Что касается причины моего интереса к этой теме, я должна признаться, что и мою семью затронули проблемы алкоголя. С восьми до одиннадцати лет я прожила в доме, где алкоголь правил бал, и это наложило отпечаток на мою дальнейшую жизнь. Читая в семнадцать лет «Кошку на раскаленной крыше» Теннесси Уильямса, я вдруг обнаружила, что тип поведения, в атмосфере которого я росла, не только назван и проанализирован, но и встречает активное сопротивление. С этого начался мой интерес к тому, как осмысляют писатели проблемы пьянства и его последствий. И если уж я надеялась понять поведение алкоголиков — а моя взрослая жизнь как раз тому подтверждение, — то помочь в этом могли бы как раз свидетельства, отысканные в книгах.

Одна реплика из «Кошки» запомнилась мне на всю жизнь. Пьяницу Брика вызвал на разговор его отец. Большой Папа расфилософствовался, а тут Брик просит подать ему костыль. «Куда ты собираешься?» — спрашивает Большой Папа, и Брик отвечает: «Хочу совершить маленькое путешествие к источнику эха»[12]. Вообще говоря, источник эха, echo spring — расхожее название домашнего бара (от марки обычно находящегося там бурбона). Однако в переносном смысле речь идет совсем об ином: изрядная порция выпивки приносит, хотя бы на время, ощущение покоя, забвение тревожных мыслей.

Источник Эха. Звучит так заманчиво. И сразу слышится эхо другого рода. Случайно или нет, но большинство этих людей испытывали особую любовь к воде. Джон Чивер и Теннесси Уильямс были страстными, даже фанатичными пловцами, Хемингуэя и Фицджеральда неизменно влекло море. Что касается Реймонда Карвера, его пристрастие к воде — в частности, к этим ледяным бутылочно-зеленым форелевым ручьям, струящимся с гор над Порт-Анджелесом, — видимо, в конце концов, вытеснило разрушительную тягу к выпивке. В одном из поздних, распахнутых настежь, стихотворений он признается в любви к родникам, ручьям, потокам, рекам, устьям рек:

Важным представляется и слово «путешествие». Многие алкоголики, не исключая писателей, чьи судьбы меня занимали, были неутомимыми странниками, метались, как неприкаянные души, и по своей стране, и по чужим землям. Подобно Чиверу, я пришла к мысли, что течение некоторых беспокойных жизней можно было бы понять, перемещаясь по Америке. На ближайшие несколько недель я наметила не скованное строгими рамками (называемое в кругах АА[14] географическим) путешествие по стране. Сначала на юг: через Нью-Йорк в Новый Орлеан и Ки-Уэст. Затем к северо-западу, через Сент-Пол, место исцеления Джона Берримена, так и не принесшего ему счастья[15], к рекам и бухтам Порт-Анджелеса, где Реймонд Карвер провел свои последние, счастливые годы.

Маршрут может показаться случайным и даже слегка мазохистским, ведь я решила путешествовать в основном поездом. Однако за каждым его пунктом таился особый смысл, ведь они отмечали фазы развития алкогольной зависимости моих героев. Я подумала, что на этом маршруте можно было бы составить топографическую карту алкоголизма, вычерчивая его причудливые контуры от радостей опьянения до жестокости похмелья. И двигаясь по стране, переходя от книг к судьбам и обратно, я надеялась приблизиться к пониманию того, что же есть алкогольная зависимость, или хотя бы выяснить, какой смысл видели в спиртном те, кто с ней боролся и был подчас ею сломлен.

Самолет стремительно приближался к первому из городов моего маршрута. Пока я глазела в иллюминатор, на табло загорелась команда пристегнуть ремни. Я повозилась с защелкой и снова повернулась к окну. Земля неслась сквозь бесцветную толщу воздуха. Я уже видела Лонг-Айленд, за лохматыми водяными гребнями маячили взлетно-посадочные полосы аэропорта имени Джона Кеннеди. Силуэты небоскребов Манхэттена вздыбились, как железные опилки, и устремились в бледное небо. «Эти рассказы кажутся подчас рассказами давно утраченного мира, когда город Нью-Йорк был еще полон речного света»[16], — с грустью написал Джон Чивер о городе, который он любил больше всего. И когда наш самолет заходил на посадку над этим расплавленным оловом Атлантики, над этой цитаделью в окружении вод, она и в самом деле светилась.

Едва ли это было худшее, что он услышал от критиков за свою жизнь. В 1969 году журнал Life назвал его белым карликом и заключил: «Пусть мы всё еще и слышим о нем, нам ясно, что его звезда уже потухла»[21]. Попробуйте-ка после этого написать хоть одну пьесу, продолжайте еще четырнадцать лет садиться каждое утро за пишущую машинку, невзирая на разрушительное действие наркотиков и алкоголя, одиночество и ухудшение здоровья. «Отважный — вот что можно сказать о Теннесси последних лет жизни»[22], — заявил Элиа Казан, режиссер, знавший Уильямса лучше многих.

Вы ощущаете его отвагу и неизменную писательскую дисциплину в интервью года журналу Paris Review (1981), вторую половину которого Уильямс дал в номере отеля «Элизе́». Он говорит о собственных пьесах, о людях, с которыми был знаком, и — не вполне искренно — о роли спиртного в своей судьбе:

«Вы же знаете», «нервная система начинает нуждаться в небольшой поддержке», «теперь мне нужно пить умеренно». Он был «усталым», осторожно заметил интервьюер, потому что перед этим они провели ночь в баре под названием «Раундс», который «известен своим претенциозным декором и завсегдатаями, по большей части это мужчины-проститутки и их клиенты». Да, он отважный; и кроме того, не вполне надежный свидетель по делу о собственной жизни.

Я не могла бы претендовать на номер в «Элизе́», но мой приятель из Condé Nast[24] сумел заполучить его для меня. В вестибюле стоял канделябр, а на дальней стене кто-то сверхнатурально изобразил сад в итальянском духе: лимонные деревья, черно-белая плитка, дорожки, обсаженные регулярными кустами и уходящие вдаль к лесистым холмам. Я зарегистрировалась и спросила, где находится номер, в котором жил Теннесси. Я собиралась подскочить туда утром и упросить горничную, чтобы она позволила мне заглянуть в него. Однако апартаментов с видом на закат больше не существовало. Похожий на хоккеиста парень за стойкой регистрации неожиданно добавил: «Мы разделили их, чтобы изгнать злых духов».

Во что только люди не верят! Роуз Уильямс, обожаемая сестра Теннесси, перенесшая префронтальную лоботомию в возрасте двадцати восьми лет и пережившая всех своих близких, отказывалась принять факт смерти, когда таковая случалась в ее окружении. Но однажды, как написал в «Мемуарах» ее брат, она сказала: «Всю ночь шел дождь. Мертвые спускаются к нам с дождем». Он ласково, как обычно в разговоре с ней, спросил, имеет ли она в виду их голоса, и она ответила: «Да, конечно, их голоса»[25].

Я не верю в привидения, но разного рода исчезновениями интересуюсь, и то, что номер Теннесси перестал существовать, меня взбудоражило. Мне представилось, что пьянство может быть способом исчезнуть из этого мира или хотя бы незаметно покинуть свое место в нем. Впрочем, при виде вдрызг пьяного Теннесси, ковыляющего по коридору, вы вполне могли прийти к выводу, что как раз спиртное делает расставание с миром таким мучительным. Во всяком случае, мне кажется знаменательным, что место, с которого я решила начать свое путешествие, оказалось антиместом, белым пятном на карте. Я снова взглянула на сад-обманку в вестибюле. Этим путем предстояло пройти до конца, до точки исчезновения, за порог знания, которое художник обозначил неуверенными голубыми мазками.

Время, писал Теннесси Уильямс в «Стеклянном зверинце», это наибольшее расстояние между двумя точками. Я попыталась прикинуть, когда он впервые очутился в Нью-Йорке. Судя по его письмам, это произошло летом 1928 года; он был тогда застенчивым, замкнутым семнадцатилетним пареньком — между прочим, именно в той поездке он впервые приобщился к алкоголю. В те годы он был еще не Теннесси, а Томом и жил с семьей в ненавистном ему Сент-Луисе.

