Когда я услышал от знакомых о том, что Ким Суман потерпел крах в личной жизни, было как-то неудобно делать вид, что я не в курсе событий. Поэтому, под предлогом того, что мы давно не виделись, я зазвал его поужинать.

Ходили слухи, будто его жене стало известно о романе мужа с какой-то вдовушкой, после чего разгневанная супруга потребовала развода, забрала детей и все имущество Ким Сумана. Сам же горемычный донжуан вынужден был оставить должность начальника отдела в крупной корпорации. Ныне он работает в какой-то частной фирмочке и ютится в захудалой съемной комнатке.

Конечно, нельзя сказать, что меня совсем уж не терзало любопытство по поводу подробностей произошедшего. Но, дав себе зарок не расспрашивать до тех пор, пока он сам не заговорит, я привел его в рыбный ресторан недалеко от моей работы. Мысленно я представлял, как дам ему совет не бросать попыток примирения с супругой хотя бы ради будущего достигших студенческого возраста детей, у которых и пора свадеб не за горами.

— До меня доходили слухи… А делать вид, что я не в курсе… как-то не по мне это…

В ответ на мои невнятные объяснения, отчего мне вдруг захотелось пропустить с ним по стаканчику, Ким Суман коротко и ясно поведал мне о причине и обстоятельствах, приведших его — человека, дожившего до пятидесяти лет, — к краху семейной и личной жизни. Историю свою он рассказал спокойным и размеренным тоном, без лишнего возбуждения, как бы в благодарность за приглашение на ужин.

— У каждого из нас есть как минимум одна какая-нибудь слабость. И эта самая слабость может превратить жизнь человека во что-то невообразимое. Кто-то стремится к власти, кого-то влекут деньги, у кого-то тяга к выпивке, иных не оторвешь от азартных игр, других неудержимо влечет противоположный пол и плотские страсти. Моей же слабостью были вдовы — женщины, которые в полном одиночестве растят своих детей.

Наверное, это из-за моей матери. В двадцать лет она осталась одна и поднимала нас без отца. Детство наше проходило в бедности на фоне военной разрухи. Только пережив на собственной шкуре, знаешь, каково это… Если сейчас-то, в довольно благополучные времена, несмотря на то, что глава семьи старается изо всех сил добывать средства на жизнь, ему с трудом удается нормально прокормить и одеть домочадцев. Что уж там говорить про мытарства моей бедной матери, которая должна была в ту голодную пору совсем одна, без помощи какой-никакой родни, содержать целое семейство. «Мам, нам велели сдать деньги в фонд класса», — осторожно сообщал я. «Да-да», — машинально говорила она, потерянно глядя невидящим взором в небо.

Ее печальный образ навсегда остался в моем сердце.

Где бы я ни находился, даже среди пассажиров метро по выражению лица или поведению я мгновенно мог выделить изо всей толпы вдову, тянущую в одиночестве свою горемычную лямку. Выражение их лиц, жесты, поведение — все это до капли походило на то, что я видел у матери. Поэтому я и не мог равнодушно пройти мимо вдов, неважно, старше они меня или младше. Во всех них я видел свою мать, во всех них чувствовал родство души и всех их без исключения жалел.

В своей жизни я оказал посильную помощь нескольким женщинам. Разумеется, моей помощи было недостаточно, но, исходя из моего положения, я добросовестно старался сделать все, что мог, и только после этого мне становилось спокойнее на душе.

В студенческую пору я устроился репетитором в одну семью, где одинокая мать, воспитывающая четверых детей, едва-едва сводила концы с концами, добывая средства к существованию торговлей в крохотном магазинчике письменных принадлежностей. Я не брал плату за обучение. Вместо этого мы решили, что я буду помогать всем четверым в учебе и три раза в день у них столоваться.

Благодаря таким «подвигам» моя собственная успеваемость скатилась ниже некуда. И только после того, как я благополучно помог старшему из детей поступить в престижную школу высшей ступени, я переложил обязанности по обучению младших на его плечи, наказав обращаться ко мне в случае трудностей. Таким образом я освободил себя от этой обузы. А иначе мне не удалось бы нормально окончить институт.

Уже тогда я осознал одну важную закономерность жизни, которая заключалась в том, что из-за сострадания, внезапно просыпающегося во мне при воспоминании о моей бедной матери и заставляющего безрассудно бросаться на помощь, мне ничего не остается, как жертвовать чем-то своим. Однако стоило мне увидеть тяжко вздыхающую женщину с потерянным взглядом, как я напрочь забывал о своих обстоятельствах и скудных средствах. Вот это-то и было моей главной слабостью!

Я напоминал азартного игрока — шулера, доигравшегося до тюрьмы, который сразу же по освобождении, увидев игральные карты, забывает про все на свете. Видя надрывающуюся из последних сил женщину, тянущую за собой мальцов, я уже не вспоминал про свою зарплату с гулькин нос, про настороженное выражение лица моей всеведущей жены, пристально следящей за проявлениями моей слабости, и без оглядки бросался на помощь несчастной вдове.

Очередную горемыку, из-за которой все и пошло кувырком, я встретил в метро год назад, примерно в это же время года. Несмотря на поздний час, народу в вагоне поезда было порядочно. Напротив меня сидела девочка лет четырех вместе с матерью, и ребенок явно выводил мать из себя своим хныканьем. Обе некрасивые и неопрятные, в обносившейся и застиранной одежде. На вид женщине можно было дать лет так около тридцати. Если бы в этот час они были дома, то, скорее всего, девочка уже бы спала… Сонная, капризничая и хныча, она ерзала на узком сиденье лавки. Честно сказать, даже мне было не очень приятно лицезреть эту картину со стороны. Вначале мать пыталась ее успокоить. Однако в какой-то момент она вдруг словно взбесилась и закричала: «Замолчи! Закрой свой рот!», а затем дала дочери пару пощечин. Для этой женщины ничего, кроме собственного жалкого положения, конечно же, не существовало. Ну разумеется, это была вдова…

Девочка начала сучить ногами и, плача навзрыд, закричала:

— Мама, я обкакалась. Ты ругаешься, вот я и не утерпела…

Больше я смотреть на это не мог.

Я вскочил с места и подошел к ним. Взял девочку на руки и, поторапливая молодую вдову, вышел на ближайшей станции. Там я отвел их в туалет и, раздев девочку, вымыл ее. Ребенок, словно я приходился ему папой или дедушкой, крепко прижимался ко мне.

Вот при таких обстоятельствах мы и встретились. Некоторое время после этого не происходило ничего особенного. Денежной моей помощи не требовалось. Женщина работала в городском ресторане и достаточно зарабатывала, так что на жизнь вполне хватало. Проживала она с одной-единственной дочерью на окраине, снимая комнатушку за небольшую плату.

Я же раз-два в месяц по воскресеньям, соврав жене, что иду в горы, наведывался к ним домой. И, обедая чем-нибудь простеньким, вроде супа с тубу[1], который варила эта женщина, целый день занимался с девочкой: учил ее счету, чтению и остальным вещам.

В какой-то момент я понял, что молодой женщине тоже кое-что требуется. Ей нужен был Мужчина. Вот тогда-то и надо было прекратить все отношения или подыскать какого-нибудь завалявшегося деревенского мужичка, который не успел обзавестись семьей, да поженить бы их, но не тут-то было… Я совершил большую промашку.

Лицо Ким Сумана покраснело от выпитого, он провел по нему своей широкой ладонью, как бы заканчивая этим свой рассказ.

— А до развода-то как дошло?

— Если хвост длинный, то и поймать не сложно… Жена прямо на месте преступления застукала. Она мне сказала так: «Как бы я ни старалась понять и простить тебя, зная твою слабость, но каждый раз, когда перед глазами всплывает захолустная квартирка и два тела, выползающие из-под застиранного одеяла в чем мать родила, у меня зубы начинают скрипеть сами собой».

— Так получается, ты сейчас живешь с той молодой женщиной?

— Сбежала. Ребенка оставила своей матери, а сама, говорят, уехала в Японию в какой-то ресторан.

— И что же дальше? Не будешь же теперь один мыкаться…

— Ну нет. Теперь у меня и вправду появилось настоящее дело! Буду изо всех сил зарабатывать и посылать деньги теперь уже для своей родной «вдовы». В последнее время, не поверишь, возник серьезный стимул к работе, ха-ха-ха…

Прошло уже три года со дня нашей свадьбы, а мне до сих пор так и не удалось увидеть обнаженное тело своей жены.

Сразу же после свадьбы, во время так называемого медового месяца, я упрашивал свою нареченную супругу:

— Ну покажи!

Жена в ответ:

— Вы что, с ума сошли?

Пугаясь до смерти, она запахивала воротник пижамы, однако на этом не успокаивалась и плотно закутывалась в одеяло. На меня, изнывающего от нетерпения лицезреть ее обнаженное тело, жена смотрела, словно на какого-то извращенца, оставляя без внимания мое горячее желание…

Видя такую ее реакцию, я чувствовал смущение из-за того, что понуждаю ее сделать то, чего она страшно стыдится. Иногда она даже казалась мне святой непорочной девой, и я начинал смотреть на нее с благоговением. А про себя с презрением думал, что я и вправду какой-то маньяк с кобелиными наклонностями…

Однако, если послушать разговоры моих женатых приятелей за рюмкой, выходило, что с самого первого дня женитьбы, а у некоторых даже до свадьбы двое вполне естественным образом оголялись друг перед другом, а порой и занимались своими постельными делами при ярко включенном свете. Более того, иногда им приходилось лицезреть голые тела жен даже тогда, когда этого не шибко-то и хотелось. Среди жен моих приятелей была и такая особа, которая в отсутствие других домочадцев имела обыкновение расхаживать по дому в чем мать родила. В этом виде она заваривала чай, готовила еду и даже занималась стиркой — к неудовольствию мужа, которому приходилось торопливо зашторивать окна из опасения, что она попадется на глаза соседям.

Слушая такие рассказы, я сглатывал слюну и поддакивал:

— Точно-точно… Вот это и есть настоящие супруги, чтобы держать себя подобным образом. Так и надо открываться друг перед другом, ничего не утаивая. Кто сказал, что Эдем существует где-то там, далеко? Если муж и жена могут безо всякого стеснения обнажаться друг перед другом, вот он и есть настоящий рай!

И, рисуя в воображении эту прекрасную картину, я изо всех сил завидовал своему приятелю. Вот было бы хорошо, если бы и на самом деле моя жена тоже ходила по дому голышом, заваривала мне чай и готовила рис, вытирала пыль и как бы невзначай присаживалась на мои тоже голые колени!!!

Правда, эти бесплодные фантазии существовали лишь в моем воображении. И хотя жена и утверждала, что не отличается особой стыдливостью, в условиях съемной комнаты подобная райская идиллия и вправду не могла воплотиться в жизнь. Даже в жаркий летний день, когда потоки разгоняемого вентилятором воздуха не давали ощущения прохлады, и я в одних трусах и майке намеревался сходить в ванную за ковшом холодной воды, возмущенная жена восклицала:

— А что, если в коридоре вы столкнетесь с кем-нибудь из хозяйского дома!

И заставляла меня натянуть хотя бы шорты.

— Я тихонько, когда никого не будет…

— Ни в коем случае! Давайте-давайте, не кочевряжтесь!

— Вон хозяин ходит перед нами в трусах и с оголенным торсом, и ничего, а ты меня заставляешь собираться как на парад…

— Ну и что! Все равно нельзя! Нечего на них равняться, на деревенщину… Давайте-давайте, одевайтесь скорее! — И добавляла, глядя на то, как я с сопеньем натягиваю штаны: — Вот видите, давно пора обзавестись собственным домом, где на нас никто не будет тыкать пальцем, даже если раздеться догола…

А ведь и правда, все оттого, что у нас нет своего дома. Когда он появится, когда не будет опасности ненароком попасть под чужой взгляд, тогда и жена сможет ходить в чем мать родила. Придя к неутешительному выводу, что причина жениной стыдливости, не позволяющей ей снять пижаму, даже будучи со мной в постели, заключается в том, что кто-то в этой съемной квартире может ненароком подглядеть, я почувствовал свою вину перед женой.

Однако даже спустя два года после свадьбы, когда мы переехали в нашу, пусть и небольшую, но зато со всеми необходимыми удобствами, благоустроенную квартирку, жена так и не подумала разоблачиться передо мной и продолжала с прежним усердием следить за тем, чтобы на мне были штаны.

— Ну можно же шторы задернуть! Тогда и соседям из дома напротив, и соседям из дома, что стоит позади нашего, ничего не будет видно…

Когда я начинал ворчать, жена кивала на нашего первенца, который уже потихоньку начинал ходить, хватаясь за стену или ножку стула…

— Эй! Это что же выходит?!! Ты заставляешь меня надевать штаны даже в собственном доме из-за этого огольца?!!

— А вы что, хотите вырастить ребенка бесцеремонным деревенщиной?! Я уже не раз вам об этом говорила, пора бы и привыкнуть…

Как видите, с такими взглядами жены на воспитание не могло быть и речи о том, чтобы ходить дома голышом. Единственное изменение после переезда состояло в том, что она позволяла раздеть себя совсем ненадолго во время наших супружеских баталий. Разумеется, происходило это в кромешной темноте с отключением всего, что могло послужить источником света. И, несмотря на все мои мольбы поспать голышом после выполнения супружеских обязанностей в обмен на обещание, что свет ни в коем случае не будет включаться, жена все равно облачалась в эту чертову пижаму, скрывающую с головы до пят ее тело. Все попытки были безуспешны.

И даже когда я пытался ее умаслить, загадочно нашептывая на ухо: «Ты знаешь, та родинка, что у тебя на шее, такая прелестная! Интересно, сколько таких родинок еще найдется, хочешь, я посчитаю?» — Или предпринимал попытки припугнуть: «А ты в курсе, что во время гражданской войны с Севером, когда искали родных среди зверски убитых, трупы успевали настолько разложиться, что невозможно было узнать лицо. Поэтому с трудом опознавали по каким-нибудь особым приметам, ну, шрам какой-нибудь, например, на ноге или еще что-то подобное… Что, если и с нами…» — И даже все мои попытки задеть за живое, вроде: «Ну, признайся, что у тебя на теле есть какой-то шрам или родимое пятно? Ведь так? И поэтому ты не хочешь, чтобы я видел…» Или же мои предложения помощи, когда она была в ванной, а я стоял под дверью и тщетно стучался, уговаривая: «Давай спинку потру!» — все это не срабатывало…

Моя супруга ни за что не сдавала позиций и мое страстное желание видеть ее нагой удовлетворять не собиралась, отвечая мне неизменным отказом. Конечно, я был прекрасно осведомлен, что на ее теле нет никаких уродливых шрамов или же родимых пятен. И хотя дело происходило в темноте, вернее, благодаря тому, что все случалось в кромешной темноте, я изо всех сил старался исследовать каждый сантиметр тела моей жены, обнаженного совсем на короткое время. Вместо глаз я изучал ее с помощью рук, ощупывая каждый сантиметр. И результаты моей разведки говорили, что прекрасное тело моей жены было абсолютно ровным и гладким, как у дельфина, без единого изъяна. Оттого еще больше хотелось убедиться в этом своими собственными глазами. Все мы знаем, что как бы мы ни были одеты, всегда можно примерно угадать, что за фигура скрывается под одеждой. Если бы у моей жены была пупырчатая, словно у курицы, кожа, полное отсутствие талии, как у ступы, или отвисший, словно куль с ячменем, зад, то я бы, естественно, с самого начала не испытывал никакого желания полюбоваться на все это. Однако из-за того, что ее фигура была гораздо красивее, чем фигуры обнаженных красавиц со знаменитых картин иностранных живописцев, мне хотелось убедиться в этом своими собственными глазами и насладиться увиденным.

Однако жена сопротивлялась:

— Ну и что с того, что увидите голое тело?

— Что значит «что с того»? Почему бы и не показать? Убудет от тебя, что ли?

— Ой, ну что вы сердитесь? Мне от этого еще стыднее…

— А чего тут стесняться? Я, может, порадовать глаз хочу. И вообще, мне кажется, тебе нужно сходить обследоваться у психиатра. По-моему, ты чего-то недопонимаешь по поводу человеческого тела. Может, ты в детстве была чем-то сильно шокирована? В любом случае у тебя по этому поводу, точно тебе говорю, имеется какое-то психическое расстройство. Похоже, над тобой довлеет мысль о том, что физическое тело — это грязно… Необходимо срочно избавить тебя от этого гнетущего чувства.

— Ой-ой-ой! И что же это еще за избавление? Что-то я не припомню у себя никаких шоков из детства по этому поводу…

— Нет-нет, наверняка что-то было. И тебе надо освободиться от этого. На самом деле, тело — красивая штука! И если ты не можешь почувствовать всю эту красоту, то тебе не дано понять и половины всей привлекательности жизни!

— И когда это я говорила, что тело — это грязно?!

— А почему ты тогда не показываешь мне? Если ты утверждаешь, что у тебя нет такого психологического комплекса, тогда, наверное, ты меня не любишь, поэтому и не показываешь… Просто не любишь, потому и не хочешь открыться передо мной без остатка…

— Вы и дальше будете продолжать в том же духе?

— А разве я не прав? Не любишь меня, вот и…

— Как раз наоборот. Люблю и хочу, чтобы ваша любовь ко мне сохранялась долго-долго, поэтому и оставляю загадочный уголок. И пускай мы супруги, все равно между нами должна сохраняться какая-то тайна, чтобы не приесться друг другу и сберечь ту любовь, которую мы испытывали в начале. Вот представьте, как в повседневной жизни я думаю про вас: вот обычный себе мужчина. А потом вдруг читаю один из ваших рассказов, удивляюсь: «Ну надо же, и как ему только могло в голову прийти такое!» — и в моей душе по отношению к вам просыпается какая-то интригующая новизна. В такие моменты я хоть и расстраиваюсь немного из-за того, что вы открываетесь передо мной совершенно в новом виде, словно бы совсем незнакомый человек, однако одновременно я начинаю испытывать к вам чувства, которые доселе были мне неведомы. И вот тут я спохватываюсь: чем же таким новым и загадочным я могу удивить вас и пробудить былую любовь? К превеликому своему стыду, я отдаю себе отчет, что, кроме моего бренного тела, больше и гордиться-то нечем. Ведь голова моя, как вы уже знаете, совершенно пуста…

— Ну и выдумала же такое — «совершенно пуста!». Это при таких-то умных мыслях!!!

В конце концов мне ничего не оставалось, как отступиться.

— Спокойной ночи, мама!

— Спокойной ночи!

— Мам, увидимся во сне!

— Хорошо, до встречи во сне!

— Мам, а Дед Мороз обязательно принесет подарки?

— Коне-ечно! Обязательно принесет…

Так по очереди отвечая всем троим ребятишкам, укутавшимся в одеяла, Джоне вытащила из шкафа еще одно, ватное, и, свернув в длинный рулон, уложила в изголовье детей, ограждая их словно валом крепостной стены. В комнате сильно сквозило. Пол горячий, а носу зябко.

Она выключила свет и вышла в гостиную. Посередине этой узкой комнаты в три пхена[2] с дощатым полом стояла печка, которую топили угольными брикетами. Железная дверца была раскалена докрасна, а из чайника на печке слышалось бульканье кипящей воды, и поднимался пар. И все равно нельзя было сказать, что в зале тепло. Стеклянная раздвижная дверь, выходящая во двор, ходила ходуном и дребезжала на ветру. Маленький домишко Джоне, стоящий на взгорке в районе Гымходона, на протяжении каждой зимы вынужден был страдать, подставленный всем ветрам. Джоне подошла к печке, погрела над ней руки и дернула за шнурок выключателя, гася верхний свет в зале тоже. Она сделала это не только из соображений экономии электричества, но и для того, чтобы тихонько посидеть в темноте одной, что в последнее время вошло у нее в привычку. Гостиная достаточно хорошо освещалась светом, попадавшим через оклеенную бумагой раздвижную дверь в спальню, которая, в свою очередь, освещалась лампочкой со стороны улицы. Джоне показалось, что из освещенной спальни послышался голос мужа:

— Ты что там возишься? Холодно, укладывайся скорей спать!

От этой мысли у нее на минуту защемило сердце. Однако уже в следующее мгновение Джоне осознала горькую реальность, что теперь ей никогда не услышать его голос. Из груди к горлу подкатил обжигающий ком вот-вот готовых разразиться рыданий. Она изо всех сил стиснула зубы, поэтому наружу вырвался лишь судорожный всхлип. Боясь, как бы еще не заснувшие дети не услышали ее плача, Джоне двумя руками зажала рот. Надо бы в детской комнате подложить в печь еще один угольный брикет. А также достать купленные вчера подарки к Рождеству и пристроить их в головах у ребят.

Джоне открыла стеклянную дверь и вышла в темноту двора. Сильный ветер разбрасывал белую крупу.

Снег. На сердце стало еще студенее… Она с тоской подумала, что на кладбище тоже снегу наметет… Перед ее глазами ясно и отчетливо представилось, как там, в этой промозглой темноте, в одиночестве лежит муж… И у нее в приступе жалости к нему сквозь зубы вырвался плач.

Она положила угольный брикет и вернулась в зал. Как ни странно, свет был включен. До этого она точно помнила, что выключила его. Неужто кто-то из детей, выходя в туалет, включил?

— Кому тут еще не спится?

То ли притворяются спящими, то ли и вправду спят… Ответа не было. В это время ее взгляд что-то привлекло. На маленьком столике перед диваном лежал белый пухлый конверт. Точно она не помнила, но до этого его, кажется, не было. Ага, похоже, ребята украдкой подложили матери рождественскую открытку. Будучи уверенной, что не ошиблась, Джоне взяла в руки пакет и тут же застыла на месте. Она не могла поверить своим глазам: на послании явно мужниным почерком было написано: «Любимой жене». В плотно заклеенном конверте пальцы нащупали не твердую открытку, а мягкую стопку страничек. Она вскрыла конверт и — действительно письмо! Но написано оно было чужим почерком. Эту загадку в первых строках послания объяснял муж.

«У меня нет сил писать самому, поэтому попросил медсестру написать под мою диктовку. И первое, что я хочу сказать, это то, что в этом мире моя единственная и любимая женщина — это ты и только ты. Спасибо тебе за все. Когда я думаю о тебе и о наших несчастных детях, то мне так не хочется умирать. Оглядываюсь назад — и становится так больно от осознания, что я ни разу ничего не сделал для того, чтобы ты была счастливой. Ни разу не свозил тебя в путешествие, куда обязательно ездят все без исключения; детям так и не показал ботанический сад Чхангенвона[3], до которого не так уж и трудно добраться, проехав всего ничего на автобусе. Вот и прожил всю жизнь, даже не зная, где находится Сораксан[4] и что из себя представляет пляж Хеундэ[5]…

Услышав подбадривающие слова медсестры о том, что мне следует поскорей поправляться и, встретившись с семьей, всем вместе провести Рождество, я с грустью осознал, что на моей памяти мы ни разу не проводили этот радостный день весело. Только и помню, что пролеживал часами у телевизора, пока не засыпал среди бела дня. Мне ужасно стыдно за себя… Я так виноват перед тобой и детьми. И зачем я проводил столько времени со своими приятелями, напиваясь вдрызг и неся несусветную чушь… Я был убежден, что если хочешь выжить в этом мире, то необходимо иметь много друзей, однако, оглянувшись в прошлое, начинаю понимать, какой же я был дурак… Где те дружки-собутыльники, сколько наберется тех, кто как-то поучаствовал в нашей жизни? Прости меня за все-все! Я так виноват перед тобой. Я знаю, что мне осталось недолго жить на этом свете. Перед глазами ясно встает картина, какие мытарства предстоят тебе и детям после моей смерти, и от этой мысли мне нестерпимо больно… И только одно утешает меня — я понял: смерть человека — это всего лишь смерть телесная, а душа продолжает жить.

Вчера медсестра читала мне книгу, и я верю, что написанное в ней — это правда. В этой книжке описаны опыты тех, кто умирал, но затем воскресал вновь. Мне сказали, что это не сказки и не вымысел, что в этой книге собраны реальные случаи из жизни людей, которые на самом деле пережили это.

Говорят, когда человек умирает, душа покидает тело и некоторое время находится рядом, наблюдая сверху за своим телом и за теми, кто собрался возле ее тленной оболочки. Душа все еще надеется, думая, что человек жив, вот и кружит, пытаясь утешить рыдающих родных, хватающихся за мертвое тело. А потом душа вдруг увлекается в темноту какой-то неведомой силой. И лишь теперь она понимает, что тело умерло, а душа осталась совсем одна, отчего в растерянности начинает метаться, не зная, куда ей податься. Вот тут-то откуда ни возьмись и возникает яркий свет, который быстро устремляется к твоей душе и окружает со всех сторон. И всеобъемлющий тот свет до того теплый и умиротворяющий, говорят даже, что тебя обуревает невиданный прилив счастья, коего ты никогда не испытывал в своей земной жизни. Рассказывают, не возникает даже мысли о том, что тебе хочется вернуться обратно. Скорее всего, этот свет и есть сам Бог. Он показывает мне все мои дела и поступки, совершенные в течение всей моей жизни, и заставляет меня раскаяться во всех моих грехах самостоятельно. И вот я разговариваю с этим светом; конечно, это не человеческий язык, а диалог, в котором происходит обмен мыслями. Те, кто воскресли из мертвых, говорят, что они вернулись на землю, потому что свет им так велел сделать, а тем, кто не вернулся, предстоит Божий суд, после которого каждый по своим грехам и заслугам попадает в небесной стране туда, куда положено ему Богом, где он и живет все оставшееся время. А еще говорят, когда ты подумаешь, что хочешь кого-то увидеть, то в этот же момент этот человек предстает перед твоими глазами. Не важно, умер ли он раньше или все еще живет на земле. Так что, жена моя любимая, я всегда буду наблюдать за вами. Конечно, ты не сможешь расслышать моих слов, но я всегда буду слушать, о чем ты разговариваешь с детьми.

И еще, пожалуйста, милая моя жена, поверь, что Бог существует! И все твои муки и страдания Бог видит и знает, а когда ты поднимешься в эту небесную страну, он даст в награду тебе великие дары своего благоволения и благословления. Нет никакого сомнения, что я, ты и наши дети снова встретимся и будем жить все вместе. И я счастлив, что перед смертью узнал этот непреложный факт. И ты тоже не шибко печалься и грусти! В это Рождество в качестве подарка я хочу, чтобы ты тоже осознала эту великую истину…»

Дин-дон.

