Сеньор вон Аухмейн отошел в мир иной в ночь накануне возвращения маркизы цу Лидорф в Риер. На закате того дня наша потрепанная компания инвалидов остановилась на постой в Аффенхайме, тогда-то я на пару с Микаэлем и покинул гостиницу под предлогом пройтись по городу и поискать приличного вина. Коллеги лишних вопросов задавать не стали, а Уве и Марте и вовсе было не до нас: школяр только-только начал отходить после магического перенапряжения, ведьма до предела вымоталась, обихаживая раненых.

К Риеру мы подъехали в глубоких сумерках и в старые кварталы пробрались через лаз, обнаруженный людьми Блондина, — тот самый, коим пользовались школяры-солнцепоклонники. Коней пришлось оставить на заброшенном складе в надежде, что туда никто не сунется впотьмах, благо о недавнем ритуальном убийстве была наслышана вся округа. Дальше отправились пешком и оказались у резиденции рода цу Лидорф уже глубокой ночью; на улицах царил кромешный мрак, лишь местами его разгоняли висевшие на стенах фонари.

Адалинда снабдила нас и ключами, и оберегом от магической защиты, да еще подробнейшим образом объяснила, как обойти ночных сторожей, поэтому проникнуть в дом не составило никакого труда. Пока я стоял на карауле, Микаэль скользнул в спальню, и в особняке стало самую малость тише. Не знаю, какой из своих многочисленных талантов задействовал маэстро Салазар, но супруг Адалинды даже не захрипел, просто перестал дышать.

Внезапная смерть во сне — такое иной раз случается даже с абсолютно здоровыми людьми. Пусть не помучился напоследок, зато к нам не приведет ни единого следа. Из осторожности сеньора Белладонна даже сбыла за полцены случайным торговцам лошадей с предварительно сведенными клеймами и оружие рейтаров. Вырученные деньги она распределила между своими людьми, не забыв и о семьях погибших. Мы тоже не остались обделенными: Марте достался конь рыжего пройдохи, а для Уве я стребовал его шпагу и кавалерийский пистоль с колесцовым замком.

И даже так Микаэль всю дорогу ворчал по поводу моей излишней расточительности.

— Из-за баб скоро по миру пойдем! — негромко бухтел он. — Одной осла купили, другая и вовсе на шею приноровилась взгромоздиться и ножки свесить!

— Марте надо было за нами пешком бежать? — не выдержав, поинтересовался я. — Или это мне бежать надо было?

— Да я не об этом! — фыркнул маэстро Салазар. — От доли в трофеях зачем отказался, скажи на милость? Как только такое в голову пришло? Это же святое!

— Не мелочись, — примирительно попросил я. — Трофеи трофеям рознь.

Микаэль только головой покачал:

— Не узнаю тебя, Филипп. Бывает, человек резко меняется после того, как по голове крепенько получает, но с тобой-то что не так? Не слишком ведь сильно по башке и приложило!

Я непроизвольно потянулся ощупать левую скулу, но сразу отдернул руку. Опухоль уже спала, а тончайшие порезы, оставленные осколками теней, затянулись и стали почти неразличимы. В глаза они теперь бросались только на ярком солнце, да еще когда лицо краснело из-за физических нагрузок.

— Не пошли бы те деньги впрок! — отрезал я, начиная злиться.

Маэстро Салазар фыркнул и выдал:

— Браво! — похлопал я в ладоши. — Ландскнехты по достоинству оценят твой стихотворный талант. Но лучше сочини балладу о какой-нибудь бесстыжей пышногрудой красотке!

— Пышногрудая красотка заграбастала наши денежки! И заметь — без малейшего стыда!

— Брось, Микаэль, — покачал я головой. — От нас не убудет. Еще в выигрыше останемся, вот увидишь!

Так оно в итоге и вышло. Начать хотя бы с того, что Адалинда распорядилась выделить нам комнаты в собственной резиденции, не став отсылать в гостиницу. Впрочем, Микаэль и тут не упустил возможности поворчать.

— Не иначе извести надумала, — объявил он, заявившись в нашу с Мартой комнату.

— Да кому ты сдался! — фыркнула девчонка, которая и понятия не имела о причинах скоропостижной смерти хозяина дома.

— Концы в воду, — многозначительно заметил маэстро Салазар.

— Не бери в голову! — отмахнулся я. — Во всем Риере не наберется столько яда, чтобы у тебя хотя бы живот разболелся.

Микаэль хохотнул и спросил:

— Не странно разве, что мы здесь остановились?

— Было бы странно, обдели Адалинда гостеприимством столичного ревизора, присланного для проверки ее действий вице-канцлером, — покачал я головой.

— Возможно, оно и так. А возможно, и нет, — с сомнением произнес бретер и отправился восвояси.

Марта прикрыла за ним дверь, уселась на краешек широченной кровати и сказала:

— Странный он какой-то.

— Только сейчас заметила? — усмехнулся я, подумал-подумал и на всякий случай задвинул засов.

Сеньора Белладонна объявилась уже за полночь. По случаю казни маркграф Мейнард устроил для своего ближнего круга прием, и уж не знаю, обсуждались ли там серьезные дела, но без возлияний точно не обошлось. Глаза Адалинды блестели, а тонкий аромат духов не мог перебить запаха вина. Впрочем, от разговора со мной маркиза уклоняться не стала и пригласила в рабочий кабинет, разве что велела Микаэлю принести из погреба, как она выразилась, что-нибудь приличное на его собственное усмотрение.

Маэстро Салазар выразительно посмотрел на буфет, фыркнул и покинул комнату. Когда за ним закрылась дверь, Адалинда под легкий шорох траурного черного платья опустилась в кресло, указала мне на соседнее и спросила:

— Твой отчет, Филипп, он уже готов?

Я кивнул в сторону рабочего стола маркизы, та улыбнулась:

— Очень хорошо, подпишу его утром. Магистр Прантл покидает Риер послезавтра, думаю, тебе имеет смысл уехать вместе с ним. Не подумай, будто выгоняю, но так будет лучше… для всех.

— Ну разумеется, — усмехнулся я и спросил напрямую: — Это ты распустила слухи, будто девиц похищали школяры-солнцепоклонники?

Адалинда одарила долгим, пронзительным и совершенно трезвым взглядом.

— Нет, — наконец ответила она и, не дав вставить ни слова, добавила: — Но я не предприняла всех должных мер, дабы эти слухи пресечь. Причины, думаю, объяснять не нужно?

Я покачал головой, не испытав особых сомнений в искренности собеседницы. Пусть сами по себе слухи были маркизе и выгодны, но столь радикальное обострение ситуации в итоге не могло не ударить и по ней.

— Кто-то подстрекает горожан к беспорядкам, — заметил я.

— Простецам кинули кость, они уймутся. Казней больше не будет.

— Чья идея вывезти школяров в Ренмель? Рыбака?

— Ничего-то ты не знаешь, Филипп, — устало вздохнула сеньора Белладонна. — Приказ идет с самого верха. Чокнутого язычника списали со счетов, но, если его подельники не прибудут в столицу в целости и сохранности, полетят головы. Проклятье! Нам даже допросить их не позволили!

— С чего бы? — поразился я, поскольку подобного рода судебные процессы всегда проводились на местах.

Адалинда поморщилась:

— Солнцепоклонники зашевелились по всей империи. Жертвы во славу солнца приносили в Клиане, Стожьене, Легенбурге, Острихе, Миене и Бранене, но пока лишь в Риере и Ренмеле дело дошло до арестов. В столице тоже нашкодили школяры, только следствие почему-то ведем не мы.

— А кто тогда? Кабинет бдительности?

— Насколько знаю — нет. Но кто именно — не имею ни малейшего представления.

— Занятно, — хмыкнул я, перестал вышагивать по кабинету и наконец опустился в кресло. — Могу попросить тебя об услуге?

— Излагай, — разрешила сеньора Белладонна.

Я протянул маркизе полученный от Уве листок и пояснил:

— Есть возможность получить документы на одно из этих имен?

Адалинда внимательно изучила записи и позволила себе понимающую улыбку.

— Марта! — озвучила она фигурировавшее там во всех строчках имя. — Какие у тебя планы на эту девчонку?

— Кальворт, — односложно ответил я.

— Достойно, — одобрила сеньора Белладонна мое намерение устроить Марту в один из наиболее известных и престижных университетов империи. — Я посмотрю, что можно сделать. Думаю, выправить нужные бумаги не составит никакого труда.

— Очень меня обяжешь.

— Брось, Филипп! Для чего еще нужны друзья?

Без стука распахнулась дверь, Микаэль прошествовал к столу и выставил на него оплетенную соломой глиняную бутыль, после отошел к буфету за бокалами и штопором. Пока он срезал сургуч, извлекал пробку и разливал вино, мы не произнесли ни слова, а затем я взял инициативу в свои руки и провозгласил тост:

— За друзей! — отпил и вновь обратился к Адалинде: — К слову, о друзьях! Как тебе новое приобретение?

Сеньора Белладонна пригубила вина и задумчиво посмотрела на меня поверх бокала.

— Ну и задал ты мне задачку, Филипп! — покачала она головой и смежила веки, то ли собираясь с мыслями, то ли смакуя напиток. — Уве Толен, бакалавр тайных искусств. Такого не назначить экспертом, но и в практическом плане он мало на что годится. Если принять во внимание состояние его эфирного тела, излишнее увлечение магией выйдет для мальчика боком.

— Справедливо, — хмыкнул маэстро Салазар и, вопреки своему обыкновению, не влил в себя все вино, а сделал лишь небольшой глоток.

— Вместе с тем он спас мне жизнь, — продолжила Адалинда, — и я обещала о нем позаботиться.

— Взять на службу и позаботиться — это несколько разные вещи, — отметил я.

— Не для меня! — отрезала маркиза. — У мальчика есть потенциал, и я не собираюсь гробить его в канцелярии!

Я выжидающе посмотрел на сеньору Белладонну.

— Какие тогда варианты?

— Вообще, — задумчиво произнесла Адалинда, — я намеревалась оплатить дальнейшее обучение в местном университете. Тут расчет простой: лиценциат тайных искусств будет куда полезней бакалавра.

— И что изменилось? — не слишком вежливо перебил маэстро Салазар маркизу.

Сеньора Белладонна взглянула на бретера с нескрываемой иронией и вдруг наставила указательный палец на меня.

— Филипп подал небезынтересную идею.

— В самом деле? — удивился я.

— Именно! — кивнула Адалинда. — Я без труда найму выпускника местного университета, возникни у меня вдруг такое желание, но Кальворт — это совсем другое дело. Я отправлю Уве в Кальворт, оплачу обучение и выделю достойную стипендию, а он после получения степени лиценциата отработает в Риерском отделении Вселенской комиссии… скажем… пять лет.

— Удивительно, что не требуешь в заклад душу, — проворчал Микаэль.

Сеньора Белладонна это высказывание проигнорировала и обратилась ко мне:

— Что скажешь, Филипп? Мальчику нужно дать раскрыть свой потенциал, ты согласен?

Отправка Уве в Кальворт была для маркизы беспроигрышным ходом, с какой стороны ни посмотри: так он и квалификацию улучшит, и лишнего о событиях в Уллимонтисе никому не сболтнет.

Я пожал плечами и предложил:

— Обсуди это с ним. Он достаточно взрослый, чтобы решать самому.

Ответом стал смех Адалинды и Микаэля. Те проявили удивительное единодушие, да оно и немудрено — Уве наверняка не станет принимать никаких решений, предварительно не посоветовавшись со мной, а мне и в голову не придет отговаривать его от продолжения обучения.

— Условия вполне разумные, — пожал я плечами. — Надо лишь согласовать конкретные сроки и суммы, но об этом переговори с Уве.

— Я в любом случае напишу гарантийное письмо по оплате обучения, — заявила Адалинда. — Я помню хорошее. А вот стипендию придется отработать. Легкие деньги развращают.

— И всегда лучше знать, что кто-то ждет тебя и готов взять на работу, — добавил маэстро Салазар.

Я с удивлением уставился на Микаэля, тот взял со стола бутыль и принялся наполнять бокалы.

— Довольно! — отказался я. — Нам пора идти.

— И оставить недопитым этот чудесный нектар? — возмутился маэстро Салазар. — Да я не усну! Всю ночь буду ворочаться! Меня изжога замучает!

— Мик!

— Иди, Филипп! — отпустила меня сеньора Белладонна. — Не бойся, до смертоубийства не дойдет. Вино и в самом деле чудесное. Даже не знала, что у меня такое есть.

— Иди-иди! — поддакнул Микаэль. — Не хочешь расслабиться сам, не мешай другим.

Я смерил эту парочку долгим изучающим взглядом, затем пожал плечами и отправился восвояси. Хоть час и был поздний, Марта еще не легла. В одной ночной сорочке она сидела за туалетным столиком и буравила взглядом шкатулку апельсинового дерева. Я велел приказчику оружейного магазина отправить покупку в резиденцию цу Лидорф, но никаких дополнительных распоряжений насчет нее не оставил, вот девчонка и мучилась любопытством, неким женским чутьем угадав в непонятном предмете подарок. При этом проявила завидную выдержку и благоразумие и в шкатулку не полезла.

— Это тебе, — сказал я, начав раздеваться.

Марта немедленно откинула крючок и с интересом уставилась на лежавшие внутри заколки, нож и кинжал.

— Красивые… — сказала она некоторое время спустя и провела рукой по коротко обстриженным волосам.

— Ожидала чего-то другого? — с улыбкой поинтересовался я.

— Серьги, — с удивительной непосредственностью ответила ведьма. — Видел, какие прелестные серьги у Адалинды?

Она все же не удержалась и достала из шкатулки кинжальчик с изящным клинком, мозаичная сталь которого отливала серебристыми и голубыми разводами.

— Он бы замечательно смотрелся с теми синими камушками.

Синими камушками были немалых размеров сапфиры, и в чем в чем, а в дурном вкусе Марту было никак не обвинить. Я не удержался и улыбнулся:

— Серьги купишь себе сама.

— На какие шиши? — фыркнула девчонка, отложив кинжал.

— Продадим коня и осла, — спокойно ответил я, забираясь под одеяло. — Зачем они тебе в Кальворте? Только лишние траты.

— Кальворт? — зацепилась Марта за незнакомое название.

— Университетский город. Я и сам там учился.

Девчонка наморщила лоб и спросила:

— Это далеко?

— Не слишком. В горах между Северными марками и Виттеном. Виттен — одна из западных земель империи. Выдвинемся туда послезавтра. Точнее — в Ренмель.

— Почему именно туда? — удивилась Марта.

— Все дороги ведут в Ренмель. — Я похлопал по кровати рядом с собой. — Иди спать. Уже поздно.

Марта погасила лампу и юркнула под одеяло, но на этом не угомонилась и с нескрываемой печалью уточнила:

— Опять мне придется изображать мальчика?

— Было бы странно, если бы мои слуги вдруг начали менять пол. Мартой станешь только в столице.

Ведьма хихикнула:

— Давай тогда напоследок пошумим! В дороге будет не до того.

«И не только в дороге», — мог бы отметить я, но не стал. Нашлось занятие поприятней, нежели портить нервы себе и другим.

С Морицем Прантлом наши дороги разошлись в Вакенхальде — самом крупном городе южного Виттена, в двух днях пути к западу от Ренмеля. Мне даже не пришлось выдумывать повод для расставания с коллегами — помог Уве. С каждым днем школяр становился все мрачнее и беспокойней, но в ответ на расспросы лишь пожимал плечами, не желая раскрывать причину своего дурного настроения, и разоткровенничался лишь в окрестностях этого самого Вакенхальде.

— Магистр, — обратился он ко мне, — дальше я с вами не еду.

Я откинулся на стену кареты и выжидающе приподнял брови.

— А что мне делать в Ренмеле? — хмыкнул Уве в ответ на вопросительный взгляд.

Маэстро Салазар столь вопиющую глупость оставить без комментария не смог, но от уничижительных высказываний в адрес паренька удержался и лишь многозначительно заметил:

— Ренмель — это Ренмель.

И это было воистину так. Ренмель, пусть даже речь идет о его западной части, — несомненная столица мира, и для всякого образованного человека немыслимо по доброй воле упустить возможность побродить по его улицам, посетить театры, храмы и библиотеки. Немыслимо и невозможно.

— Уве, какая муха тебя укусила? — ласково поинтересовался я.

— Никто меня не кусал, — буркнул школяр.

— Укусил-укусил, — поддержал меня Микаэль и приложился к меху. Вытер потекшую из уголка рта струйку вина и усмехнулся. — Или укачало. На эдаких ухабах оно и немудрено.

Трясло карету на разбитой тележными колесами дороге и в самом деле немилосердно, но Уве даже не улыбнулся; шутку маэстро Салазара он попросту пропустил мимо ушей. Как ни печально было это признавать, последствия ссоры в Риере сказывались до сих пор, и школяр, пусть первым на рожон и не лез, принципиально игнорировал бретера, будто тот перестал для него существовать. Честно говоря, я начал подозревать, что Микаэль оказался слишком близок к истине, когда пошутил о тайной влюбленности паренька в маркизу цу Лидорф.

— Неужто не любопытно взглянуть на столицу? — спросил я школяра.

Уве пожал плечами.

— Любопытно, — не стал скрывать он, — но Кальворт к северо-востоку отсюда. Не вижу смысла делать крюк до Ренмеля.

Микаэль невольно закатил глаза:

— Если сплавиться по Рейгу…

Я похлопал бретера по плечу:

— Обсудим это позже.

Маэстро Салазар с удивлением взглянул на меня, хмыкнул и дальше взывать к здравому смыслу школяра не стал, вместо этого вновь хлебнул вина. Я ободряюще улыбнулся Уве и начал обдумывать, каким образом сумею обернуть в свою пользу его желание отправиться в самостоятельное плавание. Путешествие в обществе коллег меня всецело устраивало по той простой причине, что не приходилось платить ни за фураж для лошадей, ни за ночевку и столование в гостиницах и постоялых дворах, но вот чего категорически не хотелось, так это въезжать в Ренмель в компании Рыбака и Блондина. Это определенным образом ограничивало свободу действий, поскольку на каждой почтовой станции мы отправляли по эфирным каналам сообщения о своем продвижении к столице, и полагать, что к ним не имеет доступа Гепард, было по меньшей мере наивно.

Карета сбавила ход и начала неспешно переваливаться с бока на бок, я выглянул в окошко и увидел, что впереди маячит таможенный пост. Пересекать границы удельных владений приходилось по нескольку раз на дню, не случилось проволочек и здесь, и очень скоро мы покатили по землям коронного города Вакенхальде. Некоторое время вдоль дороги тянулись поля с усадьбами и деревнями, после начались поселки, которые незаметно для нас превратились в пригород. В грязных лужах там копошились свиньи, по обочинам выискивали червяков куры, тут же бегала чумазая детвора, а за высокими заборами лаяли цепные псы.

Хоть Вакенхальде и располагался в самом центре империи, но крепостные стены местные власти, пользуясь привилегиями коронного города, срывать не спешили. Оно и немудрено — под боком Лорания, а тамошний герцог, как и его славные предки, имел территориальные претензии решительно ко всем своим соседям. Он даже не особо скрывал притязаний на императорский престол, но если на власть светлейшего государя посягал исключительно на словах, то граничившим с герцогствам владетелям пощипывал перышки куда более действенными методами.

Наша процессия не стала проезжать в распахнутые городские ворота и свернула к почтовой станции. Лошадей мы менять не собирались, как и не планировали останавливаться на ночлег, просто рассчитывали пополнить запасы, перекусить и утолить жажду. Время близилось к полудню, солнце зависло в зените. В отличие от северных земель, лето здесь уже вовсю вступило в свои права, заметно припекало, от земли парило, а на горизонте клубились грозовые облака.