Любимый дед, преподобный Уолтер Дейкин, отправлялся в путешествие с группой своих охочих до приключений прихожан и пригласил Тома присоединиться к ним. Это была своего рода демократичная альтернатива прежних аристократических гран-туров. Она предусматривала плавание компанией White Star из Нью-Йорка в Саутгемптон и дальнейшее посещение Франции, Германии, Швейцарии и Италии.

Вояж начался с четырехдневной гулянки в нью-йоркском отеле «Билтмор», где за восемь лет до того Зельда и Скотт Фицджеральд провели свой медовый месяц. «Мы только что отобедали с мультимиллионером в его семикомнатном номере, — с наигранной небрежностью пишет родным восхищенный Том. — Я сидел за тем же столом, за которым в 1921 году обедал сам принц Уэльский! Чтоб мне провалиться!!!»[26]

Жизнь на пароходе была еще более разгульной. На борт «Гомерика» они поднялись в полночь, и много позднее Теннесси вспоминал их отплытие как грандиозное шоу с духовым оркестром и настоящим буйством серпантина, летавшего туда-сюда между лайнером и толпой провожавших и зевак на пирсе. На следующий день он впервые попробовал алкоголь, мятный ликер, после чего его скрутила морская болезнь.

Не слишком очарованный этим новым взрослым удовольствием, он сообщает матери: «Дед очень ловко управляется с коктейлем „манхэттен“ и имбирным элем, смешанным с виски. Я попробовал всё это, но разве их можно сравнить с чистым имбирным элем и кока-колой! Так что вряд ли мне на этом кораблике удастся повеселиться на славу вместе с другими». Но шесть дней спустя в парижском отеле «Рошамбо» он уже начинает письмо домой с ликующего заявления:

Он не добавил здесь того, на чем впоследствии подробно остановится в мемуарах: на парижских бульварах его стал охватывать страх перед тем, что сам он назвал процессом мышления. За недели путешествия его фобия усилилась настолько, что он уже «буквально сходил с ума»[27]. Позднее он описал этот опыт как «самый кошмарный, близкий к психозу кризис моих ранних лет».

Этот приступ тревоги был не первым, но самым острым из доселе испытанных Томом. Он всегда был крайне чувствительным мальчиком, и разрыв родителей только усугубил ситуацию. Родители познакомились в 1906 году и через год поженились. Эдвина Уильямс, хорошенькая общительная девушка, в юности пользовалась успехом и лелеяла мечты стать актрисой. Ее муж, Корнелиус Коффин Уильямс, был коммивояжером, торговавшим мужской одеждой, а позднее — обувью. Кроме того, он был игроком в покер, много пил, да и вообще его привычки плохо вязались с семейной жизнью.

После женитьбы супруги жили вместе, но в 1909 году Эдвина забеременела первенцем и вернулась к родителям; она переезжала с ними с места на место, когда ее отец, приходской священник, получал новые назначения в штатах Миссисипи и Теннесси. Том, сосредоточенный и наблюдательный малыш, родился двумя годами позже, в Вербное воскресенье, 26 марта 1911 года. На юге ему жилось хорошо. Он дружил с сестрой Роуз и называл позднее этот период временем «радостной невинности», хотя с отцом виделся редко. Он был бойким и крепким мальчишкой, пока не подхватил в первом классе дифтерию, после чего его забрали из школы. Большую часть следующего года он провел дома в постели; предоставленный сам себе, он разыгрывал воображаемые сцены с колодой игральных карт. В класс вернулся совсем другой мальчик, хрупкий и чувствительный.

В 1918 году южная идиллия внезапно кончилась. Корнелиус получил повышение — руководящую должность в Международной обувной компании — и решил поселиться с семьей в Сент-Луисе. Не привыкший к жизни с детьми, он относился к старшим пренебрежительно, хотя любил Дейкина, который родился через несколько месяцев после переезда в Сент-Луис. Однако с воссоединением семьи Уильямс скитания юного Тома не закончились. К пятнадцати годам он сменил место жительства уже шестнадцать раз, но только в Сент-Луисе осознал, насколько они бедны. Стены их крошечных съемных квартир были, по его воспоминаниям, цвета горчицы или запекшейся крови. В этих мерзких тесных клетушках несовместимость супругов безжалостно оголилась, и в такой обстановке стало быстро прогрессировать психическое расстройство Роуз.

«Домашняя жизнь была ужасной, просто ужасной»[28], — много позже напишет Дейкин биографу Уильямса Дональду Спото. «В конце 20-х годов мать с отцом вели открытую войну, и оба они были хорошими бойцами. Отец приходил домой пьяным и начинал бушевать. Следовала череда агрессивных выпадов, и под конец мать разыгрывала свой знаменитый обморок». Чувствительная Роуз всё больше страдала от этих стычек, а Том затаил горькое воспоминание о прозвище «мисс Нэнси», которое отец дал ему за девчоночий интерес к книжкам и фильмам, и позднее написал, что отец его «был страшным человеком»[29].

В юности Уильямс был патологически застенчив и, встретившись с кем бы то ни было взглядом, заливался краской. Неудивительно, что в своем первом заграничном путешествии он должен был испытывать парализующую тревогу. Но и случившийся уже на борту «Гомерика» инцидент тоже мог сыграть тут свою роль. Во время плавания Том проводил немало времени, вальсируя с двадцатисемилетней женщиной, инструктором по танцам. «Я в те дни был превосходным танцором, и мы „все плыли по полу: и плыли, и плыли“, как это описала бы Зельда»[30]. В какой-то момент он случайно услышал ехидный намек на свою сексуальную ориентацию, сделанный ее приятелем с необычным именем Кэптен де Во. Это чрезвычайно взволновало Тома, хотя истинный смысл он понял много позднее. А этот человек спросил: «Ты догадываешься, кем он станет?» — на что танцовщица ответила: «В семнадцать лет ни в чем нельзя быть уверенным».

Группа двигалась из Парижа в Венецию, Милан и Монтрё, и Том продолжал писать домой бодрые письма, описывая виденные им горы и замки. Он не упоминал о своих страхах, но, когда путешественники добрались до Рейна, уже не сомневался, что сходит с ума. Страхи, как он объяснял позднее, были сопряжены с чувством, что «процесс мышления является ужасно сложной тайной человеческой жизни». Перелом произошел в Кёльнском соборе. Том преклонил колени и стал молиться. Остальная группа уже покинула собор. Свет лился сквозь витражные стекла цветными потоками. И случилось чудо. У Тома возникло необъяснимое чувство, что его коснулась неведомая рука: «…и в то же мгновение фобия отлетела от меня легко, как снежинка, хотя давила она на мою голову с огромной тяжестью чугунной плиты». Религиозный юноша, он был уверен, что то была длань Иисуса.

Неделю он был счастлив, но в Амстердаме страхи вернулись. На сей раз он избавился от них почти сразу, сочинив стихи об умиротворении, которое нисходит при мысли, что ты лишь один среди множества других, не менее сложных существ. Стишки сами по себе довольно слабые («Я слышу их смех и вздохи / Гляжу в мириады глаз»), но сам опыт оказался плодотворным. В «Мемуарах» он размышляет, насколько важно осознавать свою принадлежность к общности, и не только для него самого, но для любого, кто пытается достичь душевного равновесия: «…осознание того, что ты член огромного человечества с его разнообразными нуждами, проблемами и чувствами, не какое-то уникальное создание, а один из множества себе подобных».

Это было полезное прозрение. Тома Уильямса, который вскоре станет Теннесси Уильямсом, страхи будут терзать всю жизнь. Многие вещи, в которых он думал найти излечение и успокоение, оказались разрушительными, в том числе приверженность к алкоголю. И способность растворять свою тревогу, вглядываясь в окружающий мир, так и не помогла ему в полной мере сохранить психическое здоровье. Но наделила даром сопереживания, важнейшим достоинством драматурга.

Ночью в «Элизе́» я почти не сомкнула глаз, а под утро в коротком сне мелькнула шипящая кошка. Намеченные встречи были мне в новинку: интервью с психиатром и присутствие на собрании Анонимных алкоголиков. Мой таксист тоже оказался новичком в Нью-Йорке, так что мы ухитрились заблудиться по пути к Больнице Рузвельта на углу Десятой авеню и 58-й улицы. Институт аддиктологии находился на девятом этаже, и коридор там всё время заворачивался внутрь, как раковина улитки. Когда меня довели до директорского кабинета, я уже полностью потеряла ориентацию. Мне казалось, что я нахожусь где-то в глубине здания, когда я с изумлением увидела перед собой окно. Книги на полках во славу порядка располагались по цветам, от лиловых к фиолетовым, от бирюзовых к зеленым.