Дребезжание дверного звонка нарушило тишину, и его отзвуки, словно круги на воде от брошенного камня, разошлись по квартире, проникнув во все углы. Прозвучав один раз, звонок замолчал, и все вокруг вновь поглотила тишина.

Кто бы это мог быть в такое время? Уже перевалило далеко за полночь — часы указывали двенадцать пятьдесят пять. Жена с детьми уже давно спали в дальней комнате, а он, сидя в гостиной на диване, пролистывал ежемесячный журнал с обзором последних событий. Среди ночи и телефонный-то звонок звучал бы жутковато, а тут в час ночи кто-то звонит в дверь с явной просьбой открыть ее… Его нервы напряглись до предела в нехорошем предчувствии, по спине забегали мурашки. Вдруг представилось, что избитый до полусмерти человек из последних сил дополз до порога его дома и, нажав кнопку звонка, замер на земле.

— Кто там? — приблизившись к двери, спросил он приглушенно, но достаточно громко, чтобы тот, кто снаружи, мог расслышать его.

— Это я… — едва слышно, словно из шины выпустили воздух, отозвался из-за двери охрипший женский голос.

— Кто — вы? — спросил он чуть громче, чтобы понять, кто это.

— Это я, мать Гису. Из дома Ли Сонджина, что напротив.

— A-а… Подождите, пожалуйста…

— Я извиняюсь… Увидела, что у вас горит свет…

— Да-да, ничего… минутку.

Было как-то неудобно выйти к женщине в пижаме. Более того, мать Гису — гостья жены, и ему следовало ту разбудить, чтобы она разобралась, в чем дело. Коли человек пришел в столь поздний час с осипшим донельзя голосом, ясно, что случилась какая-то беда. Мне доводилось слышать, что в этой семье супружеские ссоры были довольно частым явлением. Отец семейства, Ли Сонджин, занимал должность директора в акционерном обществе, связанном с текстильной промышленностью. С мужской точки зрения он выглядел достаточно представительным и в то же самое время скромным и непритязательным человеком. Однако в глазах жены это был человек с тяжелым характером, слишком увлекающийся азартными играми и отличающийся обостренным чувством ревности.

По сравнению с супругами, возраст которых перевалил за тридцатипятилетний рубеж, с их характерными мелкими стычками по разным поводам, в семье Ли Сонджина выяснения отношений были чересчур масштабными, да и то, что происходили эти ссоры очень часто, давало повод для размышлений. Всякий раз во время семейных неурядиц слово «развод» не сходило у них с языка, несмотря на двоих ребятишек, старший из которых ходил в начальную школу, а второй — в детский садик.

Первопричиной болезненной ревности Ли Сонджина был тот факт, что встретились они впервые в увеселительном заведении. Провалив вступительный экзамен в институт, будущая мать Гису готовилась к повторному поступлению и на это время вместе с подружками втайне от родителей устроилась официанткой в пивной бар: наполовину — из любопытства, наполовину — из желания проявить дух независимости. И в первый же день она умудрилась познакомиться с господином Ли Сонджином, пришедшим в бар в качестве посетителя. Он заявил, что бар — неподходящее место для удовлетворения любопытства молоденьких девушек, настоял, чтобы она ушла оттуда, и бережно опекал ее целых два года, после чего они поженились.

Он прекрасно знал, что жена его была чиста и непорочна, однако с годами все чаще донимал ее беспочвенными подозрениями, обвиняя в ветрености только из-за того, что встретились они в пивной. Ситуация доходила до абсурда, когда жена периодически должна была отчитываться перед ним о времени своего прихода-ухода на рынок за покупками.

Вспомнив эти досужие сплетни, я понял, что и сегодня ночью у них произошла очередная серьезная стычка. Из дома-то горемычная женщина выскочить выскочила, а поняв, что податься некуда, и увидев свет в окне дома напротив, она решила, что там еще не спят, поэтому с осторожностью позвонила в надежде найти укрытие и защиту у соседки, а заодно и поплакаться о своей несчастной доле.

Он зашел в спальню и растолкал жену.

— Послушай! Там мать Гису пришла. Та, что из дома господина Ли Сонджина. Видно, с мужем повздорили, вот и решила у нас пересидеть.

— А времени-то сейчас сколько?

— Час ночи…

— Вот сумасшедшая!

Накинув на себя одежду, она вышла за порог и почти сразу вернулась. Он же, пока ее не было, сидел в темноте спальни и ожидал, что жена приведет соседку в свободную комнату.

— Как же быть? У нас и постелить-то нечего…

— Ушла она.

— Ушла?

— Отправила я ее восвояси. Тоже мне, вздумала среди ночи по чужим домам шастать! Пусть в гостиницу идет, а еще лучше — на улице до костей промерзает… Ни стыда, ни гордости… вот и терпит от мужа эти издевательства! Видно, поколотил ее — все лицо в кровоподтеках… Я ей так и сказала: «Возвращайся откуда пришла, и пусть продолжает тебя колотить до смерти…»

Проговорив это, жена легла на кровать и, укрывшись с головой одеялом, горько заплакала, вздрагивая плечами.

Немного погодя он осторожно открыл дверь и вышел на улицу. В непроглядной темноте все еще студеный, пронизывающий до костей февральский ветер обдал его холодом. Он старательно вгляделся в темное стылое пространство, думая о том, что женский взгляд на мир несколько отличается от мужского. Откуда проистекает эта жестокость, которая не позволила приютить несчастную, избитую до синяков женщину? Он почувствовал, как сердце его обдало холодом более свирепым, чем февральский ветер, от осознания того, как женщины усиленно пытаются уберечь свою семью от любой житейской нечистоты.

Для меня было большим ударом обнаружить то, что жена проверяет мои карманы. В момент этого открытия я ощутил, что наша семейная жизнь разбита вдребезги. Подумать только, украдкой шерстить карманы, чтобы разнюхать о мужниных похождениях! Никогда бы не подумал, что она способна на такое. И что же она хотела отыскать? Что насторожило ее в моем поведении? Даже если жена и заметила что-то подозрительное во мне, почему бы ей в открытую не выяснить все начистоту, а не шарить тайком по карманам! И как я не разглядел, что она способна на такую низость… Черт побери, что же творится в голове у женщины, которая пытается контролировать мужа?! Пусть даже тот и обманывает, разве не в обязанностях нормальной жены простодушно верить мужу-лжецу, сохраняя очаровательную наивность ребенка?!

Нет, в голове не укладывается! Шарить по карманам! Это привилегия следователей, обыскивающих предполагаемого преступника… Помнится, мне довелось побывать в шкуре подозреваемого: как-то в студенческую пору шел я по улице, куря иностранную сигарету, которой угостил меня друг; из-за специфического запаха был задержан патрулем по борьбе с распространением заграничного курева и сдан в полицейский участок, где меня и обыскали. Я никогда не смогу стереть из памяти то чувство унижения, когда на стол перед полицейским было выложено все содержимое моих карманов вплоть до бумажной салфетки, которой я утирал нос. Они были выпотрошены словно вскрытый сейф. Только я имел право засовывать руки в свои карманы, и никто не смел посягать на мою собственность! Поверьте, непередаваемое чувство стыда от перетряхивания моих карманов не уступает ощущениям, когда воры у вас на глазах грабят ваш сейф.

Утром, после умывания, я вышел в комнату и не увидел завтрака, который меня неизменно ожидал перед уходом на работу; вместо этого я увидел жену, весь вид которой не предвещал ничего хорошего. В ответ на мой вопрос, не приболела ли она, супруга наскочила на меня как разъяренная фурия и, бросив мне в лицо платок, спросила: «Откуда это?» Я впервые видел этот платок. А жена, увидев следы ярко-красной помады на нем, без лишних раздумий решила, что у меня завелась пассия на стороне. По словам жены, она обнаружила его в правом кармане моего пиджака! Оставалось только гадать, откуда он взялся и как оказался в моем кармане.

Эта тайна раскрылась только после обеда, в буфете цокольного этажа здания, где находится наш офис. Я зашел туда выпить чашечку кофе, а официантки — Ким и Пак — хихикая, спросили, все ли у меня дома в порядке. Тут я и понял, что всю эту затею придумали именно они! Злополучный платок вчера в обед незаметно подсунула мне Ким. Весь буфет был свидетелем взбучки, которую я устроил неудачно подшутившим надо мной девушкам. Несмотря на выплеснутый гнев, бурливший во мне из-за допроса жены и проделки официанток, потрясение от того, что жена все это время проверяла мои карманы, легло на сердце тяжелым грузом. После трех лет совместной жизни узнать о таком! Эх, лучше бы мне и дальше быть в неведении! И чем больше я думал об этом, тем отвратительнее казалась дурацкая шутка буфетчиц, пролившая свет на привычку супруги следить за мной. Или… наоборот, это даже хорошо… если бы не они, то я бы так и не узнал о столь низменных наклонностях моей второй половины.

Ну только подумайте! Лазить по карманам мужа! Разве я не рассказывал ей обо всем, произошедшем со мной за день? Если и были вещи, о которых я не говорил, так это относилось к служебным обязанностям, о которых знать ей не обязательно. И почему она не доверяла мне?! Как бы то ни было, не дело супругов слежку друг за другом устраивать. Супружеские отношения — это взаимное доверие… несмотря ни на что. Отношения мужа и жены — это особая статья, когда вместе даже на кражу можно пойти. Поэтому я ни разу не копался в сумочке жены. И никогда не заглядывал в ее записную книжку с номерами телефонов, и не читал тайком ее дневника. А жена все это время, наоборот, изо всех сил старалась отыскать во мне какой-то изъян. Да, конечно, она проверяла мои карманы не для того, чтобы найти что-то подозрительное, а напротив — делала это в надежде на то, что ничего подозрительного не обнаружится… Любопытно, однако, как же она собиралась поступить дальше в случае сомнительной находки? На развод бы подала? Если же своими регулярными проверками она пыталась предотвратить развод… то как же это было глупо с ее стороны! Почему она не подумала о том, что муж из-за ее недоверия сам захочет с ней расстаться? У меня пропал аппетит…

Сегодня — свадьба Мигён.

«Наконец-то долгожданный гол!» — поздравила Мигён кузина, заглянувшая в парикмахерскую, где невесте наводили свадебный макияж.

Как-то раз жена вдруг сказала мне:

— А давайте попробуем поженить Сону и Чонхи? Ведь у Сону, похоже, еще нет невесты?

— Ну, даже не знаю…

— Да чего тут сомневаться, лучше позвоните прямо сейчас!

— И что я скажу?

— Спросите, есть ли у него кто на примете, и если нет, то мы сможем познакомить его с Чонхи, не так ли?

Мне стало тоскливо оттого, что жене уже не сидится на месте, словно Сону уже женится не на Чонхи, а на ком-то другом.

Сону был моим однокашником по институту, продолжившим учебу в Америке; ему уже перевалило за тридцать, а он так и не обзавелся семьей. У него была девушка, но, видно, не очень-то она дорожила их отношениями: не дождавшись Сону, вышла замуж за другого, и к тому времени как мой приятель вернулся в Корею, они с мужем уже перебрались в Штаты. Сону хоть и не показывал виду, но для него это было большим потрясением; каждый раз, напившись, он начинал бормотать: «Эх! И чего она вздумала уехать в Америку? Оставалась бы здесь…»

А если бы она и впрямь находилась сейчас в Сеуле, то он, наверное, прямо упрекнул бы ее: «Глупая ты женщина! Что ж ты за другого-то пошла?! Вышла бы за меня…»

С одной стороны, такая реакция на расставание с любимой могла показаться довольно-таки слабой, но, как ни странно, по сравнению с героями сериалов, что выли от бессилия, пытаясь утопить свое горе в вине, тоска Сону ощущалась гораздо болезненнее.

В свою очередь коллеги-профессора по университету, где он работал, и его родственники не могли оставить в покое такого завидного во всех отношениях жениха — умницу и интеллигента из порядочной семьи, и постоянно знакомили его то с одной, то с другой претенденткой.

— Ладно, эта не нравится, а как тебе та?

Чтобы не обидеть тех, кто за него хлопотал, Сону шел на встречу с очередной девушкой, но каждый раз придумывал уважительную отговорку, заявляя, что пока еще не торопится с женитьбой. Посему было видно, что тоска по первой любви еще не прошла. Так что, несмотря на все его достоинства, я без особого энтузиазма смотрел на эту затею со сватовством. И не только потому, что с пониманием относился к душевному состоянию Сону, но и потому, что не видел ни одной причины способствовать несчастью очередной претендентки…

— Сватовство — дело хорошее… только, наверное, в таких делах нужно действовать постепенно. Например, для начала получить положительный ответ со стороны Сону и потом уже организовать встречу, или же сперва спросить одобрения у Чонхи…

— Про Чонхи не беспокойтесь! Я ее хорошо знаю. Для нее такая партия — верх мечтаний. В двадцать семь лет ей уже не до капризов, она на кого угодно согласна.

— На кого угодно?!

— Ну, это просто так говорится… В общем, скорее звоните Сону!

Естественно, у него пока никого на примете не было. И так как ему уже приходилось встречаться то с одной, то с другой, не было причины отказаться от знакомства и с нашей девушкой. Вот так, ни с того ни с сего и началась у нас с женой суета.

В этом старинном обычае сватовства, без сомнения, ощущалось какое-то удивительное щекочущее нервы возбуждение, в котором одновременно смешались самодовольство от того, что ты решаешь судьбы других людей, и тревога из-за возможного провала этого мероприятия.

Во всяком случае, мы с женой, будто дети перед загородной прогулкой, не находили себе места от волнения вплоть до того дня, когда пришли в условленное место встречи — чайную, о котором уведомили заранее Сону и Чонхи. Все это чем-то напоминало игру в дочки-матери, где мы управляем живыми куклами так, как нам вздумается.

В действительности же, увидев в чайной сидящего рядом со мной Сону, а рядом с женой — Чонхи, я почувствовал вдруг, что силы оставили меня от ощущения, что именно у этих двоих в руках вершитель наших с женой судеб — меч, от которого зависит, сможем ли мы гордиться собой или же испытаем разочарование от поражения. Разумеется, именно мы с женой убеждали Сону и Чонхи, что не стоит придавать особого значения этой встрече, а просто с легким сердцем собраться всем вместе и поужинать… Мы и сами изо всех сил старались не принимать все близко к сердцу на случай провала нашего плана, однако трудно сказать, сколько же граммов этого самого «легкого сердца» было у нас в душе. Как бы мы ни силились не думать об этом серьезно, у меня, как всегда, от волнения крепко сжались губы, я поглядывал украдкой на Сону, и каждый раз в ответ на его реплику или смех кровь то приливала, то отливала от моего лица, в то время как жена ужасно краснела, так что жалко было на нее смотреть, и трещала без передышки, словно если бы она хоть на секунду закрыла рот, они тут же разбежались бы по домам.

Постепенно у меня в душе начал закипать гнев оттого, что они заставляют так мучиться нас с женой, но не по отношению к Чонхи, которой якобы подойдет любой, а по отношению к Сону, который до сих пор бредил своей первой любовью, бросившей его и уехавшей за границу. И то, что я не холостяк, вдруг показалось таким отвратительным и унизительным, что я чуть было не сказал жене: «Хватит тут напрасно распинаться, пошли уже!»

После этого ужина наши нервы были натянуты до предела — и закончилось все перебранкой:

— И это называется взялись сватовством заниматься? Надулись как индюк и не проронили ни слова. Я что вам, тарахтелка какая-то?!

— А кто тебя просил чирикать без умолку? Думаешь, если ты будешь трещать без остановки, они так и прилепятся друг к дружке? Противно было слушать…

— Эх! Ну, не спятила ли я, затеяв это дурацкое сводничество… Ай-яй-яй…

Однако на этом наше препирательство закончилось.

На следующий день случилось нечто, что заставило нас с женой объединить усилия, чтобы хотя бы из упрямства довести это дело до свадьбы. Позвонил Енгын, наш с Сону общий приятель:

— Давно не слышались… Как поживаешь? Я вот по какому делу звоню: несколько дней назад мы познакомили Сону с младшей сестрой моего родственника, и теперь у нас тут весь дом с ног сбился, пытаясь их поженить, и вдруг я узнаю, что ты его еще с кем-то познакомил! По словам этого шалопая Сону, ему все равно, на ком жениться, так что он велел решить этот вопрос между нами. Было бы неплохо, если бы вы уступили, ты как на это смотришь?

— Уступить? Ну и ну, Чонхи не какое-то там сиденье в автобусе, чтобы ее уступать! Раз уж так пошло, будем сражаться! И посмотрим, за кем будет победа.

Жена от этой новости подскочила словно ужаленная.

И что же дальше? Я теперь донимал Сону, а супруга — Чонхи, чтобы они звонили друг другу… Иногда мы с женой покупали билеты в кино на четверых и звали их присоединиться… Ничего лучшего для того, чтобы сблизить эту парочку, нам в голову не приходило. В отличие от нас сторона Енгына не пользовалась подобными низкопробными методами для создания более тесных отношений между молодыми, не устраивала встреч и не поощряла их общения. Они, как и полагается порядочному семейству, соблюдающему традиции, подключили опытную сваху, которая пыталась воздействовать на родителей.

Сону вел себя довольно пассивно, будто его это совсем не касалось: не выказывал особых симпатий ни кандидатуре Енгына, ни нашей Чонхи, встречаясь с ней только в нашем присутствии.

В конце концов мы с женой смертельно устали. Закралось подозрение, что Сону с самого начала как раз этого и добивался, однако ничего не поделаешь — весь наш былой энтузиазм испарился. Дошло до того, что нам стало жалко потраченных впустую времени и средств, которые мы угробили на это сватовство.

В телефонных разговорах с Сону я ограничивался шутливыми замечаниями, как это бывало и прежде, а жена, болтая с Чонхи, про Сону не вспоминала. И вот в один из дней мой приятель позвал меня пропустить стаканчик-другой. За рюмкой соджу[8] он проговорился, что несколько дней назад они с Чонхи ездили в горы…

— Не берусь загадывать, но, возможно, мы с ней скоро поженимся…

У меня не возникло никаких эмоций в ответ на его слова, будто бы ко мне это абсолютно никакого отношения не имело. В тот вечер, вернувшись домой, я передал жене наш разговор, отчего лицо ее залилось краской ярче, чем в тот раз, при знакомстве, а голос задрожал:

— Вчера я встречалась с Чонхи, а она, бесстыдница, ни словом не обмолвилась об этом!

— Еще неизвестно, чем все закончится, вот и не стала болтать лишнего.

— Ну надо же, какая лиса! — не унималась жена.

— Как бы то ни было, главное — наше сватовство удалось!

— О-о-о! Ну и притворщица… Хорошо бы, чтоб у них ничего не вышло!

С одной стороны, я, кажется, понимал женское сердце Чонхи, которая хотела сохранить в тайне свой секрет; с другой стороны, догадывался и о печали жены, которой придется расстаться с близкой подругой…

Вот ведь сколько зависти может вызвать секрет двоих!

— Тебе не кажется, что кое-кто захочет разорвать нас на мелкие кусочки?

И только после этих слов жена наконец от души рассмеялась.

Зазвонил интерфон. Чхану поднял трубку:

— Да, отдел ресурсов на связи.

— Господин Ли, пятая линия, — раздался в трубке звонкий голос девушки на коммутаторе.

— Хорошо. — Чхану нажал кнопку с цифрой пять.

— Алло! — неожиданно в интерфоне раздался голос Синджи.

Не прошло и недели, как они решили поставить твердую точку в их трехлетних отношениях.

— Это я, — Чхану по привычке непринужденно и без всякой официозности, но с оглядкой на рядом сидящих коллег, отозвался низким размеренным голосом. Однако на том конце провода Синджа разразилась рыданиями.

— Что такое? Что случилось?

— Извините меня, прошу вас, простите меня!

Сквозь непрерывные всхлипывания она только и делала, что извинялась и умоляла простить ее.

— Ну, чего ты? Что произошло-то? — предчувствуя неладное, спросил Чхану.

Наконец Синджа, пересиливая себя, но все так же не прекращая рыданий, с трудом заговорила:

— Я все рассказала отцу детей. Про то, что было между нами. Он заставил меня выложить все начистоту, сказал, что узнал о нас от соседей…

У Чхану упало сердце, он почувствовал, как силы вдруг покинули его.

— Что же ты натворила, глупая твоя голова! Мы же договорились все держать в секрете!

— Он напился до чертиков и накинулся на меня с кулаками. Всю прошлую ночь терпела его побои. Думала, живой не останусь — вот и не выдержала…

У Чхану все перевернулось в душе, когда он представил, что любимая им женщина, с которой он жил почти супружеской жизнью три года, вынуждена терпеть тяжеленные кулаки и пинки своего мужа-грубияна, таскающего ее за волосы по всему дому.

— Я… мне хочется умереть… но дети… что будет с детьми…

Он не понаслышке знал о ее беззаветной любви к своим детям. Синджа души не чаяла в своих ребятишках: сыне-пятикласснике, дочери-третьекласснице и двух малютках детсадовского возраста. Чхану прекрасно понимал, что единственным предметом ее любви в этом мире были ее дети.

— Что значит «умереть»? Ты это брось! Гм-м… может, встретимся немного погодя…

— Не получится. Он сам придет к вам.

— Что? Придет сам?

— Сколько бы я не упрашивала его не делать этого! Мне хочется провалиться сквозь землю… Единственное, чего я желаю сейчас, так это умереть… Простите меня, прошу вас! Надо было держать язык за зубами… лучше бы мне умереть…

Чхану начало трясти мелкой дрожью от мысли, что с минуты на минуту в офис может заявиться муж Синджи и накинуться на него с кулаками прямо на глазах у всех сослуживцев.

— Поскорее уйдите с работы! Этот человек в гневе становится диким зверем! В обычном состоянии он ведет себя прилично, но если разозлится, то идет напролом как сумасшедший. Попросите сослуживцев сказать, что вы уволились с работы, и поскорее уходите оттуда!

Бедная женщина! В этой ситуации она еще и его пытается уберечь от опасности! Он не испытывал к ней злости или раздражения, наоборот, она показалась ему еще несчастнее. Поэтому он через силу проговорил как можно спокойнее:

— Ладно… Я сам разберусь, не переживай! И начисто выбрось из головы эти дурацкие мысли про «умереть»! Подумай о детях!

— Хорошо… да… пожалуйста… ради бога…

Было нетрудно догадаться, что она опять хотела попросить у него прощения, поэтому он со словами: «Все, пока…» первым положил трубку.

«Та-ак… Сейчас сюда ворвется ее муж… Как же быть?»

На него внезапно навалилась апатия, захотелось лечь, неважно где, закрыть глаза и уснуть. В голове не было ни единой мысли.

Ему исполнилось тридцать лет. Густо намазанные бриллиантином волосы гладко зачесаны назад. За несколько часов до свидания он побывал в парикмахерской, где девушки в голубой униформе кроме стрижки бреют и делают массаж лица. Он и раньше так поступал перед встречей с ней. За несколько часов до свидания он непременно заходил в парикмахерскую. Наружную часть головы он отдавал во власть мастера, а внутреннюю — мыслям о той, с кем предстояло встретиться спустя несколько часов. Когда из-за какого-нибудь недоразумения она дулась на него и заявляла, что больше не хочет его видеть, он именно в парикмахерской напрягал мозги, измысливая оправдание; там же он придумывал, как накалить ее чувства до предела и тем самым достигнуть своей цели; все в той же парикмахерской он сглатывал молчаливые слезы, когда его подруга на несколько месяцев впадала в необъяснимую хандру и смотрела на мир пустыми глазами, всем своим видом показывая, что ни один человек в этом мире не может развеять ее тоску.

Разумеется, посещение парикмахерской не было непременным условием свидания. Так, перед тем как без единого слова прощания она внезапно вышла замуж за того, кого ей выбрали родители, в течение трех-четырех месяцев они встречались почти ежедневно, а в парикмахерскую, как вы понимаете, каждый день не набегаешься. Но в целом поход в это заведение означал, что у него назначено с ней свидание.

Лицо его изящно удлиненное, однако кожа, увы, была сухая не по годам. При более внимательном взгляде можно было заметить сеть мелких морщинок, которые никак не сочетались с гладко зачесанными волосами. Его можно было принять за провинциального госслужащего или же за отставного военного, который только-только отрастил волосы. Уже в свои десять — пятнадцать лет он был развит не по годам: в то время, когда его ровесники еще вовсю увлекались комиксами, он штудировал толстые журналы, которыми зачитывались студенты; а когда парни его возраста только свистели вслед старшеклассницам, он выглядел зрелым мужчиной, который со сноровкой опытного ловеласа мог ущипнуть за мягкое место девушку из бара. Однако сейчас на его лице было не просто беспокойство, а тоска из-за того, что юность осталась позади, и даже желторотые ровесники, хоть и с опозданием, но все же догнали его, а иные и вовсе опередили.

Из-за пыльного ствола камелии, не знавшего на своем веку цветения, вдруг показался силуэт женщины. Приблизившись и увидев его, она жестом, свойственным американцам, небрежно взмахнула рукой в черной сетчатой перчатке. «Хай!» Он ощутил, как чувство, бережно хранимое им вплоть до этого момента все предыдущие шесть лет, разбилось в пух и прах. У него и в мыслях не было, что она как ни в чем не бывало безмятежно явится на свидание.

Ее округлившаяся фигура зрелой женщины точь-в-точь соответствовала тому, что он рисовал в своем воображении. Где бы он ни находился — в поезде или в автобусе, в холле кинотеатра или за столиком в ресторане, — он украдкой бросал взгляды на женщин, которые выглядели чуть-чуть за тридцать, и мог примерно представить, как должна была она измениться за шесть лет. Разумеется, у них не было договоренности о том, чтобы встретиться, когда им стукнет по тридцать. Просто время от времени он испытывал нестерпимое желание увидеть ее, однако старался заглушить в себе эти порывы, понимая, что от такой встречи не стоит ждать ничего хорошего, а только одни неприятности и кривотолки, которые, скорее всего, нарушили бы покой благопристойной семьи.

Тридцать лет. Как и для многих других молодых людей, для него это число свидетельствовало о некотором возрастном рубеже, когда нужно определиться с будущим. Кто-то в этом возрасте кончал жизнь самоубийством, а кто-то только начинал жить в полную силу. Пересечение этого рубежа немного страшило его, и в то же время сердце замирало от ожидания чего-то нового и неизведанного. Прежде всего, он хотел найти надежное место работы. Плюс к тому, он мечтал расстаться со своей привычкой метаться из стороны в сторону и, в довершение, научиться быть более собранным и менее мнительным, чтобы относиться к жизни проще.