Маэстро Салазар первым выпрыгнул из кареты, с досадой глянул на чавкнувшую под ногами грязь, выругался и зашагал прочь, на ходу обмахиваясь снятой с головы шляпой.

— Обожди! — остановил я его и принялся расталкивать прикорнувшую Марту.

— Да пусть спит! — махнул рукой Микаэль.

— Вещи собирайте! — распорядился я. — А лошадей ведите на конюшню.

Уве недоуменно захлопал глазами:

— Магистр…

— Рот закрой, муха залетит, — усмехнулся я. — У тебя планы изменились, почему они не могут измениться у меня?

— А-а-а! — как-то не слишком уверенно протянул школяр и на пару с Микаэлем принялся доставать наши пожитки из закрепленного позади кареты сундука, а Марта занялась лошадьми.

Причины столь неожиданного изменения планов девчонку нисколько не заинтересовали, а вот маэстро Салазар поначалу так и сверлил меня пристальным взглядом, но потом что-то для себя решил и успокоился. То ли разгадал мои мотивы, то ли не стал забивать себе ими голову.

Как бы то ни было, подручные понесли вещи в гостиницу при почтовой станции, и этот маневр не укрылся от Морица Прантла. Когда люди Блондина сопроводили арестантов в нужник, он подошел и, вытирая с широкого лица пот носовым платком, спросил:

— Что происходит, Филипп?

— Да, Ренегат! — присоединился к магистру-расследующему Франсуа де Риш. — Тебе наскучило наше общество или ты передумал ехать в Ренмель?

— Ни то ни другое, сеньоры, — уверил я коллег, глянул в небо и поморщился. — Предлагаю продолжить этот разговор за бутылкой вина.

Против такого никто возражать не стал, мы зашли в гостиницу, первый этаж которой занимала просторная обеденная зала, и заняли один из столов у входа. Микаэль к этому времени уже успел перекинуться парой слов с содержателем и подошел к нам с двумя запотевшими кувшинами.

— Белое сухое, — объявил он. — Лучшее, что есть в этой дыре.

За время совместного путешествия магистры успели убедиться, что мнению Микаэля о вине стоит доверять безоговорочно, поэтому сразу расселись по лавкам, лишь велели хозяину не терять время и скорее накрывать на стол. Мы выпили, и коллеги вновь уставились на меня.

— Так какие причины подвигли тебя покинуть нас, Филипп? — потребовал объяснений Рыбак, но сразу отвлекся и помахал рукой вошедшей в гостиницу Сурьме: — Присоединяйтесь к нам, магистр!

Сеньора чиниться не стала, и Микаэлю пришлось передать ей свою кружку, а самому сходить за новой.

— Причин две, — пояснил я свое решение задержаться в Вакенхальде. — Главная заключается в том, что мой слуга Уве Толен отправляется на учебу в Кальворт, в Ренмель он со мной не едет. Так что хочу провести с ним остаток дня и проводить в дорогу.

— В Кальворт?! — изумился Рыбак. — Но ты же просил взять его в мою команду!

Я только руками развел:

— Уве приглянулся Адалинде, она решила оплатить его дальнейшее обучение и получение степени лиценциата тайных искусств.

Франсуа присвистнул.

— А парень-то не промах! — Он снял шляпу с пышной копны пшеничного цвета волос, кинул ее на край стола и усмехнулся. — Далеко пойдет.

— Не дальше койки Адалинды, — ворчливо заметил Рыбак, покосился на Сурьму и не слишком искренне принес извинения за высказанную скабрезность.

— Дело точно не в этом! — возразил Блондин. — Иначе маркиза не отпустила бы его в Кальворт!

Маэстро Салазар насмешливо встопорщил усы, но промолчал, и магистры принялись препарировать моего слугу и разбирать мотивы Адалинды. К прежней теме разговора их вернула Сурьма.

— А вторая причина, Филипп? — спросила она. — Вы сказали, их две!

— Кафедральный собор Вакенхальде, — пояснил я и приложился к вновь наполненной кружке.

Мориц Прантл пригладил жидкие волосы и спросил:

— А чем так важен собор?

Франсуа и Микаэль поддержали магистра-расследующего недоуменными взглядами, а вот набеленное лицо Сурьмы расколола трещина-улыбка.

— Мощи святого Рафаэля, — пояснила она коллегам. — В кафедральном соборе этого славного города хранятся мощи святого Рафаэля, ученика Пророка. Одного из дюжины.

— Нам прекрасно известно, кто это такой, — с недовольным видом проворчал Мориц Прантл. — Просто не думал, что Ренегат настолько религиозен.

— О! Филипп такой! — рассмеялся маэстро Салазар и продекламировал:

Сурьма неожиданно тоненько хихикнула, да и Блондин не удержался от улыбки, а вот Рыбак сделал вид, будто ничего не услышал.

— Я бы и сам прикоснулся к мощам, — вздохнул он, — но у нас нет на это времени. Пообедаем и поедем. Время дорого.

Нам как раз принесли горячее, и я спросил:

— Какой дорогой направитесь в Ренмель? Будете заезжать в Миену?

— Нет, — решительно заявил Франсуа де Риш. — Вывернем на Староимперский тракт дальше.

— В самом деле?

— Лорания сцепилась с Острихом за выход к морю, — пояснил Мориц Прантл. — Кампания идет ни шатко ни валко, да еще светлейший государь потребовал незамедлительно остановить кровопролитие, но все очень… — он повертел пальцами в воздухе, — зыбко. Слишком много наемников и прочей швали. Лучше поберечься.

— Потеряем немного времени, зато не влипнем в ненужные неприятности, — заключил Блондин.

Я был с таким подходом всецело согласен. Мы еще немного посидели и обсудили политическую обстановку, после мои коллеги раскланялись и отправились в путь, а к нам за стол перебрались Уве и Марта.

— Магистр, — смущенно потупился школяр, — не стоило менять из-за меня своих планов.

Микаэль расхохотался в голос.

— Святая простота! — объявил он и грохнул о стол кружкой.

Уве зло глянул на бретера и процедил:

— Не с тобой разговариваю!

— Деревенские мальчики меряются длиной пиписек, — ни к кому конкретно не обращаясь, произнесла Марта. — И знаете, вы от них ничем не отличаетесь!

— Было бы странно, если б отличались, — хмыкнул маэстро Салазар. — У нас в штанах все то же самое, только длиннее и толще.

Уве перегнулся через стол и сказал:

— Магистр, вы еще можете догнать коллег. Да мне и самому пора отправляться в дорогу.

— К слову о Кальворте, Уве, — улыбнулся я. — А что ты там собираешься делать?

Школяр изумленно захлопал глазами, затем наконец справился с удивлением и выдавил из себя:

— Учиться конечно же!

— Что ты там собираешься делать летом? — уточнил я свой вопрос.

— Обживусь, — пожал плечами Уве. — Найду квартиру, попытаюсь устроиться репетитором. Стипендия стипендией, но деньги лишними не будут.

— Летом Кальворт пустеет. Учеников точно не найдешь, да и коня придется за бесценок продать. А еще немало денег уйдет на дорогу.

— И что вы предлагаете, магистр? — с тяжким вздохом спросил паренек. — Вы ведь неспроста этот разговор затеяли, так?

— Неспроста, — подтвердил я. — Предлагаю тебе поехать с нами в Ренмель.

И вновь мне удалось поразить школяра до глубины души. Он даже решил, будто ослышался, и переспросил:

— В Ренмель? — Дождался утвердительного кивка и округлил глаза: — Но зачем?

— Тоже мне, загадка! — фыркнула Марта. — У Филиппа на тебя планы!

— Зачем я нужен вам в столице, магистр? — потребовал объяснений Уве.

— Не мне, — покачал я головой и указал на ведьму. — Ей.

Девчонка оказалась слеплена из другого теста, она не подала вида, будто мои слова ее удивили, а вот школяр запустил пальцы в растрепанные волосы и пожаловался:

— Вы совсем меня запутали, магистр!

— Будешь учить ее арифметике и чистописанию за половину талера в седмицу, плюс проживание и харчи. Ваших коней продадим по приезде, в Кальворт отправитесь по реке. Посмотришь столицу, да и Марте одной путешествовать не стоит.

Уве задумался над моим предложением всерьез и надолго.

— Но, магистр, — произнес он наконец, — если вы с самого начала рассчитывали уговорить меня ехать в Ренмель, зачем отпустили кареты?

Я не собирался посвящать школяра в мотивы своих поступков и озвучил вторую причину задержаться в Вакенхальде:

— Собираюсь посетить здешний кафедральный собор. Тебе это тоже будет полезно.

В отличие от реликвий и мощей сомнительного происхождения, кои во множестве подделывали нечистые на руку мошенники, подлинность останков Рафаэля сомнений не вызывала, их переполняла истинная святость. Это был один из нечастых случаев, когда та оказалась привязана не к месту вознесения святого, а к его мощам.

Уве выслушал мои доводы, подсчитал в уме свой грядущий гонорар и протянул руку:

— Ваша взяла, магистр!

Я ответил на рукопожатие и обратился к Микаэлю:

— Ты с нами?

Маэстро Салазар покачал головой и пристукнул о стол кружкой:

— Вино здесь недурное. От добра добра не ищут.

— Марта?

Девчонка уставилась на меня с заметным удивлением:

— Филипп, ты действительно собираешься глазеть на останки семивековой давности?

— Именно так.

Ведьма передернула плечами:

— Без меня.

Я лишь хмыкнул и встал из-за стола.

— Подожди, Филипп! — встрепенулся маэстро Салазар. — На ночь остановимся здесь?

Гостиница при почтовой станции была не самого высокого пошиба, но общий зал выглядел убранным и чистым, что позволяло надеяться на отсутствие в комнатах вшей и клопов, так что я кивнул:

— Если столкуемся о цене, почему бы и нет?

— Тогда этим кувшином ограничиваться не стану, — ухмыльнулся Микаэль и щелчком пальцев подозвал разносчицу.

— Жалкий пропойца, — поморщилась Марта и принялась разделывать ножом жаркое.

При этом она искоса глянула на бретера, но тот своих успевших за последние дни набить оскомину шуточек о фигуре девчонки отпускать не стал, всецело увлеченный поглощением вина.

Я наклонился к ведьме и шепнул на ухо:

— Ешь спокойно. Дальше изображать из себя мальчика уже не придется.

Марта с укоризной посмотрела на меня; я лишь посмеялся и направился к входной двери, на ходу позвал за собой Уве. Когда вышли за ограду, мимо как раз проезжала нагруженная бочонками телега, и возница за пару пфеннигов согласился сделать крюк и довезти нас до кафедрального собора, благо кабак, в который его подрядили доставить пиво, располагался не так уж и далеко от городской площади.

Мы уселись сзади и свесили ноги. Большинство городских улочек замощены не были, и обитатели Вакенхальде, не мудрствуя лукаво, выплескивали в грязь помои и засыпали лужи мусором, излишки жижи в итоге утекали по сточным канавам, и лишь это обстоятельство не давало превратиться некоторым проулкам в самые настоящие болота.

Мне с Уве месить сапогами вонючую жижу не пришлось, телега благополучно доставила нас на центральную площадь, посреди которой возвышалась вытянутая громада кафедрального собора. Ни один из окрестных домов не мог тягаться высотой с этим грандиозным сооружением, а его купол и пристроенная сбоку колокольня и вовсе взмывали на невероятную высоту. На отлитых из меди колоссальных дверях зеленели патиной картины из жизни Пророка; через них без всякого труда мог пройти элефант, взбреди только кому-то в голову завести в храм божий этого южного зверя.

Сейчас медные створки были сомкнуты, и мы двинулись к боковым дверям, у которых выстроилось две шеренги нищих так, что прихожанам приходилось идти меж протянутых к ним рук и культей, покрытых язвами, гнойниками и нарывами. Мое финансовое состояние оставляло желать лучшего, и я прошествовал в храм, не обратив ни малейшего внимания на причитания и мольбы. Дальше мы купили свечей и запрокинули головы, обозревая вытянутый свод потолка и цветные витражи окон. Пол покрывала выложенная из мрамора мозаика, к алтарю уходили ряды скамей, высились украшенные резьбой колонны. Пахло ладаном и разогретым воском, было немноголюдно и тихо.

Полагаю, строился кафедральный собор Вакенхальде с таким расчетом, чтобы вместить всех жителей города, но по меркам Ренмеля ничего столь уж выдающегося в этом архитектурном решении не было.

По центральному проходу мы дошли до купола, зажгли свечи и какое-то время разглядывали покрывавшую потолок искусную роспись.

— Не забывай о медитации, — подсказал я Уве и легким усилием погрузил сознание в напоенный молитвами прихожан небесный эфир.

Незримая стихия приняла в свои мягкие объятия, и ангелы бестелесными призраками закружились над головами, только… этого было мало! Я не уловил присущей святым местам легкости бытия и почувствовал себя обманутым.

Как видно, Уве тоже ощутил нечто подобное, очень уж озадаченный у него сделался взгляд.

— Магистр, — прошептал он мне на ухо, — в пещере святого Джокема было совсем иначе. Здесь хорошо, но я не чувствую…

Школяр замялся, и я закончил его мысль:

— Святости.

— Ну да, — кивнул Уве. — Может, надо просто подойти ближе к мощам?

— Каменные стены и железные стенки реликвария не преграда для святости! — наставительно произнес я и потребовал: — Продолжай медитацию.

А сам развернулся, вернулся к боковому входу и обратился к продававшему свечи служке:

— Мы приехали в ваш город прикоснуться к мощам святого Рафаэля, с кем стоит поговорить на этот счет?

Молодой паренек как-то очень уж неуверенно улыбнулся и покачал головой.

— Не получится, сеньор. Неурочное время.

Я достал монету в десять крейцеров.

— Любезный, неужели это такая уж проблема? Мы не поскупимся на пожертвование, а на рассвете нам уже отправляться в путь…

— Не получится, — повторил служка и стрельнул глазами по сторонам.

— Что с мощами? — прямо спросил я. — Где они?

Паренек потянулся за монетой, и я отдал ему серебряный кругляш.

— Приезжал каноник из Ренмеля, — прошептал тогда служка, до предела понизив голос, — епископ разрешил ему забрать реликварий с мощами.

— Даже так? — удивился я. — Выходит, останки святого увезли в столицу?

Паренек замотал головой:

— Не думаю. С каноником был настоятель монастыря Трех Святых. Слышали о Зарьиной пустыни? Вот!

Я недоверчиво хмыкнул. Архиепископ Ренмеля обладал достаточным влиянием, чтобы местные священнослужители согласились на время расстаться с нетленными мощами, но у его высокопреосвященства не имелось никаких причин хлопотать за монастырь, расположенный на территории Лорании, где духовная власть находилась в руках архиепископа Миены.

Что это — некие закулисные договоренности или политические уступки?

Служка неверно истолковал мою задумчивость и лихорадочно зашептал:

— Монастырь Трех Святых основан на месте, где погиб святой Рафаэль со товарищи!

Я отстраненно кивнул, поскольку прекрасно помнил историю о том, как вскоре после Дней гнева один из учеников Пророка с присными отправился нести свет истинной веры на этот берег Рейга, но пал в неравной схватке с отрядом имперских книжников. Тогда воссияло сразу четверо истинных праведников, поле боя стало святым местом. Мне доводилось там бывать, и более мощную энергетику я ощущал лишь в Сияющих Чертогах, да еще нескольких ренмельских храмах на том берегу Рейга.

Поблагодарив служку, я постоял рядом с Уве, а после окончания его транса нанял портшез и велел мускулистым носильщикам доставить нас на почтовую станцию. Там пригляделся к висевшей на стене карте окрестных земель и задумчиво огладил бородку.

— Думаете посетить этот монастырь в… как его?.. Зарьиной пустыни? — спросил Уве, которому я на обратном пути поведал о судьбе мощей.

— Если потом не заворачивать в Миену, крюк выйдет не такой уж и большой. Потеряем самое большее полдня пути.

— Лично я не откажусь посетить святое место, — сказал школяр, — но что скажет на этот счет маэстро Салазар?

Я рассмеялся и похлопал Уве по плечу.

— Уверят тебя, Микаэль возражать не станет. Надо будет только купить в дорогу побольше вина…

Вильмштадт оказался забит паломниками до отказа, будто бочонок — отборной майнрихтской селедкой. Еще на подъезде к околице в глаза бросились многочисленные компании, которые устроились на ночлег прямо у дороги, после стали попадаться разведенные на полянах костры, и людей вокруг них бродило еще больше. В самом селении по улицам расхаживали патрули местных ополченцев, спать там не дозволяли даже нищенствующим монахам, гнали в шею всех, не делая поблажек ни калекам, ни юродивым.

По словам Георга, свободных комнат на постоялых дворах не осталось еще седмицу назад, а на днях приезжим стали давать от ворот поворот и селяне, жившие сдачей жилья; просто не осталось свободных мест. Кому-то удавалось ночевать вповалку на верандах харчевен, на сеновалах и конюшнях, в сараях и во дворах гостиниц, остальные договаривались с владельцами земли и разбивали бивуаки за околицей.

— Я бы и мансарду свою сдал, сеньоры, да боязно, — простодушно поведал нам возница. — Очень уж не люблю случайных людей в дом пускать. У меня дочери на выданье, мало ли что. Паломники к святым местам разные идут, на одних порча, у других дурной глаз. Страшно.

— В прошлый приезд я такой ажитации не заметил, — хмыкнул я.

— Ажитации, сеньор?

— Столпотворения.

— Сроду такого не было, — уверил меня Георг, — но сейчас паломников в монастырь не пускают…

Возница осекся, когда на нем скрестились взгляды нашей четверки; очень недобрые взгляды, надо сказать.

— Как? — округлил глаза Георг. — Вы разве не знали? Думал, именно из-за этого едете…

— Из-за чего, любезный? — спросил Микаэль, и голос его скрежетнул оселком по зазубренному клинку.

— Да откуда ж мне знать? — развел руками возница. — Просто не пускают никого в монастырь, и все. Ни благородных не пускают, ни монахов из других монастырей. И никто из местной братии в селе больше не появляется, спросить не у кого.

— Давно?

— Вторую седмицу люди разрешения ждут.

— И что говорят? — уточнил я.

— Ничего, сеньор, не говорят. Нельзя, говорят. Ждите. На выезде в ту сторону посты выставили, всех обратно заворачивают. Никогда раньше такого не было…

Мы с Микаэлем переглянулись, и бретер пожал плечами. По запруженным паломниками улицам мы поехали к дому Георга; жил тот неподалеку от околицы в выстроенном на особицу двухэтажном доме с просторным задним двором.

Раненого парнишку под охи и ахи дородной матроны и двух ничуть не менее пышнотелых девиц занесли в дом и уложили на кровать, а мальчишек помладше хозяин погнал обихаживать лошадей. Не обошлось и без распоряжений касательно ужина и обустройства на мансарде спальных мест для дорогих гостей.

— Товар завтра сдам, припозднились мы сегодня, — сказал Георг, когда телегу загнали в добротный амбар.

Я вопросительно глянул на него.

— Товар не мой, — пояснил мужик, оглаживая бороду. — Я извозом живу.

— Ясно, — кивнул я и спросил: — Что насчет горячей воды?

— Все будет, сеньор. Сейчас все будет. Уже велел печь затопить.

Ренмель — сердце цивилизованного мира; город святой, разделенный и… несуществующий.

Без малого восемь веков назад на его площадях проповедовал Пророк, и брусчатка узеньких улочек до сих пор помнит его шаги, а Сияющие Чертоги по-прежнему переполняет святость, но на западном берегу Рейга в те судьбоносные времена не было ничего, кроме причалов и сараев для рыбацких лодок, торговых складов и ремесленных мастерских да казарм, над которыми довлела цитадель, позднее названная Ангельской, а еще неизбежных спутников всякого крупного гарнизона — борделей, игорных домов, кабаков. Имелись амфитеатр, купальни и зиккурат — малое подобие огромной пирамиды, возвышавшейся в восточной части города. По итогам войн Веры, когда ортодоксы утвердили свою власть на этой стороне, им не досталось никаких святынь, город отстраивался с чистого листа.