В прежние времена Институт аддиктологии назывался Центром Смитерса по изучению и лечению алкоголизма. Здесь лечились Джон Чивер и Трумен Капоте, но вылечиться удалось лишь первому. Тогда, весной 1975 года, институт помещался в особняке под номером 56 на 93-й Восточной улице. «Здание великолепно и вовсе не обшарпанное, — писал Чивер в одном из писем во время своего добровольного заточения. — Здешние обитатели — это сорок два наркомана и клинических алкоголика»[31]. Соседями Чивера по палате были аферист, моряк, балетный танцор и неудачливый немец-лавочник, который все ночи напролет разговаривал во сне: «О вас карашо позаботились? Вас карашо обслужили?» «Чива» был очень удручен (вот уж поистине не место для такого утонченного янки) и шумно жаловался весь месяц своего заточения, но это отрезвило его и, вероятно, спасло ему жизнь.

Чтобы понять, как разумный человек может оказаться в подобном месте, необходимо для начала выяснить, как глоток водки или шотландского виски действует на организм человека. Алкоголь (этанол) оказывает и отравляющее, и подавляющее действие на центральную нервную систему, с широким спектром воздействий на мозг. Попросту говоря, он вмешивается в активность нейромедиаторов — химических веществ, посредством которых нервная система передает информацию по всему организму. Воздействие алкоголя можно разделить на две категории. Он активирует пути удовольствия/подкрепления посредством дофамина и серотонина. В терминах психологии этот эффект известен как позитивное подкрепление, поскольку продолжение дегустации доставляет удовольствие.

Но алкоголь вызывает также и негативное подкрепление. В мозге есть два типа нейромедиаторов — тормозные и возбуждающие. Тормозные нейромедиаторы подавляют деятельность центральной нервной системы, а возбуждающие — стимулируют. Когда мы глотнули алкоголя, он начинает взаимодействовать с рецепторным участком тормозного нейромедиатора, называемого гамма-аминомасляной кислотой, или ГАМК, имитируя его действие. В результате возникает седативный эффект, ослабляется активность мозга. Кроме того, алкоголь блокирует рецепторный участок возбуждающего нейромедиатора: N-метил-D-аспартата, или NMDA (подгруппы глутаминовой кислоты, самого распространенного возбуждающего нейромедиатора), предотвращая его действие. Это также уменьшает возбуждение, хотя и иным путем.

Этот-то седативный эффект и позволяет алкоголю так мастерски снижать наше напряжение и тревожность. И позитивное, и негативное подкрепление управляют алкоголизмом, но по мере развития зависимости негативное подкрепление играет всё бо́льшую роль. В «Кошке на раскаленной крыше» Брик называет это «щелчком». «Щелчок в голове, после него наступает покой. Есть определенный предел, до которого я должен дойти, а когда я дохожу до него, раздается щелчок, вроде как… щелчок выключателя, только в голове…»[32]

Понимание того, что алкоголь способен заглушить тревогу, означает, что для уязвимых людей он часто становится излюбленным методом борьбы со стрессом. Недвусмысленный намек на это содержится в письме Джона Чивера, написанном об одном его раннем опыте с выпивкой. Однажды, растерявшись среди многолюдного и шумного сборища, он обнаружил изумительную способность алкоголя успокаивать нервы. «К следующей встрече, которая угрожала мне новой вспышкой застенчивости, — писал он, — я купил бутылку джина и отхлебнул из нее на добрые четыре пальца. Компания была блестящая, изысканная и непринужденная. И я отлично в нее вписался»[33]. Теннесси Уильямс вторит ему в «Мемуарах», замечая, что после mezzo-litro фраскати «ты чувствовал, что тебе в артерии залили свежую кровь, и она унесла все страхи и всё напряжение — на время, и это то время, из которого сотканы все сны»[34].

На время. Проблема в том, что со временем мозг начинает привыкать к присутствию алкоголя, компенсируя его влияние на центральную нервную систему. В частности, для поддержания своей нормальной деятельности он увеличивает выработку возбуждающих нейромедиаторов. Эта нейроадаптация как раз и ведет напрямую к зависимости, и в конце концов организм пьяницы начинает требовать алкоголя, чтобы хоть как-то функционировать.

В нынешнем издании «Диагностического и статистического пособия по психическим расстройствам» алкогольная зависимость названа видом наркотической и определяется так:

Набирая обороты, алкогольная зависимость неизбежно влияет на физический и социальный облик пьющего, очевидным образом разрушая структуру его жизни. Потеря работы. Испорченные отношения. Несчастные случаи, травмы, аресты вследствие возрастающей безответственности и небрежности. Длительное злоупотребление алкоголем влечет за собой гепатит, цирроз печени, жировой гепатоз, гастрит, язву желудка, гипертонию, сердечную недостаточность, импотенцию, бесплодие, различные виды рака, снижение иммунитета, расстройства сна, потерю памяти и изменения личности, связанные с повреждением мозга. Как отметил в 1935 году в «Американском психиатрическом журнале»[36] один исследователь алкогольной зависимости, «при обзоре тяжелых алкогольных отравлений не устаешь удивляться почти бесконечному разнообразию симптомов, возникающих от воздействия единственного токсиканта».

Однако не каждый пьяница становится алкоголиком. Это расстройство, известное во всех уголках мира, обусловлено множеством факторов, среди которых и наследственная предрасположенность, и жизненный опыт в раннем возрасте, и социальные влияния. В статье «Роль стресса в раннем возрасте как прогностического фактора алкогольной и наркотической зависимости» (2011) много лет изучавшая эту проблему Мэри-Энн Энох пишет:

Позднее, при расшифровке моего интервью с доктором Петросом Левоунисом, директором Института аддиктологии, я увидела, что многократно, меняя формулировки, задавала ему вопрос о причинах алкоголизма и он всякий раз давал несколько разнящиеся ответы. Это не означает, что он был невнимателен. Напротив, он оказался весьма вдумчивым и педантичным собеседником. Его понимание алкоголизма напоминало манипуляции с несколькими моделями, что-то вроде жонглирования тарелками. Это расстройство имеет в первую очередь наследственные причины, но очень важны также социальный и психологический факторы. Современные исследователи, в отличие от своих предшественников, уверены, что типичного алкоголика как такового не существует. Алкоголь приносит целый букет моделей поведения (ложь, воровство, мошенничество, частые автомобильные аварии), которые могут исчезать полностью или ослабевать по достижении трезвости, хотя — тут мой собеседник усмехнулся — на свете полно негодяев как среди алкоголиков, так и среди трезвенников.

В начале разговора он сказал особенно заинтересовавшую меня фразу. Он упомянул процесс, который назвал переключением мозга. Если человек в высшей степени беззащитен перед алкоголизмом, то есть против него работают и наследственные, и социальные, и психологические факторы, в работе его мозга, скорее всего, происходят изменения. По словам доктора Левоуниса, «они, видимо, усугубляют зависимость, действуя на первичные структуры мозга, на мезолимбическую систему, и в этом случае зависимость имеет тенденцию жить своей собственной жизнью, в значительной степени независимо от сил, которые приводят ее в действие поначалу». Он назвал этого высвободившегося живучего монстра большим медведем, а затем большим зверем. «К сожалению, — добавил он, — большинство людей этого не сознают и лелеют напрасную надежду, что, если они отыщут корень проблемы и устранят ее, они навсегда избавятся от зависимости».

Понятие переключения мозга мне прежде не встречалось. Впервые оно было предложено лет пятнадцать назад Аланом Лешнером, тогдашним директором Национального института изучения злоупотреблений наркотиками[38]. Он предположил, что в области прилежащего ядра — части мезолимбической системы, которая отвечает за вознаграждение и удовольствие и в которую наркозависимость вцепляется мертвой хваткой, — происходят нейрофизиологические изменения. Эти проводящие пути, пояснил доктор Левоунис, «указывают не только на боль и удовольствие; они говорят и о значимости. По сути, они говорят нам о том, что важно, а что нет. То есть множество аспектов вашей жизни, которые вам приятны, желанны и важны, становятся всё менее и менее значимыми, и в конце концов их полностью вытесняет вещество, вызывающее привыкание. Алкоголь».