Чего уж скрывать, его характер имел самое непосредственное влияние на добывание средств к существованию. Например, когда он работал зимой в одной торговой фирме, с ним произошло вот что: девушка-посыльная, проходя мимо него с раскаленными докрасна клещами, которыми она меняла угольный брикет в печке, по несчастной случайности задела и нечаянно прижгла его тыльную сторону ладони. Рука моментально опухла, а девушка не находила себе места от чувства вины за содеянное. В больнице сказали, что след от ожога останется. В тот день после обеда девушка с испуганными глазами даже за водой бегала с удвоенной скоростью, хотя этого не требовалось. А у него при виде такого ее смятения все стало валиться из рук. И как результат — куча опечаток в тексте. Ему хотелось крикнуть ей: «Прошу тебя, не вини себя! Из-за того, что ты так суетишься, я совершенно не могу сосредоточиться на работе». И одновременно он думал: «Кто знает, может быть, завтра она и на работу-то не выйдет…» На следующий день он уволился. Так как ему казалось, что если девушка больше не придет, то он не сможет взять себя в руки и будет не в силах безукоризненно справляться со своими обязанностями; а если она продолжит ходить на работу, то, возможно, он в душе возненавидит ее, сделав вывод, что у девушки нет ни стыда, ни совести. А что вы скажете о такой черте его характера? Когда кто-то спрашивал его о довольно скверном человеке, он отвечал примерно следующее: «А! Вы имеете в виду моего приятеля? Замечательный человек! Способный! И усердия у него не отнять!»

Таким образом, расхваливая другого, он буквально до слез умилялся собственным великодушием. Терпя на работе придирки руководства к мелочам, он предполагал, что немного погодя этот же самый начальник уже другим тоном скажет: «Даже если я чуть перегнул палку, не принимайте близко к сердцу, ведь это только чтобы работа лучше спорилась…» Поэтому он заранее гасил свое раздражение, несмотря на незаслуженные обиды со стороны начальства.

Из-за ближайшей горы внезапно донесся грохот. Настолько сильный, что аж горы содрогнулись. Говорят, там обнаружили залежи угля и в связи с этим тянут дорогу до города. Грохот взрывающегося динамита раздается именно оттуда. Эти звуки разрывов в последнее время можно услышать по несколько раз на дню.

Сидевшая на корточках за прополкой Ёнсун распрямилась, сняла с головы полотенце и встряхнула им несколько раз. Один волосок слетел с него и, покружив в воздухе, медленно опустился среди веток хлопчатника. Обтерев полотенцем пот со лба, щек и шеи, она осмотрелась: не видно ли кого на проселке по ту сторону поля, расстегнула верхнюю пуговицу рубашки и торопливо вытерла пот на спине и груди. Потом, так же спешно застегивая пуговицу, оглядела поле: сколько хлопчатника осталось еще прополоть. Если сегодня удастся закончить всю работу, то будет легче отпроситься у матери в город на завтра. Цветы хлопка лоснились под лучами солнца словно намазанные жиром. И сегодня этот белый лоск казался почему-то таким необъятным.

Ёнсун взглянула на небо. Солнце было в самом зените и палило нещадно. Казалось, оно успокаивает ее этим: мол, не переживай, до сумерек еще далеко. Над макушкой ближайшей горы клубились облака не белого, а скорее сизого оттенка… Казалось, за их малюсенькими округлыми бугорками копошились какие-то полупрозрачные симпатичные крошечные существа.

«Ладно, отдышусь чуток, пот обсушу и снова за работу!» — Ёнсун направилась через хлопчатник в тень дубняка, что рос по обочине грунтовки на той стороне поля. Каждый раз, когда она делала шаг, высоко задирая ноги, ее длинные блестящие волосы, намокшие от пота, колыхались. Перевязанные черной резинкой в районе шеи, они обворожительным водопадом ниспадали до лопаток. Слепящий глаза желтый отсвет утоптанной глины, сливающийся со светом солнца, заставил девушку прищурить глаза. Если бы ветерок обдувал чуть попрохладнее, тогда и жаловаться не на что. В такую погоду вечером ярко заалеет закат, а значит, завтра будет ясный день.

Трава в тени пяти дубов приятно щекотала голые ступни девушки. Спрятавшись под деревьями, Ёнсун вытянула ноги и расправила скрученный платок, который был намотан на запястье. Из него выпал помятый конверт. Она подняла голову и огляделась, нет ли поблизости людей. Вдалеке, так, что лиц не разглядеть, в поле маячило несколько склоненных голов, обвязанных белыми полотенцами, еще дальше у реки виднелись люди, работающие на рисовом поле; рядом же с девушкой никого не было. На загоревшем лице с упругими — в ее-то двадцать один год — щеками появилась улыбка. Подняв с земли брошенное полотенце, Ёнсун медленно утерла пот со лба и затылка и столь же не спеша вытащила письмо из конверта. Она его знала почти наизусть, так как перечитывала с сегодняшнего рассвета уже несколько раз.

«Милая Ёнсун!» — Ёнсун произнесла это обращение, разворачивая письмо, однако глаза ее были устремлены на облака, клубящиеся в небе над горами. Она в который раз перечитывала эти строки, но по всему телу снова пробежали мурашки. Когда он с ней рядом, или, скажем, завтра, когда они встретятся на автобусной остановке в городе, он будет звать ее по-простому на «ты». Однако в письмах он всегда обращался к ней вежливо на «Вы». Девушку это не удивляло. Коли они далеко друг от друга, он сильно скучает по ней, оттого и обращается к ней с деликатностью. Проговаривая вслух заученную строчку «Мне удалось добиться отпуска…», она перевела взгляд на письмо.

Пробежав глазами по строчкам вплоть до того места, где он пишет про отпуск, она снова вскинула глаза к небу и громко произнесла: «Приходите четырнадцатого числа в три часа на городскую остановку автобуса!..» Она вновь пробежала глазами только что произнесенное вслух предложение и продолжила дальше читать письмо, пока ей на глаза не попалась следующая фраза: «В этот отпуск у меня есть очень важное дело, оно имеет для меня особое значение… Знаете какое? В этот приезд я собираюсь попросить разрешения у родителей на свадьбу с Вами осенью, сразу после увольнения со службы… Все это время моя голова была занята мыслями о Вас, поэтому я запоздал с выражением моей признательности». Этот отрывок она прочитала два раза. «Я желаю здоровья и счастья Вашей маме, моим родителям и всем старшим уважаемым людям в нашей деревне. При встрече я скажу обо всем том, что у меня на сердце и о чем не смог сказать в прошлый мой приезд. Только обязательно приходите меня встречать! И, пожалуйста, приходите одна. С уважением, Ли Ингу. Любимой Ёнсун».

Ёнсун с письмом на коленях замерла, опустив голову. Ей живо представилось, будто это происходит прямо сейчас на ее глазах, как Ингу в военной форме, улыбаясь, выскакивает из автобуса.

Занимался рассвет. На востоке показалась длинная серебристо-серая полоска, хотя повсюду еще царил сумрак, так что нельзя было распознать человеческого лица. Пондоги, съежившись, стояла у Тансан-наму[12]. Прошло довольно много времени, и вот на дороге, ведущей в деревню, раздались едва слышные крадущиеся шаги. Пондоги поспешно спряталась за толстый ствол дерева, стараясь разглядеть, Гымнэ это или нет. Она следила за тем, как этот кто-то подходил все ближе и ближе. Когда почти с уверенностью можно было сказать, что это Гымнэ, Пондоги позвала негромко:

— Гымнэ, ты?

— Ага. Ну и холодрыга! — отозвалась Гымнэ.

Пондоги спустилась с холма, где стояло дерево, на дорогу.

— Давно пришла? — спросила Гымнэ, приближаясь.

— Да уж порядком.

— А мне показалось, что отец не спит, вот я страху натерпелась, пока из дому выбиралась, — проговорила Гымнэ, подходя к Пондоги. — Холодно, скажи?

— Ага, будто уже зима настала, — ответила Пондоги.

Заиндевелые рисовые поля белели в темноте. Девушки вместе зашагали по дороге, пересекающей поле. Пондоги, запнувшись в борозде, оставленной телегой, чуть не упала. Гымнэ проворно подхватила подругу под руку. Чернеющие силуэты разбросанных по полю снопов рисовой соломы пугали.

— Людей на улицах, поди, еще не будет? Или уже будут? — спросила Пондоги.

— Не будет. Но все равно пошли быстрее, ладно?

И девушка по просьбе Гымнэ зашагала еще быстрее.

— Давай ты впереди пойдешь, а я следом поспевать буду, — предложила Пондоги.

Гымнэ так и сделала: обогнав подругу, она зашагала впереди. А за ней, уставившись в землю, шла Пондоги. Ее трясло от холода. Чтобы не думать об этой дрожи, Пондоги завела разговор.

— Сегодня ночью я видела странный сон…

— Не надо сейчас о снах… — прервала ее Гымнэ. — Каким бы хорошим он ни был, все равно не рассказывай.

— Хорошо. Не буду.

Пондоги умолкла и попробовала сосредоточиться на том, чтобы шагать побыстрее.

— Тебе хоть поспать удалось. Я вообще глаз не сомкнула, — проговорила Гымнэ.

— Я тоже только совсем немного.

В деревне длинно прокукарекал петух. Услышав этот далекий крик, Пондоги загрустила, ей вдруг представилось, будто они навеки изгнаны оттуда.

— Ты слышала петуха?

— Ага. Как-то не по себе…

— Вот и у меня сердце не на месте…

Пондоги немного полегчало от того, что Гымнэ почувствовала то же, что и она.

— Как думаешь, солнце уже взойдет, когда придем в город? — спросила Пондоги.

— Скорее всего. Может, даже придем уже на рассвете, — ответила Гымнэ.

— А как выглядел тот врач?

— Очень даже симпатичный. Высокий, круглолицый, кожа белая. Наверное, генерал Ли Сун Син[13] тоже так выглядел. Только вот жалко — прихрамывает он.

— А ты все-таки смелая! Все смогла рассказать? — хихикнула Пондоги.

— Ну и намучилась я там — двух слов не могла связать… Но он, похоже, сам обо всем догадался.

Они переходили по каменному мостику, переброшенному через канавку.

— Ты умывалась? — спросила Гымнэ.

— Нет.

— Давай тогда умоемся.

— Здесь?

— Ну ладно, тогда пошли до ручья, там и умоемся!

Гымнэ вдруг остановилась. И посмотрела в сторону деревни. Пондоги тоже оглянулась вслед за подругой.

Вдали, сбившись в кучу, чернели темные силуэты домов. Окутывающий поле и все вокруг мрак прокрался и в их сердца.

— Ну и холод. Все никак дрожать не перестану, — пожаловалась Гымнэ и снова зашагала. Пондоги тоже еще больше съежилась и засеменила вслед за подругой.

Долгое время они просто шли, не говоря ни слова. Деревня осталась далеко позади. Вдруг Гымнэ испуганно отдернула ногу.

— Ты что? — переполошилась Пондоги.

— Фу, напугалась, — сказала Гымнэ, снимая с ноги кузнечика и отбрасывая его подальше от себя.

Они снова продолжили путь.

— Как думаешь, что они сейчас делают? — спросила Пондоги.

— Что толку думать об этом?! — недовольно проворчала Гымнэ.

— Ты что, думаешь сейчас о нем?

— Нет, просто вдруг стало интересно, что же они сейчас делают…

— Что им еще делать, спят себе, конечно… Спят все как один… И храпят, как свиньи, ни о чем не подозревая… Брось уже думать про них, поняла?

— Хорошо. Просто… ты до этого упомянула генерала Ли Сун Сина, вот я и… — проговорила Пондоги, чувствуя, как в груди что-то сдавило.

— Кто знает? Может, они все это выдумали — и про Ли Сун Сина, и про Са Мен Дана[14], и про Ю Гван Сунн[15]?

— И вправду, а вдруг они все это выдумали, а?

— То-то и оно.

— Но все-таки с ними было так интересно…

Пондоги вспомнился их длинненький красный треугольный флажок. Он всегда был с ними, куда бы они ни ходили. И там, где был такой флажок, Пондоги вместе с остальными училась народным танцам под гармонику и пела хором. А также ходила в лес косить траву, которую потом они, хихикая, перемешивали с коровьим навозом, делая компост. Еще научилась играть в игру «Шашечка, ша-шечка! И-ди сюда!» и наслушалась рассказов про адмирала Ли Сун Сина. Прошлое лето было весьма суматошным: приехали на сельхозработы студенты. Их главной приметой была соломенная шляпа в виде снопа и, как у всех городских, белая-пребелая кожа, правда, вскоре она почернела на солнце.

Шутки. Смех. Ах, тот веселый смех! Хлопанье в ладоши. Поздние возвращения в деревню при свете колыхающихся в темноте факелов, сделанных из сосновых смолистых веток и заполонявших собою всю гравийную дорогу. Радостная усталость. Тихий шепот. О, этот шепот…

— Ты что, плачешь, что ли? — спросила Гымнэ, обернувшись.

— Нет, — ответила Пондоги, — Правда, не плакала.

— Идешь молча, вот я и подумала, что ты плачешь.

Гымнэ снова принялась шагать.

— Тебе все-таки больше повезло. Ведь вы даже письмами обменивались… — вздохнула Гымнэ.

— А разве ты не получала письма?

— Всего-то одно и было.

Вокруг становилось все светлее. Пондоги шла и глядела, как покачиваются две косички на голове Гымнэ в такт ее шагам. Впереди серебристо заблестела речка. Девушки отошли от деревни уже очень и очень далеко.

— Умоемся, что ли?

— Давай.

Они присели на корточки на камнях, проложенных через речушку. Студеный холод речной воды подобрался к их коленям. Ни одна, ни другая даже и не думали опускать руки в воду. Гымнэ сидела, полностью спрятав руки в рукава, а Пондоги, так же как подруга, сжавшись в комочек, сидела на корточках, обернув руки подолом юбки. Журчанье бегущей воды доносилось до них то громко, то едва слышно, будто издалека.

— Давай кто проиграет в «камень, ножницы, бумага», тот опустит первым руку в воду, — предложила Гымнэ.

— Давай!

Все так же не вытаскивая руку из рукава, Гымнэ то сжимала, то разжимала ладонь в сторону Пондоги. Пондоги же, приподняв правую руку, закутанную в подол юбки, приготовилась к розыгрышу. Посмотрела на обветренное осунувшееся лицо Гымнэ с посиневшими губами. Она была уверена, что выглядит точно так же, как и подруга, и ей вдруг остро захотелось увидеть маму, которая, ни о чем не подозревая, спала сейчас дома.

— Камень, ножницы, бумага! Камень, ножницы, бумага! — повторили они несколько раз, как будто про себя, еле шевеля губами, и выкинули руки. Гымнэ проиграла. Однако ж она втянула еще глубже спрятанную в рукав руку и безучастно глядела сверху вниз на бегущую воду. Пондоги тоже, забыв о своем выигрыше, так же, как и Гымнэ, молча смотрела на реку. Вода быстро пробегала между камнями, из которых был сложен мостик, и утекала прочь. Показался сухой листик, плывущий по течению. Пондоги проводила его взглядом. Вдруг все поплыло перед ее глазами, затянувшись желтой пеленой, ей показалось, что ее сейчас стошнит. Пошатнувшись, Пондоги попыталась встать на ноги. Если бы Гымнэ ее не подхватила, то она упала бы в воду.

— Закрой глаза и не открывай, хорошо? — быстро проговорила Гымнэ.

Она осторожно усадила стоявшую с закрытыми глазами Пондоги, и, смочив руку в воде, приложила ее ко лбу подруги. И так несколько раз.

— Ну как? — спросила Гымнэ.

— Теперь нормально, — ответила Пондоги, открывая глаза. — Если мы и дальше так будем сидеть, то не успеем в город. Давай скорее умоемся и продолжим путь.

— С тобой правда все в порядке?

— Ага, все хорошо.

Они обтерли лица смоченными в воде руками и, набрав в ладони воды, прополоскали рот. Затем встали и перешли ручей.

— Ты в порядке? — спросила Пондоги у Гымнэ.

— Голова чуть-чуть кружится, а так нормально.

Они шли уже не так быстро, как до этого. На востоке по небу расползалось бледно-розовое облако. И рисовые поля с выпавшим инеем тоже отливали розовым.

— А что, если нам прямо сейчас уйти далеко-далеко и остаться там жить? — проговорила Пондоги.

— Ты… ведь хотела бы родить? — спросила Гымнэ.

— Да нет, не то…

— Я знаю, что у тебя на сердце… Думаешь, я сама об этом не думала?

Некоторое время они шли, не говоря ни слова.

— А может, мы и вправду уйдем подальше отсюда и заживем где-нибудь там? — предложила Гымнэ. И они обе тихонько рассмеялись. Это невозможно. Стоило только подумать об этом, как эти несбыточные фантазии тут же рассеивались как дым.

Но Пондоги все же представилось некое далекое место. Там живут люди, которые поют и танцуют народные танцы, там детки растут как на дрожжах, там всегда рядом теплые руки того студента. Куда же надо пойти, чтобы найти это место?

— Нас обеих дома уже, поди, хватились и устроили переполох, — проговорила Гымнэ, оглядываясь туда, где далеко позади осталась их деревня.

— Все ведь быстро закончится? — спросила Пондоги.

— Сказали, что в больнице надо будет пробыть где-то полтора часа. Так что к обеду уже вернемся домой.

— Мы, наверное, сильно изменимся, скажи?

— А разве уже не изменились?

— Что?

— Животы.

— Да ну тебя…

Они враз взглянули друг на дружку и беззвучно засмеялись, потупив глаза.

— У тебя за все это время сколько раз шевелился? — спросила Гымнэ.

— Еще ни разу…

— У меня раз было…

— Ма-аленький… Я бы тоже хотела, чтоб и у меня зашевелился…

— Да вру я все, — рассмеялась Гымнэ.

— Как думаешь, какая разница, родишь ты с мужем или без мужа?

— Может, тот, кто должен был родиться мальчиком, родится девочкой?

— Да никакой разницы, кроме того, что отец ребенка будет рядом.

— Но так ведь отца-то и нет?

— Как бы я хотела сейчас увидеть его!

— И я.

— Он тебе сильно нравился?

— Ага, а тебе?

— Мне — тоже. Но, прежде всего, мне было его жалко. А еще я верила ему…

— Интересно, что они сейчас делают?

— Да спят они, что им еще делать… Спят и ни о чем ведать не ведают.

— Сейчас, наверное, уже проснулись. И тогда, помнишь, они вставали рано и делали зарядку?

— Ага, точно. Тогда, скорее всего, уже встали.

— Как думаешь, если поехать в Сеул, можно будет их отыскать?

— Можно. А ну, и вправду, взять и поехать на эти деньги в Сеул?

Опустив головы, они медленно шли по дороге. Сумрак вокруг уже рассеялся и вот-вот должно было взойти солнце. Вдалеке на полях показались люди.

— Как думаешь, почему они были такие? — спросила Пондоги.

— Какие?

— Ну почему, когда они были вместе с другими, шумели и веселились вовсю, а как только оказывались одни, выглядели такими несчастными?

— Слушай, давай больше не будем говорить о них!

— Хорошо, только спрошу еще. Если мы сейчас пойдем и найдем их, то как, думаешь, они к нам отнесутся?

— Может быть, твой и обрадуется тебе, а мой — нет. Потому что за прошедшее время от него было лишь одно письмо — и все. Слушай, пошли быстрее. Люди начали выходить в поле.

Девушки ускорили шаг.

— Давай выбросим все ненужное из головы. Сейчас нельзя об этом думать, — сказала Гымнэ.

Они пересекли поле и шли по дороге у подножия горы. Обогнув ее, подруги увидели, что над дамбой водохранилища сумрачной пеленой нависает туман. В ручье под дамбой было много маленьких креветок. О, тот суматошный день, когда они ловили этих креветок…

— Ты помнишь, как мы тогда креветок тут ловили? — спросила Гымнэ.

— Ну, вот те на! Договорились же не вспоминать про них! — напомнила Пондоги.

— Ой, и вправду…

Мне кажется, нет ничего более загадочного, чем история встречи мужчины и женщины, встречи, которая связывает их супружескими узами, превращая в единое целое. У всех это происходит по-разному: бывают весьма оригинальные случаи, а порой вообще остается только удивляться, глядя на некоторые неожиданные браки.

Я хочу рассказать вам одну историю, услышанную недавно. Это признание сделал мой приятель Ёнджун, что младше меня на несколько лет. В нашей стране много молодых людей, которые не успевают вовремя жениться, особенно по материальным соображениям. В рассказе моего приятеля как раз просматривается намек на эту социальную проблему, поэтому есть о чем задуматься.

Ёнджун женился осенью прошлого года. Ему тогда исполнилось тридцать лет, а его невесте Миён — двадцать три.

Впервые Ёнджун увидел Миён в кафе цокольного этажа офисного здания, где он работал. Это произошло совершенно случайно, как раз тогда они с Суджин в последний раз сидели друг напротив друга.

Суджин была женщиной, игравшей роль его возлюбленной последние три года. С того дня, как они впервые встретились во время пирушки в каком-то кафе в районе Панбедона, она как минимум раз в неделю по прихоти Ёнджуна проводила с ним время. Суджин была старше Ёнджуна на год и имела за плечами опыт развода. В связи с тем, что она работала официанткой, прислуживающей всем посетителям без разбора, он рассчитывал встречаться с Суджин без каких-либо серьезных намерений с его стороны до тех пор, пока не появится подходящая кандидатура для женитьбы. Однако со временем он почувствовал, что Суджин начала питать какие-то недвусмысленные надежды на его счет. На словах она говорила, что не смеет даже надеяться на брак с Ёнджуном (куда уж ей с ее прошлым), но в то же время периодически чувствовался явный намек, что, мол, раз мы вместе уже три года, то практически ничем не отличаемся от супругов.

Поэтому он начал ощущать гнетущее чувство раскаяния и желание освободиться от этого груза. Он даже сам думал, как было бы хорошо, если бы он смог полюбить Суджин так, что захотел бы жениться на ней. Как было бы чудесно, если бы у него вдруг возникло ощущение, что он не может прожить без нее. На самом деле ее развод и работа официанткой не были большой проблемой. Проблема была в другом: она была старше Ёнджуна на целый год, и он с самой первой встречи чувствовал себя рядом с ней младшим братом — этакое состояние уюта. Однако это ощущение психологического комфорта не было любовью. Вот в чем была загвоздка.

В последнее время вся работа валилась у него из рук из-за страха, что он никогда не сможет избавиться от этих дьявольских пут и сыграть свадьбу с непорочной девушкой. Словно заклинание, ему все время приходили на ум последние слова отошедшего в мир иной отца, оставленные ему в качестве завещания: «Мужчина в своей жизни обязательно должен вести себя осторожно с тремя частями тела: следить за языком, не распускать руки и не баловаться своим „орудием“. Во-первых, нельзя клеветать и говорить лишнее, чтобы не вывести кого-то из себя. Во-вторых, не бери чужого и не маши кулаками. А в-третьих, никогда не связывайся с другими женщинами окромя супруги. Ты понял меня?! Если будешь соблюдать три этих правила, то проживешь счастливо!»

Ёнджун решился освободиться из пут Суджин и, назначив ей последнее свидание в кафе, сидел с ней, как за столом переговоров. Протянув ей конверт с тремя чеками по миллиону вон, он заявил:

— Придется мне, видно, все-таки жениться на той, которую желает моя мать.

Это было неправдой.

— Эти деньги я получил от продажи всех акций, которые у меня имелись, и хотя сумма не такая уж и большая, все же прошу принять в качестве прощального подарка.

Это было правдой.

Когда он говорил это Суджин, в его поле зрения вдруг попала только что присевшая за дальний столик молодая девушка. Даже на первый взгляд она выглядела девственно чистой и свежей словно предрассветный ветерок. Юная особа вытащила из дамской сумочки плитку шоколада, подкрепилась, а затем раскрыла принесенный с собой альбом и стала озираться кругом в поисках объекта для наброска. Наткнувшись взглядом на Ёнджуна, она, казалось, была удовлетворена находкой и начала делать наброски. Ощущая присутствие девушки боковым зрением, он подумал: как же эта, по-видимому, студентка института живописи, непорочна и чиста! После чего промелькнула мысль, что в сравнении с ней он выглядел как грязная крыса из сточной канавы, а вздыхающая с сожалением и сверлящая взглядом содержимое конверта Суджин — как несчастная старуха…

— И что же это за женщина? Та, на которой велит жениться твоя мать? — со смирением в голосе спросила Суджин.

Ёнджун, совсем неожиданно даже для самого себя, вдруг показал мизинцем на то место, где сидела девушка. Та, что сейчас с увлечением рисовала профиль Ёнджуна. Почему он так поступил, Ёнджун не мог сказать даже потом, после трезвой оценки этой ситуации. Однако скорее всего, произошло это из-за его влечения к непорочности.

Суджин с покрасневшими глазами какое-то время разглядывала с ног до головы эту девушку. И в ее взгляде можно было прочитать грозную враждебность и неприкрытую зависть. Непонятно отчего, но девушка вдруг слегка улыбнулась. Наверное, в качестве извинения за то, что воспользовалась им в качестве объекта для наброска. Однако та ангельская улыбка, судя по всему, сразила Суджин наповал.

— Ну что ж, поздравляю тебя! Хорошенькую штучку выбрал. Может, хоть изредка вспомнишь обо мне да угостишь выпивкой! Пока!

И даже после того, как Суджин резко встала из-за стола и вышла из кафе, Ёнджун продолжал сидеть, оставаясь неподвижным, пока девушка не закончила рисовать. Немного погодя, под предлогом посмотреть, что там получилось, он подошел к ее столику.

Она, скромно улыбаясь, сказала:

— Благодарю вас! Я рисую иллюстрации к женскому журналу…

Представившаяся таким образом девушка была той самой Миён, позже ставшей его невестой.

Суббота. После трех часов дня офис пустеет. Сторож с бренчащей связкой ключей обходит все помещения, чтобы удостовериться, не остался ли кто из сотрудников. Если в кабинете никого нет, он выключает свет, закрывает окна и уже после этого запирает входную дверь.

— Господин Ли, вы во сколько примерно пойдете домой? — проверяя запоры на окнах, спрашивает охранник у Кёнсика.

Сидящий за своим столом и пролистывающий вечерний выпуск газеты Кёнсик восклицает:

— А что, все уже ушли?!

