Эта книга — уникальный монолог выдающегося исследователя, филолога, антрополога, профессора нескольких университетов, академика Вячеслава Всеволодовича Иванова (1929–2017). Знаменитый ученый отвечает здесь на главные вопросы истории, рассказывает о прожитой жизни, прошедшей через трагические десятилетия двадцатого века, об отце, писателе Всеволоде Иванове, о гениях, с которыми дружил — Бахтине и Колмогорове, Пастернаке и Шаламове, Бродском и Солженицыне, Капице и Сахарове, — о той среде, в которой вырос, оставшись последним ее свидетелем и летописцем, и о своем опыте свободного существования в несвободной стране.
Елена Якович, известный журналист и режиссер, автор книг «Дочь философа Шпета», «Прогулки с Бродским и так далее», фильмов об Иосифе Бродском, Василии Гроссмане, Сергее Довлатове, Юрии Любимове, создала эту книгу по снятому ею документальному сериалу «И Бог ночует между строк», показанному в цикле «Свидетели времени» на телеканале «Культура». В книгу включены редкие фотографии из архива семьи Ивановых, охватывающие почти столетие литературной и научной жизни.
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко
© Е. Якович, 2019
© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2019
© ООО «Издательство АСТ», 2019
Издательство CORPUS ®
Настоящее издание не содержит возрастных ограничений, предусмотренных федеральным законом «О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию» (№ 436-ФЗ)
Весной 2016-го мне выпали счастье и честь пять дней разговаривать с Вячеславом Всеволодовичем Ивановым в Лос-Анджелесе, где он преподавал в университете. После первого дня он как-то по-детски сказал: «А знаете, мне редко задают такие вопросы, никто не спрашивает меня про меня, все больше про среду и мироздание». И все же, когда в апреле 2017 года фильм «И Бог ночует между строк», названный мною строкой из его стихотворения, вышел на канале «Культура», он написал мне письмо — выделил 4-ю серию, именно ту, где, по его выражению, удалось «сделать общедоступными мои главные мысли». Привожу из этого письма то, что считаю возможным:
Себя самого ощущаю больше всего в последней части… Из знакомых некоторые призадумались по поводу ужаса эпохи в целом, даже те, чьи жизни явно искажены всем испытанным.
Мы простились с ним на берегу Тихого океана, где он под шум волн читал, подражая голосу Пастернака, его стихи и рассказывал о самом счастливом и самом страшном своем дне. Мы заканчивали наш разговор. Я сказала: может быть, вы что-то сами хотите добавить, о чем я не спросила. Он задумчиво произнес: «Ну, какой вывод я могу сделать из своей жизни…» Я даже испугалась: это был тот самый вопрос, который я собиралась задать ему здесь, у океана, но забыла.
Вот если я о себе самом думаю, есть ли какой-нибудь вывод? Человеку что-то удается понять и сделать в жизни в большой степени в зависимости от количества и качества трудностей, с которыми он сталкивается. Если таких трудностей нет, я думаю, при любом даровании и при любом замечательном окружении все-таки не все получается. В этом смысле мне очень повезло. Я с детства был болен тяжелой хронической болезнью, изменившей характер моего воспитания и образования. Я жил в таком «замечательном» государстве, которое во многих отношениях резко отличается от того, что в других странах досталось людям, и в той среде, которую я пытаюсь продолжить, понимая, как мало от нее остается к двадцать первому веку.
Я буду помнить его таким: в профессорском вельветовом пиджаке с заплатами на локтях и элегантном лиловом шарфе, подобранном его женой Светланой. В августе шестнадцатого я поздравляла его с днем рождения, и он написал: «Надеемся все-таки приехать весной». Как всегда — в родное Переделкино.
Он от нас и не уезжал.
Океан я очень люблю. Люблю вообще море даже, но океан особенно люблю. И летал над большими океанами, вот над этим Тихим океаном тоже.
В океане есть то, что мы называем ученым термином «турбулентность», то есть непрерывные поводы для каких-то огромных перемещений, сдвигов, потом катастроф. Турбулентность, с которой мы сталкиваемся постоянно, делает очень трудными предсказания погоды или политических событий. Но для меня как для ученого, занятого древним миром, есть еще новая сторона океана, которая скажется в будущем. Судя по всему, что мы сейчас узнаём благодаря открытиям генетиков, вероятно, большая часть истории человечества должна быть понята на дне Мирового океана, куда ушли не одна, наверное, Атлантида, а много цивилизаций. Похоже, что люди из Африки расселялись по другим континентам главным образом вдоль берегов, вдоль побережья. Но потом эти суда затонули. Если бы человечество было занято интересными задачами, а не уничтожением отдельных своих частей — если не всего себя, — если бы человечество было умнее, я думаю, сейчас бы кинулись изучать дно океана. Но не очень надеюсь, что я доживу до времени, когда этим займутся. Конечно, займутся.
У нас в России под ногами — Черное море, где, безусловно, была очень напряженная жизнь до того, что называлось мировым или всемирным потопом. Этот всемирный потоп затопил несколько тогдашних больших цивилизаций. Мы сейчас знаем, что это случилось семь тысяч лет назад. Я имею даже отношение к тем, кто пытается восстановить это время. Но я думаю, что найдется способ поднять эти драгоценности со дна морского. Ну, может быть, доживем до XXII века с этими надеждами.
Я бы вам напомнил стихи Пастернака, первое четверостишие в его замечательном обращении к морю. Он рос недалеко от моря, его привозили как раз к Черному морю родители в детстве.
Мы имеем здесь дело с каким-то другим пониманием пространства и времени. Я думаю, что этим замечательно море, океан — мы перестаем быть ограниченными нашими человеческими, животными рамками, начинаем видеть мир в каких-то настоящих, других измерениях.
Комой меня назвала мама, потому что я с самого рождения был шарообразен, скажем так, то есть всегда предпочитал круглую форму. «Я с детства не любил овал…» Как комок снега. Она всегда именно это сравнение приводила. В общем, никак не удавалось отвязаться от этого имени. Потом даже в КГБ, когда они других людей расспрашивали, они обычно говорили обо мне как о Коме. Я очень возмущался. Им уж я никаких прав не давал!
Я помню себя примерно с двух, может быть, с трех лет, хотя есть какие-то кадры в памяти, которые у меня как-то не укладываются даже в эти временные параметры. То есть я начинаю думать, что, может быть, я помню что-то, что не полагается людям помнить, — с раннего совсем возраста. Например, помню, что попробовал на даче, как можно плавать, и чуть было не утонул, но, на счастье, двоюродная сестра Нина Зиллер спасла. Меня уже тогда простор воды очень привлекал. Как потом взрослые говорили, я любил крик «купаться», но при этом обычно начальное «к» произносил как «п», получалось «пупаться». И вот с этим боевым кличем «пупаться» я полез в Москва-реку, моя двоюродная сестра потеряла меня из виду и выгребла, ну, если не со дна реки, то, во всяком случае, когда дело было уже плохо.
Я еще несколько раз в жизни тонул. Я имею в виду — не метафорически. Но каждый раз как-то удавалось вынырнуть.
Помню себя вместе с родителями — в довольно неприятной обстановке. Мы лето, по-видимому 1933-го, когда мне три года, проводили в таких специальных угодьях НКВД. Отец мой был очень близок с Максимом Горьким, а Горький поддерживал всяческие проекты разного рода перевоспитания преступников. И были такие колонии перевоспитания. В частности, в Горьковском крае (так уже с тридцать второго года именовали Нижегородские земли) ими руководил человек, которого я по своему детству помню с уменьшительным именем — Мотя Погребинский. Этот Мотя покончил с собой в апреле 1937 года, написав письмо Сталину, личное письмо, о том, что по вине Сталина он вынужден сейчас заниматься тем, что арестовывает достойных людей. Так вот, представьте, этот Мотя, поскольку он заведовал угодьями НКВД, пригласил моих родителей провести там лето. С этими местами связано одно из первых детских воспоминаний: меня клюнула курица в губу, и мама моя очень волновалась, что курица может быть бешеная, хотя ей внушали тамошние ветеринары, что не бывает у кур человеческого или собачьего бешенства.
Родители брали меня на какие-то званые приемы к Горькому. Это напротив Николиной Горы такой дворец, который потом, при Хрущеве, был для приемов иностранцев, и там, по-моему, Твардовский читал Хрущеву свою поэму «Тёркин на том свете»… И меня предупреждали, чтобы я не бегал по второму этажу, потому что там кабинет Горького. И конечно, я побежал, и помню, что меня вытащили из его ярко освещенного кабинета.
И самого Горького тоже помню. Понимаете, мне три года. Он нас провожает, он стоит у входа в этот огромный дворец, и мне кажется, что он гигантского роста. Рядом с ним горшок, из которого растет, я думаю, фиговое дерево или пальма. И она мне кажется очень маленькой по сравнению с этим огромным худым человеком. Я помню, у него был юбилей, и мы с братом нарисовали ему подарки цветными карандашами. А он нам ответил письмом. Представьте, в переписке Горького есть его письмо моему брату Мише и мне. Ничего не понял старик в том, что мы для него изобразили. Я рисовал нашего цепного пса на цепи, а он пишет «какой у тебя получился замечательный дьявол с кренделечком».
Я родился в Москве, как и мама моя — Тамара Владимировна Иванова. Она стала Ивановой из Кашириной. Урожденная москвичка, хотя ее предки пришли из Новгородской области, они были крепостные крестьяне, получившие свободу. Пришли в лаптях и стали потом владельцами текстильной фабрики. Интересно, что Горький тоже из Кашириных: это фамилия деда и матери его, они потом разбирались, выяснили, что это какие-то другие нижегородские Каширины, не имеющие отношения к нашему роду. Отец мой, писатель Всеволод Вячеславович Иванов, наоборот, был человек со скитальческой жизнью. Отчасти поэтому Горький его оценил — потому что отец мой тоже прошел через этап такого бродяжничества, как молодой Горький. Он исходил всю азиатскую часть России, он родом из Западной Сибири. И в устной речи сохранял черты сибирского диалекта.
Я родился в 1929 году, в избе. Настоящая крестьянская изба, которая находилась на 1-й Мещанской, теперешний проспект Мира. Там тогда много было изб, впрочем вполне комфортабельных. Мой отец как раз написал популярную пьесу, которая помешала его хорошо знать, потому что чаще всего люди помнят только его «Бронепоезд 14–69». И по тем временам заработал довольно большие деньги. Настолько большие, что мог купить избу, и в эту избу въехал с новорожденным сыном, то есть мною, и вообще со всем другим семейством. У мамы уже было двое детей. Мою сестру Таню она родила в 1919 году — в первом очень раннем и скоро распавшемся браке. А мой брат Миша, старше меня на три года, был результатом маминого кратковременного романа с Бабелем.
Мама была очень красивая и в юности была актрисой театра Мейерхольда. По-видимому, и Мейерхольд так думал. Это не очень понравилось Зинаиде Райх, когда она стала женой Мейерхольда и он ее взял как главную актрису. Об этом смешно рассказывал Шкловский, что Всеволод Эмильевич не мог простить ему статью… что-то вроде «Девяносто процентов Райх в театре Мейерхольда». Так или иначе, мама ушла из театра.
Насколько действительно со стороны Мейерхольда был какой-то не только театральный к ней интерес — не знаю. Но мама всегда обожала Мейерхольда как режиссера и учителя. Она была его студенткой в таком интересном заведении, которое называлось ГВЫРМ — Государственные высшие режиссерские мастерские. Эти мастерские Мейерхольд создал в 1921 году при своем осенью этого же года прекратившем существование Театре РСФСР 1-м. Но летом успели набрать курс, и мама оказалась в хорошей компании. Вместе с ней учился Эйзенштейн, который был тогда ассистентом Мейерхольда, и Юткевич. Ходить по Москве двадцатых годов вечерами было очень опасно, и она вспоминала, что они всегда возвращались маленькой группой — она, Юткевич и Эйзенштейн.
Приблизительно тогда же она попала в литературный мир, потому что у нее был роман с Маяковским. Это время, когда «пригорок Пушкино горбил Акуловой горою», где-то двадцатый или двадцать первый год. Она о Маяковском много рассказывала интересного, но, по-видимому, она для него все-таки была одной из очень многих, и у самой мамы осталось впечатление — я помню, она мне говорила, — что на самом деле Маяковскому нужно было жениться на Лиле Брик и иметь настоящую семью. Вот мамино впечатление от их, ее с Маяковским, неполучившегося романа.
Мама стала близкой подругой Бабеля примерно в 1925 году. При этом Бабель не уходил от семьи, с которой он жил тогда в России. Вообще, по маминым рассказам, он был большой фантазер, выдумщик и обманщик. И мама нашла у него в кармане — знаете, такая стандартная ситуация, которая иногда случается между мужем и женой, — тут, наоборот, компрометирующей бумажкой была его записка жене: дорогая, как я и говорил, в такой-то день буду на охоте, так что ты меня не жди. А охота в этот день — его свидание с мамой. Так что она тут заподозрила, что когда он ей рассказывает, как они будут жить вместе, то не всегда точно воспроизводит свои планы. Ну, какими-то урывками он тем не менее с ней жил.
Так потом забавно получилось, что я познакомился на Николиной Горе с симпатичной парой двух сестер, одна из них — известный хирург, другая — переводчица киносценариев. А они, оказывается, сдавали Бабелю те комнаты, которые ему были нужны для свиданий с моей мамой. Они тоже смеялись над его способностью к обманам. Они ему говорили: «Мы сдадим эти комнаты, но зачем они вам нужны? Вы только не водите чужих людей!» — «Ну что вы! Если только какое-то дуновение ветра будет!» А потом это дуновение ветра воплотилось в мою маму, которую он время от времени приводил. Так что роман был как-то не очень солидно поставлен. Тем не менее мама поверила ему и решилась родить ребенка. Миша родился в 1926 году. Бабель принял другое решение: он согласился уехать со своей женой и дочкой во Францию.
Маму он оставил с младенцем на руках, но все время ей писал. У меня сохранились сто писем Бабеля к маме. И представьте, они в основном на материальные темы: ему нечем кормить в Париже семью, и мама для него должна была ходить по разным издательствам и добывать деньги.
Знакомство моей мамы с моим отцом состоялось «по вине» — условно скажу — Бабеля, потому что Бабель дружил с отцом. Они очень любили прозу друг друга, и многие считали, что они самые талантливые. У Пастернака есть одно письмо тех лет, где он пишет, что «у Всеволода Иванова и Бабеля больше всего огня и гения». Так вот, представьте, эти два «гения с огнем» встретились в Париже, и Бабель сказал: Всеволод, вот ты возвращаешься, а я еще должен побыть здесь, но есть одна знакомая, которой мне нужно написать. В общем, в Москве папа передал маме письмо от Бабеля, и вот чем все это кончилось.
Я долго не знал, что Миша — сын Бабеля. Мы росли рядом, поэтому ссорились и ругались, дрались даже, мешали своим криком отцу заниматься. Но мы были очень близки. Миша в детстве замечательно играл на скрипке. Потом он стал художником, довольно талантливым, входил в такую неформальную группу молодых художников «Девять», среди которых я бы выделил Вейсберга. Но там же были Андронов, Никонов, Борис Биргер… Авангард, но такой умеренный. Миша носил фамилию моего отца. В семье имя Бабеля не упоминалось. По-видимому, отец отчаянно ревновал маму к ее бывшему возлюбленному.
У отца жизнь чрезвычайно сложная из-за такой естественной буйности характера, который моя мама пыталась несколько укротить. Может быть, как ей казалось, с успехом. Ну, она думала, что даже то, что его не арестовали, связано с тем, что она не полностью ему давала «реализоваться». Но, так или иначе, он был, конечно, человек совершенно неукротимого нрава. Недаром дружил с Есениным, Есенин был просто близкий друг его, и вместе с тем причинил много трудностей этой семейной паре, потому что вовлек отца в сплошное винопитие. Но знаете как! Мама была беременна мной и, видимо, угрожала абортом, а отец очень хотел иметь сына. И мама его таки заставила просто лечиться. И он ходил к гипнотизеру, такой профессор Шалый, который сказал, что, судя по разговору, для него много значит вот эта женщина, Тамара Владимировна Каширина, приведите ее. Он ее привел на очередной сеанс, и тот стал гипнотизировать моего отца на такую тему, что он должен не просто бросить пить, а бросить пить — и еще в роли гаранта выступает вот эта женщина. То есть мама действительно была вовлечена в такую сложную медицинскую проблему, которую этот Шалый решил хорошо. То есть все-таки регулярного питья потом не было. Я не могу сказать, что отец совсем избавился. Но это не было главным в жизни. А что было — он, в общем, себя ни в каких отношениях не контролировал.
Я вам расскажу одну историю, связанную с вот этой его бесшабашностью. Мы жили тогда в избе на Мещанской, и то ли дети заболели, то ли что еще, но мама не могла в тот вечер сопровождать отца к Горькому, который их звал, и с ним пошел один из «Серапионовых братьев», такой писатель Груздев, он тогда занимался биографией Горького. И мама говорила, что дожидалась позднего возвращения отца. Вроде ее даже просто разбудил шум. Кто-то выбивал дверь в нашей избе. Ключ у отца был, но он, видимо, находился не в том состоянии, в котором пользуются ключами, а скорее выбивают дверь. В сенях лежала поленница дров, топили печкой. И одним из этих поленьев отец выбивал дверь. Сзади стоял вот этот Груздев, «Серапионов брат», бледный. Он шепнул маме: «Тамара, собирайте вещи, за ним сейчас придут». Ну, это было то время, когда таки приходили, и она отнеслась серьезно. А дальше Груздев стал ей рассказывать. Собрались обычные гости у Горького, писатели разные, другие знатные люди, вхожие в дом. Среди них был Ягода, тогда фактически глава ГПУ. Формально главным был Менжинский, но он уже тогда тяжело болел, поэтому всем заправлял Ягода. И Ягода говорит моему отцу: «Всеволод Вячеславович, я давно хотел вам сказать, что очень ценю вас как писателя. Позвольте выпить за ваше здоровье!» Отец выбивает у него из рук бокал и говорит: «Я с тобой, палач, чокаться не буду». Это вот то, что слышал Груздев и другие, стоявшие рядом в ужасе. Ну, вы представляете, это уже время террора, да? И — «я с тобой, палач…». Ничего не произошло. То есть Ягода позволил этой истории ничем не кончиться и даже, насколько я знаю, потом приглашал моих родителей к себе на дачу, и они ездили. То есть я бы не хотел сказать, что все поведение отца заключалось в этой фразе, потому что, наряду с этим, он все-таки совершал — несколько и отчасти под нажимом моей мамы, — но совершал и какие-то противоположные поступки, в которых он… ну, во всяком случае, не проявлял такого большого мужества.
И на Беломорканал они с мамой ездили. Но, вы знаете, кто не ездил! Там были люди, безусловно, очень независимые, как Зощенко и Шкловский. То есть эта поездка была почти необходима для тех, кто хотел сохранить себя внутри Союза писателей. Беломорканал, я думаю, входил в обязательный набор писательского участия в стройках первой пятилетки. Потому что мой отец ездил и в Южную Туркмению тоже, как и Платонов, например. Платонов был как бы безупречный человек с точки зрения отношений с властью, его лично ненавидел Сталин за его повесть «Впрок». Но им было трудно — или невозможно — отказаться от таких вот организационных моментов.
Все эти вожди тогда очень хотели подружиться с молодой литературой, встречались в смешанных компаниях. В частности, с Фрунзе мой отец был очень хорош и выпивал. И вспоминал, что Радек в одной такой компании подошел к отцу и Пильняку и сказал: «Только что умер Фрунзе, вот как это было». И рассказал сюжет со Сталиным, как тот настаивал на операции для Фрунзе. И Пильняк, когда Радек от них отошел, говорит: «Я об этом напишу повесть». Отец ему говорит: «Не делай этого, лучше этого не касаться». А Пильняк ему отвечает: «Ну что они со мной могут сделать?» Вот это по поводу отцовской бесшабашности, «палач» и так далее…Все-таки у него было ощущение страны, где он живет. Он иногда нарушал, но все-таки понимал порядок вещей и событий.
Из избы потом пришлось уехать, шла реконструкция Москвы, причем какие-то избы все равно сохранились, но нашей избы не осталось. Она находилась в районе теперешнего старого Ботанического сада, и возле сада стояла сосисочная, где покупала сосиски наша с братом гувернантка, обучавшая нас французскому языку. Миша любил, чтобы мы на людях разговаривали по-французски. Надо сказать, что в те годы мы легко это могли делать, потом, по-моему, он почти совсем забыл язык, а я тоже с некоторым трудом его восстанавливал уже несколько лет спустя. Вот хорошо помню эти походы в старый Ботанический сад на французском языке.
Это была первая пятилетка, начало преобразования Москвы, и для писателей надстроили на три этажа старинный дом в Нащокинском переулке, вскоре переименованном в улицу Фурманова. Фурманов же был комиссар при Чапаеве. Это военное обозначение улицы продолжилось в моих занятиях. Я там довольно рано научился по-настоящему, по-взрослому стрелять. Одним из наших соседей был венгерский писатель-коммунист Мате Залка, вошедший в историю как генерал Лукач, командовавший 12-й Интернациональной бригадой в гражданскую войну в Испании, где он погиб при неясных обстоятельствах. Я знал потом довольно близко Эйснера, русского эмигранта, который из Парижа отправился в Испанию защищать Республику, был его адъютантом и, собственно, присутствовал при его гибели, но он говорил, что осталось непонятным все-таки, кто стрелял. Дело в том, что это было время, когда Сталин явно насылал своих людей просто из КГБ, чтобы управлять течением испанской войны, и Лукач ему мог мешать. Лукач был забавник, смешной человек, который любил детей. А мне он сказал, что он меня должен обязательно обучить настоящей стрельбе. У него был тир в квартире, я стрелял, и когда он решил, что я могу уже успешно продемонстрировать свое искусство, то пригласил моих родителей. Представляю, как обомлела моя мама: четырехлетний малый стреляет из взрослого револьвера во взрослом тире. Так что она устроила скандал Мате Залке, который думал, наоборот, что развлечет их. Но вы знаете, у меня это техническое умение сохранялось. Я проверял. Мой дальний родственник-военный как-то показывал свое оружие, я пострелял из него. Во всяком случае, убедился, что не забыл, как это делается.
Ну, никого не убил за прошедшую жизнь. Не зарекаюсь, но как-то не было случая.
О смерти я начал думать довольно рано. Но понимал ее все-таки детским образом — как временное исчезновение. Моя няня Муся, Мария Егоровна Трунина, уроженка села Мартемьяново Тульской губернии, давно покинула родные голодные места и жила у нас дома. Но по воскресеньям она уходила из нашей семьи к родственникам из этой тульской колонии в Москве, а потом в понедельник снова приходила. Она мне потом пересказывала, что я ее провожал в очередной раз со словами: «Пожалуйста, не умирай!» Мне казалось, что она умирает на субботу-воскресенье, потому что я ее не вижу в эти дни. И еще я остро переживал реакцию моих родителей на смерть. Мне тогда пяти лет не исполнилось, но я почему-то очень хорошо помню день похорон Макса Пешкова, сына Горького, — как родители приехали, сраженные тем, насколько сам Горький раздавлен этой смертью.
Переделкино в это время строилось, и мы одни из первых заселились. Я в Переделкине самый ранний житель — с 1935 года. Я заболел, и родители получили указание от врачей, что меня нужно держать на свежем воздухе. Вообще говоря, полагалось меня отправить в санаторий и в гипс там положить, но заменили гипс привязыванием к жесткой доске на кровати, и я два года пролежал в Переделкине, привязанный. В основном в лесу на нашем участке. И потом довольно долго родители из-за меня жили на даче. Так что годы перед войной мы были больше в Переделкине.
По каким-то отрывкам, которые помню о себе до этой болезни, она сказалась на довольно сильном видоизменении нрава. До нее я был совершенно несносным, с чудовищным характером ребенком, такое нормальное хулиганское детство. Я уже говорил, что отец мечтал, чтобы был сын. Поэтому я был, конечно, явно очень избалован. И он меня даже пытался пороть в каком-то случае — в духе таких старорежимных отношений. И вот эти два года лежания, два года хождения на костылях, четыре класса, которые я не посетил в школе, — для очень деятельного и живого мальчика сыграли свою роль. Я думаю, изменения произошли в сторону меньшей внешней активности, что было очень сильно в отце. Отец, конечно, не просто восхищался буддизмом, а считал, что буддизм ему очень близок пассивным отношением к жизни. То есть тем, что жизнь действительно настолько суета сует, что не стоит себя вкладывать в ее поверхностные проявления. Я не то чтобы воспринял это как буддийскую истину… Потом-то я сам стал этим заниматься. Но вот эта сторона отца, я думаю, на меня повлияла.
Отец в детстве, я даже точно скажу, примерно с шести до десяти лет, много для меня значил. И вот он, писатель Всеволод Иванов, я думаю, заложил основу всего, чем я потом в жизни занимался. Он был очень способный человек, увлеченный разными науками. Среди того, что он давал мне читать, было много научно-популярных, серьезных книг: английского астрофизика Джинса «Вселенная вокруг нас» и «Звезды и их судьбы» или замечательная книга физика Матвея Бронштейна, друга Ландау, мужа Лидии Корнеевны Чуковской, его расстреляли в 1938 году. «Солнечное вещество» эта книга называлась — история открытия гелия. Вот книги, которые я читал примерно в семь лет и обсуждал их с отцом. «Вот, прочитай обязательно. Ты знаешь, что самое интересное у Джинса? Есть такое место в центре нашей галактики, в соединении всех туманностей, где находится основное количество неведомой массы». И отец глазами и интонацией мне показывает, что он что-то говорит необычайное, то есть явно в нем какие-то просыпаются мистические мысли его молодости, что вот, мы прикасаемся к тайне творца.