А на том берегу не возводилось вообще ничего нового. Правобережная часть Ренмеля стала владением понтифика, и никто без соизволения отвечавшего за градостроительство кардинала не мог снести даже жалкой развалюхи, пусть та и была выстроена много позже воссияния Пророка. Исторический центр там замер, скованный строгостью норм и правил, прижатый к берегу городками, выросшими на его границах, но так и не ставшими окраинами.

Ренмель ортодоксов развивался и рос, давал приют бессчетному множеству жителей, стекавшихся туда со всей империи и сопредельных стран; Ренмель догматиков мало изменился со времен Пророка. Они бы прекрасно дополнили друг друга, да только разделяла их вовсе не река, сколь бы широка она ни была, а вера. Именно поэтому было два Ренмеля, два разных города. Один кичился славной историей и духовной властью, другой — нынешним могуществом и процветанием, и оба завидовали друг другу и друг друга ненавидели. А Ренмеля единого, пусть даже и разделенного по живому, никогда не существовало. И никогда, по моему скромному убеждению, что бы там ни вещали церковные иерархи и мирские властители с той или иной стороны Рейга, существовать не будет.

Знакомый голос шибанул картечью недобрых воспоминании, но почтивший нас своим вниманием сеньор не имел обыкновения пачкать кровью собственных рук, а потому, когда прозвучало резкое:

— В карету, живо! — я не стал медлить и сомневаться, а подтолкнул Микаэля к запяткам.

Тот не сдвинулся с места, лишь нервно передернул плечами и спросил:

— Уверен, Филипп?

— Вверим жизни в руки высшего провидения!

Микаэль понимающе хмыкнул, спрятал клинок в ножны и взобрался на запятки, пара охранников присоединилась там к нему, а я заскочил в карету и прикрыл за собой дверцу. Лошади тронулись с места, и застучали по брусчатке подковы, но рессоры оказались чудо как хороши, нас почти не трясло. Крики преследователей моментально отдалились и смолкли.

Худой, если не сказать ссохшийся от старости старик с морщинистой кожей, сплошь покрытой темными пигментными пятнами, протянул руку, и я поцеловал кардинальский перстень на его костлявом пальце.

— Не ожидал встретить ваше высокопреосвященство по эту сторону Рейга… — сказал я.

Старик растянул губы в бесстрастной улыбке.

— Неисповедимы пути высшего провидения, — ответил кардинал Роган, имея все основания на прозвучавшую в голосе иронию, поскольку именно Канцелярию высшего провидения он и возглавлял.

Я лишь криво улыбнулся. Честно говоря, у меня просто пошла кругом голова. Пусть войны Веры и остались в прошлом, но на этом берегу Рейга догматики до сих пор полагались заблудшими душами и вероотступниками; один из высших иерархов Сияющих Чертогов просто не мог разъезжать здесь в скромной карете без гербов и многочисленной охраны. Да и с охраной тоже не мог!

И еще — наша встреча. Какой прок его высокопреосвященству содействовать моему бегству от убийц? Зачем ему вообще понадобилось встречаться со мной? Чего он хочет?!

Пульс вновь участился, по шее потекли капли пота, перестало хватать воздуха. Паника навалилась удушающей периной, и от кардинала охватившее меня замешательство, разумеется, не укрылось.

— Спокойствие, де Черен, — улыбнулся он. — Не сходи с ума, на этот берег Рейга меня привели дела, а отнюдь не желание повстречаться с тобой и обсудить старые добрые времена.

— И вместе с тем люди вашего высокопреосвященства приложили определенные усилия, дабы организовать нашу встречу, — отметил я, начиная понемногу успокаиваться, промокнул потное лицо носовым платком и сознался: — Скажу как на духу, монсеньор, меня это беспокоит.

— Брось! Какие усилия? Последователи истинной веры есть везде, даже в вашей комиссии, столь самонадеянно именующейся «вселенской». До нас донесли весть о твоем появлении, только и всего.

«Последователями истинной веры» кардинал Роган, несомненно, именовал тайных догматиков, и это заставило меня взглянуть на итоги визита в отделение Вселенской комиссии под несколько иным углом.

— Так вот почему меня промурыжили до самого вечера!

Старик покачал головой:

— Вот уж нет. Вини в том тех, кому понадобилась твоя голова.

Я обдумал это высказывание и кивнул, решив, что оно не лишено смысла. Гепард вполне мог спустить в канцелярию негласное распоряжение сообщить о моем визите лишь ему, и никому другому, а я ждал аудиенции долго, чтобы за это время успели организовать нападение.

— Для тебя есть работа, де Черен, — прервал эти раздумья кардинал, упорно продолжая именовать меня на манер обитателей родных мест.

— Нет! — с ходу отрезал я. — Нет, нет и нет! Ведомство вашего высокопреосвященства оказало услугу мне, я ответил тем же. Никто никому ничего не должен.

И это было действительно так. Мы заключили простую и честную сделку: мне запечатают рассеченное ударом Осиного короля эфирное тело, а я со своей стороны приму участие в охоте на ересиарха Тибальта с непременным условием прикончить его, как только подвернется такая возможность. Кардинал Роган счел, что раскаявшемуся и отрекшемуся от своего противоестественного дара ритуалисту будет проще других подобраться к духовному лидеру еретиков Лавары, и в своих ожиданиях не обманулся. Моя ставка сыграла, и Тибальт не попал в руки палачей Кабинета бдительности, а лишился головы и унес свои тайны в могилу.

Я всерьез подозревал, что Тибальт изначально был креатурой Канцелярии высшего провидения и его направили в Лавару с целью сеять смуту в южных землях империи, но ублюдок свихнулся на почве собственной ереси и вышел из-под контроля, залив те несчастные земли кровью.

Выцветшие глаза кардинала Рогана укололи холодным взглядом, бесцветные губы изогнулись в недоброй улыбке. Впрочем, оспаривать мое высказывание он не стал и признал:

— В расчете.

Вот только покладистость собеседника в заблуждение отнюдь не ввела, и я замер в ожидании неизбежного «но». И оно незамедлительно последовало.

— Увы, в сложившейся ситуации без твоего содействия не обойтись.

— Монсеньор, сам факт нашей беседы чреват для меня отправкой на дыбу! — напомнил я.

— Ты не останешься внакладе, де Черен! — отмахнулся кардинал Роган.

— Я не нуждаюсь в деньгах.

— А как насчет встречи с отцом?

В меня словно таран врезался, до того невозможным оказалось предложение собеседника. Мой отец, епископ Ренард, впутался в церковные интриги, проиграл и оказался заперт в своем родовом имении без права общения с внешним миром. Посещать его дозволялось лишь по личному разрешению понтифика или… главы Канцелярии высшего провидения.

Я не удержался от шумного вздоха и бездумно принял свиток, скользнул взглядом по увесистой свинцовой печати, развернул плотную желтоватую бумагу, вчитался в выведенные каллиграфическим почерком слова. Сразу бросило в жар, на спине выступила испарина.

Кардинал зашел с козырей и, помимо подорожной, вручил мне выправленный по всем правилам пропуск в имение епископа Ренарда.

— Достойная награда за труды, не так ли?

Я постарался придать лицу невозмутимое выражение и сухо произнес:

— Все зависит от ваших запросов, монсеньор.

Кардинал Роган улыбнулся, и этот стариковский оскал не понравился до чрезвычайности. Честно говоря, он меня попросту напугал. «Из пушки по воробьям не стреляют», — говаривали артиллеристы Сизых псов; один из наиболее влиятельных иерархов Сияющих Чертогов точно не станет размениваться на мелочи — заключить с ним сделку все равно что сунуть руку в медвежий капкан.

— Да или нет? — поставил вопрос ребром кардинал Роган. — В силу некоторых обстоятельств тебе будет легче других справиться с поручением, только мы никогда не ставим все на одну лошадь. Не переоценивай собственную значимость.

Пожелание не набивать себе цену прозвучало предельно ясно, но я ничуть не стушевался и помахал свитком.

— Сочтем… это, — выделил интонацией слово, — невозвратным задатком, если возьмусь за работу. Но конкретный ответ смогу дать лишь после того, как услышу от вашего высокопреосвященства, что именно от меня требуется.

Кардинал Роган потер костлявые руки друг о друга, будто замерз, и начал издалека.

— В самое ближайшее время император Фердинанд посетит Сияющие Чертоги, — сказал старик и выжидающе уставился на меня.

— Слухи о чем-то подобном ходят давно.

— О чем-то подобном! — скривился старик. — Чернь горазда на выдумки! Слухам верить нельзя. Фердинанд не готов принять догмат о верховенстве понтифика, речь идет лишь о налаживании союзнических отношений.

— Для этого нет нужды в личном визите императора.

— Архиепископу Ренмельскому будет позволено возложить на голову Фердинанда императорскую корону посреди Сияющих Чертогов, — открыл кардинал один из мотивов светлейшего государя.

Я кивнул. Коронация, пусть и повторная, в Сияющих Чертогах ясно даст понять всем и каждому, что власть императора идет от Вседержителя, а за этим неминуемо последует упразднение института курфюрстов. Отпадет нужда утверждать права кронпринца на престол, власть перейдет ему исключительно по праву рождения. А сейчас пусть решение курфюрстов и полагается пустой формальностью, да только из эдаких юридических тонкостей и складывается фундамент правовой системы империи.

— Не всех порадует усиление императорской власти, — вслух заметил я. — Герцога Лоранийского так и вовсе хватит удар.

— Помимо политических противников, правящей династии не стоит забывать и о фанатиках, — добавил кардинал Роген. — Мне поручено сделать все возможное, лишь бы визит Фердинанда в Сияющие Чертоги прошел в запланированные сроки. Успешное завершение этой миссии чрезвычайно важно для всех ревнителей истинной веры.

— Император в качестве ответной услуги пообещал поддержать очистительный поход против еретиков Арбеса? — предположил я, начав пропускать меж пальцев гладкие янтарные горошины четок.

Его высокопреосвященство мое высказывание проигнорировал и сказал невпопад:

— Я здесь с официальным визитом, но мало что могу сделать… официально.

— Не думаю, что…

— И не надо! — оборвал меня кардинал. — Ты знаешь недостаточно, чтобы думать, и можешь только гадать!

— Так пусть ваше высокопреосвященство меня просветит.

Я добавил в голос елея и переборщил, жуткий старик неодобрительно поморщился, после наставил на меня костлявый указательный перст:

— Не буду опускаться до банальностей о судьбах мира и веры, скажу лишь, что под угрозой стоит само существование Сияющих Чертогов!

— Как церковного института или…

И вновь собеседник не дал мне закончить высказывания.

— Или! — веско бросил он. — Некоторое время назад сразу несколько святых мест на этом берегу Рейга перестали быть таковыми. Поначалу это никого не обеспокоило. — Старик позволил себе неприятную ухмылку — словно череп оскалился. — В конце концов, ортодоксы всегда отличались ошибочными канонизациями. Несколько фальшивых святых — кого этим удивишь? Но две седмицы назад беда приключилась с Зарьиной пустынью, а как доподлинно известно, в свите святого Рафаэля были только истинные маги!

Я ничем не выдал своей осведомленности и разыграл крайнее удивление:

— Но как такое может быть?!

Впрочем, особо лицедействовать и не пришлось, этот вопрос занимал меня все последние дни.

— То никому не ведомо, — скупо ответил кардинал Роган. — Но один наш осведомитель случайно подслушал разговор о грядущей атаке на Сияющие Чертоги. Тем же вечером его зарезали. Логично сложить одно с другим и предположить, что уничтожение святых мест было лишь пробой сил!

— Кто-то хочет погасить святость Сияющих Чертогов?! — Я нервно рассмеялся. — Это невозможно, это выше человеческих сил!

— Осторожней, де Черен! — предостерег меня старик. — Не впадай в ересь мессианства! Ни мы, ни ортодоксы не признали божественной природы Пророка, а всякое созданное одним человеком может быть уничтожено другим!

— Но это Сияющие Чертоги! — прошептал я и во все глаза уставился на собеседника. — Ангелы небесные кружили над ними, когда воссиял Пророк!

— Это главная наша святыня и бесспорное доказательство верности учения Пророка, истинное воплощение веры. Если мы не примем должных мер к ее защите, проявим беспечность и пренебрежение своим прямым долгом, то не сочтут ли нас недостойными владеть подобным сокровищем? — Кардинал легко вывернул ситуацию наизнанку, дав мне возможность взглянуть на проблему с другой стороны, и продолжил: — Пути небесные неисповедимы, разве не может это стать проверкой нашей веры?

Я сглотнул ставшую вязкой слюну и ощутил нервную дрожь, словно обдало холодком инфернального зла. Услышанное просто не укладывалось в голове.

Сияющие Чертоги — святая святых для всех ветвей истинной веры; для догматиков, ортодоксов или мессиан — не важно! И желание вероотступников или адептов запрещенных культов уничтожить место воссияния Пророка было вполне объяснимо, из колеи выбило признание собеседника, что эти выродки имеют некоторые шансы в своих потугах преуспеть.

Немыслимо! Просто немыслимо!

— Не буду лукавить, мы не лишены влияния на этом берегу Рейга. У канцелярии длинные руки и много друзей, — после недолгой паузы перешел кардинал Роган к сути своего поручения. — Но только не среди ученого люда. У нас нет своих людей в Ренмельском университете. Больше нет.

— Так тот осведомитель…

— Работал там педелем.

Я хмыкнул, и старик кивнул:

— Само провидение привело тебя в Рейг, де Черен. Найди этих выродков. Найди и останови их.

— Проще сказать, чем сделать! — досадливо скривился я. — Столичный университет — крупнейшее учебное заведение всего просвещенного мира!

— Но и награда высока, — многозначительно заметил кардинал Роган. — Ты справишься, я верю в тебя.

Я едва удержался от презрительной гримасы. Разрешение на свидание с отцом не стоило кардиналу ни пфеннига!

— Мне понадобятся подробности… — начал было я, но старик выставил перед собой открытую ладонь.

— Всему свое время, де Черен! — объявил кардинал Роган. — Завтра тебя найдет мой человек, задашь все вопросы ему. Где тебя искать?

— Тот район называется Северной набережной, комнаты над таверной «Счастливый штурвал». Буду ждать до девяти утра. У меня и своих дел хватает.

— Главное — не дай себя убить, — попросил старик и протянул руку.

Я поцеловал на прощанье золотой кардинальский перстень, распахнул дверцу и выпрыгнул на мостовую. Маэстро Салазар соскочил с запяток, и карета тут же покатила прочь. Всю нашу беседу кучер не останавливал лошадей, так что теперь я озадаченно завертел головой по сторонам, пытаясь понять, где именно нас высадили.

— Мы около кафедрального собора, если тебя это интересует, — пояснил Микаэль. — Что же касается меня…

— Позже! — отмахнулся я и двинулся по переулку, чтобы пару минут спустя выйти на площадь, посреди которой высилась громада храма и царапала небо шпилем пристроенная к нему колокольня.

Мраморную облицовку стен этого грандиозного сооружения искусные мастера украсили барельефами с каноническими деяниями святых, а фронтон и высоченные бронзовые двери содержали изображения Пророка и его ближайших учеников. Но обычного умиротворения от созерцания этого великолепия я, увы, не испытал. В лучах закатного солнца камень отсвечивал алым и казался облитым кровью, да еще какой-то кликуша в рубище что было сил орал, распугивая круживших над площадью голубей и привлекая внимание зевак.

— Выжечь мерзопакостное гнездо язычников! — вопил он, потрясая над головой кулаками. — Веками мы попустительствовали солнцепоклонникам, уверяя себя, что нас не касаются творимые на далеком юге кровавые обряды! И теперь пожинаем плоды собственной беспечности! Знания идут во благо, лишь когда подпитывают огонь веры, а не гасят его. Теперь же порок дает всходы в душах молодежи и развращает тех, кто ставит учебу выше духовного развития! Множатся секты, льется кровь во славу лживого культа солнца! В дом наш пришла беда!

Было предельно ясно, что монах нищенствующего ордена святого Матиса вдалбливает в умы слушателей мысль о необходимости очистительного похода на Арбес, так что я развернулся и зашагал прочь. На ходу обернулся к Микаэлю и спросил:

— Хочешь знать, что происходит?

— Имею такое желание, — подтвердил бретер.

— Тогда давай найдем местечко потише и возьмем вина. Есть что обсудить.

Против такого предложение маэстро Салазар устоять не смог и махнул рукой:

— Идем!

В центр города, как и вчера, отправились на лодке, а там первым делом снова наведались в оружейный магазин. Пара вычищенных пистолей уже дожидалась меня в футляре, а вот касательно кольчуги мастер ничего утешительного сообщить не смог; когда она вернется из починки, было решительно непонятно.

Впрочем, по этому поводу я не слишком-то и расстроился. Все же посещение в такую погоду присутственных мест с поддетыми под камзол стеганым жакетом и кольчугой было сродни умерщвлению плоти фанатичными флагеллантами. А так… просто придется быть чуть более осторожным.

Я немного нервно пробежался пальцами по неровной поверхности заткнутой за ремень волшебной палочки и отправился в отделение Вселенской комиссии по этике. Микаэль шел за мной в некотором отдалении, а на площади и вовсе отстал и свернул на веранду одного из питейных заведений неподалеку. Уж не знаю, насколько оправданна была такая мера предосторожности, но заведенный порядок после вчерашнего нападения мы решили не менять.

На этот раз, наученный горьким опытом, визитом в канцелярию я не ограничился и отправился на прием к вице-канцлеру вон Сидхарну, который курировал деятельность магистров-расследующих, но этот вздорный толстяк ничего даже слушать не стал, только посоветовал не валять дурака, а сразу тащить, как он выразился, «свой тощий зад» к председателю дисциплинарного совета.

— Беги, вон Черен! Беги! — прозвучало напоследок. — У всех, чье мнение имеет здесь мало-мальское значение, одно упоминание твоего имени уже вызывает изжогу! И я не исключение. Беги!

Это «беги» прозвучало на редкость красноречиво, и все же я не воспринял его руководством к действию. Сбежать из Ренмеля не имелось никакой возможности, а бежать на поклон к высокому руководству было попросту несолидно. Посему я поблагодарил вице-канцлера за совет и без всякой спешки отправился на прием к председателю дисциплинарного совета Гуго Раниту. Прозвища Молот этот вечно хмурый отпрыск старейшины кузнечного цеха нисколько не стеснялся, и если и не бравировал им, то никому не давал о нем забыть. Карьеры проштрафившихся магистров он ломал без всяких сомнений и сожалений.

Пока шел в другое крыло особняка, пытался завязывать разговоры с коллегами и в результате пришел к неутешительному для себя выводу, что положение мое не очень хорошо. Когда люди начинают ссыпаться на неотложные дела, даже не выспросив последних новостей, это верный признак черной метки. Будто чумной корабль в гавань вошел, от экипажа которого любому здравомыслящему человеку стоит держаться подальше. Да еще какими-то слишком взвинченными были собеседники. Ощущалась некая подспудная нервозность, чего одним лишь дурным настроением руководства было никак не объяснить.

В приемной председателя дисциплинарного совета пришлось просидеть немногим более часа, но не могу сказать, что мое появление было попросту проигнорировано. Секретарь без промедления занес вице-канцлеру подорожную, а по возвращении принялся раздавать указания клеркам. Один из них вскоре приволок из архива личное дело, что поручили остальным, оставалось только догадываться.

