творчество может быть без доверия к товарищам по перу. Судьба профессора Телеги была быстро и счастливо решена открытым голосованием. Почти единогласно, только студент Женя Красавцев насупленно воздержался.
Клим Львович Пограничный, общественный директор, вручил Егору Николаевичу значок Автора, а строгая Анна Эдуардовна Кнопп – алую гвоздику. Все похлопали, и клуб “Рагал” распустился на каникулы.
Ново-Калошин получил название от резиновой фабрики. Её до революции поставил на реке Лосихе местный заводчик Тимофей Помидорников. Ближние деревни разрослись вокруг фабрики, вот и образовали город. Никакого другого Калошина в здешних местах никогда не было – ни простого, ни со словом “Старо”. А приставка “Ново” приклеилась к названию оттого, что очень уж блестящие новенькие калоши выпускало предприятие Помидорникова.
Но всё это было в давние-давние времена. С той поры фабрика выросла в большущий комбинат, который отравил немало воды в Лосихе и природы в окрестностях. Появились и другие комбинаты и заводы. И Ново-Калошин сделался крупным промышленным центром. В нём даже метро начали строить, но затем незаметно оставили эту затею, денег не хватило. (Кстати, ещё об аномальных явлениях: пошёл слух, что в недостроенных туннелях появились кровожадные существа, похожие на исполинских муравьев, поросших рыжей шерстью. Метровые! Не от слова “метро”, а от такого роста.)
Разумеется, выросло в городе много высоких современных зданий, целые районы. Однако и старых кварталов сохранилось немало – с уютными улицами, столетними берёзами и густыми клёнами, с одноэтажными и двухэтажными пожилыми домами… На одной из таких улиц – на Гончарной – жили недалеко друг от друга пятиклассник Персиков и профессор Е. Н. Телега.
…Домой они пошли вместе. Солнце палило, асфальт размяк, и листья обвисли от жары. Егор Николаевич страдал в своём наряде. Вертел тонкой шеей в твёрдом воротничке и галстуке.
– Да снимите вы пиджак, – пожалел его Сеня. – А то сваритесь…
– Что?.. А-а… Нет, ничего, – Егор Николаевич стеснённо заулыбался. – Жарковато, но зато вот… – Он коснулся ногтем значка с буквой А. – Понимаю, что это несколько детское тщеславие, но всё равно… Для меня сегодня крайне знаменательный день. Пожалуй, такой же, как при защите диссертации… Ох, на вас комар, Сенечка!
Сеня согнал с плеча невесть откуда взявшегося супер-кулекса.
– Вот псих! Все к вечеру на охоту вылетают, а этот…
– Не укусил? – заботливо поинтересовался профессор.
– Не успел… Егор Николаевич, а вы ведь обещали проверить на своём “Алике” заклинание. Ну, то самое, против комаров, “Егер-маркер…” А то оно почти не действует.
– Да-да! Очевидно, в нём какая-то неточность. Я займусь безотлагательно. Обещаю, что раньше, чем сяду за своего “Капа”… Кстати, коллега Сенечка, я крайне благодарен вам за поддержку. За высказанную вами уверенность, что продолжение повести будет не менее удачным, чем начало. Хотя сам я, по правде говоря…
Вице-президент Персиков искоса, но со значением глянул на профессора Телегу. Потом пнул на ходу портфель и, глядя на свои пыльные кеды, сказал увесисто:
– Вот о продолжении я как раз и хотел поговорить.
– Да? Я… конечно… У вас есть какие-то советы?
– У меня есть вопрос, – ответствовал коллега Сенечка с угрюмой ноткой.
– И прекрасно! Я готов! Спрашивайте прямо, не стесняйтесь!
Коллега Сенечка воткнул в собеседника строгий синий взгляд:
– Спрашиваю прямо.
Профессор Телега был высок и тонок телом, но от вопроса коллеги он словно похудел ещё в два раза. Костюм обвис на нём, шея вытянулась, подбородок устремился вперёд, словно корабельный бушприт.
– Э-э… коллега Сенечка… Вы не могли бы сформулировать вопрос несколько конкретнее?
Вице-президент обогнул профессора на шаг. Остановился, расставил запятнанные выцветшей зелёнкой ноги, наклонил к плечу растрёпанно-соломенную голову. И сформулировал вопрос вполне конкретно:
– Я спрашиваю: где вы прячете Капа?
– Но… видите ли… Вы же разумный человек, Сенечка, и должны понимать, что такое авторский вымысел… – Егор Николаевич неловко затоптался на мягком асфальте. – Вы же сами прекрасно владеете фантазией и…
– Я – это я, – снисходительно отозвался вице-президент. – А вы, Егор Николаевич, – это вы… Не обижайтесь, пожалуйста, но я же знаю уровень ваших возможностей.
Подбородок профессора задергался самолюбиво и беспомощно.
– Что вы имеете в виду, коллега?
– То, что придумать
– Я всегда, Сенечка, считал вас воспитанным человеком, – жалобно сказал Егор Николаевич. – Да… И вдруг… Право, не ожидал… – Он осторожно обошёл вице-президента и двинулся прочь, отгородившись обидой. Но Сеня не отстал. Шагая в ногу с профессором, он повторил упрямо и в такт шагам:
– Где он?
– Я… конечно, счастлив, что моё сочинение убедило вас, так сказать, в полной реальности событий, но…
– Значит, будете отпираться? – тихо, но с нехорошей ноткой сказал Сеня.
– Но, коллега… Извините, однако продолжать беседу в таком тоне…
– Хорошо, – печально отозвался вице-президент Персиков. – Тогда я на первом же заседании официально потребую пересмотра. Чтобы вас из “Авторов” обратно…
Профессор Телега дёрнулся на ходу:
– Простите, на каком основании?
– А на таком! В “Авторы” принимают за фантастические рассказы, а у вас – про то, что по правде было! Значит, не имеете права!
– Это, молодой человек, надо ещё доказать!
– Докажу, – горько и упрямо пообещал коллега Сенечка. – На основе… как его… ли-те-ра-ту-ро-вед-че-ско-го анализа! Всё равно вас разоблачат! И насчёт рассказа, и насчёт Капа!
– Это… знаете, Сенечка, как называется? Шан-таж! Никогда не ожидал от вас такого… такой, простите, непорядочности! Неужели вы сами не понимаете, как это неблагородно?!
– Понимаю, – вздохнул Сеня и повесил соломенную голову. – Только у меня нет выхода. Потому что Капа жалко… А вы, что ли, благородно поступаете? Спрятали его! – Он опять воткнул в профессора возмущённый взгляд.
Егор Николаевич сказал весьма неуверенно:
– Это… просто неприлично. Извините, но если бы я был ваш родственник, я бы… дал вам подзатыльник. Или даже два…
– Ну, хоть три, – отозвался Сеня опять с грустью. – Только не прячьте Капа…
– Знаете, Арсений, у меня даже слов нет…
– Вы даже и права такого не имеете! – возвысил Сеня голос. – Да! Прятать пришельца с другой планеты от контактов с землянами!
– А если он сам не желает никаких контактов?
– Вот видите! Вы и признались!
– Ничего я не признался! Я это… чисто теоретически!
– А я практически! Он же ещё совсем пацан! По родителям скучает! Вы себя маленького совсем, что ли, забыли? Вот представьте, что вы пятиклассник и оказались где-то один-одинёшенек. Ревели бы небось в три ручья…
– Но… даже если допустить, что Кап действительно существует… Всё равно ведь нет никаких средств ему помочь. Земная цивилизация не нашла ещё способа межзвёздных перемещений. И, к сожалению, никто не может…
Сеня перебил снисходительно:
– Да бросьте вы. Маркони всё может.
– Ну, знаете ли… Я весьма ценю способности этого молодого человека, он очень помог мне в наладке “Алика”, нетрадиционность его методов достойна удивления и всякой похвалы, но…
– Он много раз уже запускал в космос всякие предметы, – сообщил Сеня. – Хоть на какое расстояние. Только возвращать их ещё не может. Но сейчас ведь и не надо, чтобы обратно. Главное, чтобы Кап оказался дома… Егор Николаевич, я в прошлом году из лагеря возвращался, и у нас на полдня автобус застрял, дак знаете какая паника дома была? Маму валокордином отпаивали. А Кап ведь не за тридцать километров, а, наверно, за тыщу световых лет… от мамы…
Профессор Телега на ходу смотрел себе под ноги и чесал длинный подбородок.
Сеня сказал негромко:
– Вы меня простите, что я наговорил вам всякого… Ну, про новое заседание, чтобы вас из “Авторов”… Но ведь Кап… Егор Николаевич, а его правда зовут Капом?
Капу снилась родная планета. Влажные проблески Лау-ццоло. Радуги среди лиловых туч, вспышки мокрой зелени далеко внизу… И как он с ипу-ннани и с ипу-ддули весело мчится по прямой магнитной линии, чтобы зажечь и свою искорку в новой многоцветной дуге. И смеётся, смеётся…
А когда сон уже начал таять, смех этот перешёл в горькое безутешное вздрагивание. Потому что нет своей планеты и радуг, нет рядом ипу-ддули и ипу-ннани…
Но проснувшись окончательно, Кап решительным толчком прогнал от себя тоску. Потому что вспомнил: есть друзья. И есть надежда.
Кап уже десять суток обитал в прозрачном круглом жилище, которое на здешнем языке называется “поллитровая банка”. Жилище стояло не под открытым небом. Оно располагалось в другом помещении, которое больше пол-литровой банки во много-много-много раз. Это был “Институт Маркони”. Иначе он именовался “чердак”.
Кап удивлялся свойствам здешнего языка. Одно и то же слово могло означать совсем разные понятия. Например, чердаком называлось не только верхнее пространство жилища, но и то место, где у человеков (то есть у “лю-дей”) располагался аппарат разума. Если аппарат работал хорошо, про человека говорили: “Чердак у него варит”…
Без сомнения, лучше всех чердак варил у Маркони. И это – несмотря на юный возраст. Маркони существовал в этом мире всего двенадцать оборотов, которые планета делает вокруг здешнего Лау-ццоло. По местным понятиями — совсем немного. Если бы можно было сравнивать лю-дей с капельками, директор чердачного института оказался бы лишь чуть постарше Капа.
Кап уже знал, что полное имя директора института – Марк Афанасьевич Шило. А сокращённое – Марик. Но все звали Марика не иначе как Маркони, потому что такое же имя в давние времена носил известный учёный муж. Он был один из тех, кто придумал для планеты Земля способ электромагнитных переговоров. Марик Шило разбирался в электромагнитных делах не хуже того Маркони. А может, и получше, потому что времена теперь были другие: научных знаний накопилась уйма.
Впрочем, нельзя сказать, что нынешний Маркони впитал в себя знания всех наук. Зато смелых идей у него рождалось множество. А способы, как осуществлять эти идеи, он придумывал такие, что академики попадали бы в обморок, если бы узнали. Но они про Маркони не знали. А он чаще всего не знал про них. И работал самостоятельно, на свой страх и риск. И порой помогало ему именно
Если бы наш Маркони, по примеру других учёных, верил, что скорость света преодолеть нельзя, он, конечно, не придумал бы МПП-транслятор (МПП – мгновенный прокалыватель пространства). Но Маркони отмахнулся от формул Эйнштейна, как от надоедливых замечаний классной руководительницы, и соорудил модель транслятора за две недели. Причем главная трудность была в том, чтобы достать хорошие, с очень гладкими стёклами зеркала… С помощью этой модели Маркони молниеносно переправил в открытый космос дневник второклассника Пеки Тонколука. Дело в том, что Пеке ужасно не хотелось показывать этот дневник своей тётушке. А на расстоянии ближе трёх парсеков тётушка дневник всё равно отыскала бы…
Но нельзя сказать, что Маркони совсем не признавал научные законы и открытия. Наоборот. Он отлично разбирался в радиотехнике, астрономии и во многих других областях знаний. Кстати, Капу казалось даже, что многие проблемы Маркони понимает лучше, чем профессор Телега, у которого он, Кап, жил до того дня, когда приятель Маркони по имени Абрикос (иначе – Сеня Персиков) переселил его сюда, в институт.
Кап ничего не имел против профессора Телеги. Даже наоборот, он к нему привязался. Профессор многому научил Капа и дал ему массу знаний про планету Земля и про всю здешнюю звёздную систему. Но одного Егор Николаевич дать не мог – надежды, что Кап когда-нибудь возвратится домой. Он горестно разводил руками: “Увы, малыш, но наша цивилизация пока не достигла нужного уровня. И едва ли достигнет скоро…”
А с теми землянами, которые назывались “ребята”, было гораздо проще. Во-первых, Кап сам был “ребята” (на капельном языке – “лито-длиндо”). Во-вторых, насчёт возвращения домой Маркони сразу сказал: “Раз плюнуть”. И объяснил, что самое сложное – это определить точные координаты звёзды Лау-ццоло и той планеты, откуда явился Кап.
Кап координат не знал и виновато печалился.
Маркони решил:
– Тогда нужны звёздные карты нашего трёхмерного Космоса.
Эти карты Маркони и составлял до нынешнего дня. Он работал добросовестно и вдохновенно.
Ребята иногда переговаривались шёпотом:
– Пусть вкалывает. Может, забудет эту дуру…
– И что он в ней нашёл? Такая лошадь…
– Да ну, “лошадь”. Она красивая, ничего не скажешь.
– Но она же старуха! Семнадцатый год…
– Сердцу не прикажешь, – понимающе вздыхала курносая белобрысая девочка Варя.
О безнадёжной любви Маркони знали все. Даже Кап. Хотя понять полностью, что такое земная любовь, он ещё не мог. Здесь выявлялось противоречие: с одной стороны, это вроде бы радость, а с другой – страдание. В любви Маркони страдания было гораздо больше. Впрочем, была и польза. Душевную боль Маркони старался глушить неистовой работой, а это приближало возвращение Капа домой.
Клочковатые тёмные волосы Маркони стояли торчком. Круглые очки на остром носу сверкали и, кажется, даже раскалялись. Большой компьютер “Проныра” (собственной Маркониной конструкции) тоже раскалялся и несколько раз даже дымил. Потому что Маркони заставлял его тайными путями подключаться к магнитным архивам разных обсерваторий, а потом решать задачи по созданию пространственных межзвёздных структур.
Капу же был выделен маленький компьютер “Сверчок”. С его помощью Кап и беседовал с ребятами. Банку ставили в фокусе специальной вогнуто-решётчатой антенны. Кап садился на стеклянный край и старательно излучал мысли, которые буквами печатались на экране. Это сначала. Вскоре же Маркони научил “Сверчок” произносить мысли Капа тонким кукольным голоском. И всем уже казалось, что это разговаривает сам Кап.
А речь собеседников Кап быстро научился воспринимать на слух.
Компания собеседников всегда была одна и та же. Во-первых, сам Маркони. Но его можно было назвать собеседником лишь с натяжкой. Чаще всего он молча сопел над своим гудящим и дымящим “Пронырой”. Потом – Сеня Абрикос, Матвей-с-гитарой, Варя Ромашкина и три второклассника – Пека, Андрюша и Олик. (Что такое “второ– классник”, было Капу уже понятно; он даже уточнил про себя, что правильнее называть их “третьеклассники”, ведь во втором-то они уже кончили учиться.)
Матвей-с-гитарой был старший, его все слушались (кроме Маркони, разумеется). Он был спокойный, рассудительиый и умел извлекать из гитарных струн такую вибрацию, которую можно назвать звуковой радугой. Варя тоже была сдержанным и рассудительным человеком. Второклассники – они все разные, но в общем-то одинаково непоседливые: то прибегут, то умчатся. Они вели свою беспокойную жизнь.
А Сеня Абрикос… Он был непонятный. То весёлый и любопытный, то вдруг сядет неподвижно и отключится, как перегруженный компьютер. И глаза странные. Словно он, Абрикос, вдруг оказался где-то далеко и потерялся так же, как маленький Кап…
Иногда к этой компании прибавлялся совсем юный представитель человечества – Никита Персиков, Сенин брат. От роду ему было– год и восемь месяцев. В ясли Никита не ходил, воспитывали его дома. Этим занималась бабушка. Но она уехала на неделю в деревню, и все воспитательные задачи перешли на эти дни к Сене. Родители-то на работе. Вот Сеня и таскал братца с собой.
Братец не был чересчур капризным, но по малолетству требовал постоянного внимания. Он всё время чего-нибудь хотел: “Х
– Наказанье ты моё, – постанывал Сеня. Но сильно брата не ругал: что возьмешь с малыша? Хоть и бестолковый, а родной.
В “институте” Никите нравилось. То и дело он требовал:
– Х
“Гхушек” было полным-полно. На полках и столах всякие приборы, блестящие штучки, катушки с проволокой, трансформаторы, конденсаторы, генераторы… Сеня, спросив предварительно Маркони, давал брату какую-нибудь безопасную штучку, и тот на время притихал.
Но однажды Никита самостоятельно стянул с полки заряженный электролит. Этакую серебристую баночку с двумя штырьками. Все тихо беседовали, а Матвей звякал струнами и покачивал ступней в отвисшей босоножке. Никита с “гхушкой” подобрался к музыканту и коснулся штырьками его голой пятки. Матвей уронил гитару и с воплем взлетел под крышу.
Минут пять все, даже Маркони, вповалку лежали от хохота. А Матвей по-обезьяньи висел на верхней балке и плачущим голосом рассказывал, каким уголовником станет Никита, когда вырастет.
Кап ничего не понял в этой истории. Когда успокоились, он спросил через “Сверчок”:
– Матвей, тебе неприятно?
– Ещё бы!
– “Ещё бы” это значит “да”?
– Вот именно!
– Тогда почему все обрадовались?
Народ на чердаке притих. Как объяснить инопланетянину странности человеческой психики? Наконец Матвей хмуро растолковал:
– Потому что могло быть ещё хуже: если бы это чучело ткнуло не меня, а себя…
Сеня виновато засопел и запоздало дал Никите воспитательного шлепка.
– Хочу гхушку, – сказал неисправимый Никита.
Сеня сунул брату бобину от магнитофона, а сам задумался. Присел на чурбак и стал смотреть перед собой – словно в какое-то ему одному видное пространство.
“Может быть, у него тоже любовь? – подумал Кап. – Ему грустно”.
Кап уже умел читать человеческие настроения по глазам, хотя у него самого глаз не было.
Порой, чтобы хоть немного походить на здешних жителей, Кап вытягивал из себя пять отростков: круглый – голову и четыре длинных – ручки и ножки. И в таком виде сидел на краю банки. Но этого не замечали. Как им, людям, разглядеть в подробностях такую кроху? Искорка горит – вот и всё…
А Кап настолько привык жить среди ребят, что иногда у него в сознании менялись масштабы. Казалось, что чердак не так уж велик, а ребята – почти одного роста с ним, с Капом. Особенно когда завязывалась беспорядочная, прыгучая такая беседа, которая называлась “трёп”. Вот как сегодня, например:
– Кап, а вам двойки ставят, если урок не знаете?
Капу было известно, что такое “двойка”.
– Не-а, не ставят. В угол могут поставить…
– Откуда у вас там углы, в тучах-то?
– Ну, не в такой угол, как здесь, а в магнитный. Из него никуда не денешься, пока не выучишь… Торчишь там, а тули-ббуба висит над душой и долбит: “Учи, учи, а то вырастешь и никакой пользы от тебя…”
– А много предметов в вашей школе?
– Ага. Куча.
– А какой самый главный?
– Главный… Я не знаю, как одним словом сказать.
– Ну, скажи несколькими.
– Это… взаимодействие сбалансированной системы живой капли с магнитно-силовой структурой планетарного и космического пространства…
– Ну-у, Кап, ты даёшь!
– Помудрёней, чем Маркони…
– Не урок, а диссертация…
– Ой, подождите!. – Кап взбрыкнул прозрачными ножками. – Можно проще: “Как жить в окружающем мире”!
– Кап, а в дальний космос вы часто летаете на экскурсии?
– Каждый год. Это по программе… Такого понятия “дальний космос” у нас нет. Что дальний, что ближний – это всё равно. Пространство прокалывается в один миг…
– Вашей тули-ббубе, наверно, здорово попадёт за то, что ты потерялся…
Кап сразу начал печалиться:
– Дело не в том, что попадёт. Она ведь переживает ужасно… Видимо, хватились меня слишком поздно, а координаты Земли тули-ббуба не отметила в памяти. Мы ведь залетели сюда на минутку, случайно… Теперь, небось, ищут по всей Галактике…
– Ты, Кап, не унывай, – сказал Матвей. – Скоро Маркони отыщет ваше Лау-ццоло, и полетишь домой. Только нас там не забывай…
– Нет, я никогда… Матвей… А ты уже сочинил песенку про мою планету?
– Не совсем…
– Ну, спой хоть “не совсем”.
Матвей начал наигрывать, потом запел тихонько:
Он был вообще-то даже хмуроватый на вид, семиклассник Матвей Шапников. Но песни умел сочинять хорошие, улыбчивые…
Матвей прихлопнул струны, слегка насупился.
– Вот… А дальше ещё не придумал… Маркони, сколько ты ещё будешь возиться со своими картами? Кап уже извёлся от нетерпения, да и мы тоже.
Маркони буднично сказал:
– Всё готово. Остальное от тебя зависит, Кап. Ближайшие-то окрестности вокруг Лау-ццоло помнишь? Я буду участок за участком показывать, а ты смотри внимательно, узнавай…
“Участков” в нашей Галактике великое множество. Все понимали, что скорого открытия ждать не приходится. Надежда разве что на счастливый случай да на великое везение, которое не оставляло Маркони в его научных делах.
На экране в густой черноте появились искры звёзд. Медленно поплыли. Замигали, изменили свой рисунок. Ещё, ещё… Все молча сопели. Даже “Сверчок” сопел, отражая волнение Капа. Потом подал голос Никита:
– Х
– О-о, несчастье ты моё! – Сеня поволок братца на двор…
А когда он вернулся, в институте Маркони царило бурное ликование.
– Вот оно, Лау-ццоло! – верещал “Сверчок”. – Вот она, моя планета! Ллиму-зина!
Везение не оставило Маркони и на этот раз.
На экране алмазным шариком переливалась крупная звезда, по сторонам от неё светились капельки-планеты. Одна из них сияла изумрудным светом. В нижнем углу дисплея громоздились значки и цифры галактических координат.
Маркони, однако, поубавил веселье:
– Хорошо, конечно, что нашлась она, эта Ллиму-зина. Только поглядите. Она теперь на обратной стороне, Лау-ццоло закрывает её от Земли. Луч транслятора через звезду не пойдёт. А если и пойдёт, Кап там испарится, как простая капля на сковородке… Можно стартовать, когда Ллиму-зина окажется сбоку от своего солнца. А это через два месяца, не раньше…
– Ну так и что? – беззаботно отозвался Пека. – Кап на каникулах с нами поживёт! Верно, Кап?
– Ещё шестьдесят суток, – вздохнул Кап почти по-человечески. – С ума сойти…
– Ну, потерпи уж, – виновато сказала Варя. – Зато у тебя сейчас полная уверенность, что вернёшься.
– А это обязательно-обязательно, что вернусь?
– Само собой, – успокоил Маркони. – За это время мы транслятор так отладим, что двести процентов гарантии.
– Ты путаешь. Двести процентов не бывает, – опасливо, сказал Кап.
– Это юмор, – объяснил Матвей. – Чисто земное понятие. Вроде как с электролитом… – Он пошевелил пяткой. – Поживёшь с нами и сам поймёшь.
– А юмор делу не мешает? – неуверенно спросил Кап. Его заверили, что юмор всячески способствует любому успеху.
– Тогда ладно… – утешился Кап. – Только пусть мультики по телевизору будут каждый день.
Капу наперебой пообещали, что программа его пребывания на Земле будет насыщена интересными делами и зрелищами до предела.
– И чтобы взрослые про меня не узнали. Кроме Егора Николаевича, конечно… А то замучают исследованиями.
– Да что ты! Ни одна живая душа! – воскликнула Варя.
Сеня сказал:
– Взрослым сейчас не до того. Даже ученые политикой занялись, до космических пришельцев никому дела нет. В Старо-Каменке три тарелки садились, зелёные человечки, вроде гномов, из них вылезали. Ну и что? Написали про это в районной газете и забыли через день…
– Егор Николаевич вчера меня повстречал, про Капа интересовался, – вспомнил Сеня. – Спрашивал: можно ли зайти навестить.
– Кто ему не даёт… – грустно отозвался Маркони. Отыскав Ллиму-зину, он, кажется, опять вспомнил о своей безответной любви.
Кап весело сказал:
– Конечно, пусть приходит! Я его недавно во сне видел!
– Разве вы видите сны, Кап? – вежливо удивился второклассник Олик.
– Разумеется! Каждую ночь. Чаще всего мультики снятся. А иногда, как я дома… – Он опять пригорюнился, но тут же встряхнулся. Вспомнил: – А ещё я знаете что видел? Будто я – как вы! Вместе с вами. Бегаю и катаюсь на этом… на ве-ло-си-пе-де…
Все как-то странно примолкли. Второклассник Андрюша неосторожно спросил:
– А тебе хотелось бы так?
Транзисторный “Сверчок” опять по-человечески вздохнул. И отозвался:
– Это же за пределами реальных возможностей…
Сеня Абрикос грустно пошутил:
– А может, у Егора Николаевича найдётся заклинание, чтобы Капа превратить в человека? Не во взрослого, а вроде нас…
Или… не совсем пошутил?
Маркони отвлекся от любовных страданий.
– Зачем тут профессор-то? Десять метров экранированного кабеля – и никаких проблем.
Второклассники Пека, Андрюша и Олик выжидательно приоткрыли рты (у Олика он был как красная буква О).
Матвей спросил:
– По правде, что ли?
– А чего! Преобразователь – это самая простая система. Перестройка структуры биополя, вот и всё.
– Ой, Маркошенька! – обрадовалась Варя. – Сделай такой подарок Капу!.. Кап, ты представляешь? Проведёшь каникулы в виде земного жителя! Будешь потом всю жизнь у себя на Ллиму-зине рассказывать!.. – Она очень радовалась. Во-первых, за Капа. Во-вторых, потому, что новая работа отвлечет Маркони от мыслей о красавице Глории, которую Варя в душе терпеть не могла. Она тайно мечтала, что когда-нибудь Маркони поймёт всю пустоту и сердечную жестокость Глории. И тогда он, может быть, взглянет на неё, на Варю, повнимательнее. Не как на давнего приятеля из мальчишечьей компании, а чуточку иначе…
Кап запрыгал ни краю банки:
– Я и не знал, что ваша наука может такое!
– Это смотря какая наука, – сказал Сеня с гордостью. – Маркони всё может. Он работает на творческом вдохновении.
Маркони сосредоточенно заметил, что вдохновения мало. Главное – кабель.
– Это условие номер один. А где его взять? На свалку теперь не сунешься, там с весны сторожа завели. С берданкой…
– Может, через Пим-Копытыча попробовать? – посоветовал Матвей.
Маркони согласился, что это, пожалуй, самый верный путь.
– К Пим-Копытычу пойдём мы! – заявил Пека. Если что-то разведать или раздобыть, он был всегда готов. Андрюша же – всегда с Пекой. А Олик – следом за ними.
– Отнесите Пим-Копытычу молока и хлеба, – сказала Варя. – Ох и бессовестные мы, столько времени не навещали старика… Подождите, я соберу пакет.
Пека, Андрюша и Олик шли хлопотать насчёт кабеля и разговаривали. Вернее, разговаривал Олик. Он совсем недавно переехал на Гончарную улицу, случайно познакомился с Пекой и Андрюшей и теперь вслух радовался:
– Вы даже не представляете, как я счастлив, что вы решили со мной подружиться! Правда-правда! Я даже ночью иногда просыпаюсь и просто таю от счастья…
– Постель не промокает? – буркнул Пека. Он был суров снаружи и даже внутри.
Олик не расслышал вопроса и продолжал:
– Дело в том, что я всегда знал: настоящая дружба – это самая большая ценность на свете. Вы ведь согласны, не так ли? – Худой и вдохновенный, как уменьшенный в размерах Дон Кихот, на тонких длинных ногах, с растрёпанными рыжими локонами, Олик по-журавлиному шагал между приятелями, иногда обгонял их, чуть сутулился и заглядывал им в лица.
Пека смотрел перед собой.
Андрюша смотрел под ноги.
Олик не умолкал:
– Теперь я даже не представляю, как сумел прожить девять лет без единого настоящего друга. Должен признаться, что с друзьями мне до сих пор фатально не везло…
– Как не везло? – спросил Пека с сумрачным интересом.
– Фатально, – вздохнул Андрюша. – То есть судьба такая. – Он был начитанный мальчик и с пониманием относился к людям. Можно сказать, философски.
– Раз судьба, тогда понятно, – пожалел Пека Олика. Потому что в глубине души Пека был добрый. Только очень в глубине.
Сначала Пека не хотел близко знакомиться с Оликом. С какой стати? Ну, подумаешь, не хватило однажды человека для игры в “качалу-вышибалу”, вот и кликнули рыжего новичка, который топтался у своей калитки. А он с той поры: “Можно, я снова с вами поиграю?.. Вы не будете возражать, если я с вами покачаюсь на досках?.. А давайте сделаем вместе воздушного змея…” Пека дулся и морщился. Но не врубишь ведь в упор человеку: “А ну катись давай подальше”. Неловко всё-таки. К тому же Андрюша сказал однажды:
– Ну что поделаешь, раз он такой? Пусть бегает с нами, если хочет.
Пека возразил, что этот Олик прилипала и неженка.
– С чего ты взял, что неженка?
– Вежливый и незагорелый.
– Чего же плохого, если вежливый, – рассудил Андрюша. – А незагорелый потому, что к таким загар всегда плохо пристает. У кого волосы такого цвета…
– Имя какое-то девчоночье…
– А полное знаешь какое? Ольгерд! Он говорит, что родители так его назвали в честь предка. Тот был какой-то князь. Давным-давно.
– Пфы, князь… Вермишелина.
– Зато у него фамилия для нас подходящая. Будет третий Ук.
Дело в том, что Андрюша был Сухорук, а Пека – Тонколук. Оба они ценили такое сходство: “Мы – два Ука”.
– А у этого князя какая фамилия?
– Ковальчук.
– Ха! “Ковальчук” же на “юк” оканчивается!
– Ох, Пека-Пека… – пожалел его Андрюша за безграмотность.
Пека слегка смутился и сказал:
– Ну и фиг с ним…
С той поры Олик с утра до вечера был с друзьями. И не уставал радоваться. Вот и сейчас:
– Нет, в самом деле! Я знаете что думаю? Нам обязательно-обязательно надо сделать так, чтобы…
– Стоп, – велел Пека. Встал перед Оликом. Деловито выдернул у него из-под модных белых штанишек голубую матроску и майку. Пригляделся к животу.
– Это… зачем? – оробел Олик.
– Смотрю, нет ли у тебя на пупу регулятора. Чтобы убавить громкость. И длинность речи…
– Ну чего ты, – тихонько сказал Андрюша Пеке. – Он же не виноват, что такой…
А Олик наконец спохватился:
– Ой… Я опять разболтался, да? Не обижайтесь, пожалуйста, я постараюсь следить за собой.
– Ты тоже не обижайся, – попросил Андрюша. И помог Олику заправить матроску. А на Пеку посмотрел выразительно.
Олик вроде бы даже обрадовался:
– Что вы! И не думаю обижаться! На дружескую критику не может быть никакой досады, это было бы несправедливо. А тем более среди тех, у кого даже фамилии похожие… Так вот, я продолжаю свою мысль. Нам обязательно надо придумать свою эмблему! Например, такую: серебряный рыцарский щит, на нём голубые буквы “у” и “ка”, а наверху полное название нашей организации.
– Какой ещё организации? – сказал Пека.
– Это мы должны придумать! Например, “Три мушкетёра”. Или “Три танкиста” – есть такая песня старинная, очень хорошая: “Три танкиста, три весёлых друга…” В общем, что-нибудь литературное, чтобы всем было ясно…
– “Три толстяка”, – усмехнулся Андрюша.
– Ха-ха-ха! – с готовностью развеселился Олик. – Мы такие толстяки! Особенно я!
– Тогда “Три поросёнка”, – мрачновато пошутил Пека.
Андрюша посмотрел на него.
– Поросёнок, по-моему, один…
Пека всегда выглядел так, словно он вылез из печной трубы, слегка почистился, но до конца это дело не довёл. Чёрные волосы его торчали сосульками, на круглых щеках – тёмные разводы, обтрёпанные джинсы и майка – в чём-то вроде графитовой пыли. При всем при этом Пека ухитрялся сохранять деловой, сосредоточенный вид.
На дружескую критику Пека не обиделся. Почти. Только скользнул угольными глазами по Андрюше (тот был в новых синих трусиках и чистой голубой майке) и по очень аккуратному Олику.
– Ничего, побываем на пустыре – все сделаемся одинаковые.
Олик спросил с опаской:
– А что там, на этом пустыре?
– Придёшь – увидишь. Трущобы…
– А… это далеко?
– Близко, не бойся…
Ямской пустырь лежал, на месте старой Ямской улицы. Улицу и окрестные переулки с ветхими домами срыли, а строить новые здания не спешили. Вот и раскинулось пространство с грудами битого кирпича
На пустыре жили вороны (не мутанты, а обычные, добродушные), воробьи, полевые мыши, бездомные коты и Пим-Копытыч.
– А почему его так зовут? – спросил Олик. Он понял, что разговор о рыцарском названии не находит поддержки, и сменил тему. – Какое-то не совсем обычное имя и отчество.
– Это не имя-отчество, а просто имя, – пробурчал Пека.
– Точнее, прозвище, – разъяснил Андрюша. – Произносится и пишется через чёрточку.
– А он кто? Сторож?
Пека хмыкнул:
– Чего там сторожить-то…
– А зачем он там живёт? Разве может человек жить в трущобах?
– Во-первых, может, – вздохнул умудрённый жизнью Пека. – Во-вторых, он даже и не человек.
– А кто?
– Он, видимо, бывший домовой, – стал объяснять Андрюша. – А теперь бомж…
– Кто?
– Ну, личность без определенного места жительства… Раньше жил в доме у какой-то старушки, в другом районе, но старушка умерла, а дом снесли. Он поселился на старом стадионе под трибуной, но трибуна потом сгорела. Вот он и перебрался на пустырь. Отыскал подполье под развалинами, там и прописался…
– Разве у домовых бывает прописка?
– Ох, ну это просто так говорится. В общем, живёт, и дело с концом… Мы с ним в прошлом году познакомились, когда там в сыщики-разбойники играли…
– Никогда не видел домовых,
– Придёшь – увидишь, – отозвался Пека.
– Неужели он самая настоящая нечистая сила?
– Не вздумай так при нём выразиться, – предупредил Андрюша.
– Разумеется, не вздумаю! Да я же ведь и не в обидном смысле…
– Ни в каком не вздумай, – насупленно произнёс Пека. – И смотри не болтай про него никому. Пим-Копытыч лишних знакомств не любит, особенно со взрослыми…
– Клянусь, что никому ни полсловечка!
Пека сердито махнул полиэтиленовым пакетом.
– “Клянусь”, “клянусь”. А сам всё время языком молотишь… Я вот боюсь, как бы ты про Капа никому постороннему не сболтнул.
Олик прижал к матроске ладони.
– Да что ты! Я же прекрасно понимаю всю ответственность.
– Если и сболтнёт, никто не поверит, – рассудил Андрюша.
– Я никогда в жизни не выдал ни одной тайны, – с печальной гордостью сообщил Олик. Он, кажется, наконец обиделся.
– Мы же на всякий случай предупреждаем, – смягчился Пека. – Ну вот, пришли…
Они миновали последний дом в Полесском переулке и оказались перед стеной сорняковых зарослей.
Стали пробираться еле заметной тропинкой. Олик сразу мужественно зашипел сквозь зубы.
– Скажи заклинашку, – пожалел его Андрюша.
Бамбур-гамбур, бутерброд,
Олик сбивчиво забормотал. И перестал шипеть.
Некоторое время шли по плечи в мягких лопухах – пыльных, зато не кусачих. Обогнули кучу кирпича и сгоревший сарайчик, пролезли сквозь буйные заросли сирени и оказались на лужайке с клевером и подорожниками. Здесь подымались над травой края солидного фундамента из гранитных брусков. Рядом с фундаментом сохранилось каменное крылечко.
Из-под этого крылечка и вылез навстречу трём Укам Пим-Копытыч.
Теперь самое время описать Пим-Копытыча.
Представьте себе футбольный мяч, обросший серой клочковатой бородой и такими же волосами и снабжённый носом, похожим на маленький лапоть. Кроме того, мяч украшали два голубых стариковских глаза. Впрочем, они почти терялись под клочкастыми бровями. Терялись в густой растительности также уши и рот. Вот такой была у Пим-Копытыча голова. И она, голова эта, сидела не на туловище, а на сером растоптанном валенке. Сверху в голенище валенка были сделаны прорези – из них высовывались руки. Тонкие, покрытые рыжей курчавой шерстью, с большими коричневыми ладонями и узловатыми пальцами. Чтобы передвигаться, Пим-Копытыч упирался ладонями в землю и ловко переносил валенок вперёд или назад…
– Здрасте, Пим-Копытыч, – разом сказали Пека и Андрюша. И Олик у них за спиной тоже пискнул “Здрасте”.
Глазки Пим-Копытыча радостно заблестели.
– Здравствуйте, мои хорошие. Навестить пришли старичка? Оно и славно. Я тут уж заскучал без компании-то…
– Мы тебе молока принесли и хлебушка, – Пека протянул пакет.
– Ой как ладненько! Покушаю теперь. А то цельную неделю травой да корешками питался, будто коза шелудивая…
– У тебя же картошка в подполе, – напомнил Пека.
– Ну, что картошка… – смутился Пим-Копытыч. – Там уж, можно сказать, ничего не осталось. Да и погнила…
– А от гнили у вас заклинашка есть, – напомнил Андрюша.
– Ну, что там заклинашка, если картошка прошлогодняя…
– Ох, Пим-Копытыч, опять, наверно, пустил запас на самогон, – проницательно сказал Пека.
– Ну, какой там самогон… Маленько. Капельку для душевной радости. А то всё один да один… Да вы садитесь, гости желанные. А я вашим приношением угощусь…
Уки сели на фундамент. Пека и Андрюша сразу, а Олик сначала сорвал большой лопух и постелил на камень.
Пим-Копытыч ловко сдёрнул зубами крышку с молочной бутылки, запрокинул голову. Буль-буль-буль… Белая струя побежала в гущу бороды. Пим-Копытыч отряхнул капли, откусил от горбушки…
– Уф… славненько так… внутренняя благость. Спасибо вам.
– На здоровье, – сказал хитрый Пека. – А почему, Пим-Копытыч, ты говоришь, что всё один да один? Раньше ты, бывало, в гости ходил на свалку, к старым друзьям.
– Далеко свалка-то, а я хворый стал, добираться трудно. Да и не осталось там уже почти никого..,
– Из-за сторожа? – с пониманием спросил Андрюша.
– Не-е… Со сторожем-то можно в конце концов договориться. Из-за участкового, младшего лейтенанта…
– А, из-за Кутузкина! – сообразил Пека.
Вообще-то фамилия участкового была Кутузов. Но такая громкая, фельдмаршальская, она явно не годилась для младшего лейтенанта. Он был молод и бестолков (не в обиду для остальной милиции будь сказано). Часто ему виделись всякие нарушения, где их не было. И любил участковый раздавать обещания “оформить дело для посадки на пятнадцать суток”. Потому и стал среди местных жителей Кутузкиным.
– Всех грозит разогнать со свалки. Даже тех, кто там с самого её начала обитает. Грех да и только…
– Лучше бы за Лошаткиным следил, – сказал Андрюша. – Этот жулик знаете, что делает? Уговаривает ребят скупать мороженое и приносить ему. Даёт двадцать копеек. Потом заворачивает его в свою бумагу, на которой заграничные наклейки, и продаёт, будто иностранное, за тройную цену. А картинки сам печатает…
Пим-Копытыч покивал. Про коммерсанта Лошаткина он был наслышан от ребят. У того на улице Стекольной имелся магазин с крупной вывеской, сделанной под старину: “Къ Вашимъ услугамъ. С. С. Лошаткинъ”. Хозяин гордился своей фамилией и оскорблялся, если её ошибочно писали через “д” (гораздо сильнее, чем профессор Телега, когда путали ударение). Но как ни пиши, а все ребята в округе знали, что он скупердяй и махинатор. Чтобы покупать мороженое, Лошаткину приходилось вербовать мальчишек с дальних, нездешних улиц…
– Пим-Копытыч, а на свалке хоть кто-нибудь из ваших знакомых остался? – с тревогой спросил Андрюша.
– Разве что Фома-Лоханка да Груздь-Лукошич. У них там хибара в самой глубине… А вам что до свалки? Али нужда какая?
– Нужда, – признался Пека. – Маркони одну штуку опять придумал, кабель нужен. Экранированный.
– Это в специальной металлической оплётке, – вставил Олик. Он сомневался, что Пим-Копытыч силен в электротехнике. Пека и Андрюша строго на него посмотрели.
– Ясненько! Какой диаметр-то?
– Маркони говорит: чем толще, тем лучше, – разъяснил Андрюша. – Но вообще-то любой сойдёт. Кроме как на свалке, его нигде не найти…
Пим-Копытыч дожевал горбушку, отставил бутылку. Покивал. Полез на руках под крыльцо, волоча за собой валенок. И скрылся.
Олик шёпотом спросил:
– А что у него в валенке? Ну… какое у него туловище?
– Никто не знает, – сказал Андрюша. – Он никогда не вылазит. Наверно, стесняется.
Пим-Копытыч выбрался из-под крыльца. Он тянул за собой старинный чёрный телефон с проводом. Поставил аппарат в траву, снял трубку, дунул в неё. Послушал, обрадовался:
– Лукошич, ты? Здравствуй, милый! Как вы там? Существуете ещё? Ну и ладушки… Ладно, ладно, загляну как-нибудь, гостинец принесу. Специально бутылку припас. Вот новая порция отстоится… кхе… – Он смущённо оглянулся на Уков. Обрёл деловой тон: – Вот что, Груздь, у меня проблема. Тут ребятишки пришли, спрашивают, не сыщется ли у вас кусок экранированного кабеля. Чем толще… Что? Сколь метров? – Пим-Копытыч опять оглянулся на мальчишек. Пека поднял руки с растопыренными пальцами. – Говорят, метров десять… Вишь, новое у них изобретение… Ты уж постарайся, за мной не постоит… Вот и чудненько, Груздик! Ай, какая ты добрая душа!.. Скажу, скажу…
Пим-Копытыч положил трубку, повздыхал, поулыбался сквозь клочья бороды. Сообщил:
– К вечеру обещал доставить. На это место, по своим, значит, каналам. А вы приходите с тележкой, а то ведь тяжесть такая…
– Ура! – сказали Андрюша и Пека. А Олик добавил вполголоса:
– Большое спасибо.
Пим-Копытыч опять покивал и покряхтел. Потом спросил:
– А Егор-то Николаича встречаете? Как он там? Чего-то не заглядывает ко мне. Раньше-то, когда диссертацию писал, то чуть не каждый день ходил советоваться. Как, мол, Пим-Копытыч, подскажите, правильно ли у меня данный заговор записан? Я ему тогда много чего надиктовал из того, что помню…
– Недавно он заклинашку от комаров составил, – сказал Андрюша, – От супер-кулексов. Только она плохо помогает.
– Не надо было ему хорошую отметку ставить за эту… за дис-сер-тацию, – сказал Пека.
– А я знаю, в чём дело! – оживился Пим-Копытыч. – Он сам виноват! Зачем-то вставил слово “кукуруза” вместо другого, научного. Побоялся лишней сложности. Надо-то вот так:
Егор-маркер,
Пустота,
Восемь кошек,
Три хвоста.
Шиш на мышь,
Гипотенуза,
Не садись, комар,
На пузо.
А у него: “Шиш на мыло, кукуруза…” Сразу такое… диссонанс между лингвистической структурой и магик-полем. А кулексам того и надо… Я эту ошибку только вчера открыл. Вы её вставьте на место, “гипотенузу”-то…
– Вставим! Спасибо, вам, Пим-Копытыч! – Андрюша обрадованно дрыгнул покусанными ногами. – Всем расскажем!
– Ага… Ну, мы пойдём, – решил Пека. – Значит, до вечера…
– До свидания, – почтительным шёпотом сказал Олик.
Пим-Копытыч заметно опечалился:
– Уходите, значит… Опять мне одному тут. Поговорить не с кем…
– Мы ещё придём, – виновато пообещал Андрюша.
– Оно конечно. Придёте, а потом опять домой… Эх, мне бы сюда какого-нибудь постоянного жителя. Всё думаю, котёночка бы где найти. Он бы мурлыкал под боком, а я бы его гладил…
– Тут вроде бы котов хватает, – неуверенно заметил Пека.
– Да они все большие, самостоятельные. И характер бродячий, разбойный. А мне надо маленького, чтобы ласкать да заботиться…
– Мы поищем, – пообещал Андрюша. – Поспрашиваем у соседей. Вам какого надо? Рыжего, серого или ещё какого-нибудь?
– Да всё равно. Лишь бы ласковый…
Когда шли обратно, Олик сперва молчал, потом стал что-то бормотать и напевать. Кажется, песенку “Жили у бабуси…” Но скоро он запел громче, и оказалось, что слова другие:
Жили мы у Кука,
Три весёлых Ука!
Один серый, другой белый,
Третий из бамбука.
– Почему это “у Кука”? – поинтересовался Андрюша.
– Так придумалось. Ну будто на островах Кука в Тихом океане.
– Серый и белый – это ещё ладно. А кто из бамбука-то? – подозрительно спросил Пека.
– Разумеется, я! Мама говорит, что я тощий, как бамбуковая удочка!
“И голова у тебя бамбуковая”, – подумал Пека. Но не сердито уже, а почти добродушно.
Оказалось, что преобразователь конструкции Маркони устроен совсем не сложно.
Со двора заволокли на чердак деревянную, бочку, выбили у неё дно. Опоясали бочку ровными витками кабеля в свинцовой оплётке. Кабель в свою очередь обвит был тонким ленточным проводом. Провод Маркони подключил к “Проныре”, а концы кабеля вывел к щитку с рубильником. И объяснил:
– Главное-то не в этой системе. Главное в программе.
Он был сегодня сумрачен. Судя по всему, любовь к безжалостной Глории снова съедала его душу. Это было опасно: угнетённое состояние могло сказаться на результате эксперимента. Чтобы отвлечь Маркони от сердечных мук, все наперебой кинулись расспрашивать: что за программа и как она составляется?
Маркони отвлёкся:
– Что значит “какая программа”! Сами не соображаете? Кап должен превратиться в человеческого ребёнка, а не в крокодила какого-нибудь. Значит, нужна обобщённая схема личности лет десяти. По-моему, ему примерно столько по человеческим понятиям.
– А по-моему, он чуть постарше, – заметил Сеня. Ему хотелось, чтобы Кап оказался ровесником.
– А мне кажется, что, наоборот, помладше, – сказала Варя.
– Возьмем среднее. А там сработает автоматическая коррекция.
– Чего? – спросил Пека.
– Влияние схемы индивидуума на сконцентрированное биополе с закодированными данными.
– А-а, – сказал Пека с удовлетворением.
Матвей-с-гитарой перестал дергать струны и спросил озабоченно:
– Долго её составлять, программу-то?
– Чего там долго. Я же по готовым образцам… Ты, Матвей, не бренчи, сидите все тихо. Я начинаю… Это уловитель информации… – Маркони взял со стола фанерную коробку с жестяной воронкой. От воронки тянулся к “Проныре” красный провод. Маркони навёл воронку на Сеню. Экран замигал, на нём появились круглые пятнышки.
– Это что? – поежился Сеня. – Он, значит, все мои данные отпечатывает?
– Не все, а основные параметры… Потом перенесу на перфокарту… Можешь, Абрикос, быть свободен.
– Хочу тоже, – заявил находившийся тут же Никита. Сеня сказал:
– Ты ещё маленький. Из-за тебя Кап получится таким мелким. И приставучим.
– С меня тоже не надо записывать, – предупредил Матвей и укрылся за гитарой. – Я уже чересчур… Перерос, в общем.
– Потом сниму данные с Уков, и всё сбалансируется…
Уки начали приглаживать волосы, как перед фотосъемкой.
Варя сказала:
– Пеку не надо, он неряха. Зачем программировать такую обормотистость?
– Я запишу и Олика, – объяснил Маркони. —Получится среднее арифметическое.
– Вроде меня, да? – с пониманием вставил Андрюша. Пека мстительно сказал:
– А с Варвары ничего писать не надо. Схема развалится.
– Это почему?! – возмутилась та.
– Потому что ты девчонка. А Кап – он же пацан!
– А с чего ты это взял?
– Как это “с чего”? Ребята, она в своём уме?
– Нет, это, наверно, вы не в своём, – заявила Варя. – Почему вы все решили, что Кап – мальчик? Потому что имя такое? Но оно ведь даже и не его собственное, это Егор Николаевич придумал…
И тут все растерянно запереглядывались. А Маркони заскрёб в затылке.
– Ёлочки-сосеночки… Вопрос-то и правда невыясненный.
– Да ладно, – беспечно сказал Матвей. – Автоматическая коррекция сама, небось, это дело решит…
– Ну да, “решит”. Расхлёбывай потом… Кап!
По правде говоря, про самого-то Капа в перепалке забыли. Он сидел, как обычно, на краю банки, мерцал, болтал прозрачными ножками, но сказать ничего не мог – “Сверчок” был выключен. Маркони торопливо нажал клавишу. Из сверчка послышался кукольный голосок:
– Привет! Вы что это тут громоздите?
– Привет, Кап! Это преобразователь, тот самый, – бодро объяснил Маркони и слегка засмущался. – Слушай, тут такой вопрос. Невыясненный… Ты мальчик или девочка?
– Как это?
– Ну… разве у вас нет разделения на мужской и женский род?
– Я что-то не врубаюсь…
– Вот бал… то есть напряги соображение. У тебя сколько родителей? Два?
– Два! Ипу-ннани и ипу-ддули.
– А кто из них папа и кто мама? – вмешалась Варя.
– Я не врубаюсь…
– А ты врубись, елки-палки! – начал раздражаться Маркони. Но сдержался. – Они разве совсем одинаковые?
– Нет, что ты! Ипу-ддули заботится об энергии, и доставляет её ипу-ннани и мне. Он любит путешествовать… А ипу-ннани чаше всего рядом со мной. Воспитывает меня и жалеет… – Голосок в “Сверчке” заметно дрогнул.
– Всё ясно, – сказала Варя.
– Ничего не ясно, – нахмурился Маркони. – Может, у них-это… матриархат… Кап, а кто тебя на свет родил? Или как там у вас? – Он покосился на Варю.
– У нас это очень просто! Когда две капли хотят, чтобы появилась третья, ипу-ддули сплющивается в линзу. И направляет на ипу-ннани тоненький лучик от Лау-ццоло. Появляется искорка, и от ипу-ннани отделяется живая капелька. Только она сперва беспомощная…
– Ясно, – вздохнул Маркони. – Хотя опять ничего. не ясно. Ты когда вырастешь, кем станешь? Ипу-ннани или ипу-ддули?
– Я ещё не знаю… Но ипу-ннани говорит, что я весь в ипу-ддули, такой же непоседа.
– Конечно, мальчишка, – разочарованно сказала Варя. – Сразу было понятно. Девочка ни за что не отстала бы от экскурсии.
– Полной уверенности всё же нет, – строго возразил Маркони. – Вот что, Варвара, ты принеси на всякий случай какой-нибудь сарафан и всё что полагается. А ты. Абрикос, мальчишечьи шмотки. Он ведь… или она… появится в чём ипу-ннани родила. \'
– Можно шорты и майку, – решила Варя. – Годится на любой случай. Я сейчас принесу! – И умчалась. Жила она в соседнем доме.
Все молча ждали. Один раз только Кап нетерпеливо спросил через “Сверчок”:
– Уже скоро, да?
– Как только, так сразу… – бормотнул Маркони. Кап затих, стараясь переварить в сознании неизвестную на Ллиму-зине поговорку.
Маркони поглядывал на экран “Проныры”, где светился узор из жёлтых чешуек, и шилом прокалывал дырки в картонном квадратике.
– А! Вы делаете перфокарту! – вежливо догадался Олик.
Маркони сунул перфокарту в щель на корпусе “Проныры”. На экране зажглось:
“Готовность № 2”
Все вытянули шеи. Кап слегка взлетел над банкой.
– От винта… – хмуро. приказал Маркони. Во время опытов он делался строг и немногословен. Все попятились. Прибежала Варя со свёртком.
– Вот… Я только насчёт обуви не знаю, какой у него размер. Но я босоножки взяла, их можно регулировать…
– Гляньте, нет ли в воздухе каких насекомых, – велел Маркони.
Варя повертела головой.
– Вроде бы нет…
– Не “вроде бы”, а смотрите как следует! – рассердился Маркони. – Какой-нибудь супер-кулекс пролетит через преобразователь, и будет этакое дитя с комариным умом и замашками вампира. А я отвечай… Вы вообще-то хоть соображаете? Никто ещё такого эксперимента не ставил…
– Ой, Маричек,– заволновалась Варя, – а с Капом ничего плохого не случится?
– Это уж моя забота…
– А ты уверен, что он превратится? – спросил Матвей. – Он ведь не земного происхождения. И даже не гуманоид:
– Не имеет значения, – сухо ответствовал Маркони. – Важно не то, кто на входе, а какая программа на выходе… Постелите у бочки вон тот половик, чтобы помягче было. А то новорожденный выкатится на твёрдый пол…
Разумный второклассник Андрюша предложил:
– Может быть, сперва на ком-нибудь другом попробовать? Котёнка поймать и туда…
Маркони насмешливо блеснул очками:
– А потом загонять обратно обалделого мальчишку, который шипит и царапается… И вообще не вякайте мне под руку… Абрикос, оттащи Никиту, а то не успеешь оглянуться, как повзрослеет в шесть раз.
– Ну и хорошо! Меньше забот.
– Ха, меньше! Будет безграмотный болван. Ростом с тебя, а в штаны пускает…
– Ой… – Сеня оттащил Никиту.
– Кап, – смазал Маркони помягче. – В общем-то всё уже готово. Тебе надо будет пролететь через бочку. И главное – не испугайся, когда превратишься в человека. С непривычки может показаться, что это неприятно…
Кап с готовностью подлетел к бочке. Ко входу в преобразователь. Смело и быстро. То ли на планете Ллиму-зине был неведом страх перед экспериментами, то ли нетерпение у Капа было пуще боязни.
– Стоп, стоп… Полетишь по моей команде… – Маркони включил на стене рубильник с красным шариком на рукоятке. Преобразователь тихонько загудел.
Сеня ощутил в груди холодок. Такой же, какой появлялся у него, когда он думал о бесконечности и загадках Космоса.
На экране появилось: “Готовность № I”.
– Отойдите все подальше, – распорядился Маркони. – Или вот что! Катитесь-ка на двор.
– У-у… – дружно протянула компания.
– Ничего не “у”. Думаете, Капу приятно будет выкатываться из бочки на глазах у всех в натуральном виде?
С Маркони не поспоришь. Сеня подхватил Никиту и первый двинулся к лестнице. Остальные за ним. Маркони сказал вслед:
– Да не орите там со двора: “Скоро ли? Скоро ли?” Минут пятнадцать ещё на отладку уйдёт.
Варя оглянулась и нерешительно спросила:
– Марик, а вдруг всё-таки девочка? Тебе неудобно будет…
Потом выяснилось, что про отладку Маркони сказал нарочно: чтобы зря не нервничали.
Не устели все рассесться на крыльце и на поленнице, как Маркони высунулся из слухового окна. Очки его перекосились пуще прежнего, а на лице была непривычная, размягченная улыбка.
– Ну, всё! Слава Богу, пацан… Стойте, куда вы ломитесь! Дайте человеку в себя прийти, он же только на свет появился!
Приходил в себя Кап недолго. Минут через десять все увидели, что Маркони спускается по приставной лестнице вместе с незнакомым мальчишкой. Тот двигался неуверенно, Маркони помогал ему.
Мальчишка ступил на траву. Поглядел на каждого. Неуверенно растянул в улыбке губы:
– Здра… сте…
Был он ростом с Олика – самого высокого из Уков. И чуть пониже Сени. Щуплый, с тонкой шеей и перепутанными волосами, про которые говорят “каштановые”. С острым подбородком, носом-клювиком и быстрыми тёмно-карими глазами. Робости в глазах не было, только любопытство. Но улыбался он стеснительно. А может, ещё просто неумело. Переводил глаза с одного на другого.
Никита пососал палец и задумчиво сказал:
– Майчик… – Это, конечно, означало “мальчик”.
Мальчик как мальчик. Будто приехал жить на эту улицу и пришёл знакомиться со здешними ребятами.
Сеня даже подумал: “А, может, Маркони дурачит нас? Подговорил незнакомого мальчишку и пудрит нам мозги…”
Но подозрение мелькнуло и пропало. Маркони – серьёзный человек. И перед ребятами стоял без сомнения Кап. Этому сразу поверили все.
Капа не стали тормошить, хлопать по плечу, орать: “Привет! С днём рождения!” Просто заулыбались в ответ, кто-то шёпотом сказал: “Здравствуй…”
Он повертел головой, пошевелил пальцами в растоптанных босоножках, посмотрел на них. Старательно выговорил:
– Вот. Я пре-вра-тил-ся.
– Ты молодец, Капушка, – осторожно похвалила его Варя.
Пека деловито спросил:
– Ну и как ты себя чувствуешь в этом виде?
– По-моему… хо-ро-шо. Только я… такой большой…
– Ты нормальный. Привыкнешь, – пообещал Матвей.
– Да… Ой… Это что? Ве-ло-си-пед?
К поленнице был прислонен старенький “Орленок”, на котором прикатил сюда вместе с Никитой Сеня.
Кап не очень умело, почти не сгибая ног, подошёл к “Орленку”. Взялся за руль. Поставил ногу на педаль.
– Кап, ты ведь не умеешь, – встревожился Маркони. – Смотри, дров наломаешь.
– Я умею. Я ка-тал-ся во сне…
Он довольно лихо оттолкнулся, перекинул ногу через седло. Но тренировки во сне оказалось явно недостаточно. Ступни сорвались с педалей, Кап испуганно растопырил ноги. Велосипед понесло к забору, где он и грянулся передним колесом о доски…
– Мальчик бах, – сказал Никита. Капа в десять рук подняли из травы.
– Живой? Куда тебя понесло без спросу! Мы же за тебя перед Галактикой отвечаем! – Это Маркони.
– Ой, Капушка, я сейчас йод принесу… – Это, конечно, Варя.
– Ни фига страшного, научится… – Это Пека.
Кап стоял и виновато улыбался. Теперь он ещё больше походил на местного пацана, потому что был украшен первыми в своей земной жизни мальчишечьими знаками отличия: на колене – ссадина, на лбу – жёлто-синий желвак. Кап смотрел на велосипед.
– Сло-мался?
– Да ничего с ним не сделается, – отмахнулся Сеня. – Ты-то как? Целый?
Кап тронул мизинцем лоб.
– Шиш-ка…
И тогда все расхохотались. И Кап расхохотался. Тряхнул плечами, словно сбросил невидимые веревки. С этой минуты двигался он свободно и говорил без запинки. Наверно, велосипедная авария встряхнула в нём и окончательно поставила на место каждый атом.
– Сейчас мы тебя научим, – пообещал Матвей. – Ну-ка садись опять…
– Ага! – Кап с готовностью ухватился за руль. И вдруг стал задумчивым. – Ой… что-то не так.
Все, конечно, опять перепугались:
– Болит что-то?
– Голова кружится?
– Вот здесь… – Кап осторожно прижал растопыренную ладонь к белой майке. Пониже рисунка со старинным автомобилем и надписью “FORD”.
– Возможно, он отбил брюшной пресс, – прошептал Олик.
– Да бросьте вы! Он просто лопать хочет! – догадался Пека.
– Да… лопать, – Кап снова заулыбался. – Там пусто…
Олик обрадовался:
– Правильно! Это как Буратино. Он тоже сразу кушать захотел, когда на свет появился.
Деликатный Андрюша дёрнул Олика за матроску: инопланетянин Кап мог обидеться, что его сравнивают с деревянным человечком.
Но Кап не обиделся:
– Ага! Как в мультике “Золотой ключик”!
Прибежала Варя с коричневым стеклянным пузырьком и ватой. Сеня сказал ей:
– Ты лучше молока принеси. И булку. Человек ни крошки ещё в рот не брал с той поры, как родился.
– Ой, верно… А может, сосиски или яичницу приготовить?
– Для начала хватит и молока, – решил Маркони. – Мало ли что…
Первый день человеческой жизни Капа Маркони назвал “периодом начальной адаптации”.
Адаптировался Кап быстро. Через час он уже бултыхался на отмели в пруду, и Матвей учил его плавать. Потом гуляли по Ново-Калошину. Капу всё нравилось: и дома, и люди, и машины, и карусели в городском парке. Лишь однажды он сморщил свой воробьиный нос и сказал с сомнением:
– Как-то не так… Чужой запах…
– Это опять “Красная резина” всякую гадость в атмосферу выпустила, – сердито объяснил Сеня. А понятливый Никита выразился короче: “Кака”. Никиту все, кроме Вари, по очереди таскали на плечах. Даже Кап попробовал. Никита ему нравился:
– Какой хороший маленький человек… У нас бывают маленькие капли, тоже очень хорошие… Ой, а почему у него так?
– Что? – испугался Сеня.
– Влажно…
Сеня сдёрнул Никиту на землю.
– Опять! Ты когда научишься проситься вовремя, земноводное? Не ребёнок, а водопровод. Позор на всю Вселенную…
Наскребли по карманам несколько рублей, купили мороженое.
– А паразит Лошаткин такое же по червонцу продаёт, – вспомнил Пека.
– Кто такой паразит? – спросил Кап. – Совсем плохой человек?
– Вот именно, – вздохнула Варя.
– А почему бывают плохие человеки… люди?
– Разве у вас на Ллиму-зине все капли хорошие? – сказал Пека.
– Всякие… Но не паразиты… Я знаете чего боюсь? Если уу-гы, которые внизу живут, сильно разовьются, они тоже построят эти… хим-ком-бинаты. Тогда нам придётся плохо.
– Может, они будут умнее нашего человечества, – понадеялся Матвей.
– Не знаю… У них, по-моему, есть паразиты. Некоторые даже… лопают друг друга…
– Тогда им до химкомбинатов ещё далеко, – решил Маркони.
– Ты думаешь? – сказал Матвей.
Маркони открыл рот, чтобы ввязаться в спор, и тут же захлопнул губы. Навстречу ребятам шла по Гоголевскому бульвару девица в белом платье с синими горошинами и в белых туфельках. Помахивала белой сумочкой. Маркони опустил голову. Очки у него съехали на кончик носа, а уши стали как буро-малиновая майка Пеки.
В дружной компании возникло тяжёлое молчание. А девица лучезарно улыбнулась на ходу:
– Привет, детки! Привет, Маркони! Как твои научные открытия?.. – И порхнула мимо, как облачко косметики.
– У, мымра… – бормотнул в сердцах Сеня.
– Мымра Глория? – понимающим шёпотом спросил Кап.
– Она… Опять Маркони вылетел из колеи. На несколько дней.
– Но она красивая мымра, – сказал Кап, отдавая дань истине.
– Подумаешь, красивая… – фыркнул Сеня. Варя шла рядом, и у неё сделалось деревянное лицо. Безразличным тоном она подтвердила:
– Глория в самом деле красавица.
– Да брось ты? – шумным шёпотом возмутился Сеня. – Как журнальная манекенша! Ты, Варька, если хочешь знать, гораздо обаятельнее.
Варя хмыкнула со всевозможной насмешливостью и недоверием. Но на душу ей пролилось что-то вроде сиропа.
В другое время Сеня не посмел бы сказать Варе такие слова, но сейчас было можно. Это ведь не сердечное признание, а как бы заступничество.
– Точно! – продолжил Сеня. – А Маркони дурень. Когда-нибудь он поймёт и у него откроются глаза…
На самом деле Сеня этого не хотел. Пускай уж лучше мается из-за глупой Глории, чем у него откроются глаза на Варю. Лучше бы у Вари открылись пошире глаза на него, Сеню Персикова. Как-никак вице-президент и автор газетных публикаций…
Уки в это время шагали впереди всех, а Маркони и Матвей (с Никитой на закорках) топали сзади. И Матвей шёпотом воспитывал Маркони:
– Тебе о трансляторе надо думать, понял?! А не об этой кукле! Вот отправим Капа домой, тогда влюбляйся по уши, хоть свадьбу играй. А пока – во… – И к носу Маркони был поднесён кулак.
Маркони равнодушно отвернулся. Кулак был неубедителен. Музыкальные пальцы Матвея-с-гитарой мало годились для такой воспитательной демонстрации.
– Всё с транслятором будет в норме, – похоронным тоном отозвался Маркони. И в голосе его слышалось: “Разве же это самая главная проблема? Как избавиться от сердечных мук – вот задача…”
В разговор вмешался Никита. С Матвеевых плеч он узрел, с каким аппетитом Уки лижут по очереди брикет мороженого.
– Х
– Что ты хочешь опять, горе моё? – застонал Сеня.
– Это…
– Это маленьким нельзя. Будет ангина, придёт тётя с уколом…
– Маленьких нельзя пугать врачом, – сказала Варя.
Кап спросил:
– Кто такая тётя с уколом? Как Глория?
– Вроде… – вздохнул Сеня. – Только тётя делает уколы ниже спины, а Глория бедному Маркони прямо в сердце…
– Х
– А фигу не хочешь?!
– Х
Ему дали полизать сладкую обертку.
– Хороший, Никита, – опять сказал Кап. – Хочешь ко мне?
Никита хотел.
– Не вздумай только опять сырость пустить, – предупредил Сеня.– Запасных штанов больше нет. —Он заглянул в спортивную сумку, которую таскал на ремне через плечо. – Точно нет… Кран, а не младший брат.
Кап ловко усадил Никиту на плечи.
– Скажи: спасибо, Кап, – велел Сеня.
– Кап… – с удовольствием сказал Никита.
Матвей озабоченно потёр лоб:
– А знаете что? Надо Капу дать человеческое имя. А то начнут удивляться, когда с кем-нибудь знакомиться будет…
– А это чем не человеческое? – заспорила Варя. – Можно объяснить, что сокращенно от “Капитона”. Пека, облизываясь, оглянулся на ходу:
“А если Тошка – значит, Антошка”, – прыгнуло в голове у Сени.
– Ан-тошка… Хочешь, Кап, стать Антошкой?
– Ага!.. Хочу Антошку! – И он весело глянул Сене в глаза. Весело, но и… будто с каким-то вопросом. Или с желанием что-то сказать. Уже не всем, а одному только Сене. И он правда сказал:
– Сеня, спасибо.
– За что? – почему-то смутился Сеня.
– За то, что ты взял меня от Егора Николаевича. Если бы не взял… не было бы как сейчас… никогда…
– Но всё равно он хороший, – пробормотал Сеня. – Мог ведь и не отдать.
– Он хороший, – согласился Кап-Антошка. – Мы его увидим?
– Конечно!
Решили навестить профессора Телегу завтра. А в этот день до вечера гуляли и развлекались. Ещё раз искупались, смотрели на чердаке программу диснеевских мультиков, ходили друг к другу в гости. Взрослым объяснили, что Антошка приехал из другого города на каникулы к родственникам.
Взрослые иногда спрашивали: откуда?
– С планеты Ллиму-зина! – честно и весело говорил мальчик Антошка. Взрослые смеялись. Играют мальчишки, чему тут удивляться. Если и удивлялись, то большой красивой шишке на лбу у гостя. Впрочем, шишка уже не болела, а понятливый Антошка к вечеру вполне освоил велосипед.
В самом конце дня, на закате, все (кроме Никиты, который отправился спать) навестили Пим-Копытыча. Тот обрадовался. Слазил в свой подвал, вынес каждому по крупному свежему помидору. Откуда они такие? Ведь ещё не сезон. Явное колдовство…
Антошка с удовольствием вцепился в помидор зубами и от неумения закапал белую майку.
– Ой… – он виновато глянул на Варю. Майка-то её. Антошку успокоили. А Пим-Копытычу объяснили:
– У него земного опыта ещё маловато. Он ведь инопланетянин.
Пим-Копытыч покивал: бывает, мол… Он был сегодня оживлён и весел. Честно говоря, от него попахивало самогоном. Самую малость. Что поделаешь, старого домового не перевоспитать.
Маркони, который к вечеру одолел любовную тоску, деловито спросил:
– Пим-Копытыч, можно будет у тебя тут раскинуть один агрегат? На лужайке – пусковую площадку, а в подвале – пульт. На дворе неудобно, ходят, мешают… Понимаешь, нужна эта машина, чтобы Антошку запустить обратно домой…
– А чего ж! – обрадовался Пим-Копытыч. – Работайте! Мне веселее будет, когда компания!
– Электропитание-то есть?
– Как же, как же! Имеется в подвале щиток… А ты, Антоша, значит, у нас тут на каникулах?
– Вроде… – вздохнул Антошка.
– Хорошее дело, на матушке Земле есть что посмотреть. Хотя, конечно, уже не то, что прежде… Пека, а как насчёт котёночка-то, а? Не нашли?
– Ищем! – отозвался Пека с ненастоящей бодростью. Уки виновато запереглядывались. Про котёнка для Пим-Копытыча они среди последних событий совсем забыли.
– Надо ведь не первого попавшего, а чтобы посимпатичнее,—сказал Андрюша.
– Да мне хоть какого, лишь бы от меня никуда…
С пустыря отправились гурьбой в институт Маркони. И там, на глазах у всех, не сбрасывая одежду, Антошка в один миг превратился в Капа. Тихо нырнул в бочку с одной стороны, а с другой вылетел искрящейся капелькой. Только лампочки мигнули на “Проныре”.
Затем, ради опыта и тренировки, он опять появился из преобразователя мальчишкой. Прежним Антошкой. Только не было уже на колене засохшей ссадины, а шишка на лбу стала почти незаметной.
– Реставрация биосистемы, – сказал Маркони. – Программа держит стабильность заданных параметров…
Тут все обратили внимание, что на майке нет уже следов помидорного сока, а надпись под рисунком теперь не “FORD” а “Руссобалтъ”, И старенькие пыльные шорты из серых стали голубыми.
– Шмотки в программу не вложены, – разъяснил Маркони. – Тут, видимо, дело Антошкиной фантазии… Ладно, мотайте спать.
Антошка снова превратился в Капа и устроился в банке, на искусственной паутине из капроновой лески. Включенный “Сверчок” пропищал:
– Ой, какой я маленький… Спокойной ночи.
Все разноголосо пожелали спокойной ночи Капу, а Варя спросила:
– Почему бы ему не ночевать в виде мальчика? Привыкал бы…
– Не всё сразу, – буркнул Маркони. – Перегрузки – дело опасное… Ну, шагайте…
Сам он остался спать здесь, ни раскладушке. Он всегда охранял Капа.
Утром собрались на дворе у Маркони. Бодрый, умытый Антошка (в голубой майке с белым корабликом) ревниво спросил у Сени:
– А где Никита?
– Слава Богу, это сокровище дома. Бабушка приехала.
– Жалко, – огорчился Антошка.
– Если хочешь, зайдём ко мне, увидишь эту радость. Только позже, а то он ещё дрыхнет.
– А сейчас куда?
– К Егору Николаевичу. Вчера ведь договорились, – напомнил Матвей.
– Я на велосипеде! Можно?
Конечно, ему сказали, что можно.
Егор Николаевич оказался дома, потому что был в отпуске. Он встретил компанию на своём дворе и не очень удивился гостям. Кое-кого знал он и раньше: Маркони помогал ему налаживать “Алика”, Матвей и Маша иногда забредали попросить интересную книгу из домашней библиотеки. Пеку Егор Николаевич прошлой осенью вытащил из дыры в заборе, где тот застрял при попытке проникнуть в профессорский сад. А про знакомство с вице-президентом и говорить нечего.
И всё же профессор Телега был слегка обескуражен многочисленностью компании.
– Какая неожиданность!.. Весьма, весьма рад… Мама, придётся ставить самовар, чайником тут не обойтись!
Егор Николаевич жил в старом родительском доме с мамой Ольгой Никифоровной. Имелась раньше у профессора и жена, да что-то, видать, не получилось у них в жизни. И детей у него не было. Может, поэтому на чужих ребятишек профессор смотрел с улыбчивой печалью и скрытой завистью.
После взаимных приветствий Варя взяла за плечи смущённого Антошку и поставила перед профессором.
– Егор Николаевич, угадайте, кто это?
– М-м… Я, право, не помню. Мы когда-то встречались?
– Встречались, встречались! – запрыгали все. Даже солидный Матвей и воспитанный Олик. Только Маркони улыбался сдержанно.
Егор Николаевич пригляделся. Мальчик был совершенно незнакомый. Тощенький пацаненок лет десяти, в котором угадывается что-то птичье. Этакий чибисенок.
– Н-нет… Виноват, конечно, однако.,.
– А вы угадайте! – сказала Варя.
– Но ведь гадать я буду до бесконечности. Вариантов неограниченное множество…
– Этот вариант за пределами всякой неограниченности, – объяснил Сеня солидно, хотя и весело.
– Тем более, тем более…
Сеня с торжеством сообщил:
– Это – Кап!
– Что?.. Кто?.. Ах, Кап! Ну да, понимаю… То есть в каком смысле?
– В самом-самом смысле! – Сеня оглянулся на Маркони, который скромно потупился. – Вот он сделал преобразователь. Была капелька – стал мальчик.
– Ах, вот что! – развеселился профессор. – Вы решили меня разыграть! Ценю, ценю юмор.
Тогда незнакомый мальчик взял Егора Николаевича за рукав и потянул в сторону. Профессор послушался. Отошли шагов на пять. Мальчик встал на цыпочки, пригнул Егора Николаевича за плечо и что-то зашептал ему в ухо…
Что он шептал, ребята никогда не узнали. Видимо, что-то известное только двоим – профессору и Капу. Может быть, Антошка напомнил разговоры, которые профессор и капелька-инопланетянин вели в первые дни знакомства.
Лицо профессора стало растерянным и неулыбчивым. Он выпрямился, поскреб подбородок. Антошка стоял рядом и колупал сандалией траву.
– Не может быть… – выговорил Егор Николаевич. – То есть, конечно, да… Но я не поверю, пока не увижу сам… Нет, я знаю о необычных талантах Марика, я сам не раз убеждался, но чтобы такое…
Егора Николаевича шумной толпой повели в институт Маркони. И там, на чердаке, прорезанном солнечными лучами, профессор Телега стал свидетелем чуда. А точнее – ещё одного достижения человеческой науки.
– Непостижимо, – бормотал он, держась за длинный подбородок и покачиваясь…
Впрочем, скоро профессор успокоился. Ведь сам он тоже работал в той области науки, которая граничила с чудесами.
Егор Николаевич нерешительно погладил Антошку по спутанным волосам и напомнил всем, что Ольга Никифоровна поставила самовар.
Пошли обратно.
По дороге Пека вспомнил:
– Егор Николаевич! В заговоре против кулексов неточность! Пим-Копытыч вчера сказал. Надо не “шиш на мыло, кукуруза”, а “шиш на мышь, гипотенуза”…
– Не может быть! Я проверял на компьютере по семи лингвошифрам… Коллега Пим-Копытыч очень эрудированный специалист, но в этом случае… Не знаю, не знаю…
– Нет, Егор Николаевич, правда, – поддержал Пеку Сеня. – Мы вчера по-новому заклинание прочитали, и ни один кулекс не сунулся. – Он попрыгал на правой ноге, а левой повертел в воздухе. – Видите, ни одного нового укуса…
– Поразительно. Передайте коллеге Пим-Копытычу мои поздравления.
Потом в прохладной деревянной комнате пили чай со всякими вареньями, которые выставила Ольга Никифоровна. Это была седенькая, но бодрая старушка. Она ничего не знала про Антошкино “инопланетянство”, но, кажется, что-то чувствовала. С особым вниманием следила, чтобы “мальчик кушал как следует, а то вон какой, все косточки торчат”. Антошка с вареньем и пирожками управлялся без смущения, но сделался задумчивым. Кто знает, может, вспомнил своих ипу-ннани и ипу-ддули. Он сидел рядом с Егором Николаевичем, и тот пару раз опять незаметно погладил его по голове.
Вдруг в соседней комнате раздался шум и звон. Ольга Никифоровна всплеснула руками:
– Ох, это Муркино потомство резвится, опять разбили что-то!
Варя обрадовалась:
– У Мурки котята?
– Трое! Не знаем, куда девать.
– Нам! Нам! Нам!– закричали Уки. Сразу вспомнили о Пим-Копытыче.
Котята были полутора месяцев от роду. Серые, полосатые, резвые и в меру упитанные. Варя выбрала себе кошечку с белым пятном на груди. Уки взяли кота-мальчишку с чёрным, будто в тушь обмакнутым кончиком хвоста. Третий котёнок остался пока с Муркой.
– Чтобы не скучала, – понимающе сказал Антошка.
Он сидел на корточках и гладил Мурку, развалившуюся на солнечных половицах. Та млела…
Стали прощаться. Матвей сказал:
– У нас программа насыщенная. Надо Капа как следует познакомить с земной жизнью.
– Да-да, разумеется. Жаль, что не могу присоединиться…
Вежливый Олик сказал:
– Почему же не можете? Гуляйте с нами, пожалуйста.
– Я был бы крайне рад! Но должен ехать в столицу. А потом у меня путевка: две недели на теплоходе. От Москвы до Петербурга и обратно… Друзья мои! А что если… Только не говорите сразу “нет”!
– Что именно! – подозрительно спросил Маркони.
– Ведь у Капа… то есть у Антоши, ещё два месяца каникул. Что если ему на две недели поехать со мной? И тогда его знания о нашей цивилизации расширятся во много раз… Путевка для мальчика не обязательна, если он со взрослым… А перед ним откроется столько всего! Согласитесь, что это нелогично, если представитель другой планеты ограничивает свои знания о Земле одним Ново-Калошином.
Это в самом деле было нелогично. Однако и расставаться с Антошкой никому не хотелось.
– Пусть он сам решает, – вздохнул Матвей.
Антошка посмотрел по очереди на каждого из друзей. На профессора. В пол. Посопел. Сказал тихонько:
– А когда ехать-то?
– Через трое суток.
Ну, тогда… Ребята, можно?
Все обрадовались. Потому что это ведь не завтра. Трое суток будут вместе с Антошкой! А потом пусть едет! В самом деле, надо же посмотреть на Землю жителю Ллиму-зины!
Профессор тоже обрадовался:
– А я в свою очередь проведу кое-какие наблюдения, порасспрашиваю Антошу о его планете и образе жизни. Сделаю записи. Это ведь крайне важно для науки.
– Но только вы никому ни слова, кто он такой, – насупленно предупредил Маркони.
– Что вы, что вы! Я прекрасно сознаю, что наша цивилизация ещё не готова к подобным контактам. Особенно если пришелец – ребёнок. Он просто не выдержит нагрузки. А данные эти – для будущего… – профессор вдруг улыбнулся и сказал с заметной грустью: – А если бы я и захотел открыть кому-то тайну, кто поверил бы?
– Ну и… в общем, берегите его. Чтобы ничего там не случилось такого, – тем же тоном продолжал Маркони.
Егор Николаевич торжественно поднял ладонь.
– Обещаю: всё будет в порядке… Хотите, расписку напишу? – И не дожидаясь ответа, он взял со стола авторучку и свой профессорский бланк. На листке сверху было напечатано:
Доктор филологических наук, профессор ТЕЛЕГА Егор Николаевич
Размашисто и крупно профессор начертал:
Поставил дату и расписался. Все прочитали, вежливо поулыбались: понимали, что это наполовину шутка. Даже больше чем наполовину. Потому что, если что-то доказывать, кто же примет эту бумагу всерьёз? Бред какой-то, фантастика. Черновик рассказа из клуба “Рагал”… А кроме того, Егору Николаевичу верили и без документа. Поэтому расписка осталась на столе. И лишь когда уходили, про неё вспомнил Пека. Вернулся и на всякий случай сунул бумагу в карман.
Профессор проводил гостей до калитки. Когда все вышли со двора, Сеня вдруг дёрнулся назад. Словно что-то забыл.
– Егор Николаевич…
– Слушаю вас, коллега Сенечка.
– Егор Николаевич… Вы, наверно, всё ещё обижаетесь на меня…
– Бог с вами, Сенечка! За что?
– Ну… как я тогда на вас наезжал из-за Капа. Обещал, что… поставлю вопрос на заседании…
– Да нет, что вы… В конце концов вы руководствовались справедливой целью, а я проявлял недостойную эгоистичность. И хорошо, что всё кончилось именно так.
Сеня повздыхал, сказал совсем тихо:
– Вы только не подумайте, что я правда стал бы что-то говорить в клубе и выдавать вас…
– Я понимаю…
– Дело в том, что я и сам виноват…
– В чём же?
– Ну… в том, что у меня тоже… не всё фантастика… – Сеня вздохнул ещё раз, глубоко и решительно. Выдернул из кармана кулак. Что-то вложил профессору в ладонь. – Вот! Это вам на память.
В руке Егора Николаевича оказался крошечный бубенчик из тонкой сверкающей меди.
– Что это… Неужели? Из вашего рассказа?
Сеня кивнул.
– Значит… это было на самом деле?
– Да, – сказал Сеня. И бросился догонять ребят.
Пим-Копытыч очень обрадовался котёнку. Назвал его Потапом. Посадил себе на валенок и осторожно гладил узловатыми коричневыми пальцами.
– Ух ты мой ласковый, мой славненький…
Котёнку новый хозяин тоже понравился. Серый пушистый Потап урчал, как электромотор, иногда горбил спину и тёрся о валенок боком.
– Только вот с молочком будет забота, – беспокоился Пим-Копытыч. – Ну, ничего, ничего, управимся. Верно, Потапушка?
Матвей сказал:
– Мы будем приносить. Мы теперь тут часто будем появляться, Маркони начнет большой транслятор монтировать, а мы помогать.
– Зачем он, большой-то? – не понял Пека, – Мой дневник Маркони с маленького запустил в бесконечность. А Кап ведь меньше дневника, когда он капелька.
Маркони разъяснил неразумному Пеке, что дневнику было всё равно куда лететь, лишь бы подальше от Пекиной тётушки, которая его, Пеку, воспитывает (хотя и без видимого результата). А Капа надо доставить точно на Ллиму-зину. Для этого нужна “точнейшая корректировка межпространственного канала” и, значит, куча всяких приспособлений.
– Ежели какие детали необходимы, то я поспособствую, свяжусь с нашими на свалке, – пообещал Пим-Копытыч.
– Зеркала необходимы, – разъяснил Маркони. – С гладкими стеклами. Таких на свалке не сыщешь. И платы для нового компьютера. “Проныру” ведь сюда не потащишь, он для преобразователя нужен.
Вплотную занялись транслятором, когда проводили в поездку профессора Телегу и Антошку. Антошка радовался путешествию. Но всё же при прощании была в его глазах грустинка. Все его пообнимали, похлопали по спине, наговорили кучу советов и наставлений. Антошка улыбался, смущался и кивал. Потом, распростившись уже со всеми, опять взял за руку Сеню:
– Ну, пока… Никитке привет.
– Ладно! Он вчера вспоминал: “Хочу Тошку…”
Тут пассажиров заторопила проводница: “Идите в вагон, отправляемся”. И укатил Антошка в дальние края. А вся компания пошла готовить стартовую площадку.
Прежде всего они с Пим-Копытычем обошли лужайку на пустыре со всех сторон. Пим-Копытыч особым образом поплевал на траву, а Уки хором прочитали заклинание:
Бунтер-гюнтер, крокодил,
Я свой двор загородил.
Крепкие засовы
Караулят совы.
Кто найдёт сюда пролаз,
Совы клюнут в левый глаз.
Это было сделано, чтобы не совались посторонние.
Затем недалеко от каменного крыльца уложили большущий лист кровельного железа. Маркони велел счистить с него ржавчину. Её добросовестно счистили и потом ходили с бурыми от въевшейся железной окиси коленками и ладонями. А Маркони давал уже новое задание: вкопать с четырёх сторон столбики. На них он приспособил карманные фотоштативы, чтобы зажать зеркала. Эти зеркала, поставленные под нужным углом, должны были направить в центр металлической площадки солнечные лучи. А лучи, заряженные особой программой с пульта управления, пробьют в космосе коридор, который Маркони называл “межпространственным каналом”. По его словам, в таком канале не бывает ни расстояний, ни времени. Потому Кап моментально окажется на Ллиму-зине…
Ну, конечно, железной пластины и зеркал было недостаточно для такого дела. Под железом спрятал Маркони электромагнитные катушки. Каждой требовалось напряжение, особо рассчитанное на компьютере. И для каждой был необходим отдельный трансформатор. А ещё нужен был особый прибор-навигатор, который считывал бы со звёздных стереокарт координаты Ллиму-зины и направлял межпространственный канал в нужную точку. И полагался пульт для управления всем этим хозяйством.
Понятно, что такую аппаратуру под открытое небо не выставишь. И Пим-Колытыч показал Маркони заросший люк, ведущий в подземную комнатку – рядом со своим собственным жилищем. Раньше там было хранилище для картошки.
От Пим-Копытыча Маркони провёл в свой бункер электричество и начал оборудовать пульт. Как на космодроме.
Увлекшись важной работой, красавицу Глорию вспоминал Маркони лишь временами. Но всё-таки вспоминал. И бывало, что несправедливо рычал на своих помощников. Те не обижались, понимали причину.
Скоро, привыкли собираться на площадке каждый день и порой засиживались до вечера. Разжигали костерок из сухого бурьяна и щепок – этого топлива тут хватало. Пекли прошлогоднюю картошку. Пим-Копытыч присаживался вместе с ребятами. Точнее, не присаживался (валенок-то не гнулся), а укладывался на бочок, подперев кулаком щёку.
Пушистый малыш Потап устраивался на валенке и уютно урчал, когда Пим-Копытыч гладил его.
Иногда Пим-Копытыч рассказывал истории из прошлого быта домовых. Из тех времен, когда всё было не так: и жизнь спокойнее, и люди добрее, и никто “слыхом не слыхивал про всякую там экологию, когда от этой сажи да вони лошади дохнут, а не то что мы, грешные: гномы, суседки да барабашки”.
– …Раньше-то нашего народу было в сто раз больше, не в пример нынешним временам. Только на нашей Малой Мельничной улице в каждом подполе да в каждой кладовке кто-нибудь обитал… И было, значит, у нас любимое местечко, на задах огорода лавочника Ознобишина, у старого колодца… Лавочник, надо сказать, хороший был мужик, не то что ваш Лошаткин… (Компания бурно возмущалась: “Какой же он наш?!” Пим-Копытыч объяснял, что имел в виду не симпатии, а эпоху.) – Ну дак, значит, соберемся у колодца, и тут кто-нибудь и говорит: “А что, братцы и сестрицы, не поиграть ли нам в “барабашки – лунные пятнашки”?” Потому как дело-то всегда случалось при полнолунии… Ну и почему не поиграть? Молодые тогда все были, заводные… И была среди нас косолапая Катька-Топотуха. Наполовину ведьмочка,, наполовину кикимора. И вот однажды…
Историю о том, как эта Катька-Топотуха до полусмерти напугала околоточного надзирателя Плюхина, первый раз выслушали с большим интересом. Второй раз – тоже ничего… Но Пим-Копытыч забывался и начинал рассказывать снова. Особенно после того, как даст кому-нибудь подержать Потапа, сползает, шебурша валенком, себе под крыльцо и вернётся повеселевший. Тогда ему говорили:
– Слышали, Пим-Копытыч, ты уже про это рассказывал. Сыграй лучше да спой.
Пим-Копытыч не обижался. Брал у Матвея гитару, клал её на носок валенка, ударял по струнам.
Играл Пим-Копытыч совсем неплохо для домового.
– Вообще-то у нас в ходу больше были балалайки. Но мой дружок Яша-Верти-Нос на гитаре очень даже чувствительно исполнял разные мелодии. И меня кой-чему научил… Помер он уже давно, превратился в деревяшку, а я как закрою глаза, так его и вижу – будто наяву… – И Пим-Копытыч пускал со струн сложный цыганский перебор. А потом начинал петь:
Я встретил ва-а-ас, и всё было-ое…
Или:
Бе-е-лой акации гр-о-оздья душистые…
Любил он старые романсы. Говорил назидательно:
– Классика… Всякие там роки-буги-вуги пройдут и сгинут, а это останется навсегда. Потому как берёт за самые чувствительные струны души…
Тут с Пим-Копытычем не спорили. Из вежливости. Впрочем, романсы и правда были неплохие. Особенно Варе нравились. Маркони притихал: снимет очки, щурится на костёр и вздыхает.
Пим-Копытыч пел надтреснутым голоском, в котором слышалось шипение, как на древней граммофонной пластинке. Но в этом была даже своя прелесть. Будто и правда в траве завели старинный граммофон с жестяным узорчатым рупором…
А иногда гитару брал Матвей. У него было немало придумано песенок. И весёлых, и грустных. Про туристов, заблудившихся в комнате среди фикусов; про луну, которая загляделась на своё отражение и упала в лужу; про таинственные маяки, которые не приближаются, сколько к ним ни плыви; про мальчишку-ветра, который влюбился в девчонку и унёс её пёстрый зонтик, а она не поняла и плакала… Впрочем, здесь эту песенку Матвей не пел, чтобы не напоминать Маркони о любви.
Зато дружными голосами пели про Антошкину планету. Матвей уже придумал эту песню до конца:
Ллиму-зина-зина-зина —
Непонятная загадка.
Дайте, дайте мне резину,
Чтобы сделал я рогатку
(Словно два торчащих пальца).
И меня рогаткой этой
Вы пульните, будто крошку.
Полечу я на планету,
Где живёт наш друг Антошка
(С ипу-ннани, с ипу-ддули).
Полечу по биссектрисе,
Лихо дрыгая ногою,
Превращуся в каплю-бисер,
Стану радугой-дугою.
(Это пре-у-ве-ли-ченье!)
Там меня Антошка встретит
И покажет всю планету.
Хорошо нам жить на свете,
Если расстояний нету
(В межпространственных каналах)…
Песенка была вроде бы весёлая, но все вспоминали Антошку и призадумывались: где он там ездит-плавает? Как ему там с профессором? Не забыл ли друзей с улицы Гончарной? Но это была не главная грусть. За ней пряталась другая, посерьёзнее. Потому что из этой-то поездки Кап, конечно, вернётся. Но ведь потом – улетит насовсем… Эх ты, батюшка-космос, зачем ты такой большой?
Но, хотя и подкрадывалась порой печаль, всё равно было хорошо у костра. Пощёлкивал огонь, мурлыкал Потап, тихонько дышали рядом друзья-приятели. Уютно пахло тёплой травой и совсем не пахло химкомбинатом. И супер-кулексы, испуганные заклинанием с “гипотенузой”, близко не подлетали. Возникали на фоне закатного неба, но к костру не совались.
И не было никого посторонних и любопытных. Не шастали даже бродячие коты, которые дурным поведением могли подать нехороший пример Потапу…
Только появлялся дважды участковый милиционер Кутузов. Он слегка портил настроение.
Первый раз младший лейтенант бесшумно, как настоящий работник розыска, возник из-за репейников, сказал “здравия желаю”, взял под козырек и поинтересовался, почему здесь нарушают.
– А чего это мы такое нарушаем, Константин Артёмыч? – не испугался Пим-Копытыч.
– Разведение костра в неположенном месте…
– Отчего в “неположенном”? На огородах мусор жгут? Жгут! А здесь почему же лишнего сору не поубавить? Жилых построек поблизости в наличии не наблюдается…
– Опять же дети, – не сдавался Кутузкин. – А если будет какое озорство? И к тому же тем, кто до шестнадцати лет, после двадцати трёх часов находиться на улице без взрослых не положено…
Вся компания бурно возмутилась: до двадцати трёх ещё целый час!
– А кроме того и я с ними, – заметил Пим-Копытыч. – А что я взрослый, никакого сомнения у вас, Константин Артёмыч, быть не может, потому что я вас знал ещё с вашего малолетства, когда вы на стадион лазали через забор по причине отсутствия билета и я вас самолично укрывал под трибуной от контролера…
– Дак я что… – сбавил тон младший лейтенант. – Я к вам, Пим-Копытыч, со всем уважением, но только вы, извините, лицо не совсем человеческой природы и не можете нести юридической ответственности, поскольку без паспорта, а насчёт несовершеннолетних есть инструкция… А я ведь и так на многое смотрю сквозь пальцы. В частности, на ваше, Пим-Копытыч, проживание без прописки на этом участке…
– А нам она сроду не положена!
– Ну да, ну да… Костёрчик потом всё же погасите поаккуратнее и чтобы домой до двадцати трёх…
Когда он ушёл. Варя досадливо удивилась:
– Как он пробрался-то? Неужели на милицию “бунтер-гюнтер” не действует?
Пим-Копытыч покряхтел:
– На её никакие заклинания не действуют. Это и Егор Николаич в своей докторской работе отмечал…
Но кое-какое действие всё же, видимо, сказалось. По крайней мере когда Кутузкин появился второй раз, на левом глазу у него сидел крупный ячмень.
– Это вас сова в глаз клюнула? – участливо спросила Варя.
– Не знаю, кто клюнул. Болит, окаянный, нету сил. А на больничный не уйдёшь, обстановка на участке неблагополучная. Вот, может, слышали: неизвестные подростки на углу Элеваторной и Февральской революции опрокинули киоск и подожгли…
– Это не мы, – дурашливо сказал Матвей. – Мы только тут, на полянке, огонёк разводим, а киосков поблизости нет…
– Я пока не говорю,
– Ничего
И Матвей исполнил песенку о девушке-милиционере на посту. Она красиво машет жезлом, а “москвичи” и “жигуленки” все как один косят в её сторону фарами и норовят поубавить скорость… Кутузкин песню одобрил, хотя и усмотрел некоторое несоответствие правилам ГАИ.
– Но это, как я понимаю, поэтическое произведение, не всегда с инструкцией совместимое. Это ничего… А домой вам не пора?
И тогда Олик сказал с вежливой отвагой:
– Вы, товарищ младший лейтенант, совершенно напрасно за нас волнуетесь, раз мамы и папы разрешают нам здесь собираться. Вы лучше бы обратили внимание на кооператора Лошаткина, который эксплуатирует детей на скупке дешевых товаров. И эти товары потом продаёт как заграничные.
Младший лейтенант Кутузов посмотрел на Олика со всей высоты роста. Но ответил мягко:
– Вот ты, мальчик, хотя и выглядишь культурно, а рассуждаешь неправильно. Во-первых, ты не в том ещё гражданском состоянии, чтобы учить сотрудников милиции. А во-вторых, гражданин Лошаткин занимается бизнесом, сейчас это разрешено. А если допустит нарушения, то и меры будут приняты надлежащие… – Он вдруг за вздыхал, затоптался и спросил совсем другим уже голосом: – От ячменя никакого средства не знаете? Ну, мочи нет, как дергает…
Средство знали: не соваться на эту площадку без приглашения. Но сказать такое никто, разумеется, не решился. Утешили, что “скоро и так пройдёт”…
Разумеется, наша компания занималась не только транслятором и сидением у костра. Хватало других дел и других развлечений. Дела – это понятно, какие. Жили-то все в старых домах, при которых всякие сады-огороды, а значит, и работа. А кроме того, то пошлют на рынок, то в магазин… А развлечения были разные: и купанье, и велосипеды, и всякие спортивные дела.
Во дворе у Маркони устроили аттракцион “Космический перелёт”. Рядом с домом стоял сарай-дровяник.. Расстояние – метра полтора. И вот придумали с крыши дома перепрыгивать на сарай.
При этом опирались на длинный шест. Расстояние, конечно, небольшое, но всё же душа замирала во время короткого перелёта. Если сорвешься – загремишь с высоты четыре метра в проход, где битые кирпичи, колючий татарник и всякий хлам. Поэтому Укам летать сперва не разрешали. Но храбрый Пека дерзко нарушил запрет. За ним – хладнокровный Андрюша. А Олик прыгать не стал.
– Вы, пожалуйста, не подумайте, что я боюсь. Просто я чувствую себя физически недостаточно подготовленным.
Такое объяснение приняли с пониманием.
Два раза играли в футбол с командой из Берёзового переулка. Там был капитаном Валерка Ухов по прозвищу Штанга, одноклассник Матвея. У него команда была большая, у наших же друзей народу не хватало. Приходилось играть даже Варе, и приглашали пацанов из соседних кварталов. Один раз проиграли, другой выиграли…
Потом наступило полнолуние, и появилась ещё одна игра. Ночная. “Душезамирательная”, как сказала Варя.
Перед отъездом профессор Телега открыл друзьям заклинание для летающих тарелок. Точнее – для тазов.
Судя по всему, автор “Мойдодыра” слышал какие-то его отголоски, – сказал Егор Николаевич. – Помните? “Он ударил в медный таз и сказал “кара-барас”… Но это было неточно, поэтому полетел не таз, а всякие щетки-мочалки и получилась полная неразбериха… А надо так:
Раз-два-три, кара-барас,
Я сажуся в медный таз.
Резус-капус, электрон,
Я сажуся как на трон.
Сосчитаю до пяти,
И тогда, мои таз, лети!
После этого садитесь в таз, крутнитесь вместе с ним пять раз, посмотрите на луну через левое плечо и скажите:
Сивки-бурки, все коняшки,
Лунный свет в моей упряжке!
И тогда полетите… Только будьте осторожны, высоко не поднимайтесь и скорость держите умеренную…
Затем Егор Николаевич предупредил, что заклинание действует лишь в ночное время и при самой полной луне. К тому же таз должен быть обязательно медный, старинный – такой, в каких в прежние времена хозяйки варили варенье.
Такой таз нашёлся у Пеки. Пека стащил его из кладовки, тайком от родителей и тётушки.
И начались ночные приключения. Кто-то отпрашивался: “Мама, я пойду ночевать к Маркони, мы там страшные, истории рассказываем”. Кто-то просто удирал из дома через окно. И скорей на пустырь, к Пим-Копытычу. Здесь была взлётная площадка.
Бормотали: “Раз-два-три, кара-барас….”, садились в таз, хватались за края, растопыривали ноги. Появлялось в груди волшебное замирание. От таза пахло кислой медью. Он почти что сам собой поворачивался пять раз вокруг оси. При этом сильно остывал, и кромка его резко холодила под коленками кожу. Теперь – взгляд на луну, что розовым шаром висела над Ново-Калошином в светло-лиловом небе июньской ночи. “Сивки-бурки, все коняшки…” И… таз приподнимал седока. Начинал скользить над землей, шурша медным дном по верхушкам сорняков.
Сперва трудно было управлять. Таз не слушался, кренился, ехал то вбок, то назад. И не хотел подниматься выше чем на метр. Но скоро дело пошло на лад. Особенно когда Пим-Копытыч разъяснил, что надо говорить не “резус-капус, электрон”, а “густер-бустер, гравитон”…
Выше трёх метров таз всё равно не взлетал. Зато сделался послушным в управлении. На нём лихо носились над Ямским пустырем и по ночным переулкам, пугая запоздавших прохожих и влюбленные парочки. Разумеется, опять пошли слухи об НЛО и пришельцах, но подобными явлениями никого уже было не удивить.
– Плохо только, что Антошки с нами нет, – жалел Сеня. Ему возражали: после космических путешествий
Кончились полёты неожиданно. Нахальный и склонный к приключениям Пека примчался в тазу к своему дому, лихо влетел в одно открытое окошко и вылетел в другое. При этом он пронёсся над столом, за которым при свете розового абажура раскладывала карты тётушка Золя…
Полное имя тётушки было Изольда, а от роду она имела тридцать лет. Однажды неудачно вышла замуж, разошлась окончила педагогическое училище, но работала “по иному профилю” – была частной портнихой. Поскольку заказов было не очень много и выполняла их тётушка дома, то и домашние дела родители Пеки препоручили ей. Сами они были люди очень занятые, работали в кинотеатре “Кентавр”, отец – киномехаником, а мама – администратором. Одним из главных домашних дел тёти Золи было воспитание Пеки. Но именно с этой задачей справлялась она хуже всего. Пека был неуправляем, как медный таз в первую ночь полётов. И тётушка не раз уже обещала “окончательно потерять терпение и прибегнуть к методам зелёной педагогики”.
…В тот вечер тётушка засиделась допоздна. Она гадала на картах: не подбросит ли ей судьба нового жениха? Стремительное медное тело с разлохмаченной головой и растопыренными конечностями сперва её, конечно, напугало. Но в следующий миг Изольда сообразила, что к чему: она слишком хорошо знала любимого племянника. И вслед улетающему Пеке понеслись из окна всякие обещания. Пусть он только вернётся!
До зелёной педагогики в тот раз, правда, дело не дошло, но таз был отобран и заперт. Впрочем, полнолуние всё равно уже кончалось…
Из всей компании только Маркони остался равнодушным к ночным полётам в медном тазу. Две случайные встречи с Глорией и вид полной луны вызвали у него новые приливы любовной тоски. Ночью он сумрачно и бессонно сидел на крыше своего института и смотрел на раздутое розовое светило. А днём всё у него валилось из рук. Транслятор не налаживался. То ли из-за сердечных страданий конструктора, то ли по каким-то техническим причинам.
Вообще-то транслятор действовал, Маркони уже отправил с кровельного листа в пространство несколько кирпичей, дырявый волейбольный мяч и даже старую автомобильную шину. Но межпространственный канал принимал “посланцев” лишь тогда, когда направлен был в космос широким конусом. Когда же Маркони превращал его в тонкий луч и нацеливал в заранее вычисленную точку, действие прекращалось. Даже такие легкие предметы, как дохлый супер-кулекс или семя одуванчика, оставались на стартовой площадке при самом полном напряжении транслятора.
Народ роптал. Ты, мол, сперва обеспечь Антошкин отлёт на Ллиму-зину, а потом уже растрачивай нервную энергию на Глорию. А Пека даже так разозлился, что пообещал “отправить эту дуру в другую галактику без всяких трансляторов”.
Тогда разозлился и Маркони. Сорвал очки и тонко закричал, что он не египетский раб, чтобы вкалывать день и ночь, не имея права на личную жизнь. И что он не виноват, если этот проклятый канал не хочет действовать направленно. Тут нужна ещё тысяча всяких. доработок и уточнений! А для них в блоке управления необходима куча дополнительных деталей и компьютерных плат! А у него уже не осталось никаких материалов! А делать из пустоты он ещё не научился! А на толкучке это стоит бешеных денег! Тысяч пять, не меньше! А где их взять?!
Все смущённо примолкли. До той поры Маркони обходился своими запасами или деталями, добытыми на свалке. Друзья привыкли, что он всегда находит выход из всяких сложных положений. А теперь вот, значит, как…
Оставили похожего на рассердившуюся ворону Маркони, сели на поленнице, стали советоваться.
– Если даже все скинемся, сотни не наберем, – сказал Матвей.
– Может, попросить у Егора Николаевича, когда приедет? – предложил Сеня. – Объясним, что для Антошки, он не откажет.
– После отпуска он будет, наверно, без денег, – заметил рассудительный Андрюша.
– Маркони пошевелит мозгами и как-нибудь выкрутится, – решила Варя. – Лишь бы Глория ему больше не попадалась на глаза…
Матвей с сомнением покачал головой: Глория Глорией, а финансовый дефицит всё равно никуда не денется.
Разошлись, так ничего и не решив.
Уки втроем шагали по Гончарной.
– Не бывает так, чтобы никакого выхода! – взволнованно вскрикивал Олик. – Мы должны этот выход найти!
– Я найду, – вдруг пообещал Пека и сдвинул брови.
Андрюша посмотрел на него молча и с тревогой. Он-то Пеку знал давно.
– Как?! – обрадовался Олик.
– Не скажу. Это я один…
Олик обиделся:
– Но мы же обещали друг другу, что все всегда будем делать вместе! Мы же друзья!
Пека ответил с печальной гордостью:
– Друзей нельзя подвергать напрасному риску.
– Пека, не валяй дурака, – попросил Андрюша. – Тётя Золя тебе покажет риск…
Пека молчал, как человек, решивший в одиночку обезвредить хитрую мину.
– Ох, Пека, смотри… – опять предупредил Андрюша.
Пека сказал задумчиво:
– А Глорию эту… может, её похитить и спрятать где-нибудь? На время… – Этим он увёл разговор в сторону.
День этот был какой-то неудачный. Поэтому на лужайке у Пим-Копытыча не собирались, каждый провёл вечер сам по себе.
Зато утром случилась радость! К Сене примчался Андрюша и завопил под окном:
– Абрикос! Егор Николаевич вернулся с Антошкой!
Сперва все встревожились: почему раньше срока? Прошло всего восемь дней, а не две недели!. Толпой помчались к профессору.
Оказалось, что оба путешественника живы-здоровы, Антошка только улыбался как-то стеснительно. Они встретили ребят на дворе. Конечно, был весёлый шум и восклицания: “Молодец, что приехал!” А Егор Николаевич объяснил:
– Так уж получилось. Заскучал наш турист. Сперва всё ему было интересно, а потом смотрю, что-то нос повесил. И говорит: “Хочу к ребятам…” – Он оглянулся на Антошку, сказал со вздохом: – Признаться, пару раз всплакнул даже. Вот и пришлось вернуться самолётом из Санкт-Петербурга.
На несколько секунд все примолкли, а потом наперебой заговорили опять: правильно, мол, что прилетел. А то им всем без Антошки тоже было скучно.
– Жаль только, что ты не успел полетать в тазу, – высказался Олик. – Но это ещё не совсем потеряно. Ведь новое полнолуние ты ещё застанешь на Земле, а таз Пека обещал раздобыть снова…
– А где он, ваш героический Пека? – спросил Егор Николаевич. – Почему Уки не в полном составе?
Андрюша, пряча тревогу, сообщил, что не застал Пеку дома. Непонятное дело, куда он отправился один…
Кстати, не было и Маркони. На Андрюшин стук никто на чердаке не отозвался. Но это ребят не удивило: скорее всего Маркони отсыпался после ночной научной работы или горестных терзаний. А что Пека подевался куда-то, было странно.
Антошка тихонько взял за локоть Сеню. Отошли в сторонку. Помолчали, глядя друг другу на сандалии.
– Как там Никитка-то? – спросил Антошка.
– Нормально. И в штаны больше не пускает, поумнел…
Антошка сказал шёпотом:
– Я там тебя чаще, чем других, вспоминал…
– Я тоже… про тебя думал каждый день… Хотя и другие всё время думали.
Опять помолчали.
Сеня вдруг предложил:
– Приходи сегодня ночевать ко мне. Я на веранде сплю, там две раскладушки. Будем ночью лежать и разговаривать про всякое…
– Ладно.
В этот момент сзади раздались строевые шаги. От калитки двигался младший лейтенант Кутузов.
Сделавши под козырек, младший лейтенант официально произнёс:
– Гражданин Телега?
Профессор посмотрел на него с интересом.
– А вы, если не ошибаюсь, младший лейтенант Кутузкин?
– Кутузов.
– А я Телега.
– Егор Николаевич?
– Совершенно справедливо.
– Гражданин Телега Егор Николаевич! Я вынужден задержать вас для выяснения ряда обстоятельств.
Длинное лицо профессора Телеги вытянулось ещё сильнее. Он пошевелил бровями и потрогал подбородок. Оглядел перепуганных ребят. И отозвался довольно спокойно:
– А позвольте полюбопытствовать, какие именно обстоятельства служат причиной столь непонятной для меня акции?
– Узнаете при составлении протокола.
– Удивительное дело! Человек приезжает из аэропорта и не успевает оглянуться, как его берут под стражу! Без объяснения! А как быть с Декларацией о правах человека?
– Что вы делали в аэропорту?
– Как что? Два часа назад приземлился на самолёте Ил-62, рейсом из Петербурга.
– Значит, вы утверждаете, что вчера вечером были в Санкт-Петербурге?
– Утверждаю… А что, разве это противоречит Уголовному кодексу?
– П-понятно… Значит, у вас есть здесь сообщники…
Если бы Егор Николаевич не подхватил подбородок, тот, наверно, отвалился бы совсем. Но, захлопнувши рот, профессор воспылал, наконец, справедливым негодованием:
– Что такое в конце концов?! Я сяду здесь на крыльце и не двинусь с места. Или тащите меня силой, или объясните, чёрт возьми, в чём вы меня обвиняете!
– Не обвиняю, а пока подозреваю. В попытке рэкета.
– В чё-о-о-ом?! – Егор Николаевич и правда сел на ступень.
– У меня документальные доказательства. Ознакомьтесь… Нет, нет, из моих рук… – И участковый развернул перед изумленным профессором серую бумагу.
Конечно, все кинулись посмотреть на доказательство. На листе были наклеены вырезанные печатные буквы. Они складывались в строчки:
Э с л и в ы з а в т р а в 1 2 ч а с о в н е п а л о ж и Т е 5 т Ы с р у Б п о Д к а м и н ь н а б и р и г у П и т у х о в к и В а с ж д ё т у ж а с н а я г и б и л ь и р а з о р е н и Е ! К а м и н Ь с с е р ц е м г д е б и с е т к а в н и з у д ы р а . П а л а ж и т е и с р а з у и д и т е п р о ч . К а с м и ч е с к и й м с т и т и л Ь .
– Вчера перед полуночью это письмо было брошено в окно кооператору Лошаткину. Вместе с камнем, – пояснил Кутузкин.
Кто-то неуверенно хихикнул. Профессор Телега странно помычал, словно загонял внутрь неуместный в этой ситуации смех.
– Гражданин младший лейтенант Кутузкин… виноват, Кутузов. Понимаю ваше похвальное стремление разоблачить опасного злоумышленника и оставить след в героических летописях органов внутренних дел. Не понимаю другого. Какая связь между этой бредятиной и мною?
– Прямая, гражданин Телега! Вы не станете отрицать, что две буквы в слове “паложите” вырезаны из вашего личного бланка? Я сверил! Образцы всех бланков у меня имеются!
Профессор пригляделся.
– Ну и что?! Мало ли кто мог таким бланком воспользоваться!
– Но это же не газета и широкого распространения не имеет!
– Да я постоянно на этих листках записки пишу!
– Разберемся, – сказал младший лейтенант. – Пройдёмте…
– Я, лейтенант Кутузов, на таком же бланке напишу вашему начальству жалобу, что вы меня оскорбили…
Младший лейтенант Кутузов не хотел жалоб. Он вообще не хотел, чтобы начальство знало об этом деле заранее. Он мечтал раскрыть преступление сам и повысить свои авторитет в славных милицейских рядах (профессор догадался правильно). Поэтому Кутузкин сказал менее решительно:
– Не передергивайте факты, уважаемый Егор Николаевич. Я вас никак не оскорблял.
– Да?! Ну, то, что вы подозреваете профессора университета в рэкете, это ладно. Встречаются жулики и не с такими чинами. Но как можно заподозрить доктора филологических наук в такой чудовищной безграмотности! Вот этого я оставлять не намерен!
– Однако же, – заявил участковый, – эта безграмотность могла быть намеренной. Для отвода подозрений.
– Даже намеренно я не в состоянии написать “прочь” без мягкого знака, а “мститель” через “и” после второго “тэ”. Даже под угрозой пистолета! Это противно всей моей сущности!.. Я этого так не оставлю…
Во время шумного объяснения Андрюша и Олик смотрели друг на друга сперва с испуганной догадкой, потом с грустным пониманием. Наконец Олик протянул тихонько и жалобно:
– Ох и дура-ак…
В этот миг после слов профессора случился как раз перерыв, и тонкий голосок Олика прозвенел в напряженной тишине.
– Кто дурак? – разом подобрался Кутузкин.
–Да не вы, не вы! – испугалась догадливая Варя. – Он хотел сказать… это…
– Что он хотел сказать?
– Постойте-ка! – Профессор ухватил письмо. – Да-да-да! Уважаемые Уки! Не ваш ли хитроумный товарищ взял в прошлый раз со стола мою расписку?
Беспощадный ужас проткнул несчастного Олика ледяными иглами. Какой кошмар! Он, Ольгерд Ковальчук, своим неудержимым языком предал своего товарища Ука! Не нарочно, конечно, но Пеке-то не легче от этого! Что теперь будет? И с Пекой, и с ним, с Оликом?!
Отчаяние помогло работе мысли. Спасительная догадка мгновенно озарила мозг. Олик выхватил у Кутузкина письмо, сжал в тугой комок, запихал в рот. Пожевал, выпучил глаза, мучительно глотнул. Зловещий документ ушёл в живот, который дёрнулся под отглаженной матроской.
Никто не успел опомниться. Лишь через несколько секунд профессор встал со ступеньки, взял Олика за плечи. Слегка тряхнул. Может быть, хотел услышать шелест бумаги в пищеводе? Потом он громко сказал в открытую дверь:
– Мама! Принеси, пожалуйста, касторку!
– Не поможет, – печально подвёл итог младший лейтенант. – Документ уже не будет иметь надлежащего вида.
Профессор пожал плечами:
– Зачем он вам теперь-то? Неужели не ясно, что это просто детская шалость?
– Вот там и ловили бы рэкетира. А зачем сюда-то явились? – неласково поинтересовался профессор.
– Одно другому не мешает. Я подозревал, что брать добычу вы пойдете не сами, а пошлёте сообщника.
Егор Николаевич вздохнул. В долгом этом вздохе явно прочитывалась оценка детективных способностей участкового. Но вслух профессор сказал:
– Надеюсь, теперь вы снимаете с меня подозрения?
– Да, извините. Накладочка вышла…
– Тогда у меня предложение. Брать рэкетира пойдём вдвоём. Если там всё же и правда настоящий злоумышленник, то… я когда-то занимался в секции самбо. А если Пека… – И. Егор Николаевич оглядел ребят.
Они его поняли. Профессор явно хотел прикрыть дурня от лишних неприятностей.
Время как раз приближалось к полудню.
Профессор и младший лейтенант велели ребятам, чтобы со двора ни шагу, а сами двинулись на операцию. Но послушался их только Олик. После всего случившегося (и после касторки) он был печальный и покорный. Как герой, совершивший свой главный в жизни подвиг и теперь готовый на любую казнь. Он остался в доме под присмотром заботливой Ольги Никифоровны, а Матвей, Сеня, Антошка, Варя и Андрюша тайно двинулись следом за профессором и милиционером.
Сеня виновато прошептал Антошке:
– Не успел ты приехать и сразу в такую заваруху…
– Лишь бы Пеку не посадили в тюрьму, – отозвался Антошка. – Это самое ужасное, когда хочешь домой, а нельзя…
– Таких маленьких балбесов не сажают. Самое страшное для него – это тётя Золя.
– Зелёная педагогика? – спросил Антошка, уже поднаторевший в земных обычаях.
– Ох… – горестно отозвался Сеня.
Злополучный камень с “дырою” под ним и с полустёршимся рисунком проткнутого стрелой сердца лежал в неухоженном сквере на берегу речки Петуховки, что протекала среди старых улиц, и недалеко от Ямского пустыря. Это был высокий гранитный валун, он темнел среди травы рядом с полуразвалившейся беседкой. Под ним была похожая на неглубокую нору выемка. Мальчишки, когда играли, часто пользовались им как тайником.
Профессор взял с собой бинокль.
Матвей забежал домой и тоже прихватил оптику: трубу “Турист” с двадцатикратным увеличением.
Далее события развивались так.
Профессор и участковый укрылись метрах в ста от камня, за изгородью. Ближе было нельзя, чтобы не спугнуть рэкетира.
А ребята нашли убежище под мостиком, в кустах ольхи. Отсюда берег с беседкой и камнем просматривался тоже хорошо.
Тянулось время, журчали в осоке струи Петуховки. Матвей поглядывал на часы.
И вот, когда было без двух минут двенадцать, на берегу возник Степан Степаныч Лошаткин. Вся его тучная фигура изображала страх и покорность судьбе. Оглядываясь, Лошаткин присел у камня, что-то сунул в нору. Затем выпрямился и, не глядя по сторонам, торопливо зашагал прочь. Как и предписывалось в зловещем письме.
Минут через пять появился Пека. Все смотрели в трубу, хватая её друг у друга.
Пека шёл и подбрасывал красный мячик. Посторонние должны были убедиться: славный весёлый мальчик вышел погулять и поиграть. Никакого злого умысла.
Мячик (совершенно случайно!) упал и подкатился к камню. Мальчик подбежал, нагнулся и (тоже совершенно случайно, из простого любопытства) сунул руку в дыру. Нащупал и вытащил свёрток. Пакет был небольшой. Мальчик сунул его под майку. И вприпрыжку, всё так же подкидывая, мячик, двинулся к изгороди. Как раз туда, где была засада.
– Ох и дураки мы, – запоздало простонал Андрюша. – Надо же было предупредить, чтобы он не совался, не брал…
– Тогда бы Кутузкин по-прежнему думал на Егора Николаевича, – сказала Варя.
– И вообще… пусть расхлёбывает, что заварил, до конца, – проворчал Матвей. Но как-то неуверенно.
– Может, крикнуть, чтобы бежал? – дёрнулся Антошка.
– Поздно, – вздохнул Сеня.
Уже почти не скрываясь, вся компания кинулась за Пекой. Но драматический момент захвата успели они увидеть лишь издалека.
А происходило это так.
Младший лейтенант Кутузов поднялся из кустов и сурово скомандовал:
– Руки вверх.
Пека обмер и руки бессильно уронил. Мячик покатился в траву.
– Руки вверх, – повторил участковый. Пека обмяк и поднял над плечами ладони. А голову обреченно опустил.
Появился профессор.
– Будьте свидетелем, – сказал младший лейтенант. И выдернул Пекину майку из джинсов. Газетный сверток упал Пеке на кеды.
– С таких-то лет, – горестно проговорил Кутузкин. – Ай-яй-яй… Пройдёмте, гражданин Тонколук.
Если бы Пека Тонколук был более опытным рэкетиром и если бы знал к тому же, что письмо его проглочено, он мог бы отпереться. Ничего, мол, не знаю, шёл, кидал мячик, случайно заглянул под камень, там что-то лежало. Ухватил, не глядя, и пошёл. Даже не знаю, что там… Но Пека вышел на дело первый раз, нервы его были, разумеется, натянуты. Появление милиционера грянуло по этим нервам, как поварёшка по гитарным струнам. Всё внутри оборвалось, и Пека понял, что погиб.
– Я больше не буду, – убито сказал он и заревел.
– Пройдёмте, – непреклонно повторил младший лейтенант. – Для составления протокола и дальнейших соответствующих мер.
– Товарищ Кутузов, позвольте внести предложение, – официально обратился профессор Телега. – Может быть, есть смысл на первый раз обойтись без протокола и ограничиться профилактической беседой? Я как педагог, непосредственно работающий с молодежью, беру на себя обязательство провести необходимую воспитательную работу и взять провинившегося под личное наблюдение. Так сказать, на поруки.
Младший лейтенант Кутузов уже понимал, что данная операция не принесёт ему славы. Надрать же Пеке Тонколуку уши мешало присутствие профессора. И он согласился.
– Так и запишем: под вашу ответственность. Но я со своей стороны сейчас всё же позвоню его родственникам. Мне известно, что у Тонколуков есть телефон, поскольку моя жена заказывала Изольде Евгеньевне бархатное платье. Думаю, Изольда Евгеньевна тоже проведёт воспитательную работу.
Кутузкин откозырял профессору, внушительно погрозил пальцем Пеке и направился в своё милицейское отделение для несения дальнейшей службы.
Пека, почуяв, что ни крытой машины с решётками, ни наручников не предвидится, вытер трикотажным рукавом нос и глаза и приободрился. Выжидательно глянул на Егора Николаевича.
– Провожу тебя домой, – сообщил тот. – Чтобы ты не ударился в бега и не выкинул ещё что-нибудь робингудовское.
– Не надо домой, – понуро сказал Пека.
– Увы, мой друг, от судьбы не уйдёшь. А моё присутствие, возможно, послужит для твоей тёти сдерживающим фактором…
Подбежали ребята.
– Ну что, “Космический мститель”, – сказал Матвей. – Как добыча?
– Не надо, – попросил Андрюша. – Ему и так плохо…
– И он же не для себя старался! – звонко сказал Антошка.
Пека стрельнул мокрыми глазами, обрадовался. И тому, что здесь вдруг оказался Антошка, и тому, что он заступается. Но радость Пека спрятал и набычившись объяснил: – Этот Лошаткин всё равно жулик…
– И ты решил таким же стать жуликом! – возмутилась Варя. – Нашёлся помощник для Маркони! Ты что думаешь, он взял бы эти деньги?
– Да они ему и не нужны, – хмыкнул Матвей. – Про пять тысяч он просто брякнул, чтобы отвязались. Он потом признался мне. Сказал, что всё наладит и так… Наверно, всю ночь сидел, потому и спит.
Все двинулись на Гончарную улицу. Понурый Пека и профессор впереди, остальные за ними, гурьбой.
– Это хорошо, что его не посадят, – шёпотом сказал Антошка.
В квартале от Пекиного дома Егор Николаевич попросил:
– Вот что, друзья, дальнейшее сопровождение не нужно. Я там как-нибудь сам…
Компания остановилась. Как раз у калитки Маркони. А двое двинулись дальше: высокий профессор в элегантном костюме и приунывший “космический мститель” в обвисшей майке, пыльных мешковатых штанах и с повисшей головой.
Судя по всему, их ждали. У Пекиного дома открылась калитка, и в ней возникла Изольда Евгеньевна в ярком платье и клеёнчатом переднике. Её прямая фигура была сама неумолимость и правосудие. “Я знала, что
Слов не было слышно, и видели только, как тётушка пропустила беспутного племянника и профессора в калитку, а затем скрылась сама. Когда Изольда Евгеньевна уходя повернулась, зоркие глаза ребят смогли различить, что за спиной она держит что-то длинное и зелёное.
– Уртика каннабина, – сообщил Матвей, который смотрел в трубу.
– Тогда ничего, – успокоил Андрюша. – От неё Пека знает заклинашку.
– Жаль, – сурово заключил Матвей.
– А мне его жаль, – печально сообщил Антошка. – Он всё равно хороший.
И Сеня был с ним согласен.
– Вот провалил бы всё дело этот хороший, тогда бы узнали, что почём, – проворчал Матвей. – Если бы ниточка потянулась, могли бы про всё пронюхать те, кому не надо. И про транслятор, и про Антошку. И не видать бы ему никакой Ллиму-зины, затаскали бы по академиям да институтам…
Изольда Евгеньевна ежесекундно менялась на глазах. Глядючи на Пеку, принимала самый безжалостный вид. А когда оборачивалась к Егору Николаевичу, лицо её озарялось светской улыбкой и делалось даже симпатичным.
– Извините, профессор! Столько хлопот из-за этого разбойника! Ну ничего, на сей раз терпение моё истощилось. Проходите, пожалуйста, в дом, я быстренько разберусь с этим юным уголовником и запру его до прихода родителей. А вас угощу чаем с клубникой. Или кофе?
– Благодарствую, – столь же светски отвечал Егор Николаевич Телега. – Не стоит беспокоиться. А что касается разбора с вашим славным, хотя и чересчур предприимчивым, племянником, то я хотел бы подметить одно огорчившее меня обстоятельство…
– Только одно?! – Тётушка Золя всплеснула руками, причем Пека наконец увидел,
– Только одно?! – патетически повторила Изольда Евгеньевна. – Да это чудовище сплошь состоит из огорчительных обстоятельств!.. Марш в дом, рецидивист, и имей в виду, что сейчас ты уже не отвертишься. Будет тебе не только за сегодняшнее, но и за ночные приключения, и за таз, и за весенние двойки, и за немытую шею, и за всё-всё-всё…
Пека побрёл и скрылся за дверью. Видимо, понял, что теперь и правда от судьбы не уйдёшь. А профессор отметил про себя, что брызжущие негодованием глаза Пекиной тётушки блестят вполне молодо и есть в них немалая женская привлекательность…
– Гм, я не знаю вашего племянника так всесторонне, чтобы судить безошибочно, однако полагаю, что он не лишён многих положительных качеств. Но грамотность его… вернее, всякое отсутствие таковой произвело на меня гнетущее впечатление. А поскольку я за него поручился и в какой-то мере взял ответственность за его воспитание, то прошу позволения заняться с ним грамматикой. Уверяю вас, несколько уроков по часу в день заметно повысят в мальчике чувство языка. Я располагаю методикой, которая…
– О, профессор! Это настолько неожиданно и чудесно, что я не смею верить… Но для вас это столько хлопот!
– Ни в малейшей степени. Наоборот, я испытаю новый метод ускоренного обучения, что полезно для моей работы…
– Благодарю вас! – расцвела Изольда Евгеньевна. – Однако полагаю, что вначале следует применить мой метод, поскольку уже обещано. Не правда ли?
– Ни в коем случае. Это повлияет на усидчивость ученика. Лучше где-нибудь через час пришлите его ко мне для первого занятия.
Вскоре профессор шагал домой, крайне довольный исходом дела. Во-первых, он спас непутёвого мальчишку от излишне ретивого Кутузкина. Во-вторых, избавил его от тётушкиной воспитательной процедуры. В-третьих, есть возможность совершить ещё одно доброе дело: научить Пеку Тонколука грамоте, поскольку школа на это, видимо, совершенно не способна. И в-четвёртых (а если честно говорить, то это как раз “во-первых”). У него состоялось приятное знакомство, которое благодаря Пеке будет продолжено.
Спасибо юному инопланетянину Антошке, который заставил Егора Николаевича вернуться домой раньше срока!
…А через час той же дорогой шагал Пека. Он был умытый, причёсанный и такой отглаженно-нарядный, что перещеголял бы теперь даже Олика. Но лицо у Пеки было мрачнее тучи. Процесс превращения в “нормального хотя бы снаружи мальчика” оказался не менее мучителен, чем отменённая зелёная педагогика. А кроме того, необходимость заниматься учёбой в каникулы угнетала Пекину душу. Но куда денешься, если ты теперь под надзором милиции? Лучше уж корпеть над тетрадью, чем отправиться за решётку.
Корпеть, однако, не пришлось. Профессор обрадовался Пеке как старому другу, одобрил его “до ужаса цивилизованный вид” и усадил за компьютер с кнопками и экраном.
– Наберите-ка, любезный коллега, слово “обязательный”. Вот клавиши, в буквах разбирайтесь сами…
Пека неуверенно стал тыкать в кнопки. На экране зажглось:
а б и з а т и л н ы й
– Я так и думал! – обрадовался Егор Николаевич. – Четыре ошибки! Не пугайтесь, бывает хуже. Начнем с буквы “и”, которую вы зачем-то поставили после “б”. Почему? Вы ведь говорите “обязанность”, а не “обизанность”. Увы, вас не учили смотреть в корень. Ничего! Сейчас мы попросим “Алика” дать нам несколько корней, и вы убедитесь, какая увлекательная вещь– словообразование…
Матвей, Антошка, Сеня, Андрюша и Варя опять пришли во двор Маркони. Заглянули на чердак. Маркони отсутствовал. Решили, что он на пустыре с утра возится с транслятором. Посидели, поругали немного бестолкового Пеку, из-за которого столько неприятностей. Но поругали несильно, вперемешку с хихиканьем, а потом опять пожалели. Только Андрюша не ругал и не хихикал. Философски морщил лоб и размышлял о случившемся со всей серьёзностью. Иногда говорил тихонько:
– Ну что поделаешь, если он такой…
Поскольку Маркони не появлялся, надумали сами идти на площадку и помочь ему, если не прогонит. Но тут появился Олик.
– О-о, – сказал Матвей. – Главный герой. Ну, как желудок? Освободился от архивов тайной канцелярии?
Олик был несчастный и ещё более худой, чем обычно. Он встал перед сидевшими на поленьях приятелями, как перед трибуналом. Вытянул руки по швам, вскинул измученные глаза и отчаянным тонким голосом произнёс:
– Простите меня, пожалуйста!
– За что? – удивился Антошка. Ему, видимо, сразу стало жаль Олика.
– Вы не понимаете, да? Вы, наверно, издеваетесь. И совершенно справедливо… – Олик уронил голову, и рыжие локоны его траурно повисли.
– Народ, что это с ним? – удивился Матвей. Впрочем, не совсем по-настоящему.
– Конечно, теперь получается, что я предатель! Из-за своего болтливого языка. И Пека будет меня презирать… Но я же не нарочно! Просто вырвалось! Я же не хотел…
– Оличек, да ты что! – всполошилась Варя. – Никто ничего плохого не думает! Ты, наоборот, очень находчиво… Как схватил, как проглотил! Я бы за полчаса такую бумажищу не сжевала. Да ещё с клеем… – Сперва она говорила очень серьёзно, а потом стала кусать губы. А на последнем слове вдруг фыркнула. Тогда засмеялись Матвей и Сеня. И даже Андрюша слабо улыбнулся.
– Вы, наверно, думаете, что я совершенно никуда не годный человек, – убито выговорил Олик. – Болтун и трус…
– Ну а трус-то почему? – спросил Сеня.
– Потому что одно к другому… Тогда с шестом прыгать не стал…
– Ну и правильно не стал, – рассудил Матвей. – А то собирали бы тебя по частям…
– Вот видите! Вы меня совершенно не воспринимаете всерьёз!
– Мы тебя хорошо воспринимаем, – заверил его Андрюша. Но глаза Олика уже сверкали слезами и решительностью.
– Хорошо! Я докажу! Сейчас! Вот возьму и прыгну!..
– Шеста нет, – предупредил Сеня.
– И не надо! Я и без шеста прыгну! С разбега! – Олик бросился к лестнице и вмиг оказался на плоской крыше пристройки дома.
– Держите олуха, а то он и правда прыгнет, – сумрачно приказал Матвей. Антошка и Сеня кинулись на крышу. Они успели чудом. Только потому, что Олик, яростно разбежавшись, в последний миг притормозил перед разверзшейся пропастью. Потерявши скорость, он обязательно бы угодил в эту пропасть, но Антошка и Сеня четырьмя руками ухватили его за матроску. И Олик повис, вскрикивая, взбалтывая ногами и теряя сандалии.
Он был совсем легонький, держать его не составляло труда. И, прежде чем вернуть незадачливого прыгуна на твёрдую поверхность, Сеня оглядел с высоты окрестности. И… чуть не задохнулся от негодования.
– Маркони! Вы смотрите, что он делает!
Маркони делал возмутительное! Вместо того чтобы работать над транслятором, он – непривычно отутюженный и причесанный, в костюме и белой рубашечке – стоял в квартале от дома, на углу Гончарной и Лесной, и держал букетик. С крыши это было видно отлично.
– Глорию ждет, тунеядец!
– Где? – Антошка вертел головой.
– Да вон же! – Сеня отцепился левой рукой от Олика и вытянул палец. Он не ждал, что и Антошка освободит одну руку. А тот опять сказал “где” и поднял ко лбу козырек ладони. Для двух рук даже легонький Олик оказался грузом чрезмерным. Его матроска вырвалась из Антошкиных и Сениных пальцев. С криком раненой чайки Олик ухнул в глубину. Всё это случилось в один миг.
К счастью, бедняга не угодил ни на кирпичи, ни в колючки. И пролетел мимо Андрюши, который внизу пытался подхватить и спасти друга от гибели. У бревенчатой стены стояла бочка с цветущей от старости дождевой водой…
Когда Олика вытащили, он был похож на размокшую папиросу. Икал, вздрагивал и молчал. Матвей деловито ощупал его и пришёл к выводу:
– Цел…
Антошка оглядел всех и прочувствованно сказал Олику:
– Какой ты молодец. Я бы ни за что не решился прыгнуть в бочку с такой высоты.
Олик снова икнул. С него текло. Сеня скомандовал:
– Андрюшка, раздевай его и суши! Остальные за мной!
И уже на бегу он разъяснил, в чём дело. Теперь была задача поймать Маркони на месте преступления, прочистить ему мозги и заставить вновь заняться транслятором.
Но когда они примчались на перекресток, Маркони уже не было.
– Может, вам показалось? – усомнился Матвей. Антошка признался:
– Я почти не разглядел. Не успел.
Но Сеня сказал:
– Я точно видел! Стоит с цветочками! С голубыми… Пойдём его искать!
– Не надо, – тихонько попросила Варя. – Сейчас он всё равно не в том настроении. Не будет заниматься транслятором…
– Не будет! – чересчур шумно возмутился Сеня. – А если старт сорвётся? Что, Антошке так и загорать на Земле до конца дней?
– А разве транслятор не готов? – удивился Антошка. Он-то ничего не знал о технических трудностях. Тут все смутились. Сеня скованно объяснил:
– Вообще-то он готов. Но, понимаешь, нужна ещё кое-какая отладка. И ежедневное наблюдение, чтобы держать наготове…
Матвей находчиво поддержал его:
– Мы заставляем Маркони работать, чтобы он поменьше о своей дурацкой любви думал.
– А почему его любовь – дурацкая? – спросил Антошка. Все переглянулись и задумались. В самом деле, почему?
– Потому что делу мешает, – буркнул Матвей.
– И потому что безнадежная… – грустно сказала Варя.
Антошка помолчал и спросил опять:
– А то, что безнадежное, всегда дурацкое?
Матвей повертел головой.
– Спроси чего попроще…
– Ладно, – покладисто отозвался Антошка. – Что такое любовь?
Матвей присвистнул.
– Ты когда-то про это уже спрашивал, – напомнил Сеня.
– Но я так и не понял.
– И не надо, – утешил Матвей. – Здоровее будешь.
Варя подавила очередной вздох:
– Этого никто не понимает…
Тогда Антошка задал новый вопрос:
– А что лучше: любовь или дружба?
Стараясь не смотреть на Варю, Сеня бодро объяснил:
– Конечно, дружба! Она надежнее. И лучше. От любви люди голову теряют, а от дружбы никогда.
– Иногда теряют, – возразил Антошка. – Олик вон чего учудил, когда испугался, что у него друзей не станет.
Все опять хихикнули, но как-то неуверенно. Антошка же на ходу взял себя за локти, съежил плечи, по-птичьи глянул на друзей, опустил голову. И проговорил тихо:
– А я тоже… Теперь не знаю, как быть. И домой хочется ужасно, и как подумаю, что отсюда улетать… прямо хоть плачь опять…
Снова все притихли. Потом Матвей неловко утешил:
– Это ведь ещё не скоро. Через полтора месяца, даже больше…
– Я знаю. Но всё равно…
Сеня не ошибся. Маркони в самом деле стоял на углу и ждал Глорию. И дождался. Но свидание получилось таким коротким, что ребята просто не успели.
…Глория жила на Лесной, в середине ближнего квартала. И Маркони прекрасно знал, когда она выходит из дома, чтобы отправиться к своей подруге Анастасии. Вдвоём они готовились поступать в театральное училище. Раньше Маркони не решался поджидать Глорию на улице, но сейчас любовная тоска взяла верх над робостью, да к тому же был и повод: Маркони узнал, что на днях даме его сердца исполняется семнадцать лет.
С букетиком васильков, купленным у торговки на автобусной стоянке, и с замиранием в душе Маркони ждал. И вот Глория появилась. Но только не из калитки, а из-за угла. Что-то изменилось в её распорядке. Она шла не от дома, а домой – видимо, с рынка. Помахивала сумкой, из которой торчали хвосты зелёного лука и морковная ботва. Но даже с этой базарной сумкой и в домашнем клетчатом платьице Глория была прекрасна, как фея. Маркони часто задышал, суетливо поправил очки, зажмурился и шагнул навстречу с тем же чувством, с каким шагают с парашютной вышки.
Потом он открыл глаза.
Глория стояла перед ним и светилась.
– Здравствуй, Глория, – сказал Маркони, удивляясь писклявости своего голоса.
– Маркошечка-а! – радостно протянула она. – Какой ты весь элегантный! Ты куда собрался?
Зная, какие сейчас у него красные, полупрозрачные на солнце уши, Маркони выговорил с отчаянием:
– У тебя скоро день рождения… и… вот… – Он деревянным движением сунул ей букетик.
– Ах, какая прелесть! Спасибо, моё золотце!
Глория ухватила васильки, крутнула их перед носом и затолкала в сумку, словно пучок укропа. А оттуда выдернула красивую алую морковку с ботвой.
– Это тебе! За цветочки! Будь здоров, ненаглядный! – Наманикюренными пальцами взъерошила она Марконину шевелюру и стук-стук-стук босоножками по асфальту. Не оглянулась.
Маркони постоял с видом студента, провалившегося на экзамене. Потом зашагал куда глаза глядят. Рухнули все его надежды. Она не только не сказала “приходи ко мне на день рожденья” (а Маркони так мечтал об этом), но даже не взглянула всерьёз. Жизнь после этого не имела уже никакой цены. И на белом свете Маркони удерживала последняя ниточка: чувство долга. Надо было всё-таки довести до ума этот проклятый аппарат и отправить Антона на его Ллиму-зину, будь она неладна. Чтобы потом, вспоминая о Маркони, друзья не смогли ни в чём упрекнуть его…
Маркони тряхнул головой и побрел на пустырь. По дороге он машинально вымыл у колонки морковку, машинально откусил…
И машинально стал думать: что же мешает сконцентрированному лучу транслятора (будь он трижды проклят) набрать необходимую мощность?
На этот вопрос не мог ответить даже хитроумный всезнающий “Проныра”. На экране зажигался совершенно бесполезный ответ: “Необходим дополнительный стимулятор”. “Какой?!” – в отчаянии вопил Маркони. “Один из неисчислимого множества вариантов”, – уклончиво сообщал “Проныра”, за что удостаивался от хозяина самых оскорбительных выражений…
Но Маркони понимал, что “Проныра” ни при чём. Дело было новое, опыта никакого, а настройка тончайшая, повлиять мог любой пустяк. Любая мелочь могла оказаться тем самым стимулятором, последней каплей, которая заставит транслятор действовать в заданном режиме. Всё, что угодно: тень от супер-кулекса, чихание Пим-Копытыча, колебания в притяжении Луны, шевеление какого-нибудь контакта в компьютере, отголоски извержения Этны, перепад напряжения в одной из катушек или даже соответствующее заклинание… Знать бы, какое!
Маркони пришёл к пустырю. Терзая в репейниках костюм, пробрался на площадку. Угрюмо сказал в пространство:
– Добрый день, Пим-Копытыч.
Пим-Копытыча не было, отправился куда-то по своим делам. Лишь котёнок Потап скакал в траве, играл в тигра.
Маркони спустился в свой “командный пункт”, включил напряжение. Выбрался опять на свет, установил на столбиках как надо зеркала. В центре железного квадрата засветилось горячее солнечное пятно. Кровельный лист еле слышно загудел.
Маркони положил на железо “опытный запускаемый объект” – рваный ботинок. Поддёрнул на коленях брюки и сел на лежавший в траве чурбак. Взял в ладонь маленький пульт – вроде такого, каким на расстоянии включают телевизоры. Покрутил регулятор концентрации луча. До отказа. Нажал кнопку стартового импульса. Старый башмак не дрогнул.
Маркони чертыхнулся, поставил кнопку на автоматический пуск, положил пульт в траву и стал смотреть на башмак: “Ну что тебе ещё надо-то? Почему ты, холера, не исчезаешь?” При этом он продолжал изредка кусать морковку, которую по-прежнему держал в правой руке. Машинально кусал, машинально жевал…
Было тихо и жарко. Пахло созревающими плодами паслена (из которых Пим-Копытыч иногда гнал самогон). Было пусто на душе. И ничего уже не хотелось.
Из травы крадучись вышел Потап. Он шевелил ушами, а кончик хвоста у него вздрагивал. Вдруг Потап замер, напружинился и прыгнул на край железного листа. Принюхался. Пошёл, поджимая лапы. Наверно, тихая вибрация щекотала ему пятки-подушечки.
– Ступай прочь… – уныло сказал Маркони. Потап никак не отреагировал. Он приблизился к солнечному пятну в середине железной площадки и потрогал его. Отдёрнул лапу: видимо, было горячо.
– Марш оттуда, балда, – опять сказал Маркони. Потап муркнул и, греясь на солнышке, улегся на спину. Поиграл своим хвостом, пожевал его кончик и дремотно растянулся на тёплом железе.
Маркони такое поведение четвероногого показалось обидным.
– Брысь! – рявкнул он и запустил в нахала остатком морковки.
Качнулся над железом воздух. Пискнул в траве включенный пульт. Ботинок исчез. Потап тоже исчез. Лежал на железе только морковный огрызок.
Когда друзья появились на площадке у транслятора, Маркони был похож на кочегара, осатанело швыряющего в топку уголь во время гонки пароходов по Миссисипи. Он кидал на железный лист всё, что попадало под руку: охапки травы, палки, берёзовые чурбаки (служившие до этого момента сиденьями), ржавые консервные банки, камни и даже откуда-то взявшегося плюшевого медведя без головы. Всё это послушно, за один миг, исчезало, уносясь в глубокий космос. Стимулятор в виде обгрызенной морковки действовал безотказно. Если бы не ребята, Маркони замусорил бы немалый участок мирового пространства. Он был всклокоченный и возбуждённый. Обернулся к друзьям:
– Видите?! Заработала ж-жестянка…
– Ура! – гаркнула компания.
Но в глазах Маркони была сумрачность и виноватость. Он вытер о костюмные брюки ладони и сказал, глядя в сторону:
– Только Потап… тоже улетел. Сунуло его в самый тот момент. Когда эта штука сработала…
Радость сразу поубавилась. Даже совсем пропала. В конце концов то, что “жестянка” рано или поздно заработает, все знали. А бедного пушистого малыша Потапа теперь не вернешь…
Помятый, но уже высохший Олик горестно прошептал:
– Там ведь никакой атмосферы. И абсолютный нуль в градусах…
Варя передёрнула плечами.
– Он превратился в ледяшку в один миг. – И впервые посмотрела на Маркони неласково. Он слабо огрызнулся:
– Кто его звал на площадку?.. А я знал, что ли, что именно морковь так сработает?..
– Никто тебе ничего и не говорит, – заметил Матвей. – А только на фига было включенный пульт на землю бросать. Мог и сам случайно вознестись…
– Ну и… – бормотнул Маркони. Было ясно, что вознестись от такой жизни он не боится.
Андрюша озабоченно сказал:
– Пим-Копытычу не надо говорить. Пусть лучше думает, что Потап случайно потерялся. А то будет переживать, когда узнает, что он погиб…
Антошка подумал, обвёл всех глазами. Сказал негромко, но уверенно:
– Не думаю, что Потап погиб. Когда кто-то мчится по межпространственному каналу, вокруг него появляется… ну, вроде такого магнитного кокона. Как защита.
– Какая там защита, если нет воздуха и смертельный холод, – печально возразил Сеня. – Он и двух секунд не выдержит.
– А там и нет никаких секунд! – объяснил Антошка. – В магнитном коконе время останавливается! Потап таким и будет, как в тот миг, когда взлетел! Пока не прилетит куда-нибудь!
– Ну и что хорошего? – не утешился Сеня. – Прилетит на какую-нибудь огнедышащую звезду. Или будет мотаться в коконе целую бесконечность… Луч-то был направлен наугад.
– Может быть, кто-нибудь его выловит? – робко предположила Варя.
– Главное, что всё-таки не совсем погиб, – заметил Андрюша.
– А если и погибнет, значит, он жертва науки, – сказал Олик с печальной гордостью и поправил галстук матроски. – Посудите сами! Если бы он не полез на железо, Марик не кинул бы морковку! И ничего бы не было.
Это длинное рассуждение всем показалось вполне справедливым. И Антошка посмотрел на Олика с благодарностью.
– Он как собака Лайка, которая первой из живых существ полетела в космос, – добавил Олик, довольный, что его слушают со вниманием…
Неожиданно появился Пека. Примчался сюда прямо от профессора – нарядный и непривычный.
– Вы чего такие… похоронные?;
Андрюша и Олик рассказали ему про все события. Пека опечалился, он, как и все, любил Потапа. Погоревал и вдруг предложил:
– Знаете что? Надо ему памятник сделать.
Эта идея всем пришлась по душе.
– Только не здесь, чтобы Пим-Копытыч ничего не узнал, – распорядился Матвей,
Место для памятника выбрали на берегу Петуховки, примерно в километре от злополучного камня с проколотым сердцем. Здесь из берегового откоса торчал угол старого кирпичного фундамента. Кирпичи расчистили и на них зубилом выбили силуэт усатого и хвостатого котёнка. И надпись: ПОТАП.
Варя сплела венок из мелких ромашек и повесила на воткнутую между кирпичей щепку.
Итак, транслятор был налажен. Оставалось дождаться старта. Но он, по утверждению Маркони, мог состояться не раньше десятого августа.
Антошка жил как все. Разве что на ночь иногда превращался в Капа. Но делал это он всё реже. Чаще ночевал у друзей или у Егора Николаевича. Все в округе уже знали, что этот резвый быстроглазый мальчишка – племянник профессора Телеги, приехавший на каникулы.
И бежали ребячьи летние дни. И ночи. Про ночи сказать надо отдельно. Особенно про те, когда Антошка оставался у Сени.
Первый раз это случилось после того бурного дня, когда Антошка и профессор вернулись из поездки и когда скандально провалился со своими рэкетирскими планами Пека, а Потап улетел в космос. Родители не удивились, что Сеня привёл приятеля. Дело обыкновенное: летом мальчишки то и дело ночевали друг у друга, чтобы допоздна поболтать о всякой всячине, а то и подурачиться, кидая друг в друга подушками.
В распоряжении Сени была застеклённая веранда с двумя раскладными дачными койками. Так что болтайте, друзья, на здоровье хоть всю ночь, никому не мешаете.
Но сначала, конечно, Антошка вдоволь наигрался с Никитой. Того еле утащили спать. Потом ещё пили чай с маминым печеньем, смотрели по второй программе третью серию “Мушкетёров” и улеглись только к полуночи.
Сдвинули раскладушки.
В жидком сумраке летней ночи темнели за стеклами кусты сирени. Постукивал вдали поезд. Где-то тренькала гитара.
Антошка откинул одеяло, лёг на живот, положил подбородок на согнутые локти. Сеня тоже. Помолчали. И Сеня вдруг заново поразился тому, что происходит. Что удивительнее всех его фантастических выдумок. Ведь
Днём-то почти забывалось, что Антошка не здешний, не земной. Потому что был он совершенно обыкновенный мальчишка.
Но сейчас перед Сеней со всей ясностью встала необычность событий, связанных с Капом. Даже страшно сделалось: будто в пугающей громадности распахнулось мировое пространство. Сеня дёрнул спиной от озноба.
Антошка придвинулся ещё ближе – так, что горячим своим плечом тронул Сенино плечо. И Сеня опять вздрогнул: его коснулся
И тогда Сеня шевельнулся и обрадованно положил руку на острые и тёплые Антошкины лопатки. А тот будто прочитал Сенины мысли. Сказал шёпотом:
– Никаких бесконечных расстояний нет. Это обманчивые фокусы природы. На самом деле всё рядом, если знаешь секрет.
Сеня не очень его понял, но согласился:
– Ага…
Потом Антошка долго молчал, и Сеня спросил, чтобы начать разговор:
– Интересно было на теплоходе?
– Очень! Я столько всего узнал!.. Теперь кажется, будто всегда на Земле жил… Но потом стало как-то слишком много всего, я устал… А сейчас будто домой вернулся…
– На Ллиму-зину?
– Нет, будто я земной мальчик и оказался дома после долгой поездки.
– Ты ведь и есть земной мальчик, – сказал Сеня. С неуверенностью сказал, с нерешительной шуткой и словно бы с просьбой.
– Да… – вздохнул Антошка. – Иногда кажется, что Ллиму-зина мне просто приснилась… Но иногда – наоборот: будто всё здешнее – сон. И тогда как резанет по сердцу… хотя у капель и не бывает сердца… Непонятно, да? Сердце человечье, а боль как на другой планете…
– Значит, капли тоже чувствуют боль? – прошептал Сеня. И почему-то ощутил виноватость.
– Ну… если точно говорить, то это нельзя назвать словом “боль”. Но тоже плохо. Тоскливое чувство… И мама с папой, наверно, сейчас там это испытывают. Всё время…
Он так и сказал – “мама с папой”. И Сеня устыдился своих недавних мыслей. Тайной своей надежды, что, может быть, транслятор никогда не сработает, и Антошка останется рядом навсегда и они подружатся на веки вечные.
Антошка шевельнул спиной под Сениной ладонью и признался еле слышно:
– Искорка сжимается, когда очень плохо… иногда может сжаться так, что капля становится неживой. На очень долгое время.
– Но не навсегда? – испуганно спросил Сеня.
– Навсегда не бывает. Искорки ведь не умирают. Ничьи. Ни в ком…
– Ты думаешь, и в людях?
– Конечно! Искорка – это ведь душа, она всегда бессмертная… Живые капли и разумные люди потому и похожи друг на друга, что в каждом душа-искорка…
Сеня вспомнил искрящегося крошечного Капа и не сдержал вздоха: “Всё-таки различия очень большие…”
Антошка угадал и эту мысль.
– Не такая уж большая между нами разница, если я так быстро научился быть человеком… Знаешь, я ведь всякие-всякие человеческие привычки в себя моментально вобрал. Даже… притворяться сумел.
– Как это? В чём?
– Ты думаешь, сразу всё так хорошо было, когда я стал человеком? Я сперва… ну, просто обмер: какой я громадный! И какое всё кругом… не такое, как раньше. Даже показалось, что краски совсем другие. И будто земля вот-вот перевернётся и упадет на меня сверху. И жуть такая… Но я себя пересилил. Потому что иначе все бы огорчились и испугались…
– Ты молодец.
– Когда я с велосипеда брякнулся, стало легче, но всё равно не так, как сейчас… А я себе говорил: “Ты мальчик, мальчик, мальчик. Привыкай, привыкай, привыкай…” Знаешь, когда сделалось совсем хорошо? Когда стал играть с Никиткой…
– А потом… тебе тоже приходилось притворяться? – осторожно спросил Сеня.
– Иногда. На теплоходе. Бывало, что станет грустно, а надо казаться весёлым, чтобы Егор Николаевич не тревожился… Только уж когда я совсем заскучал, притворяться не смог.
– Это тоже совсем по-человечески…
– У Егора Николаевича из-за меня поездка скомкалась. Но он вовсе не рассердился. Он хороший… Сеня, я заметил, что хорошие люди гораздо больше похожи на нас, на капель, чем на уу-гы. Хотя уу-гы по своему виду почти как люди, только волосатые…
Сеня смущённо сказал:
– На Земле среди людей тоже есть уу-гы. Много. Хотя и не в шкурах, а в нормальной одежде. Видел ведь сам сегодня по телевизору, что на южной границе делается. Разве это люди? В маленьких стреляют, сволочи. Даже в таких, как Никитка…
– Да, я знаю! – одними губами отозвался Антошка. – Диких уу-гы на Земле много. Но и хороших людей много
– Кап… А у вас на Ллиму-зине все хорошие? Ну, среди капель…
– Всякие есть. Особенно среди взрослых. Есть которые не любят маленьких. А есть… даже такие, которые хотят встроить чёрные радуги. Иногда у них получается…
– А зачем… чёрные радуги?
Антошка опять шевельнул спиной.
– Трудно понять… А зачем химкомбинат, который травит воздух и траву? И ещё тысячи таких же? Вроде бы каждому ясно, что один вред, а всё равно…
“Значит, и у вас там не сплошная радость”, – подумал Сеня. И спросил:
– А кем ты хочешь сделаться, когда станешь большой? Чем будешь заниматься?
– Не знаю ещё… Может, буду строить магнитные капсулы – такие, чтобы в них за один миг на край Галактики и обратно… Или с маленькими каплями возиться. С ними интересно. Они на Никитку похожи… А вообще-то…
Антошка рывком повернулся набок. Взял Сенину ладонь в горячие пальцы. Признался:
– Есть самое-самое желание… Оно ведь у каждого есть, в ком искорка… Да?
– Наверно… У тебя оно какое, Кап?
– У нас, у капель, главное дело – строить над планетой радуги. Чтобы все смотрели и радовались. Потому что радость – это самое основное в жизни… Но радуги долго не бывают – они ведь из капель. Разлетелись капли по своим делам, и радуги нет… А я хочу, чтобы радуга оставалась надолго. Вот построили мы её, сами отлетели в сторону, а она – на месте…
– Разве так может быть?
Антошка вздохнул:
– Большие капли говорят, что не может… Но вот Маркони же научился делать такое, во что взрослые не верят. Может, и у меня получится. И тогда…
– Что? – нетерпеливо сказал Сеня.
– Я построил бы над Ллиму-зиной громадную радугу. Не дугу, а полный круг. А в нём – ещё и ещё. И в каждом по сорок цветов…
– В радуге же только семь!
– Это человеческий глаз видит семь. А вообще-то спектр бесконечен… А этот главный круг пересекался бы с другими кольцами и дугами. Они соединялись бы друг с другом как мостами. Целый разноцветный город… И он бы не исчезал, а только время от времени изменял свои краски и узоры…
Сеня промолчал, позавидовал тихонько и сказал уверенно:
– У тебя, Кап, это обязательно получится. Ты всё так здорово придумал… А у меня вот в голове полная каша. Не знаю, что из меня выйдет.
– Из тебя выйдет писатель, – уверенно заявил Антошка. – У тебя замечательные рассказы. Егор Николаевич на теплоходе давал мне читать ваш клубный альманах, твои рассказы лучше всех.
– Чушь, – сказал Сеня искренне и грустно. – Это и не рассказы даже, а так… упражнения фантазии.
– Ну, что ты! Я читал и хохотал. О профессоре с тринадцатью хвостами…
– Вот именно что хохотал… Думаешь, это трудно придумать? Тринадцать хвостов, бабка на электронной метле или змей-горыныч, который вздумал участвовать в шахматном турнире… Про такое сколько угодно можно насочинять. А зачем?.. Вот если бы написать что-то, чего люди никогда не читали… И что-то разгадать… Ну, про бесконечность и про Вселенную: зачем она на свете? И зачем мы?.. Кап, а может, мы затем, чтобы во всей Вселенной построить громадную радугу?
– Может быть… – откликнулся Антошка. – Но, Сеня… Когда люди твои рассказы читают, они ведь смеются и радуются. Правда! Значит, ты сделал капельку радости. А общая радуга – она ведь из множества капелек и состоит. Значат, ты не зря…
– Не знаю, – сказал Сеня, – та ли эта капелька…
Сеня Персиков ничуть не притворялся, когда говорил Антошке о своих печальных сомнениях. С недавних пор он и правда разлюбил свои рассказы. Он понимал, что научился сочинять их умело, так, чтобы взрослые члены клуба “Рагал” аплодировали. и восхищались. Ну а дальше-то что? Не этого Сене хотелось. Он мечтал написать такое, что хоть на миг заставило бы людей забыть о ежедневных заботах и понять что-то большое, главное… Но что? Этого главного Сеня пока и сам разгадать не мог. Ощущал только, что оно есть. Громадное, тревожное, хранящее все разгадки жизни… Он это чувствовал, но словами объяснить не мог. Ни Антошке, ни даже себе.
Поэтому с мая Сеня не брался за тетрадку и карандаш. Просто жил, как вся компания друзей с улицы Гончарной. Тем более что случилось чудо, отвлекающее от печальных мыслей, – появился среди друзей Антошка…
Кстати, может показаться странным, что компания сложилась такая пёстрая по возрасту и характерам. Скажем, что общего между семиклассником Матвеем и Уками (не говоря уже, что сами-то Уки совсем разные)? Или между Сеней Персиковым и Маркони? И как затесалась в это мальчишечье общество Варя?
Но тут всё дело в обстоятельствах. Во-первых, все жили недалеко друг от друга, в одном квартале. Были знакомы с младенческих пор. Матвей и Маркони даже ходили в одну группу детсада, хотя Маркони был на год старше Сени. Варя и Сеня учились в одном классе. Андрюша был Варин двоюродный брат, и ей приходилось за ним присматривать, пока не подрос. А он подрос, но по-прежнему любил ходить за Варей по пятам, так и оказался на Марконином чердаке. За ним и Пека с Оликом. А Варя познакомилась с Маркони поближе, когда взрослые мастера отказались чинить сгоревший телевизор и ребята посоветовали Варе обратиться к известному на всю округу юному технику. Варя как восхитилась в тот день талантами Маркони, так это восхищение и носила в душе. И наверно, не догадывалась, что с некоторых пор такое же восхищение, только ещё более сдержанное и тайное, носит в себе Сеня. Восхищение Варей, а не Маркони…
Варя была не то чтобы красивая, но очень милая. Именно это слово повторял Сеня про себя. Особенно когда Варя одевалась не по-мальчишечьи, а приходила в красном с белыми горошинами платье, в красных же туфельках и с вишневыми шариками-сережками… Жаль, что одевалась она так совсем не ради одноклассника Персикова… И кажется, не читала его рассказов.
Кстати, литературная слава вице-президента Сенечки ни для кого в компании друзей не играла никакой роли. Подумаешь, рассказы! Матвей сочинял, например, песни и не раз выступал уже на школьных концертах. Варя умела лепить глиняную народную игрушку, и её работы были на районной выставке. Двоюродный братец Андрюша считался весьма способным учеником в художественной школе. Таланты других Уков не проявлялись пока столь ярко, но всё было впереди. А про Маркони и говорить нечего.
Так что Сеня был здесь “на общем уровне”. Ну и слава Богу, он и не хотел иного. И ничуть не обиделся на прозвище Абрикос, которое получил от Матвея при первом знакомстве. Варя тогда сказала, что в классе зовут Сеню Персиком, а Матвей заметил:
– Мелковат ты для персика. Абрикос – другое дело. Он той же породы, но помельче.
Все посмеялись, а Варя разболтала об этом в школе. С той поры Сеня и там сделался Абрикосом. Варе он пообещал намылить шею, но это так, для порядка. Потому что уже тогда поглядывал на неё с тайной нежностью…
Сеня думал, что никто про его чувства не догадывается. Но сейчас оказалось, что Антошка понимает всё.
Антошка повозился на ржаво-скрипучей раскладушке и спросил прямо, но ласково:
– Варя – она хорошая, верно?
Тепло прошло по Сене. И он не стал отпираться, только смущённо посопел.
– А Маркони глупый, – продолжал Антошка. – То есть он вообще-то умный, но насчёт Вари – наоборот…
Сеня засопел сильнее. Антошка же сделался совсем откровенным:
– Но это ведь и хорошо, верно?
– Что… хорошо? – выдавил Сеня.
– Что Маркони ничего не понимает. Варе это надоест, и она… разберётся наконец…
– В чём?..
– В том, что ты самый лучший из её друзей.
Сеня грустно хмыкнул. В том смысле, что, во-первых, вовсе она не разберётся, а во-вторых, разве он самый лучший? Откуда Антошка это взял? Чтобы увести в сторону совсем уж неловкий разговор, Сеня пробормотал:
– Самый лучший у нас знаешь кто? Андрюшка Сухорук. Он маленький, незаметный, но он добрее всех. Всегда всё понимает и надежный…
– Я знаю. Но я ведь не об этом, ты не притворяйся, будто не догадываешься…
– Сдаюсь, – сказал Сеня. – Ты не обижайся… Я ведь человек, а… притворятельство – это типичная человеческая привычка, ты сам говорил.
– Да… Я и по себе вижу. Сегодня днём тоже дурака валял.
– Когда?
– Ну, когда спрашивал: что такое любовь? Будто не понимаю…
– Значит, понимаешь?
– Конечно. Это когда люди… или капли… оказываются как бы на соседних вершинах кристалла и между ними прямая грань – самое короткое расстояние. И ясный резонанс одинаковых магнитных потенциалов…
– Ох, Кап… ты загнул! Может, это по-вашему, а…
– Это по-всякому!
– При чём тут кристалл?
– Потому что Вселенная вся устроена как кристалл. Мы это ещё в первом классе проходили. И законы кристалла диктуют живым существам свои правила.
– Никогда не слыхал про такое. Ни в школе и нигде… Кристалл – он же твёрдый. Решётка из атомов. А во Вселенной столько всего, разного… Ну, вот вы сами – капли. Разве капли похожи на твёрдые хрусталики?
– Бывают ведь и жидкие кристаллы… И к тому же нельзя всё понимать буквально, —сказал Антошка похоже на профессора Телегу. – Имеются в виду общие принципы…
– Кристаллическая природа любви, – усмехнулся Сеня. Антошка в ответ шутить не стал, объяснил серьёзно:
– Да… Только она очень разная, эта природа. Любовь потому что разная…
– Я смотрю, Кап, ты во всех земных делах разобрался, – сказал Сеня. Без насмешки, даже с уважением.
– Но ведь в самом деле! Во-первых, бывает любовь к девочке…
Сеня даже испугался:
– У тебя, что ли, тоже?
– Нет… Но если бы не улетать мне так скоро… и если бы не ты… я бы не был такой глупый, как Маркони.
“Этого ещё не хватало!” – подумал Сеня. Без ревности, а только со страхом за Антошку. Мало, что ли, ему и без того переживаний?
Антошка сказал:
– А бывает ведь любовь и к родителям, к сестрам и братьям. И к друзьям… По-моему, дружба – это как любовь к брату.
– Может быть… – подумав, согласился Сеня. – Если настоящая…
– Ты счастливый, что у тебя есть брат.
– А у капель бывают?
– Да. Но у меня нет…
Сеня опять протянул руку, положил на птичье Антошкино плечо: “Хочешь, я буду?”
Антошка положил свою ладонь на Сенину руку. Молча сказал: “Да”.
Владелец магазина “К Вашим услугам” Степан Степаныч Лошаткин жил неспокойно. Ежедневно, ежечасно испытывал он два чувства. Одно – это жажда предпринимательства и прибыли. Другое – страх. Потому что Степан Степаныч был уверен: получать хорошую прибыль и не нарушать законы в нашей жизни невозможно. А нарушать законы и при этом не бояться Степан Степаныч не умел.
Фокусы с мороженым, которое Лошаткин продавал под маркой заграничного, – это была мелочь. В конце концов съеденное мороженое не оставляет следов и поди докажи, где его сделали: в Мельбурне или в Нижне-Индюшанске? Но Лошаткин боялся покупателей: они могли устроить скандал, когда обнаружат, что он при продаже выдал фаянс Переплюйской артели за китайский фарфор, а шапку из искусственного меха за бобровую. Боялся налоговой инспекции, которая могла пронюхать о неучтённой валюте. Боялся, милиции, которая могла поинтересоваться:
“А что это за ящики сгрузили ночью у вашего магазина с неизвестной машины неизвестные молодые люди? И почему парижский коньяк “Маршал Мюрат” ощутимо отдаёт местной ново-калошинской резиной?”
Иногда Лошаткину делалось так страшно, что он подумывал: не продать ли магазин и не купить ли домик и участок в дачном кооперативе, чтобы заняться безобидным садоводством? Но тут же иное чувство – азарт и желание дохода, делалось ощутимее и пересиливали боязнь.
И ещё одна причина не позволяла коммерсанту Лошаткину оставить своё дело. Больше милиции, налоговой инспекции, прокуратуры, судей и разгневанных покупателей Степан Степаныч боялся своей супруги Венеры Евсеевны. А супруга требовала однозначно: “Торгуй, Стёпа!” И держала дела мужа под неусыпным контролем. Это было её главным занятием. Заботы о воспитании детей её не обременяли, поскольку супруги Лошаткины были бездетны. Степан Степаныч и Венера Евсеевна верили картам, цыганкам, гороскопам и всяким другим предсказаниям. Во всех без исключения предсказаниях почему-то утверждалось, что дети принесут Лошаткиным кучу неприятностей и помешают делам. Те же гороскопы, кстати, обещали, что на определенном отрезке жизненного пути Степана Степаныча ожидает неожиданное путешествие, а за ним – “исполнение желаний и яркий звёздный час”.
Ожидание звёздного часа радовало. Но дальнее путешествие пугало. Почему оно – неожиданное? И куда? Уж не туда ли, где поселяют бизнесменов, которые чересчур смело обращались с законами о торговле и налогах?
Единственно, чего не боялся Степан Степаныч Лошаткин, так это рэкетиров. Потому что он исправно платил дань компании некоего Бори Хряка, а Хряк в свою очередь гарантировал подшефному коммерсанту защиту от других вымогателей.
Поэтому Степан Степаныч был крайне смущён и встревожен влетевшим в окно письмом с наклеенными буквами. Он тут же отправился к Боре Хряку, но тот прочитал бумагу с легкомысленной усмешкой, покрутил у виска пальцем, зевнул и сказал, что хочет спать. А Стёпа пусть идёт домой, глотнет “Мюрата” (ещё не разбавленного водой из реки Лосихи) и тоже ложится.
Борин совет не успокоил Степана Степаныча. А Венера Евсеевна добавила тревоги. Она высказала мнение, что трусливый Хряк просто не хочет связываться с опасным конкурентом. Скорее всего это какая-то новая и уверенная в себе банда. Ей палец в рот не клади. Сперва требуют пять тысяч, потом захотят пятьдесят, дальше – полмиллиона…
– Иди-ка ты, голубчик, к Кутузкину! Он – законная власть, обязан охранять и защищать!
Как ни боялся Лошаткин милиции, но жены он боялся больше и ослушаться не посмел.
Чем кончилась эта история, мы знаем. Но надо сказать, что такой конец Лошаткина не обрадовал. Степан Степаныч просто не поверил участковому, будто всё это детское баловство. Детское – это возможно. А вот баловство ли? Гороскопы недаром предупреждали об опасности со стороны деток. Не возникла ли в окрестностях группа малолетних злоумышленников, которая нацелилась на магазин “К Вашим услугам” и на его хозяина? Нынешнее молодое поколение – оно такое. Не успеешь оглянуться, как съедят с потрохами, личным счётом и недвижимым имуществом…
После недолгих, но мучительных размышлений Степан Степаныч сделал единственно правильный вывод. Защищать себя он должен сам. Никому не доверяясь, ни на кого не рассчитывая. Поэтому он создал “Сыскное бюро “Лошаткин и К°”.
Никакого “К°” на самом деле не было. Бюро состояло исключительно из самого Степана Степаныча. Название же он придумал из соображений романтики. Это доказывает, что даже в озабоченном жизнью, грузном и полысевшем коммерсанте сорока с лишним лет могут сохраниться какие-то неосознанные искорки памяти о детских играх.
Наша дружная компания на Гончарной и не подозревала, что с некоторых пор находится под пристальным враждебным наблюдением. Наблюдение, это “Лошаткин и К°” вёл по всем правилам: приникал к щелям забора, когда друзья собирались во дворе; крадучись шёл следом, когда ребята направлялись куда-нибудь по своим делам; подглядывал издалека в старинную подзорную трубу, которая нашлась в магазине.
Единственное, чего не сумел сделать Лошаткин, это проникнуть на лужайку с транслятором. Милицейской властью он не обладал, заклинание “Бунтер-гюнтер, крокодил…” действовало против него безотказно. Поплутавши в густом репейнике, Степан Степаныч возвращался ни с чем.
Зато вскоре ему повезло со шпионской техникой. Какой-то отставной полковник сдал в комиссионный магазин “К Вашим услугам” наблюдательный прибор фирмы “Наси-васи Фига”. Эта штука состояла из большущего бинокля и звукоуловителя с наушниками. Можно было издалека не только видеть, кого тебе надо, но и слышать, о чём говорят. Смотришь с двух километров, а наблюдаемые объекты со всей их беседой – будто в двух шагах.
На беду для Антошки и его друзей, жил Степан Степаныч в двухэтажном доме, и со второго этажа улица Гончарная видна была на очень большом участке. А широкое окно института Маркони было обращено как раз к дому Лошаткина, стоявшему за пять кварталов. И Степан Степаныч мог вести наблюдение прямо из своей спальни.
Он многое узнал и понял, поскольку был неглуп от природы. Правда, инопланетную сущность Антошки он так и не разгадал, но стало ему ясно вот что. На просторном чердаке, где полно всякой аппаратуры, мальчишки занимаются какими-то опытами. Довольно хитроумными и наверняка незаконными. В результате таких опытов один из них – щуплый, на тонконогого птенца похожий пацаненок – научился влезать в лежащую на боку бочку и пропадать там. Вернее, не совсем пропадать, а превращаться в искру, которая иногда поселялась в стеклянной банке.
Дело это, конечно, удивительное. Но Степана Степаныча встревожила не сама по себе необычность опыта, а возможные последствия. Искра, без сомнений, оставалась живой. И при своей крошечности и незаметности всегда могла проникнуть в самые тайные уголки торгового предприятия “К Вашим услугам”, чтобы выведать сокровенную информацию. Ай-яй-яй… Степан Степаныч теперь вздрагивал даже тогда, когда перед глазами искрилась на солнце случайная пылинка. И, конечно, в любую свободную минуту продолжал наблюдение.
Надо сказать, что чердачное окно располагалось в торце помещения, поэтому весь институт Маркони просматривался в него насквозь. Порой мешали, правда, блики стекла. Но в то утро, с которого начались новые приключения Лошаткина, окно оказалось распахнуто. Несколько дней стояла дождливая зябкая погода, но сейчас опять вернулось горячее безоблачное лето, и Маркони, проснувшись, раскрыл створки.
Кап в ту ночь спал в банке. Он поступал так время от времени, чтобы не отвыкнуть совсем от своего ллиму-зинского состояния.
Ещё не совсем прогнавши сон, Кап магнитным импульсом, издалека, включил преобразователь. Этот способ придумал Маркони, чтобы Кап мог сам пускать прибор в ход, когда пожелает. Бочка-биокамера привычно загудела от напряжения. Кап взлетел с упругой капроновой лески, описал круг по чердаку и на полной скорости промчался сквозь бочку. Лихо выкатился на пол Антошкой.
– Привет, Маркони!
Следует заметить, что Антошка давно уже научился появляться в той одежде, которая требовалась по погоде. Поэтому с гардеробом его не было никаких проблем. Сейчас он оказался в джинсах, ботинках и серой поролоновой куртке с капюшоном и блестящими кнопками.
– Привет, – сказал Маркони. – Ты чего так вырядился? Гляди, какое утро, жара будет…
Антошка подбежал к окну. Ещё пахло вчерашним дождем, но солнце сверкало и грело изо всех сил. Антошка засмеялся, сдёрнул и откинул куртку на табурет. Высунулся из окна, повертел под лучами головой. Потом прыгнул в биокамеру, превратился на миг в Капа и снова вылетел Антошкой – уже в красных трикотажных шортиках, в оранжевой майке с чёрным змей-горынычем на пузе и в сандалиях на босу ногу.
А куртка так и осталась на табурете.
На неё-то и смотрел с замиранием Степан Степаныч, наблюдавший эту сцену.
Чтобы полностью понять всё волнение коммерсанта Лошаткина, постарайтесь хоть на миг представить себя на его месте.
На табурете лежал
Куртка, судя по всему, была импортная. И этот птенец, ныряя в бочку то с одной, то с другой стороны, мог, видимо, понаделать таких курток и всякого другого товара видимо-невидимо! Без всяких затрат! Играючи! О-о-о, как сладко заныло сердце Степана Степаныча, как застучало потом! Какие мысли взвихрились в его голове, какие распахнулись перед ним светлые горизонты!
Вмиг он позабыл все обиды на этих мальчишек! Вмиг простил все свои прежние страхи и отбросил подозрения. Он любил теперь обитателей чердака всей душой!
Лишь бы только договориться с ними! Лишь бы убедить, что совместное предприятие принесёт им всем небывалый успех и процветание! Они производят – он продаёт!
Он убедит! Они же славные дети, разумные дети, не враги своему счастью. Надо только спешить, чтобы кто-нибудь его, Степана Степаныча, не опередил!
Первым, кого Лошаткин увидел на улице, был рэкетир Пека Тонколук. Но и к нему Степан Степаныч испытывал сейчас самые нежные чувства. Тем более что нынешний Пека ничуть не походил на злодея.
Пека шёл на занятия к профессору Телеге. Уже прошли те дни, когда занятия эти казались Пеке подневольным делом. С многомудрым “Аликом” и с самим Егором Николаевичем Пека сделался приятелем. Упражнения со словами оказались увлекательнейшим делом, и тайны русского языка Пека открывал для себя, словно смотрел многосерийный мультик с приключениями, пиратами и кладами. Каждый день он шёл теперь к профессору как на праздник. И выглядел поэтому соответственно (благодаря тёте Золе, разумеется). Волосы его были расчесаны, уши сияли розовой чистотой, а на отмытых коленках и на носу горели солнечные зайчики. Сиял и отложной белый воротничок – особая забота тётушки.
Короче говоря, если это и был юный рэкетир, то явно перевоспитавшийся. И Степан Степаныч окликнул его с самой дружелюбной улыбкою:
– Мальчик! Эй, мальчик!.. Можно тебя на минуточку?!
Пека, разумеется, узнал коммерсанта Лошаткина. Однако ни робости, ни смущения не проявил. Остановился и сказал:
– Чего надо?
– Надо, надо, мальчик! Очень надо! Поговорить! По-хорошему, по-ласковому! Как договоримся, всем нам будет сплошное удовольствие. Хе-хе… Ты не бойся…
Пека движением плеч и оттопыренной губы изобразил презрение: с какой стати он должен бояться? С тем письмом дело прошлое, а у Лошаткина совесть всё равно нечиста, пускай он и вздрагивает.
– Мы, мальчик, давай-ка сядем. А? Посидим, побеседуем по-разумному. Хе-хе… А потом и с дружками твоими всё обсудим, как дело требует…
Пеке стало любопытно. И малость беспокойно: что этот жулик надумал? Со снисходительным видом сел Пека на лавочку у ближних ворот. Пожалуйста, мол, поговорим, ежели вам так приспичило.
Под Лошаткиным лавочка заскрипела и прогнулась. Степан Степаныч задышал рядом с Пекой, словно котел с подымающимся давлением. Из пиджачного кармана достал хрустящую бумажную деньгу. Пека скосил глаза. Надо же!
Целая тысяча!
– Оно, конечно, не пять тысяч, как ты хотел… хе-хе-хе… Но вот, значит, пока задаточек. Для начала. Бери…
Наученный горьким опытом Пека не взял.
– Для чего задаточек-то? Сперва объясните.
– Объясню, объясню. Ты меня сведёшь со своим дружочком, который умеет через бочку туда-сюда… А мы, значит, о деле с ним поговорим… Да ты не думай, я никому ни полсловечка, обещание моё железное…
Неуютно стало Пеке. И досадно: пронюхал, гад пузатый! Что же теперь делать-то? Но при этом Пека сохранил присутствие духа. Он спросил самым обыкновенным тоном:
– А вы можете эту бумажку свернуть в трубочку? Чтобы с одного конца острая…
– Ну а чего ж… Конечно! Вот… А зачем?
– Спасибо… – И Пека таинственно поманил Степана Степаныча поближе. Тот обрадованно нагнулся. И тогда Пека доверительным шёпотом сказал на ухо коммерсанту Лошаткину, куда тот должен вставить бумажную трубку острым концом.
– А другой конец можете поджечь…
У Лошаткина было одно, для самого него очень неудобное свойство. При неожиданной обиде и приступе злости начинал Степан Степаныч раздуваться, словно в него накачивали горячий воздух. Будучи и без того крупных объемов, тут он вообще приобретал форму небольшого аэростата. И чтобы вернуться в нормальное состояние, необходимо было открыть клапан. Путем излияния своей ярости на обидчика. Правда, изливать ярость на представителей власти и на свою супругу Степан Степаныч не смел и потому часто страдал. Но здесь-то рядом сидел всего-навсего нахальный сопливый пацан!
– Ах ты вша нераздавленная! Да я тебя…
А Пека уже мчался к институту Маркони. Предупредить друзей!
Выпустив первую порции злости, Лошаткин будто очнулся: “Ах я чурка дубовая! Так всё дело испорчу!..”
– Эй, мальчик! Постой! Пошутил я! Ха-ха-ха! Хе-хе-хе! Да не убегай! Давай поговорим!
Всё это Степан Степаныч вопил уже на бегу, устремляясь за Пекой. Весь горячий воздух негодования выпустить он не успел, и это помогало мчаться за мальчишкой. Так тугая накачка придаёт прыгучесть хорошему мячу.
Пека нёсся напрямик: в проходах между заборами, через чей-то огород, через мелководную Петуховку. Затем через репейные джунгли заброшенной стройплощадки, где вмиг превратил свой нарядный, василькового цвета костюмчик из парадного в походно-полевой…
Если вслед легонькому Пеке кусты и сорняки лишь махали верхушками, то за Лошаткиным оставался след, как за бронетранспортёром. Дважды, не вписавшись в узкие щели, он вышибал в заборах доски. Потому что, несмотря на воздушную накачанность, был Степан Степаныч тяжел и на скорости больше напоминал не звонкий мяч, а пущенную из старинной корабельной пушки круглую бомбу. И – вот что самое скверное – он не отставал!
Время от времени Лошаткин снова вопил:
– Ну, подожди же ты, окаянный! Ну, постой, мой хороший! Давай договоримся!
Пека, не отвечая, устремился к дому Маркони. На первый взгляд, это может показаться неразумным. Но Пека действовал так вовсе не с перепугу. Он успел сообразить, что справиться с Лошаткиным возможно лишь общими силами. Значит, его следовало к этим силам заманить. Или прямо на чердак, или в сарай, где, навалившись на противника, можно взять его в плен и поставить свои условия. А прятаться бессмысленно, поскольку пронырливый торговец и так уже многое разнюхал…
Пека с размаха влетел во двор Маркони. Лошаткин за ним. Ребят во дворе не было. Пека – по приставной лестнице на чердак. Лошаткин и здесь не отстал, хотя лестница под ним опасно зашаталась и застонала. Пека ввалился в институт Маркони через распахнутое окно. И только тут понял, как он просчитался!
На чердаке был один лишь Антошка. Как стало известно позднее, ребята ещё не успели собраться, а Маркони в этот час отправился на пустырь: по утрам он всегда проверял, в порядке ли транслятор. Антошка же остался один, ему не терпелось дочитать страшную повесть про собаку Баскервилей. Такая увлекательная жуть! На Ллиму-зине о подобных сочинениях и не слыхивали…
И вот когда Антошка дошёл до самой страшной сцены на болоте, в окно встрепанной курицей влетел Пека.
– Где наши?!
Антошка ответить не успел. Солнце закрыла выпуклая фигура Степана Степаныча.
Антошка в первый миг решил, что это наяву возникла собака Баскервилей. Пискнул и уронил книгу. Пека, упав на пол, мигал и ничего больше не мог выговорить. Лошаткин шумно дышал, при каждом вдохе на треть увеличиваясь в объеме.
Потом Лошаткин заулыбался.
– Ну, вот и прекрасненько. Вот и добренько. Здравствуй, мой хороший, тебя-то мне и надо… – Потому что всё случилось так, что лучше не придумаешь. Вот он, прямо перед ним, этот птенчик, умеющий творить вещи из пустоты! Уж сейчас-то они договорятся!
– Мальчик, ты меня не бойся… Иди сюда…
В крайнем случае можно ухватить мальчишку в охапку, закутать в пиджак, унести в подвал магазина, а там уже не спеша побеседовать обо всем по порядку. Где-то пообещать всякие выгоды и радости, а где-то и припугнуть. Этот мальчик не то что нахальный и дерзкий Пека, долго не поспорит. Вон как вытаращился с перепугу и дрожит, будто прутик на ветру.
Он ошибся. Антошка испугался лишь на секунду. Разглядев, что это не баскервильская собака, а всем известный Лошаткин, Антошка мигом пришёл в себя. И кое-что понял. Если не всё, то многое. А поскольку был он по характеру уже вполне ново-калошинский мальчишка, то отозвался соответственно:
– Сам иди, если надо. Врывается без спросу да ещё командует!
Степан Степаныч не командовал, а сладко просил. Но сейчас ощутил, как негодование вновь раздувает его. До треска в швах. Он попробовал сдержаться:
– Ай как некрасиво ты говоришь со взрослым… Я же с тобой по-хорошему… Ну иди ко мне.
Но скверный мальчишка в оранжевой майке с чудовищем не внял доброму тону. Он высунул трубкой язык, а затем сказал:
– Шиш на масле.
Степан Степаныч, тяжело дыша, стянул пиджак и взял его наизготовку. Как для ловли сбежавшего цыплёнка или мыши.
Маленький нахал не дрогнул, только слегка напружинил ноги. А растопыренными пальцами рук бессовестно показал дяде нос. Дядя взвыл и кинулся…
Степан Степаныч не учел в этот миг коварства другого скверного мальчишки. Пека успел подставить ногу, и Лошаткин полетел головой вперёд.
Это было похоже на удар чугунной груши, которой ломают старые дома. Степан Степаныч врезался в стеллаж со всякой аппаратурой, и на него посыпались доски, банки, ящики, приборы и мотки проволоки… Потом выяснилось, что ценные вещи не пострадали, но в этот момент звона и грохота было много.
Степан Степаныч, однако, сидел на полу не больше трёх секунд. Вскочил и вновь кинулся за Антошкой. Теперь Лошаткиным владели уже не коммерческие планы, а безоглядная злость. Поймать и р-разорвать на клочки!..
Антошка же наоборот – совсем пришёл в себя. Он проскочил мимо Пеки и крикнул на ходу:
– Рубильник!
Рубильник был выключен. Значит, его следовало включить! Держась за ушибленную Лошаткиным ногу, Пека на другой ноге допрыгал до щитка. Он понял: Антошка решил превратиться в капельку и ускользнуть в ближайшую щель! Пусть тогда Лошаткин совсем лопнет от ярости! И Пека толкнул вверх рукоятку с красным шариком.
На чердаке в это время творилось невообразимое! В вихрях пыли, мусора и обломков метался по кругу, вдоль стен, Антошка, а за ним – потерявший голову коммерсант. Антошка набирал скорость. Чтобы в решительный момент Лошаткин не успел ничего сообразить и “надавить на тормоза”. Потому что Антошка вовсе не собирался превращаться в Капа! Разве мог он оставить на разгром взбесившемуся врагу любимый чердак и не менее любимого Пеку?
Антошка сделал ещё один виток и с размаха влетел в преобразователь. Но не с того конца, с которого влетал, чтобы стать Капом. С другого! Поскольку был он уже мальчишкой, ничего ему, конечно, не грозило. Как ворвался в биокамеру Антошкой, так Антошкой и вылетел с другой стороны.
Степан Степаныч, полный неудержимого стремления догнать обидчика, ринулся следом. И вошёл в бочку, как поршень входит в трубу. Точно по калибру. Он мог бы даже застрять, но…
Ощутив обморочную легкость в теле и путаясь в непонятно обвисшей одежде, Степан Степаныч Лошаткин вылетел из бочки и обалдело встал на четвереньки.
Антошка рванул рубильник. Затем на всякий случай выхватил из “Проныры” картонку с программой и сунул под майку.
И не стало обратного пути для Степана Степаныча, который отныне сделался просто Стёпой.
О горькой судьбе Степана Степаныча, окунувшегося в детство, можно было бы написать отдельную книгу. О его ощущениях, переживаниях, приключениях и сложных отношениях с супругой Венерой Евсеевной. Но он всё-таки не главный герой этой повести, и потому ограничимся самыми основными событиями.
…Конечно, сперва Степан Степаныч ничего не понял.
Подхватил упавшие брюки и яростно засопел. И увидел, как два отвратительных мальчишки (которым место в спецшколе для юных преступников) нагло хихикают. И даже откровенно смеются. Он шагнул к негодяям, но запутался в обвисшем костюме. Грозно сказал:
– Я с вами разделаюсь!.. – Но получилось испуганно. и… почему-то очень тонкоголосо. Что такое?.. И вдруг до Степана Степаныча дошло! Разом, как удар по затылку! Какая ужасная с ним перемена!
Разве так бывает? Ай…
– Прекратите немедленно! – потребовал он. Тон был грозный, но голос – испуганного пятиклассника. – Прекратите сейчас же! Я… в милицию…
А эти двое уже совсем бессовестно: ха-ха-ха!
– Чтобы сию же минуту… назад! – пропищал бывший Степан Степаныч. И сообразил: в самом деле надо назад! В своё прежнее состояние! И суетливо полез в бочку.
Но преобразователь-то был, разумеется, выключен, и Лошаткин вывалился из биокамеры всё в том же виде. Если не считать, что в бочке он окончательно потерял брюки и теперь стоял в мешковатом пиджаке до колен, под которыми виднелись обвисшие полосатые трусы. Толстый перепуганный пацан;
– Хватит. Я не хочу… – сказал он и вдруг заревел. Это было так неожиданно, что Антошка и Пека даже испугались. И стало им жаль этого Стёпу. Но тут с шумом влезла на чердак вся компания во главе с Маркони.
Долго объяснять не пришлось. Суть событий все ухватили сразу. И рассудительный Андрюша сказал ревущему Стёпе:
– Вы же сами виноваты.
Тот пыхтел и размазывал слёзы по пухлым щекам.
– В чём я виноват-то? Предупреждать надо было…
– Про что предупреждать? – не сдержал ехидства Сеня. – Что нельзя совать нос в чужие дела?
– Я не совал, а поговорить хотел… А они… сами довели человека, а теперь… – способность рассуждать по-взрослому явно покинула юного Лошаткина. Он опять в голос заревел.
– Чего теперь выть, – пряча смущение, сказал Матвей. – Раньше надо было думать.
– Сделайте обратно-о-о…
– Какой он хитрый, да? – сказал Олик. А Маркони проговорил задумчиво:
– Насчёт обратно надо крепко подумать. Айда, люди, на двор, посоветуемся. А вы… а ты, Стёпа, сиди здесь и ни-че-го не касайся. Если что сломаешь, никакое “обратно” не получится совсем.
На дворе много не спорили, единодушно решили: превращать Стёпу в Степана Степаныча нет сейчас никакого резона. Он может очень навредить и сорвать Антошкин старт. А с пацаном справиться легче. В случае чего можно и по шее…
Так Стёпе и заявили, когда вернулись. Он попробовал зареветь снова. Матвей сказал:
– Постыдился бы. Здоровый парень, толще всех, а слёзы льешь как дошкольник.
– Да-а… А как я буду… такой-то…
– Потерпишь, пока Антона не отправим. А там посмотрим на твое поведение.
– Каких-то четыре недели, – утешил Андрюша.
– Целый месяц! У меня же магазин, дело!.. А что я жене скажу! Да она меня и в дом не пустит…
Стёпе сказали, что жена – это его личная проблема.
– Я… я в милицию пойду! И всё про вас…
Стёпе наперебой объяснили, какой он дурак. Преобразователь без программы не действует, а она взрослым неизвестна. Кто поверит мальчишке, что его превратили из большого дядьки с помощью старой бочки, опутанной проводами? Решат, что удрал из дома, и для начала отправят в детприёмник. Или ещё хуже – на проверку мозгов.
–Так что, Стёпа, веди себя хорошо и не возникай, – подвёл итог Матвей.
Стёпа произнёс уже безнадежно:
– Но куда же я такой… Я так не умею…
– А как мы живём?! – возмутился Пека. – Всю жизнь мальчишки и то ничего, терпим, а он один месяц не может!
– Я уже отвык…
– Привыкнешь, – сказал Маркони. – Вот Антошка раньше вообще никогда не был человеческим ребёнком, и то привык… – Скрывать все эти дела не имело смысла. Всё равно слова Лошаткина никто не принял бы всерьёз, сколько он ни выдавай ребячьи секреты.
Стёпа посопел, поморгал, подумал. И прежний Степан Степаныч зашевелился в нём снова. Лошаткин запахнул пиджак, сел на топчан и заговорил уже иначе. Солидно:
– Только я вот чего не понимаю. Зачем вам от своего счастья-то отказываться?
И поведал свои планы.
Его, Лошаткина, пусть опять превратят во взрослого. Затем все они объединятся в одну торговую компанию. Антошка будет производить товар, а магазин “К Вашим услугам” товар этот станет продавать. За месяц без больших трудов станут все миллионерами.
– И не думайте, что обману. У меня в коммерции слово железное… А если надумаете заняться торговлей без меня, ничего у вас не выйдет. Нету у вас ни опыта, ни магазина…
Нельзя сказать, что все сразу и единодушно отвергли предложение. По правде сказать, было в нём немало соблазнительного. Антошка, сообразивший наконец, какими он обладает выгодными способностями, осторожно сказал:
– А что… Если вы хотите, можно попробовать. Мне это нетрудно…
Задумались, запереглядывались. Но без радости, со смущением. И наконец нарушил молчание Андрюша:
– Это хорошо… только почему-то противно.
– Почему?! – искренне удивился Стёпа Лошаткин. – Всё же будет честно!
Сеня возмутился наконец:
– Кап к нам за сто четырнадцать парсеков прилетел, а мы из него дойную корову сделаем, да?! Антошка, не выдумывай!.. Что про нас тогда во всей Галактике скажут!
– Скажут, что умные, – убежденно ответил за Антошку Стёпа. Антошка же тихо повторил:
– Мне ведь и правда нетрудно. Если это надо… Вы хотите?
– Мы не хотим, потому что получится, будто мы все такие, как Степан Степаныч, – подал голос Олик.
Он, Олик стал теперь увереннее в себе. Пека ничуть не обижался на его случайную обмолвку при Кутузкине. Наоборот, он оценил храбрый поступок со съеденным письмом. И даже гордился, что у него такой самоотверженный друг. И другие, поразмыслив, поняли, что Олик – человек нетрусливый и преданный. К словам его относились с уважением.
– Точно сказано, – одобрил Матвей. А Варя добавила:
– Получится, будто мы на уровне этих самых… уу-гы…
Стёпа Лошаткин понятия не имел, кто такие уу-гы, и хотел опять заспорить. Но вмешался Маркони. И разом снял все сомнения:
– Никаких товаров! Ещё неизвестно, как скажется на организме Капа частое болтание через биокамеру. Может, это нарушит стабильность биополя. Какое мы имеем право рисковать!
И все облегченно вздохнули. Хорошо, когда сложный вопрос отпадает сам собой… Матвей подвёл итог:
– Вот так-то, Стёпушка. Побудешь пока в нашей шкуре…
Кстати, о “шкуре”. Сообразили, что нужна одежда. Не идти же Лошаткину домой в таком виде. Варя сбегала к себе, отыскала тренировочный костюм старшего брата (брат из него уже вырос). Костюм оказался длинноват и тесен, и всё же Стёпа влез в него: трикотаж – он ведь растягивается. И получился совсем обыкновенный мальчишка лет двенадцати: чересчур полный, но в общем-то даже симпатичный. Только с зарёванным лицом.
– Глядите, как славно вышло, – бодро сказал Матвей. – Ты Стёпа, привыкнешь и сам не захочешь обратно.
Стёпа сопел и вздыхал.
С этими вздохами он и отправился домой, выпросив обещание, что “обратно” вернут его обязательно и при первой возможности. Уже ничем не грозил. Видать, покорился неизбежному.
А под вечер Стёпа опять появился на дворе у Маркони.
Там шла работа.
Уки из четырёх автомобильных камер и двух досок строили корабль, чтобы плавать в мелководном ближнем водоёме с громким названием “Ямской пруд”. Корабль назывался “Триука”. Придумал это, конечно, Олик. Он сказал, что такое имя, во-первых, отражает суть, а во-вторых, похоже на греческое слово “трирема” – тип старинного судна.
Матвей, Сеня, Варя и Маркони клеили из газеты “Вечерний Ново-Калошин” воздушного змея. Решили показать Антошке, что это за штука и как её запускают с крыши.
Антошка ходил от “змеестроителей” к Укам и обратно, смотрел и старался помогать: ему всё было интересно. Он-то первый и увидел Стёпу Лошаткина. Тот вошёл через калитку и робко сел рядом с ней на дровяные козлы. Антошка сказал Сене:
– Смотри…
Посмотрел Сеня, посмотрели остальные.
Стёпа Лошаткин сидел и поглядывал исподлобья. Этакий новичок, не знающий, примут ли в ребячью компанию. Он был в просторных заграничных шортах и пёстрой майке – тоже, видимо, импортной. Судя по всему, бывший Степан Степаныч выбрал одежду в собственном магазине.
Увидев, что на него смотрят, Лошаткин отвернулся, вытер под носом пухлым кулаком и зябко погладил похожие на боксёрские перчатки колени.
– Ну, чего сидишь-то, – сказал Матвей. – Иди сюда, раз пришёл.
Стёпа приблизился. Стал смотреть на змей. Все неловко помолчали. Наконец Матвей спросил:
– Ну, как дома-то?
– Да ничего, – вздохнул Стёпа.
– Узнала жена-то?
– Узнала… – он усмехнулся. – Она меня в любом обличье признает, никуда не денется. Только крику было – ужас…
– А как ты ей объяснил-то? – нерешительно поинтересовался Сеня.
– Сказал, что сам не знаю… Сел, говорю, в саду на лавочку, размечтался малость, вспомнил, как мальчишкой был, задремал. А когда проснулся – вот уже такой, как есть. Может, говорю, действие каких-то неизвестных науке сил и магнитных полей. Или шуточки космических пришельцев. У нас в городе много чего странного…
– Ты, Стёпа, парень с головой, – похвалил Маркони.
– И она поверила? – спросил Матвей.
– А куда она денется, – опять сказал Стёпа.
– И к врачу не погнала?
– Нет пока… Только велела доверенность подписать, что все права на магазин я ей передаю. Подпись-то у меня прежняя, а сам я куда гожусь такой для бизнеса… – Он вдруг заулыбался, крутнулся на пятке. И тогда все с облегчением рассмеялись. Даже Уки у своего корабля. Потому что увидели: Стёпа Лошаткин не в таком уж отчаянии. Кажется, привыкает.
Лошаткин и в самом деле ощущал непривычную легкость. Конечно, было и огорчение, и ужасная неловкость от того, что он маленький и бесправный. Но в то же время словно тяжкий груз свалился. Это
С этими-то чувствами Стёпа и ускользнул от грозной Венеры Евсеевны. Удрал, как пташка из клетки. И… отправился к своим недругам, превратившим его в пацана.
А куда ему было идти? Уж коли суждено тебе снова сделаться мальчишкой, нужны приятели.. А кроме нашей компании, никого Стёпа не знал.
Смену настроения у Лошаткина ребята учуяли сразу. И Варя ему сказала:
– Это, Степан Степаныч, будет вам вроде отпуска и курорта. Отдохнете от забот.
Он махнул рукой:
– Какой я теперь Степан Степаныч… Небось останусь дитём до конца дней…
Его опять уверили, что это на четыре недели.
– Да я бы и дольше непрочь. Только супруга грозится, что, если до этого обратно не превращусь, в школу отправит…
Стёпе хором пообещали, что такого кошмара в его жизни они не допустят.
Он заулыбался с облегчением и благодарностью. И вдруг сказал:
– А змей вы неправильно делаете. Надо прогиб побольше, а сюда вот, на нитку, – трещотку… И веревочный хвост – это муть. В наше время хвосты из мочалы делали, она стабилизирует змей в полёте…
– Уки, раздобудьте мочалу, – велел Матвей. – Ну-ка, Стёпа, покажи, как тут с изгибом-то…
Так же как Антошка, Стёпа Лошаткин считался теперь племянником, который приехал в Ново-Калошин на каникулы. Только, разумеется, не племянником профессора, а своим собственным, то есть Степана Степаныча Лошаткина. А сам Степан Степаныч, по словам его супруги, якобы пребывал в длительном отъезде по коммерческим делам.
К новому родственнику Венера Евсеевна относилась со всей строгостью. Ежедневно гоняла его на рынок за овощами, велела поливать огород и делать уборку в доме и в магазине. Порой за излишнюю медлительность или возражения награждала подзатыльниками.
– А вчера выпороть обещала, – горько признался однажды Стёпа приятелям. – За то, что поздно домой пришёл. Говорит, что в следующий раз обязательно…
– Ну и правильно, – злорадно отозвался Пека. – А ты небось думал, что детство – это сплошная радость, да? Ха-ха…
Он один продолжал относиться к Лошаткину непримиримо. Говорил, что не верит ему “даже на огуречный хвост”. Впрочем, на открытую ссору не лез. Вообще Пека стал более сдержанным и воспитанным. Это, без сомнения, сказывалось влияние профессора Телеги, с которым Пека подружился.
Егор Николаевич в свою очередь подружился с Пекиной тётушкой. Он повадился провожать Пеку после занятий домой (говорил, что для разминки), заходил в гости и всё чаще засиживался у Изольды Евгеньевны. Пека был рад. Увлеченная этим знакомством, тётя Золя почти забыла о своих педагогических обязанностях и настолько раздобрилась, что сама отдала Пеке медный таз. Приближалось новое полнолуние.
А Стёпа Лошаткин к концу июля сделался уже привычным человеком в ребячьей компании. И, несмотря на опасения Пеки, оказался вполне нормальным пацаном. Ну, были у него, конечно, кой-какие загибы. Жульничал иногда при игре в “мяч-вышибалу” и в “банки-шарики”, боялся сперва плавать в пруду (хотя там всего “по пуп”), часто хвастался, что в “наше старое время” игры были интереснее. Ну да кто без недостатков? И к тому же, когда Стёпе лунным вечером дали покататься в тазу, хвастаться он перестал. В его детстве такого не было.
Пека сперва не хотел давать Стёпе таз, говорил, что «посудина не потянет такого чемпиона по штанге”. Но после двукратного заклинания таз Стёпу поднял. И тот был счастлив, хотя и вздыхал, что “опять придёт домой поздно, а там сами понимаете…”
На пустыре у огонька собирались по-прежнему. Правда, теперь болтали и пели реже, а молчали чаще. Может, потому, что недалёк уже был день Антошкиного отлёта. А может, потому, что вечера стали темнее. И потому, что Пим-Копытыч продолжал грустить о Потапе, хотя и скрывал это. Всё чаще было заметно, что он прикладывается к напитку, который готовит у себя в подвале из паслёна и остатков прошлогодней картошки. Впрочем, заметно было несильно. Непрочной казалась теперь и судьба самого Ямского пустыря. Ходили слухи, что осенью начнут его расчищать и разобьют на этом месте детский парк. С качелями, каруселями и прочими радостями… Что же, парк – дело хорошее, но пустырь с его таинственными джунглями, подвалами и низкой розовой луной над кустами было жаль.
– Надо Пим-Копытычу новое жильё подыскать, – озабоченно сказала однажды Варя. – Может, поближе к институту Маркони. У нас во дворе старый погреб есть…
Пим-Копытыч отмахнулся:
– Чего наперед загадывать. Может, и помру к осени-то. Совсем уже хворый стал, силушек нету…
Конечно, все заговорили, чтобы он не выдумывал глупостей. Тем более что силушка у Пим-Копытыча ещё оставалась. Днём он тренировал футболистов. В том числе и Лошаткина. Лошаткин оказался в футбольных делах очень кстати. Из него получился могучий нападающий. “Работали” они в паре с Андрюшей. Могучий Стёпа пробивался к чужим воротам, словно пущенный с горы валун, и, когда все противники бросались на его укрощение, подавал мяч Андрюше. И тот – маленький, незаметный – откуда-нибудь сбоку всаживал мяч в ворота, мимо остолбеневшего вратаря…
Да, в футбольном нападении Лошаткин был грозен и прекрасен. Матвей сказал однажды:
– Несётся как Буцефал.
Стёпа сперва обиделся. Но ему объяснили, что Буцефалом звали могучего коня Александра Македонского. (“Что, в ваше время историю не учили?”) Тогда Стёпе прозвище понравилось, хотя “Буцефала” сразу превратили в “Буцу”. Это короче, и к тому же буцами называются футбольные ботинки (хотя правильно говорить и писать следует “бутсы” – это придирчиво заметил Пека).
Давно уже стало получаться так, что Антошка и Сеня постоянно оказывались рядом. Во всех играх и делах. Это было не очень заметно и не обидно для других, не назойливо. Даже как бы случайно. Однако всё время. И ночевал Антошка у Сени чаще, чем у остальных. Веранда была просторная, удобная.
Когда укладывались, заходила к ним Сенина мама, говорила “не болтайте до утра” и “спокойной ночи” и каждого гладила по взъерошенной голове. Антошку – так же, как Сеню. Понимала, что приехавший издалека профессорский племянник скучает по своей маме. И Антошка однажды взял в свои очень тёплые пальцы руку Сениной мамы и молча держал несколько секунд. И мама руку не убирала…
Однажды сидели на кухне за ужином. Никита уже спал, а Сенин отец всё ещё не вернулся с работы, хотя давно ему было пора. Мама незаметно нервничала. И Сеня. И Антошка это чувствовал и нервничал тоже…
Наконец Сенин папа пришёл. Сказал, что у них в Управлении городского хозяйства было совещание. Скандальное. Директор ново-калошинского химкомбината “Красная резина” требовал, чтобы ему дали дополнительную территорию для новых складов и для этого оттяпали землю у Зареченского парка. На складах будут храниться усовершенствованные противогазы – перед тем, как их отправят для продажи гражданскому населению.
– А зачем гражданскому населению противогазы? – удивился Антошка.
– Ты у нас зимой не бывал, – вздохнул Сенин папа. – В ту пору постоянные западные ветры, и бывает, что в городе от резиновой вони не продохнуть. А когда начнут эту новую продукцию выпускать, вони будет ещё больше. И противогазы станут пользоваться большим спросом…
Антошка поглядел на Сеню, на папу: нет ли здесь шутки?
– Но ведь… если не делать противогазы, тогда и вони не прибавится. Зачем это всё?
– Так спрашивали многие, – опять вздохнул отец, – но директор сказал, что мы рассуждаем по-детски. Противогазы очень выгодная продукция, население будет расхватывать их за любую цену. Значит, комбинату прибыль. А иначе пришлось бы остановить несколько цехов и оставить рабочих без зарплаты.
– А нельзя разве выпускать что-нибудь другое? – спросил Антошка. – Полезное и не такое вонючее?
– Можно, – вздохнул Сенин папа. – Например, соски для малышей, этой мелочи никогда нет в продаже, мы с мамой замучились, пока Никитка не подрос… Но соски дешевые, их делать невыгодно. И пришлось бы для этого налаживать новую производственную линию, а такая наладка – сплошной убыток. Противогазы же скоро понадобятся всем… Правда, землю под склады пока не дали, но директор комбината – человек упрямый…
Легли в этот вечер пораньше. За стеклами было темно и зябко, шуршал в листьях дождь.
– Сеня, – сказал Антошка, – а нельзя ли придумать заклинание, чтобы этот комбинат не дымил, не отравлял, не пакостил?
– Нельзя, – печально отозвался Сеня. Уже все думали: и профессор, и Маркони, и Пим-Копытыч. Ничего не получается. Профессорский “Алик” и Марконин “Проныра” отвечают одинаково: комбинат – это результат человеческих безмозглых планов, а против глупости заклинаний не существует.
– Директор комбината, видимо, самый настоящий уу-гы…
– Самый настоящий, хотя с виду нормальный человек…
– По внешности ничего нельзя определить, – рассудил Антошка. – Вот, например, Пим-Копытыч. Не человек, не капля, а искорка-душа в нём настоящая…
– Он, бедный, всё ещё о Потапе горюет, – сказал Сеня.
…Пим-Копытыч очень грустил, что Потап куда-то исчез. Пропал, бедняга. То ли заблудился где, то ли украл его кто-то. Сперва Пим-Копытыч расспрашивал всех знакомых в округе: не встречался ли им серый котёнок с чёрным кончиком хвоста? Потом спрашивать перестал: может быть, что-то понял. От других котят он решительно отказывался, хотя предлагали ему всяких: серых, рыжих, белых, пёстрых и чёрных с белой грудкой. Красивых и ласковых. Погладит, вздохнёт и скажет:
– Спасибо, да только я к Потапу привык. Другого уж не надо…
Ребята прятали глаза, а Маркони старался вообще пореже видеть Пим-Копытыча. Придёт на пустырь – и скорее в свой “бункер”: проверить аппаратуру.
Транслятор, кстати, действовал безотказно, когда применяли морковку. Её купили на рынке целых три кило, хотя и дорогая была. Выбрали лучший сорт – “Коротель”.
Матвей сказал, что со временем, когда человечество узнает про изобретение Маркони, люди станут звать морковку “марковкой” – в память о Марке Афанасьевиче Шило…
Но Пим-Копытычу от всего от этого было, конечно, не легче.
– Трудно ему без Потапа, – прошептал в темноте Антошка. – Для него ведь… ну, прямо целый смысл жизни в этом котёнке был…
– Ну уж… – неуверенно возразил Сеня. Потому что котёнка было, конечно, очень жаль, но чтобы в нём смысл целой жизни… Так, наверно, всё-таки не бывает. Хотя кто его знает…
– Может, его вообще нет на свете, этого смысла, – насупленно сказал Сеня. Потому что на душе было пасмурно: не придумывался новый рассказ.
– По-моему, бывает, – отозвался Антошка. Тихо и без обиды.
– В чём?
– Ну… чтобы все разумные существа чаще радовались, а те, кто любит друг друга, никогда не расставались.
– Так не бывает…
– Тогда… чтобы расставались как можно реже, а потом обязательно встречались опять.
– Хорошо бы…
Поговорили ещё о смысле жизни и о всяких других важных вещах. И уснули.
А среди ночи Сеня проснулся будто от толчка. И услышал, что Антошка плачет.
Сеня не удивился. Он даже чувствовал и ожидал, что рано или поздно случится что-нибудь
– Ты… отчего это?
– Не знаю, – всхлипнул Антошка.
– А всё-таки…
– Правда не знаю…
– Домой хочется?
– Конечно… Только и улетать не хочется. Просто хоть разорвись пополам…
Что тут скажешь. У Сени у самого набухли глаза. Хорошо, что темнота.
– Ну и вообще… – прошептал Антошка между всхлипами. – Столько всего… Я не знаю, как объяснить.
А объяснять было и не надо. Сеня и так понимал: слишком уж много навалилось маленькому Капу на душу: и событий всяких, и открытий, и радости, и печали. Слёзы – это просто как отдушина.
– Да ещё дождь этот… – опять прошептал Антошка. – Я не могу выносить здешние дожди. Капли сыплются, сыплются, и все неживые…
Сеня передёрнул плечами. Потому что в самом деле ведь для Капа это жутко. Словно вокруг миллионы мертвецов.
Антошка догадался, кажется, о Сениных мыслях. Посопел, остановил слёзы и разъяснил:
– Нет, они не мертвые. Мертвый – это тот, кто сперва был живой, а потом умер. А в этих каплях никогда не было искорок… Но это ведь тоже страшно. Вот подумай: будто ты попал в город, где одни манекены. Издалека – будто люди, а подойдёшь – они таращатся бессмысленно и не двигаются. За руку берешь, а он падает…
Сеня представил себе это совершенно отчётливо. До жути отчётливо… Какой страшный рассказ мог бы получиться. Но такие рассказы писать не хочется…
Антошка продолжал шептать:
– Потому у вас и снег бывает. На Ллиму-зине про снег не слыхали. Живые капли никогда не могут замерзнуть. А здесь… Снежинки – они, конечно, красивые, но ведь без всякой жизни.
– Кап, а ты разве видел снег?
– Когда мы прилетели к вам на Землю, то сперва опустились среди гор. И там слоями лежали миллиарды снежинок. Мы сперва не поняли, что это такое, а тули-ббуба говорит: “Это бывшие капли, которые потеряли свои искорки и потому затвердели. Если будете себя плохо вести, с вами такое же может случиться…” Ну, это чушь, конечно. Никто не поверил…
– Антошка, а у вас все-все капли живые?
– Конечно.
– И те, которые почву питают, и растения, и животных?
– Да! Иногда много капель собираются вместе, в большие дождевые шарики и сыплются вниз. И там попадают в соки травы и деревьев и в кровь зверей. И… – Антошка смущённо вздохнул, – даже в кровь уу-гы… Ничего, не поделаешь, это ведь тоже наша работа… Капли сделают её и опять летят строить радуги… Только я ни разу с дождиком не падал, маленьким на разрешают… Сень…
– Что?
– Ты не обижайся, что я разревелся, как Никитка. И тебя разбудил…
– Да что ты, Антошка! Да я же… ты не думай, я всё понимаю…
Антошка пошмыгал носом, пробормотал:
– Давай теперь спать…
И правда быстро уснул.
Уснул и Сеня. И увидел, как резко, в одну минуту похолодало зелёное лето и с накатившихся сизых туч посыпались крупные снежинки. Они падали на пустырь и превращались в девочек-танцовщиц. Вроде маленьких лебедей из балета. И кружились. И все были ужасно похожи на Варю, только очень бледные, почти белые. И с одинаково безразличными, неулыбчивыми лицами. Сеня подбегал то к одной, то к другой, пытался схватить за руки. Но девочки легко изворачивались и стеклянно смотрели мимо Сени. И не прерывали своего холодного бесшумного танца.
Сеня понял, что это продолжение Антошкиного рассказа про манекенов. Тогда он прогнал сон. Открыл глаза, прислушался. И понял, что Антошка опять не спит.
– Кап…
– Что, Сень?
– Но если наши капли все неживые, как они могут питать живую природу? Это же… ну, не вяжется одно с другим.
– Я тоже над этим голову ломал. Тут какая-то загадка…
“И надежда”, – подумал Сеня.
После этого они дружно уснули до утра.
Утром погода наладилась. Опять побежали солнечные дни. И опять были вечера с кострами на Ямском пустыре.
Пим-Копытыч малость повеселел. Всё чаще участвовал в футбольных тренировках: удачно забивал голы тем, кто вставал в ворота. Упрется руками в землю, прищурится да ка-ак вляпает валенком по мячу – тот будто пушечное ядро… Лучше всех ловил мячи Антошка, из него получился замечательный вратарь.
А по вечерам у огонька Пим-Копытыч опять брал гитару и вспоминал романсы…
Но когда все расходились и наваливалась проткнутая звёздными лучами ночь, Пим-Копытыч вылезал из валенка. Если бы кто оказался рядом и мог видеть в темноте, то узнал бы, что у Пим-Копытыча тощее кошачье тельце. Только хвост был плоский и кожаный. Как у какого-то морского зверя. И длинный.
Этим хвостом Пим-Копытыч начинал вращать, как лопастью пропеллера – быстрее, быстрее. И наконец подымался в воздух. Как маленький вертолёт без огней. И летел на берег Петуховки, где на кирпичах был выбит силуэт котёнка. Напрасно ребята думали, что Пим-Копытыч ничего не знает…
Он приземлялся у нагретого за день фундамента, гладил сморщенными ладонями кирпичи, вздыхал и бормотал:
– Маленький мой…
Младший лейтенант Кутузов уволился из участковых. Ушёл в специальный боевой отряд, который проверял подземелья недостроенного метро. Говорят, водились там всякие чудовища-мутанты. А кроме них обычные злоумышленники. Укрывались от милиции и прятали награбленное. 0 героических делах отряда ходила масса слухов, а газета “Вечерний Ново-Калошин” писала на всякий случай, что слухи эти совершенно беспочвенные.
Однажды ребята встретили бывшего участкового на улице. Все поздоровались (кроме Пеки, который потупился).
Кутузкин ответил приветливо, но с оттенком важности. У него была забинтована рука.
– Это… там? – шёпотом спросила Варя и показала вниз, себе под ноги.
Кутузкин поднёс палец к губам.
Все молчали с уважением и пониманием. Конечно, младший лейтенант был не очень умелый участковый, но человек он был безусловно храбрый. И теперь он, видимо, нашёл себе настоящее дело.
Кутузкин пригляделся к Лошаткину.
– А ты, значит, племянник Степана Степаныча? Ну-ну, похож. Я его помню, когда он вот такой же был. Правда, сам-то я помладше, но вспоминаю. Однажды он к нам в сад залез через забор, а дед мой, Фёдор Иванович, уж-жасно не жаловал непрошеных гостей…
– Пошли, ребята, – поспешно сказал Стёпа. – На тренировку пора.
Но все дослушали историю про Стёпу и деда Кутузова. А потом хихикали над Стёпой. Он, впрочем, не обижался.
И вообще он был парнишка покладистый. К тому же нежадный. Часто приносил из дома всякие заморские сладости, которые потихоньку таскал с магазинного склада. А может, он уже отвык от мысли, что “К Вашим услугам” – его собственный магазин…
Впрочем, время от времени Стёпа осторожно спрашивал: точно ли его после десятого августа превратят опять в Степана Степаныча. Объяснял виновато:
– Я, может, и не торопился бы, но ведь в школу придётся идти, если к осени не повзрослею. Класс в пятый или шестой. А я же всё перезабыл, сразу двоечником сделаюсь… Да и дело жаль, попадёт магазин в чужие руки, а мне потом всё с нуля начинать, когда вырасту… К Венере-то уже ухажёры начали захаживать, принюхиваются к чужому добру, паразиты…
– Только больше не жульничай, когда станешь большим, —сурово говорил Пека. Стёпа клялся, что будет самым честным и самым благородным торговцем на планете Земля, а может быть, и во всей Галактике. И между прочим, расспрашивал Антошку, существует ли торговля на Ллиму-зине. Но на этой планете торговли не было. По крайней мере у капель. Энергии магнитных полей хватало им всем, а больше ни в чём капли не нуждались…
На первое августа назначен был футбольный матч с командой Второй Песчаной улицы. Там был капитаном Боба Каблук.
Играли на лужайке в конце улицы. Лужайка была ровная, только на ней там и тут росли прямые старые берёзы. Ну и ничего. Это даже придавало игре дополнительную остроту. Например, когда мяч отлетал от ствола в неожиданном направлении, а футболист с разгона брякался о дерево лбом (а потом оттирал белые следы бересты).
Команды составились неполные – по девять человек. Но шума и гвалта среди берёз было, словно сошлись две рати кочевников. Деревья-ветераны вздрагивали до макушек.
Антошка стоял на воротах…
Есть уже немало историй про мальчишек-инопланетян, и везде герои эти проявляют удивительные способности: и мысли читают, и поражают своими талантами академиков, и спортивные рекорды ставят… Но Антошка был самый обыкновенный. И хотя вратарь из него получился очень неплохой, но это – по ребячьим меркам. А в команде Бобы Каблука народ был тоже не промах. И в первые десять минут Антошке вляпали два гола. Хорошо, что Буца и Андрюша своё дело знали и скоро свели игру к ничейному счёту…
Через полчаса сделали перерыв. Устало вытирали потные лбы, падали на траву и по очереди глотали из фляжки брусничный морс. Варя, которая, в игре была левым защитником, теперь превратилась в медсестру: футболистам обеих команд мазала зелёнкой ссадины. Скоро игроки сделались словно облепленные свежими тополиными листьями…
Ну а потом начался второй тайм.
Счёт был уже четыре – четыре, и оставалось до конца десять минут, когда случился конфликт. Впрочем, не из-за спора между командами. Играли-то довольно мирно, хотя и без судьи. Но вышло так, что при очередной атаке Бобиной команды зазевался их маленький (вроде Андрюши) нападающий. Боба сделал ему пас, но мальчишка запутался и не попал по мячу, хотя мог впаять вратарю Антошке верный гол. И Боба с досады крепко огрел своего подчиненного по затылку. Тот понурился и стал тихо ронять слёзы.
Игра остановилась сама собой.
Сеня сказал:
– Ты чего, Боб, руки-то распускаешь на маленьких…
– Тебе какое дело, Абрикос! – возмутился Каблук. – За своих страдай!
Но Сеня Абрикос ответил, что нету здесь своих и не-своих, потому что рабство давно отменили. И каждый человек – он свой собственный. И если кому-то охота давать подзатыльники, пусть он даёт их себе. Или разбежится и кумполом во-он о ту берёзу…
Каблук ответил, что о ту берёзу стукнется сейчас Абрикос. Сеня подобрался. Он умел не только сочинять рассказы. К тому же рядом стояли друзья. И Антошка смотрел – удивлённо и настороженно.
– Может, отойдём, поговорим? – предложил Каблук. Был он выше Сени на голову. Сеня ощутил в душе замирание, но храбро согласился отойти. Вмешался Матвей и сказал, что если у Каблука чешутся руки, то пусть объясняется с ним, с Матвеем, а с Абрикосом у Бобы неравные возможности. Каблук согласен был и на такой вариант.
– Хватит вам, – велела Варя. Она в это время успокаивала Димку – маленького нападающего, пострадавшего от Бобы. Гладила по затылку.
– А ты помолчи, балерина, – сказал Каблук. – Пустили играть, так не пикай, будь довольна. А то сама получишь.
И тогда приблизился Стёпа Лошаткин. Буца. Его круглое лицо было тёмно-розовым, глаза сверкали, а воздух с шипением вылетал из приоткрытых губ и втягивался обратно.
– Кто балерина? – спросил Буца тонко, но грозно. – Она балерина? Зато я не балерина! Щас как вделаю между глаз!..
Он был ниже Бобы, но по весу, конечно, не уступал.
Боба Каблук храбро заусмехался:
– Да уж, конечно, ты не балерина. Хочешь потрясти лишнее сало?
Слова эти Буца справедливо счёл возмутительными и двинул обидчика в плечо. Тот еле устоял и огрел Буцу по уху. И в свою очередь заработал удар в подбородок (хорошо, что Стёпин кулак был мягкий). После этого оба противника сцепились и рухнули под ноги столпившимся зрителям. Зрители не стали смотреть безучастно. Усилиями двух команд бойцы были растащены под крики:
– А ну, кончайте!
– Совсем психи, да?!
– Играть будем или друг другу морды бить?!
Восторжествовал мирный вариант. Решили доиграть, а потом пускай уж сводят счёты, кому хочется.
Доиграли без дополнительного результата, осталось четыре – четыре. Каблук и Буца продолжать поединок не стали, потому что прежний запал уже угас. Как-то неохота было распалять себя заново.
Наша команда умылась у ближней колонки и пошла на Ямской пустырь, чтобы похвастаться перед Пим-Копытычем. Конечно, ничья – это не победа, но футболисты Бобы Каблука считались очень сильными и сыграть с ними “четыре – четыре” было очень даже славно.
Сидели у трескучего огонька, хвалили Пим-Копытыча, который так хорошо натренировал их, особенно Антошку.
И самого Антошку хвалили: несколько раз он спасал ворота от неминучего гола. И, конечно, нашлись добрые слова для героического Олика – техника у него была не очень, но зато как героически он бросался под ноги самым грозным противникам!
– И Андрюша с Буцей молодцы, – сказала Варя.
– Буца вообще герой, – заметил Маркони, ощупывая треснувшие очки. – Каблука чуть по уши в землю не впечатал.
Стёпа задышал, словно выпускал остатки боевого азарта.
– Я бы ещё больше вляпал ему за того пацана, да вы оттащили. Ладно, пусть живёт…
– Ты и так хорошо его проучил, – сказал Матвей. – Ты, Стёпа стал парень хоть куда. Ну зачем тебе обратно во взрослые?
– Да я уж и сам думал. Но жена грозит в интернат отдать. “У меня ведь, – говорит, – родительских прав на тебя нету, да и вообще зачем ты мне такой сдался…” А в интернате, сами понимаете, жизнь не сахар. Изводить начнут, Жиртрестом обзывать или ещё как-нибудь…
– Это точно, – кивнул Матвей.
Посидели ещё, дождались луны, прокатились по разику в тазу. Съели по печеной картофелине. Настало время расходиться. Буца глянул на свои японские электронные часы.
– Ух ты! Теперь уж точно выпорет… Ну и фиг с ней.
Антошка вдруг тихо сказал:
– Ребята. Если Стёпе так плохо, зачем ждать-то? Давайте превратим его сейчас. Ведь он же теперь совсем свой, вредить нам не будет.
Помолчали.
– А и в самом деле, – проговорил Матвей. – Хочешь, Стёпа?
– Но вы же… – заволновался Лошаткин. – Вы же говорили, что до старта нельзя, потому что надо энергию беречь!
– Это просто так говорили, – снисходительно разъяснил Маркони. – Чтобы ты лишний раз не канючил… Хочешь?
– Ох, я и не знаю… Вроде бы и не очень хочу, но… Вот сейчас приду, она по привычке разорётся: “Где тебя холера носила допоздна?!” А я: “Ты как разговариваешь с законным мужем?! Я тебе кто? Ребёнок?!” Да и всё равно надо когда-то превращаться…
– Товарищи, не делайте этого раньше срока, – со значением произнёс Пека.
Но Буца искренне прижал к груди пухлые кулаки.
– Ребята! Я вам слово даю! Я хоть в каком виде всё равно теперь ваш лучший друг! Я…
– Ладно, пошли, – решил Маркони. – Шмотки твои, Степан Степаныч, так на чердаке и лежат…
Превращение Буцы в Степана Степаныча произошло без всяких осложнений. Облачившись в привычные брюки и пиджак, взрослый Лошаткин прочувствованно благодарил юных приятелей, всем жал руки (даже Пеке). А в знак нерушимой дружбы отправился сперва не домой, а вернулся с компанией на пустырь. Там посидели ещё, спели под гитару несколько песен. Потом добрый Пим-Копытыч, от души радуясь за Лошаткина, отозвал его украдкой от ребят в сторонку. И в честь счастливого превращения дал хлебнуть из консервной банки…
До Антошкиного отлёта осталась неделя. Поэтому часто подкрадывалась грусть. Но все делали вид, что ничего особенного. Вроде как приехал мальчишка на каникулы, а теперь пора ему домой, дело обычное.
Антошка всё чаще стал превращаться в Капа. Среди бела дня. Сделается капелькой и улетает с чердака. То в виде похожего на мыльный пузырь шарика, то прицепившись к паутинке, а то и просто по какой-нибудь магнитной линии – скользит как по проволоке.
Ребята, конечно, волновались. Но Антошка всегда возвращался в назначенный срок. И говорил, отводя глаза:
– Надо ведь постепенно привыкать к прежней жизни…
Он стал в эти дни сдержаннее и молчаливее. Оно и понятно.
Однажды утром Кап улетел и обещал вернуться лишь к обеду.
Сеня сходил в булочную и, помахивая сумкой, возвращался домой. Вошёл во двор. Во дворе цвели георгины, мальвы и даже подсолнухи. И стояли два больших тополя. Между ними висели качели.
На качелях туда-сюда летал Антошка. Он раскачивался широко, но как-то механически, отрешенно. По крайней мере лицо было задумчивое.
Он не сразу увидел Сеню. Глубоко ушёл в свои мысли. Качели то уносили Антошку в зеленоватую тень, то вылетали с ним на солнце. И тогда солнце обливало его золотом с ног до головы. Зажигало искры в волосах, бликами разбегалось по медному загару, вспыхивало на пряжках сандалий.
Взмах… Взмах… Туда—сюда, тень—солнце…
А скоро будет – взмах без возврата. В дальние-дальние-дальние дали… Тогда ночью Антошка сказал: “Никаких бесконечных расстояний нет. Но от этого не легче”.
Сеня постоял, потом встряхнулся, прогнал печаль. Не совсем прогнал, но всё же постарался. Шагнул от калитки.
– Здравствуй, – без улыбки сказал ему Антошка.
– Здравствуй… А как ты здесь оказался? Я забегал к Маркони, он сказал, что ты ещё не вернулся. Антошка остановил разбег качелей.
– А я и не возвращался
– Постой… А как… Ты же улетел Капом… а сейчас… – Сеня почему-то испугался.
Антошка заулыбался, но без озорства и хвастливости. Всё так же задумчиво. Рассеянно даже.
– А я научился без преобразователя. Оказывается, это не очень трудно… Вот…
Он прыгнул с качелей, заправил в свои красные шортики оранжевую майку с горынычем, встал по стойке смирно, глянул поверх Сени… и пропал.
Сеню отшатнуло толчком воздуха, а перед глазами повисла капелька с искрой.
Потом эта капелька облетела вокруг ошеломленного Сени, скрылась за кустом сирени, и оттуда вышел Антошка. Прежний. Только на майке у горыныча было не три головы, а четыре, а на Антошкиных ногах поубавилось футбольных отметин.
– Ну, ты даешь, Кап, – сказал Сеня. Но за удивлением всё равно пряталась печаль.
– Это, оказывается, нетрудно, – повторил Антошка. И спросил: – Можно, я сегодня у тебя переночую?
– Ну конечно! Чего спрашивать-то!
Вечером собралась гроза. Молнии высвечивали клубящиеся многоэтажные громады. Сперва бесшумно, потом с электрическим треском. Наконец грянул по гулкой крыше, по листьям отвесный ливень. Сеня не боялся грозы. Он боялся другого: что миллионы неживых капель опять нагонят тоску на Антошку.
Но Антошка сделался возбуждённым и весёлым. Вытащил Сеню под упругие струи. Вдвоём они, скинув майки, с хохотом носились по двору, пока мама не загнала их в дом и не заставила согреваться горячим чаем.
Когда улеглись на дребезжащие раскладушки, Антошка шёпотом признался:
– Было здорово. Как у нас… Потому что электричество в воздухе, я им пропитался… У нас на Ллиму-зине грозы почти каждый день…
– А потом радуги, да?
– Да… Сень…
– Что, Кап?
– Я, думаешь, почему столько летал в эти дни…
– Почему, Кап?
– Я искал… Вдруг всё-таки есть в облаках живые капли? Ну, хоть совсем немного…
– Ну… и нашёл? – спросил Сеня с неожиданным замиранием.
– Сеня, я понял, что они все живые. Только спят. Искорки в них очень-очень глубоко. Но они есть… А спят они, потому что хотят себя сберечь…
– От чего?
– От… всего, что сейчас. От дыма, от выбросов разных, от радиации. От того, что губит живое… А когда это всё исчезнет, они проснутся. И у вас тоже будет много-много радуг…
– Кап… но для этого надо, чтобы на Земле не осталось людей…
– Ну что ты глупости говоришь! – возмутился Антошка. – Надо, чтобы не осталось уу-гы!
– Но ведь у вас-то на Ллиму-зине уу-гы как раз живут и каплям не мешают.
– Я же не про таких уу-гы. Те почти безвредны. Я про тех, кто овладел всякой техникой, а в душе остался уу-гы… Мы недавно про это с Маркони разговаривали…
– Про что?
– Про научные открытия… Он правильно делает, что свои изобретения никому не доверяет. Представляешь, попал бы преобразователь каким-нибудь бандюгам или жуликам…
– Ну их, – сказал Сеня. – Давай, Антошка, о чём-нибудь хорошем…
– Давай… О чём?
– Расскажи, как на Ллиму-зине…
– Я уже столько рассказывал. И тебе, и всем… Егор Николаевич даже на пленку все мои рассказы записал. И просил картинки нарисовать. С радугами. Красками…
– Я видел, у тебя здорово получилось.
– Но не так, как на самом деле. Красок мало…
– Всё равно хорошо. Почти в точности, как я видел во сне…
– А ты видел?!
– Да…
Этот сон о родине Капа был такой живой! Будто всё по правде!
Сене снилось, что он невесомый и летит в пересыпанном блёстками облачном пространстве. Облака – разноцветные, многоярусные, громадные, как горы. Они соединены мостами и воротами из ярких радуг. Радужные кольца возникают со всех сторон, их пронзают прямые длинные лучи. Облачные громады напоминают порой земные города, только очень фантастические. Но Сеня знает, что он на Ллиму-зине. И что каждая капелька, каждая искорка, каждая водная пылинка облаков – живая. В них во всех – веселье и радость, что он, Сеня Персиков, прилетел… Он вытягивает руки и мчится в этом сверкающем мире, чувствуя кожей щекотанье прохладных брызг. А встречный воздух пахнет незнакомыми цветами и джунглями, которые космато зеленеют внизу, в разрывах облаков…
Гроза кончилась, ливень перешёл в спокойный дождик. Он шептал что-то среди листьев за тонкими стёклами веранды. Пахло сырыми тополями и ещё – словно свежевымытыми половицами.
Сеня и Антошка лежали на сдвинутых раскладушках и плечами почти касались друг друга. Звенел в тишине одинокий пират супер-кулекс. Их в последнее время почти не осталось в Ново-Калошине, этот был, видать, последний из могикан. Летал и не мог понять, какая сила не даёт ему спикировать на голые мальчишечьи плечи. А не давало всё то же заклинание: “Егер-маркер…”
Сеня вдруг подумал: “А что если отыскать заклинание для капель и оживить их?” Нет, не получится. Сперва надо, чтобы перестали дымить заводы и станции, чтобы в реки не лилась отрава…
Но всё же хорошо, что они не мертвые, а просто спят.
– Значит, есть всё-таки надежда, – прошептал Сеня. И Антошка сразу понял:
– Конечно.
– Кап… А другая надежда есть? – Это Сеня спросил совсем уже тихо.
– Какая?
– Что ты… прилетишь ещё?
Антошка сказал опять:
– Конечно. – И объяснил: – Я же возьму с собой семена моркови. Лучший сорт. Мы посеем их внизу, а потом… Капли ведь умеют превращаться в зеркальца. Ровные камни из магнитной руды внизу тоже найдутся. Для стартовой площадки. И энергии хватит в атмосфере… Я мог бы вернуться и в магнитной капсуле. Ну, в такой же, в какой прилетел сюда. Но взрослые не разрешат. За мной теперь будет глаз да глаз… – Он негромко посмеялся в темноте.
– Кап, а как ты возьмёшь семена-то? Ведь ты полетишь капелькой.
– Ну и что! Семена тоже превратятся в капельку. То есть в часть меня. А дома я их высвобожу. И пусть растут… Сень, а Никитку привезут из деревни до моего отлёта?
– Завтра привезут, не бойся… Кап, ты думаешь, получится у тебя с семенами?
– Я надеюсь…
“Надеюсь… Если бы она всегда сбывалась, надежда-то”, – подумал Сеня. И вспомнил про Лошаткина.
Все надеялись, что взрослый Лошаткин уже никогда не станет прежним. Думали: будет с этой поры добрым дядькой, ребячьим приятелем – таким, каким прощался с компанией в тот вечер на пустыре. Но Степана Степаныча хватило на пару дней. При встрече с ребятами он сперва бодро улыбался, говорил “горячий привет”, обещал заглянуть на огонёк и принести гостинцы. Но вскоре он стал отворачиваться и делать вид, будто прежних друзей не узнает. Будто в глаза не видел этих мальчишек и этой круглолицей симпатичной девочки с бусами из недозревшей рябины.
А потом он повёл себя совсем безобразно. Однажды Уки проходили мимо магазина “К Вашим услугам”, а Лошаткин выскочил на крыльцо и заорал на них:
– Чего тут шляетесь?! Шпионите?! Думаете, я забыл про ваше хулиганство? Всё-о, всё-о ещё расскажу где следует про ваши фокусы. Вы ещё у меня потанцуете, голубчики, на горячем противне!
Уки не дрогнули. Даже Олик не моргнул глазом. Прошагали как мимо пустого киоска. Но шагов через двадцать Пека сказал:
– Я предупреждал…
– Видимо, это природа, – заметил рассудительный Андрюша. – Взрослая и торговая…
– А может быть, у него неприятности? – предположил Олик.
Скорее всего Олик был прав. Обратившись ко взрослой жизни, Степан Степаныч получил обратно не только свои капиталы, но и заботы. И страх. Не исключено, что именно в это утро нашёл он в почтовом ящике бумажку с приглашением в налоговую инспекцию “для уточнения Ваших доходов”. Или поругался с женой. Венера Евсеевна вовсе не была обрадована возвращением супруга в прежнем виде. Она уже привыкла быть полноправной владелицей магазина, мальчика Стёпу ничего не стоило сплавить в детдом: сирота, мол… А тут нате, явился!
Так или иначе, память о недавнем беспечном детстве стремительно потускнела у Степана Степаныча. По крайней мере память о хорошей стороне этого времени. И теперь недавняя мальчишечья жизнь казалась ему полной горестей и унижений. Вспоминалось лишь детское бесправие да колотушки любимой Венеры. Лошаткин в клочья изодрал снимок толстого, добродушного пацана, который на память подарил ему Маркони. Злая досада на “сопляков” с улицы Гончарной возрастала в Степане Степаныче буйными кустами бурьяна. Особенно на юного бандита Пеку и на коварного Антошку-инопланетянина, подло заманивших его в ловушку…
Когда Уки пришли в институт Маркони и рассказали о выходке коммерсанта. Варя грустно проговорила:
– А был ведь совсем нормальный…
– Может быть, поймать его и протащить через бочку снова? —нерешительно предложил Антошка. Маркони ответил сумрачно и научно:
– Энергоемкость данного процесса неадекватна конечному результату.
Иначе говоря, игра не стоит свеч. Кому суждено быть жлобом и шкурой, того не переделаешь.
На том и остановились.
Вечером пятого августа Лошаткин надрал Пеке уши. Пека возвращался домой с вокзала. Он только что проводил на электричку профессора и тётушку Золю: те уезжали в гости к знакомому Егора Николаевича на дачу. Пека помахал вслед поезду и теперь шагал по улице Паровозной. Вечер был оранжевый от закатных солнечных пятен, и настроение у Пеки было мирное.
На углу Паровозной и Речного спуска Пека встретил Степана Степаныча. Тот купил в киоске вечернюю газету и тоже направлялся домой. Пека ничего ему не сделал. Даже не сказал ни словечка. Он только на секунду остановился перед бывшим Буцей, сунул руки в карманы, смерил коммерсанта взглядом с ног до головы, хмыкнул, засвистел сквозь выпавший зуб и пошёл дальше.
Лошаткин вмиг надулся горячим воздухом. Но не заорал, не затопал. Он подождал, когда Пека отойдет на несколько шагов, догнал его на цыпочках и вцепился пухлыми пальцами в мальчишечьи уши.
Пека не вскрикнул, не пискнул. Он крепко лягнул врага по толстой ноге, яростно вырвался и умчался.
Всё это произошло без единого слова.
Внутри у Пеки бурлила ярость и обида. Он решил искать управу на распоясавшегося торгаша у законной власти. Если милиция защищала Лошаткина от рэкетира, пускай теперь она защитит нсвиноватого Пеку от Лошаткина. Справедливость должна быть для всех.
Пека подождал, когда высохнут ресницы, и пошёл к участковому. К тому, кто служил теперь на месте храброго Кутузкина. Это был пожилой лейтенант Роман Гаврилович.
Лейтенанта Пека нашёл в его дворе. Тот собирал ягоды с куста малины. Пеку Роман Гаврилович выслушал внимательно и сочувственно. Сказал:
– Разберёмся.
Пека недоверчиво вздохнул.
– Нет, в самом деле разберёмся, – снова пообещал участковый. – Где же это видано, чтобы в наши демократические времена какие-то несознательные личности хватали за уши невиноватых малолетних граждан.
И он дал Пеке горсть малины. Съев малину и облизав ладони, Пека пришёл к Маркони. Все друзья сидели во дворе на поленнице. Пека поведал о случившемся. Причём, когда говорил о коварстве Лошаткина, ресницы от обиды намокли снова. Друзья это деликатно не заметили. Антошка сказал:
– Не горюй. Зато мы все завтра идём смотреть клоунов. Уже билеты купили. Для тебя тоже.
Клоунская группа “Братья Кулебякины” выступала в летнем павильоне Городского парка. Ох, что они вытворяли, эти братья! Публика стонала от хохота. А с Оликом даже чуть не сделался припадок. Он и после представления долго ещё не мог успокоиться, вздрагивал от “хохотальных” судорог и засовывал в рот галстучек матроски, чтобы хоть как-то сдерживаться.
Домой пошли не сразу. Побродили по парку и даже насобирали по карманам мелочи, чтобы разок прокатиться на игрушечном поезде, который ловко бегал с горки на горку.
Потом Антошка отстал. Встревоженный Сеня оглянулся. Антошка сидел на краешке садовой скамейки. Согнулся. Словно разглядывал старый синяк на ноге.
Сеня быстро подошёл.
– Кап…
Антошка поднял глаза. Мокрые, тоскливые.
Тут и остальные подошли. Встали молча. И никто ни о чём не спрашивал. Потому что и так всё было понятно. Потому что за недавним бурным смехом, за весельем и развлечениями все они прятали неуходящую печаль. И никак нельзя было её унять: ведь Антошкин отлёт приближался неумолимо. Вот и всего пять дней осталось…
Антошка встряхнулся, встал, улыбнулся виновато. И все пошли дальше. Молча. Даже Олик больше не кусал галстук.
Вечером Антошка сказал, что станет капелькой и будет ночевать в банке.
А рано утром к Сене пришёл Маркони. Стукнул в стекло веранды. Сеня сразу перепуганно вскочил.
– Что случилось?
– Ничего. Выйди сюда.
Сеня вышел, заподжимал ноги – трава была в росе. Капли, капли, капли…
Маркони сказал, глядя мимо Сени:
– Надо Антошку отправлять скорее. Не десятого, я сегодня…
– Почему?!
Маркони рассерженно блеснул очками.
– Сам не понимаешь?
– Не-а… – сказал Сеня. Хотя, кажется, понимал.
– Потому что мы все изводимся. Эти пять дней будут не жизнь, а сплошное прощание. Одна мука только. Всё равно, что пять суток стоять на перроне и томиться, пока поезд не отошёл. Кому это надо…
Сеня молчал. Сперва-то он хотел возмутиться, но почти сразу почувствовал, что Маркони прав. Потому что и у самого у него иногда шевелилось в душе: “Уж скорее бы…”
Ведь всё равно это случится. Так пускай уж горький миг побыстрее останется в прошлом…
– А как Антошка… – пробормотал Сеня.
– Что?
– Он не обидится? Вдруг решит, что прогоняем раньше срока.
Маркони сказал в упор:
– Ты же лучше всех видишь, как он мается. И домой рвётся, и улетать не хочет. Зачем ему лишние дни с этим… разрыванием?
– Ты же говорил, что можно не раньше десятого…
– Это я для страховки говорил, на всякий случай. Можно уже и сейчас, роли не играет…
– Пусть Антошка сам решает, – неуверенно проговорил Сеня.
– Да ничего он не решит! Лишние страдания только… Я скажу, что надо сегодня, потому что уточнил расчёты. И ещё потому, что синоптики обещают с завтрашнего дня переменную облачность и временами осадки. Знаем мы эти “временами”! Как зарядит дождь до сентября. А без солнца-то какой старт…
– Он даже попрощаться не успеет как следует. Профессор уехал до десятого…
– Что поделаешь. Передадим от него профессору привет… Лишние прощания – лишние слёзы.
– А тебе не кажется, что мы поступаем как трусы. Боимся этих слёз.
– А при чём тут мы! – возмутился Маркони. – Я про Антошку думаю! Вдруг у него случится что-нибудь такое… нервный срыв…
Тогда Сеня твёрдо сказал:
– Хорошо. Давай сегодня.
Антошка не удивился сообщению о срочном старте. Кажется, обрадовался даже. По крайней мере почувствовал облегчение. Заблестели глаза. Он даже сделался слегка суетливым, хотя старался это сдерживать.
– Не забыть бы морковные семена! – Он затолкал бумажный. пакет в красный трикотажный кармашек. – Ой, а можно, я Егору Николаевичу записку оставлю?.. И ещё надо забежать, попрощаться с Никиткой…
– Да не спеши так, – снисходительно сказал Маркони. – Есть ещё время. Улетать лучше всего в полдень…
Никто, кроме Сени и Маркони, не знал про настоящую причину срочного старта. Ещё по дороге к чердаку Маркони сказал Сене:
– Пусть все думают, что из-за метеосводки.
И Сеня кивнул: правильно.
Сейчас на чердаке были все, кроме Уков.
– А они придут, Уки-то? – забеспокоился Антошка. Пришли Андрюша и Олик. Сказали, что заходили к Пеке, но того не оказалось дома. Пекина мама отправила его на рынок за луком и укропом. А это дело, сами понимаете, долгое. Пока он не поглядит на все прилавки, афиши и витрины, домой не вернётся.
– Ничего не поделаешь, – нахмурился Маркони. – Мы, Антошка, передадим ему от тебя всякие хорошие слова и пожелания.
– Ладно… Маркони, включи бочку.
Из ребят один только Сеня знал, что Антошка умеет уже превращаться в Капа и обратно без всякой техники. Это была их тайна, тайна двух друзей. И теперь Антошка, видимо, хотел, чтобы всё произошло по правилам.
Преобразователь загудел. Ничего не сказав, Антошка стремительно нырнул в бочку и вылетел капелькой. Но тут же вернулся. Такой, как всегда, только с алой шапочкой на растрёпанных волосах. Шапочка была с большим козырьком и вышитым серебряными нитками корабликом. Антошка уронил её и улетел снова. И опять вернулся – с такой же шапкой…
И так он проделал несколько раз. Потом встал чуть-чуть запыхавшийся и повеселевший.
– Вот… всем на память. И Пеке, и Никите, и Егору Николаевичу. И Пим-Копытычу… А теперь… я пойду—Он вдруг рывком бросился к Маркони, обнял его. Потом– всех остальных. Сеню дольше, чем других, подержал за плечи.
Никто ничего не сказал, только Варя всхлипнула. И ещё, кажется, Олик… Антошка же стремительно нырнул в биокамеру и опять стал Капом. “Теперь уже навсегда”, – решил мысленно каждый.
На пустырь шли, сияя новыми алыми шапками. Пекину шапку нёс Олик. Шапки профессора, Никиты и Пим-Копытыча – Матвей. А банка с Капом была в руках у Сени.
На пустыре было безветренно и тихо. Томились под солнцем верхушки иван-чая и белоцвета. От стартовой площадки пахло нагретым железом.
Выбрался навстречу Пим-Копытыч. Узнал, в чём дело, заворчал:
– Значит, я и не попрощаюсь с Антошкой-то; Ох ты, досада какая…
Тогда искрящийся Кап вылетел из банки, повис над травой. Всех толкнуло воздухом. И опять встал Антошка: тоненький, коричневый, похожий на чибисёнка. Сел на корточки перед Пим-Копытычем, взял его за руки, прижал к своим щекам его ладони.
– Ай да Антошка… – озадаченно пробормотал Матвей. Остальные ошеломленно молчали.
Антошка вскочил, крикнул тонко и будто издалека:
– Всё! Я пошёл на старт!
Он опять стал капелькой, и полетел и повис в метре над серединой железного листа.
– Я давно знал, что он так умеет, – признался Сеня. Маркони тряхнул головой. Поправил очки.
– Ладно. Приступаем…
Он слазил в подвал, включил напряжение. Поставил как надо зеркала. Солнечное пятно горячо засияло на железе. Лист еле заметно завибрировал. А Кап сверкал белой искрой.
Маркони положил на железо морковку. Большую, вымытую, очень красную…
Тихо-тихо стало. Только Пим-Копытыч прошептал в бороду:
– Ох ты, время-пространство, чтоб тебя…
Маркони взял в ладони маленький пульт. Хмуро велел:
– От винта…
Ребята попятились. Тогда Маркони сказал уже помягче:
– Помашите Капу.
Все словно спохватились, замахали сверкающей капельке. А она… исчезла.
Маркони сел на чурбак.
– Вот и всё…
Ребята потерянно молчали. Только Варя опять, кажется, всхлипнула.
– Ну, чего вы… – пробормотал Маркони. – Он уже дома… Теперь по всем их магнитным линиям идёт перезвон: “Кап вернулся!..” Ах ты чёрт, вечно заедает эту кнопку, никак не выключишь… – Он сопел, ковыряясь в пульте. – Ну-ка спихните морковку с железа. А то вознесётся ещё кто-нибудь…
Сеня сухим стеблем репейника ударил по морковке. Она улетела в траву. А половина стебля исчезла, будто растворилась в воздухе. “Да, это вам не шуточки”, – подумал Сеня. И вздрогнул. Кто-то ломился через заросли. С шумом и криком.
И вылетел на лужайку Пека!
“Эх, опоздал”, – подумал Сеня.
Но Пека мчался не для прощания с Антошкой. Он же ничего не знал про старт. Несколько минут назад он шагал себе, поглядывая по сторонам; в самом благостном расположении духа. Помахивал сумкой с купленным на рынке луком. Читал на заборах объявления. Дружески подмигивал афишам с весёлыми лицами братьев Кулебякиных. И вдруг что-то большое затмило солнце.
Перед Пекой стоял Степан Степаныч Лошаткин. Лошаткин спросил со зловещей ласковостью:
– Значит, жаловаться вздумал, голубчик? Милицию привлекать к выяснению наших личных дел? Забыл, как милиция тебя самого воспитывала?
Пека не дрогнул. Глянул прямо в пухлую, розовую от злобы физиономию.
– За уши в наше демократическое время никто не имеет права хватать! – Он подумал и добавил: – Буца-куца без хвоста, толстый, как аэростат…
Лошаткин зашипел, словно локомотив, выпускающий лишний пар. И потянулся к Пекиному уху. Свидетелей не было, и Лошаткин знал, что Пекины жалобы будут напрасны.
Пека отступил. Степан Степаныч надвинулся. Пека повернулся и побежал. Степан Степаныч – за ним. Сперва бежали не быстро. Пека старался соблюсти достоинство, а Лошаткину мешала тяжёлая сумка (он, видимо, тоже шёл с рынка).
Но скоро бег начал нарастать. В Лошаткине горячим паром раздувалась жажда мщения и снова толкала его на необдуманные поступки. Он забыл, как опасно гоняться за Пекой.
Пека же понял, что спасение теперь только на Ямском пустыре. Он легко промчится сквозь чащу, а Лошаткин застрянет в репейных джунглях, охраняемых заклинанием. Помните?
Бунтер-гюнтер, крокодил,
Я свой двор загородил…
Но то ли заклинание со временем ослабело, то ли инерция грузного Лошаткина была чересчур велика – он не остановился в зарослях.
И на площадке все увидели, как следом за встрепанным Пекой мчится багровый от ярости Степан Степаныч.
Всё случилось в две секунды. Пека прыжком перелетел стартовую площадку, Лошаткин с грохотом прыгнул на железо…
И не стало Степана Степаныча Лошаткина. Зловещая тишина легла на маленький полигон.
– Ой, мамочка, – тихонько прошептала в этой тишине Варя. А через минуту догадливый Олик таким же шёпотом разъяснил:
– Без всякого сомнения, в сумке у него была морковка.
Трудно описать, что испытали наши друзья в эти минуты. Казалось, что в солнечном безмолвии нарастает грозный звон. Сквозь него слышались вздохи Пим-Копытыча:
– Ох ты, грех какой…
– Доигрались, – наконец сказал Матвей.
– Может, он всё-таки живой? – прошептал Андрюша. Маркони помотал головой:
– Он же не капля. Как хряпнется с разгону об эту Ллиму-зину…
– А если не хряпнется, его наверняка съедят уу-гы, – рассудил Олик.
Сеня сказал с горечью:
– А может, и не долетел. У него же вон какая весовая категория. Болтается теперь в магнитном коконе где-нибудь на полпути…
– Ну и фиг с ним, – неуверенно откликнулся Пека. На него посмотрели. Он съежился.
Маркони больше ничего не говорил. Он молча думал о горькой судьбе Лошаткина. И о своей, конечно…
Дальше в повести надо сделать пропуск. Слишком тяжело описывать унылые раздумья, угрызения совести, страх и раскаяние, которые владели нашими друзьями в течение двух дней. Жуткий случай со Степаном Степанычем заставил всех забыть даже про печаль об Антошке.
Каждый думал: что же теперь с ними будет? Да и Лошаткина жаль, хотя был он, конечно, человек пакостный.
О том, что можно отпереться и что никто ничего не докажет, как-то и в голову не приходило, слишком уж тяжкий груз лежал на душах. И все ждали: когда в городе хватятся владельца магазина “К Вашим услугам”? На третий день не выдержали. Пошли сдаваться Роману Гавриловичу. Маркони пошёл, Матвей и Сеня. Уков и Варю не взяли незачем девочку и малышей подставлять под суровость закона. Тем более что они вовсе ни при чём.
– Все ни при чём, – бормотал Маркони. – Я один виноват, пусть меня и сажают…
Участкового нашли на огородных грядках, у того был выходной.
Роман Гаврилович внимательно выслушал горестный Марконин рассказ (сопровождаемый вздохами Сени и Матвея). Покивал.
– Во времена моего детства мы тоже увлекались всякой фантастикой. Был у меня приятель Федька Кирюшкин (он сейчас главный механик на морском танкере), так он выдумал антигравитацию. Чтобы ликвидировать, значит, силу тяжести. И один раз но правде ликвидировал, взлетел над двором на своём гравилёте. Только исчезла-то эта сила всего на две секунды. А потом шуму было! Потому что под гравилётом оказался фанерный курятник со всем его населением…
– Вы, конечно, не верите, – угрюмо сказал Маркони. – Но я могу доказать. Запущу в космос всё, что хотите, на ваших глазах. Нажимаешь кнопку – предмет исчезает…
Роман Гаврилович покивал опять.
– Когда я учился в седьмом классе, был у нас Вовка Тарелкин, в цирковом кружке занимался. На школьных вечерах фокусы показывал. Ну, прямо Кио! Накроет перевернутой коробкой от телевизора какой-нибудь предмет или даже человека – и того нету. Один раз так даже нашу завуча Юлию Аркадьевну растворил в пространстве. На три минуты. Она маленькая такая была, юркая, легко влезла под коробку-то… Свежей малины хотите?
– Ну, как вам доказать… – простонал Маркони.
Роман Гаврилович добродушно объяснил:
– Юмор и розыгрыши я ценю. Особенно в неслужебное время, как сейчас. А что касается доказательств, то требуются документы. Прежде всего заявление об исчезновении личности. Официальное. В данном случае – от супруги гражданина Лошаткина. А такого заявления не может быть.
– Почему? – прошептал Матвей.
– Потому что лишь вчера вечером я беседовал с вышеозначенной гражданкой Лошаткиной Венерой Евсеевной. Интересовался рядом подробностей, касающихся Степана Степаныча. Впрочем, это к делу не относится. И Венера Евсеевна сообщила, что вчера же, только рано утром, супруг её отбыл в длительную поездку в Воронежскую область по своим торговым делам. На причины столь поспешного отъезда у меня есть особая точка зрения, но это опять же отдельная тема. А ясно одно: трое суток назад улететь на другую планету гражданин Лошаткин не мог. А если и улетал, то ко вчерашнему утру вернулся…
Не передать словами то великое облегчение, которое ощутили три каявшихся грешника!
По дороге домой Сеня с отчаянной весёлостью объяснил:
– Я же говорил: у него слишком большая весовая категория! Он, видимо, взлетел, а потом приземлился на грядки в чьем-нибудь огороде!
– Или на курятник. Как тот гравилёт, – вставил Матвей.
Они с Сеней захохотали.
А Маркони озадаченно мотал головой:
– Теоретически это совершенно невозможно. Масса объекта для транслятора безразлична.
– Это теоретически! А практически он брякнулся на курятник! – радовался Сеня.
Маркони махнул рукой. Главное, что всё кончилось благополучно.
Но благополучно ли? Эта мысль, как холодная иголка, разом проколола Сеню и Матвея:
– Маркони! А если…
– Если Кап тоже не долетел?
Маркони сказал уверенно, даже строго:
– А вот это исключено. Даже думать не смейте про такое.
Про “такое”, разумеется, думалось. И не раз. Но всё-таки надежды на хорошее было больше. В сто раз больше! Конечно же, Кап сейчас на своей Ллиму-зине, среди облачных городов и радуг, вместе с ипу-ннани и ипу-ддули. Рассказывает небось о своих приключениях каждый день.
И вспоминает друзей.
Его тоже вспоминали каждый день. И в институте Маркони на дощатых стенах, и над кроватью Сени, и в домах у всех ребят, и у профессора Телеги висели Антошкины фотографии. Маркони летом нащёлкал своим “Зенитом” кучу снимков.
Никитка смотрел на фотографию и спрашивал:
– Где Тошка?
Сеня сажал его на колени и говорил доверительным тоном:
– Далеко наш Тошка, Никитушка. За сто четырнадцать парсеков. У звезды Лау-ццоло…
Мама иногда тоже спрашивала Сеню:
– Пишет что-нибудь твой друг?
– А чего там писать, – вздыхал Сеня. – Это же всегда лень – сочинять письма-то…
– А на будущий год он приедет?
– Эх, кабы знать…
Потом, как водится, пришла осень. Память о летних событиях слегка отодвинулась под натиском школьных забот.
Осень была тёплая, яркая, с густыми веснушками листопада на тёмном асфальте. В середине сентября случилось несколько промозглых дней, но октябрь опять принёс ясные синие дни. Сеня, Варя, Матвей, Маркони и Уки ходили в школу в алых летних шапочках с вышитыми корабликами.
В конце первой недели октября Сеня и Варя вдвоём шли из школы по Тополиному бульвару. Разгребали башмаками слой сухих листьев, засыпавших асфальтовую дорожку.
– Смотри, как божья коровка, – сказала Варя и подняла круглый лист. Он был оранжево-красный с чёрными пятнышками.
– Хорошо, что нет западного ветра, – заметил Сеня. – А то вся осень провоняла бы дымом и резиной.
– Хорошо, – согласилась Варя. – Красиво сегодня, верно?.. Жаль, что Антошка не видел нашей золотой осени…
И дальше… Дальше было совсем как в полной, стопроцентной сказке. В десяти шагах от Вари и Сени листья взвихрились тремя столбами и превратились в двух мальчишек и девочку…
Ну, школьники как школьники. В синих спортивных брюках, в голубых куртках с откинутыми капюшонами, в пёстрых вязаных шапках-петушках.
Двое – незнакомые. А тот, что посредине, – Антошка…
– Привет, – сказал он улыбаясь. – Хорошо, что вы в ваших красных шапочках. Мы на них вышли прямо как на посадочные огни.
Не было ни радостных воплей, ни бурных объятий. Сеня подошёл к Антошке, взял его за горячие ладони. Подержал. Варя молчала рядом. Все помолчали. Антошка поглядел на девочку, что стояла слева.
– Это Света… Повернулся к мальчику:
– Это Валерик…
– Здравствуйте, – сказала Варя.
– Здравствуйте… – выдохнул Сеня.– Господи, ну как же хорошо, что вы прилетели.
Похожий на Андрюшу, только постарше, Валерик заулыбался. Смуглая, со строгим лицом и очень синими глазами Света серьёзно согласилась:
– Да, хорошо.
– Значит, выросла морковь? – спросил Сеня.
– Конечно! – воскликнул Антошка. – Мы бросили семена вниз, и там через неделю поднялись целые джунгли! Морковная ботва – как деревья! А сами морковки во-от такие! – он дурашливо развёл ладони. – Мы бы раньше прилетели, но надо было сперва научить Свету и Валерика земному языку. Ну и потренироваться в превращениях. Чтобы здесь, на Земле, уже без всяких трудностей…
Сзади раздались крики и топот. Это Уки, издалека узнав Антошку, мчались в вихре взлетающих листьев…
Пошли, конечно, к Маркони.
Пека радостно сообщил:
– Он уже совсем вылечился от любви к этой дуре! После нервного потрясения.
– Какого? – испугался Антошка.
– Когда улетел Лошаткин, – объяснил Сеня. – Ох, да вы же ничего не знаете!
– Как это не знаем? Всё знаем, – снисходительно сказала Света. – Он же теперь на Ллиму-зине.
– Как на Ллиму-зине? – не поверила Варя. И глянула на Свету слегка ревниво. – Он в Воронежской области!
– Ни в какой не в Воронежской, – засмеялся Антошка.– Он в племени уу-гы! И очень доволен. Он у них там генеральный жрец и верховный вождь. И главный богач. Сто корзин драгоценных раковин и четыре жены… А здешней его жене мы письмо привезли. Вот! – Антошка выдернул из кармана серую тряпицу. Развернул. Оказалось, что это вялый круглый лист какого-то растения. На нём чернели крупные буквы. – Смотрите!
Уки сразу сунули носы.
– Нехорошо читать чужие письма, – заметила Варя.
Валерик разъяснил:
– Тут же никакой тайны нет. Он при нас писал, открыто. Просил купить конверт и бросить в почтовый ящик.
Чёрным, похожим на тушь соком на листе было выведено:
“Уважаемая бывшая супруга Венера Евсеевна! Поскольку я кардинально переменил образ жизни и нахожусь теперь на весьма удаленном от Вас космическом расстоянии, то ставлю Вас в известность, что прежняя наша совместная взаимосвязь больше не является действительной. Оставляю Вам в полное распоряжение магазин и прочее достояние, на что в своё время я написал бессрочную доверенность.
Все накладные, ордера и прочие бумаги и платежные обязательства в левом ящике сейфа.