Я и теперь читаю разные сочинения об устройстве Вселенной, имел возможность их обсуждать не только с нашим замечательным специалистом Иосифом Самуиловичем Шкловским, но и с таким просто великим ученым, нашим современником Мартином Рисом. Он имеет официальный титул «астроном Ея Величества». В Англии до сих пор есть такой титул. Англичане очень любят позитивную науку, и поэтому существует специальная должность — вот, человек должен для Ее Величества следить за тем, как устроена Вселенная. Один из главных выводов современной науки о Вселенной заключается в том, что в центре Млечного Пути, то есть нашей галактики, нашего содружества звезд, и, по-видимому, в центре всех других галактик, то есть отдельных вселенных внутри большой Вселенной, находится то, что теперь физики называют черными дырами. Это собрание всех возможных загадочностей, потому что из черной дыры ничего не выходит. Никаких сообщений о том, что там есть. Но если случайно какой-то предмет, не дай бог человек, пролетит мимо этой черной дыры, она в себя засосет. Совершенно страшная вещь. И сейчас как раз нечто еще открыто по поводу черных дыр, это одна из таких главных новостей науки. Экспериментально установлено, что черные дыры в центре Вселенной соединяют в себе большую часть массы. Мне на это как на очень важное открытие указал мой отец. Я вас уверяю, что в астрофизике тех лет никаких черных дыр не знали, никто не понимал идеи, что может существовать место, где находится немыслимая, колоссальная масса сконцентрированного вещества, о котором нам ничего не известно. Ну, вот Джинс что-то заметил. И моего отца это потрясло.
Я помню, как он мне принес «Жизнь насекомых» Фабра, французского энтомолога, и я стал наблюдать за так называемыми общественными насекомыми. Особенно подробно я интересовался муравьями и крайне неудачно пытался с ними ставить опыты. Я не понимал, что муравьи разных пород и разного цвета не ладят друг с другом. Ну, вот у нас в лесу, где я проводил много времени — сначала годами лежал, потом просто сидел, книжки читал, — я нахожу громадный муравейник. И чтобы что-то понять, часть этого муравейника кладу в банку. Стеклянная банка прозрачная, и я могу наблюдать, что муравьи делают внутри. Проходят сутки, и я уже не вижу там черных муравьев, а вижу рыжих, которые в большом количестве появились и плохо поступили с хозяевами, с черными муравьями, просто их поработили, съели, выгнали, и изменилось народонаселение. Я не понял, что, вообще говоря, это был тоже результат опыта. Но результат отрицательный. И вот эти общественные насекомые меня очень занимали, волновали, так что я бы сказал, что мой интерес к социологии восходит к этому времени. Все это были интересы моего отца.
Мои сестра и брат своим чувством юмора смягчали мою торжественность, потому что мне все казалось потрясающе важным и интересным. Но они смеялись надо мной. Я помню, что они какую-то кость где-то закопали и потом мне сказали, что они подозревают, что это какое-то ископаемое животное. Ну, это была их естественная реакция на мое остервенение в занятиях наукой.
Отец меня пичкал своей гигантской библиотекой. Увы, во время войны дача сгорела вместе с этой библиотекой, много тысяч книг. Но пока я лежал, они нагромождались около моей кровати. Так что мое образование несколько особое. У меня не было периода счастливого советского детства, вот когда люди благодарили Сталина «за наше счастливое детство». Я никого не благодарил. И детство не было пионерским, я даже не был членом пионерской организации. Потом меня просили запомнить клятву «Я, юный пионер». Я ее запомнил, но уже было не время, я просто не успел ее произнести.
В школу я до пятого класса не ходил, в основном читал учебники, даже университетские, своей сестры, поскольку она на десять лет меня старше. Учила меня мама, прежде всего писать. Ужасный почерк на всю жизнь остался.
Помню мамину красоту, ее светскость, как она умеет к себе расположить самых разных людей — не только интеллектуалов типа Федина и Пастернака, но и людей из простого народа, вроде моей няни. Это человеческое дарование у нее, несомненно, было. Я не знаю, хорошая ли она была актриса, но вот в жизни она роль такой мудрой женщины умела играть, что заметил Горький. А Горькому нужно как-то занять жену своего фаворита. И он для нее придумывает занятие: она — председатель Совета жен писателей. Но что это значит? Это значит, что к ней непрерывным потоком идут разного рода жены советоваться. И до тридцать какого-нибудь шестого года — ну, это смерть Горького, — все может быть просто смешно, каждая жалуется на измены, еще на что-то, а здесь уже начинаются политические преследования. Она продолжала общаться со многими женами арестованных людей, что далеко не все делали. И притом что я про отца рассказывал всякие истории, что он себе позволял смелого, все-таки я думаю, что мама в каких-то отношениях была смелее. В ней была какая-то хорошая жилка человека, заинтересованного в мире вокруг, что прямо противоположно отцу. Потому что отец, в общем, конечно, склонен был просто опустить занавес между собой и внешним миром, и чем плотнее занавес, тем ему будет уютнее. А у мамы было наоборот. Мама вполне хотела как-то интересоваться тем, что с другими людьми происходит.
Мама сразу после революции, когда ей было семнадцать лет — она того же возраста, что век, — вступила в партию. Потом партию очистили от моей мамы, потому что она была дочка капиталиста. Хотя вот эти капиталисты новорощенные, которые пришли в лаптях и стали потом владельцами текстильной фабрики, не были особенно богатыми, но все-таки достаточно для того, чтобы маму в этом упрекнули. Она мне всегда говорила, что тем самым ее спасли от ареста, потому что кого не вычистили — всех тех, с кем она была в первой ячейке в 1917 году, — потом арестовывали. Большинство вернулось с неизжитыми сталинистскими склонностями, потому что в лагере до них гораздо медленнее все доходило. А она все поняла.
И я уверен, что мама поощряла мое раннее понимание нашей действительности. Как-то она нашла около радио, которое стояло у нас в Переделкине в столовой, мою записную книжечку. В ней были по алфавиту разные страны. И короткие записи. «Германия. Диктатор — Гитлер. Министр иностранных дел — Риббентроп». «СССР. Диктатура. Диктатор — Сталин. Калинин — фиктивный президент».
И вот мама поступила замечательно. Это был 1937 год. Она меня вывела в сад в Переделкине. Я в это время уже кончил свое лежание и ходил на костылях. Казалось бы, она могла бы начать меня убеждать: нет, не диктатор. И для тех времен это была бы естественная ее реакция. Но она абсолютно не обсуждала со мной содержание. Она только сказала, что нельзя держать эту книжечку у всех на виду, возле радио. Я изъял ее и вырвал эту страничку, поскольку она объяснила мне, что это для всех них опасно. И эта книжечка без одной страницы у меня осталась до сих пор.
Отец мне рассказывал, что нечто подобное о Калинине я ему говорил еще раньше, в том возрасте, который я смутно помню. А потом я интересным образом узнал о троцкистах, которых судили. Дело в том, что мне перестали давать газеты. В то время, когда я лежал, я очень много газет читал, отец почти все выписывал. Знаете, почему надо было читать много газет: в них были разные новости. Общая цензура была, но все-таки в некоторых газетах можно было найти какие-то человеческие отдушины. Я хорошо помню один вечер у моего отца, когда меня эти взрослые люди стали спрашивать, что я в последнее время узнал из газет, а я им говорю, что Австрия присоединена к гитлеровской Германии. Ни один из присутствующих писателей этого не знал, потому что они читали «Правду», а в «Правде» такого рода опасные новости не печатались.
И вот когда мне перестали давать газеты, я отомстил быстро. В огромной библиотеке отца, когда шарил по полкам, нашел издание отчетов с судов, и все, что эти несчастные, кого пытали, на себя наговорили, я прочитал в этих отчетах и убедился, что правильно мне газет не давали. Я про троцкистов узнал много разного. Одна проблема касалась моего отца. В книге «Литература и революция» Троцкий довольно много пишет о моем отце критического. Но экземпляр с благожелательной надписью, как он его ценит как писателя, подарил лично. И вообще у них были определенные личные отношения. И достоверно помню, что был некоторый конфликт. Мама требовала у отца, чтобы он уничтожил эту книгу. Он вообще не занимался уничтожением книг, в частности подаренных ему разными многочисленными людьми, которые погибли в те годы, но здесь он согласился. Она говорила, что это слишком опасно для всего семейства.
Итак, довоенное Переделкино… Интересное совмещение места и времени. В 90-е годы, когда открылись частично архивы КГБ, в одном из сборников был напечатан очередной донос о тамошней жизни. «В доме у поэта Сельвинского состоялось чтение его поэмы о челюскинцах. Присутствовали такие-то и такие-то». Но подумайте — внимательность наблюдения! «После чтения Всеволод Иванов разговаривал с Пильняком». Это была их первая встреча после некоторого перерыва, они долго не виделись. То есть это значит, что и за тем и за другим все время следили. Я думаю, что это уникальность Переделкина тех лет. С одной стороны, довольно много талантливых, замечательных писателей все-таки собраны в одном месте. С другой стороны — облегчает наблюдение.
Кто играет существенную положительную роль в переделкинской жизни — это Чуковский Корней Иванович. Он меня очень любил, мы с ним много имели дела. Он вообще любил всех детей. Меня он обучил английскому языку. Когда стал обучать, сказал: «Я одного уже обучил, и он эмигрировал». Так что он от меня не скрывал, что он совершенно ненавидит этот строй. Он мне с восторгом читал «Испанский дневник» Кольцова, представьте — это 1938 год! Вообще Чуковский знал, что такое литература, но боялся советской власти. Он мне всегда говорил, что «когда требуют покаяться, я тут же пишу, что нужно, письмо в газету и так далее». Но вот многих людей просто спасал. Того же Валю Берестова. Я знаю, что именно он Валю нашел в Ташкенте среди погибавших. У Вали была тяжелая пеллагра — болезнь, которая остается на всю жизнь после недоедания. Он добился, чтобы Валю, писавшего незаурядные стихи, включили в число тех одаренных детей, которым официально оказывалась помощь.
Были и еще отдельные блестящие люди, которые помогали обсуждениями, поскольку главной формой общения было чтение друг другу. Например, наш сосед Афиногенов — Пастернак его очень ценил. Ну, казалось бы, все разное у них! Афиногенов — как раз один из видных деятелей РАППА и очень такой в разных смыслах советский, партийный. Но при этом он женится на американской коммунистке, которая приехала помогать строить социализм. И у них в гостях бывает Прокофьев. Мои родители дружили с Кончаловским, художником. То есть на самом деле все-таки какая-то интеллигентная, просвещенная жизнь была. И я вспоминаю темы разговоров — это касалось таких серьезных вещей для культуры. Совсем мало было интереса к политике, хотя как бы действительность ее навязывала. Правда, мой отец был из числа немногих, кто очень следил за тем, что делает Гитлер и, в общем-то, правильно понимал, чем все это может кончиться.
Среди людей, с которыми дружили мой отец и писатель Леонов, было много военных. Почти все они потом погибли. Блюхер отдал моему отцу буквально за месяцы до своего ареста — без преувеличения — шкаф с разными папками биографического свойства. Это значит, что Блюхер достаточно доверял моему отцу. Отец все это сохранил, и мы потом их отдали в Ленинскую библиотеку, и там эти папки лежат теперь. Блюхеру, видимо, хотелось все-таки спасти какие-то данные о самом себе.
А его отчасти нужно было убрать, потому что он был из тех, кто подписал приговор Тухачевскому. Их почти всех Сталин убрал, поскольку их вынудили это сделать, и они, очевидно, знали некоторые «ненужные» подробности дела.
Близкий к Ягоде человек по родству жен, один из руководителей РАППа Леопольд Авербах, очень талантливый критик… Мой отец был высокого мнения о нем, говорил, что исключительного ума был человек. Я его очень хорошо помню. Примерно 1935–1936 год, Авербах уже отовсюду изгнан, он мне говорил: «Никогда не обращайте внимания на то, что о вас пишут. В нашей стране самое главное — чтобы не расстреляли, все остальное проходит». Мой комментарий: «В нашей стране такого человека, который это знает, расстреляют».
Очень много людей было арестовано в Переделкине. Многих арестовывали не в Москве, а на дачах, и дачи в нашем поселке сменили нескольких владельцев. В частности, Пастернак был нашим соседом по Переделкину, а переехал он с дачи на другой улице, где до этого жил. Он жил раньше рядом с дачей Пильняка, они очень дружили. А Пильняк был арестован, и Пастернаку не хотелось там оставаться рядом с вот этим напоминанием об арестованном Пильняке.
И Бабель был на своей даче арестован. Именно в этот момент мои родители отсутствовали. Они пригласили пожить на нашей даче такого журналиста — из старых большевиков — Лазаря Шмидта. Вот я хорошо помню, что этот Шмидт вышел со мной погулять. Как-то все новости сообщались уже за пределами дома. Все знали, что все записывается. Так он вышел со мной на поляну перед нашей дачей и дачей Пастернака и там мне сказал, что сегодня приезжали за Бабелем и его арестовали.
А когда уже все переменилось в стране, после XX съезда и доклада Хрущева, меня однажды отозвала в сторону няня Муся, воспитывавшая нас с братом с самого рождения, и отдала несколько книжек Бабеля, которые он ей подарил. И оказалось, что в своем закутке, где у нее стоял сундук с заветными вещами, она хранила все эти годы издания Бабеля и знала, что о нем не нужно упоминать, потому что мой отец очень ревнует маму к нему. И вот она выбрала меня, потому что испытывала некоторую неловкость говорить с братом о Бабеле. Я потом отдал эти книжки Мише.
Вышло так, что в 90-е годы из всех многочисленных женщин, связанных с Бабелем, из всего его потомства, на территории России был только Миша. А другие его семьи оказались кто во Франции, кто в Америке. В то время в КГБ частично открывались архивы и по запросам родственникам выдавали некоторые дела. Миша не хотел снимать фамилию Иванов, поскольку он вырос как сын Всеволода Иванова. Но при этом было широко известно, что он сын Бабеля. И вот с Мишей захотел поговорить большой чин, генерал пожилой. Этот пожилой генерал ему сказал, что он должен ему показать очень важный документ. Документ этот был — текст, ну, как бы последнего слова, но в таком необычном смысле. Это не последнее слово, которое на суде говорят, а как бы постскриптум, который Бабель попросил, чтобы ему разрешили написать…
Его содержали в тюрьме на Лубянке, а его прах вместе с тысячами других расстрелянных, кто тоже с Лубянки туда переселился, — в «Общей могиле № 1 невостребованных прахов» на Донском. Там сейчас есть такое место, где стрелка, и на этой стрелке написано — «К могилам жертв репрессий». Вот ничего кроме! Вы туда идете, там какие-то цветочки и стоит столбик. И написано — «Жертвам репрессий». А там прах Бабеля, прах Мейерхольда, прах Блюхера… Это старый крематорий Москвы, рядом с Донским монастырем.
И вот перед расстрелом Бабель пишет: он просит, чтобы учитывали, что он был подвергнут страшным пыткам. И он вынужден был из-за этих пыток, которые не мог вынести, дать неверные, ложные показания. Он оговорил своих друзей. И называет там, в частности, моего отца и Эйзенштейна, вместе с которым тогда переделывал сценарий «Бежина луга». Их «Бежин луг» — про коллективизацию, парафраз истории Павлика Морозова, такая вещь, которая очень не понравилась Сталину, и ее смыли. А последняя копия сгорела в сорок первом на «Мосфильме» во время бомбежки, остались только срезы отдельных кадров. Есть русский и есть американский вариант, каким мог бы быть этот фильм, — это просто кадрики отдельные.
То, что Бабель оговорил Всеволода Иванова, конечно, показывает, что и пытки были ужасные, и его состояние ужасное. Потому что Бабель хорошо знал, что отец мой усыновил Мишу, что Миша растет как его сын. Значит, если по оговору Бабеля Всеволода Иванова арестуют, то он ввергнет и Мишу в страшные беды как сына репрессированного. Из всего этого следует, какой ужас с ним вытворяли.
И вот эту бумагу генерал показал Мише, Миша прочитал и возвращает ему. И генерал ему говорит: «Знаете, лучше, чтобы она осталась у вас. Так будет надежнее». Через несколько месяцев генерал был выведен на пенсию. По-видимому, он был из числа не худших.
Также Миша видел документ, в котором перечисляются как будто уничтоженные вещи Бабеля. Несколько рассказов, которые мы не знаем, начало романов и том переводов Шолом-Алейхема. Это то, что у него было на столе, было взято с ним, когда его арестовали, и уничтожено в конце следствия.
Последний, ненаписанный роман Бабеля, или недописанный, то есть роман, часть которого была написана и пропала или пропадает в недрах КГБ, был посвящен ЧК-ГПУ-НКВД.
Про роман знаю вот что. Бабель дружил с Валентиной Михайловной Ходасевич, замечательной ленинградской, потом московской художницей. Это племянница Ходасевича. Я ее довольно близко знал, она очень дружила с моей мамой, у нас подолгу жила в Переделкине. Она мне много рассказывала о Бабеле. Запомнилась одна забавная история. Они выходят вместе, позавтракав, из квартиры Бабеля, и Бабель ее спрашивает: «Вы куда идете, Валентина Михайловна?» Она говорит — ну, я иду, предположим, в Большой театр. Он говорит: «Знаете, и мне как раз очень это удобно, я тоже так же пойду, идемте вместе». Они доходят до угла, Бабель прощается: «Валентина Михайловна, мне налево, вам направо». Она спрашивает: «Исаак Эммануилович, а почему вы только что говорили, что нам по дороге?» Он говорит: «А так было бы неинтересно, если ничего не выдумывать!»
Так вот своим друзьям, той же Валентине Михайловне, он объяснял, что часто ходит в дом Ежова из-за этого романа про ЧК, чтобы иметь свежий материал. Это было серьезно. Ежов был в это время уже нарком внутренних дел. До этого он занимал тоже страшную должность: был заведующий отделом контроля высших партийных органов, а это отдел, который составлял списки главных людей, которых надо было арестовать. Жена Ежова, ну, или женщина, которая считалась женой Ежова, была давнишней знакомой и, видимо, давнишней любовницей Бабеля. Я не уверен, что не было какого-то продолжения отношений. Ежов вроде был гомосексуалистом, по-видимому полусумасшедшим. Безумно влюбленным в Сталина, невероятно. Это у него была какая-то мания — Сталин, охрана Сталина. И верил в то, что его хотят отравить какие-то злонамеренные люди. Его арестовали в апреле тридцать девятого, за месяц до Бабеля. И он ужасные давал показания о своей жене. И в этих показаниях как будто что-то очень плохое сказал о ее отношениях с Бабелем. То есть Бабель, обвиненный в «антисоветской заговорщической террористической деятельности», возможно, был арестован вообще не по политическим причинам. Хотя против Бабеля были Ворошилов и Буденный из-за «Конармии». Буденный требовал расправиться с Бабелем уже очень давно, когда «Конармия» была написана. Но тогда никому не приходило это в голову, Бабель был очень успешный писатель. Ну, вот такая противоречивая фигура вырастает.
И вот эта переделкинская пора 1937 года, когда по ночам прислушивались. К нам тоже однажды в двенадцать часов ночи въехала машина официальная. Ворота были закрыты, посылали их открыть… Мама, конечно, испытала все, что можно, в эти секунды. Ну, все были готовы. Оказалось, что приехали из газеты «Известия» сообщить, что отец включен в делегацию, которая должна посетить страны Северной Европы — Финляндию и балтийские, тогда независимые… Но вот все-таки мама набралась страху за несколько минут, пока выяснилось, что из другого министерства приехали.
Реакция страха, ожидания того, что это может случиться с отцом, у мамы, конечно, была. Мы с мамой не раз это обсуждали. Она считала, что она все-таки отцу помогла. И конечно, его спасало заступничество Горького. Некоторые писатели, как Бабель, были арестованы только после смерти Горького. Сзади нашей дачи была дача хорошего сибирского писателя Зазубрина. Он был арестован вместе с женой и расстрелян сразу, как умер Горький. Была знаменитая встреча Сталина с писателями на квартире у Горького, когда Сталин сказал: «Вы — инженеры человеческих душ». Потом это без конца повторялось. Представьте, на этой встрече Зазубрин, в присутствии Сталина, специальную речь произнес о том, что в Сибири какие-то идиоты устроили культ Сталина. Это в те годы — а это начало тридцатых — была совершенно табуированная тема, никто на эту тему не смел говорить. И Сталин, конечно, запомнил и отомстил — но только после смерти Горького.
Я вообще считаю, что по целому ряду известных мне симптомов можно быть все-таки почти уверенным, что смерть Горького была насильственная, что его убили по приказанию Сталина.
Комнаты, где Горький умирал, мне показывал потом Иван Николаевич Ракицкий. Вы знаете, вокруг Горького все гораздо удивительнее, чем это может казаться. Вроде «буревестник», да? А на самом деле Горький — крайне интересная личность с определенными мистическими настроениями. Ему нравились очень нестандартные люди. У него несколько человек стали просто членами семьи и всегда с ним жили, он их содержал. Среди них был Иван Николаевич Ракицкий, в прошлом русский богач. Все свои капиталы он истратил на раскопки скифского золота. Напрасно. Никакого скифского золота он не нашел. С другой стороны, вовремя разделался со своим богатством, не пострадал поэтому от революции. К моменту революции он уже пришел с пустыми руками и с дружбой Горького. А дружба Горького была отчасти связана с его загадочностью. Например, это был человек-сейсмограф. Когда происходило землетрясение в Японии, мои родители были свидетелями: Ракицкий утром себя плохо чувствует, выходит к завтраку, говорит: «Нет, опять мне очень плохо, я не буду с вами садиться». Ложится на диван, закрывает глаза. «Знаете, это рушатся дома, в Японии сейчас большое землетрясение». Включают радио — действительно.
А ко мне Ракицкий был расположен из-за моих занятий историей и географией. Он меня вроде как экзаменовал, остался доволен и потом имел со мной такие отдельные отношения. И вот я приезжаю с родителями и с братом в этот горьковский дом загородный, напротив Николиной Горы. И Иван Николаевич мне говорит: «Ты знаешь, я тебе покажу то, что вообще никто не видит, потому что меня назначили отвечающим за эти комнаты». У него был ключ от комнат, где умирал Алексей Максимович, и мы с ним вдвоем пошли. Это перед самой войной, то есть мне почти двенадцать, такой довольно ранний возраст, но он считает меня с каким-то основанием вундеркиндом и явно хочет, чтобы я запомнил это. Вот я вам рассказываю. Лежит большая стопка газет. Он говорит: «Понимаешь, Горький прилетел из Крыма, ему сказали, что это грипп, он не должен никого видеть в Москве. Его увезли на дачу, там уложили и никого не пускали». Я и сам это знаю — просто по родителям, потому что они всегда у него бывали, а в тот раз их не пустили. В своем романе, названном строкой Пастернака «Гибель всерьез» —
Но, так или иначе, это конец Горького. И вот что мне сказал Иван Николаевич: все газеты Советского Союза, на которые подписывался Горький, печатали в эти дни особым образом. Был один экземпляр, который набирали специально для него. В нем отсутствовало информационное сообщение о состоянии здоровья Горького. А во всем тираже, появившемся в тот момент, когда он приехал из Крыма, в течение десяти дней присутствовала информация о его болезни. Потом сообщили, что он умер.
И вот я думаю, что все-таки Сталин его, ну, не физически убил, но дал приказание убить. Очень много данных о том, что они поссорились. Принципиально поссорились. По-видимому, первая ссора была главная, вокруг Съезда писателей, куда Горький пригласил с основными докладами Бухарина и Радека. И он знал, что Сталин против. Отец мне говорил, что Горький ему дал читать один том по истории английской революции, где были поразительные подчеркивания, из которых многое могло следовать. Этот том загадочным образом исчез из папиного кабинета.
После смерти Горького папа не то чтобы пострадал, но Горький его при себе держал помощником. Горький числился главным руководителем Союза писателей, только что созданного, и отца моего он определил при себе секретарем Союза писателей и председателем Литературного фонда. С этих постов, конечно, отец мой был смещен. И при том, что угрозы ареста вроде прямой не было, но его ситуация была подвешенная, как у всех.
Именно в этот момент мы переезжаем в писательский дом в Лаврушинском. В тридцать пятом году, когда полным ходом шла реконструкция Москвы, снесли флигели на углу Лаврушинского переулка и Ордынского тупика и выделили участок для строительства кооператива «Советский писатель». Это еще жив Горький, поэтому Всеволод Иванов — один из таких привилегированных писателей. И нам дают очень хорошую квартиру. Но уже тогда начались проблемы с деньгами. Поэтому отец продает большую часть книг. Потом очень жалел. Он говорил: «Я продал все, что было связано с революцией, с историей революции, все бесконечные тома партийных съездов, партийных дискуссий, потому что я считал, что уж что-что, а это я всегда достану. И именно это все потом было запрещено!» Когда Солженицын писал «В круге первом», когда он уже начинал писать «Архипелаг ГУЛАГ», мы с ним встречались, и я ему довольно много отдал из оставшегося у отца в библиотеке. Отец действительно подбирал книги по истории революции, видимо, надеялся когда-то написать, но так и не получилось.
Опять-таки многие из тех, с кем мои родители дружили в Переделкине, оказываются нашими соседями по Лаврушинскому. В частности, Федин живет ниже нас этажом, Катаев — этажом выше, Шкловский — четырьмя этажами. Так что в Лаврушинском сложилась своя особая цивилизация. Днем, часа в два я всегда слышал шум — это Шкловский спускался по лестнице, громко с кем-нибудь что-то обсуждая. Когда он доходил до нашего, четвертого этажа (он жил на восьмом), останавливался. Если отца не было, спрашивал меня, потому что я был как бы «завхоз» по части библиотеки. Шкловский сам имел огромную библиотеку, но все-таки пользовался отцовской. У них обоих — я думаю, у всего поколения — скорость чтения была колоссальная. Книжку он всегда просил «до завтра», завтра приносил и брал снова. Я его очень близко знал, Шкловского, он человек был почти гениальный.
Новый год с 1937-го на 1938-й мы встречали с моими родителями на Лаврушинском. Мама — я думаю, что и папа, но мама в особенности — очень любила такие большие сборища, когда много людей приглашаются в гости. И пришел к нам Пастернак, который как раз в это время стал нашим соседом не только по даче в Переделкине, но и по дому. И я увидел его первый раз. В полночь — буквально — родился его сын Лёня, Пастернак звонил от нас в родильный дом, чтобы поздравить с Новым годом, и ему сообщили.