От приемной кабинет вице-канцлера отделял небольшой тамбур с двойной дверью, а само обиталище Молота оказалось неожиданно просторным и светлым, с двумя высоченными арочными проемами окон. Помещение было угловым, с напоминавшим кузнечную топку камином, а каменную кладку стен не закрывали ни деревянные панели, ни портьеры и занавеси. Мебель представляли несколько нарочито солидных шкафов, сколоченных из досок мореного дуба, и пара столов им под стать, составленных друг к другу в виде буквы «Т» или, если угодно, молота.

Позади хозяина кабинета висели герб Вселенской комиссии по этике, портрет светлейшего государя и каноничное изображение Пророка, а Гуго Ранит восседал в кресле просто монументальных размеров. Да он и сам был человеком немаленьким. Ростом с меня, но заметно шире в плечах и куда более плотного сложения. Ладони-лопаты так и вовсе казались привычными скорее к тому самому кузнечному молоту, нежели к перу, но почерк у него при этом был вполне разборчивым и очень ровным; доводилось резолюции читывать. Мрачное и тяжелое лицо целиком и полностью соответствовало массивной фигуре, уголки мясистого рта неизменно кривились вниз, да еще сеньор Ранит коротко стригся, а париков не терпел, и оттого вид имел брутальный и даже угрожающий.

Молот преимущественно, если не сказать — вечно, пребывал в угрюмом расположении духа, и тот факт, что мое появление его откровенно порадовало, не сулил ровным счетом ничего хорошего.

— Магистр вон Черен! — Вице-канцлер растянул уголки рта в пугающей своей неискренностью улыбке и предложил: — Присаживайтесь, дорогой Филипп! Присаживайтесь!

Я попытался занять крайний из приставленных к столу стульев, но хозяин кабинета велел садиться ближе. После он выложил перед собой пухлую папку с бумагами и сообщил:

— Мы совсем вас заждались! Боялись, не приключилось ли по дороге несчастье. Это бы чрезвычайно всех нас опечалило. Просто безмерно.

Всех нас? Ангелы небесные! Тут поневоле начнешь жалеть, что не послушал нытья Микаэля и не ударился в бега!

— Меня задержали обстоятельства непреодолимой силы, — нейтрально заметил я.

— Наслышан-наслышан! — хохотнул Гуго Ранит и похлопал своей здоровенной ладонью по папке с бумагами. — В деталях ознакомлен!

Окончательно сделалось не по себе, но на теплый прием надежды не было изначально, поэтому я взял себя в руки, откинулся на мягкую спинку стула и поправил ножны со шпагой.

— Это многое упрощает, — сказал, чтобы хоть что-то сказать.

— Это упрощает решительно все, — согласился вице-канцлер. — Вот только не для вас, магистр. Вы, такое впечатление, поставили перед собой задачу насолить всем и вся. Более того — преуспели в этом! И теперь все и вся жаждут вашей крови.

— Да неужели? Если…

Гуго Ранит не стал меня слушать, раскрыл папку и выложил из нее лист с красной отметиной затейливой печати.

— Поступило требование о вашей… — он взглянул на письмо, словно желал убедиться, правильно ли запомнил сложное слово, — экстрадиции в великое герцогство Сваами. Основанием служит обвинение в убийстве маркиза Альминца, кузене владетеля тех мест! Каково, а?

— Облыжное обвинение, спешу заметить, — быстро вставил я. — Моя позиция была изложена…

— Ну разумеется, была! — фыркнул вице-канцлер. — И была сочтена достаточно убедительной, только поэтому вас и не заковали в кандалы сразу по прибытии в империю! Но окончательно еще ничего не решено, не обольщайтесь!

У меня неприятно засосало под ложечкой, а хозяин кабинета не преминул подлить масла в огонь.

— Второе! — объявил он и выложил на стол очередное письмо. — Братство святого Луки требует… — замечу — не просит, а именно требует! — дать им возможность допросить вас в связи со смертью в Регенмере двух монахов. Что скажете на это, магистр?

Известие оказалось не слишком приятным, но вполне ожидаемым, так что я лишь пожал плечами:

— Готов ответить на вопросы братства в любое… удобное для меня время.

Гуго Ранит озадаченно прищурился. Он явно ожидал криков о правах научного сословия и напоминаний об иммунитете магистров Вселенской комиссии к преследованию со стороны церкви, а потому сдержанность моей реакции поставила его в тупик.

— Ну что ж, одной заботой меньше, — выдал председатель дисциплинарного совета после явственной заминки и достал из папки следующее письмо. — А вот еще епископ Вим заявляет о вашей причастности к убийству почтенного книготорговца и двух его слуг. Просит поспособствовать вашему возвращению в Кларн для установления всех обстоятельств дела. Боюсь, просьбу курфюрста будет проигнорировать не так-то просто.

Ангелы небесные! Я чуть не застонал от досады и принялся нервно перебирать теплые зерна янтарных четок святого Мартина, но внешне растерянности не выказал и попытался выиграть время не столь уж и необходимым уточнением:

— Его преосвященство удостоили этой чести?

— Удостоили, — подтвердил Гуго Ранит, не спуская с меня изучающего взгляда темных глаз.

Святые небеса! Одно к одному, одно к одному! Понятия не имею, каким именно образом меня связали с налетом на книжную лавку, но с ходу отмести обвинения не было никакой возможности. Только и оставалось, что разыграть недоумение.

— Готов ответить на все вопросы, только пересекать всю империю с востока на запад невесть ради чего… Скажу прямо, мне это не нравится. Поправьте, если ошибаюсь, но не для таких ли случаев существует почта?

Вице-канцлер хищно усмехнулся, будто почуял слабину.

— Не волнуйтесь так, магистр. Возможная поездка в Кларн — наименьшая из ваших проблем.

— Даже так?

И вновь на стол лег очередной листок.

— Вице-канцлер вон Бальгон потребовал отстранить вас от службы и проверить на предмет порочащих связей. И обоснованность этого требования вполне понятна: мало у какого магистра был чернокнижником родной брат…

Я криво улыбнулся:

— Брат-чернокнижник — это скорее преимущество, нежели недостаток. Мало кого подвергают столь тщательным проверкам, как родственников отступников.

Гуго Ранит кивнул, принимая резонность моего высказывания, и вдруг спросил:

— Что же такое случилось в Мархофе, магистр? На удивление таинственная история! Виданное ли дело, чтобы вице-канцлер Вселенской комиссии по собственной инициативе срывался из столицы и без всякой на то необходимости ехал через всю империю, а по возвращении требовал отдать под суд рядового магистра! Более того — этого самого магистра по просьбе некоего епископа сначала отправили в Сваами, а затем все тот же епископ обвинил своего, так скажем, протеже в убийстве! Не просветите меня на этот счет, магистр? Что случилось в Мархофе?

Я всерьез задумался, не поделиться ли подробностями с хозяином кабинета — в конце концов, кому еще поведать о своих подозрениях насчет Гепарда, как не председателю дисциплинарного совета?! — но не решился. Пусть моего собеседника и прозвали Молотом, он отнюдь не был простаком и умел интриговать ничуть не хуже других приближенных канцлера, а я слишком долго отсутствовал в столице и понятия не имел, кто из коллег с кем и против кого дружит. Так что лишь покачал головой:

— Боюсь, сначала мне нужно собраться с мыслями и хорошо все обдумать. Это так неожиданно, как снег на голову…

— Думайте, магистр, — благосклонно улыбнулся Гуго Ранит. — Только не слишком долго. Поймите меня правильно, не хочу давить, просто времени у вас уже нет. Совсем.

Я склонил голову, давая понять собеседнику, что внимательно его слушаю, и хозяин кабинета произнес два слова:

— Верховный трибунал.

— Что, простите? — решил я, будто ослышался.

— Ваше дело затребовал Верховный трибунал, — повторил Гуго и благодушно рассмеялся. — Только не говорите, будто первый раз слышите о таковом!

— Именно так оно и есть.

— О, как я вам завидую, магистр! Блаженный дар неведенья. Вот уж правильно говорят, будто во многих знаниях — многие печали!

— Воистину так, — непроизвольно вырвалось у меня. — Не хочу докучать расспросами и отнимать драгоценное время, но все же какое дело некоему Верховному трибуналу до магистра Вселенской комиссии в моем лице?

Гуго Ранит откинулся на спинку своего монументального кресла, сцепил пальцы и хрустнул костяшками. Во взгляде вице-канцлера чудилась плохо скрываемая усмешка, невесть с чего он напомнил мясника, который прикидывает, как бы половчее разделать тушу уже забитого хряка. Или, как не преминул бы отметить Микаэль, — осла.

Впрочем, просветить меня хозяин кабинета не отказался, что как-то даже особо и не удивило. Молот изначально мог поручить допрос опального магистра своим помощникам, но предпочел побеседовать лично, с глазу на глаз. У него точно был ко мне какой-то интерес; узнать бы еще какой, прежде чем станет слишком поздно…

— Верховный трибунал — это воздаяние нам за грехи наши! — с пафосом объявил вице-канцлер и позволил себе кривую ухмылку. — На самом деле конечно же нет. Институт сей образован высочайшим повелением светлейшего государя для искоренения мерзости солнцепоклонничества и расследования иных преступлений, затрагивающих сами основы существования государства. Возглавили трибунал императорский прокурор, архиепископ Ренмельский и канцлер Вселенской комиссии по этике.

Я шумно выдохнул, оценив и размытость формулировок о полномочиях трибунала, и состав его сопредседателей.

— Все сословия. Трибуналу подсудны все сословия.

Гуго Ранит остро глянул на меня и кивнул.

— Зрите в самую суть, магистр, — сказал он и будто бы даже немного расслабился. — Верховный трибунал уполномочен рассматривать дела духовенства, научного сословия и дворянства. О простецах и говорить нечего. Власть! — Хозяин кабинета стиснул пальцы в кулак. — Это власть над всеми! И она — в руках императора.

— Но почему канцлер пошел на это… — сказал я и умолк, пораженный неожиданной догадкой. — Солнцепоклонники, ну конечно же!

Гуго Ранит скривил уголок рта в ухмылке.

— Увы, магистр, зараза язычества поразила в основном школяров, а мы не смогли вовремя выявить их секты и выжечь скверну каленым железом. Были сотворены ужасные ритуалы, пролилась кровь невинных, а слухи преумножили злодеяния вероотступников и посеяли панику. Светлейший государь протянул канцлеру руку помощи, это было воистину… великодушно. Вот только маркиз цу Рогер, как и все мы, смертен, и нет определенности, кто займет его место в трибунале в будущем.

Слова хозяина кабинета так и сквозили злой иронией, и я постарался обернуть его раздражение в свою пользу.

— Учитывая настроения черни, его светлость просто не мог поступить иначе. Но архиепископ… ему это зачем?

— Кто знает? — пожал плечами Гуго Ранит. — Желает угодить венценосному племяннику или хочет взять под свою руку епархии во всех землях империи, — для нас это не имеет никакого значения. Важно лишь требование канцелярии Верховного трибунала о передаче им запроса о вашей экстрадиции в Сваами. Канцлер поручил разобраться с ним в кратчайшие сроки. Что скажете на этот счет, магистр?

— Это все так неожиданно… — только и выдавил я из себя.

— Слышал, вы следуете проездом через Риер? — спросил вдруг вице-канцлер, и спросил точно неспроста.

Я кивнул.

— О, Риер! — вздохнул хозяин кабинета. — Да будет вам известно, магистр, в Риере нашим коллегам удалось добиться самых решительных успехов в борьбе с язычниками! Полностью уничтожена секта солнцепоклонников! Полностью! Отличившихся магистров немедленно зачислили в штат Верховного трибунала и в срочном порядке отправили в Острих. Поразительный карьерный рост!

Я лишь хмыкнул и никак услышанное комментировать не стал, просто не знал, что сказать. Впрочем, собеседник на мою догадливость не уповал изначально, он дружелюбно и от этого ничуть не менее устрашающе улыбнулся и продолжил:

— Выявление солнцепоклонников теперь прерогатива дознавателей трибунала, и все же успех в Риере изрядно поднял боевой дух наших коллег. Вы в курсе той истории?

— Даже принимал участие в следственных действиях, — не стал скрывать я. — Но не буду умалять заслуг магистра Прантла, он справился бы и без моих советов.

— Очень интересно! — Вице-канцлер открыл один из ящиков стола и вытащил из него стопку листов, не слишком толстую на вид. — Коллеги из трибунала оставили себе все материалы дела, но при этом сочли возможным поделиться копией отчета магистра Прантла. Мне он показался… поверхностным. Все же традиции и стандарты Вселенской комиссии требуют более обстоятельного подхода к делу. Возможно, вы сможете заполнить досадные лакуны?

Гуго Ранит плел кружево словес весьма изящно, будто и не прозывался Молотом, и я не сразу сообразил, чего он хочет, потом кивнул и протянул руку:

— Вы позволите?

Вице-канцлер передал мне стопку листов, а сам дернул за свисавший с потолка шнурок. Когда приоткрылась дверь, он коротко приказал секретарю:

— Чаю! — Но сразу посмотрел на меня. — Быть может, предпочтете вино или кофе, магистр?

— Чай, с вашего позволения, — ответил я и принялся вчитываться в не слишком ровный почерк писаря, которому была поручена подготовка копии отчета.

Некоторые слова получалось разобрать раза с третьего, некоторые угадывались только по общему контексту, хватало и клякс, и невольно возникло подозрение, что столь явная небрежность переписчика отнюдь не случайна. Просто в канцелярии Верховного трибунала таким нехитрым образом дали понять, что, несмотря на локальный успех в Риере, поиск солнцепоклонников находится в их и только в их компетенции.

Вновь появился секретарь, выставил на стол чайничек, вазочку с печеньем и чашку, после обеспечил точно таким же набором хозяина кабинета. На миг почудилось, будто тонкий, едва ли не полупрозрачный фарфор лопнет под нажимом толстых пальцев вице-канцлера, но, разумеется, этого не произошло.

А чай оказался диво как хорош. Очень мягкий и почти лишенный терпкости, с явными нотками чернослива в послевкусии, что было характерно для плантаций южных регионов Медланских гор. Не идеальный выбор, как по мне, но близко к нему.

Впрочем, на чай я не отвлекался, всем моим вниманием завладел отчет. Нет, ничего необычного в нем не оказалось, но вице-канцлер Ранит отнюдь неспроста проявил заинтересованность в том, что в бумагах отсутствовало. И я никак не мог для себя решить, касательно каких моментов стоит просвещать собеседника, а о чем следует умолчать. Излишняя откровенность могла выйти боком, но не стоило забывать и о том, что именно Молот будет председательствовать при рассмотрении моего дела.

Ангелы небесные! Да вице-канцлер может просто удовлетворить ходатайство канцелярии Верховного трибунала и тогда меня либо в кратчайшие сроки вышлют в Сваами, либо запрут в каменный мешок и выбросят ключ! Я знал это наверняка, очень уж красноречивыми оказались лакуны в предоставленной Вселенской комиссии копии отчета.

Обо мне там не упоминалось, но я и не принимал официального участия в расследовании, а посему Морицу Прантлу не было никакого резона делиться славой с помогавшим советами коллегой. Только вот точно так же не фигурировала в бумагах и ложа Скарабея вкупе со своим магистром Фальбертом Бинштайнером, и даже о некоем Полди Харте, школяре, не говорилось ни слова. Просто солнцепоклонники, просто секта, просто учащиеся Риерского университета. Отступники из числа ученого сословия.

Гуго Ранит отставил чашку на блюдечко, с интересом посмотрел на меня:

— Что скажете, магистр?

Я с сомнением огладил бороду, поколебался немного и спросил:

— Могу поинтересоваться судьбой арестованных в Риере школяров?

— Можете, разумеется! Отчего же нет? — улыбнулся вице-канцлер. — Трибунал вынес им заочный приговор, сразу по прибытии в столицу их увезли на площадь Слез и после должных экзекуций, первой из которых было вырывание языков, предали сожжению.

Слова собеседника добавили еще один кирпич в и без того высокую стену моих подозрений; я сделал глоток чая и зажмурился, затем посмотрел в глаза Молота и сказал:

— Не в моем положении выставлять какие-либо условия, но мне бы чрезвычайно не хотелось попасть под юрисдикцию Верховного трибунала.

Вице-канцлер кивнул и заявил в ответ не менее прямо:

— Я отнюдь не горю желанием создавать подобного рода прецедент. Уж поверьте, магистр, в этом отношении я целиком и полностью на вашей стороне. Только понадобятся весомые аргументы, чтобы донести эту точку зрения до его светлости.

Поверить на слово? Председателю дисциплинарного совета? Святые небеса! А ведь придется! Ничего иного мне попросту не оставалось, разве что самому влезть в петлю и оттолкнуть ногами стул. Я поежился, будто перед прыжком в ледяную воду, и спросил:

— Вам доводилось слышать о некоей ложе Скарабея?

Гуго Ранит не стал торопиться с ответом и надолго задумался, будто припоминал некие детали и складывал одни кусочки мозаики с другими.

— Группа молодых аристократов с нарочито эпатажным названием и скандальными закрытыми приемами. Скорее подражание университетским содружествам и землячествам, нежели действительно тайное общество, — произнес он некоторое время спустя. — Но при этом человеку со стороны в ложу не попасть, не помогут никакие деньги. Сам кронпринц вхож туда. Пропуск — родословная или вассальная присяга.

— Фальберт Бинштайнер! — собравшись с духом, произнес я, а затем поведал о столкновении с магистром ложи Скарабея в Рауфмельхайтене и вскрытой в Риере связи между ним и сектой школяров-солнцепоклонников.

Вице-канцлер выслушал мой рассказ молча, не задал ни единого уточняющего вопроса, не вымолвил ни слова. После вылил в чашку остатки чая, отошел к одному из окон и пристально уставился на маячившую над крышами домов громаду Ангельской цитадели.

— У вас проблемы, магистр. Вы слишком много знаете, — сказал он, когда от сгустившейся в кабинете тишины окончательно сделалось не по себе. — Либо трибунал желает сохранить в тайне попавшую в руки следователей зацепку, дабы те без помех докопались до истины, либо почтенные сеньоры из его канцелярии попросту боятся предать огласке столь возмутительную связь с язычниками человека, вхожего в одно общество с кронпринцем. Скандал! Непоправимый скандал! Рыбак и Блондин теперь точно будут молчать, а вот вы трибуналу не подчиняетесь. Вы непредсказуемы и опасны.

Мне осталось только руками развести, поскольку сам пришел ровно к тем же выводам, что и вице-канцлер.

— А что насчет Мархофа? Епископ Вим и Гепард — чем вы так задели их?

Я сглотнул ставшую вязкой слюну и спешно отпил чая, потом повторил уже сказанное ранее:

— Мне нужно время, чтобы все осмыслить. И хорошо бы получить доступ к досье Эгхарта Новица, обвиняемого по тому делу. Некоторые предположения следует высказывать, только имея на руках подтверждение своих слов.

Я сильно рисковал, не спеша раскрывать карты, но было бы в высшей степени самонадеянно полагать Гуго Ранита своим союзником. Оставалось лишь гадать, каким образом он отреагирует на сообщение о некоей предосудительной связи другого вице-канцлера с орденом Герхарда-чудотворца. Как бы не наломал дров и попутно не сломал меня самого.

Хозяин кабинета отвернулся от окна и предупредил:

— Если сумеете решить свои разногласия с братством святого Луки, я со своей стороны приложу все усилия, дабы убедить канцлера не торопиться с принятием решения на ваш счет. И не затягивайте с этим, братья должны отозвать претензии не позднее завтрашнего полудня.

Я склонил голову, благодаря собеседника за столь взвешенное решение.

— Также я истребую из архива досье Новица, — объявил тот. — Просмотрите его завтра.

О Фальберте Бинштайнере и ложе Скарабея вице-канцлер больше не обмолвился ни словом, и такая сдержанность заставила меня теряться в догадках. Но, как бы то ни было, аудиенция точно подошла к концу, и я поспешно поднялся из-за стола.

