Без суда и следствия нас не повесили. На деле подобного развития событий я нисколько не опасался, но вот риск угодить под арест был не так уж и мал, и все же нет — обошлось. В столицу королевства нас препроводили со всем почтением, пусть и под конвоем горной стражи. Именно под конвоем. Уверения командира гарнизона, будто вооруженные до зубов бородачи всего лишь отвечают за нашу безопасность в дороге, могли ввести в заблуждение разве что вконец оторванного от реальной жизни книжного червя, но никак не магистра Вселенской комиссии по этике.

Плевать! Срываться в побег в любом случае было не с руки хотя бы по той простой причине, что увенчаться успехом подобная авантюра попросту не могла. Уве еле держался в седле, беспрестанно кашлял и харкал кровью. Маэстро Салазар уверял, что школяр вот-вот пойдет на поправку, но именно это «вот-вот» меня и не устраивало. Да и нельзя было выставлять себя в неприглядном свете перед теми облеченными властью сеньорами, которые станут разбирать инцидент. При таком паршивом раскладе и в Ренмеле вздернуть могут.

О-хо-хо… Дайте, небеса, терпения и смирения! Об удаче уже даже не прошу, и так лишь чудом из Сваами ноги унес. Ну, Сильвио! Ну удружил, так удружил!

При воспоминании об официале ордена Герхарда-чудотворца в душе ворохнулась лютая ненависть, заломило левую руку. И по большому счету бесил даже не финальный промах из пистоля, а непонимание мотивов черно-красных. Нет, было предельно ясно, что целью де ла Веги являлись записи святого Луки, в которых могло говориться о создании философского камня. Не сумев раздобыть раритет в Кларне, Сильвио отправился в Регенмар и там в своих начинаниях преуспел. Мое обвинение в убийстве маркиза с последующим преследованием в горах вполне укладывалось в эту схему, покоя не давала наша первая встреча.

Что связывало официала ордена Герхарда-чудотворца и бакалавра столичного университета, ступившего на скользкую дорожку чернокнижия? И не просто ступившего, но погубившего несколько десятков человек и разворошившего полдюжины мест силы! Сильвио намеревался встретиться с этим выродком — и едва ли из одного лишь желания раздобыть некое редчайшее сочинение, как пояснил в прошлый раз.

Опять же, как угораздило очутиться в том дилижансе меня самого?

Невозможность проникнуть в подноготную всей этой дурно пахнущей истории нагоняла тоску, да и грядущее разбирательство настроения нисколько не улучшало. Единственное, что радовало, так это погода. По мере того как мы спускались с гор, становилось все теплее и теплее, а серость скал понемногу сменилась зеленью лугов. На деревьях уже набухли почки, вот-вот должна была появиться первая листва. Вовсю щебетали пташки, и я бы с превеликим удовольствием выкинул из головы все проблемы и заботы, но куда там! Нервы звенели почище натянутых струн.

А вот маэстро Салазар демонстрировал полнейшую беззаботность. Он нет-нет, да и принимался что-то негромко мурлыкать себе под нос, а из стишков почти пропала неизменная язвительность. Бретер и не думал задирать наших конвоиров и даже перестал шпынять Уве и собачиться с Мартой. Вот только я слишком хорошо знал Микаэля и прекрасно понимал, что тот попросту ломает комедию, разыгрывая из себя компанейского пьянчугу-южанина.

Однажды вечером, когда мы остались наедине, маэстро прямым текстом предложил подпоить бойцов горной стражи и удариться в бега, но я лишь покачал головой.

— Не суетись. При некотором везении…

— Везение?! Филипп, ты предлагаешь положиться на везение?! — прошипел Микаэль, перебив меня на полуслове, и с ходу выдал:

Я поаплодировал ему и напомнил:

— Ученый люд неподсуден ни светским, ни церковным властям. Я — магистр Вселенской комиссии, ты — мой ассистент. Все будет хорошо.

— Мы не в империи!

— Но и не в Майнрихте и даже не в Сваами. Черно-красные не имели права нападать на нас!

Микаэль покрутил носом, немного успокоился и спросил:

— А убийство маркиза? Думаешь, герхардианцы не отступятся?

Я похлопал маэстро по плечу и улыбнулся с уверенностью, которой на самом деле не ощущал.

— Поверь, все будет хорошо.

— Вспомни об этом разговоре, когда потащат на эшафот! — зло бросил Микаэль, поднимаясь из-за стола.

— Мне это не грозит, — лишь усмехнулся я в ответ.

И вот тут, надо сказать, душой нисколько не покривил. Прошлый разговор с де ла Вегой оставил после себя ясное осознание, что меня прикончат при первой же возможности. Да и мои спутники — слишком неудобные свидетели, чтобы затевать судебный процесс. Мало ли кто прислушается к нашим словам? Отнюдь не все довольны усилением позиций ордена Герхарда-чудотворца в Сваами…

Маэстро Салазар лишь махнул рукой и отправился на поиски выпивки, а я крутанул четки, поцеловал святой символ и все же попросил небеса об удаче.

До столицы Грахцена оставался день пути.

Ленинцген, как именовалась столица королевства, был выстроен в долине меж отрогов Тарских гор, на берегу продуваемого всеми ветрами озера. Крайнюю оконечность далеко вдававшегося в холодные воды мыса отрезали от большой земли каналом, именно на этом рукотворном острове располагались королевский дворец, родовые гнезда знатнейших аристократических родов, монетный двор и резиденция архиепископа. Большая часть городских строений рассыпалась по берегу и окрестным холмам, сплошной стеной они обнесены не были, лишь на возвышенностях вблизи дорог высилось несколько крепостей.

Сам Ленинцген показался мрачным и холодным под стать озеру. Строгие башни замков и колоколен были сложены из темного камня — то ли такового изначально, то ли обретшего подобную окраску из-за копоти. Шпили кафедрального собора от них ничуть не отличались. Нигде в лучах весеннего солнца не сверкала позолота; купола церквей выделялись зеленью патины, и даже черепица отличалась не обычными рыжевато-оранжевыми тонами, а была преимущественно темно-коричневой. Немудрено, что алые полотнища королевских флагов смотрелись брызгами крови — особенно когда ветер стихал и становились не видны белые семиконечные звезды.

Я придержал лошадь на вершине холма, откуда открывался прекрасный вид на город и раскинувшееся за ним озеро, и невольно поежился. Да еще Микаэль подъехал и негромко, специально для меня, произнес:

В ответ я лишь фыркнул и легонько сдавил коленями бока лошади, заставляя ту тронуться с места и потрусить по дороге. Маэстро Салазар криво ухмыльнулся, сплюнул в грязь и последовал за мной. А там потянулись и остальные.

Разбудил пристальный взгляд. Всегда полагал такое невозможным, но прежде мне и не доводилось спать в обществе чем-то обозленной ведьмы. Контролировала свой дар Марта пока что не самым лучшим образом, незримую стихию так и перетряхивали отголоски переполнявших девушку эмоций.

— Ангелы небесные! — проворчал я, разлепляя глаза. — Теперь-то что?

Сидевшая у изголовья кровати ведьма неопределенно передернула худыми плечами, подтянула одеяло к шее и ничего не ответила.

— Обучение? — с обреченным вздохом предположил я.

— Ты обещал! — напомнила девчонка.

— Сегодня приступим помаленьку, — нехотя сказал я.

Святые небеса! Вот же навязалась на мою голову!

Ведьма глянула с явственно читавшимся в серовато-льдистых глазах сомнением, через голову стянула ночную сорочку и прямо на голое тело надела принесенное служанкой темно-синее платье, болтавшееся на ней словно на вешалке. Девчонка отошла к висевшему на стене зеркалу и попыталась привести в порядок волосы, но особо в этом не преуспела, слишком уж неровно были обстрижены серебристые пряди. Пришлось прятать их под чепец, и настроения это Марте нисколько не улучшило.

— Долго мы здесь пробудем? — спросила девчонка, старательно затягивая шнуровку платья.

— Кто бы мне это сказал, — поморщился я, оделся и отправился в уборную. Умылся, полюбовался на неровно отросшую щетину и решил, что без визита цирюльника никак не обойтись; самому оформить это убожество в некое подобие бородки нечего было даже и пытаться.

Марта разбудила ни свет ни заря, еще даже толком не рассвело, и лучи встающего солнца только-только начали заглядывать в окна особняка и подсвечивать алым плывущие по небу облака. Маэстро Салазар еще спал, а вот Уве успел продрать глаза и бледной тенью кружил по гостиной в поисках съестного. Без толку — все вчерашние объедки унесла вышколенная прислуга.

— Сейчас распоряжусь насчет завтрака, — пообещал я и присмотрелся к слуге. — Ты как?

Уве пожал плечами.

— Я в порядке, магистр.

Он тут же приложил к губам носовой платок, тщетно пытаясь скрыть рвущий легкие кашель, и я нахмурился.

— Отвары пьешь?

Школяр кивнул. Я задумчиво поскреб щеку и сказал:

— Заняться тебе все равно нечем, так что после завтрака поможешь натаскивать Марту.

Уве глянул на меня с нескрываемым сомнением.

— Действительно полагаете, магистр, это хорошей идеей?

— Учить девчонку или привлекать к этому тебя?

Школяр неуютно поежился и все же на попятный не пошел.

— Первое, магистр. Но и второе — тоже.

— Первое не твоя забота. Ей теперь так и так дорога в университет, ничего не попишешь. Что касается второго, то уверен, что не нуждаешься в дополнительной практике сам?

Бледное лицо школяра прояснилось.

— А-а-а! — понимающе протянул он. — Понял. Можете на меня положиться.

— Нисколько в этом не сомневался, — холодно заявил я, спустился на первый этаж и напомнил дворецкому о завтраке, заодно сообщил о своем желании переговорить с хозяином особняка.

— Распоряжусь накрыть на стол незамедлительно, — пообещал слуга. — Его сиятельство высказывал намерение переговорить с вами перед отъездом на службу, следуйте за мной.

Граф оказался ранней пташкой; куда больше журавля на гербе ему подошел бы жаворонок. Он уже закончил разбирать подготовленные секретарем бумаги и готовился отбыть в отделение Вселенской комиссии, поэтому разговора не вышло. Магистр-управляющий скомканно уверил меня, что сегодня же встретится с приором герхардианцев, но, судя по кислому тону собеседника, сам он нисколько не верил, что это принесет хоть какой-то результат.

— Обвинения в чернокнижии просто смешны! — заявил я в сердцах.

Граф Хирфельд оспаривать этого утверждения не стал.

— Все так, магистр, — вздохнул он. — Но вот убийство четырех братьев — это уже не шутки. С учетом юридических проволочек формальное разбирательство может затянуться на месяцы, а от меня требуют переправить вас в империю незамедлительно.

— Монахи не имели права проводить арест и напали первыми! Герхардианцы ничего не добьются апелляцией к королевскому правосудию!

— Будут тянуть время в попытке сохранить лицо, — предположил граф Хирфельд. — Что-то еще, магистр?

Я попросил пригласить к нам цирюльника и портного, после справился о возможности выбраться в город для маэстро Салазара.

— Ваши слуги вольны поступать как им вздумается, — ответил хозяин особняка, — а вот вас, магистр, настоятельно прошу не покидать имения. Возможны провокации.

Меньше всего мне хотелось заполучить нож в спину, поэтому я уверил собеседника, что не имею никаких планов на этот счет, и вернулся в наши апартаменты. Микаэль к этому времени уже проснулся, занял место за столом и злобно зыркал на слуг налитыми кровью глазами. Впрочем, на Уве и Марту он смотрел с едва ли большей теплотой, да и при виде меня лишь поджал губы, не подумав поздороваться. Дурное настроение маэстро объяснялось тем простым фактом, что к завтраку не подали ни вина, ни любых иных горячительных напитков.

— Похмелишься в городе, — успокоил я помощника.

Микаэль глянул на меня свысока, зло кинул вилку на фарфоровую тарелку и без малейшей заминки на одном выдохе выдал:

— Сушит глотку мертвой хваткой утра злобное явленье, шарит пальцами в глазницах, потроха узлами вяжет. Ну скажите, право слово, как же тут не похмелиться, если шаг до табурета и петля под люстрой манит, легкий выход обещая?!

Я указал на дверь его комнаты.

— Вперед. Там тебя заждались. Будут рады.

Маэстро Салазар хрипло рассмеялся.

— Филипп! Ты же изучал словесность, неужто позабыл о гиперболах и аллюзиях?

— Гиперболы и аллюзии хороши как приправа, а не как основное блюдо.

— Темнота! — только и бросил Микаэль.

Завтрак прошел в теплой и дружеской атмосфере. Никто не произнес больше ни единого слова.

Когда прислуга унесла грязную посуду, Марта попыталась было напомнить о недавнем обещании позаниматься с ней, но я лишь отмахнулся.

— Позже! — затем обернулся к насупленному Микаэлю, весь завтрак которого составил единственный тост с кусочком сыра, и попросил: — Разузнай, что сможешь, о нашем гостеприимном хозяине и здешней миссии герхардианцев. Только на вино не налегай и не вздумай ввязаться в дуэль.

Маэстро Салазару точно было что ответить на мои увещевания, но он наступил на горло собственной гордости и напомнил:

— Лучше всего языки развязывает звонкая монета.

— Спорное утверждение, — пробурчал я, сходил в комнату и выложил на стол все свои кошели.

Грядущий визит портного должен был изрядно их облегчить, пришлось напомнить подручному о жемчуге маркиза Альминца.

Микаэль ухмыльнулся и выудил из-под камзола бархатный мешочек с приметным вензелем, вышитым золотой нитью. Со стороны де ла Веги было весьма любезно подкинуть мне столь ценную улику…

Я задумчиво хмыкнул и разгладил пальцами вензель маркиза Альминца. Улика, значит?

Маэстро Салазар оценил охватившую меня задумчивость и подался вперед.

— Филипп, ты сейчас похож на кота перед крынкой сметаны! Выкладывай, что на уме!

— Прежде чем идти к ювелиру, купи коричневый бархатный берет с фазаньим пером и серьгу с зеленой стекляшкой. Поищи с зажимом, чтобы мочку не прокалывать. Ну или проколи — тебе виднее. Весь жемчуг не продавай, оставь пару штук, и мешочек тоже придержи…

Микаэль сразу все понял и фыркнул.

— Думаешь, кто-то спутает меня с де ла Вегой?

— Для местных все южане на одно лицо, не переживай. Главное, беретом шрам на лбу прикрой и про серьгу не забудь. Сейчас придет цирюльник, объясню ему, как именно тебе укоротить усы и щетину в намек на бородку оформить.

— Усы — что? — уставился на меня маэстро Салазар, раздувшись словно индюк. — Укоротить?! Ты в своем уме, Филипп?! Это просто неприлично!

— Четверть вырученной за жемчуг суммы оставишь себе, — подсластил я пилюлю.

Микаэль мигом успокоился и выставил встречное условие:

— Половину! Четверть и так по праву моя!

— Треть! — легко пошел я на не слишком значительную уступку и предупредил: — Только обязательно оформи купчую на имя Сильвио де ла Веги…

— Это ведь не его настоящее имя!

— Не важно. Он пользовался им — это главное. И да! В идеале стребуй с ювелира вексель или долговую расписку на имя все того же де ла Веги. В городе наверняка есть представительства Банкирских домов Золотого Серпа, арендуй ячейку в одном из них, оставь в ней мешочек с парой жемчужин и получи деньги.

Маэстро понимающе хмыкнул. Я ответил недоброй ухмылкой, хоть пока еще не знал наверняка, кого и как наведу на купчую и мешочек с приметным вензелем. Но за этим дело точно не станет! Вот тогда и начнет обрастать уликами моя собственная версия убийства маркиза Альминца. В затеянную сеньором де ла Вегой игру вполне можно играть вдвоем, и мы еще посмотрим, кто из нас более ловкий шулер!

Долго в приподнятом настроении мы с Микаэлем не пробыли. Маэстро Салазара безмерно расстроили последствия визита цирюльника, меня с небес на землю спустил портной. И если обстриженные усы помощника отрастут без каких-либо дополнительных усилий, то золото в кошелях само собой не прибавляется. Помимо дорожного платья и мужского костюма для Марты пришлось потратиться и на Уве. Заказал ему новые штаны, шерстяной жилет и пару сорочек, так что сумма итогового счета получилась более чем существенная.

— Не стоило, магистр, — проворчал смущенный этими тратами школяр, но я лишь отмахнулся. Если куртку удалось худо-бедно оттереть от крови, то распоротая и заштопанная рубаха потеряла всякий вид; ей была прямая дорога в половые тряпки.

— Ты клерк Вселенской комиссии и вид должен иметь соответствующий! — напомнил я, выкладывая на стол изрядно полегчавшие кошели. От выданных некогда архиепископом Фредриком двадцати пяти талеров не осталось ни пфеннига, ладно хоть из врученных им же голдгульденов я потратил всего три, да еще удалось сберечь пяток далеров из тех, которыми откупился мэтр юриспруденции в Регенмаре. И вот еще…

Я отвлекся на подступившую к столу Марту и нахмурился.

— Чего тебе?

— Ты обещал…

— Хватит! — рявкнул я. — Не видишь, я занят?! Не стой над душой!

Девчонка обиженно поджала губы и отошла, но мне было не до сантиментов, в голове шел подсчет наших сбережений. К уже высыпанному на стол золоту и серебру добавилось вознаграждение за решение проблемы с разгромленной таверной, и финансовое положение понемногу перестало видеться исключительно в мрачных тонах. Магистр Кирг до выплаты моей доли нелепыми медными квадратиками опускаться не стал, а полсотни марок — это ни много ни мало два десятка талеров имперской чеканки. Итого по приблизительным подсчетам расставленные в столбики серебряные и золотые кругляши тянули на семьдесят талеров. С точностью до крейцера привести разнокалиберные монеты к единому знаменателю мог разве что профессиональный меняла, но какой-никакой опыт в этих делах у меня имелся; если ошибся, то не слишком сильно.

Семьдесят талеров! Невероятная сумма для семейства кметов, но не для четверки путешественников, которым предстоит пересечь всю империю с запада на восток. К тому же не стоило забывать о срезанных краях и естественных потертостях, да еще после пристального изучения я распознал в двух побитых жизнью марках фальшивки: из-под стершегося слоя серебра проглядывала медная основа.

— Магистр!

На этот раз от подсчетов меня отвлек Уве. Он выложил на край стола учебник по работе с магическим жезлом, немного помялся и сказал:

— Он мне больше не нужен. Хочу продать и рассчитаться за одежду.

Учебник был снабжен весьма подробными иллюстрациями; даже потрепанный и зачитанный едва ли не до дыр, он стоил никак не меньше двух дюжин талеров, но я не успел освоить и половины описанных в книге техник, поэтому лишь коротко бросил:

— Забудь! — впрочем, сразу смягчился и продолжил уже не столь резко: — Уве, это моя обязанность — обеспечивать тебя всем необходимым, понимаешь? Если нужны деньги, я выкуплю у тебя учебник, но лучше не сейчас. Хорошо?

Пусть виду я постарался и не подать, но готовность слуги расстаться с самым дорогим своим имуществом произвела неизгладимое впечатление.

Святые небеса! Ох уж мне этот юношеский максимализм!

Уве принял ответ как должное и пожал плечами.

— Как скажете, магистр. Я просто подумал…

— Просто подумал? Это от избытка свободного времени, — заявил я и потребовал: — Принеси жезл!

После ранения Уве строго-настрого запретили усердствовать в работе с небесным эфиром, поэтому он лишь недоуменно захлопал глазами.

— Зачем?

— Неси! — потребовал я и позвал: — Марта! Иди сюда!

Ведьма быстро вышла в гостиную и с интересом уставилась на меня. Я указал ей на дальнюю стену и потребовал:

— Встань там и начинай медитировать, — а когда вернулся Уве, велел ему переложить жезл в левую руку и построить магический щит размером два на два локтя. — Только не накачивай его силой, — предупредил я школяра, когда тот на пробу махнул волшебной палочкой. — Просто сплети эфирную основу!

— А-а-а… — опешил школяр. — Но…

— Во-первых, тебе нельзя перенапрягаться.

— Я уже в порядке! — возразил Уве и немедленно закашлялся.

— Во-вторых, на сегодня твоя первоочередная задача — разработка левой руки. Поэтому никакой накачки щита силой, уяснил?

Школяр растерянно кивнул и принялся неловкими движениями создавать основу плетения. Работай он десницей, сотворил бы столь немудреное защитное заклинание в несколько касаний эфира, а так умудрился порвать две нити и не до конца затянуть ключевой узел, поэтому был вынужден развеять щит и начать все заново. Прежде Уве держал волшебную палочку в левой руке лишь во время фехтовальных поединков с маэстро Салазаром, а там было не до тонкой работы, оперировать приходилось едва ли не чистой силой.

Пока мои подопечные занималась приготовлениями к уроку, я ссыпал разложенные на столе монеты в кошели и унес их в спальню, а взамен прихватил невзрачный томик «Размышлении о нереальности нереального» Алфихара Нойля, откинул его обложку и полюбовался затейливым экслибрисом. Стоило бы вырвать первую страницу и спалить ее во избежание проблем с законом при возможном обыске, но преступным было обладание еретическим сочинением само себе, поэтому с этим решил не торопиться.

— Все готово, магистр! — объявил Уве.

Я оторвался от книги и скомандовал Марте:

— Расплети основу щита!

Девчонка недоуменно захлопала глазами, пришлось снизойти до объяснений:

— Кто говорил, что не умеет преодолевать магическую защиту? Так упражняйся, пока есть время!

— Но я действительно не умею!

Я поднял руки и пошевелил пальцами.

— Вперед!

Марта подошла к Уве, замерла в нескольких шагах от школяра и неуверенно поежилась. Я не задействовал истинное зрение, поэтому не мог оценить структуру использованного слугой плетения, но едва ли то было слишком сложным, и все же попытка разрушить чары оказалась неудачной. Сверкнула тусклая вспышка, ведьма отшатнулась и принялась дуть на обожженные пальцы.

— Филипп? — обернулась она ко мне.

— Действуй! — приказал я.

Но без толку. Следующие три подхода завершились столь же болезненными выбросами силы, как и первый.

Поначалу Уве самодовольно улыбался, затем не выдержал и обратился ко мне:

— Магистр! Подобным образом повлиять на чужое плетение невозможно!

В серых глазах Марты стояли слезы. Она пришла к аналогичному выводу, но признавать невозможность выполнить данное наставником поручение не спешила. Стояла, молча хлопала ресницами и собиралась с решимостью повторить попытку, пусть даже та и была обречена на неудачу.

Пришлось несколькими тягучими вдохами погрузиться в легкий транс и оценить структуру щита, дабы подсказать Марте наиболее простое решение проблемы.

— Не пытайся рвать нити, без должной подготовки из этого ничего не выйдет. Просто распусти плетение.

— Но как? — в один голос выдали мои подопечные.

— Так же, как распускают вязаные вещи. Отыщи конец эфирной нити!

Жезлом осуществить столь искусное воздействие было чрезвычайно сложно, но истинные маги способны воздействовать на незримую стихию собственными руками, а пальцы — инструмент несравненно более тонкий, нежели любая волшебная палочка. Самым сложным для Марты оказалось отыскать кончик нити, а потом она дернула ее, и плетение рассыпалось.

— Ух ты! — только и выдал изумленный школяр.

— Создавай щит заново! — сказал я, возвращаясь за стол. — Но не меняй структуру и не накачивай ее силой.

— Но если затянуть финальный узел…

— Внесешь изменения, когда она начнет разрушать щит за два удара сердца! — отрезал я и погрузился в чтение.

Уве и Марта упражнялись до самого обеда. Школяр изощренно прятал кончик эфирной нити, ведьма выискивала ее и разрушала плетение, но пока что и близко не приблизилась к заявленным мной «двум ударам сердца». Возилась она всякий раз куда дольше, чем дал бы ей время в реальной схватке мало-мальски опытный противник.

Мой слуга особенно не утруждался, большей частью используя стандартные слабосильные схемы, и даже так к концу занятия его лицо раскраснелось, а лоб покрыли бисеринки пота. Я внимательно изучил его эфирное тело и после трапезы выгнал на свежий воздух, наказав гулять по имению никак не меньше часа. За время его отсутствия я попытался поставить Марте технику работы с незримой стихией, но особыми успехами девчонка похвастаться не могла. Если воздействовать на чужие чары у нее получалось отлично, то сплетать эфир должным образом ведьма почти не умела. Мешало отсутствие полноценной теоретической базы и проблемы с самоконтролем.

— Медитации! — наставительно произнес я по окончании занятия. — Не пренебрегай медитациями!

А после с разрешения дворецкого отослал Уве и Марту в библиотеку графа, велев брать книги для чтения по своему усмотрению. Сам же вернулся к изучению «Размышлений о нереальности нереального», и, надо сказать, слог досточтимого Нойля вкупе с заковыристым почерком переписчика очень скоро начал вгонять меня в сон. С четверть часа я клевал носом, затем сдался и прямо в верхней одежде завалился на кровать. Еретический трактат был не особо объемен, ознакомление с ним не займет много времени, а вот послеобеденный сон — это святое.

В итоге я проспал до самого вечера; сказались накопившаяся усталость и нервотрепка последних дней. Вчера, как услышал об отказе в экстрадиции, сразу от сердца отлегло, а сегодня на свежую голову сообразил, что меня и жернова правосудия Грахцена замечательно перемолоть могут. Окажется у приора черно-красных влияния при дворе больше, нежели у магистра-управляющего здешнего отделения Вселенской комиссии, и начнут нам кишки мотать судейские. В переносном смысле — мотать, но так и так приятного мало. Да и Сильвио де ла Вега условностями закона не ограничен, мало ли какую пакость выкинет? С мишенью на спине жить — приятного мало…

Так что встал я не особо отдохнувшим и отнюдь не в лучшем расположении духа, а вот Микаэль из города вернулся в меру пьяным и не в меру веселым. С собой он притащил пару кувшинов вина; не забыл и про меня, презентовав небольшую бутылку грушовицы.

— Скоро полнолуние, помню-помню! — заговорщицки подмигнул бретер и кинул на стол солидно звякнувший кошель, после добавил к нему еще два. — Сделал все, как обговорили.

— И даже больше! — ворчливо заметил я, сунув палец в новую прореху плаща подручного. Рассекший ткань удар не пропорол бок, пожалуй, лишь чудом.

— Филипп, ты не представляешь, какие они тут нервные! — беспечно рассмеялся маэстро Салазар.

Я его легкомысленного тона не подхватил и холодно хмыкнул.

— Да неужели?

— Сам я на дуэль не нарывался, если ты об этом! — ответил Микаэль и потребовал: — Деньги пересчитай!

Не на шутку разобидевшись, маэстро откупорил один из кувшинов, наполнил бокал вином и немедленно его вылакал, и не подумав угостить меня.

— Налей! — пошел я на мировую, поскольку вразумлять помощника было пустой тратой времени; горбатого могила исправит.

Пока Микаэль возился с кувшином, я распустил тесемки первого из кошелей и высыпал на стол пригоршню небольших по размеру монет, отливавших благородной желтизной. Разные гербы, разные надписи, но на всех до единого — изображение пророка. Дукаты.

Да оно и понятно: банкирские дома Келуи, Медьяно и Зальяни предпочитали рассчитываться с клиентами именно золотом, которое было на севере в большой цене еще со времен старой империи, а в наши дни безостановочным ручейком текло в руки предприимчивых дельцов с островов Солнечного архипелага. Что удивило, так это вырученная за жемчуг сумма. На первый взгляд в кошеле оказалось никак не меньше пяти дюжин монет.

Микаэль отпил вина и подтвердил мою догадку:

— Жемчуг был отборный, один к одному. Уж не знаю, насколько облапошил меня ювелир, получилось выжать из него по пятнадцать монет за штуку. Итого…

Маэстро Салазар запнулся, припоминая общую сумму, и я подсказал:

— Сто восемьдесят дукатов. Надо было часть суммы взять серебром.

Микаэль только руками развел.

— Ну извини, мог предупредить заранее!

— Не подумал, — вздохнул я и кинул подручному один из увесистых кошелей. — Держи. Твоя доля. Только все сразу не спускай. До Ренмеля путь неблизкий.

Маэстро Салазар отсалютовал мне стаканом, мы выпили вина, и я отсчитал дюжину золотых дукатов, а остальные вернул в кошель и затянул тесемки. После разделил монеты на две равные стопки, намереваясь одарить ими Уве и Марту, и приступил к расспросам.

— Что говорят в городе?

— В городе? — вскинулся Микаэль. — Да это не город, а натуральное змеиное кубло! Ты только посмотри на мой плащ! Посмотри-посмотри! Я ведь никого не цеплял, даже шуточки о бороде мимо ушей пропускал! Точно-точно! Меня зарезать хотели!

— Грабители?

— Какой! — всплеснул руками маэстро Салазар. — Еще до визита к ювелиру зашел промочить горло в одно заведение, и сразу — драка! А ведь не трогал никого и даже косо не взглянул. Я был добр и благостен, поверь!

Я поверил и потому предположил:

— Думаешь, проследили от имения?

— Да нет, говорю же: кубло! — выдал Микаэль и пояснил. — Тут все друг с другом на ножах, понимаешь? Этот твой граф, к слову, от остальных нисколько не отличается. А меня за бретера на чьей-то службе приняли. У южан репутация вполне определенная сложилась, вот и решили на зуб попробовать.

Как оказалось, дворянские семейства Грахцена связывали не только кровные узы, но и кровная вражда. Правящая династия искусно играла на отношениях аристократов, исподволь стравливая их между собой, стычки в городе и даже нападения на чужие родовые гнезда были делом обычным и привычным. Очень условно можно было выделить три коалиции, при этом среди союзников шла ничуть не менее жесткая борьба за власть, просто вместо шпаг и пистолей в ход шли интриги и яды.

— Твой граф… — Микаэль отвлекся хлебнуть вина, вытер губы ладонью и продолжил: — Он из журавлей, но помимо всего прочего его прадед был бастардом тогдашнего монарха, причем бастардом признанным. В нашем хозяине течет королевская кровь.

— Черный святой символ! — Я вдруг сообразил, что именно означает наличие на гербе этого геральдического элемента. — У правящей династии звезда белая, бастарда пометили черной!

— Черной… — с непонятной усмешкой произнес маэстро Салазар. — Помнишь, я говорил, что граф подкрашивает бородку? Так вот, нынешний король, как и все его предки до какого-то там колена, — черноволосые, а магистр — шатен. Приходится бедолаге мучиться с париком и краской, дабы соответствовать венценосным родичам. Печаль-печаль.

Я посмеялся.

— Ничего смешного, — цокнул языком Микаэль. — Только за последний год на имение нападали дважды и было еще несколько стычек в городе. Графа полагают выскочкой, а его выбор ученой стези — проявлением слабости. Нравы здесь простые до безобразия.

— И все это ты узнал в первом попавшемся кабаке?

— Что значит — в первом попавшемся? — фыркнул маэстро Салазар, сдвинув на край стола опустевший кувшин. — Специально искал, где наемный люд собирается. Эта публика, сам понимаешь, ни один слух не пропустит. Иной раз сплетня жизнь спасти может, а то окажешься не на той стороне — и пока-пока.

— А сцепился с кем?

Маэстро Салазар лишь отмахнулся, я настаивать на ответе не стал и вместо этого спросил о герхардианцах.