Если пожалуют гости из налоговой инспекции, можете сообщить им, что я отбыл в неизвестном направлении вместе с ответственностью за прошлые деловые операции. Впрочем, держать место моего пребывания в тайне не имеет смысла. Планета Ллиму-зина, Чёрный лес в Заозёрном урочище, главный табор, седьмая от сухого дерева тыу-мга пещера (отдельная). Если сюда и прибудет налоговый инспектор, то земные финансовые законы здесь не имеют силы, а инспектора могут скушать.
Остаюсь с приятной памятью о прежнем нашем совместном существовании.
Генеральный жрец и верховный вождь
Пау-Итухатти-Пупуга (Степан Лошаткин)”.
– Значит, всё же улетел! – обрадовался Сеня. – И приземлился живой-здоровый!
– Ещё какой здоровый! – подтвердил Антошка.
– А Венера, выходит. Роману Гаврилычу наврала! – возмутилась Варя.
Пека пренебрежительно сказал:
– Она решила, что он от милиции скрывается. Вот и замела его след.
Олик рассудил:
– Теперь она прочитает письмо и придёт к выводу, что Степан Степаныч спятил. И объявит всесоюзный розыск.
– Не объявит, – возразил Сеня. – Какой ей смысл? Она же стала полноправной владелицей магазина.
Так они говорливой компанией двигались к Гончарной улице. Только Света и Валерик почти не говорили, оглядывались по сторонам: вот она, значит, какая, планета Земля.
– Это осень, – вполголоса сказал им Антошка. – Я её сам вижу впервые. А ещё бывает зима и весна…
Маркони, конечно, ужасно обрадовался. Включил на чердаке все лампы и электрический камин, потому что было теперь в этом щелястом помещении очень прохладно.
Варя сбегала за Матвеем. И вот вся компания; оказалась в сборе. (Только Никитки не было, но Сеня пообещал Антошке привести его позднее.)
Валерик и Света оглядывали институт. Света сказала с восхищением:
– Как тут здорово! – Она постепенно утеряла свою строгую сдержанность.
– Светлана, а кот-то где? – вдруг спохватился Валерик.
– Ой… – Света из-за пазухи выхватила что-то невидимое. В воздухе сверкнул искорка. Света щелкнула пальцами, и на дощатый пол шлёпнулся полосатый кот-подросток. С чёрным кончиком хвоста.
– 0-ой… Потап! – изумилась Варя. Остальные изумились и обрадовались молча. Андрюша взял Потапа на руки, стал гладить. Тот привычно заурчал.
– Мы его на ближней орбите выловили, – объяснил Антошка. – А потом он жил в пещере у Лошаткина. Потому что куда его было девать? В каплю кота надолго не превратишь…
– Вот Пим-Копытыч счастливый сделается! – сказала Варя.
– А давайте навестим Пим-Копытыча! – вскинулся Антошка.
– Давайте, – поддержал его Матвей. – А то старик совсем захандрил. Помирать собирается.
– Почему? – испугался Антошка.
– Скучает… К тому же пустырь начали сносить, левый край совсем уже разровняли. Скоро и до жилья Пим-Копытыча доберутся. А он говорит: “Никуда отсюда не пойду, тут и помру. Надоело по свету болтаться…”
Маркони вдруг забеспокоился:
– Надо теперь заново стартовую площадку оборудовать. Там-то, у Пим-Копытыча, мы всё размонтировали. Придётся вас, господа ллимузинцы, с железной крыши отправлять, когда домой соберётесь…
– Мы сами отправимся, – засмеялся Антошка. – Мы теперь умеем… А вам первый раз придётся с крыши. Превратитесь в капли, а потом – внимание, старт!
– Мы? – удивился Сеня. А за ним остальные.
Света сказала чуточку обидчиво:
– А разве вам не хочется побывать на нашей планете?
Все, конечно, радостно завопили, что хочется. Только Варя призналась слегка кокетливо:
–Ой, я боюсь.
Света посмотрела на неё, шевельнула плечами.
– Ничего особенного. Мы сперва тоже боялись превращаться и лететь сюда. А это совсем даже пустяк…
Валерик спросил:
– Светлана, ты не забыла семечко?
– Вот новости! С какой стати?
– Что за семечко? – заинтересовался Сеня.
Антошка весело объяснил:
– От дерева лламу-вета. Удивительное такое дерево, оно даже в наших лесах редкость, а на Земле ни одного такого нет. Мы хотели его на пустыре посадить.
– Ты объясни людям сперва, чем оно удивительное, – перебила его Света.
– Оно… В общем, от всего плохого оберегает. Воздух очищает от всякого дыма и пыли. Жару прогоняет. Подышишь рядом с ним, и… ну, просто легче жить делается. А семена его помогают от всякой хвори. Поэтому уу-гы никогда ничем не болеют, они это средство давно разнюхали…
– Вот оно, семечко, – сказала Света и раскрыла ладонь.
Семечко было похоже на золотистый боб.
– Можно и правда посадить на пустыре, – сказал Олик. – Если там будет парк, больше гарантий, что молодое деревце не сломают.
Варя заметила с опаской:
– А если оно не впишется в планировку?, Возьмут да срубят, пока оно тоненькое. Решат, что случайно выросло…
– Оно растет очень быстро, – успокоил Антошка. – И срубить его трудно, ствол крепче железа. Разве что взорвать динамитом… Но на это, наверно, не решатся…
Потом Антошка посмотрел на Сеню. И они глянули в глаза друг другу.
“Ох, до чего же хорошо, что ты вернулся, Кап…”
“И теперь мы уже не будем расставаться надолго…”
Пим-Копытыч гладил Потапа и, зажмурившись, слушал мурлыканье. Потап тёрся боком и спиной о валенок. Он узнал Пим-Копытыча, вспомнил.
Когда первые ласки и радости миновали, Пим-Копытыч повздыхал и сказал ребятам:
– Ну, спасибо, что отыскали маленького… Вы уж берегите его теперь, чтобы не терялся больше.
– Почему “вы”? – озабоченно отозвался Матвей. – А ты сам-то, Пим-Копытыч, что?
– А я что… Мне уже недолго. Чую, что помру не сегодня-завтра, совсем старый. Да и деваться некуда.
Все наперебой начали, убеждать Пим-Копытыча, что никакой он ещё не старый. Вид у него вполне здоровый!
Вид у Пим-Копытыча был, по правде говоря, не очень. Глазки потускнели, в бороде запутались сухие листья и мусор, а руки заметно дрожали. Но спорить он больше не стал. Помог ребятам разжечь костёр, чтобы всё было как прежде.
Синий дым поплыл над пустырём. А Матвей забренчал на гитаре. И все вспомнили песенку:
Спели её. И Света с Валериком подпевали, Антошка научил их.
И всё же было не так, как раньше. Во-первых, не лето. Во-вторых, на краю пустыря надоедливо ворчал экскаватор.
– Картошечки, может, принести? – неуверенно сказал Пим-Копытыч.
Все согласились, что это неплохо. Но Пим-Копытыч остался у костра, будто забыл о своих словах. Глядел на Потапа, который задремал у него на валенке.
Потом, глядя в огонь, Пим-Копытыч грустно проговорил:
– Вот когда превращусь в деревяшку, вы меня в огонёк в такой и бросьте… Мы ведь, домовые-то, ежели помираем, обращаемся в сухие пни да в коряги… Полечу дымком прямо к звёздам. Там, глядишь, снова и увидимся с Антошкой…
– Опять вы про своё, Пим-Копытыч, – строго сказала Варя. – Прямо как маленький.
Пим-Копытыч мелко засмеялся, закашлялся, помотал кудлатой головой.
– А я что? Я это так, на всякий случай… А к звёздами-то я и не полечу, я тутошний, с этой самой земли. В ней и останусь. Зола в землю уйдёт, а потом из неё травка вырастет…
Антошка встревоженно сказал на ухо Сене:
– Слушай, он совсем плох…
– Кап… А если дать ему ваше семечко? Оно ведь целебное. Ну обойдёмся без дерева, зато Пим-Копытыч поправится.
Антошка вскочил. Потянул в сторону Свету и Валерика. 0ни зашептались. Вернулись к огню. Света решительно сказала:
– Уважаемый Пим-Копытыч! Мы с нашей планеты привезли лекарство. Очень просим вас, проглотите это зёрнышко. И сразу все болезни оставят вас.
Пим-Копытыч поразглядывал золотистое семечко.
– Ну, спасибо, мои хорошие. Только зря это. Если уж домовому срок пришёл, лекарства ему без всякой пользы. И заговоры-заклинанья тоже… Закон природы…
– А ты всё же попробуй, Пим-Копытыч, – настойчиво попросил Матвей. – Хуже не будет.
– Хуже, конечно, не будет… Ну, давайте лекарство ваше. Хотя подождите, принесу чем запить…
– Только водой, – строго сказал Пека.
– Водой, водой, другого я с августа не пробую, не даёт здоровье…
Пим-Копытыч отдал Варе Потапа, уковылял, опираясь на руки. И вернулся с жестянкой, из которой выплескивалась вода.
Семечко он проглотил с трудом. Выпил воды. Помигал, прислушался к себе. Все выжидательно молчали.
– А чего ж… – проговорил Пим-Копытыч и обвёл всех повеселевшими глазками. – Очень даже бодрящее ощущение… Только вот маленько голову повело… – Он потупился, упёрся в землю кулаками, глубоко вздохнул… И стал покрываться коричневыми чешуйками. Крупными, корявыми. Руки, валенок, лицо, едва видное сквозь бороду, – всё обрастало корой… А волосы и борода превращались в путаницу тонких прутьев…
Варя тихонько вскрикнула. Остальные молчали, двинуться не могли: и от страха, и от чего-то ещё…
За полминуты Пим-Копытыч стал покрытым чешуйчатой корою пеньком. Руки, словно корни, вросли в землю. Прутья на голове быстро выпрямлялись. На них проклюнулись острые листики.
– Что же мы наделали… – прошептала наконец Варя.
– Ничего не наделали, – тоже шёпотом отозвался Маркони. – Все как надо. Живое дерево лучше, чем сухая коряга.
– Видимо, это закономерный процесс, – выдохнул Олик.
– Но разве же это дерево? – жалобно сказала Варя.
– Да, – отозвался Антошка. – Оно растёт…
А Сеня чувствовал себя так, как бывало при неожиданной мысли, с которой начинался хороший рассказ. Грустный, но светлый.
Дерево росло на глазах. Пенёк превратился в прочный ствол ростом выше Матвея. Прутья стали крепкими и длинными отростками, из которых выползали, обрастая свежей листвой, изогнутые ветви. Листья были узкие, как на иве. Одна сторона – ярко-зелёная, другая – с зеркальным блеском. Зашумели на ветерке.
– А вдруг какой-нибудь дурак всё же захочет его срубить, – нахмуренно сказал Пека.
Тогда скакнул вперёд Валерик, новичок на Земле, но очень славный парнишка.
– Сделаем магнитное кольцо! Тогда никто не подойдёт!
Первым понял Валерика Андрюша (недаром они были похожи). Кинулся в сторону, вытянул из мусора кусок железной проволоки – длинный, метров шесть.
Все бросились ему помогать. Догадались,
Обнесли проволокой дерево, соединили её в кольцо.
– Беритесь все, – велел Матвей.
– Беритесь дружнее, – сказал Антошка.
– И всю свою магнитную силу передайте этому кольцу, – деловито приказал Маркони. Смутился и добавил: – Всё напряжение души…
Взялись. Зажмурились. “Расти, дерево! Пусть никто тебя не тронет…”
– Надо сказать заклинание! – сообразил Сеня. – Я знаю! У меня… вспоминается…
И правда, неизвестно откуда в голове у него появились строчки.
– Повторяйте!
Тепло побежало по зыбкой проволоке, она тихонько зазвенела, когда ребята вразнобой повторили заклинание. И кольцо словно растянулось, чтобы тем, кто держит его, не было тесно.
– Смотрите, ещё люди идут, – вдруг сказала девочка Света.
Из сухих репейных джунглей появились несколько мальчишек. Незнакомые. По возрасту – вроде Уков. Один – серьёзный и конопатый – сказал:
– Мы увидели, что новое дерево тут. Пришли посмотреть. Можно?
Дерево, было уже с небольшую берёзу. И, конечно, такую серебристо-зелёную красоту было видно теперь издалека.
– Ну вот, набегут сейчас отовсюду посторонние, – буркнул Пека. Но Андрюша возразил:
– Парк ведь будет для всех. И они не посторонние, раз наш “Бунтер-гюнтер” их пропустил…
– Беритесь с нами, – сказал Антошка. И прижался к Сене, чтобы с другой стороны пустить конопатого мальчика.
Но тесниться не пришлось. Проволочное кольцо растянулось, Как резиновое. И растянулось опять, когда ещё несколько ребят выбрались из скрежещущих, как жесть, зарослей. Подошли молча и без слов взялись за проволоку. Словно знали заранее, для чего пришли сюда. А может, и правда знали? Остальные – тоже без вопросов – раздвинулись, давая место.
– А вон ещё… – сказал Сене Антошка.
– Ага… Того маленького помнишь? За него тогда Буца заступился на футболе.
Другие тоже узнали мальчишку. Димку. Он подошёл, взялся за проволоку рядом с Варей. Улыбнулся щербато и доверчиво.
– А где у вас тот, который с Каблуком дрался?
– Уехал, – сказал Матвей. – Улетел. Далеко-далеко…
– Жалко, – вздохнул Димка.
– А правда жалко, – согласился Сеня. – Совсем ведь нормальный пацан был, пока не превратился обратно. Почему так получается?
Ребят стало теперь много, стояли широким кругом. Но слышали друг друга хорошо. Матвей сказал со своей стороны:
– Потому что взрослые забывают, что они были мальчишками.
– И девчонками… – вставила Варя.
– Вообще забывают детство, – согласился Матвей. – Ну и вот…
– Происходит трансформация внутреннего облика, – уточнил Маркони.
– Среди ребят тоже есть всякие, – вмешался незнакомый мальчишка в вязаной шапке с пушистым шариком. – Такие бывают, что похуже больших. Без всякой этой… трансформации.
“Но здесь таких нет”, – подумал Сеня. И добавил вслух:
– Значит, надо не забывать…
– Надо пообещать, что не забудем, – шёпотом сказал ему Антошка. И опять по Сене теплом прошла радость: Антошка – вот он, рядом.
– Мы-то не забудем! – возбуждённо сказал он. – Можно прямо сейчас, вот здесь, дать обещание. И новое заклинание придумать.
– Не надо, —отозвался Антошка. – Можно и молча…
И кажется, все это понимали. Что надо сейчас дать молчаливое обещание не забывать детство и друзей. Даже в далёкие старческие года. И тогда жизнь станет светлее. И тепло бежало по проволочному кольцу от ладони к ладони. И кольцо всё растягивалось, потому что подбегали новые мальчишки и девчонки…
А дерево посреди большого круга было уже ростом с вековой тополь, но ещё шире и гуще. Серебристая листва трепетала и шелестела под колючим октябрьским ветерком.
А внизу, у корней, тёрся о могучий ствол серый котёнок…
К декабрю дерево сбросило листья, но в апреле опять зашумело густой кроной. Листья то сверкали изумрудами, то, как зеркальца, разбрасывали солнечные зайчики. И на ветру дерево казалось издалека серебристым облаком.
Едва сошёл снег, пустырь начали активно расчищать. По всему обширному пространству. Конечно, среди начальства нашлись люди, которым дерево не понравилось. Не то чтобы оно очень мешало, но непонятно было, откуда оно взялось. Не по плану. И значит – непорядок. Но дядьки с бензопилами приблизиться к дереву не могли. То ли не подпускала их какая-то сила, то ли они просто забывали, зачем сюда явились.
А дерево к лету стало ещё выше, ещё гуще…
Ну, что рассказать под конец, чем завершить эту историю? Если излагать приключения наших друзей на Ллиму-зине, пришлось бы писать новую книжку… Конечно, вся компания скоро освоила перелёты к далёкой планете у звезды Лау-ццоло. Сказались тут и тренировки, и старания Маркони, и советы, которые давал Антошка и его ллиму-зинские друзья.
Превращались в капли и летали среди разноцветных облачных городов и радуг. А порой в своём человечьем виде опускались на поверхность планеты, в первобытные джунгли. Навестили разок и верховного вождя Пау-Итухатти-Пупуга. Но Степан Степаныч принял гостей сухо, и его больше не тревожили.
А в Ново-Калошин прилетали в свою очередь ллиму-зинские гости. Конечно, никто не обращал на них внимания – обычные ребятишки. Только участковый Роман Гаврилович озадаченно тёр затылок: откуда на вверенных ему улицах вдруг появляется ни с того ни с сего столько незнакомых школьников?
Бывший же участковый Кутузов получил звание лейтенанта и наградные часы от начальства. В недостроенном подземном туннеле он изловил метровое существо, обросшее рыжей шерстью, – что-то среднее между гигантской крысой и чудовищных размеров муравьём. Чудовище было помещено в городской зоопарк – в особый загон с бронированным стеклом. Но скоро существо издохло (видимо, от тоски по подземелью). Из него сделали чучело для краеведческого музея…
Пекина тётушка Изольда Евгеньевна вышла замуж за профессора Телегу и переехала в его дом. Нельзя сказать, что Пека был этим огорчён, хотя в последнее время с тётушкой Золей жил в согласии.
Медный таз Изольда Евгеньевна отдала в полное Пекино распоряжение, и во время полнолуния в нём летали теперь многие. В том числе и ллиму-зинские гости. Особенно это нравилось Свете, которая оказалась замечательной девчонкой и подружилась с Варей.
Маркони больше ни в кого не влюблялся. В том числе (увы!) и в Варю. Впрочем, это Варю огорчало всё меньше. Она чаще и чаще поглядывала на Сеню Персикова
– Почему ты опять такой задумчивый?
– Так… – вздыхал Сеня.
Задумчивый он был не от влюбленности, а от своих творческих забот. Хотелось написать что-то особенное.
И в конце концов Сеня написал рассказ “Качели”. Совсем не фантастический. Просто историю о том, как у одного пятиклассника должен уехать друг и до расставания осталось всего три дня. И вот они вдвоём ведут разговор вроде бы ни о чём, и друг сидит на качелях, а качели – как плавный маятник, туда-сюда. И по мальчишке пролетает то зелёная тень, то солнечный свет… Не было здесь никаких приключений. И тем более не было ничего о загадках Вселенной и о смысле жизни… Но что-то всё-таки, видимо,
И Варя тоже сказала про рассказ:
– Какой хороший…
К июню пустырь совсем расчистили. Посадили кусты и молодые деревца, вкопали скамейки. Поставили вокруг узорчатую решётку с воротами. Устроили песочницы и площадки, где малышам давали трёхколёсные велосипеды и деревянных лошадок. Установили качели и карусель. На воротах появилась вывеска: “Детский парк”.
Уки решили уточнить обстоятельства. На фанерном квадрате написали голубой краской: “Парк имени Пим-Копытыча. Здесь никто ни к кому не пристаёт, не обзывает и не дразнит”.
И правда, никто в этом новом саду не приставал к маленьким, не отнимал игрушки, не обшаривал чужие карманы и не устраивал драк. Даже самые “крутые” парни, приходя сюда, делались вполне смирными и никого не задевали.
Могут сказать, что так не бывает. Но, во-первых, эта повесть – сказочная. А во-вторых… ну, должно же быть в нашем городе хоть одно место, где все дети могут играть и веселиться без опаски…
Конечно, главной достопримечательностью молодого парка было дерево. Громадное, неизвестной породы. Никто не знал (или, вернее, почти никто), как и почему оно тут выросло. Но никто особенно и не домогался разгадки. К дереву подходили, притихнув, позабыв шумные игры и всякие заботы. И останавливались в десяти шагах. Дальше никто не шёл, словно по траве проложена была невидимая граница. Впрочем, люди этой границы не чувствовали и ничего не боялись, но… не подходили, вот и всё.
Может быть, не хотели тревожить кота.
Дело в том, что в мае на дереве появилась большая цепь. Она обвивала ствол от кроны до земли и сверкала ярким золотом. Ну едва ли она была золотая, скорее всего из какого-то жёлтого сплава. Но очень красивая. Иногда из гущи листьев появлялся большой серый кот с чёрным кончиком хвоста. Он величаво ступал по крупным звеньям цепи, обходил дерево сверху донизу и обратно. Все смотрели на него с почтением и ждали. Иногда кот вставал на задние лапы, а передними делал движения, словно играл на гитаре. При этом раздавалась музыка. Потом кот… начинал петь. Голосок у него был тонкий, с кошачьим акцентом и с хрипотцой. Но приятный. Кот пел чаще всего старые романсы, но была в его репертуаре и современная песенка:
Некоторые, правда, утверждали, что кот поёт не сам, а в листьях спрятан магнитофон. Но это были в основном взрослые. А мальчишки и девчонки знали, что у кота настоящий артистический талант. Это было так же верно, как и то, что имя кота – Потап…
Вот и все чудеса, о которых следовало рассказать в этой повести… Хотя нет, надо упомянуть ещё об одном. Тоже весьма необычайном.
Прошлым летом Пека так усердно занимался с профессором, что в третьем классе стал писать совершенно без ошибок! Согласитесь, что это даже более удивительно, чем поющий кот..
И только если в диктанте или упражнении попадалось слово “морковка”, Пека писал его через “а”.
Город наш потому, наверно, и называется Старотополь, что здесь много столетних тополей. Других старых деревьев тоже много, но тополей больше всего.
Правда, цвели они в то давнее лето жидковато: в воздухе только редкие пушинки. Зато листва выросла густая. Тесный заросший двор наш в то утро был весь в тени.
Я глянул на двор из-за двери. Тетя Глаша снимала с веревки высохшее белье. Дядя Костя у сарая возился со своим трофейным мотоциклом. На крыльцо они не смотрели. Я кошачьими прыжками достиг приоткрытой калитки, и вот — на свободе. Торопливо дошагал до перекрестка. И прежде чем уйти за угол, оглянулся на деревянный двухэтажный наш дом — пожилой, кособокий, но такой привычный…
Потом я свернул на Гончарную. И почти сразу:
— Эй, Патефон! Куда топаешь? — Это Гришка Гаврилов из нашего класса.
Я сказал неласково:
— На Кудыкины горы воровать помидоры…
Гаврилов был с круглой стриженой головой, полноватый и вроде бы добродушный. Но я его не любил. Помнил, как осенью, когда били Турунчика, он сопел и протискивался без очереди, чтобы ударить поскорее. («А сам-то, — безжалостно сказал я себе, — лучше, что ли, был тогда?» И разозлился на себя и на Гришку.)
Гаврилов улыбался. Он был не очень-то самолюбивый.
— А что это у тебя? — Он пухлым подбородком показал на картонную коробку: я нес ее под мышкой.
— Любопытному Гавриле знаешь что отдавили?
Тогда он все же обиделся. Отошел, сообщил через плечо:
И зашагал поскорее.
Я был в классе не из драчливых, даже наоборот. Но будь сейчас у меня свободные руки, показал бы я Гавриле «ручку в дырке»! Последнее время я легко стал «заводиться»…
А впрочем, наплевать. Патефон так Патефон. Теперь-то не все ли равно?…
Эту кличку мне приклеили прошлой весной, когда узнали, что я занимаюсь в Доме пионеров, у Длинной Эльзы. Эльза, чтобы набрать себе в певцы голосистых мальчишек, ходила по школам, сидела на уроках пения, прислушивалась, приглядывалась. Таким образом и меня разглядела.
Вообще-то я петь стеснялся. Но бывало, что, если все кругом поют и песня хорошая, я забывал про смущение и что-то прорезáлось в голосе…
В хор я, конечно, вовсе не стремился, но Эльза умела уговаривать. К тому же если занятия — значит, меньше буду сидеть дома под бдительными взглядами тети Глаши…
Да и ребята в хоре были добрее, чем в классе. Без всяких прозвищ тут обходилось, без дразнилок и надоевшего в школе нахрапистого приставания. А со смуглым быстроглазым Валькой Сапегиным стали мы даже приятелями.
И петь мне понравилось.
Эльза как-то обмолвилась, что «когда этот мальчик поет, у него распахивается сердце».
Всякие там сольфеджио и нотную грамоту я терпеть не мог, но строгая седая Эльза почему-то мне это прощала. И все чаще поручала мне быть солистом.
Разные у нас были песни: и пионерские, вроде «Эх, хорошо в стране советской жить», и про недавнюю войну, и «Во поле березонька стояла», и «Веселый ветер»… Многие из них я любил.
А больше всех — «Орленка». Эту песню я начинал один, а хор вступал постепенно. Как запоешь: «Орленок, орленок, взлети выше солнца», так сразу — и печаль, и смелость, и звон такой в душе…
А потом появилась еще одна песня, самая для меня хорошая… Но все это было раньше и осталось позади. Все позади…
Так, размышляя о прошлом, прошагал я всю Гончарную и вышел на Зеленую, односторонку, к берегу городского оврага. Недалеко был завод «Красный химик».
Сквозь бурьян, без тропки, я спустился по склону метров на пять. Татарник цапнул меня колючками за щиколотки, но не сильно, а так, для порядка. Словно предупреждал: «Не будь растяпой, оглянись». И я оглянулся. Но никого не было поблизости, только желтая бабочка летала над чертополохом.
За сорняками виднелась кирпичная кладка. Она выступала из глинистой толщи откоса. Это была невысокая стенка из большущих старинных кирпичей. Я пробрался туда, где стенка отслаивалась от глины. За мертвой чащей прошлогоднего репейника пряталась расщелина. Только-только чтобы протиснуться такому пацану, как я. Со стороны ее трудно было заметить. Я обнаружил это место случайно, еще в апреле, когда в одиночку бродил вдали от дома, обследовал глухие окрестности (вернулся в перемазанном пальто и получил от тети Глаши вздрючку). Теперь, в рубашке-то, пролезть будет легче, да и глина высохла, не мажется.
Я протиснулся в щель. Сразу стало темно, запахло подземельем. Посыпалось за ворот. Но я, прижимая к груди коробку, проталкивался все дальше. И вот ход расширился. Я пошел вслепую. Нащупывал подошвами сандалий выбоины кирпичного пола. Не боялся. Путь мне был уже знаком. Скоро впереди забрезжило, обозначился во мраке дверной проем, под ногами оказались каменные ступени. Я спустился по ним к воде. Она покрывала пол низкого полукруглого помещения.
Я знал, что нахожусь в церковном подвале и при этом нарушаю закон. Потому что украдкой проник на территорию завода.
Вернее,
Большая кирпичная церковь поднималась над заводским забором, над оврагом, и была видна издалека. Ее колокольню давно разрушили, но высокий купол и угловые башни остались, церковь была все равно красивая, похожая на старинный замок, особенно когда ее освещал закат.
В те дни в ней помещался то ли какой-то цех, то ли склад. Но это — наверху. А про подвал, скорее всего, никто не знал. Не помнил. Я это понимал и о тетке с наганом подумал просто так, мельком.
Сверху в маленькую квадратную дыру, видимо отдушину в фундаменте, проникал рассеянный свет. В подземелье стоял полумрак. Почему-то зеленоватый. Но я хорошо различал бугристые камни подвальных стен: глаза привыкли. Была в этих камнях железная дверь, но замурованная или заржавевшая намертво. А еще невысоко от воды виднелись узкие ниши с полукруглым верхом, похожие на заделанные церковные окна.
К одной такой нише мне и надо было пройти.
Я оставил на верхней ступени сандалии. Размотал на коробке шпагат, отбросил крышку. Достал кораблик. Побаюкал его в ладонях…
Он был размером с голубя, легонький такой, мой кораблик. С корпусом из большого куска сосновой коры. Но вовсе не такой, какие весною мастерят ребята, чтобы пускать по лужам. Он у меня был красивый. Паруса не бумажные, а из тонких белых лоскутков. И снасти натянуты как полагается — из суровых ниток и проволоки. И реи, и бушприт — все как у настоящего. И даже штурвал был — из медного колесика от будильника. А на высокой кормовой надстройке я выжег увеличительным стеклом название и завитки узора… Я целые две недели строил его — неторопливо, старательно. И он был похож на те старинные корабли, которые бывают в книжках про давние путешествия…
Воды в подвале было больше, чем в прошлый раз. Тогда она еле закрывала пол, а теперь залила нижнюю ступень. Я осторожно опустил одну ногу, вторую. Встал, потоптался. Ох, просто ледяная! Пошел потихоньку. Раньше я бывал здесь в резиновых сапогах, а сейчас-то… Ну ничего.
Щербатый каменный пол был слегка наклонным. Где-то на десятом шагу вода подобралась к брюкам. Брюки были обычного для того времени ребячьего фасона: из серой материи «елочка», широкие, застегнутые под коленками. Я отпустил кораблик поплавать и расстегнул манжеты брюк, чтобы подвернуть штанины повыше. При этом одна пуговица, тугая и вредная, оторвалась и булькнула. Ну и пусть…
Ноги защекотало, защипало, потом все ощутимее стало покусывать и подергивать. Где-то прохудилась изоляция подземной электропроводки, ток разбегался по воде. Возможно, это было сильное напряжение. Но я терпел его легко и не боялся.
Такой уж я уродился: ток не причинял мне вреда. Мама рассказывала, что однажды застала меня, трехлетнего, сидящим на столе у стоячей лампы с воткнутым в гнездо штепселем. Я снял абажур, вывинтил лампочку и ковырял пальцем в патроне, хихикая от «щекотки». Мама чуть в обморок не грохнулась…
Да и потом, если меня ударяло током от плитки или утюга, я только радостно ойкал и смеялся.
Может, я и правда какой-то заколдованный? Недаром на левой лопатке у меня особая метка.
Родимое пятно, похожее на след гусиной лапки, только маленький, размером с пятак.
Когда я был малышом и мама мыла меня в корыте, она всегда приговаривала: «Эх ты, чудо мое керосинное. Сам — Петушок, а лапка гусиная…»
Почему «чудо керосинное», я и сейчас не знаю. Может, для рифмы?…
Еще с десяток шагов, и я добрался до закругленной стены с нишей — как раз когда вода, по-прежнему жутко холодная, охватила колени. Дергать перестало.
Край ниши был на уровне моего подбородка. Я с трудом, но все-таки разглядел доску с маленькими полукружьями жестяного узора. Большего мне и не надо было. Главное, что
Я поставил кораблик в нишу, на край. Дно у кораблика было плоское, встал он хорошо.
— Вот, это я вам… Принес…
Тихо было, только вода где-то: кап, кап…
Я достал из кармана свечку. Не настоящую, а из круглой батарейки и лампочки. Мог бы и настоящую принести, но такая будет гореть дольше. Может быть, целые сутки…
Крутнул я лампочку в проволочном зажиме, она вспыхнула ярко-ярко, даже зажмурился. Поставил свечку рядом с корабликом. Лампочка высветила всю нишу. Желтый узор металлического кружева на доске заискрился — то ли латунь, то ли позолота. Верхний край этой накладки был зубчатым, лучистым, а нижний образовывал контур двух голов: одна покрупнее, другая маленькая, детская. Больше ничего на деревянной плоскости не было. Но я-то ясно представлял те два печальных лица, которые видел когда-то на маленькой иконе. Она хранилась в сундуке среди заветных маминых вещей. Мама показывала ее мне всего два раза. Говорила тихонько: «Бабушкина». То есть ее бабушки, маминой. Которая умерла еще до революции.
Доставая икону, мама оглядывалась на дверь тети Глашиной комнаты. Тетушка была партийная и принципиальная: увидит — крик поднимет. Потому что ни в какого Бога она не верила. Я, конечно, тоже не верил, но догадывался, что мама верит в глубине души. И поэтому смотрел на икону серьезно и с почтением. Даже с родственным каким-то чувством. Мы на нее вдвоем с мамой смотрели, прижимаясь друг к другу плечами. А на иконе маленький сын тоже прижимался к материнскому плечу. И оба они глядели на меня и маму так, словно всё знали про нас. И жалели…
Одежда на иконе была не нарисована, а сделана из металла, как бы отчеканена. И лучистое окружение голов — тоже металлическое, золотистое. Мама говорила, что все это называется «оклад»…
Такой вот оклад, вернее его верхняя часть, и блестел сейчас на доске. А лица я видел мысленно. И я сказал опять:
— Это вам… Я сам сделал.
Мне казалось, что тем, к кому я обращался, должен понравиться кораблик. Ведь я так старался…
— Ну вот… а теперь я пойду. Ладно?
Что еще сказать, я не знал. Молиться и просить не умел. Да и не имел права, наверно…
А может быть, все-таки попросить? Как юнга Джим перед уходом в плавание… Но не петь же здесь! Наверху кто-нибудь может услышать через отдушину мой голос. Да и в горле скребло неизвестно отчего. Скорее всего, от холода. Но мелодия уже толкнулась в голове, и слова побежали сами собой. Конечно, я не запел, а зашептал, еле двигая губами. Но внутри у меня все равно звучала песня. И я не шелохнулся, пока не шепнул последние слова:
— … Помоги, помоги мне в пути…
И тогда — словно ответ такой — в подвале посветлело. Это сквозь наклонную отдушину упал сюда солнечный луч. Прямо на меня. Я вскинул глаза и увидел в крошечном оконце край ослепительного диска.
Солнечное тепло толчком прогнало из меня озноб. Я заулыбался. Но… так уж я был устроен: вместе с хорошим приходит осторожная мысль о печальном. Я сразу вспомнил, что вижу солнце
Я был книгочей по природе. Прочитывал все книжки, какие попадали под руку, в том числе и всякие научно-популярные… У старшеклассницы Насти, что жила в нашем доме, я увидел как-то «Занимательную астрономию». Выпросил. Осилил. Во многом не разобрался, потому что был тогда всего-навсего второклассником, но кое-что понял. Уяснил, например, что у света есть, оказывается, своя скорость. Луч пробегает за секунду почти триста тысяч километров. Конечно, на Земле это не имеет значения, а вот сияние Луны долетает до нас уже за вполне заметный, хотя и крошечный отрезок времени — за секунду с хвостиком. Ну это, по правде говоря, пустяк. А вот Солнце… Его мы, оказывается, видим не тем, какое оно в этот миг, а такое, каким было восемь минут назад!
«И что же это получается?! — ахнул я про себя. — Значит, если оно вдруг погасло, мы еще целых восемь минут не будем знать про это?!»
То, что Солнце может когда-нибудь погаснуть, я прекрасно понимал. Но сам по себе этот факт меня почему-то мало тревожил. А вот то, что я не узнаю про это вовремя, меня перепугало и опечалило. Целый день я ходил потерянный и будто виноватый, а вечером не выдержал, поделился с мамой. Мама посадила меня рядом на кровать, оглянулась опять на тети Глашину дверь и погладила мою стриженую макушку. И не стала утешать и успокаивать, а сказала:
— Знаешь, Петушок, это похоже на письма с фронта. Бывает, что придет письмо, родные радуются весточке — живой, мол, — а человека уже нет. Письма-то шли неделями, а то и месяцами…
И мы стали думать об отце. Вернее, мама об отце, а я — о его письмах, потому что самого отца не помнил: его взяли в армию еще до войны, когда мне и года не было. Говорили, что ненадолго, на сборы какие-то, да так он и не вернулся.
Отцовские письма хранила мама там же, где икону, — в окованном жестью небольшом прабабушкином сундуке. Иногда показывала мне. Одни — в конвертах, другие — свернутые треугольниками, по-фронтовому. Последнее письмо пришло в апреле сорок пятого, из Германии. Мама говорила, что штабная машина с отцом подорвалась на мине.
Лишь недавно я узнал, что было еще письмо. Уже после войны, в сорок шестом. Узнал, когда искал в сундуке икону, чтобы примерить к ней найденный жестяной нимб от оклада.
Эти находки столько перетряхнули в моей жизни!
… После Праздника Победы Клавдия Георгиевна, которая была у нас в школе сразу и вожатой и учительницей в начальных классах, сказала:
— Будет субботник по сбору цветного металлолома. — И объяснила, что заводам страны сейчас необходимы цветные металлы, чтобы ударно завершить первую послевоенную пятилетку.
Все сразу загалдели:
— А примус дырявый можно принести?
— А ступку медную?
— А самовар?
— А у нас подсвечник есть поломанный! Годится?
Клавдия Георгиевна взялась за виски:
— Годится, все годится! Не орите только так, и без того голова гудит…
Конечно, ей хватало гвалта у своих третьеклассников, а тут еще пионерская работа…
Ким Блескунов, наш председатель совета отряда, по-командирски прищурился:
— Когда Петру Первому понадобилась для пушек медь, он велел со всех церквей колокола снять. Вот бы нам… В них весу по сто пудов.
Клавдия сказала, что Блескунов молодец. Только сейчас медь нужна не для пушек, а для мирных машин. Кроме того, колокола советская власть поснимала с церквей давным-давно, так что нам придется полазить по городским закоулкам, поискать всякую всячину…
Это лишь так называлось — субботник, а искали металл мы целую неделю. Чтобы победить в соревновании вечных соперников, пятый «Б», Кимка никому не давал спуску. Как прищурится, как зашипит: «Тебе что, на коллектив наплевать, да?» Впрочем, не было таких, кому наплевать, все старались. И даже Турунчик. Он, видимо, давно забыл, как его били осенью, тот же самый коллектив…
Цветной металлолом — это ведь не железо и не чугун, доставался он нам с большим трудом и в малых количествах. И вот мы вчетвером — Юрка Нохрин, Игорь Копытов, Турунчик и я — решили обследовать склон высокого речного берега у Лодочной слободы. Дома там были старинные, стояли над самым откосом, хозяйки прямо вниз, в бурьян сбрасывали ненужную рухлядь.
Повезло нам! Лазая в ломких прошлогодних сорняках, мы отыскали два расплющенных самовара, тяжелый обломок бронзовой люстры с завитками, медное коромысло старинных весов и мятый продырявленный таз для варенья… А потом, откинув рваную грелку и гнилой сапог, я и увидел это. Мятый клок узорчатой жести. Он был темный, бесформенный, но я почти сразу догадался,
Я поднял, расправил. Получилась как бы фигурная буква «3». Она щетинилась мятыми зубчиками-лучами. Я разогнул их. Потер букву о вельветовую курточку. Потом испугался чего-то, стал сворачивать жесть в трубку. Старался, чтобы никто не увидел.
Но Юрка Нохрин сунул из-за моего плеча свой лисий нос:
— Это у тебя чё?
— Это у меня «ничё»… — Я затолкал скрученную жесть в карман (она цеплялась, царапалась).
— Ну покажи-и-ы… — заныл Нохря. — Я же все равно видел. Это церковная штука…
— Тебе-то что? — Я отступил, чуть не покатился с откоса.
Пробрались через бурьян к нам Игорь Копытов и Турунчик. Нохря заявил:
— Патефон штучку нашел, медную, в карман затырил!
— Тебе-то что?! — опять крикнул я.
— А вот то! Она казенная! Мы для школы металл ищем, а не для себя!
— Металл! В ней весу-то три грамма!
— А хоть сколько! Ты, Патефон, не имеешь права! Мы на субботнике, а ты в карман… — Это Копытов Нохрю поддержал. Они всегда вместе… Какое сознательное Копыто! Забыл уже, как в раздевалке из чужого кармана стянул трешку и как ревел потом на классном собрании…
Я красиво, с особым изгибом руки, показал Нохре и Копыту дулю. Потому что теперь стоял на откосе прочнее, чем они, и в случае чего… А Турунчик мигал белыми ресницами и не знал, чью сторону принять.
— Поимеешь, Патефон, — сказал Нохря.
Я поднял из бурьяна раздавленный самовар, недавнюю свою добычу, отступил в репейники и стал продираться наверх.
— В школе поговорим! — пообещал вслед Копытов. — Ответишь перед отрядом!
Но я был не дурак и, прежде чем отнести самовар на школьный двор, забежал домой, спрятал свою жестяную находку в сарае. На тот случай, если вздумают обыскивать. Кимка Блескунов — он такой, все может…
К школе я вернулся после всех. Кинул самовар в груду медной рухляди. И тут ко мне подступили. Впереди всех — Кимка.
— Ты, Викулов, говорят, какой-то металл прихватил для личного пользования… — Голову наклонил и прищурился. Красивый такой, причесанный, с белым воротничком. Красный галстук — из шелка.
— Три грамма… — бормотнул я. — Это… для коллекции. Потому что старина…
— Хоть какая старина, не имеешь права без общего разрешения! Давай сюда!
Раскомандовался! Наверно, у папочки научился, который замначальника городской милиции.
— Чего ты тут мне приказываешь! Генерал какой… — Это я уже напропалую. Понимал, что все равно не избежать скандала.
— Не хочешь по-хорошему?… Отряд, слушай мою команду!..
Ох, не любил я драться! Боялся, по правде говоря. К тому же стояло вокруг меня человек семь. Конечно, не отряд, но уж не меньше чем звено. И казалось бы, пусть хватают, обыскивают, все равно без толку. Но бывали моменты, когда злость у меня перехлестывала через страх.
Недавно на школьном дворе срезали с тополей сучья. Они и сейчас валялись под деревьями. Я отпрыгнул, ухватил корявый, с себя ростом сук, прижался к тополиному стволу. Замахнулся:
— Только подойдите!
— Что такое тут у вас?! — Это появилась Клавдия.
Все втянули головы, заморгали, засопели, только Блескунов не растерялся. Встал как на дружинной линейке, подбородок задрал и будто рапорт отдал:
— Товарищ старшая вожатая! Мы для общего дела собирали металл, а Викулов одну свою находку присвоил! Для личного интереса! И, наверно, успел унести домой!
— Для какого интереса? Что за находка?
— Кусок от иконы. Он, наверно, в Боженьку верит, молиться будет…
— Еще новости! Викулов, это правда?… Брось палку!
Я опустил, но не бросил.
Клавдия велела:
— Завтра принеси, что нашел. А то… слышишь, какие глупости про тебя рассказывают!
Ага, «принеси»! Тороплюсь! Как у нас в Старотополе говорят: «Сейчас побегу, только большие калоши надену»…
Дома я украдкой взял зубной порошок, разогнул, расправил темное жестяное кружево и щеткой стал отчищать его. И скоро оно золотисто заблестело. Кое-где остались, правда, черные пятна окиси, но все равно стало красиво. И я опять подумал: «Как на маминой иконе». И решил, что надо посмотреть, сравнить.
Мне повезло в тот вечер: тетя Глаша и дядя Костя ушли к знакомым. Тяжелый ключ от сундука был спрятан за стопкой тарелок в буфете (считалось, что я этого не знаю). Я отпер скрипучий замок, отвалил крышку. Постоял, вдыхая знакомый запах. Из сундука всегда почему-то пахло ванилью, как от праздничного теста. И когда мы с мамой сундук открывали, и сейчас тоже…
Икону я не нашел. Все остальное было на месте: и прабабушкино белое платье, и синяя старинная чашка с отбитой ручкой, и малиновая плюшевая скатерть, и расколотый письменный прибор из серого мрамора, и всякие другие вещи из давних, довоенных лет. И пачка отцовских писем… А икона как растаяла. Наверно, тетя Глаша перепрятала куда подальше, а то и совсем выбросила. Небось решила: увидит случайно кто-нибудь посторонний — будут неприятности. Работала тетушка в городском архиве и почему-то всегда боялась неприятностей «по партийной линии».
Я потерянно сидел на краю сундука. Затем стал рассеянно перебирать отцовские письма.
И заметил письмо, которого раньше не видел. Или не обращал внимания? Нет, я бы запомнил голубую красивую марку. На ней — салют над Кремлем и слова: «9 Мая».
Да, но… напечатать эту марку раньше Дня Победы не могли, верно ведь? А почерк-то отцовский! Я пригляделся к штемпелю: 18.04.46… Тихо-тихо стало вокруг, даже часы-ходики будто замерли… Обратный адрес: «Моск. обл., г. Дмитров, Садовая, 3…» Я вытащил листок. Письмо было короткое. Все уже не помню, а главные слова такие: «Конечно, я виноват перед тобой и перед Петей. Но ты все-таки напиши про него хотя бы две строчки. Сын ведь. Имею же я право знать про него…»
Вот, значит, как. Ну что же…
Особого потрясения тогда я не испытал. Первое волнение быстро прошло, я сунул письмо в карман и начал рассуждать здраво.
Значит, отец не погиб, а просто не захотел вернуться домой. Скорее всего, «встретил другую». Мы, мальчишки послевоенных лет, были наслышаны про такие истории. Мама, видимо, погоревала, а потом решила, что пускай считается убитым. С глаз долой — из сердца вон. И для сына, то есть для меня, так спокойнее. Лучше погибший герой, чем бросивший семью беглец… Маму я не осуждал: она, наверно, правильно поступила. Отца я не помнил, никакой тоски по нему у меня никогда не было. Сейчас я обрадовался, конечно, что отец живой, но радость эта была, признаться, хмурая и расчетливая. Наверно, как у окруженного врагами бойца, который вдруг нашел в кармане еще одну обойму.
А окруженным себя я тогда очень даже чувствовал. С одной стороны — вечные тети Глашины придирки, с другой — нынешняя история на субботнике. Хорошо, если до завтра забудут. Но едва ли. Блескунов — он принципиальный, вроде тети Глаши…
И конечно же назавтра Блескунов подступил ко мне еще до уроков:
— Ну? Принес?
— Иди ты… — неохотно сказал я.
Он сразу вытянулся, губки поджал. Весь такой показательный активист в вельветовом костюмчике.
— Нет, Викулов, это ты иди. Домой, сразу после уроков. И неси то, что украл. А то будет хуже…
— Я? Украл?!
Тут затренькал звонок.
На переменах меня не трогали, но после пятого урока Кимка подошел опять. С двумя звеньевыми: с Генкой Бродиным и толстым Бусей. И с Нохрей.
— Ну? Мы будем ждать полчаса. Иди.
— Ага. В больших калошах…
— Хуже будет, — опять пообещал Ким.
— Ну, беги, жалуйся! И так уже наябедничал Клавдии! Осенью всех подговорил бить Турунчика за то, что ябеда, а сам…
Кимка сказал наставительно:
— Тогда было наше дело, среди пацанов. А сейчас общественное. Ты против пионерского отряда идешь, значит, ты против советской власти.
Тут я ему и вделал! По носу! Даже для себя неожиданно. Рука будто сама размахнулась — и хряп! И закапало у него на вельвет шоколадного цвета… Кимка пискнул, быстро сел за парту, уткнулся лицом в ладони… И вокруг, конечно, шум, крик. Неизвестно откуда — Клавдия Георгиевна и наша Анна Игоревна… В общем гвалте и в хлюпающих словах Кимки выяснилось, что Патефон, то есть Петька Викулов, против целого коллектива. Украл часть медной добычи, потому что тайно верит в Бога, хотя и «Торжественное обещание» давал. Да еще руки распускает…
Клавдия сказала.
— Это уже переходит всякие границы!.. Ты что, Викулов, правда верующий?
— А вам-то что?…
Я вполне мог ответить «нет». Потому что был вовсе не верующий. Но она хотела, чтобы я отказался от того, что любила мама. Пусть этот оклад не с маминой иконы, но такой же. Тем более теперь, когда той иконы нет… Сейчас у меня будто ниточка между мной и мамой, а если уступлю, отдам… Но разве им объяснишь! Стоят, сопят, ждут. Как тогда, вокруг Турунчика… Только сам он, Турунчик, поодаль и глаза опустил…
— Еще и кулакам волю дает! — возмущалась Анна Игоревна. — Да ты и одного пальчика Блескунова не стоишь! Его в классе уважают, а ты…
— Завтра сбор! — заявила Клавдия. — И ты, Викулов, готовься просить прощения у всех ребят. И не забудь принести то, что… взял. Если не хочешь расстаться с красным галстуком.
Я, конечно, не хотел расстаться с галстуком. Даже подумать о таком было жутко. И я шел домой почти уверенный, что завтра отнесу в школу кусочек золотистой жести — пропади все пропадом! Но дома взял его в ладони и… в обрамлении лучистого кружева словно увидел два печальных лица с понимающими и жалеющими глазами. «Что поделаешь, раз кончилась твоя храбрость, Петушок…»
Тогда, значит, уже нельзя будет вспоминать по-хорошему, как мы с мамой сидели рядом и я щекой лежал на ее плече…
В сарае нашел я широкую толстую доску, с трудом отпилил ножовкой кусок сантиметров тридцать длиной. Наждачной бумагой почистил одну сторону. Наложил на дерево жестяной нимб, расправил, прибил по краешкам сапожными гвоздиками… Не икона, но все же намек на нее.
— Никому не отдам. Честное орлёнское…
Это у меня для самого себя была такая клятва. Я придумал ее, когда влюбился в песню про Орленка.
И чтобы отрезать путь для отступления, отнес я доску в тот самый церковный подвал. Фонарика у меня не было, лазил со спичками. Поставил доску в нишу, посветил спичкой последний раз.
— Вот, здесь вам будет хорошо. Потому что ведь церковь… И никто не найдет. А я еще приду…
На следующий день у меня отобрали галстук.
За то, что ничего не объяснял, не отвечал, верю ли в Бога. Молчал как каменный. И украденную вещь не принес, и прощения не стал просить — ни у Блескунова, ни у коллектива. Что с таким делать?
— Сам виноват, — сказала Клавдия Георгиевна. — Кто «за»?… А ты, Турунов, разве не «за»? Умнее всех, да?
Турунчик тоже поднял руку, только смотрел при этом в парту. Впрочем, не он один смотрел в парту. Это я сквозь намокшие ресницы видел от классной доски, куда был вызван для обсуждения и покаяния.
Клавдия развязала на мне галстук. Я не сопротивлялся. Не от страха, а просто ослабел. Но когда она хотела спрятать мой старенький, но все равно блестящий сатиновый галстук в свою черную с бисером сумочку, я сказал сквозь царапанье в горле:
— Не имеете права, это мой. Мне мама покупала…
— Ну и забирай, пожалуйста! А носить не смей!
Домой вернулся я с ощущением безнадежной беды. Как приговоренный. То, что клятву я не нарушил,
Я скорчился на чурбаке за сараем и сидел не знаю сколько. Там и нашел меня Валька Сапегин. Забежал, чтобы вместе идти на репетицию хора. Я похоронно сказал, что не пойду.
Он спросил тихонько:
— Что случилось-то?
И тут я разревелся. И рассказал ему про все. Не такой уж он был близкий друг, но все же единственный, кому я мог излить горе. Про находку я, правда, не сказал, а объяснил, что выгнали за драку.
Какой теперь хор! Как я выйду на сцену! Все в галстуках, а я… И как петь про Орленка, если не имеешь права на кусочек знамени, под которым он, Орленок, воевал?… И наверно, Эльза и сама не захочет меня близко подпускать, когда узнает про все.
Валька потоптался рядом, подержал меня за плечо и ушел тихонько. Ласковый он был и понятливый…
На следующее утро, собираясь в школу, галстук я надел. Чтобы тетушка ни о чем не догадалась. А за квартал от школы снял, стыдливо оглядываясь. В классе от меня отворачивались, но не враждебно, а скорее виновато.
Вечером выяснилось, что хитрил я с галстуком напрасно: тетя Глаша все узнала. Анна Игоревна позвонила ей на работу. Ох и устроила мне тетушка!
Дядя Костя даже сказал:
— Ну чего ты орешь на пацана! Чего он такого сделал-то?
Он хороший был дядька. Иногда катал на мотоцикле, а в воспитание мое не вмешивался. Тетушка наорала и на него, он плюнул и пошел на двор курить с соседом дядей Геной, отцом десятиклассницы Насти. А тетушка принялась за меня снова. Она была мамина сестра, но ничуть на маму не похожая. Старая, всегда всем недовольная. А главное — недовольная мной. Вот и сейчас:
— Лучше бы уж воровал! А то ведь надо же, в богомольцы навострился! Мне что на работе-то скажут, когда узнают!
Я не выдержал:
— Там что, все такие дураки?
Она дала мне затрещину и заявила, что терпенье у нее кончилось. Как только начнутся каникулы, она станет оформлять мои документы для детдома.
Я следом за дядей Костей ушел на двор.
Как ни странно, а после такой встряски я чувствовал себя легче, словно сбросил часть груза. И даже последние слова тетушки меня на этот раз не испугали. В детдом? А уж вот фиг вам, Глафира Герасимовна! В кармане у меня лежало письмо с адресом в городе Дмитрове…
Я опять устроился на чурбаке и начал выстругивать из сосновой коры суденышко. И успокоился. Я всегда успокаивался, если выстругивал кораблики… И то, что случилось недавно, уже не казалось теперь таким ужасным. Всякая беда со временем слабеет. Когда случилось несчастье с мамой, я думал, что конец света, но прошла неделя, потом месяц прошел, потом год, и вот живу…
Здесь, за сараем, и нашла меня Длинная Эльза.
Эльза Оттовна Траубе появилась в Старотополе в сорок первом году. Не по своей воле. До той поры она жила в Москве. Когда началась война, всех людей, у кого немецкая национальность (пускай хоть они Германии в глаза не видели и даже их дедушки-бабушки родились в России) стали выселять из столицы. Взрослые говорили, что Эльзе еще повезло. Многих отправляли в подневольную трудармию, а кое-кого и «за проволоку».
Не знаю, как жила и что делала Эльза Оттовна в годы войны. А в сорок шестом она стала работать в городском Доме пионеров. Музыкантшей. Муж ее тоже был музыкант и даже композитор, только незнаменитый. Говорят, сочинял музыку для детских спектаклей. Но он умер еще до войны. Были у них дети или нет, я не знаю, в Старотополе Эльза Оттовна жила одна-одинешенька. И все свое время отдавала работе.
Главным ее делом был мальчишечий хор. Девчонок она почему-то не жаловала, говорила, что не находит с ними общего языка. А с пацанами она ладила, хотя и строгая бывала на репетициях. Ребята за глаза называли ее Длинная Эльза и Фрау Труба, но относились к ней хорошо.
Иногда Эльза Оттовна собирала нас в своей тесной комнатке с железной солдатской койкой и обшарпанным пианино. Не всех сразу, конечно, а человек по пять — семь. И надо сказать, меня звала чаще других. Поила нас чаем и заодно учила вести себя за столом. Рассказывала, как до революции была гимназисткой, а потом училась в консерватории, как ходила на выступления настоящего, живого Маяковского. И как вместе с мужем готовила музыку для детского театра.
Однажды Эльза Оттовна рассказала, что муж ее сочинял оперетту «Остров сокровищ». Там все было не так, как в книжке или кино. Билли Бонс в оперетте оказывался вовсе не злодеем, а хорошим дядькой, он сам подарил мальчишке Джиму карту с кладом на острове. Среди пиратов невесть откуда появилась жизнерадостная старая негритянка, которая с Джимом подружилась, а коварному Сильверу надавала пинков. А сокровищ никто не нашел, но все равно все кончалось хорошо, потому что главное в жизни вовсе не богатство, а дружба… Жаль только, что дописать оперетту муж Эльзы Оттовны не успел — умер.
— А вы сами допишите, — посоветовал Валька Сапегин.
Эльза Оттовна грустно улыбнулась:
— Приходит порой такая мысль. Если бы еще талант…
Мы наперебой стали убеждать Эльзу, что таланта у нее на десять оперетт. Она тряхнула короткими седыми волосами, села к пианино.
— Вот такая там была песенка:
Голос у нее был слабенький, дребезжащий, но все равно хорошо получилось. И мы захлопали.
Я, наверно, хлопал дольше других, потому что Эльза Оттовна вдруг пристально глянула на меня (я, конечно, застеснялся, глаза в пол) и вдруг сказала.
— Оперетта веселая, но есть в ней одна песня… такая… очень, по-моему, тебе понравится…
Вот новости. Почему именно мне?
Эльза Оттовна заиграла было, остановилась и объяснила:
— Это юнга Джим поет перед тем, как уплыть к острову. Прощание… — И заиграла опять, запела:
Жидкий старческий голос Эльзы окреп. Или мне это просто показалось. Но когда она закончила песню, чудилось, что спел ее мальчишка.
Теперь никто не хлопал. Слишком серьезно все это было. И Эльза поняла нас. И спросила тихонько:
— Я вот думаю… Может быть, подготовить это для нашего хора?
Конечно, все наперебой заговорили, что надо готовить. И на меня смотреть начали… ну, с пониманием, что ли. Ясно ведь было, что главным-то образом эта песня для меня, для солиста.
Стали репетировать. По-моему, здорово получалось. Я полюбил «Песню Джима» даже больше, чем «Орленка». Порой слёзы внутри закипали, когда на самых высоких и ясных нотах выдавал: «Я молю, помоги мне в пути…» Но петь эти слезы не мешали, только я чувствовал, какой от них в голосе звон…
Правда, перед первым выступлением чуть все не сорвалось. Директору Дома пионеров или кому-то в гороно пришло в голову, что это молитва. Мол, мальчик поет перед иконой, просит защиты у Богоматери, а это религиозная пропаганда. Но Эльза Оттовна умела быть упрямой и бесстрашной. Доказала начальникам, что юнга Джим поет у кровати своей мамы перед тем, как тайком уйти на шхуну. Недаром ведь: «Я боюсь, ты меня не простишь за уход, за обман…»
В конце концов песню разрешили. Только потребовали слово «молю» заменить на «прошу», а вместо «создал Господь океан» петь «есть на Земле океан». «Прошу» вместо «молю» петь было плохо, слова переучивать некогда, все равно случайно я спою по-старому. Так что оставили все как было, тем более что прежнего директора прогнали за пьянство, а новому было не до нас.
Мы много раз исполняли «Песню Джима» на концертах. И всегда нам хлопали так, что просто гул в ушах. Иногда приходилось петь даже снова, на бис.
Но это было давно, в прошлой жизни. В ту пору, когда я был нормальный человек, с красным галстуком.
Эльза Оттовна остановилась рядом. Я вскинул глаза, сказал тихонько: «Здрасте». И снова стал обстругивать кусок коры. Эльза Оттовна в своей длинной черной юбке со складками безбоязненно села на пыльные деревянные козла — они стояли тут же, за сараем.
— Валя мне все рассказал…
Я дернул плечом. Не было у меня причины сердиться на Эльзу, но я защищался от ее сочувствия. Впрочем, скользнул в голове и упрек: «Чем сюда приходить, пошла бы в школу да заступилась…»
Она словно услыхала мою мысль.
— Я была в школе. Пыталась объяснить, как все это… неумно. Но, к сожалению, не получилось… Знаешь, я никогда не умела разговаривать с учительницами. Еще со времен гимназии…
Я опять шевельнул плечом: что, мол, тут поделаешь…
Эльза сказала осторожно:
— Но я, Петя, не понимаю главного. При чем тут хор? Ведь у нас-то никто тебя не обижал…
Глаза у меня уже набухли, но я опять на миг глянул Эльзе в лицо:
— Как же не понимаете? Все в галстуках, а я…
— Мне кажется, что это все же не главное. Главное, как ты поёшь.
В самом деле до нее не доходит, что ли? Вот стоит на сцене в три ряда хор, на каждом красный галстук, а я впереди — с голым воротом. И все видят. И все знают. И я как… приговоренный какой-то. Как Турунчик тогда… И хотя бы причина была! А то ведь ни за что!
— Ну ладно… — вздохнула Эльза. — А… что ты мастеришь тут?
Я сказал опять полушепотом:
— Кораблик.
— Понятно. А какой именно кораблик? — Ей, видимо, важно было продолжать разговор. Хоть о чем, лишь бы не молчать. — Бывают ведь всякие… фрегаты, шхуны…
Я ответил суховато, но без упрямства:
— Это обет.
Она поняла сразу. Не спутала со словом «обед». Но удивилась:
— Разве такие бывают? Не слыхала.
Я не поленился, сходил в сарай. Там на полке со всяким хламом лежали несколько подшивок старинного журнала «Нива». Я принес тяжеленный том. Открыл посредине. Там была картинка.
В бедной, с каменными стенами и окном-щелью, церкви стоял перед иконой мужчина. Длинноволосый, в жилете со шнуровкой, в таких же, как у меня, штанах с пуговицами под коленками, в деревянных башмаках. За штаны рыбака цеплялась крошечная девочка в чепце с оборками и в платье до пола. Видимо, дело происходило в давние времена в какой-то голландской или французской деревне. Мужчина был, скорее всего, рыбак. Он держал очень красивую модель корабля. Протягивал ее к иконе. Кто на иконе, было не видать, только край и лампада. А кораблик был различим до каждой мелочи: все узоры на корме, швы на парусах, крошечные блоки, лесенки-снасти…
Эльза Оттовна чуть улыбнулась:
— И ты считаешь, что «обет» — это род парусника? Вроде брига или шлюпа?
Именно так я считал. Рыбак сделал кораблик на радость дочке и для украшения своего бедного дома. И принес в церковь, чтобы освятить его. Я знал, что в прежние времена был обычай освящать всякую готовую работу: брызгать святой водой и говорить молитвы…
Эльза Оттовна очень мягко сказала:
— Здесь, Петя, дело обстоит не совсем так. Картина называется «Обет», потому что здесь обещание. Клятва Богу… Наверно, этот моряк попал в страшный шторм и пообещал Спасителю и Богородице, что, если вернется невредимым, сделает красивый кораблик и поставит его перед образом в церкви. Так было принято…
Я почти не смутился. После всего, что случилось, какое значение имела моя ошибка… Но я задумался на минуту. Что-то досадное почудилось мне в таком обычае. Словно торговля какая-то!
Ты меня спаси, а я тебе за это кораблик… Конечно, когда для жизни жуткая опасность, что угодно пообещаешь. А лучше бы подарил заранее…
Я спросил, подавив неловкость:
— А бывает обет, чтобы наоборот? Ну, чтобы не в уплату за какую-то милость, а просто так?…
Точнее выразиться я не умел. А думал вот что. Если человек верит в Бога (я-то не верил, но сейчас речь не обо мне, а вообще), то он должен делать ему что-то хорошее не ради выгоды, а просто так, из любви. Чтобы радовать его… Хотя, с другой стороны, зачем Богу и его Сыну и Божьей Матери игрушечный кораблик? Ведь им стоит лишь пожелать — и появятся миллионы всяких кораблей, хоть из чистого золота… Да, но ведь маме, если по правде говорить, тоже не нужны были картонные домики, которые я склеивал и раскрашивал к ее дню рождения и к Восьмому марта. А она все равно радовалась. Потому что подарок, потому что я для нее старался. Потому что основное в подарке… любовь. Да…
И Эльза Оттовна, кажется, опять поняла меня.
— Конечно, можно и так, Петя… Главное, когда от души… — Потом снова спросила со вздохом: — Ну, а как же с хором-то, а?
Я вновь ожесточился.
— Не знаю… Никак. Без галстука я на сцену не выйду.
— Я тебя понимаю… Но и ты пойми. И тебе плохо без хора, и нам без тебя плохо…
— Я тоже понимаю… — И опять я отвел намокшие глаза.
— Видишь, оба понимаем друг друга. А договориться не можем… Будто идем разными параллельными тропинками, а сойтись не получается.
— Потому что параллельные не пересекаются…
— Иногда, Петя, пересекаются.
— Ну, это только в бесконечности. Не в нашем мире.
— О! Ты знаешь и это? Слышал про геометрию Лобачевского?
Я слышал. От соседки Насти… Она была худая очкастая отличница и хотела сделаться математиком. Но тот наш разговор начался не с математики. Несмотря на свою серьезность, Настя, как мальчишка, увлекалась марками. Мы иногда вместе разглядывали свои коллекции, менялись и даже спорили. И вот я увидел у нее серую марку с незнакомым портретом и подписью:
— Это кто? Моряк?
— Это ученый.
— А почему в мундире?
— В старые времена в университетах профессора носили мундиры… Он знаменитый математик. У него труд есть «Теория параллельных линий», я недавно читала.
Я хихикнул:
— Чего там про них сочинять-то, про параллельные линии?
— А ты что про них знаешь?
Геометрию я, конечно, еще не учил, но про параллельные знал из книжек.
— Это такие, которые тянутся рядом друг с дружкой. На одинаковом расстоянии, как рельсы. И нигде не пересекаются. — И я вспомнил, как мы в прошлом году с мамой ходили в ближний лес за грибами.
— А вот и пересекаются! — торжественно заявила Настя.
— Врешь! Тогда они, значит, не параллельные!
— Ты рассуждаешь с точки зрения Эвклида. А у Лобачевского своя наука. Параллельные могут пересекаться, только очень далеко, в самой бесконечной бесконечности, где искривляется пространство.
— Как это?
Она стала объяснять и, по-моему, запуталась сама. И я, конечно, ничего не понял. Но поверил. Показалось, будто уловил что-то. Потому что вспомнил: рельсы ведь тоже соединялись в одну точку — далеко-далеко, у горизонта, когда их догонял взгляд. Взгляд — это когда глаз ловит прилетевшие издалека лучи света. От той точки, где соединились рельсы. А если приближаешься, они раздвигаются. И ты видишь это, потому что свет опять прилетает к тебе. Со своей сумасшедшей скоростью… Говорят, эту скорость никак-никак никому не обогнать, закон такой есть научный. Ну, а если представить, что все же обогнал! Примчаться к точке, где соединились рельсы, быстрее света! Тогда они, значит, не успеют разойтись! И получится, что параллельные сошлись!..
Конечно, я не знал тогда, что этот ребячий бред, этот крошечный проблеск догадки — первый атом в громадной пирамиде теории межпространственного вакуума. Той самой, на базе которой создана «Игла», прошивающая теперь многомерные миры… Тогда я сказал Насте: «Ладно, я пойду» — и ушел поскорее, потому что главным в моих мыслях было в тот момент все же воспоминание о маме: как мы идем вдвоем по рельсовому пути. Впрочем, и сейчас, в разговоре с Эльзой, тоже…
Я сказал сумрачно:
— Пускай хоть какая геометрия… а без галстука петь не буду. Я… себе слово дал. — Это я лишь сию секунду выдумал, но, чтобы отрезать все пути, сказал тут же мысленно: «Честное орлёнское».
— Вот, выходит, как. Значит, обет дал такой?
Я уклончиво промолчал: при чем тут это? Но… может, и правда обет. Не только себе самому обещание, но и… Вспомнился подвал, доска с жестяными нимбами. Вот так все сплелось в жизни.
— Ну, а ко мне-то зайдешь в гости? — спросила Эльза Оттовна.
— Ладно, — прошептал я.
Она ушла. А я нашел среди дров другой кусок сосновой коры, большой и плотный, и стал вырезать новый кораблик.
Я мастерил модель все следующие дни. Даже тогда, когда зубрил билеты для экзаменов по русскому языку и устной арифметике. В школе никто меня больше не трогал. Экзамены я сдал средне: письменные на четверки, устные на тройки. Но это не из-за придирок, просто я всегда так учился. Тетушка из-за троек разворчалась и опять упомянула про детдом. Скорее всего, просто пугала. Но мне уже было все равно. Я твердо знал,
Через несколько дней доделаю кораблик и унесу
До города Дмитрова (я посчитал по карте) полторы тысячи километров. Если шагать по шпалам пятнадцать километров каждый день, понадобится сто дней. Лето и кусочек сентября. В такую пору ночевать можно где придется и топать налегке. А иногда можно ехать и на попутных товарняках. Про это немало книжек и кино. Добрые люди на пути всегда угостят куском хлеба, не дадут пропасть мальчишке… А то, что догонит и поймает милиция, — это сказки. Разве отыщешь маленького пацана среди пространств громадной страны?
Как меня встретит отец, я не очень задумывался. Наверно, не прогонит. Сам же написал тогда: «Сын ведь…» Да и вообще конечная цель представлялась мне такой далекой… ну, как бесконечно удаленная точка, где сходятся параллельные линии. Главным делом казалась мне теперь сама Дорога — с ее неожиданностями, встречами, новыми местами, приключениями. Я понимал, конечно, что порой придется нелегко. И тогда
Ничего, одолею…
Теперь странным кажется, что не появилась у меня простая мысль: написать отцу. Нет, я ничего не боялся, просто в голову такое не приходило. Наверно, это странности мальчишечьей психики. Не думал я и о том, что отец много раз мог сменить адрес; ведь письмо-то он прислал в сорок шестом, а сейчас на дворе был пятидесятый…
Спокойно и как-то просветленно готовился я в путь. Заранее уложил в портфель сухари, полотенце, запасные майку и трусы, кружку, ножик, туго свернутую суконную курточку. И любимую, мамой подаренную книжку «Пять недель на воздушном шаре». В эти дни я старался быть послушным, с тетей Глашей вовсе не спорил. Не потому что вдруг полюбил ее, а словно чувствовал: незачем брать с собой груз всяких обид и грехов, даже мелких.
Зашел как-то к Эльзе Оттовне, но соседка сказала, что она хворает, сейчас уснула и тревожить ее не надо.
Вальке Сапегину я отдал на память свою коллекцию марок. Объяснил, что наскучило собирать их. А о предстоящей Дороге не сказал, конечно. Валька, он хороший, но, когда начнут искать, не выдержит, расскажет. Хотя бы для того, чтобы опять увидеться со мной.
Потом я отыскал Турунчика и подарил ему свой оловянный пистолет. Очень Турунчик удивился, заморгал белесыми ресницами. Никогда ведь мы не были приятелями.
— Спасибо… А почему ты… мне?
— Нипочему. Так… — вздохнул я.
Чувствовал, что виноват перед ним. Даже не только перед ним, а вообще. И этот грех (пожалуй, самый крупный в своей жизни) мне тоже не хотелось уносить с собой.
Как хорошо все-таки, что я тогда не успел ударить его…
В классах — особенно там, где одни мальчишки, — часто бывает по два командира. Один — какой-нибудь образцово-показательный активист, назначенный школьным начальством в председатели или старосты. Другой — ребячий император, утверждающий свою власть крепкими кулаками и презрением к школьным порядкам. Чаще всего это амбал-второгодник. Но в нашем классе амбала не было, и Ким Блескунов успешно верховодил всюду. И на пионерских сборах умело командовал, и в тех делах, которые не нравились учителям. При этом всегда оставался уверенным в себе, спокойным и яснолицым, как мальчик с плаката «Отличная учеба — подарок Родине».
Он-то и приговорил Турунчика к публичный казни.
Дело было в конце сентября. Мишка Рогозин и Нохря перед уроком рисования натерли классную доску парафиновой свечкой — фокус известный: мел скользит, следов не оставляет. Конечно, крик, скандал: «Кто это сделал?!» Два дня разбирались, и завуч наконец как-то выведала про виновников. Ну, досталось им, как водится, и в школе, и дома…
И кто-то пустил слух, что наябедничал завучихе Юрка Турунов. Не знаю, почему так решили. Может, потому, что за день до этой истории Нохря довел Турунчика до слез, и у кого-то появилась мысль: он, мол, в отместку заложил Нохрю. А может, просто потому, что был Турунчик робкий и безответный.
Конечно, он беспомощно мигал и бормотал:
— Да вы чего?… Я никому… Меня даже не спрашивали…
Но от этого уверенность в его вине только крепла.
Коллектив — большая сила, и для пущего единения нужно ему общее дело. А если нет дела, то хотя бы — общий враг. Кимка внес в это настроение конкретность:
— Завтра после уроков будем Турунчика бить.
Все шумно поддержали его.
Только Илюшка Сажин сказал:
— Все на одного? Так нельзя.
— Нельзя, если честная драка, — разъяснил Блеску нов. — А тут не драка, а наказание. Фискалов били сообща во все времена — книжки читать надо…
Кимка назначил для исполнения приговора «бригаду». Десять человек.
— Ты… Ты… И… — он глянул на меня, — ты, Патефон. А то одно только знаешь: хор да хор, совсем оторвался от класса.
Почему я согласился? Мало того, даже обрадовался.
На следующий день мы зорко следили, чтобы Турунчик не сбежал. А после уроков повели его в дальний угол двора, за длинное здание мастерской. Турунчик похныкивал и упирался, но очень вяло: видать, совсем обмяк от страха.
За мастерской торчал высохший тополь, который завхоз дядя Гриша не успел еще спилить на дрова. Кимка распоряжался спокойно и обдуманно, только слегка разрумянился. Турунчика заставили обнять корявый толстый ствол. Суетливо связали приговоренному кисти рук снятым с него же чулком. Я держался в сторонке, ощущая незнакомое до той поры замирание — смесь боязни и стыдливого сладковатого любопытства. Турунчик молчал, только часто переступал рыжим брезентовым полуботинком и босой, голой до колена ногой.
Блескунов достал из новенького портфеля орудие возмездия. Это была велосипедная камера — сложенная вдвое, слегка надутая и перевязанная в нескольких местах.
— У, мягкая! — сказал Нохря. — Такой не больно.
— Нет, почему же, — возразил Кимка. — Довольно чувствительно, если по открытой спине. На себе попробовал… — И добавил со значением: — К тому же в наказании главное не суровость, а неизбежность. — Наверно, он повторял слова своего милицейского папы. — Ну-ка, задерите на нем…
Турунчик был в хлопчатобумажном полинялом свитере сизого цвета — широком и обвисшем. Свитер легко задрали выше лопаток. А майка никак не выдергивалась из штанов.
— Расстегнуть надо, — решил Нохря. Сунул пальцы между Турунчиком и деревом, зашарил. — Где там у тебя пуговица?…
Он возился, и все молчали, только сопенье было слышно.
Турунчик вдруг сказал сбивчивым полушепотом:
— Да не там… Сбоку пуговица…
Что это он? От собственной виноватости впал в окончательную покорность? Или просто хотел, чтобы скорее все кончилось?
Майку тоже вздернули почти до шеи и велели держать Валерке Котикову — маленькому и послушному. Турунчик прижался к дереву, чтобы не съехали расстегнутые штаны. Блескунов размахнулся и огрел его камерой с упругим резиновым звоном.
Турунчик дернулся, помолчал секунду и осторожно сказал:
— Ай…
— Конечно, «ай», — согласился Кимка. — И еще будет «ай». А ты как думал? — Он протянул черную «колбасу» Нохре: — Теперь ты. Надо, чтобы каждый по разу.
Шумно дыша, полез вперед Гаврилов:
— Я следующий… Можно, я еще за Котика, а то он не сумеет? А я хочу…
Меня обволакивала обморочная слабость. Но — вот ведь какая гнусность! — я тоже… хотел. Понимал в глубине души, какое это грязное дело, но щекочущее желание было сильнее — стегнуть с оттяжкой по тощенькой белой (не загорал он летом, что ли?) спине с глубоким желобком и черными зернышками-родинками. Злости на Турунчика у меня не было ни малейшей, и, чтобы оправдать себя, я мысленно повторял: «Он же сам виноват… Он же сам виноват…»
Нохря тоже ударил. Турунчик опять дернул спиной, но промолчал. В резину вцепился Гаврилов… И в этот миг я услышал тяжелый топот. Несколько старшеклассников стремительно выскочили из-за мастерской, и впереди — Игорь Яшкин, известный в школе футболист и художник. Я первый оказался у него на пути. Голова моя как бы взорвалась белыми искрами от оглушительной оплеухи. Я покатился в пыль, был поднят за шиворот и упругим пинком отправлен в колючие сорняки у забора. Сквозь них, пригибаясь, я добежал до школьной калитки и потом еще квартал мчался по переулку. Отсиделся только в сквере у городского театра.
… Горела щека, гудело награжденное пинком место. Мелко тряслись колени. И все же… все же сквозь страх и стыд, сквозь обиду на Яшкина я чувствовал растущее облегчение.
Я словно очнулся. До чего же хорошо, что я не
На перекрестке я умылся у колонки и побрел домой. Все-таки какое же везенье, что не успел ударить… С меня словно обваливалась грязная корка…
А Блескунов на следующий день как ни в чем не бывало сказал Турунчику:
— Говори спасибо этому Яншину. А то выдали бы тебе полную порцию…
— Все равно я не ябеда, — тихо сказал Турунчик.
Но ему не поверили. Или сделали вид…
Я отдал Турунчику пистолет и отнес в тайное место среди репейников на склоне оврага собранный для путешествия портфель. Чтобы завтра уже не хлопотать о нем… Переночевал дома последний раз, взял кораблик и пришел вот сюда, где стою теперь по колено в воде и смотрю, как искрятся от электрической свечки золотистые иконные нимбы… Две головы — Мать и Сын…
Я, конечно, не верю, но все-таки… в груди такая теплая ласковость, хотя ноги в воде совсем заледенели. Ничего, уже недолго.
«Помоги мне в пути…»
Потом я попрощался глазами с корабликом по имени «Обет» и выбрался на солнце. Какое лето вокруг, какая теплая земля и трава! И яркий свет! Я зажмурился. Затем открыл глаза… и увидел Эльзу Оттовну. Она стояла на кромке овражного берега, ждала меня.
Что делать, я выбрался наверх. Остановился. Бормотнул «здрасте» — и глаза в землю.
Она не стала врать, что встретила меня случайно:
— Я тебя искала. Увидела, пошла следом, а ты исчез. Хотела уже вниз лезть, на разведку…
Я молчал.
— Петя… Очень-очень большая у меня просьба.
Я знал, какая просьба.
— Вернись, а?… Ну, если не насовсем, то хотя бы сегодня. У нас такой ответственный концерт. Без тебя так плохо. Ведь «Песня Джима» — наш лучший номер… Петя…
Я уже собрался замотать головой. Разлепил губы, чтобы прошептать «нет». И вдруг толкнулось во мне: «А может, это не случайно такое совпадение? Может, это правильно — спеть последний раз? Будет прощание — и со Старотополем, и с ребятами, и со всей прошлой жизнью… Там, внизу, спеть я не мог, а ведь надо, перед Дорогой. По-настоящему. Это будет… ну, вроде как заклинание. Как хорошая примета…»
И все же пробормотал упрямо:
— Я ведь объяснял… Все в галстуках, а я… — «Как проклятый», хотел сказать, но постеснялся.
— А все будут без галстуков! Да-да! Гороно выделило деньги, и нам сшили в мастерской новые концертные костюмы, как столичному хору. Там красные галстуки не обязательны. Конечно, мы будем выступать и в пионерской форме, если песни… соответствующего репертуара. Но чаще — в новых костюмах.
— А мне… разве тоже сшили?
Эльза Оттовна слегка смешалась:
— Нет… То есть пока нет. Но это дело поправимое. А сегодня ты можешь выступать вот такой, как есть.
— В этом-то виде? — хмыкнул я. Качнул ногой с расстегнутой обвисшей штаниной, отряхнул с рубашки сухую глину.
— Ну и что! Ты же будешь в роли юнги Джима! Все решат, что так и надо. Юнги всегда немножко такие… потрепанные. Может, прямо с корабля, после шторма… Вот у тебя и рубашка почти морская…
Рубашка была трикотажная, в поперечную полоску: белую и зеленовато-голубую. Полоски поуже, чем на тельняшке, но все-таки и правда что-то флотское можно усмотреть.
— Пойдем, Петя, — уже решительней сказала Эльза Оттовна. Взяла за плечо.
Но я вдруг вспомнил:
— Нет, без галстука все равно не могу. Я же тогда слово дал… Вы сами сказали — обет…
— Ну… вот тебе галстук! Его-то никто у тебя не отнимет. Смотри, тоже морской… — Она сняла с шеи косынку. Треугольную, синюю с белыми полосками, как на матросском воротнике. Стала повязывать на мне.
Я опять молчал, но не упрямился. Потому что… да, я ведь не обещал в тот раз, что не буду петь без
Платок был шелковистый, мягкий.
— Теперь ты совсем юнга. Ну, идем…
Концерт намечался в Городском саду имени Кагановича, на открытой эстраде. Ребята собрались позади эстрады, на площадке, окруженной кустами желтой акации. Все уже готовые к выходу на сцену.
Раньше мы выступали в белых рубашках с красными галстуками, а брюки были разные, у кого какие нашлись поприличнее. Теперь же все были в белых коротких штанах на широких лямках, в голубых рубашках с белыми в синий горошек бантами. Ну и ну… Я от души порадовался, что для меня концертного костюма нет.
Но мальчишкам новая одежда, кажется, нравилась. Они были радостные, резвились, гонялись друг за другом. Весело окружили меня.
— Петька! Вот молодец, что пришел!
Особенно обрадовался Валька Сапегин. Он решил, что я вернулся насовсем. Я улыбался в ответ и никому не объяснял, что прощаюсь. Даже Вальке. Нельзя было обмолвиться о Дороге, иначе все сорвется.
Не знаю точно, перед кем должны мы были петь. Похоже, что перед вожатыми, которые вскоре собирались разъехаться по пионерским лагерям. По крайней мере на скамейках оказалось много взрослых девиц в белых блузках и красных галстуках.
— Петушок, ничего, что без репетиций? — осторожно спросила Эльза Оттовна. Она иногда называла меня так — Петушок. Перед важными выступлениями.
Я кивнул:
— Ничего… Только пусть моя песня будет первой. — И подумал: «А потом ускользну…»
И вот наш храбрый громкоголосый Андрюшка Лаптев объявил на весь городской сад:
— Выступает хор мальчиков Старотопольского городского Дома пионеров! Руководитель — Эльза Оттовна Траубе!.. — И, чуть подождав: — Песня юнги Джима из оперетты «Остров сокровищ», слова и музыка Юлия Александровича Траубе. Солист Петя Викулов!
И я, хлопая расстегнутой штаниной, вышел к переднему краю эстрады…
Это сейчас поют с микрофоном. Приплясывает солист и черную грушу чуть ли не в рот пихает, словно обглодать хочет. Хоть ты шепотом слова произноси — техника вывезет. А тогда надежда была лишь на голос, который от природы. Хорошо, когда он есть. У меня был… Даже долгое стояние в ледяной воде не тронуло его ни малейшей хрипотцой…
Я мельком глянул на слушателей и стал смотреть поверх голов. Краем глаза видел и Эльзу Оттовну, по-дирижерски вскинувшую руки. Наш баянист Олег Иванович заиграл вступление. И я, дождавшись
Наверно, в этот, в последний, раз я пел лучше, чем когда-нибудь в жизни. Потому что сейчас песня была не про Джима, а про меня.
Теперь уже будто и не я пел. Я слышал себя со стороны, а сам прищуренно, сквозь появившиеся на ресницах капельки, смотрел вдаль — выше зелени, в чистое небо. Туда, в голубизну, уходили серебристые рельсы. И сливались — далеко-далеко, в бесконечности. И там, в точке слияния, горела белая солнечная искра… Но я не только эту искру видел. Там еще шел кто-то, спешил за грань пространства.
Я взглядом пробил расстояние… И вспомнил, как шли мы с мамой по шпалам из леса, и я отстал, потому что решил в кустах у насыпи выбрать палку для лука. А когда опять оказался на рельсовом пути, мама была уже далеко впереди. Шла, слегка склоняясь на бок от тяжести корзины в правой руке. Я кинулся следом…
Я кинулся и сейчас! Главное — обогнать свет, чтобы рельсы не успели разойтись! Тогда время обернется вспять, я догоню, удержу!.. Белая искра солнца стремительно разгорелась, надвинулась, охватила светом, и он поднял меня, как на крыльях…
Мы шли по тускло освещенному подземному коридору, минуя один за другим овальные шлюзы. Юджин оглянулся наконец:
— Ну как? Протискиваешься?
— Представь себе… — выдохнул я.
Давно уже привык я к шуточкам о своей фигуре и даже гордился ею. Так же, как и застарелым остеохондрозом. И на Юджина не обиделся. Тем более что он по характеру как был мальчишкой, так им и остался…
Я знал его еще десятилетнего — этакое было костлявое существо кофейного цвета с выбеленными зноем волосами и бесенятами в карих глазах. Мы общались тогда друг с другом как приятели, хотя Юджин (Юджик, Южка) годился мне во внуки. Он и был внуком, только не моим, а Валентина Сапегина — руководителя Группы основного программирования (ГОП) и командира всей базы (по совместительству).
Вообще-то мальчишку звали Юриком, а Юджин — это кличка. На базе всем давали клички — отчасти по традиции, а также из соображений секретности. Секретность была доведена до полного идиотизма. Мы даже считались сотрудниками Ведомства безопасности, хотя ни сам генеральный комиссар ведомства, ни все оно вместе взятое понятия не имели, чем наша группа занимается… Господи, да и у самих-то у нас порой такого понятия не было: работали часто вслепую, интуиция выручала, а еще вдохновение. А иногда, как выражался Валька Сапегин, «стопроцентный авантюризм», и если бы секретность была нарушена и лучшие специалисты всех разведок в самых цивилизованных странах принялись бы изучать наши программы, то смотрели бы, как годовалые младенцы на дощечки с письменами острова Пасхи. Потому что в известные науке параметры наши проблемы не укладывались вовсе…
База располагалась на территории археологического заповедника. Точнее,
Места хватало. Ракушечные и туфовые толщи Полуострова за три тысячи лет были изрыты внутри, как старая причальная свая морскими червями. В глубину не проникала ни малейшая вибрация — это было главное условие настройки Конуса. Наверху грызли культурный слой студенты-практиканты, бродили толпы туристов, и никому в голову не приходило, что железная дверца в торце сложенного из ракушечника сарая, украшенная трафаретной надписью: «Служебное помещение», ведет не в кладовую с шанцевым инструментом и не в комнату с электропитанием здешнего музея, а в кабину лифта, соединяющего привычный солнечный мир с межпространственным вакуумом. Точнее, с лабораторией, где восемь почти свихнувшихся типов пытались существование этого вакуума доказать. Доказать, а затем соединить новую теорию с теорией темпоральных барьеров и понятием многомерных пространств, — чтобы в конце концов связать все это в программу, условно именуемую термином «Бур».
Никто из нас не знал, какова вероятность удачи. Ясно только было, что шансов — меньше половины. И потому секретность секретностью, а денег давали гроши. Тем более что в наступившее смутное время их никому не хватало, денег-то. К тому же почти всем представителям сменявших друг друга правительств было вообще непонятно, для чего мы занимаемся своей чертовщиной. Столько средств ученая братия ухлопала без всякого толка в космонавтику, а тут еще
Мы нищенствовали, проклинали все правительства и академию и… вкалывали. Порой доходило до смешного. Рокки, наш многомудрый Женька Рокалов, ухитрился смастерить сложнейший отметчик темпоральных корпускул из разбитого транзисторного плейера, стеклянной банки от компота и листа фольги от дефицитной в ту пору шоколадки…
А Конус, несмотря ни на что, рос и впитывал в себя все, что мы насочиняли в своих почти бредовых гипотезах. И выстраивал это по-своему — порой с такой неожиданной логикой, что мы только ахали: «Ай да дядя Кон, голова редькой вверх!» А «дядя Кон» начинал понемногу проявлять не только техническую, но и философскую премудрость. И подавал надежды…
Последние три месяца до Ухода, когда стало уже ясно, что
В то лето в заповеднике было пусто. Практиканты на раскопки не приехали, туристы появлялись редко. Время наступило тревожное, бестолковое, непонятное. Республики все чаще выясняли отношения с помощью бронетехники и реактивных установок, на Полуострове бурлили митинги и забастовки и не хватало хлеба. Несколько правительств возымели намерение делить Южный Военный флот (ЮВФ), стоявший в здешних глубоких бухтах. А ЮВФ сам не мог решить, делиться ли ему или оставаться единым и никому не подчиняться, или объявить себя принадлежащим какой-то одной республике. Иногда сизые стальные корабли выходили на внешний рейд, угрожающе ворочали орудийными башнями и разносили над водой неразборчивые мегафонные команды. На крейсерах и авианосцах порой по нескольку раз в день меняли разноцветные кормовые флаги недавно возникших держав и коалиций.
— Не жизнь, а стопроцентный авантюризм… — вздыхал Сапегин. — Мотали бы вы, Пит, отсюда поскорее, пока не началась полновесная заваруха.
Но и он, и все мы прекрасно знали, что «мотать» можно лишь в строго назначенный день и час. Время Ухода зависело не от истерических припадков тогдашней политики, а от многих причин космогонического характера. И мы ждали, хотя над Полуостровом сгущались тучи.
Впрочем, сгущались они в переносном смысле. А погода была чудесная — солнечная, в меру жаркая, безмятежная. Стрекот кузнечиков наполнял тишину опустевшего заповедника. Звенела потихоньку и пересохшая трава, в которой синели звездочки цикория. Мир и древний покой… Тень Эллады и Византии лежала на щербатых ступенях амфитеатров, на безносых мраморных львах у музейного крыльца, на мозаичных полах разрушенных базилик…
Мы с Юджином часто бродили по развалинам, лазали по остаткам стен и башен, искали черепки посуды с черным лаковым узором и монеты, похожие на ржавые чешуйки.
А иногда мы купались и загорали на маленьком каменистом пляже под обрывом, сложенном из желтых пористых пластов. Я, несмотря на грузность, почти не отставал от чертенка Южки. И лишь когда схватывало поясницу или ноги, ложился пузом на горячую гальку и постанывал.
— Юж, ну-ка пройдись по позвоночнику…
Он с удовольствием вскакивал на меня. Как ласточка на моржа. Но пятки у «ласточки» были твердые, словно костяные шарики. Он ими добросовестно пересчитывал мои позвонки. Наступит да еще и крутнется!
Я наконец не выдерживал:
— Ай! Пошел прочь!
Он прыгал с меня, крутнувшись напоследок сильней прежнего.
— Хулиган!
— Конечно… — И он плюхался рядом со мной. — Мама, как только я родился, сказала, что я хулиган.
Родители Южки где-то у черта на куличках разведывали новые нефтяные месторождения, чтобы спасти нас, грешных, от очередного энергетического кризиса. Потому их сын и торчал тут, у деда, хотя это противоречило инструкциям о секретности…
Долго лежать Юджину мешала врожденная прыгучесть.
— Дядя Пит, давай еще окунемся! И пойдем крабов выслеживать!
— Ну да! По камням-то лазать…
— Тебе полезно побольше двигаться. А то вон какой… Как дирижабль.
— Нахал…
— А я знаю, почему тебя так зовут — Питвик. Такое многосерийное кино было: «Приключения мистера Питвика и его клуба»…
— Там не Питвик, а Пикквик… А со мной все проще. Петр — Питер — Пит. Викулов — Вик… Склеили — вот и получилось…
Он, откатившись подальше, критически щурился.
— Все равно ты как Пикквик. Такой же… объемный.
— Во-первых, не такой же! Он жирный был, а у меня мускулатура…
— Ох уж…
— Вот иди сюда, покажу «ох уж»… Кроме того, у него была лысина. А у меня еще вполне прическа…
— Лысина — дело наживное.
— Все на свете — дело наживное… Может, и ты вырастешь и будешь как я. Или еще объемнее…
— Ну уж фигушки!
— Когда мне было десять лет, я так же считал. А вот лет через сорок поглядим…
— У-у! Это еще сколько ждать…
На меня словно тень набегала.
— Это тебе «сколько ждать». А мне — пару лет…
— Ой, да… я забыл… Дядя Пит, а почему время в «Игле» сжимается?
— Читай Эйнштейна и своего деда…
— У них ничего не понятно… Ну как это получается? Вперед лететь — кучу времени, а обратно — за одну секунду…
— Уж будто бы тебе дед не объяснял!
— Уж будто у него время есть объяснять! Только и знает: «Будешь приставать — вмиг отправлю к родителям!..» А сам даже адреса их толком не знает. Да и я тоже…
Тень пробегала и по Южке.
— Ну ладно, двигайся ближе… Смотри… — Я среди каменных окатышей расчищал песчаную проплешину. Воткнул в песок палец. — Представь такой бур… или лучше машину, которая роет туннель для метро. За день она проходит несколько метров.
— Несколько десятков…
— Ну, не важно… А потом по вырытому туннелю все расстояние можно промчаться обратно за несколько секунд…
— Значит, корабль оставляет за собой туннель в Пространстве?! — Он был сорванец, но умница.
— Именно. И в этом туннеле уже не Пространство, а межпространственный вакуум. В нем нет ни расстояния, ни времени. По крайней мере, по нашим привычным понятиям… И от той точки, где находится «Игла», до базы можно будет перемещаться практически мгновенно. И обратно, разумеется… Ну, конечно, не всякому, а у кого есть специальная подготовка…
— А у тебя есть?
— А ты как думал!
У него опять появлялась вкрадчивая ехидность.
— А тебе не тесно будет в «Игле»? Она ведь совсем небольшая.
— Как-нибудь…
— Да еще твой этот… ос-те… дрозд…
— Сам ты дрозд… «Этот» не играет никакой роли.
— А в космонавты ни с какими хворями не берут.
— Сокровище мое! Ты ведь знаешь не хуже меня, что сравнивать наше дело и обычную космонавтику — это все равно что…
— Арбуз и балет на льду, — услужливо подсказывал он.
— Вот именно! Абсолютно разные принципы!
— Но все равно ведь — путь к другой звезде…
— Но путь-то можно прокладывать по-разному! И космонавты не строят в Пространстве туннели… А у нас — Конус…
Про Конус Южка не спрашивал: он про него и так был наслышан. Спрашивал о другом:
— Дядя Пит, а почему ты летишь, а дед не летит?
— Потому что… на свете есть ты.
— Ну и что?
— Ты и твои мама и папа. И бабушка… А у всех, кто уходит, не должно быть семьи. Такое условие. С самого начала…
— И у тебя… никогда никого не было?
— Ну… по крайней мере, не женился. Пришлось выбирать…
— А дед… Он, значит, не так выбрал?
— Да он и не собирался быть в экипаже, он ведь теоретик и командир базы… И, кроме того, если бы он выбрал экипаж, не было бы на свете хулигана по имени Южка.
— Ой…
— Вот именно.
— Пошли тогда купаться. Я с тебя поныряю. А то…
— Что?
Но он молчал.
И я догадался: «Скоро улетишь, и неизвестно, увидимся ли. А если и увидимся, то когда еще…»
Это была постоянная печаль, постоянная заноза в душе. У всех у нас. И у тех, кто в экипаже, и у тех, кто оставался на базе. Самым «юным» — уже за сорок, и каждый понимал: те, кто останется, едва ли дождутся тех, кто уйдет на «Игле».
А Юджин — он был как раз из тех, кто все-таки дождется. По крайней мере, если все будет хорошо. И возможно, я именно поэтому в те летние дни проводил столько времени с Южкой. Словно старался сохранить последнюю ниточку между нынешней жизнью и той, будущей — неясной и, наверно, чужой…
Юджин дождался. А больше никого не осталось. Дед его, Валентин Сергеевич Сапегин, тот вообще погиб вскоре после старта «Иглы» — когда местные гвардейцы и морская пехота ЮВФ начали выяснять, в чьем ведении должно быть побережье. Валентин попал под минометный огонь, пробираясь на базу…
Эх, Валька, Валька… Я вспоминал почему-то не долгие годы нашего совместного «колдовства» над Конусом, а совсем раннюю пору. Как вдвоем на сцене запевали мальчишечьими голосами: «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер…»
А база уцелела. И тогда, и при других переделках. И несла свою службу по-прежнему. Юджин был теперь на ней главный начальник.
Мои пророчества не оправдались: не стал он круглым, как я. Это был поджарый высокий дядька с профилем римского императора. Но в глазах порой угадывалось что-то прежнее, Южкино. По крайней мере, я очень старался это заметить… Мы были теперь фактически одногодками, но Юджин, спортивный, энергичный, выглядел не в пример моложе. И это меня утешало. Не хватало еще встретить этакого пенсионера с одышкой…
С первого дня мы с ним опять стали на «ты». Он (своя рука владыка) сократил до минимума, до двух суток, время адаптации и карантин. Впрочем, и базовый врач, молодой весельчак Митя Горский, не возражал. Опутал меня всякими кабелями и шлангами, оклеил датчиками, помудрил у дисплея и заявил, что я будто не в Пространстве побывал, а в гостях у доброй вдовушки.
— Далее можно адаптироваться на поверхности.
Этот процесс мы решили начать весьма нетрадиционно — в маленьком ресторане «Разбитая амфора», открытом неподалеку от заповедника. Туда мы с Юджином сейчас и направлялись.
Кабинка лифта была прежняя (или в точности как раньше) — этакий стеклянный стакан с дверцей.
— Поместишься, Питвик?
— Ох, мало я драл тебя за уши в детстве…
— Не было такого… Поднимешься и жди меня, не исчезай во тьме…
«Стакан» унес меня по шахте вверх. Дверца откинулась. Шлюз тамбура был открыт заранее. И я шагнул в южную теплую ночь.
Пахло чабрецом и полынью. И еще какой-то знакомой травой. Сладко так, даже щемяще… И теплыми древними камнями пахло. И конечно, водорослями. Море сонно ворочалось под обрывами. Звезды были белые, мохнатые, размером чуть не с кулак. Победно, словно завладели этим миром, трещали цикады. Ниже звезд, в черном пространстве моря, мигали маяки и створные знаки. А справа, за смутными развалинами цитадели, громоздил свои огни город. И самое удивительное — то, чего я еще не видел, — были мосты над бухтами. Они возносились великанскими сверкающими арками. Их словно сделали из граненого стекла, а внутри зажгли тысячи фонарей.
Я сел на какой-то бетонный уступ. Улыбнулся этой ночи благодарно и безоглядно. Не было теперь ни печали, ни сомнений. Казалось, что впереди ждет много хорошего. В конце концов, я имел право на этот отдых души. Ведь то, что задумано, сделано больше чем наполовину. И дальше идет как надо. И я вернулся. Это ли не счастье?…
Неслышно подошел Юджин.
— Дышишь?
— Ага… Мосты какие отгрохали!..
— Да. Во всех туристских путеводителях о них написано… Да только, слава богу, туристов и курортников тут не много. Теперь городок даже малолюднее стал, чем раньше.
— Почему?
— Пляжей-то мало, и не песок, а галька. А народ нынче привередливый… Раньше город флотом жил, а теперь флота почти нет, береговая охрана только. Мир во всем мире… Идем?
Я встал.
— Куртку возьми. — Юджин протянул мне что-то темное, просторное.
— Зачем? Жарко ведь. Или в ту забегаловку без фраков не пускают?
— Не будет жарко — это тетраткань. Наоборот, холодит. А в холод — греет. Твой микроклимат всегда с тобой. Кроме того, в ней аварийный датчик — на всякий случай… А это положи в брючный карман. — Юджин сунул мне в ладонь плоскую вещицу.
— Что это?
— Пистолет-парализатор… Только не ставь на полную мощность, а то угрохаешь кого-нибудь ненароком.
— Зачем он? Ты же говоришь: все спокойно в этом мире!
— Для пущей романтики! — Он усмехнулся. — Все же приморский город, ночной кабак… К тому же не забывай, что ты по-прежнему офицер спецслужбы. Или даже, наверно, генерал, если выслугу учесть…
— Да спецслужбы-то нет!
— Кой-какая все же имеется, куда без нее, без родимой… Там под лацканом куртки даже значок…
Я затолкал легкий, как игрушка, пистолет в задний карман, кинул куртку на плечо, и мы пошли. Город сиял у нас за спиной, но здесь было темно. Юджин вел меня каменистой тропинкой недалеко от обрыва. Головки травы скребли по штанинам.
— Юджин, помнишь, как однажды в сумерках ты угодил в какой-то лаз и мы с дедом вытаскивали тебя на веревке?
— Еще бы! Я там тогда монетку с якорем нашел. На ощупь!.. Потом я ее на цепочке носил…
— Сохранилась монетка-то?
— Да где же! Столько лет прошло…
«Всего два года», — подумал я. Но не сказал. Теперь казалось, что и я пробыл в Пространстве чуть не полвека и прежняя жизнь далеко-далеко…
Ресторанчик был милый такой, тихий, почти пустой. С неяркими светильниками в виде древних каменных плошек. На терракотовых стенах — черные фигуры героев эпоса и квадратные завитки эллинского орнамента. Тренькала музыка, словно кто-то щупал струны у лютни.
За нарочито грубым некрашеным столом нас ждали: врач Митя Горский, рыжий и кудлатый вакуум-навигатор Витя Осинкин (Виктор) и заместитель Юджина, которого все звали Матвеич. Он был сухонький, как прошлогодний стручок акации, редкозубый и веселый. С мужчинами оказались две особы женского пола: совсем юное создание в шортах, безрукавке и с льняными волосами до пояса (видимо, симпатия Мити) и дама лет тридцати — в глухом платье с блестками, в меру подштукатуренная косметикой, пухловатая, с добродушным, домашним таким лицом. Юную звали Евой, особу постарше — Кариной.
Компания шумно и без церемоний приветствовала нас. Девица в короткой тунике принесла бутыль из мутного, пылью подернутого стекла, керамические бокалы. Потом глиняные тарелки со всякими салатами и горячее, с запахом трав, тушеное мясо.
Я загляделся на коричневые, оплетенные ремешками греческих сандалий, икры этой приветливой девицы и не сразу понял,
— Напиток прекрасный, но коварный. Недаром греки всегда разбавляли вино водою. И вам советую…
Мы вняли совету. Вино и правда было чудесное. Раньше, в «доуходные» времена, я ничего подобного не пробовал. Тем более на «Игле»… Я не удержался и глотнул неразбавленного.
… Хорошо тут было! И салаты, и мясо (кстати, как выяснилось, искусственное, белковое), и напиток Эллады, и бестолковый разговор ни о чем. И даже сидевшая напротив меня Карина. Она была троюродной сестрой Виктора и владела небольшим, расположенным на Верхней набережной магазином игрушек.
«Да-да, именно! Плюшевые тигры, электронные марсиане-попрыгунчики, мини-роботы, «живые» матрешки и старинные пищалки «уйди-уйди». В ваши времена ведь тоже были такие, не правда ли?»
Она казалась мне малость глуповатой, но симпатичной. Уютной такой. Улыбалась мне, подвигала тарелки, потом округлила глаза и призналась:
— Ох, как это все-таки интересно и непонятно! Может, вы объясните, а? Звездолет летит там, непонятно где, а вы тут, с нами… В голове не укладывается…
Я был в блаженной беззаботности, и угловатый греческий орнамент непослушно змеился у меня в глазах. Но тут я подобрался. Глянул на Юджина со строгим упреком:
— Вот те на! А секретность?
— Да брось ты, Питвик. Кому она нужна, эта секретность? Кто хочет, все уже знают про наши дела. Да, по правде сказать, никто почти и не хочет… А в программах все равно никому не разобраться. И никому не повторить Конус.
Мне стало крайне обидно.
— Однако позвольте… д-дамы и коллеги… Все же мероприятие галактического масштаба.
Туннель до звезды… не важно до какой, но до… весьма неблизкой. И что же, на Земле никого это не волнует?
Редкозубый сморщенный Матвеич как-то обрадованно разъяснил:
— Ага!.. А полсотни лет назад вспомните! Многих ли волновали все эти «Маринеры», «Пионеры», «Венеры» и прочие штуки, которые летели к другим планетам? Толком никто и не помнил, чего, куда и зачем запустили… Всех больше переделы границ волновали.
— Но это же… нес… справедливо, господа…
— Ты докажи это Ученому Совету… — вздохнул Юджин. — Хорошо хоть, что пока финансирование не прекратили. Да и то лишний грош не выпросишь…
А Карина перегнулась ко мне через стол (и ее коралловые бусики угодили в салат):
— Ох, но мне это непонятно… Неужели вы все-таки одновременно и здесь и
Нет, она в самом деле была славная. И я стал добросовестно объяснять, что ее суждение не совсем верно. В принципе да, это возможно, чтобы человек сразу был в двух местах…
— Это основано на теории корпускулярности времени… Возьмите дрожащую гитарную струну: она так часто вибрирует, что практически находится сразу и в левом и в правом положении… — Я ладонями изобразил движение струны. На полу что-то, кажется, звякнуло. Но меня не остановили. Наоборот, внимательно слушали. Слушала даже девица в тунике и с ремешками на коричневых икрах. И Карина… — То есть корпускулы времени заполнены пребыванием объекта не сплошь, а через одну. Но на практике это не играет роли, потому что интервал между ними все равно супер-микро-ско-пичен… В нашем случае, однако, такое явление может иметь место лишь в условиях темпорального сбал-лансирования. А при разномасштабности измерений темпорального потока… н-ни фига не получится. Говорят даже, что может произойти раздвоение субъекта, но это ф-фантастика…
Девушка в тунике вдруг сказала:
— Я, конечно, очень извиняюсь, но мы ведь уже закрываемся.
Мы шумно заспешили, тоже заизвинялись. Не хотелось затруднять и обижать работников этого славного заведения.
Но на улице я вдруг почувствовал, что и на базу мне ужасно не хочется. Опять в казенный гостевой бункер — почти такой же, как жилые отсеки на «Игле».
— Может, еще погуляем? Вон какая ночь! Разве можно сейчас под землю…
Юджин сказал:
— Я вот что думаю. Все равно тебе, Питвик, нужна квартира. Не будешь ведь постоянно торчать на базе, надо устраиваться по-человечески… А у Карины две свободные комнаты, она иногда их туристам сдает… База оплатит, есть на это статья.
— Жилье, правда, староватое, на Шкиперской улице, но зато все по-домашнему, — скромно вступила в разговор Карина. — Да вы… не подумайте чего-нибудь такого…
Я ничего такого не думал. И мне ужасно захотелось в старый земной дом, на Шкиперскую улицу, тем более что в давние времена я жил неподалеку от тех мест.
На маленькой площади с зеленым корабельным фонарем была стоянка таксомоторов. Машины в стиле ретро: колеса со спицами, клеенчатые тенты. Митя и Ева заявили, что поедут провожать меня и Карину. Мы погрузились в осевший на рессорах кабриолет. Я барственно помахал оставшимся ладонью. Митя на светящемся пульте автоводителя понажимал кнопки, опустил в щель магнитную карточку. Поехали…
Быстро миновали сияющий огнями, гудящий музыкой центр. Покатили по окраинам. Здесь были желтые фонарики, белые одноэтажные улочки, плиточные мостовые. Все как раньше. Дорога запетляла, круто повела в гору. Наше авто вдруг затормозило. Автоводитель хрипло сообщил через динамик, что за такой подъем полагается дополнительная плата.
— Вот жлоб! — сказал Митя. Еще раз толкнул карточку в щель.
Кабриолет рывком взял с места…
Две мои комнаты оказались не очень просторными, но приятными. Мебель была старая, люстры тоже почти музейные. Но это и хорошо для такого реликта, как я. В окнах тем не менее торчали вполне современные кондиционеры, а в простенке темнел крупный стереоэкран. А на резном, с львиными головами, письменном столе — персоналка девятого поколения, класса «Доцент»…
Я пооглядывался, понажимал клавиши «Доцента», подумал, что надо спросить про постель. Хмель почти выветрился, но было мне по-прежнему хорошо и беззаботно.
Карина окликнула из прихожей:
— Петр Петрович, хотите, я поставлю кофе?
— Ради бога, зовите меня Питвик — я так привык… А кофе… Наверно, уже поздно, вы устали…
— Какие пустяки!
Мы пили кофе в ее комнате с зеленым торшером и с клеткой, где спали два волнистых попугайчика. Пили из тонких чашечек — наверно, настоящий китайский фарфор. У нас с мамой когда-то была чашечка, похожая на эти… Где-то звонко тикали часы…
Карина поднялась, обошла меня, встала за спиной. Положила мне на плечи ладони.
— Ох, Питвик, вы уже спите, по-моему… Да?
— Нет, отчего же… — Я закинул руки, взял ее за мягкие запястья с тугими ленточками браслетов…
Проснулся я от солнца и от гвалта попугаев. Они скандалили, как воробьиная стая. Карины не было.
На краю стола — сразу заметно — лежал магнитный «секретарь». Я нажал клавишу. Голос Карины пожелал мне доброго утра, объяснил, где завтрак, и сообщил, что «я убегаю в свою лавку, сегодня должен прийти лайнер, туристы с детишками, увидимся вечером».
Завтрак я нашел. Вкусно. Нашлась и бритва (ай да Карина!). Из кармана куртки я вытащил капсулу радиотелефона, разбудил Юджина, сообщил, что сегодня у него не появлюсь, буду «вживаться» в город.
— Вживайся, — разрешил Юджин.
Лишь после этого я стал натягивать брюки…
И кто это придумал, что я толстый? Ну, кругловатый, да. Но не так уж. И вполне еще достойный мужчина во всех отношениях. Даже спина не ноет ничуть…
Что-то твердое мешало мне в заднем кармане… Ба, да это же пистолет! Юджин, балда, сунул, не объяснил даже, как обращаться. Система совсем незнакомая, излучатель… Впрочем, ничего сложного: предохранитель, переключатель интенсивности. Красная риска с крошечным черепом и костями («Р-романтика!») означает действие на смертельное поражение. Фу-ты, бред какой, кому это надо? И разве такие штуки носят без специального разрешения?… Хотя я же чин Службы безопасности. Вот и значок на левой стороне лацкана: маленькая ладонь из желтого металла, а на ней буквы «ОГ». Видимо, «Объединенная Гвардия». Ну и ну…
С курткой на плече я вышел из дома. В самом безмятежном настроении. И пошел наугад бродить по городу, в котором раньше жил почти что с детства и который не видал полвека без малого…
Шкиперская улица и вся Нагорная слободка были почти такими, как прежде. Только антенны над крышами — незнакомой конструкции, да у каждой калитки — голубые аккуратные дверцы пневмопочты.
Густо зеленели акации. На платанах кромки листьев кое-где чуть подсохли — самый отдаленный намек на осень. Но было очень тепло. Стояла первая половина сентября — здесь это совсем летняя пора, хотя и без большого зноя…
Запутанными переулками и лестницами я перевалил Зеленую горку и оказался на улице Парусных капитанов, ведущей на бульвар Первой осады, к старым бастионам.
На бастионах тоже было почти все, как прежде. Так же цвела сурепка у вросших в землю лафетов. Так же чугунные бомбарды грели на солнце свои изъеденные оспинами тела. Так же, как раньше, коричневые полуголые мальчишки лазили по орудиям. На самых младших несердито покрикивали со скамеек бабушки. А в амбразурах и над краем бруствера синело спокойное море. В нем недалеко от берега неспешно расцветал парусами громадный пятимачтовый барк — наверно, учебное судно.
Я постоял, посмотрел, подышал и зашагал к центру.
Ноги уже слегка гудели от ходьбы (отвык топать подолгу), спина постанывала. К счастью, попалась на пути стоянка такси-автоматов. Я плюхнулся на сиденье открытой машины в стиле «Фаэтон-1909» и припомнил объяснения Юджина, как пользоваться этой техникой. Ага… вот схема городских маршрутов, вот кнопки… Ч-черт, сразу не разберешь! Начал нажимать. Динамик вдруг сказал голосом дворника-алкоголика:
— Не тычь пальцем, если не умеешь. Говори по-человечески…
— Ох… виноват, шеф. Значит, так. По всем улицам центра и по Спиральному бульвару до вершины холма.
— Сперва аванс… Карточка-то есть?
Кредитная карточка у меня была. И на карточке кое-что было. Долгое отсутствие имеет свои преимущества, за полвека на счету накопилось столько, что я мог бы, наверно, одним чохом купить целый парк таких авто и уютненькую виллу с яхтой в придачу… А вот возьму да так и сделаю (насчет виллы и яхты). И женюсь на Карине. Потому как вовсе еще не старик. И тоже буду торговать игрушками, пока Конус там проковыривает многомерные миры… Но это позже. А пока я послушно сунул карточку в щель на панель.
— Не спеша, пожалуйста.
Фаэтон мягко взял с места. Со скоростью легкового извозчика.
Я развалился на податливой мякоти сиденья и поглядывал на жизнь.
Центр оказался почти незнакомым. Новая архитектура с громадными стеклами овальных окон, плавными изгибами уходящие вверх здания. Встречались и старые дома, но они были затеряны в современных постройках. Тянулись, вздымались, нависали над улицами многочисленные мосты, эстакады, террасы — все в зелени. Этакие висячие сады Семирамиды. Красиво, ничего не скажешь. По верхним эстакадам пробегали среди листвы разноцветные вагоны и кабинки…
Народу было немало, но без обычной для Юга суеты и толкотни. Зато пестрота! Казалось, нынче все тут сговорились одеваться так, чтобы удивлять друг друга или потешить свою фантазию. Попадались навстречу юнцы в разноцветных рубашках с подобием эполет и в головных уборах, как у старинных польских улан. Девицы щеголяли в самом легоньком убранстве, состоящем в основном из шнурков и блесток, или, наоборот, в длинных хламидах наподобие кимоно. Многие мужчины были в шароварах и рубашках с украинской вышивкой: все новое — хорошо забытое старое…
Попадались и вовсе оригинальные типы: вот голый до пояса парень в цветной татуировке и с тяжелым ожерельем то ли из камней, то ли из зубов кашалота. Вот шагает загорелая дочерна старуха в полосатых шортах, в безрукавке из дерюги и в соломенном брыле, как у гоголевского пасечника. С помощью миниатюрного пульта она управляет детской коляской и при этом курит громадную сигару. А вот марширует по панели дюжина мальчишек в алых накидках и серебристых спартанских шлемах, с круглыми щитами и тонкими копьями. Отряд такой, что ли? На мальчишек смотрят с радостным удивлением две крашеные дамы в платьях, напоминающих укороченные кринолины, а точнее — шелковые абажуры с бахромой. (Интересно, сохранились ли до нынешнего времени такие абажуры?)
Впрочем, было много прохожих и в «нормальной» одежде. Мужчины часто шли в куртках, похожих на мою.
Куртка, кстати, оказалась просто прелесть. Я надел ее, когда стала донимать жара, и ощущение сделалось такое, словно только что под прохладный душ слазил. С виду куртка была как из искуственной замши, но очень легкая. Тетраткань — она и не ткань даже, а синтетический, мягкий на ощупь пористый материал небывалой прочности. А цвет у тетраткани разный. У моей куртки, например, стальной…
Фаэтон послушно катил на малой скорости и минут через сорок доставил меня на вершину холма.
Храм на холме, желтовато-серый собор в византийском стиле, в прежние времена стоял полуразрушенный со времен Второй мировой. А сейчас он был словно только что построенный, сверкал наружными мозаиками и золотом купола. Я вошел в полутемную прохладу. Было пусто, кое-где мерцали лампады и свечки. В автомате у входа я купил тонкую желтую свечу, зажег от другой свечи и поставил в боковом приделе у маленького образа Богоматери с Младенцем — похожего на
— Я вернулся… Спасибо…
А может быть, поехать в Старотополь? Я ведь не был там с детства, с той поры, как переехали с мамой сюда… Интересно, сохранилась ли та красная церковь над оврагом? Незадолго до Ухода я слышал, что завод «Красный химик» по-прежнему отравляет там воздух… Только я ни за что уже не пролезу в ту щель в фундаменте…
Впрочем, Старотополь — это позже. Надо еще узнать, какие нынче правила проезда. Теперь ведь там заграница… Надо же, чушь какая… Ладно, чтобы отдать дань воспоминаниям детства, отправлюсь-ка я пока на Камчатскую.
На Камчатской я жил в первые годы после переезда из Старотополя. На этой улице кончилось мое детство. Там я впервые влюбился — в заносчивую соседку-восьмиклассницу Ленку — и познал всю горечь неразделенного чувства…
Фаэтон, несмотря на мое приказание ждать на стоянке у собора, бессовестно укатил. Ладно, не буду расстраиваться. Я опять двинулся пешком.
Старый трехэтажный дом на Камчатской сохранился. Правда, с двух сторон его обступили новые белые здания «корабельной» архитектуры. Двор был прежний, только пирамидальные топольки стали великанами. На дворе две храбрые девчонки, рыжая и белобрысая, прыгали на доске, перекинутой через обломок пластиковой трубы. Посмотрели на меня, переглянулись, захихикали. Тоже растут будущие Ленки-сердцеедки, чье-то горькое испытание. Поглядел я на бывшее Ленкино окно на первом этаже, поглядел на свое — на третьем — и пошел. Вниз по Смирновскому спуску, к школе, где когда-то получил аттестат…
Школа тоже сохранилась, только красное кирпичное здание окружено было теперь всякими пристройками и корпусами со стеклянными крышами. Я увидел знакомое крыльцо с гранитными ступенями, с навесом на кронштейнах из узорчатого чугуна, милое, неизменное… Я и прежде захаживал сюда, когда был уже взрослым. («Ишь расчувствовался, старая бестия».)
Неторопливо обошел я дом-ветеран. Услышал ребячьи голоса. У торца старого здания была площадка, окруженная бетонной решеткой. На площадке — турник и какие-то хитрые штуки из труб и лесенок — наверно, чтобы лазить и вертеться.
У решетки площадка обросла здешним колючим татарником и прочими сорняками (надо же, другая эпоха, а у заборов тот же чертополох!). А в центре трава была вытоптана. И немудрено, если здесь каждый день так! Полтора десятка мальчишек с веселыми кличами носились за красным, звонко гудящим мячом. Игра была столь же древняя, как чертополох. Мяч ребята перебрасывали друг другу, а один, посреди круга, ловил его. Поймает — вляпает по кому-нибудь, и, значит, уже тот — водящий… Они играли азартно, резво, но без малейшей сердитости друг на друга, без досадливых выкриков и обид… Как раньше…
Я вспомнил, что, приехав сюда, не сразу поверил открытости и доброте приморских мальчишек. Какие-то не такие они были, как старотопольские мои знакомые. Тем палец в рот не клади, а у этих такие характеры, что все наружу: и смех, и слезы, и все свои секреты — без ехидных насмешек. Если и подерутся — это как вспышка на минуту, а потом — никакого злопамятства. Если и прозвище у кого, то веселое, озорное, без дразнилки. А если у кого случайный синяк или ссадина, окружат, сочувствуют, каждый что-то советует…
Сперва в их открытости, в готовности к дружбе, даже в ласковости какой-то чудился мне подвох. Не раз я выпускал колючки, а ребята искренне удивлялись. Но скоро я понял: все по правде… Да и что удивительного? Такими и должны быть нормальные пацаны. Ведь и в хоре у Эльзы порой было что-то похожее. А Валька Сапегин вообще весь такой. Жаль только, что он остался в Старотополе… Мы встретились опять уже в университете, но тогда уж — на всю жизнь. На его жизнь, на Валькину…
Я загляделся на игру: на полеты яркого, полупрозрачного, но, видимо, тяжелого мяча, на мелькание смуглых рук и ног, на солнечные вспышки в разлетающихся волосах… Ребятишки, видимо, из средних классов, лет десяти — двенадцати. Наверно, уроки уже кончились, а домой идти неохота. Пестрые сумки и мешки брошены кучей у изгороди…
На многих мальчишках были короткие безрукавки из разноцветной тетраткани, со шнуровкой на груди, с накладными карманами, похожими на черкесские газыри. В прежние времена я такой моды не встречал. Скорее всего, это было что-то вроде школьной униформы, но, видимо, необязательной, потому что некоторые ребята бегали в разноцветных рубашках или ярких майках. При этом кое-кто босиком. Наверно, в нынешнюю эпоху такое дело не считалось предосудительным…
Мяч звенел и ухал под ударами ладоней и порой улетал мимо зарослей. Это не вызывало досады, только смех. И крепенький беловолосый мальчуган лет десяти тут же бросался в заросли. Он, в отличие от других, в плотном желто-красном комбинезоне каждый раз бесстрашно лез в колючки. Он же кинулся и через изгородь, когда мяч перелетел с площадки на двор, прямо ко мне.
Я поднял мяч (увесистый и почему-то холодный), протянул мальчишке. Он сказал с достоинством:
— Спасибо, сударь.
Старинное обращение «сударь» в прежнее, в мое, время еще только возвращалось в обиход. А теперь было уже привычным. Мальчик смотрел без любопытства, но по-хорошему.
— Вы кого-то ждете? — Видимо, была в нем готовность помочь, найти, позвать кого надо.
Я ответил без хитрости:
— Учился здесь когда-то. Теперь вот, случается, прихожу иногда, вспоминаю. Правда, очень давно уже не был…
Рядом оказались еще несколько мальчишек. Один откликнулся с пониманием:
— Да, наша школа старинная…
— Еще бы! Даже когда я учился, она была старинная. Бывшая мужская гимназия…
— Сейчас тоже мужская гимназия, — сообщил остроплечий, похожий на маленького Юджина мальчуган. — С гуманитарным направлением…
— А в наши времена была просто средняя школа… Вон там, на третьем этаже, окна моего класса…
— Там сейчас хранилище дискет! В этом здании почти никто не учится, только аудитория для занятий по философии осталась…
— А скажите-ка, философы, почему у вас спортплощадка такая чахлая? В наши трудные времена и то лучше была.
— А это не площадка! — загалдели они. — Стадион ниже по спуску, а здесь просто дворик! Мы здесь любим играть!
— Ну, это другое дело… А то я смотрю, турник такой жиденький и кривой…
— Ничего он не жиденький, — заступился за турник мальчишка с круглыми щеками и поцарапанным носом. — Хоть и кривой, но любого выдержит… Даже вас… Ой, извините… — Это потому, что похожий на Юджина мальчик толкнул его локтем.
— А чего же вы извиняетесь, сударь? В том смысле, что я уже не гожусь для турника?
Тот виновато засопел поцарапанным носом. А у остальных — смешинки в глазах. Но не улыбаются открыто — воспитанное поколение… Меня слегка заело. Этакий школьный азарт.
— А давайте-ка поглядим…
И я пошел в калитку. Они, с недоверчивой переглядкой, — за мной.
Я снял куртку, дотянулся до перекладины. И в самом деле крепкая. Я повис на правой руке. Сперва — как мешок. Потом тренированным усилием убрал из тела тяжесть. Подтянулся раз, другой, третий. Сменил руку, отжался на левой. А потом еще с десяток раз на двух руках. Сделал переворот (перекладина застонала, спина, по правде сказать, тоже)… Мальчишки стояли с приоткрытыми ртами. Наверно, слон, забравшийся на кипарис, не удивил бы их так.
Я снова обмяк, грузно спрыгнул, больно отдалось в позвоночнике. Ну ничего… Приложил два пальца к виску, подобрал куртку и зашагал с площадки. Услышал сзади запоздалое «до свидания», а потом неуверенное:
— Наверно, из цирка…
От школы я побрел наугад и вышел к подвальному ресторанчику с милым названием «У нас все есть». Вспомнил, что время обеденное. В ресторанчике действительно было все, кроме посетителей. Последнее обстоятельство особенно мне понравилось, поскольку бармен и два супервежливых официанта-робота (этакие сооруженьица на колесиках, с четырьмя членистыми руками и глуповатыми резиновыми лицами) полностью излили свое гостеприимство на мою персону. Белое вино и рыбные блюда были восхитительны, хотя я и подозревал, что запеченная осетрина — искусственного происхождения.
Обед подвигнул меня на продолжение экскурсий, а улица Ржавых якорей (насколько я помнил — бывшая Первых пятилеток) привела меня к широкому белому зданию кинотеатра «Посейдон».
Показывали вторую серию «Властелина колец» — по старинной эпопее Толкиена. Я зашел: любопытно, какое оно, нынешнее кино? В полукруглом зале распахнулся громадный стереоэкран.
Игра артистов не очень мне понравилась. Была в ней нарочитая трагедийность. По-моему, хоббит не должен вещать, как Гамлет. Но технически фильм был сделан отлично. Сумрачные пространства Средиземья дышали в зал древними запахами заповедных лесов и болот. Глубина и ширь были абсолютно реальными. Дикие птицы проносились у лица. А во время одной битвы чей-то меч по-настоящему вылетел из экрана и зазвенел на авансцене. Не знаю, как уж это было сделано.
Фильм был очень длинный. Когда я вышел, уже вечерело. А когда оказался на Корабельной набережной с памятником Парусной эскадре, малиновое солнце тонуло в светлой воде.
Я постоял, посмотрел на закат.
Зажглись фонари. Сзади, в Приморском саду, играла музыка. Старая мелодия Листа, «Грезы любви». Воистину вечная музыка…
Я пошел сквозь полутьму аллей и оказался на площадке перед эстрадой. Узнал это место: эстрада та же, что в прошлые времена, те же каменные львы по краям. Только скамейки другие, с удобными спинками.
К сожалению, я опоздал: пианист уже уходил со сцены… Публика, однако, не расходилась. Ее, кстати, много было, публики. Я с трудом нашел свободное место недалеко от прохода. Посмотрим, какой музыкой тут еще угостят.
Люди вдруг зааплодировали. На освещенную эстраду выходили мальчики. Сразу видно — хор.
В концертных костюмах: серые брюки, узкие черные курточки до пояса, пышные жабо. Этакая праздничность и в то же время академизм… Певцов этих здесь, видимо, знали и любили. Пока ребята выстраивались на ступенях в три ряда, аплодисменты не стихали. Лишь когда вышел вперед маленький «объявляла», стало тихо. (Так это все знакомо! Аж сердце защемило.)
Голос у мальчишки натренированный — чистый и громкий:
— Дамы и господа! Вас приветствует хор мальчиков «Приморские голоса». Руководитель хора Феликс Антуан Полоз!
Ишь как: Феликс Антуан…
Маэстро Полоз вышел под аплодисменты, склонился, постоял так несколько секунд. Качались очень длинные рыжие локоны. Потом он выпрямился. Тонкий, высокий, неулыбчивый, лицо его мне показалось не очень-то приятным — с тенями под глазами, длинное, но с округлым и дряблым подбородком. Впрочем, издалека не разглядеть…
Сперва исполняли кантату Олега Савченко «Легенда о черном альбатросе». О композиторе таком я не слыхал раньше, но музыка была хорошая, и пели мальчишки отлично. И я хлопал вместе с остальными от души.
Потом стройный белокурый солист лет двенадцати прекрасно исполнил «Аве Мария», и публика опять бурно выразила свой восторг. Солист и Полоз поклонились, стоя рядом. Мальчик ушел, а Феликс Антуан Полоз обвел притихшую площадку тяжеловатым взглядом и заговорил. Голос был неожиданно глухой и низкий:
— Почтенные наши слушатели, я вижу среди вас много знакомых лиц. Следовательно, здесь собралось немало поклонников нашего дружного творческого коллектива. Все, кто знакомы с «Приморскими голосами» давно, знают, что я занимаюсь историей хорового пения. Точнее, историей пения мальчиков. Это древнее искусство, оно уходит корнями в глубь тысячелетий, когда чистые голоса мальчиков под сводами храмов просили у разных богов благоволения и помощи в земном бытие…
Полоз говорил не поднимая лица. Рыжие локоны покачивались у плеч.
— Многое из этого искусства дошло до наших дней. Но гораздо больше скрыто в напластованиях времен, скрыты гимны, молитвы и песни удивительной искренности и красоты, большой теплоты и лиричности… Интуиция исследователя и новейшая техника помогают мне иногда раскапывать крохи этих скрытых от нас сокровищ. Вы помните, конечно, что наш хор уже неоднократно знакомил вас с забытыми произведениями прошлых веков — результатами таких находок…
Полоза слушали в почтительной тишине. Кажется, никто не замечал, что за уважительным тоном кроется этакая снисходительность. Даже еле заметное пренебрежение к сидящим перед эстрадой.
Или мне показалось? Собственно, что я мог иметь к Полозу? Я его совсем не знал, хор его пел прекрасно, и сам маэстро, судя по всему, от души был увлечен этим искусством. И всё же, всё же…
Может быть, царапнули меня его слова о проникновении в прошлое? Но что здесь плохого?
Я отогнал от себя непонятную досадливость. Однако какое-то предчувствие осталось. Ожидание чего-то
— … Господа, сегодня я познакомлю вас с гостем из прошлого века. В том сумрачном столетии было много непризнанных и забытых талантов. Судьбы их оказались горькими, музыка их до нас не дошла. Среди них — Юлий Александрович Траубе, автор незаконченной оперетты «Остров сокровищ».
Я, словно на тренажере-антиграве (были полсотни лет назад такие), начал проваливаться в невесомость. Усилием воли задавил в себе жутковатое замирание. Даже мысленно прикрикнул на себя: «Ну чего ты, дурак! Радуйся! Такое счастливое совпадение! Весточка из детства!»
Совпадение?
Ну а чем еще это может быть? Ведь не специально же для меня готовил Полоз такой номер. О моем возвращении знали всего несколько человек…
— … Я не называю вам имени солиста, — продолжал глуховато вещать Феликс Антуан. — Пусть для вас, так же как и для меня, это будет просто гость из прошлого. Из того времени, когда только закончилась Вторая мировая война…
Я не смог полностью убедить себя в обычности происходящего. Нервы мои были уже готовы ко многому. И они почти не дрогнули, стало даже как-то спокойнее, когда вопреки всякой логике ожидание сбылось. Когда на эстраду впереди хора вышел… я.
Надо же было так подобрать мальчишку! Двойник, да и только.
В детстве я, грешен был, часто украдкой вертелся перед зеркалом: изучал свое лицо, повадки, движения. Пытался отыскать в себе хоть какие-то признаки героичности, не находил и огорчался. Но зато прекрасно изучил себя. Все это в памяти сохранилось навсегда, и теперь я узнал тогдашнего Петьку Викулова. Мгновенно. По манере чуть настороженно взглядывать на зрителей, по тому, как он споткнулся о неровную плитку пола и шевельнул губами (символически сплюнул, ведь запнуться левой ногой — это к неудаче). Как зашевелил пальцами у оттопыренных карманов на мятых потрепанных штанах.
Я не мог ясно различить лицо, но все же узнавал и его. И отросшую белобрысую челку, в которой одна прядка торчала непослушно, как вздыбленная клавиша…
Да, это, безусловно, был я. И не просто я, а я из того запомнившегося дня, когда Эльза Оттовна изловила меня у оврага и уговорила выступить на ответственном концерте. Я тогда только что выбрался из церковного подвала, где оставил сосновый кораблик. Оставил с молитвой о спасении меня от одиночества. И было мне в тот момент вовсе не до песен. К тому же в хор я уже не ходил: обиделся на что-то. Или на то, что мне там не достался концертный костюм, или… А, вспомнил! В школе у меня отобрали пионерский галстук, а без него я выступать отказывался. Этакая жгучая реакция на несправедливость…
Но Эльза Оттовна все же уговорила меня. Сказала, что для этого номера годится моя обычная одежда, а вместо галстука дала свою косынку — «морскую», синюю с белыми полосками…
Вот сейчас, почти через сто лет, я и стоял такой, как тогда. С этой самой косынкой на трикотажной полосатой рубашке, в стоптанных сандалиях на босу ногу, в перемазанных глиной штанах, застегнутых под коленками. Впрочем, одна пуговица оторвалась, и штанина болталась вокруг ноги.
… Мальчишка в точности моим жестом потер под носом согнутым указательным пальцем, быстро облизнул губы, глотнул и стал смотреть поверх голов, слушая, что говорит «объявляла».
— Песня юнги Джима из оперетты «Остров сокровищ». Музыка и слова Юлия Траубе…
Я почти успокоился. Совсем успокоился. Отодвинул тревогу, догадки, вопросы назад. Все потом… Из динамика мощным вздохом донеслась музыка оркестрового вступления и сразу сбавила свою мощь, уступая место голосу…
Я никогда не слышал свое детское пение со стороны. Ведь в то время мы еще не знали магнитофонов. И сейчас мне показалось, что этот голос — не мой, что я в мальчишечьи годы пел вовсе не так чисто, звонко и ясно. Впрочем, сейчас мальчику, видимо, помогал микрофон. Мысль об этом проскочила и забылась. В следующие секунды я уже весь ушел в песню, буквально сливаясь с маленьким солистом и ощущая себя там, на эстраде…
Я чувствовал каждым нервом: мальчишка поет с настоящей горечью расставания. С закипающими в душе слезами. Так же, как я тогда! Ведь в тот день это было для меня не простое выступление. Я знал: что-то ломается в моей жизни. И пел словно последний раз. Мало того, сразу после выступления убежал со сцены и разревелся в кустах за эстрадой…
Да, я ощутил себя на месте этого мальчика. Вместе с ним дышал знакомой мелодией, повторял каждое слово.
Вспышка на скрещенных рельсах мгновенно сверкнула в памяти, но песня уводила дальше.
Мальчик закончил (я закончил!) петь. Стихли заключительные аккорды.
Нет, этот Петька Викулов не убежал. Он стоял опустив голову, мял у карманов материю старых штанов. Потом, когда Полоз тронул его за плечо, он неловко поклонился. И вместе с Полозом они ушли в боковую дверцу.
Через четверть минуты Полоз вернулся.
И только сейчас грянули аплодисменты. Сумасшедшие! С топотом и восторженными воплями! Многие орали: «Бис! Бис!!» Но Полоз покачал головой, показал на дверцу, за которой скрылся мальчик, тронул горло: солисту, мол, трудно петь второй раз…
Шум и хлопанье постепенно стихли.
«Объявляла» громко сообщил, что в заключение концерта хор исполнит песню «Лунная дорога». Это вызвало у публики новое оживление и одобрение. Но я «Лунную дорогу» слушать не стал. Выбрался с площадки, прошел через темные кусты и встал позади эстрады.
Здесь неярко светил одинокий фонарь. Неподалеку стоял длинный серебристый автофургон, похожий на притаившийся под деревьями аэростат.
Я замер у кромки кустов и думал: что же делать?
В том, что какие-то действия нужны, сомнений у меня не было.
Песня Джима все еще звучала во мне и властно уводила назад, в разбуженное старотопольское детство, но мысли уже были четкими (ох, четкими ли? Очень даже растрепанными. Но все же связными).
Все это явно не случайно.
Но зачем все это понадобилось Феликсу Антуану Полозу?
В самом деле хотел удивить слушателей «Песней Джима», которую раскопал хитрым способом?
Ну, допустим. Но откуда он узнал про
Да нет, не простой маскарад. Точнейшее повторение Петьки Викулова через девяносто с лишним лет…
Правдоподобнее всего было предположить, что маэстро все же как-то узнал о моем возвращении. Возможно, он знаком с кем-то из наших, с базы. И решил сделать мне сюрприз…
Нет, чушь! Как он мог догадаться, что я окажусь в этот вечер у эстрады? Ведь никто меня не приглашал…
И в любом случае Полоз не мог знать
Это была мистика…
Впрочем, о мистике ли говорить тому, кто связан с Конусом и корпускулярной теорией времени? Наш брат нагляделся на всякое. И все-таки мы знаем точно: обратного хода Времени нет. Значит, и чуда быть не могло…
Но оно было…
Или чудо, или какая-то мистификация. Жутковатая…
Тревога опять крепко стиснула мне душу. Нехорошо стало. И вот что странно — тревога была за
По опыту я знал, что с предчувствиями шутить не следует. Предчувствие — это эхо информации, опережающее связный сигнал. И кроме того, я все равно не успокоюсь, пока не выясню, что к чему…
Но то же предчувствие подсказывало: обращаться к Полозу не следует. По крайней мере, нельзя это делать сразу, сейчас.
«Лунная дорога» (оказывается, старая неаполитанская мелодия без слов) отзвучала. Отзвучали и аплодисменты, слушатели стали шумно расходиться с площадки. А из двери позади эстрады стали выскакивать под свет фонаря хористы. И бежали в автофургон.
«Неужели уедут?» — испугался я.
Но нет, вскоре мальчишки стали выпрыгивать обратно. Видимо, фургон служил костюмерной. Ребята оставляли там концертные наряды и выскакивали уже в обычной летней одежонке. Правда, на некоторых сверху были еще свитера или короткие плащи-накидки. Видимо, юные таланты опасались вечерней зябкости, хотя, по-моему, ее вовсе не чувствовалось. Воздух был теплый, ласковый, пересыпанный трелями цикад.
Я обратил внимание, что кое-кому из мальчиков верхней одеждой служили мужские куртки, со взрослого плеча. Вроде моей. Просторные, с подвернутыми рукавами, они балахонисто болтались на щуплых пацанах, укрывая их до колен. Из-под курток забавно торчали тонкие смуглые ноги, иногда босые. Моему непривычному взгляду подобный наряд казался довольно нелепым. Но, видимо, здесь была такая мода. Никто из взрослых не удивлялся, не обращал на мальчишек в больших куртках внимания.
Взрослые подходили к ребятам и уводили их с собой. Видимо, это были родители, сидевшие на концерте. Их, кстати, оказалось немного. Большинство маленьких артистов разбегалось без мам и пап — стайками и в одиночку.
Полоза и моего маленького двойника не было видно. И я даже был рад этому. А то выйдут — и что мне делать?
Я понимал, что для начала следует завести разговор с кем-нибудь из ребят. Глянул, чтобы выбрать собеседника. И тут мне повезло. Прямо на меня выскочили двое, причем один — знакомый! С поцарапанным носом! Из тех, с кем я днем беседовал у школы.
Я стоял у кустов, загораживая тропинку. Мальчишки буквально влепились в мой обширный живот.
— Ой, извините…
— Ничего, — сказал я снисходительно. И сделал вид, что весело удивился: — О, да мы уже встречались нынче! Рад видеть вас опять, маэстро!
— Ага… Здрасте… — «Маэстро» слегка смущенно шмыгнул поцарапанным носом.
Его приятель деликатно осведомился:
— Мы вас не очень стукнули?
— Не очень. Меня трудно своротить с места…
Они посмеялись. И смотрели открыто, без боязни и подозрения, вольные дети счастливого города, где нет никакой опасности для маленьких жителей. Большие тетратканевые куртки висели на их плечах, как рыцарские плащи.
— Я слушал ваш концерт, — сказал я. — Замечательно вы поете. Могу сказать со знанием дела, поскольку в детстве сам пел в мальчишечьем хоре. Правда, было это в незапамятные времена. И сейчас в это трудно поверить, глядя на мою монументальную фигуру…
Мой знакомый опять вежливо посмеялся, а его приятель, рыженький и серьезный, сдержанно возразил:
— Ну почему же…
Видимо, он уловил, что я подлаживаюсь к ним.
Надо было приступать к делу.
— Кстати… — сказал я и ощутил, как засосало под сердцем. — Я очень был похож на вашего юного коллегу, который пел «Песню Джима». И, между прочим, сам я тоже исполнял эту песню. Любопытно узнать, как зовут этого голосистого юнгу?
Фонарь светил ребятам в спину, лица их были в тени, но я все же заметил, как скользнуло по лицам недовольство.
— Мы не знаем, — неохотно отозвался хорист с поцарапанным носом.
А другой проговорил чуть насупленно:
— Это же не наш солист…
Чего-то подобного я ждал! И стало еще тревожнее. Но я изобразил легкое такое, небрежное удивление:
— Вот как? Ваш руководитель маэстро Полоз практикует приглашения звезд со стороны?
— Он много чего практикует, нас не спрашивает, — уже с откровенной хмуростью сообщил рыженький. — Он любит эффекты.
— Ага, — простодушно подтвердил обладатель поцарапанного носа. — Приведет незнакомого пацана прямо на концерт и говорит: «Этот мальчик будет сегодня петь с нами…»
— Но как же так? Без репетиции?
— Репетиции бывают, но с кем-нибудь из наших солистов. А в последний момент — здрасте, вот вам новенький.
— А после концерта — до свиданья… — вздохнул рыженький. — Даже познакомиться не хватает времени…
— Почему так?
— Ну… — «Поцарапанный нос» пожал плечами. — Он говорит: «Эти дети из других коллективов, им надо скорее обратно…»
— Обидно вам? — посочувствовал я.
Рыженький возразил рассудительно, однако не очень искренне:
— Главное, чтобы номер получился, а обид в искусстве быть не должно.
— Это господин Полоз так говорит?
— Ага… — выдохнул «поцарапанный нос». Сокрушенно и дурашливо.
— Значит, ничего вы про этого юнгу не знаете…
— Не-а, Полоз нам не говорит… А вы спросите его самого! — оживился «поцарапанный нос». — Вон они идут!
От эстрады — не там, где фургон, а с другой стороны — шли Полоз и загадочный солист. Мальчик был в той же одежде, что на сцене. Он что-то возбужденно говорил Полозу. Тот наклонялся и, отвечая, придерживал его за плечо.
Они уходили.
— До свидания, судари мои, — торопливо сказал я мальчишкам. И через кусты, спиной вперед, вышел на аллею.
Полоз и мальчик были метрах в десяти. Я двинулся следом. Они свернули к выходу из сада. Недалеко от арки стоял на обочине темно-красный, плоский, как черепаха, автомобиль. Полоз открыл дверцу, мягко, но настойчиво поторопил мальчика (тот будто сомневался: ехать или нет?). Сели, дверца захлопнулась.
Что было делать? Крикнуть «подождите»? Я чувствовал: нельзя. Но ведь сейчас уедут — и тогда ищи-свищи… Вот машина уже тронулась…
К счастью, такси с автоводителем высадило у тротуара парочку и зажгло зеленый фонарик. Я прыгнул в фаэтон.
— Вперед! Вон за той красной машиной!
— Преследование запрещено правилами, — капризным жестяным голосом сообщил динамик.
— Балда! Это мои друзья, мы едем в гости! Если отстану — заблужусь, не знаю адреса. Жми!
— Тогда двойная плата, — сообщил этот механический жлоб.
— Черт с тобой! — Я сунул кредитную карточку в щель на панели.
Машина Полоза уже мигала рубиновыми огоньками в конце квартала. Но получивший двойную плату электронный водитель оказался мастером. Скоро догнал красную «черепаху» и поехал сзади метрах в сорока.
Сперва мы катили среди других машин, и Полоз едва ли мог заподозрить слежку. Но скоро магистрали центра сменились нешумными улицами с бледными фонарями. А затем потянулась каштановая аллея, где сквозь листву еле пробивался свет окон. Это был район окраинных коттеджей.
— Не приближайся, держи интервал, — велел я. — И пригаси фары.
— А говорил — друзья! — хмыкнул электронный нахал.
— Тебе заплатили, сколько просил! Делай, что сказано.
Машина капризно вильнула, но послушалась.
Через минуту я увидел, что автомобиль Полоза свернул в какие-то ворота.
— Проедешь мимо и затормозишь метрах в двадцати.
Фаэтон так и сделал. Уже без комментариев.
Я вышел.
— Прикажете ждать? — официально спросил динамик.
— Можешь ехать.
Такси укатило. Я быстро пошел назад, к решетчатым воротам, над которыми висел граненый фонарик с яркой лампочкой-свечкой.
За воротами, в глубине темных зарослей, светились окна. Судя по всему, там стоял средних размеров особняк.
Я услышал на миг два голоса: мальчишечий и взрослый — Полоза. Потом закрылась дверь.
Самое теперь было дело — перемахнуть невысокую узорчатую изгородь и пробраться к окнам. Но я понимал, что изгородь наверняка с электронным сторожем. Сразу в доме поднимется трезвон!
Я торопливо пошел вдоль заборчика. Он скоро закончился. Точнее, свернул, следуя узкой аллее, которая огибала двор и сад. И я свернул. И скоро оказался совсем недалеко от боковой стены дома, в которой горело широкое овальное окно. Гореть-то горело, но увидеть ничего я не мог: нижнюю половину окна закрывали кусты.
Я обернулся. Неподалеку выступал из тьмы толстый изогнутый ствол дерева. Я подошел, положил руки на теплую бугристую кору.
«Ну, ты прямо совсем как пацан! — мелькнула мысль. — Затеял игру в сыщики, старый дурень…» Но предчувствие было сильнее насмешки. Нет, не до игры тут… Я поднапрягся, прогоняя из тела остеохондроз и лишнюю тяжесть. Все-таки великое дело — аутотренинг по системе доктора Павлова-Садовского, вечная ему память… Напружинил руки, скакнул на изгиб ствола. Отсюда ствол уходил вверх вертикально, однако было на нем немало удобных выступов и сучьев. Я, проталкиваясь головой через листья, поднялся метра на три. Колючий каштан угодил мне за шиворот. Будь ты проклят! Пришлось вытряхивать… Повозившись, я отыскал в черных разлапистых листьях разрыв, глянул сквозь него.
Окно было передо мной. И — вот удача! — не задернутое шторами. Сквозь него я увидел просторную комнату или, вернее, холл с зеленой мягкой мебелью. Ну… а дальше-то что? Холл был пуст. И чего я добьюсь, разглядывая кресла и паркетные плитки?…
А вокруг была душная тьма, в которой надрывались цикады. Сладковато и печально пахло миртом или еще каким-то кладбищенским растением.
Я опять подумал, что все это глупо и неприлично. И хотел полезть вниз. Тут-то и появились в холле Полоз и мальчик.
Мальчик что-то нерешительно и встревоженно спрашивал. Полоз, кажется, его успокаивал и давал объяснения. Потом, обняв за плечи, повел мальчика к двери за салатовой портьерой, мягко подтолкнул его, заставил переступить порог и закрыл дверь. Показалось даже — повернул ручку запора.
В этот миг я снова ясно ощутил себя на месте мальчика — как боюсь идти в незнакомую комнату и в то же время стесняюсь показать эту боязнь и стараюсь протянуть время нервными вопросами…
Полоз остался один, постоял, взял себя за локоны и… стянул их с головы. Парик!.. Голова у Полоза сразу стала похожа на огурец, украшенный темным ежиком короткой стрижки.
Феликс Антуан положил свою артистическую шевелюру на полированный столик, сел в глубокое кресло, откинулся, но голову держал напряженно. Похлопал тонкими пальцами по пухлым подлокотникам. Лицо у него было какое-то… выжидательное, что ли. С неприятно обмякшими губами и подбородком…
Я вдруг крепко разозлился на себя. Сколько можно валять дурака? Если что-то хочу узнать, надо действовать решительно!
Через полминуты я опять был у ворот. Отыскал глазами клавишу сигнала (под металлической картинкой с гномиком), рывком надавил. Почти сразу рядом задышал скрытый динамик и отозвался картавым лилипутским голосом:
— Что вам угодно, сударь?
— Я хотел бы видеть маэстро Полоза.
— Кто вы, сударь? — осведомился динамик.
— Я… ну, скажем, поклонник творчества господина Полоза…
— Но… — в картавом голосе проступило вежливое негодование, — маэстро не принимает в столь позднее время. Он устал после концерта.
Я понял, что известная доля решительности здесь не повредит.
— Маэстро, возможно, догадается, что если ему наносят визит именно в такой час, на то есть причина. — И добавил уже совсем нахально: — Полагаю, что наша встреча в интересах самого маэстро.
В динамике нерешительно задышали. За дыханием ощутилось пустое пространство, из глубины которого донеслось:
— Отопри, Карлуша, и проводи. Не спорь…
— Вы один? — осведомился динамик.
Это было глупо. Инфракрасный глаз электронного привратника видел, конечно, что я один.
— В полном одиночестве, без злых умыслов и без оружия, — добродушно откликнулся я. И понял, что соврал. Потому что в ту же секунду вспомнил о маленьком ПП — пистолете-парализаторе в заднем кармане. Вспомнил с удовольствием, хотя тут же упрекнул себя в мальчишестве.
Решетчатая калитка звякнула и отошла. Я пошел к дому по хрустящему ракушечнику. Над кустами зажглась цепочка фонариков.
Вышел на крыльцо и заковылял ко мне навстречу кособокий человечек с бабьим лицом и длинными руками: полукарлик-полуурод. Сказал знакомым лилипутским голосом:
— Следуйте за мной, сударь.
Видимо, это и был Карлуша.
Он ввел меня в мягко освещенный зеленый холл. Полоз встретил меня стоя. Он опять был в парике.
Осторожность подсказывала, что не следует называть свое полное имя и фамилию.
— Добрый вечер, маэстро. Позвольте представиться. Петр Питвик, сотрудник лаборатории темпоральных исследований…
Полоз чуть заметно дрогнул лицом, но не изменил брюзгливого выражения. Протянул узкую холодную ладонь. Потом показал на кресло. Молча.
Сели.
— Прежде всего прошу принять извинения за столь позднее и непрошеное появление, — светски начал я.
Полоз принужденно улыбнулся.
— Как сотрудник темпоральной лаборатории, вы наверняка знаете о ценности времени. Я тоже. Посему приступим сразу к причине вашего визита.
Я напряг спину (заболела не вовремя, скотина!) и глянул в глаза маэстро. Они были слегка навыкате, ярко-синие, со стеклянной прозрачностью и оранжевыми жилками на белках.
— Господин Полоз, я имел удовольствие присутствовать на концерте вашего хора и вынес с него самые глубокие впечатления…
Полоз шевельнул губами в чуть заметной недоверчивой улыбке. Слегка наклонил голову.
Я продолжал:
— Все номера безусловно хороши, но самый яркий из них — «Песня Джима». Она запала мне в душу столь глубоко, что возникло неодолимое желание побольше узнать о главном исполнителе…
Полоз мигнул. Я не отводил взгляда от его зрачков.
— Кто этот солист? Как его зовут и где вы этого мальчика нашли?
Полоз наконец опустил глаза.
— Однако же, сударь… Вам не кажется, что ваши вопросы и сам ваш тон отдают некоторой бесцеремонностью? Почему я должен отвечать?
— Думаю, вы догадываетесь, что у меня есть веские причины для вопросов…
— Догадываюсь, что есть. Но хотел бы их знать. Разве это не логично?
Я чувствовал, как нарастает в нем напряжение. И сам я тоже сохранял спокойствие с трудом. Потому что во время всего разговора помнил, знал, ощущал, что в соседней комнате заперт мальчишка. Тот, который необъяснимо связан со мной. И которому, кажется, что-то грозит.
Видимо, пора было идти напролом. Тем более что Полоз опять смотрел мне в глаза — теперь скучновато и уверенно. Возможно, уверенность эту придал Полозу Карлуша: он бесшумно возник рядом с его креслом.
— Да, Карлуша, да, — сказал Полоз, не отрывая от меня глаз. — Немедленно… А потом принеси кофейку…
Что значит «да, немедленно»? Я скользнул взглядом за Карлушей. Но он проковылял не к двери за портьерой, а из холла.
Не знаю почему, но я опять вспомнил о ПП. И шевельнулся в кресле так, чтобы задний карман был посвободнее. В эту секунду резко мигнул в лампах свет. И еще раз… Я вздрогнул. Нервы, черт возьми! А Полоз — тот, наоборот, неуловимо расслабился. И напомнил мне со смесью учтивости и вызова:
— Так какие же у вас причины… господин Питвик?… Я правильно вас назвал?
«Пора», — подумал я. И невольно поднес согнутый палец к губе: почесать под носом, прежде чем сделать решительный выпад. При этом рука зацепилась за лацкан. Я ощутил под ним тяжелый значок. И меня осенило! Словно бы случайно, а может, и не совсем случайно (понимайте, маэстро, как угодно) я отогнул на секунду лацкан — так, чтобы Полоз увидел значок с буквами «ОГ».
Он увидел.
Его лицо посерело и одрябло.
Потом он с усилием улыбнулся:
— Странно… Никогда не думал, что чем-то могу заинтересовать столь солидное ведомство…
— Как видите, заинтересовали, — сказал я, радуясь в душе, что значок «сработал». — Поэтому причины моих вопросов я изложу несколько позже, а пока… Короче, что это за мальчик?
Полоз уже справился с замешательством. По крайней мере, внешне он обрел прежнюю уверенность. Но отозвался покладисто и мягко:
— Вообще-то я крайне болезненно воспринимаю всякое вмешательство в мой творческий процесс. Но вам, разумеется, отвечу… Видите ли, это не совсем мальчик. Точнее, совсем не мальчик…
— А кто же?
— Как бы это объяснить поточнее… Это… скажем так: технический прием. Сценический образ, созданный на основе новейшей концертной технологии… Его следует рассматривать в одном ряду со световыми и акустическими эффектами, не более…
Я не выдержал, сорвался:
— Что вы мелете чепуху! Я отлично видел, как этот «световой эффект» вы везли в машине, а затем впихнули вон в ту дверь!
Я и сейчас был уверен, что мальчик томится взаперти, за этой дверью. Почти физически ощущал его тревогу и горькое непонимание случившегося. Интуиция редко подводила меня, а в такой вот напряженный момент — тем более…
Полоз произнес чуть снисходительно:
— Разумеется, в определенный отрезок времени результат эксперимента обретает некоторую материальную плотность. Но это не более чем плотность кристалла с видеозаписью. И вскоре она исчезает…
Я нетерпеливо дернулся, готовый потребовать: «Ну-ка, покажите мне эту «видеозапись»».
Но тут появился Карлуша. Ковыляя, прикатил столик с кофейником, чашками и сухариками.
— Дорогой мой, — обратился к нему Полоз, — сделай еще одолжение, привези сюда мой хроноскоп… Так надо, — добавил он, уловив на уродливо-бабьем лице Карлуши недоумение. — Я без утайки продемонстрирую господину Питвику свой метод. Во избежание подозрений, которые, видимо, у господина Питвика возникли.
Карлуша уковылял. Полоз разлил по чашечкам кофе. При этом поглядывал на меня сквозь упавшие на лицо локоны парика. Было в его поведении что-то ненастоящее, как эти локоны. Я видел, что он и боится, и в то же время быстро наглеет, а показать старается невозмутимость.
«Подождем с вашими демонстрациями. Сначала — мальчик», — хотел оборвать его я. И в этот момент тихонько завибрировала во внутреннем кармане коробочка радиофона. А я и забыл о нем!
Я вынул капсулу, прицепил к уху микронаушник. И услышал Юджина:
— Питвик! Ты куда канул? Ни слуху от тебя, ни духу…
— Развлекаюсь! — усмехнулся я в капсулу. — Сейчас вот в гостях у маэстро Полоза, руководителя детского хора «Приморские голоса». Слышал о таком?
— Ну, как же, как же, — отозвался Юджин. На мой взгляд, слишком быстро и встревоженно. — А какого… лешего ты там ищешь?
— В силу некоторых обстоятельств… — сказал я небрежно. Это с детских лет Юджина у нас с ним был пароль. Он означал: «Будь осторожен, дело серьезное, не болтай зря» и так далее. Например, когда надо было скрыть от его деда наши излишне рискованные путешествия по развалинам… — В силу некоторых обстоятельств я счел необходимым нанести господину Полозу визит, и он любезно согласился побеседовать со мной… Кстати, если данные обстоятельства покажутся тебе странными или вдруг, не дай бог, прервется связь со мной, у тебя будут все основания попросить у господина Полоза объяснения…
Все это я выговорил, глядя в лицо Полозу. Тот принужденно улыбался.
Юджин — он умница. Не стал сыпать на меня лишние вопросы. Только проговорил:
— Может, мне подъехать к дому этого господина? С кем-нибудь.
Это была мысль! Я так и сказал:
— Это мысль. Подъезжайте. И подождите в машине у ворот. Адрес… — Я вопросительно глянул на хозяина дома.
— Я найду, — быстро отозвался Юджин.
— Отлично! — И я отключился.
Видимо, я все же дал промашку.
Полоз тут же сообразил:
— У меня создалось впечатление, что вы действуете не по заданию ОГ, а, скорее, по личной инициативе.
— Вы полагаете, это меняет дело? — досадливо огрызнулся я.
— Пейте кофе, прошу вас. Уверяю, он не отравлен.
Мы оба посмеялись, отдавая дань шутке. Но едва я взял чашечку, как опять возник Карлуша. Он катил на треноге с роликами длинный черный ящик.
— Спасибо, милый. Иди отдыхай…
Карлуша исчез, а Полоз подвинулся с креслом к ящику. Что-то нажал на нем. Плавно откинулась назад плоская крышка. Я увидел клавиши, кнопки, циферблаты. Эта штука напоминала концертный синтезатор, которые были в ходу у ансамблей в прежние времена (а может, и сейчас тоже, кто их знает).
Полоз оглянулся на меня. Взгляд был теперь тяжелый, без всякой светскости. Голос опять стал глухим. Слова, впрочем, были вежливы.
— Маленькая лекция, если позволите… Надеюсь, вам известны основы теории неисчезающей информации? Той самой, из которой следует, что никакое явление в мире не проходит бесследно — обязательно оставляет тот или иной отпечаток. Разыскав такой отпечаток, можно с определенной степенью достоверности воспроизвести явление, имевшее место в давние времена, и…
— Не утомляйте себя азбучными предисловиями, — сказал я.
— Виноват! Вы же специалист по темпоральным проблемам… Этот прибор, примитивно именуемый мною хроноскопом, настроен на… если можно так выразиться, на проникновение в звуки прошлых времен. Эти времена продолжают звучать в нашем пространстве, эхо их не умолкает, хотя в нашей обыденной жизни мы его не слышим…
Полоз, кажется, вдохновился. Или притворялся? Он согнулся над клавиатурой, опустил голову, быстро глянул на меня сквозь волнистую сетку искусственных волос.
— Хроноскоп проникает в глубь любой эпохи, где раздавались голоса певцов! Уверяю вас, это совсем не сложный прибор. Сложна его программа, на которую я потратил полжизни! Но зато — вот…
Он ударил по клавишам, словно на фортепьяно…
У дальней стены сгустился воздух. В серое облако. Тут же это облако превратилось в полутемную, с цветными витражами и огоньками свечей глубину готического собора. Ощущение пространства было совершенно реальным (как сегодня днем в кино). В пространстве возникла шеренга детских фигурок в длинных светло-серых одеяниях. Дети пели. Сначала мелодия была еле слышной, затем выросла и стихла. Из глубины надвинулось на нас бледное лицо мальчика. Слегка запрокинутое, с острым подбородком, в обрамлении прямых светлых волос. А на длинном натянувшемся горле дрожали крошечные капельки.
«А-аве-е Мари-и-и-ия-а-а…» — тоненько вывел мальчик.
И вдруг все исчезло. Я резко глянул на Полоза.
— Ну и так далее, — сказал он, почти лежа щекой на клавиатуре. — Таким вот образом мой хроноскоп отыскивает во времени нужные эпизоды…
— Изумительно! — искренне сказал я. — Но пока это не более чем стереокино. Голографический эффект. А…
— Да-да! — Он вскинулся, сел прямо. — Следующий этап сложнее. Выбрать исполнителя и… сделать так, чтобы он оказался здесь. Главное — уловить момент, когда мальчик на вершине вдохновения! Все остальное — дело техники! Он появляется у нас и как бы продолжает исполнение своего номера. В звездный час своего концертного творчества!
— То есть вы живьем переносите ребенка сюда!
Он разъяснил снисходительно:
— Не переношу, а
— Как… исчезает? — с усилием спросил я.
— Бесследно. Происходит дематериализация. Примерно через полчаса после исполнения. Ну, бывает, правда, задержка, если молекулярные связи оказываются чересчур прочными. Как сегодня, например…
Как сегодня!.. Значит, там, за дверью с портьерой, сидел взаперти второй я! И он еще не исчез, я чувствовал это! И должен был сгинуть с минуты на минуту!
— Ты же убийца! — вырвалось у меня.
Он так дернул головой, что локоны разлетелись.
— Побойтесь Бога! Кого я убиваю? Это копия, слепок! Все равно что кинопленка! Это… просто мое произведение!
— Это произведение — живое! Оно же дышит, чувствует!
— Да бросьте вы! Оно не более живо, чем фигура на экране! И чувствует не больше, чем граммофонная пластинка с записью голоса! Вы же не станете считать живой пластинку только потому, что она поет?
— Не врите! Я видел — это настоящий мальчик!
— Это зомби! Точнее, аппарат с записью голоса!
«Покажи мне его!» — это, естественно, я должен был потребовать немедленно. И… струсил. Да. Мысль, что увижу сейчас себя, живого Петьку Викулова, заставила замереть душу. А от мысли, что этот Петька может исчезнуть у меня на глазах, стало жутко. Пряча страх, я сказал небрежно (хватило сил притвориться, черт возьми!):
— И вы не боитесь ответственности, господин Полоз?
Он картинно поднял брови.
— За что?!
— Вот за это… за всё. Конечно, вы гениальный изобретатель. Но формула, что гений и злодейство несовместны, в данном случае сомнительна.
Он расслабился, снисходительно улыбнулся:
— В каком Уголовном кодексе вы найдете статью, которая объявила бы меня преступником? Любой служитель муз вправе создавать художественные образы. И чем живее образ, тем больше успех…
— Существует международная конвенция! О запрете воспроизводить живые существа искусственным путем! Без особого разрешения.
— Опять вы о том же! «Живые»… Кто докажет?
— А как вы объясните появление на концерте певца, который потом бесследно исчезает?!
— Так и объясню! Киноэффектом высокого уровня!
— У вас потребуют доказательств!
— Ну и докажу!.. Или… — Он вдруг кулаками прошелся по клавиатуре и уперся пальцем в крайнюю клавишу.
Хроноскоп тонко загудел. А Полоз проговорил с горьким торжеством:
— Вот и всё! Аппарат, к сожалению, испорчен, программа стерта. Жаль, конечно, воспроизвести ее будет нелегко. Зато нет никаких следов моей «преступной» деятельности… господин Питвик.
— Есть! — Я встал. — Отоприте вон ту дверь. Я знаю, что мальчик там. И надеюсь, он не исчезнет до приезда свидетелей. И… не советую шутить, господин Полоз. — Я незаметно тронул задний карман.
Полоз тоже встал. Сказал сочувственно:
— Нет там никакого мальчика.
— Откройте дверь!
— Охотно. Вы сможете убедиться в отсутствии… предмета нашего спора. А также в том, что нет там другого выхода, через который он мог бы исчезнуть.
Полоз шагнул, отдернул портьеру, повернул ручку. Театрально толкнул дверь:
— Прошу!
Я тоже шагнул к двери.
Мальчик в комнате был.
Испуганный, съёженный, он прижимался к стене и суетливо кутался в плед, видимо сорванный с кресла. Такими клетчатыми пледами была укрыта здесь мягкая мебель.
Я впервые близко увидел его лицо — горестное, растерянное — и узнал себя сразу. И резануло по сердцу.
Петька метнулся по нам сырыми глазами и сказал сипловато, боязливо, но с остатками мальчишечьего гонора:
— Что вам от меня надо?… Где моя одежда?
Из-под пледа внизу торчали босые ноги, а вверху — голое плечо.
— Почему он раздет? — резко спросил я Полоза.
Тот был растерян, перепуган без притворства. Парик на нем перекосился.
— Это… да, это бывает… Одежда иногда исчезает раньше, живая материя сперва сопротивляется… Но… его тоже не должно быть… уже…
Я скрутил свою ненависть к Полозу и спросил у Петьки:
— Что с тобой случилось… малыш?
Он почуял ласковую нотку и, кажется, душой потянулся ко мне, как к спасителю.
— Я не знаю! Вот он… привел сюда. Сказал: скоро поедем домой. А потом тут что-то… Меня выбросило из кресла. И как ударит по ногам… И одежды нету…
Я глянул под ноги. Пол был из металлических плиток с выпуклым узором. Как в соборе или вестибюле старинного дома. И вообще в комнате было что-то от сумрачной часовни. Восьмиугольное замкнутое помещение с глухими узкими нишами вместо окон. Только мебель — современная, низкая, разлапистая.
Я, не скрывая, переложил ПП из брючного кармана в просторный карман куртки. Сказал очень ровно, чтобы не заорать:
— Господин Полоз, не откажите в любезности, сядьте вон в то кресло, подальше от двери…
— Да, но…
— Сядьте, господин Полоз… — Я опустил руку в карман. — Вот так, благодарю вас. Ваше присутствие здесь, надеюсь, остановит Карлушу в желании повторить фокус с рубильником…
— Какой фокус? — прошептал Полоз, нелепо проваливаясь в мякоть кресла.
— Тот, когда на пол дается напряжение. Чтобы «материя» стала неживой и поскорее исчезла. Не так ли?… Вы не знали, что у нас с Петушком от рождения иммунитет на удары тока… — И я опять повернулся к Петьке: — Не бойся, Петушок. Я пришел, чтобы забрать тебя отсюда.
Никакой он был не зомби, не дубликат, не биоробот! Он был настоящий Петька! Изумленно вскинул мокрые ресницы:
— Откуда вы меня знаете?
— Потом объясню… Я про тебя все знаю.
Он опять прижался к стене — испуганно, недоверчиво.
— Правда, — улыбнулся я как можно добродушнее. — Абсолютно всё… Даже то, что у тебя на левой лопатке «гусиная лапка»…
И тут я испугался: вдруг родинки нет? Шагнул к Петьке, потянул вниз край пледа на плече. Петька дернулся. Но я успел заметить на острой лопатке гусиный след. И еще одно успел — самое главное! Коснувшись на миг горячего мальчишкиного плеча, понял окончательно, что Петька настоящий, живой и что никуда он не исчезнет!
А он, шарахнувшись, потребовал — все еще со слезинкой, но дерзко:
— Отдавайте мои штаны и рубаху!
Я посмотрел на Полоза.
— Вы напрасно считаете, что… — начал лепетать он.
— Есть у вас одежда для мальчика?
— Ну… откуда же? В доме нет детей…
— Черт возьми! Хотя бы концертный костюм!
— Но они все в костюмерной… Если хотите, я пошлю Карлушу. Но это будет непросто, потому что…
— Если Карлуша сунется из дома, его пристрелят, — сообщил я. И вынул радиофон. — Юджин! Ты где?
— Только что подъехали. Я, Горский и Виктор. Войти?
— Пока не надо. Никого не выпускайте из дома. В силу некоторых обстоятельств…
— Ясно… — сказал он слегка растерянно.
— Мы скоро сами выйдем, Южик… — Я убрал радиофон, опять сунул ПП в брючный карман и скинул куртку. — Петушок, надень пока вот это. — Положил куртку ему на плечо и отвернулся, спиной загородил Петьку от Полоза. Я ведь помнил, каким стеснительным был в детстве.
Полоз вдруг сказал, дрябло двигая подбородком:
— Зря вы все это. Он… то есть объект ваших забот… протянет не больше десяти минут. И… растворится в пространстве.
Я подошел, остановился перед ним. Между нами был низкий столик. Я уперся в полированное дерево кулаками, сказал шепотом, сквозь зубы:
— Тогда и ты растворишься. Следом… Клянусь!..
Он понял, что я не шучу. Опять посерел…
— Впрочем, не бойся! — усмехнулся я, ощутив толчок ласковой печали. — Никуда Петька не денется.
— Откуда вы его знаете? — прошептал Полоз. — Это невозможно…
Что мне было терять? Да и злость подкатила так, что через край.
— Знаю потому, что ты, сволочь такая, вытащил сюда из прошлого меня самого…
Полоз, наверно, с минуту сидел с отвисшей губой. У меня за спиной суетливо возился с курткой Петька. Мой злой шепот он едва ли слышал. А если и слышал, то не понял.
Полоз опять пролепетал:
— Это невозможно… Это середина прошлого века.
— Вот именно. Тогда мне был двенадцатый год. А потом, через сорок с лишним лет, я ушел в Пространство на «Игле» и вернулся лишь вчера…
Он, видимо, слышал про «Иглу». Как-никак, он был связан с темпоральными проблемами, иначе не сумел бы склепать свой хроноскоп. И главное — он сразу поверил. А поверив, он вдруг приободрился. Наверно, от того, что разъяснил для себя загадку.
— Кто же мог подумать… господин Питвик. Такое невероятное совпадение. Один шанс из миллиона… из миллиарда. Почти сто лет прошло, да и город совсем другой…
Петька перестал возиться. Я оглянулся. Он, запахнув балахонистую куртку, вопросительно и тревожно смотрел на меня.
— Сейчас поедем отсюда, Петушок… — И снова я глянул на Полоза.
Он сказал совсем уже по-деловому и примирительно:
— Вы напрасно гневаетесь на меня. Разве я хотел причинить вам зло?… Это дикая случайность. И я вижу для нее лишь одно объяснение…
— Какое? — спросил я машинально. Вообще-то наплевать мне было сейчас на его объяснения.
— Боюсь, что с научной точки зрения неприемлемое. Но пока единственное… Когда вы увидели мальчика на сцене, то так потянулись к нему… душой, что душа ваша… или частичка ее… если, конечно, вообще верить в существование души… переселилась в него… Этим и объясняется его… гм… стабильность…
Я, видимо в отличие от Полоза, верил в существование души. И опять оглянулся на «стабильного» Петьку. Снова сказал:
— Сейчас…
А Полоз вдруг совсем тихо, но очень деловито заявил:
— Имейте в виду, мы оба одинаково завязаны в этот узел. И распутывать его надо вместе.
— Нет уж, маэстро! Распутывать… а вернее, выпутываться вам придется одному.
— Значит, вы оставляете мальчика мне? — не то испугался, не то обрадовался он.
— Вы что, рехнулись?
— Но тогда… что вы с ним будете делать?
— Это уж мои проблемы.
— Но… кстати, зря вы пригласили ваших… коллег. Впрочем, они еще ничего не знают. А мальчик… — Полоз вдруг нагнулся ко мне близко-близко. Жилки набухли в белках глаз. Он смотрел снизу вверх, будто из норы. — Это минутное дело. Совсем безболезненная инъекция, и… у меня есть аннигилятор. Никаких следов…
Я подался назад, как если бы мне к лицу придвинули мусорный бачок. И сказал от души:
— Только естественное отвращение мешает мне дать вам по морде. Долго потом отмывать ладонь.
Он поморщился. Ответил пренебрежительно и вроде бы сочувственно:
— Все равно дитя протянет не больше суток. Вы окажетесь в нелепом положении.
— Я уже сказал вам: в этом случае немногим дольше протянете и вы.
— А правосудие? Вы, очевидно, незнакомы с его нынешним уровнем…
— А я и не буду знакомиться! Я всегда могу уйти на «Иглу», и кто достанет меня там? А вернусь, когда нынешнее ваше правосудие канет в историю… Но, думаю, в этом не будет нужды. Думаю, мы с Петькой в любом случае переживем вас…
И я встал. И со злорадством почувствовал, в каком смятении, в какой панике оставляю Полоза.
— Идем, Петушок.
Он не спросил куда, не спросил зачем. Чуть оттопырил губу и мотнул подолом:
— В этой хламиде?
— Мы поедем в машине. К тому же многие мальчишки ходят в таких хламидах, здесь это мода.
— Где это — здесь? — сказал он с прорвавшейся тревогой.
— Я все объясню. Не бойся, и пойдем… — Я взял Петьку за плечо.
Он послушался. Мы пересекли холл. От двери — боком, словно краб, — шарахнулся и засеменил прочь Карлуша.
Машина ждала нас у ворот. За рулем — Юджин, рядом с ним — Виктор. На заднем сиденье — Митя Горский. Он распахнул дверцу. Я подтолкнул Петьку. Он послушно забрался на сиденье, уселся между Митей и мной. Поехали.
— Ну? — сказал Юджин.
— Всё в порядке, — сказал я.
— Куда прикажете? — спросил он официально.
— Домой.
— Домой ко мне? — шевельнулся Петька.
— Пока ко мне. Твой дом, к сожалению… далеко. Я все объясню…
Объяснять надо было не только Петьке. Я чувствовал, как и Юджин, и Митя, и Виктор прямо-таки излучают вопросы. Тогда я сообщил спине Юджина:
— Полоз держал мальчика взаперти. Я узнал это… в силу некоторых обстоятельств. Подробности потом. Не удивляйтесь.
Митя проговорил не оборачиваясь:
— Не удивляемся. О Полозе слыхали кое-что и раньше.
— Думаю, что слыхали не всё. Это тип таланта небывалого. Но и сукин сын… Главное, однако, сейчас накормить и уложить Петьку спать. Чтобы он успокоился и отдохнул.
— Но я не хочу спать! — дернулся Петька. — Я вообще не понимаю! Почему ночь? Был день, и вдруг сразу… темно…
— Расскажи подробнее, как ты попал к Полозу, — осторожно попросил я.
— Не знаю! Я пел в нашем саду на эстраде. Потом что-то вспыхнуло… Ну, будто солнце на рельсах… И я… рядом с этим дядькой, с Полозом… Он говорит: «Мы приглашаем тебя выступить с нашим хором. Споешь — и я отвезу тебя домой». А сам… в эту тюрьму меня…
— Постой! А ты не удивился, почему оказался здесь? Не испугался?
— Я… не знаю. Я будто во сне был. Только хотелось петь, вот и всё… А очнулся, когда он меня уже к машине вел… Я где?
— Это город Византийск. У моря, Петушок… — вздохнул я. — Видишь, занесло тебя. Ты не удивляйся, бывает…
Он отозвался довольно спокойно, хотя и непонятно:
— Вот, значит, как… Это когда скрестились рельсы… А я думал, что догоню маму…
«Никогда ты уже не догонишь маму, бедняга», — подумал я. И стало мне так жаль его, словно я сам осиротел и затерялся в незнакомом мире.
А Петька держался спокойно. Даже чересчур спокойно. Неужели я на его месте вел бы себя так же? Не верится… Впрочем, кто знает? Хотя и кажется, что я хорошо помню себя мальчишкою, но все же столько лет прошло…
Юджин спросил сдержанно:
— Что же все-таки случилось? Хотя бы без деталей…
Тогда я сказал:
— Темпоральный перенос дубликата с матрицы на сотню лет. Небывалая вещь, но факт. Полоз умеет многое…
— Великий Хронос… — вполголоса отозвался Юджин и даже слегка вильнул рулем.
Остальные промолчали.
Петька ничего, конечно, не понял. И вдруг насупленно поинтересовался:
— А там, куда мы едем, кто-нибудь есть?
— Да. Там… тетя Карина.
— А… куртку там снимать не надо?
— Елки-палки!.. — охнул я. В самом деле! Что скажет хозяйка, когда я привезу мальчишку, на котором, кроме моей куртки, ни лоскуточка. — Братцы! Можно где-нибудь сейчас купить одежду для мальчишки? Петьке нужен фрак и панталоны, чтобы представиться мадам Карине. У Полоза-то я его забрал… в натуральном виде.
— Делов-то, — сказал Митя. — Юджин, сверни на Изумрудную…
С безлюдной слабо освещенной улицы мы выскочили на шумную Изумрудную. Здесь огни и рекламные вспышки, словно оправдывая название, сияли в основном зеленым светом.
Юджин остановил машину у похожего на громадный, освещенный изнутри аквариум универмага. Это был магазин «Пиноккио», о чем сообщала огненная надпись — она искрилась и бегала вокруг фигуры длинноносого человечка.
Петька выбрался из машины и задрал на рекламу голову. Кажется, забыл обо всем. Ничего похожего он не видел в своем древнем и захолустном Старотополе. Вся эта иллюминация обрушилась на него неожиданной сказкой. Мы с Митей взяли его за руки.
Несмотря на поздний час, народу в магазине было немало. В том числе и взрослых с детьми. Увидев мальчишек в таких же, как у него, куртках, Петька перестал испуганно ёжиться и вертел головой.
Было на что посмотреть пацану из районной глуши прошлого века. Кружились под потолком звездолеты, компания электронных клоунов играла на флейтах и барабанах, эскалаторы, переливаясь огоньками, несли на этажи пестро одетых людей. Какие-то цветные конструкции рассыпались на кубики, зажигали громадные цифры и складывались в мозаики. Совершенно настоящий зеленый динозавр выплевывал в прохожих разноцветные воздушные шарики. А Пиноккио сидел у динозавра на шее и махал тощими ногами в остроконечных башмаках. Башмаки время от времени срывались с ног, но не долетали до пола, а взрывались над головами покупателей яркими фейерверками…
Признаться, я и сам глазел кругом, как дитя. В «мое» время, перед уходом «Иглы», таких чудес тут еще не было.
Один Митя остался деловитым. Взглядом закройщика поглядывая на Петьку, он набирал на пультах комбинации цифр и ловко подхватывал пакеты, которые падали из небольших овальных люков (над люками не забывала зажигаться надпись: «Спасибо. Приходите снова»). Потом мы пришли к примерочной кабине.
В кабину Петька нас решительно не пустил. Но через минуту, уже в трусиках и майке, высунулся и виновато сказал:
— Как тут это… — Он вертел в руках тетратканевую безрукавку со спутанной шнуровкой.
Митя ловко помог ему одеться и застегнуть на ногах магнитные пряжки сандалий. Объяснил мне с удовольствием:
— Не забыл еще, как облачаться в школьную амуницию.
Петька пощупал блестящие клепки на шортиках, подергал шнуровку. Недоверчиво поднял глаза.
— У вас, что ли, вот в таком в школу ходят?
— Именно, — лаконично отозвался Митя. — А у вас?
— Какая-то… заграничность. Задразнили бы…
Черт меня дернул за язык:
— Еще бы! Особенно вредный Нохря…
Петька метнул в меня испуганный взгляд и съёжился. Будто от нового страха. Когда шли обратно, он уже не смотрел по сторонам. И в машине молчал (а я проклинал себя и не знал, что сказать). И вдруг Петька всхлипнул.
— Ты что, Петушок? — дернулся я.
Он сказал со звонким отчаянием:
— Я так не могу! Объясните мне всё! Что вы в загадки играете!
Митя быстро обернулся ко мне:
— Питвик, надо объяснить. Иначе он перегорит: он весь на нервах. Это я как врач говорю… Юджин, останови.
Машина остановилась. Мы были на каком-то пустом окраинном бульваре. У дороги стояли кипарисы, за ними была набережная.
— Вам лучше бы пройтись пешком, — посоветовал Митя непривычно строгим докторским тоном.
А я вдруг опять как бы подключился к Петькиным нервам. Ощутил всю его тревогу, смятение, непонимание.
— Пойдем, Петушок…
Мы вышли под свет зеленоватого фонаря. Петька посопел, повертел головой и неожиданно показал подбородком в сторону набережной:
— Там море, да?
— Да…
Он шмыгнул носом.
— А можно, мы пойдем туда?
— Ребята, вы уж подождите нас немного. С полчасика, — виновато попросил я.
— Да уж подождем! — хмыкнул Юджин.
Мы прямо сквозь кусты выбрались к парапету. Море было темным, в нем лишь изредка мелькали огоньки, и слева, на мысу, вспыхивала каждые три секунды белая звезда маяка. Сильно пахло водорослями. И опять я услышал трели неуемных цикад. От каменной площадки вели вниз крутые ступени. Фонарь издалека высвечивал там нагромождения прибрежных камней. Иногда накатывали из тьмы еле заметные пенные гребешки.
— Давайте спустимся, — прошептал Петька.
Я взял его за руку. Мы пошли по ступеням, а потом пробрались почти к самой воде. Устроились на плоском камне. Петька охватил коленки, придвинулся ко мне плечом, помолчал. И опять шепотом сказал:
— Ну…
— Что?
— Говорите.
Здесь, в тишине и сумраке, на меня навалилось ощущение тяжкой нереальности. До этой минуты я в суете и хлопотах о Петьке почти забыл,
Ну, вроде неожиданно свалившегося на голову родственника. А теперь… неровно забухало сердце. Нас было здесь двое, и каждый был — я…
И все же он был маленький, а я — взрослый дядька. И я отвечал за мальчишку.
Я начал сбивчиво, хрипловато даже:
— Вот что, Петя… Ты должен постараться ничему не удивляться.
— Ладно… — покладисто вздохнул он.
— Ты… слышал что-нибудь о машине времени?… Да, ты ведь читал про нее у Герберта Уэллса, я знаю.
Он прошептал с явным предчувствием:
— Ну… и что?
— И вот, этот Полоз… он такую штуку смастерил…
Петька дернулся и задал вопрос, совсем для меня неожиданный:
— Зачем?
— Ну… например, чтобы вытаскивать из прошлого таких вот талантливых певцов и заставлять их петь со своим хором. Он очень любит… пение мальчиков.
— И для этого построил машину?! — почти весело и как-то по-домашнему изумился Петька.
— Да… Судя по всему, он сумасшедший.
— Разве бывают сумасшедшие изобретатели?
— Сколько угодно, — мрачно сказал я. — И плохо, когда они, кроме этого, мерзавцы.
— И… — Петька наконец понял, притиснулся ко мне плечом. — Он, значит, и меня… Да?
— Да, Петушок.
— Но… — выдохнул он неуверенно, — так ведь не бывает…
— В это трудно поверить, но это случилось, никуда не денешься… Завтра проснешься и увидишь, что это не сон.
Он повозился, зябко потер ноги и прошептал:
— Значит, я попал в будущее?
— Да…
Он повозился опять и вдруг задумчиво и тихо возразил:
— Нет, наверно, это не Полоз сделал. Наверно, это я сам, когда скрестились рельсы…
Я не понял, но допытываться не стал. Главное, чтобы он скорее примирился с неизбежным. Я сказал неуверенно:
— Между прочим, здесь не так уж плохо…
Он спустил с камня ноги и толчком повернулся ко мне:
— Уже построили коммунизм, да?
— Ну… это не совсем так называется, но… здесь есть на что посмотреть. И порадоваться.
Петька замолчал надолго. Тревожно так. Я уже хотел окликнуть его. Но он вдруг спросил еле слышно:
— А я-то как?
— Что?
— Кому я тут нужен?
Я решительно обнял его за плечи.
— Ты нужен мне, Петух… раз уж так получилось.
Он мягко, но решительно высвободился. Отодвинулся так, что я еле различал его в сумраке. Он сказал со звонкой слезинкой:
— Но вы кто? Я даже не знаю, как вас зовут!
— Зови меня Пит. Вернее, дядя Пит… Видишь ли, я твой дальний родственник. Точнее, далекий потомок.
— Далекий? А… сколько лет прошло? После меня…
Главное, что он поверил. Половина задачи была решена.
— Много, Петушок. Примерно сто лет.
Он почему-то разочаровался:
— Ну, это не так уж много. Я думал, тыща…
— Век — это тоже немало.
— Да, пожалуй, — снисходительно согласился он. И вдруг спохватился: — Да, немало! И тогда…
— Что?
— Тогда… откуда вы столько про меня знаете? И что я… Петушок? И про Нохрю! И даже… что «гусиная лапка» у меня!
Вот так он меня припечатал! И что здесь придумать, я не знал. И… надо ли придумывать? Имею ли я право что-то скрывать и прятаться от судьбы, если уж случилось такое? И я сказал как можно небрежней:
— Да потому что, Петух, ты — это я. Только через много-много лет…
Он вскочил. И — надо же! — так озорно, будто во время уличной игры.
— Вот это да!
— Именно «вот это да». Так хитро свело наши пути время…
— Значит, я и вы… и ты… одно и то же?
— Почти. По крайней мере, если верить Полозу, душа у нас одна на двоих…
— Нет, не верю… — вздохнул он.
— Не веришь в живую душу? — удивился я. Потому что сам в его годы, по-моему, верил.
— Я не про то, — насупился он в темноте. — Просто мы не похожи.
— Вот вырастешь, будем похожи.
— Не хочу я, — пробормотал Петька. — С чего это я буду таким толстым… — Он сел и обиженно засопел.
— Ах вот оно что! — не удержался я от смеха. — Ну и не будь! Не потолстеешь, если станешь следить за собой и делать зарядку.
— А вы почему не делали? — подозрительно спросил он.
— Да так вот… Работа затягивала. Про все забываешь, когда уходишь с головой…
— А какая у вас… у тебя работа?
— Долго объяснять. Потом расскажу. В общем, связано это с загадками времени и с дальними звездами.
— Ух ты… Ну, тогда ничего, что ты толстый.
— Я так же думаю.
— В конце концов, ты все равно больше ста лет прожил. Сейчас так подолгу живут, да?
Ох, он ведь ничего про меня не знал!
— Нет, Петь, тут другое дело. Я часть жизни провел в «Игле». Ну, это вроде корабля для путешествий в межзвездном пространстве. Там время идет иначе, вот и сэкономил полвека. Недавно вернулся, а здесь уже все другое. Мы с тобой, можно сказать, оба новички в этом мире… Так что давай держаться друг за друга.
Я опять хотел обнять его за плечо, но он толчком отодвинулся. И сказал резко:
— Нет, я вам не верю.
— Но почему?! Петушок…
— Потому что так не бывает.
— Бывает! Раз случилось… Ну, хочешь, расскажу такое, что знаем только мы. Например, как ты… как я в детском саду влюбился в Наташку Ракитину и как плакал потихоньку, когда она убегала играть с Вовкой Гуляевым? Или как вечером под одеялом шептал специальную считалку, чтобы не приснилось страшное:
Или… про кораблик…
Петька слушал не дыша, и я чувствовал, как натянута в нем каждая жилка. Потом он расслабился и возразил утомленно:
— Нет… Наверно, здесь, в будущем, просто научились читать чужие человеческие мысли. А чтобы вы — это я, все равно не может быть…
— Да почему?!
Петька сказал печально и снисходительно:
— Сами посудите. Если Полоз перенес
Вот умница! Я загордился Петькой, и, значит, собой. Такой вот рассудительный мальчик!
— Ты мыслишь совершенно логично. Только Полоз не переносил тебя… то есть меня… то есть… тьфу! Не переносил никого из нас сюда в натуре. Он как бы сделал фотоснимок, а по этому снимку воссоздал здесь такого же в точности пацана. Вот и оказалось, что Петька Викулов — и там и здесь. И один из них успел вырасти… В общем-то никаких чудес, просто новейшая наука и техника…
— Это значит… я искусственный, что ли?
Вот еще одна психологическая проблема!
И сколько их еще, впереди!
— Петенька, ты абсолютно настоящий! Посмотри на себя, прислушайся к себе… Ну, стукни себя по глазу — будет настоящий синяк! У искусственных разве бывают синяки?
Он с минуту обдумывал мой аргумент.
— Нет, не верю.
— Ну и дурак, — обиделся я. Совсем как маленький Петька.
Видимо, это подействовало на него убедительнее всего. Он опять подсел вплотную. Прижался боком, будто братишка. Или сын, или внук… Передернул плечами, снова зябко потер ноги и голые локти. От воды несло прохладой, плескали у камней небольшие волны, и порой от них долетали брызги. Я стянул куртку и укутал Петьку с ногами. Он благодарно посопел. Но затем вновь упрямо напружинил под курткой плечи. Прошептал даже не мне, а себе:
— Есть одно самое-самое доказательство, чтобы я поверил…
— Господи, какое еще…
— Родинки… они ведь не исчезают у человека никогда в жизни…
— Ох и негодник ты, Петух! — сказал я с облегчением. — Ну что же, пойдем. Здесь-то темно.
Мы поднялись на площадку, где светил фонарь. Там по-прежнему было пусто.
— Смотри, Фома неверующий! — Я повернулся к Петьке спиной и рывком задрал рубаху до шеи. И почуял, как Петька тепло дышит мне в спину.
Он тихо выдохнул:
— Похожая. Только выросла маленько…
— Ну так и сам я вырос!.. Убедился? — И я опустил рубашку.
— Ага… «Фома неверующий» — это тетя Глаша так говорила.
— Это когда дядя Костя просил денег на опохмелку, а она уверяла, что нету… — подтвердил я. И сразу испугался: «А вдруг вспомнит про маму».
Но Петька тоже чего-то испугался. Как-то обмяк, осунулся.
— Ой…
— Что?
— А этот… Полоз… Он говорил, что я могу исчезнуть, раз я ненастоящий… Раствориться…
Тут страх сжал и меня. Сотряс крупным ознобом. Но я — ради Петьки — скрутил этот страх. И, разозлившись на себя, рявкнул, как сердитый папаша:
— Я вот тебе растворюсь!.. Ну-ка, пошли в машину, там уж небось заждались…
Конечно, он не растворился. Никуда не делся.
Утром я стоял над Петькиной постелью и смотрел, как он спит.
Спал Петька носом к стене, знакомо свернувшись калачиком — колени к подбородку. Цветастое покрывало сбилось, я видел «гусиную лапку» на лопатке и длинную засохшую царапину на плече. Заработал ее Петька, видимо, еще сто лет назад, в Старотополе.
Подумав об этом, я опять чуть не задохнулся от смеси всяких чувств. Потому что ведь этот мальчишка был я. Я — собственной моей персоной. Я — во втором лице. И сознавать этот факт до конца было трудно, странно, жутковато даже… И в то же время это был заброшенный на чужбину, затерянный в безжалостной путанице темпоральных явлений пацаненок. И не было теперь у него никого, кроме меня. Поэтому разглядывал я спящего Петьку с боязнью и нежностью. А он дышал ровно, и тихо шевелилась на голове торчащая, будто клавиша, плоская прядка…
В дверь заглянула Карина. Она куталась в халат.
— Рано еще. Пусть малыш выспится…
Вчера ночью я наплел ей, что в одном из интернатов отыскал малолетнего родственника, праправнука своей младшей сестры (которая, кстати, у меня и правда была когда-то, но умерла, не дожив до года, и я ее не помнил). И поскольку мальчик — сирота, я взял его на воспитание.
И ему будет хорошо, и мне. Легче жить, когда кто-то родной рядом.
Карина, добрая душа, шептала, вздыхая и ворочаясь рядом:
— Конечно, конечно, Пит… Вы только от меня не уезжайте, ладно? А то вдруг захотите квартиру попросторнее…
— Нет, что ты! Нам у тебя будет хорошо. К тому же мальчику нужен женский глаз…
— И тебе. Ты сам еще как мальчишка.
— Ага. Только толстый и старый…
— Ох уж старый!..
Сейчас она сказала, что приготовит завтрак и помчится к себе в магазин: туда привезли контейнер с новыми игрушками.
Едва Карина ушла, как появился Юджин. С утра пораньше. Ему не терпелось, конечно, знать подробности.
Петька все дрыхнул.
Мы с Юджином засели в другой комнате, и я наконец во всех деталях изложил вчерашние события.
Юджин почти не перебивал. Иногда нервно барабанил пальцами по колену, порой вытягивал в трубочку губы, словно присвистнуть хотел.
Потом на цыпочках мы вдвоем сходили к Петьке. Он спал все так же, носом в коленки. Юджин постоял, посмотрел, усмехнулся:
— Гусиный след!.. В точности как у тебя. Твой я помню еще с той поры, когда пацаном плясал на твоей спине… Ладно, пошли. Пусть спит…
Мы вернулись на прежнее место — в кресла у кофейного столика. Помолчали.
— Вот такая история… — сказал я, ощущая почему-то сильную скованность.
— Клянусь темпоральными спиралями, это самое удивительное, чему я был в жизни свидетелем! — заявил Юджин. Серьезно и все же с намеком на обычную иронию. — Хотя, если разобраться, случай не совсем неожиданный.
— Неужели? — Я даже слегка обиделся.
— Да… Ты же сам в пору разработки Конуса предполагал возможность подобных эффектов…
— Я?!
— Ну, не в точности таких, но все же… Возможность воссоздания прошлых событий на основе скрытых остатков информации. А мой отец решительно отрубил эту ветвь исследований. «Это, — сказал, — псевдонаука, ибо никакое обратное следование по темпоральному вектору невозможно». Я читал материалы тех лет, знаю. А при чем тут обратное следование? Здесь же совсем иной принцип! Да ты сам это знаешь лучше меня.
— Ну, во-первых, никто всерьез за эту тему и не брался. Мы с твоим отцом спорили о другом. Я хотел ввести в Конус еще одну программу: о многовариантности одного явления в параллельных темпоральных потоках. То есть когда одно событие может на практике давать ряд разных, но равноправных последствий и далее развитие идет параллельными путями. Так называемая формула:
— Отец зарубил и эту тему…
— Да, и это во-вторых. Он был прав. Если бы мы взялись еще и за такую программу, «Игла» не ушла бы до сих пор… И вообще, не смей критиковать отца! Мал еще.
— Слушаюсь, дядя Пит…
— То-то же. Лучше скажи, как быть с этим типом, с Полозом? Нельзя же все так оставить…
Юджин помрачнел и сказал, глядя мимо меня:
— Полоз — личность известная. Во многих смыслах.
— То есть?
— Ну то, что он музыкальный и прочий талант, это само собой… Был он, кстати, сначала ведущим инженером известного комплекса «Электрон-Солнце», а затем подался в искусство и в дело эстетического воспитания подрастающего поколения. На этом поприще имел вначале некоторые неприятности…
— Немудрено… — буркнул я.
— Да… Кое-кто начал высказываться, что интерес Полоза к мальчикам не только музыкальный. Ну, ты понимаешь. Был некоторый шум, но доказательств не нашлось, а слухи он гордо отмел и начал со своими «Приморскими голосами» триумфальное шествие по сценам Побережья и далее. Победы на конкурсах, лавры, аплодисменты…
— Эти юные «голоса» высказываются о нем, однако, сдержанно, — заметил я. — Вчера мне удалось побеседовать с двумя…
— Возможно. Говорят, он теперь со своими питомцами весьма сух и официален… Однако поет хор здорово…
— Еще бы! С такими вот «приглашенными» солистами…
— Во всем этом надо разобраться аккуратно, — сказал Юджин. — Так, чтобы до сути докопаться и в то же время зря не дергать Петьку.
Он сказал о Петьке как о самом обыкновенном мальчишке.
— Да, — согласился я. — Ему и так нагрузочка на нервы…
— А что касается Полоза, я неофициально попрошу знакомых ребят из оперативного отдела ОГ пощупать его. Осторожно…
Я невольно поморщился.
Юджин снисходительно объяснил:
— Зря ты кривишься. У тебя об этой фирме представление полувековой давности. В ту пору огэшники занимались борьбой с инакомыслием. А нынче в этом нет смысла, ибо каждый может мыслить как угодно или не мыслить совсем…
— Последнее, очевидно, предпочтительнее, — язвительно заметил я. — Ибо, поразмыслив, ты понял бы, что «неофициальное пощупывание» мало вяжется с демократией, которой здесь нынче гордятся.
Юджин проговорил наставительно:
— Я сказал «неофициально попрошу». А «пощупают» его вполне официально, хотя и без шума. Поводов достаточно… И вообще это моя проблема. А тебе хватит забот с… юным пришельцем из слежавшихся темпоральных слоев.
— Ох… Что же мне с ним делать-то? — опять отдался я сомнениям и тревогам.
Юджин откликнулся беззаботно:
— Как — что? Будешь воспитывать. Ты же знаешь его как самого себя… Выучится в школе, станет продолжателем твоих дел. Пустит Конусы на конвейерный поток…
— Трепло… — вздохнул я.
— Отнюдь.
— Для начала он в школе обрастет двойками. Программы-то нынче совсем не те… В свои детские годы я даже слова такого не слыхал — «компьютер». Не говоря уже о кибернетических лекторах и системе обучения профессора Наумова…
— При любой гимназии есть группа адаптаций. Для тех, кто более или менее почему-то отстал. Там в момент подтянут до общего уровня любого ребенка, если он не идиот от природы… Ты ведь в детстве, кажется, не был полным кретином?
— Ни кретином, ни нахалом. В отличие от некоторых…
Юджин потянулся, сказал с завистью:
— Ох и сладко спит наш найденыш! А я поднялся ни свет ни заря…
Но Петька уже не спал. Дверь приоткрылась, и просунулась голова со взъерошенной челкой.
«Ну вот и начались психологические проблемы, — со страхом подумал я. — Всякие синдромы темпорально-пространственной некомфортности и ностальгия по прошлому…»
Петька сказал:
— Здрасте… Дядя Пит, а где тут уборная?
Несколько дней у меня и правда не было проблем, кроме Петьки. Я приучал его к новой жизни. И приучался сам заодно. Мы вместе вживались в незнакомый мир. Он казался нам радостным и пестрым. Петьке — особенно. Он смотрел на все распахнутыми глазами мальчишки, который попал внутрь фантастического романа о будущем. Да так, по сути дела, и было.
А кроме всяких чудес, волшебного изобилия и невиданных зрелищ радовало Петьку море. Ведь о нем он страстно мечтал еще там, в Старотополе.
Митя Горский был яхтсменом, и несколько раз мы выходили в открытое море на его «Эскулапе». Петька млел от счастья. И надо сказать, я тоже…
Но Митя не только ублажал нас парусными утехами. Он провернул еще и очень важное дело: договорился с клиникой Института Космоса, и там Петьку подвергли недолгому, но старательному обследованию.
Не нашлось в моем двойнике никаких отклонений и ненормальностей. Самый обычный мальчишка одиннадцати с половиной лет. Правда, мелковат был по сравнению с нынешними ребятами его возраста, но это не очень заметно. Да еще нашли у него хронический холецистит, которым в детстве маялся я. Хворь эту теперь прогнали из Петьки за несколько часов, а я окончательно убедился, что «растворение в пространстве» моему воспитаннику не грозит.
Настораживало и даже огорчало меня в Петьке теперь другое: он почти не вспоминал о Старотополе. И никакой тоски, кажется, не испытывал. Конечно, оказался мальчишка среди сказочного мира, и мир этот закружил, околдовал его. Но неужели сердце ни разу не позвало назад? К тем, кто его любил… И неужели я на его месте вел бы себя таким же образом?
Я прикидывал так и этак. Нет, я, по-моему, скоро начал бы сохнуть от печали. А может, для Петьки просто еще время не пришло? Или он притворяется, чтобы не терзать ни себя, ни меня?…
Надо было думать наконец о нормальной, будничной жизни. Я записал Петьку в ту школу, где когда-то учился сам. В ней и правда была группа адаптации. Но Петька провел в ней всего неделю, пока осваивал работу на школьных персоналках и калькуляторах. Основы нынешней пространственной и гуманитарной математики я объяснил ему сам: штука эта вполне для детсадовского восприятия, если подавать с умением… Вскоре любезная Юмма Григорьевна, наставница Петькиной группы, сказала, что ему пора идти в основной класс.
— Конечно, мальчик сильно отстал из-за болезни, но он все схватывает на лету и у него врожденное аналитическое мышление.
Я загордился Петькой и, следовательно, собой…
Со мной Петька держался свободно и беззаботно. В общем-то вел себя послушно, хотя иногда и упрямился по пустякам. Я не обижался, помня себя. Он звал меня «дядя Пит» или просто «Пит» и говорил мне «ты». Как близкому родственнику, дядюшке например. Видимо, странность своего происхождения и необычность нашего родства мало Петьку волновали. И я, кажется, стал привыкать. Смотрел на него вроде как на любимого племянника.
Хотя, с другой стороны, разговоров о нашем прошлом мы не избегали. Наоборот. По вечерам Петька часто забирался ко мне на постель и требовал рассказать, «что было потом». То есть как я жил после того, когда
Я рассказывал. Но больше уже о юношеских делах, об учебе в университете, потом о работе над Конусом. И о полете в «Игле». Про детство мы говорили осторожно. Я боялся упоминать о взрослых, с которыми мы жили
И Петька о маме ни разу не спросил. Я не мог представить, что он про нее не вспоминает. Ясно, что он просто держал эту память глухо в себе, горько понимая, что возвращение невозможно.
А насчет отца он однажды все-таки завел разговор:
— Пит, удалось тебе тогда убежать к отцу?
— Убежать? Когда?
— Ну, я же собирался к нему сразу после того концерта! Значит, и ты! Разве не помнишь?
Я не помнил. Воспоминания о том концерте были у меня достаточно сбивчивые. А вообще-то бежать к отцу в Дмитров я собирался не раз, в горькие минуты. Не знал тогда, что отец умер еще в сорок шестом году, в дмитровском госпитале, от ран, полученных на фронте.
Об этом я осторожно и сообщил Петьке. И замер: вдруг сейчас он спросит и о маме!
Но Петька только вздохнул:
— Значит, все было бы зря. И кораблик… — Но тут же встряхнулся. — Нет, не зря! Ведь Дорога все равно получилась…
Да уж, Дорога у него получилась. Такая, что длиннее некуда… Я взлохматил ему отросшую челку.
— Беги спать, Петушок. А то тетя Карина задаст нам…
Карину Петька слушался больше, чем меня. Она обращалась с ним весело, по-свойски. Иногда и покрикивала: если чересчур дурачился или допоздна засиживался у стереоэкрана. А один раз даже дала шлепка, когда Петух полез без спросу этот экран ремонтировать:
— Что за безголовое создание! Жить надоело? Знаешь, какое там напряжение?!
Он ничуть не обиделся. Только сказал гордо:
— Подумаешь! Меня никакой ток не берет.
— Балда ты, там же несколько тысяч вольт! — вмешался я. — Марш умываться и спать, курица растрепанная…
Ухватил его под мышку и потащил в ванную. Петька дурашливо заболтал коричневыми босыми ногами. Как и многие здешние мальчишки, он привык гулять босиком. Тем более что все еще стояло лето.
Когда же начался наш разлад? Может быть, когда Петька притащил из школы сразу несколько «неудов» и я всерьез разозлился, а он сказал нахально:
— Подумаешь! Сам-то, что ли, отличником был?
— Ты вот порассуждай! Кончится тем, что выдеру!
— Сам себя, значит. Как унтер-офицерская вдова! — хмыкнул он. В школе они как раз проходили Гоголя.
Я малость опешил от такой его находчивой дерзости, но он уже сделался дурашливо-ласковым и промурлыкал:
— Дядюшка Пит, моя совесть не спит. Она меня гложет, на лопатки положит… Я все выучу и пересдам.
— Обормот, — с облегчением сказал я.
А он умчался к мальчишкам в ближний парк.
Но скоро я заметил, что Петька огрызается все чаще и чаще. Может, возраст такой наступал? А может… что-то еще?
Вот ведь повороты судьбы!
Что я хотел от жизни? Моя задача с Конусом была блестяще выполнена. «Игла» шла в Пространстве, туннель существовал — это была непреложная данность. Я свою миссию выполнил до конца. Правда, предстояла еще посадка Конуса на далекую планету и практическое освоение туннеля, но это уже было дело других, специально подготовленных людей. А я, порядком вымотанный тридцатилетней, всего меня без остатка забравшей работой и двухлетней вахтой на «Игле», сейчас был намерен предаваться заслуженному отдыху и прочим человеческим радостям бытия… Нет, конечно, не сплошному отдыху. Буду работать над статьями по корпускулярной теории Времени, над монографией-отчетом о своем отрезке пути на «Игле», о свойствах туннеля, но все это неспешная, уютная такая деятельность…
Так я рассчитывал.
А судьба мне, всю жизнь бездетному и холостому (хотя и немало пострадавшему на сердечном фронте), подкинула роль папаши упрямого сорванца. Никак иначе эту роль не назовешь, несмотря на необычность случившегося.
Когда Петька чересчур вредничал, я думал: «Неужели я был в его возрасте таким?» Казалось, что нет, не таким. Спокойнее, покладистее. Но, с другой стороны, я ведь и не оказывался в
Казалось бы, при нашей-то одинаковости я должен угадывать, просто читать все его мысли. Но куда там! Я понятия не имел, что у него нынче в этих мыслях-то.
… Однажды я засиделся до ночи за журналом «Галактика», и вдруг показалось, что Петька в своей комнате, за прикрытой дверью, тихонько плачет.
Тревога толчком подняла меня на ноги. «Это должно было случиться, — подумал я. — Столько всего навалилось на беднягу. Днем, понятное дело, школьные заботы, приятели, игры и веселье, а вот ночью-то оно и приходит — печаль и тяжелые раздумья».
Я на цыпочках шагнул в комнату. Мягко горел зеленый, в виде лесного гномика ночник. Я подошел к постели.
Петька не плакал. Но и не спал. Смотрел в потолок. Без удивления повернулся ко мне.
— Что не спишь, Петушок?
— Так. Думаю…
Что тут скажешь? «Не думай, спи»? Или «завтра рано вставать, в школу идти»?
Я сел на край постели. Молча.
Петька сказал хорошо так, ласково:
— А сам-то почему не ложишься, Пит?
— Читаю. Статью одну интересную раскопал.
— А-а… — протянул он. И вдруг спросил, опять уставившись в потолок: — А когда прочитаешь, опять пойдешь — к
Я обалдел. И не нашел ничего ответить, как только:
— А тебе-то что?
— Так… Зачем ты к ней ходишь?
Он прекрасно знал зачем. Потому что я в одиннадцать лет все про такие вещи знал тоже. Что нам было дурака валять друг перед другом?
— Я же взрослый мужик… Природа…
— Ага, «природа». А если от нее ребенок получится?
— Не получится. Карина не хочет… А если бы и получился, чего плохого?
— Вот еще! — буркнул он.
— Ты же сам хотел маленького братишку или сестренку. Там еще, в Старотополе.
Петька возмутился:
— Когда это я хотел? Не придумывай!
— А ты не отпирайся. Я же отлично помню.
— Ты много помнишь… чего на самом деле не было.
Он явно напрашивался на ссору. И я понял почему. Ему порой досадно и неловко было от того, что я знаю про него все. По крайней мере, все из старотопольской жизни. Его дела, мысли, тайные движения души. Поступки, о которых не хочется вспоминать. Все слабости и привычки. В том числе и такие, о которых стыдно говорить. И тот случай с Турунчиком…
И поэтому не раз уже Петька огрызался в ответ на мои даже вполне безобидные воспоминания. Говорил, что я все путаю и «ничего подобного не было».
Конечно, и он, в свою очередь, все знал про мое детство. Но именно про детство, про старотопольское время. А про дальнейшую жизнь — только с моих слов. Поэтому «условия игры» были очень неравные.
И сейчас я спорить не стал. Сказал примирительно:
— Ладно, Петух, не топорщи перья, спи…
Он сердито отвернулся к стене.
Я в подобных случаях отворачивался так же…
Нет, что ни говори, а мы были одно и то же.
Может быть, это «одно и то же» в конце концов и стало между нами колючей загородкой. Тут уж я один был виноват. Когда мы прожили вместе около двух недель, я стал себя ловить на странных ощущениях. Стоило мне вспомнить,
В конце концов это стало настолько меня мучить, что однажды я не выдержал, поделился с Юджином и Митей Горским. С Юджином — как с единственным другом. А Митя — он же врач.
Мы сидели поздно вечером у меня в комнате за бутылочкой «Византийского рубина», Петька спал, Карина тоже, и я излил душу:
— В детстве был у меня один страшный сон. Часто повторялся. Будто мне поездом отрезало руку, и она живет теперь отдельно. У меня дома живет, как кошка или щенок. Спит в углу, лазает по комнатам, царапает пальцами половицы. Помогает маме посуду мыть (и за это мама хвалит ее чаще, чем меня). И я тоже живу нормально. Не помню уж — с одной рукой или вторая потом выросла снова… Но время от времени наступает жуткий момент: на той, на самостоятельной руке отрастают ногти, и меня заставляют их стричь. А я не могу — обмираю от какого-то ужаса. От непонимания: как это так —
Выплеснув это, я почувствовал себя порядочной скотиной, но в то же время сделалось легче. Я залпом хлопнул целый стакан и стал смотреть в темное окно. Попросил:
— Митя, посоветуй что-нибудь…
Митя сказал довольно спокойно:
— Не так сразу. Надо подумать.
На следующий день, когда Юджин опять навестил меня, я смущенно спросил:
— Ну, не советовал Дмитрий что-нибудь… по поводу того, что я болтал вчера?
— Советовал… — вздохнул Юджин.
— Что?!
— Он и сам бы мог сказать еще вчера, но не посмел, исходя из разницы возрастов и уважения к твоей персоне. А мне рекомендовал…
— Что именно?
— Извини, но дать тебе по зубам. Как следует. Это, говорит, снимет у старого дурня все комплексы и синдромы… Лучше бы, говорит, следил за Петькой, чтобы тот не шастал с другими юными авантюристами по скалам и по зарослям в старой крепости, а то ходит мальчишка тощий и ободранный, как недокормленный Маугли…
Это точно! Петька в самом деле нашел в классе приятелей и любил с ними лазать, где не надо. И это меня порядком беспокоило. Но сейчас я испытал большущее облегчение. Неожиданный Митин рецепт (даже не осуществленный на практике) словно встряхнул меня. Вроде той оплеухи, которую я заработал в детстве от Игоря Яшкина. И я не обиделся на Митю и Юджина за нахальство, хотя сделал вид, конечно, что обиделся, и обозвал их сопливыми мальчишками.
Юджин довольно погоготал. Потом стал серьезным, оглянулся на дверь и тихо сообщил:
— Ребята из оперотдела Полозом поинтересовались. Очень всерьез.
— Ну… и что?
— Гад! — резко сказал Юджин. — Ты даже не представляешь, какой гад.
— В общем-то представляю…
— Не представляешь… что ждало бы Петьку, если бы ты не подоспел.
У Юджина закаменело острое, плохо выбритое лицо. А я молчал и ждал. И почему-то опять стало страшно, будто опасность рядом.
— Ты решил, что железный пол — это, так сказать, средство ускорения, да? Живую материю побыстрее превращать в неживую, чтобы она вовремя исчезала, да?
Я кивнул. Было очень тошно.
Юджин глухо сказал:
— Черта с два… Живая материя тех маленьких биороботов… если они и правда были только биороботами…
Меня замутило. Я переглотнул и сказал искренне:
— До чего же жаль, что я не пристрелил эту сволочь…
— И сам оказался бы вне закона.
— Ну и хрен с ним, с вашим законом. Ушел бы опять…
— А Петька?
Да, а Петька… Один, сирота в чужом мире…
— Но теперь-то этого гада взяли?
— Ты слушай уж до конца, — недовольно и почти через силу проговорил Юджин. — Ты думаешь, все так просто? Думаешь, чем он занимался? «Попугает» полуобморочного ребенка, включит рубильник — и конец?… Нет, он изувер до последнего атома. «Живую материю» переводить в неживую доставляло ему особое удовольствие. Железный пол и рубильник — это лишь аварийное средство для срочных случаев. А вообще-то у него оборудован подвал со специальными приспособлениями. И маленький электрический стул, и… многое другое. Даже мини-гильотина… по мальчишескому росту… Там, в подвале, он давал «подопытному субъекту» стимулятор, чтобы у него прояснилось сознание, чтобы тот все понимал и чувствовал, как нормальный ребенок. Потом скорбным голосом читал приговор и сочувственно объяснял: ничего, мол, не поделаешь, другого выхода нет… И, наслаждаясь ужасом ребенка, совершал «акцию». Один или с помощью Карлуши… И — никаких следов. Жертва почти сразу распадалась на элементарные частицы, которые исчезали в подпространстве… Даже капельки крови исчезали. Стерильность… Ты чего? Сердце?
А я — ничего. Только малость звенело в ушах, и пасмурно стало за окнами. Я мотнул головой, отгоняя жуткое ощущение: будто я, маленький Петька Викулов, в лапах этого чудовища… Откашлялся, спросил:
— Как про это про все узнали-то? Сам рассказал?
— Ну да, держи карман… Прочитали его дневники. Ну, то есть записи на компьютерном кристалле. Он их подробно делал, эти записи, с изложением всех деталей и своих ощущений… Конечно, они были зашифрованы ключом, составленным на четырехмерном уровне. Формула
— Значит, все доказано? Арестовали гада?
— Если бы… — вздохнул Юджин. — Во-первых, с дневника сумели взять лишь копию, без личного молекулярного клейма. И во-вторых, сам по себе этот способ дешифровки юристами еще не признан официально. Они говорят: «Интуиция интуицией, а полного технического обоснования нет»… И кроме того, Полоз хладнокровно заявил, что эти записи — чисто литературный труд, наброски романа ужасов, который он, Полоз, вознамерился сочинить на досуге.
— А подвал и эти… приспособления?
— Ну и что? Хобби, странность оригинала. Никому же не запрещено коллекционировать любые предметы. Ведь следов-то на этих предметах ни малейших… А железный пол — это своего рода тренажер для него, для Полоза. На чугунные плитки, мол, подавался ток разного напряжения, который стимулировал подвижность и энергию во время физкультурных упражнений…
— И… значит, он будет жить по-прежнему? — потерянно сказал я.
— Ну… во-первых, он все же достаточно напуган. И уже официально объявил, что оставляет руководство хором. Под каким-то удобным предлогом. Во-вторых, специальные люди теперь не спустят с него глаз. А больше сделать ничего нельзя. Чтобы возбудить дело, необходимо заявление от кого-то из пострадавших и наглядные доказательства преступлений… А живой пострадавший только один — Петька. Но если Петьку сейчас втягивать в эту историю, представляешь, сколько всего на беднягу свалится?
Я представлял. Втягивать было нельзя. Петьке надо было жить нормально, без лишних испытаний нервов и души. Привыкать к нынешним временам…
И тут меня обдало страхом: «Единственный живой пострадавший! Значит, единственный свидетель!.. А ведь Полоз на свободе. И понимает, что единственный свидетель — реальная опасность».
Это я перепугано и высказал Юджину.
Он поморщился:
— Да ну, не посмеет. Как и все сволочи подобного рода, он трус… Впрочем, хорошо, конечно, если Петька не будет болтаться по пустынным местам один…
Я подумал, что он, к счастью, всегда с приятелями или со мной. Но все равно надо быть внимательней… Я отчетливо видел перед собой длинное лицо Полоза — с выпуклыми синими глазами, дряблым подбородком, в обрамлении рыжих повисших локонов. И дернулся от боязливого отвращения.
— Ну как природа может допустить, чтобы в человеке столько мерзости и зверства?…
Юджин сказал очень серьезно:
— Это не человек. Это оборотень, воплощенное зло. Исчадие Сатаны… Странно звучит в наш просвещенный век, но это так, я уверен.
— И нет против него никакого средства?
Юджин шевельнул плечом.
— Поживем — увидим… Ну, а как Петух-то? В школе все нормально?
В школе у Петьки было нормально. Если не всё, то в основном. Он подружился с Никиткой Горячевым — тем самым обладателем поцарапанного носа, моим старым знакомым. Для Никитки (и для всех знакомых) сочинили нехитрую историю: Петька, мол, сирота, жил в интернате, а я вернулся из дальнего космического рейса и, оказавшись на концерте хора, узнал в солисте дальнего родственника, забрал мальчика к себе.
Никитка был самый близкий Петькин приятель, но и с другими ребятами Петька ладил. По крайней мере, больше, чем со мной. У меня с ним то и дело случались стычки. Одна из причин — та, что, помня о Полозе, я теперь каждый день ходил встречать Петьку после занятий. Это его злило. Во-первых, «что за мной ходить, как за маленьким», во-вторых, ему хотелось после уроков еще поиграть с приятелями, погонять мячик, полазить по развалинам цитадели или до вечера усвистать в сказочный городок — там в громадных круглых павильонах могучие базовые компьютеры с помощью стереотехники и роботов создавали полную иллюзию сказочной и приключенческой обстановки. Можешь с головой окунаться в похождения пиратов и золотоискателей, в полеты на волшебные планеты и в схватки с нечистой силой… Кстати, стоили такие удовольствия немало, но Петька выклянчил у меня кредитный жетон с кругленькой суммой и щедро платил за себя и за друзей… А я, если этого сорванца долго не было дома, места себе не находил.
Случалось, что я час или два сидел у школьной площадки, терпеливо дожидаясь, когда Петька устанет резвиться с одноклассниками. Или тащился за ними к морю, с деланной бодростью уверяя, что не меньше мальчишек люблю купаться в прохладной воде.
Да, море уже было прохладным, хотя в общем-то погода все еще оставалась летней. Стояла первая неделя октября. Со дня нашей встречи с Петькой прошло около месяца. Всего-то. А казалось — целый год прошел: столько всяких событий вместилось в эти четыре недели. И Петька будто был со мной рядом давным-давно. Только не всегда это «рядом» приносило радость.
Я заметил, что с каждым днем он скучнеет. Раньше он, если и огрызался, то с озорной ноткой, полушутливо. А в последние дни сделался хмурым. Я ничего не мог понять. В добавление ко всему Петька отыскал где-то бродячего кота и принес в дом. Заявил, что кот будет жить у нас.
— Он сожрет у Карины попугаев! — перепугался я.
— Они же электронные! Неужели ты не знал?
Я этого и правда не знал.
Карина посмеялась, покормила кота и сказала, что пусть живет, не жалко. Ну и я спорить не стал: чем бы дитя ни тешилось…
Но внутренне я вздрагивал, видя, как Петька лижется с этим отвратным существом. Кот был обшарпанный, тощий, с короткой пыльно-серой шерстью и рваным ухом. Его узкая морда была лишена всякой кошачьей симпатичности и ласковости. Характер — смесь лени, вороватости и бессмысленной дури: иногда этот идиот начинал носиться по квартире, сшибая со столов разные предметы.
Петьку я просто не понимал. Сам я в детстве был равнодушен к кошкам. При случае мог погладить, приласкать, но чтобы всерьез привязаться к драному коту — это было немыслимо.
Петька же охотно сажал эту скотину себе на колени, таскал на руках и укладывал с собой спать. Он звал его примитивным именем «Кыс».
Надо сказать, что скоро Кыс начал отвечать Петьке той же преданностью. Ходил по пятам, просился на руки и, как собачонка, бежал к двери, когда Петька являлся из школы.
— Кыс, миленький ты мой… — начинал причитать Петух, садясь на корточки. — Иди ко мне, мой хороший… — И подхватывал это урчащее от приторной ласковости страшилище.
Однажды я не выдержал:
— Ну что ты нашел в этом обитателе помоек?
Петька стрельнул неласковым взглядом и впечатал в меня тихий, но тяжкий ответ:
— А потому что… только ему я и нужен на этом свете.
Я так и сел на табурет в прихожей. И у того подломилась ножка.
— Петька, да ты что! Сдурел?
— Ничего я не сдурел… Иди ко мне, Кыс, иди, мой славный…
Я решил, что сегодня вечером плюну на все, позвоню Юджину и Мите Горскому, и мы напьемся в «Разбитой амфоре». По крайней мере, я…
Но вместо этого весь вечер просидел дома. Тем более что Петька, видимо, чувствовал себя виноватым, слегка подлизывался, и мы разговаривали с ним по-хорошему, вспоминая разные приключения в Старотополе…
Но на следующий день судьба отплатила мне за хороший вечер. Петька утром обещал сразу после уроков прибежать домой, и я решил не встречать его. Ну что может случиться с мальчишкой среди бела дня на протяжении пяти людных кварталов?
Но к полудню, как было обещано, он не пришел. И к часу дня не пришел. И к двум. Я задергался всеми нервами, пошел к школе, но там ни Петьки, ни его приятелей не оказалось. Я сходил на маленький пляж под обрывом, где они обычно купались, — никого.
Я вернулся домой. Карина была в своем магазине, Кыс неприкаянно ходил по комнатам и смотрел на меня с упреком: словно это я куда-то запрятал его хозяина…
Петька появился в пятом часу. Исцарапанный и потрепанный, словно спасся из-под горной лавины.
— Это, по-твоему, двенадцать часов? — спросил я сперва еще довольно сдержанно.
Он понимал, конечно, что виноват, но понимание это спрятал за хмурым нахальством:
— А чего такого? Погулять нельзя?
— Где тебя холера носила?!
— На Песчаной горе. Мы там один старый бастион откопали, со старинной пушкой…
— Там же такие откосы и провалы!..
— Ага, — сказал он с мрачным удовольствием. — Я два раза сверху донизу катился. Кубарем… Кыс, иди сюда, мой хороший. Соскучился, маленький…
— Оставь кота, когда с тобой разговаривают!.. Посмотри, на кого похож! Ноги все ободраны, одежду измочалил…
Он, гладя на груди урчащего кота, сказал еще более нахально:
— А тебе жалко, что ли, новую купить? Сам говорил, что денег куры не клюют.
— Дубина!
Он угрюмо глянул из-под сильно отросшей выгоревшей челки:
— Ну и свернул бы. Кому какое дело? Все равно я… это… дубликат.
Нет, не со зла, а скорее от мгновенного страха, от тоскливой растерянности я дал ему оплеуху. Звонко получилось, крепко.
Он отшатнулся. Не уронил, а поставил на пол кота, выпрямился. Глянул опять. Глаза стали мокрые, но губы он скривил презрительно:
— Унтер-офицерская вдова… В ухе не звенит?
Мне захотелось повеситься, и я сказал беспомощно:
— Извини, Петушок.
— Да ладно, чего там, — опять скривил он рот. — Хорошо хоть, что не побоялся…
— Чего… не побоялся?
— Дотронуться! — хмыкнул он снова и вдруг сердито всхлипнул. — Думаешь, я не знаю? Я же слышал…
— Господи… что ты
— Как ты про свой сон… про отрезанную руку… дяде Юджину…
Боже ж ты мой! Я-то уже и думать забыл про это! После разговора с Юджином о Полозе все другие страхи и сомнения, все комплексы отскочили от меня, как высохшая кожура. Одна была мысль: только бы с Петькой ничего не случилось! А он, значит, подслушал ту мою дурацкую исповедь и после этого маялся все дни!
— Петька! Это же давно было! И случайно! Это… ну приступ дури такой, минутный! А ты, глупый, вбил себе в голову!..
Я хотел подхватить его на руки, но в последний миг не решился. Только взял за тонкие запястья — коричневые, в ссадинах, с бьющимися жилками пульса.
Петька постоял, опустил голову и… прижался ко мне. Лицом к моей куртке. И заплакал. Но уже без обиды, без горечи, а с облегчением. И не стесняясь.
Я пальцами лохматил Петькины волосы и чувствовал, как со слезами уходит из него колючесть, печаль одиночества, невысказанность горя. И понимал, что жить обоим нам теперь будет легче. И не останавливал, не утешал Петьку. Пусть поплачет.
Он потерся наконец о куртку мокрыми щеками и пробормотал:
— А Кыса ты не ругай. Он хороший…
— Я и не ругал никогда. А сегодня даже гладил. Мы вдвоем скучали по тебе. И нервничали…
Петька сказал уже слегка дурашливо:
— Я больше не буду… лазать где попало без спросу… И падать с обрыва.
— Да, уж сделай одолжение. А то вон какой весь, как с поля битвы. Придется ехать в «Пиноккио», а то завтра не в чем в школу пойти…
— Я эти штаны и жилетку отчищу! А тетя Карина зашьет! Сейчас даже модно ходить в заштопанном. У Никитки три заплаты!
— Все равно тебе нужен костюм для холодной погоды. Лето вот-вот кончится.
Петька поднял мокрое лицо. На ресницах — прозрачный бисер. Шмыгнул носом.
— Знаешь что? Ты лучше подари мне свою куртку. Чтобы все думали…
— Что думали?
— Ну… разве ты не знаешь? Такие куртки носят те, у кого есть отцы. Так и называется — «папина куртка».
Я понял наконец, что это за обычай! Большая мужская куртка — это предмет мальчишечьей гордости. Это значит — в доме есть отец: опора, защита, символ незыблемой семьи.
А отцы — я уже знал это — были далеко не у всех. Как и в прежние, знакомые мне времена. Увы, не все в этом благополучном и праздничном мире было хорошо. Может быть, именно сытость и отсутствие боязни за будущее делали семьи непрочными. И ребята порой знали отцов лишь понаслышке или по коротким встречам. А то и не знали совсем…
Да и был ли он благополучным, этот нынешний мир? Чем дальше, тем больше я узнавал, что далеко не всем живется спокойно. На границах нет-нет да и случались всякие неприятности. То на таможенных постах, то между гарнизонами. Казалось бы, чего делить? Но что-то делили…
А потом вдруг в нашем городе заговорили о террористах. Какая-то группа «Черное солнце» объявила сытость и беззаботность этого государства пороком и зародышем будущих бед. Лихие парни сперва рванули один из мостов над бухтой, а потом несколько домов на окраинах. Были жертвы.
Город всполошился. Появились на улицах патрули в полевой униформе. Комментаторы на стереоэкранах ругали правительство. Растерянно оправдывался бледный министр безопасности, а проповедники разных сект вспоминали, что именно этот год был предсказан как начало страшной, искупительной эпохи.
— Ни фига себе, построили светлое будущее! — сказал я Юджину, когда мы встретились на базе. (Митя Горский таскал Петьку по всяким таинственным помещениям, а мы сидели в служебном бункере начальника.)
— Хорошо бывает только в светлом прошлом, — философски отозвался Юджин. — Да и то не в реальном, а в придуманном… Впрочем, нет худа без добра…
— То есть?
— Сегодня в ночных новостях скажут… Взорвался и сгорел особняк маэстро Феликса Антуана Полоза. Найдены трупы домашнего служителя Карла Кущи и самого хозяина дома…
Я помолчал, переваривая информацию. Потом присвистнул. Затем усомнился:
— А если этот подонок просто замел след?
— Экспертиза установила, что один из трупов — точно Полоз. Лицо, кстати, не обгорело…
— Он ведь мог все, что угодно… Если умел делать дубликаты мальчишек прошлых времен, то разве не сделал бы копию самого себя, когда приспичило?
— Логично… — вздохнул Юджин. — Однако в этом случае труп должен был исчезнуть, как только… стал трупом…
— Черт его знает… Маэстро хитроумен и мог придумать способ…
— Ну, если даже и так, то в сфере нашего внимания маэстро едва ли когда-нибудь появится, — беспечно отозвался Юджин. На мой взгляд, излишне беспечно. Но, по-моему, он меня просто успокаивал. — Едва ли этот оборотень заметал следы для того, чтобы опять вынырнуть у нас на пути…
«Но ведь он вынырнет на пути у других», — подумал я.
И Юджин понял, о чем я думаю.
— Очень маловероятно все это, — сказал он. — Нет никаких оснований сомневаться, что эта нечисть убралась к себе в преисподнюю.
И я почувствовал облегчение. В самом деле, сколько можно жить с оглядкой?
Словно успокаивая меня и Юджина, ровно горел на письменном столе зеленый маячок — точная копия маяка на Георгиевском мысу. Это означало, что «Игла» продолжает благополучно сверлить Пространство и наше дело живет и движется, несмотря на все земные потрясения.
А Петька в соседнем бункере хохотал и дурачился с Митей. Потом выбежал к нам.
— Дядя Пит, дядя Юджин! Митя грозится выкинуть меня в межпространственный вакуум!
— И правильно сделает, — сказал я. — А то ты скоро всю базу разнесешь.
— У, какой… — Он с притворной обидой надул губы и бросился в тамбур — как торпеда.
За открытой дверью снова послышались вопли и хохот.
Я сидел, откинувшись в кресле, и отдыхал от всяких переживаний. Потом признался Юджину:
— Ты знаешь, теперь без этого чертенка я просто не смог бы жить.
— Надо полагать! — усмехнулся Юджин. — Вы же… такая родня друг другу, что роднее не придумаешь. Одна только разница — в разговорах. Как у большого маяка и вот у этого…
«А душа вообще одна на двоих», — подумал я.
Я купил Петьке патефон. Вернее, Петьке и себе. Чтобы крепче помнить сороковые годы двадцатого века и милый наш Старотополь.
Кстати, сейчас уже мало кто знает, что такое патефон. Это механический проигрыватель, древнее изобретение. Такие штуки воспроизводили звукозапись, сделанную на черных пластиковых дисках с цветными наклейками и дырками посередине. Пластик был тяжелый и хрупкий — что-то вроде застывшей асфальтовой смолы. Уронишь на пол — и прощай музыка.
Патефон сделан в форме чемоданчика. Поднимаешь крышку, вставляешь в боковое отверстие изогнутую ручку, закручиваешь пружину двигателя, сажаешь диск на шпенек в центре оклеенного цветным сукном круга, нажимаешь рычажок пуска — круг завертелся. На край диска опускаешь никелированную головку на изогнутой, как лебединая шея, блестящей трубке. В головке — игла. От бороздок на диске звук передается мембране, а от нее через трубку — в железный рупор, спрятанный внутри чемоданчика.
И пожалуйста — вальсы, фокстроты и всякие песни…
Ну, звук от такой старинной штуки, конечно, не ахти какой: с металлической вибрацией, шипеньем и скрежетом. Но именно эти скрежет и шипенье вперемежку с забытыми сейчас песнями тешили мое и Петькино сердце — голос детства, голос родного дома…
Кстати, продавалась эта штука в лавке со всякими древностями и стоила сногсшибательно дорого — как автомобиль среднего класса. Но я почесал в затылке, потоптался у прилавка и отсчитал на кассовом автомате нужную сумму. Тем более что к патефону прилагались два десятка пластинок с записями, которые в нынешнее время никто уже не знал (разве что кроме Феликса Антуана Полоза, не к ночи будь помянут!). Здесь была и милая нам «Рио-Рита», и Клавдия Шульженко с песнями про Челиту и синий платочек, и озорная мексиканская «Кукарача», и песни из военных фильмов, и щемящий душу вальс «Ночь коротка», и песенка Паганеля из фильма «Дети капитана Гранта», и еще многое в том же духе…
Петька просто обомлел от счастья. Целую неделю, вернувшись из школы, накручивал ручку, меняя пластинку за пластинкой. Только и слышалось в квартире: «Летят перелетные птицы…», «В далекий край товарищ улетает…», «Давай закурим, товарищ дорогой…» и так далее.
С неожиданным интересом и, я бы сказал, с пониманием к патефону отнесся Кыс. Едва эта штука начинала играть, он прыгал на стол, садился рядом и пристально смотрел на вертящуюся пластинку. Порой Кыс поднимал растопыренную лапу и протягивал к головке с мембраной, но не тронул ни разу: видимо, сознавал, что нельзя переходить грань дозволенного. А когда музыка кончалась, Кыс вставал, горбил спину и терся боком о поднятую крышку. Наверно, в знак благодарности.
Иногда Петька приводил Никитку и других приятелей. Мальчишки слушали сиплые, с «жестяным» привкусом мелодии открыв рты. Дивились чуду прошловековой цивилизации и сперва не верили, что внутри чемодана нет никакой электроники, а только пружина, шестеренки и валики. Пришлось патефон осторожно вскрыть и показать гостям механические потроха.
Никитка рассказал, кстати, что после гибели Полоза хор «Приморские голоса» закрылся: нового руководителя найти не удалось.
— А я бы все равно из «Голосов» ушел, — сообщил Никитка. — Там репетициями совсем замучили. У нас в гимназии свой хор создается, называется «Солнечный парус», я в него пойду…
Я посмотрел на Петьку:
— А ты?
Петька засопел и отвернулся.
Никитка сказал:
— Стесняется почему-то. Сам же говорил, что в интернатском хоре целый год занимался. И на нашем концерте вон как здорово тогда выступил…
Я понял, что Петька сочинил про себя обстоятельную легенду. Ну и правильно. Никому не надо знать, откуда он на самом деле…
Петька пробормотал:
— У меня все равно скоро голос будет ломаться…
— Не выдумывай, — сказал я. — Еще очень не скоро.
— А руководительница в «Парусе» в тыщу раз лучше, чем Полоз, — добавил Никитка и смутился: вспомнил, что о мертвых плохо не говорят. Он ведь ничего не знал…
Через неделю после этого разговора Петька пришел из школы очень возбужденный и в то же время молчаливый. Я на «Доценте» считал кое-какие параметры формул типа
— Ты чего танцуешь, будто в туалет не терпится? — подозрительно спросил я.
Петька запахнулся в мою куртку, как в черкесскую бурку, вздохнул еще раз и признался:
— Я в ту самую лавку заходил. В ан-тик-вар-ную… Там такую пластинку продают…
— Какую?
— Совсем-совсем старинную… Как у нас в Старотополе была. Еще не для патефона даже, а для граммофона с трубой. До революции выпущенная…
У нас в самом деле было когда-то несколько таких пластинок — от маминой бабушки остались. С Шаляпиным, с известной в начале того века певицей Вяльцевой…
— А какая именно, Петух? — поинтересовался я осторожно. Очень уж он был напряженный.
— Ну,
Я не помнил такую пластинку. Любимая мамина? Нет, не помнил… Наверно, Петька что-то придумал или путает. Но он впервые заговорил о маме, и я не возразил ни слова. Тут же, прямо через «Доцента», связался с антикварным магазином, узнал про пластинку, с кредитной карточки перечислил (даже не охнув) сумасшедшее число и попросил доставить пластинку с посыльным.
Через полчаса на детском роллере прикатил блестящий и мигающий огоньками робот-мальчишка (новинка здешнего сервиса). Петька на время забыл даже о пластинке — ходил вокруг этого электронного существа и задавал ему всякие вопросы. Роботенок вежливо отвечал механическим, но приятным голоском. Он отдал Петьке плоский небьющийся футляр, попросил «господ покупателей» подтвердить по связи получение заказа и уехал, мигая горящими пониже спины красными сигналами.
Петька сразу забыл о роботенке. Торопливо распечатал футляр, вытащил большущий диск.
Это было тяжелое асфальтовое блюдо с бороздками записи лишь на одной стороне. А на оборотной — во всю ширину печать фирмы: «GRAMOPHONE. TRADE MARK». Лаковая, розовая с золотом наклейка блестела, как новая. Знаменитая полтора века назад марка «Пишущiй амуръ». Пухлый пацаненок с крылышками сидит на черной пластинке и водит по ней гусиным пером. Надпись сообщала, что «романсъ Дубровскаго «О, дай мнѣ забвенье, родная» исполняет Д. А. Смирновъ, арт. Имп. Театр., с орк.».
Все было знакомо: и увесистость диска, и амур с пером, и «ять» с твердыми знаками, и даже зубчатая марка «Общества авт. правъ «Апра»» сбоку на этикетке. Но знакомо по другим, хотя и похожим на эту пластинкам. А такой, с Дубровским, я вспомнить не мог.
И Петька это понял. Он посмотрел на меня укоризненно, горько даже. Сказал шепотом:
— Ну, как ты мог забыть… такое. Самая любимая мамина. Мы же эту пластинку с ней вдвоем слушали тогда вечером. Накануне…
Я спросил виновато:
— Накануне… чего?
У него потемнели глаза.
— Ну… перед тем, как утром она уехала в Боровиху…
«Каким именно утром?» — думал я. Мама часто ездила в Боровиху к своей знакомой, тете Жене. Ходили они за ягодами, за грибами. Иногда и меня с собой брали…
— Она будто чувствовала, — прошептал Петька. — Сказала тогда: «Ты, Петушок, потом будешь вспоминать меня, когда услышишь эту арию»… Я испугался, а она засмеялась: «Да шучу, шучу… Я до ста лет не умру»… А на самом деле… — Он сморщил лицо и отвернулся.
Я проговорил через силу:
— Что… «на самом деле»?
Тогда Петька яростно повернулся ко мне. Даже капли полетели у него с ресниц.
— Ты что?! Даже не помнишь, как погибла мама?! Вагон слетел под откос, потому что лопнул рельс… — И добавил уже еле слышно: — Она… одна из всех пассажиров… Остальные уцелели…
Мне показалось, что я в черной пустоте. И пустота эта с неслышным свистом летела мимо меня. Такое бывает первое впечатление в капсуле тренажера «Межпространственный вакуум».
Великий Хронос, неужели это возможно? Неужели Валька Сапегин ошибся, «обрубая» ветвь программы, посвященной многовариантности одного события?
Я тихо сел на стул. Тихо подумал. Тихо сказал:
— Иди ко мне, Петушок. Попробуем разобраться.
Он обмяк, уронил с плеч куртку, подошел. Я посадил его на колено. Он не сопротивлялся, только отворачивался и вытирал глаза.
— Видишь ли, в чем дело, Петь… До сих пор я
Глаза у Петьки были теперь большущие, и он смотрел мне в лицо неотрывно. Не перебивал.
Когда я закончил, он спросил с какой-то незнакомой тревогой и со взрослой озабоченностью:
— Пит, а ты правда… был Петькой Викуловым?
— Клянусь.
— Но тогда… почему? Вот так…
— Давай… Вот что давай, Петушок. Спокойно посидим, передохнем. У меня ведь тоже в голове сумятица… Но для начала попробуем все это объяснить хотя бы самым простым способом…
— Каким? — шепнул он.
— Сейчас… Есть научное предположение о тесном сосуществовании множества параллельных миров. Они вроде бы очень похожи друг на друга, но некоторые события в них могут отличаться. В одном случае лопнувший рельс не выдержал тяжести вагона, в другом выдержал. Разные варианты… Была даже придумана формула для определения возможного числа вариантов…
Петьке плевать было на формулу. Он ладонью вытер щеки и все еще шепотом спросил:
— Значит, мы с тобой все-таки не совсем одно и то же?
— В чем-то одно, а в чем-то… Ох, Петька, чем дальше мы копаем загадки Вселенной, тем они непостижимее. Что мы знаем о многомерности Времени и Пространства? Помнишь старинную картинку: монах подобрался к самому краю небосвода, нашел дыру, сунул голову и обалдело смотрит на всякие небесные механизмы? Вот и мы так же. Вроде бы и добрались до дальних планет, ковыряем межзвездные дали, нащупали корпускулы времени, но это ведь самые крохи знания…
Говорил я почти машинально. Лишь для того, чтобы расслабить у Петьки (и у себя) нервы. С Петькой это, кажется, получилось лучше, скорее. Он повозился у меня на колене и пробормотал:
— Значит, наша с тобой жизнь катилась как по параллельным рельсам, да?
— Выходит. До поры…
— А потом рельсы пересеклись… — вздохнул он. — Я знаю, когда… Хотел догнать маму, а вышло вон что…
— Это там, на концерте?
— Да…
— Кто же знал, что дьявол дернет Полоза сунуться туда со своим хроноскопом, — сумрачно сказал я.
Петька опять поглядел мне в лицо мокрыми глазами:
— Я думаю, дело здесь не только в Полозе…
— А в ком еще?
— Не знаю… в ком или в чем… Пит!
— Что, Петушок?
Он сунулся носом мне в плечо и спросил еле слышно:
— А мамина могила сохранилась… здесь?
На Приморском кладбище давно никого не хоронили, но и не сносили его. Здесь было много всяких исторических памятников — адмиралам, художникам, ученым, изучавшим древности этого края… Мамина могила сохранилась. Все долгие года, когда меня не было, за ней присматривал Юджин. А после возвращения приезжал я сюда уже два раза — по утрам, когда Петька сидел в школе…
А сейчас мы с ним вдвоем шли мимо замшелых надгробий с черными якорями и корабельными цепями, мимо покосившихся мраморных колонн, гранитных и бронзовых бюстов, часовенок и камней с чугунными барельефами парусников и броненосцев.
Хотя городские власти и старались поддерживать здесь порядок, многие участки заросли дремучим шиповником, белоцветом и чертополохом. Как ни выбирай дорогу, все равно приходилось шагать сквозь всякие сорняки. Меня они хватали колючками за штанины, а Петьку — за подол куртки и за голые ноги. Петька на ходу растирал на икрах царапины, тихонько шипел сквозь зубы, но не отставал. И не говорил ни слова.
Наконец мы пришли.
Солнце желтыми, уже вечерними лучами светило сквозь кроны вековых каштанов. Кроны были еще густые, хотя листья с подсохшими краями часто падали на траву и на гранит.
На холмике, обложенном по бокам серыми плитками, доцветали бархатцы и синие цветы дикого, от прилетевших семян, цикория. И еще какие-то мелкие желтые цветы — вроде тех, что густо усыпают крепостные развалины. Я их не выдергивал: всякая трава имеет право жить и радоваться солнцу на том месте, где проросла…
Памятник был простой: красноватый гранит высотою мне до плеча, сглаженный с одной стороны. На гладком месте — надпись и фаянсовый медальон-портрет.
Мы с Петькой стояли рядышком и ничего не говорили. Петька переступал с ноги на ногу, трогал коленками пушистые шарики белоцвета, что выросли рядом с холмиком, и неотрывно смотрел на медальон. Потом прошептал не оборачиваясь:
— Похожая… Только старенькая… Там, в Старотополе, тоже была фотография на камне… только молодая. И камень не такой. Поменьше и серый…
Я обнял его за плечо. Он замер, но скоро мягко высвободился, оставив у меня в руках куртку. Опустился на корточки, взял бумажный кораблик — тот белел у подножия камня среди густых стеблей. С тихой улыбкой глянул на меня.
— Это ты сделал?
— Да. Оставил в прошлый раз. Я всегда оставляю такой, когда прихожу.
— Я тоже оставлял… там… Все-таки мы почти одно и то же, да?
— Почти, — послушно отозвался я. И виновато спохватился: — Сегодня бумагу для кораблика я забыл.
— А я не забыл… — Петька взял у меня куртку, вынул из кармана сложенный вчетверо листок — такой, какие вставляются в домашние принтеры. — Можно, я сам сделаю кораблик?
— Сделай, конечно…
Петька опять сел на корточки, примостил бумагу на коленках, начал сгибать и складывать.
Засопел тихонько. Я смотрел, как шевелятся волосы на его заросшем затылке, и тихо поражался смеси обыденного и фантастического. Обыкновенный мальчик, обыкновенный кораблик из бумаги. Обыкновенный пятипалый лист каштана спланировал Петьке на спину и зацепился за голубую ткань рубашки… И в то же время все это на невидимой грани разных Времен и Пространств. Внутри какой-то загадки раздвоенного мира… А Петька, видимо, уже притерпелся к этой вновь открывшейся фантастике. Кажется, и не думал о ней. Он смастерил лодочку, поставил ее в траву у камня, рядом с моей, выпрямился. Снова глянул на портрет. По желтоватому, в мелких трещинках фаянсу ползла зеленая гусеница. Петька дотянулся, снял гусеницу сухим стебельком.
— Глупая, иди в траву… — Оглянулся на меня: — Пойдем?
— Пойдем, — кивнул я.
Мы не стали возвращаться прежней дорогой. Прошли немного на север, до обрыва, и по крутой тропинке среди скал спустились к морю.
Под скалами тянулся пустой и узкий пляж. Мелкий галечник вперемешку с песком.
Вода еле плескалась.
Солнце висело уже у горизонта — сплюснутое, оранжевое. От него по перламутровой поверхности моря размоталась медная чешуйчатая полоса.
Петька взял в руки сандалии и пошел в воду. Все дальше, дальше, пока она не коснулась краев куртки. У меня вдруг появилась испуганная, страшновато-сказочная мысль: вдруг он сейчас уйдет от меня по дрожащей световой дорожке! В свое время, в свой Старотополь!..
Я еле удержался, чтобы не окликнуть Петьку.
Он, конечно, по солнечной дорожке не пошел, а двинулся вдоль берега, бултыхая ногами.
Чтобы стряхнуть с себя нелепый испуг, я сказал недовольно:
— Холодная уже вода-то. Хочешь вернуть себе свой столетний тонзиллит?
— Не-а, ни капельки не холодная… — И опять весело бултыхнул ногами.
Я вдруг снова как бы подключился к Петькиным нервам. Ощутил, что вода в самом деле теплая, ласковая и успокоительно пощипывает растворенным йодом свежие царапины. И кожу щекотят вырывающиеся со дна струйки пузырьков — там, где под ступни попадают грудки увядших донных водорослей. А солнце последними лучами осторожно и пушисто трогает затылок…
Через полмили мы дошагали до эскалатора и поднялись к старинной ротонде, что стоит в начале Кипарисного проезда. Я поймал у края тротуара такси-кабриолет…
Дома Петька сказал:
— Давай послушаем пластинку.
Мы заперлись в моей комнате, чтобы Карина не надоедала напоминаниями про ужин, и открыли патефон.
Кстати, он выглядел как новенький: темно-красный, блестящий, с хорошо различимой маркой Молотовского завода на внутренней стороне крышки, с ярко-вишневым сукном на круге.
Петька очень осторожно положил пластинку на сукно, чуть дыша, опустил иглу на бегущий выпуклый край…
Звук оказался на удивление чистым. Ясный тенор запел:
Это Владимир Дубровский прощался с портретом матери, перед тем как сжечь родной дом и уйти в разбойники. Звучал голос артиста, который жил полтора столетия назад. И сыновней печалью своей этот голос мне напомнил «Песню Джима»…
А Кыс сидел рядом с патефоном — очень смирный — и даже ни разу не потянулся лапой к мембране. Тоже понимал что-то…
После ужина Петька приткнулся ко мне на диване и шепотом попросил:
— Расскажи, как вы жили с мамой. Ну… потом…
Потом — это когда
— Я буду представлять, будто я… тоже с ней…
И допоздна рассказывал я Петьке про наш с мамой переезд в Византийск, про нашу жизнь и всякие случаи (старался больше про забавные). И как мама волновалась, когда я сдавал всякие экзамены, и как переживала мои любовные неудачи, и как приезжала в дальний степной гарнизон, где я два года тянул лямку солдата-ракетчика…
Наконец Петьку сморило, и я отнес его в постель.
Сам я засиделся до ночи, пытаясь вспомнить графики и формулы несостоявшейся в былое время программы по анализу многовариантности. Ночевать лег в своей комнате.
Где-то под утро Петька разбудил меня тревожным шепотом и толчками.
— Что случилось, Петух?
— Пит, послушай… Я лежал, думал, думал… Это ведь нечестно получается.
— Что нечестно?
— Будто я здесь… примазался, а про свою маму забыл. А она ведь все равно
Я пригладил ему волосы, застегнул скомканную пижаму.
— Завтра… То есть даже сегодня. Только надо отпросить тебя в школе.
В тот день уехать не удалось.
Приходилось принимать во внимание политическую обстановку. Как ни дико это мне казалось, но Старотополь находился теперь за границей. В так называемой ОРСВО — Объединенной Республике Северо-Восточных Областей. Граница была открытая, виз и разрешений не требовалось, но в Агентстве международных сообщений мне разъяснили: во-первых, надо оформить документ на мальчика, который едет со мной («там у них с этим строго»), а во-вторых, лучше сразу перечислить энную сумму на счет в Старотополе, потому что там иная валюта и с ней бывает немало путаницы.
Впрочем, все эти заботы милая девушка из Агентства взяла на себя, и к вечеру все было готово. В течение дня я побывал в школе и отпросил Петьку у его классной дамы на несколько дней, а потом встретился с Юджином. И рассказал ему про наши с Петькой новые «открытия».
Юджин вдруг крепко разозлился. Не на меня и не на Петьку, а на Комиссию по планированию научных разработок. Эта комиссия со своими «компьютерно-куриными мозгами» практически не давала ни гроша для работы Базовой группы и Лаборатории темпоральных исследований.
— Говорят: летит ваш Конус — и слава богу, чего вам еще-то? А дальнейшее, мол, копание в природе Времени — это, извините, сплошная мистика и несерьезное занятие… А ведь Петька-то — живое доказательство многомерности Пространства и параллельности миров. Сейчас бы вплотную приступить к этой проклятой формуле…
Юджин был прав, но я поморщился. Делать Петьку объектом исследований и экспериментов не хотелось. «Живое доказательство» в это время дурачилось с Митей Горским в кают-компании базы.
Юджин сказал:
— Я понимаю, почему ты насупился. Бережешь пацана. И себя заодно. И правильно… Мне, честно говоря, Петька тоже дороже всех темпоральных и пространственных проблем.
Я поверил Юджину. Я знал, что к Петьке он привязан. Может, потому, что вспоминает своих внуков: Егорку и Кирилла, с которыми почти не видится. Единственное дитя Юджина — дочка Елена с отцом не ладила и свидания своих сыновей с дедом не одобряла.
А Юджин продолжал:
— Но ведь обидно, черт возьми! Государственная лаборатория, учреждение Особой важности, а отношение к нему хуже, чем к захудалой мастерской… Этот подонок Полоз один сумел создать, по сути дела, целый институт по вылавливанию жителей прошлого, а мы все на том же уровне, что полвека назад…
— Ну, какой там у него институт… — осторожно возразил я.
— А ты что думал? Что его хроноскоп — машинка с пианинной клавиатурой? Это же был только пульт. А подвалы были набиты энергоблоками и конденсаторами биополя. Как бы иначе он сумел добиться материализации живых тел!
Я опять поморщился: не хотелось об этом. Но все же заспорил:
— Само по себе это дело нехитрое, когда есть программа…
— Нехитрое в принципе, но технологически емкое. И надо сказать, что этот тип…
— Слушай, ну его к свиньям! — не выдержал я. — Не надо о пакостном перед дорогой.
— И то правда… Ну, тогда один совет на дорогу. Там, в Старотополе, ты будь повнимательней…
— В каком смысле?
— Во всех. Не та страна, что у нас. Степень благополучия на порядок ниже.
— Ох, а здесь уж «степень благополучия»! — буркнул я, вспомнив недавние вылазки террористов.
— И все-таки… — серьезно сказал Юджин.
Выехали мы следующим утром. Поездом. Решили поглядеть в окна, какая она нынче, матушка-Земля. До Старотополя было около двух с половиной тысяч километров. Экспресс-торпеда свистел по насыпям и эстакадам со скоростью полтысячи в час. Первую половину пути Петька плющил нос о выгнутое стекло громадного иллюминатора. Да и я почти не отрывался от окна.
Земля была красива: с пестрыми красками осени на горных склонах, с синими, выгнутыми, словно края гигантского блюда, горизонтами, с шапками облаков, пробитых веерными лучами. С белой россыпью городов и поселков на берегах и холмах…
Все эти картины разворачивались, наплывали и убегали назад с небывалой быстротой.
Когда поезд взлетал на эстакады, казалось, что мы в самолете.
Впрочем, Петька сказал иначе:
— Это, наверно, как твоя «Игла», которая прокалывает космос…
Было совсем не похоже, но я отозвался покладисто:
— Пожалуй…
— Пит, а зачем вообще прокалывать Пространство? Зачем туннели к другим звездам?
— Трудный вопрос… Говорить «зачем» тут, пожалуй, бессмысленно. Человечество раздвигает границы мира… Сейчас вот уже открыта обитаемая станция на Плутоне, почти что на границе Системы. И приходит черед путешествий к другим звездам.
Петька съёжился в пухлом кресле и уже не смотрел в окно. Сказал досадливо:
— Ты как-то не так объясняешь. Слишком просто.
— Извини уж. Как умею…
— Ты не обижайся. Но, по-моему, ты же сам понимаешь…
— Что?
— Что туннель в Пространстве — это… ну, не просто дорога к другой звезде. Это что-то вообще совсем новое. И тут загадка: зачем он нужен?…
Вот копнул, негодник! То самое, что всегда царапало всех нас и чему не было названия. Потому что это было
Я хотел было пробурчать, что эта тема не для философов в коротких штанишках. Но сразу пришло воспоминание, как я, десятилетний, сижу поздним вечером на крыше, жду маму, которая почему-то долго не идет со станции, и смотрю сквозь созвездие Большой Медведицы в дальнюю-дальнюю глубину миров. И возникает «замирательное» чувство слияния с этой бесконечностью. А сквозь него все равно пробивается тревога: почему же мамы так долго нет? Поезд опоздал, что ли?…
И вырвалось у меня то, чего говорить Петьке, конечно, не следовало. Просто не удержался:
— Может, он для того, этот туннель, чтобы каждый мог догнать маму. Если ушла по рельсам…
Я тут же испугался. А Петька молчал. Словно задремал.
Я проговорил поспешно:
— А в общем-то никто не знает, чего можно ждать в конце туннеля…
Петька спросил, не глядя на меня:
— А тебе… разве не интересно,
— Ну почему же…
— А зачем ты тогда ушел с «Иглы»?
Он опять копнул то, что я и сам-то лишний раз трогать опасался.
Но ответил я честно:
— Много причин… Во-первых, стало страшно совсем оторваться от своего времени. А тут все-таки хоть что-то осталось. И Юджин… А самое главное: у каждого заранее была своя задача. Идти до конца должны двое — Дон и Рухадзе. Они себя к этому готовили. А я должен был за полтора года отладить навигационные системы, внести все коррективы, убедиться в полной контактности Конуса с теми двумя и уйти… Моя главная задача во всей этой работе была добиться, чтобы туннель
Петька повозился в кресле.
— По-моему, Пит, ты сам себе пудришь мозги…
— Сейчас получишь по заднице!
— Вдова! — хихикнул он.
Тогда я сказал мстительно:
— Если бы я не вернулся в положенное время, как бы мы встретились? Кто бы пришел на выручку вашей светлости?
— Тогда, значит, судьба, — примирительно согласился он.
— То-то же…
— А ты веришь в судьбу?
— Еще бы…
— А в бессмертную душу?
— Если бы не она, то одна сопливая вредная личность осталась бы безмозглым биороботом…
— Ну, это еще надо доказать, — строптиво заявил Петька. Однако почему-то протянул руку через мягкий подлокотник и взял меня за локоть. А потом и лег щекой на мое плечо.
— То-то же… — опять сказал я.
Петька подышал рядышком и задал неожиданный вопрос:
— А в Конусе тоже есть бессмертная душа? Ты ведь говорил, что он совсем как живое существо, как человек, только в тыщу раз умнее.
— Не умнее, а мыслит иными, многопространственными категориями…
— Ну, тем более.
— Кто его знает… — вздохнул я. — Мы, Петух, пока топчемся у границы Запределья и пытаемся найти щелку, чтобы заглянуть в него…
— Не искать надо, а ковырять, — мудро заметил он.
— Вот и ковыряем. Для того и туннель…
Петька не стал больше спорить. Долго молчал.
Я понемногу забеспокоился.
— Чего притих?
— Думаю, как там Кыс. Будет без меня скучать, бедный…
Старотополь вырос из-за горизонта разноцветными башнями высотных строений, мачтами межпланетной связи. Ничего похожего на прежний наш родной город мы не увидели — ни при подходе поезда, ни тогда, когда катили в наемной машине (с живым водителем) по шумным современно-пестрым улицам. Можно было подумать сперва, что и не уезжали из Византийска. Впрочем, погода была совсем не южная. Серая и сырая — настоящая осень. Петьку я еще в поезде заставил переодеться в теплый костюм — теперь он щеголял в черно-оранжевой курточке с подогревом и в брюках из искусственной замши. Но мою тетратканевую куртку продолжал упрямо таскать на плечах.
Двухкомнатный номер для нас был заказан заранее. В незнакомом отеле «Морской» на незнакомой улице Чаек. Портье-компьютер, гостеприимно помигав огоньками, выдвинул пластмассовую ладонь с ключом и поздравил нас с приездом. В номере на девятом этаже Петька тут же кинулся к персоналке «Агат» с принтером. Он уже поднаторел в современной электронике. Умело вызвал справочную службу и попросил карту Старотополя. Принтер безотказно выдал цветную схему на шести стандартных листах.
— Смотри, — прошептал Петька. — Кладбище сохранилось. Вот оно.
На юго-западе центральной части зеленело неровное пятно, усыпанное мелкими крестиками. В точности, как на старых топографических картах. И надпись была: «Загорское кл-ще (ст.)». Очевидно, «ст.» — это «старое».
Мы условились, что сегодня на кладбище не пойдем. Этот поход с разведкой требовал… ну, особого настроения, что ли. И решили мы, что отправимся туда с утра, со свежими силами и с приготовленной для такого дела душой. А сегодня побродим по городу и поищем знакомые места…
Мы бродили до вечера, хотя погода не располагала к прогулкам.
Лет двадцать назад в Старотополе и в окрестных землях произошли события «географического масштаба». Исполнилась мечта идиотов: деятели из Института гидрографии и мелиорации добились осуществления проекта, который обсуждался еще во времена моего детства. Были построены гигантские плотины, ближние низменности превратились в систему водохранилищ, а город сделался морским портом.
Помню, что в детские годы меня эти планы приводили в восторг: чудились водные горизонты, океанские просторы и маяки на речном обрыве, который стал морским берегом. Позже сделалась ясной бредовость этих планов. Природу трогать было нельзя: и так над ней поиздевались достаточно. Однако потом выросло новое поколение кретинов, и, когда я был на «Игле», Старотопольское «рукотворное море» появилось на картах.
В результате изменился климат. Сырой ветер приносил с воды промозглую морось, пасмурное небо давило город.
Даже Петька был недоволен. Раньше-то он, как и я, мечтал о морских просторах у родного города, но сейчас был согласен, что здесь они ни к чему. Он ведь теперь и так жил у моря, а в Старотополе ему жаль было знакомой реки Салги, слившейся с водохранилищем, жаль оврага, который превратился в извилистый залив с бетонной набережной и высокими ажурными мостами. Жаль было прежней сухой старотопольской осени с проблесками солнца и шуршанием листьев…
И вообще обоим нам жаль было старого города. Его следы мы отыскали не сразу. Лишь потом, приглядевшись, стали узнавать знакомые кирпичные дома, зажатые среди современных высотных корпусов. С радостью увидели на берегу здание музея со знакомыми курантами. Затем сквозь сеющий дождик различили на фоне серых небоскребов башни и колокольни Троицкого монастыря.
Ни старый деревянный дом наш в Полынном переулке, ни сам переулок, ни даже улица Гончарная не сохранились. Мы этого ожидали, но все равно стало грустно.
— А может, хотя бы церковь осталась? — тихо спросил Петька. — Ну та, с подвалом. У оврага…
Церковь осталась. Но нашли ее мы не сразу. Берег оврага (то есть Овражной бухты теперь) оказался смещен, передвинут, укреплен бетонными плитами, и церковь стояла поодаль от воды. К тому же узнать ее было трудно: кирпич покрыли голубоватой штукатуркой, выстроили заново колокольню в стиле позднего барокко — с белыми полуколоннами, изящными обводами арок и шпилем. И мало того, неподалеку от нашей церкви стояли еще две: одна — небольшая, белая, с древнерусской шатровой колоколенкой, другая — просторная, с порталом и круглым куполом — этакий образец классицизма девятнадцатого века.
Построили их, конечно, не в очень далекие времена, однако стиль соблюли прекрасно.
Церкви стояли по углам маленькой треугольной площади. Оказалось, что она так и называется — площадь Трех церквей.
Здесь был кусочек прежнего Старотополя, хотя две церкви мы видели впервые, а третью узнали кое-как. Все равно в этой площади чудилось что-то родное.
У высокого крыльца
К сожалению, эта церковь оказалась закрыта, и мы зашли в соседнюю — ту, что с шатровой колоколенкой.
Было пусто и полутемно, лишь кое-где горели лампадки. Мы купили в автомате две тонкие свечки из натурального воска, затеплили перед маленьким образом Богородицы с Младенцем. Заискрился узорный золотистый нимб. Такой похожий на
— Теперь можно не бояться… — вздохнул я. — Никто не выгонит из пионеров.