Вывод, который делаю из своей жизни, постараюсь проиллюстрировать примером из самых больших глубин древности. Я занимаюсь тем временем, когда нашим древним прапрапредкам удалось создать первое настоящее искусство. Это были замечательные животные — лошади, бизоны, изображенные на стенах французских и испанских пещер, в горах, в Пиренеях. Это примерно было 25 тысяч лет назад. Тогда люди уже очень многое умели — например, охру выплавляли из железистой руды. То есть они могли бы делать и железное и стальное оружие, а вот не делали. А охру делали и раскрашивали стены. И я думаю — почему? Раз не делали оружия, а раскрашивали стены, значит, не хотели никого уничтожать? Значит, было какое-то понимание, что человек должен быть обращен к тому, ради чего он живет и зачем он родится. Но при этом им было очень трудно.
Потом я сталкивался с тем, что великим художникам так же плохо жилось в наш век. Я дружил, несмотря на огромную разницу в возрасте, с великим нашим художником Робертом Рафаиловичем Фальком. И как-то сижу у него в мастерской, он мне говорит: «Простите, сейчас я должен пообедать». Я присутствовал при обеде великого художника. Он съел буквально, в самом прямом смысле, три картофелины, закусил черным хлебом… Его официально государство не признавало, деньги какие-то пустяковые были от частных лиц, которые покупали его картины, в общем, за бесценок. И вот я думаю: как быть? В пещерах жили люди, которые умели рисовать бизонов, хотя было трудно. А потом вот при мне жил великий художник, и жил, в общем, впроголодь. Почти на грани голода. Что нужно для того, чтобы искусство, культура сохранилась? Видимо, нужно, чтобы были вот эти трудности, но они должны быть в меру человеческих сил. Нельзя заставить художника все-таки просто умереть с голоду. Вот тогда уже плохо.
И вы знаете, мы живем в этом странном мире на этой грани. Может быть, не каждый из нас это чувствует, я всегда очень чувствую.
Мой отец рассказывал о Сталине, что Сталин, когда они были в хороших отношениях вначале — это, значит, 1922 год, — требовал от отца, чтобы он ему рассказывал страшные истории про гражданскую войну. Если истории были совсем ужасные — кишки у человека вынимали, мотали вокруг телеграфного столба и потом живого тащили, — Сталин заливался хохотом. Ему было страшно интересно.
Литература и люди, создававшие историю, были увлечены садизмом.
Это было на правительственной даче под Москвой. Критик Воронский устроил встречу молодых писателей с членами правительства. А молодые писатели — это были мой отец, Федин и Пильняк. Каждому из них сказали, чтобы приготовили по одному рассказу. Мой отец читал рассказ «Дитё», очень страшный. Сюжет такой. В Монголии оказались рядом сотни киргизских семей и русские мужики: киргизы укрылись здесь от гражданской войны, а партизанский отряд Красной гвардии отступил от белых. И вот в степи люди из отряда натыкаются на белого офицера и его женщину, в злобе убивают их и вдруг видят, что остался младенец. Называют его Васькой. Чтобы его выкормить, партизаны совершают набег на киргизский аул и забирают в плен киргизку, у которой примерно такого же возраста малыш. «Лежали они у ней на кошме в палатке — один беленький, другой желтенький — и пищали в голос». А потом через несколько недель кто-то говорит — она больше кормит своего, меньше нашего. Чтобы проверить, привязывают малышей к палке. «Пищали в тряпочках подвешенные на волосяных арканах ребятишки. Пахло от них тонким ребячьим духом. Стояла у телеги киргизка и, не понимая ничего, плакала». И тогда убивают киргизского младенца, потому что он перевешивает русского, нашего. Чтобы впредь кормила только Ваську. Вот этот рассказ Сталину чрезвычайно понравился.
Отец мне говорил, что стоял, прислонившись к дереву, после чтения, кругом светская публика, он недавно приехал из Сибири, чуждался еще всех. И кто-то подошел к нему и с сильным акцентом сказал: «Вот вам в награду за хороший рассказ», — и положил ему две бутылки грузинского вина в карман. И сказал: «Давайте приходите ко мне, поживем у меня конец недели на даче, у меня много грузинского вина». Отец говорил, что он из немногих людей, которые видели Сталина совсем голышом, потому что ходили купаться вместе.
Сталин просто наизусть выучил некоторые куски его прозы. И как-то отец — это уже 1925 год — пришел к Воронскому, который был главный представитель партии в литературе. И Воронский ему говорит: «Заходил Сталин, прочитал корректуру твоей книжки, ему очень нравится, он хочет написать предисловие». Мой отец на это отвечает: «Я очень не люблю предисловий, особенно когда их пишут политические деятели». Через несколько дней (!) он приходит в другой журнал, и ему его друг, издатель, говорит: «Звонил Сталин: „Зачем вы печатаете эту вещь Всеволода Иванова? Он сменовеховец!“» Всеволод Иванов за несколько дней стал врагом, да? И больше они много лет не виделись. А потом они встретились у Горького, когда Сталин сказал: «Вы — инженеры человеческих душ». Горький не знал всей этой истории. И он представляет отца Сталину: «Познакомьтесь, Всеволод Иванов». — «А, помню, у вас был хороший сборник рассказов на среднеазиатские темы». Это вот тот сборник, к которому он хотел писать предисловие, а отец отказался.
Горький, не зная об этих тонкостях прошлого, посадил отца моего на почетное место напротив Сталина. И Сталин смотрит на моего отца, который не пьет ничего. Не хочет он в тот день пить. Хочет все хорошо запомнить. А они со Сталиным до этого много вина в разное время вместе выпили. И Сталин говорит: «Всеволод Иванов все себе на уме, все не пьет». Потом проходят какие-то годы — это 1939-й, — писатели получают ордена. Моему отцу дали Трудовое Красное Знамя, что не совсем соответствует такой официальной номенклатуре, потому что он все-таки один из основоположников, ему бы вроде полагался главный орден — Ленина. И Фадеев, глава Союза писателей, выпивая с отцом в трактире на каком-то их писательском собрании на Украине — по-моему, это юбилей Тараса Шевченко был, — сказал, что когда дошли до имени Всеволода Иванова в списках… Они Сталину показывали списки, кто какие ордена получает. Сталин сказал: «А, Всеволод Иванов все себе на уме».
Родился мой отец в селе Лебяжьем, а потом его поселок в сталинское время был на территории семипалатинского полигона для первых испытаний ядерного оружия. Поэтому мой отец туда попасть не мог, это была запретная зона. Это север Казахстана, значит, юг Западной Сибири. Село было двуязычное, и отец был двуязычный, и первые вещи писал на русском и на казахском языке, который называли киргизским, и население тогда называлось киргизским. У Державина, по-моему: «Богоподобная царевна Киргиз-Кайсацкия орды!»…
Я знал совсем немного бабушку со стороны отца. Ирина Семеновна Иванова. Отсюда у меня это ударение на втором слоге — сибирское произношение. Знаете, удивительная внешность. У отца ведь довольно сильные монгольские черты, да и у меня мой брат-художник замечал, что уголки глаз не совсем правильные для европейца. Но у нее была просто настоящая монгольская внешность. И она ее частично передала моему отцу.
Притом что в ее жилах текла и польская кровь — она урожденная Савицкая. Мой прадед Семен Савицкий участвовал в польском восстании 1863 года и был сослан в Сибирь. Неслучайно отец пишет в своих «Похождениях факира», что семья отличалась некоторой заносчивостью.
Про моего другого прадеда Алексея Иванова существует семейная легенда. Он служил адъютантом генерала Кауфмана — того самого, который завоевал русскую Среднюю Азию и потом ей управлял, покорил Самарканд и Хиву, построил европейский Ташкент и так далее. Узбеки о нем очень высокого мнения, мне так говорили. По неписаным правилам русской армии, если у генерала появлялся внебрачный сын, полагалось, чтобы нижний по чину усыновил его. Так вот у барона Кауфмана родила экономка, сына ее назвали Ивановым, поскольку адъютант генерала стал крестным. От Кауфмана или нет — одному Богу известно… Могу только сказать, что почерк барона Кауфмана очень похож на почерк моего отца. А такие вещи вообще передаются по наследству. Но Ольга Форш, когда она занималась Домом искусств для своей книги «Сумасшедший корабль», говорила моей маме, а мама мне пересказывала: «Вот Всеволод Иванов какой человек, другие все отбояриваются от своего дворянства, а он себе придумал дворянство, которого и не бывало…» В большом черносотенном комментарии к Достоевскому советского времени написано, что Кауфман происходил из тех евреев, которые в Риге купили себе баронское звание и немецкую принадлежность.
Мой дед, Вячеслав Алексеевич Иванов, был преподавателем сельского училища. Я назван в его честь. Он был, по-видимому, совершенно уникальный человек. В Лебяжьем жило много русских, но и много казахов. Они говорили на своем языке и использовали арабскую письменность. И Вячеслав Алексеевич выучил у мулл, мусульманских священников, с которыми он дружил, арабский для чтения Корана и персидский для чтения мистиков, поэтов мусульманских. Коран его интересовал настолько, что он переписывал по-арабски какие-то его части со своими пояснениями. А дальше он решил, что надо как-то проверить знания. Отправился в Москву, в Лазаревский институт восточных языков. У Вячеслава Алексеевича приняли заключительный экзамен по арабскому и персидскому, он получил право ношения формы Лазаревского института. В этой форме вернулся к своим муллам в Северный Казахстан, село Лебяжье. Зачем ему надо было получать это разрешение от Лазаревского института? Отец объяснял это тщеславием. Может быть. Несомненно, однако, что при этом сам он был истово верующий православный, монархист, серьезно относившийся к идее России и на эту тему очень ругавшийся с моим отцом. Ну, отец как бы ушел из дома потому, что дома безобразие и пьянствует Вячеслав Алексеевич, но все-таки одна из причин этих распрей была политическая.
Насколько у моего отца его интерес к Индии и буддизму связан с этим обилием интересов к религии у моего деда, не знаю. Но когда он бродил по дорогам Средней Азии, у него все время маячила цель — Индия. Одна его книга называется «Мы идем в Индию». Отец по дороге дает представления в цирке. «Бен Али-бей, факир, который протыкает себя шпагой». Я его спрашивал — как это? Он говорит — в основном трюки. Но какие-то случаются неудачи, и тогда все-таки прокалывается до крови. То есть там реальное острие шпаги есть. Сам писал тексты для своих номеров, был жонглером, специалистом по трюкам. Потом научился типографскому делу и стал типографским рабочим. И это как раз его привело в Красную гвардию, потому что, когда произошла революция, его выдвинули в какие-то деятели в Союзе печатников. Союза факиров в то время не было.
На самом деле он в гражданскую войну явно участвовал вначале на стороне красных, потом на стороне белых, потом его чуть не расстреляли. Но он, рассказывая об этом, страшно смеется, мой отец. И в этом нечто есть. Ну, вот я вам сказал про буддизм. Но у него, конечно, ощущение, как вам сказать, невсамделишности того, что с нами происходит в жизни, было очень сильное.
У отца есть рассказ «Камыши». Он о гражданской войне, о восемнадцатом годе. Когда началось взаимное уничтожение, его преследовали как красного. И случилось большое несчастье, ужасная вещь. Односельчане думали, что он убил своего отца, мой отец. Я уже говорил, что Вячеслав Алексеевич был странный человек, алкоголик, монархист крайне правых взглядов. И вот сын, боец Красной гвардии, не последний человек в красном профсоюзе печатников, возвращается в станицу, где все население белое, и они знают, что отец с сыном ссорятся. А дядя мой — он имел странное имя Палладий, — по-видимому, был не вполне развитый, ну, умственно слабый. И официальная версия, что он застрелил своего отца случайно, разбирая ружье…Но односельчане считали, что это результат политической ссоры, случившейся между Вячеславом Алексеевичем и его только что приехавшим красным сыном, чего было много в те годы, это неудивительно в той обстановке всеобщего озверения. И замечательный отцовский рассказ «Камыши» про то, что над ним собираются устроить суд Линча, а он забрался в пруд и дышит через ствол… У камыша такой толстый ствол, можно находиться внутри воды и дышать через камыш. И вот его ищут по всему селу, им не приходит в голову, что он прячется в воде. А ночью он бежал из этого села. Но, бежав, он потом начинает карьеру уже независимого писателя, который в конце концов приходит к Колчаку.
Какие-то части биографии он ни с кем не обсуждал, включая меня. В частности, колчаковскую. Он действительно работал в походной типографии Русской армии Колчака. Между прочим, во главе этой типографии в звании полковника был знаменитый писатель, потом сталинский лауреат Ян Янчевецкий, автор «Батыя» и «Чингисхана». По-видимому, книги, которые нравились Сталину. А в девятнадцатом году Янчевецкий был редактором и издателем фронтовой ежедневной газеты «Вперёд». Редакция не имела собственного здания в Омске — размещалась в двух вагонах, стоявших на городской ветке. В одном из них находилась передвижная типография, в которой и печаталась газета. Девизом ее были слова «Верьте в Россию». В этой колчаковской типографии отец собственноручно набрал свою первую книгу рассказов «Рогульки» в количестве тридцати экземпляров.
Типография, где работал мой отец, уехала вместе с Колчаком и каким-то образом потом оказалась у красных. И в процессе вот этого передвижения был случай, когда на бронепоезд напали партизаны, поэтому все-таки есть маленькая доля вероятия, что отец действительно был в это время на стороне белых, внутри бронепоезда. «Бронепоезд 14–69» — знаменитое произведение советской литературы, но не абсолютно исключено, что, может быть, реальный сюжет — противоположен.
С Колчаком они были знакомы. Был сибирский, по-видимому, очень талантливый писатель, чудак Антон Сорокин, и у этого Антона Сорокина был литературный салон. И вот в этот салон однажды вечером явился Верховный правитель со своей возлюбленной Анной Тимирёвой. Сорокин знакомит Колчака с отцом: «Вот это писатель молодой Иванов, первая вещь его напечатана Горьким». Колчак смотрит на него и говорит: «Да, Горький — талантливый человек. Но возьмем Петроград — повесим. И Блока повесим». Вот это он слышал своими ушами. Так что я думаю, что мы избежали многих приятных возможностей. Вы знаете, у меня усилилось это чувство, я в Америке стал читать газеты, которые издавались тогда, при Колчаке. Впечатление ужасное. Это все-таки было то, что сейчас называют «авторитарное правление». То есть правительство, где все решал один человек. Уже тогда.
В Петроград папа попал по вызову Горького. И надо было поехать хотя бы для спасения жизни. Его ведь все-таки чуть не расстреляли в Сибири. Он уцелел чудом: в день, когда ему грозил расстрел, его увидел один товарищ и подтвердил, что они вместе были у красных в 1918 году. А потом довольно быстро его сделали заведующим отделом печати Губисполкома в Омске. Но он явно чувствовал, что оставаться опасно, и так и было.
Приехал в Петроград без нижнего белья, простите за подробности. Доху из медведя носил сверху. Его зовет к себе после первого знакомства Федин, Серапионов брат, и говорит: «Слушай, я видел, что у тебя там ничего нет. У меня есть две пары штанов. Одни я ношу, я тебе подарю вторые». И папа всегда сохранял любовь к Федину, потому что говорил, что, как ни относись потом к Федину, но несомненно, что из двух пар брюк одни он подарил незнакомому, в общем, человеку.
Потом не кто-нибудь, а Дзержинский ему говорит, как он его любит. «Я вам продемонстрирую это в ближайшие дни». И вот отец мой сидит, работает, зажженная печка. В Петрограде, в двадцать первом году. Звонок в дверь, он открывает, там стоит посыльный из Чрезвычайки с большим пакетом для него и запиской от Дзержинского: «Я вам сказал, что покажу вам, что мы к вам очень хорошо относимся. Посылаю вам все доносы на вас, полученные за последние полгода». Огромное количество! Отец говорил, что он их все бросил в печку, пока этот не ушел. Ну вот это характер, да? Но я думаю, что отчасти он и себя берег, потому что понимал, а может, даже и знал, что там будет какое-то количество хорошо знакомых ему людей.
В Петрограде двадцатых годов отец не мог быть не связан с Домом искусств, который по моде того времени быстро обрел свою аббревиатуру — ДИСК. Дом искусств придумал Горький, чтобы помочь выжить в голодные и холодные годы писателям и художникам. И вот богатый дом Елисеевых на Мойке отдали под культуру. Там жили и собирались в большом количестве замечательные люди Серебряного века и последующих литературных и артистических течений.
Отец туда ходил на регулярные встречи «Серапионовых братьев». К ним иногда из Москвы приезжал Пильняк, какая-то шла своя жизнь, описанная, по-моему, очень хорошо Ольгой Форш в книжке «Сумасшедший корабль». Там отец — это Брат Алеут. У них были клички у всех. Поскольку он фактически был бомж из Сибири, то его немедленно изобразили как человека, у которого на самом деле алмазы в неограниченном количестве, — поставили театральную сценку «Сокровища Брата Алеута».
Дом искусств для него это прежде всего Шкловский — главный папин друг этого времени. Шкловский оставался другом во все времена. Шкловского отец мой очень любил. По разным причинам. В частности, Горький очень прославлял тогда Шкловского, говорил, что исключительного таланта человек. Это было, по-моему, первое, что сказал Горький отцу, когда они лично встретились: здесь есть такой замечательный молодой человек, который все понимает и объясняет, почему надо писать литературу как Стерн. Шкловский взял у Горького книжку Стерна о Тристраме Шенди, русское издание, очень редкое. Он совершенно растрепал его, вернул потом в ужасном виде, но Горький ему простил. И вот со Шкловским приключилась такая история.
Шел первый год пребывания отца в Петрограде. Это время Кронштадтского восстания. Отец события в Кронштадте описал потом в пьесе «Блокада», она лучше, чем его «Бронепоезд». Ее очень ругал Мейерхольд — с советских позиций, считал, что совсем антисоветская пьеса…
И вот открывает как-то отец газету, а там поперек всей первой полосы: разоблачена террористическая группа эсеров, состоявшая из… И одна из первых фамилий, которая бросается ему в глаза, — В. Б. Шкловский. Ну, отец, как он мне рассказывал, подумал: «Наверное, они его арестовали, как жалко». Но жизнь идет, надо получить деньги в Госиздате. Окошко в кассе еще не открылось, а уже кто-то ждет. Оказывается, Шкловский. Как такое может быть? Отец подходит к нему и шепчет: «Витя, это о тебе в газете?» Тот говорит: «Да, ты знаешь, обо мне, но дело в том, что я уже договорился перейти через финскую границу. Но мне нужно за это заплатить, а у меня денег нет, поэтому я пришел сюда, мне полагается гонорар, я первый стою, получу и сразу пойду. На границу». Получает деньги при отце, уходит. Они театрально не прощались, уже набрались другие люди.
Подумайте, в это время ЧК ищет Шкловского в разных местах — у Тынянова и дома у него засада и так далее. А он благополучно ушел на советские госиздатовские деньги в Финляндию, потом дальше в Берлин, где пишет
Как ни странно, подействовало. Его никогда не арестовывали. Он ведь не просто эсер, он эсер-террорист, участвовал в планировании террористических актов. Но тем не менее вот ничего с ним не случилось. Я думаю, что особые вкусы Сталина сыграли роль. Сталин не слишком любил большевиков, поэтому некоторые писатели, которые проштрафились во время гражданской войны, ему скорее были если не совсем близки, как Булгаков, которого он явно принимал как антисоветчика… Но к другим он тоже относился неплохо. Не совсем загадка, поверьте.
Что с отцом происходит дальше… Он написал поразительную книгу «Тайное тайных», собрание таких новелл о человеческом бессознательном. Его обвинили потом во фрейдизме, бергсонианстве, во всех смертных грехах. Из переписки его с Фединым видно, что сексуальные проблемы у него огромные были — в смысле бесконечного количества любовниц. То есть это был не просто алкоголизм, а какой-то вид такого богемного почти помешательства. Потому что ну зачем уж столько женщин? Непонятно было. А вот на самом деле литература лучше всего у него в это время. «Тайное тайных» вышло в первом издании в 1927-м, второе издание — в 1929-м. 1929-й — это год, когда Сталин окончательно пришел к власти. И тут его начинают ругать. Например, выходит его рассказ «Особняк». И следом карикатура Кукрыниксов: Всеволод Иванов в особняке, откуда высовывается его рука и душит пролетариат за горло. Романы «Кремль» и «У» — запрещенные тексты. Фадеев ему сказал про «У», что «даже не думай кому-нибудь показать». Фадеев читал первые сто страниц. Действие разворачивается между рождением в 1929 году сына, то есть меня, «родившегося в те дни, когда назревали события, описанные в ‘У’», и разрушением в 1932 году храма Христа Спасителя. В романе «Кремль» политики нет. Это просто вне советской литературы находится. Это ужгинский кремль, город Ужга, выдуманный. И там история русского издания «Нового завета», отчасти подлинная. То есть скорее проблема отношения к религии. Но он не был православным человеком, поэтому я думаю, что этот роман и православным тоже не будет нравиться.
Он, конечно, развил ту часть жизни своего отца Вячеслава Алексеевича, которая связана с равным признанием разных религий. Я думаю, что буддизм ему нравился все-таки тем, что буддизм не требует свершения никаких обязательных обрядов. Вы можете быть буддистом и ходить в христианский храм — вы никого не предаете.
Отец увлекался индийской философией, йогой, медитацией. Сохранилось пять книжечек массовых, популярных — ну, какой-нибудь 1910–1911 год. Он их просто всю жизнь носил с собой. Потом уже сохранял как память. Так что вначале это была йога и такой общий интерес к спиритуализму, я думаю, с сильным мистическим началом.
Его увлечение буддизмом усилилось после приезда в Петроград. Дело в том, что в это время внутри русского буддизма было такое течение, которое предполагало, что буддизм очень хорош для России. Потому что в России несколько групп используют древнеиндийские буддийские тексты и тибетский язык как священный: в Бурят-Монголии и в Калмыкии. И в Петрограде тогда были отдельные небольшие группы буддистов (и потом оставались). Приехав в Петроград, отец увидел в буддийском храме статую Будды, и она ему напомнила статуэтку, которая всегда стояла у него на письменном столе. Он мне говорил, что эту статуэтку нашел во время скитаний по Средней Азии. Ну просто под ноги ему «бросилась». Она была золоченая. Отец тогда не понимал разницы между позолотой и настоящим золотом и решил проверить, золото ли это. Бросил ее в огонь. И позолота сгорела. Статуэтка была немножко страшненькая, черная, обгорелая. Но в таком виде она всегда его сопровождала, он ставил ее на письменный стол, где бы ни находился. И представьте, имея эту статуэтку маленькую, он в Петрограде узнает о существовании буддийского храма, который был построен перед Первой мировой войной. Он и сейчас сохранился, этот храм. Конечно, он был совершенно разграблен за время революции и гражданской войны. Но там была большая статуя Будды…
Еще до разъединения среднеазиатских республик наши археологи нашли в Средней Азии огромные сооружения с гигантскими статуями Будды. И не так давно талибы на глазах всего мира взорвали Бамианские статуи.
Отец написал роман «Возвращение Будды», где подобную статую увозят из одной из буддийских стран. Это интересно, потому что тогда еще не было обнаружено таких статуй, то есть он как бы воображением предсказал, что они есть. И вот ее возвращают из Петрограда в Среднюю Азию, сопровождает ее профессор-буддолог. И по тексту видно, что отец уже очень много читал разных буддийских авторов. Так что это в своем роде все-таки сочинение буддийское, представьте, написанное через шесть лет после революции.
Когда он умирал, Будда ему явился, и он имел разговор с Буддой. Ну, он очень тяжело болел, лежал в «кремлевской» больнице, откуда с Рублевского шоссе вид на здание Московского университета. И он мне говорит: «Видишь этот дом? Сегодня ночью этот дом пошел ко мне, и оказалось, что это Будда». Огромная статуя Будды величиной с высотку МГУ… На шестом этаже «кремлевки» отец лежал с метастазами. Но метастазы в мозг, поэтому с точки зрения высокой науки понятно: у него галлюцинации оттого, что опухоль дошла до мозга. Но при другой точке зрения можете как угодно толковать.
Из папиных друзей петроградских времен отдельная глава моей жизни — Зощенко. Он, как известно, тоже был Серапионов брат. Из всех Серапионов Зощенко признавал как хорошего писателя моего отца, очень жалел, что пропадает этот дар, что Всеволод Иванов в основном пьянствует. Думаю, ему нравилось в отце то, что было чертой времени: вот этот чтобы не сказать садизм, но изображение всех ужасов гражданской войны — как они были. Его, по-видимому, во Всеволоде Иванове занимало соединение этой мужицкой откровенности с мистицизмом.
В 1940 году я был с родителями в писательском доме в Коктебеле. И отец мне говорит: «Вот рядом есть дом ленинградских писателей, там Зощенко». Я пошел с ним. Зощенко потом вспоминал забавным образом этот наш визит. Я помню, он мне говорит: «Ну, вы тогда уже…» Нет, он со мной на «ты» был. «Ты тогда уже умел командовать своими родителями». У меня сохранилась интересная книжечка от этого визита. «Дорогому Коме от автора». И, представьте себе, эта книга называется «Рассказы о Ленине». Я потом много раз думал: «Ну зачем он это сделал?»
Зощенко был маленького роста, медленно говоривший, с очень тихим, скромным голосом, совершенно, по-моему, закрытый и ни на что не похожий человек. Я бы сказал, что он подчеркнуто тихо себя вел. Притом что он был очень знаменит. Это вообще был самый знаменитый русский советский писатель внутри страны. Родители говорили, что когда они вместе ехали на Беломорканал на печально известном писательском пароходе и публика узнавала, что там Зощенко, то на причалах возникали толпы.
Помню, он как-то звонит и что-то обо мне спрашивает маму. И мама потом мне сказала: «Ты знаешь, Зощенко о тебе говорит, что он в тебе видит нечто такое очень одухотворенное». Я как-то так, смущаясь, что-то мычу. А она мне: «Да, и потом он добавил: даже, может быть, душевную роскошь». Я запомнил это соединение слов.
Зощенко не раз встречался с моим братом Мишей, сыном Бабеля. Когда тот бывал в Ленинграде, Зощенко через него присылал моему отцу подарки, в частности, масонскую медаль, на которой написано: «Тебе, Тебе, а не имени Твоему».