— Где вы остановились, магистр? — спросил Молот напоследок.

— Северная набережная, комнаты над таверной «Счастливый штурвал».

— Жду вас завтра в полдень! — напутствовал меня Гуго Ранит и небрежно повел рукой с зажатой в пальцах фарфоровой чашечкой. — А покуда свободны.

Я еще раз коротко поклонился и поспешил к выходу.

— И не опаздывайте! — прозвучало в спину.

— Не имею такого обыкновения, — уверил я и покинул кабинет, но так просто меня не отпустили.

В приемной секретарь потребовал сдать подорожную и служебные документы, и хоть звоночек был совсем уж нехороший, я спорить и возмущаться не стал, молча выложил на стол бумаги и отправился восвояси. Мелькнула, правда, мысль навести перед уходом справки касательно куратора убитого педеля, но сейчас требовалось во что бы то ни стало убрать зависший над головой топор; откровенно говоря, было просто не до поручения кардинала Рогана.

Завтра! Займусь этим завтра.

Утром разбудила Марта. Девчонка заворочалась под боком, потянулась и зевнула, потом глянула на подсвеченное встающим солнцем окно, ойкнула и соскочила с кровати.

— Сильно вчера вымоталась? — спросил я, скользнув взглядом по девичьей фигуре — худосочной, но уже далеко не столь костлявой, как прежде.

— Очень, — подтвердила ведьма, спешно одеваясь в мужское платье. — Но это ничего, зато интересно. Ужас сколько всего нового узнала!

Я встал с кровати и обнял Марту сзади, та захихикала и обернулась:

— Перестань, Филипп! Я и так проспала! Постараюсь сегодня пораньше освободиться, хорошо?

Чтобы поцеловать меня, девчонке даже не пришлось привставать на цыпочки, а потом она нахлобучила на голову шляпу с обвисшими полями, обулась и выбежала на лестничную клетку.

Скрип-скрип! — отозвались под ее быстрыми шагами ступени.

Дверь в комнату Микаэля оказалась прикрыта, так что я со спокойной душой вернулся к себе, облегчился в ночной горшок и оттащил к стене коврик. Утро выдалось жарким, да еще солнце светило прямо в окно, на этот раз натягивать рубаху не стал, а как был — голышом подновил круг святого Варфоломея на полу и стал в него с волшебной палочкой в руке.

Для начала какое-то время разогревал запястье и просто крутил жезл в руке, затем стал разминать пальцы, беспрестанно меняя хваты. Дальше пришел черед узлов и связок, и, лишь четверть часа спустя, когда кожа покрылась бисеринками пота, я принялся работать с эфиром. Кисть сразу загорелась укусами призрачных ос, словно плоть пронзили раскаленные иглы, и вновь болезненные ощущения стихли как-то очень уж неторопливо, ломота даже успела доползти до локтя и вгрызться в сустав, а жжение и вовсе добралось до ключицы.

Как и вчера, волшебная палочка показалась не такой уж и липкой, и оставалось лишь гадать, высохла пропитка сама по себе или столь пагубно сказалось на магическом инструменте недавнее купание в ручье. Мелькнула мысль раздобыть корень мандрагоры и вновь пропитать жезл вытяжкой из него, но сразу выкинул эту идею из головы. Было не до того.

Плетения! Я начал работать с небесным эфиром и отрабатывать предельно сложные узоры, тут требовалась полнейшая сосредоточенность, сознание провалилось в транс. Переходы, петли, узлы и узелки, связки — вспыхивали и сияли незримыми нитями силы, я погрузился в плетение чар и не отвлекся от него, даже когда хлопнула дверь и заскрипела лестница.

Микаэль никуда не денется, похмелится и вернется. Ну или внизу меня дождется.

Закончив свои упражнения четверть часа спустя, я бросил волшебную палочку на кровать и зашипел сквозь стиснутые зубы из-за ломоты в левой руке. Кожа горела, будто ее натерли скипидаром, но совладать с неприятными ощущениями оказалось донельзя просто. Не мудрствуя лукаво, я подошел к рукомойнику и подставил плечо под струйку воды. И мало-помалу стало легче.

В идеале стоило бы облиться самому, но вместо водных процедур я оделся, убрал пистоли в саквояж и вышел в коридор, а там заглянул в приоткрытую дверь Микаэля. Прямо за порогом валялась его рубаха, на светлой ткани засохшими цветами выделялись бурые пятна крови.

Я выругался и поспешил вниз, но волновался напрасно: бретер спокойно сидел за столом, смотрел в окно и что-то негромко бормотал себе под нос на родном лаварском.

— Чего это с ним? — настороженно спросил управляющий.

— Молится, — сказал я первое, что пришло в голову.

— А такое впечатление, разговаривает с кем-то. Скажет — и к ответу прислушивается.

— Иногда, — указал я рукой вверх, — люди рассчитывают на ответ.

Так оно и было, только не стоило приплетать к этому небеса, вернее было ткнуть под ноги. Где еще пребывать мертвецам, как не в запределье? А именно с покойниками Микаэль сейчас и общался, мне был прекрасно знаком этот его отрешенный взгляд. Вроде бы ничего необычного — многие продолжают говорить с ушедшими, проблема заключалась в том, что Салазару те действительно отвечали.

Он начал сбиваться и частить, тогда я уселся напротив с кувшином вина и наполнил кружки. Звук льющейся струи мигом вырвал Микаэля из забытья, он сделал несколько судорожных глотков, потом кивнул:

— Благодарю!

Я пить не стал и взмахом руки подал знак накрывать на стол, затем сказал:

— Твоя рубаха в крови. Все в порядке?

Маэстро Салазар прикоснулся к припухшей губе и покачал головой:

— Кровь не моя. Какие-то невежи хотели избавить от кошеля, пришлось преподать им урок хороших манер.

У меня вырвался обреченный вздох, и бретер махнул рукой:

— Не переживай, Филипп! Сюда следы не приведут!

— Ну хоть что-то, — проворчал я, не особо успокоенный словами подручного. — Это действительно было необходимо?

— Они сами ко мне прицепились! — оскорбился маэстро Салазар. — Но если тебя не интересуют сплетни, могу поискать тех невежд и принести свои глубочайшие сожаления…

Я переставил на середину стола блюдо с зеленью и редисом, к себе пододвинул тарелку с омлетом и пшенной кашей.

— Давай, удиви меня! — попросил после этого. — Скажи, что горожан волнует что-то помимо происков солнцепоклонников и грядущего визита императора в Сияющие Чертоги.

Маэстро Салазар скривился так, словно ему плюнули даже не в лицо, а прямо-таки в душу, но тут же самодовольно ухмыльнулся.

— Все дело в мелочах и нюансах, Филипп, — объявил он, хлебнул вина и повторил: — В мелочах и нюансах!

— Излагай! — потребовал я, приступая к завтраку.

— На игре в мяч университетской сборной и команды цеха красильщиков убито пять человек с одной стороны и семь с другой, покалечено и вовсе без счета, — поведал бретер и хитро прищурился.

Я нахмурился, осмысливая загаданную подручным шараду. В том же, что новость содержит двойное дно, сомнений не было — пусть увечьям и даже гибели участников на игре в мяч удивляться не приходилось, на этот раз жертв оказалось слишком много.

— Случилась массовая драка? — предположил я. — Не только между командами, но и с участием зрителей, так?

Маэстро Салазар кивнул, но испытующего взгляда от меня не отвел.

— Простецы уверились, что все школяры — тайные солнцепоклонники? Все как в Риере, да?

— Если не хуже, — подтвердил Микаэль. — Там маркграф мигом порядок навел, а в столице все не так. Люди нервничают, кое-куда представителям ученого сословия лучше уже и не ходить.

Меня это обстоятельство нисколько не порадовало. Сразу вспомнился запрос Верховного трибунала, по спине побежал холодок. Столь остро ощущать собственную уязвимость было на редкость неприятно.

— Что говорят о затее императора? — спросил я, глотком вина смыв противный привкус страха.

— Мнения разделились, — пожал плечами маэстро Салазар. — Кто-то кричит на каждом углу, что пора выжечь гнездо еретиков, не оставив от Арбеса и камня на камне, а значит, союз с Сияющими Чертогами — дело благое. Кто-то поносит светлейшего государя последними словами и называет его предателем веры. Во всех кабаках только об этом и говорят. И частенько эти… диспуты переходят в драки.

— Каково соотношение сил?

Микаэль пожал плечами:

— В столице любят императора, это оплот его власти.

Я позволил себе скептическую ухмылку, и бретер покивал:

— Да-да-да, не все так радужно, тут ты прав. Недовольных собирает вокруг себя настоятель монастыря Поступи Пророка. Поговаривают, будто он пользуется поддержкой герцога Лоранийского, но это не точно. Противоположный лагерь возглавляет архиепископ. Светлейший государь выше этой возни и выдерживает паузу. Его поездка на тот берег — пока что лишь слухи.

— Неужели настоятелю так сложно заткнуть рот?

— Заткнут, если начнет поносить императора напрямую, но он слишком умен, чтобы действовать столь неосмотрительно. А так — вещает о недопустимости союза с догматиками да называет понтифика слугой запределья, какие тут могут быть претензии?

Я кивнул. Монастырь Поступи Пророка считался одним из самых старых на этом берегу реки, ему покровительствовали многие влиятельные аристократы, а поток паломников к святому месту и речная пристань обеспечивали братии немалый доход. Настоятель был слишком крупной фигурой, чтобы бросить его за решетку без весьма и весьма серьезных причин.

Мог он организовать заговор? Мог. Вот только Сияющие Чертоги считались святыней отнюдь не только одними догматиками, ничуть не меньше их почитали и ортодоксы. И никакие политические амбиции, никакая фанатичная ненависть к понтифику не могли подтолкнуть верующего к попытке уничтожить место воссияния Пророка. Уж в этом я нисколько не сомневался.

— О, моль бледная! — неожиданно указал в сторону входной двери маэстро Салазар.

Я глянул туда и озадаченно хмыкнул, поскольку с улицы в общий зал прошел не кто-нибудь, а мастер Волкер, официал братства святого Луки. Вот уж кого не ожидал встретить в столице, так это его.

Все столь же бледный и неприметный, человечек подошел к нашему столу, без приглашения уселся напротив и сказал:

— Слушаю вас, магистр вон Черен.

— Нет, — покачал я головой, — это я слушаю вас, мастер Волкер. Соблаговолите объяснить, чем обусловлено желание братства допросить меня и зачем для этого понадобился официальный запрос.

Официал положил перед собой руки и заглянул мне в глаза:

— А вы не знаете?

— Время, мастер Волкер, — сказал я. — Не тратьте попусту мое время, очень вас прошу.

Представитель братства хмыкнул и выбил пальцами короткую дробь, потом сказал:

— Есть причины считать вас причастным к нападению на усадьбу маркиза Альминца, при котором были убиты наши братья.

— Вам прекрасно известно, мастер, кто и зачем напал на усадьбу и похитил записи святого Луки, — отмахнулся я. — Сеньор де ла Вега переиграл вас, неужели так сложно это признать? Он обменял один лист на четыре, а потом забрал остальные.

— Вы перегибаете палку, магистр! — очень тихо и спокойно укорил меня мастер Волкер, но готов биться об заклад — вся его невозмутимость была насквозь показной. — Ваше присутствие в усадьбе маркиза для нас не секрет! И речь не о кинжале с дарственной надписью!

Я развел руками:

— Мы были там. И что с того?

Официал шумно вздохнул и спросил:

— Где записи святого Луки?

— Спросите вашего друга де ла Вегу!

Тонкие пальцы представителя братства вновь застучали по столешнице, он ненадолго задумался и завел речь уже о другом:

— Помимо записей, братья работали над формулой призыва эфирных червей…

— Формула нашему общему знакомому оказалась не нужна, — немного слукавил я при ответе, — и мне показалось неразумным оставлять ее. Она была нужна мне, я ее забрал. Но на усадьбу маркиза мои люди не нападали, ваших братьев не убивали, записей святого Луки не похищали.

— Мы вас в этом и не обвиняли, — пошел на попятный мастер Волкер.

— Да неужели?

— Поверьте, — вкрадчиво произнес официал, — в противном случае мы предприняли бы в отношении вас куда более решительные… шаги.

Я лишь развел руками, ожидая продолжения.

— Формула эфирных червей пропала, а племянник епископа Вима неожиданно исцелился, — сказал Волкер. — Связующее звено между этими фактами лишь одно — магистр вон Черен. Да вы и сами только что это признали.

— Братство желает получить свое? — улыбнулся я.

— Так или иначе братство свое получит, — уверил меня официал. — Мы заключили договор. И его надо исполнить, хочется того епископу Виму или нет.

Я расстегнул саквояж, порылся в нем и выложил на стол расписку в получении формулы эфирных червей, которую столь любезно составил для меня канцлер университета Святого Иоганна. Мастер Волкер потянулся было к листу, но я покачал головой:

— До сегодняшнего полудня в канцелярию Вселенской комиссии должно поступить письмо о том, что у братства не имеется ко мне никаких претензий.

— Позвольте…

Я развернул лист, мастер Волкер ознакомился с распиской и кивнул:

— Полагаю, просить поверить на слово не имеет смысла?

Попивавший вино Микаэль посмотрел на меня с неподдельным интересом, я проигнорировал его взгляд и в свою очередь спросил:

— Вы уполномочены принимать подобные решения?

Официал кивнул.

— Тогда обменяем одну расписку на другую, — предложил я, достал дорожную чернильницу, перо и лист писчей бумаги. — Но до полудня в канцелярию должно поступить официальное письмо!

Мастер Волкер вновь кивнул и взялся за перо.

Когда он поднялся из-за стола, я не удержался и спросил:

— Вам известно, на кого работает сеньор де ла Вега?

— Нам известна ваша точка зрения на этот счет, магистр, — ответил официал братства святого Луки и ушел.

Микаэль вылил себе в кружку из кувшина остатки вина и будто между прочим заметил:

— Если он не сдержит слова, ты окажешься в большой беде.

Я только плечами пожал:

— Рискну. Такие вот широкие жесты обычно располагают к тебе людей.

— Поживем — увидим, — флегматично заметил маэстро Салазар и поднял над головой опустевший кувшин. — Любезный! Повтори!

— Хватит! — остановил я подручного, закинул на плечо ремень саквояжа и встал из-за стола. — Идем, нам пора.

— Не будешь ждать посланца сам знаешь кого? — удивился бретер. — Еще нет и девяти, а ты говорил об одиннадцати, если мне память не изменяет.

— Микаэль! — вздохнул я. — У меня забот полон рот и помимо того поручения. Я не собираюсь просиживать здесь штаны в ожидании запрошенных сведений. Это контрпродуктивно и попросту неумно.

Маэстро Салазар заглянул в кружку, вздохнул и спросил:

— А как же посидеть на берегу реки в ожидании трупа врага?

— Откуда в реке взяться трупу, если только сам его туда не скинешь?

— Верно, — хмыкнул Микаэль, отмахнулся от уже спешившего к нашему столу разносчика и потопал вслед за мной.

На этот раз оставить Микаэля в ближайшей таверне я не рискнул и велел дожидаться меня в кордегардии. В слишком уж бесшабашном настроении пребывал бретер — запросто мог напиться и ввязаться в дуэль, а лишиться единственного подручного совершенно не хотелось. Впрочем, беспокоиться стоило совсем о другом…

В угловую башню, которую занимала канцелярия дисциплинарного совета и кабинеты его сотрудников, я начал подниматься по боковой лестнице, там меня и перехватили. На площадке четвертого этажа вдруг возник незнакомый магистр; он загородил проход, демонстративно заткнув большие пальцы за оружейный ремень. Быстрый взгляд назад позволил убедиться, что поджидают меня и внизу, но только я положил ладонь на рукоять шпаги, и на лестнице возникло новое действующее лицо: Герберт вон Бальгон — вице-канцлер Вселенской комиссии по этике и, так уж получилось, мой смертельный враг.

Левой рукой я расстегнул застежку висевшего на плече саквояжа, но атаки не последовало, вице-канцлер сбежал ко мне один, а его подручные не сдвинулись с места, продолжая перекрывать лестницу.

— Та-а-ак! — в своей неизменной манере протянул Гепард. — Так!

— Ваше сиятельство, — поприветствовал я его легким поклоном, но взгляда при этом от вице-канцлера не оторвал.

— Брось, Ренегат! — порывисто отмахнулся вон Бальгон — худощавый, подтянутый и… хищный. — Время дорого, не вижу причин тратить его на обмен фальшивыми любезностями!

— Как скажете.

— Идешь к Молоту? — спросил Гепард. — Не отрицай! У меня точные сведения!

Я лишь слегка склонил голову в знак согласия и ничего отвечать не стал.

— Понятия не имею, какую игру затеял Гуго, но предупреждаю сразу — не вздумай впутать в эти интриги меня.

Беспокойство собеседника было вполне объяснимо, поскольку больше всего шансов стать преемником нынешнего главы комиссии имелось как раз у него и Молота. Никто из них в сложившихся обстоятельствах не мог упустить возможности подставить подножку другому, а уж воткнуть отравленный нож в спину велели сами небеса.

Вот только я прекрасно понимал, что мотивы Гепарда лежат куда глубже, поэтому не стал заверять того ни в глубочайшем уважении, ни в собственном благоразумии. Вместо этого спросил напрямую:

— О чем конкретно идет речь?

— Мархоф, — последовал немедленный ответ. — В том расследовании я проявил себя не с лучшей стороны и наломал дров, но в силу излишнего усердия, а не по причине злого умысла. При тщательном изучении материалов может возникнуть соблазн превратно интерпретировать некоторые мои шаги, так вот — не стоит позволять личной неприязни влиять на объективность суждений.

— Золотые слова, — нейтрально заметил я.

Вице-канцлер понимающе прищурился.

— Все мы не без греха! — улыбнулся вон Бальгон не особенно тепло и совсем уж неискренне. — В свою очередь, я даю слово, что в самое ближайшее время отзову требование оценить вашу осведомленность о предосудительных наклонностях брата. Скажем, до конца седмицы. И в дальнейшем воздержусь от любых иных шагов на этот счет. И не только на этот…

«И не только на этот» произнесено было на редкость многозначительным тоном; невольно даже мелькнула мысль, что Гепард подозревает или даже знает наверняка о моей осведомленности относительно его тайной связи с герхардианцами.

Ангелы небесные! Безумно хотелось спросить об этом прямо в лоб, но было слишком рискованно раскрывать карты, прежде чем на руках окажется беспроигрышный расклад. Поэтому решил зайти издалека.

— Крайне неосмотрительно позволять эмоциям брать верх над разумом, — уверил я собеседника. — Иной раз хорошее отношение к человеку заставляет закрывать глаза на его проступки, что недопустимо.

Герберт вон Бальгон прищурился.

— Та-а-ак! — протянул он. — Так!

— Далеко не всегда просчеты совершаются по злому умыслу, но ошибка — это всегда ошибка. И если с рядового магистра спрос невелик, то кому-то более влиятельному способен сломать карьеру любой неверный шаг. И, возможно, мне придется выбирать между просьбой человека и служебным долгом, поймите меня правильно…

Вице-канцлер понял и спросил напрямую:

— Есть конкретные пожелания?

— Мы не сработаемся, — ответил я без экивоков. — В сложившейся ситуации для меня идеальным выходом станет почетная отставка. Не сейчас, не сразу, а когда все успокоится и уход из комиссии не вызовет лишних вопросов.

— С этим проблем не возникнет, — легко согласился на выдвинутое мною условие Гепард.

Я прикоснулся кончиками пальцев к шляпе и, не прощаясь, начал подниматься по лестнице. Человек вице-канцлера препятствовать не стал и посторонился, позволяя пройти. Руки он при этом держал на оружейном поясе, резких движений не совершал и был подчеркнуто бесстрастен.