Стабильность подобного грабежа обусловлена в первую очередь географией путей удовольствия-вознаграждения, их анатомическим положением внутри черепной коробки. Доктор Левоунис, жестикулируя, объяснил мне, как мезолимбическая система втиснута прослойкой между гиппокампом, который является центром памяти головного мозга, и другими отделами лимбической системы, которые отвечают за эмоции. Эта картина мне кое-что прояснила. Память и эмоции. Как же мы принимаем решения, если не познанием, прямым применением разума? Но эта область головного мозга, лобные доли, в структурном плане расположена далеко, и связь ее с мезолимбической системой отнюдь не совершенна, особенно в юности. Неудивительно, что отсутствие воли — характерная черта алкоголиков. Лобные доли взвешивают добро и зло, соизмеряют риски; лимбическая система алчна, ненасытна и импульсивна, и входящий в нее гиппокамп призывно нашептывает: вспомни, как это было приятно!

Я огляделась и увидела на одной из книжных полок «Линию красоты»[39]. За окном мелькали голуби. Город стучался в стекло назойливо, как дрель. Доктор Левоунис обрисовал долгосрочную перспективу: система удовольствия-вознаграждения остается ограбленной и в период трезвости, так что, даже прекратив пить, алкоголик всё еще уязвим для рецидива зависимости. «Как долго», — спросила я, и он ответил: «Хотя многим и удается справиться с этим недугом, риск рецидива остается с вами на долгое, долгое время, если не на всю жизнь».

Мы заговорили о лечении. Доктор Левоунис обозначил основные два пути восстановления: одна модель основана на абстиненции, другая — на уменьшении ущерба. Согласно первой (ее предпочитают АА), человек полностью отказывается от употребления алкоголя и концентрируется на соблюдении трезвости. Во второй модели упор делается на повышение качества жизни, при этом полный отказ от выпивки не обязателен. Мой собеседник полагает, что на практике работают обе модели, а какая именно в конкретном случае — зависит от индивидуальных обстоятельств и потребностей.

После этой беседы в голове у меня роилось множество мыслей, а когда я вышла на улицу, за мной плелся большой зверь. Что Теннесси Уильямс мог с ним поделать, если зависимость имеет свою инерцию и присутствует в черепной коробке? Я не уверена, что он был бы удивлен. У него было нутряное чутье того, как люди подвергаются иррациональному влечению. Вот бедная Бланш Дюбуа украдкой прикладывается к бутылке в доме своей сестры в Новом Орлеане; а это Брик Поллит, он то и дело ковыляет к домашнему бару, он говорит умирающему отцу: «Мне трудно понять, как это кто-то еще интересуется, жив он, мертв или собирается умереть. И как это люди могут еще чем-то интересоваться, кроме того, осталось ли еще что в бутылке»[40]. Уильямс мог не знать, где именно находятся лобные доли (хотя, возможно, и знал, будучи убежденным ипохондриком, который после лоботомирования любимой сестры навсегда затаил страх перед психиатрическим лечением), но безусловно понимал, как человеческое существо может жить, не пользуясь разумом. Я думаю, что «Кошка на раскаленной крыше» всерьез касается только иррациональных побуждений — алкоголя, денег, секса — и того, как они могут изувечить жизнь.

Собрание Анонимных алкоголиков в Верхнем Вест-Сайде проходило в шесть часов вечера. Я вздремнула в номере отеля, а потом отправилась через Центральный парк, жуя на ходу хот-дог. Деревья оделись листвой недели две назад, и тут в глубине куста я увидела красного кардинала. Наряду с иным климатом и новой языковой средой, именно разнообразие царства пернатых приносит нам подлинное ощущение путешествия. Неделю спустя на пути в Ки-Уэст я увижу грифов, кружащих над Майами, морских ястребов в парке Эверглейдс, ибиса в тропических кладбищенских зарослях. Еще через неделю и на тысячу миль севернее, на окраинах Порт-Анджелеса я буду наблюдать, как белоголовые орланы ловят в реке рыбу и как над ущельем роятся облака фиолетовых ласточек. Но красный кардинал был первой чисто американской птицей, и это меня воодушевило. В конце концов всё, что происходит, происходит здесь, на этой населенной живыми существами земле. Я благодарна науке, но не хочу отрывать драму алкогольной зависимости от подмостков, на которых она разыгрывается, от беспокойного и неприбранного мира.

Но на собраниях АА так не выходит. Я устроилась в задних рядах с одним из давних членов сообщества, Энди, который помог мне освоиться. Люди то и дело заходили, хватали стаканчик кофе, многие были в бейсболках. На первый взгляд это был прямо-таки гротескный Нью-Йорк, двое в первом ряду были похожи на рок-звезд — один в огромных солнцезащитных очках и кожаных шортах, другой в меховом пальто до пола.

На стене возле плаката с «Двенадцатью шагами» висело предупреждение: «Не плевать. Не есть за компьютерами общего пользования». И оно наверняка позабавило бы Джона Чивера, который долгое время страдал от убожества этих комнат, хотя в последние годы он смягчил свою позицию по отношению к АА и во всеуслышание признавал их роль в обретении им трезвости. А я в сотый раз повторила шаг за шагом[41]:

Никто не знает наверняка, как именно работает система АА. С самого начала всё это было чистой авантюрой, блужданием в потемках. Сообщество основали в 1930-х годах доктор Боб Смит и разорившийся биржевой маклер Билл Уилсон, страдавшие алкоголизмом. Среди их основных установок лежит вера в то, что излечение зависит от духовного пробуждения, и в то, что алкоголики могут помогать друг другу, делясь собственным опытом как своего рода свидетельскими показаниями: на удивление действенный способ, как выяснилось с самого начала. Всемирная служба АА утверждает: «Вместе мы можем сделать то, чего ни один из нас не может в одиночку. Мы можем служить источником индивидуального опыта и быть системой постоянной поддержки для излечения алкоголиков».

Я пришла на открытое собрание АА. В небольшой комнате мы соединили руки, чтобы вместе произнести молитву: «Господи, дай мне спокойствие принять то, чего я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить. И дай мне мудрость отличить одно от другого».

Во мне вспыхнула на миг эта извечная английская неготовность к слиянию с другими, недоверие к групповой самоидентификации.

Первым говорил красивый темноволосый мужчина с изможденным лицом. Говорил он витиевато и изысканно. Алкоголь был у них семейной болезнью, и пить он начал с подначки отца. Он был геем, в юности пытался наложить на себя руки, а на поздней стадии алкоголизма вовсе перестал выходить на улицу, забаррикадировавшись у себя в квартире ящиками красного вина. У него начались провалы в памяти, и, объясняя этот период выпадения из социума, он использовал один из тех образов, что болезненно отозвались в моем сознании. Он сказал: «Мне казалось, что моя жизнь — это кусок ткани, которую я растащил по нитке, я разорвал все связи, и не осталось ничего». В конце концов он присоединился к программе лечения алкоголизма и сохранял трезвость, даже когда — тут его лицо на миг исказилось страданием — его партнер покончил с собой. Ни один алкоголик не умирает напрасно, заключил он, потому что его история может привести кого-то на путь исцеления.

Когда он завершил свою речь, длившуюся около получаса, члены группы стали поочередно высказываться. Каждый вначале называл имя, природу своей зависимости и продолжительность воздержания, и вся группа тянула нараспев: «Браво, Анжела, браво, Джозеф…» На первый взгляд это отдавало театральщиной. Впереди расположилась группка «болельщиков», возгласы которых явно раздражали мужчину рядом со мной. «Ну и пошлятина, — всё время бурчал он, — долбаная любовь-морковь».

Сперва я была с ним солидарна, но затем изменила свое мнение. Предлагалось поднять руку тем участникам, которые празднуют в этом месяце трезвый день рождения. Срок трезвости измерялся у кого-то годами, а у кого-то и десятками лет. Встал индеец и сказал: «Я не могу поверить, что моему сыну на этой неделе восемнадцать, и он ни разу не видел ни меня, ни мою жену пьяными». До меня раньше не доходило, как много здесь товарищеского чувства, как сильно успешность АА зависит от людей, стремящихся передать дальше братскую помощь, которую когда-то получили сами. Во время завершающей молитвы я едва сдерживала слезы. «Всё в порядке?» — спросил Энди, подтолкнув меня локтем, и я кивнула ему. Да.