Только сейчас он понимает, что кроме него никого нет, и, торопливо приведя в порядок стол, покидает офис. Не просмотренную до конца газету можно будет купить где-нибудь в центре и дочитать. Покупка за пару монет и просмотр газеты в метро, чайной или в холле кинотеатра — одна из маленьких прелестей городской жизни. Точно так же как и смакование кофе в известной чайной или посещение выставки прославленного художника, просмотр нашумевшего фильма в кинотеатре, или хождение по дорогому универмагу и разглядывание витрин, или же прослушивание публичной лекции именитого профессора…

В Сеул съезжается множество двадцатилетних молодых людей из маленьких провинциальных городков и селений для обретения так называемой самостоятельности: кто-то поступает в институт, кто-то устраивается на работу, кто-то приезжает стажироваться… И у большинства из них появляется привычка шататься по городу, от которой трудно избавиться…

Вот и Кёнсик тоже из их числа.

Поначалу, чтобы освоиться в Сеуле, такие молодые люди даже на автобус не садятся, а бродят по улицам, обходя все без исключения магазины и лавчонки, лепящиеся друг к другу плотной стеной… Присматриваются к названиям остановок, заходят в высотные здания, катаясь туда-сюда на лифтах, заглядывая в туалеты, блуждая по коридорам и читая таблички на дверях до тех пор, пока охранник не заставит покинуть помещение. А когда обнаруживают офис фирмы, производящей продукцию известной марки, рекламу которой они встречали в газете, в восхищении замирают на некоторое время перед вывеской.

После утоления столь простодушного любопытства наступает следующий этап шатаний по городу с целью преодолеть чувство одиночества.

Постепенно становится ненавистным возвращение в свое съемное жилище: момент приближения к нему, доставание ключей и переступание порога постылой каморки… Когда в комнате тебя ожидает кромешная темнота, от которой можно избавиться, включив электричество, но в свете лампы в глаза бросается не заправленная утром, безобразно скомканная постель. Когда при входе в комнату на тебя наваливается такая усталость, накопившаяся за долгий день, что не шевельнуть ни рукой, ни ногой. Когда, вяло скинув с себя верхнюю одежду, трупом падаешь на постель поверх одеяла и, не выключив свет, засыпаешь, а утром просыпаешься в ярко освещенной комнате наедине с гробовой тишиной и остатками только что снившегося кошмара… Вот из-за этого чувства одиночества прямо перед своей дверью, так и не достав ключей, ты тихонько разворачиваешься и выходишь на ночную улицу, выбирая самую освещенную и самую людную. Находишь чайную, где царит сутолока от многочисленных посетителей. Там ты прислушиваешься к мелодиям песен или диалогам сидящих за соседними столиками людей; бывает, занимаешь очередь к телефону-автомату и после ожидания начинаешь названивать то одному, то другому своему приятелю, предлагая встретиться, после чего у тебя неожиданно возникают совершенно не запланированные договоренности…

Когда другие в ярком свете фонарей весело кучкуются, а ты один, без собеседника, бесцельно шатаешься по улицам и переулкам, тогда с особой силой ощущается, как ледяной ветер одиночества холодит сердце и душу…

Именно в это время чаще всего тебя знакомят с какой-нибудь девушкой, и начинается пора свиданий. На самом деле она не совсем в твоем вкусе, но это лучше, чем совсем ничего, поэтому ты начинаешь обмениваться с ней звонками, вместе ходить в кино, в горы, и в какой-то момент вы вдруг оказываетесь в твоей комнате под одним одеялом.

Бывают случаи, когда таким образом некоторые пары доходят даже до зала бракосочетания, иные же сбегают к новой пассии, а кто-то снова остается в одиночестве, погнавшись за двумя зайцами, и, оставшись ни с чем, превращается в распутника, слоняющегося по кабакам. Привычка шататься, возникшая под напором одиночества, в какой-то момент превращается в зависимость, которая не проходит даже после свадьбы с любимой женщиной и создания упорядоченной семейной жизни. Затаившись где-то в отдаленном уголке души, эта привычка в какой-то момент берет свое, будто забытая старая любовь. И вот ты ни с того ни с сего разворачиваешься перед дверями своего дома, где тебя ждут жена и дети, и направляешься в сторону оживленных людных улиц.

И ты снова ощущаешь такое знакомое до боли чувство одиночества. Огромный город, в котором чувствуешь себя чужаком. Посторонние люди, равнодушно проходящие мимо. У тебя просыпается чувство жалости к самому себе, которое, словно наркотик, может оправдать любой, даже самый безответственный проступок. И вот когда-то забытая часть твоего существа, о которой ты не вспоминал, находясь среди коллег по работе или в кругу семьи, напоминает о себе, и тебе снова и снова хочется пережить эту мучительную пытку, бередя старые раны былого одиночества.

Кёнсик как раз один из таких чудаков. Ему уже перевалило за тридцать пять, у него порядочная жена, окончившая университет, двое сыновей пяти и двух лет, состоит он в солидной должности заместителя начальника коммерческого отдела крупного предприятия, пользуется доверием начальства и подчиненных, однако, несмотря на этот увесистый «список», он до сих пор не смог исцелиться от этой дурной привычки, прилепившейся к нему в юношескую пору. Сразу после свадьбы, в самом начале их семейной жизни, он, бывало, сломя голову мчался домой, закончив дела, переживая за свою женушку, ожидающую его целый день напролет в снимаемой ими комнатушке. И когда они вместе с женой выходили погулять, ужинали в ресторане и ходили в кино, он думал, что его привычка бродить в одиночестве по улицам и переулкам исчезла. Однако после рождения детей жена полностью отдалась их воспитанию, а у него опять с какого-то момента пробудилась та давняя потребность шататься по городу.

Суббота. И сегодня Кёнсик решил побывать в шестидесятитрехэтажном здании на острове Еыйдо[22]. Эта высотка настолько огромна, что можно бродить там добрую половину дня, заглядывая то в один уголок, то в другой. До этого он только слышал, что в этом здании есть достаточно притягательных для посещения мест, таких, например, как аквариум или кинотеатр IMAX, но ни разу не бывал там. Хотя, если честно, он шел туда не за тем, чтобы полюбоваться на все эти диковины, он шел туда, чтобы на фоне этой городской цивилизации встретиться со страдающим от одиночества самим собой.

И вот, стоя в толпе посетителей, наблюдающих за тем, как красиво плавают в огромном аквариуме рыбы, он вдруг осознал, что тот смеющийся от радости заливистым смехом малыш — его младший сын, а женщина, что держит его на руках, — его жена, а рядом с ними стоит и зачарованно разглядывает подводный мир его старший сын. И даже в то мгновение, когда старший сын узнал Кёнсика и радостно закричал: «Папа! Это же папа! Мама, там папа!», он все еще не мог стряхнуть с себя наваждение, в котором его семья и рыбы представляются единым целым.

— Вот это сюрприз! Как это вы здесь оказались?!

— Это вас вот спросить надо, что это вы здесь делаете?! Думала, и сегодня придете поздно с работы, вот и привела детей немного развлечься…

Глядя на оправдывающуюся жену, Кёнсик наконец вдруг понял, что то, что он искал тогда, в пору своей молодости, когда разворачивался и уходил прочь от темной пустой комнаты, находится вот здесь, в этом месте, прямо перед ним! И впервые в своей жизни он почувствовал, как какое-то непередаваемое чувство покоя, словно упоительный сон, проникает в каждую клеточку его тела…

Со вчерашнего дня рабочее место Кюсика перенесли поближе к окну. Директор компании считал, что для приободрения сотрудников, дабы они не расслаблялись, изредка следует менять обстановку в офисе, поэтому примерно раз в полгода в кабинетах делали перестановку.

После того как он перебрался к окну, казалось, грудь расправилась, а от ощущения простора стало легче дышать. Весь район Хвехендона был перед ним как на ладони. Рассматривая лабиринт многоликих зданий, он, бывало, отвлекался от работы. Особенно в этом пейзаже его взгляд манила к себе высоченная дымовая труба общественной бани. Она была сложена из кирпичей, с белыми готическими буквами на верхушке: «Бани индивидуального и общественного пользования». Такую банную трубу можно увидеть в каждом районе, поэтому сначала Кюсик особо не обращал на нее внимания. Но однажды ему пришло в голову, что он до сих пор не знает, что из себя представляет «баня индивидуального пользования» и в каких случаях прибегают к ее услугам. Что касается общественной бани, то Кюсик знал, что это такое, так как ходил в подобное заведение в своем районе несколько раз в неделю. Суть была в следующем: открываешь стеклянную входную дверь, в окошечке кассы с тебя берут плату и выдают ключ от кабинки. Ты его берешь и заходишь за шторку, там одна стена зеркальная, а напротив ряд деревянных кабинок для одежды. Там ты раздеваешься донага, заходишь в стеклянную дверь, за которой все окутано белым густым паром, пройдя несколько шагов по полу, выложенному кафельной плиткой, ты упираешься в круглый бассейн, наполненный водой, в котором виднеются черные макушки посетителей мужского пола…

Однако же, черт возьми, интересно, что представляет из себя индивидуальная баня?

— Во-он там, гляньте! — обратился Кюсик к сидящему напротив коллеге. — Что за баня индивидуального пользования? Во-он там, на трубе, «индивидуальная баня»…

— А! Индивидуальная баня! Обычная баня, что же еще…

— Вот я и говорю, общественная баня — это когда несколько человек вместе моются, а индивидуальная — когда обособленно… в отдельной ванне?..

— Даже и не подскажу, я тоже в такой ни разу не был.

Тут вдруг подключился другой коллега, выказывая свою осведомленность:

— Индивидуальная баня подразумевает собой баню семейного типа, как дома… Обычно по обе стороны коридора, как и в ёгване, располагаются друг за дружкой комнаты, за дверью есть маленькая раздевалка, а внутри — ванна. В раздевалке есть также кровать, можно передохнуть часок-другой.

— И что, любой может пойти?

— Конечно! Только деньги заплати — и без проблем…

— Дорого, наверное, раз один пользуешься…

— Да не так уж и дорого. К тому же не обязательно одному. Можно и семью привести…

— О! В самом деле?! Так значит, можно и с семьей прийти!

— Господин Ким, у вас что, дома нет ванны?

— Мы же снимаем комнату… Хозяйским туалетом мы еще пользуемся вместе, а вот ванной как-то не очень хочется…

— А, ну конечно… Кстати, господин Ким, вы же недавно женились?

Лицо Кюсика залилось краской. Пока они обсуждали вопрос о банях, его вдруг озарило, что, оказывается, в этом мире существует место, где можно помыться вместе с женой, но к радости этого открытия примешивался стыд оттого, что, кажется, его восторг не остался незамеченным.

Не обязательно быть молодоженами, чтобы иметь право пользоваться собственной ванной и туалетом. А что говорить о начале супружеской жизни, когда особенно хочется побыть наедине в своем тайном уголке, а, как назло, приходится снимать комнату у чужих людей и каждый раз, пользуясь туалетом, удостоверяться, есть там кто-то из хозяйских или нет, без конца остерегаясь, не совершаются ли твои туалетные дела слишком громко… Это не могло не вызывать чувство горечи: романтическая пора, а тут такое… А ванной они не пользовались не потому, что хозяева запретили, а потому, что под шум наливаемой в ванну воды хозяева вдруг да начнут рисовать себе в воображении картинки их обнаженных тел… Каждый день на рассвете жена, прихватив с собой тазик, полотенце и мыло, ходила в ближайшую общественную баню.

Период после свадьбы до определенного момента называют медовым месяцем. И он навряд ли повторится. Со временем у некоторых появляется «my home» с двумя, а то и с тремя ванными комнатами… Кюсику было ужасно неудобно перед женой за их столь жалкое нынешнее положение. А еще из-за этого он злился на самого себя, что выбивало его из колеи.

В свое время Кюсик предлагал сыграть свадьбу после того, как у него наберется необходимая сумма на счету для снятия недорогой однокомнатной квартирки по системе чонсе[23], однако для девушки, ожидавшей его уже в течение пяти лет, три из которых он пробыл в армии, это было неприемлемо, поэтому ей ничего не оставалось, как прибегнуть к шантажу, пригрозив, что если придется ждать еще, то она выйдет замуж за того, кого выберут родители…

— Ну и что, что придется жить в комнатенке… Я считаю, самое важное — это умение радоваться жизни!

Жена и теперь, похоже, старалась подходить ко всему с оптимизмом, находя свои плюсы даже в таком хлопотном деле, как поход в баню по утрам, для чего приходилось каждый божий день вставать ни свет ни заря.

— Хоть и закрадывается иной раз мысль, что можно и днем сходить, так как хочется поспать подольше, но как представишь, что опускаешься в наичистейшую воду, куда еще никто не окунался, так душа от восторга замирает, и сна — будто не бывало! В такие минуты всегда думаю, как было бы здорово, если бы и ты был вместе со мной!

Кюсик помнил, как они с женой забирались вместе в маленький бассейн с горячей водой, проводя свой медовый месяц в отеле на минеральных водах. Сначала жена кричала: «Боже мой! Да вы с ума сошли!», отбрасывая руку мужа, тянущего ее принять ванну вдвоем, и сбегая от него в угол номера.

Однако спустя некоторое время, погрузившись вдвоем в горячую воду и наблюдая, как красиво и непорочно двигаются их тела в клубах белого пара, словно в каком-то феерическом сне, их обоих охватывала волна невинной радости и веры в то, что только смерть разлучит их, а до этого они будут жить единым духом и телом.

Кюсик был уверен, что и жена тосковала по тем романтическим мгновениям медового месяца.

— Давай на следующей неделе съездим на те минеральные источники!

— Не хочу. Как ни ужимайся, а придется распрощаться с тридцатью тысячами вон…

После перечисления денег на накопительный счет для обзаведения своим углом остатка зарплаты едва хватало, им приходилось экономить даже на автобусном билете за сто вон. И как бы ему ни хотелось насладиться ванной вместе с женой, приходилось умерить свой пыл до тех времен, пока у них не появится собственная квартира с ванной.

А тут — на тебе, оказывается, существует индивидуальная баня, где они с женой могли бы побыть вдвоем за невысокую плату!

После окончания рабочего дня Кюсик потихоньку ускользнул из толпы своих коллег и начал бродить по извилистым улочкам в поисках того места с дымовой трубой, которую увидел из окна своего офиса.

Интересно, сколько будет стоить? Ведь жена согласится, только если будет недорого…

Жена зашла в чайную. Кюсик помахал рукой, привлекая ее внимание. Отыскав глазами супруга, она летящей походкой подошла к столику и села напротив него, на лице ее читалось явное беспокойство. Но, увидев сияющую улыбку мужа, которая, казалось, хранила какой-то радостный секрет, не предвещавший ничего плохого, она успокоилась и расслабилась.

— Что-то случилось?

— Так уж не терпится узнать, правда?

— Ну конечно!

По телефону он велел ей, даже не переодеваясь, срочно прийти, захватив с собой лишь десять тысяч вон, поэтому жена, естественно, вообразила, что его, скорее всего, задержали в полиции за нарушение правил дорожного движения и не отпускают, требуя уплаты штрафа.

— Что случилось-то?

А муж по-прежнему продолжал смотреть во все глаза на нее с улыбкой на губах.

— Ну и что смешного-то?.. Не переоделась, не накрасилась, еще и на такси пришлось раскошелиться, чтобы успеть к сроку…

— Знаешь, по правде говоря, из окна моего офиса видна труба местных бань…

— Труба бань?!

Лицо жены вновь напряглось в попытке понять, что приключилось с мужем, и не спятил ли он случайно, раз говорит такие странные вещи совсем не ко времени.

— Ага… Мне со своего места видна труба, а на ней написано «Бани индивидуального и общественного пользования».

— И что с того?

— Ты, поди, и не знаешь, что такое «баня индивидуального пользования»?

— Почему не знаю?

— Так ты там бывала, что ли?

— Бывать не бывала, а разве это не место, где можно одному помыться?

— Говорят, туда можно и супругам ходить вместе. Эта баня находится в переулке, я только что заходил туда, узнавал.

— Господи! Так вы вызвали меня так срочно, чтобы нам вместе сходить в баню?

Муж утвердительно закивал головой.

— Ну и ну, вот учудили так учудили!

— Ты ведь и тогда так говорила, помнишь?

— Когда это тогда?

— Когда мы ездили в свадебное путешествие на горячие источники… Ты и тогда все причитала, что я с ума спятил…

Жена, зардевшись от смущения, засмеялась.

Только теперь до нее дошло, что имеет в виду муж. В их съемном жилище они не могли свободно пользоваться ванной. И теперь муж скучает по тому времени, когда они во время свадебного путешествия на горячих источниках принимали ванну вдвоем в номере ёгвана.

— И сколько стоит? Дорого, поди…

— Я так и знал, что ты первым делом спросишь об оплате…

— Так те десять тысяч вон, что вы просили захватить, и есть стоимость входного билета?

— Нет, это деньги на ужин. За вход я уже заплатил.

— И сколько же?

— Ну зачем тебе это знать? Если в такие моменты думать все время о деньгах, то и весь настрой пропадет…

— Видно, недешево…

— Да нет…

— Ну хорошо… А как же мыло и полотенце?

— Это можно по дороге в лавке прикупить. Да и в бане тоже продают…

— Вот тоже мне, придумали!

Жена, видимо, слегка растерялась от такого необычного поведения мужа. Однако улыбающаяся, с зардевшимся лицом, она была так же удивительно красива, как и в первую их встречу.

Они вышли из чайной и купили в уличной лавке мыло, полотенце, две бутылки пива и кое-какую закуску. По дороге в баню жена, чтобы не выдавать свое смущение, крепко держала мужа под локоть и без умолку болтала, что, мол, со слов хозяйки, если есть деньги, нужно запастись углем впрок… и так без остановки… Кюсик же чувствовал себя не в своей тарелке, словно идет не со своей женой, а с другой женщиной, намереваясь совершить что-то безнравственное, поэтому ему никак не удавалось глядеть прямо. Насупившись, он шел, уставясь в землю. И только закрыв дверь в ванную комнату на защелку и оказавшись, наконец, наедине, они, не сговариваясь, враз вздохнули с глубоким облегчением. И поняв, что оба пережили одинаковое состояние, приглушенно рассмеялись.

— Фу-у-у… Теперь буду знать, что испытывают гулящие жены…

— Чего-чего?

— Ну, разве не так? Собрались вот с мужем помыться, а сердце чуть из груди не выскочило…

— Ну и дела! Похоже, зря я тебя во все это втянул…

— Вот видите! Какие мысли в голове от всего этого! Я же говорила, нужно уметь сдерживать свои порывы! Я хоть и послушалась вас, понимая, как вы тоскуете по тем мгновениям, что мы пережили во время медового месяца, однако больше давайте не будем пускаться в такие авантюры до тех пор, пока у нас не будет собственного дома с собственной ванной! Кто его знает, вдруг сюда ходят какие-нибудь больные, кому в общественную баню пойти нельзя…

После слов жены о заразных больных ему даже стало как-то не по себе, так как они действительно могли оказаться правдой. Он первым разделся и прошел в помывочную, где незамедлительно налил кипятка в таз и тщательно ополоснул ванну, чтобы смыть возможную грязь, оставшуюся после предыдущих посетителей. Он уже успел даже набрать полную ванну воды подходящей температуры, однако жены все не было.

— Хочешь, я занесу тебя на руках?

— Закройте глаза и не открывайте!

— Хорошо. Закрыл.

Кюсик видел сквозь щелочки глаз, как жена, прикрыв длинным полотенцем нагое тело, забежала в ванную и поспешно скрылась в воде. Среди клубов белого пара розовое тело жены выглядело просто ослепительно. Для них двоих ванна была чуть тесновата, однако оба они ощутили обволакивающий их покой, точно такой, какой они испытывали в детстве, спрятавшись под стол или в шкаф.

— Чем ты сегодня занималась?

— После обеда читала книжку, пока вы не позвонили. Хозяйка дала почитать, интересная. Про то, что после смерти плоть человека тлеет и превращается в прах, а душа улетает в небо. И когда какая-нибудь женщина вдруг забеременеет, эта душа мгновенно вселяется в плод. Поэтому получается, что дитя является результатом тройного слияния: мужского семени, женской яйцеклетки и витавшей в воздушном пространстве души. Говорят даже, что среди детей есть те, что помнят, кем они были в прошлой жизни. Хотя большинство, конечно, живут новой жизнью, привыкая к новым родителям и новому окружению. И с нами было точно так же. Наша внешняя телесная оболочка и телосложение походят на наших родителей, а наша душа — та, что витала в воздухе и когда-то была душой другого человека.

— Это что же получается, что есть какая-то одна душа, так вот она вселяется в какого-то человека и живет его жизнью, затем, когда тело этого человека умирает, душа улетает в небо, а потом вселяется в нового человека, и это повторяется из раза в раз?

— Ну да. И душа таким образом помнит все, что происходило в прошлой жизни, однако эти воспоминания заслоняются новой обстановкой и другими обстоятельствами жизни человека с новым телом, так что он даже и не догадывается о своем прошлом. А еще та душа, какие бы дела она ни совершала в прошлой жизни, плохие или хорошие, в нынешней жизни получит воздаяние за них. Поэтому если ты в настоящей жизни поступаешь по-доброму, то и после смерти ты родишься другим, счастливым человеком.

— Погоди! Выходит, что и твоя душа, и моя душа после смерти нашего тела переселятся в тела других людей и будут продолжать жить, а… Получается, что ни твоего тела, ни моего тела не было раньше, не будет и потом, и что наши тела во времени вечной вселенной проживают всего лишь один раз?

Кюсику вдруг показалось, что душа, говорившая губами его жены прямо перед ним, начинает ощущаться чужой и далекой, а вот ее чудесное тело, скрытое в воде, и это милое лицо над водой вызвали непередаваемое чувство жалости, отчего он тихонько притянул ее к себе и крепко обнял.

Когда приближаешься к сорокалетнему рубежу жизни, то все чаще замечаешь, как друзья, так похожие друг на друга в вашем далеком детстве, изменились самым непредсказуемым образом, потому что дорога жизни у каждого была своя.

Стоит посидеть за рюмочкой с приятелем, которого ты по старой памяти считал скромнягой, как оказывается, что, захмелев, он внезапно меняется: изо рта исторгается площадная ругань, он хватается за стулья, пристает к посетителям за соседними столиками, и видно, как у него руки чешутся подраться.

Или же бывает и такое, что старый знакомый, с воодушевлением на лице бахвалившийся перед приятелями, что, мол, теперь-то можно расслабиться и пожить в свое удовольствие, из-за неуплаты векселей оказывается вдруг за решеткой. Еще один образчик горемыки, который, дожив почти до сорока, до сих пор еще не женился и не обзавелся собственным жильем. Вместо этого он кочует по чужим домам, тратя весь свой заработок подчистую на сладости и гостинцы для отпрысков приютивших его приятелей.

Был, к примеру, и такой из ряда вон выходящий случай, когда простодушный и бесхитростный наш товарищ, который со времен начальной школы совсем не изменился, не считая морщинок возле глаз, безнадежно влюбился в двенадцатилетнюю дочку своего друга — ученицу пятого класса начальной ступени и, не вынеся этого, передал ей длиннющее любовное послание, полное орфографических ошибок, постригся в монахи и ушел в монастырь.

Иногда создается впечатление, что самое опасное в мире существо вовсе не тигр и не змея, а мужчина, перешагнувший свой тридцатилетний рубеж… До этого, в юности, все мы как один только и занимались тем, что, обвязав голову полотенцем, зубрили до посинения, чтобы продолжить образование в старших классах. А после бурных тридцати-сорока, к старости, все мы без исключения будем одинаково страдать от невралгии, высокого давления или сахарного диабета, и это уже не назовешь опасным возрастом…

Когда мы огибали сумрачный сосновый лес, паровоз дал гудок. Казалось, что поезд хочет поскорее оставить позади этот сосняк, который даже средь бела дня в начале лета хранил будто нарочито пугающую угрюмость. У меня чуть не вырвался крик ужаса, когда я попытался вглядеться в эту неприступную, словно неживую чащу.

Наконец лес закончился, и в окне вагона я мог издалека увидеть цель моего путешествия. Казалось, деревня плавится в обжигающих лучах июньского лета и совершенно не пытается оказать никакого сопротивления этому изнуряющему безжалостному свету.

Утомленность этой располагающейся в лощине деревни, которую я разглядывал сверху из окна вагона, очень сильно напоминала отчужденность жуткого соснового леса, который мы только что миновали. Создавалось впечатление, что и деревня, и лес не особо рады меня тут видеть.

Чуть погодя поезд, оставив на перроне маленькой станции одного меня, тронулся с места. Я стоял на платформе и смотрел вслед уходящему составу, выпускающему горячий белый дым в небо, пока он не скрылся за дальней горой. Похоже, я ошибся с местом высадки. Возможно, было бы лучше ехать до конечной станции? Кто знает, может статься, мне сейчас, напротив, больше бы подошел хлопотливый город с его толкотней, в которую я бы влился. А в этой захолустной маленькой поникшей деревне мне нечего было делать. Я стоял и отрешенно смотрел на белые клубы дыма поезда, поднимающиеся из-за горы, раздумывая, что здесь мне ничего хорошего не светит, как вдруг кто-то тронул меня за плечо:

— Что вы тут делаете?

Это был станционный служащий — мужчина невысокого роста с маленькими глазками, позыркивающими из-под козырька фуражки.

— А… поезд… я смотрел на поезд, мне показалось, что я ошибся станцией.

— А куда вам надо?

— В Унсон, только…

— В таком случае вы приехали в нужное место, — проговорил служащий, прервав меня на полуслове, и указал рукой на белую надпись с названием станции.

— Нет, конечно же, я знал, на какой станции мне выходить, но…

Однако мне не хотелось подробно объяснять этому малому со смуглым лицом все, что я испытываю в данную минуту.

— Я ждал, что вы подойдете ко мне, но вас все не было, поэтому я сам решил подойти к вам, чтобы забрать билет. Может, пройдем? — указывая в сторону выхода, проговорил станционный работник на удивление очень почтительно, что совсем не соответствовало его внешности. Мы направились с ним к месту проверки билетов. Он спросил:

— У вас же есть билет?

— Да. На самом деле я раздумывал, куда бы мне поехать, мне понравилось название станции «Унсон», вот я и купил билет досюда, — сказал я, протягивая ему вынутый из кармана билет. Он взял его, окидывая меня подозрительным взглядом, мол, каких только чудиков не бывает…

— Взял несколько дней отпуска. А заняться нечем. Вот и захотелось приехать в тихое место. Я думал, в Унсоне в начале лета будет облачно и прохладно. Знаете, я люблю кучевые летние облака среди белого дня…

Я поглядел на небо. Облаков не наблюдалось.