— Я и тогда не боялся, — шепнул этот упрямец. Впрочем, не сердито.
Мы постояли перед иконой, обняв друг друга — он меня за обширную талию, я его за плечо. Потом вышли на площадь.
Морось в воздухе исчезла, ветер стал суше, в облаках появились желтые проблески. В нашем настроении — тоже. Мы быстро зашагали вдоль Овражной бухты, на дне которой когда-то играли в разведчиков и партизан.
Теперь между высоких берегов тянулась лента желтовато-серой воды. У причалов толпились баржи, катера, лодки, небольшие прогулочные суда. В общем, всякий мелкий флот прибрежного плавания. Здесь же — на склонах и террасах, на площадках набережной — пестрели кафе, магазинчики, павильоны. Среди облетевших тополей извивались каменные лесенки-трапы.
Пожалуй, было здесь похоже на приморский Византийск. Но не совсем похоже. Во-первых, непривычная зябкость. Во-вторых, какая-то неряшливость, бедноватость, неухоженность. Мусор на тротуарах и ступенях. Груды пустых ящиков и бочонков у торговых лавок…
Несколько раз попадались навстречу юркие компании довольно замызганных ребятишек. Видеть таких на улицах Византийска мне в нынешние дни не приходилось. Там, даже если мальчишки были босые, растрепанные и ободранные после всяких приключений, в них была заметна ухоженность благополучных детей. Пусть многие жили без отцов, пусть не все было у них гладко, но это были отнюдь не голодные, а к тому же вольные и смелые дети, незнакомые с бедностью и страхом. И это даже самым сорванцам придавало оттенок аристократизма. Они всем встречным ясно смотрели в глаза.
Здешние ребята казались не такими. Я не о тех говорю, кто с родителями гулял по нарядному центру, а вот об этих, что держались опасливыми стайками. Была в них настороженность, печать бесприютности, цепкий, но боязливый интерес во взглядах…
Набережные становились всё неухоженней, магазинчики всё беднее, тротуары всё чаще сменялись скользкими тропинками. И на одной из тропинок нас встретил полицейский. В черном мундире, в нелепой, как у английского констебля времен Шерлока Холмса, каске. Пожилой, подтянутый. Поднес два пальца к козырьку.
— Прошу прощения, сударь. Вы иностранец?
Конечно, я насторожился.
— Да. Но я уроженец этого города. Хожу, вспоминаю детство. Полагаю, в этом занятии нет криминала?
Он интеллигентно улыбнулся:
— Ни малейшего. Но я не рекомендовал бы вам идти дальше в этом направлении. Нехорошее там место. Так называемые Пристаня́.
— Что за Пристаня́?
— Трущобы, прямо надо сказать. И за безопасность постороннего человека там трудно поручиться. Стараемся, конечно, и все-таки… Тем более вы с ребенком…
Петька оттопырил губы — оскорбился за «ребенка».
Но я сказал:
— Благодарю вас, сударь… Пойдем-ка, Петь, обратно. Кстати, уже и ноги гудят — натопались…
К отелю «Морской» мы пошли через небольшой сад со столетними тополями и березами. Довольно запущенный. С одной стороны сад замыкала темная кирпичная стена с поросшим кустиками верхом. Дорожка шла вдоль стены.
Петька вдруг взял меня за рукав.
— Это знаешь что? Это стена старой пекарни! Раньше здесь так вкусно свежим хлебом пахло! Помнишь?
Я вспомнил. Еще бы! Мимо пекарни я бегал в Дом пионеров на занятия хора! И однажды мы с Валькой Сапегиным выцарапали железным болтом на кирпичах наши инициалы. Просто так.
— Помнишь, Петька? Было такое?
— Ага, было! Пошли!
Мы двинулись, разглядывая в метре от земли каждый кирпич. То, что мы искали, Петька увидел первый.
— Вот! Смотри!
Глубокие буквы на двух соседних кирпичах, почти черных от старости, были вполне различимы. «В. С.» и «П. В.», а еще на одном кирпиче — «1949».
Мы с Петькой погладили кирпичи, отошли и сели неподалеку на садовую скамейку из влажных реек. Сидели и смотрели на эту стену. И вспоминали сладкий хлебный запах давней поры.
А у стены тем временем появились пятеро пацанят. Разные, лет от восьми до двенадцати. Все такая же стайка — в неряшливой одежде, нестриженые, с повадками боязливых зверят. На нас глянули с подозрением, но потом успокоились. И занялись… чем бы вы думали? Старинной игрой в пристенок. Той, в которую дулись в детстве еще мы — украдкой от взрослых. Проигрывали друг другу тяжелые желтые пятаки, до боли в жилах растягивали пальцы, стараясь дотянуться от одной упавшей монетки до другой…
Я вдруг услышал, как Петька шумно звенит мелочью в кармане куртки (я сегодня наменял для него в банковском автомате целую горсть здешних латунных денежек со старинным гербом Старотополя). Он азартно следил за игроками. Потом выдохнул:
— Не умеют играть…
— Петух, не смей, — запоздало сказал я.
Но он уже бесстрашно шагал к незнакомым мальчишкам.
Я напрягся, но… не двинулся. Хотя и понимал, что эта мелкая шпана встретит аккуратного, благополучного мальчика неласково. Ладно, не съедят. Пусть знает, как соваться к кому не надо.
Однако мальчишки встретили Петьку беззлобно. И кажется, без большого удивления. От скамейки до стены было шагов пятнадцать, я не различал слов негромкого разговора, но услышал дружелюбный смех старшего мальчика — этакого Гавроша с черными, ниже ушей волосами и в мешковатом грязном свитере.
И они начали играть! Спокойно, будто знакомые. Петька иногда что-то объяснял тонким своим бесстрашным голоском. Бил в стену монеткой легко, даже с изяществом, потом быстро приседал, растягивал пальцы и небрежно бросал в карман выигранные денежки. Оно и понятно! Я тоже в свое время играл неплохо… Сейчас я даже загляделся на Петьку.
Он, кажется, общелкал всех. Мальчишки стояли переглядывались, слегка разводили руками в потрепанных рукавах, самый маленький отвернулся, отошел в сторону, начал тереть глаза. Он был белоголовый, чумазый, в большущих ботинках без шнурков, в каком-то нелепом жилете. И, несмотря на холод, с голыми руками и в коротеньких обтрепанных штанах.
На него наконец все оглянулись. Петька брякнул полной пригоршней мелочи, подошел к малышу и молча опустил деньги в карман его жилета. По-моему, не только выигранные, но и свои. Затем… он поступил вовсе уж неожиданно. Сбросил мою куртку, дал ее подержать одному из мальчишек, сдернул с себя новую черно-оранжевую курточку с подогревом и накинул на плечи малыша, снова запахнулся в мою куртку. Я чувствовал, как Петьке хочется оглянуться на меня и как он себе это запрещает. Ладно, негодник, поговорим позже. А впрочем… Они с полминуты еще побеседовали. Малыш все трогал на себе Петькину курточку и как-то по-взрослому покачивал белой заросшей головой. Потом ребята пошли вдоль стены, а Петька ко мне.
Я чувствовал, как ему неловко, и ожидал с некоторым злорадством.
Он подошел, глянул исподлобья. Пробубнил:
— А чего… Мне и в этой нехолодно.
— Ну-ну…
— А они… почти что бездомные…
— Ты, кажется, оправдываешься, — язвительно сказал я.
— Ну и оправдываюсь… Ты небось ругаться будешь.
— Буду. Чего тебя понесло в эту компанию? Вот накостыляли бы — и драпать. И правильно бы сделали…
— Не накостыляли бы! Они ребят не трогают!
— Смотря каких…
— Никаких!
— Как это ты усмотрел в них такое благородство? С виду весьма характерные юные уголовники.
Петька хихикнул:
— Даже и не с виду!.. Но ребят правда не трогают. И деньги, которые проиграли, отдали сразу. Хотя и не должны были.
— Почему же не должны?
— Потому что между собой они, оказывается, играли понарошке. У них деньги общие. А я не знал, начал всерьез…
— Между собой понарошке, а если бы обыграли тебя, не вернули бы ни гроша, будь уверен.
— Нет… — вздохнул Петька. — Ты не понимаешь. Они какие-то не такие.
— Какие «не такие»?
— Ну ты, наверно, думаешь, это как сарайские пацаны в сорок девятом году…
Я, признаться, так и думал. Юные жители окраинного поселка Сараи были известны в свое время всему Старотополю.
— Сейчас другое время, — философски разъяснил Петька. — И нравы другие…
— Нравы!..
Петька сел рядышком и серьезно спросил:
— Знаешь, что они про тебя сказали?
— Про меня?… Спорим, что знаю! «Тот толстый фраер на скамейке небось твой папахен? Не зашибет за куртку?»
— Нет. Один попросил: «Скажи своему папе спасибо за куртку, он хороший…»
— Елки-палки, прямо рождественский рассказ… — крякнул я.
Петька взбодрился и весело сообщил:
— Теперь, между прочим, я свободно могу ходить по этим Пристаня́м. И ты со мной…
Но никакие Пристаня́ мы посещать, конечно, не стали. Следующим утром отправились мы на Загорское кладбище.
Это был густой массив косматых, черных от старости сосен, дремучих берез и тополей.
А внизу — сплошные кусты, репейники и бурьян.
Лишь к маленькой кладбищенской часовне тянулась расчищенная дорога. А дальше — джунгли.
Хорошо хоть, что с погодой нам повезло: утро выдалось неожиданно сухое и ясное.
Сквозь хвою и облетевшие ветки колюче светило холодное солнце, синели клочки неба. Но заросли, через которые мы пробирались, хранили в себе запахи вчерашнего дождя. Бр-р…
Петька уверенно ломился вперед. Кое-где среди могильных решеток сохранились намеки на дорожки, но чаще приходилось двигаться напролом.
Я сказал Петьке в спину:
— Неужели ты что-то помнишь? Ведь ничего же прежнего не осталось…
Он выговорил, отдувая от лица сухие листья и паутину:
— Главное — найти тот дом. Сторожку… А от нее точно на запад сто пятнадцать шагов. Я помню…
Ну да, он помнил, конечно. Для него-то много ли времени прошло! Но
Для меня тоже.
Где-то здесь были похоронены тетя Глаша и дядя Костя. Я, уже взрослый (но еще, конечно, до старта «Иглы»), приезжал в Старотополь, бывал на их могилах. Но теперь и не помышлял найти их в этом заросшем хаосе…
А Петька уверенно пробивался вперед, будто внутри у него был компас.
И мы вышли к древней кладбищенской сторожке! Я тоже узнал ее. Точнее, это была не сторожка, а длинный приземистый дом с узкими окнами и крутой двухскатной крышей. Сложенный наполовину из кирпича, а наполовину из плоских серых камней. Он врос в землю по самые окна. И все же, судя по протоптанной от крыльца дорожке, был обитаем… Петька подошел к углу дома, прищурился, глянул вдоль стены и решительно зашагал, что-то бормоча под нос. Про меня будто забыл.
И опять были заросли, косые ржавые решетки, кресты, переплетение веток и твердого, как проволока и жесть, репейника.
Вдруг Петька остановился. Резко. В двух шагах от могучего, прямо поднебесного тополя. Поднял голову, сказал шепотом:
— Ух, какой ты сделался…
— Это ты мне? — беспонятливо отозвался я.
— Это я ему. Тополю… Я его посадил вот таким. — Петька, не оглядываясь, поднял руку до плеча. — Это был большой сук, его отломило грозой от тополя на нашей улице, и я вкопал здесь. И он прижился…
— Ты уверен, что это он?
— Конечно! Смотри — шина! Я ее положил тогда, как загородку, вокруг саженца. А теперь — вот…
Метрах в двух от земли на могучем стволе сидела старинная автомобильная шина. Видимо, тополек, превратившись в тополь, заполнил все ее кольцевое пространство, а потом, вырастая, поднял этот резиновый пояс в высоту; мало того, он в конце концов разорвал шину. И все же она сидела плотно, охватив ствол подковой.
«Ну а где же…» — стесненно подумал я. Или, кажется, сказал вслух. Вокруг была колючая высокая трава. Никакого намека на памятник.
Петька быстро оглянулся на меня, встал на колени, скрывшись в траве по плечи. Начал вырывать стебли и рыть землю руками. Потом оглянулся опять.
— Смотри…
Я опустился рядом. Из-под земли и стеблей торчал угол темного камня.
К счастью, у меня хватило ума взять с собой большой складной нож. Мы начали им рыть податливую почву, резать корни. И через четверть часа очистили верхнюю часть поваленного гранита. Открылся на темной поверхности желтоватый, с трещинками фаянс. Петька старательно протер его ладонями. И глянула на нас мама. Молодая…
Нечего было и думать самим поднять памятник. Мы пошли назад, к сторожке. Оказалось, что там кладбищенская контора. Вполне современная, несмотря на заброшенный вид дома. Даже с аппаратами всех внешних коммуникаций. Двое молодых мужчин вполне интеллигентной (я бы сказал «аспирантской») внешности выслушали меня, затем вместе с нами сходили к отрытому камню. И сказали, что за три дня поставят памятник и приведут могилу в порядок.
В конторе мы оформили соглашение. Эти ребята запросили совсем небольшую сумму, и я заплатил вдвое — натуральными пластиковыми ассигнациями здешнего банка. Все были довольны друг другом. Правда, Петька не выдержал, упрекнул:
— А чего тут у вас такое захолустье? Не проберешься.
Воспитанные кладбищенские смотрители не обиделись. Объяснили, что смотреть за всем кладбищем здешняя служба не в состоянии. И рады бы, да нет ни сил, ни средств.
— Но когда просят, мы помогаем, восстанавливаем, — сообщил очкастый служитель. — Сейчас, кстати, часто обращаются: просыпается у людей голос крови.
«Голос крови… Голос крови… — толкалось у меня в голове, когда мы в такси-фаэтоне ехали в гостиницу. — Кто же мы с Петькой друг другу? Двойники? Братья? Люди из разных миров, сведенные вместе каким-то аномальным поворотом межпространственных космических дорог? Или все-таки я и он — одно и то же? Одно целое?… А мама?… А этот Старотополь — он чей? Петькин или мой?…»
Петьку же, оказывается, занимали совсем другие мысли, более приземленные. Когда поднялись в номер, он спросил:
— Как ты думаешь, не надуют нас эти парни? А то деньги получили вперед и теперь решат, что можно ничего не делать.
— Через три дня сходим посмотрим.
— А-а… — Петька растерянно мигнул, — разве мы будем здесь еще три дня?
— А разве нет?
Он виновато обмяк.
— Что с тобой, Петух?
— Я думал, мы сегодня вечером уедем обратно. Понимаешь… я послезавтра должен петь… Ну, «Песню Джима». Я обещал. В школьном хоре…
— Записался, что ли?
— Ага…
— И ничего не говорил!
Он завздыхал и засопел.
— Ну а если пропустишь это выступление, что страшного? Тебя же отпустили в эту поездку…
Петька молчал. И я чувствовал, что для него эта песня в назначенный день — очень важное дело. Может быть, связь между прошлой и нынешней жизнью. Может быть, способ отчистить эту песню от липкого воспоминания о Полозе. Или что-то еще. Какое-то внутреннее оправдание и утверждение…
Петька прошептал, глядя в пол:
— Ты, наверно, думаешь: «Вот какой… бессовестный, сам рвался искать мамину могилу, а нашел — бросает…»
— Ну что ты, Петушок. Кто бросает? Ладно, уедем завтра, а потом вернемся. Через неделю. Или на ближайших каникулах… Правда, у меня тут еще было дело, хотел провернуть поскорее…
— Какое?
— В архив хотел заглянуть, кое в чем разобраться… Ну ладно, потом…
Петька вскинул глаза:
— А почему потом? Ты оставайся, а я поеду. Маленький я, что ли?… Ну, позвони дяде Юджину, он меня встретит. А из поезда я куда денусь?
Это была мысль! Но в первый момент я отогнал ее со страхом. Отпустить Петьку от себя? Жутко подумать. Изведусь я тут от беспокойства…
— Пит, я ведь все равно не смогу быть всегда как пришитый к тебе. Я же… расту… — Он был, конечно, прав. И, почуяв мои колебания, он добавил уже с улыбкой: — Чего ты боишься-то? Полоза все равно больше нет на свете.
Зря он сейчас вспомнил о Полозе. Но с другой стороны… Сколько можно жить с суеверным страхом? Да и в самом деле, куда Петька денется, будучи под неусыпными очами Карины и Юджина?
А мне
Я вынул радиофон, чтобы вызвать Юджина. Оказалось, однако, что радиофонные каналы заблокированы местной службой связи: хочешь разговаривать с заграницей — связывайся через общую электронную сеть, предварительно заплатив.
Я вызвал Юджина через «Агат», стоявший в гостиничном номере. Юджин появился на экране — улыбчивый, небритый, надежный. Я изложил ситуацию. И конечно, Юджин сказал, что встретит Петьку и будет его «пасти» до моего возвращения.
— Только отправь его не поездом, а на аэробусе. Это всего час дороги…
Петька, узнав про аэробус, возликовал и заволновался: он еще никогда не летал на самолетах. Ни на каких…
Я отвез Петьку в аэропорт и сдал на руки милейшей стюардессе, которая обещала «передать этого чудесного мальчика в Византийске прямо в руки встречающим».
«Чудесный мальчик» в свою очередь пообещал мне всячески оправдывать это звание в самолете и дома. А на прощанье шепотом попросил:
— Когда все будет готово… там… Ты оставь бумажный кораблик, ладно?
— Конечно, Петушок.
Часа полтора, чтобы протянуть время и приглушить беспокойство, я бродил по Старотополю, все чаще узнавая знакомые дома и закоулки.
День по-прежнему стоял сухой, хотя солнце уже пряталось в серой пелене, а с воды несло зябким ветром.
Потом я вернулся в гостиницу. И почти сразу меня вызвал Юджин. Он говорил от Карины. Сказал, что Петька уже здесь, дома, в полном порядке. Занимается сразу тремя делами. Лопает вареники с грибами, которые в громадном количестве сварила Карина, слушает «вашу ржавую шарманку» и не забывает обниматься с ненаглядным Кысом. Кстати, Кыс тоже ест вареники с грибами, что для нормального кота совершенно противоестественно.
С той минуты не оставляло меня ощущение счастливой беззаботности и освобождения от всяких тревог. Петька был под надежным присмотром, а я отвечал только за себя. Это было впервые после того, как судьба свела меня с Петькой.
Я решил, что сегодня не стану заниматься ничем серьезным, не буду ломать себе голову межпространственными и темпоральными проблемами, а опять пойду болтаться по Старотополю. Буду бездумно смотреть на окружающее и развлекаться.
Это бродяжничество снова привело меня к Овражной бухте, на бестолково-живописную набережную с лестницами, уступами и террасами, где лепились друг к другу магазинчики и уютные забегаловки. Мне понравилась вывеска на одном из ресторанчиков: «Три рапиры». Жестяной геральдический щит с тремя скрещенными клинками раскачивался на ветру с весьма романтическим средневековым скрежетом.
Я усмехнулся, вспомнив Атоса, Портоса и Арамиса, поднялся на крутое крыльцо и толкнул застекленную дверь.
Не знаю, как назвать это заведение. Трактир, кабачок, ресторанчик? Была здесь какая-то смесь аристократизма с простотой портовой таверны. И в посетителях, и в обстановке. Комната с витражами в высоких готических окнах, со сводчатым потолком, с которого на цепи спущен был довольно низко светильник, сделанный в форме корабля.
Эта сверкающая электрическими свечками каравелла пришлась мне весьма по сердцу. Показалось, что все здесь будет хорошо, приветливо, беззаботно.
Посреди комнаты стояли два длинных дощатых, нарочито грубых стола (я вспомнил «Разбитую амфору»). У стен — столики для двух-трех человек. Посетителей было довольно много, причем весьма пестрый люд. И вполне изящная публика, и потертые обитатели пристанского района в мятых фуфайках и обвисших свитерах.
Звякал какую-то нехитрую мелодию музыкальный автомат. Заглушая его, у дальнего столика пели:
И конечно же вокруг сияющего огоньками корабля плавал табачный дым. Ну, прямо питейное заведение в Порт-Рояле времен Моргана и Кида.
Пахло сигаретами, жареным луком, косметикой и пролитым кислым вином.
Я отыскал глазами свободный столик у дальнего простенка, прошел, сел на заскрипевший жиденький стул. Почти сразу возник у столика крепкий курчавый парень в кожаной безрукавке с бахромой. Наклонился доверительно:
— Что будет угодно месье? — Судя по всему, здесь был принят французский стиль общения.
Я отозвался столь же дружески:
— Месье здесь первый раз, приехал издалека. Что вы можете порекомендовать?
— Для знакомства с нашими «Рапирами» — бутылочку «Пласа де торос», это красное испанское. И наш фирменный набор блюд, главное из которых — жареное седло ламы в соусе «Мушкетер».
— Валяйте!
— Месье будет один или кого-то ждет?
— Один… — вздохнул я. — Видите, мне и одному-то за этим столом тесновато.
Парень понимающе посмеялся, исчез, через минуту вернулся с бутылкой, стаканом и тарелкой, полной какой-то еды, густо усыпанной курчавой зеленью. Налил стакан и сообщил прежним доверительным тоном, что седло уже жарится. Потом скрылся.
Я глотнул. Вино было восхитительное. Я полностью разнежился. Сидел, ковырял вилкой закуску, так и не разобравшись, что это такое (по вкусу — вроде запеканки из крабов с орехами под острой приправой). Поглядывал на людей.
За одним длинным столом бесхитростно веселились простоватые на вид мужчины с двумя девицами, которые сдержанно хихикали в ответ на игривые тосты. У другого такого же стола — ближе ко мне — расположилась компания, которая появилась тут вскоре после меня. Более аристократическая, чем соседи. Это были три тонколицые дамы с тяжелыми серьгами, томными глазами и высокими прическами и пять кавалеров в ладно скроенных кожаных сюртуках. Было нечто старомодное в их широких обшлагах с блестящими пуговицами и в белых, похожих на взбитые перья жабо между черных лацканов.
До меня долетали фразы:
— Однако, господа, странно было бы видеть несравненную Терезу в этой роли…
— Его жеребец был резвее моей Красотки, но не в пример капризнее, и это дало мне счастливый случай выиграть позицию…
— Я и говорю: «Сударыня, надежды ваши весьма беспочвенны, ибо этот господин не имеет обыкновения платить долги…»
Один из этой компании, тощий, лысоватый, маленький, часто вставал и мимо меня уходил к стойке, затем возвращался. Он прихрамывал, но движения его были быстрые и не лишенные верткого изящества.
Изящество это, однако, не спасло его от неловкости, с которой он и зацепил спинку моего стула; сделав по инерции три шага, он плавно оглянулся. Неторопливо ощупал меня бесцветными глазками, а потом сказал чуть пренебрежительно:
— Па-ардон, месье.
Мне это не понравилось: и взгляд, и тон. Однако я отозвался добродушно:
— Пустяки, сударь. — В самом деле, не затевать же склоку. Тем более что «Пласа де торос» нравилось мне все больше. Закуска — тоже.
Умиротворенность так овладела мной, что и второй толчок неосторожного вертуна я снес довольно мирно.
— Па-ардон, месье…
— Ничего, ничего…
Но сколько же можно! Не успел я пропустить еще стаканчик, как опять — трах! По краю стола. Чуть посуда не посыпалась.
— Па-ардон, месье… — С той же ленцой и рыбьим взглядом.
— Сударь! Не кажется ли вам, что вы несколько однообразны?
Видимо, я это довольно громко сказал. По крайней мере, отчетливо. Красное испанское приятно растворялось в крови, и мне не хотелось, чтобы кто-то портил мой обед.
Вертлявый тип встал прямо. Маленький, как подросток, но с залысинами и морщинистым пренебрежительным ртом.
— У месье какие-то претензии?
Я сел удобнее.
Парень в безрукавке — он только что принес мне пахучее жаркое — сказал очень тихо:
— Не связывайтесь…
Но я ощутил в себе Петьку — обиженного пацана, который никого не трогал, а к нему нахально пристали и нарываются на драку. Думают, что если я один, то все можно? Думают, что Петька Викулов не читал «Трех мушкетеров»?
—
Он склонил набок голову, скрестил руки.
— А что вам нравится, месье?
— Не советую, — опять шепнул мне официант.
Я кивнул ему:
— Благодарю. Вы свободны… — А вертлявому сообщил: — Мне нравится еще, когда слушают мои советы. На данный момент совет мой таков: обходите меня стороной. А то странно видеть, как господин со столь изящной талией не проявляет ни малейшей ловкости. Другое дело, если бы это был я, с моей комплекцией…
Последней фразой я давал еще возможность обратить дело в шутку. И вертлявый, кажется, понял меня. Молча кивнул и отошел к своему столу, за которым все внимательно слушали наш разговор.
Вертлявый и друзья, не глядя на меня, стали тихо переговариваться. Их дамы, склонив прически, оживленно зашептались. Я с полминуты наблюдал за компанией. Потом остыл и принялся за жаркое. Решил, что вопрос исчерпан. Однако прежней беззаботности уже не было.
Вскоре я увидел, как два приятеля вертлявого поднялись и направились ко мне. Один был высокий, крючконосый, с гладкой прической. Другой — пониже, с лицом, обрамленным тонкой черной бородкой, как у испанского шкипера из кино. Только нос у него был не испанский, разлапистый.
Я напрягся, но оба держались учтиво. Крючконосый с полупоклоном осведомился:
— Прошу прощения, сударь, вы дворянин?
Я сперва чуть не подавился. Но быстро ухватил правила игры.
— У вас есть сомнения на этот счет?
— Ни малейших, месье! — темпераментно воскликнул Шкипер. — Но хотелось бы услышать подтверждение из ваших уст!
Это становилось забавно. Хотя в глубине души уже шевельнулся червячок нешуточной тревоги.
— Мой отец, — сказал я, — был начальником штаба отдельного гвардейского орденов Суворова и Александра Невского полка. Полагаю, вам этого должно быть достаточно.
— Вполне, — наклонил голову Крючконосый. — И я полагаю, что, будучи сыном столь достойного кавалера, вы знаете, как между людьми нашего круга решаются вопросы чести.
Я сел поудобнее. И попружинистей.
— Объяснитесь, месье.
Крючконосый объяснился:
— Минуту назад вы оскорбили нашего товарища, отставного штабс-капитана Гвальского. К сожалению, господин Гвальский, по причине полученного в сражении увечья, на которое вы столь неучтиво намекнули, не имеет возможности драться на поединке сам. Эту роль великодушно согласился взять на себя наш общий друг граф Угин…
Шкипер умело щелкнул каблуками и наклонил голову с бородкой-пояском и носом-лаптем. Я подумал, что это, скорее всего, такой же граф, как я — солист балета. А сидевший внутри меня Петька словно воскликнул: «Ни фига себе! Вы что это, ребята? По правде?»
Сам я, однако, отозвался в меру насмешливо и в меру вежливо:
— Не помню, чтобы я имел неосторожность оскорбить пострадавшего в боях штабс-капитана. Мне казалось, наоборот…
— Вам угодно увиливать, сударь? — надменно осведомился Крючконосый.
— Мне угодно задать господам вопрос: как вам видятся последствия дуэли? Мне кажется, что исход был бы одинаково печален для обоих противников: для одного — кладбище или госпиталь, для другого — тюрьма…
Шкипер граф Угин презрительно фыркнул полными губами.
Крючконосый разъяснил снисходительно:
— Понимаю, что вы издалека. Вам неведомо, что в нашем городе дуэли разрешены специальным решением муниципалитета. Все происходит совершенно законно, по протоколу.
Тут опять Петька: «Елки-палки! Значит, по правде убить могут?»
А я: «Что-то не похоже на обычную кабацкую стычку… Кому это надо?» И вслух:
— Мне кажется, господа, вы ищете легкой победы. Велика ли заслуга попасть из пистолета в такую обширную мишень, как я? Или распороть такому тюфяку шпагой брюхо…
— Сударь, ваша фигура — это ваша проблема, — заявил Крючконосый. — Кодекс чести распространяется на всех, независимо от комплекции. Угодно вам назвать себя и указать час и место, где вы завтра сможете принять агента фирмы «Барьер», чтобы обговорить все условия?… Или вы предпочитаете иметь дело с полицией, куда мы вынуждены будем заявить об оскорблении нашего друга?… — Крючконосый и граф оглянулись на дверь. У нее, будто по заказу, маячила фигура в белых ремнях и высокой каске. А тут еще замигали белые вспышки — два юрких репортера обстреливали нас из объективов. Скорее всего, эта история появится в завтрашних утренних выпусках.
Не хватало мне свой визит в родной Старотополь отметить трусостью! Да и разве я сильно рискую?
Но самое главное — узнать бы: кому это надо? Я встал, опрокинув стул. Бросил рядом с тарелкой визитную карточку.
— Завтра в девять утра. Отель «Морской», номер девятьсот пять…
И все разом успокоилось. Господа дворяне ушли к своему столу и больше на меня не смотрели. Репортеры исчезли. Полицейский мирно беседовал с барменом и потягивал из стакана.
Я пожал плечами и сел. Допил и доел все, что было на столе. Расплатился с официантом, который теперь индифферентно молчал. Вышел на улицу. Нельзя сказать, что я был очень встревожен. Скорее, озадачен. Впрочем, когда я подходил к гостинице, недавний случай все больше казался мне дурацкой выходкой ресторанных завсегдатаев, которые решили поиграть в гусар. И в номере я завалился спать, подавив желание позвонить еще раз в Византийск, Петьке. Спит уже небось.
Уснул и я, подумав напоследок, что никакого агента фирмы «Барьер» я завтра, конечно, не дождусь.
Агент пришел. Мне сообщил о нем дежурный робот: стукнул в дверь пластиковым пальцем, бархатно сказал через динамик:
— Прошу прощения. К вам пришли. Прошу прощения. К вам пришли.
Я был еще в постели. Чертыхаясь, прыгнул в брюки, головой нырнул в свитер. Ноги — в шлепанцы. Отпер дверь.
Робот укатил на роликах, а передо мной оказался пожилой человек с плоским портфелем. Это был, без сомнения, клерк. Очень подходило к нему такое название — «клерк», среднего роста, сухощавый, чуть сутулый и седоватый мужчина со строгим пробором прически, в сером отглаженном костюме, в старомодных, с металлической оправой очках. С выражением официальной доброжелательности на лице. Лицо было с аккуратными морщинками, пожилое.
— Доброе утро, господин Викулов. Я — от фирмы «Барьер».
Елки-палки! Значит, не приснилось? И не шутка?
Я машинально посторонился. И стоял с обалделым видом. Клерк сказал:
— Извините, господин Викулов, я, кажется, не вовремя? Но вы сами назначили этот час…
— Назначил, — насупленно признался я. — Было дело.
— Если вам сейчас неудобно, я зайду позже.
— Да чего уж там… Давайте к делу, раз пришли.
— Вы позволите мне присесть?
Он деловито устроился у письменного стола, извлек из портфеля плоский принтер, какие-то бумаги, придавил их непонятной тяжелой штучкой.
Оглянулся на меня.
— Как вы, очевидно, догадались, мне поручено составить контракт и протокол поединка, о котором вы имели честь договориться с господином Утиным и его друзьями…
— Нельзя сказать, чтобы я очень стремился договариваться, — сообщил я откровенно. — До сих пор не понимаю, чего они прилипли. Из-за совершеннейшей ерунды…
Клерк отозвался с сочувствием:
— Скорее всего, ерунда была поводом. Видимо, причины глубже. Сейчас редко вызывают исключительно из-за принципов чести.
Он подтолкнул мои вчерашние мысли: «Кому все это надо?»
Нет, в самом деле — кому? Зачем?
— Не понимаю, — сказал я. — Кажется, никому дорогу я не переходил… Ерунда какая-то! Мальчишество! Неужели здесь этим занимаются всерьез?
— Дуэлями? Вполне всерьез… Впрочем, есть ведь простой способ избавиться от нее, — объяснил клерк доброжелательно. — Надо только принести извинения с публикацией в одной из газет. И если другой причины, кроме ссоры в «Трех рапирах», действительно нет, эти люди оставят вас в покое… Кстати, бланк с официальной формой извинения у меня есть, стоит лишь вписать имена и еще три-четыре слова. И расписаться.
Конечно, это был самый простой выход. «Ведь ты же не задиристый подросток! Сколько тебе лет! И разве ты за этим сюда приехал?»
Я вспомнил нахальные глаза «аристократов»: отставного штабс-капитана Гвальского, Крючконосого, графа Угина (интересно, он в самом деле граф?).
А завтра в газетах (моего родного города Старотополя) напечатают: «Инцидент, имевший место в таверне «Три рапиры», закончился вполне благополучно. Вызванный графом Утиным господин Петр Викулов, приехавший из Византийска, принес свои глубокие извинения графу и его друзьям…»
Ну что же ты за мерзавец, Петька! Чего ты опять крутишься во мне, как ёж, засунутый в мешок!.. Вот сейчас возьму и подпишу!..
«Как стало известно нашему корреспонденту, господин Викулов — сын офицера гвардейского орденоносного полка прошлых времен, следовательно, обладает всеми правами на звание и достоинство потомственного дворянина. Однако трудно было ожидать от человека таких лет и такой представительной внешности, что он проявит склонность отстаивать свою честь путем дуэли…»
Экая чушь лезет в голову!.. Петька, заткнись! И все же я не взял бланк, спросил с хмурым сомнением:
— А если дело не только в ссоре? Тогда что?
— Боюсь, что тогда все сложнее. У этих людей руки длинные. Будут искать вас даже за границей.
— Что это за люди?
— Это… своего рода клуб. Любители старины, интриг, аристократических фокусов. И кроме того… сами видите, что не прочь и убрать кого-то, если он…
— Однако вы не очень бережете тайны клиентов вашей фирмы! — усмехнулся я. — Не боитесь, что она разорится, если дуэлянты узнают об этом?
Клерк пожал плечами.
— Это не постоянные клиенты. Фирма занимается дуэлями от случая к случаю.
— А я думал, что «Барьер» — это специфика.
— Наша специфика шире. Имеется в виду барьер беззаконию. У нас обширная юридическая практика. Адвокатура, имущественные процессы, вопросы наследования… Кстати, если вам угодно оставить завещание, то…
— Нет, подожду. Не думаю, что дуэль кончится столь уж плачевно.
Клерк смотрел на меня через плечо со смесью сочувствия и профессионального интереса.
— У вас есть опыт в таких делах?
— Нет, но… в общем, посмотрим.
Он покачал головой. Начал щелкать на принтере и скоро подал мне лист с отпечатанным контрактом. В нем говорилось, что «г-н П. Викулов, уважая обычаи и законы г. Старотополя, согласился с г-ном Утиным участвовать в поединке, который имеет быть 4 ноября сего года на ристалище «Гостиный двор» в полдень. Противники вправе иметь своих секундантов, но фирма «Барьер», которая берет на себя устройство данного мероприятия, направит к месту действия двух своих представителей для наблюдения за неуклонным исполнением правил, изложенных в прилагаемом протоколе… За указанные услуги господа дуэлянты благоволят заранее внести плату на счет фирмы «Барьер» в сумме…»
— Ого! — сказал я, увидев сумму. — И это за удовольствие быть продырявленным.
Клерк развел руками:
— Налоги, сударь.
Несмотря на свою зловещую роль, клерк был мне симпатичен. И, кажется, я ему тоже.
Он протянул мне бланк протокола.
«… до смертельного исхода или ранения, когда один из противников не в состоянии продолжать поединок…»
«… Будучи обезоруженным, дуэлянт обязан принести извинения или дать соответствующие объяснения, в ином случае противник его имеет право на последний выстрел или удар…»
Великий Хронос, ну и правила!
«Право выбора оружия принадлежит вызванному на поединок. Вызывающий обязан принять этот вид без оговорок, если данное оружие имеется в реестре дуэльного кодекса…»
В пункте «Вид оружия» был пропуск. Его следовало заполнить.
— Если у вас нет опыта, советую выбрать пистолеты «Флибустьер». Небольшие такие, вроде этой игрушки… — И клерк показал на вещицу, которой он придавил бумаги.
Это был оловянный пистолетик. Самодельный, отлитый в глиняной форме… Знакомый такой…
Клерк продолжал между тем:
— Правда, в руках профессионалов и они смертельны, но все же дают противнику некоторый шанс. Прицельность у них минимальная… Для вас ведь главное не то, чтобы попасть в кого-то, а чтобы в
— Правильно вы понимаете… Только как-то очень уж буднично говорите о вещах, от которых пахнет погребальной службой. А вместе с тем вы ничуть не похожи на Харона, сопровождающего души на тот свет…
Он виновато, по-домашнему как-то улыбнулся:
— Извините, привычка…
— Кстати, как вас зовут? Не могу же я всерьез именовать вас Хароном.
Клерк быстро встал.
— Я не представился. Непростительная оплошность, старею… Моя фамилия Турунов. Ефрем Георгиевич. Старший агент отдела разовых мероприятий и так далее…
Вот так, Петенька!.. Я с ощущением грусти и неожиданной хорошей встречи смотрел на пистолетик. Можно сказать, «с печальной радостью».
— Догадываюсь, что вы здешний уроженец…
Он охотно покивал:
— Да. И предки мои тоже…
— Смею спросить: откуда у вас эта вещица? Казалось бы, детская игрушка…
— Игрушка и есть. Своего рода талисман. В детстве мне подарил ее дед. Она и у него была талисманом… Дед рассказывал, что, когда он был мальчиком, получил этот пистолетик в подарок от хорошего друга. А друг этот вскоре таинственно исчез из города. Вот дед и хранил память о нем… И я ношу с собой… Все мы в душе бываем сентиментальны.
— Бываем, — согласился я. И подумал: «Друг… Всего-то и была у нас одна хорошая встреча…»
— А позвольте спросить, господин Викулов, почему вас заинтересовала эта безделица?
— В детстве мастерил такие. И заряжал их головками от спичек. Тогда еще были в ходу серные спички… Стреляло это оружие громко, но безобидно.
— Сейчас, к сожалению, этим нельзя ограничиться, — виновато сказал Ефрем Георгиевич, внук Юрки Турунчика.
— Понимаю… Сообщите графу Угину и его… сообщникам, что я выбираю холодное оружие. Сабли или шпаги. Возможно, это удивит их, но таково мое решение, на которое я имею право.
Турунов, кажется, обрадовался:
— У вас есть опыт?
— Опыт детства, Ефрем Георгиевич. — На исчезнувшей ныне улице Гончарной, где сейчас магазин «Одетая Одетта», были чудесные дворы и дровяные сараи. И такие там случались мушкетерские бои…
Я обманул внука Юрки Турунчика. Мой фехтовальный опыт не ограничивался мушкетерскими играми на старотопольских дворах.
Кое-что показывал мне и моим одноклассникам учитель физкультуры — мастер боя на эспадронах, чемпион Византийска и всего Полуострова. Это было уже в старших классах. Спортсменом-фехтовальщиком я не стал, но боевую стойку и основные приемы помнил. Этого хватит, чтобы не выглядеть перед графом Утиным полным тюфяком. Разумеется, сабельным искусством мой противник владеет в совершенстве. Профессионал! Но едва ли ему знакомо искусство другого рода — темпоральная коррекция. Я же, слава богу, ей владел.
По этой причине особой тревоги за исход поединка я не испытывал. Досадно только, что ждать придется три дня. Таковы правила. Предполагалось, что за этот срок противники могут остыть и помириться.
Графу Угину с приятелями остывать нечего. Они и вчера действовали вполне холодно и расчетливо. Знать бы зачем. Вот и Ефрем Георгиевич Турунов дал понять: кому-то это выгодно. Кому?
Такой вопрос и точил меня. Впрочем, так было лишь половину первого дня. Потом я успокоился (даже как-то слишком), растворился опять в этаком умиротворении, долгими часами бродил по Старотополю, отыскивая приметы прежних времен. И постепенно почти перестал думать о предстоящей дуэли.
Идти в городской архив мне расхотелось. Вначале была мысль: спросить, не сохранились ли школьные документы середины прошлого века? И есть ли в списках шестого класса школы номер 25 ученик Петя Викулов? Или после пятого класса он там не значится? И посмотреть газеты тех лет: нет ли заметки о таинственном исчезновении во время концерта (или после концерта) солиста детского хора?
Но потом решил: не пойду. Какой бы ни был результат архивных поисков — что это решит? Только добавит вопросов…
Я бродил, вспоминал детство. Турунчика, например. Почему он сказал внуку, что мы были друзьями? А может, и сам верил в это? Наверно, никто к нему не относился лучше меня, хотя и я-то сделал всего один добрый пустяк — подарил пистолетик. Перед отъездом в пионерский лагерь встретил Турунчика на улице, почему-то пожалел его и сунул ему в ладонь тяжелую игрушку…
А Петька рассказывал, что это случилось, когда он собрался к отцу и потом оказался в Византийске. Исчез, одним словом… Но я-то не исчезал! Я потом еще не раз встречался с Турунчиком до отъезда в Византийск. А Турунчик рассказывал внуку, что друг его пропал… Значит, здесь «работает» Петькин вариант. Этот Старотополь — его!.. И мамина могила — здесь…
Незачем и в архив идти, чтобы понять — это Петькин город, Петькино пространство. А где же
Тьфу ты, голова может лопнуть от всего от этого… Все равно это мой Старотополь! Петькин и мой. Мы — одно и то же…
Так я уговаривал себя и в подтверждение этих уговоров находил все больше знакомых мест.
Однажды я оказался в старых кварталах недалеко от реки, за Троицким монастырем. И увидел, что кварталы эти сохранились с прошлого века почти полностью. Запутанные переулки, старые особняки, площадь, от которой лучами разбегались улицы с низкими кирпичными домами, витые фонарные столбы из чугуна.
В детстве я не любил эти места: они были далеко от моей Гончарной улицы и казались чужими. Но сейчас я обрадовался им всей душой. Один раз, воровато оглянувшись, даже присел на корточки и погладил булыжники старой мостовой — сохранилась такая в кривом Кирилловском переулке…
Я вспомнил, как летним вечером зашли мы сюда с мамой, искали дом какой-то портнихи (было мне тогда лет восемь). Я шагал босиком и с удовольствием ступал по гладким выпуклым булыжникам. Они были очень теплые, а между ними росли щекочущие травинки.
Вон в том двухэтажном доме с чугунной решеткой балкона жила портниха.
Надо спросить Петьку, помнит ли он такое…
В центре Старотополя ничего знакомого почти не осталось. Сплошная современная цивилизация, как и в нынешнем Византийске. И все же мало походил Старотополь на Византийск. Не было праздничности, беспечности. Хмурость и озабоченность витали на улицах. Я разменял в автомате несколько купюр на груду мелочи и раздавал ее нищим, которые встречались в каждом квартале. А у кладбища нищие сидели длинной шеренгой, хотя, казалось бы, ждать подаяния там не от кого. Кто ходит на заброшенные могилы?
На кладбище я приехал утром третьего дня.
Памятник был отчищен, вымыт и стоял прямо. На старом месте. Все как полагается: гладкий гранит, надпись, эмалевый медальон с фото. Мамино молодое лицо было таким живым… Я почему-то ощутил себя виноватым и отвел глаза.
Из большого карманного блокнота я выдернул листок, сделал кораблик и оставил его в увядшей траве у камня.
И пошел драться на дуэли.
Место, отведенное властями для дуэлей, выглядело весьма романтично. Когда-то здесь был старинный гостиный двор — в детстве я видел его еще не разрушенным. Теперь от длинного двухэтажного здания остались только высоченные кирпичные стены с пустыми проемами арочных окон. Внутри было похоже на узкий крепостной двор, поросший жесткой травой. Было зябко, вверху бежали серые быстрые облака. Со стен светили круглые прожекторы. В одном углу этого двора-здания был выстроен пластиковый домик. Контора.
В конторе я встретился со своим противником и его секундантами. Секунданты были, разумеется, Крючконосый и отставной штабс-капитан Гвальский. Мы раскланялись с холодной учтивостью. У меня секундантов не было, но два молодых человека (внешностью и манерами похожие на лощеных официантов) заверили меня, что они, представители фирмы «Барьер», будут со всей тщательностью соблюдать мои интересы.
Признаться, все это мне казалось ненастоящим. Полусон-полутеатр… Я не запомнил ни подробностей, ни лиц. «Официанты» открыли передо мной длинный футляр. В нем на бордовом плюше блестели несколько клинков разной формы.
— Выбирайте, месье.
Я выбрал тонкий палаш с удобной защищенной рукоятью, вернее даже, саблю, потому что узкий клинок с желобком был еле заметно изогнут. Графу Угину дали такое же оружие.
«Официанты» что-то вежливо объясняли мне, я машинально кивал. Было уже все равно.
— Советую вам снять куртку, — сказал один из секундантов.
— Сойдет и так…
Нас отвели к площадке у стены. Прожекторы мягко высвечивали утоптанную землю. У края площадки я заметил полного мужчину в белом халате, двух юрких типов со съемочными камерами и седого усатого распорядителя с талией танцора и повадками старого кавалергарда.
Мне и графу дали последний раз расписаться в протоколе: примирения, мол, быть не может, готовы к сражению до окончательного результата.
Затем распорядитель-кавалергард решительным жестом отправил секундантов, репортеров и врача за пределы площадки, а графа и меня развел по углам, как боксеров на ринге.
— Прошу в позицию, господа!
Граф Угин изящно встал в боевую стойку. Я тоже быстро изготовился. И все время почему-то вспоминал серый камень и бумажный кораблик на кладбище.
Граф Угин, глядя мне в глаза, иронически улыбался. Его секунданты (я увидел это мельком!) — тоже. Наверно, они усматривали во мне дилетанта, где-то нахватавшегося верхушек фехтовального мастерства и решившего теперь возместить недостаток опыта натиском и энергией. Этакий пышущий боевым энтузиазмом толстяк, готовое чучело для уколов и рубки.
«Пора», — подумал я. Быстро вздохнул, напряг и расслабил мышцы. Толчком нервов послал по жилам привычное электрическое щекотание. Свет прожекторов потускнел. Движения людей стали медленными. Воздух загустел. Я шевельнул клинком. В таком состоянии главное — рассчитать инерцию. При сильном взмахе клинок может уйти далеко в сторону, а рукоять вырваться из ладони.
Распорядитель очень плавно поднял руку (а на самом деле вскинул ее). Стал шевелить губами. Я понял, что он говорит:
— Готовы, господа? Начали!..
Граф Угин медленно, словно купальщик в воде, двинулся на меня, подымая клинок. Я, стараясь не спешить, поднял саблю, отвел его оружие, пропустил противника мимо себя, развернулся. Граф — тоже. Я увидел его озадаченное лицо. Он напал снова, я немного поиграл с ним, аккуратно отводя удары и подчеркнуто демонстрируя атаки. Граф заметался.
Я наблюдал его метание в замедленном ритме, как в фильме со специальной спортивной съемкой, когда время растянуто на экране в десять раз. А он-то, бедняга, видел перед собой нечто вроде взбесившегося самолета (клинок — пропеллер)…
Наконец я «привел» графа Угина к стене, заставил его прижаться к ней спиной. Сделал движение, словно обматываю своим клинком его саблю. «Обмотал», дернул. Сабля Угина взмыла над стеной. Я очень аккуратно вдвинул лезвие под бородок графа, острием коснулся горла. И «отключил» коррекцию.
Навалились шум, свет, голоса. Взмокший граф дышал часто, со всхлипами.
— Ну? — сказал я.
— Приношу… свои… извинения… — с кашлем выговорил граф.
У меня за спиной со звоном упала с высоты его сабля.
— Это не всё, господин Угин! — Я не убрал клинок. — Мне нужны кое-какие объяснения.
— Прекратите! — закричал Крючконосый. — Вы не вправе! Господин арбитр!..
— Я вправе! — Кое-что из фехтовальных правил я помнил. — Моя атака сделана в один темп с действием на оружие противника. Его сабля еще не упала, когда я приставил клинок. И я по всем законам могу довести поражающее движение до конца!
— Господин Викулов прав, — хладнокровно подтвердил кавалергард. — По правилам поединка жизнь графа в его руках. Прошу не вмешиваться, господа.
Господа и не вмешивались, понимая, что я успею раньше. И граф Угин это понимал. На его не совсем аристократическом носу выступили похожие на стеклянные шарики капли.
— Что вам… надо?
— Надо знать, граф, кто поручил вам разыграть эту дуэль. Кому я помешал?
— Я… не…
— У вас пять секунд. Раз…
— Но я…
— Два…
— Его зовут… Ром Заялов…
— Кто он такой?
— Честное слово, я не знаю. Кажется, приезжий…
— Где живет?
— Честное слово… Мы встретились случайно… В «Рапирах»…
— Сколько он вам заплатил? Впрочем, наплевать. Как он выглядит?
— Я не помню…
— У вас еще две секунды.
— Высокий. Синие глаза, длинное лицо. Медленная речь…
Я убрал от графского горла клинок. Старательно отсалютовал арбитру, воткнул саблю в землю и пошел с «Гостиного двора». На всякий случай тронул кистью руки куртку — то место, где прощупывался в кармане плоский ПП. Никто меня не окликнул, никто не задерживал. Судя по всему, фирма «Барьер» соблюдала правила неукоснительно.
Я вернулся в отель.
Кто такой Ром Заялов, у меня почти не было сомнений. Потому что в глубине души я никогда не верил, что гибель Полоза при пожаре — это по правде.
В номере я через систему «Агат» вызвал справочное, узнал номер «Барьера», позвонил туда и попросил к экрану старшего агента Турунова.
Он, кажется, искренне обрадовался, увидев меня живым.
— Ефрем Георгиевич, вы были правы насчет «другой причины». И сейчас у меня к вам просьба. Не в службу, а в дружбу…
Он слегка улыбнулся:
— Но «в службу» мы выполняем просьбы гораздо квалифицированнее. А что касается оплаты…
— Дело не в оплате. Просто я не знаю, занимается ли «Барьер» такими делами официально. А больше мне обратиться не к кому. Надо кое-что узнать об одном человеке…
У Турунова в очках мелькнула озабоченность.
— Однако это и в самом деле не по адресу. Могу вам порекомендовать…
— Ефрем Георгиевич, ваш дед не говорил, как звали его друга, подарившего игрушечный пистолет?
— М-м… одну минуту…
— Его звали Петька. Петька Викулов по прозвищу Патефон…
— Постойте… Имя не помню, а прозвище… Патефон, да!
— Это… как бы выразиться поточнее… мой прямой предок. Не правда ли, такое совпадение к чему-то обязывает? Особенно если вспомнить разговор о всем нам присущей некоторой сентиментальности…
Турунов помолчал, покусывая губы и словно пряча улыбку.
— Хорошо… Петр Петрович, кто вас интересует?
— Некий Ром Заялов, появившийся в Старотополе недавно.
— Я позвоню… скажем, через полчаса.
Он позвонил через десять минут.
— Ром Заялов — эмигрант из Византийска. Он последовательно сменил несколько имен, подлинность которых за столь короткое время не установить.
— Нет ли среди этих имен такого: Феликс Антуан Полоз?
— Гм… но я прошу вас, Петр Петрович, официально не ссылаться на меня. Эту информацию я добыл для вас… по своим каналам.
— Благодарю вас, Ефрем Георгиевич. Обещаю не ссылаться… Берегите пистолетик. По-моему, он должен принести вам удачу…
Минут пять я лежал на диване, приводя в порядок мысли. Главная была та, что лететь домой надо немедленно. А сначала позвонить Юджину: «Будь настороже!»
Я вскочил, шагнул к «Агату» и услышал сигнал. Это Юджин, опередив меня, звонил сам. Лицо его на экране было какое-то… чересчур спокойное.
— Пит, не волнуйся только. Теперь уже опасность позади…
— Что случилось?!
— Только без нервов. Петьку ранили. Вчера вечером, из арбалета, стальной стрелой. Он шел из школы, и вот у самого дома…
Слабея, проваливаясь в тартарары и понимая, что
— Он… живой?…
— Да не бойся! Теперь он почти в порядке. Хорошо, что он был в твоей куртке…
— Почему… хорошо?
— Ну, там же датчик вшит! Аварийный! Если что, сразу сигнал на базе. Мы подобрали его через десять минут. Яд со стрелы не сработал полностью — не успел… Сейчас Петька в госпитале космослужбы, скоро все будет нормально.
Понимая, что ничего не будет нормально, я еще спрашивал о чем-то, а Юджин что-то объяснял. Потом, чтобы встряхнуть меня, заорал, что я расхлябанная баба и ударяюсь в истерику, когда нет для этого причины.
— Не хнычь, а приезжай скорее. Тут и будем думать, что дальше…
Было далеко не так «нормально», как уверял меня Юджин. Было гораздо хуже.
Первый раз я увидел Петьку в госпитале в таком состоянии, что лучше бы и не видеть. Он лежал под прозрачным колпаком, будто в саркофаге. Весь в каких-то присосках, датчиках, проводах. Бледный, неподвижный. Будто и не живой. У меня аж в глазах поплыло.
Но знаменитый профессор Кудрявцев, который лично и неустанно возился с Петькой, дал мне самое честное слово, что угрозы для жизни уже нет. Подтвердил это и Митя Горский, который сейчас был при профессоре кем-то вроде ассистента и адъютанта. Ради Петьки.
Юджин, конечно, смотрел виновато, говорил покаянным тоном. Был помят и небрит больше обыкновенного.
— Ну, дай ты мне по морде, что ли! Конечно, мерзавец я, не уследил…
Но разве была у него возможность ходить за непоседливым мальчишкой по пятам? И кто мог подумать, что у самого дома случится такое? Нашелся же какой-то гад…
Юджин показал мне стрелу. Вернее, стрелку — длиной в ладонь. Стальная, тонкая, как спица, с зазубренным наконечником и перышками из пластмассы. Стрелявший почти промахнулся: наконечник только зацепил плечо, порвал куртку, рассек кожу. Но был в наконечнике сильный яд…
Если бы не зашитый в куртке аварийный датчик, не видать бы мне больше Петьку…
А я про этот датчик и не вспомнил, когда подарил куртку Петьке… Вот удача-то, что подарил! Крошечный прибор сработал мгновенно, базу сотрясло сигналом тревоги, на плане города кровяной каплей набухла координатная точка. Санитарная машина и Юджин с Митей примчались в Шкиперский переулок одновременно.
Все это я узнал, когда мы сидели в кают-компании базы и Юджин с Митей отпаивали меня какой-то пахучей жидкостью. Гадость была невероятная, но действовала безотказно. Скоро я чувствовал себя измотанным, но достаточно спокойным.
Митя еще раз сказал, что все обойдется.
— Но почему он до сих пор без сознания?
— Да просто спит! В него же то и дело всякие снадобья вгоняют… Вот сделаем еще одно переливание крови и будем приводить парня в чувство. Жаль только, что кровь искусственная. От живого донора — это было бы лучше.
— Так возьмите у меня! Я не похудею!
— А в самом деле! — Митя хлопнул себя по лбу. — Как я раньше-то… Давай, только анализ сделаю, годится ли твоя группа…
— Митя, ты откуда упал? Что значит, годится ли? Его кровь — моя кровь! Уж более одинаковой не может быть ни у кого!
Митя опять огрел себя по лбу. Засмеялся:
— В самом деле! Все забываю… Но, знаешь, закон есть закон, я обязан проверить все равно. Железное правило… Не бойся — это не больно.
— Дурень… — вздохнул я.
Митя принес белый чемоданчик, безобидно кольнул мне палец, удалился куда-то, а через четверть часа явился взъерошенный и озабоченный!
— Ну, Пит! Под монастырь меня хотел, да?
— Что с тобой?
— У тебя третья группа, у него вторая! И резусы разные!
Я вскочил.
— Не может такого быть!
— Значит,
Я сел и обалдело замолчал.
Разная кровь. По-че-му? И… плохо это или хорошо? Значит, Петька не дубль, не слепок, не близнец?
— Ничего не могу понять…
— Ты только
И я лег на диван и уснул. Но успел подумать: «Кто же ты, Петька?»
Петьку привели в чувство на следующий день. Без утайки рассказали ему, что случилось. Петька не испугался. Слабо улыбнулся:
— Вот приключение…
Меня даже злость взяла: «Приключение! Дурья башка! Все бы тебе играть!..»
Кстати, стрелявшего быстро нашли. Оказалось — подонок, наркоман, пошел на это дело за несколько порций «порошка». Признался, что подговорил его тип, похожий на Полоза.
О Полозе по линии Международной полицейской службы ушли в Старотополь всякие телеграммы и предписания. Об этом Петьке тоже сообщили: не бойся, мол, теперь этого гада точно найдут.
А Петька и не боялся. Его интересовало другое:
— А где Кыс?
В прежние времена такое было бы невозможно (помнил я о неумолимых медиках), но сейчас Кыса полили каким-то антисептиком и пустили к Петьке в отдельную палату. Надо было видеть эту трогательную встречу!
Впрочем, и меня Петька удостоивал своим вниманием. Не меньше, чем Кыса. Я часами сидел на его кровати, и мы разговаривали.
Я, ничего не скрывая, поведал о дуэли. Эта история Петьку восхитила.
— А ты научишь меня темпоральной коррекции?
— Этому учатся не один год. Ты сперва хотя бы подымись с постели.
— Я бы давно поднялся, да не велят. Говорят, еще одно переливание надо? А правда у нас группы крови разные?
— Увы…
— Почему «увы»? Наоборот, ура! Значит, я полностью настоящий!
— А до сих пор ты сомневался, балда?
Он подышал тихонько и признался:
— Маленько…
— Бестолковое ты создание.
— Ну и пусть. — Он завозился, придвинулся ко мне, ухватил за локоть. — Это ничего, что группы разные. Так даже у отца с сыном бывает, мне Митя говорил. Теперь я тебя… еще больше люблю…
Я замигал и стал смотреть в окно. Как это Ефрем Георгиевич тогда высказался насчет сентиментальности-то?
Я рассказал Петьке, что памятник восстановили. В прежнем виде. И что бумажный кораблик я там оставил.
Он прошептал:
— Потом еще съездим, ладно? Только в дуэли больше не ввязывайся. Хоть и коррекция, а лучше не надо…
— Постараюсь.
Приходила Карина. Приносила всякие фрукты и яства. Петька старательно благодарил, обещал все это съесть, но потом почти не притрагивался.
— Лопай, — говорил я. — Вон какой тощий.
— Ага, «лопай»! И потом стану такой, как ты!
— Не станешь, не бойся.
— «Не бойся»! Ты вот не боялся и стал. А мы ведь все-таки похожие, хотя и разные группы крови.
— Я стал таким, потому что не следил за собой…
— А почему не следил?
— Я же объяснял тебе! Была масса работы. Не до режима было и не до диеты!
— У меня тоже будет масса работы. Такой же. Потому что я буду тоже… туннельщиком…
— Ты это точно решил?
— Куда уж точнее… К тому времени, как вырасту, Конус дойдет до звезды, и я там буду все исследовать. А потом — дальше.
— Ладно, давай. Значит, продолжишь мою работу. По наследству.
— Пит…
— Что, Петушок?
— Пит, а ты… почему не стал продолжать?
— Петька, я же тебе сто раз растолковывал!
— И тебе ни капельки не хочется… снова
— Если доживу, и так узнаю… А быть активным участником — меня на это уже не хватит. Чего хорошего, если я помру в «Игле», не дождавшись конца?
— Я вот тебе помру!
— Тогда не копай мне душу немытым пальцем… Думаешь, все так просто? Не очень-то легко было уходить с корабля…
Это и правда было нелегко. И мысль, что финала я могу не увидеть, конечно, не радовала. Но на Землю тоже хотелось отчаянно… И кроме того, все было расписано. Программа.
— На «Игле» жесткий режим жизнеобеспечения. Сейчас он рассчитан только на двоих…
— Ты будто оправдываешься. А я ведь просто так спросил.
— Чего это мне оправдываться? Петух ты общипанный…
Скоро Петьке разрешили вставать. Но не надолго. Чаще он лежал. Читал что-нибудь или смотрел стереомультики — экран был у него в ногах, над спинкой кровати.
Ноги у Петьки всегда были укрыты поверх одеяла нашей знаменитой курткой. На куртке часто лежал Кыс. Иногда он принюхивался и лапой трогал место, где был вшит датчик.
Петька однажды спросил:
— Такие датчики есть у всех туннельщиков?
— Не только у них. У каждого, кто на опасной работе.
— А в твоей нынешней куртке есть?
— Мне зачем? Я пенсионер.
— А если… опять? Полоз…
— Полоза, Петенька, взяли. Тепленького. В нашем родном Старотополе. Неделю назад. Пришла информация по спецсвязи. Сидит сейчас в особом заведении на Щучьем острове — есть такое уютное место посреди нового водохранилища. Грехов на нем, на Полозе, столько, что сидеть ему до конца дней…
Это была правда.
Я увидел, что у Петьки будто гора с плеч.
— Вот хорошо-то!
— Конечно. Живи теперь без опаски, не бойся.
— Я за себя, что ли, боялся?!
— За меня?
— За Николая Васильича Гоголя, — буркнул он.
— Обезьяна ты лохматая…
— А ты почти лысый… Пит, я все равно боюсь.
— Чего?!
— Ну… что ты уедешь опять, один.
— Куда это я уеду без тебя?
— Не знаю… Мало ли…
— Не выдумывай.
— Ладно… Пит, принеси завтра патефон!
— С ума сошел! Ты весь госпиталь на уши поставишь!
— Вот и хорошо! Скорее выпишут. Принеси…
— Так и быть. Только не крути его весь день.
— Не буду… Пит…
— Ну что с тобой?
— Я все равно боюсь… Мне кажется, Конус тебя не отпустит насовсем. Вдруг ты опять уйдешь…
— Ну что ты за чушь мелешь! — почти заорал я. И — холодок по спине…
А Петька, он словно чувствовал. Накликал…
Я был дома, когда меня вызвал Юджин. Поздно вечером. И лицо его на экране опять было такое.
— Что?! Петька?…
— Все нормально с Петькой… Пит, аварийная информация с «Иглы». В Конусе дисбаланс навигационной системы.
— Что за бред! Этого не может быть!
— Значит, может… Там дела-то на пять минут, но Дон и Рухадзе не знают ключа для прямого контакта. А система может сойти с линии.
… Мне сейчас трудно объяснить, что такое прямой контакт с Конусом и ключ для него. Это знал только я. Наладка нейросхемы навигационного блока шла прямо через меня, мозг фактически сращивался с мозгом Конуса. Мы
— Нужна коррекция, Пит. Надо тебе… туда…
Я выключил «Доцент», посидел минут десять. Указал Карине:
— Вызывают. Форс-мажор… — И стал одеваться.
Может, и в самом деле работы там было на пять минут. Но с переходом туда-сюда, со всякими сопутствующими делами — не меньше суток. А сутки там — это теперь несколько месяцев здесь. Темпоральные эффекты нарастают по мере удаления «Иглы». Как же Петька-то без меня?
— Может, и к лучшему, — сумрачно утешил Юджин. — Станет самостоятельнее. Пусть привыкает. Все равно всю жизнь рядышком с тобой не будет…
— Пошел ты! — уныло сказал я.
Это все, что я мог. Я был туннельщик-навигатор и обязан был идти
И если не идти и если Конус и правда сойдет с линии, тогда что? Зачем тогда была вся жизнь?
Впрочем, это я сейчас так подробно рассуждаю. А тогда неумолимое «надо» сидело внутри, просто как холодное стальное ядрышко…
С Петькой мы попрощались довольно спокойно. Глаза у него, правда, слегка намокли, и он прошептал:
— Я же говорил. Будто чувствовал…
— Это не так уж долго. Месяцев шесть. Поживешь у тети Карины, а иногда и у Юджина. Как захочется. А вернусь — будет лето. Купим домик у моря, яхту заведем, отправимся в плавание. Опять махнем в Старотополь. Летом там замечательно.
— Ладно…
— И Кыс тут с тобой, не соскучишься…
— Ага… Скорее бы выгнали из госпиталя: в школу хочется.
— Через неделю выгонят, — бодро пообещал Митя Горский.
Петька облапил меня за шею, подышал мне в плечо. Я погладил его по макушке, опустил на постель и поскорее вышел из палаты.
И через полчаса шагнул в капсулу туннельной связи…
Коля Донченко и Владик Рухов были самыми молодыми из нас, туннельщиков. Судьбой их и добровольной участью стала последняя задача: финиш на планете у Звезды, разведка, стабилизация Конуса, развертывание базы и открытие постоянного туннельного сообщения между Солнечной системой и орбитой Звезды. Лишь после этого они собирались вернуться.
Если вообще собирались…
Судя по всему, Земля их не тянула. «Игла» стала их домом, полет — смыслом бытия. Не скажу, что радостного бытия, но — единственного. Помимо всяких причин и особенностей характеров, было тут и одно чисто космическое объяснение. Вернее, межпространственное: обоих коснулось «дыхание пустоты». Физическое ощущение того непостижимого вакуума, который прокалывала «Игла». Меня, слава богу, эта чаша миновала, а их — нет. Да они и не хотели, чтобы миновала. Безропотно (а может, и с горькой радостью) отдались этой болезни. Точнее, не болезни, а почти наркотической завороженности, когда человек ощущает себя растворившимся в мировом пространстве и боится покинуть его.
Конечно, оба скрывали это под сумрачным юмором. Оба они были меланхолики, хотя и непохожие друг на друга. Коля Донченко носил кличку Дон, однако вовсе не был похож на испанца, — рыхловатый, белобрысый, с лицом огорченного деревенского гармониста из кинокомедий моего детства. Владика Рухова звали Рухадзе. Говорят, в начале прошлого века была на Кавказе водка с таким названием. Он и правда был похож на грузина, но только лицом, а не темпераментом.
Дон любил повторять, что вообще не вернется на матушку-Землю, а осядет на новой планете, построит хутор и будет разводить местных розовых ящериц или шестиногих крыс и выращивать оранжевые дыни, фаршированные сладкими лягушками.
Рухадзе говорил, что, пожалуй, вернется, но не раньше, чем на Земле научатся всерьез лечить от наследственного алкоголизма. Он любил строить из себя пьяницу.
Первое, что Рухадзе спросил при встрече: не прихватил ли я с собой чего-нибудь крепенького? Я дал ему плоскую бутылку пятизвездного «Капитана Немо». Он повертел ее и со вздохом поставил на полку. Я знал, что настоящая причина его меланхолии — не пристрастие к спиртному, а драма несостоявшейся любви. Причем драма суровая…
— Ну как там? — индифферентным тоном спросил Владик. — Что нового на нашем замшелом шарике?
— По-всякому, — буркнул я. — Вы много не проиграли, что сидите здесь… Что случилось-то?
— Нестабильность курса, — меланхолично объяснил Рухадзе. — «Дядя Кон» психует, а толком объяснить не хочет. Или не может. Желает тебя…
Чего было тянуть? Я всеми нервами ощущал, как здешние минуты стремительными сутками утекают там, на Земле.
Шагнул в кабину, надел шлем полного контакта, набрал код и формулу развертки. Зажмурился…
Тьма в глазах прокололась искорками, исчезло ощущение тесной кабины — словно распахнулось вокруг громадное пространство. Это было сознание Конуса. Оно мягко, по-дружески вошло в меня, и «дядюшка Кон» ворчливо сказал:
— Ну наконец-то…
— Что случилось, старина?
— А хрен его знает… Давай смотреть вместе.
«Смотреть» — это слушать, ощущать нервами, доверяться интуиции, ждать мгновенного озарения, разгадки. Может, дождешься, а может, будешь сидеть, пока голова не разбухнет, как оранжевая, начиненная лягушками тыква…
— Ну а все-таки, Кон? В чем проблема?
— В ощущении, что прямая курса раздваивается. Я как бы в двух плоскостях. Тебе знакомо такое?
Я подумал, что (черт возьми!) знакомо. Но это не имело отношения к данной ситуации.
— Разве это так страшно? — сказал я со сдержанной строгостью. — Что за паника, дружище? Скорее всего, влияние многополюсных гравитационных областей…
— Эти области я нейтрализую без труда. Я могу сам на пути строить гравитационные структуры.
— Тем более! Неужели сам не можешь разобраться в ложном эффекте раздвоения курса?
— Если бы в ложном… Я не могу один, Пит. Нужны два интеллектуальных полюса, два мыслящих субъекта, которые знают Ключ. Это для создания стереоскопичности в системе. Здесь же многомерность и темпоральная разобщенность, плоской схемой не отделаешься…
— По-моему, ты малость перетрусил, оказался не готов к непредвиденной неполадке.
Конус отозвался миролюбиво:
— А как тут можно все предвидеть? Что мы знаем о Пространстве, которое взялись проковыривать? Конечно, я не ждал
Он был прав — зря.
Но сейчас я бодро возразил:
— Знаешь ведь — некогда было. И какое отношение имеет та программа к нынешним делам?
— Не знаю… Знаю только, что ее отсутствие нам еще аукнется…
— Давай-ка, друг, без пророчеств. Посидим, послушаем…
Дальше началось то, что описывать я не могу. Это действо не имеет названия, и очень трудно подобрать слова, чтобы рассказать о чувствах, мыслях и решениях, когда ты одновременно — и повисший в многомерном Пространстве мозг, и само Пространство, и музыкант, играющий на миллионе тончайших невидимых струн, и компьютер, впитывающий эту мелодию, дробящий ее на формулы, не имеющие графического выражения, и толчком упругой мысли вколачивающий эти формулы в тугую схему Генеральной программы «Бур».
Схема послушно глотала поправки. Как больной, который нарушил режим и теперь виновато принимает от медсестры таблетки и выговор…
— Ну, старик, в норме сейчас? Не двоится?
— В норме, — откликнулся Конус тоном насупленного пацана, у которого вытащили из пятки занозу. — Но что это было?
— Видимо, ты все же где-то прозевал гравитационный сгусток, вот и тряхнуло. Конечно, вещь почти невероятная. Один шанс из миллиона…
— Ну, может быть… — буркнул Конус недоверчиво. Потом вздохнул по-человечески: — Спасибо, Пит…
— Не стоит благодарности. Будь здоров, старина…
— Будь… Постой. Знаешь, я все же попробую сам построить кой-какой блок для анализа поливариантности. А?
— Попробуй. Только без ущерба для всего остального.
— Само собой…
Я порядком измотался. Рухадзе и Дон почти волоком вытащили меня из кабины. Дали глотнуть «Капитана…».
— Ну, хватит, хватит! Присосался… — Рухадзе отобрал фляжку. — Что там случилось-то?
— Видимо, двойной скок в гравитационном анализаторе. Сбой… По теории вероятности следующий раз такое может произойти через миллион лет. Здешних…
— Ну, мы тогда опять позовем! — хмыкнул Дон.
— Договорились.
— Уходишь?
— Ухожу, ребята. У меня там… приемный сын. Отыскал потомка. Боюсь за мальчишку, он… сирота.
— А что, сиротам и нынче несладко на шарике? — спросил Рухадзе.
— Им всегда несладко…
Как назло, заело контакт в пусковом блоке камеры. Пришлось развинчивать пульт. Возились несколько часов. Я боялся смотреть на бегучую стрелку «земного» циферблата, на скачущие цифры электронного табло. Там, «на шарике», наступало уже лето следующего года.
— Ну всё… Счастливо, братцы!
Они помахали руками и задвинули дверь шлюза. Я дождался звонка-сигнала и опять отодвинул дверь. И шагнул в приемный тамбур базы.
База была пуста.
Она совсем была пуста! Безжизненна!
В полнакала горели плафоны — аварийный свет, который оставляют в законсервированных отсеках. Какой-то мусор шелестел на полу.
Я с растущей тоскливой тревогой обошел бункеры. Ни души. Ни намека на то, что случилось. Связь была наглухо отключена.
Что же это? Война? Катастрофа?
Я кинулся к выходу. Он был на полном электронном блоке. Я набрал код. Слава богу, сработало!
Земля встретила меня солнцем, зеленью, блеском моря. По заповеднику бродили беззаботные туристы, на воде пестрели паруса. Я вздохнул с некоторым облегчением. Но ушла лишь малая толика тревоги.
У выхода из заповедника я поймал фаэтон и кинулся домой.
Дома была Карина. Причем не одна. Тут же по-домашнему развалился на диване волосатый крупный мужик в пестрой рубахе. Карина, стоя посреди комнаты, протирала тряпицей блестящий керамический кувшин. Дальше — все как в дешевой кинодраме.
— Ах!.. — И кувшин об пол.
Слезы, объятия. Но объятия какие-то вялые. И наконец:
— Господи боже ты мой! Ты живой?!
— А какой же еще? Да в чем дело, черт возьми?
— Но… ведь сообщили же… что «Игла» взорвалась…
— Когда?!
— В феврале…
Я разомкнул ее мягкие, словно вареные, руки. Дядька на диване смотрел приоткрыв рот. Ладно, это потом… Сперва… А что сперва?
«Стоп, стоп, стоп», — велел я себе. Раскрутил в голове календарь.
Февраль… Здесь было явное несовпадение. В это время я, по всем расчетам, еще возился с Конусом. А взрыв произошел позже, когда я был уже в капсуле и капсула была растянута в Пространстве. Иначе бы я не уцелел… Значит, во время взрыва скрутилась темпоральная петля — последняя горькая шутка межпространственного вакуума… А может, не шутка? Может, отчаянная попытка «дядюшки Кона» спасти в последний миг хотя бы меня?… Почему именно меня?… Никто никогда ничего не узнает…
В общем, повезло тебе, старик.
А Дону и Рухадзе не повезло…
Нам всем не повезло. Все, ради чего столько работали, исчезло в один миг. Вся жизнь…
Но эта безнадежная мысль в ту минуту ударила меня не очень сильно. Вернее, я не очень болезненно воспринял удар. Наверно, мозг поставил защиту, потому что
И вообще вся эта тоска, все горе были в тот момент позади другой тревоги, главной:
— А Петька? Он где?
— Он… так сильно плакал тогда… Потом его взял к себе Юджин.
— Они здесь, в Византийске?
— Юджин… он сейчас в Антарктиде. Там какая-то станция… или лаборатория. Ты спроси у Виктора — он все знает. Он сейчас здесь, работает на грузовой космостанции.
— А Петька? С Юджином?
— Он сперва уехал туда, потом вернулся. Трудно там детям… Ну… и вообще… Я не знаю…
— Где он?!
— Сперва жил у меня. Потом ушел в интернат… Петенька, я не виновата, я… мы его не обижали. Он сам захотел. Все было по-хорошему. Он сперва прибегал почти каждый день. Кота навещал. А потом ему разрешили взять Кыса к себе. Ну и… — Она опять всхлипнула.
Волосатый дядька вдруг встал с дивана. Грузный, с обвисшими руками.
— Я, кажется, врубился в ситуацию. Даже и не знаю… как теперь…
— Мне бы ваши проблемы, — искренне сказал я. — Карина, интернат этот где?
— Да при той самой школе! Небольшой такой, уютный. Для ребятишек, у которых родители в отъезде… Петя, ты прости меня…
— Прощаю… Собери мои вещички, потом зайду.
— Петя, я же… Постой! Ребята сейчас все равно в загородном лагере!
Но я кинулся к школе. Там было пусто, лишь дежурила бестолковая девица-практикантка. Она подтвердила, что ребята в лагере, но как связаться с ними — не знала. Я выяснил это в справочном, связался сам. Из лагеря ответили, что все дети в шлюпочном походе, вернутся к вечеру.
Значит, еще несколько часов Петька будет думать, что я мертв!
Но что было делать?
Я позвонил на грузовую космостанцию, спросил о Викторе. Его быстро отыскали. Он увидел меня на экране, охнул, отвесил губу. Но быстро пришел в себя.
— Питвик, приезжайте сюда! По связи все не объяснишь.
Мы встретились в комнате отдыха диспетчеров. Виктор даже пощупал меня: правда ли это я?
— Повезло вам, Питвик. Глазам не верю…
— Как это все случилось?
— Ну как… Сработали датчики, компьютеры проанализировали событие: взрыв в Пространстве. Аннигиляция…
— Но этого не могло быть! Это исключено!
— Ничего полностью не исключено, — похоронно ответил он. — Что мы знаем о межпространственном вакууме?…
И я вспомнил похожие слова Конуса.
Бедняга Конус… Бедняги Дон и Рухадзе… Коля и Владик… А может, им даже легче, чем Юджину, мне, Мите Горскому. И Виктору…
— Горский вместе с Юджином? — спросил я его.
— Да. Все там, кроме меня… Я, по правде говоря, решил, что всё, крышка этому делу. А они пытаются еще что-то спасти. Хотя бы теоретическую часть, сохранить схемы для будущего. Кое-что восстанавливают… Для нового Конуса. Но его теперь не построить и через полсотни лет.
— Ну почему же…
— Правительство прекратило выплаты и законсервировало Базу.
— А там, в Антарктиде?
— Там автономные лаборатории Международного общества межпространственных проблем. Дали ребятам участок. Но мощности-то мизерные…
— Виктор, можно отсюда связаться с ними?
— С ними сейчас ниоткуда нельзя связаться. Они под землей, там темпоральная автономия и магнитная блокада — для отладки микромодели Конуса. Следующий сеанс связи только через две недели… И если даже прилетишь к ним, вниз все равно не пустят: режим… Пит, а Карину-то видел?
— Видел…
— Ну… и что?
— А что — что? И в этом ли сейчас дело…
Он вздохнул, будто виноват был.
Я поднялся.
— Поеду в лагерь, к Петьке. Боюсь я за него почему-то.
Фаэтон-автомат, узнав, куда мне надо, развязно сообщил:
— Недешево обойдется. Две сотни километров.
— Поехали… — Мне не хотелось ни на поезд, ни на вертолет. Тяжело было видеть людей. А на этой неторопливой машине к вечеру как раз успею на мыс Три паруса, в лагерь «Зюйд-вест».
И успел.
Ребята уже вернулись из похода. Смуглые, веселые. Многие так похожи были на Петьку, что я вздрагивал.
Но Петьки не было.
Он вообще не приезжал в лагерь.
Пожилая директорша сказала беспомощно:
— Он ведь ушел от нас в начале июня. Совсем. Забрал своего кота и ушел. Ничего не сказал. Лишь через три дня позвонил издалека, из Старотополя: «Не волнуйтесь за меня, я останусь здесь». — «Как — останешься? — говорю. — Где, с кем?» А он отключил связь… Конечно, мы направили запрос в Старотопольское бюро по охране детства, в полицию. Оттуда сообщили, что сигнал принят, ведется розыск. А потом — ни звука. Оно и понятно — чужое государство…
Я вылетел в Старотополь в тот же вечер, был на месте ночью.
Утром позвонил в фирму «Барьер», Турунову. Изложил все, как есть. Даже не скрыл на сей раз, кто я такой на самом деле. Турунов был здесь единственный человек, на которого я мог хоть как-то положиться.
Но, кажется, надеялся я зря. Ефрем Георгиевич повздыхал и неуверенно обещал навести справки. Потом посоветовал:
— Вы все-таки обратитесь в Бюро по охране детства. Там должны регистрировать всех беспризорных…
Я не стал звонить, узнал адрес бюро и поехал туда. Потому что пока ты в пути, есть надежда.
Меня без проволочек принял очень пожилой и очень усталый чиновник. Предложил без всяких эмоций:
— Оставьте данные мальчика и свой номер. Когда что-то выяснится, сообщим.
Я оставил. И вернулся к себе в отель «Морской». Почти сразу раздался сигнал «Агата».
— Господин Викулов? К сожалению, среди зарегистрированных безнадзорных детей вашего мальчика нет.
— Понятно… А что, есть и незарегистрированные?
Чиновник утомленно глянул с экрана:
— Вы с Луны упали? Посмотрите, что делается в городе.
Я пошел по Старотополю. Смотрел. Их было в самом деле много — помятых, бесприютного вида пацанов. Всяких — и совсем малышей, и почти взрослых. Только не было нигде Петьки.
И опять за мыслями о Петьке почти позабылась другая беда. Тем более что ту беду все равно исправить было нельзя. А Петька…
Я вышел на площадь Трех церквей. Посмотрел на башню
Блеск электрической свечки, лоскутные паруса кораблика. Искры на латунном кружеве оклада.
«Помогите мне найти его… Ведь он — это единственное, что у меня в жизни! Помогите… Не отнимайте надежду!»
Потом я опять шел по улицам. Смотрел. И надежда жила. Я вспоминал сосновый свой кораблик. Корабли — они ведь символы надежды…
От этого соснового кораблика мысли перешли к другому — бумажному. К тому, который я оставил в траве у памятника.
Если Петька в Старотополе, он конечно же бывает там, у мамы. И наверняка тоже оставляет кораблики. И это — знак. Это — след.
Бумажного кораблика на могиле не было. Вернее, был, но не Петькин, а мой, старый. Тот, что я оставил здесь прошлой осенью. Он съёжился, потемнел, серым комочком прятался в путанице прошлогодней и свежей травы.
Вот и всё… Как быть дальше, я не знал.
Мама смотрела с эмалевого медальона как-то виновато и с печальной просьбой: «Ты уж постарайся, найди его…» Я отвел глаза. Что я мог ответить, что сделать?
И все же я не уходил.
Если и была хоть какая-то надежда найти след, зацепить ниточку поиска, то именно здесь, в этом печальном месте. И я стоял у заросшего холмика с серым камнем, словно ждал чего-то. Хотя, если подумать, чего было ждать-то?
День выдался пасмурный. Было полутемно. Кругом чаща из кустов сирени, бузины и шиповника. А над ней — столетние березы и почти черные сосны. Оттуда сквозь листву иногда пробивался редкий дождик.
Я наконец оглянулся. И вспомнил, что недалеко за кустами каменный дом, где жили парни, которые восстанавливали памятник.
Может быть, они видели Петьку?
Это была бы зацепка и новая надежда.
Путаясь башмаками в плетях мышиного гороха, я пошел к тропинке. Зашагал мимо кривых оградок и обелисков. И услышал встречные шелестящие шаги.
Из гущи рябин вышел на тропинку сутулый высокий дед в длинном одеянии, похожем на ветхий темно-серый халат. Косматостью дед напоминал Леонардо да Винчи. Только борода и светлые волосы не были ухожены, как у известного по портретам знаменитого итальянца.
Возможно, это был один из тех бесприютных старцев, что жили в хибарах и склепах на заброшенных кладбищах (и, кстати, неплохо там устраивались). Я слышал о таких.
В движениях старика, однако, не было свойственной нищему нарочитой робости. Он шел по-хозяйски. Подол его размашисто пригибал головки травы по краям тропинки.
Я сделал шаг в сторону, чтобы пропустить старика. Он мельком, вроде бы безучастно, глянул на меня светло-серыми глазами с покрасневшими старческими веками и густыми прожилками на белках.
Мы разошлись. Но почти сразу шелест шагов позади меня стих.
— Постойте, сударь.
Голос был негромкий, но сильный, густой. На таком глуховатом выдохе.
Я обернулся. Дед, сутулясь, глядел на меня из-под кустистых бровей. Так смотрит строгий, но незлой и достаточно воспитанный сторож, повстречавший незваного посетителя в запертом саду. Впрочем, следующая его фраза прозвучала мягче:
— Мне показалось, что вы кого-то ищете.
Что мне было терять? И что скрывать? А тут — вдруг какой-то проблеск?
— Да, — отозвался я и вздрогнул от надрыва в собственном голосе. — Я ищу мальчика. Мы жили в Византийске, я уехал в дальнюю экспедицию, а он остался в интернате. Когда я вернулся, мне сказали, что он ушел из интерната и уехал сюда. Здесь у него… родина. Но ни друзей, ни знакомых… И вот — ищу…
— А давно он оказался в Старотополе?
— Судя по всему, в начале июня.
Старик подумал, глядя в сторону, пошевелил бровями. Сказал то ли мне, то ли себе — как-то отрешенно:
— С тех пор мальчиков привозили четыре раза…
— Куда… привозили? — выговорил я. Понял не всё, но страхом обдало с головы до ног.
Старик опять глянул мне в лицо.
— Вы же сами решили искать здесь… Но это на другом краю. Идемте.
Я послушно, с нехорошей слабостью и тоской двинулся за стариком. Кое-где по тропинкам, а порой и прямо через кусты.
Не оборачиваясь, дед проговорил — все так же глухо, с выдохом:
— В основном привозят мальчиков. Девочек было всего шесть. А всего, начиная с января, восемьдесят шесть человек… Но вас ведь интересуют лишь те, что летом. Их было сорок четыре. Последние девять — в прошлый понедельник. Чаще всего привозят по понедельникам…
Это был какой-то жуткий сон, бред. Мы шли, шли, а он говорил — спокойно так…
Наконец оказались мы у кривой кладбищенской изгороди — здесь она была сложена из кирпича — высокая, глухая.
На голом месте — без кустов, с невысокой травой — тянулись длинные, редко поросшие валики глинистой земли. На них стояли палки с дощечками — редко и косо. Они похожи были на фанерные лопатки, какими в раннем детстве я разгребал снег.
— Вот… — Старик остановился. — Последний приют тех, у кого в жизни приюта не было… Да и жизни-то, можно сказать, почти не было…
Он что-то прошептал, перекрестился, взмахивая широким рукавом, и отошел, словно говоря: «Теперь смотрите сами».
Я будто сквозь сонную серую пелену смотрел на некрашеные деревянные дощечки. На каждой был сверху нарисован черный крестик, а потом шли надписи:
«18.05.2048. Костик Стрельцов, 9 лет. Тим Караулов, 12 лет. Ян Красаускас, 8 лет. Андрей, 14 лет. Сережа, 5 лет. Щелчок, 10 лет. Мухомор, 11 лет. Неизвестный мальчик, ок. 13 лет. Неизвестный мальчик, ок. 11 лет. Неизвестный мальчик, ок. 14 лет…»
Замороженно, как в гипнозе, я переходил от таблички к табличке. От одной длинной могилы к другой. И осознанным чувством было лишь одно: перехватившее горло жуткое ожидание, что сейчас увижу: «Петя Викулов, 12 лет»…
Но имен было немного. Чаще «неизвестный», «неизвестный»…
А Петька… он кому здесь мог быть известен?!
— Как имя вашего мальчика? — спросил старик, он опять подошел и стоял сзади.
— Петр… Петька… Петя Викулов…
— Нет здесь такого, — ласково сказал старик.
И я ощутил мгновенную режущую благодарность — и за ласковость, и за это «нет». Но облегчение было секундным.
— Здесь же… столько неизвестных… которым двенадцать…
— Молитесь, чтобы не было его и среди них…
Я молился. Отчаянно, без слов, одной болью сердца.
— Но как узнать?…
— Пойдемте ко мне, посмотрим.
— Что… посмотрим?
— Пойдемте, сударь, вам надо передохнуть. Вы же едва стоите. Да и вымокли.
В самом деле, сюда на площадку сыпался равномерный — не крупный и не мелкий — дождь. Я лишь сейчас заметил…
Старик привел меня к знакомому приземистому дому в кладбищенской чаще.
— Раньше здесь жили рабочие, — тихо сказал я. Просто так, чтобы показать, что я размяк не окончательно.
Дед кивнул:
— Жили. Но ушли. Сейчас тут я живу. Один… Я — здешний сторож.
Манерами он не очень походил на сторожа. Чувствовалась интеллигентность. Но, впрочем, мало ли было во все времена философов, ушедших в сторожа?
Мы вошли. В просторной комнате стояло сухое тепло. И было почти пусто: некрашеный стол, три табурета, железная старомодная кровать, узкий глухой шкаф у двери. Несколько образов в углу с искрой-лампадкой (то ли настоящей, то ли электрической; невольно вспомнил я подвал, свой кораблик и свечку).
— Сядьте, сударь… Лучше туда, на кровать, привалитесь к стенке. На вас лица нет…
Но я сел на табурет, к столу. Нельзя же полностью терять себя.
— Это пройдет. Сами понимаете, зрелище было… не для всякого.
— Понимаю, — отозвался он суховато. — Но давайте уж доведем дело до конца. Насколько возможно… Вы же сами этого хотели.
— До какого… конца?
Он раскрыл скрипучий шкаф, достал плоскую серую книгу. Вроде тех, что в старину назывались амбарными. Сел напротив меня, полистал.
— Вот, начиная с конца мая… Двенадцать лет, говорите?
— Да… То есть уже почти тринадцать…
— А как выглядел?
— Светлый… худенький такой, курносый… Невысокий… Впрочем, возможно, подрос, пока меня не было…
— Посмотрим… «Неизвестный, около двенадцати лет, волосы черные, курчавые…» Нет, не он, конечно… «Неизвестный, одиннадцать-двенадцать лет, рыжеватый, шрам над левой бровью…»
Я опять стал погружаться в серый, какой-то волокнистый страх.
— «… Неизвестный двенадцати-тринадцати лет, русый, брови светлые, нос вздернутый, на груди и животе крупные черные родинки…»
— Подождите! — сказал я со стоном. — Вы… что же, осматриваете каждого? И описываете потом?
Он поднял косматую голову. Сказал тяжело, будто гирю положил перед собой:
— Да. Я настоял на этом. Перед тем как хоронить, осматриваем каждого в кладбищенской часовне. Может быть, потом кто-то станет их искать, хотя шансов на это мало. Или, по крайней мере, со временем удастся установить имя у тех, кто неизвестен. Чтобы я мог поименно каждого назвать в поминальной молитве… Я ведь не только сторож, но и священник в здешней часовне… То, что я сказал дальше, далось мне далеко не сразу. Пришлось прорываться сквозь страх, сквозь суеверный внутренний крик «не надо!», словно сквозь черные джунгли. Но неизвестность страшнее всего, и я выговорил:
— У Петьки… на левой лопатке… родинка, похожая на гусиную лапку. Размером с пятак…
Священник думал секунды три. Потом решительно мотнул головой:
— Нет, сударь. Такого мальчика не было. Я говорю твердо: я помнил бы… — И уже мягче, словно тоже отходя от страха, проговорил: — Всех погибших детей привозят только сюда, значит, среди мертвых вашего Пети нет. Ищите среди живых…
Я помолчал, подышал, загоняя в себя слезы. Ощутил новую надежду.
Старик проговорил слегка наставительно:
— Понимаю, что все это тяжело, особенно для непривычного человека. Но вам надо было через это пройти, коли уж решились искать мальчика здесь…
— Но я искал-то его живого…
— На кладбище?!
— Да… У него здесь похоронена мать. Я был уверен, что он придет на могилу. И у него обычай — каждый раз оставлять там бумажный кораблик. Вот я и надеялся…
Старик слушал внимательно. Косматые брови приподнялись, глаза странно просветлели, даже красных прожилок стало меньше. Он чуть улыбнулся заросшим ртом:
— Кораблик… Надо же… Ну, Бог даст, мальчик еще придет. А возможно, и приходил, да не мог оставить кораблик по какой-то причине. Скажем, бумагу не нашел… А вы сами-то оставили там о себе какой-то знак?
— Я… нет…
Как же я не сообразил? Ведь в самом деле надо написать на доске или картоне: «Петька, я жив! Петька, я тебя ищу! Отзовись!»
— Благодарю вас, отец… Простите, как ваше имя?
— Отец Венедикт.
— А меня зовут Петр Викулов, так же, как мальчика. А иногда — Питвик… Была такая традиция в компании моих друзей — давать прозвища.
Он улыбнулся опять.
— Вам подходит. Похоже на Пикквика…
Видимо, у меня сделалось недоуменное лицо.
Он объяснил:
— Был такой персонаж в старинном английском романе. Полный, очень добродушный мужчина. Не обижайтесь…
— Я не обижаюсь! Просто я не думал, что в наше время кто-то помнит Диккенса.
— Ну вот вы, оказывается, помните…
— Я-то… да… В силу ряда причин.
— А я окончил филологический факультет и Новокурашскую семинарию, там и там великолепно преподавали старую литературу.
Видимо, на лице моем явно обозначился вопрос.
— Понимаю… — вздохнул отец Венедикт. — Священник заброшенной часовни и кладбищенский смотритель с несколькими высшими образованиями. Непонятно, да…
— Я сразу понял, что вы не простой сторож. Но что выпускник университета и семинарии…
— И духовной академии, кстати…
— Извините…
— Да чего же извиняться, недоумение ваше естественно… Знаете что, мистер Питвик? Сейчас я согрею чай. Вам он будет полезен. А потом уж займетесь письмом вашему мальчику.
Я не спорил. Уходить мне не хотелось. От старика словно шло излучение, дающее надежду.
Отец Венедикт скрылся за дверью, стал там звякать посудой. Минуты через три вернулся.
— Чайник греется… — И, словно продолжая разговор, сообщил: — Я до нынешней зимы был ректором здешнего духовного училища и настоятелем одного из храмов. Но… согрешил. — В глазах у него мелькнуло отнюдь не раскаяние. Жесткая усмешка. — И был направлен сюда. Слава богу, что не лишили сана.
Я не посмел спросить, в чем состоял грех отца Венедикта. Спросил о другом:
— А в каком храме были вы настоятелем? Я хорошо знаю Старотополь.
— На площади Трех церквей. Церковь Пресвятой Богородицы. Иначе этот храм называют еще Корабельным. Или Детским…
Это совпадение словно дружески подтолкнуло и согрело меня. Но не показалось удивительным. Словно я ждал чего-то похожего.
— Я хорошо знаю этот храм. Хотя и не был в нем… очень давно. Но то, что у него такие названия, не знал…
— Лет пятьдесят назад, когда церковь восстанавливали после разрушения и поругания, в подвале нашли доску, похожую на икону. Ликов на доске не было, но жестяной нимб как бы обрисовывал головы Богоматери и Младенца… А перед этой доской стоял в нише кораблик из сосновой коры, с парусами из лоскутков… Такое впечатление, что какой-то ребенок в давние годы принес его и поставил перед самодельной иконой… Может быть, с детской и чистой молитвой о Божьей помощи… Потом на этой найденной доске мастер написал святые лики, а нимб оставили прежний…
Всей душой ушел я в прошлое и спросил как бы оттуда, издалека:
— Эта икона и сейчас в церкви?
— Разумеется. И кораблик — перед нею. А вскоре неизвестно кто положил начало обычаю: дети приносили самодельные кораблики и оставляли перед образом с тайными своими молитвами и просьбами…
— И… много корабликов?
— Много… Порой скапливалось столько, что большинство приходилось отпускать в плавание. Прямо из храма… Под фундаментом обнаружили родник, его вывели внутрь церкви, к стене, сделали каменное русло и направили в речку Тополинку, что впадает сейчас в водохранилище. По ней и уплывали кораблики. В море… Но самые красивые мы сохраняли надолго… А тот, первый, хотя он и не самый искусный, хранится всегда…
«Сказать? — думал я. — А зачем? И поверит ли?…»
А отец Венедикт продолжал:
— Детей всегда было много. В том числе и бесприютных. По мере сил старался я оказывать им помощь. И словом, и… ну, как мог.
— Бесприютные тоже оставляли кораблики? — спросил я хмуро. Мысли пошли по другому пути.
— Конечно… — Он снова пристально посмотрел на меня. — Знаю, о чем думаете. «Не очень-то кораблики им помогали…» Я… согласен с вами. Но ко вселенской борьбе добра и зла как подходить с земными мерами справедливости?… А иных мер у нас нет. Вот и думаешь: «Взрослые часто сами виновники своих бед. А дети-то при чем? Я знаю, что Господь утешит их в Своем Царстве. Но отчего не дано им было прожить полную земную жизнь? Да и те краткие годы, что выпали им, — разве они были жизнью?… Или есть какой-то всеобщий закон развития мира, по которому без детского страдания не обойтись?… Или впереди такая награда, что искупит всё?»
— Я не знаю…
— И я не знаю… Наверно, незнание это и ввело меня в грех. Впрочем, я верю, что Господь грех этот мне простит. В отличие от земного начальства…
Я вопросительно молчал.
Отец Венедикт помолчал тоже и наконец объяснил с сумрачной усмешкой:
— Я прямо в церкви тяжко избил человека. И выкинул его с крыльца… Человек этот, зная о моей известности среди маленьких прихожан, пришел с чудовищным предложением. Чтобы я напутствовал перед смертью мальчика, которого должны были расстрелять на глазах у собравшихся зрителей…
— Вы… отец Венедикт, это правда?
— Увы…
— Разве такое возможно?
— Публично до сих пор никого не казнили. Но многим ли лучше, когда убивают тайком и хоронят безымянными?
— Как — убивают?… Зачем?
— Вы… сын мой, и в самом деле, видимо, не здешний. И долго были в экспедиции… А откуда, по-вашему, берутся эти несчастные, о которых я молюсь целыми ночами? Те, кто… закопан там, у стены…
— Я… думал, что несчастные случаи. Болезни. От бесприютности, от голода…
— Бывает и такое… Но чаще привозят с пулевыми и ножевыми ранами…
— Господи боже ты мой… Но почему?! Кто это делает?!
— Делают… Есть такой «Эскадрон Рио»… Название идет еще с двадцатого века, из Бразилии. В ту пору страну захлестнула волна детской беспризорности, миллионы бродячих ребятишек. И конечно, от этого воровство, грабежи, насилие…
Никуда не денешься. Тем более что дети вырастают и лучше не становятся. И вот появились некие «эскадроны смерти», которые устраивали охоту на беспризорных детей. Каждое утро люди находили маленькие трупы… Конечно, официальные власти возмущались, полиция вроде бы искала преступников. Но… втайне многие поддерживали эти «эскадроны». Те ведь якобы воевали «за идею». За очистку общества от криминального элемента, с которым страна справиться не могла…
Я вспомнил, что в давние годы читал об этом.
— Но это же было столько лет назад!
— В нашей стране этот «опыт» вспомнили нынче. Замкнутый круг. Чтобы приютить, обогреть, накормить и выучить такую армию бездомных малышей, у общества нет средств…
— Но международные фонды…
— Они пытаются. Но государство блюдет свой престиж и скрывает масштабы детской безнадзорности. А она увеличивается. Потому что увеличивается, в свою очередь, жестокость взрослых. Дети бегут из приютов, из семей…
— Из семей-то почему?
— Растет общая суровость общества, материнская и отцовская любовь, увы, давно уже перестала быть неотъемлемым признаком семьи… Не все мальчики привязаны к своим матерям, как ваш Петя… Но, честное слово, вы будто с другой планеты.
— Я… из Византийска.
— Это благополучный край, понимаю. Но информация-то доходит и туда…
— Я слишком погружен был в свою работу… Но что же это за человек, который предложил вам
— Это активный деятель ЧПИДа.
— Чего?
— Чрезвычайной педагогической инспекции по делам детства. Ходят слухи, что она недалеко ушла от «Рио». Задачи-то в принципе одни: очистить общество от «плесени и паразитов»…
— Неужели детская преступность так потрясает вашу республику?
— В известной степени потрясает. Бывает всякое. Но власти гораздо больше боятся другого. Грядущего потрясения иного рода. В детских кланах, среди обитателей пустырей и трущоб, возникает
— И… это тоже пугает?
— Представьте себе! В этом усматривают, и не без основания, какие-то убеждения, какое-то новое понимание и ощущение общности. Уже не бездумная нищенская толпа, а нечто иное — общество со своей моралью.
— У такого общества должен быть вдохновитель…
— Есть… Вернее, был. Некий учитель или (так говорят некоторые) оставивший службу и прихожан священник. По крайней мере, звали его отец Олег.
— Звали?…
— Его убили. Видимо, те же, из «Рио». Он похоронен где-то на глухой окраине, и дети крепко хранят тайну этого места… Отца Олега я никогда не видел и знаю о нем очень мало, хотя обычно дети ничего не скрывали от меня…
— Ну а расстрел-то?! Как такое можно допустить? Есть же законы…
— Это была страшная выдумка. Но не лишенная своей дьявольской логики. Главная цель: неумолимой, властной жестокостью закона испугать бесприютных детей… Именно закона! Оказывается, некоторые статьи нашего уголовного свода не менялись больше ста лет. И этот инициатор ЧПИДа выкопал закон, по которому за ряд преступлений высшая мера могла применяться к детям с двенадцати лет… И вот представьте: находят подходящего мальчика, вменяют ему кроме бродяжничества что-то еще, соответствующее нужным статьям. Доказать это можно всегда… Строгие, но «объективные» судьи со скорбными лицами выносят «суровый, но единственно возможный и справедливый приговор»… Затем страна замирает у комнатных и уличных экранов. Торжественно-похоронная процедура. Симпатичного мальчика (а такого выберут специально и сделают инъекцию, чтобы не сопротивлялся) ставят на борту плавучей тюрьмы, исповедуют, причащают, завязывают глаза. Все это — крупным планом… Затем взвод полиции особого назначения выстраивается и заряжает старинные карабины… Последняя речь прокурора: дети, смотрите внимательнее и делайте выводы. Закон, мол, одинаков для больших и для маленьких… Залп…
— Целый сценарий… — выдавил я.
— Еще бы! Этот мерзавец успел изложить мне все подробно, прежде чем… Ну, надо сказать, бил я его крепко. Я стар, но еще силен. Если бы не два подоспевших дьякона, убил бы, наверно… А он кричал в оправдание, что это для пользы общества. И что мальчик-то даже будет не настоящий, а… как это? Зомби! Искусственный. Тело без души… Для вида, мол…
— Отец Венедикт! Как зовут этого гада?
— Не помню… Нет, помню. Фамилия — Заялов. Да-да… Ром Заялов…
Я рассказал отцу Венедикту всё. Абсолютно всё. И про кораблик с названием «Обет», и про Конус, и про Полоза. И кто такой Петька.
Если верить в судьбу (а как в нее не верить после всего, что случилось?), именно она свела меня с отцом Венедиктом. Все сплелось в один клубок. Так я думал.
А отец Венедикт сказал вслух:
— Видать, не случайно сошлись мы на этой тропинке…
— И на ней же, на тропинке этой, — Полоз. Поперек дороги… Опять извернулся, сволочь! Выпустили его. А был слух, что попал за решетку навеки.
— Нужен стал, вот и выпустили, — угрюмо отозвался отец Венедикт. — Нашли повод, объявили, наверно, что ничего не доказано…
— Но неужели ваши власти не понимают, что это маньяк, преступник? Что он опасен!
— Отчего же не понимают… Наоборот.
— И откуда берутся такие нелюди…
— Элементарно. Концентрация зла… Думаете, он один такой? Просто он по изощренности ума сильнее других. А вообще-то их немало. Те, кто убивает ребятишек на улицах, разве не маньяки? А отцы, избивающие детей с безумной яростью? А воспитатели, тешащие себе душу жестоким сладострастием, которое обращают на маленьких?… Все мы, друг мой Петр, есть смешение добра и зла, и дьявольские семена прячутся в каждом изначально. Только нормальные люди не дают им взойти, давят эти ростки в себе, потому что ощущают в душе Божье начало, питающее любовь и жалость к другим людям. А если этой любви в человеке нет?… Вот и прорастает сладкое желание дать себе радость за счет мучений слабого и беззащитного, за счет своей безграничной власти… Чем-то же надо заполнять пустую душу…
— Значит, это изначально заложено в человеке? Если он гад, значит, с такой душой родился?
— Вот как раз и нет. Душа вырастает в борении и споре. С самого младенчества. Порой начинается с пойманного кузнечика, когда ты в сомнении: оборвать ему ноги или отпустить? И щекочущее любопытство к чужим мучениях, и жалость к живой твари. Что окажется сильнее?
Я подумал, что в детстве никогда не испытывал желания отрывать ноги кузнечикам… Но вдруг вспомнил, как били Турунчика. И кажется, покраснел, будто не взрослый толстый Питвик, а пойманный с поличным мальчишка…
— Злодеи, коим чужая боль давала сладкую радость, были во все времена, — слегка монотонно продолжал отец Венедикт. — Это сатанинская рать. И это страшно. Во сто крат страшнее, однако, когда имеющие власть над страною берут это злодейство себе на пользу. Когда Полоз становится нужен правителям государства… Это уже печать проклятия, и власть такая обречена. Но сколько еще крови и горя будет, прежде чем придет возмездие… И Петька наш — лишь малая капля в этом потоке…
Он сказал «наш», и это обрадовало меня. Но совсем не обрадовала мысль, что Петька — лишь капля. Легко ли отыскать каплю? И… получается, значит, что одна капля среди миллиона не стоит слишком большой тревоги и забот?
Я хотел сказать, что, при всем понимании общей беды,
Отец Венедикт вернулся через минуту.
— Чай выкипел, чайник расплавился. Любимый был…
— Это я виноват.
— Оба виноваты: пустились в философию… А другого у меня нет, нечем угостить теперь…
— Спасибо. Я пойду…
— Куда вы сейчас? Мы еще и не договорили, что делать-то.
— Сначала оставлю письмо… там, у камня. Потом пойду по улицам. Может, повезет — увижу…
Я понимал, что едва ли повезет. Но все же это будет поиск. Будет надежда… А если надежда исчезнет, если узнаю… самое страшное, тогда отыщу и убью Полоза. И пусть меня ловят! Уйду на «Иглу», и там — лет на сто вперед! Потому что в этом времени меня уже ничто не держит… Но… Господи боже ты мой! В непомерной тревоге за Петьку, в горькой этой тоске я же забыл, что случилось с «Иглой», с Конусом! С Доном и Рухадзе! С нашим общим делом!
Разве можно хоть на миг забыть такое?
И вот оказалось, что можно. Видимо, потому, что
От всех этих мыслей я опять обессиленно обмяк за столом.
Но отец Венедикт сказал:
— Пишите письмо… — Он принес толстый черный карандаш и деревянную дощечку.
Я суеверно зажмурился: дощечка была такая же, как там, на братских могилах.
Отец Венедикт кивнул:
— Понимаю. Но это лучше, чем бумага, — надежнее. Неизвестно ведь, сколько там лежать вашему письму.
Я вывел на желтом дереве:
— Напишите, чтобы нашел меня. Это проще, — посоветовал отец Венедикт. — Уж я-то его не отпущу… А вам нет смысла оставаться в гостинице. Полоз-то на свободе. Дело может кончиться не только дуэлью…
Я написал:
И вопросительно поднял глаза:
— Что же мне теперь делать? Тоже оставаться здесь? Я, наверно, стесню вас…
— Не стесните, но… Я вам дам адрес одной своей знакомой — это в старом квартале, укромный дом. Снимете там комнату. Если будут новости, сразу сообщу.
— Спасибо, отец Венедикт! А всю эту историю, весь его… сволочной план с расстрелом вы не пытались как-то сделать достоянием гласности? Через газеты, через эфир…
— Ну как же не пытался! Но пресса у нас, как известно, абсолютно свободная. Хочет — выступает, хочет — молчит. Тут ей, видимо, кто-то посоветовал, что выгоднее молчать. Чего, мол, делать сенсацию из фантазий свихнувшегося старика. И господа журналисты свободно и добровольно приняли решение помалкивать…
Я связался было с небольшой частной телекомпанией, но там в силу несчастного совпадения произошла авария передатчика… Одно хорошо: план свой Полоз, видимо, все-таки пока оставил…
—
— Кто знает… Возможно, это была лишь отговорка, чтобы уломать меня. Ему ведь любого мальчонку угробить — одна радость.
«А если этим зомби был Петька?» — ожгло меня. И пришлось помолчать, переглатывая страх, приходя в себя.
Потом я решительно встал. Отец Венедикт не удерживал меня, дал клочок бумаги с адресом.
— Заберите в гостинице вещи и давайте-ка на эту квартиру…
С адресом в кармане, с дощечкой-письмом в руке я опять двинулся сквозь кладбищенские джунгли.
Пока мы беседовали с отцом Венедиктом, дождь шуршал за окном, но сейчас перестал. В серости облаков пробивалась солнечная желтизна. Сильно пахло мокрой травой. Брюки внизу и замшевые башмаки у меня промокли.
Я добрался до могилы, прислонил к памятнику дощечку и пошел дальше. Не к воротам, а к ближней стене, где был пролом. Инстинкт подталкивал меня избегать привычных путей.
Через пролом я выбрался на улицу.
Впрочем, улицы в полном понимании не было. Позади меня — кирпичная стена, впереди — глубокий травянистый кювет, а за дорогой — частые тополя и разноцветные пластиковые ангары. И ни души…
Я стал ждать такси-автомат или какие-то другие колеса, потому что ни станцией воздушной дороги, ни входом в подземку поблизости и не пахло…
Скоро я понял: чёрта с два здесь кого-нибудь дождешься.
Сверху опять мелко забрызгало. Я прижался к бугристому стволу тополя (ощутив к нему что-то вроде братского чувства за могучую толщину).
Наконец показалась машина. Широкий, похожий на такси автомобиль, но неприятного темно-лилового цвета и без фонарика над ветровым стеклом. Явно не таксомотор. Но… остановился. Из-за меня? Едва ли. Слишком далеко, метрах в десяти. Откинулась дверца, задом выбрался грузный (чуть ли не как я) мужик. Следом стал вылезать второй, странно возился. И вдруг мимо этих двоих комочком выкатился третий. Маленький! Упал в кювет, вскочил, зайчонком кинулся вдоль стены. Явно — в страхе и отчаянии!
Грузный выхватил что-то похожее на старинный маузер. Второй — в черно-зеленой пятнистой униформе — сдавленно завопил:
— Подожди! Не здесь!..
Оба резво кинулись за мальчишкой. Тот бежал очень быстро, но как-то ковыляюще. И вдруг споткнулся, упал ничком. Охватил затылок, дернулся, заверещал пронзительно, предсмертно:
— Дядечка, не надо!!
И я видел это и слышал. И руки работали сами. ПП — наружу (вместе с подкладкой кармана, ч-черт)! Ползунок ограничителя — на ноль девять: так, чтобы не насмерть, но надолго. Муфту излучателя — вперед, чтобы сузить прицельный луч… Рукоятку — в две ладони, как в старом фильме-вестерне (учили нас все-таки неплохо). И два горячих выхлопа: Ах-х! Ах-х! У таких пистолетов не бывает отдачи…
Грузный сразу зарылся башкой в траву. Пятнистый успел оглянуться и упал у стены навзничь.
Я подошел. Взял у грузного маузер. Это и правда было пулевое оружие. Я вытащил обойму, высыпал патроны в ладонь, горстью швырнул через дорогу. А пистолет — через стену. В кармане у пятнистого я нашел ПП — такой же, как мой. Разрядил, тоже кинул через ограду.
Мальчик лежал все так же, охватив затылок грязными худыми пальцами.
— Вставай, малыш. Не бойся.
Он чуть заметно шевельнулся.
Я присел, взял его за бока.
— Вставай. Надо уходить, пока эти не очухались…
Он медленно убрал с затылка ладони. Боязливо повернул голову. Не поднимаясь. Маленькое лицо — в грязных подтеках. Сквозь щетинистые слипшиеся ресницы — недоверчивый слезливый блеск.
— Не бойся меня. Вставай…
Он поднялся на четвереньки.
— А вы… кто?
— Прохожий… Увидел, что за тобой гонятся, ну и вот…
— А эти… где?
— Вон, прилегли… — Небрежностью тона я старался успокоить мальчишку.
Все в той же позе, на четвереньках, маленький беглец глянул на своих «прилегших» врагов. Потом на меня.
— А вы не чпидовец?
— Да господь с тобой! Ну, давай же…
Он поднялся наконец. Маленький, мне чуть выше пояса, лет девяти. Этакое трущобное, немытое дитя. Жесткие спутанные волосы непонятного цвета, острые скулы, толстые губы в трещинках и болячках, босые ноги. Классические лохмотья: заскорузлая, похожая на серый мешок рубаха, драные штаны с бахромой у щиколоток.
Я опять сказал:
— Ты меня не бойся. И давай уйдем поскорее…
Он вдруг торопливо кивнул и вцепился в мой рукав. Прижался. Видать, поверил. А что ему оставалось делать?
Мы пролезли в кирпичный пролом на кладбище. Здесь было глухо и казалось, что безопасно. Двинулись по сырой тропинке. Мальчик не отпускал мой рукав. Но вдруг сильно захромал. Остановился.
— Что с ногой-то?
Он сказал всхлипывающим шепотом:
— Подвернул. Когда убегал. Не здесь, а там, когда облава…
— Что они с тобой хотели сделать?
Он глянул неожиданно распахнувшимися глазами — мокрыми, светло-карими.
— Известно что! Блямбу в затылок — и в кусты…
Я отвел взгляд. Будто виноват был.
— Теперь не смогут…
Он кивнул и отпустил мой рукав. Тем же шепотом сказал:
— Я теперь пойду, ладно?
— А есть куда идти-то?
— Ага… Только не замели бы по дороге…
— Хромого могут замести.
Малыш сумрачно пожал плечами: мол, всякое может случиться.
Он стоял съеженный, косматый и почему-то напомнил мне шахматного конька, которого «срубили» и убрали с доски.
— Пойдем-ка со мной. В одно место. Переждешь пока, а там будет видно.
«Конек» не спросил куда. Опять кивнул, послушно так. Видимо, боялся остаться один.
Мы пошли снова, но мальчик почти сразу ойкнул, присел. Ухватился за щиколотку. Глянул снизу вверх умоляюще: не бросай.
Тогда я решительно взял его на руки.
От мальчишки пахло подземной плесенью, немытым телом, гнилым тряпьем, но я, честное слово, не чувствовал никакого отвращения. Только хмурую нежность к спасенному существу и гордость, что сумел, отобрал малыша у смерти. И теплела на донышке сознания мысль, что, может быть, этим хоть немного умилостивил судьбу, добыл у нее лишний шанс и для Петьки…
Малыш посапывал у моего плеча.
— Как тебя зовут?
Он выдохнул что-то неразборчивое.
— Как ты сказал?
— Сивка, — повторил он отчетливей.
— Что за имя такое?
— Ну… потому что как Сивка-Бурка. Говорят, похож на лошадку.
«А и правда похож…»
— Ну, а настоящее-то имя есть?
— Есть, почти такое же. Севка…
— Что ж, годится…
Я принес Сивку отцу Венедикту. Рассказал, что было. С сердитой виноватостью: вот, мол, вам еще обуза, но что делать-то…
Старик не удивился, не показал неудовольствия.
— Пусть поживет у меня. Здесь не найдут. А сунутся… Господи, прости меня, грешного…
Прежде всего он осмотрел у Сивки ногу.
— Растянул, кажется. Ничего… Забинтую потуже, надо только сперва отмыть это чадо… Есть хочешь?
— Ага…
— Ну, вот и живое дело для меня нашлось… А ты, Пит, ступай, как договорились.
Он обратился ко мне так неожиданно по-свойски — «Пит», — что я ощутил себя мальчишкой, которого приласкали. И легче стало на душе, сильнее сделалась надежда.
Адрес, который дал отец Венедикт, привел меня в Западный Береговой район. Тот самый, где я бродил накануне дуэли. И это мне тоже показалось хорошим предзнаменованием.
От площади со старинными фонарями я по Кузнечной улице дошел до первого угла и свернул в Усадебный переулок. Нужный мне дом показался совсем небольшим — три окошка под треугольным фронтоном двускатной крыши. Но когда я вошел во двор, увидел, что в длину это строение весьма изрядное.
Скорее всего, это был флигель старинной и давно снесенной усадьбы. Вдоль одной стены тянулась галерея с арками и кирпичными столбиками. Она была завалена всякой рухлядью. К одному столбику прислонялось большущее тележное колесо (уж не от кареты ли восемнадцатого века?). Вдоль другой стены, близко от нее, шел дощатый забор, такой же древний, как колесо.
Узкий двор глухо зарос всякими сорняками, из которых торчали два кривых каменных вазона и какое-то чугунное сооружение, похожее на фабричный пресс.
Заброшенность и тишина очень пришлись мне по душе. Хозяйка тоже. Она уже знала о моем приходе, встретила приветливо:
— Весьма рада, сударь. Я уступлю вам комнату моего мужа, царство ему небесное. Там вам будет удобно, я полагаю…
Худая, старая, она похожа была на Эльзу Оттовну, только с более манерным поведением.
Впрочем, эта старомодная (порой слегка карикатурная) манерность ничуть не раздражала. Была она безобидная и даже милая.
Комната оказалась такая, что я озирался минут пять. Даже в детские годы она удивила бы меня стариной, а в нынешнее время… ну, сплошной антиквариат.
Была тут картина в бронзовой раме с завитками (на полотне — смутные полуголые фигуры в античных шлемах). Тяжело ходил маятник стоячих, с меня ростом, часов. За стеклами резных шкафов виднелась черная и рыжая кожа могучих книжных корешков. Письменный стол украшали узорчатые латунные накладки. На столе теснились фарфоровые и бронзовые статуэтки, а над ними возвышалась астрономическая сфера из медных обручей и медный же звездный глобус.
— Муж был большой любитель старины, — пояснила хозяйка. — Он преподавал географию в здешнем лицее, а потом заведовал отделом краеведческого музея.
Далее она сообщила, что ее зовут Эдда Андриановна.
— А вас, если позволите, я буду звать месье Пьер. Вы мне очень напоминаете Пьера Безухова из романа графа Толстого. Вы слышали о такой книге?
Я любезно разъяснил, что не только слышал о «Войне и мире», но и неоднократно читал это выдающееся произведение. И тем еще больше расположил к себе милейшую Эдду Андриановну.
— Если у вас, месье Пьер, возникнет необходимость с кем-то поговорить по связи, милости прошу ко мне в комнату. У меня неплохой «Орион» со стереоэкраном новой серии.
С полчаса я лежал на диване, вспоминая все, что было, и «раскладывая по полочкам». Потом опять резко подкатила тоска. И страх за Петьку. Я вскочил, набросил куртку, проверил ПП. И вышел на улицу.
Бродил по городу, вздрагивал, когда видел похожих на Петьку мальчишек. Понимал, что шансов на встречу почти нет, но все же это было дело, поиск, надежда…
Когда завечерело, я вдруг сильно устал и вернулся к себе, в Усадебный переулок. Опять лег. Кружилась голова. Вспомнил, что ничего сегодня не ел. Однако отказался, когда Эдда Андриановна сладким голосом через дверь пригласила меня к чаю. Сказал, что очень утомился и хочу уснуть.
— Ну, не смею быть назойливой…
Однако через минуту я услышал опять:
— Месье Пьер! Месье Пье-ер!..
Ох, пропади ты пропадом!..
Но она приоткрыла дверь:
— Месье Пьер, вас к экрану…
Я вскочил, чуть не развалив антикварный диван.
Вызывал меня отец Венедикт.
— Пит… Ты давай-ка ко мне. Сейчас… Есть кое-что…
— Что?
— Ну приходи. Есть… Только двигайся с оглядкой. Сам понимаешь…
Я понимал. Те двое наверняка уже очухались, а один-то из них тогда видел меня. И возможно, запомнил. Странно, что я не подумал об этом раньше, когда болтался по городу… Да и Полоз мог уже обо мне пронюхать. В гостинице-то я не скрывал свое имя.
Я пешком дошел до улицы Кочегаров — не очень оживленной, но и не безлюдной. Остановил фаэтон-автомат. Вышел из машины за два квартала до кладбища и опять двинулся пешком. Поглядывал, не идет ли кто следом. Были густые августовские сумерки, а на кладбище — полная тьма. Тревожно трещал ночной кузнечик. Я шел, почти ничего не видя перед собой, — на ощупь, по памяти. И наконец разглядел среди веток неяркое желтое окно.
По правде говоря, я надеялся на чудо. Несмело, но надеялся. Вдруг Петька нашелся, а отец Венедикт не стал мне говорить заранее, чтобы я от радости не потерял голову.
Но чуда не случилось. Священник и Сивка ждали меня вдвоем. Отец Венедикт впустил меня в дом, а Сивка с ногами сидел на кровати — отмытый, переодетый, почти неузнаваемый. Я мельком отметил это, когда с угасающей надеждой обшаривал глазами комнату.
Светила желтоватая лампа.
Перехватив мой погрустневший взгляд, отец Венедикт кашлянул и сказал:
— Такое дело… Боюсь говорить с полной твердостью, но, по-моему, этот Сивка-Бурка знает вашего Петушка…
— Да?! Сивка, правда?! — Я сел, почти упал рядом с ним на кровать, едва не раздавив ее.
Сивка деликатно подвинулся. От него пахло шампунем и новой одеждой. Вымытые волосы оказались бронзового цвета — жесткие спутанные кольца.
— Что ты знаешь, Сивка?
Он ответил солидно — видимо, чуял важность момента:
— Знаю того, о ком речь. Вашего Петьку.
— Где он?!
— На Пристаня́х, где же еще. Завтра пойдем, сами увидите.
— А если сейчас?!
— Рискованно в темноте-то, — охладил мой пыл отец Венедикт. — Да и нога у него еще побаливает.
Я устыдился и опомнился.
— Сивка, а ты уверен, что это он?
Тот сказал тоном начитанного мальчика из хорошей семьи:
— Посудите сами. Во-первых, он — Петька. Во-вторых, из Византийска…
«Мало ли Петек из Византийска», — подумал я с боязнью, но и с растущей радостью.
— … А в-третьих, кот. Дядя Венедикт… ой, отец Венедикт говорил, что у вашего Петьки был кот. И у этого… Его еще дразнят: «Пит — с котом спит». Ну, не зловредно дразнят, а так, шутя. Потому что кот хороший. И Петька тоже…
«Неужели он притащил с собой Кыса?… А что! Ведь, кроме кота, никого у него не осталось…»
— Серый кот-то?
— Серый. И кончик хвоста загнут…
Чувствуя, что раскисаю от счастья, помолчал я, подышал, успокоился.
— Зовут-то это животное как? Помнишь?
— Нет. Всё просто «кыс» да «кыс»…
Я ощутил, что люблю до слёз не только Петьку, но и тощего Кыса с загнутым кончиком хвоста. И Сивку. И отца Венедикта…
Отец Венедикт встретился со мной глазами, опять кашлянул, смущенно так.
— Ну, все сошлось, значит? Бог даст, завтра увидитесь… Я вам советую: ночуйте здесь. А с утра и пойдете.
— Не стесню?
— Хватит места… А хозяйке вашей я позвоню, чтобы не тревожилась, а то она дама впечатлительная… Ну-ка, Бурка-Сивка, гнедая гривка, пошли на кухню ставить чай. В новом чайнике…
И наш «конек-горбунок» на одной ноге ускакал за отцом Венедиктом.
Через минуту он вернулся, начал с хрустом разворачивать на столе скатерть из белого микропластика. Двигался он уже на двух ногах, но прихрамывал. На левой щиколотке под чулком проступала повязка.
В Сивке мало что осталось от недавнего беспризорника. Если смотреть пристально, можно было еще заметить на лице след прежней бесприютности, этакую трудносмываемую печать улицы, — в излишней обостренности скул, в тенях под глазами, в беспокойном подергивании бровей. Но исчезли коросточки на губах, чистыми стали щеки, разгладился лоб, и уже не щетинились, а были весело загнуты вверх желтые ресницы. И одет Сивка был, как ухоженное дитя обеспеченных родителей, «шахматенком».
Я обратил внимание на эту новую ребячью моду еще днем, когда бродил по городу. Чуть не половина «благополучных» старотопольских мальчишек щеголяла в одежде, украшенной шахматными знаками. На Сивкиных темно-серых чулочках с отворотами у колен были вытканы серебристые пешки. Наружный карман тетратканевой безрукавки украшали два шахматных конька — один тоже серебристый, другой черный. На бежевую тетраткань был выпущен откидной воротник желтой шелковистой рубашки с широкими рукавами. В общем, то ли мальчик в карнавальном костюме шахматной фигурки, то ли юный персонаж старинной шотландской баллады. Только вместо юбочки — просторные, длиною до колен штаны в черно-желтую крупную клетку.
Сивка заметил, что я его разглядываю, застеснялся, засопел.
Я сказал одобрительно:
— Тебя и не узнать теперь. Когда это успели раздобыть такой костюм?
— Дядя… отец Венедикт позвонил кому-то, и тетенька принесла. Быстро… — Он вдруг присел на табурет, лег щекой на стол, глянул на меня из-за бронзовых спутанных завитков. — Отец Венедикт говорит: «Живи у меня, будешь как внук…» Я вот думаю…
— Чего думать-то? Соглашайся.
— Ага, я, наверно, соглашусь. Он говорит: «Снимем квартиру в городе, если ты боишься здесь, на кладбище…» А я и не боюсь. Главное, что свой дом… Только другого боюсь…
— Чего?
— Ну… что по ребятам буду скучать. По нашим… Мы ведь привыкли вместе…
— Можно будет навещать их… Или они рассердятся, что ты от них ушел?
— Ничуточки не рассердятся! Наоборот, скажут, что хорошо. Все рады, когда кто-то находит дом.
— Тогда чего же раздумывать!
— Не знаю… А вы Петьку с котом увезете в Византийск или здесь останетесь?
— Видно будет. Главное — найти…
— Найдете, чего там…
Он повозился, поставил пятки на табурет, приспустил чулок, начал поправлять бинт и при этом тихонько морщился. Повыше бинта я увидел пятнышко — то ли ссадина, то ли родинка. И вспомнил о главной примете. И спросил с новой боязнью (хотя, казалось бы, все уже ясно):
— Сивка, а ты не замечал у Петьки на левой лопатке родимое пятно? Как гусиная лапка. Может, когда купались или бегали без рубашек…
Сивка отозвался сразу, без удивления:
— Замечал, конечно. Я эту «лапку» вот так, у самого носа, видел. — Он придвинул к лицу ладонь. — Это когда Петька меня спас…
— Спас? От чего? Что случилось?
— Это на «Розалине». То есть на барже. Мы там вместе были.
— Что за баржа?
Сивка сказал опять солидно, с этакой интеллигентной ноткой:
— Хорошо, я расскажу. Но это длинная история, если про все по порядку. Давайте после ужина.
И я, подыгрывая этому оттаявшему от страха и бесприютности малышу, согласился:
— Хорошо, после ужина…
Отец Венедикт отвел мне место в каморке со старым и продавленным, но уютным диваном. Я и Сивка уселись рядышком на этом скрипучем сооружении. Горела небольшая лампочка, в щель между шторками светила яркая луна — она была разорвана на куски ветками кладбищенских берез. В общем, была та самая обстановка для рассказа о грустных и страшных событиях.
А они такими и были, события Петькиной жизни, когда он оказался в Старотополе.
Сивка рассказывал долго. Но я потом не помнил ни слов его, ни голоса. Произошел какой-то сдвиг сознания. Возможно, потому, что мы с Петькой, несмотря на разные группы крови, все-таки во многим едины. Можно сказать, один человек.
К Сивкиному рассказу в дальнейшем добавилось и другое — то, что я узнал от Петьки позже. И то, что знал раньше. И теперь кажется, что я знаю все это — о себе. Знаю со всеми подробностями, со всеми ощущениями, с болью и страхами, с горечью и проблесками радости — все, что было в те дни…
И потому мне легче рассказывать это от имени Петьки. Словно я сам был тогда бездомным, второй раз осиротевшим Петушком. И кто знает — вдруг это так на самом деле?
Итак, я, Петька Викулов, двенадцати с половиной лет, оставил интернат в Византийске и купил на свои сбережения билет до Старотополя.
Вообще-то мальчишкам одним ездить через границу не полагалось. Могли и задержать. Но контроль был слабенький, а я хитро притерся к шумной группе туристов.
Больше всего я боялся за Кыса: не заметили бы его! Но он — умница: послушно сидел в сумке и даже ушей не высовывал. Поглажу его украдкой, он помурлыкает — не тревожься, мол, — и дремлет опять…
В общем, вполне благополучно я оказался в Старотополе.
А зачем я сюда приехал?
Словами я не мог бы объяснить. Просто не было жизни от тоски. С той поры, когда я узнал, что «Игла» взорвалась и Питвик погиб, — это вообще была уже не жизнь, словно погиб я сам. Вернее, половина меня. А вторая половина мучилась постоянной болью.
Первые дни тогда я просто заходился от слёз. И Юджин, и Карина просто не знали, что делать. А потом я успокоился. Снаружи успокоился. И стал опять жить, как все. Улетел с Юджином в Антарктиду. Там была крошечная школа для детей сотрудников лаборатории. Но в этом белом заполярном крае тоска и страх стали грызть меня с новой силой. И Юджин опять не знал, что со мной делать. И я видел, что мучится он и в то же время досада его берёт. Кроме меня у него хватало тяжких забот: хотя бы в модели восстановить основные схемы Конуса, чтобы сохранить проект для будущего.
Я запросился обратно в Византийск. Стал жить у Карины. И старался, чтобы внешне было все, как раньше. В школу ходил, даже в хоре там пел. И с Никиткой дружил. Но он скоро уехал на Камчатку. А у Карины появился дядя Макс. Он работал в фирме электронных игрушек…
Нет, они меня не обижали. Наоборот, даже чересчур ласковые были. И я на Карину не обижался. Что же ей делать-то, раз Питвика нет… И все же я ушел в интернат. Думал, когда все время буду с ребятами, тоска поубавится.
Она, конечно, не грызла меня ежеминутно. Я иногда забывался, играл с ребятами, смеялся. И учился нормально. Зато порой становилось так пусто и безнадежно, что даже для слёз не было сил… Кто я? Зачем на свете? Почему один? Почему кругом чужое время?
Когда был Питвик, не появлялось этих «почему». Во-первых, он связывал для меня прошлые и нынешние времена, и я чувствовал себя на земле твердо. А главное — мы любили друг друга. Как сын и отец, как два брата, как Петька и Питвик… А теперь что?…
Я уже в апреле решил, что сбегу в Старотополь. Только пусть станет там потеплее…
Мне казалось, что это единственный шанс избавиться от горя. В Старотополе есть хотя бы остатки чего-то родного. И я надеялся, что станет мне здесь полегче. Может быть, почувствую, пойму, зачем жить дальше.
Все это были, конечно, не четкие мысли, а ощущения. Почти что инстинкт…
В общем, я приехал. И пошел на Пристаня́ А куда мне было еще идти? Встретил полузнакомых мальчишек. Сразу сказал, что остался один и что не знаю, где жить.
И стал жить там. В этом поселке из хибар, складов, сараев, сохнущих на берегу старых пароходов и всяких пристанских сооружений.
Здесь было много обитателей — и взрослых, и ребят. Ребят — нищих, живущих без отцов и матерей. Всякие были мальчишки и девчонки. Кое-кто едва умел читать, хотя был старше меня. Но встречались и такие, кто знал теорию многомерности и поэмы Гомера — прямо как из лицея. Потому что всякие сюда попадали ребята и отовсюду. Если кто-то не хотел говорить, откуда он, то в душу не лезли. И старались не обижать друг друга. Говорили новичкам вполголоса и строго:
«Так отец Олег учил. Потому что иначе не выживем…»
Конечно, в городе весь пристанской люд попрошайничал, воровал и зарабатывал, как мог, без особых понятий о честности. Но здесь, на Пристаня́х, можно было своих не бояться. Случались, конечно, ссоры и стычки, но не часто и кончались обычно без крови, даже между взрослыми. А маленьких взрослые вообще не задевали. Почти. Я знал только один такой случай, но он для мужика кончился совсем плохо… У мальчишек, правда, бывало, что двое сцепятся в драке, особенно малыши, но их тут же растаскивали…
Меня с Кысом приняли нормально. Едой делились, угол нашли, чтобы ночевать. Я малость отошел от своего горя. Стал даже иногда петь под гитару у вечерних огоньков. Бывали такие. Разведут костерок на пустыре, соберутся в кружок большие и маленькие и зовут: «Петь, иди петь!» Но чаще меня звали по-другому, посмеиваясь: «Пит — с котом спит». Потому что с Кысом я не расставался и он всегда ночевал у меня в ногах.
Кыса, кстати, все баловали. Скоро он стал раскормленным, солидным. Но меня покидал редко. Если даже загуляет днем, к ночи приходит обязательно, а если не может меня отыскать, орет на все Пристаня́…
Скоро я устроился на житье у Китайца. Это был худой дядька с темным, почти как у негра лицом, но с раскосыми глазами. Молчаливый и добродушный. У него была жена (тоже вроде бы китаянка) и дочка двух лет. Китаец из всякого мусора, из палочек и обрезков жести делал забавные фигурки: балерин, клоунов, лягушат и дракончиков. И продавал свои поделки на рынке у Морского вокзала, где было немало приезжего люда. Товар его брали охотно. Как же! «Трущобные сувениры», экзотика!
Китаец без лишних вопросов уступил мне крошечную, как курятник, каморку в своей хибаре. Хибара эта была наполовину мазанка, а наполовину — перевернутый корпус деревянного старого катера. Я помогал Китайцу мастерить игрушки, собирал для него жесть, обрезки досок и всякие лоскутки. Иногда возился с Дайкой — его дочкой. А он меня кормил, если было чем. Но я мог бы не помогать, не собирать, не возиться с девочкой, Китаец все равно кормил бы меня и Кыса. Такой уж он был. И жена его тоже…
Теперь моя жизнь была ни капельки не похожа на прежнюю. Ни на давнюю, Старотопольскую, ни на вторую, в Византийске. Казалось бы, все в сто раз труднее. А на душе стало легче.
Конечно, я понимал, что эта жизнь без будущего. Тут я не закончу школу, и никогда мне уже не сделаться прокладчиком межзвездных туннелей. Ну и не надо! К чему мне это теперь? Все равно Питвика нет, Конус погиб…
Я думал теперь не о будущем, а о прошлом. Все больше мне казалось, что оно ушло не совсем. По ночам, пригревшись с Кысом в своей конуре, я часто видел хороший сон. Будто прихожу на Гончарную улицу, а там всё как прежде. И дом наш — целехонький. И если взбегу на второй этаж, увижу маму. Только… только не надо соглашаться на ее просьбу идти на вокзал и покупать билет до Боровихи на завтрашний поезд. Пусть на этот раз поездка сорвется…
Было в этом сне все такое настоящее, такое… можно сказать, явное, что после этого я несколько раз бегал в район бывшей Гончарной улицы с обжигающей душу надеждой: а вдруг в самом деле…
Но, конечно, не было нашего дома. И даже памяти о нем не было…
И все же, появившись однажды, эта мысль меня не отпускала. Мысль об
Если можно было перенести меня сюда, на сто лет вперед, почему нельзя обратно?
Кто меня перенес? Полоз! Вот пускай он же и уводит меня в середину прошлого века!..
Я знал, что Полоз в Старотополе. И боялся его встретить. Так боялся, что даже на маминой могиле не оставлял корабликов, когда приходил к ней. Чтобы не было от меня ни малейшего следа. «Не обижайся, мама. Может быть, потом…»
Но я боялся Полоза
План был еще в самом начале. Я о нем не говорил пока никому, даже тем приятелям, которых собирался просить о помощи. Главное, что появился впереди просвет…
Но судьба подготовила мне совсем не такую встречу с Полозом, о которой я мечтал.
Мы все, конечно, знали, как охотятся за беспризорными пацанами «Рио» и чпидовцы. Бандюги из «Рио» — те просто убивали. Такое же, говорят, могли сделать и чпидовцы. Но чаще они устраивали в городе официальные облавы вместе с полицией. И пойманных отправляли в специнтернаты.
Однажды захомутали и меня. Причем так по-глупому я попался! Шел себе спокойно от приморского рынка, грыз украденный с лотка вчерашний батон, и вдруг двое мужиков хвать за плечи!
— Мальчик, ты где живешь?…
Так я и попал на «Розалину».
Это была полушкола-полутюрьма. Впрочем, что касается тюрьмы, то не «полу», а полная. Плавучая.
Ветхий, столетней давности пароход «Розалина» стоял в заливе на якоре, в миле от берега. Неуклюжее громадное судно с высоким черным корпусом и грязно-белыми обшарпанными надстройками. Сюда свозили всех пойманных в Старотополе беспризорников. К моменту, когда я попал на «Розалину», набралось там нашего брата тысяч шесть. Причем одни мальчишки. Девочек увозили в другое место.
Наше пленное население было разбито по группам разных возрастов, потом по классам, потом по кубрикам. Жили мы в кубриках по восемь — десять человек, спали на двухъярусных койках.
Разные группы обитали на разных палубах (то есть на пароходных этажах). С палубы на палубу ходить запрещалось, переходы были заперты.
Тут вообще все запрещалось: бегать, громко говорить, подходить к бортам, собираться кучками, разговаривать после отбоя, подолгу находиться на открытой палубе. Чпидовские воспитательницы — могучие толстозадые тетки в коричневых куртках и пилотках — торчали повсюду.
В шесть утра — подъем, зарядка, пение гимна, хоровое чтение благодарности государству за заботу. Потом завтрак, уроки до обеда, уроки после обеда. Час — на игры в закрытом спортзале, полчаса — прогулка по палубе (от кормы до носа и обратно). Час — у экрана, когда новости и детская передача. В девять — постель. Нам объяснили, что все мы изначально преступники, потому что бродячий образ жизни — сам по себе уже нарушение законов Республики. И мы должны быть благодарны правительству, премьеру и Государственному Совету за то, что теперь наше будущее обеспечено: нас выучат и сделают полноценными гражданами. По крайней мере, тех, кто не станет нарушать режим.
Для тех же, кто режим нарушал, имелся карцер. Железная каютка без иллюминатора. Душная, глухая. Но это было самое слабое наказание: для тех, кто не знал урока, не поздоровался с воспитателем, замешкался при подъеме или отбое. Провинившихся более серьезно брали «на особый учет» (это было самое страшное). О возможных наказаниях ходили всякие слухи. Говорили даже, что по решению чпидовской судебной коллегии могут и расстрелять. Есть, мол, такой давний, но неотмененный закон.
Старшая воспитательница нашей палубы — госпожа Изольда особенно любила напоминать об этом. Намекала, что такое наказание неизбежно для тех, кто попытается бежать. Никто и не пытался. Лодку не раздобыть, все спасательные круги были сняты, а просто так, вплавь, до берега не добраться: далеко. А если и доберешься, если не заметят и не поймают (хотя все равно заметят, пока плывешь), куда денешься в своей арестантской одежде? Мы носили широкие пятнистые комбинезоны с глухим воротом и застежками на щиколотках. И с белой эмблемой «Школа ЧПИД» на спине…
Главным чувством на «Розалине» был страх. И беспомощность. Бригада воспитателей действовала так умело, что моментально гасила самые крошечные искорки бунта. Даже не бунта, а простого недовольства.
Я помню только одну попытку протеста. Приехали какие-то высокие гости (кажется, из магистрата), и у нас, выстроенных на палубе, гладкий чиновник в старомодном, похожем на фрак костюме елейным голосом спросил:
— Скажите, дети, всем ли вы здесь довольны? Или есть жалобы? Если есть, не бойтесь, говорите.
И незнакомый мне мальчишка на дальнем конце строя вдруг шагнул вперед. И звонким от переломленного страха и отчаянности голосом выкрикнул:
— Не всем! Совсем недовольны! Нас здесь бьют! И вообще… издеваются!..
Легкий шум прошел по шеренгам. Еще немного — и начнется общий крик.
Чиновник во фраке закатил глаза от горестного изумления:
— Какой ужас! Это правда?
Две дамы по бокам от него заквохтали:
— Мальчик, ты немедленно поедешь с нами! Всё нам расскажешь. Мы подробно разберемся…
И комиссия с мальчишкой торопливо отчалила на катере. А нас разогнали по кубрикам. И всё…
Через пару дней госпожа Изольда, усмехаясь, сообщила, что мальчик на берегу повел себя крайне неразумно: выскочил из машины, бросился бежать и попал под автомобиль.
— Конечно, жаль его, как и всякого ребенка, но своим поступком он доказал, что жалобы его — ложь. Знал, что ложь разоблачат, потому и ударился в бегство… Вот так, уважаемые господа воспитанники. А теперь спать. И кто шелохнется… Не забывайте, что завтра банный день.
Банного дня боялись даже больше, чем разговоров о всяких специальных детских тюрьмах и расстрелах. Потому что разговоры — это все-таки что-то неясное, слухи. А банный день, он — грозная неизбежность.
Каждую пятницу, с утра, подваливала к «Розалине» железная, пышущая паром санитарная баржа. Мы оставляли всю одежду в кубриках и вереницами, под конвоем дежурных воспитательниц, брели на «помывочную процедуру». Это само по себе уже было страшно — жуткая беспомощность и стыд, от которого хотелось съёжиться в комочек, превратиться в мышонка или комара. Но в конце концов каждый из нас к этому притерпелся. Однако нельзя было притерпеться к страху. Никто не знал, что его ждет после мытья в гулком, наполненном душным туманом трюме. Никому в точности не было известно, не оказался ли он на этой неделе в каком-нибудь штрафном списке.
У выхода из моечного трюма был распределитель — контрольный тамбур, где со списком сидела дежурная воспитательница и сортировала нас: того — направо, того — налево… Того, кто «налево», ждали уже крепкие чпидовские тетушки — любительницы
С ребятами постарше управлялись воспитатели-мужчины. И если кто-то брыкался, не хотел идти, тому добавляли за непослушание…
Меня судьба пока хранила от такого ужаса. Но я знал, что рано или поздно
Никакой вины я за собой не помнил, но был уверен в близкой беде. Потому что утром в числе гостей-проверяющих я увидел Полоза.
Да, его! Я сразу узнал, хотя он был без парика, в соломенной шляпе и с бородкой. Я видел его до этого только раз, тем вечером, в полубреду, но сейчас понял сразу — это он. И обмер.
Мы опять были выстроены на верхней палубе, и я съёжился, опустил голову, чтобы Полоз не узнал меня. Чуял: если узнает, случится страшное.
И я стоял, стоял так, а эти проверяющие медленно шли вдоль строя. И когда я не выдержал, поднял глаза, Полоз оказался как раз передо мной. Мы встретились взглядами!
Нет, ничего не случилось. Полоз отвел глаза и равнодушно прошел мимо. Но я сердцем почувствовал: узнал!
Он стал что-то тихо говорить незнакомой тетке в чпидовской пилотке, и та — издалека уже — оглянулась на меня. И наша Изольда — тоже. Не скрыться, не убежать…
С этой минуты я был уверен: беда не минует меня. Какая только — не знал…
В четверг ничего не случилось. А утром в пятницу дежурная надзирательша даже похвалила меня за гладко заправленную койку. Но я все равно боялся.
Потом повели нас на баржу, где после мытья настало страшное время сортировки — направо, налево…
Приближаясь к тамбуру, я обмирал все больше. И вот…
Дежурная мадам Грета глянула на меня, в список, опять на меня. Мигнула.
— А-а, Викулов! Постой вот здесь. В сторонке. Сейчас за тобой придут.
Ни «направо», ни «налево». Это еще страшнее, потому что непонятно…
Не выдержал я, сказал плаксиво:
— Что я сделал-то?
— Стой, говорят…
Стоял я всего полминуты. Незнакомый дядька — похоже, что из экипажа баржи, — взял меня за плечо заскорузлой лапой.
— Этот, что ли? Пошли…
— Что я сделал-то?…
Он дал мне ладонью между лопаток, я от толчка двинулся рысцой по железному коридору. Уперся в глухую дверь с заклепками. Дядька пихнул меня в эту дверь. Сзади лязгнул засов. Я съёжился, стал оглядываться.
Похоже было на карцер. Белые эмалевые стены, яркая лампочка. Окошек не было, лишь в двери — тюремный глазок. В босые ступни впивались клепки железного пола. Он был почему-то очень холодный. Я запританцовывал. Тут опять залязгала дверь, и в камеру втолкнули двух мальчишек. Один — лет девяти, темно-рыжий, сутулый, другой — совсем малыш. Наверно, шестилетка.
Старшего я немного знал, раньше он тоже обитал на Пристаня́. Несколько раз мы сходились у одного костра, а однажды я помог сделать ему кораблик из куска пористого пластика. Звали его Сивка. Сивка-Бурка… Но на «Розалине» я Сивку ни разу не встречал. Наверняка он был с другой палубы. А малыша я вообще видел первый раз в жизни. Он был тощий, с редкими белобрысыми волосами. Перепуганный. Он сел на корточки, поднял на меня синие глазищи и шепотом спросил:
— Зачем нас… сюда?…
А Сивка смотрел молча, но тоже перепугано.
И я, глядя на них, перестал бояться. Вот так, сразу. Будто выключилось во мне что-то. И подступила к горлу горячая злость.
За что они нас так? Будто не людей, а каких-то кроликов, готовых на убой! Мы разве для такой жизни родились на свет? Мы — люди!
Такое возмущение порой толкалось во мне и раньше, но задавленное, тайное. Потому что все вокруг боялись. И все мы были одинаковы, воспитанники четвертой палубы. А здесь были маленькие, гораздо слабее меня. И смотрели… ну, так, будто я мог их защитить… Раньше я не особенно обращал внимание на маленьких: неинтересно мне было с ними. Но сейчас понял — буду защищать до смерти. Как только откроют дверь, ударю первого же чпидовца головой в живот, стану кусаться, бить руками и ногами. Пусть убьют! Мне было уже все равно!
Однако никто не открывал. А за белыми стенами вдруг послышалось напряженное гудение, и в ноги через пол пошла щекотка. Сильная такая.
Сивка закричал, запрыгал, а малыш скорчился, раскрыл рот, вытаращил глаза и клубком стал кататься по железным листам с заклепками.
«Ток! Фашисты!..»
Мне-то напряжение было не страшно, а эти, маленькие, изнемогали. Я подхватил младшего на руки.
— Сивка, прыгай на спину!
И он понял, прыгнул. Завсхлипывал, задышал мне в затылок. А малыш обморочно обвис у меня на руках. Я стоял на расставленных ногах и тихо стонал от тяжести. Только бы не уронить их… Да когда же это кончится?!
Электричество било мне в ступни, сильными щипками дергало икры, но выше колен ток не шел. Наверно, специалисты-энергетики скажут, что так не бывает, но, видимо, у меня какой-то особый организм. По крайней мере, я своим телом не пустил напряжение к Сивке и малышу…
И наконец ток выключили. И я упал вместе с мальчишками. И тут же залязгала дверь. Теперь уже не было сил драться, я только всхлипнул и обозвал охранника всеми словами, каким научился на Пристаня́. Он поволок меня по коридору, оставив Сивку и малыша в незапертой камере.
Меня вытащили на верхнюю палубу баржи. На белый свет, на горячее солнце.
Тот, что держал меня (слабо трепыхавшегося и плюющегося ругательствами), сказал, слегка запыхавшись:
— Заберете с собой, господин Заялов. Тогда надо шмотки… Или так сойдет?
И я вновь увидел Полоза. Он прилип ко мне клейким, как синяя изолента, взглядом. Я не испугался, просто кончились запасы страха. Но меня ознобом сотрясло отвращение. И дало новые силы. Я рванулся, кинулся к борту. Понимал, что это гибель, но лучше такая, чем от этого палача! Прыгнул вниз головой и сразу ушел на глубину.
Вода в первый миг показалась холодной, стиснула меня жестко и неласково. Я, однако, не вынырнул. Потому что тогда — сразу в лапы чпидовцев и Полоза! Я крутнулся в воде, раскрыл глаза и увидел, что сбоку нависает надо мной китовое брюхо баржи. И я поплыл под это брюхо с мыслью о последней маленькой мести: пусть поищут меня, утонувшего, пусть попсихуют.
Я понимал, что лучше сразу хлебнуть воды — чтобы меньше мучиться. Но инстинкт жизни оказался сильнее. Я плыл не открывая рта, с давящей жаждой воздуха в груди. И вдруг увидел просвет. Надо мной сквозь толщу воды узкой полосой проступало солнечное небо.
Я вынырнул, задышал.
Оказалось, что я — между баржей и «Розалиной». Борта их сходились не вплотную, между ними были громадные плетеные валики. Они называются кранцы.
Случай подарил мне отсрочку. А может быть, и спасение?
Искать меня в этой щели сразу не догадаются. Скорее решат, что потонул там же, где нырнул. И может, не очень-то и станут искать утопленника? Ведь если я нужен зачем-то Полозу, то, конечно, живой…
Вода уже не казалась холодной. Можно выдержать долго… А если под нависающей кормой у баржи найти какую-нибудь зацепку? Баржа уйдет к причалу. Там, дождавшись темноты, можно выбраться на берег. Подобрать в порту, среди мусора, какое-нибудь тряпье или хотя бы бумагу — вместо одежды. Закоулками, окраинами добраться до Пристаней…
Но нет, под кормой винты, измелют в котлету — баржа-то самоходная. А здесь, у днища, ничего подходящего — ни скоб, ни даже выступающих кромок обшивки… Зато в борту «Розалины» — какая-то ниша. Верхний край ее выступает над водой. Можно отсидеться, если станут искать!
Я поднырнул, опять оказался в полумраке, но все же разобрал, что там такое. Это было гнездо для винта вспомогательного бортового двигателя. Верхний лепесток винта торчал над водой. Он был с меня ростом.
Я нащупал скрытую в воде ось винта, встал на нее. Вертикальная лопасть заслонила меня снаружи полностью. Если даже кто-то заглянет в гнездо, когда баржа отойдет, меня не заметит.
Да, но что же дальше-то? Дождаться ночи и плыть? Но пловец я такой, что до берега ни за что не дотяну. Вот если бы найти доску, или кусок пенопласта, или буёк какой-нибудь… Но не было ничего.
Я стоял по колено в воде, обмирал, оглядывался. До меня долетали приглушенные голоса, потом завыла сирена аварийного катера. Высоко вверху, по трапам между баржей и пароходом, двигались сотни людей: сперва гнали ребят, потом бегали туда-сюда взрослые. Раздавались какое-то плюханье, плеск. Может быть, это спускались водолазы. Я на всякий случай опять по уши погрузился в воду…
Часа через полтора баржа отошла. Я увидел перед собой просторный солнечный залив. Солнце было уже невысоко (мыться мы пошли после обеда). Я снова выбрался на ось винта.
В нише теперь было гораздо светлее. Я осмотрел ее и увидел над собой узкий лаз. Такую квадратную шахту со скобами. Наверно, по ней спускались, чтобы проверять и ремонтировать винт.
Когда стемнеет и все уснут, можно попробовать пробраться по этой шахте в трюм. Едва ли там кто-то есть. Может быть, отыщу что-нибудь плавучее и тогда уж… Терять мне все равно нечего — хуже не будет.
Самое трудное оказалось дождаться сумерек. Время еле ползло, а я продрог в сырой ржавой тени. И чтобы отвлечься, я стал думать, кому из ребят и взрослых там, на Пристаня́х, доверить свои планы? Кто поможет поймать Полоза? Про взрослых так ничего и не решил. А среди мальчишек я знал человек пять очень надежных. Прежде мы не были большими друзьями, но я надеялся, что они не откажутся. Потому что давний пристанской проповедник отец Олег учил: «Если ты не поможешь кому-то сегодня, кто тебе поможет завтра?»
Хороший, говорят, он был человек. Уж он-то обязательно помог бы. Но я не застал его в живых. Видел только его могилу — у обломка кирпичной стены, среди зарослей черемухи, в дальнем пристанском переулке. На кирпичах — ни имени, ни других каких-то слов, только выбитый зубилом крест…
Да, но когда мы поймаем Полоза, он же отопрется. Скажет, что не может вернуть меня на сто лет назад. И что же тогда? Как заставить? Пытать? Я передернул плечами. Не смогу я. И никто из нас не сможет. А если бы смогли? Чем тогда мы лучше Полоза?… Так ничего я и не придумал…
Солнце наконец ушло за мыс, на которым чернели портовые эстакады. Потом еще около часа неторопливо густели сумерки. Наконец зажглись звезды, небо почернело. Вверху, на палубах, раздалась мелодия колыбельной песни. Этой сладенькой музыкой нас отправляли в постели. И попробуй опоздать…
Я подождал еще минут пятнадцать. Пошевелил закоченевшими руками и ногами, подтянулся и полез по скобам в кромешной темноте.
Подниматься пришлось невысоко, метра три. Потом голова уперлась в твердое. Неужели тупик? Я надавил железо макушкой изо всех сил. С отчаянием! Крышка с чавканьем приподнялась… Я даванул еще. Крышка отвалилась с гулким ударом. Я замер, съёжился и сидел так еще, наверно, целый час. Но не услышал ни звука. И тогда пролез в какое-то черное пространство.
Сперва казалось, что мгла полная. Потом вдали увидел я чуть заметный тонкий просвет. Стал пробираться, больно ударяясь и царапаясь о какие-то вентили, рычаги, трубы…
Просвет был щелью в железной двери. Незапертой. Глянул я в щель. За дверью, судя по всему, тянулся грузовой трюм, просторный, освещенный зеленоватой дежурной лампочкой. И не было никого.
Я отодвинул дверь, шагнул. Постоял, готовый скользнуть обратно. Потом нервами ощутил, что нет поблизости ни единой живой души и можно не вздрагивать каждую секунду.
Правда, я продолжал вздрагивать, но уже не от боязни, а от выходящего из меня озноба. В трюме стояло душное, пахнущее ржавчиной и старой краской тепло.
Всюду громоздились пластиковые ящики с разноцветными наклейками и номерами. Верхние ящики оказались не закупорены, легко откидывались крышки.
В одном ящике была ребячья обувь. Всякая. Во втором — постельное белье и полотенца. В третьем — рубашки… Я понял, что это вещи, которые жители города собирали для «бедных сироток». Только на «Розалине» нам такое имущество не давали — обряжали «сироток» во все казенное. А собранные вещи хранили в трюме. Для чего, я не понял. Да и не очень думал об этом. Просто кидался от ящика к ящику…
Скоро я нашел все, чтобы выглядеть как нормальный, «благополучный» старотопольский пацан, — в легких спортивных башмаках, в шортах из синтетической замши, в майке с портретом веселой обезьяны из фильма «Раз — космос, два — космос!» А потом отыскал еще безрукавку с карманами и пряжками. И сразу почувствовал себя человеком. Когда без одежды — такое ощущение беззащитности, а теперь был уверен, что спасусь.
И уверенность эта подтверждалась шаг за шагом. Во-первых, я нашел коробку с шоколадными батонами и сразу стрескал две штуки. Потому что в обед ничего не ел из-за всех своих переживаний и предчувствий и теперь был совсем измотанный. А тут — новые калории и силы!.. Потом повезло еще больше. Среди ящиков лежала стопка детских спасательных жилетов. Такой у меня был, когда я прошлым летом ходил с Питвиком и Митей на яхте… Как давно это было! И как тогда было хорошо…
Мне захотелось сесть тут же на эти жилеты и заплакать в голос. Но я сцепил зубы. Один жилет я надел на себя, из другого скрутил муфту и внутрь нее засунул одежду и башмаки.
Теперь — в шахту, к винту, — и в воду…
На обратном пути я заплутал, оказался в тесном отсеке, где лежали ящики другой формы, квадратные, черные, под пломбами. А еще — какие-то штуки, похожие на газовые баллоны или торпеды. К одной была прислонена коробка вроде старинного аккумулятора, а на ней поблескивала штучка вроде латунной консервной банки с двумя рычажками и зубчатым ободом.
Я не стал разбираться, что тут такое. Выбрался в главный трюм, оттуда — в черное помещение с трубами, а из него на ощупь — к шахте винта.
… Плыл я долго и осторожно. Однако не боялся. Жилет хорошо держал меня. Где-то через час выбрался я у окраинных причалов на сушу, перелез через несколько изгородей и кирпичную стену, оказался в глухом переулке. Это была Портовая слобода. Я знал, как добраться до Пристанéй. И добрался. Правда, не скоро, потому что выбрал для безопасности окольный путь, по самым безлюдным улицам.
Китаец встретил меня без особого удивления, но обрадовался:
— Пит! Ай, окаянный, где гулял три недели?! Твой Кыс вовсе отощал, ничего не жрет от тоски…
— Живой?!
— Вот он, швабра-лахудра…
Я присел. Исхудалый Кыс прыгнул мне на грудь, стал тереться усатой мордой, совать голову мне под мышку.
Вот тогда я заплакал.
А через два дня появились на Пристаня́х Сивка и малыш, которого звали Гошка Заяц. Они, оказывается, тогда улизнули из камеры в глухие недра баржи и больше суток прятались в переплетениях отопительных труб. И наконец выбрались на причал.
Все радовались — и мне, и Сивке с Гошкой. Но вообще-то висела над Пристанями тревога. Ходил слух, что готовится грандиозная облава, при которой спецы и чпидовцы будут прочищать самые дальние трущобы.
Впрочем, такие слухи возникали не первый раз, и мы, ребята, боялись, но не очень. На крайний случай знали мы такие тайные закоулки, что не найдет никто…
Такую вот историю Петькиных похождений узнал я, взрослый Петр Викулов, Питвик.
Узнал, конечно, не сразу. А в тот вечер из рассказа Сивки мне стали известны лишь главные события. Но и этого хватило для тревоги и жалости. Даже сердце заболело…
А Сивка под конец начал сбиваться, бормотать неразборчиво. Видно было — совсем уже засыпает, бедняга. И я перестал мучить его вопросами.
Отец Венедикт унес Сивку на постель, я тоже лег в своей комнатушке, выключил свет.
Разорванная ветками луна ярко ударила сквозь стекла.
Уснул я быстро, но во время сна меня не оставлял этот неласковый, электрический какой-то, свет луны. Будто я лежу с открытыми глазами.
А ведь я спал. По крайней мере, именно во сне удостоил меня подробной беседы господин Феликс Антуан Полоз.
Наяву не пришлось говорить с ним столь подробно, только мысленно я иногда вел с ним диалоги — когда думал о природе этой нечеловеческой мерзости. Иногда диалоги были обжигающе-злые, иногда — подчеркнуто спокойные: мне хотелось проникнуть в суть. А потом казалось: чего проникать-то? Гад, подонок, несмотря на весь свой научный и музыкальный талант, вот и всё. Мало ли мы знали ученых-подлецов!
Сейчас Полоз возник передо мной в этаком отрешенном, исключенном из обычного измерения пространстве (просвеченном тем не менее все той же луной). Возник не весь, а только лицо, обрамленное локонами рыжего парика. Длинное, скучноватое.
Лицо сказало:
— Вы, кажется, желали побеседовать со мной, господин Викулов?
— Я?! С чего ты взял?
— Ваше неистребимое стремление растворено во всех слоях подпространства.
— Что ты знаешь о подпространстве, кретин!
— Не меньше, чем ваш Конус, канувший в эти загадочные глубины.
— Сам бы ты канул куда-нибудь… — Я с трудом преодолевал сонливость. — Потом встряхнулся. — Кстати, ты знаешь, что если я не найду Петьку, то убью тебя?… Впрочем, если и найду… Кто-то же должен это сделать.
Он, кажется, удивился искренне:
— Зачем?
— Чтобы восстановить сбалансированность природы. Тебе в ней не место.
— Почему вы так решили, Питвик? — Похоже, что он обиделся. — Сбаласированность как раз нарушится, если я исчезну. Создатель ничего не делает бессмысленно, значит, нужны в мире и такие, как мы…
— Оставь Создателя, подонок! Такие, как ты, — продукт не Его, а вышедших из-под контроля дьявольских сил. Они взбесились и решили испохабить Вселенную.
— Ну, допустим. Однако разве
— Горе — кому? Беззащитным пацанам, которых вы, сволочи, мучите для услады своих гадских инстинктов?! У ребятишек-то какая борьба? И какая вина?
— А откуда ты взял, что страдать должны виноватые? Боль виноватых — заслужена, сбалансирована и не влияет на стабильность мировой оси. А ось эта искривлена грехами. Необходимо искупление. В основе же искупления — всегда страдания невиновных.
— Кто тебе сказал такую чушь?!
— Чушь? — усмехнулся он. — Спроси отца Венедикта, если сам еще не проникся вашей христианской моралью. Ведь именно безгрешный, ни в чем не виноватый и чистый Иисус явился в мир, чтобы своими страданиями искупить грехи всех смертных. Другое дело, что у него ничего не вышло, но тут нет его вины. Смешно думать, что кто-то один, пускай даже Богочеловек, может заплатить собою за бесчинства и беззакония миллионов. Мировая математическая логика требует, чтобы для расплаты страдали тоже миллионы. Миллионы невинных, с нетронутыми душами. Это заложено в самой основе Мироздания…
Когда он говорил, лицо его то приближалось, то удалялось. Но угловые размеры лица оставались одинаковыми. Когда оно было близким, то казалось обычным, человеческой величины. А отдаляясь — росло. И порой уходило в страшную даль — сквозь потолок и стены, сквозь просвеченные луною клочья облаков, дальше бледных звезд. И становилось неизмеримо громадным — словно подтверждало космический масштаб своих суждений.
— … Это заложено в самой основе Мироздания… — И лицо приблизилось опять. Стало как у сидящего рядом собеседника.
Я видел прыщик на левой ноздре. И несмотря на артистическую удлиненность и локоны, мелькало в этой физиономии что-то боязливо-обывательское. Как у бродячего торгаша без патента.
— Итак, ты, Феликс Антуан, один из столпов Мироздания? От скромности не умрешь!
— Не претендую на столь вселенскую роль. Но я тебе уже доказал, что для искупления мира необходимы страдания. А кто-то же должен их осуществлять! Следовательно, нужен я. И такие, как я… Мы — необходимые рычаги в механизме, созданном Вседержителем, и смешно негодовать на нас за это. Мы — неизбежны…
— Зря ты прячешься за высокую миссию. Ты грязный маньяк, и дело не в мировых законах, а в том, что ты и тебе подобные находят сладкую радость в мучении слабых и в своей похотливой власти над беззащитными.
— Конечно! — Он улыбнулся самодовольно и снисходительно. — Разумеется! Наша работа высока по своей задаче и требует вдохновения. Она сродни искусству, а искусство должно приносить радость художнику. И в трепете страдающих детских тел для нас то же наслаждение, что для музыканта — в прекрасной мелодии…
Лицо художника висело от меня метрах в пяти и размером было со стол.
«Конечно же это не сам Полоз, — думал я. — Это его призрак или какой-то гнусный, неподвластный обычной природе дубликат. Ни кулаком, ни лучом из ПП не возьмешь…»
Оставалось продолжить дискуссию.
— Тебя послушать — так даже Иуда ни в чем не виноват, потому что Христос заранее предсказал, что будет предан и распят. Выходит, Иуда — тоже «рычаг механизма»? И не за что его осуждать?
— Конечно! Он и не был никем осужден, кроме разносчиков досужей молвы! В чем его вина? Если бы он не донес на Иисуса, разве тот смог бы выполнить задуманное и пострадать во имя человечества?… Ну, что вы тут скажете, мистер Питвик? Ты когда-нибудь думал над евангельской историей всерьез? Это тебе не кораблики ставить пред самодельной иконой в розовом отрочестве…
Я дернулся.
Но из глубины пришел глуховатый, с выдохом голос отца Венедикта:
— Ты, Феликс Антоныч, не путай понятия. Христос потому и пришел на землю, что на ней были такие, как Иуда. Спасать мир именно от них пришел. И нет им оправдания, предателям и злодеям! Так же, как и тебе… А вот меня бы Господь простил, если бы я тогда успел удушить тебя. Ну да ты свое еще найдешь…
— Не ранее, отец мой, чем исполню свое предназначение до конца…
— Я тебе, дьявольское отродье, не отец! — взревел священник Венедикт, и я испугался, что проснется Сивка. — Достань его, Пит, дотянись!
Но Полоз опять сделался громадным и ушел в недостижимую высь…
— Придет время — дотянусь, — пообещал я. И вдруг сообразил: — А ты ведь, гад, охотился за Петькой, чтобы именно его расстрелять, на страх другим! Потому и говорил — зомби!
— Конечно! — смеялся Полоз из-за звезд, которые были почему-то черными.
— Ты врешь, он не зомби! Он человек с живой душой!
— Как и те остальные, кого я перетаскивал из прошлого! Думаешь, это были дубликаты? Я пудрил мозги и тебе, и другим. Чтобы не отвечать перед слюнявыми «человеческими» законами. — Он опять постепенно приблизился. — Все мальчики были настоящие. Для страдания нужны только настоящие дети, Питвик. Природа искупления не терпит подделок…
Я все же выхватил из-под подушки пистолет. Дернул предохранитель, выпалил в повисшее совсем рядом лицо.
Ах-х! — и белая вспышка. Лицо исчезло. Сразу. И ночь исчезла. Я сидел на диване с ПП в руках. В окно пробивалось сквозь листья веселое такое, раннее солнце.
Сивка все еще прихрамывал, но шагал рядом со мной бодро и бесстрашно. Видимо, он считал, что костюм «хорошего мальчика» ограждает его от всяких подозрений и опасностей, которые грозят беспризорникам. А кроме того, с ним шел «дядя Питвик» — крепкий решительный мужчина с пистолетом в кармане. Вчера он уже спас Сивку от беды. Спасет, если надо, и снова.
Веселая Сивкина беззаботность заразила и меня. В самом деле, кто мог нам угрожать? Полоз, чпидовцы, «Рио»? Но вряд ли они посмеют напасть солнечным утром посреди улицы, где полно людей. Или подкатит полиция и предъявит официальное обвинение, что вчера я напал на двух представителей Чрезвычайной педагогической инспекции? Но едва ли те жаловались в полицию. К тому же дело бесспорное: я спасал ребенка от двух мерзавцев, грозивших ему гибелью. Да и уложил я их не насовсем, а лишь на полчасика…
В конце концов, какое бы ни было здесь дурацкое государство, какое бы подлое правительство ни вершило власть, но есть же законы, адвокатура, суд. Тем более что я гражданин Полуострова. Скандал будет международный…
Впрочем, никто нас не потревожил, не обидел по дороге. В трех кварталах от кладбища мы сели в фаэтон-автомат.
Сивка цвел, как георгин. Признался, что ни разу не ездил внутри автомобиля.
— А снаружи?
— Ха! Фига ли спрашивать! Сзади скакнешь на бампер, уцепишься — и газуй! Главное, чтобы «клюв» не захомутал!
Я понял, что «клюв» — это полицейский.
— Да ведь загреметь можно на ходу.
— Ага! — с удовольствием подтвердил Сивка. — Один раз — во! — Он поддернул широкий рукав, показал на коричневом локте розовый неровный рубец. — С прошлого года не сходит. И не загорает. На всю жизнь клеймуха…
Все же он был дитя Пристанéй, несмотря на нынешнюю благопристойную внешность. И я подумал, что отца Венедикта ждет немало хлопот.
А меня? Какой он сейчас, Петька-то? Наверняка обитание на Пристаня́х и для него не прошло бесследно.
Пристаня́ начинались за той набережной, где я прошлой осенью схлопотал вызов на дуэль. Идиотская история… Однако благодаря ей я узнал о Полозе.
Интересно, как поживает сейчас эта компания? Вертлявый отставной штабс-капитан Гвальский, граф Угин? Всё так же играют в кабачковых аристократов? Или подались в какие-нибудь банды вроде «Рио»? Их «дворянская» мораль тому, наверно, не преграда… А может, угодили за решетку? Едва ли. Уж если Полоз на свободе и процветает…
Недавний сон о Полозе я старался не вспоминать. Но он сидел во мне крепко, словно это и не сон, а настоящий разговор… А может, и правда не сон? Вернее,
Мы не поехали по той романтической набережной. Сивка показал окольную дорогу безлюдными переулками. Автомат-водитель наконец заскрипел и заругался: машина не приспособлена для таких «колдобистых» мостовых.
Я сказал, что он не машина, а утиль и я запишу его номер, чтобы «тебя, ржавую канистру, завтра же отправили на переплавку».
«Канистра» оскорбилась — мертво стала на обочине. Я плюнул, и мы с Сивкой вышли. Все равно Пристаня́ были рядом.
Переулок привел к кирпичной стене с разломанным верхом. В стене была дыра — такая, что я свободно пролез вслед за Сивкой. Сивка стал собранным и деловитым. Этаким юным хозяином.
— Не отставайте…
Всюду виднелись кривые приземистые сараи и фантастические сооружения из разномастных ящиков и гофрированного пластика. Моталось на веревках разноцветное тряпье.
Под осевшим железным навесом старик царапал долотом перевернутую лодку. Распрямился, глянул на нас колюче: ходят, мол, тут всякие нездешние. А потом и спросил:
— Кого ищете, господа туристы?
Сивка глубоко сунул руки в клетчатые карманы. И вдруг негромко, но четко выдал стишок:
Это был явно здешний пароль. Старик уронил долото, заулыбался черным беззубым ртом.
— Тутошний, что ли?… У-у, да это, никак, Сивка-Бурка! И не признать сразу…
Сивка независимо сообщил:
— А это Петькин отец. Ну, того, который Пит с котом! Петька думал, что он умер, а он — вот! Ищет!
Старик не показал удивления.
— Это хорошо, что отец. Тогда конечно… Ступайте ищите. Их, пацанов-то тутошних, сразу не найти: лазают где попало…
— А вы моего Петьку не видели? — не удержался я.
— Как — не видел? Позавчерась он со своим зверем ребятишкам представление казал. Не только маленькие глядели, а всякий народ. Сплошной цирк… А вообще-то он, говорят, у Китайца живет, это ведь на том краю. Добираться вам ой сколько…
— Доберемся, дед, — солидно сказал Сивка.
И мы пошли. Вернее, стали пробираться. Среди заборов и землянок. Мимо пакгаузов без крыш и вытащенных на сушу развалившихся пароходов и барж. Сквозь ольховые заросли и великанский репейник, в котором ржавели якоря, бочки и упавшие портовые краны. Под разрушенными эстакадами и трубопроводами. Через рельсы, рядом с которыми валялись поломанные вагонетки. Мимо домишек, выстроенных из судовых рубок, товарных вагонов и контейнеров.
Всюду шастала замурзанная малышня. Останавливались, разевали рты, глядя на великолепного Сивку и на незнакомого господина.
— Пита с котом не видели? — небрежно спрашивал Сивка.
— Не-а…
— Вчера видели…
— Говорят, он с черной баржи окуней ловит. Для Кыса…
— Не-е! Это Петька Жмых ловит!
— Ладно, найдем, — снисходительно говорил Сивка мне.
Он тут был свой среди своих. Двигался уверенно, убегал вперед. Перестал хромать. Иногда вскакивал на рельсы и балки, шел по ним, балансируя, и его клетчатые штаны парусили на ветерке…
Когда Сивка убегал далеко, мне делалось не по себе, как мальчишке в чужом квартале с недобрыми жителями. Но в конце концов я освоился.
Взрослые обитатели Пристаней ни о чем нас не спрашивали, провожали глазами с любопытством, но молча. Похоже, что весть о нас по здешней, невидимой мне связи уже разнеслась по Пристаням и все знали, кто я и зачем пришел.
Дымили у хибар железные печурки. Худые, небрежно одетые тетки возились у них с кастрюлями и сковородками, пахло жареной рыбой. Молодые мужики похмельного вида кучками стояли на поросших сурепкой лужайках.
Один спросил вежливо:
— Закурить не найдется, сударь?
Я развел руками: не курю, мол.
Он сказал покладисто:
— Ну ничего, шагайте. Только через «Пассаж» не ходите — мало ли что.
Ребят Петькиного и Сивкиного возраста встречалось мало: видать, были заняты где-то своими делами и промыслами.
В колючках паслись клочкастые козы. В тени лежали добродушные псы. Смотрели желтыми глазами и ни разу не гавкнули.
Сивка горделиво сообщил:
— Кыс ни капельки не боится собак! А они его боятся. Знают: чуть что — он сразу по мордам. Когтистой лапой…
— Молодец Кыс… Сивка, скоро придем?
— Ага, скоро…
Я конечно же думал прежде всего о Петьке. И тем не менее оглядывался с любопытством. Это надо же, чтобы в наш электронный и межпланетный век в большом городе сохранились и жили своей независимой жизнью такие вот…
Пристаня́.
Конечно, убогость, бедность, безделье, воровство и наверняка все прочие «прелести» трущоб, но все же… все же казалось мне, что есть тут какая-то своя романтика. И загадочность.
«Это потому, что смотришь со стороны, — ехидно одернул я себя. — А вот пожил бы здесь…»
Но завороженность этим «нетеперешним» миром не оставляла меня.
Порой попадались совсем фантастические сооружения: круглая приземистая башня из кирпича, опоясанная спиралью железной лестницы и увенчанная невесть как закинутым туда маленьким катером с пробитыми бортами. Каменная аркада, будто перенесенная сюда из развалин средневекового города. Гулкий, пустой внутри ангар с кружевом железных перекрытий под крышей, а в нем, посередине, громадная безголовая статуя какого-то деятеля в мундире с эполетами…
Несмотря на совет мужика, пошли мы и через «Пассаж».
Сивка пренебрежительно сказал:
— Вот еще, «не ходите»… Там Гошка Заяц живет.
«Пассаж» — это было кошмарно длинное здание, то ли бывший склад, то ли барак. Мы шли по замусоренному коридору, а с двух сторон были распахнутые двери, и за ними шла всякая здешняя жизнь: где-то стирали, где-то ругались, где-то спали вповалку. Кто-то стучал клепальным молотком по медному листу, кто-то жарил на сковороде подгоревшие лепешки. Ревели младенцы. И в то же время доносились аккорды пианино (явно не электронного, настоящего). Потом в одной из дверей я увидел девушку на подоконнике — ну будто с портрета девятнадцатого века: с косой, в просвеченном солнцем желтом платье, с книгой на коленях. Девушка рассеянно взглянула на нас и перелистнула страницу… А из одной двери, перегороженной дощатым прилавком, старичок, похожий на часового мастера, спросил:
— Господина случайно не интересует то, что стреляет? Имеется выбор…
— Спасибо, у него есть! — гордо отозвался Сивка.
— Прощения просим…
Казалось, не будет конца у этого дома-улицы… Но все же вот он, конец. Шагнули опять в траву.
И Сивка вдруг завопил:
— Гошка! Зайчик!
Подбежал к нам белобрысый, чуть раскосый мальчонка лет шести, в какой-то немыслимой мешковине до колен. С робким восторгом уставился на Сивку.
— Дядя Питвик, это Гошка. Ну, тот самый, который тогда с нами…
Сивка оттащил Зайчика в сторону, что-то зашептал ему.
Тот неуверенно улыбался, мигал. Кивал.
Наконец Сивка взял меня за рукав.
— Идемте…
А Гошка Заяц, приоткрыв рот, смотрел нам вслед.
— Что ты ему сказал? — поинтересовался я.
— Объяснил про вас… А еще, что скоро возьму его к себе.
— К себе… то есть к отцу Венедикту?
— Ну да!
— Ты думаешь, отец Венедикт обрадуется? — не удержался я.
— Ага!.. Мы же с Зайчиком как братья.
— П-понятно… Сивка, а долго еще идти?
— Не-а…
Пристаня́ тянулись по берегу бывшего оврага, который после затопления сделался узким заливом или, вернее, этакой извилистой бухтой. Одно время бухту использовали для стоянки всякого мелкого флота и старых, списанных судов. Потом все хозяйство оказалось заброшенным. Тогда-то и начал расти здесь этот фантастический, никакими планами и законами не предусмотренный поселок. Убежище тех, кто не нужен Республике (и кому Республика тоже не нужна).
… Многие тропинки вели к берегу. Сюда же тянулись рельсы узкоколеек. Решетчатые мостки, развалившиеся причалы, разбитые и обгорелые дебаркадеры занимали почти всю границу воды и суши.
Скоро места сделались более глухими. Больше стало необитаемых развалин и широких, поросших белоцветом пустырей.
На краю такого пустыря, прижимаясь к остаткам бетонной косой изгороди, стояло жилище Китайца. Стены обмазаны глиной, крыша — из днища старого катера.
Китаец сидел у распахнутой двери. Колупался в обрезках жести. Двухлетняя девочка в замурзанном платье возилась у его ног с ярким пластиковым корпусом компьютерного стереокомбайна. Воззрилась на меня и на Сивку, мусоля большой палец.
— Дайка, привет… Дядя Кий, это отец Пита. Пит думает, что он погиб, а он — вот… — У Сивки был явный талант излагать в двух словах трудные ситуации.
Китаец был старый, с темной негритянской кожей. Но явно китаец, не негр. Он, видимо, как и многие, уже слышал про нас. Глянул невозмутимыми, с резким блеском белков глазами, покивал с буддийским спокойствием:
— Отец — хорошо. Петька будет рад… Да, он очень будет рад… Девочка, не соси палец. Ай, какая девочка. Что скажет дядя…
— А он где, Петька-то?! — не выдержал я.
— Гуляет. Он гуляет, Кыс гуляет. Чего еще делать? У нас всегда есть время… Вот и ходит. Наверно, где Сор-гора ходит. Я сказал: «Петька, собирай всякую мелочь: банки, склянки, лоскутки — будем делать солдатиков. Сделаем много, деньги будут, тебе штаны-фуфайку купим, скоро осень, как без них?» Не знали, что папа приедет. Он не знал, я не знал…
— Где эта Сор-гора?
Сивка дернул меня:
— Пойдем, дядя Пит!
Оказалось, что Сор-гора — это холм на месте старой, заросшей свалки. Рядом с Пристаня́ми. Там, если постараться, отыскать можно что хочешь. Вот пристанские мальчишки и ходят туда за добычей.
— Дядя Пит, не горюй! Там-то мы его точно найдем!
К Сор-горе вел узкий проход между остатками кирпичных складов и развалившейся загородкой из пористых бетонных плит. Опять пришлось пробираться через сорняки, перемешанные с обрывками колючей проволоки. Зато гора была уже вот она, перед нами. Серая, похожая на гигантский муравейник, покрытый кустами и всякой рухлядью. И на склонах, будто и правда деловитые муравьи, копошились десятки ребятишек.
Там, совсем недалеко, где-то и мой Петька! Скорей же!!
Мы были у подножия, когда раздался тонкий вскрик. И сразу — еще крики:
— Робины, чух! Клюва идут!
И заметались, кинулись с горы.
Я замер, Сивка тоже.
«Робины» — значит, «ребята», это я знал. «Чух» — «берегись». «Клюва» — «полицейские». Это меня, что ли, мальчишки заподозрили?
Нет, не во мне дело! Рослые служаки в серых форменных блузах и высоких касках цепью бежали из-за бугра. Вроде бы нешибко бежали, но как-то случалось, что у них в охапках оказывались орущие, бьющие руками-ногами мальчишки. А сверху с негромким шелестом винтов спускались два черно-голубых вертолета…
Господи, вот еще напасть! Ни раньше, ни позже!
Из-за ржавого кузова фаэтона выскочил голенастый пацан в грязной майке с обезьяньей рожей на груди. В десяти шагах от меня. Он бежал, а руки прижимал к плечам — держал что-то. Вокруг шеи у мальчишки был… серый мохнатый воротник. С блестящими глазами.
— Петька-а!! — Я кинулся навстречу.
Он встал. Замер. Уронил руки. Кот упал в траву.
Петька сморщил лицо, закричал, как от боли:
— А-а!.. — Подскочил, ткнулся мне в куртку лицом, обхватил меня, как толстое дерево, прижался щекой. Задергался в плаче.
— Пит… Правда, ты?…
В этот момент к нам широко шагнул из сорняков пожилой полицейский с лейтенантскими звездочками над козырьком белого шлема. Крепко взял Петьку за локоть.
— Назад! — сказал я со смесью ярости и счастья.
— В чем дело, сударь?
— А вы не знаете, лейтенант? Девятая статья Международной конвенции о неприкосновенности личности! В том числе и ребенка!
— Но есть и закон об охране детства, сударь. В соответствии с ним мы и задерживаем бесприютных детей. Чтобы уберечь и спасти…
— Это не бесприютный, а мой…
Лейтенант сказал менее уверенно:
— Странно, однако. И не очень правдоподобно. Объяснитесь тогда…
— Объясняюсь… — Я понимал, что лучше ничего не придумывать и не скрывать. — Мальчик ушел из дома, потому что думал, что я погиб в экспедиции. А я уцелел. И вот нашел его… Затем, чтобы вы его у меня отобрали?
Петька притиснулся ко мне плотнее. Вцепился намертво.
Пожилой лейтенант, видимо, не был отъявленным службистом. И лицо довольно интеллигентное.
— Странная, однако, история. Согласитесь, сударь, что мне трудновато так взять и сразу поверить…
— Во что поверить, черт возьми? Что я уцелел и не погиб?
— В то, что это ваш сын.
— Да с какой стати я буду хвататься за чужого мальчишку?!
— Бывает, что хватаются. Этакие добренькие спасатели. Выручат от нас, а потом опять — гуляй, мальчик, бродяжничай…
— Это мой отец, — сдавленно сказал Петька. — Отстаньте от нас. — Он не отрывал от меня лица.
— И все-таки… — Лейтенант был в явном замешательстве. — У вас есть какие-нибудь доказательства?
— Какие еще доказательства? Посмотрите на мальчика!.. А время паспортов и личных карточек, по-моему, давно прошло.
— Тогда по закону необходим свидетель. Хотя бы один… Чтобы я мог отпустить вас, не нарушив инструкцию.
— Я свидетель! — звонко заявил Сивка. Он стоял тут же, с Кысом на руках. Смело задрал подбородок.
— А ты, «свидетель», помалкивай, — вежливо посоветовал полицейский. — Надо еще разобраться, что ты сам за личность.
— Это мой племянник Всеволод, — торопливо сказал я. — Петькин двоюродный брат. — А что мне оставалось делать?
— Да! — дерзко подтвердил Сивка. — Пит, скажи!
Петька кивнул, по-прежнему не отрывая лица от моей куртки, — мазнул по ней щекой.
— И все же нам лучше отправиться в отделение, — мягко, но непреклонно проговорил лейтенант. — Поймите меня. Полицейские — рабы всяких правил… Это недолго, на нашем вертолете…
Этого еще не хватало!
Во-первых, где я возьму свидетеля? Во-вторых, станет ясно, что Сивка не родственник. В-третьих, может всплыть многое, в том числе и вчерашнее приключение со стрельбой. Еще неизвестно, чем это кончится…
И меня осенило!
— Постойте, лейтенант! Есть доказательство. Смотрите… — Я подцепил на Петькиной пояснице подол майки, задрал его выше лопаток. — Видите родинку? Вот… А теперь извините за вынужденный стриптиз… Петушок, отцепись… — Я сбросил куртку и рывком поднял на спине рубашку. — Гляньте, лейтенант! Похожее клеймо? По-моему, нет свидетельства вернее, чем генетический код.
Лейтенант был явно смущен и в то же время успокоен.
— В самом деле… Ну, рад за вас, сударь. И за вашего сына. Не бегай больше, постреленок… Можете быть свободны, господа. Тем более что мальчик у нас еще не зарегистрирован среди задержанных. Честь имею… — Он взял под козырек, сделал шаг в сторону и озабоченно глянул на склон Сор-горы.
Там все уже было кончено. Видимо, кое-кому из мальчишек удалось уйти, а последних из пойманных заталкивали в вертолеты.
Петька, тихонько всхлипывая, опять вцепился в меня. В локоть.
Полицейский снова глянул на нас. Развел руками:
— Такая вот работа… Вашему сыну повезло, а этих-то куда девать? Вот и приходится… А они, дурни, бегают, не понимают своего счастья…
— Это где счастье? На «Розалине», что ли? — вдруг ощетинился Петька. Горько и бесстрашно. — А вы знаете, какая там каторга?!
Лейтенант не рассердился. Кивнул. У него были усталые глаза с темными, будто запыленными, веками.
— Ну, было там всякое, знаю… Худо приходилось ребятишкам. Сейчас разобрались, погнали кого следует. А нынешний план — операция «Розалина» — это чем плохо? Я бы и своих отправил, кабы позволили.
— Что за операция? — неуверенно сказал я. И погладил Петьку по лохматой макушке — мол, все страшное позади, Петушок.
— Вот те на-а! — Лейтенант неофициально развел руками. — Откуда вы свалились, господа? Несколько дней все газеты и экраны трубят: «Операция «Розалина»! «Операция «Розалина»!..» Да вот, гляньте сами. Чтобы не думали, что «клюва» забирают детишек в тюрьму…
Из прицепленного к поясу планшета он вытащил сложенную газету. «Старотопольские ведомости», по-моему. Развернул. В глаза сразу бросились заголовки:
«Наконец-то правительство вспомнило о беспризорных детях!»
«Операция «Розалина» — под международным контролем!»
«Бывшая тюрьма становится островом счастья!»
«Это будет рейс радости и надежды!»
Я бегло пробежал кое-какие строчки. И понял вот что: ЧПИД все же погорел на своих «педагогических» методах, нравы «детской плавучей каторги» стали известны какой-то независимой внеправительственной комиссии. Воспитателей-садистов погнали. А международное общество охраны детства и всякие другие организации разработали грандиозный проект.
По этому проекту «Розалина» и второе громадное судно — «Розалина-2», где находится колония для нескольких тысяч девочек, через наше мелководное водохранилище и каналы выйдут в настоящее море. Там их встретят несколько современных океанских судов. Ребятишек расселят по каютам. И весь этот народ отправится в долгое, на несколько месяцев, плавание к берегам разных стран, к южным островам. Будут знакомиться с планетой, будут отвыкать от прежней жизни, учиться у опытных и умных наставников-добровольцев. А в это время здесь, в Республике, власти развернут строительство новых поселков для детей. В них дети станут жить с приемными родителями, которых немало будет найдено за этот срок. Или с добрыми воспитателями. Не в казармах, а под уютной семейной крышей.
То есть уедут около двенадцати тысяч безнадзорных, ощетиненных, не верящих ни во что хорошее ребятишек, а вернутся перевоспитанные юные граждане, оценившие заботу и любовь, и жизнь у них начнется радужная…
По крайней мере, так я понял этот план. И не было времени и желания размышлять над ним и обсуждать его. Потому что главное — Петька! Вот он!..
Лейтенант оглянулся на вертолет.
— Газету дарю. На память о счастливой вашей встрече. И желаю благополучия… — Он козырнул и рысцой двинулся к вертолету.
Вертолет взлетел. За ним другой.
Петька, шмыгая носом, сказал совсем по-младенчески:
— Пит, а ты правда живой? А?…
Мы отвезли Сивку к отцу Венедикту и сразу собрались домой — в Усадебный переулок, к Эдде Андриановне. Отец Венедикт нас не удерживал: понимал, что хотим остаться вдвоем. Он только в точности моим жестом взлохматил Петьке макушку и сказал шепотом Деда Мороза, который притворяется строгим:
— Больше не бегай, путешественник. А то… — И насупил косматые брови.
Петька улыбнулся виновато и счастливо. И прятал лицо за Кысом, которого не спускал с рук…
Эдда Андриановна приняла нас со сдержанным умилением. Промокнула платочком глаза, когда узнала, что Петька — мой потерянный и нашедшийся сын. Заявила, что будет звать его, в отличие от меня, Маленьким Пьером. То есть Пети́́-Пьером. Затем она приготовила для замурзанного Пети́-Пьера ванну (которая, кстати, в этом старом доме была вполне современная). Кинула в прачечный комбайн Петькину пропыленную одежду…
Потом она кормила меня и отмытого, отмякшего Петуха творожной запеканкой с земляникой, а Кыса — специальными консервами «Мяу-шмяк», которые заказала в ближайшем магазинчике. («Какое милое животное!.. У нас с Валентином Модестовичем когда-то был такой же славный кот, только белый. Все понимал, как человек…»)
Кыс раздулся и, задрав лапы, уснул на столе рядом со звездным глобусом из меди.
Мы с Петькой весь оставшийся день провели в этой старинной комнате, сидя рядышком на диване. Рассказывали друг другу все, что с нами случилось. Иногда говорили бурно, торопливо, перебивая друг друга. Иногда надолго замолкали. И тогда слышно было, как в своей комнате Эдда Андриановна густым контральто поет:
— Мне здесь нравится, — сказал Петька, приткнувшись к моему боку. — Давай здесь жить всегда. Если Эдда Андриановна не прогонит.
— Давай… А обратно в Византийск не хочешь?
— Не знаю… Нет. Что там делать?
Наконец мы улеглись. Я — на широком плюшевом диване, Петька — на дачной раскладной кровати, которую отыскала в чулане заботливая наша хозяйка.
Небо за окнами было светлым, лунным, но сама луна к нам не заглядывала — светила с другой стороны.
По Петькиному дыханию я угадывал, что он не спит. Кровать скрипела. Потом Петька опять забрался ко мне на диван.
— Пит… Я еще не все сказал. Ну, про то, почему убежал сюда…
— Почему, Петушок?
— Я не верил, что ты погиб. То есть не совсем верил. И загадал…
— Что?
— Если увижу, что в Корабельной церкви сохранился мой… наш кораблик, значит, ты живой… Пришел туда — и кораблик там… Я три дня ходил счастливый… А потом такая мысль: если ты живой, то вернуться-то все равно не сможешь. Остался где-нибудь там… в межпространственном вакууме. И… еще хуже сделалось, чем раньше…
Я уложил его рядом и ощутил, какой он весь натянутый, напрягшийся, будто новой беды боится.
— Видишь, я вернулся. Дон и Рухадзе… остались. А мне повезло. Спи, Петух, ночь уже…
— Пит, я боюсь… Проснусь, а тебя нет!
— Куда я денусь, такой большущий? Ладно, держи меня за руку, не отпускай…
— Пит… Завтра давай сходим в Корабельную церковь, посмотрим кораблик…
— Обязательно.
И утром пошли мы в Корабельную церковь.
Двери были открыты, а внутри — никого. В боковой нише перед образом Богоматери с Младенцем светила желтая лампадка. Я понял сразу, что на иконе
Мастер хорошо написал икону. Лицо Марии было ласковым и слегка встревоженным. Мальчик же отвечал понимающим взглядом: «Не бойся. Что бы ни случилось, мама, я к тебе все равно вернусь…»
Кораблик из почерневшей сосновой коры с мачтами-лучинками, с парусами из серого от старости батиста стоял перед иконой чуть сбоку, и увеличенная тень его темнела на боковой стенке ниши…
А еще много-много корабликов — деревянных, бумажных, пластмассовых и всяких других — стояли на полках, прибитых ниже углубления. И просто на полу они стояли. Там, в каменных плитах, был сделан желоб шириной сантиметров тридцать. По нему с еле слышным журчанием бежал прозрачный ручей.
Петька сел на корточки, обмакнул руку. Коснулся мокрой ладони губами.
Бесшумно подошел молодой чернобородый священник. Чуть улыбнулся, сказал тихонько:
— Здравствуйте. Христос с вами…
Стал брать с полки кораблик за корабликом и опускать в ручей. Кораблики уплывали в маленький черный туннель у пола.
Священник опять посмотрел на нас.
— Надо освободить место. Скоро пойдут дети с новыми корабликами. Те, кто собирается плыть на «Розалине».
Петька еще раз макнул руку и вдруг спросил:
— Вы думаете, будет все по-хорошему? Эта операция «Розалина». Без обмана?
— Надо надеяться. На всё воля Божья…
Петька спросил опять — негромко, без вызова, даже с жалобой какой-то:
— На всё-всё воля Божья, да? — Дальше был молчаливый, но понятный вопрос.
Священник посмотрел внимательнее. Потом отвернулся, опустил очередной кораблик. И, глядя ему вслед, сказал:
— Разве не исполнилось то, чего ты желал? О чем просил в душе…
— У меня исполнилось… А у других… Разве они просили хуже?…
— В конце концов каждый получит то, что заслужил. Просто путь сложен и далек…
Я взял Петьку за плечо, слегка надавил. А священнику сказал:
— Извините мальчика. Он столько всего испытал недавно…
— Я знаю: я догадался, кто вы. Отец Венедикт мне вчера говорил о вас…
Петька виновато крутнул головой, потом спросил примирительно:
— Значит, вы знаете, что вон тот кораблик у иконы — наш?
— Знаю, конечно… Он-то всегда останется здесь… А эти пусть плывут, ищут свою дорогу. Помоги, мальчик, отпускать их в путь.
И Петька стал помогать священнику отправлять суденышки. Я тоже.
Когда полки опустели, мы попрощались со священником (звали его отец Федор) и ушли из церкви.
Петька тихо, но настойчиво потребовал:
— Теперь пойдем
И мы опять поехали на кладбище. Постояли у заросшего холмика с серым гранитом и оставили в траве белый кораблик, сделанный из листа моего блокнота.
Петька вдруг сказал:
— Все же это хорошо, когда человек остался на земле. И живой, и… после… А у Рухадзе и Дона нету никакой могилы. Никакого следа…
И сразу память о погибшей «Игле» и о погибшем нашем деле придвинулась плотно, холодно, неумолимо. Петька, по-моему, испугался даже, видя, как я закаменел. Притих рядом. Я сказал через силу, но упрямо:
— Ты не прав. След остался. В делах и в памяти. И… не все еще ясно…
В нагрудном кармане у меня затрепетала плашка радиофона. Я вытащил его.
— Питвик, утро доброе тебе и Петушку. Это отец Венедикт. Чую, что вы неподалеку. Зашли бы, а? Сивка-Бурка тут уже соскучился, бьет копытом.
— Конечно! Мы и так собирались…
Сивка обрадованно затанцевал вокруг Петьки.
— А где Кыс?
— Остался дома. Спит.
— Не отошел еще от вчерашнего обжорства, — объяснил я.
Петька покосился недовольно. Не любил, когда обижали ненаглядного Кыса даже словом. Даже шутя.
— Сивка-Бурка, конь-огонь, иди-ка приготовь чай гостям, — велел отец Венедикт.
Сивка ускакал, полоща клетчатыми штанами.
Отец Венедикт, глядя ему вслед, сказал:
— Упрашивает меня взять к нам одного мальчика. Какого-то Зайчонка. Я не знаю, как быть. С одним-то не ведаю, как управлюсь. Он вот с каждым часом всё резвее, всё смелее…
— Не бойтесь, отец Венедикт, — серьезно отозвался Петька. — Сивка хороший. И Зайчонок тоже. Им вдвоем лучше будет.
— Так-то оно так…
— А один, без ребят, Сивка не сможет: не привык он. Будет убегать на Пристаня́.
Он это с какой-то сумрачностью сказал. И впервые после нашей встречи я глянул на Петьку с тревогой.
Отец Венедикт, большой, лохматый, встал у окна, запустил пальцы в свою «леонардовскую» бороду.
— Сомнение у меня. Прав ли я, что притянул Сивку-Бурку к себе? А теперь и Зайчонка этого судьба посылает… Что я им в жизни дам? Да и долго ли протяну?
— Теперь поздно сомневаться, — довольно безжалостно сообщил Петька. — Сивка от вас не отлипнет. А от него — Гошка Заяц.
— Может, на «Розалине»-то лучше бы им было? И потом…
Но это он уже явно не всерьез. Со скрытой усмешкой даже. Для того, чтобы мы его поскорее переубедили.
Я сказал:
— Отец Венедикт, вы верите в этот проект? По-моему, авантюра какая-то. Таскать по океанам двенадцать тысяч детишек и готовить в это время для них райские кущи на берегу… Ну, плавание — это ладно. Это, может быть, исполнят. А где ваша Республика возьмет столько средств для детских городков, откуда наберется столько приемных родителей? Это в условиях растущей семейной жестокости, о которой трубят газеты! От родных-то отцов-матерей дети бегут, а тут…
— Я и сам о том же размышляю, когда слушаю передачи о «Розалине». Много розовых слюней вокруг этого дела напустили. И как-то неожиданно всплыл этот проект. Откуда, почему? Однако нельзя не согласиться, что замысел добрый…
— Кто за это взялся-то?
— Специальная комиссия по детским вопросам при самом премьере. Называется «Радужный мост».
— Не ЧПИД?
— Упаси Господь! Всех деятелей ЧПИДа погнали с «Розалины». Там сейчас возятся с детишками добровольцы — молодежь из учительских лицеев… Оно конечно, трудно верится, что за полгода подготовят для ребят иную жизнь, да всегда хочется уповать на лучшее… А хуже все равно уже не будет. Некуда…
— Есть куда, — набычился Петька. — После счастливого путешествия загонят опять всех в тюрьму…
Отец Венедикт ответил с недовольной ноткой:
— Не гневи Бога, чадо, надейся на хорошее. Детишки эти хлебнули столько, что заслужили счастливую судьбу… К тому же и международные фонды принимают участие…
Потом пили мы чай со вкусными сухарями и земляничной пастилой. И смотрели на стереоэкран. Шел смешной фильм про пиратов, которые готовили хорошим людям разные ловушки и сами в них попадались. Решили взорвать парусник своих противников, но перепутали сундуки: вместо взрывчатки сунули в чужой трюм ящик с сокровищами, адскую же машину оставили у себя. И рвануло так, что от экрана донесся настоящий жар и запах гари. Неудачливых флибустьеров унесло взрывом на необитаемый остров. Там они, ободранные, перепуганные, и остались до начала новой серии.
Сивка и Петька хохотали. Сивка — от души, Петька, по-моему, за компанию. Глаза у него не очень-то смеялись.
А когда мы шли от дома отца Венедикта, Петька стал совсем грустно-задумчивый.
— Петух! Давай договоримся: не будем сего дня думать ни о чем печальном. Ну разве не заслужили мы хоть день жизни без всяких тревог?
— Ага… не будем о печальном… Только… — Он быстро и просительно глянул на меня искоса.
— Что?
— Давай об этом еще немного. Чтобы уж закончить… Пять минут…
— Ну давай… — вздохнул я. И выжидательно замолчал.
Мы вышли с кладбища и шагали вдоль решетки. Было очень тепло, началось второе цветение одуванчиков, они солнечно желтели у изгороди.
— Пит… А не могло случиться, что «Игла» взорвалась не сама?
— То есть?…
— Ну… кто-то нарочно… подстроил…
— Зачем?! И кто?!
— А если Полоз?
Я даже разозлился:
— Знаешь что, дорогой? Извини, но тебя надо показать врачу. Чтобы избавить от дурацких пустых страхов!
Иногда такая вот сердитая прямота встряхивает лучше лекарства.
Но Петька никак не встряхнулся. Сказал подавленно и упрямо:
— Он, по-моему, все может…
—
Петька отозвался все тем же тоном:
— Не знаю. Иногда кажется… — И вдруг дернул головой, вскинул незнакомые, колючие глаза. — Пит! Ящик с
— С реанатином. Взрывчатка такая. Применяется для строительных работ. Я вспомнил потому, что с ее помощью базу строили… Петька, что с тобой?
— Ты сказал… Эр Тэ?
— Ну да, сокращенно. Марка такая…
— В треугольнике?
— Что — в треугольнике?
— Пит, дай блокнот! — Он сам полез мне за пазуху, вытащил кожаную книжку с калькулятором, часами и электронным карандашом, развернул. — Смотри! Вот так, да?
На листе появились буквы RT, замкнутые в треугольник, а вокруг треугольника — эллипс, похожий на знак планетарной орбиты.
— Д-да… кажется. Петька, а…
— Пит! В трюме «Розалины» ящики с таким клеймом!
Я не стал успокаивать Петьку, хотя он был крепко напуган. Не стал говорить: «Петушок, ты, наверно, ошибся, не волнуйся, это, скорее всего, упаковка, которую использовали для чего-то другого…» Если на громадном пароходе собраны шесть тысяч мальчишек (никому не нужных!), а в трюме ящики с маркой RT, здесь не до болтовни.
Я вспомнил опять радужные планы строительства детских городков. Откуда у Республики средства для такого грандиозного проекта? Она до сих пор не может прийти в себя после осуществления идиотских планов с водохранилищами. Были выброшены миллиарды и миллиарды — только для того, чтобы затопить леса и пахотные угодья да изуродовать климат. На берегу «рукотворного моря» Республика осталась в полном смысле слова у разбитого корыта. Отсюда и бедность, и остервенение, и толпы беспризорников…
Зачем строить для этих беспризорников какие-то фантастические города, если… одно нажатие кнопки на дистанционном взрывателе — и нет шести тысяч бесприютных пацанов, каждый из которых — проблема?
Еще одно нажатие — и нет «Розалины-2», что стоит в соседней бухте с несколькими тысячами девочек на борту. И конечно: «Ужасное несчастье! Трагическая случайность, жуткое совпадение или чей-то преступный замысел?» Но пойди разыщи чей!.. А может, кого-то и «разыщут» — пожертвуют пешкой. Зато как потом вздохнет Республика, освобожденная от армии «юных безработных и преступников», которые вскоре выросли бы и наплодили новое беспризорное поколение!
Дико? Неправдоподобно? А ЧПИД, «Рио»? А Полоз, который вновь на свободе и ходит где-то неподалеку черными кругами, как стервятник…
Я сам не заметил, как вошел «в столбняк». Темпоральная коррекция нужна не только на дуэли. Нужна и для стремительных решений, когда мысли мчатся с компьютерной скоростью.
«Что делать? К кому кинуться со страшной новостью?
Хотя нет, в заливе, на виду у города, взрывать не станут. Другое дело — в открытом море… Но, если что-то заподозрят, могут и сейчас… Господи, насколько проще было бы в Византийске! А если…»
Петька чуть не со слезами тряс меня за локоть:
— Пит, что с тобой?!
— А?… — Я с трудом вошел в «нормальный режим». — Ничего, все в порядке. Идем…
Я зашагал к ближней стоянке фаэтонов. Почти бегом. Петька — вприпрыжку за мной.
Мы прыгнули в шелковистую стеганую утробу машины. Я крикнул в микрофон:
— Площадь Рождества! Скорее! Двойная плата!
Рыдван помчался.
На окруженной площадями маленькой площади Рождества, затерянной на задах небоскребов-офисов, была уютная, всегда пустая станция Всеобщей связи. Мы с Петькой заперлись в кабине, я сунул в кассовую щель кредитную карточку: без этого здесь не свяжешься с другой страной. Набрал код Византийска. Потом три семерки — номер диспетчера общей Службы безопасности.
Засветился, стал глубоким стереоэкран. В нем возник симпатичный, спортивного вида паренек в куртке с сержантскими нашивками. Я свой объектив прикрыл ладонью. Паренек сказал приветливо, будто служащий страховой фирмы:
— Добрый день. Я вас внимательно слушаю.
— Мне нужна вахта ОГ. Крайне важно и срочно.
— Вы из Старотополя?
— Да!
— А почему же…
— Скорее! Дело категории «Супер».
Он слегка обиженно пожал плечами, что-то даванул на пульте. Сразу появилось другое лицо. Пожилое и предельно штатское, как у архивного работника.
— Слушаю вас… Но не вижу, к сожалению.
— Это не важно. Прошу экранированный канал. Дело «Супер»…
— Даю. Одну секунду… — Изображение слегка потускнело. — Что случилась? И… с кем имею честь?
Я открыл объектив.
— Петр Викулов из экипажа «Иглы», межпространственного корабля спецназначения, который…
— Питвик?! — Он удивился и обрадовался чрезвычайно. — Слава богу! А мальчика нашли?
— Вот он. Сейчас, однако, я…
— До чего здорово! Тут вас разыскивают Виктор и Юджин. Юджин свалился как снег на голову, поставил на уши половину оперативников. «Ищите Питвика! Уж он-то, — говорит, — не мальчик, прятаться не будет!» Мы хотели уже сами связываться с вами…
«Как они могли связаться со мной? Впрочем, не до того сейчас…» Я перебил официально:
— Прошу прощения, как вас зовут?
— Старший консультант оперативной службы Кирилл Климович Рыльский. — Он сразу почуял, что не до болтовни.
— Господин Рыльский, повторяю: чрезвычайная ситуация. Связаться со здешними властями я не имею возможности. Есть у вас в Старотополе люди, которые связаны с местной Службой безопасности? Причем такие люди и с такой службой, которая не сделает уступок правительственному аппарату.
— Ну… безусловно. — Он вдруг непонятно улыбнулся. Немножко авантюрно.
А я торопился:
— Мне надо немедленно войти в контакт с ними. Речь идет о возможной катастрофе громадного масштаба, и время не ждет.
— Так излагайте прямо мне! Сразу!
— По связи?!
— Канал же экранирован.
— О боже! Господин старший консультант! К вашему аппарату в эту минуту липнут уже не менее дюжины слухачей!
— А что, дело и правда такое… чрезвычайное? — Он заметно озаботился.
— Черт возьми, Рыльский! Я, по-вашему, в игрушки играю?
Он стал совсем серьезным. Сухим чиновником.
— Хорошо. Сейчас же отправляйтесь домой. Наш человек разыщет вас немедленно.
— Но адрес! Я что же, должен его назвать? На весь эфир?
— Не надо. Мы узнали его полчаса назад по крайне счастливому совпадению… Этот человек скажет:
— Прямо как в шпионском фильме.
— А вы как думали… — Старший консультант Рыльский опять улыбнулся. — Ну и вдобавок он передаст привет от меня. У вас не останется сомнений… Договорились? Чудесно. А Юджину я тоже дам ваши координаты. Конец связи…
Петька слушал все это, лупая глазами. Со смесью тревоги и восхищения. Будто и правда шпионский фильм смотрел, а вернее, сам сделался героем этого фильма.
Я выдвинул его из кабины.
— Шпарим домой! И не радуйся: это не книжка про майора Пронина. — Был такой роман о разведчиках в годы нашего давнего детства. — Это по правде. И опасно, имей в виду.
Петька на ходу обиделся:
— Это ты
Верно ведь! Я и забыл в этой суматохе, что Петька не новичок в подобных делах.
— Тем более. Сегодня надо жить с оглядкой…
Мы пересекли площадь Рождества, опять ухватили на стоянке скрипучее такси-автомат, оставили его за квартал от дома (конспирация!) и через две минуты, слегка запыхавшись, предстали пред очи Эдды Андриановны. Она обрадованно улыбалась.
— Добрый день, Эдда Андриановна! Меня никто здесь не искал, не спрашивал? Должен был зайти… один знакомый.
— Никто…
Не знаю, что стало с моим лицом, а у Петьки округло открылся рот и брови вылезли на середину лба.
Эдда Андриановна улыбнулась еще приветливее:
— Ну, что же вы, месье Пьер?… Кстати, Кирилл Климович просил кланяться…
Я выговорил почти механически:
— Спасибо…
— Ага… — радостно подтвердил Петька. Этот авантюрист пришел в себя быстрее меня.
—
— Бди, — сказал я ему, — сквозь окна. Чтобы никто на улице и на дворе…
Петька слегка утешился.
В своей комнате Эдда Андриановна указала мне на кресло.
— Итак, Кирилл Климович просил передать привет… Милейший человек, не правда ли? Кстати, мы учились когда-то в судной школе, только он тремя классами младше… Ну-с, месье Пьер? Дело и правда — «Супер»?
Я уже полностью пришел в себя.
— У вас есть диктофон?… Ах да, естественно. Включите, чтобы мне потом не повторяться.
Я изложил все, что знал. Первое — Петькин рассказ. Второе — свои мысли и наблюдения о ситуации с беспризорными детьми в этом «процветающем государстве». Третье — как эту ситуацию «заинтересованные люди» могут разрешить нажатием кнопки.
— Конечно, трудно сразу поверить в такое, но множество фактов говорит, что это возможно…
Эдда Андриановна мелко кивала, покусывала губы. Когда я замолчал, сказала вполголоса:
— Благодарю вас… Петр Петрович. — И подошла к аппарату «Стелла». Набрала номер. — Виктор Гаврилович? Простите, ради бога, но у меня к вам нежнейшая просьба. Не могли бы вы выручить старуху и приехать прямо сейчас? Что-то случилось с кондиционером: ужасно гудит, гонит горячий воздух и не желает отключаться. Я боюсь, что взорвется… Спасибо, миленький…
Затем обернулась ко мне. Уже прежняя, слегка кокетливая пожилая дама.
— Я думаю, месье Пьер, на этом ваша миссия закончена. Если только вы не жаждете пожинать лавры. Но в любом случае это не сейчас.
— Ни сейчас, ни потом не жажду. И Петька тоже. Чем меньше о нас будут знать, тем лучше…
— Я тоже так считаю… Ох, а вот и Виктор Гаврилович. Это ученик моего мужа, он всегда меня выручает, если авария… Замечательный человек, но ужасно стеснительный. Так что я, наверно, не стану вас знакомить, если не настаиваете…
Я не настаивал.
— Мы с Виктором поговорим, а затем я накормлю вас обедом. У меня сегодня великолепные яичные клецки и фруктовое рагу с банановым соусом…
Обед состоялся через полчаса — на просторной и солнечной кухне, где сияли боками старинные самовары и медные ступки.
Эдда Андриановна тоже сдержанно сияла.
— Полагаю, что в шестнадцать часов нам следует посмотреть передачу «Голос Республики»… Пети́-Пьер, не облизывай пальцы — это не комильфо. Вот салфетка. Ты конечно же герой, но салфетки не противопоказаны и тем, кто совершает подвиги… Кстати, месье Пьер, я надеюсь, что Петенька знаком с некоторыми условностями нашей работы и не станет распространяться о роли старой Эдды в этой истории, и вообще…
— Петенька не станет, — слегка обиженно пообещал он. И демонстративно облизал палец.
— А вы, месье Пьер, конечно, тоже удивлены… моей принадлежностью к определенным кругам.
— Вначале удивился, а теперь… пожалуй, ничего особенного. Даже логично. Ваша личность и образ жизни едва ли вызовут подозрения…
— Я, признаться, боюсь уже не подозрений, а… обывательских суждений. Существует мнение, что наша работа — это нечто за пределами общепринятой морали: шпионство, обманы. Грех, одним словом.
— Если спасут детишек, все грехи простятся вам стократно, даже если таковые и были…
— Если они и были, то… слава богу, не в этой сфере. Думаю, моя работа не принесла зла никому из хороших людей… Дело в том, что мы с мужем в молодости были среди тех, кто боролся против раскола… Ну, скажите, что хорошего в том, что Полуостров, Республика и еще столько областей стали разными странами?… Когда это все же случилось, наша группа превратилась в оппозицию. Ну а потом оказалось, что нужна служба, которая соблюдает интересы более широкие, чем амбиции мелкопоместных лидеров…
— И правильно… Эдда Андриановна, вы уверены, что Виктор Гаврилович и его коллеги… ну, вы понимаете…
Она опять улыбнулась.
— Хотите еще чаю, месье Пьер? Пейте, не волнуйтесь…
После обеда мы с Петькой пошли прогуляться по старым переулкам. Просто так, чтобы убить время.
Петька, на мой взгляд, был настроен легкомысленно. Видимо, он считал, что дело сделано и все теперь в порядке. Прыгал вокруг меня, дурачился и предлагал всякие рецепты, чтобы похудеть.
— Дядя Кий… ну, тот китаец на Пристаня́х, знает, как для этого делать специальный настой. Из трав, которые прямо под заборами растут…
— Я чувствую, что ты и сам долго рос под заборами. Сегодня за столом пальцами — в тарелку!.. Срам.
— Подумаешь…
Было очень тепло, хотя кое-где желтели клены — признак близкой осени.
Мы прошли до набережной в конце улицы Речных капитанов. Оттуда видна была стоящая на рейде «Розалина». На ней — вроде бы никакой жизни.
А если вдруг… прямо сейчас…
У меня стало холодно под сердцем.
Петька потянул меня за куртку.
— Пошли… Я знаю, о чем ты думаешь. Не бойся, мы же сделали все, как надо.
«Мы-то сделали. А сделают ли другие?»
И все же по дороге домой я малость успокоился.
Мы пришли без четверти четыре, а в четыре Эдда Андриановна включила канал республиканских новостей. У диктора был слегка взъерошенный и значительный вид.
— Господа! Экстренное сообщение. Час назад опергруппа Службы республиканской безопасности закончила операцию, благодаря которой были спасены жизни нескольких тысяч юных граждан Республики. На пароходах «Розалина» и «Розалина-2» обезврежены большие запасы взрывчатки. Злоумышленники готовили взрывы этих судов, когда те выйдут с детьми в открытое море для осуществления известного плана «Розалина»… Несколько инициаторов чудовищного преступления уже взяты под арест. Один из них цинично заявил, что злоумышленники «руководствовались государственными интересами». Вот его слова, которые вызовут негодование у всякого нормального человека.
«Во все исторические эпохи разные страны стремились так или иначе избавиться от излишков люмпенизированного населения, особенно младшего возраста. Это обычная государственная практика, и смешно объявлять ее преступлением, основываясь на сентиментальной морали, которую всегда провозглашали, но которой никогда не придерживались. Для своего процветания Республика должна пойти на хирургическую операцию и отсечь паразитические наросты на теле общества…»
Члены спецгруппы, — вещал далее возбужденный диктор, — чьи имена мы назовем позднее, выполнили свою задачу блестяще. Она осложнялась тем, что нельзя было заранее эвакуировать детей, поскольку это могло вызвать подозрение преступников и они не остановились бы перед тем, чтобы нажать кнопки дистанционных взрывателей немедленно. Такие люди, как известно, в реализации своих кровавых планов идут до конца… Теперь начинается эвакуация детей с этих пароходов. Она вызвана уже не опасностью взрывов, а необходимостью тщательной работы следовательских групп на обоих судах. Дети будут временно размещены на базах муниципальной гвардии, которая сейчас находится в летних лагерях… Подробности, связанные с разоблачением зловещего плана, который назывался «Черные пароходы», мы сообщим в следующих выпусках новостей. А пока — реклама…
И на экране запрыгал кукольный заяц с большущей морковью — на ней было написано: «Фирма «Скок-Сок»»…
Петька буквально вжимался в меня. Дышал часто, как после бега. На лбу и на шее — капельки. Но улыбался. Мы встретились глазами.
— Ну, вот и все, Петушок. Молодчина…
— Мистер Питвик и месье Пети́-Пьер, — церемонно обратилась Эдда Андриановна, — думаю, что на одной из площадей родного города вам должны поставить памятник. Но это со временем…
— Да, можно не спешить, — отозвался Петька без лишней скромности, но серьезно. — Ой, Эдда Андриановна, а где Кыс?! Я его с утра не видел!
— Любезнейший Кыс интересовался, где ты, а потом наелся говяжьей печени и почивает на дворе, на солнышке… А еще, пока вы гуляли, вами интересовался очень милый, хотя и небритый господин, назвавший себя Юджином. Он будет звонить снова… через двадцать минут.
И он позвонил:
— Питвик! В самом деле ты… Пока не увидел, не верил.
— Я…
— А Петька?
— Вот он.
— Вот он я, дядя Юджин!
— Имей в виду, уши оторву, когда встретимся. Я из-за тебя по ночам не спал, сидя там, под айсбергами… А нынче будто почуял что-то — выбил сеанс внеплановой связи, узнал про тебя, Питвик… Прилетайте немедленно в Византийск! Я уже здесь.
— А может, лучше ты сюда, к нам?
— Нет уж, лучше ты! И Петух!
— А уши?… — осторожно спросил Петька.
— Оторву!
— Не-а…
Я подумал, что нам, возможно, и в самом деле полезно на несколько дней исчезнуть из Старотополя.
— Хорошо, завтра утром.
— Почему не сейчас?
— Есть одно дело…
Петька смотрел на меня понимающе. Мы думали об одном: надо поехать к отцу Венедикту, все обсудить, все объяснить.
… Отец Венедикт был в курсе всех дел. И очень обрадовался нам. Петькину роль в случившемся он понял с двух слов, а о подробностях не спрашивал.
Он был озабочен и спешил: только что с ним связалось прежнее начальство. Сначала извинялось по поводу прошлых «недоразумений», потом обратилось с просьбой: надо выступить перед мальчишками и девчонками, которых срочно свозили на берег. Лучше всего это будет сделать на стадионе муниципальных гвардейцев. Надо сказать что-то вроде проповеди или речи, успокоить ребят, объяснить, что опасности уже никакой нет, и уговорить не разбегаться. Мол, несмотря ни на что, добрые дяди и тёти теперь не оставят детишек своими заботами и устроят им лучшую жизнь. А кому говорить с ребятами, как не настоятелю Детской церкви, которого знает множество маленьких прихожан… Что?
— Пойду, конечно. Не придумал только, куда Сивку-Бурку девать, — с собой брать не хочется. Это дело небось затянется допоздна…
— Пускай у нас переночует! — подскочил Петька.
И Сивка просиял.
Вечером за ужином у Эдды Андриановны Сивка вел себя, в отличие от Петьки, просто аристократически. И я подумал, что ничего о нем не знаю: кто родители, как он жил, пока не попал на Пристаня́. И когда туда попал, и почему?… А Эдда Андриановна им просто умилялась. После ужина сказала мне шепотом:
— Отец Венедикт обрел чудесного сына… или внука, как угодно…
— Эдда Андриановна, простите за любопытство, отец Венедикт знал о… вашей работе, когда направлял меня сюда?
— М-м, не думаю. Это просто совпадение. Хотя, возможно, о чем-то он догадывался. Наверно, подумал, что здесь, на окраине, вам будет удобно и спокойно. Безопасно…
— Он был прав.
— Надеюсь, вы не говорили ему обо мне… ничего лишнего?
— Упаси Господь!
— Благодарю… Мальчикам, наверно, пора спать. Тем более что они, как все мальчики, еще подурачатся перед сном. А вставать вам рано, если хотите попасть на утренний рейс.
— Вы правы.
… Утром мы отвезли Сивку отцу Венедикту и отправились в аэропорт. С Кысом в мягкой дорожной сумке.
Юджин встретил нас на аэровокзале. Приехали к Юджину в его пустую квартиру (жена с дочерью и внуками отдыхала где-то на дальних берегах).
Юджин рассказал подробно о гибели «Иглы». Хотя какие там подробности! Сигнал о взрыве, вот и всё. Точнее, не о взрыве, а о мгновенном исчезновении. Было несколько версий, но самая вероятная — аннигиляция. Скорее всего, она случилась, когда «Игла» вошла в плотный сгусток антипространства в заблокированном темпоральном поле. Причем это случилось в тот миг, когда система переключала блок питания отражателей и на микроскопическую долю секунды оставила корабль без защиты. С точки зрения теории вероятности, событие почти немыслимое.
— И все же это наиболее допустимое объяснение… — вздохнул Юджин.
— Если не единственное, — согласился я.
— Ну… теоретически все-таки не единственное. Мог аннигилировать сам Конус. Если в нем начался разлад. Если… Конечно, это сплошная фантастика, но иногда я думаю: вдруг в его мозгах родилась идея о бессмысленности всего нашего дела? О бессмысленности
— Что за чушь? С какой стати он мог к этому прийти? Когда мы прощались, он был… вполне…
— Пока твоя капсула была в переходном тамбуре, могло случиться многое. В конце концов, откуда мы знаем, как Пространство влияет на искусственный интеллект?
«В самом деле…» — подумал я.
— Кстати, что там у него было с навигационной программой?
— Малость сдвинулся на идее раздвоения путей и сознания.
— Ну вот видишь…
— Все равно Конус не стал бы губить Дона и Рухадзе.
— Он мог не рассчитать… Может быть, думал, что «Игла» уцелеет и вернется без него по туннелю.
— Конус
— Ладно, что теперь гадать… А тебе повезло, что успел уйти.
— Я иногда чувствую себя дезертиром…
— Дурак ты, Питвик, — искренне сказал Юджин.
— Это возможно…
Мы, не чокаясь, выпили «Капитана Немо», помянули Дона и Рухадзе.
Петька в это время возился с нашим старым патефоном, который оказался у Юджина. Поставил «Дубровского».
запел тенор Смирнов, живший полтора века назад. Печальная эта песня была под стать настроению.
Мы вдвоем смотрели на Петьку. Патефон стоял на полу, Петька сидел перед ним на корточках. Кыс устроился рядом и слушал, наклонив голову. Петька гладил его, а про нас будто забыл.
— Если бы ты знал, как я изводился из-за этого обормота, — сумрачно сказал Юджин, — когда стало известно, что он исчез. И лабораторию бросить нельзя, и связь раз в две недели, и… Я поднял на ноги всех знакомых из ОГ. Но ведь Старотополь не Византийск, там с поиском не развернешься…
Пластинка кончилась, и Петька услышал, о чем разговор. Нахохлился, спрятал лицо за торчащими облупленными коленями и сказал, будто из кокона, глухо и упрямо:
— А если бы я не ушел, никто ничего не узнал бы про RT…
Телепередачи о «Розалинах» шли непрерывно. Даже здесь, в Византийске, им отводилась масса времени.
«Дети спасены благодаря счастливой случайности!»
«Служба безопасности предотвратила неслыханное злодейство всех времен!»
Никто из репортеров не знал, конечно, о Петькиной и о моей роли в этом деле. И слава богу!
С каждым часом выяснялись новые подробности.
«Это был глубоко продуманный садистский план, отличавшийся особой изощренностью и в то же время дьявольским рационализмом! Политики экстремистского толка решили, что это наиболее простой способ избавиться от целого поколения безнадзорных детей и тем самым решить массу социальных проблем…»
«Премьер заявил, что правительство готово уйти в отставку, но отрицает свою хотя бы малейшую связь с так называемой группой «Радужный мост»…»
«Премьер поспешил в своем утверждении о непричастности правительственных кругов к группе «Радужный мост» и плану «Черные пароходы»! По меньшей мере пять высших чинов из государственного аппарата уличены в связях с людьми, имеющими отношение к разработке чудовищной операции. Имена их в интересах следствия пока не сообщаются. По большей части это деятели так называемого ЧПИДа, хотя данная организация недавно инсценировала свое отстранение от проекта «Розалина»…»
«Найдены и расшифрованы кристаллы с подробностями преступного плана «Черные пароходы». Злоумышленники полагали, что шифр не может быть разгадан электроникой нынешнего поколения, но следственная аппаратура субмолекулярного уровня справилась с задачей за несколько часов. Службе безопасности нашей Республики помогала бригада коллег одного сопредельного государства…»
«Председатель Международной лиги охраны прав человека Алехандро Манолин-Сикейрос высказался за экстренное собрание лиги, на котором должен быть поставлен вопрос о проблемах детства в нашей Республике…»
А вот еще. Пожалуй, самое невыносимое:
«Стали известны новые детали зловещего плана. В нем — смесь лишенного всякой морали холодного расчета и сатанинской сентиментальности маньяков-некрофилов. Было задумано не только уничтожить несколько тысяч мальчиков и девочек, но и пролить потом крокодиловы слёзы. Заранее был составлен план поминальной службы, статей-некрологов и даже приготовлен проект памятника погибшим детям…»
На экране возник обелиск со множеством детских лиц на узких гранях, а у подножия — каменная фигура. Вроде как женщина, закутанная в покрывало. Видимо, символ «скорбящей Республики».
«…Автором памятника называют некоего Рома Заялова, инженера и музыканта, одного из инициаторов ЧПИДа и группы «Радужный мост». По последним данным, Ром Заялов во время ареста покончил с собой… А теперь посмотрите рекламу…»
Смотреть рекламу мы не стали. Юджин выключил экран.
Петька зябко взял себя за плечи и сказал:
— Не верю я, что он покончил с собой. Этот гад еще всплывет.
Юджин хотел успокоить его:
— На этот раз едва ли. Он ведь погиб на глазах тех, кто его арестовывал.
Петька только хмыкнул. И опять стал колючий, неласковый…
Я не выдержал:
— Мне кажется, эти маньяки оживают, как нелюди в фильмах про вампиров.
И тогда Юджин сказал то, что я уже слышал от отца Венедикта:
— Страшно не то, что Полоз был маньяк… То есть это страшно, но гораздо страшнее другое. То, что такие, как он, стали нужны господам политикам… Он-то едва ли оживет, но ведь есть и другие… Хорошо, что вы оттуда выбрались, ребята.
Мы с Петькой переглянулись. Петька взял на руки Кыса. И Юджин сразу понял: мы опять собираемся
— Зачем? — сказал он. Не просто сказал, а с болью.
Ну как ему объяснить?
— Южик, там для нас много всего… важного. А что мы здесь?
— Я думал, ты поедешь со мной. Для модели Конуса ты ох как сейчас нужен!
— Юджин, всё, что я знаю и умею, есть в записях, в энцефалограммах. А сам я уже не тот. Понимаешь, сейчас копаться в схемах Конуса для меня все равно что… ну, препарировать кого-то близкого после смерти. Или свой собственный мозг. На этом уровне отторжения все равно я беспомощен… Да и с Петькой расставаться я больше не хочу.
Петька быстро глянул на меня и промолчал.
Юджин не стал спорить — говорить, что можно ехать и с Петькой. Понял, что бесполезно.
Мы прожили в Византийске еще сутки. Достаточно беззаботно, весело даже, словно договорились больше не касаться тревожных тем. Гуляли, вспоминали прежние хорошие времена и старых друзей. Но была, конечно, у троих у нас в душе напряженность — ожидание скорого прощания.
И, по правде говоря, я почувствовал даже облегчение, когда этот момент настал.
Мы с Петькой решили не лететь, а ехать экспрессом — как в первый раз.
На вокзале Юджин сказал:
— Возьми на память вот эту вещь. — И протянул что-то похожее на старинные карманные часы.
— Что это?
— Катапульта.
— ?
— Придумали эту штуку незадолго до взрыва. Когда ты был на пути домой. Механизм для бескапсульного перехода по туннелю — от стартовой точки до Конуса. Стоило встать где-нибудь между двумя стенами или заборами, нажать пуск, и через три минуты — старт. А захотел обратно — снова нажатие. Правда, рассчитана эта машинка только на одно путешествие — туда и обратно… При пуске надо смотреть, чтобы рядом — никого. А то катапульта может прихватить случайного попутчика. Тогда — двойная нагрузка, и обратно уже никак…
— Ты, Юджин, объясняешь, будто есть куда лететь, — грустно сказал я.
— Да… по привычке… Жалко, славная такая получилась штучка — и без пользы… Их сделали две. Одну я оставил себе, а вторая — вот. Этакий сувенир…
— Спасибо. — И я подумал опять: «Скорей бы в вагон…»
В вагоне работал большой стереоэкран. И конечно же опять передавали репортажи о разоблачении «беспримерного по своему злодейству плана «Черные пароходы»».
— Лучше бы мультик пустили! — угрюмо сказал Петька и закутался в старую тетратканевую куртку.
Это Юджин отыскал ее и отдал перед отъездом Петьке. Петька обрадовался. Я поначалу — тоже. Даже штопка на плече не вызвала суеверного опасения. Мне показалось, что Петька в этой куртке сделался прежним. Он, правда, малость вытянулся за год, но в тот момент стал совсем как прошлогодний Петушок — лохматый, улыбчивый пацан с торчащими из-под подола куртки побитыми загорелыми ногами…
Но сейчас и куртка не скрывала угрюмую Петькину озабоченность.
— Хватит уж терзаться-то, — попросил я. — Что было, то прошло. Надо жить дальше.
— Ладно, — покладисто отозвался он. И через мягкий подлокотник привалился ко мне плечом.
Но забыть о случившемся не давал экран. Немыслимо красивая девица, этакая «мисс Вселенная», вещала:
— Представитель правительства заявил, что, несмотря на чудовищные происки заговорщиков, проект «Розалина» не отменяется. После тщательной проверки судов дети снова займут свои места в каютах и отправятся в порт Ново-Находкино, где пересядут на комфортабельные океанские лайнеры. К сожалению, эти современные пассажирские корабли не рискуют идти в Старотополь по мелководному водохранилищу, поэтому начальный этап путешествия дети проделают на «Розалинах». По этой причине решено и не менять название операции. Провалившиеся замыслы преступников не должны бросать тень на светлую идею спасения несчастных детишек. Международные фонды «Око Вселенной» и «Христианский мир» заявили о своей готовности включиться в строительство детских городков…
— Может, и правда помогут ребятам… Петь, ты что так на меня смотришь?
— Ничего. Обыкновенно смотрю… Дай взглянуть на катапульту.
Я дал. Петька положил «секундомер» на подлокотник, пощелкал бесполезной кнопкой.
— Вот перенесусь куда-нибудь…
— Я вот тебе перенесусь! — пообещал я малость испуганно. И сделал усилие, чтобы не отобрать катапульту. Глупо же…
Петька еще повертел прибор в ладонях и отдал мне.
— Похоже на часы, которые у дяди Гоши были, трофейные. Помнишь?
Я не помнил, но сказал:
— Да…
— Пит, знаешь что? Я насчет этого… реанатина. Я еще там, в трюме, какую-то тревогу почуял. Знаешь, почему? Там рядом с этими ящиками стояла деревянная коробка, а в ней что-то вроде часов. Не таких, а похожих на будильник.
И на них — медное кольцо с зубчиками. Я такие в кино про шпионов видел — это была адская машина. Ставишь на нужное время, а потом… Но я тогда весь такой был… задерганный. Во мне это мелькнуло и забылось…
— Едва ли стали бы взрывать пароход с помощью старинной адской машины. Это сейчас проще делается: сидит человек за сотню миль, нажимает кнопку на передатчике… Петух! Мы же условились больше не говорить об этом!
— Ладно…
С экрана теперь обращался к зрителям обаятельный молодой комментатор. Он весь прямо исходил доброжелательностью:
— Милые дамы и господа! Теперь, когда вы уделили ваше любезное внимание нашей рекламе, мы вновь предлагаем вам обзор последних мировых событий. В городах Северо-Восточной Республики не унимаются страсти по поводу разоблачения плана «Черные пароходы». Особенно большой резонанс это вызвало в Старотополе. Второй день на главной площади не стихают митинги с требованием сурово наказать заговорщиков…
Мы увидели на экране массу людей. Толкотня, плакаты, открытые рты. Седой разлохмаченный дядька что-то неразборчиво кричал в мегафон. Полная тетушка пробивалась к нему локтями.
Петька сказал пренебрежительно:
— Вот так же они вопили бы в поддержку расстрела.
— Какого?
— Ну, если бы Полоз поймал меня и устроил бы суд. Обвинил бы меня в тысяче страшных преступлений и объяснил бы всем, что такое наказание необходимо… Толпа орала бы в поддержку. Ей все равно что орать…
— Ты уверен, что Полоз хотел… использовать именно тебя? Для… этого дела?
— А зачем же он меня испытывал на железном полу? Чтобы показать своим сообщникам: видите, маленькие корчатся, а этому хоть бы хны. Значит, не настоящий, а зомби. И ничего, мол, нам не будет, если даже потом кто-то возмутится. Мы, мол, искусственного гробанули, куклу для спектакля…
— Петька, ты опять об этом!
— Ну всё, всё…
И правда, потом уже мы не говорили ни о Полозе, ни о «Черных пароходах».
Два дня спокойно прожили под крылышком Эдды Андриановны. Гуляли по городу, обходя шумный центр и отыскивая все больше старых, знакомых уголков. Навещали отца Венедикта и Сивку. Оказалось, что к ним уже перебрался Гошка Заяц. Тоже выглядел теперь благополучным мальчиком, но Сивкиной уверенности не обрел. Смотрел на всех робкими преданными глазами и говорил шепотом.
Кстати, отец Венедикт с ребятами покинул кладбищенский дом. Ему спешно вернули все должности, и он перебрался в прежнюю казенную квартиру при духовном училище. Он аккуратно подстриг бороду и ходил в новой шелковой рясе.
Сивка и Зайчонок иногда гуляли вместе с нами. Сивка заметно льнул к Петьке. Тот обращался с ним с нарочитой сердитостью, но Сивку это не пугало.
По вечерам Петька разглядывал и вертел всякие старинные приборы в нашей комнате: медный шар с гравированными созвездиями и готическими буквами названий, астрономическую сферу, какую-то сложную штуку с латунными дисками и часовым механизмом…
— Сломаешь что-нибудь, — ворчал я.
— Не-а…
Отыскался у Эдды Андриановны и патефон — почти такой же, как наш. И пластинки Петька часто слушал, но мне кажется, что без прежнего интереса, рассеянно.
На третий день Петька сказал, что хочет побывать на Пристаня́х.
Я, конечно, всполошился:
— Зачем?
Он вскинул удивленные глаза:
— Непонятно разве? Соскучился… Там же ребята наши. И вообще…
— Пошли тогда вместе.
Он зыркнул недовольно так, отчужденно:
— Тебе-то там что?
—
— Ничего со мной не случится.
— А если опять облава?
— Теперь-то? После такого шума из-за «Розалины»!
— Слушай, а разве не все ребята ушли с Пристанéй на «Розалину»? Ведь было же приглашение: приходите добровольно, не упустите ваше счастье…
Петька фыркнул.
Я сказал угрюмо:
— Ну да. Вольная бродячая жизнь лучше всякого комфорта. Сам себе хозяин, учиться не надо…
— Не в этом дело.
— А в чем?
— Не верят потому что…
— Вот ты возьми и объясни им.
— Как же я объясню, если ты меня не пускаешь?
«Не пускаешь»! Я чувствовал: если не пустить, он уйдет без разрешения. Опять он сделался колючий и словно загородился глухой дверцей.
Чтобы смягчить спор, я спросил небрежно:
— А правду отец Венедикт говорил, что у вас там целая организация?
Петька оттопырил губу.
— Какая организация… Была бы она, могли бы тогда чего-нибудь добиться. А то ведь на «Розалине» никто пикнуть не смел… Ну что могут сделать пацаны против полиции и правительства с пушками?
Это он так по-взрослому выдал, устало. Горько.
— А… что бы вы хотели сделать?
— В том-то и дело, что никто ничего не хотел. И не хочет. Об одном только договорились: никогда не ссориться, маленьких не обижать и не приставать ни к каким ребятам… Это для того, чтобы выжить. Иначе нас давно бы изничтожили, без такой вот… связки…
— Ну… иди, раз такая «связка». Только не гуляй там допоздна.
Он обрадовался:
— В семь часов вечера — как штык!
И правда вернулся точно. Однако это утешения мне не принесло. Я принюхался.
— Дитя мое! Что за подозрительный запах от тебя исходит?
— Куртка дымом пропиталась: у костра сидели.
— А пасть твоя пропиталась табаком… Нет, ты не отворачивайся!
Петька не стал отпираться:
— Я маленько. Это такой… обычай. Вроде как трубка мира, символически.
— А если я тебе сейчас надаю по шее? И не символически, а всерьез?
Он дурашливо надул губы:
— Я больше не буду…
— Не ломайся!
— Ну, я правда не буду. Честное слово.
— Конечно, не будешь! Потому что ни на какие Пристаня́ больше ни ногой!
Петька не стал спорить. Завел патефон и поставил пластинку с песней «Я на подвиг тебя провожала…» Это из давнего-давнего фильма «Остров сокровищ». Намек какой-то, что ли?
Весь вечер Петька молчал, а утром объявил, что опять собирается на Пристаня́. Причем на этот раз вместе с Кысом. По этому четвероногому там, видите ли, соскучилась маленькая Дайка.
Я, разумеется, на дыбы:
— Никаких Пристанéй, никаких Даек!
— Ну Пи-ит…
— Я сказал!
Тогда он ощетинился, как никогда раньше. Скинул с плеча куртку, расставил ноги, сощурил мокрые глаза.
— А какое ты имеешь право запрещать?
— Выходит, не имею? Ну… тогда иди к… этой шпане! Хоть на всю жизнь!
Петька зазвеневшим голосом крикнул:
— А что ты знаешь про них?! Ты же… ничего! А я там целое лето жил! Что ты знаешь про Китайца? Шпана, да? А он меня все это время поил-кормил! Как своего! А ребята? Я бы без них подох! Что ты знаешь про Витьку Чижа или Скрипача?! Они для меня свежую малину воровали на рынке, когда я от кашля помирал! Или, думаешь, они глупые? Да они, может, не меньше тебя разбираются во всяком таком… и в многомерных пространствах, и в бессмертии души!.. И ни про кого не говорят, что шпана…
Он был прав. Ничего я толком не знал ни о жизни его на Пристаня́х, ни о друзьях его там. А ведь с ними он прожил, пожалуй, не меньше, чем со мной…
И я наконец увидел, что он — не мой Петька. Незнакомый. Даже внешне уже не тот, не прежний. Выросший, тощий, угловатый. Клочковато заросший, с длинной напрягшейся шеей.
С непримиримым взглядом. И ощущение новой потери вмиг опустошило меня.
Я сказал с тоскливым равнодушием:
— Да иди ты куда хочешь…
Он сразу обмяк.
— Пит, я в семь вернусь.
— Можешь хоть совсем не возвращаться. — Это я будто в яму шагнул. Удержаться не смог.
— Нет, я приду в семь. Пит…
— Иди…
День я провел не выходя из дома. В бессмысленном ничегонеделании. Сидел у стола, качал щелкающий маятник непонятного прибора. Эдда, что-то почуяв, не тревожила меня. Время, как ни странно, прошло довольно быстро. Петька вернулся раньше срока, в начале седьмого.
— Видишь, я не опоздал.
— Ну и хорошо… Обед на кухне, Эдда Андриановна покажет.
— Пит, ну не злись…
— Я не злюсь, — объяснил я искренне. — Только… не знаю. Все как-то не так.
— Пит, я завтра никуда не пойду.
Тут я слегка повеселел.
На следующий день мы опять навестили отца Венедикта, Сивку и Зайчонка. Они приводили в порядок квартиру: двигали мебель и вешали шторы. Мы взялись помогать.
Отец Венедикт был в необычном костюме: в башмаках с крагами, темно-синих брюках и такой же, военного фасона, куртке: с голубым бархатным крестом над левым карманом. Увидев, как мы изумились, объяснил:
— Старая форма. Когда-то был я капелланом в бригаде береговой охраны. Вот, вспомнил прежние годы на старости лет.
Мы заверили экс-капеллана, что нет у него никакой старости, а есть самый цветущий бодрый возраст…
О «Розалине» мы, как по уговору, не беседовали.
После обеда я и мальчишки поехали на «Остров Белоснежки» — это такой парк аттракционов со стереоэффектами, — идешь по аллеям и видишь, как вокруг меняются пейзажи разных стран и планет.
Потом проводили Сивку и Зайчонка к отцу Венедикту. И почувствовали, что ужасно устали.
— Пит, ловим фаэтон — и домой! Ага?
«Домой», — подумал я. Быстро привыкли мы к старой комнате в Усадебном переулке. Будто и правда дом родной.
В машине я бодро сказал:
— Петушок, надо решать. Будем по-прежнему жить у Эдды или снимем более комфортабельное жилье. А?
— Зачем комфортабельное?… — откликнулся он рассеянно. — И так хорошо…
Эта рассеянность опять царапнула меня тревогой.
— Петь, давай-ка не отрешайся от житейских забот. Надо, кстати, и о школе думать. Сентябрь на носу.
Петька молчал.
Я сказал уже с явным беспокойством:
— Неподалеку есть частный лицей. В государственную гимназию могут не взять: ты не гражданин здешней Республики… Ну, что ты молчишь?
— Пит… я не молчу. Я сказать хочу… Пит, не надо сейчас мне в школу.
— Почему?
— Я поплыву с ребятами. На «Розалине»…
Я как будто заранее чуял что-то подобное. Даже не удивился. Только опять навалилось ощущение потери.
Я молчал. А неторопливый фаэтон покачивал нас на рессорах.
Я понимал, что отговаривать и спорить нет смысла. Не поможет. И только спросил с горькой досадой:
— Что же ты раньше-то не сказал?
— Раньше… я и сам не думал. А тут узнал, сколько там наших. Они хотят, чтобы и я…
— Они хотят… И ты хочешь, да?
Он кивнул.
— Обо мне ты, конечно, не подумал.
— Пит, я подумал… Но я ведь вернусь. Через полгода. А там я… ну, надо мне обязательно. Ребята к моим песням привыкли, и я должен… пока голос еще не начал ломаться… И вообще…
— Что — вообще?
— Дело не в том, что
— Да почему ты решил, что плавание «Розалины» —
— Потому что там ребята… Получается, что я их спас, а сам в это не верю и боюсь. Ну и вообще… Тут много всего. Обет…
«Ты ведь тоже ставил кораблик, — сказал я себе. — А где
Но не мог я думать о Конусе. Я думал о Петьке. Думал с безнадежным чувством близкого прощания.
Петька будто прочитал, что я думаю.
— Пит, тебе нельзя всего себя… на меня расходовать. Я же все равно скоро вырасту. А ты… что?
— А я состарюсь и, слава богу, помру.
— Я серьезно. Тебе надо вместе с Юджином. Это же твое главное дело.
— Как-нибудь разберусь… какое мое главное дело.
А что я еще мог сказать?
Несколько раз мелькала мысль: напроситься на «Розалину». В роли воспитателя или еще кого-нибудь. И не хлопоты меня останавливали, а ясное понимание: Петьке это будет не по душе. Так не по душе, что можем рассориться накрепко.
Если трезво подумать, ничего страшного не случилось. Полгода — невелик срок. Поработаю, в самом дела, с Юджином, потом Петька вернется, и мы будем жить-поживать вместе.
Но я понимал, что спокойной жизни не будет. И дело даже не в том, что Петька вернется еще более выросшим и отчужденным. Просто я чувствовал, что в прощании нашем есть какая-то роковая предопределенность. Будто оно — навсегда.
Чего я боялся? Полоза нет, не грозит он больше ни мне, ни Петьке. Безопасность плавания теперь обеспечена стократно. Это даже хорошо, что Петька повидает мир. И что у него такое вот понимание долга…
Но мысли были здравые, а чувства — наоборот… Не было у меня никакой прочности в будущем. Словно я сошел на случайном полустанке, а поезд укатил, не дождавшись меня. И будут ли еще поезда, не знает никто. Что делать? Жить здесь? Или идти по шпалам? А куда?
Город-полустанок, планета-полустанок, жизнь-полустанок…
Но последние два дня до отплытия мы с Петькой провели нормально. По-дружески. Разговаривали о том, как он вернется и станем опять жить вместе. Обсуждали маршрут предстоящего путешествия: какие города и острова Петька повидает.
Он даже взял у Эдды Андриановны обшарпанную гитару и спел мне пару песен — из тех, что выучил на Пристаня́х. Ничего, славные были песни. Одна — о незнакомой планете, которая снится мальчишке, другая — о грустном пирате: у него потерялся щенок и стало не до сокровищ и абордажей… Вот такие были песни, без всякого блатного и уголовного оттенка. Витька Чиж сочинил…
Двадцать пятого августа был прохладный и облачный день, похожий на вечер. С утра в Корабельную Детскую церковь потянулись вереницы мальчишек и девочек с деревянными и бумажными корабликами в руках. На каждом горела капля-фонарик. Этакий электрический светлячок (они продавались за копейки в любой лавочке).
Ребят в церкви встречали молодой отец Федор и отец Венедикт, который опять был назначен настоятелем этого храма.
Ребята не ставили кораблики на полки: такое количество там все равно не уместилось бы. Они сразу опускали свои суденышки в бегущий по желобу ручей. И те, светясь огоньками, уплывали по Тополинке в море…
Шествие это было долгим и растянулось до вечера. Я, Петька, Сивка и Зайчик смотрели на него со стороны. Петька сказал, что свой (то есть
Сивка то и дело надоедал Петьке всякими вопросами, Петька огрызался довольно сурово.
Я наконец не выдержал:
— Что ты так рычишь на него? Он к тебе всей душой, а ты…
Петька шепотом объяснил:
— Потому и рычу. Он ко мне видишь как приклеился. Хочу, чтобы наоборот. А то будет скучать…
— Рычи тогда и на меня…
Петька щекой прижался к моему рукаву.
— Я на тебя и так вон сколько рычал. Не обижайся, ладно?
— Ладно уж…
Потом, в числе последних, мы зашли в церковь. Петька постоял перед нишей с иконой и корабликом. После этого попрощался с отцом Венедиктом. Тот положил на лохматую Петькину голову ладонь.
— Господь с тобой. Не забывай нас, путешественник, посылай весточки с пути…
Утром я проводил Петьку на «Розалину». Вернее, на паром, который ходил туда-сюда, отвозя ребятишек на судно.
Мы коротко, без всяких слов обнялись. Я потрепал по ушам Кыса, который сидел у Петьки на руках (конечно же он отправлялся вместе с Петькой).
Затем Петька помахал еще с паромной палубы и затерялся среди пестрых мальчишек (наряженных, наверно, в ту самую одежду, которую Петька видел в трюме).
В миле от берега, недалеко от «Розалины», стояла теперь и «Розалина-2». Оба судна были украшены флагами расцвечивания.
Наконец «Розалины» выбрали якоря, погудели и начали медленно вытягиваться с рейда. С берега махали провожающие. Их было довольно много: и просто зеваки, и республиканские и городские чины, и телеоператоры, и даже старинного вида духовой оркестр в гренадерских костюмах…
Где-то здесь наверняка был и отец Венедикт со своими мальчишками. Но я не стал их искать.
Я знал, что буду завидовать отцу Венедикту: у него есть Сивка и Заяц, а у меня теперь никого…
Я пошел домой.
По дороге я увидел в витрине магазинчика с игрушками зеленоглазого кота с серой синтетической шкурой и загнутым кончиком хвоста. Зашел и купил этого зверя, поддавшись сентиментальному чувству (разумеется, непростительному для пожилого толстого дядьки с нервами исследователя межзвездных пространств, бывшего впрочем…).
Дома я посадил кота на стол рядом со звездным глобусом.
— Ну вот, Кыс, остался я один…
Искусственный Кыс молчал.
Я качнул маятник непонятного прибора. Тик-так… Время. Медленное, счет на секунды…
Если бы не погибла «Игла», ушел бы на нее и там за сутки отсчитал бы земные полгода. До Петькиного возвращения.
Не было «Иглы»… А сам-то я — был ли? Затерявшийся пассажир на случайном полустанке…
Когда тоска налилась совсем уже невыносимой тяжестью, я услышал за дверью:
— Месье Пьер! Месье Пье-ер! Вас к экрану!
Господи, что еще? Неужели что-то с «Розалиной»?
Но это вызывал меня из Византийска Юджин. Лицо у него было какое-то… странно озабоченное, что ли. Он словно сам не верил тому, что говорит.
— Питвик, есть сигнал… Конус цел, он сел на планету.
Я тупо сказал:
— На какую планету?
— Не знаю. Скорее всего, вроде нашей… Он был запрограммирован на тип «Терра».
— Кто запрограммирован?
— Да Конус же! Очнись ты, черт возьми!!
— Какой Конус?… Он же взорвался! Нет его!
— Значит, есть… Питвик, что с тобой? Встряхни башкой и уясни информацию по порядку.
Но я уже и так уяснил. И на миг даже забыл о Петьке.
— Постой… Так. Значит, Конус сел. А «Игла»?
— Про «Иглу» ничего не известно. Там случилось что-то непонятное. И когда
— Без двигателей, без тормозов? Он бы сгорел…
— С его-то защитой? Питвик, я же прошу: приди в себя.
— Я пришел… да… Слушай, значит, есть надежда, что «Игла» тоже цела?! И Дон с Рухадзе…
— Не знаю… С чего ты взял? — сумрачно сказал Юджин. — Скорее всего, Конус ушел на планету именно из-за взрыва «Иглы».
— Но как он тогда мог послать сигнал? Туннель-то идет исключительно через «Иглу»!
— Туннель — да. А канал антитемпоральной связи автономен. Связь с Антарктической базой. Оттуда сообщили мне…
— И все же, Юджин… Надо же проверить! Если восстановилась связь, может быть, заработал туннель? И можно вызволить Рухадзе и Дона?
Юджин проговорил, как мальчишка, виноватый в большой беде:
— Сейчас не проверить. Мы же на днях размонтировали блок-нейтрализатор капсулы. Она была нужна для постройки темпорального блока модели… Кто же знал…
— Идиоты!
— Кто же знал…
— Что сообщает Конус?
— Такое впечатление, что он все же крепко треснулся об эту планету, тряхнул мозги. Бормочет непонятное: «Сел. Ушел в верхний слой. Условия выясняю. Координаты прежние…»
— Какие прежние?
— Вот и ребята его спросили: «Что значит — прежние?» А он: «Скажите Питвику, он прав. Это планета Полустанок…» Питвик, что это значит?
— Понятия не имею, — искренне ответил я. Но в душу скользнул холодок.
— И все же? — осторожно спросил Юджин.
— Ну, правда не знаю!.. Он, видимо, в самом деле здорово треснулся и теперь выдает в эфир всякую кашу… Возможно, при последнем контакте он покопался у меня в подкорковой области и выудил то, что я сам не понимаю…
Но ведь о планете Полустанок я думал уже после контакта с Конусом. Здесь, недавно… Великое Пространство, непонятны дела твои…
— Когда вы сможете восстановить капсулу?
— Второго блока нет, а отладка ручная… Года через два. Если дадут средства…
Я тихо присвистнул.
— А что еще сообщает Конус?
— Ничего толкового, Пит. Бесспорны только два факта: что он относительно цел и что он сел на какую-то планету… Может, придет в себя после встряски и объяснит хотя бы, почему оторвался от «Иглы». А о самой планете что он может сказать, если зарылся в толщу… Да, была еще одна сбивчивая фраза — опять о тебе…
— Какая фраза?!
— «Скажите Питвику: программа многовариантности необходима, а если ее нет, она зарождается сама, и тогда…» На этом замолчал. Питвик, что «тогда»?
— Не знаю… Возможно, он сам начал строить в себе эту программу. Зачем-то она ему понадобилась…
— Зачем?
— Боже мой, откуда я знаю?… Может, раскопал у меня в мозгах историю с Петькой, и… Ну, я не знаю, что «и». Может, какая-то дикая идея о разных путях развития одного начала… И он решил поправить…
— Что поправить, Пит? — шепотом спросил Юджин.
— Откуда я знаю?… Спроси его самого!
— Беда в том, что он почти не отвечает на вопросы. Связь практически односторонняя… Питвик, ты сказал о развитии одного начала… У меня сумасшедшая мысль…
— Ну говори…
— Пит… Может быть, уже два Конуса? Один по-прежнему на «Игле», а другой на этом… Полустанке…
— Непонятно, кто треснулся о планету, Конус или ты, — уныло отозвался я. И за этой унылостью спрятал новую тревогу. Она росла во мне, как вой сирены на приближающемся аварийном автомобиле.
Юджин покорно вздохнул. Но сказал:
— А все-таки…
— Если один Конус по-прежнему на «Игле» и она цела, почему был сигнал о взрыве?
— Может быть, в момент этого… расчленения?
— А почему исчез туннель?
— Тоже из-за этого. Временно. А теперь не восстановить: аппаратура наполовину снята…
— Кретины!
— Ага… — Он посопел, как в десятилетнем возрасте.
— Слушай! А эти штуки-то! Катапульты! Они же связаны с Конусом напрямую! Ты сам говорил! Этот-то туннель должен работать, если Конус и правда цел!
— Да никуда эти фиговины не годятся! Безделушки. Я уже проверял… Смотри… — И он вытащил из-за пазухи похожую на часы-секундомер межпространственную катапульту. — Если бы работала, горел бы индикатор, а здесь — глухо… Ох, Питвик… А у
У меня внутри словно что-то обрушилось. Тяжко и бесшумно, как песочная башня. Я лихорадочно нащупал в брючном кармане тяжелый круглый «секундомер». Выдернул.
В верхней части циферблата алая капелька сигнала пульсировала в такт моему сердцу.
Все встало на свои места. То, что Петька на «Розалине», теперь оказалось удачей. Не будет лишних терзаний, новых прощаний. Пусть привыкает к самостоятельной жизни. А когда вернется, отец Венедикт и Юджин позаботятся о нем. Если меня в это время не окажется на Земле.
Скорее всего, не окажется. По крайней мере, шансы на благополучное и своевременное возвращение были невелики. Кто знает, какая там планета? И какой у этого туннеля темпоральный индекс? И не расплавлюсь ли я в первый же момент под излучением чужого солнца? И не сожрет ли меня местный тираннозавр прямо на месте посадки Конуса? И не унесет ли меня катапульта куда-нибудь за сотни лет?
… Конечно, сперва Юджин истерически завопил, чтобы я и думать не смел о броске к Конусу. Если соответствующая комиссия и признает путешествие необходимым, то это дело не для старых толстых авантюристов. Есть молодые, сильные ребята, не ведающие, что такое остеохондроз, и специально подготовленные для выживания в экстремальных условиях.
Я обстоятельно, без многоточий, объяснил, в какое место должен идти Юджин вместе с соответствующей комиссией и специально подготовленными ребятами.
— Пойми, что самый полный контакт с Конусом был именно у меня. Недаром этот дурак и сейчас вспоминает обо мне.
— Но туда должны идти те, кто виноват! Кто раньше срока начал размонтировать базу!
— Балда! — сказал я злорадно. — Тут надо думать не о моральных терзаниях, а о пользе дела.
— Я и думаю… Господин Викулов! Я, как командир базы, предписываю вам безотлагательно прибыть в Византийск и сдать катапульту. Это казенное имущество!
— Командир ты… у разбитого корыта. Вó тебе! — И я поднес к объективу приемника дулю. В Византийске перед Юджином она сделалась величиной с арбуз и заполнила стереоэкран (я подумал об этом с удовольствием).
Юджин сморщился, будто нюхнул уксуса. И попросил жалобно:
— Питвик, не делай глупостей.
— Я и не собираюсь. Наоборот, это будет самое умное, логическое завершение всего. Видишь, Юк, я ошибся: думал, что моя миссия давно закончена. На самом деле я был чуть ли не дезертиром. Хвала судьбе, она сама вернула меня на прежние рельсы. Уж теперь-то я пойду до конца.
— О Петьке подумай!! — взревел он.
— Я думаю. Слава богу, его сейчас рядом нет. А вернется — ты его
Юджин не воспринял упрека. Он боялся за меня, и это было главное.
— Пит, ты выжил из ума! Это авантюра небывалых размеров! Ты… проходимец межзвездного масштаба!
— Сопляк! Как ты разговариваешь со старшим! Я тебя трехлетнего учил штаны застегивать! Давно уши не драли?
Он сказал опять жалобно и очень осторожно:
— Пит, давай будем серьезными.
— Давай, дружище… А чего ты боишься? Надавлю кнопку — и сразу там, у «дядюшки Кона». Посмотрю, что и как… А если кругом некомфортно — вмиг обратный пуск…
Он только вздохнул.
— Конечно, мне нужен костюм индивидуальной защиты и ранец с минимальным жизнеобеспечением. Но если ты не дашь и будешь мешать, скажи лучше сразу…
— И что тогда? — безнадежно спросил Юджин.
— Тогда я прямо сейчас выйду на двор, и… Место подходящее, с одной стороны — дом, с другой — забор. Прямо настоящий туннель… Щелк! — и там. Обойдусь без снаряжения. Не думаю, что дядюшка Кон выбрал совсем уж поганую планету…
— Пит, надеюсь, ты не сделаешь этого, — сумрачно сказал Юджин.
— А ты дашь мне, что надо для броска?
— Где я только возьму костюм для такого толстого и нахального… специалиста по краже межпространственных катапульт?
— Сам подарил!
— Ладно, прилетай…
А что еще он мог сказать? Катапульта была у меня. Если что — палец на кнопку…
Мы договорились не пороть горячку. Я решил еще сутки провести в Старотополе. Малость успокоиться, попрощаться со всеми, побродить по знакомым местам. А потом прилечу в Византийск и оттуда уж — к «дяде Кону».
Вот ведь как повернулось дело! Кто бы мог подумать!..
«А ты ведь в глубине души
Теперь Петьке не так уж и нужны мои заботы. Не пропадет. Он растет, делается все тверже и умнее…
Он вообще с самого начала был умнее меня. Мудрее, смелее даже. Тринадцати лет нет пацану, а что такое долг — понял до конца. Потому и ушел с ребятами на «Розалине».
А может, и не только поэтому. Еще из-за привязанности к этим ребятам. К друзьям, с которыми делил все невзгоды на Пристаня́х… Впрочем, где граница между привязанностью и долгом? Одно помогает другому… Всегда ли помогает? Сейчас привязанность к Петьке как раз то единственное, что держит меня на Земле. Но я уйду. Потому что у него свой путь, а у меня свой. И Петька не простит, если я сейчас откажусь от этого пути. Вот потому я и уйду. Во многом — ради Петьки. Чтобы он потом, когда вырастет, поступил в подобном случае так же.
Мне не страшно, потому что в здешней жизни у меня есть продолжение — Петька. И в то же время мы — одно и то же. Сейчас я с каждым часом чувствую это все сильнее. Не важно, что группы крови разные. Душа одна. Он — во мне, я — в нем. Судьба зачем-то сыграла с нами эту сложную игру. Но сейчас я благодарен судьбе, что она сделала такой поворот — вновь открыла передо мной туннель.
Так я думал, пока неторопливо бродил по старым кварталам, за крышами которых торчали равнодушные, ненужные мне башни и шпили небоскребов. А в голове, создавая фон для этих мыслей, все звучала песенка, которую пел недавно Петька:
Из пристанского репертуара.
Я опять подумал, что ничего толком до сих пор не знаю о Петькиной жизни на Пристаня́х. И какая же я скотина — ни разу не побывал у Китайца, не сказал ему спасибо за то, что он, как мог, заботился о Петьке (и о его ненаглядном Кысе)!
Я зашел домой, взял искусственного Кыса и отправился на Пристаня́.
Пристанские обитатели, как в прошлый раз, глазели мне вслед, но никто не останавливал, не спрашивал.