— В здешней миссии ордена помимо приора полдюжины послушников и ловчий с парой братьев на подхвате. Несерьезно.

— Ну хоть так, — вздохнул я, раскрыл еретическое сочинение, но приступить к чтению помешал заглянувший в гостиную дворецкий. Его сиятельство приглашал спуститься на ужин.

Граф Хирфельд был мрачен словно туча, его домочадцы боялись и слово вымолвить, трапеза прошла в гробовой тишине. После хозяин имения пригласил меня в кабинет и посетовал на отсутствие каких-либо подвижек в деле.

— Увы, магистр, пока порадовать вас нечем.

— Приор намерен начать разбирательство?

— Приор еще не знает, будут разбирательства или нет, — с кислой улыбкой ответил граф. — Более того — он затруднился с ответом, пытались задержать вас братья или напали самозванцы.

— Боюсь, ничего не понимаю, — опешил я.

— Да что тут непонятного? — всплеснул руками магистр-управляющий. — Попытка вашего задержания возмутительна! Пусть разбирательство и затянется на долгий срок, но в результате действия герхардианцев неминуемо признают незаконными, а это грозит отзывом монаршего дозволения на открытие миссии. Но даже если до этого и не дойдет, репутационные потери будут катастрофичными! Понимаете, о чем я?

— Будет создан прецедент, — ввернул я юридический термин, и мой собеседник кивнул.

— Уверен: приор станет всеми правдами и неправдами тянуть время, ссылаясь на собственную неосведомленность и отсутствие ответа из Линбурга, — заявил граф Хирфельд, и на его осунувшемся лице заходили желваки. — Рано или поздно этой игре придет конец, но это все время! От меня требуют переправить вас в империю незамедлительно, а я не представляю, как подвигнуть прокурора изменить свое решение и дать санкцию на скорейший отъезд!

Я не знал всех политических раскладов, но прекрасно понимал, что в делах, подобных этому, случайностей не бывает. У королевского прокурора имелись собственные резоны поступить так, а не иначе. Быть может, он просто хотел насолить магистру-управляющему, а может статься и так, что все это — результат неких подковерных интриг.

Ангелы небесные! Сам я с легким сердцем задержался бы в доме графа еще на седмицу или две, да только глупо недооценивать герхардианцев. Они точно не упустят возможности решить проблему… неофициальными методами. Здешняя миссия невелика, но наше промедление позволит выписать подкрепление из Сваами или даже Майнрихта, а то и просто столковаться с наемниками.

— Ладно! — вздохнул граф Хирфельд, понемногу успокаиваясь. — Ладно! Не берите в голову, магистр. Что-нибудь непременно придумаю.

Мы распрощались, и я вернулся в выделенные нам покой. К этому времени Уве и Марта разошлись по комнатам, и только маэстро Салазар сидел за столом и планомерно накачивался вином.

— Привет-привет! — помахал он мне и предложил: — Выпьешь?

Я отказался и скрылся в спальне. При моем появлении Марта прекратила отрабатывать сложную эфирную связку и с горечью бросила:

— У меня ничего не выходит!

— В университете научат, — пожал я плечами, уселся на кровать и снял туфли. — Сотворение чар не только искусство, но и наука. Сосредоточимся пока что на разрушении чужих заклинаний, да и морок тебе дается неплохо.

— Я хочу лечить, а не калечить! Созидать, а не убивать!

— Уясни одну простую вещь: мертвецы лечить не умеют. Хочешь выучиться тайному искусству — будь добра, потрудись оставаться живой. Вот этому я тебя и учу.

Девчонка моментально успокоилась и надолго замолчала, потом задумчиво произнесла:

— Разрушение чар, морок… А внушение?

— И это тоже, — кивнул я. — Давай! Оцени мои ментальные блоки и попытайся их обойти. Не проломить, как в прошлый раз, а именно обойти.

Марта вдруг зарделась.

— Тебе действительно хочется этого?

Я закатил глаза.

— О женщина! Необязательно снова отращивать себе груди, придумай что-нибудь безобидное! Это тренировка, а не прелюдия к постельным игрищам!

Девчонка смутилась пуще прежнего, но тут же вспомнила о моих наставлениях, успокоила дыхание и чисто погрузилась в легкий транс, дабы почти без всякого перехода прибегнуть к ментальному доминированию и попытаться проникнуть за выставленные мной блоки. Этот запретный раздел магии давался Марте необычайно легко, но я без всякого труда отстоял свои мысленные бастионы от поползновений ведьмы, а под конец заставил оборониться ее саму; правда, не особо в этой контратаке преуспел. С пользой время провели, не без этого…

Следующее утро оказалось почти точной копией вчерашнего, разве что злой на весь белый свет Микаэль не ушел в город, а лечил головную боль остатками вина да отпускал язвительные комментарии в адрес Уве и Марты. Школяр продолжал упражняться в сотворении магических щитов, ведьма вновь занималась их разрушением, и, надо сказать, определенные успехи наблюдались у обоих.

Сам я углубился в изучение трактата о нереальности нереального и очень скоро напрочь позабыл о своих подопечных, оставив тех на попечение беспрестанно ворчавшего маэстро Салазара.

— Ты что творишь, бездарь?! — сокрушался бретер, не стесняясь в выражениях. — Да у тебя никак ослиная задница вместо головы! Три лишних узла! Три! Уве, ты бакалавр тайных искусств или свой жезл на помойке нашел?

Доставалось и Марте; ее маэстро именовал исключительно бестолочью, советовал позабыть о волшбе и собирать грибы и ягоды, раз уж она в упор не видит слабых мест сотканных школяром чар. Я на эту ругань не отвлекался, всем моим вниманием завладели пространные рассуждения Алфихара Нойля. Нет, в книге не было ровным счетом ничего интересного, да только написали ее языком столь заумным, что приходилось прилагать немалые усилия, чтобы вникнуть в смысл витиеватых словес.

При этом, как и говорил архиепископ Фредрик, ничего еретического или даже просто крамольного в этих рассуждениях не сыскал бы даже самый придирчивый ревнитель веры. Сначала автор пространно расписывал особенности осознания и принятия человеком абстрактных понятий и прослеживал изменения, происходящие при переходе от индивидуального восприятия к некоему коллективному и бессознательному аналогу этого действа. Дальше приводились доводы в пользу существования ментального плана бытия, где происходило взаимодействие того самого коллективного бессознательного.

Рассуждения, лишенные общей нити, очень быстро утомили, возникло даже впечатление, что в руки попал какой-то другой философский трактат, и я открыл титульный лист, но нет, черным по белому там значилось: «Рассуждения о нереальности нереального».

Нереальность нереального? Хоть бы слово об этом написано было!

Неужели пустышка? Неужели Роберт Костель польстился на броское название и ничего из этого сочинения для себя не почерпнул?

От невеселых размышлений отвлек вскрик Марты. Как оказалось, утомленный однообразностью упражнения Уве смухлевал и закрепил конец эфирной нити узелком. Ведьма подвоха не заметила, в итоге ее ощутимо тряхнуло выплеском силы. Обозленная девчонка трясла рукой, крыла школяра последними словами и грозила сходить за ножом, дабы под корень отчекрыжить шутнику тот орган, которым он думает, и речь шла отнюдь не о голове.

Микаэль кудахтал от смеха и вмешиваться в перебранку не спешил, пришлось отрываться от чтения и утихомиривать Марту самому.

— Смотреть надо было, куда пальцы суешь! — рявкнул я, с шумом захлопывая книгу. — И думать, что делаешь, а не повторять, будто дрессированная собачка!

— Но… — выдавила из себя оскорбленная в лучших чувствах девчонка и указала пальцем на подбоченившегося Уве. — Он изменил плетение! Я с таким не умею работать!

Школяр ухмыльнулся.

— Да с ним теперь и не сделать ничего, умей — не умей!

В отличие от большинства ритуалистов он и в грош не ставил способности истинных магов, так что я решил преподнести очередной урок сразу обоим своим подопечным.

— Ну-ка сплети щит! — потребовал я, и маэстро Салазар мигом прекратил покатываться от хохота и весь обратился во внимание, предвкушая очередное развлечение.

А вот Уве и бровью не повел. С непрошибаемой уверенностью в собственной правоте он несколькими уверенными движениями волшебной палочки воссоздал нужное плетение, не преминув и на этот раз закрепить конец эфирной нити. Я медленно выдохнул, заставил себя погрузиться в неглубокий транс и прибегнул к истинному зрению, а после недолгого изучения схемы указал Марте на один из узлов и потребовал сместить его относительно других вверх и немного в сторону.

Ведьма испытующе посмотрела на меня, затем с опаской выполнила распоряжение и шустро отшатнулась назад, когда эфирное плетение вдруг съежилось, скрутилось в сияющую точку и погасло.

Уве от изумления даже рот разинул.

— Но как, магистр? — округлил он глаза. — Это невозможно! Немыслимо!

Школяр закашлялся и спешно приложил к губам носовой платок, тогда я ободряюще похлопал его по плечу и посоветовал обдумать на досуге допущенную при сотворении чар ошибку, а после прогнал слугу в сад.

— И не вздумай до обеда наведываться в библиотеку! — предупредил его напоследок. — Тебе нужен свежий воздух! Заодно оцени магическую защиту имения. Вечером расскажешь о ее уязвимостях.

— А они есть? — усомнился Уве.

— Вот ты нам об этом и расскажешь! — отрезал я и обратил свое внимание на Марту. — Тоже не понимаешь, что случилось с плетением? А ты подумай!

— Подумать? — ухмыльнулся маэстро Салазар. — Девкам ум не нужен вовсе, бедра б шире, груди больше!

Ведьма так и взвилась.

— Умолкни, а не то отрежу твой поганый язык! — пригрозила она, выведенная из себя едким замечанием Микаэля.

Тот за словом в карман не полез и поманил девчонку к себе.

— Попробуй! Только не плачь, когда перегну через колено и отшлепаю по худосочной попке!

Марта даже зашипела от бешенства; тихо-тихо, будто ядовитая змея.

Я с тоской посмотрел на еретический трактат, к чтению которого никак не получалось вернуться, и вдруг расплылся в улыбке, осененный неожиданной идеей.

— Почему бы вам не заняться этим прямо сейчас?

На меня с недоумением уставились две пары глаз.

— Перерезать ему горло? — уточнила Марта. — Уверен, Филипп?

Микаэль не стал спрашивать разрешения выпороть ведьму и потребовал объяснений:

— Что ты имеешь в виду?

— Подготовь инвентарь и организуй учебный процесс. Уве ты неплохо натаскал, может, и здесь толк выйдет, — распорядился я и предупредил: — Только смотри, чтоб без членовредительства!

Маэстро Салазар задумчиво хмыкнул и перевел взгляд на озадаченную девчонку, затем пожал плечами и покинул гостиную.

— О чем это вы? — забеспокоилась Марта. — Филипп, ответь!

Я досадливо отмахнулся.

— Успокойся и начинай вспоминать схему создания иллюзорного полога, которой научил Уве. Без морока у тебя не будет ни единого шанса.

За еретическим трактатом я просидел до самого вечера. Требовалось прилагать постоянные усилия, чтобы не упустить нить повествования, и дело было вовсе не в плескавшейся во мне грушовице. Слишком уж замысловато сплетал словеса сочинитель, и мало-помалу возникло ощущение, что он изо всех сил старался донести до читателя некую мысль, но при этом упорно не называл вещи своими именами, а ходил вокруг да около. К тому же Нойль беспрестанно ссылался на труды неизвестных мне философов, как если бы поднятую им тему всерьез рассматривали до того многие ученые мужи.

Впрочем, понемногу рассуждения становились все откровенней и прямолинейней; стало ясно, что нереальным автор именует запределье, кое в его понимании «изнанка эфирной стихии, составляющей саму основу мироздания».

Ну да — напиши прямым текстом, что небесный эфир и запределье суть одно и то же, и мигом в келью монастыря на вечное покаяние отправишься, а так лишь самые упорные книжники посыл поймут, да и отбрехаться на суде всегда можно. Ну почти всегда…

Я перевернул очередной лист и обратил внимание, что он заметно плотнее соседних. Присмотрелся — так и есть, это слиплись страницы, пришлось аккуратно разделить их, подцепив краешек ногтем. Мучился отнюдь не зря: три абзаца оказались отмечены вертикальной чертой, рядом с безобразной кляксой на свободном поле чернела экспрессивная приписка: «Вот он, ключ ко всему!» — а далее следовало совсем уж неразборчивое добавление: «Забытый князь запределья?» Неровный угловатый почерк я узнал сразу; пометки были сделаны рукой профессора Костеля, чернокнижника и моего бывшего наставника.

«Вот он, ключ ко всему!»

Ключ?! Неужто попытки раздобыть это еретическое учение окупились сторицей? Неужели именно размышления Алфихара Нойля столь сильно повлияли на профессора, что тот вознамерился обуздать одного из князей запределья?

Я шумно выдохнул и даже потряс головой, но опасения оказались напрасны: приписка со страницы никуда не исчезла. И столько экспрессии, столь восторга! Я хлебнул грушовицы, закрыл левый глаз, чтобы не двоились буквы, и углубился в чтение.

Непогода настигла на рассвете. К этому времени мы уже покинули окраины Ленинцгена и скакали на запад, прямиком к границе с империей. Дорога петляла меж холмов и пригорков, приходилось то и дело обгонять медлительные торговые обозы, хватало и встречных верениц груженных товарами телег. Изредка попадались забрызганные грязью кареты, неизменно их сопровождали отряды верховых. Раз мы проехали почтовую станцию, да еще повстречался постоялый двор, а в целом места тянулись не слишком обжитые.

Низкие тучи пришли со стороны гор, закрыли небо, расползлись над головами непроглядной пеленой. Задул порывистый ветер, посыпалась мелкая морось, утро сделалось мрачным, а уж когда зарядил не по-весеннему холодный дождь, мир и вовсе затопил густой полумрак. Настроение и без того оставляло желать лучшего, а непогода испортила его окончательно. К тому же совсем уж невредимыми из ночной схватки выйти моим спутникам не удалось, и если неглубокий порез на плече Микаэля давно подсох и не кровоточил, а набухший под глазом Марты синяк больше не мешал ведьме размыкать век, то лающий кашель Уве наводил на весьма нехорошие мысли. Мне он категорически не нравился, как не нравилась и вновь появившаяся в мокроте школяра кровь.

— Больше никакой магии! — в который уже раз наказал я школяру.

Уве скакал, сгорбившись в седле; под накинутым на голову капюшоном белело осунувшееся лицо.

— А тренировки? — спросил он, выпрямился и вновь закашлялся.

— Только левой рукой! — объявил я. — Все понял?

Слуга кивнул, и я прекратил читать ему нотации, обернулся и окинул взглядом дорогу, но окружающий мир растворился в серой пелене дождя. Тот размеренно сыпался с неба и понемногу пропитывал ткань плаща, одежда быстро становилась холодной, мокрой и липкой. А еще — не слишком чистой. Копыта лошадей размеренно месили бурую жижу и расплескивали воду из глубоких луж, да и колеса встречных телег то и дело окатывали нас россыпями брызг.

Вина в дорогу мы взять не удосужились, и у маэстро Салазара от раздражения едва дым из ушей не валил. Скрывать дурное настроение было не в привычках Микаэля, а в этот раз он и вовсе превзошел себя самого, целиком и полностью сосредоточившись на доведении до белого каления Марты.

— Дура! Бестолочь! Тупица! — безостановочно сыпал он оскорблениями, и если поначалу девчонка еще пыталась оправдаться, то очень скоро прикусила язык и реагировала на реплики бретера с поразительным для ее взрывного характера стоицизмом.

Впрочем, ничего иного ведьме попросту не оставалось: костерил Микаэль девчонку за дело: не распрощалась она этой ночью с жизнью лишь чудом. Маэстро Салазара буквально трясло от возмущения. Ну еще бы! Он столько времени провозился с ведьмой, а та позабыла обо всем на свете и позволила сбить себя с ног какому-то мушкетеру!

Я злился на Марту ничуть не меньше бретера, но в педагогическую риторику Микаэля не вмешивался. Впрочем, этого и не требовалось, он вполне справлялся за двоих.

— Такого бездарного исполнения невидимости мне встречать еще не доводилось! — выдал Микаэль и обернулся, сверля Марту бешеным взглядом черных глаз.

Ведьма потянулась укрыть синяк под капюшоном плаща, но сразу опустила руку и опрометчиво огрызнулась:

— Это был морок. И ты ничего не видел!

— Зато теперь результат налицо! — ткнул маэстро Салазар пальцем в девчонку. — И не важно, видел я твои потуги стать невидимой или нет, главное, что тот бугай разглядел тебя. Ясно это?

Реплика Микаэля прозвучала без былой язвительности, и Марту обуяла надежда, что экзекуция подходит к концу, но не тут-то было.

— Неужели удержать морок — такое сложное дело? — задал бретер риторический вопрос и, не дав вставить девчонке ни слова, продолжил: — Вот пойдешь купаться голышом, а следом Уве заявится, и что — груди ладошкой прикрывать станешь, как клуша деревенская? — Он поднял очи горе и протянул: — Хотя какие груди? Чего там прикрывать?! Но даже твой тощий зад ладошкой не загородить! В мороке спрятаться не сможешь, так и будешь как курица с отрубленной головой метаться! Точно! Курица безмозглая, вот ты кто!

Уве от столь неожиданного упоминания даже рот разинул, Марта же явственно покраснела, но точно не из-за смущения, а от злости. Даже не знаю, что ее взбесило больше: столь пренебрежительный отзыв о фигуре или сравнение с курицей. Ведьма уже приготовилась дать едкую отповедь, но в последний момент благоразумно прикусила язык. Микаэль посмотрел на нее с некоторым разочарованием, что-то неразборчиво пробурчал себе под нос и принялся расправлять усы; без толку — те промокли и обвисли.

Впереди потянулась длинная вереница телег, пришлось выехать на обочину и заставить усталых лошадей перейти с шага на рысь. А только обоз остался позади, и я едва не стоптал человека, неожиданно вынырнувшего из серой пелены дождя. По краю дороги шествовала целая процессия босых и обнаженных по пояс путников, которые истово охаживали свои спины веревками с навязанными на них узлами; пришлось взять левее.

— Кто это? — удивленно шепнула поравнявшаяся со мной Марта.

— Флагелланты, — пояснил я, заметил в льдисто-серых глазах девчонки непонимание и пояснил: — Паломники, истязающие себя ради искупления грехов.

— Каких грехов?

— Не слышала о несовершенстве человеческой природы? — фыркнул маэстро Салазар. — Каждый из нас грешен с самого своего рождения. Эти фанатики считают телесную боль достаточной для исправления сего прискорбного обстоятельства. Глупцы! Впрочем, мы отвлеклись. Вернемся к нашим баранам. Точнее, к овце. Или ослице?

На этот раз удержаться от горестного вздоха Марте не удалось, но, на ее счастье, на обочине дороги показался навес. Стены неказистого строения сложили из необработанного камня, венчала его соломенная крыша. В очаге горел огонь, и над землей, почти сразу растворяясь в стене дождя, плыл ароматный дымок. Еще там стояло два стола, а в углу громоздилась небольшая пирамида бочонков.

Микаэль осекся на полуслове, шумно сглотнул и с надеждой обернулся ко мне.

— Остановимся, Филипп? Лошадям нужен отдых!

— Конечно-конечно, — улыбнулся я. — Лошадям!

— Так что?

Ехать под дождем опостылело до крайности, я проявил малодушие и махнул рукой.

— Остановимся! На полчаса, не дольше.

Маэстро Салазар тут же приободрился и направил лошадь к навесу, мы поскакали следом.

— Тело — подарок небес, — произнесла вдруг Марта. — Сознательно уродовать его — грех, разве нет?

Я поначалу не понял, чем вызвана эта реплика, потом сообразил и кивнул.

— Именно так.

Но все мои мысли уже занимал подвешенный над очагом котел.

Глинтвейн? Неужели глинтвейн?! Душу отдам за кружку подогретого со специями вина! Отдам, да. Она и гроша ломаного не стоит, заложена-перезаложена…

Но нет, дородный дядька в непонятной хламиде размешивал деревянным черпаком вовсе не вино, а разогретое с медом монастырское пиво, темное, едва ли не черное, ароматное и тягучее, будто смола. Микаэль поначалу недовольно покрутил носом, но все же пригубил из ковша и расплылся в счастливой улыбке.

— Забористая штука!

— Не без этого, — подтвердил монах и на зубодробительном североимперском подсказал: — Если задержитесь, лошадей за стену под навес заводите, нечего божьим тварям под дождем мокнуть.

Мы так и поступили, после заняли один из столов, и перед нами тут же очутились четыре здоровенные деревянные кружки, две свежайших буханки, головка сыра и колечко сыровяленой колбасы. Микаэль мигом опорожнил свою кружку и велел таскавшему снедь послушнику наполнить ее вновь, да я и сам отхлебнул пива с превеликим удовольствием. Разогретое с медом, оно прогоняло холод ничуть не хуже глинтвейна. Марта делала мелкие-мелкие глотки без видимого удовольствия, а вот Уве почти не отставал от маэстро Салазара, и очень скоро его кашель стих, бледность отступила и в лицо вернулись краски.

Когда мимо потянулся торговый обоз, послушники принялись бегать вдоль обочины, разливая горячее пиво и собирая плату. Под навес никто из купцов не зашел, телеги проследовали дальше без остановок, а процессия флагеллантов, к моему превеликому удивлению, свернула с дороги на едва заметную тропку и затерялась среди кустов с только-только начавшими набухать почками.

— Куда это они? — полюбопытствовал я.

Монах отвлекся от очередного бочонка с пивом и подсказал:

— Паломники идут к святому месту. В пещерах под нашим монастырем жил праведник, звали его Джокем. Святой Джокем из Райле.

Дядька выжидающе уставился на меня, но я слышал это имя впервые, поэтому молча приложился к вновь наполненной кружке. Монах принялся доливать в котел пиво, а маэстро Салазар негромко произнес:

Микаэль задумался, а затем вместо ожидаемого мной ернического окончания стиха вроде: «Он душу продаст за кусок колбасы», — неожиданно жестко выдал:

— Злой ты, — усмехнулся я.

— С чего взял? — удивился маэстро Салазар. — Если не смогу больше держать шпагу, то дам обет не вкушать пищи, лишь пить вино, и стану бродить от селения к селению на потеху честному народу. — Он запустил пальцы за обшлаг камзола и кинул на стол какую-то резную косточку. — Что это, Марта? Как думаешь?

Девчонка провела над странной вещицей рукой и неуверенно произнесла:

— Я чувствую наговор…

— Это ведьмин амулет против морока. Снял его с покойника, который разукрасил тебе личико.

— Ты-ы-ы! — разъяренной кошкой прошипела Марта. — Я все сделала правильно, а ты изводил меня из-за этого драного амулета!

Девчонка начала приподниматься из-за стола, но тут же плюхнулась обратно на лавку, получив раскрытой ладонью по лбу. Движение Микаэля было столь стремительным, что никак среагировать на него она попросту не успела.

— Не важно, сколь искусен твой морок, если человек защищен оберегом или святой реликвией! — негромко произнес маэстро Салазар, подавшись вперед. — Запомни это, и запомни накрепко! Вчера ты допустила ошибку, не проверив наличие магической защиты, в следующий раз тебе раскроят твою пустую голову, и это если очень повезет. Есть куда более неприятные варианты распрощаться с бренным существованием. Хуже того — ты подведешь других. Из-за твоей ошибки вчера надорвался Уве!

Марта шумно сглотнула, кивнула и промолчала.

Я сжал оберег в пальцах, переломил косточку и без сожаления выкинул ее в траву, поскольку такого рода ведьмины поделки могли втравить владельца в самые серьезные неприятности. А стоило только подняться из-за стола, как Уве страдальчески вздохнул и поспешно приложился к кружке с пивом.

— Не торопись, — остановил я слугу, подошел к очагу и спросил у монаха: — Пещера святого отсюда далеко?

— Полчаса туда, обратно быстрее, — поведал дядька. — Но лошадь не пройдет, придется идти в горку пешком. Проводник не нужен, просто с тропки никуда не сворачивайте.

Я вернулся к столу, и Микаэль посильнее опустил шляпу на лицо.

— Хочешь шляться по пещерам, твое право, — презрительно фыркнул он. — Подожду здесь.

Ничего иного я от бретера и не ожидал, выжидающе посмотрел на Марту, но составить мне компанию отказалась и она.

— Не по такой погоде, Филипп, — зябко поежилась девчонка.

— Тебе ведь холод не страшен? — не удержался я от шпильки, припомнив заявление ведьмы о нечувствительности к стуже.

— Ненавижу сырость, — резонно парировала Марта и поплотнее закуталась в плащ.

Тогда из-за стола поднялся Уве.

— Я с вами, магистр!

Отговаривать школяра я не стал. Ему это будет полезно.

Монах не соврал, Джокем оказался истинным святым, и пещера, где он некогда обитал и принял мученическую смерть, так и лучилась мягким сиянием небесного эфира. Я простоял там какое-то время, медитируя и наслаждаясь ласковыми касаниями незримой стихии, после выбрался под скальный козырек, а Уве так и остался внутри. Покинул школяр подземелье только через четверть часа и вид имел при этом донельзя удивленный.

— Просто невероятно! — поспешил он ко мне. — Магистр! Это удивительное место!

Свежий ветерок давно выдул хмель из головы, и я потребовал:

— Капюшон надень, а то простудишься!

Уве выполнил распоряжение и поспешил за мной к петлявшей по каменистому склону тропке.

— У меня даже в груди потеплело! — продолжил он делиться своими впечатлениями от посещения святого места. — Ничего не болит! Я словно заново родился!

— Вот и замечательно, — улыбнулся я. — Запомни эти ощущения и стремись достичь их при следующей медитации.

— Но я не святой!

— Я не прошу тебя делиться святостью с другими. Просто… постарайся упорядочить эфирное тело и сделать его более однородным. Попробуй слиться с незримой стихией в единое целое.

— Легко сказать!

— В церкви будет проще, — посоветовал я и двинулся в обратный путь.

Когда мы вернулись к выстроенному на обочине дороги навесу, я сразу обратил внимание на слишком уж напряженную позу маэстро Салазара. С кружкой в руке он отошел от стола и стоял, прислонясь к вкопанному в землю бревну.

— Поцапались? — предположил я.

— Нет, все хорошо, — уверил меня Микаэль, вернулся к столу и едва слышно прошептал: — Надо убираться отсюда!

Я весь так и подобрался и кинул быстрый взгляд на монаха, но маэстро лишь едва заметно покачал головой.

— Всадники, — негромко произнес он. — Дюжины полторы. Промчались по дороге, еще и четверти часа не прошло. Не прошло, не прошло.

У меня засосало под ложечкой, и я поспешно уточнил:

— Думаешь, это за нами?

Микаэль неопределенно пожал плечами, хлебнул пива и не слишком уверенно произнес:

— Мне показалось, там был тот дворянчик. Южанин.

— Сильвио де ла Вега?

— Мне так показалось, — повторил маэстро Салазар.

— Хвала небесам! — выдохнул я, крутанул четки и поцеловал золотую звезду. — Надоумили святое место посетить!

Микаэль криво усмехнулся.

— Повезло-повезло.

Я ничего говорить подвыпившему бретеру о высшем Провидении не стал, просто не видел смысла впустую сотрясать воздух, тем более что нам и в самом деле несказанно повезло. Лошадей мы завели за стену, и на виду сидела не четверка путников, а парочка непонятных бродяг. Вот Сильвио и не обратил на них внимания. Если начистоту, я нисколько не сомневался, что Микаэль все разглядел верно. Чего-то подобного и стоило ожидать. Нас спасла лишь немалая фора: черно-красные попросту не ожидали столь скорого отъезда из Ленинцгена.

Маэстро Салазар в несколько глотков влил в себя остававшееся в кружке пиво, обтер ладонью усы и пробормотал:

Я не удержался от кривой ухмылки и, возможно, слишком уж резко заметил:

— Сегодня тебя так и тянет пофилософствовать! Утомил, право слово!

Микаэль набычился, но я не стал выслушивать его отповедь и, на ходу отвязывая с пояса кошель, отошел к возившемуся с котлом монаху. Вложил в мозолистую ладонь с заскорузлыми пальцами пару серебряных фердингов и спросил:

— Дальше будут селения?

Дядька кивнул.

— Райле. Съезд по правую руку. Указатель не пропустите.

Я поблагодарил монаха и скомандовал:

— Собирайтесь! Переждем непогоду в Райле.

Уве и Марта уставились на меня с нескрываемым удивлением, но им хватило ума промолчать, так что мы подтянули седельные ремни, вывели отдохнувших коней на обочину и отправились в путь. А стоило только навесу скрыться из виду за поворотом, я спрыгнул в грязь и повел лошадь в придорожные кусты.

— Что происходит, магистр? — всполошился Уве, которого никто не удосужился просветить о свалившихся на нашу голову неприятностях. — Что вы делаете?

— Заметаю следы, — ответил я. — Пошевеливайтесь!

Лес был не слишком густым, так что не составило особого труда провести по нему коней, пусть и пришлось удалиться от дороги, дабы монах не заметил среди деревьев нашу пробирающуюся в обратном направлении компанию. Некоторое время спустя маэстро Салазар отправился на разведку, а я в двух словах поведал слуге о новых проблемах. Уве явственно посмурнел, но сразу взял себя в руки и от горестных замечаний воздержался. А там и Микаэль вернулся. Он вывел нас из леса и спросил:

— Филипп, много у нас времени в запасе, как думаешь?

Я только плечами пожал. Гадать на кофейной гуще не имело никакого смысла.

— Ходу! — скомандовал я, и лошади потрусили по мутным лужам и бурой жиже, именовавшейся в местных краях трактом.

В Ленинцген мы возвращаться не стали и через пару часов повернули на юг в надежде, что уходящая в поля дорога рано или поздно выведет к обитаемым местам. В столице королевства нас ничего хорошего не ждало, к тому же люди де ла Веги вполне могли разгадать незамысловатый маневр, нагнать и порубить на куски. Посему нашей новой целью стал перевал через Тарские горы на юге королевства. Пусть крюк намечался изрядный, зато и риска повстречаться с преследователями этот вариант сулил куда меньше остальных альтернатив.

Беседа с Клосом Келером надолго не затянулась. И обсуждать особо было нечего, и какой-либо приязни мы друг к другу не испытывали, так что согласовали время и место встречи и разошлись. Как раз в это время закончились основные занятия, и школяры повалили на выход. В глаза бросилась группа девушек с факультета тайных искусств; от романтических поползновений соучеников их ограждала дородная матрона с волшебной палочкой, больше напоминавшей самую настоящую дубинку.

Марта скептически оглядела скромные платья и неизменные чепцы и скривилась.

— Прикажешь и мне так же?.. — спросила она с нескрываемым отвращением.

Я указал на карету, подъехавшую к воротам в сопровождении пятерки верховых, и усмехнулся:

— Так больше нравится?

Лорелей Розен с неизменной свитой в виде двух наперсниц и служанки погрузилась в нее и отбыла восвояси. Как на грех, перед тем мы встретились с графской дочкой взглядами, и сеньорита, вне всякого сомнения, меня узнала. Нехорошо.

— Издеваешься, Филипп? — с укоризной произнесла Марта.

— Отнюдь, — покачал я головой, отгоняя недобрые мысли. — Стипендия невелика, но я тебя не брошу, обеспечу безбедное житье-бытье.