— Повезло вам… — проговорил служащий станции вроде бы без тени насмешки. — Туч у нас много. Когда дождь собирается… — добавил он.

Мы дошли до выхода.

— Когда в обратный путь? — спросил он у меня на прощанье.

— Раз уж приехал, останусь здесь на ночь. Судя по всему, тут особо интересного ничего нет.

— В округе есть несколько примечательных мест.

— Старые буддийские монастыри?

— Да, и монастыри тоже есть…

— В монастыри лучше новые ходить. А здесь на людей посмотрю, да и в путь… Я, видите ли, физиогномику изучаю, — пошутил я и распрощался со станционным смотрителем.

Прямо перед площадью напротив станции начиналась асфальтовая дорога. Я огляделся вокруг, но другой дороги не обнаружил. Тогда решил пойти по этой единственной. На площади перед вокзалом стоял автобус в ожидании пассажиров, которым надо было ехать еще дальше в глубинку. Несколько торговцев эскимо бродили вокруг. Один из них, заметив меня, подбежал с холодильной коробкой на плече.

— Купите мороженое на палочке! Сладкое, освежающее!

Я покачал головой. Он больше не приставал ко мне. Однако хотя кроме него и меня вокруг больше никого не было, закричал во все горло:

— Сладкое, освежающее эскимо!

Оглядываясь по сторонам, я неторопливо пошел по улице. Несмотря на то что деревенька была небольшая и глухая, мне в глаза бросились несколько уж слишком роскошных магазинов, совершенно не вяжущихся с этим забытым Богом местом. Пока я шел по улице, прохожие останавливались и подолгу провожали меня взглядом. В этой маленькой захолустной деревушке, напоминающей могилу, я остро почувствовал себя чужаком. Вглядываясь в эти совершенно незнакомые смуглые лица со странно блестящими глазами, я испытывал чувство одиночества и отверженности.

Я шел до тех пор, пока не закончилось асфальтовое покрытие.

Дальше пошла дорога, усыпанная галькой. Я решил пройти еще немного. Хоть я еще не искал места для ночлега, где-то оно должно же быть… По обеим сторонам тянулись ряды домов с низкими крышами. Затем неасфальтированная дорога тоже закончилась, уткнувшись в несколько огромных старых деревьев. По-видимому, здесь была граница этого небольшого поселения. Дальше начинались рисовые поля. Я окинул их взглядом: издалека на деревню угрюмо взирал сосновый бор, мимо которого совсем недавно проезжал поезд, издавая гудки. Я развернулся и пошел обратно. Смотреть было не на что. Чего было в изобилии, так это палящих солнечных лучей, под которыми все изнывало без сил. В этом месте не обязательно было иметь глаза. Чтобы найти ночлег, я снова направился к зданию вокзала.

Жила-была на свете женщина по имени Ёни.

Это случилось, когда ей было семь лет.

Как-то все взрослые отлучились по делам из дому, и Ёни осталась одна. Играя во дворе, она увидела под оградой круглое отверстие.

Ей казалось, еще вчера в этом месте не было никакой дырки, а сегодня она вдруг попалась ей на глаза. Не похоже, чтобы она возникла просто так. По краям этого отверстия размером не больше, чем маленький кулачок Ёни, ровным валиком возвышалась глина, словно чьи-то искусные руки старательно вылепили этот гребень.

Отверстие выглядело очень глубоким. Она прижалась к дырке лицом, однако видно было только чуть-чуть у входа, а дальше, в глубине, было темно, поэтому ничего не смогла разглядеть.

Оттого, что не видно, желание узнать, что там внутри, разгорелось в ней с еще большей силой. Что же там такое? Куда же ведет этот ход? Насколько он глубок? И как далеко тянется?

Ей представлялось, что там, в глубине, на том конце маленького туннеля, находится волшебная страна маленьких симпатичных гномиков. Казалось, что там перед ней предстанет мир, в котором разноцветный замок с развевающимися на ветру флагами, и в карете, запряженной мышами, сидят разодетые, словно принц и принцесса, человечки, а за ними шествуют, играя и веселясь, маленькие гномики-мальчики и гномики-девочки с музыкальными инструментами в руках.

О! Если бы можно было взглянуть на этот мир!

И в это мгновение Ёни пришло на ум одно желание.

Как было бы замечательно, если бы на конце пальца у меня был глаз! Вот здесь, на самом кончике! Если бы у меня на указательном пальце был такой глаз, я могла бы просунуть палец в дырку и посмотреть, что там внутри…

Стоило ей об этом подумать, как ее желание стало настолько сильным и непреодолимым, что казалось, если оно не исполнится, то даже катания по полу и рыдания не помогут горю.

И почему это у нас всего лишь два глаза и только на лице? Вот если бы глаза были и на пальцах, они бы еще как пригодились…

Ёни так безутешно желала этого, что, откуда ни возьмись, появился белый ангел.

— Ёни! Господь Бог дал человеку только то, что тому действительно необходимо. И два глаза на твоем лице он сделал именно потому, что их вполне достаточно для жизни!

Ангел сказал это и исчез, но неудовлетворенность Ёни не исчезла.

— Видно, Боженька наш — тот еще жадина… Вот если бы и на пальце был глаз, столько всего можно было бы увидеть!

Наверное, оттого, что Ёни обиделась, конец среднего пальца левой руки стал чесаться, и вдруг там появился… глаз. Он выглядел как малюсенькая лампочка крохотного фонарика.

— Вот это да!

Ёни так обрадовалась, что запрыгала от восторга. Она тут же решила воспользоваться этим глазом на пальце. Оказывается, он видел, только если закрыть оба глаза на лице. А если глаза на лице открыты, то глаз на пальце ничего не видел.

Ёни крепко закрыла глаза на лице и осторожно просунула палец с глазом в отверстие под изгородью.

О! Что-то видно. Что-то светилось в глубине. Она открыла пошире глаз и пригляделась повнимательнее. Наконец-то ей удалось рассмотреть! Этот блестящий объект был глазом крысы. И эта отвратительная крыса, шевеля своими усищами, не отрываясь смотрела в ее сторону, готовая броситься в атаку.

— Мамочки! — завопила Ёни и стремительно вытащила палец из дырки. Ее колотило от страха… Она не могла успокоиться до тех пор, пока не пробежала опрометью через двор и, заскочив в комнату, не закрыла дверь крепко-накрепко. Однако это было лишь началом ее злоключений.

Узнав о том, что на пальце дочери появился глаз, ее родители страшно испугались и опечалились.

— И за что нам такое наказание — наш милый ребенок превратился в калеку!

Глядя на отчаявшихся и стыдящихся своего чада родителей, Ёни ничего не понимала. Мама с папой сделали кожаный чехол и, надевая его дочери на палец с глазом, настоятельно внушали:

— Если кто спросит, скажи — поранилась, и ни в коем случае не говори, что у тебя там глаз, поняла? Тех, у кого есть что-то, чего у других нет, обзывают калекой…

— Выходит, я калекой стала?

— Нет, нет же. Просто мы боимся, что из зависти другие будут тебя дразнить. Обещай маме! Что не будешь никому показывать!

— Хорошо, мама, даю слово…

Однако, как это всегда бывает, слухи все-таки просочились наружу.

И когда она в средних классах школы сдавала первый экзамен, учитель, наблюдающий за проведением экзамена, перед раздачей экзаменационных листков повелел Ёни:

— Ёни, пересядьте в этот угол!

Остальные громко рассмеялись.

Из-за того, что она сможет подглядывать с помощью зрячего пальца, ее отсадили отдельно ото всех. Ёни до глубины души прочувствовала, что такое быть белой вороной, и только теперь наконец осознала, почему родители так старались скрыть ее палец с глазом от других.

С тех пор она всегда ходила с забинтованным пальцем.

Однако, учась в старших классах, в пору переходного возраста, она иногда использовала свой глазастый палец для подсматривания через плечо за подружкой, читавшей украдкой под партой письма от парня, чтобы потом в красках пересказывать их другим, привирая и распуская сплетни.

И вот Ёни стала взрослой и вышла замуж.

И хотя этого мужчину ей сосватали, Ёни была от своего мужа без ума. Однако в первую же брачную ночь Ёни совершила страшную оплошность. С восхищением рассматривая лицо уже успевшего заснуть супруга, она вспоминала о том сладостном чувстве первого в ее жизни поцелуя, что еще ощущался на ее губах. Наблюдая за спящим с полуоткрытым ртом мужем, Ёни внезапно захотелось увидеть, что там внутри… Как устроен рот мужчины, что может дарить такие полные блаженства поцелуи? Ёни осторожно просунула свой палец с глазом в рот мужу. И обнаружила ужасную картину с двумя кариесами, пустую ямку от выпавшего коренного зуба и черную заднюю поверхность зубной эмали из-за курения.

После этого Ёни никак не хотелось отвечать взаимностью на попытки мужа поцеловать ее. А все потому, что перед ее глазами всплывали его черные гниющие коренные зубы.

В конце концов, мужу ничего не оставалось, как сделать вывод, что жена его не любит.

И вот однажды, опять же с помощью своего глазастого пальца, Ёни обнаружила в кармане у мужа платок со следами чужой губной помады…

Место работы господина Ким Инсика находится в одном из дальних переулков 2-й Чонно[24]. Фирма арендует четвертый этаж пятиэтажного здания, а стол Ким Инсика располагается у окна с северной стороны, поэтому солнце к нему не заглядывает.

В обязанности Ким Инсика входило курировать входящие и уходящие товарные и платежные документы, а также поторапливать (не всегда в вежливой форме) клиентов с переводом платежей и переругиваться с ними, отчего отлучаться на улицу не получалось. Поэтому погреться на солнышке было его заветным желанием.

Ким Инсик жил, считая себя маленьким, ничтожным насекомым. Раз уж появился на свет, значит, приходится жить, и что тут поделаешь, если на его долю выпало прозябать в этом темном углу, куда не проникает ни лучика солнца. Надо содержать большую семью, а особых талантов Бог не дал, поэтому он безропотно воспринимал такое свое существование.

Как-то летним вечером, около пяти часов, господину Ким Инсику позвонили. Это был довольно странный звонок. В трубке, словно щебет птички, раздался молодой женский голос:

— Здравствуйте! Это бухгалтерия? Это мисс Чон говорит.

— Мисс Чон, говорите… что-то не припоминаю…

— Ой, неужели вы забыли про меня? Я — мисс Чон, которая в прошлом году работала бухгалтером в магазине на улице 3-я Ыльджиро[25]… Мы с вами встречались по делам фирмы, я еще выполняла разные поручения…

— А! Та самая мисс Чон, что собиралась выходить замуж и ушла из-за этого с работы?

— Свадьба расстроилась. Жених меня кое в чем обманул.

— Ну надо же так!

— Господин бухгалтер! Я сейчас сюда в чайную на первом этаже забежала. У вас есть планы на вечер? Я хотела бы вас ужином угостить.

— Угостить? А по какому поводу? Может, я смогу помочь вам по телефону?

— Да вы не переживайте. Я не буду просить вас помочь мне с трудоустройством. Просто хотела посоветоваться с вами по некоторым вопросам. Только вам одному и могу я довериться…

— А! Так вот в чем дело! Погодите-ка… как же нам поступить?.. Время к концу дня — самая запарка… Давайте я на несколько минуток спущусь?..

— Нет-нет, что вы. Закончите все, тогда и встретимся. У меня книжка с собой, так что я могу ждать сколько угодно…

— Правда? Я, скорее всего, около семи закончу.

— Так и ждать осталось всего два часа… За меня не беспокойтесь, все закончите и приходите. Только взамен обещайте, что поедете со мной в Инчхон[26] полакомиться хве[27].

— Инчхон? Аж до Инчхона? Ладно, это мы обсудим позже, а сейчас…

— Да-да, увидимся через два часа.

Закончив разговор, Ким Инсик некоторое время сидел в растерянности, покачивая в недоумении головой. «Наверняка будет просить похлопотать с устройством, пусть и заверяет в обратном». Что их связывало? Какие-то три месяца молчаливой работы у него в подчинении; на его памяти не осталось, перекинулись ли они за это время хотя бы парой-тройкой слов или шутками. «А тут вдруг как с неба сваливается с заявлением, что может довериться только мне и жаждет моего совета. Ну, не странная ли дамочка?» Однако кто его знает, может, и в самом деле все обстоит именно так? Если предположить, что, выйдя из-под материнской опеки и устроившись на свою первую работу, она самостоятельно успела пожить всего несколько месяцев, то он, бывший в то время ее непосредственным начальником, мог показаться ей вполне надежным человеком, с которым можно посоветоваться и кому можно доверять. Кроме того, отставляя в сторону все эти предположения, больше всего ему хотелось глубоко вдохнуть свежести утреннего бриза, навеянной ее жизнерадостным голосом, донесшимся из телефонной трубки. «Видно, постарел я… Сорок пять лет — не шутка!..»

Хоть Ким Инсик и сказал, что освободится после семи, зная, как тяжело томиться в ожидании, он в шесть часов решил отложить оставшиеся незаконченными дела на завтра и поднялся из-за стола. Пошел и взял авансом сто тысяч вон. Раз поедут в Инчхон, ужин, скорее всего, будет недешевым. И пускай она предложила заплатить, угощаться за счет младшего по статусу работника, да к тому же молодой женщины, он себе позволить не мог. «Естественно, мне следует заплатить».

Сидя рядом с симпатичной молодой женщиной, без умолку щебечущей, словно маленькая птичка, и мчась по автостраде Сеул — Инчхон, он впервые почувствовал удовольствие от того, что стал владельцем собственного автомобиля.

— О! Господин главный бухгалтер! Вы отличный водитель! Говорите, машину купили полгода назад, а водите как профессионал!

— А откуда ты узнала, что я купил машину шесть месяцев назад?

— Слышала от мисс Ким из отдела финансов… Мы изредка с нею встречаемся. От нее я слышала, что вы отца прошлой зимой похоронили. Кстати, она упоминала и о вашей операции по удалению аппендицита в прошлом месяце.

— Ничего себе разведка! И чему же я такой честью обязан?

— Ну вы же просто хороший человек!

— Ой-ой-ой! Так дальше дело не пойдет! Что ж, за ужин я заплачу, а ты не заставляй мое сердце биться так часто!

— А что там с сердцем, так уж прямо и бьется?

— Ну конечно! Молодая красотка расхваливает меня на все лады…

— А это, между прочим, не комплимент. Я вас и вправду считаю замечательным человеком!

Мисс Чон всю дорогу болтала без остановки. С ее слов, жених наврал про свое высшее образование и про то, что у него всего двое младших братьев, на самом деле их оказалось пятеро… Голос умной, обладающей блестящим чувством юмора молодой женщины казался Ким Инсику словно лучиком яркого солнца, радостной музыкой для ушей. Было совсем не жалко заплатить тридцать тысяч вон за хве из свежего палтуса, а вид аппетитно поглощающей все это мисс Чон ничего кроме умиления не вызывал. «Господи, так недолго и влюбиться…» Вспомнив о своей сорокадвухлетней жене, которая вечно жаловалась на нехватку денег, он с трудом подавил зарождающийся в его душе смутный порыв.

Около двенадцати ночи, высаживая мисс Чон недалеко от ее дома, Ким Инсик не смог удержаться и проговорил:

— Сегодня был удивительный вечер! Благодаря тебе аж до Инчхона скатался, свежего морского ветра вдохнул… Накопившейся усталости от работы — как не бывало! Как насчет того, чтобы изредка вот так проветриваться на ужин до Инчхона?

— Если только поужинать…

— Другого и быть не может. Только поужинать. Слушать тебя — одно удовольствие!

— Ну что ж, если так, давайте! Сегодня же пятница? Тогда поедем в пятницу на следующей неделе. Меня этот день устраивает. А как вам насчет каждой пятницы?

— Отлично! Раз в неделю по пятницам!

— Спасибо за ужин! До свидания!

— До следующей пятницы!

Когда наконец настала пятница следующей недели, у Ким Инсика с самого утра работа не ладилась, все валилось из рук. Он напрягался при каждом телефонном звонке, однако даже когда стрелка часов приблизилась к шести, миссис Чон так и не позвонила. Вместо этого к нему с унылым видом подошел директор по административной части и тихонько произнес:

— Господин главный бухгалтер! Мне нужно кое о чем с вами поговорить. Вы знакомы с девушкой по имени Чон?

Они спустились в чайную и сели за столик. Административный директор с еще более понурым видом начал разговор:

— Весьма пронырливая особа! Она себе выделила мужчин по дням недели: понедельник, вторник, среда, четверг, пятница… и всех на ужин раскручивала. И не на что-то там скромное… Ей дорогое сасими[28], или ребрышки, или уж на крайний случай шведский стол подавай! Если честно, после нескольких встреч у какого мужчины не потекут слюнки на большее, чем просто на ужин и приятную беседу. Так вот, если сделаешь такую попытку, то эта бесстыдница улетучивается, только ее и видели. Как подумаешь о потраченных деньгах за ужины, так в душе все начинает закипать.

— В каком смысле — «на большее»?..

— Ну на поцелуй, например…

— И что ты сделал, разозлившись?

— Ударил несколько раз в этот бесстыдный живот с едой, за которую я платил… От этого разрыв кишки случился… В больнице она сейчас…

— …Ты каким днем недели был?

— Понедельник. Эта стерва каждого по дням недели называла: господин Понедельник, Вторник… и так далее… Говорю вам — нынче нужно держать ухо востро с этими молодухами!

— Выходит, я был господином Пятницей… Эх ты, из-за какого-то ужина взъелся!

Ким Инсик пожурил коллегу, а сам про себя подумал, что и он на месте бедолаги поступил бы, скорее всего, точно так же. Если бы их встречи повторялись, то и он глотал бы слюнки, а не заполучив вожделенного, наверняка не сдержался и поколотил бы… Однако все это меркло по сравнению с тоской по голосу этой болтающей без умолку одинокой девушки, напоминающему ему то ли яркий лучик солнца, то ли милый щебет птички…

Дверь в пункт первой медицинской помощи открылась настежь. Студенты медуниверситета в насквозь промокших от пота и крови халатах, пошатываясь, почти бегом вносят тяжелые носилки. На носилках, извиваясь всем телом, лежит молодой человек в студенческой форме с кровавой пеной у рта.

— Тяжелое ранение. Куда его можно положить?

— Не хватает столов. Для начала несите его в палату тяжелобольных, вот сюда! — отвечает осипшим голосом медсестра и бежит перед носилками, показывая, куда нести, пот катит с нее градом.

Достаточно просторное помещение медпункта до отказа забито ранеными с огнестрельными ранениями, которых принесли раньше. Почти все они — студенты лет двадцати. Медпункт наполнен запахом пороха, исходящего от одежды раненых, кровью, льющейся из ран пострадавших, их душераздирающими криками и мучительными стонами, а также торопливыми движениями рук до предела измотанных врачей и медперсонала.

Без остановки раздающаяся полицейская пальба, которая словно пытается заглушить громкие крики, возгласы и пение толпы демонстрантов, так явственно слышится в стенах этого столичного военного госпиталя, что кажется, будто события разворачиваются прямо перед глазами.

— Ну что же делать-то! Боже мой! Раненые всё прибывают, а рук не хватает. Не хватает не только рук. Крови, крови не хватает, вот беда! Если раненых не убавится, то им останется умирать, даже не дождавшись переливания крови… А раненых-то еще, поди, много будет? — причитает медсестра, готовая вот-вот расплакаться…

Из операционной под белой простыней выносят умершего во время операции и тут же вносят другого пострадавшего.

— На операционном столе уже одиннадцать человек погибло. Из тех, кто уже прооперирован, выживут немногие. Есть и те, кто умерли, не дождавшись операции. Какое-то сумасшествие! Мир сошел с ума! Зачем демонстрации устраивать, зачем стрелять и убивать драгоценную молодость?! Все просто сошли с ума!

— Студенты не сумасшедшие… — с трудом выплевывает сквозь кровавую пену юноша, лежащий на носилках. — Нас в школе учили, что нельзя творить несправедливость. Поэтому мы и потребовали у тех, кто провел нечестные выборы, провести их снова справедливым способом… Только и всего лишь… Это не сумасшествие…

— Не разговаривайте! А то кровью изойдете… — не дает договорить раненому один из студентов мединститута, несущий носилки.

— Это один из инициаторов демонстрации? — спрашивает медсестра у медбрата. Лежащий на носилках юноша отрицательно качает головой. И продолжает:

— Школьный учебник — вот главный инициатор… Учебник, в котором написано черным по белому, что бесчестно закрывать глаза на творящиеся несправедливости!!!

— Прошу же вас, не разговаривайте! Кровь…

Палата тяжелобольных также наполнена криками и стонами. Туда один за другим прибывали новые раненые. Горячая кровь лилась, не переставая, пропитывая насквозь марлевые тампоны, просачиваясь на покрытые полиэтиленом простыни кроватей и стекая на доски пола.

Медбрат опять выбегает из палаты, а когда возвращается с бутылкой крови, тот молодой человек уже лежит почти без сознания. Пока медбрат занимается приготовлениями к переливанию, юноша вдруг приходит в сознание. И из последних сил, указывая на старшеклассника на соседней койке, просит медбрата:

— Крови, говорите, не хватает? Сначала перелейте тому человеку. А потом уж и мне…

— Пришло много добровольцев на сдачу крови. Всем достанется.

— Вот и хорошо! В любом случае, пусть сначала ему…

— Так учебник учит?

— Да, нас так учили… — шепчет, улыбаясь, юноша. По его просьбе медбрат вставляет иглу в вену на руке указанного раненого, снова подходит к кровати молодого человека и присматривается к бирке с именем пострадавшего: «Ким Чхихо, 22 года, Сеульский университет, факультет гуманитарных и естественных наук, кафедра математики, третий курс».

— В будущем вы, студент Ким Чхихо, непременно станете признанным профессором математики!

Но Ким Чхихо никогда не сможет стать профессором. В тот день 19 апреля 1960 года в 10 часов ночи он навеки закрыл глаза. О этот апрель! Месяц борцов за честность и справедливость.

Неужели у нее кто-то появился?

Когда он вдруг осознал, что в последнее время поведение жены изменилось, он стал рыться в памяти и обнаружил, что случилось это не вчера и не позавчера, а больше месяца назад. Просто до этого он был весь в работе, поэтому не имел возможности внимательно присмотреться к тому, как она выглядит и ведет себя.

Да и где уж там после десяти лет совместной жизни с двумя малышами-проказниками на руках, когда не за горами сорок лет, найдется время в деталях приглядываться к выражению лица или же поведению супруга, да и есть ли в этом необходимость? Разве в их ситуации может быть иначе, чем жить, доверяя друг другу, зная все сильные и слабые стороны? Даже если объединить усилия обоих супругов, порой не хватает времени и сил на то, чтобы достойно содержать дом да растить детей. Он уже давно перестал ожидать от жены проявления нежных чувств, думается, что и жене не стоит ожидать проявлений ласки и ежеминутной заботы по мелочам.

А может, именно из-за такого моего отношения жена и увлеклась кем-то на стороне? Если посмотреть в статьях еженедельных журналов о том, как у жен заводятся любовники, можно увидеть, что причина однозначно кроется в равнодушии мужа и однообразии супружеской жизни. Не следует думать: «О, только не у моей жены…» Не существует отдельной категории замужних женщин, пускающихся во все тяжкие. Увлечение — это такая штука, что, если создадутся предпосылки, любая женщина может поддаться искушению. Перед увлечением все равны, не играет никакой роли, беден ты или богат, умен или глуп, безвестен или знаменит, интеллигент или нет… И для того чтобы замужняя дама увлеклась кем-то на стороне, достаточно всего лишь одного — быть женщиной. А если к этому еще и прибавится равнодушие мужа и однообразие в семейной жизни, когда вчера, сегодня и завтра все время одинаковы и не происходит никаких всплесков, то…

С этой точки зрения выходит, что как раз наша семья под моим предводительством стопроцентно имеет налицо все эти тревожные симптомы.

На жалобу жены, что у нее ноет в правом виске, я реагирую примерно таким образом: мол, это признаки малокровия, сходи и купи лекарство… Частые болезни — это прерогатива детей. Хватает и того, что они постоянно недомогают. Родители не должны болеть. И я, и моя жена сами должны следить за своим здоровьем ради наших детей. Поэтому с такими убеждениями мне весьма трудно отреагировать каким-то более сердечным образом. А для жены тот факт, что я не только не пошел с ней вместе в больницу, но и ни разу даже не приложил руки к ее лбу, вполне достаточен для того чтобы сильно ее расстроить и даже вызвать ненависть…

Однажды весенним днем, когда вишня на школьном дворе уже отцвела, ко мне подошел ученик по имени Чонджин из параллельного класса. В тот момент я собирал свою школьную сумку после уроков. В первом классе высшей ступени мы с ним учились вместе, поэтому не скажешь, что я его не знал, однако приятелями, общающимися накоротке, нас тоже нельзя было назвать. В старших классах школы деление на своих и не своих проходит достаточно четко: те, кто хорошо учатся, общаются с себе подобными, а драчуны и задиры кучкуются между собой, и группки эти существуют довольно изолированно друг от друга. В этом смысле мы с Чонджином не могли стать друзьями. Он, будучи третьим сыном владельца магазина хлопчатобумажных тканей, относился к категории «ни то ни се», которая существовала лишь для того, чтобы пополнить ученический штат школы. Роста он был небольшого; по успеваемости его можно было поставить в конец списка — во время уроков он, затаив дыхание и спрятавшись в дальний угол, сидел тише мыши; а как наступала перемена, то с такими же, как и он, малорослыми охламонами скакал по столам и проказничал; в обеденное время ходил в лавку за сладостями; заглаживал складки на брюках и щеголял, выпуская ворот свитера наружу за воротник ученической формы; а еще трепался со сверстниками о старшеклассницах. В общем, отличники его к себе не брали, хулиганы тоже не принимали за своего — вот и выходило, что относился он к промежуточному сброду школы высшей ступени.

И вот этот самый тип подходит к самому старосте класса, то бишь ко мне — личности весьма рослой, и просит непременно уделить ему внимание, предлагая пойти вместе с ним в магазин после уроков…

— Зачем это?

— У меня есть к тебе просьба. Другие мне не помогут, тут проблема, с которой можешь справиться только ты!