Дорогу я помнил плохо и долго плутал, тем более что не решился идти через «Пассаж». Расспрашивать взрослых мне не хотелось, а ребят смышленого вида я не встретил (неужели все уплыли на «Розалинах»?).
Наконец я отыскал хибару Китайца.
Хозяин, как и в прошлый раз, сидел у входа, что-то мастерил из жестяных полосок. Дайка тут же играла самодельной тележкой с пластмассовыми петушками (они вертелись). Я протянул ей кукольного Кыса, и она молча вцепилась в него. С отчаянной просьбой глянула на отца. Китаец кивнул: возьми. А мне улыбнулся, чуть-чуть.
— Садись. Как Петька?
— Уплыл… — Я присел на чурбак.
— Да, уплыл. Знаю. Приплывет — пусть приходит.
— Придет… Я тоже уезжаю. Может, надолго. Очень…
Китаец, не отрываясь от своей поделки, покивал: бывает, мол.
— Спасибо вам за Петьку.
— Чего там спасибо. Ему спасибо. Хороший мальчик. Помогал. С Дайкой играл… — Он говорил простые слова, а смотрел понимающе, глубоко. Будто знал, куда я иду. В узких глазах — буддийская мудрость.
Я встал.
— Пойду. Прощайте.
Он опять кивнул. И больше не отрывался от жести.
Казалось, столько всего успело случиться с момента отхода «Розалины». А прошло всего несколько часов. День едва перевалил за половину.
Я вернулся с Пристанéй домой, и бодрая кокетливая Эдда накормила меня обедом. Огорчилась моим неважным аппетитом и рассеянностью и отнесла это на счет грусти о Петьке. О моих планах она ничего не знала.
Потом я сидел в своей комнате и рассеянно крутил медный глобус со звездами. Где, в каком созвездии звезда, у которой Конус выбрал планету для посадки? Что с ним? Сумею ли узнать, когда окажусь там? И как встретит меня чужая планета?
Но никакого страха не было. Только этакое чувство освобождения вперемешку с грустью.
— Месье Пьер! Месье Пье-ер! Вас просит к экрану отец Венедикт!
Я встряхнулся. Уж кто-кто, а отец Венедикт должен знать всё.
Он — веселый такой, с ухоженной бородой и гривой — гулко спросил:
— Почему на глаза не показываешься, чадо мое? Все печалишься об отроке? Не горюй, все теперь будет славно. Бог милостив. Приезжай, угощу наливкой из натуральной смородины. Изгоняет хвори и скорбь…
И я поехал к отцу Венедикту.
Сивка-Бурка запрыгал вокруг меня, поднимая ветер своими широкими клетчатыми штанами. Гошка Заяц робко улыбался издалека. Белобрысенький тихий зайчонок в синей матроске — неискоренимой мальчишечьей одежде трех веков…
За наливочкой — небрежно так, словно о рядовой экспедиции, — рассказал я отцу Венедикту о предстоящем деле. Мой беспечный тон его не обманул.
— Надо ли, Пит? Не искушаешь ли судьбу?
— Надо. Иначе вся жизнь теряет смысл… Только
Отец Венедикт встал, перекрестился, махая широким рукавом:
— Помоги, Пресвятая Богородица… — Потом глянул на меня из-под волос: — Пойдем.
Я понял — куда. И мы поехали в Корабельную церковь.
Оказалось, что у отца Венедикта своя машина — плоский, как черепаха, лимузинчик пыльно-шоколадного цвета. Старенький, без автоводителя. Отец Венедикт в своей шелковой рясе умело сел за руль.
Сивка и Зайчонок увязались, конечно, за нами и вели себя смирно. Приткнулись на заднем сиденье, шептались о чем-то.
В церкви было пусто. Теплились редкие огоньки. На улице уже вечерело, солнце входило в окна желтыми косыми лучами.
Ниша с корабликом была в тени, но лампада освещала икону. Я шепотом сказал за себя и за Петьку Богородице и Сыну:
— Помогите в пути. Время такое пришло — последний шаг… Будьте с нами до конца. Всем сердцем прошу, как в тот раз, когда был маленьким…
Что еще сказать? Молиться по правилам я так и не научился за всю жизнь.
Отец Венедикт что-то неразличимо шептал рядом. Шелковый рукав его несколько раз прошелестел от взмахов. Сивка и Зайчонок притихли в отдалении.
Мы постояли молча минуту-две. Потом я сказал:
— Отец Венедикт, не пора ли отпустить кораблик?
Он не удивился:
— Делай как знаешь. Твой кораблик…
— И Петькин…
— Делай, как велит душа.
Душа подсказывала: пора отпустить, чтобы плыл вместе со всеми. Может, здесь и не было прямой логики, но я чувствовал — это как бы подтверждение давнего обета. Тогда — принес, нынче — отправляю в плавание. Начало и завершение одного действия. И Те, перед кем кораблик стоял столько лет, поймут меня. И он поплывет — как символ вечного пути.
Петька сейчас поступил бы так же.
Я взял кораблик на ладонь — сухой, невесомый. На миг представил себя прежним Петькой Викуловым и осторожно опустил сосновое суденышко в журчащий поток. Оно побежало и скрылось в черном туннеле.
В туннеле!..
Я постоял перед образом еще минуту. Со всеми мыслями и молчаливой просьбой о Петьке и (если заслужил) о себе. О Доне и Рухадзе…
— Я пойду, отец Венедикт…
— Идем.
Мы вышли на церковное крыльцо.
Площадь была освещена ровным неярким солнцем. Кое-где блестели старые булыжники. По ним бежал к церкви худой мальчишка в развевающейся за плечами взрослой куртке. Он прижимал к груди серого кота.
Сивка радостно завопил и бросился Петьке навстречу. Зайчонок секунду подумал — и тоже, только молча. Ко мне и к отцу Венедикту Петька подошел в сопровождении двух сияющих адъютантов.
Подошел, опустил к ногам кота, выпрямился. Глянул со смесью веселья и виноватости:
— Вот… я.
— Вижу, — сказал я. В голове была полная каша. И радость, что вот он, Петух, и… А как же теперь быть? И почему он здесь?
— Почему ты здесь?
Видимо, вышло это чересчур хмуро. Веселье на Петькином лице не пропало совсем, но я почуял, как он опасливо ощетинился. Ответил, однако, беспечно:
— Вернулся. На катере, который повез на берег провожающих… А чего?
Если бы он знал
Еще утром я был бы счастливейшим человеком, увидев Петьку вернувшимся. А сейчас? Что я ему скажу?
Петька засопел, опустил голову, шевельнул смирно сидевшего Кыса коричневой, в частых царапинах ногой.
— Мне сказали, что коты не живут долго на железных кораблях. Помирают… Как же тогда?
Мы все молчали. Он глянул исподлобья:
— Не думай, я не сбежал — меня отпустили. Даже заставили… Потому что здесь осталось еще много наших. И… потому что здесь ты…
Тогда я взял его за плечи, прижал. «Ох, Петух ты мой непутевый…»
Он потерся носом о мою куртку, поднял счастливое лицо. Будто мы увиделись после долгой разлуки.
Потом он опять чуть насупился:
— Меня только одно скребет: не нарушил ли я обет?… Ну, тот давний, с корабликом…
Отец Венедикт и я переглянулись. Отец Венедикт сказал:
— Все хорошо теперь. Ты, Петушок, не нарушил. Наоборот. Здесь ты нужен во сто крат больше, чем там…
— Ага… — Глаза его блестели. — Пит, мне знаешь еще что показалось? Будто нас с тобой ждут другие путешествия, гораздо дальше, чем на «Розалине»… Пит… я больше не хочу без тебя…
Я вздрогнул. Я обязан был немедленно ответить: «Да, Петька, возможно, у нас будут когда-нибудь путешествия. Но сначала дальнее путешествие ждет меня одного. Самое главное и самое опасное в моей жизни. И это неизбежно. Будь готов теперь снова прощаться, а потом тревожиться, мучиться и ждать. И неизвестно сколько…»
Лучше сказать об этом сразу. Так — честнее и легче.
И я сказал бы. Но в этот момент мы услыхали опять частый топот. Еще один мальчишка мчался через площадь. Незнакомый, ростом с Петьку. В рваной куртке и в таких же, как у Сивки, полощущихся клетчатых штанах, только старых. Смуглый, черноволосый, нестриженый.
— Чиж! — крикнул Петька. — Ты откуда?! Тебя все искали на «Розалине»! — И подхватил кота. Видимо, машинально.
Чиж подбежал. Даже я, за два метра, ощутил, как пышет от него жаром. Он стрельнул в нас глазами, схватил Петьку за куртку, оттащил на пять шагов, что-то отчаянно зашептал на ухо.
Я увидел, как Петька побледнел. Резко. Закусил губу. Кивнул.
Потом он странным, чуть ли не строевым шагом подошел к нам, вскинул подбородок. И сказал казенно, словно рапорт отдавал на давней пионерской линейке:
— Чиж говорит: ребята поймали Полоза!
Сивка с Зайцем припустили вперед, и, когда мы подбежали, они были уже в машине.
Но отец Венедикт велел:
— Сивка, Гошка, домой! Сидеть там тихо и ждать меня.
— У-у… — сказали они. Сивка — громко, а Заяц — одними губами.
Но отец Венедикт насупил дедморозовские брови.
— Всеволод, брысь…
И тот, сопя, полез из автомобиля. Безропотный Зайчонок — следом.
А мы рванули на Пристаня́. Стремительно, с визгом колес на поворотах. Я сразу вспомнил, что когда-то отец Венедикт был в береговой охране.
Мы с Петькой мотались на заднем сиденье. Чиж съёженно и цепко сидел рядом с отцом Венедиктом. Я видел черные нечесаные волосы, тонкую мальчишечью шею и плечо в прорехе. Шея и плечо были одного цвета с этой машиной. И чувствовалось: они закаменели.
Мы мчались извилистыми проулками, в объезд стеклянно-многоэтажного центра. Видимо, Чиж командовал. Наконец машина встала у развалившегося забора из пластиковых плит. Мы пролезли в дыру. Оказались на тропинке среди брошенных дырявых лодок и разбитых катеров. Репейники и белоцвет — ребятам по плечи.
— Скорее, — нервно попросил я.
Чиж оглянулся. Глаза — черные, сумрачные и… спокойные.
— А зачем спешить? — сказал он хрипловато. — Никуда теперь не уйдет.
— Сколько раз уходил…
— А теперь не уйдет, — повторил Чиж. И неторопливо пошел впереди.
Петька придержал меня за рукав:
— Пит, оружие с тобой?
Еще бы! Я не вынимал руку из кармана куртки, где лежал ПП. И качнул этой рукой: здесь, мол.
— Это хорошо… Пит, стреляй сразу, полным напряжением. Чтобы наверняка…
— А… разве я должен стрелять?
— А что же ты должен делать? — изумился Петька.
— Сдать в полицию. Для следствия, для суда…
— Ох, Пит! — укорил меня Петька, словно младенца.
Я оглянулся на отца Венедикта, тот шуршал рясой в двух шагах позади нас. Спросил глазами: «Как мне быть? Что скажете вы?»
— Я священник, а не судья, — сказал он. — Решайте сами… Полоз — воплощение дьявола, и если вы сумеете уничтожить сатанинскую силу, это не грех, а благо…
Чиж, который шел впереди, вдруг посмотрел на нас. Видимо, слышал разговор. Спросил угрюмо:
— Но все же он ведь и человек тоже?
— В какой-то степени. К сожалению, — ответил отец Венедикт.
Петька на ходу попросил меня шепотом:
— Когда будешь стрелять, попроси ребят, чтобы ушли. Но Чижа не прогоняй.
— Почему?
— Так… Он должен убедиться…
— В чем?
— В том, что можно стрелять… в живого. Иногда…
— Зачем ему это?
— Чтобы не ходить вот таким… виноватым. Он застрелил одного недавно…
— Как?! — Я сбил шаг.
Все тем же шепотом Петька объяснил:
— Одного гада. Из самодельного пистолета, вроде поджига… Потому что тот гад полез на Чижика…
— Как — полез?
Петька сбоку глянул на меня с угрюмой досадой:
— Не знаешь, что ли, как взрослые скоты лезут на мальчишек?…
«Вот тебе и Пристаня́!.. — подумал я. — Романтика вольной жизни…»
— Петь, а к тебе… никто не приставал?
— У нас у всех были поджиги. Или заточки. На всякий случай… — Он посмотрел назад: — Отец Венедикт, можно Чижу простить этот грех? Он же защищался…
— Бог простит, — сказал тот одними губами. — А смотреть, как Питвик стреляет, все-таки не надо…
У меня внутри словно колыхалась тяжелая вода, у самого горла. Такое вот волнение… Не страх, не тревога, а ожидание неизбежного.
Никто не попался навстречу. Мы прошли недалеко от хибары Китайца, рядом с ней тоже никого не было.
Опять потянулся узкий проход: с одной стороны — кирпичные развалины пакгауза, с другой — глухая бетонная стена с остатками проволоки наверху. И тропинка среди высокой сурепки.
Тропинка вывела на берег. На свободный травянистый пятачок, загороженный со всех сторон. Слева — вытащенная на сушу баржа, справа — груда вагонеток и штабель гнилых ящиков. Из-под них тянулись и сворачивали к берегу ржавые рельсы узкоколейки. Выходили на решетчатый мосток. Он был с покатым наклоном и обрывался над водой. У въезда на мосток стояла на рельсах грузовая тележка с поручнями.
На тележке в скорченной позе, обхватив одной рукой поднятое к подбородку колено, сидел Феликс Антуан Полоз.
Несколько мальчишек, разных, но чем-то одинаково похожих на Чижа (выражением лиц, может быть?), стояли цепочкой. Спиной к Полозу. Оборванные, невозмутимые. На нас взглянули без удивления.
Чиж сказал все так же сипловато, глухо:
— Всё, робины. Идите…
Они молча пошли мимо нас — в проход за нашими спинами. Шагая мимо отца Венедикта, каждый шепотом говорил «здравствуйте».
Мы подошли ближе к Полозу. И я понял, почему он не может бежать. Его правая кисть была прикована к поручню тележки черным металлическим наручником.
Тихо-тихо было. Только стрекозы шуршали крыльями. Под низким солнцем светились в сорняках мелкие желтые цветы. Блестело битое стекло… Голубела в узкой Овражной бухте вода, на том берегу курчавились заросли заброшенного сада. Чиркнул воробей, сел на поручень рядом с Полозом. Хорошо ему было, воробью. А Полозу плохо…
Но он держался спокойно. Узкое складчатое лицо его — без парика, с темной стрижкой-ежиком — казалось чересчур длинным. И была на нем смесь пренебрежения и скуки.
Полоз проговорил негромко:
— Ну вот и явились. Вся компания…
— Как вы его изловили? — спросил отец Венедикт у Чижа.
Тот, глядя в землю, сказал с покашливанием:
— Выследили… Он думал, что здесь искать не станут, затеряется. Полиция и не искала. Но мы знали…
— Ловкие мальчики, — снисходительно заметил Полоз. — Я не учел… Даже кандалы раздобыли.
— Добра-то… — выдохнул Чиж. И кашлянул опять.
— Ключик от кандалов у тебя? — спросил отец Венедикт. — Дай-ка мне…
Чиж глянул быстро, колюче:
— Но вы с него не снимайте! Уйдет!
— С живого не сниму, — тихо сказал отец Венедикт. И сунул ключик в складки рясы.
Полоз принужденно улыбнулся.
— Все же пришлось присутствовать на казни, святой отец…
— Не на той, какой тебе хотелось, — отозвался отец Венедикт. — Да и не казнь это, а… уборка нечистот.
— А вот это вы зря, — серьезно возразил Полоз. — Всегда следует уважать противника. По крайней мере, настолько, чтобы выслушать его перед концом… А вы, господин Викулов, согласны со мной? — Он опустил ногу, сел удобнее, наклонил набок голову. Страха в его глазах не было.
Но и у меня не было. Прежняя тяжесть растаяла. Осталось лишь досадливое нетерпение, с которым обычно хочется вытащить засевшую занозу. Будет неприятно сперва, но потом — облегчение. Надо только прижечь ранку, чтобы не осталось заразы. Я прижгу ее сознанием, что уничтоженный мною Полоз больше никогда никому не принесет вреда.
Я вынул пистолет, сдвинул до конца ползунок регулятора мощности и муфту фокусировки. Теперь можно было уложить наповал мамонта. Полоз наблюдал молча.
— Шли бы вы отсюда, ребята, — сказал отец Венедикт.
Но Чиж не двинулся — стоял, расставив ноги и глядя на свои разбитые башмаки. А Петька плечом прижался к моему левому боку.
Полоз сел поудобнее. Смотрел на меня не отрываясь. Он был в мятых брюках, в старых туфлях на босу ногу и в засаленной клетчатой рубахе.
И правда будто житель Пристанéй. Но это был Полоз. Он смотрел мне прямо в глаза. Змеиными своими зрачками.
— Бесполезно, — сказал я. — Ты хороший гипнотизер, но сейчас не уйдешь. — И поднял пистолет.
Петька прижался ко мне плотнее.
Полоз бархатно так, сочувственно проговорил:
— Надо ли стрелять, Питвик? Выбейте полено из-под колеса, и делу конец…
И правда — этого хватило бы! Мосток с рельсами уходил к воде наклонно, тележку сдерживал только сунутый под колесо деревянный брусок. Выдернуть — и тяжелая тележка, набирая скорость, покатит к отвесу. А глубина здесь — сразу. Бывший овраг…
— Нет, — сказал я. — Лишняя гарантия не помешает. Ты слишком изворотлив.
— Ну стреляй, — согласился он с коротким зевком. — А ты когда-нибудь убивал людей? Не боишься взять грех на душу?
— А ты не человек. Ты воплощенная гнусность. Садист и некрофильская дрянь! Тебе мало было мучить отдельных пацанов, захотелось государственного масштаба… Откуда столько ненависти в одном… в одной оболочке? Что за дикий вывих природы?
Признаться, он своими зрачками все же тормозил меня. Я ощущал, что растет неуверенность. И тогда представил огненный шар над черным пароходом и взлетающие в горящий воздух ребячьи тела. А еще — как у кладбищенского забора вжимается в траву Сивка-Бурка: «Дядечки, не надо!» Тряхнул головой, обеими руками поднял ПП. Петька у меня под боком сжался.
— Подожди, — громко сказал Полоз. — Минуту! Я хочу справедливости. Хочу, чтобы ты знал. Откуда ты взял, что у меня была ненависть? Я любил детей! Да! Любил их как раз за страдания, которые через меня посылала им судьба. За то, что этими страданиями они искупают грехи мира. За то, что вносят в мир гармонию, уравновешивая своей болью счастье других. Ибо изначально Вселенная построена на равновесии добра и зла… Я ведь уже объяснял тебе это однажды…
— Когда?!
— Недавно. Ночью…
— Значит, это был не сон?
Он мелко засмеялся, складки его лица затряслись. Худое тело — тоже…
— Межпространственник… Так и не понял, что такое сон и где граница…
— Ладно, как-нибудь разберусь. А сейчас уж не обессудь, я нарушу гармонию и равновесие между добром и злом. — И я снова поднял ПП.
— Еще секундочку… Послушайте, господин Викулов. А вы всерьез уверены, что имеете право осудить меня на смерть?… Да нет, я не о юридическом праве! Вы
— А вы юморист, Полоз! — Это я уже с новой злостью.
— Отнюдь, — светски возразил он. — Просто ваша судьба в давние годы милостиво перевела стрелку на ваших рельсах. Рукою десятиклассника Яшкина, который дал вам оплеуху. А если бы не это? Вспомните ваш тайный интерес, когда били Турунчика! Как вы часто дышали при виде чужого страдания! Во что это могло развиться, если бы не Яшкин?
Я обмяк. Опустил пистолет. Откуда он знает? Хотя ведь он дьявол. И умеет проходить сквозь время… Ну, тем хуже для него.
Я сцепил зубы и снова навел ствол.
— Дело не во мне!.. Я и себя уничтожил бы без жалости, если бы почуял, что становлюсь таким! Но сейчас это зло в тебе. И поэтому я тебя убью.
— Ладно, стреляй, — процедил он. — Только подойди поближе, чтобы не промахнуться. И смотри, в кого стреляешь. Смотри! — Он свободной рукой разодрал донизу рубаху. Сбросил рукав, рубаха повисла на правом плече. Полоз нелепо крутнулся, повернулся ко мне спиной. Она была бледная, с редкими волосками. На левой лопатке темнело… родимое пятно — «гусиная лапка».
Такая же, как у меня. И у Петьки.
Я уронил руки.
И опять услышал, какая вокруг тишина. Звенящая. Обморочная.
Лицо Полоза оскалилось лошадиной улыбкой.
— Ну, что же ты, Питвик? Стреляй в брата своего!
И тогда я услышал Петьку. Он сказал шепотом, но непримиримо:
— Стреляй.
И я ватными руками поднял пистолет — который уже раз…
Полоз перестал скалиться. Помертвел лицом, закатил глаза. И обмяк на железной площадке, вывернув прикованную руку.
— Подожди, — велел мне отец Венедикт. Подошел к Полозу. Нагнулся.
Я и мальчишки не шевелились.
Отец Венедикт стоял над Полозом долго. Потом вернулся к нам. Сказал, глядя в сторону:
— Паралич сердца.
— Вы уверены? — угрюмо и виновато спросил я.
— Уверен. Я в свое время насмотрелся на такие дела… Ступайте отсюда. Подождите меня там, в проходе. Я сам толкну тележку. И помолюсь…
Чиж вскинул черные глаза-кинжалы.
— За
— За нас, грешных… Ступайте.
Мы ушли. Встали у кирпичной развалины. Я машинально поставил ПП па предохранитель. Убрал его в карман.
Петька тихо дернул меня за рукав:
— Пит, это же просто совпадение… Ну, родинка…
— Да, конечно, — бормотнул я, зная, что таких совпадений не бывает.
Несколько минут стояли мы молча. Отец Венедикт подошел, бросил в траву черные наручники.
— Зачем вы их сняли? — набыченно спросил Чиж. — Он всплывет.
— Ну и пусть всплывет. Найдут — определят, что разрыв сердца. А если когда-нибудь вытащили бы со дна, прикованного, решили бы, что убийство…
Я подумал, что с такой глубины едва ли когда-нибудь подняли тележку. Но промолчал… Все-таки хорошо, что я не стрелял…
— Дело свершилось, и в этом — рука Господа, — тихо проговорил отец Венедикт. — Радости мало, но и скорбеть нечего. Случилось то, что справедливо… Поедем теперь ко мне. А то душа неспокойна, как там эти два сорванца одни-то…
Чиж отступил назад.
— Я пойду… Мне надо.
— Увидимся, — сказал Петька.
— Не знаю. На всякий случай прощай… — И Чиж скользнул в оконный проем разрушенного склада.
Петька тревожно смотрел ему вслед.
— Отец Венедикт, мы приедем позже, — сказал я. — Вы нас извините… Нам с Петькой очень надо поговорить, с глазу на глаз.
— Понимаю. Но… прямо сейчас? Здесь?
— Да. Ни к чему тянуть…
— Понимаю, — опять сказал отец Венедикт. — Ну что же, приезжайте после… А кота давайте, я с собой прихвачу. Что вам с ним возиться…
Только сейчас я сообразил, что Петька держит на плече Кыса. Видимо, так и держал все время — пока ехали, пока шли, пока стояли
— Нет, — насупился Петька. — Пусть со мной.
— Ну как знаешь… Кстати! — Отец Венедикт пристально и с усмешкой глянул на меня. — Вас, кажется, озадачило родимое пятно этого оборотня. Да? Не бойтесь, это была его последняя дьявольская шутка. Косметика…
И отец Венедикт уронил из ладони что-то вроде дохлого мотылька. «Мотылек» упал рядом с наручниками.
Я с недоверием и брезгливостью поднял его. «Гусиная лапка» была вырезана из легкого бугристого пластика.
Не передать словами, какое я испытал облегчение. Хотелось тут же сесть на землю и зареветь, как мальчишка, которому грозили жутким наказанием, но неожиданно пожалели и простили. Не сел, не заревел. И не потому, что стеснялся Петьки, а потому что… где-то в глубине души осталась вина…
Я стоял и машинально вертел «гусиную лапку» в пальцах.
Петьку передернуло.
— Брось ты это!
— Бросил… А ты тоже брось эту гадость. Нашел игрушку…
Петька, оказывается, поднял из травы наручники. Он сказал смущенно:
— Я не могу. Видишь, прицепились нечаянно.
— «Нечаянно»! Балда…
Он, видите ли, сунул руку в кольцо, оно и защелкнулось.
Браслет был с автоматической регулировкой, плотно охватил тонкое запястье.
Петька покачал свободным браслетом на цепочке.
— Теперь не снять, пока не придем к отцу Венедикту. Ключ-то у него…
— Олух! Как по городу пойдем?
— Подумаешь. Спрячу под курткой… А о чем ты хотел говорить?
Да, это главное. То, от чего никуда не уйти.
— Сядем… вон там.
У кирпичной стены был широкий выступ, в полуметре от земли. Петька расстелил на нем куртку. Сел. Опустил с рук ненаглядного Кыса. Тот улегся ему на сандалии.
Я сел рядом.
— Петушок…
Он посмотрел с ожиданием новой беды:
— Что-то опять случилось, да?
— Да.
Я рассказал ему все о Конусе и катапульте.
Петька молчал, колупая на колене коросточку.
— Вот так, Петушок… Никуда нам от этого не спрятаться. Судьба.
Он съёжился, прошептал:
— Почему она такая? Судьба… Почему не дает нам, чтобы вместе?
— Вернусь, и будем вместе. Тогда уже точно.
Петька сказал беспомощно:
— Я не думаю, что ты вернешься. И ты сам так не думаешь.
— С чего ты взял?! — старательно возмутился я — А вот взял… Я понял, что, если мы далеко друг от друга, ничего хорошего не случается.
— Глупости.
— Не глупости… Пит, возьми меня с собой.
— Ты что, сдурел?
— Я ведь уже не маленький…
— Не в этом дело. Катапульта — она как маятник в Пространстве. Качок туда, качок обратно. И запас энергии на одного человека. Если двое — на обратный ход не хватит, оба останемся там…
— А если… что-то случится и ты останешься там один? Тогда я как?
— Не надо, Петух… Ты же хотел самостоятельной жизни. Недаром ушел на «Розалине»…
— Но я же не ушел, вернулся! Затем, что ли, чтобы опять врозь?…
— Но тут уж
Он сник:
— Да, я понимаю.
Лучше бы уж ругался и спорил.
— Это ведь еще не сегодня, — беспомощно сказал я. — Будет еще подготовка, то да сё…
Он кивнул, не поднимая головы. Потом вдруг попросил:
— Покажи хоть эту чёртову катапульту. Какая она?
— Ты же видел! Тогда, в поезде…
— Я не помню…
Я достал «секундомер». Индикатор мигал рубиновым глазком.
— Дай, — шепнул Петька.
— Только без фокусов. Ничего не нажимай.
— Что я, сумасшедший?
Впрочем, был тайный предохранитель, о котором Петька не знал, поэтому я не боялся. Даже демонстративно стал смотреть в сторону.
… Как он сумел отколупнуть крышку, поддеть ногтем
Похожий на кузнечика зуммер резанул меня по нервам пуще громкой сирены. Я рванулся (Кыс перепуганно вскочил). Выхватил у Петьки катапульту.
— Идиот! Ты же ее
Он глупо мигал.
— Разве нельзя остановить?
Остановить! Мчащийся по склону тысячетонный шар! Летящий под откос поезд! Ракету на взлете!..
Хотя ракету можно взорвать сигналом с пульта, а здесь… Здесь — ничего! Пространство уже начало сворачиваться в бесконечно длинный смерч со стержнем из абсолютной — внепространственной — пустоты. И скоро этот смерч втянет меня — неумолимо и мгновенно.
Через три минуты.
Лишь бы не зацепило Петьку!
Не нужна была темпоральная коррекция. Мысли и так выстраивались четко и стремительно.
— Петух, слушай! Это приказ! Ты сейчас немедленно отправишься к отцу Венедикту. И будешь слушаться его во всем. Позвони Юджину. Скажи: Питвик ушел раньше срока! Так получилось, случайно… Я вернусь. За секунду там со мной ничего не случится. Я мгновенно пущу обратный ход, если увижу опасность.
— Пит, прости…
— Хорошо, прощаю. Не в этом дело. Теперь — к отцу Венедикту. Сию секунду! Ты не должен быть здесь: может задеть антитемпоральным эхом. Или утянуть совсем…
— Хорошо, — понуро отозвался Петька. И встал. — Давай тогда… попрощаемся.
— Давай. Но быстро.
Он вроде бы хотел обнять меня. И вдруг испугался:
— А что у тебя на руке?
— Где?
— Вот!
Холодный браслет плотно и беспощадно сжал мне кисть.
— Негодяй! Отпусти!
— Как? — сказал Петька со счастливым облегчением.
— Что ты наделал, идиот?!
— Еще две минуты. Давай сядем. Здесь подходящее место — между двумя стенами.
— Вдвоем мы не сможем вернуться!!
— Ну и фиг с ним, с возвращением, — сказал он с усталой беспечностью. — Может, там ничуть не хуже, чем здесь.
Я обессиленно сел, потянув Петьку за собой. Он плюхнулся рядом. Кыс потерся мордой о его ноги.
— А тебе нельзя, — объяснил Кысу Петька. — Никак нельзя. Ты — третий. Да и мало ли что. Вдруг там не приспособлено для котов. Ты, Кыс, иди. Иди, мой хороший. Иди к Китайцу, это недалеко. И живи у него… Слышишь? Иди к дяде Кию и Дайке. Я кому сказал! Ну!!
Кыс, оглядываясь, пошел. Морда с зелеными глазами была у него грустная и удивленная. Потом он обиженно дернул изогнутым кончиком хвоста и скрылся в чертополохе.
Петька вдруг всхлипнул:
— Жалко Кыса!..
Ни себя, ни меня ему не было жалко.
Я так ему и сказал:
— А себя не жалеешь? И меня, дурака, заодно…
— Да ну… Все обойдется.
Слава богу, он не понимал до конца, что случится через две… нет, уже через одну минуту.
Впрочем, я и сам-то, кажется, не понимал. По крайней мере, страха не было. Только слабость и ощущение той спокойной беспомощности, когда знаешь: ничего-ничего-ничего нельзя изменить…
Можно только сидеть, слушать тишину и ждать. Но в ожидании этом не было тоскливого томления. Так, усталость…
Петька привычно, как в прежние времена, приткнулся ко мне.
— Дурень ты… — вздохнул я.
— Конечно, дурень… Но ты не бойся: хуже смерти ничего не будет.
— Это уж точно…
— А душа, она ведь все равно бессмертна… Только знаешь что?
— Что?
— У нас, по-моему, одна душа. А если две, то когда мы… растаем, они все равно сольются в одну.
— Не хочу я сливаться с такой шпаной и обормотом…
Петька ласково засмеялся и удобнее устроился у меня под боком.
Я прикрыл глаза.
Звенела тишина. Вернее, звенел в ней тихий зуммер катапульты. Я слушал его с новой мыслью, с новой догадкой о спасении! Почему же, почему не пришла мне сразу самая-самая простая мысль?! Что это было — затмение, помрачение ума? Ведь стоит закинуть катапульту за двадцать шагов — и она сработает вхолостую, без нас!
И все же в какой-то необъяснимой роковой расслабленности я сидел еще секунды три. Что меня держало?…
А когда я размахнулся, чтобы швырнуть катапульту, она исчезла из пальцев.
Исчезли и наручники.
Итак, наручники исчезли. Катапульта тоже.
А больше ничего не случилось.
Только бетонный забор, что серел перед нами, оказался теперь из досок. Но, возможно, таким он здесь и был, я точно не помнил.
Мы с Петькой посмотрели друг на друга. Потом себе на руки. Потом снова друг на друга.
Петька встал. Потянул из-под меня куртку.
— Пошли.
Я тоже встал.
— Выходит, ничего не случилось, Петушок…
Он глянул удивленно. Однако согласился:
— Конечно… А что должно было случиться?
«Ох и вредина!» — подумал я. Но без досады, лениво так.
Мы пошли между складом (который был вроде бы и не склад, а заброшенная кирпичная мельница) и забором. Тропинка вывела нас на пустырь, широкий, как луг. За ним поднимался наш город со знакомыми колокольнями, башнями, арочными мостами над Большими Оврагами (по мостам вверх-вниз бежали цветные вагончики).
На пустыре вперемежку росли луговые цветы и сорняки. Было много мелких ромашек. Тихо-тихо плыли в воздухе невесомые шелковые пауки — семена белоцвета. Я вдруг увидел, какое синее над этой поляной и над городом небо. И в нем поднимались башни-облака из неподвижных белых клубов. Этакие округлые сахарные головы космического масштаба. Но они не заслоняли синеву и солнце, которое почему-то опять стояло высоко.
Петька держал куртку на плече. Он взял меня за руку. Тропинка исчезла, и он раздвигал траву своими петушиными коричневыми ногами. Смотрел на облака. Потом вдруг сказал:
— А все-таки интересно, куда пропали наручники?…
— Какие наручники?
— Ты что, не помнишь?
Я поморщился. Вспомнил. С усилием. А Петька, видимо, тут же забыл.
Было тихо, только трещали кузнечики.
— Теперь-то уж это точно не зуммер катапульты, — заметил я.
— Какой катапульты? — удивился Петька.
Тогда и я хотел удивиться — его забывчивости. Но тут сквозь стрекот кузнечиков, сквозь тихий звон августовского дня (именно дня, а не вечера) проступил еще один звук. И стал нарастать. Где-то неподалеку играла пластинка.
Мы, не сговариваясь, пошли на этот голос.
Голос был патефонный и… мальчишечий. Он пел знакомую песню:
Мы ускорили шаги. И скоро увидели: в ромашках стоит обшарпанный синий патефон и на нем вертится черная пластинка с пунцовой круглой этикеткой.
Покачивалась мембрана с изогнутой трубкой. На изгибе трубки качался нестерпимо яркий солнечный зайчик.
— Вот это да!.. — одними губами сказал Петька. И присел у патефона на корточки.
Я стоял рядом — без удивления, только с ласковой печалью. Так стоят на старом перроне те, кто после долгих лет странствий вышел из вагона на вокзальную платформу родного городка.
Пластинка кончилась, патефон зашипел, мембрана стала рыскать на кольце замкнутого витка. Петька поднял ее, запрокинул на «лебедином горле» хромированной трубки. Снял с диска пластинку.
Тут из кустов репейника вышел мальчишка. Лет девяти. В синих сатиновых трусиках и голубой майке-безрукавке с пятнами помидорного сока на животе. Босиком. Он был с деревянным мечом, со щитом из фанеры и в шлеме из обрезков оцинкованной жести, которых много на свалках Старотополя. Забрало шлема было поднято. Конопатое лицо было опасливым и строгим. В щели шлема выбивались бронзовые кудряшки (как у Сивки!).
Мальчишка насупленно сказал:
— Это мой патефон. И моя пластинка.
— Мы ведь ничего не испортим. Только посмотрим, — очень миролюбиво отозвался Петька. — Мы просто услыхали и подошли. Такая хорошая песня.
Тогда мальчик заулыбался — щербато и доверчиво:
— Ага, хорошая…
— Мы и не знали, что есть такая пластинка, — опять заговорил Петька. — Давно она появилась?
— Конечно, давно! Еще до войны.
В самом деле, на пунцовой этикетке была марка Московского завода имени 1905 года — ласточка с нотным ключом. Такие пластинки выпускались в тридцатых годах прошлого века…
Какого?…
Прошлого?…
Серебряными буковками было отпечатано: «Песня Джима из оперетты «Остров сокровищ». Муз. Ю. А. Траубе. Исп. дет. хор г. Москвы под упр. И. А. Петрова. Солист Коля Ловцов».
Не я, значит, в детстве исполняю. Не Петька… Ну и ладно. Никакой обиды я не ощутил. Петушок, по-моему, тоже. Просто спросил:
— А на той стороне что?
— Она же односторонняя. Старинная.
На другой стороне, черной, глянцевой, были оттиснуты ласточка с нотным ключом и название завода.
Ну и дела! Раньше я был уверен, что пластинки с записью на одной стороне выпускались только до революции.
Я спросил:
— А почему ты крутишь ее здесь, в чистом поле?
— Дома бабушка ругается, говорит: надоел. А я разучиваю. Для хора. Я там пою… И воюю, пока она играет, с репейниками…
Он показал мечом на сорняковую чащу.
Петька ревниво заметил:
— По-моему, у песни другое настроение. Не военное…
— Ага. Но я раздваиваюсь. Один воюет, а другой слушает.
— Раздваиваться опасно, — сказал Петька и поглядел на меня. С чертиками в глазах.
— Не опасно. Не слушай его, — сказал я мальчику.
Он засмеялся и кивнул. Сел на корточки, стал вертеть ручку патефона. Поставил пластинку снова. И не ушел, прослушал ее вместе с нами.
Только после этого мы двинулись дальше, сказав мальчику «счастливо»…
Отошли мы совсем недалеко. Опять запетляла в ромашках тропинка и привела нас к заросшей по краям круглой дыре. Широкой, словно туда провалилась железнодорожная цистерна. Черная глубина дышала холодной влагой — как заброшенный колодец.
Петька зябко запереступал на краю, заглянул в черноту. Я ухватил его за куртку.
Петька оглянулся:
— По-моему, он там…
— Кто — он?
— Конус!
— А-а… — сказал я, словно стряхивая с себя сон. Тоже нагнулся. Крикнул: — Ау!
— Ау-у-у! — прокричал и Петька.
Но не было никакого отклика. Да и что могло быть? Конус не откликнется так просто: нужен контактный шлем. А где его тут возьмешь?
Но эта мысль не особенно огорчила меня. Не то чтобы проблема Конуса меня вовсе не волновала, но казалось, что для решения будет еще много времени. Так я и сказал Петьке. И добавил:
— К тому же я не уверен, что здесь именно
Петька пожал плечами. Мол, ну и рассуждения у тебя. Однако спешки тоже не показал. Взял меня за руку.
— Пойдем…
И мы пошли. Прямо по траве, потому что тропинка была узкая.
— Никогда не обращал внимания, какие замечательные над Старотополем облака, — сказал я.
— Потому что некогда было смотреть вверх.
Старотополь на фоне сахарных облаков и на фоне синевы между ними вставал во всей красе. Желтовато-серая громада старой крепости была весело освещена солнцем. Сколько в этой крепости у нас, у мальчишек, было приключений! Кружевной стеклянный мост выгибался над крепостью искрящейся дугой, а выше его висели два серебристых аэростата и держали громадный плакат с клоуном — рекламу Старотопольского цирка. Я подумал, что ужасно давно не был в нашем цирке… Вон купол его блестит, словно крышка алюминиевого чайника… Сторожевые башни и колокольни Троицкого монастыря поднимаются на речном обрыве, словно сказочный городок. Слева от него — круглая, могучая башня аттракционов, опоясанная спиралью детской железной дороги. А на террасах-станциях курчавится зелень здешних акаций и кленов… Не видно никаких небоскребов, а за пологим холмом с домиками Привокзальной слободы торчит вышка стадиона, от которого начинается наша Гончарная улица.
Может быть,
Мы ступили в первый переулок окраины. Дурашливый серый щенок бросился нам под ноги, заливисто тявкнул и ухватил меня за штанину. Следом выскочили мальчик и девочка — оба смуглые, веселые, растрепанные. Лет семи.
— Не бойтесь: он не кусается!
Мы не боялись. Я потрепал песика по ушам, а Петька вздохнул. Вспомнил Кыса?
Мимо домов с резными карнизами и узорчатыми деревянными воротами мы вышли на улицу Храбрых пожарных (где высокая белая каланча), прямо к знакомому магазину «Всякая книга». За стеклом магазина стояла все та же метровая фанерная обложка: «Золотой ключик, или Приключения Буратино». Сам Буратино с желтым ключом наперевес замер на ней в своем вечном радостном танце…
Отсюда ходил к рынку открытый дребезжащий трамвайчик номер два. Он как раз подъехал, и мы заскочили на площадку.
Толстая кондукторша с разноцветными рулонами билетов на груди спросила с добродушной иронией:
— А как насчет оплаты проезда, дорогие граждане?
— Ой… — Петька зашарил по карманам.
Я тоже. Денег не было. А кредитная карточка из магнитного пластика здесь явно не годилась.
— Понимаете, мы только вернулись… — заискивающе сказал я.
— Вернулись они! — хмыкнула кондукторша. Но не сердито. И отошла.
Петька встал на цыпочки и прошептал мне в ухо:
— Это знаешь кто? Это мама Витьки Засохина из нашего класса. Помнишь?
Я, кажется, помнил. Или нет? На всякий случай сказал:
— Ну конечно…
— А тот мальчик с патефоном — это Стасик Валентинов. Из нашего хора…
Трамвайчик обогнул рынок, и мы вышли, сказав маме Вальки Засохина «спасибо». Она погрозила толстым пальцем.
Старые тополя росли здесь так густо, что солнце еле пробивалось. И пахли эти тополя, словно здесь недавно прошел теплый дождь. А может, и правда прошел? На потрескавшемся асфальте искрились лужицы.
Мы прошагали под Рыночным мостом (по нему резво бежали разноцветные «эмки», «победы», «газики» и трофейные «бээмвэшки». Деревянный мост поскрипывал), потом — вдоль забора стадиона. И наконец оказались на Гончарной улице. Здесь все было как раньше.
Мы свернули в Полынный переулок.
Вот и наш двухэтажный покосившийся дом. С наколоченным узором-солнышком на кривых воротах. Со знакомыми занавесками за стеклами
Мы стояли на дощатом тротуаре. Мы понимали, что заходить внутрь не надо — там сейчас
Из подворотни вышел серый кот — со знакомой мордой, знакомыми зелеными глазами и загнутым кончиком хвоста.
— Кыс! — Петька стремительно сел на корточки.
Кот громко муркнул, прыгнул к Петьке на руки, заурчал, стал тереться мордой о плечо.
— Кыс ты мой хороший… Маленький мой…
(Ничего себе маленький! Этакое животное…) Петька повернул ко мне сияющее лицо:
— Значит, он тоже перенесся! Не успел уйти из зоны действия катапульты!
— Какой катапульты?… Ах да…
Петька только отмахнулся. И опять:
— Усатенький ты мой…
Из калитки вышла девочка. Лет одиннадцати, белоголовая, с неодинаково торчащими косичками (на концах их были аптечные резинки), сказала:
— Это наш кот. — Тем же тоном, что мальчик на пустыре, когда говорил о патефоне. И сердито уставилась на Петьку.
Петька, к моему удивлению, не заспорил. Протянул Кыса девочке:
— Возьми, если ваш. Я ведь только погладил… — Обернулся ко мне, шепнул: — Главное, что он живой-здоровый.
Девочка смотрела все еще с неудовольствием, но уже не так насупленно.
Я спросил:
— Ты в этом доме живешь?
— Конечно! Вон там… — Одной рукой она показала на наши окна, а другой прижимала к голубому своему платьицу кота.
— Понятно… — вздохнул я. — А как тебя звать?
— Меня? Женя…
Вот и еще одно совпадение. У меня могла быть сестренка Женя, на год старше. Но она умерла совсем крошечной. Мама рассказывала…
Петька это, конечно, тоже помнил. Он вдруг тихо спросил:
— А как зовут твою маму?
— Тебе зачем?
Я объяснил поспешно:
— Когда-то давно мы жили на этой улице. И теперь вспоминаем знакомых.
— Маму зовут Татьяна Герасимовна Викулова, — отчетливо сказала девочка Женя. Подхватила поудобнее послушного Кыса и хотела уйти.
— Постой, — сказал Петька. — А у тебя есть… братья?
— Братья? — Она фыркнула. — Больно надо!.. — И пошла. И Кыс не старался вырваться.
Она была уже у калитки, когда я не выдержал, окликнул:
— Подожди! А мама… дома?
Женя снисходительно сообщила:
— Мама пошла к тете Гале примерять кофточку. Скоро придет. Если хотите, дожидайтесь… — И звякнула за собой щеколдой.
Мы опять переглянулись.
— Петушок… — сказал я.
Он понял: ждать не надо. В этом доме живет нынче девочка Женя, и мама, которая придет, — ее мама… Но я знал: потом он украдкой не раз прибежит сюда. Это был первый толчок печали с той минуты, как мы вернулись в Старотополь.
— Петька! Нам ведь надо подумать о жилье! Пойдем в гостиницу или постараемся снять комнату.
Петька глянул на меня озабоченными глазами. Ох, сейчас он вполне разумно спросит: «А деньги?» Но он сказал:
— Пойдем сперва на пустырь.
— Зачем?
— Надо же что-то делать… с Конусом.
Да, конечно. Я об этом тоже подумал. Но… что делать-то?
Однако я послушался, пошел за Петькой.
Через полчаса мы вернулись туда, где стоял в траве патефон. Он играл ту же песню. Мальчик сидел у патефона на корточках.
— Больше не воюешь? — сказал Петька.
— Не-а. Не хочется.
— Не получилось, значит, раздвоение, — заметил я.
Он пожал шелушащимися от загара плечами. И слушал песню дальше. Его рыцарское вооружение валялось неподалеку.
Я смотрел на шлем из оцинкованных жестяных полосок, и ко мне понемногу приходило понимание, что надо делать.
Когда песня в очередной раз кончилась, я спросил:
— Стасик, можно, я померяю шлем?
Он не удивился, что я знаю его имя.
— Меряйте, пожалуйста… — И опять стал крутить ручку.
— Не налезет, — ревниво заметил Петька. Он, конечно, догадался о моем плане и досадовал, что не сообразил первый.
— Налезет.
И правда, шлем аккуратно обхватил мою голову, только пришлось раздвинуть жестяные наушники.
С этим сооружением на голове я пошел к знакомому круглому колодцу. Глубина по-прежнему дышала влагой и тайной.
Я лег на живот у края, заглянул в черноту. Позвал шепотом:
— Эй… Конус…
Молчание.
— «Дядюшка Кон…»
В самодельном контактном шлеме отозвалось — тоном недовольного проснувшегося старика:
— Чего тебе?
— Это я, Питвик…
— Наконец-то.
— Как ты там?
— Как было задумано…
— Разве это было задумано?
— А разве нет?
— Не понимаю, — сказал я.
— Вырастешь — поймешь! — хмыкнул он.
Я малость обиделся. Ну да ладно. Главное — узнать побольше.
— Что с «Иглой»? Дон и Рухадзе живы?
— А чего им… Юджин склепает капсулу, и опять будет контакт.
— А ты?
— А я пока останусь здесь.
— Кон!.. Зачем тебя сюда занесло?
— По твоей милости!
— Ты рехнулся?
— Ничуть… Разве ты не хочешь исправить ошибку?
— Какую?
— Ладно, сам сообразишь…
— Послушай, старик! — Я опять разозлился. Мне казалось маловразумительным его бормотание. — Неужели мы для того тебя делали, чтобы ты плюхался на случайные планеты ради исправления мальчишечьих ошибок?
Я думал, он рассердится в ответ. Но он отозвался добродушно:
— Это же не насовсем. Так, небольшая передышка. Планета Полустанок, остановка в пути. А ошибки исправлять необходимо. Скажи спасибо…
Я не знал, стоит ли говорить спасибо. Хотя нет, знал! Только из упрямства не хотел согласиться сразу.
А Конус помолчал и продолжил речь:
— И не воображай, что это вы меня сделали. Вы просто слегка меня поддержали. Оживили. Когда занесло меня на вашу планету.
— Да, видать, ты крепко треснулся здесь о почву! — не сдержался я.
— Не груби старшим.
— Кто это старший?
— Я… Я и на Землю-то залетел, чтобы там оказался ты.
— Зачем?
— Вот те на! А кто бы спас от взрыва пароходы?…
На меня вдруг навалилась целая гора всяких чувств. И смущение, и недоверие, и смесь догадок. А в ответ я только пробормотал:
— Не я ведь спас, а Петька…
— А ты — кто?… Да ты не бойся, я выкарабкаюсь отсюда, чтобы достроить туннель, раз уж начал. Ты поможешь… Главное — всегда успевать туда, где сбегаются рельсы… А теперь иди, я хочу спать. У нас есть еще время.
— Куда идти-то?
— Иди, иди. Не мешай…
Я полежал на краю колодца еще. Так было не в первый раз. Набормочет он что-нибудь непонятное, а ты лежи и размышляй. Догадывайся. Иногда жутковато даже делается. Впрочем, сегодня — нет.
И лежать на краю колодца мне было хорошо. Солнце грело спину сквозь полосатую трикотажную рубашку. Одно только мешало: синяя косынка Эльзы Оттовны, что была у меня вместо галстука, сбилась и давила шею. А потом еще какой-то жук пошел по ноге, защекотал кожу.
Я сел. Снял Стаськин шлем. Стасик неподалеку опять заводил патефон. Он был хороший, этот Стасик Валентинов, и я знал, что мы скоро крепко подружимся. Поэтому я ничуть не обижался, что он хочет, как и я, стать в хоре у Эльзы Оттовны солистом и петь
Я подошел к Стасику (он был мне ростом чуть повыше плеча), отдал шлем. Сказал полушутя:
— Смотри, совсем заездил пластинку. Эльза Оттовна тебе задаст.
— Не-е… Я только еще разик… А ты уже уходишь?
— Мне надо на рынок за картошкой.
Мы улыбнулись друг другу, и я пошел к городу. Пушистые головки белоцвета шелестели по моим старым штанам из ткани «елочка». Одна штанина была застегнута под коленом, а у второй оторвалась пуговица, и манжет болтался вокруг ноги. Эльза Оттовна опять скажет: «Петя, когда ты перестанешь ходить неряхой?» А я что? Я уже сколько раз талдычил Женьке: «Пришей пуговицу, пришей!» А она: «Сам не можешь, что ли?» Будто это мальчишечье дело — иголки да нитки!
Она вообще-то ничего сестренка, но порой бывает ужасно вредная. Особенно когда спорим из-за Кыса: на чьей кровати ему спать. Он всегда ночует у кого-нибудь из нас в ногах. Я говорю: «Давай честно, по очереди!» А она: «Ты лягаешься во сне и не даешь ему уснуть. Он делается нервный». От таких разговоров я сам делаюсь нервный. И конечно: «Мама, чего Петька дерется!..»
Будто я правда дерусь! Только сделаю вид, что хочу ухватить за косу.
Мама сразу: «Будете скандалить — позову к нам из Омска тетю Глашу. Уж она-то вас воспитает!»
Мы, конечно, затихаем. Тети Глаши нам только и не хватало.
Женька оказалась легка на помине. Догнала меня на пустыре. Кыс рысью мчался рядом.
Я остановился. Но сделал вид, что не ради Женьки, а вытряхиваю из сандалии крошку.
Женька ехидно сказала:
— За картошкой пошел?
— А куда еще? По грибы, что ли?
— А в чем ее понесешь?
Я хлопнул себя ладонью по лбу. Самокритично:
— Вот голова дырявая!
— На… — Женька протянула авоську. Миролюбиво так.
И я сразу опять понял, какая она славная. Вон сколько бежала, чтобы догнать меня.
Женька сообщила:
— Кыс по дороге устроил взбучку какой-то моське. Она залаяла, а он бах ей по носу лапой! Моська — бежать.
Я засмеялся и погладил взъерошенного Кыса.
Кыс пошел впереди, а мы с Женькой рядом. Не спеша.
Я опять стал думать про колодец. Я точно знал, что его сказки не совсем сказки. Вовсе не сказки! Когда я вырасту, мне придется отыскать волшебный камень-Конус и отправиться с его помощью к дальним звездам… Конечно, это будет не скоро. Очень даже не скоро. И потому думал я об этом без особого волнения. Но
Впрочем, иногда казалось, что все это мои собственные фантазии. Хотя один мой знакомый говорил, что нет. Сперва фантазии или даже сон, а потом — правда. С этим веселым толстым дядькой мы познакомились на цирковом представлении, когда сидели рядом и хохотали над проделками клоунов Миши и Варфоломея. Оказалось, что этот мой новый знакомый живет неподалеку от нас, на улице Астрономов. Он сочиняет фантастические книжки.
Я уже не раз прибегал к нему в гости, и мы подружились.
…— Я тебе говорю, говорю, а ты будто спишь на ходу!
Я встряхнулся:
— Задумался… Ты о чем?
— Дядька тебя искал какой-то. С длинным таким лицом и лошадиными зубами. И с локонами, как у тетеньки. Спрашивал, дома ли… Петь, чего ему надо?
— А-а! Он хочет переманить меня от Эльзы в свой хор.
— Не ходи!
— Я что, чокнутый? Фиг ему!..
Кыс непримиримо вздыбил шерсть на спине и распушил хвост. Он всегда меня понимал.
Мы подошли к перекрестку Рыночной и Спортивной.
— Ладно, Петь, я домой. Кыс, идем со мной… Ой, Петька, чуть не забыла! Мама просила тебя зайти на станцию, купить на завтра билет в Боровиху. Она давно собиралась…
Я кивнул. Потом проводил Женьку глазами и пошел к рынку, щелкая авоськой по расстегнутой штанине. Я твердо знал, что на станцию не пойду. Билет покупать не стану. А дома скажу, что билетов на завтра нет. Ни на один поезд.
Ну да, врать нехорошо — это всем известно. Однако я знал и другое: мама завтра не поедет в Боровиху. Ни за что! Пускай мне даже пришлось бы для этого взорвать железнодорожный мост через Тополинку. Или просто лечь на сверкающие и гудящие рельсы…
Котам Максу и Тяпе,
а также тряпичному зайцу Митьке —
героям моих нескольких повестей
У Травяного Зайца голова была круглая и плоская, будто плюшевая подушечка для иголок. Размером с чайное блюдце. На ней светилась вышитая розовыми нитками улыбка, чернел квадратный пластмассовый нос и блестели зеленые глаза. В глазах временами искрилось лукавство, хотя вообще-то это были стеклянные пуговицы.
Тряпичное туловище зайца было в желтую и зеленую поперечные полоски. Не яркое, а словно с пыльным налетом. Длинные уши мягко болтались, лапы торчали в стороны. И вот еще что! На задних лапах была обувь: нечто вроде тапочек из черной клеенки. Я называл их «лёпы». Не знаю почему. Возможно, оттого, что похоже на «шлёпанцы».
Мне казалось, что такой заяц был у меня в давнем-давнем детстве. Мама говорила, что не было, что он приснился мне в младенческих снах, которые похожи на явь. Но я знал — он был. Просто мама почему-то не хотела признаться в этом. Впрочем, я не обижался на маму. Наши споры о зайце были вроде игры.
Но о Травяном Зайце это я так, к слову. Речь сейчас о других снах, не детских. Вернее, о том состоянии, когда начинаешь засыпать. О кратком таинственном времени между явью и сном.
В эти минуты или секунды иногда приоткрывается непостижимое. Возникают в сознании странные построения, переплетения неуловимых пространств, непонятные формулы, конструкции, которые состоят не из твердого материала, а из рассуждений, загадок и ощущений близкого открытия. Однако открытия не случается. Не хватает времени, чтобы постигнуть систему этих явившихся из иного мира головоломок. Порой удается ухватить нить. Но время убегает, нить лопается, и ты уходишь или в сон, или в пробуждение. Сон вообще стирает память о только что виденном. А при пробуждении пытаешься лихорадочно запомнить: что же было?
Да,
Нет, не вспомнить. И остается только ощущение ласковости.
Да, в том странном пространстве, среди хрупких конструкций из неведомых в нашей жизни понятий нет ни малейшего намека на раздражение, сердитость, насмешку по поводу моего непонимания. Наоборот!
Такое отношение к себе от посторонних я испытал лишь однажды. Очень давно.
Мне было лет семь-восемь. Кто-то подарил мне самокат — красный, блестящий, на белых дутых шинах. Сперва я гонял по дощатым тротуарам в своем квартале, но счастье распирало меня, и постепенно я уезжал все дальше — по плитам и асфальту ближних, а потом и не очень ближних улиц. И наконец увидел на углу кирпичного дома табличку «Ключевской спуск».
Улочка была незнакомая. Она мне понравилась. Тихая, малолюдная, со старинными одноэтажными магазинчиками, мастерскими и аптеками. Посредине тянулась в обрамлении травяных газонов булыжная мостовая, а у домов — узкие, но гладкие полосы асфальта. И главное, что они вели под уклон! Ура!
Я помчался, не ощутив сначала ни капли страха. А когда ощутил, оказалось, что тормозная планка под пяткой ослабела и не сдерживает скорости. Окна, вывески, трава, фонари летели по сторонам от меня, размазываясь в полосы. В одном месте тротуар образовывал плавную дугу. Для кого плавную, а для кого… Мама!.. Звон, сверканье и грохот. Это я на «всем скаку» пробил большущее сплошное стекло — оно было вровень с асфальтом. Следом влетела в помещение туча осколков. Я сел на желтых гладких половицах и, ничего еще не чувствуя, заревел, потому что надо мной склонились люди.
— Я больше не буду!
— Вы посмотрите на этого молодого человека! Он больше не будет! Это очень даже приятно слышать! Потому что такого случая вполне уже хватит на всю жизнь! Где у тебя болит?! — Это кричал низенький худой старик с загорелой лысиной, седыми клочками на висках и блестящими очками на кончике носа. — Отвечай сейчас же, что ты разбил, сломал и порезал?!
— Я нечаянно!.. У меня есть знакомый стекольщик дядя Митя, он вставит стекло!
— Вы послушайте эти речи, он говорит про стекло! Я спрашиваю про тебя! Скажи спасибо, что ты, кажется, живой и только немного поцарапанный!.. Эти пьяницы из жестяной артели опять украли решетку, что стояла перед окном, и вот мальчик чуть-чуть не стал инвалидом! Это надо же видеть, как у людей совсем пропала совесть!.. Сонечка, возьми в аптечке белый пузырек, вату и бинт…
Высокая старуха в старомодном зеленом платье, бормоча и сокрушенно мотая головой, тут же принесла все перечисленное. Старик ухватил меня под мышки, усадил в высокое кресло.
— Покажи руки, ноги и уши. Не бойся, щипать не будет, это тебе я говорю, Матвей Борисович Гольдштейн, а люди знают, что мастер Гольдштейн всю жизнь говорит только правду…
Он смазал чем-то шипучим и забинтовал мне колено (и правда не щипало), украсил узкой марлевой повязкой лоб, хотя царапина на нем была тонкая и неглубокая. Больше ран и порезов не обнаружилось. Самой большой потерей был, пожалуй, галстучек моей сатиновой матроски, который стекло срезало напрочь, словно бритвой. Но старуха Сонечка тут же, прямо на мне, аккуратно пришила галстучек синими, под цвет сатина нитками. Потом поставила к стене мой самокат и стала заметать осколки. Я уже совсем пришел в себя. Оглядывался и понимал, что оказался в фотомастерской. Потому что надо мной была прозрачная косая крыша из стеклянных квадратиков, на стене — декорация с острыми кавказскими горами и всадником в черкеске, у которого под кубанкой дыра вместо лица. По углам стояли на треногах желтые деревянные ящики с медными планками и закрытыми кожей объективами. Повсюду висели фотопортреты очень разных людей. Мне запомнился снимок худенькой девчонки с веснушками на треугольном лице. Серьезная такая и… будто даже знакомая. Но вспомнить я не успел — за разбитой витриной остановились два красноармейца. В обмотках, в серых скатках через плечо, с жестяными звездочками на пыльных пилотках. Над плечами — тонкие штыки с солнечными искорками на остриях.
— Хозяин! Карточки для боевых подруг сделаете?
— Охотно, молодые люди! Только не сейчас, после обеда! Тут, видите ли, у нас нечто вроде последствий небольшой бомбежки. Пока не до съемки…
Но когда красноармейцы ушли, Матвей Борисович выкатил на середину мастерской один из аппаратов.
— А вас, молодой человек, я просто обязан запечатлеть! В память о счастливом случае, результатом которого стало наше приятное знакомство.
Ничего себе счастливый случай! Я им стекло разнес вдребезги, а они со мной как с дорогим гостем…
Однако я уже не испытывал ни испуга, ни смущения. От мастера Гольдштейна и от старой, сумрачной на первый взгляд Сонечки исходило такое доброжелательство, словно я был их внуком. Я чувствовал, что они в самом деле рады мне. И не в том дело, что я счастливо избежал серьезных увечий, а в том, что я просто
Старики завесили одеялами разбитое окно, вскипятили самовар, напоили меня сладким рыжим чаем с морковным пирожным. При этом не спрашивали, как я учусь, хорошо ли себя веду и где мой папа (где он, мы с мамой тогда не знали). Старик говорил больше про себя. Рассказал, как он в юности, когда только начал увлекаться фотографией, вздумал сделать портрет соседского козла для фотовыставки о животных и был атакован этим неинтеллигентным рогатым созданием. Я смеялся и болтал ногами. И все хотел спросить про веснушчатую девочку на портрете, но так и не спросил, постеснялся.
Матвей Борисович проводил меня до знакомой улицы Котовского. Сказал, чтобы я зашел в гости через несколько дней, тогда получу фотокарточку. И я, конечно, обещал. Но через день заболел корью и пролежал до школы. Карточка пришла по почте.
В сентябре я отправился в фотомастерскую, чтобы сказать мастеру Гольдштейну спасибо и, если получится, еще раз окунуться в необыкновенную ласковость, которую ощутил там летом. Но отыскать Ключевской спуск я никак не мог. И кого ни спрашивал, никто не слышал про такую улицу. Маме было жаль меня, и она несколько раз ходила со мной, но толку никакого. А старшая сестра сказала, что Ключевского спуска вообще нет, мастерской и старого мастера — тоже. Это одна из моих фантазий.
— Каждый день новые сказки! То какой-то травянистый заяц, то самокат! Ты же знаешь: нет у тебя никакого самоката, никто тебе его не дарил.
— Но фотокарточка-то есть! Где я с бинтами! Карточка и правда была. Я на ней с повязкой на лбу, как раненый партизанский командир.
— Это тебя сфотографировал Мотя. В тот день, когда ты слетел с качелей!
Мотя (кстати, по фамилии Гольдштейн!) был приятель сестры, ее одноклассник. Он и правда иногда снимал нас похожим на гармошку аппаратом, а потом уехал на фронт…
Я теперь не понимаю: какой фронт? Ведь если дело было во время войны, откуда мог взяться самокат на пухлых надувных шинах? Такие стали делать гораздо позже. А откуда у разбитой витрины мастерской взялись красноармейцы в обмотках и с трехлинейками? Когда я был первоклассником (в той самой синей матроске), солдаты ходили в начищенных кирзовых сапогах, без оружия и скаток, в новеньких гимнастерках или мундирах с красными и черными погонами. У тех, что постарше, были медали «За победу над Германией»…
Теперь во всех этих давних воспоминаниях — такая же запутанность, как в загадочных построениях на грани яви и сна. Да, ласковость, но и запутанность, в которую я много раз хотел проникнуть, но не умел, не успевал…
Порой случалось: придешь в себя, и какой-то миг еще держится смутное, зыбкое, как рябь на воде воспоминание. Но сглаживается прежде, чем успеваешь закрепить его в сознании…
И все же один раз мне удалось ухватить кусочек странного мира. Я вцепился в него всеми когтями памяти, не дал ускользнуть, оторвал от хитрой многомерной головоломки, которая принялась было выстраиваться вокруг меня в зыбком мире полусна. Я резко встряхнулся, непостижимое построение исчезло, но кусочек его остался у меня в руках. То есть в голове. В том смысле, что я его помнил.
Это был синий треугольник.
Точнее так — Синий Треугольник. Большие буквы объясняются тем, что иначе я не могу выразить странность и многозначительность этого
По правде говоря, никакого треугольника я не видел. Я сидел на скомканной постели (за окнами была предрассветная муть с жидким фонарем), держал на подтянутых коленях кисти рук с повернутыми вверх ладонями, и на ладонях, кажется, было
И было ощущение неожиданной добычи. В мире моментально забывшегося сна, в неведомом пространстве с чуждыми нашему миру законами я ухватил и сумел удержать какую-то деталь. И перенес в нашу явь. Хотя в слове «деталь» чувствуется твердость, материальность, а
И эта структура была живая! И мне представлялось почему-то, что она ограничена контурами треугольника. Размером с пионерский галстук, какой я носил в школьные годы.
Только галстук был красный, а в этом треугольнике — я уже говорил — была ощутима синева. Причем не ясная, а что-то вроде голубовато-сизого тумана.
Я тогда сразу подумал про свою добычу: «Синий Треугольник». И потом так и называл это странное существо.
Конечно, это было существо. Или, по крайней мере, мыслящая материя. И мы тут же вступили в контакт. В телепатический. Вернее, я говорил шепотом, а Синий Треугольник отвечал мыслями, которые щекотали мне мозговые извилины.
— Попался… — неуверенно сказал я. Сердце стукало, в голове таяла последняя слабенькая память о недавнем сне про
— Да уж, попался… — хмыкнул он (мысленно, конечно). В его тоне ощущалась снисходительность взрослого человека, который играл в шахматы с неопытным школьником и получил мат из-за нелепого и досадного зевка.
— Теперь никуда не денешься…
— По крайней мере до перепрыга, — добродушно согласился он.
— До чего? — замигал я.
— Кажется, я выразился с максимальной простотой, — сказал он с легким недоумением. — До пе-ре-пры-га. До момента, когда нити Всеобщей Координационной Сети поменяются местами. Неужели не ясно?
— Напрасно ты иронизируешь. Мы ведь из разных… так сказать, сфер. Я не знаком с вашей терминологией.
Он буркнул что-то вроде «извини».
— Ты меня тоже извини. Я вовсе не хочу делать тебя заложником…
Похоже, что он чуть-чуть хихикнул. В том смысле, что «попробовал бы…».
— Я просто хочу, чтобы ты помог мне разобраться… во всем… — неловко объяснил я.
— В чем
— Ну… в том, что вижу, но не понимаю. Я про свои сны. — У-у…
В этом «у-у» была явная ирония.
— Думаешь, я совсем тупой? — обиделся я.
Синий Треугольник чуть шевельнулся (легко и щекочуще) у меня на ладонях.
— Не совсем… но ты даже не понимаешь, что это не сны. Вернее, не понимаешь,
— Вот и объясни… — Я решил не обижаться.
— Ты хочешь, чтобы я объяснил тебе общие закономерности многомерного континуума, где законы
Мы помолчали. За окнами светлело, желтый фонарь погас. Видимо, было около четырех часов утра. Где-то коротко провыла милицейская сирена. Я вдруг испугался, что Синий Треугольник мне приснился, как и недавние лабиринты чужих пространств. Но он был тут, со мной. Я даже сумел разглядеть теперь что-то похожее на клок тумана размытой треугольной формы. Сквозь туман проступали мои растопыренные ладони. Я пошевелил пальцами (их кольнули электрические мурашки) и спросил с сумрачной неловкостью:
— Но хоть на
— На какие-то — да. Конечно… Вот, например, недавно ты видел переплетение несинхронных вибрирующих линий, на пересечении которых желтые узлы пытались войти в резонанс с подтекстом симфонической поэмы Ростислава Галкина. Ты воспринял это лишь краем сознания, только внешнюю структуру, а если бы использовал, как ключ, теорию нейтральных чисел в применении к слабо искривленному пространству шестимерного уровня…
— Подожди, будь добр, — перебил я, стараясь быть деликатным. — Давай… вот что. Недавно я с полной реальностью, с занозами на досках заборов и с прожилками на листьях тополей видел улицы… одного города. Вроде бы это город моего детства, но… не совсем. Как бы в ином мире. Странный и в то же время очень знакомый… — Я чуть не сказал «родной», но постеснялся. — И вот я хожу по нему…
— И что же? — сказал Синий Треугольник. В первый миг мне почудилась усмешка. Но нет, усмешки не было. Была этакая… осторожность, что ли.
— Ну и вот… — продолжал я насупленно. — Хожу и узнаю многое. И наконец… встречаю маму. И мы не удивляемся друг другу, будто все так и надо. Идем рядышком и радуемся, что снова вместе… Скажи, это всего лишь простое сновидение? Игра заторможенных клеток мозга и только?
Он отозвался сразу. Как мне показалось — с легкой досадою:
— Ты же сам знаешь, что не
«А тогда
— Придет время… — ответил он уже с явной усмешкой. Потом быстро уплыл к потолку, в угол над книжной полкой, засветлел там, будто клок обычного тумана, и сообщил небрежно:
— Я пока поживу у тебя… раз уж так получилось.
— Живи, — кивнул я. И стал прислушиваться к себе и ко всему, что вокруг.
Так бывало со мной не раз спросонья. Очнешься, сядешь и мотаешь головой, пытаясь понять: какой год, какое число? Весна или зима? Кто ты на сей раз и сколько тебе лет: семьдесят, двадцать пять, десять? Собирать ли в кирзовую полевую сумку задачник, «Родную речь» и тетрадки с недоделанным домашним заданием или толкать в папку-органайзер распечатку статьи, которую ждут в редакции «Завтрашнего утра» (дурацкое название, не правда ли?). Или никуда не надо спешить, потому что на часах нет еще восьми, а пенсию знакомая ворчливая почтальонка Татьяна Николаевна принесет лишь в полдень…
Наконец, тряхнув еще раз головой, восстанавливаю «самую реальную реальность». На улице начало июля (будет жарко). До пенсии еще далеко (к сожалению). Школа — в далеком прошлом (тоже к сожалению, хотя в ней хватало
— И я… и я… — рыдала грузная крашеная Маргарита, — я верила всему… этому бреду… как последняя дура…
— Почему же «как», — вежливо сказал я.
— Вон… — выдохнула она, как опавший кузнечный мех.
— Скажи бухгалтерше, чтобы выдала расчет и выходное пособие, — напомнил я.
— Вот… тебе… а не пособие… — Маргарита Долгопень сложила пухлую фигу (пальцы были туго перетянуты кольцами с камушками).
Я засмеялся. Пособие все равно выдадут. А за место в «Завтрашнем утре» я не держался, меня давно уже звали в «Наши задачи» заведовать отделом писем. Работа хлопотная, но зато в письмах всегда масса интереснейшего материала… Впрочем, не буду спешить. Месяц посижу без должности, чтобы оглядеться и передохнуть…
Вчера мы в небольшой компании, в кафе «Гусиное перо», трогательно отметили конец моего сотрудничества с «Морген-моргеном» (так в своем кругу именовалось «Завтрашнее утро»). Домой я пришел ночью, в состоянии «зыбкого равновесия». Немудрено, что во сне и спросонок чудятся всякие туманные треугольники с сизым отливом…
Нет, не чудятся…
Вернее, не чудится. Треугольный клок тумана синим дымком колыхался над шеренгой пыльных томов давно не читанных Генрика Сенкевича и Ключевского.
— Доброе утро, — хмуро сказал я, будто не виделись давным-давно. Мозги были тяжелыми, в затылке сидел занозистый деревянный кубик.
— Привет, — иронично отозвался Синий Треугольник. — Что, гудит головушка?
— Тебе бы так, — буркнул я, не испытывая никакого удивления от присутствия представителя неведомого мира.
— Ладно, сейчас, — хмыкнул он. Щекочущие электрические искорки пробежали по моим мозговым извилинам, кубик в затылке превратился в пушистый комок и растаял. Я ощутил свежесть и бодрость готового к восхождениям альпиниста.
— Вот это да! Значит, ты умеешь убирать из мозгов всякую пакость?
— Не всякую, — «вздохнул» Синий Треугольник. — Печаль, например, не умею…
— Печаль — не всегда пакость, — философски заметил я. И тут же ощутил ее, печаль эту. Впрочем, не сильную. Просто вспомнилось, что моя двухкомнатная обитель пуста и не прибрана, что быт неустроен, а будущее туманно, хотя уже четвертый десяток мужику.
Квартирка была мамина. Сюда я перебрался, когда не заладилось с Раисой. Вернее, сперва с Еленой, а потом с Раисой. Ну, с Ленкой-то была недолгая история, оба вовремя поняли, что «число точек соприкосновения — минимально». И разбежались без всяких терзаний. А с Раисой сперва все было «как у людей». Четыре года подряд. А потом… видимо, тоже «как у людей», если учесть, что каждая вторая семья существует не более пяти лет. И на сей раз никаких скандалов не было.
— Ты же убедился, что мы совершенно разные люди…
— Ага, — бодро согласился я, хотя было тошно. И перебрался к маме. В комнатку с желтыми полинялыми обоями и старой пружинной тахтой, на которой и раньше ночевал многократно.
Мама, конечно, печалилась:
— Я-то все ждала, что внучата будут.
— Да ведь и я ждал… А она…
Впрочем, упреками и сожалениями мама меня не мучила. Только беспомощно выговаривала, если без предупреждения задерживался в командировке или до утра застревал у приятелей на пьянке.
— Ты не представляешь, каково это не спать всю ночь и думать: «Где он, что с ним…» Неужели нельзя было позвонить?— Мам, да там телефона не было… Ну, маленький я, что ли? Нельзя же трястись надо мной, как над школьником…
— Были бы у тебя свои дети, тогда понял бы…
— Да будут еще, будут, честное слово… — я виновато обнимал ее. «В самом деле, какая же я скотина…»
А три года назад мамы не стало. В одночасье, от сердца…
И до сих пор мне часто кажется, что в соседней комнате и на кухне я слышу ее шаги и вздохи. И как она звякает посудой, когда готовит мне завтрак. И вспыхивает порой секундная надежда: а может быть, правда? Может быть, ничего того не было, просто приснилось, а сейчас милосердное пространство-время восстановило нормальную структуру бытия?
Нет, не восстановило… Но порой опять кажется: вот шагну на кухню, а там…
Вот и сейчас на кухне и в прихожей чьи-то чуть слышные шаркающие шаги. Но нет, скорее всего, это скребет по половицам своими «лёпами» Травяной Заяц, который (как мне кажется иногда) тайно живет в моей квартире. На глаза он показывается редко (чаще всего, когда я в подпитии), но постоянно дает о себе знать. То опрокинет на кухне бутылку с недопитым пивом, то возится и шебуршит в кладовке, то в соседней комнате листает журналы и щелкает выключателем торшера.
— Перестань безобразничать! — иногда требую я. Он в ответ насмешливо «пфыкает». Видимо, считает, что хозяин в квартире он, а не я.
Впрочем, он довольно ласковое существо. По ночам, когда уже выключен свет и ко мне приходит дремота, Травяной Заяц забирается ко мне на постель и укладывается в ногах. Я его не вижу, но прекрасно чувствую. Ощущение такое же, как в детстве, когда ко мне на кровать приходила любимая серая кошка. Повозится в ногах и затихнет… Потом кошку убил отчим — за то, что она таскала из зимней кладовки привезенное им с охоты лосиное мясо. Этого я не простил отчиму никогда…
Кстати, Травяной Заяц сам похож на кошку. Вернее, на кота. Круглая усатая мордаха его вполне могла бы сойти за кошачью, если бы не длинные уши. И, кроме того, у него длинный полосатый хвост. Не заячий, а совершенно кошкин.
Поэтому я иногда зову его именем «Котозай». Кроме того, он не только Травяной, но и Песчаный Заяц, потому что многие полосы на его тряпичном теле серовато-желтые, как песок на отмелях под обрывами Туры.
Видимо, Котозай часто шастает на этих отмелях и в травах городских окраин. По крайней мере, он иногда исчезает из дома на неделю, на две. Я о нем не тревожусь, знаю: никуда не денется. Иногда и не вспоминаю подолгу…
Кстати, сейчас я удивляюсь сам себе. С чего это я опять начал вспоминать о Травяном Зайце? По сути дела, отношения к этой повести он не имеет, на сюжет никак не влияет.
Да и сюжета, по правде говоря, никакого нет.
Здесь самое время объясниться с читателями.
Если кто-то вначале принял эту повесть за фантастическую историю, где будут всякие приключения, хитрые события в иных мирах, тайны и встречи с инопланетянами, то я прошу прощения. Лучше уж не читайте дальше. Потому что это не фантастика, а просто-напросто автобиографическая повесть. Точнее говоря, мемуары. Только в основе ее не события привычной повседневной жизни, а сны. Те, что приходят ко мне в течение всей жизни и стали ее неотъемлемой частью.
В прежние времена, когда в моей «самой счастливой» стране метод социалистического реализма был объявлен единственно приемлемым для нашей литературы, я, пожалуй бы, не стал писать эту вещь. Все равно не напечатают, да еще и заклеймят за отрыв от «современной героической действительности». Но сейчас-то никого уже не удивишь и не напугаешь откровениями любого толка. И я могу без опаски признаться, что мир снов считаю реальным не меньше, чем тот, в котором мы ежедневно бежим на работу, ссоримся с женами, смотрим вечерние новости о парламентских склоках и очередных катастрофах и хлопочем о хлебе насущном.
Ну а поскольку сны — тоже действительность (по крайней мере для меня), значит, они — часть жизни. И потому имеют право быть темою мемуаров. Не правда ли, ловкое рассуждение?
А в мемуарах позволено многое из того, что недопустимо в обычных повестях и романах. Можно, например, нарушать строгий ход повествования и «прыгать памятью туда-сюда». Можно повторяться. Я, мол, вспоминаю, как писал ту или иную вещь, и не обессудьте, если уже читали про это. И потому я честно признаюсь, что тема повести «Лоцман» — путешествие с мальчишкой-проводником — прозвучит здесь снова. Что поделаешь, если сны повторяются… И о сшитых из лоскутков зайцах я писал уже в нескольких прежних повестях. Впрочем, не совсем о таких, как этот Травяной (и Песчаный) Заяц.
Надо же, опять я о нем! Странно… Ведь ничего он в этой повести не делает. Однако чем дальше, тем отчетливее я понимаю — присутствовать он в ней будет. Потому что ему так хочется. Потому что таковы Сны…
Ну, хватит отступлений. Поехали дальше…
Синий Треугольник прижился у меня. Нельзя сказать, что мы стали друзьями — слишком уж разные, — но относились друг к другу с симпатией. Часто беседовали по вечерам. И Синий Треугольник, несмотря на мою человеческую бестолковость, кое-что все же сумел объяснить мне о хитростях многомерного, многовариантного, кристаллического и замкнутого в бесконечную петлю Мёбиуса мироздания. И о природе бесконечно-конечного и подвижно-неподвижного Времени.
То есть я понимал все это (или почти все), когда слушал Треугольника. А потом — увы — забывал. Особенно про Время. Поэтому не обижайтесь и не удивляйтесь, что, например, Мотя Гольдштейн в моих мемуарах то старик, то погибший на фронте выпускник школы, то мой ровесник и современник. И сам я, родившийся до Второй мировой войны, вдруг в нынешние годы, на грани двух тысячелетий, оказался вполне еще цветущим мужчиной. В хитрых лабиринтах непостижимого для простых умов мироздания у Времени свои законы… А, вот в чем дело! Синий Треугольник объяснял, что Всемирное Время не признает старости в ее земном понимании. Старость для него, для Времени, аномалия. Нарушение нормальных законов. Поэтому в своих снах я ни разу не видел себя стариком. Пацаном в вельветовом костюмчике образца сорок восьмого года и со школьной сумкой через плечо — сколько угодно. Студентом, обмирающим перед экзаменом или млеющим на свидании с первокурсницей Лариской Боковой — тоже. И горящим жаждою сенсаций и открытий молодым корреспондентом на борту океанского парусника — многократно. А скрюченным от радикулита пенсионером — НИ-КО-ГДА.
Вот и в пору общения с Синим Треугольником я был молод и крепок, хотя год наступил уже… Впрочем, какое значение имеет здесь
Итак, я бездельничал, иногда развлекался с приятелями, порой грустил по поводу неосуществленных планов, а по вечерам беседовал с Синим Треугольником.
Обычно я садился на тахту, у торшера, а он устраивался у меня на коленях. Колыхался и слегка искрился. Мои потертые джинсы виднелись сквозь его туманное тело. Был Треугольник совсем небольшим, но порой меня охватывало жутковатое понимание (озарение какое-то!), что я касаюсь чего-то неизмеримо громадного и непостижимого, как если бы взял в ладони скопление галактик. Вскоре, однако, такое ощущение таяло. Треугольник делался маленьким и уже привычным (почти как Травяной Заяц). Иногда он сгущался, твердел и становился похожим на кусок сизого пластика с лохматыми краями. В такие моменты я его гладил, будто кота, и, кажется, ему это нравилось. Ну, по крайней мере, он никогда не возражал.
Однако ощущение необычности и громадности Треугольника никогда не исчезало из моего сознания полностью, тихонько жило там. И однажды я полушутя сказал:
— Слушай, а Бермудский Треугольник на нашей планете, случайно, не твой родственник? Или, может быть, твое отражение? Вдруг ты однажды повис над Атлантикой, отразился в ней и появилось там такое колдовское место…
— Чушь какая, — отозвался он с зевком.
Однако я был в дурашливом настроении и настаивал:
— Вовсе не чушь. Рассуди здраво. Там треугольник, и ты — тоже. Ты синий, и там вода синяя… Он ответил с неожиданной досадой:
— Тебе пора бы понять, что вовсе я не синий. И никакой не треугольник. Ты цепляешься за случайные ассоциации…
Я почему-то смутился и, скрывая это, пробурчал:
— Согласись все-таки: что-то… тройное… в тебе ощущается. Разве нет?
Он хмыкнул:
— Ну, разве как в «Тройном» одеколоне…
Надо сказать, с юмором у него было все в порядке. Возможно, это общее свойство многомерных миров.
— По крайней мере, в данный момент ты сейчас не что иное, как треугольная сатиновая косынка, — продолжал я. Таким он в ту минуту и был, а мне хотелось скрыть свою неловкость.
— Ну и что?
— Да ничего. Просто сравниваю. Тебя даже можно завязать узлом, как обычный платок.
— А ну-ка завяжи, — сказал он с непонятной интонацией. То ли подначивал меня, то ли что-то задумал.
«Ах, так?..» Я начал связывать прямым морским узлом два конца «косынки». И опасался при этом, что они, чего доброго, затвердеют, спружинят и хлестанут меня по носу. Но ничего не случилось. Треугольник не сопротивлялся. Наоборот, вытянул длинным языком третий, тупой угол косынки: завяжи, мол, и его. Я обвязал язык петлею вокруг прямого узла.
— Неплохо… — заметил Синий Треугольник (превратившийся теперь в тряпичный комок). — Даже интереснее, чем я думал. Моте Гольдштейну понравилось бы. Сколько негативов сразу легло друг на друга. И рельсы переплелись самым неожиданным образом. Вот только левый край сигма-пограничной области чуть перекосило, но это, видимо, неизбежно…
Я, конечно, ничего не понял и виновато спросил:
— Развязать?
— Ни в коем случае! Конфигурацию надо сохранить… Возможно, это не случайно… Сделай вот что. Открой верхний пустой ящик своего стола. Осторожно положи меня туда. Запри на ключ. Ключ никому не давай…
Я почему-то ослабел от непонятных предчувствий. Выполнил все беспрекословно. И опасливо спросил у Синего Треугольника (вернее, у блестящего замка на ящике, в котором Треугольник был заперт):
— А теперь что?
Он ответил отчетливо, но непонятно:
— Больше ничего. Живи…
Я не решился переспрашивать. Был поздний вечер, лампа не горела, за окном, над крышами и тополями, светился июльский закат. Створки были открыты. Даже сюда, на пятый этаж, долетал запах бензина и нагретого асфальта.
Почему-то я чувствовал себя как набедокуривший мальчишка, который спешит улечься в постель, чтобы никто не догадался о его проделке. И я улегся. И спал всю ночь без снов. А проснувшись, сразу посмотрел на ящик стола. Замочек на нем искрился.
— Треугольник… — неуверенно позвал я. Он отозвался недовольно и сонливо:
— Чего тебе? Я ведь сказал: живи… А про меня считай, что я улетел… к себе…
— Насовсем? — печально спросил я.
— Насовсем ничего не бывает, — назидательно ответствовал он. — А пока не мешай…
Что мне было делать? Оделся, побрился… Стал думать: какие самые неотложные дела. И понял — не знаю. То есть были они, дела-то, но ни за одно браться чудовищно не хотелось. Все казалось нудным, бесполезным и скучным до тошноты. Видимо, я зашел в какой-то тупик. Захотелось сделаться маленьким и пожаловаться маме. Это было невозможно. Однако искорка памяти о времени, когда был пацаненком, не угасла. Сделалась даже ярче. Побежала, провела меня по улицам города, где я жил в свою школьную пору.
Так все ясно и тепло вспомнилось. И если уж нельзя полностью вернуться в школьные годы, то оказаться в местах своего детства — дело вполне доступное. Особенно если не занят работой, а в бумажнике есть кое-какая сумма…
Ну, сумма-то есть, а в том городе, в Малогде, — что? Никого и ничего. Ни друзей, ни близких знакомых. Всех жизнь раскидала по разным краям.
Неужели всех? Память услужливо подсказала: «Помнишь, три года назад к тебе в редакцию заходил Альберт Гавриков, который когда-то учился в параллельном классе? Ты в «Б», а он в «А». Вы были в редколлегии школьной газеты. Конечно, не друзья, но все-таки… Он был здесь проездом, посидел в редакции всего полчаса, но все же кое-что вспомнили по-доброму, выпили по бутылке пива, и он оставил свой телефон…»
Где он, телефон-то? Разве найдешь теперь?
— В старой записной книжке, в тумбочке под телевизором, — сонно сказал из ящика Синий Треугольник.
Я нашел эту книжку — пухлую, потрепанную, стянутую тонкой резинкой. Когда я сдернул резинку, из книжки посыпались поблекшие автобусные билеты (со счастливыми номерами), какие-то квитанции и чьи-то забытые визитные карточки. Телефон Альберта я тоже нашел. Только не на «Г», а на «Т» — «Тавриков». 55–00–71. И код Малогды, состоящий в основном из двоек.
Я почему-то заволновался (глупо, не правда ли?). Набрал на своем кнопочном аппарате все цифры. Противный девичий голос (так и представилась капризная красотка с маникюром) начал злорадно повторять: «Неправильно набран номер… Неправильно набран номер… Неправильно наб…»
Я досадливо брякнул трубку. Кажется, начиналась телефонная абракадабра из моих многочисленных снов, когда надо срочно куда-то дозвониться (маме, друзьям или в Гавану — другу детства Сашке Метёлкину, — а связь срывается, срывается…).
— Уточни в справочном, — лениво и досадливо посоветовал из ящика Синий Треугольник.
Я дозвонился сперва до справочного междугородной АТС, потом до справочного Малогды. Оказалось, что теперь там семизначные телефоны, начинаются с двойки. Я начал опять набирать цифру за цифрой. Было занято, занято… Утро за окнами превратилось в полдень — какой-то странный, зеленоватый, будто над улицей сгустилась тропическая листва. В прихожей прошлепал по половицам своими «лёпами» Травяной Заяц и с любопытством глянул на меня в дверную щель. И когда глянул, телефон отозвался наконец длинными гудками. А затем и полузнакомым мужским голосом Гаврикова (или Таврикова):
— Слушаю вас…
— Извините… это Альберт?
— Я…
— А я… — и назвал себя. — Помнишь, ты как-то заходил ко мне в редакцию, года три назад…
Голос разом изменился:
— Славка!.. Что значит «помнишь»!.. Ты откуда звонишь? От себя или к нам пожаловал?
— Пока от себя… Но хотел пожаловать на пару дней. И такой вопрос: можно заскочить к тебе? Это на первые два-три часа. Конечно, я устроюсь в гостинице, но сперва надо осмотреться…
Я не услышал, а скорее просто ощутил, как Альберт на том конце связи поскучнел:
— Конечно, старик. О чем разговор… Только…
— Ну, если это неудобно, то извини. Я понимаю…
— При чем тут неудобно! Просто сегодня вечером я с супругой и дочкой отбываю в Сочи… Ох как все это досадно… Но послушай… У тебя билет уже есть?
— Пока нет…
— Тогда вот что. Купи сегодня билет и до семи вечера позвони мне. Скажешь номер поезда и вагона. Я договорюсь, что тебя встретит мой племянник, даст тебе ключ. Увидеться мы уже не успеем, но квартира и холодильник будут в твоем распоряжении. А то в гостиницах-то цены сейчас ого-го… Лады?
— Лады, — сказал я со смесью досады и благодарности. Все-таки школьное товарищество — вещь добрая и крепкая…
Купить билет было непросто — отпускной сезон. Я, размахивая газетным удостоверением (Долгопень забыла его отобрать), пробился к начальнику касс. Излил на него бурную историю о срочной корреспондентской командировке. Измученный начальник сказал, что есть билеты только в вагон СВ, с двухместными купе. Цена была почти как на самолет, но я махнул рукой: ради поездки в родные места можно себе позволить…
Потом я опять позвонил Альберту. Того не было дома, ответила его жена — дама с бархатистым голосом. Она была в курсе, но отнюдь не в восторге от неожиданного квартиранта. И не проявила излишней деликатности:— Надеюсь, вы будете аккуратны с газовой плитой. И с холодильником. То есть в отношении его содержимого проявите «щадящий режим»…
— Да что вы! Я в него даже не загляну!… И вообще… Если я… как говорится, не ко двору, то…
— Ладно, ладно, — смягчилась она. — Не обижайтесь… Поезд приходит утром? Я все передам Альберту, вас встретят… — И хлоп! Короткие гудки…
Ну и ладно. Могу ведь и в гостиницу… Интересно, а кто встретит-то?
Я начал собирать чемодан. Спросил у Треугольника:
— Взять тебя с собой?
— Еще чего… — буркнул он из ящика (разумеется, телепатически).
— А что ты будешь тут делать один?
— Что значит «один»? — хмыкнул он. — Впрочем, оставь ключ от ящика.
— Кому? Соседке, что ли?
— Травяному Зайцу…
— И Песчаному? — ехидно подыграл я.
— И Песчаному…
— Где же я его найду? Он прячется по сусекам…
— Оставь ключ на столе. Только продерни в кольцо шнурок. Заяц потом наденет на шею…
— Как мило… — недоверчиво буркнул я, но послушался.
Поезд отходил в десять вечера. На перроне было душно, пахло горячим асфальтом, в воздухе плавал редкий пух тополей (они поздно и неохотно цвели в этом году). Над рельсами висел неяркий закат. В нем были зеленые краски — как и в нынешнем странном полдне. На мутноватой зелени облаков и неба чернело кружево мачт, проводов и виадуков. Стало как-то неуютно, я поскорее зашел в вагон.
В купе было прохладно, пахло чистым бельем и салфетками. Соседом оказался добродушный толстяк, он сразу спросил, не хочу ли я пива. Я хотел. Мы выпили по три бутылки, поезд тем временем тронулся. После пива мне захотелось в туалет. Когда я вернулся, сосед мирно спал носом к стене, по его лысине пробегали блики мелькающих за окном огоньков.
Плафоны в купе не горели, я не стал включать ни один. Не раздеваясь, лег навзничь поверх постели. Почему-то вспомнилось, как в таком же дорогом и комфортабельном вагоне я ехал в Калининград, чтобы там оказаться на борту шхуны «Томас Манн». (Тьфу, черт! Не было же никакой поездки и шхуны! А в Калининграде я был только в детстве, со школьной экскурсией.)
Запрокинув голову, я смотрел в окно, в зеленовато-белесое небо. Туда выплыла и неподвижно повисла над мчащимся вагоном пухлощекая луна. Ее «лицо» напоминало рожицу Травяного Зайца. Сосед похрапывал негромко, неназойливо и не мешал моему общению с луной.
— Привет, — сказал я ей.
Тогда появился и сам Заяц. Я его не видел, но почувствовал, как он забрался на постель и устроился у меня в ногах. По джинсовым штанинам царапнул висевший на шее у Зайца ключ.
— А как же Синий Треугольник? — спросил я. — Ты его оставил взаперти?
Травяной (и Песчаный) Заяц не удостоил меня ответом и притих.
Я уснул.
Мне снилось что-то хорошее, из «серии» снов про заманчивые рельсовые дороги и странные, просторные, как дома, вагоны, сцепленные в длинные поезда. В этих поездах можно было заблудиться, как в незнакомых кварталах. Вагоны весело встряхивало на стыках. За широченными окнами — то над верхушками лесов, то над шпилями причудливых городов — слева мчалось косматое желтое солнце, а справа белая большущая половинка луны…
Но я помню этот сон смутно. И вместо него расскажу другой. По содержанию он мало похож на тот, полузабытый, но по ощущению — похож. В нем то же самое ожидание необычного. Вернее, я просто вставлю сюда несколько страниц своего старого дневника. В обычной повести я не решился бы на столь дерзкое нарушение правил, на разрыв и ломку сюжета, на затягивание действия. Но ведь сейчас-то — мемуары. В них вполне допустимы авторские отступления и документальные вставки. Итак…
«10 апреля 1997 г.
Вчера ездил выступать в уралмашевскую школу № 144.
Милые пожилые учительницы (явно преданные своему делу). Славные умные шестиклассники (по прежним меркам — пятый класс).
Внизу, в вестибюле — охранник интеллигентного вида, в аккуратной униформе — штрих эпохи…
Среди слушателей (их было человек шестьдесят) рыжий Ванечка, очень похожий на Фаддейку из моей повести «Оранжевый портрет с крапинками». Только без веснушек и, видимо, с более благополучной судьбой — сын преподавателя французского языка, ведущего в этой школе факультатив. Юный литератор. Исписывает общие тетради «историческими романами». Мне это рассказала учительница, которая провожала меня до стоянки такси. Видимо, Ванечка — ее любимец.
А потом этот интеллигентик с рыжими локонами приснился мне в очередном сне про
Мы ходили по Тюмени, попадали в какие-то приключения (почти сразу забытые), слегка заблудились в логу. Но главная наша (моя и Леонида) задача каждый день была — достать на вечер бутылку коньяка. В городе — трудности со спиртным и продуктами. За бутылками мы ходили на окраину, в дом за зеленым забором, к частной торговке — симпатичной тетушке, которая (мы это видели) благоволит нам. Причем каждый раз оказывалось, что ее дом уже не в Тюмени, а где-то на окраине Москвы, но мы это воспринимали как должное.
Итак, мы покупаем бутылку, а наш юный адъютант Ванечка дурачится и поддразнивает нас за порочное пристрастие к горячительным напиткам. Но поддразнивает в меру, не переходя грань. И мы на него не сердимся.
Наконец приходит вечер отъезда. Мы последний раз идем за коньяком. Тетушка дает нам длинный сосуд с греческим пойлом типа «Арго» и виновато говорит, что другого нет.
— А закуски, извините, вообще никакой. Даже хлеба нет. Городское начальство прохлопало ушами, и сегодня вся Москва осталась без хлеба.
И вот мы уже в поезде, в купе (где почему-то стеклянная крыша). Ванечка старательно переодевается и оказывается в новенькой пионерской форме — такой, какую надевал Юрос Вихрев в первые сентябрьские дни 85-го года (смотри повесть «Заяц Митька»).
— Ты чего это так нарядился?
— А как же! Мы ведь домой едем, а это праздник!
Я не совсем понимаю, что значит «домой». Это понятие во сне окутано неким мистическим смыслом. Но такие соображения не мешают мне согласиться с Леней, что пора пропустить по рюмочке — в честь того, что поезд вот-вот дернется и повезет нас (куда? — я не знаю, но в этом незнании есть ожидание новых приключений). Я чувствую, что поедем мы не просто по железнодорожному пути, а по сказочной
Но негодный Ванечка не дает нам отметить это событие. Он хватает бутылку, выскакивает с ней в коридор и начинает по-обезьяньи прыгать перед дверью, дразня нас.
Этакий внешне образцовый мальчик — и вдруг с коньяком! Он дискредитирует и себя, и нас!
— Иван, выдеру! — жалобно говорит Леня.
Ванечка продолжает дурачиться. Бурая жидкость бултыхается в длинной бутылке и грозит выплеснуться, потому что пробка уже вынута. Вдруг поезд дергается. Ванечка, поскользнувшись, с размаху садится на линолеум вагонного пола, раскидывает коричневые журавлиные ноги широкой буквой V. Тоже мне «виктори»!
Леня подхватывает Ванечку, а я бутылку.
— Ой… — Ванечка с болезненной улыбкой трет ушибленное место.
— Сильно стукнулся? — сдержанно сочувствуем мы. — А вот и нисколечко!
Он входит в купе, упирается в столик ладонями и прижимается носом к стеклу. За окном тихо проплывают странные городские и станционные постройки. В том числе и громадное кирпичное здание с часами, похожее на английский Вестминстер.
Под отглаженной рубашкой Ванечки топорщатся острые лопатки. И меня вдруг пронзает резкое беспокойство за этого пацаненка. Я понимаю, что его веселость и дурашливость — способ скрыть какую-то болезненную тревогу. За кого? За себя, за нас всех?..
И просыпаюсь…»
И я проснулся. С этой самой тревогой и в то же время с ожиданием каких-то необычных случаев (хотя, повторяю, сон был не тот, что я сейчас пересказал). За окном пролетали перелески, сверкало яркое утро. Травяного Зайца в ногах, конечно, не оказалось. Не было и добродушного толстяка на соседнем диване. Я сел. И понял, что ни умываться, ни завтракать уже некогда. За перелесками проплыло знакомое здание элеватора, прогудел под колесами мост через речку Галчиху — значит, поезд подходил к Малогде.
Я вдруг подумал: «А почему «Малогда»? Разве так назывался город моего детства раньше?» И… вспомнить не мог. Зато пришла догадка. Название это похоже на Вологду, но сходство случайное. «Вологда» — оттого, что где-то в тех краях в старину волоком передвигали суда. А «Малогда» — из той же компании, что «когда», «никогда», «всегда», «иногда»… Означает «мало когда», «в редких случаях». Может быть, потому, что сейчас меня ждали здесь какие-то необычные события?
Да чего ждать-то, кроме встреч со знакомыми улицами, старым зданием школы и береговыми кручами над Турою?
Но все-таки, все-таки… Может быть, не случайно вчера днем и вечером стоял в воздухе зеленоватый свет, а ночью снилось странное… Кстати, откуда это выражение — «желать странного»? Кажется, из Стругацких.
Поезд сбавил ход, тормозил. И вместо «странного» появилась здравая и скучная мысль: «Ну, а чего меня сюда принесло-то? В эту… Малогду? Чего я здесь ищу?» Спросить бы у Синего Треугольника (это, по-моему, он во всем виноват), но разве до него сейчас докричишься?..
Вагон дернулся и замер. Я подхватил чемодан и вышел на платформу — единственный из всех ехавших в этом «СВ» пассажиров.
Станционное здание было двухэтажное, кирпичное, с побеленными архитектурными выступами и карнизами. Выступы между окнами и под крышей складывались в орнамент из плавных линий — модерн первых лет двадцатого века. Тогда в этом стиле часто строили вокзалы, водонапорные башни, электростанции и городские училища.
«Странное дело», — подумал я. Потому что знал: в Малогде еще десять лет назад построили новый вокзал. Здесь, на кирпичном фронтоне было написано: «Малогда-I». Может быть, новое здание на станции «Малогда-II»?
Впрочем, ломать голову не было смысла. Если уж завязал на Синем Треугольнике узлы, можно теперь ожидать чего угодно…
Никто меня, конечно, не встречал. Дощатая, уже теплая от солнца платформа была пуста. Вдоль вокзального фасада сонно ходил туда-сюда белобрысый милиционер с фуражкой в заложенных за спину руках. У решетчатого забора сидели несколько тетушек — торговки подсолнечными семечками. Дремали, не видя покупателей. Неподалеку от них безразлично прислонился к столбу и грыз длинный огурец мальчишка в балохонистой пестрой одежке.
Потом — стук-стук-стук каблучками — возникли два юных создания с ослепительными обесцвеченными волосами, в кожаных мини-юбочках и таких же куцых, похожих на лифчики жилетках. Переглянулись, кокетливо заулыбались и… пошли ко мне, качая тяжелыми клипсами.
— Здрасте…
— Рад вас приветствовать, — изысканно отозвался я, противясь желанию пройтись еще раз глазами по их смуглым ногам. — Я могу быть чем-то полезен сеньоритам?
— Да… то есть… ой… а это правда
— То есть я — это правда я. Без всякого сомнения. А в чем дело?
— Значит, вы правда… — и другая девица назвала мои имя и фамилию. — Да?
— Я… да… А! Вы от Альберта Гаврикова? То есть Таврикова!
— Нет, — сказали обе разом. И та, что с красными кристалликами, объяснила: — Мы хотели… ваш автограф…
— М-м… а зачем? Я не звезда, не знаменитость. Не понимаю…
В самом деле, что им стукнуло в голову? Зачем им автограф рядового корреспондента городской газеты (к тому же нездешней)?
— Но ведь это вы написали про плавание на шхуне «Томас Манн»?
О, елки-палки! Неужели слава моих скандальных публикаций докатилась и сюда? Маргарита Долгопень должна ценить: я сделал ее газете междугородную рекламу!
— Вообще-то да, я. Но…
— Ну, пожалуйста! — попросили обе с томными голливудскими улыбками.
Признаться, все это сладко пощекотало мое авторское самолюбие.
— Хорошо… Только авторучка у меня в чемодане… — И, нагибаясь, я улучил секунду, чтобы снова скользнуть взглядом по идеальным, как у фотомоделей, ножкам.
— У нас есть! Вот! Распишитесь два раза, пожалуйста! — Они протягивали мне ручку и две белые брошюрки. Это оказались «Программы для поступающих в средние учебные заведения с гуманитарным уклоном». Я крупно, с завитками, расписался на обеих книжицах.
— Большое сэнкью, — синхронно и певуче сказали девочки. И с переливчатым смехом двинулись прочь (стук-стук-стук). Обернулись, помахали мне брошюрками. Я нерешительно помахал в ответ. Подружки (или сестры? — очень уж похожие) быстро скрылись за вокзальными киосками. А я спохватился, что не вернул им ручку. Кричать и догонять было неловко (опять же милиционер тут — еще подумает что-нибудь). Ладно, ручка дешевенькая, пустяк… Или все-таки догнать?
Пока я растерянно размышлял, рядом вновь ощутились шаги — шевельнулись старые доски платформы. Это приблизился мальчишка с огурцом.
Он стоял в трех шагах. Наискосок от него лежала на досках четкая тонконогая тень.
Мальчишка вопросительно (и будто на знакомого) смотрел на меня зеленовато-серыми глазами.
— Вот… — Я повертел в пальцах ручку. — Забыл отдать. Ты не мог бы догнать тех девчат, вернуть им? А то я с чемоданом…
Он последний раз куснул огурец, бросил далеко назад, через плечо (и через забор) зеленый огрызок и сообщил:
— Переживут. Это Нэлька и Зинка Патраковы, их папаша владелец кожевенной фабрики, ездит на «мерсе». Если надо, купит им тыщу заграничных ручек.
Говорил он сипловато, словно с остатками простуды. В словах его ощущалась давняя неприязнь к девицам Патраковым. А ко мне у этого пацана, кажется, был какой-то интерес. По крайней мере, мальчишка не уходил.
Он стоял, чуть расставив ноги в старых кедах без шнурков, и его широкие трикотажные штаны от ветерка колыхались у немытых колен. И подол колыхался…
По правде говоря, не нравится мне мода нынешних пацанов на такие вот пестрые обвисающие костюмы. Ребята в них выглядят как стоячие вешалки с гардеробными плечиками, на которые небрежно брошено разукрашенное рекламами тряпье. В мои школьные времена мальчишку в таком одеянии насмешники сжили бы со света за полчаса.
Впрочем, у каждого времени свои вкусы.
«А что такое
Что же от меня хочет этот юный «кикимора»?
Он вдруг сказал, не отводя глаз:
— А мне вы можете дать автограф?
— Н-ну… пожалуйста… А на чем?
— Сейчас… — он зашарил в трикотажных складках. — Поморщился: — Кажется, ни одной бумажки в карманах. Ветром выдуло, что ли…
— Подожди… — В заднем кармане джинсов я нащупал записную книжку, открыл и широко расписался на чистом листке. Вырвал, протянул:
— Держи…
Хотел спросить: «Неужели ты читал мои репортажи?», но почему-то не решился.
Мальчишка аккуратно взял листок, поразглядывал, пошевелил толстыми потрескавшимися губами, словно разбирал мою подпись по слогам. И вдруг сказал деловито:
— Ага, и вправду это вы… Тогда что? Идем?
— Куда? — слегка опешил я.
— Ну, вы же просили, чтобы вас встретили. Вот…
— Постой! Так, значит, ты племянник Альберта… — Я вдруг сообразил, что не знаю отчества давнего приятеля. — Альберта Таврикова?
— Ага… Гаврикова.
— Вот оно что!
Мне почему-то казалось, что племянник Альберта — юноша студенческого возраста, а тут этакий сверчок. Лет десяти на вид. Ну, самое большее одиннадцати. Значит, кроме него некому было исполнить важную миссию встречи. Ну и на том спасибо…
— А как тебя зовут-то… племянник? Он сказал с прежней сипловатостью:
— Ерофей.
— Ого…
— Почему «ого»? — спросил он подозрительно.
— Солидное имя. В давние времена был казак Ерофей Хабаров, открыватель Сибири. В честь его — город Хабаровск.
Щуплый Ерофей хмыкнул.
— Да знаю я… Есть еще станция Ерофей Павлович. Только я тут ни при чем…
— Понятно… Так тебя и звать — Ерофеем? Или есть еще какое-то имя? Так сказать, для домашнего пользования?
Он шевельнул уголком рта (вроде улыбки), провел тыльной стороной ладони под носом.
— Можно Ерошка…
Имя Ерошка ему подходило. Его растрепанной пыльной одежонке, кедам без шнурков и простецкому скуластому лицу со вздернутым носом, обветренными губами и коротенькими насупленными бровями. Единственное, что не вписывалось в портрет, — это волосы. Ерошке полагается быть кудлатым, а у этого — прическа аккуратного английского школьника. Пряди пепельно-песчаного цвета были тщательно расчесаны на косой пробор. Слева лежали на виске коротким крылышком, справа накрывали голову широким гладким крылом, край которого чуть загибался над ухом. Я подумал, что, может быть, Ерошку специально приукрасили так перед встречей незнакомого гостя.
Он словно прочитал мои мысли. Сердито лизнул ладонь и провел ею по волосам. Глянул исподлобья:
— Ну что? Идем?
— Идем! — Я с готовностью подхватил чемодан. И понял, что почему-то слегка робею перед этим насупленным пацаненком. Словно незнакомый Ерошка знал про меня больше, чем следует.
Он пошел впереди, и тонкая трикотажная кофта колыхалась на нем, как обвисший флаг на древке. На спине тоже была желтая надпись «CICIMORA» («кикимора» или «цицимора»?), но уже без зеленого существа.
Не оглядываясь, Ерошка вдруг сказал:
— А можно я буду говорить вам «дядя Слава»? А то с отчеством слишком длинно.
— Пожалуйста! — я даже обрадовался. Такое родственное обращение могло способствовать налаживанию отношений. Ерошка тряхнул головой (отчего прическа слегка растрепалась). Оглянулся. Теперь он улыбался. Блестели крупные и желтоватые (видать, давно не чищенные) зубы. И в глазах искорки. Он задержал шаг и пошел рядом. Взялся за ручку чемодана:
— Давай… то есть давайте я помогу.
— Да что ты, он не тяжелый…
С вокзала мы вышли на Станционную улицу. Знакомые двухэтажные дома с чугунными балконами, булыжная мостовая. Тротуары из гранитных плит и такие же гранитные столбики с железными кольцами. Лет сто назад к ним привязывали извозчичьих лошадей. Роняли редкий пух знакомые высокие тополя.
— Далеко идти?
— Не очень, на Кольцовскую. Ты… вы разве не помните? Я дипломатично промолчал. Потому что не помнил. То есть я представлял, где Кольцовская, но не помнил, где там дом Альберта. Кажется, я даже и не бывал у него никогда…
Ерошка вел меня старыми переулками. У заборов было много одуванчиков. Некоторые еще желтели, но большинство стояло с пушистыми головками. Ерошка сорвал один, дунул. Быстро глянул на меня. Я одобрительно улыбнулся. Над заборами белела новая колокольня с блестящим крестом и желто-медными, еще не потускневшими колоколами. Я понял, что недавно ее вновь построили над Никольской церковью, которая во времена моего детства была просто домом с куполообразной крышей (в нем находилась контора «Загот-зерно»). Мы миновали овражек с деревянными лесенками на заросших полынью и белоцветом берегах. По дну овражка журчал среди осоки мелкий ручей. Я перешел его по камушкам, а Ерошка просто так — отчего кеды его набухли и теперь пузырчато чавкали.
— Зачем ноги-то промочил, — сказал я тоном ворчливого дядюшки.
— Подумаешь. Высохнут…
— А почему ты ходишь без шнурков? Неловко же, хлюпают…
— А они и со шнурками хлюпают. Потому что лёпы…
— Что-что? — я даже слегка испугался.
— Ну,
— Ты откуда знаешь про Зайца?
Он быстро глянул на меня сбоку и снизу вверх. Серо-зелеными хитрыми глазами.
— А что такого? Многие знают про Травяного и Песчаного Зайца…. Только мало кто видел.
— А ты… видел?
Ерошка опять непонятно хихикнул и оглянулся. Словно хотел проверить: нет ли Зайца в ближних травяных зарослях.
«Ерошка, ты кто?» — чуть не сказал я. Но тут мы из прохода между глухими заборами вывернули на Кольцовскую. Улица была такая же заросшая, как ближние переулки. Знакомая. Она вела от маленькой площади с водонапорной башней к рынку. По ней я бегал со своей улицы Грибоедова в школу.
Мы прошли под тополями к могучим кривым воротам, которые благодаря обветшавшему орнаменту на створках и жестяным верхушкам-теремкам на столбах вполне могли считаться памятником деревянного зодчества. Ерошка щуплым плечом нажал скрипучую калитку.
Мы оказались в обширном дворе с густой кленовой порослью. Сквозь нее, у кирпичной стены первого этажа, торчали два крылечка с деревянными столбами и косыми навесами. Ерошка подошел к дощатой двери. На ней висел старинного вида замок — из тех, что называют амбарными. Ерошка из-под ворота фуфайки вытащил ключ на длинном шнурке. Поковырял им в скважине. Шепотом сказал: «Вот скотина». Оглянулся.
— Заело… Попробуйте повернуть, у меня силы мало… Я попробовал. Никакого результата.
— А знаешь… знаете, что! — Ерошка непонятно оживился. — Давайте бросим ваш чемодан в сарайчик! И сразу пойдем. Все равно в доме делать нечего!
Вот тебе на! Я надеялся малость передохнуть. Думал, что, может быть, чаем угостят. И хорошо бы принять душ… Хотя какой душ в этой постройке девятнадцатого века? Дом явно из купеческой эпохи. Кирпичный низ, деревянный верх с карнизами и наличниками из резных узоров и завитков. Все это изрядно покосившееся и поломанное.
Странно, что Альберт обитает в таком непрестижном жилище. При встрече он показался мне преуспевающим бизнесменом.
Ерошка выжидательно топтался рядом.
— Ну… давай, — покорился я обстоятельствам. — А не сопрут чемодан из сарая?
Он, кажется, слегка обиделся:
— Здесь такого сроду не бывало!
На двери утонувшего в зарослях сарайчика был такой же замок, что и на крыльце. Но он послушался Ерошку сразу. В прорезанном тонкими лучами полумраке пахло березовыми дровами. Кто-то копошился в дальнем углу. Ерошка пристроил чемодан у поленницы. Мы опять вышли на солнце.
Было очень тихо на дворе. И пусто. Лишь бродили в траве две пыльные, помеченные чернильным крапом курицы. Да еще прошел от крыльца к забору серо-полосатый большой кот.
— Кис-кис! — обрадованно сказал ему Ерошка. Но кот дернул кончиком хвоста и пропал в кленовой зелени. Ерошка смущенно посмотрел на меня.
«Ну а что дальше?» — подумалось мне. А он сказал:
— Идем, да?
— М-м… а куда идем-то?
— Разве вы не хотели погулять по городу?
«А разве я тебе про это говорил?» Впрочем, спорить я не стал. Только спросил:
— Ты что, собираешься сопровождать меня? Он слегка удивился:
— А зачем же я т… вас встречал тогда? Или… вы не хотите?
— Да нет, отчего же. Пойдем. Вдвоем веселее… — Неловко было вот так сразу взять и отшить мальчишку. И к тому же где я его потом найду, когда вернусь за чемоданом?.. Но это были «внешние» соображения. А глубоко внутри шевелилась догадка, что у моей встречи с Ерошкой есть какая-то сюжетная зацепка. Впрочем, в догадке этой не было беспокойства. Мной овладела беззаботность человека, который оставил все хлопоты и вырвался в долгожданный отпуск: теперь куда ни пойдешь, что ни сделаешь — все будет славно.
Ерошка откровенно обрадовался моему согласию. Подпрыгнул. Сырые кеды его опять чавкнули. Он их сбросил, поочередно дрыгнув ногами. Поднял, повертел у лица и… зашвырнул к забору, в лопухи.
— Босиком потопаешь? — с пониманием спросил я.
— А чего такого…
— Да ничего. Я тоже так любил когда-то… Гляди только ногу не наколи.
— Не-а… — Ерошка с удовольствием пошевелил босыми ступнями. Они были светлее загорелых щиколоток. На левой ступне маленький прямой мизинец слегка оттопыривался. Надо же, в точности как у меня в детстве. Соседская девчонка Лилька дразнила меня из-за этого Торчалкой. И говорила, что мизинец может отсохнуть. Мы иногда дрались, и мне доставалось чаще, чем ей…
Признаться, сейчас я с удовольствием сбросил бы полуботинки и носки, чтобы пошлепать босиком по теплым плитам и асфальту, побродить по щекочущей лебеде и подорожникам. Увы, где они, невозвратные времена? При этой мысли мне опять почудилась в лопухах хитрая физиономия Травяного Зайца, но лишь на миг…
Мы неторопливо двинулись по Кольцовской. За квартал от площади с башней-водокачкой она (если верить табличкам на воротах) стала почему-то называться «Сонная-Кольцевая», но меня это ничуть не удивило. Все было «как надо».
На площади, окруженной кирпичными магазинчиками, несколько мальчишек (в таких же, как у Ерошки, пыльно-пестрых одежках) гоняли футбольный мяч. Он отлетел к нам, и Ерошка умело отпасовал его босой ногой. Весело покосился на меня: во как я умею. Надо сказать, в нем все меньше оставалось прежней деловитости и сдержанности. Сейчас это был просто беззаботный, в меру озорной пацаненок. И словно давно знакомый (а я ведь ничего не знал про него). Он весело скакал справа от меня и порой брался за рукав моей летней куртки с частыми клепками на светло-кофейной ткани.
«Английская» прическа Ерошки изрядно растрепалась. Порой он спохватывался и приглаживал волосы помусоленной ладонью. Я наконец сказал:— Оставь ты в покое свою лондонскую стрижку. Тебе этот фасон идет, как… шелковый бантик соломенному чучелу.
— Да? — живо отозвался он. Без обиды и с интересом. — А как надо?
— А вот так! — Я засмеялся и взлохматил ему голову.
Ерошка весело взвизгнул. Отскочил. Побежал назад, к башне-водокачке. Там, у лужи под изогнутой железной трубой, он присел и полюбовался своим отражением. Через плечо показал мне большой палец. Попрыгал посреди лужи — так что на миг в брызгах зажглась радуга. Вернулся вприпрыжку. И на минуту стал стопроцентным взъерошенным Ерошкой. Но потом (когда думал, что я не вижу) опять пригладил волосы.
Мы зашагали живее, спустились от площади по извилистой гранитной лесенке на улицу, которую я не помнил. Прошли вдоль решетки сквера с гипсовыми физкультурниками (ну и древность!), свернули налево, и…
— Ерошка! Это же Ключевской спуск!
— Да! Ну и что?
— Н-ничего… Просто очень давно не был здесь…
— Тогда пойдем по нему до конца. А там и река недалеко…
Мы пошли. Я узнавал одноэтажные магазинчики, мастерские, аптеки. Так, словно лишь вчера промчался здесь на самокате с надувными шинами! А вот и фотомастерская старого Гольдштейна… Ого! В широченном стекле чернела дыра величиной с Ерошку! Мне даже почудилось, что в пробоине угадываются контуры мальчишечьей фигурки.
— Вот это да! — подскочил Ерошка. — Кто-то опять врезался! Вот звону-то было!
— Чему ты радуешься? А если человек покалечился?
— Не! Здесь не калечатся! Только царапины…
А у меня отчетливо заболело порезанное в давние годы колено. Я даже глянул вниз: нет ли на тощей мальчишечьей ноге свежего бинта. Но была джинсовая штанина, и от ее вида боль сразу кончилась.
— Когда-то в этой мастерской работал славный старик Гольдштейн, — вздохнул я. Но Ерошка тянул меня дальше, дыра в витрине его больше не интересовала. Я подчинился, однако через несколько шагов оглянулся: не покажется в пробоине маленький старик с седыми кудряшками на висках?
Гольдштейн, конечно, не показался. Но зато навстречу нам попались два красноармейца — в обмотках, в белесых пилотках и выгоревших гимнастерках с малиновыми петлицами на отложных воротниках, без погон. Скатки через плечо, тонкие штыки над плечами. Оба худые, с твердыми загорелыми лицами, они прямо и как-то отрешенно смотрели перед собой.
— Откуда такие? — спросил я у Ерошки. Почему-то шепотом.
— А! — отмахнулся он. — Опять, наверно, кино снимают неподалеку… — Но мне почудилась в его голосе еле уловимая тревога. Словно в ближних переулках застоялось лето сорок второго года с его повестками, похоронками, сводками Сов-информбюро и запахом карболки из окон недалекого госпиталя… Хотя откуда про это знать Ерошке?
«А тебе откуда знать? — насмешливо шепнул Травяной и Песчаный Заяц, который, видимо, ухитрялся незаметно пробираться за нами по кустам и заросшим канавам. — Тебе же всего тридцать с небольшим».
«Не твое дело, — буркнул я. — Тебе следует не шастать, а сидеть дома и охранять ящик с Синим Треугольником».
Заяц хихикнул похоже на Ерошку. А сам Ерошка деловито спросил:
— Дальше как двинемся? Вверху, по Октябрьской улице, или спустимся к воде? — Потому что мы оказались на высоком берегу.
Желтоватая вода еще не совсем спала после разлива, река была широкой. За ней раскинулась Заречная слобода с грудами старых домишек и белым хребтом высотных домов-новостроек. Дальше синели луговые просторы с темной кромкой леса у горизонта. Справа тянулся мост, которого я раньше не видел. По мосту скользили разноцветные капельки-автомобили. Справа вздымал могучие соборы белый Свято-Троицкий монастырь. Над куполами поблескивали узорчатые кресты, которых в прежние годы тоже не было…
Я вздохнул — родина…
— Ну так что? — нетерпеливо переступил рядом Ерошка. — Как пойдем?
— А, собственно, куда мы должны идти?
— Но вы же хотели на Точку!
Я хотел на Точку? Пожалуй, да… Но он-то, этот сорванец, как про нее узнал? Такое название придумал я сам и никому его не говорил.
— Откуда ты знаешь про Точку?
— Но ты… но вы же сами про нее сказали недавно… — Ерошка неловко посопел.
— Я?! Ничего подобного.
— Ну вот! Сказали, а теперь отпираетесь… — Похоже, он обиделся.
— Ну ладно, — примирительно вздохнул я. — О чем разговор. На Точку так на Точку. Посидим там, отдохнем…
Ерошка сразу обрел прежнюю жизнерадостность. Подскочил:
— Ну а как?! По верху или у воды?
— Решай, как лучше.
— Внизу труднее, но интереснее…
— Тогда пошли вниз.
Деревянной извилистой лестницей мы спустились к воде. Здесь была плавучая пристань паромной переправы. От нее по прибрежному песку тянулась в сторону пассажирского порта тропинка. Но скоро она пропала среди выброшенного водой мусора: коряг, автомобильных покрышек, лодочных обломков, разных спасательных кругов и (непонятно, почему) битых пластинок от старых патефонов.
Я поднял один обломок. Это была знаменитая старинная «Рио-Рита». Мамина любимая мелодия. Когда я был маленьким, под эту музыку мы встречали Новый год. А сестра на домашних вечеринках танцевала под нее с Мотей Гольдштейном и другими одноклассниками…
Мотив «Рио-Риты» тут же включился у меня в голове. И ненавязчиво звучал там во время всего путешествия до Точки.
А путешествие становилось весьма… р-романтическим (черт бы побрал этого мальчишку!). Ветвистые коряги лежали все гуще — порой настоящие завалы. Иногда путь преграждали кучи гнилых деревянных ящиков и разбитых бочек. Тропинка появилась опять, но тянулась теперь не по песку, а по сырой глине, в которой вязли ступни. Мне пришлось разуться и подвернуть джинсы. (Кто увидит — подумает: «Вот понесло взрослого дурня заодно с бестолковым пацаном».) И свернуть было некуда: слева вода, справа крутые, заросшие бурьяном откосы без всяких лестниц и тропок. Ерошка, посапывая, шагал впереди.
— Ерофей, — тяжело обратился я к трикотажной спине с надписью «CICIMORA». — Ты когда-нибудь слышал про Ивана Сусанина?
Он, не оглядываясь, засопел громче и виноватее.
— Ага, слышал… Потерпи, скоро выберемся на сухое…
И мы выбрались наконец. Через дыру в бетонной изгороди — на территорию порта. Здесь было почти пусто. У дебаркадера — ни одного судна. В небе с пухлыми белыми облаками замерли два крана. На пристанских путях лязгали вагоны и что-то покрикивал в мегафон диспетчер, но это в отдалении, а рядом с нами лишь галдели воробьи — они прыгали по лежавшим у кирпичного склада контейнерам и по груде ящиков, от которых пахло соленой рыбой…
Я решил было ополоснуть с трапа ноги, обуться и подняться по пристанской лестнице на Пароходную улицу. Хватит приключений! Но Ерошка расстроился чуть не до слез:
— Дядя Слава! Не надо! По верху знаете какой дальний путь! А здесь уже недалеко! И будет легче, вот увидишь… ой, увидите…
— Сударь, — сказал я, покоряясь судьбе (или хитростям Синего Треугольника). — У тебя на языке то и дело прыгает желание говорить мне «ты». Ну и говори. Это лучше, чем все время ойкать…
Он очень-очень обрадовался, странно даже:
— Правда?! Можно?!
— На здоровье… Я еще не столь уж солидный мужчина. К тому же мы с твоим дядюшкой давние приятели, а ему ты наверняка не говоришь «вы»…
— Кому не говорю? — почему-то удивился он.
— Дяде Альберту.
— Кому?.. А! Да, конечно… — и он запрыгал, отклеивая от ступни прилепившийся клок бумажной упаковки. Дальнейшая дорога и правда сперва показалась легче прежней. Потому что мы пошли по рельсовым путям. Хмурый стрелочник поглядел на нас, но ничего не сказал. Мы миновали товарный состав, от которого пахло конским навозом, и бодро зашагали по шпалам. На них от солнца выступила смола, она прилипала к голым подошвам. Это было не противно, а даже приятно.
«Исполнилась мечта о детстве, — хихикнул из густого осота у насыпи Травяной Заяц. — Шлепаешь босиком…»
«Ну, вот что, друг любезный, — отозвался я строгим тоном. — Ты или кончай играть в прятки и пойдем вместе, или — брысь домой».
«Лучше я «брысь», — опять хихикнул он. В осоте мелькнул полосатый хвост. (И с той минуты Травяной Заяц долго не давал о себе знать.)
А Ерошка вдруг сказал:
— Не потерял бы он лёпы. Они ведь у него тоже без шнурков.
Я не стал удивляться и говорить «о ком это ты?».
Звенела солнечная тишина. Пахло рекой и железной дорогой, мир и спокойствие были в моей душе, Ерошка вдруг показался удивительно славным пацаном, почти родственником. Негромкая «Рио-Рита», что звучала у меня в голове (или опять же в душе?), обещала почему-то увлекательные и неопасные приключения. И слово «ласковость» снова шевельнулось у меня в памяти…
Но так было недолго. Рельсовые пути плавно повернули направо и ушли под обрыв, в черный полукруглый туннель. А нам с Ерошкой осталась хлипкая узкоколейка. Вот уж поистине «узко…» — шириной с приставную лестницу, по которой лазят на крышу. Она тянулась между водой и откосами, по прибрежной полосе, а полоса эта снова делалась захламленной, глинистой, заваленной корягами, а то и ржавой колючей проволокой. Порой рельсы со шпалами провисали над заполненными жидкой глиной провалами, как настоящие, перекинутые через ямы лесенки. Того и гляди ухнешь в эту жижу. Я шел за Ерошкой и в опасные моменты придерживал его за плечи (тонкие, будто и правда гардеробная вешалка). Ерошка не возражал, сопел благодарно.
Иногда узкоколейка ныряла под кривые дощатые навесы. Под ними валялись по сторонам ржавые катера с пробитыми днищами, пароходные трубы и части гребных колес. Видел я и несколько якорей — большущих, вполне морских. Наверно, остались от той поры, когда реки были полноводными и до Малогды ходили с моря крупные купеческие барки.
Скоро оказалось, что, несмотря на хлипкость и заброшенный вид, этот рельсовый путь — действующий. Навстречу нам стали попадаться низкие гулкие тележки на колесах-роликах. На каждой стояли две плоские бетонные панели, составленные домиком. Ростом с меня. Толкали эти нелегкие сооружения сумрачные небритые дядьки. Нам приходилось уступать дорогу. Дядьки однако не ругали нас. Терпеливо ждали, когда мы найдем в стороне от колеи местечко посуше. Потом один оглянулся, устало спросил:
— Закурить не найдется, люди хорошие?
— Не курю, — виновато сказал я.
— А пацан тоже не курит?
— Тоже! — слегка ощетинился Ерошка.
Дядька, однако, не заметил его сердитости. Сказал миролюбиво:
— Ну, оно и ладно…
— Куда они катят такую тяжесть? — спросил я, когда тележка отъехала.
— Это облицовка для туннеля, — со знанием дела разъяснил Ерошка. — За рекой строят Институт времени. Частицы времени будут разгонять в кольцевом туннеле, и эти плиты — для него.
На меня так и повеяло близостью Синего Треугольника. Но я проговорил обычным тоном:
— А почему вручную-то возят? Вроде бы не восемнадцатый век…
— Наверно, боятся, что мотовоз тут провалится…
Рельсы вывели на мостик, что перекинут был через овражек, в котором валялись друг на друге гнилые лодки. За мостиком началась покрытая высохшим тростником низина. Река отошла влево, откосы — далеко вправо. Ерошка, видать, не хуже меня знал дорогу. У столбика с жестяной ржавой табличкой прыгнул со шпал в трескучий тростник, и там обнаружилась тропинка. Она вела к невысокому бугру, который зеленой горбушкой подымался из сухой тростниковой желтизны. Это и была Точка.
Такое название придумал я в детские годы. Прочитал в какой-то книжке слова «точка на карте» и решил, что бугорок тоже как зеленая круглая точка среди желтого простора.
Наткнулся на бугорок я в те дни, когда впервые в жизни бродил в одиночку по окраинам Малогды. А бродил потому, что печалился. Жил я в ту пору у старшей сестры и ее мужа, а мама уехала в город Тавдинск, где «застрял» в долгой командировке некий Артур Сергеевич — мамин хороший знакомый и впоследствии мой будущий отчим (отец после войны поселился далеко в Белоруссии с другой семьей)…
Я тосковал по маме. Уезжая в Тавдинск, она обещала, что вернется через два дня и только «в самом крайнем случае» может задержаться там, но никак не дольше, чем на неделю. Все, даже я, доверчивый пацаненок восьми с половиною лет, понимали, что «крайний случай» неизбежен. А неделя показалась мне длинной, как месяц.
Она, эта неделя, должна была кончиться первого августа. Но, может быть, мама все-таки вернется раньше?
С утра я уходил на окраину города, по трескучему тростнику и болотной жиже пробирался на бугорок. С Точки прекрасно видна была излучина реки. Издалека желтоватая вода казалась голубой и отражала пухлые облака. Я терпеливо ждал полудня, когда из-за поворота появлялся колесный двухпалубный пароход «Победа» или маленький винтовой «Суворов». Они по очереди ходили до Тавдинска и обратно.
Ждать приходилось долго. Но я не скучал. В ожидании была надежда. Я жевал прихваченную из дома горбушку, следил за блестящими длиннокрылыми стрекозами, которые безбоязненно садились мне на плечи и на колени. Впитывал облупленными от загара плечами летнее солнце. Иногда оглядывался на ровную луговину, что зеленела позади желтого болотца. Там, далеко, ярко светилась под солнцем одинокая белая церковь.
Не знаю, почему ее выстроили посреди пустого поля, далеко от домов, но тогда мне казалось, что это очень правильно. Ей, этой церкви, было совершенно необходимо стоять там, среди ровной зелени, под летней синевой с белыми кучевыми облаками.
Церковь была стройная, с плавными сводами у крыши и круглой башней, увенчанной куполом-луковицей. Купол был пробит, один угол здания обрушен, и все же мне этот храм казался удивительно красивым. Сказочным. То, что он
Когда показывался пароход, я вскакивал и мчался через тростник, через всякие чертополохи, потом по извилистым переулкам, деревянным лестницам и мостикам через овраги. Вдоль воды (как шли сегодня) я не бегал, потому что боялся сердитых сторожей в будках у рельсов.
Я прибегал на пристань как раз в тот момент, когда пароход подваливал к дебаркадеру. Забирался на пирамиду пустых, пахнувших селедками бочек и, замирая, следил за пассажирами, что вереницей шли по сходням. Чем дольше, тем жиже делалась вереница, тем печальнее становился я. И когда сходили на берег последние задержавшиеся старушки с мешками и появлялось горькое понимание, что ждать уже не имеет смысла, я спускался с бочек. И, отрешенный от всего, брел домой — босой, в штанах с оторванной лямкой, с цепкими семенами сорняков на полинялой майке и в белобрысой отросшей челке.
Дома взрослая сестрица привычно ругала меня:
— Носишься неизвестно где! Обед уже давно остыл… Приедет мама, все расскажу…
Ох, да только бы приехала! Я и сам расскажу без утайки про все свои грехи. Даже про то, как мы с Толькой Петровым пробрались на задний двор соседней пекарни и стырили там два тележных колеса для пушки, которую мастерили из водосточной ржавой трубы…
Я жевал холодную картошку, запивал жидкой простоквашей и послушно обещал сестрице, что «больше со двора ни ногой». И знал, что завтра утром снова убегу на Точку. И снова будут тишина, солнце, стрекозы, синяя излучина и белая церковь в лугах. Будет
Я летел навстречу, за мной прыгала и гудела слетевшая с верхушки пирамиды бочка.
— Ма-ма! Я здесь!..
А на пароходе «Победа» играли «Рио-Риту».
Эта неслышная музыка звучала и сейчас над Точкой. Звучала сквозь безмолвие и шелест бабочек (стрекоз нынче не было), сквозь посапывание притихшего Ерошки, что устроился в двух шагах от меня.
Я лежал в траве навзничь и видел над собой пухлые облака. А еще видел — не глазами уже, а всем существом — излучину, пушистые верхушки белоцвета, лиловый иван-чай и стройную церковь, что ярко белела вдали, за тростником и высокими травами.
Потом я перевел взгляд вбок, на Ерошку. Он сидел, чуть откинувшись и опираясь позади себя ладонями. Смотрел вперед, приподняв подбородок, и шевелил губами. Трикотажную кофту с кенгуренком он сбросил в траву и был в безрукавной белой маечке с дыркой на боку. Тощий, ребристый, беззащитный какой-то. И быстрая тревога за это щуплое существо вдруг мгновенно кольнула меня — как в давнем сне про поезд и озорного Ванюшку. Но… кольнула и растаяла под тихим безмятежным солнцем. Ерошка шевельнулся, подтянул к подбородку колени. Широкие штанины съехали от колен далеко назад. Худенькое незагорелое бедро засветилось, как свежая древесина. Я увидел на коже расположенные подковой коричневые шрамики-бугорки. Словно след укуса.
Ерошка торчком поставил на пятку ступню. На оттопыренный мизинец села лимонная бабочка. Ерошка быстро шевелил мизинцем, но бабочка не улетала. Да он этого, наверно, и не хотел, играл с ней.
Я посмотрел на свою левую ступню. Но мой мизинец давно уже стал нормальным, не высовывался из общего строя.
Потом бабочка все же улетела, а Ерошка, не глядя на меня, попросил:
— Дядя Слава, выключи «Рио-Риту»…
Я не стал удивляться, что он слышит мою «мысленную» музыку. (Наверно, в такой тишине все возможно.) Только сказал:
— Это старинная мелодия… Тебе не нравится?
— Нравится. Но может разонравиться, если очень долго… Я сделал усилие, представил, что убрал с пластинки иглу.
Стало еще тише. Ерошка погладил шрамики на бедре (может, ощутил мой жалостливый взгляд).
— Кто это тебя так цапнул? — осторожно спросил я.
— Это не «цапнул». Это колючая проволока. В мае приезжал зверинец, клетки стояли на площади, где водокачка. А кругом забор с проволокой.
— И ты полез без билета…
— Я и еще два пацана… Денег не было, а очень хотелось поглядеть на обезьяну. А сторож увидел… Дядя Слава…
— Что?
— А ты не думаешь, что Травяной и Песчаный Заяц был сперва обезьяной?
— С чего ты взял?
— Не знаю… Мне помнится, что давно-давно у меня, у трехлетнего, была тряпичная обезьяна. Я, наверно, с ней плохо обращался, потому что она куда-то пропала…
Ерошка говорил тихо и сипловато, и мне в его голосе вдруг послышалась нешуточная печаль.
— Нет, Ерошка. По-моему, раньше он был котом. Хвост у него до сих пор кошачий…
— А по-моему, он все же был обезьяной, — вздохнул Ерошка, словно о чем-то важном. — Дядя Слава…
Что его еще беспокоило?
— Слушаю вас, сударь…
— Дядя Слава, а у тебя есть сейчас жена?
— Нету… сейчас.
— А почему?
Не хотелось мне дипломатничать. И лень было, и… горьковато стало.
— А вот так… Разные мы оказались. Я хотел, чтобы у нас был ребятенок, а она желала светской жизни. И сделала аборт… небось, знаешь, что это такое…
Он только хмыкнул. Конечно, современный ребенок…
— И ты ее прогнал?
— Просто расстались. Причем не сразу и по-мирному… Не мог я дальше…
— Потому что она будто предала… да? — понимающе сказал он.
Вот уж не думал, что когда-нибудь стану обсуждать эти проблемы с десятилетним сорванцом. Но чего только не случается, если в Синем Треугольнике узлами перетянуты пространства и события… Или Заяц уже отпер ящик и развязал узлы? От него всего можно ждать…
Я сказал честно (и даже в горле щекотнуло):
— Понимаешь, я ждал: будет, мол, мальчонка или девчурка… а вместо этого…
Помолчали мы, и под мирным солнцем горькие мысли снова быстро исчезли. Но не совсем. Потому что Ерошка спросил:
— А ты хотел, чтобы кто был:
— Я… да лучше, чтобы сразу оба. Так ведь случается иногда.
— Но хлопот-то сколько… — серьезно заметил Ерошка. Словно речь шла о реальных планах.
— Ну и пусть, — так же серьезно отозвался я.
— Тогда что… тогда уже пойдем, наверно? — Ерошка легко вскочил. Поднял из травы и накинул на себя кофту.
Мне еще не хотелось уходить. Но Ерошка… может, он спешит куда-то? В самом деле, сколько он может нянчиться со мной!
Перед уходом я попрощался глазами с церковью. Теперь она была с целым, покрытым зеленой краской куполом, с большим крестом из тонкого золоченого кружева. Неподалеку от нее стояла новая, тоже белая колокольня.
Обратная дорога показалась более короткой и легкой. Хотя на пути опять попадались тележки с панелями и хмурыми возчиками.
— Ерошка, а почему они снова едут навстречу? С грузом!
— Наверно, потому, что туннель кольцевой, — не очень-то понятно откликнулся он.
От пристани мы решили идти верхними улицами — хватит прибрежной экзотики. На мостках рядом с дебаркадером помыли ноги, я наконец обулся, и мы двинулись по лестнице, что вела вверх от дощатого речного вокзала. Лестница была извилистая, скрипучая. Время от времени она прерывалась площадками с некрашеными перилами и скамейками. На полпути мы присели отдохнуть. Ерошка сел боком к перилам, положил подбородок на занозистый брус. Стал смотреть куда-то за реку. Его плечо остро торчало под пыльным обвисшим трикотажем.
— Замучился ты со мной, — нерешительно сказал я. Он шевельнул плечом:
— Да нет, все о'кей… — Это молодецкое «все о'кей» прозвучало у него как-то не по-настоящему. Потом Ерошка встряхнулся, начал машинально приглаживать облизанной ладошкой растрепанную прическу. Посмотрел на меня, рассмеялся, разлохматил себя снова. Но мне показалось, что за смехом его — какое-то беспокойство.
— Тебе небось домой пора. Наверно, уже волнуются: куда ты девался…
— Кто волнуется? — бесцветным голосом отозвался он.
— Ну, кто… не знаю… — (Может, он сирота?) — Или дядя Альберт тебя одного дома оставил, когда уехал?
Ерошка поставил пятки на скамью. Обнял колени, уткнулся в них подбородком. В таком положении развернулся ко мне лицом. Серо-зеленые глаза стали очень темными. Даже тени появились под ними.
— Какой дядя Альберт? — с усталым вздохом сказал Ерошка.
— То есть… как какой…
Он выговорил, глядя в упор:
— Ну, неужели ты не понял до сих пор? Никакого дяди Альберта нет.
Холодок прошел у меня под рубашкой. Потому что я сразу поверил, понял:
Однако, все еще цепляясь за прежнюю реальность, я попытался спорить:
— А как же дом, у которого мы были? Крыльцо… Они чьи?
— Понятия не имею… — искренне сказал Ерошка. И сильно пожал плечами. Потом левой рукой взялся за оттопыренный мизинец на ноге, стал шевелить его и внимательно разглядывать.
— Послушай, а… сарай? Мой чемодан там…
— Нашел о чем думать… — бормотнул он.
«Но у меня же там рубашка чистая, носки, бритва. Я не могу ходить обормотом, как ты! И вообще, что все это значит…» — запрыгали в голове заготовки правильных фраз. Вместо этого я тихо спросил:
— Тогда объясни: зачем ты пришел на вокзал? Он оставил в покое мизинец. Глянул исподлобья.
— А ты… так ничего и не понял?
Глаза были все те же — темные, с тенью под нижними веками. Но вроде бы мелькнули в зрачках желтые искорки. И я спросил, приблизив к нему лицо:
— Ерошка, ты кто?
Он сбросил пятки со скамьи. Отвалился спиной к перилам, раскинул по ним руки. Стал совсем другим Ерошкой — спокойно-озорным, без всякой печали.
— Посмотри как следует! Разве не видишь? Я — это ты.
Вопреки всякой логике его неожиданное озорство передалось и мне. Будто самое главное было теперь — победить в веселом споре.
— Ничего похожего! Вот ни настолько! — Про оттопыренный мизинец я помнил, но осторожно умолчал.
— Конечно! — обрадованно согласился он. — Потому что я состою как раз из того, чего у тебя никогда не было. Оно в тебя не влезло, когда тебя делали, и осталось, как лишние детали. И пошло на меня.
Я не сдержал ехидства:
— Боюсь, что это не лучшие детали…
— Ну, как сказать! Кое-что тебе не помешало бы!
— Например? — уязвленно сказал я.
— Помнишь, как в моем возрасте ты ужасно боялся ос и шмелей? А я запросто ловлю их в кулак.
— Не было такого! Никогда я не боялся!
—
— В каком еще Ермильске! Даже и не слыхал про такой!
— Ох уж… — брызнул Ерошка насмешкой.
Мне бы рассердиться, но вместо этого в голове началась беспомощная сумятица, как при дремотных видениях иных пространств и головоломок: задержать, запомнить хоть какую-то деталь! Разгадать…
Я отчаянно прислушался к себе, к шелесту ветра в береговой траве, к гудкам катеров и тепловозов. Может, пространство перевернет еще один лист, и тогда все станет ясно?
Однако ничего не случилось. А Ерошка болтал босыми ногами и поглядывал выжидательно.
— Послушай… а сам-то ты где живешь? С кем?
На него опять словно тень легла. Не грусть, но озабоченность какая-то. Серьезность.
— Не все ли равно… Я, может, еще и
Что за дурацкая философия? У такого-то малька!
Но я не стал его поучать и воспитывать. Вместо этого поверил, что он и правда никуда не спешит. Никуда не хочет уходить… Потому что не к кому?
В обычной реальности я, конечно же, занялся бы выяснениями и расспросами. И повел бы ершистого пацана домой. Но сейчас действовали законы Синего Треугольника (завязанного к тому же узлами). В его пространствах жила логика снов (порою более закономерная и понятная, чем в моей прежней бестолковой действительности). И я без всякого сопротивления подчинился этой логике. Принял простой факт, что данный Ерошка теперь повешен судьбой на меня и я отвечаю за него… Перед кем? Перед собой, перед Треугольником, перед Травяным и Песчаным Зайцем. Смешно, да? А вот окажитесь в Малогде и увидите — не смешно, а все по правде.
— Тогда что? Идем? — сказал я. Он вскочил.
— Идем!
— А куда?
— Куда-нибудь, — беспечно сказал Ерошка.
И мы как-то сразу оказались на Ключевском спуске, недалеко от фотомастерской.
…Стекло уже было вставлено. Оно отражало улицу, деревья, прохожих, и внутри было ничего не разглядеть. Рядом с витриной оказалось еще одно окно, поменьше. За его стеклом были выставлены разные фотоаппараты. Старых образцов. Лейки, «Фэды», «Любители», «Комсомольцы», трофейные маленькие камеры с гармошками. И все они — вот странно (или не странно, а логично?) — были покрыты зеленой, точнее — военно-полевой краской. Может, их принесли сюда фронтовые корреспонденты? (Хотя едва ли даже на фронте красили фотокамеры в зеленый цвет.)
Лишь один аппарат был черным. Довоенного образца, «Фотокор». Ледериновая плоская коробка с выдвинутой на никелированных полозках гармошкой и гибким тросиком у блестящего объектива. В точности такой, каким снимал меня когда-то Мотя Гольдштейн!
На каждом аппарате был бумажный ярлычок с цифрами. Точнее, с ценами. Ясно, что аппараты продавались. И «Фотокор» стоил буквально гроши — «22 р.».
— Ерошка! Я хочу купить это… На память о давних временах.
Он отнесся с полным пониманием:
— Обязательно! — Подпрыгнул даже.
Мы по трем ступенькам вошли в прохладное помещение. И сразу я учуял знакомый запах старой фотомастерской — деревянных аппаратов, растворов, лака, крашеного холста громадной декорации. Из-за ширмы выдвинулась рослая пожилая тетка в зеленом платье до пола. Похожая на давнюю старуху Сонечку, но, конечно, не она. И в отличие от Сонечки разговорчивая и приветливая.
— Молодые люди пришли сниматься? Главного мастера нет, но я прекрасно управляюсь с заказами, можете мне доверять! Спросите клиентов, испортила ли Софья Мироновна Гольдштейн хоть один снимок! И пусть мне никогда больше не вставить стекло в эту витрину, если найдется бессовестный человек, который таки скажет «да»!.. Двойной портрет, не так ли? Крупный формат! Папа на стуле, мальчик справа, у плеча, в традициях давних времен. В этих традициях немало хорошего, уверяю вас…
Все-таки
Как-то в беседах с Треугольником я услышал от него рассказ о частичках (корпускулах!) времени, нанизанных на так называемый темпоральный вектор. Бывает, что эта нить рвется. Корпускулы перемешиваются в пространственно-временном континууме, и, когда их нанизывают (кто нанизывает, я не понял) снова на вектор, они могут перепутаться. И начинается чехарда с календарями, прыжками в прошлые времена, неожиданными встречами и событиями, которые случаются раньше своих причин…
Это проскочило в голове быстро и как о вещах в общем-то заурядных. Я галантно сказал:
— Виноват, сударыня, но мы посетили вас по иной причине. В окне выставлены аппараты. Если не ошибаюсь, на продажу…
— О да! Да!.. Времена непростые, иногда не имеешь, на что купить химикаты. Пришлось пожертвовать частью коллекции… Что вас привлекло?
— «Фотокор».
— А! Вы имеете правильный выбор! Замечательная камера. И вполне действующая… У Моти была когда-то такая же, но пришлось обменять на буханку, когда он нечаянно потерял хлебные карточки…
— Вы позволите взглянуть?
Софья Мироновна торопливо принесла аппарат. Я немного помнил, как им пользоваться. Вдвинул гармошку, захлопнул коробку. Потом открыл камеру опять. Взвел спуск, щелкнул…
— К нему полагается еще футляр и пять кассет, — суетилась старуха Сонечка. (Все-таки явно
Она принесла черную квадратную коробку с блестящим замочком — футляр — и пять плоских кассет.
— Пластинки в них старые, но еще вполне пригодные…
— Благодарю вас. Позвольте расплатиться.
— Ах да… А может быть, вы все-таки согласитесь на портрет? Такой замечательный папа, такой фотогеничный мальчик…
Я прикусил губу: этот-то охламон? Впрочем, мастеру виднее. Посмотрел на Ерошку:
— Согласимся, Ерофей?
— Ага… — радостно выдохнул он.
— Чудесно! — возликовала Софья Мироновна. — А то сегодня еще не было ни одного посетителя! Если не считать юное создание, чуть помладше Ерофея. Но как его можно считать приличным клиентом, если оно влетело сюда сквозь стекло на этой ужасной новомодной доске с роликами, у которой заграничное название. Дети носятся на них, не думая, какое горе будет у мамы и папы, если ребенок свихнет себе шею…
— Но это создание не свихнуло? — опасливо спросил я (шея с готовностью заболела).
— Слава Богу, нет! Герой отделался царапинами…
— А был герой… случайно не в матроске?
— Представьте себе, да! Именно да! Матроски нынче не очень-то в моде, но этот оказался таки с большим синим воротником и якорями на рукавах, как в свое время у Моти… А вы его знаете, этого наездника?
— Просто на улице обратил внимание на мальчика с пришитым матросским галстуком и забинтованным коленом.
— Да-да… Ну, мы можем уже приступать, не так ли? Ерофей, голубчик, выдвини на середину вон тот высокий стул, будь добр…
Ерошка с готовностью поволок из угла нечто вроде трона с резной спинкой и бархатным сиденьем.
— Подожди, мальчик! А почему ты хромаешь? Разве он хромал? Я и не заметил.
— Да ерунда, — быстро сказал Ерошка. — Немного наступил на крошку от шлака.
— Мальчик говорит «немного наступил»! Там наверняка прокол!
— Да нет же, не насквозь! Просто надавило. Вот… — Он поджал ногу и вывернул ступню.
— Ну-ка? Да, хорошо, что не до крови. Но ведь болит?
— Не сильно…
— И зачем это мальчики так любят гулять босыми? Мотя тоже… Ничего не могла с ним поделать. Вы не поверите, один раз даже отшлепала…
— Пожалуй, мне придется поступить так же, — сообщил я, без большого труда входя в роль папаши. Ерошка тоже сыграл свою роль: не возмутился, не отрекся от моего отцовства, а надул губы и виновато пробубнил:
— А чего… Если кеды потерялись, а новых нету…
— Отсюда пойдем в обувной магазин…
— Зачем ходить в какой-то магазин, где с вас возьмут двойную цену! — всполошилась хозяйка мастерской. — Я имею для недорогой продажи все, что вам надо! Жизнь такая, что заставляет заниматься не только искусством, но и мелким ширпотребом… Вот! — Она сгребла в сторону створчатую ширму, и у стены обнаружились наклонные полки со всяким товаром. Парфюмерная мелочь, повисшие разноцветными языками носки и галстуки, пластмассовые фигурки, флаконы и несколько пар летней обуви разного размера.
— Вот славные башмачки! — Софья Мироновна похлопала подошвой о подошву бело-зелеными, легонькими на вид кроссовками. — Как раз для мальчика, который много гуляет с папой…
Мальчик нерешительно посмотрел на нее и на «папу»:
— Дорогие небось…
— Сущие пустяки! Главное, чтобы пришлись впору. Сядь и примерь.
Ерошка боязливо зашевелил ступнями.
— Да ну… Лапы вон какие грязные…
— Надень носки, они потом легко отстираются. С ними будет даже симпатичнее, ведь сниматься-то будете в полный рост.
Софья Мироновна дала Ерошке ребячьи носочки — белые, с рисунком из крупных зеленых кузнечиков. Похожих на кенгуренка по имени «Cicimora».
В этих носочках и новеньких кроссовках помятый Ерошка вдруг обрел вполне интеллигентный вид. Особенно когда Софья Мироновна велела ему подтянуть штаны и заправить в них балахонистую майку-фуфайку — под поясок со шнур-ком. А после того как она гребешком реставрировала на Ерошке прежнюю «английскую» прическу и влажной фланелевой рукавицей оттерла колени, получилось прямо образцовое дитя. Этакий мальчик из чинного лондонского пригорода.
Ерошка не сопротивлялся. Кажется, был даже рад такой метаморфозе…
Съемка оказалась минутным делом.
Я расплатился за аппарат и обувь (бумажник был с собой). А про плату за снимки хозяйка мастерской сказала, что пока не надо.
— Потом, когда получите портреты. Приходите за ними на той неделе…
«На какой «на той неделе»? — думал я, уходя из мастерской. — Будет ли она? И найду ли я снова Ключевской спуск?»
Ерошку такие мысли не беспокоили. Он весело пританцовывал на ходу в своих новеньких кроссовках. Сказал даже:
— Дядя Слава, спасибо. Замечательные лёпы… А потом опять:
— Дядя Слава…
— Что, дитя мое?
— Можно, я понесу аппарат?
— Сделай одолжение.
Ерошка с удовольствием надел через плечо прикрепленный к футляру ремешок.
— Дядя Слава, а ты дашь мне разок щелкнуть аппаратом? Я знаю как…
— На здоровье. Сам я и не собираюсь им снимать.
— А зачем купил?
— Я же говорил: на память…
Ерошка присмирел. Кажется, он чутко уловил в моем голосе нотку раздражения. Оно и правда зашевелилось во мне. От неожиданно трезвых мыслей. «Ну а дальше-то все-таки
Ерошка сбил шаг, сказал вполголоса:
— Ты на меня злишься, да?
— С чего ты взял?
— Ну… про дядьку Альберта наврал. Новые башмаки выпросил…
— Ничего ты не выпрашивал, я сам купил! Подумаешь, расход какой…
— И вообще. Приклеился и таскаюсь следом… Но я не виноват…
— Дурень, — сообщил я с моментальным раскаянием. — Ничего такого я не думаю. А думаю… что оба мы голодные. Где-нибудь поблизости есть столовая?
— Есть… Только опять будешь на меня тратиться. Сперва кроссовки, потом обед…
До чего щепетильный субъект! Я уже собрался заявить, что если он готов глотать слюни, когда я буду лопать щи и котлету с макаронами, то пожалуйста…
И тут нам встретились знакомые — на тротуаре у входа в компьютерный салон «Семь измерений». Вышли оттуда и округлили глаза.
Это были «Нэлька и Зинка Патраковы», дочки кожевенного бизнесмена.
— Здрасте, — сказали они мне. А Ерошке: — О-о! Кого мы видим! Сам Ерофей Ерофеич! И в каком-то непривычно джентльменистом обличий…
— Ты, Зинка, помолчи лучше, — сумрачно ответствовал Ерошка девице с кристалликами на ушах. Другая (очевидно, Нэлька) обратилась ко мне:
— Вы не доверяйте этому типу. Внутри он знаете какая коварная личность. И про нас небось наговорил вам всякое…
— М-м… нет…
— Небось, что мы дочки миллионера или торговки наркотиками. Или еще кто похуже…
— Ничего я не говорил! — Мы стояли посреди тротуара, и Ерошка тяжко сопел, растопырив локти.
— Говорил, говорил, — не поверила ему и мне Зинка. — А знаете почему? Сводит счеты. Мы ему три дня назад на пляже ухи накрутили.
— Молчи, козлиха крашеная, — с пружинистой угрозой произнес Ерошка и качнулся вперед. Я удержал его за плечо.
— За что же вы подвергли ребенка столь мучительной процедуре?— Ха! Еще не так надо было подвергнуть! — разом воскликнули красавицы. А Зинка, мотая клипсами, разъяснила: — Он знаете что? Он вертелся там у женских раздевалок и подглядывал…
— Врете! — взвыл Ерошка. — Дядя Слава, врут! Вот хоть кто буду, врут! Было бы на что глядеть, воблы драные!.. — Он рванулся, сжав кулаки, я опять ухватил цыплячьи плечи. В голосе Ерошки звучали нешуточные слезы. Девицы обворожительно просияли и пошли прочь, умело двигая попками.
— Шкыдлы паршивые! — взвыл им вслед Ерошка. — Дядя Слава, ну врут же совсем по-гадючьи!.. — В глазах его дрожали капли. Лопухастые уши были помидорными, словно их накрутили сей момент.
— Будь мужчиной, Ерофей. Стоит ли так реагировать на девчоночий треп! Я и сам вижу, что врут. Ты небось просто шел там, а они привязались…
Он все еще колюче растопыривал локти и дышал, как перегретая скороварка.
— Я… не просто шел… Мне там… надо было…
— Искал кого-то? — подсказал я.
— Да… — Он стал дышать потише, указательным пальцем почесал под носом. — Хотел встретить Еську…
— Кого?
— Одну… девочку. Она должна приехать сюда… и оказаться у реки… — Он еще раз чиркнул пальцем под носом и крепко замолчал. Будто понял, что сказал лишнее.
«Ну и ладно, не хочешь — не говори», — слегка обиделся я. Но сказал бодро:
— Инцидент исчерпан. Идем искать заведение общепита. Ерошка вскинул глаза. В них все еще был излишек сырости, но «ухи» уже принимали нормальную окраску.
— Если еще раз коснешься финансовых вопросов, поступлю с тобой как Нэлька и Зинка, — сурово предупредил я. — Или как Софья Мироновна с Мотей. Она сочла меня твоим папашей, значит, имею право…
Он не возмутился. Конфузливо шмыгнул носом, хихикнул:
— Не надо как Мотю, я уже большой. Лучше просто дай по шее тума`ка.
— Чего-чего?
— Тума`ка, — увесисто повторил Ерошка. И на ходу пнул кроссовкой блестящую пивную пробку.
— Могу и дать. Только надо говорить «ту-ма-ка`». Грамотей…
— Можно и так… Но «тума`ка» больше подходит.
— Для твоей шеи? — хмыкнул я. Он глянул искоса и буркнул:
— Не для шеи, а для стихов…
— Это для каких же?
Ерошка поддал ногой очередную пробку. Вздохнул:
— Которые… я сочинил.
Я помолчал, переваривая информацию. Надо же — он сочиняет стихи! И сказал очень осторожно:
— А про что они?
— Ну, так… про обезьяну…
— Из-за которой ты ногу ободрал? — вспомнил я.
— Не… Про другую. — Ерошка шел сбоку от меня, с опущенной головой, на которой все еще сохранялась «интеллигентная» прическа.
Я сказал с прежней осторожностью:
— Может, расскажешь… стихи-то?
Ерошка не стал упрямиться. Лишь спросил тихонько:
— Смеяться не будешь?
— Я, по-твоему, кто? Полная скотина?
— Ну ладно… — И, не поднимая головы, он забубнил на ходу. Негромко, но разборчиво:
Он попыхтел, словно закончил тяжкую работу. И буркнул:
— Ну вот… все…
— М-м… у тебя несомненный литературный дар, — сказал я почти честно.
Он хихикнул — знакомо так, «по-ерошечьи»:
— Есть в кого…
— Это в кого же?
— Мало ли… А тебе понравилось?
— Да… Ощущается в твоих виршах этакая… драматическая струна…
Ерошка вдруг развеселился:
— Чего-чего? Это же дурацкие стихи! Шуточные! А ты думал, в них душевное страдание? Ха!..
Я хотел сгрести его за кофту и дать тумака. Или поступить как с Мотей. Но этот «Кикимора» отскочил и заприплясывал в трех шагах.
— Иди сюда, пиит недозрелый! А то хуже будет! — зверски сказал я.
Он, танцуя, вытянул руку:
— Смотри! Вон столовая.
Мы подошли. Дверь была распахнута, но поперек прохода висел шнурок с табличкой «Обед».
— Кому обед, а кому шиш без масла, — резюмировал я. Впрочем, без большой досады. Запах, доносившийся из полутемного помещения, не повышал аппетита: кислая капуста и вчерашняя вермишель.
Ерошка примирительно взял меня за рукав.
— Дядя Слава, да ну ее, столовую. Пойдем на Катерную пристань. Там есть один человек, мой знакомый. Он в это время всегда варит обед. Хватит на всех…
— Что за человек? — спросил я без удовольствия.
— Ну, заведующий пристанью, дядя Жора. Он с дядей Альбертом учился в одном классе…
— Слушай! Но ты же знаешь, что никакого дяди Альберта нет! И не было…
Ерошка опять весело отодвинулся.
— Дяди Альберта нет, а дядя Жора есть.
— С тобой не заскучаешь, — только и сказал я.
— Ага… — выдохнул Ерошка, но уже без прежней веселости.
…Мы прошагали через новые многоэтажные кварталы, которые были мне совсем незнакомы. И снова оказались на берегу — неподалеку от похожего на крепость монастыря. Здесь берег был особенно высок. И он спускался к воде не просто крутыми откосами, как помнилось мне с малых лет. Теперь откосы эти перебивались длинными террасами, по которым тянулись одноэтажные улочки с тесовыми крышами, с рябиной и сиренью в палисадниках. Вот удивительно: улицы старые, с кривыми домишками явно довоенной постройки, а я их не помню…
Да, но как же не помню, если знаю, что верхняя называется Тополиный Скат, средняя — Лесосплавщиков, а нижняя — Лодочная!
Я тряхнул головой. Пространство охотно перелистнуло еще один прозрачный слой, и то, что было странным, стало обычным (только Малогда ли это или уже нечто другое?).
Когда-то на Лодочной, в кривом и приземистом доме с мезонином, обитала пожилая дама, которую звали Нина Адольфовна Кирхгоф. (И кто-то еще там обитал, но я не помню.) Нина Адольфовна была давняя знакомая моего отчима. По его поручению, а также и по своему интересу, я регулярно ходил к ней за книгами. У Нины Адольфовны была большая библиотека из книг, сохранившихся еще с «до революции». Для отчима я выбирал тяжелые тома Сенкевича (Артур Сергеич любил исторические романы), а для себя — Майна Рида и Стивенсона с индейцами и пузатыми парусниками на пестрых, с позолотой, обложках.
Я брал увесистый клеенчатый портфель с прочитанными книгами, чтобы обменять их на другие, брал крючок-каталку из толстой проволоки и обруч от бочонка и отправлялся в путешествие.
Лодочная улица мне нравилась. На ней было много домиков с причудливыми крылечками, хитрыми чердачными надстройками и овальными «венецианскими» окошками. У заборов подымались джунгли уличных трав с пушистыми головками и желтыми соцветиями. С одной стороны громоздились на круче, над домами и заборами, сарайчики, баньки и голубятни. С другой убегали к реке — с ее плотами, буксирами икатерами — береговые откосы. Они, как пыльно-зеленой шубой, укрыты были бурьяном, крапивой, полынью…
Однако путешествие всегда было связано с риском. Послушный каталке обруч беззаботно прыгал передо мной по упругим доскам тротуара, но портфель предупреждающе чиркал по ноге жесткой чешуей потрескавшейся клеенки: не зевай, гляди по сторонам.
Потому что в любую минуту могла появиться компания, которой командовал некий Стаська Язвицкий.
Не могу сказать, что это была шпана. Пацаны как пацаны, хотя, конечно, не ангелы. Но я-то был для них чужаком, который то и дело нахально шастал по «несвоей» улице. К тому же за моей потрепанной внешностью они проницательно разглядели сущность «маминой птички» и мечтателя-книголюба (они говорили «книголуп»). Поскольку я ходил здесь регулярно, как еженедельный почтальон, мои недруги дали мне кличку — нечто среднее между «почтальоном» и «читателем». «Читальён»! Конечно, Стаська придумал. Этот белобрысый тощий парнишка, где-то на год постарше меня, был весьма не глуп, сам любил книжки и отличался склонностью к язвительному рифмоплетству.
Когда «язвицкая» ватага выскакивала из засады, я сразу слышал злорадную боевую песню:
Конечно, перец и укроп туда они не толкали, но пинков по этому месту я получал немало (не очень болезненных, но оскорбительных). Могли также закатать в волосы и напихать за шиворот репьев. Могли сдернуть и завязать тугими узлами лямки штанов. Могли задрать майку и углем изобразить на животе какую-нибудь рожу. Несколько человек держат за локти и за щиколотки, а один рисует, облизывая от удовольствия губы. И ладно, если урода или клоуна. А то ведь может и фашиста в рогатой каске начертить…
Такое обращение с пленником называлось «мойдодырить». Наверно, потому, что эти процедуры были столь же кошмарны и унизительны, как издевательства кусачих мочалок, гонявших неумытого пацана «по Садовой, по Сенной». Только никакой добрый крокодил ни разу не спас меня.
Спасал железный обруч. Последнее средство. В самый безвыходный момент можно было надеть это железное колесо через плечо, как шинельную скатку. И тогда никто уж не мог тебя затронуть. Опоясавший себя обручем как бы говорил: «Чур-чурок, я не игрок! Видите, я уже не гоняю колесо, а спешу по серьезному делу!» Сейчас трудно поверить, но в ту пору жили среди ребячьего народа разные твердые законы. Этакие кодексы уличного рыцарства. Кучей на одного и со спины не нападать, железками не драться, младших братьев своих врагов не задевать, купленные игрушки ни у кого не отбирать…
Вот и насчет обруча был закон. И несколько раз он меня выручал. Однако вскоре выручать перестал. Потому что недруги придумали новую песню. Видя на мне обруч, они меня не трогали, но всей компанией провожали до самого дома Нины Адольфовны, распевая звонкими голосами:
И я стал ходить по Лодочной без обруча, уповая на везение или на быстрые ноги.
Был, конечно, и наиболее достойный выход. Бросить портфель, обвести врагов негодующим взором и гордо сказать: «Всей кодлой на одного, да? Один на один пыху не хватает?» И тогда все, конечно, завопят: «Да ты чё! Давай с кем хочешь!» И добросовестно помогут выбрать равного по росту и силе противника.
Два раза я так и поступал. Но, увы, в поединках не преуспел, поскольку боевыми доблестями не отличался. И оставалось одно: проявлять повышенную бдительность и, приметив заранее врагов, давать деру.
Кстати, бегство не считалось недостойным приемом. Понимали же люди: больше некуда деться слабому одиночке. Мало того, такое отступление со стороны даже выглядело проявлением отваги. Спеша оторваться от улюлюкавших «догонялыциков», я с разгона прыгал вниз по откосу, в гущу чертополоха и крапивы. Враги не решались — уж очень ядовитыми были береговые заросли. Но я не боялся. С малых лет я открыл в себе свойство: всякие жгучие-колючие сорняки были ко мне снисходительны. Даже самая отчаянная крапива не жалила всерьез, а только чуть покусывала прокаленные солнцем икры и локти. Она была моей союзницей, и «язвицкие» злодеи малодушно отступали перед нею.
Но однажды мне ох как не повезло. Разгадавшие мою хитрость Стаськины приятели отрезали путь к откосу. Осталось одно — удирать вдоль улицы. Я мчался по упругим доскам, а сзади нарастал топот.
Тем, кто догоняет, всегда легче. К тому же я был с портфелем, где лежали только что взятые у Нины Адольфовны два тяжелых тома. Тротуар делал плавный поворот. Чтобы сократить путь, я кинулся через плоскую груду кирпичного щебня, который кто-то высыпал в траву. На мне были сандалии с кожаными подошвами (ходить босиком в дом семейства Кирхгоф считалось неприличным). Стертая кожа скользнула на кирпичных обломках, я с маху полетел головой вперед…
Ободрал, конечно, все, что можно ободрать: нос, подбородок, локти, колени. Майка разорвалась на животе. Красные круги в глазах, боль во всем теле, как горячие угли. Но сильнее боли — справедливая ярость! Чего им от меня надо?! Шел, никого не трогал, а они… Гады!
Я вскочил. Не было уже ни капельки страха. Сквозь мокрые ресницы я разглядел подбегавших недругов. Сжал кулаки (с костяшек падали капельки крови).
Мальчишки полукругом встали в двух шагах. В их глазах я не увидел ни радости, ни желания поиздеваться. Лишь один — пухлолицый и безбровый — улыбался с нерешительным злорадством:
— Ага, вляпался, Обручалка…
— Заткнись, — велел ему Стаська Язвицкий. Сорвал в траве подорожник и стал стирать у меня кровь с переносицы и подбородка. Тогда и другие принесли подорожники — молчаливо и деловито. Я ощущал касание прохладных листьев, боль делалась мягче, злость угасала. А растерявшие охотничий азарт мальчишки дышали сосредоточенно и виновато.
Краем глаза я видел, как самый маленький из них — стриженный под машинку и похожий на желтую шахматную пешку — подбирает вылетевшие из портфеля книги, сдувает с них кирпичную пыль…
— Ни фига, не помрешь, — неловко утешил меня Стаська. — Царапины неглубокие, скоро засохнут.
— Засохнут, конечно. Я привычный…
Малыш (которого так и звали — Пешка) принес портфель и книги. Стаська взял Майна Рида.
— А, «Квартеронка». Я читал… Остроносый приятель сунулся ему под локоть.
— Буквы какие-то «несоветские»… — Видимо, он усмотрел старинные «і», «фиты» и «яти» царского времени.
— Сам ты… — Яська хлопнул его по щетинистой макушке. А мне сказал: — Ты ничего пацан. Ладно, ходи по нашей улице, больше не будем мойдодырить.
Я испытал теплый прилив благодарности, но реагировал сдержанно: молча кивнул. Стал укладывать книги в портфель, мне помогали, путаясь руками. Пешка вдруг протянул прямоугольную бумажку.
— Вот… Она из зеленой книги вылетела…
Это был листок отрывного календаря — с числом «четырнадцать» и картинкой-корабликом. Наверно, его использовали как закладку. Я не стал толкать бумажку обратно в «зеленую книгу» (в Сенкевича), сунул в портфель отдельно.
…С той поры я ходил по Лодочной беспрепятственно. Мальчишки говорили мне «здоро`во», как знакомому, а Пешка даже подарил жестяную свистульку. Я теперь без опаски любовался живописными постройками, кручами и лесенками с узорчатыми перилами. Но… сделались эти путешествия какими-то пресноватыми. Не было в них прежней остроты и риска.
А в тот день, когда случилось примирение, я вернулся домой, вытащил книги, а за ними и листок — и увидел, что он не обычный. Не от простого календаря. От иностранного. В ту пору, когда все иностранное было под запретом, он мог считаться редкостью.
Бумага была глянцевая, плотная. Над крупными цифрами 14 чернела надпись из фигурных (готических!) букв — OKTOBER. Еще выше — непонятные заграничные слова, а сбоку от них обозначение года — 192… Уголок с последней цифрой оказался оторван, не узнать, какой год. Под числом — тоже готический шрифт: Freitag (после сестра объяснила, что это — пятница). Вот интересно — я тоже родился четырнадцатого октября! Правда, не в двадцатых годах, а в тридцать восьмом, но все равно совпадение…
А самым интересным был тонко и четко отпечатанный рисунок. Легкий, накренившийся на быстром ходу двухмачтовый кораблик со множеством треугольных и четырехугольных парусов. Они круто выгибались под ветром. Я долго разглядывал его. Чудился какой-то «зов морей». Как в кино, когда смотришь «Дети капитана Гранта»…
Под рисунком была мелкая подпись: «Der Schoner mit Rahsegeln».
Уже после, в пятом классе, учитель Вильгельм Яковлевич Цвиккер перевел мне: «Шхуна с парусами на реях». И объяснил, что это особый тип судна со смешанным парусным вооружением. А пока я просто смотрел на суденышко и будто слышал: «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!..»
Вот ведь как перепутываются в жизни беды и радости! Не грохнулся бы я на щебенке — и не было бы у меня листка со шхуной. (И не запала бы она мне в душу, и не появились бы потом репортажи о моем фантастическом плавании на шхуне «Томас Манн».) Потому что бумажка эта лежала в томе Сенкевича, которого я читать не собирался, считал скучным. Я и во взрослые-то годы его не очень любил и прочитал с интересом лишь «Камо грядеши»…
Обратная сторона листка была пустой. Без текста. Но я разглядел на ней нечто вроде водяного знака: проступал на гладкой белизне разлапистый, оплетенный канатом якорь, а под ним какое-то слово. Я пригляделся и снова разобрал иностранные буквы (начитанное дитя, знающее латинский шрифт): Bremerhaven. Догадался, что это название приморского города. И подумал, что календарь был наверняка специальный, морской, и висел в каюте у какого-нибудь капитана дальнего плавания…
Потом листок потерялся. И я даже думал иногда — а был он или приснился? Да и была ли улица Лодочная с домом Нины Адольфовны Кирхгоф?
Но вот, выходит, была. И есть.
Я взял Ерошку за руку, и мы стали спускаться по шаткой, похожей на деревянный трап лестнице. Через Тополиный Скат, через улицу Лесосплавщиков, на Лодочную…
Все здесь было как прежде, только дом Нины Адольфовны покосился пуще прежнего. И люди на Лодочной жили теперь, конечно, другие. Хотя кто знает? Вдруг снова раздастся из репейной чащи: «Чита-чита-читальён!»… Да нет же, я ведь с ними помирился!
Впрочем, ни одного мальчишки мы не встретили. А несколько девочек в разноцветных сарафанчиках и адидасовских майках вертели посреди немощеной дороги веревку и прыгали через нее. Ради меня они веревку опустили — чтобы перешагнул, а перед Ерошкой вздернули: перескочишь, мол, не барин. И он послушно перескочил и даже попрыгал, когда девочки вновь завертели скакалку (и при каждом прыжке все больше обретал прежний растрепанный вид). Я прошагал вперед, а Ерошка, перестав скакать, с полминуты еще мирно говорил с девочками. Потом догнал меня.
— О чем это ты с ними беседовал? Он сказал без охоты, но сразу:
— Так… Спросил, не встречалась ли им девочка по имени Еська. — И стал опять приглаживать растрепавшиеся волосы. Заметил мой иронический взгляд и насупленно объяснил: — А иначе Еська может меня не узнать…
— Да кто она такая?
— Ну, кто… Просто Еська. Сам увидишь… — и начал старательно заталкивать майку с кенгуренком (или динозавром) под шнурок на поясе…
На изгибе улицы, на лужайке, где когда-то я проехался пузом по кирпичной щебенке, светились под солнцем несколько бетонных панелей. Вроде тех, что мы видели на тележках. Тоже были составлены домиком. Перед ними прыгала девочка лет семи — с легкими желтыми волосами и в платьице с рисунком из цветов-подсолнухов. Она бросала о панель красный мячик, и он ловко отскакивал ей в ладони. Мне почудилось, что на каждый удар мячика бетон отзывается еле слышным бронзовым звоном.
Ерошка понаблюдал за девочкой (машинально приглаживая прическу). Потом озабоченно оглянулся на меня:
— Так ведь можно чего хочешь настукать. Мячиком-то…
— А что именно?
— Чего хочешь, — повторил он и вздохнул. — Панели, похоже, из
Я не понял Ерошку и никакой тревоги не ощутил. Мирно и беззаботно было на улице Лодочной.
Девочке Ерошка ничего не сказал. Вздохнул еще раз и тронул меня за рукав:
— Дядя Слава, идем…
Мы стали спускаться еще по одной лесенке. Ерошка впереди. Высокая крапива перегнулась через перильца и верхушкой зацепила его локоть. Ерошка по-девчоночьи взвизгнул.
— Вот нежности! Я в твои годы не обращал внимания ни на какую кусачую зелень.
Он быстро оглянулся.
— Ну и что? Я же говорил: я сделан из всего, чего нет у тебя…
Надо же, не забыл свою шуточку…
На песчаной полосе, недалеко от воды, стояла зеленая фанерная будка с прожектором на крыше и спасательными кругами на обшарпанной стенке. От будки тянулся над водой дощатый пирс. На некрашеных перилах тоже краснели круги. А ниже их — наполовину в воде — висели бок о бок автомобильные покрышки.
Судя по всему, это и была Катерная пристань.
Рядом с будкой дымила прокопченная железная печурка с кривой трубой. На печурке булькал походный котелок.
Из-за будки возник босой широкоплечий дядька в тельняшке. Кудлатый, синеглазый, с трехдневной рыжеватой щетиной на лице. Увидал нас и расплылся в крепкозубой улыбке.
Я узнал сразу. Это улыбался мой бывший одноклассник. Не какой-то там мифический Гавриков (или Тавриков), а настоящий Жорка Аланов.
Славный такой парень. Он еще в младших классах часто заступался за меня, если приставали всякие дылды и агрессоры вроде Юрки Савёлова по прозвищу Танкист…
Жора, Ерошка и я сидели на корточках перед большим фанерным ящиком, недалеко от печки. Ящик заменял нам стол. Мы обедали. Ерошка оказался прав: каши, что сварилась в котелке, хватило на всех. Это была пшенка с прожилками говядины — такую продают в брикетах, для туристов. Она и пахла «по-туристически», дымком, будто с костра, а не с печки.
А еще пахло речной водой, песком, теплым железом от печки и какой-то береговой травой, чей запах я помнил с малых лет, но названия травы не знал.
Было нежарко. В воздухе появился тонкий, чуть заметный туман, желтое солнце светило сквозь него мягко и уютно. Нам было хорошо.
Мы ели кашу из алюминиевых мисок и беседовали. Как и положено однокашникам, которые не виделись много лет. Впрочем, немногословно, без эмоций.
— Женат небось? — сказал Жора.
— Был…
— Понятное дело… А я так и не собрался. Не получается из меня благополучный житель государства Российского.
— Оно теперь далеко не у всех получается…
— Похоже на то, — кивнул Жора. — Но кое-кому все же везет. Борьку Тесёмкина помнишь? Такая сейчас фигура, банком «Аметист» ворочает да еще всякими предприятиями. Без охранников ни шагу. Уже два раза в него стреляли…
— Тоже мне везение…
— Ну… везение хотя бы то, что жив остался. Мы посмеялись.
— А Стасика Язвицкого помнишь? Он тут неподалеку жил.
Я сказал сдержанно:
— Припоминаю.
— Штурманом дальнего плавания стал, старпомом. И не где-нибудь, а на учебном фрегате «Лисянский». Я с ним два рейса корабельным плотником ходил, в Гибралтар и на Кубу… Я ведь служил на субмарине, а после дембеля потянуло поплавать по морской поверхности. На сейнерах поболтался, потом попал на парусник. А пару лет назад доктора прихлопнули мне медицинскую карту. «Чегой-то, — говорят, — юноша, у тебя клапана барахлят, подлечись». Ну, как поется в песне, «вернулся я на родину, шумят березки встречные…». Поступил вот на эту должность. Тоже вроде при флоте. И сторож, и спасатель, и начальник пристани, и сам себе капитан…
— И смотритель маяка, — кивнул на прожектор Ерошка. До этого он деликатно не встревал во взрослую беседу, деловито скреб ложкой о миску.
— И смотритель… Ну а до этого «смотрительства» все же успел поглядеть на белый свет.
— По-моему, тебе повезло больше, чем Тесёмкину, — искренне сказал я.
— По крайней мере, больше шансов уцелеть, — хмыкнул он. — Только… опять как в песне: «Никто замуж не берет девушку за это…»
— Не спеши. Семейная жизнь — штука обоюдоострая. Жора аккуратно перевел разговор:
— А ты, я слышал, тоже успел поплавать.
— Да кто тебе сказал? Газетчик я. К тому же нынче безработный.
— Ну, а книжка-то твоя! Про синий кливер!
— Какой еще кливер?
— Ну, ты и скромник! Каким был в школе, таким остался… Подожди-ка!
Жора быстро сходил в будку и принес книжицу в сизой бумажной корочке с рисунком из круто выгнутых парусов (один треугольный парус был синий). Я увидел свое имя и фамилию. И название: «Под синим кливером».
С ума сойти… Откуда это?!
Торопливо открыл. На титульном листе — то же название, а ниже подзаголовок: «Путешествие на шхуне «Томас Манн» вдоль заморских берегов».
— Елки-палки… Жора, это кто-то собрал вместе мои репортажи и выпустил отдельной брошюрой!
— Не кто-то, а здешнее издательство, «Малогда-пресс».
Говорят, какая-то презентация была, да тебя не нашли, чтобы пригласить. А эта книжка теперь и в школьном музее стоит…
Вот скандал-то!
Я сказал честно и покаянно:
— Жора, я же все это выдумал! Это не рассказ о настоящем плавании, а… сплошное литературное творчество! А эти идиоты… без спросу…
Жору мое сообщение ничуть не раздосадовало.
— Ну и что же! Значит, интересно выдумал, раз всем нравится. Братья Стругацкие в своих книжках тоже все выдумали, а читаешь взахлеб…
— Или «Волшебник Изумрудного города», — опять вставил слово Ерошка. — Тоже выдумка, а будто по правде…
После этой реплики он деловито собрал миски и понес к воде. Я вспомнил, как он попросил у меня на вокзале автограф. Неужели тоже читал книжку «Под синим кливером»? Кстати, я никогда не давал своим репортажам такого названия. И не придумывал синего кливера для шхуны. Откуда там это?
А вот прочту все внимательно да устрою этой «Малогде-пресс» тарарам по поводу нарушения авторских прав!
А вдруг не было нарушения? Вдруг скажут: «Да вы что, господин хороший» — и предъявят подписанный мною договор? В последнее время чего только не случается… И может быть, девочка-подсолнух на Лодочной настукала красным мячиком очередной перескок в хитром пространстве Синего Треугольника? Недаром же Ерошка опасался…
Я посмотрел на Ерошку. Он стоял по колено в воде и добросовестно оттирал миску пучком травы. Интересно, всегда он такой старательный? Не знаю… А что я вообще о нем знаю?
— Жора, ты помнишь в соседнем классе Альберта Таврикова? Или Гаврикова…
— Не помню… То есть не было такого. Был Глебка Тариков, на класс старше нас, он после девятого ушел в техникум связи…
— Нет, я про Альберта… Вот в чем дело. Вот этот юный друг говорит, будто вы с Альбертом Тариковым приятели, а он — его племянник.
— Тю-у… — вытянул губы Жора. — Ты его слушай больше. Он порой такого порассказывает, куда там Стругацким!
— А что это вообще за личность? Я-то с ним познакомился случайно, утром на вокзале…
Жора поскреб затылок.
— Да, признаться, я и не спрашивал. Думаю, из местных пацанов, а чей и где живет, как-то не было случая узнать. Ерошка и Ерошка… Отирается тут иногда, помогает катера швартовать, когда подойдут. Болтаем порой, сидя у огонька…
— Смышленый пацан, но какой-то бесприютный… — сказал я. — Такое впечатление, будто ему некуда идти…
— Ну, не такой уж бесприютный, — отозвался Жора, который, как я понял, не любил в жизни лишних сложностей. — И одежка вроде не рваная, и кроссовочки, я заметил, нынче новенькие, купил же кто-то…
— Н-ну, да… — кивнул я.
— Ты подпиши книжечку-то на память старому школьному другу, — напомнил Жора.
Я вынул из внутреннего кармана курточки ручку (которую так и не вернул девицам). Положил книжку на ящик, присел, стал писать:
«Георгию Аланову, который, в отличие от нахального автора этой книжицы, плавал на настоящих, а не на придуманных кораблях…»
Подошедший с мисками Ерошка уважительно посапывал у меня за плечом. Жора тоже смотрел, как я пишу. Спросил:
— А шхуна «Томас Манн» есть на самом деле? Что-то я не слыхал про такую…
— В том-то и дело, что нет. Я ее придумал, как все остальное…
— А кто он такой, этот Манн?
— Был немецкий писатель…
— Видать, нравится тебе?
— Да ничуть! То есть я почти не читал его. Только роман «Иосиф и его братья», да и то через пень-колоду. А откуда это название мне в голову стукнуло, сам не пойму. Привязалось, вот и все…
— Это не от писателя название, — вдруг веско сообщил Ерошка. — Это от кота…
— От какого кота? — сказали Жора и я разом.
— Который на верфи жил, где шхуну строили. В Бем… Брер…
— В Бремерхафене? — вспомнил я календарный листок.
— Ну да! Он там дружил с корабельщиками! Звали его Томас. И умный он был, как человек. А человек по-немецки «манн». Вот строители и дали шхуне такое название…
— Откуда ты это взял? Ерошка хихикнул:
— Вот те на! Сам написал в своей книжке, а теперь «откуда».
— Не писал я такого!.. Не помню.
— Это бывает, — снисходительно утешил Ерошка. — Сперва придумаешь, потом забудешь… Дядя Слава, можно, я сделаю аппаратом один снимок? Я умею.
— На здоровье. Можешь хоть все пять. Сколько кассет…
— Правда? — возликовал он.
— Щелкай, сколько можешь.
Сам я не собирался снимать «Фотокором». Купил просто как сувенир. И теперь уже думал: «Зачем он мне? Был бы в самом деле Мотин, тогда хоть память о детстве, а то ведь просто похожий… Наверно, подарю Ерошке, когда будем расставаться».
А расставаться, конечно, придется. И, видимо, скоро. Солнце тихонько съезжало к вечеру.
Ерошка схватил футляр с аппаратом, отбежал с ним шагов на двадцать, туда, где валялся еще один ящик. Установил на ящике аппарат. Задрал на себе майку-фуфайку, присел, подолом укрыл себе голову вместе с камерой. Повозился, вставил кассету. Объектив был наведен на нас.
— Сейчас нас увековечат для потомков, — предупредил я. Слышно было, как щелкнул спуск.
Потом Ерошка снял идущий по реке буксир «Слава», пейзаж (заречную даль) и себя: уселся по-турецки перед объективом, взведя автоспуск (оказывается, была и такая штука в старинном аппарате).
И подбежал к нам.
— Дядя Жора, можно я проявлю пластинки в миске?
— Валяй.
— Откуда у тебя химикаты? — удивился я.
— А зачем они! Можно в воде!
— Ты спятил?
— Ничуть! Я сколько раз так делал!
Я хотел заспорить. Ведь испортит пластинки, балда! Но Жора сказал:
— Да пусть. Небось, он знает, что делает. В нашу реку столько химикалий спускают, что целую фотофабрику можно тут поставить…
Я пожал плечами. Два дурня — большой и малый. Но спорить не хотелось. Слегка осоловел я после каши, под мягким желтым солнышком. Издалека видел, как прямо на свету Ерошка достает из плоских кассет желтые стекла и бултыхает их в алюминиевой миске. Вот чудо-юдо бестолковое.
— Надо бы чайник согреть… — нехотя зашевелился на песке Жора. И вдруг хлопнул себя по лбу: — Совсем забыл! Тебе сестра звонила. Утром еще, велела передать, чтобы, если появишься, позвонил ей до пяти вечера. Обязательно…
Я замигал.
— Какая сестра?
— Как какая? У тебя одна сестра, по-моему… Ругалась. Говорит, почему он, такой-сякой, с вокзала сразу к нам не пошел…
— Да, но…
Однако с прозрачным стрекозиным шелестом перевернулся еще один лист пространства и сдул мое недоумение, как крошки со стола. Я тоже хлопнул себя по лбу. Ясно же, что сестра живет здесь, в Малогде, а не в Штатах (как мне казалось почему-то до сей поры). В Штаты она ездила лишь на месяц, к дочери и внукам… И почему я, идиот такой, не телеграфировал ей о приезде, а выдумывал какого-то Альберта?
— Жора! А как она узнала, что я приеду? И что загляну сюда!
— Без понятия… Ты давай-ка не медли. Телефон в будке… Ох, только бы этот кретин не разобрал его снова!.. Я тут взял в помощники Юрку Савёлова. Помнишь Танкиста? Самый тупой был в классе. Сейчас безработный, пришлось пожалеть…
Танкист! Мне ли не помнить эту скотину!
— Но я не помню номера! Который у сестры! У нее раньше не было телефона!
— Я нацарапал там, на кожухе…
Мы вошли в будку. У дощатого стола пыхтел детина в пропотевшей майке. С покрытыми веснушчатой россыпью плечами и бритым складчатым затылком. По веснушкам и пыхтенью я сразу понял: Танкист.
Он копался в железном аппарате, похожем на старую партизанскую рацию. Она мигала огоньками и попискивала. На обшарпанном боку висела телефонная трубка и блестел никелированный диск с дырками и цифрами.
— Это и есть ваш телефон? — сказал я с сомнением.
— Он и есть… Коммутатор для связи с другими пристанями… Танкист! Починил? А то…
— Так точно, Георгий Максимыч, все в ажуре! — Он оглянулся, увидел меня, замигал. Заулыбался. — Ух ты… Никак, Мумчик? Откуда?
Непонятным прозвищем «Мумчик» звали меня в школе. Не все, конечно, а такие, вроде Танкиста. Ох, сколько натерпелся я от него в свое время!
— Это я, Танкист. Как дела? С электронным утилем труднее небось возиться, чем Мумчика изводить?
Он растопыренной лапой потер веснушчатые щеки.
— Да ладно, чё старое вспоминать… Давай пятерню, поздороваемся. С одного класса все же.
Я подумал и дал. В самом деле, чего старое вспоминать. Жора нехотя сказал:
— Там в котелке каша осталась. Иди пожуй… если правда все наладил. А то…
— Все в лучшем стандарте, командир, век баб не целовать! Звоните хоть на Марс!
Он торопливо протиснул себя из будки через хлипкий дверной проем (будка зашаталась). Жора сказал вслед:
— Лодырь, без палки ни одного полезного движения… Жрать не даю, пока дело не сделает… Ну, звони, номер вот он.
На облезлой краске кожуха было выцарапано: 222–72–11.
— Выход в город через «девятку», — объяснил Жора. — Но с диска она никогда не набирается, ты просто соедини эти два проводка… Действуй. А я пойду чайник греть.
— Ясно, — обреченно кивнул я. Потому что всеми нервами почуял. Начинается снова телефонный кошмар, который много раз мучил меня в «межпространственных» снах. Я обычно видел, что надо срочно узнать что-то неотложное, выяснить, все ли в порядке у тех, за кого тревожусь, а цифры набираются неправильно, диск срывается, в трубке помехи, аппарат разваливается, кнопочная панель превращается то в подобие пишущей машинки, то в музыкальную клавиатуру, а играть я не умею…
И здесь — то же самое, хотя и не во сне (а не во сне ли?). Присев на табурет перед электронным сооружением, я соединил зачищенные концы двух проводов, снял трубку. И началось!
Сначала я услышал мелодию «Рио-Риты», и сейчас она меня вовсе не обрадовала. Раздернул и сжал провода снова.
— Неправильно набран номер… Неправильно набран номер… — механически задолдонил девичий голос.
— Дура! — в сердцах сказал я. — Ничего еще я не набирал!
— А если наберешь, все равно будет неправильно, — в прежней тональности отозвалась магнитофонная девица.
Я снова расцепил и сжал опять в пальцах контакты… Уф! В трубке ровно загудел эфир. Я завертел диск… Не надо было так поспешно. Диск соскочил с оси, звякнул на полу и укатился под стол… Ух, сколько слов я сказал горячим шепотом, отыскивая его на половицах!
И опять — провода… эфир… скрипучий диск… Наконец-то гудок!
— Неправильно набран номер… Непра…
— Ах ты… … … … …
Снова скрипучий набор. Снова обнадеживающий гудок. И…
— Аллочка, это ты? Сколько можно ждать! Вовочка уже варит пунш, а ты… Где ты застряла?
— В … — сказал я хриплым баритоном, чтобы не было сомнения: это именно Аллочка. И опять: 222–72–11…
— Дежурный по четвертому отделу прапорщик Гедеонов слушает…
— Я убью этого Танкиста! — взвыл я, забыв повесить трубку.
— Угроза убийства карается статьей номер… номер… сейчас…
Я не стал посылать прапорщика, все-таки на службе человек. И к тому же опять разъединились провода. Я застонал.
— Дядя Слава!..
Тебя мне сейчас и не хватало.
— Дядя Слава! Негативы уже готовы! У тебя есть в записной книжке чистые листки? Я на них напечатаю снимки.
«Не вздумай психовать, ребенок ни при чем. Играет мальчик, чего такого…»
Я выдернул из блокнота несколько листов.
— Годятся?
— Маловаты, ну да ладно… — И ускакал. Чем бы дитя ни тешилось…
Взялся за телефон снова… Через пять минут взмок. Наконец диск сорвался снова и угодил в глубокую щель между половицами.
Я аккуратно повесил трубку. Аккуратно сжал кулак. И от души врезал по корпусу телефонной развалины.
Тут же взорвался трезвон. Я обалдело схватил трубку.
— Владислав! — раздалось в наушнике. — Ну, наконец-то! Ты куда провалился? Нет, ну ты совершенно бессовестный тип!
— Да я… я прибегу сейчас!
—
— Не знаю. Может, совсем останусь, если найду работу и угол…
— Как тебе не стыдно! «Угол»! У нас три комнаты… Дождись нас обязательно! Целуем! — И в трубке: «Пи-и… Пи-и…»
Даже не успел спросить: «Откуда ты узнала, что я здесь?» Ну, ладно. По крайней мере, вопрос с жильем решен… Я утомленно обмяк на табурете.
— Дядя Слава! Смотри, что получилось! — Ерошка, в мокром и перекошенном своем костюме протягивал на ладонях сырые листки. — Я их прямо под солнышком! Шлеп, шлеп в воду — и готово!
Что такое?.. На бумаге из моего блокнота и правда было что-то вроде фотоснимков. Мутноватые, из мелких точек, будто третьесортные газетные оттиски, но все же… Да, можно различить меня и Жору на корточках у ящика. А вот буксир с неразборчивыми буквами на кожухе гребного колеса. И нечто похожее на заречную панораму…
— Как это ты ухитрился?
— Я же говорил, что умею! А вот это… смотри!
На четвертом снимке полагалось быть Ерошке. Он и был. Не очень похожий, но все же узнаваемый — по оттопыренным ушам, тонкой шее и кенгуренке в белом круге на груди. Но… он был не один! Рядом торчала еще одна ребячья голова. С длинными, ниже ушей волосами.
— А это кто?
— Как «кто»! Конечно, Еська!
— Откуда она взялась? И когда ты успел снять?
— Да не взялась еще! И ничего я не успел! Просто это значит, что пора звонить! — Ерошка потянулся к телефонной рухляди.
В голове у меня была каша-неразбериха. Я тупо сказал:
— Диск отлетел, он в щели на полу.
— Достанем! — Ерошка повел над полом ладонью, и диск сам (так мне увиделось) выскочил из щели, будто к магниту.
Да, Ерошка не был подвержен телефонным кошмарам. Провода соединил в один миг, нужный номер набрал в две секунды. И…
— Еська!.. Ты — Еська? А это я!.. Ну, так давай же скорее, сколько можно ждать!
Он с размаха надел трубку на крюк. Оглянулся на меня — глаза были блестящие, радостные.
— А чего же ты раньше-то ей не звонил? — сказал я. — Ходил, расспрашивал…
Сияние в глазах у него поубавилось.
— Потому что номера не знал.
— А теперь как узнал?
— Ну… догадался посмотреть…
— Где посмотреть?
— Ну… — он слегка надул губы. Видимо, не хотел говорить почему-то, но и упрямиться не решался. — На бумажке.
— На какой бумажке? — продолжал глупо приставать я.
— Из твоего блокнота. Не помнишь, что ли…
— Да я же дал тебе чистые листки!
— Это для фоток чистые. А утром, с подписью-то…
— И он был чистый!
— А вот и нет!
— А вот и да! Не пудри мне мозги!
В самом деле, что за чушь! Откуда в моей записной книжке номер телефона какой-то незнакомой Еськи?
Ерошка, сжав губы, зашарил в трикотажных складках, протянул мне листок. Я замигал. Это… это был листок не из блокнота, а из старого немецкого календаря. Из
— А где телефон-то? — глупо спросил я.
— Посмотри на просвет.
Я пожал плечами и посмотрел.
На бумаге, как и раньше, проступал разлапистый якорь с канатом. И буквы под ним. Только не «Bremerhaven», а «Malogda». А пониже — цифры: 002234.
Я чувствовал себя полным идиотом. Ерошка сопел — кажется, слегка злорадно. Потом недовольным шепотом объяснил:
— Пришлось только двойку спереди добавить… Каша в моей голове замесилась круче.
— А… — хотел я начать новые идиотские вопросы.
— Ну-ка, прекрати, — неслышно и строго сказал мне Травяной Заяц. Не из ближнего угла, а через большущее пространство. — Хочешь все поломать? Я хлопнул губами. Подумал и спросил обыкновенным тоном:
— А когда эта твоя Еська появится? Ерошка весело подпрыгнул.
— Наверно, уже появилась! Идем!
Еська и правда была уже здесь. Когда мы вышли из будки, она стояла в трех шагах от двери. Смотрела, нетерпеливо сжав опущенные кулачки. Девочка ростом с Ерошку и, видимо, ровесница.
Была она в куцей вельветовой юбочке, в желтой футболке с надписью «Велоспорт», в старых сандалетках на босу ногу. Тонконогая, с коленками, похожими на крупные картофелины, с жидкими волосами того же цвета, что у Ерошки, с глазастым треугольным лицом и большим редкозубым ртом. Да, не красавица… Хотя… Если такие девочки улыбаются, то могут делаться славными. Кажется, у Заболоцкого есть на этот счет стихотворение…
Впрочем, такие мысли появились позже. А сейчас я растерянно «лупал» глазами. Потому что Ерошка подскочил к Еське, и они с маху обнялись. Изо всех сил. И стояли так с полминуты.
Ну и ну! Конечно, еще совсем пацанята и, кажется, давние друзья, но… все-таки неловко как-то, когда мальчик и девочка тискают друг дружку в объятиях, не стесняясь посторонних.
Ерошка наконец оглянулся на меня со счастливым лицом.
— Дядя Слава, это Еська!
— Вижу, — отозвался я небрежно, чтобы скрыть досаду и опаску. — А как у Еськи полное имя? Если не секрет…
— Полное — Елена, — охотно отозвалась она. — Мы с ним оба на «Е».
Ерошка теперь держал ее за кисти рук.
— Есть хочешь?.. Дядя Жора, скажите дяде Юре, чтобы не ел всю кашу!
Жора, который с чайником в руках наблюдал от печки за всем происходящим, тут же отдал команду:
— Танкист, ну-ка тормози! И так толстый.
Юрка Савёлов, который работал ложкой над ящиком, нехотя оставил котелок.
— А чего… Тут еще на целую команду.
— Не, я не голодная… — Еська вдруг сморщила переносицу и провела пальцем по Ерошкиному лицу, от лба до подбородка. — До чего замурзанный! Небось не умывался с мая месяца. Буду сейчас приводить тебя в человеческий вид.
— О-о! — весело взвыл Ерошка.
— Марш купаться! — И она оглянулась на меня: — Можно? — Видимо, почуяла, что я сейчас над Ерошкой кто-то вроде начальника.
— Да вода-то… Сбросы же в ней, химикаты всякие! Жора, скажи!
— Пускай купаются, — рассудил Жора. — Нынешнее население ко всему привычное. И пляж функционирует…
— Ура! — Ерошка мигом сбросил просторное одеяние, остался в заштопанных пестрых плавках. А Еська — в полосатом желто-зеленом купальничке (той же расцветки, что Травяной Заяц). Даже не в купальничке, а в трусиках и узкой полоске поперек плоской тощенькой груди, с тесемками на плечах. Оба худые, с похожими на коричневые палки руками-ногами. Еська схватила Ерошку за руку, потянула к воде. Он дурашливо поупирался, потом оба с разбега плюхнулись в желтоватую воду.
— Жора, там не опасно?
— Нормально. Не глубоко, и дно песчаное…
В воде — брызги, визги, плеск и тарарам. Потом они вразмашку сплавали метров на пять от берега и обратно. И снова «водный аттракцион» с воплями и кувырканием.
Еська выскочила из воды.
— Дядя Жора, мыло у вас есть?
Жора принес крупный коричневый кусок. Еська с ним опять ускакала в воду.
— Спасите! Не надо, оно кусачее! — тут же завопил Ерошка.
— Стой, не дрыгайся! Кому говорят!.. Жора смотрел на них с усмешкой.
— Ишь, радуются. Знать, давно не виделись…
— Радуются… только не слишком ли откровенно? — сказал я с опаской старого моралиста. Жора глянул недоуменно. Потом хмыкнул:
— Да ты что? Это же брат и сестра. Тьфу! Вот я дурак-то…
— А откуда ты знаешь?
— Да Ерофей не раз говорил, что сестренку ждет, Еську. Она с весны где-то в деревне, у родных жила, а он скучал, видать…
Кое-что стало понятным. Не все, конечно, однако… Да и какое мне дело? Сейчас они выберутся из воды, я подарю Ерошке аппарат, и мы распрощаемся. Прощание не будет грустным, поскольку встретимся, наверно, еще не раз: я ведь решил остаться здесь надолго.
Я посмотрел, как ребята плещутся у берега. Впрочем, они уже не плескались. Еська бурно мылила Ерошке голову. Он повизгивал и дергался. Я подошел к воде:
— За что ты так мойдодыришь несчастного брата?
— А потому что волосы липучие! Всегда слюнявой ладонью их мажет, а голову моет раз в году… Ну-ка… — и она окунула Ерошку с головой.
Затем Еська быстро и умело выстирала костюм брата. Они его выкрутили, выжали и развесили на веревке, натянутой от будки к шесту у пирса. Я помог (веревка была высоко). Показалось мне — что-то не так. Мигнул, пригляделся. Под белым кругом с зеленым существом читалось: «CICIROMA». Не «кикимора», а «кикиро`ма»!
Что это? Во время стирки буквы перепрыгнули, не выдержав мыльной атаки? «Да всегда так было, просто читал неправильно, — успокоил я себя. — Но что такое «кикирома»? Или «цицирома»?»
Ерошка продрог во время купания, был в пупырышках, как ощипанная птаха. Натянул свою белую безрукавую маечку. Еська хотела дать ему еще свою футболку, но он благородно отказался. Жора принес из будки короткий флотский бушлат, брат и сестра закутались в него, уселись на ящике.
— Сейчас чайник вскипит, согреетесь… А ты, Танкист, иди налаживай по новой связь…
Савёлов послушно ушел. Вечерело.
Я подумал, что Ерошкино обмундирование не высохнет до сумерек.
— Как ты в мокром домой пойдешь?
— А куда идти-то? — беспечно сказал он.
— Ну… домой…
— А он ключ потерял, — сообщила Еська. — А тетя Таня, у которой мы сейчас живем, приедет только завтра.
То дядя Альберт, то тетя Таня какая-то. Крутят что-то детки…
— Ключ-то на шее, — напомнил я.
— Так он же от сарая, — сумрачно сказал Ерошка. — От того, где чемодан прятали. А от дома нету…
— Ох, а чемодан-то! Надо же зайти, взять! Как я без бритвы…
— Да он уже тут, сидор твой, — весело сообщил Жора. — Давно доставили.
— Вот это да! Каким путем?
— Ну, брат ты мой… — непонятно сказал Жора. И мне показалось, что он переглянулся с Ерошкой. — Делов-то… Танкист! Вынеси багаж!
Тут же возник Танкист с моим чемоданом. Да, «кикирома»…
— Ну, ладно, братцы, до завтра… Хотя… А где проведут ночь любезные братец и сестрица?
— А мы к дяде Жоре попросимся! — бойко сообщил Ерошка. — Дядя Жора, можно в будке переночевать?
— Ну… я не знаю… — Жора был явно не в восторге. — Здесь же не пионерский лагерь. У меня никаких постелей нету…
— И не надо! Ляжем на брезент, бушлатом укроемся! Спасательный круг под голову…
— Что-то не та романтика, — с сомнением сказал Жора. — Лучше вот что. Ты, «дядя Слава», забери-ка этих юных бомжей до завтра к себе. У сестрицы найдутся небось подушки-одеяла. Да и на ужин чего-нибудь…
Я заскреб затылок (мысленно). Вариант вроде бы разумный. Но… появлюсь я в «несвоем» доме с двумя «несвоими» ребятишками (из которых один к тому же почти голый). Увидят соседи — что подумают? Доказывай потом, что не вер-блюд… А кто соседи-то, кстати? И… на каком этаже живет сестра? И в каком доме. И…
— Жора, — выговорил я с тихим испугом. — А я ведь не помню, где живет сестра. Ни дома, ни улицы… Даже района не помню…
— У тебя что, крыша поехала?
— Наверно. Абсолютная пустота в голове…
В Малогде сестра после замужества жила отдельно от нас. Конечно, я не раз бывал у нее, но… хоть убей — не помню. Кто-то слизал адрес из памяти, как безжалостным «delete» из компьютера.
Жора посмотрел внимательно: не валяю ли дурака? Поверил:
— Ну ладно. Сейчас дозвонюсь до справочного, найдут адрес по телефонному номеру. — И ушел в будку. А я виновато остался на месте. Ерошка и Еська сидели ко мне спиной и, выворачивая шеи, поглядывали с интересом. Из будки сперва слышалась Жорина ругачка с Танкистом, затем все затихло на пять минут. И наконец Жора возник в двери. С недоумением на небритом лице.
— Вот кретины… Утверждают, что такого номера в Малогде нет.
Я не удивился. Ждал чего-то подобного… Ладно, хоть чемодан с собой.
Жора посмотрел на меня, на ребят.
— Вот что, люди. Я вас все-таки спасу. Используя родственные связи… Пойдете по берегу до кирпичной водокачки. Там отрезок рельсового пути, на нем купейный вагон. Это что-то вроде пристанища для командировочных мелкого ранга и отставших от пароходов разгильдяев… Вообще-то туда пускают лишь с направлением из пристанской конторы, но вы скажете хозяйке: «От Жоры». Хозяйка эта, тетя Кнопа, моя… ну, вроде как двоюродная тетушка. Меня уважает…
— Знаешь, Жора, ты проводи ребят, а я лучше в гостиницу…
— В гостинице тебя обдерут как липку. К тому же в вагоне детей одних не поселят. А мне с ними некогда, скоро два вечерних катера подойдут. Не Танкиста же посылать с ребятишками…
Ерошкина одежда была еще сырая, он скатал ее в муфту.
Обулся, надел ремешок аппарата на голое плечо. Взял меня за рукав и шепотом сказал:
— Ну вот. Никуда ты от нас не денешься…
Как-то затеплело у меня внутри. «Чудо ты костлявое, бесприютное…» Я взлохматил ему непросохшие, приглаженные волосы. Еська так же, как брат, взяла меня за рукав. За другой. «Еще одно чудо беспризорное…»
Был уже вечер, около восьми часов. Правда, солнце не спешило к горизонту — лето же, — только еще больше пожелтело. И сильнее, прохладнее запахло речным песком.
Мы попрощались с Жорой и пошли вдоль воды, мимо вынесенных паводком бревен. И минут через пятнадцать добрались до красной будки-водокачки (явно заброшенной). Здесь и правда был кусок рельсовой дороги, с двух концов ограниченный полосатыми брусьями на подпорках. На брусьях торчали разбитые фонари.
И вагон был — обшарпанный, с облезлым советским гербом на зеленой стенке.
И тетя Кнопа (вот имечко!) оказалась на месте. Грузная, весьма пожилая, с двумя похожими на черные бобовые зерна бородавками у нижней губы. Услыхав про Жору, отнеслась к нам ласково, лишних вопросов не задавала. Отвела в купе.
— Вот электричества только нету… А постель стоит по червонцу за комплект.
Я взял три комплекта. И потом оказалось, что зря: брат и сестра заявили, что лягут на одной полке, чтобы разговаривать ночью (столько времени не виделись!). Я попробовал внушить им, что это неловко.
— Да чего неловко-то? — хихикнул Ерошка. — Мы с рождения в одной коляске спали.
— Мы ведь близняшки, хотя и непохожие, — добавила Еська.
— Я не про то. Свалитесь же, узкая полка-то.
— Мы тоже узкие, — рассудил Ерошка, развешивая мокрый костюм на поручнях под багажными сетками. Они решили устроиться на нижней койке. Я развернул свою на верхней, наискосок от их «лежбища». Но ложиться было, конечно, рано. Солнце из-за реки косо светило в широкое окно без шторок.
Судя по тишине в вагоне, жильцов здесь, кроме нас, нынче не было.
Я пошел к тете Кнопе в служебное купе. Спросил, нет ли в вагоне или поблизости продуктовой лавочки.
— Нету, голубчик, — завздыхала тетя Кнопа. — Наверху, на берегу, есть хлебный киоск, только он до семи. А у нас вон только будочка в кустах, это если надо по своим делам. Потому как вагонный санузел в стоячем режиме не работает…
Узел-то узел, а как быть с ужином? Ладно, я потерплю, а ребятишки? Связался с младенцами, значит, должен заботиться…
— Голодные, что ли, путешественники твои? — понимающе сказала тетя Кнопа. — Сын и дочка, небось?
— Близнецы, — уклончиво сказал я.
— Ладно, ступай к себе…
Я послушался, а тетя Кнопа скоро принесла ржаной каравай, литровую банку с молоком и три стакана.
— Вот, заморите червячка. С этим дотерпите до утра…
— Вот спасибо-то!.. — возликовал я. — Сколько мы вам должны?
— Да чего там «должны». Ешьте-пейте на здоровье… — И она тихо прикрыла дверь.
Мы стали есть и пить. С отменным аппетитом и удовольствием. И ко мне вдруг пришло то ощущение ласковости, какое впервые я испытал в полусказочном детстве, в мастерской Гольдштейнов. И потом испытывал в снах, из которых притащил к себе в дом Синего Треугольника. Это была не просто ласковость, а ощущение покоя и уверенность, что в ближайшее время не случится ничего плохого. По крайней мере, в этот вечер…
Солнце наконец ушло за дальний берег. Мы по очереди прогулялись до будочки и стали укладываться.
Я внушительно предупредил:
— Если будете шептаться, то негромко. Потому что спать хочу.
— Ага, — дружно выдохнули близняшки. И не легли, а уселись на полке рядышком, с ногами. Завернулись в одну простыню. И сразу — шу-шу-шу… Потом Еська деликатно спросила:
— Так — негромко?
— Нет… А что у вас за разговор, если не секрет?
— Не секрет, — объяснила она. — Просто мы рассуждаем: что будет, если вдруг вагон куда-нибудь поедет?
— Куда он поедет, если с двух сторон тупики, — снисходительно сказал я. И сразу уснул.
Но вагон поехал. Ночью, сквозь сон, я ощущал потряхивание, колеса знакомо постукивали на стыках. Разлепив на секунду ресницы, я видел, как желтыми бабочками пролетают отблески фонарей. И это меня почему-то не удивляло. Ребят — тем более. Они крепко спали, уткнувшись друг в друга носами. Возможно, мне все это снилось.
А потом приснился сон, который и до той поры я видел несколько раз. И однажды даже записал в своем дневнике.
Пользуясь возможностями мемуарного жанра, я приведу здесь эту запись. Зачем? Сам не знаю. Возможно, потому, что сон этот — в той же тональности, что и события, о которых только что писал. Хотя он и не укладывается в сюжет.
«3.04.97.
Проснулся рано, до шести, удивился, что еще темно, и уснул опять. И увидел сон из многолетнего цикла своих снов, который я называю просто — «
Виделось вот что. Я задержался в отряде, в «Каравелле». Особых дел там не было, я сидел в одиночестве в кинолаборатории и писал в синей общей тетрадке новую повесть (как всегда во сне, прекрасно осознавал содержание, а проснулся — и забыл). Что-то связанное с мушкетерами, потому что иногда я заглядывал в книгу «Три мушкетера» — для каких-то уточнений.
Потом меня отвлекли, позвали зачем-то. Я подумал: не забыть бы тетрадку. И все-таки забыл. Вспомнил о ней, когда пришел домой. Дома была мама. И как это здорово, что она опять со мной — ласковая такая и даже помолодевшая (и теперь — я надеялся! — будет со мной всегда). Только она была грустновата. Я забеспокоился, спросил: не заболела ли опять? Но мама сказала, что все в порядке… Однако радость никогда не бывает полной. Ее, эту радость, стала подтачивать тревога за оставленную тетрадку. Вдруг ребята ее засунут куда-нибудь — не найду потом. И прощай новая повесть!
— Мама, я съезжу в отряд! Я быстро!
Мама не спорила, поняла, что для меня это важно.
Были сумерки. Я надеялся поймать такси или частника, но на улице не было ни одной машины. И тревога росла. Тем более что я вспомнил: оставил не только синюю тетрадку с повестью, но и книгу «Три мушкетера» — новенькое издание в золотой «рамке».
Я пошел пешком. Да, далеко, но что делать!
По дороге вспомнил, что у меня ключ только от внешней отрядной двери, а ведь внутренний тамбур и кинолаборатория наверняка тоже заперты. Надо бы вернуться, взять ключи в ящике. Но я ушел уже далеко от дома. И я решил: ладно, найду, может быть, дубликаты ключей в сенях, в тайнике.
В том, что я найду ключи, уверенности не было, и тревога царапала меня. А ночь сгущалась. Это была уже поздняя ночь. Я долго шел по каким-то полузнакомым пустым улицам. Горели редкие оранжевые фонари.
Город становился
«Ах да! — вспомнил я. — Есть же указ городского начальства выключать уличный свет под утро. В целях экономии».
Но почему выключили, когда еще полный мрак?
Тьма была, однако, не страшная. Мягкая, ласковая, пушистая. До этой минуты стояла холодная весенняя ночь, и вдруг дохнуло летом.
Я, забывая о тревоге и радуясь теплу, прошел в темный квартал, свернул за угол, и сразу наступило утро.
В конце улицы поднималось малиновое солнце. По влажным крышам побежали блики.
«Вот что значит настоящая весна! — подумал я. — Как стремительно наступает день!»
Я уже не помнил о тетради. Тем более что она осталась в Екатеринбурге, а теперь была явная Тюмень. Но не просто Тюмень, а Город из снов —
Я повернулся спиной к солнцу и вышел на длинную улицу, которая называлась Пушкинская (на самом деле такой улицы я в Тюмени не помню). Глянул вдаль и увидел высокую башню. Судя по всему — церковную колокольню.
«Откуда? — подумал я. — Ведь раньше в этом районе не было храмов». И тут же сказал себе: «Но ведь теперь повсюду восстанавливают старые, давно разрушенные. И строят новые…»
Видимо, это был новый храм. В колокольне сочетались традиционные элементы (наверху — купол-луковица) с необычными. Башню опоясывал винтовой выступ. Он, видимо, повторял очертания идущей внутри колокольни винтовой лестницы. Детали были слегка размыты, башня виделась в утренней дымке.
Зато дома` были видны отчетливо. Одноэтажные и двухэтажные, деревянные — и все же не просто дома, а скорее дворцы. С высокими окнами и во всем великолепии тюменской резьбы. Словно кто-то выставил на этой улице все лучшее, что в позапрошлом и прошлом веке создали в Тюмени самые замечательные резчики по дереву.
Дерево было потемневшим, коричневато-серым, но без трещин, без поломок и старческой кривизны карнизов. Все дома стояли строго, прямо, как на выставке. И плотно друг к другу, без перемычек из ворот и заборов.
Было в этой улице (с густыми, уже распустившимися кленами, которые, однако, не заслоняли домов) и в не виданной раньше колокольне скрытое величие и… какое-то особое дружелюбие. И обещание радостных открытий.
Господи, почему я не бывал здесь раньше? Как же плохо еще я знаю свой Город! Я пошел по правой стороне. Увидел деревянный домик поплоше, постарее других, кривой и с забором. На жестяном щитке с лампочкой, на котором обычно пишут номер и название улицы, были облупившиеся буквы:
Ну да, Чехов же был в Тюмени, проездом на Сахалин! Почему я раньше ничего не знал про этот дом?
Я перешел на левую сторону. Ну и тепло! Я распахнул куртку, сунул в карман вязаную шапку.
Господи, какое же счастье, что уже лето!
И когда оно успело наступить? Вчера еще всюду были подтаявшие сугробы, а сейчас клены помахивают листьями.
«Конечно, сон, — подумал я. — Такое уже бывало в снах про
Но разве во сне можно видеть такие подробности, такие детали резьбы? Все эти деревянные кисти, гроздья винограда, узоры. И эти листья кленов с бликами утреннего солнца. Вот один качается прямо у меня перед носом — узкий, зубчатый, похожий на лист одуванчика. Блестит и пахнет влажной зеленью. Неужели его нет на свете и он только плод моего работающего во сне воображения?
И эти ребятишки с рюкзачками и ранцами, бегущие мне навстречу! Видимо, спешат в школу… Откуда они узнали, что сегодня с утра настоящее лето? Бегут в одних рубашонках… А вот один, белобрысый, в майке с мультяшным тигренком на груди, с зелеными лямками рюкзачка на плечах, катит в тележке-сиденье на двух колесиках малыша лет трех-четырех. Видимо, должен завести его в детский сад по дороге в школу…
— Мальчик, где здесь улица Внуковская?
— Ой, я не знаю… — И заспешил дальше.
Я опять вспомнил про синюю тетрадку с повестью, но уже без тревоги. Куда она денется! Главное, найти детский клуб.
Теперь я шагал вдоль сквера с изгородью из частой проволочной сетки. Сквозь дыру в этой сетке стали пролезать на тротуар мальчишки в серых форменных рубашках и синих галстуках. «Наверно, скаутский отряд», — подумал я.
Где Внуковская улица, они тоже не знали.
Я свернул за угол, налево. Здесь улица была уже обыкновенная, с панельными домами. Она полого шла вверх, тротуар — тропинка, прыгающая по бугристому подъему.
Попалась навстречу девочка лет четырнадцати, славная такая, с конопушками.
— Ты не скажешь, где тут улица Внуковская?
— Да вот она и есть!
— Спасибо.
Слева был дом номер пятнадцать. Пятиэтажная хрущевка. Число было написано большими черными цифрами на обшарпанном жестяном квадрате.
«Значит, дом десять недалеко, только с другой стороны», — подумал я. И сразу проснулся. В тот момент, когда был уверен уже, что вокруг не сон, а явь. Вот досада…
Но все равно хорошо, что я увидел это.
Не может быть, что все это — просто сон. Не может быть, что вовсе нет на свете этой девочки, этого мальчишки с малышом в тележке, этого темно-зеленого листа, что качался у моего лица.
И, кроме того, я опять видел маму…
И тетрадка с недописанной повестью тоже где-то есть…»
А сейчас, в вагоне, кроме этой истории про путешествие до улицы Внуковской, мне снилось еще многое. И тоже хорошее. Но что именно, не помню…
Я проснулся от ветерка. От частых встряхиваний расшатанная рама со стеклом осела, и в окне была широкая щель. В нее вместе с холодком летели луговые запахи. Луга и кустарники, проплывавшие за окном, росисто блестели под утренним солнцем.
Ерошка и Еська спали порознь, каждый на своей полке. Видать, наговорились ночью и решили не тесниться. Оба завернулись в простыни с головой — значит, утренний холодок достал их, как и меня. У Ерошки торчала из-под простыни коричневая нога со светлой ступней и чистой розовой подошвой. «Как у обезьяны», — подумалось мне. Я усмехнулся — вспомнил Ерошкины стихи про макаку.
Я прислушался к себе: нет ли удивления оттого, что вагон катит куда-то, хотя вечером стоял на рельсах, отрезанных от других путей? Удивления не было. Было ощущение, что все идет по заранее намеченному сюжету. Кто его сочинил, этот сюжет? Синий Треугольник? Встревожиться бы, как разумному человеку. Но и тревоги не было. А было ощущение хорошего утра.
Спал я не раздеваясь. Теперь прыгнул на пол и сразу вышел из купе. Коридор был пуст, в открытые окна врывался встречный воздух. И широко светило в них еще невысокое, с малиновым отливом солнце. Мимо вагона резво бежал березняк. Я мельком отметил про себя, что в листве у него мелькает желтизна. Странно. До осени еще далеко…
Умыться бы… Теперь, на ходу, санузел, возможно, «функционирует»?
Да, дверь туалета была отперта, кран работал. Я умылся, вытерся висевшим на крючке очень чистым вафельным полотенцем (сервис!). А когда шел обратно, навстречу попалась молоденькая проводница.
— Доброе утро. Меня зовут Катя… — и улыбнулась. Не дежурной улыбкой стюардессы, а как-то по-домашнему. Она была круглолицая, с редкими конопушками, светлыми косами. Не красавица, но… исходил от нее какой-то уют.
— Доброе утро, Катя… А тетя Кнопа спит?
— Она осталась в Малогде. Я ее сменила перед тем, как поехали.
Спрашивать, почему поехали, как попали из тупика на рельсовую магистраль, не было смысла. И все же я сказал:
— Неожиданно как-то поехали. Стояли, стояли и вдруг…
— Ну, отчего же неожиданно? — улыбнулась она. — Вам ведь надо в Ермильск? Ну и вот…
Мне вовсе не надо было в Ермильск. Но… видимо,
— А скоро Ермильск?
— Через сорок минут. Вы будите ваших ребятишек, я чаю принесу…
Я растолкал Ерошку и Еську, погнал умываться. Сказал между делом:
— Вас не удивляет, что мы катим куда-то?
— Не-а, — беспечно отозвался Ерошка.
— Как теперь домой-то попадете?
Еська глянула на меня из-за плеча и сообщила с неожиданно взрослой ноткой:
— Так и попадем. Все рельсы к дому ведут… — Потом пригрозила Ерошке: — Будешь мазать волосы слюнявой лапой, опять устрою головомойку.
— Вот воспитательница на мою голову, — обрадованно сказал он.
Пока они умывались, я побрился в коридоре, там в розетке было напряжение. Тем временем проводница принесла три стакана с чаем и пачку печенья.
— Спасибо… Дети, нашу хозяйку зовут Катя.
— Здрасте! — разом просияли они умытыми улыбками. Я полез за бумажником.
— Нет-нет, — замахала руками Катя. — Это угощенье от тети Кнопы…
Кусты сменились длинной постройкой с готическими окнами, острыми арками и башней, украшенной большущими черными часами. Вспомнился сон про золотисто-рыжего Ванечку (который отобрал у меня и Леонида коньяк). Тогда за окнами вагона проплывало похожее здание. Затем началась обычная окраина — с деревянными кварталами, среди которых кое-где торчали типовые пятиэтажки. Было много больших деревьев (и я опять заметил в листве желтизну). Заглянула Катя:
— Скоро вокзал…
Еська расчесала на косой пробор Ерошкины волосы невесть откуда взявшимся гребешком. Он с удовольствием жмурился. Я подумал опять, что такая прическа для курносого скуластого пацана — как шелковый бантик для беспризорного котенка. Но ничего не сказал.
Вокзал оказался небольшой, двухэтажный, но не старинный, как в Малогде, а новый, из современных конструкций, с большущими стеклами. Двухметровые буквы над крышей не оставляли сомнения, что это и правда — ЕРМИЛЬСК. Они, эти буквы, резко белели в очень синем и совершенно безоблачном небе. Синева отражалась в лужицах на асфальтовом безлюдном перроне.
Поезд, едва мы сошли, укатил дальше. Мы были одни. Зачем нас принесло сюда?
Утро, несмотря на солнечный блеск, было свежее. Зябкое даже. Еська терла себе острые локотки. Ерошка переступал журавлиными ногами. Кстати, костюмчик его не был уже столь балахонистым, как вчера. Наверно, сел после стирки. То ли у ткани было такое свойство, то ли подействовали растворенные в воде химикаты. Я подозрительно (и даже с опаской) глянул на буквы. Было как накануне: CICIROMA. Но кенгуренок был теперь похож на кузнечика — вроде тех, что на Ерошкиных носочках.
— Друзья мои, — начал я тоном умудренного взрослого. — Прежде всего надо отыскать кассу и взять билеты обратно до Малогды. Это самое разумное…
— Нет, — быстро оглянулась на меня Еська. — Самое разумное — это скорее пойти в парк Судостроителей, на аттракционы. Они сегодня работают последний день.
— Почему же последний? — бестолково заспорил я. — С чего ты взяла?
— Потому что закрытие летнего сезона. Я досадливо сказал:
— Какое закрытие! Начало июля.
— Ну да… Вон, погляди, — хмыкнул Ерошка. Вытянул руку к левому крылу вокзала. Там на стене белел громадный макет отрывного календаря. И что я увидел? «30 августа. Среда».
— Елки-палки… Как это получилось?
— А вот так… — Ерошка зябко потер коленки, которые остро торчали ниже мятых, заметно укоротившихся штанов. Глянул на меня, не разгибаясь и вывернув шею. — Помнишь девочку с красным мячиком? Я же говорил — настукает чего-нибудь…
— Ну, идемте же скорее, — нервно поторопила Еська. — А то все лошадки разбегутся!
«Что за лошадки?»
— Ну… пошли. Только оставлю чемодан в камере хранения.
— Ни в коем случае! — испугался Ерошка. — Потом не найдешь!
— Ни в коем случае! — подтвердила Еська.
Они понимали происходящее гораздо лучше меня. Вернее, я совсем ничего не понимал.
«Еська, Ерошка, кто вы?..»
Ладно, чемоданчик был нетяжелый…
Мы пошли по привокзальной улице (тополя, киоски, невысокие дома с магазинами и аптеками). Солнце стояло уже высоко и грело теперь ощутимо. От зябкости не осталось следа. Все же лето еще… Еська шла со мной рядом, Ерошка, пританцовывая, шагал впереди (иногда машинально трогал прическу). Футляр с аппаратом висел у него на ремне через плечо. Никелированный замочек отбрасывал колючие лучи. Ерошка оглянулся:
— Дядя Слава, вспоминаешь Ермильск?
Я ничего не вспоминал. Да и что вспоминать? Улицы были такие же, как в Малогде. Даже монастырь над обрывом, когда мы вышли к реке, показался знакомым. Словно не уезжали. Вот только желтизна в кленах и тополях…
Еська и Ерошка шагали уверенно. Еська сказала:
— К воротам не пойдем, там билеты брать надо, это ого сколько стоит…
Ерошка деловито поддержал ее:
— Да, зайдем с тыла! Там в решетке дыра.
— А если поймают? — опасливо сказал я.
— Кто поймает? — удивился Ерошка. — Это законный бесплатный вход.
Мы двинулись глухими переулками, где бродили белые утки и сохли на заборах сплетенные из лоскутков половики. Потом — через пустыри, извилистыми тропинками среди высоченных сорняков с пушистыми головками и подсохшими листьями. Звенела сухая, со стрекозами, тишина. Пахло полынью и пасленом. Наконец тропинка уперлась в изгородь, сваренную из толстых арматурных прутьев (с некоторой претензией на орнамент). В одном месте прутья были разорваны и отогнуты. Дорожка вела именно к этой дыре.
Мы пролезли. За решеткой стояли кусты боярышника, их пробивала по прямой линии узкая аллея. Чем дальше, тем больше было похоже на парк. По краям аллеи появились бетонные вазоны с настурциями. На лужайке мы увидели гипсовую скульптуру: могучий дядька в рыбацкой шляпе держался за колесо с рукоятками, а рядом стоял пацан ростом с Ерошку. Лицо мальчишки было не тупым, как у гипсовых пионеров моего детства, а довольно живым, с просьбой: «Дай порулить»…
Ерошка оглянулся опять.
— Дядя Слава, а у вас на «Томасе Манне» были юнги?
— Я же объяснял: это придуманное судно…
— Ну, я как раз про это: ты не придумал ни одного юнгу?
— Как-то не пришло в голову.
Ерошка отвернулся. И, кажется, бормотнул: «Эх ты…» Я почему-то ощутил виноватость и досаду. И насупленно сказал шагавшей рядом Еське:
— Ну, а где они, ваши аттракционы?
— Скоро придем.
На аллее и вокруг было по-прежнему пусто, только воробьи да бабочки. Но вдали уже слышались голоса и музыка. И наконец мы вышли на садовую площадь — с качелями, каруселями, киосками и разноцветными тентами над столиками. На дощатой эстраде играл оркестр — несколько труб, контрабас, барабан и блестящие тарелки. Народу оказалось не очень много, не толпа. Взрослые в основном сидели у столиков, пестрая ребятня взлетала на лодках-качелях, ездила по извилистым рельсам на игрушечных паровозиках, вертелась на карусельных лошадках.
В общем-то самые заурядные развлечения, довольно старомодные даже. И чего это Еська с Ерошкой так сюда стремились?
Я решил, что дам им денег на катанье, а сам сяду неподалеку с бутылочкой пива. С момента отъезда в Малогду я не пробовал никакой жидкости, кроме воды и чая. «Послезавтра будет четвертый день, как я не брал в рот ничего спиртного…»
Увы, планы мои полетели кубарем.
— Дядя Слава, сюда! — Ерошка и Еська с двух сторон ухватили меня за руки. Потянули к самой большой карусели.
— Братцы, мне-то сюда зачем? Катайтесь одни!
— Постой, постой!.. Дядя Слава, сейчас будет интересное!..
Штакетник вокруг карусели обступали десятка два мальчишек и девчонок. Видно было — ждут чего-то. Карусель замедлила верчение. Остановилась. Те, кто сидел на лошадках, соскочили, встали среди ожидавших. Радиоголос из середины карусели (этакая тумба с большущими портретами клоунов) торжественно сообщил:
— Дорогие дети и взрослые! Наш аттракцион завершил работу в этом сезоне! Попрощайтесь с лошадками до весны! Сейчас мы начнем демонтаж карусели!
Я решил, что ребята кинутся обнимать и гладить деревянных лошадок (довольно примитивных, но с милыми мордами). Но никто не двинулся. Появились пятеро дядек в синих робах и с громадными гаечными ключами. Каждый подступил к лошадке, заработал ключом и… вот деревянные скакуны уже у них в руках. Рабочие разом повернулись (кажется, это был отработанный ритуал), зашагали на край площадки и там, в траве, поставили лошадок шеренгой.
И тогда ребятня с радостными воплями кинулась к игрушечным скакунам. Меня отшатнуло в сторону. Я увидел, как пятеро счастливчиков, успевшие первыми, вскочили в крашеные седла.
Ерошка и Еська оказались в их числе!
— Не спешите! Спокойствие! — надрывался радиоголос! — Лошадки будут еще!
Неудачники снова обступили карусель. А пятеро всадников… они растопырили коричневые ноги в кроссовках и сандалетах, откинулись в седлах, натянули веревочные, с бантиками, поводья и вздыбили лошадей! И те привстали на задних ногах, передними поболтали в воздухе и бросились вскачь!
— Ура-а!!
«Куда они? Не свихнули бы шеи!..» — эта мысль была сильнее изумления от оживших коняшек.
— Ерошка, Еська!..
Они прогарцевали мимо. Ерошка вскинул руку в съехавшем до плеча рукаве.
— Дядя Слава, жди нас здесь! Мы поскакаем и вернемся!«Поскакаем»! А куда, где? И сколько ждать-то?
Но они уже умчались в одну из разбегавшихся лучами аллей. Не бежать же следом… В этот момент еще пятеро ловкачей оседлали отвинченных лошадок (видимо, всего скакунов было десять). И тоже умчались. Оркестр на эстраде — рослые дядьки в синих мундирах — заиграл марш из фильма «О бедном гусаре замолвите слово». Я постоял, подумал, взял в киоске две бутылки пива «Тайный советник», присел к шаткому пластиковому столику.
В самом деле, чего волноваться? Поскачут и вернутся. Видно, такой здесь обычай.
Бутылок мне хватило на сорок беззаботных минут. А потом вернулось беспокойство. Ни один всадник за это время не вернулся.
Я подошел к рабочим — они уже разбирали центральную тумбу карусели.
— Скажите, а долго они могут так скакать? Когда вернутся-то?
Добродушный дядька, похожий на один из клоунских портретов, почесал за ухом гаечным ключом.
— Когда вернутся? Это теперь от коняшек зависит, а они обратно не хотят, в стойло-то, упираются… Пацанята обычно побросают их в кустах, а сами кто куда, чтобы не попало… Ты их лучше не жди, поищи по парку, мил-человек…
Ну вот, новое приключение! У меня от нехорошего предчувствия засосало под печенкой. Понимал я: не следует уходить, надо ждать до упора, но тревога была сильнее разума. Подхватил чемодан и пошел. По одной аллее, по другой… Несколько ребят на лихих лошадках попались навстречу, но были они незнакомые. Пронеслись так резво, что я не успел окликнуть, спросить про Ерошку и Еську. Кстати, мчались они отнюдь не к карусели.
Тревога моя росла с отчаянной быстротой. То, что я испытывал теперь, было похоже на тихую панику. Я заметался. Попадал в какие-то заросли, в стеклянные галереи с громадными кактусами, на пустыри, где были свалены разбитые статуи и покрытая облезшей краской фанера. И была такая же замороченность, как при бесполезных попытках набрать нужный номер телефона…
Потом, взмокший и потрепанный, я выбрался опять на площадку с каруселью. Вернее, без карусели — ее уже не было. Какая-то тетка в окошке киоска сочувственно сказала мне:
— Вы небось тех наездников ищете? Да они уж давно усвистали из парка, на улицах смотреть надо, сюда им теперь дороги нету…
Я пошел к воротам парка, интуитивно угадывая направление.
Ворота были высоченные, с оштукатуренными колоннами и решетчатыми створками. Я спросил у билетерши, похожей на тетю Кнопу:
— Дети на карусельных лошадках не выскакивали? Мальчик и девочка. Он на черно-белой, она на коричневой…
— Да что ты, голубчик! — отмахнулась тетушка. — Разве будут ребятишки разбегаться через главный выход? Я же их мигом заверну! Они, это, через дыры в заборе, хитрый народ…
Не надо было уходить с карусельной площадки! Наверняка Ерошка и Еська поскачут, погуляют и вернутся ко мне!.. Или… не вернутся? Зачем я им нужен? Они добились своего, встретили друг друга, и здесь, в Ермильске, у них, наверно, свои планы. Что я знаю об этих непонятных брате и сестре? Кто они?
И все-таки вернуться на прежнее место — самый правильный шаг!
С этой мыслью шагнул я опять в ворота. Тетушка преградила путь.
— Ты куда, милый? Нельзя без билета. Ты ведь вышел наружу, теперь надо платить снова.
— Но я же только что там был, вы видели! Я ребят ищу!
— Да понимаю я, мой хороший! Мне разве жалко? Но не положено, здесь такое нерушимое правило. Без билета ни одна дорожка тебе не откроется и не найдешь ты никого… Да вон касса, три рубля всего билет-то…
Я поспешил к желто-красной дощатой будочке с окошком.
— Будьте добры…
— Весьма сожалею, но билетов больше нет. Конец сезона. — Кассирша была совсем не похожа на тетушку у ворот. Сухая, седая, напоминала она… да, Нину Адольфовну Кирхгоф!
— Но, понимаете, у меня там…
— Весьма сожалею, сударь, но от меня ничего не зависит. Здесь незыблемые правила. Могу только посоветовать: обойдите парк. С тыльной стороны есть, по-моему, еще бесплатный вход…
Я помчался к знакомой дыре в решетке. Взмокший, запыхавшийся, с надеждой и страхом в душе. Казалось, что вся жизнь рухнет, если не найду ребятишек. И конец этой рухнувшей жизни я проведу в отчаянии и безысходной виноватости. Потому что… да, потому, что Ерошка и Еська стали за сутки как родные. Сам не ведаю почему. Словно знал я их с рождения… Ну и, кроме того, я же отвечал за них, раз привез в другой город, оторвал от дома…
«От какого дома ты их оторвал? И не ты их сюда привез. Само собой так вышло!»
«Все равно… Если не отыщу — сойду с ума…»
Путь оказался кошмарно долгим. По кривым переулкам, по пустырям, по тропинкам в чертополохе. Сорняки скребли меня по джинсам, по чемодану, который я так и таскал с собой… Ну, вот оно, знакомое место у решетки…
Здесь работали дядьки, похожие на тех, что развинтили карусель. Они выпрямили почти все разогнутые прутья, приварили их на прежние места. Сейчас разгибали последний.
— Подождите… пожалуйста… Мне надо туда… Черноусый морщинистый мужчина (возможно, бригадир) выпрямился, глянул из смоляных бровей.
— А туда уже нельзя, гражданин. Конец сезона.
— Я знаю! Но там у меня… ребята остались… Надо найти!
— Я понимаю. Но вы теперь никого не найдете, даже если пролезете здесь. Попробуйте через главный вход…
— Да пробовал я! Говорят, билетов нет!
— Да, без билета никак. Не знаю, чем вам помочь…
Белобрысый паренек опустил в лебеду автогенный аппарат, шагнул к бригадиру, что-то сказал ему на ухо. Стрельнул глазами в сторону.
— А! — обрадовался бригадир. — Вася правильно подсказывает! Вон видите дом с лесенкой? Там живет Евдокия Власьевна, круглосуточная смотрительша парка, вдова того шкипера, которому памятник в парке. Может, видели: мужчина со штурвалом и пацаненок? Дак вот, у нее, у Евдокии Власьевны, всегда есть запасные билеты на любые сезоны. Изложите ей ваши обстоятельства, бабка, думаю, не откажет… И я кинулся к дому «смотрительши».
Дом стоял в конце переулка, отдельно от других. На высоком гранитном фундаменте с отдушинами, среди лопухов и пушистого белоцвета. Стекла в большущих окнах с резными наличниками отражали синее небо. Что-то корабельное было в этом доме — острым углом он врезался в пространство, будто старый тяжелый пароход. Крыльцо с витыми столбиками и навесом напоминало судовой мостик. К нему, по лебеде с покрасневшими листьями, тянулась через пологий косогор дощатая лесенка. Я отметил все эти подробности, несмотря на панику в душе. Пока спешил наверх…
В ответ на стук открыла мне сама Евдокия Власьевна. Это оказалась высокая старуха с острым, как у сказочного полумесяца, подбородком. С пронзительно синими глазами. Не удивилась ничуть, будто ждала меня. В ответ на сбивчивую просьбу о билете сказала хрипловато, с покашливанием:
— Да мне ведь не жалко, я бы хоть дюжину дала. Да не осталось ни одного. Племянница моя, Серафима, как раз в типографию пошла за новыми, мы еще на той неделе заказ им сделали. Вот, глядишь, придет скоро, и тогда уж…
Была она, несмотря на суровый вид, ласкова.
— Ты проходи, передохни. Поставь чемоданчик в уголке да ступай в горницу. Я тебе чаек заварю.
— Да некогда мне. Искать надо ребят-то! Евдокия Власьевна склонила набок голову.
— Да теперь их ищи не ищи, а скоро не появятся. С коняшками этими дело такое. Пока не наскачутся, не вернутся.
— И… сколько же теперь ждать?
— А по-всякому бывает. Случалось, что иные до новой весны катаются, не устают… Я представил Еську и Ерошку в их летней одежонке среди сугробов и содрогнулся.
— Да как же такое может быть?!
— А так и может. Для них времечко-то летит неприметно. У нас месяц, у них полчаса… Ну а получишь билет и тогда, может, пораньше сыщешь. Главное, дождись Серафиму…
Я послушался. А что оставалось делать? Оставил у порога чемодан и башмаки, по толстым полосатым половикам прошел в широкую комнату. От зеленых штор стоял здесь уютный сумрак. Тикали ходики. По стенам развешаны были фотографии в рамках. На покрытом клетчатой шалью диване спала серая тощая кошка.
Мне сделалось полегче. Не то чтобы успокоился, но страха стало поменьше, надежды побольше, паника в душе улеглась.
В углу я разглядел маленький образ Спасителя в медном окладе. Под ним в стеклянной лампадке шевелился похожий на светлячка огонек. Я мысленно осенил себя крестом. «Господи, помоги мне и защити ребятишек…» Никогда я не считал себя сильно верующим и в церкви был раза три в жизни, по случаю, а тут… вот… Огонек шевельнулся сильнее, мигнул. Неужели погаснет? Нет, не погас. Показалось даже, что стал чуть ярче…
Евдокия Власьевна пришла с чайником, чашками и вазочками на подносе.
— Ты садись, садись к столу-то. Я чаек с травкой заварила. С такой, что нервы успокаивает, по себе знаю. Как случается, что от Константина, от сына моего, долго писем нету, нервы давай ныть да стонать, а выпью травки, и сразу на душе полегче. А там, глядишь, и письмо принесут… Ты уже был в парке-то, памятник видел?
Я кивнул.
— Это мужа моего, Никиту Юрьевича, там поставили в память про то, как он пассажиров на «Маршале Блюхере» от огня спас. Приткнул горевший пароход к пожарному судну, которое не ко времени на мель угодило. Ну, спасти-то спас, а после того начал сердцем болеть и помер через полгода… А Костюшку нашего мастер вылепил затем, чтобы Никите Юрьевичу не скучно одному было. Костюшка у него любимец был… А теперь он штурман в Архангельске, на теплоходе типа «река — море»…
Чай оказался с чем-то вроде мяты. От него стало еще спокойнее… Кошка пришла от дивана и, муркнув, прыгнула мне на колени.
— Ишь ты… — заулыбалась старуха. — Маська не ко всякому идет. А тебя, видать, признала за своего…
Я вздохнул, погладил благодарно притихшую Маську.
Пришла Серафима.
Я как увидел — замигал от удивления. Так она оказалась похожа на проводницу Катю! Как две капли!.. Ну, после пригляделся и увидел, что не совсем «две капли», но все-таки… Такое же круглое лицо, такие же редкие конопушки. И главное — та же ласковая манера в разговоре…
— Ну что, Симочка? — засуетилась ей навстречу Евдокия Власьевна. — Тут вот человек томится, билеты ждет.
— Да нет билетов, тетя Дуся, — опечалила ее (и меня) Серафима. — Не напечатали, окаянные. Говорят, нынешний лимит бумаги кончился, теперь только через месяц. Я говорю: «Да как же так можно? Ведь заказ уже оплачен!» А там один такой нахальный: «Вот и хорошо, что оплачен. Теперь нам куда спешить? А у вас все равно межсезонье»… Я чуть не разревелась. Ходишь, ходишь к ним, а они…
Серафима по-девчоночьи шмыгнула носом, виновато глянула на меня. Глаза были серо-зеленые, как у Ерошки (а какие глаза у Еськи, я не помнил). Подумав о ребятах, я опять затосковал. А она:
— Это, значит,
Я коротко повторил свою историю.
— Вот досада, — снова сказала Серафима. — Конечно, был бы билет, и тогда самое правильное дело дежурить на карусельной площадке… А может, и бесполезное дело… Да вы не переживайте. С теми, кто ускакал на лошадках, никогда плохого не случается. Надо только ждать…
— Да сколько ждать-то?! — вырвалось у меня с новым отчаянием.
— А вот это конечно… — вздохнула Серафима, и в ее (в Ерошкиных) глазах было понимание и сочувствие.
— Спасибо. Пойду… — Я снял с колен Маську, поднялся.
— Да куда пойдешь-то? — озабоченно спросила Евдокия Власьевна.
— Не знаю… Буду теперь все дни ходить по улицам, искать. Может, встречу беглецов… И надо в какой-то гостинице угол найти, не под забором же ночевать…
— А на что тебе гостиница-то, — по-свойски, будто давнему знакомому, сказала старуха. — Там одна маета да расход. Живи здесь. У нас угловая комната свободная. В ней Костик живет, когда приезжает, да в эту зиму едва ли приедет, они с женой маленького ждут…
Пространство опять перелистнуло прозрачный лист. И мне показалось вполне логичным жить в этом старом доме, недалеко от парка, и ждать окончания событий. Я чуял, что именно здесь меня не оставит надежда разыскать в конце концов Еську и Ерошку.
«А зачем они тебе? Боишься, что придется отвечать — увез и потерял?»
«Не в этом дело…»
«А в чем?»
«Не знаю… Я без них не могу. У меня больше никого нет».
Евдокия Власьевна не брала с меня плату за жилье. Я жил словно приезжий родственник. Помог отремонтировать в погребе лари для картошки. Починил модель парусника, которую в школьные годы построил Костик. Она, кстати, была похожа на придуманную мной шхуну «Томас Манн», только называлась «Индеец». Чтобы проверить это сходство, я достал из бумажника старый календарный листок (там, у реки, я так и не вернул его Ерошке). А достав, сразу вспомнил: на нем ведь номер телефона, по которому Ерошка звонил Еське.
В доме телефона не было. Пришлось купить в киоске карточку для автомата. С колотящимся сердцем я поспешил в ближнюю будку. Вот наберу сейчас 00–22–34 (ой, нет, 200–22–34!) и услышу Еськин голос…
Голос оказался другой, хотя тоже знакомый.
— Неправильно набран номер… Неправильно наб… — задолдонила механическая девица.
— Дура безмозглая, — с великой горечью сказал я.
— Сам такой… — тем же голосом ответствовала девица. — А Еське больше не звони. До весны ты ее все равно не найдешь… — И запикало в трубке.
Я обалдело постоял с трубкой в руках. И с досадой, и… с надеждой все-таки. Ведь наступит же когда-нибудь весна. И, выходит, девица что-то знает? Или не она, а Синий Треугольник…
Надо сказать, дни бежали быстро. Пришла зима. Я колол дрова для изразцовой высокой печки и кухонной плиты. Ходил по заданию хозяйки на рынок. Чинил ходики, которые то и дело сбивались с ритма. Поправил покосившийся навес над крыльцом… Часто налетали густые, но не холодные метели.
В доме обычно было пусто. Евдокия Власьевна уходила в магазины, к соседкам или в контору паркового хозяйства. Серафимы тоже не было: она работала в той же конторе, в проектном отделе. Только Маська бесшумно ходила по плетеным половикам и терлась худыми боками о мои джинсы.
Иногда я читал старые «Огоньки», во множестве накопившиеся на полках и антресолях. Порой разглядывал фотографии на стенах. Это были Никита Юрьевич в разные годы жизни (но неизменно во флотском кителе), Евдокия Власьевна (от молодости до наших дней) и Костик. Костик в пеленках, Костик в школьном костюмчике, Костик в форменке флотского курсанта, Костик с шевронами речного штурмана… Была и Серафима — тоже начиная с малых лет…
Иногда мы с Серафимой ходили в типографию: выбивать заказ. Но билеты все не печатали — под разными предлогами. Правда, разговаривали работники типографии с каждым разом все виноватее («Мы все понимаем, но войдите в наше положение…»). Тот «нахальный», на которого жаловалась Серафима, со мной держался почтительно. А однажды отвел в сторону и заговорщицки спросил:
— Верна ли поступившая к нам информация, что вы автор книжки «Под синим кливером»?
— Верна. Ну и что?— Здешнее издательство, к которому я имею некоторое отношение, попросило узнать: не согласитесь ли вы на переиздание?
Предложение было заманчивое. Но я сурово сказал:
— Сначала билеты.
— Понял…
Казалось бы, для чего мне теперь билеты? И все же была у меня с ними связана непонятная надежда. А в глубине сознания тупо, без боли, но непрестанно стучало: «Еська, Ерошка, где вы…»
Мне нравилось ходить в типографию. Она располагалась в том длинном кирпичном доме с башней и часами, который я видел при подъезде к Ермильску. Только теперь это здание оказалось почему-то не в стороне от города, а среди центральных кварталов.
В длинных сводчатых коридорах пахло как в музее. В готические окна проникал пасмурный зимний свет. Желтели в простенках горящие лампы на бронзовых кронштейнах. Коридоры делали плавные повороты и приводили к винтовым чугунным лестницам. Гулко разносились голоса, и порой с башни доносился бой часов. А еще мне казалось, что где-то за стенами порой возникает гул проходящего поезда. Это нагоняло воспоминание об утре, когда мы приехали в Ермильск. И возникало ощущение недосмотренного сна. И ожидание… Странное ожидание, что вот сейчас разнесется стук деревянных ножек и в коридор на всем скаку примчатся Ерошка и Еська…
Один раз такое мне даже приснилось. И все было так ясно! Их виноватые рожицы («Не сердись, что мы долго катались…»), капельки растаявшего снега в волосах и на голых ногах, лукавые (хотя и нарисованные) глаза коняшек. Лужицы от их копыт… Когда сон стал угасать, я вцепился в него с отчаянной силой: «Не надо, не уходи! Пусть это будет правдой!» Но сон все же кончился (хотя, как я сейчас понимаю, мог не делать этого). Я открыл глаза. Мутно светила сквозь штору луна. В ногах у меня зашевелился Травяной Заяц.
— Ну, хоть ты здесь появился! — обрадовался я. — Придумай что-нибудь!
— Мр-р… — сказал Заяц, потому что это была Маська.
У меня, как у мальчишки, от горечи намокли ресницы. Я закрыл глаза и почти сразу увидел другой сон. Тот, что снился мне иногда и раньше (правда, не часто).
Будто я — старый и хворый писатель, автор многотомного собрания сочинений. (И когда я столько успел написать?) Мне порой приятно смотреть на этот ряд книжек с моим именем на корешках. Но постоянно гнетет тяжесть обрюзгшего тела и груз многих забот и тревог, которых с возрастом почему-то все больше и больше. И, пожалуй, чувствует мое состояние только рыжий кот, который живет у меня много лет. Он, в переводе на кошачий возраст, такой же старик, как и я.
Кот любит меня. Пожалуй, даже чересчур назойливо любит. Часто лезет на колени и трется мордой о мой живот, оставляя на рубахе и штанах рыжие клочья. Порой мешает работать. Тогда я сгоняю его с колен; «Не лезь, я занят!» Кот не обижается, но смотрит жалобно. Меня тут же начинает кусать совесть. «Ладно, иди сюда… Эх ты, чучело… Не сердись. Мы с тобой оба старики, неизвестно, кто кого переживет…»
Кот с удовольствием устраивается на коленях. Это все, что ему надо для радости жизни. Он не думает о бренности. О ней думаю я. Но больше почему-то тревожусь за кота, а не за себя. Есть на то основания. Несколько лет назад с беднягой случился припадок. У меня даже сохранилась в дневнике запись. (Не забывайте — это мемуары.) Вот она.
«…Хорошее настроение вечером было разбито грустным случаем с котом Максом. Он резвился, ловил на полу таракана и вдруг вскрикнул почти по-человечески. Упал на бок, высунул язык, из-под хвоста выпали какашки. Лежал, не мог подняться, дышал очень часто…
Началась суматоха, я дозвонился до диспетчера службы «Помощь животным», она сделала вызов врача и посоветовала дать Максу сердечные капли. Я дал немного валокордина. У бедняги пошла пенная слюна. Но потом он притих, стал дышать спокойнее.
Через час приехали две милые девушки, которые возились с Максиком часа полтора — умело, заботливо, ласково: мерили температуру, прослушивали, смотрели глазные яблоки, сделали укол. Сказали, что у него микроинсульт. Выписали много лекарств. Сегодня утром сходил в аптеку, выкупил кучу медикаментов, дал Максу две крошки от таблеток, понижающих давление.
Врач утром звонила, справлялась.
Максик вроде бы оправился, мурлыкал в ответ на ласки, просил есть и ходил в туалет. Сейчас спит в кресле.
Кстати, врачебная услуга стоила около сотни, но это, по-моему, совсем не дорого, учитывая то, как девушки возились с беднягой.
А Макса, это рыжее создание, я очень люблю. И он меня… Без него мне было бы совсем худо…»
Ну и вот, приснилось мне, что у Макса опять приступ. Я проснулся, чуть не подвывая от тоски. И не сразу понял, где я и что со мной. Потом сообразил наконец, что никакого Макса нет, а если и есть, то живет он где-то в ином мире вместе со своим старым хозяином и приятелем Тяпой. А здесь он — просто сон. В этом краю, где Малогда, Ермильск и неизвестно куда канувшие брат и сестра, Ерошка и Еська…
С Серафимой мы подружились. По вечерам она училась на каких-то курсах, там требовали знание компьютера, и она от подруги притащила старенький компьютер к себе домой — чтобы набираться опыта. Я помогал ей осваивать эту технику. Иногда засиживались до ночи. Ну и…
Да нет, не было ничего похожего на мои прежние отношения с женским полом. Совсем по-иному было. Спокойно так, тепло. Мы ничего и не говорили друг другу. Иногда только дуну ей в завитки на затылке, а она засмеется, проведет мне пальцем по носу, от лба до губ (как однажды Еська Ерошке). Ну, прямо как у семиклассников, причем не у нынешних, а полвека назад…
Дни бежали. Я не помню, как миновал Новый год. Казалось, пошли с Серафимой выколачивать из типографии билеты в декабре, а домой вернулись в середине февраля… Может быть, не цокот деревянных копыт отдавался там, в старинных коридорах, а стук мячика о панели времени?..
А в марте Евдокия Власьевна уехала однажды на несколько дней в деревню, к какой-то знакомой. И вечером после «компьютерной школы» Серафима посмотрела на меня более долгим взглядом, чем обычно. Опять провела пальцем по носу. И сказала:
— Ну, пойдем… — словно все было решено давно. И мы пошли к ней в комнату…
А утром она поцеловала меня и шепотом велела:
— Теперь уходи.
— Сейчас… Только вот… рубашка где-то…
— Ты не понял. Совсем уходи… — Но…
— Иди, иди, — повторила она ласково, но непреклонно. — Или не понимаешь? Иначе ничего не выйдет.
— Что не выйдет?
— Чудо ты гороховое. Ступай, потом поймешь…
— Но… куда?
Она глянула укоризненно:
— Ты что? Все еще не вспомнил адрес сестры?
— Но она же в Малогде! А я не могу уехать отсюда!
— Какая разница, в Малогде или здесь? — сказала Серафима с потемневшими глазами. — Все равно
И я сразу вспомнил! Двухэтажный деревянный дом, вроде того, во дворе у которого, в сарае, я оставлял чемодан. И не важно, в Малогде, в Ермильске или еще где. В
— Ступай, — тихо сказала Серафима. — Чемодан я с вечера собрала.
— Но я ведь еще приду, да? Можно?
— Если все сделаешь как надо… — Глаза у Серафимы были Ерошкины.
На улице оказалась уже полная весна. Похоже, что начало апреля. Грязный издыхающий снег лежал полосами вдоль дорог и заборов, а на черной земле проклевывалась трава и даже кое-где желтела мать-и-мачеха.
Пролетели две бабочки — белая и коричневая.
Солнце припекало. Я был в зимней куртке, которую купил, кажется, в декабре. В толстой вязаной шапке, в сапогах на меху. Шапку я сунул в карман, куртку распахнул, а из сапог не выпрыгнешь. Не босиком же шлепать по широким лужам.
В лужах отражалась яркая голубизна с желтыми пухлыми облаками. Где-то горланил петух. Несмотря на печаль расставания, на душе было по-весеннему. Я чувствовал себя медведем, очнувшимся от зимней спячки.
Я теперь точно помнил, где Запольная, и знал, как туда добираться. Можно сесть на ближней остановке на автобус и ехать через город. А можно двинуться пешком, напрямик, через пустыри. Их пересекала раскисшая, блестящая от солнца дорога. Я пошел по дороге, по обочине. Там было меньше сырости.
Утреннее солнце грело левую щеку. А справа… Мне казалось, что над крышами окраины и подернутыми дымкой тополями плывет среди облаков белая церковь. Та, которую видел я раньше в лугах за Малогдой… Нет, она была даже не белая, а прозрачная. Словно сотканная из искрящейся паутины. Невесомая… Когда я однажды глянул прямо, оказалось, что церкви нет. Но когда стал смотреть перед собой, церковь с правой стороны поплыла в синем воздухе снова. И мне казалось, что это —
Сперва никто не попадался навстречу, только перешли вереницей дорогу белые утки.
Потом стали встречаться солдаты. В одиночку и маленькими группами. Странные солдаты. Помятые, небритые, словно вышедшие из окружения. Большинство в незнакомой форме — сизой и коричневатой. Но были и в привычных серых шинелях, в пилотках. Все — без оружия. На обвисших ремнях болтались пустые подсумки.
Один солдат — с монгольским лицом, в странной шишкастой каске — спросил с акцентом, нет ли закурить. У меня, конечно, не было. Солдат безнадежно махнул рукой и побрел дальше. Это меня ощутимо царапнуло — тревогой и непонятным укором. Но скоро солдаты перестали попадаться, дорога опять опустела. Я заспешил. Я не столько думал о встрече с сестрой, сколько о телефоне. Ведь у нее в доме есть телефон! Значит, можно будет позвонить по номеру 200–22–34. Вдруг что-то узнаю про Еську? Ведь уже весна!
Пустыри кончились, я обошел территорию автобазы, миновал короткую улицу Водителей и оказался в начале Запольной, поросшей высокими тополями. От набухших почек тополя были в коричневатой дымке.
Все мне здесь было знакомо. Даже диким казалось, что я мог почему-то забыть адрес! Я словно возвращался домой…
Двухэтажный деревянный дом стоял в глубине двора. По скрипучей лестнице я взбежал на второй этаж (пахло старой краской и кошками). Пошарил в тайничке под подоконником. Ключа не было. Значит, кто-то дома. Кулаком поколотил в обтянутую обшарпанным дерматином дверь, поскольку звонка здесь не было ни в какие времена. Сразу послышались легкие шаги. Дверь быстро отошла, отодвинув меня на шаг.
На пороге встал Ерошка.
Господи, неужели это он?!
Похудевший, с тенями под глазами. Он как-то по-птичьи пискнул, обхватил меня, прижался лицом к моей куртке. Потом сразу отодвинулся. Сказал сумрачно:
— Наконец-то… Где ты был? — И сердито потянул меня в прихожую.
Там он повторил:
— Где ты был?
— Я… я был… Подожди, это долгий разговор. — Я взял его за плечо (чтобы не исчез, не растворился, как во сне). — А где были вы?! Куда вы пропали на ваших лошадях? Зачем?
Он повесил голову, зацарапал половицу кроссовкой (все еще новенькой, будто вчера купленной).
— Мы хотели покататься. А коняшки не стали слушаться, задурили, выскочили из парка. И обратно никак… Разбежались в разные стороны. Еська потерялась. А меня лошадь сбросила в канаву и ускакала… — Он виновато засопел.
— А потом?
— А потом я хотел вернуться в парк. Но туда уже не пускали. И я пришел сюда. Думал, ты тоже придешь. Куда тебе деваться, если не к сестре?.. А тебя все нет, нет… — Кажется, Ерошка всхлипнул.
— Но я же не знал, что
Ерошка поднял лицо — неумытое, с полосками на щеках.
— По-моему, я всегда его знал…
— Откуда?
Он пожал плечами:
— Понятия не имею… Не все ли равно.
— Сестра и ее супруг дома?
— Нет. Они еще не вернулись из Штатов.
— И что же? Ты все это время жил здесь один?
— А чего такого? — Он глянул опасливо. — Ну да, несколько раз пришлось в холодильник забраться, так есть хотелось… Попадет за это?
— Горе ты мое… «Несколько раз»… Сколько же времени прошло, по-твоему? Сколько дней?
Он опять зацарапал половицу.
— Я не знаю… Мне казалось, что один длинный день. Иногда только делалось темно. Как при грозе… Я не помню, я печатал фотографии…
Я наконец сбросил куртку и раскисшие сапоги, мы вошли в комнату. Мне все еще казалось, что Ерошка может исчезнуть. Я посадил его рядом с собой на скрипучую тахту, обнял за плечо. Ерошка был настоящий, острое плечо твердо торчало под трикотажем.
А Еська?
Я понимал, что Ерошке про нее неизвестно. И все же спросил:
— Про Еську ничего не знаешь?
— Не-а… — отозвался он тоном более беззаботным, чем, казалось бы, диктовали обстоятельства.
— А звонить по
— Да сколько раз! Только никакого проку! То «неправильно набран номер», то вообще одни писки и трески… Может, она все еще скачет на своей лошадке… Я знаешь почему не очень беспокоюсь? Потому что лошадка гнедая, даже коричневая. С теми, кто ездит на таких, никогда ничего не случается…
Мне показалось, что Ерошкины глаза чересчур блестят. Уж не жар ли у него? Я как бы случайно тронул его лоб. Он был совсем холодный. Кстати, волосы, несмотря на Ерошкину неумытость, были снова расчесаны на «английский» лад. Ерошка отвел голову. Объяснил чуть виновато:
— Я знаешь еще почему не сильно тревожусь? Потому что Еська на фотоснимках всегда улыбается. А раз улыбается, плохого не случилось…
— На каких снимках?