На улице мы распрощались, и к метро я пошла одна. Я забыла пальто, но это не имело значения. Было почти тепло, яркая, как пятицентовик, похожая на спелый персик луна стояла высоко. Огибая угол, я прошла мимо девчушки лет восьми на роликах. Она цеплялась за руку пуэрториканки (видимо, няни) и без устали кружила, повелительно выкрикивая: «Еще! Еще! Хочу еще раз!» Еще раз. Наверно, таков был в свое время боевой клич каждого из тех, кто пришел на сегодняшнюю встречу. И уже свернув к «Элизе́», я всё слышала ее возгласы: «Семь! Девять! Десять!», когда она с ненасытным восторгом нарезала круги.

Я совершила оба эти паломничества, чтобы сразу окунуться в тему алкоголизма (это, как я теперь понимаю, было сродни излюбленному способу Джона Чивера плавать в холодной воде: быстро нырнуть, желательно голышом, а не топтаться робко на берегу). Целый день я слушала разговоры о пьянстве, и неудивительно, что под вечер меня одолели собственные воспоминания.

Мой номер в отеле был до ужаса шикарным. В отличие от вестибюля с его итальянскими мотивами, здесь царил стиль французского шато. (А наутро, спустившись к завтраку, я обнаружила библиотеку в духе английского загородного дома, с роялем и гравюрами охотничьих сцен.) Рухнув на кровать, над которой висела картина с изображением контрабандистов, сгрудившихся вокруг костра, я попыталась упорядочить свои мысли. В голове у меня мельтешили утки. И я знала почему. Когда партнерша моей матери проходила лечение, она прислала мне открытку. Она была тогда, должно быть, где-то между Восьмым шагом, который требует составить «список всех тех людей, кому мы причинили зло, и преисполниться желанием загладить свою вину перед ними», и Девятым, призывающим «лично возмещать причиненный этим людям ущерб, где только возможно, кроме тех случаев, когда это могло повредить им или кому-либо другому».

Лежа на мягчайшей кровати, я вспоминала, как сидела когда-то в мамином кабинете и читала открытку с нарисованной на ней уткой. Это была не мультяшная уточка, а реалистичное изображение кряквы или шилохвости с безукоризненно переданными цветовыми переливами на перьях. Помню, что обе стороны открытки покрывал текст, написанный мелким плотным почерком черной шариковой ручкой, но начисто забыла, что там было написано, кроме общего смысла — просьбы о прощении.

Лишь совсем недавно я стала сознавать, что в моей памяти имеются провалы. Долгие годы я очень ловко управляла воспоминаниями, избегая периода, когда спиртное, просачиваясь мутными каплями во все возможные щели, отравляло мое детство. В запасниках своей черепушки — наверное, в гиппокампе — я обнаружила множество вещдоков. Открытку с уточкой, пневматическую винтовку, ночь с полицией. Я подозревала, что при желании могла бы извлечь их на свет божий и внимательно разглядеть. Однако теперь я начинала понимать, что они были сродни тому распаду жизненной ткани, о котором говорил мужчина на сегодняшней встрече АА. Среди психологов бытует точка зрения, что добровольная амнезия — это эффективный путь взаимодействия с травмой, ведь чем меньше бередить рану, тем быстрее она зарубцуется. Нет, я не куплюсь на это. Вы не полноценный человек, если не можете вспомнить собственного прошлого. Я отмахнулась от утки, чтобы вернуться на нехоженую дорогу, залитую дневным светом.

Проснувшись от автомобильных гудков, я нежилась в огромной кровати. Завтра я уезжала поездом в Новый Орлеан на празднование столетия Теннесси Уильямса, и на Нью-Йорк мне оставалось около тридцати часов. Определенных планов у меня не было. Мне предстояли очень насыщенные недели, и хотелось урвать денек, чтобы перед броском на юг собраться с мыслями. И я поступила привычным образом: отправилась куда глаза глядят. Села в метро в сторону Восточного Бродвея и добралась до края острова, через неразбериху Чайна-тауна и Нижний Ист-Сайд.

Нью-Йорк удивил меня повторяемостью, расхожими образами: желтые такси, пожарные лестницы и старые особняки, увешанные венками из хвои и декоративной капусты, перевитыми клетчатыми лентами. Магазины, набитые копчеными свиными ножками и гигантскими кругами сыра. Штабеля решетчатых ящиков со сливами и манго. Тщательно разложенная на льду рыба, коралловые, серебряные, дымчатые и серые скользкие груды. В Чайна-тауне я прошла мимо лавочки, торговавшей омарами в заполненных до краев зеленоватой водой контейнерах, стеклянными банками с загадочным мутным содержимым и бог знает чем еще, поймала тошнотворный промельк бронированных существ, ползающих друг по дружке и сучащих полосатыми клешнями в тесном пространстве.

«У Каца» я купила сэндвич с пастромой и направилась ко Второй авеню. Город был грязным и прекрасным, и он совершенно меня пленил. Я дошла почти до моста Куинсборо, где Джон Чивер однажды увидел двух проституток, играющих в классики, битой им служил гостиничный ключ. Ист-Ривер зыбилась в мелкой золотисто-голубой плиссировке, я склонилась над водой и засмотрелась на пыхтевшие туда-сюда суденышки.

Вернувшись после тура по Европе в Сент-Луис, в ненавистный отчий дом, Том Уильямс окажется в Нью-Йорке лишь в 1939 году, когда пьеса, представленная им на конкурс, привлечет внимание литературного агента. К тому времени он уже простился и с именем Том, и с родителями, жить с которыми было невмоготу. Через несколько лет он выведет их в прославившем его «Стеклянном зверинце». А пока что он путешествует: ездит по стране на велосипеде или автостопом, по утрам пишет, вечером плавает и бездельничает — такого порядка он придерживался на протяжении всей своей кочевой жизни.

В эту первую осень он останавливался в основном на 63-й Восточной улице, в хостеле YMCA. «Нью-Йорк ужасает, — писал он одному издателю в Принстоне. — Кажется, что его жители, даже оставаясь неподвижными, мчатся как пули»[42]. А на самом деле на бешеной скорости несся он. За одиннадцать дней на Манхэттене он успел сменить три адреса. В течение следующего года его письма уже приходили как из Нью-Йорка, так и из Миссури, Нового Орлеана, Провинстауна, Ки-Уэста и Акапулько, где он повстречался с группой неприятных немецких туристов — отголоски этой встречи спустя годы мы услышим в пьесе «Ночь игуаны».

Живя дома, он приобрел привычку справляться с «синими дьяволами», как он называл свои частые приступы тревожности, бессонницы и ажитированной депрессии, с помощью щедрых доз мембрала, бромистого натрия и снотворных таблеток. В Нью-Йорке опасный список пополнился: «Постоянное напряжение и нервное возбуждение я гасил выпивкой и сексом»[43]. До конца жизни к этим двум средствам он охотнее всего будет прибегать для выхода из трудных и стрессовых ситуаций, от любовных неприятностей до проблем с постановкой пьес.

Выпивка была для него и противоядием от почти патологической робости, причинявшей ему немало страданий. «Я был очень застенчив, пока не выпью», — вспоминал он в «Мемуарах». «О, я становился совсем другим человеком, стоило мне выпить пару глотков». Его дневник той поры пестрит записями о вечеринках с яблочным бренди, изрядными порциями виски и пивом с «прицепом», одна из которых закончилась, к его конфузу, опрокинутым столиком с напитками. Как бы то ни было, жизнь в большом городе была лучше, чем бесконечные, удушающие ночи в Сент-Луисе, которые он проводил, сочиняя рассказы и испытывая порой такие наплывы ужаса, что ему казалось, будто он на грани сердечного приступа. Подчас сама тишина становилась невыносимой, тогда он вскакивал и выбегал из дома, подолгу меряя шагами улицы или до изнеможения плавая в ближайшем бассейне.