Докучать человеку, который с начальных классов был все время старостой, — не самая лучшая тактика… Поди, попросит с домашкой по математике помочь, будет канючить, подумал я, но в магазин все же пришел. В уголке уже сидел, ожидая меня, Чонджин с заказанной горой булок на столе.

— Что за просьба?

— Съешь — и скажу.

Только после того, как я съел подчистую приготовленную им «взятку» и выпил целый чайник воды, он выложил свое дело: написать любовное письмо. Такая смехотворная просьба поступала ко мне уже не в первый раз. После того как в старших классах я занял первое место среди центральных школ средней и высшей ступени в написании стихов, ко мне несколько раз обращались ребята постарше, прося написать послание девушке, так что у меня уже был опыт сочинения любовных писем… Однако от сверстника подобный заказ поступил впервые.

Сочинение сердечных посланий вместо других приносило мне больше разочарований. Переписав частично содержание любовных писем из романов Ли Гвансу[30], я добавлял туда несколько строчек Соболя[31]. Получавшие мое творение инициаторы всей этой задумки восклицали, что это великолепно, а я про себя недоумевал, неужели этим плагиатом возможно завладеть сердцем девушки… Однако по прошествии некоторого времени до меня доходили слухи, что благодаря этому посланию роман удался, и я испытывал глубокое разочарование от женской глупости.

Я задавался вопросом, неужели эти существа женского пола настолько безмозглы, чтобы так легко поддаться очевидному обману неуспевающих учеников! Неужто добиться встречи с девушкой можно с такой невероятной легкостью! Переполненный чувством собственного достоинства благодаря своим успехам в учебе и к тому же испытавший разочарование по поводу «соединенных» мной парочек, я был уверен, что та умная, достойная моей любви девушка не может находиться среди этих провинциальных глупышек, а ждет меня где-то там, далеко-далеко, например в Сеуле…

Как бы там ни было, раз уж я съел гору булочек, из-за чувства ответственности я не мог не выслушать его просьбу, хотя тот факт, что он записывает у хозяйки магазина всю проеденную нами сумму в долг, изрядно меня покоробил.

— Для кого письмо?

— Хан Миок из старших классов женской школы, она на поезде приезжает в школу. Если все получится, я тебе ее покажу как-нибудь.

Среди немногочисленных учеников провинциальной школы вполне естественно быть в курсе хотя бы по слухам, кто есть кто: такой-то из такой-то школы — отличник, такая-то из женской школы — писаная красавица, и так далее… О красоте Хан Миок я тоже был наслышан.

— Это из-за нее-то Чханги и Сонсик за ножи хватались? Неужто так хороша?

— Куда там этим недотепам! По правде сказать, ее отец — мелкооптовый торговец, берущий в нашей лавке товар, и она иногда приходит вместе с отцом.

То, что мой невинный вопрос заставил его насторожиться и резко отреагировать, явно давая мне понять, что роман с Миок — событие, предначертанное ему самой судьбой, вызвало у меня отвращение. Меня буквально тошнит от того, как этот Чонджин и ему подобные типы, сидящие на уроке с пустыми, словно у протухших карасей, глазами, при виде смазливой девчонки тут же делают стойку и начинают посверкивать своими зенками. Для такого типа не было необходимости чрезмерно утруждать себя, перерывая романы Ли Гвансу.

«Невозможно словами выразить те ощущения, что переполняют мое сердце! Поэтому мне остается лишь процитировать несколько строчек из стихов, которые хоть частично могут передать все, что я чувствую. Надеюсь, это поможет Вам понять, что происходит в моей душе!»

К этому витиеватому вступлению я без всякого зазрения совести приплюсовал кучу таких известных стихотворений, как «Сколько бы ни звал ее по имени, но нет ответа» Соволя, «Где-то в глубине моего сердца» Ёнрана[32], «О! Мадонна! Приди ко мне!» Санхва[33] и тому подобное.

Хоть и двоечник, Чонджин все же смекнул, что я схалявничал, и, надувшись, с обидой проговорил:

— И что, это выгорит? Надо бы как-то поподробнее мои чувства передать…

— А я откуда знаю, что ты там чувствуешь? Тогда бы и писал сам!

— Если бы мог, так и не просил бы тебя!

— Если не можешь, то хотя бы на словах посвятил бы меня, что ты чувствуешь по отношению к этой Миок… Тогда бы я написал… И вообще, как бы хорошо ни было написано любовное письмо, ему далеко до этих выражений из стихов, так что не переживай, можешь спокойно отправлять. Только между нами, раньше меня старшаки тоже просили, и все подобные послания всегда били без промаха…

— Да ну? У всех получилось?

— Говорю же, девчонки еще те дуры!

— Ну ладно! Отправлю как есть, только уговор — обещай никому не говорить, что это твоих рук дело…

— Даже если будут заставлять признаться, не скажу… чтобы не позориться…

После этого случая у меня на слуху часто было имя Хан Миок, хотя я и не был особо заинтересован в предмете разговора. Я узнал, что она пользовалась огромной популярностью не только у пацанов из нашей школы, но у других ребят из центральных школ. И каждый раз, когда я слышал имя этой девушки, мне становилось любопытно, чем закончилась попытка Чонджина с тем написанным мною письмом. И даже не из-за того послания, а просто постепенно во мне все больше и больше просыпалось желание увидеть эту девушку своими глазами.

Чёрт побери! Какой же она должна быть красавицей, чтобы вызвать всю эту шумиху! Стоило закрасться мысли о том, что при первой возможности я хотел бы встретиться с ней, как я почувствовал какую-то непонятную досаду. Это было сожаление о том, что именно я ей написал послание от имени Чонджина и тем самым связал себя чувством долга, не смея проявлять к ней личный интерес и играя роль всего лишь сценического ассистента этого разгильдяя, ограничив донельзя свои возможности. Вот это и расстраивало больше всего: я единственный не могу воспользоваться правом, которым обладали все другие. Из-за этого я хотел с ней встретиться еще больше, в глубине души надеясь разочароваться.

Я все чаще стал приставать к Чонджину с вопросом, чем закончилась та эпопея с письмом. Иногда даже специально ходил в его класс, чтобы спросить об этом. И каждый раз слышал в ответ: «Разве бы она удостоила меня вниманием?» или же «Да я так, наудачу попробовал написать…» Он говорил это с таким выражением лица, будто бы вообще напрочь забыл, что было какое-то письмо… И мне оставалось только поражаться, что он отвечал не с разочарованием, а с нахальным видом. Если бы я был на его месте, то, не получив никакого ответа от девушки, в которую я влюблен, не смог бы сохранять такой невозмутимый вид. Однако когда среди учащихся постепенно стали распространяться слухи, сомневаться в достоверности которых не приходилось, я понял, что означало это самодовольное выражение лица Чонджина. Поговаривали, что у них серьезный роман.

— Эй! Ты чего врал-то мне, что у тебя ничего не вышло? Прикидывался, думая, что я отниму ее у тебя? — стал докапываться я до него, испытывая благородный гнев, словно меня подставили.

— Если честно, то да. Понятно, что ты бы победил… Сейчас у нас уже все серьезно, так что можно тебе открыться… Знаешь, на самом деле, Миок сказала, что влюблена в тебя, безответно… Зная это, я попросил написать то послание. Так как, выполнив просьбу, ты будешь обязан хранить тайну… Другие меня за соперника и не считали. Кто в нынешние времена поведется на какие-то там письма, разве только деревенские глупышки… Завтра я верну тебе его…

Я отыскал музыкальный салон недалеко от парка, где, по слухам, каждый вечер встречались Чонджин и Миок. Я так надеялся, что эта девушка окажется не красавицей и разочарует меня. Но… О! Она была действительно удивительно хороша! Судьба-злодейка слегка подвела меня… Когда эта парочка, хихикающая и заигрывающая друг с другом, вдруг обнаружила меня, взгляд Миок стал растерянным, и мне стоило огромных усилий сдержать досаду из-за того, что пришлось развернуться и уйти.

«Ежели попалась на удочку такого разгильдяя, как Чонджин, значит, ничего особенного она из себя не представляет…»

А та, что я мог полюбить, наверняка была где-то там, далеко-далеко в Сеуле…

Только «Bilan littéraire du XXе siècle[34]» была продана, остальные шесть стояли на полке. Я так спешил, моля в душе, чтобы все семь книг были на месте, а когда увидел, что, одной недостает, чуть не заплакал от обиды, однако что если бы и все остальные тоже купили… Будем считать, мне крупно повезло — смог вернуть хотя бы эти шесть…

Вчера утром, прижимая к груди, я принес эти книжки и всячески упрашивал хозяина лавки:

— Эти экземпляры невозможно купить даже за границей, где они были напечатаны, так как больше не издаются… Я их приобрел, экономя на обедах и транспорте… Наступили каникулы, а у меня нет денег на поезд, поэтому ничего не остается, как отдать их на продажу, так что слезно прошу! Из чувства сострадания, пожалуйста, выставьте их хоть чуть-чуть подороже!

Из-за этих упрашиваний хозяин лавки меня запомнил. И хотя он вернул их мне за большую сумму, чем я получил от него вчера, выражение лица у него было весьма недовольное. Скорее всего, потому что он рассчитывал сбыть их дороже. «Спасибо! Огромное спасибо!» — повторяя без остановки из опасения, что хозяин передумает отдавать их мне, я торопливо засунул книжки под мышку.

— Сказал, продаешь, чтобы билет купить, а сам, поди, все на выпивку спустил?

В ответ я заискивающим тоном объяснил, что, мол, вчера под вечер мне предложили место репетитора, поэтому на этих каникулах решил домой не ехать. А за книжками смог прийти благодаря тому, что мать будущего ученика сегодня утром любезно заплатила мне за месяц вперед. На это хозяин лавки посоветовал мне, раз завелись деньги, не изображать из себя бедняка, сияя дырками, а прежде всего купить в соседней лавке старьевщика какое-никакое пальто…

— Благодарю за совет! Только мне пока что не холодно… — пробормотал я и вышел из лавки букиниста.

На улице начался снегопад. Из-за падающих хлопьев Тондэмун[35] едва виднелся, словно его перенесли в туманную даль; трамвай был переполнен и как ни старался ехать быстрее, у него ничего не выходило, лишь только дребезжание усиливалось на полном ходу; какой-то старик высунул руку из окна и ловил ладонью снежинки; перед закусочной девчонка из прислуги с щипцами для угольных брикетов в руках безмолвно застыла, наблюдая, как снежные хлопья беснуются в темно-серой пелене.

В ожидании зеленого света на перекрестке улицы 5-я Чонно я случайно увидел Мин Сукхи — единственную девушку на нашей кафедре. В проезжающем такси она плотно прижала лицо к окну и рассеянно следила за падающими снежинками. То ли из-за снега, то ли еще из-за чего, но от ее обычного холодного и равнодушного вида, который она сохраняла в институте, ничего не осталось. Сразу после поступления некоторое время за ней ухлестывало немало ребят, однако кроме редких ответов на вопросы преподавателя она за целый день рта не открывала, поэтому из-за ее холодности никто не осмеливался заговорить с ней. Я же с самого начала не испытывал к ней никакого интереса. Только изредка пытался разглядеть в ее лице черты национальной героини, отдавшей жизнь за независимость Кореи, с тех пор как услышал досужие разговоры, что она доводится какой-то там внучатой родственницей царственной особы — королевы Мин.

Для меня не только Мин Сукхи, но и все остальные девушки-студентки не представляли абсолютно никакого интереса. Изъясняющиеся на сеульском диалекте, с равнодушным выражением лица, кажущиеся такими умными, прилежными и немногословными, все они только лишь отпугивали меня. Я уяснил для себя, что проявлять интерес к таким особам и пытаться заговорить с ними имеют право те, кто точно так же говорит по-сеульски, воображают себя взрослыми и заедают принесенный из дома перекус супом, который можно купить за двадцать вон в университетской столовой.

Однако, увидев ее не в университете, а на улице во время каникул среди незнакомых лиц, я был чрезвычайно рад. И словно последний дурак, стоял с глупой улыбкой на лице, разинув рот, пока такси, в котором она сидела, не затерялось в потоке других машин.

А когда она исчезла из виду, я вдруг пронзительно ощутил, что в этом огромном суматошном городе так мало тех, кто знает меня в лицо и по имени. Сколько наберется людей, кто, встретившись со мной на улице, поинтересуется, куда я иду. Несколько приятелей с кафедры, с кем я успел сблизиться в последнее время, да те однокашники из школы старшей ступени, вместе с которыми я приехал в столицу из наших родных мест и которые сейчас затерялись в этом громадном городе. Таким образом, шансы на то, чтобы встретить их на улице, сводились практически к нулю. Это я сам себя должен был постоянно спрашивать: «Куда идешь?» и каждое утро, просыпаясь, приветствовал сам себя: «Доброе утро!»

Миновав университетские ворота, я увидел, что хвойные деревья сада стоят, увенчанные тяжелыми шапками снега. Стоило подумать, что они напоминают рождественскую елку, как меня осенило, что завтра как раз канун Рождества. Подойдя к своей любимой скамейке, я стряхнул с нее снег и, присев, бессмысленным взглядом уставился на белые следы вырезанных вчера утром ножом букв своего имени на обложке книг, возвращенных из букинистической лавки. За ходьбой я не заметил, что подмораживает, и, почувствовав вдруг, как холод, проникнув сквозь толстую подошву армейских ботинок, охватывает все тело, был вынужден подняться и пойти к месту моего обитания.

Жилищем мне служила переделанная из лекционного зала комната, используемая в качестве кабинета для проведения заседаний студенческого совета и редколлегии университетской газеты. Благодаря молчаливому потворству сторожа и участников студсовета я имел возможность здесь ночевать. Свои вещи я мог хранить на нижней полке шкафчика, также мне разрешили пользоваться электрической плиткой с условием, что я не буду распространять сильных запахов, поэтому у меня была возможность готовить себе еду. Ночью, убрав чернильные приборы со столов, я сдвигал их и, постелив одеяло, спал на импровизированной кровати. Днем здесь толкалась куча народу, и я в комнате не появлялся. Изредка участники студсовета заявлялись поздно ночью изрядно подвыпившие и, отняв у меня одеяло, занимали мое спальное место. Иногда в этой комнате вообще устраивали пьяную пирушку, а случалось, что кто-нибудь тайком от сторожа приводил с собой то ли подругу, то ли проститутку (разобрать было трудно), с которой они и кувыркались всю ночь под моим одеялом. В такие ночи я выходил в сад, где, прослонявшись некоторое время и улучив удобный момент, украдкой пробирался в комнату и прямо в обуви пристраивался спать бочком на лавке.

С началом зимних каникул законные хозяева этого кабинета практически сюда не заглядывали, зато учащались визиты приятелей с моей кафедры. Были такие, кто заявлялся от нечего делать, когда было некуда податься, а были и те, кто приходил сюда, словно в какой-то загадочный тайник. В любом случае, я был только рад, что мог предоставить место для встреч целой ораве студентов. Видимо, многие из них очень даже завидовали мне, желторотому первокурснику, что может свободно пользоваться кабинетом студсовета. Если честно, один-два человека из числа моих знакомых действительно испытывали большие трудности с жильем, поэтому зависть их была понятна. Однако рисковать своим везением, предложив им остаться здесь со мной, я не собирался.

Поэтому с моей стороны было смелым поступком сделать исключение из правил и разрешить проводить здесь ночь, когда совсем уж некуда будет пойти, Юн Чонсопу, который ночевал то в комнате с пансионом у одного из друзей, то в съемной комнате у другого. И я был готов ко всему, так как последствия могли быть печальными. По словам одного из приятелей, у Юна в Сеуле есть великолепный дом, но даже если это и было правдой, видимо, существуют какие-то обстоятельства, в силу которых он вынужден был прозябать в таком положении, постоянно прося товарищей о помощи. Причем я был уверен, что вина за сложившуюся ситуацию полностью лежит на нем самом.

— Стоп! Высадите меня здесь, пожалуйста! — велел Тониль у въезда в жилой комплекс.

Жилой комплекс был весьма просторным, невозможно было охватить взглядом весь нескончаемый муравейник зданий, громоздящихся одно за другим. И из бесчисленных окон этих высоток лился яркий электрический свет, словно скопления звезд на ночном небе.

— В каком доме вы живете? Довезу прямо до подъезда…

Может, из-за того, что приятель, поймавший такси на Чонно, дал водителю авансом более чем двойную плату, тот старался уважить клиента. Так, по дороге, когда Тониль поинтересовался у него: «Наверное, после получения прав требуется немало времени, чтобы можно было работать таксистом?» — водитель, который мог бы ответить односложно, вежливо и в деталях рассказал об основных моментах: как нужно себя вести во время обучения и как удачно сдать экзамен, сколько стоит научиться водить машину и другие подробности.

Тониль еще подумал, что в его нынешних обстоятельствах выучиться управлению автомобилем и стать таксистом — это один из самых надежных способов заработка.

— Не стоит, спасибо. Отсюда недалеко, — проговорил он и, с великим трудом удерживая равновесие весьма опьяневшего тела, выбрался из машины.

— Всего доброго! Благодарю вас.

— Да, счастливого…

Дом Тониля, где под большой залог чонсэ[38] снимала квартиру его семья, находился не так уж и близко — почти в пятнадцати минутах ходьбы от главного въезда. По идее, стоило было бы доехать до самого подъезда на такси. Однако, хотя заплатил за поездку его приятель, охранник, бывший в курсе его невеселых обстоятельств, мог бы счесть Тониля ужасно безответственным транжирой, завидев, как тот подъезжает к дому на такси. Поэтому Тониль благоразумно отпустил таксиста у въезда и пошел до дома пешком.

Борясь с приступом гнева, госпожа Со сидела у стены, спрятав лицо в ладонях, когда истошно зазвонил телефон, стоящий недалеко от туалетного столика. Госпожа Со была разгневана из-за того, что «эта паршивка» пришла расплатиться с долгом, посчитав по шестипроцентной ставке, что совершенно расходилось с первоначальным уговором. И когда госпожа Со стала возмущаться, что они так не договаривались, эта стерва стала кричать, что даже ростовщики входят в положение, а она — госпожа Со, будучи прокурорской женой, готова за свои семь процентов удавиться. И с красным как рак лицом выкрикнув: «Да чтобы ты подохла после своих денежных махинаций!», швырнула на пол деньги и выскочила вон.

Ну не стерва ли… Когда занимала, все манерничала, закатывая глаза, говорила, что и десять процентов ей нипочем. А теперь, видите ли, подохни!.. «Да ее убить мало, дрянь этакую!» — бормоча так, госпожа Со подошла к яростно надрывающемуся телефону. Необъятный, словно глиняный кувшин для солений, зад госпожи Со, переживающей менопаузу, равномерно переваливался из стороны в сторону под подолом юбки.

— Это кто у телефона? Госпожа Со Мёнджу? — послышался в трубке женский голос.

— Да, а кто… с кем я говорю?.. — Госпожа Со не могла разобрать, чей это голос, поэтому замялась.

— Я — Окгён, Ли Окгён!

— Неужто ты?! Столько времени пролетело! Что там у тебя стряслось, что вздумала позвонить?

— Ты сейчас занята?

— Да вроде бы нет, а что? Есть чем похвастаться?

— Ты ведь помнишь парня по имени Чан Мину?

— Чан Мину? Спрашиваешь еще… А что с ним?

— Недавно я случайно встретилась с его сыном. Вижу, какой-то студент ожидает в приемной нашей больницы своей очереди и как две капли воды похож на Чан Мину! Ну я и спросила, а он и вправду оказался его сыном! Не поверишь — один в один, ну просто копия своего отца! Будто видишь перед собой того давнишнего Чан Мину! В три часа мы договорились встретиться с ним перед зданием Национальной ассамблеи. Не хочешь присоединиться?

— Ну ты даешь! Неужто до сих пор помнишь, как выглядел Чан Мину?!!

— А ты как думала! Как я могу его забыть, этого паршивца, что плевать хотел на мои чистые чувства и беззаветно любил лишь Со Мёнджу… Разве такое забудешь? Ха-ха-ха… Давай там, приоденься, припудри нос да подъезжай!

— Встретимся, а что дальше?

— Что-что… Хоть с тобой увижусь да поужинаю, раз уж такое дело…

— Ну ладно… в три, говоришь?

— Ага, перед ассамблеей, у бывшего Дворца культуры. Сейчас еще и двух нет, так что давай, подтягивайся, договорились?

Две машины почти одновременно заехали на стоянку парламента. Из каждой вылезли матроны среднего возраста. Госпожа Со Мёнджу с облегчением подумала: «Слава богу, что я надела белую кофточку чогори[43] из ткани рами!», увидев, что Ли Окгён в очках с серебряной оправой нарядилась в костюм изумрудного цвета. Потому что и она чуть было не выбрала одежду зеленого цвета…

Обе женщины для начала затараторили про то, что совсем не изменились. После чего стали по очереди жаловаться друг другу на житье-бытье. А под конец начали хвастаться своими отпрысками, получавшими образование в Штатах.

Так какое-то время они с приклеенными улыбками на губах обменивались дежурными приветствиями, изображая радость от встречи, пока наконец госпожа Ли не посмотрела на наручные часы, якобы только сейчас вспомнив о времени.

— Ну надо же, опаздывает на пятнадцать минут…

— Да если он в своего родителя пошел, то вечно опаздывать будет… — усмехнулась госпожа Со.

— Смотри-ка ты! То притворялась, что забыла все напрочь… а сама…

— Да ну тебя! Просто услышала имя Чан Мину, вот и всплыли в памяти некоторые моменты…

Говоря так, госпожа Со взглянула на здание парламента. Это был именно тот самый бывший Дворец культуры, где у нее разрывалось сердце от ревности, когда, сидя в зрительном зале, она наблюдала, как на сцене Чан Мину играл на скрипке, а Ли Окгён, как и сейчас, в очках в серебряной оправе, сотрясаясь всем телом, аккомпанировала на фортепиано.

— А что, все очень даже неплохо выглядело!..

— Да ну, Окгён чересчур уж усердствовала — черт-те что, а не музыкальное сопровождение…

Наверное, ей было приятно слышать эти слова от Чан Мину…

— О, вон он идет! — радостно проговорила госпожа Ли, тронув за руку госпожу Со.

Госпожа Со взглянула в направлении, куда смотрела госпожа Ли. Внезапно у нее защемило в груди… То ли от испуга, то ли от нахлынувших слез. Было такое чувство, что каким-то чудом ей преподнесли то, с чем она уже давно распрощалась, что-то давно забытое, что ускользнуло насовсем из ее рук… Растерянно глядя на приближавшегося к ним со стороны стоянки молодого человека с застенчивой улыбкой на губах, госпожа Со тихонько вскрикнула: «Ну надо же!» Показалось, сам Чан Мину шагает ей навстречу! А еще ей представилось, что она, как тогда давно, все та же стройненькая девушка из прошлого…

— Опаздываем, молодой человек! — не особо церемонясь, госпожа Ли сделала выговор стоящему в глубоком поклоне молодому человеку, словно бы это был ее сын. А госпожа Со, быстренько изобразив на лице улыбку, оглядела юношу с головы до пят. И в тот же момент она осознала реальность всего происходящего, вспомнив, что превратилась за это время в толстую, перевалившую за сорок лет тетку.

— Это госпожа Со, я уже говорила, что мы были друзьями вашего отца, — представила госпожа Ли подругу.

И как бы ни старалась госпожа Со прийти в себя, глядя на улыбающегося, склонившего голову в приветствии юношу, она не могла отделаться от наваждения, что перед ней Чан Мину. «Ну просто один в один!» — пронеслось у нее в голове.

— Куда бы нам пойти? — спросила госпожа Ли у госпожи Со.

— Дай подумать…

Госпожа Со не могла вот так с ходу вспомнить какое-нибудь тихое и уютное место. Раньше они были завсегдатаями местечка «Лесное капище» в районе Намсана. Однако…

— Как насчет Уолкер-хилла?

— Ну что ж… — проговорила госпожа Со.

— Если бы знала, что туда соберемся, не стала бы отправлять машину, — посетовала госпожа Ли.

— Я извиняюсь… — со слегка зардевшимся лицом осторожно вмешался сын Чан Мину. — У меня встреча на шесть назначена…

— Свидание, поди… — впервые обратилась госпожа Со к юноше.

— Нет.

— А что же тогда? — спросила госпожа Со, словно бы ей обязательно надо было услышать ответ.

— Дорогуша! Что ты ставишь в неудобное положение молодого человека? — с усмешкой поддела подругу госпожа Ли.

— Нет, ничего особенного, просто я подрабатываю репетиторством, — пояснил юноша.

Обеих особ такой ответ смутил, но они быстро стерли с лиц недоумевающее выражение.

— Трудно, поди, приходится без отца… — участливо спросила госпожа Ли.

— Я думаю, очень даже неплохо, что отец рано ушел из жизни. Стало намного легче жить, — будто отшучиваясь, проговорил юноша.

— Вы пообедали? — поинтересовалась госпожа Со у юноши.

— Да, спасибо, — проговорил молодой человек и потряс сумкой, из которой донеслось побрякивание пустой коробки от обеда. Увидя это, госпожа Со еще больше обрадовалась, когда поймала себя на том, что этот юноша даже характером походил на отца. Чан Мину, хотя и был сыном богача, терпеть не мог толстосумов…

Одновременно госпожа Со краем глаза заметила недовольную гримасу госпожи Ли Окгён, слушающей их диалог об обеде.

— Как насчет того, чтобы посидеть на крыше ресторана «Пандо-отель»[44]? — предложила она.

В действительности ее тон говорил не о том, что ей нужно их одобрение, в голосе прозвучало, что она уже все решила и следует беспрекословно идти за ней.

И так как госпожа Ли зашагала первой, им ничего не оставалось, как последовать ее примеру.

Все трое не проронили ни слова до тех пор, пока не оказались за столиком в ресторане, из окон которого Сеульская площадь была видна как на ладони. Пока они шли до ресторана, юноша по очереди поддерживал под руку то госпожу Ли, то госпожу Со, когда надо было переходить через дорогу. И каждый раз та, что оказывалась без кавалера, завидовала той, которой повезло больше. Обеим хотелось, чтобы молодой человек держал под руку только ее одну.

— Что будете кушать? — спросила госпожа Ли у юноши, когда к ним подошел официант.

— Что-то даже и не знаю… я в таком месте впервые… — со смущенной улыбкой ответил юноша.

— А давай выпьем чего-нибудь? — на этот раз госпожа Ли обратилась к подруге.

— Может, пива?

— Я лучше лимонаду… — скромно проговорила госпожа Со.