Ведьма остановилась и поджала губы, потом спросила напрямую:

— Это обязательно? Я действительно должна учиться в университете? А если я не захочу? Что тогда?

— У тебя два пути, — еще более прямо ответил я, — либо учишься и получаешь патент, либо отправляешься в монастырь.

На льдисто-серые глаза ведьмы навернулись слезинки.

— Даже так, Филипп? Сдашь меня церковникам после всего, что между нами было?

Я широко улыбнулся.

— Ну что ты, глупенькая! Конечно же нет! После всего, что между нами было… — от улыбки не осталось и следа, — я тебя сам удавлю. Своими собственными руками.

Марта моргнула и уже без всякого надрыва в голосе произнесла:

— Если мое обучение так важно, мог бы заняться им лично!

— И занимаюсь! — напомнил я и наставил на девчонку указательный палец. — Но ты обязана получить патент, иначе угодишь на дно реки с камнем на шее и утащишь за собой меня. А этого я позволить не могу.

— Патент можно просто купить!

— Мои коллеги собаку съели на выявлении фальшивок.

— Они… что?

Я закатил глаза.

— Не важно! Как минимум год ты проведешь в университете. И довольно об этом!

В напряженном молчании мы пересекли площадь и поднялись на крыльцо университетской библиотеки. Дежуривший на входе педель сразу приметил служебный перстень и препятствовать нам не стал, лишь поинтересовался, не понадобится ли проводник. Я от провожатого отказался, поднялся на третий этаж и отправился прямиком в кабинет заведующей.

Эльза обнаружилась на рабочем месте и была, как и прежде, мила и свежа. Разве что под глазами залегли слишком уж темные тени, и с ходу не получилось разобрать, сказались таким образом долгие бдения над научными трудами или злоупотребление бренди, тонкий дух которого явственно ощущался в помещении, несмотря на открытое окно. Моему появлению Эльза нисколько не удивилась, как видно, уже успела узнать о возвращении в город. Она тут же поднялась из-за стола и без обиняков заявила:

— Магистр, у меня нет времени на разговор с вами. Я уже ухожу.

Я и не подумал освободить дорогу.

— Надолго вас не задержу, просто ответьте на один вопрос.

На лице заведующей библиотекой отразились явственные сомнения, и все же она решила не обострять конфликт и разрешила:

— Спрашивайте!

— Кто-нибудь интересовался мною, моими предпочтениями и книгами, которые я брал или хотел взять в библиотеке?

— Нет! — быстро прозвучало в ответ.

Я поднял руку.

— Не спешите. Подумайте хорошо.

Эльза сцепила побелевшие пальцы и уже спокойней ответила:

— Никто этим не интересовался. Ни книгами, ни чем-либо еще.

— Благодарю!

Я кивнул на прощанье, развернулся и указал Марте на дверь. Покинул вслед за девчонкой кабинет и был неприятно удивлен, когда та обернулась и спросила:

— Ты спал с ней?

Ангелы небесные! Сразу вспомнилось предупреждение Микаэля о неизбежных последствиях сожительства с ведьмой и неприятно заломило поясницу, но я не дал отразиться на лице эмоциям и ответил вопросом на вопрос:

— Тебе что с того?

— После близости люди не могут беспристрастно оценивать друг друга.

— Вздор!

Марта зыркнула на меня своими льдистыми глазищами и напомнила:

— Ты ведь только поэтому пощадил меня тогда? Разве нет?

Я неопределенно пожал плечами и зашагал по коридору к лестнице, не став ни подтверждать предположение ведьмы, ни опровергать его.

— Дай мне расспросить ее! — продолжала настаивать на своем Марта.

— Забудь! — коротко бросил я и уже мягче добавил: — Она не врала.

Сильвио де ла Вега узнал о моем интересе к «Размышлениям о нереальности нереального» и одному из князей запределья точно не от заведующей библиотекой университета Святого Иоганна. В этом я особо не сомневался и прежде, теперь же уверился окончательно. Так что мы просто вернулись в пивную, где в нише под лестницей нас уже дожидался маэстро Салазар. Он выставил на стол перед собой два кувшина и две кружки и по очередности прикладывался то к одной, то к другой.

— Даже не знаю, какое пойло хуже, — пожаловался бретер, не в силах выбрать между красным и белым вином.

Я и не подумал выразить по этому поводу сочувствия и спросил:

— Уве где?

— Не появлялся еще.

Марта нам компанию составлять не стала и сразу ушла в комнату. Вид у нее был при этом чрезвычайно недовольный.

— Какая ей шлея под хвост попала на этот раз?

Я только махнул рукой, наскоро перекусил и позволил маэстро Салазару утянуть себя на второй этаж. В комнате, где прежде останавливались живоглоты, бретер выставил на стол кувшины и кружки, а после кинул к ним увесисто звякнувший кошель.

— Это что? — удивился я.

— Да так, — ухмыльнулся маэстро и поскреб щеку. — Нашел заначку Угря, которую вы пропустили в прошлый раз.

Я положил саквояж на кровать, распустил тесемки кошеля и высыпал на столешницу изрядное количество разнокалиберных серебряных монет, среди которых нет-нет да и попадались золотые кругляши. Сумма даже на первый взгляд набиралась немалая.

— Занятно, — пробормотал я и на глазок разделил россыпь монет на две равные части. Одну передвинул Микаэлю, другую ссыпал в собственный кошель.

Маэстро Салазар принял мое решение как должное, лишь спросил:

— И что дальше?

Я уселся на кровать и уточнил:

— А что дальше?

— Куда мы сейчас? — пояснил Микаэль свой вопрос и сам же на него ответил: — В Ренмель, так?

— А какие еще есть варианты? — усмехнулся я.

Маэстро Салазар переменился в лице, вскочил на ноги, быстрым шагом заходил вокруг стола, а затем ткнул в меня пальцем.

— Филипп! Ты действительно хочешь сдаться на милость этих шакалов? После того, что случилось в Регенмаре? Серьезно? Не будь ослом! На тебя навесят всех собак! Канцлер даже разбираться не станет!

Я укоризненно покачал головой.

— Микаэль, ты плохо обо мне думаешь. Сейчас мы едем в Кларн. Сначала в Кларн и только потом — в Ренмель.

— И что это меняет?

— Решительно все! — рассмеялся я в ответ. — Епископ Вим без пяти минут курфюрст! К такому человеку будет вынужден прислушаться даже маркиз цу Рогер! Уверяю тебя, его преосвященство не откажется замолвить за меня словечко. Все будет хорошо.

Маэстро Салазар выпятил нижнюю губу и неуверенно покрутил черный ус.

— Ты не можешь знать этого наверняка!

Я только руками развел.

— Епископ Вим и без того мне благоволил, а уж после спасения его племянника он точно не откажет в такой малости!

— Оказанная услуга не стоит и ломаного гроша!

— Сойдет и аванс за услуги, еще не оказанные.

Микаэль смерил мрачным взглядом кувшины с вином, долил в кружку белого и опустошил ее в несколько длинных глотков. После произнес:

Похоронное настроение бретера меня до крайности разозлило, и я привел последний аргумент:

— Не путай покровителя с хозяином!

Прозвучали мои слова на редкость наивно, и Микаэль не преминул отметить этот факт.

— Уверяю тебя, Филипп, — вздохнул он, — его преосвященство не видит разницы между тем и другим. Влезешь к нему в долги — вовек не расплатишься.

— Видно будет! — отмахнулся я, подхватил саквояж и вышел за дверь.

Из гостиницы съехали без скандала. Требовать возврата уже уплаченных денег я не стал, взамен хозяин выделил припасы для нас и фураж для лошадей. Расстались мы вполне довольные друг другом. Кларн покинули уже в глубоких сумерках, чем безмерно расстроили обескураженного столь кардинальным изменением планов Уве. Маэстро Салазар и вовсе был мрачнее тучи. Вопреки обыкновению, он не отпускал язвительных замечаний и не сыпал дурными рифмами, лишь злобно поглядывал по сторонам и беспрестанно подкручивал отросшие усы, а на его резко очерченных скулах так и ходили желваки.

После недолгих раздумий я решил не вести свой небольшой отряд к Староимперскому тракту, а вместо этого обогнуть Нарский хребет с севера. Если все пойдет по наихудшему сценарию и вслед нам отрядят погоню, то никто и не подумает прочесывать захолустье, где и дорог-то нормальных зачастую нет.

Первый раз остановились на постой мы уже ближе к рассвету, тогда нам выпало дремать на лавках в общем зале постоялого двора. Выспаться толком не получилось, голову словно залили свинцом, и нестерпимо ломило поясницу. Следующую ночь я во что бы то ни стало решил провести в нормальной постели и потому велел сворачивать с дороги к окраинам захолустного городка, хоть солнце еще только начинало клониться к закату.

Углубляться в застройку не возникло нужды, прямо на въезде в город стояла небольшая гостиница, в общем зале которой накачивались пивом не только приезжие, но и местные забулдыги. Впрочем, на дворе там царил порядок, в стойлах было чисто, а запахи с кухни доносились весьма аппетитные, смущала лишь бандитского вида публика. Пришлось поторговаться и выкупить комнату, где обычно вповалку ночевало никак не меньше дюжины человек.

— Вино есть? — поинтересовался маэстро Салазар, а после отрицательного ответа досадливо сплюнул под ноги.

С ближайшей лавки немедленно поднялся бугай.

— Эй, чернявый…

Микаэль не стал дожидаться продолжения, сжал руку в кулак и выставленным вперед большим пальцем ткнул громилу в глаз, не слишком сильно, зато быстро и точно. Бугай взвыл и зажал лицо ладонями, а бретер с довольным оскалом взялся за рукоять шпаги. Я распахнул плащ, демонстрируя перевязь с пистолями, и подвыпившие мордовороты нехотя вернулись за стол.

От греха подальше хозяин велел нести наш ужин в комнату, и там маэстро Салазар первым делом осмотрел дверь.

— Хлипковата, — заключил он. — Парой ударов вынесут. А если обрубком бревна приложат, так и с первого.

Я пожал плечами и вытащил из чехла мушкет.

— Придется дежурить, — после отошел к окну, приоткрыл ставень и посмотрел во двор. — Отсюда и конюшню видно. Хоть лошадей не уведут.

— Стрелять будем? — забеспокоился Уве.

— Ты не будешь. Ты будешь спать. Мы с маэстро вдвоем покараулим.

Микаэль испустил тягостный вздох, но оспаривать распоряжение не стал и уселся на один из набитых соломой тюфяков.

— Тогда давай ложиться.

— Поужинаем и ляжем.

За ночь нас никто не побеспокоил, да и вообще гомон гуляк затих почти сразу с наступлением темноты. Местные пьянчуги расползлись по домам, приезжие улеглись спать. Встали мы ни свет ни заря, позавтракали и с рассветом отправились в путь. Мушкет я хоть и убрал в чехол, но держал его под рукой. В нищей провинции четыре коня, добротное платье и оружие были настоящим богатством, и кметов от необдуманных шагов останавливало лишь то самое оружие. Да и сеньоры, мало чем отличавшиеся от собственных смердов, провожали нашу компанию столь алчными взглядами, что поневоле начинало зудеть меж лопаток. Так и казалось, что вот-вот из кустов прилетит арбалетный болт, а следом полезут мужички с топорами и вилами, и начнется потеха.

Но нет — тронуть нас никто так и не решился. Отчасти благодарить за это стоило упражнявшегося с жезлом Уве. К колдунам обитатели подобного захолустья, в отличие от циничных бюргеров, относились с едва ли не суеверным ужасом. К тому же, если в здешних глухих краях и промышляли работники ножа и топора, лучше любых ухищрений и предосторожностей нас хранила разыгравшаяся непогода. Дождь лил, лил и лил. Не слишком сильно, зато безостановочно.

По несколько раз на дню мы останавливались дать отдых лошадям, обычно устраивали привал в шалашах и землянках пастухов, а вот ночевать старались в деревнях и тщательно выспрашивали местных обитателей о населенных пунктах, мимо которых должен был пролегать наш дальнейший путь. К сожалению, мало кто из кметов свободно владел североимперским, и зачастую приходилось объясняться на языке жестов, а это отнюдь не способствовало лучшему пониманию собеседников.

Заплутали уже на севере империи, к коему относились княжества, марки, графства, церковные земли, вольные и коронные города и рыцарские лены, расположенные на землях Айверг и Хомверг. В окрестностях захолустного городишки Лангенкомхен, где и намеревались провести грядущую ночь, мы то ли пропустили нужный поворот, то ли свернули на развилке не туда, и во второй половине дня дорога совершенно неожиданно завела в болота, а после и вовсе уперлась в разбухшую от дождя речушку. Из земли там торчали полусгнившие бревна, некогда служившие опорами моста, а от настила не осталось и следа — не иначе его смыло паводком. Лезть в мутную бурную воду, которая несла мусор и немалых размеров коряги, представлялось откровенным самоубийством, но и поворачивать назад тоже нисколько не хотелось.

— Как-то же они здесь переправляются! — нахмурился Микаэль, которому до чертиков надоели наши блуждания под сыпавшей с неба моросью. Мой подручный уже второй день был трезв как стеклышко и безмерно по этому поводу зол.

— А переправляются ли? — усомнился я.

Дорога заросла сорной травой сильнее обычного, возникло даже подозрение, что здесь уже некоторое время никто не ездит и все сворачивают на попадавшихся по пути развилках. Но нет, от обочины послышался оклик Марты:

— Смотрите!

Мы подошли на зов девчонки и обнаружили оставленные тележными колесами колеи, тянувшиеся напрямик через заливной луг.

— Зуб даю, местные к броду дорожку проторили! — оживился Уве. — Магистр, посмотрите только! Тут же постоянно ездят! Вон как земля разбита, да и на кустах ветки обломаны!

Школяр все подметил правильно, и я посмотрел на Микаэля. Тот хмыкнул, забрался в седло и первым поскакал вдоль берега реки. Мы потянулись следом, а примерно через полчаса послышался шум воды на перекатах, и Уве заметно приободрился.

— Я же говорил, магистр! Брод!

— И не только брод, так понимаю, — обернулся к нам маэстро Салазар, потянув носом воздух. — Дымом пахнет.

И точно — за поросшим кустарником взгорком обнаружился двухэтажный бревенчатый дом, обнесенный высоким частоколом. Прямо перед ним пересекала поле и упиралась в речушку грязная лента дороги. Она продолжалась на другом берегу, но сейчас брод оказался непроходим, мутный поток бурлил и пенился на камнях, грозя смыть всякого, кто только рискнет сунуться в воду.

Ангелы небесные! Непогода подложила очередную свинью!

— Дела! — проворчал маэстро Салазар и сжал коленями бока коня, заставляя его тронуться с места.

Уве было пригорюнился, но тут же расплылся в довольной улыбке и потер озябшие ладони.

— Остановимся обсохнуть, магистр?

— И не только обсохнуть! — не оборачиваясь, бросил Микаэль.

Я возражать не стал.

Мы обогнули небольшую запруду, отделенную от реки каменистой насыпью, и въехали в открытые ворота. Сбоку была выстроена конюшня, насколько удалось разглядеть через распахнутую дверь, сейчас пустовавшая. Дальше шел птичник, перед ним копошились в грязи утки и гуси, а куры прятались от дождя под навесом. Свиней в небольшом загончике сыпавшаяся с неба морось нисколько не смущала, они стояли у забора и пялились на нас своими маленькими злыми глазками.

Собак во дворе не оказалось, зато из сарая вышел с вилами громила поперек себя шире. Да и появившийся на крыльце дома пожилой мужик был крепок и кряжист. А еще — кудлат и бородат; прятавшиеся под кустистыми бровями глаза глядели настороженно и цепко.

Он что-то произнес на местном наречии, я отозвался на североимперском:

— Не понимаю!

Мужик озадаченно крякнул, а после спросил чисто и четко, пусть и с заметным акцентом:

— Заблудились?

— Нам бы на тот берег переправиться, любезный! — пояснил я, не спеша выбираться из седла.

Дядька нахлобучил на копну черных, с проседью волос высокую шапку, запахнул отороченную мехом и украшенную вышивкой жилетку и вышел под дождь. Одет он был небедно, держался уверенно и с достоинством, а значит, либо управлял хозяйством местного сеньора, либо и вовсе сам владел постоялым двором.

— Брод здесь, все так, — степенно произнес мужик. — Только дожди последние дни шли, нешто не видите? Вчера только чуток распогодилось, с утра воды будет меньше. Завтра переправитесь.

— А сегодня? — озадачился я. — Никак?

— Почему никак? Можно… — не слишком уверенно ответил дядька и указал на едва проглядывавшее через облака пятно заходящего солнца. — Токмо темнеет уже, поберегли бы вы лошадок, валуны на дне, не приведи небеса, покалечатся…

Мы с Микаэлем переглянулись, и я спросил:

— А ближайшие переправы?

Мужичок ответил без малейшей заминки:

— Мост тут рядышком был, его паводком смыло, а до каменного ниже по течению полдня ехать. Засветло не успеете. Оставайтесь лучше на ночлег! Ну посудите сами — много ли по такой собачьей погоде отмахаете?

— Лангенкомхен далеко отсюда? — уточнил я.

— Утром выедете — к полудню доберетесь.

При этих словах Уве посмотрел на меня с нескрываемой надеждой, а маэстро Салазар хмыкнул и поставил вопрос ребром:

— Вино есть?

— Вина не держим, — разочаровал его хозяин. — Но без выпивки не останетесь, и накормим от пуза! Вам порося заколоть, курочку зарезать или рыбку будете?

Маэстро Салазар окинул взглядом тощих свиней и скривился.

— Точно не этих.

Я нехотя выбрался из седла и кинул поводья мужику, тот немедленно рявкнул:

— Элуф! — а после добавил что-то на местном наречии.

Громила прислонил вилы к стене, вытер ладони о штаны и поспешил к нам. Скошенный лоб, массивные надбровные дуги и выпирающая челюсть придавали ему звероподобный вид, из уголка рта на подбородок стекала тоненькая струйка слюны. А вот одет он был в добротную робу старинного кроя, шоссы и, что удивительней всего, в кожаные сапоги, а вовсе не в обычные для кметов деревянные ботинки.

Хозяин перехватил мой изучающий взгляд и пояснил:

— Племяш немного не от мира сего, но безобидней некуда. И мухи не обидит! За лошадками вашими наилучший уход будет, не сомневайтесь!

Я отвязал притороченный к седлу вещевой мешок, и мужик напомнил о своем вопросе.

— Свининка, курочка или рыбка? — угодливо заглянул он мне в глаза.

Судя по всему, путники останавливались на постоялом дворе нечасто, а дрянная погода и вовсе лишила хозяина всякого заработка, поэтому его заинтересованность в гостях была вполне объяснима.

— Звать тебя как? — спросил я.

— Стин, — сообщил мужик и огладил широкой ладонью бороду.

— Что за рыба, Стин?

— Угорь и форель.

— Тогда рыбу, — решил я.

— Рыбу-рыбу, — проворчал Микаэль, накинул поводья на столбик и прошел в дом.

Там он кинул мешок с пожитками в угол, снял плащ и уселся на ближайшую к очагу лавку. Уве расположился по соседству и с блаженной улыбкой вытянул к огню озябшие ладони, а Марта уставилась на выглянувшую из кухни девушку.

Была та пышногруда и крепко сбита, если не сказать полновата, но при этом удручающе некрасива. Из-под чепца выбивались мышиного цвета волосы, а черты круглого лица словно стиснула невидимая рука, они казались несоразмерно маленькими по сравнению с лбом и пухлыми щеками, что производило весьма отталкивающее впечатление. Еще и глазки были близко посажены, будто у тех свиней из загона. Девица состояла в несомненном родстве с Элуфом, и оставалось лишь надеяться, что умом ее небеса не обделили и нас не накормят тухлой рыбой или помоями.

Микаэль по своему обыкновению выложил на стол ножны со шпагой, и хозяин глянул на него с откровенным неудовольствием, но замечание делать побоялся и отдал какие-то распоряжения кухарке, поименовав ее Тильдой. После откинул деревянный люк, запалил факел и спустился в подвал.

Я оглядел просторный общий зал с висевшими на стенах оленьими и лосиными рогами и в целом остался увиденным доволен. Пол был чистым, словно его подмели перед самым нашим приходом, на балках не виднелось ни следа паутины, а сколоченная из солидных досок мебель хоть и потемнела от времени и пролитого пива, но оказалась не так уж сильно порчена ножами посетителей. На второй этаж уходила лестница, крутая и узкая, а под потолком висело отмеченное потеками воска колесо, но свечей там не было, и кухарка взялась разжигать светильники на столах.

Повесив плащ и шляпу сушиться к очагу, я кинул дорожный мешок к вещам Микаэля, рядом прислонил к стене чехол с мушкетом. После уселся за стол и положил оружейный ремень на лавку под правую руку, сверху устроил волшебную палочку и опостылевшую за последние дни перевязь с пистолями; саквояж поставил с другой стороны.

В отличие от спутников я расположился спиной к очагу и лицом к входной двери. Памятуя о прошлом неожиданном появлении Сильвио де ла Веги, снимать оружие с боевого взвода не стал, оставив курки прижатыми к стальным дискам. Судьба-злодейка иной раз выкидывает поистине удивительные коленца; Микаэль был не так уж не прав, сравнивая провидение с беспринципным карточным шулером: никогда не знаешь, какая карта выпадет тебе в следующий миг.

Я поцеловал золотую звезду четок и отвлекся на выбравшегося из подвала хозяина. Бородач выставил пыльный бочонок на стол, сноровисто сбил обод и снял крышку. Микаэль подошел и разочарованно покрутил носом.

— Пиво…

Стин посмотрел на южанина едва ли не возмущенно.

— Не простое пиво, а грюйт!

Маэстро Салазар не удержался от скептической ухмылки, и хозяин снизошел до объяснений:

— Пиво варится с хмельком, а потому нагоняет сонливость и умаляет мужскую силу.

— Истину глаголешь! — хохотнул маэстро Салазар, который на следующий день после употребления монастырского пива страдал жутчайшей головной болью.

А как по мне — просто меру надо знать.

— То ли дело грюйт! Он варится на лечебных травках и оттого наполняет всякого бодростью и весельем!

Марта заинтересовалась этим высказыванием и уточнила:

— Что за травы?

Хозяин озадаченно посмотрел на девчонку и поскреб затылок, но ссылаться на незнание не стал, просто пытался вспомнить, как звучат на североимперском нужные названия.

— Восковница, — произнес он неуверенно и добавил: — И тысячелистник. А еще этот… этот… Не знаю даже как сказать! Да попробуйте сами!

Стин взял принесенный кухаркой черпак, наполнил кружку и протянул Микаэлю. Тот сделал осторожный глоток, тут же хлебнул еще и пусть без особого восторга, но все же махнул рукой.

— Пойдет! — а после запрокинул голову, и его кадык заходил как заведенный.

Вот же горький пропойца!

Я только покачал головой и принял у хозяина кружку. Напиток оказался очень ароматным, а цвет имел коричневый и куда менее насыщенный, нежели монастырское пиво. Да и был далеко не столь крепким и отличался весьма необычным вкусом — совершенно не горьким, но и не чрезмерно сладким. На всякий случай я выразительно посмотрел на Марту. Ведьма приложилась к своей кружке и кивнула, а после отставила пиво на край стола. Как уже успел убедиться, к выпивке девчонка была совершенно равнодушна.

Другое дело Уве! Он с превеликой охотой присоединился к Микаэлю, на пару они унесли бочонок к очагу, где принялись черпать из него грюйт прямо кружками. У меня после одной такой в голове слабо-слабо зашумело, и я предупредил:

— Не увлекайтесь! Сначала поесть надо!

— Гласит народная молва, что пиво — жидкий хлеб, — выдал в ответ маэстро Салазар. — Кто я такой, чтоб спорить с ней? Давай же, друг, налей!

И Уве налил. Я уселся на лавку, удобно откинулся спиной на стену и пообещал:

— Микаэль, если Уве завтра не сможет сесть в седло, потащишь его на закорках!

Маэстро Салазар оценивающе глянул на школяра, потянулся и выдернул у него из руки кружку. Уве от обиды только глазами захлопал.

— Сначала поешь нормально! — сказал Микаэль и указал на кухарку. — Вон уже несут!

Принесли нам пару краюх свежего хлеба, крынку сметаны, горшочек масла и рыбную похлебку. Сдается, дорогим гостям не пожалели собственного ужина. Затем уже нас попотчевали жареной форелью и печеным угрем, и у меня язык не повернулся бы сказать плохого слова о предложенной стряпне.

— К ночи будет пирог, — предупредил хозяин. — И вот еще: гостевых комнату у нас только две, но, если скажете — потеснимся!

— Не надо, — отказался я, чем заставил Уве испустить горестный вздох.

Я посмеялся про себя и, прежде чем хозяин успел отойти, небрежно обронил:

— Смотрю, у вас здесь немноголюдно…

На постоялом дворе и в самом деле ощущалось некоторое запустение, но Стин лишь криво улыбнулся.

— В полумиле к югу деревенька есть, Каллегайзе. Как ее староста велел мост поставить, так телеги на Лангенкомхен и пошли через них. Крюк, почитай, в почтовую милю выходит, но по весне да осенью здесь увязнуть в два счета, а там дорога получше будет. В этом году паводок сильный был, мост подчистую смыло. Теперича у нас дела на лад пойдут. — Он почесал затылок. — Пока его еще обратно отстроят! Но, глядишь, и не в этом году…

— Повезло вам! — пьяно улыбнулся Уве, навалился на стол грудью и, устроив подбородок на выставленных перед собой руках, осоловело уставился в огонь.

— А то ж! — согласился со школяром хозяин и отошел.

Марта осуждающе поглядела на школяра, ткнула двузубой деревянной вилкой в кусочек угря и отправила его себе в рот. После перевела взгляд на маэстро Салазара и покачала головой.

— Пропойца! — послышалось мне.

Микаэль и в самом деле был вдрызг пьян, при этом, в отличие от моего слуги, останавливаться не собирался и упорно вычерпывал из бочонка остатки грюйта. Я сильного опьянения не ощущал, просто приятно шумело в голове, да еще нисколько не хотелось идти спать. Лавка невесть с чего стала на удивление удобной; так и сидел на ней, откинувшись спиной на стену. Было тепло и хорошо, тело наполняла приятная расслабленность, сознание же оставалось предельно ясным.

Тильда начала убирать со стола и тихонько запела какую-то песенку. Голос кухарки оказался на диво мягким и чистым. Слов я не понимал, но интонации убаюкивали; в глаза словно сыпанули песка, веки начали слипаться сами собой. Уве так и вовсе, как полулежал на столе, так и заснул. Я решил, что по лестнице его точно не потащу. Проспится, сам поднимется. А продрыхнет в общем зале до самого утра, тоже не беда. Едва ли к нему кухарка приставать станет; тут, скорее, Микаэлю ночного визита опасаться стоит. К слову, маэстро Салазар и сам прикорнул в обнимку с пустым бочонком.

Я вознамерился растолкать Микаэля, но вместо этого зевнул и сонно моргнул, а когда кое-как разлепил веки. Марты за столом уже не было. Что-то резко стукнуло у кухонной двери, я повернул голову и не поверил собственным глазам: хозяин постоялого двора обхватил ведьму под руки, а его придурковатый племянник удерживал девичьи ноги. Мощная хватка бородача не оставляла Марте шансов извернуться, рот зажимала широкая ладонь. Миг — и похитители заволокли жертву на кухню.

Ангелы небесные! Я попытался вскочить, закричать, схватиться за оружие и ничего этого сделать не смог. Тело обмякло, расстояния и пропорции исказились, мысли текли вяло-вяло, словно все это происходило во сне.

Опоили?!

Но нет, дело было не только в грюйте — Тильда больше не шептала непонятную песенку себе под нос, ее голос повысился до крика, а ни Микаэль, ни Уве так и не проснулись. Да и на меня обрушилась очередная волна сонливости и расслабленности. Лихорадочным усилием воли я заставил сознание слиться с незримой стихией, только лучше бы этого не делал. Никакие силовые плетения не опутывали мое эфирное тело, кругом властвовал хаос. Верх и низ беспрестанно менялись местами со сторонами света и друг с другом, те и сами кружили, затягивая в истинный водоворот безумия. Травяное пиво самым пагубным образом сказалось на самоконтроле, меня крутило и мотало, словно щепку в бурном потоке. Удалось заметить лишь, что вблизи Тильды эфирное поле дрожало и колыхалось заметным муаром, а еще — ее прежде тусклые глаза сейчас сияли пронзительным зеленым огнем. Ведьма! Как есть ведьма!

Кухарка не использовала никаких стандартных формул, она попросту изменяла действительность одной своей волей. И совершенно точно была не в себе. Мир потерял стабильность, всякое движение могло обернуться потерей равновесия. Чарующая песня так и рвалась в голову, навевая сонливость, апатию и безразличие. Опьянение мешало отмести тлетворное воздействие ведьмовских чар, и только усиленные ментальные блоки удержали разум от падения в бездну забытья, да судорожно вцепившаяся в столешницу правая рука не дала завалиться на бок. Вот разожму ее — и упаду, не сумею обрести равновесия в этом море хаоса.

Начав проговаривать молитву о ниспослании ясности разума, я свободной левой рукой дотянулся до выложенной на лавку перевязи, но волшебную палочку хватать не стал. Нестабильность незримой стихии и опьянение предельно усложняли работу с эфирными плетениями, так что пальцы легли на рукоять пистоля. Я выдернул его и рывком устроил перед собой. Тело ощущалось бесчувственной деревянной колодой, но кухарка стояла от меня не далее чем в дюжине шагов, промахнуться на такой дистанции было решительно невозможно.

Когда онемевший палец потянул спусковой крючок, Тильда не попыталась ни броситься наутек, ни даже просто отступить в сторону, объятия хаоса держали ее на месте крепче стальных цепей. Голос ведьмы сорвался на истошный визг, акустическая волна ударила по ушам с такой силой, что в глазах вспыхнули искры, словно палкой по темечку приложили. Не важно! Сработал колесцовый замок, вспыхнул затравочный заряд. Миг спустя пистоль дрогнул… и с клубами дыма из дула выпала пуля, покатилась по столешнице, с явственным стуком упала на пол.

Я так и обмер, и лишь миг спустя невероятным облегчением накатило понимание, что просто отсырел порох и законы мироздания никуда не делись, верх и низ остаются на своих местах, а все это буйство хаоса — исключительно в моей голове. Ведьма извращала исключительно незримую стихию, если получится абстрагироваться от обезумевшего эфирного поля, мир вновь станет прежним и вернется контроль над собственным телом.

Продолжая цепляться за столешницу правой рукой, я вытянул из лежавшей на лавке перевязи второй пистоль, судорожным рывком выбросил его перед собой и не сумел удержать равновесия. Оружие утянуло вперед, меня кинуло грудью на край стола. Начал приподниматься, и тут на визг Тильды из кухни выглянул звероподобный Элуф.

Святые небеса! Ну что за напасть!

Закусив губу, я выровнял пистоль и вновь потянул спусковой крючок, мысленно заклиная ангелов небесных просушить порох, если вдруг до него добралась проклятущая влага. И сразу — грохнуло! Увы, за тот краткий миг, пока высекало из кремня искры стальное колесо, вспыхивал затравочный заряд и воспламенялся порох, дурачок Элуф успел промчаться через половину зала и закрыть собой кухарку. Пуля угодила ему в грудь, а ведьма лишь испуганно пискнула и оборвала наконец свои песнопения.