Спиртное облегчало мучительные состояния, но мешало работать. К лету 1940 года он уже признавал необходимость регулировать свое поведение, отмечая в письме другу, танцовщику Джо Хазану: «Я начал придерживаться довольно строгого режима. Только пара стаканчиков в день, если совсем худо, и я спокойно терплю перебои настроения, а не срываюсь в шальные гулянки»[44]. Несколькими абзацами дальше, предостерегая Джо от «банального разгула», он добавляет: «Наверное, я больше тебя мог погрязнуть в подобных вещах. Со мной нередко бывало такое в прошлом, но я всегда с омерзением отшатывался, когда достигал опасной точки».

Но несмотря на все свои загулы, он продолжал писать, из-под его пера выходили удивительные стихи, рассказы и пьесы, и этот материал он постоянно комбинировал по-новому. В один из таких срывов, удрав в 1941 году в курортный город Ки-Уэст, он начал писать «красивый» рассказ, который постепенно превратился в «Стеклянный зверинец», самую сдержанную из его пьес, построенную не на действии, а на разговорах персонажей. Впервые я прочла эту пьесу в ранней юности, в книжечке под бледно-зеленой обложкой был еще и «Трамвай „Желание“». Собственно, я привезла ее с собой в Америку. Она была со мной и здесь, в номере «Элизе́», потрепанная и испещренная убийственными заметками на полях, сделанными еще не устоявшимся почерком.

Эффект клаустрофобной тревожности, свойственной пьесам Уильямса, в «Зверинце» достигается без мелодраматических эффектов вроде изнасилований, разъяренных толп, кастрации и каннибализма. Это история молодого человека в невыносимой ситуации, и потому больше других пьес отражает обстановку его родного дома; в пьесе действуют кукольные ипостаси его собственных матери и сестры, не говоря уже о Томе, чем-то похожем на нервного, воспитанного мальчика, от которого он пытался отделаться в Сент-Луисе. Этот Том — обманчивое подобие, зеркальное отражение себя — попал в западню маленькой квартирки вместе с двумя другими участниками семейного квартета, Лаурой и Амандой Уингфилд; отец некоторое время назад оставил семью. Этот Том работает в обувном производстве — как в свое время и Том Уильямс, и его отец Корнелиус (последний много дольше и усерднее, чем первый) — и тратит свой скудный досуг на походы в кино, несмотря на бурное сопротивление матери.

Одно из моих любимых мест — в начале четвертой картины. Том (двойник самого Уильямса) вваливается домой поздно и очень пьяным и роняет ключ на пожарной лестнице. Надо заметить, что метафора огня владела Уильямсом всю его жизнь. Во многих его пьесах вспыхивает пожар, иногда пожаром пьеса заканчивается; в этом ряду и очень ранняя «Битва ангелов», и поздняя «Костюм для летнего отеля», в обеих есть боящийся огня персонаж, сгорающий заживо. В поздней пьесе это Зельда Фицджеральд, во многих смыслах архетипическая героиня Уильямса и в самом деле погибшая в 1948 году, когда огонь вспыхнул в психиатрической клинике, где она находилась, и унес жизни тринадцати женщин в запертых палатах верхнего этажа. Что касается пожарной лестницы «Стеклянного зверинца», то, согласно авторским ремаркам, в названии этой конструкции есть «некая символическая правда, потому что эти громады-здания постоянно охвачены медленным пламенем негасимого человеческого отчаяния»[45].

Сестра Тома, добросердечная девушка-калека, открывает ему дверь, пока не проснулась мать. Покачиваясь в прохладном ночном воздухе, Том взахлеб и бессвязно делится с сестрой своими восторгами от посещения кинотеатра: Грета Гарбо, Микки Маус, а под занавес — номер замечательного фокусника, наделенного счастливым даром превращать воду в вино, а затем и в виски. «Самое настоящее виски, сам пробовал! Ему понадобились помощники из зрителей, и я два раза вызвался. Чистый кентуккийский бурбон!» — на этой реплике зал всегда хохочет. «Но самая потрясающая штука была с гробом, — продолжает он, мечась по сцене, как рыба на крючке. — Он лег в гроб, мы заколотили крышку, а он — раз! — и выбрался, ни единого гвоздочка не выдернул. Вот бы и мне — выскочить из моего гроба!»[46]

Между прочим, изначально этих дурачеств в пьесе не было. Во время первых репетиций в Чикаго зимой 1944 года режиссер и исполнитель роли Тома Эдди Даулинг сымпровизировал гораздо более жесткую сцену возвращения пьяного Тома домой. Уильямс был поначалу в ужасе, но в конце концов сделал собственный вариант, несколько сглаженный. Намеренно или нет, но «штука с гробом» эффектно расширяет смысл пьесы — кошмара благородной нищеты и созависимости. Тут уместно вспомнить, что Коффин[47] — это еще и второе имя Корнелиуса, отца Уильямса, от гнетущей тирании которого он недавно освободился.

Эта история никогда не разыгрывалась на сцене. Том-двойник рассказывает ее зрителям в одной из тех лирических реплик «в сторону», которые вкупе с потрясающим мастерством игравшей Аманду Лоретты Тейлор должны были покорить зрителей сначала в Чикаго, затем в Нью-Йорке. «Я не отправился на луну», — произносит Том с пожарной лестницы, в то время как в освещенном окне позади него мать пытается успокоить его расстроенную сестру:

После того как этот монолог впервые прозвучал на Бродвее в апреле 1945 года, Теннесси перенесся в другой мир. Он сделался публичной персоной, со всеми вытекающими отсюда возможностями, пристальным вниманием публики и бременем, какие приносит слава. Жизнь Теннесси изменилась, оставаясь по-прежнему беспокойной, но славы он страстно желал еще с тех пор, когда был болезненным мальчуганом, который лежал в постели в доме своего деда в Колумбусе в Миссисипи и разыгрывал падение Трои без зрителей и актеров, с одной лишь колодой игральных карт, черные против красных.

Оглядываясь назад много лет спустя, в интервью журналу Paris Review 1981 года он сделал два отчасти противоречащих друг другу замечания насчет внезапного поворота своей судьбы. Вначале он назвал успех пьесы «безумным». Хотя в день премьеры актеров вызывали двадцать четыре раза и ему приходилось без конца вскакивать с кресла, отвечая на овации, он посетовал, что на снимках, сделанных на следующее утро, он почему-то выглядел измученным. А через несколько строк он, казалось бы, противоречит себе, признавая: «Перед успехом „Зверинца“ я достиг самого, самого дна. Я едва не умер от голода… Так что если бы Провидение не послало мне помощь со „Зверинцем“, я думаю, что уже не выкарабкался бы никогда»[49].

К счастью, Провидение послало ему кое-что еще, ведь одному Богу известно, справился ли бы он иначе с растущим напряжением следующих лет. Летом 1947 года он провел блаженный час в дюнах Провинстауна с красивым американцем сицилийского происхождения, Фрэнком Мерло. Их сразу потянуло друг к другу, но, поскольку Теннесси был тогда вовлечен в отношения с другим, они расстались. Прошел год, и как-то поздним вечером на Лексингтон-авеню Теннесси увидел молодого человека в окне продуктового магазина. «Внезапная и чудесная» — так эту вторую встречу назовет он почти три десятилетия спустя, когда фундамент его жизни уже заметно просел.

Фрэнк пришел к Теннесси, в квартиру на 58-й Восточной улице на ночную пирушку: сэндвичи с жареной говядиной, пикули и картофельный салат. «Мы с Фрэнки не сводили друг с друга глаз»[50], — вспоминал Теннесси, вглядываясь мысленным взором в двух молодых людей с горящими глазами, зачесанными назад волосами и, надо полагать, учащенно бьющимися сердцами. Квартира с белыми стенами и экзотическим зимним садом за матовым стеклом принадлежала некоему скульптору. Спальня была оформлена как пещера в подводном царстве, с подсвеченным аквариумом и хитросплетениями рыболовных сетей, обточенных морем коряг и морских раковин. «Чарующий уголок», — назвал ее Уильямс, упомянув затем «волшебный ковер громадной кровати».

Влюбился он, однако, не сразу. Лишь оказавшись в материнском доме в Сент-Луисе, Теннесси понял, как ему недостает Фрэнки, которого он прозвал Лошадкой из-за несколько удлиненного лица. Он отправил Фрэнки телеграмму с просьбой ждать его на квартире, но, когда открыл дверь, ему показалось, что квартира пуста. «Я почувствовал себя несчастным и брошенным», — сознавался он позднее. Уильямс вошел в чарующую спальню, и там на громадной кровати спал маленький Фрэнки, его спутник и хранитель в течение следующих четырнадцати лет.