— Ну, я же говорил! Я печатал их все время! — Ерошка вскочил. — Смотри!
В самом деле, на подоконниках, на покрытом клеенкой столе, на полу у плинтусов лежали куски оберточной бумаги с темными оттисками. Некоторые были еще сырые. Я пригляделся к тем, что на столе. Некоторые снимки были знакомые, те, что Ерошка делал на берегу. Я узнал себя и Жору, узнал буксир «Слава». Только на кожухе колеса над названием «Слава» было еще одно слово, поменьше: «Дядя». Я мигнул. Ну да ладно, про это потом. Главное было — Еськины портреты. Не очень четкие, но ясно, что ее. И каждый с улыбкой…
— С каких же негативов ты ее печатал?
— С пятой пластинки. Помнишь, она одна тогда осталась неиспользованная… А здесь мне кто-то будто прошептал: прояви. Я и проявил. А там — она. И каждый раз печатается по-новому…
— Дела-а… — только и сказал я.
— Да… И лишь один раз получилась без улыбки. Я тогда сразу хотел побежать искать ее. Сунулся на улицу, а там почему-то лютый холод. А у меня ведь только вот… — Ерошка дернул себя за трикотажный рукавчик.
Ну да, я лишь теперь сообразил: ничего теплого у него, конечно, нет. Он был в прежней своей одежонке.
Хотя не совсем в прежней. Кенгуренок (или кузнечик?) был тот же и буквы, кажется, те же, но в одежде уже никакого намека на балахонистость и складчатость. Штаны и кофта уменьшились до размеров обыкновенных шортиков и футболки. Сели еще сильнее? Или Ерошка вырос? Нет, он, как и раньше, был мне чуть выше локтя, только выглядел более длинноногим и тонкоруким, чем прежде.
— Ты, наверно, стирал тут свой костюм?— Ага, два раза. Потому что один раз опрокинул на него яичницу, а другой раз вымазал вареньем… А он после каждой стирки съеживается.
— Ничего, так даже лучше стало. А то похож был на обвисшее чучело.
— Может, и лучше. Только непонятно… Буквы каждый раз перепрыгивают…
Я пригляделся. Да, под белым кругом с кенгуренком было теперь не «CICIMORA» и не «CICIROMA», a «CIROCIMA». Это меня слегка царапнуло: похоже на «Хиросиму». Будто намек какой-то. Вспомнились почему-то бредущие по дороге солдаты. Хотя какое нам до них дело? Они были явно из другого пространства, и видел я их словно сквозь прозрачную стенку. Даже того, который попросил закурить…
А Ерошка был вот он, рядышком! И радость от этого опять обдала меня как горячим воздухом.
— Наплевать на буквы! Главное, что ты нашелся!
— И ты нашелся!
— Больше я тебя не отпущу ни на шаг!.. Сейчас найду себе какую-нибудь обувь по сезону и пойдем искать Еську!
— Ура! — Ерошка подскочил так высоко, что успел сделать в воздухе ногами несколько «ножниц».
— Постой. А ты-то как пойдешь? На улице еще снег кое-где… Сейчас разыщу спортивный костюм Людмилы, сестра у меня худенькая…
— Да зачем?! — Ерошка в радостном прыжке опять постриг воздух ногами (волосы взлетели, но он тут же пригладил их). — Смотри! За окном лето!
Ну, лето не лето, а конец весны точно. Со второго этажа видно было, как цветет дворе сирень, а на кустах желтой акации проклевываются лимонные клювики…
Похоже было на май, но солнце грело как в июле. Я шагал, конечно, без куртки. На ногах — старые полуботинки Николая, моего зятя (кажется, так называется муж сестры). Ерошка скакал сбоку от меня. Видать, насиделся дома, теперь не мог идти спокойно.
— Экий ты прыгучий нынче, — одобрительно заметил я.
— Ага! Кузнечики пятки щекочут!
— Какие кузнечики?
— Те, что раньше были на носках. Во время стирки они смылись… Ну, смылись, то есть сбежали. И поселились в кроссовках. — Ерошка в новом скачке дрыгнул ногами. В самом деле, на белых носочках теперь не было кузнечиков.
— А ты сочинитель… Он хихикнул:
— Есть в кого.
— Это в кого же?
— Не скажу, — хихикнул он снова. И посерьезнел: — А куда идем-то?
— Как куда? Конечно, в парк!
Я был уверен, что в решетке теперь опять проделана дыра. Или, в крайнем случае, купим у главного входа билеты. Наверняка уже начался новый летний сезон. И конечно же, в парке вновь работает карусель. Едва мы там появимся, примчится на своем темно-гнедом скакуне-лилипуте Еська.
Я был в этом убежден. Потому что нынешним утром события сделали явный разворот к счастливой развязке.
Ерошка, однако, поскучнел. Неуверенно глянул сбоку:
— Дядя Слава, а надо ли? — Что?
— Ну… идти на прежнее место.
— А что же еще? Конечно, надо!
Ерошка опустил голову, но больше не спорил.
Его сомнение не испортило мой радостный настрой. Я представлял, как мы встретим Еську, а потом втроем явимся к Серафиме. И все будет хорошо. Ведь она сказала: «Если все сделаешь как надо». А я сделал… то есть скоро сделаю все как надо!
Правда, что-то смутное все же слегка царапало меня. Во-первых, эта почти «Хиросима» на Ерошкиной футболке. А еще — воспоминание о солдатах, которые недавно брели мне навстречу.
Впрочем, сейчас они не попадались, хотя дорога была все та же, по пустырям. Может, оттого, что мы шли в другую сторону?
На дороге не было уже ни снега, ни луж. Колеи высохли. По обочинам густо цвели одуванчики. Тепло струился солнечный воздух. И все же солдаты не забывались.
Лучший способ избавиться от беспокойства — поделиться им с кем-нибудь.
— Слушай, Ерошка, недавно я встретил здесь странных солдат. В каких-то незнакомых формах, измотанных, грязных…
Ерошка не удивился.
— А, это где-то кончилась война! Не победой кончилась, а так… общей усталостью. Заяц говорил…
— Какой заяц?
— Травяной и Песчаный. Он один раз приходил ко мне.
— Как… приходил?
— Ну, однажды… — не очень охотно сказал Ерошка. — Мне спать захотелось, я взял на вешалке какое-то пальто, укрылся на тахте, и вдруг сделалось как-то не по себе. Потому что один… И тут кто-то завозился в ногах. Я глянул, а это он, я сразу узнал… И стали разговаривать…
«Дела-а…»
— И о чем же разговаривали?
— О всяком… Он про Синего Треугольника рассказывал. Говорил: хорошо, что он… то есть ты… завязал его. От этой завязки в каком-то дальнем месте кончилась война, больше не стало крови… А еще сказал, что, может быть, ты скоро придешь ко мне. Но ты еще долго не шел…
— Прости, малыш. Так получилось…
Он не обиделся на «малыша». На ходу притиснулся ко мне. Сказал шепотом:
— Ну, ничего. Теперь-то уж все будет хорошо.
Но получилось так, что ничего не хорошо.
Когда мы вышли в переулок вблизи от парка, на месте не оказалось знакомого дома. Того, где я прожил осень и зиму!
На косогоре виднелись сгнившие остатки лесенки, а на месте дома был заросший репейником пустырь. Так заросший, словно здесь не было ничего давным-давно.
Я обмер. Обмяк. Ерошка смотрел на меня перепуганно: мол, что стряслось? Ведь он-то раньше про этот дом не знал.
— Дядя Слава, что с тобой?
Я взял себя в руки. У парковой решетки опять возились рабочие. Кажется, проделывали в арматурных прутьях дыру. «Бесплатный вход»! Я взял Ерошку за руку, мы подошли.
Рабочие были незнакомые. Я спросил у самого пожилого:
— Вы не скажете?.. Недавно здесь дом стоял, Евдокии Власьевны… И вдруг нету…
Мужчина распрямился. Вытер лоб холщовой рукавицей со следами ржавчины.
— Да ты что, мил-человек, говоришь. Какое «недавно»! Власьевна уехала с племянницей к сыну в Архангельск в аккурат двенадцать лет тому назад. Дом продала кому-то, а он вскоре сгорел дотла. Такая вот история…
Действительно, «такая вот история»…
При мысли, что я никогда не увижу Серафиму, мне захотелось тихонько завыть. Или… проснуться. Но тогда… Нет! Я вцепился в Ерошкино плечо. Он даже ойкнул. Потом быстро сказал:
— Дядя Слава, пойдем отсюда! Я же говорил: не надо сюда приходить!
Он, конечно, ничего не понимал, и все-таки… да, он был прав! Мы быстро пошли прочь, опять оказались на дороге, ведущей через пустырь. Мне стало поспокойнее. Подумалось: «Сколько уже случалось
— Дядя Слава, все будет как надо… Ой, смотри!
Из кустов желтой акации выскочила и запрыгала по обочине нам навстречу деревянная лошадка. Черно-белая, на прямых ногах, с лукавой улыбчивой мордой.
— Дядя Слава, это моя!
Ерошка подскочил к лошадке (она была ему головой до подмышки). Обнял за выгнутую шею. Оглянулся на меня, глаза сияли. Теперь они были совсем зеленые.
— Дядя Слава, она меня нашла! Понимает, что виновата, сбросила тогда и удрала… — И Ерошка живо вскочил в фанерное седло. Ухватил повод. Лошадка вскинула передние ноги, ломая их в коленях. И кажется, даже тихонько поржала. А меня обожгло новым страхом: вот сейчас Ерошка ускачет опять — и поминай как звали!— Постой!
А он смеялся:
— Дядя Слава, не бойся! Раз уж она вернулась, будет послушная! Она… знаешь что? К Еське нас приведет! Обязательно! Пусть идет, куда хочет! Я на ней, а ты рядом!..
Да уж, конечно, рядом! Не отставая ни на полшага! Хватит с меня всяких расставаний…
Лошадка свернула с дороги на тропинку в белоцвете и вдоль длинного кирпичного забора вывезла Ерошку (и вывела меня) на улицу Утренних Звонков. Я про такую и не слыхал раньше. По этой улице (похожей на Ключевской спуск) мы вышли на другую. Здесь был уже почти центр. Всадник Ерошка во всей красе отражался в магазинных витринах. Деревянные копытца четко стучали по асфальтовому тротуару.
Никого из прохожих не удивляло, что мальчик едет на деревянной карусельной коняшке. Меня, разумеется, тоже. Встречные мальчишки и девчонки смотрели с открытой завистью. Ерошка сидел гордо. Это в маленьком масштабе напоминало триумфальный въезд полководца-победителя в столицу.
Ноги Ерошка держал прямыми и вытянутыми вперед, как французский кирасир. Они длинно торчали из коротеньких ссохшихся штанин. Прошлогодний загар на ногах был похож на узкие, в обтяжку, ботфорты. Над загаром я вновь заметил коричневые точки от колючей проволоки. Показалось на миг, что они набухли кровью. Тут же пришли на память стихи про обиженную макаку. И вдруг стало отчаянно жаль Ерошку. Будто снова предчувствие какое-то. Представилась ржавая проволока на заборе и почему-то опять — бредущие солдаты в грязных шинелях, в распустившихся обмотках… Впрочем, это лишь на полминуты. Тревогу прогнал обыкновенный голод. Ведь мы не завтракали нынче! А время уже перевалило за полдень.
Ладно, я-то потерплю. А мальчишка? И так тощий, будто пацан из детдома военного времени…
Ерошка гарцевал в двух шагах.
— Слушай-ка, пора бы пообедать! Давай поищем столовую!
— Давай! А ее туда пустят? — Ерошка потрепал коняшку по деревянной шее.
— Найдем заведение, куда пустят.
Я завертел головой, отыскивая на ближних домах вывеску столовой или кафе. Нашел одну. Оглянулся на Ерошку. Ерошки не было.
Ну, что тут говорить опять о моем ужасе. Он прошил меня с головы до пят похожими на ледяные сосульки иглами. Я мгновенно понял, что Ерошка не просто отъехал, не спрятался ради шутки. Его не было здесь
Не стало в конце квартала белой десятиэтажки с рекламой «Sapsang». Церковь на углу была теперь без блестящих крестов, и купол стал не позолоченный, а ржавый и дырявый, с черной решеткой арматуры. Колючий ветер гнал по дощатому тротуару окурки самокруток.
Прямо передо мной на кирпичной стене трепетал угол косо приклеенной серой бумаги с крупными строчками. Я машинально побежал глазами по буквам.
«Приказ № 013. В связи с осложнившейся обстановкой в районе военных действий Ермильская военная комендатура предписывает всем военнообязанным явиться на дополнительную регистрацию к местам своей приписки…»
Доски тротуара качнулись, я оглянулся. За мной стояли трое. В новеньких суконных гимнастерках. У двоих — стволы и граненые штыки над плечами без погон. Эти двое — в пилотках, а третий — в фуражке и с эмалевыми «кубиками» на малиновых петлицах. Лица у всех непроницаемые.
— Ваши документы, гражданин…
— Вам что, делать нечего? («И где же Ерошка?»)
— Ваши документы!
Я плюнул, достал из заднего кармана редакционное удостоверение (хотя оно и было уже недействительное). Старший молча и неподвижно рассматривал его с полминуты. Потом глянул на меня из-под козырька. Глаза были
— Вы кто? Псих? Это что? — Он показывал на печать. Я и сказал:
— Редакционная печать.
— Что
Там был двуглавый орел. Маргарита Долгопень так лилась, что у нас «гербовая» печать.
— Сами не видите? Российский герб.
— Вижу, что российский, — сказал он задумчиво. — Вы власовец?
— Подите вы к черту! Если вы из кино, то учтите: я не в вашей массовке!
Я знал, что это не кино.
— Стоять!
— Я и так стою…
— Руки назад! Марш вперед! При ускорении шага, при попытке свернуть стреляем без окрика!
Двое в пилотках разом взяли винтовки на руку. Командир расстегнул кобуру. Повторил:
— Марш!
Что делать-то? Я плюнул и пошел… Все это было бы даже интересно, если бы не Ерошка и Еська. Где они?
Меня привели к невысокому кирпичному зданию с зарешеченными окнами полуподвала. Приказали: «Стоять!» Командир ушел в дом и скоро вернулся. Опять мне велели: «Марш!»
Двое с винтовками остались в коридоре, командир шагнул за мной.
Я оказался в сводчатой комнате, где в табачном дыму горела яркая лампочка. Уличный свет еле пробивался сквозь решетку полукруглого окна. У двери стоял часовой в синей фуражке, с совершенно деревянным лицом. И с дисковым автоматом (кажется, ППШ).
Еще три синие фуражки с лаковыми козырьками я увидел на длинном, покрытом красным ситцем столе (ситец был в чернильных кляксах).
Хозяева фуражек сидели за столом, в ряд. Один был с медным чеканным лицом римского полководца. Другой — с залысинами и дряблыми щеками, напомнил завхоза школы, в которой я учился с пятого по седьмой класс. У третьего было очень белое круглое лицо со щеками, похожими на ягодицы. «Помпей, Завхоз и Задница», — мгновенно придумались у меня прозвища.
Они смотрели на меня и будто не на меня. Они смотрели
Командир с «кубиками» в петлицах шагнул к столу, стал навытяжку, рука у козырька:
— Товарищ майор, разрешите доложить. Взят на улице при…
— Короче, — сказал Помпей.
— Документы не в порядке, товарищ майор.
— Обыскали?
— Никак нет, не успели.
— Обыскать.
Меня обшарили — умело, быстро, тщательно. Положили перед тройкой бумажник, платок, удостоверение, расческу.
— Ваше имя, — потребовал Помпей.
Я собрал остатки дерзости. Подбородком показал на удостоверение:
— Там написано.
Помпей прочитал. Сказал без удивления:
— Вы считаете, мы должны верить этому бреду? Здесь даже дата какая-то идиотская.
— Правильная дата, — сказал я.
Помпей посмотрел мне в лицо. Снова без выражения, но дольше, чем прежде. Завхоз и Задница смотрели так же. У Помпея чуть шевельнулся подбородок, словно тот подавил зевок. Я подумал, что все трое, наверно, давно не спали. Днем и ночью работают…
Помпей спросил бесцветно:
— Вы что же, хотите сказать, что вы человек из будущего? Как «фосфорическая женщина» у Маяковского?
Ишь ты, образованный субъект.
Мне стало все равно. Происходившее ушло за рамки реальности. Настоящим было лишь одно — Ерошка и Еська. И необходимость найти их. Скорей бы все
— Не думаю, что я из будущего. Скорее вы — тени из прошлого.
— Вы очень быстро убедитесь, что мы не тени, — опять же без удивления возразил он. — Девять граммов свинца в затылке вещь вполне материальная. Их я вам гарантирую…
Задница при этих словах мешковато завозился и выложил перед собой на красный ситец черный револьвер. Системы «наган».
И сразу у меня натянулись все жилки. Если стоявшего рядом конвоира — пяткой в нужное место, наган со стола — в ладонь и тут же — кувырком к двери! Часовой не посмеет палить в людном месте…
Задница глянул и быстро убрал наган.
Завхоз двинул по ситцу к Помпею одну из моих бумажек.
— Товарищ майор, вот… — Это был календарный листок с корабликом.
И сразу все стало ясно. И этим троим, и мне. Бумага с готическими буквами, явно немецкая. Разве могла она оказаться в кармане у кого-то из «наших»?
Теперь хоть бейся лбом о стол, хоть рубашку рви на груди, хоть зайдись в отчаянных криках с попытками объяснений…
— А я-то сперва подумал: дезертир, — сказал Задница. Помпей снова обратил на меня фаянсовый взгляд:
— В общем это уже не имеет значения, но, если нетрудно, может быть, скажете? Вас забросили с парашютом?
— Конечно, нет, — с усталым удовольствием сообщил я. — Это было бы слишком просто. Меня перекинули через линию фронта из большой рогатки. Новое секретное оружие.
Называется «Плевок фюрера». Могу изложить конструкцию. В обмен на помилование.
Помпей опять подавил зевок. Сказал завхозу:
— Внесите в общий реестр. На завтра… — И командиру конвоя: — Увести.
— Доставить в общую?
— Нет. Таких птиц лучше держать отдельно до конца.
— Слушаюсь.
Меня повели через обширный двор, где тарахтел расхлябанный грузовик с железной будкой в кузове и кучками стояли военные. Подвели к приземистому, похожему на склад зданию. Прикладом легонько толкнули в открытую дверь. Она завизжала, грохнула, лязгнула.
Наступил мрак.
Ну, это сначала мрак, а скоро глаза привыкли. Над дверью, в толстой кирпичной стене было оконце, вроде зарешеченной форточки. В него сочился пасмурный свет.
Пахло какой-то дрянью. Было зябко. Я разглядел в углу сколоченные из реек пустые ящики. Сел на один, привалился спиной к другим, сложенным в штабель.
«Ну что, голубчик? Попал в очередной переплет? Думай, как выбраться…»
Но не думалось. Только страшно было за Еську и Ерошку. Я подождал: не перевернется ли в пространстве еще один прозрачный лист? Не изменится ли что-то в окружающем полусумраке? Нет…
Судя по всему, Синий Треугольник уже не помнил про меня… Или он вообще ничего не решал? Свернулся в завязанных раз и навсегда узлах и про все забыл? Или… вообще никогда его не было, Треугольника?
«Да, друг мой, ты уж надейся только на себя…»
Но надеяться не получалось. Как спасение от сырой кирпичной зябкости, пришла дремота. Я обнял себя за плечи. Вообразил, что укрыт пушистым пледом. Помогло. Задремал… И вздрогнул. За дверью, на дворе, громко заиграл патефон. Именно патефон. Я сразу узнал характерный «акцент» пластинки сороковых годов.
Пластинка была, судя по всему, трофейная. И песня — полузнакомая, вроде как из довоенного заграничного фильма. Артистка старательно-сладким голоском пела по-немецки о цветущих деревьях и весенней любви. По крайней мере, я улавливал отдельные слова: «фрюлинг (весна)», «бойме (деревья)», «майне либэ (моя любовь)».
«Меломаны, с-сволочи», — с новым ознобом подумал я. И в этот миг раздались выстрелы. Словно кто-то бил поленом в железную дверь. Я вдавился спиной в ящик.
Выстрелов было с десяток. С интервалом секунд в пять. Когда они смолкли, сладкая песенка показалась звучащей сквозь вату. Но почти сразу стихла и она.
И тогда я сразу — с навалившимся липким страхом, с беспощадной ясностью сознания — понял, что не будет больше никаких путешествий по разным пространством, никаких сказочных превращений и состояний, похожих на полусон. Теперь была последняя, самая реальная реальность. И в ней, в этой реальности, завтра меня выведут на двор и вот так, под песенку сладкоголосой фройлен…
Впору было завыть, вскочить, заметаться… Но я лишь съежился еще сильнее.
Я — ладно. А как же
Может быть, ничего страшного?
А если они, как и я, попали в мясорубку невесть откуда вернувшейся войны?
Да, видать, не все войны закончились благодаря узлам на Треугольнике…
Но все же —
Нет страшнее пытки, чем неизвестность…
Я сидел, сидел. Мерз, мерз… Время шло, шло…
Никто не приходил, есть и пить не давали (оно и понятно — зачем?). На двор по нужде тоже не выводили. Пришлось слазить в дальний угол за ящики. Воздух, конечно, не стал чище.
Я составил из ящиков пирамиду, забрался к решетчатому оконцу: вдруг увижу что-то обнадеживающее? Но увидел лишь грузовик с железной будкой. Из открытой двери будки торчали босые скрюченные ноги.
Прыгнул вниз. Упал коленями на жесткую тряпку. Это оказался дырявый, с запахом гнили брезент. Ну, хоть какое-то одеяло на ночь. Тут же у двери и устроился, завернулся…
В оконце загустели сумерки, стало совсем темно. Я попытался еще раз собрать мысли. Может, придумается какой-то план? Может, есть все-таки выход? Плана и выхода не было. Было ощущение, что надежды — ноль.
Я согрелся, задремал.
И тогда ко мне пришел Травяной и Песчаный Заяц.
Он завозился у меня в ногах.
Признаться, я не очень обрадовался. Горько стало.
— Ты пришел попрощаться?
— Я пришел спросить, — насупленно отозвался он.
— Про что спросить?
— Вот про что: может быть, развязать?
— Я и так не связан…
— Я не про тебя. Может быть, развязать Треугольник?
— И… тогда что?
— И тогда — ничего. Станет, будто ничего не было.
— Как это?
— Просто. Получится, что ты сидишь в редакции и ругаешься с Маргаритой Долгопень. И еще не уволился.
— А потом?
— А что «потом»? — Заяц хихикнул, похоже на Ерошку. — Потом «все о'кей»…
— То есть с ребятами будет все в порядке?
— С какими ребятами?..
Я почуял в нем нерешительность.
— Не валяй дурака! С Ерошкой и Еськой!
Травяной и Песчаный Заяц вздохнул:
— Ты тупой какой-то. Я же говорю: будет, что
— Значит, их тоже…
— Ну… я не знаю. Я про тебя знаю, а про них…
— Что-то ты хитришь, Котозай…
— Не хитрю, а… как я могу сказать, если получится, что ты еще не приехал в Малогду? И тебя еще не встретил… этот…
— А если приеду снова? Он встретит?
— Если и встретит, что дальше? Опять в конце концов окажешься здесь. Колечко…
— Д-да, ситуация…
— Паршивая, — согласился он. — Поэтому говори скорее: развязать?
— Нет.
— Ты что, жить не хочешь?
— А они?
— Да пойми ты! — подскочил у меня в ногах Травяной Заяц. — Если тебя завтра… здесь… Их не станет тоже! Так и так!
— Тоже погибнут?
— Просто получится, что их
— Ты бы не ругался, а посоветовал что-нибудь, — беспомощно сказал я. — С учетом всех обстоятельств…
— Каких? — буркнул он, хотя все, конечно, понимал.
— Таких, что без этих ребятишек для меня смысла нет.
— Кто они тебе?
— Не знаю. Просто я и они — одно. Видно, такое мое предназначение. Кажется, называется «карма»…
— Бред это называется, — сказал Заяц. Но очень беспомощно.
— Значит, нет у тебя никакого совета?
— Только один. Скорей всего, бесполезный, но другого нету…
— Что?
— Помни о патефоне! — звонким мальчишечьим голосом сказал Травяной и Песчаный Заяц. И пропал.
А дверь залязгала. Открылась.
— Выходи…
Я сбросил брезент. В дверь нехотя втекал мутный рассвет. Я пошел. Спина противно ныла (как в снах о старости). Ноги затекли и еле двигалась. Ясно было, что вырвать у кого-то оружие и сотворить кинотрюк с побегом — нечего и думать.
Два конвоира с винтовками повели меня в дальний край двора. Мы оказались в проходе между кирпичным забором и кирпичным же зданием без окон. Утыкался проход в стену, сложенную из могучих плах. В дереве было много черных дырок. «Не рикошетят, значит…» — мелькнуло у меня.
Было не очень страшно. Тоскливо только.
У кирпичного забора лежал высокий дощатый ящик. На нем стоял открытый патефон. («Думать
— Стоять, — велел конвоир.
Один из чинов — седоватый, в интеллигентных очках — открыл коричневую папку. Глянул на меня поверх очков:
— Вы?.. — И назвал мое полное имя.
— Вы не ошиблись, — сказал я. Он вежливо кивнул и стал читать:
— Постановление Чрезвычайной тройки военного трибунала Ермильского Управления Наркомата внутренних дел. На основании закона о военном положении, статья номер…
Формальности соблюдают, с-суки…
Читал он недолго. Захлопнул папку и шагнул в сторону.
Сыро было, пасмурно, зябко.
— Вперед! — скомандовал другой незнакомый энкавэ-дэшник. Весь в скрипучих ремнях. Кивком велел мне идти к деревянной стене, в тупик.
Я сделал несколько шагов, но тут же обернулся. Чин в ремнях опускал блестящую мембрану на край пластинки. Патефон зашипел, фройлен кокетливо запела о весне.
— Марш! — сквозь песню снова крикнул чин. — Лицом к стене!
— Обойдешься, — сказал я.
У меня кружилась голова, и казалось, что я стою на краю громадного патефона — между диском и черным провалом-рупором, вделанным в корпус. Оглушительная песня толчками вырывалась из железного чрева. Рядом со мной проносился исполинский никелированный обод диска с черным краем пластинки. Чуть в стороне покачивалась на фоне рассветного неба чудовищная мембрана с лепестками ажурного узора.
Да, я стоял и просто на земле, и как бы там, на патефоне.
Чин в ремнях что-то снова сказал мне. Потом пожал плечами и кивнул Заднице. Тот покрутил у нагана барабан, шагнул ко мне. Стал поднимать револьвер. Часто дышал, но на лице — никакого выражения. Как на том самом месте.
— Стреляй скорее, ж…, не бойся, — сказал я. Потому что уже знал: когда он поднимет наган еще чуть-чуть, я брошусь, пригнусь, пуля пройдет над головой. Я вырву у гада оружие и… там видно будет! Помнилось, что во дворе у ворот стоит мотоцикл… И не было теперь в мышцах никакой скованности. Была упругая сила…
Я опоздал совсем немного. На крошечную долю секунды. В последний миг успел заметить, что Завхоз подошел сбоку, со стволом на уровне моего виска…
Упала темнота. И тут же голова моя — в этой темноте — взорвалась тысячей огней. Но огни сразу погасли. С тупой болью в виске я падал в черный провал патефонного рупора.
Звуки песенки догоняли меня, но… нет, это был уже не слащавый немецкий шлягер. Ноты рассыпа`лись, перепутывались и сплетались в другую мелодию. Совсем в другую! Да… это была старая любимая «Рио-Рита»!
Музыка звучала негромко, но упруго. И даже со сдержанной победной силой. Это была
Несколько минут (или часов? или месяцев?) я лежал на чем-то твердом, пахнувшем смолой и асфальтом. Эта твердь была неподвижна. И в то же время она куда-то стремительно неслась вместе со мной в черном пространстве. В черном — потому что глаза были закрыты.
Я наконец разлепил веки. Все равно кругом была темнота. Ее заполняла мелодия «Рио-Риты». Откуда она? Зачем праздник, если случилось
В виске сидела твердая, как деревянный кубик, боль. Я встал на колени — голова стразу сильно закружилась. Я потрогал висок, ожидая нащупать липкую дыру. Но покрытый волосками висок был невредим и чист. Тьму вдруг расчертил густой серебряный звездопад. Крупные, похожие на кристаллы звезды косо летели с высоты и сгорали у поверхности рассыпчатыми гроздьями искр. Потянуло прохладным луговым ветром. Он резко прогнал головокружение. Я встал.
В летящем свете звездопада я видел громадное черное поле, распаханное неровными бороздами. Они были глубиной чуть ниже колен. Это была не земля, а что-то твердое. Края борозд поблескивали.
Я пошел вдоль борозды, но какая-то сила тянула меня вбок, поперек борозд. А черное ребристое поле по-прежнему куда-то неслось в пространстве, хотя в то же время оставалось неподвижным. Звездопад прекратился, но полного мрака не было, в небе проступили серые мглистые облака.
Подчиняясь тому, что неумолимо тянуло меня поперек поля, я стал прыгать через борозды. А тягучая, как резина, сила делалась все сильнее. И вдруг при очередном прыжке я понял — это
Чем ближе край, тем неумолимее центробежная тяга. Что будет, когда она меня сбросит с диска? И куда сбросит? Я упал, попытался застрять в борозде, но общий для всей вселенной закон центробежного движения вымел меня из скользкой канавы, как букашку. И понес через твердые борозды, перекатывая, словно легкую поролоновую куклу…
Ничего страшного не случилось. Я слетел с края, покувыркался в сырой траве и замер, лежа ничком. Стал ждать: что же дальше? Боялся, что почувствую боль поломанных рук и ног.
Но боль была только от ушибов, несильная. А Ерошкин сипловатый голос вдруг негромко сказал:
— Пожалуйста, выключи «Рио-Риту».
Лишь сейчас я понял: эта музыка все еще неустанно звучит во мне. Напрягся, погасил мелодию. И с закрытыми глазами замер, умоляя судьбу: пусть Ерошкин голос будет не галлюцинацией, не мгновенным бредом, а правдой…
Это была правда. Это был Ерошка. Я увидел его сразу и ярко, потому что над лугами стремительно взошло малиновое солнце.
Ерошка сидел передо мной на корточках. Исхудавший, грязный, со слипшимися волосами, в измызганной своей трикотажной одежонке.
Я быстро сел. Джинсы тут же промокли подо мной, потому что всюду был густой росистый клевер. Я мельком заметил, что росы стеклянными россыпями сверкают на лугах, а никакого патефона нигде нет. Ну, нет и не надо. Зато Ерошка — вот он!
Не веря небывалой этой радости, я смотрел на него и, кажется, глупо улыбался. А он глядел исподлобья. Рванул пук сырой травы, начал стирать им с ног черную грязь. Она не стиралась, только размазывалась. По ногам тянулись длинные царапины, они были еще чернее, чем грязь.
Я не знал, что спросить. Сидел во мне глупый страх, что любой вопрос может что-то разрушить и Ерошка исчезнет.
Он сказал наконец — сипло и сердито:
— Все же догнал я тебя… — И вдруг всхлипнул. Провел под носом ладонью и там тоже размазал грязь.
Я толчком встал, поднял Ерошку под мышки, взял на руки. Он был совсем нетяжелый. Я понес его, путаясь башмаками в сыром клевере и ромашках. Ерошкины ноги болтались, и намокшие кроссовки колотили меня по бедру. Ерошка обмяк и полушепотом сказал опять:
— Все-таки догнал…
И ткнулся носом в мое плечо.
— Долго ты догонял меня, малыш?
— Долго… — выдохнул он.
Подробностей я не знаю до сих пор. Знаю только, что о том, как он догонял меня, можно было бы написать отдельную книгу.
Ерошка иногда рассказывал, но мало и неохотно. А при настойчивых вопросах морщился, и в глазах набухали слезинки. Кое-что я все-таки от него услыхал. А кое-что подсмотрел в его снах, когда он вскрикивал, разметавшись на кровати, а я гладил его взмокший холодный лоб…
Было у Ерошки много беспросветных, захлестнутых отчаяньем дней. Толпы беженцев, обстрелы, трупы на обочинах… Был эшелон, лающие крики конвоиров. Ерошка знал,
Но ужас перед камерой-душегубкой оказался непосильным для мальчишкиной души. И когда этот ужас заслонил все другие чувства, все мысли, Ерошка бежал из вагона. Бежал на остановке, когда раздавали узникам крохотные куски хлеба.
Ему повезло сперва. Он сумел укрыться в ближнем леске. Но почти сразу наткнулся на патруль. Это были дядьки с полукруглыми бляхами фельджандармерии на пыльных мундирах.
«Ну и ладно. Теперь это быстро…» — кажется, подумал Ерошка. Глядя на черные короткие автоматы, он поднял из травы гнилой сук, замахнулся, как гранатой. Горячие гвозди ударили по Ерошкиным ребрам…
Но тогда, в первые минуты встречи, я ничего такого не знал. Я нес Ерошку через утренний луг и надеялся выйти на какую-нибудь дорогу. Никаких врагов я не опасался. Потому что невысоко над лугами (видно, с ближнего аэродрома) прошел узкокрылый реактивный лайнер — серебряная птица двадцать первого века.
Наконец я спросил Ерошку:
— А Еська? Ничего не знаешь о ней?
— Не-а… — Он посильнее болтнул ногами. — Но я не боюсь. У нее такая лошадка… Дядя Слава, она Еську, скорей всего, доставит прямо домой.
«А где он, ваш дом-то?» — чуть не спросил я. Но не решился — опять из-за неясного опасения. И спросил о другом:
— А твоя лошадка… что с ней?
— Сгорела… — дыхнул он мне в плечо. И больше я не спрашивал.
Дорога все не попадалась, но зато я вышел к ручью. Он весело ворковал в обрамлении береговых пахучих трав с желтыми зонтиками соцветий. Услыхав говор воды, Ерошка энергично заболтал ногами, извернулся, прыгнул у меня из рук. Весело стряхнул кроссовки, скакнул в ручей — сразу по колено. Струи забурлили вокруг его ног.
То ли от свежести ручья и утра, то ли еще почему-то, Ерошка резко повеселел. С фырканьем и плеском вымыл шею и лицо, обильно смочил волосы и растопыренными пальцами разгладил их на косой пробор. Смыл черноту с коленей. По очереди поджал, как журавленок, ноги, посмотрел. Грязи уже не было, только царапины. Ерошка взглянул на меня — так живо, что с ресниц полетели капли. Глаза были влажные и чисто-зеленые.
— Смотри! — Ерошка подбородком с дрожащей каплей показал на берег. Там валялись его кроссовки — теперь уже растоптанные и грязные (вот уж действительно «лёпы»). На каждой кроссовке, на побитом кожаном носке, сидел кузнечик.
Ерошка стянул через голову футболку (разрушив при этом прическу).
— Выстираю. Хочу смыть
Но Ерошка быстро окунул футболку в струи, пополоскал, скрутил, выжал, развернул опять — и оказалось, что мишени нет. И бурых клякс не было. Может, мне они просто почудились? Тем более что кенгуренок (или динозаврик? или кузнечик?) опять зеленел вполне отчетливо.
Но вот что не почудилось! Надпись под белым отстиранным кругом опять была другая! И желто-зеленые буквы теперь не просто поменялись местами. Некоторые сделались иными: SERAFIMA.
Конечно, я ничего не сказал. Просто стало радостнее на душе. А Ерошка, видимо, ничего не заметил. Выбрался из воды. Кузнечики с кроссовок прыснули в траву.
— Никуда не денетесь, — вслед им сказал Ерошка. Стал натягивать кроссовки. Поморщился, ойкнул.
— Что такое? — сразу испугался я.
— Да так… Наколол где-то…
— Покажи!
На белой отмытой ступне был черный след укола с розовой припухлостью вокруг.
— Еще не легче!
Не хватало какого-нибудь заражения!
Средство было пока одно: я нашел на берегу подорожник, намочил, приклеил к Ерошкиной ноге. Растоптанная «лёпа» наделась на ступню без сопротивления. Но сможет ли он идти?
…Сразу скажу: никаких дурных последствий эта Ерошкина ранка не принесла. Но какое-то время я нес Ерошку на плечах, потому что ступать ему было больно — морщился и сопел.
Конечно, он сперва побрыкался:
— Ну, чего это я поеду на тебе, как детсадовское дитя! Я тяжелый!
Но я сгреб его и закинул себе на шею.
— Тоже мне тяжесть. Три кило макарон… — Не разуваясь, перешел ручей и резво зашагал через луг. Ромашки и колокольчики захлестали по мокрым штанинам. Солнце стало белым и жарко светило мне в левую щеку.
Ерошка, смирившись с ролью «детсадовского всадника», сперва молча побалтывал ногами. Потом хихикнул:
— А что тяжелее? Три кило макарон или три кило чугуна?
— Старая шуточка, — сказал я.
— Старая, а ответа никто не знает. Думаешь, одинаковая тяжесть?
— А разве нет?— А вот и нет. Три кило чугуна тяжелее.
— С чего ты взял?
— А конечно! Вот урони себе на ногу макароны и чугун одинакового веса! Сразу убедишься.
— Спасибо за совет. Хорошо, что на ногу, а не на голову… Он хихикнул опять. Привычно так, будто в прежние времена. Потом озаботился:
— Тебе не очень тяжело?
— Мне
— А то, может, спустишь меня? Нога уже не болит…
— Сиди, не ерепенься. А то спущу и… дам тума`ка.
Он обрадованно фыркнул:
— Надо говорить «тумака`»!
— Ты же сам говорил «тума`ка»!
— Это раньше. А теперь…
— А что теперь?
— Подожди, — отозвался Ерошка рассеянно. И примолк.
Мы наконец вышли к луговой дороге. Передохнули, присев на валявшуюся у обочины шину самосвала. Потом я снова преодолел Ерошкино (не очень энергичное) брыканье и посадил его на плечи. Поскольку мы не знали, в какую сторону идти, я пошел так, чтобы солнце светило в спину.
Ерошка вдруг сказал сбивчиво:
— Па… послушай, дядя Слава. Я стихи досочинил. Те, про макаку.
— В самом деле? Когда досочинил? Сейчас?
— Нуда…
— Читай давай, — велел я.
Он смущенно попыхтел у меня над головой и заговорил. Без выражения, но внятно:
— Да… — сказал я вполне правдиво. — Очень такое… проникновенное стихотворение. По-моему, у тебя талант… — И почему-то сразу испугался: вдруг он скажет: «Есть в кого…»
Но Ерошка не сказал эту непонятную фразу. Только посопел со скромным авторским удовольствием.
Дорога стала подыматься на взгорок.
— Отпусти, пойду сам, — опять сказал Ерошка.
— Сиди тихо… Макака`.
Он притих с дурашливой послушностью.
Кругом до горизонта лежали луга. Роса уже высохла, не было сверкания, но травы пестрели цветами. Густо носились бабочки, заливались пичуги.
— Ого… — вдруг сказал Ерошка. И даже взлягнул.
— Что такое?
— Уже видно, — со значением произнес он. И, кажется, с опаской.
— Что видно?
— Город…
— Какой город?
— Просто
Мы были на верхней точке пологого перевала.
— Я ничего не вижу… — (Но сердце у меня почему-то стукнуло вразнобой с обычным ритмом.)
— Потому что ты внизу, а я над тобой.
— И… что же ты видишь?
—
Я потоптался на месте и спросил (потому что догадался):
— Тот, где Еська?
— Ну… да. И Еська тоже…
Я опять хотел сказать, что ничего не вижу. Только травы и неясные облака. Но город (
Прежде всего я увидел золотые искры. И понял, что это купола. Потому что вспомнил белую церковь в лугах за Малогдой.
— Ерошка! Это, кажется, купола блестят!
— Ну да!
Затем выросли из трав башни. Всякие. Были там и колокольни, и ретрансляторы, и водонапорные башни, похожие на средневековые постройки. Появились белые хребты многоэтажек. И было ясно (чувствовалось!), что среди этих современных кварталов прячутся деревянные переулки с резными воротами, лестницами на косогорах, мостиками через овраги, голубятнями и садами, где журчат старые фонтаны с чугунными фигурами журавлей, оленей и ребятишек, сцепивших руки в вечном, безостановочном хороводе…
— Что же это все-таки за город? — опять спросил я. Как-то по-глупому строго, словно дотошный учитель. Хотя, конечно же, я знал…
— Опусти меня на землю, тогда скажу.
Я снял Ерошку с плеч. Он встал рядом. Прямой, независимый и чуть отстраненный.
— Это Город, который ты придумал.
— Ничего такого я не придумывал! — насупленно сказал я.
— Нет, придумывал! А потом забыл…
— Я никогда ничего не забываю, — сообщил я Ерошке с глупым упрямством пенсионера.
— Хы! А шхуну с синим кливером?
— Я ее не забыл!
— Ты забыл, что
— Ерофей! Ты издеваешься? Он дурашливо нагнул голову.
— Ну дай, дай мне по шее тума`ка!
— Дурень ты все-таки…
— Ага… — вздохнул он. — Ну, идем?
Но я не пошел. Вдруг пришло отчетливое понимание, что мне идти туда не следует. Я довел Ерошку. И все. Дальше пусть он идет один — это
— По-моему, нам пора попрощаться, — заявил я, решительно скрутив в себе печаль. — Ты не находишь?
Ерошка этого не находил. Он взметнул отчаянный зеленый взгляд.
— Зачем?!
— Ну… по-моему, ты дальше доковыляешь один. А мне пора возвращаться.
— Куда?! — Он спросил это с искренним изумлением.
— Что значит «куда»? Меня ждут в газете «Наши задачи». В отделе писем. Пора приступать к работе… И вообще…
— Это в каком же городе? — спросил он с ядовитой ноткой.
— В N-ске…
— В самом деле? — сказал он еще ядовитее.
— А что такое?
— И ты еще не понял, что там тебя давно похоронили?
— В каком смысле?
— В обыкновенном, — увесисто сообщил этот юный негодяй.
— Ты что, офонарел? — почему-то сильно испугался я. Он отскочил на несколько шагов, запританцовывал, чуть хромая.
— Да пошутил я, пошутил! Что такого?
— Шуточки у вас, боцман… — сказал я словами старого анекдота.
— А что, пошутить нельзя? Люди всегда шутят, если им хорошо.
Я прислушался к себе. Мне было не очень хорошо. Оно и понятно — горечь близкого прощания.
— А тебе
— А разве плохо? Ведь Город уже на горизонте!
Город и правда по-прежнему виднелся на горизонте. Но был он далеко-далеко, за толщей струящегося воздуха.
«Как-то зыбко все, непрочно…» — подумал я. Нет, не подумал, а, видимо, произнес. Потому что Ерошка веско возразил:
— Нет! Есть там и прочное. Очень даже…
— Что именно?
— Не что, а кто.
— Кто?
Тихо, но с прежней вескостью он произнес:
— Мама.
А, вот оно что! Наконец-то!
— Твоя мама?
То ли мне показалось, то ли он все же сказал одними губами:
— И твоя… Переспрашивать я не стал. Не посмел. Солнечные луга звенели тишиной и кузнечиками. В этом звоне чего только не почудится!
Я лишь спросил:
— Ну а… кто еще там есть?
Ерошка глянул исподлобья. Быстро и лукаво. То ли случайно, то ли с какой-то мыслью провел большим пальцем по груди. По слову SERAFIMA.
Пространство зазвенело сильнее, напряглось и последний раз перевернуло громадный, во всю ширину лугов и неба, прозрачный лист. Я мотнул головой. В ушах шумел теплый очищающий ветер. Было непонятно, как полминуты назад я не хотел
А Еська! Получилось бы тогда, что я так и не нашел ее!..
— Так идем же! — Я хотел опять вскинуть Ерошку на плечи. Но он откачнулся:
— Не надо… Я уже сам могу. Не болит…
— Ладно. Пошли… — Я протянул Ерошке руку. Но он отступил. Сникший, потускневший.
— Ты иди… — И глаза его намокли.
— Да что с тобой? — Ведь пять секунд назад все было хорошо!
— Ты иди… — сипло повторил Ерошка. — Сам… — А ты?
— А мне нельзя. То есть не получится…
— Да почему?!
— У меня нет твоего таланта. Ну, воображения…
— Что за чушь ты несешь!
— Это ведь
Некогда было спорить. Ерошка опять куда-то ускользал от меня. И я сказал отчаянно:
— При чем тут воображение! Пойдем без него!
— Даль-то какая… — прошептал он.
— Ну и что? Дойдем когда-нибудь! Ерошка глянул исподлобья.
— Один-то ты можешь сразу… Представил, что ты уже там, раз — и готово. А со мной…
— А без тебя я никуда не пойду. Ты что, с ума сошел? Как я…
Я присел перед ним, взял за кисти рук, притянул. Он смотрел в сторону, посапывал виновато.
— Ерошка… Почему ты захотел, чтобы я тебя оставил? Он надул губы. Все так же глядя вбок, выговорил:
— Я не захотел. Наоборот… Но надо было, чтобы ты очень позвал меня с собой. Без тебя мне туда не попасть…
— Я и зову ОЧЕНЬ!
— Правда? — он стрельнул в меня быстрым зеленым взглядом.
— Вот балда! Нет, ты в самом деле заработаешь по шее! Ерошка заулыбался, оттаивая:
— Тогда ладно. Тогда идем… Но учти, что это насовсем. Опять была в его словах какая-то опаска. Но я только спросил:
— А если я возьму тебя на плечи и представлю, что оба мы уже
— Не получится… Да и зачем нам это? Дойдем как-нибудь без хитростей…
— Конечно, дойдем!
— Только учти: Город гораздо дальше, чем кажется…
— Но ведь все равно он же
— Да. И мне туда очень надо.
— Потому что… со мной? — осторожно спросил я.
— С тобой… И со всеми, кто там есть…
Мы пошли. Ерошка поглядывал на меня, а потом, поймав мой взгляд, начинал смотреть под ноги. Перед ним по землистой колее прыгали два кузнечика. Будто два братишки. Или… братишка и сестренка?
Я вспомнил Еську и вдруг понял, что она очень похожа на Серафиму. Да… Несмотря на то, что Серафима круглолицая, а Еська вся такая… остроугольная. А еще они обе были похожи на девочку с портрета, который я, восьмилетний, видел в мастерской старого Гольдштейна.
Трава стала ниже, кое-где между нею теперь виднелись песчаные проплешины. Сам не знаю отчего, я сказал:
— Может быть, мы встретим здесь Травяного Зайца.
— Травяного и Песчаного, — с пониманием уточнил Ерошка.
— Да…
— И он пойдет с нами! Хватит уж ему болтаться неизвестно где!
— Но он же охраняет Синего Треугольника, — осторожно напомнил я.
Ерошка хмыкнул.
— Думаешь, Треугольник все еще сидит в твоем ящике?
— А где он?
— Он… везде.
— Откуда ты знаешь?
— Ну… знаю, вот и все.
…Он и правда знал многое. Он сделался вдруг разговорчивым и, шагая рядышком, начал рассказывать, что будет дальше.
Сначала мы встретим Травяного и Песчаного зайца («И я скажу ему спасибо за патефон», — подумал я.) Потом, к вечеру, дорога приведет нас к асфальтовому шоссе с машинами, с автобусными остановками, автозаправками и уютными трактирчиками на обочинах. И мы увидим там павильончик, одна из стен которого будет сплошь из стекла. Это — фотомастерская Моти Гольдштейна. Для проезжих водителей, пассажиров и всякого дорожного люда.
Мотя, качая головой и удивляясь рассказу о наших приключениях, накормит нас ужином, а после спросит: не подбросить ли нас до Города на машине. Потому что нас там ждут. Вчера на велосипеде приезжала большеглазая конопатая девчонка и спрашивала: не появлялись ли тут длинный небритый мужчина и мальчик в футболке с надписью «Серафима»? Мотя сказал, что пока не появлялись, но появятся непременно, раз она ждет.
«Ну, я задам этому трубочисту», — пообещала девочка и укатила.
«Непонятно, кого она имела в виду», — сокрушенно скажет нам Мотя.
«Меня», — гордо сообщит Ерошка и, улыбаясь, ляжет щекой на стол.
Мотя снова скажет о машине, но Ерошка уже будет спать, причмокивая губами рядом с тарелкой, где останется недоеденной рисовая каша с повидлом.
Ерошку мы уложим на топчане, под холщовой декорацией, изображающей пароходную палубу. Травяной и Песчаный Заяц с перемазанной повидлом рожицей уляжется у него в ногах. А мы с Мотей будем сидеть за бутылочкой «Каберне» и разговаривать до середины ночи. О чем? Ну, это отдельная повесть…
Утром, после завтрака, Мотя вновь напомнит про машину. Но мы с Ерошкой двинемся пешком. Славно идти не спеша, когда впереди только хорошее. Ожидание хорошего — это уже само по себе радость.
…Ерошка в самом деле завел себе собаку и назвал ее Макака. Это милая кудлатая дворняга с желтыми глазами и репьистым хвостом. Очень дружелюбная. Она сразу подружилась с котенком Томасом, которого принесла откуда-то Еська. А еще у нас живет лошадка-пони, которую зовут Шоколад. Еська утверждает, что «шоколадное» имя приносит счастье. Мы все знаем, что Шоколад — это обросшая коричневой шерстью деревянная коняшка, которая принесла Еську прямо в Город, избавив ее от многих опасностей и бед…
Обитает у нас в доме и Травяной (и Песчаный!) Заяц, но он — личность, как говорится, неконтактная. Предпочитает сидеть в полутемных закутках и кладовках. Только с Макакой у него дружба. Ночью вместе спят на широкой летней веранде, за бочкой с громадным фикусом.
Впрочем, иногда Заяц надолго исчезает — шастает по травяным и песчаным пустошам за Городом. А возможно, и где-то дальше. Не исключено, что он навещает Синего Треугольника, который, как мне кажется иногда, все еще дремлет в ящике письменного стола.
Хотя это, конечно, ерунда. Ерошка наверняка прав: Синий Треугольник
Здесь почти всегда лето (за исключением двух-трех рождественских и новогодних недель) — в Городе, где мы живем. В Городе, где перемешаны деревянные улицы Тюмени (и Малогды) с приморскими переулками Гаваны и Севастополя, где покрытые бурьяном откосы Туры соединяются с желтыми слоистыми обрывами Херсонеса; где старинные крепости с поржавевшими рыцарскими латами в каменных нишах отданы для игр и приключений городским мальчишкам и девчонкам; где из мелкого, поросшего камышом Андреевского озера можно городскими оврагами, по речке Тюменке за полчаса добраться до морского залива за мысом Два Кузнечика; где добродушные (никогда не обижающие воробьев) коты сонно греются на чугунных пушках старых бастионов и на теплых, брошенных на песке адмиралтейских якорях…
Бывает, что Ерошка целыми днями носится с друзьями-приятелями по крепостным дворам и заросшим откосам. Приходит к вечеру — в синяках и белых ссадинах на загаре, в колючках и пыли.
— Чучело приморского базара, — сурово говорит Еська. — Волосы прилизывает, а нос и локти как у папуаса…
И она берет мочалку, наливает в большущий таз горячую воду.
— Ма-а!.. — воет Ерошка. — Ну чего она! Опять хочет мойдодырить!
— И правильно, — говорит Серафима. — Если бы не Лена, ты зарос бы лишаями.
Вообще-то Ерошка и Еська живут дружно. Однако бывают изредка стычки. Или потому, что он неряха, или оттого, что не хочет показывать сестре стихи, которые сочиняет. Бывает, что приткнется у подоконника и выводит в тетрадке корявые строчки, а она подкрадется — и зырк через плечо!
— Мама! Ну чего она лезет!
— Я не лезу! Я только одним глазком! Жалко, да?
— Жалко знаешь где? У пчелки в…
— Мама, а он выражается!
— А ты ябеда! — И у Ерошки намокают глаза.
Надо сказать, он характером послабее сестры, даже плаксивее. Но я читал у каких-то педагогов, что в таком возрасте мальчики часто плаксивее девочек. Потом это проходит. К тому же я помню (хотя уже смутно, будто давний сон), как он догонял меня. Хотя на любимой Ерошкиной футболке с кузнечиком и надписью «SERAFIMA» не осталось ни малейших следов мишени и бурых пятен.
Иногда я все же считаю долгом укреплять Ерошкин характер. И говорю:
— Что ты скандалишь, как девчонка. Будешь так себя вести, ухи накручу.
Ерошка не оспаривает отцовское право накрутить ему «ухи». Но тут же делает финт:
— Ладно, накрути… А за это возьмешь меня с собой на шхуну! Ну, па-а…
Дело в том, что я готовлюсь к путешествию. Шхуну «Томас Манн» недавно передали местному обществу журналистов-географов, и я собираюсь в плавание — до Панамского перешейка, потом через канал, вдоль берегов Южной Америки, мимо мыса Горн, в Австралию и дальше до Владивостока. Что делать, раз книжка издана и продается, а я еще не ходил в море. Кто-то перепутал корпускулы времени на темпоральном векторе, и теперь надо исправлять положение, чтобы в мире, где живет Город, не было путаницы. Впрочем, я ничуть не жалею. Путешествие будет замечательным. Я беру с собой клеенчатую тетрадь с листами в клеточку. Может быть, именно она станет заветной тетрадью, которую я безуспешно искал во многих своих снах…
Капитан шхуны Станислав Язвицкий и боцман Жора неторопливо и тщательно готовят судно к долгому рейсу. Не спеша, внимательно подбирают экипаж. Предусмотрительный Жора заранее заказал в мастерской треугольный парус-кливер из ярко-синей парусины. Катерную пристань в Малогде Жора оставил на Танкиста. Говорит, что якобы тот за последнее время поумнел и обрел кой-какое трудолюбие. Ох, не знаю… Впрочем, ну его, Танкиста. Мне хватает проблем с Ерошкой. Ерошка то и дело пристает, чтобы я взял его в плавание. Конечно, это бред! Серафима тоже так говорит. И даже Еська. Но Ерошка все равно канючит каждый день.
— А школа! — говорю я тоном самого рассудительного папаши на свете.
— Я буду читать учебники самостоятельно! Каждый день по шесть часов!
— Тебя и на полчаса за уроки не усадишь, — напоминает Еська (ей-то совсем не хочется в плавание; она занимается в детской студии «Волшебная кисть» и собирается стать дизайнером).
— Это здесь не засадишь! А там…
— А там ты свернешь себе шею, — сообщает Серафима. — В книжке что написано?! «Ерофей был неугомонен и то и дело забирался на верхушку фор-мачты…»
— Не «фор», а «фок»! — голосит Ерошка. — И не на «верхушку», а на «клотик»! И не я это вовсе, а корабельный кот!
— Ты же сам говоришь, что кота звали Томас, — напоминает Серафима.
— Это на верфи был Томас! А на шхуне… Сама ничего не помнишь, а сама говоришь! Или ты нарочно, да?!
— Ты как с матерью разговариваешь! — считаю я необходимым возвысить голос.
Ерошка обижается всерьез. И уходит жить к любимой бабушке. К моей маме. (Я до сих пор содрогаюсь, вспоминая дурацкие сны, будто мамы нет на свете.) Бабушка жалеет Ерошку. Ей, конечно, тоже не хочется, чтобы любимый внук уходил в моря-океаны (страх такой!), но еще больше не хочется, чтобы он ронял слезы. Мама звонит нам и укоряет за бесчувственность к ребенку. Еська начинает печалиться. Мы с Серафимой тоже. Сперва не подаем вида, но к вечеру печаль и муки совести делаются сильнее педагогических принципов. И мы отправляем за Ерошкой Травяного Зайца. Тот, поворчав, садится на Шоколада и едет на Шестую Бастионную, к моей маме. Привозит несчастного «изгнанника».
— Хватит уж дуться-то, — говорю я Ерошке. — Стыдно, честное слово. Не маленький уже…
— Ладно… А возьмешь на шхуну?
Ну, что тут делать? Начинать все снова?
Приходится сказать:
— Посмотрим на твое поведение.
— Ура!! — Ерошка встает на голову и стоптанной «лёпой» сшибает с полочки разноцветную Еськину гуашь. Еська — ради всеобщего мира — делает вид, что это пустяк.
Вот так и живем…
Ерошка, уже уверенный в будущем, для пущей готовности к плаванию записался в отряд юных моряков-парусников. Ходит в серой рубашке с погончиками и с шевронами, с золотистым якорем на рукаве. Сыплет корабельными терминами, будто трясет морской справочник. Поверх рубахи Ерошка носит шелковистый треугольный галстук. Вроде пионерского, как у меня в детстве, только не красный, а ярко-синий. Когда Ерошка завязывает его, в душе у меня возникает легкая опаска. Но ничего не случается. Ерошка поглаживает узел и говорит, что называется он (этот узел) «шкиперский шиш». Серафима вздыхает. А в общем все идет как надо.
Лишь один неразгаданный вопрос временами досадливо скребет меня: кто же такой Альберт Гавриков (или Тавриков)? Есть он на свете или нет его? С одной стороны, вроде бы все-таки есть. А с другой…
А может быть, он из тех непрошеных глупых снов, что до сих пор иногда (правда, все реже и реже) портят мне настроение?
Они не страшные, эти сны, но какие-то унылые, в серо-коричневой дымке. Снится опять, будто я старый писатель с многотомными сочинениями и вечным страхом, что ничего в жизни путного уже не напишу. Будто у меня взрослые дети и внуки… Ну, дети и внуки — это хорошо, это по-настоящему. А вот всякие хвори, что ломают все тело и гнетут душу… А главное — что дальше-то? Заветную тетрадь, где осталась недописанной лучшая повесть, я так и не нашел. Ни в какое плавание мне уже не уйти. Любимые коты (особенно Макс), как и я, сильно постарели. Тряпичный заяц (не Травяной и Песчаный, а другой) целыми днями молчит на подоконнике, вспоминая прежние годы и путешествия. А в мире — бьются самолеты и тонут корабли, взрываются дома и рушатся от землетрясений города. И люди стреляют, стреляют, стреляют. На экранах, на улицах, в полях, в горах… Стреляют с каким-то унылым упорством, словно в этом единственный смысл человеческого бытия… Я выключаю телевизор. Тихо. Только за окном визжит бензопила. Это небритые кретины в грязных фуфайках по приказу других кретинов — в галстуках — снова сводят под корень вековые тополя… А дома никого нет, я один. Один, один, один… Давно уже…
Но сон уходит оттого, что кто-то бодро колотит в дверь. Это боцман Жора явился ни свет ни заря — посоветоваться о корабельных делах. Костлявый коричневый Ерошка выскакивает из двери, с размаха впечатывает свою ладошку в крепкую боцманскую ладонь.
— Дядя Жора, привет! Скоро «долой швартовы», да?
— Это как начальство скажет, — осторожно говорит Жора. Он суеверен, как все настоящие моряки, и не хочет загадывать наперед.
Появляется растрепанная спросонья Еська с Томасом на руках.
— Дядя Жора, вы смотри`те, чтобы Ерофей не очень там носился по всяким вантам-барабантам…
— Это уж само собой. — Жора подмигивает Ерошке. Тот, поглядывая на меня, говорит сладким голосом:
— Я буду самый дисциплинированный юнга на свете. — И усаживается на корточках под окном. Еська — рядом с ним. Из кухни выглядывает Серафима.
— Жора, здравствуй! На твою долю жарить яичницу?.. Замечательно! — И ребятам: — А умываться кто будет? Травяной Заяц?
Ерошка дотягивается до сидящего в углу Зайца, сажает его на торчащее колено.
— Травяные Зайцы не умываются. И Песочные… И Морские…
— Возьмешь его с собой? — шепотом спрашивает Еська.
— Не знаю. Если захочет… Поплывем, Котозай?
— Видно будет, — почти неразличимо бормочет Заяц. И дергает полосатым длинным хвостом. Котенок Томас на руках у Еськи пытается цапнуть этот хвост растопыренной лапой.
У Травяного Зайца трудное положение. И в плавание хочется, и Еську оставлять жаль. Потому что сестру и брата он любит одинаково и крепко.
Он, кстати, всегда за них заступается, если я и Серафима начинаем «воспитывать» обоих сразу. Ворчит из своего угла:
— Ну, чего опять напустились на ребятишек? Будете обижать, пойду и развяжу Синего Треугольника.
Мы с Серафимой снисходительно помалкиваем. Знаем, что давно уже Треугольника в ящике нет. Впрочем, если и есть, никакие узлы Травяной и Песчаный Заяц развязывать не станет… А если и развяжет, что за беда? Ничего не случится. Или только одно: я наконец перестану видеть унылые серо-коричневые сны.
С некоторых пор у шестиклассницы Белки Языковой стало иногда появляться странное ощущение. Вдруг казалось ей, что окружающее пространство на миг затвердело и с металлическим звяканьем прогибается то в одну, то в другую сторону. Словно лист из упругой жести. Такие листы всегда чуть изогнуты; надавишь, и — дзынь! — твердая плоскость превращается из выпуклой в вогнутую. Или наоборот. Как обширный противень, на котором мама печет в газовой духовке пироги с картошкой.
Однако Белка понимала, что сравнение это очень приблизительное. Во-первых, объемное и обширное пространство не похоже на плоскость из тонкого металла. Во-вторых, звяканье, с которым оно прогибалось, было бесшумным. В-третьих, противнем сколько ни щелкай, в окружающем мире ничего не изменится. А когда в ушах (или где-то внутри, или просто в душе) вдруг раздается неслышное, но ощутимое «дзын-нь» и все вокруг на полсекунды делается щекочущим и зыбким — это знак, что случится
Надо сказать, что Белка не была мечтательницей и фантазеркой. По крайней мере, снаружи. Но внутри, видимо, все-таки была — как и большинство девочек (да и мальчишек тоже). И поэтому к «звяканью» пространства относилась всерьез. Каждый раз ожидала
Однако ничего интересного не случалось.
Нельзя же отнести к
Мама была рослая, широкоплечая, с густыми бровями. Порой она выглядела грозно, особенно если подбоченивалась и брови сводила к переносице. Папа в такие минуты казался перед ней кузнечиком. Но все равно он маму не боялся. И Белка не боялась. Никогда. И сейчас в ответ на мамины увесистые аргументы она заявила:
— Я же сказала: не по-е-ду… — Причем звучало это так, словно Белка собиралась добавить легкомысленное «ля-ля-ля».
Мама попыталась огреть ее полотенцем. Жест носил символический характер, и Белке не стоило труда увернуться. Она сделала это, попутно ухватив с тарелки маслину (осталась от папиного завтрака, а сам он уже укатил на работу).
— Элизабетта!
— Что, мамочка?
— Ты моя погибель, вот что! И папина…
— Не-а. Я образцовый ребенок. Просто я не хочу
— Это глупо! Ты упряма как… как…
— Как старая коза?
— Вот именно!.. Такие возможности! Тетя Рита обещала оплатить дорогу и прилететь за тобой, как и в прошлый раз! Она тебя так любит!
— Тогда пусть лучше пришлет наличными. Мы купим цветной принтер.
— Ты бессовестная и циничная девица!
— Ага. И погибель. И коза…
— Другие девочки на твоем месте с ума сошли бы от счастья!
— Ага, все Яны и Кристины. И даже Ксюша Подушкина… Но я-то уже была
— Ты была зимой! Всего полторы недели! А сейчас там чудесно!
— Что чудесного? В Канаде тот же климат, что у нас.
— Зато экология не та! И леса, и озера… И вообще иной мир! Дядя Валентин обещал свозить тебя на машине в Штаты. Может быть, даже в Нью-Йорк.
— Дядя
— Не паясничай!
— Я боюсь лететь.
— Что за чушь! Все говорят, что самолеты этой компании совершенно надежны!
— А почему тогда пассажиры при взлете и посадке читают «Отче наш»?
— Это… традиция, вот и все.
— Везде традиции. Сплавлять детей куда-нибудь из дома на каникулы — тоже традиция. Хороший тон. «Ах, вы знаете, наша дочь отдыхала у родственников в пригороде Торонто»…
Мама опять взяла полотенце. Белка поправила очки, бросила в открытое окно косточку маслины и скрестила руки с видом готовой пострадать мученицы.
Мама огрела полотенцем газовую плиту.
— Я тебя не понимаю!
— А я, мамочка, тебя. То ты боишься отпустить меня без мобильника за три квартала, то готова загнать на другое полушарие. Ну, ни-ка-кой логики.
— Полная логика! Там в тысячу раз безопаснее, чем в этих наших кварталах! Лидия Даниловна рассказывала, что вчера на улице Пестеля опять…
— А Лидия Даниловна помнит, что началось за границей, когда меня отправили туда на Рождество? В Индийском океане цунами! В Европе ураганы! Всю Англию залило, даже до Петербурга докатилось!
— При чем здесь Канада! Там не заливает и не трясет!
— Там будет трясти
Белка нарочно ввернула неправильное слово «ихнего», чтобы перевести разговор на другие рельсы. Мама — заведующая кустовым управлением библиотек — всегда тщательно следила за нормами литературного языка. Брякнет Белка что-нибудь вроде «клёво» или «прикид» (чаще всего нарочно) — и началось воспитание. Но на сей раз мама не попалась на крючок. Видимо, даже не заметила.
— Ты просто не умеешь быть благодарной. Тетя Рита изумительная женщина.
— Она, конечно, изумительная. Да я-то злыдня. Я не могу, когда она: «Бэллочка, ступай переоденься к ужину. Бэллочка, почему ты так редко улыбаешься? Девочка моя, спустись в холл, там опять пришел твой бойфренд»…
Маргарита Степановна Языкова, папина сестра, волею судьбы десять лет назад оказалась замужем за жителем Канады Валентайном Дюма (полуирландцем, полуфранцузом). И очень скоро полностью вписалась в уютный быт обеспеченного западного семейства. Честь ей и хвала. И дяде Валентайну, однофамильцу знаменитых писателей, — тоже (хороший мужик). Вот только детей у них почему-то не было. Поэтому российскую племянницу они окружили всяческой любовью. Но почему надо все время ходить с улыбкой и то и дело переодеваться — к завтраку, обеду, ужину?.. Хотя, по правде говоря, было там совсем неплохо. И даже «бойфренда» Мишеля она вспоминала без досады.
Это был сын соседей, на полгода старше Белки. «Бойфрендом» он объявил себя с первого дня знакомства (сперва полушутя). Других ребят поблизости не было, поэтому поневоле законтачили. Ходили на лыжах, ездили с дядей Валентайном к Ниагаре, болтали по вечерам. Мишель говорил по-английски и по-французски, Белка в английском ни бум-бум, а французский учила с первого класса и потому кое-как объяснялась. И обучала Мишеля русским фразам. Он был ничего, не дурак, только слишком тонкошеий, причесанный и воспитанный. Но в конце концов оказалось, что воспитание воспитанием, а… В общем, однажды вечером, когда остались в комнате Мишеля вдвоем перед телевизором, тот (Мишель, а не телек), начал все так же вежливо объяснять, что у них, в здешнем краю, отношения между «бойфрендами и их девочками» бывают не только словесные, но обретают вскоре «более ощутимую форму».
Не теряя времени и не проявляя смущения, Мишель вознамерился продемонстрировать, что это за формы.
«Ты что с катушек съехал? Убери лапы», — сказала Белка.
Мишель по-русски почти не понимал и лап не убрал, наоборот…
О-о, какое трескучее эхо российской пощечины сотрясло респектабельный канадский особняк и, кажется, докатилось до берегов Онтарио! Бойфренда отнесло с мягкой скамейки на пол, под пушистую елку, на которой судорожно запрыгали стеклянные шары и санта-клаусы. Надо отдать Мишелю должное, он не потерял самообладания. Посидел, потер щеку и высказался в том смысле, что, очевидно, девочка не созрела для перехода к новому этапу отношений. Белка с трудом, но поняла. И сообщила опять же по-русски, что сейчас Мишель созреет и перезреет как кривой огурец на навозной грядке.
— Пожалюста? — сказал тот, продолжая поглаживать щеку. В переводе на нормальную речь, это означало: «Повтори, я не врубился».
Белка, старательно подбирая слова, повторила по-французски (правда, слово «перезреет» не вспомнила и сказала «лопнет»).
— О нет, — отозвался Мишель. — Это не есть правильный финаль…
Они не поссорились. И вполне по-приятельски попрощались, когда через три дня Белка отправилась домой. И потом случалось даже, что переписывались по е-мейлу (Белка — в основном для тренировки в языке). Но встречаться с неудачливым бойфрендом Белку вовсе не тянуло.
И вообще не тянуло в Канаду.
Почему?
Конечно, она и вправду побаивалась лететь опять через океан, но не так уж сильно. И к образу жизни в доме Дюма она к концу зимних каникул вполне притерпелась (хватило юмора). И понимала, что там ожидает ее немало интересного. Но… что-то необъяснимое (такое же необъяснимое, как звонкие щелчки пространства) заставляло говорить «нет». Словно кто-то шептал: «Не надо, Белка. Уедешь — многое потеряешь». Шепот был неясный, и при желании ничего не стоило отмахнуться. Но… желания не было.
Чтобы мама не заподозрила ее в странных настроениях, Белка надула губы:
— Мы же хотели все вместе в Питер. Или даже в Вильнюс…
— Но ты прекрасно знаешь, что папа до осени не может! Сейчас наконец-то появилась возможность спасти завод от банкротства, получить новые заказы! Это реальный шанс! Все инженеры остались на местах!
— Подумаешь, шанс. Кому нужны радиозонды российского производства.
— Не зонды! Есть возможность освоить выпуск строительных конструкций. Как раз идет наладка новых технологий. — Мама была в курсе дел своего супруга.
— Ага! Как переделывать летучие шары в бетонные панели… В «элизобетонные»…
— Не суди о том, чего не понимаешь! И… надо пожалеть отца, он работает на износ! Я не могу оставить его в такую пору.
— Ну и я не могу! — героически сообщила Белка.
— А ты
— Еще не хватало! В этот заповедник для дебилов!
— У тебя все дебилы, кроме тебя самой!.. Лидия Даниловна говорила, что племянник ее соседки в прошлом году отдыхал там все лето и очень доволен. Там прекрасная, веселая коллективная жизнь.
— Ага. Особенно после отбоя…
— При чем здесь отбой? Ты опять какую-то чушь…
— По-моему, ты мечтаешь о подарке к Восьмому марта.
— К… каком подарке? Что опять за фокусы?
— Такие фокусы. Лидия Даниловна не рассказывала? А Восьмое марта как раз через девять месяцев…
— Элизабетта!!
— Да, мамочка?
— Ты… даже не соображаешь, какое ты бессовестное существо!
— Здрасте! — Белка сняла очки, чтобы мама лучше увидела изумление в ее взоре. — Разве это
— По-нят-но… А к тете Рите ты, может быть, все же захочешь?
— Нет.
«Но сказал людоед: нет», — процитировала мама Корнея Чуковского. Так она всегда кончала разговор, если понимала: уговаривать дочь категорически бесполезно. — Сгинь с моих глаз.
— Ага… Мамочка, я тебя люблю. Я сгину не надолго, в книжный магазин на улице Строителей. Я вчера там видела «Вино из одуванчиков» Брэдбери. Денег не хватило, оно стоит девяносто два рубля. Ты мне дашь десятку?
— У тебя же есть эта книга!
— Была. Ее зажала Подушкина. Главное, читать не стала, говорит: неинтересная. И посеяла где-то… А та, что в магазине, красивая такая, с рисунками…
— Возьми в ящике пятьдесят рублей. Купишь по дороге батон и два пучка лука.
— Мамочка, ты чудо!
— А ты чудовище.
— Это слова одного корня.
— Ты собираешься в город в таких драных спортивных штанах?
— Что ты! Я буду как картинка из журнала «Бурда моден»!
— И причешись. Бурда…
Белка надела пышную, как абажур, юбку в крупную клетку. Черно-красно-коричневую, с множеством складок. Натянула пестрые гольфы и ярко-зеленую майку с отпечатанным на ней черным всадником в латах. Готическая подпись ниже всадника извещала, что он — IVANHOE (то есть «Айвенго»). Книжку про этого рыцаря Белка считала занудной, но картинка ей нравилась.
В прихожей Белка бросила на плечо лямку холщовой сумки с большими буквами DL (непонятно, что они означали). Крутнулась перед зеркалом. Ничего… Папа как-то сказал, что в таком наряде дочь похожа на длинноногого шотландского мальчишку. Белка фыркнула и возразила: пусть лучше шотландские мальчишки считаются похожими на нее. Папа согласился, что можно и так, жаль только, что юные земляки Вальтера Скотта про такой вариант не знают. Белка сказала, что это их беда, а не ее… Сейчас она с усилием расчесала короткие жесткие волосы (и неправда, что рыжие! — коричневые с бронзовыми проблесками), застегнула сандалетки (кроссовки Белка терпеть не могла, в отличие от своих одноклассниц — Ян и Кристин), поправила большие квадратные очки. То есть чуть-чуть перекосила их — так выглядит артистичнее. И оглянулась на кухонную дверь:
— Ма-а! Я топ-топ!..
— Телефон взяла?
— Да куда же я без этой гири на шее!
Старенький мобильник «Нокия» был не на шее, а в одном из карманов, спрятанных в юбочных складках (и юбку слегка оттягивал).
— Не забудь про батон и лук!
— Конечно, не забуду! Иначе ты погонишь меня специально!
— Разумеется! — обнадежила мама.
Семейство Языковых обитало в двухкомнатной квартирке на четвертом этаже древней хрущевки. В глубине заросшего кленами квартала. Рядом стояла еще одна такая же пятиэтажка, а другие дома вокруг были поменьше, в два и три этажа, а некоторые — вообще старина: приземистые, с резьбой и палисадниками. Улица называлась Библиотечная, хотя ни одной библиотеки на ней не было (папа говорил, что название — в мамину честь).
Библиотечная улица, конечно, вовсе не центральная, хотя и не окраинная. Так, что-то среднее. Улица Строителей, где книжный магазин, такая же. И находится она не так уж далеко. Но это если бы шагать по прямой. Однако по прямой было нельзя. На полпути лежала закрытая территория, которую местные бабки называли «Госпиталя». До революции там был монастырь, потом какие-то фабрики и склады, а во время войны с Германией это место заняли военные медики. И с той поры там остались. Позанимали под лечебные корпуса и лаборатории все строения, отхватили еще часть земли и зданий у соседнего института Физики, позапирали все ворота и калитки в тяжелой монастырской стене и поставили у них часовых. Тетушки в окрестных кварталах шептались, что в Госпиталях не только лечат больных солдатиков и офицеров, но делают какие-то хитрые опыты. Скорее всего, врали. Но так или иначе, а чтобы попасть, например, от Каменного моста через Иртушку к Парковой роще, приходилось топать в обход — или по Институтской улице, или вдоль длинной решетки в Музейном проезде.
За решеткой стоял могучий собор с похожими на русские шлемы куполами. До недавнего времени в соборе располагался Областной музей. Белкин класс (тогда еще третий «А») ходил сюда на экскурсию. Потом епархия отвоевала собор у городских властей. Но не весь. Часть экспонатов там осталась, потому что даже при большом уплотнении в двухэтажное музейное здание, стоявшее рядом, они не влезли. Между церковным начальством и дирекцией музея шли по этому поводу постоянные споры, о которых иногда писала городская газета. Мнение газеты сводилось к тому, что собор следует полностью отдать епархии, а для музея построить новое просторное здание. Городские власти соглашались. Музей, однако, не строился, а строились многоэтажные офисы и узорчато-стеклянные дачи для высоких чинов.
Одна такая дача, кстати, прилепилась к сложенной из кусков гранита стене, рядом с приземистой монастырской башней. Дача называлась «Генеральская». Ее, окруженную глухим забором, тоже приходилось огибать по немощеной, раскисающей при дожде дорожке.
Впрочем, жители не роптали, привыкли.
Белка тоже не роптала. Тем более, что погода стояла чудесная, над заборами обвисали гроздья сирени, в газонах горело желтое мелкоцветье. Теплый, как дыхание доброй лошади, ветерок обдувал колени и руки, шевелил упругие прядки. На краю оправы очков, где металлическая скрепка, уселся искристый зайчик, покалывал глаз и не желал спрыгивать, хотя Белка отмахивалась от него. «Ладно уж, сиди», — наконец сказала она.
Хулиганисто брызгая на тротуары, проехала поливальная машина. Редкие прохожие несердито заругались ей вслед, а Белка замахнулась сумкой, тоже несердито.
Она перешла Каменный мост. Иртушка празднично поблескивала и пахла сегодня не отходами фабрики «Полимер», а мокрой травой. За мостом, на улице Рылеева, надо было решать: идти налево, к Институтской, или направо, к Музейному? Прежде, чем решить, Белка глянула прямо. Просто так, по привычке. Улица Рылеева пересекала Первомайскую и заканчивалась через квартал — упиралась в длинное двухэтажное здание старинного вида с похожими на бойницы окнами. Здание было пыльно-желтого цвета. Разделяя это строение пополам, подымалась над ним широкая граненая башня с зубцами. Тоже пыльно-желтая. В детсадовские времена Белка думала, что это старинная сказочная крепость. Потом ей объяснили, что башня — бывшая надвратная церковь монастыря, у которой в советские времена снесли купол. Белка считала, что в таком виде башня смотрится даже лучше — похоже на рыцарский замок (хотя сносить купола, конечно, свинство).
Впрочем, сейчас Белка ни о чем таком не размышляла, глянула машинально, зная, что увидит давно знакомую перспективу. И увидела. И… Вернее, не «и», а «но». В перспективе Белкин глаз ухватил непривычную деталь. Зеленые полукруглые ворота, наглухо запертые во все времена, оказались на сей раз открыты. Одна створка была отодвинута напрочь, во второй оказалась распахнута калитка.
Никогда в жизни Белка не видела,
Белка перебежала Первомайскую, прошагала мимо вековых тополей у Сельхозтехникума (тоже старинного, с колоннами и каменными масками над окнами), обогнула три скульптуры в длиннополых гранитных шинелях (памятник декабристам), миновала кафе-стекляшку «Ливерпуль» и оказалась в десяти шагах от ворот.
Из ворот вышли две тетушки с кошелками. По виду — явно не военные медики, а домохозяйки, спешащие домой с Грушевского рынка. Потом выскочил пацаненок дошкольного размера, проволок мимо Белки на веревке сооружение из пивных банок и пластмассовых колес (оно погромыхивало). За ним вышла ветхая старушка в зимней шали и с клюкой, похожей на посох пилигрима.
Белка шагнула навстречу.
— Бабушка, разве проход здесь сейчас открыт?
— Что, милая? А, проход… — Старушка лучилась добротой. — Да он, моя хорошая, тут еще с осени открыт. Как госпиталя уехали, все и ходют. И на рынок теперь, и ко внукам мне стало рукой подать. А то ведь раньше-то бредешь, спотыкаешься, особенно после дожжика…
Белка терпеливо дослушала, чтобы ненужным раздражением не спугнуть придвинувшееся
И странно…
Хотя, в чем странность, Белка сперва не поняла.
Лежала перед ней не то улица, не то площадь. Широкая здесь, в начале, и сходящаяся клином в дальнем конце. Там, вдали, стояла башня, но не такая, как над воротами, а тонкая, кирпичная, со стрельчатыми арками и редкими окнами. Скорее всего, водонапорная, хотя было в ней что-то от средневековья. Да и от всего, что вокруг, веяло стариной. Справа плотно друг к другу выстроились каменные и деревянные дома в один-два этажа — с балконами, крылечками, решетками. Пестрели вывески и витринные навесы магазинчиков, мастерских, парикмахерских. Было похоже на декорацию к пьесе про уютный городок прошлых веков. «И когда, и откуда все это здесь появилась?» — подумала Белка. Но мельком. Потому что взгляд сам собой переехал влево. А там… там было не так. Вдоль всей площади высились массивные кирпичные здания.
Впрочем, «высились» — неточное слово, Были они трех– или четырехэтажными. Однако этажи — не в пример тем, что у домиков правой стороны. Виделась в них этакая столичная масштабность, академичность, словно это были музейные или университетские корпуса… Солнце падало на красные стены рикошетом и отчетливо лепило архитектурный рельеф: карнизы, арки, сложенные из кирпичей узоры, полуколонны, оконные углубления.
Стояли эти здания вплотную друг к другу, и можно их было принять за одно строение, но нет — все же это были разные дома. Они отличались высотой, формой окон (то узких, прямоугольных, то широких, полукруглых. У некоторых вдоль первых этажей тянулись массивные каменные галереи…
«Ну и ну…» — сказала про себя Белка, ощущая почтительное и осторожное любопытство. Машинально глянула назад. Как и ожидалось, сзади были ворота под башней и площадь замыкал двухэтажный госпитальный дом. Только здесь он казался гораздо длиннее, чем с улицы Рылеева. Убедившись, что ворота на месте и по-прежнему открыты, Белка тряхнула головой, поймала очки и шагнула из синей тени башни на желтое солнечное пространство.
Пространство было вымощено выпуклыми булыжниками. Среди них росла сероватая кашка и стебельки с какими-то бордовыми цветами-шариками. Тонкие лиловые тени от них тихо шевелились — потому что шевелился над нагретыми камнями воздух.
Отчетливо пахло скошенной подсыхающей травой. Это было странно и… знакомо. Странное в том, что нигде не было видно лужаек и газонов (да и не время еще косить траву). А знакомое — Белка не могла понять, что именно. Однако хорошее, давнее такое…
И лежала тишина.
Она тоже казалась удивительной. Ведь звенели неподалеку ребячьи голоса, пробренчал где-то на Первомайской трамвай, играла в какой-то мастерской музыка, даже прокричал за домами петух — и не просто прокричал, а словно внутри громадного ящика из тонкого стекла. Но эти звуки не раздвигали тишину, и она была здесь главная.
Подчиняясь тишине и странности, Белка осторожно ступала по булыжникам. Впереди так же осторожно ступала синяя тень — совсем короткая, потому что солнце забралось уже на полную высоту, близко к полудню. Оно грело сквозь футболку Белкины плечи.
Изредка встречались прохожие. Все такие же тетушки с кошелками. На Белку и перед собой они смотрели без интереса, для них здесь все было привычно. Перебегали от магазинчика к магазинчику мальчишки и девчонки. Прошагал деловитый дядька, он держал на плече плоский ящик с листами стекла. От стекол разлетались солнечные зайчики. Один прыгнул к Белке и опять уселся на оправе очков.
На середине площади, там, где она уже изрядно сузилась, подымалось непонятное сооружение: здоровенный каменный треугольник над широкой круглой площадкой полуметровой высоты. «Солнечные часы!» — сообразила Белка. На бетонной площадке чернели выложенные разноцветными камушками деления и всякие фигуры — знаки зодиака. Слева от каменного треугольника (похожего, кстати, на застывший парус) неподвижно сидела на солнцепеке черная кошка.
Она была гладкая и такая неподвижная, что казалась отлитой из чугуна. Будто украшение для этих часов. Но, чутко уловив девчонкины шаги, кошка встала, изящно выгнула спину, прыгнула с уступа и не спеша перешла Белке путь. Потом, шагов с пяти, оглянулась — кажется, с ехидцей. Глаза ее были изумрудные, а по шерсти скользили блики.
— Ну и фиг с тобой, — без всякой досады сказала ей Белка. — Думаешь, я тебя боюсь?
Кошке, видимо, это понравилось. Она вернулась, потерлась усатой щекой о Белкину ногу и вопросительно глянула снизу вверх. Белка осторожно погладила ее.
— Мр… — снисходительно сказала кошка и пошла по своим делам. А Белка по своим — искать выход на улицу Строителей.
Сначала она думала дойти до конца площади-улицы, где стояла водонапорная башня. Но, поглядывая по сторонам (с прежним осторожным любопытством), она вдруг увидела, что слева, между трехэтажными кирпичными зданиями, есть проход. Куда он вел, непонятно. Если судить по расстоянию, то там, сразу за этими «академическими» корпусами, должна проходить Институтская улица. «Но непонятно, почему с той улицы корпусов этих я никогда не видела, только всякие заборы?» — подумала Белка. Она вдруг опять вспомнила утреннее «звяканье пространства». Любопытство в ней сделалось менее осторожным и более напряженным. Белка повернула налево и вошла в тесный проход.
По сторонам воздвиглись глухие стены. Белка была готова, что здесь ее встретит зябкая прохлада и запах старых кирпичей, но по-прежнему сухо и тепло пахло скошенной травой. Навстречу тянул ветерок. Вверху узкой полосой синело над стенами небо. Полоса изгибалась, потому что изгибался проход. И после плавного поворота Белка увидела двух мальчишек.
Им было лет по восемь-девять. Один — будто с открытки: со светлыми локонами, в парусиновом костюмчике с вышитыми там и тут якорями, в белых носочках и похожих на Белкины сандалетках. Другой — с темной щеткой волос, в обвисшей трикотажной одежке, которую будто нашли на угольной куче, босой и неумытый. (У Белки почему то сразу придумалось для него прозвище — «Чебурек».) В общем, совершенно разные пацанята. Но делом своим они занимались дружно. Дело было такое — натянули поперек прохода бельевую резинку и теперь привязывали ее конец к вделанному в кирпичи кольцу. Молча и умело.
Резинка тянулась над землей неудобно для Белки. Перешагивать — высоко, нагибаться неловко как-то. Она остановилась.
— Можно, я приподниму резину?
Ребята разом глянули на нее. «Чебурек» выпрямился, подошел, вздернул тугую полоску выше головы.
— Проходи, пожалуйста.
Голос был чистый и высокий. И это «проходи, пожалуйста», сказанное с готовностью, без намека на мальчишечью ершистость, было для Белки неожиданностью. Белка даже почувствовала себя слега виноватой: помешала людям. Быстро проскочила под резинкой, потом оглянулась.
— А вы что это делаете? Игра такая, да?
— Ну да! Аэропланчики запускаем, — отозвался мальчик с якорями (тоже охотно и звонко). — Вот… — Он мотнул разлетевшимися локонами. Неподалеку лежали на булыжниках три модели самолетиков. Сантиметров пятнадцать длиною. Белка подошла, присела. Сделаны самолетики были очень просто: в расщепленные бамбуковые лучинки вставлены крылья и стабилизаторы из тонкого прозрачного пластика. На носу грузик — видимо из смолы. В него вделан крючок из канцелярской скрепки.
Белка поправила очки.
— И что, хорошо летают? — спросила она.
— Еще как… — скромно похвастался мальчик с якорями. Потом удивился: — Ты разве никогда не видела?
— Никогда… — Белка опять ощутила виноватость.
Чебурек подскочил, схватил самолетик.
— Тогда смотри! — Эхо от звонкого вскрика промчалось по кирпичной тесноте. А мальчик выскочил на середину прохода. Зацепил аэропланчик за резинку крючком, сделал несколько шагов назад, оттягивая самолетик на себя. Замер…
— Раз, два, три! — Эхо опять толкнулось в проходе. Чебурек выпустил самолетик. Резинка рванула маленькую модель вперед, та помчалась, набирая высоту.
Белка сжалась, думая, что самолетик врежется в кирпичи. Ведь узкий проход в пяти шагах изгибался! Но самолетик, следуя изгибу, сделал поворот и скрылся за кирпичным выступом.
Казалось бы, мальчишки должны были с криком ура кинуться следом. Но нет. Сперва мальчик с якорями тоже запустил самолетик, и потом оба приятеля уже помчались по проходу. На полпути оглянулись на Белку, словно приглашая. И она побежала за ними, навстречу теплому ветру. Наверно, не очень-то солидно было ей, почти семикласснице, безоглядно встревать в такую вот малышовую игру, но мысль об этом мелькнула, как мгновенная усмешка. Главное — что там впереди! («Дзынь!» — сказал звонкий металл пространства.)
Метров через десять проход вывел… куда вывел? Это было опять неожиданно и непонятно. Не то двор, не то маленькая площадь. Ее снова обступали кирпичные дома, но обступали уже не длинными стенами, а узкими торцами и закругленными углами, похожими на высокие крепостные бастионы. Поэтому у площади (или двора?) была форма неправильного многоугольника. Под ногами — уже не булыжники, а неровные гранитные плиты, среди которых цвела аптечная ромашка… Но Белка все это увидела мельком. Она сразу зацепила глазами два самолетика. Их крылышки искрились, как у стрекоз. Самолетики на большой высоте, под очень синим небом с одиноким пушистым облаком шли друг за дружкой по кругу. Постепенно снижались. И наконец мальчишки на лету взяли их в руки. Опять оглянулись на Белку.
— Ну, просто чудо, — сказала она. — Я и не думала, что они могут так.
— Потому что здесь особые воздушные потоки, сказал мальчик с якорями. Эти потоки и правда с пушистой теплотой уходили вверх от нагретых солнцем плит.
— Можно я подержу аэропланчик, — попросила Белка.
— Подержи, — Чебурек протянул ей модель-малютку, а сам вдруг зачем-то побежал назад. Его дружок, не удивился, не окликнул. Белка покачала почти невесомый самолетик на ладони и спросила у мальчика с якорями.
— А как это все называется? — И махнула вокруг себя рукой. — Улица, площадь… Я здесь никогда не была…
— Это все называется «Институтские дворы», — обстоятельно объяснил мальчик. — Потому что сейчас здесь Институт альтернативной физики и математики. Вон там философский факультет, а там библиотека. — Взрослые слова он выговорил отчетливо, без запинки, и даже как-то по-хозяйски.
Послышался мягкий топот, это прибежал босой Чебурек. С третьим самолетиком. Протянул его Белке.
— Возьми, если хочешь.
Белка… поняла, что она да, хочет. Даже очень. Казалось бы, зачем? Но… («Дзын-нь…»)
Она глянула на мальчика с якорями: «Можно?»
— Конечно, — сказал он. Белка очень осторожно опустила самолетик-стрекозу в сумку.
— Но имей в виду: в других местах он так хорошо летать не будет. Только здесь, — предупредил Чебурек своим звонким голоском. Это «имей ввиду» опять же не вязалось с внешностью беспризорника, и Белка улыбнулась. Про себя. И спросила:
— А Институтская улица… она где? Ведь недалеко где-то, да?
Мальчики переглянулись. Чебурек даже слегка пожал плечами. Но тот, что с якорями, вытянул руку.
— Кажется, надо идти туда. Под арку с фонарем…
— Спасибо, — сказала Белка за все сразу: и за самолетик, и за встречу, и за совет. И подумала, что надо бы сказать что-то еще. Может быть, что она будет приходить сюда, чтобы пускать самолетик. Но увидела, что ребята уже уходят. Они уходили к проходу, из которого недавно вышли. И не оглядывались. Шли рядышком — совершенно разные и… в чем-то очень похожие. И скрылись в тени кирпичного коридора. Белка вздохнула и пошла искать арку с фонарем.
Узкую арку среди вертикальных кирпичных выступов она разглядела почти сразу. Над ней висел старинный кованый фонарь. Но Белка не пошла под арку сразу. Слева от себя, низко от каменных плит она увидела два сводчатых окна, в которых мерцали за темными стеклами еле различимые лампочки. Любопытство потянуло Белку к окну, словно за уши. Почудилось, будто там, внутри, что-то необычное. Еще необычнее, чем здесь, вокруг. Белка оглянулась — никого. Она раздвинула коленями жесткую траву и прижалась носом к прохладному стеклу (которое, кажется прогнулось, как лист звонкого пространства).
За стеклом было полутемное обширное помещение со сводчатым потолком. Желтые лампочки слабо освещали могучие книжные стеллажи (видать, и вправду библиотека). Между стеллажами тянулся очень длинный, отражающий лампочки стол. На концах стола возвышались два громадных глобуса в поблескивающих медных кольцах. Конечно же, старинные! Конечно же,
То, что до этой минуты вспоминалось смутно, намеками и запахами, теперь подошло вплотную, стало отчетливым. Белка вспомнила Вильнюс. Как она с папиным знакомым дядей Владисом ходила по средневековым университетским дворам и в высоте плыли между облаков башни соборов. Было пустынно и таинственно среди дышавших стариной стен, под арками и сводами, на стертых ступенях лестниц. Большущие глобусы поблескивали в полумраке читального зала, куда на минуту дядя Владис привел Белку. Росли между плит редкие мелкие цветы, темнели древние железные фонари. И на всем лежала спокойная загадочность удивительного города. Лежала ощутимыми пластами, через которые Белка шла, как сквозь плотный, загустевший воздух.
И так же, как сейчас, пахло скошенной подсыхающей травой. Так же казалось это странным, потому что нигде такой травы не замечалось…
Нет, здешние кирпичные громады не были похожи на здания и храма Вильнюса. Но ощущение было
Белка постояла у окна, озадаченно трогая очки и улыбаясь. Оказывается, вон
Белка зашагала под арку. Надо все-таки заниматься делами, а сюда она еще вернется. Лишь бы не пропала та странность, которая окружала ее сейчас.
За аркой в самом деле оказалась улица. Но не Институтская. На табличке крайнего дома Белка прочитала: «Ул. Дальнополянская». Сроду она не слыхала о такой! Белка постояла опять, удивляясь тому, что не очень удивляется. Теперь было ясно:
Белка огляделась. Дома здесь были в основном двухэтажные, деревянные. Обычные. Но… не совсем. Вместе они будто создавали заповедник деревянного зодчества. Столько было на них резных наличников, карнизов, балкончиков, накладных узоров на воротах, мезонинов с хитрыми окошками. Особенно удивительным показался Белке карниз под крутой крышей, состоявший из вытянувшихся в ряд деревянных масок. Все маски были разные: смеющиеся и плачущие, клоунские и пиратские, добродушные и злодейские. Были даже звериные… Когда взгляд скользил по карнизу, казалось, что вырезанные из дерева лица перемигиваются, шевелят губами, переговариваются беззвучно. Словно разыгрывался загадочный, непонятный для посторонних спектакль. Чтобы не поддаться колдовству, Белка отвела глаза…
Среди «заповедных» домов попадались и совсем простые, одноэтажные, с сиренью в палисадниках. Вдоль одного такого домика бежал ручей и сворачивал под мостик на дороге.
Девочка лет восьми с белобрысыми хвостиками волос, в сером платьице с рисунком из васильков, пускала по ручью красный мячик. Убегала вверх по течению, бросала мячик в воду, потом обгоняла его и выхватывала из струй — блестящий, будто лаковый.
Один раз она не поймала. Мячик выскользнул из пальцев и запрыгал в воде, явно вознамерившись улизнуть под мост. Оказался рядом с Белкой. Белка, лихо изогнувшись над ручьем, хлопнула беглеца ладонью, поймала в воздухе. И засмеялась: на мячике белой краской была нарисована веселая рожица.
Девочка подбежала.
— Ой, спасибочки. А то чуть не удрал, бессовестный…
Белка помнила мальчиков с самолетиками и была полна благодарности ко всем представителям такого (или «околотакого») возраста. И сказала девочке:
— Смотри, чтобы лиса его не проглотила. Он ведь как Колобок…
Девочка глянула серьезными серыми глазами.
— Это вовсе не Колобок. Он Пома…
— Тоже хорошо… А может вы с Помой знаете, как пройти на Институтскую улицу? Я тут слегка заплутала.
Девочка кивнула, вздохнула по-взрослому:
— Ох, да многие плутают, после как Госпиталя отсюда переехали. Вы идете во-он за тот дом, где крылечко со столбиками. А потом направо…
(Надо же! Ей, Белке, сказали «вы»!) Она поморгала от неожиданности и поправилась:
— Вообще-то мне надо на улицу Строителей. Это далеко?
— Ой, да это совсем рядышком! Вон в тот проулок между тополями…
— Ага, в проулок! Там все крапивой заросло.
— Ну так и что? — удивилась девочка. — Она же здесь не кусачая. Если вы, конечно, ни в чем не виноватые…
— Ни в чем не виноватых людей не бывает, — строго сообщила Белка.
— Ну, не сильно виноватые…
Белка усмехнулась и… поверила девочке. Жгучая на вид трава и вправду оказалась безобидной. Лишь один раз, на полпути, слегка куснула, как бы напоминая, что она, Белка, не без грехов на душе (и это было справедливо). Нужная улица оказалась не «сразу», а еще через два квартала — таких же странных и незнакомых, как Дальнополянская. Но наконец Белка сообразила, что она в знакомом Корнеевском переулке, который упирался в Строителей. Было жарко и пусто, ни людей, ни машин, лишь трещали в заросших сорняками газонах кузнечики. Белка перешла узкую дорогу и оказалась как раз у магазина.
Купленную книгу Белка осторожно, чтобы не повредить самолетик, опустила в сумку, вышла на солнцепек. Собралась опять пересечь мостовую и прежним путем (да, теми самыми удивительными кварталами!) двинуться к дому. И в этот миг полную кузнечиков тишину резанул голос:
— Девочка, иди сюда! Помоги мне! Скорее!
Голос был мальчишечий, но не привычно-вредный, не насмешливый, когда окликают примерно так: «Эй, гёрла, греби сюда, дело есть!» В голосе звенела беда. Белка метнулась взглядом по улице и увидела, кто крикнул. Наискосок от магазина, через дорогу, торчала из-за сорняков газона светловолосая голова и острые плечи с лямками полосатой, как у десантников, майки.
И глаза, и приоткрытый рот…
Белка метнулась через мостовую к этим полным тревоги глазам. Посреди дороги в щиколотке у нее что-то щелкнуло, «ёкнуло». Белка охнула. Присела на миг, но тут же рванулась опять. Проломилась сквозь сорняки. Крапива здесь была не та, что на Дальнополянской и злорадно отомстила Белке за все провинности. Белка помянула леших и ведьм и, путаясь в стеблях, вывалилась через штакетник на тротуар, прямо к мальчику.
К мальчикам. Их было двое.
Тот, что в тельняшке, сидел на корточках, а второй вытянуто и плоско лежал перед ним навзничь. Белые волосы разлетелись вокруг откинутой головы, нижняя губа была прикушена, закрытые синеватые веки казались полупрозрачными, как папиросная бумага. Красная трикотажная одежонка сбилась, незагорелые, похожие на макароны руки и ноги раскинулись на пыльном асфальте тротуара.
— Что с ним? — быстро сказала Белка и опустилась рядом (а нога ныла).
— Приступ… — мальчик в тельняшке втянул сквозь зубы воздух, словно от боли (получилось «ф-приступ»). Он был по возрасту, как Белка, а лежавший — вроде ребят с самолетиками или чуть постарше. Жалость тряхнула Белку, как озноб.
— Надо скорую. Сейчас… — Она зашарила в складках юбки, отыскивая «Нокию».
— Я уже позвонил, приедут… — Мальчик под мышки подтянул к себе упавшего, положил его затылком себе на кроссовки. Задрал на нем красную футболку, опустил ладони на узкую ребристую грудь, прижал. Оглянулся на Белку:
— Встань за мной… пожалуйста. Положи мне руки на плечи. И если я похолодею, ты надави, чтобы мне… свое тепло… хоть чуть-чуть…
— Да, я знаю!
Белка сразу поняла: старший хочет вытянуть из младшего его боль. Она слышала о таких приемах, ими владеют экстрасенсы. Значит, мальчишка умеет, боится только, что не хватит сил. А она умеет? У нее хватит? Ладно, не до рассуждений!
Она (опять охнув из-за «ёкнувшей» ноги) встала у мальчика за спиной, цепко взяла его за плечи, ощутила кончиками пальцев дрожащие жилки под ключицами. Жилки вдруг забились, как прижатые кузнечики. Плечи стали наливаться холодом, уже готовая к этому Белка отчаянно представила, что у нее внутри жар (прямо атомный реактор!) и она этот жар через ладони передает мальчишке. Никогда она не занималась никаким гипнозом, никакими внушениями, но сейчас напрягла нервы и душу так, что руки и правда оставались теплыми. И мальчик наверняка впитывал спасительное тепло… И Белка стискивала, стискивала пальцы, а мысли при этом дергались и прыгали.
«И ни одного прохожего… Тоже мне «миллионный город»… Так вот помрешь на улице, и никто не заметит… А может и хорошо, что никого… А то появятся какие-нибудь дураки, только одна помеха… А где же скорая…»
Плечи мальчика потеплели, стали влажными, он часто задышал. Тонкие длинные пальцы его на ребрах младшего мальчишки ослабли. А тот шевельнулся, веки дрогнули, поднялись. Он глянул вверх, назад синевато-серыми виноватыми глазами.
— Что?.. Опять, да?
— Потому что растяпа ты, Сёга, — измученно сказал старший. — Наверно, забыл свою лошадку…
— Я не забыл… — Белоголовый Сёга слабо зашевелил коленями, локтями, пальцами, дотянулся до трикотажного кармашка на бедре. — Ой, да… Когда переодевался, не положил…
Старший поднял, подхватил Сёгу за плечи и под коленки, поднял.
— Ну-ка, поехали на травку.
— Я сам…
— Не дрыгайся, — ласково сказал старший.
Сёга, однако, слегка подрыгался — слабо, но дурашливо. И Белка с облегчением поняла, что малыш оживает (хотя какой «малыш», лет девять, наверно, а то и больше). Старший отнес его (видать, совсем не тяжелого) к забору, где густо росла жесткая «пастушья сумка» и подорожники. Посадил, прислонил к забору. По дороге с ноги у Сёги слетел потертый желтый полуботинок. Белка подобрала его, села на корточки и принялась натягивать на Сёгину ступню в красном носочке с дыркой на пальце.
— Расшнуруй сперва, — слабо, но деловито сказал Сёга. Белка расшнуровала, надела, опять завязала шнурок. Выпрямилась. И они со старшим мальчиком оказались друг против друга. Глаза в глаза.
Мальчишкины глаза были серые с желтоватыми прожилками. В окружении похожих на гребешки ресниц. И немножко разные (Белка сразу это заметила): один глаз чуть более узкого разреза, чем другой и потемнее. И это делало взгляд мальчика слегка необычным. А если бы не глаза, то лицо — ну самое обыкновенное. Щеки — не круглые, но и не впалые, нос — не совсем картошкой, но уж и не «классический», уши — не оттопыренные, но и не прижатые. Волосы были прямые, но на концах загибались внутрь и как бы охватывали голову шапкой из льняных прядей. Белка вдруг решила, что мальчика зовут Ваней.
Ванины губы (не пухлые, но и не тонкие, в мелких трещинках) шевельнулись в усталой полуулыбке:
— Спасибо тебе. Ты так помогла… прямо профессионал…
— Я старалась, — вздохнула Белка, а улыбнуться не решилась.
— Тили-тили-тесто… — вдруг выговорил у забора Сёга. Это было ни капельки не обидно, просто забавно. И они засмеялись, и Сёга тоже хихикнул. Но Ваня, посмеявшись, все же сказал:
— Был бы ты не кислый и хворый, я бы тебе дал «тили»…
— Я не хворый, — Сега постарался подняться.
— Не дрыгайся, — опять велел Ваня.
Сёга больше и не «дрыгался», снова ослаб. Но улыбался. Белка торопливо сказала:
— Я побуду тут на всякий случай, пока не приедут врачи…
— Ага, побудь… — Ваня, кажется, был доволен. А Сёга заспорил с остатками строптивости:
— Какие врачи, не хочу я…
— Не вякай, папа приедет… Да вот, уже… — Ваня оглянулся. За газоном шумно тормознула у обочины светлая «Волга» с красными крестами. Распахнулась дверца, возникла женщина в белом халате и решительно, прямо как Белка, ломанулась через сорняки.
— Мама… — тихо возликовал на траве Сёга.
И Ваня обрадовался:
— Мама!.. А почему ты? Я папе звонил.
— А он мне. У них там ни одной свободной машины и какие-то проблемы в придачу… — Она согнулась над Сёгой. — Ты что это, голубчик, опять вздумал фокусы выкидывать?
Сёга забавно сморщил переносицу:
— Я больше не буду.
— Горюшко мое… — мама-врач распахнула саквояж, достала блестящую коробку, протянула подскочившему Ване, вздернула на Сёге до отказа коротенькую штанину. Ваня тоже действовал быстро и ловко: ватка со спиртом, шприц… Сёга следил за ними безбоязненно: видимо, все это было привычно. Даже не ойкнул…
Сделав укол, мама хотела подхватить Сёгу на руки:
— Поехали, дружок…
— Мама, дай я отнесу его…
Но в этот момент через газон с шумом прошагал крепкий дядя в форменный фуражке. Водитель «Волги».
— Полина Глебовна, дайте-ка я… Ты чего это, друг любезный, опять надумал маму пугать? — Вскинул Сёгу и понес через примятый бурьян и крапиву к машине. Остальные поспешили за ним. Башмак снова сорвался с Сёгиной ноги, и Белка подхватила его.
Сёгу положили на заднее сиденье, Полина Глебовна села у его головы. Ваня взял у Белки полуботинок и ворчливо сказал Сёге:
— Подбери ходули, а то где я сяду…
— А тебе и не надо, — вмешалась мама. — Я ведь не домой его, а к себе в поликлинику. Отлежится на диванчике, почитает «Незнайку», он его забыл там в прошлый раз…
— Мама, а как же… — Ваня был явно встревожен.
— Успокойся, — сказала Полина Глебовна. — Все теперь будет в порядке. Он же со мной… А вы погуляйте, каникулы ведь… — И она посмотрела на Белку. Наверно, думала, что девочка и сын знакомы давно.
Прежде, чем захлопнуть дверцу, Ваня показал Сёге кулак: не вздумай, мол, опять. Сёга в ответ прищурил один глаз и высунул язык: все в порядке…
Машина пыхнула дымком и укатила. Ваня посмотрел ей вслед, потом вдруг захлопал по карманам, вытащил, похожий на пудреницу мобильник, повертел зачем-то.
— Какой маленький, — сказала Белка, чтобы что-нибудь сказать. — Не то, что моя пудовая «Нокия».
— Это мамин был… Плохо, что маленький, все время теряю по карманам, их вон сколько… — Ваня опять похлопал по штанам.
Штаны самой привычной у нынешних ребят «конструкции» — широкие, длиной повыше лодыжек, со всякими хлястиками, брелками и с многочисленными карманами на разных местах. В школе, где училась Белка, такие штаны назывались «военно-патриотические». Из-за учителя физкультуры, который весной поспорил при ребятах с завучем Адой Михайловной. Та, бедная, просто заходилась в истерике, когда видела мальчишек в таких брюках: «Опять! Опять эта идиотская американская мода! Вы в школе или где?! Отправляйтесь в Оклахому и там щеголяйте в этих соединенно-штатовских портках, а здесь наша родная Россия!»
Физрук Юрочка Максимыч — всегда спокойно-вежливый и рассудительный — сказал:
— Да что вы, Ада Михайловна, взгляните педагогически. Это же военно-патриотические брюки. Они из камуфляжа, как десантная форма. Защитники растут с малых лет, юные допризывники…
Не все штаны были из камуфляжной ткани, но Юрочкин довод на завуча произвел удивительное впечатление: она хлопнула губами и больше не придиралась.
А Ванины многокарманные бриджи были как раз из камуфляжа. И вполне сочетались с бело-синей тельняшкой. Будто Ваня этакий воспитанник десантной бригады (только вместо кирзовых голенищ исцарапанные щиколотки). Белка вдруг поняла, что скользит по Ване глазами с головы до ног и обратно, отчаянно застеснялась и начала суетливо шарить в сумке: не поломался ли самолетик? Очень хотелось еще почесать ужаленное колено и потрогать ногу, где «ёкнуло», но она не решалась.
Ваня, кажется, не заметил ее смущения. Поскреб мобильником подбородок и ворчливо сказал:
— Велено гулять… Тебе в какую сторону?
— На Дальнополянскую, потом через Институтские дворы под башню, на Рылеева.
— Пойдем тогда вместе… если хочешь.
Белка хотела. Она почему-то даже очень хотела, но в ответ лишь сдержанно кивнула. Впрочем, не очень сдержанно. По крайней мере, едва не слетели очки.
С улицы Строителей Белка и ее спутник свернули в Корнеевский переулок. Шагали рядышком и неловко молчали. Через два квартала оказались в заросшем проходе, который вел на Дальнополянскую.
— Не бойся, здесь крапива не жгучая, просто как лебеда, — сказала Белка, довольная, что есть о чем сказать.
— Да знаю я! — обрадованно отозвался мальчик Ваня. — Мне здесь все хитрости известны… Ну, не все, а многие…
— А я ничего не знала. Я сегодня в этих местах первый раз оказалась. А раньше думала, что здесь все еще запретная зона…
— Ее осенью убрали… А зимой здесь даже елку ставили. Не такую большую, как на главной площади, но тоже хорошую. Даже лучше, чем там, потому что все горки и карусели были бесплатные. Это институт устроил…
— Который сюда вернулся, да? Институт альтернативной физики и математики? — вставила Белка, довольная, что и она хоть что-то знает.
— Ну да! А еще музейные работники помогали. И монахи…
— Какие монахи?
— Да ведь там, где собор и дом с башней, сейчас мужской монастырь снова сделали. Крестовоздвиженский называется. Получилось-то как! С одной стороны — монастырское хозяйство, с другой — Институт, а с третьей — музейная территория. А треугольная площадь, где солнечные часы, — она посередине. Как бы общая. Ну и вот…
Пока разговаривали, снова оказались на тесной, окруженной кирпичными домами-утесами площади. Белка машинально вскинула глаза: нет ли в небе самолетиков? Не было. Но где-то слышались ребячьи голоса и по-прежнему пахло скошенной травой. И ощущение таинственного города снова окутало Белку. («Дзын-нь…».) И Белка хотела прошептать: «Как здесь все удивительно…» Но вместо этого ойкнула: боль в ноге толкнулась холодным твердым шариком.
— Что? — сразу напружинился мальчик Ваня.
— Да ничего, так… нога. Кажется, подвернула чуть-чуть, когда прыгала там…
Рядом как, про заказу, лежал отесанный каменный блок.
— Ну-ка сядь, — безоговорочно потребовал Ваня. И Белка, даже не попытавшись заспорить, опустилась на теплый зернистый гранит.
— Которая нога? Вытяни… Ну-ка… — Мальчик Ваня решительно стянул до самой сандалетки Белкин длинный носок. Прохладные пальцы его аккуратными нажимами прошлись по мышцам. — Больно?
— Нет… Ой…
— Все-таки больно?
— Нет, щекотно только…
— Это ничего… Сейчас… Я ведь медик по наследству, ты не бойся… — Может быть, он хотел сказать «не стесняйся». Белка все же стеснялась немного, но было и приятно. Она прикусила губу, чтобы не заулыбаться. Ваня, сидя на корточках, глянул вопросительно.
— Нет, ни чуточки не больно уже, — сказала Белка.
— Наверно, маленькое растяжение. Надо приложить что-нибудь холодное. Платок есть?
Белка закивала, зашарила в клетчатых складках, отыскивая карман. Вытащила слежавшийся платочек.
— Сейчас намочу. В соседнем дворе есть фонтанчик, — Ваня выпрямился.
— Подожди, я с тобой! — Белка вдруг испугалась, что он уйдет и не вернется. Это было ужасно глупо, но… — Я могу, я ведь не хромаю!
Мальчик не спорил.
— Тогда держись за меня…
И Белка положила руку на его плечо. Снова кончиками пальцев ощутила под ключицей жилку-кузнечика. И они пошли, стараясь ступать в ногу, к арке в кирпичной стене — но не к той, что под фонарем, а левее, за округлым «бастионным» выступом.
За аркой оказался не двор, а еще одна площадь, даже пошире прежней. Половину ее ограждали все те же кирпичные торцы и углы, а другую половину замыкало подковой двухэтажное здание. Оно сложено было из желтоватого камня. Темнели очень узкие окна, и похоже было на внутреннее пространство крепости. Посреди площади располагался восьмиугольный бассейн с низкой гранитной оградой и витыми чугунными раковинами на углах. Посреди бассейна поднималась каменная горка — наверно, раньше на ней красовалась скульптура (Нептун или нимфа какая-нибудь). Бассейн был сух.
— А где вода-то? — огорчилась Белка.
— Вода вон там. Ты посиди… — Мальчик Ваня заботливо усадил Белку на ограждение бассейна, взял платок и убежал. Белка издалека разглядела, что недалеко от арки вделана в кирпичи мраморная розетка, из которой выбивается изогнутая струйка. Вода падала в каменный желоб, который кончался у решетки водостока. Ваня намочил платок, прибежал.
— Вот… Где больнее всего?
Белка приложила очень холодную тряпицу к месту, которое недавно болело (а теперь уже не болело). Натянула носок-гольф. Он промок, но это была ерунда.
— Спасибо…
— Ты сразу не вставай, надо посидеть минут пятнадцать… А я пока вот это… — Он вынул из кармана мобильник, понажимал.
— Мама? Это я… Да ничего я не нервничаю, просто так позвонил. Как он там?.. Ну и ладно. Пока…
Ваня щелкнул крышкой телефона, погрузил его в недра «военно-патриотических штанов», смущенно объяснил Белке:
— Валяется на диване, задрав ноги, и читает «Незнайку на Луне». Он эту сказку может мусолить без конца, хотя всяких серьезных книжек, прочитал в пять раз больше, чем я…
— «Незнайку» я тоже люблю до сих пор, — сообщила Белка. Не то чтобы она и правда очень любила эту книжку, но надо же было о чем-то говорить.
На барьер бассейна рядом с Ваней прыгнула черная кошка.
— Мр…
— Луиза! — обрадовался Ваня. — Иди сюда!
Луиза подошла и снисходительно позволила погладить себя.
— Это кошка профессора Рекордарского, — сообщил Ваня.
— Мы немного знакомы, — сказала Белка. — С Луизой…
В это время послышался шум, будто на другой край бассейна опустился голубь. Луиза мягко скользнула в сторону, а Белка и Ваня разом оглянулись. На гранитном ограждении возник откуда-то пацаненок лет восьми. Он сидел на корточках и крутил в пальцах полупрозрачный самолетик.
— Птаха, привет! — весело и без удивления окликнул его Ваня.
Мальчишка был тонкошеий и тощий, с колючими немытыми локтями и коленками, в сизой майке и трусиках, обтрепанных так, что казалось, из них торчат перья. Голова его выглядела слишком большой — из-за темной меховой шапки, похожей на воронье гнездо. Из под шапки смотрели круглые коричневые глазища.
— Привет, — рассеянно откликнулся Птаха тонким, похожим на трель голоском. Опять повертел самолетик. — Вот, прилетел прямо в руки, неизвестно чей…
— Ты пусти его, он сам найдет хозяина, — посоветовал Ваня.
— Само собой. Только пусть отдохнет… — И странный мальчик Птаха мизинцем погладил стрекозиные крылья самолетика.
— Ты не знаешь, когда воду пустят в бассейн? — спросил Ваня. — Купаться можно было бы… Обещали еще в мае…
— Дядя Капа сказал, что скоро, — охотно отозвался Птаха. — В трубах пробка была, теперь ее продули, она — чпок! — И он рассмеялся, будто высыпал на стекло бусинки. После этого Птаха, видимо решил, что самолетик отдохнул. Поднялся на ногах-лапках, щуплый, похожий на кулика, махнул рукой — над ней сверкнули крылышки:
— Лети, хороший!
Аэропланчик взмыл и по дуге пошел к верхним карнизам кирпичных зданий. Но он не ударился о них и не взлетел над ними, а просто растаял в солнечном свете. А у Белки и Вани за спиной в это время опять зашуршал воздух — будто птичья стайка взлетела. Белка оглянулась. Птахи не было.
— Куда он девался?!
— А, это Владик Пташкин. Он такой… — с удовольствием отозвался Ваня. Потом сбоку глянул на Белку, посерьезнел и сказал нерешительно: — А тебя как зовут?
— Ох…
— Что?! Опять болит? — сразу напрягся он.
— Да не болит. «Ох» каждый раз потому, что надо объяснять, какое дурацкое имя… Бабушка настояла, чтобы назвали Элизабеттой. Даже не Елизаветой, а именно Элизабеттой! «Подумайте, как будет красиво, когда станет взрослая — Элизабетта Аркадьевна»! Ну уж фиг! Буду паспорт получать, переделаюсь на Елену…
— Да зачем? По-моему и правда хорошо, — сказал мальчик Ваня. Впрочем, без уверенности.
— Уж куда как хорошо! «Элизобетонная конструкция»… А пока маленькая была, вообще мучение. Называли и Лизой, и Бетой (хорошо хоть не Альфой). И… в общем, сплошное издевательство. А в первом классе я топнула ногой и переделала себя в Белку. Так и прижилось… — Они встретились глазами, и теперь Белкин взгляд был вопросительный: «А ты… кто?»
«Вдруг и в самом деле Ваня?»
Мальчик нагнулся, тронул проросший между плит одуванчик, посмотрел, как он качает солнечной головкой.
— У меня, Белка, похожая история. Только не с бабушкой, а с дедушкой. И с прадедушкой. Прадедушка был чех, он попал к русским в плен в пятнадцатом году, когда Первая мировая война… И остался в России, стал потом врачом. И дедушка — врачом, и отец… Когда я родился, дед стал говорить: «Назовем мальчика «Вацлав», как моего папу». Но родители говорят: «Это, конечно, хорошее, но не здешнее имя, как с ним в России?» И договорились, что буду Вячеслав — ну, будто русский вариант Вацлава. А уменьшительно стали звать все же по-чешски: не Славка, а Вашек…
— Да это же здорово!
Было и правда славно. Подходяще так для мальчишки с шапкой льняных волос. И, к тому же, Белка была довольна, что угадала хотя бы первые две буквы. Она, кажется, слишком явно обрадовалась. И, застеснявшись этой радости, быстро спросила:
— А Сёга это Сергей, да?
— А? Да. Серёжка…
— Брат, да? — спросила Белка, хотя и так было ясно.
— Да, брат…
Белка вдруг заметила, что, когда Вашек говорит «да», получается мягко и с чуть заметным придыханием. Похоже на «та-а». «Та-а зачем?.. Та-а, брат…» И это тоже было славно.
Вашек сидел, слегка откинувшись, и смотрел перед собой, словно вспоминал что-то. Крепко взялся по бокам от себя за гранитный выступ. Белка опять подумала, какие у него длинные тонкие пальцы. Вашек шевельнул пальцами, словно Белкин взгляд щекотнул их. Она тут же отвела глаза. И быстро сказала:
— А вы совсем не похожи, ты и Сёга…
Вашек тихо качнулся вперед-назад, взялся за гранит покрепче. И вдруг проговорил:
— Понимаешь, он не такой брат… Ну, не кровный, а приемный. Или говорят «названный». Он у нас полтора года живет…
Белке показалось, что о чем-то таком она уже догадывалась в глубине души. И неловко молчала: сунулась не в свое дело. Можно ли дальше расспрашивать? Но Вашек не стал молчать. Качнулся и продолжал:
— Его к папе в больницу беспризорники привели. То есть принесли, с таким вот приступом. Он жил с ними, в каком-то подвале, а потом у него
Белка торопливо кивнула. Вашек продолжал, глядя перед собой:
— Ну вот, притащили его и убежали. А папа как раз был на дежурстве… Ну, малость привели его в чувство, Сёгу этого. А потом папа позвонил маме. Он-то не детский специалист, а мама работает в поликлинике при детской больнице. Забрали Сёгу туда… А у него приступ за приступом. И никто ничего не может понять. Это ведь не эпилепсия какая-нибудь и не что-то другое, известное. Непонятные приступы боли… И никто не мог поставить диагноз. Вроде бы все в норме: и сердце, и… ну весь организм. Только общее истощение, но боль-то не из-за этого. Думали: может нервное? Тоже не смогли выяснить… Лежал он там два месяца, а дальше что? В обычный интернат больного не примут. В госпиталь для детей-хроников? А кто возьмет без диагноза? Да и мест нету…
(«Та-а и мест нету…» — отозвалось в Белке.)
— И вы взяли его себе? — шепотом спросила она.
— Мама сказала: «Я же за него отвечаю. Ну, и привык он ко мне (к маме то есть). Куда его, не в подвал же обратно…» Папа руками развел: «Конечно, не в подвал…» Ну и вот… Стал сперва жить просто так, потом документы оформили на опекунство, в школу пошел… Он ведь не долго был у беспризорников, сперва три года в детдоме жил, учился там, но сбежал, потому что и ребята, и воспитатели били…
— Гады, — вздохнула Белка.
— Та-а… А в детдом он еще дошкольником попал. Мать спилась и пропала куда-то, отец сдал его в какую-то комиссию и сразу укатил на север, а там, говорят, погиб. А Сёга закончил в детском доме три класса, у нас пошел в четвертый… Белка, он выглядит младше, чем есть. На самом деле ему почти одиннадцать…
Белка опять кивнула: понятно, мол, при такой жизни сильно не вырастешь. И прошептала:
— А приступы так и продолжались.
— Та-а. Не часто но случались.
— А ты… еще раньше умел снимать боль? Или научился, когда с ним пришлось…
— С ним. И не сразу… — Вашек опять глянул на нее, отвернулся. — Белка… если бы ты знала, какая я сперва был сволочь…
Уже потом Белка размышляла и гадала: с чего мальчик Вашек стал ей, незнакомой девчонке, рассказывать про невеселые семейные дела? Будто всего себя наружу… Может, почуял родственную душу, когда вместе вытягивали боль из Сёги? Или… такое было свойство у этих мест, что люди тут делались откровеннее и добрее?.. Но эти мысли были потом, а тогда ей казалось обыкновенным, что вот сидят они вдвоем посреди каменной старинной площади, на солнцепеке (тень от стен не достигала сухого бассейна), и она слушает с печалью и тревогой, а он говорит горько и откровенно:
— Знаешь, Белка, я же его сперва терпеть не мог… Ну как же, был единственный сын у мамы и папы, а тут вдруг появляется какой-то недоразвитый дохлячок с улицы. Да еще припадочный… Молчит все время, только вздрагивает, если громко окликнешь, моргает. А если говорит, то больше шепотом. И не умеет ничего… А ему — все внимание. «Понимаешь, Вашек, он же младше тебя. И у него такое состояние… Мы должны… И ты должен…»
Ну и что? Думаешь, я его обижал или как-то показывал, что не терплю? Да ни чуточки! Делал вид, что «да, все пониманию». Ни разу плохого слова не сказал. Если что-то спросит, вежливо так отвечаю. Если надо с уроками помочь — пожалуйста, улыбаюсь даже. Но внутри все скручивается… Он, конечно, это чувствовал, поглядывал так, загнанно… И мама все это понимала. Но ведь снаружи-то все было благополучно, никаких ссор… А папе, наверно, казалось, что и в самом деле все хорошо, он с головой был в своей хирургии, с утра до ночи…
Меня, Белка теперь до сих пор грызет, что Сёга плакал по ночам, а я ни разу не подошел. Иногда просыпался и слушал, стиснув зубы. А если он слишком уж сильно заходился, я вскакивал, будил маму:
«Иди, он опять там весь в слезах…»
Она мне:
«А почему ты сам не попробуешь успокоить?»
«Я не умею…»
Я и правда не умел. Но и не хотел даже попробовать…
А один раз я все же сорвался. Мы спали в моей комнате, она теперь сделалась как бы общая. Папа смастерил двухъярусную кровать, как в кубрике. Сёга попросился наверх, ну, я не спорил, конечно, младшим уступать надо… А однажды… Белка, это между нами, ладно? Однажды на меня потекло. Оказалось, что у него энурез. То есть такое… недержание. Тут ничего смешного, это часто бывает у таких вот заброшенных пацанов. И лечится, кстати говоря, легко, Сёгу потом и вылечили в один момент… Но в то утро я был сам не свой от злости. И маме сказал:
«Мне теперь что, под зонтиком спать?»
Я не специально при Сёге сказал, но он был близко, слышал, конечно… Хотя даже в тот раз я ему ничего прямо не выговорил. Только вечером потребовал:
«Давай поменяемся местами, а то ты однажды загремишь сверху, а мне скажут: не досмотрел. У тебя по ночам то и дело руки-ноги через край торчат…» Он конечно, все понял, закивал, будто голова на ниточке…
Ну, так и жили до лета. Учился он сперва еле-еле, а потом ничего, втянулся. Ну, на троечки, правда, но и то хорошо. Приступы у него все еще случались, только редкие и не сильные. Сильный был всего один раз, когда он услышал по радио про цунами в Индийском океане, в декабре… Зато с ним в прошлом году другое началось: воровать стал…
Белка дернулась и застыла, будто это ее уличили в воровстве. А Вашек поморщился и торопливо объяснил:
— Да нет, не думай, что деньги или вещи какие-нибудь. Такого он никогда… Но он начал таскать, где только мог, шахматных коньков. Бред да и только! Или болезнь новая объявилась, или глюки какие-то…
Первый раз заметили, когда мама побывала с ним в гостях у своей подруги, у тети Зои. Мама и тетя Зоя там в шахматы играли, они это любят, а Сёга рядом торчал, развлекался срубленными фигурками. Ну, и прибрал белого конька в кармашек… Мама потом дома увидела, удивилась:
«Это откуда?»
Он засопел, покраснел:
«Я нечаянно…»
«Отнеси потом, верни, а то тетя Зоя что подумает…»
«Ага…»
И не отнес, конечно, спрятал. А потом еще, еще… Тут, если про каждый случай рассказывать, то целый день надо. То у мамы в поликлинике стащит конька — там в вестибюле, где приема ждут, шахматы на столиках. То в школьной библиотеке, то у знакомых, то на дворе, где пенсионеры играют… Бывало, что это замечали — тогда, конечно, воспитательная разборка: «Иди, верни немедленно»… Только, по-моему, он ни разу не вернул. Потом я понял: это для него было, что от сердца кусок отрывать… А иногда эти его кражи незаметно проходили… Но те, что заметно, тоже не редко… Мама просто не знала, что делать. Даже к психиатру водила, а тот поговорил с ним и потом сказал маме по-свойски так, ну как знакомый знакомой:
«Дурь это все, Полина Глебовна, просто дитя вообразило себя завзятым коллекционером. Бывает в таком возрасте. Всыпать ему как следует, и все придет в норму…»
Ну… мама и всыпала. Не сразу, а после очередного случая, когда нашла у него хорошего такого конька из белой кости. Он даже не признался, где его взял…
Это осенью было, я прихожу из школы, а мама его положила поперек стула и охаживает ремнем: «Будешь еще так делать?! Будешь?!» Я прямо обмер… Да ну, смех один. Штаны на нем толстенные, а ремешок тряпичный, от моих старых шортов. Сёга молчит, даже ногами не дрыгает. Но это уж я после понял, а сперва… Меня в жизни пальцем не трогали, я даже не видел такого, разве что в кино. А тут… будто меня самого… Я подскочил, ремешок на руку намотал, дернул! Как заору на маму. Тоже такого сроду не было, а тут:
«Ты что! Ты с ума сошла! Сама говорила, что он как сын, а издеваешься!..»
Мама руки опустила — и в слезы. А Сёга вскочил, и слезы у него пуще маминых:
«Только не прогоняйте меня от себя! Ну, пожалуйста!..»
Белка, он мне уже потом рассказывал, что боялся этого пуще всего на свете: что мама и папа сдадут его в какой-нибудь детдом или госпиталь. Он к нам, к нашему дому, оказывается, привязался изо всех сил… даже несмотря на то, что я такой был… все равно привязался. Раньше-то никакого нормального дома у него не было, а тут… Он говорил, что когда один в квартире оставался, даже ручки на дверях целовал. И молился: «Пусть я буду здесь всегда…» Вот… Казалось бы, зачем тогда воровать этих несчастных шахматных коньков, себе и другим жизнь портить, а он все равно. Не мог иначе… Психиатр маме ерунду сказал, вовсе это не дурь… Но это я опять же узнал потом, а тогда… Мама говорит:
«Убирайтесь отсюда, изверги», — и вытолкала нас в нашу комнату.
Сёга сразу лег носом к стенке, завсхлипывал. А я сел к столу, будто уроки учить, и… ну не знаю, что делать, хоть вой… Тут мама меня позвала к себе. И опять почти со слезами:
«Ну, поговорил бы ты с Серёжей как мальчик с мальчиком, по душам. Почему он такой, чего ему надо? Ведь ребята часто откровеннее друг с другом, чем со взрослыми…»
Это он-то со мной будет откровенным! С таким вот…
Но я весь виноватый был за свой недавний крик, а прощенья просить стыдно. И говорю:
«Да, мама, конечно, мама. Я обязательно…»
Мама ушла на работу, а я опять пошел к себе. Сёга сопит… Я лег на свою койку и… заснул. Наверно, от всех таких переживаний. А когда проснулся, смотрю сверху, Сёга в углу на коленках возится со своими коньками. И оказывается, много их так! И разные, один стеклянный даже. Мы и не знали, что их такая куча, прятал где-то… Выстроил их в три ряда и шепчет непонятно. Будто прощается. Белка, во мне что-то сжалось… А он почувствовал мой взгляд, нагнулся будто хотел всех коньков заслонить, потом начал их сгребать в пакет. Съежился… И оглянулся, будто его опять на воровстве поймали. Я говорю:
«Да не бойся ты, никому я ничего не скажу…»
Он заулыбался, боязливо так. Сел, руками сзади уперся и вдруг повалился на спину… Это и раньше так бывало, я сразу понял: началось. Слетел с койки. А у него лицо уже как у неживого, только пальцы сжимаются от боли. Я — маме звонить! А там занято, занято. Я — папе, а дежурный: «Хирург Горватов на операции»… Это фамилия у нас такая, от чешской фамилии Горват… Сёга лежит, а я обмираю: вот помрет, а мне отвечать! Паршивый страх, верно?.. И вдруг, я понял, что это не такой страх. Не за себя, а… вот если сейчас правда случится самое жуткое и если останутся от Сёги только шахматные коньки, тогда как нам жить?
Я стянул с него свитер, задрал майку, начал делать массаж сердца. Видел как мама это раньше… Потом просто прижал руки к груди, потому что показалось: надо вытянуть его боль на себя. Зажмурился и начал… ну, как бы всасывать в себя через ладони все, что там у него страшное. А там не только боль, но и страх…
— Вытянул? Как сегодня, да? — шепотом сказала Белка. Ей казалось, что она сама, одна, только что спасала белоголового беспомощного пацана.
— Да (Та-а…) Выходит, вытянул, Потому что он зашевелился, глаза открыл… А я сам еле живой, холодный весь внутри… Это ведь труднее было, чем сегодня, я еще не умел, и никто не помогал… Перетащил я его на койку, сделал грелку (мама так делала), посидел рядом, он мне в руку вцепился: не уходи. Я и не отошел, пока он не заснул. А потом дозвонился до мамы, она приехала, сразу укол, конечно, а он даже не проснулся… А я тоже свалился, не разделся даже, и спал до ночи.
Ночью проснулся и чувствую: Сёга не спит. Спустился к нему, у него ночник горит, глаза открыты. Я говорю: «Ну-ка, подвинься», — и лег рядом. Он дышит так тихонько, будто ждет. Я тогда и сказал:
— Послушай, Сёга, объясни ты наконец: зачем тебе эти шахматные коньки?
В тот раз я впервые назвал его Сёгой. Он несколько раз говорил, что его зовут именно так, но мама и папа все «Сережа» или «Сереженька», а я… вообще никак. А тут — вот… Он задышал даже как-то иначе…
«Они не коньки, — говорит, — они лошадки…»
«Ну, пусть лошадки. А зачем?..»
И он не стал упираться. Раньше молчал или бормотал: «Не знаю… просто так… играть…», а тут вдруг начал говорить. Да так складно… Он ведь к тому времени кучу книжек прочитал. Сперва-то читал чуть не по слогам, но скоро приохотился, ни телек ему не нужен стал, ни компьютер, целыми вечерами сидит в углу с книжкой, как мышонок. Даже «Трех мушкетеров» толстенных одолел. Учительница маме говорила: «У вашего Сережи стала очень литературная речь». Ну вот, этой речью он и начал мне про все говорить. Почти без остановок…
Оказалось, что коньки… нет, он всегда говорит «лошадки», слово «коньки» не любит… лошадки помогали ему побеждать боль и страх. Не всегда помогали, но все же облегчали… У него с давней-давней поры, когда еще с родителями жил, всегда была при себе маленькая шахматная лошадка, вроде как талисман. Он ее пуще всего на свете берег, везде и всюду, она и сейчас с ним… И вот будто бы лошадка эта Сёге однажды во сне нашептала, что, чем больше у нее станет сестер и братьев, тем лучше, безопаснее будет у него, у Сёги, жизнь. «Надо, чтобы табун все время рос…»А он этой лошадке верил, она ведь была для него как живая, единственный друг… Вот и начал он добывать лошадок, где только мог. С одной стороны вроде бы начитанный, не дурак, а с другой — будто дошколенок еще. Казалось бы: объясни ты нам сразу про все как есть, а он… и стеснялся, наверно, отчаянно, и, главное, боялся, что прогонят… глупый…
Белка, я конечно, бестолково объясняю…
Для него лошадки сделались не только, как защита от болезни и страха. Они еще и как друзья. Он к ним сразу привязывался, будто к живым. По-моему, даже имена каждой дал, только не говорит, а я не спрашиваю… И вообще они как-то очень его поддерживают. Я потом услышал случайно, как тетя Зоя сказала маме: «Ничего особенного. Просто это увлечение укрепляет в ребенке психологическую стабильность»…
В ту ночь Сёга мне долго про все рассказывал. Не только про лошадок, а вообще про себя. Как в детском доме был и у беспризорников.
«Они были лучше, чем детдомовские, почти не обижали… Я, наверно, снова к ним уйду, когда вы меня прогоните. Только как им со мной быть, если у меня опять… это…»
Я… тут я сделал вид, будто разозлился даже:
«Кто тебя прогонит, балда ты несчастная! Куда ты денешься, если ты наш?»
Он говорит тихо-тихо:
«А как это… ваш?»
«А вот так! Насовсем и полностью. Мамин, папин и… мой…»
Он завозился, будто крошки под него попали, а потом совсем притих. И вдруг шепчет:
— Но тогда значит… считается… будто я твой брат?
Я, Белка, взял его голову, пушистую такую, придвинул к плечу. Ну, и… стал брат.
— …Утром я, конечно, все рассказал родителям. Папа подхватился — и по магазинам. Как раз выходной был. Притащил папа сразу десять шахматных наборов. Разных.
— На, отдай этому коллекционеру!
Я сперва боялся: вдруг Сёга заупрямится. Застесняется, забоится или что-то еще там. Но он сразу засиял весь. И… никто даже не ожидал, а он выскочил в другую комнату, к папе, облапил его, зашептал ему в пиджак:
«Спасибо вам большущее, я больше никогда, никогда…»
Папа даже закашлялся, будто у него табак в горле…
Потом, уже днем, когда он разбирал шахматные фигуры, я ему сказал:
«Ну вот, теперь у тебя в табуне еще сорок голов…»
Но получилось, что не сорок, а только десять. Оказывается. Сёга собирал не всяких коньков (ой, лошадок). Во-первых, ему нужны были только белые (вернее, те, которые считаются белыми, а они бывают разные: и желтые, и серые, и даже красные). А еще, чтобы обязательно с правого края доски. То есть с клетки «Же один». Почему так, он объяснить не мог. Может, именно такой была его первая лошадка… Я ему доказывал:
«Белая — это пусть. Но ведь когда ты берешь ее из коробки, ты не знаешь, с какой она клетки. Она ведь может стоять то на правой, то на левой».
А он:
«Я ее поставлю на «Же один», подержу с минутку, вот и все. Она делается
Он, кстати, в шахматы играет еле-еле, но в клетках разбирается… В общем, забрал он десять белых лошадок, а потом смотрит на меня и опять виновато так:
«Остальных-то куда девать?»
Это он про десять коробок с шахматами. Мама с папой решили, что заберут их себе в больницы, пусть пациенты развлекаются. Но ведь без одной фигурки партия уже неполноценная, надо хотя бы какую-то замену… У нас есть детский токарный станочек, я наточил на нем десять круглых подставок, это пустяковая работа. Потом из тонкой досочки выпилил лобзиком конские головки, тоже недолгое дело. Подстрогал их еще, глазки вырезал, гривы. Приклеил на подставки. Получились не совсем похожие на прежних коней, ну да ладно, играть-то можно… В общем, все кончилось хорошо…
— А Сёга… он потом уже не таскал ни у кого лошадок? — осторожно спросила Белка.
— Ни разу!.. Да и зачем? Ему и без того хватает. Мы сами теперь добываем их где можем. Мама и папа когда видят у знакомых шахматы, начинают выпрашивать: подарите конёчка для коллекции нашего мальчика, а Вашек сделает вам замену. Это у них вроде охоты сделалось… Ну, знакомые смеются и отдают. А я этих лошадок-заместителей так наловчился делать, что могу за пять минут. Иногда головки не вырезаю из дерева, а леплю из пластика. Знаешь, есть такой, вроде пластилина, только быстро твердеющий… И сам я лошадок добываю, где могу… Ой, Белка, подожди, я еще раз позвоню…
Вашек опять понажимал кнопки на мобильнике:
— Мам, это я… Ну, как он?.. Почему на кольцах болтается? Разве вы уже дома? Тогда хорошо… А я нигде не болтаюсь, мы гуляем, как ты сказала… Да ладно, ладно, скажи ему, что скоро приду!.. — Вашек захлопнул мобильник и улыбчиво глянул на Белку:
— Если меня долго нет, он принимается канючить: «Где Вашек?» Вообще-то мы почти всегда вместе. И в школе друг дружку ждем после уроков… А как твоя нога?
Белка пошевелила ногой и сказала, что нога «в полной прекрасной норме, хоть в балете танцуй, если бы умела…» И еще:
— У нас дома есть шахматы, большущие такие, старинные. Я добуду лошадку…
— Если старинные, то не надо. Они ведь дорогие, наверно… — стесненно сказал Вашек.
— Какая разница! Все равно они в кладовке валяются, никому не нужные… И ты ведь сделаешь замену?
— Конечно, сделаю! Я постараюсь, чтобы в точности. Когда я хочу, у меня получается… Белка, ты только запомни: лошадка должна быть белая, и подержи ее на правой клетке. А то Сёга, он такой, сразу чует, если не та…
— Я запомню… А как я передам? Давай обменяемся телефонами.
— Давай! Диктуй… — Вашек снова раскрыл мобильник и тонким пальцем нацелился на кнопки.
А после Белка записала на свой телефон номер Вашека. И оба они были довольны, что есть причина не прерывать знакомство.
Вышли они на Треугольную площадь (так она, оказывается, и называлась) и неспешно зашагали к воротам под башней. На площади было много ребят. Одни гоняли мяч, другие, задрав головы следили за кружившимися в высоте самолетиками. Над солнечными часами реял пестрый глазастый змей с мочальным хвостом.
— Ого! — сказала Белка. Тень часов показывала половину второго. — Мне ведь еще надо за хлебом и за луком… Странно, что мама до сих пор не звонит… — И телефон тут же задребезжал в складках клетчатой юбки.
— Да… Что? Мама, ну нисколечко не долго! Между прочем, сейчас каникулы, вот и гуляю… И вовсе не одна, а с мальчиком… Ну, как с каким! Со знакомым! — Белка дурашливо глянула на Вашека. Тот принял игру: всем своим видом изобразил примерного мальчика, с которым гулять одно удовольствие, мама может быть спокойна и счастлива.
Они расстались за воротами. Белке надо было налево, в булочную (у которой, кстати, бабки торговали луком и редиской). А Вашеку — направо, он жил в новом доме на улице Сурикова, в двух кварталах от Институтской.
Договорились, что созвонятся завтра.
Сёга качался на детских гимнастических кольцах. Он просунул в них ноги и висел вниз головой. Белые волосы были похожи на помело и едва не доставали до пола. В таком виде Сёга заулыбался навстречу Вашеку.
— Висит груша — нельзя скушать, — сказал Вашек. Сёга показал язык. Он никак не походил на грушу. Был он без футболки, и похожие на изогнутую проволоку ребра торчали под тонкой, как папиросная бумага кожей.
— Вашек, обед на плите, — сказала из спальни мама. Вашек заглянул к ней. Мама сидела у окна и держала красную Сёгину футболку. Часто двигала иглой.
— Ты что это шьешь?
— Вышиваю белую лошадку. На всякий случай. Пусть будет дополнительная защита…
— Вышей тогда еще G-1. Для полной точности.
— Обязательно… Иди поешь.
— А папа не придет?
— Позвонил, что задержится.
Вашек оглянулся на дверь.
— А вон то костлявое существо уже поело?
— Существо заявило, что у него опять нет аппетита, и ограничилось компотом. Просто не знаю, как с ним быть.
— Пообещай кормить через клизму!
— Я пообещала. Существо ответило где-то вычитанной фразой: «Клизма — не катаклизма, полезна для организма».
— Я не вычитал, я сам сочинил! — звонко возмутилось «существо» и упало на пол, стукнув локтями и коленями. Стук и голос разлетелись по всей квартире. Квартира была просторная, трехкомнатная. На нее ушли все многолетние накопления семейства Горватовых плюс всякие банковские кредиты. Затраты были такие, что теперь ни о каких летних поездках не могло быть речи. Разве что «выбить» для ребят льготные профсоюзные путевки в местный лагерь. Но Сёгу туда не взяли бы из-за медицинских сложностей, а чтобы Вашек поехал без брата — это помыслить было дико…
— Литературное дитя, — оценил Сёгино творчество Вашек и отправился на кухню. Налил в тарелку вермишелевый суп, устроился за столом. Пришел Сёга, уселся напротив, уткнулся в край стола острым подбородком. Серо-голубые глаза были слегка виноватыми — они всегда были такими после приступов. Вашек насупился. Он знал, что в этих случаях не стоит церемониться: от чрезмерной ласки Сёга мог неожиданно расплакаться.
— Больше не забывай брать лошадь с собой, растяпа, — сказал Вашек.
Сёга завозился, завздыхал:
— Я случайно. Больше не буду… Вот… — Из кармашка на красных шортиках он вытащил костяного конька, поставил на кленку. Поиграл им: — Прыг-скок на восток…
— Почему на восток? — глотая вермишель, сказал Вашек.
— Потому что так складно…
Вошла мама с футболкой.
— Ну-ка, надень… Теперь, если забудешь свой амулет, все равно лошадка с тобой. Потом и на других рубашках вышью…
— Мама, спасибо… — Сёга засветился, потерся щекой о ее руку. Он не сразу привык называть «тетю Полю» мамой, но все же привык и теперь всегда говорил это слово с удовольствием.
Мама глянула на Вашека:
— А что это за девочка была с тобой? Твоя одноклассница?
— Вовсе не одноклассница. Я даже не знаю, где она учится. Я ее кликнул на помощь с перепугу, когда существо вздумало опять фокусы показывать… А потом уж познакомились маленько.
В отместку за «существо» и «фокусы» Сёга тихонько сказал, как тогда, на улице:
— Тили-тили-тесто…
Вашек облизал блестящую ложку и нацелился ей Сёге по лбу.
— Ну-ка, без рукопашной, — предупредила мама. — По-моему, славная девочка… Если познакомились, то, наверно, знаешь как ее зовут?
— Ее зовут замечательно! Белка! То есть это сокращенное имя, а полное типа Элизабетта…
— Опять это дурацкое слово «типа»! Замусорили язык! Чтобы я больше не слышала! Вячеслав, ты меня понял?
— Типа того… Ой! Я случайно… Мама, а это что? Котлета? Можно, я лучше сразу компот?
— Вы сговорились, злодеи?
— А чего! Кому-то можно один компот, а кому-то…
— Вы меня уморите, — сказала мама, покидая кухню.
— Не-е! — в два голоса отозвались Вашек и Сёга.
— Вымойте посуду. И не вздумайте ходить на головах. Я буду отдыхать, у меня завтра дежурство…
Вашек и Сёга не стали ходить на головах (они, кстати, делали это не часто). У себя в комнате Сёга расставил на полу шеренги лошадок и что-то бормотал (или напевал даже) над ними. Он знал, что сегодня мама его из дома не выпустит. Вашек сел у подоконника и рассеянно тискал пальцами мягкий пластик. Мастерить коньков-заместителей пока было не надо, а что вылепить еще, Вашек не знал. То есть он знал, но… Вашек покосился на Сёгу. Тот сразу перехватил его взгляд.
— Вашек, а Белке нравится ее имя? — Непонятно, в каком это он тоне: опять как «тили-тесто» или всерьез.
— Да, — увесисто ответил Вашек. — Нравится. Соответствует характеру. «Элизобетонному».
— И нисколечко не соответствует. Она симпатичная.
— Если всякие болтливые личности будут ехидничать, Белка этим болтливым ехидным личностям не даст лошадку, которую обещала…
— Ой… Я не ехидничаю, я по правде, честно-честно! А какая лошадка?
— Она сказала, что старинная и большая… Сёга иди сюда… — Вашек сел на нижнюю койку.
Сёга, ощутив смену тона, быстро приткнулся рядом. Вопросительно задышал, щекотнул плечо Вашека невесомыми волосами.
— Слушай, а чего ты так сегодня, а? — полушепотом спросил Вашек. Он старался говорить не очень ласково. — Шли, шли, и вдруг брык… Раньше такое было, если ты про что-то плохое слышал. А сегодня-то что?
— Я не знаю… — тихо выдохнул Сёга.
— Может, ты что-то почуял?
— Нет… не знаю… Я боюсь: вдруг что-то случится…
— Ничего не случится! — Вашек постарался придать словам бетонную («элизобетонную»!) твердость.
…Но плохое случилось. Только узнали это вечером, когда пришел отец.
Отец был высокий (длинный даже), худой, с жесткими светлыми усами, с отросшими небрежными волосами — он всегда забывал вовремя постричься. Руки его с тяжелыми кистями и крепкими пальцами далеко торчали из обшлагов. Мама говорила: «Руки не хирурга, а кузнеца». А еще она говорила, что папа похож на молодого Горького и порой добавляла: «Впрочем, уже не очень молодого…» Папа спрашивал, где она видела молодого (и не очень) Горького, чтобы так сравнивать. Мама отвечала, что на снимках, портретах и в старых фильмах. Папа говорил, что в фильмах Алексея Максимыча играют артисты, а они сами его никогда в натуре не видели. «Есть документальные фильмы», — возражала мама. «А там он уже старый и съеженный, довели мужика…»
Приходил он домой усталый, но без уныния, с искорками в глазах. Вставал на пороге, подпирая головой косяк, говорил Вашеку и Сёге: «Ну что, мужики, жизнь продолжается?» Они повисали на нем справа и слева. Сёга сперва стеснялся делать это, а потом привык. «Висят груши — немытые уши», — сипловато сообщал папа и нес мальчишек в комнату, стряхивал на диван. Мама только головой качала: три сорванца…
Правда, так бывало не всегда. После неудачных операций отец возвращался сумрачный и ложился на диван сам. Лицом к стене. Уже потом, осторожно, мама выспрашивала: что там произошло? Но такие возвращения случались не часто.
А вот сегодня Евгений Евгеньевич Горватов пришел домой — туча тучей. Сразу стало ясно: прыгать на отца не следует. Все трое — мама, Вашек и Сёга — смотрели на него тревожно и вопросительно.
Оказалось, что дело не в хирургических неудачах. И папа не стал отмалчиваться. Наоборот, он грохнул кулаком по косяку и сразу объяснил:
— Эта сс… скотина Рытвин… Ведь уже обзавелся несчитано виллами и мерседесами, по заграницам мотается как только хочет, денег невпроворот, с золотых унитазов не слазит, а все ему мало!
Оказалось, что больницу скорой помощи, где отец был ведущим хирургом, собираются закрыть. Будто бы на ремонт. И ремонт этот подрядился делать всем известный «олигарх губернского масштаба» Андрей Андреевич Рытвин. Не сам, конечно, а его всякие фирмы. Ну и ладно, делал бы, ведь больница в самом деле обветшала. Но тут же стало известно, что после ремонта медики в это известное всему городу здание не вернутся, там будет устроен роскошный отель…
— «Международного класса»! — Отец опять стукнул по косяку. — Андрей Андреич будет качать с него прибыли, кое-что перепадет областным властям, поэтому они двумя руками ухватились за проект… А куда денут сложившийся за десятки лет коллектив? Оборудование? Лучший в области ожоговый центр? Операционную? Рассуют по районным клиникам!.. А куда станут привозить пострадавших во всяких взрывах и ДТП? В эти самые клиники, где все коридоры и кладовки забиты больными?..
— Женя, да успокойся ты… — попросила мама.
— Я
— Вот такая жизнь, мужики… Сплошное светлое будущее…
— Но есть же областное правительство, — неуверенно сказала мама.
— Конечно, есть! И там заявили, что «у слухов нет оснований». Мол, после ремонта больница въедет туда снова. А губернатор сообщил журналистам, что «все это — нагнетание обстановки и предвыборная политическая провокация». Только все уже, даже глухая санитарка тетя Глаша, знают, что будет отель. И название известно. «Жемчужный парус». Каково, а?
— Безвкусица какая, — сказала мама. Но папу это не утешило.
— Да разводил бы он любую безвкусицу на другом месте! А то ведь подавай ему больницу! Оно и понятно: место самое выгодное. Архитектура — как в княжестве Монако… А нам сказали, что надо вытряхиваться из помещения до сентября.
— И главное так внезапно… — пожалела мама и отца, и больницу.
— Специально! Чтобы не успели опомниться и начать всякие протесты… Ладно, мы все равно повоюем!
— Вот такой ты мне нравишься, — одобрила мама. — А чтобы воевать, надо вовремя ужинать. Умывайся и ступай на кухню. Вы, голубчики, тоже. И никаких «не хочу»…
За столом отец, все еще сердито посапывая, рассказал, что сегодня он сделал удачную операцию пенсионеру Глазову. Операцию сперва не разрешали, главный врач говорил, что нет нужды спешить, можно оперировать в городской больнице, в плановом порядке. Но плановая операция — это бешеные деньги, откуда они у старика? А если в скорой помощи, то, значит, срочная и бесплатная…
— Ну, я поднапёр на нашего Семёныча, главврача. Он все же мужик неплохой, кой-какая совесть у него есть…
Сёга выглянул из-за синей кружки с простоквашей.
— Папа, а у этого, у Рытвина… у него совсем-совсем никакой совести нет? — Он задавал иногда неожиданные вопросы.
Отец черенком вилки поскреб заросший висок.
— Тему надо рассматривать философски… Возможно, какая-то совесть у него и у таких, как он, есть. Но она не применима к нормальным человеческим понятиям. Другая она… Вот, например, отстрел конкурентов стал в их кругах уже не преступлением, а обычным приемом в разрешении деловых конфликтов. Не успеваем оперировать всяких боссов и телохранителей. И это ведь лишь те, кого не наповал…
Мама кашлянула и глазами показала на Сёгу: не травмируй ребенка. Отец тоже покашлял, спохватился:
— Ох, я и забыл! Я тебе, Сергей, такую лошадь раздобыл! — Он спешно выбрался из-за стола, ушел из кухни и тут же вернулся с желтой шахматной лошадкой в узловатых пальцах. У нее была улыбчивая, озорная мордашка. Сёга засветился, шевельнул губами: «Спасибо». Взял лошадку в две ладони, поднес к лицу, зашептал что-то. Мама, отец и Вашек быстро переглянулись. Отец опять кашлянул и сообщил:
— Ты не сомневайся, она с
— Та-а… — с удовольствием отозвался Вашек.
Но «лошадкина радость» не совсем отключила Сёгу от тревог. Он поднял лицо, глянул на всех по очереди, выдохнул тихонько:
— Вот если бы больница стояла на Треугольной площади…
— М-м… ну и что тогда? — осторожно спросил Евгений Евгеньевич.
— Было бы хорошо. Там не бывает зла… — И Сёга стал гладить мизинцем прядки деревянной гривы.
На следующее утро после встречи с Вашеком Белка проснулась рано. Лежала и думала о Вашеке… Да нет же, не так, как обычно девочки думают о мальчишках: ах, какой он, мол, привлекательный, как он будет ко мне относиться, если подружимся, и нет ли уже у него знакомых девчонок, и что он, интересно, думает про меня… Ну, честное же слово, не так! Вашек был частью
Ну, а если уж совсем-совсем по правде, то все-таки думалось и просто о Вашеке. О том, что он добрый и симпатичный. Вроде бы на первый взгляд ничего особенного, а… ну, в общем, ясно…
Белка томилась в ожидании часа, когда можно позвонить Вашеку. В девять, наверно, еще рано. Может, он спит допоздна. Или просто подумает с недовольством: во какая нетерпеливая. Может, у него других дел полно, а про Белку он и не помнит…
Но в половине десятого, наверно, уже можно… А чтобы время не ползло, а двигалось нормально, Белка пропылесосила комнату и вычистила на кухне сковородки, чем немало удивила маму:
— С тобой все в порядке?
— Нет, ну это надо же! — картинно вознегодовала Белка. — Стоит сделать что-нибудь полезное, как тут же подозревают в шизофрении!
Вашеку она позвонила в девять двадцать пять. Он откликнулся сразу — хорошо так, обрадованно:
— Белка? Привет! Как дела?
— Я нашла конёчка. Лошадку то есть. Могу принести…
— Давай! А когда?
— Когда хочешь! Хоть сейчас… — и примолкла испуганно (а в общем-то ведь не трусиха).
— Давай! — опять обрадовался Вашек. — Через полчаса у солнечных часов! Идет!
— Идет! — отозвалась она уже без робости. И решилась на вопрос:
— А Сёга… он как?
— А чего ему! — откликнулся Вашек (явно с расчетом на Сёгу). — Вон болтается опять на кольцах, как сушеная вобла на солнышке. И язык показывает… Мы вместе придем!
Белка чуть не опоздала к часам. Потому что слегка заплутала. Казалось бы, где там можно заблудиться? Прошла в открытые ворота надвратной башни и топай прямо до часов, которые видны издалека. Однако выяснилось, что не видны! На пути оказался дощатый забор, который тянулся наискосок и как бы отжимал Белку (и других прохожих) к правой стороне площади — к небольшим домам с магазинчиками и мастерскими. Забор выглядел необыкновенно. Его высокие доски были покрыты белой краской, а снизу к ним оказались приколочены в особом порядке черные узкие досочки — ростом Белке до пояса. И получилась почти бесконечная клавиатура этакого великанского фортепьяно… Ну и ну! Внутри у Белки даже зазвучало что-то из классики — не то Рахманинов, не то Шопен. И опять — дзын-нь! — дало знать о себе пространство.
Ну ладно, забор забором, а справа тоже многое было незнакомо. Во-первых, почудилось Белке, что среди торговых лавок, ателье и парикмахерских много не тех, что были вчера. Во-вторых, за невысокими крышами, изгородями и покрытыми пухом тополями (которых вчера Белка тоже не заметила) подымался каменный дом со стрельчатыми окнами и старинного вида фронтонами. Белка узнала здание музея. Неясно только было, почему он там. Казалось бы, должен он стоять дальше и правее…
И вот что совсем уже было непонятно — это горящие на солнце кресты и маковки небольшой церкви. Откуда она взялась? Белка была уверена, что, кроме большого, всем известного собора, храмов поблизости нет. Может быть, эту церковь построили или восстановили совсем недавно? А раньше, когда не было крестов и колокольни, ее просто не видели с городских улиц?
Белка озадаченно помотала головой (отчего перекосились очки) и пошла вдоль гигантской клавиатуры. (А! Это не Шопен! Это вторая часть бетховенской сонаты номер восемь!.. Спокойный и ласковый мотив…) Наконец «музыкальный» забор кончился и все сделалось знакомым — красные институтские корпуса, водонапорная башня вдали, косой «плавник» солнечных часов… И наконец она увидела братьев!
Сперва — Сёгу. Он издалека был похож на стартовый флажок, верхняя часть древка у которого украшена белым волосатым шариком. И почти сразу из-за часов появился Вашек. Заулыбался, пошел навстречу. А Сёга за ним, в двух шагах. Смотрел он прямо перед собой, руки держал за спиной, длинные ломкие ноги ставил твердо — ну, сама независимость.
Белка с двух шагов протянула на ладони лошадку:
— Вот… вчера отыскала… — Шахматный конь был крупный, поблескивал коричневато-желтым деревом — сразу видно: каким-то непростым, нездешним (может, пальмовым?). Головка была вырезана очень тщательно: тонкие прядки гривы и челки, живые глазки… Даже крохотные зубы можно было различить между приоткрытых губ.
Независимость и важность вмиг слетели с Сёги, он подскочил:
— Это мне?
— А кому же… — усмехнулась Белка.
— Насовсем?
Она сделала вид, что чуть-чуть обиделась:
— Ну, неужели подразню и отберу?
— Спа-асибо… — Сёга бережно, как птенца, взял шахматную лошадку в ладони. Зачем-то подышал на нее. Поднял на Белку серые, с голубыми проблесками глаза. Она почему-то смутилась.
— Это с той самой клетки, с «Же-один», ты не сомневайся.
— Я вижу… Спа-асибо…
Белка заметила это растянутое «а» в слове «спасибо» — как в «та-а» у Вашека. Вашек же решил не упускать воспитательный момент:
— А кто вчера говорил всякие вредности? «Тили-тили»…
Сёга сморщил остренький нос. Шумно втянул им воздух. В этом звуке была осознанная виноватость, просьба о прощении и обещание никаких «вредностей» с этой поры не говорить. И… да нет, больше, кажется, ничего не было.
Белка ощутила желание ласково растрепать его белые волосы (странно, вроде никогда она не была сентиментальной). Это желание она молниеносно и сурово подавила и покосилась на Вашека: не учуял ли он такого? Вашек сказал:
— А нога-то как? Не болит?
— Что?.. Ой, да я и думать забыла!
Сёга между тем уселся на приподнятую площадку часов. Поставил каблуки желтых полуботинок на каменный край, подтянул к подбородку колени, на правом утвердил Викину лошадку, а на левом — еще одну, поменьше, он достал ее из кармашка. Видимо, устраивал знакомство. Потом он ткнул их мордашками в еще одну лошадку — ту, что была вышита белыми и желтыми нитками на футболке. Видимо, это был какой-то ритуал.
Вашек и Белка тоже сели (а что еще было делать?). Сёга оказался слева от Белки, Вашек справа.
Было тепло и ясно, как накануне. Пролетали пушинки, в высоко-высоко стояли белые, как вата, облака — они не закрывали солнца и обещали долгую хорошую погоду. Припекало, но не сильно… Поодаль проходили с рынка тетушки, бегали со змеем ребята, несколько девочек прыгали через веревку. Но все это не нарушало обступившую солнечные часы тишину.
— Я чуть не опоздала, — сказала Белка. — Заблудилась. Почему-то сегодня здесь не так, как вчера. Забор какой-то, и многие дома, кажется, другие…
— Та-а… Здесь бывает такое, — беспечно отозвался Вашек. (Не чересчур ли беспечно?) — Ты, если станешь тут часто бывать, привыкнешь…
— Значит, это по правде? А то я думала, глюки у меня…
— Не-а, не глюки… Тут дело вот в чем…
Белка не успела узнать, «в чем тут дело». За спиной послышалось что-то вроде хлопанья крыльев. На другом краю площадки оказался вчерашний знакомый, Владик Пташкин в немыслимо растрепанной шапке. Он стоял на согнутых ногах-лапках, прижимал локти и перепуганно растопыривал ладони. То ли вскрикнул, то ли пискнул:
— Ребята, скорее! Там двое подрались!..
И бросился бежать, на ходу поймал слетевшую шапку.
Вашек рванул сразу. Сёга — тоже, со сжатыми в кулаках лошадками (на колючих локтях запрыгали солнечные зайчики). Оба, видимо, не сомневались, что Белка кинется следом. Она и кинулась!..
Вместе с Птахой они примчались на тесную площадь среди кирпичных торцов и выступов — ту, над которой вчера летали самолетики. Там уже толпились ребята — с десяток мальчишек и девочек разного возраста, обступили подравшихся. Белке на бегу почему-то пришло в голову, что драчунами окажутся Чебурек и мальчик во «флотском» костюме (оттого, что очень уж непохожие). Но она угадала лишь наполовину. Один из тех, кого только что оттащили друг от друга, был и правда знакомый — с якорями. Локоны его были встрепаны, щеку украшала царапина-зигзаг. Он дышал, как после отчаянного бега. Его держали за плечи высокая кудрявая девочка и Чебурек.
Второй «боец» был Белке незнаком. Да и все остальные, кажется, видели его впервые. Удерживали этого мальчишку несколько человек, и никто не называл его по имени, тогда, как мальчику с якорями говорили «Юрчик»: «Юрчик, перестань! Ну, чего ты! Юрчик, он же не хотел!..»
— Да?! Не хотел?! — взвинтился вдруг Чебурек (но все же не отпустил Юрчика). — Мы ему говорим: «Сейчас поднимем резинку, проходи», а он дёрг ее ногой изо всех сил! И напролом. И Юрчика локтем в поддых! А потом своим лаптём на самолетик… Вот он, у Птахи…
Владик Пташкин покачивал у груди сломанный аэропланчик. Сдвинул на затылок шапку, глянул круглыми коричневыми глазами на всех, на схваченного мальчишку.
— Он просто дикий. Вы его не бейте…
— Да мы его ни одним пальчиком! — возмутились те, кто удерживал пленника. — Просто не пускаем, чтобы не психовал…
— Кто дикий! Кто психовал! Сами!.. Ну, шел, наступил нечаянно, а этот шизик… — мальчишка дернул подбородком в сторону Юрчика. Был он выше и явно старше, чем Юрчик, в таких же, как у Вашека «военно-патриотических штанах», в мятой рубахе немыслимых расцветок», стриженный «дикобразом», с плаксивым и разозленным лицом. Скорее всего, младший «подголосок» чьей-то крутой компании. — Я его чуть-чуть, а он!.. Пацанов с Кандеевки приведу, вашей шараге будут полные кранты!
— Да уж! — откликнулся Вашек (и на этот раз в слове «да» не было мягкой растянутости, скорее так: «Т-та уж»). — Веди давай. Мы их тут ох как испугались…
Два мальчика — один ростом с Вашека, другой поменьше — развернули пленника и подтолкнули в спину:
— Гуляй, «кандеевский», не топчи тут больше.
И… «кандеевский», съежив плечи, пошел. Все молча смотрели ему вслед. И растрепанный Юрчик смотрел — он уже обмяк и дышал без прежней запальчивости. И Белка смотрела. И… шевелилось в ней ощущение, что так нельзя. Надо что-то сделать, иначе день поскучнеет и сказка здешних мест съежится, превратится в пыльную обыкновенность.
Сделали Сёга и Чебурек. Сёга подскочил к Чебуреку, что-то прошептал, а тот осторожно взял у стоявшей рядом рыжей девочки самолетик (она не спорила). Вдвоем они догнали «кандеевского». Сёга молча встал перед ним — расставил прямые ноги и склонил набок белую голову. А Чебурек протянул мальчишке самолетик:
— На… Может, научишься запускать.
Мальчишка (видимо от растерянности) взял. Оглянулся на ребят. Рот его был криво приоткрыт.
— Только не ломай, если тебе его не надо. Просто отпусти, — попросил Юрчик уже миролюбиво и звонко. Он гладил пальцем царапину.
Сидевший на корточках Птаха так же звонко объяснил:
— Они к середине лета в стрекоз превращаются. Зачем стрекоза-калека?..
Лицо «кандеевского» перекосилось. Он изо всех сил махнул рукой с аэропланчиком. Непонятно: то ли хотел отшвырнуть его, то ли запустить в высоту. И быстро пошел к проходу между кирпичными стенами, локти и лопатки его под пестрой рубахой яростно дергались.
Самолетик взмыл, сделал круг, опередил мальчишку и ткнулся ему в плечо. Тот — возможно опять от неожиданности — поймал его и… больше не отбрасывал. Так и ушел с похожим на стрекозу аэропланчиком в руках.
— Вроде клюнуло… — полувопросительно сказала кудрявая девочка, которая недавно сдерживала Юрчика. Теперь она ему терла листом подорожника царапину.
Чебурек взял у Птахи сломанный самолетик.
— Мы починим…
И сразу компания рассеялась. Девочки отбежали и стали прыгать через скакалки, мальчишки умчались — кто за своими самолетиками, кто за мячом. Птаха незаметно исчез (вот способность!).
— Пошли гулять! — тонко воскликнул Сёга и… вдруг прошелся колесом да так лихо, что светлые, как оструганное дерево, руки-ноги размазались в воздухе. Потом вскочил, начал щупать карманы: там ли лошадки?
— Акробат, — сказал Вашек и неловко глянул на Белку. — Может, правда, пройдемся?
— Конечно! — обрадовалась она!
Пошли по знакомому (
Из двери грациозно вышла черная кошка Луиза.
Белка обрадовалась и хотела сказать «кыс-кыс», но за кошкой сошел с крыльца низенький круглый дядя с обширной лысиной и похожим на крупный пирожок носом. В клетчатых брюках и старомодном парусиновом пиджаке. На «пирожке» сидели очки-иллюминаторы (гораздо крупнее, чем у Белки). Дядя укоризненно говорил вслед Луизе:
— Я, сударыня, ценю ваш интеллект и оригинальность вашего мировосприятия, но вынужден заметить, что ваше поведение в бытовых условиях последнее время мне представляется неадекватным. Способность преодолевать аномальные континуумы не дает вам права похищать со стола мои сосиски и при этом делать вид, что…
Луиза пренебрежительно дергала кончиком хвоста.
— Здрасте, Валерий Эдуардович! — жизнерадостно приветствовал Вашек круглого дядю. Тот обернулся, вздернул очки (а Луиза проследовала дальше).
— О! Мое почтение, молодые люди! Надеюсь, вы завтракали? А я, увы, нет, поскольку эта безответственная особа лишила меня такой возможности. Не понимаю, как при ее врожденной интеллигентности, она отважилась на столь безнравственный поступок. Не уверен, что наши с ней отношения останутся на прежнем уровне… А теперь я вынужден идти искать пропитание в кафе «Гиацинт», где пахнет не гиацинтами, а старыми мочалками…
— Лучше идите в «Кассиопею», там хорошие гамбургеры, — неожиданно решилась на совет Белка. Дядя ей понравился.
— Да? Я приму ваш совет к сведению, сударыня! — Валерий Эдуардович глянул на нее весело и вопросительно.
— Это Белка, — охотно разъяснил Вашек. — То есть Элизабетта. Она здесь первый раз…
Валерий Эдуардович отсалютовал ей снятыми очками, будто маршальским жезлом:
— Рад приветствовать вас на здешней территории, Элизабетта…
У Белки внутри шевельнулся веселый чертик: «Оталютуй так же!» Но она не решилась. Только улыбчиво сказала «здрасте».
— А Тюпа скоро вернется? — вдруг похожим на флейту голосом врезался в разговор Сёга.
— Что? А! Вы имеете в виду коллегу Иннокентия Пятеркина?
— Та-а! — отозвался Сёга в точности как Вашек.
— Вышеупомянутый Иннокентий Пятеркин, он же Тюпа, вернется из лагеря через четыре дня. После чего сможет на каникулярный срок отрешиться от проблем векторных конфигураций и предаться утехам, свойственным его юному возрасту… которому я ох как завидую… — Валерий Эдуардович вдруг согнулся и, морщась, потрогал очками поясницу. — Ну-с, леди и джентльмены, позвольте откланяться… Значит, «Кассиопея»? Рискнем… — И двинулся по мощеной крупным кирпичом дорожке.
— Это знаменитый профессор-доктор Рекордарский, — шепнул Вашек Белке. А профессор почти сразу обернулся:
— Э, чуть не забыл!.. Могу я попросить младшего Горватова уделить мне минуту?
— Та-а! — «Младший Горватов» Сёга подскочил.
— Зная одну вашу склонность, я совершил, может быть, несолидный, но извинительный поступок: провел ревизию шахматного набора в малом читальном зале… и вот, прошу.
— Ой, спа-асибо!..
Со стороны было не разглядеть, что за лошадка оказалась в ладонях у Сёги, но ясно, что замечательная. В старинных библиотеках не держат шахмат ширпотребовского ассортимента. И казалось, что у Сёги от радости вибрируют под футболкой живые струнки.
Профессор Рекордарский обернулся к Вашеку и Белке:
— Надеюсь, другого юного Горватова не затруднит смастерить дубликат реквизированной фигуры? Чтобы мой поступок не был отнесен к тому же разряду, что акция Луизы с сосисками…
— Не затруднит! — радостно заверил Вашек.
Валерий Эдуардович снова отсалютовал очками, воздвигнул их на носу и на сей раз двинулся от ребят без оглядки.
Белка ощутила секундный укол ревности: выходит, что теперь ее подарок Сёге отошел на задний план. Однако сразу она обругала себя бессовестной занудой. «Смотри, как он радуется!»
А Вашек — без стесненья, будто в детском саду на прогулке — взял ее за руку.
— Пойдем. Дверь нынче открыта, значит, можно напрямую…
Белка, ни о чем не спрашивая, пошла за Вашеком на крыльцо и в полукруглый дверной проем.
Они оказались в полутемном коридоре, где пахло, как в музеях и библиотеках. Светящиеся матовые шарики цепочками тянулись вверху над мраморными карнизами. Сёга обогнал брата и Белку, и голова его светилась впереди, как лампа. Сёга на ходу поджимал и потирал ноги — после солнцепека здесь было прохладно, над каменным полом скользил сквознячок.
Коридор был удивительно длинным. И пустым — ни одного встречного. По сторонам подымались двухстворчатые коричневые двери с глубокой деревянной резьбой. В резьбе Белка вдруг разглядела маски — похожие на те, что вчера видела на старом доме. И заволновалась. Впрочем, она и без того волновалась, будто ее привели в заколдованный замок. Но волнение было ровным, без тревоги (может, потому, что Вашек тонкими своими пальцами держал ее за руку?).
Щелкали по каменным плиткам подошвы. Иногда коридор приводил к небольшим вестибюлям с узкими окнами. Посреди вестибюлей стояли круглые, с плоскими узорами («С инкрустацией!» — вспомнила нужное слово Белка) столы. На них возвышались старинные приборы. На одном — громадные песочные часы в темной дубовой оправе и с медными винтами, с большущими стеклянными шарами. Песок тихо сыпался из одного шара в другой, и оба они были полными наполовину… На другом столе подымался старинный глобус — такой же, какие Белка вчера видела в окно.
— Смотри, здесь нет еще Антарктиды и Австралии, — шепотом сказал Вашек. Он и Белка осторожно потрогали глобус и даже слегка крутнули его. А Сёга не стал. Он опять держал перед собой лошадку, нашептывал ей что-то…
Еще в одном вестибюле они увидели двухметрового роста прибор (или инструмент), который стоял на полу. Это было переплетение разных металлических обручей, дуг и линеек с делениями. По бронзовому «экватору» с желобком неторопливо катался шарик из зеленого камня. В центре прибора тихо щелкал среди обручей маленький медный маятник.
— Это что? — шепнула Белка.
— Не знаю… — таким же шепотом отозвался Вашек.
— Это сферомаятник Баумгольдера, — громко сказал Сёга, и голос его разнесся в оба конца коридора. — Только я не знаю, зачем. Тюпа объяснял, но я забыл…
Белка наконец забоялась по-настоящему:
— Вашек, а нам не попадет, что мы здесь без спросу?
— Если дверь открыта, значит можно, — ответил за Вашека Сёга. По-прежнему звонко и безбоязненно. А Вашек объяснил:
— Ребят отсюда не прогоняют, если они не балуются… Хочешь, докажу?
— Ой… а как?
— Пойдем…
И снова был коридор с деревянными узорами и медными ручками на дверях, и все двери выглядели как запертые. Но одна вдруг оказалась приоткрытой. Вашек плавно отвел ее до отказа.
Белка увидела сидевшую на скамеечке седую женщину в синем бархатном платье. Та спокойно подняла глаза, глянула поверх блестящих стеклышек без оправы.
— Здравствуйте, — очень вежливо, но без робости выговорил Вашек и сделал руки по швам (отпустил Белку). — Мы хотели посмотреть… Можно?
Женщина по-королевски наклонила седую прическу.
— Войдите, дети. Но будьте осторожны, книги тяжелые, не роняйте их. Листайте аккуратно, и, когда посмотрите, ставьте на прежнее место.
— Та-а… — полушепотом сказал Сёга.
Они оказались в круглой комнате. Солнце било в узкие окна, разрезало библиотечный сумрак. Золотило корешки фолиантов на стеллажах, которые уходили к сумрачному куполу потолка. Вашек уверенно зашагал к дальнему стеллажу — видимо, знал куда. И Сёга, кажется, знал. А Белка шла за ними, как первоклашка за учительницей.
Узкий стеллаж возвышался между яркими от солнца окнами. Книги на полках были — ну, сразу видно: сплошные музейные редкости. Вашек коснулся одной, на уровне груди.
— Вот… — и потянул двумя руками том размером с небольшой чемодан. — Сёга, помоги…
Сёга умело помог, хотя казалось, что руки-лучинки вот-вот сломаются. Белка хотела тоже помочь, но Сёга строго шепнул:
— Не надо, мы умеем.
Братья отнесли книгу к большому столу — такому же, как в вестибюлях. Вашек подтянул к нему три тяжелых, обтянутых кожей табурета. Все встали на них коленями (кожа была бугристая и холодная).
— Вот… — опять сказал Вашек и отстегнул на тисненом переплете узорные медные зажимы. Отвалил тяжелую корку. Начал медленно листать…
От страниц пахло смесью полыни и мяты. Текст был иностранный — кажется, латынь. Конечно, Белка — ни бум-бум. Да и мальчишки, наверно, тоже. Но все равно интересно! На каждой странице, среди крупных букв и цифр, были оттиснуты на желтой бумаге с крапинками рисунки: единороги и кентавры, крылатые пухлые мальчишки с трубами, корабли с круглыми, как пузыри, парусами, рыцарские замки, всадники в латах, астрологи в звездных колпаках, сфинксы и пирамиды… Были и рисунки всяких созвездий — фигуры птиц, зверей, античных воинов, пересыпанные звездочками разной величины. Некоторые Белка узнавала: «Орион», «Большая медведица»…
Владик листал неторопливо и равномерно. Сёга устроился слева от Белки, он подпирал щеки кулаками с зажатыми в них лошадками и дышал тихо и выжидательно. Потом дернулся:
— Смотрите…
Созвездие изображало конскую голову. Звездочки путались в ее распущенной гриве. Сёга грудью лег на край стола, задышал над страницей.
— Такого созвездия нет в современных атласах, — сказал Вашек. — А здесь вот оно, есть… Сёга говорит, что это старинное созвездие Шахматной Лошадки.
— Та-а… выдохнул Сёга еле слышно. — Подождите, я еще посмотрю…
И пока он смотрел, Белка негромко и даже почему-то опасливо спросила Вашека:
— А вообще-то… что это за книга?
— Очень редкая. Шестнадцатого века. Ее написал ученый, имя которого неизвестно, знают только прозвище: Навигатор… Он здесь рассказывает, что вся бесконечная вселенная устроена, как кристалл. Множество граней — множество миров, а мы живем только в одном и в другие попадать пока не научились. И хорошо, что не научились, пишет он, а то и там понаделали бы всяких глупостей… Дальше в книге много чертежей и всяких формул, но смотреть не интересно, непонятно потому что… Навигатора потом объявили еретиком, как Джордано Бруно и Галилея, а книгу сожгли. Сохранилось всего несколько экземпляров…
— А его… тоже сожгли? — поежилась Белка.
— Нет. Говорят, он бежал в Африку, а там в джунглях было какое-то таинственное государство. И в нем Навигатор строил обсерватории и храмы. Но сейчас остались только легенды. И нигде его труды не изучают, кроме этого института…
— Вашек, а откуда он, этот институт? Заходишь под башню, и будто… ну, в неведомый город попал. Снаружи, с других улиц ничего не заметно, а здесь… Вашек, ведь раньше ничего же не было.
— Да все было, Белка, — отозвался Вашек с непонятной досадой и виноватостью. — Только мало кто знал… Здесь дело в свойствах Треугольника… — Сразу почувствовалось, что слово «Треугольника» он сказал с большой буквы.
— Вашек, я не понимаю…
— А думаешь, я понимаю? Я лишь чуть-чуть… Ну, я попробую объяснить то, что знаю… Только будет запутано…
— Попробуй хоть как… — с замиранием сказала Белка. Тайна буквально пропитывала все пространство, окруженное тысячами книг, в которых таилась вековая мудрость.
На столе белела пачка бумаги и стояли в бронзовом стакане отточенные карандаши.
— Смотри… — Вашек дотянулся до карандаша, придвинул чистый лист. — Вселенная… та которая Кристалл… она все время развивается, выстраивает себя. И она ищет внутри себя точки с особыми свойствами. Ну, я не знаю, с какими, со всякими… Кристалл находит их с помощью космических пеленгов. Знаешь, что такое пеленг? Это когда по компасу определяют направление на какой-нибудь предмет…
Белка закивала:
— Мы учили в туристическом кружке… — (То, что ее выгнали из кружка за «элизобетонное упрямство», она уточнять не стала).
— Вот… Лучше всех про пеленги знают моряки. Они на своих картах по двум пеленгам находят место своего корабля. Наведут пеленгаторы на один маяк, на второй, определят градусы, проведут линии, и там, где пересечение — нужная точка… — Вашек говорил и двигал карандашом. Две черты пересеклись в середине листа. Вашек ткнул в это место грифелем. — Но только это еще не все… Я бестолково объясняю, да?
— Очень даже толково…
— Дело в том, что бывает еще третий пеленг. Для пущей точности. То есть для гарантии, что точка правильная. Направит штурман свой пеленгатор на третий маяк, проведет третью линию на карте и думает: вот если и она пройдет через это же пересечение, тогда уж все точнехонько… Но так никогда не бывает, чтобы все линии в одной точке. Третья линия всегда проходит чуть в сторонке. Из-за неточностей прибора, из-за движения судна… И появляется на карте маленький треугольник. Чтобы найти самую точную точку, ищут центр треугольника… И в космосе получается так же. То есть похоже. Только Кристалл вместо простых пеленгов прокладывает векторы…
— А это что? — решилась на вопрос Белка.
— Линии с особыми свойствами… Ты меня очень-то не спрашивай. Мне объясняли, но я запомнил… пожалуй, просто, как попугай. Без этого… без внутреннего понимания. Знаю, что по краю Треугольной площади проходит с одной стороны темпоральнй вектор, Ну, то есть который определяет свойства времени. С другой стороны — вектор гравитации. Этот как бы линия всемирного тяготения. А третий вектор, он параллельный Генеральному меридиану Кристалла. А меридиан — это вроде как кристаллическое ребро…
— А главная точка — это где солнечные часы! — радостно догадалась Белка.
— Да… наверно. Да дело не в точке, а во всем треугольнике. Внутри его иногда возникают такие свойства и творятся такие дела, что физики выворачивают мозги наизнанку… Вот и здесь тоже…
Белка покачала головой, поправила очки и призналась:
— Я понимаю… только не все понимаю. Ну ладно, свойства внутри треугольника. Но ведь многие переулки переходы, площади, они же за границами Треугольной площади, снаружи. Они-то… как и откуда?
— Кажется, что снаружи, а на самом деле внутри. Поэтому на них и трудно выйти, когда идешь из города. Иногда просто невозможно… Треугольник прячет их в себе…
— А зачем? — вырвалось у Белки.
— Да ни зачем! Так получилось, когда Кристалл искал точку. Здешние студенты говорят: «Побочный фактор»… Белка, я же сам почти ничего не понимаю…
— Хороший фактор, — задумчиво сказала Белка. — Здесь ребята не злые. Даже того, «кандеевского» не побили… А правда, что самолетики превратятся в стрекоз?
— Та-а, превратятся, — отозвался с левого бока Сёга. — Птаха же обещал… Вашек, я уже посмотрел… Пойдем дальше?
Они отнесли на место книгу Навигатора, у дверей сказали седой смотрительнице спасибо. Та опять по-королевски наклонила прическу.
В коридоре Вашек объяснил, что идти надо не обратно, а вперед, тогда выберутся наружу скорее. И скоро выбрались. Оказались на усыпанной одуванчиками лужайке рядом с водопроводной башней — той, которую Белка раньше видела лишь издалека.
Вблизи башня оказалась высоченной. Заглянули внутрь. Там было гулко и пусто, вокруг железной колонны спиралью обвивалась лестница — вела под крышу, к могучему клепаному баку. Пахло ржавчиной (и все-таки опять же скошенной травой).
Вашек сказал, что башня — это одна из вершин треугольника. Здесь пересекаются два вектора («Не спрашивай, какие. Я не знаю»).
Пролезли через дыру в каменной стенке. Снаружи был, видимо, уже не Треугольник, потому что опять ощутимо куснула крапива. Белка и Вашек запрыгали, только Сёга не обратил внимания Наверно, его защищали лошадки.
Пейзаж вокруг был знакомый: городской пруд с гранитной набережной на другом берегу и плавучая пивная в виде старинного парохода. Да, привычная картина, если только не ломать голову: как это пруд оказался здесь? Казалось бы, он совсем не в том краю города, где бывшие Госпиталя… Белка ломать голову не стала. Только оглянулась. Башня, церковь, институтские корпуса оказались неразличимы за каменной стеной и кленовыми зарослями. Белка мельком пожалела об этом. Но здесь, на берегу, тоже было неплохо. Романтично даже.
Три века назад, когда город только начинали строить, здесь возвели оборонительные сооружения. Не то чтобы полную крепость, а так, пару бастионов. Это чтобы отгонять местные племена, которые, по мнению тогдашних чиновников, могли разрушить плотину и спалить железоделательный завод. Племена не нападали (на фиг им это было нужно?), бастионы зарастали и разрушались, а потом и вовсе сравнялись с землей. А незадолго до рождения Белки, когда город собирался праздновать очередной юбилей (власти устраивали юбилеи каждые пять лет, чтобы жители больше веселились и меньше думали о невыплаченных зарплатах), один бастион решили восстановить. Вернее, построить заново. На зарплаты денег не было, а на это дело нашлись, потому как история и воспитание патриотизма. Насыпали возвышеньице, облицевали гранитом торчащий острым углом бруствер, привезли откуда-то две чугунные пушки, установили их на старинных лафетах. Пушки смотрели через пруд на губернаторскую резиденцию, что давало немалую пищу для острот и анекдотов.
Достроить бастион не успели, но все же привинтили к облицовке медную доску, где объяснялось, что это за памятник. А в день юбилея устроили здесь пышный салют.
На этом все и кончилось. Скоро построенное на песке укрепление стало оседать и сползать в пруд, медную доску украли охотники за цветным металлом, пушки перекосило. У лафетов мирно цвели одуванчики, вокруг бастиона выросли могучие репейники. Это было даже хорошо — придавало укреплению по-настоящему старинный, «исторический» вид. Иногда здесь играли сбежавшие из соседней гимназии мальчишки, порой устраивались под орудиями любители пива, но чаще всего бастион пустовал. Оно и понятно, добираться сюда приходилось через кленовые и репейные джунгли.
Сёга сразу слез под бруствер, сел там на торчащую из облицовки балку, снял полуботинки, заболтал в воде ногами. Неподалеку проносились, махая блесатящими веслами, байдарки. Вода отражала синее небо и казалась вполне чистой. Сёга оглянулся:
— Можно я окунусь?
— Там кишечные палочки, — недовольно сказал Вашек.
— Да я чуть-чуть! Нырну разок, вот и все!
— Ну, валяй, — разрешил Вашек. — Только у берега, чтобы не пришлось вылавливать…
— Ой, да я не хуже тебя плаваю! — Сёга, балансируя на балке, стряхнул с себя красные трикотажные тряпицы, остался в желтых плавках и боком, не очень-то умело плюхнулся в воду. — Ура! Совсем теплая! И ни одной палочки!..
— Болтун… — хмыкнул Вашек. И неловко спросил у Белки: — Может, мы тоже окунемся? А то припекает…
— У меня купальника нет, — досадливо сказала Белка. — Ты ныряй, если хочешь…
— Нет, я тогда тоже не буду… — Вашек запрыгнул на орудийный станок, сел верхом на длинный ствол, перебрался к самому концу. — Садись рядом.
Белка поддернула на плече ремень сумки и тоже забралась на пушку. Села боком, как всадница на известной картине из Третьяковки. Только на ней была, конечно, не длинная юбка-амазонка, а шотландская юбочка выше колен, недавно покусанных крапивой. Покрытый оспинками чугун оказался теплым, как домашняя печка. Это уютное тепло не соответствовало грозному назначению орудия. Белка погладила пушку, будто добрую собаку.
Сёга, незагорелый и костлявый, бултыхался, поднимал тощими руками брызги и, кажется, даже плавал — метров пять от берега и обратно. Вашек следил за ним неотрывно. Он сидел к Белке спиной, она видела его блестящее под солнцем плечо с полосатой лямкой майки, щеку, и прикрывшие ухо льняные пряди с загнутыми внутрь концами. Вашек вдруг шевельнул плечом, словно Белкин взгляд защекотал его. Она отчаянно смутилась и сказала первое, что пришло в голову:
— Может, пора ему вылезать? Не простыл бы…
— Сёга, давай на сушу! — обрадованно закричал Вашек. — А то всех лягушек распугаешь!
— У тебя то палочки, то лягушки. Может, еще крокодила обнаружишь? — фыркая, отозвался Сёга. Но спорить не стал. Выбрался, прихватил с балки свое имущество, поднялся к пушкам. Сел у соседнего лафета. Зябко взял себя растопыренными пальцами за колючие плечи.
— У меня в сумке есть косынка. Вытрись ей, как полотенцем, — быстро сказала Белка.
— Вот еще, так обсохну… Или ладно, давай, — вздрогнув, откликнулся Сёга.
Вика бросила ему лёгкий пестрый платок. Потом охнула:
— У меня же в сумке аппарат! Совсем забыла!
Уходя из дома, она прихватила маленькую фотокамеру и ни разу потом не вспомнила.
Вашек вытянул шею:
— Покажи… Ух ты, цифровая. Можно снимки сразу загонять в компьютер, да?
— Можно… А можно печатать на цветном принтере. Только у нас его, конечно, нет, это же сколько денег надо… А камеру подарил один родственник, когда приезжал из Канады.
Сказать, что сама была в Канаде и что камеру дядя Валентайн подарил ей там, перед отъездом, Белка постеснялась. Еще подумает Вашек: у какая «новая русская»!
— Давайте, я вас пощелкаю!
И она «пощелкала» Вашека и Сёгу (он успел одеться) верхом на пушке. Сёга специально для этого скрутил жгутом и по-пиратски повязал вокруг мокрых волос влажную Белкину косынку. Потом он снял брата и Белку — рядышком и по отдельности. И наконец Белка пристроила камеру на пушечном колесе, а все трое уселись вместе на соседнем орудии, и аппарат послушно сделал автоматический снимок.
Прикрывая собой камеру от солнца и стукаясь головами, Вашек, Сёга и Белка разглядывали на маленьком дисплее готовые кадры.
Белка пообещала:
— Я их вам сегодня же скачаю… Ой, а у вас есть интернет?
— Есть, кабельный. Папе без него нельзя… — сказал Вашек, словно оправдываясь.
— Папа через него хирургические новости по всему миру собирает, — объяснил Сёга слегка горделиво.
— Вот и хорошо… А на обратном пути тоже поснимаем! Там такие интересные места!..
Вашек слегка насупился:
—
— Почему?! — не поверила Белка. Показалось даже, что Вашек вдруг закапризничал.
— Ну, так… То есть мы-то получимся, и все люди получатся, а все что вокруг и сзади будет как в тумане…
— Но почему? — опять сказала Белка.
Вашек виновато поморщился:
— Я же говорил: такие свойства векторного треугольника… Снимки получаются, если только их делают старыми аппаратами. Знаешь, были такие, раздвигались гармошкой и снимали на стеклянные пластинки…
— Где такой теперь достанешь… — огорчилась Белка.
Сёга (опять с лошадками в кулаках) сунулся вперед:
— У Валерия Эдуардовича есть. Он целый альбом наснимал.
— Та-а. Только не всем показывает. Тюпа видел и говорит, что там полно всяких странностей… Это фокусничает четвертая сторона.
— Что за сторона? — сказала Белка, ощутив легкое раздражение. Потому что досадно, когда столько непонятного.
— Четвертая сторона треугольника, — веско сообщил Вашек.
— Такой не бывает, — тем же тоном отозвалась Белка.
Вашек развел руками: я, мол, ни при чем.
— В простых треугольниках не бывает, а в этом, говорят, есть… Будто бы еще один вектор лег поверх одного из трех. Кажется, поверх меридианного. Ну, и диктует свои правила. У обычных треугольников все законы давно изучены, а когда он с четырьмя сторонами, как тут быть?
— Евклид мозги вывихнул бы, — вставил Сёга (в самом деле начитанный ребенок!).
— Ты же сама видела: вчера сторона площади, где магазины, была одна, а сегодня совсем другая, музыкальный забор этот… — напомнил Вашек. — Фокусы четвертой стороны… Тюпа про все это объяснял, но я почти совсем не врубился. Да и никто…
— Я врубился, — горделиво сообщил Сёга. — Только… потом все в голове перепуталось.
— Да что за Тюпа?! — взмолилась наконец Белка. — Вы все «Тюпа», «Тюпа», а кто он такой?
Вашек почему-то улыбнулся, глядя вдаль, словно хотел сказать: «У-у! Тюпа — это да!» Но тут же малость увял. Проговорил скучновато:
— Это… В общем, это у него такое прозвище. А лет ему столько же, сколько нам… Он недавно учился со мной в одном классе.
Итак, Иннокентий Пятёркин…
Казалось бы, ученик с такой фамилией обречен быть отличником. Но природа любит странности (выражаясь по-научному — парадоксы). И потому Кеша с первого класса был… ну, не то чтобы двоечником, а где-то около того. На второй год его не оставляли, но «перетаскивали» из класса в класс еле-еле. Первая Кешина учительница жалостно говорила:
— Не Пятёркин ты, а Троечкин с минусом…
Поэтому первое прозвище у него было Минус.
Оно, однако, не прижилось. Минус — он же длинный, тонкий, а Кеша отличался, мешковатостью и неуклюжестью. Этакая несимпатичная личность с пухлыми щеками и редкими белобрысыми прядками, словно приклеенными к потной голове. К тому же, был он трусоват: когда обижали, случалось, пускал слезы, а если вынуждали к драке, нелепо махал руками, а потом закрывал лицо и съеживался. Теперь не вспомнить, кто и когда впервые назвал его Тюпой, но прозвище приклеилось намертво. Было оно подходящее, потому что такое же нелепое, как сам Кеша Пятёркин.
Как уже ясно, главными отметками Тюпы были троечки с густым гарниром из двоек. Читал он, правда хорошо, быстро, но стихи запоминал слабо, изложения и сочинения писал глупые (так, по крайней мере считалось) и с ошибками. Когда вызывали к доске, мямлил или нес всякую чушь, если даже знал урок. Например, высказался однажды, что на древние мифы про богов и титанов оказала влияние космическая энергия. Все сразу: «Гы-ы! Ха-ха-ха! Тюпа-космонавт!..» И, разумеется: «Садись, Пятёркин, три с минусом… Учить надо, а не фантастику молоть».
Второе прозвище — Умник — появилось позднее, в шестом классе. Благодаря классной руководительнице Римме Климентьевне.
«Римушка» преподавала математику (причем, по какой-то своей, «прогрессивно-опережающей» программе). Была она не то чтобы злая, но крикливая и нервная. И не терпела спорщиков. Тюпа же, когда пытался доказать теорему про подобие треугольников, сперва сбился, а потом — в ответ на ехидные замечания Римушки — вдруг надулся, покраснел и пробубнил, что теорема глупая, поскольку в природе одинаковых по форме треугольников не бывает вообще.
— Сумма углов в каждом треугольнике своя, потому что искривления двухмерных пространств непредсказуемы. (Подумайте, этот баран Тюпа так и высказался: «Непредсказуемы»! Ну, профессор!)
— Че-во-о? — пропела Римма Климентьевна, как испорченная флейта. — Академик! Ты сперва хоть на троечку выучи, что положено по программе, а потом уж придумывай собственные геометрии! Лобачевский недоделанный…
— А Лобачевский тут совсем ни при чем, у него другой подход, — надуто возразил Тюпа, понимая, что «скребет на свой хребет».
— Гы-ы! — возликовал шестой «Б» привычно и безбоязненно, поскольку потешаться над Тюпой не возбранялось.
Римушка сказала, что у Лобачевского
Вроде бы нормальные люди были в шестом «Б», не злодеи (по крайней мере, когда каждый сам по себе), а вот удержаться от стадного удовольствия — поизводить одного безответного неудачника — не могли.
…— И я, Белка, был такой же… — глядя в сторону и отрывая от гнилого лафета щепочки, — признался Вашек. — Ну, я уж говорил тебе, что раньше был большая скотина…
— Да почему… скотина, — неуверенно заступилась Белка. За Вашека перед Вашеком. — Просто ты был как все…
— А это и есть самое большое скотство, — сквозь зубы сказал Вашек. Как-то незнакомо прищурил разные (светлый и потемнее) глаза и отбросил щепку. — Но потом я все же заступился за Тюпу… Это было уже весной…
Случилось это в последние дни третьей четверти, когда за окнами солнечно разгорался март.
Окна были с двойными рамами. В двух из них — широкие форточки, их открывали на переменах, а третье — глухое. То есть форточка была и там, но капитально заделанная, заклеенная по всем щелям бумажными полосками… И в этом-то окне, между рамами, оказалась сумка маленького Егора Селькупова.
Был Егорка тихий и безответный, его иногда «доводили», как и Тюпу, хотя и не так часто. (Девчонки говорили: «Это мы любя…»). Как его сумка попала в глухое замкнутое пространство? Наверно, шутники долго готовили этот трюк, заранее отклеили незаметно полосы на щелях, потом на перемене остались в классе одни, распахнули форточку, кинули Егоркино имущество между стекол и быстро привели окно в прежний вид.
В начале урока все сидели и хихикали.
Как назло Римушка первым вызвала именно Селькупова.
— А почему ты идешь к доске без дневника?! Не знаешь правил?
— А он в сумке, — пролепетал Егорка.
— Так достань!
— А она вон… — Егорка, чуя беду, показал на окно.
— Это что? Это издевательство?! — моментально раскалилась Римушка.
Если это и было издевательство, то над Егором Селькуповым. Но он бормотнул:
— Не знаю…
— А кто знает?! Я?!
Егорка опять ответил «не знаю»?
— Что ты, как попугай, твердишь это дурацкое слово! Как твоя сумка попала туда?
— Не з… — Егорка перепуганно замолчал и всхлипнул.
— Чьи это фокусы?! — Голос Риммы Климентьевны опять засвистел надтреснутой флейтой.
Класс, конечно, тоже «не знал».
— Кто дежурный?!
Оказалось, что дежурный ничего не видел, потому что ходил на перемене в математический кабинет за циркулем и угольниками.
— Селькупову за сегодняшнюю тему — два! — объявила математичка.
Все притихли.
И тогда Вашек сказал:
— Почему два-то? Разве он не ответил урок?
— Горватову тоже два! За поведение! За неуместное пререкание! Или… немедленно доставайте сумку! Как хотите!
Легко сказать — доставайте! Если даже распечатать форточку, то как дотянешься? Одно дело — бросить, другое — выуживать.
— Селькупов, ты меня слышал?
— Как я достану-то… — он уже не всхлипывал, а плакал и был похож перепуганного третьеклассника.
Тогда Вашек встал. Кругом было тихо, только в ушах звенели еле слышные струнки. Вашек знал, что делать. Римма сказала «доставайте как хотите»? Прекрасно, сейчас он возьмет у доски тяжелый деревянный угольник, высадит им нижнее стекло, и сумка — вот она…
…— Понимаешь, Белка, я был тогда у же не такой, как раньше, — тихо рассказывал Вашек (а Сёга сидел у соседнего орудия в одуванчиках и занимался лошадками). — У меня уже был брат. И мне вдруг показалось, что Егорка похож на Сёгу. Ну, и как тут усидишь… А Умник вдруг сказал у меня за спиной: «Горватов, подожди». Он меня опередил и встал у окна…
Умник встал у окна прижался грудью к нижнему стеклу и развел руки — словно хотел заслонить от всех сумку Егора Селькупова. А потом качнулся назад, и… сумка была у него в руках. Умник при общем молчании отнес ее Егорке.
— На…
Римушка зашлась в истерике:
— Значит, это ты!.. Ты!.. устроил этот дурацкий фокус! Затолкал ее туда, а потом обратно! Чтобы сорвать урок!.. А все это знали и покрывали хулиганство!.. Всем! Всем двойка по поведению за четверть! Будете сейчас сидеть просто так, а математика — седьмым уроком!.. — И она хлопнула дверью.
Сперва шестой «Б» обалдело молчал, а потом поднялись на Умника: «Всё из-за тебя, Тюпа недоделанная! Кто тебя просил?!» Некоторые думали, что это он запихал туда сумку, а те, кто знал правду, помалкивали, тоже «гнали волну» на Умника. И никто даже не поинтересовался, как он выудил Егоркино имущество сквозь стекло! Толпе наплевать было на чудо! Мысли были про другое: придется сидеть лишний урок, а потом объяснять дома про двойку за четверть! Попробуй доказать родителям, что двойка — несправедливая!
Умника прижали к стене у доски.
— Иди, паразит, доказывай Римушке, что ты один виноват! А то раскатаем в блин!
Лишь Егорка пытался тонко объяснять, что Пятёркин не виноват. Но кто его слышал, сверчка заморенного…
Тогда Вашек растолкал одноклассников и встал рядом с Умником. И сказал всем сразу:
— А ну, отвали…
Народ удивился на пару секунд, но «отваливать» не стал. Наоборот:
— А тебе чё надо?! Тюпиной крышей заделался? Сыпь на обочину, а то окажешься у папочки в срочной хирургии!.. — И «крутой» Васяня Бугай потянул к Вашеку лапу.
Вашек четко (будто не первый раз!) вделал ему башмаком под колено. А визгливому Вовке Глазову по прозвищу Глюка ткнул кулаком в нос. Из носа побежало, Глюка согнулся. Бугай тоже…
…— Знаешь, Белка, я до той поры дрался очень редко. Честно говоря, боялся, если даже видел, что надо вмешаться. И за Тюпу ни разу не заступился, хотя давно уже не приставал к нему, как другие. А теперь внутри будто лопнуло… может, терпение, может еще что-то… А когда лопается, то, оказывается, уже не страшно… Нас, наверно, через минуту смешали бы со штукатуркой, но кто-то из девчонок сбегал в учительскую за Римушкой: «Там мальчишки передрались!» Она ворвалась, опять разоралась… А потом все как всегда: разборки, вызовы родителей…
— Сильно попало?
— Мне? Да нисколько не попало. Папа, когда пришел в школу и послушал Римушку, сказал ей:
«Я сразу объяснил сыну, что он поступил неправильно…»
Та, конечно, расцвела и ждет рассказа: как он меня уму разуму учил. А папа говорит:
«Я ему растолковал, что, когда имеешь дело с превосходящим противником, надо бить ближних не по носу, а по уху, наотмашь. Это безопасно для их здоровья и в то же время дает нужный психологический эффект — несколько снижает стадные инстинкты толпы…»
Вашек произнес эти фразы четко и с удовольствием: видимо помнил их наизусть. И засмеялся. И Белка засмеялась. И даже Сёга у соседней пушки.
— А дальше что было? — спросила Белка.
— А дальше ничего. Директорша наша не в пример умнее Римушки, разобралась. Сказала, конечно, что драться нехорошо, на этом все и кончилось. А потом — каникулы… И никто даже не стал спрашивать, как Умник добыл сквозь стекло сумку…
— Вашек, а как он ее добыл?
— Это он потом уж мне объяснял. То есть мне и Сёге. Говорил, что это «на уровне развернутого сознания». Какая-то там четырехмерность, переход в замкнутое пространство. Поди разберись…
— Я разбирался, пока он рассказывал, — снова подал голос Сёга. — А потом опять все в мозгах перемешалось…
— И у меня… — признался Вашек. — Да и сам Тюпа научился объяснять все эти хитрости не сразу. Иногда получалось бестолковое бормотанье. А уж потом, когда он познакомился с профессором Рекордарским — другое дело…
— А как он познакомился? Когда?
— Случайно. Вскоре после той истории с сумкой.
Нельзя сказать, что Вашек и Умник сильно подружились, но все же стали ощущать друг к другу симпатию. Ведь как-никак, а недавно пришлось им постоять плечом к плечу против превосходящего противника! И в начале весенних каникул Вашек позвал Пятёркина поиграть на Институтских дворах (так ребята называли Треугольную площадь и ближние к ней территории).
На улицах еще лежали талые сугробы, а Институтские дворы были уже сухие, прогретые солнцем. Плиты и булыжники площадей впитывали лучи и отдавали тепло окружающему пространству. По ним можно было бегать босиком — некоторые так и бегали. И без курток, в рубашках или майках! Порой мелькали коричневые бабочки. На тополях и сирени набухали почки. В щелях между плитами вырастали травинки.
В общем, для игр здесь было самое
Конечно, не всякому такие игры по душе. Многим больше нравятся компьютерные игрушки, замирание души перед экраном. Но не всем. Да и не у всякого в доме компьютер… А каникулы были для всех! Весна — для всех! Теплый воздух, что волнами пробегал над камнями — для всех! Или, по крайней мере, для тех, кто в двадцать первом веке не забыл, как гоняют по лужайкам мячи, прыгают через скакалки, запускают шелестящих и трепещущих змеев, и обмирают в укрытиях во время старинных игр в прятки (здесь говорили «в пряталки»).
На Институтских дворах собирались ребята с ближних улиц. А были и такие, что не с ближних, издалека. Потому что было здесь хорошо. Придешь — и тебя берут в любую игру: «Здравствуй! Тебя как зовут? Будешь с нами в «чушку-вышибалу»? Тогда вставай на тот край…» Компании были разные — и постоянные, и такие, что складывались для очередной игры, а потом рассыпались и собирались по-новому. Но в любой компании никакому новичку не говорили: «Чё приперся, мотай отсюда!» Всегда смотрели как на приятеля.
И Кеша Пятёркин быстро «вписался» в жизнь Дворов. Потому что, если ты к людям по-доброму, то и к тебе так же. Здесь — не то, что в классе, не надо было жить в ощетиненности. Ну и что же, что малость неповоротливый? Зато улыбчивый и безотказный. Полдня таскал на себе младших пацанов, изображая рыцарскую лошадь, когда играли в «Войну Алой и Белой роз»!..
Да к тому же оказалось, что не такой уж он рыхлый и мешковатый. Очень скоро сделался как все. Только в одном Кеше Пятеркину не повезло. Школьное прозвище «Тюпа» просочилось за ним и сюда — непонятно как. Правда, сейчас оно звучало необидно. Просто как обычное имя: «Тюпа, пасуй на левый край!.. Тюпа, ты завтра придешь?» А прозвище «Умник» здесь не прижилось даже тогда, когда судьба свела Тюпу с профессором Рекордарским.
Это случилось в первые дни апреля. Играли в «кольца-мячики». Кстати, игру эту придумали на Дворах и знали только там. Правила ее довольно хитры и объяснять их долго. Красный мячик швыряли через подброшенные над головами шины от детских велосипедов, и надо было попасть сразу не меньше, чем в два кольца. Затем эти кольца одни игроки перекидывали друг другу, а другие гонялись за мячиком, чтобы перехватить его и новыми удачными бросками заработать победные очки. «Хозяева колец» старались отогнать футбольными ударами мячик подальше. Носиться за ним приходилось по многим площадкам, ступеням и переходам… И вот однажды красный мячик (у него было собственное имя — «Пома», от слова «помидор»), дурашливо промчался через маленькую площадь среди кирпичных корпусов и влетел в приоткрытую дверь между насупленными бронзовыми бюстами.
За Помой гнались Тюпа, Вашек, Сёга и Сёгина одноклассница Аленка. Они на миг остановились перед дверью, а потом — что делать-то? — друг за дружкой проникли в прохладный, освещенный настенными лампами вестибюль. Навстречу сразу двинулась худая и седая тетенька.
— Дети, здесь не место для игр…
— У нас мячик… — жалобно выдохнула Аленка.
— А! Значит, это ваш мячик! Он ускакал вон в ту дверь. Но туда нельзя, профессор Рекордарский читает там обзорную лекцию второкурсникам… Впрочем, если вы зайдете осторожно, извинитесь и объясните в чем дело…
— Мы осторожно, — шепотом пообещал Сёга. И все четверо двинулись к двери, из которой доносилась веселая и неразборчивая речь.
Обе створки были раскрыты. Охотники за Помой остановились у порога. За дверью полукругами громоздились под самый потолок скамьи, на них сидели парни и девушки, человек тридцать. А у стены напротив размахивал руками низкорослый круглый дяденька с большущим носом-пирожком и в похожих на иллюминаторы очках. Позади него была исчерченная мелом черная доска. Слева от доски мигал изумрудными, синими и малиновыми огоньками высоченный пульт. Огоньки выстраивались в геометрические фигуры. Рядом с пультом, на дубовой кафедре, неподвижно, как скульптура, сидела гладкая черная кошка. Ее зеленые глаза были похожи на огоньки пульта.
Очкастый лектор вдохновенно объяснял почтительно замершим слушателям:
-…И если мы примем во внимание, что изгиб данного двухмерного пространства стимулирует проникновение векторов разной частоты и природы, не давая им уклониться в плоскости иных измерений, то становится ясно, что возникновение упомянутых выше конфигураций становится не столь уж исключительным явлением и переходит из разряда парадоксов в разряд определенных закономерностей…
Огоньки на пульте при этом изобразили несколько малиновых треугольников, пересеченных синей чертой.
Вашек, Сёга, Тюпа и Аленка замерли в дверях. Было немыслимо прерывать столь ученую и вдохновенную речь. Профессор Рекордарский мог справедливо разгневаться и сказать «вон»! И они были готовы к этому, когда профессор воздвиг на лоб очки и устремил взгляд на непрошеных гостей. Однако грозного «вон» не прозвучало.
— Это… э-э… у нас тут вольнослушатели? Или… я могу быть чем-то полезен?
Аленка оказалась храбрее всех:
— К вам сюда наш мячик залетел…Извините…
По студентам пробежало веселое оживление. Профессор снял очки и описал ими дугу.
— Некое красное тело сферической формы действительно отскочило от стены и по неожиданной биссектрисе ушло вон туда, за скамьи. Боюсь, что поиски его в данный момент нарушили бы композицию наших рассуждений… Господа, у вас два варианта: подождать десять минут за дверью или присесть прямо здесь на свободную скамью…
Конечно, разумнее и приличнее было слинять в вестибюль (извинившись еще раз). Но Тюпа вдруг шепнул «садимся» и подтолкнул Вашека к свободной скамье у двери. И уселся первым. Что было делать, не бросать же Тюпу одного…
Сначала Вашек думал, что Тюпа опасается за мячик. Мол прихватят его себе студенты — так, смеха ради — и начнут резвиться: «А ну отберите, а ну поймайте!» Но Тюпа, как говорится, «настроил локаторы» на профессора и даже приоткрыл рот. Что он понимал в профессорских рассуждениях? Остальные «гости» не понимали ничегошеньки и сидели, притихнув от робости.
— …А теперь, коллеги, хотелось бы услышать ваши замечания и суждения, — заявил профессор. — А может быть, у кого-то есть вопросы? Ну-с?
Наступило молчание, а через минуту руку поднял… Тюпа.
— Можно мне?
— Что? Э-э… — Профессор опять воздвиг иллюминаторы. — Ну… прошу вас, коллега…
— Вы сказали, что, если появляется четвертый вектор, то он очень редко может соединиться с одним из трех. А до этого вы говорили, что изгиб плоскости диктует векторам определенное положение…
— Э-э… разумеется диктует! Но я имел ввиду невозможность выхода его именно за пределы плоскости, а угловое направление он выбирает произвольно и непредсказуемо…
— Почему же непредсказуемо? — храбро и тонкоголосо заспорил Тюпа. — Ведь если он сближается с одним из трех остальных, тот, остальной, начинает влиять на него своим полем, и тогда…
— Постойте, постойте! Но что мы знаем о природе данного поля?.. Кстати, кто мне подскажет формулу гравитационного напряжения в условиях двухмерности?.. Благодарю вас… — Профессор застучал мелом по доске. Затем снова обернулся к Тюпе. — Вот, извольте!
— Но это же общая формула! — бесстрашно и даже слегка возмущенно заявил «безнадежная бестолочь» (по словам Римушки) Кеша Пятёркин. — Здесь «Кью» стрмится к бесконечности. А вы говорили о локальном явлении. В этом случае «Кью» получает конкретную величину. И если эти величины у четвертого и третьего сектора будут похожими, получится вот так… — Тюпа поднял перед собой руки соединенные локтями и ладонями.
— Да, но… Простите, коллега, вас не затруднит пройти к доске?
И «коллега» Тюпа — босой, в обтрепанных у щиколоток штанах и обвисшем свитере, тяжело зашагал к доске и мерцающему пульту. При этом шумно посапывал.
У доски полемика разгорелась с новой силой. (Лишь черная кошка на кафедре сохраняла невозмутимость и неподвижность.)
— Но вы не учитываете, что такое сближение векторов может привести к их слиянию или замещению одного другим, а это в свою очередь не исключает изменения многих свойств данной конфигурации. А раз этого не происходит…
— Почему не происходит-то? — непочтительно перебивал профессора увлекшийся Тюпа. — Может, как раз происходит, только никто не обращает внимания! А формула эта здесь вообще не годится, потому что, если ее взять, то получается полная чушь. Вот смотрите… — И опять стучал мел, а на босые Тюпины ступни и туфли профессора сыпалась белая пыль. Аудитория весело внимала неожиданному диспуту — видимо, усматривала в нем всякие научные парадоксы.
Впрочем, не забыли и про гостей. Красный мячик Пома, был обнаружен за дальней скамьей и, тихо передаваемый из ладоней в ладони, достиг своих владельцев. Сёга прижал его к груди…
Забренькал негромкий колокольчик. Студенты зашевелились было, но остались на местах. Профессор досадливо махнул очками:
— Ну вот, как некстати!.. Коллега Иннокентий, вы не согласились бы задержаться здесь на четверть часа? Хотелось бы обсудить некоторые аспекты вашей гипотезы…
Тюпа от доски виновато глянул на приятелей:
— Ребята, вы пока идите без меня. Я догоню…
«Догнал» он их только к вечеру. И сразу начал всем, кто собрался вокруг, объяснять про необычные свойства Треугольной площади и прилегающих пространств. Про то, что они не «прилегающие», а «вписанные в контур». Его почти не понимали, но слушали с почтением. Вашек горделиво шепнул стоявшим рядом ребятам:
— Из нашего класса…
Впрочем, в шестой «Б» Тюпа ходил после этого случая всего два дня. На третий день в школе появился профессор Рекордарский. Римма Климентьевна, разумеется, устроила скандал: мол, ни в какую физико-математическую школу ученика Пятёркина переводить она не позволит, потому что место ему не там, а в интернате для недоразвитых.
— У него по математике три с минусом, а по биологии хвост за прошлую четверть! И вы пытаетесь уверить меня, что это талант?
— Я не сказал такого слова, — деликатно поправил шумно дышащую Римушку Валерий Эдуардович. — Я выразился бы несколько определеннее: на мой взгляд это будущий гений.
Римма Климентьевна вскинула голову и сообщила, что гении ей не нужны. Ей в классе нужны нормальные ученики, обеспечивающие стопроцентную успеваемость в рамках программы и примерное поведение.
Валерий Эдуардович объяснил, что он как раз и хочет облегчить положение уважаемой классной руководительницы, избавив ее от ученика, который не вписывается в заданные параметры.
Римма Климентьевна нелогично возразила:
— Только через мой труп.
Профессор поступил разумно: не стал делать из Римушки труп, а пошел к директрисе. Там все решилось за полчаса. Со следующего понедельника Кеша начал ходить в физико-математический лицей номер два. Оценки из его прежнего дневника там не были приняты во внимание, зачеты по всем предметам он сдал без проблем, троек не получил ни одной. А про математику и говорить нечего… Только вот от прозвища «Тюпа» он не избавился и в Лицее. А прозвище «Умник» в лицее вообще не вспоминалось. Наверно, потому, что умников кругом хватало.
Впрочем, сейчас — и в классе, и на Институтских дворах — термин «Тюпа» стал высшей характеристикой интеллекта и учености. Самой ходовой единицей измерения ума сделалась «миллитюпа». До «децитюпы» дотягивали немногие. А «полная Тюпа» заранее была признана недосягаемой.
Однако Тюпа ничуть не зазнался. И не было похоже, что он слишком погружается в дебри учености. Как и прежде, он после школы проводил время на Институтских дворах, и порой казалось, что «кольца-мячики» ему интереснее загадок пространства и компьютерных построений (компьютер ему выделил из институтских фондов профессор).
А двадцатого мая Тюпа вместе с несколькими одноклассниками уехал в летний лагерь «Стеклянный ключ», на математическую олимпиаду…
…— Вот такая история, — сказал Вашек. — И такой вот он, Тюпа… Если бы не он, я вообще ничего не знал бы о хитростях Институтских дворов. И ничего не смог бы тебе объяснить… Хотя и сейчас, конечно, не объяснил…
— Ну, почему же! — вежливо откликнулась Белка. — Кое-что стало понятно. Хотя бы в общих чертах…
История Тюпы ей показалась интересной, но в то же время… какой-то предсказанной, что ли. Словно Белка ожидала услышать ее заранее. Странно, да? Но в эти дни было столько странного (дзын-нь…).
Сёга все это слушал молча. Он лежал на животе у соседней пушки, в одуванчиках, и быстро двигал перед собой двух лошадок — будто устроил скачки-состязания. Но вдруг вскинул голову и сказал те же слова, что вчера:
— Вот если бы больница была внутри треугольника…
— Что за больница? — встревожилась Белка. Подумала, что речь о Сёгиной болезни.
— Да у отца неприятности, — насупился Вашек (и день потускнел). — То есть не у него, а вообще… — И рассказал о неприятностях с больницей. — Скоро этот Рытвин скупит весь город. Зачем ему столько?..
Белка не знала зачем и не ответила. Зато вспомнила:
— А у нас в классе в этом году его сын учился. Константин… Правда, он недолго учился, в апреле и мае… Почему-то перевели его к нам, в простую школу, из какой-то частной супер-гимназии…
— Натворил там что-то? — спросил Вашек с легким пренебрежением.
— Не знаю… Нет, по-моему. Говорят, с ним какая-то детективная история была, прямо как в кино. Будто бы его украли и потом с отца выкуп требовали.
— И что? Заплатил он?
— Вашек, я не знаю. И никто не знал толком, а самого его, конечно, не спрашивали…
— А что он, такой неприступный?
— Нормальный. Только… отстраненный какой-то, все отдельно от других… Да нет, он не важничал, со всеми по-хорошему, но ни к кому в друзья не лез, первый не заговаривал. И такой… будто все время о чем-то думал про себя… — Белка вдруг примолкла. Ей показалось, что Вашеку могут не понравиться ее длинные рассуждения о Косте Рытвине. Решит, что она чересчур интересовалась этим сынком миллионера.
Но Вашек сказал сочувственно:
— Небось, натерпелся от похитителей… А в школе, наверно, от него охрана не отходила?
— Охрана была, — кивнула Белка. — Но не очень заметная. Один дежурил внизу, вместе со школьным милиционером, а другой подъезжал на машине, после уроков… Но этот Рытвин иногда не садился в машину, а шел пешком. Тогда эти двое — за ним. Не вплотную, а в сторонке, как бы сами по себе… Но в общем-то я не знаю, не присматривалась…
Сёга вскинул голову — так, что белые волосы разлетелись и упали опять:
— Белка! А ты с ним поговори! Вдруг, он нормальный человек? Может, уговорит отца не трогать больницу?
— Святое простодушие, — грустно отозвался Вашек. — Думаешь, такие папаши слушают своих малолетних деток? Если даже те захотят вмешиваться…
— Не думаю, что «детки» захотели бы, — сказала Белка, словно окончательно отгораживаясь от Константина Рытвина. — Да и где эти «детки» теперь? Небось, загорают на Маркизских островах или в Эмиратах…
Белка ошиблась. Костя не загорал на дальних берегах. Он вообще не уезжал из этого города. То ли по случайности, то ли по желанию треугольного пространства (прогнувшегося, конечно, — дзын-нь!) Белка встретила юного Рытвина в Газетном переулке, когда шагала из овощного магазина. Это случилось на следующее утро после разговора Белки и братьев Горватовых на бастионе.
Белка не сразу узнала одноклассника. Навстречу шагал гибкий загорелый мальчишка в бежевых шортах и такой же рубашке с короткими рукавами. Этакий юный теннисист. Поддавал коленками чехол ракетки, посвистывал. Встряхивал головой, убирая с глаза косое крыло темных волос. «Ишь какой…» — хмыкнула про себя Белка. И лишь когда оказались они в трех шагах друг от друга, Белка «растопырила глаза»:
— О, Рытвин! — От растерянности это получилось глуповато и кокетливо.
— А, Белка, — сказал Костя без удивления. Чуть улыбнулся.
Она не смогла сразу «сменить тональность»:
— Надо же! Ты помнишь, как меня зовут!
Рытвин будто не заметил ее иронии.
— А почему не помнить? В одном классе учимся.
Ей стало неловко за свой тон.
— Просто я подумала… Ты ведь у нас недавно…
Он опять чуть улыбнулся:
— Как не запомнить, когда ты одна с таким именем, а остальные — Кристины и Яны…
— Есть еще Ксюша, — заметила Белка. — Подушкина.
Рытвин кивнул (и опять отбросил волосы):
— Да, я знаю. Но она мне почему-то не нравится.
«А я, что ли, нравлюсь?» — чуть не выпалила Белка, но прикусила язык. Они встретились глазами и… засмеялись. Костя словно говорил: «Я понимаю, что брякнул не то…» А Белка: «Я чуть не ляпнула глупость!»
— Ты куда идешь? — спросил Костя.
— Домашние хлопоты, покупала цветную капусту, — Белка мотнула пластиковым пакетом. — А ты? С корта?
Он слегка удивился:
— Что? Да ну, скажешь тоже… — И тряхнул замшевым чехлом. — Здесь не ракетка, это у меня вместо сумки. Ходил в «Компьютерные игры», в рекламе говорили, что там есть диски с «Черными звездолетами». Но уже раскупили…
Белку дернуло за язык:
— А я думала… ой…
— Что «ой»?
«Вот дура-то!»
— Ты не обижайся…
— Не буду, — серьезно сказал Рытвин. — А что «ой»?
— Я думала, что ты не ходишь без охраны…
Костя опять не удивился. Повертел головой.
— Не исключено, что они болтаются неподалеку. Но я раз и навсегда велел, чтобы рядом не терлись.
— И тебе разрешают ходить одному? Говорят, был какой-то случай… — опять не сдержалась Белка.
Костя снова ударил коленом по чехлу. Посмотрел, как он качается.
— «Говорят», был… А разрешают или нет… я теперь не спрашиваю. — И глянул на Белку прямо, из под косого темного крыла. Темно-карими глазами.
Белка засмущалась, разозлилась на себя и отвела взгляд. Буркнула:
— И не боишься?
— Мне по фигу, — сумрачно отозвался Костя Рытвин. И Белка сразу поняла. что он сказал правду. И почему-то встревожилась.
Впрочем, Костя тут же сменил тон: махнул чехлом ракетки и похвастался:
— У меня здесь одна игрушка спрятана, типа электрошока. Если кто полезет, можно шарахнуть разрядом… Конечно, все равно скрутят, но хоть не сразу…
«Какая разница, сразу или нет?» — опасливо метнулось в голове у Белки. Но Костя беспечно сказал:
— Как с утра солнце жарит… Белка, хочешь мороженого?
И она ответила сразу:
— Ага!
Вот ненормальная! Следовало держать себя с юным Рытвиным заносчиво и неприступно. Он был сыном человека, который задумал черное дело и грозил бедой многим людям, в том числе отцу Вашека и Сёги. Но… с одной стороны — не сам же Костя грозил, он-то, скорее всего, ничего и не знал. С другой стороны — можно было попробовать уговорить его, чтобы повлиял на папашу. А с третьей стороны… Однако, про «третью сторону» Белка не решилась признаться даже себе, горячие мурашки начинали покусывать щеки… Хотя признавайся или нет, а юный Рытвин ничуть не походил на сытого и вредного сыночка миллионера. Даже… наоборот…
На углу Газетного и Первомайской, недалеко от Каменного моста, голубела матерчатыми зонтиками летняя кафешка «Атлантида». Туда они и зашли. На просвеченных зонтиках мельтешили тени кленовой листвы. Посетителей почти не было, только под крайним зонтиком тянули пиво два небритых дядьки (видать, с похмелья). Костя джентльмески подвинул Белке стул, отдал ей чехол и пошел к прилавку. Вернулся он с двумя блестящими вазочками (даже вазами!). Горки белых шариков сияли как снежные вершины. У Белки побежали слюнки (вот бессовестная!). А Костя наклонился к ней и прошептал:
— Белка, извини. У тебя не найдется десяти копеек? У меня не хватило…
— Ой, конечно! — Белка из сумки выхватила кошелек. — Вот… Или давай пополам! Сколько это стоит?
— Не надо пополам… — он схватил у Белки гривенник, отбежал к прилавку, вернулся опять. Забрал у Белки чехол, положил его на стол, а сам сел сбоку от Белки — не за столом а в сторонке. И вазу с мороженым держал перед собой как кубок.
— Налегай, — велел он и ложечкой отправил в рот целый «сугроб».
Белке что делать-то? Она — тоже. Мороженое пахло ванилью. Рытвин смотрел на Белку из-за белой горки и улыбался. Рядом с мороженым загорелое лицо Кости казалось особенно смуглым. Он сказал:
— Я знаю, о чем ты подумала. «Сын такого папочки не наскреб дести копеек!»
— Ничего подобного! — старательно возмутилась Белка, потому что подумалось ей именно это. И тут же решила, что время перейти в атаку.
— Если честно, то я как раз подумала про твоего… папочку. Только по другой причине. Ты знаешь больницу скорой помощи? Ту, что на Фрунзенской?
— Конечно, знаю! Я там в ожоговом центре лежал, пока не переправили в частную клинику. После… ну, после одного дела.
Надо было бы спросить: «Что за дело?» Но Белка сурово сказала:
— Зато не знаешь, наверно, что твой отец задумал эту больницу пустить по ветру и устроить в ней отель международного класса… Или знаешь?
Костя не удивился, не возмутился, Просто качнул головой:
— Не, я не знал… Думаешь, отец со мной советуется? У него хватает референтов…
— А ты представляешь, какой это будет разгром? Там сложившийся коллектив врачей, там громадный опыт работы, традиции… — Белка говорила это и будто видела перед собой лица Вашека и Сёги. Она по сути повторяла то, что сказал накануне Вашек. — Там налаженная система. Там лучший в области ожоговый центр… в котором ты и лежал… Костик, скажи отцу, а?
Как это у нее вырвалось — «Костик»? И такое вот жалобное «а»…
Костя опять не удивился. Только стал чуть печальнее. Отправил в рот новую порцию.
— Ты думаешь, он послушает?.. Белка, у него свои эти… принципиальные установки. Один раз я спросил: «Зачем ты так?» Он говорит: «Как так?» — «Ну, — говорю, — ты как ледокол. Прешь через торосы, никого не замечая вокруг». А он: «Я замечаю. Только не могу всех жалеть. Пру потому, что у меня такая жизненная функция. Быть ледоколом лучше, чем болтаться дырявой лодкой в гнилом пруду. Ты не согласен?» Я сказал, что можно не дырявой и не в пруду. А он: «Это не для меня…»
Такой разговор случился, в феврале, незадолго до похищения. Вечером Костя валялся на диване, вертел в руках замызганного тряпичного повара Пантелея. (Это был давний, с младенческой поры, любимец. Не простой повар, а морской, то есть кок — под грязно-белой курткой виднелась тельняшка. Похожий на гриб поварский колпак, из-под которого торчали рыжие космы, украшал синий якорь. На круглой рожице Пантелея можно было заметить склонность к философским суждениям.) Отец вошел, как всегда, без стука. Встал над диваном — тяжелый, широкий, загородивший свет торшера.
— Я смотрю, ты опять бездельничаешь…
— Да, — сказал Костя.
— Репетиторша по английскому жаловалась: ты не делаешь задания.
— Да, — сказал Костя.
— Она тратит на тебя силы, пытается вдолбить в тебя знания…
— Ничего она не пытается, — сказал Костя, подбросив и поймав Пантелея. — Она дура. И нужны ей не мои знания, а твои деньги. Потому и жалуется. Чтобы показать старание.
— Давай наймем другого репетитора.
— Зачем?
Костя почуял, как отец начал сдержанно закипать.
— Что значит «зачем»? Без английского ты никуда!
— А куда «никуда»? — спросил Костя, а Пантелею мысленно сказал: «Ты у меня самый хороший».
— «Никуда» — значит ни в какое дело, — терпеливо разъяснил Андрей Андреевич Рытвин, главный акционер, генеральный директор, председатель всяческих советов и прочая, прочая.
— А в какое дело? Как у тебя? — простодушно спросил Рытвин-младший.
— Оно тебе чем-то не нравится?
— Я не понимаю — зачем?
— Что «зачем»? Зачем я не сплю ночами, рискую головой, воюю с дураками, перекраиваю экономику области?
— Ну да… Только ты не перекраиваешь, а накапливаешь капиталы. Сам говорил.
— А это по-твоему не цель?
Тогда-то и состоялся разговор о ледоколе, про который Костя сказал Белке. (И она не знала, как царапнулись у него в горле слезинки, он сглотнул их вместе с мороженым).
Отец постарался перейти на философский тон:
— Дорогой мой, каждому в мире отпущена своя доля. И если мне написано судьбой быть не шаландой, а большим кораблем, то я обязан им быть.
— И грузишь, грузишь трюмы. А зачем? У тебя ведь и так все есть. Оставил бы что-нибудь и другим…
— А я и оставляю! — рявкнул отец. — Многим! В том числе и тебе! Чтобы ты не знал нужды, не пресмыкался перед всякой сволочью, а стал в жизни хозяином!
— Хозяином станет Шурик, — вспомнил Костя старшего брата. — У него все данные…
— И ты сможешь, если захочешь!
— А зачем? — Он сказал это спокойно. Отец же решил, что сын издевается.
— Если ты еще раз скажешь это дурацкое слово, я дух из тебя вышибу!
— Ладно, — покладисто отозвался Костя. — Но я все же скажу еще раз.
— Вот оно что! Будешь указывать, каких я должен тебе выбирать охранников?
— Он был не охранник, он мой друг.
— Знаем мы таких друзей! Сперва ходит, как ласковый кот вокруг сала, а потом потащит к себе в постель. Слышал небось про таких… «любителей мальчиков». Не грудное дитя ведь…
— Слышал. Вадим не такой… — мысленно сжав кулаки, выговорил Костя. — У него, между прочим, жена и дочка.
— Да хоть сто дочек!.. Видел я, как он гладил тебя то про головке, то по плечику.
— Он не гладил меня
— Ну да, и это тоже. Знаю, сообщали. Беседы на тему, что не в богатстве счастье.
— А оно в богатстве?
— А это не тебе судить! Подрасти сперва, хлебни с моё, а потом решай!
— Не буду я хлебать… твое. Нет аппетита, — полушепотом сказал Костя (защекотало в горле). И посадил Пантелея верхом на колено.
— Слушай, ты!.. — взревел папа Рытвин. — Думаешь, можно плевать отцу в рожу?! Сопляк! Я тебя взгрею так, что не сядешь целый месяц!
Костя пересадил Пантелея с колена на грудь и пообещал:
— Я не сяду, а ты сядешь. Надолго. За насилие.
— Чего-о? — От неожиданности Рытвин-старщий запел петухом. Подбоченился, нагнулся над диваном: — Станешь жаловаться
Костя на груди под Пантелеем быстро тронул крохотный шарик на шнурке. Потом сел, уперся локтями в диванный валик.
— Папа…
— Что? — растерянно сказал Рытвин-старший, услышав непонятное изменение в тоне сына.
— Папа, ты до сих пор не понял, да? После того, как
Отец обмяк. Оглянулся, притянул круглый вертящийся табурет, сел…
— Костик… но это же
— Как и у тебя, — бесстрашно хмыкнул Костик. — У тебя это было раньше…
— Ну и что? Было… Как говорят, сердцу не прикажешь… А что, разве Эмма Сергеевна плохо к тебе относится?
— Что ты, замечательно, — искренне сказал Костик. — Да только не все ли равно…
— И что теперь? Ну, теперь-то что? — почти простонал отец. — Ведь человека-то не вернешь… Я же не толкал ее на эту дурацкую Суматру, она поехала
— Ты даже не пытался уточнить списки… — сипло от слез проговорил Костя.
— Да пытался я! Ты просто не знаешь, как пытался! Но там погибли больше двухсот тысяч! Разве найдешь каждого? Ты считаешь, будто я в чем-то виноват! А в чем? Сдвинулись тектонические плиты, это планетарный процесс! По-твоему, я мог их удержать?
— Конечно, не мог, — мстительно сказал Костя. — Даже твои капиталы здесь без пользы.
— Да. Я не Господь Бог!.. А то, что она оставила тебя со мной, это счастье. Для тебя. Уехал бы с ней загорать на Индийский океан и где был бы теперь? Лучше было бы?
— Да… — шепотом сказал Костя. — Да…
Было бы лучше. Чтобы не выть в подушку по ночам, чтобы, не обливать слезами Пантелея — единственного оставшегося друга. Хотя и в слезах не было ни капли облегчения. Ведь если бы расстались просто так, на время, если бы она уехала, пообещав: «Я вернусь, мой маленький, и заберу тебя…», можно было бы рыдать и в то же время мысленно прижиматься к ней!
Костик головой Пантелея прикрыл себе губы. Чтобы не дрожали.
Отец сказал неуклюже:
— Вот мусолишь это… недоразумение. Раз уж не можешь расстаться с детскими привычками, давай купим игрушку посовременнее. Говорящую, с электроникой…
Косте сразу стало полегче. Потому что можно ощетиниться и загнать слезы поглубже. Можно ответить.
— Что ты, папа, — сказал Костя вежливо. — Это давний друг. Давних друзей не бросают, а новых не покупают. Это ведь не жена…
Ох как хотелось, чтобы отец ударил с размаху, швырнул на пол, избил до потери сознания!
Отец встал, пошел к двери. Там оглянулся. Проговорил хрипловато, как курильщик, хотя сроду не курил:
— Костик, а я ведь тебя люблю… Но что я могу сделать?
Тогда Костя сказал ему в спину:
— Можешь. Верни Вадима.
Рытвин-старший замер на миг, ухватившись за косяки.
— Нет, — ответил он. — Ради тебя как раз — нет.
Этого Костя, конечно, не рассказал Белке. Хотя, по правде говоря, хотелось рассказать. Потому что она слушала как-то по особому. Наверно, и сама этого не замечала — небось, думала, что насмешничает или изображает равнодушие, а глаза делались за очками… ну, похоже, как у Вадима, когда он сажал Костика напротив и спрашивал: «Что с тобой, отрок?»
Белка и сама не знала за собой такого свойства. Уже много позже, осенью, Вашек сказал ей: «У тебя глазища, Элизабетта, будто катушка для ниток».
«Ничего себе сравненьице!» — возмутилась она.
«Та-а. Ты глядишь на человека сквозь свои очки, будто вытягиваешь из него всё и мотаешь на себя, как на нитку».
«Ну да! И за это меня считают конфликтной личностью и зовут «Элизобетономешалкой».
«Мешалку» ты придумала сама. А на самом деле ты «моталка».
Она замахнулась на Вашека, а вертевшийся рядом Сёга заметил:
«Тили-тили, тили-тили, что-то вновь не поделили…»
Тогда они решили надрать ему уши, но этот негодный тип ускакал вместе с Драчуном, Дашуткой и Славиком Ягницким зажигать осенние фейерверки.
…Нет, все равно Костя не стал так уж сильно откровенничать. После рассказа по спор о «ледоколе и лодке» он только хмыкнул: «Видишь, вечный конфликт отцов и детей, как в передаче «Семейные окна». Особенно, когда речь о смысле жизни…» И вдруг, сделав новый глоток, он глянул непонятно. То ли дурашливо, то ли всерьез:
— Слушай, Белка Языкова, а ты думала про смысл жизни?
— Да! — сразу сказала она (и чуть не получилось «та-а»).
— Правда? А часто?
— Не часто, — призналась Белка, ощутив, что в разговоре есть какой-то «второй слой». И что шутить не стоит. — Первый раз полгода назад, когда смотрела на Ниагару… Ты видел Ниагару?
— Не видел, — откликнулся Костя с уважением. — Я в Америке не был. В Скандинавии был, в Италии, Франции, в позапрошлом году ездил с… мамой… В Штатах мой старший брат учится, в экономическом колледже, а я за океаном не бывал ни разу… А что Ниагара? Впечатляет?
— Впечатляет… У меня в Канаде тетя живет, я к ней летала на Рождество. И там мы ездили посмотреть на водопад, к самой границе со Штатами. Ну и вот… Я глянула и сперва обалдела вся, до кончиков пальцев. Громада такая… необозримая. Просто целый водный космос! Рев несмолкаемый. Ветер брызги доносит, а они сыплются и замерзают, холод ведь был, зима. А я стою, ничего не помню, будто сама заледенелая. И долго так… А потом вдруг подумалось: «А зачем?»
— Что… зачем? Ниагара? — осторожно спросил Костя.
— Нет. Мы зачем? Люди… Вот этот водопадище… он такая силища, такая… своя жизнь… Понимаешь, он живет сам по себе, независимо от нас. И если бы люди исчезли, он все равно ревел бы так же, громадный. Мы ему совершенно не нужны…
— И горам, и океану… — тихо сказал Костик. — Так?
— Так… Значит, ты понимаешь?
— И всей планете мы ни к чему. Она летит себе и летит… — с непонятной угрюмостью подтвердил Костик. — Океаны плещут, ветры дуют, а мы… а люди как букашки на громадном звере. Зверь их не замечает, пока не начинают его щекотать и кусаться. А тогда он вздрагивает… Тряхнет шкурой — и многих будто и не было. Вот тебе и смысл…
— Это ты про цунами, что случилось перед Новым годом? Да?
Костя быстро глотнул мороженое и кивнул. И стал смотреть мимо Белки, далеко куда-то. А она, не зная, как разбить накатившую неловкость, проговорила:
— Теперь многие боятся, гадают: в какую заграницу поехать, чтобы там не тряхнуло?
Костя пожал плечами: это, мол, их проблемы…
Тогда, уже совсем не зная что сказать, Белка с ненастоящей бодростью заявила:
— А я, между прочим, думала, что ты нынче тоже где-нибудь в заморских краях…
— Как видишь, не в заморских… — рассеянно откликнулся Костя.
— Но собираешься куда-то, да? — («Вот пристала к человеку, идиотка!»).
— Что? — встряхнулся Костя. — Нет… Не знаю. Не с кем ехать. Отец весь в своих делах…
Белка открыла рот и сразу хлопнула губами. Но он успел заметить ее чуть не вылетевший вопрос: «А мама?»
И тогда он сказал про маму…
Он сказал это всего одной фразой: «Мама погибла зимой на Суматре, в том цунами». Но почему-то ему стало легче, будто выплакался.
А Белка сидела, как насквозь виноватая. Пробормотала:
— Я ведь не знала… Ты извини…
— За что? — усмехнулся Костя Рытвин. Не обидно, а даже ласково как-то. — Не грусти, Белка, все в норме…
В этих слова ей почудилась взрослая снисходительность. И непонятно было, о чем говорить дальше. Костя поставил вазу с мороженым на стол, нарочито зевнул. И тогда Белка — просто чтобы не молчать — показала подбородком на Костину ногу:
— Смотри, ты капнул.
На загорелой коже повыше колена белел похожий на крохотную ромашку след. Костя нагнул голову, тронул «ромашку» пальцем. Глянул из-под упавших волос.
— Это не мороженое, это еще давно. Капля кипятка…
Белка опять поежилась. И шепнула:
— Жуть какая. Больно было?
Костя ответил сразу:
— В первый миг и правда жуть. А потом будто отключка такая… Даже вот это было уже не так больно… — Он вывернул левую руку. От локтевого сгиба до запястья тянулся светлый ожоговый шрам…
Его взяли в раздевалке школьного спортзала. Ловко так и без всяких там хитрых уловок. В дверь зала кто-то сказал: «Костя Рытвин, к тебе тут пришли, выгляни на минутку…» Он взглядом спросил позволения у преподавателя, шагнул за порог. Тут же к лицу прижали что-то влажное и пахучее… и всё исчезло.
Как такое могло случиться в элитной гимназии, набитой электронными датчиками и охраной? Скорее всего купили кого-то… Потом Костя узнал, что его вынесли в картонной коробке, вместе с другими коробками и прочим строительным мусором, оставшимся от ремонта…
Пришел в себя Костя с тяжелой головой и комом тошноты в желудке. Ему совали под нос вату, пропитанную резкой вонью. Костя дернулся. Оказалось, что он привязан к стулу. Икры и щиколотки были примотаны чем-то липким к ножкам, туловище — к спинке. Плечи и руки остались свободными. Он был такой, каким его выхватили с урока: в синих атласных трусиках, в белой маечке с черной витиеватой надписью:
Костя с трудом повел глазами. Комната была, видимо, подвальная. Тусклые окошки высоко над полом, поломанная мебель по углам, серый бетон стен. Перед Костей оказались двое: девица — вроде тех, кого печатают на журнальных обложках, и молодой мужчина. Он лицом, фигурой и движениями был похож на тренера, только одет не по-спортивному, а в темный костюм с галстуком. Двигая торчащей, как у черепа, челюстью мужчина проговорил:
— Очнулся, Рытвин? — Голос бы какой-то механический. Стриженные ежиком волосы поблескивали под горевшей у потолка лампочкой.
Костя изо всех сил нагнулся, его стошнило, забрызгало ноги. «Тренер» брезгливо шагнул назад.
— Перестань блевать, Рытвин и слушай. Чем скорее кончим, тем лучше…
— Дайте попить, — сказал Костя.
Девица кокетливо пропела:
— Мистер Икс! Мистер И-и-икс! Мальчик просит водички!
Дальше начался маскарад. Или кино! Из-за косого громоздкого шкафа (видимо, за ним была дверь) появился длинный человек в таком же, как у «Тренера», костюме и в глухой черной маске — наверно, из капронового чулка. Он изгибался на ходу. В длинных пальцах он держал фаянсовую кружку с мирным таким рисуночком — желтый утенок с красными лапами. Протянул кружку Косте. Руки «Мистера Икса» двигались мягко и волнообразно, словно водоросли. Костя взял кружку, прижался губами. Вода была с запахом ржавчины и хлорки — видимо прямо из-под крана, без фильтров. Ладно,
«Мистер Икс» мягко вынул кружку из Костиных пальцев. «Тренер» заговорил опять:
— Ну, хватит церемоний, Рытвин. Ты, надеюсь, понял, что с тобой случилось?
Костя кивнул. Конечно, он понял, Слышал про такое и читал. И думал не раз, что когда-нибудь
— Не будем тянуть волынку, — продолжал «Тренер» бесцветным своим голосом. — Мы не в кино и не в детективной книжке…
«Как раз будто в кино», — снова подумал Костя, глянув на «Мистера Икса». Тот, словно прячась от взгляда мальчишки, мягко слинял за шкаф. А «Тренер» говорил, как динамик диспетчера:
— …Пока ты приходил в себя, папочке мы все сообщили и назвали сумму. Папочка поторговался и уступил…
— Долго торговался? — вдруг выскочило у Кости.
— Не очень, — хладнокровно отозвался «Тренер». — Как раз пока ты отходил от наркоза… — Теперь ему нужно только одно: ты должен подтвердить, что гостишь у нас…
— Спасибо за гостеприимство, — сказал Костя.
— Пожалуйста, — кивнул «Тренер» (а девица хихикнула). — Сейчас мы свяжемся с господином Рытвиным по телефону, и ты подтвердишь, что шутить с тобой не собираются. И попросишь папу поторопиться…
«Тренер» протянул руку, девица дала ему мобильник.
— Андрей Андреевич? — учтиво (хотя по-прежнему механически) — выговорил «Тренер». — Ваш сын на связи. Общайтесь… — И протянул телефон Косте.
Голос отца показался Косте на удивление спокойным:
— Это ты, Константин?
— Я… — сказал Костя хрипловато.
— Как ты там? Где?
Ну и вопрос!
— Не знаю, где, адрес не сказали… — Костя проглотил тошноту.
— Как с тобой обращаются?
— Нормально обращаются. К стулу вот привязали. Стул ничего, удобный. Холодно только, я ведь почти голый, прямо из спортзала…
Было и правда зябко, он только сейчас это ощутил, вздрогнул.
— Костя, это скоро кончится, я делаю все возможное, — уверенным тоном сообщил отец. — Ты держись. Будь мужчиной.
Злость резанула Костю неожиданно и сильно.
— А как это быть мужчиной? Мне, наверно, не дадут!..
— Держись, — опять сказал отец.
— Папа, а много они запросили?
— Это не твое дело! — Отец, кажется, сорвался, занервничал. — Потерпи! Скажи этим… что я не опоздаю.
Тягучая спокойная тоска обволокла Костю. Вместе с тошнотой и зябкостью она образовала кокон, в котором он обессилел и стал равнодушен.
— Папа, ты не торопись… Если ты заплатишь, они деньги загребут, а меня все равно убьют.
То, что его убьют, Костя понял, когда увидел «Мистера Икса». Запрыгали мысли, сложившиеся в такое вот соображение: «Он в маске. Не хочет, чтобы я его видел? Нет, он не от меня прячется, а
Страшно было? Да, наверно. Но страх жил отдельно, как бы за внешней оболочкой кокона, которая окружала Костю. Внутри же было ощущение, похожее на вопрос: «А если и не убьют —
И хотелось потерять сознание. А что дальше будет — наплевать…
«Тренер» взял у него мобильник.
— Андрей Андреевич, вы убедились, что это ваш сын? Не обращайте внимания на его фантазии, убивать его мы не будем… если вы не станете тормозить дело. А если станете, тогда увы… Но он умрет не сразу, а после некоторых ощущений. И чтобы вы поняли, что мы не шутим, вы сейчас послушаете, как мальчик верещит… — «Тренер» протянул назад руку, и вновь появился «Мистер Икс». На этот раз он держал большой фаянсовый чайник — все с тем же милым утенком, что и на кружке. Из-под крышки чайника вскакивали клочки пара.
— Дайте мне! — подскочила к «Мистеру Иксу» девица, она часто дышала. Тот волнообразным движением отстранил ее, плавно шагнул к распахнувшему глаза Косте, медленно наклонил носик. На ногу упала капля.
Стальной раскаленный стержень прожег кожу, мышцы, кость, всё существо. Костя выгнулся, задохнулся. Но… почти сразу он ощутил, что это не его боль. То есть она была ужасна, но… опять где-то за оболочкой кокона. А здесь, внутри, были два чувства: брезгливое отвращение к эти гадам и желание все кончить скорее.
— Кретины, — выдохнул Костя. — Думаете, я боюсь? Ну-ка дай!..
Видимо, «Мистер Икс» растерялся. Потому что он позволил Косте перехватить ручку чайника, отпустил. Чайник был тяжелый.
— Смотрите, — сказал Костя и пустил из носика на левую руку струю…
Багровая боль оглушила его, стиснула, остановила дыхание. Но мягкий кокон снова защитил Костю, а следом стала наваливаться спасительная тьма. Последнее, что увидел Костя, это как на дверце шкафа вдруг отлетела щепка и появился черная дырка. «Бу-туп! Бу-туп!.. — донеслись тугие удары. Уже после Костя понял, что это были выстрелы с раскатившимся по подвалу эхом. Кто-то (наверно, девица) тонко заорал. И тьма стала глухой и полной…
— Меня спас Вадим и его друзья, — сказал Костя Белке. — Отец уволил его, но мы все равно иногда встречались, я убегал к нему, если удавалось отвязаться от охраны. Редко удавалось, но бывало… И один раз Вадим подарил мне эту штучку… — Костя расстегнул пуговки рубашки и показал желтый прозрачный шарик на шнурке. — Просил никогда не снимать. Я и не снимал… Сюда вделан чип, он дает излучение особой частоты… Когда папочка заметался… — (Костя сказал «п-папочка», не скрывая усмешки.) — Когда он заметался, то понял: в милицию звонить — себе дороже, телефоны на перехвате. И пустил гонца разыскивать Вадима, тут уж не до гордости. Вадим был единственный, кто мог всерьез что-то сделать… Ну и сделал. Его локаторы тут же взяли пеленги… Знаешь, что такое пеленги?
— Еще бы! — вспомнила Белка Треугольную площадь.
— Ну вот… Вадим с ребятами сразу в машину. Они знают, как себя вести в таких случаях… А я очнулся только в ожоговом центре… Рука замотана, на ноге пластырь… Отец рядом сидит. Спрашивает:
«Как ты себя чувствуешь?»
У меня рука ноет, нога тоже, но не сильно. Сделали, наверно, обезболивающий укол. Я говорю:
«Как… В соответствии с указанием. Ты же велел мне быть мужчиной…»
А он:
«Ты и был им».
Хотя, он еще не знал, что я сам плеснул на руку.
Меня опять досада взяла, прямо хоть плачь. Я говорю:
«А вот и нет. Мне все было по фигу… А много они за меня запросили?»
Он только хмыкнул:
«Да уж немало…»
«А ты долго торговался?»
«Недолго, — сказал он и, кажется, тоже рассердился. — Ровно столько, чтобы протянуть время. Чтобы Вадим успел…»
Тут я и услышал про Вадима. Как он спасал меня…
Вадим пришел на следующий день. Откуда-то он знал уже, что Костя сам ошпарил руку.
— Зачем ты так?
— Не знаю… Думал, все равно конец. Хотелось… ну, все разорвать, что ли…
— Наверно, не в этом дело, — сказал Вадим. — Не только в этом, да?
Костя молчал.
— Кот… — сказал Вадим (он часто называл Костика именно так). — Если человека нет в списке погибших, есть еще шанс… Может, она просто не хочет возвращаться… пока…
— Почему?
— Откуда я знаю…
«Если жива и не хочет, это еще хуже», — чуть не сказал Костя и вздрогнул. Потому что нет, не хуже! Путь не возвращается, но лишь бы весточку подала…
И все же он не сдержал горечи:
— Улетела, как бабочка…
— Кот, — сказал Вадим. — Давай договоримся. О матери — ни одного плохого слова.
— Почему? — сумрачно спросил Костя.
— Потому что это нарушение законов природы.
— А когда
— Кот, у тех, кто избивает и оставляет, судьба страшнее, чем у их детей. Эти женщины потом спохватятся и… содрогнутся от ужаса. Не раз бывало, что через много лет они искали дочерей и сыновей, чтобы вымолить прощение…
— Кто-то, может, искал, а кому-то до лампочки…
— В таком случае… воздастся им за все дела после… — тяжело выговорил Вадим.
— На том свете, что ли? — хмыкнул Костя.
— Ну да, я знаю, ты человек неверующий…
— А ты верующий. Тогда скажи. Если Бог существует, зачем допускает
— Ты про цунами?
— Ну… и про него тоже…
— Это не Бог. Это Земля. Людям бы жить с планетой в ладу, а они уродуют и тиранят ее. Вот она и вздрагивает. Создатель сотворил вселенную с законами для планет и человечества, а если люди нарушают эти законы, Он здесь при чем?
Костя хотел заспорить снова. Он мог бы задать кучу новых горьких вопросов, но вдруг ослабел и устал. Посмотрел Вадима, который тоже очень устало согнулся на табурете. Клочкасто-рыжий, веснушчатый, худой. Совсем не похожий на человека из боевой группы. И Костя вдруг спросил то, о чем ни разу не спрашивал прежде:
— Вадим, а ты убивал людей?
— Нет, я ведь служил во флоте, в команде крейсера. Поэтому не приходилось. До вчерашнего дня, когда брали подвал. Там снаружи было четверо. Они в нас, мы в них…
— А тебе за это ничего не сделают?
— Да что ты! Это борьба с захватом заложников, мы имеем право…
— Костя, а их всех постреляли, да? — шепотом спросила Белка.
— Нет, девчонку ту и мужика, который со мной говорил, взяли. Я их потом узнал на фотографиях… А тот, что в маске, слинял… Следователь мне даже не верил, что был какой-то «Мистер Икс». Говорил, что это у меня типа бреда… Ух, Белка, я разозлился! Сказал: «Видать, немало вам в лапу дали, чтобы вы его посчитали бредом!» Он тоже психанул: «Был бы ты мой сын, показал бы я тебе «лапу», несмотря на твои бинты!»… Это уже в частной клинике было, его врачи быстро попросили на выход…
— А твой папа этого Вадима… он его не звал обратно в вашу охрану?
— Звал, конечно! Чего только не обещал! Но Вадим был уже в группе «Локатор».
— Спецназ такой, да?
— Нет… Они спецназ лишь в особых случаях. А вообще это организация по защите безнадзорных детей. Помогают им по-всякому, устраивают, оберегают от всяких гадов, как могут…
— Ой, Костя! — сразу вскинулась Белка. — У меня есть знакомый мальчишка, бывший беспризорник… Да нет, сейчас у него все в порядке, только тут такое дело… У тебя дома не найдется ненужных шахмат?
И коротко рассказала про Сёгу.
Костя ничуть не удивился.
— Нет проблем. У тебя есть телефон? Дай твой номер и запиши мой… А насчет больницы я отцу, конечно скажу. Только ведь сама понимаешь…
— Понимаю, — грустно кивнула Белка.
Квартал элитных коттеджей назывался уютно так — «Бережок». Он был расположен совсем недалеко от Библиотечной улицы, ниже по течению Иртушки, в окружении рощиц и яблоневых садов. Костя прошел по короткой аллее, ощущая спиной объективы следящих камер. Оказался у кирпичной стены — в ней была железная зеленая калитка с накладным узором из арматурных прутьев. Рядом белела аккуратная кнопка. Звонить не пришлось, калитка отошла сама — въехала в толщу стены.
За стеной в стеклянной будочке скучал симпатичных привратник Миша. Пестрая рубаха его была распахнута, рукоятка «макарова», торчала из-за ремня, прилипая к голому животу.
— Кось, тебя Андрей Андреич спрашивал, — демократично сообщил Миша. — Звонил: не знаю ли я, где ты?
— Будто
И он пошел к дому, привычно поддавая коленками чехол ракетки. В ней и правда лежала легкая электрошоковая дубинка. Конечно, если опять захотят скрутить и увезти, она не поможет. Это оружие против случайной шпаны или всяких там «любителей мальчиков», о которых говорил отец (и Вадим предупреждал). Все-таки с такой штучкой спокойнее…
В доме было прохладно. И тихо. Только занавесь в передней шевельнулась — там тоже «секьюрити». Потом с лестницы окликнула Костю мачеха — красавица Эмма:
— Косик, дорогой, про тебя папа спрашивал.
— Он где?
— В кабинете. Но у него гость…
«Подумаешь, гость…»
Костя бросил у вешалки «ракетку», взбежал по ступеням, надавил плечом дубовую дверь. Она отошла тяжело, с мягким звяканьем сигнала. Отец и гость сидели у шахматного столика. Сбоку на столике торчала темная бутылка и блестели рюмки. Отец оглянулся.
— Здороваться надо, милостивый государь. Если уж явился без спроса…
— Вы так заняты игрой. Думал, не услышите…
Они и в самом деле играли в шахматы (вот удача!). Гость мельком, но с любопытством глянул на Рытвина-младшего. Отвернулся к фигурам, потом быстро глянул еще раз — будто щекотнул бархатистыми темными глазами. Глаза эти как-то не подходили к длинному помятому лицу пожилого человека. Прическа у гостя была старомодная — гладкая, блестящая, с прямым пробором. Любопытный тип. Наверно, какой-нибудь акционер, которого «п-папочка» хочет привязать к своим делам…
Костя двинул к столику кожаное кресло. Оно выглядело массивным, но было легким и катилось от одного толчка. Костя с ногами, не снимая бежевых (под цвет костюмчика) кроссовок, «на ходу» прыгнул в кресло, сел на пухлый подлокотник, подъехал к игрокам совсем близко. Отец покосился и ничего не сказал. Видимо, решил быть в глазах гостя добродушным папашей, который снисходительно смотрит на мелкие вольности своего отпрыска.
— Ты зачем меня искал? — спросил Костя, разглядывая фигуры, вырезанные из моржового клыка.
— Я не искал, а
— Я гулял с девочкой, — светским тоном разъяснил Костя. — Угощал ее мороженым и обсуждал разные вопросы.
— Если не секрет, какие? — рассеянно сказал Андрей Андреевич, двигая пешку.
— Не секрет… Правда, что ты хочешь больницу скорой помощи превратить в отель?
Несколько секунд висело абсолютное молчание. Рытвин-старший двинул пешку еще раз и наконец отреагировал:
— Тебе не кажется, радость моя, что это совершенно не твое дело?
— Не-а, не кажется. Они там в ожоговом центре вытаскивали меня из шока и возились со мной, пока ты не переправил меня в клинику Гаевского.
— Вовремя переправил. В той больнице даже простых бинтов не хватало…
— Вот и подбросил бы им денег на бинты, а не выгонял их.
— Да тебе-то что? — сказал отец уже с ноткой нетерпения.
— Там работает отец моих друзей.
Это было наглое вранье — он ведь даже в глаза не видел детей хирурга Горватова. Но какая разница? И вдруг такое сообщение как-то повлияет на «папочку»?
Конечно, не повлияло. Андрей Андреевич даже зевнул:
— Без работы не останется…
— Ну да! Распихают всех специалистов по районным больницам…
— Ты кто? Председатель профсоюза медиков?
— Не-а… А чем отель лучше больницы?
— Это сложный финансовый вопрос…
— А не человеческий, да?
— У тебя есть еще ко мне какие-то дела? — сухо спросил Рытвин-старший.
— Есть. Мне нужен вон тот конек…
— Что за фокусы! Зачем?
Костя объяснил напрямую:
— Один мальчик собирает коллекцию шахматных коньков. Белых, с правой клетки. Я ему обещал…
— Это, между прочим, очень дорогой шахматный набор, — уже помягче сказал отец.
Костя тщательно подобрал слова:
— А что, потеря этой фигуры сильно подорвет финансовую мощь твоего концерна?
Гость, все время молчал, склонив блестящую голову над столиком. А теперь быстро глянул исподлобья. Отец отчетливо произнес:
— Константин, пошел вон.
— А конек? — сказал Костя.
— Стервец какой!.. Подожди, доиграем и возьмешь. Убирайся.
— То подожди, то убирайся…
— Убирайся и подожди у себя…
— Папа, но мне надо сейчас! Я обещал срочно! — нетерпеливо соврал Костя («Возьму и сразу позвоню Белке!»). — Можно ведь его чем-нибудь заменить на доске! Хотя бы рюмкой!
Гость опять поднял глаза (и как бы погладил ими Костю).
— Андрей Андреевич, мальчик прав… Но только не рюмкой, а вот… — И он стянул с длинного пальца тяжелый перстень. — Можно провести некоторую ассоциацию: камешек этот похож на глаз Буцефала…
Перстень был явно золотой, а камешек (вернее камень!) — темно-красный. Видимо, рубин. Золото стукнуло о перламутровую клетку, а коня гость протянул Косте.
— Берите… если папа не против.
— Папа не против… — буркнул отец. — Только не мешай нам, иди к себе.
— Спасибо, я пошел… Но тебе, папа, сейчас будет мат…
Костя смотрел на доску. И не только на доску. Еще и на длинную кисть руки, с которой был снят перстень. И опять на шахматы. И…
— С какой стати мат?! — вскинулся отец.
— Константин прав, — наклонил голову гость. — Реальная угроза… Вы должны признать, Андрей Андреевич, что в шахматах я посильнее вас.
— Но не сильнее меня, — с вежливой дерзостью, — сказал Костя. — Папа, хочешь я доиграю за тебя?
— Храбро, но бесполезно, — улыбнулся гость.
— Это как посмотреть… Папа можно?
— Борис Ильич, вы не возражаете? — спросил отец.
Гость посмеялся, фамильярно так, по-приятельски:
— Вы, Андрей Андреевич, ищете достойный способ избежать разгрома… Что ж, я не возражаю. Но Константину разгром гарантирован.
— А если нет? — спросил Костя.