В приемной председателя дисциплинарного совета меня уже ждали. Сразу провели к конторке писаря и предложили расположиться там, дабы ознакомиться с материалами дела. Казалось бы, в свете заключенной договоренности с Гепардом в тщательном изучении протоколов уже не было никакой нужды, но слово магистра Вселенской комиссии — это вещь в себе; сначала дал, потом забрал — все во имя целесообразности.

Едва ли в документах могли отыскаться улики, изобличающие вон Бальгона в чем-то действительно предосудительном, но и упускать возможность, пусть даже и теоретическую, заполучить рычаг давления на вице-канцлера было никак нельзя. Мало ли что интересного всплывет?

И, что характерно, всплыло. В самих протоколах, показаниях свидетелей и объяснительных по известным событиям в Мархофе ничего важного не нашлось, но я копнул глубже и взялся за личное дело косоглазого книжника. Прежде тот находился под следствием в Острихе, и вот там на одном из пожелтевших листов на глаза попалась размашистая резолюция о прекращении следствия по обвинению в торговле запрещенными сочинениями в связи с недостаточностью улик. Удивительно, но магистром-управляющим Острихского отделения ту пору был именно вон Бальгон! В этом приморском городе и началась карьера Гепарда, кто бы мог подумать!

Я справился с соблазном дождаться, когда секретарь понесет чай Молоту, дабы вырвать лист из сшива, и несколькими длинными вздохами заставил себя успокоиться и очистить сознание от эмоций.

Герберт вон Бальгон знал Эгхарта Новица! Знал, но не обмолвился об этом ни словом. Вкупе с остальными странностями имелась реальная возможность убедить председателя дисциплинарного совета в наличии у Гепарда неких корыстных мотивов для вмешательства в это дело, но даже показания сеньоры Белладонны не могли связать вице-канцлера с орденом Герхарда-чудотворца. А без установления таковой связи все было впустую.

Я мог посеять сомнения, но и сам бы оказался камешком, угодившим в жернова подковерных интриг, а участь такового незавидна — перемелют в пыль. Подобного исхода для себя нисколько не хотелось. К тому же оставалась надежда, что успокоенный моей покладистостью Гепард сдержит слово, этот момент упускать из виду тоже не стоило.

Без лишней спешки я закончил просматривать документы и сказал об этом секретарю, но в итоге еще битый час сидел в приемной, ожидая приглашения на аудиенцию. Секретарь предложил пройти в кабинет лишь после того, как с улицы донеслось три размеренных колокольных удара.

— Магистр! — Гуго Ранит, не глядя, указал на стул, а сам продолжил изучать какие-то бумаги, но при этом отметил: — Мои поздравления, вон Черен! Братство святого Луки отозвало свое требование относительно вашей персоны, заверив, что оно появилось на свет в силу банального недопонимания. Это в значительной степени все упрощает.

Я склонил голову, принимая слова собеседника к сведению.

— И будет совсем хорошо, если перестанет мутить воду Гепард. — Вице-канцлер оторвался от бумаг и уставился на меня покрасневшими глазами. — Что насчет этого выскочки, магистр?

Сегодня председатель дисциплинарного совета отнюдь не в столь благостном настроении, как вчера, но я повременил относить раздражение хозяина кабинета на собственный счет.

— Я лично заверил вице-канцлера в своем искреннем почтении и сообщил, что даже не подозревал об увлечении моего бедного брата запретными практиками.

Гуго Ранит многозначительно хмыкнул и бросил бумаги, которые до того читал, на стол.

— Что такого чрезвычайно важного случилось в Мархофе? — спросил он. — Я бегло просмотрел материалы дела, но так и не понял, по какой причине на вас ополчились вон Бальгон и епископ Вим.

Бегло! Святые небеса, ну кто же изучает подобного рода бумаги бегло? Демоны прячутся в мелочах, уж хозяин кабинета должен это знать лучше других.

Я тяжело вздохнул и решил не нарушать данного Гепарду слова, придержав язык за зубами. Возможно, в будущем об этом еще пожалею, но и сейчас от излишней откровенности особо ничего не выиграю, а вот угодить меж двух огней могу запросто.

— В материалах этого нет, но тот злосчастный пергамент попал в руки племянника его преосвященства не случайно. Бакалавр вон Дален стал жертвой заговора с целью нанесения урона репутации епископа.

Моя трактовка случившегося была отнюдь не лишена логики, поэтому Гуго Ранит моментально подался вперед:

— Кто-то не желал видеть епископа Вима одним из курфюрстов? И какое отношение к этому имеет Гепард?

— Он поторопился, — прямо сказал я. — Посчитал расследование хорошей возможностью наладить отношения с будущим курфюрстом и своим вмешательством помешал мне выявить кукловодов. Исполнитель был убит сразу после задержания, все ниточки оказались оборваны. Формально вице-канцлер ничего не нарушил, но я не преминул сообщить о его роли епископу. Как теперь понимаю — зря…

— Не стоило этого делать, — кивнул председатель дисциплинарного совета. — Это наша внутренняя кухня, она не для посторонних.

— Раскаиваюсь. — Я потупил взгляд и, предупреждая дальнейшие расспросы, продолжил: — Еще с моей стороны было крайне неосмотрительно пообещать епископу докопаться до истины… неофициально. След повел в Регенмар, и хоть оттуда пришлось бежать в силу известных событий, на тот момент мне уже удалось выявить связь между погибшим книжником и его коллегой, проживавшим в Кларне. Я пришел с ним просто поговорить, но все закончилось плохо.

— Тремя смертями? — припомнил Молот.

Я кивнул:

— Мне показалось неразумным давать объяснения на этот счет его преосвященству, и я спешно покинул Кларн.

Гуго Ранит хмыкнул, грузно поднялся из-за стола, отошел к окну.

— Вы сами вырыли себе яму, магистр, — заявил он. — Увы, я не могу просто взять и закрыть на подобный проступок глаза, Скажу честно — я решительно настроен против передачи вашего дела Верховному трибуналу и приложу все усилия, дабы убедить в этом канцлера, но нет никакой гарантии, что его светлость прислушается к моим доводам. Если только…

— Да?

— Вам придется существенно повысить свою значимость для Вселенской комиссии.

— Едва ли это будет просто, — отметил я, воздержавшись от вопроса, кого придется для этого убить.

Прямоугольное лицо вице-канцлера исказилось в недоброй ухмылке, не сулящей ничего хорошего тем, за чей счет мне предстояло повышать свою значимость в его глазах.

— Я знаю верный способ, магистр, но он годится лишь для тех, кто не боится пачкать рук и действовать неофициально.

Разыгрывать оскорбленную невинность мне и в голову не пришло, я просто сказал:

— Весь внимание.

Гуго Ранит покачал головой:

— В семь вечера будьте на площади Первой Проповеди, это в двух кварталах отсюда по улице Книжников.

Я поднялся из-за стола и пообещал:

— Буду.

Пусть и не имелось ровным счетом никакой уверенности, что сочту возможным принять предложение Молота, но выслушать его точно стоило. На встречу я точно приду. Если, разумеется, на то будет воля небес. До вечера ведь еще надо дожить…

В приемной меня поджидал сюрприз, и в кои-то веки он оказался приятным. Секретарь не только вернул истребованные вчера документы, но еще и присовокупил к ним приказ, согласно которому я на неопределенный срок поступал в личное распоряжение главы дисциплинарного совета.

Я внимательно изучил предписание, ухмыльнулся и отправился в канцелярию. Нужно было прояснить один немаловажный момент…

Сборы много времени не заняли. Не прошло и часа, как «Звезда запада» — небольшая двухмачтовая шхуна под флагом Вселенской комиссии отчалила от пристани и пошла вниз по течению реки. Сразу после столицы Рейг растекался в совсем уж бескрайную гладь, усыпанную множеством островов; несколько их, преимущественно скалистых или поросших кустарником, образовывали гряду, именовавшуюся Гребнем, — она-то нам и была нужна. Нам — это мне и Микаэлю, экипаж в подробности грядущей эскапады посвящен не был.

Косые паруса поймали ветер, и узкая хищная шхуна начала споро набирать ход для того, чтобы четверть часа спустя встать на якорь посреди Рейга. Тогда Гуго Ранит закрылся с нами капитанской каюте и, тыча толстыми пальцами в разложенную на столе карту, начал последний инструктаж.

— На лодке спуститесь до Гребня и дождетесь там темноты. Мы будем стоять ниже по течению. Заберем, когда подадите сигнал фонарем.

Маэстро Салазар слушал вице-канцлера с каменным выражением лица. Судя по гулявшим на его скулах желвакам, все происходящее ему категорически не нравилось. Не нравилось до такой степени, что он даже не находил, что по этому поводу сказать.

— Команда не заподозрит неладного, когда мы отплывем непонятно куда? — уточнил я на всякий случай.

— Нам не впервой отправлять агентов на тот берег, — пожал плечами Гуго.

Микаэль не удержался от скептического смешка, и вице-канцлер мигом нацелил на него указательный палец:

— Мы — Вселенская комиссия! Вселенская! Отступникам не укрыться от нас на другом берегу Рейга!

Устранение паршивых овец из числа магистров и в самом деле входило в круг задач канцелярии дисциплинарного совета, тут Молот нам ничего нового не открыл. Что же касается оперативной работы на землях догматиков, то мне и раньше доводилось слышать о спасении впавших в немилость у Сияющих Чертогов ученых мужей и вывозе их в империю.

Гуго Ранит убедился, что никто больше не ставит его слова под сомнения, и предупредил:

— Только не забудьте переодеться перед возвращением. Не стоит давать людям пищу для размышлений окровавленной одеждой.

Я кивнул, указал Микаэлю на один из приготовленных для нас мешков, сам взял другой, оказавшийся весьма увесистым, и вышел на палубу. Там скрипели снасти, плескалась о борта шхуны мелкая речная волна, кричали над головой чайки. Экипаж был занят делом, на меня никто не глазел; создалось даже впечатление, будто стал невидимкой.

Ветер дул с востока, не слишком сильный и ровный, без резких порывов. Вверх по течению натужно ползли две весельные баржи, их нагонял пузатый парусник, несколько торговых судов шли в противоположном направлении. Солнце уже садилось в расцвеченную малиново-алыми разводами тучу, а берега были далеко-далеко; берега превратились в полоски на горизонте. Но вот острова Гребня просматривались четко, мы точно успевали добраться на место до наступления темноты. Микаэль огляделся по сторонам и судорожно сглотнул.

— Все в порядке? — уточнил я, и бретер нервно кивнул.

Я придержал его за руку и негромко произнес:

— Послушай, если тебя что-то смущает в задании, мог бы сказать об этом на берегу.

— На берегу меня ничего не смущало! — отрезал маэстро Салазар и перегнулся через фальшборт.

Узкая лодка, которая управлялась единственным веслом, уже была спущена на воду, забираться в нее пришлось по веревочной лесенке. Микаэль слез в утлое суденышко первым, та закачалось на воде, и бретер спешно опустился на банку. Я присоединился к нему, бросил мешок под ноги и оттолкнулся веслом от шхуны.

— Ну и чего ты сидишь? — зло прошипел маэстро Салазар, обеими руками цепляясь за борта.

Я ничего не ответил и просто дождался, когда на «Звезде запада» вытравят якорь. Затем хлопнули поймавшие ветер паруса и шхуна начала быстро уходить к западному берегу Рейга.

— Вот и все, — похоронным тоном произнес маэстро Салазар и после недолгой паузы буквально выплюнул:

Я положил весло поперек лодки и спросил:

— Что не так?

Микаэль в ответ лишь ухмыльнулся:

— Разве тебе не полагается орудовать этой штукой?

— Предпочту оставить работу течению.

— Течение! — Бретер сплюнул за борт и вдруг сознался: — Филипп, я не умею плавать!

Я лишь пожал плечами:

— Тогда постарайся не выпасть из лодки.

Подручный ожег меня злобным взглядом, но я его возмущение проигнорировал.

Понемногу ветер начал относить нас в сторону, тогда пришлось подруливать к островам. К тому же мне и самому было не слишком уютно торчать посреди бескрайней глади и хотелось поскорее вновь ощутить под ногами ту самую упомянутую бретером «земную твердь». Ладно хоть близилась пора самых коротких ночей, и островки виднелись в спустившихся на реку сумерках предельно четко.

В качестве наблюдательного пункта и временной базы я выбрал центральный остров, где росли кусты и даже деревья; его соседи представляли собой перепачканные птичьим пометом скалы, там нас точно сжили бы со свету гнездившиеся на камнях чайки. И так, пока подплывали, от их беспрестанного гвалта начало звенеть в ушах.

Маэстро Салазар первым выскочил на берег, воздел над головой руки и вознес благодарственную молитву небесам. Вытянуть лодку из воды не получилось, и я привязал ее за железное кольцо на носу к стволу нависавшего над рекой деревца, потом распустил затянувшую горловину мешка веревку и начал разбирать снаряжение и одежду.

Снял шляпу, камзол и белую льняную сорочку, взамен натянул просторную черную рубаху с длинными рукавами, а скроенный из такой же материи колпак с прорезями для глаз пока заткнул за пояс. Для бесшумного устранения вахтенных, буде те станут бодрствовать посреди ночи, нам выдали два легких арбалета с тулами на полдюжины болтов каждый, но ни от пистолей, ни от волшебной палочки я отказываться не собирался. Затянул поверх рубахи перевязь, закрепил в ней оружие, а сигнальный фонарь убрал в лодку. Туда же положил шпагу, оставив при себе лишь кинжал.

Маэстро Салазар негромко, но со зверским выражением лица ругался на лаварском, я не стал отвлекать его, взял подзорную трубу и перебрался на другую сторону острова. Там расположился в развилке клонившегося к воде дерева и принялся изучать в зрительный прибор реку и видневшиеся тут и там суда.

Торговцы обходили Гребень стороной, рыбаки тоже старались держаться от него подальше, опасаясь коварных водоворотов, и рядом с островами маячила одна-единственная яхта, целиком и полностью подпадавшая под описание судна маркиза аус Саза. Паруса на мачте были спущены, а якорь выброшен за борт, удалось разглядеть его натянутый канат. На палубе, как и предполагал вице-канцлер, ошивались трое загорелых до черноты матросов, но вот о чем Гуго Ранит забыл упомянуть, так это о фальконете на корме.

И ведь наверняка орудие заряжено, и заряжено картечью! Если нашу лодку заметит вахтенный, шансов уцелеть попросту не будет.

Я посмотрел на медленно темнеющее небо и негромко ругнулся при виде бледного пока еще пятна растущей луны. Устроившийся неподалеку Микаэль проследил за моим взглядом, отрезал сыра, отломил краюху белого хлеба и сказал:

— Тучи идут. Идут-идут.

— Будем сидеть и ждать, пока они не закроют эту драную луну, — процедил я с нескрываемым раздражением. — При полной иллюминации плыть — чистое самоубийство. Если вахтенные не перепьются, они нас точно заметят. В запределье такие задания, мне шкура дороже.

Маэстро Салазар только плечами пожал. На острове бретер вновь обрел душевное спокойствие, чему в немалой степени поспособствовала обнаруженная в одном из мешков баклага вина. Я обреченно вздохнул и, решив не мотать себе нервы попусту, спустился с дерева и присоединился к трапезе.

С востока дул ветер, гнал мелкую волну, на небе злорадно скалилась мертвая луна, наливалась понемногу серебряным сиянием надраенного гроша. А сожравшие закатное солнце облака так и продолжали клубиться на горизонте.

Ангелы небесные! До чего же все непросто!

Плыть в порт на шхуне не пришлось. Нет, нас не выкинули за борт, просто спустили на воду лодку и доставили прямо к Северной набережной. Солнце к этому времени уже выползло из-за горизонта и раскрашивало облака всеми оттенками розового, дул резкий юго-восточный ветер, причал то и дело захлестывала высокая волна. Прежде спокойно покачивавшиеся на воде чайки с криками носились над крышами домов и с гордым видом восседали на мачтах уже вернувшихся с ночной рыбалки баркасов.

В таверну мы с Микаэлем заходить не стали и по задней лестнице сразу поднялись на третий этаж. Марта, уже одетая, сидела на расправленной кровати и недовольно хмурилась.

— И где же вас носило? — поинтересовалась девчонка, будто имела право подобные вопросы задавать.

— По борделям столичным прогулялись, — немедленно отозвался из своей комнаты маэстро Салазар.

— Очень смешно! — фыркнула Марта, и вместе с тем в ее взгляде что-то неуловимо изменилось.

— Плохим людям глотки резали, — сказал я, не желая тратить время на выяснение отношений, и выложил на стол разряженные пистоли. — Уже уходишь?

— Да, — пробурчала ведьма, нахлобучив на голову шляпу.

— До вечера.

Я хлопнул девчонку пониже спины, и та вроде бы перестала дуться, поцеловала меня на прощанье и отправилась практиковаться во врачевании. Запирать за ней дверь не стал, не стал и заваливаться спать, хоть глаза так и слипались. Вместо этого под доносившийся из соседней комнаты храп Микаэля тщательно вычистил побывавший в воде пистоль, затем зарядил оружие и лишь после этого разулся, кинул камзол на спинку стула и повалился на кровать. Хоть ненадолго глаза сомкнуть…

Жандармы отреагировали на выстрел мгновенно. Ближайший к двери пальнул внутрь из пистоля и сразу отступил под защиту стены, его сослуживец ухватил следователя за ногу и рывком оттянул его от крыльца. Только зря он это — видно же, что наповал…

С грохотом распахнулись ставни на втором этаже, грянул выстрел, и в стенку кареты рядом с головой кучера угодила россыпь картечи. Лошади заржали и забили копытами по мостовой, но с места не сдвинулись, и усатый дядька прицельно жахнул из короткого мушкета по силуэту стрелка. Получивший пулю в грудь злоумышленник вывалился наружу и не упал — повис, зацепившись за что-то ногами.

Вместо него на улицу вылетели, оставляя за собой дымные следы, две ручные бомбы. Один чугунный шар с лязгом отскочил от неровной брусчатки и подкатился к ногам Колингерта; тот не растерялся и зашвырнул его в канал, а вот до другой бомбы никто добежать попросту не успевал.

— Лаура! — крикнул капитан, будто колдунья сейчас могла чем-то помочь.

Пустое! Черный металл серебрился сложной вязью защитных рун!

Микаэль рывком за шиворот затянул меня обратно в карету под ненадежную защиту ее стенок, но я успел заметить, как Лаура вскинула руки и крутнула кистями, сотворив эфирный смерч. И сразу взметнулся в канале высоченный столб воды, а следом рванула и вторая бомба. Взрыв прозвучал непривычно глухо, и дымное облако приобрело форму полусферы, за пределы которой не вылетели ни осколки, ни обломки брусчатки.

Вот только сила действия всегда равна силе противодействия, а колдунья просто не успела сотворить компенсирующих формул, и откатом ее отбросило от кареты на добрый десяток шагов. Отбросило, но не убило. Изо рта, носа и ушей сеньориты Лауры хлынула кровь, при этом она хрипела, пыталась наполнить легкие воздухом и отдавать небесам душу в ближайшее время не собиралась.

В окне второго этажа мелькнуло движение, и я выстрелил навскидку, сразу кинул пистоль на лавку и вытянул из саквояжа следующий. Жандармы вломились в особняк; один распахнул дверь и укрылся за ней, его сослуживцы трижды пальнули внутрь и ринулись в атаку. Дважды грохотнули ответные выстрелы, кто-то взвыл от боли, зазвенела сталь.

— Арн, маэстро на тебе! — крикнул Рихард Колингерт кучеру, а сам обнажил шпагу и рванул за бойцами.

Я с пистолем в левой руке и кинжалом в правой метнулся следом, но не по причине неуместного энтузиазма, а из банального желания поскорее покинуть простреливаемое пространство. Маэстро Салазар от меня не отставал и на бегу беспрестанно изрыгал проклятия и богохульства.