Сразу стало легче дышать, сознание перестало скользить по краю воронки, а мир обрел прежнюю целостность. Жаль только, прежним не стал я сам. Ментальные блоки и ангельская печать на спине защитили сознание, а вот тело налилось противоестественной слабостью, и совладать с ней оказалось куда как непросто. Попытка встать из-за стола успехом не увенчалась, колени подогнулись, и я плюхнулся обратно на лавку. А времени на раскачку уже не оставалось.

Пока позабывшая обо всем на свете Тильда билась в плаче над исходившим кровавой пеной дурачком, с кухни выскочил Стин. В руке бородач сжимал зловещего вида нож и шагал решительно и быстро, даром что прихрамывал из-за воткнутой в бедро деревянной вилки. Я напряг все свои силы и толкнул руками стол, желая не столько отгородиться им от хозяина постоялого двора, сколько растормошить Микаэля. Маэстро Салазар негромко посапывал, подложив под голову руку, и от толчка соскользнул с края столешницы. При падении на пол он невнятно выругался, и было не понять, проснулся или продолжал пребывать в навеянной чарами и грюйтом дремоте.

— Мик! Очнись! — рявкнул я и от безысходности потянулся за волшебной палочкой.

Пустое! Кисть едва ворочалась, да еще от выпитого перед глазами все так и плыло; прежде чем удалось сплести примитивную эфирную плеть, Стин резко скакнул вперед, толкнул стол обратно и придавил меня его краем к стене с такой силой, что воздух с сипом вырвался из легких. Жезл выскользнул из непослушных пальцев и упал куда-то под ноги.

— Живьем свиньям скормлю! — в бешенстве прорычал бородач, вздрогнул и медленно, словно через силу начал поворачиваться вправо.

Всаженный ему в бок клинок шпаги проскрежетал, царапая ребра; из страшной раны, пятная рубаху, обильно потекла кровь. Миг хозяин постоялого двора сверлил взглядом проткнувшего его маэстро Салазара, а затем Микаэль нанес пару стремительных ударов зажатой в левой руке дагой, и бородач осел на пол с раскроенной глоткой и пронзенным глазом.

«Ну наконец-то!» — сказал бы я, оставайся в легких хоть капля воздуха, но какое там!

По счастью, маэстро верно оценил мою гримасу и потянул стол на себя, дав возможность задышать полной грудью. Правда, сам он при этом едва не завалился на спину, поскольку хоть и пришел в себя, но из-за выпитого едва стоял на ногах. Тут-то я и осознал, что больше не слышу хрипов Элуфа и скулежа ведьмы, выглянул из-за плеча Микаэля и обомлел: кухарка прекратила биться в истерике и слепо смотрела на нас. Глаза ее залила мертвенная чернота, от сияющей зелени в них не осталось и следа.

По моему взгляду маэстро Салазар понял, что дело нечисто, начал оборачиваться, но в обеденную залу словно призрачный ураган ворвался. Незримая стихия забурлила, слилась с реальностью и привела ее в движение, начала своим напором сдвигать с мест массивную мебель и расшатывать стены. Дверь с грохотом распахнулась и закачалась на петлях, закрывавшие окна слюдяные пластины вынесло на улицу, обод-люстру сдернуло и зашвырнуло в угол. Пламя вырвалось из камина и затанцевало в воздухе россыпью огней и углей, закружились в воздухе кухонная утварь, поленья, тарелки и кружки.

И кровь! Натекшую из хозяина и застреленного мною дурачка кровь тоже захватило всеобщее движение, она алыми каплями взмыла в воздух, придав и без того сюрреалистичному действу оттенок откровенного безумства.

Микаэль покачнулся, едва удержавшись на ногах, тут же получил по голове взмывшим со стола бочонком и неловко завалился на спину. Незримый вихрь немедленно вцепился в него, протащил через половину зала и со всего маху приложил о стену. А стоило только маэстро Салазару приподняться, подброшенная эфирной волной лавка торцом шибанула его в грудь и отшвырнула обратно на пол, где бретер и остался лежать, вяло шевеля руками и ногами, будто перевернутый на спину жук. Валявшийся у стены Уве так и не очнулся, на него обрушился буфет, но уперся в каминную полку и застрял, лишь чудом не раздавив школяра и не переломав ему кости.

Мне под руки попался дорожный саквояж, инстинктивно я прикрыл им голову, и слетевшая со стола кружка отскочила от сумки и присоединилась к безумному хороводу. Сотрясавший незримую стихию шторм все усиливался и усиливался; со скрежетом отъехал в сторону неподъемный стол, начали выгибаться добротные доски пола, сорвало и разнесло в щепки один из подоконников. Перед лицом промелькнули сдернутые со стены оленьи рога, следом пронесся кухонный нож, но меня самого вихрь не закружил, словно щитом служил прижатый к груди саквояж.

Вот только менее опасной ситуация от этого не становилась. Ведьма окончательно потеряла контроль над собственным даром и лишь визжала, визжала и визжала, а вливавшаяся в нее невесть откуда призрачным серым вихрем сила тут же выплескивалась наружу и разъедала окружающую действительность, стирала грань между реальным и нереальным. Не требовалось даже прибегать к истинному зрению, чтобы видеть беснование эфира, а еще я вполне отчетливо слышал гул осиного роя и шепотки явившихся из запределья неприкаянных духов. Полупрозрачные фигуры пока что таились по углам, но понемногу смелели и, что хуже всего набирались материальности.

Маэстро Салазар вдруг дернулся и начал подниматься в воздух, словно невидимый великан ухватил его за ноги и потянул с пола. Микаэль вцепился в поваленный шкаф с такой силой, что побелели пальцы, но бушевавший в зале вихрь в любой миг мог оторвать его, закружить, измочалить о стены и разорвать на куски. Брошенный мной в кухарку кинжал снесло в сторону, будто бумажный, и я ухватил с пола волшебную палочку. Но стоило лишь попытаться сотворить простейший волнолом, как запястье вывернуло, и жезл пролетел через весь зал и воткнулся в бревенчатую стену подобно пущенному из арбалета болту.

Отдача от несостоявшейся волшбы расколола слаженное движение силы, Микаэля перестало тянуть вверх, и он рухнул на доски, а реальность приобрела дополнительное измерение. Кружившие под потолком вещи начали то исчезать, то возвращаться обратно, как если бы вихрь забрасывал их прямиком в запределье, а миг спустя выдергивал в реальность, но не все и не всегда. Накатило ощущение неминуемой гибели, показалось, что пол вот-вот провалится и мы рухнем прямиком в бездонную пропасть потустороннего. Свет померк, заметно похолодало, по саквояжу стала расползаться изморозь, а неприкаянные духи сделались четче и теперь буквально лучились злой яростью. Шторм трепал их, срывал всякую индивидуальность и превращал в безликие силуэты, но так было даже хуже. Их голод от этого ощущался лишь сильней. И что делать?!

Уве так и валялся, зажатый перекошенным буфетом с беспрестанно хлопавшими дверцами, Микаэля перекатило по полу и вновь приложило о стену, лишь чудом не размозжило голову. Надеяться на их помощь не стоило, а сам я был сейчас мало на что способен. Напор взбесившейся незримой стихии качал и мотал, несмотря даже на прижатый к груди саквояж.

Стоп! А с чего это саквояж вообще прикрывает меня от магического шторма?!

Я распахнул дорожную сумку и охнул от изумления. Ангелы небесные! Внутри все покрывала изморозь, а шар алхимического стекла слепил глаза мертвенным блеском, пусть и был завернут в лоскут. Я зарычал от досады, сообразив, что всплески незримой стихии проникают через зачарованное стекло, и заточенное внутри отродье впитывает в себя эфирные волны. Это и превращало саквояж, а точнее, лежавший внутри шар, в столь действенный якорь! Но если захваченная мной тень сумеет разрушить узилище…

О таком исходе не хотелось даже думать; я отодрал заиндевевший лоскут, размахнулся и метнул заметно потяжелевший шар в голову Тильды. Бешенство незримой стихии не сумело повлиять на импровизированный метательный снаряд, но ведьму поразить не удалось. Слепота Тильды оказалась мнимой, руки ведьмы взметнулись и перехватили шар, поднесли его к лицу. И… все закончилось.

Воронка призрачного вихря, бешено кружившегося над головой кухарки, никуда не делась, просто сила прекратила выплескиваться из Тильды, незримую стихию вмиг перестал рвать жесточайший шторм, и с бешеной скоростью кружившие под потолком обломки кухонной утвари, черепки и разломанная в щепы мебель посыпались на пол. Миг спустя к ним присоединились капли крови, они пролились жутким дождем, запятнали алыми брызгами столы и доски.

Тильда замерла посреди всего этого бардака, ее взгляд прикипел к шару алхимического стекла, а пальцы с обломанными ногтями примерзли к его гладким бокам. Ведьма не предпринимала никаких попыток отбросить артефакт, хоть тот и покрылся толстой коркой льда, а вокруг то и дело вспыхивали короткие разряды молний.

Ангелы небесные! Порождение запределья умудрилось заворожить кухарку!

Маэстро Салазар поднялся на четвереньки, затем вытянул из голенища засапожный нож и выпрямился. Покачнулся, устоял на ногах и оскалился.

— Не убивай! — спешно крикнул я, когда он шагнул к ведьме.

В самый последний миг бретер вывернул кисть и ударил не клинком, а врезал кулаком. Тычок в скулу должен был сбить кухарку с ног, но вместо этого в сторону отлетел мой подручный. Пороховую гарь перебила вонь паленых волос, шевелюра бретера встала дыбом, сам он согнулся в три погибели, яростно ругаясь и тряся обожженной рукой.

А призрачный вихрь так и продолжал вливать в Тильду свою противоестественную серость! И вся эта сила — вся до последней капли! — поглощалась тенью князя запределья, заточенной в шаре.

Святые небеса! Что я натворил?!

Тело уже почти отошло от навеянного ведьмовскими чарами оцепенения, со второй попытки мне все же удалось подняться на ноги и доковылять до Тильды. Ошибки Микаэля я повторять не стал и оружием не воспользовался, вместо этого стянул с левого запястья четки святого Мартина и разорвал их, а дабы янтарные бусины не полетели на пол, накрутил концы нити на пальцы. Получилась импровизированная удавка.

Шагнув за спину Тильде, я через голову накинул четки на шею ведьмы и наскоро затянул на единственный узелок. Святая реликвия не подвела: призрачный вихрь в тот же миг рассыпался ворохом серости и прекратил накачивать кухарку силой, та покачнулась и рухнула на пол, со всего маху приложившись затылком о залитые кровью доски. Вот только обледенелый шар из рук не выпустила и даже взгляда от него не оторвала! Лежала и пялилась безумными черными глазками на примерзший к пальцам артефакт, а тот искрил и потрескивал из-за переполнявшей его энергии, лед расчертило сразу несколько трещин. Времени оставалось в обрез, и я резко бросил Микаэлю:

— Потащили!

Маэстро Салазар, страшный как черт, яростно оскалился, но все же ухватил Тильду под руку и помог мне выволочь ее на крыльцо. Без всякого почтения мы стащили кухарку по ступеням, и там Микаэль охнул:

— Сиськи святой Берты!

Я повернул голову, проследил за его взглядом и обмер. Свиньи в загоне для скота сгрудились у забора и буквально пожирали нас своими мертвыми глазами. Именно что мертвыми. Твари сдохли все до одной и уже распухли, на шкурах темнели трупные пятна, по двору расходилась нестерпимая вонь падали. А еще в загоне клубились, медленно истаивая, клочья знакомой серости, из-за которой все виделось нечетким и смазанным. Впервые на моей памяти истинное зрение мешало, а не помогало разглядеть детали, но и так было видно, что помимо язв и гнойников на свиньях хватает и символов, нанесенных рукой человека.

— Если вырвутся, на куски порвут! — предупредил Микаэль, словно я сам этого не понимал.

Но дохлые отродья не дергались, просто не сводили с нас взглядов черных глаз. Для бесноватых тварей они вели себя на редкость смирно, и я шикнул на подручного:

— Тащим!

И вот тут все свиньи разом, будто единое разумное существо, прыгнули на ограду! Послышался треск дерева, но загородка выдержала, и тогда дохлые твари повторили рывок. Одна из жердей с хрустом переломилась, и Микаэль потянул нашу пленницу обратно на крыльцо.

— В дом! — крикнул он, и я последовал за бретером без сомнений и колебаний, лишь схватил прислоненные к стене вилы.

Вновь затрещал забор, переломилась очередная доска, и через двор к нам ринулась свора бесноватых свиней. Именно свора! Назвать эту жуть стадом не повернулся язык.

Хряк, огромная свиноматка и три не столь крупных подсвинка влетели на крыльцо с необычайным проворством, нам за это время удалось лишь захлопнуть болтавшуюся на одной петле дверь да подпереть ее уцелевшим столом.

— Держим! — скомандовал Микаэль и навалился на край столешницы, но без толку — хоть мощный удар дохлых тварей и не сдвинул нашей баррикады, дверное полотно окончательно перекосилось, и в образовавшееся отверстие тут же влез дохлый хряк. Его шкуру украшали гниющие порезы; те складывались в магические формулы, но смысл их от меня ускользал. Проклятье! Да сейчас просто не до того!

Щерясь черной пастью, хряк выскочил из-под стола, и маэстро Салазар рубанул шпагой по тронутой гниением голове. Клинок необычайно легко рассек мертвую плоть и кости, острие прошло через тело и засело в доске, так что Микаэлю пришлось потратить драгоценное мгновение, высвобождая его из пола. Пробравшегося в дом поросенка он отшвырнул в сторону мощным пинком, второго подсвинка ткнул вилами я. Опрокинутая набок тварь задергалась, стремясь освободиться, пришлось навалиться на черенок, дабы посильнее вогнать зубья в доски и окончательно обездвижить зверюгу.

Пока возился, последний из этой дохлой троицы благополучно прошмыгнул мимо, впился зубами в лодыжку лежавшей на полу Тильды и затряс головой, стремясь вырвать кусок плоти побольше. Микаэль разрубил его надвое и развернулся к отброшенному пинком, но я опередил бретера и броском массивного табурета переломал бесноватому подсвинку хребет.

Покрывавшую алхимический шар корку льда расчертило еще несколько трещин, засиявших ядовито-синим огнем, и оставалось все меньше времени до момента, когда тень князя запределья сумеет вырваться из заточения и пожрет наши души. А из-под стола по-прежнему доносился хриплый сип; отверстие оказалось слишком узким для свиноматки, и та застряла. Вместо крови из ее ран сочилась зловонная жижа, вонь стояла такая, что у меня перехватило дыхание, а к горлу подкатил комок тошноты.

— Займись ведьмой! Она не должна умереть! — крикнул я маэстро и бросился на поиски своей шпаги. Когда отыскал оружие и вернулся к бретеру, тот уже отрезал подол платья, наложил на бедро Тильды ремень и крепко-накрепко его затянул. Помимо рваной раны голые ноги ведьмы пестрели застарелыми ссадинами и пожелтевшими синяками.

— Быстрее! — поторопил меня маэстро Салазар, пытаясь остановить кровотечение свернутой в несколько раз тканью. — Тварь прокусила артерию!

Попутно Микаэль сапогом отпихивал упорно подбиравшегося к нему подсвинка с перебитым табуретом хребтом. Отродье яростно клацало челюстью, и пришлось сначала упокоить его несколькими ударами шпаги, а уже после подступать к свиноматке. С ней оказалось так просто не совладать: слишком уж мощной была дохлая тварь. Оставляя на краях досок клочья гниющей шкуры, она упорно рвалась в дом, а клинок лишь кромсал сало и соскальзывал с черепа, пробить его никак не удавалось; примериться для решительного удара мешал стол.

— Брось девку! Помогай! — позвал я Микаэля, а стоило тому вооружиться шпагой, разблокировал дверь.

Свинья перевалилась через порог, и мы принялись кромсать ее шпагами. Третий или четвертый замах раскроил череп, по доскам растеклась зловонная черная жижа, и только тогда тварь прекратила бесноваться и неподвижно замерла на полу.

— Какого… — начал было маэстро Салазар, но я не стал ничего слушать и перебежал к Тильде, которая все так же бездумно пялилась на обледенелый шар, примерзший к ее рукам.

Жгут замедлил кровотечение, но не остановил его вовсе, поскольку оставленная зубами поросенка рана оказалась слишком обширной. Кухарка цветом лица сравнялась с мукой, губы и ногти посинели, глаза ввалились в череп, да еще начались судороги, изо рта потекла пена, а дыхание сделалось прерывистым и неровным.

— Помогай! — попросил я маэстро Салазара, и тот сдержался, не стал выпаливать так и распиравшие его вопросы.

Что они воспоследуют, сомнений не было ни малейших, но это потом. Все потом! А сейчас — тащим, тащим, тащим ведьму на крыльцо, по ступеням и со двора, волочем по грязи и через дорогу к топкому бережку речушки и дальше, к перекату, где бурлил и пенился быстрый мутный поток.

Стоило только волнам захлестнуть шар алхимического стекла, и вода моментально забурлила и принялась исходить паром, но не от жара — напротив, на поверхности появилась шуга. Ледок тут же уносило по течению, речку он сковать не сумел, и это было хорошим знаком. Бегущая вода прекрасно смывает излишки магической энергии и не дает душам утопленных ведьм и чернокнижников сохранить после смерти обретенное службой темным силам могущество. А помимо этого вода прекрасно развоплощает и бестелесные сущности.

Река бурлила все сильнее, и я предупредил Микаэля:

— Держи ведьму! — а сам принялся вспоминать подходящие моменту слова.

Требовалось не просто развеять переполнявшую ведьму скверну и отправить душу грешницы на высший суд, но при этом еще изгнать присосавшееся к ней порождение запределья. Одной лишь отходной молитвой тут было не обойтись.

Акт веры! Мы должны были осуществить акт веры в той его заключительной части, когда еретики и чернокнижники отправляются кто на костер, а кто — в проточную воду.

Меня чуть смех не разобрал. Взялись проводить ритуал очищения два ренегата-колдуна: один — отпетый убийца, другой и вовсе с запредельем на короткой ноге!

Я бы рассмеялся, но смешно мне отнюдь не было, было страшно. Ладно хоть еще накрепко зазубренная в бытность магистром-исполняющим молитва всплыла в памяти сама собой; я намотал жиденькие волосы ведьмы на кулак и предупредил Микаэля:

— Держи крепко! — а затем резким движением опустил голову Тильды под воду и обратился к небесам, прося даровать грешнице прощение, принять ее душу и очистить тело.

Река забурлила, вокруг нас начала расползаться ледяная корка, а ведьма забилась с такой яростью и жаждой жизни, что едва не вывернулась из рук. Нам с Микаэлем с превеликим трудом удалось совладать с ней и не дать подняться с колен. Постепенно рывки начали ослабевать, но я не прерывался и проговорил молитву до конца, а после затянул отходную.

Тогда-то кухарка и взбрыкнула. Наши погруженные в ледяную воду руки к этому времени изрядно закоченели и потеряли всякую чувствительность, и ведьма каким-то нечеловеческим движением вывернулась, запрокинула голову и уставилась мне в глаза.

Ведьма?! Да нет, на меня смотрела тень князя запределья!

Рот распахнулся, но вместо дикого крика из него хлынула грязная речная вода. Я воспользовался этой заминкой и ударом левой свернул челюсть кухарки набок. Плоть под завязанными на шее четками задымилась, тело начало меняться, послышался хруст суставов, выгнулась спина. К счастью, Микаэль сохранил присутствие духа, навалился на Тильду сверху и уперся коленом ей между лопаток, выдавив из легких остатки воздуха. С помощью бретера мне удалось вернуть голову ведьмы обратно под воду, и какое-то время мы стояли так и на два голоса, срывая связки, распевали церковный гимн, а незримая стихия кипела от нашей истовой веры и выплесков силы. Бурный поток отламывал и уносил прочь куски стремительно расползшейся вокруг корки льда, а когда вода окончательно очистилась и сгинуло исподволь давившее на психику присутствие запределья, маэстро Салазар с надеждой посмотрел на меня и спросил:

— Достаточно?

— Выходим! — подтвердил я.

Мы выволокли мертвую ведьму на берег и бросили ее в траву, а сами принялись растирать задеревеневшие руки. Потом я снял с шеи покойницы четки святого Мартина и, переборов внутреннее сопротивление, вернулся в речку. Пошарил меж камней и вскоре отыскал шар алхимического стекла, словно бы истаявший и оплавленный. Пробка отсутствовала, внутри плескалась вода. И никакого намека на потустороннюю сущность. Тень князя запределья сгинула, растворилась в бурном потоке, не сумев овладеть мертвым телом.

Размахнувшись, я зашвырнул шар на середину реки, выбрался на берег и принялся выливать из сапог воду и отдирать от штанин наледь. После скомандовал:

— Взяли!

Микаэль с тяжким вздохом ухватил Тильду за одну руку, я негнущимися пальцами вцепился в другую, и на пару мы потащили тело к загону для свиней, оставили его там, а сами поспешили в дом.

Уве так и валялся под перекошенным буфетом, только теперь под головой у него обнаружилась сумка, и, ко всему прочему, школяр громогласно храпел. Микаэль на миг наклонился к нему и вынес вердикт:

— Целехонек.

— Пьяных небеса хранят, — привел я народную мудрость и поспешил на кухню, куда хозяин на пару с придурковатым племянником утащил Марту.

Там девчонка и обнаружилась, связанная по рукам и ногам. Стянутые за спиной запястья и кляп во рту не оставили Марте ни малейших шансов воспользоваться магией, попытки же ослабить путы и высвободиться успехом не увенчались.

Я взял со стола нож, сточенный до такой степени, что режущая кромка дугой подступала к обуху, но Микаэль меня остановил.

— А стоит ли? — задумчиво произнес он. — На живот переверни и… Как же ты сказал в прошлый раз… Что-то там про снятие напряжения…

Марта замычала и яростно задергалась, я не стал испытывать ее терпение дольше необходимого, разрезал веревки на запястьях и бросил нож на пол.

— Дальше сама.

Оставив девчонку разбираться с кляпом и путами на ногах, мы с маэстро Салазаром вернулись в общий зал, вытянули Уве из-под буфета, усадили его на пол и привели в чувство парой оплеух.

— А! Что?! — встрепенулся школяр, оглядел учиненный разгром и охнул. — Это как же так, магистр?!

Микаэль начал в своей неизменной манере морочить пареньку голову, а я обернулся к Марте, которая неуверенно, как-то бочком вышла к нам из кухни.

— Хозяин сказал, что со мной сначала позабавятся, а потом живьем свиньям скормят, — сообщила та, растирая красные полосы, оставленные на запястьях веревками. — Сказал не бояться, мол, после дурачка к свиньям все с радостью даже…

— Вот как? — хмыкнул я.

Впрочем, удивляться тут было нечему — и раньше нисколько не сомневался, что мы отнюдь не первые, кого взяли в оборот здешние живодеры.

Микаэль тем временем ухватил за плечо Уве, заставил его подняться на ноги и указал на залитый зловонной черной жижей пол у входной двери.

— Хватай вилы и вытаскивай свиней к загону для скота. Там еще кухарка лежит. К ней бросай.

Школяр неуверенно оглянулся на меня, и я повысил голос:

— Исполняй!

На улице быстро темнело, отправляться в дорогу было уже поздно, а значит, придется заночевать на постоялом дворе — так не дышать же этой вонью? К тому же паренька нужно было чем-то занять, и уборка помещения от падали годилась для этого как нельзя лучше.

Уве подошел к порубленным дохлым свиньям, зажал рот ладонью и выскочил за дверь, но быстро вернулся, выдернул всаженные в пол вилы, нацепил на них поросенка и вынес за порог. Его сапоги мерзко чавкали, прилипая к полу.

Я присмотрелся к хряку, но разобраться в нанесенных на его шкуру символах не сумел; очень уж сильно попортило их стремительное гниение.

— Не почувствовала в кухарке ведьму? — спросил тогда у подошедшей Марты. — Как ты могла не ощутить ее силы? Ты ведь тоже… ведьма!

— Не было никакой силы, пока она не запела! — уверила меня девчонка. — Со мной силой делился лес, а здесь все так и смердит смертью и болью. Неужели сам не чувствуешь?

— Нос заложен, — отшутился я, подошел к своей так и торчавшей из стены волшебной палочке и с некоторой опаской потянул ее на себя.

К моему величайшему облегчению, та легко высвободилась из бревна, и, если бревно в месте попадания жезла обуглилось и стало трухлявым, то сам он нисколько не пострадал. На пробу я махнул рукой, уловил привычное сопротивление небесного эфира и успокоился окончательно.

Но успокоился только на этот счет, слова девчонки заставили сосредоточиться и слиться сознанием с незримой стихией. Точнее — попытаться это сделать; взбудораженное эфирное поле еще не успело успокоиться, и меня почти сразу вышвырнуло из транса.

Я помассировал виски, болезненно поморщился и сказал:

— Лес — это понятно. Другое дело — смерть. Не демон ли смердит ею?

— Думаю, они не просто скармливали тела свиньям, — продолжила Марта. — Это был некий ритуал. Скорее всего, ведьма запирала души людей в животных, а затем при необходимости подпитывалась их силой…

Выбравшийся из подвала с бочонком грюйта Микаэль расслышал последнюю фразу и в своей обычной манере прокомментировал высказанную девчонкой догадку:

Маэстро Салазар сбил с бочонка обруч, и вернувшийся в дом Уве судорожно сглотнул.

— Налейте промочить горло, — заикнулся было он, но мигом стушевался под нашими взглядами.

— Работай! — распорядился Микаэль, отыскал чудом уцелевшую кружку и зачерпнул ею из бочонка. — Марта, что стоишь, глазами хлопаешь? Живо тащи посудину магистру!

Девчонка сбегала на кухню, а когда я уселся рядом с бочонком и вплотную занялся травяным пивом, маэстро Салазар указал на ногу хозяина постоялого двора.

— Ну-ка, бестолочь, скажи, что это такое?

Марта подступила к безжизненному телу, опасливо покосилась на бретера и сказала:

— Так это я вилкой ткнула. Он меня из-за стола потащил, я и ткнула.

— Дура криворукая! — Микаэль от возмущения чуть пиво не расплескал. — Кто ж так бьет! На два пальца левее артерия проходит! Ливанула бы кровь, не до тебя бы стало!

— А я откуда это знать могу? — окрысилась девчонка. — Вы и вовсе заснули! Глаза пивом залили и все проспали!

— Тьфу на тебя, бестолочь! — выругался маэстро Салазар, ухватил тело хозяина под руки и поволок его к люку.

Я отвлекся от бочонка и спросил:

— Ты чего это?

— Там ледник, — последовал не слишком понятный ответ.

— И?

Микаэль выпрямился и вытер со лба пот.

— Без учебного пособия эта тупица опять в какую-нибудь историю влипнет.

Я посмотрел в ответ с нескрываемым сомнением, но после недолгих раздумий лишь махнул рукой да предупредил:

— Ведьму сожжем!

— Двух тел для начала хватит, — уверил меня маэстро Салазар. — Не совсем же она безмозглая!

Марта удивленно захлопала глазами.

— Мы здесь остаемся? А если кто из местных явится?!

— Разберемся, — не принял я эти опасения всерьез, осушил кружку и начал выискивать во всеобщем бардаке пистоли.

Почистил их и зарядил, заодно проверил мушкет и только после этого вышел во двор, куда Уве уже стащил всех порубленных нами с Микаэлем свиней.

Первым делом я закрыл ворота, потом принялся носить из поленницы дрова и обкладывать ими ведьму и ее дохлых питомцев. Запалить костер под моросящим дождем получилось не сразу, но, когда огонь занялся, пламя очень быстро взметнулось выше крыши сарая, повеяло жаром, зашкварчало на углях сало. Вонь горелой плоти заставила Уве позеленеть и вновь согнуться в приступе рвоты.

— Иди пива хлебни, — отпустил я слугу. — Заодно поможешь Марте пол оттереть.

Мучимый похмельем школяр с благодарностью кивнул и спешно ушел в дом. Я оставил костер прогорать и отправился в обнаруженную на задворках мыльню. В тесном помещении стояли две деревянные бадьи, маэстро Салазар уже натаскал в них воду, а заодно наполнил и чан над растопленной печью. Пока та грелась, Микаэль усиленно оттирал одежду от грязи, крови и невесть чего еще, а попутно запускал кружку в полупустой бочонок грюйта, благо притащить его с собой не забыл. Идти в дом не хотелось, я позаимствовал кружку подручного, хлебнул травяного пива, затем разделся и начал приводить в порядок собственное платье. После сегодняшних приключений дело это оказалось не из простых, занимались им до тех самых пор, пока мыльня не прогрелась, а в чане не забулькал кипяток.

Установив бочонок ровно между бадьями, мы забрались в теплую воду и принялись передавать кружку друг другу. Нервное напряжение понемногу отступило, сгинул назойливый осиный гул. Захотелось провалиться в блаженное забытье, но Микаэль и без того ждал достаточно, дальше откладывать разговор он не пожелал.

— Что это было, Филипп?

— Ты о ведьме?

— Вот только не надо этого! Я о стекляшке, которой ты в нее запустил! От шара так и несло запредельем!

Я с обреченным вздохом забрал у маэстро кружку, надолго приник к ней, а после выложил все как было. Впервые за долгие годы я не жонглировал словами, искусно сплетая правду и выдумку, а как на духу рассказал о своей попытке поработить тень князя запределья. И зачем это понадобилось, умалчивать тоже не стал.

Микаэль выслушал меня, покачал головой и черпанул кружкой из бочонка, но пить не стал и спросил:

— Знаешь ты кто, Филипп?

Я промолчал, ожидая самых резких сравнений, и оказался не прав. Маэстро Салазар сумел меня удивить.

— Ты мертвец, — объявил он. — Филипп Олеандр вон Черен давным-давно мертв!

Невидимая рука стиснула сердце, и я нехотя попросил, через силу выдавив из себя:

— Поясни!

— Ты перестал существовать для мира живых в тот миг, когда вслед за братом сунулся в злополучный подвал. Ты ходишь, дышишь, у тебя бьется сердце, а из ран течет кровь, но это лишь видимость. У тебя есть только одна цель, ты одержим ею, Филипп, и не способен отдавать отчет своим действиям. Живые так себя не ведут.

— Я просто хочу спасти брата.

— Он давно мертв!

— Душа бессмертна.

— И в этом ее беда! Сколько лет назад душа твоего брата попала в запределье? В кого он успел за это время переродиться, а? Кого ты вытащишь из запределья, ты думал об этом?

Я покачал головой.

— Мой брат все эти годы находится во владениях Осиного короля, а князья никогда не выпускают добычу из рук, не оставляют ей шансов освободиться. Смертные в их владениях обречены на вечные муки. Не сравнивай их с беспокойными духами. Не в моей власти вернуть брата к жизни, но обеспечить ему достойное посмертие я могу.

— Можешь-можешь, — поморщился маэстро Салазар. — Но лучше бы тебе подумать о собственной душе.

Мы какое-то время просидели в бадьях молча, а потом Микаэль вдруг расхохотался так, что расплескал пиво.

— Я вспомнил! — сказал он, отсмеявшись. — Вспомнил, как на вашем берегу Рейга называют таких, как ты!

— И как же?