Я продолжал любить Зощенко и тоже старался видеться с ним, когда только можно. Вы знаете, что было с Зощенко, да? Что он очень тяжело был болен? У него случилось несчастье, как у Гоголя: нервная невозможность восприятия пищи. Представьте: мы встречаемся у наших общих друзей Груздевых в Ленинграде. Он живет в том же доме, он знает, что я приехал, хочет меня видеть, звонит: «Я сейчас побреюсь и приду». Они накрыли на стол, ну, обычный ужин. Это уже много времени прошло после гонений на Зощенко. Он умер в 1958-м, значит, это где-то 1954-й. Сыр на столе, я помню. Он кладет кусок сыру к себе на тарелочку, обращается ко мне: «Знаешь, я думаю, что я смогу съесть этот кусок». И в течение потом длинного разговора — час, другой — он время от времени смотрит на этот кусок сыра, и я вижу, что он борется с собой. То есть что-то внутри него не дает ему возможности. В общем, он умер от голода, от изнурения этой болезнью.
Я думаю, что в каком-то смысле в этой болезни все-таки можно обвинить власти. Потому что постановление об Ахматовой и Зощенко было принято в 1946 году, прошел год после войны, еще очень плохое продовольственное положение в стране. И Зощенко и Ахматовой не дали хлебных карточек. Известно, что это было доложено потом Сталину, и Сталин осуждал тех бюрократов, которые это сделали — не знаю кого, не знаю, какими нехорошими словами он их назвал, — в общем, в замысел Сталина как бы не входило уморить их голодом.
Зощенко — автор такого потрясающего письма, которое заканчивается словами: Иосиф Виссарионович, вы ошиблись. Я почти уверен, что это единственное письмо такого содержания, которое дошло до Сталина. Зощенко объяснял Сталину, что он ничего не имел в виду против советской власти, когда писал знаменитый рассказ с обезьянкой, который очень разозлил Сталина. Из тем, которые обсуждались у нас дома за столом: когда Зощенко к нам приехал из Алма-Аты, где он был в эвакуации, он говорил, что у него там был друг, с которым он часто встречался и выпивал. Представьте, это был Василий Сталин, генерал воздушного флота. И мои родители были уверены, что Сталину не могли не доложить: генерал в Средней Азии, помимо военных дел, выпивал с Зощенко. Я бы сказал, что напряженный интерес к текстам Зощенко у Сталина мог возникнуть отчасти поэтому.
Вернувшись из эвакуации, он сказал моим родителям, чтобы пришли к нему в номер гостиницы «Москва», мол, «что-то хочу почитать», и меня позвали. Так что я там был, в гостинице, и потом на продолжении этих чтений. Зощенко нам целиком прочитал всю свою книгу, написанную в Алма-Ате. Она тогда называлась «Повесть о разуме». Это «Перед восходом солнца». Книга, по-моему, замечательная, русская проза очень хорошая. Я думаю, что он как писатель со временем будет оценен.
Мы ехали хоронить Ахматову в такси, которое взял для нас двоих Иосиф Бродский, и дорога на кладбище в Комарове проходит мимо места, где могила Зощенко. О чем-то мы говорили, и Иосиф подтвердил мое мнение: «Да, конечно, великий писатель».
У меня в жизни есть несколько человек, которые при мне умирали. Вот так мне «везло». Вот моя бабушка умерла при мне. Я приехал с работы вечером на дачу в Переделкино, сижу около нее. Помню, часов девять вечера. И она мне говорит: «А ты что приехал, чтобы меня видеть?» Ну, я как-то стал выкручиваться, а она: «Нет, я понимаю, чтобы меня видеть». И вот буквально с этими словами умерла.
Еще, конечно, удивительно: я очень люблю Марселя Пруста и перечитывал тогда Пруста, главы о его бабушке, которая для него много значила. У меня в это время болела и умирала моя бабушка. Я подумал, что такой интересный пасьянс Некто разложил.
С этой моей бабушкой, маминой мамой, Марией Потаповной Сыромятниковой, у меня были очень близкие отношения. Отчасти это связано было с Переделкином, где мне велели в детстве лежать неподвижно, когда у меня началась длительная история болезни. А у бабушки примерно в это же время нашли тяжелую форму малокровия. Ей нужно было есть сырую печенку, но обязательно тоже лежать на свежем воздухе. И часто она возлежала недалеко от меня на лесной части нашего участка. И бабушка там обычно читала толстый том «Литературного наследства» и делилась со мной впечатлениями. Бабушка была… я бы сказал так: прирожденная интеллигентная женщина. Но попала по старой русской системе сводничества при браках в купеческую московскую среду — то есть до свадьбы она не знала своего будущего мужа Каширина, маминого отца. И когда она оказалась в компании этих московских капиталистов, ей было скучно и нудно. Как и моей маме. Мама говорила, их дом был без электричества. Значит, с 1900-го до 1917-го не удосужились провести электричество, хотя кругом была Москва — современный европейский город. А у них все-таки как-никак была текстильная фабрика на Земляном Валу. Но такая замшелая среда.
От этой скуки мама в юности ушла в большевики. Она посещала Народный университет Шанявского, а потом вслед за ней стала его посещать и моя совсем тогда не старая бабушка, которая заслушалась лекциями молодого профессора Бориса Ивановича Сыромятникова, историка русского права. Она влюбилась. Я знаю это со слов мамы. Она ей сказала: «Тамара, у меня к тебе серьезный разговор». Значит, Тамаре семнадцать лет, ну, бабушке сорок с чем-то. И бабушка ей говорит: «Ты знаешь нашу жизнь. Я влюбилась. Что делать, как быть?» И мама моя с революционным энтузиазмом, конечно, говорит: «Бросай эту купеческую среду». И благословила ее. Тот тоже ушел от своего семейства. И брак их оказался удачным. Они прожили вместе всю остальную жизнь. Сыромятников был совершенно против большевиков, но, на беду нам всем, воспитал одного хорошего юриста — Вышинского. Вышинский когда-то слушал его лекции. Поэтому, когда Вышинский совершил свое восхождение вверх, Сыромятников вдруг тоже стал крупным советским профессором. А он был бурно ненавидевший большевиков человек. Говорил, что в их метро никогда ездить не будет. Бабушка как-то больше интересовалась перепиской Чайковского и фон Мекк, так что ей политика была неинтересна.
Моя бабушка была дачной приятельницей матери Фадеева, Антонины Владимировны Кунц. Она из такой старорежимной революционной интеллигенции, то есть, по ее представлениям, существовала некоторая система правил, которая определяет отношения между людьми. Сейчас, когда пишут о Фадееве, обычно говорят, что он каялся по поводу того, что многих арестовали по его наветам. Я знаю, что, например, в деле ленинградского поэта Спасского есть телеграмма: «Арестовать Спасского. Фадеев». Это объясняется тем, что он был руководителем Союза писателей. По некоторым негласным правилам тех лет, арест производился с согласия главного партийца, ответственного за данное место. Значит, за любой арест Фадеев отвечал. Но представьте, сейчас говорят, что он из-за этого покончил с собой — а я возражаю. Фадеева я знал с конца тридцатых.
В Переделкине за нашей дачей была дача Зазубриных. Огромная! Я много раз бывал на этой даче. Выпивал там даже с Фадеевым. И была не только дача, но банька и скотный двор. Потому что Зазубрин как сибиряк сам руководил строительством. И вот арестовывают настоящего сибирского писателя и его жену… А кто поселится там? Конечно, тот, кого Сталин назначил главным среди писателей после смерти Горького. Фадеев.
Фадеев очень сложно относился к моему отцу. Я их много наблюдал вместе. Ну, во-первых, он сосед, значит, часто у нас бывал — до плохого периода в их отношениях, потому что во время войны они поссорились, после помирились. Для него Всеволод Иванов — один из первых писателей-сибиряков, которые начали то, что он сам продолжил в своей прозе. По-видимому, для Фадеева это было очень важно. Он все-таки ценил литературу как таковую. До войны они вместе работали в «Красной нови». Точки зрения расходились. Отец, например, мне говорил, что он пытался напечатать «Котлован» в «Красной нови», но это было, конечно, невозможно. «Невозможно» — это значит, что Фадеев не пропустил. А Фадеев очень испугался истории с платоновской повестью о коллективизации «Впрок», потому что Сталин ведь написал всякие страшные вещи на ее полях. А потом было заседание Политбюро, посвященное повести «Впрок». Сохранились воспоминания Гронского, который был крупный большевик, назначенный Сталиным надзирать за литературой. И он говорил, что всех поразило поведение Сталина. Сталин не сидел, а ходил по комнате и время от времени изрекал что-нибудь, в том числе и матерное, по поводу Платонова. И требовал, чтобы Фадеев написал покаянное письмо — что вот он, член партии, виноват в том, что пропустил эту вещь, что она была напечатана.
Теперь я перехожу к тому дню, примерно за полтора месяца до того, как Фадеев покончил с собой. Уже состоялся ХХ съезд. Доклад Хрущева прозвучал 25 февраля 1956 года, а Фадеев покончил с собой в начале мая. Значит, это середина марта или что-то в этом роде. Еще снег лежит, я помню, такой голубой, замечательный… «Весна света», по Пришвину. Мы всей семьей пошли гулять. В воротах нас догоняет Фадеев: «Давайте я пойду с вами». Мы идем, разговариваем на разные темы. Ну, из интересных вещей, интересных для того, чтобы понять, что представляет собой Фадеев перед самоубийством… Он вроде уже не у дел. Союзом писателей не руководит. Но остается членом ЦК, то есть он все равно очень крупный большевик. Среди рукописей, которые ему дает издательство, — воспоминания Гольденвейзера. И Фадеев с некоторой завистью и восторгом нам говорит: «Вот какая замечательная книга! У этого великого пианиста, который хорошо знал Толстого, осталось идеалистическое представление о жизни. Ну, конечно, сейчас это напечатать невозможно!» Мы возвращаемся с прогулки. Фадеев идет вместе с нами. Одним словом, он просидел у нас до поздней ночи. Среди всякого говорения Фадеев ко мне обращается и говорит: «У тебя здесь нет Гоголя? Принеси, пожалуйста, „Вия“». Я приношу. Фадеев находит — явно хорошо знает текст, быстро ищет — сцену, где полет на ведьме. И читает эту сцену — изумительно! Он пьяный, но вполне хорошо читает. Но самое главное, что он читает как бы с точки зрения человека, который вот сейчас сам летит на ведьме. Потом Фадеев говорит: «Меня все время это мучит. Я вам сейчас расскажу…»
1932 год. Это начало длительных наездов-возвратов Горького из Италии в Москву. Там уже Муссолини, как понимаете, ему рано или поздно придется уехать. И материальная сторона важна, потому что Горький получает огромные деньги из России и перестает получать от западных издательств — проходит слава. Только что состоялся этот ужасный кризис 1929 года, так что вообще литература — не способ зарабатывать деньги в Европе. Так или иначе, Горький в состоянии полувозврата в Россию. К его окончательному возвращению Сталин приготовил ему подарок: постановление ЦК о роспуске РАППа, Российской ассоциации пролетарских писателей. Постановление было принято без консультации с Горьким, и Горький не был согласен. Мой отец был приглашен на закрытое совещание у Горького. Горький сказал: я против, считаю, что неправильно закрыли, зря вообще партия вмешивается в дела пролетарских писателей. Поскольку Фадеев — один из руководителей РАППа, он решает, что должен, как честный большевик, написать письмо в «Правду». Мол, он, Фадеев, был руководителем, но сейчас вот партия признала, что надо закрыть, правильно партия поступает. Он говорит нам: «Настроение тем не менее ужасное. Приняли такое постановление, напечатали в „Правде“ — что с нами сделают? Никто нам не звонит, мы пьем с поэтом Луговским». И вдруг звонок: Ягода, известный покровитель РАППа, тот самый главный министр всего — ОГПУ, затем НКВД. «Вы давно у меня не были, приезжайте ко мне на дачу». Они счастливы — ну вот, все разрешается, такой большой человек их зовет! Они приехали. Ягода довольно сухо с ними поздоровался. Я пересказываю почти дословно рассказ Фадеева. И Ягода говорит Фадееву: «Саша, давно не играли вместе в бильярд. Пойдем в бильярдную!» Когда они начинают играть в бильярд, Ягода ему говорит: «Слушай, что ты сделал? Ты же предал своих друзей! Ты же руководил РАППом — как ты мог написать письмо?» Фадеев говорит, что был спектр противоположных чувств, потому что ему это говорит человек, занимающий главный пост в этом страшном министерстве. Он может его просто на месте арестовать! И соглашаться нельзя. И возражать ему опасно. Но Ягода и сам говорит что-то опасное с точки зрения властей, потому что это же постановление ЦК, значит, фактически Сталина. И Фадеев начинает кричать… У Фадеева был громкий голос, я хорошо это помню, на очень высоких нотах он смеялся, этот страшный смех доносился с соседней дачи… Он кричит: «Как вы можете, старый большевик…» А Ягода был членом большевистской партии просто с юности в Нижнем Новгороде, откуда его знакомство и даже дружба с Горьким. «Как вы можете, старый большевик, меня, молодого большевика, упрекать в том, что я сделал? Раз партия приняла такое решение, я должен этому соответствовать». Ягода очень грубо и резко его обрывает, Фадеев выходит из бильярдной и говорит Луговскому: «Нет, всё, Володя, мы возвращаемся. До свидания». Они идут, понурые. Их догоняет на машине ни много ни мало заместитель главы ОГПУ и председатель общества «Динамо» Георгий Прокофьев, потом тоже расстрелянный: «Вы что, куда?» — «Ну, мы в Москву». — «И я в Москву, захвачу вас». Дома Фадеев впадает в еще больший раздрызг и мучения, потому что, ну, поссорился с главным гэпэушником страны — ясно, что это плохо кончится. Что придумал Фадеев: он написал письмо, где подробно для ЦК излагает весь разговор — как Ягода позволил себе выступить против постановления ЦК.
Дальше Фадеев нам рассказывает про 1939 год — это юбилей Сталина, Сталину шестьдесят лет. Торжественное заседание, в президиуме Ворошилов, Калинин, Молотов — самые близкие люди. Кто-то из них спускается в зал к Фадееву и говорит: «Пожалуйста, вы к нам садитесь». Он удивляется, потому что там только вожди, вроде ему не по чину. Кто-то из них шепотом: «Мы хотим вам объяснить, почему к вам так относится Иосиф Виссарионович. Он очень высоко вас ценит. Он говорит, что вы единственный в то время, когда никто не сообщал об этом, дали знать о настроениях Ягоды». Фадеев нам признается: «И тут я должен сказать, что на самом деле я не только написал тогда письмо, а когда я узнал через два-три года, что Ягода арестован, ко мне обратились, и я уже по форме написал, ну, просто донос на него». Вот это он считал главным своим преступлением.
Это поразительно, правда? По правилам, принятым между приличными людьми, к каковым, безусловно, относилась мать Фадеева Антонина Владимировна, если он друг Ягоды, то не пишет не только доносов, но даже предварительных писем на тему приватных разговоров с Ягодой. Но я склонен думать, что все-таки он знал немножко больше. То есть он знал, что на самом деле Ягода не слишком любит Сталина и что существовал, я думаю, вполне реально существовал проект устранения Сталина. Вот то, что обычно связывают с XVII съездом партии, проблема Кирова, которого метили в главные… А если это так, то это не только личное предательство, но и политическое предательство крупного масштаба, потому что он как бы закладывает всех тех людей, с которыми он мог быть вместе.
Я его видел еще раз, совсем незадолго перед самоубийством. Ворота к нам на дачу тогда были так устроены, что вечером, если я возвращался лесом, то проходил мимо входа к Фадеевым. Я там встретил Фадеева случайно, и он со мной немножко поговорил. Могу удостоверить, что Фадеев был совершенно трезв. Это важно, потому что официальная версия была, что он в припадке алкоголизма это сделал.
Я помню этот день, когда он покончил с собой. Так получилось, что я сидел на даче у того самого окна, которое смотрит в его окно. Расстояние очень маленькое, так что я слышал. Как хлопок это. Я даже не сразу осознал. Но этот хлопок услышал и Федин. Дача Федина гораздо дальше, но он тоже слышал. И Федин, и мой отец, оба поняли… Видимо, настолько были напряжены нервы, что было ясно, что надо бежать к Фадееву. И они побежали, не сговариваясь… Там были домашние, его сестра и Ангелина Иосифовна Степанова… Они оба там пробыли какое-то время, потом вернулись к нам на дачу. Ну, я потом сидел с ними за столом, что-то говорил… Полевой приехал к нам, какие-то малознакомые люди. Я помню, отцу не нравилось, что все хотят узнать подробности.
В том кинофильме, который я запомнил из своей жизни, в последовательности кадров, потому что, может быть, какие-то кадры исчезли… Но в тех кадрах, которые я помню, страха как такового не было. Я склонен думать, что это что-то наследственное. Потому что у моего отца была определенная реакция, которую не раз приходилось наблюдать. Вот он засыпает. Если его разбудить, первое, что он делает, — вскакивает и кричит: «Убью!» И поскольку револьвер под подушкой, то это часто выглядело вполне реалистически. Реакция не испугавшегося человека, а, наоборот, наступательная. И у меня страха не было, но было предчувствие, что может случиться самое плохое. Это у Ахматовой где-то была цитата, эпиграф из Хемингуэя: «Я уверен, что с нами случится все самое ужасное».
Страх в те годы… Мое личное убеждение — страх надо преодолевать, и есть способы. Но, как мне думается, преодолеть может и должен всякий, кто надеется, что он в состоянии перенести пытки. Для меня это очень многое меняло. Я уверен, что поведение человека в стране, где есть пытки, должно отличаться от поведения в других странах. Мы это обсуждали, когда шли процессы. Подробности мы узнавали из первых рук: мой отец туда ходил, его сделали корреспондентом «Известий» для больших процессов, он многое замечал и для себя записывал. Внешне очень изменились арестованные. Отец рассказывал, как его поразила реакция Алексея Толстого, который тоже был корреспондентом, обязанным присутствовать на этих заседаниях. Когда первый раз их пригласили — я думаю, это был процесс Бухарина, весна 1938 года, — мой отец приехал немножко раньше, чем Алексей Толстой. И вот постепенно заполняется зал Дома Союзов. И он замечает, что Алексей Толстой входит в зал и прямо направляется к столу на таком возвышении, где сидят все подсудимые, и на каждого смотрит, как будто он первый раз видит этого человека. И отец говорит: «Но я же хорошо знаю, что они близко знакомы». Это на самом деле была одна тусовка, как сейчас говорят. Вопрос, который тогда, я помню, мы в семействе обсуждали: отчего может быть, что у них изменилась внешность? Действительно, их подвергали пыткам так серьезно… В частности, шел разговор про Крючкова, секретаря Горького. Что-то с ним такое делали, что у него кости стали разжижаться, что-то такое страшное. Но от него требовали сильных показаний, он их все дал. Даже на закрытом заседании, где говорил, что он убил сына Горького. Но мой отец к этому заседанию не был допущен. Корреспондентов никаких, ни советских, ни иностранных, не пускали на заседания, где Ягода и Крючков объясняли, что они настолько любили Надежду Алексеевну Пешкову, невестку Горького, что убили ее мужа. Такая красивая театральная история. Но Сталин почему-то решил, что это нужно в тайне держать.
Марфа, внучка Горького, которую он удочерил, была близкой подругой дочери Сталина Светланы Аллилуевой. Я и ту и другую хорошо знал в детстве. Но с Марфой мы общались и во взрослом состоянии, она подтвердила давние мои ощущения: на Сталина какое-то особое впечатление производила ее мать, Надежда Алексеевна, Тимоша, как все ее звали в доме. Понимаете, Сталин во всяком случае неординарный человек, как к нему ни относись, поэтому то, что я хочу сказать, не означает, что он обязательно был заинтересован в ее любви. Кто знает! Но с другой стороны, Ираклий Андроников, который был очень близок с Алексеем Толстым, мне рассказывал, что высокое начальство разрушило замысел Алексея Толстого пережениться после смерти Максима Пешкова. Толстой готов был бросить жену и думал предложить свои брачные услуги Надежде Алексеевне. Ему велели этого не делать никоим образом. Договорились с ним, что ему дадут флигель во дворе ее дома, где он и поселился — на Спиридоновке, при особняке Рябушинского. Но условие было, что никакого брака.
Надежда Алексеевна после смерти Макса Пешкова и неясной истории с Толстым поочередно приводила к нам домой в качестве потенциальных мужей — Луппола, Мержанова, Попова.
И что же? Луппол, академик, директор Института мировой литературы, — арестован. Архитектор Мержанов, который строил правительственные дачи, в частности Сталину и Берии, — арестован прямо в доме Тимоши, на глазах ее дочери. Всех их арестовывали через несколько месяцев после начала реального романа. Последним был инженер Попов, зять Калинина, который сбежал из семьи Калинина к Надежде Алексеевне, его арестовали в 1953-м, но тут, на счастье Попова, Сталин умер.
Очень серьезная — для меня лично серьезная, поэтому я думаю, что и для многих — проблема пыток. И не только потому, что я был с детства болен и привык преодолевать боль, но я знаю, что вообще очень мало людей в состоянии перенести любые пытки. Я наводил справки и все-таки познакомился потом с большим количеством людей, которых пытали. Некоторые что-то сделали со своей памятью. Или внушили себе, или память сама себя организует. Им казалось, что они ничего не подписывали, хотя есть документы. Конечно, не нужно быть гениальным, чтобы подделать подпись. Поэтому если у следователей из НКВД заготовлен план — вот человек должен сознаться, мы его будем пытать целый день, и он потом подпишет, — может такое случиться, что человек откажется, а они сфальсифицируют, поставят подпись. Это похоже на то, как они себя вели. Никто же не ловил их за руку и не говорил: «Нет, ты на самом деле его до этого не довел». И все же в основном подписывали. Примеры редкой выносливости есть, но я думаю, что это на тысячу человек один. Я имею в виду, в частности, Гнедина. Знаете, кто он? Сын знаменитого Парвуса, через которого осуществлялась связь Ленина с немецкими деньгами. Его мать в детстве, еще до революции, привезла в Россию. С июня тридцать седьмого он заведовал отделом печати МИДа, который тогда назывался НКИД — Наркомат иностранных дел. И я Гнедина хорошо знал. Он мне говорил, что его пытали в первый же день после ареста. Был план получить показания на Литвинова. С приема, который он проводил, его повезли на Лубянку, а там прямо к Берии с вопросом: «Когда вас завербовал Литвинов?» Ну, подробности я опущу. Но то, что он рассказывал про характер пыток, — что-то ужасное. В присутствии Берии. Берия дает указание, его пытают, он отказывается. Это все происходит в кабинете Берии. Его спасло то, что очень быстро оказалось, что не проходит план ареста Литвинова. Потому что у Сталина все время менялась его внешняя политика. Литвинова на посту министра сменил Молотов, и начались переговоры с фашистами. И в зависимости от успеха или неуспеха преображалась концепция, насколько им нужно было поймать самого Литвинова. Ну и, по-видимому, Литвинов себя вел разумно, это я знаю от его детей. Он засыпал с револьвером под подушкой. Они понимали, что он или их застрелит, или сам застрелится, но, в общем, не пройдет вариант, чтобы он был шпионом, а тогда он им неинтересен.
Кроме Гнедина я знал еще одного человека, который смог все это вынести. Мой хороший знакомый, специалист по Древнему Египту Михаил Александрович Коростовцев, из русских дворян. Ну, представляете себе — дворянин, который стал капитаном парохода, потому что его не пускали из-за происхождения в университет. И он записался матросом, чтобы его взяли заочником, и получил специальность египтолога. Одновременно он дослужился до капитана в советском флоте, и поэтому его приняли в партию. Партия его посылает в Египет во время войны: он владеет английским, он специалист по Древнему Египту, и он наш человек. Я его хорошо знал, он такой настоящий мужчина, производил сильное впечатление, в частности на женщин. И был там роман с англичанкой, в Египте. Его привезли в Москву сразу в пыточную тюрьму. А он мне объяснял так: «Как только подпишу, будет действовать только что принятый закон: если я английский шпион — расстрел. И какой смысл?» Представьте, я был свидетелем того, как он появился из лагеря и потом его выбрали в академики.
Перед войной… Я, пожалуй, вам две истории расскажу, просто чтобы было видно, что происходит, о чем говорят люди в Москве — во всяком случае, в нашем кругу. Я хорошо помню этот день в августе 1939 года. Мы выходим с отцом на нашу переделкинскую поляну, где часто вместе гуляли, и навстречу нам близкие друзья Федина — архитектор Самойлов и его жена. В нашем семействе, поскольку Федин сосед и старый друг, всегда говорили, что Константин Александрович окружает себя людьми, которые, как он, очень отрицательно относятся к режиму. Федин не скрывал того, что он вообще абсолютный антисоветчик. В каком-то смысле ему это даже помогало в его советской карьере, потому что уж если такой антисоветчик все делает, что от него требуют, ему можно доверять. И вот архитектор Самойлов рассказывает нам, что в газетах появилось сообщение: Риббентроп приехал в Москву. Мы все однозначно поняли, что Сталин заключает соглашение с Гитлером.
И потом еще один эпизод у нас дома. Приходит Алексей Николаевич Толстой. Видимо, это наша первая встреча, и поэтому он удивляется, что я так довольно нагло вмешиваюсь в разговор. А он рассказывает, что вернулся с заседания Верховного Совета. Толстой увешан всеми возможными регалиями и званиями, он депутат. В коридоре Кремля к нему подходит Молотов: «Вы знаете, так утомительно, целый день переговоры с финнами!» Перед началом войны с Финляндией Сталин пытается угрозой заставить их согласиться с его предложением. Речь шла о создании Карело-Финской Советской Социалистической Республики, чтобы часть Финляндии входила в Советский Союз. Это результат раздела сфер влияния по пакту Молотова — Риббентропа. Молотов говорит Толстому: «Понимаете, они не отдают нам Выборг. Но это же наш старинный русский город!» Толстой рассказывает это нам, и даже он удивлен, потому что такая фразеология не годится для старого партийца, каким реально был Молотов. То есть полная смена ценностей. Потому что никаких русских городов не было еще позавчера, а сегодня уже нужно начинать войну с финнами из-за этого!