Вестибюль особняка оказался затянут едким пороховым дымом, пол матово блестел потеками крови. Я едва не споткнулся о тело крепкого парня в неброском платье приказчика, немного поодаль с раскроенной от уха до уха глоткой валялся второй следователь, там же кто-то корчился в агонии. Судя по лиловому мундиру, досталось жандарму.

У лестницы на второй этаж разгорелась рукопашная, но бойцы Колингерта легко смяли оборону защитников; последний из них рванул наверх, получил пулю в спину и скатился по ступеням обратно. Из комнаты высунулся ствол мушкета, плюнул дымом и огнем. Заряд картечи прошел над головами жандармов, никого не задев. Дверь с грохотом захлопнулась, лязгнул задвинутый засов.

— Все наверх! Густав и вон Черен — за мной! — проорал капитан и рванул в проход к задним комнатам.

Вестовой бросился следом, поскользнулся на крови и упал, пришлось нам с Микаэлем поднажать. В дальнем конце длинного темного коридора возник человек с мушкетом; Рихард с ходу пальнул в него и прижался к стене, а стоило мне добить подранка, и коридор окончательно затянуло дымом. Боковая дверь неожиданно распахнулась, я парировал удар кинжала разряженным пистолем, ткнул собственным клинком непонятно кого в живот и отступил назад, разрывая дистанцию, но человек преследовать меня не стал, сложился пополам и убрался обратно в свою тесную комнатушку.

Из облака пороховой гари выскочил крепкий парень, замахнулся фальшионом, и Микаэль ткнул шпагой над моим плечом. Острие вонзилось громиле чуть ниже правой ключицы, и тут же капитан Колингерт рубанул по ногам, потом и вовсе пришпилил нападавшего к дощатому полу.

Со двора в коридор ввалились оставленные караулить черный ход жандармы, и капитан указал им на уходящую вниз лестницу:

— Осмотрите подвал!

А мы начали одну за другой проверять комнаты первого этажа и вытаскивать из них перепуганных клерков, укладывать их лицом на пол и вязать за спиной руки. Сопротивления больше никто не оказывал: раненый мною в живот парень скончался от внутреннего кровотечения, а других буйных среди персонала торгового дома уже не нашлось. У людей Колингерта тоже без потерь не обошлось: одному пуля пробила кирасу и уложила наповал, еще двое отделались не слишком серьезными рассечениями. Что касается Лауры, то она пришла в себя и даже пыталась оттереть перепачканное кровью платье, правда, как и следовало ожидать, безуспешно.

Пока мы выводили арестованных из их комнатушек в залитый кровью вестибюль, со второго этажа доносился беспрестанный грохот: жандармам никак не удавалось выломать крепкую дверь, не особо помогла им в этом даже пара притащенных из фургона топоров. А когда наконец удалось врубить петли, внутри раскатисто громыхнул взрыв, и с потолка нам на головы посыпались струйки пыли.

— Ангелы небесные! — выдохнул я, приседая от неожиданности.

— Что там у вас?! — гаркнул Рихард Колингерт.

— Сеньор капитан, они подорвались! — доложил сбежавший по лестнице жандарм. — Бумаги пожгли и подорвались бомбой!

Колингерт грязно выругался и поспешил на второй этаж, но почти сразу обернулся и принялся отдавать распоряжения:

— Густав! Доложи, что с подвалом! Вон Черен, из дома ни ногой! Если кто из арестованных откроет рот, бей нещадно!

Помогать нам с Микаэлем прибежал возница фургона, а кучер умчался в карете за подкреплением и, как подозреваю, с приказом передать по эфирным каналам в Бранен, Баргу, Острих и Кларн распоряжения о незамедлительном проведении обысков в представительствах злосчастного торгового дома.

— И что это было? — негромко спросил меня Микаэль. — Во что мы вляпались на этот раз?

— Ты прекрасно знаешь, во что, — проворчал я, откинув крышку ящичка из-под пистолей. Вынул пороховницу и мешочек с пулями, заводной ключ и начал перезаряжать оружие. — Знаешь ведь, так?

Маэстро Салазар фыркнул, перевернул одного из застреленных приказчиков на спину и покачал головой:

— Волосы отросли, и даже так стрижку сложно не узнать. Помнишь послушников в Регенмаре? Эти молодчики — из добрых братьев! — решил он. — Удивительно, Филипп, но ты в кои-то веки оказался прав!

— Не болтай! — распорядился я и ткнул носком туфли в бок заворочавшегося арестанта. — Лежать!

Наблюдавший за клерками со стороны возница фургона одобрительно кивнул. С улицы вдруг донеслись два выстрела, и мы бросились к двери, готовясь дать отпор подошедшему к противнику подкреплению, но тревога оказалась напрасной. Просто кто-то из запершихся в подвале злоумышленников попытался уплыть по каналу, и оставленные на мосту мушкетеры положили хитрецов прямо в лодке.

Немного погодя к нам спустился капитан Колингерт, и, судя по его перекошенной от бешенства физиономии, защитники второго этажа успели предать огню всю наиболее важную документацию. Зыркнув злобным взглядом по лежавшим рядком арестантам, Рихард ушел в подвал, чтобы четверть часа спустя вернуться оттуда еще более взвинченным, нежели прежде.

— Никуда не уходи! — приказал он, нацелив на меня указательный палец, а потом велел: — Густав, тащи этого за мной!

Вестовой уволок одного из клерков в заднюю комнату, а некоторое время спустя вернулся за следующим. В итоге капитан Колингерт опросил всех арестантов, но, по его собственному признанию, ничего особо важного те поведать не смогли.

— Новые люди появились в представительстве месяц назад, — сообщил он нам. — Только вот никого даже отдаленно напоминавшего де ла Вегу среди них не было!

— Это еще ни о чем не говорит! — вскинулся я.

— Не говорит — не говорит, — поддержал меня Микаэль.

Капитан лиловых жандармов досадливо отмахнулся:

— Мне сейчас не до этого прохвоста! В подвале хранилось три дюжины мушкетов и немногим меньше пистолей, а фальшионов и кинжалов достало бы на целую роту ландскнехтов! Милость небесная! Да хвати духу кому-нибудь подорвать бочонки с порохом, на воздух взлетели бы не только мы, но и несколько соседних домов!

По спине побежали колючие мурашки, Микаэль как-то очень уж нервно оглянулся на входную дверь, а Рихард, словно желая подтвердить свое заявление, сунул мне под нос пистоль с гладким воронением ствола.

— Дрянь и дешевка! — выдал он, подразумевая отсутствие магических формул. — Но три дюжины! А еще — бомбы!

— Лучше бы в подвале обнаружился де ла Вега, — проворчал я.

— Скройтесь с глаз моих! — рыкнул Колингерт. — Все! Проваливайте!

Но только я закинул на плечо ремень саквояжа и двинулся к выходу, капитан спросил:

— Нет, стойте! Вы где остановились? Надо будет все же взять у вас показания.

Пришлось рассказать о таверне на Северной набережной, и тогда нам милостиво разрешили доехать до казармы лиловых жандармов на фургоне, увозившем туда раненых бойцов и крепко побитых клерков торгового дома.

По пути не разговаривали, опасаясь чужих ушей, и, лишь когда зашагали по начавшим утопать в вечерних сумерках галереям, маэстро Салазар начал загибать пальцы:

— Портовый город Лейгдорф и орден Герхарда-чудотворца. Семейство Келен-Басалар и набитый оружием подвал столичного представительства их торгового дома. Князь Саган и герцог Лоранийский, который в контрах со светлейшим государем. А связь между ними всеми — некий сеньор южной внешности со святой реликвией и неограниченными полномочиями. Дело пахнет большой политикой, Филипп!

Я покачал головой:

— Еще ты упустил из виду предосудительный интерес того сеньора к запретным познаниям и содействие, оказанное ему вице-канцлером Вселенской комиссии по этике.

— А было ли оно — содействие? — усомнился бретер. — Быть может, косоглазый книжник просто откупился от Гепарда в Острихе и тот забеспокоился, что ты об этом разнюхаешь?

— Давнишняя взятка не повод, чтобы бросать дела и мчать через всю империю.

— Представь, какой разразился бы скандал, прокляни племянника епископа чернокнижник, ушедший в свое время от наказания из-за попустительства вице-канцлера!

— Ну уж нет! Они явно действовали заодно!

Микаэль в ответ лишь махнул рукой. Так и шли дальше — молча.

Опрос вызвавшего подозрение профессора в долгий ящик откладывать не стали, но и предложение Уве выяснить адрес мастера Граба в деканате у нас с Микаэлем поддержки не нашло. И дело было даже не в том, что действовали мы неофициально и на свой страх и риск, а опрос легко и непринужденно мог перейти в допрос с пристрастием.

— Ну нельзя же быть таким прямолинейным! — укорил школяра маэстро Салазар и постучал костяшкой согнутого пальца себя по лбу. — Ты бы еще ему повестку с требованием незамедлительной явки нарочным отправил!

— Это другое! — надулся Уве. — Магистр, ну скажите ему! Не могут же они все быть заодно!

Я только вздохнул и упоминать пресловутую цеховую солидарность не стал, быстро собрал в саквояж письменные принадлежности и черновики, потом все же счел нужным пояснить нежелание справляться об адресе профессора в деканате.

— Уве, как у всякого уважающего себя медика имеется скелет в шкафу, так и у каждого адепта тайных искусств хранятся трактаты сомнительного содержания. Не прямо запрещенного официальными уложениями, а именно сомнительного с точки зрения Вселенской комиссии. Если мы пожелаем узнать, где именно живет мастер Граб, декан отправит кого-нибудь поднять записи, и на выполнение этого поручения уйдет ровно столько времени, сколько понадобится оповестить о нашем интересе профессора, дабы тот привел в порядок домашнюю библиотеку.

— Но что тогда делать? — озадачился Уве.

— Тряхнем казначея, — объявил я. — Сто к одному, за жилье профессора платит факультет.

Так оно и оказалось. Мы не стали ничего объяснять перепуганному казначею, просто велели предоставить для проверки расходные книги и в корне пресекли его попытку поставить в известность декана. К прямым угрозам прибегать не пришлось, Микаэль только начал подрезать ногти дагой, как нам сразу предоставили запрошенную отчетность.

Полагаю, столь удивительная покладистость объяснялась ведением двойной бухгалтерии, но сейчас мне было попросту не до того. После недолгих поисков я отыскал запись о перечислении платы за проживание мастера Граба некоему Людвигу Унцу, который, помимо этого, обеспечивал кровом еще нескольких преподавателей факультета тайных искусств, для виду пошелестел соседними страницами, а потом махнул рукой подручному:

— Порядок. Уходим.

Мы покинули здание, спешно пересекли раскаленную площадь перед главным корпусом и двинулись узенькой тенистой улочкой по направлению к медицинскому факультету.

— Откуда вы знаете, куда идти, магистр? — не сдержал удивления Уве.

— Интуиция, — коротко ответил я и повернул к паперти церкви Святой Зелды, где, как и в прошлый раз, несмотря на полное отсутствие прохожих, сидел заросший клочковатой бородой старый знакомый — попрошайка.

Когда я подошел и кинул ему гнутый грешель, нищий с опаской покосился на маэстро Салазара и уточнил:

— Условия прежние, магистр?

— Прежние, — подтвердил я и спросил: — Где здесь доходный дом Унца?

Побирушка с явственным облегчением перевел дух и махнул рукой вдаль по улице.

— Второй переулок налево, там в арку.

Мы с Микаэлем переглянулись, сочли уточняющие вопросы излишними и отправились в указанном направлении, свернули в нужный проход и нахмурились, не обнаружив там никакой арки. Прошли между глухими стенами домов и очутились на узенькой улочке, которая огибала высокую каменную ограду то ли церковных задворок, то ли частного сада.

— И куда теперь? — растерянно спросил Уве.

— А есть варианты? — проворчал маэстро Салазар и первым двинулся вперед, нервно припечатывая булыжники каблуками сапог. — Ну ничего! Если этот пройдоха заставил нас ходить кругами, живьем с него шкуру сдеру! Дохлого осла ему уши, а не наши денежки!

Вскоре улица перешла в пологую лестницу с широкими ступенями, ограниченными гранитными бордюрами и замощенными уже опостылевшими речными голышами. Мы поднялись по ней, и я указал на арку бокового прохода:

— Полагаю, нам сюда.

Лицо Микаэля разгладилось, он перестал играть желваками, даже дурашливо поклонился, пропуская меня вперед:

— Прошу, магистр!

Небольшой дворик оказался неожиданно уютным, в нем зеленели два чахлых деревца, а вдоль стен по обе стороны от крыльца тянулись длинные клумбы; росли цветы и в вывешенных за окна деревянных ящиках. В тенистом углу стояли круглый столик и несколько плетеных стульев.

Я стянул шляпу и принялся обмахивать раскрасневшееся лицо; близился самый длинный день года, и солнце припекало просто нещадно. Микаэль и вовсе не счел зазорным умыться, подставив сложенные чашечкой ладони под струйку воды, бежавшую из вмурованной в стену трубы. Потом еще и напился и продекламировал, вытирая руки об одежду:

— Опять ты все опошлил, — вздохнул я, выставил саквояж на столик под деревьями, раскрыл его и привел в боевое положение курки уложенных поверх вещей пистолей, прижав кремни к боковинам стальных кругов, но распихивать оружие за ремень пока что повременил.

— Неужели это действительно необходимо? — поразился Уве.

— Мы не с библиотечным воришкой беседовать идем и не с торгующим из-под полы сомнительными сочинениями переписчиком, а с подозреваемым в предосудительных связях с чернокнижником! — напомнил я, закинул ремень саквояжа на плечо и двинулся к парадному входу.

Там был закреплен кованый молоточек, но стучать им о медную пластину не пришлось, поскольку никто из местных обитателей не удосужился ни задвинуть засов, ни запереть дверь на ключ. От легкого нажатия она с легким скрипом приоткрылась, и мы прошли в полутемный холл, где пахло сыростью и пылью. В не слишком-то просторной комнате не оказалось ни единой живой души, лишь со второго этажа доносились чьи-то негромкие голоса.

— И где нам искать профессора? — тихо, едва ли не шепотом спросил Уве.

— Сейчас узнаем, — спокойно произнес Микаэль и двинулся к лестнице.

Мы уже начали подниматься, когда наверху показались два местных обитателя. Один — средних лет сухопарый мужчина в неброском платье с худым лицом аскета что-то оживленно говорил спутнику и начал спускаться, не обратив никакого внимания на появление в доме незнакомцев. А вот его собеседник замер на верхней ступени как вкопанный.

Он сбрил бороду, избавился от приметной серьги, а неизменный берет с фазаньим пером заменил широкополой шляпой, и в полумраке помещения я узнал его лишь после непозволительно долгой заминки. Микаэль тоже зазевался; он еще только рванул из ножен шпагу, а Сильвио де ла Вега уже тычком в спину отправил к нам костлявого сеньора и отступил от лестницы вглубь коридора. Маэстро отпрянул в сторону, уклоняясь от столкновения, но неудачно — потерял равновесие, да еще отпихнул товарища де ла Веги прямиком на меня, не дав вскинуть выхваченный из саквояжа пистоль. Удар сбил с ног, мы покатились кубарем, а в следующий миг я врезался затылком в деревянную балясину с такой силой, что из глаз полетели искры. Но пересилил боль, спихнул с себя обмякшее тело и скомандовал:

— Уве! Держи его! — А сам ухватил оброненный пистоль и бросился вслед за ринувшимся в погоню Микаэлем.

— Магистр! — нагнал меня истошный крик школяра уже на последних ступенях лестницы. — Магистр, стойте!

Я обернулся и вскинул оружие, но Уве навалился на худощавого сеньора, и не было никаких причин для паники. Лишь миг спустя стало ясно, что паренек не удерживает пленника, а зажимает колотую рану в его спине. И тот не пытается высвободиться, просто бьется в агонии.

— Ангелы небесные! — выдохнул я, не зная, что предпринять.

Это ведь точно профессор Граб! Сильвио неспроста его кинжалом в спину ткнул!

Сильвио!

Из дальнего конца коридора донеслись стук и треск, и я рванул на помощь Микаэлю.

— Магистр! — продолжил истошно вопить Уве.

Я проигнорировал его крик, повернул за угол и обнаружил, что маэстро Салазар ломится в одну из квартир.

— Давай! — крикнул он, мы прыгнули разом, слаженно ударили плечами и выломали запор. С ходу проскочили тесную прихожую и очутились в гостиной с распахнутым настежь окном.

Микаэль подскочил к нему и выглянул на улицу, злобно ударил кулаком по подоконнику:

— Драного осла уши! Ушел!

Я быстро обежал остальные комнаты, заглянул под кровать и даже проверил платяной шкаф, но Сильвио и в самом деле сиганул в окно.

— За мной! — крикнул я скрипевшему от злобы зубами бретеру и рванул обратно в холл.

Уве зажал рану в спине уложенного на бок профессора каким-то лоскутом, тот уже промок и буквально сочился кровью.

— Да где же вы, магистр?! — вскинулся школяр. — Он умирает!

— Мик, глянь! — скомандовал я, сбежал по лестнице, подскочил к входной двери и запер ее на засов.

Маэстро Салазар без промедления опустился на колени рядом с раненым, оттер плечом Уве и накрыл ладонями рану. Тогда я ухватил школяра за руку, заставил его подняться на ноги и потребовал:

— Проверь, есть ли кто в доме! Да не надо никуда бежать! Ищи ауры!

Едва ли жильцы могли проигнорировать крики и грохот, но между логическими выкладками и точным знанием пролегает слепая зона, из которой запросто может вывалиться случайный свидетель. Не резать же ему потом глотку?

Уве зажмурился и усилием воли вогнал себя в транс, я уловил явственный всплеск эфирного поля, когда сознание школяра вломилось в незримую стихию, а несколько мгновений спустя он мотнул головой и объявил:

— Пусто!

— Следи за двором! — распорядился я и повернулся к маэстро Салазару: — Мик! Что с ним?

— Не жилец, — отозвался бретер. — Перебита печеночная артерия.

Раненый сеньор вдруг перестал стонать и хрипло выдохнул:

— Опоздали! Вы опоздали! Прогресс не остановить!

Я опустился на колени и спросил:

— Профессор Граб?

Тот сипло выдохнул нечто походившее на согласие.

— Он убил вас! — попытался воззвать я к гласу разума. — Убил! Не хотите отомстить?

— Человек слаб… Любой сломается под пытками… Но только не мертвец!

Смех оборвался как-то очень уж резко, и я потребовал:

— Излечи его, Микаэль!

Маэстро Салазар дернулся словно от удара.

— Ты же знаешь, я не могу! Больше не могу! Не выйдет!

Лоскут, которым бретер зажимал рану, сочился кровью, вместе с той утекала сама жизнь, и я надавил на подручного:

— Пять минут! Дай мне пять минут! Не важно, что будет потом!

Якоб Граб вновь выплыл из забытья и лихорадочно зашептал:

— Ничего не скажу! Сами поймете! Все поймут! Все увидят!

Маэстро Салазар посмотрел на меня с мольбой во взгляде, но я подавил неуместную сентиментальность и сказал:

— Делай!

Бретер закусил губу, резко выругался и положил на рану ладони. Профессора выгнуло дугой, и он взвыл так, что зазвенело в ушах. Отголоски целебных чар взбудоражили эфирное поле, и у меня пошла кругом голова, а Микаэль сгорбился, лицо его осунулось, из носа закапала кровь.

Я не стал растрачивать время на пустые благодарности и навалился на Якоба:

— Что вы задумали, говори!

Тот застонал, несколько раз моргнул и уставился на меня неожиданно ясным взглядом.