— Ревенант. Филипп — ты чистейшей воды ревенант!

Я выдернул у подручного кружку, глотнул грюйта и фыркнул.

— Можно подумать, ты сам не умер в Лаваре.

— Умер, — легко признал мою правоту маэстро Салазар. — Но у меня нет цели, и потому я свободен в своих поступках. Могу убивать людей, а могу и не убивать. Думаешь, почему я до сих пор таскаюсь за тобой, будто хвостик? — Он беззвучно хохотнул. — С тобой не приходится скучать и всегда вдоволь вина, ревенант!

Я плеснул в Микаэля мыльной водой и закрыл глаза.

Ревенант? Пусть так. Теперь в любом случае уже ничего не изменить. Выбор сделан, и надо идти…

До конца!

На следующий день с постоялого двора мы не съехали, и причин тому было превеликое множество, начиная плохим самочувствием после вчерашней попойки и заканчивая парой мертвых тел на леднике. Микаэль хоть и принялся накачиваться грюйтом с самого утра, от своей идеи преподать Марте урок анатомии не отказался, с хмурым видом передвинул один из уцелевших столов поближе к окну и спустился в подвал, куда вчера уволок покойников. Беспрестанно изрыгая проклятия и богохульства, маэстро вытянул к нам труп хозяина, водрузил его на столешницу и принялся сноровисто срезать заиндевевшую за ночь одежду.

У меня и мысли не возникло ему помочь, но и останавливать не стал. Чувствовал я себя не лучшим образом не столько даже по причине банального похмелья, сколько из-за вчерашнего буйства незримой стихии. Пусть и получилось удержать под контролем сознание, эфирное тело все же изрядно потрепало, что и обернулось апатией, вялостью и сонливостью. Трястись весь день напролет в седле я был решительно не способен, к тому же дорожная одежда за ночь толком не высохла, была влажной и липкой, а парадное платье по такой погоде очень скоро превратилось бы в лохмотья.

И я проявил малодушие, не приказал Микаэлю выкинуть из головы его затею и собираться, а вместо этого уселся на лавку и черпанул кружкой из очередного бочонка грюйта.

— Магистр! — подошел ко мне зябко ежившийся Уве. — Магистр! А если нас здесь застанут? Как мы все это объясним?

Школяр обвел рукой общий зал, привлекая мое внимание к разломанной мебели, кровавым потекам на полу и столу с телом хозяина, но я лишь похлопал ладонью по выложенному на лавку пистолю.

— Мы не будем ничего никому объяснять, Уве. Мы будем задавать вопросы. Нас не первых пытались здесь прикончить, люди пропадали и раньше. Так неужели никто ничего не заподозрил?

— Место глухое, — напомнил слуга.

— Тогда и волноваться не о чем. Никто здесь не появится, — усмехнулся я и глотнул травяного пива.

Школяр передернул плечами и принялся следить за манипуляциями маэстро Салазара, который после ополовиненного бочонка грюйта был до омерзения бодр и полон сил.

— Марта! — рявкнул бретер, избавив покойника от одежды. — Воду тащи!

Ведьма тут же вынесла с кухни немалых размеров деревянное ведро. Сильно кренясь набок, она подтащила его к столу и грохнула на пол. Микаэль раздраженно шикнул на девчонку и принялся перебирать выложенные на подоконник ножи, оценивать их форму и проверять заточку.

— Магистр, это действительно необходимо? Разве нельзя проявить уважение к останкам? — шепнул мне Уве, но маэстро Салазар услышал его и воздел указательный палец к потолку.

Уве от этой сентенции явственно передернуло, да и я поморщился, но совсем по другой причине.

— Микаэль! Пощади, прошу! У меня челюсти от пафоса свело!

Маэстро Салазар лишь сплюнул под ноги, а после закатал рукава сорочки и надел фартук, который хозяева использовали при забое скота. Для начала он срезал скальп, после вооружился деревянной киянкой и стамеской, склонился над головой мертвеца и приказал Марте:

— Смотри!

Уве тоже подступил поближе, а стоило только Микаэлю несколькими уверенными ударами вскрыть череп, тотчас позеленел и стремглав выскочил во двор. Марта еще больше обыкновения побледнела, но присутствия духа не потеряла и продолжила следить за манипуляциями наставника. Меня подробности анатомического строения головного мозга нисколько не интересовали, так что я вышел на крыльцо и велел школяру брать лопату и копать яму на задворках постоялого двора.

— Зачем? — удивился тот.

— Ведьму похороним.

— Но там же не разобрать, где чьи кости! — указал слуга на пепелище.

— Так и закопай все! — отрезал я и сходил до нужника, а когда вернулся в дом, Микаэль уже вспорол брюшину покойника и что-то втолковывал Марте, которая внимала каждому слову маэстро и следила за его манипуляциями во все глаза.

Бретер увлеченно рассказывал о внутреннем устройстве человека, местоположении почек, печени и соседствующих с ними органов. Я с сомнением посмотрел на бочонок с грюйтом, подумал-подумал и пить не стал, вместо этого обыскал хозяйские комнаты. Денег много не нашел, да и в целом ничего интересного не попалось, лишь в одном из чуланов обнаружилось изрядное количество ношеной одежды и обуви. Принадлежала она людям разного сложения, встречалось и детское платье.

Узнав об этом, Микаэль ничего не сказал, но его движения, когда он начал вскрывать грудную клетку, приобрели излишнюю резкость. Оно и понятно: детоубийц не любит никто. Сам маэстро не переступил через эту черту даже в состоянии помраченного сознания.

После грудной клетки пришла очередь конечностей, а уже ближе к полудню с телом хозяина постоялого двора было покончено окончательно. То, что от него осталось, уложили на простыню, отволокли за дом и скинули в выкопанную Уве могилку. Микаэль после этого долго и тщательно отмывал руки, затем выпил первую с начала вскрытия кружку и с наслаждением потянулся, разминая затекшую спину.

— Надо бы заморить червячка, — выдал он дельную мысль, и я кивнул.

— Надо.

Мясо с ледника мы брать побрезговали и выловили из заводи с полдюжины форелей. Марта сноровисто выпотрошила их, пару рыбин поменьше пустила на уху, остальных запекла. Так и пообедали.

Дальше до самого вечера Марта под присмотром маэстро Салазара препарировала племянника хозяина, а бретер указывал ей на отличия в строении двух тел, объяснял, где проходят крупнейшие артерии и куда и под каким углом следует воткнуть нож, чтобы гарантированно их зацепить. Дополнительно остановился на нервных узлах, сухожилиях и суставах, в первую очередь делая акцент на способах их повреждения и последствиях оного. Прошелся он исключительно по вершкам, и все же познания бретера в строении человеческого тела вызвали завистливое уважение, а по опыту в умерщвлении себе подобных маэстро Салазар и вовсе мог перещеголять любого палача. Лично я почерпнул для себя много нового, да и Уве, хоть и боролся с приступами тошноты, уходить на улицу не спешил. О Марте и говорить было нечего, у ведьмы буквально горели глаза. Помимо всего прочего Микаэль еще и объяснял, что должен делать лекарь в том или ином случае, чтобы сохранить раненому жизнь. В подробности он особо не вдавался, и даже так ведьма смогла существенно расширить свои познания в исцелении.

Мориц Прантл меня самым бессовестным образом обманул. О своем обещании не говорить за едой о делах он благополучно позабыл и превратил трапезу в полноценный инструктаж, не став вдаваться лишь в самые омерзительные подробности, дабы окончательно не испортить аппетит. Впрочем, после пяти лет службы во Вселенской комиссии мне к подобным застольным беседам было не привыкать, и я только кивал да налегал на еду. Чесночный суп оказался выше всяких похвал, жареные караси и фаршированная щука повару также определенным образом удались, впрочем, как и сырный пирог. А еще — вино. Столь приличного вина не доводилось пробовать уже давно. Рыбака мое молчаливое участие целиком и полностью устраивало. Ему позарез требовалось выговориться; в очень уж неприятную ситуацию довелось угодить.

Девушки начали пропадать в последний месяц прошлого года. Для столь крупного, как Риер, города — обычное дело, вот только исчезали не уличные побирушки и малолетние бродяжки, а девицы из приличных семей. И если поначалу пропавшие числились беглянками, то аккурат на следующий день после Йоля в одном из глухих переулков стражники наткнулись на телегу с тремя укрытыми дерюгой телами. Убийца намеревался вывезти их из города, но подвела некстати сломавшаяся ось. Спешные розыски ничего не дали, удалось лишь отыскать заброшенную купальню с ванной, испачканной потеками засохшей крови.

— На месяц все затихло, — подытожил эту печальную историю Рыбак и покачал головой, — но повторилось в следующее полнолуние. Вновь пропали три девицы, после на одной из помоек нашли их обескровленные тела.

— А место проведения ритуала? — отвлекся я от пирога.

— Неизвестно, — поморщился Мориц Прантл. — Тут и тела не всякий раз находили, но девицы пропадают регулярно, обычно в седмицу перед полнолунием.

— И до сих пор никаких подвижек?

Рыбак покачал головой:

— Поначалу этим делом занимались каноники епископа и охотники за головами маркграфа, а месяц назад сеньора Белладонна распорядилась открыть следствие, хоть ничто не указывало на причастность к похищениям и убийствам наших подопечных. Какая муха ее укусила — непонятно.

— А потом Адалинда упорхнула из города, бросив все на тебя, — понимающе улыбнулся я, но сразу сообразил, что концы с концами не сходятся. И точно — Мориц Прантл отрицательно покачал головой.

— Нет, Филипп, поиск похитителя не моя головная боль.

— Тогда к чему весь этот рассказ? И каким ветром тебя вообще занесло в Риер?!

— Беда не приходит одна, — лишь развел руками магистр.

— Понятней не стало, — сухо заметил я.

Рыбак негромко и не слишком весело рассмеялся.

— На день Обретения веры в городе случилось ритуальное убийство. Судя по всему, дело рук солнцепоклонников, — пояснил он причину своего пребывания в городе. — И даром что осквернена была часовенка на окраине, епископ взбеленился и потребовал отыскать святотатцев. — Мориц поковырял в зубах зубочисткой и кисло улыбнулся. — Взбеленился — да, на редкость подходящее случаю определение.

Мой собеседник самым откровенным образом намекал на прозвище Адалинды, и я сделал вполне логичное в этой ситуации предположение:

— Наши коллеги не раскрыли дело по горячим следам, поэтому для ведения следствия прислали человека со стороны?

— Именно! Я здесь по личному распоряжению канцлера! — подтвердил эту догадку магистр, нацелив на меня указательный палец с неровно обстриженным ногтем. — И как прикажешь разбираться в этом бардаке? К моему приезду все следы, фигурально выражаясь, остыли, а местные коллеги не скажут даже, который час! Сеть осведомителей недоступна, приходится буквально выцарапывать нужные сведения и несколько раз их перепроверять! А Сурьма убеждена, что убийство было лишь началом кровавого ритуала и повторного жертвоприношения стоит ожидать со дня на день!

— Это все понятно, но какое тебе дело до похищений?!

— Какое мне дело?! О, Филипп! Мне всего лишь поручили провести ревизию… — Рыбак с отвращением произнес это слово, словно выплюнул его, — действий, предпринятых коллегами по раскрытию похищений горожанок! Ревизию, Филипп! Сеньора Белладонна, будь она неладна, взялась вести это дело по собственной инициативе, а теперь надо дать оценку следствию! И попутно искать солнцепоклонников, осквернивших часовню!

— Мои соболезнования.

— Послушай, Филипп, все не так плохо, как выглядит на первый взгляд. Я не прошу заниматься поисками похитителя — это дело местного отделения, просто… возьми на себя ревизию.

«Прими удар на себя», — стоило бы сказать магистру, но я не стал корить его желанием переложить ответственность на чужие плечи и уточнил:

— А эти твои солнцепоклонники? Никак нельзя спихнуть их розыски на людей епископа? Все же осквернена церковь…

Мориц Прантл отпил вина и скривился.

— Как говорят у нас в Клиане, дохлый номер. Нет, церковники тоже роют землю, но улики указывают на то, что ритуал провел кто-то из наших подопечных. Да ты и сам все поймешь с первого взгляда.

Меньше всего мне хотелось вникать в детали следствия, поэтому я выдвинул стул из-за стола и решительно поднялся на ноги.

— Рад бы оказать содействие, Мориц, только не думаю, что меня отрядят тебе в помощь.

— Я об этом и не просил, — поморщился Рыбак. — Тут нужен независимый… ревизор. Я бы давно спихнул эту обязанность на Блондина, но тот наотрез отказался заниматься чем-либо кроме розыска и задержания конкретных лиц, да и толку от такой рокировки будет, откровенно говоря, немного. Другое дело — ты…

Я нисколько не хотел примерять на себя роль приезжего ревизора, который строит карьеру на выявлении чужих ошибок, но заявить об этом не успел. Прибежал взмыленный помощник Рыбака.

— Вот, магистр! — выложил он на стол исписанный мелким четким почерком лист бумаги, в нижней части которого алела печать риерского отделения Вселенской комиссии.

Мориц Прантл тут же сграбастал его, пробежался по диагонали глазами и выпустил из легких воздух со столь откровенным облегчением, что мне как-то враз стало не по себе.

— Поздравляю с назначением на дело, магистр! — официальным тоном объявил Рыбак, поднялся на ноги и протянул мне листок.

Я без всякой охоты принял его и едва удержался от досадливой гримасы. Мало того что полученное по эфирному каналу послание оказалось заверено с соблюдением всех необходимых формальностей, так еще назначил меня ответственным за ведение проверки не кто-нибудь, а лично вице-канцлер Герберт вон Бальгон. Вот же злопамятный тип!

Теоретически, располагая переданным на словах приказом канцлера незамедлительно прибыть в столицу, я имел возможность не подчиниться приказу Гепарда, но усомнился, стоит ли идти на очередное обострение отношений, и с ходу рвать предписание не стал, вместо этого внимательно вчитался в его текст.

Провести надлежащую проверку… Ускорить следственные действия… Ага, вот оно: дать заключение о соответствии занимаемой должности магистра-управляющего Адалинды цу Лидорф!

— О чем задумался, Филипп? — насторожился Рыбак.

О чем я задумался? Ангелы небесные! Да о чем тут можно было думать?! Сам того не подозревая, Гепард вручил мне превосходный рычаг давления на сеньору Белладонну! Если прежде я мог лишь просить маркизу об откровенности, то теперь имел возможность действовать с позиции силы, ведь правильно составленный доклад станет железным основанием для отставки. К тому же в документе я вновь именовался магистром-расследующим. Ну да иначе и быть не могло: все магистры-надзирающие были приписаны к конкретным отделениям и на чужой территории действовать не могли.

— Твоя взяла, Мориц! — обратился я к коллеге. — Я возьму проверку на себя, но попрошу об ответной услуге.

Магистр не удержался от скептической улыбочки, и я не преминул ее стереть, для пущей убедительности небрежно помахав зажатым в руке листком.

— Ты же понимаешь, что есть добрая дюжина веских причин отвертеться от этого поручения?

Мориц Прантл нахмурился и спросил:

— Чем могу быть полезен?

— У меня сейчас два слуги, возьми одного в свою команду.

— На́ тебе, боже, что нам негоже? — с неприличной прямотой ухмыльнулся Рыбак.

Я покачал головой.

— Уве Толен — ритуалист, бакалавр тайных искусств и младший клерк Вселенской комиссии. Он уже ассистировал мне в следственных мероприятиях.

— Почему тогда хочешь избавиться именно от него?

— Второй — истинный.

— О-о-о! — понимающе выдохнул Рыбак и протянул пухлую ладонь. — Хорошо! Я возьму твоего человека, Филипп, но только после завершения ревизии.

Встречное условие меня всецело устроило, мы скрепили сделку рукопожатием. После Мориц порылся в лежавших на краю стола бумагах и вручил первоначальное распоряжение о проведении внутренней проверки, подписанное все тем же Гепардом.

— Остановишься здесь? — спросил Рыбак. — Мы выкупили все комнаты, так что проживание и питание — за казенный счет.

Отказаться мне и в голову не пришло; я перегнулся через перила, окликнул Уве и велел ему договориться о проживании с хозяином, а после позаботиться о вещах.

— Ты сейчас не слишком занят? — спросил вдруг Рыбак. — Может, взглянешь на реконструкцию места преступления, вдруг что-то заметишь свежим взглядом?

— Реконструкция — это как? — не понял я. — Вы труп на ледник поместили?

— Если бы! — с нескрываемым разочарованием вздохнул Мориц Прантл и потянул меня к одной из дверей. — Идем!

— А где Ворон? — спросил я, направляясь вслед за коллегой.

— Увы, случай не по его части, — вздохнул Рыбак, который обычно работал с одним и тем же магистром-экспертом.

Герхард Шварц обладал столь обширными познаниями в запретных ритуалах, какими только мог обладать человек, не практикующий их сам. И — некомпетентен? Очень странно.

Мориц тем временем отпер одну из дверей и распахнул ее, позволяя пройти внутрь. Все стены небольшой комнатушки оказались завешаны холстиной, лежала она и на полу. Кто-то из подручных Рыбака не поленился перенести на ткань затейливые символы и скачущие буквы непонятных надписей, а центральное место занимало изображение тела; одна рука была прижата к боку, другая вытянута и указывала на рисунок, в котором угадывалось до предела стилизованное солнце. Чуть выше намалевали странную безголовую птицу с раскинутыми крыльями и куцым намеком на хвост.

— Жертве вскрыли грудину и череп, — пояснил Мориц. — Сердце поместили в одну чашу, мозг — в другую. Кровью там все было залито, будто на бойне.

— Да уж представляю, — хмыкнул я, осматриваясь.

— Понимаешь теперь, почему это дело именно по нашей части?

Я кивнул. Надписи на староимперском ясно свидетельствовали, что ритуал проводил человек, получивший классическое образование.

— Судя по характеру разрезов, — продолжил Рыбак, — сделал их человек опытный.

— Мясник, охотник, хирург, школяр-медик, — перечислил я, осматривая нанесенные на холстину рисунки.

Художник наверняка что-то упустил, когда срисовывал место преступления: надписи и символы не просто не складывались в единую схему, они даже не содержали необходимых для обращения к запределью формул — ни инициирующих, ни защитных!

Мориц заметил мое удивление и хохотнул, потирая руки.

— Сообразил наконец?

Я еще раз пробежался взглядом по загадочным надписям, непонятным закорючкам и донельзя упрощенным рисункам, оценил положение тела по отношению к солярному символу на стене и сказал:

— Это ведь не магический ритуал?

— Нет! — с каким-то даже истеричным восторгом подтвердил Рыбак. — Классический случай ритуального жертвоприношения во славу солнца! Сурьма уверена, что это часть так называемой «малой восходящей дуги», которая берет начало на рассвете весеннего равноденствия и заканчивается в полдень летнего солнцестояния. Должно быть еще как минимум одно убийство на середине отрезка, то есть со дня на день.

— Удачи с поиском язычников, Мориц, — пожелал я напоследок и вышел за дверь.

У меня своих проблем хватало, чтобы принимать близко к сердцу чужие.

Близко к сердцу?

Вспомнилось изображение распростертой на полу фигуры с разрезом на груди, и меня передернуло. Вот ведь к слову пришлось…

Когда я спустился на первый этаж, Уве уже договорился с хозяином о выделении нашей компании двух комнат и на пару с Мартой перетащил в них все пожитки.

— Микаэль не возвращался? — спросил я, оглядев зал.

Школяр и ведьма синхронно покачали головами, как видно, нисколько не сомневаясь, что маэстро Салазар сегодня если и явится, то глубоко за полночь, а то и вовсе загуляет до утра. Я хмыкнул и подошел к сидевшему в одиночестве за угловым столом подмастерью Блондина.

— Эберт, не подскажешь, где искать Франсуа?

Молодой человек взглянул на меня с нескрываемым сомнением, но все же, пусть и после вполне явственной паузы, соизволил ответить:

— Начните с Заводи, магистр. Поспрашивайте в игорных домах.

— Даже так? — удивился я, поскольку прежде де Риш никогда особого интереса к азартным играм не проявлял.

Эберт кивнул и вернулся к чтению. Я не стал больше ему докучать, отошел к давившемуся сухим кашлем Уве и достал монету в десять крейцеров.

— Устрой коня на конюшне и выпей с коллегами, заведи знакомства, — приказал школяру и кивком указал Марте на выход: — Ты со мной.

Мы вышли на улицу и забрались в седла; жеребца Микаэля я повел за собой на поводу.

Заводью именовался район у водяной мельницы. Округа там была не самой респектабельной, но и не совсем пропащей, так что пистоли я оставил в саквояже. Ограничился шпагой и кинжалом, да еще не стал расставаться с изрядно опостылевшей за последнее время кольчугой.

Когда на смену брусчатке пришел дощатый настил мостовой, а каменные особняки уступили место деревянным постройкам, Марта с некоторой даже брезгливостью оглядела улицу и спросила:

— И как ты собираешься отыскать здесь своего пьянчугу?

— Легко, — ответил я, крутанул левой рукой, перехватывая четки, и принялся пропускать меж пальцев бусины в поисках нужной. А вот и она…

В словах ведьмы имелся определенный резон: игорных домов, трактиров, борделей и совсем уж неказистых притонов в Заводи имелось превеликое множество. На углах к прохожим клеились уличные девки, их более преуспевающие товарки высматривали клиентов из окон, без малейшего стеснения выставляя напоказ едва прикрытые лифами, а то и вовсе обнаженные груди. Тут же отирали стены хмурого вида молодчики, подпирали дверные косяки вышибалы, носились пацаны и переходили из одного заведения в другое ватаги подвыпивших школяров. Хватало и более приличной публики, да и лоточники своим присутствием район не обделяли.

Мы проехали одну улицу, вывернули к мельнице с размеренно крутившимся водяным колесом и, срезав путь по глухому переулку, оставили набережную в стороне. Там-то зажатая меж пальцев янтарная бусина и потянула к заведению, на фасаде которого красовалась статуя крылатого ангела с отбитой левой рукой. Отголоски эфирного тела маэстро Салазара доносились именно оттуда.

— Приехали! — объявил я и сказал Марте: — Присмотри за лошадьми, а будут приставать…

— Иди! Разберусь, — отмахнулась девчонка.

Я спрыгнул с седла, с нескрываемым сомнением окинул взглядом худенькую и нескладную фигурку ведьмы, но взывать к ее благоразумию не стал и по чавкавшим грязью доскам направился к высокому крыльцу игорного дома. У входа скучал мордоворот с ломаным-переломаным носом, я вложил в его мясистую ладонь серебряный грош и попросил:

— Присмотри, чтобы мальца не обидели.

— У нас не шалят! — с возмущением пробасил в ответ вышибала, но от монеты отказаться и не подумал.

Я вошел в общий зал и сразу услышал ругань Микаэля. Тот сидел ко мне спиной, угрюмо глядел в карты и сыпал проклятиями, перемежая их затейливыми оборотами на родном языке. Монет перед ним на столе валялось не так уж и много, да и у остальных игроков дела шли не лучшим образом, а вот Блондин преуспевал. Перехватив мой взгляд, магистр медленно смежил веки, давая понять, что ситуация под контролем.

Встав за Микаэлем, я заглянул в его карты. На руках у того были туз пентаклей, рыцарь и десятка жезлов, семерка чаш и тройка мечей, но, несмотря на дурной расклад, маэстро Салазар уверенно повышал ставки и заставлял кидать монеты в банк остальных. Стало ясно, что на пару с Блондином они намерены обобрать простаков до нитки. Я не стал портить им игру и вышел на крыльцо. Марта подрезала ногти ножом, но при моем появлении от сего увлекательного занятия отвлеклась и кивком указала на угол соседнего дома. Я как бы невзначай оглянулся и сразу приметил невысокого усатого сеньора в широкополой шляпе и коротком плаще, из-под полы которого выглядывали ножны. Бретер увлеченно поедал насаженную на деревянную шпажку сардельку и старательно не смотрел в нашу сторону.

Даже так? Я взобрался в седло и распахнул собственный плащ, дабы иметь возможность без заминок обнажить оружие, но тут на улицу вывалился разъяренный маэстро Салазар.

— Ублюдки! — гаркнул он в дверь, прежде чем с грохотом захлопнуть ее за собой, сбежал на мостовую и решительно потопал прочь.

Марта с удивлением уставилась на меня, я лишь покачал головой и направил лошадку за помощником, при этом продолжая наблюдать за подозрительным бретером. Тот проводил взглядом разъяренного Микаэля и вновь принялся коситься в сторону игорного дома. На его крыльце как раз появился Франсуа де Риш.

— Сам ублюдок! Неудачник! — крикнул он вдогонку Салазару, нетвердой походкой спустился на мостовую и принялся возиться с завязками штанов, но мочиться на всеобщем обозрении все же не стал и скрылся в глухом проулке.

Вслед за магистром игорный дом покинул неприметный паренек с всклокоченными волосами, огляделся по сторонам и кивнул бретеру. Тот моментально выкинул недоеденную сосиску, вытер о плащ жирные пальцы и, на ходу натягивая перчатки, перебежал через дорогу, чтобы миг спустя исчезнуть с приятелем в проходе между домами.

Нагнав Микаэля, я бросил ему поводья жеребца, а сам оглянулся, ожидая развязки. Та не заставила себя ждать: едва ли минула минута, прежде чем вернувшийся на улицу Блондин двинулся прямиком к нам, безмятежно насвистывая себе под нос.

— В расчете! — протянул он руку Микаэлю.

Маэстро Салазар молча перегнулся в седле и ответил на рукопожатие.

— Туфля в крови, — предупредила Марта, заметив бурое пятно на темной коже.

Франсуа де Риш посмотрел на ноги, улыбнулся и, отсалютовав нам на прощанье, зашагал по улице.

Милый светлый человек. Закоренелый убийца.

— И что это было? — спросил я у Микаэля.

— Двое ухарей взялись резать игроков, вот местные воротилы и подрядили Блондина решить эту проблему.

— А тебе какой резон было комедию ломать? Когда успел ему задолжать?

Вместо ответа маэстро Салазар вытащил из ножен на боку новую дагу.

— Он свою с хорошей скидкой уступил, — пояснил бретер, что-то нажал, и от клинка отделились стальные боковые усы, предназначенные для захвата вражеской шпаги. — Подленькая штука. Оружейники Золотого Серпа горазды на такие хитрости.

— И насколько это… полезное приобретение? — уточнил я, не скрывая скептицизма.

— Лишним не будет, — ответил Микаэль, сложил клинок и спрятал его в ножны. — Не будет, не будет, точно говорю.

— Тебе видней, — отмахнулся я и направил лошадь к набережной.

Утром я разнообразия ради позавтракал пшенной кашей, щедро сдобренной кусочками сушеных яблок. Рыбак встал ни свет ни заря и еще затемно увел своих людей на поиски свихнувшегося солнцепоклонника, хоть никаких особенных зацепок за вчерашний день у него так и не появилось. Уверенность Сурьмы, что следующее убийство состоится на рассвете, делу помогала… мало.

— Что меня угнетает больше всего, так это неопределенность, — пожаловался Мориц Прантл, прежде чем отправиться на охоту. — С чернокнижниками все предельно просто. Определяешь ритуал, понимаешь его правила. В магии самодеятельность недопустима, шаг вправо, шаг влево — смерть. По сути, ты заранее имеешь представление о следующем ходе преступника. А с религиозными фанатиками сущая маета. Никогда нельзя сказать наперед, в какую из ересей эти недоумки уверовали, что себе вообразили и как станут действовать. Они вполне могут пойти наперекор незыблемым правилам духовных предшественников. Небеса милосердные! Да они об этих правилах могут и не подозревать!

Я лишь сочувственно похлопал коллегу по плечу, утешить его мне было нечем. Да и недосуг. Так вот и получилось, что завтракали мы в гордом одиночестве за единственным накрытым столом; больше в общем зале таверны никого не было. Тем сильней оказалось удивление, когда Уве сообщил, что меня желает видеть некая сеньора.

Поначалу мелькнула мысль об Адалинде, но Уве знал маркизу в лицо, да и та отродясь не страдала столь извращенной стеснительностью; сеньора Белладонна уж точно не стала бы скромно стоять за дверью, дожидаясь разрешения войти. Ангелы небесные! Она попросту вызвала бы меня к себе!

Так что я разочарованно вздохнул и махнул рукой:

— Зови!

Посетительница оказалась горожанкой средних лет в черном платье, изрядно потрепанном, и столь же мрачном чепце. Заплаканное лицо чем-то неуловимо напоминало крысиную мордочку, покрасневшие глаза припухли от слез, да и беспрестанное вытирание платочком на пользу им точно не шло. А вот нос и щеки порозовели, судя по явственному запаху перегара, не столько из-за плача, сколько по причине злоупотребления выпивкой.

— Магистр вон Черен? — Горожанка подошла к столу и завертела головой, переводя взгляд с меня на маэстро Салазара и обратно.

— Слушаю.

— Магистр, умоляю: отыщите мою девочку! — выпалила просительница, падая на колени. — Сестрицу с мужем черная хворь сгубила, так я их дитятко в свой дом взяла, к делу пристроила. Как родная она мне стала, да только пропала! Пропала моя девочка!

Я выставил перед собой руку, желая прервать бессвязное словоизлияние, а после и вовсе хлопнул ладонью по столу.

— Уважаемая! Боюсь, вас ввели в заблуждение. Я не веду никакого следствия. И поднимитесь уже. Поднимитесь!

Горожанка начала вставать с пола, не удержалась на ногах, без сил упала на свободный стул и заплакала.

— Но как же так? — возопила она, размазывая по щекам слезы. — Мне ведь сказали… Мне сказали!

— Кто и что вам сказал? — потребовал я объяснений, понемногу начиная закипать.

— Я в ратушу пошла, а охранник и говорит: важный сеньор в город приехал, тебе к нему надо. Он теперь за следствие отвечает и мигом всем хвосты накрутит, если слушать не станут!

Я только хмыкнул, сообразив, что один из свидетелей нашего разговора с вон Аухмейном не удержал язык за зубами, а людская молва мигом подхватила его сплетню и переврала до полной неузнаваемости. И вот уже я назначен ответственным за поиск пропавших девиц!

— Подопечная ваша когда пропала? — вступил в разговор маэстро Салазар, позволяя мне собраться с мыслями.

— В прошлом месяце, — ответила просительница и принялась тереть платочком красные глаза.

Мы с Микаэлем уныло переглянулись, поскольку не понаслышке знали, чем чреваты попытки дать ход жалобам на бездействие городских властей. Только позволь втянуть себя в склоку — моргнуть не успеешь, как окажешься крайним.

— Ну а теперь что стряслось? — нехотя уточнил я. — Месяц же прошел?

— Так вспомнила я! — выпалила горожанка. — Сначала все как в тумане было, а сегодня ночью будто морок развеялся и пелена с глаз спала! Вспомнила я, с кем деточка ушла, а меня и слушать никто не хочет, только смеются втихомолку!

Микаэль незаметно покачал головой, давая понять, что тетка попросту свихнулась от горя, а вот я заинтересовался. Чтобы свидетель через месяц вспомнил что-то путевое, такого в моей практике еще не случалось, вот и коллеги от новых показаний точно отмахнутся, им и в голову не придет оформить их документально. А это прямое нарушение порядка ведения следствия.