Что нам было известно тогда? Какую-то очень приблизительную картину можно было составить, если смотреть все газеты, потому что определенно не было точного отбора, что на сегодняшний день разрешается знать, а что уже не надо знать. Это менялось буквально каждую минуту. Про финскую кампанию мы слышали, что начались переговоры, потому что куски этих сообщений были в газетах. Сталин, видимо, думал, что ему удастся чего-то от них добиться, поэтому начало переговоров освещалось. А потом перестали писать, когда стало ясно, что Маннергейм предпочтет воевать, а не сдаваться. Финляндия была единственная страна, которая не пошла по пути Эстонии, Латвии и Литвы. В конце концов, те ведь тоже могли оказать сопротивление.
В окружении отца, среди разных людей, не строго литературных, был один коминтерновец. Ну, я говорил, что у отца моего много самых разных знакомых, в том числе вполне политических, так что это не удивительно. А удивительно поведение этого коминтерновца. Его фамилия Михайлов, это реальный человек, не псевдоним — Борис Данилович Михайлов. Ему посвящена глава в сравнительно недавно вышедшей книге «Агенты Коминтерна». То есть он действительно сыграл некоторую роль в создании ряда коммунистических партий. Отца это интересовало, но как литературный материал. Я уже упоминал, что однажды приехала за ним машина и сказали, что Всеволод Иванов как корреспондент «Известий» должен отправиться в Финляндию, Литву, Латвию, Эстонию — независимые страны — демонстрировать дружбу советских писателей. Это был 1937 год. Все ждали ареста и вздохнули с облечением: машина не та. Руководителем группы был назначен вот этот коминтерновец, который, конечно, на самом деле был крупный советский шпион. Один из тех, кто готовил присоединение этих стран. Михайлов отцу рассказывал о том, какие он решал проблемы в западных компартиях, например во французской, когда там начались всякие «уклоны», а он отстаивал официальную московскую точку зрения. В Москве он делал журнал
Перед войной Михайлов — постоянный гость наш. Часто отец мне говорил: ты знаешь, Михайлов звонил, придет через два дня. И не случайно обращался ко мне, потому что я занимался не только чтением газет, но и некоторых журналов, например, был такой журнал «Коммунистический интернационал», издание Коминтерна, я читал его.
Биография коминтерновца была отчаянной. Дважды он сидел в царских тюрьмах, затем его выслали в Германию, Лариса Рейснер писала о нем в очерках о гражданской войне: прибывает Михайлов, становится членом Реввоенсовета, ездит к солдатам на фронт и возвращается весь увешанный вшами. Так что он — человек с этим вшивым наследием времен революции. И теперь он приходит к нам и рассказывает все, что он узнал о текущем положении в мире. Я вот хорошо помню разговор времени финской войны — союзники Франция и Англия думают о том, как помочь Финляндии. В газетах ни о чем никакой правды, а он нам сообщает тщательно выверенную сводку последних новостей. Как потом я узнаю, Михайлов посещает многих завсегдатаев нашего дома. Например, философа Асмуса, у которого живет Пастернак во время войны. Жена Асмуса делится с моими родителями: «Вот, приходит Михайлов в таком плохом настроении, мы с ним вместе обсуждаем ужасные перспективы будущего»… Это все делается, очевидно, для Пастернака. То есть Михайлов ставит своей задачей просветить маленькую группу писателей. Все кончается тем, что его сажают после войны и он погибает в лагере. Но тогда весь Коминтерн был уже разгромлен.
Потом я получил данные из закрытых архивов двадцатых годов, и там видно, что Михайлов действительно был очень крупный деятель. И в какой-то момент о нем пишет Сталин, что именно такой человек нам нужен в Коминтерне, который много знает языков. То есть его держали для определенных целей. А он все-таки выбрал свою собственную линию поведения. Я думаю, что общая картина террора должна быть немножко подправлена тем, что мы должны понимать: те люди, которые были политически ориентированы, как многие коминтерновцы, могли иметь собственную программу поведения. В частности, у Михайлова явно была такая программа: сам он ничего не делал против режима, но считал нужным ограниченное количество людей, которых определил и выделил среди писателей, держать в курсе всех происходивших событий.
Первый день войны, 22 июня, я помню по часам. Я именно в это утро не слышал радио. Обычно я его слушал, а здесь что-то меня отвлекло. Отец пошел куда-то по делам. По дороге его окликнул кто-то из соседей — Молотов выступает. И отец вернулся. Это где-то около 12 часов дня. Мы включили радио и услышали заикающегося Молотова, который при этом все-таки относительно спокойно говорил. Повторяли все время, повторяли безостановочно. И я должен был пойти к Пастернакам их позвать — у них радио не было и телефона не было. Борис Леонидович следовал своей установке, чтобы ничего не привязывало к городу, так что он по всем таким делам к нам приходил. Но Пастернаки сказали мне, что они уже все знают. У них сидел тогдашний ближайший друг Пастернака Федин, который попросил меня передать маме, что, когда она поедет в Москву, чтобы позвонила его жене Доре Сергеевне. Он без нее был на даче и просил сказать, что он ее заверяет: Москву немцы бомбить не будут. Я помню себя: «Константин Александрович, вы знаете, будут бомбить». Я упорствовал. А он немножко сердился на меня: «Нет, ты передай Тамаре Владимировне, что я очень прошу сказать Доре Сергеевне: не будут бомбить!» Я и до войны внушал всем, что война вот-вот начнется. Не верили. И также потом не верили, что будут бомбить. Еще много чему не верили.
Ну, собственно, первая большая воздушная тревога была 22 июля. Для всех, конечно, было потрясение, что они все-таки так легко смогли добраться до Москвы и начать ее бомбить.
Сталин не появился в первые дни. И про его выступление моему отцу рассказала женщина, приехавшая к нам из Радиокомитета. Дело было так. Сталина никто не видел, никто не слышал. Потом им вдруг сказали: «Сейчас будет у вас Сталин». Тогда была довольно примитивная форма общения с радио, запись могла осуществляться только в студии. Все это происходило в здании Центрального телеграфа, где находились телеграфные кабины Всесоюзного радио. Вошли Сталин с Ворошиловым. Ворошилов был в хорошем настроении и как бы толкал Сталина вперед, а Сталин находился в каком-то разжиженном и небоеспособном состоянии. Ворошилов наливает ему стакан воды: «Пей!» И потом так же повелительно: «Говори!» То есть Сталин просто не мог собраться, начать говорить. Ну, потом все-таки это: к вам обращаюсь я, друзья мои, братья и сестры… Тоже очень необычный тон для Сталина. Поэтому, что бы ни писали сейчас, что бы ни говорили, но факт — он находился в психофизиологическом необычном для себя потерянном состоянии.
Отец был в некотором патриотическом угаре. Ко мне приходил приемный сын Паустовского, который хорошо знал немецкий язык и что-то подслушал на своем приемнике по-немецки. Потом зашел отец, и я сказал: «Вот, немцы говорят, что они уже заняли такие-то белорусские и украинские города». Отец очень был недоволен, что мы слушали немецкое радио.
А затем мы идем с отцом и моим братом по нашему относительно большому участку перед дачей и видим, что к нам вдоль забора движется Леонов. С Леоновым мой отец тогда, до войны, довольно сильно дружил. Пожалуй, это был один из самых близких его друзей, кроме Федина и Пастернака. Леонов подошел к нам — мы с братом Мишкой стоим — и говорит отцу: «Ты знаешь, я хотел с тобой поговорить приватно». Я отметил это выражение. Немножко смешное. Леонов и писал такими необычными словами, но вот это было связано с манерой устной речи. Мы оставили их для приватного разговора, а потом отец проговорился, что Леонов приходил советоваться: в ожидании бомбежек собирают вагон с писательскими детьми, поедут в Татарию, давать ли на это согласие. Отец согласился. Они довольно долго разговаривали друг с другом, видимо, о том, что происходило на фронте.
В июле меня вывезли из Москвы вместе с братом в эвакуацию, в Чистополь. Это был тот самый вагон детей писателей. До конца лета нас поместили в пионерлагерь под Чистополем, место называлось Берсут. Для меня это было тяжелое испытание. Совсем не потому, что война, а потому что раньше я не ходил в школу из-за болезни. Конечно, мои друзья, или друзья брата, или сильно старшие друзья сестры бывали у нас дома, то есть я имел какой-то опыт общения за пределами семьи. Но все-таки опыт очень маленький. И оказаться вдруг в этой огромной массе, как мне тогда казалось, невероятно испорченных и ужасно себя ведущих детей писателей было тяжело. Под испорченностью я имею в виду всякие недостатки переходного возраста. В основном это были дети от двенадцати до пятнадцати лет. А мне двенадцать должно было исполниться в августе. Это довольно тяжелое испытание облегчилось, как всегда, затяжной болезнью — ангиной. Когда я попадал в окружение людей, то все бациллы на меня с удовольствием садились. Ангину, помнится, я приветствовал, потому что наконец оказался запертым в маленькой комнате с двумя-тремя собеседниками, и не было этого ощущения огромной толпы, которая в основном интересуется, как бы сказать, «Гавриилиадой», а не другими сочинениями Пушкина. Когда мы приехали из лагеря в Чистополь, мне пришлось-таки прочитать «Гавриилиаду», потому что на нее все время ссылались, а я не понимал почему. Честно говоря, и тогда не понял, когда прочитал. То есть нужно все-таки некоторое извращение ума, на мой взгляд, чтобы в раннем возрасте именно это запоминать из Пушкина. Но что делать! Такова была среда.
В лагере, хоть и с трудом, но наладили радиосвязь, можно было получить последние известия. Мне поручили их слушать и на утренней линейке, перед началом дня, сообщать всем. Это тоже было нерадостно. Нас увезли до бомбежек, а тут я должен был говорить, что немцы вовсю бомбят Москву.
Хотя почти все родители приехали позже, мы эвакуировались вместе с мамой. Она все-таки была председателем Союза жен писателей. И еще нескольких она взяла из этого Совета жен. Они стали в лагере воспитательницами, как-то организовывали нашу жизнь. И мама, которая в это время увлекалась художественным чтением, что-то в этом роде продолжила там. В Берсуте мы должны были соревноваться друг с другом, читать разные стихи. Все-таки это был способ как-то отвлечь нас от ужасов сводок.
Потом началась жизнь в Чистополе. Мама сняла квартиру за какие-то по тем временам очень большие деньги. Дело в том, что к началу войны относилась папина работа над фильмом «Пархоменко». Этот фильм, как и роман, по которому он поставлен, наиболее компромиссный из произведений моего отца. Кончается он прямым славословием Сталину еще времен гражданской войны. Кстати, были официальные знаки того, что Сталин несколько раздражен, видимо, именно тем, что такой явно льстивый конец у романа… Но были деньги. Потому что литературу можно было сколько угодно писать, но очень мало платили. Гонорары были ничтожные. А любые постановки, особенно в кино, оплачивались очень хорошо. Поэтому первый год, вообще очень трудный, для нашей семьи был относительно облегчен. И вот в эту довольно хорошую квартиру мама перевезла бабушку и свою старшую сестру Зинаиду Владимировну Каширину. Талантливый человек, художница. Она брала уроки у Фалька, то есть вполне имела серьезные поползновения к искусству, но никогда не выставлялась, ее картины так и остались для нашего домашнего круга. Итак, там были мама, тетя и бабушка, мы с братом. И конечно, няня, она была членом семьи, всю войну передвигалась с нами по стране. Сестра к нам присоединилась позже, потому что она была студенткой исторического факультета МГУ. И вот в таком составе мы жили в Чистополе.
Поскольку я был младший в этой компании, у мамы возникла идея, что меня неплохо использовать: мне поручили приносить домой судки с положенными нам завтраками, обедами и ужинами. Вот в Чистополе я в основном помню свои путешествия с этими судками. Поэтому я знал публику вокруг. В частности, на улице я познакомился с Муром — сыном Цветаевой, который после ее гибели переехал из Елабуги. Она погибла ведь отчасти потому, что ее не пускали в Чистополь. Но ему сразу, немедленно дали разрешение.
Из всей нашей семьи, по-моему, только няня случайным образом познакомилась с Цветаевой. Они ехали в эвакуацию из Москвы в одном поезде. Поэтому я не знаю, похож ли Мур на Цветаеву, но Мур был такая личность в самом себе. Когда человек вообразил себя сверхчеловеком. Он так себя вел, с большим презрением ко всем. Ну, почти ко всем. Может быть, для некоторых делал исключение. Может быть, для меня делал исключение.
В Чистополе я с трудом вычерчивал линию фронта, потому что сводки Совинформбюро в тот год, когда армия просто бежала — не отступала, а именно бежала, — сводки были, конечно, искусственные. То есть они не все называли. Помню в сентябре вечер встречи с Асеевым. Асеев отличался вольностью на словах. Писал такие просоветские сочинения, а на словах очень даже ворчал. Он сказал: «Что происходит в Москве? Пастернака ставят на крышу дома, где живут писатели, ловить бомбы. Это все равно что Леонардо да Винчи поставили бы ловить бомбы».
А дальше существенные воспоминания моего отца о страшном дне 16 октября. Он вообще собирался остаться в Москве. И тут мы возвращаемся к загадочным проблемам его биографии — что он на самом деле думал. Ну, про Сталина он все знал, это безусловно. У меня есть на эту тему авторитетные свидетельства — не мои, но других людей, с которыми мой отец оказался вместе на леднике под Ташкентом. И там, на леднике, сказал одному из моих друзей, что Сталин — восточный деспот и ведет себя как восточный деспот. Никогда, ни с кем, ни в каких домах и даже в окрестностях нашей дачи он об этом не говорил. О том, что он остается в Москве, он рассказал Пастернаку, и Пастернак поэтому поставил к нам на дачу сундук с частью того, что ему прислали из эскизов отца, и там же были некоторые рукописи молодого Пастернака. Это все сгорело, когда горела наша дача…
Но где-то в середине дня 16 октября, когда немцы могли войти в Москву, к нему пришел живший этажом выше в Лаврушинском и недалеко от нашей дачи в Переделкине, то есть дважды сосед, Катаев. Мама не любила Катаева. Он был богемный человек, как-то не ее стиля. А отец с ним общался, они вместе гуляли по Москве, ходили через дорогу в Третьяковку… Катаев пришел с братом Петровым. Они, как и отец, были военные корреспонденты при Совинформбюро. Они ему сказали, что у них задание: им приказано привести Всеволода Иванова на вокзал, и все они должны вечером уехать с правительственным поездом. И отец говорил — по-моему, он даже записал у себя в дневнике, — что если бы он не выпил с ними тогда, может быть, все-таки не решился бы. А тут как-то естественным образом, по-товарищески поехали. Куда поехали? В здание ЦК. И отец мой записывает, что он беспартийный, а ему дают ликвидировать документы, которые надо в этот день уничтожить. Они, трое писателей — Всеволод Иванов, Петров, который «Ильф и Петров», и Катаев, — уничтожают документы с грифом «Совершенно секретно». А кругом дым, потому что эти же бумаги тут же жгут. Они готовятся к сдаче Москвы. 16 октября.
Правительство бежало в Куйбышев, куда не поехал Сталин. Он остался, говорят, по настоянию Жукова. В поезде, который вечером увозил из Москвы высших лиц государства, находился и мой отец. Там были члены правительства и иностранные миссии. Я помню, отец рассказывал о сэре Стаффорде Криппсе, английском после, который во время остановок выгуливал на станциях какую-то замечательно породистую собаку. Он ее вывозил в эвакуацию. При этих знатных иностранцах были молодые люди из нашего МИДа. И у отца возникло впечатление, что для них уже кончается советская власть, что они думают о сепаратном мире. Мой отец называл их «младотурками», считал, что они сыграют какую-то роль по отношению к тогдашнему правительству. Эти молодые люди вступили на карьерную лестницу после террора. Они как бы заняли освободившиеся места. Но они чувствовали, что кончается власть, что все это будет временно, во всяком случае, отец это так воспринял.
Седьмого ноября на параде в Куйбышеве, где мой отец как привезенный корреспондент присутствовал, Ворошилов произнес, а отец мне повторил его слова: «Я вас приветствую во второй временной столице Советского Союза». Никогда ни в каких документах не значилось это выступление. У отца было впечатление, что все кончилось.
Отец вызвал нас в Куйбышев, прислав телеграмму, чтобы обязательно взяли няню. И мы поплыли пароходом — сначала по Каме, потом по Волге. Чистополь — Казань, Казань — Куйбышев. В условиях военного времени это было очень сложное путешествие. Толпы людей угрожали нашим вещам, а мне поручили стеречь красивый ковер (отец, пока были деньги, собирал ковры), в который были завернуты рукописи, не машинопись, а от руки написанные два романа — «Кремль» и «У». Много позже, уже после ХХ съезда, он их перепечатал. То есть для него все-таки это были крамольные романы, в его голове. В том же ковре плыли с нами рукописи Хлебникова, которые у меня до сих пор от отца остались. Они были получены им от Крученых, а тот, в свою очередь, получил из семьи Хлебникова. Крученых часто к отцу приходил. Крученых жил очень плохо. Он продолжал писать в футуристическом духе. Его, конечно, не издавали. Вообще он как бы не существовал в советской литературе. А занимался куплей-продажей книг и рукописей. Скажем, он получал какие-то тексты у моего отца, так же как у Пастернака, с которым дружил — Пастернак ему даже какие-то стихи посвятил. И за их рукописи, которые он сдавал в Литмузей, ему платили небольшую сумму денег, и он в размере этой суммы возмещал и отцу, и Пастернаку чистой бумагой. Потому что была большая проблема — где достать бумагу. Всегда ее было мало в России, притом что у нас довольно много из чего ее делать. Но лесобумажная промышленность никогда не справлялась. И поэтому для писателей это был всегда вопрос. Ну, вообще-то отец и так всегда давал Крученых деньги, думаю, что тайком от мамы, поэтому это был скорее такой неофициальный союз.
В Куйбышеве жить было практически негде — на все большое семейство маленькая комнатка в коммуналке. И зимой сорок первого отец принимает решение вывезти всех нас подальше от фронта, в Ташкент. В этот момент он, как и многие, совершенно не был уверен в исходе войны.
Мы оказались в Ташкенте после долгого и очень неприятного путешествия. Поезд шел медленно. С нами ехали поляки, даже больше польские женщины. Это было связано с тем, что стали формировать армию Андерса из тех польских офицеров, которые не были в Катыни и, соответственно, уцелели. Среднюю Азию, видимо, выбрали как удобное место, чтобы эту армию собрать. И женщины ехали к своим мужьям.
В Ташкенте отец и прибывший с нами, чтобы устроить свою замечательно красивую молодую жену, поэт Кирсанов пошли к каким-то узбекским чинам. И нам дали на несколько семей помещение Сельскохозяйственного банка Украины. Получилось что-то вроде коммунальной квартиры. Там же жила еще первая жена Пастернака Евгения Владимировна с их сыном Женей и семьи писателей, которые были на фронте, — Евгения Петрова и Константина Финна.
Моя деятельность по судкам и добыванию пищи продолжилась. В Ташкенте пайки раздавались в здании Академии наук. И там я увидел всех тогда великих академиков. Я хорошо помню, как филолог Шишмарёв ко мне подходит: «Что вы на меня так смотрите?» А мне было интересно, как выглядят живые академики. Когда меня спустя годы самого произвели в академики, я удивил всех вокруг, сказав, что я их лично знаю с одиннадцати лет. Это были действительно замечательные ученые — Жирмунский, Струве, тот же Шишмарёв, все, кого привезли в Ташкент в эвакуацию. Впрочем, Жирмунского прямо из тюрьмы привезли, он, по-моему, третий раз сидел. Его сажали как немца. Притом что он еврей, но он был специалистом по немецким диалектам Поволжья, и поэтому его посадили.
В Ташкенте я начал писать стихи — во время дальних походов в столовую Узбекского литературного фонда, которой заведовал человек с несчастной фамилией Шпайзман. Все смеялись, а бедняга Шпайзман потом сел! И когда он вернулся после посадки много лет спустя, он зарабатывал деньги тем, что возил на своей машине. Я подумал: вот это и есть «блеск и нищета». Я помню его в блеске, как он заведует этой столовой, в окружении каких-то эффектных дам, одна — жена академика, другая — генеральша, и он дает им остатки литфондовской пищи. Я тоже ходил к нему за этой литфондовской пищей, и у меня было очень много времени, пока я шел туда и обратно. Вот я и сочинял. Брат Миша очень смеялся, видя, что я потом записываю, ему казалось, что это полная глупость. Ну, пожалуй, кроме шутившего надо мной брата, особенных слушателей и ценителей у меня тогда еще не было. Первые шаги я преодолевал в одиночку.
Ташкент — это соединение двух городов: европейского, хорошо организованного, и азиатского, очень странного — с глиняными дувалами, с восточным рынком, который невозможно забыть. Там было все, ну, неслыханное изобилие. И это в совершенно голодном городе, с массой совсем голодных детей, приехавших из разных мест, где уже немцы. Мама старалась хоть чем-то помочь, работала вместе с Лидией Корнеевной Чуковской в Комиссии помощи эвакуированным детям — ее создала при Наркомпросе Екатерина Павловна Пешкова, которая тоже оказалась в Ташкенте. Они ездили по детским домам, следили за столовыми, за складами питания, где просто разворовывалось все, что выделялось для детей, в том числе вывезенных из блокадного Ленинграда, и они просто погибали. Из всей ее длинной жизни она, безусловно, себя реализовала именно в ташкентский период.
Между тем Мур, которому они тоже помогали, называл ее «дама-сливки». Она действительно посещала такие «сливковые» ташкентские салоны, где бывали Ахматова и Раневская.
В самом центре европейского города стоял очень хороший старинный дом, и при нем был замечательный сад. Вот этот сад я хорошо помню и Алексея Толстого, который там работает садовыми ножницами. У отца были сложные с ним отношения. Они были дружны в начале двадцатых годов, когда Толстой находился в эмиграции, состояли в переписке, назначили друг другу встречу в Петрограде. В их дружбе участвовал соавтор Толстого по историческим пьесам пушкинист Щеголев. А потом вышла ссора, и мой отец дрался с ними обоими — с Толстым и Щеголевым. В кратком очерке того, что он хотел бы отразить в книге воспоминаний, отдельной строкой — «Ссора с Алексеем Толстым». Отец очень грубо высказался об одной из первых просоветских вещей Толстого. Толстой ведь был халтурщик! Притом что у него замечательный язык и много проявлений такого самобытного русского таланта, некоторые вещи написаны спустя рукава, просто чтобы напечатали. Значит, граф вернулся из эмиграции и сразу же злобно эмиграцию высмеял в сатирической повести «Похождения Невзорова, или Ибикус». И отец просто матерным образом высказался об этой повести публично, на что Толстой заметил, что поскольку присутствуют дамы, такой язык неуместен. И началась драка. Какое-то время они, видимо, были в плохих отношениях. Потом — я думаю, отчасти из-за Горького — они снова если не подружились, то были знакомы. Во всяком случае, в Ташкенте, когда одновременно были в эвакуации, виделись все-таки довольно часто.
Как-то все наше семейство было приглашено к нему на чтение. Это была пьеса «Нечистая сила», которую Толстой читал нам, предваряя таким предисловием: «Вы знаете, я эту пьесу все время переделываю в зависимости от того, что происходит. Первый раз, когда я ее написал в шестнадцатом году, у меня враги были немцы. Потом я поменял — врагами стали японцы. А сейчас я обратно вернулся, опять немцы». Это во время войны он произносит такую речь!
Среди слушавших был Михоэлс. Могу похвастаться почти дружбой с ним. Он жил со своей женой, Анастасией Потоцкой, Асей, дочерью основательницы знаменитой московской гимназии. Его очень любили женщины, это было всем известно. Все удивлялись, потому что внешность ведь была странная. Михоэлс здорово умел пить. И вот он, сильно поддавши, идет от Толстого рядом со мной и говорит: «Парень! Дай мне в морду!» Он выпил, ему весело, и он хочет помериться силами. А я, естественно, не хочу.
Вот вам Ташкент того времени. Много интеллигентов. Многие ненавидят советскую власть. Из старых друзей отца, отправленных в ссылку в тридцать седьмом году, там был Абрам Маркович Эфрос, искусствовед и замечательный переводчик Данте. Вообще такой всё знавший человек. Он к нам довольно часто приходил. Он мог позволить себе сочинить и прочитать отцу стихотворение, которое заканчивалось строчками: «Войну проиграет не русский народ — войну проиграет советская власть». Это, вообще, был тогда город с довольно оживленной духовной и литературной жизнью, которая не умирала. У меня было впечатление все-таки относительной свободы говорения. Писали все как положено. А говорили как угодно.
Было такое большое общежитие писателей, и там жили Анна Андреевна Ахматова и Надежда Яковлевна Мандельштам в одной комнате. И там же был литературный салон, который устроил поэт Уткин. Уткин был на фронте, получил какое-то несерьезное ранение, держал руку на перевязи довольно долго. Но он подлечился, потом опять попал на фронт и был убит.
В этот уткинский салон мама взяла меня и брата, и мы там впервые увидели Ахматову, которая только приехала из Чистополя довольно сложным кружным путем, другой дорогой, чем мы… Мимо Урала. Поезд шел как бы в Сибирь, а потом поворачивал к югу. Этим объясняется строфа в «Поэме без героя», не совсем понятная, если на карту смотреть:
Тогда же я впервые услышал, как она читает стихи. Они были посвящены Ленинграду. Врезались строки, как первый снаряд взорвался в ее городе. Еще из того, что было в уткинском салоне, я запомнил чтение Уитмена Чуковским. Хотя переводы он сделал давно, ему, видимо, хотелось оживить атмосферу свободным стихом, верлибром.
Потом помню там Алексея Толстого. Он был перегружен разными чинами и званиями. В частности, он был член Комитета по Сталинским премиям. На заседание этого комитета выезжал в Куйбышев и, вернувшись, рассказывал нам о том, как он слушал Седьмую симфонию Шостаковича. Она получила тогда Сталинскую премию. Это было важно как первое признание после «сумбура вместо музыки» и вообще всего ужаса, который навалился на Шостаковича в 1936 году. И вот прошло пять лет… Толстой пытается нам словами рассказать про Седьмую симфонию, про ее знаменитое начало, звучащее как Болеро. Ну, по такой официальной трактовке (а есть разные трактовки Седьмой симфонии) это немцы на нас нападают или готовятся напасть. А неофициальная заключается в том, что это отражение гораздо более ранних впечатлений Шостаковича от сталинского режима. Ну, музыка, к сожалению или к счастью, не подвержена никаким способам проверки. Но Толстой все это рассказывает как историю с гитлеровской армией, которая нападает. И он, пораженный, говорит, постукивая по столу: «И вот вы знаете, там такой звук — тук-тук, не громче».