— Что так несерьезно?! — съехидничала госпожа Ли, а затем спросила у их спутника: — Вы хотите пива?

— Ну что ж, хорошо! Только немного, а то не смогу детей учить…

— Две бутылки пива и бутылку лимонада! — веселым и властным тоном обратилась госпожа Ли к официанту.

Все трое довольно долго сидели в полном молчании, от нечего делать разглаживая ладонями складки на скатерти, пока молодой человек наконец не догадался, что именно он, по-видимому, должен начать разговор, и не нарушил молчание:

— Я так понял, отец еще тот донжуан был?

Обе женщины, расплывшись в улыбках, в которых читалось «Да неужто?», посмотрели на юношу. А он в ответ только продолжал улыбаться.

— У вас есть девушка? — спросила госпожа Ли.

— Ой, наверняка есть, как же не быть! — встряла госпожа Со.

Парень, искоса поглядев на госпожу Со, только улыбнулся. И той вдруг показалось, что юноша больше симпатизирует именно ей, чем ее подруге. Словно как тогда, в прошлом Чан Мину больше нравилась она, чем Ли Окгён. Поэтому госпожа Со перехватила инициативу в беседе.

Как и тогда, двадцать лет назад, в лесу на горе Намсан, в окрестностях японского святилища она поддержала в разговоре Чан Мину, вступившегося за бедного и скромного товарища, так и сейчас она заговорила тоном, обличающим нынешних жителей Сеула в желании пошиковать и пофорсить, затрагивая темы, почерпнутые из газет, о социальных пороках общества. От нее не ускользнуло то, с каким насмешливым видом, говорящим: «Ну ты посмотри-ка на нее! Сейчас просто со смеху помру!» — косится на нее подруга. Однако ее это не слишком задевало благодаря поддакиванию молодого собеседника, который постоянно кивал головой в такт ее словам и помогал подобрать слова, когда она не могла найти нужного выражения, уточняя: «Вы имеете в виду то-то и то-то…»

И даже когда госпожа Ли Окгён с непритворным ехидством произнесла: «Вам бы, мисс Со Мёнджу, свою кандидатуру в члены парламента выдвинуть не помешало!» — госпожа Со никак не отреагировала, так как в это время с головой окунулась в минувшие времена, думая о том, насколько сильно она любила Чан Мину и что это был роман, вспоминать о котором не зазорно… Ее сердце было переполнено восторгом, что вот здесь и сейчас она слышит его голос, и его лицо совсем даже не изменилось, и она словно вернулась в прошлое, на двадцать лет назад…

И как раз тогда, когда госпожа Ли отлучилась, чтобы сходить в туалет, госпожа Со, оставшись с юношей наедине, непременно хотела ему сказать о том, что хочет оказать ему хоть какую-то поддержку. И с тревогой в сердце от того, что подруга очень скоро вернется, она усиленно размышляла, чем и как она может помочь. В свое время она поддерживала Чан Мину, как могла, находясь с ним рядом и утопая в его объятиях… когда-то давно… а теперь это невозможно. Но что же, что же сделать? Как же быть?.. Мысли бесперебойно менялись в ее голове.

Наконец госпожа Со решила, что сказать этому симпатичному молодому человеку.

— Какой бы суммой ежемесячно я могла бы поддержать вас? Хоть на учебники будет…

Молодой человек не отказался, даже наоборот, он резво вскочил с места и, глубоко кланяясь, проговорил:

— Премного благодарен! Моя мама очень обрадуется.

Улыбка с лица госпожи Со постепенно сползла… Она перевела взгляд на окно. В небе над королевским дворцом Токсугун[45] показалась черная туча.

Как ни странно, она не могла избавиться от закравшейся вдруг мысли, что Чан Мину был всего лишь жалким хвастуном и бахвалом и попросту гадким человечишкой…

Проводив мужа, Хеён в такси по дороге из аэропорта все никак не могла подавить в себе закравшееся чувство обиды. Завтра у нее день рождения. Ей исполняется ровно двадцать семь лет. А муж, похоже, об этом совсем позабыл. Если бы он сказал что-то вроде: «Прости, что меня не будет рядом в такой знаменательный день, мне очень жаль…» Скажи он так, было бы ясно, по крайней мере, что он вообще помнит об этом событии.

Хотя чего от него ожидать… С тех пор, как они поженились, прошло уже два дня рождения, и ни об одном из них муж сам не вспомнил. В первый год их совместной жизни, увидев тток, что загодя послала ее мать к праздничному столу на именины дочери, он спросил: «Слушай, так у тебя завтра день рождения, что ли?» А во второй раз она сама, как ни в чем не бывало, спросила у собирающегося на работу мужа:

— Вы сегодня поздно будете?

— Даже не знаю, на работе будет видно, а что?

— Как насчет поужинать в ресторане?

— Почему бы и нет. А что, тебе хочется чего-то особенного?

— Да нет, особо ничего не хочется, просто…

— Погоди! Ты, случайно, не беременна?

— Да нет же, вообще-то, сегодня — мой день рождения…

— А! Вот оно что! Прости, пожалуйста, я виноват! И все-таки ты нехорошо поступила! Ты же знаешь, что я вечно все забываю… Могла хотя бы намекнуть мне вчера, я бы и подарок приготовил…

— Неужели не можете запомнить день рождения единственной жены, который бывает только раз в году?!

— Правда, прости… Голова забита делами фирмы, ты уж постарайся меня понять… В следующий раз ты все же заранее…

— Как же я сама буду заикаться про свой день рождения? Что мне, самой напрашиваться на поздравления?

— Ладно, хорошо. Я запомню, что второго октября — день рождения Чон Хеён!

— …Сразу после Дня армии и прямо перед Днем основания государства!

— Вот оно как! Оказывается, очень даже легко запомнить!

Так все и было…

Однако в этот раз мужу еще легче было позабыть о ее дне рождения, так как он впервые летел в заграничное путешествие. Пускай это была командировка по делам фирмы, тем не менее перед месячной поездкой, в которой предполагалось объехать Америку и Европу, муж был сильно возбужден и действительно очень занят приготовлениями. Среди мужей подруг Хеён были такие, что путешествовали по заграницам гораздо чаще, чем по Корее, чему она весьма завидовала, теперь у нее тоже появился повод погордиться: ее муж наконец принадлежит к их числу! В связи с этим и она вслед за супругом находилась в возбужденном состоянии, поэтому была готова на сей раз простить ему его забывчивость и не обмолвилась об этом ни словом. Все это так, однако, даже исчезая за дверью накопителя аэропорта, как же он все-таки мог ни одним словечком не заикнуться о таком важном для нее дне!

И даже свекровь, сидящая рядом в такси, не проявила никакого интереса к именинам своей младшей невестки. Единственное, что Хеён услышала от нее, было следующее:

— Ты, поди, боишься одна-то оставаться, так что я с завтрашнего дня переберусь к вам домой!

Эти слова совсем не обрадовали, даже, наоборот, у нее создалось впечатление, что ей не доверяют, и что в отсутствие мужа она будто бы начнет вести распутный образ жизни, отчего за ней надо приглядывать.

— Дело в том… моя мама сказала, что приедет ко мне на это время… — Вылетело у нее случайно… и было неправдой. Эта ненамеренная ложь вырвалась у нее вдруг от осознания, что на этом свете кроме родной матери о ее дне рождения больше никто не помнит, и даже сварить именинного супа из морских водорослей больше некому… Нет, конечно, у нее и раньше были такие мысли, что хорошо бы в отсутствие мужа забрать к себе на это время маму и пожить вместе. Так или иначе, предложение свекрови скрасить ее одиночество не вызвало в ней никакого воодушевления…

— Да неужели? Ну тогда, если ты не против, я со своими приятельницами съезжу на несколько дней полюбоваться золотой листвой на гору Нэджансан[46]…

У Хеён полегчало на душе от такого прохладного отношения тещи. Она и вправду вознамерилась позвать маму, однако когда на следующее утро спозаранку, пока Хеён еще нежилась в постели, задребезжал телефон — это звонила мама с предложением:

— Ну что, у тебя ведь сегодня день рождения, хочешь, приеду и хоть супчика тебе сварю именинного?

Хеён такое внимание показалось лишним. Впервые за долгое время она осталась одна, отчего было легко и спокойно, как когда-то в девичью пору. Все это время она не осознавала, что каким бы приятным дополнением ни являлся муж, все равно это был определенный груз забот, а сейчас ей так свободно, и на душе так легко, поэтому она мягко отказала матери:

— Да не надо, мама! Подружки хотели меня поздравить вечером…

И хотя у нее еще не было никакой договоренности по поводу совместных посиделок, стоило ей позвонить, как набежала бы целая толпа бывших одноклассниц по женской школе.

Многие из них от скуки не знали, куда себя девать, и только и ждали предлога, чтобы сбежать из дому. «А что, может, и вправду назвать подружек и впервые за долгое время посидеть в свое удовольствие и поболтать от души?» — подумалось ей.

Однако после того, как она вволю полентяйничала в кровати, а затем около десяти часов встала, выпила стакан молока, умылась и, сев перед туалетным столиком, стала приводить себя в порядок, вдруг ни с того ни с сего позвонил Сечоль. И хотя прошло уже четыре года с тех пор, как они виделись в последний раз, она сразу же по голосу определила, что это он. Хеён вдруг застыла на месте, в сердце что-то дрогнуло. Позвонил тот, кому совсем не следовало этого делать.

— Это Хеён?

— Кто говорит?

Хеён специально сделала вид, что не узнала, чтобы немного успокоиться и дать понять, что напрочь забыла даже его голос.

— Это я, Сечоль!

— Вот это да! Какими судьбами?

— Прими запоздалые поздравления со свадьбой…

— Спасибо.

— Я все это время в Саудовской Аравии был. На месяц отпуск дали, вчера только приехал.

— Вот оно что!

— Я знаю, что мне не следовало звонить, но сегодня у тебя день рождения, поэтому я просто хотел поздравить тебя: «Хэппи бездэй ту ю!»

«Надо же, он не забыл мой день рождения!» — У Хеён защипало в носу и на глаза навернулись слезы. Сечоль бегал за ней с самого ее поступления в институт. И если бы он был чуть выше ростом и чуть симпатичнее, и семья у него была бы посолиднее, то она вполне могла выйти за него замуж. Она прекрасно знала, что он был искренен в своих чувствах, но вот принять его в качестве своей будущей половины она все как-то не решалась. А он считал ее своей возлюбленной после того, как она несколько раз приносила в его арендованную комнату кимчи[47] и кое-какие закуски к рису. Однако, пока он был в армии, Хеён вышла замуж за своего нынешнего мужа. Нельзя сказать, что она совсем уж не испытывала жалости к Сечолю за причиненную ему боль, но все же была уверена, что одного сочувствия для такого важного события всей жизни, как свадьба, недостаточно. Да и в любом случае муж ей нравился больше, чем Сечоль!

Однако она испытывала смешанные чувства: и благодарность, и удивление, что этот мужчина по другую сторону провода до сих пор помнит про ее день рождения!

— Как это вы до сих пор не забыли…

— Его же легко запомнить: прямо между Днем армии и Днем основания государства!

«Вот именно! Не так уж и трудно запомнить… Однако собственный муж уже в третий раз умудрился забыть про такие простые вещи!» У нее перехватило горло, и чуть не хлынули слезы.

— Ты помнишь, как мы на праздники в твой день рождения вместе с сокурсниками ездили на Сораксан любоваться осенним пейзажем?..

Слушая Сечоля, Хеён впервые в своей супружеской жизни рассердилась на мужа и, едва сдерживая слезы, отказалась от предложения Сечоля пообедать вместе, холодно отрезав:

— Я сегодня с мужем в честь дня рождения еду в горы Нэджансан, так что приезжайте к нам в гости как-нибудь в следующий раз! Желаю удачи на службе!

Хегён — молодая домохозяйка, живущая в Сеуле. Довольно милая, даже симпатичная, но жадная до жизни и вечно всем недовольная особа. Ее муж-добряк исполняет все ее прихоти:

— Давайте и мы будем жить отдельно от родителей! А то не жизнь, а сплошные запреты…

— Мне тоже нужна помощница по дому! А то за этими двумя шалунами только глаз да глаз — и накорми, и убери, и постирай… Спина отваливается, на ногах еле держусь…

— Давайте переедем в благоустроенную квартиру! Говорят, это и удобнее, и как-то поприличнее будет…

— Я тоже хочу, как подруги, походить на курсы икебаны!

Муж посодействовал не только тому, чтобы жена училась икебане, но и послал ее на курсы живописи.

— Нынче многие увлекаются коллекционированием антиквариата. Давайте и мы тоже чего-нибудь прикупим?

Муж купил огромный комод, понравившийся жене.

Его тоже обрадовало это приобретение: комод был без особых изысков, просто украшен металлическими заклепками и смотрелся очень даже солидно, как и подобает старинному предмету ручной работы традиционной Кореи.

Прошло около месяца после покупки комода, как однажды ночью случилось странное событие. Муж был в загранкомандировке, дети с домработницей спали в другой комнате. Хегён же не могла заснуть, думая о недавней ссоре с мужем. Повздорили они из-за ее последнего увлечения игрой в хватху[48]. Среди соседок — мающихся от безделья домохозяек многоквартирных домов — эта карточная игра получила большое распространение. А Хегён — такая женщина, которой не хочется отставать от других ни в чем. Однако ж щедрый и великодушный во всем остальном супруг на этот раз был категорически против и раскипятился не на шутку:

— Я не могу назвать порядочной женой ту, что, бросив детей на домработницу, уходит играть в карты!

Перед ее глазами всплыло раскрасневшееся от гнева лицо мужа, когда он пытался отговорить ее. А в это время ящик комода стал выдвигаться сам собой, и оттуда появилась женщина с бледным лицом. Хегён так перепугалась, что у нее перехватило дыхание.

Вылезшая из комода женщина была ровесницей Хегён, очень даже миловидная, однако ж вид ее был весьма убог: на ней был перепачканный в грязи ханбок из конопляного холста. Женщина легкими шагами подошла к трясущейся от страха Хегён, мягко взяла ее за руку и, слегка улыбаясь уголками губ, проговорила:

— Я дух женщины, умершей сто пятьдесят лет назад, но прошу вас, не бойтесь меня! Этот комод — мое приданое к свадьбе, которое приготовили мои родители. Вы — женщина, и поймете, как любимы и дороги те вещи, которые мы забираем в новую семью из своего родного дома, потому что они содержат в себе все мечты и ожидания молодой девушки, выходящей замуж, а также все родительское тепло и любовь. Вот из-за этой привязанности я ничего не могу с собой поделать и даже после смерти следую за этим комодом. Кстати, прошу вас, выслушайте историю моей супружеской жизни! Тогда все так жили. На рассвете с первыми петухами надо было встать и наносить воды, приготовить риса на все большое семейство, днем — работа в поле, а вечером садишься ткать… Так что побыть с любимым мужем и детьми времени почти и не оставалось — только мельком, когда уже надо ложиться спать. И все же я была счастлива. Муж, бывало, обнимет крепко-крепко и спросит: «Устала, родная?», от этих слов вся усталость длинного дня улетучивалась без остатка. Вы тоже попробуйте поработать до ломоты в ногах! Любовь только у тех супругов бывает, кто работает не покладая рук. Не играйте вы в эти дурацкие карты! Вы не представляете, как плакал муж, когда я потеряла много крови при третьих родах и умерла…

Когда муж вернулся из командировки, он обнаружил, что Хегён, уволив домработницу, усердно занимается домашними делами!

Как-то поздней осенью, ночью, в деревне Хванчхон родился бычок.

В тот вечер жители деревеньки как обычно, рано поужинав, легли спать, однако заснуть им не удалось из-за мычания коров, которые в ту ночь, будто сговорившись, по очереди издавали протяжное «Му-у-у-у!». Это было мычание в знак поддержки. Услышав стоны телившейся коровы, все остальные, то из одного, то из другого дома, решили поддержать своим мычанием рожающую в муках мать: «Мужайся!» Однако у деревенских жителей в ту и без того небывало темную ночь с леденящим ветром это непрекращающееся мычание вызывало беспокойство и смятение, сея в душе тревогу…

— Видать, еще тот крепыш народится!

— А может, и вообще двойня?

— Ну, теперь дом Пхаттори разбогатеет! Ежели обе вновь народившиеся окажутся телками!

Так перешептывались под одеялами соседи Пхаттори.

Однако появился на свет всего лишь бычок. Лица деда и отца, выходящих из коровника, после того как они наведались посмотреть, что и как, особой радости не выражали. Телочки ценились дороже благодаря тому, что могли народить потомство. И только бабушка пожурила:

— И чего вы цыкаете? Так глядишь, и беду накликать можно. Что есть, тому и радоваться надо, а то и того не будет… Что, по-вашему, бычок уже и не скот?

И, проворно налив в плошку чистой предрассветной воды из колодца, водрузила ее на маленький столик у входа в коровник, села на корточки и начала молиться трем духам, отвечавшим за продолжение потомства.

Братьям Пхаттори жуть как хотелось посмотреть на вновь народившегося бычка, но из-за наказа старших дождаться завтрашнего дня пришлось погасить этот порыв, и они, сидя на деревянном полу, придумывали имя новому члену семьи. Младший Пхаттори, слушая жалостное мычание, доносившееся из коровника, воскликнул:

— Вишь, че говорит-то — Умма! Мычит, что зовут его Уммой… Слышали? Вот только что сам себя так и назвал!

Так и стал теленок Уммой.

В коровнике мать тщательно облизывала все тело бычка. Корова вкладывала всю свою любовь в этот процесс: там, где она ласково проводила шершавым языком, нежный пушок под светом керосинки блестел как шелк. После того как мать всего его вылизала, Умма попытался встать, упершись четырьмя тонюсенькими, еще не окрепшими ножками в землю. Однако ж ему еще не хватало силенок, и он беспомощно оседал обратно. Мать-корова, глядя на то, как сразу после рождения он пытается встать на ноги, с гордостью наблюдала за ним полуприкрытыми глазами. В то же самое время она не могла поверить, что из ее тела, с вечно налипшей грязью и постоянно сидящими назойливыми мухами, с продырявленными ноздрями, в которые продето ильмовое кольцо, могло народиться такое чистое и прелестное дитя! Появление на свет Уммы стало очень радостным событием в ее жизни, он был для нее самой большой гордостью, ее бесценным сокровищем.

Она думала, что в будущем он, конечно же, станет замечательным быком, и поэтому решила для себя, что надо приложить все усилия, чтобы поставить его на ноги. Однако она не знала, что значит большое будущее для бычка и что значит воспитать его как полагается…

Скользыш — симпатичное маленькое белое мыльце. Место рождения, само собой разумеется, — мыловаренный завод. Вложив всю душу, люди из разных составляющих произвели на свет малыша-скользыша и подобных ему.

Выпрыгнув из заливочной формы, в которой мыло остужают, Скользыш начал разглядывать свое маленькое белое красивое тело.

— Кто мы?

— И вправду, кто же мы такие?

Вслед за Скользышом и другие мыльца, выпрыгнувшие из охладительных форм, тоже с любопытством стали оглядываться.

— Кто мы, что люди с такой любовью сделали нас?

Когда Скользыш переспросил еще раз, откуда-то раздалось:

— Мы — мыло!

Оглянувшись на голос, Скользыш увидел, что это проговорило ужасно большое, некрасивое мыло.

— Что значит «мыло»? — спросил Скользыш.

— Нас называют мылом. Мы появились на этот свет, чтобы начисто смывать грязь.

— Вы-то, быть может, и мыло, а я, видимо, нет. Ведь вы такой большой, желтый и некрасивый, а я такой маленький, белый и симпатичный?

— Каким бы ты красавцем ни был, ты все равно мыло. Я хозяйственное — для стирки, а ты — туалетное мыло.

— Туалетное мыло?

— Я родился для того, чтобы отстирывать запачканную одежду людей, а ты нужен для того, чтобы смывать с людских лиц и тел грязь.

— А что значит «смывать грязь»?

Но ответа он не услышал — вдруг подошли люди и унесли Скользыша и его приятелей в другое место. После чего нарядили Скользыша в бумагу с красивым рисунком и поместили в большую коробку. А немного погодя приехала машина и забрала эти коробки с собой.

В несущейся машине Скользыш сказал своему соседу:

— Интересно, куда это нас везут?

— И действительно, куда бы это?

— Все равно здорово, ведь скажи? Катимся на всех скоростях в машине.

— И вправду, дух захватывает!

— А давайте петь!

— Точно! Давайте все вместе запоем!

Малыши-скользыши открыли свои милые ротики и весело запели хором.

Однако вскоре сдружившимся в пути малышам пришлось расстаться, потому что люди небольшими партиями забирали приятелей нашего Скользыша и куда-то уносили.

Скользыш тоже, пройдя через руки нескольких людей, в конце концов оказался в мыльнице общественной бани. Другие туалетные мыльца, что оказались там раньше, радостно приветствовали его.

— Привет! Ух ты! А ты красивее, чем мы!

— Спасибо. Меня зовут Скользыш. Надеюсь, мы сможем подружиться…

— Ну конечно! Конечно, нам надо держаться дружно! Ведь не так уж и долго нам быть вместе…

— Снова расставаться? Я и без того опечален, что пришлось разлучиться с моими прежними приятелями…

— А ты как думал?! Ведь нам судьбой предназначено расставаться…

— Предназначено судьбой?!

Но не успел Скользыш выслушать ответ, как подошел огромный лохматый человек и, подхватив мыло, что так вежливо все разъясняло малышу, направился в помывочную комнату. Это обходительное мыло в лапе этого мужчины со слезами в голосе крикнуло напоследок:

— Бай-бай, Скользыш! Увидимся в другой жизни!

— До свиданья, дяденька! Счастливого вам пути!

Скользышу было ужасно грустно, что пришлось расстаться с этим добрым мылом, и он расплакался.

Однако это были только цветочки. Другое мыло по соседству сказало:

— Скользышом, говоришь, тебя зовут? Ты, похоже, еще не знаешь, чем мы занимаемся? Посмотри туда!

Он глянул в ту сторону. А там, за стеклом, происходило нечто ужасное. То дядечка-мыло, которое только что унесли, превращалось в белую пену на теле того мохнатого мужчины и постепенно исчезало. Так оно становилось все меньше и меньше, а потом вообще превратилось в облако пены и исчезло с концами. А затем пена вместе с водой утекла в канализационный сток.

— Ой-ой-ой! Дяденька! — заголосил Скользыш. — Это и называется — смывать грязь?!

— Да, именно это и есть — помогать людям отмываться от грязи! Так, смыливая наши тела, они и моются! Правда, здорово?!

— О нет, я не хочу так! Не хочу! Я ведь такой красивый… И вот я должен исчезнуть, превратившись в белоснежную пену? И зачем я только родился мылом на этот свет? Почему не вон той мусорной корзиной или чайником… Я хочу убежать… Слышите, дяденька! Я сбегу!

— Что? Так уж не хочется? Ну хорошо, тогда убегай! Однако, как ни бегай, ты все равно мыло, а не мусорная корзина. Знаешь, какое достойное дело жертвовать нашими телами ради того, чтобы люди смывали с себя грязь и не болели разными болезнями!

— А я все равно не хочу! Я не хочу умирать!

Пока Скользыш горестно плакал, люди одно за другим брали мыльца, которые лежали по соседству, и Скользыш остался в полном одиночестве.

Сквозь слезы Скользыш видел, как в помывочной мыла без единой жалобы превращались в пену, смыливая свое тело, и в конце концов исчезали…

Глядя на их мужество, Скользыш тоже постепенно успокоился.

— Ну что же, да! Я — мыло! Мыло, без всякого сомнения! Я тоже буду смыливаться, превращаясь в пену. И тогда я, может быть, смогу встретиться где-то там, в сточной канализации, с теми добрыми дядечками-мылами и моими прежними друзьями!

Когда подошел человек и взял в руку Скользыша, он совсем не плакал. Он закрыл глаза и крепко сжал зубы.

Впервые Суги встретилась с той вороной в четыре года. Тогда она жила в деревне, на берегу большой реки. Мамины волосы разлетались в разные стороны на вечернем ветру, а речная гладь отливала золотом в лучах закатного солнца.

Мама плакала навзрыд, а вслед за ней безудержно заплакала и Суги.

— Я ненавижу тебя, папа! — прокричала Суги, но, видимо, маме от этого легче не стало, она все так же продолжала плакать.

Вернувшийся после долгого отсутствия отец избил маму. И она ступила в воды реки.

— Мама, не надо, я боюсь! — закричала Суги.

Мама зарыдала еще громче и, повернув к берегу, сняла Суги со спины. После чего опять вошла в отливающую золотом воду. Мама что-то крикнула напоследок, но этот крик слился воедино с криком вороны, сидящей на ветке хурмы. Суги тоже что-то выкрикнула, и ее голос тоже слился с карканьем вороны. И как только голова матери скрылась под водой, теперь и на самом деле послышалось хлопанье крыльев, и огромная черная ворона села прямо перед Суги и довольно насмешливо каркнула:

— Кар-р! Теперь вместо мамы я буду присматривать за тобой.

В третьем классе начальной школы одна девчонка по имени Ёни время от времени изводила Суги:

— А у нее, говорят, мам несколько… А папа у нее — Дон Жуан, ходит направо и налево…

Из-за этой Ёни Суги даже в школу не хотела ходить.

Однажды она специально сделала вид перед отцом, что идет в школу, а сама пошла на гору. Она копала корешки, как вдруг прилетела та ворона.

— Кар-р! Я проучу эту Ёни!

— Как?

— Сброшу ее с качелей, кар-р!

Ёни славилась в школе тем, что лучше и выше всех качалась на качелях. Она, бывало, сразу по приходу в школу забиралась на них. Качели были привязаны к ветке высокого платана. Ворона подхватила в клюв нож, которым Суги откапывала корешки, взлетела на дерево и чуть-чуть подрезала веревку. На следующее утро залезшая на качели Ёни упала с высоты на землю и стала калекой. Правда, Суги это совсем не обрадовало. Наоборот, ее это напугало. Поэтому она сказала вороне:

— Ты мне не нравишься! Больше не появляйся мне на глаза!

Когда Суги окончила начальную школу, их семья переехала в Сеул. Отец Суги заработал много денег, и они разбогатели. Во время учебы в старших классах к Суги приходил в качестве репетитора один молодой человек.

Весь день напролет Суги ждала, когда он придет. И даже во время урока она только и делала, что, не отрывая взгляда, рассеянно смотрела на его лицо.