— А если да? — Борис Ильич пошевелил длинными смуглыми пальцами. В Косте тонко, натянуто дрожали нервы. Впрочем, ощущение было какое-то отстраненное. Словно это и не Костя, а другой мальчишка, на которого он смотрит со стороны…
— Хотите пари? — сказал Костя, отводя глаза от рук гостя.
— Гм… а каковы ставки?
— А вот! Ваш перстень! Если проиграете, он мой!
— Ого! У вас, Костя губа не дура!.. А что с вашей стороны?
— Ну… хотя бы так. У меня есть коллекция редких марок, британские колонии. Когда-то увлекался… Она стоит не меньше перстня!
Борис Ильич вопросительно глянул на Рытвина-старшего.
— Я не против, — усмехнулся тот. — Пусть рискует, это его имущество.
— Но мальчик проиграет…
— Фиг, — сказал Костя. — Извините. Проиграете обязательно вы… Борис Ильич.
Отец засмеялся. Борис Ильич развел руками.
— Ну, что же. У меня племянник филателист. Будет ему царский подарок…
Костя сунул в нагрудный кармашек тяжелого костяного коня. Рывком двинул кресло вплотную к столику. Колени нависли над инкрустированным бордюром. А сам Костя навис над фигурами. И двинул левого слона.
— Ого, — сразу озаботился Борис Ильич. — Не ожидал. Впрочем, это не меняет дела. Мы вот так… — И передвинул ладью.
Костя сделал вид, что задумался. Думать было не о чем, все ясно, однако хотелось унять внутри нервы-струнки. А Борис Ильич (наверно, чтобы отвлечь противника) рассеянно проговорил:
— Странное, однако, хобби у вашего друга. Что за радость собирать шахматных коньков?
— У всякого в жизни свои радости, — тут же отозвался Костя (спор поможет успокоиться). — Одни собирают коньков, другие марки… А кто-то скупает акции и наращивает капиталы, тоже радость… — И переставил ферзя.
Краем глаза, он увидел, как грубоватое, будто из дерева вырезанное лицо отца, напряглось.
— Это влияние некоего взрослого приятеля, — небрежно объяснил он гостю. — Этакая помесь омоновца с толстовцем-богоискателем…
— Никогда он не был омоновцем! — искренне возмутился Костя. — Никого не бил и не калечил! До того случая…
— Ну да, слов нет, я ему благодарен, — поспешно согласился отец. — Но только вот его философия…
Борис Ильич привстал над столом, разглядывая фигуры. И, не подняв головы, спросил:
— А ваш приятель-философ… он разве не объяснил вам, что радость не в деньгах, а в тех возможностях, которые они дают?
— А он этого не понимает. Зачем их копить и копить, когда их и так уже на все хватает? Можно покупать иномарки и виллы, можно ездить по всем заграницам, командовать людьми… покупать милицию… Так ходить нельзя, вам будет шах… Можно ср… простите, какать в золотые унитазы, можно встречаться с любыми красавицами… а то и с мальчиками… есть такие любители. Знаете, наверно?
— Слышал, но… никогда не понимал. Странно. Вы словно адресуете
— Потому что вы ощупываете меня глазами, — улыбнулся Костя. — Даже щекотно стало.
— Что за чушь! Я… просто зацепился взглядом за пятнышко на вашей ноге. Странная такая родинка, белая, как снег…
Костя вдруг совершенно успокоился.
— Вы же знаете, что это не родинка, а след кипятка. Из того чайника с утенком, «Мистер Икс».
Борис Ильич быстро сел, приоткрыл рот и хотел встать снова.
— Сидеть, — негромко и бесцветно сказал отец. В руке его был маленький блестящий пистолет. Почти сразу в дверях молча встал рослый охранник Толя с миниатюрным автоматом «Узи».
Борис Ильич хлопнул губами:
— Андрей Андреевич, я не понимаю. Я… чушь какая…
— Константин, объясни, — ровно сказал отец.
— Я узнал по перстню. Там в подвале он…
— Но перстень у меня всего неделю! — взвизгнул Борис Ильич. — Это подарок друзей! Они подтвердят! Они…
— Там в подвале перстня не было, — сказал Костя. Он съехал с подлокотника на сиденье кресла и с удовольствием вытянул ноги. — На руке у Бориса Ильича незагорелый след от кольца. Конечно от другого. Сейчас, когда перстень он снял, я узнал этот след. На нем квадратная родинка. Я ее заметил в последний момент, когда выхватил у «Мистера Икса» чайник…
— Чушь какая! — повторил Борис Ильич тонким голосом. — Андрей Андреевич! В день похищения вашего сына я был в Пскове!
— Ага, это называется «алиби», — кивнул Костя. — Делается просто…
Отец не смотрел на Бориса Ильича. Смотрел только на сына.
— Константин, ты
Костя медленно глянул в отцовское лицо. Потом на дрожащие пальцы «Мистера Икса». На его нервные губы… Откинулся к спинке.
— Да…
— Сию секунду извинись, — каменно сказал отец.
— Да, конечно… Борис Ильич, извините меня, пожалуйста, — выговорил Костя глубоко пряча в покаянном тоне злорадную нотку.
— Негодяй, — облегчением выдохнул отец. — Впрочем… Борис Ильич, вы должны его понять. Он натерпелся тогда, и это дает себя знать…
— Да понимаю я, понимаю! — Гость замахал длинными пальцами. — Никаких претензий!.. Только поймите и меня, Андрей Андреевич! Приходишь поговорить о контракте, и вдруг… Я, с вашего позволения, глотну коньяка.
— Глотните. И будьте уверены, что этот случай никак не повлияет на заключение контракта.
— Я надеюсь… — Бутылка нервно звякнула о рюмку.
— Константин, извинись еще раз и марш к себе, — велел отец.
— Я извиняюсь еще раз, — тоном инфанта произнес Костя. — Но как же игра?
— Нахал! После того, как ты чуть не довел гостя до инфаркта!..
— Нет, отчего же, отчего же! — засуетился Борис Ильич. — Все предано забвению, и я готов. Пари есть пари…
Отец вздернул плечи и отвернулся. Охранник Толя беззвучно исчез. Костя опять взгромоздился в кресло с ногами.
— Борис Ильич, вам шах…
— Увы, вижу… и отступаю.
— Можете переходить, если хотите.
— Зачем же? Не хочу.
— Тогда мат через два хода.
— Это как же? Ах, да… увы и увы… Да, я недооценил вас, молодой человек…
— Значит, я могу взять перстень? — простодушно сказал Костя?
— Константин! — рявкнул Рытвин-старший.
— А чего? — Костя сделал невинные глаза. — Если бы я проиграл и принес альбом, ты ведь не кричал бы «Константин!»
— В самом деле, Андрей Андреевич! — тут же поддержал Костю проигравший гость. — Пари дело нерушимое. И посему прошу… — Он придвинул перстень Косте, роняя оставшиеся на доске фигуры. — Хотя… признаться, мне жаль эту вещицу… А может быть, наличными? Колечко стоит тысячу, без обмана… А?
— Давайте! — простецки согласился Костя. — А то и правда, для чего мне кольцо?
Борис Ильич сунул пальцы во внутренний карман пиджака, извлек плоский бумажник. Аккуратно отсчитал десять стодолларовых бумажек. Посмотрел на отца.
— Андрей Андреевич, вы позволите дать это мальчику?
Отец на сей раз отозвался с подчеркнутым равнодушием:
— Я здесь ни при чем. Это была
Костя, улыбаясь (но кажется, не выигрышу, а чему-то другому), затолкал доллары в карман на шортах.
— Борис Ильич, извините еще раз… А сейчас я пойду.
— Сделай одолжение, — мрачно сказал Андрей Андреевич.
В дверях Костя оглянулся на отца. Как бы ни относились они друг к другу, но все же это были отец и сын, потому иногда понимали друг друга. Поняли и сейчас.
«Ты же знаешь, что это все-таки
«Я знаю, — ответил взглядом отец. — Но пока не время. Он мне нужен
«Будет у тебя на крючке?»
«Вот именно. Это сейчас важнее, чем следствие».
«Это и есть деловой подход? Ну, что ж…» — глянул на прощанье Костя.
Костя знал, как покинуть дом, не увязав за собой «хвостов». В углу сада он забрался на старую яблоню и отключил там камеру слежения. Ничего, подумают, что выключилась сама… В садовой решетке тяжелого чугунного литья он давно (когда еще не было той камеры) стальной пилкой перерезал несколько ветвей узора. Чугунный фрагмент можно было вынуть, а потом поставить на место — никто не заметит. За решеткой — налево, по траве, вдоль изгороди (ни в коем случае не вниз к реке — Иртушка просматривается!). А дальше — в чащу желтой акации, в проход между заборами, и там уже «ничейная территория»… Костя пользовался этим путем не часто и потому ни разу не попался.
Он выбрался к началу Библиотечной улицы, а затем в Трансформаторный переулок. Здесь в самом деле стояла трансформаторная будка, давно уже пустая. Костя укрылся рядом с ней в гуще доцветающей сирени (иногда все же интересно поиграть в разведчиков). Достал мобильник.
— Вадим… Ну, конечно я, а кто по-твоему? Доктор Ватсон?.. Не поболтать, а срочное дело. Да понимаю я, что у тебя тоже срочные, а у меня — сверх… Да, на том же месте… — Сел среди веток и стал ждать.
Через семь минут подкатил невзрачный «жигуленок» (посторонние не знали, что внутри у него могучий, как у самолета, мотор). Вадим вышел, пооглядывался и стал смотреть в другую сторону. Костя выбрался из кустов. Стал подкрадываться (считалось, что Вадим не видит его). Со сдавленным воплем прыгнул Вадиму на спину, обхватил его руками и ногами.
— Отцепись, диверсант, — снисходительно велел Вадим. — Лезь в машину, поедем. Расскажешь на ходу.
Поехали. Костя поелозил на сиденье, вытащил из кармана доллары.
— Вот. Это тебе.
Вадим сделал вид, что не удивился.
— Круто. Взял почтовый экспресс или играл в казино?
— Играл. Только не в казино… — И во всех подробностях Костя изложил историю встречи с «Мистером Иксом».
— Ты уверен, что это он?
— Так же, как в том, что ты это ты… Если бы даже не след от кольца, я все равно вспомнил его руки. — Костю передернуло от отвращения. — Будто водоросли или щупальца у спрута, без костей…
— Странно это, странно это… — бормотнул Вадим строчку из какой-то песенки. — Похоже, что один из заказчиков. А заказчики сами не суются в исполнение. Что его туда понесло?
— Может, не доверял этим… и хотел убедиться, что все делают, как надо? Или…
— «Или» что?
— Может он, правда, из
— Кот, — сказал Вадим. — Не бери в голову. Раскрутка не займет много времени. А за себя не бойся. Теперь они тебя не тронут, нет резона. Понимают, что под колпаком…
— Да я и не боюсь…
— А тогда — что? — Они смотрели друг на друга в зеркале заднего вида.
— Что? — сказал Костя и сердито заморгал.
— Почему глаза сырые? — прямо спросил Вадим.
— Думаешь, из-за страха, что ли! Из-за отца…
— Не понял.
— Не понял, да?! — взвился Костя. — Он ведь… он же понимает, что меня хотели убить! Знает, как издевались! А все равно пьет с этим гадом коньяк и заключает контракты! Бизнес дороже, да?!
Вадим помолчал. Повертел клочкастой рыжей головой.
— Ох, Кот, как я тебя понимаю… Но все же ты не суди сгоряча. В бизнесе, там ведь своя тактика и стратегия. Это как на войне. Иногда стреляют сразу, а бывает, что делают всякие обманные манёвры, чтобы обхитрить противника. Потом все равно его гробят, но с наилучшей для дела выгодой.
— Вот именно, «выгодой»!.. — тонко, с какой-то совсем малышовой обидой сказал Костя и вцепился в сиденье (сильно трясло). — Если бы с его милым Шуриком случилось такое, он бы про выгоду не думал. Потому что наследник и главная надежда…
— Это ты зря. Не надо вешать кошек на брата…
— А он не настоящий брат — беспощадно возразил Костя. — Матери-то разные. Это он для
— Хочешь, поговорю с отцом, чтобы отпустил тебя к моей бабушке в Парфёновку? Скажу: в целях безопасности. Будешь с тамошними пацанами в ночное ездить, как в тургеневские времена…
— Хочу! — вскинулся Костя. Но при этом зацепил рукой сидевшего в кармане шахматного конька. И мгновенно вспомнил Белку. — Только… не сразу, ладно? Я подумаю…
Вадим глянул из дрожащего зеркальца рыжими глазами. От него, от Вадима, ничего невозможно было скрыть.
— Влюбился?
— Иди ты знаешь куда! — завопил Костя, стараясь громкостью скрыть ненатуральность возмущения. И сменил тему: — Деньги-то забери.
— Здрасте вам! С какой стати?
— А мне они зачем? Тем более, от этой сволочи…
— А мне, значит, от сволочи можно?
— Но не тебе же лично, ёлки-палки! — опять взвыл Костя. — Вашему «Локатору»!.. Ну, это как трофей! Были патроны у врага — стали наши. Поможете хоть нескольким ребятам!
— М-м… в этом что-то есть… — промямлил Вадим. — Но… нет. Не могу я соваться в историю… Кот, если правда хочешь сотворить доброе дело, поехали в одно место…
— Поехали!
Путь оказался недолгим. Проскочили заросшей дорогой и остановились у маленькой церкви с шатровой колоколенкой и голубыми главками-луковицами. Ярко сияли кружевные кресты. Костя удивился. Никогда такой церкви он в городе не видел.
Вышли из машины. Вадим перекрестился на образ над церковной дверью и посмотрел по сторонам. От спрятанного в кленах кирпичного дома шел к церковному крыльцу священник.
— Сережа, — сказал Вадим.
Священник оглянулся, зашагал к приехавшим, цепляя рясой желтые одуванчики. Заулыбался. Был он молодой, с редкой бородкой, с русыми прядками, по мальчишечьи торчащими из-под черной шапочки. Глянул на Вадима, на Костю очень голубыми глазами.
Вадим взял Костю за плечо.
— Вот, отец Сергий, привез отрока Константина. Хочет он сделать пожертвование.
Отец Сергий не удивился. Сказал серьезно:
— Идемте, дети мои… — И пошел впереди.
На крыльце Вадим перекрестился снова, священник тоже. Вошли в сводчатый дверной проем.
Костя оказался в церкви впервые. То есть его крестили в младенчестве, но он ничего не помнил. Сейчас, после солнца, ему показалось, что в храме темно. Мерцали нимбы почти неразличимых ликов, дрожали огоньки нескольких свечек. В сторонке тихо молились две старушки. Пахло воском и было зябко. Костя ладонями обхватил голые локти. Он чувствовал себя незваным пришельцем.
Вадим осторожно повернул Костю за плечи.
— Вот, смотри…
Справа на выступе стены висел образ Богоматери с Младенцем (такой же, только очень маленький, стоял на полке в комнате у Эммы, новой отцовской жены, среди флакончиков и шкатулок). Ниже иконы белел бумажный лист с крупными печатными словами: «Братья и сестры! Наша община помогает клинике, где лежат дети с онкологическими заболеваниями. Пожертвуйте на их излечение». Прямо на полу стоял клепаный железный сундук с прорезью в плоской крышке.
— В той больнице несколько десятков девочек и пацанов, — сказал Вадим вполголоса. — Некоторые совсем крохи. Многие могут не дожить до твоего возраста. Постоянно не хватает лекарств…
Костя вспомнил, что когда-то видел эту (или похожую) больницу в Новостях. Стриженные наголо малыши с шеями-стебельками, в мятых сизых пижамках… Тогда он посмотрел, поморщился и забыл. Сейчас это выскочило в памяти снова. И вспомнилось, что некоторые ребятишки были жизнерадостны, улыбались. Не знали?..
Костя начал суетливо вытаскивать из кармана скомканные банкноты, одну за другой толкал их в темную щель. Отец Сергий, видимо, разглядел,
— Все в норме, — остановил Вадим. — Я потом объясню…
Отец Сергий положил легкую ладонь Косте на голову.
— Господь не оставит тебя, мальчик…
Костя замер, боясь шевельнуть головой. Вадим сказал:
— Костя у нас неверующий. По крайней мере, он сам так думает…
— Все равно Господь не оставит, — вздохнул священник.
Уже у машины Костя оглянулся, снова посмотрел на церковь. На большую икону, что висела выше входа. Спросил у молодого отца Сергия:
— Это Иисус Христос?
— Да, это наш Спаситель.
— У него книга, а на ней слова. Отсюда не разглядеть. Что там написано?
— Там написано: «Заповедь новую даю вам. Да любите друг друга»…
— Разве она новая? — неловко сказал Костя.
— Новая была две тысячи лет назад, когда Спаситель произнес эти слова. С той поры стала вечная.
— Не получится, — насупленно и даже виновато проговорил Костя. — Разве можно любить всех?
Он стоял у дверцы, опустив голову, но заметил, как Вадим быстро посмотрел на отца Сергия. Тот кивнул без удивления:
— Давний вопрос. Но любить — это ведь не значит целоваться-обниматься. Надо стараться никому не делать зла и помогать людям по мере сил. Как ты сегодня… Ты, Костик, если хочешь заходи как-нибудь, поговорим…
Костя не знал, что ответить, поэтому неловко кивнул и полез в машину.
А когда выехали из аллеи, он попросил:
— Останови. Я пройдусь пешком. Тут ведь недалеко…
Вадим не спорил. Сказал:
— Ну, смотри…
— Я смотрю… — Костя толкнул ногой чехол ракетки.
— Шарик при тебе?
Костя хлопнул по груди (и опять ощутил в кармане конька).
— Гуляй, — разрешил Вадим. — А я тогда вернусь к Сереже, есть еще дело… Кстати, мы служили на одном корабле, он был радистом…
Вадим уехал, а Костя свернул в переулок, показавшийся ему знакомым. Он думал, что выйдет на Институтскую улицу. Но оказался почему-то среди кирпичных стен с редкими окнами, а потом на незнакомой узкой площади, посреди которой торчала странная треугольная штука. «Ну, дела!..»
Было безлюдно. «Дзын-нь», — тихонько отдалось в ушах и, казалось, качнулся воздух. Наверно, это от жары…
Справа виднелись красные старинные здания, слева пестрые магазинчики и мастерские, впереди поднималась над вытянутым двухэажным домом зубчатая башня. Башня была, кажется, знакомая. «Значит, там улица Рылеева…»
Костя зашагал по дышащей теплом брусчатке с торчащей из щелей травой и желтым мелкоцветьем.
Из-за треугольного сооружения («Это же солнечные часы!») вышли навстречу трое: два мальчишки и девочка.
— Костя! — сразу сказала девочка.
А мальчишки ничего не сказали, но смотрели по-хорошему, без подозрительности и вредности. Один был ростом с Костю, другой пониже и очень тонкий — красный трикотаж висел на нем, как флажок в безветрие. А белые волосы — такие легкие, что шевелились в поднимавшемся от нагретых камней воздухе.
— Мальчики, это Костя, — сказала Белка спутникам. А Косте: — Это Вашек и Сёга… Ты как здесь оказался?
— Да случайно… Ходил по одному делу… к знакомым. Хотел сократить обратный путь и забрел сюда. Сроду здесь не бывал. Странное какое-то место…
— Здесь хорошее место, — строго сказал белоголовый Сёга. А Вашек опять ничего не сказал, но Косте показалось, что он смотрит с ожиданием. Наверно, братья знали уже, что он не просто Костя, а Костя Рытвин.
И тогда он толкнул ногой чехол и досадливо сообщил:
— Я говорил с отцом про больницу. Но никакого прока. Непрошибаемо это…
Старший из братьев Горватовых кивнул. С пониманием. Этого, мол, следовало ожидать, ты не виноват. А Сёга пристально смотрел Косте в грудь, на карман.
— Да, вот! — спохватился Костя, выдернул тяжелого костяного конька. Протянул его Сёге на ладони. — Это ты собираешь лошадок?
Сёга засветился, как включенный торшер…
Валерий Эдуардович Рекордарский — профессор-доктор, высший магистр, академик, член всяких ученых комитетов, советов и обществ, автор многих научных статей и книг — знал про себя (подобно древнему философу Сократу), что он большой невежда. По крайней мере, в области альтернативной физики и математики аномальных пространств — той области, где он считался ведущим специалистом. Валерий Эдуардович признавался себе, что не понимает в этих проблемах почти ничего. Слегка утешало его лишь то, что другие понимали еще меньше. А если и не меньше (как, например, Иннокентий Пятеркин, известный под псевдонимом Тю-па), то все равно бестолковее. В силу недостатка опыта и классификаторской практики эти специалисты, как правило, не могли привести свои знания, наблюдения и опыты в систему. А высший магистр кое-что мог. Это и создало ему недосягаемый авторитет.
Например, он все-таки сумел неопровержимо доказать существование четвертого вектора, который вместе с тремя другими активизировал на данном участке планеты очередное аномальное пространство. Мало того, профессор установил, что вектор этот на линейном протяжении в плоскости ABC/Rn совпадает с меридианальным вектором С. и Я. Скицыных, что само по себе уже было сенсацией.
Однако что это давало в итоге? И источник, и природа вектора оставались неизвестными. Был ли он «струной», возникшей в результате резонанса каких-то неведомых энергий с меридианом Кристалла (упоминание о котором в официальных академических кругах до сих пор считалось ересью), или лучевым сигналом, направленным из неведомой точки антимира? «А холера его знает» — как любит выражаться восьмилетний обитатель Институтских дворов, очень воспитанный Славик Ягницкий.
Но и холера, конечно, не знала!
А сюрпризы четвертого вектора были непредсказуемы. Совпадая, казалось бы, с меридианальным вектором, он тем не менее проявлял немалую самостоятельность и демонстрировал фокус за фокусом. Выяснилось, например, что он претендует на роль… четвертой стороны треугольника!
Бред, скажете вы! Конечно, бред несусветный! Даже с точки зрения альтернативной физики-математики, богатой всяческими парадоксами!.. Ну, ладно, теоретически это еще можно было как-то допустить. Но ведь сказывалось и на практике! Например, стало ясно, что конфигурация данного пространства наделена некоторыми свойствами квадрата (оставаясь при этом треугольной!). Площадь ее оказалась равна не половине произведения основания на высоту, а полному произведению! Немудрено, что ее территория, будучи вдвое больше видимой, втягивала в себя многие кварталы и площади, которые на первый взгляд лежали за ее пределами…
Впрочем, это ничему не вредило и даже приносило пользу. Очевидно, благодаря такому свойству конфигурации Институт сумел много лет почти незаметно и без больших проблем существовать на одном пространстве с Госпиталями. Обосновать этот факт с позиций науки профессор смог лишь недавно. Причем обоснование это никак не способствовало разрешению других загадок.
А загадок было пруд пруди.
Случалось, что, оставшись один, профессор (который на людях был неизменно бодр и деятелен) от сознания своей беспомощности впадал в меланхолию. А в меланхолии он делался сентиментальным. Ложился на древний, воющий ржавыми пружинами диван (имущество институтского фонда) и печально звал:
— Кыса, иди ко мне, пожалей папу…
Луиза (если была дома) шла. Устраивалась у «папы» под мышкой (то есть между отодвинутой рукой и боком), укладывала ему на плечо лапки, а на них усатую голову с прикрытыми глазами. «Мр-р».
— Ты одна у меня утешительница… — с детской слезинкой в голосе говорил профессор. Луиза не спорила…
Около трех лет назад Валерий Эдуардович подобрал на мокром снегу тощего черного котенка — тот беззвучно разевал розовый рот и, видимо, не мог уже двигаться. Профессор принес его за пазухой домой. Георгина Мефодьевна, супруга профессора, сказала, что теперь в доме появилось второе не приспособленное к жизни существо (первым был, естественно, муж). Но кошечка, названная Луизой, оказалась приспособленной. Быстро подросла, сделалась изящной и самостоятельной, полюбила прогулки по Институтским дворам и познакомилась со многими студентами и ребятишками. Была доброжелательна и ласкова и никого не пугала, если вдруг пересекала дорогу. Случалось иногда, что она не возвращалась к вечеру и пропадала на двое-трое суток. Валерий Эдуардович тогда не находил себе места. Но Луиза в конце концов являлась и слегка виновато терлась мордой о профессорские брюки.
— Вы эгоистка, сударыня, — скорбно укорял ее профессор. — Я из-за вас не спал две ночи… Ты же знаешь, как я тебя люблю, глупое животное…
— Мр-р, — отзывалась Луиза, что означало: «Я тебя тоже…»
Она в самом деле любила профессора. Случалось, что часами неподвижно сидела на кафедре, когда он читал лекции. К этому все привыкли. Изредка Луиза рожала разноцветных котят. Вскоре их, подросших, нарасхват разбирали восторженные студентки и сотрудницы института. Иметь «котеночка от Луизы» считалось признаком престижа и хорошей приметой.
…Улегшись под мышкой у «папы», Луиза начинала уютно мурлыкать и погружалась в полудрему. А Валерий Эдуардович пел песенку. Он провалился бы сквозь пол от великого смущения, если бы ее услышал кто-то другой, кроме его любимицы. Слова и мелодия были похожи на простенькую новогоднюю песенку давнего профессорского детства:
Насчет бантика профессор приплел просто так, ради стихотворного размера. На самом деле никакого бантика Луиза не носила, ей и без него хватало изящества.
Нехитрое песнопение, а также мурлыканье Луизы постепенно освобождали профессора от уныния. Он философски говорил себе, что всех тайн мироздания все равно не познать, освобождал из-под кошки руку, надевал очки и шел на кухню готовить ужин: картофельное пюре с поджаренными кусочками сосисок. Это было любимое блюдо Луизы.
Готовить всегда приходилось самому. Георгина Мефодьевна была, по словам профессора, «чудная женщина, но как хозяйка — абсолютный нуль». И немудрено! Мадам Рекордарская заведовала кафедрой внеорбитальной лингвистики, где разрабатывались лексиконы для общения с пришельцами с иных звезд.
Считается, что контактов с такими пришельцами еще не было, но это лишь потому, что власти всех государств ужасно любят засекречивать подобные факты. На самом деле контакты бывали, и даже неоднократные, с культурным обменом. Сотрудница кафедры Настенька Кандаурова, например, перевела в прошлом году поэму одного стихотворца с пятой планеты звезды Юриктумба Аш-пять. Автора звали Иохохоинса Ки, а поэма называлась «О ты, о ты, о ты-ы… Опять дрожат кусты». В оригинале она звучала как визг бензиновой пилы, а в переводе вполне приемлемо:
Дело в том, что влюбленные на той планете часто растекаются цветными лужицами, а крокодилы там — добродушные разумные существа и несут пастушью службу… К сожалению, опубликовать поэму нельзя, пока не снят гриф секретности.
Но это так, к слову…
А профессор готовил ужин. Поджарив сосиски и пюре, он шел будить Луизу, но у дивана останавливался в нерешительности: очень уж сладко спала его любимица. Кончик хвоста у нее тихо подрагивал. Валерий Эдуардович понимал, что подрагивание это неспроста: очевидно, если не вся Луизина душа, то какая-то часть души (иди сознания, или чего-то там еще) сейчас бродит в иных пространствах. Там свои миры, свои законы, своя жизнь, причем в этой жизни Луиза чувствует себя как дома. О том, что Луиза умеет проникать в многомерные области, профессор догадывался уже давно (подсказывала интуиция). А недавно убедился воочию.
Это случилось в конце мая. Профессор у себя в институтской квартире отдыхал после трудного семинара «Определение радиуса искривленных пространств». Он было задремал в кресле, когда вдруг тренькнул звонок. Наверняка бестолковые первокурсницы пришли за дополнительной консультацией.
— Войдите, — обреченно сказал профессор (дверь не запиралась).
Оказалось — не первокурсницы. Явился ребенок-картинка. С удивительно ясными глазами, в отглаженном костюмчике и лаковых туфельках. Этакий солист из младшей группы академической капеллы мальчиков. (Уже задним числом профессор сообразил, что «дворовая» ребятня специально отправила к нему такого вот «самого воспитанного», поскольку дело было серьезное.)
— Здравствуйте, господин профессор. Меня зовут Славик. Извините за беспокойство. Вы позволите потревожить вас небольшой просьбой?
Профессор, который вырастил и женил двух дочерей, но пока не дождался внуков, относился к ребятишкам доброжелательно (и завидовал людям, у которых ребятишки есть). Он спрятал ноги под плед (потому что сидел в носках и на правом носке была дырка) и добродушно ответствовал:
— Излагайте вашу просьбу, молодой человек.
— Не могли бы вы разрешить вашей кысе немножко погулять с нами? Дело в том, что Пома опять влетел в абсолютный шар, и достать его может лишь Луиза…
Профессор вздернул на лоб очки. Он понял только одно — речь идет о памятнике Пространственному Абсолюту.
Памятник этот — на маленькой площади между факультетом переменных гравитаций и похожей на старинный равелин химической лабораторией — представлял собой полый стеклянный шар метрового диаметра на граненом каменном столбе. Считалось, что внутри шара заключено некое абсолютное пространство. Что это за пространство, откуда оно взялось, кто и когда воздвиг трехметровый столб с шаром — не знал ни один человек (в том числе и профессор). На низком постаменте под столбом была привинчена зеленая от старости медная доска. На ней с трудом читались выпуклые буквы:
Сей памятникъ
поставленъ въ честь Пространственного Абсолюта,
заслуга открытія коего принадлежитъ достопочтенному
Доктору Евсею Казимировичу Плетневскаму.
Никто не ведал, что за доктор, что за открытие. Любопытные студенты выяснили, что шар запаян наглухо и стекло толстое и прочное, так что добраться до Абсолюта и подвергнуть его анализу не было возможности (не разбивать же!).
— Э-э… прежде всего потрудитесь объяснить мне две вещи, — произнес профессор суховато (поскольку дело пахло розыгрышем). — Первая: кто такой Пома? Вторая: как вышеупомянутый Пома ухитрился оказаться внутри герметичной емкости? Это противоречит всем законам науки.
Изящный Славик объяснил чистым своим голоском:
— Пома — это красный мячик. Он главная деталь игры «кольца-мячики». А как оказался в шаре, холера его зна… то есть это не поддается объяснению, господин профессор. Подлетел, стукнулся о стекло — и там. Это он уже не впервые. Раньше его доставал Тюпа, но теперь он в лагере. Когда Тюпа уезжал, он сказал: «Если что, просите Луизу». И мы просили уже два раза, она тогда была поблизости. А теперь вот она, дома… Луиза дремала на подоконнике и шевелила ухом.
— Мячик в запаянном шаре — это за пределами вероятности. Или это неумная шутка, или вы в плену иллюзии, — недовольно сказал профессор. Мальчик был, конечно, милый, но нельзя позволять дурить себе голову.
— Да какая, к черту, иллюзия! — звонко воскликнул Славик. — Ой… то есть я хотел сказать, что, если вас не затруднит, вы можете пойти со мной — и тогда убедитесь сами,
— И пойду! — воинственно сказал профессор. Встал, забыв про дырку на носке, и взял с подоконника Луизу (та делала вид, что ей все безразлично).
У памятника толпились десятка полтора девчонок и мальчишек. Всякого возраста и вида. Профессора и Луизу встретили радостными криками и аплодисментами. Кошка тут же оказалась на плече у тощего мальчишки — постарше Славика, с длинными белыми волосами (Валерий Эдуардович помнил, что это сын хирурга Горватова). Мальчик полез по прислоненной к столбу чахлой лесенке (сколоченной, видимо, специально для таких случаев). Лесенка подрагивала, внизу напряженно дежурил старший брат беловолосого.
Все смотрели вверх. Шар держался не прямо на столбе, а на торчащем из него тонком штыре длиной в полметра. Потому стеклянная внутренность была видна полностью. И красный мячик Пома тоже был виден! И его наличие там было нонсенсом, парадоксом, ненаучным чудом и чем угодно, кроме объяснимого факта.
— Сега, осторожнее, — сказал старший брат и на всякий случай растопырил руки.
«Да, осторожнее! — подумал профессор. — И… а что он собирается делать с Луизой?»
Белоголовый Сега сделал невероятное. Когда до шара осталось чуть больше метра, этот безответственный мальчишка одной рукой снял с плеча Луизу и, размахнувшись, подбросил бедное животное над собой (какая дикость и неразумность!). Но… Луиза не ударилась о шар, не разбила о него усатую мордочку и грудь с белой манишкой. Она пролетела сквозь твердое стекло, как сквозь воздух, и оказалась внутри Пространственного Абсолюта. Поиграла мячиком, будто мышкой, затем ударила по нему растопыренной лапой. Мячик — опять же как сквозь воздух — слетел вниз, в ладони радостно завопившим ребятишкам. Луиза последовала за ним и опять оказалась на плече у мальчика Сеги. Тот быстро полез вниз, и старший брат подхватил его. А профессор — свою любимицу. Он был счастлив, что Луиза невредима. А еще был счастлив, что оказался свидетелем проникновения материальных тел в абсолютно замкнутую область трехмерного мира. Не-ве-ро-ятно!
— Спасибо, Валерий Эдуардович! — весело выдохнул Сега. Профессор закивал и мельком вспомнил, что этот мальчик будто бы коллекционирует шахматных лошадок. Сега схватил брата за руку, и они убежали следом за другими ребятами — туда, где уже взлетали над головами резиновые кольца. Остался только Славик. Он встал перед профессором, сдвинул пятки лаковых башмачков.
— Большое спасибо, господин профессор, вы и Луиза нам чрезвычайно помогли.
— Не стоит благодарности. Но, голубчик, скажи: Тюпа… то есть коллега Иннокентий не объяснял, как он и Луиза проделывают это?
— Не-а… То есть он что-то говорил о четырех мерах, но это было за пределами нашего понимания. Извините… — И Славик рванулся к игрокам, завопив на ходу: — Эй, макаки безголовые, крокодилий корм, вы что, офонарели?! Какого дьявола?! Надо же сосчитаться заново, а потом гонять кольца, а то Пома снова слиняет на фиг!
Профессор стояли гладил Луизу. «А ты, негодница, ни разу не дала понять, что способна использовать свойства четырехмерного пространства в практических целях… И Тюпа не говорил. Ну, я ему…»
Что скрывать, профессор завидовал Луизе и Тюпе: сам он не умел пользоваться четырехмерностью. По крайней мере, в повседневной жизни. Но в то же время он был горд своей любимицей и своим учеником…
Вечерело, стал накрапывать майский теплый дождик, но игра на площади Пространственного Абсолюта не прекратилась. Профессор слышал звонкую считалку. Она была похожа на считалки его детства, но… не совсем.
Пахло нагретыми камнями и травой. «Бум-ква-ква, бум-ква-ква!» — кричали где-то лягушки. Никто не знал — где…
Игра «кольца-мячики» была на Институтских дворах самой любимой. Но не единственной. Те, кто постарше, порой гоняли футбольный мяч на площадке позади библиотеки, там была трава, а не камни. Иногда ухитрялись играть в теннис — на плоских плитах, самодельными фанерными ракетками, с веревкой вместо сетки. Девчонки прыгали через скакалки и по расчерченным на плитах «классикам», но чаще они включались в общие игры — мальчишечьи и девчоночьи. А некоторые даже участвовали в футбольных матчах. Была среди них и Белка — потому что в футбол играли Костя и Вашек, а ей что, отставать?
Сега редко играл в футбол. Он с Юрчиком, Чебуреком, Птахой и Аленкой (пока она не уехала к дедушке в Таганрог) увлекался самолетиками. К ним часто присоединялась девочка Дашутка — та, которую Белка встретила на Дальнополянской улице у ручья. С ней всегда был красный мячик, которого тоже звали Пома. Но этих Пом (или Помов?) не путали, потому что на Дашуткином улыбалась рожица.
Костя ходил на Институтские дворы почти каждый день. Умело избавлялся от «хвостов» и спешил к новым приятелям. На Дворах никому не было дела, что он — Рытвин. Костик — вот и все. Не вредничаешь, не скандалишь в играх, не строишь из себя «крутого» — значит, свой, «институтский». («Кандеевские» тут не ходят, не фига им у нас делать», — объяснил ему однажды Славик Ягницкий.) Здесь Костю оставляли печали и тревоги. Почти оставляли. А если вдруг подкатывало что-то смутное (нечасто, но бывало), он шел к тем, кто помладше. Юрчик и Чебурек научили его мастерить самолетики. Зацепишь аэропланчик за резинку, натянешь, отпустишь — и он радостно взмывает в высоту. Иногда улетит в такие места, что ходишь-ходишь, пока найдешь…
Да, самолетики по-прежнему реяли над институтскими площадками, среди кирпичных корпусов. Но все чаще случалось, что когда ребята догоняли их, то на месте посадки — в траве или на камнях — находили не маленькие модели, а большущих стрекоз с шуршащими крыльями. Таких великанов с блестящими лиловыми телами и выпуклыми глазищами поначалу боязно было брать в руки. Только Юрчик и Чебурек не боялись. Вскоре и Сега перестал. Глядя на них, другие тоже стали сажать стрекоз себе на плечи и на головы. Стрекозы сидели послушно и подолгу. А потом с треском срывались и улетали, роняя с крыльев солнечные искры…
Давно вернулся из лагеря Тюпа. В лагере он изрядно загорел, похудел и выглядел даже симпатичным (так подумала Белка). В первый день он долго беседовал с Валерием Эдуардовичем у него на квартире, а после носился по Дворам с другими ребятами, ничуть не проявляя математическую и физическую хитроумность.
Сложилась такая компания: Вашек, Сега, Белка, Костя, Тюпа и Дашутка. Не всегда они, конечно, оказывались друг с другом. Костя порой развлекался с самолетчиками, Сега тоже убегал к ребятам помладше (и тогда Вашек нервничал, старался оказаться поблизости). Но часто все они были вместе. Иногда случалось такое настроение, что не надо никаких игр, просто хорошо бродить по окраинам Дворов, открывать до сей поры неизвестные таинственные места. Этих мест было так много, что немудрено заблудиться. Крохотные площади с побитыми мраморными статуями (непонятно чьими), крутые чугунные мостики над заросшими осокой канавами, кривые переходы среди каменных стен, где висели на цепях ржавые фонари и доски с неразборчивыми именами…
Однажды Тюпа всех поманил в незаметный проход — ужасно узкий, заросший выше головы дремучими сорняками (хорошо, что крапива не кусалась; колючки, однако, царапались). Продрались, проломились — интересно ведь, что там впереди? И впереди оказался… широченный луг.
Если бы наши путешественники не слыхали о хитростях «треугольной конфигурации», они тут бы и сели от изумления: безлюдное цветущее поле — там, где должны шуметь городские кварталы! Но сейчас они только вдохнули луговой душистый воздух. Потом Тюпа выразился по-научному:
— Ни фига себе, радиус изгиба! Не меньше четырех дэ-эн…
— Эйнштейн… — добродушно заметила Белка. А Дашутка сказала:
— Это, кажется, Колокольцев луг. Драчун говорил, что где-то здесь есть дорожка до Круглого болотца.
Кто такой Драчун, спрашивать не стали. Про него то и дело возникали разговоры: «Драчун говорил», «Драчун в тот раз показывал», «Драчун объяснял»… Но Белка и Костя этого мальчишку не видели ни разу: он с мая жил в деревне у деда с бабушкой и должен был вернуться к середине лета… А о Круглом болотце Белка спросила:
— Это где такое? И чем знаменито?
Дашутка охотно объяснила, что знаменито оно своими жителями — очень умными («прямо как человеки») лягушатами.
— Это те, кто по вечерам поет свое «бум-ква-ква». Все слышат, и никто не знает где… Один Драчун знает. Он меня обещал сводить к ним… И вас, конечно, сводит…
Все пошли куда глаза глядят, к сизому горизонту.
Над лугом стояли в высоте похожие на груды хлопка облака. Гудели шмели. Воздух перекатывался по травам теплыми волнами. Густо пестрели цветы. Дашутка принялась собирать ромашки и плести из них венки. Делала она это удивительно быстро. Белка тоже попробовала и даже сплела один венок, но Дашутка в это время успела изготовить три. И надела их на Тюпу, Сегу и Костю. И серьезно сказала:
— Не стесняйтесь, здесь мы одни. А они и не стеснялись. Только Вашек, похоже, застеснялся, когда Белка украсила его своим венком. Поглядел на нее искоса. Потом еще разок — странно как-то…
— Ты чего так на меня смотришь? — слегка встревожилась Белка.
— Ничего… — пробормотал Вашек. Поджал ногу и начал сердито чесать исцарапанную щиколотку.
Они (Белка, Вашек и Сега) отстали немного от Дашутки, Тюпы и Кости. Сега вдруг сделал три журавлиных шага в сторону, оглянулся и решительно сообщил:
— Я знаю, почему он так смотрит. Потому что боится сказать.
— Сергей!! — угрожающе взвыл Вашек. То есть хотел угрожающе, а получилось жалобно.
Сега еще два раза переставил журавлиные ноги и с безопасного расстояния объяснил:
— Он боится попросить, чтобы ты ему это… по-по-зи-ровала. Потому что хочет слепить с тебя русалочку…
— Чего? — почему-то испугалась Белка.
— Ябеда паршивая! И предатель! — со слезинкой выговорил Вашек. И бросил в Сегу венком.
— И никакой не предатель! Я был бы предатель, если бы не сказал. Потому что ты тогда совсем бы извелся и помер. Сам хочешь, а сам боишься…
— Вот придем домой, узнаешь… — пообещал Вашек. Уши у него были багровые.
Белка всеми нервами ощутила великое смущение Вашека. И чтобы он не мучился так, она сказала деловито:
— Не понимаю. Объясни, что за русалочка?
— Ну… — Вашек несколько раз крупно глотнул, пошевелил тощими лопатками под своей полосатой майкой, показал Сеге кулак. — Не могу же я только лошадиные головы лепить для этого языкастого балбеса… — «Балбес» радостно хихикнул, почуя в голосе брата прощение. — Я вообще лепить люблю. И зверей, и людей… И сказал ему, что хотел… русалку… А он: «Слепи с Белки, она красивая…» Сам ведь предложил, зараза, а теперь…
— А ты обрадовался, — беспощадно уточнил Сега.
Белка ощутила, как разгораются щеки. Не от полуденного зноя.
— Дурни… оба… Почему именно с меня надо лепить?
— А с кого? Таких хорошо знакомых девочек больше у нас нет. Дашутка только, но она еще маленькая и костлявая, почти как я, — разъяснил издалека Сега. — А ты красивая…
— Я?! Красивая?! — честно изумилась Белка.
И тогда Вашек просто и уже почти без смущения сказал:
— Конечно. А ты не знала?
— Ненормальные… Длинная «элизобетонная» дура в очках. И нос у меня толстый. Если бы не очки, все видели бы, какая это груша…
— При чем здесь нос и очки! — с печальным оживлением заспорил Вашек. — Нос у тебя нормальный, и очки тебе идут. И никакая ты не длинная, а… такая. Пропорциональная…
Полагалось возмутиться и пообещать: «Вот как дам по шее, будет тебе «пропорциональная»!» Но Белка надула губы и выговорила:
— У русалок, между прочим, хвосты, а не ноги. Хвост, наверно, с селедки лепить собираешься?
— Да не будет хвоста, я тебя… то есть ее… с ногами, как есть!
— И… — Белка сердито зарделась опять, но надо было доводить разговор до конца. — Русалки же… они же без одежды. Ты соображаешь?
— Но ты же будешь в купальнике!
— Но когда вылепишь-то… на ней-то купальника ведь не будет! Так?
— Будет! Все будет! И очки. И книга!.. Это же не то что настоящая русалка, а просто девчонка… девочка! Пилит на камне у воды и читает. Я даже название придумал: «Русалка из шестого «Б»…
— Если вылепишь похоже, меня узнают… и тогда что?
— И
— И очки сделаешь? — неловко спросила Белка. И с ужасом поняла, что, кажется, сдается.
— Конечно, — уже твердо сказал Вашек (а негодный Сега радостно прислушивался издалека).
— Все догадаются…
—
Да, видно было, что в мыслях у него нет
Белка спросила насмешливо-деловито:
— И как ты это мыслишь? Я сижу у тебя дома в купальнике, ты лепишь, как этот… как Торвальдсен, друг Андерсена, тут приходят родители…
— Ну и приходят, ну и что?.. Да и не надо дома! Вот нальют на Дворах бассейн, все купаться начнут, и тогда я… сяду в уголке незаметно…
— Ага! А за спиной у тебя зрители-советчики… Глядят то на меня, то на твою работу, обсуждают…
— Я же говорю: незаметно…
Что было делать? Надув губы, Белка сказала:
— Хорошо, когда нальют бассейн, поглядим…
— Значит, согласна?
— Ну ладно, ладно… — Когда наполнят бассейн, было неизвестно.
Главный институтский сторож и дворник дядя Капа (Капитолин Митрич) был человек с уклончивым характером. На вопросы, когда в бассейне будет вода, он раз за разом отделывался любимой фразой: «Как только, так в сей же час…» А если на него нажимали, упоминал снова таинственные «воздушные пробки» в трубах… Но были у дяди Капы и хорошие свойства. Никогда не кричал на ребят, не мешал играть, где вздумается, и даже не запрещал вечерние костры.
Эти костры на укромных площадках разжигали студенты — те, что остались в институте на летнюю практику. По вечерам парни и девчата собирались у небольших оранжевых огоньков с гитарами, пели то дурашливые, то душещипательные песни (называлось «студенческий фольклор»). Например, такие:
И припев:
Когда подходили ребята, студенты охотно раздвигались, давали место. Иногда предлагали:
— Ну что, маэстры, «спиваем» вместе?
«Маэстрами» были Юрчик, Сега, Аленка (пока не уехала), Дашутка и Славик Ягницкий (в самом деле солист детского хора). Славик шепотом предупреждал: «Только не войте, как голодные коты на помойке… То есть я хотел сказать, держите правильную тональность…» Никто и не выл, все пели чисто и правильно. Чаще всего начинали с хорошей такой, немного печальной песни о дальних морях.
Иногда кто-нибудь из иронично настроенных парней замечал:
— Несовременно поем, коллеги. Не вписываемся в эпоху…
Но другие отвечали, что шла бы она, эпоха, «туда, куда мы думаем».
— Ну-ка, Славик, давай про марсианские степи.
И Славик, переждав гитарное вступление, тонко заводил:
И народ негромко подхватывал:
Случалось, что к огоньку бесшумно выходила Луиза, а за ней появлялся профессор Рекордарский. Профессора обрадованно пускали в круг, Луизу кто-нибудь подхватывал на руки. Валерий Эдуардович смущенно объяснял:
— Пошла опять из дома на ночь глядя, я за ней: «Ты куда?» А она сюда, к огоньку. Любит компанию… Но любит, негодница, и бродить сама по себе.
— Кошки, они такие, — соглашался народ. — Как у Киплинга… Валерий Эдуардыч, хотите печеную картошку?
— Не откажусь… Благодарствую.
Один за другим начинали стрекотать и наигрывать всякую музыку мобильники — подвешенные на шеях и спрятанные в карманах. Родители интересовались: «Где вас носит нелегкая? Марш домой!» — «Да ну, еще не поздно! Ма-а, еще полчасика!..»
«Бум-ква-ква! Бум-ква-ква!» — звучала в непонятном отдалении мелодия лягушачьего вальса. Сильно пахло лебедой, лопухами, тополиными листьями и остывающими кирпичами стен. Искры летели в светлое, не поддающееся ночи небо. Расходиться не хотелось.
Иногда появлялся из кленовой чащи дядя Капа. Останавливался за спинами, дослушивал очередную песню, потом говорил со служебной строгостью:
— Костерок-то погасите, когда кончите ваш концерт. А то мало ли чего…
Его дружно уверяли, что костер будет погашен со всей тщательностью. Но кто-нибудь из мальчишек обязательно добавлял, что «вот если бы в бассейне была вода, то совсем просто: принесли ведерко и залили…»
— Будет, будет вода… — ворчал дядя Капа и пропадал, уклоняясь от справедливой критики.
Наконец дядя Капа объявил: с трубами дело паршивое и, если «народ хочет купальню», пусть этот народ расчистит родник под старой кирпичной кладкой среди тополей — чтобы ручей от родника потек в бассейн. Потому как «любишь купаться, люби лопатой шевелить»…
Ну и что? Ну и пошевелили лопатами — без лени и даже с радостью. Расчистили, выложили извилистое русло гранитными плитками. Ручей зажурчал, защекотал ребячьи ноги, брызнул искрами, благодарно наполнил восьмиугольный каменный водоем за сутки. Из бассейна вода побежала через прорытый отток в заросшую кувшинками канаву. Канава вела неизвестно куда. То есть известно: Дашутка сказала, что в Круглое болотце. Но добраться по ней до болотца было немыслимо — любой застрял бы в непролазных травах и ольховнике.
— Вот приедет Драчун, он покажет дорогу.
— Да когда он приедет-то? — нетерпеливо сказал Сега.
— Скоро… Видите, уже расцвели коронки…
— Какие коронки? — удивилась Белка.
— Да вот же… — Дашутка присела, взяла в пальцы жесткий стебелек с желтыми цветами-звездочками. Были цветы размером с ее ноготок на мизинце. Острые лепестки загибались — будто и правда как зубчики на крохотной короне. Впрочем, это когда приглядишься. А так — обычное золотистое мелкоцветье, какого полно всюду. Давно отцвели и опушились одуванчики, но солнечно горели кругом лютики, сурепка, крохотные желтые ромашки и всякая мелочь, у которой мало кто знает названия. Но Дашутка оторвала один цветок-коронку, уронила на булыжник мостовой, и тот тихонько зазвенел, будто был выкован из тонкого металла.
— Вот… Драчун обещал подарить такую коронку каждому лягушонку. Станут они лягушки-царевны и лягушки-царевичи. И никаких Иванов-царевичей со стрелами будет им не надо…
Все, кто был рядом, обрадовались, поудивлялись и… помчались купаться. Свежая вода бассейна манила к себе неудержимо.
Шум и плеск неслись от бассейна, вставали над ним радуги. Народу бултыхалось там немало — от визгливых дошколят до ребят вроде Белки и Вашека (а то и постарше). Но тесно никогда не было. Большие мальчишки охотно кидали с плеч и сплетенных рук верещавших от полноты жизни малышей. Брызги, визг, сплошной восторг…
Вот только ясно было, что никакую русалочку тут слепить не удастся. И напрасно Белка, стесняясь самой себя, каждый день надевала под юбку и футболку голубой блестящий купальничек. То есть не напрасно, для бассейна в самый раз. Но представить, что она сидит на каменном ограждении, а Вашек «ваяет» ее из пластика (в окружении десятка зрителей, от которых не убежишь!), было немыслимо. Вашек, видимо, это и сам понимал. А может, просто забыл о своих планах? Вон как бултыхается и резвится, не меньше Сеги и всякой малышни… Понятно, что Белка должна была чувствовать облегчение. И чувствовала. Но это с одной стороны. А с другой… шевелилась досада.
Однажды она отошла от бассейна к теплой от солнца кирпичной стене, чтобы там погреться и обсохнуть. И рядом возник Сега. В мокрых апельсиновых плавках, костлявый, беловолосый, но уже загоревший. Потрогал сидевшую на плече громадную стрекозу. Сказал очень серьезно:
— Я знаю, почему ты дуешься. Только ты напрасно. Он уже лепит ее…
— Кто лепит? Кого? — с дурацки-равнодушным видом заговорила Белка, и стало стыдно за свое притворство.
— Русалочку лепит, — прекрасно видя Белкино смущение, сообщил Сега. — И знаешь, неплохо получается…
Тогда Белка поняла, что ее раскусили, как спелый орешек, и разозлилась на себя, на Сегу, на весь белый свет и в первую очередь на Вашека. Решительно пошла к нему (обсыхающему у каменного барьера) и спросила в упор:
— Ты правда лепишь русалочку?
— Этот лошадиный пастух уже сболтнул, да? Вот язык… Я хотел закончить, а потом показать…
— Значит, сумел обойтись без натуры? — очень равнодушно сказала Белка.
— Ну, не совсем без натуры… — Он переступил на плите мокрыми ногами и признался (похоже, что чересчур весело): — У меня же в мобильнике фотоаппарат. Пока ты купалась, я щелк, щелк. С разных позиций. Это же лучше, чем ты сидела бы подолгу у всех на глазах…
У Белки, как тогда на лугу, загорелись щеки. — А меня ты спросил?
— Но… — Вашек заморгал сырыми ресницами. — Ты же тогда, на лугу, сказала, что можно. Когда будет бассейн…
— Но я же не знала, что ты из-под полы!
— Из-под какой полы?.. — Вашек растерянно подергал поясок на плавках. — Я… из ладоней. Аппарат же маленький… Я хотел как проще…
— Он «хотел»! Без спросу!.. Может, ты еще в ванной комнате захочешь меня снять? Через скважину… — Она сразу поняла, что городит чушь, и от этого разозлилась еще больше. (И показалось, что откуда-то издалека смотрит на нее канадский «бойфренд» Мишель.) А Вашек поморгал опять, опустил руки и шепотом сказал: — Ты чего… Ты такая дура, да?
— Зато ты ужасно умный! И-зо-бре-та-тельный… Вашек выговорил совсем уже тихо:
— Ну пожалуйста. Если хочешь, я ее сломаю. А снимки сотру… Я не хотел говорить раньше времени. Потому что думал: тебе в подарок…
— Мне аб-со-лютно не нужны никакие подарки! — заявила Белка и пошла одеваться.
А внутри у нее все уже болезненно звенело: что же она такое наделала! Было так хорошо на свете, и вдруг… Он же правда не хотел ничего
И в одиночестве болталась по Институтским дворам, стараясь не слышать разносившиеся по всем закоулкам вопли и визги купавшейся малышни. Долго быть в такой тоске и потерянности она не могла. Надо было принимать какие-то решительные и необычные меры. И она пошла назад к бассейну, чтобы найти Костю. А он сам шел навстречу. Неужели что-то почуял?
Они остановились друг против друга.
— Костя, — отчетливо сказала Белка. — Пойдем в аквапарк. Там аттракционы, вышки для ныряния, водопады. Не то что в этом лягушатнике…
Аквапарк на берегу Городского пруда открылся недавно, о нем каждый день говорили в «Новостях» и писали в газетах. И сразу Белка своими нервами ощутила Костины нервы — как они радостно дрогнули и запели. Ну, не совсем же глупая она! Понимала, как счастлив будет Костя Рытвин пойти с ней куда-нибудь вдвоем.
— Пойдем! — тут же вскинулся он и заулыбался. И… оглянулся на бассейн. И стоял так с полминуты. А когда опять повернулся к Белке, был уже другим.
— Поругались, что ли? — насупленно спросил он.
— Вот еще! Больно надо!
— Понятно… — кивнул Костя и потрогал чехлом ракетки разбитое недавно колено. — Нет, Белка. Не пойдем мы с тобой в аквапарк.
— Ну и не надо! Пойду одна.
— И одна ты не пойдешь… — сказал Костик все тем же ровным тоном.
— Это почему?!
— Потому что сейчас ты пойдешь к Вашеку, — тихо объяснил Костя, глядя из-под темных прядок. — Подойдешь и скажешь: «Вашек, я была глупая, не сердись. Давай помиримся».
«У тебя что, крыша поехала? — вознегодовала «элизобетонная» Белка. — Тоже мне, воспитатель!» А нормальная Белка постояла секунд пять, понурилась и пошла к бассейну. Сперва медленно, потом быстрее, быстрее.
И подошла к Вашеку. И, надув губы, пробормотала то, что велел Костя.
Вашек заулыбался виновато и радостно.
— Да ну, это я сам такой дурак! Думал, что будет лучше, а не подумал… Ты не думай, я…
— Да ничего я не думаю, — выговорила Белка с великим облегчением. — Лепи как хочешь и покажешь когда хочешь. О чем тут разговор… А я Сеге нашла еще одну лошадку…
— По шее бы ему, а не лошадку… — выговорил Вашек со счастливой улыбкой. — Болтун несусветный…
А над бассейном по-прежнему загорались радуги и разносился несмолкаемый смех. И было здесь лучше, чем во всех на свете аквапарках и Диснейлендах. И небо опять стало ясным — над Институтскими дворами, которые Белка (она понимала это с запоздалым страхом) чуть не потеряла навсегда…
Владик Пташкин по прозвищу Птаха редко купался в бассейне. Зато он любил сидеть на «верхушке». Так называлась двухметровая каменная горка, на которой когда-то стояла позабытая теперь скульптура. Сядет, нахохлившись, как настоящая пичуга, и смотрит на тех, кто барахтается внизу.
Иногда Птаха наигрывал простенькие мелодии на крохотной губной гармошке. И почти никогда он не расставался с меховой растерзанной шапкой.
Постороннему могло показаться, что Владик о чем-то грустит. Но здешний народ знал, что это не так. Просто Птаха был
Иногда он досиживал до вечера, когда бултыханье и плеск прекращались и ребят оставалось немного. А те, кто оставался, знали, что наступило время «подводной охоты».
К концу дня вода в бассейне убывала, и тогда он преподносил сюрпризы. Необъяснимые с точки зрения нормальных наук и здравого смысла.
На бетонном дне становились видны желтые и белые (а иногда черные от старости) монетки. Их туда никто никогда не бросал, они прорастали на бетоне сами — как земляника на лесных лужайках. Побродишь в воде, пообмакиваешь до самого плеча руку — и вот на ладони мокрая добыча.
Монетки были самые разные — и нынешние, и старые («дореформенные»), и совсем старинные. Из разных стран. Можно было подумать, что сюда толпами ходят иностранные туристы и кидают в бассейн денежки на память. А ведь не бывало здесь никаких туристов!..
Иногда ребята находили и вовсе древние монетки — с профилями полководцев Эллады и римских императоров, с Гераклами, львами, триремами и кентаврами… Правда, золота и серебра не попадалось, только никель, медь, латунь, бронза. Но все равно это было здорово, словно кто-то рассыпал по дну остатки клада из разбитого кувшина.
Коллекции монет собирали немногие, но радовались находкам все. Их или оставляли на память, или менялись друг с другом, или несли в лавку «Всякие мелочи», что стояла среди магазинчиков и мастерских на правой стороне Треугольной площади. Пожилой хозяин лавки — похожий на Паганеля из старого фильма «Дети капитана Гранта» — торговал там разными старыми предметами: выцветшими китайскими зонтиками и веерами, статуэтками пастушек и Дон Кихотов, облезлыми альбомами для фотографий, скрипучими патефонами, шкатулками из ракушек, письменными приборами, у которых не хватало чернильниц, и открытками позапрошлого века..
Звали владельца лавки Спиридон Спиридонович. Именно у него профессор Рекордарский купил аппарат «Фотокор», который раздвигался гармошкой и которым Валерий Эдуардович сделал немало снимков Институтских дворов для своего альбома. Известно, что современные аппараты почему-то не отражали на пленках и в цифровой памяти здешние пейзажи (ведь и у Вашека, когда он снимал Белку,
она получалась прекрасно, а фон был размытым, как растекшаяся по листу цветная вода).
Когда ребята приносили монетки, Спиридон Спиридонович вооружался большой лупой с рукояткой, говорил «тэк-с, тэк-с, тэк-с» и внимательно разглядывал каждую находку. Потом назначал цену. Как правило, цена не устраивала владельца монетки, и начинался горячий торг. В присутствии многочисленных свидетелей, советчиков и болельщиков. Судя по всему, торг этот доставлял немалое удовольствие обеим сторонам. Спиридон Спиридонович постепенно терял хладнокровие, голос его приобретал петушиные нотки. Этим голосом хозяин лавки утверждал, что находка «не имеет ни малейшей практической ценности (поверьте мне как старому нумизмату!)» и что в «прежнее время» дети не были такими «своекорыстными, невоспитанными и упрямыми». «Своекорыстные дети» не уступали и хором твердили, что за эту «деньгу» любой музей отвалит сказочные суммы.
Наконец Спиридон Спиридонович уступал и высыпал во вспотевшую от азарта ладошку горстку металлических денежек. Они были похожи на крупные чешуйки. Никакое государственное казначейство не признало бы их законным платежным средством. Похоже, что хозяин «Всяких мелочей» сам вырезал их из блестящих консервных банок и тонкой стамеской выбивал на жести цифры и буквы. Но почему-то в магазинчиках и ларьках на Институтских дворах эти денежки брали охотно. На них можно было купить леденцы, жевательную резинку, воздушные шарики, пластмассовых солдатиков, резину для запуска самолетиков, пистолеты-брызгалки и прочие предметы первой необходимости.
На эти же денежки-чешуйки Владик Пташкин купил в одной из местных лавок свою губную гармошку…Лотом, что Спиридон Спиридонович был человек добрый и не жадный, говорит такой случай. Однажды владелец лавки поманил Сегу, раскрыл перед ним коробку с потертыми (явно старинными!) шахматными фигурами и сказал: «Выбирай». Без всякой платы, просто так. При условии, правда, что «твой брат Вашек потом сделает дубликат». (Тогда никто еще не знал, что через много лет шахматные лошадки, изготовленные знаменитым скульптором Вячеславом Горватовым, станут антикварными ценностями.)
Бассейн дарил девчонкам и мальчишкам не только монетки. Иногда он словно превращался в маленькое море. Правда, вода оставалась пресной, но у ребячьих ног принимались шнырять рыбешки, а ступать по бетонному дну приходилось осторожно: можно было уколоть ногу шипами морского ежика или маленькими острыми раковинами.
Эти ракушки разных форм, окаменевшие мелкие панцири морских ежей, затвердевшие морские звезды размером с орден, крабьи клешни, осколки камней с отпечатками рыб и водорослей тоже были трофеями. Их, кстати, редко относили во «Всякие мелочи», обычно оставляли себе.
Иногда попадались маленькие живые крабы. Девочки их побаивались. Мальчишки, попугав девочек («Ка-ак цапнет!»), отпускали «крабенышей» в ручей, вытекавший из бассейна. Те охотно устремлялись вниз по течению и пропадали с глаз в заросшей канаве. Судя по всему, они стремились к таинственному Круглому болотцу. Кое-кто выражал опасение: выживут ли эти обитатели моря в пресной воде? Но большинство считало, что выживут — болотце-то непростое…
Костя нечасто бродил в бассейне. Обычно он сидел на каменном ограждении и следил за теми, кто добывал подводные трофеи. Радовался, если кому-то повезло, а сам никакой добычи не хотел («Зачем?»). Но однажды Владик Пташкин перестал пиликать на гармошке и сказал с высоты:
— Костик, ты все сидишь, сидишь. Попытай счастья…
— Зачем? — сказал Костя.
— А просто так…
Костя не стал спорить (Птаха был славный). Спрыгнул в воду, побродил, понагибался. На ощупь взял со дна плоский прямоугольный камешек. Глянул… Ух ты!
Костя осторожно вытер находку подолом тенниски. И даже подышал на нее. В серый ракушечник был плашмя впаян окаменелый морской конек. Он сохранился удивительно. Словно искусный ювелир тонко вырезал чешуйки, плавники, зубчики гривы и завитого хвостика, узкую лошадиную мордашку с прикрытым выпуклым глазком… Вся плитка была размером со спичечный коробок, а конек ростом сантиметра три.
Костик выбрался из воды. Любопытный народ тянул к находке шеи.
— Сега! — окликнул Костик. — Смотри, что я нашел! Сега примчался откуда-то издалека, со стрекозой на плече.
— Смотри, совсем как шахматная лошадка. Только морская, — сказал Костик. Сега тоже вытянул шею и часто задышал. Заулыбался.
— Надо тебе такую?
— Та-а…
Костя не удержался от легкой подначки:
— А ты уверен, что она с
Сега перестал улыбаться. Сказали строго, и ласково:
— Она не с клетки… То есть со всех клеток сразу… «Морскую лошадку» разглядывали и хвалили. Сеге слегка завидовали и радовались за него. Птаха на своей верхушке сыграл мотив песенки «Белые лошадки». У кого-то нашелся складной ножик с шилом. Ракушечник оказался мягким, шилом просверлили дырку. Кто-то пожертвовал шнурок от кроссовки, чтобы продернуть в отверстие. Получился талисман, его надели Сеге на шею. Сега то гладил конька, то брал на ладонь и разглядывал.
— Как он здорово сохранился, — похвалила конька Белка. — Окаменелый, а будто живой.
Сега приложил талисман к щеке, подержал так и сказал про лошадку шепотом:
— Она не окаменелая. Она спит…
Не все поверили, но никто не стал спорить.
…А через несколько дней случилась беда.
Вечером, когда утихли все игры и плеск в бассейне, те ребята, кто еще не убежал домой, собрались пойти к студенческому костру. Были здесь и Белка, и Сега с Вашеком, и Тюпа, и Костя, и Птаха (он все еще сидел на верхушке). И Дашутка. И еще двое ребят…
Белка помялась и шепотом спросила у Вашека:
— А как там она… русалочка?
— Ох, да ничего пока не получается, — пробормотал Вашек. — У меня руки-крюки…
Сега, любивший правду и брата, тут же сунулся между ними:
— Белка, он врет! У него все получается замечательно! И почти готово. Только он стесняется…
— Ну, все, — зловещим голосом произнес Вашек. — Сейчас кому-то будут отрывать болтливый язык, руки и ноги. Иди сюда…
Сега дурашливо взвизгнул и помчался прочь. На бегу оглянулся, зацепился растоптанным полуботинком за край плиты…
Когда Сегу подняли, оказалось, что ни локти, ни колени не пострадали. Случилось гораздо худшее. Каменный талисман развалился пополам. Верхняя половинка осталась на шнурке, а нижнюю Сега держал в пальцах со сбитыми до крови костяшками. Он сел на плиту, раскинул ноги и беззвучно заплакал, роняя крупные слезы на обломок. Все стояли вокруг и молчали.
Наконец виноватый Вашек сказал:
— У нас ведь есть универсальный клей. Сделаем так, что даже трещинку не будет видно…
Глотая слезы, Сега выговорил:
— Если она живая… была… и пополам… как склеишь, чтобы опять живая…
Никто не знал
Нет, один все-таки знал! Все смотрели на Сегу, и никто не видел, как Птаха плавно, будто на крыльях, слетел с каменной горки-верхушки и приземлился рядом с остальными. Только воздухом обмахнуло. Птаха сел сбоку от Сеги.
— Ну-ка дай… — И взял обе половинки. Сега всхлипывал и не спорил.
Птаха плотно соединил половинки. Напрягся. Кажется, что-то зашептал. Похоже было, что в тишине тонко-тонко зазвенел окружающий воздух. Потом звон стих, Птаха обмяк. Шепотом сказал:
— Возьми… — И сунул Сеге ставший целым талисман. Сега взял. Неуверенно приложил к мокрой щеке.
— Ну, что? — с жалобным нетерпением спросил Вашек.
— Та-а… живая, — выдохнул Сега и всхлипнул опять. Тюпа важно объяснил:
— Конечно, живая. Потому что это не склейка, а молекулярное сцепление. Птаха умеет…
— Спасибо, Птаха, — виновато сказал Вашек.
— Спасибо… — шепнул Сега и стал облизывать костяшки.
Птаха встал, скинул шапку. В свете вечерних облаков (похожих на растопыренные перья золотистого громадного крыла) стало видно, что волосы у Птахи не темные. Днем они казались темными, когда он снимал шапку, а теперь были как солома. На лбу блестели капельки, плечи дрожали.
Костю резанула жалость. Он почуял вдруг, сколько энергии ушло в один миг из этого щуплого птенчика. Надо было как-то помочь. Костя шагнул, взял Птаху за плечи, спиной прижал к своей груди, чтобы передать ему часть собственной силы и тепла. Это вышло само собой, как от толчка! И Костя не знал, получится ли… Получилось! Птаха затеплел, шевельнулся, оглянулся на Костю — уже весело и резво.
— Ага… хорошо… — И отскочил, растопырив локти. Почему-то все рассмеялись.
А потом опять наступила тишина. Уже спокойная, свободная от беды. «Бум-ква-ква, бум-ква-ква…» — слегка беспокоили эту тишину далекие лягушата.
— Квакают, квакают, а где живут, непонятно, — добродушно сказал круглый белобрысый мальчик (звали его, кажется, Сашок).
— Драчун приедет, покажет дорогу, — опять пообещала Дашутка.
— Да когда он приедет-то? — недовольно отозвался Тюпа. — Одни разговоры…
Дашутка терпеливо объяснила:
— Он же сказал: к середине лета.
— Но ведь как раз уже середина лета! — вспомнила Белка. — Шестнадцатое июля! Самая макушка…
— Ну, значит, завтра, — уверенно подвела итог Дашутка.
Курчавый мальчик Олег (тот, кто когда-то помогал справиться с «кандеевским» пацаном, подравшимся с Юрчиком) живо обернулся к Владику Пташкину:
— Птаха, а ведь правда середина лета! Сыграй «Вечерний луч»! Пора!
Владик, оставив на плитах шапку, побежал к бассейну. Пробурлил ногами воду до середины, как ящерица забрался на макушку горки. Встал…
— Что за вечерний луч? — шепнула Белка Вашеку.
— Сигнал такой, — тоже шепотом ответил Вашек. — Говорят, его играли на старинных парусных кораблях, когда наступала такая вот середина. Если море было спокойным, а небо ясным…
Небо было ясным и светлым. Солнце уже ушло за институтские корпуса, но лучи его бродили в высоте, облака горели. А напротив корпусов, среди невысоких крыш и тополиных крон, горел крест маленькой церкви — той, где в июне побывал Костя… Птаха встал на прямых ногах, чуть выгнулся назад, вскинул голову. Он рисовался на вечернем небе темным силуэтом, лишь на волосах горел желтый блик.
Белка думала, что Птаха заиграет на губной гармошке. Но он сунул ее за резинку трусиков и поднял перед лицом руки. В ту же секунду в пальцах у него появилась изогнутая кольцом труба — на ней тоже зажегся блик. Птаха придвинул трубу к губам.
Переливчатый мотив, где смешались голоса трубы и флейты, разбежался, полетел над притихшими Институтскими дворами. Веселый? Пожалуй, нет. Печальный? И не печальный… Просто говорящий о чем-то хорошем. Наверно, о том, что прошла всего лишь половина лета и впереди много еще добрых солнечных дней…
Драчун появился на следующее утро. Это был мальчишка лет одиннадцати — с рыжеватыми сосульками волос и хмурыми глазами. В обвисшем сизом свитере, с разноцветными заплатами на коленях длинных штанов. Разношенные кеды его были без шнурков и хлюпали на ногах. Чем-то он походил на Чебурека, только в Чебуреке не было хмурости Драчуна.
Несмотря на неласковый вид, все Драчуну обрадовались. Особенно Дашутка и Сега. Дашутка — та буквально прилипла к Драчуну и не отходила от него целый день. Он порой сердито хмыкал и бесцеремонно, как мальчишке, трепал пятерней ее белобрысые волосы. А с Сегой они с полчаса о чем-то шептались…
Только сейчас Белка узнала, что Драчун и Сега из одного класса. И от того же Сеги постепенно сделалась известна история Драчуна и почему такое прозвище.
Есть смысл изложить эту историю сразу, а не кусочками, как она проявлялась для Белки.
В первом и втором классе Драчуна — тогда еще Андрюшу Рыбина — «доводили». То есть дразнили, поколачивали, щипали и делали ему всякие гадости. Называли Селедкой и Карасем. Рассказывали, что дома он питается одной только манной кашей и тайком играет в куклы. Ну и понятно — если человек не может дать сдачи, а только роняет слезинки, жизнь у него самая паршивая. В общем, похожа эта жизнь была на ту, которую тянул в своей школе Тюпа. Только Андрюша Рыбин освободил себя от угнетения раньше, чем Тюпа.
Случилось это в третьем классе. Благодаря первокласснице Дашутке Ереминой.
Шел Андрюша на перемене по коридору, старался быть у самой стенки, чтобы не зацепили, не стукнули, не обругали. И увидел, как два его одноклассника — Генка Дусин и Мишка Комов по прозвищу Комбат — взяли в плен маленькую безответную Дашутку. Генка с аппетитом жевал Дашуткину булочку, а Комбат дергал ее за жидкие прядки и требовал: «А ну говори, а то хуже будет!» (Потом выяснилось, что она даже не знала, чего ему надо.) И увидел Андрюша Рыбин Дашуткины глаза. А были он и Дашутка знакомы — жили недалеко друг от друга. Конечно, не друзья, но ведь и не совсем посторонние друг другу. Тем более что в мокрых Дашуткиных глазах была мольба. И Андрюша понял, что, если он струсит и сейчас, будет он уже совсем не человек, а в самом деле дохлый карась и гнилая селедка.
Андрюша зажмурился и кинулся вперед…
Оказалось, что его кулаки попали в живот Дусину. Андрюша услышал громкое иканье и звук падения. Он вжал голову и стал ждать, когда его станут бить и пинать. Но не били… Андрюша открыл один глаз. Дусин сидел, упирался в пол растопыренными ладонями и держал в зубах булочку. Комбат отпустил Дашутку и моргал, пытаясь осознать невероятное. Но первым осознал Андрюша. На него снизошло озарение! Он понял, что нельзя терять момент, суливший освобождение от гнета. Всего-то и требовалось: зажать в себе остатки страха — и снова вперед!
Андрюша левым кулаком ткнул Комбата под дых, а правой ногой лягнул Дусина в брюхо, и тот подавился булочкой. Затем Андрюша Рыбин («Чебак», «Подлещик», «Мамина икринка») коротко взвыл, вцепился согнувшемуся Комбату в волосы и постарался отвинтить у него голову. Комбат заорал. Разумеется, тут же возникла дежурная учительница — похожая на орудийную башню Антонида Антоновна (когда приставали к Дашутке, ее не было). Разумеется, всех (кроме Дашутки) поволокли в учительскую, где выяснилось, что во всем виноват Рыбин, потому что «мы просто поиграли, а этот псих налетел ни с того ни с сего…».
Конечно, слушать Рыбина никто не стал, потому что он стискивал зубы и сопел, а Дусин и Комбат ревели (хотя и ненатурально). И пошел «Карасик» из учительской с грозным предписанием «завтра без отца в школе не появляться».
Предписание это не испугало Андрюшу. Во-первых, отца у него не было, во-вторых, ощущение радостной победы заглушало в Андрюше остальные чувства. Едва вышли из учительской, он вмазал Дусину по уху, а открывшему рот Комбату сказал слова, которые однажды слышал от семиклассников (и которые до сей поры не повторял даже мысленно):
— Че зыришь, как старый хрен на голую соседку? Ща как вмажу в левый глаз, правый выскочит из… — И в полную громкость назвал место, из которого этот глаз выскочит.
Тут же его повлекли в учительскую вторично.
Однако никакие проработки, дневниковые записи и прочие кары уже не могли направить Андрюшу Рыбина прежним жизненным путем. Он понял простую и горькую истину: чтобы тебя не затюкал «здоровый коллектив», надо, не теряя ни единого мига, кидаться в бой раньше противников (как в известном фильме «Бей первым, Фреди!»). И кидался. Чаще всего — отстаивать справедливость. Но бывало, что и без причины, не разобравшись. А что делать — привычка уже… Прежние прозвища были забыты, кличка Драчун прилипла намертво. И нельзя сказать, что Андрюшу Рыбина полюбили в классе больше, чем раньше, но, по крайней мере, теперь не трогали. Знали — себе дороже… Кстати, Драчун не всегда бросался в атаку сразу, иногда предупреждал: «Ща как вмажу в левый глаз…»
Мать вызывали в школу не реже двух раз в месяц. Она, чуть не плача, разводила руками:
— Дома он совсем не такой. С девочкой подружился, зверят африканских рисует ей в альбоме, скворчонка с поломанным крылом принес, выходил…
Учительница Анна Егоровна не растрогалась при этих известиях. Сурово подвела итог:
— Скворчонка пожалел, а товарищей в классе не жалеет. Где-то вы проглядели мальчика…
— А вы? — тихо сказала Андрюшина мама.
Анна Егоровна в ответ сообщила, что у нее тридцать два ученика и зарплата меньше, чем у технички. И если она будет тратить на каждого ученика время, как в элитном колледже, то…
Ну и так далее. Мама не сумела ей возразить. У нее ведь не было тридцати двух детей. Были только трое: Андрюшка («горюшко ты мое несуразное») и две взрослые дочери. Муж погиб в аварии на заводе, когда сыну было два года. Старшая дочь успела выскочить замуж, развестись и вернулась к матери с годовалым Данилой. Жили в двухкомнатной квартирке. Можно сказать, не жили, а «вертелись». Мать «надрывала жилы» на двух работах, дома ее почти не видели. Помогала иногда старая соседка Лизавета Борисовна: с малышом посидеть, когда в яслях карантин, приготовить обед, на рынок сходить. Мать называла ее «наша спасительница».
Но Драчун соседку не любил. Он подозревал, что худая, всегда бормочущая под нос Лизавета — ведьма. Андрюшку она с младенчества пыталась держать в строгости, обещала наворожить всякие беды, если будет «неслухом». Да и не только в младенчестве. Однажды, когда он пришел из школы с очередным синяком, Лизавета скрипуче сказала:
— А вот так и будешь с им ходить, покуда не кончишь свои безобразия, окаянная душа. Не сойдет он, как ни три…
И правда, синяк не сходил. Неделю за неделей темнело под глазом тускло-лиловое пятно. (А «безобразий» своих Драчун, естественно, не прекращал.) К синяку привыкли и сам Драчун, и окружающие. Это был у него уже как знак отличия…
А потом в классе появился белоголовый Сережка Горватов. Драчуну новичок не понравился: тихий, вялый какой-то, как вареная макарона. Впрочем, кто Драчуну нравился? А Сережка этот, по крайней мере, ни к кому не лез, никого из себя не строил. Его не обижали, потому что слишком уж беззащитный. Однажды он что-то не сумел ответить на уроке и Аннушка сгоряча наорала на него, а он вдруг быстро сел (почти упал), голова стукнула о парту. Оказалось — без сознания. Ну, забегали, вызвали из пятого класса старшего брата, школьную медсестру, позвонили родителям. Унесли… Аннушка, когда малость очухалась, пробормотала (вроде бы про себя, но так, что слышали все): «Не хватало мне теперь еще припадочных…»
А Драчун вспомнил, как моталась голова Сережки Горватова, когда его несли к двери, и вдруг сильно, до шершавой боли в горле пожалел его. Ну, как скворчонка с перебитым крылом.
На следующий день Сережка появился в классе как ни в чем не бывало. Но Драчун-то чуял, что внутри у белоголового новичка боязнь и нерешительность. И на первой перемене он подошел и сказал:
— Ты никого не бойся. Кто станет приставать, скажи мне. Сразу как дам в глаз…
Сережка серьезно кивнул и продолжал смотреть Драчуну в лицо непонятными серо-голубыми глазами. И вдруг спросил:
— Хочешь, я его уберу?
— Кого? — удивился Драчун. — Чего?
— Синяк… Ну-ка нагнись.
Драчун ничего не понял и… нагнулся. Сережка из брючного кармана вытащил желтого шахматного конька. Мягко, но решительно приложил его подставкой к синяку. Фланелевая подкладка щекотнула кожу. Синяк всегда побаливал, но сейчас боль не откликнулась на это касание. Наоборот, она исчезла полностью, и Драчун ощутил: навсегда!
— Пятно сразу не сойдет, но завтра его уже не будет, — тихо пообещал Сережка.
И Драчун вдруг сказал слово, которого никому никогда не говорил в школе:
— Спасибо… — Нет, он даже не так сказал, а вот так: — Спасибо, Сережа…
А тот вдруг улыбнулся:
— Меня зовут Сега…
И они подружились. Не сразу и, может, не очень крепко, но все же стало их в классе двое…
Но в Институтские дворы привел Драчуна не Сега. Привела Дашутка.
В этом году, в середине апреля, Драчун сделал Дашутке из пенопласта кораблик. Они посадили туда пластмассового кролика и пустили в ручей. Кораблик поплыл, они — следом по берегу. Подхватить не успели, кораблик нырнул под мосток. За мостком были заросли прошлогоднего репейника, пришлось продираться. Когда продрались, оказалось, что вокруг незнакомые кирпичные дома, а канава пересекает мощеную площадку со скамейками из решетчатого чугуна.
— Ой, куда нас занесло! — удивилась Дашутка. — Я и не знала, что здесь есть проход. Драчун озирался.
Было очень тепло, от камней несло, как от печки. И, наверно, поэтому мальчик, который шел навстречу и нес пойманный в канаве кораблик, был одет по-летнему — в парусиновый костюмчик с якорями. Он тряхнул светлыми локонами и протянул беглеца:
— Вот. Чуть не улизнул под насыпь…
«Че лапаешь не свое! Ща как дам…» — хотел выпалить Драчун по привычке. Но Дашутка весело сказала:
— Юрчик, здравствуй! А это Андрюша. Вообще-то его иногда зовут Драчун, но это не по правде…
Юрчик не удивился, позвал сразу Дашутку и Драчуна: — Мы там натянули резину, пошли запускать самолеты! …Вечером Драчун упрекнул Дашутку:
— Ты же раньше бывала на тех дворах. А мне про них не говорила.
— Боялась, — шепотом призналась она.
— Чего?!
— Ну… что ты начнешь с теми ребятами драться. Не по злости, атак…
— Глупая. Ща как дам… Ой… Че драться-то, если не лезут…
Прозвище «Драчун» так и осталось за ним, хотя ни с кем на Институтских дворах не подрался он ни разу. Просто «шалопаистый» вид Андрюшки Рыбина этому прозвищу вполне соответствовал. И к тому же бывало, что во время игры, если заспорят, Драчун заявлял:
— Че заладили «не по правилам», «не по правилам»! Ща как дам в лоб, оба глаза выскочат из… — и порой добавляя даже, откуда именно.
Смеялись. Так же, как смеялись над «стр-рашными» ругательствами Славика Ягницкого. А Драчун подружился с Луизой и научил ребят делать из бумаги человечков, которые умели ходить по натянутой нитке. Скоро все стали его приятелями…
В конце мая Драчун, Дашутка, Юрчик и Чебурек бродили по окраинам Институтских дворов и выбрались на широкий луг. Он уже зацветал, трещали кузнечики, пересвистывались пичуги. Драчун постоял в траве, послушал, пооглядывался и вдруг заявил:
— Ага, ожили!.. Слышите?
Никто не понимал: чего там слышать? Лишь птичий посвист да стрекотанье… Но постояли, помолчали, и тогда сквозь луговые звуки издалека протолкалось ритмичное «бум-ква-ква».
— Это лиловые лягушата на Круглом болотце…
Драчун рассказал, что болотце он открыл еще в прошлом году, в сентябре, когда гулял на далекой отсюда городской окраине, по сырой низине, где паслись коровы с телятами (Драчун любил телят, они ласковые). Болотце удивительное, там с весны до снегопада цветут крупные кувшинки, а из-под воды то и дело всплывают пузыри, похожие на половинки лампочек. И лопаются. Казалось бы, из пузырей должен идти болотный запах. Но они пахнут свежим сеном. Внутри каждого пузыря всплывает со дна лиловый лягушонок (он сидит на маленьком листе кувшинки)…
Драчун подружился с лягушатами.
— У них такие умные глазенки. Смотрят на тебя, и сразу их мысли читаются, как словесный разговор. Че, не верите? Ща как… Ой, ну нет, правда же… Они про свою жизнь рассказывали. Они взрослыми никогда не делаются, всегда веселятся, как пацанята… Я обещал превратить их в царевен и царевичей, когда расцветут коронки. А в тот раз коронок уже не было, отцвели…Юрчик и Чебурек не очень-то верили, а Дашутка поверила сразу. И слегка надулась:
— А мне ты раньше ничего не говорил…
— Хотел привести тебя к лягушатам и показать. Чтобы удивилась… А теперь всем покажу. Только вы их не обижайте… По этому лугу до болотца дорога прямая…
— Откуда ты знаешь? — опять не поверил Юрчик. — Ты же здесь раньше не был.
— А я чувствую… Я ее будто на ощупь… Дашутка, мы знаешь как сделаем? Возьмем твоего Пому, бросим перед собой, он и поведет нас, как клубок. Но только без меня не ходите, ничего не получится, пока я Поме не нашепчу, куда скакать. Без меня нельзя, перепугаете лягушат. А со мной они знакомы, не будут бояться…
Но в те дни экспедиция не состоялась. Скоро Драчуна мать отправила в деревню к деду и бабке. Все-таки одним ртом в доме меньше, да и старикам помощь. А они потом, к осени, подкинут картошки… Уезжая, Драчун пообещал, что в середине лета сводит к болотцу всех, кто хочет, познакомит с лягушатами…
Собрались на Круглое болотце утром следующего дня. Желающих оказалось немало. Кроме тех, кто в мае был на лугу, Драчун позвал Сегу, а тот куда без Вашека? А где Вашек, там и Белка, и Костя, и Тюпа. Хотели взять еще Птаху, но его на Дворах не оказалось…
Тропинок не было, шли через траву друг за дружкой, вереницей. Трава была где по колено, где по пояс, где и по грудь. Щекотала ноги и локти метелками и зонтиками соцветий. Прыскали в стороны кузнечики. Драчун шагал впереди, бросал перед собой Пому — красный мячик со смеющейся рожицей. Пома улетал в траву, Драчун отыскивал его, гладил, что-то шептал и бросал опять…
Костя шел позади всех. И усмехался про себя. Думал, что если взглянуть со стороны, то жизнь его — ну совершенно бестолковая и лишенная смысла. Ничем серьезным он не занимался пол-лета. Даже за компьютер почти не садился, не влезал в Интернет, не шарил, как раньше, по сайтам с рыцарскими замками и старинными кораблями. Читал, правда, по вечерам, но лениво и понемногу. Зато с утра до вечера болтался на Институтских дворах. Необязательно с ребятами, бывало, что и один.
Что его сюда тянуло? Вроде бы ни с кем сильно не подружился. Ребята хорошие, с ними легко, но все-таки не было таких, кому откроешь душу. Только Белка. Но… есть Вашек с его доверчивыми глазами, поэтому Белка всегда будет для Кости просто одна из многих приятелей. Иначе нельзя. Дворы не выдержат нечестности, превратятся в скучное захолустье. По крайней мере, для него, для Кости…
Ну а ради чего же он каждый день бежал сюда? Ради воздуха свободы? Ради беззаботности летних дней? Ради того, что здесь никто не скажет плохого слова, не сделает никакого зла, не обманет? Или из-за чувства полной безопасности?.. Да уж, это точно! Неизвестно почему, но Костя знал: никакие рэкетиры, похитители и прочие гады сюда не сунутся. Он словно ощущал защитное поле, поставленное вокруг Дворов неизвестной силой. «Кандеевские» здесь не ходят…»
Отец почти не вспоминал о Косте. Эмма тоже. Видимо, им обоим было «оч-чень» не до него. То ли из-за всяких рискованных дел, то ли из-за Шурика, который прислал из Штатов отцу «сюрпризец». Шурик написал, что не собирается возвращаться домой. Он устроился на работу в япон-ский ресторан, освоил там профессию повара, будет сам платить за свое обучение и добиваться вида на жительство (так называемой «грин-карты»), а потом и американского гражданства. И не надо ему папиных денежных вливаний, сам станет «лепить свою жизнь»… Отец после того письма ходил со сжатыми челюстями и не смотрел ни на кого — только прямо перед собой…
Костя хотел про все про это поговорить с Вадимом, но тот куда-то канул, не отвечал на звонки. Костя догадливо плюнул и после этого все чаще забывал подзаряжать мобильник.
Сейчас Костя шел и вспоминал свой недавний сон. Приснилось, что Вадим наконец-то объявился, остановил Костю на улице, посадил в свой «жигуленок» и, глядя в сторону, сказал:
— Тут тебе письмо. Оно попало ко мне через Красный Крест, по нашим каналам…
Страх подкатил ощутимый, тяжелый, как тошнота. Костя смотрел на длинный белый конверт и не решался взять. Вадим глухо проговорил:
— Она умерла в госпитале. Но перед смертью успела написать… Письмо долго моталось по разным ведомствам, его обнаружили случайно…
Костя задергался от крупного озноба, взял распечатанный конверт, вытащил длинный голубой лист. (Все было совершенно как по правде, как наяву! Он даже ощутил, как щекотнул колени брошенный на них конверт.) Буквы были крупные, но, конечно же, написанные маминой рукой! «Родной мой, я хотела вернуться. Я бы обязательно вернулась, чтобы мы были вместе. Цунами не пустило меня… Но ты знай, ты чувствуй, что я все равно вместе с тобой…»
Костя проснулся в слезах. В таких, словно кто-то вылил налицо и подушку стакан воды. Невозможно горькие были слезы. И… было в них облегчение. Потому что «я все равно вместе с тобой»…
Весь день после этого Костя просидел дома, но следующим утром… словно услышал он далеко-далеко переливчатый сигнал «Вечерний луч». (Утром — вечерний луч? Смех, да и только! Но это был не смех, а словно зов, и Костя не стал сопротивляться.)
…В это утро как раз и отправились на Круглое болотце.
Шли, шли, и вдруг Драчун озабоченно сообщил:
— Пома дальше не хочет. Путается… И я… Ничего не могу понять…
Подошел Тюпа, надул губы.
— Чего ты не можешь понять? Ну-ка дай сюда этого Пому… — И взял мячик в ладони. Казалось, у того рожица сделалась виноватой.
Тюпа потискал мячик, поморщился. И выдал суждение, будто он по меньшей мере доцент:
— Немудрено! Здесь знаете какой выгиб пространства? Можно оказаться вообще за пределом… Надо по хорде…
— По морде? — пискнул преисполненный уважения Чебурек.
— Сам ты… По хорде. Хорда — это прямая, соединяющая две точки, лежащие на одной дуге. В нашем случае на дуге, характеризующей изгиб данной области, — ответствовал Тюпа, пряча Пому в широченный карман на штанах (таких же «военно-патриотических», как у Вашека). — Топаем назад. Надо все сначала…
Послушались без звука, Тюпин ученый авторитет был вне сомнений.
Когда вернулись на Треугольную площадь, Тюпа кинул Пому о забор, изображавший великанскую клавиатуру(тот сегодня опять возник перед лавочками и магазинчиками). Пома отскочил, запрыгал на булыжниках. Поскакал в сторону факультета внеорбитальной лингвистики, все кинулись за ним. Пома нырнул под незаметную арку в кирпичной толще. Она вывела на узкий двор с тремя тополями и разрушенной беседкой. Мимо беседки Пома допрыгал до сложенной из гранитных блоков стены — там виднелась приземистая, сколоченная из крепких плах дверца. Пома стукнулся о плахи и отскочил Тюпе в ладони.
— Все ясно, — сказал Тюпа себе под нос (что ему было ясно?).
Он подергал на двери кованую скобу. Потолкал дверь плечом. Та не подумала приоткрыться ни наружу, ни внутрь.
— Все ясно, — повторил Тюпа. — Дядя Капа там, видать, хранит свои грабли-лопаты. Запер изнутри, чтобы посторонние не совались, а сам слинял до дому тайными ходами. Он хитрый…
— И что теперь? — нервно спросил Драчун. Тюпа набычился:
— А теперь отвернитесь. Только по-честному… Я не могу
Никто ничего не понял, но отвернулись по-честному.
— Раз… два… три… — начал считать Юрчик звонким своим голоском. И когда сказал «десять», они, стараясь быть неторопливыми, снова повернулись к Тюпе.
Тюпы не было.
Зато затряслась и отъехала внутрь дверца. За ней-то и возник Тюпа — по-прежнему чем-то недовольный (может, собой?).
— Давайте по одному, — проворчал он. — Без гвалта…
Когда все (без гвалта) оказались внутри, Тюпа закрыл дверь. В глазах поплыли радужные пятна. Пахло сырым кирпичом, старыми метлами и прелой мешковиной.
— Темно, как… — выговорил Драчун и не добавил, как и где именно, было и без того ясно.
— Мобильники… — догадался Костя и вынул телефон, включил подсветку. Но экранчик мигнул и погас, батарея оказалась разряжена (Костя чертыхнулся). Однако у Вашека и Белки экранчики засветились ярко. Сумрак поредел, выступила из него кирпичная кладка стен. Здесь был просторный коридор. У стен и правда стояли лопаты, метлы, грабли (на которые, разумеется, не следовало наступать).
— Возьмитесь за руки и айда за мной, — велел Тюпа. Взялись и пошли. Тюпа впереди, Костя — позади всех.
Он держал теплую ладошку Юрчика (хорошо, что не Белки — было бы не по себе). Юрчик, видимо, побаивался (в ладошке часто бился пульс). И, наверно, чтобы прогнать страх, Юрчик бодро заявил:
— А я понял, Тюпа, как это ты через дверь! Так же, как в абсолютный шар, да? Тогда ты тоже велел отворачиваться!
— Только Валерию Эдуардычу не говорите, — недовольно отозвался из головы вереницы Тюпа. — Мне попадет, что попусту трачу энергетический потенциал…
— Мы-то не скажем, — откликнулся Костя. — Ты сам смотри, чтобы посторонние не узнали. А то сядут на тебя всякие криминальные личности, заставят в банковские подвалы проникать.
— Где сядут, там и слезут, — пообещал Тюпа. — Фиг им что обломится. — Он, кажется, повеселел.
— А долго идти по этой хорде? — спросила Белка. Она тепло дышала в затылок Сеге, и у него шевелились волосы.
— Недолго, — снисходительно сказал Тюпа, и впереди замаячил отраженный свет. Коридор сделал поворот. В конце его светило солнечной зеленью полукруглое окно.
— Ура… — шепотом сказал Драчун. Обогнал всех и бросился вперед. Остальные тоже расцепили руки и побежали.
За стеклами качались просвеченные лучами громадные лопухи. Окно было закрыто. Но здесь обошлось без фокусов: Тюпа подергал ржавые шпингалеты, потянул ручки, и полукруглые створки разошлись, осыпая сухую замазку. Нетерпеливо дыша, Драчун перебрался через подоконник.
— Идите сюда! Это здесь. «Бум-ква-ква…» — послышалось из зелени.
Через лопухи все выбрались на травянистый бережок. Вокруг рос непролазный ольшаник. Что за место? Белка оглянулась. Она думала увидеть за спиной старинный кирпичный дом с фигурными карнизами и полукруглыми окнами. Но увидела лишь одно окно — посреди каменной будочки, которая терялась в лопухах. «Да, конфигурация…»
Болотце и правда было круглое. Небольшое, шириной метров тридцать. Берега поросли осокой и рогозом с длинными бархатными макушками. Воду покрывали ряска и кувшинки — желтые цветы и круглые листья. Но местами вода оставалась чистой — темной, сине-зеленой.
Белка сразу ощутила, что здесь живет сказка. Вот-вот вылезет из-под кувшинок добродушный водяной или высунет голову русалка с тиной в волосах («Интересно, закончил ли Вашек лепить русалочку?»). Остальные, кажется, тоже ощутили необычность этого места. Говорили шепотом.
Разгребая ногами плети влажной травы, пошли по берегу. В одном месте трава расступилась, и рядом с водой открылся пятачок плотного песка. На нем виднелись отпечатки маленьких трехпалых лапок.
Сели на песок.
Пахло аптечными травами. Воздух был неподвижный, вода гладкая.
— Андрюша, а где лягушата? — прошептала Дашутка с жалобным нетерпением.
— Не сразу… — важно ответил Драчун. Однако видно было, что и он беспокоится: появятся ли. — Ага, вот…
Недалеко от берега всплыл пузырь. На нем горела солнечная искра, а внутри блестело что-то мокрое, сиреневое. Пузырь лопнул (сразу запахло сеном). И все увидели присевшего на круглом листке лилового лягушонка.
— Федя! — возликовал Драчун.
Лягушонок начал грести лапками к берегу — совсем как человечек ладошками. Подгреб, прыгнул на песок. А оттуда — по длинной дуге — на обтянутое рыжей заплатой колено Драчуна.
— Это Федя! — сказал Драчун счастливым шепотом и обвел блестящими глазами каждого из ребят (и были это не глаза Драчуна, а глаза ласкового Андрюшки). — Федя, привет! Как вы тут жили прошлой зимой?
Федя квакнул, и при желании можно было различить в его ответе интеллигентное слово «адеКВАтно».
— Можно я его поглажу? — прошептала Дашутка.
— Можно… Или подожди, сейчас у каждого будет свой лягушонок.
В самом деле, начали всплывать из воды пузыри, и под каждым оказывался такой же, как Федя, мокрый малыш — с желтыми пятнышками на сиреневой спинке, с черными блестящими глазками. Лягушата выпрыгивали на песок и вопросительно смотрели на гостей-великанов.
— Протяните им руку. Вверх ладонью, — сказал Драчун.
И каждый протянул. И Белка протянула, хотя всегда побаивалась лягушек. Мокрый лягушонок не шлепнулся, как она ждала, а приземлился на ладонь легко, будто бабочка. Поэтому Белка не ощутила сейчас никакой боязливой дрожи. Лиловый кроха смотрел на нее так разумно, что, казалось, вот-вот заговорит. Будто маленький иностранец, который все понимает, но не знает языка… Малыш что-то прострекотал. Не как лягушка, а скорее как кузнечик. И… Белке показалось, что она догадалась, о чем речь.
— Дра… ой, Андрюшка! Он, кажется, спрашивает, где коронки. Ох, а мы ведь забыли, да?
Драчун так огрел себя ладонью по лбу, что Федя высоко подскочил у него на рыжей заплате.
— Балдая, балда!.. Дашка, и ты не напомнила!
— А я взяла, — тихо сказала Дашутка. — Вот… — Она пересадила своего лягушонка с ладони на коленку, оттянула на пестром сарафанчике кармашек и стала выкладывать в подол один крохотный цветок за другим (они даже не помялись).
— Ура… Дай… — радостно выдохнул Драчун. Он взял пальчиками желтую коронку и осторожно посадил ее на головку замершего Феди. — Вот. Будешь теперь лягушачий принц…
— Куа… — благодарно сказал Федя.
— Сделайте все так же, — распорядился Драчун. И каждый стал брать у Дашутки невесомый цветок-коронку и увенчивать им своего лягушонка. И не только своего. Несколько малышей нетерпеливо прыгали рядом, на песке.
Им тоже достались коронки. Они прилипали к мокрым головкам и не падали.
— А потом не свалятся? — забеспокоился Сега.
— Не свалятся, — успокоил Драчун. — Они прирастут навсегда, мне Федя это объяснял. И будет племя королевских лягушат. Порода такая.
Вашек то ли шутя, то ли всерьез спросил:
— А не начнется у них борьба за власть? Каждый с короной, каждый захочет стать императором…
— Зачем это им? — подал голос Костя (он со своим лягушонком сидел чуть поодаль). — Они же не занимаются политикой. Хватает ума…
— Ума-то у них точно хватает, — согласился Вашек.
— А порода, наверно, все равно не получится, — заметил рассудительный Юрчик. — Новые-то лягушата все равно будут рождаться без коронок.
— Будут с коронками, — успокоил Драчун. — На Круглом болотце такие правила. — И добавил опять: — Федя объяснял.
— Неужели ты понимаешь все слова, которые он квакает? — шепотом спросила Дашутка.
— Ага… — так же шепотом ответил Драчун.
— А как ты узнаешь своего Федю среди остальных? — спросила Белка. — Они все такие похожие друг на дружку…
— Это он меня узнает, — терпеливо сказал Драчун. — Я прихожу, он выскакивает. Ну, и если позову — тоже…
Лягушата между тем ускакали с ребячьих ладоней и колен, прыгали по песку, будто играли в чехарду — видимо, радовались, что стали принцами и принцессами.
— А как узнать, кто из них мальчик, а кто девочка? — спросил дотошный Юрчик.
— А не все ли равно? — отозвался Драчун. — Они сами про себя знают, ну и ладно…
— Но ты ведь узнал про своего Федю, что он пацан, — вмешался Чебурек.
— Я его спросил: «Ты девочка или мальчишка?» Он говорит: «Ква?» Я говорю: «Мальчишка?» Он говорит: «Ква!» Ну и вот…
— Ква! — подтвердил с песка Федя.
Наверно, другие лягушата это поняли как команду. Они, словно детсадовские ребятишки, встали на задних лапках в кружок, передними сцепились и запрыгали в умелом танце. И запели!
— Бум-ква-ква! Бум-ква-ква!..
Это была именно песенка! На мелодию лягушачьего вальса! Закончив ее, лягушата один за другим длинными прыжками сиганули в воду. Федя на ходу ухитрился развернуться и на лету помахать лапкой.
Драчун помахал вслед.
— Ну вот. А другие даже не попрощались, — усмехнулась Белка.
— Как это не попрощались! — обиделся за коронованных лягушат Драчун. — Это их «бум-ква-ква» как раз и было как «до свидания».
— И «спасибо за коронки», — тихо добавил Сега.
— Толковые ребята, — подал голос Тюпа. — И пузыри у них по новейшей технологии. С учетом переменного радиуса…
— У меня про лягушонка книжка есть, — сказал Юрчик. — Только не про такого, а про зеленого, он в реке жил. И подружился с мальчиком. Они вдвоем спасали большой парусный корабль. А потом лягушонок сам собирался превратиться в мальчика, нашлось для такого дела специальное заклинание. Может, этих тоже можно превратить?
— Скажешь тоже… — недовольно откликнулся Чебурек, хотя обычно он соглашался с Юрчиком.
— Куда их девать-то, если превратятся? — полушепотом спросил Сега и плотнее придвинулся к Вашеку. — В интернат, что ли?
— Да и зачем? — спросил в сторонке Костя. — У них, в болотце этом, жизнь, может, не хуже, чем человечья. Своя цивилизация…
— И свои науки… — вставил Тюпа. — Напряжение водного континуума может образовывать дополнительные пространственные области. И в воде масса информации… Может, они еще умнее людей.
— Они не то что умнее. Они просто как и мы, люди. Только по своему виду на нас непохожие… А внутри как люди. Тоже знают, зачем живут… — с мрачноватым смущением объяснил Драчун.
— В отличие от некоторых, — сказал Костя. — Бывает наоборот: с виду совсем как человек, а живет лишь затем, чтобы сытно есть да под себя грести…
— Про такое я тоже читал в книжке про лягушонка, — вспомнил Юрчик. — Это кто-то мальчику там объяснял…
— По-моему, неважно, как существо выглядит, — согласилась Белка (захотелось вдруг пофилософствовать). — Если есть внутри душа и соображение — сущность самая человеческая.
— Луиза сто раз человек, — сказал Тюпа, и все покивали, вспомнив профессорскую любимицу.
— И лошадки тоже люди, — шепотом добавил Сега. Непонятно было, про живых лошадок он или про шахматных, но никто не возразил.
— И Лихо — человек? Да, Андрюша? — осторожно спросила Дашутка.
— Да уж само собой, — ворчливо сказал Драчун.
— А кто это? — удивился Юрчик.
— Да так… знакомый один, — отозвался Драчун без охоты. Но ребята молчали выжидательно, и ясно стало: если не ответишь, это будет обидно всем. — Ну, он вроде домового… Мы давно знаем друг друга.
— У вас дома есть домовой? — весело удивился Чебурек.
— Да не дома…в другом месте…
— Драчун, расскажи, — попросил Вашек. — Если не тайна.
— Да не тайна… Дашутка вон тоже знает… — Драчун неуклюже поворочался на песке. — Только противно рассказывать, какой я был дурак…
— А ты про это пропусти, — посоветовала Белка. — Расскажи про домового.
— Там все вместе связано… Ладно, расскажу, когда пойдем обратно. В коридоре…
Все понятливо помолчали. Конечно, в полусумраке легче признаваться, «какой я был дурак»…
Вот история одноглазого Лихо Тихоныча, которую путешественники узнали от Драчуна, когда шли по темному кирпичному коридору. Рассказывал он коряво, посапывал от неловкости, часто сбивался. Поэтому здесь события изложены несколько иначе — без запинок и по порядку.
С самого раннего возраста жизнь Андрюшки Рыбина была несладкая. В детский сад его на первых порах устроить не смогли, сидел он дома. А кому там до него дело? Одна сестра в техникуме, другая на работе, матери вообще нет с утра до вечера. Одна надежда на соседку Лизавету Борисовну. «Спасительница вы наша, куда бы мы без вас делись…» — «Да чего там, люди не чужие, завсегда помочь можно. Только ежели дам когда Андрюхе шлепка, пущай не обижается. Дитятко — не сахар». Ну и давала иногда. И кашей кормила, и следила, чтобы не лез куда не надо — к газовой горелке там или к включенному телевизору. А он и правда в ту пору — года в три-четыре — был не сахар. Упрямый. Особенно упирался, когда приходила пора укладываться спать. Уложить его старались пораньше: у взрослых свои дела — матери все еще дома нет, сестрам бежать куда-то приспичило, Лизавете посмотреть мексиканский сериал охота.
«Ложись, тебе говорят, неслух окаянный! Кому сказано!»
«Не хочу! Сама ложись! Че дерешься! Сама неслух!»
«Вот послушайте, люди добрые, как он с бабкой лается! Спасу нет! Лихо тебя забери!»
Незнакомое слово царапнуло, показалось тревожным.
— Какое лихо? — пробормотал Андрюшка, стараясь показать, что ни капельки не обеспокоен (было ему тогда три года с хвостиком). Лизавета, однако, вмиг учуяла его опасение.
— А вот такой Лихо! Кривой, одноглазый. Тех, кто кобенится да спать не идет, раз — и в мешок!
— Врешь, — сказал Андрюшка совсем уже неуверенно.
— А вот как окажешься у него в мешке, сразу узнаешь, врала бабка или нет…
Слабея от страха, Андрюшка с остатками упрямства сказал:
— Нету никакого мешка…
— Это как же нету, ежели он сам из мешка сделанный? Мешок, а сверху шапка косматая, а с-под шапки глаз глядит одиношенький. Как глянет — ты сразу и в мешке… — Лизавета Борисовна увлеклась. Видать, была женщина с воображением. — А как в мешке окажешься, сразу начнешь пищеварительно перевариваться, все равно что в брюхе у медведя. И к утру будут заместо тебя одни какашки. Сходит Лихо в будочку на дворе, поднатужится — вот и нету Андрюши. А почему? А потому, что взрослых не слушался со своим поперешным характером.
«Пищеварительные» подробности показались убедительными трехлетнему пацаненку, еще плохо знакомому с реальной жизнью. Он хныкнул и полез под одеяло.
— Вот то-то, — подвела итог Лизавета Борисовна, крайне довольная успехом своей фантазии. — А зовут его Лихо Тихоныч, потому что шибко любит, чтобы дети вели себя тихохонько. И с нынешней поры кажну ночь будет он жить вон там, под материной кроватью. Может, и теперь уже под ею…
Андрюшка хныкнул снова и натянул одеяло на голову.
Поздно вечером Лизавета, хихикая, поделилась выдумкой с Андрюшкиной мамой и сестрами. Им бы сказать бестолковой соседке, чтобы не стращала малыша, а они обрадовались: нашлась на строптивца управа! С той поры одноглазый Лихо Тихоныч на два года сделался кошмаром Андрюшкиной жизни. Чуть что — «А вот подожди, Лихо узнает!.. Опять не ложишься? Лихо-то, наверно, уже под кроватью…»
Нельзя сказать, что его путали регулярно. Порой Лихо подзабывался, да и Андрюшка стал меньше вредничать. Но он всегда знал, что Лихо есть! Что он обязательно где-то поблизости. А уж если какой каприз, все наперебой: «Забыл, что у нас тут где-то Лихо живет? Хочешь познакомиться?»
Андрюшка жил с этим страхом до пяти лет. И кончилось тем, что он наконец… увидел Лихо! Было это вечером, Андрюшка лежал под одеялом и разглядывал картинки в большой книге про Гулливера. В комнате были мама и Лизавета, рассуждали о нынешней нелегкой жизни. Лизавета мельком глянула на Андрюшку.
— Все ишшо не спит. А время-то почти десять…
— Оставь книгу, спи, — велела мама и выключила верхний свет. Осталась гореть настольная лампа.
— Ну, чего… — заныл Андрюшка.
— Забыл про Лихо? — привычно припугнула мама. — Он где-то здесь.
Андрюшка в ту пору уже испытывал некоторые сомнения в существовании одноглазого людоеда. К тому же рассуждал так: если он и есть, при маме не вылезет. Поэтому книгу сразу не отложил, а глянул из-под нее, оценивая обстановку. И…
Под маминой кроватью светился круглый, чистый, ярко-голубой глаз. Размером с электролампочку. Над глазом было что-то вроде растрепанной шапки, под ним — что-то рыхлое, бесформенное. А глаз глядел в упор…
— А-а-а-а!! Не на-адо!!
…Его успокаивали очень долго. И мама, и подоспевшие сестры, и даже Лизавета. Говорили, что Лихо был глупой выдумкой, даже отодвинули кровать: смотри, нет здесь никакого Лиха! Но Андрюшка еще долго рыдал и вздрагивал. Мама просидела на кровати с ним рядом до середины ночи…
А светлым утром, когда в комнате никого не было (Лизавета шумно возилась на кухне), Андрюшка увидел на полу мятый листок. Осторожно выполз из постели, поднял бумагу. Он уже умел тогда читать. Правда, еле-еле умел, но слова из крупных букв — такие вот, как эти, коряво нацарапанные синим карандашом, — разбирал. И вот что он прочитал:
Ухажу я ат вас не бойся больше Зря ты так я вовси не такой Да теперь уж ладно все равно
Андрюшка заморгал. Внутри у него было то, что взрослые называют «смешанным чувством». И облегчение, и виноватость какая-то. Вечером он показал письмо матери.
— Вот и хорошо, — рассеянно отозвалась она. — Ушел, туда ему и дорога. Теперь не вздрагивай…
Конечно, она решила, что письмо подбросили сестры, чтобы избавить братца от страхов. А те, наверно, решили, что это маминых рук дело.
И Лихо стал забываться, делаться чем-то вроде смутных «дошкольничьих» снов. А через несколько лет напомнил о себе опять…
Прошлым летом Драчун и Дашутка бродили по глухим улицам, недалеко от Верхней плотины Иртушки. Было у них такое развлечение: уехать на автобусе куда-нибудь наугад и гулять по незнакомым местам. И вот занесло их в этот неуютный квартал. За плотиной дымил на фоне желтого неба Аккумуляторный завод. Рокотали шлюзы. По сторонам подымались над пыльными кустами трехэтажные дома дымно-кирпичного цвета, с выбитыми окнами. Это были заброшенные корпуса Табачной и Картонажной фабрик. И пусто было кругом.
Из темного оконного провала вылетела желто-серая птичка с хохолком, закувыркалась в воздухе перед Драчуном и Дашуткой. Полетела вперед, скрылась в низком окне, вернулась — и снова к окну. И будто бы оглядывалась на лету.
— Кажется, она зовет нас куда-то, — сказала догадливая Дашутка. Птичка сидела на подоконнике и нетерпеливо поглядывала.
— Да никуда она не зовет, дурью мается, — проворчал Драчун. Лезть в темную пустоту не хотелось. В душе Драчун был не такой храбрый, каким казался со стороны.
— Нет, зовет, — сказала Дашутка. Она была тихая, но решительная (особенно рядом с Андрюшей).
Пришлось идти. Птичка дождалась их, радостно вспорхнула и улетела в глубь здания. Драчун помог Дашутке перелезть через подоконник и перелез сам. Было сумрачно, пахло ржавчиной и пропитанными дымом кирпичами. В сумраке светилась щель, там была приоткрыта дверца. Птичка опять подлетела, чирикнула и умчалась к дверце.
— Пойдем, — шепнула Дашутка. Она совсем не боялась, только очень крепко держала Андрюшу за руку. Тому что делать-то? Пошли. Дверца заскрипела. За ней оказалась приземистая комнатка, в углу, несмотря на летнее время, горела печурка. А у печурки устроилось непонятное существо — то ли пузатый карлик, то ли инвалид какой-то.
Существо сидело в детской коляске (в просторной — видимо, для близнецов). Оно похоже было на рыхлый мешок с нахлобученной сверху клочкастой шапкой. Из-под шапки блестели голубые глаза — один маленький, а другой большущий, яркий.
Если бы не Дашутка, Драчун рванул бы отсюда, как камень из рогатки. Потому что вмиг он вспомнил и этот громадный глаз, и похожую на растрепанного кота шапку. Но Дашутку с такой скоростью за собой не утащишь… А в следующую секунду Драчун ослабел от страха — не убежишь.
Существо хрипловато, ворчливо, но не сердито выговорило:
— Ну, пришел наконец. Вот и ладно. А то я все один, да один… Узнал меня?
— Не-а… — на всякий случай отперся Драчун.
— Ну как же «не-а», — огорчилось существо. — Лихо я. Лихо Тихоныч Одноглазый. Который жил у вас раньше под кроватью. Лизавета меня выдумала, вот я и появился на свет… Да я бы долго не протянул, кабы ты в ту пору про меня не вспоминал то и дело. Такие, как я, на свете живут, покуда про нас кто-то помнит… Помнил ты, конечно, не по-хорошему, ну да все-таки…
— А почему вы сказали, что вы одноглазый? — спросила Дашутка. Кажется, она удивлялась меньше Драчуна, хотя и не понимала, что к чему. — У вас же два глаза.
— А второй-то, махонький, я уже тут вырастил. Чтобы это, значит… наладить стереоскопичность зрения… А боялся ты меня, Андрюшенька, зря. Я-то все ждал-мечтал: вот заберешься ты ко мне под кровать, познакомимся мы, будем жить душа в душу. А ты… Да я это не в упрек, ты еще несмышленыш был, чего с такого возьмешь…
— А куда вы днем-то девались? — неловко спросил Драчун. Он уже почти не боялся. — Я под кровать заглядывал, вас там не было…
— В щель меж половицами просачивался… Ты заглянешь, я обрадуюсь под полом, начинаю обратно вылезать, да пока выберусь, тебя уже нет… Так и не свиделись по-хорошему…
— А зачем насовсем-то ушли? — неловко сказал Драчун.
— А куда было деваться? Все заладили: «Нет его, нет его…» Этак можно было и впрямь сгинуть со света. Вот ежели бы сказали тебе: «Есть он, да вовсе не страшный, а добрый», — тогда иное дело. Глядишь, все бы и наладилось… Да не наладилось, однако. Ушел, по свалкам болтался, потом устроился здесь… А про тебя, Андрюшенька, все не забывал, тем и жил. Думал, повидаться бы. Ну и вот, не выдержал наконец, послал за тобой пичугу… — Он глянул вверх. Под потолком виднелось горизонтальное окошко, в его проеме чернел силуэт хохлатой птички. Драчун посмотрел на него с благодарностью. И решительно сказал:
— Дядя Лихо, давайте мы теперь будем к вам в гости приходить, я и Дашутка…
— Это, ребятки, будет для меня такое удовольствие, что словами не сказать, — просипел Лихо Тихоныч. — Чаек станем заваривать, печеной картошкой угощаться. Историями всякими баловаться… Я тут поблизости брошенную библиотеку нашел, тыщи книг, прочитал все от корочки до корочки, время-то у меня немерено. Всякие книжки, даже по этой… по философии. Так что беседовать могу про все на свете. Да только почти не с кем было до нынешней поры. Разве что с пичугой иногда, а еще с котами бродячими. Они ребята ничего, неглупые, но все же это… люмпены…
— Дядя Лихо, а может, вы переедете к нам обратно? — осенило Драчуна.
— Не-е, Андрюшенька. Теперь уж не могу. Я ведь тут при должности…
…— Он там смотрителем колеса заделался, — объяснил ребятам Драчун, когда шагали в полумраке. — В пустом цехе там вертится большущее колесо. Вертится само собой…
— Зачем? — подозрительно спросил Тюпа.
— Не знаю… И Лихо не знает. Но говорит, что это очень важно… Оно иногда замедляет ход, и надо его подталкивать. Ну и смазывать…
— Чудеса за чудесами, — сказала Белка. — Ты нас познакомь с ним, с Лихо Тихонычем. Интересно ведь…
— Ну, как-нибудь при случае, — откликнулся Драчун. Без особой охоты, но и без явного нежелания. — Только дорога туда длинная…Когда вернулись на площадь к бассейну, Костю окликнул Птаха. Костя думал, он скажет: «Где это вы гуляли?», но Птаха очень серьезно (и чуть ли не виновато) сообщил:
— Тут тебя один дяденька искал, рыжий такой. Он сказал, что будет тебя ждать у солнечных часов.
У Кости почему-то сразу упало сердце. Он кинулся на Треугольную площадь.
Вадим сердито сидел у часов, на краю площадки с циферблатом. Глянул мимо подбежавшего Кости.
— Куда ты сгинул? Дома нет, шарик твой локаторы не берут, видать, здесь какой-то барьер. Мобильник не отвечает…
— Разрядился… — выдохнул Костя. — А что случилось?
— Вот… — Вадим протянул узкий белый конверт.
…И дальше все было как во сне: тот же голубой лист с крупными буквами, те же слова… Только слез не было. Костя минут десять молча сидел, прижавшись к Вадиму плечом. Вадим тоже молчал. Сверху жарило солнце, но было зябко.
Потом Костя спросил:
— А отец Сергей сейчас где? В церкви?
— Наверно. Или рядом…
— Я схожу…
— Проводить?
— Не надо, я один, — с комком в горле проговорил Костя.
— Когда придешь домой, заряди мобильник. И позвони…
— Хорошо.
Голубые луковки и кресты маленькой церкви были видны за крышами. Костя пошел к ним, оказался в проходе между деревянными заборами, потом на знакомой аллее. Вышел к церковному крыльцу. Глянул на образ, на книгу в руках у Спасителя. «Да любите друг друга».
«Мама, я тебя люблю…»
В церкви был только священник. Стоял у дальней стены, поправлял на ней небольшую икону. Костя подошел к нему со спины.
— Отец Сергей…
Тот оглянулся, сказал без улыбки:
— Отец Сергий. Впрочем, все равно… Костик, я тебя ждал. Вадим позвонил…
— Значит, вы знаете?
— Да, Костик.
— А… можно какую-нибудь молитву… или службу?
— Я отслужу. Чуть позже. А ты помолись пока сам.
— Я не умею, — прошептал Костя.
— А как умеешь. Своими словами. Чтобы душа ее нашла приют у Господа… И свечку поставь.
Он положил Косте на плечо легкую ладонь, повел его обратно к двери. Там на столике, на обычном расписном подносе лежали тонкие желтые свечи. Отец Сергий дал одну Косте.
— Можешь поставить вон туда…
Костя оглянулся. Увидел знакомый образ Богородицы с Младенцем — над железным ящиком со щелью. Рядом с ящиком стоял высокий, Косте по грудь, подсвечник — медная тарелка на тонкой подставке, а на тарелке гнезда для свечек. Две свечки горели в этих гнездах. Костя зажег свою от дрожащего огонька. Вставил свечку в гнездо. Она покосилась, Костя поправил. От огоньков тянуло теплом, капля воска упала на руку. Горячая, но не злая, ласковая даже. Не то что кипяток… Маленький Иисус и Мария смотрели на Костю с печальным пониманием. Костя неумело и суетливо перекрестился.
«Ну, раз уж так получилось… — мысленно сказал он. — Раз уж теперь ничего нельзя поделать… И если тот мир в самом деле есть… Я ведь ничего не прошу для себя, но для нее… пусть там с ней не будет ничего плохого… и пусть она помнит про меня. Пожалуйста…»
Огонек свечи вздрогнул, качнулся, затрещал и сделался неподвижным. Костя тоже вздрогнул. Постоял, зажмурившись, и быстро вышел из церкви. И пошел, пошел, потом побежал по аллее.
Куда ему было бежать? К кому? Только туда, в привычный мир Институтских дворов. Но, оказавшись на площади с бассейном, Костя понял, что не хочет никого видеть. И он не пошел к бассейну. Он пошел туда, где вытекающий из бассейна ручей убегал в заросли. Там лежал плоский камень-гранит. Костя сел на него, уткнулся лбом в колени и заплакал.
Пока читал письмо, не плакал, в церкви не плакал, когда бежал сюда, не плакал. А сейчас сдерживаться не было смысла. Зачем?
Он дал волю слезам, и они щекочущими струйками потекли по ногам.
И была в этих слезах горечь с облегчением пополам. Хотя нет, горечи все же было больше…
Сперва он был один. Но скоро подошла Луиза. Потерлась о ногу гладким боком. Муркнула вопросительно. Костя погладил ее, не поднимая головы. Потом за спиной остановилась Белка (Костя сразу почуял, что это она).
— Что случилось, Костик? — тихо сказала Белка.
Он не стал отмахиваться, говорить «ничего не случилось, отстань». Протянул через плечо письмо. И понял, что она читает.
Белка прочитала, помолчала и спросила шепотом:
— Она умерла?
— Да, — всхлипнул Костик. — И теперь у меня совсем никого нет.
Оказалось, что сзади не только Белка. Оказалось, что еще Вашек и Сега. Вашек положил руку на Костино плечо (почти как отец Сергий), а Сега сел рядом и шепотом сказал:
— Ну почему уж совсем уж никого? Мы же все-таки есть…
С Лихо Тихонычем познакомились раньше, чем ожидали. И, как говорится, не от хорошей жизни…
Через три дня после посещения Круглого болотца Белка, Вашек, Сега, Костя, Драчун и Дашутка сидели на краю площади с памятником Пространственному Абсолюту, в траве. Разглядывали древнюю монету с портретом дядьки в греческом шлеме — Драчун ее нашел накануне вечером в бассейне. И вдруг Сега сказал брату:
— Что-то голова кружится…
Он сказал это шепотом, но услышали все. И у всех сразу — нервы втугую… После того случая, когда Белка познакомилась с братьями Горватовыми, у Сеги было два приступа — оба несильные и, к счастью, дома. (Один раз — когда он узнал из Аленкиного письма, что она не вернется к сентябрю, а останется в Таганроге на год.) А на Институтских дворах ничего подобного не случалось. Казалось, что здесь и не может случиться. И вот — нежданно-негаданно.
— Ну-ка, ложись, — быстро сказал Вашек. — Расслабься. Дыши спокойно, не бойся… — И выхватил мобильник.
Но Сега не лег. Он сидел, раскинув худые, с синяками и прилипшими травинками ноги, упирался сзади ладонями и смотрел прямо перед собой. Будто слушал что-то далекое. Поморщился болезненно, сказал Вашеку:
— Не звони. Это… не то… Я просто чувствую… Где-то случилось плохое…
— Что? — быстро спросил Вашек.
— Где? — перепуганно спросила Белка.
— Не знаю… — бормотнул Сега. — Или нет… кажется, знаю… На Круглом болотце…
— Что?! — вскинулся Драчун.
— Не знаю… — опять пробормотал Сега. — По-моему, кому-то больно. Он плачет…
Сеге поверили сразу. Знали, какие у него чуткие нервы-струнки. Тут же решено было, что Вашек проводит Сегу домой (пускай тот полежит на всякий случай), а остальные рванут к болотцу. Но Сега решительно встал и заявил, что с ним все в порядке. Он пойдет вместе со всеми. «А иначе я помру от того, что ничего не знаю…»
— Ох, а Тюпы-то нет! — спохватилась Белка. — Дверь-то как откроем?
— Может, она осталась открыта? — с испугом и надеждой сказал Драчун. — А то мы до болотца не доберемся и к вечеру…
К счастью, дверь и правда оказалась не заперта. Потянули — отошла… Знакомый путь показался теперь коротким, потому что шли быстрым шагом. Вот и светящееся зеленью окно… Вот и песчаный пятачок.
На песке суетливо прыгали и галдели десятка два лягушат в коронках. Драчун быстро присел на корточки. Как он разобрал их бестолковое кваканье и чириканье, непонятно, однако почти сразу сказал:
— Федя лапку повредил. То ли сломал, то ли вывихнул… Федя лежал у самой воды на листе кувшинки. Кверху брюшком. Брюшко было не лиловое, как спинка, а серовато-голубое. Оно часто вздрагивало. Одна задняя лапка нелепо торчала в сторону. Выпуклые глазки были прикрыты, из-под пленчатых век выкатывались крохотные слезинки. Лягушата столпились вокруг и загалдели снова.
— Бедняжка, — сказала Белка. Она сразу поняла, что надо делать. Отыскала в клетчатых складках юбки платок, сложила вчетверо, устроила на нем Федю вместе с листком. — У мамы есть знакомая ветеринарша, сейчас позвоним, спросим адрес… Только не знаю, лечат ли ветеринары лягушат…
— Не надо к ветеринару! — заговорил Драчун. — К дяде Лиху его надо. Он вылечит, он колдун. Я к нему своего скворца носил, когда тот второй раз крыло помял…
— Ох, а далеко-то как… — тихонько сказала Дашутка. — Он, бедный, мучается…
Драчун нервно объяснил:
— Если отсюда напрямик, то не очень далеко. В трех кварталах автобусное кольцо, оттуда можно прямо до Верхней плотины… Только у меня денег нет на автобус…
— У меня есть, хватит на билеты, — торопливо сказал Костя.
Пока выбирались к ближней улице, изрезали в осоке ноги, ободрали в колючках локти. Зато на остановке повезло: автобус поджидал пассажиров. А их, кстати, оказалось мало, сидячих мест хватило всем. Драчун и Белка сели рядом. Драчун держал платок с Федей перед собой, на ладонях. Тот по-прежнему вздрагивал и беззвучно плакал. Драчун, сгибаясь, осторожно дул на него: думал, что прохладное дыхание облегчит малышу горячую боль. Белка, не зная, что делать, поправляла уголок платка. Остальные смотрели на Федю из-за спинки сиденья и сбоку. У Кости почему-то заболел на руке старый ожог.
«Пусть лучше у меня, чем у него…»
Ехали минут двадцать. Потом, от остановки у плотины, торопливо вышли на улицу с деревянными домами и горбатой булыжной мостовой. Криво торчали столбы с оборванными проводами. В конце улицы виднелись трехэтажные кирпичные корпуса — не стройные и красивые, как на Институтских дворах, а похожие на заброшенные казармы. Темнели пустые проемы квадратных окон. Стало зябко и пасмурно, полетела вдоль дороги колючая пыль…
Когда подходили к корпусам, сзади шумно зашелестело, будто на тротуар приземлилась воробьиная стайка. И раздался тонкий сердитый голос:
— Вас нельзя ни на минуту оставить одних!
— Птаха! — обрадовались все.
Он был растрепанный, недовольный, с торчащими колючими локтями, в своей неизменной шапке, из-под которой посверкивали круглые птичьи глаза.
— Есть же короткий путь, по хорде! А вас понесло!.. Уморите Федю!
— Мы не знали короткий! — заоправдывался Драчун. — А Тюпы не было…
— Я и говорю: нельзя оставить… Ну-ка, дай Федю! — Птаха сдернул шапку, протянул Драчуну. Тот послушно уложил туда лягушонка вместе с платком.
— Я сейчас его быстро к дяде Лиху, — объяснил Владик Пташкин уже не так сердито. — А вы идите следом. Да теперь уж не торопитесь…
Владик скакнул к чаще желтой акации, что тянулась между тротуаром и дощатым забором. Блестящая губная гармошка выпала из-под резинки на поясе, звякнула об асфальтовый тротуар. Владик не оглянулся, вломился в густые ветки и пропал среди них. И… вообще не стало Владика. Ни в кустах, ни вокруг…
— Ребята… он кто? — жалобно спросила Белка.
— Он — птаха, — отозвался Драчун, будто сразу объяснил все. Он поглаживал, как живую, поднятую с асфальта гармошку.
Молчаливой кучкой двинулись дальше. Скоро оказались между пустыми корпусами. Длинными, неприветливыми. Было тихо, только ветерок шелестел в низкорослой акации да вдалеке ворчала у шлюзов вода.
Белка поежилась.
— Сколько пустых домов… Вот здесь бы и устраивали гостиницы, если надо. Целый городок отелей получился бы. Костик, ты скажи отцу…
— Так он и послушает… Ему зачем эти развалины? Ему нужен центр. И архитектура…
Впрочем, Костя не был уверен, что отца так же сильно, как раньше, занимает план с отелем. Как-то они встретились за ужином (случались такие встречи нечасто), и Костик сумрачно спросил:
— Ну и как дела с вашим «Жемчужным парусом»?
— А провались он, этот «Парус», куда подальше, — в сердцах высказался Андрей Андреевич. — Давно бы плюнул на все это дело, да только ввязался так, что не выберешься…
От Вашека и Сеги Костя слышал, что дела с больницей неясны. То грозили начать отселение с осени, то обещали отложить до Нового года. «Папа говорит, что такая неизвестность хуже всего. Нервы мотает… Но они там протестуют, конечно, письма пишут в правительство, да толку-то…»
— Если бы одна эта забота… — с прорвавшейся горечью сказал тогда, за столом, Андрей Андреевич. — У меня ведь теперь главная головная боль о Шурке. — В американцы решил податься, мерзавец!
— А тебе жалко, что ли? — скучновато спросил Костик.
— А мне жалко! — грянул отец. — Поил-кормил паразита, уму-разуму учил, к делу готовил, а он… Ну, ничего, я его обратно за штаны вытащу, и пойдет у меня в монтажный техникум, что на углу Котельной! А потом в стройбат! Пусть не надеется, что я его отмажу!
— У него же хронический холецистит, — напомнил Костя.
— Дам, кому надо, в комиссии, и не будет холецистита…
— А
Отец посмотрел на него долгим взглядом, рванул с себя и отшвырнул салфетку (получилось как в кино про аристократов), оттолкнул задом стул и ушел из отделанной ореховым деревом столовой. Пожилая кухарка тетя Валя только покачала головой. Эмма опасливо, но не без кокетства упрекнула:
— Костинька, ну зачем ты раздражаешь папу?
— Сам себя раздражает, — угрюмо ответил Костя и ушел к себе. Брякнулся навзничь на кровать. Дотянулся до полки, взял кока Пантелея, приложил к уху. В тряпичной груди не было стука. Костя испуганно тряхнул Пантелея раз, другой. Застучало.
— То-то же, — сказал Костя. — Ты давай без таких шуточек…
Дело в том, что два года назад Костя вшил в друга Пантелея наручные часы с автоматическим подзаводом (потрясешь их — и они запускаются, как от заведенной пружины). А если останавливались, Костя пугался, будто у него самого сердечный приступ.
Ну, теперь все в порядке, Пантелеино «сердечко» заработало.
— Надо тебя взять на Институтские дворы, — сказал Пантелею Костя…
Все это Костя вспомнил, когда шагали вдоль кирпичных корпусов.
— Далеко еще? — спросила Белка.
Оказалось, что далековато. Лихо Тихоныч обитал в подвале крайнего здания. Драчун объяснил это и встревоженно проговорил:
— А строить здесь и ломать ничего нельзя. Куда дядя Лихо денется?
— Да никто ничего и не тронет, — тихо, но уверенно успокоила его Дашутка. — Пока вертится Колесо…
Когда пришли к Лихо Тихонычу, Федя был уже здоров. Он, как мальчишка на плоской крыше, сидел на краешке дощатого стола и болтал вылеченной лапкой. И что-то жевал. Коронка его весело искрилась под яркой лампочкой. Передними лапками Федя помахал ребятам.
— Ой, ты уже в порядке! — возликовал Драчун. — Дядя Лихо, спасибо!..
— Здрасте, дядя Лихо, — негромко сказала Дашутка. И остальные тоже поздоровались — смущенно и вразнобой. И, потупившись, замолчали. Потому что быстрое излечение Феди было удивительным, но гораздо удивительнее был «доктор», Лихо Тихоныч Одноглазый. И отворачиваться от него было невежливо, и разглядывать неловко.
Белке сперва показалось, что он вовсе и не живое существо. Просто мешок в просторной детской коляске (даже с клеймом какой-то фабрики на ткани). Набитый то ли сеном, то ли бумагой (в мешке что-то шуршало). Сверху, где у завязанного мешка бывает узел, лежала косматая старая шапка из пыльно-черного меха. Она чуть приподнялась, и тогда глянули на гостей два голубых глаза — маленький, как у кошки, и большущий, словно у коровы-великанши. Этот, большой глаз окружали торчащие, как спички, ресницы.
Был ли у Лиха рот (а также нос, уши и вообще голова) — непонятно. Рот, возможно, имелся, иначе как бы Лихо разговаривал? А он говорил много и охотно. Голос был хрипловатый, как у старого курильщика, но приветливый.
— Я его, чертенка фиолетового, в момент привел в рабочее состояние, — сообщил Лихо сразу всем. Он беседовал с гостями, как с давними знакомыми. — Делов-то!.. Это Андрюха считает, что я колдун, а по правде я просто набрался всякого знания-умения из книжек. В соседнем подвале их тут не одна тыща, литература по всем профилям. И по звериной медицине тоже. А руки у меня хотя с виду и не хирургические, а я ими многое чего могу…
Руки у Лихо Тихоныча были длинные, из резиновых, собранных в гармошку трубок и чем-то набитых парусиновых перчаток — невероятного размера и с растопыренными пальцами. Совершенно непонятно, как он эти тряпичными колбасами вправлял Феде крохотную лапку. Но — дело было сделано…
— А я вот уже и чаек заварил заранее, — жизнерадостно сообщил Лихо Тихоныч. — Птаха мне сказал, что гости близко, ну и я сразу…
Владик Пташкин сидел под потолком, в тесной нише горизонтального окна. Болтал спущенной ногой в растоптанной и расшнурованной кроссовке.
Чугунная печурка на этот раз не топилась, но в углу на кирпичном полу добродушно булькал новенький элетрочайник. Лихо крутнул перчатками передние колеса, подкатил к полке, где стояли посуда и старенький портативный телевизор, сгреб в охапку разнокалиберные кружки и, как жонглер, метнул их на стол. Кружки со стуком встали на досках, ни одна не треснула, хотя были они фаянсовые. Федя сиганул со стола Драчуну на плечо.
— Да не бойся, кроха, не ушибу, — захихикал, закашлял довольный Лихо. — У меня правый глаз безошибочный, как у Робин Гуда… Ну-ка, гости ненаглядные, двигайте к столу на чем сидеть…
И гости разом начали придвигать стулья и табуреты — разномастные, но одинаково шаткие и скрипучие. Удивительное дело — Белка, Вашек, Сега и Костя оказались здесь впервые и пробыли всего-то несколько минут, но у них было уже ощущение, что с Лихо Тихонычем знакомы они давно и что он вовсе не странный, а вполне обыкновенный добродушный дядька — то ли пенсионер, то ли здешний сторож. Кажется, что-то было в его характере от дяди Капы с Институтских дворов.
— Угощеньице небогатое и сахар кончился, ну да зато заварка хорошая, — приговаривал Лихо Тихоныч. Он из-за спин ребят дотягивался чайником до каждой кружки. А Птахе протянул кружку наверх: — Держи, птичик. Ты привык сидеть высоко.
— Сижу высоко, вижу далеко, — хихикнул Владик. И добавил совсем по-птичьи: — Пью чай, пью чай…
Чай, хотя и не сладкий, был удивительно вкусным — крепкий, с запахом каких-то нездешних трав. Его пили, отдувая от губ крупные чаинки, заедали сухим, разных сортов печеньем, которое было насыпано в картонную коробку из-под ботинок. Федя чай не пил, но подбирал со стола крошки и аппетитно чмокал…
Лихо Тихоныч не пил, не ел, только поглядывал из-под шапки. Наконец Драчун отодвинул кружку, сказал «уф, спасибо» и попросил:
— Дядя Лихо, покажи ребятам Колесо.
Сразу стало понятно, что это не просто колесо, а именно Колесо.
— А чего ж! Конечно! — отозвался Лихо Тихоныч. Похоже, что даже обрадовался. — Вы давайте-ка за мной по одному.
Он подкатил себя к тесной дверце в углу у печурки, протолкнулся в нее, остальные вереницей двинулись следом. Миновали короткий коридор и оказались в обширном подвальном зале. Подвал подвалом, а потолок здесь был высокий. Несколько желтых лампочек тускло освещали замшелые стены. Да никто на них, на стены-то, и не смотрел. Все, притихнув, смотрели на то, что вращалось и мерцало посреди зала.
Колесо было в диаметре метра три. Ось его держалась на металлических башнях, похожих на двухметровые модели нефтяных вышек. Вышки стояли на круглой площадке, слегка приподнятой над кирпичным полом (вроде как солнечные часы на Треугольной площади). По краям площадки вертикально торчали винтовые штыри с навинченными гайками. Каждая гайка — размером с чайное блюдце… Но что там стойки и штыри с гайками! Главным было само Колесо!
Оно притягивало взгляды и заставляло притихать души.
Вращалось Колесо не очень быстро. Можно было рассмотреть внутри обода полупрозрачные (уж не стеклянные ли?) спицы, которые местами скрещивались друг с другом, как в колесе велосипеда. Спицы мерцали и отбрасывали желтые и зеленые искорки. Обод Колеса был плоский, шириной в полметра. Непонятно, из чего сделанный. Иногда казалось, что он полупрозрачный, как и спицы.
Внутри обода вспыхивали между спиц стеклянные зубчики — словно конструкторы Колеса позаботились о ступеньках, чтобы сотня неутомимых белок могла прыгать по ним и поддерживать скорость вращения.
Но никаких белок не было, Колесо вертелось само собой. Иногда среди спиц появлялось нечто вроде клочьев цветного тумана, и Белке показалось, что в тумане возникают и пропадают картинки — старинные города, цветущие деревья, желтые скалы в оторочке прибоя… Белка хотела спросить, видят ли это другие, но ее опередил со своим вопросом Вашек:
— Лихо Тихоныч, а за счет какой энергии оно вертится?
— Да, моторов не видать! — звонко сказал Сега.
— А их и нету, моторов-то, — охотно отозвался Лихо. — И сроду не было. Мне сказали, что за счет всемирной энергии, вроде как из космоса…
— Простите, а кто сказал? — с вежливым недоверием поинтересовался Костя.
— А кабы знать! — хрипловато и опять обрадованно воскликнул Лихо. — Я как-то забрался сюда со свалки, чтобы поискать жилплощадь потеплее (без коляски еще был, еле приковылял), глянул на это верчение и прямо обмер. У меня в ту минуту второй глаз-то и проклюнулся. А какой-то голос — то ли снаружи, то ли внутри меня — говорит: «Если, Тихоныч, есть охота, оставайся здесь, будешь смотрителям Колеса…» И еще объяснил, что от Колеса этого какая-то польза во всем мире. Что-то оно в ем удерживает. Ста-би-ли-зи-рует… И вертится от силы галактического излучения. Но только иногда его, излучение это, заслоняют какие-то вредные… анти-энерге-тические… поля. И поэтому колесико надо время от времени подталкивать… — Он сказал «колесико» ласково, как о ребенке, которого нянчит.
— И часто приходится его ускорять? — с прежней вежливостью поинтересовался Костя.
— Да нечасто. Разок в сутки, ему и хватает… И пока оно вертится, все тут спокойно. Плохие люди сюда не заглядывают, им дорогу не найти.
— «Кандеевские» здесь не ходят, — не то хихикнул, не то чирикнул Владик Пташкин. Он каким-то образом оказался на верхушке стойки, у оси.
Все замолчали, словно прислушивались к чему-то важному. И стало слышно, что Колесо вертится не совсем бесшумно. Оно вращалось с тихим шорохом, будто на лист бумаги сыпалась струйка песка…
Послушав этот шорох, Лихо Тихоныч попросил:
— А что, ребятки, ежели мы все подтолкнем колесико, а? Хорошо получится, если дружненько. Такой прибыток энергии…
И, конечно, все встряхнулись, заговорили, что да, надо помочь Колесу обязательно. И Сега первым сунулся к нему вплотную, чтобы ухватить пробегающую мимо спицу и дать ей ускорение. Но… руки не попали внутрь Колеса. Наткнулись на что-то невидимое, твердое и гладкое. Словно спицы были защищены прикрепленными снаружи к ободу стеклянными дисками.
— Тише, тише, мой хороший, — забеспокоился Лихо. — Тут ведь энергетическая защита. Попрочнее, чем всякая броня. Не видать ее, а внутрь не попадешь. Будто запаянная емкость…
Ну что же, с полминуты подивились на небывалую защиту, потом подналегли на обод с наружной стороны, подтолкнули плечами и ладонями вверх. (Драчун действовал одной ладонью, потому что на другой сидел Федя. Тот сделал передними лапками движение, словно тоже подтолкнул Колесо.)
— Ну вот, теперь хватит на неделю… — Лихо Тихоныч похлопал друг о дружку большущими тряпичными ладонями, будто поаплодировал. — Спасибо, помощнички…
Федя засуетился на ладони у Драчуна и квакнул.
— Домой просится, — объяснил Драчун. — Соскучился по друзьям…
— Нам пора, — спохватилась Белка и пощупала в складках мобильник: наверняка скоро начнется трезвон.
И все заговорили, что да, пора. Кроме Владика Пташкина, который продолжал сидеть на стойке, у оси.
Драчун, встав на цыпочки, протянул ему гармошку.
— На, не теряй больше… Птаха, а ты ведь говорил, что знаешь короткий путь…
— Это и воробью понятно! — Птаха сиганул на пол, успев на ходу пиликнуть на гармошке. Посидел на корточках, крутнул головой. — Дядя Лихо, дверца отперта?
— А чего ж, конечно! Она завсегда отперта…
Птаха прыгнул к стене, по другую сторону Колеса. Там все разглядели дверцу, похожую на ту, с которой Буратино содрал холст в каморке папы Карло. Только ключ не понадобился — Птаха потянул кольцо, дверь с гостеприимным скрипом отъехала. Все наперебой стали говорить Лихо Тихонычу спасибо — за вылеченного Федю (Федя квакнул), за чай, за знакомство с удивительным Колесом… Он говорил в ответ, чтобы не забывали, заглядывали в гости. Конечно, ему отвечали, что будут заглядывать…
За дверью был тесный извилистый коридор, в котором пахло сырой мешковиной и мышами. («Странно, разве хорды бывают извилистые?» — сказал на ходу Костя.) Скоро, буквально через три минуты, выбрались из щели в кирпичной стене, совсем близко от памятника Пространственному Абсолюту. Рядом никого не оказалось, только ходила у памятника Луиза с вертикально поднятым хвостом.
— Опять собралась внутрь шарика? — спросил Сега. Потому что замечено было несколько раз, как она преспокойно, будто у себя на подоконнике, сидит внутри запаянного шара с Пространственным Абсолютом. Луиза дернула кончиком хвоста: мол, ничего подобного…
Через другой, знакомый уже коридор выбрались к болотцу. Там Федю шумно встретили друзья-приятели. Когда они скакали на песке, тонкие лучи-отблески от коронок пересекались в воздухе, как золотые спицы…
Вечером Лихо Тихоныч Одноглазый сидел у себя в каморке и читал у горевшей печурки «Диалектику многомерных пространств» профессора Диколесова (кстати, вечного оппонента профессора Рекордарского, о чем Лихо, разумеется, не знал). Печурку он разжег не для тепла — и без нее было не холодно, — а для уюта и света. Оранжевый свет из открытой дверцы был гораздо приятнее того, что от лампочки.
Было тихо и грустновато. «И Птаха не появляется, а ведь обещал, негодник», — подумал Лихо.
В дверь нерешительно стукнули. Этот был, конечно, не Птаха, тот всегда возникал в открытом оконце.
На пороге появился мальчик — один из тех, что приходили днем за лягушонком. Стройненький такой мальчонка, спортивный. Будто пришел сюда с площадки для игры в теннис (про который Лихо смотрел иногда передачи). Только ракетки не было. Костя давно уже не носил с собой чехол, про который можно было подумать: там ракетка. Зато была при нем замшевая сумка с ремнем на плече.
— Лихо Тихонович, можно к вам на минутку?
— А чего, а чего ж, — засуетился Лихо. — Конечно, можно! Я скучаю тут с разной философией. Такая белиберда, хотел даже в печку… А ты ведь Костик, да? Я запомнил, хе-хе… Во мне хоть и труха, а память имеется… Навестить захотелось или дело какое?
— Навестить… И дело….
— А ты садись к огоньку. Про дело у огонька говорить способнее всего…
Мальчик Костя сел на чурбак у распахнутой печной дверцы. Обрадованно потер над коленями ноги, прогоняя бугорки «гусиной кожи» (видать, для мальчонки каморка на этот раз показалась зябкой). Потянул «молнию» на сумке, вытащил на свет обшарпанного тряпичного повара с улыбчатым ртом и задумчивыми глазами-пуговками.
— Лихо Тихонович, можно он у вас поживет? Дома его сегодня чуть не выбросили. Новая домработница принялась наводить порядок, влезла ко мне в комнату, и его — в мусорную корзину. «Думала, — говорит, — ненужный». Конечно, я поднял крик на весь дом, да все равно страшно за Пантелея… Его Пантелеем зовут… Отец тоже не раз говорил: на кой тебе этот утиль… А он у меня с той поры, как себя помню…
Лихо протянул к Пантелею тряпичные лапы (они слегка дрожали).
— Ох ты чудо какое замечательное. Кроха моя ласковая. Иди к дядюшке Лиху… Костинька, вот спасибо тебе! Мне с ним вдвоем в тыщу раз веселее будет, а то ведь по ночам-то все один и один, разве что Птаха залетит когда… Ох ты, Пантелеюшка, хороший какой… Костик, можно я его говорить научу? У меня получится! Мы ведь одинаково тряпичные, а я видишь какой болтун…
— Конечно, можно! Да мне всегда казалось, что он почти умеет…
— Оно и мне так же кажется. Оно так и есть, верно, Пантелеюшка?
Пантелеины глазки заискрились. Костя мигнул и отвернулся. Опять начал тереть колени, глядя в огонь. Сказал полушепотом:
— Только знаете что? Можно я иногда буду навещать его? А то все же… ну, привык я к нему… и он ко мне…
— Костинька, да приходи хоть каждый день! Хоть каждый час! Хоть живи здесь!
Костя улыбнулся:
— Я бы жил, да не дадут… С милицией утащат обратно…
Костя малость хитрил, когда сказал, что опасается за Пантелея. После крика, который он устроил дома (с разбитым телефонным аппаратом, сорванной гардиной и угрозами «сжечь к чертям собачьим все это буржуйское гнездо»), никто не посмел бы коснуться Пантелея — ни по глупости, ни по злому умыслу. Но Костик решил, что если поселит Пантелея у Лиха Тихоныча, то сможет бывать здесь чаще других, в одиночку… Зачем ему это было надо? Поди объясни! Тянуло, вот и все. И сам Лихо, и Колесо, и… надежда понять что-то неясное…
— Лихо Тихонович…
— Костинька, да ты говорил бы мне «дядя Лихо». Как Птаха, как Андрюша, как Дашенька…
— Ладно… Дядя Лихо, а может, Колесо надо еще подтолкнуть?
— Да куда уж! Сегодня вон как его крутнули… хотя… — Лихо, придерживая Пантелея одной лапой на животе, другую запустил сзади под шапку и почесал там неведомо что. — Может, ты и правильно решил. Запас энергии, он никогда не лишний, будет резервное накопление… А пока наше колесико вертится, на свете, говорят, убавляется немало всего худого… Пойдем!.. Пантелеюшка, поехали, крутнем Колесо…
Вашек вылепил Русалочку.
Получилась статуэтка высотой сантиметров двадцать. По правде говоря, от русалочки в ней было немного. Разве что сама поза девочки — та же, что у знаменитой датской скульптуры по сказке Андерсена. А так — девочка и девочка. В купальнике со съехавшей с плеча бретелькой. Добрела по воде до недалекого камня, села там с книгой, но не читает, а поглядывает куда-то через большие очки. Может быть, на проходящие вдали пароходы…
Была статуэтка из красновато-коричневого («терракотового») пластика, а очки Вашек сделал из тонкой блестящей проволоки.
Чтобы показать Русалочку, Вашек позвал Белку к себе домой. Стеснялся он отчаянно, бледнел, розовел и даже осип. Так вот сипло он выговорил:
— Ничего, по-моему, не вышло…
Но все же он подвел Белку к накрытому линолеумом столику, шумно вздохнул, зажмурился и сдернул со статуэтки клетчатый носовой платок.
Белка не стала разглядывать долго и придирчиво, не стала многозначительно молчать. Потому что сразу все сделалось ясно. Белка рассмеялась, будто получила самый лучший на свете подарок. Потом стала очень серьезной и с этой вот серьезностью, строгостью даже, спросила:
— Вашек, можно я чмокну тебя в щеку?
Вишневая краска, что залила обе щеки Вашека, пробилась сквозь загар. Вашек панически глянул на Сегу, который толокся рядом (а где еще ему было находиться?). И Сега повел себя великодушно. Не сказала «тили-тили…», а ответил за Вашека с той же, что у Белки, серьезностью:
— Конечно, можно… Он ведь заслужил, верно?
И Белка чмокнула. И сразу стало спокойно и радостно. Страх и великое смущение Вашека улетучились. Он весело засопел.
— Просто чудо! — заговорила Белка. — И Русалочка эта чудо, и ты сам. Ты такой же талантливый в этом деле, как Тюпа в своей невероятной физике-математике. Он будет гений в науке, а ты в скульптуре. Как Торвальдсен и Микеланджело.
— Белка, ты рехнулась! — обрадованно заспорил Вашек. — Это же еще так… ученическая работа… Я знаешь над чем дольше всего мучился? Не поверишь! Над очками. Гнул, паял, будто ювелир сережку какую-то…
Тут Белку слегка царапнула тревога:
— Ох, очки эти… Из-за них меня сразу все узнают…
— Ну и что? — огорчился Вашек. — А что плохого, если узнают?
Белка потерла лоб, тряхнула волосами.
— А ведь и правда: что плохого? — И она засмеялась опять. — Вашек, а можно?..
— Что? — тут же встревожился он.
— Можно мы сносим Русалочку к нам домой? Пусть мама и папа посмотрят…
Вашек опять начал краснеть сквозь загар.
— Зачем «сносим»? Отнесем… Она же твоя…
— Ой… — Белка прижала пальцы к щекам (очки перекосились).
— Конечно!.. И ты сама решай, кому показывать, а кому не надо… Можешь прятать ее, пока не подрастешь. А когда подрастешь, тебя уже не узнают, потому что…
— Что «потому что»? — подозрительно спросила Белка.
— Потому что станешь еще… то есть уже не очень похожая.
— Он хотел сказать: «станешь еще красивее», — беспощадно разоблачил брата Сега. И Вашек погнался за ним, обещая ужасы, от которых побледнели бы следователи великого инквизитора…
Прятать Русалочку и оттягивать показ не пришлось. Потому что случилось чудо. Оно, по мнению завсегдатаев Институтских дворов, было похлеще, чем пролезание Луизы и даже самого Тюпы в шар Пространственного Абсолюта. По крайней мере, оно было более эффектным и долговременным.
Дело в том, что на горке посреди бассейна появилась
Будто сама Белка села там, на каменной верхушке, и солнце всю ее — с волосами, купальником, книгой — обжарило терракотовым загаром (даже очки на большой русалочке были терракотовые).
— Белка, ну прямо ты, как на фотокарточке! — наперебой говорили ребята. Но никто не смеялся, только удивлялись и радовались. Многие думали, что таинственный скульптор, которому институтское начальство заказало такое украшение бассейна (и правильно сделало!), когда-то тайно наблюдал за Белкой, а потом вылепил ее по памяти. Или просто такое совпадение! Главное, что хорошее!
Никто ведь пока не знал про статуэтку Вашека. И никто не обратил внимания, что на краю терракотовой площадки, на которой сидела девочка с книгой, выдавлены две буквы ростом в полмизинца: ГВ (что означало, разумеется,«Горватов Вячеслав»). Такие же буквы, только крохотные, были и на статуэтке…
— Белка, я совершенно ни при чем, — перепуганно сказал Вашек, когда они впервые увидели скульптуру.
Белка и сама понимала, что он ни при чем. Искать объяснения приходилось в непонятных свойствах треугольного (и не совсем треугольного!) пространства, очерченного четырьмя таинственными векторами.
Дать такие объяснения мог только Тюпа. Компания в лице Белки, Вашека с Сегой, Драчуна с Дашуткой (та, впрочем, помалкивала), Кости и подскочившего Птахи устроила на отдаленной лужайке допрос с пристрастием.
— Ну чего вы пристали! — жалобно голосил Тюпа. — Я сам не могу понять! Я вам кто? Эйнштейн и академик Капица в одном лице?
Ему отвечали, что он такой и есть и обязан разобраться и объяснить…
— А то ща как… то есть не выводи людей из себя, — не выдержал Драчун. Это разрядило обстановку, все начали хохотать (кроме Тюпы). Но загадка не исчезла. И Тюпа сумрачно сказал, что должен изложить события Валерию Эдуардовичу и проконсультироваться.
Изложил и проконсультировался. И потом пересказал объяснения друзьям.
Объяснения были достаточно бестолковы (или слушатели такие) и сводились вот к чему. Во-первых, «этого не может быть». Но (это уже во-вторых) «поскольку оно все-таки имеет место», то дело, скорее всего, в следующем. Когда-то на каменной горке бассейна была скульптура (неизвестно какая). Информационное поле камней (если допустить, что такое существует) грустило, что теперь оно без скульптуры. Векторы учуяли эту невнятную тоску и, видимо, решили исправить положение. Начали шарить по ближним пространствам в поисках новой фигуры (вернее, образца). Наткнулись на юного скульптора, который ходил тут и постоянно думал о своей Русалочке. Так сказать, горел вдохновением…
— Горел ведь? — в упор спросил Тюпа.
— Ну… типа того… — разглядывая кроссовки, бормотнул Вашек. Научный анализ требовал только правды.
— Ну вот… — покивал Тюпа. — Энергетическим полям вектора, видимо, несложно было (а может, и сложно, кто их знает, но зачем-то надо) сотворить то, что сотворили. Сгустили молекулы воздуха над горкой до нужной плотности, нащупали в Вашкиных мозгах образец… Дальше — дело ихней техники…
Поскольку другого объяснения не было, пришлось принять это. В конце концов, так ли уж важно, откуда Русалочка. Главное, что всем нравилась. Только дядя Капа неделю поглядывал на нее косо. Не любил, когда что-то (даже чудеса) случается без его ведома и разрешения…
Но все-таки кое-что на Институтских дворах случалось независимо от дяди Капы — даже и не чудесное. Начала подкрадываться осень.
Стало раньше темнеть, поубавилась жара. Появилась в листе кленов первая желтизна. Повторно зацвели одуванчики (хотя и не так густо, как в мае-июне). Все еще цвел у заборов и кирпичных стен иван-чай, но иногда вместо лиловых кистей видны уже были на нем пушистые макушки…
Растворялась в августовском воздухе печаль близкого конца каникул.
Стали реже летать стрекозы-великанши. «Авиаконструкторы» вроде Юрчика и Чебурека опять принялись запускать самолетики. По-прежнему шумели на Дворах игры, но уже не такие оживленные, как в середине лета. Реже слышалось с болотца веселое «бум-ква-ква». Драчун сказал, что «у принцев и принцесс прибавилось хлопот — не за горами зимовка». «Как это не за горами! Все-таки еще лето!» — заспорили с Драчуном. Тот развел руками: «Им виднее».
Дядя Капа спустил из бассейна воду, направил ручей из родника в канаву по обводному руслу. Несколько дней подряд на сухом бетонном дне продолжали появляться монетки, но потом все меньше, меньше…
Затем неотвратимо наступили школьные дни…
Костю отец попробовал уговорить (правда, не очень настойчиво) снова пойти в какую-то сверхэлитную гимназию, но тот остался в прежней школе. В одном классе с Белкой. Это ему слегка скрашивало осеннее занудство школьных занятий.
А природа еще сопротивлялась холодам! Особенно на Институтских дворах. Казалось, на них поселилось вечное «бабье лето». И поэтому ребята продолжали сбегаться сюда. Не так много, как раньше, не так часто и не так надолго, как летом, но собирались. Можно было, как и прежде, погонять «кольца-мячики», запустить самолетики, посидеть вечером у студенческого костра (их теперь много тут было, студентов-то). Надо было навещать Русалочку, чтобы не скучала…
А когда лето сдалось и начали перепадать зябкие дожди, ребята все равно прибегали на Институтские дворы, потому что отсюда был близкий путь к дядюшке Лиху.
Лихо Тихоныча навещали не реже, чем раз в неделю. А кое-кто и чаще. Например, Костя (но он об этом не распространялся). Когда приходили большой компанией, усаживались за щелястым столом, устраивали чаепитие. Потом шли в «колесный зал».
Колесо завораживало. В мерцании полупрозрачных спиц, в клочьях разноцветного тумана ощущалось дыхание иных пространств. Особенно когда в тумане возникали видения нездешних стран. Так оно и должно было быть!
Это объяснил Тюпа.
Когда Тюпа первый раз пришел сюда с ребятами, он долго стоял у Колеса, шевелил толстыми губами. Потом обвел всех задумчивым (ну прямо нездешним каким-то) взглядом и сказал:
— Гироскоп… — Это он будто себе самому сказал, а не тем, кто рядом. Но те потребовали объяснений. Особенно Сега и Костя.
Тюпа растолковал, что гироскоп — это диск или волчок, который при быстром вращении стремится удерживать в пространстве заданное раз и навсегда положение. «Хоть вся галактика перевернись кверху ж… жизненными центрами, он все равно останется в своей плоскости…»
— Зачем? — сказал Костя.
— А вот затем, — строго, непохоже на себя, ответил Тюпа. — Всемирный закон природы. Нас не спросили, когда его подписывали…
— Хорошо, если бы и у людей так, — вырвалось у Белки, и она тут же застыдилась своего «философствования». Глянула на Костю, думая, что он опять спросит: «Зачем?» Но Костя спросил о другом:
— Тюпа, а какая у него задача, у гироскопа? Вот у этого?
— А я откуда знаю…
Но скоро он узнал. Вернее, догадался «с практически полной долей вероятности» (так он выразился). Во время второго визита к Лиху Тюпа долго стоял у Колеса, разглядывая его с ребра. Потом вытащил из кармана туристический компас с откидными планками пеленгатора. Поглядел сквозь этот пеленгатор вдоль Колеса. Поскреб затылок. Долго молчал и наконец выговорил с не свойственной ему робостью:
— Ребята, а это ведь стабилизатор…
— Чего? — недовольно откликнулся Драчун. Он не любил непонятностей.
— Правильный вопрос: стабилизатор «чего»… — заметил Тюпа уже увереннее. — Об этом и речь.
— Стабилизаторы бывают у самолетов, — недовольно сказал Драчун.
— Стабилизатор — это устройство, которое удерживает «чего-нибудь» в заданном этому «чему-нибудь» положении. Гироскоп может служить прекрасным стабилизатором…
— Ну и… — проговорил Костя, пряча за снисходительным тоном нетерпение.
— Ну и… — слегка передразнил его Тюпа. — Дело в том, что плоскость
Тюпа, когда выражался так, вовсе не важничал. Просто язык институтских и школьных семинаров въелся в него настолько, что говорить иначе было трудно. Да и как простыми фразами объяснишь явления аномальной природы многомерных выгнутых пространств…
Впрочем, Тюпу более или менее поняли — не первый раз речь шла о таких вещах. Разве что Дашутка нисколечко не разбиралась в этих вопросах. Да еще тряпичный кок Пантелей. Пантелея не волновали хитрости мироздания. Ему просто хорошо было в мягких лапах у дядюшки Лиха. Он боком прижимался дядюшкиному пузу из мешковины и глазами-пуговицами поглядывал то на него, то на друга Костю. Лихо и Костю он любил теперь одинаково… Впрочем, кто знает! Может быть, Пантелей уже понимал кое-что в альтернативной физике и математике, просто не говорил. Он понемножку осваивал человеческую речь, но вступать в беседы еще стеснялся…
Зато сам Лихо Тихоныч активно обсуждал с Тюпой теорию гироскопа-стабилизатора. Идея, что Колесо удерживает в заданном положении очень важный вектор многомерного пространства, пришлась ему по душе.
— Недаром, значит, меня определили в смотрители, — со скромным удовольствием подводил итог Лихо. — Не зря я тут днюю-ночую. Функция у колесика, выходит, очень даже масштабная. Может, даже связанная с космосом… — При этом он приподнимал шапку, и под ней открывалась лысина, похожая на верхнюю корку белого каравая (прямо под лысиной блестели глаза, а больше ничего не было видно). Лихо потирал «каравай» тряпичной ладонью и покряхтывал. Посторонним показывать лысину Лихо не любил, но хороших знакомых не стеснялся.
Поговорив о хитростях векторов и пространств, ребята дружно подталкивали Колесо, и стеклянные спицы начинали искриться сильнее…
Однажды за ребятами увязалась к Лихо Тихонычу Луиза. Просто муркнула и пошла следом. Ну пошла и пошла, прогонять было невежливо. Да и с какой стати? Что плохого, если умная, знакомая с четырехмерными хитростями кошка поглядит на Колесо?
Луиза долго сидела перед Колесом как зачарованная.Затем… затем выкинула фокус, похожий на тот, что показывала с шаром Пространственного Абсолюта. Она с места сиганула в гироскоп! Размазалась в воздухе черной полосой и оказалась внутри обода, между спицами!
— Батюшки-светы… — Лихо всплеснул большущими ладонями, как перепуганный деревенский дедушка. — Да как же она… через такую защиту!
— Она умеет, — с удовольствием сказал Сега. — Да ведь и Тюпа умеет!.. Тюпа, ты смог бы туда пролезть?
— Теоретически смог бы, — согласился Тюпа. — А практически я там сразу застряну. И Колесо остановится, потому что произойдет смещение тяжести…
— Тогда не надо, Тюпа, — попросила Дашутка.
— Не буду, — пообещал Тюпа.
Луиза между тем повела себя как белка в колесе. Она изящно побежала вверх по стеклянным зубчикам-ступеням. То есть она стремилась вверх, а на самом деле из-за вращения обода оставалась на месте. И ее это, кажется, веселило. А Колесу такое дело, видимо, нравилось. Оно даже слегка увеличило скорость, и шорох его сделался заметнее. Все смотрели, приоткрыв рты.
Луиза побыла внутри гироскопа с минуту и, довольная произведенным эффектом, прыгнула обратно.
— Мр-р? — сказала она вопросительно. То есть «ну как?».
— Во! — показал ей палец Драчун.
С тех пор Луиза повадилась ходить с ребятами к Лихо Тихонычу. Несколько раз еще прыгала в гироскоп, но чаще просто сидела перед ним и смотрела на возникающие в цветных пятнах картинки. Возможно, в ее голове рождались какие-то свои теории пространств. Иногда рядом с Луизой сидел на корточках Сега. Что-то неслышно шептал в кошачье ухо.
— О чем это ты с ней? — спросил однажды Вашек слегка ревниво.
— Пока секрет, — важно сказал Сега.
Однажды, когда пили в каморке у Лиха чай (а Луиза сидела на посудной полке рядом с Пантелеем и грызла горбушку копченой колбасы), под потолком со звоном откинулась оконная створка и возник Владик Пташкин.
Птахе шумно обрадовались. Он давно не появлялся ни на Институтских дворах, ни у Лихо Тихоныча.
— Где ты пропадал, летучая душа? — запричитал, ненатурально сердясь, Лихо. — Я уж всякие-разные мысли думал, нехорошие…
— Мы тоже, — строго сказала Дашутка. — И где тебя искать, не знали…
— А, дела всякие, — беспечно отозвался Владик. Спустил из окна тощие, как у аистенка, ноги и застукал о стену стоптанными пятками кроссовок.
— Лихо Тихоныч, дайте ему чаю погорячее, — сказала Белка, — он же совсем продрог. — Владька, ты чего такой? Октябрь на дворе, а ты как в июле…
Владик был в своей летней обтрепанной одежонке, сшитой, казалось, из клочков-перьев (но при этом, разумеется, в шапке)…
Птаха не ответил, дотянулся, взял из лап Лиха теплую фаянсовую кружку. Начал крупно глотать чай и от удовольствия снова стукал о стену каблуками.
— Ты совсем бестолковый. Вот схватишь пневмонию, — тоном строгой тетушки сказала Дашутка.
— Ага, малость зябко на улице, — согласился Владик. — Значит, пора в дорогу. Всем привет! Увидимся в апреле!.. — Он оставил кружку на подоконнике, положил рядом с ней шапку, вздернул ноги и спиной вперед вывалился в окно.
— Ox… — выдохнула Белка, хотя, казалось бы, пора было привыкнуть к таким фокусам.
— Птаха он и есть птаха, — развел ручищами Лихо. — Теперь и правда не появится до весны.
Все помолчали, с грустью от разлуки и с беспокойством о птахе по имени Владик.
— Да все будет хорошо, ребятки, — утешил гостей Лихо Тихоныч. — Он ведь так не первый раз…
В октябре темнеет рано. Когда выбрались от Лихо Тихоныча на Институтские дворы, в черном небе висели многоэтажные яркие созвездия. Воздух был горьковатый. Пахло увядшими тополями, по булыжникам шуршали от ветерка сухие листья. Светились окна факультетов. Но звезды сейчас были главными. Ребята остановились, запрокинув лица.
— Я такая бестолковая, — призналась Белка. — Не знаю ни одного созвездия, кроме Ориона и Большой Медведицы.
— А мы с Сегой свое созвездие придумали, — сказал Вашек. — Вон видите, выше флюгера яркая голубая звезда? Это глаз. А кругом, если по соседним звездам протянуть линию, получается рисунок лошадиной головы… Вон там густые мелкие звезды — будто грива. Правильно, Сега?
— Та-а… — доверчиво отозвался Сега. — Это созвездие Шахматной Лошадки… И теперь я знаю, что делать.
— Что? — спросила Белка. И другие тоже сказали «что? ». Даже Вашек — видимо, и он не знал о Сегиных планах. И, кажется, забеспокоился.
— Знаю, — повторил Сега. — Я скажу, только не сейчас…
В конце октября, воскресным утром, Вашек проснулся позже обычного (вчера засиделся допоздна). Открыл глаза и увидел, что Сега складывает в большой пластиковый пакет всех своих лошадок. Сразу встревожился:
— Ты куда-то собрался?
— К дяде Лиху…
— Один?
— Но ты же занят с утра до вечера со своей Снегурочкой, — не оборачиваясь, отозвался Сега.
Это была правда. Вашек все свободное время (а иногда и не свободное, вместо уроков) лепил новую статуэтку — Снегурочку. Это была девочка на коньках, в короткой шубке, в шапочке с меховой оторочкой и, конечно, в очках. Вашеку казалось, что Русалочке будет холодно зимой (да и сейчас как глянешь на нее, летнюю, — озноб по коже), и он надеялся, что энергетические поля Институтских дворов проявят сообразительность и заменят девочку в купальнике девочкой на коньках. До лета… Снегурочка выходила красивой, изящной такой, но работа шла медленно. Вашек только о ней и думал.
Но не настолько же, чтобы отпускать Сегу одного!
— Пойдем вместе!.. И давай Белку позовем.
Но Сега сказал, что для дела, которое он задумал, много зрителей ни к чему. Вдруг не получится… Но обязательно нужна Луиза.
Вашек знал, что расспрашивать брата о его планах не следует. Не потому, что Сега скрытный и упрямый, а потому, что опасливый. Суеверный даже. Боится, что, если скажет заранее, дело может провалиться. Поэтому он просто сказал маме и отцу: «Мы пойдем погуляем» — и отправился с Сегой на Институтские дворы. Надо было найти Луизу. Обычно Луиза в первой половине дня вместе с профессором была на лекциях. Пока Валерий Эдуардович втолковывал будущим ученым хитрости мироздания, Луиза сидела на кафедре — неподвижная и невозмутимая. Возможно, она просто впитывала в себя знания, излагаемые хозяином, а возможно, критически их переосмысливала. Порой профессор поглядывал на любимицу с некоторой опаской, но она никак не показывала своего отношения к услышанному…
Однако нынче, в выходной день, Луиза могла гулять где угодно. А могла и сидеть с профессором дома. Неясность осложняла дело, и Сега с Вашеком заранее настроились на долгие поиски.
Но им повезло!
Луиза умывалась на крыльце, у подъезда здания, где располагалось казенное профессорское жилье. Щурилась на холодное осеннее солнышко.
— Кыса, пойдем с нами, — позвал Сега. Луиза не возражала.
Дверь в коридор, который вел к Лихо Тихонычу, была теперь всегда отперта (Тюпа заботился об этом регулярно). Добрались за пять минут.
В кирпичной каморке топилась чугунная печка. Перед ней сидел Драчун и подбрасывал щепки. Здесь же была Дашутка — она мыла в лохани разноцветные фаянсовые кружки. А еще был Костя. Он сидел в углу на чурбаке и что-то говорил тряпичному коку Пантелею, который устроился у него на колене. Пантелей неразборчиво отвечал квакающим голоском…
— А вот и еще гости, вот и славно! — обрадовался братьям и Луизе Лихо Тихоныч. — Прямо воскресная ассамблея получается! Потому как еще Белочка собиралась заглянуть, и Тюпа обещался…
Вашек с беспокойством глянул на Сегу: вот тебе и «много зрителей ни к чему»! Как теперь быть? Но похоже, что Сега не расстроился. Видимо, почуял, что друзья — не помеха.
Луиза пошла здороваться с Пантелеем — с некоторых пор они сделались друзьями.
Тем временем появилась Белочка. Стала спрашивать у Вашека про Снегурочку — как идет работа?
— Он весь в творческих муках, — сообщил «этот несносный болтун» Сега. Вашек показал ему кулак. Сега захихикал, позвал Луизу и стал что-то шепотом говорить ей на ухо. Луиза одобрительно дергала кончиком хвоста.
Пришел Тюпа. За последнее время он опять слегка потолстел и к тому же обзавелся очками. Не столько из-за нарушений зрения, сколько из-за подражания профессору.
Костя оставил Пантелея на чурбаке и обратился к «смотрителю гироскопа»:
— Лихо Тихоныч, ну так что? Можно мне будет, а?..
Лихо развел тряпичными лапами.
— Костинька, да разве я против? Я только рад… Лишь бы те, кто меня назначил, не заспорили. Да я думаю, не заспорят. Жалко им, что ли?
Поскольку все смотрели и слушали вопросительно, Лихо Тихоныч объяснил:
— В помощники ко мне просится, в постоянные. Как бы на должность. Чтобы, значит, смотреть за Колесом регулярно, а иногда и по ночам дежурить…
Драчун глянул косовато. Он считал дядюшку Лихо своим самым старым знакомым и на других, кого тот привечал, порой посматривал с ревностью. Впрочем, ревность эту он прятал, потому что эти «другие» были друзья. И он только спросил равнодушным тоном:
— Дома-то тебе разрешат, чтоб торчать тут ночью?
— Дома всем до меня по фигу. Скорей всего, и не заметят, — скучным голосом сказал Костя. Все сочувственно помолчали. О его домашних делах знали, он давно уже ничего не скрывал от друзей.
— А здесь от меня хоть какая-то польза будет, — почти шепотом добавил Костя. — Должна же быть от человека польза. От любого… Чтобы он кому-то нужен…
Белке показалось, что у Кости в горле закопошились слезинки, и она быстро сменила разговор:
— А с больницей-то как? Больше ничего не слышно?
— Отец как-то высказался, что наплевать ему на больницу. Только теперь от него ничего не зависит…
— А от кого зависит? Может, от этого, от Мистера Икса? — сердито спросила Белка. Она не боялась говорить здесь о таких делах, потому что все уже знали подробности Костиного похищения. И про историю с перстнем знали…
— Мистер Икс исчез, — хмыкнул Костя. — Видать, почуял, что жареным запахло…
— А ты откуда знаешь? — почему-то встревожилась Белка.
— Вадим сказал… Но он его найдет… Да ты что, думаешь, я боюсь? Спрятаться здесь хочу? Просто здесь… ну, я же понимаю, что Колесо — это очень важное дело. И хочется поближе… вот… — Голос у Костика зазвенел, но тут же опять угас, превратился в полушепот.
— Сколько все же всякого гадства на свете, — излишне возбужденно заговорила Белка (ей было неловко оттого, что, кажется, она чересчур разбередила Костину душу). — Ну почему на всей Земле не может быть, как у нас на Институтских дворах? Чтобы люди не грызли друг друга!
— А почему не может? — тихо спросил Вашек. — Я вот вчера вечером лепил… Снегурочку… и думал про это… Если очертить векторами все пространства, где живут люди… Может, на них везде стало бы по-человечески? Костя вскинул блестящие глаза.
— Как очертишь-то? Мы же ими не управляем… Даже ничего про них не знаем.
— Про один-то вектор знаем, — совсем уже тихо, виновато даже напомнил Вашек. — Про четвертый… Ведь его направление зависит от Колеса… Если Колесо чуть-чуть повернуть, изменится плоскость гироскопа… Сторона треугольника передвинется, он увеличится. Захватит новые территории. Ну, не всю Землю, конечно, а все-таки несколько больше станет… Институтской зоны… И больница попадет в эту зону…
Странно, что разговор вели те, кто в альтернативной физике и математике многомерных пространств разбирался еле-еле. То есть вообще не разбирались, а слышали какие-то обрывки сведений от Тюпы (и мало что понимали при этом). А многомудрый Тюпа почему-то сидел в сторонке и слушал молча. Только лоб у него так морщился, что на носу елозили очки… Вдруг Тюпа завозился на скрипучем стуле, подъехал с ним к столу и азартно потребовал:
— А ну-ка идите сюда!
И все обступили, облепили большой щелястый стол. А Тюпа застучал по нему вынутым из кармана мелом.
— Если, значит, так… При повороте на двадцать градусов Треугольник образует длинный клин, который уходит на бесконечно далекое расстояние. Возможно, получится полоса, которая опояшет планету. Может возникнуть кольцевая область стимуляции позитивных энергий…
— Кеша, не увлекайся, — вдруг подал голос Лихо Тихоныч, про которого в запале разраставшейся идеи подзабыли. А ведь он-то был смотритель Колеса и кое-что понимал в таких делах. Тем более что успел прочитать немало научных книг и, несмотря на неуклюжую речь и простецкие манеры, знал о некоторых тайнах многомерности. — Ты, Кеша, посуди, как оно получится. При повороте-то четвертый вектор уйдет с третьего, они разъединятся и оба потеряют свои качества. Будет, как оно говорится, ни нашим, ни вашим. Ни туды и ни сюды…
— Все будет «сюды»! — запальчиво заспорил Тюпа и замахал снятыми очками. — Потому что ни фига они не разъединятся, они уже склеились намертво, проросли друг в друга. Это подсчитано по формулам Лебедева-Травкина и Жака Ришелье! Вместе и переместятся. Тут самая большая трудность — это техника! Чтобы повернуть… Дядя Лихо, есть какой-нибудь механизм поворота?
— Механизм-то… его вроде бы нету. Но площадка-то, она на подшипниках. Ежели свинтить гайки да убрать винты… Да только, наверно, нельзя это, Кеша. Понарушим чего, потом дело не поправишь…
— Да чего мы нарушим? — со звонкой энергией заспорил Вашек. Идея увеличить зону добра и при этом спасти больницу окончательно взяла его в плен. — В векторе же полезная энергия! От нее не может быть вреда!
— Так-то оно так… — Лихо полез парусиновой лапой под шапку. — Да ведь если что, с меня голову снимут…
Никто даже не заметил сомнительности этой фразы (в том смысле, что где там у Лиха она, голова-то). Жажда счастливых перемен овладела уже всеми. Только Дашутка молчала и смотрела, кажется, с опаской, да Пантелей на чурбаке что-то неразборчиво вякнул, но его не услышали (а Луиза сидела с ним рядом неподвижно, как во время профессорских лекций).
Даже Драчун, чьи рассуждения в спорах чаще всего были на уровне «ща как дам…то есть ну вас на фиг», на этот раз вдруг проявил необычную рассудительность. Прямо скажем, философскую.
— Дядя Лихо, — проговорил он проникновенно. — Ты вот подумай. Появился тына свет из-за каких-то космических сил. Для чего они толкнули бабку Лизавету придумать тебя? Не для того же, чтобы ты пугал меня, бестолкового. Может, появился ты на свет как раз для того, чтобы повернуть однажды Колесо. Для общей пользы всей Земли…
Возможно, именно мысль о его планетарной роли направила сознание Лиха в нужном для ребят направлении. Он засуетился:
— А тогда… Если оно так… У меня где-то ключ был разводной, как раз для таких гаек… Только ты, Кеша, смотри… Рассчитай как надо…
Тюпа, вытащив из-под свитера калькулятор высшего уровня, рассчитал все быстро и уверенно. Сказал, что поворот на двадцать два градуса и тридцать минут будет в самый раз. Только придется поднатужиться: перевести такой громадный гироскоп из одной плоскости в другую — это «пуп сорвешь, пока получится».
— Вспомните про колесо от велика. Его, когда раскрутишь в руках, держишь за ось, повернуть бывает трудно. А здесь вам не велосипед…
Но народ, вдохновленный всепланетным замыслом, был полон уверенности. Только Сега вдруг начал слегка хмуриться, будто хотел возразить. Но молчал.
Все отправились в зал с Колесом. Костя в горячке забыл про Пантелея, вернулся, подхватил. Пантелей что-то неразборчиво бормотнул ему.
— Да ладно тебе, — откликнулся Костя. — Не бойся…
Вашек и Драчун, следуя указаниям дядюшки Лиха, отыскали в углу за рассохшимся бочонком великанский гаечный ключ с деревянным рычагом-рукоятью. Подволокли к площадке со штырями и гайками. Потом вчетвером — Вашек, Драчун, Костя и Тюпа — ухватили разъемом ключа первую гайку. Налегли на рукоять. Гайка поддалась легко. Несколько нажимов — и стало можно скручивать ее ладонями. Скрутили. Костя снял, опустил немалую тяжесть на кирпичный пол. Штырь с нарезкой ускользнул из гнезда сам, звякнул под площадкой.
Начало было положено. На минуту стало тихо. Только шуршало Колесо. В этой тишине, в этом шуршании ощущалась значительность происходящего.
Тюпа деловито проговорил:
— Ну, видите? Здесь заранее все рассчитано. Поворот на одно гнездо — это как раз двадцать два с половиной градуса. Будто кто-то знал заранее…
На железной площадке между штырями были нанесены градусные деления.
— Поехали дальше, ребята, — сказал Вашек. Сега стоял рядом и поглаживал пакет с лошадками, прижимал его к груди. Похоже, что он забыл про дело, с которым пришел сюда. Луиза сидела у его сапожка — по-прежнему невозмутимая. Пантелея держал в лапах Лихо, притискивал его к пухлому животу из мешковины (видимо, от волнения). Дашутка ухватила за руку Белку.
Взялись за вторую гайку. Подналегли… И в этот момент снаружи послышались торопливые шаги. В дверях проявился тот, кого совершенно не ждали.
Это был профессор Рекордарский. Видно, что он спешил — голова без шапки, очки перекошены, куртка накинута на плечи. Однако профессор не потерял деликатных манер, что было результатом врожденной интеллигентности и академического образования.
— Доброе утро, господа. Прошу извинить за непрошеный визит, но я весьма тревожился за Луизу. Она сказала мне… э, то есть дала понять, что намерена отлучиться совсем ненадолго и, так сказать, растворилась. Я приготовил ей завтрак, стал ждать и наконец заволновался. По некоторым признакам, а главным образом благодаря интуиции, я определил ее след и… вот… Да, вы здесь, сударыня! Я счастлив, хотя и не одобряю вашей безответственности… И коллега Иннокентий тоже здесь! Гм, это наводит меня на некоторые догадки…
— А это Лихо Тихонович, — торопливо отвел от себя внимание Тюпа.
— Очень приятно. Я в некоторой степени наслышан и мечтал познакомиться, но не смел беспокоить без позволения. И теперь рад случаю…
— Я тоже рад и весьма польщен знакомством, — отозвался Лихо Тихоныч неожиданно светским тоном. — Я читал ваше «Определение пространственных радиусов» и рассчитывал обеспокоить вас некоторыми вопросами…
«Во дает дядюшка Лихо!» — толкнулось в голове у Белки. Остальные стояли, как дачные пацаны, застигнутые в чужом саду. Ох, не только из-за Луизы появился здесь Валерий Эдуардыч. Явно почуял что-то…
— Я охотно удовлетворю ваше любопытство, — сказал профессор Лиху. — Но в данный момент… раз уж я оказался у вас… мне хотелось бы полюбопытствовать, чем конкретно занят здесь коллега Иннокентий, в чьих глазах, я вижу, не остыл сомнительный энтузиазм…
— Че сомнительный-то… — неуверенно возмутился Тюпа. — Пойдемте, я щас объясню… — Он за рукав отвел профессора подальше от остальных и начал что-то говорить — неразборчиво и часто.
Профессор Рекордарский слушал, слушал и вдруг сел где стоял, даже не оглянувшись. К счастью, позади оказался кривой, но прочный табурет. Профессор вздернул очки и уронил руки. И закричал тонким голосом:
— Да ты понимаешь, дубина этакая… то есть я хочу спросить: вы отдаете отчет, коллега, о мере ответственности, которую осмелились взять на себя, затеяв этот непродуманный и… я вынужден сказать это слово…
— А че, — опять сказал Тюпа. — Ну попробовали бы. Если бы не вышло, вернули бы все на место, и кранты…
— «Кранты», как вы изволили выразиться, могли наступить значительно раньше, — устало выговорил профессор. — Изменение конфигурации, увеличение площади могло привести к выбросу целого спектра энергий, причем таких, чьи характеристики еще совершенно не изучены. Я даже не берусь предсказать последствия…
Вашек понял, что пора заступаться: ведь Тюпа отдувался за всех.
— Валерий Эдуардыч, он не виноват! Это мы вместе!
— Да! Мы хотели спасти больницу! — сигнальным рожком прозвучал голос Сеги.
— Ну разумеется… Да. Я понимаю, что у вас были самые благие намерения. Но вы же знаете, куда такими намерениями вымощена дорога… Лихо Тихонович, я беру на себя смелость настойчиво рекомендовать вам поставить на место винт и закрутить гайку. Восстановить, так сказать, статус-кво…
— Оно конечно… Это мы сейчас, — засуетился Лихо. — Давайте, ребятки… Мне, дурню, сразу надо было понять, что дело неприкосновенное… На будущее пломбы поставлю и печать сургучную…
— Очень актуальная и адекватная ситуации мера, — одобрил профессор. И вдруг неуловимо сменил тон: — А скажите-ка мне, друзья мои, вы всерьез пришли к мысли, что изменение площади данного пространства увеличит запас добра вокруг нас?
— А разве нет? — слегка ощетиненно сказала Белка.
— Милые вы мои… если бы все было так просто… Дело в том, что никакие конфигурации не рождают внутри себя ни добра, ни зла, это установлено еще в давние времена. Они могут лишь усиливать ту энергию, те эмоции и ощущения, которые оказались в пределах их контура. С чем это сравнить? Ну, скажем, чье яйцо положишь в инкубатор, тот из него и вылупится. Может, соловей, а может, змея… Так и здесь… Нашему пространству и вам повезло. Когда его открыли, нашелся тот, кто глянул на него с интересом и пожелал ему добра. Возможно, кто-то из вас заглянул туда первым, с доброй душой… Душу эту уловило информационное поле, уловили стабилизаторы — и начали раскрутку. А потом уже все вы добавили много хорошего. Тем, что стали жить на Дворах без всякой злобы и обид… А если бы оказался там первым какой-нибудь… ну, как говорят иногда студенты, «крутой мэн»… все было бы иначе. Возможно, не стало бы даже института…
— А кто был первый… который хороший? — шепотом спросила Дашутка. Она сидела перед профессором на корточках и гладила Луизу.
— Я так думаю, что первым был Птаха, — подал голос Лихо Тихоныч. — Прошлой осенью, перед отлетом, заглянул он ко мне и говорит: «Ух, дядя Лихо, открылись такие места!» Будто город нездешний. Там, говорит, можно жить как в сказке, которую сам придумал… Так вот оно…
— Не исключено, что так, — покивал профессор. — И пространство откликнулось ему… А потом, уже в таком вот резонансе, стало откликаться и вам. Как говорится, оно вам — вы ему. Получилась настройка на доброту…
— Но мы же не такие уж добрые. Всякие… — неловко выговорила Белка.
— Вы… хорошие… — негромко сказал профессор и легонько провел ладонью по голове Дашутки. — Вы «всякие»… и все же хорошего в вас больше, чем плохого… Я вот иногда наблюдал за вами то из окна, то. с улицы. Это я в память о собственных школьных годах люблю смотреть иногда на ребячьи игры… Вы ведь, по-моему, ни разу не подрались. Не помню даже, чтобы поссорились всерьез…
— Да ну, всяко бывало, — надувшись, возразил Драчун. — Мне Юрчик рассказывал, как однажды «кандеевский» сюда приперся и начал свои права качать. Ему ого как вломили!.. То есть чуть не вломили. Он до сих пор, наверно, радуется, что ноги унес…
Валерий Эдуардович покивал опять.
— Ну да, ну да… Это ведь тот самый, которому на прощанье подарили самолетик? Его зовут Егор Желтиков. Он потом долгое время ходил по окраинам Дворов и все не решался подойти к вам…
— Вот балда… — искренне огорчилась Белка.
— Возможно… — согласился профессор. — Однажды вечером он вышел к костру, у которого сидели третьекурсники. Постоял рядом, а потом ввязался в спор о роли энергетического дисбаланса в непредсказуемых искривлениях локальных пространств. Ребята послушали его, ухватили под локотки и притащили ко мне… Теперь стоит вопрос о переводе его в нашу спецшколу. Ситуации, как видите, повторяются…
— Повезло ему, что вышел к костру… — сказал Вашек.
— Это ему Пространство помогло, — заметил Костя.
— Пространство помогает вам, потому что вы помогаете ему. Определяете его настрой… И я хочу сказать, уважаемые коллеги, что увеличивать площадь данного пространства весьма чревато. Не только из-за возможных выбросов. Просто с увеличением площади будут слабеть его свойства. Вашей энергии не хватит, чтобы поддерживать их.
— Почему? — недоверчиво сказал Драчун.
— Попробую объяснить… Представьте, что на тарелку насыпали крупу. Тонкий слой. В каждой крупинке — заряд позитивной энергии. Она передается тарелке. И тарелке, и крупинкам хорошо, полная гармония. Но вдруг тарелка начинает расти. Делается размером с блюдо, с круглый стол, с цирковую арену, наконец. А крупинок-то остается прежнее количество. Сперва тончает слой, потом крупинки оказываются оторванными друг от друга, все дальше, дальше. Наконец их уже не различишь на громадной арене. И ничего они уже там не решают. Их одинокая энергия теряется и тает…
— Пример понятный. Даже очень образный, — сказала Белка (ей вдруг стало обидно). — Однако ведь число крупинок может расти. Если на выросшие пространства будут приходить новые ребята. А может, и взрослые.
— Логично, — опять покивал профессор. — Однако небесспорно. Что мы знаем о свойствах растущих пространств? Как поведут себя векторы? Не исчезнут ли они вовсе? Кристалл строит себя по собственным законам, которых мы пока не знаем. Боюсь, что он не одобрит вмешательства… И неизвестно, как поведут себя люди в мире насильно выращенных конфигураций…
— Хуже, чем сейчас, все равно некуда… — угрюмо сказал Костя. — Земля вздрагивает…
Профессор не ответил. Тискал пальцами снятые очки, близоруко смотрел перед собой.
— А что же делать? — тоном, похожим на Костин, спросил Вашек.
Профессор встряхнулся.
— Выход в общем-то простой, друзья мои. Всем надо жить по-человечески. Не делать другим того, чего не желаешь себе. Это древняя истина. Тогда любое пространство впитает в себя добро…
— Древние истины работают неохотно, — будто через силу выговорил Костя. — Только изредка и в отдельных местах…
— Да, — согласился профессор. — Но понятие «древняя» относительно. В общем-то мир очень молод. Кристалл еще в начале роста. Впереди немало времени. И это дает надежду, что в конце концов добрые истины возьмут верх.
— Если до той поры Земля не дрогнет окончательно, — сказал Костя.
Профессор промолчал. Возможно, он просто не знал, как ответить этому хмурому мальчику, у которого неизвестно что на душе.
Потом Валерий Эдуардович повторил:
— Выход в общем-то простой… Разгадка — в человеческих отношениях.
— «Любите друг друга», да? — спросил Костя. Это он без насмешки, без упрека спросил. Просто вспомнил церковное крыльцо и Образ над входом. — Но как сделать, чтобы любили все?
— Не знаю, — честно сказал профессор Рекордарский. — Но когда смотрю на вас, думаю: может быть, силой примера? Примером той дружбы, что у вас?.. Тем более что в общем-то примеров таких немало…
— Как они лягушонка этого, Федю, все толпой спасали, — вдруг подал голос Лихо, который во время разговора молчал и молчал. — Это надо же! Такого кроху всем сообществом…
Пример был, прямо сказать, не самый показательный, но слова дядюшки Лиха встряхнули всех, сняли тяжесть, Драчун и Дашутка даже хихикнули. А Лихо Тихоныч повозился в коляске и заговорил опять:
— Беседы беседами, а колесико от них быстрее не вертится. Оно в последнее время стало чего-то чаще тормозить, чем раньше. Может, подтолкнем общим усилием?
И все зашумели, что да, подтолкнем. И дружно приблизились к Гироскопу.
Все, кроме профессора, Луизы и Сеги.
Нет, Сега не забыл,
Он взял профессора за рукав.
— Валерий Эдуардович, можно я спрошу? Только тихонько… — И встал на цыпочки. Профессор быстро нагнулся.
Сега что-то зашептал профессору в самое ухо. Тот слушал сосредоточенно. Изредка кивал. Наконец он выпрямился.
— Ну, что же… В этом ощущается зерно идеи. В любом случае плоскость вращения не изменится, поэтому риска нет… А вы уверены, что Луиза согласится?
— Та-а! Я с ней говорил!
И Луиза дернула кончиком хвоста — подтвердила готовность к эксперименту.
Тюпа и Лихо тем временем подтолкнули Колесо, оно вертелось быстрее, шорох стал громче и уверенней. Все смотрели на сверканье спиц и обрывки картин, возникавшие в разноцветных клочьях тумана. Смотреть можно было сколько угодно, это затягивало.
Профессор сказал за спинами у остальных:
— Коллега Сережа Горватов предлагает опыт. На мой взгляд, любопытный. И если коллега Лихо Тихонович не возражает…
— Да я чего? Я это… как вы скажете… Сега, ни на кого не глядя, сел на корточки, раскрыл пакет с лошадками. Вынул одну лошадку, позвал:
— Кыса…
Луиза подошла и… встала на задние лапы. А передними — совершенно по-человечески! — взяла у Сеги лошадку и прижала к груди. Коротко мяукнула и прыгнула внутрь Колеса. Там она — по-прежнему на задних лапах — быстро побежала вверх по стеклянным ступенькам (оставаясь, конечно, на одном месте). Лошадку она, как и раньше, держала у груди. (У Белки на миг мелькнуло воспоминание о какой-то картине, на которой девочка с малышом на руках убегает от дождя.) Но это длилось несколько секунд. Луиза лапками перехватила лошадку, поставила ее на ступеньку и выпрыгнула из колеса.
Казалось бы, лошадка была обречена уехать со ступенькой сначала до нижней точки обода, затем оказаться наверху, упасть оттуда и начать беспорядочное кружение, обивая об острое стекло деревянные бока.
Но ничего подобного!
Лошадка… прыгнула со своей ступеньки на следующую — вверх! И еще — вверх, вверх, вверх! Она так же, как Луиза, сохраняла свое место в нижней наклонной части обода. И скакала, скакала…
— Ну ни фига себе… — восторженно выдохнул Драчун. Остальные смотрели молча, но тоже восторженно.
Сега дал кошке еще одну лошадку. И случилось то, что в первый раз. Теперь уже две лошадки прыгали рядом со ступеньки на ступеньку, а Луиза стояла на задних лапах перед Сегой и ждала.
— На, кыса…
Скоро в Колесе прыгала уже шеренга шахматных лошадок. Потом две. Потом три… У Сеги их оказалось больше полусотни, и в конце концов получилось, что по блестящим ступенькам, среди размытых в воздухе искрящихся спиц скачет целый эскадрон. Семь шеренг по восемь лошадок в каждой — как на параде!
Они были всякие — маленькие и большие, совсем белые, орехового цвета и темно-желтые, деревянные и костяные, пластмассовые и даже стеклянные. Лошадки не мешали друг другу, держали строй, и казалось, для того они сделаны — чтобы прыгать в широком ободе Гироскопа и поддерживать его вечное движение.
Возможно, так оно и было.
По крайней мере, профессор Рекордарский почесал очками ухо и значительно произнес:
— Похоже, что вопрос о поддержке скорости решен. Едва ли еще придется подталкивать Колесо. Мальчик совершил большое дело…
Луиза тихо мяукнула и потерлась о Сегин сапожок. Сега взял ее на руки. Драчун посмотрел на них двоих, почему-то отвернулся и прикусил губу…
Белка шепотом спросила у Сеги:
— А тебе не жаль с ними расставаться? Если хочешь, мы соберем тебе новых…
Сега мотнул головой, так что разлетелись белые волосы.
— Не-а, не надо… Я хотел оставить себе двух или трех, а потом подумал: им будет обидно — все сделались живыми, а они остались деревяшками… И у меня ведь есть этот… — Сега тронул свитер, под которым на шнурке висел впаянный в медальон из ракушечника морской конек-малютка. — Он спит, но он живой… А эти… смотрите!
С лошадками происходили удивительные изменения. Из шахматных фигурок они превращались в крохотных, но настоящих лошадей. С туловищами, развевающимися гривами и хвостами, с тонкими мелькающими ногами, на которых мерцали серебром копытца. И эти копытца стучали о ступеньки. Топот их был мелким, дробным и веселым, словно сыпались на стеклянные листы сверкающие бусинки…
— Вот и ладно, — хрипловато порадовался Лихо Тихоныч. — Вот оно и случилось хорошее дело, которое мне обещал Пантелей…
Пантелей зашевелился у него в ладонях, забормотал. К Сеге подошел Драчун. Он смотрел в пол. Посопел и пробормотал:
— А можно мне пустить туда своего кота?
— Какого кота? — шепотом удивился Сега.
Драчун вдруг всхлипнул. И показал на ладони рыжую кошачью фигурку ростом с мышонка.
Дашутка глянула на всех по очереди и тихо сказала:
— У него на той неделе умер любимый кот Максик. Андрюша его в прошлом году нашел на улице… Максик сперва чуть не съел скворца, а потом они подружились. А недавно… вот…
— А мы ничего не знали… — сказала Белка. Драчун моргнул, с ресниц слетели капли.
— Сега знал, — сдавленно сказал он. — И Вашек знал. Это он слепил его… — И Драчун качнул руку с котом-малюткой.
— Давай, — сказал Сега и двумя пальцами взял кота. — Кыса, ты можешь?
Луиза встала на задние лапки. И Сега снова сказал «давай» — уже Луизе. И та скакнула с маленьким котом в Колесо, как скакала с лошадками. Поставила его впереди всех шеренг. Прыгнула обратно.
Рыжий кот распрямил туловище, взметнул хвост и, обрастая шелковистой шерсткой, помчался вверх впереди «эскадрона». Он был размером с крупную лошадку, но это не нарушало почему-то внутри Колеса никаких масштабов.
— Ну вот, — строго сказала Дашутка Драчуну. — Теперь больше не плачь.
— Ага, — кивнул он и всхлипнул опять.
А Сега вдруг оглянулся, словно искал место, куда сесть. И сел на пол. Уперся сзади ладонями. Виновато сказал подскочившему Вашеку:
— Что-то голова закружилась…
Вашек быстро присел рядом, левой рукой обнял за плечи, правой выхватил мобильник.
— Не надо, — слабо сказал Сега. — Сейчас пройдет… Профессор опустился рядом с братьями.
— Я ведь слышал про Сережину болезнь. Разве она не прошла? Ох, растяпа я старая, надо было догадаться раньше… — При этих словах он суетливо шарил во внутреннем кармане пиджака и вытащил наконец черную, похожую на плеер коробочку. — Это новый прибор экстренной диагностики. На всякий случай я всегда ношу его с собой. — И ребром повернул коробочку к Сеге.
Все напряженно молчали. Вашек все еще держал мобильник наготове.
— Ясно… — вздохнул профессор. — Этого следовало ожидать. Куда смотрели врачи?.. Впрочем, смотреть им было некуда, это не их сфера… Мальчик, тебе всего-навсего надо побыть в плоскости векторного Гироскопа…
Валерий Эдуардович неожиданно легко поднял Сегу на руки, шагнул с ним к левому краю Колеса (где прыгали лошадки и кот). Встал перед бегущим широким ободом, который казался то металлическим, то стеклянным. Сега вдруг обнял профессора за шею, прижался к нему. Вздрогнул и притих. Были слышны только шорох Гироскопа и серебристая дробь крохотных копыт. Все замерли и ждали неизвестно чего…
Сега шевельнулся. Качнул ногами. Отодвинул голову, глянул профессору в лицо.
— Вот и все, — деловито сказал тот. Опустил Сегу на пол. — Теперь ты, мальчик мой, можешь, как и все мы, подхватить разные болезни, но
— Та-а… — тихо улыбнулся Сега.
— Ура… — шепотом возрадовалась Белка. Потому что ушла насовсем тревога, которая до этой поры незримо и постоянно жила среди друзей.
Валерий Эдуардович солидно; словно на кафедре перед студентами, поправил очки.
— Вы не должны огорчаться, господа, что задуманный вами эксперимент планетарного масштаба не состоялся. Восстановленное здоровье этого молодого человека — тоже немалый результат.
— Тоже планетарный, — сказал Тюпа. До этой минуты он помалкивал, опасаясь предстоящей нахлобучки профессора, но сейчас не подлизывался — высказался солидно и твердо. И Валерий Эдуардович наградил его ободряющим (и прощающим) взглядом.
А Сега опять держал на руках Луизу, поглаживал ее и все улыбался. И однако же…
Да, он избавился от болезни, но способность чуять разные беды — близкие и далекие — его не оставила. Сега быстро опустил кошку на пол, глянул в сторону, словно сквозь стену.
— Что-то случилось…
И тут же в кармане Кости взорвался жесткой трелью мобильник.
Звонил Вадим.
— Кот…
— Да, — сказал Костя, на которого сразу навалилось ощущение беды.
— Кот… В отца стреляли, он ранен. Боюсь, что очень тяжело…
— Смертельно? — ровным голосом спросил Костя.
— Ну… я не знаю. Но сказали, что надо быть готовыми ко всему…
— Он где?
— В срочной хирургии… В той самой больнице. Я тоже там…
— Сейчас буду.
— Куда прислать машину?
— Не надо машину. Без нее скорее… — До Институтских дворов было несколько минут, а оттуда до больницы — рукой подать.
— Но ты не один?
— Нет…
Дальше было — как обрывочные кадры…
Лихо, профессор и Луиза остались в подвале, остальные бежали по коридору. Бежали так, словно их скорость могла что-то изменить и поправить беду. Дворы были почти пусты — холодное солнце и шорох листьев. Откуда-то прилетел полупрозрачный самолетик, сел на булыжники. На него не взглянули, не подобрали… Выбрались через пролом в каменной стене у монастырской башни. Миновали несколько переулков. Оказались у чугунной изгороди больничного сада. Там тоже был пролом — в зарослях сирени, на которой все еще сохранились зеленые листья.
Теперь командовал Вашек, он знал тут все входы-выходы, не раз прибегал к отцу. Он не повел друзей к главному входу, повел среди высохшей травы к торцу здания. Оно — бело-желтое, с арками и полукруглыми окнами — было похоже на океанский лайнер, вставший у поросшего осенними деревьями причала.
— Подождите… — сказал Вашек, и они с Сегой скрылись за небольшой, без надписи, дверью. Все стояли перед ней и тяжело дышали после бега. Костя, нагнувшись, отклеивал от ботинок прилипшие бурые листья. Белка и Тюпа одинаково протирали очки. Драчун что-то шептал Дашутке на ухо, словно утешал…
Горький запах осеннего сада казался терпким и царапал легкие. В голых ветках надоедливо кричала ворона.
Сколько времени прошло, минута или полчаса, никто не понял. Открылась дверь, Вашек с хмурым лицом поманил друзей.
Пошли по обшарпанному полутемному коридору, в котором стоял застарелый запах лекарств и сырой штукатурки. Впереди всех, перед Вашеком, шагала женщина в серовато-белом халате с завязками на спине. Иногда оборачивала неразличимое лицо и поднимала палец: тихо, мол. В маленьком квадратном вестибюле, заставленном побитыми стеклянными шкафчиками, велела всем посидеть. Сидеть было не на чем, они боязливо перетаптывались на облупленной краске половиц. «Хоть бы скорее все кончилось…» — мелькнуло у Белки, хотя она понимала, что ничем хорошим это кончиться не может.
Женщина (оказавшаяся при свете окон молодой и не сердитой) принесла стопку синих полупрозрачных чехлов для обуви, велела натянуть на сапожки и башмаки. Дашутка с ними запуталась, Костя, опередив Драчуна, сел перед ней на корточки, стал помогать, Драчун молча отступил…
Пошли вверх по лестнице. Здесь было уже чисто, штукатуркой не пахло, только лекарствами. Потом были еще какие-то переходы, и наконец все оказались в белом коридоре. У стен стояли обтянутые светлой клеенкой скамейки.
— Дальше нельзя, там операционная, — вполголоса сказала женщина. — Посидите.
Далеко в конце коридора светилась матовыми стеклами широкая дверь.
Все сели рядышком на длинную скамью, Костя с самого края. Сидели и смотрели на дверь.
Сначала они в коридоре были одни, потом из бокового прохода бесшумно и быстро вышли трое мужчин в одинаковых серых куртках. Двое сели у противоположной стены, наискосок от ребят. Третий подошел. Это был Вадим.
Он встал над Костей. Тот поднял лицо.
— Вот так, Кот… — вполголоса сказал Вадим. — Прохлопала ушами его охрана. Двоих оцарапало, шофера в плечо… Ну, это не опасно. А вот Андрей Андреевич… Умело целили, сволочи…
— Сейчас операция, да? — прошептал Костя.
— Да, с полчаса как началась. Хирург Горватов. Лучше его здесь нет…
Вашек и Сега смотрели в пол.
— А кто стрелял? — спросил Костя и кашлянул, чтобы прогнать из голоса хрипловатость. — Их не поймали?
— Нет. Но найдут…
— Ага, жди… — хмыкнул Костя.
— Найдут, — сказал Вадим. — Мы найдем. Это входит в нашу сферу, потому что связано с охраной детей. Ведь наверняка ниточка тянется к тем, кто тебя тогда… к тому подонку с романтическим ником Мистер Икс. Недаром он слинял…
— У него наверняка алиби, — сказал Костя.
— Ну да, — кивнул Вадим. — Видели мы это алиби знаешь где…
Костя подвинулся, освобождая место Вадиму на кончике скамьи. Остальные тоже задвигались, усаживаясь поплотнее. Вадим сел. Все опять смотрели на дальнюю дверь. Окон в коридоре не было, светили у высокого потолка плафоны. И матовые стекла двери светились, как экраны. Иногда по ним проскальзывали тени. Впрочем, это, возможно, лишь казалось.
Косте стало чудиться, что времени прошло ужасно много. Наверняка за стенами больницы был уже звездный вечер. Костя не мучился, не изнывал от нетерпения. Он знал, что такие операции длятся очень долго: Вадим сказал, что ранение в область сердца… Костя просто вспоминал. Не обиды, не горести, не споры, а давние времена, когда ему было семь-восемь лет. Как они с мамой и папой однажды поехали на озеро и там, на заросшем и безлюдном берегу, решили развести костер. Сушняка рядом не было, но папа сказал, что наверняка сухостой есть на недалеком островке. И взялся сплавать туда на резиновой лодке. Шофер-охранник Толя сказал, что поплывет с ним, но папа велел ему остаться с мамой и Костиком.
И вот он уплыл, скрылся на островке в кустах, и не было его долго (казалось, уж-жасно долго). Мама начала беспокоиться, и Костик, глядя на нее, тоже. Но вот папа появился у воды с охапкой сушняка, помахал оттуда рукой. Скрылся опять, но тут же возник снова, еще с одной охапкой. Погрузил сушняк в лодку, сел и замахал ярко-желтыми веслами. С весел сыпались в воду солнечные капли. Лодка быстро шла по синей воде и наконец с разгона прыгнула на песок. И Костик побежал к папе, ткнулся лицом в его белую футболку с красно-зеленым дирижаблем на груди. Облапил широкое отцовское туловище.
— Чего ты так долго?
— Ох уж эти женщины, — засмеялся папа. — Но мы-то с тобой мужчины, у нас нервы крепкие, да?
— Да, — сказал Костя, пряча намокшие глаза.
Папа сырыми ладонями подхватил его, прижал и понес к стоянке…
…Время тянулось, и Костя пропускал его через себя, как сквозь плотный фильтр, покорно и терпеливо. Он не хотел, чтобы оно, это время, кончилось. Потому что в конце… он знал,
Но наконец он не выдержал, шепотом спросил у Вадима:
— Никакой надежды, да?
— Кот… я откуда знаю… Но сестра, с которой я говорил, сказала прямо: «Подготовьте мальчика». Видишь, я не скрываю. Кот, ты ведь крепкий парень, я знаю. Ты держись…
— Я держусь, — выговорил Костя. — Только… теперь я, значит, буду окончательно один…
— Один ты не будешь… — Вадим взял его за плечо, притянул. — Не будешь. Это я тебе… клянусь…
«Все равно, — подумал Костя. —
И будто навстречу ему распахнулась в конце коридора дверь. На фоне дневного яркого света появился силуэт высокого человека. Человек стягивал перчатки. Стянул, отдал кому-то позади себя. Сердито сдернул фартук, тоже протянул назад. И шапочку…
И пошел по коридору.
И Костя пошел ему навстречу. Вадим двинулся было следом, но через два шага остановился.
А коридор был чудовищно длинный, как во сне, когда идешь, идешь, а то, что впереди, не приближается.
И все же они сошлись через долгое, резиново растянутое время — Костя Рытвин и хирург Горватов.
И Костя глянул хирургу в лицо и стал смотреть в пол. И спросил сбившимся голосом:
— А он… еще живой? Или…
— Что? — нервно сказал хирург, измученный до потери сил.
Тогда Костя снова глянул вверх.
— Я его сын.
Хирург Горватов резко зажмурился и открыл глаза. Тряхнул головой. Глянул с высоты своего роста на такого же измученного, как он сам, мальчишку. Может быть, увидел на его месте своего Вашека? Он положил на плечи Косте удивительно длинные тяжелые пальцы.
— Я понимаю, мальчик…
— А можно мне к нему? — совсем уже хрипло спросил Костя. — Пока еще он…
— Он под наркозом, он не услышит тебя…
— Ну, все равно… Пока он живой… Пока еще не поздно…
Хирург Горватов снова тряхнул головой — как бы отгоняя от себя и от Кости непонимание, входя в
— Да ты что, малыш… не будет поздно. Не будет поздно еще долгие годы…
Костя поверил сразу. И сразу ткнулся лицом в зеленый, пахнущий йодом халат. И показалось на миг, что это белая с красно-зеленым дирижаблем футболка.
Эта глава — послесловие. Или эпилог. Или как там это еще называется… А общем, она после трех звездочек. Будем считать, что эти звездочки — из созвездия Шахматной Лошадки. Из переплетения густой звездной гривы.
…Пташки Владькиной породы — те, что с весны до осени порхают среди ребячьих компаний, играют сигналы «Вечерний луч», звонко бьют в стеклянные барабаны, плещутся в струях фонтанов и придумывают веселые игры, — к зиме, как и многие другие птицы, улетают на юг. Но путь их — не такой, как у других перелетных птиц. Поднявшись на звездную высоту, пташки уходят в Запространство. В тот мир, который до сих пор не разгадали ни физики, ни философы, ни другие умные ученые (даже профессор Рекордарский). Там галактики превращаются в атомы неведомых веществ, а крохотные атомы рождают в себе громадные вселенные. Там трудно разобраться, где Малое, а где Большое, где Мгновенное, где Бесконечное. Да и надо ли?..
Это Запространство, лежащее за пределами всех известных (и неизвестных) пространств, пересекает великое количество линий. Здесь и векторы всевозможных энергий, и дрожащие пунктиры, в которых вибрирует непонятное людям (и другим умам) Время, и строгие контуры, очерчивающие грани Великого Кристалла Вселенной… Там и неисчислимое множество линий человеческих судеб…Пташки аккуратно облетают эти линии: заденешь нечаянно — и никто не знает, что потом случится!
Но бывает и по-иному.
Владик Пташкин, огибая в полете стремительно вспыхнувшую багровую линию, вдруг ощутил, что линия эта несет беду его друзьям. Вообще-то пуля, которая мчалась по кровавой биссектрисе, несла гибель совсем незнакомому человеку. А всех незнакомых людей не спасешь, всякую гибель не упредишь (да и не пташек это дело). Но человек был как-то связан с теми, кого Владик знал и любил. И тогда Пташкин сделал то, что в общем-то не полагалось: он вмешался. Он кончиком крыла хотел чиркнуть по багровой линии, чтобы порвать ее!
Не получилось. Он задел горячую струну, не кончиком, а серединой крыла, и боль обожгла крыло, а струна лишь чуть-чуть дернулась в сторону (и пуля ушла на два сантиметра правее сердца незнакомого человека). Владик вскрикнул и стал падать из межзвездного Запределья в обычное пространство, к Земле. Другие пташки подхватили его.
Они сразу поняли, что дальше Владик лететь не может. А им-то надо было в теплые края, здесь померзнут. Что оставалось делать? Они развернулись в полете, отнесли пострадавшего товарища к Лиху Одноглазому и снова, трепеща и перекликаясь, рванули к югу.
…Мальчик Владик Пташкин возник в окошке и сразу прыгнул на пол. Без обычной ловкости, а тяжело, неуклюже. Он морщился и зажимал растопыренными пальцами локоть. Между пальцев скатывались красные капли. Владик вздрагивал в своей похожей на перья одежонке.
— Горюшко ты мое! — запричитал Лихо Тихоныч. — Да где это тебя так? Я сейчас, сейчас…
Он подхватил Пташкина, с маху закутал в большущую овчинную жилетку, оставив снаружи лишь тощенькую окровавленную руку.
— Ты потерпи, маленький, я быстро…
Владик храбро терпел. Появились всякие бинты, мази, пахучие листья лечебных трав… Боль ушла, стало тепло и спокойно. И откинувшись на громадной, набитой ароматным сеном подушке, Владик рассказал, что случилось.
— Вот оно что, вот оно что… — приговаривал Лихо Тихоныч, запуская под шапку пятерню и почесывая голову (которая то ли была, то ли нет). — А я и не понял, чего они сорвались, будто воробьи, по которым из дробовика… Ну а как же там сейчас-то, а? Чем оно кончится?
Владик прислушался, опираясь на забинтованный локоть.
— Да сейчас-то уже ничего. Пронесло, дядя Лихо… И больницу теперь уж никто не отнимет… А мне вот своих уже не догнать. Придется зимовать у тебя… если не прогонишь.
— Это что же ты такое говоришь, глупая птаха! — Лихо Тихоныч всплеснул тряпичными лапами. — «Прогонишь»! Вот кабы не рука твое пораненная, дал бы тебе шлепка, чтоб не вздумал больше такие слова тут говорить!
Владик рассыпчато засмеялся, завертел головой на тонкой шее:
— Дядя Лихо, я больше не буду… Жалко, что гармошку потерял… А где моя шапка?
— Вот она, твоя шапка… — И мохнатое «воронье гнездо», такое же, как у Лихо, вмиг оказалось на голове Владика. Лихо Тихоныч глянул с удовольствием: — Теперь ты совсем как раньше… Ты и летом с ей, с шапкой-то, не расставался, а для зимы она и совсем в самый раз… Надо тебе еще теплую одежку, чтобы гулять по снегу-то, не продрогнуть… Тоже вот забота: где взять?
— А! Ребята раздобудут, — беззаботно откликнулся Владик. — И гармошку новую я достану… Я, дядя Лихо, знаешь что? Наверно, в школу запишусь, в тот класс, где Дашутка. А чего без дела сидеть?
— Это ты правильно. Умница.
— Только возьмут ли без документов?
— Придумаем чего-нибудь. Профессор Валерий Эдуардыч похлопочет… Ну а не возьмут, дак мы с тобой все равно не заскучаем. Ребятишки станут навещать. А вечером будем чаек пить да телевизор глядеть. Не всякую муру, конечно, а старые мультики. «Ну, погоди!», например. Я про это дело могу смотреть до бесконечности. Опять же книжки читать станем да друг дружке пересказывать у огонька… А ежели заскучаешь по лету, можно будет ведь и туда слетать, а? Попроси Тюпу, он поможет… — И Лихо кивнул на открытую дверь.
За дверью, за коротким коридором, с еле слышным шорохом вертелось Колесо Гироскопа. Сквозь коридор был виден его край — прозрачный обод, мелькающие спицы и похожие на взмахи разноцветного шелка сполохи. В сполохах то и дело возникали картинки теплых неведомых стран. Сплетение зарослей, пересыпанных тропическими цветами; снежные вершины под перистым разлетом облаков; искрящиеся водопады и ручьи, в которых прыгала похожая на елочные игрушки рыбья мелочь; кварталы белых, как сахарные кубики, городов…
Владик завозился, слез с лежанки и, оттопырив замотанный локоть, пошел через коридор к Колесу.
— Ну, куда ты, куда? — запричитал Лихо. — До чего неуемный! Тебе лежать надо… — И, охая, зашлепал следом.
Владик остановился перед Гироскопом, напротив станины с осью. Поддернул на плечах клочкастую безрукавку и замер. Отблески пролетали по нему — желтые, зеленые, васильковые… Мелькали, как лопасти пропеллера, громадные спицы. И стеклянной россыпью сверкали ступеньки. А по ступенькам прыгали лошадки. Множество крохотных лошадок. Развевались золотистые гривы, мерцали огоньки на копытцах. Было видно, что лошадки веселы и неутомимы — они знали свое дело, в этом деле была для них постоянная радость. А впереди скакал, распушив хвост, рыжий кот. Иногда оглядывался на лошадок, будто просил не отставать.
Владик снял шапку, и радужные пятна пролетали по его светлым волосам.
— Дядя Лихо, а может, мне пойти к ним? — прошептал Владик. — Вон как им хорошо…
— Да неужто ты сумеешь? Сам? — осторожно проговорил Лихо Тихоныч.
— Чего уметь-то, — вздохнул Владик. — Скакнул — и там… Да нет, не надо. Их и так вон сколько, от лишнего пользы не будет. Я уж лучше с тобой…
— Ну и правильно, ну и правильно! — торопливо обрадовался Лихо. — Будешь мне помощником, а то я целыми-то сутками могу за Колесом и не усмотреть… Еще Костик обещался заходить каждый день, тоже помогать хочет. Вот и будем втроем службу нести… А еще, Владик, я вот чего спросить хотел. Посоветоваться, значит. Ты, как я вижу теперь, в таких делах понимаешь больше меня… Может, зря тогда не повернули Колесо? Может, попробовать все же, а? Ну, маленько, чуть-чуть? Глядишь, добавилось бы добра на свете?
— Нет, что ты, дядя Лихо! — сразу испугался Владик. — Это нельзя! Профессор же говорил!
— Ну да, ну да… А думаешь, он все знает, если профессор? Может, осторожничает… Я тут под основой механизм разглядел, поворачивать-то можно, оказывается, без большой силы, даже гайки сымать не надо. Втроем управились бы…
— Дядя Лихо, не вздумай! — Владик сердито нахлобучил шапку. — Здесь повернешь, а в другом месте — все на дыбы! Вон кто-то захотел ось Земли шевельнуть, чтобы не стало потепления климата. А от этого — океанская волна по Индийскому океану. Помнишь, перед Новым годом?
— Ну да, ну да… А если это не от шевеления оси, а от всеобщего зла? Накопилось-то его…
Владик подышал сердито и жалобно.
— Иногда ведь не поймешь… Бывает, что маленький случай, а от него несчастье на весь белый свет… Знаешь, какая беда могла быть, если бы ты не вылечил Федю? Хорошо, что ребята к нему успели, а то заскрипели бы все планетные механизмы. А им нельзя скрипеть… Дядя Лихо, ты даже думать не смей про поворот!
— Да что ты, птичик, всполошился-то! Гляди, аж задрожал, кроха. Не шевельну я ничего такого, не спросившись у тебя, не бойся нисколечко… Только иногда вот сидишь тут ночью один, не спишь, и всякие мысли появляются. Чтобы, значит, повернуть какой-нибудь рычаг и всем бы на свете сразу сделалось хорошо…
По кирпичному полу тянуло холодком, Владик переступил ногами-лапками, здоровым локтем прижался к теплому тряпичному смотрителю Гироскопа:
— Я, дядя Лихо, про такое тоже часто думаю… Вот хорошо, если бы у каждого человека появилось внутри колесико. Маленькое, незаметное, но по природе такое же, как это. Чтобы все они чувствовали большое Колесо и вертелись также, вырабатывали добро…
— Знаешь, птичик, такие колесики, они ведь, наверно, есть у многих. Может, даже у каждого. Только вертятся у всякого по-своему. У одних правильно, а у других вкось и поперек… Выходит, чтобы наладить весь человеческий механизм на Земле, надо каждому пальцами залезать в нутро и поправлять ось. А как это сделать?
Владик опять переступил на кирпичах, прижался к Лиху потеснее. Шуршала ось Гироскопа, разносился негромкий рассыпчато-стеклянный топот крохотных копыт.
«Птичик» Владик потерся щекой о пахнувшую сухой травой мешковину, помолчал и сказал:
— Если бы знать…
Но в голосе «птичика» не было горечи. Возможно, Владик что-то знал.
– Девушка, будьте добры, одно место до Инска.
– Такого населенного пункта нет!
– А… ну да, разумеется. Но все – таки один билет, пожалуйста.
– Сорок два рубля тридцать копеек… Три гривенника поищите, у меня для сдачи нет мелочи…
Катер мягко прижался к дощатому причалу. При этом он сплющил бутылку из-под пепси, которая подпрыгивала в замусоренной воде. Валерию даже послышался пластиковый хруст, и он пожалел бутылку, будто раздавленную рыбу. Впрочем, тут же он забыл о ней: у скамьи оказался матрос Вова – клочковато-рыжий, в клоунском беретике и с деловитым лицом (похоже, что ровесник Валерия)
– Тебе ведь надо было в Инск? Ну, вот…
– Это – Инск? – сказал Валерий, глядя на торчащую сквозь пристанской настил осоку.
– Он самый. А что?.. Или тебе все-таки в Ново-Заторск? Тогда лучше на другую пристань, это через десять минут. Доплачивать не надо…
– Н-нет… Видимо, мне все-таки сюда… – Валерий выдернул из-под скамьи курсантский чемоданчик, шагнул на две сколоченные поперечинками доски, которые Вова выволок с борта на пристань.
Больше никто здесь не сходил (да и вообще пассажиров почти не было). Вова тут же уволок доски на палубу. Валерий по-американски – ладонь козырьком к правой брови – отдал матросу честь. Тот охотно откликнулся – приложил два пальца к беретику. Катер отвалил. Бутылка снова запрыгала на взбаламученной воде – она округлялась, пытаясь обрести прежнюю форму (видимо, на что-то еще надеялась). "Молодец, – сказал ей Валерий. – Люди должны брать с тебя пример".
После этого он повернулся к городу.
Города не было видно. Он прятался за кромкой высоченных откосов. Среди укрытых зеленью уступов, провалов, обрывов и округлых мысов зигзагами подымалась деревянная лестница.
До лестницы было с полсотни шагов. Ее нижнюю площадку отделяла от воды береговая полоса, покрытая то песком и гравием, то островками лебеды и мелкой ромашки. На этом пространстве тянулись в несколько рядов рыжие от ржавчины рельсы. Среди шпал росли лопухи, зацветающий иван-чай и даже тоненькие клены.
За рельсами стояло обшитое досками коричневое здание. Длинное и приземистое. Кленовая поросль и богатырские репейники укрывали его до середины окон. Здание украшали башенки и флюгера. А на торцовой стене, подтверждая, что Валерий прибыл к месту назначения, белела облупленная эмалевая вывеска со старомодными буквами: IНСКЪ. Впрочем, на треугольном дощатом фронтоне, выше крыльца, было написано более современно: ИНСК-II.
"Вот старина-то. Самое место для ссылки", – сказал себе Валерий. Впрочем, без досады. Он любил старину. Так же, как любил и всякие иные, непонятные другим вещи, за что еще в школе получил прозвище Перекос. Имелся в виду, конечно, перекос в мозгах, поскольку на сутулого «ботаника» в кривых очках Валерка вовсе не походил. Прозвище было не насмешливое, даже уважительное.
Заходить внутрь вокзала не имело смысла: едва ли там был буфет. Валерий стал подниматься по ступеням. Они, вопреки ожиданию, оказались прочными. Кое-где желтели новые доски – следы недавнего ремонта.
Было около десяти утра. Солнце успело согреть воду и берег. Пахло речным песком, теплым деревом, лопухами и бурьяном. Валерий расстегнул курточку. Она была полувоенная, но без всяких шевронов.
Никто не попадался навстречу, никто не догонял Валерия. И голосов не было слышно, только в отдалении дерзко проблеяла коза. Но когда Валерий миновал половину высоты, ему звонко сказали в спину:
– Дядя, подождите!
Откуда они взялись? На несколько ступеней ниже стояли двое босых и удивительно загорелых мальчишек. Лет, наверно, девяти. Они были похожи на блестящих коричневых лягушат (и как сумели сделаться такими кофейными в начале июня?). Правда, сходство с лягушатами нарушали взъерошенные, очень светлые волосы. Были пацанята совершенно одинаковые – видать, близнецы, – и отличались только трусиками: на одном пестро-желтые, на другом гладко-зеленые.
– Ой… то есть не дядя, – сказал тот, что в зеленых, когда Валерий оглянулся. Второй смущенно шмыгнул ноздрей.
– И чего же вы хотите от "недяди"? – стараясь быть солидным, вопросил Валерий.
– Помогите нам…
– Пожалуйста…
– Дотащить…
– Одну штуку…
– Недалеко… – зачастили они.
– Конкретнее. Где «штука», которую мне выпало тащить?
– Вон там! Пойдемте! Это здесь!..
"Там-здесь" оказалось в пяти шагах от лестницы. Следом за близнецами Валерий проник на укрытый репейниками уступ. В зарослях угадывалась тропинка. На ней, наклонно завалившись в крепкие стебли, торчало метровое рогатое колесо. Валерий сразу угадал в нем старинный штурвал от речного парохода. Такой он видел в давнем фильме про Гека Финна. Железное кольцо, кованые узорчатые спицы, деревянные колпаки-рукояти, надетые на концы этих спиц.
– Рехнуться можно! Где вы откопали этот экспонат?
– На свалке за дебаркадером, внизу, – почесывая плечи, разъяснил "зеленые трусики".
– И оттуда прёте на себе эту тяжесть?
– Ага!
– Только уже пузы надорвали…
– Пока по тропинке до лестницы доперли…
– А если мы втроем…
– По ступенькам…
– Вы сзади, а мы спереди…
– Это не до самого верху, а ближе, – опять заперебивали они друг дружку.
– Подержите чемодан… "сзади-спереди", – велел Валерий. И взялся за колесо.
Ого! И как «лягушата» волокли такой груз? Ладно, делать нечего… Он надел обод штурвала на плечо. Шагнул к лестнице. Мальчишки с чемоданчиком – следом. "Во, геракл", – тихонько сказал у него за спиной один. "Ага… а не похож…" – отозвался другой. "Гераклы не всегда похожи на гераклов", – глубокомысленно заключил дискуссию первый.
Проявить себя «гераклом» перед юными аборигенами было приятно. А тащить эту ржавую двухпудовую бандуру – наоборот. К счастью, и правда путь оказался не длинный. Ступеней через двадцать пацанята скомандовали "теперь налево", и все оказались опять на заросшем уступе. Здесь виднелось посреди репейных стеблей полукруглое углубление. То ли природная, то ли нарочно вырытая пещерка. Подчиняясь команде, Валерий втащил туда колесо. Снял его с онемевшего плеча, охнул. Разогнулся (еле хватило высоты).
– Исполнен труд… Надеюсь, это все? Или надо тащить еще и сам пароход?
– Не-е…
– Парохода мы не нашли!
"Слава Богу!"
– Только помогите еще надеть этой дыркой на эту ось!.. Давайте вместе!
– Лучше отойдите в сторону, – велел Валерий.
Посреди пещерки была вкопана невысокая балка, из нее торчал горизонтальный штырь. Дыркой (то есть отверстием в ступице) Валерий, поднатужившись, насадил на штырь штурвал.
Крутнул.
– Это что у вас будет? Рулевая рубка?
– Типа того, – сдержанно отозвался один.
– Ага… – сказал второй.
Валерий снова крутнул штурвал. "Впору самому поиграть в пиратов и Магеллана…" И глянул вдаль. За рекой, на низком берегу плоско лежали среди больших тополей деревянные улицы. За ними отбрасывали солнечные блики стеклянные крыши завода. Левее цехов подымались многоэтажные утесы нового района. Словно туда перенесли из столицы несколько высотных кварталов. На их фоне две церковки – белая и красно-кирпичная – казались игрушечными…
Наконец Валерий сказал:
– Если потребность в моей персоне отпала, я, с вашего позволения, пойду.
– Ага! – вместе отозвались близнецы и протянули чемоданчик.
"Хоть бы спасибо сказали, обормоты…"
– Большое спасибо! – тут же спохватился тот, что в пестро-желтых трусиках.
А другой, по-свойски переходя на «ты», спросил:
– Хочешь ириску?
– Чего? – удивился Валерий, трогая плечо.
– Ну, конфетка такая!
– Молочная тянучка!
– Можно долго жевать и сосать! – наперебой объяснили они.
– Разве такие еще делают? – не поверил Валерий? – Я их последний раз в детском саду пробовал.
– У нас в Инске делают!
– Хочу, – решил Валерий (и глотнул слюну).
Из кармашка зеленых трусиков появился на свет маленький кубик в блестящем фантике. На нем была кошачья мордочка и надпись "Кис-кис".
– Люди, вы спасли меня от голодной смерти! Счастливых плаваний! – И, разворачивая, бумажку, Валерий покинул "рулевую рубку". Снова двинулся наверх. Мир наполнился вязкой молочной сладостью…
С верхней площадки Валерий шагнул на тротуар. (Хорошо, что хотя бы он не дощатый, асфальтовый… А впрочем, почему хорошо?) Асфальт здесь не был признаком цивилизации. Сквозь него крепкими зелеными кулаками пробивались к солнцу лопухи. Слева стоял облезлый особняк с колоннами и балконом (балконные столбики были похожи на спицы штурвала, от которого все еще ныло плечо). Справа подымался современный трехэтажный дом с магазином "Гусиное перо. Канцтовары". А поперек дороги, замыкая маленькую квадратную площадь, тянулось оштукатуренное двухэтажное здание с львиными мордами на карнизах редких и узких окон. "Будто арсенал девятнадцатого века", – подумал Валерий.
Посреди «арсенала» виднелась полукруглая арка сквозного прохода. И Валерий пошел в нее, потому что иного пути не было.
Открывшаяся улица тоже была "будто девятнадцатый век". Но все же с примесью современности: афиши кинотеатра, витрины с электроникой, торчащий над заборами двенадцатиэтажный корпус – его увенчивала реклама фирмы «Koleso-Lux». Посреди брусчатой мостовой проехал бесшумный новенький трамвай… И наконец-то Валерий увидел прохожих! Не так уж много, но хватит, чтобы узнать дорогу.
Он выбрал для вопроса пожилую особу в похожем на салоп сером платье и черной блестящей шляпке. К такой особе, словно шагнувшей сюда из времен журнала «Нива» и парусиновых аэропланов, можно было обратиться только так: "Сударыня…"
– Простите, сударыня. Вы не скажете приезжему человеку, далеко ли улица Буксирная?
Особа обратила на Валерия маленькие блестящие очки. Прошлась ими по куртке, мятым джинсам, чемоданчику и кроссовкам. Сообщила неожиданно низким голосом:
– Молодой человек. Прежде чем обращаться к даме, следует убрать изо рта жевательную резинку. Кто вас воспитывал?
Как ни странно, Валерий не испытал смущенья. Только хихикнул про себя.
– Виноват. Но это не резинка, а ириска. Мне было бы жаль не дососать и выплюнуть ее. Боюсь, что на сегодня это мой единственный завтрак.
Дама величественно кивнула.
– Это в какой-то степени извиняет вас… А нужная вам улица совсем недалеко. Дойдете до первого перекрестка, повернете направо, там и начинается Буксирная. Желаю успеха.
– Благодарю…
За поворотом Валерий сразу увидел двухэтажный кирпичный дом с полукруглыми окнами. На карнизах топтались голуби. Узкая торцовая стена косо выпирала тротуар, в центре ее виднелась простецкая такая, совсем не парадная дверь. Никакой надписи не было, но на углу дома белел крупный номер «11». И Валерий понял, что пришел куда надо.
Жаль было расставаться с «недососанной» ириской. Валерий выудил из джинсового кармана платок (довольно чистый), завернул клейкую конфетку в матерчатый уголок.
Потом он потянул дверь за маленькую, как на оконном переплете, ручку. Шагнул в низкий темный вестибюль (или, скорее, просторные кирпичные сени). Пахло отнюдь не академически, а как в старой конторе – пыльным картоном архивных папок и сухим деревом дешевых стульев. Хотя самих стульев не было видно. Были только двери. Почти все – без табличек. Лишь на одной висел приколотый кнопкой листок с напечатанными на принтере словами:
Опять же это было то, что надо. И штатское "зам. декана" вместо "пом. начальника" дополнительно порадовало Валерия. Он в меру решительно стукнул о дверную доску, услышал "ну кто там еще?" и шагнул через порог.
Зам. по вопросам зачисления (если это был он) оказался похожим на районного счетовода из очень давнего фильма про колхозную деревню. Валерий видел недавно такой по каналу «Ретро». "Счетовод" скучно глянул поверх круглых очков.
– Здравствуйте, – сказал Валерий вместо уставного "здравия желаю". – Разрешите представиться. Курсант Высшего Павлоградского училища спасательных служб Зубрицкий. Направлен в ваш институт в порядке перевода.
– Этого еще не хватало! – услышал он. Голос был юный и дерзкий, принадлежал он явно не заму декана. И Валерий только сейчас разглядел, что слева от письменного стола, в проеме узкого окна устроилась девица. С зелеными, как у русалки, волосами, в облегающих джинсах и коротенькой кофточке, позволяющей видеть полоску голого живота и маленький аккуратный пуп. До сей поры девица укрывалась за желтой саржевой портьерой, а сейчас откинула ее и свесила ногу в лаковой туфельке.
Заставив себя не смотреть на пуп, Валерий сдержанно разъяснил:
– Я не напрашивался. Перевод оформлен приказом.
– И что же явилось поводом для данного приказа? – безрадостным голосом осведомился зам.
– Не могу знать. Полагаю, в документах написано. Разрешите предъявить… – Из внутреннего кармана курточки Валерий вытащил конверт с пластиковой печатью. Положил перед «счетоводом», сделал шаг назад. Мельком глянул на девицу. Та сжала губы и попыталась одернуть кофточку (впрочем, безрезультатно). Зам. декана не стал распечатывать конверт, отодвинул на край. Снова глянул из-за очков.
– Меня интересует не казенная формулировка, а, так сказать, истинные мотивы… если можно.
И тут у Валерия выскочило – неожиданно для самого:
– Видать, рылом не вышел…
Он тут же струхнул, но зам. декана никак не отнесся к его словам. Дернул плечом и повернулся к девице:
– Евгения, не скрипи ты своим маникюром по шторе! Мороз по коже…
Девица Евгения сделала губами «пф-ф», скакнула с подоконника и, обойдя Валерия, застучала каблучками-шпильками к выходу.
Тогда зам. декана глянул с некоторым любопытством:
– А почему вы, собственно, не вышли… этим самым? Вполне достойная у вас внешность. Вон, даже Евгения, занервничала… Кстати, это наша секретарша…
Валерий позволил себе слегка пожать плечами. Он не был готов к такому стилю общения. А что касается "достойной внешности", то Валерий знал: он далеко не красавец. В меру скуласт, в меру курнос и не в меру пухлогуб. Этакий русоголовый механизатор с плаката "Сельское хозяйство Империи – одна из генеральных линий программы Регента". Правда без присущей деревенским жителям широкоплечести.
Зам. декана вдруг сказал:
– Да вы присаживайтесь… курсант…
– Благодарю… – Валерий отодвинул от стола конторский стул, сел на краешек. «Счетовод» между тем все же разорвал пакет, вынул листки, пробежался по ним очками и, кажется, не нашел там ничего интересного.
– Значит, вы не служили в армии…
– Да, я предпочел альтернативную службу.
– Какую именно?
– Был санитаром в госпитале ветеранов, потом в отделении детской онкологии…
– Ну и… не выдержали? – сочувственно спросил зам. декана.
– Не в этом дело. Просто объявили внеконкурсный набор в училище… ну и вот…
– Но как же вы, человек, не приемлющий армейских порядков, решили вдруг поменять гражданскую жизнь на казарму? Вам и оставалось-то всего ничего…
– Дело не в казарме, а в специфике. Сказали: "Училище спасательной службы". Воевать и спасать – разные дела.
– Вы пацифист?
– М-м… думаю, что не всегда.
– Вот как… Простите, а вы верующий человек?
– М-м… в принципе да. Только…
– Что "только"?
– Ну… не ортодокс. А какое это имеет значение?
– Да так, к слову… Ума не приложу, что же с вами делать… – У зама было лицо, как у младшего бухгалтера, который запутался в годовом отчете. – И Евгения куда-то провалилась…
– Я здесь, профессор! – за спиной Валерия опять застукали шпильки. Секретарша обошла его и встала рядом с замом. (Надо же – профессор!)
– Женечка, мне кажется, надо позвонить в Павлоградское, уточнить ряд вопросов.
– Я позвонила, Илья Ильич.
Профессор Илья Ильич с надеждой вскинул на нее очки:
– И что?
– Илья Ильич, это
– О, Боже… – лицо профессора изменилось. «Бухгалтерскую» м
Может быть, правда, с этого следовало начать?
С недавнего разговора, который завязался у Валерия и его однокурсника – Марата Меркушина, отличника и красавца. С некоторых пор Меркушин непонятно почему тянулся к Валерию. Странно даже: этакий лидер, гордость курса, чемпион губернии по виндсерфингу – и вдруг ищет дружбы у середнячка Зубрицкого (у того и заслуг то лишь победа в конкурсе рефератов по нетрадиционной топографии; тема – "Развертка несовмещенных поверхностей в ограниченной области четырехмерного континуума"; ее, кстати, почему-то сразу засекретили). Впрочем, Валерий не сторонился Меркушина, Марат был умный парень…
Ну, вот, столкнув последний экзамен второго семестра, шли они, довольные жизнью, от учебного корпуса к общежитию и решили "слинять на сторону", заскочить в кабачок "Четвертая бочка", слегка отметить начало каникул. Командиры смотрели на такие вольности сквозь пальцы, особенно когда сессия позади.
Кабачок был в укромном переулке, позади заросшего сквера. Путь лежал вдоль заброшенных газонов. На плиточном тротуаре, привалившись к штакетнику, сидела сморщенная бабка в немыслимых лохмотьях, с пластиковой миской у рваных зимних башмаков. Подняла к двум курсантам слезящиеся глазки, зажевала скомканными губами. Валерий зашарил в кармане форменных брюк, выгреб горсть мелочи (только что выплатили стипендию за летние месяцы, вперед). Высыпал монеты в миску. Бабка сильнее зашевелила ртом, Валерий разобрал слово "сыночек"…
Когда отошли, Марат снисходительно спросил:
– Это было в плане спасательных мероприятий или по зову души?
– Не знаю… Просто жаль стало старуху.
– Напрасно, – сказал Марат с добродушной усмешкой. – Чувства надо экономить. В том числе и жалость. Она должна быть целенаправленной.
– Это как?
– В смысле, что жалеть надо тех, кто вписывается в систему.
– "Чтоб понять тебя, мой милый, нынче нету моей силы"… – сказал Валерий фразу из популярной песенки. – Какая система?
– Такая. Каждая живая особь должна быть полезна структуре, в которой она существует. В нашем случае – Империи. Осуществлять гармоничное взаимодействие личности и общества и тем оправдывать свое право на существование… А у этой бабки в чем польза бытия? – Не поймешь, говорил он дурачась или всерьез.
Так же полунасмешливо (и спрятав раздражение) Валерий ответил:
– Для Империи пользы тут, наверно, никакой. Польза только для самой этой бабки. Все-таки живой человек.
– А что это за жизнь? Зачем?.. Ну, придет она с твоей мелочью в питейную лавку, наскребет на четвертинку, сядет за поленницей, выхлебает, закусит корочкой…
– Ну и что? – сказал Валерий совсем уже серьезно. – Выхлебает, закусит, ощутит хоть на пять минут какую-то теплоту в своей незадавшейся жизни. Может, вспомнит что-то хорошее. Все-таки радость для человека, если другого ему не осталось…
Меркушин опять поулыбался. Спросил мягко и снисходительно, как неопытного младшего брата:
– Но ответь: сам-то
– Мы едем по кругу, коллега, – тем же тоном отозвался Валерий. – Зачем
– Обществу.
– Мне кажется, любой имеет право на жизнь независимо от степени своей общественной значимости, – сформулировал Валерий наукообразную фразу. – Живет потому, что он родился. Лишь бы не мешал жить другим. Каждому положен кусок хлеба и глоток солнца…
– Ну да. Как говорится, "всякое дыхание хвалит Господа"…
– А разве не так?
– Ну-ну… – покивал Меркушин.
– И в конце концов, – слегка завелся Валерий, – кто вправе определять ценность личности? По какой шкале? В Империи многомиллионная орава чиновников, которые ничего не производят, мешают жить нормальным людям, получают за это колоссальные деньги и отнюдь не так безобидны, как несчастная старушка. Но почему-то никто не ставит вопроса об их бесполезности.
– Потому что они образуют
– Я рассуждаю более просто. Может быть, даже примитивно… – Валерий все еще старался делать вид, что воспринимает разговор, как шутливую пикировку. – Дело спасателя не философствовать, а выручать из беды любого, кто в нее, в беду, попал…
– Это в тебе булькают остатки интеллигентского человеколюбия, которым грешат многие сторонники альтернативной службы. Пора уже переболеть, ко второму-то курсу. И понять, что спасать следует не всякого…
– А присяга? – тихо сказал Валерий.
– Ну что присяга? Всякую присягу следует понимать в зависимости от обстановки… Регент наш ненаглядный тоже давал присягу – на верность всей Империи и каждому подданному в отдельности. А… кстати, ты ведь работал в детской онкологии? Лейкоз там и всякие другие прелести?
Валерий угрюмо сказал:
– Не хотелось бы вспоминать. – Прозвучало как "ты это не трогай".
– И все-таки вспомни. Сколько было случаев! Нужна срочная операция, пересадка костного мозга, а денег нет, и начинается очередная истерическая компания: "Ах, спасите Вовочку, ах, спасите Танечку, пожертвуйте кто сколько может!.." Какую-то Танечку, может, и спасут, а других, скорее всего, не успеют… Было?
– И что дальше? – Валерий проклял минуту, когда согласился пойти с Меркушиным в кабак.
– Тебе не приходило в голову: почему Регент и правительство сидят своими задницами на необъятных мешках с золотым резервом, а дети мрут? Хватило бы ничтожной доли этого резерва, чтобы спасти всех…
– Мне это приходило в голову, – отчетливо сказал Валерий. – Это сволочизм. – Впрочем, он выразился покруче.
– А вот и не сволочизм, – с грустной умудренностью отозвался Марат Меркушин. – Это, друг ты мой, суровая, но необходимая логика. Здесь нет жестокости. Просто система понимает: дети эти, если и поправятся, не смогут быть полноценными членами общества, станут нахлебниками. Так же, как миллионы беспризорников, пенсионеров, бомжей, инвалидов… Они все, как песок в отшлифованных валиках системного механизма. И чтобы механизм вертелся без скрипа, от песка надо избавляться. Это закон общественного развития.
– На фиг он, этот закон, – сказал Валерий. (впрочем, сказал не "на фиг", а опять же покрепче). – И что в нем нового? Так еще в давние времена рассуждал германский ефрейтор по имени Адольф Шикльгрубер. Добром не кончилось…
– Ничего похожего! Тупой ефрейтор строил систему на идиотской теории арийского превосходства и отрицал достижения мировой культуры! А сейчас речь идет о создании здорового общества, которое лишено предрассудков. И об очистке этого общества от мусора. Так сказать, во имя прогресса…
– Не понял. Где это "идет речь"? У кого? – сумрачно поинтересовался Валерий. Ох как не нравился ему разговор…
Меркушин заметно смешался:
– Причем тут "у кого"… Я так, теоретизирую…
– Погано ты теоретизируешь.
– Ну, это как посмотреть. Можно не соглашаться с чужими взглядами, но зачем поливать их помоями? – примирительно заговорил Виктор. – Всякие бывают идеи… Ты слышал о движении "Желтый волос?"
– Слышал кое-что… Какое же это движение? Банда. Это ведь они десять лет назад предлагали сократить «поголовье» беспризорных пацанят и бомжей путем отравленных благотворительных обедов? Мол, тихо, незаметно и эффективно… И кажется, даже в чем-то преуспели на практике…
– Ну, ты слишком упрощенно судишь, – поморщился Меркушин.
– Тогда уж не я, а трибунал. Это он отправил «волосатиков» за проволоку на долгие годы…
– Отправил неумелых исполнителей, а инициаторы сейчас в регентском совете, – хмыкнул Виктор. – Просто десять лет назад власти испугались, что после беспризорников и люмпенов "Желтый волос" возьмется за чиновников, сочтя их тоже бесполезными. Но потом договорились…
– Договорились… до чего? – тяжело спросил Валерий.
Меркушин мотнул головой. Будто очнулся:
– Да это же так, трепотня в курилке! Я знаю не больше других… А разговор-то у нас не о том…
– А о чем… разговор-то?
– В училище ожидаются реформы. Расширяется специализация… Будет созданы элитные подразделения для операций особой сложности. Но там требуются ребята с крепкими нервами. Сообразительные и не страдающие излишней… впечатлительностью…
– Такие, кто поймет, что нет резона вытаскивать из огня детишек-инвалидов? Потому как они – "песок"?
Меркушин шевельнул бровями. Сказал опять:
– Слишком упрощенно судишь, дорогой…
Валерий вдруг отчетливо понял: надо жать на тормоза. Заставил себя посмеяться:
– Не злись. Я не красна девица и кое-что понимаю. Просто интересно было посмотреть, как ты лезешь в полемику…
Посмеялся и Меркушин. И они посидели в "Четвертой бочке", поговорили про июньский отпуск, про тренировочный лагерь в июле и августе, про девиц из Текстильного института. Выпили по две бутылки «Флибустьерского», закусили сушеным кальмаром…
Наутро Валерий должен был ехать домой, в Кольцовск. Думал он об этом с удовольствием. Поваляется на диване, полистает старые книжки, побродит по знакомым улицам. Этакое отдохновение души. На него уйдет неделя. А дальше можно будет махнуть на южное побережье. Ст
Вечером Валерий пошел в училищный парк, что начинался за корпусом общежития. У корпуса парк был ухоженный, с прямолинейными дорожками, но дальше делался заросшим и диковатым. В самом глухом краю прятался небольшой пруд (в нем даже водились караси) с редкими кривыми скамейками по берегам. На незаметной, укрытой разросшимися вётлами скамейке Валерий и устроился. Думал, что посидит в одиночестве, побездельничает, позвонит по разным адресам: домой (завтра буду), Шурочке Глазыриной из Текстильного (не грусти до осени) и на вокзал (подтверждаю броню на завтрашний рейс).
Сумерки были светлые, но плотная листва завешивала скамейку сумраком. Пахло болотом, начинали пение лирически настроенные лягушки. Валерий лениво потянулся и вынул мобильник. В этот же миг колыхнулись листья. Кто-то сел на другом конце скамейки. Валерий напрягся. Неужели снова холера принесла Меркушина? Дурацкий дневной разговор сидел в памяти занозой. Нежданный гость мигнул электрической головкой карманной авторучки – на секунду высветил свое лицо. Сверкнули знакомые квадратные очки. Валерий напружинил мышцы, чтобы встать.
– Сидите, сидите, Зубрицкий, – глуховато сказал старший капитан-инструктор Глухов по прозвищу Грач (был он черен, носат, довольно молод и не слишком строг с курсантами; впрочем, предмет свой – "Логика поведения в экстремальных ситуациях" – читал отменно).
– Сидите, – повторил Грач. – И, если позволите, я посижу с вами.
– Буду рад, господин старший капи…
– Игорь Максимович.
– Буду рад, Игорь Максимович…
– Не знаю, будете ли… Так и читаю вопрос, который прыгает у вас в голове: "Какой леший притащил сюда этого Грача и чего ему от меня надо?"
– Ну… не в такой формулировке, однако…
– Дело не в формулировке… Для начала позвольте сделать вам крошечный подарок… – Грач бесшумно придвинулся, снова включил головку авторучки. – Вот, булавочка для галстука…
Валерий увидел в пальцах капитана иголку с жемчужным шариком. "Бред какой-то…" И почему-то заныло внутри ожидание неприятностей.
– Но, гос… Игорь Максимович, на мне нет галстука…
– А мы пока вот так… – Грач ловко воткнул булавку под лацкан курсантской курточки. – Не убирайте эту вещицу. И можно будет поговорить без помех.
– Это микрофон?
– Это… наоборот… Начнем без промедления. Скажите… Валерий… вы ведь беседовали сегодня с курсантом Меркушиным?
– Да… – И внутри заныло сильнее.
– И, насколько я знаю, высказали ряд суждений…
– Я не высказал ничего предосудительного. А если курсант Меркушин…
– Курсант Меркушин, посвященный в планы относительно элитных подразделений, совершил ошибку. Он посчитал вас человеком, готовым разделить его убеждения и намерения… не знаю, кстати, почему. Возможно, руководствовался какими-то личными симпатиями… Ну, и сказал, как теперь понимает, много лишнего…
– И кинулся стучать начальству! – вырвалось у Валерия. Он чувствовал: в его жизни что-то стремительно меняется. А две минуты назад было так хорошо!
– Ну, вы ребенок, Валерий, честное слово! – как-то совсем уж по-штатски подосадовал Игорь Максимович Глухов. – Зачем «стучать» при нынешних-то технологиях. Всегда можно узнать, кто что где говорит, кто чем дышит и даже… кто сколько раз пукнул ночью.
– Я не пукаю ночью, у меня хороший кишечник, – мрачно сообщил Валерий.
– Поздравляю вас. Но я о том, что на данной территории и вокруг оной любое слово всегда становится известным… кому надо…
– И
– Эти – нет. Я же подарил вам булавочку. Глушитель…
– Благодарю… – Это получилось печально и с тоскливым ожиданием: "А дальше-то что? Зачем этот разговор?"
– А дальше вот что… курсант Зубрицкий… – негромко и четко, как на лекции, сообщил старший капитан-инструктор. – Вам следует сейчас же пойти в общежитие, незаметно уложить чемодан, столь же незаметно отправиться на автостанцию и сесть на ночной автобус до столичного аэропорта. Я заказал для вас билет до Холмска. И еще один – на местный рейс до Заторского Посада. Оттуда вы любым удобным способом доберетесь до города Инска и сразу, невзирая на субботу, явитесь там в деканат факультета нестандартных технологий Инского института спасательных служб. Передадите пакет с документами, где говорится о вашем переводе на этот факультет… Не перебивайте… Инский институт считается филиалом нашего училища. Формально. По сути же это отдельное учебное заведение. Там у вас будет возможность получить ту специальность, которую хотели…
– Но… зачем это все? И перевод, и… вообще…
– Все еще не поняли? Для того, чтобы
"Держись, Перекос", – велел себе курсант Валерий Зубрицкий. И дерзко сказал:
– Понял. Но не все.
– Остальное поймете позже…
– И все же позвольте вопрос…
– Позволяю.
– Почему вы, господин старший капитан-инструктор, обеспокоились судьбой курсанта Зубрицкого?
– Вопрос логичный… Вам что-то говорит фамилия Иванов?
– М-м… Если перебирать всех Ивановых…
– Всех не надо. Я имею в виду Сережу Иванова, вашего школьного друга…
– Да… Он погиб год назад в Хаса-Тельпе. С караваном гуманитарной помощи…
– Я его старший брат…
– О Боже… – не сдержался Валерий. – А он… никогда не говорил про брата… А ваша фамилия…
– Мы сводные братья. Мама одна, отцы разные. Я жил с отцом… Но Сережку я любил всегда, будто мы рядом. Кстати, при встречах он часто вспоминал о вас… Ну, торопись, Валерий. Чем скорее уедешь, тем лучше для тебя. Кстати, мне совсем не просто было сделать документы в течении трех часов и в рамках всех правил…
Валерий толчком поднял себя со скамьи. И спохватился:
– А вы думаете, в этом… как его… в Инске меня не достанут?
– В
Валерию показалось, будто мир вертится с нарастающей скоростью. И все же он сказал опять:
– Еще один вопрос. Если вы… знаете про здешние планы… то зачем вы
– А это вопрос… наивный.
Грач проводил Валерия до полпути, давая на ходу последние наставления. И тихо свернул в заросли цветущей сирени.
Весь путь сложился четко, по расписанию. Автобус, авиалайнер, маленький биплан местной линии, именуемый «трясогузником». В Заторском Посаде милая касирша аэровокзала посоветовала не ждать автобуса до Ново-Заторска ("ну да, до Инска, это в общем-то одно и то же"), а пойти на ближнюю пристань и сесть на утренний катер.
Валерий так и сделал. По пути он встряхивал головой и удивлялся стремительности происшедших перемен. Однако не очень. Почему-то стало казаться, что все в жизни наладится. Одно плохо – накануне он замотался и не поужинал в курсантской столовой. Последней вчерашней пищей были волокна сушеного кальмара, которым он закусывал «Флибустьерское». А завтрак вот – облизанная ириска, которую пришлось спрятать в платок…
Нет, Валерий не сказал, конечно, ни о разговоре с Меркушиным, ни о Граче. Но понимание, что здесь знают Глухова, знают о "Желтом волосе" и "элитных планах" и планы эти, мягко говоря, не одобряют, сразу стало ясным.
– Вас как зовут-то? – вдруг спросил зам. декана.
– Валерий… – Он ощутил, что разговор переходит на иной уровень.
– А отчество?
– Павлович… – слегка удивился он. Сроду не обращались к нему по отчеству.
– Надеюсь, не Чкалов, – слегка улыбнулся профессор Илья Ильич.
– Да Зубрицкий же! – вмешалась Евгения. – Он ведь уже сказал!
– Да-да… склероз… Я вас, конечно, беру, Валерий Павлович. Если вас не испугают всякие трудности…
– Не испугают! – сразу пообещал он (и мельком опять глянул на Евгению).
Евгения нацелилась на него крохотным фотообъективом сотового телефончика. Валерий насупился:
– Это зачем?
– Для делопроизводства. А вы думали, мне на память?.. Чуть повернитесь направо.
Валерий "чуть повернулся". Мигнул от микровспышки. Секретарша Евгения опять застучала шпильками к двери.
– Оперативная девочка, – с удовольствием сказал Илья Ильич. – Ну-с, а что касается трудностей… Должен предупредить, что факультет пока в стадии становления. Неизвестно даже, успеем ли оборудовать к сентябрю учебные помещения и тренажеры… И такой еще вопрос. У нас нет общежития. Придется устроить вас на частную квартиру, у нашей хозчасти есть соглашение с местными домовладельцами. Но жилье, сами понимаете, не люкс. И доплачивать придется…
– Да ладно, чего там… – совсем уже не по-уставному отозвался Валерий. Все происходящее нравилось ему больше и больше.
– В таком случае я дам вам адресок… – Илья Ильич вынул из стола бланк, вписал в него несколько слов, двинул бумажку Валерию. На казенном листке было написано (частью на принтере, частью чернилами):
Направляется курсант ("курсант" зачеркнуто, написано почему-то "
– Мне следует зайти в хозчасть за подписью? – понимающе сказал Валерий.
– Что?.. Ох, склероз. Дайте… – Илья Ильич снова утянул бумагу к себе и размашисто расписался. – Я, дорогой Валерий Павлович, здесь один во многих ипостасях. И декан, и зам. по разным вопросам и даже и. о. ректора. Решено не раздувать административные штаты… Кстати, взгляните, здесь на обороте есть адресная схема Инска. Чтобы новички не заблудились… Вы ведь первый раз в Инске?
– Раньше и не слыхал о нем, – признался Валерий. – И почему-то не нашел на карте в столичном аэропорту…
– Это естественно… Со временем разберетесь. А пока…
В этот момент опять явилась секретарша Евгения с русалочьими волосами (и в куцей кофточке). Положила перед профессором развернутые корочки.
– А вот и ваш студенческий билет! – обрадовался Илья Ильич. – Я же сказал: оперативная девочка… – Он расписался и протянул корочки Валерию. Тот взял с недоумением:
– А разве прежний не годится?
– Оставьте на память, – посоветовала Евгения и снова села на подоконник (чтобы стрелять глазами и натягивать кофточку на пуп).
На билете Валерий усмотрел свое цветное фото, сделанное пять минут назад. С разлохматившейся прической, расстегнувшимся воротом (видимо, здесь такое разрешается!).
– Спасибо… но позвольте спросить, профессор. Везде написано «студент», а не «курсант». Разве институт не филиал военизированного училища?
– Что? А… ну, в какой-то степени филиал, но не военный…
– Вас это огорчает, курсант Зубрицкий? – ласково спросила с подоконника Евгения.
– Н-нет, но беспокоит. Я на закончил альтернативную службу, училище шло в покрытие срока, а здесь…
– В Инске вам все покроют, – утешил Илья Ильич. – Не грузитесь такими проблемами… Кстати, вам ведь сейчас положены каникулы?
–
– В июне можете отдыхать. Но… если никуда не собираетесь, советую заглянуть на Крепостную улицу. Там расположено любопытное фортификационное сооружение, в котором ваши коллеги вместе с рабочими заняты ремонтными делами, готовят лаборатории. В добровольном порядке. И всегда рады помощникам.
– Но сегодня и завтра не ходите. Потому как суббота и воскресенье, – уточнила Евгения. – Все нормальные люди отдыхают, кроме нас…
– Да. Я… конечно… А, простите, почему в билете написано "первый курс". Я ведь перешел на второй.
– Потому что здесь другая программа… Валерий Павлович, – известила его из-за шторы Евгения. – Пока не ясно, все ли предметы по ней у вас зачтены.
– У меня есть зачетная книжка. Можно посмотреть…
– Вот и посмотрим…
Илья Ильич покосился на окно.
– Евгения, не скрипи по шелку маникюром… А курс… это же формальность… Вот… – он привстал над столом, нагнулся и в билете рядом с одинокой римской единицей поставил авторучкой вторую. Евгения за шторой, кажется фыркнула.
– Все детали нашего бытия, – продолжал Илья Ильич, – вы уясните при встречах с вашими коллегами в Крепости. А сейчас рекомендую отправиться на поиски арендованной "жэ пэ". Пока хозяйка не поселила кого-нибудь другого…
Но Валерий, оказавшись на улице, прежде всего кинулся искать какую-нибудь кафешку. В желудке стонал вакуум. Точка общепита обнаружилась быстро. Называлась она "Будьте как дома". Внутри бревенчатой комнатки пахло жареной картошкой и сосисками с капустным гарниром. Валерий взял по две порции того и другого и через полчаса выплыл наружу, чувствуя себя перегруженным лихтером на мелководье. Отдышался на замеченной поблизости скамейке. И наконец вспомнил, что надо позвонить домой.
Он пытался звонить еще вчера, с дороги, но ни квартирный телефон, ни сотовые не отвечали. Наверно, мать с Шуриком были в гостях или в театре, а мобильники отключили. Валерий (икая от сытости) достал свой старенький «Консул», снова набрал домашний номер и… вот еще забота! Выскочила надпись: "Сеть не найдена". Валерий плюнул, понажимал снова. И новое сообщение: "Poisk seti zatrudnen. Obratites' k dispetcheru Insktelenet". Валерий вспотел, пока разобрал. Потом плюнул. Где искать этого dispetcher'а, пропади он пропадом?
К счастью, неподалеку торчала ветхозаветная будочка междугородного автомата. Валерий вернулся в кафе, купил телефонную карточку, позвонил в Кольцовск. Трубку взяла мать. Валерий сообщил, что, во-первых, у него забарахлил мобильник и постоянной связи пока не будет, а во-вторых, в училище изменили программу, поэтому на каникулы он сейчас не приедет.