Папа пробыл в Ташкенте где-то полгода. И как только получил разрешение, вернулся в Москву. Оттуда ездил на фронт. Когда мы вернулись в 1943 году, он был под Вязьмой. А потом они вместе с Пастернаком, Симоновым и очень старым писателем Серафимовичем участвовали как военные корреспонденты в Курско-Орловском танковом сражении. И все время шли разговоры, что отца скинут к партизанам, поскольку он был известен как автор партизанских повестей гражданской войны. Но не сложилось… Когда наши войска наступали в Польше, отец был при армии генерала Цветаева. Это армия, которая вошла в Берлин. Так что он — из первых людей, которые вступили в имперскую канцелярию. Он видел трупы детей Геббельса и обгорелый труп, про который думали, что это труп Гитлера, а потом оказалось, что это один из двойников Гитлера. И дальше происходило опознание. Вот при этом всем он присутствовал. Он написал роман про взятие Берлина, но роман вышел только в журнальном варианте, а потом был запрещен.
В Берлине он встречался с Жуковым. С Цветаевым они выпивали, дружили, и генерал Цветаев ему сказал, что на фронт приехал из тюрьмы, где его подвергали китайской пытке. Над ним сутки капала вода. После этого он взял Берлин. Потом, правда, вскоре после германской капитуляции, сердце не выдержало — он умер. То есть сердце ему дало возможность взять Берлин.
Послевоенные годы в смысле позиции властей были гораздо хуже военных. Во время войны государство чуть-чуть более примирительно было настроено к народу. Даже цензура идейная ослабла. Намек на это есть в эпилоге «Доктора Живаго», когда говорят, что что-то там повеяло. Таки повеяло. И было такое ощущение, я просто помню его, что не до идеологических разборок. Кто-то даже и в верхах был, кто понимал, что важно выиграть войну, а с правильностью марксистских взглядов можно повременить немножко. А после войны опять. Я помню, мама приходит, страшно сказать, с какого-то заседания Совета министров, где ей и Маршаку просто заткнули рот, не дали ничего говорить, когда они хотели обсудить программы помощи малоимущим детям.
В Лаврушинском всё абсолютно развалилось. Несколько писателей были выделены из общей компании. В частности, Леонов стал таким вот самым главным, обласканным трижды, напечатанным и увенчанным. В такой степени такого безобразия литература до войны не знала. Все-таки довоенную жизнь в Лаврушинском я воспринимаю как остаток какой-то былой интеллигентности. Еще держалась привычка нескольких писателей водиться друг с другом, читать друг друга или хотя бы слушать то, что пишут. Пока еще жили так, что за столом обсуждалась проблематика искусства и культуры и не обсуждалось, за некоторыми исключениями, как побольше урвать у этого правительства.
Хотя уже начиналось. Я помню, мама как-то с возмущением рассказывала об одном приеме, кажется у Тренева… Константин Андреевич Тренев был из стариков-писателей, которые существовали более-менее благополучно. Он жил под нашей квартирой. В тот день у него в гостях был вместе с моими родителями Погодин и объяснял всем, что пишет только те вещи, которые «верняк». «Верняк» — это значит, что, безусловно, будет поставлено во МХАТе, получит хорошую советскую прессу и, соответственно, принесет деньги. Вот это погружение в такой материальный мир все-таки коснулось тогда еще небольшого числа людей.
Конечно, и после войны что-то уцелело. Например, я помню хорошо: Пастернак приходит и читает свои переводы из Бараташвили. «Синий цвет» и некоторые другие замечательные вещи. А у нас Кончаловский, художник. Они с Пастернаком с детства знали друг друга, потому что иллюстрации к Лермонтову Пастернака-отца печатал Кончаловский-отец, издатель. Так что тут двойное происхождение их многолетнего знакомства — общее детство и отцы с общими занятиями. И вот Кончаловский со слезами на глазах просит Пастернака прочитать еще раз «Синий цвет». «Синий цвет» кончается ведь смертью, могилой поэта. Пастернак повторяет:
В Москву из Ташкента мы вернулись в апреле 1943 года. Помню, моя верующая няня нас с братом впервые повела в церковь. Это была Пасха сорок третьего — по-моему, первая официально разрешенная, потому что временно изменилось отношение властей к церкви. Рядом с нами, с Лаврушинским, на Ордынке был большой собор Всех Скорбящих Радости. Я запомнил это необычное ощущение, и няня в таком приподнятом настроении, но меня подавляет огромное количество людей, толпа такая, массовость этого ритуала.
Через некоторое время к нам домой пришел Сельвинский. Как мне представляется, очень талантливый поэт. Он был руководитель группы конструктивистов в двадцатые годы, вел тогда политическую и литературную борьбу с Маяковским, отраженную в его стихах. Ну, проиграл как бы в этом, не он стал лучшим и талантливейшим. Во время войны на фронте он написал стихотворение о России, где были строчки: «Люблю великий русский стих, не всеми понятый, однако, и всех учителей своих — от Пушкина до Пастернака». И это, естественно, вызвало реакцию, газета «Правда» была недовольна. А Сельвинский пришел к нам после встречи с тремя людьми, которые практически управляли страной во время кратковременной болезни или чего-то еще, что мешало Сталину. Одним словом, они с Сельвинским говорили как бы от имени партии. Это были Маленков, Щербаков и Жданов. И Сельвинский нам рассказывал, как они его распекали за эти стихи о России. Сельвинский был караим. По-видимому, для их черносотенного сознания все-таки это ужасно, что караим написал стихи о России. Кому доверили!..
То есть в этом кошмаре последовавшего за войной национализма, я думаю, в большой степени есть вина всех этих людей. Из них двое вскоре умерли, Жданов и Щербаков, но каждый приложил руку к тому ужасному, что началось. И вот как раз по поводу страха и общего поведения: Сельвинский спокойно говорил об этой встрече. Не было ничего в его рассказе, что заставило бы меня думать, что он их боялся. Ну, вот он член партии, его вызвали… Они все трое — секретари ЦК. И от имени генерального секретаря предъявили ему претензии, что он не так любит Россию, как им представляется нужным, чтобы ее любили. Ну, услышал он их, воспринял как что-то ему неприятное, нам подробно пересказывает. Не потерял головы при этом. Его пример показывает, что можно было остаться нормальным в этой, в общем-то, чудовищно трудной ситуации.
Время после войны и вплоть до 1953 года, на мой взгляд, очень черное. Много происходит страшных вещей. И вот этот разгул антисемитской космополитической кампании… Я в это время уже учился в университете и присутствовал при обязательном для всех студентов заседании кафедры, где мы слышали ну просто антисемитские слова Самарина, заведующего кафедрой зарубежных литератур, и других тоже. А тем, кто хотел выступить с иными речами, просто не дали говорить. Общее впечатление было ужасное.
Ведь все, что готовилось — предполагавшийся в какой-то форме суд над врачами-убийцами, возможные погромы, возможная высылка части еврейского населения из Москвы, — это все было довольно большой реальностью. Я не буду сейчас говорить, какие можно высказать разные гипотезы, почему этого не случилось и что все-таки повернуло историю в этот момент, но мне кажется, что перед мартом 1953 года мы были в состоянии очень близком к какой-то большой мировой катастрофе. Потому что ведь трудно себе представить, что возобновление, в общем, того, что начал Гитлер, не вызвало бы бурной реакции в мире. Так что, я думаю, размеры бедствия были колоссальные. Мы просто вплотную подошли тогда к Третьей мировой.
Насколько все писатели осознавали это, мне сказать трудно. Но думаю о своем отце, что часть его несчастья была, конечно, в том, что он воспринимал происходившее в мире как что-то, к чему он сам имеет отношение. Понимаете, я не могу сказать, что это касается его творчества. Он довольно много писал в это время слабых вещей для заработка, для того, чтобы оставаться на каком-то поплавке среди всеобщего ужаса. Но все-таки в нем был естественный отклик просто умного, талантливого человека, который понимает, что мы близки к полной гибели. И на самом деле были близки к полной гибели, которая более или менее случайно нас обошла. Черты вот этого ужаса и несчастья, конечно, сказались на судьбе послевоенной литературы.
Я близко дружил с несколькими поэтами, которые много значили для нашей литературы сразу после войны. Только один из них, Межиров, нашел себя в официальной литературе, а другие мои друзья, в частности Слуцкий и Самойлов, в те годы просто ничего не могли печатать. И все-таки этот разгул антисемитской космополитической кампании прервался на взлете. То есть он мог иметь гораздо более тяжелые последствия для большого числа людей.
Я вам расскажу об одном из главных фигурантов в деле врачей — двоюродном брате Михоэлса Мироне Семеновиче Вовси. Сталин использовал их родство, когда дошло до дела врачей: как бы Михоэлс посмертно был обвинен в том, что он был не наш человек, ну, как его двоюродный брат Вовси.
Вовси был некоторым образом связан с моей мамой. Это одна из самых удивительных моих историй, при этом очень романтическая. Мама мне рассказывала, что в ее ранней молодости, когда она вызывала кругом восхищение, было два врача, между собой друзья, которые оба в нее влюбились. Один из них был совсем молодой Вовси, другой — отоларинголог (или, как тогда на русский манер говорили, ухогорлонос) Темкин. Где-то они оказались вместе в санатории, и мама вспоминала, что когда она с кем-то шла гулять, то эти двое влюбленных врачей следовали за ней в отдалении, боялись даже приближаться. Но какие-то отношения все-таки сохранялись в течение всей жизни. И когда мы с братом в Ташкенте заболели брюшным тифом, мама приехала из Москвы с целым набором всяких лекарств от Вовси и, самое главное, со списком хороших врачей в Ташкенте, которые нас выходили.
Такая совсем личная деталь: во мне два металлических сустава… Я вообще человек для рассмотрения в будущем — с точки зрения количества металлических и вообще не моих деталей, которые в меня вставлены. Первую — и очень удачную — операцию по замене тазобедренного сустава мне произвели еще в 1977 году. В СССР их тогда мало делали. И когда моя операция обсуждалась, врачи были обеспокоены комбинацией разных болезней. Один отказался, говоря, что небезопасно для жизни. Тогда был созван консилиум по настоянию моей мамы, которая умела добиваться даже от невероятно высоко стоящей медицинской публики, чего хотела. И среди других пригласили специалиста по почкам, Марию Ратнер, которая была любимой ученицей Вовси. Она сказала маме: «Вы — та самая Тамара Владимировна, которую знал Мирон Семенович Вовси? Давайте найдем уединенное место, я вам расскажу, как он умирал».
Вовси умирал от тяжелой саркомы. Думаю, что это могло быть следствием ареста: он ведь в кандалах сидел как врач-убийца. Умирал в больших мучениях. Он был достаточно врач, чтобы понимать, что такое саркома. И решил не возвращаться домой, к семье. Он остался в своем рабочем кабинете, у него было много учеников и учениц, они сменяли друг друга подле него. С ним дежурит ночью Ратнер. И он ей говорит: «Я знаю, что умираю, а все-таки мне есть о чем вспомнить. Есть одна женщина, Тамара Владимировна Каширина, любовь к которой я пронес через всю жизнь. Я в молодости влюбился в нее, и для меня ее изумительный образ остался на всю жизнь».
Он был ведь главный терапевт Красной армии! Это было написано на дощечке, висевшей на двери его квартиры. Я ходил к нему за каким-то лекарством для моей няни Маруси, когда она серьезно заболела. Это 1945 год, ей нужен был, по-моему, пенициллин, что-то из таких совсем новых и недоступных средств. Вовси, конечно, откликнулся, и надо было у него взять. Я помню это впечатление: конец войны, я подхожу и вижу дощечку: «Главный терапевт Красной армии». С этим чудовищным продолжением. Вы подумайте, ведь его заковывают в кандалы спустя несколько лет! И вдруг весь этот кошмар обернулся смертью Сталина и полным изменением курса — врачи выпущены, от нас не скрывают, что их пытали… Пытки тогда были объявлены, в газетах напечатали, что применялись недозволительные меры следствия. Доктора Вовси я видел в последний раз около 1960 года — коротко перед его смертью. Он недолго прожил после выхода на свободу.
Как ни странно, но мы знали довольно мелкие подробности той кремлевской хроники, которая потом становилась все более запретной. Знали о каких-то конфликтах, распрях в верхах. Случайным образом до нас доходили обрывки слухов о том, как Берия борется с Маленковым, что происходит с «мингрельским делом»… Это дело, которое затевали против Берии. Москва — такой город, где тогда очень много можно было узнать. Может быть, это входило в систему запугивания. Впрочем, у меня нет чувства, что они действительно обладали умением налаживать государственную тайну. Во время войны я как-то ехал в троллейбусе в момент, когда мой отец собирался на Курско-Орловскую битву. И какие-то люди рядом обсуждали, что огромное количество наших танков там сосредоточено и немецких тоже. А не так давно читаю современное исследование — Курско-Орловская битва готовилась в строжайшей секретности в Германии и в СССР. Мне неведомо, что было с немецкой стороны, но в СССР буквально каждая хозяйка знала это! Ну там же действительно свои дети сражались, трудно было не знать!
Второй муж моей старшей сестры Тани был известный художник, иллюстратор Давид Дубинский. Его дядя когда-то служил в органах госбезопасности. Дядя сохранил какие-то связи. И Давид, побывав у своего дяди, приходил к нам, перегруженный массой чудовищных сведений о том, какие генералы-евреи арестованы. Ведь гонение на евреев коснулось не только моих профессоров университетских, но и некоторых людей из этого министерства, которое постоянно меняет свои буквенные сокращения. И мы знали, что довольно много энкавэдэшников вокруг Берии были арестованы за какие-то недели до смерти Сталина. Так что в основном это были какие-то личные связи. И манера обо всем болтать.
Детали ночных попоек у Сталина я тоже отчасти знал. Ну как? Вот тоже из такой болтовни. Пришел Михаил Чиаурели, грузинский кинодеятель, предлагал моему отцу что-то сделать с ним вместе, какой-то фильм на военные темы. Это, соответственно, 1947 год, вскоре после конца войны. Отец меня, как всегда, позвал к себе в кабинет. Чиаурели нам рассказывает, как он ездит к Сталину обсуждать проект будущего фильма. И многие детали удивительные этих ночных попоек, которые потом мне подтвердил академик Виноградов, главный в советском языкознании, со слов Чикобавы, главного в грузинском языкознании. Если вы входили в узкий круг, вы за это платили: нужно было обязательно ехать к Сталину на дачу, когда он обедал. Он обедал около полуночи. Значит, краткая такая сценка. Сталин говорит: «Ну, теперь пора закусить». Дает сигнал. Входит повар или тот, кому велено, с крепко закрытой сверху кастрюлей. Сталин подходит, проверяет, хорошо ли лежит крышка, сам ее снимает. И сам разливает суп. Себе не наливает, наливает всем остальным. Садится и говорит: «Ну, пожалуйста, кушайте». И напряженно смотрит. Ничего, никаких признаков отравления? Он боялся мгновенного действия яда, как поясняли. Потом наливает себе. Но с заметным опозданием. Это все не секунды, а достаточно длинные задержки — настолько, что попавшие сюда впервые поражались. И то же с вином. Сталин предпочитал «Хванчкару», а в последние годы слабенькое молодое вино «Маджари». Он сам обязательно открывает закупоренную бутылку, наливает другим, наливает себе, выпивает до дна и бокал навьючивает сверху на горлышко бутылки, так что вы не можете ничего бросить в бокал — бокал перевернут, и не можете ничего бросить в бутылку, потому что бутылка прикрыта. То есть потенциально он все время думает, что кто-то пришел его отравить. Причем приглашены, кроме вождей, только специальные гости. Вот Чиаурели или Чикобава. Или Милован Джилас, югославский партизан и партийный деятель, который приехал с приветом от Тито, хотя это уже начало «раздруживания» с Тито… Джилас был поражен, насколько вульгарны и убоги темы шуток, о чем они все болтают. Он их всех спаивает и обязательно напоит. Жена Берии говорила, что Берия очень часто приезжал вдребезги пьяный и объяснял, что иначе нельзя. Если он не будет так много пить, то Сталин его заподозрит, что все-таки есть какая-то тайна. У Молотова была справка от врача, это я не придумываю, что у него язва желудка, и он имел право мало пить. Точно знаю, что жена Жданова добивалась такого же разрешения для мужа. Он был очень грузный, и после блокады его держали на специальном питании, и врачи требовали, чтобы он перестал в таком количестве есть и пить. Нет, Сталин настаивал. То есть в каком-то смысле Сталин управлял здоровьем своих основных подставных лиц.
День смерти Сталина… Какие-то знаки того, что что-то меняется, носились в воздухе. В частности, я помню в этот день довольно большое количество медицинских машин с санитарными крестами. Я склонен думать, что, наверное, перевозили не только и не столько больных, но солдат в разные места Москвы. Это были закрытые фургоны… А вообще город был полупустой. Ну вот, передали это сообщение о смерти. Я помню, что пошел по улице Горького в магазин, где торговали грузинским вином возле метро «Маяковская». Я купил бутылку, нужно было как-то отметить радостное сообщение о кончине вождя и учителя. И пока я заходил в магазин после работы где-нибудь вокруг шести вечера и платил за это вино, все изменилось. Вышел — сплошная линия крытых грузовиков по всей ширине улицы Горького. Было столько этих машин, что они заезжали на тротуар, я с большим трудом как-то пробрался. Они солдат и технику завозили накануне. Потом из-за этого возникла давка, потому что сумели так организовать, что много людей погибло. Город готовился уже к кошмару этих похорон.
Вскоре после смерти Сталина мне приснился сон, где арестовывали Берию. Вы можете себе представить, что это никакому Берии никогда не снилось! Если бы снилось, он бы иначе себя вел. И потом, был там же, в этом сне, взрыв какой-то необычайной бомбы. И вот это меня потом больше всего удивляло, потому что на самом деле водородное оружие — термоядерная бомба — было испробовано вскоре после ареста Берии. Ну скажите, как Тому, кто планировал мои сновидения, пришло в голову соединить две такие разные вещи? Конечно, Берия отвечал за атомные дела в России, но это все-таки чересчур.
У Сэлинджера есть рассказ про мальчика, который предсказывает будущее. В каком-то очень раннем возрасте он записал: «Пять часов вечера. Бассейн». Через много лет бассейн будет пустой, и он разобьется. В других вариантах он кончает с собой… Я запомнил несколько эпизодов в жизни, когда я делал правильные предсказания. Не по поводу себя. Но вы знаете, это очень давно прекратилось. И для того, чтобы это произошло, я знаю, что мне нужно очень сильно на чем-то сосредоточиться. Смешно сказать, но за последние несколько десятилетий у меня не было ничего такого в окружающем мире, что бы меня настолько выбило из колеи. А какое-то время было. Ну, примерно от моих двадцати пяти лет до тридцати пяти, когда я мог точно сказать, что произойдет в определенной стране с определенными людьми. Не ошибался.
Вообще, я думаю, важно понять, что, конечно, это было ужасное тоталитарное государство, но с какими-то очень существенными щелями. Это было слово моего друга, поэта Давида Самойлова. Он говорил, что в нашем обществе самое главное — это щели. Нужно понять, через какую щель ты все-таки можешь как-то пролезть и что-то сделать.
В связи с этим я часто думаю о нейропсихологе Давиденкове и о его книге. Название страшное: «Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии». Эта книга по своему содержанию абсолютно невозможна для советской науки. А вышла из печати в 1946 году.
Давиденков изучал результаты работ наших ученых, сосланных царским правительством. Правительство было плохое, поэтому оно их сослало. Не такое плохое, как потом, потому что разрешило ссыльным антропологам заниматься народами тех мест, куда их сослали. То есть несколько народовольцев получили возможность дать описание туземной религии чукчей и эскимосов. Это все тогда же напечатали. Через полвека Давиденков прочитал эти культурные антропологические исследования и предложил свое объяснение. Все общество — имеются в виду чукчи, эскимосы, конец девятнадцатого столетия — охвачено тем, что на ученом языке называется «пандемия страха». Мы возвращаемся к нашей теме. Пандемия — это значит эпидемия, которая охватывает всех. Пандемия страха — это ужасная вещь, потому что отдельный человек не понимает, чего он боится. Он боится того, что рядом все боятся. Как быть? Давиденков нашел выход и описал его, основываясь на своих наблюдениях — что нервнобольные делают, чтобы преодолеть страх. Нужно исполнять некоторые обряды. Например, многие считают ступеньки, когда идут по лестнице. Заранее загадывают: если будет четное число — хорошо, нечетное — плохо. Или сколько лепестков у цветка. Опять можно гадать. «Любит? не любит? Я руки ломаю и пальцы разбрасываю разронявши» — Маяковский пишет. То есть даже у великих поэтов это есть. Общество, чтобы избавиться от пандемии страха, вводит систему ритуалов, систему обрядов. То есть массу заведомо бессмысленных действий, которые нужны, чтобы человек перестал ощущать страх. «Вот я сейчас пройдусь по этой лестнице, где будет четное число ступенек, и дальше мне нечего бояться». Поскольку все это происходит на уровне бессознательного, то срабатывает… Проблема пандемии страха, собственно, главная тема должна быть для работы, изданной в 1946 году. Конечно, сам Давиденков понимал, что он описывал, но интересно, что кругом люди сделали вид, что все в порядке. И его никто не ругал, он спокойно умер старым человеком в Ленинграде.
В университет я поступил в 1946-м. Самое мрачное время! Я присутствовал при страшных злодействах — изгнание евреев из университета и так далее. И странная вещь: с другой стороны, это безумие последних лет Сталина на моей судьбе сказалось самым оптимистическим образом. Вопреки моим ожиданиям. Потому что меня распределили куда-то ужасно: на радио, чтобы я работал в иностранном вещании… Это какая-то полная чушь, и все говорили, что ничего хорошего там со мной не может быть. Вдруг Сталин заинтересовался языкознанием, и мой замечательный профессор, у которого я учился санскриту и сравнительной грамматике… Много лет потом это оставалось моей специальностью, и здесь, в Лос-Анджелесе, я тоже преподавал сравнительную грамматику индоевропейских языков. Это специальность моего учителя, профессора Михаила Николаевича Петерсона. Его бог знает в чем обвиняли, но он продолжал преподавать. Хотя я хорошо помню: рано утром вынимаю газету «Культура и жизнь» и вижу там статью, где, между прочим, его называют фашистом. Просто потому, что он цитировал какого-то немецкого ученого, печатавшегося в Германии в те годы. И вот — «фашист». Я потом иду на урок и думаю: что он нам скажет, как себя будет вести? Вошел обычной своей молодцеватой походкой… Он занимался физкультурой и всегда говорил, что нужно быть в форме. Вошел в прекрасной этой своей форме, стал читать санскритский текст. Ну совсем как ни в чем не бывало! И вся наша эта специальность состоялась потому, что он, по-моему, не спрашивая ни у кого, вешал от руки написанные объявления: «Желающие заниматься санскритом собираются такого-то числа в такой-то комнате у профессора Петерсона». Он был уважаемый и довольно старый уже профессор. И оказалось, что, поскольку Сталин заинтересовался языкознанием, все разрешено, и Петерсон потребовал, чтобы троих, кто у него учились санскриту, прикрепили к нему как аспирантов. Ну а потом, когда он заболел, я стал за него читать курсы. Так что совершенно случайным образом причуды вождя сказались на моей жизни.
Языкознание из-за вмешательства Сталина вдруг стало единственной гуманитарной наукой, где все разрешено, никто просто не будет проверять, есть у вас там марксизм или нет. Ну, ссылка на Сталина полагалась, а дальше можете писать что хотите, занимайтесь чем угодно и можете любых западных авторов использовать и так далее. И ездить за границу, как мне тогда разрешили. Ну, один раз. После смерти Сталина.
Поскольку я был такой ставший известным молодой ученый, меня всячески выдвигал главный человек в языкознании — академик Виктор Владимирович Виноградов, который сам три раза отсидел и все на свете испытал. Вообще почти гениальный ученый, но как человек себя потом очень плохо показавший. И политически тоже. То есть вполне им продавшийся.
Представьте, этот Виноградов был совершенно не у дел, его шельмовали в газетах в тот момент, когда Сталин вмешался в языкознание. И дальше — Виноградов мне рассказывал — его вызвали в ЦК и велели идти к Маленкову. Беспартийный профессор, сугубо беспартийный. А Маленков его принял очень любезно, расспрашивал, чем он занимается… И потом сказал, что есть вот такая идея — ему поручить языкознание. Значит, он будет академик, директор Института языкознания, секретарь Отделения литературы и языка АН СССР, главный редактор журнала «Вопросы языкознания», где он меня назначил заместителем. Как я говорил, тогда ведь на одного человека сыпались все эти обязательные звания. Идея заключалась в том, чтобы в каждой области был один проверенный человек. Виноградов был антисоветчик, остроумный, не скрывающий, что он любит рассказывать анекдоты против власти, — но это им было совершенно все равно. Им не важно, что этот человек думает. Важно, что он исполняет их задачи, а они за это на него вешают все эти титулы. Вот это была ситуация, которая делала общение людей более или менее сносным, потому что с тем же Виноградовым я мог разговаривать как со своим человеком. Я знал, что он меня не выдаст, не предаст. Но в плохих случаях таки предавал. Не меня, но в принципе.
Благодаря Виноградову я попал в верхи, управлявшие важной гуманитарной наукой. Поэтому меня без партийного поручительства — то есть без одного, можно сказать, ключевого документа — в 1957 году отправили на Международный конгресс лингвистов в Осло, куда съехались самые крупные ученые со всего мира. В общем, начало было шумное. Потом с таким же шумом меня изгнали из университета.
В 1956 году я познакомился с Романом Якобсоном. Якобсон был очень близкий человек Лиле Юрьевне Брик. От него знаю. Более или менее одна еврейская буржуазная среда очень интеллигентной Москвы перед революцией. Они там много своих денег зарабатывали, но при этом интересовались современными направлениями в искусстве. И Якобсон у Бриков появился как молодой последователь и друг Маяковского. Он переводил «Облако в штанах» на французский язык. Пастернак мне говорил, что он помнит его в этой роли. Ну и потом, такой свой человек в доме.