— Как только ты станешь студенткой, можно будет спокойно завести роман, и тогда мы задружим со спокойной совестью.

Суги твердо верила его словам. И действительно, когда она сдала вступительные экзамены и ее приняли в институт, он и вправду крепко обнял ее и расцеловал. Суги, уткнувшись головой ему в грудь, плакала от счастья.

Но однажды до нее долетели слухи, что он собирается жениться на другой. Это оказалось правдой.

Прилетела ворона Суги.

— Кар-р! Нельзя это так оставлять!

— А что тут поделаешь? Нет, оставь его в покое, пусть женится на другой!

— Кар-р! Доверь это дело мне, я все устрою! Кар-р!

— Только не причини ему вреда, не делай так, чтобы ему было больно!

Но когда ворона прилетела, в своем огромном окровавленном клюве она держала сердце этого молодого человека. Суги безудержно зарыдала.

Легкая рябь реки переливалась золотом. Вечерний ветерок ворошил волосы Суги.

— Кар-р!

Изо рта Суги в небо вылетела ворона.

Когда и где он встретится с Чонхи? Куда бы ни направлялся Ёнхо, этот вопрос непрерывно мучил его. Шел ли он с приятелями в бар, или по дороге на работу, или когда с рюкзаком за плечами поднимался в горы — этот вопрос повсюду преследовал его. Он был из серии: «Интересно, в каком возрасте, где и как я умру?» или же «Что будет со мной через десять лет?» И, как это ни печально, в данную минуту на него невозможно было найти ответа.

Чтобы разрешить эту проблему, он не засиживался дома, а шатался невесть где и даже заработал себе прозвище Бродяга! Где же и как он встретится с Чонхи? Может быть, именно сегодня в универмаге Мидопха[50]? Или на улице? Или на рынке Намдэмун[51]? Однако прошло уже четыре года с тех пор, как он в последний раз виделся с Чонхи, а встретиться вновь никак не удавалось. Ему даже порой казалось, что ее вообще нет в Сеуле. Кто знает, может, ее муж работает в провинции? Однако Ёнхо не пытался разузнать, живет она в Сеуле или же в глубинке… Не потому, что ему было лень. Если задаться целью, то наверняка существует способ выяснить это. Например, найти в телефонном справочнике имя отца Чонхи, тогда он узнает номер телефона ее родительского дома, после чего можно попросить, например, сотрудницу фирмы представиться подругой Чонхи и выяснить, где сейчас та проживает…

Тем не менее Ёнхо не хотел идти таким простым путем, потому что в самом этом подходе содержался какой-то пошлый элемент. Было ощущение, что таким образом он оскорбит глубокое чувство любви, которое связывало их с Чонхи. Нет, даже так: если он воспользуется этим способом, то как будто признает тот факт, что Чонхи — дочь другого человека и уже жена другого мужчины и принадлежит ему душой и телом, и вообще, что она уже превратилась в совершенно другую женщину. Чего бы он добился таким образом? Он прекрасно понимал, что тем самым лишь столкнется с жестокой реальностью, в которой он, в конце концов, для Чонхи абсолютно никто. И нужно повстречаться с ней тогда, когда она явится не кем-то другим, а сама собой. Не чья-то дочь, не чья-то жена. А всего лишь Чонхи сама по себе! Та, которую когда-то в прошлом так хорошо знал и любил Ёнхо!

Ну а теперь давайте представим, что он встретил эту самую Чонхи, образ которой хранит в своей памяти. А что будет дальше? Однако у Ёнхо не было никаких мыслей по этому поводу… Единственное, что приходило ему на ум, так это то, что при встрече с ней он не оторвет от нее глаз.

Как-то раз Ёнхо признался своему другу, что у него творится на сердце и как он хочет встретиться со своей старой любовью.

— Как думаешь, для кого больше характерно долго хранить в сердце воспоминания и тоску по первой любви: для мужчин или для женщин?

— Конечно же, этим больше страдают мужчины! Женщины забудут все начисто во время свадебного путешествия с мужем… Если вдруг и попадется такая, что даже после этого еще будет помнить, то после рождения ребенка она точно все выкинет из головы…

— Думаешь?

— Считай, что это сказал Конфуций! Все это случалось уже сто раз… У моей женушки тоже была первая любовь не на жизнь, а на смерть. Когда ее родители против воли за меня замуж выдать собирались, что она только не вытворяла: и лекарство глотала, пытаясь покончить с собой, — такая буча была! А когда это не сработало, она даже мне все откровенно рассказала и просила войти в ее положение… Для того чтобы не расставаться с любимым, просила меня сказать ее родителям, что не хочу на ней жениться.

— А ты что?

— А что я — на дыбы встал, конечно… С чего это я должен такие просьбы выполнять?.. Отрезал, что не могу сделать это. Сказал, что она мне нравится гораздо сильнее, чем тому, кого она так любит. И твердо заявил: во что бы то ни стало добьюсь, чтобы она стала моей женой.

— А она что?

— От неожиданности раскрыла рот и сидела, уставившись на меня в растерянности. А я в этот момент взял и обнял ее, и крепко поцеловал!

— …

— Вот тебе и счастливый конец… Сейчас моя женушка как только не приплясывает вокруг меня, разве не видел? Вот тебе и женщина!

— Кто знает, может, твоя жена по-прежнему, в глубине души ту первую любовь…

— Ты тут давай не мути… Чего супругов настраиваешь друг против друга?!

— Да нет, нет… Я не это хотел сказать…

— Если все еще хранит в памяти другого, ну и пусть! Что теперь, если она до сих пор страдает по своей первой любви или не может забыть свою вторую любовь?.. Меня вниманием балует, в ребенке нашем души не чает… Чего еще желать?.. Кстати, она раз спросила у меня, мол, что я буду делать, если ее первая любовь захочет увидеть ее и придет к нам домой…

— И что ты ответил?

— Сказал ей, что поблагодарю: «Огромное спасибо, пожалуйста, забирайте обратно ваше чудо!» А жена на это хмыкнула: «И что, вот так вот избавитесь от меня?» — да как давай меня щипать, еле увернулся…

— …

— Такими уж нас Творец создал. Мужчина должен обязательно кого-то любить, а женщина не может жить без того, чтобы не чувствовать себя любимой… Женщина так устроена, что если она получает достаточно любви, не важно — от кого, то может жить спокойно. И если эта Чонхи, которую ты не можешь забыть, получает достаточно любви от своего мужа, то, скорее всего, вполне довольна этим. У нее нет необходимости помнить то, что когда-то давным-давно было между вами… А если бы муж ее недостаточно одаривал любовью, то она бы уже сто раз к тебе прибежала… Вот и ты… Раз ты мужчина и у тебя нет привязанности к чему-либо и нет радости от жизни, тогда ты все еще цепляешься за воспоминания о той женщине, хотя прекрасно знаешь, что у этих отношений нет будущего… А стоит тебе увлечься чем-то другим, как ты перестанешь вспоминать ту женщину.

— Я так и хотел сделать. Пытался полюбить другую… Однако я пока еще не встретил женщины, которую я бы любил так же, как Чонхи…

— Я не говорю, что тебе обязательно нужно полюбить другую женщину. Например, ты можешь увлечься работой, которой занят в данный момент. Дело в том, что мужчина — такое существо, которое может любить работу больше, чем женщину. Такими нас сделал Создатель. Представь, что эта Чонхи стала твоей женой. Бьюсь об заклад, ты бы стал любить свою работу гораздо больше, чем ее.

— Может, и так. Но это будет уже после того, как Чонхи станет моей.

— Вот видишь! Ты, похоже, думаешь, что до смерти влюблен в эту женщину и будешь вечно продолжать любить ее, но если разобраться, то в конце концов все сводится к твоему эгоистичному желанию обладать ею. А как только ты заполучишь ее, твоя любовь перенесется на что-то другое. Ты полюбишь работу. И тогда, скорее всего, эта женщина тебе приестся и даже станет тебя раздражать. Так что слушай меня внимательно: кончай маяться дурью и попробуй перенести свою любовь на другой объект!

— Да, ну… нет… просто… я просто…

Теперь уже и Ёнхо перестал представлять, как раньше, что Чонхи вернется к нему. И его горячее желание встретиться с нею хоть на секундочку с какого-то момента преобразилось в вопрос «Интересно, когда и где я смогу встретиться с Чонхи?», который преследовал его неотступно, куда бы он ни пошел. Вот если бы их последняя встреча не была размыта и уклончива, а на их отношениях была бы поставлена явная точка, и мосты были бы сожжены раз и навсегда, он смог бы быстрее избавиться от этого навязчивого желания. Но более обнадеживающего расставания, чем у них, не могло быть. Когда Ёнхо получил в армии отпуск, Чонхи была рядом с ним все эти дни. А когда пришло время возвращаться в часть, она проводила его до автобусной остановки и возле пустого автобуса даже поцеловала его. После этого он никак не мог понять, почему перестали приходить письма. Весьма расплывчатый конец отношений… Можно сказать, что он ждал встречи с ней — этого «где-то и когда-то», которое должно было случиться внезапно, словно выпрыгнув из тумана, именно потому, что их расставание было таким размытым и неопределенным…

О-о-о! Однако Создатель еще тот шутник!

Как-то раз Ёнхо пришел к другу с понурым лицом и, чуть не плача, рассказал следующее:

— Вчера вечером я ехал поездом. Возвращался из командировки. Видимо, из-за непривычной еды случилось жуткое расстройство желудка. Почти каждые двадцать минут пришлось бегать до туалета. В конце концов мне надоела эта беготня и я, оголив зад, основательно расположился в нужнике. Как вдруг дверь туалета с грохотом открылась. Оказывается, я забыл запереться. Я пересекся взглядом с женщиной, что от изумления и испуга вскрикнула: «О боже!», так как не ожидала кого-то увидеть за дверью и… Ты не поверишь! Это была Чонхи!.. Мне кажется, теперь я смогу ее забыть…

Мне всегда было очень любопытно, каким образом между мужчиной и женщиной возникает чувство любви, которое приводит их к заключению такого ответственного союза, как брак! Поэтому каждый раз, когда мне предоставляется такая возможность, я прошу рассказать своих друзей или старших товарищей историю их женитьбы. И сейчас я познакомлю вас с одним из таких рассказов.

С тех пор минуло уже с десяток лет. В те времена была очень большая проблема с трудоустройством, и даже после выпуска из престижного университета приходилось болтаться без работы. А так как для меня самой главной задачей было прежде всего начать зарабатывать и обрести независимость, все, что касается женитьбы, я полностью доверил старшему брату и его жене. Последней особенно не терпелось собственноручно выбрать жен для своих деверей. В случае если я женюсь, жилье для нас обещали купить старший брат с женой, поэтому я, само собой, думал, что именно они и девушку выберут, с которой мне жить в этом доме. Так с их подачи я стал встречаться с дочерью владельцев гостиницы, что находилась недалеко от станции Сеул[52]. Эта девушка была второкурсницей университета и имела очень большие и выразительные глаза, так что такие мелочи, как маленький рост и чуть приплюснутый нос, совершенно можно было не учитывать. Мне она нравилась. В то же самое время как-то немного коробил тот факт, что ее детство прошло в грязной гостинице среди нескончаемого потока побитых жизнью постояльцев. Может быть, сейчас, в начале знакомства, она просто изображает из себя саму скромность и делает вид, что чиста и наивна, а на самом деле в ней скрывается хитрая лиса? Однако, пообщавшись с ней несколько месяцев, я понял, что это были всего лишь мои предрассудки. И даже наоборот: я стал думать, что именно для того, чтобы вырастить свою дочь простодушной и невинной, родителям приходилось терпеть этот затхлый запах гостиницы и вечные перебранки с опустившимися постояльцами, которые затевала моя будущая теща, не уступая им в грубости выражений. В связи с этим у меня возникло другое опасение насчет этой девушки. А что, если она совершенно не разбирается в этом мире и обладает единственным достоинством — чуть что покрываться румянцем стыдливости?! С такими качествами в условиях жесткой борьбы за выживание в дебрях сеульской жизни не выжить. Что толку от жены, которая не может выбить нужную бумажку в администрации микрорайона или же не умеет торговаться, отчего ее постоянно облапошивают на местном базаре?

Однако в конечном итоге все эти треволнения начисто испарились. Я понял, что она самая подходящая девушка, о которой можно только мечтать. И все благодаря ее рассказу.

«Случилось это, когда я готовилась поступать в университет, следовательно, в январе прошлого года. Весь день шел снег. К нам в гостиницу пришли двое невзрачных мужчин лет сорока. Оба были деревенские, их провинциальный говор было весьма трудно разобрать, и вместе с тем один из них, похоже, бывал в Сеуле, так как говорил своему приятелю: „Вон там гора Намсан, а там Западные ворота“… Он же постоянно важничал, упоминая имя то одного, то другого парламентария происхождением из его родных краев, словно состоял с ними в самых приятельских отношениях. В ответ на это второй мужчина, который, судя по всему, был первый раз в столице, с беспокойством на лице разглядывал по очереди то Намсан, то улицу, ведущую к Западным воротам, вертя головой из стороны в сторону и беспрестанно кивая. Мне он показался простодушным человеком, который прожил всю жизнь в деревне, занимаясь выращиванием риса. Больше всего меня поразили его широко распахнутые, как у оленя, глаза, в которых читалась неподдельная искренность.

И вот спустя несколько дней я услышала от матери шокирующий рассказ. Оказывается, этот простак, имея семейство более десяти ртов и маленький клочок рисового поля, был очень беден. Дети год за годом подрастали, а он их даже в школу отдать не мог; ему стало казаться, что скоро и помирать. Оставлять отпрыскам в наследство свою нищету никак не хотелось, но как покончить с ней, простак не знал. Как раз в ту пору к нему с газетой в руках пришел тот самый приятель, бахвалившийся своими знакомствами. В газете было объявление, где говорилось, что какой-то слепой из Америки купит глаз и готов заплатить за него донору триста тысяч долларов. За такие-то деньги, подумаешь, лишиться одного глаза!.. Чего не сделаешь для своих детей.

Поэтому несчастный трудяга и стал упрашивать друга. Мол, как думаешь, можно ли мой глаз продать этому иностранцу? Да, говорят, так прикипел к этой идее, будто тот сам и есть этот американец».

— А тот, кто собирался выложить за глаз то ли тридцать, то ли триста, это случайно не Рэй Чарльз?

— Точно! Слепой певец! Тот слепой негр, который поет «Ай кэнт стоп лавинг ю». А вы откуда знаете?

— Припоминаю, что в прошлом году как-то статью про него в разделе иностранных новостей читал.

— Да, все так. Мне до того смешно стало после рассказа матушки, что я тут же просмотрела все старые газеты от корки до корки. Эта статья была напечатана в разделе зарубежных новостей в «Тонан Ильбо»[53]. Однако там говорилось, что в одной только Америке желающих продать свои глаза нашлось аж сорок восемь человек!

— Выходит, эти люди приехали в Сеул попытаться продать глаз Рэю Чарльзу?

— Верно. Тот, что хвалился своим якобы родством с депутатом из их округи, заявил, что раз уж в самой Америке так много желающих продать свои глаза, в этом деле надо подключить парламентариев, для чего и привез в Сеул этого простака-бедолагу. Когда встретился с той шишкой, постарался его убедить, что, мол, от продажи глаза выгода не только крестьянину, но и для государства польза, так как будет приток валюты. А если в этом вопросе подсуетятся депутаты, то успех обеспечен, поэтому попросил похлопотать и убедить этого слепого из Америки, что, раз уж на то пошло, следует купить глаз у бедного корейского фермера.

Однако депутат, недолго думая, наотрез отказал, приведя, казалось бы, довольно убедительную причину: мол, глаза у американцев голубые или зелено-желтые, поэтому черные им ни к чему.

После такого поворота событий фермер с товарищем совершенно упали духом. Тем не менее какой-то черт меня дернул сказать, что слепой музыкант — негр, поэтому ему как раз наоборот нужен именно черный глаз. Эти мои слова мать передала нашим горемычным посетителям, и они опять воодушевились; и я оказалась втянутой в эту их авантюру. Они стали упрашивать меня, чтобы я написала по-английски письмо господину Рэю Чарльзу. Пусть даже не триста тысяч долларов, мы, мол, согласны продать даже за сто пятьдесят тысяч, нет — за пятьдесят… и даже не за пятьдесят, а за тридцать тысяч долларов. Они даже просили написать, что, дескать, если для операции по пересадке глаз надо будет лететь в Америку, то они даже согласны взять на себя часть расходов на перелет. У меня лицо горело от чувства обиды, что приходится отбросить всякую гордость за наш народ… Очень уж мне не хотелось писать такое письмо…

— И что? Не стала?

— Не смогла перед ними устоять. Кое-как с помощью словаря написала, что они попросили. Сами сельчане добыли в газетной редакции адрес прибывшего в Корею певца. И, если верить словам матери, после того как они отправили это письмо, бедолага-фермер будто уже расстался с глазом, пил сутками напролет и устраивал шумные посиделки до ночи со своим приятелем. Мама рассказывала, что они и письмо в деревню отправили: мол, не переживайте, скоро все будет хорошо. Судя по всему, они намеревались дожидаться ответа на свое письмо в нашей гостинице. Как-то вечером мне пришлось пойти в туалет, предназначенный для постояльцев, так как наш домашний был занят кем-то из домочадцев. И там я наткнулась на этого крестьянина, тот сидел перед зеркалом и неотрывно смотрел на отражение своих глаз. Заметив меня, он вдруг резко повернулся в мою сторону. Его красное от выпивки лицо было залито слезами. Видимо, он прощался с одним из глаз, который вот-вот придется продать.

На следующий день я привела его к нам домой и поставила пластинку с песнями Рэя Чарльза. Внимательно вглядываясь в фотографию певца на обложке пластинки и слушая его музыку, он проговорил: «И почему только у этого человека так много денег?» Видимо, у него никак не укладывалось в голове, как можно стать богачом, лишь распевая песни.

— Ну и как? Пришел ответ?

— Нет, прошло два месяца, а ответа так и не было. Вместо этого на деньги, вырученные от продажи оставшегося клочка рисового поля, тот фермер перевез все свое семейство из провинции в Сеул, где они и затерялись… Этот бедняга так рассуждал: «Разве существует что-то невозможное для такого бедолаги, как я, который был готов даже собственный глаз продать?»

А потом эта девушка добавила:

— Я тогда впервые осознала, что это за город такой Сеул, а также с какими людьми бок о бок нам впредь предстоит выживать в этом самом городе. Может, конечно, они — эти приезжие — выглядят глупыми и наивными, но сколько в них самоотверженности! Ради своих детей готовы даже с глазами расстаться!!! Именно тогда я решила для себя, что там, где кто-то собирается продать один глаз, я должна быть готова расстаться с обоими! Я подумала, что без такой вот готовности пойти на все немыслимо начинать нашу совместную жизнь.

Собственно из-за этих ее слов я решил, что мы пойдем с ней по жизни рядом. Разумеется, сам себе я пообещал, что сделаю все возможное и невозможное, чтобы, не дай бог, не пришлось расставаться с этими огромными прекрасными глазами.

Верится с трудом, но даже средь бела дня и по вечерам полный сутолоки рынок Тондэмун с круговертью людей, вещей, пыли и звуков, от которых можно потерять голову, в поздние часы, когда близится время комендантского часа, будто затаивается в ожидании. И мусор, раскиданный в проходах, и хозяева лавок, запирающие входные двери, и еще кое-где освещенные изнутри магазины, а также доносящиеся возбужденные голоса подвыпивших из ближайших забегаловок лишь только подчеркивали поразительную тишину рынка в это время.

Как раз в эти часы тетушка с Чолладо[54], зарабатывающая на пропитание пошивом в арендованном уголке текстильной лавки, возвращалась домой. Всегда так выходит, чем меньше работа оплачивается, тем больше с ней возни. Хозяин лавки господин Ёнсиль вместе с шумными продавцами заканчивали работу и шли домой сразу по наступлении девяти часов вечера, однако тетушка с Чолладо, которая всегда не поспевала с пошивом, требующим множества мелких доделок, оставалась одна в магазине с закрытыми ставнями и стучала на своей машинке вплоть до того времени, пока не приходилось бежать на последний автобус, на который она еле успевала.

Как только заранее поставленный будильник прозвонит одиннадцать часов, тетушка с Чолладо выходит из магазина и, придерживая одной рукой закружившуюся голову в попытке избавиться от дурноты, чуть ли не бегом минует многочисленные переходы и закоулки торгового текстильного района, направляясь в сторону западных ворот рынка. И хотя от восточных ворот до автобусной остановки гораздо ближе, несколько дней назад она узнала, что хозяином магазинчика «Сочные фрукты и овощи», располагающегося прямо напротив восточных ворот, является Ким, работавший двадцать лет назад следователем. После этого она непременно выходила через западные ворота, хотя это занимало чуть больше времени. И пусть, проходя через западные ворота, она могла упустить последний автобус, это было во сто крат лучше, чем попасться на глаза следователю Киму и в очередной раз выслушивать:

— От мужа ничего не слышно?

— А какие новости могут быть от человека, которого схватили красные?

— Схватили? Кого это схватили? Разве он не сам своими ногами перекинулся к краснопузым, а потом ушел на Север?

— Мне все едино… Дурак он! Я теперь и не знаю, кем он мне приходится: то ли муж, то ли пустое место… Так что с меня спросу мало…

— Если вдруг вернется, передайте ему, чтобы сам шел с повинной. Тогда, может, и в живых останется.

— Хорошо, только, пожалуйста, больше к нам не приходите! Стоит вас увидеть, как я холодным потом обливаться начинаю, а дети трясутся от страха. Жуть наводите, честное слово!

Во время гражданской войны, начавшейся 25 июня, муж тетушки с Чолладо был уведен так называемым «добровольческим ополчением» и пропал без вести. А в полиции его считали перебежчиком на Север.

Первые послевоенные годы были весьма свирепыми и устрашающими. И для тетушки с Чолладо этот следователь Ким являлся олицетворением всех этих леденящих душу ужасов. Около двадцати лет назад бедная женщина, собрав в охапку малых деток, покинула родные места и перебралась в Сеул: в основном подвигла ее на этот шаг поговорка «На Чеджудо[55] отсылай жеребят, а в Сеул отправляй ребят», однако была еще одна причина — она попыталась убежать от следователя Кима, объекта, внушавшего ей жуткий страх.

Но вот несколько месяцев назад, когда она проходила мимо магазинчика «Сочные фрукты и овощи» и разглядела лицо суматошно подгонявшего продавцов хозяина лавки, в ней с новой силой внезапно ожил тот давнишний страх, который она успела напрочь забыть, живя в Сеуле, а также нелепое чувство вины, словно она осталась в долгу перед своей страной и прячется от ответственности.

Новости, сообщающие, что начались переговоры между Южным и Северным обществами Красного Креста для организации встреч разделенных семей — тех, кого война раскидала по разным сторонам границы, тетушка с Чолладо услышала в закутке текстильной лавки за своей швейной машинкой.

Эта новость привела в дикий восторг едва сводившую концы с концами торговую голытьбу Тондэмуна, ведь многим из них пришлось бросить на Севере свои семьи, близких или дальних родственников. Не имеет смысла даже описывать, какой начался переполох после такой убийственно радостной новости среди этих людей, которые и без того обладали горячим характером, свойственным северянам, к чему вдобавок прибавился и суматошный торгашеский дух, пропитавший их с головы до пят и не позволявший сидеть на месте.

Все они с нетерпением ждали объединения и возможности вернуться в родные места, а также дня до встречи с оставленными на родине домочадцами, чтобы показать им, каких успехов они смогли добиться тут ценой неутомимого труда. Это были люди, которые гораздо острее, чем кто-либо другой в Южной Корее, реагировали на слова «объединение Юга и Севера». Судя по своему почти двадцатилетнему опыту, они полагали, что встреча с оставшимися на Севере родными станет возможна только на самой последней стадии работы по объединению.

И для них новость о переговорах между Южным и Северным обществами Красного Креста могла звучать не иначе, как благая весть о приближающемся воссоединении. Хозяин текстильной лавки господин Ёнсиль тоже принадлежал к категории этих людей, поэтому магазин наполнился возбужденными возгласами, словно бы страна уже стоит на пороге объединения. Эта новость вызвала воспоминания об оставленных родных, разные предположения о том, насколько они изменились и как поживают, а также обсуждение всевозможных планов по поводу того, что будет после того, как они встретятся, — вот таким разноголосием наполнилась лавка, причем теперь выговор их родных мест зазвучал еще явственнее.

Однако среди всего радостного возбуждения одна лишь тетушка с Чолладо не могла разделить этого ликования, она не только не испытывала особой радости, а даже наоборот, ей становилось все страшнее и страшнее.

Слыша оживленные голоса из лавки Ёнсиля, она представляла, что вот-вот наступит объединение, однако это слово почему-то воспринималось ею как зловещее слово «война», словно это ознаменовало собой то, что у нее отнимут кое-как отвоеванное место под солнцем в Сеуле и заберут ее детей, которые уже могут пробивать себе путь сами. Однако самое страшное заключалось не только в этом.

Самое нелепое состояло в том, что, если ее муж и вправду все это время находился в Северной Корее, а с помощью этого, как там, Красного Креста или еще какой организации вдруг объявится и заявит: «Хочу увидеть жену свою! Хочу детей своих встретить!» — то ясно как день, что сразу же нагрянет полиция с обвинениями, типа: «Ага! Вы только поглядите на это! Так и оказалось, что твой муженек перекинулся к красным и отсиживается на Севере!»

Что и говорить, ей хотелось похвастаться перед мужем, как она сама своими силами подняла на ноги их ребятишек. Однако если факт, что их отец перекинулся к красным, может хоть как-то навредить детям, выращенным с таким трудом, лучше бы такой отец вообще не появлялся!

Для тетушки с Чолладо, которую обуревали эти пугающие мысли, любые реплики возбужденных работников лавки Ёнсиля, обращенные к ней, звучали как угрозы.

— Вам-то не понять нашей радости, ведь у вас там никого из своих нет…

— Что верно, то верно… где уж мне понять… в любом случае, рада за вас… — говорила она в ответ, пытаясь скрыть, как дрожат ее руки с иголкой в пальцах.

А тут как раз приехал домой со службы во Вьетнаме на побывку ее второй сын. Когда мать увидела его дочерна загорелое лицо, ей в голову пришла хорошая идея: «Что, если первыми пойти на поклон к следователю?.. Точно! Если самим сходить с сыном на встречу, то Ким больше не будет их беспокоить».