– Меня заслали на летнюю практику в город Инск, и, видимо, я здесь застряну надолго.
Мать даже не спросила, где этот Инск. Похоже, что сообщение Валерия не огорчило ее.
– Тогда мы не станем тебя ждать и завтра уедем с Шуриком в Геленджик, у нас горящие путевки. Починишь телефон – позвони…
– Привет Шурику, – сказал Валерий.
Шурик – это мамин муж. Он был значительно моложе сорокалетней мамы и при знакомстве с Валерием, год назад, жизнерадостно сказал: "Дружище, в полноценные папаши я не гожусь, а вот в компаньоны по рыбалке или преферансу – за милую душу". "На том и порешим", – согласился Валерий. Хотя не любил ни рыбалку, ни карты.
А с настоящим папашей Валерий общался не чаще двух раз в году – обменивались поздравлениями к праздникам. Отец уже пятнадцать лет жил в Канаде, с женой, которую Валерий никогда не видел (и видеть не стремился).
Валерий снова обосновался на скамейке (рядом с гипсовой скульптурой – девочка и мальчик верхом на крокодиле) и начал разглядывать схему на обороте бумажки-направления.
Схема была любопытная. Оказалось, что центр Инска располагается на треугольной территории. Треугольник ограничен с одной стороны рекой, с другой – одним из рукавов разветвленного оврага (с речкой Тоболкой), а с третьей – пустым пространством, помеченным словом "
Однако сейчас нужно было искать Скворцовский переулок и домовладелицу Галкину К.С. (интересно, что у нее за ж/п?).
Разумеется, схема на бумажке была самая простая, не всякий переулок на ней найдешь. Однако за пределами центрального треугольника, к югу от рельсовой линии, Валерий увидел чернильную стрелку и рукописные буквы:
Валерий прикинул по бумажке выбранную дорогу (не прямую, а слегка извилистую – ради любопытства), подхватил чемоданчик, погладил по морде гипсового крокодила и зашагал.
Сперва улица была обычная, вроде, как в центре Кольцовска, но, обогнув девятиэтажный офис «Инскпромбанка», он опять очутился в тишине и безлюдье. А точнее – в заросшем полынью проходе между стеной из бетонных плит и забором из кривых горбылей. На плитах там и тут белели нацарапанные мелом ребячьи рисунки (в основном улыбчивые коты и тонконогие "буратины"), а на одной бросились в глаза крупные детские буквы:
Надпись была непонятна. За исключением двух последних слов, которые не вызвали у Валерия возражения.
Проход вывел на улицу, именуемую "2-я Смоленская". "Район Смоленских улиц", – вспомнил Валерий схему.
Здесь был особый мир. Тихий, просторный, и будто лежащий вне времени. "Никогда не видел таких большущих деревянных домов", – подумалось Валерию. Это были бревенчатые или обшитые досками здания в два или три этажа (а одно даже четырехэтажное. С мезонинами, башенными выступами, террасами, наружными лесенками, решетчатыми балконами, и маленькими, покрытыми чешуйчатой жестью куполами. С обширными окнами (иногда овальными – "венецианскими"). С обильной резьбой крылечек, наличников и дверей – довольно разностильной и от этого еще более интересной.
На плоской булыжной мостовой там и тут подымалась щетинистая травка, а местами цвели одуванчики. Несколько пацанят дошкольного вида посреди улицы перекидывались красной пластмассовой тарелкой.
– Здрасте! – весело и храбро сказала Валерию девочка, похожая на лампу в пестро-шелковом абажуре.
– Привет, – охотно отозвался Валерий.
– Вы кого-то ищете? – осведомилась она и наклонила к плечу кудрявую голову.
– Просто смотрю…
– А-а… – понимающе отозвались несколько ребятишек.
Меж домов были видны широкие промежутки – видимо, проходы на другие улицы. Судя по всему, такие же удивительные и спокойные. Улицы заманивали в себя. И Валерий свернул в одну, в другую. "4-я Смоленская"… "Малый Смоленский пер."…
На некоторых домах были вывески: "Швейная мастерская "Царевна"", "Библиотека № 3", "Детский сад "Дружные гномы"". Из распахнутого окна «Гномов» доносились аккорды пианино и разноголосое пение. А на улице почти никого не было. Лишь попались навстречу две бабушки с колясками да похожий на завхоза дядя с портфелем. А еще пестрая коза и серая кошка, которые шли рядышком посреди улицы, чем-то озабоченные. На Валерия не взглянули.
Он оказался на тесной площади, посреди которой подымалась кирпичная церквушка с похожими на шахматных королей башнями. Кресты отбрасывали лучистые блики, небо над ними было очень синим. Из церкви вышел бородатый батюшка, сел на желтый мотороллер и бесшумно уехал в улицу рядом с магазинчиком "Букинистъ Букинъ". Валерий засмеялся (по поводу вывески), но в магазин не пошел, а двинулся в ту же сторону, что укативший священник.
Эта улица (6-я Смоленская), была
Ну и ну! Кто бы мог подумать, что в Империи сохранились такие города!.. Впрочем, велика ты, матушка Империя, и, возможно, даже сам Регент не знает про каждый город, хотя и печется об отечестве неустанно и неусыпно (забудем надпись на заборе!)…
– Просто заповедник какой-то, – с удовольствием сказал себе Валерий.
– Совершенно справедливо изволили заметить! – раздался сбоку дребезжащий голос. Неизвестно откуда возник рядом длиннобородый старичок в большой, похожей на ковбойскую шляпе, сморщенных парусиновых штанах и модной джинсовке. Уж не один ли из "храбрых гномов"?
– Именно заповедник! – продолжил он, приподняв на ходу шляпу. – А вы, я вижу, приезжий? В таком случае вам любопытно будет узнать, что эти и многие другие улицы сохранены усилиями нашего городского головы Петра Кондратьевича Столетова, истинного патриота Инска и человека весьма отважного. Он не дрогнул даже несмотря на явное недовольство местного представительства Регента. А когда ново-заторская фирма «Ньюрегион» предложила Петру Кондратьевичу снести Смоленский квартал и построить здесь, как они выразились, "современный сити", наш голова поступил весьма просто. Он взял бумагу и начертал на ней одно слово. Господа из «Ньюрегиона» спросили: что это? А он: "Я интеллигентный человек и не могу вслух назвать место, куда вам надлежит идти с вашим проектом…" Хе-хе… Был скандал… Но теперь, когда Инск вошел в Эс Вэ Гэ, жить стало легче…
Старичок весело семенил рядом с Валерием, который деликатно придержал шаги и осведомился:
– Простите мое невежество. Я только утром оказался в этих местах и совершенно не в курсе: что такое Эс Вэ Гэ?
– Как же! Союз Вольных Городов, сударь мой! Союз! Тот, куда в данное время входят города самых разных областей планеты. Областей и… гм… пространств… Это всем известные приморские Льчевск и Кан-Орра, Реттерберг, недалекие от нас Овражки, Ново-Туринск и… в общем, ряд еще… Странно, что не слышали…
– Увы… Не слышал и… боюсь признаться, но даже не могу уяснить. Что за Союз? Ведь, чтобы стать вольным городом, надо обрести экономическую независимость от Империи, или…
– Да что вы, что вы! Речь не идет об экономике!.. Здесь вступает в силу, как говорится, независимость иного плана. Основанная на… Впрочем, если поживете у нас хотя бы несколько дней, то разберетесь, я полагаю…
– Думаю, что поживу… Однако позвольте еще вопрос. Инск и Ново-Заторск… Какая-то странная взаимосвязь или, наоборот, противоречие… В чем смысл? Это один город с двумя названиями или…
– Совершенно точно уловили, молодой человек! Взаимосвязь-противоречие. И в чем-то даже отрицание! Некоторые обитатели Ново-Заторска и прежде всего его властные структуры склонны полагать, что Инска просто нет на свете. Что он – этакая эмоциональная или, как сейчас принято говорить, виртуальная надстройка Ново-Заторска. Не то легенда, не то игра чьей-то фантазии и посему не имеет права на реальное существование.
– Может быть, что-то связанное с нестыковкой плоскостей многомерного континуума? Я когда-то занимался такими вопросами, но считал, что все это в области сплошных абстракций…
– Как видите, здесь не только абстракции… хе-хе… Впрочем, я, должен признаться, являюсь полным профанам в современных теориях, электронных мудростях, виртуальностях и вопросах многогранного мира. Учился, когда еще писали стальными перьями, макаемыми в чернильницы-непроливашки, да-с… До сих пор не могу освоить сотовый телефон, подаренный правнучкой. Мое техническое развитие застряло на уровне телевизора Ка Вэ Эн и кухонных электроплиток… Впрочем, говорят, что сейчас и плитки эти порой выкидывают нечто непредсказуемое. Вот так-с… Могу ли я, молодой человек, чем-то еще быть вам полезен?
– Спасибо, можете. Не скажете ли, как проще добраться отсюда к Завокзальному району, где, по некоторым данным, расположен некий Скворцовский переулок?
– Тремя путями! – обрадовался "храбрый гном". – Если изволите повернуть налево, скоро окажетесь на центральной улице, которая в Ново-Заторске именуется Имперской, а в Инске Садовой. По ней ходит автобус номер два, он доставит вас прямо к вокзалу, а там вы легко сориентируетесь. Если же вы двинетесь направо и чуть назад, то попадете, на Театральный бульвар, он параллелен Садовой. По нему, а потом по проезду Большого Рынка, вы после получаса неспешной ходьбы окажетесь у моста, который ведет через рельсовые пути. За ним и начинается Завокзальный поселок. Но есть и более короткий путь. По Зеленым дворам. Это обширные проходные дворы с их неспешной, отгороженной от улиц жизнью. Я иногда гуляю по ним. Порой они напоминают поленовский "Московский дворик", хотя более масштабны и менее патриархальны… Вон в те ворота, если угодно…
Старичок приподнял шляпу «вестерн» и, когда Валерий, взглянув на ворота, обернулся к собеседнику снова, «гном» уже куда-то пропал.
Ворота были кривые и тяжелые – со столбами, увенчанными жестяным кружевом, с накладным деревянным узором на могучих створках. Одна створка была когда-то отодвинула, да так и вросла в землю. Валерий вошел в широкую щель.
Двор оказался большущий – ну прямо стадион. Обступившие здешнее пространство дом
Полная женщина в клетчатом переднике развешивала между столбами белье. Доставала из поставленного на землю таза простыни и рубахи, укрепляла их на веревке зажимами, а потом бралась за поясницу и кривила лицо. Увидела Валерия, окликнула, будто знакомого:
– Голубчик, подержи посудину, помоги хворой тетке!
Хворой она не казалась, но Валерий поставил чемоданчик и взял тяжелый таз. Пошел рядом с тетушкой, которая доставала и вешала белье штуку за штукой. От влажной ткани вкусно пахло свежестью.
– Мужики-то мои до рассвета слиняли на рыбалку, – весело пожаловалась тетка. – А я вот со своим радикулитом верчусь одна. Нагибаться – каждый раз такое страданье… Ну, спасибо тебе. Ты, видать на каникулы приехал?
– Типа того, – усмехнулся Валерий, вспомнив коричневых лягушат со штурвалом.
– Ну, счастливых тебе гуляний… И девушку хорошую…
– Само собой, – согласился Валерий. И почувствовал себя своим на этом дворе.
Впрочем, не только на этом, на другом тоже.
– Добрый день, – сказал он щетинистым мужичкам, забивавшим «козла» на щелястом столе.
– Тебе того же! – оживились мужички, задвигались. – Присаживайся с нами, у нас пивко есть.
– Спасибо, спешу… – (хотя и не очень спешил).
– Ну, добрый путь тогда…
Третий двор и правда напоминал картину Поленова. На залитом солнцем просторе торчали горбатые сараи, белели березовые поленицы, кривился колодезный сруб, валялось колесо от допотопной телеги. Над заборами подымалась очень белая шатровая колоколенка.
Через траву двигалась гусиная вереница. Предводитель с большой шишкой на лбу глянул на Валерия подозрительно.
– Я хороший, – на всякий случай сказал Валерий. Гусак поверил. Гоготнул по-свойски и повел вереницу дальше.
А Валерий через проход среди полениц проник еще на один двор. Такой же широкий, как и прежние.
Здесь было совсем безлюдно. Сначала. А потом, на дальнем конце, из-за ржавого остова древнего «москвичонка» показался мальчишка. Он бежал.
Как-то неловко бежал – то ли спотыкался, то ли прихрамывал. И оглядывался. "Уж не гонятся ли за пацаном?" – кольнуло Валерия.
Но дело было в другом. От мальчишки тянулся в вверх шнур, а на конце шнура, метрах в двадцати над землей дергалось, ныряло из стороны в сторону… непонятно что.
То есть похоже, что змей, только странный какой-то. Коробчатый, что ли? Но коробчатые конструкции бывают обтянуты тканью или бумагой, а здесь весь каркас был виден насквозь. А внутри его что-то громоздилось.
Валерий остановился у заросшего тополиного пня и ждал. Мальчишка рывками приближался (дергал при этом шнур). Он был в сизой мятой одежонке, вроде той, какую лет десять назад носил и Валерка Зубрицкий. Разлохмаченные на кромках джинсовые шорты, такая же безрукавка, надетая на голое тело. Ременчатые сандалетки на босу ногу… Наверно, из-за них, слишком разболтанных, он и спотыкался.
Наконец хозяин змея (или не змея?) остановился в двух шагах. Мельком глянул на Валерия, развернулся и запрокинул голову.
Было ему, как и близнецам на берегу, лет девять.
Если бы тощему и ломкому Буратино заменили нос дырчатым шариком, а круглую голову украсили оттопыренными ушами и сверху покрыли темным ёжиком, то получился бы в точности этот мальчишка. Впрочем, Валерий подумал про такое сходство мельком, потому что смотрел он, как и мальчик, на летающую "штуку".
"Штука" приземлялась. Мальчик что-то сердито шептал, растопыривал немытые локти и дергал шнур (а точнее – обычную бельевую веревку). Видимо, пытался управлять спуском. Но спуск проходил неуправляемо – зигзагами, то быстро, то медленно. И наконец сооружение косо брякнулось в низкий клевер и подорожники.
Валерий увидел, что это обшарпанный стул из круглых гнутых палок (такая мебель, кажется, называется венской). Стул лежал, завалившись на спинку. В разных местах на нем были укреплены бумажные и пластмассовые вертушки, изогнутые жестянки, мелкие шестеренки и ржавые диванные пружины. А на обратной стороне сиденья держалась примотанная проволокой мятая противогазная коробка (Валерий раньше видел такие в музейном отделе "Вторая Мировая война").
"Обалдеть", – подумал Валерий. Сам того не заметив, подошел вплотную, навис над стулом. Уронил траву чемоданчик и зачесал в затылке. Взглянул на мальчишку. А тот стоял на одной ноге и левой сандалеткой чесал правую щиколотку. Смотрел на приземлившийся стул и неразборчиво бормотал.
Потом сказал разборчиво:
– Ну, чего тебе опять не хватает, паразит?
Это он стулу, а не Валерию. А Валерий спросил:
– Что у тебя за устройство такое?
Мальчик глянул быстро, отвернулся опять и ответил без охоты, но и без промедления:
– Это лап.
– Что за лап?
– Ну, сокращенно "Летательный аппарат".
– Понятно, что летательный. А почему?
Хозяин лапа посмотрел внимательней. Был он темноволос, а глаза светлые – серые. Круглые и печальные.
– Тебе правда интересно, или ты так… для разговора?
"Для пустого трёпа", – перевел Валерий.
– Мне в самом деле интересно. Как этот лап летает? Вопреки всем законам аэродинамики…
– Здесь другие законы, – сумрачно отозвался мальчишка и опять стал смотреть на стул. Некоторые вертушки лапа крутились, хотя не было на солнечном дворе ни малейшего дуновения.
– Объяснил бы… – неуверенно попросил Валерий.
Мальчик вдруг сел, прислонился к пню, подтянул колени. Глянул на Валерия снизу вверх. Кажется, учуял в незнакомом парне по правде заинтересованного человека.
– Смотри. Видишь, этот стул из гнутого дерева?
– Вижу. И что?
– А в изогнутом дереве всегда возникает напряжение…
– Понятно, – кивнул Валерий. – И что дальше?
Мальчик поморщился. Не перебивай, мол.
– А если в чем-то возникает напряжение, в этом предмете и вокруг него ускоряется время…
– М-м…
– Если «м-м», тогда ты ничего не поймешь, – досадливо сказал хозяин лапа. – Чтобы понять, надо принять этот закон…
Он совсем не похож был на юного интеллектуала. Этакое уличное дитя с исцарапанными конечностями, шелухой на ушах и болячкой на верхней губе. Но говорил правильными фразами. "Видать, немало читает", – мелькнуло у Валерия.
– Ладно, я принял закон… – Валерий сел на корточки между мальчиком и лапом. – Но причем тут полеты?
– А ты знаешь, как работает самолетное крыло?
– М-м… Знал. Но подзабыл, – соврал Валерий.
– Оно снизу плоское, а сверху выпуклое. Поэтому воздух обтекает его неодинаково. С выпуклой стороны путь у воздуха длиннее и скорость больше, чем снизу. А там, где у газа или жидкости скорость больше, давление уменьшается. Значит на крыло снизу вверх давит подъемная сила…
– Правильно. Я вспомнил…
– Ну вот. И со временем так же. Если оно движется с разной скоростью, между двумя потоками возникает энергия. Тоже подъемная сила…
– С ума сойти! – искренне восхитился Валерий. Не столько теорией, сколько ее изобретателем. Но и теория была "с ума сойти". Впрочем, все гениальное граничит с бредом. А то, что идея мальчишки не совсем бред, доказывал вот этот самый лап – он прилег рядом, как уставшая собака, и тихо шелестел вертушками.
– Странно, что до этого никто не додумался раньше… – неуверенно сказал Валерий.
– Наверно, додумывались. Только никто не догадался использовать стул. А в таких стульях напряжение накапливается особенно сильно. Не знаю почему…
Оба стали смотреть на стул.
– А вот все эти штуки на нем… Они для чего?
– Регуляторы всякие, – отозвался мальчик уже более охотно. – Стабилизаторы. Лапы, он ведь капризные. Потому что потоки времени неравномерные, то есть изменчивые. Как вода в ручье… А коробка – это приемник мысленных команд. Чтобы управлять на расстоянии…
– Получается?
– Без веревки пока не получается… Да и с веревкой не всегда, – признался юный изобретатель. – Сейчас вот тоже… Я же ему не велел спускаться, а он…
Мальчик на коленках подобрался к лапу, щелкнул по коробке, тронул бумажную вертушку на ножке стула. Вертушка держалась на изогнутой проволочной шпильке. Шпилька покосилась и упала.
– Вот с-скотина… – шепнул мальчик. Оглянулся на Валерия. – У тебя нет чего-нибудь, чтобы ее прикрепить? Она держалась на смоле, да та высохла…
– М-м… – Валерий мысленно перетряхнул содержимое чемоданчика. – Кажется, нет… – И вспомнил! – Подожди-ка!..
Выудил из кармана платок, отодрал от материи прилипший комок ириски. – Вот… вроде смолы…
– Ура… – тихонько сказал мальчик. Помусолил пальцы, отщипнул от клейкого комка примерно треть и этим кусочком умело прикрепил основание шпильки к ножке стула. – Вот так. И не вздумай больше валять дурака…
Вертушка закрутилась.
– Не туда! – Мальчик и щелкнул по бумажным лопастям. Они послушно завертелись в обратную сторону. Хозяин лапа сел на прежнее место. Слепил из оставшейся ириски что-то вроде крохотной шахматной пешки, посадил ее на зеленое от сока подорожников колено, покачал.
– В этой штучке тоже напряжение времени? – спросил Валерий.
– Не-а. Это же аморфная масса. А напряжение возникает там, где есть жесткая структура. Из клеток или из кристаллов…
– Слушай, ты в каком классе? – не выдержал Валерий.
– В третьем. То есть перешел в четвертый…
– А откуда у тебя такие знания? По физике и вообще…
– Отовсюду… В Информатории все есть. Подключайся и скачивай.
– Не всякий к нему умеет подключаться…
– Я научился… помаленьку… Там есть раздел "Темпоральные векторы и кольца Великого Кристалла"… Он вообще-то закрытый, но я нашел щелку…
"С ума сойти, – опять восхитился Валерий. Про себя. – Велик
– Тебе не говорили, что ты юный талант?
– Не-а… – опять сказал мальчик. – Я юный троечник. Я не умею даже складывать столбиком четырехзначные числа.
– Говорят, этого не умел и великий Эйнштейн.
Мальчик не удивился имени Эйнштейна – видимо, знал. Ответил со вздохом:
– Скажите это Нине Петровне.
– Твоя учительница?
– Ну…
– Придирается?
– Нет, она хорошая. Но я же правда не умею складывать столбиком… – Он отклеил от колена пешку и вылепил вермишелинку.
– Как тебя зовут? – спросил Валерий.
– Лыш…
– Как?!
– Лыш, – отчетливо повторил мальчик. Это как-то перекликалось с "лапом".
– Тоже сокращенное слово? – проявил догадливость Валерий.
– Нет, не сокращенное. Оно из стихов, – с прежней отчетливостью сообщил мальчик Лыш.
Валерий вопросительно молчал. Тогда Лыш внятно и коротко разъяснил.
– Дело было в первом классе. Зимой выпал большой снег и мы слепили снеговика. Он был маленький, и его назвали Малыш. Потом мы на уроке физкультуры катались на лыжах с горок и Малыша тоже поставили на лыжи. Но он все время падал. Пришлось поставить у забора… А назавтра Нина Петровна сказала, чтобы мы сочинили стихи про зимний день. И я написал:
– Хорошо сочинил…
– Нина Петровна тоже сказала, что хорошо. Только подчеркнула последнее слово. Говорит, что на конце нужна буква «жэ». А я стал спорить. Потому что, если «жэ», то получается нескладно. Называется "неточная рифма"…
– Почему неточная? Произносится же все равно как с буквой "ша"…
– Это я уже потом понял. А тогда спорил изо всех сил. Я свое, а она свое…
– И что? Снизила оценку?
– Нет, поставила пятерку. Засмеялась и говорит: "Ну, хорошо. Только в контрольном диктанте или сочинении, когда подвернется это слово, пиши все же по правилам". Я сказал, что ладно. Тогда все тоже стали смеяться: "Лыш, не падай с лыш-ш…" Так и приклеилось…
– Не обидно? – осторожно спросил Валерий.
– Не-а. Это же не дразнилка, а как второе имя. Даже лучше, чем первое. Константинов на Земле полно, а Лыш один единственный. – Из чего следовало, что настоящее имя Лыша – Константин.
"Лыш" и правда было лучше. Это имя как-то смягчало угловатость мальчишки и чрезмерную правильность (порой даже некоторую деревянность) его речи.
– А меня зовут Валерий…
– Куда, паразит! Стой сейчас же! – заорал в этот миг Лыш и вскочил. Ошарашенный Валерий сел в траву, раскинув ноги. Но оказалось, Лыш кричит не ему. Это лап воспользовался, что на него перестали смотреть и бесшумно поднялся в воздух. Он улетал метрах в пяти над землей, в сторону дальнего забора. Веревка шелестела по клеверу.
– Стой, зараза! – Лыш, нескладно махая руками, мчался следом, пытался ухватить веревку. Но коварный лап взмыл, веревка хлестнула по забору и ускользнула. Лыш остановился, упершись ладонями в доски. Лап набирал высоту и стремительно уменьшался в размерах. Лыш постоял, задрав голову, потом, кажется, плюнул и зашагал обратно, к покрытому мелкой тополиной порослью пню.
Валерий встал. Он смотрел, как идет Лыш – неловко, слегка скособоченно, невпопад дергая локтями. "Кажется, последствия давнего полиомиелита, – подумал наглядевшийся на больных ребятишек Валерий. – Чуть заметные, но все-таки есть…" И отвел глаза, чтобы подошедший Лыш не заметил его догадку.
Лыш через плечо посмотрел на исчезающий летательный аппарат. Потом досадливо глянул на Валерия.
– Разговорились, а он…
– Может, вернется? – виновато сказал Валерий.
– Ага, жди…
– Лыш, а ты не думаешь, что он обиделся? Ты с ним как-то… неласково…
– Да я с ними по-всякому! И добром, и… Это ведь не первый. И не второй… Теперь опять новый стул искать… А за веревку дома влетит, я из кладовки без спросу утянул.
"Пойдем в «Хозтовары», купим новую веревку", – чуть не сказал Валерий. Но сдержался. Понял, что мальчик Лыш не примет столь примитивного сочувствия.
– Долго ты его строил?
– Недолго… Долго стул искать. Пока все свалки да чердаки облазишь… Теперь ведь таких не делают, это старая мода…
– Извини, Лыш. Это из-за меня. Заболтал я тебя, и вот…
Лыш мотнул щетинистой головой, глянул холодно. И ответил опять четко и размеренно, будто расставил деревянные кубики:
– Нет. Я сам виноват. Надо было привязать, а я забыл. И вот последствие…
– Ну, извини еще раз, Лыш, и я пойду. Мне пора.
Лыш смотрел мимо. Валерий все же кивнул ему, взял чемоданчик и пошел прочь. Но через несколько шагов не выдержал, оглянулся. Они встретились глазами. Лыш смотрел без прежнего недовольства, а как-то… слегка ласково даже.
– Пока, – с облегчением сказал Валерий.
Лыш чуть улыбнулся (шевельнулась болячка на губе):
– А
– Ит
И лишь на другом дворе – похожем на прежний, и абсолютно пустом – Валерия словно ударили навстречу тугой подушкой. Он постоял, помотал головой, чувствуя на губах мелкий сухой песок ("красный песок"!). Кинулся обратно – и бежать было трудно, будто он двигался в текущей навстречу воде.
Вот он двор, где они только что говорили!
Но Лыша не было. Не было на всей ширине просторного, как зеленый полигон двора. И звенело солнечное безмолвие…
Хозяйка оказалась рыхлая, добродушная, говорливая.
– Как звать-то?.. Валерик, значит! А меня кличут баба Клава. Соседки попрекают: "Какая ты «баба», даже не на пенсии еще, и мужики на тебя поглядывают", – да я им обратно: "Не мелите языками, окаянные, грех один! Мое дело нынче одно: молодежь опекать, будто внуков своих… Вот и Юнка, племянница, дочка брата Василия, меня бабой Клавой зовет, с малых лет повелось… Она тут, при мне, Юночка-то, родители из Коврова прислали на учебу, да очная учеба не получилась из-за конкурса, теперь на заочной она, в школе художников, а работает на Фарфоровом заводе, посуду разрисовывает…
Валерий спросил, нужен ли аванс.
– Да подожди с авансом-то, поживи сперва, может еще не понравится!
Валерий сказал, что понравится.
Баба Клава привела его в комнатушку, оклеенную бледно-синими обоями с рисунком из корабликов и чаек. Деревянная кровать, стол с ящиком, два стула (не венских), книжный стеллаж до потолка. Не богато и не просторно. Однако по сравнению с казарменной комнатой на шестерых – отель "Астория".
Пахло известкой побеленного потолка и вымытым некрашеным полом.
Окно было широченное. Что-то празднично-красное отражалось в стеклах распахнутых створок. Валерий уперся ладонями в подоконник, выглянул наружу. За окнами были грядки и яблони, а ближе к окну вспухали, пышно громоздились гроздья алых соцветий. Казалось, хотят забраться в комнату.
– Баба Клава, что за цветы? Не видал таких…
– А герань это, голубчик, герань!
– Герань, вроде бы, комнатный цветок, в горшках…
– Это правильно. А Илюша и Федя, студенты с биофака, что в запрошлом году у меня жили, посеяли семена вот прямо в огороде. Говорят, что в нашем климате герань, она комнатная, а в Южной Америке прямо целые кусты. И посадили особый сорт. С той поры и растет… Илюша-то в этой комнате жил, а Федя в той, где сейчас Юна. Они той весной закончили институт, а цветы все разрастаются, как на память от них, подарок… А ты по какой линии обучаешься? Не биолог?
– Спасатель я, – неохотно сказал Валерий.
– Батюшки мои… Ну, давай я тебе постель застелю, да обедом покормлю. Я тут окрошку приготовила да котлеты картофельные с грибным подливом, а Юна позвонила, что не придет до вечера, окаянная душа, дела, мол, всякие. Я говорю, разве ж можно без обеда который день подряд, а она: я, мол диету соблюдаю для стройности…
Валерий вежливо посмеялся и сказал, что он тоже не хочет обедать, плотно позавтракал. А хочет он вздремнуть. Потому что ночь был в дороге, на двух самолетах да на катере, и толком поспать не сумел…
Баба Клава захлопотала с постелью…
Через пять минут Валерий скинул кроссовки и куртку и ничком бухнулся поверх плюшевого покрывала. Вдохнул запах свежей наволочки… Он всегда спал носом в подушку, такая привычка с детства. И теперь показалось, что он дома, в Кольцовске.
Но это ощущение не принесло полного покоя. Щемящее воспоминание сидело в нем, вызывало тревогу и непонятную печаль… Она, тревога эта, была и раньше – когда искал Скворцовский переулок и дом номер два, когда беседовал с бабой Клавой. Валерий поэтому и разговаривал с ней рассеянно, будто издалека, а думал все о том же: "Откуда Лыш знает эти слова? Их не может знать никто… Их
"Удачи тебе, друг…" – "Прохлады…"
А может, Лыш сказал что-то другое? А ответ не расслышал? Но с какими словами можно спутать
"Удачи тебе, друг…"
"Прохлады…"
…Прохлады там всегда не хватало. Солнце было плохо различимо за постоянной мглисто-серой пеленой – этакое тускло-белое пятно, однако жарило оно от души. Пройдешь с километр и уже будто испеченный в газовой духовке… А оранжево-красный песок – мелкий, как пыль, – взлетает из под сандалий и горячими взмахами щекочет ноги…
И вот что непонятно! Солнце – размытое, неясное, а тени от него – четкие, будто нарисованные тушью. Особенные тени. Они живут сами по себе. Бывает, что предмета уже нет, а тень… она "как новенькая". Вот истлевает в песке развалившийся конский скелет, а рядом нетерпеливо топчется опрокинутый на песок черный силуэт живого коня. Может, не решается оставить того, от кого возник под этим солнцем? Или жалеет?..
Мальчишечья тень была тоже очень резкая. Легкая, ломкая. Глядя на нее, Валерий понял, что сейчас он не взрослый парень, а вроде Лыша. Он – прежний Валерка, уже не впервые оказавшийся в Песках.
Что за Пески – в каком мире, на какой планете – Валерка не знал. И это незнание не огорчало его. Он помнил только одно: необходимо добраться до Башни. И бросить шар…
Шар был небольшой, но тяжеленный, в полпуда весом. Чугунный. Валерка нес его в перекинутой через плечо холщовой торбе. Спотыкался, ронял с ног сандалии, страдал от зноя. Но надо было идти. Он знал, что немало других людей тоже несут свои шары. К этой ли башне, к другим ли – ему было неизвестно. Но где-то несут. Он помнил фразу: "Каждый несет свой шар…" Или не про шар там говорилось? Неважно. Все равно в этих словах твердая обязательность взятой на себя задачи.
Никто не приказывал ему идти. Просто Валерка знал, что
Но самым главным и самым тревожным чувством была боязнь, что не дойдет. Не успеет. Чаще всего так и случалось. Сон кончался, когда Башня была еще далеко на горизонте и торчала в горячем сером небе, как черный обгрызанный карандаш… Но бывало и по другому. Вот, как сегодня! Мягкий топот копыт послышался за спиной, всадник на рыжем коне, в белой накидке с капюшоном, обогнал Валерку остановился в трех шагах…
– Аакса танка, л
– Итиа танка, ло
– Тта т
– Тта н
– Кхад
Тонкие коричневые руки взметнули мальчишку на коня (Валеркина тень едва успела приклеиться к тени скакуна). Холщовая торба вмиг приторочена к седлу. Сам Валерка – впереди всадника, держится за высокий седельный изгиб (кажется, называется "л
– Неа одата да, лана-диа. Оста-дон тта хасса ну… (Дальше иди сам, упорный мальчик. Взрослым туда пути нет…)
– Вессана-сана танка, лоя кассан… (Да хранят тебя пески, добрый всадник…)
– Аакса танка, лана хоокко…
Да, теперь-то удача не оставит Валерку. Тяжесть чугунного шара не сломит его. Она ведь не злая, эта тяжесть. Она – чтобы заработал механизм…
Путь наверх, конечно, ох как нелегок. В ногах стонут все жилки. Спиральная лестница в тесном проходе крута, шершавый камень стен обдирает оттопыренные локти. Иногда в окна-щели бьет резкий знойный свет. Но минуешь окно, и опять впереди сумрак. В застоявшемся воздухе запах гнилых грибов. Сандалии хлопают по высоким ступеням. Их, ступеней этих, – Валерка знает – целых сто двадцать. Правда, после каждого десятка – площадка, но сбрасывать с плеча груз нельзя: неизвестно, сумеешь ли поднять снова. Одно хорошо: теперь уже сон (или не сон?) не кончится, пока Валерка не сделает свою работу.
Вверх, вверх… И вот она, широкая круглая площадка, опоясанная гранитными зубцами. Валерка с гулом роняет груз на каменный пол. (во всех мускулах – сладость долгожданного отдыха). Зубцы выше Валерки. В просветах между ними – всё то же мглисто-стальное небо, красные и рыжие песчаные моря. Но… в стороне, противоположной солнцу – как награда храброму мальчику (лана-та) – встает и чуть колеблется в зыбком воздухе город со знакомыми крышами и колокольнями. Его, Валеркин, Кольцовск. И Валерка знает, что это не мираж… Надо только сделать последнее, самое важное…
Отдышавшись, он раздергивает кожаные шнурки на торбе, достает полупудовое чугунное ядро. Оно гладкое и теплое. Выгибаясь и прижимая шар к животу, Валерка несет его к началу низкого каменного желоба. Укладывает там. Желоб – слегка наклонный, он ведет к отверстию в плите.
Валерка прощально вздыхает, гладит черную выпуклость шара ("Аакса танка…") и толкает его по желобу. Тот катится неспешно и пропадает в круглой дыре (она точно по калибру ядра). Сначала тихо. Потом слышится негромкий лязг, скрежет и мягкий, похожий на журчание, шум. Валерка не видит, что происходит в таинственных недрах Башни. Но… в то же время как будто видит. Или, по крайней мере,
"Я – спасатель…"
Шар наконец выскальзывает из первого черпака и падает во второй (дзын-нь!). И снова начинается работа рычагов, шестеренок, валиков и вертушек с фигурками. Подробности такой работы Валерке непонятны, однако главный смысл известен. А еще Валерка знает, что шар будет падать с черпака на черпак и крутить механизмы Башни очень долго. Так что в следующий путь через Пески придется отправляться не скоро…
Валерий проснулся и понял, что лежит на спине. Увидел побеленный потолок и обои с корабликами. Вспомнил, где он и что с ним. Сон все еще сидел в нем, не отпускал. Валерий улыбнулся – хороший сон. Было в нем и воспоминание детства, и сознание выполненного важного дела. Но почти сразу позади этих ощущений заскреблась прежняя тревога. Ну, пусть не тревога, а беспокойная неясность: откуда он, этот Лыш, знает
А может, все таки Валерий ослышался? Всякое могло случиться после бессонной ночи, среди зеленого, звенящего от тишины пространства. Конечно, так и было!.. Но чтобы решить загадку до конца, был один только способ: снова пойти на тот двор, встретить удивительного хозяина летающего стула и поговорить на чистоту. Ну, возможно, сразу и не встретишь, однако можно расспросить кого-нибудь: где тут обитает мальчишка по имени Лыш?
Валерий рывком сел. Глянул на часы, которые не снял, когда плюхнулся на кровать. Мамочка моя! Это сколько же он спал! Был уже седьмой час вечера. Лодырь! Ну, а с другой стороны, куда спешить? "Молодой здоровый организм" отдохнул на сто процентов, и теперь Валерий чувствовал себя полным сил.
В дверь осторожно стукнули.
– Да… – сказал Валерий.
В комнату просунула голову девушка. С простеньким таким, с чуть веснушчатым лицом, с перехваченными синей ленточкой короткими волосами.
– Привет! Ты – Валерий?
– Угу, – сказал он, старясь сообразить: не слишком ли помятый у него вид и в порядке ли молния на джинсах.
– А я – Юна.
– А я понял, – улыбнулся Валерий (кажется, все было в порядке, даже носки без дырок). – Баба Клава про тебя говорила…
– Баба Клава в огороде клейстер варит на электроплитке, хочет на веранде новые обои клеить. А герань подросла еще на десять сантиметров…
Валерий не понял, причем тут герань. Зато понял, что с Юной отношения будут простыми и ровными, будто они выросли в одном дворе.
Юна приоткрыла дверь пошире.
– Хочешь окрошки? Баба Клава сказала, чтобы подкормить тебя, когда проснешься.
Валерий подумал.
– Да, хочу.
Они сели на кухне, где пахло ржаными сухарями. Юна налила окрошку в две тарелки, расписанные по краям рыжими петухами, села напротив. Глотнула, глянула.
– Эти тарелки я сама разрисовывала…
– Обалдеть! Вот это живопись! – похвалил Валерий. Тарелки и в самом деле были хороши. Окрошка тоже. – А «Юна» это полное имя или сокращенное?
– Полное "Юнона", – охотно объяснила она. – Родители в молодости обмирали об опере «Юнона» и «Авось». Ну, помнишь: "Я тебя никогда не увижу"? Караченцов поет…
Валерий кивнул, делая глоток: помню, мол.
– Вот и наградили меня имечком. Получилась Юнона Васильевна. Сочетание, да?
– Нормальное сочетание… – Валерий невоспитанно облизал ложку. – Есть другая опасность…
– Какая?
– Где «Юнона», там и «Авось». Тебя никогда не дразнили Авоськой?
– Ой… – она испугалась почти всерьез. – Никогда… Ты никому не говори. А то ведь и правда…
– Не скажу, – тоном заговорщика пообещал он. Провалиться мне… – И отодвинул тарелку. – Спасибо. Где у вас моют посуду?
– Да ты что! Я сама!
– Спасибо, – сказал Валерий еще раз. – Я пойду прогуляюсь. Надо знакомиться с новыми местами обитания. Раз уж забросила судьба.
– У нас хорошие места. Родители меня хотели устроить в столице, у другой тетки, а я ни за что… Подожди-ка… – Она встала, пошарила в кармане пестрого халатика, вынула плоский ключ. – Возьми. Если вернешься, когда уже все спят… Хотя вообще-то можно и через окно.
– А что, окна у вас никогда не закрываются?
– Если тепло, не закрываются, конечно…
"Странный город Инск", – уже не первый раз подумал Валерий. И вспомнил, что нигде здесь не видел на окнах решеток.
Переулок был недалеко от рельсового полотна, вдоль которого плотно стояли рослые тополя. Валерий перешел через гулкий виадук, и тогда началась путаница. Где улица, ведущая к
Наконец улица нашлась. Но забора не было. Вернее, был, но не похожий на прежний и без дыры. Валерий поскреб темя, пошел налево, по тропинке среди зацветающего иван-чая. Тропинка привела к началу (или концу?) Театрального бульвара. Немногочисленная и неспешная публика прогуливалась вдоль скамеек, на которых кучками сидели пестрые волосатые старшеклассники – соединялись головами над плеерами и ноутбуками. Иногда одна скамейка перекликалась с другой: видать, шла какая-то коллективная игра, в общей сети. Порой из-за скамеек возникали пацанята безответственного младшего возраста. Они вытягивали шеи, подавали дурашливые советы или отпускали шуточки. На них цыкали, но не сердито.
Никакого театра Валерий не усмотрел, только многочисленные киоски и два фонтана, в которых искрилось желтеющее вечернее солнце. Он прошел бульвар из конца в конец и оказался в Рыночном проезде. Здесь по краям улицы в самом деле было несколько мелких рынков, но они уже кончали работу – продавцы, перекликаясь, запирали рундуки и свертывали разноцветные тенты. Подчиняясь внутренней подсказке, Валерий свернул направо и понял, что здесь начинается район Смоленских улиц. Знакомые места!
Валерий хотел сразу отправиться к воротам, за которыми открывались "Зеленые полигоны", однако у деревянных причудливых улиц проявилось колдовское свойство. Они затягивали в себя, обнаруживая все новые закоулки и удивительные резные фасады, заманивали под перекинутые между балконами мостики, запутывали среди узорчатых изгородей. Идешь и не замечаешь времени… Наконец Валерий тряхнул головой, прикинул направление и заставил себя выбрать короткий путь. И скоро оказался у
Теперь, вечером, широкие дворы были оживленнее, чем днем. У дверей болтали друг с дружкой соседи, доминошников за столами стало больше. Там и тут перебрасывались мячами и прыгали через скакалки ребятишки. Перекликались мелодиями проигрыватели. В том дворе, где Валерий встретился с Лышем, несколько пацанят шумно устанавливали на остове ржавого «москвичонка» мачту с веревками. Видимо, сооружали корабль. Но того, кто был нужен Валерию, среди них не оказалось.
Валерий подошел.
– Народ, вы не знаете мальчика по имени Лыш?
Он опасался недоверчивых взглядов и встречных подозрительных вопросов. Но «народ» весело и наперебой сообщил, что Лыш крутился тут совсем недавно, а потом "упрыгал куда-то".
– Наверно, опять стулья ищет…
– Или у себя в сарае…
– Да нет, он, скорее всего, на берегу, где костры, – сказала деловитая девочка с поцарапанной щекой. Он там почти каждый вечер…
Валерий не стал спрашивать, что за костры и где именно на берегу. Решил послушаться интуиции. А она подсказала, что с этого двора надо идти в проход между поленницами. Там оказался забор с раздвинутыми досками, и через эту щель Валерий проник на улицу, где еще не был. Уже не из числа Смоленских, а Оборонную. Дома здесь были кирпичные – одни красные, другие под штукатуркой. Особнячок с башнями был похож на игрушечный замок, а за ним тянулось двухэтажное здание старинно-казенного вида – с длинной надписью у крыши: "Гостиница Инского пароходства". С другой стороны улицы стоял забор со столбами из серого кирпича. Между столбами вместо решетки были вставлены разнокалиберные железные штурвалы – вроде того, что утром Валерий помог тащить двум «лягушатам»… Воспоминание об этом его порадовало. А Оборонная улица тем временем вывела Валерия к сложенной из гранитных блоков и валунов стене.
Высотой стена была метров пять. Разрушенный гребень ее порос кустистой травой и березками. Слева и справа поднимались круглые широкие башни – тоже обросшие вверху. И Валерий понял, что перед ним Крепость.
"Значит, в этих руинах отныне будет решаться моя судьба", – хмыкнул про себя Валерий. Опять же с удовольствием (как при воспоминании о штурвале).
Соединенные стеной башни стояли шагах в двадцати друг от друга, а от них ст
Шагать все время вдоль стены показалось скучным. Валерий взял еще левее, попал к перекрестку, где вход в переулок был обозначен двумя одноэтажными строениями с закругленными углами (похоже на старинные форты) и вдруг почувствовал, что на него опять наваливается сонливость. Неужели не доспал в уютном домике бабы Клавы в…
Этого еще не хватало! Он понял, что начисто забыл адрес. И название переулка, и номер дома, и… даже обратный путь представлялся весьма смутно. Да, через дворы, но как попасть к ним отсюда? Куда идти, после того, как минуешь "полигоны"?
Наваждение, честное слово!
Правда, не было в этом наваждении большой тревоги, скорее дурашливость какая-то. Будто город Инск решил поиграть с новичком. Но… нет, все-таки беспокойство было. Как он попадет домой-то?..
"Это от избытка впечатлений, – назидательно сказал себе Валерий. – Чересчур много событий. Похоже, что тебя стукнуло упавшим с неба венским стулом…"
Впрочем, все мысли были отстраненными, не волнующими. А главным ощущением была подкатившая дремота – сладковатая такая и соблазнительная. Присесть бы на лавочку и прикрыть глаза. Тогда, небось, все придет в норму. Лавочка попала на глаза, как по заказу. Вернее, широкая скамейка, приютившаяся под гроздьями сирени. Валерий сел, вдохнул запах… Где-то далеко позванивал трамвай и перекликались ребячьи голоса… Валерий, не желая больше противиться, лег на скамью с ногами, положил голову на локоть… "Только на минутку…"
Сколько прошло минуток, было не понять. Видимо, не мало. Потому что, когда Валерия осторожно потрясли за плечо, в небе уже не было солнечного света, стояли сумерки. Правда, светлые (июнь же).
Побеспокоил Валерия невысокий парень с торчащими из под форменной фуражки белобрысыми прядками. В рубашке с погончиками. Он поднес ладонь к козырьку.
– Прошу прощения, здравствуйте. Подпоручик муниципальной стражи Петряев.
"Здешняя милиция, что ли? Этого еще не хватало!" Валерий быстро сел.
Подпоручик Петряев не казался строгим и придирчивым. Он похож был на молоденького милиционера-новичка из кино про будни уголовного розыска столетней давности. Валерий малость осмелел:
– Я что? Нарушил какие-то правила?
– Да ничего ты не нарушил, – отозвался представитель муниципальной стражи неожиданно свойским тоном. – Просто иду, смотрю, прилег человек. Ну и подумал: может у тебя проблемы?
Валерий поморгал. Понял, что по-прежнему не помнит ни адреса, ни пути к бабе Клаве. Мотнул головой.
– По правде говоря… проблема да, есть… Я только сегодня приехал в Инск. Перевелся в институт. Устроился на квартире, потом пошел побродить и вдруг сообразил: ну, совершенно не помню, где эта квартира. И как переулок называется, не помню. Бред какой-то или гипноз…
– Бывает, – понятливо кивнул подпоручик.
– Да нет, ты не думай, что я чего-то такое… – Валерий решил, что, если милиционер говорит ему «ты», значит и он может так же. Петряев это воспринял как должное. Кивнул опять:
– Я ничего такого и не думаю. А как хозяйку зовут, тоже забыл?
– Помню! Баба Клава.
– А-а! – сказал поручик Петряев с веселой ноткой. – Тогда конечно. А что, разве она не дала тебе свой номер телефона?
– Не дала… Да у меня, по правде говоря, и мобильник барахлит здесь. Пишет, что сеть не найдена…
– Дай-ка, – сказал подпоручик и сел рядом.
Валерий вытащил мобильник из кармана. Включил питание. Петряев понажимал кнопки, хмыкнул над светящимся дисплеем:
– Немудрено. Блокиратор местной сети фокусничает… Сейчас мы… Вот. Теперь можешь звонить хоть в Антарктиду.
– Спасибо. В Антарктиду некому, а матери позвоню, беспокоится, наверно… – И подумалось: "А так ли уж беспокоится?"
– Позвони… Только подожди, дай я… – Подпоручик набрал какой-то номер. – Баба Клава? Это Петряев. Ну, Виктор то есть… Да-да, Витя, тот самый… Баб-Клава, ты опять, небось, плитку жарила полдня и потом выключить забыла?.. Ну вот, и я про то же. Сколько раз говорил: если разогреваешь эту фиговину, накрывай ее корытом. Для экранирования… «Что-что»! Опять твой квартирант заблудился, не помнит адреса… Не знаю… – он оглянулся: – Ты Валера?.. Да-да, Валера, он самый… Да теперь-то что, придет, никуда не денется… Откуда я знаю когда, может он всю ночь будет гулять…
– У меня ключ есть, – сказал Валерий, который вдруг стремительно вспомнил и адрес, и дорогу в Скворцовский переулок.
– Он говорит, что у него ключ есть. Да… А плитку больше не включай без экрана… Пока… – Он опустил мобильник. – А ты, значит, Валера? А я, как ты понял, Виктор. Или Витя. Будем знакомы… – И протянул руку. Ладонь была твердая, как у гребца. – Баба Клава тебе передала, что, если придешь поздно, открой холодильник, там простокваша, а хлеб на подоконнике… А со своей плиткой она многих на уши ставит, особенно приезжих. У этой штуки откуда-то колоссальный потенциал по перестройке пространственных конфигураций. Непривычные люди порой голову теряют, чудится всякое…
"Ну, уж сон-то я видел не из-за плитки", – подумал Валерий. А Вите сказал:
– Я уже не удивляюсь всяким фокусам этого города…
– И правильно делаешь. Если удивляться говорящим утюгам или светящимся шарикам над болотом… – Витя не договорил.
– Или летающим стульям… – добавил Валерий.
– Вот-вот!.. А ты что, познакомился с Лышем?
– Ты его тоже знаешь?
– Кто не знает изобретателя Лыша… – сказал Витя. Будто даже с гордостью.
– Слушай, а как это у него получается? Со стульями-то? Он, правда, объяснял, но…
– Он тебе что хочешь объяснит, – покивал Витя. – И бывает, что очень понятно. Только вот беда: для других такие объяснения бесполезны. То, что получается у этого пацана, у других не выходит никогда…
– Аномальные способности?
– Кто его знает… Он в ясельном возрасте долго лежал в больнице, думали даже, что не сможет ходить. Мать и сестренка столько с ним возились. А он потом как-то сразу встал на ноги и давай всех удивлять фокусами. В школе шаляй-валяй, а вот живое чучело из репейников слепить – это ему раз плюнуть… А чучело, между прочим, копия Регента. Говорит, случайно… – Впрочем, в голосе подпоручика муниципальной стражи не было осуждения.
– Повидаться бы мне с ним. Не с чучелом, а с Лышем, – сказал Валерий. И объяснил почти честно: – Днем, когда расставались, он сказал несколько слов на… очень древнем языке. Почти никому не известном. Я сперва не врубился, а сейчас думаю: откуда он это знает?
Витя опять не удивился:
– Он может… А ты что, специалист по языкам?
– Ну, в какой-то степени… Мне сказали, что сейчас Лыш где-то на берегу. У костров…
– А! Вполне возможно… Если хочешь, пойдем вместе. Я на дежурстве, у меня произвольный маршрут…
– Пойдем, если произвольный, – охотно сказал Валерий.
Они вышли к реке правее лестницы и пристани.
Сильно пахло сиренью и лопухами.
Размашистый закат охватил северо-западный край неба. Река отражала его во всю ширину – от берега до берега мягкий желтовато-палевый свет. Укутанные в заросли откосы казались под этим небом и рядом с водой почти черными. Между откосами и водой, на плоском береговом пространстве были рассыпаны оранжевые кляксы костров. Было их не меньше десятка. Витя повел Валерия вниз по извилистым тропинкам, репейник шуршал по штанинам и рукавам.
Спустились, перешли заброшенные рельсы, оказались на сухом песке, который тут же стал забираться в кроссовки.
Ближний костер горел шагах в десяти. Несколько мальчишек и девочка – человек семь – сидели у него подковой. Лица казались бронзовыми от огня. Девочка что-то говорила, ребята иногда смеялись. Трое парней лет шестнадцати – волосатые, с гитарой – подошли к этой компании, остановились за спинами. Затренькали струнами. На пришельцев заоглядывались.
– Вы чего? – сказал один из мальчиков.
– Да так. Постоять у огонька. Или посидеть… – отозвался гитарист.
– Развели бы свой и сидели там, – недовольно посоветовала девочка-рассказчица.
– А тут, значит, у вас тесно? – укоризненно заметил один из волосатых.
– Вы будете бренчать и песни петь, – разъяснила девочка. – А мы про свои дела разговариваем.
– Пошли, юноши, нас тут не поняли, – подвел итог парень с гитарой и сопроводил слова скорбным аккордом.
– Да вы не обижайтесь, – тонким голосом попросил самый младший мальчик. – Хотите мы вам головешку для растопки дадим?
– Сами вы головешки, – сказал гитарист. Впрочем, добродушно. И трое зашагали по песку.
– Миролюбивый народ, – заметил Валерий. – Другие бы, чего доброго, напинали ребятишкам и узурпировали территорию…
– Сразу видно, что ты не здешний, – откликнулся Витя. – На здешних берегах такого не бывает. Особенно там, где костры…
Они подошли к огню. Ребята у костра, опять заоглядывались – так же, как на тех троих.
– Витя, привет! – узнала подпоручика девочка. Глянула на Валерия, сказала и ему: – Здрасте…
– Мы мешать не будем, – сказал Витя. – Только один вопрос: Лыша не видели?
– Видели!
– Он тут вместе с сестрой проходил…
– И со стулом…
– Наверно, он у другого костра… – охотно заговорили мальчишки.
– Спасибо за информацию. Будем искать…
– А что случилось, Витя? – осторожно спросила девочка.
– Да ничего не случилось. Надо решить одну научную проблему, – солидно разъяснил Витя.
– А то, может, он у кого-то стул увел без спросу? – высказал догадку мальчишка, чьи веснушки бликовали от пламени, как медная чешуя.
– Балда, – осудила его девочка. – Не стыдно молоть чепуху?
Ребята захихикали. Самый маленький (большеглазый, стриженный под машинку), вдруг вытянул шею и спросил шепотом заговорщика:
– Витя, а правда, что утром двое подрались у водокачки?
– Ну… было дело…
– А из-за чего?
– Я откуда знаю!
– Ты же все знаешь, – чуть игриво заметила девочка.
– Может, и знаю. Но
– Ни фига себе! – почему-то изумился веснушчатый мальчишка.
Витя слегка дурашливо козырнул ребятам, а Валерию шепнул:
– Сваливаем. А то слишком любопытные…
Когда отошли, Валерий спросил:
– А что за драка?
– Ну, два пацана. Поспорили о чем-то. Один не сдержался и другому по носу. А тот в ответ – по скуле. Под глазом – фингал. Сенсация! Даже местное Тэ Вэ заволновалось: будем делать сюжет для новостей! Хорошо, что мэр узнал, запретил…
"Бред какой-то! Фингал – сенсация…" – запрыгало в голове у Валерия. Но спросил он о другом:
– Разве мэр имеет право запретить передачу?
– Ну… он не то что запретил, а сказал: "Вы что, люди, спятили?"
– Чуден ты, город Инск…
– А ты думал… – согласился Витя.
Они шли от костра, к костру. У огней сидели разные люди. Взрослые, подростки и совсем небольшие ребятишки. Кто-то пел под гитару, кто-то вел разговоры, кто-то сдвигал головы над экранами компьютерных «плашек». В руках мужичков поблескивали жестяные банки (едва ли с кока-колой). Видимо, здесь такое не возбранялось.
А Лыша нигде не было.
Зато у одного из костров прослушал Валерий целую лекцию.
У огня сгрудился десяток ребят и девушек – по виду старшеклассники или первокурсники. Среди них был один взрослый: не старый, но лысый дядя с оттопыренными (как у Лыша) ушами. Он вещал:
– …Отрицать роль Высшей идеи в деле строительства мироздания, конечно, можно, Однако отрицание никогда не несло в себе позитивного начала… Ладно, допустим, Кристалл вселенной возник сам по себе, из ничего. Или другой вариант: он существовал всегда… хотя категорию «всегда» нельзя не считать излишне размытой. Но скажите по совести, кто, кроме Создателя, мог замкнуть Кристалл в кольцо? Да еще так, чтобы дать ему возможность при определенных условиях совмещать свои неисчислимые грани? Только это совмещение позволяет темпоральным потокам бесчисленных миров сливаться в единое всеобщее Время. А сами эти потоки возникли только тогда, когда возникло Кольцо Кристалла. Ибо Время рождается там, где появляется напряжение. В данном всеобщем варианте – напряжение всего Кристалла, возникшее от кольцевого изгиба его структуры. Есть напряжение – рождается временн
– Если принять за основу корпускулярную теорию Времени, то можно предположить, что энергия тоже имеет корпускулярную структуру? – прозвенел смелый девичий голосок.
– Не будем углубляться в дебри. Тем более, что и корпускулярная теория Времени сама по себе не бесспорна. Беда в том, что некоторые трактуют ее весьма упрощенно. Мол, время состоит из темпоральных корпускул, как материя из атомов. А сами корпускулы опять же включают в себя множество элементарных частиц темпоральной природы, влияние на которые может кардинальным образом менять структуру самого временн
– Этого еще не хватало… – басовито заметил кудлатый юноша.
– К счастью, это пока что лишь туманные гипотезы, – успокоил юношу лектор.
– А локальные темпоральные кольца возникают тоже в результате каких-то напряжений? – качнулся вперед остроносый слушатель, почти мальчик.
– Естественно, коллега! От самого незаметного колечка внутри экспериментального генератора до гигантских галактик!
– Но ведь галактики не кольца, а спирали! – заспорила звонкоголосая девушка.
Лысый лектор будто даже обрадовался:
– А спирали разве не кольца? Тоже кольца, только более высшего порядка. Двигаясь по спирали, вы достигаете той точки, с которой начали путь, но находите ее уже на иной точке развития. Следовательно, можно считать, что спиральные образования тоже смыкаются!
– А Дорога? – раздался негромкий голос. – Она опоясывает Кристалл вселенной по спирали, но разве ее концы смыкаются?
Лектор потер уши, помолчал.
– Мы, господа, заходим слишком далеко. Природа Дороги… если даже принять за факт само ее существование… пока остается непостижимой. Видимо, это тема для науки, которой еще просто нет…
– Или для Костика Лопушинского, – сказал девичий голосок.
– Для кого? – не понял лектор.
– Для Лыша, – сразу объяснили ему два голоса.
– А-а… – усмехнулся лектор. – Этот так… А если всерьез, то касаться упомянутой темы на нашем уровне, я бы сказал… некорректно. Да… Иначе это может вылиться в псевдонаучные дискуссии, в болтовню, вроде нынешних безответственных слухов про так называемую ближнюю
Кто-то негромко захихикал.
– Не вижу повода для смеха… – сдержанно обиделся лектор.
– Да нет, это Машка Олега щекочет, – разъяснил басовитый юноша.
– Дети… – вздохнул лектор.
Во время разговора Валерий и Витя стояли неподалеку. А теперь отошли.
– Странный университет под открытым небом… – сказал Валерий.
– Это профессор Волоков. Он часто так просвещает юный народ. Вместо привычных лекций в помещении…
– Мне показалось… как-то излишне популярно просвещает. На уровне школьного кружка…
– Но это же пединститут, подготовительная группа. И к тому, же не физики и математики, а филологи… Зато все почти понятно. А вот у нас в университете доктор Яснопольский есть, он как начнет об альтернативных теориях пространственно-временн
Валерий не сдержал удивления:
– Разве здесь есть университет?
– Я про столичный. Там я на философском, на заочном, третий курс…
– Философия – мать наук. Сударь, я снимаю перед вами шляпу.
– Надень обратно, темечко простудишь, – отозвался подпоручик с печалью. Видимо, вспомнил тяготы учебы.
– А этого обормота, Костика Лопушинского, нигде нет, – сказал Валерий.
– Вон еще костерок. Последний шанс.
Маленький костер горел у самого откоса, рядом с репейной чащей. Вокруг стояли две девочки и трое мальчишек… И Лыш среди них!
Витя окликнул с пяти шагов:
– Лыш! Иди-ка сюда!
На подошедших заоглядывались, кто-то сказал "Витя, привет", а Лыш (чуть запинаясь) подошел быстро и безбоязненно. Глянул с ожиданием:
– Чего?
– Дело есть, – сказал Витя. – Вот у него… – Кивнул на Валерия и отошел.
– Ты меня помнишь? – спросил Валерий.
Лыш не удивился:
– Конечно. Ты Валерий. Днем виделись на дворе… – (Небо еще было светлым, узнать собеседника не трудно.)
– Ну да… А когда прощались, ты сказал слова… "Аакса танка, тона…"
Кажется, Лыш насупился:
– Ну, сказал… А чего? Это же не обидные слова…
– Да конечно, не обидные! А как они переводятся, знаешь?
– Вроде бы, знаю. Примерно… Будто как "всего хорошего тебе"… А что?
– Да удивительно же! А на каком это языке?
– Понятия не имею, – холодновато сказал этот непонятный Лыш. – Просто… иногда прыгает в голове. – Он явно говорил не всё.
– Ну, что же. Не хочешь – не рассказывай… А ты слышал, что я ответил?
– Не-а… Я не разобрал.
– Я сказал "Итиа…"
Лыш наморщил переносицу, мигнул.
– Это … вроде как "Пусть не будет жары, да?"
– Да… Я не думал, что кто-то на Земле знает этот язык.
Лыш не удивился опять. Опустил голову, пошевелил сандалией песок. Снова поднял лицо.
– А ты… где слышал этот язык?.. Если не на Земле?
– Во сне, – честно сказал Валерий.
Лыш вновь стал смотреть вниз. Проговорил шепотом:
– И я… только это не простые сны. Ты не думай, будто я не хочу сказать. Но их… трудно объяснить…
– Красные пески, да?
– Да… – Лыш вдруг шагнул вплотную, встал не напротив, а рядом. Плечом коснулся локтя Валерия. – По ним идешь, идешь…
– К башне?
– К пирамиде, – выдохнул Лыш. – Только она далеко… А сперва еще надо найти шар. Роешь, роешь песок… Ты видишь
– Да, похоже…
– Похоже… – Лыш медленно кивнул.
В нем не было заметно ни опасения, ни большого удивления. Скорее, этакая озабоченность: вот, мол, появилась задачка, с решением которой придется повозиться.
– Лыш, нам бы поговорить как следует, подробно… – осторожно предложил Валерий.
Тот оживился:
– Да, конечно!.. Только сейчас я не могу, надо уже домой… – кажется, он по правде был огорчен, что нет времени. – Давай днем!
– А как тебя найти?
– У тебя есть мобильник?
– Да… И у тебя?
– Куда теперь без него… – деловито отозвался Лыш. – Только я его все время теряю… – Он захлопал по расстегнутой джинсовой безрукавке (легкий алюминиевый крестик запрыгал на тощенькой груди). Потом зашарил в карманах растрепанных шортиков. Вытащил, наконец, похожую на мыльницу коробочку.
Они продиктовали друг другу номера. "Как хорошо, что Витя снял блокиратор", – вспомнил Валерий. А Витя все топтался поодаль, поглядывал по сторонам.
– У нас всё, – известил его Валерий, А Лышу сказал, не удержался: – Итиа…
Тот понимающе помахал ему мобильником – уже с нескольких шагов.
Витя подошел.
– Мы решали одну лингвистическую проблему, – объяснил Валерий.
– Ясно, – сказал Витя, которому, конечно, ничего не было ясно. – Решили?
– Не совсем. Продолжим после, юноша торопится домой… Мне, кстати, тоже пора. Мысли о простокваше бабы Клавы все назойливее.
– Тебя проводить? Или найдешь теперь дорогу? Можно автобусом…
– Пройдусь пешком. Ночной Инск мне еще неведом. И потому любопытен…
– Удачи… Свой телефон я тебе вписал, так что ежели что…
Валерий по-американски (как матросу Вове) отдал подпоручику Петряеву честь. Витя с дурашливой старательностью откозырял в ответ…
А у костра, куда вернулся Лыш, продолжался свой разговор.
– То тебя дома до полночи нет, а то "скорее надо", – выговаривала брату девочка в желтой рубашке с погончиками и шевронами. – Подожди немного, пойдем вместе…
– У меня в сарае работа не кончена, – озабоченно разъяснил ей Лыш. – Поэтому, кто пойдет, а кто поскачет…
Лыш отошел и выволок из репейников легонький венский стул.
– Опять! – вознегодовала сестра. – Шею свернешь, акробат!.. Лыш, я маме скажу!
– Жалоба моченая, на углях копченая…
Все слушали спокойно. Знали, что Лыш обозвал сестру «жалобой» так, для порядка, и ничего она не скажет маме. А он, конечно, не свернет шею.
Лыш оседлал стул задом наперед, растопырил ноги, слегка толкнул перед собой спинку. Стул ударил ножкой в песок, будто нетерпеливый жеребенок. Подпрыгнул и взмыл над репейной чащей. Понес всадника над склоном вверх.
– Вот это да… – выдохнул один из оставшихся мальчишек.
Девочка (не сестра Лыша, а другая – круглолицая, светлоголовая) осторожно сказала ему:
– Видишь, ты уже столько тайн знаешь про нас… Расскажи и про себя.
– Но я ведь рассказывал…
Другой мальчик мягко проговорил:
– Ты не обижайся, но ты говорил не все. Расскажи нам про
Пока я подрастал, меня называли по-разному. То есть в документах стояло, конечно одно и то же имя, а остальные можно считать кличками. Но они оказывались такими надолго прилипчивыми, что были как настоящие имена. Первое из них – Дуня. Сокращенное от прозвища «Одуванчик». Но это еще в самой младшей группе дошкольного детдома. Потом, года волосы перестали пушисто щетиниться и сделались гладкими, появилось другое прозвище – Седой. Оно продержалось до перевода в школьный сиротский интернат. К тому времени волосы, хотя и оставались очень светлыми, но стали уже не чисто белыми, а как бы присыпанными истертой в пыль золой…
Сперва некоторые пацаны в школьном интернате окликали меня: "Эй, Косой!" Потому что среди таких, как я, – белобрысых и с голубыми глазами – нередко встречаются ребята с косоватостью во взгляде. Но у меня косоватости не было, и кличка не приклеилась. Стали меня звать сокращенно от фамилии – Клим.
А в компании Моргана обращались ко мне почти по-нормальному: Гриня. Потому что Морган сам так стал меня называть: "Гриня, смотаешься на рынок, добудешь там у черных дураков груш или яблочек…" Или: "Гриня, ты у нас нынче дневальный, гляди, мой хороший, чтоб порядочек…" Ласково так. Но все знали,
А в спецшколе я снова стал Климом. Но вскоре один остряк сказал: ""Клим Ворошилов". Конечно, все стали спрашивать: почему и кто такой? "А это был давным-давно в Красной армии маршал. Говорят, стрелял без промаха. Даже звание такое потом для самых метких придумали: "Ворошиловский стрелок". Да вы чё, кино не смотрели, что ли?.."
Ну и получил я новую кличку – Стрелок…
Было у меня еще одно имя, но его никто из ребят не знал. Я крепко держал его про себя. Потому что оно было для меня дорогое изо всех сил. Это имя стало мне известно из письма, которое… Хотя нет, про письмо потом…
А в спецшколе, значит, – Стрелок. Не насмешливое прозвище, а даже с почтением. Потому что все помнили историю про мою стрельбу, когда ментухаи окружили меня с Пузырьком и Тюнчиком на Волохинском разъезде…
…И Мерцалов звал меня так же – Стрелок, хотя ему-то полагалось звать воспитанников по фамилии. Он был один из воспитателей. Не руководитель группы, а помощник начальника по какой-то там линии. Мы с ним редко сталкивались, я даже не думал, что он меня помнит. Но три дня назад, когда был урок математики, Мерцалов заглянул в класс и окликнул меня так по-свойски:
– Стрелок, пойдем-ка со мной голубчик, тетя доктор зовет…
Я подумал: опять на допрос. Начнут десятый раз пытать про одно и то же. А я ведь давно уже рассказал все, что знал, вывернул себя наизнанку! Чего еще надо-то?
Но оказалось, надо не это. "Тетя доктор" (а точнее, фельдшерица Зинаида Матвеевна) приготовила шприц и велела мне спустить штаны. Я спросил:
– А что это за раствор?
– Потом узнаешь, – улыбнулся Мерцалов (он был рыхлый и вроде бы добродушный, но с тонкими, как у коварной киношной красавицы, губами).
Спорить было бесполезно. Я сказал:
– Давайте, я сам воткну, я умею…
Дело в том, что год назад у меня нашли какую-то болезнь (с непонятным названием: то ли «дебют», то ли "дубликат"). Мне пришлось таскать с собой шприц и ампулы и несколько раз в день самому себе делать уколы, иначе мог помереть. Так мне сказали. Потом выяснилось, что диагноз был ошибочный и втыкал иголки с лекарствами я в себя зря. Директор интерната с треском уволил врачиху, а опытные парни из старшеклассников меня утешали: "Не горюй, кент, опыт пригодится, если вздумаешь "сесть на иглу". Я знал, что садиться на иглу в жизни не буду (не самоубийца же!), поэтому только плевал а ответ. А те ржали…
Но сейчас Мерцалов сказал:
– Не суй лапы, Стрелок. Зинаида Матвеевна профессионал…
Ну, эта «профессионал» и всадила мне так, что я взвыл. Мерцалов захихикал. А когда я застегнул лямки комбинезона, он за плечо вывел меня в коридор, оглянулся и полушепотом, объяснил:
– Теперь слушай сюда, мальчик. Ты у меня на поводке. Покрепче якорной цепи. Это снадобье – спецсредство. Ровно через тридцать суток у тебя вот тут – (он твердым пальцем ткнул мне рядом с лямкой, под левую ключицу) – появится розовый бугорок. Будет чесаться и немножко болеть. Пару часов. А потом бугорочек этот превратится в красное пятно, вроде амёбы. И если в это время не сделать второй укол данного препарата, мальчик тихо отойдет в царство небесное. И никто не поймет, в чем причина… Врубился, Стрелок?
Я сказал со слезинкой:
– Чё вам еще от меня надо-то? Я же всё рассказал, до самой мелочи! Всё, что помню!
– А надо и то, что не помнишь. Есть такая штука:
– Все равно не в коня корм, зря только потратятся, – искренне сказал я.
– А тебе-то что? Прокатишься, на белый свет посмотришь из поезда, вкусно покушаешь… А чтобы не слинял по дороге, в тебе вот эта самая, выражаясь по-научному, инъекция. Будешь помнить, что отправишься на встречу с родителями (ну, не обижайся), если в нужный момент я не окажусь рядом. А я окажусь, если будешь вести себя хорошо. И тогда – вот это… – Он вытянул из внутреннего кармана пиджака коробочку, похожую на футляр маленькой авторучки. Открыл. Там лежал упакованный в целлофан шприц с колпачком на игле, а рядом тонкая прозрачная ампула с длинным концом. – Собственноручно воткну тебе куда следует. Или даже доверю самому… И живи тогда до ста лет. Глядишь, принесешь пользу Империи… Усёк…
Я посопел и кивнул. А что делать? В этой «конторе» спорить не полагалось, иначе пожалеешь сто раз.
– И поимей в виду, Стрелок мой ненаглядный. Названия данной жидкости ты не знаешь, поэтому и найти другую дозу нигде не сможешь. Да если бы и знал… Штука эта столь редкая, что в готовом виде пока существовала лишь в двух экземплярах. Одна порция теперь у тебя сам знаешь в каком месте. А другая – у меня. – Мерцалов спрятал футлярчик за пазуху. – Уяснил ситуацию?
Я опять кивнул.
– Ты не болтай головой, а отвечай согласно уставу.
Я опустил руки вдоль мятых комбинезоньих штанин, глянул Мерцалову в лоб и ответил согласно уставу:
– Так точно, понял, господин воспитатель.
Он опять подобрел:
– Не надо "господина воспитателя", можешь обращаться "Ефрем Зотович". Мы с тобой теперь одной ниточкой связаны. Ты от меня никуда, и я тебя блюсти должен без отрыва. Так что будем проявлять взаимное понимание. Уговор?
Я сдвинул пятки казенных ботинок.
– Так точно, гос… Ефрем Зотович.
– Вот и ладненько. Выезжаем завтра утром. Возьми на складе чемоданчик и собери имущество: смена белья, чистая рубашка, полотенце, паста-щетка… Что еще? Второго пистолета у тебя, надеюсь, нету? Хе-хе…
– Нету, Ефрем Зотович, – ответил я уже не по уставу. И подумал: "Твое счастье, что нету. А то завтра искал бы ты меня вместе с ампулой…"
Рано утром школьный фургон отвез нас в столицу, на маленький вокзал, который назывался «Елисеевский» (я и не знал, что есть такой). Сели в поезд на загороженной товарняками платформе. Поезд оказался странный. Прямо винегрет какой-то. За блестящим вагоном-рестораном была почему-то прицеплена теплушка (будто из военного фильма), за ней синий пассажирский вагон с надписью «Абакан», а следом красный с надписью «Торпеда». А за «Торпедой» стоял вагончик будто из музея или из кино про ковбоев, индейцев и американских грабителей. Но самое удивительное было еще дальше: мы подошли к вагону, каких я не видел ни в кино ни на самом деле. Похоже, что какой-то регентский салон на колесах. Одна половина его была сплошь застекленная, даже крыша. А во второй – четыре двухместных купе. Это я разглядел, когда мы оказались внутри. Да, именно в этот вагон подтолкнул меня Мерцалов, когда проходили у подножки:
– Грузись, Стрелок…
Я послушался, а в тамбуре оглянулся и увидел, как Мерцалов показывает усатому проводнику бумаги. Проводник часто кивал, а потом по-военному козырнул. Ну, дела-а…
Купе было просторным, с двумя кожаными диванами и зеркалами. Мерцалов откинулся на диване и добродушно объяснил мне, что поезд этот «спецрейсовый», а наш вагон – опытный образец.
– Проектировали для туристов с тугими кошельками, да в производство так и не приняли… А нам видишь какой почет! Выделили суперкупе, потому как я сопровождаю персону, весьма интересную для некоторых учреждений… Кстати, персона, имей в виду: ампула не у меня, а в сейфе проводника. Так что не предпринимай попыток…
Я буркнул, что ни о каких попытках и не думал (врал, конечно)…
Мы поехали. Скоро пришел проводник (другой, не усатый), спросил надо ли стелить постель. Мерцалов сказал, что после, а сейчас, мол, пусть принесет побольше бутербродов, шесть бутылок пива и чай (вот этому господину, который до пива еще не дорос).
Пиво он глотал прямо из горлышка… Я выпил чай, сжевал несколько бутербродов с колбасой и стал смотреть в окно. Поезд шел по пригородным путям, среди всяких эстакад, водокачек, закопченных зданий и замерших на рельсах цистерн. Неинтересно. Я спросил, можно ли пойти в застекленную часть вагона. Там сквозь прозрачную крышу наверняка видны облака – смотри на них сколько угодно. Мерцалов рыгнул и разрешил. Знал, что никуда я не денусь. И сам я это знал. В самом деле – поводок покрепче якорной цепи…
В прозрачном помещении стояли несколько мягких откидных кресел. Сиди и бездельничай. Ну, я и сел…
Стеклянная крыша была чистая, словно только что промытая. Над ней бежали назад электропровода, мелькали кронштейны столбов. А облака почти не двигались – так, по крайней мере, казалось. Они были громадные, желто-белые. Такие пушистые груды. А небо между ними – очень синее.
Мне нравилось глядеть на облака, потому что они были
Но все же иногда я поглядывал по сторонам. И увидел, что пригороды наконец остались позади. По сторонам раскидывались зеленеющие равнины с деревнями, колоколенками, речками, перелесками. Поезд почти все время шел по насыпям, на высоте, и можно было представить, что ты в самолете (по правде-то я никогда не летал). Иногда под колесами гремели мосты, мелькали за стеклами железные конструкции…
Раза два появлялся Мерцалов: проверить, на месте ли я (будто я мог сбежать!). Кивал и говорил:
– Любуешься? Правильно. Впитывай крас
Хотелось послать его подальше, но ведь запрёт в купе, гад такой, и задернет шторки, да еще надает по морде…
Потом он позвал меня обедать. Надо же, как быстро пролетели полдня!
Обед был такой, какого я сроду не пробовал. Вкуснятина! Суп назывался "солянка сборная" (как наш поезд, хихикнул я) и пахнул всякими заморскими травами и приправами. А больше всего мне понравилось похожее на стружки мясо с мелким жареным картофелем ("бефстроганов"). Объеденье…
– Добавки хочешь? – спросил размякший от пива Мерцалов. Я не стал изображать гордого, и он заказал еще порцию…
От сытости я осоловел и спросил: нельзя ли прилечь? (В школе спать днем не разрешалось: нарушение режима). Мерцалов опять проявил великодушие…
Я проспал почти до вечера. Когда открыл глаза, солнце было уже вечернее, желтое. Мерцалов спал носом к спинке дивана. Я осторожно натянул ботинки. Он сразу проснулся:
– Ты куда?
Я сказал, что в туалет.
– А потом туда, где был днем, в кресло. Если вы позволите…
Он позволил:
– Валяй… – Наверно, ему не очень-то интересно было торчать тут со мной с глазу на глаз.
И я опять поехал под облаками. Теперь они были разноцветные: больше всего золотисто-оранжевых (а те, что в тени – с лиловой дымкой). Стояли последние дни мая, солнце садилось поздно, в десятом часу. Я посмотрел, как оно – большущее, помидорно-красное – сваливается за потемневшие леса. Свалилось, но долго еще горел над горизонтом широкий закат. Потом у верхнего края заката я увидел дрожащую звезду. Подумал: "Наверно, Венера…"
Я оглядел сквозь широкие дребезжащие стекла потемневшую землю. И заметил, что на севере, низко над горизонтом, появилась большущая бледная луна. Она казалась полупрозрачной и плыла за поездом, как мыльный пузырь. Мне хотелось посмотреть, как луна станет набирать яркость. Но появился Мерцалов и рыкнул:
– Спать пора…
– Ефрем Зотович, а можно мне здесь поспать? Кресло же откидное, будто койка…
Конечно, он сказал:
– Порассуждай еще! Сейчас я тебе сделаю "откидное"…
Диваны в купе были уже застелены. Я сел, расшнуровал и со стуком сбросил ботинки. Мерцалов скривился:
– Носки заверни в газету и спрячь подальше, они у тебя воняют.
Он врал, носки у меня были чистые, это от его растоптанных шлепанцев несло кислятиной. Но разве поспоришь… Я убрал газетный сверток в чемоданчик, вынул запасные носки – назавтра. Потом разделся, сказал "спокойной ночи, Ефрем Зотович, спокойной ночи, Империя" (так полагалось по уставу) и улегся под хрустящее свежим пододеяльником покрывало. Носом к диванной спинке. Стал представлять, как наливается желтым светом и поднимается в зеленеющее небо круглая луна. Она была очень близкая – отодвинь стекло, высуни руку, и сможешь дотянуться…
Проснулся я среди ночи. Пахло шлепанцами Мерцалова и пивом из его нутра. Сам он покряхтывал, посапывал. Вагон трясло на рельсовых стыках. Мне очень было надо в туалет. Я сунул в ботинки босые ноги и, не одеваясь, выскользнул в коридор. Сходил, двинулся обратно. Застекленная часть вагона была наполнена лунным излучением, как аквариум искрящейся водой. И я прошел мимо купе – до своего привычного кресла. Сбросил ботинки, забрался с ногами. Посижу чуть-чуть, Мерцалов ничего не узнает…
Луна была теперь не такая большая, как вечером, зато сияла, будто прожектор. Высвечивала в небе облачные выпуклости и провалы, а на земле – закоулки проплывающих деревень и русла бликующих речек. Я стал думать, что эти водяные блики – не на мелких речках, а на поверхности залива у города Лисса. Словно поезд огибает бухту, где расположена гавань и чернеют на фоне воды и неба мачты с огоньками… А может, лоцмана Битт-Боя врачи все же спасут от смертельной болезни?..
… – Вот ты где окопался, кретин! Кто тебе разрешил?!
За стеклами сияло утро. Мерцалов нависал надо мной. Я только сейчас заметил, что лицо его в мелких рябинках, а цвет кожи – как у оберточной бумаги. Цвет глаз такой же…
Я вскочил.
– Господин воспитатель, я в туалет… а потом… я сам не знаю как… Подумал: гляну только на луну…
– П-поэтическая натура, – выдохнул Мерцалов и рыгнул.
– Может, у меня лунатизм? – жалобно сказал я, надеясь превратить дело в шутку.
– А ну, пошли. Сейчас я вылечу тебя от лунатизма…
Я побрел за ним. Было похоже, что получу пару оплеух. Но Мерцалов отыскал среди брякающих на столике бутылок одну, не совсем пустую, вылакал остатки и подобрел.
– Думаешь, мне жалко, что ты среди ночи пялился на луну? Да черт с тобой… Но ты нарушил запрет. А нарушение запретов… ик… расшатывает социальную систему. А система есть основа всего… Вот, возьми нашу Империю. Даже императора нет, но есть Регент, и он осуществляет исполнение законов. Хорошие или плохие они – это даже не вопрос. Главное, что они должны
– Так точно, гос… Ефрем Зотович… – Я на всякий случай встал навытяжку.
– Ни хрена ты не понял… А мне про это еще папаша объяснял, штабс-майор Зот Михеевич Мерцалов… Однажды взял он меня, пацана, рыбачить на речку Запнянку, что у нашей дачи. И повезло мне тогда несказанно, вытащил я во-от такого леща. Отец кричит: "За жабры его!", а я упал на рыбину пузом. Лещ, он не дурак, выскользнул, подпрыгнул и плюх в воду… Я в рёв! А папаша свинтил верхний конец удилища и тут же, у воды, выдрал меня им в полную силу. Говорит: не потому, что добычу жалко, а потому, что ты, мерзавец, не поступил, как велено. Впредь будешь уважать инструкции…
Я слушал и вспоминал Моргана. И думал, что все имеющие силу сволочи похожи чем-то друг на друга…
– Ладно, завтракать пора, – вдруг оборвал воспоминания Мерцалов. Нажал кнопку у изголовья и заказал тут же возникшему усатому проводнику сосиски и кофе (себе черный, мне с молоком).
Когда позавтракали, он велел мне сгрести со стола пустые бутылки и унести в тамбур – там был мусорный контейнер. А то, мол, дребезжат, на нервы действуют.
– И можешь потом торчать в своем кресле, раз такой любитель пейзажей, мне на тебя любоваться мало радости…
– Спасибо, Ефрем Зотович!
(Вот ведь гадство! Как я за три месяца спецшколы стал таким вышколенным воспитанником! Почти подхалимом…)
На этот раз я не стал садиться в кресло, подошел к стеклянной стенке, прилип носом к прозрачной плоскости. Впереди открывался город. Белели на солнце колокольни, темнел высокий (видимо, над рекой) обрыв, торчали кое-где трубы и водонапорные башни… А рядом со мной, за стеклами, проплывал назад крутой склон.
Поезд шел неторопливо, я успевал все разглядеть как следует. Склон зарос березками, крохотными елочками и хвойным кустарником (наверно, можжевельником, но я точно не знал, не разбирался). А местами зацветал розовый шиповник. Из кустов торчали мшистые валуны и обломки скал. По ним прыгали серые пичуги… И во всем этом было такое хорошее лето, что я забыл про свое горести. Мне показалось, что я превратился в легкий туман, и ветки цепляют меня, теребят на клочки, и эти клочки застревают в кустах, тают среди листьев. И это было не больно, не страшно, а радостно… Смешно, да? Но по правде так показалось. А что? Мне иногда и не такие еще фантазии лезли в голову…
Потом я увидел тропинку. Она виляла среди кустов и камней, а по ней бежали вприпрыжку ребята. С десяток мальчишек и девчонок, по возрасту все меньше меня – наверно, из младших классов. Веселые такие, разноцветные, с разлетающимися волосами. Они ловко прыгали с камня на камень, с уступа на уступ или напролом пробивались сквозь хвойную чащу, не боясь исцарапать голые ноги и руки. Наверно, они бежали в школу, потому что у каждого за плечами прыгал ученический рюкзачок. Правда, были они не в форме, ну да ведь последние дни перед каникулами и тепло такое. К тому же, здесь не столица: может, школьную форму в этом городе вообще не требуют…
Вагон постепенно обгонял ребят. Они увидели меня за стеклами, на бегу замахали руками – смеющиеся, прыгучие. И я… нет, я не посмел замахать как следует в ответ (вдруг выглянет из купе Мерцалов, заухмыляется), но все же поднял над плечом ладонь…
Господи, есть же на свете счастливые люди! Как мне хотелось быть таким же! Приходить после школы в свой нормальный дом, и пусть мне попадает за двойки в дневнике, пусть на меня ворчат: "Опять завалился на диван с книжкой, даже кроссовки не снял! А кто за хлебом пойдет?.." Пусть даже подзатыльники иногда перепадают. Если они от мамы – это ведь тоже счастье… Но я про такую жизнь только в кино видел или слышал изредка от ребят, кто попадал под интернатскую крышу не с малолетства, а уже когда все помнится…
Ребята отставали, но все еще махали руками. Впереди всех прыгали смуглые мальчик и девочка в одинаковых зеленых футболках. Подумалось, что брат и сестра. И я смотрел, смотрел, пока они совсем не скрылись за густой листвой. Потом проглотил комок… Нет, я вовсе не завидовал этим ребятишкам. Наоборот, я радовался, что им хорошо. Если уж не мне, то пусть хотя бы другим… И комок был не горький, а такой, когда читаешь про что-то берущее за душу, в хорошей книжке…
Меня тряхнуло от резкого голоса в радиодинамике:
– Господа пассажиры! Поезд прибывает на станцию Ново-Заторск. В связи с особым графиком спецсостава, следующего вне расписания, и частичным демонтажом путей возможна внеплановая стоянка протяженностью около двух часов. Просим быть внимательными к дальнейшей информации.
За стеклами потянулись станционные строения…
Мерцалов сходил к проводнику. Я догадался, что он взял ампулу. Видимо, опасался непредвиденных обстоятельств. И правильно опасался…
Мы вышли на перрон. Поезд стоял на первом пути, я увидел серое двухэтажное здание с полукруглыми окнами и черными буквами под крышей: НОВО-ЗАТОРСК. Было много народа, ощущалось непонятное беспокойство. Там и тут краснели ментухайские околыши.
– Новозаторск какой-то заср… – выразился Мерцалов. – Его даже в расписании нет.
Рядом оказался юркий дяденька в соломенной кепочке, он охотно разъяснил:
– Потому как путаница в диспетчерской службе. Для сокращения пути вывели состав на Инскую колею, а у них свои планы-законы. Вот и будем куковать…
Я не понял, что за "Инская колея". И в общем-то мне было все равно. Главное, что новые места, путешествие, а не обрыдлая спецшкола…
Опять закричал динамик:
– Уважаемые господа пассажиры. По техническим причинам наш состав будет вынужден двигаться окружными путями. Пассажирам, следующим до Горнозабойска, служба Северо-Заторской железной дороги рекомендует продолжить путь не в поезде, а на пассажирском теплоходе, который прибудет в Горнозабойск сегодня вечером. Вы сможете сэкономить время и вместе с этим совершить приятное водное путешествие, полюбоваться речными пейзажами. Расходы Управление нашей дороги берет на себя. Предъявив на теплоходе железнодорожный билет, вы получите там бесплатное место. Пассажирский причал расположен в трех кварталах от перрона, в конце улицы Магистральной, за Пристанским рынком…
Мерцалов нехорошо выразился в адрес Управления дороги, пассажирского причала и всего белого света.
– Пошли, Стрелок, за чемоданами…
Мы забрали в купе наш багаж. У меня-то – тьфу, никакого веса, а у Мерцалова был увесистый баул (я малость позлорадствовал). И пошли мы по улице Магистральной, среди унылых кирпичных домов. Она привела на площадь, где за длинными дощатыми столами небритые дядьки и объемистые тетушки торговали всякой снедью. Были здесь и банки с молоком, и всякие пирожки, и груды вареной, посыпанной мелкой зеленью картошки, и ранняя редиска, и даже помидоры (видать, с Юга привезли). И огурцы были (наверно, парниковые), и груды золотистого лука. Мало того, громоздились гроздья бананов – будто где-нибудь в тропиках. И всюду – букеты сирени, лиловой и белой. От ее запаха у меня даже закружилась голова (а может, просто от мельканья и пестроты). На миг показалось, что я где-то на заморском южном базаре (может, в Лиссе или Гель-Гью?). И будто на прилавках полно арбузов. Приглядишься – это зеленые ведра под букетами, кучи перистого лука и салата, эмалированные кувшины. Отвернешься – опять чудятся арбузы. Тьфу, наваждение… Но когда мы пересекли весь рынок, случилось чудо. На крайнем прилавке я заметил настоящие, не «привидевшиеся» арбузы. Даже сбил шаги и заморгал. Откуда они в такую-то пору? Наверно, тоже из какой-то теплицы, как и помидоры… Мерцалов прикрикнул на меня: не тормози, мол.
Но оказалось, что и он разглядел арбузы. На пристани, у трапа, ведущего к борту теплохода (а по правде – довольно обшарпанного прогулочного катера "Речник-3") Мерцалов забрал у меня чемоданчик и сунул мне крупную коричневую "деньгу".
– Я сейчас буду оформлять места. А ты сгоняй обратно, купи арбуз. Хочется, небось? Вот и мне. Выбирай, чтобы зрелый был…
Мне хотелось арбуза, но я сказал:
– Я не умею выбирать.
– Смотри, чтобы крупный был и с сухим хвостиком. Если красный внутри – получишь лишний кусок. Окажется бледный – выскоблю и надену на башку, будешь в такой каске ехать до места назначения. Понял, Стрелок?
– Понял, Ефрем Зотович!
– И не вздумай сдачу замылить… Жми!
Я нажал. Стуча ботинками по мосткам, домчался до прилавка, углядел там большущий арбуз со съеженным корешком, щелкнул по нему:
– Спелый?
Горбоносый дядька возвел глаза:
– О чем говоришь, мальчик! Самый спелый на свете! – Он три раза ткнул в полосатый бок похожим на гладиаторский меч ножом, выхватил из арбуза рубиновую пирамидку. – Смотри сам!.. Сдачу держи…
Я запихал в карман комбинезона кучу бумажек и мелочи, прижал арбузище к груди и, выгибаясь от тяжести, засеменил к пристани…
И… глянув поверх арбуза, увидел уж-жаснейшую картину. Катер уже отвалил и был метрах в двадцати от причала. Ефрем Зотович Мерцалов тянул к берегу руки, перегибался через поручень, который загораживал выход, и голосил. Его удерживали два парня в сизых (вроде как у меня) комбинезонах. Видать, от Мерцалова ощутимо разило пивом и парни решили, что поддавший дядя потерял голову. Уговаривали. Я наконец понял, что он кричит:
– Ребенок у меня! Ребенок на пристани! Швартуйтесь назад, сволочи!
Но матросы никакого ребенка не видели, а капитан разворачиваться, конечно, не хотел. Наверно, и без того опаздывал. Пассажиры на борту веселились и подавали советы.
– Прыгай, дяденька! – кричал пацаненок в желтой панамке. – До берега близко!
Но было уже не близко. Да и не дали бы Ефрему Зотовичу прыгнуть. И, наверно, не хотел он: в пиджаке-то куча важных бумаг, а, может, и пловец он был никакой.
В первые полминуты мне было смешно. И опять я позлорадствовал. Но почти сразу очухался: у меня-то положение в десть раз хуже, чем у "господина воспитателя". Ампула-то не со мной, а с ним. И если я потеряюсь, через месяц – кранты Стрелк
Я вытянул шею над арбузом и заорал:
– Мне-то что делать?! Что?!
Мерцалов закричал в ответ, и я разобрал только: "…на вокзале! На вокзале!…"
Что "на вокзале"? Возвращаться на вокзал и ждать Мерцалова там? Или самому добираться в Горнозабойск, а Ефрем Зотович (чтоб его разорвало!) встретит меня на
– Ну, что мне делать-то?!
Однако ответные вопли Мерцалова были уже совсем неразборчивы. Потом я наткнулся на сложенные у воды контейнеры, а когда обогнул их, катер скрылся за длинной, стоявшей посреди реки баржей. Все-таки я некоторое время бежал еще – просто не знал, что, кроме этого, делать. Наконец я споткнулся на прибрежном песке и полетел вперед носом.
Песок был не твердый, но все же я крепко треснулся животом и коленями. Арбуз же – и того крепче. Он усвистал вперед, как бомба, срикошетил, взмыл опять и на излете, в воздухе еще, развалился на три части. Они все упали на песок удачно, мякотью вверх.
Удар привел меня в чувство. Будто встряхнул мозги и поставил их на место. Я сел и стал думать, что ничего страшного не случилось (за исключением расколотого арбуза). В том, что я отстал от катера, моей вины нет вот ни настолечко. Не надо было Мерцалову посылать меня на рынок. Пускай теперь пляшет на палубе и думает, как быть. Это его, Ефрема Зотыча, проблемы. А мне-то что? Рано или поздно меня все равно найдут. Потому что я им
Поразмыслив так, я решил, что для начала следует съесть арбуз. Не пропадать же добру! Тем более, что пробовать арбузы мне приходилось ох как не часто…
Я поднял красный искрящийся кусок, ухватил мякоть губами. И тихонько застонал от удовольствия. А когда, облизываясь, глянул из-за куска, увидел четыре исцарапанные ноги в одинаковых ременчатых сандаликах.
Тогда я поднял глаза.
Рядом стояли двое ребятишек – мальчик и девочка лет семи-восьми. Оба рыжеватые, круглощекие и со вздернутыми носами. Щеки и ноги у них были перемазанные, однако одёжка из ярко-зеленого трикотажа – чистая, новенькая даже. Видно, что не бродячие пацанята, домашние. На девочке была плетеная бейсболка со вздернутым козырьком, на мальчике треуголка из газеты. В ярких, как пузырьки с синькой, глазах было полным-полно интереса и ни капельки боязни.
Девочка поправила бейсболку и спросила:
– Ты его нечаянно грохнул? Или нарочно?
– Конечно, нечаянно. Зачем бы я стал нарочно… – сказал я без всякой сердитости. Ребятишки мне понравились (вспомнились те, которых видел на тропинке, из вагона).
– Как зачем? Чтобы съесть поскорее, – деловито разъяснил мальчик.
– Нет, я не хотел поскорее. Просто запнулся…
– Ты сильно расшибся? – серьезно спросила девочка (заботливая какая!)
– Не сильно. Только вот арбуз…
– Тут уж ничего не поделаешь, – рассудил мальчик. – Придется тебе его съесть.
– Конечно, придется…
Мальчик поглядел недоверчиво:
– Думаешь, ты справишься с ним?
– Конечно, нет. Садитесь, помогайте.
Они запросто, будто я их давний знакомый, сели на корточки, взяли каждый по куску. С аппетитом зачавкали. Я тоже. Но долго чавкать без всякого разговора было как-то неловко. И я спросил мальчика:
– А что это у тебя на шлеме написано? Такое название газеты здесь у вас?
По краю треуголки тянулись крупные, старинного вида буквы.
– Да. – Мальчик солидно кивнул. – Это Инская городская газета.
– Странное какое у нее имя…
Перевернутые буквы складывались в слова:
– Нисколько не странное, – сообщил мальчик, отклеивая от щек арбузные семечки. – Дело в том, что раньше, в лошадиные времена, в Инске была почтовая станция.
"Образованные детки, – подумал я. – Или, как говорится по-научному,
– Ох ты Толя… "Лошадиные времена"…
– А как еще сказать, если не было машин! – не смутился Толя.
– В эпоху гужевого транспорта, – сказал я, выгрызая изнутри арбузную корку (ребята выгрызали так же). Мальчик возразил:
– "Лошадиные времена" понятнее…
– Пожалуй, да, – согласился я. Мне нравилось разговаривать с этими пацанятами, вспомнились Пузырёк и Тюнчик. – А почему вы говорите «Инск», "Инская"? Здесь же Ново-Заторск…
Они, кажется, насупились. Чуть-чуть. Мальчик глянул недоверчиво:
– С чего ты взял?
– Видел надпись на вокзале.
Девочка будто пожалела меня:
– Ох, куда тебя занесло… Ты, значит, приезжий?
– Ну да! Я отстал от поезда. Вот из-за этого арбуза. Купил его, а в вагон не успел…
Я не врал специально, а просто не хотел вдаваться в подробности.
– Тогда тебе надо к начальнику вокзала, скорее! – заволновалась девочка. – Он поможет…
А в самом деле! Почему я сразу не додумался? Ведь у начальника-то связь со всеми… как их… транспортными средствами. Может, и с пассажирскими катерами тоже…
Я вскочил.
– Спасибо за совет.
– А тебе спасибо за арбуз, – откликнулась девочка.
– Да. Теперь главное – успеть до ближнего туалета, – сообщил мальчик.
– Толька, ты хулиган, – сказала девочка.
– А чего? Будто тебе самой не надо!
– Но я не кричу про это на весь Инск. При посторонних… Иди сюда… – Толя подошел, и она принялась отлеплять арбузные семечки от его щек.
Мне стало грустно. Не хотелось быть посторонним. Хотелось, чтобы кто-нибудь так же отколупывал от моих щек семечки и понарошку обзывал хулиганом.
– Пока, – сказал я ребятам и пошел назад, к пристани.
Меня беспокоила та же проблема, что и Толю, но я решил ее быстро, за контейнерами. И с облегченной душой отправился искать начальника.
Пока я шагал вдоль воды (по плоскому песку, замусоренному щепками, жестянками и обломками кирпичей), у меня появилась другая мысль: "А на фиг мне начальник вокзала!" Надо навести справки у начальника пристани! Наверно, он может связаться с катером и попросить отыскать на нем пассажира Мерцалова. И, наверно, разрешит нам поговорить друг с другом… Если, конечно, есть на пристани контора и начальник. Я не помнил там никаких строений, помнил только шаткий деревянный причал.
Контора была. Кривой домик, обитый фанерой и покрытый облупленной синей краской. Над крышей слабо полоскался длинный желто-черный вымпел. Отражали реку и солнце стекла широкого окна. По сторонам от окна я увидел две дощатые двери. На одной – никакой надписи, на другой – то что мне надо. Белая табличка: "Начальник пристани Н-Заторск №3".
Я постучал. Не дождался ответа, потянул ручку, вошел… Не было здесь ничего похожего на кабинет начальника. Были несколько пластмассовых столиков, кривые стулья, буфетный прилавок, а за ним – полки с бутылками, банками и сигаретными коробками. На прилавке горел солнечными бликами великанский самовар. Помятый, но надраенный. Из-за самовара выглянула тетушка с жалобным, но не сердитым лицом.
– Тебе чего, голубок?
– Мне… я думал, здесь начальник. Там написано…
– А, да мало ли нынче где чего написано… – Она махнула рукой, будто отгоняла муху. – Всё поперек смысла… Написано «контора», читай «забегаловка», написано «Регент», читай… Ладно. Тебе он зачем?
"Регент?" – чуть не сострил я, но не посмел. Сказал кислым голосом то, что приготовил заранее – коротко и внятно:
– Я из интерната. Ехал с воспитателем в другой интернат, в Горнозабойск и отстал от катера. А воспитатель уплыл. Не знаю, как быть…
– Вот бедолага-то!
Она не стала длинно расспрашивать и охать. Выволокла из под прилавка тяжелый телефонный аппарат. Я такие видел только в кино про войну с фашистами. На пластмассовой коробке торчала ручка, будто у мясорубки. Тетка остервенело завертела ручку, потом схватила трубку.
– Маркелыч! Маркелыч?! Ну, где тебя носит окаянная сила! Тут пассажир пришел… Какой-какой! Отставший, говорит… – Она глянула на меня: – С какого ты теплохода?
– "Речник-три"! – вспомнил я.
– С «Тройки», говорит… С воспитателем ехал, он детдомовский. Тот уплыл, а мальчонка остался… Ну ясно, что обалдуй… – Она опять посмотрела в мою сторону: – Это не про тебя, про воспитателя твоего… Как его звать-то?
– Мерцалов Ефрем Зотович, – сказал я отчетливо. Буфетчица повторила это в микрофон.
– Маркелыч, ты давай не мешкай, ребенок переживает…
Она бухнула трубку с наушником и микрофоном на железные рогатки, объяснила мне:
– Обождать надо. Это ведь не сразу. С ихней калошей пока свяжешься… Кабы Инская линия, тогда проще, а тут ведь порядки, как в правительстве… Кушать хочешь?
– Не-а, спасибо. Я в поезде позавтракал… – (Да еще арбуз… Жидкость-то выкачал, а мякоть осталась; я хихикнул про себя).
– Ну, все равно. Угостись хоть вот так, маленько… – Тетушка вынесла, поставила на столик стакан с коричневой жидкостью и блюдце с пирожным.
Я опять сказал спасибо и сел. Жидкость оказалась яблочным соком. Пирожное было сухое, но все равно вкусное. Я даже крошки подобрал со столика. И стал смотреть на телефон. Тетка тоже поглядывала на него. И на меня – сочувственно так… Ждали недолго. Телефонная коробка подпрыгнула, взорвалась трезвоном. Буфетчица снова схватила трубку.
– Чего?.. Как это так?.. Подожди, повтори по порядку… Вот ведь нечистая сила!.. – Она брякнула трубку на развилки так, будто старинный телефон был в чем-то виноват. А мне сообщила:
– Нету на борту пассажира Мерцалова, Ефрема Зотыча. Всех опросили, нету. Говорят, может, это тот, которого высадили в Малых Ельниках за то, что скандалил с капитаном. Пожилой такой, с большим и маленьким чемоданами, пивом пропах…
– Он и есть… – потерянно сказал я. – А эти Ельники далеко?
– Да не очень. Только ведь теплоходов туда нынче уже не будет, и с той стороны тоже. А с автобусами полный кавардак… Тебе, милок, лучше бы пойти в детскую комнату, рассказать как и что. Они помогут…
– Ну уж нет! – вскинулся я.
Больше всего я боялся попасть в лапы к ментухаям. Знаем мы это дело! Толком слушать ничего не станут, для начала сразу в спецприемник, а потом уже потихоньку начнут разбираться. "У нас план…" А могут и в карантин загнать, на всякий случай. И уж первым делом, конечно, прическа под машинку! А у меня только-только волосы отросли по-человечески, я в спецшколе всякими хитростями уклонялся от регулярных стрижек…
Я оглянулся на дверь: чтобы рвануть, если тетка вздумает звонить в отделение. Но она не вздумала. Покачала головой:
– Ну, гляди… А чего делать-то собираешься?
А я уже знал – что. Вернусь на вокзал, разыщу знакомый мне поезд, объясню усатому проводнику, какая случилась история. Он, вроде бы, неплохой дядька. Может, разрешит мне доехать до Горнозабойска. Ну, пускай дорога будет не скорая, по каким-то окружным путям, куда мне спешить-то… А в Горнозабойске я осторожно разузнаю, где там интернат со специальной клиникой, и явлюсь к начальству… Конечно, и Мерцалов там появится… Эх, выудить бы у него ампулу, тогда ищи-свищи меня… Говорят, есть компании вольных ребят, в которых никого не гнобят, со всеми на равных, и никаких там Морганов…
– Пойду на поезд… Сколько с меня? – спросил я буфетчицу. От мелких бумажек сдачи с Мерцаловской ассигнации у меня распух карман. И я считал, что имею право тратить эти деньги, раз остался бесприютным по вине воспитателя. Тетушка сказала:
– Да Господь с тобой… Удачи тебе, голубчик. Если с поездом не получится, приходи сюда, устрою ночевать…
Я третий раз сказал доброй тетушке спасибо и пошел на вокзал. Сперва через рынок, потом по Магистральной улице – пыльной, без всякой зелени (только в щелях асфальта росли подорожники). Магистральная почему-то вывела меня не к вокзалу, а на другую улицу. Здесь было зелено, зацветали вдоль тротуаров большие тополя. Я завертел головой: где вокзал-то?
Оказалось, он чуть в стороне. И… какой-то незнакомый. Я не очень разглядывал вокзальное здание, когда мы уходили к реке, но помнилось все же, что оно серое. А это кирпичное. Поверху – фигурные башенки с жестяными паровозиками на шпилях…
Может, вокзал только с улицы такой, а со стороны перрона – тот, что я запомнил? Я обошел длинный кирпичный дом, пролез в дыру между прутьями высокой решетки, оказался на платформе. Совсем пустой, кстати. Встал опять лицом к фасаду. Он был и правда серый, но не с полукруглыми окнами, как раньше, а с узкими, прямоугольными. И надпись под крышей была другая. Не НОВО-ЗАТОРСК, а ИНСК-I.
Конечно, я заморгал. Значит, и правда я вышел к другому вокзалу. Но прежний, Ново-Заторский, должен быть где-то рядом! Не мог же я промахнуться на несколько километров!.. Однако никаких крупных зданий рядом больше не было, только белый домик с фигурками дамы и джентльмена. Я невольно хихикнул – вспомнил арбуз и «хулигана» Толю. И… почему-то успокоился. То есть перестал удивляться. Начал разглядывать составы на рельсах. Они все были товарные. Но вдруг я увидел и
– Ты чего, молодой человек, плюешь на служебную территорию? – услышал я густой и печальный голос.
Рядом стоял здоровенный мужик, похожий на главного запорожца с картины Репина (ну, знаете, где они пишут письмо султану). Только не в папахе, не в кафтане, а в кителе и красной фуражке. Выглядел он добродушно, и я сказал без опаски:
– Плююсь, потому что мой поезд ушел. Вон тот. А я не успел… Мне в Горнозабойск надо… – И добавил на всякий случай: – У меня там бабушка…
– А зачем тебе было успевать на него, если пошел он, родимый, не в Горнозабойск, а прямо в депо на расформировку, – грустно сообщил «запорожец» (видать, дежурный по станции). – Всех пассажиров рассадили кого куда… А ты где гулял?
– Я не знал… – буркнул я. Потом спросил: – А когда еще будет поезд в Горнозабойск? – Вспомнил про мерцаловские деньги: может, хватит на билет?
Дежурный ответил с прежней печалью, но и будто с удовольствием:
– А вообще уже не будет. Никогда.
– Почему?!
– А потому… Для Инска такая дорога нерентабельна. Понимаешь это слово?..
– Понимаю… А для Ново-Заторска? – почему-то вырвалось у меня.
Он посмотрел внимательно.
– А это, дорогой мой, их проблемы. Пусть выкручиваются… Что будешь делать-то?
– Что… домой вернусь… – сумрачно схитрил я. – Чтобы он не вздумал заводить разговор про детскую комнату.
– А вот это правильно! – оживился дежурный-запорожец. – Д
И я пошел с непонятного Инского вокзала. Неизвестно куда… Вот если бы по правде
"Газеты…"
Я тормознул.
Я… меня будто вспышкой фонарика озарила догадка. О том, что делать!
Вот ведь как случайные события поворачивают судьбу! Не запнись я на берегу, не раскокал бы арбуз. И не познакомился бы с теми ребятишками. Не увидел бы газетную «шапку-ромашку». И не подумал бы сейчас про газету!..
Вот куда надо идти!
Там – люди, которые помогут!.. Наверно, не все они
Я приду и скажу: "Помогите. Потому что меня запутали, замотали, обвиняют непонятно в чем!.. И потому, что мой отец тоже был корреспондент…"
Ну, по правде, он был, наверно, не совсем корреспондент, не газетчик. Он заведовал отделом научных обозрений в журнале "Академия для всех". Но ведь в
Я слышал как-то по телевизору умные слова:
Может, и не такая уж гениальная была идея, но у меня в душе будто лампочка зажглась! Главное, что я теперь точно знал, как поступать дальше.
В квартале от вокзала я спросил у мужчины, похожего (так мне показалось) на корреспондента – с авторучками в больших карманах рубашки, в очках и с кожаным футляром через плечо:
– Скажите, пожалуйста, где редакция "Почтовой ромашки"?
– А?.. – Он вздернул очки. – Редакция?.. Да вот, перевалишь горку и вниз по Второй Раздельной. Там в конце улицы направо…
– Спасибо!
И я стал подниматься по широкой улице, где через решетчатые изгороди свешивались гроздья сирени, а впереди ярко белела церковь с зелеными куполами…
С пологого холма, от большой церкви (которая, наверно, называется "собор"), я оглядел город. То ли Инск, то ли Ново-Заторск… Город был ничуть не похожий на столицу. Уютный такой. Вдали, на севере, громоздились освещенные солнцем высотные кварталы, но вокруг холма улицы были с небольшими домами и густой зеленью. Тут и там белели колокольни. Горели золотые маковки. И над зелеными куполами собора тоже сверкали маковки под крестами. Я посмотрел на них, когда перестал наконец разглядывать город. Блики были ослепительные, я зажмурился, в темноте сразу затанцевали фиолетовые следы вспышек…
Я открыл глаза. К церковному высокому крыльцу (паперти?) неторопливо шли старушки… Интересно, как там внутри? Я никогда не был в церкви и ни за что в жизни не посмел бы зайти туда. Я даже не знал, крестили меня после рождения или нет, и про религию ничего толком не знал, хотя в интернате и в спецшколе перед нами несколько раз выступали священники (это был довольно скучно). Однако сейчас… что-то теплое толкнулось внутри. Я подумал, что в этом городе не встретил ни одного плохого человека. И мне захотелось… ну, как бы поблагодарить судьбу и попросить ее о дальнейшей милости. Я снова посмотрел на купола. Креститься открыто я стеснялся (да и не знал, имею ли право). Я сунул под нагрудник комбинезона, под клетчатую рубашку и майку ладонь, сложил там щепотью пальцы и мелко перекрестил сердце, которое теплело и неровно стукало под ребрами.
"Господи, помоги мне… И… помоги еще Пузырьку и Тюнчику… если можно…" Я не решился даже мысленно сказать "если они живы". Чтобы не накаркать…
Время шло к середине дня, и день этот решительно набирал знойную силу. Конец мая, а солнце палило, как в июле. Моя курточка осталась в чемоданчике (где он теперь?), но и без нее мне было жарко. Хотя жара не казалась утомительной, она была даже ласковая.
Я обошел собор и оказался в тени. После яркого солнца тень была густая, синяя и прохладная. Отсюда я еще раз оглядел город, увидел блестящий изгиб реки, а потом – совсем недалеко – лестничный спуск, ведущий с холма. У начала спуска торчал столбик с белой стрелкой-указателем: "2-я Раздельная". Ну, как все здорово складывалось! Будто кто-то нарочно подсказывал мне путь…
Я спустился по деревянным ступеням, над которыми нависали цветущие яблони. По сторонам улицы стояли двухэтажные каменные дома с витринами всяких магазинчиков, с коваными перилами балконов. Народу было немного. Обогнали меня несколько мальчишек-велосипедистов. Их велосипеды тряслись и весело позванивали – дорога была не асфальтовая, а булыжная…
Шел я, шел и наконец на правой стороне улицы увидел над широкой дверью с блестящим колокольчиком вывеску: "Почтовая ромашка".
Странная вывеска – не «редакционная». На жестяном щите был намалевана карета с тройкой лошадей. Ну… может, здесь так полагается? Я постоял у двери, набрался смелости, вздохнул и вошел (колокольчик звякнул).
Внутри не было никакой редакции. Были столики и буфетная стойка (словно повторялась история с пристанью!). За стойкой стоял пожилой дядька с красным, как у дед-мороза носом и седыми кудрями. В белом переднике.
– Тебе чего надобно, отрок? – возгласил он тонким, как у молодого певца, голосом. – Прохладительной жидкости или жевательную резинку в соответствии со вкусами нынешнего юношества?
– Мне… Я думал, здесь редакция. Газета…
Старый буфетчик не удивился.
– Тебя, отрок, ввела в заблуждение округлая буква «ю», начертанная на вывеске и прочитанная тобою как «о». Заведение наше именуется не «Ромашка», а «Рюмашка». Естественно, «Почтовая». Ибо, в давние времена, ямщики почтовой службы, собираясь в дальний путь, имели обычай заглядывать сюда и принимать рюмашку водки для бодрости духа… Тебе же водка еще не положена, поэтому держи… – И он бросил через все помещение апельсин.
Мне оставалось только поймать его и обалдело сказать спасибо. "А редакция?.." – хотел спросить я, но буфетчик опередил:
– Почтенный и уважаемый в Инске орган печати, который ты ищешь, расположен гораздо ниже по улице, почти у самого берега. Туда и ступай…
Я снова сказал «спасибо» и спиной вперед выкатился на улицу. Глянул на вывеску. В самом деле «Рюмашка»! Мне стало весело. И опять показалось, что дальше все будет хорошо. Я очистил апельсин, и зашагал вниз по 2-й Раздельной, капая соком на комбинезон. Когда апельсин кончился, я увидел редакцию.
Она располагалась в кирпичном одноэтажном доме с изгородью из чугунных завитков И вывеска здесь была солидная – над раскрытой узорчатой калиткой черная доска с медными буквами названия. За калиткой я увидел гранитное крыльцо, на нем по краям лежали два каменных льва. Морды львов такие, что сразу было ясно: всю жизнь эти звери питались только картофельными котлетками. Я погладил правого льва по косматой голове и потянул медную ручку. Дверь не поддалась. Дернул еще, еще. Напрасно. Что было делать-то? На резной деревянной створке белела кнопка. Я потоптался, поскреб затылок и нажал (не идти же обратно!). Подождал, хотел надавить кнопку снова, и тут створка двери отъехала. Выглянула женщина в синем халате. Она показалась мне похожей на пристанскую буфетчицу.
– Ты чего трезвонишь, беспокойная душа? – Это она без досады, по-доброму.
– Мне… в редакцию…
– Понятно, что в редакцию. Ну, входи…
В полутемном вестибюле пахло незнакомо, по-особенному. Скорее всего, это был специальный газетный запах – от бумаги и типографской краски.
– А по какому ты делу-то?
Наверно, это была уборщица. Излагать ей мое дело, конечно, не имело смысла.
– Ну… посоветоваться хотел…
– А! – обрадовалась она. – Небось, решил на каникулах стать распространителем, торговать «Ромашкой» на улицах? Чего ж, неплохая работа… Родителей-то спросил?
– Не… я не торговать…
Она почему-то обрадовалась еще больше (жизнерадостная тетенька!):
– Тогда знаю! Наверно стихи сочинил и принес, чтобы напечатали! Оставь, я передам в отдел, там рассмотрят…
– Я не стихи… Посоветоваться хотел. С редактором…
Она огорчилась:
– Редактора нет. Подписал газету и уехал в типографию. А остальные по домам разошлись, до понедельника. Завтра и послезавтра выходные…
Тьфу ты! Куда же мне теперь…
– Приходи в понедельник, Федор Федорыч, редактор наш будет с самого утра…
– Ладно… – вздохнул я. И подумал: "Как-нибудь прокантуюсь тут трое суток…" Отказываться от своего плана с газетой я ни за что не хотел. Это была единственная надежда.
Тетушка вдруг взяла меня за лямку комбинезона:
– Не жарко тебе, голубчик, в такой робе? Лето на дворе, время опасное. Взмокнешь на солнце, а потом вмиг прохватит на сквозняке. Мой Вовка до вчерашнего дня парился в этих джинсах окаянных да в кофте адидасовской, а сегодня с утра горлом сипит…
Не знаю почему, но меня крепко укусила досада. Я дернул плечом.
– У меня другой робы нет, я детдомовский.
– Ох ты батюшка! Прости меня за язык… А только из какого ты детдома-то? У нас в Инске их, домов этих, нету ни одного…
– Я приезжий.
– Вот я и смотрю… А жить-то у тебя есть где?
– Есть, конечно, – жизнерадостным тоном успокоил я заботливую тетеньку (было неловко за недавнюю грубость). – Все в порядке, вы не волнуйтесь.
Я не врал. Вспомнил, как меня приглашала на ночлег буфетчица на пристани. Наверно, и правда можно там пристроиться… Хотя нет! Мерцалов, когда вернется (а ведь вернется, гад!) начнет искать меня прежде всего на пристани и на вокзале. А попадаться ему я сейчас никак не хотел. По крайней мере, пока не поговорю с редактором… Мои надежды теперь уводили меня далеко. Может, газета поднимет шум: вот, мол, издеваются над мальчишкой, пытают неизвестно о чем, укол опасный для жизни вкатали. Какое имеют право?! И вдруг какая-нибудь комиссия по охране детства вмешается, отберут ампулу у Мерцалова, а меня выпустят из спецшколы! Ведь попал-то я в нее даже без всякого суда. За что? Подумаешь, стрельбу открыл! Те, кто меня ловил, были без погон, я мог принять их за бандитов, значит, имел право на защиту. И не по ним же я стрелял, а в сторону…
Я думал про это, когда ушел из редакции и шагал куда глаза глядят. Нет, на пристань не пойду. Пересплю три ночи где-нибудь под мостом, на трубах теплотрассы. Или в пустых ящиках на какой-нибудь свалке. Не пропаду. Город хороший, добрый, и ментухаев совсем не видать…
Заросший густыми кленами переулок (так и назывался – "Кленовый") вывел меня на Оборонную улицу, а та – к полуразваленной каменной стене. С двух сторон поднимались круглые башни с черными окнами-щелями. Ух ты, какая старина! Прямо как в кино про всяких там рыцарей! Вот полазить бы здесь: вдруг отыщется какой-нибудь клад…
Но сейчас ползать по развалинам не было настроения. Солнце пекло все старательней. Редакционная тетушка оказалась права: я начал страдать от жары. Искупаться бы… И мне повезло (словно кто-то опять повел меня по этому городу за руку). Я свернул на улицу 1-ю Раздельную, и она привела меня на высоченный берег.
Подо мной громоздились похожие на заросшие горные склоны откосы, под ними блестела большая река, а у воды желтела песчаная полоса. Я увидел в травяных джунглях тропинку и стал вприпрыжку спускаться к песку. Навстречу полетел влажный воздух. Чертополох и бурьян шумно хлестали по штанинам.
Внизу, на песке, было пусто. Валялись кое-где автомобильные шины. Неподалеку подымался штабель бревен, от него пахло сырой сосновой корой.
Хорошо, что никого нет. Не увидят, что пловец я совсем фиговый (а где мне было учиться-то?).
Я с удовольствием скинул комбинезон, рубаху, майку. Лучи облизали меня горячими языкам. А речной воздух – прохладными. Я обнял себя за плечи, пошел к воде. Понятно было, что вода еще холодная – лето лишь начиналось. Ну, ничего. Скомандую себе "Раз-два-три!", сожму зубы и бултыхнусь. Сразу все солнечное обжигание слетит с меня, как шелуха… Я осторожненько ступил в воду… Нет, она оказалась не холодная. Не поверив, я зашел по щиколотку (дно было твердое, ровное). Да, вполне терпимо… Зашел по колено… Еще дальше (намокли трусы). Стало наконец зябко. Но ведь так бывает и в середине лета, если с непривычки. Главное – не топтаться, не дрожать, как боязливый цуцик. Набрать воздуха, зажмуриться – и вперед!.. "А-а-а! Ой-ёй-ёй!" Вода наконец обожгла холодом. В первый миг. Но я этот миг преодолел! Запрыгал, забултыхался, несколькими взмахами сплавал от берега и обратно. Встал по грудь в воде, попрыгал еще. И снова сплавал туда-сюда. Холод отступил, стало так здорово! Весело! Я побегал, поплюхался, побарахтался, как сбежавший на свободу дошколенок (все равно ведь никто не видит!). Потом пошел на сушу. Думал, как здорово шлепнуться на горячий песок, подгрести его под грудь…
Когда воды стало опять по колено, я помотал головой, чтобы вылетели из ушей капли, стряхнул с ресниц солнечные брызги. Постоял, поморгал. И увидел на берегу девчонку.
Девочку…
Она сидела на шине, шагах в десяти от моих разбросанных на песке шмоток. Натянула на коленки край бело-синего клетчатого платьица. И смотрела на реку, на пробегающий катерок. Не на меня. Но я сразу почувствовал, что она меня
Я и так продрог, а тут меня тряхнуло дополнительным ознобом. Сразу вспомнил, какое у меня тощее, белое, без «героической» мускулатуры тело. Хорошо хоть, что трусики нормальные: аккуратные такие, синие, с белым якорьком у пояса. Годились и для купанья и чтобы просто так носить. Их нам в апреле выдали вместо казенных, «семейных», когда однажды повели в городской бассейн. А потом забыли отобрать (дисциплина дисциплиной, а бестолковости в спецшколе тоже хватало – к нашей радости). Но сам-то я – глиста глистой.
А ведь надо было выходить. Не плюхаться же обратно в воду – и глупо, и дрожь пробирает все сильнее. И я пошел на песок (куда деваться-то). Бухнулся животом рядом со штанами. Наверно случайно так получилось, что я упал головой в ее сторону… в девочкину… Закрыл глаза, а потом не утерпел, глянул сквозь ресницы.
Она теперь, уже не скрывая этого, смотрела прямо на меня. Потом встала, пересела на шину, которая лежала поближе. Опять натянула на коленки подол…
Ну… девочка как девочка (я не мог почему-то думать "девчонка"). Обыкновенная. Наверно, моего возраста. С короткими волосами, про которые говорят «льняные». С носом-клювиком, острым подбородком, с бирюзовыми шариками на мочках. И глаза, кажется, такие же (я опять вспомнил ребятишек у пристани). Эти глаза она теперь не отводила от меня. Но взгляд был без лишнего любопытства. Ничуть не нахальный, а… ну, с капелькой беспокойства, что ли.
Так она смотрел с полминуты, а потом сказала:
– Здравствуй.
Я от неловкости уткнулся подбородком в песок и пробормотал:
– Здравствуй… – Больше ничего не оставалось. И зажмурился снова. И опять услышал ее негромкий голос:
– Ты, не здешний, да?
Пришлось открыть глаза. Я не хотел говорить сердито, но получилось именно так:
– С чего ты взяла?
Она не обиделась на мой тон. Объяснила спокойно:
– Здешние ребята не купаются в одиночку.
Я приподнялся на локтях.
– Почему?
– Ну… не принято. Мало ли что может случиться. Тем более, когда разлив…
Я не видел разлива. Река была, конечно, не маленькая, однако песчаные отмели лежали широко, вода их не покрывала. Но не спорить же… Я спросил:
– А кто запрещает купаться, если один?
Она чуть улыбнулась. Наверно моей непонятливости:
– Никто не запрещает. Просто… ну, обычай такой. Не оставлять одного…
Я подумал, что это ведь хороший обычай. И проговорил, как бы извиняясь:
– Я не знал.
Девочка понимающе кивнула:
– Ну, ничего… – И вдруг сказала: – Теперь-то ты не один, купайся сколько хочешь.
– И ты меня спасешь, если, что?.. – Я спросил это без подковырки, просто не сдержал удивления. Она опять кивнула:
– Я хорошо плаваю.
– А я никудышно… – вырвалось у меня. Да нет, не вырвалось, а просто высказалось. Грустновато и честно. И я ничуть не застеснялся такого признания. И сам удивился этому.
Сколько себя помню, я жил готовый к отпору. Когда встречал незнакомых, сразу будто обрастал панцирем с колючками. Жизнь приучила. Иногда появлялись приятели, с которыми можно было общаться по-доброму, без опаски, но их было мало. А с девчонками я вообще не имел дела. Только, помню, когда было года три-четыре, играл с кудрявой Валей Капустиной, но ее скоро перевели куда-то… Ну, по правде говоря, порой мне нравилось смотреть на девочек, если они были симпатичные, но это издалека. А вблизи они почти всегда оказывались подлыми и опасными. С хихиканьем и подначками… Другие мальчишки в интернате девчонками интересовались больше. Рассказывали про них всякие истории, даже про то, как будто бы лазил к ним в постель. Но мне это было пофигу. Мне нравились девочки из книжек. Вроде Ассоли (и не мог же я думать про Ассоль что-то
В спецшколе разговоры "про девиц" были похлеще, чем в интернате, но именно разговоры, потому что «лазить» к ним было невозможно – школа-то абсолютно мужская…
Девочка на берегу не была похожа на Ассоль. Но и на интернатских вреднюг не была похожа. Я ее
– Больше не пойду в воду, – сказал я. – Продрог малость.
– Понятно, – отозвалась она. – Еще ведь даже не лето, а весна. В прошлом году в это время случился снегопад.
– В столице тоже… – вспомнил я.
– Ты из столицы?
– Почти оттуда… Я из спецшколы. Меня повезли в другой интернат, в какой-то Горнозабойск, а по дороге я отстал. Воспитатель, который меня сопровождал, уехал, а я здесь. Он, наверно, сейчас бегает, кукарекает. Ну, пусть, сам виноват…
Не знаю, почему я все это выложил. Может, боялся вопросов и решил опередить их. Лучше коротко сказать правду, чем потом хитрить и выдумывать. Врать мне отчего-то совсем не хотелось.
Девочка свела коротенькие светлые брови.
– И что теперь?
– Понятия не имею, – беспечно отозвался я. – Пусть ищут. Это их проблема…
Она встала, подошла совсем близко, села передо мной на песок (я вспомнил фотоснимок с Русалочкой в городе Копенгагене). Глаза и правда были бирюзовые. Она потрогала согнутым мизинцем подбородок, провела кончиком языка по губам и сказала:
– Меня зовут Света. А тебя?
У меня внутри все заметалось – от растерянности, от стыдливости.
– Меня… Вообще-то у меня много прозвищ. А настоящее имя – Григорий. Но оно мне не нравится. То есть непривычное…
– Можно ведь "Гриша"…
– Ну, да… – будто через силу согласился я. Гришей меня звали очень редко. И я… будто толкнуло меня, и я, как бы подавшись девочке навстречу, решил назвать свое главное, никому не известное имя. Тут же царапнула горькая память: "Как же никому не известное? Ты же назвал его, когда пересказывал письмо!
– А можно еще – "Грин"…
Девочка Света не удивилась. Поправила сбившееся выше колен платьице, пошевелила светлыми бровками (Света – светлыми…), подумала. И серьезно согласилась:
– Грин – это хорошо.
И во мне затеплела благодарность. Я не пожалел, что проговорился.
А она помолчала, глянула опять внимательно так и спросила:
– А что же нам теперь делать, Грин?
– Что? – удивился я. – С кем? – И мысленно добавил: "Как это
– С тобой, – сказала она.
– А что со мной?.. Ничего…
– Как это «ничего»? Нельзя тебе одному… – Света вскочила, отряхнула песок. – Вот что. Пойдем, я познакомлю тебя с братом.
В общем-то я был не против. Если брат… если он такой же, как она. Только вот придется одеваться, а мне стыдно было натягивать при Свете свою «спецшкольную» робу. Издалека-то она ничего, вроде как джинсовая, а вблизи видно, что казенная дерюга. Да еще с номерным клеймом на заднем кармане.
Но Света сказала:
– Он здесь недалеко, на берегу.
Я подумал, что, если на берегу, то можно пока шагать так. Свернул комбинезон, рубашку и майку в муфту, подхватил за шнурки ботинки. Трусики были еще совсем сырые, с них побежали по ногам щекочущие капли. Света глянула и спокойно так (может, как брату) предложила:
– Ты пойди за бревна, выжми там…
Мне бы застесняться, съежиться, засопеть… а я не застеснялся. Сказал «ага», сходил за штабель, выжал трусики и вернулся почти в сухих. И понял: мне уже наплевать на то, что я «глиста». Подхватил шмотки и башмаки, оглянулся:
– А куда идти? – Кругом ни одного человека.
– Вон туда…
Мы обогнули штабель бревен, и Света пошла дальше. Я за ней. В сотне шагов лежал на берегу перевернутый катер с дырявым днищем. Прямо за катером, не видный издалека, сидел на корточках мальчишка. С такими же, как у Светы «льняными» волосами – длинными, ниже ушей. В похожих на мои трусиках. Незагорелые лопатки мальчишки деловито шевелились, он что-то лепил из песка. Песок был сырой, рядом стояло синее пластмассовое ведро.
Мальчишка, видимо, спиной ощутил наше появление. Сказал, не обернувшись:
– Привет.
– Привет, Май. У нас гость…
Тогда ее брат Май оглянулся. Посмотрел на меня. И сказал, как Света:
– Здравствуй.
– Здравствуй… – выдохнул я.
Имя его не показалось мне странным. Наоборот, я сразу ощутил, что оно очень подходящее для этого мальчишки.
Он был похожий на сестру. В общем, обыкновенный… Только в этой обыкновенности и в том, как он смотрел, было что-то такое… ну, такая ясность, что я… В общем, если бы у меня вместо груди был шкафчик, я бы в один миг растворил нараспашку обе дверцы. Навстречу этому Маю. С готовностью сделать для него, все, что он хочет, и с жалостью, что сам я
Конечно, это длилось только секунду-две. Но теплота в моем «шкафчике» с того мига осталась навсегда.
– Май, это Грин, – сказала Света.
Он, как и сестра, не удивился моему имени.
– Здравствуй, Грин… Это, как писатель, да?
– Да, – согласился я и понял, что не чувствую неловкости. Было только желание подольше оставаться со Светой и Маем. Через плечо Мая я посмотрел на песчаную постройку. Решился на вопрос:
– Это что?
– Это такой старинный собор, – охотно отозвался Май. – Морской. Кафедраль де ла мар. В пятнадцатом веке в Испании жил зодчий Хосе Энрике Навеганте. Он хотел построить собор на высоком берегу, чтобы моряки видели его издалека и чтобы на нем горел огонь, как на маяке. В общем, храм, который всегда помогает мореплавателям. Можно молиться о безопасности и правильно выбирать путь… Но Хосе Энрике успел только сделать чертежи и умер… Эти чертежи были потеряны, да оказалось, что не совсем. Недавно я наткнулся на них в Информатории, ну и вот… Пусть будет хоть маленький, но все же построенный храм…
– Май у нас по уши в архитектуре, – сказала Света. Без усмешки, ласково даже. И он согласился, только с поправкой:
– По макушку…
– Закончил уже? – спросила Света.
– Почти… Надо фонарь еще… – Май на коленках обогнул маленький песочный собор – удивительно красивый, с острыми сквозными башенками (как они только не рассып
Мы тоже обошли собор. Под главной башней, посреди круглого узора, Май укрепил в песке янтарную бусину. В ней сразу засияла солнечная искра. Май откинулся, уперся сзади в песок ладонями, посмотрел на меня и на Свету.
– Вот теперь все…
– До чего красиво. Будто настоящий, – сказал я. Не ради похвалы, а потому что по правде собор был очень красивый.
Кажется, Май слегка порозовел. Бормотнул дурашливо:
– Да, я старался…
– Жаль, что он не надолго, – вздохнула Света. – Ты его сфотографируй.
– Сейчас… – Май, все так же, на четвереньках, добрался до пластмассового ведра, достал оттуда серебристую коробочку (похоже, что мобильник с фотоаппаратом). И начал ползать вокруг своей постройки, прицеливаясь крохотным объективом и щелкая кнопкой. Потом выпрямился, встал над собором, как тонконогий Гулливер. Сообщил:
– Вас я тоже снял. Вместе с "Кафедраль де ла мар. На память… – И вдруг спохватился, смутился даже: – Если ты, Грин, не против. А то я сотру.
Я замотал головой: не стирай! Это ведь здорово, что я останусь на снимках у Светы и Мая. Поглядят потом и вспомнят встретившегося на берегу Грина. Получится, что я опять
– Теперь давай, мы снимем тебя, – сказала Света. – Зодчий и его творение.
– Давай! – Май протянул ей аппарат. А мне стало хорошо от того, что она сказала «мы». То есть она и я.
Света нацелилась, пощелкала. После этого мы, сдвинувшись головами, поразглядывали на откидном дисплее готовые снимки. Я там был совсем рядом со Светой, мы сидели у "Кафедраль де ла мар", почти касаясь плечами. Жаль, что у меня не будет такой карточки…
В это время коробочка дрогнула и заиграла музыку про тореадора. Май прижал аппарат к уху.
– Да, это я… Сейчас спрошу… – И повернулся к сестре. – Мама спрашивает: наше затяжное отсутствие – это сознательная голодовка или обычное разгильдяйство?
– Обычное, – сказала Света.
– Мама, это обычное! – радостно закричал в аппарат Май. – Не надо, мы хорошие! Почти образцовые дети… Нет, где
– Скажи, что втроем, – вмешалась Света.
– Мама, мы придем втроем! Один мальчик… Ну, какой-какой! Как мы! Зовут Грин… – он помолчал и глянул на меня. – Мама спрашивает: Грин любит картофельные котлеты с грибным соусом?
Мне бы поупрямиться хотя бы ради приличия: мол, что вы, я не хочу, неудобно как-то… Но я, обалделый и размякший, опять заболтал головой, на этот раз утвердительно: да, очень люблю (хотя не помнил, когда такие котлеты пробовал).
Май сунул мобильник в ведро, а оттуда вытащил белую майку, натянул. Я тоже надел свою, тоже белую и пока что чистую. Со вздохом развернул проклятый казенный комбинезон. Май удивился:
– Зачем тебе этот скафандр? Толкай его сюда!.. – Он ловко свернул и погрузил в ведро все мое имущество. Даже ботинки. А следом затолкал туда и свои кроссовки. Света поглядела на нас и отправила в ведро свои пластмассовые босоножки.
Я не спорил. Если у здешних ребят принято гулять вот так, по-летнему, значит, и я могу. Мне хотелось быть как они. Пусть на короткое время, но стать "своим".
Мы двинулись было к откосу, но меня зацарапало беспокойство. Я не удержался, спросил Мая:
– А ты не боишься, что с ним что-нибудь случится? С собором…
– А что? Дождя пока не обещают.
– Ну… а если разломает кто-нибудь?
– Кто? – удивился Май.
Однако Света поддержала меня.
– Май, в самом деле! Начерти границу. Чтобы не подходили вплотную, когда будут смотреть.
Май не спорил. Подобрал щепку, обвел вокруг собора по песку широкий круг. Рядом с этой линией нарисовал с десяток больших восклицательных знаков.
– Ну вот…
"И это – всё?" – чуть не вырвалось у меня. Но я смолчал. Им, жителям города Инска, виднее…
Стали подниматься по извилистой тропинке. Всякие кусачие сорняки иногда цапали за ноги, но я делал вид, что не чувствую. Потому что Света и Май не обращали на укусы внимания. Света двигалась впереди, я за ней, Май за мной.
Он вдруг сказал мне в спину:
– Грин, а как ты попал в наши края? Ты ведь не из Инска…
– Из… издалека. Я Свете уже говорил.
Она оглянулась:
– Грин, ты только чуть-чуть говорил…
Я ничего не хотел скрывать от этих ребят. Вернее, просто не мог. В общем, опять – как дверцы… И я стал говорить опять. Тропинка была длинная, откосы высокие, шли мы не быстро, и я успел рассказать про себя многое. Без больших подробностей, но по порядку. Только про пистолет не упомянул – чтобы не подумали, будто я какой-то уголовник. И отцовского письма не стал касаться, и про ампулу, конечно, не сказал. Чтобы они за меня не тревожились без пользы и чтобы не сглазить задуманное (вот посоветуюсь в газете, узнаю, не помогут ли, и уж тогда…) Объяснил что в спецшколу попал за побег из детдома, а в Горнозабойский интернат меня направили сам не знаю почему…
– Велели собираться, посадили в вагон. Лишних вопросов задавать не положено…
– Свинство какое, – сказала Света. – Грин, ты к ним не возвращайся, раз вырвался…
Эх, если бы я мог!
Дальнейшие события побежали, как в кино. Это когда проходит всего час, а в него вмещается множество времени, дел и встреч.
…Дом, куда мы пришли, стоял в глубине просторного зеленого двора, за украшенными резьбой воротами. Был этот дом деревянный, обширный, с фигурными столбами у трехступенчатого крыльца.
На крыльце нас встретила мама Светы и Мая. Большущая, с высокой черной прической, цыганскими серьгами и крепкими руками. Грозная. То, что грозность эта – лишь на первый взгляд, я понял через полминуты.
– Явились красавцы! – заявила она, подбоченясь. – Умываться и за стол!.. А ты, значит, Грин? Прекрасно. А я тетя Маруся… Не известно ли кому-нибудь из вас, где болтаются еще два юных охламона?
– Приблизительно известно, – сообщила Света. – Они ищут шары. Грета обещала им, что запишет в отряд, если найдут хоть один… Только не велела соваться на болото.
– Хорошо, что не велела… Ну, марш к умывальнику…
Умывальник был на дворе. Этакая труба с несколькими кранами. Мы умылись, дурачась и брызгая друг в друга (надо же, я совсем осмелел!).
Потом уселись мы за длинный, покрытый зеленой клеенкой стол в широкой комнате, где со стен улыбались деревянные маски, качали медный маятник старые настенные часы, в углах стояли высоченные фикусы, а между окон подымались к потолку книжные стеллажи (вот добраться бы!).
Появилась высокая девушка с веселым лицом, с длинной косой. На руках она держала годовалого малыша. Тот дергал девушку за косу и выговаривал неразборчивые слова.
– Это наша старшая, Любаша, – сказала тетя Маруся. – А это самый младший, Евгений… Перестань безобразничать, Евгений, поздоровайся с мальчиком.
Евгений жизнерадостно гукнул, оставил Любашину косу и жестом полководца поднял сжатую в кулачок руку.
– Мальчика зовут Грин, – сообщила ему Света. – Евгений скажи: "Привет, Грин".
– Гы! – сказал Евгений. За него поздоровалась Любаша (запросто так, будто знакомы давным-давно):
– Привет, Грин… А где юные следопыты?
– Знать бы, – отозвалась тетя Маруся. – Вот придут, я им задам…
– А папа придет? – спросила Света.
Тетя Маруся досадливо качнула серьгами:
– Ну да, нашего папу дождешься. По-моему, они собрались там ночевать…
Май (он сидел со мной рядом) сказал мне в полголоса:
– Папа резчик по дереву. Их бригада сейчас устанавливает новый иконостас в Михаило-Архангельской церкви. Они торопятся, чтобы успеть к Троице…
"Троица", – это праздник такой", – сообразил я.
Из синего с золотом фаянсового горшка тетя Маруся всем разлила по тарелкам борщ. С таким обалденным запахом! Я вдруг почувствовал, что оголодал. И начал работать ложкой без стесненья, только старался не фыркать и не чавкать… Потом были поджаристые котлеты из картошки, политые чем-то невероятно вкусным (ах да, грибным соусом!).
Тетя Маруся сказала:
– Любушка, принеси компот…
Любаша отдала Свете Евгения (который никак не хотел слезать с рук) и вышла из комнаты. В это время снаружи послышались частые шаги, хлопанье дверей и веселая перекличка.
– Толь-Поли явились, – с удовольствием сообщила Света. – Уж компот-то они не пропустят.
Зеленые «Толь-Поли» возникли в широком дверном проеме. Я заморгал от изумления.
А впрочем… не от такого уж изумления. Где-то глубоко внутри у меня с утра сидело ожидание, что я еще встречу этих пацанят. Хотя, конечно, чтобы вот такое совпадение…
"Толь-Поли"… "Тополята"… – шевельнулась внутри у меня усмешка.
Они сразу увидели меня. И… кажется тоже не очень удивились. Толя коротко возгласил:
– Ура!
Девочка (видимо, Поля) деловито спросила:
– Ты к нам насовсем?
На секунду возникло молчание. Но тетя Маруся тут же его прогнала:
– Не лезьте к мальчику с вопросами, не мешайте обедать. Мойте руки и за стол!.. Не надо бы кормить прогульщиков, да уж ладно, на первый раз…
– Ага, "на первый", – сказала Любаша, которая принесла стеклянный жбан с компотом. Толь-Поли, радостно оглянувшись на меня, ускакали.
– Вы что, знакомы? – спросил меня Май.
– Утром виделись на пристани. Вместе ели разбитый арбуз… – Я теперь себя чувствовал как и вправду среди старых знакомых.
Зеленые Толь-Поли вернулись, с шумом влезли за стол напротив меня, Мая и Светы, сообщили, что "суп мы не будем", узнали от тети Маруси, что "сейчас кто-то пойдет в угол", уставились на меня веселыми глазами и приготовились расспрашивать… Но опять послышались шаги, и на пороге встала девочка…
Вот уж про эту девочку точно можно было сказать – «красивая»! Я даже снова застеснялся, что такой нескладный и "глиста".
Девочка была очень смуглая, стройная, как маленькая балерина. В серой складчатой юбочке выше колен, в ярко-желтой рубашке с погончиками, нашивками и значками, в черной пилотке на курчавых волосах. Ее талию перехватывал широкий ремень с какой-то форменной пряжкой. И еще два таких же ремня висели на плечах.
– Грета! – возликовали Поля и Толя.
– Всем салют! – сдержанно приветствовала нас Грета.
И все (кроме меня, конечно) сказали наперебой: "Салют!".
– Греточка, будешь обедать? – спросила тетя Маруся.
– Спасибо, я не могу. Режим, – деловито объяснила та.
– Умница. Талию бережешь, – похвалила Любаша.
– Берегу, – согласилась Грета. Обошла стол и уселась на подоконник между стеллажами. У нас за спиной.
Мне было неловко оглядываться на нее, и все же я не выдержал, один раз оглянулся. Будто случайно. Грета скинула сандалетки, одну ногу в желтом носочке поставила на подоконник, другую опустила и начала ей покачивать. На ноге я разглядел косые светлые царапины.
– У нас новый мальчик, – сказала Грете Света. (Странно – не «гость», а "новый мальчик"). – Его зовут Грин.
– Салют, Грин, – отозвалась Грета. И у меня появилась причина оглянуться еще раз, чтобы пробормотать: "Салют…".
Толя шумно глотнул суп (которого "не будем") и спросил:
– Грета, а ремни зачем? Ты их
– А вы нашли хоть один шар?
– Но мы найдем…
– Тогда и поговорим… А ремни я отобрала у Игоря и Миньки.
– Зачем? – опасливо спросила Поля.
– Я их посадила под домашний арест.
– За что ты их, Греточка? – пожалела неизвестных Игоря и Миньку тетя Маруся.
– Вы не поверите, – с легким стоном сообщила Грета. – Эти ненормальные
– Святые угодники… – охнула тетя Маруся.
Света, кажется, тоже испугалась по правде:
– С ума сойти… Из-за чего они?
– Да какая разница!.. Пошли разрисовывать боковую стенку на доме у водокачки, в Катерном проезде, сейчас конкурс такой. Ну и не поделили чего-то. То ли места не хватило, то ли заспорили, о чем картина… Минька двинул Игоря локтем (говорит "отодвинул"), у того краска из банки на ногу плеснула, он Миньку кисточкой по носу… Ну и пошло… В итоге у Миньки синяк на скуле…
– Творческий конфликт, – сказала Любаша.
– Ага, «творческий»! Скандал на весь Инск… Мимо парень с камерой проходил, практикант с телестудии. Говорит: "Повторите, пожалуйста, эту сцену, я сниму сюжет для вечерних новостей. Сенсация для города" Они повторять не стали, но он все равно кое – что снял: картину недорисованную и фингал… Хорошо, что я узнала, позвонила Вите, а он в городскую управу… Теперь сидят. Еще и завтра будут сидеть…
"Командирша!" – подумал я. Даже с опаской. И шепотом спросил у Мая:
– А как это "домашний арест"?
– Ну, как. Скучают в доме, носу не высовывают. Пока она не выпустит…
– А кто караулит?
Он удивился:
– Зачем караулить, сами сидят. Раз виноваты…
Я подумал, что готов был бы все дни подряд сидеть под домашним арестом, если бы можно было остаться навсегда в городе Инске…
После обеда Грета увела Свету по каким-то делам, а меня Май спросил:
– Хочешь посмотреть альбом со старинными городами? Мне подарили недавно…
Я все хотел, если рядом с ним. Но вмешались Толь-Поли и заявили, что мы должны помочь им достроить индейскую хижину.
Мы построили хижину. В маленьком саду позади дома. Юные следопыты ни о чем не расспрашивали меня. И Май не расспрашивал. Рассказывал сам: про то, какие хижины и всякие другие жилища бывают у туземных племен в разных местах планеты.
– Май, откуда ты столько знаешь? – уважительно сказала Поля.
– Господи, да в Информатории можно выкопать все, что хочешь! Вот научу вас забираться в него, сами будете…
Я, чтобы не молчать все время, спросил:
– Май, а чем Информаторий отличается от Интернета? Или ничем? Я в этом вопросе ни бум-бум…
Май будто обрадовался:
– Очень даже отличается! Прин-ци-пи-ально! Интернет это сеть, которая создана и обслуживается людьми. А Информаторий… он, говорят, возник сам по себе. Даже ученые пока не разобрались полностью… Понимаешь, как бы сама Земля стала впитывать в себя информацию. Особенно в свои кристаллические массы. Наверно, чтобы всю память сохранить на будущие времена. И каждый человек может в эту память внести все, что хочет. Любые свои тайны…
– А потом эти тайны выудят другие! – вырвалось у меня.
– Никто не выудит, если не знает пароля…
– Есть эти… хакеры… которые взламывают любые пароли, – вспомнил я.
– Это в Интернете! А с Информаторием такое дело не проходит! Нужен пароль не на математическом, а на совсем другом уровне. На эмо-цио-нальном. Тут как бы надо влезть в чужой мозг и в душу. А для этого надо про такую душу что-то знать… Вот если узнаешь, тогда Информаторий может сделать выброс. Но такое было всего два раза в человеческой истории. Да и то с согласия самих, кого испытывали. Эксперимент…
"А может, поэтому
– Мне, наверно, пора…
– Куда? – удивились все разом.
– Ну… Май, ты же знаешь… Меня, наверно, ищут.
– Пусть ищут, – небрежно сказал Май. – Это ведь
Не мог я все объяснить. Поэтому пробормотал:
– Все равно ведь найдут… и сгребут…
Прямо на меня, снизу вверх, взглянула маленькая Поля. Серьезно так удивилась:
– Кого это можно
– Да! – сказал Толя.
А Май будто засмущался и спросил:
– Разве тебе у нас плохо?
"Ох, не побежало бы из глаз, – подумал я. И… кажется, все-таки побежало. Чуть-чуть. Я закусил губу и стал смотреть на свои босые ноги. Тогда Май сказал полушепотом:
– Грин, ты не спеши. Может, все получится, как надо… – И взглянул так же, как первый раз, там, на берегу. Мне опять захотелось "распахнуть дверцы". И я понял, что надо слушаться судьбу. Пусть все идет, как идет. Хуже, чем было, не станет все равно…
Толя обстоятельно разъяснил:
– Мы с Полиной будем ночевать в этой хижине. Все лето, для следопытской закалки. А ты, Грин, спи на моей кровати, в нашей с Маем каюте.
– Умница, – с облегчением сказал Май. И пальцем хлопнул Толю по носу: – Искатель шаров…
Через забор нас окликнула тетя Маруся:
– Индейцы! Папа так и не пришел, надо ему отнести обед!.. Иконостас – великое дело, но я не понимаю, зачем Богу надо, чтобы этим занимались на голодный желудок.
– Бог тут ни при чем, они сами, – возразил Май. – Они ходят в столовую "Три поросенка", она рядом.
– Знаю я этих… «поросенков». Только желудок портить, у отца и так гастрит…
– Я отнесу! – И Май глянул на меня: – Хочешь со мной! Посмотришь иконостас…
– Хочу! – Я хотел хоть куда, хоть зачем, лишь бы с ним или со Светой, или со «следопытами»! Лишь бы все шло, как идет!
– Только наденьте штаны и рубашки, – посоветовала тетя Маруся. – А то строгие бабушки в церкви заворчат: чего явились как на стадион.
– Да ничего не заворчат, я уже ходил так…
– Не спорь, – сказала тетя Маруся. – Сам храмы строишь, уважать должен…
Май дурашливо развел руками: мол, с этим не поспоришь. А я поежился, вспомнив казенный комбинезон. Май, однако, повел меня в дом и в комнатке с двумя деревянными кроватями растворил настенный шкаф. Кинул на кровать кучу одежды. Прыгнул в короткие, до колен, штаны (кажется, называются «бермуды» или "бриджи"), натянул вместо безрукавой майки серую футболку с отпечатанным на ней храмом. Многоэтажные песочного цвета башни храма были похожи на великанские сталактиты.
– Это храм Святого Семейства в Барселоне, архитектор Антонио Гауди, – объяснил Май, поглаживая грудь. И кивнул на койку: – Выбирай, что хочешь…
Я хотел быть, как он. И не спорил. Выбрал такие же, как у Мая штаны и похожую футболку, только не с храмом а с рыцарским замком. Май сказал, что это Шато де Реньи и вытащил из-под кровати плетеные сандалии.
– Примерь. Тут ремешки, можно регулировать…
Регулировать не пришлось, сандалии оказались впору. Мы с Маем вообще были одного размера, во всем. Поэтому и одежда оказалась, будто купленная для меня. Я посмотрел в зеркало на шкафу. Не удержался:
– Потом будет противно в свою робу влезать.
Май слегка удивился:
– Ну и не влезай. Это же теперь твое…
Он сказал это… ну совсем не так, как будто бы "вот тебе подарок", а словно поделился одним на двоих пирожком, разделил пополам. И хотя мне стало неловко, но еще «неловчее» было отказываться. Я только спросил:
– А мама… тетя Маруся, она не рассердится?
Май забавно так почесал в затылке.
– Она… наверно, рассердится. Если ты откажешься… Вот бейсболка. Хочешь?
Я хотел и бейсболку. И натянул ее на свои белобрысые вихры – синюю, с желтым солнышком и надписью «Iнскъ». Глянул опять в зеркало и понял, что совсем не похож на себя прежнего. Если даже (не дай Бог!) встретимся на улице с Мерцаловым, едва ли Ефрем Зотович узнает меня…
Мы вышли на просторную Матвеевскую улицу и сели в полупустой трамвай музейного вида. Он весело позванивал. Я увидел старичка-кондуктора в мундире с серебряными шнурами и сунул руку за деньгами (мерцаловскую сдачу я переложил из комбинезона в карман бриджей). Май понял меня.
– Не надо, Грин. Ребята здесь ездят бесплатно…
Мы проехали три перегона, вышли на остановке "Фонтан "Лебеди"" и от этого брызжущего фонтана (со вскинувшими крылья бронзовыми птицами) зашагали вверх по Луговскому проезду. Здесь опять цвела над заборами сирень. А желтые одуванчики расстилались вдоль тротуаров коврами. И, как малыши-детсадовцы, галдели в ветках воробьи. Неотвязная моя мысль "а что же будет дальше?" все больше съеживалась, пряталась где-то далеко позади нынешней радости. Мне было хорошо, и я наконец решил: "Не стану маяться раньше срока, пусть будет вот так славно хотя бы сегодня…"
Михаило-Архангельская церковь стояла среди больших берез, в конце Луговского проезда. Она была узорчато-причудливая, как с картинки в "Русских народных сказках". У крыльца беседовали несколько старушек. Двери были открыты, за ними темнела таинственная глубина. В ней мерцали лампочки.
Я вдруг оробел.
– Май, ты иди один… Я тут подожду…
Он не удивился. Не стал ни уговаривать, ни огорчаться. Просто сказал:
– Тогда и я не пойду. Сейчас позову папу… – Вытащил свою «коробочку», понажимал кнопки.
– Па-а! Мы принесли тебе гуманитарную помощь! Чтобы ты не исхудал окончательно, так мама сказала…
Отец Мая почти сразу появился на церковном крыльце, почти бегом спустился по ступеням. Он был сухонький, невысокий (наверно, ниже тети Маруси на полголовы) с похожими на стружки кудряшками, в которых запутались и настоящие стружки. Помахал нам рукой (а рука-то ого-го какая! – длиннющая и сразу видно, что с пальцами, как железо).
– Хвала вам, кормильцы!
– В сумке кастрюля с картофельными котлетами, в термосе борщ… Папа, это Грин.
В лице у папы не мелькнуло ни малейшего вопроса, будто ему уже подробно растолковали, кто есть кто (а возможно, и правда?). Он плотно и бережно пожал мою ладонь.
– Здравствуй, тезка великого сказочника. А я Анатолий Андреич… Может, зайдете, посмотрите, что у нас получается?
– Па-а, мы после, – быстро сказал Май.
– Ну, после так после. Понимаю – дел
– Ага, "немного"… – проницательно вздохнул Май.
Анатолий Андреевич развел ручищами: такая, мол, судьба моя.
Обратно мы до самого дома шли пешком. Неторопливо перепинывались найденной в траве жестянкой из-под черных маслин (два беззаботных мальчика города Инска). Май вдруг спросил:
– Грин, а что тебе больше всего нравится… у Грина?
Я сказал сразу:
– "Комендант порта" и "Корабли в Лиссе". Это печальные рассказы, но все равно… они такие…
Май тут же кивнул. Сразу видно, рассказы он читал, и,
Я стал рассказывать, как приучился к чтению.
– Когда я в первом классе был, у нас появилась воспитательница младшей группы, злюка такая. Элиза Борисовна. Мы ее шепотом звали "Клизма Крысовна". Меня она почему-то терпеть не могла. Чуть что – или "без телевизора", или бряк по затылку. Это если за какую-нибудь мелочь. А когда я в столовой тащил поднос с горой вилок и ложек и грохнул его на пол, она сама чуть не грохнулась в обморок, схватила меня за шиворот и отволокла на «отсидку». Только не в специальную конуру (маленьких туда не сажали), а в библиотеку. Библиотека была пустая, читать почти никто не хотел. "Будешь тут сидеть до ночи, без обеда и ужина, дебил безрукий!".
Ну, мне что делать-то? Походил, поразглядывал корешки. Смотрю – "Приключения Буратино". Вспомнил: кино такое есть. Вытащил, картинки посмотрел, потом стал читать первые строчки, стало интересно. Читал-то я уже неплохо, меня еще в дошкольном детдоме воспитательница Вера Матвеевна научила…
С той поры, если в чем-то провинюсь и она хвать за шиворот, я начинал вопить: "Только не в библиотеку!.."
– Как Братец Кролик: "Только не бросай меня в терновый куст!" – засмеялся Май.
– Да!.. А она, видать, совсем тупая была, радовалась: "Посиди, посиди, может, наберешься ума…" Я и набирался. Сколько перечитал там, сейчас и не сосчитаешь… И однажды наткнулся на книжку "Корабли в Лиссе". Май, знаешь, я даже ревел, когда читал ее… Токая тоска по морям и кораблям, о которых там написано. – Я сказал это без всякого стеснения, «дверцы» были нараспашку…
– Я понимаю… – шепотом ответил Май.
– А потом пришел новый директор, Михаил Гаврилович, Гнида малость присмирела. Все сделалось по-хорошему… Ну а если я в чем-то случался виноват и меня тащили к директору, я снова вопил: "Только не в библиотеку!". "Именно в библиотеку этого бездельника!" – грозно приказывал он и улыбался в усы. И даже подмигивал мне иногда: мол, щуку бросили в реку…
Скоро в библиотеке появилась специальная работница, она стала отыскивать для меня самые интересные книжки. И Грина тоже… А директор в позапрошлом году, когда мне исполнилось одиннадцать, подарил толстую книгу "Алые паруса". В серии "Библиотека приключений"… Жаль, что потом потерялась…
Дальше я рассказывать не стал, дальше было печально. Я побоялся, что Май спросит: а почему я бежал из такого доброго интерната? Он не спросил: видно, почуял что-то. Мы пришли домой (Господи, "домой"!), помогли тете Марусе перемыть посуду, поразглядывали альбомы со всякой старинной (просто сказочной!) архитектурой. Света тоже разглядывала, тихонько дышала у нас за плечами. Май объяснил:
– Это папины. Я читать учился по надписям под картинками.
Мы поужинали оставшимися от обеда картофельными котлетами и молоком. Света сказала, что сейчас будет замечательное кино "Хозяин морей", про морские приключения. "Я его просто обожаю…"
Евгения уложили, а остальные сели перед телевизором (не очень новым, с небольшим экраном). Тетя Маруся попыталась турнуть Тополят: скоро спать пора. Но они в два голоса заявили что "помрем, но не пойдем".
– Вот подождите, придет папа… – пригрозила тетя Маруся. Но папу "юные следопыты", кажется, ничуть не боялись. К тому же, он все не приходил…
Кино и правда оказалось замечательное. По-моему, было в нем даже что-то гриновское. Шло оно долго, и когда кончилось, за окошками был совсем синий вечер. Я вдруг понял, что отчаянно хочу спать. И не помню, как оказался в постели. А когда оказался… сонливость пропала. Я стал ждать, что вот придет и ляжет на соседнюю кровать Май. Но пришла тетя Маруся. Села на край постели. Тронула мои волосы.
– Ну и как тебе у нас, Гришенька?..
С ума сойти! Давным-давно никто меня так не называл! Это было… да, не хуже, чем «Грин». Я засопел. Потому что почувствовал: сейчас опять побежит из под век, так же, как днем.
– Мне у вас… лучше всего. Только все рано придется… туда…
– А чего тебе в этом «туда»? Насильно не утащат…
Она не знала про ампулу.
Я всхлипнул.
Она опять прогладила меня по волосам:
– Не грусти. Поживем – увидим…
Ушла, и сразу появился Май. Шумно улегся. Свет был выключен, однако в сумерках я разглядел, что Май вытащил мобильник.
– Хочешь посмотреть новости?
Чтобы он не догадался о моих слезинках, я сказал «ага». Думал, он повернет ко мне маленький экран «коробочки» (которая, видимо, не только телефон и фотокамера, но еще и телевизор). Но Май щелкнул кнопкой, и в белую дверь ударил свет, нарисовал там большой кадр. Будто кино!
В кадре выступал Регент. Давал интервью толпе журналистов. Длинноволосая девица – кокетливая, но, видать, не трусиха – задорно спросила:
– Ваше высокопревосходительство, у многих нарастает и крепнет вопрос: у нас Империя, а когда же будет император?
– Хе-хе… – сказал круглолицый, с гладким пробором и бородавками на щеке Регент. – Вопрос, на первый взгляд, закономерный, но… не столь уж, сударыня, актуальный. Зачем вам император, если есть я… Шутка… А если всерьез, то проблема разрабатывается. К выборам основателя династии следует подходить со всей серьезностью и обстоятельностью, чтобы не повторился печальный прецедент…
Большинство журналистов дружно закивало, на девушку заоглядывались.
Все знали, что несколько лет назад Андрей Первый, выбранный из старинной семьи Мстиславичей – четырехлетний кудрявенький Андрюша – умер от скоротечного лейкоза (некоторые шептались: "От лейкоза ли? И умер ли?")…
Мне до лампочки были Регент и династия. Маю, судя по всему, тоже. Он переключил программу, запрыгали мультяшные гангстеры…
– Какая удивительная у тебя штука, – сказал я. – И связь, и фото, и Тэ Вэ, и кино…
– Да, и не только! – охотно откликнулся Май. – В ней куча всего! Говорят, что даже белье можно стирать, если засунуть в резиновый пакет и опустить в бак. Нет, правда… И легко всякие игрушки прокручивать, в Интернет выходить и даже в Информаторий. Конечно, только в открытую зону…
– Я даже не знал, что такие бывают…
– И я не знал! Это новое поколение электронной техники, такие штучки пока не продают. Мне дали ее зимой за первое место на конкурсе макетов, от общества "Большой союз".
– А что за конкурс?
– Для всех, кто хотел… Надо было построить макет старинного, как в прошлых веках, Инска… Я почти полгода сидел – мастерил да клеил… Мне знаешь почему первый приз дали? Я в макете соединил сразу несколько веков. И крепость как новая, и церкви, которые стояли в Инске в разные времена и всякие дома и памятники… Некоторые сперва спорили: это, говорят, исторически неправильно. Но главные судьи сказали: пусть неправильно, но достоверно…
Май, наверно, спохватился, что я подумаю, будто он хвастается. Замолчал, опять нажал переключатель. На двери появилась красная пустыня, а вдали треугольная пирамида под желтым небом. Два человека – кажется, мальчик и взрослый – шли к пирамиде и несли какую-то тяжесть. Мне вдруг почудилось, что от картины веет сухим зноем.
– Это что?
– Это… игра такая… – как-то напряженно сказал Май. – Непонятно, откуда взялась. Некоторые говорят, что просочилась прямо из Информатория… Надо на вершину пирамиды донести чугунный шар и опустить в жерло. Чтобы спасти весь мир. Вроде бы простая задача, а ни у кого не получается… А Грета сказала, что это не только игра…
По мне почему-то холодок прошел.
– Май… ребята поэтому и стараются найти шары?
– Ну… наверно, и поэтому. Про это как-то неохотно говорят… В Инске вообще много загадок, у него запутанная история…
– Но он хороший, – сказал я.
– Еще бы! – И Май включил новую картинку.
Я увидел кирпичную церковь с высокими башнями (похожими на те, что у маленького песочного храма).
– Это польский костел. В позапрошлом веке в Инске жило много ссыльных поляков, после их восстания. Вот они и построили. Он и сейчас действует, хотя нынче католиков здесь немного. Там орган хороший, многие ходят послушать…
– Май… ты, наверно, про все храмы на Земле знаешь?
Он засмеялся и выключил проектор.
– Никто не знает про все храмы, даже академики. Да и зачем? Тут ведь смотря у кого какой интерес. Если архитектура, тогда можно изучать и рассматривать до бесконечности. А если храм ради веры… Тогда, по-моему, нужен один стиль. Потому что верят по-разному, но Бог все равно один…
Май сказал это не прежним голосом, а приглушенно. И так, будто раздумывал: говорить или нет?
"Говори", – мысленно попросил я. Потому что понял: он делится тайной. Значит, я для него не просто случайный гость…
– Я это допридумывал только вчера. Такой проект… Поэтому никому еще не говорил, тебе первому…
"Спасибо, Май…"
Он негромко и отчетливо сказал:
– Грин… как бы люди ни придумывали всякие хитрости и украшения, а самая совершенная форма все равно одна. Это шар. Шар и больше ничего. Громадный, вылитый из хрусталя. Он должен висеть в воздухе, как планета. Надо только придумать систему антигравитации, чтобы Земля не притягивала эту тяжесть…
Я сразу будто увидел этот космически-великанский шар – над деревьями, крышами, башнями. Он был прозрачный, переливался. Весом в миллион тонн и… невесомый. Но…
– Май, если он сплошь из стекла… как в него будут попадать люди?
– А им и не надо… Они будут смотреть снаружи. И каждый сможет в шаре увидеть храм, какой хочет…
– Но внутрь-то человек никак не сможет… – осторожно сказал я.
– Человек не сможет, а душа его сможет. Ведь лучи света свободно проникают в прозрачность. И там живут, искрятся на ее переливах… А душа – это ведь тоже свет.
– Разве у каждого? – сказал я еще осторожнее.
– Ну… хоть капелька света есть у каждого в душе. Вот она-то и вольется туда… А если даже капельки нет, зачем такому человеку храм?
"Да и человек ли он тогда?" – мелькнуло у меня.
Но сказать я этого не успел, на меня тяжелой ватой опять навалилась сонливость. Я только пробормотал:
– Май, храм замечательный… но я уже сплю…
– Спокойной ночи… – Он протянул руку и пожал мою ладонь. Пальцы были теплые и твердые.
…Мне приснился громадный хрустальный шар над красными песками и пирамидой. Он повис над миром, будто специально для нас, поэтому в пустыне было ничуть не страшно…
Утром я встал с ощущением, что надо мной висит сверкающий шар – невидимый, но настоящий. И твердо сказал себе, что сегодня, в этот воскресный день, не буду думать ни о чем плохом. Ни о каком черном будущем. Запрещаю, вот и все!
После завтрака тетя Маруся распределила домашние дела. Маю и Тополятам выпало перекладывать поленницу в сарае, а Света и я были посланы на рынок за овощами. Не на тот рынок, что у пристани (и слава Богу, а то еще напорюсь на Мерцалова!), а на центральный. Мы ухватили хозяйственную тележку на колесиках и замаршировали по Театральному бульвару, по Рыночному проезду. Света рассказывала про подружку Грету и ее следопытский отряд, который ищет повсюду всякие редкости. И про ее брата со странным именем Лыш, который пытается строить из старых стульев летательные аппараты. Аппараты пока не получаются, потому что стулья надо предварительно дрессировать, а они, негодные, едва только научатся летать, сразу удирают…
– Как это? – не поверил я.
Она смешно развела руками:
– Может, Лыш и понимает, «как», а кроме него никто.
Я рассказал ту же историю, что вчера Маю – как приучился к чтению. Света слушала, кивала, но сама ни о чем не расспрашивала. История кончилась. Тогда спросил я (надо ведь о чем-то говорить):
– Толь-Поли близнецы, да?
– Да… – кивнула она и посмеялась: – Ох уж эти индейцы…
– А вы… Май и ты? Тоже близнецы? Похоже, что вам одинаково сколько лет…
Света быстро глянула на меня сбоку и стала смотреть вперед.
– Грин, нет… Мы ведь не кровные братья и сестры. У мамы и папы родные только Любаша и Женька. А мы четверо приемные… Ну, у каждого по-разному получилось. Младшие, они еще из дома малютки, я из детдома (когда четыре года было), Май… ему тоже около четырех лет было. Вообще-то тут долгая история…
Я не решился спрашивать: что за история. И чтобы не прерывать разговор, сказал:
– У него хорошее имя…
Света улыбнулась:
– Вообще-то у него другое имя, только его почти забыли… А получилось так. Когда мама и папа с ним знакомились в малышовом интернате, они спросили: "Ты кто?" А он не выговаривал тогда «эл» и «эр», вот и говорит: "Майчик…" То есть «мальчик». Ну и пошло с той поры: «Майчик», "Май"…
"Он и правда как май", – уже не первый раз подумал я, но вслух, конечно, не сказал. Тем более, что было мне ужасно неловко, я заспотыкался даже. И, наверно, покраснел. Идиот! Думал, что я один со своими несчастьями, а здесь так же!.. Хотя нет, не так же. Все-таки они счастливые. Все вместе и как родные…
Я пробормотал:
– Значит у вас семейный детский дом?
Она опять глянула быстро и неулыбчиво.
– Просто…
"Счастливые", – опять подумал я. Но без капельки зависти. Хорошо, что счастливые…
На обратном пути, когда мы катили тележку с капустными вилками и картошкой, встретили тех самых Грету и Лыша. Каждый из них тащил на спине обшарпанный гнутый стул.
– Света, Грин, салют!.. Лыш, это Грин.
– Я догадался, – буркнул он. Потом все же сказал хрипловато: – Здравствуй… – и стал смотреть в сторону.
Нелюдимый такой, стриженный ежиком, худой и нескладный.
– Он меня замучил, – пожаловалась Грета. – Не только я, а весь наш отряд ищут для него мебельный утиль…
– А я для вас шары… – проворчал Лыш.
Грета была в той же, что вчера, форме, только без чужих ремней на плечах. Я поколебался и спросил:
– А где арестанты?
– Сидят, – с удовольствием сообщила Грета.
– Бедняги, – сказала Света. – Ты, Генриетта, какая-то… совсем несгибаемая.
– Я сгибаемая. Только им – полезно. И все равно сегодня суббота. По выходным к памятнику не ходят, это же не аттракцион…
Я не понял, что за памятник и подумал: не спросить ли? Но в этот момент Лыш тонко завопил:
– Куда?! Стой, паразит!..
Мы все аж подскочили. А дальше я увидел такое… ну просто сон какой-то! Стул, который Лыш только что держал на плече, теперь скакал по заросшему дикой травой газону. Подпрыгивал, удирал, путаясь в лопухах и бурьяне тонкими ногами. Как дурной жеребенок! Лыш стремительно догнал его, ухватил за спинку, дал шлепка по сиденью и водрузил беглеца снова на плечо… И все это никого не удивило. Кроме меня. Но и я не стал ахать и расспрашивать. Подумалось даже: "Если здесь бывают такие чудеса, то, может, и мне подвернется какое-нибудь чудо… счастливое…"
А дальше время вдруг запрыгало, как тот непослушный стул-жеребенок. Удивительно резвыми скачками. Пообедали, отнесли еду Анатолию Андреевичу (хотя и выходной, а бригада в церкви работала), погуляли по городу вместе с Гретой и Толей-Полей, искупались недалеко от песочного храма "Кафедраль де ла мар" (близнецам купаться Света не позволила – холодно еще, – и странно: они почти не спорили). Храм оказался целехонький. Нынче здесь было немало народу, вокруг храма – множество следов, но ни одного следа внутри начерченного круга…
– Вечером придем сюда снова, – шепнул мне Май. – Если в янтаре будет огонек, значит все в порядке.
Я не стал расспрашивать: что в порядке и какой огонек? Было хорошо, что он шепнул так доверчиво…
И мы пришли на берег снова, вечером. Света, Май, Грета, Лыш и я ("индейцы" решили остаться в своей хижине). Народу здесь было больше, чем днем. Всюду горели костры. Неподалеку я услышал песню:
Вспомнилось, что ее сочинил поэт Булат Окуджава.
Мы подошли к песочному храму. Май сел на корточки, мы рядом. Вставленая в круглый узор бусина светилась желтым огоньком.
– Вот, я же говорил, – шепнул мне Май.
Мы помолчали. Грета сказала:
– Пойдемте, разведем свой костерок. Вон там, в сторонке.
Мы пошли. От обрывов пахло множеством теплых трав, от реки – сосновыми плотами и мягкой сыростью.
Света негромко окликнула:
– Грета…
– Да выпустила я их, выпустила! – в полголоса взвыла та. – Да что толку? Все равно будут дуться, пока… – А что «пока», объяснять не стала.
Мы набрали щепок, прошлогодних стеблей репейника, сухостоя в береговых кустах. Май и Грета умело развели маленький огонь. Тепло пошло по ногам… Возникли из сумерек два взрослых парня. Один – в форме, похожей на милицейскую (я напрягся, но оказалось – зря). Окликнули Лыша. Лыш отошел, поговорил с ними, вернулся. Его не расспрашивали, о чем был разговор. Он постоял немного с нами и сказал, что ему пора домой. Грета заворчала на брата. Но он опять сказал, что "мне надо". А дальше… опять начались чудеса. Лыш выволок из кустов стул, уселся на него верхом и умчался на нем вверх по откосу, как на коньке Горбунке.
– Вот это да… – не удержался я. Но понятно было, что сильно изумляться нет смысла.
Света негромко сказала мне:
– Видишь, ты уже столько всего знаешь про нас… Расскажи и про себя.
– Но я ведь рассказывал…
Май с другой стороны проговорил:
– Грин, ты не обижайся, но ты ведь говорил не все. Расскажи нам про
Я больше ни секунды не сомневался. Сказал «сейчас» и стал рассказывать про все. И про ампулу. Подробно…
Маму я, конечно, не помню. Снится иногда, но туманно, отрывочно, и лица не разглядеть…
Мы жили в поселке Рудаково рядом со столицей. Дом был наш собственный, небольшой, одноэтажный. Он сгорел, когда мне было полтора года. Мама погибла от угарного газа, а меня сумели вытащить. Отец в это время был в командировке.
После пожара отец снял квартиру в столице и мы жили там с тетей Анютой, которая ведала нашим хозяйством (она была нам все равно как родная). А через полгода отца арестовали. С тетей Анютой мы вдвоем жили еще полгода, потом у нее случился сердечный приступ (она пожилая была), ее уложили в больницу, а меня отправили в дошкольный детский дом, в Заозерные Сельцы. И обратно тете Анюте не отдали. Мол, не имеет она на меня права, по документам-то совсем чужая. Говорят, сперва я ревел отчаянно, Ну, а потом, что делать, привык постепенно… Тетя Анюта навестила меня только через год (раньше не могла разыскать). Я эту встречу запомнил хорошо, был мне уже четвертый год. И тетю Анюту узнал сразу. Мы сидели рядышком, и я все повторял: "Возьми к себе. Возьми обратно…" А она говорила, что обязательно, только вот сперва надо выхлопотать документы, поэтому мне придется немного потерпеть. А когда, уходила, сказала мне очень отчетливо: " Гришенька, ты пока маленький, но одно тебе надо запомнить крепко, как большому: твой папа ни в чем не виноват. Ты это знай на веки вечные. И не верь никому, кто будет говорить другое. Запомнил?"
И я сказал: «Да». И запомнил. И решил, что теперь буду каждый день ждать тетю Анюту.
Но тетя Анюта больше ни разу не пришла в детский дом. Мало того, она и к себе домой не вернулась. После той нашей встречи она поехала в столицу и пропала. Так мне сказали потом, когда подрос.
В том, в первом, детском доме было не так уж плохо. Взрослые нас почти не обижали, лупили редко и не сильно, случались всякие праздники, летние поездки на дачу, где лес и речка… Была у меня подружка, Валя Капустина (она никогда не звала меня «Дуня», только "Гришечка"). Но потом ее перевели в другой детдом. Вот слез было… Я вообще был слезливый пацаненок. Может, потому, что сидела во мне вечная (хотя и самому не всегда понятная) тоска по родному дому, а может, просто характер такой. Близко сдружиться ни с кем не умел, а, если обижали, начинал хныкать, а то и ударялся в громкий плач. ("Маргарита Ивановна, Дуня опять ревет непонятно из-за чего…") Но бывало и так, что доведенный до большой злости, я кидался на обидчиков. "Зоя Игоревна-а! А Седой распсиховался, на всех махается табуреткой!"
Так и жил. В семь лет перевели в детдом-интернат со школьным обучением. Там стало хуже. Особенно сперва. Большие ребята помыкали нами по-всякому. И не пикнешь. Если пожалуешься, потом еще хуже будет, да и от воспитателей вместо защиты лишняя нахлобучка. Было, конечно, и хорошее. Праздники там всякие, походы в цирк и в театр, а особенно – библиотека. Но свою любовь к чтению я никому не выказывал, а то задразнят, да и "библиотечных отсидок" не будет. В третьем классе подружился я с Владиком Егоровым и Митей Кравцовым. Но у Владика появились приемные родители, увезли в Канаду, а у Мити открылась болезнь под названием «лейкоз», отправили его в больницу, и больше он не вернулся. А у меня в ту пору, кстати тоже появилась болезнь, название я забыл. Чтобы не помер, научили самого делать себе уколы (чтобы не страшно было, говорили не «укол», а "инъекция"). Но это было не долго. Появился новый директор интерната, Михаил Гаврилович, худой высокий дядька с рыжими от курева усами и басовитым (сперва казалось – грозным) голосом. Первым делом выгнал нескольких воспитателей, любивших распускать руки, а также перевел в другие интернаты и училища больших парней, которые вместе с этими воспитателями правили в интернате по своим законам. Затем устроил повальный медосмотр с помощью каких-то очень опытных врачей. Больных оказалось много, зато мне сказали, что опасной болезни у меня нет, и наша горластая тетка-врач со свистом вылетела с работы. Правда, наша Клизма Крысовна осталась. По-прежнему, если я на самоподготовке не решал задачки, а рисовал кораблики или мастерил бумажных голубков, она хватала меня за шиворот и волокла в директорский кабинет.
– Михаил Гаврилович, у меня сил нет! Опять бездельничает! Его надо в интернат для олигофренов!
– Та-ак! – грозно говорил директор. – Ладно, в тот интернат пока подождем, у них нехватка мест, а под арестом пусть посидит! В библиотеку его!
Если там была Галина Павловна, наша библиотекарша, она хитро улыбалась мне, давала переносную лампочку, и я забирался в дальний уголок за стеллажи, в таинственный запах книжной пыли. А часто я сидел совсем один. И это было самое лучшее время жизни.
Один раз Гнида опять привела меня к директору, и он сурово сказал:
– Оставьте нас. Я поговорю с ним один на один.
Гнида с удовольствием оставила (может, надеялась, что я получу ремня). А Михаил Гаврилович сделался какой-то другой, озабоченный и печальный.
– Вот что, Григорий Климчук. Есть дело, о котором обещай молчать… Обещаешь? Иначе сильно подведешь меня.
Я ничего не понял, но сразу закивал: обещаю, мол, изо всех сил.
– Перед ужином, в семь часов, выйди на двор, в дальний конец, за гараж. Там за забором будет стоять мужчина в коричневой куртке, он тебя окликнет. Есть у него к тебе разговор. Только не долго… Понял?
Я опять закивал. Расспрашивать не посмел и до вечера изводился от ожиданий и догадок.
Была осень, октябрь, в семь часов уже стемнело, но по ту сторону решетчатого забора, на улице горела на столбе лампочка. Вокруг нее реяли дождинки. Я вздрагивал. От столба отделился (словно полоска тени) человек, сказал негромко:
– Гриша Климчук?
– Ага… – выдавил я и даже икнул от волнения.
– Возьми пакет. Это письмо от твоего папы. Я не могу сказать, где он сейчас, но ты знай: с ним все в порядке. Он помнит про тебя. Остальное в письме. Старайся никому не показывать его… – Сквозь рейки забора мужчина протянул мне конверт и сразу ушел, потерялся в сумерках.
Я почему-то завсхлипывал. Затолкал письмо под куртку, под рубашку, под майку, к самому телу. И побежал в школьный корпус. Оглянулся в коридоре, поскребся в библиотечную дверь. Я редко приходил сюда "по своей воле" (чтобы не разоблачили), но сейчас попросил Галину Павловну:
– Можно, я посижу до ужина? Очень надо!
– Посиди, голубчик. Я никому не скажу.
За стеллажами я засветил переносную лампочку.
Конверт был белый, без надписи. Я все еще вздрагивал. Надорвал уголок, сунул палец, рванул. Вытащил сложенный вчетверо лист. Он был голубоватый, линованный.
Отец писал небольшими, но четкими, почти печатными буквами. (Я уже потом подумал: может, он боялся, что я неважно читаю, и старался, чтобы я разобрал все до последнего словечка?)
Вот, что было в письме.
(Я сразу вспомнил кота с торчащими, как иглы дикобраза рыжими прядками. Они были колючие на вид, а на самом деле мягкие. Юшик любил забираться ко мне на постель и укладываться в ногах. Что с ним стало?)
(Этого я, разумеется, не помнил. Мне же было тогда чуть больше года. Но я вспомнил гимн спортивного клуба «Уралочка», его иногда исполняли по телевизору, если показывали соревнования. «Уралочка» была знаменитая, часто выступала на общеимперских турнирах. А слова такие: "Полощут флаги яркие, и шум со всех сторон, выходим из-под арки мы опять на стадион…" Ну, или что-то похожее, точно не помню. Главное, что мотив подходил. И я потом повторял песенку про елочку с этой мелодией очень часто. Но только про себя, конечно…)
Я не поленился. Прочитал письмо несколько раз, опять спрятал его, вытер слезы. Выбрался из-за стеллажей и тут же попросил у Галины Павловны что-нибудь писателя Грина, которого читал и до этого. Теперь хотелось не здесь читать, а взять с собой. И она дала мне книжку "Гнев отца", где оказалось несколько рассказов, которых я еще не знал. А в рассказе, по которому названа книжка, не было никакого гнева, а только отцовская любовь… И я читал – будто переговаривался с отцом…
А потом (я уже рассказывал про это) директор подарил мне "Алые паруса".
Я старался никому не показывать эту книгу, читал в укромных уголках. И только от одного мальчишки не прятался. Это был семилетний пацаненок по прозвищу Пузырек. Появился в интернате он недавно (первоклассник же) и часто ходил с мокрыми глазами. Наверно, вспоминал свой дом (как я когда-то). Отец у него спился и умер в больнице, мать посадили за воровство, а он загремел вот сюда. И хотя на воле жизнь у Пузырька была не сладкая, он все равно тосковал по ней…
Был он затюканный, тощий, большеротый, ни на какой пузырек не похожий. А прозвали его так потому, что на губе у него часто вскакивал белый волдырик и потом лопался… Однажды я распинал по сторонам двух третьеклассников, которые прискреблись к Пузырьку на перемене (сам-то я был уже в пятом). И он потом смотрел на меня, как преданный щенок. Но не липнул, только иногда выжидательно так улыбался со стороны. Нельзя сказать, что меня это радовало, казался он каким-то слишком уж хлипким и унылым. Но однажды я увидел, как он роняет слезы в раздевалке за вешалкой, и он меня увидел, и глянул будто через жидкие стеклышки. И прикусил губу с пузырьком. Я спросил "ты чего", а он только шмыгнул носом и головой мотнул. Наверно, и сам не знал «чего». Как объяснишь, если тоска? Тогда я сказал:
– Пойдем.
Привел его в спальню, посадил рядом на койку, а дальше… Я сам не знал, что делать дальше. И спросил:
– Хочешь, книжку почитаю?
Он закивал (даже брызги полетели с ресниц). Я достал из-под матраса книжку, увел Пузырька в библиотеку за стеллажи и там стал читать в полголоса "Алые паруса". Он слушал, приоткрыв рот. Я думал, он мало что понимает и сидит рядом, потому что со мной ему не так тоскливо, как одному. Но когда я дочитал до половины и надо было идти на ужин, он потрогал языком свой волдырик и прошептал:
– А потом… почитаешь еще?
– Ладно…
Оказывается, он понимал все, как надо, и даже запомнил все имена. Когда «Паруса» закончились, Пузырек опасливо посопел и спросил:
– А Грей взял к себе и к Ассоли Лонгрена?
– Конечно! Он же обещал!
– Тогда хорошо… – И Пузырек заулыбался. Не так, как раньше, а без боязни…
И потом я еще не раз читал Пузырьку рассказы Грина…
А в апреле случилась беда.
Однажды после самоподготовки (это когда делают «домашние» задания), меня окликнули в коридоре: "Клим, тебя Гаврилыч зовет, велел, чтобы немедленно. Ты чего натворил?"
Я ничего не натворил и не ждал плохого. Но Михаил Гаврилович встретил меня сумрачно.
– Садись, Гриша… Даже не знаю, как начать. Плохие новости….
Я начал обмирать, вцепился в сиденье стула. Я
– Да, Гриша… Папы нет в живых…
Я помолчал, все еще надеясь, что это ошибка, что директор сейчас поправится. Потому что иначе… как я буду жить-то? Ведь все время после письма, я жил надеждой. Она была неотступная, почти как песенка про елочку. Он меня отыщет, возьмет к себе, он же обещал…
Но директор молчал, и я наконец выговорил:
– Почему… нет?..
– Я расскажу… Я не имею права, но… если я не скажу тебе это, больше никто не скажет. А меня здесь скоро не будет…
То, что его скоро не будет, я пропустил мимо ушей – до того ли мне было. А Михаил Гаврилович стал говорить дальше (сидел за столом, смотрел вниз и отражался в большом настольном стекле).
– В общем так… Твоего папу, Юрия Львовича Климчука, обвиняли в заговоре против имперской власти. Думаю, что не против власти он был, а против "Желтого волоса", такая гнусная партия набирала одно время у нас в стране силу. Прямо скажем, преступная… Потом эту партию запретили, только сторонников у нее осталось немало. А твой папа знал про эти дела очень много. Как говорится, владел базой данных. Потому что дело было связано со сложными технологиями, с хранением информации, а он же работал в научном журнале… Эту информацию у него старались добыть, но он ее упрятал надежно. Посадили в тюрьму, он бежал. Скрывался за границей, а недавно вернулся, и его раскрыли. Обнаружили, в общем. Он отстреливался, его ранили, он умер в больнице… Не спрашивай, откуда я это знаю. Но это, к сожалению, правда…
Я не спрашивал. Я отвернулся, лег щекой на спинку стула и заплакал. Директор меня не останавливал. Я плакал долго. Потому что все рушилось в жизни. Впереди теперь не было ничего… Но в конце концов слезы кончились, и я опять услышал Михаила Гавриловича:
– Может быть, хоть немного тебя утешит одна мысль. Что твой отец герой, он дрался за справедливость. Ты вырастешь и разузнаешь про него всю правду…
Я всхлипывал и молчал. Я не хотел вырасти. Я ничего не хотел…
Михаил Гаврилович подошел, погладил по плечу.
– Я понимаю, как тебе тяжело… и как на все теперь наплевать. И это будет долго, да… Но все же послушай совет…
Я шевельнул плечом: какой еще совет? Расти умным, честным, достойным? Зачем?..
– У тебя есть отцовское письмо. Знаю, оно тебе очень дорого. И все же… Я не смею настаивать, но… тебе следовало бы его уничтожить. Если найдут, может быть много неприятностей. Даже трагедий…
И опять я дернул плечом: не боялся я никаких трагедий. Директор сказал:
– Не у тебя. Тебе-то что… У многих людей. У меня в частности, но это не главное. У других… Пойми, я не могу сказать… Я ничего не требую, но все же подумай… Гриша Климчук…
Я потом, конечно, думал, думал, думал… Об отце, о письме. О том, как жить дальше. Жить не очень-то хотелось, но совсем умирать не хотелось тоже.
Надо сказать, что об отце я горевал меньше, чем, казалось бы, должен горевать. Может, потому, что я его почти не помнил. А может, внутри включились какие-то тормоза. Гораздо сильнее была печаль о рухнувших надеждах на будущее: никогда не будет у меня родного дома, родных людей… Но вскоре планы на будущее появились опять. Уже совсем другие. Такие, о которых я думал, стискивая зубы.
Я вырасту! Назло всем врагам! И разузнаю про отца всё-всё, всю правду. И напишу книгу про то, какой он был герой. Я даже знаю, какое будет название. "В лесу нашли мы елочку…"! По строчке из песни, которую он пел мне в забытом детстве…
В общем, впереди опять что-то засветилось… Но меня грыз постоянный страх из-за письма. Почему в нем какая-то опасность? Почему могут пострадать какие-то люди? В том числе и директор… Может, пойти, расспросить? Но я не решался. А вскоре у директора начались неприятности.
Его куда-то вызывали, чем-то грозили (ходили такие слухи). Стали появляться всякие комиссии. Нас приводили в кабинет, задавали вопросы. Не делал ли Михаил Гаврилович с нами что-то плохое. Многие таких вопросов просто не понимали. А кто понимал, плевался в ответ, потому что директор делал нам только хорошее. Но на плевки и грубости спрашивающие тети и дяди не обижались, продолжали беседу как ни в чем не бывало. Обещали награды за "обдуманные ответы". Кое-кто, наверно, купился…
Я стал бояться еще сильнее. Вдруг у меня найдут письмо и оно добавит директору всяких бед? Да и мне заодно… Я перепрятывал его в разные места, но все они казались ненадежными. Я носил его под майкой, но казалось, что бумага подозрительно шуршит.
В конце концов я струсил окончательно. Решил, что надо от письма избавиться навсегда. Ночью я ушел в туалет (будто приспичило), заплакал, перечитал письмо последний раз и разорвал его на мельчайшие клочки… Но у меня не хватило духу бросить крохотные бумажки в унитаз и смыть их. Это было бы уже не подлостью, а сверхподлостью. И я, давясь слезами и бумагой, сжевал, сглотал изорванное письмо и запил водой из умывального крана.
Я утешал себя, что помню письмо наизусть до последней буковки и не забуду никогда в жизни. Но все равно гадостный осадок остался у меня внутри. Как от ржавой, пахнувшей хлоркой воды…
А директора убрали. Я не знаю, что с ним стало. Просто он однажды не появился на работе. Его заместительница – похожая на квашню, пугливая Елена Маркеловна – потерянно бродила по интернату и вздрагивала, когда ей задавали вопросы. Потом появился новый директор. Его сразу прозвали Майором. Кто-то пустил слух, что раньше он был ментухаем. Он был прямой, тощий, с колючим лицом и кашляющим голосом. Ходил в пиджаке, похожем на мундир. Стал заводить порядки, как в кадетском корпусе, велел каждый день заниматься строевой подготовкой, и всех, даже малышей, сажали теперь не в библиотеку, а в настоящий карцер.
Клизма Крысовна расцвела, как пахучая гортензия на навозной клумбе. Ходила генеральшей. Руки распускала на всю катушку. Однажды за то, что не успел вовремя заправить койку, она врезала мне по шее и привычным путем отволокла в директорский кабинет.
– Вот… Совершенно отбился от рук!
– А драться можно, да?! – попробовал я "качать права".
– Ма-алчать! – заорал Майор. И потом кашляющим голосом долго орал еще. О том, что для бывших директорских любимчиков здесь больше не будет сладкой жизни, и что он еще дознается в подробностях, чем тут со мной занимался этот "Михал Гадёныч", и что сыночкам всяких террористов в интернате вообще не место и скоро я отправлюсь туда, где давно мне полагается быть…
После этого я понял, что пора уходить. Куда угодно, лишь бы подальше. И стал готовиться. Никто про это не догадывался. Только Пузырек. Однажды, когда остались вдвоем, он спросил шепотом:
– Клим, ты книжку возьмешь с собой, да?
Я не стал притворяться.
– Конечно…
Он спросил еще тише:
– А меня?
Я обмяк. Вот еще подарочек…
– Пузырек. Но я же сам ничего не знаю. Как все получится… Куда ты со мной…
Он прошептал книжную фразу:
– Хоть на край света…
И заплакал.
Ну, что я мог сделать? Бросить его и после маяться всю жизнь? У меня на совести и так было уже одно предательство – уничтоженное письмо…
Мы ушли среди ночи. Ночь была светлая, начало июня. Мы выскользнули из спального корпуса, пробрались за гараж. Там, недалеко от места, где незнакомец передал мне конверт, был в изгороди пролом. Через полчаса мы оказались на станции электрички. Забрались в пустой вагон с тусклыми лампочками. Никто нас не заметил, не выгнал. Еще через час мы оказались в столице.
Раньше я никогда не бывал в бегах (потому что внутри оставался "домашним мальчиком"). Но от других слышал, конечно, немало о беспризорной жизни. Знал, что в громадной столице немало такого «вольного» народа и что "не пропадешь, если думалка на плечах в рабочем режиме". И что найти сбежавших пацанят очень трудно, да никто и не станет искать. Разве что случайно вляпаешься…
Несколько суток мы болтались по рынкам, свалкам и задворкам складов. Выпрашивали (а раза два и стащили на базаре у южан) еду. Ночевали в ящиках за какой-то фабрикой, укрывались изодранными мешками. Пузырек не жаловался. Только иногда смотрел виновато: "Я для тебя обуза, да?" Я обещал ему, что вот осмотримся, устроимся продавать газеты или разгружать мелкие товары, подзаработаем деньжат и рванем на Юг, поближе к теплому морю и кораблям. Грин-то крепко сидел внутри у меня. Да и у Пузырька, видать, тоже. Каждый раз в ответ на мои слова Пузырек радостно кивал.
Но вместо южных стран мы оказались в крепкой компании беспризорников.
Однажды на привокзальном рынке к нам подошел парнишка чуть постарше меня, решительный, неплохо одетый, с цепкими глазами опытного человека. Спросил дружелюбно:
– Вы дикие, да?
– Сам ты дикий, – малость ощетинился я.
– Да ты не гоношись. Я в том смысле, что не столичные и без коллектива. А в одиночку здесь долго не живут, закон джунглей. Хотите в нашу бригаду? Сытые будете…
Я глянул на исхудавшего чумазого Пузырька. Мы не ели со вчерашнего дня. Я сказал:
– Хотим…
"Бригада" оказалась не такая, как я представлял «кодлы» беспризорников. Никто не ходил оборванцем, никто не «кололся», не нюхал клей. Даже курить разрешалось только старшим. Ну, я-то уже мог, если бы захотел, а Пузырек – ни-ни…
Было нас человек пятнадцать. Пацаны лет от семи и до четырнадцати. Кто-то исчезал, на его месте появлялись новички, но «ядро» оставалось долговременным. Жили мы в подвале обшарпанной девятиэтажки, она стояла в глубине двора недалеко от Стрелецкого вокзала. Подвал был обширный, со всякими закутками. Горело электричество, работал водопровод. Стоял в углу портативный телевизор. Была даже бетонная конура с унитазом и самодельным душем. В общем, не притон, а общежитие. Спали мы на топчанах, на разболтанных раскладушках, на разбитых диванах, притащенных со свалки. Постели полагалось заправлять одеялами, кусками парусины, старыми оконными шторами – у кого что было. За порядок и чистоту отвечала крашеная симпатичная девица, которую звали Марлен (совсем не похожая на жительницу трущоб). Она любила тискать младших ребят, следила, чтобы мы умывались, чистили зубы и раз в неделю ходили под душ. Но Марлен была не главная, она была подружка «бригадира». Они жили вдвоем в отдельном "бункере".
Командовал бригадой парень лет двадцати по имени (или по кличке) Морган. Он в самом деле был похож на пирата Моргана из американского кино "Карибские паруса". Худой, с темными усиками, с продолговатыми непонятными глазами. Иногда они были обыкновенные, даже ласковые, но если кто-то делал что-то не так… ого, какие становились глаза!
Впрочем, не всегда Морган злился на провинившихся. Иногда говорил добродушно: "Отшлепаю, голубчик…" Казалось бы, шутка, но провинившийся обмирал.
В общем, Морган держал нас в строгости. Мы «работали» целыми днями. Выпрашивали у пассажиров на перроне, у прохожих на улицах деньги, рассказывали при этом трогательные истории, будто "я вовсе не беспризорный, а просто так получилось, что папа погиб на стройке, мама в больнице, а я приехал в столицу за помощью к тете, а она здесь уже не живет и надо как-то добираться обратно в свой город…" Ну, или еще что-нибудь душещипательное. Главное – придумать жалостливо и правдоподобно, тогда многие верили. Я умел придумывать такие «сюжеты», и Морган меня ценил.
Он запрещал ходить "на работу" оборванцами. "Сейчас таким не доверяют. Жалеют попавших в беду, но не любят тех, кто скатился на дно. И я вам скатиться не дам, нашей славной Империи маргиналы не нужны".
Почему-то Моргану не нравилось, когда старшие часто общаются с малышами. Поэтому я и Пузырек не всегда бывали вместе. Пузырек стал ходить с другим таким же «малявиком», только еще более затюканным и боязливым. Звали того Тюнчик. (Я догадывался, что Пузырек пересказывает Тюнчику гриновские истории; не знаю только, понимал ли Тюнчик хоть что-нибудь.) Они, когда отправлялись за «уловом», изображали братишек, отставших от родителей на вокзале. "Мы пошли в милицию, а там на нас накричали и хотели остричь машинкой. Мы убежали… Дайте, пожалуйста, денежек на билет до Степановска, там наш дом…"
Детки были совсем «мамины-папины», в аккуратных костюмчиках и новых сандалетках, в которые их обряжала Марлен. Взрослые совали пацанятам деньги, даже не подумав: кто таким мелким продаст билеты?
Все собранные деньги полагалось сдавать лично Моргану. До последнего грошика. Иногда он выдавал нам кое-что на мелкие расходы и обещал, что к сентябрю "подведет баланс" и тогда каждому выдаст заработанный за лето "справедливый процент". А пока…
Помню, как один раз он, принимая выручку, вдруг похлопал по широким джинсам девятилетнего Зяблика и вытащил у того из кармана пятирублевую монетку. Улыбнулся. Нехорошо так:
– А это что, детка?
Даже при желтой лампочке видно было, как Зяблик побелел.
– Я… она нечаянно… Она застряла… Я не хотел…Я не заметил…
– На запчасти захотел, мальчик? – прежним улыбчивым тоном спросил Морган.
– Я… нет! Я больше… никогда…
– Иди, Зяблик, – сказал Морган. – Я подумаю, что с тобой сделать…
Ничего он с Зябликом тогда не сделал, но все видели, как несколько дней бедняга мается от страшного ожидания. Это было хуже, чем немедленная кара.
На следующее утро я пошел за «уловом» вместе с Юркой Лунатиком, пацаном лет двенадцати, как я. Кажется, я Лунатику чем-то нравился, он то и дело старался оказаться рядом, даже раскладушку свою в бункере перетащил поближе к моему топчану. И сейчас, похоже, был доволен, что мы вместе.
Я спросил:
– А чего это вчера Морган про какие-то запчасти Зяблику на темечко капал? Это как?
Лунатик выкатил глаза, часто задышал от возбуждения.
– А ты не знаешь?.. Ну, Гриня, ты лох… Не обижайся. Говорят, у Моргана договор с клиникой. С тайной. Если там нужен донор для пересадки, он туда может кого-нибудь из пацанов, особенно из мелких… Потом говорит: устроил на усыновление… А по правде распотрошат такого на детальки для богатых больных деток. Одному сердце, другому почки, третьему селезенку… А могут что-нибудь перепутать, пришить какой-нибудь Люсеньке. Ту привозят домой, а мама с папой: ах-ах, мы вам девочку давали, а это…
Мне захотелось врезать Лунатику, но я стерпел. А он радовался, что так много знает, даже брызги летели с губ.
– Гриня, но это я только тебе. Не вздумай заложить…
– Не вздрагивай, – хмуро сказал я. И подумал, что с таким языком Лунатик в бригаде долго не проживет.
– Брехня это…
– Не знаю. Так многие шепчутся. И Морган про это знает и не говорит, что брехня. А на усыновление он правда несколько мелких отдал и не сказал, кому. Мол, по закону это тайна…
"Неужели такая сволочь? – думал я на ходу. – Ведь в общем-то совсем как человек. Ну, строгий иногда, а бывает, что и добрый, заботится, разговоры ведет интересные, рассказывает про всякое".
Ко мне Морган особенно благоволил. Никогда не пугал, порой разговаривал о книжках, не ругал, если я в своей добыче не дотягивал до нормы. А однажды оказал мне и еще двум ребятам постарше особое доверие. Достал свой пистолет, объяснил, как вынимается и вставляется обойма, как надо снимать предохранитель, передергивать затвор и нажимать спуск. А потом в глухом подвальном коридоре дал каждому пальнуть по пустой консервной банке.
Ох и грохало! Но я все-таки с пяти шагов продырявил жестянку, а два других промазали.
– Гриня, ты способный мальчик, – снисходительно похвалил Морган. – Далеко пойдешь… – И спрятал небольшой плоский пистолет в боковой карман куртки. Он всегда носил его в этом кармане, будто не боялся, что заметят.
Кажется, Морган вообще ничего не боялся. Я сперва удивлялся, как это ментухаи до сих пор не разнюхала про наше убежище, не нагрянули с облавой. Спросил про это Лунатика, а он захихикал:
– Ну, Гриня, ну тебя как с крыши уронили… У Моргана все охранники в этой округе купленные…
И вот что было сперва непонятно: если они все купленные, почему же Морган так испугался, когда увидел, у Тюнчика заводную машинку?
То есть она была не заводная, а, видимо, с батарейкой. Красивая такая модель гоночного «Гепарда» размером с мою ладонь. Вишневого цвета. Она ездила по бетонному полу широкого помещения, которое служило нам «прихожей». Я, Лунатик и Морган спустились с улицы и увидели, как несколько «мелких» пританцовывают и увертываются от машинки – двигалась она непонятными зигзагами. Видимо, никто не знал, как ей управлять. Пузырька среди ребят не было. Я хотел спросить у Тюнчика, где его друг-приятель, но Морган вдруг оттолкнул меня, подскочил к машинке и своим блестящим башмаком ударил по ней сверху вниз. Как по ядовитой твари. Раз, другой. Потом выхватил пистолет и «добил» запищавшую модель «Гепарда» железной рукояткой. Выпрямился. Вытер со лба капли. Хрипло спросил:
– Чье… это?
В наступившей тишине послышался опасливый выдох:
– Вот… его… – Один из «мелких» показал на Тюнчика.
– Где взял? – Морган пробил Тюнчика взглядом, как гвоздями.
– Я… ее… – залепетал Тюнчик. Сразу почувствовал, что сотворил ужасное.
– Где взял?!! – гаркнул Морган, и в голосе его прорезался какой-то крысиный визг.
– Она… на улице… я взял… поиграть…
Морган вцепился Тюнчику в плечи. Голубой костюмчик вздернулся вверх, а самого Тюнчика, будто легонькую куклу, Морган поднял в воздух. Тот слабо задергал цыплячьими ногами в белых носочках, сандалетки упали на пол. Тюнчик зажмурился, но тут же отчаянно распахнул глаза.
Морган отчетливо выговорил:
– Разве. Я. Не. Объ-яс-нял. Что. Нельзя. Подбирать. Непонятные. Вещи?.. – И гаркнул опять: – Отвечай, сволочь!
– Я… об… я больше не… Я думал… это игрушка…
Морган отшвырнул Тюнчика. Тот быстро отполз в угол и съежился, подтянув разбитые в кровь колени. Морган оглядел всех.
– Слушать меня тихо! Нынче никому из подвала не выходить. Марлен, поставь у дверей дежурных, пусть сразу загоняют сюда тех, кто вернется с улиц…
Пузырек был среди тех, кого дежурные загнали с улицы. К счастью, он в тот день «работал» не с Тюнчиком.
Тюнчик по-прежнему всхлипывал и ежился в углу. Пузырек бросился к нему, но Морган рявкнул:
– Не лезь туда!
Двум самым старшим ребятам (звали их Колун и Деревня) Морган приказал:
– Эту бактерию заприте в кладовку у входа.
Колун и Деревня, подхватили обмякшего от жутких предчувствий Тюнчика и оттащили в комнатушку с железной дверью. В двери было зарешеченное оконце. Пузырек смотрел на все на это (и на меня, и на Моргана) широченными отчаянными глазами. А когда дверь лязгнула, он совершил небывало храбрый поступок. Деревянными шагами он подошел к Моргану, вскинул голову и тонко сказал:
– Морган, не надо. Там же крысы!
Морган был уже прежний, самообладание вернулось к нему. Он ласково улыбнулся:
– Страдаешь за дружка? Хочешь туда же?
Тогда Пузырек встал прямо, вытянул руки по швам, вскинул голову еще выше и сказал:
– Да!
Все замерли. Но Морган погладил Пузырька по волосам.
– Храбрый мальчик. Не страдай. Скоро устроим твоему Тюнчику воспитательный момент и отпустим… А пока всем сидеть и ждать!
И мы расселись на своих топчанах и подстилках, стали ждать. Пузырек прижимался ко мне. Лунатик сидел неподалеку.
– Грин, а что с ним будет? – прошептал Пузырек.
Я не знал. И спросил Лунатика:
– Что Морган с ним сделает?
Всезнающий Лунатик опасливо огляделся и хмыкнул:
– Что… Скоре всего, "столик"…
– Какой столик?
– Ну, ты как с крыши… Такая воспитательная мера. Если кто нарушает главные правила… Переворачивают стол, а к его ножкам, к самым концам, привязывают виноватого. За руки, за ноги, нарастяжку. И во-от таким прутом… Кто один раз попробовал, помнит всю жизнь…
Меня тряхнуло, как током. В моей детдомовской жизни мне, конечно, доставалось не раз, но чтобы такая жуть… И он же совсем кроха!
Пузырек смотрел на меня, округлив рот и глаза. Будто я что-то мог сделать! А что?
Но… не мог же я быть боязливее Пузырька!
Я встал и пошел по бетонным помещениям искать Моргана (меня проводили опасливыми взглядами).
Морган в укромном закутке с лампочкой под потолком и уютной настольной лампой на тумбочке сидел в обнимку с Марлен. Сразу отпустил ее, злобно уставился на меня. Потому что я совершил небывалую дерзость: явился в их личное помещение без спроса. Но тут же он переключил гнев на дружелюбие:
– А, Гриня! Тебе чего?
– Морган, – сказал я, – не надо его бить. Он же совсем цыпленок…
Морган сделал глубокий вдох. Покивал: я, мол, тебя понимаю, но…
– Гриня, сядь… – Он подвинулся на топчане. Я сел рядом. – Слушай и вникай… Ты хоть знаешь,
– Игрушку… Чего здесь такого?
– "Игрушку"… Ничего ты не понимаешь пока, и другие не понимают… Это миниатюрный робот-разведчик новейшей конструкции. Для наблюдения за всякими антисоциальными группами. Знаешь, что такое "антисоциальные"?
– Примерно, – бормотнул я.
– Их запускают в подозрительные для властей места компании и качают информацию… Потому и велено было: никаких незнакомых предметов не подбирать, не приносить… К нам чуть не приклеили хвоста. Теперь усёк?
– Да… – прошептал я. – Но, Морган… Ты же не боишься ментухаев. Чего уж так-то…
– Да если бы это ментухаи, – выговорил он с непритворной горечью. – У них и техники такой нет. Это какая-то спецслужба. То ли имперская безопасность, то ли вообще
Я впервые услышал от Моргана слово "страх".
Но у Тюнчика-то какой сейчас страх! Там, в клетке…
– Морган, да Тюнчик-то при чем? Он же просто еще глупый. Ну, отругали, посадили и ладно…
Морган печально сказал:
– Разве в Тюнчике дело? Дело в
– Да не боись, Гриня, не такое уж оно суровое. Отлежится малёк за пару суток. Я его сам-то и не буду, вот Марлен займется. Она это любит. Разденет голубчика и отсчитает, сколько решим общим голосованием…
Марлен стояла теперь напротив лампы, ее «киношное» лицо блестело, как лаковое. Она заулыбалась:
– Обыкновенное детское наказаньице… – И прочитала нараспев:
"Гадина, садистка, б…", – подумал я, и меня замутило. Морган сидел вплотную, карман его куртки прижимался к моему бедру. Сквозь тонкую замшу и брюки я чувствовал твердость пистолета. Я скользнул рукой между мной и Морганом и быстро вынул пистолет из кармана. Морган хлопнул себя по боку, но я был уже у дверей.
Читал я в прошлом году книжку про барабанщика. Про то, как он с браунингом вышел навстречу врагам. Там были примерно такие слова про пистолет: "И только я до него дотронулся, как стало тихо-тихо. И раздался звук, будто кто-то задел певучую струну…" Вот и со мной так же. Но струна была не певучая, а с резким звоном… А время замедлилось. Я видел в этом замедленном времени, как меняются лица Моргана и Марлен.
– Сидеть, Морган, подлюка, – хрипло сказал я. – А ты, Марлен, стоять! Замри, блин, проститутка!.. – Я передернул затвор. – Оба замрите! Или пристрелю! Клянусь, вот… – Пистолет я держал в правой руке, а левой косо и неумело перекрестился. Теперь звона в ушах уже не было. Морган в тишине хрипло дышал. Он все же стал подниматься.
– Сидеть!! – Я выстрелил по лампе. Руку сильно толкнуло назад, но я попал! Стеклянный абажур взорвался осколками. Морган откинулся к стене. В навалившейся ватной глухоте он зашевелил губами. Я разобрал:
– Ты чего хочешь-то? – Видно, он понял, что я и правда могу выпалить в него.
– Встань, Морган! – голос у меня прорезался тонко и отчаянно. – Оба идите в коридор! Откройте кладовку! – И я отпрыгнул за порог. Издалека смотрел, как они вышли, оглядываясь, и двинулись к дверце с решеткой. Марлен ненатурально подвывала. Морган сказал через плечо:
– Ну, Гриня… ты понимаешь, что ты покойник?
– Не раньше, чем ты… – И я добавил, как охранник в гангстерском фильме: – Не разговаривать! Вперед! Делать, что сказал! – (Мне казалось, что я не сам действую и говорю, а будто смотрю такое вот кино. Или вижу сон…)
Морган откинул тяжелый засов. Оттянул дверь.
– В сторону! – велел я. И позвал: – Тюнчик, выходи.
Он опасливо шагнул наружу. Не Тюнчик, а бледное привидение с черными от запекшейся крови коленями. Мимо меня к нему сразу прыгнул Пузырек, рывком оттащил в сторону.
– Марш в кладовку! – велел я Моргану и Марлен.
– Ну, Гриня, ну ты… – опять начал Морган.
– Марш! – И я пальнул мимо него в черную пустоту за дверью. Морган и Марлен разом съежились и юркнули в кладовку. В навалившейся опять глухоте я сказал:
– Пузырек, закрой дверь, заложи засов.
Он прыгнул к двери. Налег на железную тяжесть всем телом. Грянул щеколдой.
Только тогда я оглянулся. Увидел бледные, размытые в желтом свете лица ребят. У всех были одинаково приоткрыты рты.
Я ощутил, как на меня валится вязкая усталость. Дернул плечами.
– Вы… вот что… Идите к себе и сидите тихо. Пока мы не уйдем… Не вздумайте сразу выпускать их… Зяблик, возьми под моим одеялом книгу, принеси… Шевелись!
Зяблик рысцой убежал, принес "Алые паруса", с которыми я не расставался. Протянул опасливо, издалека, и сразу отскочил.
– Идите, ребята, – насупленно сказал я снова. Все попятились. Кроме Пузырька и Тюнчика. Им я велел:
– Найдите на вешалке ваши куртки, оденьтесь.
Они сразу поняли.
Коридор от нашей «прихожей» отделяла обшитая жестью дверь, почти как у кладовки. И снаружи был такой же засов. Когда мы оказались за дверью, я придавил ее плечом, а засов плотно вложил в скобу. Я знал, что из подвала есть другой выход и что очень скоро пацаны выпустят Моргана и Марлен. И что будет погоня. Если не ради нас самих, то ради пистолета! Но несколько минут в запасе все же было.
Пузырек и Тюнчик стояли уже одетые. Я дернул с крюка свою куртку.
– Уходим…
Стоял конец августа, был поздний вечер, темно и звездно. И зябко.
Мы кинулись в сумрак переулков. И сразу нам повезло. По Стрелецкому проезду катил грузовой трамвай – открытая платформа с лебедкой. Ехал он медленно.
– Бежим! Скорее!
Мы догнали платформу, я подсадил на задний борт Пузырька и Тюнчика, забрался сам. Никого здесь не было. Мимо бежали назад фонари. Трясло. Из-за крыш выглянула круглая луна. Мы легли у дощатого ограждения. Я обнял пацанят за плечи.
– Ничего, ребята… Главное, что ушли…
Мы ехали долго. И спрыгнули, когда увидели впереди за поворотом арку трамвайного депо. Нырнули в боковую улицу. Здесь был район каких-то складов, бетонных изгородей, ангаров и пустырей. Стали пробираться по ямам, завалам и буеракам. Пацанята обдирали ноги в колючках, но я ничем не мог им помочь. Надо было скоре найти укрытие.
Наконец опять нам повезло. При свете луны мы увидели что-то похожее на круглую конуру. Это был короткий, вроде бочки, кусок бетонной трубы метровой ширины. С одной стороны его заслоняла стенка из гнилой фанеры, с другой – занавесь из дерюг. Наверно, это бомжи устроили себе временный приют, а потом оставили его. Внутри валялся драный ватник. От него пахло не по-хорошему, но мы свалились на эту подстилку, будто на долгожданную постель. Тюнчик и Пузырек съежились, стали вздрагивать. Я велел им снять курточки, закутать ноги, а сверху укрыл своей распахнутой брезентовой ветровкой. Остался краешек – чтобы кое-как укрыться и мне.
Ребята быстро засопели (Тюнчик – со всхлипами), а я лежал и смотрел в просвет дерюжного «полога». Снаружи громоздились черные скрещенные балки, между ними царствовала белая луна. Будто была одна она была на целом свете. И все казалось каким-то инопланетным, нездешним.
Но я думал о здешнем. Что делать дальше? Был бы один – проблем в сто раз меньше. А куда я с таким «семейством»? И осень на носу… Думал, думал, и ничего в голову не лезло, кроме «гриновского» варианта: "К морю…"
Утром я сказал голодным неумытым малькам:
– Вот что, парни. Будем двигать на Юг. К теплу. Сперва надо только подкормиться.
Я велел им умыться у ржавой трубы, из которой бежала чахлая струйка. Потом, на рынке у ближней товарной станции, мы выпросили у нескольких добрых дядек и теток деньжат ("дайте на хлебушек, два дня не ели"). Купили три булки и банку фасоли в томате, которую я вскрыл карманным ножом. А еще – бутылку простой питьевой воды. Поели, запили. И пошли искать подходящий товарняк. Для начала – любой, лишь бы ехал хоть примерно в южную сторону. И здесь, казалось бы, нам повезло третий раз. Мы увидели как по крайнему пути, среди бурьяна, движется состав. То есть его хвост. В самом хвосте была платформа, на которой громоздились желтые рулоны (похоже, что бумага).
– Догоняем!
Ехала платформа тихо, но и мы не могли бежать быстро: у Тюнчика плохо сгибались колени с засохшими коростами. Наконец я подхватил его на руки. Догнал платформу, поставил Тюнчика на буфер, потом толкнул через борт. Пузырек ловко забрался сам.
– Клим, скорее!
Но в этот миг я услышал:
– А ну стой, сукины дети!
Трое мужиков с карабинами, в сизых полувоенных куртках бежали за нами. Они бежали быстро, а платформа, хотя и набирала ход, но все еще двигалась медленно. Ясно было – достанут.
…И опять стало как в кино или во сне. И звон в ушах. Я сказал:
– Ребята, не бойтесь, я вас догоню. – Задрал рубашку и вынул из-под брючного ремня пистолет.
Просто я не мог придумать ничего другого.
Надо было задержать их. Ведь, если поймают, загремим в приемник.
– Стойте, пожалуйста, – сказал я. Даже не сказал, попросил. Но пистолет направил на них.
– Ах ты… – Они заматерились на бегу, и один скинул с плеча карабин.
Я понимал: стрелять по пацанам они не будут, пугают. И хотел одного: рассчитать момент, когда я смогу догнать убегающую платформу, а они уже не смогут. Но тут стрелок жахнул в воздух, и у меня палец сам собой нажал на спуск. Пуля (слава Богу) рванула землю в стороне от стрелков, между шпалами. Сам не зная зачем, я выпалил туда же, далеко перед охранниками, еще два раза. Они остановились. Я оглянулся, увидел далекую уже платформу, лица Пузырька и Тюнчика, вцепившихся в дощатый борт. И в этот миг меня накрыла мягкая чернота…
До сих пор я не знаю, что это было. Или оглушили меня сзади, или какой-то непонятный обморок…
Я пришел в себя в больничной палате (потом оказалось – изолятор детприемника). Отлеживался пару дней, затем оказался в "группе временного содержания". Начались допросы-расспросы. Два следователя – лысый дядька в штатском и противно-ласковая тетка в ментухаевском мундире с погонами штабс-капитана вытягивали из меня: что и как… А я ничего и не скрывал! Все выложил. И про прежнюю жизнь, и про Моргана, и про Пузырька с Тюнчиком. Нажимал на то, что Морган, возможно, торгует пацанами для подпольной клиники. Следователи понятливо кивали и переглядывались. Однажды дама в мундире шепотом сказала дядьке: "Маниакальный бред"… А еще я просил узнать, что стало с Пузырьком и Тюнчиком. Это меня мучило больше всего. Они опять кивали и обещали выяснить. Но не выяснили, перестали появляться.
Зато однажды пришли два строгих мужика в прокурорской форме и сообщили, что комиссия по делам малолетних нарушителей закона приняла на мой счет решение. Поскольку я оказывал вооруженное сопротивление представителям власти, меня следует поместить в спецшколу закрытого типа. Там будут меня учить и воспитывать до совершеннолетия, чтобы превратить в полезного для Империи члена общества.
Тут же они усадили меня в машину (я впервые ехал в такой роскошной, в "Нассахате"), и отвезли в поселок Постышево, на территорию за колючей проволокой. Там стояло четырехэтажное школьное здание и несколько двухэтажных казарм.
Ну, в общем-то обычная колония для "мелкого народа", хотя и называлась школой. За проволоку не вздумай сунуться! Учиться заставляли всерьез (может, это и хорошо, меньше скучаешь), за двойки попадало крепко. И всё – по струночке. На любой вопрос надо отвечать, как требует устав. А самому вопросов лучше не задавать. Вся жизнь, от подъема до отбоя, – по расписанию, в школу, в столовую – строем. Телевизор – только два раза в неделю. Зато работа в мастерских – маркировка упаковочных ящиков – каждый день…
Ну, а внутри казармы власть была, конечно, у больших парней, у «генералов» – не поспоришь, не пикнешь. Но ко мне «генералы» относились неплохо. Да и другие ребята тоже. Поскольку я был «Стрелок». Известия о моих приключениях просочились в школу. Попытка отбиться от ментухаев с помощью оружия (а охрана дороги считалась все равно что ментухаи) выглядела делом геройским. И то, что я защищал не только себя, но и мелких пацанят, мне тоже засчитали в заслугу. В общем, понемногу привык я к такой жизни. Давила на мозги только жуть однообразия да еще тревога за Пузырька и Тюнчика: что с ними стало? Грызла мысль, что это я виноват в их несчастьях.
Плохо было и то, что потерялась книга "Алые паруса". Когда я очнулся в детприемнике, ее со мной не оказалось.
Конечно, в спецшколе была библиотека, но совсем не было времени и возможности, чтобы где-то спрятаться с книжкой, отвести душу. Иногда только на самоподготовке сунешь под учебник "Гека Финна" или «Человека-амфибию», малость расслабишься…
Учился я в шестом классе. Осень прошла и зима, весна подкатила. Весной тоска, она самая нестерпимая… В начале апреля я попробовал рвануть из школы. Думал – окажусь на свободе, помотаюсь по разным местам, узнаю, может быть, что-то про Пузырька и Тюнчика… Поймали меня почти сразу, в километре от школы, на автобусной остановке. Ну и… в общем-то ничего страшного. Начальник группы намекнул «генералам», чтобы повоспитывали меня резиновым шлангом, но те ко мне отнеслись снисходительно (Стрелок же!), «учили» вполсилы, со смешками. Потом я отсидел трое суток в штрафном изоляторе (при этом разрешалось читать) и думал, что все обошлось.
Но в середине апреля меня вызвали к начальнику школы. То есть отвели. Кроме начальника по прозвищу «Турнепс» (голова редькой вверх) там были двое не из школьного начальства. Оба худые, очкастые, в одинаковых гладких костюмах.
– Господин начальник школы. Воспитанник группы номер шесть Климчук по вашему…
Турнепс махнул рукой: отставить рапорт. И сказал очкастым:
– Вот он, перед вами…
Один из незнакомцев проехался по мне очками и будто подвел итог:
– Значит, эта белобрысая бестия – тот самый Григорий Климчук…
"Кранты, Стрелок, – сказал я себе. – поедешь в штрафной интернат на Белорыбье…" Об этом воспитательном учреждении, что на Белорыбинском озере в Северо-Замойском уезде, ходили жуткие слухи.
Второй, с гладкой блестящей прической, воткнул в меня взгляд очков, будто канцелярские кнопки.
– Твой отец – Юрий Львович Климчук?.. Можешь называть меня "господин инспектор".
– Так точно, господин инспектор. Юрий Львович Климчук.
– Что тебе о нем известно?
"А что вам от меня надо?"
– Он… работал в журнале, а когда мне было два года, его почему-то арестовали, господин инспектор. А год назад он… умер в больнице…
– Откуда тебе это известно?
– Я… это мне… – "Господи, я же сейчас выдам Михаила Гаврилыча!"
– От директора прежней школы ему это известно, – сказал «блестящеголовому» другой очкастый. – Тот зачем-то проинформировал юношу перед тем, как… ну, в общем ясно…
Инспектор опять уставился "кнопками":
– У тебя были какие-то связи с отцом?
– Никак нет, господин инспектор.
– А ты врешь, голубчик, – невыразительно произнес напарник Инспектора. – Ты получил от него письмо.
"Вот оно что!"
– Но… письмо… это же не связь… господин начальник. Я же не отвечал на него. Даже не знал, куда…
– А как попало к тебе письмо? – вдруг вмешался Турнепс.
– Я… был на прогулке во дворе, господин начальник школы. Меня сквозь решетку, то есть сквозь забор, окликнул какой-то человек. Сунул конверт и сразу ушел. Я его не запомнил, господин начальник школы…
– Конспиратор… – все так же невыразительно заметил Инспектор.
– Будешь выкручиваться – пожалеешь, – пообещал Турнепс
– Никак нет, я не выкручиваюсь, – господин начальник школы. – Я говорю все как есть. Зачем мне выкручиваться…
– А где письмо? – тусклые "канцелярские кнопки" на миг сверкнули, как ртуть.
– Я… его съел, господин инспектор.
Все трое одинаково мигнули. Напарник Инспектора не поверил:
– Что за бред!
– Никак нет, господин начальник. По правде съел. Честное слово…
– Зачем?! – почти крикнул Инспектор.
– Я… не хотел, чтобы оно… чтобы кто-нибудь другой его увидел. Стали был лапать, разглядывать. А оно… было мне дорого… – Я даже не добавил "господин инспектор".
Кажется, у меня получилось правдоподобно. Однако они не поверили. Напарник Инспектора даже усмехнулся.
– Наверняка директор наплел мальчишке, что в письме какая-то опасность.
– Никак нет, господин начальник! Михаил Гаврилович даже не знал про письмо!
– Молчать, когда не спрашивают! – рявкнул Турнепс. – В изолятор захотел?
– Виноват, господин начальник школы.
Инспектор спросил:
– А что было в письме?
Я ответил не сразу… В письме не было ничего про посторонних. Никаких чужих имен, адресов, дат. Ну, ничегошеньки такого, что могло кому-то повредить. Опасность могла быть в самом факте, что
Турнепс рявкнул опять:
– Ты что молчишь, как заткнутый! Отвечай!
– Виноват, господин начальник школы. Я вспоминаю… Да, я помню всё. Даже наизусть…
– Вот как! – обрадовался Инспектор. – Ну, излагай. – Он шевельнул на краю стола блестящий аппаратик. Видимо, диктофон. И я… стоя навытяжку и глядя мимо всех лиц стал излагать.
Едва я начал говорить, сделалось тошно. Стало понятно, что я предаю отца, себя, свое тайное имя Грин, самого писателя Грина… и вообще все хорошее… Даже кота Юшика (а он мне здесь, в школе, стал сниться иногда; будто приходит в темноте большой ласковый кот, укладывается у меня в ногах, урчит негромко, и я знаю, что это именно Юшик). Но я не мог остановиться, Слова выскакивали сами собой, их подталкивал сидящий во мне страх… И когда я кончил говорить, то не выдержал, побежали слезы.
Инспектор пренебрежительно сказал:
– Довольно, пусть идет… – И дежурный воспитатель сопроводил меня в казарму.
Я шел как оплеванный. Пробовал успокоить себя: "Никого же я не выдал, никому ничем не повредил…", но все равно тошнило от липкого отвращения к себе. Однако было и какое-то облегчение. От надежды, что теперь оставят меня в покое. Ведь я же сказал все, что знал! Почти…
Напрасно я надеялся.
Меня стали вызывать на допросы раз за разом. Заставили написать от руки содержание письма. Велели глотать горькие таблетки, от которых наступало полное разжижение в мозгах и в теле, когда нет возможности хитрить и что-то скрывать. Так я признался в конце концов, что да, директор интерната предупредил меня про опасность письма. И что именно он отправил меня на встречу с тем, кто это письмо принес…
Впрочем, директор мало интересовал Инспектора и его напарника. Интересовали я и текст письма. Допытывались, не упоминались ли в строчках слова «ключ», "пароль", «информация», "адрес". Я клялся, что ничего такого не было.
– Я же все сказал, до последней буковки!
– В буковках твоих есть нестыковочки, – терпеливо разъяснял инспектор. – Когда ты читал письмо наизусть, то в песенке у тебя было: "Купил нам папа елочку", а в письменном варианте: "Принес нам папа елочку".
– Но господин инспектор, это потому, что я не помню точно. Могло быть так и так!
Здесь я врал. По правде-то было: "В лесу нашли мы елочку…" Такую крохотную неточность я сохранял в себе, будто какое-то последнее оправдание. Понимал, что никакой роли она не играет, но было ощущение, что, если обману дознавателей хоть в этой малости, значит, не самый полный предатель, значит, есть какой-то просвет…
– Я правда не помню! Я же не знал, что это важно!
– Здесь всё важно, Григорий Климчук… А что за мотив песни "Уралочка"?
– Спортивная песня, иногда поют по телеку…
– Спой.
– Я… не умею петь, господин инспектор.
– Ты мне еще поломайся. Запоешь сейчас, как звезда эстрады, – пообещал Турнепс.
Что делать, я запел, давясь от стыда, марш спортивного клуба. Инспектор выслушал один куплет, поморщился:
– Да, не Карузо… Ладно, в общем ясно… Иди…
Но и это был не конец. Они меня вызывали снова и снова, выскребали до самого дна. Допытывались, не помню ли, хотя бы смутно, подробности домашней жизни. Выспрашивали про тетю Анюту. Про ее последнюю встречу со мной. И снова заставляли читать наизусть письмо и писать его карандашом…
А один раз я, кроме знакомых следователей, увидел еще одного, в белом халате. Он скучным голосом велел:
– Разденься до трусов и майки.
Я обмер, но спрашивать «зачем» не посмел. Этот дядька (я назвал его про себя "Эскулап") раскрыл чемоданчик, там оказался прибор со стрелками и проводами. Эскулап велел сесть, прицепил ко мне всюду холодные присоски. Снова мне приказали читать наизусть письмо и смотрели, как ползет из чемоданчика бумажная лента с зубцами. "Детектор лжи", – подумал я.
Эскулап просмотрел длинную бумагу, пожал плечами.
Инспектор сказал напарнику:
– Значит, нужны иные меры. Завтра…
Назавтра меня повезли куда-то из школы. Куда, я не знал, окна фургончика были зашторены. Воспитатель нашей группы по прозвищу Скрипач каменно молчал. Мы подъехали к серому казенному дому, меня ввели в комнату вроде медицинского кабинета. Скрипач остался снаружи. Внутри оказались Инспектор, его напарник и снова мужчина в халате, но не Эскулап, а незнакомый. Присоски ко мне теперь цеплять не стали, приказали сесть на табурет у стенки.
Инспектор, блеснув глазами-кнопками, доверительно сказал:
– Тебе, Климчук, полезно посмотреть, как разговаривают с теми, кто пытается что-то скрыть.
Меня дернуло ознобом.
– Но, господин инспектор… Я же все… что помнил…
– А надо, чтобы вспомнил побольше… Сиди, сиди…
У другой стены стоял белый стол с приборами. Вошла женщина, похожая на инспекторшу детприемника – с привычно добродушным лицом. Села, придвинула бумаги. Оглянулась на дверь.
– Давайте мальчика…
В дверь быстро (будто его подтолкнули в спину) шагнул мальчишка. Чуть помладше меня. Босой, с торчащими как сосульки мокрыми волосами, с приоткрытым ртом. Он был в порванных джинсах и грязной белой майке. На миг мы встретились взглядами, и в глазах у мальчишки было… была… какая-то совершенная безнадежность, полное прощание с белым светом. Дядька в халате шагнул к нему, но женщина помахала пальцем:
– Пока не надо, Яков Яковлевич. Мы проговорим попросту. Теперь Саша будет отвечать откровенненько, без хитростей. Мальчики должны быть честными. Верно, Саша? – Она глянула на стену, где в раме под стеклом висел портрет кудрявого пацаненка – императора Андрея Первого (ныне усопшего). И опять на обмякшего мальчишку.
Он то ли вздрогнул, то ли икнул:
– Я ведь и так… Я всё…
– Конечно, конечно. Только нужно, что бы ты
– Я совсем… я правда…
– Хорошо, хорошо… Значит, ты говоришь, что не знаешь тех ребят?
– Я правда не знаю! Только рыжего видел один раз у зоопарка, случайно! Я правду говорю!..
– Ох, правду ли?
– Да! Ну, зачем мне врать? Я ведь все равно уже сказал, что вы хотели! Я же признался, что это я позвонил про бомбу! Это не я, но если вам надо, пусть я…
– Вот видишь, ты опять…
– Ну, я, я!.. Только, пожалуйста… Я больше не буду!
– Ты изрядный путаник, Сашуня. Вчера говорил одно, сегодня другое… Давай по порядку. Я стану спрашивать, а ты отвечай: да или нет…
Мальчик опять крупно вздрогнул и закивал.
– Ты был с ребятами у киоска газеты "Имперский вестник", когда он загорелся?
– Да!
– Ты принимал участие в поджоге?
– Нет!.. То есть да!.. Надо обязательно отвечать «да»? Вы скажите…
– Ты звонил в школу о бомбе?..
…В этом разговоре было что-то обморочное. Я перестал понимать содержание. "Да… Нет… То есть да, да… Я больше не… Я не хотел… Я же всех назвал, кого знал…" Мне казалось, что прошло не меньше часа…
Дядька в белом халате поморщился и сказал:
– Инна Порфирьевна, мне кажется, что уже…
Я увидел, что мальчик Саша сейчас упадет. И опять на секунду встретился с ним взглядом. Во взгляде этом была (или мне показалось?) мольба о помощи.
А что я мог сделать? Я сам был такой же…
Гад в халате мельком глянул на меня и потянулся к мальчишке.
– Не надо… – выдавил Саша.
Инна Порфирьевна опять подняла палец.
– Да, голубчик Яков Яковлич, подождите. Мы еще не кончили…
Саша вдруг повалился на колени.
– Ну, пожалуйста! Я же все сказал!.. Я еще скажу, что хотите! Все, что надо!.. Ну, я же сдаюсь! Я абсолютно сдаюсь!.. – И съеженно замер.
Господи, что они хотят с ним сделать?
И со мной…
Ужас мальчика Саши стал вливаться в меня.
Все с полминуты как-то выжидательно молчали. Потом Инспектор улыбнулся мне почти по-приятельски.
– Видишь, дорогой мой, как бывает, если
Ужаса не стало. Будто что-то вмиг сгорело внутри.
С отчаянной, резкой, как боль, тоской я пожалел, что сейчас у меня нет пистолета. Эх, если бы как тогда, в подвале у Моргана!..
Я встал.
– Вы не люди… Чтоб вы сдохли, сволочи! – Схватил двумя руками и взметнул тяжелый табурет…
И опять мягкая тьма, как тогда, на рельсах, накрыла меня, заслонив от всего на свете.
…Больше меня не допрашивали. И даже ничего не сделали за мою ругань, за отчаянный замах табуретом. Я сутки пролежал в медицинском изоляторе. Потом пошло все по-прежнему. Двадцать пятого мая закончилась учеба в шестом классе. А на следующий день был разговор с Мерцаловым про ампулу и приказ собираться в дорогу.
Что дальше – я уже рассказывал…
И все это я без утайки поведал новым друзьям в Инске, когда Май попросил рассказать о главном. Там на берегу, у костра. Я говорил, говорил, а Света, Май и Грета стояли, взявшись за руки, слушали и не перебивали…
– Ну вот… всё… – Мне показалось вдруг, что я один на пустом берегу. Будто ребята отодвинулись далеко-далеко. Но это лишь на секунду. Нет, вот они рядом! И Грета почему-то держит меня за локоть.
– Грин… Ты не обижайся, но пока ты рассказывал, у Мая в мобильнике работал диктофон. Все записалось. Если хочешь, мы сейчас сотрем…
Я не знал, хочу ли я.
– А зачем вам… все это?
– Но ведь надо же что-то делать! – воскликнула Света.
– Что? – туповато спросил я.
– Много чего… – отозвался Май. – Тут сразу и не сообразишь…
– Жаль, что Витя ушел, – сказала Грета. – Ну, ничего. Сейчас позвоним…
Лыш не знал никаких научных терминов и выражений. Не запоминал их. Там, где образованные люди сказали бы: "Данные факты вызывают у меня цепь непредвиденных ассоциаций", Лыш изъяснялся проще: "В голове – опять завязочки"…
В тот день особых завязочек не было. Ну, подумаешь, встретил парня Валерия (студента, кажется), с которым у них стыковка насчет Песков! Что особенного, если у людей случаются одинаковые сны (тем более, что в общем-то и не сны это)? А на белобрысого мальчишку по имени Грин Лыш сперва не обратил внимания. Решил, что это новичок из отряда сестрицы-командирши. И лишь в сумерках, когда летел домой, что-то щелкнуло в мозгах у Лыша. Он в один миг понял… нет, почуял… нервами ощутил: что-то здесь есть. Какая-то завязка, где в одном узелке Валерий, Грин, он (то есть Лыш) и странное, рассеянное в вечернем воздухе беспокойство.
Это требовало разгадки.
Прискакав домой, Лыш сжевал круто посоленную горбушку, запил молоком из холодильника и сел на табуретке в позе размышляющего йога. Он и правда размышлял. Мама сказала:
– Почему не поужинаешь по-человечески? На плите гречка и сосиски.
– Не-а. Пусть Гретхен их ест… Но она тоже не будет, бережет фигуру.
– Только мои нервы никто не бережет, – пожаловалась мама. – Кстати, где эта особа?
– Грета унд Света шпацирен, – доложил Лыш, который в третьем классе начал изучать немецкий язык.
– Позвони ей, пусть немедленно идет домой. Иначе я… не знаю, что сделаю.
Лыш выволок из кармана похожий на мыльницу мобильник.
– Генриетта! Мама сказала, что если сию минуту не придешь, она оторвет тебе голову!
– Не говорила я этого! – жалобно возмутилась мама.
– Она не говорила… но оторвет… Что?.. Ма-а, она сказала, что, пока не пришла, оторви мне… Но я сейчас занят, я иду ночевать к Веткиным.
Веткины были Света, Май и все их большое семейство.
– Еще не легче! Зачем?
– Дела…
– Только тебя там и не хватало! У них повернуться негде, шестеро детей!
– Сейчас, наверно, даже больше. Но повернуться есть где. Толь-Поли построили вигвам, я лягу с ними.
– И что это за дела на ночь глядя!
– Те, что надо обсудить…
– Скорей бы вернулся отец, взялся бы за ваше воспитание.
Отец по контракту работал на норвежской нефтяной платформе.
– Ему будет некогда. Ты заставишь его делать ремонт.
– Тогда я сама в конце концов возьмусь…
– Тебе тоже некогда. У тебя курсы…
– Ох, верно. Мне надо еще три английских страницы перевести.
– Лучше посмотри телек, там сериал "Бразильская теща". А страницы я тебе завтра переведу…
– Что-о? Ты знаешь английский?!
– А чего такого? – сказал Лыш.
– Когда ты успел?
– Ну… я не специально. Как-то само. То в Информатории, то на британском канале…
– Ну-ка, скажи что-нибудь по-английски.
Лыш поморщил лоб и произнес фразу, из которой следовало, что сейчас ему пора убегать, а завтра он готов оказать любимой маме всяческую помощь. Произношение было ужасное, но по содержанию вроде бы все верно.
– Чудовище, – простонала мама. – Почему же у тебя в школе-то одни тройки?
– Но там же не спрашивают английский. А таблицу умножения выучить все некогда. И зачем она, когда есть калькулятор?.. Ма-а, я поехал…
На крыльце Лыш тихонько свистнул. Тонконогий стул выбрался из кустов сирени, подскакал к ступеням.
– Хороший мой Росик, – шепнул ему Лыш. – Ну, давай. Напрямую, через заборы…
В доме Веткиных светилось только одно окно. Кстати, открытое. Лыш спрятал Росика за поленницу, подошел к окну. В большой комнате, у выключенного телевизора, сидели в одном обширном кресле Май и Света. Склонились над коробочкой Мая. Лыш ногтем стукнул по стеклу.
– Это я…
– Лезь, – не оглядываясь, позвала Света.
Лыш неуклюже, но проворно преодолел подоконник, по-турецки сел на половик перед креслом.
– Чего хочешь? – сказала Света. – Чаю с вареньем или сока?
– Ничего… – вздохнул Лыш.
Тогда Май попросил:
– Лыш, скажи. Гравитация зависит от напряжения хронополя?
– Че-во?
– Ой… Ну, сила тяжести зависит от напряжения времени?
– Конечно! А то как бы стулья летали…
– Да, верно… А сколько стульев надо, чтобы удержать в воздухе миллион тонн?
– Ни фига себе!
– Ну, а все-таки? – терпеливо сказал Май.
– Считать надо. Включи калькулятор… Вот… Мой Росик поднимает меня и может еще двоих таких же, как я. Это примерно сто кэ гэ. Миллион разделить на сто… Ты включил?
– Можно без калькулятора. Десять тысяч, – сказала Света.
– Ну вот… Тут надо полтайги на мебель извести, – обиделся за земную растительность Лыш. – Да еще не всякий стул годится… Вам такое дело зачем?
– Май хочет соорудить Всемирный Храм. Это должен быть литой шар из стела, метров сто диаметром. Человеческие души будут проникать в него, как свет… и сами делаться светлыми.
– Не хило… – отозвался Лыш. Он уважал грандиозные проекты. – А зачем эта… антитяжесть-то?
– Потому что шар… храм то есть… должен висеть в высоте, – слегка стесняясь, – объяснил Май. – Где-нибудь над полем или над озером…
– Или над Песками, – вставил Лыш. Май и Света кивнули, решив, что он про обычную пустыню.
– Да, если туда проведут дороги… – согласился Май.
Лыш размышлял с полминуты.
– А где взять столько стекла?
– Я уже думал… – сосредоточенно сказал Май. – Миллион тонн это миллиард килограммов. На земле шесть с половиной миллиардов человек. Если хотя бы каждый шестой принесет килограмм стекла…
– Это сколько же бутылок надо найти! – вырвалось у Лыша.
– Ох, Лыш, – сказала Света. – Мы серьезно, а ты…
– И я серьезно… А бутылочное стекло и не годится. Оно мутное.
– Можно найти химические вещества, чтобы оно при переплавке стало прозрачным, как хрусталь – упрямо сказал Май.
Лыш потер наморщенный лоб.
– А как сделать такой шар? Его ведь надо отливать…
– Ну да! – оживился Май. – Если убрать силу тяжести, это будет легко. Надо построить высокую, будто башня, печь, расплавить все стекло и выпустить его в пространство. В невесомости всякая жидкость принимает форму шара, это космонавты сто раз доказали… Вот и получится… А потом шар застынет.
Лыш озабоченно сказал:
– А если они не захотят?
– Кто? – Удивилась Света.
– Что не захотят? – насупился Май.
– Миллиард людей. Тащить стекло…
– Ну… главное начать, – отозвался Май не так уже уверенно. Видимо, это сомнение было и у него. – А самое главное это все-таки как убрать тяжесть…
Лыш взял себя за голову, покачался.
– Стулья тут не помогут. Нужна прямая энергия многих башен и пирамид…
– Это как в игре "Красные пески", что ли? – недоверчиво сказала Света.
– Это не игра, – нахмурился Лыш. – Многие думают, что игра, будто кто-то запустил ее по всем компьютерам. А это… что-то просачивается. По правде…
– Ты уверен? – тревожно спросила Света.
– Еще как…
– Ладно… – со сдержанным нетерпением заговорил Май. – Может, это и лучше. Лыш, а как управлять такой энергией?
Лыш пожал тощими плечами:
– Может, как в игре?
– Но там чушь какая-то и путаница! – вскинулась Света. – Бредут куда-то, катают по плитам какие-то шары, ищут их в песке…
– Не какие-то, а те, что ищет Гретхен, – отозвался Лыш. – Их не катать надо, а спускать в глубину этих… всяких сооружений. Тогда время делается послушней…
– Но Грета говорит, что это тоже игра, – напомнила Света. Их, отрядная. И следопытство…
– Иногда она говорит наоборот… – неохотно отозвался Лыш. И сменил разговор: – Грин у вас?
Света слегка удивилась вопросу:
– Конечно. Только он уже спит.
– Вы не спите, а он спит? – усомнился Лыш.
– Не веришь? Посмотри сам, – Света кивнула на дверь.
Лыш спустил ноги с табурета. Не верить было нехорошо, но любопытство пересилило. Он осторожно подошел к приоткрытой двери. В комнате на столике между кроватями горел желтый ночничок. Свет слабо отражался от потолка. На кровати с откинутым одеялом, разметав руки-ноги, спал вверх лицом светлоголовый мальчик Грин. Видно было – умаялся за день. Узелки-завязочки потуже затянулись в голове у Лыша. А тут еще Май со своим шаром. И что к чему?..
Оглянувшись через плечо, Лыш сказал:
– Жалко… Я с ним поговорить хотел. Узнать…
– Ты, если хочешь, можешь и так про него много узнать, – утешила Света. – Он рассказывал, а мы записали это на «коробочку». Сейчас будем скачивать Вите, договорились уже. Будешь слушать?
Лыш кивнул. Май протянул ему крохотный шарик-наушник на тонком проводе…
Запись истории мальчика Грина тянулась минут сорок. Когда закончилась, был уже двенадцатый час. Лыш все выслушал молча. Никаких суждений не высказал, протянул Свете наушник.
– Я пойду спать к «индейцам». Дайте какое-нибудь одеяло…
Света принесла большущий клетчатый плед и диванную подушку. С этим имуществом в охапке Лыш отправился в сад, где темнел конус обширного вигвама. Лыш сунулся внутрь.
– Эй… можно к вам?
Толя-Поля не спали. Разом обрадовались:
– Давай!
Лыш тихонько сопя, устроился между плетеной стенкой и Толей. Приготовился дремать и в этой дреме обдумывать все, что узнал. В состоянии полусна размышления – самые дельные и полезные. Но Поля спросила:
– Ты на Росике приехал?
– А на ком еще…
– Лыш, покатай! – выдохнули Толя-Поля.
– На ночь-то глядя… – отозвался он маминым тоном.
– Ну Лы-ыш…
– Только недолго…
– Ага! – близнецы радостно выкатились наружу.
Круглое сиденье было небольшим, но все же устроились втроем. Полю Лыш усадил перед собой, она спустила ноги из-под спинки. Толя пальцами встал на кромку сиденья позади Лыша.
– Росик, не сердись, что тяжело, – попросил Лыш. – Мы недалеко…
Росик не сердился. Взлягивая ножками, он обвез седоков вокруг сада, потом скакнул через забор, прокатил по темной заросшей улице, где одуряюще пахло сиренью. Прыгнул обратно в сад. Прочно встал на четыре ноги: хватит, мол.
– Спасибо, Росик! – дружно сказали Тополята, а Лыш погладил его по спинке. Росик убежал в кусты.
Когда легли, Толя спросил:
– А почему ты, Лыш, назвал его Росиком?
– Сокращенно от Росинанта. Это был конь дон Кихота.
– Ты читал про дон Кихота? – изумилась Поля. – Такая толстенная книга…
– Я тонкую читал, пересказ для младших классов. И кино смотрел…
Опять подал голос Толя:
– Я тоже смотрел… Но ведь Росик не похож на Росинанта. Тот старый и костлявый…
– Зато он очень преданный. И Росик преданный, он мой друг… Все стулья удирают, едва отвернешься, а этот привязался навсегда. Ни разу меня не бросал…
– Может, потому, что в давние времена на нем сидел такой же мальчик, как ты… – догадливо сказала Поля.
– Может быть… Спим.
– Ага… – согласились Толя-Поля и послушно засопели.
Лыш тоже стал засыпать и при этом думать про "давние времена".
…Он увидел Пески. Их плоская красноватая поверхность была приглажена ветром. Но приглаженность выглядела не совсем ровной, а мелко-ребристой, будто стиральная доска, которую мама берегла в память о бабушке.
Кое-где из-под песка виднелись мраморные плиты со стертыми письменами. Иногда в поле зрения торчали самые неожиданные предметы: мотоцикл без переднего колеса, безголовая статуя какой-то тетеньки, белый конский череп, мятый холодильник, зубчатое колесо великанских размеров, хвостовое оперение самолета… Солнце светило с блеклого неба размытым неярким пятном, но тени от предметов были четкие и черные. При этом – удивительные. Мотоцикл был с двумя колесами, статуя с головой (и волосы ее развевались), вместо холодильника чернел на песке мохнатый медведь, вместо колеса – громадное число 908…
Сухой жар солнца был крепким, но не изнурительным. И тяжести чугунного шара Лыш не чувствовал, потому что не тащил его на плече, как раньше, а вез на Росике – держал на сиденье перед собой. Ехать было легко. Лыш, как обычно, сидел задом наперед, грудью к спинке стула, чиркал носками сандалий по песчаным гребешкам (он слышал где-то, что эти гребешки называются «свей» – ветер
Лыш левой рукой держался за спинку, а правой придерживал перед собой чугунный шар. Но делал это машинально. Думал он о другом шаре. О том громадном и прозрачном, что висел впереди над Песками, как хрустальная планета. Шар весил миллион тонн. И в то же время он был невесомым, потому что составлял часть пространства. Так погруженная в воду капля внутри этой воды не весит ничего. Лыш ощущал это и не удивлялся. Он просто радовался, что круглый Храм, оказывается, уже есть, что Май сумел сотворить его так быстро и что его, Лыша, знания про Время и невесомость здесь пригодились…
Шар в небе становился то почти невидимым, то наполнялся переливами света. В нем обнаруживались прозрачные слои, стеклянные изломы, на которых загорались миллионы искр. Хрустальные миры пронизывали тонкие, как струны лучи.
"Может быть, это лучи людских душ, о которых говорил Май?" – мелькнуло у Лыша. И он метнул в прозрачность Шара
"Спасибо", – сказал Шару Лыш… И увидел впереди шагающего человека. Тот шел навстречу. Он был с посохом, в широкой, как балахон, белой куртке и в похожей на морскую зюйдвестку шляпе. Шагал молодо, легко. Лышу сперва показалось, что это знакомый. Уж не тот ли Валерий, с которым повстречались накануне? Но, когда путник подошел, стало видно, что он пожилой. Лицом и правда напоминал он Валерия, но это был словно его отец или дед.
– Таа-ха, лана-кассан а лана-то, – чуть улыбнулся путник. ("Привет тебе, юный всадник на маленьком коне.")
– Итиа танка, ната хоокко. ("Прохлады тебе, добрый путник.")
– Тта токко-сата? ("К Пирамиде?")
– Тта иа ("К ней"), – согласился Лыш, поскольку и правда держал путь к пирамиде, что черным треугольником торчала у горизонта.
И дальше они говорили все на том же языке.
– Как дела в городе Ча, мальчик? – спросил путник, опершись на посох.
– Не знаю, добрый странник, – смутился Лыш. – Я там не был тысячу лет.
Человек в зюйдвестке опять слегка улыбнулся:
– Ты ошибаешься, мальчик. Лет прошло не так уж много, и, к тому же, пески стирают их… Впрочем, это неважно… Скажи, ты уже бросал в Пирамиду шары?
– Бросал, добрый странник. И не раз… Может быть, поэтому… то есть немножко и поэтому… появился Большой Шар… – невольная горделивость скользнула в голосе Лыша. Впрочем, чуть-чуть. Оба посмотрели на хрустальное чудо, которое теперь было главным в мире. Путник снисходительно согласился:
– Может быть, и так… Но сегодня ты хочешь бросить шар с другой целью?
Лыш до этого мига не думал,
Но сейчас, когда путник в широкой шляпе напомнил ему про город Ча, многое вдруг стало видеться по-иному и вспомнилось подробно.
В этом городе Лыш был вовсе не Лышем, а сиротой по имени Кки. И старше, чем сейчас. И не с темным ежиком жестких волос, а светлоголовый… как нынешний почти незнакомый Грин…
А город был молодой. Поставили его лет десять назад люди, которые долго отступали под напором другого, более сильного народа, уходили караваном в неведомую землю. И вот недалеко от моря оторвались наконец от преследователей, нашли подходящее место, построили дома и крепость.
…Дети сидели на внешнем гребне Стены, свесив ноги и постукивая сандалиями по камням. Здесь было тихо. Голоса не долетали, и спокойное море не шумело под обрывами. Щелканье твердых подошв об известняк было единственным громким звуком. Вечернее солнце грело спины.
Сидеть вот так и качать ногами над запретной землей – занятие само по себе приятное, от него сладковато обмирает душа. Но сейчас оно не было главным. Главной была игра в «махалки-леталки». Кки, Рыбка Или и Мышонок Олики отщипывали от куска влажной глины кусочки, скатывали из них шарики размером с вишню и насаживали на концы ореховых прутьев. Сильный взмах – и шарик улетает в дальние дали. Потерявшись из глаз, падает в нетоптаные травы Чужого поля. И ты словно улетаешь за ним, причем полет этот замирательный и долгий, потому что упругая сила согнутой ветки как бы растягивает время, а того, кто летит, лишает тяжести…
Чтобы и правда не улететь (точнее, не слететь вниз), левыми руками они цеплялись за щели ракушечных брусьев, из которых был сложен гребень…
– Я – дальше всех! – задиристо сказала тощая, похожая на мальчишку Рыбка Или и приготовилась к спору. Кки снисходительно промолчал. Он был старше Рыбки и Мышонка почти вдвое: им шел восьмой год, а ему весной стукнуло двенадцать. Мышонок тоже молчал. Он был неловкий и понимал, что хвастаться бесполезно.
Чтобы приободрить Мышонка, Кки сказал:
– Олики сегодня тоже хорошо кидает. Гораздо лучше, чем раньше.
– Ф-фы, – сморщилась Или.
– И ничего не "фы", – сказал Олики и придвинулся к доброму Кки.
Наконец глина кончилась, остаток разделили на три порции. Последние шарики, мелькнув на солнце, улетели далеко за крепостной ров. Кки отложил прут-махалку, потянулся и вскочил. Качнулся. Или ойкнула. Олики вцепился в его щиколотку.
Кки засмеялся и прыгнул на утоптанную толщу стены. Белые волосы его взлетели и опять упали на уши. Малыши прыгнули следом (Олики при этом упал на корточки).
Когда люди Каравана строили заслон, они из пиленых известковых брусьев сложили две стены – каждая толщиною в рыбачий аршин. Промежуток между стенами – шириной в пять шагов – завалили глыбами ракушечника, засыпали щебенкой, песком и землей. Над утрамбованной полосой с двух сторон оставили каменное ограждение – взрослому воину по пояс, Кки по грудь, Рыбке и Мышонку по самый подбородок. Так и получилась могучая и неприступная Стена. Длина ее была полторы тысячи шагов. На севере Стена упиралась в скалистые откосы Буковой горы, на юге уступами спускалась к морю. Там у самой воды стояла Квадратная башня. На ее верхней площадке после заката зажигали костер, чтобы рыбачьи лодки и грузовые лайбы в сумраке не потеряли пристань.
Отсюда, с середины стены, был виден лишь самый верх башни с зубчатым ограждением. Пристань же совсем пряталась за кромкой берега. Зато хорошо различима была мощеная квадратными плитами дорога, что вела через каменистую пустошь к городу.
Сам городок восточным краем примыкал к стене, а с других сторон опоясан был приземистым валом. Белые домики в окружении жидких виноградников рассыпаны были по склону холма. Невысокое, зависшее над холмом солнце освещало рыжую черепицу и серые сланцевые плитки плоских крыш.
Скоро солнце совсем уйдет с неба. Смотришь на его уход, и кажется, что оранжевый шар прячется за ближнюю холмистую складку земли. Но Кки знал (да и малыши знали), что за невысоким перевалом еще много обитаемого пространства. Там долина с рощами и обширными полянами, она тянется до Реки. А за Рекой… там, говорят, тоже обычная земля – луга, холмы, и лишь дальше начинается То, Где Ничего Нет. Именно туда и прячется на ночь солнечный шар. Хотя все это непонятно. Ведь Там, Где Ничего Нет, шар должен исчезнуть. Как же утром он появляется вновь? Да еще появляется с другой стороны – из-за края Чужого поля! Или каждый раз это другой шар?
…Впрочем, сейчас Кки не размышлял о загадках мира. Мысли его и желания были просты.
– Идем домой. Хочется есть.
По стене между гребней шла широкая тропа. Мышонок Олики и Рыбка Или послушно зашагали по ней. Рядышком. А Кки – в нескольких шагах позади. Шел и смотрел на малышей. Со спины они были похожи на двойняшек – оба темноволосые, коричневые, щуплые. В куцых ребячьих юбочках из серой холстины с широкой бахромой вокруг бедер. У Или только одно отличие: девчоночье ожерелье из мелких ракушек. И шагала Или вертляво, с заметной нетерпеливостью. А Олики прихрамывал. Когда-то, еще во младенчестве, он сильно повредил ступню и с той поры при ходьбе припадал на левую ногу. Потому и прозвище – Мышонок. Известно ведь, что мелкие полевые мыши любят вставать на задние лапки и при этом ковыляют на них, как смешные человечки… А Или была верткая, резвая и плавала среди прибрежных камней лучше всех своих приятелей и приятельниц.
И на суше была она неугомоннее многих. Вот и сейчас оставила Мышонка, ускакала вперед, присела у ракушечной глыбы – будто нашла что-то.
И правда нашла!
– Олики, смотри! У-у-у! Ы-ы-ы! – И к нему!
Олики обмер на миг. Заорал. Бросился назад, чуть не сбил Кки. Потерял сандалию, запнулся, растянулся на утоптанном гравии. Сел, съежился, заслонился ободранными ладошками:
– Не надо! Уйди! Кки, чего она!..
Было отчего удариться в панику. Особенно боязливому Мышонку. Или с ехидной улыбкой несла за лапку черного паука-мохнатку. Громадного, величиной с кулак! Такие страшилища встречаются не часто, живут они в каменных щелях и лишь изредка вылезают на солнышко. Они не ядовитые, но кусачие и злые.
Олики наконец заверещал так, что ушам стало щекотно. Зажмурился, брызнули слезы. Он видимо, и ушибся крепко к тому же.
– Рыба, не смей! – гаркнул Кки со всей строгостью и полным правом старшего. И не просто старшего, а того, кто появился на свет еще в пути, в Караване – в отличие от этих малявок, родившихся уже здесь, в городе Ча.
Или сразу усохла, перестала улыбаться.
– Он же неправдашный! Я из травы слепила… чтобы попугать…
– Игрушечки… – проворчал Кки. Теперь он и сам видел, что мохнатка сделана из комка сухих водорослей с лапами-стебельками. Но на первый взгляд – будто настоящая.
Олики стыдливо сопел и моргал мокрыми ресницами. Потом взвизгнул, сжал кулаки. Бросился к девчонке.
– Дура, блин какашкин! Убью!
Никого бы Мышонок не убил, он и стукнуть-то не умел как надо. Но виноватая Или струхнула. И бежать! Олики, сильно хромая, – за ней. Добежал до оброненной сандалии, схватил, в ярости запустил вслед обидчице! Рыбка оглянулась, закрыла голову локтем. Сандалия крепко ударила по твердому локтю и рикошетом ушла в сторону. За внешний гребень Стены.
Сразу все онемели.
Потом Олики заплакал. Уже не зло, а беспомощно.
Ох, Мышонок ты, Мышонок, до чего же невезучий! Ни чего-то у тебя не получается. Даже бросить не можешь толком.
Сандалии у Олики были не то, что у Кки или Рыбки. У этих двоих – старые деревяшки с матерчатыми полосками крест-накрест. А у него – новенькие, недавний мамин подарок, с кожаными подошвами, с узорчатыми бронзовыми пряжками, что чеканит (и продает недешево) местный мастер дядюшка Атти. Потерять такую обувь – ого-го…
Втроем подошли к ограждению, животами забрались на широкие камни, свесили головы.
– Наверно, вон туда улетела, – покаянно вздохнула Олики.
"Вон туда" – это в ров. На его крутой склон, в заросли дрока и ломкого дерихвоста с сухими шариками-колючками… Да не все ли равно! Пускай бы даже лежала на виду, на травянистой полосе между подножьем стены и рвом. Все равно это уже
Дело была даже не в страхе наказания, а просто в
Да и все равно ребятам было не спуститься! Высота отвесной стены – три боевых копья. Копье же, как известно, на локоть выше головы самого рослого мужчины.
– Ладно, чего уж теперь… Пошли домой, – пробормотал Кки. Он был вроде бы ни при чем, но все равно виноватый: старший, не уследил за маленькими.
Олики, царапая живот о ракушечник, покорно сполз на тропинку. Кки и Рыбка прыгнули следом. Мышонок уже не всхлипывал, но глаза все равно на мокром месте. И был он такой понурый. Каждый понимал,
Или подобрала с земли брошенный прут-махалку.
– Возьми. Отец все равно пошлет за таким. А если увидит, что ты… сам… тогда, может, он не так сильно…
Это она без всякой насмешки, с искренней заботой о Мышонке. Но Олики не внял доброму совету. Он всхлипнул опять и сказал Поганой Тухлой Рыбе, куда она должна вставить этот прут себе вместо хвоста.
Кки, как ни огорчен был, не удержался, хихикнул. Или тут же перекинула на него и досаду свою, и виноватость:
– Чего смешного! Тебя-то лупить некому, потому и горя мало!
Это она правду резанула. Обычай не позволял взрослым трогать даже пальцем мальчишек и девчонок, если это не их дети. Только отец и мать могли учить озорников и неслухов, как это заведено с самого начала мира. Но мать Кки умерла через год после его рождения, а отец погиб в охранении, защищая тылы Каравана от последних набегов…
Кки жил по очереди в разных семьях, меняя их два раза в год, как предписывали обычаи. Был сыт и одет, в школу ходил, как все его ровесники. Одни семьи относились по-доброму, другие насупленно, однако никто сироту не обижал, не принято было. В крайнем случае посадят на денек в чулан и не дадут обеда, если сильно набедокурил. Но за Кки больших грехов до сих пор не водилось, только простые ребячьи шалости.
Кки не разозлился на глупую Рыбёшку за ее слова. Он просто стоял и копил в себе жалость к маленькому Олики. Чем больше жалости, тем больше у него, у Кки, права решиться на отчаянный поступок, о котором он думал не раз. Думал с обмиранием в душе и с желанием. Но раньше было только желание, а теперь
– Не хнычь, – насупленно сказал Кки Мышонку. И стал разматывать на себе ассахор.