Он очень рано эмигрировал, уехал в Чехословакию с советским паспортом. Тогда еще были такие возможности. То есть он, как бы не превращаясь в эмигранта, уже печатался за границей и стал весьма знаменитым ученым. Мы о нем знали по вот этим иностранным публикациям и по тому, что он успел сделать в России. У него замечательные организационные способности: он создал в Петрограде ОПОЯЗ — Общество изучения поэтического языка — вместе со Шкловским, Эйхенбаумом и Томашевским. И с другой стороны, Московский лингвистический кружок, где начинается новая лингвистика. И представьте пятьдесят шестой год, как раз то время, когда я еще на волне успеха, меня еще ни в чем не обвиняют, но уже очень перехваливают. И в это время из Америки приезжает в Москву Якобсон — как будущий соорганизатор огромного съезда славистов, который состоялся в 1958 году, прямо перед тем, как меня отовсюду изгнали. И я еще со своим другом Володей Топоровым там произнес какой-то доклад. Якобсон был для нас способом как-то связаться с мировым структурализмом. А потом он еще несколько раз приезжал в Москву, очень положительно отнесся ко всем нашим юношеским бредням и попыткам реформировать науки. Он сам был к этому близок, но он-то все-таки уже прошел большой путь в этом отношении, а мы только начинали. Но он нас поддерживал.
Так вот, 1958 год. Пастернака исключают из Союза писателей. Корнелий Зелинский выступает: «Пастернака надо выгнать из страны, Ивановым должно заняться КГБ». Но КГБ отказалось заниматься мной, и университет сам должен был расправиться. Ну и, как мог, расправился. Меня вызывал к себе ректор, очень хороший математик и хороший человек, Иван Георгиевич Петровский. При нем было достроено новое здание МГУ. И вот в этом гигантском здании он сидит — маленький человечек, старенький. Когда я вошел, он сидел за огромным столом. Он встает, ему не хочется там оставаться, он со мной садится у какого-то маленького, туалетного почти столика и говорит мне, чтобы я написал ему покаянное письмо, что я готов пересмотреть свои взгляды на «Доктора Живаго». Я отказываюсь. Он говорит: «Вы понимаете, ни один человек ничего не может сделать, какой бы пост он ни занимал».
Из этого времени я больше всего запомнил лицо моей мамы, когда я ей рассказывал об ученом совете, на котором заставили открыто голосовать за мое исключение — в том числе моих хороших профессоров. И никто из них не поднял руки в защиту, надо сказать. Ну, знаете как: такой кагэбэшник ходил между рядов, и когда он остановился перед очень пожилым профессором, у которого я много занимался, он на него в упор посмотрел… И я понял, что тот, бедняга, сейчас подпишет роковой текст. Вот это лицо старого профессора и очень подавленные тоской глаза моей мамы, когда я все ей рассказал, я до сих пор вспоминаю.
Изгоняли меня из-за двух разных историй, которые соединили вместе. И потом в формулировках «почему» писали: потому что, во-первых, отказывался разделить общенародную оценку романа «Доктор Живаго», во-вторых, поддерживал на конференциях научные взгляды врага, такого-сякого Романа Якобсона. Фактически меня обвинили в том, что я пособник как бы американского шпиона. Ну, изгнали, что называлось, с «волчьим билетом». Но «волчий билет» в стране, где компьютеры и глобальная шизофрения, ничего не значит. Меня поэтому легко устроили в разные кибернетические институты, где вся работа была секретной, но им было абсолютно плевать на «волчий билет». Поскольку режим был полностью цинический, совершенно никого не волновало, что меня изгоняют как американского шпиона из университета. Для того чтобы получить доступ к нашим секретным компьютерам, все было в порядке.
Моим постоянным покровителем и другом стал академик Аксель Иванович Берг, который был адмирал. Берг знал, что я в опале, ему было интересно поддержать тех, кто в опале. Он сам отсидел несколько лет. Его выпустили и восстановили в воинском звании в сорок первом, потому что он был необходим на войне. В пятидесятые годы он несколько лет занимал должность заместителя министра обороны по науке. Его идея была создать армию с современными компьютерами и так далее, почти утопическая по тем временам. Но ему очень много удалось. Открылась масса институтов. Меня он назначил руководителем секции своего Совета по комплексной проблеме «Кибернетика» при Президиуме Академии наук. Причем эту секцию лингвистики, где я занимался вообще-то семиотикой, он сделал специально для меня. Нам удалось созвать первую в мире, я думаю, большую конференцию по семиотике в Москве в 1962 году, настолько успешную, что в ЦК догадались, что это против марксизма, и стали сразу готовить постановление против нас. И довольно скоро начались трудности с изданием специальных сборников. Ну, и в журналах нам больше не давали печататься. Меня уже уволили из «Вопросов языкознания».
Но в Тарту был Лотман. Лотман появился там из-за антисемитизма. Когда он и его жена Зара Григорьевна Минц, очень хорошая специалистка по Блоку, окончили Ленинградский университет, было как раз время врачей-убийц. Предположить, что двум талантливым литературоведам дадут работу в Ленинграде — немыслимо. А их друг Борис Федорович Егоров, замечательный филолог и культуролог, как раз был назначен в Тарту заведующим кафедрой русской литературы. По-моему, это делалось с прицелом на обрусение эстонской науки — единственная такая попытка, явно кончившаяся неудачей. Заслугой Егорова было то, что он сообразил: можно эстонцам объяснить ситуацию, и они, чтобы насолить этим негодяям русским, пригласят Лотмана и Минц работать в Эстонии. А Егоров сам вернется в Ленинград. Он и вернулся, продолжал там работать и до сих пор работает.
Так что выход находился. Лотман понял, что нам в Москве трудно, поэтому устроил серию конференций в Тарту. Так возникла Тартуско-московская семиотическая школа. Хотя Лотман окончил Ленинградский университет и он тартуская школа в такой же степени, как и я… Но тем не менее это так называется. А эстонцы это все приняли всерьез, там у них сейчас много людей выучили всю эту науку и выходят, продолжают выходить труды по знаковым системам на эстонском языке.
Какова была ситуация в стране, в культуре, в науке, когда мы — я имею в виду себя и своих товарищей, коллег по Тартуско-московской школе семиотики и вообще по этому времени — заявили о себе? Как мы смотрели на ближайшую историю? Мне всегда казалось важным, что начало XX века было очень успешным в России, то есть одновременно случился подъем в самых разных областях. О некоторых до сих пор еще недостаточно говорят. Я имею в виду, прежде всего, религиозную философию, где было много замечательного после Владимира Соловьева. Например, Флоренский, которым я тогда занимался и который был до своего ареста знаком с моим отцом, так что в какой-то степени то, что у отца было собрание ранних публикаций Флоренского, объясняло, почему я им увлекся. Его вообще не знали. Но я как раз с детства был подготовлен к тому, чтобы его читать. Мы вместе с Лотманом ходили к сыну Флоренского, уточняли какие-то вещи. Флоренский погиб на Соловках. Там был период, когда просто расстреляли всех, кто с длинными сроками был прислан в лагерь. В 1937 году эти сроки заменили общим расстрелом. И тогда расстреляли и Флоренского.
Ну, какие ни взять области… Помимо великой поэзии Серебряного века и изумительной живописи, скажем, в математике и физике очень много было сделано еще перед революцией. И то, что дальше наука добилась огромных успехов, было частью этого общего движения, которое затормозили из-за сталинского террора. Просто физически многие самые выдающиеся люди были уничтожены.
Из старшего поколения для нас всех много значил Бахтин, который дожил до этого времени каким-то чудом. У него была очень серьезная болезнь костей, костного мозга. Он потерял ногу во время ссылки в Среднюю Азию. Сослали его за участие в ленинградских подпольных христианских философских кружках. Это был человек из давнего прошлого, книжка о Достоевском — это самый конец двадцатых годов. Она вышла сразу после его ареста, как и еще несколько книг, которые, как он и его жена мне говорили, написал он, но появились они под фамилиями других людей. Бахтин был из породы тех гуманитариев, которые всё пытаются понять по-новому, по-своему. В особенности это относится к его замечательной книге о Рабле и карнавальной смеховой культуре… Насколько это сказалось на нас всех? Понимаете, мы все время пытались соединить разные науки. И зародыш этого соединения — он был в Бахтине.
После ссылки он отбыл в Саранске свои годы, когда ему нельзя было жить в Москве. У него был «минус» в паспорте — это значит, что он не имел права жить ни в одном крупном городе. Саранск оставался для него единственным местом, где он мог как-то существовать и преподавать в пединституте со своим «минусом». Внутри Архипелага Гулаг был Дубравлаг с центром в Саранске. Поскольку это территория лагерей, то не было смысла не пускать туда Бахтина. Кругом сплошные ссыльные. Надо сказать, что при том, что Бахтин прочитал в Саранске несметное количество лекций по античной, западной и русской литературе, у него там, по-моему, не завелось никаких учеников. Ну, уровень людей был соответственный. То есть не то что его ходили слушать сосланные интеллигенты, а наоборот, кто-то из местной публики, достаточно мало подготовленной.
В 1938 году он приехал читать какой-то доклад в Москве и остановился у одного своего друга, у которого я потом бывал, когда Бахтин там появлялся. Вернулся после этого доклада домой к другу, там его ждал хороший знакомый из Саранска, чтобы сказать: за Бахтиным приходили арестовывать его по второму разу. Тут его друг, который предоставил ему, ссыльному с этим «минусом», возможность переночевать разок в Москве, говорит: нельзя возвращаться в Саранск, арестуют сразу же. Поживи-ка у меня на даче под Москвой. Проблема только та, что можно скрыть тебя, но ведь ты будешь заниматься своим Рабле — как сделать, чтобы библиотечные книги не навели на след? А друг был биолог, совсем другая область. И он придумал, что будет выписывать нужные Бахтину книги — ну, главным образом французские — из петербургских библиотек. И тогда никто не поймет. Биолог выписывает себе какие-то книги из Ленинграда, их никто особенно отслеживать не станет. Таким образом Бахтин спрятался на даче у друга. Ну, видимо, больше чем год он там жил. Потом все забылось. Этот способ прятаться от НКВД тогда несколько человек попробовали. Лидия Корнеевна Чуковская так спаслась. Надежда Яковлевна Мандельштам. Надо было исчезнуть из их поля зрения. Память не была длительной. Все такие примитивные организации не обладают серьезной памятью. В те времена не было вычислительных машин, это помогало, конечно. Так вот, Бахтин, которого я очень любил и у которого бывал много, когда он уже мог жить под Москвой, был из великих людей старшего поколения, много для меня значивших… В Англии есть его центр. По данным этого центра, о Бахтине написано больше книг и журнальных статей, чем о ком бы то ни было в гуманитарных науках в XX веке. То есть если говорить о мировой науке, то для всего мира Бахтин — первая величина.
Так вот, было такое движение во всех областях культуры, оборвавшееся. И мы, наше поколение, которое могло начать как-то активно действовать уже с середины 50-х годов, — мы существенной задачей считали возрождение старого. Вернуть имена многих замечательных людей, напечатать их неизданные работы. Их огромное количество!
Например, классическая работа Выготского «Мышление и речь», переведенная сейчас на разные языки, была напечатана сразу же, в год его смерти, в 1934-м, а следующая публикация — 1956 год. Вот двадцать пять лет между — это время трагического молчания. То есть целая культура, русская культура XX века, была обречена на молчание. Я принес Шкловскому «Психологию искусства» Выготского. Это книга, которая Выготским написана в начале 20-х годов, а мне удалось ее издать в начале 60-х. Шкловский сказал: «Такое впечатление, что это обломки затонувшей культуры».
По-моему, Россия и Англия отличаются тем, что они знают, что у них много великих людей, и не торопятся их печатать. Представьте, некоторые работы Ньютона только в недавнее время изданы. Эйнштейн настоял на том, чтобы во время кризиса, когда распродавали по дешевке на вес рукописи Ньютона, один университет в будущем Израиле их купил. Поэтому в Израиле кое-что из рукописей Ньютона было напечатано. Их не считали в Англии серьезными, потому что они касаются истории. Я потом занимался Ньютоном как историком и филологом, он и в этом показал себя замечательно. Так вот, англичане и мы. Мы соперничаем в том, что мы не печатаем великих людей. Правда, наши обстоятельства и причины несколько иные, нежели британские.
Моей увлеченности Выготским отчасти содействовало близкое знакомство с нашим замечательным нейропсихологом Александром Романовичем Лурией. Я ходил к Лурии в его лабораторию, в институт Бурденко. Занимался я афазией, связью мозга и языка. Что происходит с мозгом, когда возникают какие-то существенные помехи, например, ранение в голову или рак, опухоль мозга. И как это нарушает речь.
Лурия был последний из целой группы людей, которые в тридцатые годы начали такую настоящую реформу в психологии, точнее сказать — психофизиологии человека. Лурия считал, что главный во всей компании, кому он сам следовал как ученик, был Лев Семенович Выготский, действительно гениальный человек. Им очень увлечены в Америке. В Америке целые лаборатории работают до сих пор по развитию идей Выготского. Это была попытка объяснить человеческую психологию через культуру. Выготский сам пользовался термином «историко-культурная психология». То есть понять, как общество, культура этого общества формирует психику человека. Это новая точка, которая у нас была блестяще представлена главным образом Выготским и его последователями, в том числе Лурией. К ним был близок в своих теоретических работах известный больше как киноклассик Сергей Эйзенштейн.
Эйзенштейном я занимался много лет, читал все его тогда неизданные работы. Архив Эйзенштейна — самый большой русский архив по сравнению даже с архивом князей Вяземских. Но князей было много, несколько поколений, а Эйзенштейн один. За свои пятьдесят лет (он рано умер, сам предсказал или поверил предсказанию своей смерти, но умер, едва достигнув пятидесятилетия, почти в день рождения) он написал немыслимое количество текстов. И это кроме всего того, что мы о нем знаем. Фильмы разрешенные, запрещенные и погубленные — как третья серия «Ивана Грозного», только кусочки остались; смытые, как «Бежин луг», обе серии смыты, остались лишь фотографии отдельных кадров. Пять тысяч его рисунков сохранилось. Довольно много рисунков уничтожено, потому что не только у нас, но и в Америке близкие друзья, получившие в подарок рисунки Эйзенштейна, в определенное время пугались, что их могут начать обвинять в хранении порнографии, что они якобы собирают эротические картинки. Эротический сдвиг там, безусловно, есть. Эрмитаж купил большое собрание этих эротических рисунков Эйзенштейна. Он вообще замечательный художник. Может быть, даже не менее замечательный, чем кинодеятель, хотя вторая серия «Ивана Грозного» — это, безусловно, гениальная вещь. Пир опричников.
В какой-то момент Эйзенштейн вошел в «Круг Выготского» и занялся архаическими формами языка и мышления, которые используются в кино. Он пришел к этому, когда снимал фильм о Мексике, изучал мексиканскую народную культуру. Сейчас мы бы это назвали «культурная антропология».
Культурная антропология открыла целую область изучения человека — как мыслили первобытные малоцивилизованные люди. «Круг Выготского» очень преуспел в этих исследованиях. Но где-то около 1934 года — это не случайно: время убийства Кирова — наступила пауза. Совсем не все имело продолжение, потому что дальше наступил самый страшный сталинский период, но тем не менее некоторые очень большие открытия остались, и мы пытались их развить.
Эйзенштейну казалось, что искусство возможно только там, где художнику удается мобилизовать запас бессознательных образов, которые где-то в глубине нашей психики таятся. Если нет связи с бессознательным, мы не реагируем на произведение искусства. То есть Эйзенштейн считал, что искусство — это такое парадоксальное соединение архаичной и очень древней психики, отраженной в образах искусства, и необходимого логического содержания, которое дает современность.
Я нашел поразительное соответствие главным идеям Эйзенштейна у Томаса Манна в романе «Доктор Фаустус». Там буквально совпадают формулировки! Основная идея такая, что мысли, чувства, образы бывают прогрессивные или регрессивные. Это терминология Томаса Манна, которую я нашел и у Эйзенштейна. Они пришли к этому независимо друг от друга. Ну, Эйзенштейн хорошо знал немецкий язык. Может быть, просто из немецких употреблений слов можно это вывести, не уверен… Доктор Фаустус у Манна — великий композитор, который пишет в условиях гитлеровской Германии. И Томас Манн в эмиграции пытается создать картину искусства в тоталитарном обществе. А Эйзенштейн испытал это на себе. Как он пишет, сам он решил не заниматься больше искусством. Зачем заниматься искусством, если оно пользуется регрессивными способами? Оно может подействовать на человека, только мобилизовав его темные, бессознательные силы, а без этого оно не действует. А зачем я буду эти силы вызывать? И Выготский уговаривает Эйзенштейна не бросать искусство. Эйзенштейн пишет, что он не бросил главным образом благодаря уговорам своего друга-психолога.
Небольшое отступление. Однажды я тонул в Енисее. Я был руководителем организованной мною экспедиции по изучению загадочного языка и культуры кетов — народа, который продолжает жить в Сибири, хотя их осталась сейчас уже тысяча человек. Народ отличался тем, что даже и при советской власти у них оставались шаманы. Шаманы бывают очень хорошие — они помогают людям, и бывают совсем плохие — черные шаманы. Я узнал о том, что один молодой черный шаман живет уединенно с женой на острове на Енисее, и собрался со своей экспедицией его посетить. Нас высадили матросы с туристического судна, которое шло по Енисею, по их расписанию мы добрались туда около полуночи, то есть в глубокой тьме. Матросы ошиблись: они забыли отвязать нашу лодку, и когда пароход заработал, лодка перевернулась. Я оказался в воде. Надо мной днище этой лодки — оно огромное. В этих местах на лодках перевозят скот, лошадь помещается. Ну, большинство моих товарищей всплыли по бокам лодки, а мне вот «повезло» — я всплыл в самом центре, под ней. Спастись было мало шансов, на мне был костюм, непроницаемый для мошкары, которая может просто съесть в тех местах, тяжелые сапоги и рюкзак за спиной с разными записками об этом языке и культуре. Записки сохранились, расплылись чернила, но можно восстановить. И, представьте себе, каким-то образом я, шаря одной рукой по дну лодки, чтобы понять, в какую сторону надо двигаться, а другой рукой как-то себя поддерживая, все-таки выплыл. А наутро был у этого черного шамана и спросил его: «Скажите, зачем вы пытаетесь загубить людей? Многие мне рассказывали, что вы мешаете выздороветь больным и, когда женщина рожает, вы в соседней комнате ворожите, чтобы неудачно прошли роды. Почему вы это делаете?» В это время уже были полеты в космос, 1962 год. Он говорит: «Вы же знаете, там очень холодно, наверху, и жена бога Еся, Хоседэм, не учла этого, вышла на мороз, вывела сына и не надела рукавички. Он отморозил руки. И бог так прогневался, что развелся с ней, сбросил ее вниз. На земле она живет у острова Диксон, где Енисей впадает в Северный Ледовитый океан. Питается она душами только что умерших людей. Поэтому наша задача, черных шаманов, каждый день ей доставлять пищу». На полном серьезе он все это мне объяснял, хотя его попытка меня утопить все-таки не удалась. Но почти удалась.
Мне, как и Лотману, как и другим, кто был в Тартуской школе, хотелось понять, что мы можем сказать о современном искусстве глазами науки или что можем сказать о современной науке глазами искусства. Я именно в этой связи хочу упомянуть о Пастернаке.
Это последний наш серьезный разговор с ним. Хотя мы соседи забор в забор, но у Пастернака никаких телефонов никогда не было, поэтому между нашими дачами связь осуществлялась с помощью переписки. И вот в один из дней апреля 1960 года я получаю от него записку, его младший сын мне приносит. «Кома, если у вас есть время, зайдите ко мне, я вас не задержу». Я очень удивился, потому что Пастернак по утрам занимался своей литературной работой и не делал просто никаких исключений, отсылал всех, кто к нему приходил. Я понял: что-то случилось, пошел. Случилось грустное. Я поднялся к нему на второй этаж этой большой дачи. Он лежал на диване, которого раньше не было, это рабочий кабинет наверху. Он мне сказал, что заболел, давно чувствует боли, но никому и даже родным не говорил, потому что боялся, что ему не дадут окончить пьесу «Слепая красавица», которую он хотел дописать. Но дописал только часть. Дает мне рукопись, просит, чтобы я ее занес для перепечатки Ольге Всеволодовне Ивинской. Он говорит, что поскольку знает, что тяжело болен и ничего не сулит хорошего ему будущее, он должен выполнить определенные вещи, которые задумал. К этим вещам относится разговор со мной о науке и искусстве. Имеется в виду его собственное искусство. Он очень озабочен таким вопросом: в какой мере то, чем он занят, его стихи и его проза (он уже получил свою Нобелевскую премию за «Живаго»), — в какой мере они связаны вообще с культурой века. Насколько современное искусство и то, что сам Пастернак делает, можно понять как нечто связующее науку и искусство? Да, можно. Знаете, Пастернак всю жизнь занимался философией, он учился в Германии у философов марбургской неокантианской школы. Он сам пришел к выводу, что какой-то общий принцип лежит в основе всех его работ в искусстве, в поэзии, в прозе и в современной научной картине мира. Он считал, что мы не видим, не понимаем, не знаем, принципиально не знаем то, что можно назвать действительностью или реальностью. Нам этот внешний мир недоступен. Он от нас закрыт. Но он от нас закрыт занавесом, а этот занавес колышется, колеблется. И на самом деле то общее, что есть у искусства XX века с наукой XX века, — это колыхание занавеса.
В искусстве это импрессионизм, разные формы современной живописи, то есть образное описание того, как смещается, искажается реальность. Она есть, но мы видим не ее. Мы видим смещение, искажение, которое мы сами вносим…
Здесь он действительно близок к философии физики. Потому что Нильс Бор, создатель квантовой механики, настаивал на том, что человек, воспринимающий природу, или человек, воспринимающий приборы, которые что-то сообщают о природе, — этот человек сам при этом очень сильно искажает то, что он воспринимает. Мы не умеем, пока не нашли никаких способов воспринимать действительность как она есть. Мы воспринимаем действительность, искаженную нами в тот момент, когда мы ее воспринимаем. Наше восприятие включает в себя искажения. И Пастернак полагал, что его поэзия, его проза заняты точно такой же задачей, просто на другом материале. Вот это было содержание разговора, который он считал нужным закончить в отведенное для него время. Жить ему оставалось месяц.
Из разных людей старшего поколения, которые на меня оказали большое влияние, я хочу сказать о Колмогорове. Колмогоров был великий человек со страшно изуродованной жизнью. По моей шкале ценностей, до подлинного величия он все-таки не дотягивал — из-за своего очень компромиссного поведения по отношению к советской власти. Но к сожалению, он не одиночка, скорее, таких много людей. Но все-таки рядом с ними был Сахаров. Интересно, что они оба — и Сахаров, и Колмогоров — подписывали открытые письма против возрождения культа Сталина. То есть в чем-то они сходились. Но не во всем.
Я познакомился с Колмогоровым на защите диссертации моего друга, который был его студентом. Потом вместе ходили в «Прагу», отмечали. Математики свято соблюдали этот ритуал. Там был академик Александров, который тогда сказал: «Я здесь отмечал свой первый математический результат». По-моему, это было в 1916 году.
Колмогоров — великий человек, в частности потому, что наметил очень рано, когда и чем будет заниматься. И у него записано, что в каком-то позднем возрасте заниматься он будет стиховедением. И вот, дойдя до своего приблизительно шестидесятилетия, он счел, что уже достаточно много сделал в математике и теперь можно вернуться к стиховедению, которым он когда-то увлекся под влиянием Андрея Белого. Но потом, конечно, все это прервалось, потому что были сталинские годы, когда ничем подобным никому не приходило в голову заниматься. Однако Колмогоров сохранял связи с несколькими стиховедами — это такая специальная область литературоведения — и как-то домой к себе созвал нас всех, нас было человек шесть, наверное. Значит, все-таки вот в это темное время отдельные отчаянные люди еще продолжали интересоваться стиховедением. А Колмогоров решил, что он даст статистическое описание некоторых поэтов, начал с Багрицкого и Маяковского, напечатал несколько статей. Он довольно хорошо знал русскую поэзию и хотел сделать все, что было нужно для статистики по Андрею Белому, математически грамотно. Мы с ним сотрудничали по поводу стихосложения Цветаевой, занимались историей русского стиха. Например, обсуждением разных строф Державина — действительно ли в них есть перекличка с Маяковским? У Державина есть такие стихи о солнце: «Умей подражать ты ему, лей свет в тьму». Ну чем не Маяковский?
Все-таки время такого нашего общего раскрепощения — это, конечно, после 1956 года, после ХХ съезда, шестидесятые. Колмогоров читает цикл лекций, и потом у него работает маленький кружок, всего несколько человек, в том числе в кружок входила Наташа, нынешняя вдова Солженицына. Я ее помню еще студенткой Колмогорова, она занималась вот этой статистикой стиха. Это была попытка описать русскую поэзию в основном через использование довольно строгой математики. Причем возникают возможности найти такие формы стиха, которые не употреблялись раньше. Оказывается, здесь наука помогает искусству.
Это соединение науки и искусства сказалось на творчестве самого Андрея Белого, поэта и гениального прозаика. Пожалуй, это тот случай, когда мои занятия литературой не очень прямо связаны с моим отцом. Редкий случай, потому что в большинстве случаев — связаны. Отец мне говорил, что, с его точки зрения, в «Петербурге» многое недоделано и это ему мешает роман Андрея Белого высоко оценить. Спорный вопрос. Набоков ведь считал, что эта книга наряду с тремя другими — «Улисс» Джойса, «В поисках утраченного времени» Пруста и «Процесс» Кафки — основная проза ХХ века. То есть, по Набокову, «Петербург» в ряду великих романов столетия. А для моего отца нет! Сам я перечитывал «Петербург» с необычайным воодушевлением, потому что мне кажется, что роман гениальный: мы видим, как русская революция связана с тайной полицией, революционеры оказываются главными сыщиками, какие-то очень существенные политические проблемы находят вдруг решение в философии этого романа…
Андрей Белый, как мне кажется, недооцененный писатель и вообще деятель науки и искусства. По своим занятиям он отчасти ученый. Сын великого математика Николая Васильевича Бугаева, декана физико-математического факультета Московского университета, многое предвосхитившего в науке XX века, придумывает себе имя Андрей Белый. Каково символисту быть Бугаевым? Андрей Белый — это такая маска, которую он на себя надевает. Но поскольку он сын математика, то получил хорошее математическое образование и понял, что можно писать стихи, ориентируясь на научно выверенные возможности языка. С его лекций о просодии начался отсчет русского стиховедения. Представьте, можно построить теорию, которая позволит на основании расчетов того, как устроено русское ударение, понять, какие возможности в русском языке есть и какие из них использованы великими поэтами, даже Пушкиным, а какие не использованы. И Белый пытается потом не просто напечатать статьи и книгу об этом — он делает гораздо больше. Он пишет стихи в той форме, которую ему подсказали эти статистические занятия. Он пишет стихи, которых нет у Пушкина, поскольку Пушкин не пользуется вот этой системой статистического отношения к русскому языку.