Я вернулась в отель через Саттон-Плейс, заскочила в душ, надела платье и туфли на каблуках и снова вышла в вечерний город. Наступило время коктейлей, приятный момент, который в кино именуется волшебным временем и часом волка. Темнея, небо залилось удивительной глубокой синевой так внезапно, будто открыли шлюз. В этот миг город стал похож на огромный аквариум, небоскребы зыбились в неверном свете, как гигантские водоросли, машины косяками рыб мчались по улицам, рывками устремляясь к северу, когда на всем пути к Центральному парку включался зеленый.

Я шла по 55-й улице к бару «Кинг-Коул» в отеле «Сент-Реджис», где в числе тысяч прочих знаменательных событий прошла когда-то вечеринка в честь премьеры «Кошки на раскаленной крыше». Если вам захочется старомодного гламура в Нью-Йорке, идите прямиком сюда, либо в отель «Плаза», либо в бар «Бемельманс», что в отеле «Карлейль», по стенам которого скачут жизнерадостные озорные кролики.

В полутемном зале поблескивала полировка. Я заказала коктейль и села на банкетку возле двери, наискось от русской женщины в струящейся белой блузке. Да, я ступила на территорию Чивера. Джона Чивера, маленького безупречно взъерошенного Чехова из предместья, который с двадцати двух до тридцати девяти лет жил на Манхэттене, прежде чем осесть на севере штата Нью-Йорк в процветающем Оссининге.

Последнее нью-йоркское жилье Чивера располагалось неподалеку, сразу за углом, на 59-й Восточной улице, да и «Сент-Реджис» был его любимым пристанищем. Ему нравилось всё, что попахивает «старыми деньгами». В 1968 году, годы спустя после того, как он покинул Нью-Йорк, издатели поселили его в этот отель для двухдневного общения с прессой, и он произвел неизгладимое впечатление на одного журналиста, заказав две бутылки виски и джин. «Угадайте, во что мне это обошлось? — радовался он, когда набежали репортеры. — Двадцать девять долларов! Пусть на это полюбуется Альфред Кнопф!»[51] 1968 год — через пять лет он станет разъезжать с Реймондом Карвером по Айова-Сити, а через семь окажется на излечении в Центре Смитерса. Там бок о бок с разорившимся немцем-лавочником он будет учиться жить без печалей и не искать утешений в джине.

В Чивере подкупает какая-то нередко присущая пьяницам беззащитность, соединение искренности и хитрости. Хотя он и придумал себе аристократические корни, его ранние годы в массачусетском Куинси были и в финансовом, и в психологическом отношении неблагополучными. И все появившиеся со временем атрибуты респектабельного американца не помогли ему избавиться от укоренившейся в нем застенчивости и недовольства собой. Чивер был почти ровесником Теннесси, и притом, что они не были друзьями, миры их в Нью-Йорке 1930–1940-х годов зачастую пересекались. Кстати, Мэри Чивер впервые заподозрила мужа в бисексуальности, когда они были на первой бродвейской постановке «Трамвая „Желание“».

Согласно прекрасной биографии Чивера, написанной Блейком Бейли, мотив, связанный с умершим мужем-гомосексуалистом Бланш, трансформировался в голове Мэри в смутное подозрение, что сексуальная ориентация ее мужа не совсем такова, как она себе представляла. С ним она никогда этого не обсуждала. «О Боже, нет, — говорила она Бейли. — О Боже, нет. Он и так был от этого в ужасе»[52]. Что касается ее мужа, он сделал в дневнике запись: «Думаю, это самое решительное декадентство, какое я когда-либо видел на сцене». Пьеса ему понравилась, и он восхищенно добавил:

Запись завершается предписанием самому себе: «Меньше запретов, больше тепла… писать, любить». Эти рубежи он будет отстаивать в течение следующих тридцати лет.

Джон Чивер был зачат в Бостоне после банкета, устроенного по завершении торгов, а родился в Куинси 27 мая 1912 года. Как и Теннесси Уильямс, он был вторым ребенком несчастливой четы. Обожая своего брата Фреда, Джон сознавал, что именно тот всегда был любимцем отца. И впрямь, когда Фредерик-старший узнал о новой беременности жены, он первым делом пригласил на обед местного акушера, делавшего подпольные аборты. У него уже был любимый сын. Так зачем ему второй? Чивер никогда не чувствовал себя надежно защищенным отцовской любовью, и это ощущение отверженности и тоски вскипает в рассказе «Национальное развлечение», где мальчик упрашивает отца научить его играть в бейсбол, непременный атрибут американской мужественности. Фредерик был торговцем обувью, и, когда его компания во время Великой депрессии лопнула, он и сам погрузился в депрессию, а подчас совершал эксцентричные поступки. Он стал крепко выпивать, и, кажется, его отец тоже был алкоголиком, умершим от белой горячки.

По счастью, мать Чивера Мэри Лили была очень одаренной женщиной, хотя холодной и властной. Она была склонна к неврозам и страдала клаустрофобией, и Чивер с содроганием вспоминает ее поведение в театре. Нередко она хватала сумочку, перчатки и выскакивала из зала, не выдерживая тесноты кресел в партере. Однако в финансовом отношении именно она в черные двадцатые годы удержала семью на плаву. До разорения мужа ее кипучая энергия была направлена на различные благочестивые дела. Теперь же она основала сувенирную лавку в Куинси и не покладая рук в ней трудилась, чего ее не чуждый снобизма младший сын очень стыдился.

Что касается Чивера, он был малорослым одиноким мальчуганом, немного изнеженным и удручающе неспортивным. Зато он умел сочинять истории, удивительно ловко закрученные и очень живые. Не считая короткого периода в старших классах средней школы Куинси, он учился в частных школах, где отнюдь не блистал, несмотря на очевидные успехи в английском языке. Его академическая карьера навсегда закончилась, когда он в семнадцать лет бросил Академию Тейера, престижную частную школу. Проявив предпринимательский дух своей матери, Чивер написал об этом рассказ, где ловко заменил побег исключением, и отослал его в журнал New Republic.

Купил этот рассказ издатель Малькольм Каули, старый друг Фрэнсиса Скотта Фицджеральда. Он заинтересовался начинающим автором и не только дал старт его литературной карьере, но, вероятно, и впрыснул ему первую дозу наркотика, имя которому — Нью-Йорк. Каули устроил вечеринку и пригласил на нее своего протеже, который полвека спустя с отвращением вспоминал:

Возможно, догадываясь, что ему не хватает нью-йоркского лоска, Чивер летом 1934 года обосновался на Манхэттене, сняв комнату на четвертом этаже в доме без лифта по адресу Хадсон-стрит 633 по роскошной цене три доллара в неделю. Соседями его были портовые грузчики и темные личности, называвшие себя моряками, а комната так ярко воплощала нищету того времени, что друг Чивера Уокер Эванс сфотографировал ее для своей серии о Великой депрессии. Эта фотография иногда мелькала в репортажах того времени: угнетающе тесная клетушка с низким потолком и узкой койкой (жутко вонявшей инсектицидами), грубо оштукатуренные стены, куцые занавески.

Первая зима была невыносимо холодной. Чивер питался молоком, черствым хлебом и изюмом, проводил дни с бродягами и нищими в парке Вашингтон-сквер, кутаясь от холода и не способный говорить ни о чем, кроме пищи. Он перебивался случайными писательскими заработками, время от времени публиковал рассказы, делал мелкую литературную работу для студии Metro-Goldwyn-Mayer, но ни одно из этих начинаний не приносило устойчивого дохода. Спасение пришло еще раз в лице Малькольма Каули. За ужином он предположил, что едва ли есть надежда пробиться с романом и что его юному другу нужно писать больше коротких рассказов. Он добавил, что если в ближайшие четыре дня будут закончены четыре рассказа, то он попытается их пристроить. Это сработало. Через несколько недель Чивер получил свой первый чек от New Yorker за рассказ «Буффало», что положило начало долгому сотрудничеству.