Как у пастуха кнут, как у кузнеца кожаный фартук, а у каменщика рукавицы и зубило, так у рыбака и кормщика – ассахор. Прочный шнур с узелками через два локтя друг от друга. Носится вокруг пояса, сплетенный в плоскую косицу. Плетение такое, что снасть распускается и вытягивается на всю длину от одного умелого взмаха. Она, эта снасть, – для самых разных нужд. Ее бросают с борта на пристань для подтягивания лодки; ей крепят груз, когда волна раскачивает лайбу. Ею заменяют порванный шкот, на ней буксируют мелкие дощаники. С ее помощью смиряют хлещущую парусину, если ту шквалом сорвала с рейк
Владеть ассахором считалось доблестью у мальчишек возраста Кки и старше. Кки владел. Ну, может, не так умело, как большие ребята, однако сейчас особого искусства и не требовалось. Закрепить шнур за каменный выступ, спуститься по узелкам на трехкопейную глубину – подумаешь! Самое трудное было – унять в себе жутковатое замирание и беспорядочное прыганье сердца.
Кки унял. Попросил у Небесной Девы прощения и помощи и… спустился.
И ничего не случилось. Только царапался дрок и цеплялись за дерюжную ткань мальчишечьей юбки-чуммако шарики дерихвоста. Сладко пахло овражной травой-семицветкой…
Сандалия нашлась быстро, в листьях этой самой семицветки. Довольный Кки сунул ее за тугой пояс чуммако и без труда поднялся по ассахору на гребень Стены. Пока он лез, не смотрел наверх, смотрел на узлы, чтобы не пропустить их. А когда забрался и прыгнул с гребня на тропу… увидел перед собой двух стражников. Тех, что обычно несут вахту на Квадратной башне.
Родители, конечно, выдрали Мышонка и Рыбку. Но не всерьез, а так, для порядка (Мышонок даже не верещал). Потому что большой вины у малышей не было. Была она у Кки…
Главные люди города Ча собрались в Круглой палате Управы, чтобы решить: как поступить с мальчишкой. Привели и его самого. Кки стоял перед знатными лицами с опущенной головой, теребил край чуммако, и все же в нем не ощущалось раскаяния. Спросили: как он посмел
Стали ломать головы. Случай-то был такой, какого никто не мог вспомнить! А раз нельзя вспомнить, нелегко и придумать, что тут делать.
Наконец хозяин гончарных мастерских, толстый и добродушный дядюшка Пакси Ту, сказал, что готов усыновить сироту Кки, а уж после этого можно будет поступить по-отцовски и выдать негоднику все, что он заслужил. Но для этого надо было, чтобы мальчишка сам признал гончарного дядюшку папашей, без такого согласия усыновление не действительно. А Кки не признал, буркнул:
– Вот еще…
– Тогда будешь до осени сидеть в подвале Управы и молиться, чтобы Небеса простили тебе твое беспутное поведение, – пригрозил советник Шук.
– Не буду, – угрюмо сказал Кки.
Знатные люди запереглядывались.
– Как же ты не будешь, если мы подпишем вердикт? – выразил общее недоумение советник Шук. – Ты живешь в этом городе и обязан чтить его обычаи.
– А я не буду жить в этом городе, – вздохнул Кки. – Я уйду.
Какое-то время все молчали (и опять переглядывались, конечно). Потом несколько человек разом спросили "куда?"
– Куда глаза глядят…
Опять помолчали. Наконец жалостливый хозяин трактира "Хорошая девочка" по-женски пригорюнился:
– Сгинешь…
– Там поглядим, – сказал Кки. Он понимал, что сгинуть может запросто. Но… и гордость в нем была, и какой-то голос все сильнее звал в дорогу.
Знатные люди развели руками. Если решил уйти – дело хозяйское. Родителей у мальчика нет, значит, он человек вольный. А вольному, как говорится, воля.
К вечеру добросердечные тетушки собрали путнику узелок: запасная одежонка, печеная курица, каравай, фляжка. Вытерли уголками платков глаза: "Храни тебя Небо…" Несколько ребят, в том числе и Рыбка с Мышонком (в своих дорогих сандаликах) проводили Кки до ворот в городском валу. Помахали вслед. Кки тоже помахал им и пошел, не оглядываясь (чтобы не заметили его мокрых ресниц).
Все думали, что он пойдет за холмы, в сторону Реки, где встречаются иногда крестьянские селения давних жителей этой страны. Кки и вправду сперва шагал туда, на закат. Но, едва стало смеркаться, оставил дорогу, повернул к юго-востоку, вышел к морю, к полыхающей костром Квадратной башне, а от нее опять проник на Стену. Крадучись он скользнул мимо дремлющих на стене часовых и на ассахоре снова спустился в ров.
Сейчас было страшнее, чем первый раз, потому что в сумраке. Уже не сладко, а резко, пугающе пахло травой-семицветкой. Молодой месяц бросал на пустошь слабый зеленоватый свет. Дрожали в темноте крохотные огоньки (светлячки? или кто-то неведомый?). Далеко ухали ночные птицы.
Надо ли говорить,
И шел, шел…
Месяц стал ярче, птицы вскрикивали ближе, усталости становилось больше, а страха все меньше: видимо, зловещие
Когда проснулся, солнце стояло высоко и припекало изрядно, хотя светило оно сквозь сероватую дымку и казалось размытым пятном. Травянистой пустоши вокруг не было, Кки увидел, что лежит на красноватом песке. И кругом во все стороны был этот песок. Местами над ним торчали скальные обломки, каменные идолы.
Горизонт был ровный и пустой. Только в одном месте чернел вдали треугольник – то ли острая гора, то ли громадная постройка.
Кки был такой голодный, что съел почти всю курицу и половину каравая. Запил из фляжки. И пошел к дальнему треугольнику. Ведь надо же было куда-то идти, а это хоть какая то цель. Солнце светило справа, слева от Кки шагала его тощая тень. Четкая и ломкая. Странно, что двигалась она не в такт с хозяином, а как бы сама по себе, иногда убегала вперед. Кки не очень удивлялся – мало ли что может быть в неведомом краю.
На пути оказался толстый каменный столб с выбитыми непонятными знаками. На границе его тени Кки заметил, что-то круглое, словно полузарытый в песок чугунный гладкий шар.
Оказалось, и правда шар. Небольшой, можно обхватить двумя ладонями, но тяжеленный. Ничуть не ржавый, тускло отражающий солнце. Кки покачал его в руках и – что с ним делать-то! – хотел снова опустить в песок. И… то ли сам шар, то ли похожая на человека тень камня, то ли кто-то внутри самого Кки сказал неслышно:
"Не бросай…"
– А… куда его?
"Отнеси на Пирамиду…"
– Это вон туда, что ли?
"Туда…"
В незнакомом мире свои правила, пришельцу спорить с ними не с руки. Пришлось уложить шар в узелок вместе с половинкой каравая, фляжкой и свернутым плащом, вскинуть груз на плечо. Ого!.. А до пирамиды (до Пирамиды!) путь-то еще вон какой…
Чтобы шагалось легче, Кки поднял с песка сухую палку длиной до плеча. Пошел, опираясь, как пилигрим на посох (видел он таких иногда в городе – явившихся неведомо откуда). Удивительное дело – палка почти не вязла в песке. Туго изгибалась, будто намекала, что из нее можно сделать лук. Помогала мальчишке. В ее гибкой напряженности ему чудилось ускорение времени. По крайней мере, гораздо раньше, чем Кки ожидал, высоченная Пирамида (уже не черная, а желто-серая), выросла перед ним, раскатав до неба широченный треугольный склон. По склону уходила в высоту узкая лестница.
"Шагай вверх", – сказал утомленному Кки
Спорить Кки не помышлял. Спрашивать «зачем» – тоже. Тем более, что Кки чуял: тот, кто командует, не желает ему зла. Скорее, просит о помощи, только не жалобно, а как бы приглашая в общее дело.
Ох какие высокие были ступени, как отяжелел в тряпичном узле шар. Дрожали от слабости ноги, по-комариному звенело в ушах. Но Кки добрался до узкой квадратный площадки на вершине. Здесь его обдало прохладным ветром, усталость растаяла. В центре площадки Кки сразу разглядел круглое отверстие. Стало ясно без подсказки, как надо поступить. Кки рядом с отверстием встал коленками на острую каменную крошку, развязал узел, взял в ладони теплую литую тяжесть. Подержал секунду над круглой чернотой и развел руки.
Внутри Пирамиды коротко прогудело, звякнуло, задребезжало, залязгало, и Кки почти что наяву увидел медный механизм со множеством рычагов, зубчатых колес, узких желобов и полукруглых чашек, по которым скачет чугунный мяч. Скачет, двигает шатуны, заставляет оживать внутри пирамиды таинственные силы.
Кки встал. Узелок с остатками еды и плащом куда-то исчез. Палка вдруг встала торчком изогнулась, подпрыгнула и улетела в сторону размытого солнца.
"Теперь спускайся", – сказал
И Кки пошел вниз – уже по другой лестнице, по другому склону, лежавшему в прохладной тени. Вниз – не вверх, он легко прыгал со ступени на ступень, оглядывал раскинувшуюся внизу землю. Там были не пески, а город. Не Ча, другой, но странно знакомый…
У подножья Пирамиды отражала желтые облака синяя лужа. Кки нагнулся, чтобы смыть с коленей прилипшие острые крошки, увидел себя… Себя? Узкоплечего мальчишку с круглой, поросшей темным ежиком головой, в сизой мятой одежонке. Рядом возникло другое отражение – девочка в желтой рубашке и в пилотке с латунным значком.
– Лыш, – сказала девочка, – где тебя носит? Ты сказал маме, что придешь через полчаса, а сам…
Кки выпрямился, стремительно вспоминая, кто он на самом деле. Вовсе не Кки, а Лыш, который был послан в магазин за сахаром и замечтался по дороге, вспоминая недавний удивительный сон. Вот и сумка с двумя пакетами песка (не красного, а сахарного, конечно).
Но сумка сумкой, а откуда на коленях маленькие красные ямки, словно в кожу впивались крохотные осколки известняка?..
Потом Лыш не раз бывал в Песках. Правда, ему уже не снилось, что он Кки, но мальчишку, которым он был тысячу лет назад, Лыш помнил хорошо. Бывало даже, что мысленно разговаривал с ним… В Песках Лыш много раз носил шары к Пирамиде, в которой жило Время. Нелегкая работа, но она не угнетала. Она была необходима – всем на свете, Времени и самому Лышу. Может быть, именно Пирамида научила мальчика Лыша ощущать в напряжении сухого изогнутого дерева энергию Времени. Ту, которая помогала одолеть силу тяготения…
В Песках Лыш встречал разных людей. Иногда они тоже несли шары – не к Пирамиде Лыша, а к своим пирамидам и башням. Иногда шли просто так. Они всегда встречали мальчика по-хорошему, и он быстро научился языку Песков. Тем более, что язык был похож на тот, которым пользовались жители города Ча, только более певучий и без длинных фраз…
Но раньше Лыш всегда шел по Пескам пешком, а нынче впервые оказался здесь на своем верном Росике. Сам не понимал, почему…
И вдруг он встревожился. Снова глянул на путника в зюйдвестке.
– Скажи добрый странник, а Пирамида примет шар, если я заберусь на нее не пешком, а на Росике?
– Конечно, примет, Кки, – улыбнулся путник. – Тем более, что конь твой такой славный. Посмотри сам… – и кивнул на тень.
Тень была такая, будто маленький длинноволосый всадник сидел на ладной тонконогой лошадке, которая нетерпеливо переступает копытами.
– Аакса танка, л
– Итиа танка, ната хоокко…
Тень всадника рванулась вперед. Лыш дрыгнул ногами, и Росик рванулся следом. Пирамида придвигалась, как на экране большого кино. Может быть, потому, что Лыш на этот раз
Странник напомнил, что Лыш – это Кки. Пусть в давние века, но все равно Кки. И возникла «завязочка». Лыш вдруг сообразил, что Кки чем-то очень похож на мальчика Грина. Не только белыми волосами. Может, еще своим сиротством, нелегкой жизнью… А теперь над Грином висела опасность. Та проклятая ампула! То есть наоборот – то, что этой ампулы у Грина нет. А есть угроза жизни…
Так ясно же, что он, Лыш, нынче оказался в Песках для помощи Грину. Недаром же – с Росиком!
На площадку Пирамиды Лыш взлетел на Росике, как на крылатом скакуне. Ухнул шар в глубину. Выпрямился и стал ждать. Он был уверен, что
И
"Чего ты хочешь, мальчик Лыш?"
– Я Кки…
"Это все равно. Чего ты хочешь?"
– Линию, – нервно сказал Лыш.
"Ты уверен?"
– Да!
"Ты сумеешь?"
– Да!
"Ну, попробуй…" – И возникла перед Лышем уходящая из бесконечности в бесконечность струна, тугая, как натянутый ассахор.
Чего там пробовать! Надо сразу! Это же просто: метнуться по Линии Времени назад на несколько дней. Нервами нащупать место, где проклятая спецшкола Грина. Сделаться невидимым (в прошлом времени это не трудно), просочиться в ту гадостную
Лыш послал по Линии верного Росика, в точности как посылает навстречу подвигу коня отважный рыцарь. И все сперва было, как он ждал: встречный воздух превратился в прозрачные шестеренки, который с шелестом завертели назад секунды, минуты, часы… Но вдруг врезался в этот механизм черный клин. Зазвенело в ушах. Завертелось пространство. В накатившейся темноте Лыш ударился о что-то твердое, упал. Полежал. Постонал от боли во всем теле. Открыл глаза. Увидел, что лежит, уткнувшись подбородком в красный песок. Сел…
Тонкая струна, лопнув, свивалась в пространстве спиралями, разбрасывала искры, таяла.
Росик огорченно топтался рядом. Лыш сел верхом, грудью и щекой лег на спинку.
Он понимал, что в чем-то очень виноват. Наверно, в том, что нарушил закон Времени. Может быть, в прошлое соваться запрещено (так же, как спускаться со Стены на Чужое поле), а он сунулся – и вот… Или просто у него не было опыта…
– Поехали домой, Росик… – горько сказал он.
Однако ехать не пришлось. Через секунду Лыш понял, что он в хижине рядом с посапывающим Толей (солнце пробивалось сквозь ветки). А Поля не спала, она сидела, и глаза у нее были круглые.
– Ой, Лы-ыш! Откуда у тебя на подбородке такая ссадина?
– Не знаю… – пробормотал он. – Может, вчера зацепился за ветку.
– Но она свежая…
– Не знаю… – опять сказал он и засопел, потому что не любил врать.
– Я сейчас помажу йодом. У нас тут аптечка…
Валерию в эту ночь тоже снились Пески. Но не так, как Лышу, а спутанно, урывками. Видимо, это и вправду был только сон, а не
Вернувшись с берега, он совсем уже решил улечься в постель, но вдруг захотелось еще подышать летним воздухом. За открытым окном громоздились заросли тропической герани – сейчас они казались почти черными. Валерий перебрался через подоконник в огород. Под окном тянулась низкая, уютная такая завалинка (будто в старой деревне). Валерий сел, прислонился затылком к подоконной доске. Вдохнул цветочный запах. Посмотрел, как дрожит в светлом небе зеленая звезда. Опустил глаза. Увидел над грядами девичью фигурку в сарафане. Даже в сумерках сарафанчик был светлым.
– Добрый вечер, – сказал Валерий.
Юна от неожиданности ойкнула. И засмеялась:
– Не вечер, ночь уже. Ты чего не спишь?
– Перевариваю события…
– Много было?
– Хватило на первый раз… А ты чего бродишь тут?
– Лейку искала. Днем оставила, а сейчас спохватилась. Баба Клава проснется, разворчится: куда девала? Это ее любимая…
– А плитку-то она выключила?
– Ох, выключила… То и дело забывает. Да это, может, и хорошо. От ее плитки во всем Инске комары пропадают. Смотри, ни одного…
Валерий вспомнил, что и правда за весь вечер не слышал комариного звона.
– А лейку ты нашла?
– Нашла. Вот…
– Ну, тогда садись рядом. Поговорим… Авось Васильевна… Не обижайся, это шутка.
Она опять засмеялась тихонько:
– Я не обижаюсь. Мальчишки всегда любят прозвища приклеивать… – И тоже села на завалинку. Поправила сарафанчик, откинула, как Валерий, голову.
"Мальчишки…" – усмехнулся про себя Валерий. И почувствовал себя Валеркой одиннадцати лет, который сидит с соседской девочкой Люсей. Днем вдвоем гоняли на велосипедах и купались в пруду у плотины, а теперь, перед сном, болтают о всяких пустяках. Давние друзья-приятели…
И сейчас они с Юной стали болтать о том, о сем. Валерий рассказал, как забыл адрес и дорогу – хорошо, что встретился Виктор… Юна сообщила, что у них на заводе "сверхурочная запарка".
– Управление-то не Инское, а Ново-Заторское, перед начальством ходят на лапках. Да и заказ выгодный. Разрисовать полтыщи фаянсовых блюд портретами Регента и маленького императора… До того однообразная работа! Ну, Андрюшу-то хоть приятно рисовать, славный мальчонка, а эту рожу…
– А для чего столько?
– Какая-то опять предвыборная кампания…
– Ну, с Регентом ясно. А мальчик-то им зачем? Раз уж… нет его…
– Я тоже не понимаю… Мало того, что не уберегли такую кроху, так и после этого не дают покоя…
Валерий вдруг с легкой тревогой вспомнил про Лыша (совсем не похожего на кудрявого малыша, в четыре года возведенного на императорский трон и почти сразу погибшего от загадочной болезни).
– Юна, нет ли у вас где-нибудь в кладовке старых и ненужных гнутых стульев?
Она не удивилась.
– С Лышем успел познакомиться?
– Ага. У него сегодня опять стул сбежал…
– Беда с этим изобретателем… Завтра поищу на чердаке…
Разговаривали еще долго. И так попросту, будто и вправду двое соседских ребятишек после шумного летнего дня. Ну… нельзя сказать, чтобы Валерий совсем не ощущал ничего
Утром Юна постучала и вдвинула в дверь обшарпанный тонконогий стул с круглым сиденьем и со спинкой из выгнутых дугой палок.
– Вот. Пусть приходит и забирает.
Валерий обрадовался: теперь был веский повод, чтобы, не мешкая, позвонить Лышу и встретиться. Но он не успел. Мобильник сам встряхнулся от рассыпчатого сигнала. Значит, «изобретатель» опередил!
Но это был не Лыш!
Официальный, хотя и с жизнерадостной ноткой голос вопросил:
– Не могу ли я побеседовать с господином Валерием Зубрицким?
– Можете, – с беспокойством откликнулся Валерий.
– Это вы?
– Это я…
Голос еще заметнее повеселел:
– В таком случае доброго вам утра! Возможно, я не вовремя, но решил рискнуть. Прошу прощения…
– Охотно прощаю. Но кто вы и откуда знаете мой телефон?
– Телефон – от Виктора. То есть подпоручика Петряева, вам уже известного. А я – Александр Сумочкин, в просторечии Саныч. Староста учебной группы номер четыре, к каковой со вчерашнего дня приписаны и вы. На данном основании позвольте вопрос…
– Позволяю… – вздохнул Валерий, догадываясь, что вольной жизни приходит конец.
– Вы очень заняты сегодня?
Валерий посмотрел на стул и вздохнул опять:
– Ну… допустим, не очень…
– В таком случае не могли бы вы осчастливить нас знакомством, не особенно откладывая это событие? Мы находимся в так называемой Крепости. Вкалываем помаленьку, готовим помещение для лаборатории рассеянных излучений типа «Тэ». День, конечно, воскресный, но времени в обрез, рабочих рук мало, и…
– Понятно. Я должен «осчастливить» вас прямо сейчас?
– Если это не ломает ваши планы. В противном случае…
– Понятно, – повторил Валерий и снова посмотрел на стул. Ладно, не убежит, еще не дрессированный. И Лыш никуда не денется. А начинать знакомство с будущими коллегами отказом было бы глупостью. И свинством.
– Сейчас пожую что-нибудь и двинусь…
– Спаситель наш! – радостно взвыл в трубке староста группы номер четыре. – Ваше имя золотыми буквами врежут в стену цитадели! А жевать не надо, у нас тут кое-что есть! Главное, жми скорее!.. Сам понимаешь, парадная одежда не нужна, придется малость поворочать пыльные балки…
– Да уж понимаю…
Староста Саныч оказался курчавым носатым субъектом в драном свитере и парусиновых коротких штанах, из которых торчали густо-волосатые ноги. Другие члены группы были столь же колоритны. Упитанный Вова Кротов с пиратской косынкой на голой груди, очкастый (похожий на голодного ботаника) Игорь Симочкин в напоминающем старую пижаму костюме, маленький, как восьмиклассник, Юрочка Блик, накрытый сверху драной соломенной шляпой, и громадный, как штангист, Матвей Карайский (ласково именуемый Мотей) в растянутой могучими плечами камуфляжной футболке. Присутствовали и две представительницы прекрасного пола. Крепкая рыжая девица в комбинезоне по имени Раиса и ее щуплая кудрявая подружка Аллочка в шортах и легкомысленной безрукавке с попугаями…
Валерий "врос в коллектив" сразу. Будто грыз науку с этими парнями целый год. Не испытал никаких комплексов. О нем, видать, кое-что слышали и не расспрашивали. Дали два великанских бутерброда с бужениной, налили из термоса кофе. Валерий сглотал завтрак и деловито спросил:
– Ну, а чего ворочать-то?
…Это лишь с улицы представлялось, будто Крепость состоит из стены и двух башен. А оказалось, что с внутренней стороны к стене примыкают два приземистых здания. Под зданиями же прятались просторные помещения, в которых и располагались лаборатории разных направлений. Некоторые – уже оборудованные, а другие – "вот вроде этого кошмарного хлева" (по словам Аллочки с попугаями).
Саныч разъяснил, что целая стена лаборатории рассеянных излучений типа «Тэ» должна представлять собой фильтрующий экран, образованный сложным пресечением проводов и кабелей разного сечения и качества. Их следовало натянуть и переплести.
– Сам понимаешь, Валера, эту работу мы не можем доверить дилетантам.
– Дык ведь я-то самый что ни на есть дилетант! Вернее, профан…
– Вникнешь, старик, – ободрил Валерия Юрочка в растрепанной шляпе. – Тем более, что первый этап заключается в разборе вон тех дров у стены… Мотя, я, по-твоему, должен один тащить этот стопудовый брус?..
Начали разбирать и переносить двухметровые сырые балки. При этом изрядно зубоскалили. Валерий ухитрился ввернуть деловой вопрос:
– Коллеги, не могли бы вы ввести неофита в курс кое-каких нынешних проблем?
– Каких именно, коллега? – кокетливо откликнулась Аллочка (она мужественно волокла увесистую доску).
– Разнообразных. Пространства смещаются, города перепутываются, компьютерная виртуальность переплетается с ночными видениями. Стулья летают, бабкина электроплитка насыщает эфир непонятными излучениями, банальная стычка двух пацанов потрясает общественность. Несчастного курсанта Зубрицкого из столицы почти за шиворот перемещают в неведомый ему Инск и объявляют студентом столь же неведомого ему ИИССа. С одной стороны занятно, однако же хочется и понять…
– Поймешь, старик, – пообещал Юрочка в шляпе. – Если примешь за основу факт, что здесь город Инск.
– Ага… – Валерий свалил с плеча двухпудовый брус. – Для начала понять бы: Инск и Ново-Заторск…
– Ну, здесь может быть несколько объяснений! – Саныч с готовностью к разговору уселся на брус.
– Только не надо школьных… – Валерий с той же готовностью сел рядом.
– "Школьных" – это каких? – спросил Саныч подозрительно.
– Ну, вроде таких… "Вы знаете, что вселенная в некоторых случаях рассматривается, как замкнутый в бесконечное кольцо кристалл, где каждая грань образует многомерное пространство, и вот, если эти грани в силу определенных условий совмещаются с соседними, тогда все пространства соединяются в одно…" И так далее…
– Ну а если и правда соединяются, сволочи… – вставил реплику «атлет» Мотя.
– Есть еще более простая схема, старик, – тонко вплелся в разговор Юрочка. – Про дискету… "Представьте, дети, что вы имеете дело с компьютерной дискетой и привыкли работать с ней в одной известной вам программе. Но вдруг вы случайно нажимаете какую-то кнопку, и оказывается, что есть еще другие программы и на дискете записано немало до сей поры неведомых вам файлов. И вдруг в силу какого-то технического сбоя эти файлы начинают просачиваться друг в друга, демонстрируя переплетение ранее существующих в разных мирах компьютерного мира картин…
Валерий зевнул.
– Существует совсем другая версия, – вмешалась Аллочка и кокетливо присела на перевернутое ведро с засохшей краской. – Совершенно ненаучная, но мне нравится… Будто этот город несколько лет назад построили дети. Несколько мальчишек. Сперва он был игрушечный, из кубиков, жестянок и яичной скорлупы. Но детки вложили столько вдохновения, что город стал расти, заполнять сопредельные пространства и превращаться в настоящий. Причем старательно отторгал пакостные качества обычных городов. Они, естественно, просачивались, но в малых дозах…
– Поэтично. Однако нестыковочка, – сказал Валерий. – Построили несколько лет назад, а здесь древняя крепость и храмы…
– Дак ведь построили и
И вдруг вмешался подошедший «ботаник» Симочкин:
– Господа, зачем вы пудрите мозги новому коллеге. Известно, что у него за плечами реферат "Развертка несовмещенных поверхностей в ограниченной области четырехмерного континуума". Полагаю, он не хуже нас разбирается в хитростях нестандартных пространств… если допустить, что в них вообще можно разобраться.
– Ну, что реферат… – почему-то сильно смутился Валерий. – И откуда вы про него…
– Женечка успела нас просветить, – с басовитой ласковостью, сообщил пухлый Вова Кротов и дурашливо потеребил на груди косынку. – Женечка старается, чтобы люди были в курсе…
"А она-то откуда знает?" – мелькнуло у Валерия. Он сообразил, что речь идет о зеленоволосой секретарше из деканата. Но сказал другое:
– Реферат – просто игра школьного ума. Сплошная теория. А здесь-то реальность…
– Еще какая! – радостно отозвался Саныч. – Ее до сих пор не приемлют чиновники Ново-Заторска и столицы. Нет, мол, никакого Инска, и все тут! Что, в общем-то, порядочным людям только на руку. По крайней мере, не лезут ни с налогами, ни с военным призывом…
– Не лезут, потому что Инск в составе СВГ, – сказал трезвомыслящий Игорь Симочкин.
– Не только! – вскинулся Юрочка в шляпе. – У Инска многоплановый заслон!
– Каковой мы призваны в меру сил укреплять. Для чего, в частности, необходим и фильтрующий экран! – спохватился Саныч. И вскочил, дрыгнув обросшими ногами. – А мы преступно тратим время на псевдонаучные диспуты. Вот придет Женечка посмотреть, как мы работаем.
– Придет – пусть сама потаскает балки, – обидчиво предложил Юрочка. – Это не справки писать.
– Мальчик, ты не прав, – увесисто возразила рыжая Раиса в комбинезоне (сама довольно увесистая). – Женечка тянет работу, которая нам и не снилась. Одна за дюжину делопроизводителей. Причем без единой накладки… Мотя убери балку, которой ты прижал мою на ногу. Она расплющилась.
– Балка? – неторопливо обеспокоился Мотя.
– Нога, дубина!
– Тогда ничего. Если балка, это хуже. Ей надлежит стать основой несущей конструкции…
– Сам ты несущая конструкция! Убери!..
– Убрал…
– Трудимся, бакалавры, – велел Саныч.
Стали снова работать. Но в процессе "поднимания и таскания" Валерий ухитрился задать новый вопрос:
– Еще одно непонятно. Меня-то, многогрешного, с какой стати прислали сюда?
– Уж будто бы тебе не понятно, – откликнулся Саныч. – Некий Меркушин вздумал вербануть тебя в пользу "Желтого волоса". Накололся. – Глухов решил тебя убрать подальше… от греха… Не ты первый, не ты последний…
– Видимо, я был изрядным теленком… Да и сейчас такой…
– Не печалься, старик, все такими были поначалу, – утешил его маленький Юрик.
– А "Желтый волос" – это так серьезно? Я думал – давняя авантюра…
– Вполне современная, – насупился Саныч. – И худо то, что, в отличие от властей, эти гады не считают Инск несуществующим. Наоборот… Совсем недавно рядом с крепостью нашли их излучатель…
– Причем, не мы, а дети, юные следопыты, – уточнил очкастый Игорь. – Хорошо, что отдали нам.
– Поскольку он ни на фиг им не нужен, – заметил Вовочка. – Они ищут только шары…
– Про шары я тоже слышал, – насторожился Валерий. – Зачем они ребятам?
Саныч сказал «перекур» (хотя курящих не было; Юрочка было вытянул пачку, но рыжая Раиса пообещала "уши оборву"). Сели.
– У этой истории глубокие корни, – солидно начал Саныч. – Крепость построена в начале восемнадцатого века. Для защиты от кочевников. Но никакие кочевники город не тревожили, все было мирно, пока не подступили пугачевские разъезды.
– Да какие пугачевцы в этих местах? – изумился Валерий.
– Представь себе. Есть свидетельства… Жители принимать сторону самозванца не захотели, гарнизон выкатил на стену пушки, начали палить, изводя многолетние запасы пороха и ядер. Нападавшие не решились на штурм, но подходили к стенам несколько раз, тоже стреляли, а доблестные канониры бабахали в ответ, резонно предвкушая награды матушки-имератрицы… Дело было зимой, ядра падали на замерзшую пустошь. Так дело тянулось до весны. Потом пустошь оттаяла, пугачевцы отошли, ядра увязли в осоке и жиже, никто их, конечно, не собирал. До недавнего времени…
– Пока не появилась эта дурацкая игра, – вставила Раиса.
– Ну да… Где участники в какой-то красной пустыне должны отыскать среди песков чугунные шары, отнести их на высокие сооружения и опустить в какие-то механизмы… Уровень игры достаточно примитивный, но почему-то она принимает не всех… Цель у нее тоже непонятная…
– Да в общем-то понятная, – вставил Игорь Симочкин. – Запущенные шарами механизмы будто бы стабилизируют хронополе планеты, которую люди за время последней цивилизации раздолбали и загадили до последней степени, довели до угрозы всеобщей катастрофы… Но непонятно, какой выигрыш у победившего в этой игре…
– А если это не игра? – сумрачно сказал Валерий. "Ведь раньше-то я ничего не слышал про нее…"
Саныч не удивился.
– Кое-кто рассуждает так же. Мол, слишком сильно она просачивается в реальность, давит на мозги. По крайней мере, некоторым…
– Ребятишек сбивает с пути, – хмуро напомнила Раиса.
– Да, – кивнул Саныч. – Эти вот следопыты, например… Я говорил с их командиршей, она утверждает, что далеко посреди Пустоши есть каменные конусы, вроде старинных плавильных печей. С отверстиями на макушках. И, что, если в такое отверстие опустишь найденное ядро, сразу становится лучше жить. И обязательно случается какое-нибудь хорошее событие…
– Например, драка двух этих следопытов, – задумчиво вставил упитанный Вовочка Кротов.
– Не зубоскаль, – хмуро сказала Раиса. – Может быть, в их работе больше смысла, чем мы думаем… Не исключено, что Инск существует благодаря этим ребятам и шарам.
– А я чего… – смутился Вовочка.
– Раечка у нас максималистка, – продолжал речь Саныч. – Но в суждениях ее есть зерно… По крайней мере, эти ребята – энтузиасты. Вообще-то не одобряется, когда дети шастают по Пустоши: мало ли там что. Вроде бы никто никогда не тонул, но все-таки… Однако для следопытов сделано исключение…
– Они сами себе его сделали, – хмыкнул Юрочка в шляпе.
– Ну, возможно… В общем, трудятся. Кроме ядер, нашли еще старинную пушчонку, видать, пугачевскую, несколько бердышей, отдали в музей. Там в восторге…
– Командиршу я видел, – вспомнил Валерий сестру Лыша. – Строгая девица в пилотке и шевронах.
– Да, этих ребят легко узнать по форме, – кивнула Раиса.
– И без формы легко, – уточнила Аллочка. – Вечно загорелые и на ногах сплошь царапины от осоки. Когда-то я сама была такая…
– Ты и сейчас такая, моя девочка, – утешил ее Мотя.
– Нахал, – обрадованно сказала Аллочка.
"Пахали" целый день. Очистили стену. Пообедали окрошкой из эмалированной кастрюли ("Раечка расстаралась, кормилица") и консервами. Размотали кабели, начали растягивать их по кирпичной плоскости, сверяясь с большущей, вычерченной на мятом ватмане схемой. Наперебой просвещали Валерия на предмет свойств каждого кабеля, хитростей переплетения, принципов экранирования и природы (пока неизученной) излучения типа "Тэ".
Солнце перестало светить в узкие окошки под потолком, ушло к западу. Включили два софита. Натянули последний кабель, полюбовались готовым экраном.
– Люди, мы титаны, – заявил Саныч. – Завтра с утра заслуженный отдых, работаем только после двух.
– Ура… – выдохнули титаны.
Валерий шел в "обитель бабы Клавы" с одной мыслью: вытянуться на кровати, постонать от усталости и крепко поспать. Не удалось. Баба Клава принялась кормить его картошкой с топленым молоком. Валерию было неловко: он ведь условился платить лишь за комнату, а о еде речи не было. Пытался что-то сказать на эту тему, но баба Клава ласково потребовала:
– Чтобы я больше не слыхала таких речей…
А когда он все-таки лег, сна уже не было, мелькали в голове всякие мысли: о Крепости, о шарах, о новых знакомых. О Песках, будь они неладны…
Когда подкрались поздние сумерки, Валерий снова выбрался из окна в заросли герани (в тропические запахи и вечернюю прохладу). И снова между грядок «проросла» Юна.
– Опять лейку потеряла? – окликнул ее Валерий. Она засмеялась и ничего не сказала. Подошла.
– Садись… Авось Васильевна…
– Ты опять?
– Больше не буду, – моментально покаялся он.
– То-то же… – Она села. Не совсем вплотную, но почти коснулась локтем. Валерий ощутил некоторое "щекотанье нервов". Он его усмирил и храбро сказал:
– Юна, у тебя много ухажеров?
– Еще чего…
– А что такого? Это же обычное дело. Ты симпатичная….
– Вот-вот. На той неделе один так же подъезжал. Я об его голову раскокала блюдо. Сперва хотели из зарплаты вычесть, но потом не стали, потому что не расписанное еще, заготовка…
– То есть без Регента?
– Ну да…
– Неужели ты этого бедолагу огрела только за слово "симпатичная"?
Она тихонько посопела.
– Не только. Он хотел на мне "поправить лямочку сарафана"…
– Какой ужас!.. Хорошо, что предупредила. Дело в том, что я собирался сейчас сделать то же самое.
У Юны выскочил пушистый смешок.
– Ну… сейчас-то блюда под рукой нет. И к тому же ты с сосед…
Валерий подчеркнуто плавным движением, пальчиками, поправил на теплом плече бретельку. И признался:
– Когда-то я так же ухаживал за соседкой по имени Люся.
– Красивая, да?
– Да. Только уши облезлые от загара. Ей было десять лет. А мне одиннадцать…
– У-у… А где она теперь7
– Не знаю. Жизнь раскидала… Юн…
– Что?
– Я сейчас пойду в своей наглости еще дальше… Что если нам как-нибудь смотаться в кино? Видел афишу: в центре идет "Вечерний патруль"…
– Я смотрела. Чушь такая! Одни компьютерные трюки…
– Согласен! Тогда просто погулять…
– Можно на берег, туда, где костры. Только не сегодня. Я вымоталась на работе…
– И я… Тогда завтра?
– Ладно…
Они болтали еще долго, разговор получался о всяких пустяках, но сумерки были ласковые, и сидеть рядом (совсем рядом) было хорошо…
Проснулся Валерий около девяти утра. Баба Клава не выпустила его из дома, пока не позавтракает жареными карасями. Потом Валерий ухватил стул и двинулся на широкие дворы ("Зеленые полигоны"!), где в субботу познакомился с Лышем.
Разумнее было бы сперва созвониться с ним, договориться о встрече: "У меня для тебя трофей". Но Валерию показалось, что это какой-то "не тот" ход. К тому же, могло случиться, что Лыш чем-то занят и сейчас пойти на встречу не может. Исчезла бы причина для прогулки по Дворам, а Валерию туда очень хотелось. Было предчувствие
Валерий решил, что поищет Лыша прямо на «полигонах», а если не увидит, тогда уж позвонит…
Нынче он без труда нашел дыру в заборе, ведущую на крайний из «полигонов» (наверно, баба Клава выключила плитку, на которой жарила карасей). Но дальше заплутал. Оказалось, что обширных зеленых дворов со старыми домами, сараями и поленницами больше, чем запомнилось вчера. Выйдешь на один, а там – проходы сразу на несколько… Валерий махнул рукой и пошел наугад.
Гоняли на велосипедах, перекидывались мячами, запускали пластмассовые вертолеты и скакали через прыгалки мальчишки и девочки разного "размера".
– Лыша не видели? – иногда спрашивал Валерий. Никто не удивлялся, но все отвечали, что "сегодня его тут не было".
Потом вдруг дворы стали пустыми. Только звон солнечной тишины, да россыпи желтых одуванчиков. Валерий совсем запутался: куда идти? Спросить бы кого-нибудь… И заметил впереди старичка, похожего на гнома в ковбойской шляпе. Ну ясно же – вчерашнего знакомого! Догнал.
– Доброе утро.
– Доброе утро! – обрадовался старичок. – Я вижу, вы вняли моему совету и осваиваете для прогулок Зеленые дворы…
– Пытаюсь. Но признаться, заплутал…
Старичок хитровато глянул из-под "вестерна".
– Судя по вашей ноше, вы ищете двор, где некий юный конструктор испытывает свои летательные аппараты. Так называемы "лапы"…
Валерий не стал отпираться.
– Именно его…
– Вам надо вон туда, налево, за голубятню… Но сначала я посоветовал бы вам посетить двор с местной достопримечательностью. С так называемым Памятником. Если еще не видели его…
– Не видел…
– Рекомендую. Любопытное сооружение… Нынешние дети считают, что это плод именно их замыслов и трудов, но, конечно, ошибаются. Памятник существовал еще во времена моего почти доисторического детства. Только тогда он был из досок и стоял вплотную к стене, чтобы непосвященные зрители не вздумали рассматривать его с тыльной стороны и не пришли бы в замешательство…
– Обязательно посмотрю…
– Это вон там. Обойдете дом с лестницей на торце, увидите калитку…
– Весьма признателен… Извините, мы знакомы второй день, а я не представился. Валерий…
– Весьма, весьма рад. А я Максим Максимович. Запомнить легко, если иметь в виду роман Михаила Юрьевича Лермонтова "Герой нашего времени". Попадала вам в руки такая книжка?
– Помилуйте, Максим Максимович…
– Тогда рад вдвойне… – И старичок приподнял шляпу…
Двор за калиткой был обширен и пуст, как и соседние. Дальний край его замыкала обрушенная сверху кирпичная стена с несколькими проломами. По другим краям – заборы, фасад двухэтажного дома с заделанными окнами, сирень…
На полпути между калиткой и забором торчало непонятное сооружение. Тот самый Памятник?..
В общем-то ничего поражающего воображение. Круглый постамент метровой высоты (похоже, что деталь бетонного колодца), на нем квадратная цементная плита, а на плите – сложенная из кирпичей буква И. Квадратные столбики высотой метра полтора, наклонная перекладина (небось, непросто было выкладывать ее – косую).
Валерий подошел. Недоуменно поразглядывал. Попытался уловить скрытый смысл и символику. Не уловил. Подумал, что, может быть, смотреть надо "на общем фоне", отошел шагов на двадцать. Поставил в одуванчики стул. Комфортабельно уселся, закинул ногу на ногу и приготовился созерцать рекомендованную Максимом Максимычем достопримечательность со всей пристальностью.
И увидел, как из пролома в стене один за другим скачут в траву ребята.
Их оказалось семеро – шесть мальчишек и девочка. Они ловко поддерживали друг друга, прыгая с двухметровой высоты. Девочка прыгнула последней. Валерий узнал командиршу Грету. Она была все в той же ярко-желтой рубашке с погончиками и в черной пилотке. Да и остальные – в похожей форме. Кроме двоих мальчишек. Те – "в штатском", но по длинным белым царапинам на коричневых ногах, можно было заключить, что и они имеют отношение к юным искателям шаров.
Грета издалека увидела Валерия и пошла к нему. Мальчишки за ней. Серьезные, деловитые. Двое, в пестрых футболках, сразу откололись от компании и медленно двинулись к Памятнику. Загребали сандалиями одуванчики.
– Салют, – сказала Грета Валерию, будто ожидала его здесь увидеть. Мальчишки также сказали «салют». И Валерий им – тоже.
На Грете было сразу три широких форменных ремня. От этого ее талия казалась еще более тонкой, «членистой», как "раковая шейка". Грета села недалеко от стула в траву, мальчишки тоже расселись. Будто уговорились с Валерием участвовать в заранее назначенном зрелище. Валерий смотрел на тех, что ушли в сторону кирпичной буквы. Они стояли к ней лицом, спиной, к остальным. В метре друг от друга. С опущенными плечами.
– Чего это они? – сказал Валерий с непонятной боязливостью.
– Это же Игорь и Минька, – отозвался самый маленький мальчик (в круглых очках с цепочкой) как о вполне понятном деле.
– Мирятся, – пояснила Грета.
Валерий постепенно вникал в ситуацию. Но…
– А почему здесь? Что это за буква «И»? Простите, я в Инске человек новый…
Мальчик с квадратным пластырем на пухлой щеке солидно растолковал:
– Она и есть буква «И». То есть памятник этой букве. Потому что союз «и» в нашем языке – знак содружества…
– Например, "Шурик
– Оля
– Юлька
– Митя
– Мы
"Однако же случается…" – подумал Валерий и опять посмотрел на Игоря и Миньку. Те стояли друг от друга уже в полуметре. Потом, не поворачивая головы, один протянул вбок руку. Другой – навстречу. И они взяли друг дружку за ладони.
– Наконец-то… – проворчала Грета.
Игорь и Минька вдруг подскочили, будто угодили в крапиву. Обернулись, вприпрыжку помчались к остальным. Запыхавшись, остановились перед командиршей.
– Отдавай ремни! – потребовал тот, что в красно-черной футболке
– Да! – поддержал его тот, что в желто-зеленой. – Мы уже… Да мы и не дрались по правде, да, Минь? Только зацепились чуть-чуть, а все сразу: ах, ох! Скандал, теленовости!.. Давай, тебе говорят!
Грета, поджав губы, сняла и протянула бывшим противникам два ремня. Они торопливо нацепили их поверх неформенных футболок.
– Еще и сидеть заставила нас… – пробубнил красно-черный Минька. И вдруг продекламировал:
– Шпана, – удовольствием сказала Грета. – Вот как врежу сандалем ниже копчика…
– А драться нельзя!! – ликующе возвестили Игорь и Минька.
– Это будет не драка, а воспитание… – Грета стала подниматься.
Игорь и Минька с хохотом помчались прочь. К стене с дырами. Остальные мальчишки за ними. И Грета. Потом она оглянулась, запоздало крикнула Валерию:
– До свиданья!
– До свиданья… Нет, подожди! Ты ведь сестра Лыша? Он сейчас где?
Грета вернулась.
– Он сегодня дома. Плечо разболелось. У него бывает так: то суставы, то еще что-нибудь… Мама не велела ему нынче на улицу нос показывать. Даже мобильник отняла…
– Бедняга…
– Да ничего не бедняга. Постонал, а теперь прыгает по комнатам на своем Роське. Обещает, что все равно сбежит… А у тебя к нему дело?
– Стул ему раздобыл. А то позавчера у него сбежал один…
– Если бы один… Хочешь, я отнесу ему? Он обрадуется.
– Отнеси. Скажи: от Валерия. А я потом позвоню…
Грета подхватила легонький стул, дурашливо отдала честь и умчалась за мальчишками. Они из пробоины в стене протянули руки, помогли забраться.
Валерий постоял с улыбкой внутри, встряхнулся. Что дальше-то? До обеда было далеко, можно гулять просто так. Искать двор, где Лыш вчера возился с «лапом», теперь не имело смысла. И Валерий пошел туда же, куда убежали ребята. Неторопясь. Миновал памятник букве И, потом оглянулся: "Вот ты, значит, зачем здесь…"
"Да…" – казалось, ответила кирпичная буква с достоинством… Буква И… Стоп, а почему сейчас-то она – И?
Валерий поморгал. Ведь он смотрел теперь с другой стороны, и по всем законам букве полагалось выглядеть как N! А она… так не выглядела. Была прежней.
Осторожно, словно здесь таилось колдовство (а оно и таилось!), Валерий обошел памятник по кругу. И откуда бы ни смотрел, выложенный из кирпичей знак оставался буквой И!
"Валерий
"Валерий
"Валерий
"Валерий
Осторожность вдруг сменилось весельем. "Так сразу и надо было объяснить!" – сказал Валерий Памятнику по-приятельски. Он ощутил себя мальчишкой в желтой форменной рубашке и с белыми царапинами на загаре. Разбежался, прошелся по траве колесом, подскочил к стене. Ухватился за край пролома и рывком взметнул себя в дыру. Ребят в поле зрения уже не было, а двор – такой же, как и позади.
Валерий глянул направо. А с левой стороны в этот миг раздался выстрел!
Там, слева, у груды битых кирпичей, стояли двое. Одного Валерий узнал сразу, это был Витя. Он держал в опущенной руке маленький блестящий пистолет. Из тупого ствола сочился дымок. Другой – пожилой и мешковатый – стоял от Вити в трех шагах, руки его были нелепо вскинуты.
Витя мельком глянул на Валерия. Произнес громко и официально:
– Господин Зубрицкий! Если вас не затруднит, подойдете сюда! Я прошу вас быть понятым при изъятии у этого господина непринадлежащего ему имущества.
Валерий – странное дело! – не очень удивился. Будто была какая-то игра. Прыгнул из пролома, подошел.
– К вашим услугам, подпоручик…
Но "господину с непринадлежащим имуществом" все это не казалось игрой. Лицо его было серым. Он хрипло выговорил:
– Да что такое? В чем дело? Что вам надо?
Подпоручик муниципальной стражи Петряев сказал:
– Ампулу.
– Ампулу, – сказал Витя, и лицо человека с поднятыми руками стало совсем пепельным.
– Я… вас не понимаю…
– Прекрасно понимаете, господин Мерцалов. – И не пытайтесь больше делать резких движений… И нерезких тоже. Итак?
Видимо, господин по фамилии Мерцалов все же сохранил капельку самообладания. По крайней мере, в голосе его скользнул намек на ехидство:
– Как я могу, не делая движений, отдать вам то, что вы требуете?
– Логично, – согласился Витя. – Валерий Павлович, вы не могли бы выполнить небольшую просьбу?
– Охотно… – Валерия не покидало чувство некоторой нереальности происходящего. Похоже на забаву.
– Если вас не затруднит, осторожно подойдите к этому господину с правой стороны и столь же осторожно достаньте из его кармана пистолет… Господин Мерцалов будет при этом проявлять благоразумие.
Валерий не без удовольствия исполнил требуемое. Пистолет оказался маленьким вороненым браунингом Валерий протянул его Вите.
– Оставьте пока себе, – решил Витя. – И не исключайте полностью вариант, что его придется пустить в ход. Ответственность я беру на себя…
– Хорошо… – Валерий вдруг понял, что в нем шевелится смутная догадка: будто все это имеет отношение (хотя и не прямое) к Лышу. – Что, господин подпоручик, мне следует делать далее?
– Далее необходимо помочь господину Мерцалову осторожно (очень осторожно!) снять пиджак. Господин Мерцалов опустит руки и…
– Это грабеж, – выдавил тот.
– Ни в какой степени. Это вынужденный досмотр. Пиджак будет вам возвращен. Как и оружие…
Валерий вежливо стянул пиджак с Мерцалова. Даже сказал "прошу прощения". От изрядно потертого пиджака пахло пивом, табаком и потом. Валерий ухватил его двумя пальцами за ворот и протянул Вите. Тот сказал:
– Господин Мерцалов соблаговолит отойти на семь шагов и по прежнему будет проявлять спокойствие.
Мерцалов (в полосатой рубахе и подтяжках) «соблаговолил». В семи шагах опять стал лицом к Вите и Валерию.
Витя тщательно обыскал карманы, ощупал подкладку. Без интереса пролистал вынутые документы, сделал озабоченное лицо, глубоко сунул пальцы в еще один внутренний карман и вынул замшевую коробочку. Узкую, похожую на футляр маленькой дорогой авторучки. Уронил пиджак в одуванчики, открыл футляр. Валерий, не переставая следить за Мерцловым, скосил глаза на Витину находку. Внутри коробочки в шелковых углублениях лежали рядышком запечатанный в целлофан шприц и прозрачная ампула с острым концом. На них блестели искры.
– Видимо, она… – сказал Витя то ли Валерию, то ли себе. Показал издалека футляр Мерцалову, спросил громко:
– Она?
– Вы ответите! – так же громко отозвался Мерцалов. – За нападение и присвоение… Вы не знаете, кто я такой!
– Прекрасно знаю, – сообщил Витя слегка утомленно. – Мерцалов Ефрем Зотович, штатный воспитатель Постышевской спецшколы, сопровождавший несовершеннолетнего Григория Климчука в подозрительную Горнозабойскую клинику и бездарно проворонивший его по дороге…
– Я офицер имперской безопасности.
Витя слегка зевнул:
– Да никакой вы не офицер. Вы чиновник регентской охранки, ее шестого подразделения, призванного якобы отвечать за борьбу с детской безнадзорностью. А на самом деле – сокращать по мере сил численность бесприютных ребятишек. И конечно, агент "Желтого волоса"… Кстати, одно это дает мне основание задержать вас, а при малейшем резком движении пристрелить как при попытке сопротивления. И я не поступаю так лишь в силу естественной человеческой брезгливости…
– Какая чушь… Где мальчишка?!
– Понятия не имею, – с удовольствием признался Витя. – Где-нибудь развлекается с друзьями. – Вы не поверите, Ефрем Зотович, здесь очень дружелюбные ребята. Мальчик сразу вписался в компанию.
– Если ему вовремя не сделать инъекцию, он умрет.
– Сделаем, Ефрем Зотович, процедура не сложная.
– Вы обязаны вернуть мне ребенка и препарат и обеспечить беспрепятственный отъезд.
– Вернем… но только имущество… Валерий Павлович, выньте из браунинга обойму и не забудьте патрон в стволе. Дайте патроны мне, а пистолет и одежду отнесите господину Мерцалову… Извините, что я обременяю вас такими неприятными просьбами.
– Ничего, – сказал Валерий и отнес Мерцалову браунинг и пиджак. Вернулся.
– Вы ответите, – пропыхтел Мерцалов, толкая руки в рукава. – Я узнаю, господин с пистолетом, ваше имя и напишу рапорт.
– Облегчу вашу задачу. Я подпоручик муниципальной стражи Петряев. Рапорт надлежит отнести на улицу Июньского полдня, дом три, Управа города Инска.
– Такого города нет, – мстительно выдал Мерцалов.
Подпоручик Петряев развел руками.
– Тогда не знаю, чем вам помочь, Если нет города, значит, нет Управы и стражи. И, следовательно, нет меня. Писать рапорт не на кого… Кстати, и мальчика по фамилии Климчук, тоже, выходит, нет. Оказавшись в несуществующем городе, он, по законам природы, должен был раствориться в небытие… или в небытии? Как правильно, Валерий Павлович?
– По-моему, "и", – сказал Валерий и с удовольствием вспомнил памятник на зеленом дворе.
– Да… А Ефрему Зотовичу я бы советовал покинуть на высшем уровне стремительности несуществующий город Инск. Ибо, если человек не верит в реальность места своего нахождения, он может запросто провалиться в какой-нибудь межпространственный вакуум… или даже глубже, поскольку вакуум все-таки материален…
Ефрем Зотович Мерцалов не удостоил подпоручика ответом. Ссутулившись, он уходил со двора и скоро исчез в калитке, расположенной между двухэтажным сараем с кривой галереей и кирпичным строением, похожим на старинную конюшню…
– Уф… – Витя заметно обмяк. – Давай присядем где-нибудь. – Думаешь, у меня большой опыт участия в таких голливудских эпизодах? Я же главным образом администратор, а не оперативник… – Он оглянулся. – Вон там…
Под стеной с проломами кто-то соорудил скамейку из кирпичных обломков и доски. Витя сел, вытянул ноги в серых форменных штанинах, положил в подорожники фуражку. Задрал рубаху и затолкал под брючный ремень свой пистолет (на затворе сияли солнечные блики).
Валерий сел рядом.
– Никогда не думал, что стану участником детективной драмы…
Витя слегка развел руками: такова, мол, жизнь. Валерий осторожно спросил:
– Ты уверен, что… это… действовал строго в юридических рамках?
– Вполне. В рамках Конвенции по охране прав и безопасности детей, каковая Конвенция имеет в городе Инске статус закона прямого действия.
– Да что за ребенок-то?
– А ты не в курсе? Вот те на! Я думал, ты вчера виделся с Лышем и он тебе поведал о недавних событиях.
– Вчера я вкалывал в Крепости. А сегодня сестрица Лыша мне сказала, что он чегой-то прихворнул…
– С ним случается… Ну, слушай тогда…
И, греясь под набирающим силу солнцем, подпоручик Петряев изложил второкурснику Зубрицкому историю двенадцатилетнего Григория Климчука, теперь известного под именем Грин. Историю, которую он частично узнал из диктофонной записи, сделанной субботним вечером, а частично из разговора с самим Грином, с которым повстречался вчера…
– Хорошо, что я правильно рассчитал, – скромно похвалил себя Витя. – Подумал: этот тип, Мерцалов, вернувшись в Инск, пойдет по дворам, где играют ребята, начнет расспрашивать про незнакомого им пацана. И точно! Смотрю: движется, оглядывается. Грин его описал детально, мальчик с литературными данными. В папу…
– Кстати, о папе. Чего они вцепились в его письмо, чего пытали мальчишку?
– Во многом дело темное… а во многом ясное… Юрий Климчук, редактор научного отдела в известном журнале, собрал, видимо, немало материала о "Желтом волосе", об их секретных технологиях и не менее секретных планах…
– Это так называемая "стерилизация общества"?
– Ну да… Сперва благотворительные обеды для массы беспризорных ребят и бомжей, потом энергетические импульсы на секретной частоте. Занесенные в организмы этой кормежкой препараты резко снижают иммунитет. Люди начинают помирать пачками, но не так, чтобы в один день, а в зависимости от возраста, состояния здоровья и тэ дэ… Причем тихо и непонятно отчего… Поскольку они люди никому не нужные и нигде не учтенные, гибель эта зачастую остается незаметной. Особые команды заключенных по ночам собирают погибших, зарывают в укромных местах. Потом сами потихоньку отдают концы…
– Вить, я про это слышал. Но ведь раскрыли, пересажали гадов…
– Кого пересажали-то? Стрелочников…
– Но… ведь это было лет десять назад…
– А Юрий Климчук и начал копать под «Волос» десять лет назад… Видимо он успел загнать весь материал в Информаторий под очень сложным паролем ударного уровня…
– Какого уровня?
– Боже, чему вас там учили в этом "спасательном учреждении"?.. Пароль ударного действия страшен для всяких заговорщиков тем, что, когда он срабатывает, вызывает информационный выброс. Моментально, на все студии и каналы планеты. И уже ничего не спрятать, не сдержать… Ну, помнишь, как было после гибели императора Андрейки?.. Похоже только, что тогда это инспирировали сами заговорщики, чтобы застолбить права регентства… А если подноготная «Волоса» всплывет сейчас, будет драма имперского масштаба. «Волосяных» агентов нынче внутри власти несчитано. Ты знаешь, людоедские планы очень живучи. Идеи «стерилизации» потихоньку сочатся наружу вновь…
– Я, видимо, полный тупица, – горестно сказал Валерий. – Слышал кое-что, но думал, что это досужая трепотня…
– Не ты один… Большинство населения Империи думает так же. До политики ли, когда задача одна: выжить и прокормить детей… Проще не пугать себя, а уповать на Регента, который наш отец и надежда…
Валерий вспомнил виденную в субботу ребячью надпись на стене и хмыкнул.
– …А Регенту и властям такое население ни на фиг не надо, – продолжал просветительскую беседу подпоручик Петряев. – Одна морока с ним: кормить, учить, лечить… Им-то, «судьбоносным», нужен кто? Они сами, родимые, и обслуживающий персонал. То есть силовая охрана, поставщики энергии и лакеи. А остальных куда? Беспризорников, пенсионеров, инвалидов, безработных… Знаешь, все эти вопли: "Ах-ах, рождаемость падает, Империя в опасности!", они для дурачков. Идеологи правящего клана давно подсчитали: для их благополучной жизни надо, чтобы населения стало вполовину меньше. И понятно, кого следует убрать в первую очередь… Как ни в чем не виноватых куриц при подозрении на птичий грипп…
– Витя, – сказал Валерий. – Ты правда подпоручик муниципальной стражи?
– А чего? Ну… да… Видишь, народу в городе немного, порой приходится совмещать несколько должностей…
– Понятно…
Оба поулыбались.
– Витя, ну а все-таки при чем письмо-то?
– Личный пароль для Информатория – штука практически не подверженная расшифровке. Никакие хакеры… Он строится где-то на подсознании, на разных эмоциях. Есть слабенькая надежда нащупать его, если вдруг ощутишь какие-то настроения его хозяина… Вот и пытались, видимо, эти настроения, интонации, как-то уловить. Сам Климчук не сломался, вспомнили про сына. Здесь надежда, конечно, призрачная, но… что делать-то? Страх велик, надо использовать малейшие шансы. Потому так и возились с беднягой Грином. Даже сторожа вогнали…
– Какого сторожа?
– Ампула – это сторож. Делают один укол и объявляют «пациенту», что через месяц ему крышка, если не сделают второй. И это правда… Человек, особенно мальчишка, оказывается на психологической привязи. Не только боится убежать, но и боится
– В том числе и этот, в ампуле?
– В том-то и дело. На стекле написано «Темпотоксин». Я немножко занимался такими вопросами, знаю, что в обычных условиях эту дрянь изготовить нельзя.
– Почему?
– Там, говорят, что-то замешано на свойствах времени. Вроде бы небольшая часть корпускул временн
– Странно, – с ученым видом заметил Валерий. – Если учесть, что теоретики хронополя рассматривают корпускулы, как частицы стабильные и в принципе неподвижные…
– Ну, не знаю, я здесь полный нуль… Попытаться изготовить это зелье можно было бы, если есть образец. А он – внутри стекла. Можно взять остаток из ампулы, когда вскроешь для укола, а раньше – никак: жидкость почти сразу теряет свойства на воздухе.
– Таким образом эта ампула у нас единственная?
– Увы. Дороже золота… Я запру ее в сейф, и отдам Грину, когда подойдет срок…
– А где он сейчас? Грин-то…
– Наверно, у Веткиных. Их родители однозначно заявили, что "ребенок намотался по жизни и ему нужен нормальный дом". И пацан оттаивает. Младшие Веткины – Тополята – ездят на нем верхом, и он, кажется счастлив. Похоже, что у него дар общения с малышами… Кстати, я закинул удочки насчет его друзей, Пузырька и Тюнчика. По своим каналам…
– Браво, подпоручик. Когда ты успел?
– Служба такая…
– Витя, а ты не боишься, что всякие там органы постараются забрать Грина отсюда?
Витя сказал:
– О Господи. Из
К мальчику Грину пришли счастливые дни.
Порой счастье казалось непомерным – это как будто пытаешься вдохнуть весь окружающий тебя радостный воздух и не хватает легких. Радостей было много. Это и ощущение
Было еще и восторженное изумление от того, что все это свалилось на него за какие-то два дня и все равно
Конечно, никакое счастье не бывает полным. Иногда приходил страх. "
Потому что Лыш, был не так близок, как остальные. Он держался в сторонке, в долгие разговоры не вступал и, похоже, все время думал о своем. Но не был он и угрюмым, не огрызался на вопросы…
Вечером Грин пришел к Лышу на двор. Лыш сидел у сарая, на козлах для пилки дров, и приматывал цветным проводом к стулу отвалившуюся ножку (стул был не Росик, другой). Грин сел рядом. Здороваться было ни к чему – сегодня виделись уже не раз. Лыш глянул искоса и вопросительно. Тогда Грин тихо сказал:
– Лыш, я боюсь…
Тот не удивился. Откусил конец провода и спросил:
– Чего именно?
– Что все это кончится…
Лыш опять не удивился. Понял.
– Не-а… Это у тебя остатки прежних страхов. Пройдет.
Он, иногда съеженный и нескладный, временами был мудр. И все же Грин виновато спросил:
– А если не пройдет? Как-то все это… неправдоподобно…
Лыш отставил починенный стул, повернул к Грину щетинистую голову на тонкой шее и решил слегка удивиться:
– Что неправдоподобно?
– Все, – опасливо сказал Грин. – Даже вот это… ампула. Как-то легко Витя раздобыл ее…
Кажется, Лыш слегка рассердился. По крайней мере, набычился:
– Откуда ты знаешь, что легко?
– Ну…
"А в самом деле, откуда я знаю? – виновато спохватился Грин. – Я просто трус. Или этот… как его… неврастеник…" А Лыш вдруг заговорил тоном усталого взрослого:
– Напрасно ты думаешь, будто один Витя охотился за твоей ампулой…
– А кто еще… – пробормотал Грин.
Лыш сказал:
– Я.
Почему он признался? Трудно понять. Непростая у Лыша душа (да еще соединенная с душою мальчика Кки). Может, в Лыше тоже сидела какая-то боязнь и он решил избавиться от нее, поделившись недавней своей неудачей… А может, просто хотел отвлечь Грина от страхов своим рассказом… Или вдруг ощутилось какое-то их – Лыша и Грина – единение, о котором не сказать словами, но которое можно усилить откровенностью…
– Ты ведь уже слышал про шары?
– Конечно, – сказал Грин.
– И про игру, и про Пустошь, и… про то, что не всегда это игра. И не всегда сны…
– Конечно, – повторил Грин с легким обмиранием.
– Ну вот… Я недавно опустил такой шар в Пирамиду и попросил… линию… по которой можно по времени туда-сюда…
Грин слушал без капли недоверия. В Инске возможно все…
– Я попробовал ускакать на Роське по этой линии назад. На несколько дней. Чтобы ухватить там эту ампулу и принести тебе… А меня как шарахнуло…
– Почему? – испугался Грин. Не за ампулу, не за себя, только за Лыша!
– Не знаю… Наверно, это нельзя, соваться в прошлое. По крайней мере, если не умеешь… Вон, до сих пор ссадина… – Лыш потрогал подбородок.
Грин молчал, погружаясь в смесь виноватости и тепла. А Лыш проговорил:
– Хорошо, что Витя успел… Теперь-то все в порядке…
– Лыш… – сказал Грин.
– Что? – он отвернулся и концом откусанного провода стегнул себя по сандалии.
"Ты тоже мой брат", – хотел сказать Грин. И сказал:
– А что ты будешь делать с этим стулом? Думаешь, нога удержится?
– Я крепко привязал… Гретхен просит, чтобы я для нее воспитал такого же, как Росик… Но я не знаю… Чтобы научиться ездить, нужен ведь не только стул…
– А что еще?
– Надо чувствовать, что это
– У меня сроду не получится…
Лыш не стал утешать. Сказал умудренно:
– Это у кого как… – И снова стал молчаливым, будто отодвинулся.
Но Грин не ощутил обиды…
Да, Лыш был такой. Ничего он специально не скрывал, но и не очень-то откровенничал с другими. Только с Валерием они вели долгие разговоры.
Лыш встречал Валерия у Крепости после работы, они шли не спеша по улицам и дворам и говорили про Пески. Рассказывали, кто что знает. Валерий – про Башню, Лыш – про Пирамиду. У каждого было свое, но встречались в их воспоминаниях и общие моменты. Места, которые видел на пути тот и другой. Одинаковые тени от камней, идолов и брошенных в Песках предметов. Оба припомнили полузасыпанный песком большой колокол – его нетронутый окисью верхний край сверкал, как золото…
Они вспоминали и встреченных в песках людей, и слова
– Наверно, все мы были кем-то и когда-то, – понимающе сказал Валерий.
Лыш однажды спросил:
– А ты что-нибудь приносил
– Что?
– Ну, хоть что-нибудь? Находку какую-нибудь или даже камешек? Для доказательства, что все это
– Как-то в голову не приходило, – признался Валерий.
– А мне приходило… Но не получалось. Только шишки и царапины, но они ведь не доказательство. И в дело не пустишь…
– А какое дело?
Лыш нахмуренно сказал:
– Я хотел добыть песок. Нагружал им карманы, так, что штаны чуть не сваливались… – И он поддернул джинсовые шортики, будто они и сейчас поехали вниз под тяжестью песка. – А вернешься, и в них пусто. Даже в швах ни одной песчинки нету…
– Лыш… а для какого дела песок-то? – повторил Валерий осторожный вопрос.
Тот посопел на ходу и отвернулся.
– Есть в голове завязочка… Ты не сердись, я не могу пока сказать. Потому что это… не мое…
Валерий не сердился. Лыш и без того открыл ему немало…
Однажды разговор о шарах зашел у Валерия с Гретой. И с ее следопытами. Утром он шагал на работу в Крепость, и его догнала компания Гретиных следопытов.
– Салют! – хором сказали они (в том числе и Минька с Игорем, которые теперь, как и все, были в форменных рубашках).
– Салют!.. А чего это вы ее… как императрицу?
Дело в том, что мальчишки несли свою командиршу на широкой доске, которую держали на плечах. Грета сидела на доске верхом и с удовольствием качала длинными, коричневыми, как копченые воблы, ногами.
– А они проспорили, – сообщила Грета. – Мы нашли сабельный клинок и я сразу сказала, что это не казацкий, а татарский, а они не верили. А Максим Максимыч подтвердил…
– Это похожий на гнома старичок в шляпе?
– Да, – солидно сказал самый маленький следопыт в очках. – Только он не гном, а историк, член Музейного совета.
– Прошу прощения… Грета, а можно вопрос, касаемый вашей поисковой деятельности?
– Можно. Мы в наших делах ничего не скрываем. Наоборот… Только я спущусь, доска занозистая. Специально такую выбрали, чтобы долго меня не тащить.
– Неправда! – возмутился Игорь. А Минька продекламировал:
Грета спрыгнула на тротуар и показала Миньке кулак. ("А драться нехорошо!" – сразу взвыли Игорь и Минька.)
– Что за вопрос-то – сказала Грета.
– Мы тут говорили с коллегами… Они утверждают, что внутри построек, куда уходят шары, есть механизмы. Они, мол, стабилизируют хронополе. Это так?
Ребята запереглядывались.
– Как-то слишком
Люди дружно загалдели, что верно.
– А самое главное, что открываются новые тропинки. Те, которые ведут к Большому Кругу, – весомо уточнила Грета.
– Что за круг? – Валерий почему-то ощутил нервный укол (не сильный, правда).
Грета глянула на мальчишек – те уже оставили доску у забора и тесной группой шли рядом с Гретой и Валерием.
– Если я неправильно объясню, вы уточните…
– Ты все правильно объяснишь, ты у нас самая ученая, – пообещал Игорь. – Чего ты
Грета повернулась к Валерию.
– Когда-то через Пустошь проходила рельсовая линия… Никто не верит, потому что как же, мол, там ведь болото ведь, но она правда там проходила. Верно, ребята?
Те хором подтвердили, что "да, правда!"
– Мы сами видели остатки рельсовых путей, – сказал мальчик в очках. Грета продолжала:
– Но колея у рельсов странная.
– Может, как за границей? – сказал Валерий.
– Нет, еще уже. Мы уточняли в Интернете…
– Может, пугачевцы прокладывали путь, чтобы подтягивать резервы? – решил сострить Валерий.
Грета не приняла шутку.
– Нет, не пугачевцы… Однажды Горошек… – она кивнула на мальчика в очках, – и Шурик – (кивок на длинного мальчишку с круглыми веснушками) – нашли в бумагах Шуркиного деда старый лист со схемой. На схеме – рельсы, которые ведут к поворотному кругу… Ну, знаете, бывают такие круги на станциях. На них загоняют вагоны и локомотивы, когда их надо развернуть…
– Знаю, – кивнул Валерий. – В давнем детстве с другом Сережкой мы даже разок прокатились на таком. По знакомству с деповскими рабочими… Но вам-то зачем этот круг? Его, небось, и не повернешь там…
– Главное – найти, – сказала Грета. – В схемах было написано, что от Круга начинается Дорога. С большой буквы… Ты, Валерий, знаешь, что такое Дорога?
– Ты имеешь в виду теорию Великого Кристалла?
– Да. Нам про это зимой в школе рассказывал один профессор. Евгений Евгеньевич Волоков. Он у нас лекцию про природу космоса читал… Говорил, что у Дороги масса загадочных свойств и что она спасает от всяких бед, хотя это еще не доказано…
– И вы хотите доказать?
Грета пожала плечами:
– Сперва надо найти… Но мы знаем, что это будет скоро.
Что тут можно было возразить? Следопытам виднее…
В Крепости, когда занимались отладкой напряжения в сети фильтрационного экрана, Валерий завел разговор про Поворотный Круг.
Саныч подтвердил, что слухи о рельсах и Круге еще во времена его детства "имели место".
– Рельсы изредка видели, а Круг никто не мог найти. Ребячий фольклор, наверно… Хотя на Пустоши чего только нет. В том числе и фантастика всякая…
– Никакой там нет фантастики, мы с ребятами на каникулах после пятого класса всю ее излазили, – заспорила Аллочка. – Только лягухи громадные. Красивые такие, радугой отливают. Я сперва боялась, а потом одну домой принесла, посадила в ящик с мокрой травой. Но эта бедняга всю ночь вопила, как потерявшаяся кошка, пришлось утром нести обратно…
…Вечером Валерий спросил про Пустошь и Круг Юну (они опять сидели под окном среди тропической герани). Юна сказала, что на Пустошь никогда не ходила, потому что лягушек боится пуще смерти.
– Я вообще ужасная трусиха… – И она потеснее прижалась к Валерию, будто он мог защитить ее от всех страхов. А может, и правда мог? Голова Юны пахла теплыми волосами, а пальцы – все еще красками, которыми Юна днем рисовала на блюде очередной портрет императора Андрюшки.
Среди старых Смоленских улиц была одна, которая не называлась Смоленской. Называлась она Колокольчиков проезд (или рынок). Потому что здесь торговали всяким удивительным товаром, среди которого блестело медью множество колокольчиков. Разных размеров. От тех, что величиной с наперсток, до таких, что уже не колокольчики, а колокола. Ну, не церковные, конечно, однако все равно немалые: со старинных пожарных машин, со всяких катеров и буксиров и, возможно даже, с парусных кораблей. Все это колокольное товарищество негромко перезванивалось на разные голоса, наполняло воздух причудливыми мелодиями. И медно-серебристо-бронзовая перекличка была здесь, пожалуй, самым заметным и постоянным звуком. Потому что продавцы и покупатели отличались молчаливым и серьезным характером…
Улица сама по себе была удивительная. Покрытые резьбой, украшенные балкончиками двух – и трехэтажные дома там и тут соединялись на высоте переходами, мостиками и галереями. А местами разноцветно светились над тротуарами и мостовой геометрические узоры застекленных сводчатых покрытий. Под сводами висели кованые фонарики – они ради пущей красоты горели даже днем.
Давным-давно, в позапрошлом веке, Инский купец Тележников – любитель искусства и старины – задумал устроить в этом квартале что-то вроде музея-заповедника – с выставочными залами для всяких редкостей, галереями для художников и театром для местных артистических талантов. Кое-что сделать он успел, но скоро наступили времена, когда стало не до редкостей и не до искусства… Лишь с недавних времен стараниями инских поэтов, актеров и живописцев – при всяческом содействии главы города, Петра Кондратьевича Столетова – Колокольчиков проезд начал снова становиться таким, каким был задуман больше сотни лет назад.
– Только вот некоторые дома обветшали, – озабоченно говорила Света. – Папа сказал, что, когда закончатся работы в церкви, их бригада займется здесь реставрацией. Не везде сразу, конечно, а хотя бы в самых важных местах…
Света, Май и Грин, а также неразлучные Толь-Поли брели по Колокольчивому рынку, то задирая головы на фонари и цветные стекла, то разглядывая на длинных прилавках и скамьях необыкновенные товары. Волосатые художники, коллекционеры профессорского вида, интеллигентные дамы в пенсне, бойкие простоватые старушки, похожие на отставных матросов дядьки и слегка поддатые щетинистые мужички торговали… чем только они не торговали! Картинами, статуэтками, подсвечниками, моделями кораблей, древними самоварами, медными ручками от старинных дверей, сшитыми из лоскутков куклами, деревянными игрушками, свистульками, пуговичной мелочью, оловянными солдатиками, монетами и марками для коллекций.
В отдельном ряду расположились продавцы изделий из камней-самоцветов. Здесь тоже было на что просмотреть. Письменные приборы и рамки из малахита, зверюшки и шахматы из оникса и змеевика, брошки, бусы, браслеты, друзы горного хрусталя и золотистого пирита… Особенно много было всяких шаров. Это хрустальные и многоцветные глобусы на медных подставках, и просто шары из камней всех оттенков. Считалось, что в них скрыта энергия жизненных сил. Многие покупали. Верили, что положишь такой шарик под подушку и будет у тебя меньше хворей и больше радостей…
Среди этого круглого разнообразия царил хрустальный шар. Величиной с те чугунные ядра, которые отыскивали на Пустоши Гретины следопыты – в диаметре сантиметров десять. Все окружающее отражалось в нем, цветные огоньки стеклянной крыши горели, будто крохотные елочные лампочки. И в тоже время шар был чудесно прозрачен.
– Ух ты… – выдохнул Май. И нагнулся над шаром. Грин и Света стояли рядом и понимающе молчали. Знали, о чем Май думает, глядя на хрустальное чудо. Только неугомонные Тополята ускакали куда-то…
– Можно подержать? – шепотом спросил Май продавца.
Продавец казался непонятным. Было в нем что-то и от художника, и от уволенного в запас десантника. Прическа ежиком, крепкие руки, заросшие худые щеки, прицельный взгляд. К просьбе он отнесся с пониманием. Вынул из под прилавка белую тряпицу, протянул:
– Вот, возьми в нее, чтобы пальцами не наследить…
Май взял шар в тряпицу, как в пеленку. Поднял его на ладонях, на уровень глаз. Помолчал. Сказал тихонько:
– В нем будто всё на свете…
Грин и Света смотрели тоже. Шар чуть шевелился, в глубине его иногда обнаруживались внутренние изломы с горящими искрами, волнистые слои, радужные переливы. При новом шевелении он становился абсолютно прозрачным. А потом опять возникали контуры неведомо чего – то ли причудливых скал, то ли удивительных строений…
– Смотрите… То Нотр-Дам, то Покровский собор, то буддийские пагоды… – опять выговорил Май.
Грин и Света не разглядели ни соборов, ни пагод, но не спорили: Маю виднее…
Он опустил наконец тяжеленный шар до уровня груди, оглянулся на его владельца:
– А сколько он стоит?
– Ну, братец ты мой, – недовольно сказал тот, – эта вещь не для игрушек, хрусталь чистейшей пробы. И деньги тут нужны не детские…
– А все же… – сказал Май еле слышно.
– Мне за эту штуку вчера предлагали мобильник новой марки. Я подумал и не стал…
Май осторожно положил шар с тряпицей на край прилавка. Расстегнул на боку сумку с латунной бляшкой-корабликом. Сумка была увесистая: в ней лежали яблоки, купленные в продуктовом киоске и литровая бутылка лимонада. А еще лежала серебристая «коробочка» Мая.
– Май, не надо… – жалобно сказала Света.
Но он уже держал коробочку на ладони.
– А вот за этот… поменяете?
Хозяин шара цепко глянул на Мая, на его аппарат. Взял коробочку. Осторожно понажимал кнопки, поднес к уху. Поразглядывал дисплей с заплясавшими цветными фигурками. Бережно нажал выключатель. Положил мобильник рядом с шаром.
– Ну, малец, ты даешь… Я о такой системе даже не слыхал. Аппарат будущего. Он ст
– Значит, меняемся! – обрадовался Май (хотя Света дергала его за рукав, а Грин досадливо морщился).
– Да как же я могу… – хозяин шара виновато обмяк. – Я даже права не имею. Скажут, обманул ребенка… И родители тебе за это дело голову свинтят…
– Ничего не свинтят! Это полностью моя вещь! Мой приз на конкурсе…
– Нет, нельзя так, – хмуро и решительно сказал продавец. – Не по-честному это… Будь у меня побольше денег, я купил бы твою штучку, чтобы тебе был и шар, и остальная сумма в придачу. Но я сейчас столько не наскребу. Извини…
– Тогда… можно я еще раз посмотрю? – шепотом попросил Май. Похоже, что в голосе щекотнулись тайные слезинки.
– Да смотри на здоровье…
Май поднял шар выше лица, вскинул голову. По светлым длинным волосам пробежали цветные пятнышки. Он смотрел, смотрел… наконец опустил хрустальную тяжесть на прилавок.
– Спасибо…
– Да не за что, – неловко сказал продавец.
– Грин, Света, Май! – вдруг отчаянно зазвенели в отдалении Толь-Полины голоса! – Идите сюда! Скорее!
Трое кинулись на зов. Уж не случилось ли чего?
Страшного не случилось. Просто близнецы усмотрели на столике перед веселой старушкой, торгующей куклами, тряпичного индейского вождя. Он полыхал десятицветным петушиным опереньем, сверкал засунутым за пояс томагавком, сиял белозубой улыбкой, был не грозный, а совершенно дружелюбный. Когда его брали в руки, он веселым электронным голосом вопил:
– Да здравствует отважное племя гуммираков!
– Вот! – восторженно воскликнул Толя. – Давайте купим! Он будет охранять нашу хижину!
Стоил вождь гуммираков совсем пустяки (в отличие от шара). Но у Толь-Поли такой суммы не было. Оказалось, что и у Светы с Маем тоже – потратили на яблоки и лимонад. Тогда Грин полез в глубокий карман подаренных Маем бриджей и выудил деньги, которые остались от Мерцалова. "Арбузная сдача". (Казалось, так давно это было!) Едва ли Мерцалов когда-нибудь повстречается ему в жизни. А если повстречается и вспомнит про сдачу, Грин скажет, что проел ее, когда остался один. Имел право! И пусть он, Ефрем Зотыч, катится…
Радостный гуммирак перешел в Толь-Полины руки. И теперь, когда вся компания, бродила по Смоленским улицам, клич индейского вождя то и дело пронзал воздух жаркого июньского дня. Так, что разлетались пушинки зацветающих тополей. Незнакомые ребятишки подбегали, спрашивали, что такое, просили подержать индейца. Им давали, вождь голосил у них в руках. К общему удовольствию… Только Май был неулыбчив.
Чтобы Май меньше печалился о некупленном шаре, Света бодро предложила:
– Пойдемте в Кукушкин сад! Там водопад с мельничным колесом и пляшущими гномами, Грин еще не видел…
Май встряхнулся и сказал, что да, конечно…
Они часто гуляли по Инску, открывали город Грину. Грин радовался инским чудесам, загадочности старых улиц, путанице лестниц, струям шумных фонтанов, где барахталась малышня, белизне стоявших близко друг от друга колоколен и башен и все больше впитывал в себя ощущение, что это
Из Кукушкиного сада вышли на Капитанский спуск, а оттуда на Вторую Раздельную. Пошли вниз, мимо редакции "Почтовой ромашки", в которую Грин больше так ни разу не заглянул (сейчас вдруг что-то царапнуло, но не сильно, на миг). По Кленовому переулку и Оборонной дошагали до крепостной стены.
– Давайте, навестим Валерия, – предложила Света. – Они там какой-то вакуумный ускоритель ставят, вчера со станции привезли…
– Как это со станции? – насторожился Грин. – Поезда же не ходят.
– Товарные ходят, – объяснил всезнающий Толя.
Май сказал, что не надо мешать людям, когда они работают. Лучше забраться на башню и посмотреть, не пасутся ли на Пустоши неутомимые Гретины следопыты. Идею одобрили. По прижавшимся к башне кирпичным ступенькам поднялись на площадку с разрушенными зубцами. Здесь росли кустики осота с желтыми цветами и пахло нагретым камнем. Солнце жарило с высоты. Май, Толя и Грин стянули футболки.
Пятнисто-зеленая Пустошь с проблесками лужиц широко раскинулась в три стороны. Далеко за ней громоздились корпуса города, который в основном был уже Ново-Заторском (хотя кто в этом разберется до конца!) Далеко от Крепости, посреди Пустоши, желтели ребячьи рубашки. Издалека они казались мелкими лютиками.
– Во, унесло их нынче… – сказала Света. – Туда и ядра-то наверняка не долетали.
– Они ищут Большой Круг, – напомнил всезнающий Толя.
– Говорят, что вот-вот найдут, – вставила Поля.
– И тогда усвищут вообще неизвестно куда, – недовольно заметила Светка. – По открывшейся Дороге. Генриетту только помани новым маршрутом…
– По Дороге нельзя усвистать, – негромко объяснил Май. – По ней уходят всерьез. Или насовсем, или очень надолго…
– Откуда ты знаешь? – опасливо спросила Света.
Май шевельнул колючим, уже загоревшим плечом.
– Говорят…
Света оживилась:
– Май, сними их для видика! У тебя в камере двадцатикратное увеличение, они будут как на ладошке. Покажем – удивятся!
– Ладно… – Май полез в сумку. – Ой… Вот балда!
– Что? – разом испугались все.
– "Коробочку"-то я оставил там, на прилавке…
– И правда балда, – не удержалсь Света. – Не будет Грете сюрприза…
– Ну так идем скорее! – забеспокоился Грин. – Потребуем «коробочку». Может, тот мужик не отопрется!
Толя-Поля непонятно фыркнули.
– Да ладно, успеется, – сказал Май. – Они там работают до шести… Давайте лучше сбегаем на берег, искупаемся. И надо "Кафедраль де ла мар" посмотреть, наверно, размыло дождем. Ночью вон как хлестало.
– Жалко… – опечалилась Света.
– Он ведь и так две недели простоял, – утешил ее Май. – Даже удивительно… Надо только шарик найти, а то кто-нибудь увидит, решит, что ничей…
Они спустились с башни и двинулись к реке. Кажется, судьба «коробочки» никого не волновала, кроме все еще не совсем привыкшего к инским нравам Грина, но он разумно помалкивал.
День был самый «купальный», на пляже оказалось немало народа. Ребячьи визги и брызги. Но рядом с остатками песочного собора – никого. Май покопался в «руинах», достал янтарный шарик (в нем горела искра). Подышал на него, вытер о намотанную вокруг пояса футболку. Посмотрел сквозь него на свет, улыбнулся, протянул на ладони Грину.
– Возьми. Насовсем…
– А почему… мне… – пробормотал Грин.
– Просто так. На счастье…
Может, он думал при этом: для чего мне этот шарик-крошка, мне нужен
– Спасибо… – И Грин зачем-то, как и Май, подышал на шарик.
Искупались, пожарились на солнышке, искупались опять. Побросали в воду с размаха, за руки и за ноги, орущих от радости Толю-Полю. Съели яблоки, запили лимонадом. И наконец двинулись обратно.
На Колокольчиковом рынке было уже не так многолюдно. У прилавка с камнерезным товаром вообще пусто. Хрустальный шар выделялся среди других вещиц величиной и блеском. Словно чего-то ждал. Его хозяин скучал, поглядывая поверх голов.
Ребята подошли.
– Простите, мы тут мой мобильник днем оставили… – сказал Май. – Помните?
Продавец глянул на него со смесью досады и удивления.
– Ну, ты… чудо волосатое. Бросаешь такую ценную вещь посреди рынка. А если
– А что? – слегка удивился Май.
– Мало ли… Вдруг на моем месте оказался бы какой-нибудь ново-заторский жлоб?
– Да их здесь не бывает! – послышался звонкий Толин голосок.
Продавец помотал головой, словно отгоняя наваждение. Достал из-под прилавка "коробочку".
– Держи…
– Спасибо, – рассеянно отозвался Май. А сам все смотрел на шар. Наверно хотел сказать: "А можно еще посмотреть?", и не решался.
Продавец поскреб щетинистую щеку и как-то скомканно спросил:
– А что, паренек…
– Уж-жасно нужен, – честно и горестно сказал Май. Мельком глянул на продавца, потом на ребят. Положил «коробочку» в сумку. Тряхнул волосами. – Пошли домой. – И спохватился, оглянулся на хозяина шара опять: – Извините за беспокойство…
– Подожди… – В руках продавца снова появилась тряпица, он обхватил ею шар. – Ты вот что… значит, забирай его. Вот… – И протянул.
– Да ну… – выговорил Май. – Как это…
– В подарок. Бери… У меня такого добра еще хватает, а тебе, я смотрю, без него никак… Ты, видать, такой же прозрачный, как он… – Глаза продавца были теперь не прицельными, а с янтарным отсветом, будто шарик, подаренный Грину.
Отказаться от подарка было выше сил. Да и надо ли?
– Спасибо, – прошептал Май и взял сокровище в ладони.
– Спасибо… – вразнобой проговорили остальные.
Тихо звонили по всему рынку колокольчики…
К дому шли без шума, тесно друг к дружке. Казалось, от хрустального шара (Май нес его в сумке) идет невидимое излучение, от которого у всех и тихая радость, и непонятное смущение, и в то же время тревога. Поэтому говорили мало.
Толь-Поли в своих ярко-зеленых костюмчиках шагали впереди. Толя вдруг заспешил. На бугристом, проросшем подорожниками асфальте блестела коричневым лаком вещица – то ли игрушечный заводной жук, то ли компьютерная «мышка» с оборванным проводом. Толя сверху вниз ударил по находке подошвой. Потом схватил «мышь» за хвост-обрывок, раскрутил и швырнул за дощатый забор.
– Зачем ты? – поморщилась Света.
– Это же шпион! – звонко объяснил Толя.
– Все равно он уже дохлый, – брезгливо сказал Май.
Толя не поверил:
– С чего ты взял?
– Ну, чувствуется же… Наверно, баба Клава опять включила плитку…
– Или Максим Максимыч раскочегарил свой самовар… – хихикнула Поля.
Грин, конечно, сразу вспомнил электронную модельку и Тюнчика. И Пузырька. И новая тревога (а с ней и неуверенность) шевельнулась в нем.
– Неужели эти паразиты пролазят и в Инск? – спросил он, стараясь говорить небрежно.
– Иногда, – отозвался Май. – Да они здесь не опасны, дохнут почти сразу…
– Неблагоприятная среда обитания! – вдруг возгласил тряпичный вождь гуммираков, которого несла Поля. Все с облегчением рассмеялись…
Ворота, за которыми стоял в глубине двора дом Веткиных, были удивительные. Грин не уставал любоваться ими. Створки покрывал накладной деревянный узор из корабликов, солнышек, звезд, улыбчивых рыб и похожих на водоросли переплетений с цветами. Столбы украшены были фигурами русалок и добродушных пиратов. Анатолий Андреевич Веткин поставил ворота недавно, весной, и с них еще не сошла светлая желтизна. Грину казалось даже, что узоры пахнут свежим деревом.
Такой же запах чудился Грину и внутри дома – от некрашеных дощатых стеллажей, от веселых резных масок под потолком, от узорчатых рам с большими фотографиями старинных городов, где у пристаней стояли крутобокие корабли с фигурами рыцарей, султанов и греческих богинь… Анатолий Андреевич иногда говорил, что если бы он жил в прежние времена в каком-нибудь приморском городе, то наверняка стал бы одним из мастеров, которые делали деревянные скульптуры для кораблей…
Когда Анатолий Андреевич узнал, что у Грина в начале июля день рождения, он пообещал приготовить для него подарок – деревянную фигурку Бегущей по волнам, укрепленную на форштевне. Это потому, что он видел не раз, как Грин устраивается в уголке с книжкой, в которой были роман "Бегущая по волнам" и повесть "Алые паруса". Этот синий томик с кораблем на обложке Грин нашел на полках среди множества других книг (расставленных, кстати, в изрядном беспорядке).
Грин заранее думал об ожидаемом подарке с радостью. Но жило в нем и беспокойство. Потому что за неделю до того, как исполнится ему тринадцать, должно случиться другое событие. Придет срок сделать прививку, чтобы навсегда убрать из себя угрозу темпотоксина. Ампула хранилась у подпоручика Петряева, в сейфе муниципальной стражи, и Витя обещал доставить ее в дом Веткиных за два дня до ожидаемого момента. И "держать наготове очень симпатичную медсестру Люсеньку", хотя Грин уверял, что сумеет сделать укол сам. "Сам-то сам, а присутствие специалиста не помешает", – заявлял Витя…
"А вдруг не получится?.. Вдруг лекарство не сработает?.. А вдруг… меня уже не будет, когда наступит день рождения?" – иногда тугими толчками взрывался внутри страх. Грин замирал, переглатывал накатившуюся тревогу, ждал, когда она ослабеет, угаснет. "Да нет же!
Шар выложили на стол в комнате, где стояли кровати Мая и Грина. Хрустальная сфера впитала в себя проникший в окно вечерний свет, мягко засияла желтыми, розовыми, голубоватыми красками.
Пришла Любаша с лодырем Евгением на руках. Тихонько восхитилась. Евгений произнес:
– Ых… Вых, дых… – судя по всему, он хотел сказать: "Эх, вот это да…"
Света принесла из кладовки узорчатый подсвечник с застывшими наплывами стеарина. Когда-то в него вставляли толстую свечу, но сейчас он был пуст.
Света установила подсвечник посреди столика.
– Клади…
И Май бережно положил шар на причудливый медный стакан.
Получилось – будто хрустальная лампа с круглой головой на старинной подставке. Шар ласково сиял. В нем порой возникали дрожащие, слабо различимые видения: то ли башни в облаках, то ли оснащенные парусами мачты…
– Ох, а представляете, если такой же, только громадный, будет висеть над городом или полем… – прошептала Света.
Сперва все молчали. Май – потому, что, конечно же, представлял. Света – тоже. А остальных, наверно, смущала мысль: как удержать эту небывалую тяжесть над поверхностью Земли? Грина, по крайней мере, очень смущала. Но Толя вдруг звонко развеял сомнения:
– Лыш придумает, чтобы он не падал. Да, Май?
– Может быть… – шепотом отозвался Май.
Лыш оказался легок на помине. Молча и деловито проник в комнату. Остановился перед шаром. Почесал на макушке темный ежик, сунул пальцы в кармашки джинсовой безрукавки, покачался на ломких ногах, присел так, чтобы шар стал виден на фоне окошка, на просвет. Ежик Лыша заискрился, уши розово засветились.
Все молчали, словно пришел авторитетный эксперт, от которого зависело крайне важное решение. Но Лыш тоже молчал, наклоняя голову то к одному, то к другому плечу.
– Ну, что скажешь? – наконец спросила Света. Но Лыш ничего не сказал, потому что в этот миг щелкнула и разнесла музыкальный удар «коробочка» Мая. Она лежала на краю стола. Крохотный объектив выбросил широкий луч. Тот ударил в некрашеную стену и высветил на ней рядом с окном овальное пятно. В пятне возник оранжевый пейзаж: покрытые ветровой рябью пески, башни и пирамиды на горизонте, скалы и разбитые статуи, от которых падали черные ломаные тени. Среди этих теней шагали две фигурки – не то дети, не то гномы, не разглядишь…
Грину показалось на миг, что он узнал Пузырька и Тюнчика. Но фигурки растаяли, весь экран занял рыжий песок.
– Тьфу ты! – возмутился Толя. – Опять это занудство!
– Безобразие какое-то, – поддержала его Любаша (и Евгений поддержал, только неразборчиво). – Почему эта игра то и дело сама собой лезет в компьютеры и телевизоры? Наверно, телецентр в Ново-Заторске на корню запродал все каналы ее организаторам…
– Это не телецентр. И теперь совсем уж не игра… – сказал насупленный Лыш.
– Похоже, что так, – согласился Май.
Всем стало неуютно.
– Послушайте, а кто-нибудь пробовал играть в эту штуку всерьез? – спросила Света. – Мы с Гретой пытались, но сразу перепутываются уровни и начинают выскакивать надписи на непонятном языке.
– Все пробовали, – сказал Май и посмотрел на Грина. – В самом деле, невозможно понять условия. А когда начнешь разбираться, она вдруг обрывается…
– А то вдруг включается сама собой. Как сейчас, – пожаловалась Поля. – Мы с Толей вчера смотрели пятую серию "Тайны гибели Юрия Семецкого", а эта штука – бах, и оборвала кино…
– Неужели вы смотрите эту дурацкую "Тайну"? – возмутилась Света.
– Да, потому что там показывают подводную суперлодку "Зеленый кит", – разъяснил Толя. – Чудо новейшей техники…
– Это же компьютерная конструкция, – вставил свое слово Грин.
– Ну и пусть компьютерная. Все равно как настоящая, – не сдался Толя.
Из глубины дома донесся голос тети Маруси:
– Эй, население! Кто хочет горячей картошки с молоком, пусть идет на кухню! И побыстрее! А то мы с папой съедим и выпьем всё!
Все проняли, что проголодались. Только Лыш сказал, что не хочет есть, поужинал дома.
– Я здесь побуду… – И он опять принялся разглядывать шар.
Май выключил коробочку, но она тут же включилась опять.
– Бестолковая… – Май махнул рукой.
Все, кроме Лыша, ушли. А он…
Он повертел головой перед шаром, потом посмотрел на овальное пятно с песками. Посмотрел еще… Что его толкнуло, какая догадка? Едва ли он понимал это сам. Но знал, что действует правильно. Так же, как в своей работе с летучими стульями. Он взял с подоконника несколько книг (в том числе и гриновский томик с корабликом), сложил стопкой на столе, поставил на стопку «коробочку». Так, чтобы луч из нее падал не прямо на стену, а проходил сквозь шар.
Шар налился золотистым светом. Но луч не увяз в хрустальной массе, прошел сквозь нее и снова высветил на ровных досках овальный экран…
Хотя нет, это был теперь не кран. Скорее, растворенный иллюминатор с размытыми краями. За ним явно ощущалось иное пространство. Оттуда несло запахами чужого мира, теплом нагретых камней и песка. Лыш понял: он может выбраться в отверстие и окажется
Но Лыш хотел теперь не этого. Он только просунул в мир пустыни руки. И пальцы его погрузились в теплый сыпучий песок. Грин взял его в пригоршню. Качнулся назад, вместе с наполненными песком ладонями. И песок не исчез! Он был теперь здесь, в пространстве города Инска, в мире, где Лыш обитал постоянно!
Ему удалось то, что никогда не получалось раньше!
Лыш суетливо высыпал песок с ладоней в боковые кармашки на шортах. Потом сбросил безрукавку, стянул майку, узлом завязал ее нижний край. Получился мешок с лямками. Лыш, то ныряя по пояс в отверстие на стене, то шарахаясь обратно, начал высыпать в майку пригоршню за пригоршней. От частых сгибаний и разгибаний у него заныла спина (остатки давней болезни), однако Лыш работал, работал, пока маленький белый мешок не стал полным и тугим. Тогда Лыш связал лямки, выпрямился окончательно и убрал «коробочку» с книг, а книги на подоконник. И «коробочка» вдруг выключилась сама собой, не стало ни иллюминатора, ни оранжевого экрана.
Лыш натянул на голое тело безрукавку. Постоял, подумал. Взял из кармана щепотку песка, высыпал на клеенку стола. Здесь же лежала и тряпица, в которой принесли завернутый шар. Лыш очень осторожно взял белым лоскутком скользкую тяжесть, придвинул ее вплотную к песку. Шар теперь был совершенно прозрачным. Его выпуклая масса, будто очень толстая лупа, увеличила песчинки до размера камушков для рогатки. И стало видно, что это не только крупинки кварца и других минералов (бурых и красноватых). Здесь были обломки ракушек, а иногда и крохотные целые раковины – плоские, шипастые, завитые. Ясно, что когда-то на месте Песков царствовало море… А еще было время, когда в Песках стояли города. По крайней мере Лыш различил крупинки мрамора, у которых одна сторона была очень ровной, словно это обломки гладкой стены. Показалось даже, что видны значки, похожие на незнакомые буквы. Конечно, трудно было поверить, что строители стали бы украшать мрамор микроскопическими письменами, но… кому ведомы тайны древних миров…
"Из такого песка не сваришь стекло для Шара", – подумал сосредоточенный Лыш. Но без огорчения. Он знал (давно уже знал!), что песок из пустыни с башнями и пирамидами годится для
– Ахата тиа… Вик та, Сеаста… – шепотом сказал мальчик Лыш (и мальчик Кки). – Сплошная загадка… Мир вам, Пески…
Он выбрался на двор через открытое окно и ушел, ни с кем не попрощавшись.
У себя в сарае Лыш вытащил из-под верстака фанерный ящик со стеклянным запасом. Рыжее, совсем уже вечернее солнце падало в открытую дверь. При его свете Лыш стал вынимать из ящика прозрачные круглые пузырьки и насыпать в них песок из мешка-майки. Пузырьков было восемь. Лыш наполнил четыре, а еще четыре оставил пустыми. Потом пустые с полными соединил стеклянными трубками. А эти «пузырьковые» пары укрепил в проволочных вилках на деревянных подставках (все у Лыша было подготовлено заранее).
Получились четверо песочных часов.
Лыш на каждых повернул полные колбочки вверх. Потекли неслышные сухие струйки. Лыш почесал мизинцем подбородок. Расставил часы по углам воображаемого квадрата (шириной в полметра).
Он все это делал на щелястом полу сарая, рядом с верстаком. А фанерный ящик лежал на краю верстака. И вдруг он приподнялся и плавно ушел по воздуху в угол сарая. В другом углу радостно подпрыгнул Росик.
– Ахата тиа… – шепотом сказал Лыш, но без растерянности.
Снаружи резко потемнело.
– Лыш, ты где? – закричала с крыльца Грета. – Иди домой! Смотри какая туча, сейчас гроза будет!
– Гретхен, у тебя найдется чугунный шар? Не насовсем, на минутку!..
– Под крыльцом лежат два!.. Лыш, но ведь гроза!
– Гроза подождет… – рассеянно отозвался Лыш.
Валерия и Юну гроза настигла в сотне шагов от дома (они возвращались из парка, с концерта группы "Капитан Лист"). Дождь начинался осторожно, по плечам ударили всего несколько капель. Юна и Валерий вбежали в сени, щелкнули выключателем. Ожидали услышать встревоженно-заботливые причитания бабы Клавы. Но в доме было пусто.
– Наверно, задержалась у соседки, – прошептала Юна.
– Пойдем ко мне, – тоже почему-то шепотом сказал Валерий. – У меня там чай в термосе. Ты озябла…
– Да ни капельки…
– Все равно… пойдем…
Они вошли и остановились посреди комнаты. За окном неярко мигало, ровно рокатало и нарастал ливень.
– Ты промокла насквозь, – выдохнул Валерий. – Ты это… сними платье, надо высушить…
– Не выдумывай… Всего несколько капель…
– Не несколько, а много… Давай помогу…
– Валерка, перестань… бессовестный…
– Но я же просто помогаю…
Потом они сели рядышком на кровать.
– У тебя рубашка тоже мокрая…
– Ага… – и завозился. Затем придвинул Юну к голому плечу.
– Вот придет баба Клава… – прошептала она.
– В такой-то дождь…
– Еще и дразнится… Твое счастье, что под рукой нет фаянсового блюда.
Валерий тепло подышал ей в ухо.
– Ага… счастье…
И показалось, что рядом с ними неслышно прыгнул на кровать пушистый ласковый кот…
Утром было пасмурно и прохладно. Изредка моросило. Толь-Поли с неразлучным вождем гуммирабиков перебрались в дом. Ребята собрались в большой комнате у телевизора, включили. Но ни на одном канале не нашлось ничего, кроме стрельбы и мордобоя. Только Инская студия передавала последние новости, но и там – скукотища.
– Активизация бывших функционеров "Желтого волоса" в правительственных кругах не может не настораживать всех трезвомыслящих жителей Империи и Вольных городов. Однако Регент на последней встрече с журналистами оптимистично заявил, что поиски консенсуса между бывшими политическими антагонистами являют собой позитивный процесс, который…
– Да здравствуют гуммираки! Регент дурак! – известил всех индейский вождь на руках у Поли.
– Еще один политик, – сказала Света.
Грин взял книжку Астрид Линдгрен "Мы на острове Сальткрока" и ушел в угол к торшеру. Но почитать не удалось. Появились Грета и Лыш.
Лыш был молчаливей обычного, зябко потирал колючие локти, но думал явно не о холоде, а о чем-то далеком от погоды. А Грета – как раз о погоде:
– Пришлось отменить из-за дождика вылазку на последнюю дистанцию. А Круг совсем рядом, это понятно всякому.
– Да… а ведь нынче солнцестояние, макушка лета, поддержала Света недовольство подруги. – В такое время должна стоять безоблачная погода…
– А мы растяпы! – вдруг отчетливо заявил Толя.
Все, конечно, захотели узнать: с какой стати растяпы?
– Потому что в прошлые годы, когда летняя макушка, мы смотрели елочные игрушки!
– В самом деле! – обрадовался Май (и даже как-то просветлел). – Правила нельзя нарушать! – И обернулся к сидевшему в сторонке Грину. – У нас такой обычай! Когда наступает самый длинный день в году, мы вытаскиваем коробку с елочными украшениями и разглядываем, перебираем их. Чтобы не забывались зимние сказки. И чтобы игрушки не заскучали совсем… Может быть, тебе тоже будет интересно?
– Конечно! – быстро отозвался Грин (заранее знал – будет!)
Толпой полезли по внутренней лестнице на чердак. Тетя Маруся просила быть поосторожнее, чтобы не свихнуть шеи и чтобы не насторожить Евгения, который тоже запросится наверх и там "наведет свой порядок".
Видимо, Грета и Лыш были знакомы с обычаем семейства Веткиных, потому что без расспросов приняли участие в "зимней вылазке". Впрочем, Лыш не проявлял энтузиазма. Забрался последним и сразу сел в сторонке на перевернутый бачок. И все думал о чем-то…
Такая задумчивость Лыша почему-то беспокоила Грина. Это беспокойство непонятно смешивалось с другим – с памятью о двух темных фигурках, которые он вчера заметил на стене, в светлом пятне от луча коробочки-проектора.
На чердаке пахло пылью (но в то же время – свежим деревом, как во всем доме). Под наклонной крышей, среди балок, таился сумрак. А сквозь него из чердачного окна проникал пасмурный день. В этой неяркой серости лишь Толь-Полины свеже-зеленые рубашки были как вымытая дождиком листва.
Толя щелкнул выключателем, и дождливый дневной свет смешался с другим – от яркой лампочки над головами.
– Рассаживайтесь, – предложила Света, как хозяйка, пригласившая гостей на пирог.
Расселись кто где – на старый сундук, на свернутый в трубу (и, наверно, побитый молью) ковер, на древний телевизор с маленьким выпуклым экраном. Грета прыгнула на толстую балку и привычно закачала длинными следопытскими ногами. Только Май не сел, он с натугой потащил из-за кривого письменного стола картонную коробку от пылесоса. Все вытянули шеи. Грину вдруг почудилось, что он присутствует при странном таинственном действе.
Май откинул картонные клапаны. Внутренность коробки выбросила наружу мелкий искристый блеск – от шаров, бус, мишуры…
Май открыл плоский фанерный ящичек.
– Смотрите-ка, сколько свечек осталось… Хватит еще на одно Рождество…
Грин увидел тонкие свечи, похожие на цветные, источенные наполовину карандаши (только вместо грифелей – черные закорючки обгоревших фитильков).
– На Новый год мы зажигаем на елке лампочки, а на Рождество настоящие свечки, – шепнула Света Грину, словно посвящала в тайну. Они сидели рядом на сундуке, Светин шепоток щекотнул Грину ухо.
– А не опасно? – спросил Грин, чтобы что-то сказать и заглушить непонятное смущенье.
– Ничуть, – отозвалась Света. – Мы все внимательно следим и держим рядом воду… Да они и не долго горят, лишь в начале праздника…
Май стал доставать игрушку за игрушкой, они пошли по рукам. Ватные, обсыпанные блестками снеговики и зайчата, витые блестящие сосульки, картонные домики со слюдяными окнами, зеркальные шары, тонкие кубики и пирамидки, собранные из стеклянных палочек…
– Здесь есть совсем старинные игрушки, еще прабабушкины… – снова шепотом сказала Света. – Вот эта, например… – И закачала на петельке склеенный из двух выпуклых половинок серебристый месяц – глазастый, носатый, улыбчивый…
– Дай… пожалуйста… – выдохнул Грин. Она положила невесомую игрушку ему на ладонь.
– Я помню… – тихо сказал Грин (и кашлянул, потому что царапнуло в горле). – У нас был такой же…
Воспоминания – беспорядочные, несвязные, но подробные – сыпались на Грина, словно содержимое коробки вывалили на него разом… Да, их елочка была маленькая и украшений, конечно, было меньше, чем здесь, но… так похоже, так знакомо… А сквозь это шелестящее серебристое дрожание сказки – память про мамины руки, папин голос, снежный солнечный день и прыгающих за окнами снегирей… На открытые колени Грина упала мягкая мишура и защекотала кожу, будто шерсть кота Юшика. Грин погладил ее…
А папина щетинка на лице (не успел побриться) тоже была щекочущая, только пожестче кошачей шерсти. Как искусственная хвоя распушившейся на полке елочки…
"Юшик, не вздумай прыгать на елку, а то будет ой-ёй-ёй что…"
Странно, что знакомые слова вдруг перестали укладываться в привычную мелодию спортивного марша… Грин сердито мотнул головой…
– Можно, я посмотрю этот шарик? – вдруг попросил со стороны Лыш. Непривычно звонким (будто не своим, а Толиным голосом). И потянулся с бачка к золотисто-зеркальному, украшенному синими звездочками шару. Не шарику, а именно шару – величиной с большущее яблоко.
– Возьми… – Поля дала ему хрупкую игрушку из ладоней в ладони.
– Только не разбей, – предупредила Грета. – Это старинный шар. Можно сказать, исторический экспонат. Да, Май?
– Лыш не разобьет, – пообещал Май.
Лыш уже другим, вредным, голосом сообщил на ломаном немецком языке:
– Ди швестер Гретхен видер лере зайне унглюклихе брудер… – Это примерно означало: "Сестрица Грета снова учит своего несчастного брата".
– Дер дойче болтун, – сказала Грета. Поправила край куцей складчатой юбочки и опять закачала ногами – в ритме песенки, которую неразборчиво мурлыкала себе под нос. Грин глянул на нее, встретился глазами. Грета отвела глаза, поправила юбочку снова и вдруг выговорила с непривычной робостью:
– Грин, ты не обидишься, если я спрошу про
– Какую? – бормотнул он, почуяв странное совпадение.
– Про которую ты рассказывал… Которая в письме твоего папы…
– Я… не обижусь… – и легонький озноб прошел под футболкой. – А чего… спрашивать-то?..
– Ты уверен, что твой папа пел ее на
– Я… не знаю… Но он же сам написал…
– Да, он написал, что «Уралочка». Но ведь пел-то он ее не меньше десяти лет назад. Больше даже… А марш спортклуба «Уралочка» сочинили гораздо позднее. Я проверяла по Интернету…
– Ну… и что? – пробормотал Грин, удивляясь навалившемуся тревожному нетерпению. Кожа покрылась пупырышками, как от озноба.
– Дело в том, что есть еще одна «Уралочка». Очень старая песня. Мы со Светой пели ее в прошлом году в школе на концерте в День Победы… Помнишь, Свет?.. Там, как боец на фронте вспоминает свою невесту, она родом с Урала… Вот…
Грета помолчала (видимо, прогоняла смущение) и вдруг пропела негромко и очень чисто:
Грин сжал губы и зажмурился. Воспоминание накрыло его, как мягкая лавина. Теперь казалось: эту мелодию не забывал он никогда…
– Еще… пожалуйста… – не открывая глаз, попросил он шепотом.
Грета сказала:
– Свет, давай вместе…
Грин почувствовал, что Света соскочила с сундука и, видимо, скакнула на балку, села рядом с Гретой.
– Грета унд Света зинген, – сумрачно известил всех Лыш. Явно не из вредности, а чтобы ослабить напряженность странного ожидания.
– Лыш, помолчи, пожалуйста, – строго попросила маленькая Поля.
– Пожалуйста, – буркнул Лыш.
Грета и Света запели. Слаженно и ласково:
"Господи, как я мог забыть?.. Это же была
Грин помнил теперь мамино лицо, руки, запах ее волос. Ее голос. Тот, которым она пела вот это:
Комка в горле не было, но щеки стали мокрые, Грин знал это и не стеснялся. Лишь бы песня не кончалась подольше… Но она кончилась. Такими вот словами:
"…Когда подрастешь и, может быть, начнешь стесняться слишком ласковых имен, станем звать тебя Грин."
Он глубоко вобрал в себя и шумно выдохнул воздух. Тыльными сторонами ладоней вытер щеки. И лишь тогда открыл глаза. Света спрыгнула с балки и опять села с ним рядом.
– Грин…
– Я вспомнил… – выговорил он, глотая последнюю слезинку.
– Ну… это же хорошо… Ты не горюй…
А он и не горевал. В печали его не было боли. Был в ней ласковый свет. А еще – тихая гордость: "Значит, я все-таки не выдал письмо
И чтобы не подумали, будто он в какой-то скорби и слезы его – горькие и безутешные, он заулыбался и – мало того! – решил малость подурачиться: мне хорошо, я даже весел, вот… И он стал наматывать вокруг шеи щекочущую мишуру, словно превращая себя в карнавального персонажа. Но эту шутку не успели оценить: послышался звук, будто лопнула электролампочка.
Через несколько секунд трагического молчания Грета произнесла голосом классной дамы ("ди кляссенфрау"):
– Этого следовало ожидать. Я предупреждала…
Никто никогда не узнал: случайно Лыш выпустил скользкий шар из пальцев или решил пожертвовать им, чтобы отвести внимание от заплаканного Грина (впрочем, эта догадка появилась позднее). Теперь Лыш повесил голову и сокрушенно рассматривал на половицах осколки. Остальные собрались в кружок и рассматривали тоже. Толя-Поля сели на корточки.
– Гуммираки не сдаются… – Заявил в руках у Поли лоскутный вождь, но как-то неуверенно…
– Хорошо, что здесь нет Любаши. Это был ее любимый шар, – не сдержала огорчения Света.
– Да ладно тебе… – шепотом одернул ее Май. Потому что хотя и жаль было шара, еще больше было жаль несчастного Лыша. В нем не осталось ни капли обычной сдержанной уверенности. Он встал на колени над осколками и смотрел на них, кажется, с горьким размышлением: "Что тут можно сделать, как починить?"
Ничего нельзя было сделать. Лежала на доске половинка с уцелевшей жестяной головкой и петелькой, а вокруг нее сверкала чешуя мелких осколков.
– Можно будет повесить на елку половину, – предложил страдающий за Лыша Толя. – Если повернуть разбитой частью назад, получится, что шарик целый.
Но Поля, которая спорила редко, здесь выразила печальную правду:
– Это все равно, что ставить на стол вместо торта пустую коробку от него…
– Не пустую коробку, а половину торта! – возмутился Толя. Наверно, хотел таким спором заглушить общее огорчение. Но Поля только махнула рукой.
И тогда нашел решение Грин.
– Смотрите! Можно сделать прожектор! И пускать им по елочным веткам зайчиков, будет как салют! И получится, что шар не погиб!
В самом деле, внутренность половинки шара сияла, как рефлектор. Снаружи-то шар был желтый, а внутри – как чистейшая зеркальная амальгама. Словно отражатель фары сказочного автомобиля. Казалось, он просил: дайте мне света, и я оживу!
– А ведь правда… – улыбчивым шепотом откликнулся Май и благодарно посмотрел на Грина.
– Надо лампочку от фонарика, – деловито сказала Грета. – И батарейку. Найдется?
– Можно свечку, – посоветовал Грин. Он понимал, что предлагает пусть крошечное, но все-таки волшебство. – Как в кулибинском фонаре. Да, Май?
– Да, – сразу понял его Май. – Шар елочный и свечка елочная, они найдут общий язык…
– Тогда нужны спички, – рассудила Света. – Толя, сбегай на кухню…
– Не надо, у меня есть, – насупленно оживился Лыш. Встал (на его коленках блестели прилипшие чешуйки шара, золотистые и серебристые). Оттопырив локоть, полез в карман безрукавки, вынул коробок.
– Откуда у тебя? – старательно встревожилась старшая сестрица. – Ты что, куришь за сараями?
– Не за сараями, а на Рыбкином пустыре, – прежним сумрачным тоном ответствовал брат. – И сигареты я закуриваю зажигалкой. А спички, это чтобы ковырять в зубах у дракона Дрыни, который там живет в пустой бочке.
– Балаболка, – с облегчением сказала Грета.
Выбрали свечку подлиннее, слегка расплавили снизу, прилепили на край сундука. Постепенно обретающий прежнюю деловитость Лыш, зажег фитилек. Пламя было маленьким, ярким и чуть колыхалось от общего дыхания.
Света забеспокоилась:
– Дом не спалим?
– Нет, – сказал Май. – Толя, выключи свет. Грин бери отражатель. Твоя идея, ты и пробуй…
Грин взял за проволочное ушко невесомую половинку шара. Присел у сундука на корточки. Осторожно-осторожно придвинул рефлектор к свечке – так, чтобы дрожащий огонек оказался в фокусе отражателя.
Дальше случилось удивительное.
Из половинки шара метнулся золотым лезвием луч. Пробил чердачный полумрак и горящим пятном лег на дверцу облезлого платяного шкафа. Пятно было круглое, сияющее, как спустившееся с неба солнышко.
От елочной свечки – такая светоносная сила!
– Мамочка моя… Гиперболоид… – выдохнула Грета.
У Грина дрогнула рука. «Солнышко» заметалось по чердаку и вернулось на прежнее место.
– Ну и прожектор. Даже не верится… – прошептала Света. Боязливо подставила под луч ладошку, засмеялась: – Ой как тепло. Пушисто даже…
Все по очереди (даже Лыш) «потрогали» ладонями небывалый луч, его ощутимую мягкую теплоту.
– Это… даже вопреки законам физики… – пробормотала Грета.
– Наверно, здесь другие законы, – тихонько отозвался Май.
– Какие? – так же тихо спросил у него Грин (хотя догадывался).
– Потому что сказка, – ответил вместо Мая Толя. – Шар впитывал елочные сказки много лет подряд, и вот…
– И разные истории слушал, – продолжила брата серьезная Поля. – И песни… Сказка сильнее физики.
– Может, она просто усиливает физику, – недовольным тоном заметил Лыш.
– Правильно, Лыш, – обрадовался Май. – Ты всегда точно объясняешь!
И Лыш наконец улыбнулся.
Подал голос и Грин:
– Физика – это полезно. Только электричества не надо. Пусть всегда будет свечка, чтобы сказка не терялась…
И Май обрадовался опять:
– Правильно, Грин! Здесь нужен живой огонь!
Ободренный Грин стал развивать идею:
– Хорошо бы все это как-то закрепить. А то ведь стекло-то совсем хрупкое. Дыхнешь не так – и осколки…
– Надо сделать прибор. Вроде гиперболоида… – опять вспомнила книжку Алексея Толстого Грета.
…Прибор соорудили быстро.
Техническим руководителем сделался Лыш. Первым делом он велел разыскать пустую консервную банку, убрать с нее крышку, выровнять края. Потом сказал Маю, что нужен скульптурный пластик – тот, которым иногда пользовался в своих работах Анатолий Андреевич. Май принес. Пошли на двор, там на костерке из щепок разогрели пластик в жестянке, он стал жидким как кисель. Теперь предстояло самое главное…
– Сделаешь? – спросил Грина Май. Но Грин оробел:
– Давай лучше ты. У тебя пальцы умелые…
Май не спорил. Очень бережно стал погружать половинку шара выпуклой стороной в жидкий пластик. Все перестали дышать: "Ох, не лопнул бы…" Хрупкий рефлектор не лопнул, послушно ушел в «кисель» до краев. Пластик быстро загустел, затвердел в снятой с огня банке. Тоненькое стекло теперь оказалось в прочной оболочке. Май пинцетом подровнял зубчатые краешки отражателя.
Вернулись на чердак, нашли дощечку, жестяной полоской закрепили на ней банку с рефлектором – "в стоячем на боку положении". Из той же тонкой жести сделали подсвечник (Поля назвала его – "тюльпанчик"). Приделали «тюльпанчик» к доске так, чтобы головка свечи оказалось в фокусе отражателя. Причем укрепили его на гибкой жестяной подставке, чтобы свечку можно было перемещать: ведь она будет сгорать, а огонек всегда должен быть в середине рефлектора.
Решили назвать изготовленный аппарат лучемётом. Название «гиперболоид» никому, кроме Греты, не нравилось. Во-первых, язык сломаешь, во-вторых, гиперболоид принадлежал инженеру Гарину, а тот был порядочная скотина…
Лучемет наладили, свечку вставили.
Зажгли…
Снова сияющий луч прошил сумрак чердака.
Теперь можно было управлять лучом, посылать его куда хочешь. Держи дощечку в ладонях, поворачивай как угодно (смотри только, чтобы огонек не погас)…
– А далеко ли он берет? Наверно, как прожектор, – нетерпеливо сказал Толя.
– Давайте попробуем! – Май вынес лучемет к окну. Приладил дощатую подставку на подоконнике.
На дворе было пасмурно, однако все же день. Но и в свете дня луч был ясно различим, в нем искрились редкие дождинки.
Яркая полоса уперлась в дальний забор позади огорода, на досках зажглось все то же солнышко. Из окна оно казалось горящей точкой, а на самом деле оставалось, видимо, прежней величины – как диаметр шара.
– Это что же, луч вовсе не рассеивается? – озадаченно спросил у себя и у всех Май. – Так даже у лазеров не бывает…
– Я же говорила – "гиперболоид", – сказала Грета, словно взяла реванш.
– Надо посмотреть, докуда он достает! – подпрыгнул Толя. – Май, направь вон на ту трубу.
Далеко над крышами торчала кирпичная труба старой пекарни.
– Если и достанет, мы отсюда не разглядим, – рассудил Май. – Толь, слетай за папиным биноклем…
Толя «слетал» и вернулся через минуту.
Май сказал:
– Давайте, я нацелюсь, а вы смотрите. По очереди…
Первым в очереди оказался Грин. Он пригнулся, укрепил локти на подоконнике, прильнул к окулярам. Отыскал в пасмурном пространстве трубу. Бинокль был сильным, красное тело трубы приблизилось так, что стал виден каждый кирпичик – с царапинами и выбоинами.
А «солнышка» сперва не было.
– Не так-то легко попасть, – виновато объяснил Май. – Надо потом сделать прицельное устройство. Оптическое… Ну, не видно?
– Не ви… Ой! – Яркое круглое пятнышко прыгнуло на кирпичи. Затанцевало на них (у Мая от напряжения дрожали руки). Потом на миг замерло…
"Солнышко" было тех же размеров, что и прежде – луч, видимо, и в самом деле ничуть не расширялся. Секунды две оно посидело на кирпичах неподвижно, как уставшая бабочка, потом опять метнулось и оказалось правее и гораздо дальше трубы – на глухом торце высокого каменного дома. Посреди узкой стены висел красно-черный киноплакат с белыми буквами: "Вечерний патруль". Бледное лицо злодея-людоеда многообещающе смотрело с высоты на крыши и на прохожих. Еще неделю назад глава города Инска распорядился такие зловещие афиши с улиц убрать, чтобы не пугали младенцев и бабушек, но до этого плаката у муниципальной службы, видать, не дошли руки.
"Солнышко" пометалось по афише, зацепило белое людоедское ухо, и словно приклеилось к нему! Ухо съежилось и вспыхнуло. Огонь в две секунды разбежался по трехметровой афише, и она запылала, как пропитанная бензином.
– Ну и салют! – вырвалось у Грина…
Май, случайно зацепивший лучом злобного киногероя, нервно спросил:
– Грин, что там? – Ведь он-то издалека, без бинокля, видел только непонятно отчего вспыхнувший огонек. И остальные тоже… Толя-Поля, Грета и Света нетерпеливо тянулись к биноклю: "Дай взглянуть!" Только Лыш сохранял хладнокровие. Грин дал бинокль Маю. Тот посмотрел и все понял.
– Значит, чем дальше, тем больше луч набирает силу! – И он уткнул золотистую линию света в огородные грядки. На всякий случай…
В конце концов каждый понял, что же случилось. По очереди глянули на догорающий плакат в бинокль, испуганно поудивлялись. Грета снова сказала с удовольствием:
– Я же предупреждала – гиперболоид.
– Мы так спалим весь город, – поежилась Света.
– Ничего не спалим, – успокоил Май. – Стена отсыревшая, картон у плаката тонкий, сейчас догорит, вот и все… А больше далеко нацеливать не будем. Договорились?
Все разом сказали, что договорились. Ясно было – с такими игрушками не шутят. Лишь Поля задумчиво предположила:
– А может, луч сжигает только плохое? А ничему доброму не вредит?
– Может быть, – рассудил Толя. – Но пока разберешь, где плохое, где хорошее, могут остаться одни головешки…
Свечка между тем невозмутимо горела и потихоньку укорачивалась. Лыш протиснулся к подоконнику. Деловито вернул огонек в середину отражателя, взял опасный лучемет в две ладони.
– Лыш… – сказала Грета.
– Я пущу зайчика в небо, – хладнокровно объяснил Лыш. – Там ничего, кроме туч, а они не горят. И они же не плохие и не хорошие, просто явление природы… Посмотрим, что будет.
Луч из чердачного окна ушел наклонно вверх, и "явление природы" никак не прореагировало на это. Золотая струна просто увязла в серой пелене. Но… это лишь на несколько секунд. А потом пасмурную муть прочертила белая, клубящаяся барашками пара линия…
– Мама… – ахнула Света.
– Лыш, не смей! – качнулась к брату Грета.
– Не мешайте! – нервно сказал Лыш. Клубящаяся линия сломалась, от ее конца ушла под прямым углов другая. А от нее – третья. И все поняли, что Лыш чертит в облаках квадрат.
Квадрат, замкнутый кипящими полосами, получился кривым и громадным. Какой именно ширины, сказать было трудно – ведь он висел на большой высоте. Но ясно, что его размеры были несоизмеримы с привычностью окрестных дворов.
– Лыш, зачем? – спросил Май без боязни, но осторожно.
– Не мешайте… – повторил Лыш. – Сейчас…
Луч заметался внутри квадрата. Часто и беспорядочно. Так иногда штрихуют на экране компьютера замкнутые в контур участки плоскости. Клубящиеся п
– Ура… – шепотом сказала Света.
Толя-Поля и вождь гуммираков тоже сказали ура.
Лыш ничего не сказал, деловито дунул на свечку. Протянул Маю лучемет.
– Спрячь куда-нибудь.
Грин был согласен: лучше бы убрать «игрушку» от греха подальше. Но никакого страха не было, только радость от хлынувшего на Инск солнца.
– Мы поставили весь город на уши, – заявила Грета. – Сейчас начнутся разговоры и слухи об инопланетянах…
– Ага! – радостно сказали Толя-Поля.
На лестнице раздались шаги, возник Валерий.
– Привет, люди! Видите, какие эксперименты устраивает здешняя метеостанция? Наверно, решили, что грешно допускать пасмурную погоду в день солнцестояния! Молодцы повелители неба…
Толя-Поля фыркнули. Тогда засмеялись и остальные. Даже Лыш. Все громче, громче… Валерий вертел головой.
– Чегой-то я, господа, не могу уяснить причин коллективной радости.
От Валерия ничего не скрывали – он был друг Вити и Лыша. Наперебой рассказали об открытии. Продемонстрировали, как прыгает по дальнему забору «солнышко» (только поджигать ничего не стали).
Валерий отнесся к лучемету серьезно.
– Вообще-то нарастание энергии светового потока в зависимости от расстояния наблюдалось еще профессором Караслоновым. Но не получило подтверждения…
– Дело не в профессоре, а в сказке, – ревниво сказала Поля.
– Ну дак одно другому не мешает, – примирительно отозвался Валерий. – Энергетический потенциал сказок тоже поддается измерению и анализу, если взяться осторожно, а не грубыми немытыми лапами…
– Тогда… – Май обвел глазами ребят. – Может, пусть Валерий заберет лучемет в институт? Для изучения… Мы, если надо, сделаем еще, шариков и свечек пока хватает…
Все согласились, что пусть. Нельзя же такое открытие держать под секретом, оно должно приносить пользу человечеству.
– Спасибо, прометеи, – обрадовался Валерий. – Только с этим чуть позже. Сейчас у нас великая запарка и всеобщая мобилизация, студентов отзывают с каникул. Дружину формируют…
– Война что ли? – наивно спросила Поля.
– Войны, конечно, нет. Но стало известно, что бывший "Желтый волос" добился разрешения на разные научные эксперименты. Новые технологии отрабатывают. И есть подозрение, что это связано с их прежними делами, с излучением, которое понижает имунную систему. По крайней мере, у тех, кому когда-то были введены запрещенные препараты. Министры кричат, что это досужие сплетни, однако…
Он вдруг наткнулся на тревожный взгляд Грина.
– Да нет, Инску-то ничего не грозит… – И усмехнулся: – В крайнем случае баба Клава включит свою плитку, а Максим Максимыч разожжет самовар.
– А дядя Петя на Кузнечной пристани запустит старинную кофеварку, – серьезно сказала Грета.
– Да, блокада обеспечена, – кивнул Валерий. – Но ведь надо думать не только об Инске… Лыш, я за тобой пришел. Ты говорил, что нужна консультация, а сам куда-то пропал…
– Мобильник сел…
– Идем в твое логово сейчас же, через три часа я уже буду замотан до чертиков.
– Идем! – вскочил Лыш.
Они из чердачного люка помахали всем ладонями.
– Тайны у них всякие… – заметила недовольная Грета.
– Никакие не тайны, Лыш сказал, что все объяснит, – заступился Грин. – Только позже, когда наладит свое изобретение до конца.
– У него каждый день изобретения… – не сдалась Грета.
– Это же хорошо, – примирительно сказал Май.
В кармане его бриджей заиграла "Марш торреодора" «коробочка». Май вытащил, прислонил к уху… Удивленно приподнял брови.
– Да… Здравствуйте, Максим Максимович… Да… Зачем?.. Ну, хорошо…
И посмотрел на ребят.
– Максим Максимыч просит прийти в музей. Там появились члены какого-то конкурсного совета. Хотят, чтобы я принял участие в выставке, построил бы для нее новый макет города…
– Это же интересное дело! – обрадовалась Света.
– Не знаю… – почему-то усомнился Май.
– Если не хочешь, не ходи, – сказал Грин. – Переживут…
– Неудобно. Ждут же люди…
– Мы пойдем с тобой, – решила Света. – Чтобы веселее…
– Ладно! – обрадовался Май.
Когда шагали к музею, Света сказала:
– А вот бы придумать, как над новым макетом подвесить хрустальный шар. На какой-нибудь незаметной нитке. Получилось бы, будто твой Всемирный Храм над городом. А, Май?
– Н-не знаю… Все станут смотреть на шар, а на макет никто и не взглянет…
А над улицами разгорался ясный день – самый длинный в году. Солнце набрало полную силу. Горожане, судя по всему, не очень удивились, что в тучах возникло квадратное окно (которое, впрочем, уже исчезало вместе с тающими облаками). Видимо, как и Валерий, решили, что это – старания метеорологов…
Похожий на деловитого гнома в шляпе Максим Максимыч встретил их на музейном крыльце.
– Тут, друзья мои, некоторая проблема. Члены этой комиссии намекнули, что хотели бы побеседовать с будущим конкурсантом кон-фи-ден-ци-ально.
– А это не опасно? – решила пошутить Грета.
– Ни в малейшей степени. Просто они не хотят пока широко обнародовать условия конкурса. Поэтому, если позволите, я покажу вам новую экспозицию – панораму "Охотники на мамонта", а Май в это время обсудит с высокими гостями свои проблемы.
Май виновато посмотрел на друзей и развел руками.
– Если начнут мучить, кричи громче, прибежим, – решил пошутить и Грин.
В кабинетике Максима Максимыча, увешенном старыми картами и фотографиями, ждали Мая трое. В одинаковых серых костюмах. Май не изменился в лице, но внутри затвердел. Он быстро прошел от двери к широкому окну и уперся поясницей в подоконник. И молча смотрел на троих. Как бы показывал, что выскакивать обратно за порог не будет, но и к беседе не расположен. "Члены комиссии" видели его на фоне летнего дня тонким силуэтом с просвеченными солнцем длинными волосами. А Май видел их во всех подробностях.
Один – высокий, с тонкими губами и гладкой кожей на костистом лице. Второй – круглолицый, с залысинами и добродушным прищуром. Третий – с бородкой и в очках, похожий на академика Тимирязева со школьного портрета.
– Что вам угодно, господа? – сказал Май с большим, не мальчишечьим утомлением.
Трое стояли, наклонив головы.
– Мы хотели бы попросить вашего позволения на еще один разговор, – вполголоса разъяснил похожий на академика. И наклонил голову так, что чуть не упали очки.
– Сколько можно, господа? – сказал воспитанный мальчик Май со скрученным раздражением. – Мы переговорили уже обо всем…
– И тем не менее… – выговорил худой, нервно шевеля опущенными пальцами. – Еще одна беседа. Последний раз…
– Ну, говорите… – хмуро сказал Май.
– Было бы удобнее разговаривать сидя, – вполголоса напомнил похожий на академика.
– Ну так садитесь, – пожал плечами Май. – Вон стулья…
Круглолицый чуть улыбнулся:
– Но мы не можем сидеть, если не соблаговолите сесть вы… ваше величество.
Май спиной вперед прыгнул на подоконник. Сел, поставил правую ногу на батарею под окном, а левой заболтал у пола. Обхватил колено. Проговорил, глядя на оконный косяк:
– Вы хотите сообщить что-то новое, господа?
– Ну-у… возможно, что и нет, ваше величество, – признался похожий на академика, присаживаясь на шаткий конторский стул (остальные тоже сели). – Но мы надеемся, что на сей раз наши аргументы будут более весомыми, а вы, ваше величество, более… вдумчивы.
– Боюсь, у меня это не получится, профессор…
– Может и получиться… при желании, – ласково, как дошкольнику, – сказал круглолицый.
– У меня нет желания, господин депутат, – отозвался Май, покачивая ногой в стоптанной кроссовке. – Что еще?
– Но ваше величество… – человек с худым лицом сел прямо, как деревянный. И голос казался деревянным. – Кроме личных желаний и нежеланий есть веления судьбы. Вы потомок древнейшего рода, носитель множества титулов, легитимный самодержец… Вы офицер в конце концов…
– Последний аргумент, полковник, особенно весом… – в голосе Мая скользнула не то ехидная нотка, не то слезинка (или то и другое?). – Те, кто едва не угробил меня восемь лет назад, тоже были офицерами. Спасибо
– Они все будут достойным образом награждены, когда ваше величество вернетесь на престол.
– Не вернусь я на престол, – сказал его величество с коротким зевком. – Я семиклассник Май Веткин, и мне это нравится. У меня есть братья и сестры, друзья, мама и папа. Я живу в вольном городе Инске, где не нужны ни императоры, ни регенты, ни… вся эта дурацкая возня вокруг власти… А вы… Оглянитесь наконец, посмотрите, как все это глупо и бесполезно. Мой друг девятилетний Лыш, который учит летать старые стулья, в тысячу раз полезнее для людей, чем все на свете политики, чиновники, правители… те, кто не делают
– Ваше величество несправедливы к нам, – с достоинством сообщил профессор. – Вы, может быть, невольно, однако наносите нам незаслуженную обиду…
– Да я не говорю лично про вас. По отдельности каждый из вас, наверно, хороший человек. Но вы засунули себя в эту… в этот политический механизм, который вертится неизвестно для чего. И вы в нем вертитесь и забыли, для чего живете…
– Мы живем для возрождения великой Империи, – тихо, но очень веско сообщил полковник.
– А зачем людям это самое
У депутата исчезла последняя тень улыбки.
– Проводя параллель с проходимцами из "Желтого волоса" ваше величество почти что оскорбляет нас и демонстрирует свое незнание обстановки… А мы ведь старались в прошлый раз ввести вас в курс дела…
– Да вошел я в этот курс, – поморщился Май. – Не совсем же младенец… И понял, что вам нужна кукла. Так же, как и тем, кто выкопал меня, совсем маленького, в дальнем городке на краю страны, уморил моих прежних родителей, чтобы не мешали, объявил меня потомком древних Мстиславичей…
– Вы им и являетесь. Это доказано… О, простите, что перебил, государь, – вставил реплику профессор.
– Ничего, профессор. Дело не в этикете, а в сути… Есть такая книжка, "Король Матиуш Первый". Там в одном государстве некоторое время вместо короля-мальчишки была похожая на него кукла. И всех устраивала. Умела махать рукой, улыбаться… Так же было и со мной. Но потом Регент решил, что и кукла опасна, решил убрать. Спасибо добрым людям, спрятали, отдали в дальний приют…
– Но сейчас-то на престоле будет не кукла, а живой мальчик с ясным умом и понятиями чести, с любовью к людям! – воскликнул депутат. – Скоро вы станете энергичным юношей, затем полным государственных планов и забот о стране мужчиной…
– "В полном расцвете сил…" – хмыкнул Май.
– Именно, ваше величество, – не заметил намека на Карлсона профессор. – Таким, какого ждет страна.
– Страна ждет не императора, – сказал Май. – Она ждет, когда чиновники перестанут грызть себе и людям глотки и начнут выполнять законы.
– Вот вы и поможете выполнять их, государь, сказал полковник. – Для того и призываем вас.
– А я не успею, – вздохнул Май. – И вы это знаете. – Вы уберете Регента и поставите меня, а как только я попробую что-то сделать без спросу, меня пристрелят или отравят. Вы или ваши сторонники. Или даже противники. Кто сумеет раньше…
– Ваше величество трагически ошибается, – горько выговорил депутат.
– Вы же знаете, что не ошибаюсь, – сказал Май. – Ну и кроме того… мне просто не нравится быть императором. Даже подумать тошно…
Полковник сел еще прямее.
– Но если человек избран судьбой, он должен думать прежде всего не о себе, а о государстве. Должен осознать, что у него есть
– А она у меня и так есть. Но другая… – тихо сказал Май Веткин.
Наступило молчание. Более долгое, чем, казалось бы, следовало. Наконец профессор с осторожностью поинтересовался:
– Ваше величество имеет в виду идею Хрустального Храма?
– Откуда вы знаете?! – вскинулся Май.
Профессор обвел очками остальных.
– Господа, я полагаю, наступило время быть откровенными до конца… Государь, мы знаем о вас практически все. Не бойтесь, это никогда не станет достоянием широкого круга. Но… наш подарок до сих пор давал нам возможность слышать ваши разговоры и видеть многое, что происходило вокруг вас…
– Какой подарок? – по-настоящему испугался Май.
– Тот, что мы внедрили вам под видом приза. Вы называете его "коробочка", – впервые позволил себе улыбнуться профессор.
В следующий миг выхваченный из кармана и зажатый в пальцах аппарат описал дугу и грохнулся о батарею – с тем, чтобы из «Коробочки» превратиться в обыкновенную покореженную жестянку с разбитыми деталями внутри. А она… даже не поцарапалась.
Три "члена комиссии" одинаково улыбнулись.
– Не стоит портить подарок, ваше величество, – разъяснил депутат. – Уникальная вещица. Ее практически невозможно вывести из строя. Разве что утопить или расплавить. Но лучше оставьте на память…
– Таскать в кармане вашего шпиона!! – вознегодовал Май.
– Она скоро перестанет быть шпионом, ваше величество, – доброжелательно, как пожилой учитель, разъяснил профессор. – Через два часа наш спутник-наблюдатель выйдет из тени. Ровно в четырнадцать часов нажмите кнопки «решетка» и «Эф», и функция слежения отключится навсегда…
– Так я вам и поверил!
– Напрасно не верите, голубчик, – снисходительно разъяснил депутат, и на это «голубчик» вместо "ваше величество" никто не обратил внимания. – Если бы мы хотели обмануть, то не сказали бы и сейчас об истиной цели «коробочки»… Но теперь, когда ясно, что вы отказались окончательно, нет смысла что-то скрывать от вас.
– А до этого скрывали и шпионили… – презрительно напомнил Май. – И толковали про честь, долг, благородство…
– Данный метод был продиктован высшими интересами Империи, – глядя перед собой объяснил полковник.
– Тьфу на вас… – в сердцах сказал Май, словно был он не Маем, а маленьким братишкой Толей, сильно обиженным на кого-то.
– Тьфу на нас, – простецки согласился депутат и встал. – Возможно, вы правы… А «коробочку» все же не выбрасывайте, пригодится…
– Чтобы вы продолжали шпионить!
Профессор и полковник тоже встали.
– Мы обещаем не шпионить, – проговорил профессор с заметным сожалением. – Только не забудьте про кнопки. «Решетка» и "Эф"…
– Не забуду!.. И вы больше не станете искать меня?
– Даю слово члена Императорской академии.
– Слово офицера имперской гвардии, – сказал полковник.
– Клянусь мамой… – с печальной улыбкой добавил депутат.
После этого они одинаково наклонили головы и один за другим вышли из кабинета. Май подождал полминуты и вышел следом.
Мы шли и разговаривали про то, что случилось с Маем. Май дал нам послушать разговор в кабинете, который записала "коробочка".
Чудн
– А многие про это знают? – спросил я.
– Не многие, – отозвалась вместо Мая Света. – Мама, папа… Когда они усмотрели Мая в Ермиловском приюте, им там кто-то шепнул… Ну и все мы, Веткины, знаем, конечно. И друзья…
– Но это же все ерунда. Никакого значения… – пробормотал Май и пнул на асфальте скорлупу грецкого ореха.
Кажется, он чувствовал себя виноватым передо мной: все друзья знали его тайну, а я был в неведении…
– Грин, ты не думай, что скрывали специально. Ты все равно скоро узнал бы. Просто как-то не было случая заговорить про это… Ну, не очень и хотелось про такое…
– Май, не бери в голову…
Мне было не до обиды. Все слова и объяснения звучали где-то позади главной нарастающей тревоги. Вот они идут, болтают, не догадываются… Никто-никто не понимает, что у гранаты выдернута чека… Дети города Инска! Ведь, как и все на свете, смотрят боевики, читают про бандитов и террористов, играют иногда в «стрелялки», а все равно будто младенцы… Я сказал:
– Давайте прогуляемся до Крепости.
– Зачем? – удивилась Света. – Мы там все излазили…
– Потом скажу. Сюрприз…
– Нам некогда, – сообщил за себя и сестру Толя. – Надо хижину чинить, крыша течет.
– Тогда шагайте домой, – быстро согласился я. Потому что это хорошо, если рядом не будет младших. Они улетели, как два подхваченных ветром листика.
– Грета, дай записную книжку, – попросил я. У нее в кармане форменной рубашки всегда лежали маленький блокнот и карандашик.
Грета, наверно, удивилась, но дала без вопроса. Я приложил палец к губам и написал на чистой страничке:
"Тише. Коробочка шпионит!"
– Да зачем ей теперь-то? – не поверил Май. (Вот наивность! А еще император!)
Я снова прижал к губам палец. Написал: «Автоматически». Потом жестами показал: "Дай «коробочку» мне. Май, видно, понял, что я знаю больше, чем он. Дал. Я засунул ее в свой карман – на таких же, как у Мая широких штанах. Опять показал знаками: "Ни слова, ни вопроса!" (А сердце колотилось с частотой трещотки.) Потом я оглянулся.
Вот удача! Навстречу нам ехал на велосипеде по тротуару мальчишка. Небольшой, вроде Лыша (только не с темным ежиком, а со светлыми кудряшками. Велосипед был ему велик и вихлял. Я обогнал ребят.
– Мальчик, подожди! У меня смертельно срочное дело. Дай на часик велосипед. Я его потом пригоню, куда скажешь… Пожалуйста!
В другое время, в другом месте мне бы и в голову не пришло обращаться к незнакомому пацану с такой бредовой просьбой. Но я три недели (а казалось – целый век!) прожил в Инске и уже знал характеры здешних ребят. Мальчик сразу прыгнул с седла.
– На… – И в глазах была тревога (не за свой велосипед, за мое "смертельное дело").
– Спасибо! Куда его прикатить?
– Успенская улица, шесть. Во дворе поставь, у сарая, где пустая бочка лежит. В ней собака живет, но она не кусается. Ты ей скажи: "Коржик, ты хороший", и он сразу замотает хвостом.
– Спасибо! – еще раз крикнул я. Оглянулся на ребят: – Я на Хребет, догоняйте! – И "оседлал коня".
Ездок из меня так себе (где было учиться-то?). Но сейчас ожидание беды с такой силой нажимало на меня, что я мчался, будто олимпийский гонщик. По переулкам, по спускам, которые вели левее Крепости, туда, где берег недалеко от реки уходил к Пустоши пологими скосами. По эти скосам, по тропинке среди хлещущего по плечам иван-чая пролетел я к болоту, к началу Хребта.
Мы называли Хребтом обломки сложенной из неровных камней стены. Возможно, это были остатки укрепления, прикрывавшего Крепость с левого фланга. Теперь стена почти целиком ушла в болотистую почву – над осокой, камышом, лужицами и кувшинками торчал только серые каменные зубцы. Словно сорокаметровый ящер залег на дно, но не сумел из-за малой глубины спрятать спинной гребень…
Верхушки «гребня» то совсем укрывались в траве и болотной жиже, то высовывались метра на полтора. Я положил велосипед в стебли осота и полез по камням – вперед, вперед. Дважды провалился в теплую хлябь, несколько раз ободрал ноги, чуть не утопил кроссовку. Но все же очень скоро выбрался на высокий кубический камень – самый дальний от берега. Встал, оглянулся. Берег позади был безлюден. На Пустоши – тоже никого. За ней, далеко, белели корпуса многоэтажных кварталов. Искрились на солнце мелкие синие стрекозы, носились коричневые бабочки. Я вдруг успокоился. Чего бояться-то? Если
Никто их не нажмет!
Впереди перед камнем, среди зарослей тальника и рогоза, синело небольшое пространство чистой воды. На нем торчали только две кочки, похожие на заросшие макушки присевших водяных.
Я встал прямо, развернул плечи. Достал из кармана «коробочку». Подумал злорадно: "Если вы сейчас наблюдаете через объектив, полюбуйтесь последний раз пейзажем…" Размахнулся и по дуге пустил серебристую «коробочку» над водой. Будто гранату! Как можно дальше!..
Ну, до чего же я невезучий! Думал, булькнет она, уйдет на дно, и засосет ее болотистый ил. Навеки… А «коробочка», пролетев метров двадцать, угодила прямо на дальнюю кочку. И ехидно так заблестела среди травяных волокон.
Вот скотина! Я чуть не заревел. Придется теперь добираться до кочки – то ли по брюхо в иле, то ли вплавь – доставать, кидать снова.
А если
– Грин!!
Я оглянулся. У начала Хребта с двумя велосипедами стояли Май и девочки. (Уже после мне рассказали, что велосипеды они раздобыли, как и я, у первых встречных.)
– Не ходите сюда! – крикнул я. Но они, конечно, тут же полезли по камням в мою сторону. Тогда я опять натянул сырые кроссовки и полез навстречу.
Встретились на плоском камне среди головок рогоза.
– Грин, что случилось?! – резко сказал Май. Он, кажется, злился, и я видел это впервые.
– Плохо случилось, – сразу ответил я. – Хотел ее утопить, а она попала на кочку. Вон туда… – Я кивнул назад, и они тоже разглядели серебристый блеск.
Света распахнула глаза:
– Грин, зачем?
Тогда и я разозлился:
– А вам нужна бомба на взводе?!
Май понял, что дело может кончиться ссорой:
– Ребята, подождите… Но ведь скоро два часа. Я нажал бы кнопки, и всякая связь отключилась бы…
Я опять чуть не заревел.
– Ну, детский сад!.. Вы что, с другой планеты? Она, конечно, отключилась бы! Вместе с тобой! И потом долго собирали бы твои клочки для крематория…
Май и Света одинаково заморгали. До них что-то доходило, но медленно.
До Греты дошло быстрее: все-таки командирша, понимает, что такое опасность.
– Грин, ты думаешь, они… смогли бы?
– Почему нет? Если император отказался, он уже не император, а помеха, лишний свидетель. Таких убирают. Так делается по всей Земле… Ну, вы же сами смотрите новости, в Интернет залазите…
Май, наконец, уяснил всё. Или почти всё. Мотнул головой так, что разлетелись волосы.
– Грин… но они же все-таки люди…
– Люди они каждый по отдельности, – вспомнил я записанный «коробочкой» разговор. – А когда начинается политика… Господи, Май! Ты же сам это им только что говорил!
Он опять мотнул волосами.
– Да… я полный лопух. Но… они же дали слово… Я опять "детский сад", да?
– Да! – безжалостно подтвердил я. – И потом… какое
Он мог здорово обидеться, но не стал. Вернее, не обратил внимания на мой тон. Сказал с этаким печальным удивлением:
– Тогда не понятно. Зачем ждать спутника и двух часов. Могли ведь нажать кнопку и сами. Дистанционно…
Однако у меня был ответ и на этот вопрос:
– Могли, но не хотели. Получилось бы, что они, академики и офицеры всякие стали бы убийцами. Даже
– Сволочи… – прошептала ласковая девочка Света.
– Люди, а ну пошли отсюда! – вдруг сказала (вернее, приказала) Грета. – Быстро, быстро. Мало ли что они думают
– Это вы "марш", – боязливо вспомнил я. – А мне-то надо на кочку. Взять эту штуку и забросить подальше.
Грета посмотрела на меня продолговатыми коричневыми глазами.
– Дер кнабэ ист кранк? – сказала она тоном братца Лыша (и это, очевидно, значило, что я спятил).
– А что делать-то? – спросил я, чувствуя себя кругом виноватым.
– А кто-то обзывался "детский сад"! – Грета, вытянув шею, опять глянула на кочку с яркой искрой. Потом, видимо, боясь "дальней прослушки", выхватила блокнотик и написала в нем корявое слово:
Май и Света укатили за лучеметом, а мы с Гретой затаились в развалинах склада. Изредка поглядывали через окно-амбразуру на кочку с проклятой «коробочкой». Было по-прежнему безлюдно ("пусто на Пустоши"), но мало ли что! Вдруг по закону "подлых совпадений" появится кто-нибудь, полезет в воду. Например, пацанята за рогозом с бархатными коричневыми головками. Или полудикие инские гуси решат поплавать, поохотиться за рыбками. Придется отгонять…
Мы были как часовые. За кирпичной стеной мы чувствовали себя в безопасности. Стало казаться даже, что все случившееся – вроде игры… Мы сидели у окна друг против друга, прижимаясь плечами к стене. Грета беззаботно (хотя беззаботно ли?) похлопывала себя черной пилоткой по сандалиям. Ноги у нее были совсем, как у индейца, царапины на коже выделялись частыми белыми нитками. Впрочем, и у меня почти так же. Только у меня еще была свежая ряска. Я начал стирать ее ладонью, скатывал в тонкие зеленые валики и внимательно разглядывал их. Почему-то стеснялся смотреть прямо на Грету.
А она все щелкала пилоткой и мурлыкала неразборчивые слова на мотив «Уралочки». Потом спросила:
– Грин, это ничего, что я пою твою песенку?
– Прочему же мою? Она ведь… общая. Всех, кому нравится…
– Но строчки-то те самые… из письма. Запомнились почему-то… – И она спела понятнее:
– Пой на здоровье… Мне даже нравится… – И я, почти не стесняясь, допел вместе с ней:
и оба посмеялись.
– Грин… а других слов ты не помнишь? Ещё?
– Я вспомнил еще немного. Недавно… А может, придумались. Но это уже из середины песенки, жалоба Юшика, когда он под полкой:
Грета опять засмеялась. Уже без меня спела эти строчки вполголоса (сразу запомнила!). Надела пилотку и стала смотреть мимо меня.
– Грин…
– Что? – Я слегка испугался.
– Грин, а мы ведь нашли тот Круг… Рядом с которым проходит Дорога. Самая дальняя и бесконечная.
Мне стало не по себе. Не страшно, а как-то… будто лицом к лицу с открытым космосом. Я поверил сразу. Шепнул:
– И что
– Не знаю. Наверно, все что угодно… Кроме смерти…
Я хотел спросить, почему «кроме». Но она заговорила опять:
– Грин, я сейчас еще скажу… Только ты про это никому. Про Круг можно, а про
– Что? – прошептал я и почувствовал, как теплеют уши.
– Вот что… Ты мне очень-очень нравишься, Грин… И ничего не говори в ответ…
А я и не знал, что сказать.
Ну да, Грета мне тоже нравилась. Однако не так, чтобы «очень-очень». Не больше, чем Света. Они обе нравились, но без всяких там сердечных страданий с моей стороны. И если бы пришлось выбирать, я бы… просто сбежал куда-нибудь.
Но бежать не пришлось. К великому моему счастью раздался звон велосипедов и появились взмыленные Май и Света. Май – с клеенчатой хозяйственной сумкой. Он осторожно вынул оттуда лучемет.
Грета деловито (словно и не было только что разговора со мной) спросила:
– Спички не забыли?
Май похлопал по карману.
Грета взяла у него лучемет, без лишних слов пристроила в нижней части кирпичного проема. Скомандовала:
– Зажигай…
Май зажег свечку.
При солнце огонек был бледным, а луч совсем неразличимым. Но когда мы по очереди подставили ладонь, то ощутили сильное тепло. Чем дальше, тем оно будет сильнее… Но хватит ли этой силы, чтобы запалить взрывчатку? Я поделился сомнением:
– Не слишком ли маленькое расстояние?
– Если не сработает, пойдем на башню, пустим оттуда, – решил Май.
Приглядевшись, мы все же стали различать луч: там, где он проходил, воздух делался светлее и как бы струился. Но это было заметно лишь вблизи. А как попасть по «коробочке» отсюда, с сотни метров? Тем более, что никакого прицела мы не успели смастерить…
Май сказал, что можно целиться, глядя вдоль дощатой подставки: ее край параллелен лучу.
– Вот и давай, – решила Грета.
– А вы далеко не высовывайтесь. Не знаем ведь, с какой силой грохнет, – сказал Май. И присел перед лучеметом.
Мы перестали дышать.
Сперва ничего не было видно. Лишь через минуту на том боку кочки, что был в тени, загорелось яркое пятнышко. Потом пропало. Загорелось опять. Это понятно, у Мая подрагивали руки. Наконец «солнышко» лучемета утвердилось на кочке и поползло влево и вверх. Серебренная «коробочка» сверкнула ярче обычного. Раз, другой. Но и только…
И вдруг меня осенило: "Да ты просто трус и выдумщик! С чего ты взял, что там какая-то взрывчатка! Насмотрелся детективного кино! Никто не собирался взрывать бывшего импе…
Ух как шарахнуло! Мы разом дернулись головами за кирпичи. Потом осторожно выглянули. Дымный шар с тонкой ножкой висел над тем местом, где только что зеленела кочка. Он был похож на модель ядерного взрыва.
– Мамочки мои… – выговорила Света. – Сколько там было… этой начинки?
– Немного, – жестко отозвалась Грета. – Всего-то чтобы снести голову одному мальчишке. Тонкий расчет…
Май вытер ладонью лоб, часто подышал, будто скинул тяжесть. Положил руку мне на плечо.
– Грин… у меня сегодня второй день рождения.
– Поздравляю, – буркнул я. – Только подарка не приготовил, не знал…
Я тут же испугался, что получилось как-то недружелюбно, будто с обидой. Но Май закинул голову и засмеялся весело и заливисто. И тогда мы все тоже засмеялись и побежали к велосипедам…
По тропинке, ведущей вверх, на колесах было не проехать. Пришлось вести велосипеды руками. Скоро мы увидели нескольких студентов, тех что работали каждый день в Крепости, однокурсников Валерия (правда, самого его с ними не было). Бригадир Саныч склонил курчавую и носатую голову к плечу, умно посмотрел на нас и сказал:
– Дети мои! Что за пиротехнический эффект имел место пять минут назад у оконечности Хребта? Станете ли вы утверждать, что не имеете к оному явлению никакого касательства?
Мы не стали утверждать. Но и правду говорить не стали. Грета мгновенно выдумала объяснение:
– Мы взорвали там старые новогодние петарды. Сегодня нашли их на чердаке и подумали: не возгорелись бы они от просроченности. Ну и вот…
– А чего такого? – добавил я. – Там ведь никого нет, безопасно. И мы были в укрытии…
– Молодцы, – одобрил Саныч. – Но большая просьба: в дальнейшем ликвидируйте устаревшие боезапасы подальше от Крепости. А то у нас все самописцы разом взбесились и отметили аномалии трех категорий. А робот-аналитик Нейроныч авторитетно сообщил о падении метеорита на южной окраине Инска. Он такой нервный…
Мы сказали, что больше не будем тревожить самописцы. А Света пообещала принести Нейронычу валерьянку.
– И нам заодно… – попросила симпатичная девушка Аллочка.
Я отвел велосипед во двор на улице Успенской, номер шесть. Двор был обыкновенный, рядом с деревянным домом, над которым лениво шевелилась вертушка с жестяным самолетиком. Внутри было пусто и зелено. И полным полно одуванчиков. Одни еще цвели золотистыми звездочками, другие уже стояли с пушистыми шариками. Чуть колыхались на веревке разноцветные мальчишечьи майки…
В конце двора стоял покосившийся сарай, у двери лежала в лебеде большая бочка. Я покатил к бочке велосипед. Из нее вылез кудлатый лопоухий пес – черный с рыжими заплатами. Глянул вопросительно.
– Коржик, ты хороший… – сказал я. Пес махнул хвостом. Я прислонил велосипед к щелястой двери. Коржик опять махнул хвостом.
– Скажи хозяину спасибо, – попросил я. Коржик махнул хвостом несколько раз подряд и смотрел, будто чего-то ждал. Глаза у него были желтые и чистые, как янтарный шарик, который мне подарил Май… Я вдруг почувствовал, что люблю этого пса. И всё вокруг люблю – этот двор, с одуванчиками и пестрыми майками, и небо с белыми клочкастыми облаками, и клены у забора, и ближние улицы… И дальние тоже. И весь город Инск. И всех, кто в этом городе… Тепло подкатило к горлу. Я сел на корточки, притянул за уши голову Коржика и поцеловал его в черный мокрый нос. Коржик не удивился, лизнул меня в щеку.
– Ты хороший… – опять сказал я ему и пошел со двора, моргая мокрыми ресницами.
Потом я шел к нашему дому, и меня по очереди накрывали то радость, то печаль и тревога. Перемешивались… Какое счастье, что судьба привела меня в Инск и что есть Май, Света, Толя, Поля, малыш Евгений, Любаша, Лыш, Грета, тетя Маруся, дядя Толя… Но где Пузырек и Тюнчик? Мне-то хорошо, а им?.. Жить бы всегда-всегда в этом городе, где нет никакой враждебности и страха! Но… а получится ли
Нет, зря я паникую! Все будет, как задумано! Скоро придет освобождение от последних страхов, скоро Витя, разославший запросы "по своим каналам" получит сведения о Пузырьке и Тюнчике, скоро дядя Толя подарит мне "Бегущую по волнам"… а впереди еще больше половины длинного безмятежного лета…
Господи и все святые, защитите от бед меня и всех, кого я люблю…
Я вспомнил, как недавно, в праздник Троицы, мы ходили в Михаило-Архангельскую церковь. Никто специально не говорил, что это надо. Получилось как-то само собой. Все засобирались, и Май спросил меня:
– Пойдешь?
– Конечно, – сказал я.
Тете Маруся дала мне новую белую рубашку. Я оставил дома свою сине-белую бейсболку (чтобы случайно не забыть снять ее у входа в церковь) и мы пошли все вместе. Тополята были непривычно причесаны. Любаша несла на руках принаряженного лодыря Евгения, который мог бы идти сам, но не желал.
Церковь была внутри украшена свежими березками. Было много народу. Горели свечки. Пахло непривычно – сладко и празднично. В окна широкими лучами входило солнце. Светился позолотой большой иконостас, который сработали дядя Толя и его помощники. Среди узоров из виноградных листьев и цветов я видел Богородицу с мальчиком Иисусом, множество святых с золотыми обводами вокруг голов, ангелов с крыльями… Я не различал подробностей, все как-то смещалось, плыло перед глазами под звуки церковного пения. Так, наверно, и должно быть, когда ты рядом с Чудом… Я поднял глаза, глянул выше иконостаса, на своды. Они, расписанные разными картинами и образами тоже слегка плыли. И вдруг из них как бы выступили, сформировались из красок, света и мелодии три ангела с задумчивыми лицами, в которых были и грусть, и радость… Я вспомнил! Я видел таких ангелов, когда рассматривал альбом Мая со старыми храмами и образами. Май сказал тогда, что это знаменитая икона…
Вот она какая, Троица! Не маленькая, не на альбомном листе, а как бы распахнувшаяся под широким сводом.
– Пожалуйста… пусть все будет хорошо… Пожалуйста. Я очень прошу. Я
И потом до конца дня я ходил с ощущением, что Три Ангела невидимо реют надо мной в широте неба. И смотрят на меня. Причем смотрят сквозь чистоту и прозрачность громадного хрустального шара, который повис над всей планетой…
С той поры, когда страх вдруг догонял и прижимал меня, я, как за спасение, хватался за память о Троице. И тогда появлялось чувство, которое, видимо, называется Надежда…
И сейчас, после того, как отвел велосипед, я возвращался домой с этим чувством. Оно в конце концов прогнало боязнь.
На крыльце я увидел Любашу с Евгением на руках. Щеки Евгения были измазаны вареньем. Он был полностью доволен жизнью. А Любаша – не полностью.
– Гришенька, все разбежались куда-то. Ты не мог бы с полчасика повозиться с этим обормотом, я должна залезть в Интернет, надо готовить контрольную по "Евгению Онегину"… Никуда от этих Евгениев не денешься, хоть волком вой.
Любаша училась в заочном пединституте.
Я протянул к Евгению (не Онегину, а Веткину) руки.
– Иди ко мне…
Тот охотно пошел.
– Почему ты такой лентяй? Надо не ездить на других, а ходить самому, большой парень уже… Пойдем вместе! Ты топ-топ и я топ-топ…
– Не-а… – сказал Евгений.
– Ты бессовестный.
– А-га… – согласился бессовестный Евгений.
Я поставил его на ступеньку.
– Ну-ка, шагай…
Евгений сделал вид, что собирается зареветь. Я снова сказал, что он бессовестный, и сдался:
– Ладно. Давай прокачу на плечах…
– Гы-ы! – просиял Евгений.
Я посадил его (довольно увесистого) на плечи и вышел за калитку.
– Пошли папу встречать, он скоро придет на обед.
Евгений не возражал.
Анатолий Андреевич (дядя Толя) и в самом деле вышел из-за угла нам навстречу. Радостно удивился:
– Это что за генерал Скобелев на белом коне? Опять лентяйничаем?
– Ы-гы… – жизнерадостно согласился младший Веткин.
Дядя Толя снял его с моих плеч, понес, усадив на левый локоть.
– Кто самый ленивый младенец в городе Инске, а?
– Й-я… – гордо сказал Евгений.
Конечно, в тот же вечер мы рассказали Вите про встречу Мая с "членами комиссии" и про взрыв ("вызвонили" его по мобильнику Греты и встретились на пустынном дворе у памятника букве И – Света, Май, Грета и я).
– Господа искатели приключений, – сказал Витя озабоченно. – В связи с вышеизложенным, обращаюсь к вам с настойчивыми просьбами. Первая: не посвящать в эти события никого из окружающих. До поры, до времени. Даже родителей – чтобы не терзать лишними заботами их чувствительные сердца…
– Валерия и Лыша тоже не посвящать? – спросил я.
– Их можно. Тем более, что им наверняка и так все известно…
– Откуда? – удивились мы хором.
– Ха… – непонятно сказал Витя. – Вторая просьба. Пусть его величество в ближайшие дни поменьше болтается по улицам. И уж ни в коем случае не ходит в одиночку… Едва ли, конечно,
– А третья просьба? – сказал Май.
– А третья такая: не устраивайте пока новых экспериментов с вашим лучеметом… Вообще-то следовало бы его сразу реквизировать, но вам ведь ничего не стоит соорудить новый, сами говорили…
– Это был не эксперимент, а необходимая защитная мера! – обиделась Грета.
– Ну да, «мера». Надо было сообщить мне, а не грохать машинку так сразу. Теперь никаких следов и доказательств.
– А если бы «машинка» грохнула Мая? – сказал я. – Не дожидаясь сообщения…
– Не грохнула бы, если бы вы… А впрочем, какой смысл теперь обсуждать: как бы да чего бы… – Подпоручик Петряев махнул рукой и стал задумчиво смотреть на памятник букве И. По памятнику прыгали воробьи. А мы сидели неподалеку от него на самодельной лавочке. Меня опять зацарапала тревога. Я сказал Вите про ампулу. Мол, пусть лучше будет у меня. Думал, Витя заспорит, но он сразу согласился:
– Ладно, завтра утром занесу, только надо будет убрать в надежное место… Да та не волнуйся, у тебя еще не меньше недели в запасе.
А я волновался уже о другом:
– Витя… а Максим Максимыч… Вдруг он заодно с
Света, Май и Грета посмотрели на меня, как… ну, будто на пострадавшего. А Витя увесисто сказал:
– Максим Максимыч – кристальный старик. Честнейшая душа. Только чересчур наивный. Поверил этим «депутатам», будто и правда речь пойдет о конкурсе… Кстати, я с ним уже поговорил…
"Витя, а про Пузырька и Тюнчика ничего не слышно?" – чуть не спросил я. Но постеснялся. Если было бы слышно, разве он не сказал бы!
Следующим утром все наше семейство (кроме лодыря Евгения и дяди Толи) пололо грядки. У тети Маруси был за сараем огородик – "чтобы свежая зелень всегда под рукой". Здесь нас отыскал Валерий – все с тем же вопросом:
– Лыша не видели?
Мы сказали, что сегодня не видели.
– Гретхен сообщила, что умотал куда-то на своем Роське. И на вызовы не отвечает, наверно, опять посадил аккумулятор, – сокрушался Валерий.
– Гретхен может и соврать, – вдруг мрачно заявил Толя.
– С какой стати?! – изумилась Света. – Она никогда не врет!
– Ага, «никогда»! Мы нашли ей два шара на пустыре за вокзалом, а она все равно не записывает в отряд. Говорит: "В таком возрасте еще рано лазать по болотам…"
– Но ведь форму-то она вам разрешила носить! – сердито напомнила Света.
– А зачем она, форма, если нельзя ходить в поиск? – заступилась Поля за брата.
– Я с ней поговорю… – пообещала Света. – Валерий, а Лыш тебе зачем? Опять изобретательские секреты?
Валерий уклонился от ответа и сказал, что для нас у него тоже есть секрет. Вернее, серьезный разговор.
– Марья Алексеевна, можно мне ребят на десять минут? Важное дело…
Тетя Маруся махнула рукой: гуляйте, мол.
Мы уселись на крыльце.
– Проблема в том, что эти сволочи все же запустили спутник-излучатель, – как-то неохотно проговорил Валерий.
– "Желтый волос"? – вскинулся Май.
– Ну да… Так что нужна осторожность.
– Но ты же говорил, что Инску он не опасен, – напомнила Света.
– В общем-то не опасен… Во-первых, мы ставим нейтрализаторы. Ну, а кроме того… – Валерий чуть улыбнулся, – плитка бабы Клавы и все такое… Но все же стопроцентный заслон гарантировать нельзя… Тем, кто здоров, излучение не сможет сильно повредить, только вот Грин…
– А что я… – И сразу холод пошел по коже.
– В тебе ведь эта зараза. Темпотоксин… Никто не знает всех его свойств. Вдруг как-то среагирует. Поэтому ты пока старайся не выходить из дома. Железная крыша – это дополнительная защита…
– И долго мне сидеть взаперти? – уныло спросил я. Представил, какая «сладкая» жизнь меня ждет отныне.
– Да не долго. Сделаешь вторую прививку, тогда – свободен…
Ничего себе "не долго"! Еще не меньше пяти дней! Сиди, терзайся ожиданием и носа не высовывай…
– А как правительство разрешило запуск? – насупился и Май. – Или они нахально, без спросу?
– В том-то и дело, что "со спросом". Вполне официально. Даже зарегистрировали его в каталоге разрешенных, не секретных спутников. Потому что, мол, это обычный аппарат-отражатель для информационных целей. Знаем мы эти "цели"…
– Если отражатель, значит он неподвижный, в одной точке? – спросил Май.
– Ну да, как в телесистеме. Повис над матушкой-планетой в строго определенных координатах. Примерно в двадцати градусах над юго-восточным горизонтом славного города Инска…
– Вот дрянь, – сказал Толя.
– Если не сказать хуже, – согласился Валерий. – В общем, такие вот дела, имейте в виду. А я побежал, наш И-Эс-Эс нынче как на казарменном положении… Лыша увидите, скажите, чтобы зарядил мобильник, обормот…
И он ушел, а мы остались на крыльце. Но не надолго. Света посмотрела на меня и сказала:
– Пошли, ребята, под крышу…
И мы пошли. Расселись в большой комнате, где обеденный стол и телевизор. Деревянные маски клоунов, леших, курносых ребятишек и добродушных пиратов нынче смотрели на нас неулыбчиво. Сочувственно.
Все молчали. Всем было неловко. Я понимал – из-за меня. Надо бы возвращаться на грядки, кончать прополку, а мне теперь нельзя. И ребятам оставлять меня одного не хочется, нехорошо это… И мне сидеть дома все время – это значит быть лодырем, вроде Евгения… Прямо хоть беги в музей и проси у Максима Максимыча напрокат железные доспехи, будет защита вместо крыши. Я уже хотел дурашливо предложить это, но язык не повернулся. Было не до шуток. Я всеми нервами, всей кожей, каждым волоском ощущал – надвигается что-то плохое. Причем оно все растет, растет…
Кажется, и другие это чувствовали.
Май, глядя в пол, тихо сказал:
– Надо ведь что-то делать, ребята…
– Что? – спросила Света.
И тогда Поля – самая маленькая из нас, самая смирная и покладистая – вдруг сказала голосом решительного мальчишки:
– А давайте сшибем эту гадость лучеметом!
Сперва не засмеялись, просто чтобы не обидеть Полинку. Потом… не засмеялись, потому что… Нет, а в самом деле! Это был проблеск надежды!
Хотя сначала Май горько возразил:
– Как ты попадешь отсюда в эту небесную точку…
– И разве луч до нее достанет? Это же тыщи километров… – сказала Света.
– Чем дальше, тем горячее, – напомнила Поля и независимо покачала на руках вождя гуммираков. Я, мол, предложила, дальше решайте.
– Надо только сделать прицел, – поддержал сестренку Толя.
– А куда им целиться-то? – растерянно спросил я, но уже чувствовал: наступление опасности сделалось не столь решительным.
– Подождите-ка… – наморщил лоб Май. – Валерий сказал, что у спутника есть координаты. Если их знать, можно определить по звездной карте. Рассчитать угол прицеливания…
– Думаешь, Валерий их помнит наизусть? – усомнилась Света.
– Но в институте-то знают наверняка! – возбужденно сказал Май.
Света покачала головой:
– Неудобно звонить Валерию. Им там всем теперь не до нас…
– Нам неудобно, а Лышу удобно, – возразила умница Поля. Они с Валерием друзья.
– С Лышем нет связи, – напомнил я.
– С Лышем нет, а с Гретой, наверно, есть! – сообразила Света. – Надо спросить: может, братец уже появился дома. И вообще без Греты нельзя решать такие дела.
– И без Лыша, – сказал Толя.
Тут же позвонили со Светиного мобильника Грете. Было слышно, как она ответила:
– Салют! Какие новости?
– Лыш не вернулся? – спросил в трубку Май.
– Вернулся. И учит меня ездить на своем брыкалистом Роське…
– А она верещит, – услышали мы голос Лыша.
– Вот что! Мчитесь оба к нам! – с непривычной решительностью скомандовала Света. – Немедленно! Важное дело?
– Очень важное? – опять услыхали мы Лыша.
– Не «очень», а «супер-супер-очень», клянусь моим скальпом! – вдруг на повышенной громкости заявил вождь гуммираков. Лыш и Грета его услышали.
Они примчались верхом на Роське. Скорее всего, это был первый в истории опыт езды двух человек на одном скачущем стуле. И, наверно, эти всадники ошарашили на своем пути немало прохожих. Но нам было не до таких пустяков. Мы наперебой рассказали Грете и Лышу о последних событиях. И о нашем фантастическом плане. И все вместе:
– Лыш, позвони Валерию!
Грета сказала, что все мы (кроме Лыша) неграмотные олухи.
– У вас же оба компьютера с выходом в Интернет!
Да, у нас было два компьютера: один в комнате у Любаши, второй в нашей с Маем. И оба "с выходом". Любашин был помощнее, но она готовила на нем контрольную, поэтому набились в наш "кубрик".
– Включите, – велела Грета. – И пустите меня…
Минут пять она щелкала на клавиатуре, а мы с почтением смотрели через ее плечо с черным погончиком на экран. Мелькали буквы, цифры, картинки. Грета мурлыкала на мотив «Уралочки». Наконец появилась надпись – почему-то латинскими буквами:
– "Йявльяйютсия закритьими", – передразнила Грета корявую надпись. – Кретины… Лыш, войди в Информаторий, я не умею…
Лыш, прихрамывая, подошел к столу, Грета уступила место. Он сел и сразу уперся в стол локтями, обнял голову. Пробормотал:
– Еще одну блокировку поставили… Ну ладно… – Он посидел с минуту, покачивая охваченной ладонями головой и тихо бормоча. Мы почтительно молчали: не каждому дано пробиться в Информаторий, минуя всякие запреты, заслоны имперской контрольной службы и требования паролей…
Наконец вспыхнул посреди экрана знак Информатория – синий глобус в опояске орбиты, состоящей из маленьких букв «i». Звуковые колонки качнуло мягким музыкальным ударом. А затем вполне живой мужской голос произнес:
– Слушаю вас…
Лыш защелкал над плечом пальцами: дайте микрофон. Май суетливо сунул ему в руку подключенный к компьютеру черный шарик.
– Добрый день, – чисто и отчетливо произнес Лыш (будто не замурзанный нескладный пацаненок, а опытный ведущий детской телепередачи). – Пожалуйста, информацию о спутниках, запущенных в последние трое суток. На экран, будьте добры…
– Пожалуйста, – в тон ему откликнулся голос. И на сером экране вспыхнули несколько желтых и красных строчек. Всякие буквы, цифры, значки. Я понял, что ничего не разберу, хоть бейте меня обухом по башке. Кажется, и остальные не поняли ничегошеньки. Лыш деловито повел курсором по строчкам, но, кажется, и он малость растерялся.
– У вас затруднения? – осведомился Информаторий. – Постарайтесь сформулировать вопрос конкретнее.
– Вчера запустили… – быстро шепнула Света.
– Да! – закивал Лыш. – Запущен вчера. С территории Империи. Объявлен спутником-отражателем, но есть информация, что приспособлен для излучений неизвестного характера… – (Ай да Лыш! Сразу видно, не первый раз общается с Информаторием!) – И еще… сведения могут оказаться некорректными, но они важны…
– Говорите, – подбодрил голос.
– Есть информация, что в запуске принимали участие люди из распущенной организации "Желтый волос"…
Тоном, казалось бы, совершенно не свойственным громадной информационной системе, голос произнес:
– Вот оно что… Ясно. Вот он голубчик… – На экране появилось четкое изображение аппарата, похожего на летающую тарелку, ощетиненную антеннами и радарами. – Спутник типа "Ю-два, Универсал". Совмещение функций излучения и отражения сигналов любого уровня. Положение стабильное. Высота над уровнем океана по вертикали тридцать пять миллионов восемьсот шестьдесят шесть тысяч семьсот двадцать один метр…
Май тихо присвистнул.
– Координаты. На экран, пожалуйста… – напряженно попросил Лыш.
– Пожалуйста… – Под картинкой загорелись красные цифры и буквы.
– Благодарю вас, – произнес Лыш голосом самого воспитанного мальчика на планете. – Если не затруднит, сохраните на диске…
– Не затруднит… – надпись слегка мигнула, а голос продолжил: – Мы будем рады в дальнейшем помогать вам, молодой человек. Ваша способность к информационному контакту говорит о незаурядных способностях… – Видимо, Информаторий испытывал к Лышу явную симпатию.
– Спасибо – Лыш откинулся к спинке стула, вытер ладонью взмокший лоб. Оглянулся на нас. – Спишите координаты на всякий случай…
Грета выхватила блокнотик…
Я же ничего не соображал в компьютерных делах. Толь-Поли, и те разбирались в сто раз больше меня. Поэтому я смотрел на происходящее со стороны, будто кинозритель. А остальные действовали и переговаривались, понимая друг друга с полуслова.
– Карту… – сказала Грета.
Я думал, побегут в большую комнату, где на верхних полках стеллажа лежали рулоны всяких географических и астрономических карт. Но Лыш понажимал кнопки, и на экране появилось черное пространство с белыми и желтыми точками звезд.
– Контуры… – сказал Май. И звезды соединились тонкими пунктирами, которые обрисовали фигуры созвездий. По крайней мере, я узнал Большую Медведицу.
– А у нас есть программа поиска? – неуверенно спросила Света. Лыш хмыкнул. Две белые линии – горизонтальная и вертикальная – скрестились, и это скрещение поползло по космическим провалам среди звезд (а красная строчка с обозначением координат то разгоралась, то почти гасла внизу экрана). Потом она перестала мерцать, замерла, а на перекрестье линий загорелась желтая звездочка.
– Вот он… – сказала сквозь зубы Грета.
– А как мы по нему попадем? – спросила Света. – Мы и в кочку-то попали с трудом…
– Тем более, что тут вслепую… – озабоченно согласился Май.
Лыш, не отрываясь от клавиатуры, проговорил:
– Нужен микрометрический механизм, как у телескопа. И датчик. У нас таких нет…
– Что бы вы без меня делали? – слегка самодовольно (так мне показалось) произнесла Грета. И снова взяла трубку.
– Горошек!.. Горошечек, срочное и ужасно важное дело… Нет, не шары. Нужен твой телескоп. С прибором поиска. Помнишь, ты нам показывал? Ну вот… Я не могу сейчас рассказать, это не по телефону. Надо найти одно… небесное светило… Ты погрузи все хозяйство на багажник и вези к дому Светы Веткиной, мы тебя встретим… Спасибо! Ты самый лучший Горошек на планете!..
Я впервые слышал, чтобы Грета говорила с мальчишками таким просительным, даже подхалимским тоном. Он выключила телефон и обвела нас блестящими глазами.
– Наш Вася Горошек – открыватель звезд, победитель всяких олимпиад. Ему родители подарили телескоп, которому завидует даже Матвей Семеныч, учитель астрономии. Васенька приделал к этой трубе еще кучу всяких накруток… Пошли встречать, он близко живет!
Мы выскочили на улицу. Издалека шагал по тротуару небольшой очкастый мальчишка в следопытской форме. Я его немного знал – видел несколько раз в Гретиной компании. Остальные тоже знали. Горошек вел за руль велосипед, у того на багажнике был приторочен коричневый чемодан. Мы кинулись навстречу – помогать… Втащили чемодан в дом.
У Греты от ее ребят не было тайн. Значит, и у нас не было. Грета быстро и толково объяснила серьезному Васильку, что к чему. Он не удивлялся, молча кивал. Только один раз рассудительно заметил:
– Если узнают, нам влетит по первое число…
– Вася, ну кто поверит, что дети с помощью елочной свечки сбили космический спутник? – ласково сказала Света.
– Да, Горошек! – добавила Грета.
– Логично, – согласился он, аккуратно поправляя очки. А Грета довольно замурлыкала:
И не оставляла эту песенку все время, пока мы настраивали аппаратуру. (Хотя какое там «мы»! Я аккуратно торчал в сторонке, чтобы не мешать. Толь-Поли, кстати, – тоже.)
Сперва я думал: придется все хозяйство (и компьютер!) тащить на чердак или крышу и уж тогда я пригожусь. Но оказалось – не надо. Наше окно смотрело на северо-запад, в ту часть неба, где висел невидимый нам спутник "Ю-2, Универсал" (будь он проклят!).
У окна встала толстая трубчатая стойка. На ней Горошек и Май закрепили метровую трубу (слегка похожую на ствол миномета, какие я видел в фильмах про горячие точки). Проверили всякие винты и рукоятки (видимо, это и был "микрометрический механизм", о котором говорил Лыш). Горошек прикрепил к трубе сбоку пластмассовый пенальчик и протянул от него к компьютеру провод. Лыш тут же защелкал кнопками клавиатуры. Недовольно сказал:
– Нет совмещения…
– Сейчас будет, – отозвался Горошек и покрутил медные головки.
– Ага… – бормотнул Лыш. – Давайте излучатель…
Май (под охраной Тополят) с чердака принес в коробке из-под ботинок лучемет. Открыл. Мне кажется, все посмотрели на это «орудие» с почтительной боязнью. А у меня вообще, не переставая, бегали по коже от шеи до пяток холодные колючие шарики. (А Грета все пела: "В лесу нашли мы ёлочку…")
– Ребята, а спутник не свалится кому-нибудь на головы, когда мы его грохнем? – спросил рассудительный Толя.
– Не успеет, сгорит в атмосфере, – успокоил его Май (мне показалось, что не очень уверенно).
– Гуммираки не сдаются! – крикнул на руках у Поли индейский вождь. Видимо, давал понять, что отступать поздно.
Горошек достал из чемодана хитрые струбцины с винтами. Он и Май начали укреплять ими дощатую подставку лучемета поверх телескопной трубы. Возились, возились… Грета им помогала. И пела:
"Дадим ему на орехи!" – подумал я про «желтоволосатый» спутник, но не ощутил прилива храбрости. Не верилось, что все кончится хорошо. Хотя… в то же время и верилось…
– Включайте, – сказал серьезный Горошек. – Надо проверить совмещение осей.
Май зажег свечку перед рефлектором. Золотистый луч ушел из окна вдаль, над крышами.
– Надо для проверки пустить зайчика куда-нибудь подальше, – потребовал Горошек.
– Вон туда, на петуха, – предложила Света. Далеко над невысокими домами торчала старинная водонапорная башня с флюгером-петухом (еле различимым издалека).
– Расплавится, – опасливо сказал Май. – Он жестяной.
– Не расплавится, – успокоила Поля. – Луч сжигает только плохие вещи. А петушок хороший.
Поле поверили. Луч был сказочный, а в сказках Полюшка разбиралась лучше нас…
Долго не могли попасть «солнышком» в петуха, вертели винты. Наконец зажглась на флюгере искра. То есть из окна казалось, что искра, а в телескоп (мне дали посмотреть) видно было, как на ржавом боку жестяного растрепанного петуха горит ярко-желтый кружок. Я понял, что случилось долгожданное совмещение луча и оптической оси телескопа.
Теперь что? Теперь оставалось добиться «совмещения» луча и спутника. "Вот шарахнет!" – пробилась через мой страх злорадная мысль. Хотя, конечно, я не был уверен, что шарахнет. И остальные не были. Ведь луч от маленькой свечи и половинки елочного шара мог тысячу раз рассеяться в космическом пространстве, мог потерять силу, мог просто не найти спутник…
Горошек оглянулся на компьютер, пошевелил губами, еще раз считывая координаты. Бормотнул:
– Примерно вон туда… – Он знал то, чего не знал никто другой. Он плавно навел трубу в известный лишь ему участок неба. Она поднялась вверх.
Лыш прыгнул со стула:
– Подождите! Свечка наклонилась, будет капать на рефлектор!
– В тот раз не капала, когда ты вспарывал облака, – сказала Грета.
– Капала. Но я следил… – Он аккуратно поправил свечу в жестяном зажиме, поставил ее вертикально. Пошевелил, чтобы огонек снова оказался в фокусе отражателя. Ладонью проверил, идет ли от него тепло. И снова сел к столу с клавиатурой.
– Готов…
– И я готов. Теперь не дышите… пожалуйста, – сказал Горошек.
Он и Лыш были сейчас главными, и мы послушно перестали дышать. Только Грета продолжала петь. Довольно громко и отчетливо: "В лесу нашли мы ёлочку…"
– Есть? – спросил Горошек у Лыша.
– Нету…
Горошек шевельнул трубой.
– Есть?
– Нету… Ой, есть! Только мечется!
По экрану запрыгал крохотный желтый зайчик. Горошек оглянулся.
– Поверни экран, чтобы я видел. И замрите все… пожалуйста…
Лыш развернул монитор к Васильку, и тот, глядя через плечо, опять начал вертеть микрометрические винты. Зайчик вздрагивал, но перестал метаться (наверно, потому, что мы замерли, будто каменные; только Грета продолжала петь, но еле слышно). Дрожащий зайчик начал подбираться к скрещению белых линий с координатами спутника. Ближе, ближе… прыгнул в сторону, вернулся… Было ужасно тихо, но я все же слышал (или ощущал?) песню Греты: "В лесу нашли мы ёлочку…"
Желтый зайчик посидел на месте, потом сделал двухсантиметровый скачок и оказался точно в перекрестье. Я сжался в отчаянном предчувствии. Показалось, что сейчас монитор зальется белым пламенем взрыва. Но… он просто погас.
Мы не успели ни огорчиться, ни испугаться, ни подумать что-то. На экране появился голубой глобус в орбите из маленьких букв «i» Тут же из колонок ударил тугой музыкальный вызов. И это была та самая мелодия «Уралочки»! "Ёлочки!" Она мягко угасла, а знакомый голос Информатория произнес:
– Вниманию станций, студий и всех средств связи. По требованию автора пароля номер три семь два четыре шесть каталог эф эф зэт ноль ноль ноль ноль Информаторий открывает данные, касающиеся всего населения планеты. Всем носителям памяти записать архивированный вариант. Далее – тексты сообщений. Сообщение один… Четырнадцать лет назад на территории государства, ныне именуемого Империей, была создана организация "Желтый волос", инициаторы которой во имя своих корпоративных планов поставили цель путем использования известных только им технологий добиться сокращения населения Империи, что по их мнению, способствовало бы резкой стабилизации экономического и политического положения страны… Сообщение два. Перечень документов, свидетельствующих о действиях и планах "Желтого волоса", которые были собраны автором пароля, журналистом Климчуком Юрием Львовичем и регулярно дополнялись до последнего момента в связи с заданной автором программой накопления «Инфоавтоматика-Аллес»… Документ первый, "Благотворительные обеды…"
– Грин, не плачь… – шепнул оказавший рядом Лыш.
…Так рухнули все планы "Желтого волоса", рухнул он сам.
Рухнул и спутник. Но не долетел до Земли, сгорел. Однако перед этим он сделал очень доброе дело – вместо тех злых дел, которые должен был совершить. Он отразил на Землю наш луч! Луч с паролем моего отца!
Паролем была песенка про ёлочку. С папиными словами и с мелодией старой песни про Уралочку. Песенка, которую пела Грета, когда луч уходил в космос. Луч подхватил слова и мотив, унес к отражателю спутника, вернул к Земле, и тогда отозвался Информаторий…
Но всё это узнали и во всем разобрались мы, конечно, позже, когда с Валерием, его друзьями-студентами и с Витей обсуждали, перетряхивали в уме и в разговорах детали и каждую мелочь случившегося.
А первые полчаса мы просто обалдело смотрели на экран – тот выплескивал на всю планету информацию о бедах, которые готовили людям "желтые волосатики".
Экстренные сообщения рвались в эфир, заставляя вздрагивать радио – и телеприемники всей Земли. Мы поняли это, когда включили в большой комнате телевизор. Оказалось, что Информаторий ввел в действие принудительный прием всех студий и сетей, и некуда было деваться от лавины сведений…
– Господи, жуть-то какая… – охала тетя Маруся.
Любаша была сердита: при чем тут какой-то дурацкий "Желтый волос" и вся политика, когда ей нужно готовить контрольную, а компьютерная сеть блокирована! Это наверняка происки ново-заторских провайдеров!
– Кажется, на сей раз Регенту кранты. Он был тесно связан с этой лавочкой. – сказал пришедший на обед дядя Толя.
Хорошо, что они не знали,
Но некоторые люди
– Ну? Будем признаваться сразу или поотпираемся для порядка?
Отпираться не имело смысла: ведь телескоп с лучеметом еще не были убраны и смотрели в ту часть неба, где недавно торчал на космической высоте "Ю-2, Универсал".
– Имейте в виду, чистосердечное признание смягчает кару, – предупредил носатый и курчавый Саныч. – Если изложите все детали, нахлобучка будет не столь суровой…
– А чё мы такого сделали? – дерзко сказал Лыш.
– Да, – поддержала его Грета. – Мы сделали то, что не смогли всякие спасатели. Пока они чесались и настраивали свои фильтры и защиты, мы просто сбили паршивую жестянку почти что из рогатки…
Саныч проглотил критику, сменил тон и спросил уже другим тоном:
– А позволено ли будет нам, коллеги, узнать принцип действия вышеупомянутой рогатки?
Мы сказали, что позволено. И Горошек с Лышем начали демонстрировать устройство…
А монитор все выбрасывал и выбрасывал информацию. А в большой комнате уже что кричал из телевизора ведущий главного имперского канала. Потом кричали другие – дядя Толя переключал каналы.
А мы перебирали всякие варианты, обсуждали "технические стороны" и вот тогда-то Валерий догадался, что паролем была именно песенка…
Саныч сказал очень серьезно:
– Твоему папе, Грин, следует поставить памятник. И тебе…
– И Грете, – вмешался Май. – Это ведь она пустила песенку в космос…
– Причем, в нужной тональности, – добавила Света.
– Да ну вас, – сказала Грета и совсем не по-командирски засопела. – Если уж кому ставить, то Васильку и Лышу. За их технику… И Грину, за то, что запомнил письмо…
– Ладно, всем поставим, – решил Валерий. – А лучше не надо. Чтобы не разглашать технологию. А то ей могут воспользоваться кто-нибудь еще. И не со столь благородными целями…
– У
– Умница! – восхитился Саныч. – Но все таки надо помнить: молчание – золото…
– Вот и помолчи… – вмешался вождь гуммираков. Наверно приревновал к Санычу Полю.
…Ну, мы еще много чего обсуждали тогда. И днем, и вечером. Ночью мы с Маем тоже говорили про то же самое.
– Теперь ты точно сможешь написать про отца книгу, – вдруг сказал Май.
Я не знал, смогу ли. Ведь я его почти не помнил. И все же теперь казалось, что вспоминаю больше и больше… Только вот песню о ёлочке я боялся повторять даже мысленно: сразу начинало щекотать в горле. Но самым главным во мне тогда было чувство победы. Прочное такое, спокойно-гордое. Я знал: мой отец выполнил то, что хотел, а я с друзьями помог ему.
Спасибо добрым елочным сказкам…
На следующий день весь эфир, как и накануне, бурлил скандалами, сенсациями и разоблачениями. Где-то арестовывали тайных агентов "Желтого волоса" (и скоро выяснялось, что многие из них никакие не агенты). Партии и организации, которые назывались «оппозиция», обвиняли в связи с «желтоволосатиками» свои правительства и грозили "разноцветно-фруктовыми" революциями: лимонными, банановыми, вишневыми, яблочными и даже огуречными (хотя, как известно, огурец не совсем фрукт).
Выступал Регент. Говорил, что он возмущен, полон самых решительным намерений расследовать коварные планы, обвинял иностранных империалистов и внутренних врагов. Выступали противники Регента и заявляли, что он сам виноват и что у него "физиономия в желтом пуху". Опять выступал Регент и говорил о происках "так называемых республиканцев" и о том, что спасение страны в том, чтобы все люди проявили солидарность и на всеобщем референдуме поскорее выбрали нового императора. А за всеми его словами так и прыгала одна-единственная фраза: "Я ни при чем, я ни при чем…"
Тетя Маруся сказала:
– Евгений спит, Любаша учится, отец на работе, я пошла на рынок. Оставшийся народ пусть выделит добровольцев, которые вымоют кастрюли и тарелки. Хватит заниматься политикой…
Мы бросили жребий на пальцах: кому мыть? Выпало Свете и Маю. Май сказал, что Света могла бы справиться одна, там работы – раз чихнуть. А он позавчера в одиночку чистил большущий медный таз для варенья.
Света сказала, что, если Май будет спорить и плохо себя вести, мы выберем его на всеобщем референдуме обратно в императоры. Май сказал, что тогда он велит всех нас принудительно назначить пожизненными судомойками. Кроме Евгения, потому что он неисправимый лодырь… Так мы слегка позубоскалили, а потом вдруг Света вдруг посмотрела внимательней:
– Май, ты чего?
– А чего? – сказал он.
– Ты… как-то загрустил.
– Нисколько…
– Я же вижу. Обиделся на «императора»? Ну прости, я больше никогда…
– Да при чем тут это… – скомканно проговорил и правда погрустневший Май. – Я… просто подумал…
– Про что? – шепотом спросили вместе Толя-Поля.
Май обвел нас глазами. Улыбнулся слабо и виновато. Мотнул головой, откидывая отросшие волосы.
– Да так… все про то же… Вот сейчас целые миллиарды людей сидят у телевизоров и ждут: наверно, что-то изменится, наверно, будет лучше… А ведь ничего не изменится, кого ни выбирай, кого ни назначай. Все так и будет, пока… – И он замолчал.
– Что "пока"? – спросил я, чтобы Май не молчал. Тревожно мне было от его молчания.
– Ну… пока все люди на Земле не станут относиться друг к другу… как люди… – выговорил он, будто делая усилие. Наверно, он хотел сказать "будут любить друг друга", но постеснялся.
– И для этого нужен Шар… – не то спросила, не то просто сказала Света.
Май шевельнул плечом и почти неслышно выговорил:
– Мне кажется, да…
Видимо, все мы разом представили висящий над землей хрустальный шар необъятных размеров. Храм-планету, в который человеческие души входят, как лучи, и делаются светлыми, очищаются от всякой хмари и мути…
Но как сделать такую громаду?.. Ну ладно, допустим, это получится. Но разве можно найти силу, которая держала бы эту великую тяжесть над поверхностью Земли, в невесомости?
…Оказалось, что можно и это. Верхом на Росике въехали прямо в большую комнату Лыш и Грета. Встрепанные, взволнованные. Соскочили. Лыш прижимал к груди картонную коробку. Росик, стуча «копытцами», ускакал в угол и притих там, как обыкновенный стул. А Лыш выдохнул:
– Получилось… Сейчас покажу…
Не говоря больше ни слова, он пошел в нашу с Маем комнату. Мы – ничего не понимая – за ним. Лыш отдал коробку Грете, покрутил головой:
– Где шар?
Хрустальный шар Мая был на подоконнике. Держался на большом подсвечнике, как на подставке. Сверкал и переливался. Лыш решительно перенес его на край стола. Отодвинул монитор и клавиатуру, чтобы освободить побольше места. Ухватил с полки десяток разных книг, тоже положил на стол – высокой стопкой. На этой стопке он и утвердил подсвечник с шаром. Шар засиял еще радостнее. Мы смотрели и ни о чем не спрашивали. Ясно было, что Лыш творит что-то необыкновенное. Он часто дышал. Грета загадочно молчала.
Лыш повернулся к сестре, сдернул с картонной коробки крышку, достал… какие-то блестящие вещицы, поставил рядом с книжной стопкой. Это были самодельные песочные часы! Два аптечных флакончика, соединенные стеклянной трубкой и укрепленные на проволочной подставке. Из верхнего флакончика в нижний бежала сыпучая красноватая струйка.
Света почему-то тихо ойкнула.
Лыш достал еще одни такие же часы. И еще, еще… Он расставил их вокруг книжной пачки с подсвечником и шаром как по углам квадрата. Постоял, подумал, поправил. Затем осторожно вытянул из стопки самую толстую книгу – "Двадцать лет спустя". Стопка стала ниже. Подсвечник слегка опустился… Мы не сразу увидели,
– Мама… – шепотом сказала Света.
Лыш убрал подсвечник с книг на угол стола. Потом убрал и книги. Шар продолжал висеть в воздухе, пересыпая в себе солнечные искры и огоньки, отражая разгоревшийся за окном день.
– Не может быть… – шепнула Света.
– Я так же сказала, когда он мне это показал рано утром, – с гордостью за брата отозвалась Грета.
– Лыш, как это? – тихонько спросил Май.
Без всякого хвастовства, будто разъясняя устройство простенькой игрушки, Лыш сказал:
– Это просто. Как опыт с теннисным шариком. Ну, знаете, когда из пылесосного шланга пускают вверх воздух, и шарик в этой струе вертится, держится и не падает. Потому что его обтекает воздушный поток. А этот шар обтекает поток времени. И время убирает тяжесть…
Мы молчали, удивляясь, как это в самом деле просто. И не веря. И не понимая…
– Почему же до этого никто не додумался раньше? – жалобно спросил наконец Май.
– Ну… – сказал Лыш слегка смущенно. – Здесь ведь нужен расчет. И главное, чтобы песок был
– Какой? – вместе спросили Толя-Поля.
– Который оттуда, где пирамиды и башни… – ответил Лыш непонятно. И вдруг заторопился: – Там его не меряно! Можно сделать сколько угодно громадных часов! Это будут генераторы! Май! Тогда твой Большой Шар ничего не стоит поднять хоть на какую высоту… Надо только придумать устройства… чтобы вовремя переворачивали часы…
Он вдруг замолчал, будто очень устал. Вытер вспотевший лоб. Оглянулся, куда бы сесть, присел на край моей кровати.
Я сказал:
– Весь институт Валерия будет в отпаде от этого открытия…
Лыш слабо улыбнулся.
А шар висел над столом, неподвижный, переливающийся светом. И это завораживало. Мы смотрели… не знаю сколько времени. Наконец Лыш толчком поднял себя с кровати.
– Песок кончается… – Он перенес шар на подсвечник, сдвинул песочные часы друг к дружке. А мы все сидели, и казалось, что другой шар – Хрустальный Храм висит над нами, над домом, над городом Инском…
Мы еще посидели, помолчали. Наконец Света встряхнулась.
– Да… но посуду мыть все равно придется. Май, пошли…
– Мы помоем, – вдруг великодушно решили Толя-Поля. – А вы сидите и обсуждайте… И переживайте…
Да, понимающие ребята…
– Я с вами! – вдруг вскинулся Лыш. – Помогу. – И объяснил тревожно поднявшей голову сестре. – Мне надо это… развеяться…
Когда Толя-Поля и Лыш ушли, Грета сказала:
– Он всю ночь провел в сарае, колдовал там. А утром позвал меня: "Смотри…"
"Сколько всего случилось за сутки…" – подумал я.
Да, случилось столько, что отодвинуло мои прежние сомнения и страхи. Я даже перестал думать про ампулу. А сейчас вдруг вспомнил, но подумал беспечно: "А, ерунда! Еще несколько дней в запасе. Надо только напомнить Вите, чтобы принес завтра-послезавтра, не забыл…" Мне теперь казалось, что все кончится легко и просто. Подумаешь! Ткну шприцем в плечо – и прощай прежние заботы. Главное, не прозевать момент, когда появится
Будто в ответ на свои мысли, я ощутил на плече легкий зуд. Усмехнулся: вот как нервы откликаются на всякие страхи. Оттянул ворот футболки. Что это?.. Точно в том месте, куда однажды ткнул пальцем Мерцалов светился алый бугорок. Словно ягода-брусника…
Сразу, без всяких "а может, не то, а может случайность, совпадение", понял я, ощутил всеми нервами, что это
– Света… Май… вот… раньше срока… – И откинулся, уперся в кровать локтями. Замутило…
Не помню, кто звонил Вите. Но примчался он моментально. То есть, наверно, минут через пять. Вместе с девушкой, которая уже в дверях начала натягивать белый халат. Славная такая девушка, темноволосая, темноглазая, похожая на Грету.
Я к этому моменту уже пришел в себя. А чего было раскисать? Ну, "начался процесс" чуть раньше рассчитанного срока, что страшного? Сейчас, через минуту, все будет в норме. Вот медсестра уже отломила кончик ампулы, втянула в баллон шприца прозрачную жидкость. Теперь шприц в одной руке, а в другой набухшая пахучим спиртом ватка.
– Сиди, сиди…
Но я встал. Ватка холодком прошлась по коже выше локтя.
– Не напрягай руку. Не бойся, это не больно…
– Дайте, я сам! Я умею… Ну, пожалуйста…
Мне казалось, что сделать это я должен именно сам. Тогда уж точно все будет хорошо. И наверно, был в моем голосе такой отчаянный звон, что медсестра на миг растерялась, шприц оказался у меня. Игла с капелькой лекарства – вверх, большой палец – на поршне. Я посмотрел на блестящую от спирта кожу над локтем. Ну вот…
За дверью что-то стукнуло, упало. И долетел плачущий Полин голос:
– Ребята, скорее! Лыш без памяти!
Нас всех как волной вынесло из комнаты, мы оказались на кухне.
Лыш, непривычно длинный, с побелевшим лицом, лежал наискосок половиц, глаза были полузакрыты, ноги неловко согнуты, руки раскинуты. Расстегнутая безрукавка оказалась распахнута, будто крылья бабочки, лямка белой майки съехала с плеча. Под ключицей (там же, где и у меня!) расползлось красное, похожее на раздавленного паука пятно. Куда там моему прыщу! Сразу было видно – у Лыша нет лишних минут. Он хрипло дышал сквозь зубы…
Где он подхватил эту заразу? За что его так ударила судьба?.. Как теперь быть? Нас двое, а доза одна. Как выбрать? Кому жить на свете?.. Конечно, ему! Это ведь он должен помочь Маю построить Хрустальный Храм, а я-то что?.. Но ведь лекарство – мое! По всем законам судьбы – оно мое! С самого начала ампула была
Такие мысли колотились во мне… Но колотились уже потом, когда я уходил, прощался с Инском. А сейчас мыслей не было, никаких. Лыш был мой брат.
Я все еще держал шприц иглой вверх. Я быстро сел, левой рукой уперся в пол, а правой воткнул иглу Лышу пониже плеча и мягко надавил поршень…
Кто-то выхватил у меня шприц, но я не помню, кто. Что-то говорили, но я тоже не помню. Зато я увидел, как раздавленный красный паук стал вбирать лапы, уменьшаться на глазах. Съежился, превратился в коричневую коросточку – безобидную, я это понял сразу. И дышать Лыш стал ровно. Зашевелились веки…
И мне стало легко-легко. Я знал, что очень скоро со мной начнется то же, что с Лышем и, наверно, скрутят меня боль, тошнота, потом придет беспамятство. Но все равно сейчас было легко. Потому что я сделал то, что сделал, и не надо было ничего выбирать…
Меня рванули за плечо:
– Бежим! – Это был Грета.
– Куда? – сказал я с расслабленной улыбкой.
– Бежим! Дурак!..
Ох и сильная девчонка! Двумя рывками выволокла меня из кухни, из дома, на крыльцо. Там танцевал на тонких ножках Росик.
– Садись! – приказала Грета.
– Зачем?
– Затем, что иначе умрешь! – кажется, она заплакала.
Я ничего не понимал. Подумал: "Так и так умру…" (кстати, почти без страха подумал). Сказал:
– Он не поднимет двоих…
– Поднимет! Да садись же!.. Смотри, у тебя уже начинается, как у него! – Она дернула на мне ворот, я глянул на плечо. Там на месте ягоды вырастал красный паук. Тут я сильно испугался. И быстро сел на Росика задом наперед, грудью к спинке (будто это могло меня спасти!). Грета оказалась сзади – я почувствовал, как металлические пуговки ее форменной рубашки впились мне в спину. Горячий шепот Греты шевельнул мне волосы на затылке:
– Вперед… – Видимо, это был приказ Росику.
Мы рванулись со ступеней, и первые несколько секунд я думал об одном: не полететь бы кубарем с деревянного конька. Швыряло из стороны в сторону, я вцепился в спинку, зажмурился. Потом открыл глаза.
Воздух с тополиными пушинками бил по щекам. Я не понял, где мы мчимся. Видимо, по огородам и пустырям. Хлестали по ногам верхушки высоких трав. Потом перестали. Оказалось, что Росик несет нас по воздуху, выше репейников и кленовых зарослей. Теперь движение стало ровным, и мысли – тоже ровнее.
– Куда мы? – громко спросил я.
– На Круг! Там начинается Дорога. На Дороге не умирают…
"Это хорошо, что не умирают… А что там делают?.."
Мы помчались по Второй Раздельной, мелькнул знакомый дом с редакцией "Почтовой ромашки" (где я так и не побывал). Потом – стена Крепости. Росик взметнул нас выше стены и снова канул вниз (все ухнуло внутри). Теперь мы летели над Пустошью – над проблесками воды, над осокой и тростником. Опять захлестало по ногам.
Сколько летели – не знаю. Наконец скорость уменьшилась. Деревянные ножки Росика застучали по твердому. Он остановился. Грета спрыгнула, потянула меня:
– Слезай…
Я неуверенно встал на ноги. Под ногами оказались доски. Даже не доски, а плахи. Щелястые, местами прогнившие. Кое-где росла в щелях трава с мелкими белыми цветами. Я оглянулся. Мы стояли на круглой площадке среди зарослей ольховника. Через площадку тянулись ржавые рельсы на кривых истлевших шпалах. "Вот он Круг", – понял я.
– Он скоро повернется… – шепотом сказала Грета. – И тогда ты иди… – Она смотрела в сторону, и щеки ее были мокрые.
– Куда? – тоже шепотом спросил я.
– Сперва по рельсам. Потом как получится… По Колее…
– Зачем?..
– Чтобы не помереть… дурень… – Она всхлипнула и посмотрела мне в глаза.
– По какой колее? – пробормотал я, моргая.
– Ты почувствуешь… Колея – это часть Дороги. Она спасет…
– И долго идти? – спросил я, холодея. Потому что вплотную подступило
– Не знаю… Наверно, долго…
– А можно будет вернуться?
– Не знаю… Если можно, Колея выведет сама. А ты не пытайся повернуть назад. По Дороге не ходят обратно, такой закон…
Тогда я рассердился:
– Откуда ты знаешь?!
Она сказала виновато:
– Сама не понимаю. Знаю, вот и все… – И опустила голову
– А если я все-таки пойду назад?
Она снова глянула мне в лицо мокрыми глазами.
– Тогда… наверно, свалишься, как Лыш.
Да, Лыш… И моя тревога перекинулась от меня на него:
– А почему с ним случилось…
– Не говори чушь… – слабо отмахнулась Грета. – Он сам виноват. Из-за своих опытов со временем…
– Из-за часов? Но тогда ведь…
– Да при чем тут часы! Они безопасны. В них ведь нет обратного хода. А Лыш захотел однажды сунуться назад по Времени, за твоей ампулой, ты же знаешь. Он мне про это рассказывал и уже тогда сказал: "Боюсь, добром это не кончится…" Наверно, там он и схватил заразу. Обратное время опасно. В твоем этом препарате тоже ведь были частицы с обратным вращением, вот и получилось, что вы одинаково… Его ты спас, а сам… – И она заплакала уже в открытую.
– Да ладно… – пробормотал я. – Может обойдется…
А что еще я мог сказать? Я знал, что не обойдется. Что сейчас я уйду в какой-то другой мир. Если даже и не погибну (а красный паук жег мне плечо), то все равно никогда не вернусь в город Инск. Больше не увижу тех, кого люблю. Тех, без кого я не могу ("ну не могу-у-у же никак!"). Но я скрутил в себе этот крик, эти слезы. Не потому, что стыдился, а потому, что
И наступила тишина. Даже Грета не всхлипывала. Только потрескивали крыльями стрекозы. Им-то, стрекозам, было все пофигу. И я очень захотел сделаться одной из них – летать и ни о чем не думать, не помнить…
Грета смотрела вниз, на доски. Я тоже. Доски вдруг шевельнулись – и будто качнулось все пространство. Я взмахнул руками, выпрямился. Круг поворачивался, ветки ольховника медленно плыли мимо нас. Между ними появился просвет, в нем лежала такая же рельсовая колея, как на Круге. Рельсы соединились, и Круг замер.
– Вот туда и шагай… – Грета слабо махнула вдоль рельсового пути.
– Уже… сейчас?
– Скорее. Через минуту рельсы разойдутся, и потом надо будет ждать сутки. Ты не протянешь…
– Ладно… – глупо сказал я.
– Грин… поцелуй меня, – тихо попросила Грета.
Я понял – так надо. Сделал короткий выдох, обнял ее за колючие плечи, ткнулся губами в мягкие мокрые губы и сразу шагнул назад. Грета улыбалась.
– Ну, иди… Грин, скорее!
Я сделал шаг с Круга на "ту сторону", на гнилую шпалу. Шпала была такая же, как на Круге, но уже в
Грета все так же улыбалась, но будто из какого-то сна или из прошлого. И я всеми нервами потянулся к ней. Ведь надо было столько спросить! Вот пойду я, а
Круг дернулся, Грета качнулась и как-то сердито замахала мне руками. Словно требовала: не смотри! Но я, не моргая, смотрел, как уплывает в заросли ольховника длинноногая девочка в желтой рубашке с погончиками и черной пилотке… Скрылась…
Я проглотил такой вот комок, вытер глаза. Толчком повернулся и зашагал по рыхлым шпалам, вдоль тянувшихся через ольховник рельсов…
Через несколько минут настроение непонятным образом изменилось. Будто кто-то со стороны скомандовал мне: "Переключись!" Наверно, это была спасительная защита нервов, которые охраняли меня от нестерпимого горя.
Я подумал, что, может быть, ничего страшного и не случилось.
Жжения в плече уже не было. Я посмотрел – красный паук превратился опять в ягоду-бруснику, и она была даже меньше, чем раньше. Ну и ладно. Это уже плюс.
А еще плюс – и самый важнейший! – что Лыш жив. Теперь можно сколько угодно размышлять, выбирать, бояться, жалеть о сделанном, гадать, правильным ли было мое решение – ничего уже не изменить. И слава Богу! И не буду я жалеть и гадать! Потому что благодаря Лышу случится
И к тому же, я ведь, как и Лыш, живой! По крайней мере
"Ладно, поглядим, что за Дорога, что за Колея…" – подумал я с проснувшейся бодростью. Стало даже интересно.
Кусты давно кончились, рельсы тянулись теперь по усеянному ромашками и клевером лугу. Луг был бескрайний, не было видно ни Инска, никаких деревень и поселков. Лишь несколько строений, похожих на элеваторы. В густо-синем небе висели белые кучевые облака. Солнца они не закрывали, и воздух дрожал от нарастающей жары.
Рельсы неожиданно кончились, и вместо них потянулась в траве утоптанная тропа. Да, утоптанная, широкая, но никого на ней не было, только шагала рядом со мной моя неотступная тень. Летали над цветами мелкие пичуги, негромко вскрикивали. А я шагал. Долго ли – не знаю. Часы, которые подарила мне тетя Маруся, остались дома. (Нет, не надо про дом, про тетю Марусю, про всех, кто
Наконец появилось хоть какое-то разнообразие. Вдали я увидел серую стену. Тропа приблизилась к ней. Оказалось, это трехметровый бетонный забор, составленный из отдельных секций. А что с другой стороны? Секции внизу врастали в землю – не просунешься. И наверх по гладкому бетону не заберешься. А мне казалось, что по ту сторону какой-то совсем другой мир. Более интересный и… более прохладный…
Наконец я увидел то, что могло мне помочь. У стены стояло косо прислоненное к бетону большущее колесо. Ростом с меня. С могучим, расслоившимся от старости ободом, с брусьями-спицами крест-накрест, с похожей на маленькую мортиру ступицей. Я с разбегу взлетел на ступицу, вскочил на верхний край обода, встал на цыпочки… За стеной было то же самое поле. Ровная зелень, на которой местами лежали мохнатые тени облаков.
Я разочарованно прыгнул с колеса. И… увидел двух мальчишек. Они сидели неподалеку, прислонившись голыми спинами к бетону, и по очереди глотали из пластиковой бутылки газировку. Посмотрели на меня, улыбнулись, разом сказали:
– Привет.
– Привет… – растерянно сказал я.
Мальчишки были по возрасту вроде Лыша. Отчаянно загорелые, босые, с лохматыми светлыми головами, очень похожие друг на друга. Только на одном – зеленые трусики, а на другом – желто-пестрые.
Тот, что в зеленых, понимающе спросил:
– Заглядывал на ту сторону?
– Да… – признался я.
– Ничего там нет…
– А вот если пройти через пролом… – непонятно добавил другой мальчишка.
"Какой пролом?" – хотел спросить я, но промолчал. Будто мог лишним словом спугнуть этих ребят. Мне было хорошо-хорошо видеть их – ведь они в точности такие, как мальчишки в городе Инске. Может, и правда оттуда? Благодаря им, Дорога (или Колея – как точнее?) перестала для меня быть чужой.
Тот, что в зеленых трусиках, протянул мне бутылку:
– Хочешь?
– Да… – Я и правда хотел пить.
– Пей до конца, – сказал тот, что в пестро-желтых. – Нам уже хватило.
В бутылке оставалось не меньше половины. Я присосался и втягивал в себя прохладную шипучую жидкость ("Зорянку" или что-то похожее), пока не кончилась.
– Спасибо… – Я поставил пустую бутылку на бетонный выступ внизу забора.
Тот, что в зеленых, достал из-под локтя школьный рюкзачок, вынул отломанную половинку батона.
– Бери, мы уже поели…
– Спасибо, – опять сказал я и взял.
Они вспрыгнули из травы. Подхватили рюкзачок и пошли по тропе в ту сторону, откуда пришел я (им-то можно!). Оглянулись, помахали мне. И я помахал – зажатым в пальцах батоном. Потом тоже зашагал. На ходу откусывал от батона. Он был очень свежий, мягкий, с хрустящей корочкой. Вкуснота…
Я долго не решался оглянуться, а когда все же посмотрел назад, ребят на тропе уже не было…
И опять я шел, шел. Усталости не было, а встреча с мальчишками прибавила мне бодрости. Я думал о них, потом стал думать о Пузырьке и Тюнчике. Как хорошо, если бы мы оказались на Колее втроем! Тогда никакая печаль не страшна!
А что, если я их встречу? Здесь, на Дороге! Вдруг она, Дорога эта, решит подарить мне чудо? Если спасает от гибели, то, может быть, спасет и от одиночества?..
Но пока она не спасала. Я шел час за часом и больше никого не встретил. Небо затянулось пепельной дымкой – тонкой, не спасающей от жары. Через дымку светило яркое пятно. Нет, это было не солнце. Оно угадывалось слева, а этот свет был прямо впереди – словно сквозь пленку сухого тумана пыталась пробиться большая лучистая звезда.
Эта звезда вовсе не казалась мне зловещей. Наоборот! Было хорошо, что она горит – будто дает какую-то надежду. Я представил между звездой и землей висящий в пустоте громадный шар из стекла. Звезда разбилась в нем на сотни радужных огоньков, искр и змеящихся ручейков света. Эти ручейки вдруг обрисовали в стекле контур знакомой Михаило-Архангельской церкви, где стоял сработанный дядей Толей золоченый иконостас и где я однажды увидел Святую Троицу. Мне показалось, что я вижу ее и сейчас. Я моргнул. Шар в небе исчез, и звезда светила теперь в одиночку, сама по себе. Но, наверно, она была добрым маяком, потому что тропа вдруг уткнулась прямо в стену и я увидел в бетоне пролом – как раз такой, чтобы пролезть мальчишке размером с меня.
Я и пролез.
Теперь за стеной не было ровного поля. Вплотную подступил мелкий березняк. Тропа повела через него, прыгая по заросшим кочкам. Сквозь листья, слева от себя, я все еще иногда видел звезду, но реже и реже, потому что по сторонам стали появляться большие деревья – развесистые березы и косматые сосны. Постепенно они слились в сплошной лес. Запахло грибной сыростью, сделалось прохладно и сумрачно. "Вечер уже". – понял я.
А что я буду делать ночью? Идти в темноте? Не разгляжу тропу. Да и ноги уже ныли от усталости. Даже подумалось: может, прилечь на краю тропы, под сосной, свернуться калачиком… Но ведь будет, наверно, зябко да и комары, чего доброго, учуют добычу. Эх, раздобыть бы одежду поплотнее: куртку, длинные штаны (только не интернатский комбинезон, лучше уж окоченеть!). Но где ее раздобудешь?
Я пошел дальше. Подумал: "В конце концов свалиться от усталости никогда не поздно…" И в эту секунду, вроде бы без всякой причины, упала на меня, скрутила, забила горькой ватой горло совершенно непобедимая тоска.
Та, которой я боялся весь день и которую старался не подпускать.
Она взяла меня врасплох, и я понял, что совершенно не способен сопротивляться.
Я увидел наш дом, увидел всех, кто теперь изводится от тревоги за меня. Если бы хоть кто-то оказался рядом! Пусть даже любой человек из города Инска! Пусть даже… почти незнакомый пес Коржик, которого я недавно целовал в мокрый нос! Я бы прижался к нему, будто к лучшему другу! Как к спасению…
И я рванулся назад! Нет, не мысленно, а по правде! Пусть я околею через несколько часов, только бы хоть на миг оказаться еще раз дома! Вдохнуть запах свежего дерева, услышать, как лопочет мой годовалый братишка Евгений…
Я пробивался обратно – к березовому перелеску, к стене с проломом. Именно пробивался, потому что воздух стал тугим и плотным, приходилось расталкивать его плечом, как встречное течение воды… Потом стало легче. И я понял, что иду через широкую лужайку, освещенную вечерним небом. Дымка в небе исчезла, и похожая на серебряное лучистое солнышко звезда светила очень ярко. Она светила… опять слева. И я понял, что по-прежнему иду не к дому, а
Дорога не давала мне погибнуть, но и не пускала обратно. Видимо, у нее была одна цель: сохранить мне жизнь. "А она мне нужна,
Однако плачь, не плачь, а надо было как-то… существовать. Ну, не головой же о крепкий ствол, чтобы разом конец. Да и не получится, наверно…
Всхлипывая, побрел я дальше. И… тоска тоской, а «природа» себя давала знать: сказывалась выпитая газировка. Я боялся обидеть Дорогу нехорошим делом и подумал, что, наверно, тропа мне позволит отойти на несколько шагов в сторону, в кустики. Тропа позволила. Я сделал свое дело, вернулся на нее, прошагал еще немного и увидел на обочине полуразвалившийся шалаш. Такой, какие строят на одну ночь рыбаки и лесные путешественники.
Ну и ладно. Шмыгая носом, забрался внутрь, в щекотанье и запах березовых и сосновых веток. Нащупал какую-то дерюгу, сквозь нее пружинил хвойный настил. Так же наощупь отыскал брезентовые лохмотья, пахнувшие табаком – наверно, остатки большого плаща. Лег навзничь, натянул брезент до подбородка. Тоска немного отступила. Я вспомнил, как в прошлом августе ночевали мы с Пузырьком и Тюнчиком на пустыре, в конуре из бетонной бочки. Похоже… Ребята, где вы теперь?
Я стал смотреть в щели между ветками. Синевато светилось небо. Звезду я не видел, зато в большую дыру заглядывал молодой желтый месяц. Словно хотел утешить…
Потом показалось, что мягко прыгнул откуда-то и улегся у меня в ногах увесистый пушистый кот. Защекотал шерстью торчащую из-под брезента щиколотку. Я не удивился, спросил:
– Юшик, это ты?
– Мр… – тихонько сказал кот.
Впрочем, это я уже, наверно, спал.
Мне приснился зеленый двор, на котором Лыш соорудил из приученных стульев большущий летательный аппарат «Лап-2». И велел всем, кто столпился вокруг:
– Садитесь.
И все мы – Май, Света, Любаша с Евгением на руках, тетя Маруся, дядя Толя, Тополята, Валерий, Витя, Саныч, Грета, Горошек и все Гретины ребята-следопыты, и те мальчишки, что дали мне на дороге воды и хлеба, и мальчик, который уступил мне на улице велосипед, и еще многие-многие люди стали рассаживаться внутри тонкого каркаса, и всем хватало места.
Мы взлетели плавно и легко. Лыш сидел впереди и двигал всякие рычаги. Вниз тянулся шнур, он был привязан к спинке Росика, и тот скакал по траве, тянул нас на буксире. И время от времени превращался в рыжего жеребенка.
"Так вот кто ты на самом деле!" – мысленно сказал я Росику. И перегнулся через круглую палку, чтобы разглядеть жеребенка получше, помахать ему. Сильно перегнулся, не рассчитал. Потерял равновесие и полетел вниз.
Я ничуточки не испугался. Падал медленно, это было не страшно, даже весело. Я приземлился на четвереньки в мягкую траву, сунулся носом в головки клевера, ощутил его запах и вскочил.
Далеко ли улетел наш «Лап-2»? Скоро ли вернется за мной? Видимо, не скоро, потому что в небе никого не было. Я стал оглядываться: на каком дворе оказался? Но был вокруг не двор, а бескрайнее поле с ромашками и желтыми цветами "Львиный зев". И опять я не испугался, потому что знал: все равно меня хватятся и полетят искать.
Испугался я, когда из травы поднялся мне навстречу Мерцалов. Он держал в каждой руке вороненый пистолет и улыбался… Ух как он
– Воспитанник Климчук! Где ты болтался? Почему ты без формы?.. Руки за спину, и… Ай!
"Ай!" – потому что из травы лохматым комом вылетел пес Коржик и морда у него была сейчас вовсе не добродушная. Коржик с тигриным рыком вцепился в штаны Мерцалова, и тот, подвывая, завертелся начал палить в пса их двух пистолетов. Но выстрелы были безвредными хлопками. Мерцалов бросил пистолеты, упал на колени, вскинул руки и тонко завопил:
– Я сдаюсь! Я абсолютно сдаюсь! Пожалейте!
Тут же вспомнился мне измученный мальчишка в кабинете у следователя!
– А нас вы жалели? – сказал я Мерцалову. В руках у меня оказался лучемет…
– Не надо, Грин… – двойным шепотом сказали у меня за спиной Игорь и Минька (откуда они здесь?). – Гиперболоид бьет только издалека. Да и ну его, этого тюремщика…
Я и сам знал, что не надо (ну его, Ефрема Зотыча, в…)
И сказал Коржику:
– Прогони…
Коржик снова вцепился в штаны Мерцалова. Тот вскочил, выпрыгнул из брюк и помчался прочь, мелькая широкими камуфляжными трусами. Коржик, гавкая, с полминуты гнал его по траве, потом вернулся и сел передо мной, улыбаясь розовой пастью. Будто спрашивал: "Я все правильно сделал?"
– Молодец! – сказал я и сел на корточки перед псом (родным таким!). И хотел опять поцеловать его в черный нос. И Коржик ждал этого, махая хвостом по головкам клевера. Но что-то яркое кольнуло мне глаза, и я проснулся…
Глаза кололи пробившиеся сквозь ветки лучи. И мне сразу показалось, что мои горести – не такие уж страшные и можно ждать впереди еще немало доброго. Я лежал на боку и смотрел, как солнце разукрашивает листья и ветки в стенке шалаша. И все было хорошо (по крайней мере, в эту минуту), только что-то маленькое и твердое болезненно давило мне бедро. Я повозился, потом догадался: сунул руку в карман. И… нащупал там гладкий шарик размером с ягоду смородины. Вытащил…
Это был янтарный шарик Мая!
Господи, почему вчера-то я про него не вспомнил?! Про свой талисман… Он бы помогал мне в пути, утешал бы и успокаивал. И казалось бы, что Май рядом. Но я, ошарашенный, замотанный, раздавленный бедой, совершенно забыл про шарик-огонек из песочного собора "Кафедраль де ла мар"!..
– Прости… – улыбнулся я шарику. И стал смотреть сквозь него на солнечный свет.
Кота Юшика, разумеется, в шалаше не было, но я все же мысленно сказал ему: "Кыс-кыс…" И показалось даже, что услышал в ответ короткое "мр-р…" А вот человеческие голоса не показались, они были настоящие. И, кажется, жизнерадостные. Не успел я ничего по этому поводу подумать, как сквозь ветки просунулась голова. Она была большущая, лохматая и бородатая. Голова сказала:
– Приветствую вас, юноша… – А потом уже не мне, а кому-то снаружи: – Искомый субъект обнаружен. Он изволил почивать, не подозревая, что стал предметом всяких тревог и волнений… – И опять мне: – Сударь, вас не затруднит покинуть этот дортуар и представиться леди и джентльменам, которые имеют к вам некоторые вопросы?
Какие вопросы? Может, этот бородач лишь притворяется добряком, а выйдешь, и: "Воспитанник Климчук? Руки назад!.."
Но разве такое может быть на Дороге?
Я опасливо выбрался из шалаша. Если что – сразу стрекану!
Неподалеку стояли четверо: бородач, худой очкастый парень и две девушки – одна маленькая, смуглая, а другая полная, высокая, с желтой косой. Все в ярко-синих комбинезонах с непонятными нашивками. Нет, они не были похожи на тех, кто "руки назад!". Были похожи на друзей Валерия из Крепости. И… на Мая! Потому что смотрели, как смотрел иногда Май, если хотел сказать что-то важное и ласковое. У него тогда глаза делались такими, будто он знал больше других. И у этих были именно глаза Мая. Внимательные и одинаково светлые, даже у смуглой девушки.
Впрочем, почти сразу появились в глазах насмешливые искорки. Очкастый глянул на меня, как биолог на редкого представителя животного мира, и возгласил:
– Отрадно видеть искомого юношу, однако следует уточнить. Для формальности. Григорий Юрьевич Климчук?
– Ну… – сказал я. – А чё такого? – У меня опять шевельнулись подозрения.
– Да "ничё такого", – широко улыбнулся бородач. – Уточнение и знакомство. Ты, выходит, Грин… А я – Боря. А это Эдик, Маргарита и Алёна… Дорожный спецпатруль, практиканты ИИССа… Алёнчик, глянь, как там у него…
Смуглая «Алёнчик» решительно шагнула ко мне, бесцеремонно оттянула ворот футболки.
– У-у… да ничего уже…
Я скосил глаза. Там, где раньше набухала «ягода-брусника», теперь оттопыривалась плоская коричневая коросточка. Сморщив нос, Алёна легко оторвала коросточку и бросила в траву. На коже осталось розовое пятнышко.
– Однако инъекция все же необходима, – сказала рослая Маргарита. – Для гарантии.
– Да, вы уж постарайтесь на все сто, девочки, – попросил «биолог» Эдик. – Чтобы никаких упущений.
Алёна ушла в большую палатку, что зеленела в десяти шагах от шалаша. Рядом с палаткой стоял в траве раскладной пластмассовый стол, а на нем большой компьютер и какие-то аппараты. Дальше среди кустов я увидел серый запыленный джип… Алёна вернулась, она была теперь в сверкающем белизной халатике. И держала иглой вверх приготовленный шприц.
– Иди сюда, голубчик…
Я пошел. Я был уверен, что в шприце тот «темпотоксин», что мне так и не ввели в Инске.
– Ну-ка, задери футболку, путешественник – велела Алёна.
– Ну, зачем… Можно же в руку. Дайте, я сам, я умею…
– Цыц! – сказала Алёна тоном тети Маруси, когда та утихомиривала Толю-Полю. – Порассуждай еще, дам по загривку…
Я торопливо вздернул подол футболки до «загривка». Ощутил под лопаткой холодное касание ватки со спиртом и стал ждать. Наконец спросил:
– Ну, скоро?
– Все уже, – хмыкнула Алёна. – Хватит обмирать…
Надо же! Ну и мастерица!.. Я торопливо одернул футболку. Бородатый Боря подошел и дружески поинтересовался:
– Лопать хочешь? У нас есть пшенная каша с тушенкой и какао.
Я почувствовал, что ужасно хочу «лопать». Но…
– Можно, я только на минутку… куда-нибудь…
– Вон туда, за сосны, – понимающе посоветовал Боря.
Я догадывался, что все они имеют отношение к Дороге, к ее тайнам и законам. И осторожно спросил:
– А ничего, что я отойду далеко… от
– Ничего. Здесь везде
Я быстро вернулся, и мне дали ложку и миску с теплым варевом. И себе взяли. Мы сели не у стола, который был заставлен приборами, а прямо в траве. Я глотал кашу, заедал куском черного хлеба, запивал горячим какао из эмалированной кружки. Могло показаться, что мы в беззаботном турпоходе. Однако во мне сидело много-много вопросов, которые сливались в один большой вопрос: "А что будет дальше?" Но я не спрашивал. События развивались, и я боялся неосторожным вопросом толкнуть их в худшую сторону.
Наконец позавтракали. Я выдохнул «спасибо». А что теперь?..
– Ручей вон там. Это к вопросу о посуде… – сообщила Алёна. Я вскочил:
– Давайте помою! – Это чтобы задобрить не столько патрульных, сколько судьбу.
Но Алёна сказала:
– Дежурный у нас нынче Эдик. А ребенку пора в путь…
"В какой путь? Опять одному?" – Я стиснул в кармане янтарный шарик: – Помоги!"
Бородатый Боря поднялся, потянулся, глянул на меня с высоты.
– Григорий Юрьевич по прозванию Грин! Надеюсь, вторжение медицинской иглы в твои спинные мышцы не помешает тебе комфортабельно устроиться на автомобильном сиденье?
– Не… не помешает… А куда ехать?
– Странный вопрос, – отозвалась Алёна. – Ребенок не знает, что ему давно пора домой?
"Домой?!" – все рванулось во мне. А Эдик вдруг настороженно спросил:
– Не рано ли? Разве
Маргарита подошла к столу, глянула на компьютерный экран (который мне был не виден). Негромко сказала оттуда:
– Идет… Что ему еще делать теперь…
Я не понял, кто такой
– До свиданья, Грин, – сказали мне Маргарита, Алёна и Эдик, будто я и правда возвращался домой из небольшого турпохода. А Боря поманил меня и пошел к джипу. Я за ним…
– Садись…
В нагретой кабине было душно, пахло бензином. Боря успокоил:
– На ходу проветрится…
И мы выехали на тропу, которая почти сразу превратилась в проселочную дорогу. Я боязливо молчал минуты три, и наконец не выдержал:
– Но дом… Инск… он же остался позади. А говорили, что по Дороге назад нельзя…
– Правильно говорили, – с удовольствием подтвердил Боря. – Мы и не едем назад. Только вперед. Но как известно, Великий Кристалл мироздания, смыкается в кольцо. Слышал об этом?
– Слышал… маленько… Но ведь Дорога-то на смыкается…
– Это как когда. Порой она идет параллельно Кольцу..
– Но оно же бесконечное…
– Умница! Конечно, бесконечное! Но, как известно, в бесконечности невероятно длинные и невероятно малые расстояния равновелики. Поэтому Дорога сама решает, какой длины будет Колея, выбранная ей для того или иного путника. Тебе, Грин, повезло…
Дорога была ухабистая, меня сильно встряхивало на сиденье рядом с Борей, но последствий иглы я не ощущал. Подумал об этом и спросил:
– А в том шприце был
– Тот самый, – охотно подтвердил Боря.
– А где взяли? Ведь была только одна ампула…
– В ампуле сохранилась капля. Взяли анализ, приготовили…
– Так быстро!
Боря искоса глянул на меня и опять стал смотреть на дорогу (на Дорогу?).
– Дома разберешься, что там быстро, что не очень…
Навстречу джипу бежали мелкие сосенки и березы. Иногда на ветках мелькали желтые листья – от жары, что ли, увяли? Потом проселочная дорога вывела нас на шоссе, мы поехали ровно и быстро. Я высунул из открытого окна голову, ветер отбросил волосы.
Неужели мы правда едем в Инск?
Это была правда! Я различил вдали знакомые колокольни, водонапорную башню (у которой флюгер-петух), корпуса нового района, телевышку…
Потянулись по обочинам огороды, деревянные домики окраин. Скоро мы переехали мост над рекой. И оказались недалеко от Крепости!
Боря затормозил.
– Грин… Мне надо зайти в лабораторию… по всяким делам. А ты двигай теперь пешком. Надеюсь помнишь куда? Шагай и… адаптируйся к обстановке. Будь здоров! – он протянул мне широкую, как лопата, горячую ладонь. Я пожал ее и спиной вперед выкатился из машины. Ура!..
Чего мне было адаптироваться-то! Всё как всегда. Знакомые улицы, знакомые дома. Я прошагал по Второй Раздельной (мимо "Почтовой Ромашки"), потом по всяким переулкам и оказался среди Смоленских улиц.
Я решил идти к дому дворами.
Стояло хорошее нежаркое утро, но уже не ранее, как на Дороге, а с высоким солнцем. Дворы были пустынны и зеленели, как заброшенные стадионы. Я шел через них и думал, что все теперь будет хорошо. Я
В небе над заборами показалось что-то летучее… Не просто «что-то», а знакомое! И от него тянулся вниз черный шнур. Я заскользил по шнуру глазами и увидел бегущего по траве мальчишку.
Лыш?
– Лыш!!
Он замер. Бросил веревку. Побежал навстречу. Остановился в двух шагах, глянул блестящими глазами. Счастливо заулыбался, шагнул, взял меня за локти.
– Грин… наконец-то…
Это был Лыш… и будто бы не совсем Лыш. Он стал повыше, волосы уже не торчали ежиком, а сильно отросли, превратились в темные локоны (когда успели?). Сделался Лыш стройнее и… как-то красивее даже. Еще когда он бежал, я заметил, что нет у него прежней хромоты и нескладности. Это что же, так повлияло
– Лыш…
– Грин… А мы ждем, ждем…
Я наконец сообразил:
– Сколько же времени прошло, Лыш? Мне казалось, что всего сутки…
Он перестал улыбаться:
– Что ты… сегодня двадцатое августа. Почти два месяца…
– С ума сойти…
– Да… – сказал он.
– Давай сядем, – попросил я. Загудели ноги, будто я и правда два месяца шагал по Дороге. Без остановки… Рядом лежала колода – очищенный от коры обрезок давно спиленного тополя. Толстенный. Мы подпрыгнули и сели рядом.
– Лыш, а дома… все в порядке?
– Да… – сказал он как-то рассеянно. И вдруг опять улыбнулся: – Только Гретхен и Светхен недавно поссорились. Даже чуть не подрались…
– Они что, спятили? – перепугался я. – Из-за чего?
Лыш глянул искоса и сказал, кажется, с тайным удовольствием:
– Из-за тебя…
– Это… как? – я почувствовал, что наливаются горячим соком уши.
– А так… Тебя ищут, ждут, а Светка причитает: "Ну, где он, ну когда же?.." А Гретхен терпела, терпела и говорит: "Чего ты в конце концов так изводишься? Будто он тебе дороже, чем всем другим!.." А та: "Да, а ты!.. Сперва утащила его в какое-то болото, а теперь в ус не дуешь…" Ну они и сцепились… Да сейчас-то уже все в порядке. Но пришлось водить к Памятнику, чтобы помирились…
"Ну вот, опять проблемы…" – замелькали неприятные мысли. Грета и Света… они мне обе нравились. Но Света была скорее как сестра, а Грета… Я вспомнил прощание на краю круга. И вдруг понял (хотя сам испугался этого), что теперь поцелую ее с большой охотой…
А Лыш сказал простодушно:
– Ты не бойся, они не будут тебя делить. Светка недавно стала заглядываться на Владика Савойского, это новый мальчик в отряде у Гретхен…
Я стыдливо засопел и сказал небрежным тоном:
– Значит, у следопытов теперь пополнение?
Лыш кивнул:
– Ага, и немалое. Толю-Полю она тоже записала наконец. А еще ведь – Вовчик и Егорка…
– А это кто?
Он глянул удивленно:
– Ну, Тюнчик и Пузырек… Ох ты же не знаешь!.. Грин, ты прости, я стал такой несообразительный, часто забываю про многое. Наверно, это остатки болезни. Я ведь тогда, после укола, немало провалялся в постели, потому что был запущенный случай. Если бы ты опоздал на пять минут, была бы крышка…
– Лыш, да ладно! Главное, что сейчас ты в порядке… А откуда появились Пузырек и Тюнчик? Витя нашел?
– Да нет же, не Витя. Это когда была заваруха на вокзале…
– Какая заваруха?
Он опять улыбнулся, виновато так:
– Да, ты же не знаешь… Месяц назад открылось, что "Желтый волос" поставил в Инске несколько излучателей. В скрытых местах. Спутник-то загремел, а излучатели, которые он должен был отражать, остались. Ну, их почти все быстро нащупали и взяли, а один был спрятан в разрушенной части вокзала. Ново-Заторского… Когда его хотели тоже обезвредить, «волосатые» устроили оборону, со стрельбой. С гранатометами даже. Витина бригада, студенческая дружина и добровольцы их окружили, а те загородились заложниками…
– Какими заложниками? – спросил я, чувствуя нехорошее.
– Там пришел как раз вагон с ребятами из дальнего детдома, их перевозили в Горнозабойск, и получилась задержка… Вот, «волосатые» их привели на вокзал, устроили баррикаду и давай кричать про всякие условия… Ну, наши их отбили…
"Никто не погиб?" – хотел спросить я и побоялся. Успокоил себя: если бы такое случилось, Лыш сказал бы.
– А где они сейчас? Эти два обормота? – я шутливой бодростью хотел унять беспокойство.
– Обещали сюда прибежать, когда в отряде кончится тренировка…
– Да я не про то. Где они
Лыш удивленно свел брови.
– Да нет же! Юрий Львович сразу их забрал к себе, когда узнал, что они твои друзья… Ой…
– К… кто забрал? – выговорил я.
– Ой, Грин. Ты прости… мне все кажется, то ты вернулся давно. А ты ведь…
– Лыш,
– Ну… твой папа… Он оказался здесь с отрядом добровольцев, которые вырвались из ново-заторской тюрьмы, они ее разгромили. И они тоже стали отбивать заложников у «волосатых», и отбили. И стали разбираться, какие ребята откуда, и твой папа узнал…
У меня свистело в ушах, как на сильном ветру.
"Этого не может быть!.."
Но ведь это
– Лыш… он где?
– Сейчас на работе, наверно. В "Почтовой ромашке"…
Меня рвануло с места. Но… рвануло внутри. А на самом деле я, ослабевший, остался на колоде, рядом с Лышем. Только закрыл глаза ладонями.
– Грин, ты не плачь… – сказал Лыш. Как тогда, когда проснулся Информаторий…
Я не плакал, я молился:
"Лишь бы это был не сон! Лишь бы не сон!" – Я лихорадочно сунул руку в карман, нащупал янтарный шарик. – "Лишь бы не сон…"
Летающий стул, укладывая шнур спиралью, приземлился недалеко от нас. Мы посмотрели на него, и я неуверенно сказал:
– Лыш, я пойду. В "Ромашку"…
– Конечно! Хочешь, я тебя провожу?
– Хочу…
– Или… давай дождемся Вовчика и Егорку! Они вот-вот прибегут! И пойдем вместе…
– Конечно… давай…
"А ведь я даже не знал их настоящих имен…"
– Они знаешь как работали, – уважительно сказал Лыш. – Лучше всех в отряде. Когда началась "шаровая атака"…
– Какая… атака?
– Ну… так называлась операция, когда заряжали шарами темпоральные стабилизаторы. Это спасатели из Крепости сказали, что нужен заряд как можно крепче, чтобы Дорога пустила на себя поисковые группы. Когда начали искать…
Я почувствовал себя отчаянно виноватым.
– Лыш, а что за стабилизаторы?
– Гретхен разве не говорила? Среди пустошей, далеко, есть такие конусы, вроде термитников. Надо в них опускать шары. Чем больше, тем лучше. Тогда улучшается всякая обстановка. Энергетическая…
– Да, она говорила… И теперь это
– Ну да… Рассчитали, что надо не меньше сорока шаров. Все их искали, искали… А когда не хватило одного, Май опустил в конус свой шар. Тот, хрустальный…
– Жалко… – шепотом сказал я. Было и правда жаль. Почти до слез. Я же помнил,
– Да ничуть не жалко! – вскинулся Лыш. – Потому что шар вернулся! Мы пришли, а он снова на подсвечнике, как ни в чем не бывало!
"Чудеса", – чуть не сказал я. Но не сказал, потому что это были не чудеса, а неведомый, но добрый закон Дороги.
– Стой! – вдруг отчаянно закричал Лыш. – Стой, паразит! Кому говорят!
Усыпивший наше внимание стул, оказывается, тихонько поднялся в воздух и теперь уже на высоте реял в сторону забора. Лыш помчался следом, стараясь ухватить веревку. Но она взмыла над травой, он не допрыгнул.
– Дезертир чертов, – сказал вслед беглецу Лыш. И пришел назад, сел на колоду.
– Он вернется, – утешил я его.
– Ага, жди… Ни один еще не вернулся.
– Они где-то сбиваются в стаю. И потом прилетят все разом.
Лыш глянул с недоверием и надеждой.
– Правда? Я хочу приручить еще такого, как Росика. Потому что нам с Гретхен мало одного…
– Вернутся, – повторил я. – Потому что все возвращаются. И всё возвращается. Даже шар к Маю вернулся…
Лыш сидел с опущенной головой. Теребил ремешок сандалии. Глянул на меня сбоку и сказал тихонько:
– Да… но Валерий-то не вернется…
Вот так. Не бывает на свете полной радости. Не бывает войны без чьей-то гибели. Не бывает счастья без слез.
…Когда «волосатые» отступали через железнодорожные пути, студенческая группа во главе с Валерием пошла наперерез. Нельзя было оставлять на свободе гадов, которые способны на что угодно. И один из этих гадов ударил из гранатомета по цистерне. Теперь никто не знает, что в ней было. Но рванула она, говорят, как бомбовый склад. Несколько студентов обожгло и сильно поранило. А Валерия просто не нашли, он был к цистерне ближе всех.
Это и рассказал мне Лыш, отворачиваясь и вытирая мокрые ресницы.
Нельзя сказать, что я испытал такое уж большое горе, ощущение небывалой потери. Валерия знал я не очень хорошо, виделись всего несколько раз. Но он был друг Лыша. А Лыш был мой брат.
Я притянул его поближе, обнял за плечо.
Чем я мог утешить брата? Только сидеть вот так рядом и молчать…
Лыш ошибался. И все ошибались. Валерий не погиб.
При взрыве тугая горячая волна унесла Валерия неизвестно куда, и он провалился в черное ничто. Через неизвестно какое время он открыл глаза, увидел над собой темно-синее звездное небо, а на фоне этой звездности – несколько силуэтов.
– Оклемался, студент? Вставай…
Валерий не мог встать. Не чувствовал ног, не чувствовал всего себя. Похоже, что его просто не было.
– Вставай, вставай, – снова сказал размытый силуэт. – Эк ведь занесло парня… в вакуумную щель между разнородными субстанциями мироздания. Так это называется, ребята?
– Не болтай, друже… – остановил его другой силуэт. Давай-ка лучше…
Валерия подхватили под несуществующие локти.
– Идти можешь?
– Не знаю… А надо?
– Это тебе решать… Наверно, все-таки надо. Снова провалиться в тартарары успеешь всегда…
Валерий ощутил, что руки и ноги все-таки есть. И голова… В голове гудело, но состояние было ничего, сносное. Как после некоторого возлияния с Санычем и Вовой Кротовым в подвале лаборатории нестандартных фильтров, когда первая одурь уже прошла и появилось понимание, что жить еще можно…
– Ну, а теперь шагай, студент, – сказали ему. – Если хочешь существовать… Хочешь?
Валерий, кажется, хотел.
– А где я? Как добраться до города?
– До Инска? Забудь, друже… – услышал он мягкий ответ. – Нынче путь у тебя один. Топай по дороге, а наткнешься на развилку, выбирай левую сторону. Левая колея всегда надежнее…
– Не болтай, сам выберет, – остановили опять разговорчивого незнакомца. И вывели Валерия под руки на мощеный тракт. В отшлифованных булыжниках искрились отражения звезд. Пахло остывшими травами…
– Это Дорога? – понял наконец Валерий. Он знал про Дорогу. Не раз говорили про нее в подвале лаборатории, когда приходило время «оттянуться» после насыщенного дня. И ведь именно на нее уволокла Грина сумасшедшая (или находчивая?) сестра Лыша.
"Бедняга Лыш. Я тебя никогда больше не увижу…"
Но главная мысль была о Юне:
"Как же это так? Значит, навсегда… Юнона?"
"Авось…" – будто усмехнулась она в ответ, словно давая капельку надежды. Правда, крохотную…
– Это Дорога? – повторил Валерий, поскольку спутники молчали.
– Она… – проговорил наконец один. – Иди, не спрашивай. Кто выходит на нее, не знает,
– Понял, – сказал Валерий. Спутники сразу исчезли. И Валерий пошел. Тело было теперь легким, голова ясной. Веяло навстречу запахом земляники.
Он шагал под звездами, которые отражались в твердых булыжниках, и как было не вспомнить!
Скоро, однако путь перестал блестеть. Шоссе раздвоилось. Влево, среди смутно белеющих ромашек, пошел немощеный проселок, вправо – неширокая асфальтовая лента. И Валерий конечно же – вопреки совету и назло себе и судьбе (но не Дороге, которая предоставила равноправный выбор), повернул на асфальт. И тот почти сразу привел его в город. На знакомые Дворы.
Но нет, они были не совсем знакомые. И город был… то ли Инск, то ли просто Город из давних снов. Уже всходило солнце, розово красило множество белых колоколен, которые толпились за сырыми от росы заборами. Слева маячили серые башни Крепости – неразрушенные и более высокие, чем раньше…
И не было никого, даже кошек – любительниц ранних прогулок. Только где-то свистнула, подчеркивая тишину и пустоту, нерешительная птаха. И Валерий очень удивился, услыхав позади суетливый голосок:
– Валерий Павлович! Подождите, голубчик…
Его догонял старичок в ковбойской шляпе.
– Максим Максимыч?
– Я, голубчик, я… Не чаял догнать… Как хорошо, что вы свернули именно сюда. Значит, судьба… – Он остановился рядом и часто дышал. Валерий ждал. И понимал, что к Скворцовскому переулку он отсюда все равно не выберется.
– Раз уж так оно вышло… – сбивчиво и виновато заговорил старичок. – Я подумал вот что. Вам ведь шагать и шагать, назад не повернешь. А недавно ушел туда мальчик, Гришенька. Грин то есть… У мальчиков всегда есть шанс, вы могли бы помочь ему вернуться…
– Как? – Валерий помнил все, что касалось Грина.
– Дорога так просто не вернет его, у нее свой закон равновесия. Но если бы вы заменили там мальчика… раз уж вы повернули направо. Тогда…
– Как заменить-то? – перебил Валерий нетерпеливо и, кажется, не очень вежливо. – Что я должен? – Существование опять приобретало определенный смысл.
– Это просто, голубчик. Вам не надо его догонять. Только…
– Что?
– Видите ли… вам придется стать таким, как он. И внешне, и… вообще… Как говорится, вернуться в отроческие годы. Однако там, на Дороге, не все ли равно…
"А Юна?" – прыгнула мысль. И тут же другая: "Какая теперь Юна…"
– Ладно, – горько сказал Валерий. – Куда ж деваться…
– Значит, вы согласны? – тихо возликовал старенький член Музейного совета.
– Я спасатель, я обязан…
– Вы изумительный спасатель! – искренне восхитился Максим Максимыч. – Ваша операция на вокзале… Вам Валерий Павлович, наверняка поставят памятник…
– А оно мне надо? – хмыкнул Валерий. – Лучше скажите, никто из наших ребят не пострадал?
– Ну… – замялся старичок. – Есть пострадавшие. Но они выживут, врачи это утверждают однозначно…
– А заложники? Ребятишки?
– Там всё слава Богу…
– Слава Богу, – сказал и Валерий. – А куда мне теперь идти-то?
– Лучше всего вон в ту калитку. Сразу окажетесь на шоссе. Справа потянется бетонная стена. Вам придется прошагать вдоль нее достаточно долго, но… в конце концов увидите в стене дверь. Запертую. Сейчас я дам ключ… Вот. Не обижайтесь, что такой музейный экспонат, другого нет. Видите, какой старинный предмет… – Максим Максимыч протягивал Валерию ржавый ключ с хитрой многозубчатой бородкой и узорчатым кольцом. Большущий, длиной сантиметров тридцать.
– Сказка про Буратино… – усмехнулся Валерий и взял. Ключ был очень тяжелый.
– Да. Поворачивайте его вправо. И… спасибо вам, голубчик… – Максим Максимыч вдруг неловко обнял Валерия за талию, прижался на миг лицом к его прожженной клетчатой рубахе. Откинулся назад. Шляпа его упала. Валерий быстро поднял ее, протянул старичку.
– Открою дверь, а что дальше-то?
– А дальше – ничего. Шагнете в нее и… ступайте. Там – как повезет. И мальчику, и вам…
– Прощайте, Максим Максимыч… – осторожно сказал Валерий. И, не оглядываясь, пошел к калитке. Краем глаза он заметил, будто слева, вдали, виднеется памятник букве И, но присматриваться не стал – знал: зацарапает сердце…
За калиткой сразу открылся узкий асфальтовый тракт, ведущий через пустое поле. Над полем пересвистывались утренние птицы. Скоро асфальт затерялся в траве, потянулась вместо него широкая тропа. А вдоль тропы, справа, встала бетонная стена. Все, как предсказано…
Солнце светило сзади, перед Валерием шагала длинная тень. Потом она стала делаться короче, уклоняться вправо. А тропа и стена все тянулись, тянулись, утомляя однообразием. Ключ тяжелел, ржавчина щипала вспотевшую ладонь.
"А есть ли она вообще, эта дверь?"
Солнце жарило спину, потом левое плечо. Но в конце концов оно стало тусклым, увязло в сероватой дымке. Зато впереди засветило через дымку яркое пятнышко – словно за пепельным слоем пряталась лучистая звезда (лучи иногда прокалывали пелену). Это нравилось Валерию, вносило в душу какую-то новизну…
Один раз Валерий разглядел прислоненное к стене громадное колесо. Рядом стояла на бетонном выступе пластиковая бутылка. Почему-то вспомнилась другая бутылка – сплющенная бортом катера о причал и потом старавшаяся обрести прежнюю форму.
"Старайся и ты, Перекос…"
Двери в стене, однако, не было. Заметил он только узкий пролом, за которым угадывались прохладные березовые листья. Но пролом – не дверь, и Валерий не стал нарушать предписание (да и не пролез бы, пожалуй, в такую тесную дыру).
Дверь обнаружилась, когда он потерял счет времени (часов не было, их сорвало взрывом). Монотонность стала похожей на полудрему. И возникшая в стене дверь была, как удар, который эту полудрему вмиг развеял!
Дверь впечатляла. Сводчатая, из тяжелых плах на шипастых чугунных петлях, с железным кренделем вместо ручки и тускло-медной пластиной в которой чернела замочная скважина. Подстать ключу.
Валерий воткнул ключ. Стал поворачивать вправо. Как и полагается в таких случаях, ключ заупрямился.
"Ты мне поупирайся, скотина", – сказал Валерий и надавил двумя ладонями. Видимо, ключ, обиделся на «скотину». Уперся – ни взад, ни вперед.
"Ну, ладно, я погорячился, извини…" – Ключ, однако, не прореагировал на извинение.
"Ржавый утиль…" – И Валерий, стиснув зубы, налег на кольцо изо всех отчаянных сил.
Никакого результата. Оказалось даже, что и вытащить нельзя, засел.
Валерий мучился с полчаса. Плюнул. И наконец сообразил: нужен рычаг. Огляделся. Неподалеку торчал из стены арматурный прут. Валерий вцепился в него, как в спасение. Начал качать, гнуть, ломать. Прошло, наверно, еще с полчаса, прежде чем на железе обозначился излом. Потом излом увеличился, заблестел свежим металлом, и прут отвалился.
"Ну, теперь держись…" – злорадно сказал Валерий ключу. Всунул ребристую железину в узорное кольцо. Ключ повернулся неожиданно легко… Нет, не ключ повернулся, а только его кольцо! Оно повисло на пруте, отломившись от четырехгранного толстого стержня.
Валерий отшвырнул железяку с кольцом на десять метров.
"М-м…" – И он добавил еще несколько слов. Было ясно, что дверь не открыть.
Валерий неожиданно успокоился. "Значит, не судьба…" Потом подумал: "А может, вернуться к пролому и попытаться пролезть? Или перебраться через стену?" Нет, ничего толкового не получится. Валерий понимал это ясно, не зря же он в свое время копался в хитростях межпространственных конфигураций…
"Ну торчи здесь до конца дней", – сказал Валерий ключу и назвал его словом, которое не произносят при детях.
И услышал за спиной:
– Привет, "Недядя"!
Это были два коричневых «лягушонка». Те самые загорелые пацанята, которых он встретил на речном откосе, когда впервые появился в Инске. Он сразу узнал их! Тем более, что они опирались на знакомый чугунный штурвал от старинного парохода. Тот, который Валерий помог им дотащить до "рулевой рубки" на обрыве.
Валерий заулыбался. У него не просто губы расплылись в улыбке, а он будто весь растекся в ней, как масло по теплой сковородке. В радостном ожидании, что сейчас случится что-то хорошее.
– Привет, капитаны! Вы тут откуда?!
– За тобой шли, – деловито сказал один.
– Еле догнали, – добавил другой. – Думаешь, легко тащить эту бандуру? – И он качнул рулевое колесо.
– А зачем… тащили-то? – все улыбался Валерий.
– "Зачем"… – слегка удивился «лягушонок» в зеленых трусиках. – Сам не понимаешь?
А тот, что в пестро-желтых, разъяснил:
– Ты нам тогда помог? Помог. Ну и мы теперь. Ты спасатель, и мы… тоже… Ну-ка, давай…
Валерий сразу понял, что надо делать. В ступице штурвала было четырехугольное отверстие для оси. Как раз для такой, как стержень ключа. Они втроем подняли рогатое колесо и оно точно наделось на обломанный ключ.
– Теперь поворачивай! – дружно сказали оба "лягушонка".
Валерий надавил на деревянную рукоять штурвальной спицы. Ключ не посмел противиться напору могучего колеса, повернулся вместе с ним. Дверь сама собой, как от пружины, отошла наружу с заливистым визгом.
– Ну, вот и все. Теперь шагай… – серьезно сказал один из близнецов.
– А вы… как вы обратно с такой тяжестью-то?
– Нам не привыкать! – засмеялись они оба. А потом тот, что в зеленых трусиках, посерьезнел:
– Шагай скорее. Время-то сыплется…
И Валерий шагнул в дверь.
Он тут же оцарапал голую ногу шиповником, зацепился джинсовой безрукавкой (как у Лыша!) за колючие ветки, дернулся. Он ничуть не удивился своему превращению – словно всегда был
Двери не было. Был кругом невысокий частый лес. И мальчик Валерка пошел через этот лес – с печалью и тревогой в душе и… с нерешительным любопытством: что же будет впереди?
Впереди были Пески.
Они открылись неожиданно, сразу когда кончился березняк. Перед мальчишкой возникло ровное красноватое пространство, покрытое ребристым свеем. Знакомое такое…
Валерка оглянулся. Сзади не было опушки, был тот же песок. Пустыня лежала везде – жаркая, но не страшная, привычная.
Остатки незнакомых механизмов, каменные идолы, обломки скал, черные тени от них. Размытое в сероватом небе солнце.
Подъехал всадник в белой накидке.
– Аакса танка, л
– Итиа танка, ло
– Тта т
– Тта н
– Кхад
– Нитта. Саа но окка болла… (Не могу. У меня еще нет шара).
– Оэ… Оката со таа, лана хоокко… (Вот оно что… Иди тогда в ту сторону, маленький путник…) – И всадник махнул коричневой рукой.
– Олана… (Благодарю…) Итиа танка, ло
Всадник ускакал, а Валерка пошел, куда было указано. Растоптанные кроссовки иногда увязали, и Валерка, дрыгнув ногами, сбросил их. Шагать босиком по теплому песку было легко, ноги почти не проваливались. Потом из-под песка появились шестиугольные серые плиты – остатки тракта. Тракт был древним, а взятые для него плиты еще более древними. На них проступали непонятные письмена и рисунки. В их бороздках поблескивали песчинки.
Валерка нащупал в джинсовом кармашке на бедре гладкий выпуклый кружок – маленькую линзу, которую всегда носил с собой. Встал на твердый камень коленками. Глянул на песчинки сквозь стекло. Так он делал уже не первый раз. Стало видно, что эти крошки – осколки строительного мрамора, высохших ракушек (и даже целые крохотные ракушки), крабьих панцирей, чьих-то косточек, чешуйки металла с воинских доспехов, кусочки прозрачных кристаллов и похожие на хрустальные снежинки звездочки…
– Тандра-йа дии сандаа… – шепнул им Валерка. – Песчинки Времени…
У него душа замирала от понимания,
Где он теперь, Лыш?
Впрочем, Валерка догадывался,
Теперь Колеей был тракт из древних плит, и Валерка, слушаясь звучащей внутри себя струнки, снова пошел по плитам, наблюдая, как тонкая тень его нетерпеливо убегает вперед.
Тень ускакала шагов на пять и оглянулась: иди сюда. Валерка увидел слева от плит невысокий песчаный бугор. Забрался на него, проваливаясь в сыпучий песок по щиколотку. Оказалось, что под песком спрятано чугунное орудие – вроде тех, с которыми воевали во времена Бонапарта. Валерка стал отрывать его. Из песка выскакивали белые скелетики мелких ящериц и удирали, теряя хвосты и лапы. Валерка не вздрагивал, он видел такое и раньше.
Скоро он отыскал то, что хотел. Сложенные в пирамидку ядра. Они были ничуть не тронуты ржавчиной, туманное солнце отразилось в гладком чугуне круглыми зайчиками.
Диаметром ядра были, как хрустальный шар Мая. В самый раз!
Валерка поднял верхнее ядро.
– Пойдем. Это лучше, чем лететь, чтобы все разрушать и дырявить…
Шар не спорил, теплел в ладонях.
Валерка сдернул безрукавку, снял тонкую белую майку, завязал ее нижний край узлом. Получилась сумка с лямками, Валерка уложил в нее ядро. Надел безрукавку на голое тело, поправил крестик на шнурке, спустился от пушки на плиты. Оглянулся.
Он чувствовал, что
А чего было выбирать! На северо-западе он видел очертания знакомой, похожей на карандаш Башни и знал, что идти должен только туда.
Валерка шел и смотрел вперед. Но краем глаза он заметил, что слева, на ровном песке, возник бугорок. Такой же рыжий, как песок, но… живой. Бугорок подрос, дернулся, отряхнул песчинки и превратился в кота с торчащими прядками шерсти. Валерка не удивился. Он понял, что это кот Грина, заплутавший среди темпоральных потоков и перепутанных пространств.
– Ты Юшик?
Кот, видать, устал от одиночества.
– Мр-р! – сразу откликнулся он. Подошел, потерся лохматым боком о ногу Валерки.
– Пошли вместе. Я тебя не брошу.
И они пошли рядом. Тень Юшика была то обычной тенью кота, а то превращалось во что-то похожее на пушистую ёлочку.
Ядро оттянуло тонкий трикотаж, волочилось по песку. Валерка надел лямки на плечо. Они слегка резали, ну да ничего, терпимо.
Валерка знал,
Только лучший друг Сережка Иванов не завопит «Перекос». Улыбнется тихо: "Здравствуй, Валер…Ух какой кот. Где ты его взял?"
Надо будет сделать всё-всё-всё, чтобы Сережка раздумал идти в школу юных водителей, пусть лучше идет, как собирался сначала, в кружок речных капитанов. Тогда он не станет военным шофером и его не пошлют в Хаса-Тельпу. И, может быть, однажды капитан Сергей Иванов придет на своем теплоходе в город Инск и навестит там Валерия Зубрицкого, аспиранта Инского Института Спасательных Служб.
…Они появятся на пристани втроем, но чертенок Лыш, застеснявшись, ускачет на Роське к дальнему краю причала. А Юнка, прижмется к Валерию и будет задумчиво смотреть, как приближается бортом к причалу теплоход с названием… ну, скажем, «Шар». Да, пусть будет "Шар".
Капитан прыгнет с трапа, заулыбается, а Валерий скажет:
– Серега, привет… Это моя жена Юна… Юнона. Не правда ли, корабельное имя?..
…"Ты дождешься меня, Юнона?"
Она смотрела через непомерные толщи расстояний и лет. Потом шевельнула улыбчивыми губами:
– Авось…