Например, Андрей Белый установил с помощью своих статистических изысканий, что у Пушкина очень мало встречается строк — встречаются, но мало! — таких как «И кланялся непринужденно». «И кланялся непринужденно» — это четырехстопный ямб, но в нем пропущены два ударения, которые могут быть между «кланялся» и «непринужденно». Ну, нормальный русский стих, классический, — «Мой дядя самых честных правил», то есть все ударения на месте. «Ненормальный» стих — «И кланялся непринужденно». Очень много безударных слогов, что на самом деле отвечает структуре русского языка.
Можно еще больше пропустить, как Цветаева в «Поэме конца»:
Она добавляет в начале второй строки вроде бы необязательное ударное: «В кровь?» То есть, где можно бы их ставить, пропускает ударения, а где нельзя — ставит. А дальше:
То есть она может писать обычные строки! Но при этом потрясает нас, сочиняя совершенно невозможное. И это у нее под влиянием Белого!
Можно специально подбирать такие строки, в которых отразятся вот эти удивительные черты русского языка, а именно то, что в русском языке где угодно стоит ударение, но при этом если вы подряд выстраиваете несколько слов, в которых ударение то в самом начале, то в самом конце, то можете придумать какие-нибудь очень длинные соединения безударных слогов, чем занимался Бродский.
Я отчасти успел по телефону обсудить это с Иосифом перед самой его гибелью. Я сказал ему, что в последних его сборниках много стихотворений, в которых вот эти безударные промежутки занимают все больше места.
Он ответил, что ему это интересно, а обсуждали мы с ним вопрос, который многих волнует: насколько его упражнения в русском стихе испытали влияние английского? Потому что он ведь писал стихи и на американском английском, он и это сумел… Я помню, как приводил одному хорошему ученому в Стэнфорде примеры из Бродского, где нарушаются обычные правила русского ямба. А он, двуязычный человек, мой профессор, сын старой эмиграции, мне сказал: «То, что вы прочитали из Бродского, звучит для меня как нормальный ямб, поскольку в английской поэзии это будет правильный ямб». То есть отчасти для Бродского некоторой поддержкой в его реформе русского стиха было то, что английский ямб устроен по-другому…
Это был последний наш с Бродским телефонный разговор и очень близко к его смерти. Он очень боялся операции. Ему казалось, что она все-таки для него страшна, и он не уверен, что это нужно. И вместе с тем говорил, что он ходить почти не может, что дойдет до конца квартала — и ему уже невыносимо. В общем, как-то метался. Врачи, вероятно, зря… Здесь, в Штатах, это принято, они вам дают подписывать всякие страшные бумаги, что вы не будете иметь претензий. Он подписал бумагу, а сам продолжает думать, что на самом деле он имеет претензии. Умирать не хотел.
У меня был близкий мой друг, физик, Миша Левин. Он был сыном известной специалистки по экономике, члена-корреспондента Академии наук, замдиректора Института мирового хозяйства и мировой политики Ревекки Сауловны Левиной. Ее арестовали после войны среди очень большого числа людей, которые пострадали за чтение воспоминаний Анны Сергеевны Аллилуевой, тетки Светланы. Сталин был рассержен. Чтение происходило дома, но публичное, много людей присутствовало. И были арестованы и тяжело осуждены не только все бывшие на чтении, но все, кто мог узнать о нем. То есть пострадало несколько сотен людей. И Ревекка Сауловна, большевичка, прошедшая через гражданскую войну, героическая такая коммунистическая женщина, оказалась в одиночке, в очень тяжелой тюрьме, после зверских пыток. Она дожила до освобождения, до смерти Сталина, и Миша мне потом говорил, что он видел эти страшные следы пыток. И что она ему рассказала, Мише? «Когда я оказалась в одиночке, нужно было чем-то занять это пустое время». А я, Кома Иванов, друг ее сына, много тогда писал стихов, и когда мы собирались вместе — ну, такие полусемейные сборища, — я часто читал. Поэтому какие-то мои стихи она знала наизусть. И она говорила, что ей помогли перенести одиночку после пыток, представьте себе, вот эти воспоминания о моих стихах. Так что для чего-то я их все же писал!
В некоторых отношениях XX век ужасен, потому что он показал, как далеко может зайти уничтожение одной части человечества другой. Мой опыт понимания русской истории, того, что произошло с русской интеллигенцией в двадцатом столетии, вот этот опыт погубленных поколений… Когда я был уже достаточно зрелым, из сталинских лагерей стали возвращаться люди. Я от многих старался узнать подробности — что они испытали и каким образом смогли потом продолжать жить, не потеряли интереса и вкуса к жизни. Я получил не только опыт моих собственных знакомых, которые вернулись из лагерей, но я получил и опыт моего отца, большая часть друзей и товарищей которого ниоткуда не вернулась. Пожалуй, этот двойной опыт был очень важен. Ниоткуда не вернулись — это значит, что я понимал худшую часть всего этого. То, что на самом деле грозит, — унижения, расправа, пытки, смерть. Всё. Я много сил положил на изучение биографии великого экономиста Кондратьева, который предсказал все мировые кризисы. Он, по существу, перевернул науку об истории мировой экономики. Он погибал в политическом лагере, куда его засунул Сталин. Напечатаны кусками письма Сталина заместителю Ягоды Агранову, где Сталин пишет, как нужно пытать Кондратьева и чего от него добиваться. А знаете чего? Чтобы он сказал, что его поддерживал Калинин. Калинин, который оставался до самой смерти представителем крестьянства в правительстве, был президентом. Вы представляете ужас этой страны, где реальный главный диктатор пишет одному из главных полицейских, как тот должен получить компрометирующие материалы на фиктивного президента?
Я довольно хорошо знал Шаламова. Я заочно познакомился с ним очень давно, потому что мне Пастернак как-то показал стихи, полученные от одного ссыльного, и сказал, что вот, человек ждет откликов, почитайте и пометьте, на что мне обратить внимание. И переписка Пастернака с Шаламовым началась в этот момент. Он был близким другом Надежды Яковлевны Мандельштам. Я у нее часто бывал, и мы там разговаривали. И я с ним спорил! Я ему говорил: «Вот вы настойчиво утверждаете, что человек в лагере обязательно надламывается, что и физически, и психически через это нельзя пройти безопасным образом. А как же вы сами? — говорил я ему. — Вы столько написали о лагере, и это все настоящее искусство». Он отвечал: «Нет, и со мной тоже все не в порядке».
Умирал он ужасным образом. К нему действительно вернулись эти ужасы лагеря, он был в такой богадельне, в доме для престарелых, а ему пришло в голову, что он опять попал в лагерь. Когда ему принесли постельное белье, он его спрятал, потому что боялся, что потом отнимут. То есть его безумные мысли о лагере продолжали его преследовать. В этом — один из больших расколов между ним и Солженицыным. Я обсуждал с Солженицыным «Архипелаг Гулаг», и он мне тогда рассказывал, что он думал пригласить Шаламова написать самую позднюю часть «Гулага», про последние годы, когда Солженицын уже сам вышел. Шаламов отказался, потому что общая концепция была другая. Концепция Шаламова более пессимистическая, он был уверен, что очень важно понять: этот опыт насквозь отрицательный. Ему казалось, что Солженицын, если хотите, чересчур оптимист.
Я думаю, что наш исторический русский опыт позволяет оценить эту гигантскую проблему. Мы внутри истории страны, которая в основном испытывала отрицательные эмоции, и правильно. Мы жертвы крепостного права, разного рода опричнины, гэпэушности и так далее. Зачем? Почему? Я думаю, это потому, что мы должны оценить размеры бедствия. Не нужно скрывать страшного. Не нужно скрывать того, что большинство людей надламывается, что большинству людей непереносимы пытки. Не только в таком буквальном смысле, но пытки как испытания… Ведь часто бывало в той России, что человек, может быть, сам мало страдает, но страдает так много его близких! И наш русский опыт требует того, чтобы мы все это рассказали. Мы должны навязать другим странам и поколениям итоги нашего опыта — почему нельзя позволить попрание человеческих чувств и все те безобразия и ужасы, которые принес с собой XX век.
Страшный век. Достаточно вспомнить о Германии Гитлера и России 1937 года, когда свирепствовал Сталин. Но тем не менее я думаю, что в конечном счете, если хотите, это даже оправдается, но только при том условии, что мы, Россия, найдем в себе силы и способы об этом вразумительно рассказать. Так, чтобы люди не подвергались соблазну просто плюнуть на все и бежать… Россия должна сделать это, должна добиться осмысления — внутреннего для себя и осмысления для других — своего уникального и страшного исторического опыта. Россия должна это сделать. И пока она очень медленно к этому движется. К сожалению, движется путем повторения, попадая опять в некоторые западни, которые когда-то ей были расставлены.
Вернадский в своих дневниках 1938 года пишет про Сталина и про Гитлера, что ничего не выйдет у них, потому что то, что они делают, противоположно идее ноосферы. Ноосфера — это сфера разума, в которой мы все живем. Если государство систематически делает что-то против этого, это государство погибнет. История свое возьмет. Действительно, до сих пор ничего необратимого в истории мы не наблюдали. Это не значит, что этого не было.
Вот моя узкая специальность — древняя история. На самом деле я умею обозреть — начиная с четвертого тысячелетия до нас — то, что записано. Есть письменности в нескольких древних культурах, которые я могу читать, и про эти культуры я что-то знаю. А сейчас есть археологические данные, начиная примерно с одиннадцати тысяч лет до нас. Раньше только пещеры с первобытными рисунками, очень мало данных. А еще раньше — какие-то сведения о неандертальцах. Чем дальше мы уходим в глубь тысячелетий, тем ненадежнее наши выводы. Я не абсолютно исключаю возможность того, что могла быть параллельная история культуры, которая просто погибла. Ну, как платоновский миф об Атлантиде — какая-то высокая цивилизация, которая ушла на дно океана. Вполне может быть. Но пока мы этого не нашли, поэтому лучше не фантазировать. Предположим, что этого нет. И предположим, что у нас сплошная, непрерываемая история. Ну, значит, желательно ее и не прерывать.
То, что маячит впереди, в XXI веке, отвечает формулировке великого французского антрополога Леви-Стросса: «Двадцать первый век будет веком гуманитарных наук, или его не будет». Для того чтобы человечество уцелело, чтобы избежать всех ужасных опасностей, которые продолжают нарастать, чтобы мы разумно, правильно подошли к своему близкому будущему — для всего этого мы должны понять друг друга, понять себя, понять каждого человека и общество, культуру гораздо лучше, чем мы понимаем и знаем до сих пор.
Если есть какое-то верховное начало в этой огромной Вселенной, где столько всяких галактик, где, возможно, существуют более успешные цивилизации, то смешно думать, что отдельные судьбы, отдельные подробности жизни кого-то из нас могут заинтересовать это высшее начало. Поэтому мне кажется, что обращаться со своими мелкими делами — мелкими в самом разном смысле, касающимися отдельных стран и так далее — вряд ли имеет смысл. Думаю, что бессмысленно молиться. Хотя я несколько раз в жизни молился.
Как идея верховного разума соотнесена с моим или любого другого человека возрастом?
Об этом мне в свое время говорил Капица-старший, Петр Леонидович, нобелевский лауреат, человек с удивительной биографией. В двадцатые годы он был самый крупный экспериментатор в русской физике. Академик Иоффе предложил его послать в Англию, потому что в России не было оборудования. Пропадает человек, который, как никто, способен работать с современными приборами. Капица жил в Англии, там женился, я знал хорошо его замечательную жену, дочь академика Крылова, Анну Алексеевну Капицу. Она искусствовед. Очень много для него значила, поддерживала в трудных обстоятельствах. Обычно Капица уезжал на лето в Россию из Англии, чтобы повидаться со своей матерью. И через посольство заранее уславливались, что ему будет разрешено вернуться. В 1934-м его не выпустили обратно в Англию. Началась переписка русского правительства с английским. Молотов был председателем Совета народных комиссаров. Он шлет просто ультиматумы англичанам: вы хотите себе вернуть Капицу, он работает у вас в лаборатории Резерфорда. Тогда пришлите нам Резерфорда. То есть такое, ну, просто хулиганство. Резерфорд находит выход. Он понял, что не вернут Капицу, и всю эту лабораторию, все замечательное техническое оборудование ему дарит! Таким образом создают Институт физических проблем, который до сих пор существует, я там много раз бывал. Капица становится директором и реализует там свой замечательный, потрясающий проект — как должен быть устроен современный институт. Это, пожалуй, единственное в своем роде научное учреждение в мире вообще, которое построено таким идеальным образом. Основная мысль — иметь очень немного крупных ученых, но международного класса, и значительное количество вспомогательных людей, которые будут грамотно осуществлять техническую работу. Все это Капица сделал. Поскольку он это сделал, он стал значимой фигурой для Сталина. Есть письмо, где Капица объясняет, что Берия губит нашу современную науку, вводя секретность. Наука не может быть под паранджой, ее нельзя сделать тайной.
Мы с ним были близки, он дружил с моим отцом, а потом со мной. И говорил мне, что у него к восьмидесяти годам сформировалось мнение, что все-таки то, что он как ученый делает, — это описание огромной системы, которая плод деятельности чего-то разумного. Он считал, что к этому выводу к концу жизни приходит очень много ученых. Как пример он приводил мне Михаила Александровича Леонтовича, члена редколлегии «Журнала экспериментальной и теоретической физики», где Капица был главным редактором. На заседании редколлегии они с Леонтовичем делились вот этим впечатлением: с годами им становилось все более ясно, что основная задача науки и отдельного ученого — это часть общего осмысления того, что создано или намечено, скажем так, верховным разумом.
И с Сахаровым мы на эту тему беседовали. Он был большой сторонник антропоцентризма — человек заложен в структуре Вселенной. Вопрос: если это так, если действительно Вселенная предполагает, что в ней возможно образование таких твердых тел, как мы с вами, которые наделены мозгом с его гигантскими возможностями, допускаем ли мы, что история может повернуться отрицательным образом, что мы все погибнем? Вдруг какой-нибудь другой проект продвинут больше, чем наш. Здесь мы очень много чепухи делаем, а там, допустим, все благополучно. И может быть, закроют этот проект. Пока не нашли ни одной конкурирующей с нами системы, цивилизации. Возможно, их и нет. А если их нет, то все-таки эту нашу не тронут, вот я так думаю. Поэтому, хотя я так настаиваю на том, чтобы все люди понимали: в ближайшее время может погибнуть все человечество, — но все-таки, по общим соображениям, скорее допустят нас дальше грешить вопреки тому, что нужно верховному разуму.
Самый счастливый день моей жизни случился однажды в Сухуми, где мы с моей женой Светланой отдыхали вместе с ее родителями Раисой Орловой и Львом Копелевым. И в это же время там оказались Сахаров с женой Еленой Боннэр. И я вам на прощание прочту свои стихи «Сахаров в Сухуми». Сахаров идет с Боннэр (это она мне рассказывала), ночь, луна светит. Он ей говорит: «Ты знаешь, Люсь, есть нечто замечательное, о чем я часто думаю». Она впадает в лирический тон: «Да, Андрей, что же это?» Его ответ — в начале моего стихотворения, он относится к тому, с чего начинается современная картина мира, вот этот самый антропный принцип, создающий Вселенную для человека.
Реликтовое излучение дошло до нас от первых минут, когда возникла Вселенная. Это стихотворение обращено к Андрею Дмитриевичу Сахарову.
«Комой меня назвала мама, потому что я с самого рождения был шарообразен».
С мамой Тамарой Владимировной Ивановой, братом Мишей и сестрой Таней. 1931 г.
С няней Марией Егоровной Труниной и братом Мишей. 1931 г.
«Я родился в Москве в 1929 году в избе, которую папа приобрел на гонорар от самой знаменитой своей пьесы „Бронепоезд 14–69“».
Первая фотография с родителями. 1931 г.
«Я заболел и два года пролежал в Переделкине на жесткой доске, привязанный к кровати». 1935 г.
«Вот книги, которые я читал примерно в семь лет и обсуждал их с отцом.
Пока я лежал, отец меня пичкал своей гигантской библиотекой».
«Снова научился ходить». С отцом в Переделкине. 1937 г.
«Мои „окна роста“. И веса».
«Мой брат Миша в детстве прекрасно играл на скрипке, потом стал художником».
Вверху: с мамой, братом Мишей, няней и сестрой Таней. 1937 г. Внизу: с Мишей.
«Отцу дали орден». 1939 г.
«Я в Переделкине самый ранний житель — с 1935 года». Дача Ивановых.
Писательский дом в Лаврушинском переулке. Конец 1930-х гг.
«В Переделкине до войны у нас всегда жили несколько собак, отец мой был настоящий собачник». С мамой, папой и братом Мишей. 1930-е гг.
Брат Миша и сестра Таня.
«Мама была очень красивая и в юности играла в театре Мейерхольда».
Ташкент. Республиканская комиссия помощи эвакуированным детям. Сидят (слева направо): Н. А. Пешкова (Тимоша), Е. П. Пешкова, Т. В. Иванова. 1942 г.
Внизу: Переделкино, начало 1950-х гг. Слева стоит З. В. Каширина (сестра Т. В. Ивановой); сидят (слева направо): М. П. Сыромятникова (мать Т. В. Ивановой), Д. А. Дубинский (зять Ивановых), Т. В. Иванова, Вс. В. Иванов. Ниже: Михаил, Татьяна с сыном Антоном на руках и Вяч. Вс. Иванов.
С бабушкой Марией Потаповной Сыромятниковой, матерью Т. В. Ивановой.
Вячеслав Алексеевич Иванов и Ирина Семеновна Савицкая-Иванова с сыном Всеволодом. 1897 г.
Всеволод Иванов (сидит слева) с работниками типографии А. И. Кочешева А. М. Рихтером и А. Л. Жулистовым. Курган. Около 1915–1917 гг.
Николай Никитин, Константин Федин, Всеволод Иванов. Москва, 1922 г. РГАЛИ.
Николай Клюев, Сергей Есенин, Всеволод Иванов. Ленинград, 1924 г. РО ИРЛИ.
Валентин Катаев, Всеволод Иванов, Леонид Леонов. 1920-е гг. РГАЛИ.
Владимир Лидин, Абрам Эфрос, Борис Пильняк, Всеволод Иванов, Леонид Леонов. 1920-е гг. РГАЛИ.
Всеволод Иванов. Конец 1920-х — начало 1930-х гг.
Портрет Всеволода Иванова работы Г. Верейского. 1927 г.
Книги Вс. Иванова 1920-х — 1930-х гг.
Исаак Бабель с сыном Михаилом, впоследствии усыновленным Вс. Ивановым. 1928 г.
Всеволод Иванов среди актеров МХАТа после премьеры «Бронепоезда 14–69». Ноябрь 1927 г.
Сцена из спектакля «Бронепоезд 14–69». Ноябрь 1927 г.
Максим Горький и Всеволод Иванов. 1934 г. Музей А. М. Горького, Москва.
«Отец был на знаменитой встрече с писателями на квартире у Горького, когда Сталин произнес: „Вы — инженеры человеческих душ“». К. Ворошилов, М. Горький, И. Сталин. Начало 1930-х гг. © РИА Новости.
«Родители брали меня на какие-то званые приемы к Горькому». Горки-10, летняя резиденция Максима Горького. 1930-е гг. Музей А. М. Горького, Москва.
И. Н. Ракицкий с внучками Горького Марфой и Дарьей. 1932 г. Музей А. М. Горького, Москва.
Всеволод Иванов, фронтовой корреспондент газеты «Известия».
У Рейхстага. Всеволод Иванов — второй справа. 1945 г.
«Отец родился в селе Лебяжьем, а потом его поселок в сталинское время был на территории Семипалатинского полигона для первых испытаний ядерного оружия. И он долго не мог туда попасть». Всеволод Иванов с односельчанином.
«Отец увлекался буддизмом, индийской философией, медитацией». Всеволод Иванов в Индии. Начало 1950-х гг.
«Мой замечательный профессор Михаил Николаевич Петерсон. Я учился у него санскриту и сравнительной грамматике».
«В университет я поступил в 1946 году — в самое мрачное время». Здание МГУ, конец 1940-х гг.
«Удивительно, но безумие последних лет Сталина на моей судьбе сказалось самым оптимистическим образом. Вдруг Сталин заинтересовался языкознанием».
«1958 год. Пастернака исключают из Союза писателей. Корнелий Зелинский выступает: „Пастернака надо выгнать из страны, Ивановым должно заняться КГБ“».
Илья Эренбург, Петр Богатырев, Роман Якобсон.
«И в это время из Америки приезжает в Москву Якобсон — как будущий соорганизатор огромного съезда славистов, который состоялся в 1958 году, прямо перед тем, как меня отовсюду изгнали. Якобсон был для нас способом как-то связаться с мировым структурализмом».
«Из старшего поколения для нас всех много значил Михаил Бахтин».
Академики Павел Александров и Андрей Колмогоров.
«Я познакомился с Колмогоровым на защите диссертации моего друга, который был его студентом. Потом вместе ходили в „Прагу“, отмечали. Математики свято соблюдали этот ритуал. Там был академик Александров, который тогда сказал: „Я здесь отмечал свой первый математический результат“. По-моему, это было в 1916 году».
«Классическая работа Выготского „Мышление и речь“, переведенная сейчас на разные языки, была напечатана сразу же, в год его смерти, в 1934-м, а следующая публикация — 1956 год».
«Я принес Шкловскому „Психологию искусства“ Выготского, мне удалось ее издать в начале 60-х. Шкловский сказал: „Такое впечатление, что это обломки затонувшей культуры“».
Юрий Лотман с женой Зарой Минц. Тарту. 1980-е гг.
«Мне, как и Лотману, как и другим, кто был в Тартуской школе, хотелось понять, что мы можем сказать о современном искусстве глазами науки или что можем сказать о современной науке глазами искусства».
С Виктором Шкловским. 1970-е гг.
Внизу: сектор структурной типологии Института славяноведения и балканистики АН СССР. Стоят Т. М. Николаева, М. И. Лекомцева, Т. М. Судник, В. Н. Топоров, Вяч. Вс. Иванов, С. М. Толстая; сидит Д. М. Сегал. 1962 г.
С родителями. 1950-е гг.
«Возвращение Будды». С отцом в буддийском храме.
С отцом в Западной Сибири.
На прогулке в Переделкине.
С мамой у стенда, посвященного творчеству Всеволода Иванова.
Книги Вяч. Вс. Иванова 1960–1965 гг.
В экспедиции. Середина 1960-х гг.
С Лилей Брик и Василием Катаняном. 1970-е гг.
«Это было ужасное тоталитарное государство, но с какими-то очень существенными щелями. Это было слово моего друга, поэта Давида Самойлова. Он говорил, что в нашем обществе самое главное — это щели».
С женой Светланой на Рижском взморье. 1973 г.
Со Светланой и ее родителями Львом Копелевым и Раисой Орловой. Слева от Светланы Ивановой стоит Отар Иоселиани. Москва, конец 1970-х гг.
С женой Светланой и сыном Леней. Ленинград, 1982 г.
Тамара Владимировна Иванова с немецким славистом Карлом Аймермахером. Переделкино, конец 1970-х гг.
С мамой на прогулке. Середина 1980-х гг.
Книги Вяч. Вс. Иванова 1974–1981 гг.
С Иваном Рожанским на своем пятидесятилетии. 1979 г.
С Дмитрием Приговым и Виктором Кривулиным на конференции в Ленинграде. 1986 г.
На Первом съезде народных депутатов СССР. 1989 г.
Межрегиональная депутатская группа. 1989 г. На переднем плане сидит боком П. Г. Бунич; в первом ряду сидят (
Академик А. Д. Сахаров покидает съезд народных депутатов. 1989 г. © Владимир Вяткин/РИА Новости.
С Машей Слоним. Интервью для
С Биллом Клинтоном и Джеймсом Биллингтоном (второй слева) в Библиотеке Конгресса США на открытии выставки «Архивы русской православной церкви на Аляске». Вашингтон, 1994 г.
Съемка для телевидения. Начало 1990-х гг.
С Иосифом Бродским. 26 ноября 1987 г. Фото Бенгта Янгфельда.
С Иосифом Бродским в Нью-Йорке. 1989 г.
С Иосифом Бродским в Лондоне. Конференция, посвященная столетию О. Мандельштама. 1991 г.
В Риге. 1973 г.
С Мариэттой Чудаковой. Рига, 1973 г.
С женой Светланой и Николаем Воронцовым. Стэнфордский университет (США). 1990-е гг.
На переднем плане: Ю. М. Лотман и Вяч. Вс. Иванов. Конец 1980-х гг.
Слева от Вяч. Вс. Иванова Е. М. Мелетинский, и В. А. Садовничий.
С Елеазаром Мелетинским. Конец 1990-х гг.
Книги Вяч. Вс. Иванова 1997–2013 гг.
С Натаном Эйдельманом. Начало 1980-х гг.
В качестве председателя жюри «Русского Букера» с Булатом Окуджавой, Александром Генисом, Машей Слоним, Джеффри Хоскингом. 1993 г.
С Елеазаром Мелетинским, Сергеем Аверинцевым и Жаком Деррида. МГУ, 1990 г
С Владимиром Топоровым и женой Светланой на церемонии вручения ордена Великого князя Литовского Гядиминаса.
Вяч. Вс. Иванов в передаче «Школа злословия». 2009 г.
Кадры из фильма «Вячеслав Вс. Иванов. И Бог ночует между строк». Россия, 2017 г.