Некрасиво с моей стороны? Ну-ну…

— Уве! — окликнул я стоявшего поодаль школяра, который усиленно делал вид, будто нисколько не прислушивается к разговору. — На тебе протокол! И найди старые показания фрау…

— Ланге, — подсказала просительница. — Анна Ланге, вдова.

Уве убежал наверх за бумагой и писчими принадлежностями, а я присмотрелся к нашей гостье, жестом подозвал Марту, притянул ее к себе и произнес на ухо:

— Принеси стакан вина, только водой хорошенько разбавь.

Маэстро Салазар при этих словах одобрительно хмыкнул; он не хуже моего видел, что просительница просто изнемогает от желания промочить горло. Ей с трудом удавалось сдерживать тремор пальцев, глотание не приносило облегчения, а сухой язык нисколько не увлажнял потрескавшихся губ.

К тому времени когда вернулся Уве, посетительница уже ополовинила стакан, лишь чудом не расплескав вино при первом глотке, и обрела некоторую уверенность. По крайней мере, излагать свою историю она начала без заминок и запинок.

— Мы в тот день на рынок у Белых ворот пошли. Собирались туда прямо с утра заглянуть, хотели рыбы свежей купить, да немного припозднились. — Горожанка смущенно потупилась и стиснула стакан в ладонях, словно тот мог испариться. — Толкотня там была ужасная. В ней я кровиночку свою и потеряла. Да только все не так было, как мне помнилось! Ведьма к нам подошла! Она и доченьку увела.

— Что за ведьма? — уточнил я, бегло просматривая первоначальную версию показания. — Подробнее! Как выглядела, что сказала…

— Сарцианка старая, вся седая, лицо как печеное яблоко! — быстро выпалила горожанка. — Глянула на меня мертвым глазом, как в душу заглянула! Сказала, что девицу невинную себе в помощь ищет, платить хорошо пообещала и мастерству научить. А я стояла и слушала, ни слова вымолвить не могла, будто околдовали. Старуха пару талеров в руку вложила и девочку увела. А я… я и не помнила ничего до вчерашнего дня! Да и сейчас словно сон, словно не со мной это все происходило. Не средь бела дня на глазах у всего честного народа, не наяву!

Просительница вновь пустила слезу, промокнула платочком глаза и осушила стакан.

— Сглазила ведьма меня! Околдовала!

Я кивнул и спросил:

— Мертвый глаз — это как?

— Белый весь, неживой!

— С бельмом?

— Мертвый!

Уве перестал скрипеть пером, и я без особой надежды услышать что-нибудь стоящее поинтересовался:

— Еще что-нибудь о ведьме помнишь?

— Из городских она, — уверенно заявила просительница. — В темном платье была, и платок не цветастый, как у бродячих сарциан. И серег в ушах не было. Точно помню!

Я задал еще пару не имевших особого значения вопросов, затем попросил Уве отвести фрау в отделение Вселенской комиссии, а по итогам беседы с клерками снова опросить и дополнить протокол.

— А зачем это? — заволновалась горожанка. — Я все как на духу рассказала, ничего не придумала!

— Уважаемая! — растянул я губы в некоем подобии улыбки. — Это все сущие формальности. Просто сделайте, как я прошу!

Тетка истово закивала и позволила Уве взять себя под руку и увести от стола.

— И что думаешь? — обратился я после этого к Микаэлю.

— Выдумка от первого и до последнего слова, — безапелляционно заявил тот. — Филипп, ты ее видел! Такая родную дочь продаст, не то что племянницу! Не было никакой ведьмы, наверняка сваха девчонку купила для богатенького любителя дев помладше. И заплатили ей не два талера, а куда больше. За месяц все деньги на вино ушли, вот и решила не мытьем, так катаньем заработать на выпивку!

Я кивнул, поскольку выводы маэстро Салазара в немалой степени перекликались с моими собственными предположениями на этот счет, а вот Марта возмущенно фыркнула.

— Ты во всем одну только грязь видишь! Не об уличной девке речь идет, о невинной девице! — укорила она бретера.

— Подчас невинности цена — бокал игристого вина; у дев, что поскромнее, — два, — изрек Микаэль, подмигнул Марте и с многозначительной улыбкой заключил: — А кто-то даст и задарма!

На бледно-белых щеках и скулах ведьмы моментально разгорелся румянец.

— Это совсем другое! — упрямо заявила она.

— Ты об этом случае или о своем собственном? — с нескрываемой ехидцей уточнил маэстро Салазар, и рука девчонки скользнула под камзол, как видно поближе к ножу.

— Угомонитесь! — прервал я разгоравшуюся свару, и Марта насупилась, а вот маэстро Салазар с победным видом пригладил усы.

Как дети малые, право слово!

— Она боялась, — сказала вдруг ведьма. — Я чувствовала ее страх, выпивка не смогла его заглушить.

— Продала племянницу, а теперь боится, как бы правда не всплыла, — пожал плечами маэстро Салазар. — Нет, со временем ментальные чары ослабевают, конечно, только это не наш случай, точно тебе говорю.

— Вот что, Микаэль, — решил я все же проверить эту историю, — отправляйся-ка ты в ратушу, наведи справки и об этой вдове, и о седой сарцианке с бельмом на глазу. Если она из местных, ее должны знать. Заодно с кем-нибудь из ночной и дневной стражи потолкуй. Узнай, может, девицы и раньше пропадали. Ну ты в курсе, как это бывает: решили, что дуреха с ухажером сбежала или в бродячего торговца влюбилась, и хода делу давать не стали. Или вдруг тела находили подходящие под наш случай. Такое тоже может быть.

— Наш случай? — поморщился бретер. — Это уже наш случай? Серьезно?

— Хорошо бы утереть местным нос, — недобро усмехнулся я. — Да и в любом случае я не собираюсь уезжать из Риера, не поговорив с Адалиндой.

Маэстро Салазар поморщился и ворчливо пробормотал:

— Вот и надо маркизу искать, а не ведьму!

— Ничего не мешает тебе заодно навести справки и о сеньоре Белладонне. Держи нос по ветру, — посоветовал я.

— А рыночные жулики? — припомнил Микаэль мое вчерашнее распоряжение.

Я на миг задумался, затем решил:

— Сам на рынках покручусь. Может, и о ведьме что узнаю.

— Ну смотри… — с некоторым сомнением протянул бретер, но отговаривать меня не стал. — Один только не ходи. Ее хоть возьми, — кивнул он на Марту. — Или Уве дождись.

— Хорошо. Встречаемся здесь в обед.

Микаэль поправил оружейный ремень и зашагал к выходу, я тоже в общем зале засиживаться не стал и поднялся к себе в комнату. Сегодня распогодилось, поднявшееся над крышами домов солнце ощутимо пригревало, и в плаще можно было запросто упреть. Пришлось оставить вместе с ним и оружие, да и магический жезл тоже не взял, поскольку с колдуном простецы точно откровенничать не станут. Взамен сунул в сапог стилет, просто на всякий случай.

На выходе из комнаты я столкнулся с Блондином, который только-только продрал глаза и, позевывая, шел на завтрак.

— Ренегат! — обрадовался он мне. — Скажи, как зовут твоего слугу с белыми волосами?

— Мартин, а что? — насторожился я.

— Из него выйдет толк. Я убийц вижу по глазам. Готов прямо сейчас поменять на бестолочь Эберта, но ты ведь не согласишься, так?

— Не соглашусь, — с улыбкой подтвердил я. — Но на будущее буду иметь в виду. Если вдруг не сумею удержать на коротком поводке сам, напомню тебе об этом разговоре.

— Вот и чудесно. Какие планы на сегодня?

— Пройдусь по городским рынкам.

— Составить компанию?

— Не думаю, что будут проблемы.

Франсуа хлопнул меня по плечу и настаивать на своем не стал. На первом этаже мы распрощались, я позвал за собой Марту и вышел на улицу.

— Не будем брать лошадей? — удивилась Марта.

— Так сходим, — покачал я головой, хоть обычно и не испытывал никакой тяги к пешим прогулкам. — Посмотрим, чем город дышит. А возникнет нужда — извозчику заплачу, домчит с ветерком.

Белыми именовались ворота, через которые мы въехали в Риер. Путь туда был неблизкий; время от времени я снимал шляпу и обмахивал лицо, а примерно на середине дороги не выдержал и позволил зазывавшему посетителей цирюльнику усадить себя на лавку, чтобы укоротить шевелюру и подровнять бороду.

С наступлением теплых дней городской воздух наполнился непередаваемыми миазмами самых разных зловоний, и если мне к подобным ароматам было не привыкать, то Марта страдальчески морщилась, шагая по усыпавшим мостовую конским яблокам. А уж когда на подходе к рынку стали попадаться наваленные в сточные канавы груды гниющих отходов, она и вовсе прикрыла нос платочком. Пришлось пригрозить девчонке пальцем: негоже слуге серьезного человека демонстрировать эдакую утонченность, циников с городского дна это могло подтолкнуть к совершенно неверным выводам на мой счет.

Рынок у Белых ворот оказался на редкость обширен, помимо привозимых в город из окрестных деревень продуктов торговали там своими изделиями и мастеровые. Несколько рядов занимали местные кожевники, рядом с ними расположились гончары, дальше шли прилавки с тканями и лавки с пушниной. Тут же точили ножи и прочий инструмент, чинили обувь и латали прохудившиеся кастрюли и котлы. Еще повсеместно готовили немудреную снедь и подогревали вино, а шустрые юнцы разносили их, предлагая и торговцам, и покупателям.

Последних хватало с избытком. Больше всего горожан привлекали продуктовые лавки, но собирались люди и у прилавков с прочими товарами. Столпотворение, шум, гам, крики зазывал. Какой-то бродяга живописал компании таких же оборванцев несметные сокровища, которые достанутся участникам очистительного похода после разгрома язычников. Парочка немолодых сарцианок предлагала погадать судьбу по линиям ладони и снять порчу, от них шарахались, будто от чумных. На небольших пятачках жуликоватого вида молодчики зазывали сыграть в карты и кости, в укромных уголках шла игра в орлянку, звенело серебро. Еще строили глазки почтенным бюргерам продажные девки, но пока что в силу раннего времени их немудреные уловки никого не привлекали. А вот один не слишком ловкий воришка внимание к себе привлек и получил по сопатке от едва не лишившегося кошеля пузатого дядьки. Ударил тот вполсилы, больше для острастки, но кровь так и брызнула. Чинно прохаживавшиеся меж рядов стражники поглядывали на все это безобразие сквозь пальцы, по-хозяйски брали с лотков пирожки да покрикивали на покупателей, чтобы те шустрее освобождали дорогу. Упитаны стражи порядка были сверх всякой меры.

С ходу в толпу я не полез и для начала заглянул в лавку менялы, избавился от сваамских фердингов и марок, после встал на высоком крыльце и принялся выискивать во всеобщем хаосе тех, с кем стоило завести знакомство и выспросить о сарцианской ведьме и трех бесследно пропавших на этом рынке девицах. Я высматривал нужного человека, а кто-то высматривал таких, как я. Меня высмотрели первым: пусть и убрал оба перстня в заправленный под нательную рубаху мешочек, но на общем фоне мое дорожное платье выглядело вопиюще дорогим, да и Марта в образе слуги была одета по местным меркам совсем небедно.

— Сеньора интересуют девочки? — обратился ко мне невесть откуда взявшийся прощелыга с зализанными назад рыжеватыми волосами, веснушками, приметным родимым пятном на левой щеке и смышлеными, откровенно жуликоватыми глазами. Поверх пыльной и мятой рубахи на нем был надет колет, ноги прикрывали короткие, свободного кроя штаны и тяжелые ботинки, слишком уж добротные для безденежного проходимца.

Я спустился с крыльца, смерил паренька внимательным взглядом и сказал:

— Меня интересует сарцианка.

— А-а-а! Так это вам в табор надо. Но там до вечера делать нечего, все веселье затемно начинается. Вы лучше наших девочек зацените, настоящие красотки!

— Мне нужна старая сарцианка.

— О, сеньор знает толк в извращениях! — расплылся в широкой улыбке пройдоха, без стеснения выставив на всеобщее обозрение неровные зубы, коих во рту обнаружилось куда меньше отпущенного Вседержителем количества. — Есть и в возрасте дамочки. Могу устроить встречу! Идемте!

— Нужна старая седая сарцианка с бельмом на глазу.

Прощелыга мигом скис и отступил на шаг назад, готовясь затеряться в толпе, но блеск возникшего в моей руке талера заставил его остановиться. Когда крупная серебряная монета завладела всем вниманием парня, Марта переместилась ему за спину, встав немного сбоку и сложила пальцы в замысловатую фигуру. Вмешиваться девчонке не пришлось, жулик присмотрелся ко мне и спросил:

— Зачем она вам, сеньор?

— Говорят, лучше гадалки в Риере не найти… — небрежно обронил я в ответ.

— Фи-и-и! — презрительно выдал мой собеседник. — Я настоящую гадалку знаю! Идемте провожу! Она и берет недорого.

Я покачал головой и зажал талер в кулаке.

— Мне нужна эта.

— Ну не знаю! — всплеснул руками пройдоха и запустил пальцы в зачесанные назад волосы, постоял так миг, затем покачал головой. — Нет, не подскажу, где эту искать. Видел ее на рынке несколько раз, но так, мельком.

К первому талеру присоединился второй.

— Сказал же: не знаю ее! — чуть ли не со слезами в голосе протянул жулик. — Местная она — это точно, одевается как городские сарциане, и бельмо на левом глазу есть, но где живет, хоть убейте, не ведаю. Святыми небесами клянусь!

Мне до клятв этого проходимца не было никакого дела, я потер один талер о другой и поинтересовался:

— Когда ее последний раз здесь видел?

— Вот вы спросили! — охнул проходимец и озадаченно поскреб затылок. — Давненько уже не появлялась. С месяц, наверное. Но если вам ничего не нужно, я пойду…

Расставаться с полновесным талером не хотелось, и все же я кинул одну из монет собеседнику; серебряный кругляш просто растворился в воздухе, до того ловко рыжий прощелыга его перехватил. Второй талер я вернул за обшлаг рукава камзола, взамен вытянул монету в двадцать крейцеров.

— Подумай! — проникновенно сказал я парню. — Подумай очень хорошенько, что может заставить меня сделать тебя чуть-чуть богаче?

Жулик закусил губу и нахмурил лоб, затем развел руками.

— Она служанка кого-то из благородных, зуб даю. Если гаданием и промышляет, то ради приработка.

— С чего взял?

— Видел ее как-то с девчонкой молодой. Хорошенькой! Таких богатые сеньоры любят в услужение принимать. Старуха как раз ее к карете вела. Герба не рассмотрел, там что-то серебряное было.

— Не брешешь? — насторожился я.

Святые небеса! Неужто вдова Ланге действительно навела нас на след похитителя? Вот это номер!

— Могилой матери клянусь!

Я вручил парню монету в треть талера, поколебался немного и решил о пропавших девицах вопросов не задавать, поскольку моя сшитая на скорую нитку история о поисках гадалки и без того не выдерживала никакой критики. О сарцианке следовало навести справки у ее соотечественниц, но гадалки уже успели затеряться в толпе, да еще жулик, прежде чем последовать их примеру, предупредил:

— Только в таборе спрашивать бесполезно, они от той старухи как от огня шарахались, плевали вслед и отводящие зло знаки делали. Вот потеха!

Сам того не желая, пройдоха подарил мне замечательнейшую наводку: сарциане из табора знали старуху, пусть даже та и была изгоем. Вот их и расспрошу.

Поймав заинтересованные взгляды двух громил, я демонстративно положил руку на рукоять кинжала и без лишней спешки покинул рыночную округу. Мордовороты увязались было следом, но отстали, стоило только свернуть на улочку, облюбованную золотых и серебряных дел мастерами. Присматривавшая там за порядком частная охрана подобную публику не жаловала.

— Что дальше? — нарушила молчание Марта, когда лавки с зарешеченными витринами остались позади и мы вывернули на оживленную набережную, где непрерывным потоком катили возы и телеги.

— Вернемся в таверну, видно будет, — ответил я и начал без лишних церемоний расталкивать шагавших навстречу горожан.

Казалось бы давно зажившее правое бедро, проткнутое дагой Ланзо, вновь разболелось, ногу стала колоть неприятная ломота, и я огляделся, высматривая извозчиков, но ни паланкинов, ни открытых колясок поблизости не обнаружилось. Разве что громыхали по брусчатке колесами ручные тележки да ехала в некотором отдалении парочка верховых. Но они, ясное дело, своих скакунов точно не уступят.

Ноющая боль в ноге отвлекала, именно из-за нее мне далеко не сразу удалось уловить дрожание четок святого Мартина, да те и сами дергали левое запястье как-то слишком уж неуверенно, с долгими паузами и перерывами. Пришлось стиснуть их в правой руке; тогда-то и стало ясно, что биением проявляется заточенная в янтарную бусину частичка эфирного тела. И это было воистину странно: из всех ныне живущих подобным образом я имел возможность отслеживать лишь Марту и Микаэля; ведьма шагала рядом, а присутствие маэстро Салазара ощущалось совершенно иным образом. Обожгла душу холодом мысль о выбравшихся из запределья живоглотах, но почти сразу энергетический рисунок сложился в единое целое с силуэтом одного из верховых, и узнаванием мелькнула шальная догадка.

Ангелы небесные! Да это же Рихард Колингерт — капитан лиловых жандармов и личный порученец статс-секретаря Кабинета бдительности барона аус Баргена! Я ведь захватил частичку его ауры при нашей последней встрече на постоялом дворе в Стожьене! Но ему что от меня нужно?!

Миг я колебался, затем обернулся и помахал преследователям, давая понять, что их присутствие больше не является для меня секретом.

— Кто это? — насторожилась Марта.

— Сгинь! — потребовал я, продолжая улыбаться. — Наблюдай со стороны и не вздумай вмешиваться. Если что-то пойдет не так, найдешь Микаэля. Скажешь ему: «Колингерт».

Ведьма хотела было возразить, но я завел левую руку за спину и показал ей кулак. Этого хватило, чтобы девчонка шагнула в сторону и затерялась среди прохожих. От моих преследователей ее маневр точно не укрылся, но заострять на нем внимание капитан лиловых жандармов не стал.

— Мое почтение, вон Черен! — поприветствовал меня высокий и стройный сеньор с благородным волевым лицом, вьющимися каштановыми волосами и короткой ухоженной бородкой, в которой пробивалась ранняя седина. — Остается лишь позавидовать вашей наблюдательности!

По причине теплой погоды Рихард был одет в костюм для верховой езды; шпага и кинжал оттягивали оружейный пояс совершенно открыто. А вот у его спутника под плащом помимо длинного клинка скрывался как минимум один пистоль. Рукоять выпирала через ткань предельно четко.

— Не стоит, сеньор капитан. Вы не слишком-то и скрывались. Чем обязан?

Сердце пропустило удар в ожидании ответа, а Рихард Колингерт благодушно улыбнулся и снисходительно покачал головой.

— Расслабьтесь, вон Черен! Барон склонен принять на веру ваш отчет о событиях в Регенмаре.

— Его милость ничего не принимает на веру, — парировал я.

— Поэтому я здесь. Занимаюсь проверкой кое-каких неочевидных моментов. Известно ли вам, что в Риере находится самая восточная миссия герхардианцев?

Я этого не знал и потому покачал головой. В душе вновь заворочалось притихшее было беспокойство.

— Ну так знайте, что восточней заходят только миссионеры и ловчие. — Капитан взглянул на меня уже без малейшего намека на улыбку. — Риер очень важен для добрых братьев, поэтому я здесь.

— И все же наша встреча неслучайна.

— Разумеется, нет! — рассмеялся Рихард. — Но предлагаю обсудить это в более спокойном месте.

— Возможно, там? — указал я на ближайшую таверну, решив взять инициативу с выбором питейного заведения на себя.

— Годится! — кивнул капитан.

У коновязи Рихард спешился и затянул поводья на бревне, а сопровождавший его рубака так и остался сидеть в седле. Марты нигде видно не было, но я и не выискивал девчонку взглядом, не желая слишком уж явственно вертеть головой по сторонам. Внутрь мы проходить не стали, велели половому тащить кувшин вина поприличней и заняли один из выставленных на улицу столов. Дорога здесь слегка изгибалась, и прохожие шли стороной, не мешая разговору.

— Начнем с того, что мы провели некоторые… изыскания, — в упор глянул на меня капитан лиловых жандармов, — и больше не сомневаемся в случайном характере вашей встречи с тем злополучным дилижансом.

Я лишь вежливо улыбнулся, напряженно ожидая продолжения. Слова собеседника меня нисколько не успокоили.

— Еще нам передали ваши соображения по поводу роли в недавних событиях ордена Герхарда-чудотворца. Эти умозаключения представляются вполне взвешенными и логичными, поскольку осведомители и раньше сообщали об интересе добрых братьев к трудам современников пророка, а изгнание ваших коллег из Сваами послужит укреплению позиций ордена во всех северных землях. Но! — Рихард Колингерт принял у полового кувшин, разлил по кружкам вино и заключил: — Одно лишь желание заполучить раритетное «Житие подвижника Доминика» никак не объясняет присутствие официала герхардианцев в том самом дилижансе.

Я отпил вина и кивнул. И в самом деле — не объясняет.

Зябким сквозняком забралась под камзол неуверенность, окончательно сделалось не по себе. Краешком глаза я уловил какое-то движение и невольно вздрогнул при виде ползшей по краю столешницы желто-черной осы. Рука сама собой опустила на нее кружку, и хруст дал понять, что это не призрачное видение, но самое обычное насекомое. И тогда словно лопнула натянутая струна. Напряжение отпустило, липкий мерзкий страх оставил и перестал отравлять сознание. Впрочем, наверняка таким образом сказалось выпитое вино.

Капитан лиловых жандармов никак не отреагировал на мою выходку, сделал глоток и спросил:

— Как думаете, тот официал мог быть связан с чернокнижником?

— В разговоре со мной де ла Вега упомянул, что занимается поиском раритетных книг. Якобы он намеревался получить у чернокнижника одну из них.

— Возможно, — кивнул Рихард. — Тогда вопрос в том, как официал герхардианцев вышел на душегуба раньше нас. Есть какие-то предположения на этот счет?

— Брат Стеффен? — привел я самое разумное объяснение осведомленности де ла Веги о планах чернокнижника.

— Возможно, — вновь произнес порученец барона аус Баргена, только на этот раз — с нескрываемой досадой. — Знаете, вон Черен, мы бы избежали множества никому не нужных проблем, произведи вы тогда арест.

Я только криво ухмыльнулся и в свою очередь спросил:

— Так что привело вас в Риер, капитан? И зачем было следить за мной?

— Мы не следили, а сопровождали, — поправил Рихард Колингерт. — Что же касается первого вопроса, то я здесь, чтобы подобрать ключик к секретам герхардианцев. Как уже говорил, именно в Риере находится их самая восточная миссия.

— Полагаете, ваши обычные методы не сработают? Неужели нельзя просто выпотрошить приора?

Собеседник не оценил шутки и угрюмо посмотрел в ответ.

— Герхардианцы находятся в Риере по личному приглашению маркграфа, — сообщил он. — Никто их и пальцем не тронет без железных улик. И даже тогда понадобится вмешательство светлейшего государя, чтобы дать делу ход.

— Это если официально.

— Для неофициальных действий у них слишком надежная охрана, — оскалился Рихард и огладил каштановую бородку. — Где-то мы можем действовать без оглядки на местные власти, но не здесь. Да и знает ли приор хоть что-то важное? Есть немалый риск растревожить осиное гнездо и не получить при этом никаких важных сведений.

— Будете наблюдать?

— Уже наблюдаем, — признал капитан. — Полагаю, вам как человеку образованному известно, что имеются техники перехвата эфирных сообщений?

Я кивнул.

— Именно по этой причине все важные послания шифруются, — продолжил Рихард Колингерт. — Разобраться в них постороннему чрезвычайно сложно…

— Но вам это удалось? — предположил я, начиная понимать, куда дует ветер.

Капитан лиловых жандармов покачал головой.

— Не совсем. Наш эфирный чтец… — Он замялся. — Даже не знаю, как сказать. Разобрал? Осознал? Распознал? В общем, он определил значение одного из всплесков эфира. Почти нет сомнений, что во вчерашнем послании из Линбурга упоминалась ваша персона.

Вино враз превратилось в отвратительную кислятину. Я подавился и закашлялся, затем вытер губы тыльной стороной ладони и хрипло спросил:

— Уверены?

Мимо простучала копытами по мостовой кавалькада рейтаров, в седельных кобурах у каждого было по два длинных кавалерийских пистоля, еще по паре оттягивали перевязи. Бравые усачи поглядывали на горожан с нескрываемым превосходством, им даже не приходилось распугивать прохожих — те сами спешили убраться с дороги наемников. Судя по синим розеткам на черных мундирах, отряд находился на службе у маркграфа.

Рихард проследил за верховыми внимательным взглядом, потом вновь уставился на меня.

— Вам следует незамедлительно покинуть Риер, вон Черен.

— Капитан! — скривился я. — Ни лиловые жандармы, ни Кабинет бдительности не имеют полномочий отдавать приказания сотрудникам Вселенской комиссии.

— Думаете, здешнего приора герхардианцев попросили угостить сеньора вон Черена обедом? Вас прикончат, вон Черен. И виноваты в этом будете вы сами и ваше ослиное упрямство.

Я поморщился от неприятной прямоты собеседника, но на попятный не пошел.

— У меня предписание. Я не могу просто взять и сбежать из города. Да и с чего бы Кабинету бдительности так беспокоиться о моей скромной персоне? Опять же можно устроить засаду…

— Завтра я возвращаюсь в столицу, и мне некого приставить к вам нянькой. Разве что…

Капитан улыбнулся столь недобро и многообещающе, что я подобрался.

— Могу проткнуть вам ногу, так хоть не будете шляться по улицам без охраны.

— Я и со здоровыми ногами не буду этого делать. Маэстро Салазар…

— Не поможет! — отрезал Рихард, разливая по кружкам остатки вина. — Вас вызовут на дуэль и убьют, а мы даже не сможем взять в оборот убийцу. Дуэльный кодекс свят!

Я ухмыльнулся.

— Дуэль? Не страшно!

— Магический жезл не спасет, — разочаровал меня капитан. — Всем известно, что это лишь декорация. Фехтовальщик из вас посредственный, и, по сути, выбор оружия ограничен пистолями. Значит, подведут хорошего стрелка.

Высказанные собеседником соображения заставили взглянуть на ситуацию с другой стороны, и сторона эта оказалась на редкость неприятной и неприглядной. Ничего хорошего мне столь обстоятельный подход возможных убийц не сулил.

Я смыл неприятный привкус глотком вина, крутанул четки и спросил:

— Откуда такая уверенность о вызове на дуэль?

— Вчера сразу после получения эфирного сообщения приор посетил одно не самое респектабельное заведение, где имеют обыкновение собираться бретеры. Увы, мои люди туда не вхожи, но выводы из самого этого факта проистекают однозначные. Вон Черен, убирайтесь из Риера, пока еще есть такая возможность!

— Кто предупрежден, тот вооружен, — ответил я поговоркой, известной еще со времен Полуденной империи, допил вино и уставился на капитана. — Зачем? — спросил его. — Зачем герхардианцам моя смерть? Они ведь не могут не понимать, что всеми своими догадками я уже поделился с коллегами, а никакими доказательствами своих слов не располагаю.

Рихард наставил на меня указательный палец и одобрительно улыбнулся.

— Зрите в корень, вон Черен! Ответ может быть только один: вы представляете для добрых братьев опасность. Само ваше существование ставит под угрозу какие-то их планы.

— Какие?

Капитан Колингерт развел руками.

— Полагаю, все дело в том, что вы единственный знаете Сильвио де ла Вегу в лицо и способны связать его с событиями под Стожьеном, в Кларне и Регенмаре.

— Это подразумевает возможность нашей с ним случайной встречи, — решил я после недолгих раздумий.

Рихард кивнул.

— Либо де ла Вега не официал, а куда более важная персона, либо значение имеет порученная ему миссия. Едва ли он незаконный отпрыск гроссмейстера черно-красных, скорее ему пытаются обеспечить свободу действий на территории империи.

— Или добрые братья повторили вашу изначальную ошибку и сочли мое участие во всех этих событиях неслучайным.

— В любом случае от вас попытаются избавиться, а нам выгодно, чтобы планы герхардианцев оставались под ударом. Уезжайте из Риера.

— Скоро, — пообещал я.

Капитан лиловых жандармов грязно выругался, допил вино и поднялся из-за стола.

— До гостиницы проводим, а дальше действуйте сами. Своя голова на плечах.

Своя — это точно. И с плеч слетит именно она, если не поберегусь.

Ангелы небесные! Да тут из шкуры придется вывернуться, чтобы не прикончили! Но бегство из города — не вариант. С тем же успехом меня достанут и в Ренмеле. Остается переходить на осадное положение…

Всю дорогу до таверны «Под свиньей» капитан Колингерт и его молчаливый подручный ехали за мной на некотором удалении, затем ускакали прочь, не снизойдя до прощаний и предупреждений. Я постоял немного на крыльце, дождался Марту, которую не стал подзывать после разговора с порученцем барона аус Баргена, и зашел внутрь.

— И что это было? — полюбопытствовала девчонка. — Кто эти люди?

— Просто дружеское предупреждение, — поморщился я. — А моего собеседника хорошенько запомни. Очень опасный человек.

Марта нахмурилась, но я пресек дальнейшие расспросы, отправив ведьму накрывать на стол, поскольку блуждания по городу затянулись и обеденное время уже прошло. Сам тяжело опустился на лавку и с облегчением вытянул натруженную ногу. Та болела не слишком сильно, бедро скорее ныло, но и эта ломота раздражала до крайности.

Девчонка принесла тарелку исходившей паром гороховой похлебки, после отправилась заваривать травяной сбор, а со второго этажа спустился Уве. Он отчитался о визите в отделение Вселенской комиссии, и я нисколько не удивился тому обстоятельству, что никто там не принял рассказ фрау Ланге всерьез.

— Протокол составил?

— Да, магистр.

— Микаэль где?

— На заднем дворе с магистром де Ришем. Позвать?

— Нет, сам к ним схожу, — отмахнулся я и принялся работать ложкой.

После похлебки настала очередь жаркого, затем я вытер выступившую на лице испарину, поднялся из-за стола с кружкой травяного отвара и попросил Марту:

— Посматривай тут. И на улицу выглядывать не забывай.

Ведьма молча кивнула.

— Буду на заднем дворе, — предупредил я и двинулся к черному ходу.

Сразу за дверью были натянуты бельевые веревки с простынями и наволочками, из-за них доносился звон стали и топот быстрых шагов. Как оказалось, Микаэль и Франсуа не тратили время на досужую болтовню и выпивку, но оттачивали фехтовальное мастерство. Лица их раскраснелись, сорочки промокли, а волосы слиплись от пота, но движения оставались уверенными, а выпады — стремительными.

Впрочем, насчет выпивки я погорячился: маэстро Салазар удерживал в левой руке кружку с вином и время от времени даже успевал из нее отхлебывать. Только наглядной демонстрацией превосходства такое поведение точно не было — Микаэлю приходилось несладко, он ушел в глухую оборону и постепенно отступал. Как видно, дело было в каком-то дурацком пари.

При моем появлении Микаэль быстро шагнул назад, опустил шпагу и сказал Блондину:

— Продолжим в другой раз, — после спросил: — Как успехи, Филипп?