— Вы, рутинеры, закоснели в заблуждениях и не узрите истину, даже если вас ткнуть в нее мордой! Вы не живете сами и не даете жить другим! Но прогресс сметет всех! Сметет и вашу двуличную комиссию, и лживую церковь. Мы освободим людей!

Я не собирался выслушивать политические манифесты и коротко бросил:

— Мик!

Бретер прижал руку профессора к полу и ударом даги отхватил ему мизинец. Граб снова взвыл, и я начал допрос:

— Шеер! Это ты подбил его распечатывать места силы? Зачем?

— Моя ошибка, — неожиданно легко сознался Якоб, застонал от боли и быстро произнес: — Неточность перевода привела к неверному подходу! Моя вина!

— Чего он должен был добиться? — быстро спросил я.

Профессор замешкался с ответом и до крови закусил губу, пришлось вновь отдать команду Микаэлю. На этот раз Якоб Граб лишился безымянного пальца, и лицо, в которое после исцеления вернулись краски, вновь начало быстро бледнеть и покрываться бисеринками пота.

— Если придется вырезать из вас ответы, меня это не остановит! — пригрозил я и кивнул бретеру, тогда профессор перестал запираться.

— Дело сделано, вам ничего уже не изменить! — хрипло выкликнул он. — Ничего!

— Чего добивался Шеер?

Маэстро Салазар надавил дагой, и Граб забился, лишившись очередного пальца.

— Будьте вы прокляты! — взвыл он. — Солнечный камень! Мы хотели создать солнечный камень! Нашли трактат на староимперском в закрытом хранилище библиотеки, перевели его, но текст содержал неточности! Вот и все!

— Солнечный камень? — прищурился я. — Желали превращать свинец в золото или обрести вечную жизнь?

Я намеренно низвел значение философского камня до обывательских представлений о нем, и профессор не стерпел, буквально выплюнул в меня:

— Глупец! Солнечный камень — квинтэссенция незримой стихии, суть овеществленный эфир! Ваша пресловутая святость, принявшая материальное обличье!

И тут на меня снизошло озарение.

— При сотворении солнечный камень впитывает весь окружающий эфир и лишает место святости? Именно так вы собираетесь уничтожить Сияющие Чертоги?

— Да! — в каком-то даже противоестественном восторге выкрикнул профессор Граб и закашлялся, но совладал с кашлем и просипел: — Диктат веры падет, мы освободим умы людей и расчистим путь прогрессу. Штампы! Мануфактуры! Механизмы! Будущее! И рутинерам вроде вас его не остановить!

— Время на исходе, — предупредил меня Микаэль.

Я ударил профессора кулаком в живот, обрывая монолог, и спросил:

— Какова роль де ла Веги? — заметил недоумение допрашиваемого и поправился: — Тот южанин, кто он?

— Друг, — с тяжелой одышкой ответил Якоб Граб, — преданный нашему делу всем сердцем. Он указал на ошибки и нашел недостающие фрагменты описания. И проведет ритуал, справится и не побоится взять грех на душу… Эту цену придется заплатить ради уничтожения Сияющих Чертогов, ради освобождения всего человечества от оков лживого учения…

Голос профессора звучал все слабее и тише, а потом он и вовсе умолк, на лице выступили кровавые капли пота, запахло гнилостным запахом разложения. Началась агония, и Микаэль отступил, принялся вытирать окровавленные руки каким-то грязным лоскутом. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, крылья крупного носа раздувались, словно размеренным дыханием бретер пытался совладать с бушевавшими в душе эмоциями.

Я тоже встал и спросил:

— Поможешь с обыском?

И тут же встрепенулся наблюдавший через окно за двором Уве:

— Стража!

Возглас этот словно ошпарил меня кипятком.

— Святые небеса! — выдохнул я, не зная, что предпринять.

Сильвио де ла Вега в очередной раз нас переиграл. Не смог натравить собственных головорезов и прислал городских стражников. Тех ведь даже подкупать не пришлось, достаточно было просто наплести об услышанных криках о помощи!

— Надо убираться, — решительно сказал маэстро Салазар. — Эта падаль будет вонять, возникнут вопросы. Плохие вопросы. Я не хочу оказаться в Рейге с камнем на шее.

Миг я колебался, затем окликнул школяра:

— Уве, уходим. К черному ходу, быстро!

Увы и ах, но травмированное смертью близких сознание Микаэля сверх всякой меры извратило его талант целителя. Профессор Граб сгнивал заживо, и куда больше неудачной попытки исцеления наложенные бретером чары походили на жуткую по своей силе порчу. Ту, что чернее безлунной ночи.

Школяр от изумления разинул рот, я подскочил к нему, ухватил за ворот и рывком отправил к дальней двери.

— Пошел! — а сам подхватил саквояж и ринулся следом.

За спиной послышались стук и крики, но стражники не решились с ходу вломиться в дом, и мы сполна воспользовались предоставленной форой. Выскочили через заднюю дверь и припустили наутек, чтобы вскорости затеряться на узеньких улочках, покрутиться немного по району и некоторое время спустя выйти на площадь перед главным зданием университета. Уве попробовал было пристать с расспросами, но Микаэль велел ему заткнуться. Вид у бретера был донельзя недобрый и нервный, школяр счел за благо умолкнуть. Лишь проворчал напоследок:

— Опять эти ваши сомнительные дела, магистр! Секреты, тайны… Не хочу иметь к ним никакого отношения!

Я не обратил на это замечание внимания, взмахом руки подозвал дожидавшегося клиентов извозчика и велел ехать на площадь Эриха Великолепного.

— Я вам еще нужен, магистр? — спросил Уве. — Если позволите, дойду пешком…

— Сиди! — приказал я. — Присмотришь за маэстро Салазаром, пока кое с кем переговорю.

Бретер изогнул бровь:

— С каких пор, Филипп, мне понадобилась нянька? Мне даже собутыльники больше не нужны. Совсем никто не нужен…

— Кроме того, кто не даст тебе впутаться в дуэль! — отрезал я и потребовал у школяра: — Смотри за ним в оба!

Разбудил скрип рассохшихся ступеней. Ночью, еще до рассвета. Я уселся на кровати, взял в левую руку магический жезл, в правой стиснул рукоять пистоля и прислушался.

Ангелы небесные! Ну теперь-то что еще?

Выследил и решил нанести упреждающий удар Сильвио де ла Вега?

От этой мысли на спине выступила испарина и лихорадочно застучало сердце, но в предутренней тиши был отчетливо слышен каждый звук, и очень скоро стало ясно, что по лестнице поднимается только один человек, и поднимается он совершенно спокойно, не крадется и не таится. Потом и вовсе раздался требовательный стук в дверь.

— Кто? — спросил я, не спеша отпирать.

— Срочная депеша от капитана Колингерта!

Прозвучавший с лестничной клетки голос оказался мне определенно знаком, так что я попросил немного обождать, запалил лампу, натянул штаны и лишь после этого отпер дверь. Сразу отступил вглубь комнаты, укрыв за корпусом руку с пистолем, но пускать оружие в ход не пришлось: через порог и в самом деле шагнул Густав — вестовой капитана лиловых жандармов.

Он протянул конверт, я отошел к столу, взломал сургучную печать с эмблемой Кабинета бдительности и вытянул листок всего лишь с парой строчек текста. Послание было кратким до полной прямолинейности: барон аус Барген просил незамедлительно прибыть в его ведомство по вопросу государственной важности магистра вон Черена и его ассистента, маэстро Салазара. А дабы у меня не возникло искушения проигнорировать приглашение, ниже подписи статс-секретаря Кабинета бдительности присутствовала виза канцлера Вселенской комиссии по этике. Сочетание, надо сказать, не самое обычное.

Я разыграл безмерное удивление и обратился за пояснениями к вестовому, но тот и сам ничего не знал; в планы высокого руководства его не посвящали, лишь на словах попросили предупредить, что оружие с собой брать не следует.

— Вообще? — нахмурился я, поскольку происходящее очень уж походило на арест.

Неужто в Канцелярии высшего провидения завелись предатели? Или кардинал Роган сыграл представление слишком прямолинейно, чем и вызвал подозрения на мой счет?

— Кинжал можете оставить, — пояснил вестовой. — Остальное выдадут при необходимости.

— Выдадут? При необходимости?

Но Густав решил, что и так сболтнул лишнего, поэтому просто развел руками. Я не стал и дальше наседать на него и быстро собрался, а оружие и волшебную палочку запер в сундук. При этом не преминул сунуть за голенище сапога артиллерийский стилет; выходить из дому с одним только кинжалом на поясе было на редкость неуютно.

— А ваш ассистент, магистр? — поинтересовался вестовой, когда я подошел к двери.

— Ранен на дуэли, — сообщил я, запирая дверь.

Мы спустились по скрипучей лестнице и вышли на улицу, где нас дожидался еще один жандарм. Для меня и Микаэля была приготовлена пара лошадей, поэтому будить хозяина и просить его отпереть конюшню не пришлось. Просто забрались в седла и под звук копыт по мостовой поскакали по только-только начавшей просыпаться столице.

Солнце!

Солнце заливало все кругом мягким теплым свечением небесного эфира, рвавший незримую стихию шторм остался за пределами шатра, внутри царило благостное умиротворение. Ангелы небесные, до чего же хорошо!

Сгинула головная боль, перестали крутить левую руку приступы острой ломоты, стихло жжение ангельской печати на спине. Я просто стоял и наслаждался согревавшим душу теплом, да еще щурился и разглядывал зависший под куполом кусок янтаря с кулак величиной, который испускал золотистое сияние и плавился от переполнявшей его мощи, беспрестанно менял форму и кипел, но не сгорал. Небесный эфир принял материальное воплощение, соединившись в единое целое с окаменевшей смолой, и этот удивительный союз ломал разум невозможностью и немыслимостью своего существования.

Но мне было хорошо. Янтарь плавился и сиял, не в силах удержать влитую в него силу, и та постепенно выплескивалась в пространство, чудесным образом наполняла мое тело бодростью, а сознание — эйфорией. Я бы и вовсе отрешился от неприглядной действительности, зажмурился и позабыл обо всем на свете, но мешала болезненная пульсация, вбивавшая, вбивавшая и вбивавшая незримые гвозди в левое запястье, — это в такт биению сердца пульсировали четки святого Мартина.

Я опустил взгляд, впервые оторвав его от рукотворного светила, и только тогда осознал, что вся немалых размеров арена исчерчена сложной вязью магических формул. Символы, письмена и фигуры сплетались друг с другом воедино так, что невозможно было с ходу разобрать, где заканчивается один элемент схемы и начинается другой. А в центре…

В центре под солнечным камнем, испускавшим такое ласковое и теплое сияние, изломанными лучами свастики замерли восемь детских тел. Всем — от двух до трех лет, у всех кожа покрыта глубокими старческими морщинами, словно нечто не просто выпило их жизни, но пожрало само отмеренное небесами время.

Мне многое довелось повидать и в Лаваре, и на службе во Вселенской комиссии, но тут к горлу подкатил комок тошноты. Я согнулся в приступе рвоты, а выпрямился уже собранным и отрешенным, с жгучим желанием сжечь на медленном огне устроившего эдакую пакость выродка. Сияние сотворенного в ходе ритуала философского камня больше не вызывало противоестественной эйфории, а его лучи скорее опаляли кожу, нежели согревали.

Не знаю, сумела бы эта чудовищная волшба заточить в куске янтаря всю святость Сияющих Чертогов, но ей без труда удалось собрать небесный эфир со всех окрестных кварталов и лишить сил колдунов из свиты императора.

Профессор Граб — наивный глупец! Официал ордена Герхарда-чудотворца не собирался посягать на оплот истинной веры, он лишь обрел оружие, способное взломать любую магическую защиту.

Ангелы небесные! Я ведь подозревал подвох! Подозревал!

Я окинул внимательным взглядом схему, затем разбил заполненный магическими формулами круг на несколько секторов и попытался запомнить каждый элемент. Едва ли справился с этим должным образом, понял лишь, что ритуал не довели до конца.

Но спугнула заклинателя наша контратака или так и задумывалось изначально — это уже не имело никакого значения. Затянутые на запястье четки пульсировали все сильнее, да и долетавший с улицы шум схватки начал понемногу стихать, и я сорвался с места, пробежал напрямик через арену, вспорол боковину шатра и осмотрелся. С этой стороны — никого.

Но куда бежать?

Я крутанул четки, стиснул их в кулаке и уловил, как пульсацию собственного сердца перекрывает дрожание чужой ауры. Капитан Колингерт был где-то неподалеку, но вовсе не там, где отбивались от мятежников остатки гвардейцев и лиловых жандармов.

Выскочив из шатра, я сразу поднырнул под фургон и выбрался за кольцо цирковых повозок к паперти церкви Святого Марка. Проще всего было обежать ее и нырнуть в переулок, да только Рихард невесть с чего решил искать убежища в храме, и я метнулся по его следам, ориентируясь на дрожание четок.

Только взбежал по каменным ступеням, и на площадь из приглянувшегося мне прохода между домами вылетели два кирасира. Грохнули пистоли, но на полном скаку взять точный прицел мятежникам не удалось; одна пуля вышибла искры из лестницы, вторая угодила в приоткрытую дверь церкви. Я тотчас нырнул за нее, сомкнул створки и задвинул засов.

Капитан! Куда он подевался?!

Биение четок повело к алтарю, а там на глаза попался спуск в подвал. Я скатился по стертым ступеням, наступил на что-то мягкое и едва не упал, лишь в последний момент сумел опереться о стену. Под ногами обнаружилось тело с белой повязкой на руке, я отступил от него и рванул по темному коридору, в изнеможении хватая воздух распахнутым ртом.

Ангелы небесные! Избавиться бы от кирасы, но нет времени.

Бежать! Бежать! Бежать!

Под церковью оказался разветвленный лабиринт ходов с казематами, кельями и залами с саркофагами, стены которых были выложены человеческими костями и черепами. Находить там дорогу было непросто, даже несмотря на помощь четок, и я начал подумывать, не укрыться ли в темном углу, но все же продолжил двигаться вслед за Колингертом и несколько минут спустя вывернул к длинному коридору, терявшемуся в непроглядной тьме. Побежал по нему, заметил впереди блеклый отсвет и заставил себя ускориться, несмотря на горевшие огнем легкие и катившийся по лицу пот.

В судорожном рывке я взлетел по лестнице и буквально вывалился в распахнутую настежь дверь, за которой тянулся глухой проход между домами. Тот вывел в узенький переулок с натянутыми меж окнами веревками с бельем, но куда именно меня занесло, оставалось только гадать. Подозреваю, на другую сторону Староимперского тракта. В любом случае район был незнаком, а местные обитатели попрятались, напуганные стрельбой, поэтому я припустил вдогонку за капитаном лиловых жандармов.

Где-то совсем неподалеку бухали одиночные выстрелы, а над округой плыл густой звон церковных колоколов, не иначе из-за этого шума я и не расслышал лязга клинков. Просто выскочил из-за угла, отдуваясь от бега, и едва не споткнулся о тело Густава, валявшегося в грязи с раскроенной мастерским ударом головой. Пришлось скакнуть через него, и в результате я чуть ли не нос к носу столкнуться со спешившимся кирасиром. Тот удерживал на поводу трех лошадей, да еще напряженно всматривался в проход меж домами, а потому к стычке оказался готов не больше моего.

Мятежник рванул из ножен палаш, я вскинул пистоль и выстрелил ему в лицо. Пуля угодила под шлем и едва не развалила голову надвое, безжизненное тело рухнуло на землю, и лошади захрипели, попятились, испуганно заржали. Из прохода в переулок вывалился еще одни кирасир, но ему было не до меня: из рубленой раны на бедре хлестала кровь, а миг спустя удар в шею и вовсе заставил его растянуться на земле.

Рихард Колингерт переступил через тело мятежника, узнал меня и опустил окровавленную шпагу; на его кирасе хватало зарубок и вмятин, но сам капитан лиловых жандармов оказался невредим. Просто повезло, что на момент сшибки пистоли бунтовщиков уже были разряжены, а в узком проходе они не сумели взять его в клещи и были вынуждены атаковать по одному.

— Второй кирасирский, — с отвращением сплюнул Рихард на тело поверженного врага. — Никудышные фехтовальщики!

— На твое счастье, — фыркнул я и двинулся к нервно бившим копытами о землю жеребцам. — По чьему приказу их перевели в столицу?

— Не важно! — отмахнулся капитан, не пожелав откровенничать со мной на этот счет. — Надо убираться отсюда!

— И куда же?

— Императорский дворец мятежникам не взять, их выбьют из столицы еще до конца дня!

Кое-как мы успокоили коней и забрались в седла. Рихард Колингерт поскакал первым, я от него не отставал, но, когда потянулись знакомые места и капитан лиловых жандармов повернул в сторону центра города, я натянул вожжи:

— У меня другие планы!

— Как знаешь, вон Черен. Не пропадай!

Рихард пришпорил коня и унесся прочь, я повернул в другую сторону и поскакал к ближайшему каналу, но выезд на набережную перекрыл пикет и повязки на рукавах бойцов были белыми. Мне в мундире лиловых жандармов там ничего хорошего не светило, и я направил жеребца дальше. Вдогонку прозвучало несколько выстрелов, одна из пуль даже угодила в брусчатку в паре шагов и с мерзким стуком отскочила в стену дома.

Ангелы небесные! Да сколько же этой погани в столице?

По соседней улочке проскакал отряд верховых; меня они не заметили, а я не стал выяснять их принадлежность и пришпорил скакуна. Проскочил два квартала, увидел бегущий по переулку отряд стражников и промчался мимо, решив лишний раз не рисковать. И все бы ничего, но не сообразил, что вывешенные из окон дома на следующем перекрестке простыни — это отнюдь не сохнущее белье, а подражание белым стягам мятежников, и лишь чудом опередил рванувших наперерез горожан.

Один попытался палкой перебить ноги коня, но сам подставился под удар, и угодивший по островерхой шляпе палаш развалил его череп надвое. Замах утянул меня вперед, я чуть не вывалился из седла и приник к лошадиной шее, это и спасло. Пущенный вдогонку арбалетный болт прошел выше и засел в ставне соседнего дома. Жеребец заржал и попытался встать на дыбы, я каким-то чудом осадил его, и мы помчались дальше.

На соседнем перекрестке с разваленной баррикадой шла драка; пришлось пригнуться и поскакать по галерее, едва не стоптав при этом какого-то раззяву. И все бы ничего, но чем дальше, тем неровней и неохотней бежал конь. Пришлось даже колоть его кинжалом в шею, только и это помогло не слишком сильно. Очутившись на безлюдной улочке, я выпрыгнул из седла, тогда и обнаружил засевший в лошадином бедре болт.

— Дерьмо! — выругался я и побежал к видневшейся неподалеку набережной.

На ходу разрезал ремни кирасы, и та со звоном упала на мостовую, у меня с плеч словно гора свалилась. А уж когда увидел привязанные ко вбитым в дно канала столбам лодки, так и вовсе духом воспрянул. Рано радовался — ни шеста, ни весел не оказалось ни в одной из них.

— Святые небеса! — простонал я и завертел головой по сторонам.

Поблизости никого не было, лишь по мосту в соседнем квартале пробежал десяток солдат, которых толком с такого расстояния не разглядел.

Шансы своим ходом добраться до Северной набережной в мундире лилового жандарма представлялись не слишком высокими, поэтому я разбежался и со всего маху ударил плечом в дверь ближайшей лавки. Та заскрипела, засов явственно подался, но окончательно выбить его получилось только с третьего раза.

Я вломился внутрь с обнаженным палашом и с облегчением перевел дух, обнаружив, что хозяину хватило ума не бросаться на защиту имущества, а запереться в квартире над магазинчиком. В итоге никто не помешал мне отыскать в кладовке весла, забраться в приглянувшуюся лодку и перерубить прочную веревку, которой ту привязали к торчавшему из воды столбу.

Все! Дальше будет проще!