— Скажи лучше, сам как сходил, — потребовал я отчета.

Франсуа де Риш не стал мешать нам, отошел к стоявшему на рассохшейся лавке кувшину, наклонился и опорожнил его себе на голову. Замер так, давая стечь воде, затем приложился к кружке с вином.

— Да как сходил, — хмыкнул Микаэль и положил шпагу с закрывавшей острие насадкой на придвинутый к стене стол. — О старухе с бельмом на глазу ничего узнать не удалось, но вот обескровленную девчонку как-то уже находили. Пару лет назад аккурат на Йоль дело было. Сарцианку из табора зарезали. У стражника, с которым я разговаривал, мясники в родне, он уверен, что кровь намеренно сцедили. Очень уж приметы характерные.

Я задумчиво хмыкнул и рассказал о своем походе на рынок и встрече с порученцем барона аус Баргена.

— Тут Колингерт прав, — помрачнел бретер, — но тебя ведь не переубедить!

— А если за исчезновением Адалинды стоит что-то серьезное? Что-то связанное с нашим делом?

Микаэль досадливо отмахнулся и обратился к Франсуа.

— Друг мой, — проговорил он необычайно вкрадчиво, — а нет у вас желания посетить вечерние гуляния в таборе сарциан?

— Предлагаете навестить этих язычников и конокрадов? — удивился Блондин.

— И распутных танцовщиц!

Франсуа де Риш усмехнулся и начал перечислять, загибая пальцы:

— Вонь лошадиного помета, дрянное вино, ужасная музыка, назойливые гадалки, пьяные горожане. — Он поднял вторую руку. — Шлюхи, жулье и ворье…

— Ты подозрительно хорошо осведомлен о тамошних реалиях, — перебил я Блондина.

Тот лишь рассмеялся.

— Был в одном таборе, считай, был во всех. — Франсуа подошел к нам и, сбросив маску недалекого простофили, спросил: — Сеньоры, что у вас на уме?

— Надо выбраться в табор, — пояснил Микаэль и ткнул меня пальцем в бок. — Только вот наш неуемный друг невзначай наступил кому-то на больную мозоль, поэтому его либо попытаются прирезать на тихой улочке, либо вызовут на дуэль, дабы проткнуть на всеобщем обозрении.

— Так это меняет дело! — всплеснул руками Блондин, отошел к оставленной на лавке шпаге, поднял ее и отсалютовал. — Я с вами, сеньоры! Только предлагаю провести свободное время с пользой. Ренегат, где твой клинок?

Я не удержался от обреченного вздоха, но спорить не стал, поднялся в комнату за шпагой, и последующие несколько часов мы провели, звеня сталью. Никто, разумеется, не пытался ничему меня научить, Микаэль и Франсуа просто убивали время.

Разбудил стук в дверь. Накануне мы с Микаэлем полночи пили вино, поэтому несколько мгновений я не мог сообразить, где нахожусь и что происходит. Да еще и Марта на этот раз не успела покинуть комнату и в испуге натянула на себя одеяло.

— Кто там?! — хрипло гаркнул я, ненавидя в этот момент всех и вся. И в особенности — напоившего меня маэстро Салазара.

— Магистр вон Черен! — послышалось из-за двери. — Произошло убийство, магистр Прантл просит вас прибыть на место преступления!

— На кой черт?

— Совершено новое жертвоприношение!

Я беззвучно выругался и приложился к предусмотрительно взятому в комнату кувшину. Вкус у воды оказался просто омерзительным, но мне позарез требовалось промочить пересохшую глотку.

— Магистр!

— Сейчас выйду! Минуту!

— Заварить трав? — спросила Марта.

— Не суетись, — потребовал я, начиная одеваться. — Выйдешь, когда все успокоится. И поставь какую-нибудь защиту от призраков на дверь и окна. Что-нибудь неприметное.

— Поставлю, — пообещала ведьма. — И не только от призраков.

Я страдальчески сморщился и начал натягивать чулки. Провозился в итоге со сборами не так уж и долго, но, когда покинул комнату, помощник Прантла едва не пританцовывал на месте от нетерпения. То ли мое присутствие на месте преступления действительно было делом совершенно необходимым, то ли посыльному просто не терпелось полюбоваться на кровавые подробности собственными глазами.

— Микаэль! — с изрядной долей злорадства рявкнул я, но мои усилия пропали втуне: маэстро Салазар уже спускался из мансарды. Вслед за ним спешил Уве, на ходу пытаясь попасть руками в рукава камзола.

— Мне с вами? — с надеждой спросил школяр.

— Поехали, — разрешил я.

Злой на весь белый свет Микаэль, которому пришлось распрощаться с возможностью спокойно пропустить пару кружек вина, пристально глянул на меня, оценил шпагу на боку и перевязь с пистолями, после спросил:

— Кольчугу надел?

Я молча кивнул. Мы спустились на первый этаж и столкнулись там с Блондином, который буквально заволок в гостиницу нетвердо стоявшую на ногах девицу в цветастом платье — одну из тех, что увели его вчера в ночь. Я невольно присвистнул. Сарцианка должна была произвести на Блондина воистину неизгладимое впечатление, раз уж он привел ее из табора; прежде подобной сентиментальности за ним не водилось.

— Дела… — пробормотал маэстро Салазар.

Узнав о жертвоприношении, Франсуа де Риш тотчас объявил:

— Эберт, отведи фрейлейн Мирей в мою комнату и обеспечь всем необходимым!

Лицо подмастерья явственным образом перекосилось от плохо скрываемого возмущения, но стальные интонации в голосе магистра заставили крепыша промолчать и поспешить на помощь сарцианке.

Только сарцианке ли? Хоть девица и обладала смуглой кожей и характерным разрезом глаз, но при этом уступала Франсуа всего лишь на полголовы, а пухлые губы и прямой крупный нос скорее подошли бы коренному уроженцу Средних земель империи.

Полукровка! Как есть полукровка! Только, в отличие от покойной Герды, красивая.

Эберт протянул руку фрейлейн Мирей, и та с благодарностью приняла помощь, хоть, как мне показалось, не особенно-то в ней и нуждалась.

— Сеньоры, поспешим! — взмолился подручный Рыбака, и мы последовали за ним на задний двор.

Пока слуги взнуздывали лошадей и затягивали подпруги, Франсуа де Риш раздобыл кувшин с водой и в несколько мучительно длинных подходов его осушил.

— Знаешь, братец, — обратился он к маэстро Салазару, — а ведь тебе не позавидуешь. Нужно быть лошадью или даже верблюдом, чтобы каждый день выдувать столько вина. У обычного человека на это никакого здоровья не хватит.

— Дело привычки, — ответил Микаэль, косо глянул на меня и явно с превеликим трудом удержался от своего очередного стишка, полного ядовитого сарказма.

Я показал бретеру кулак и без всякой охоты взгромоздился в седло. Голову ломило, и самочувствие оставляло желать лучшего, а с хмурого неба еще, как на грех, посыпал нерадостный весенний дождик; выходить из дома в такую погоду не было ни малейшего желания. Но чего уж теперь…

Поначалу ехали знакомой дорогой к Белым воротам и даже миновали оцепленный стражниками переулок, где вчера схлестнулись с одержимыми псами; там за жиденькой толпой зевак мелькали черные рясы священнослужителей. А вот дальше провожатый направил нас в объезд застроенного особняками холма, и старые кварталы Риера мы покинули через соседний таможенный пункт. Тогда-то и разверзлись хляби небесные и на город обрушился самый настоящий ливень. Плащ и камзол вмиг промокли насквозь, рубаха прилипла к телу. Сточные канавы переполнились, по улицам понеслись мутные ручьи, в них замелькали крысы, конские яблоки, солома и прочие нечистоты. К счастью, ливень стих так же внезапно, как и начался, темную тучу отнесло от города, и лишь откуда-то издалека продолжали доноситься гулкие раскаты грома.

Мы свернули вглубь квартала и пробрались его узенькими переулочками к заброшенному складу. Перед ним толпились мокрые и продрогшие подручные Рыбака, стражники и чиновники ратуши.

Рыбак при нашем появлении взмахом руки указал на неказистое строение:

— Вон Черен, проходи! — а сам продолжил что-то втолковывать дюжему детине в кожаном плаще и островерхой шляпе, который держал на поводке здоровенного кудлатого пса.

Судя по всему, ищейка должна была выследить убийцу, но внезапный ливень поставил на этих планах большой жирный крест.

Сунувшегося было следом Уве я оставил на улице, а маэстро Салазар и Франсуа де Риш и сами не проявили к месту преступления никакого интереса. Первый прикрыл глаза и задремал в седле, второй созвал своих головорезов, выслушал отчет и принялся раздавать приказы, указывая рукой то на один соседний дом, то на другой.

Внутри всем заправляла Сурьма. Она кружила у распятого на засыпном полу трупа и расставляла в нужных местах светильники, но пока что их не зажигала, и в полумраке склада ее белое лицо решительно ничем не отличалось от бесстрастной фарфоровой маски. Магистр-эксперт по алхимии и, как оказалась, всяческим языческим верованиям не обращала внимания ни на распоротую брюшину несчастного, ни на забрызганную кровью и непонятными бурыми ошметками стену и валявшиеся под ней внутренние органы. Гудевшие в воздухе мухи ее тоже нисколько не волновали. Не стал акцентировать внимание на этих неприятных вещах и я, вместо этого присмотрелся к надписям на староимперском и решил, что те целиком и полностью соответствуют виденным на реконструкции предыдущего места преступления.

Я не стал путаться под ногами, отошел в сторону и закрыл глаза. Несколько размеренных тягучих вздохов помогли погрузить сознание в легкий транс, и незримая стихия открылась во всей своей красе и заиграла неведомыми простецам красками. Вот только служебное рвение оказалось вознаграждено лишь приступом головной боли и ничем сверх того. Эфирное поле на складе было однородным и предельно стабильным, в нем не ощущалось ни малейших отголосков недавнего ритуала. Обряд и в самом деле носил исключительно религиозный характер и не имел никакого отношения к тайным искусствам.

Я вышел на улицу, где вновь заморосил дождь, и стер с бороды натекшую из носа кровь. Вскоре Мориц Прантл закончил препирательства с хозяином ищейки, подошел и спросил:

— Что скажешь?

— Все как ты говорил. Ни убавить, ни прибавить. — Мы вернулись на склад, и я счел нужным заметить: — Только обряд проведен по другому сценарию: сердце и мозг не тронуты.

Сурьма услышала мое высказывание и покачала головой.

— Это не ритуал, это обычное гадание. Вам доводилось слышать о гаруспиках?

— Здесь гадали по внутренностям? — удивился Рыбак. — Уверена?

Вместо ответа эксперт молча повела рукой.

— Смотрите сами.

Посмотреть и в самом деле было на что. Склад теперь заливало сияние дюжины светильников, темных мест почти не осталось и были четко видны все надписи, кровавое пятно на стене и лежавшие под ним внутренние органы жертвы.

— Из нас в этой мерзости разбираешься только ты! — сварливо отметил Мориц Прантл. — Рассказывай!

На Сурьму вспышка раздражения не произвела ни малейшего впечатления, она лишь пожала плечами и сказала:

— Дело плохо.

— Почему это?

— Результаты гадания сулят убийцам успех. Даже полные профаны должны были по состоянию печени жертвы прийти к выводу, что задуманное ими предприятие свершится в установленные сроки и наилучшим образом. — Магистр-эксперт без какой-либо брезгливости подняла с пола печень и продемонстрировала ее нам. — На редкость правильная форма, при этом щель, считающаяся гаруспиками дружественной, гораздо тоньше обычного, что выступает добрым знаком. Состояние сосудов также должно трактоваться аналогичным образом.

Смуглое лицо Рыбака потемнело еще больше из-за прилившей к нему крови.

— Ты сулишь нам неудачу на основании каких-то диких суеверий? Ты в своем уме?!

— Мориц, иногда создается впечатление, что мы говорим на разных языках, — вздохнула Сурьма. — Послушай еще раз: убийца верит в гадание на внутренностях, и печень жертвы сулит ему успех. Разве после этого он станет откладывать ритуальное убийство? Как ты считаешь?

Мориц Прантл изменился в лице.

— Со дня на день случится новое убийство! — сказал он и с шумом выдохнул. — Экая незадача!

Незадача?! Ангелы небесные! Я бы отпустил по этому поводу куда более крепкое словцо, но решил не сотрясать впустую воздух и промолчал.

— Непонятно только одно, — произнесла вдруг Сурьма. — Зачем понадобилось плескать на стену кровью? Гаруспики не практиковали ничего подобного…

— Какие только бредни не придут в голову неофитам! — отмахнулся Рыбак.

Эксперт кивнула и в задумчивости закусила нижнюю губу.

— И все же есть в этом нечто странное… — пробормотала она.

Мы ее замечание проигнорировали, поскольку с улицы зашел Франсуа де Риш. Он с интересом огляделся и сообщил:

— Мои люди прошлись по окрестным домам, никто ничего не видел и не слышал.

— Этого бедолагу, должно быть, опоили. Надо проверить ближайшие кабаки, — приказал Рыбак. — А еще следует узнать обо всех проживающих в округе хирургах и школярах-медиках. Возможно, кто-то припозднился и задержался у друзей, снял комнату или заночевал в таверне. Через соседние ворота никого подозрительного ночью не пропускали, это сужает круг подозреваемых.

— Не все так однозначно, — хмыкнул Блондин и позвал нас за собой: — Идемте, сеньоры! Мне есть что вам показать.

Мы покинули склад, обогнули его и подошли к дощатому забору соседнего дома. Франсуа хозяйским движением распахнул лязгнувшую сорванным засовом калитку и запустил нас на задний двор. За черным ходом в дом, между дровяным сараем и поилкой для лошадей обнаружилась арка. Когда-то ее заложили кирпичной кладкой, но та частично обвалилась, и дыру заколотили досками. Сейчас большинство их валялось на земле, и в образовавшееся отверстие вполне мог пролезть человек; мы так и поступили. На той стороне обнаружился узкий проход между почти смыкавшимися стенами, он привел нас к спуску в подвал, а оттуда удалось попасть в небольшой двор-колодец, где между окнами тянулись бельевые веревки.

Франсуа направился к очередной арке и толчком распахнул створку ворот, выпуская нас на тихую улочку.

— Вуаля! — улыбнулся Блондин. — Мы в Старых кварталах!

— Дерьмо! — выругался Мориц Прантл. — Это все меняет. Это меняет решительно все…

К нашему возвращению на складе оказалось не протолкнуться от людей Рыбака, которые с дотошностью муравьев производили осмотр и составляли опись улик. Сразу несколько человек переносили на бумагу надписи, по возможности стараясь сохранить особенности начертания букв. Все суетились, даже невесть что забывший внутри Уве. Одна лишь Сурьма так и стояла перед кровавым пятном на стене.

— Ничего странного не замечаете? — спросила она у нас, не дождалась никаких предположений на этот счет и повела пальцем по контуру бурой кляксы. — Не напоминает очертания Риера?

— Теперь, когда ты сказала… — задумчиво протянул Мориц Прантл. — Да, некоторое сходство с картой имеется. И о чем это говорит?

— Здесь заложено место грядущего ритуала. Уверена в этом! — заявила Сурьма. — Если присмотреться, видно, что края подтирали и форма пятна не случайна. Остается только понять, какой из сгустков крови был воспринят как знак свыше…

Я в подобных толкованиях силен не был и потому начал разглядывать надписи и символы на стенах, нисколько не смущаясь тем, что перекрываю обзор рисовальщикам. Почти сразу мое внимание привлекло изображение незнакомой птицы. Нечто подобное присутствовало и на реконструкции места первого ритуала, но там с подачи не слишком искусного художника изображение больше напоминало раскинувшего крылья безголового орла. В оригинале же присутствовала явственная округлость тела, а куцый хвост лишь наметили двумя небрежными дугами.

— Что это за птица? — поинтересовался я, указав на рисунок.

Лицо Сурьмы исказилось, словно треснула фарфоровая тарелка, и отнюдь не сразу удалось понять, что так выглядит ее улыбка.

— Это не птица, а жук, — поправила меня эксперт. — Скарабей.

— А похоже на птицу! — не согласился Франсуа.

— Таково символичное изображение скарабея, неразрывно связанного с культом поклонения солнцу в Полуденной империи, — просветила нас Сурьма, и у меня в голове будто что-то щелкнуло.

Всплыла в памяти похвальба застигнутого в подземелье Рауфмельхайтена чернокнижника, и я произнес вслух:

— Ложа Скарабея!

— При чем здесь это? — удивился Мориц Прантл, которому озвученное название оказалось, как видно, знакомо.

— Что ты знаешь о них? — ответил я вопросом на вопрос.

Магистр-расследующий воззрился на меня с откровенным недоумением, но все же соизволил поделиться сведениями.

— Некая условно тайная ложа богатеньких лоботрясов на манер университетских сообществ. Столичное объединение, если так можно выразиться, золотой молодежи. Поговаривают, будто туда вхож сам кронпринц Иоганн. В любом случае на основании столь сомнительной улики их к этому делу не привязать. К тому же едва ли хоть кто-то из этих бездельников когда-нибудь выбирался в провинцию.

— Фальберт… Фальберт… Фальберт… — защелкал я пальцами, пытаясь припомнить фамилию чернокнижника. — Фальберт Бинштайнер!

— Мне это имя ничего не говорит, — покачал головой Рыбак.

— Он назвался магистром ложи Скарабея, а фибула его плаща имела сходство с этим жуком. Более того — некоторое время Бинштайнер проживал в Риере и завел знакомство с местными школярами. У него был приятель из числа медиков.

— О-о-о! — протянул Морис Прантл. — И как нам побеседовать с этим сеньором Бинштайнером?

— Немного зная Ренегата, — хохотнул Блондин, — могу предположить, что для этого понадобится медиум!

Я развел руками.

— Боюсь, это так, Мориц. Но! Его подельника-школяра должны судить в Рауфмельхайтене, он точно не откажется смягчить свою участь. Зовут этого юного живодера Полди Харт. Задержан по обвинению в человеческом жертвоприношении, но, если повезет с защитником, осудят за простое убийство.

Рыбак задумчиво нахмурился, затем с нескрываемым сомнением сказал:

— Стоит попробовать, раз уж нет других зацепок.

— Тогда позволь откланяться, — отсалютовал я на прощанье и окликнул слугу: — Уве, мы уходим!

От запаха мертвечины меня уже начинало мутить, а жужжание мух подсознательно воспринималось гулом осиного улья, так что задерживаться на месте преступления без веской на то причины не хотелось. А вот двинувшемуся было за мной Блондину покинуть склад не удалось: магистр-расследующий немедленно его остановил и велел никуда не отлучаться на случай, если возникнет срочная потребность произвести аресты. Франсуа такому повороту нисколько не порадовался, но оспаривать распоряжение главы следственной группы все же не стал.

На улице я с наслаждением набрал полную грудь свежего воздуха, прямиком через лужу прошлепал к лошади и взобрался в седло. Маэстро Салазар, хмурый и злой со вчерашнего перепоя, пристально глянул на меня и сказал:

— Полнолуние близко.

— И что с того? — спросил я, будто не понял, к чему клонит бретер.

— И ты обещал мне бутылку вина!

— Микаэль! — страдальчески поморщился я. — Отсюда до табора ближе, чем до «Южного склона»!

Но маэстро Салазар оказался непоколебим.

— Если не завернем в винную лавку, кого-нибудь точно зарежу, — прямо заявил он.

— Небеса с тобой! Едем! — махнул я рукой, поскольку и сам чувствовал потребность пропустить стаканчик-другой вина. К тому же Микаэль был абсолютно прав: до полнолуния оставалось не так уж много времени и стоило купить бутылку рома, пока окончательно не погребла под собой лавина неотложных дел.

— Магистр! — крикнул нам вслед Уве. — А мне что делать?

— Отправляйся в отделение, расспроси коллег о появлении в городе одержимых бесами животных.

— Вроде тех свиней? — уточнил школяр, ежась.

— Именно. Как я слышал, этой ночью стряслось нечто подобное, узнай детали, а после поройся в архивах. Помогать тебе никто не станет, но допуск обеспечат, только сошлись на меня. В первую очередь обращай внимание на случаи, когда у животных были выколоты глаза. Нужны подробности ритуала. Понял?

— Да!

Уве вернулся во двор склада, а мы направили лошадей к ближайшему таможенному посту, без всяких проблем миновали его и двинулись через лабиринт узеньких улочек к винной лавке, будто страждущие живительной влаги путники, пробирающиеся через барханы бескрайней пустыни.

Опасения оправдались целиком и полностью, если не сказать — с лихвой, хоть и началось все неплохо. Кто-то из осведомителей посоветовал наведаться в облюбованный школярами кабак «Пьяная форель», но, как на грех, троица медиков спешно ушла оттуда незадолго до нашего появления. Их поиски по горячим следам успехом не увенчались, и неожиданно для самого себя я оказался координатором облавы и посредником между Вселенской комиссией по этике, ратушей, ночной стражей и ректоратом.

Все бы ничего, но в лицо подозреваемых никто не знал, поэтому в состав поисковых групп пришлось включить университетских педелей, а те отнюдь не горели желанием помогать, резонно опасаясь последующих неприятностей со стороны корпорации школяров. Как бы то ни было, поисковые группы прошерстили всю университетскую округу, уделяя внимание кабакам и бурсам, но там беглецов не оказалось. Солнцепоклонники залегли на дно.

— Мечемся, будто курица с отрубленной головой, — проворчал маэстро Салазар уже за полночь, когда мы покинули ратушу и приняли самоличное участие в облаве. — Без толку это все!

— Есть предложения получше?

— Ты у нас магистр-расследующий, тебе и карты в руки.

Я выругался и начал перечислять:

— У однокашников их нет, в пивнушках — тоже. Что остается?

Мы с Микаэлем переглянулись и в голос произнесли:

— Шлюхи!

Ни я, ни маэстро Салазар не могли похвастаться знанием здешнего квартала красных фонарей, но в нашем отряде оказалась пара человек из ночной стражи, они имели некоторое представление о том, кто из веселых девиц принимает у себя школяров. Их и решили обойти. Мы уже проверили два борделя и полдюжины притонов поменьше и заходили в очередной сырой двор, когда из распахнутого окна второго этажа раздался пронзительный крик:

— Стража!

Брошенная меткой рукой кружка угодила Уве в голову и разлетелась на черепки. Войлочная шляпа отчасти смягчила удар, но и так мой слуга поплыл и уселся на задницу.

— Мик, заходи через парадный! — крикнул я, а сам вслед за тремя стражниками заскочил на пристроенную к стене лестницу черного хода.

Маэстро Салазар в компании пары крепких парней из ночной стражи рванул в арку, и лишь педель остался изображать помощь зажимавшему голову ладонями Уве.

Первый из стражников шустро взбежал по шатким ступеням на второй этаж и с ходу вынес хлипкую дверь притона. Раздался пронзительный женский визг, блеснула сталь, мелькнула дубинка. Парочка громил вломилась внутрь вслед за товарищем, началась форменная свалка. Двух пьяных юнцов в результате повалили на пол, а кинувшейся на их защиту пьяной девке отвесили такую затрещину, что та отлетела к противоположной стене и завалилась на кровать.

— Они? — с надеждой спросил я.

— Смотрите сами, магистр, — отозвался стражник, ухватил одного из юнцов за волосы и приподнял голову от пола.

Парень со спутанными за спиной руками грязно ругался и плевался кровью, под глазом у него наливался здоровенный синяк.

— Вроде похож, — неуверенно произнес я и хлопнул арестанта по щеке. — Третий ваш где?

Ответом стал плевок кровавой слюной, угодивший на сапог. Я выпрямился, оглядел комнатушку и шагнул к валявшейся на кровати девке.

— Где третий?!

— Ушел! — испуганно пискнула та.

— Молчи, тварь! — крикнул школяр, получил носком тяжелого ботинка по почке и мигом заткнулся, взвыв от боли.

— Двое здесь, один за мной! — скомандовал я, прошел по темному коридорчику и выглянул на лестничную клетку. Снизу доносились грохот и ругань, там выбивали входную дверь, но что-то трещало и наверху. Я чертыхнулся, вооружился пистолем и взбежал на третий этаж. А там — взломанный лаз на крышу!

Святые небеса!

— Стоять! — крикнул я, выбираясь на черепицу ската, но без толку.

— Во славу солнца! — послышалось в ответ, а несколько мгновений спустя откуда-то снизу донесся отзвук сочного удара.

— Страсти небесные! — охнул выбравшийся ко мне стражник. — Вот дурень так дурень!

Я обреченно выругался и уже без всякой спешки двинулся в обратный путь. Маэстро Салазар и ведомые им стражники так и не смогли совладать с крепкой дверью, так что запустил их в дом и приказал спускать во двор школяров, а после уже отдельно предупредил Микаэля:

— Присмотри за ними. Арестанты живыми нужны.

Бретер убежал за стражниками, а я прошел через арку к Уве, который сидел на лавочке, прислонясь спиной к стене дома.

— Как ты? — спросил у слуги.

— Нормально, магистр, — выдавил тот. — Просто больно. Аж искры из глаз!

Крови меж пальцев Уве и в самом деле видно не было, так что я со спокойной душой оставил его и отправился проверить сиганувшего с крыши школяра. Опередивший меня педель уже перевалил тело на спину и пытался нащупать пульс.

Понахватался, понимаешь, от медиков!

— Мертв? — спросил я.

— Мертв, — ответил педель и вытер пальцы о штанину.

— Карауль тело, пришлю за ним кого-нибудь, — распорядился я и ушел во двор. Тут срочности никакой нет, стоило позаботиться о живых.

Всю ночь напролет снились кошмары, я просыпался в холодном поту буквально каждые полчаса и толком в результате не отдохнул. При этом грядущее полнолуние не имело к навязчивым видениям никакого отношения — снилось, как принимает кровавые ванны Адалинда, снилось, как их принимаю я сам. После пробуждения во рту еще долго оставался металлический привкус чужой крови; его не сразу перебил даже горьковатый травяной отвар. Простыня промокла от пота чуть ли не насквозь и неприятно холодила кожу, та казалась на ощупь противно липкой.

— Тише! Спи! — тихонько шикнул я на заворочавшуюся рядом Марту, перебрался к окну и выглянул в щель ставни. На улице еще толком не рассвело, но сна не осталось ни в одном глазу, так что я натянул штаны и сорочку, обулся и выскользнул за дверь. В глубине коридора послышался легкий скрип половицы — видно, кому-то тоже не спалось, — да и на первом этаже вовсю суетилась прислуга, с кухни веяло чем-то аппетитным, одуряюще пахло свежей выпечкой. Хозяин, узнав о моем желании посетить мыльню, озадаченно потер переносицу, затем кивнул.

— С вечера не должна была сильно остыть. Сейчас растоплю.

В качестве компенсации за беспокойство я сунул ему прихваченную из кошеля монету и сел за стол. Передо мной тут же возникли тарелка пшенной каши, краюха свежего хлеба и горшочек с маслом. Предложили принести и вина, но я отказался. Начинать день с выпивки не хотелось. И без того голова будто чугунная.

К тому времени, когда вернулся хозяин, я уже позавтракал и даже заказал добавку. В итоге без спешки поел и лишь после этого отправился на задний двор. Утренняя прохлада заставила поежиться, да и в предбаннике было непривычно свежо. Я быстро избавился от одежды и прошел в моечное отделение. Там оказалось далеко не так жарко, как обычно, но наскоро сполоснуться можно было и так.

Массивным ковшиком на длинной деревянной рукояти я уже зачерпнул из чана горячей воды, когда за спиной скрипнула дверь. Обернулся и обомлел: внутрь шагнула Мирей. Наготу черноволосая красотка прикрыла, завернувшись в полотенце, но то едва доставало до середины бедер; вид полукровке это придавало весьма фривольный и, чего уж греха таить, соблазнительный. Ну да — попробуй такой грех утаить…

— О, магистр! Вы здесь… — удивилась сарцианка и обеими руками вцепилась в едва не распахнувшееся на груди полотенце, но тут же совладала со смущением и лукаво улыбнулась. — Я вся продрогла… Присоединюсь к вам? Не возражаете?

Я возражал. Мелькнула даже мысль прикрыть пах ковшиком, но побоялся ошпариться.

— Будь любезна, обожди за дверью. Я недолго.

— Но магистр…

Мирей шагнула вперед, и сразу накатила волна нестерпимого плотского желания, захотелось позабыть о благоразумии и пуститься во все тяжкие. Вот только приворожить человека, когда он не желает того, не так-то и просто, мой самоконтроль оказался сильней женских чар. И в немалой степени крепости моральных устоев поспособствовало опасение заполучить во враги Блондина. Конфликты с подобными людьми ничем хорошим не заканчиваются; никогда.

— За дверью! — с нажимом повторил я, и сарцианка обиженно захлопала черными длинными ресницами.

— Неужто я хуже вашего мальчика?! — оскорбилась Мирей и на миг даже позабыла о полотенце. То распахнулось, приоткрыв полную грудь с крупными темными сосками, стройную талию и завитки курчавых черных волос внизу живота.

Возмутительное предположение оскорбило до глубины души, да еще взгляд невольно скользнул куда не следовало, и выпад длинным острым ножом я пропустил. Но разворот начал, и острие не вошло меж ребер, а проткнуло левый бицепс, руку пронзила острая боль, и мой ответный выпад вышел совершенно инстинктивным — я просто плеснул в полукровку набранным в ковш кипятком. Мирей, подобно гиарнийскому тореадору, махнула полотенцем, то приняло горячую воду на себя, сразу намокло и обвисло. Ловкий финт скрутил его в увесистый жгут, и без какой-либо подготовки девица хлестанула меня этой импровизированной плетью. Я уклонился, ковшиком отразил повторный тычок ножом и спешно отпрянул назад, разрывая дистанцию.

Пустое! Полукровка двигалась противоестественно быстро; в один миг она приблизилась и нанесла резкий укол, который тут же перевела в секущий удар. Связку эту я неоднократно наблюдал в исполнении Хорхе, так что вовремя шагнул в сторону и со всей силы рубанул ковшом, метя противнице по уху. И не попал. Мирей захлестнула мою руку полотенцем и рванула его на себя, а стоило только попытаться высвободить импровизированную булаву, в ход вновь пошел нож. Острие чудом не зацепило лицо и шею и прошлось по левой стороне груди, оставив неглубокий, но предельно болезненный порез.

Пришлось выпустить ковш и отпрыгнуть. Сразу последовала серия расчетливых ударов, быстрых и точных, но вывернулся. Раздосадованная Мирей ускорилась и хлестанула полотенцем, метя по глазам, тут-то я и ринулся в контратаку, поймав девку на полушаге. Перехватил запястье с ножом, вцепился свободной рукой в густые волосы и боднул лбом в лицо, да так, что в кровь разбил губы и рассадил нос. После двинул полукровку коленом в живот, намереваясь согнуть, скрутить и повалить на пол, но та оказалась изворотливей циркового борца. Мирей приняла пинок на бедро, змеей вывернулась из захвата и отпрыгнула на пару шагов, оставив зажатой в кулаке лишь черную прядь.

Попутно эта дрянь умудрилась протянуть меня клинком по ноге, лезвие скользнуло по кости и хоть никаких крупных артерий не задело, от потери крови начало шуметь в ушах. Затягивать схватку было никак нельзя, да только чертова девка слишком хорошо владела ножом, кидаться на нее с голыми руками было равносильно самоубийству. Я отступил к лавке и схватил с нее ушат. Тот едва ли мог послужить заменой ковшику, но все же увеличил шансы пробиться к двери.

Раз, два…

Сарцианка презрительно рассмеялась. Лившаяся из разбитого носа кровь стекала ей на грудь и капала на пол, смешивалась с моей собственной, щедро разлитой по темным доскам. Мирей прошипела что-то неразборчивое, плюнула под ноги, и красная лужица забурлила, начала собираться в единое пятно. В мыльне явственно похолодало, дыхание вырвалось изо рта клубами пара, а кровь всплеснулась к потолку и соткалась в призрачную фигуру, которая вмиг почернела; зловещими алыми огнями продолжили гореть лишь провалы трех пар глаз.

Ангелы небесные! Да это же темная душа!

Мирей и ее потусторонний двойник отступили друг от друга, намереваясь взять меня в клещи, и, хоть левая рука уже толком не шевелилась и норовила обвиснуть, я несколько раз сжал пальцы в кулак. Сумею удивить бестелесную тварь, легкой добычей не стану…

— Дорогуша, да ты полна сюрпризов! — послышалось вдруг от двери. — Но твой взрывной темперамент хорош в постели, а это уже просто непорядочно. В конце концов, Ренегат мой друг!

Невесть когда заявившийся в мыльню Франсуа де Риш безмятежно улыбался и, казалось, не собирался вмешиваться в схватку, но Мирей словно шилом в голый зад кольнули. Темная душа ринулась на Блондина, сама полукровка прыгнула ко мне. Франсуа шагнул навстречу потустороннему созданию и ткнул в сгусток черноты голой рукой, без промедления крутанул кистью и дернул ее обратно. Выходец из запределья враз посерел и осыпался на пол невесомой пылью. Мирей в тот же миг оступилась на полушаге и выронила нож, упала на колени, приложила ладони к груди. Из распахнутого рта вырвался невнятный сип, черные волосы поседели, кожа потеряла упругость и стала морщинистой, местами обвисла. Лицо тоже постарело, но не слишком сильно, как если бы к возрасту ведьмы накинули пару десятков лет. Миг полукровка буравила меня взглядом выцветших глаз, а затем к ней подступил Франсуа.

— Прости, любимая, так получилось, — шепнул он растерявшей всю свою привлекательность сарцианке и дважды ударил кинжалом — под левую лопатку и в основание затылка.

Глаза Мирей закатились, она ничком повалилась на пол. Ведьмовская сила могла удержать жизнь даже в теле с проткнутым сердцем и перебитым позвоночником, но сила сгинула вместе с темной душой. Сарцианка умерла.

Франсуа ткнул носком туфли в бедро и покачал головой.

— Говорят, конечно, будто я не слишком разборчив, но это…

Я никак на неуместную остроту не отреагировал, ухватил полотенце и затянул его на проткнутом бицепсе.

— Мирей и была твоей ведьмой? — поинтересовался Блондин, разминая пальцы. Воздух вокруг них искрил и подрагивал, как случается всякий раз, когда истинные маги захватывают слишком много эфира.

— Нет, у этой оба глаза в порядке, — ответил я, навалился спиной на стену и прохрипел: — Позови Микаэля!

Франсуа просьбы словно не услышал, перевернул покойницу на спину и заглянул в остекленевшие глаза, после опустил веки каким-то отчасти даже нежным движением.

— Да зови уже Микаэля! Быстрее! — повторил я, зажимая порез на груди ладонью. В мыльне вновь потеплело, но меня начал бить озноб, кровь сочилась меж пальцев, подступало беспамятство.

— Только Микаэля? — уточнил Блондин.

— И Мартина! Всех зови! — выдавил я из себя и размеренно задышал, погружая сознание в транс.

Помогло. Боль стихла, сердце унялось и перестало с бешеной скоростью сокращаться, гоня кровь по жилам, эфирное тело поделилось живительной силой с бренной плотью, и в кои-то веки мне удалось добиться успеха в самолечении, затянув порез на бедре, пусть тот и набух готовым лопнуть от любого неосторожного движения рубцом. Но вот дальше — никак, остальные раны так и продолжили кровоточить.

Ближе к полуночи веселье достигло своего, если использовать терминологию теологов, апофеоза, а после шум пошел на убыль, но еще долго кто-то скрипел половицами в коридоре, слоняясь туда-сюда. Вероятно, это разбредались по комнатам подвыпившие купцы, нас никто не побеспокоил. И лошадей с конюшни тоже не увели.

Как и предполагал хозяин, к утру небо расчистилось, и о вчерашней непогоде напоминали только хлесткие порывы ветра, мокрая трава да обломанные ветви деревьев. За вчерашний день мы покрыли чуть меньше половины расстояния от Крайцвиля до Триеса, поэтому с выездом спешить не стали, для начала плотно позавтракали, а уж после этого отправились в путь.

И вновь потянулись холмы, только, в отличие от вчерашнего дня, на дороге растекались лужи, изредка попадались вывороченные с корнями сосны и валялись на обочинах здоровенные сучья дубов, вязов и кленов. Но ехали мы не первыми, освобождать путь от бурелома не возникало нужды. Время от времени по каменным и деревянным мостам наша компания пересекала овраги, в которых бурлили мутные ручьи, один раз пришлось перебираться через горную речушку по уложенным на камни бревнам с неровным дощатым настилом. Очевидно, нормальную переправу смыло одним из паводков.

Сразу после этого дорога начала подъем по склону взгорка, лошади перешли на шаг, подковы стали проскальзывать на каше из грязи и перемолотой тележными колесами хвои. Моя лошадка преодолевала подъем легче других, и я вырвался вперед, а Микаэль придержал жеребца, позволив обогнать себя Марте и Уве.

— Люди! — предостерегающе вскрикнула ведьма, когда над дорогой начал нависать поросший густым кустарником склон холма.

— Уве, щит! — крикнул я, потянулся за пистолем и вдруг краем глаза уловил, как из-за валуна, лежавшего на обочине шагах в тридцати по ходу нашего движения, порыв ветра выдул облачко белесого дыма. Там явно полыхнул затравочный заряд мушкета, а защитный полог школяра мог задержать лишь стрелы, но никак не пули, для этого требовалось другое, куда более сложное плетение.

— Берегись!

Я дернул на себя поводья, заставляя лошадь подняться на дыбы, и тут же громыхнул выстрел, животинка вздрогнула всем телом и начала заваливаться на бок. Каким-то чудом мне удалось высвободить ноги из стремян и соскочить на дорогу, но устоять на ногах не получилось; я завалился на спину и откатился в сторону, едва не получив при этом по лицу подковой. Лошадь ржала и била воздух копытами, из страшной раны на груди хлестала кровь, и все что мне оставалось, — это обнажить кинжал и прервать мучения животного резким уколом в ухо.

Со склона холма упали сразу три стрелы, все закружились в воздухе и отлетели куда-то на обочину.

— Ангелы небесные! — выругался я и привычным движением потянулся за волшебной палочкой, но той за поясом не оказалось.

Вылетела при падении? Ну что за напасть!

Огляделся — магического жезла нигде видно не было. Хорошо еще хоть притороченный к седлу чехол с мушкетом оказался сверху, и мне удалось вооружиться штуцером. Безжалостно резким усилием воли я вогнал себя в транс, и сознание растворилось в незримой стихии, стали видны накрывшие нас силовые нити защитного плетения и отблески эфирных тел засевших в кустах стрелков. Едва не всадивший в меня пулю мушкетер благоразумно укрылся за валуном, отсюда его было не достать, а побегу, покину пределы купола — и получу стрелу в спину.

Я обернулся и увидел, что Уве стоит посреди дороги со вскинутым над головой жезлом, и рука его явственно дрожит. Марта растерянно застыла рядом, а маэстро Салазар перебрался на обочину и попытался подняться к лучникам, но едва не получил стрелу в лицо и был вынужден укрыться за мшистым камнем.

Сверху продолжили сыпаться стрелы, и с каждым новым попаданием щит Уве заметно прогибался, а сам школяр вздрагивал, словно метательные снаряды не отлетали в стороны, но раз за разом попадали ему в грудь. Выругавшись, я повел стволом мушкета, уловил за кустами отблеск ауры одного из лучников и потянул спуск. Грохнуло, Микаэль воспользовался моментом и переполз по склону немного выше, но до стрелков добраться не смог. Кусты дальше редели, на открытом месте бретера мигом нашпиговали бы стрелами.

— Марта, морок! — крикнул я, выдергивая из перевязи пистоль. — Укрой маэстро!

И тут ведьма сумела меня удивить. Девчонка подступила к покачнувшемуся Уве, обхватила его и неожиданно легко перехватила управление защитным пологом. Ведьма не обладала и десятой долей мастерства, необходимого для создания столь сложных чар, но сумела напитать силой уже сотканное заклинание. Защитное плетение враз перестало мерцать и вновь обрело должную стабильность.

Уве упал на колени, уперся правой рукой в землю, махнул жезлом, зажатым в левой. Волна раскаленного эфира прошла над головой Микаэля, молодая листва вмиг скрутилась, высохла и полыхнула дымным пламенем. Лучников не зацепило, но маэстро Салазар сполна воспользовался эффектом неожиданности и ринулся вверх по склону холма. Я тоже ринулся — только к валуну на обочине, за которым скрывался мушкетер.

Послышались крик боли и торжествующий рев Микаэля, и тут же из-за камня высунулся успевший перезарядить оружие стрелок. Увидеть меня так близко он не ожидал и замешкался, наводя на цель древнюю на вид аркебузу с дымящимся фитилем.

Я вскинул оружие, умоляя ангелов небесных отправить пулю точно в цель, и тут незримую стихию перетряхнула короткая дрожь. Эфирный импульс заставил вспыхнуть нанесенные на ствол пистоля колдовские формулы, а вот аркебуза если когда-то и обладала защитой от магического воздействия, то гравировки давно стерлись и пришли в полную негодность. Прицелиться стрелок так и не успел, раструб фыркнул огнем и дымом слишком рано, смертоносный заряд унесся куда-то в сторону.

Лицо разбойника исказилось от ужаса, он начал пятиться, но было уже поздно. Я подбежал чуть ли не вплотную и выстрелил, почти не целясь. Пуля угодила в переносицу и снесла затылок, забрызгав алой кровью яркую зелень листвы.

Вновь крикнул Микаэль, я обернулся и увидел, как по склону ловко, будто горный козел, с камня на камень скачет последний разбойник. Расстояние между нами превышало пять дюжин шагов, но стрелять и не пришлось: мелькнула ослепительная искорка, ударила беглецу меж лопаток, и тот на миг замер с раскинутыми руками, а после покатился вниз лишенной жизни марионеткой.

Ого! Не ожидал от Уве такой прыти!

Я сунул пистоль в перевязь, на всякий случай прихватил с собой разряженную аркебузу и поспешил к Уве и Марте. Те вымотались сверх всякой меры; школяр жадно хлебал из фляги воду, ведьма уселась на сырую траву и прислонилась спиной к замшелому валуну.

Напуганные стрельбой кони умчались прочь, я переборол головокружение и крикнул:

— Мик!

— Что?

— Присматривай за дорогой, я приведу лошадей!

К счастью, далеко трусливые клячи не разбежались, когда я вернулся с ними к месту схватки, Марта и Уве по-прежнему сидели на земле, а Микаэль уже спустился со склона и выложил на трофейный плащ арсенал разбойников: три коротких охотничьих лука, пару кинжалов, топор и несколько засапожных ножей. Там же лежала россыпь мелких серебряных монет.

Я не обратил внимания на это барахло, опустился на корточки перед Уве и раз пять щелкнул пальцами, одновременно водя рукой из стороны в сторону. Школяр следил за моими действиями с изрядным удивлением, да и лопнувших капилляров в его глазах заметить не удалось.

— Молодец! — похвалил я слугу. — Все сделал правильно! И с мушкетером сильно помог. А последнего так и вовсе чисто снял. Отличное плетение!

Уве слабо улыбнулся и с моей помощью поднялся на ноги, я хлопнул его по плечу, перешел к Марте и протянул девчонке руку.

— Вставай, пока не застудила себе ничего.

Ведьма послушалась, но в льдисто-серых глазах промелькнуло недовольство.

— А я, значит, не молодец?

— Ты вообще поразила меня до глубины души! — ответил я совершенно искренне. — Превосходный контроль эфирных потоков! Скажи, Микаэль!

— Просто потрясающий! — не оборачиваясь, проворчал маэстро Салазар и продолжил рассматривать трофеи.

Марта возмущенно фыркнула, а я отошел к бретеру и спросил:

— Барахло?

— Как видишь, — вздохнул Микаэль, поднял с земли аркебузу и с недовольной миной повертел ее в руках. — Такое даже продавать стыдно!

На тронутом ржавчиной стволе не обнаружилось и намека на магические формулы, так что я лишь кивнул.

— И не будем. Эти ухари наверняка из местных, еще нарвемся на родню или друзей.

— Один точно на постоялом дворе вчера мелькал, — припомнил маэстро Салазар. — Но с кем сидел, не скажу.

— Не важно уже! — отмахнулся я. — Надо убираться отсюда!

Микаэль размахнулся и со всего маху врезал перехваченной за ствол аркебузой по камню, щепки так и брызнули. Изувеченное оружие полетело в кусты, туда же отправились и луки. Следом маэстро Салазар выкинул скомканный плащ, но перед тем ссыпал в свой кошель монеты.

— Собирайтесь! — скомандовал я, а сам отправился на поиски вылетевшего из-за пояса жезла. Походил по высокой траве, раздвигая ее ногами, заметил волшебную палочку, но испытал не радость, а приступ совершенно иррациональной злости. Захотелось сломать злосчастную деревяшку об колено и выкинуть обломки прочь. Не из-за того, что потерял в самый ответственный момент — вовсе нет! — а из нежелания и дальше зависеть от эдакого костыля.

Но пересилил себя конечно же, взял в руки. Сунул волшебную палочку обратно за ремень и начал снимать упряжь с застреленной кобылы, а Микаэль дошел до мертвого аркебузира, ухватил его за ноги и стащил с обочины в траву, кровь на дороге замазал грязью. Наблюдательный человек заподозрит неладное, но хоть на всеобщем обозрении покойник валяться не будет.

— Как едем дальше? — спросил маэстро Салазар, возвратясь к нам.

— Отдай своего жеребца Марте и Уве, — решил я, — он самый выносливый.

Микаэль покривился, но спорить не стал, зато школяр и ведьма устроили целое представление и даже успели поцапаться, пока устраивались на коне.

— Будешь распускать руки, скину! — предупредила девчонка, на что уязвленный до глубины души Уве посоветовал дойти до ближайшей лужи и хорошенько рассмотреть свое отражение. Пришлось вмешаться.

— Заткнулись оба! — прикрикнул я и напомнил: — За дорогой следите, рано еще расслабляться!

С первым обозом мы повстречались примерно через полчаса после того, как вновь тронулись в путь; просто поприветствовали друг друга и поехали каждый в свою сторону. Дорога, как и прежде, тянулась по предгорьям, не забираясь на самые кручи, но места пошли глухие, лишь изредка мы видели поднимавшиеся из-за холмов струйки дыма, да иногда от дороги отходили ответвления, и один раз на далеком склоне удалось заметить громаду замка. Лесная живность осмелела, на глаза попадались то дикие свиньи, то объедавшие нижние ветви деревьев косули, а однажды на обочину вышел здоровенный лось. К великану с развесистыми рогами мы приближаться не рискнули, благо тот почти сразу раздраженно фыркнул и скрылся в зарослях.

Вдоль дороги были обустроены расчищенные от кустов стоянки с навесами и сложенными из камней очагами, рядом с одним таким из склона бил ключ. Там мы сделали привал, напились чистейшей ледяной воды и наполнили ею фляги. А уже ближе к полудню стали попадаться вырубки и просеки, замелькали среди деревьев крыши хуторов и заимок. Лес отступил, на смену ему пришли поля, пологие склоны поделили на отдельные пастбища невысокими каменными оградками. На южных сторонах холмов были разбиты виноградники.

Триес оказался большим поселением, и это обстоятельство вселило надежду отыскать лошадь взамен застреленной. Но увы, когда мы с Микаэлем оставили Уве и Марту в придорожной харчевне, а сами отправились на конную площадь, то обнаружили, что всей торговлей заправляет единственный барышник, и ему порадовать нас было нечем. Из верховых лошадей в продаже имелась только пара заезженных кляч; маэстро Салазар лишь глянул на них и покачал головой.

— Деньги на ветер, — безапелляционно заявил он. — Им прямая дорога на живодерню.

Выбор рабочих лошадей оказался шире, а несколько медлительных тяжеловозов даже стоили запрашиваемых за них денег, но под седлом они никогда не ходили. Барышник полюбовался на наши кислые физиономии, огладил бороду и невесть зачем уточнил:

— Кобылы есть у сеньоров?

Я озадаченно переглянулся с Микаэлем и покачал головой.

— Нет, одни жеребцы.

— Замечательно! — обрадовался барышник и повел нас за собой мимо стоявших в отдельных загонах волов. — Вот! — с гордостью указал он на длинноухого осла серовато-мышиной масти. — Для гор лучше не сыскать!

Проглотить уже рвавшееся с губ ругательство удалось с превеликим трудом. Невероятным усилием воли я заставил себя успокоиться, после спросил:

— Издеваешься, любезный?

Но маэстро Салазар придержал меня за руку, обошел осла со всех сторон и даже заглянул в рот, оценивая зубы.

— Здоровый и сильный! — принялся расхваливать длинноухую животину барышник. — Выносливый, как два жеребца! И ест мало! Не подпускайте его к кобылам, сеньор, и не будете знать проблем!

Микаэль посмотрел на меня и с некоторым сомнением, но все же кивнул. Я озадаченно хмыкнул. Осел выглядел высоким, чтобы не только тащить поклажу или катить тележку, но и нести на себе человека. Да и слова о выносливости точно не были пустым трепом.

— Ты еще пони предложи, — тем не менее проворчал я, но барышник сразу раскусил невеликую хитрость и рассмеялся.

— Зачем вам пони, сеньор? На этого красавца и седло можно надеть! А лучших предложений в округе вам не сыскать. Не нужны в наших краях верховые лошади, а кому нужны — ни за какие деньги их не продадут.

Дядька был кругом прав, и я с хмурым видом спросил:

— Сколько хочешь за этого уродца?

Барышник скромничать не стал и объявил:

— Сто талеров!

— Ты не рехнулся?! — воскликнул я с отнюдь не наигранным возмущением. — Видят небеса, это же грабеж средь бела дня! За такое клеймить надо и на рудники отправлять!

— Сеньор, ваши слова ранят меня прямо в сердце! Это прекрасное животное стоит каждого запрошенного за него талера!

— Где?! — возопил маэстро Салазар. — Где ты видишь чистокровного жеребца чезийской породы?!

Пустое! На пару нам удалось сбить цену до семи с половиной дюжин талеров и только. Да еще барышник обязался бесплатно проверить подковы у наших коней, но особо подсластить сделку эта уступка не могла. У меня сердце кровью обливалось выкладывать целую кучу золота за какого-то осла!

А именно золотом я и рассчитался. Провел в уме несложные вычисления, развязал один из кошелей, полученных Микаэлем за жемчуг, и отсчитал барышнику пятьдесят два дуката. Дядька придирчиво осматривал и взвешивал каждую монетку, но все они были новенькими, придраться оказалось не к чему. Мне даже вручили на сдачу два серебряных гроша.

— С вами приятно иметь дело, сеньор! — улыбнулся барышник, заперев деньги в железный ящик. — Приводите лошадей, покажу их кузнецу!

Мы не стали пока что забирать осла и отправились в харчевню, пообещав вскоре вернуться. Стоило только отойти от конной площади, и воздух сразу посвежел, перестало вонять навозом, стихло жужжание мух и слепней.

— Как тебе приобретение? — поинтересовался Микаэль.

— Издеваешься? — злобно оскалился я.

— Отнюдь! — примирительно улыбнулся маэстро Салазар. — Ты будешь чудесно на нем смотреться!

— Я?!

— Именно, Филипп! — подтвердил бретер и немедленно вознамерился выдать один из своих дурацких стишков: — Ослы себе подобных ценят, ослам ослы милей всего…

— Еще одно слово, Мик, и на ушастом будешь кататься сам! — перебил я подручного. — А я заберу твоего жеребца. Как ты его кличешь? Крабом?

Норовистый конь, когда злился, начинал идти боком, за это и получил свое прозвище, но маэстро Салазар сумел найти с ним общий язык и менять на осла желанием не горел. Продолжать свои вирши он не стал, лишь фыркнул:

— Не подумай, будто я испугался, Филипп, просто у тебя лошади долго не живут. Уж на что Болт был мощной зверюгой, все едино ты его угробил!

Я только рукой махнул и продолжать перепалку не стал.

В харчевне мы наскоро пообедали и вернулись с лошадьми к барышнику, тот поручил мастеру проверить подковы, и оказалось, что одна из них могла отлететь в любой момент.

— С паршивой овцы шерсти клок, — негромко проворчал я, когда кузнец принялся за работу, и поручил Уве седлать осла, а сам отошел к барышнику и поинтересовался, не посоветует ли он проводника до Уллимонтиса.

Тот глянул на меня с некоторым даже сожалением.

— Не нужно вам туда, сеньор. Проклятое место. Дурное.

— И все же?

Барышник покачал головой:

— Нет, не подскажу. И не советую по кабакам спрашивать. Если кто и вызовется, то с деньгами с полдороги сбежит или в засаду заведет. Три лошади и осел — настоящее богатство. А еще оружие, одежда, деньги. Нет, не советую.

— А что посоветуешь? — уточнил я.

— Не берите никого в провожатые, отправляйтесь сами, — последовал неожиданный ответ. — Дорога не заросла, по ней гоняют на выпас отары овец, не заблудитесь. Заночуете либо на хуторе у Сонного ключа, либо в монастыре Святого Вилберта. Дальше нормального жилья долго не будет, до Кан-Триге доберетесь только к середине следующего дня, так что запаситесь провиантом. И не распространяйтесь, куда едете, ни к чему это.

— Что за Кан-Триге?

— Небольшой замок. Столкуетесь о цене с хозяином, он доведет до Уллимонтиса.

Я поблагодарил барышника и указал Марте на осла. Та восприняла смену скакуна как должное, скандалить не стала и лишь поинтересовалась кличкой животного.

— Осел, — немедленно высказался маэстро Салазар. — Этого осла зовут Осел.

Ведьма выразительно глянула на бретера и взобралась в седло, мы все с интересом уставились на нее, но серый даже ухом не повел.

— Одной проблемой меньше, — с облегчением усмехнулся я, и мы отправились пополнять припасы.

На ночевку остановились в амбаре. Нашим спутникам о следах непонятного обряда рассказывать не стали, не желая нервировать барона, и без того встревоженного разорением погоста. Когда Уве высказал идею заночевать в церкви, Микаэль состроил каменное лицо и поинтересовался, какой из князей запределья надоумил школяра превратить храм божий в конюшню. Бедолага будто язык проглотил.

Живность мы разместили в дальнем конце амбара и, в силу отсутствия дымохода, развели костер на улице, желая сварить кашу и поесть на ночь горячего. Солнце скрылось за горами, и быстро стемнело, поэтому я напряженно вглядывался во мрак все то время, пока закипала вода и доходила до готовности крупа. В ночи беспрестанно что-то шуршало и скрипело, по спине пробегали целые толпы мурашек, но волкодав тревоги не проявлял. Барон Триге сегодня его на прогулку отпускать не стал и держал на привязи.

Впрочем, на чутье пса я особо не полагался, да и маэстро Салазар — тоже. Когда мы наконец ушли в амбар и заложили дверь прочным брусом, то испытали ни с чем не сравнимое облегчение. Рано радовались! Тут-то все и началось…

Волкодав немедленно завыл, лошади испуганно заржали, а осел с шумом опорожнил кишечник, но невыносимый смрад нечистот оказался наименьшей из наших проблем. Куда больше напугало происходящее снаружи. Кто-то заскрипел когтями о камни, поскреб дверь, забрался на крышу.

— Что это? — с дрожью в голосе спросил Уве.

Я прислушался к скрипу досок над головой и достал из саквояжа пару ручных бомб, принялся вкручивать в них фитили, заодно взвел пружину механического огнива. Вместо меня школяру ответил Микаэль.

— То, что намерено нас сожрать, но не способно попасть внутрь, — спокойно произнес он и уселся у котелка с кашей.

Барон Триге, демонстрируя изрядное самообладание, а быть может, фатализм, присоединился к бретеру. Пример оказался заразителен; кашу смолотили вмиг.

Вот только неведомая тварь и не думала успокаиваться. Шорох и поскрипывание над головой действовали на нервы, а потом гадина умудрилась отыскать хуже других закрепленную доску и подцепила ее короткими мощными когтями, пригодными и для разрывания мертвой плоти, и для разорения могил. Доска затрещала и начала отгибаться; тут уж я медлить не стал, вскочил, сунул в щель ствол мушкета и дернул спусковой крючок.

Грохнуло, отдача едва не вывернула вскинутые руки, зато в тот же миг наступила долгожданная тишина. Перезаряжая штуцер, я настороженно прислушивался, но скрежетание так больше и не возобновилось.

— Спать! — скомандовал я. — Мик, брось монету, кто дежурит первым…

Маэстро Салазар времени зря не терял и успел сцепиться с чернобородым Хлодвигом Кранцем. Когда я вышел на задний двор, бретеры яростно топорщили усы и хватались за рукояти шпаг, правда даже не пытаясь при этом вытянуть клинки из ножен. Уве наблюдал за происходящим широко распахнутыми глазами, а вот парни из охраны Адалинды лишь посмеивались над остротами и колкостями, коими осыпали друг друга задиры. Бывалые рубаки прекрасно понимали, что, реши сеньоры всерьез пустить друг другу кровь, давно бы уже перешли от упражнений в остроумии к поединку.

— Уве, займись лошадьми! — распорядился я, направился к выходу на площадь и махнул подручному. — Мик, идем!

Маэстро Салазар издевательски вежливо поклонился главе охраны маркизы и поспешил за мной, не дожидаясь ответной реакции оппонента. Да ее и не последовало, поскольку в стычке не была заинтересована ни одна из сторон.

На площади Микаэль нагнал меня, зашагал сбоку и спросил:

— Как прошел разговор?

— Познавательно, — скривился я и указал на вершину пирамиды. — Поговорим наверху.

— Это действительно необходимо? — поразился бретер.

— Проведем рекогносцировку на местности.

— Так точно, сеньор обер-фейерверкер! — дурашливо выпалил маэстро Салазар, припомнив мой чин в роте Сизых псов.

Я только вздохнул и двинулся к пирамиде. Уступы грандиозного сооружения достигали высоты в половину человеческого роста, но по центру каждого из ребер к вершине тянулись лестницы с обколотыми и неровными, но все же вполне пригодными для подъема ступенями. Начинались они у темных провалов, ведущих во внутренние коридоры; прежде там были установлены статуи, теперь громоздились груды обломков. Да и сама пирамида раньше была облицована лунным мрамором, но сейчас островки молочно-белого, с серебристыми прожилками камня сохранились только на углах, откуда их не удалось сколоть некогда орудовавшим в городе мародерам.

Очень скоро дыхание сбилось, поэтому на лестнице мы не разговаривали, да и на вершине первое время молчали, потрясенно озираясь по сторонам. Пирамида возвышалась над всем городом, вид с нее открывался просто великолепный. А еще наверху было удивительно душно, несмотря на сильный ветер. От камней словно поднимался жар, он окутывал незримым маревом и дурманил сознание. Отголоски древних жертвоприношений намертво въелись в наш мир и отравили эфир, первозданная сила отдавалась в голове учащенным сердцебиением, в ушах жужжали призрачные осы. И вместе с тем присутствия запределья не ощущалось. У этого места силы не имелось хозяина на той стороне, и грань между реальностями была крепка. Крепка — пока не взошла полная луна.

— Чувствуешь это? — спросил я у Микаэля.

Тот сплюнул под ноги.

— Мерзость-мерзость.

— Но какой вид! — тягостно вздохнул я. — Будто с высоты птичьего полета на город смотришь!

Маэстро Салазар только фыркнул и спросил:

— Что наплела тебе эта стерва?

Я усмехнулся:

— Между вами точно ничего не было? Ты, часом, не пытался задрать Адалинде юбку?

— Не заговаривай мне зубы, Филипп! Не выйдет!

— И в мыслях не было, — пожал я плечами и направился к алтарю.

Его явно пытались скинуть вниз, но, даже будучи расколотой на несколько частей, массивная плита оказалась слишком тяжела, рядом с ней, в самом центре вершины обнаружилось круглое отверстие с уходившими вертикально вниз стенками отполированного камня. Немного дальше обнаружилась и винтовая лестница.

Я присел на краешек алтаря и вкратце пересказал услышанную от маркизы цу Лидорф историю.

Микаэль задумчиво подергал себя за ус и спросил:

— Ты веришь ей? Она могла все это выдумать, чтобы прикрыть свой зад!

— Могла, — подтвердил я. — Но тогда и близко не подпустила бы нас к ведьме.

— Ха! — усмехнулся маэстро Салазар. — Даже если мы не заблудимся в этой драной пирамиде, нас могут убить после. У них три ритуалиста и десять бойцов, не забывай!

— Ты ведь не просто так поцапался с Кранцем — что скажешь о нем?

— Пока что он ничего против нас не имеет.

— Вот видишь!

— Это ни о чем не говорит. Кранц — наемник, он без колебаний выполнит любой приказ.

— Последует ли этот приказ — вот в чем вопрос. Что касается блужданий в пирамиде, с этим больших сложностей не возникнет, — сказал я и выложил на камень полученные от маркизы листы, а для надежности придавил их стилетом и несколькими монетами. Сверху оказалась карта Айверга с подробно прорисованными окрестностями Уллимонтиса, дальше шел план самого города, а на остальных бумагах обнаружились схемы внутренних помещений пирамиды.

Маэстро Салазар презрительно фыркнул.

— А если мы не отыщем ведьму? Что тогда? Уберемся отсюда, поджав хвост, несолоно хлебавши? — Черные глаза бретера яростно сверкнули. — Надо брать маркизу за глотку и выбивать ответы!

— Кто говорил о трех ритуалистах и десятке бойцов? — скривился я. — И потом, у меня есть что предложить Адалинде в обмен на информацию. Так что особо усердствовать с ведьмой не будем. Войти внутрь — войдем, а там станем действовать по обстоятельствам.

— Ты о чем? — удивился Микаэль и сразу сообразил. — Хочешь рассказать ей о кознях муженька? Не выйдет, Филипп! Она тебе не поверит!

Я продемонстрировал перстень с окруженной изумрудами янтарной звездой. Маэстро Салазар хмыкнул и спросил:

— Тогда к чему это все? Почему не договориться с маркизой прямо сейчас и не убраться отсюда сегодня же?

— Сейчас все помыслы Адалинды заняты полнолунием, ведьмой и обрядом. Она даже слушать ничего не стала!

— О женщины! — протянул маэстро Салазар. — Непостоянны, как бокал вина, и столь же мимолетна их красота! — Он вдруг осекся и посмотрел на меня. — Филипп, а что, если нас отсылают в пирамиду, желая без помех провести обряд на ее вершине?

Я выругался. Вполне резонное предположение бретера душевного спокойствия мне отнюдь не прибавило.