Несмотря на крепнущую писательскую репутацию, жизнь Чивера в Нью-Йорке еще долгое время будет полна неопределенности. Как-то дождливым ноябрьским вечером 1939 года, направляясь к своему литературному агенту, он столкнулся в лифте с хорошенькой благовоспитанной темноволосой девушкой. «Это более или менее то, чего я хочу», — подумал он и незадолго до начала Второй мировой войны женился на Мэри Винтерниц. В течение следующих десяти лет они переселились из Гринич-Виллиджа сначала в Челси, а затем и в буржуазное великолепие Саттон-Плейс, сняв квартиру на девятом этаже с шикарной гостиной и видами на Ист-Ривер.

Здесь, в Саттон-Плейс, Чивер напишет свои лучшие рассказы, в их числе «Исполинское радио», «День, когда свинья упала в колодец», «Обычный день», «Прощай, брат». Магия их двояка. Это и волшебство света и погоды, пригородных вечеринок и прибрежных островов Массачусетса. «Сгущаются сумерки, воздух теплый, вот уже темно, как в угольной яме»[55]. «Море в то утро было плотное, желто-зеленое»[56]. «На западе обосновалась добрая сотня облаков разного достоинства: были золотые облака и облака серебряные, были из костной муки, из гнилого дерева и пыли, скопившейся под кроватью»[57]. Но это и будоражащий глубинный трепет, подрывающий лучистую поверхность. Его лучшие вещи почти всегда полны двойственности, движения от иронии к волшебству, и тут всерьез соперничать с ним мог, пожалуй, лишь Фицджеральд. Прислушайтесь, например, вот к этому:

Произведения Чивера связаны главным образом с жизнью среднего класса. Его часто представляют писателем-реалистом, хотя он куда более необычный и провокативный, чем кажется на первый взгляд. То неожиданное «я» перехватит контроль над повествованием, а то вдруг жутковатое, соумышленное «мы». Рассказ то стремительно скакнет вперед, то уткнется в ложный конец или ложное начало, то на полпути отклонится, резко обрывая начатую повествовательную линию. Кажется, Чиверу ужасно нравится снимать с себя ответственность за своих персонажей, только коснуться их за долю секунды до коллизии, а потом бросить на произвол судьбы.

В рассказе «Клад», написанном в 1950 году, есть описание, которое всякий раз приходит мне на память на Манхэттене. Две женщины часто встречаются в Центральном парке поболтать. «Подруги просиживали подле своих играющих детей до самых сумерек; воздух становился мутным от копоти, тянуло гарью, город походил на пылающую бессемеровскую печь, парк — на лесную опушку каменноугольных рудников, а поблескивающие после дождя валуны среди травы можно было принять за шлак»[58].

Мне нравится произносить это вслух. Город походил на пылающую бессемеровскую печь. Я не знаю других писателей, которые с такой легкостью воссоздают окружающий мир.

Разрыв между внешним и внутренним, который так привлекает в рассказах Чивера, присутствует и в его собственной жизни (что известно всякому, кто читал его дневники), но для нее отнюдь не благотворен. Хотя жизнь Чивера всё более обрастала атрибутами буржуазности, он по-прежнему ощущал себя самозванцем среди представителей среднего класса. Отчасти это был вопрос денег. Даже когда он сажал свою дочь в такси, которое ежедневно отвозило ее в частную школу, он мучительно сознавал, что слишком беден и не может дать чаевых швейцару или вовремя оплатить счет. «Аренда квартиры не оплачена, — в отчаянии пишет он в дневнике в 1948 году, — нам совсем нечего есть, почти нечего есть: консервированный язык и яйца»[59].

Вот часто упоминавшийся эпизод времен жизни в Саттон-Плейс. Чивер каждое утро входит в лифт: маленькая аккуратная фигурка в костюме и галстуке, неотличимая от других усердных тружеников, свежевыбритых мужчин, группки которых втискиваются на каждом этаже. Но в то время как они, выскочив из подъезда, устремляются в разные концы города к своим рабочим местам, он спускается в цокольный этаж, раздевается до исподнего и садится за пишущую машинку, а позднее снова облачается в костюм и выходит, чтобы пропустить стаканчик перед ланчем. Ощущение себя фальшивомонетчиком и фальшивкой одновременно могло, вероятно, будоражить Чивера, но в дневнике он не без грусти отмечает: «Покидая цокольный этаж, я подстегиваю свое самоуважение»[60].

Писатели, даже самые социально благополучные, должно быть, остаются в каком-то смысле белыми воронами, хотя бы потому, что их работа — наблюдать и свидетельствовать. Как бы то ни было, присущее Чиверу ощущение своего лицемерия имело глубокие корни. После новогодних праздников, проведенных на севере штата с состоятельными друзьями, он записал в смятении мысль, которая внезапно пришла ему, пока он держал в руках полотенце с монограммой:

Бремя притворства, боязнь выдать давнюю рвущуюся наружу тайну имели не только классовые корни. Чивер жил с мучительным пониманием того, что в его эротических фантазиях участвуют и мужчины, что эти фантазии губительны для обретения желанного общественного положения, что для него «каждый смазливый парень, будь то банковский клерк или рассыльный, опасен, как заряженный пистолет»[62]. Чувство собственной несостоятельности и отвращения к себе достигало, по-видимому, такой остроты, что в дневниках этого периода то и дело возникают намеки на возможность самоубийства.

Ну как тут не начнешь пить, как еще снять напряжение этой двойной жизни с ее хитросплетениями? Ему не было еще и двадцати, когда он стал выпивать всерьез, как и Теннесси Уильямса, его подталкивало к этому желание снизить острую социальную тревожность. В богемном Гринич-Виллидже 1930–1940-х годов алкоголь был непременной смазкой при всяком общении, и даже в самое безденежье Чивер умудрялся добыть сумму, которая вечером превращалась в дюжину манхэттенов или кварту виски. Он пил дома, на квартирах друзей, в Тритопсе (имение состоятельных родителей его жены в Нью-Гэмпшире), в отеле «Бриворт», в задних комнатах отеля «Плаза» или в баре на 57-й улице, куда он заскакивал, забрав дочь из школы, и где позволял ей лакомиться вишенками из своих коктейлей.

И хотя всё это не было вполне респектабельно, алкоголь оставался для Чивера основным ингредиентом идеальной культурной жизни, одним из ритуалов, правильное отправление которых могло защитить его от ощущения ущербности и неловкости, преследовавшего его как тень. В дневниковой записи, сделанной летом накануне женитьбы на Мэри, он фантазирует:

В этом приятном сне наяву алкоголь — не вульгарное потакание своим желаниям, а скорее элемент выработанного социального кода, в котором определенная вещь, сделанная в определенное время, несет почти магический смысл принадлежности. Шампанское заказано и поставлено в лед, а не выпито, мартини только продегустировано, тогда как вувре просто перелито из одной емкости в другую, более сообразную с временем года и часом дня.

Те же мотивы обнаруживаются и в более поздней дневниковой записи, в сентябре 1941 года, когда Чивер был в десятидневном увольнении из армии. «Мэри ждала меня, — пишет он с восторгом, — радостная и нарядная, квартира сияла чистотой, в кладовой были виски, бренди, французское вино, джин и вермут. И чистые простыни на кровати! А в холодильнике меня поджидали дары моря, зеленый салат и многое другое»[64]. Примечательна здесь перекличка с чистотой и изобилием, так радующими Крыса из «Ветра в ивах»[65]. «Радостная», «чистота», «сияла», «чистые» — своего рода защита от грязи и лишений гарнизонной жизни. Но эти навязчивые повторы напоминают и заклинание, мольбу о безопасности и здоровье (чистый, помимо прочего, ассоциируется с больницей, в особенности чистые простыни, тогда как мороз холодильника не только с больницей, но и с мертвецкой). А потому трудно не заметить в этом строе бутылок отсыла к медицине, к профилактике нечистоплотности и беспорядка, которые будут следовать по пятам за Чивером из дома в дом, из года в год.

Я очнулась от этих размышлений, когда кто-то из посетителей бара отчетливо произнес: «Оссининг». Как странно! Оссининг — это маленький городок в округе Уэстчестер, в сорока милях от Манхэттена вверх по реке Гудзон. Известность ему принес именно Чивер, проживший в нем долгие годы (после его смерти флаги на административных зданиях были приспущены в течение десяти дней). По случайному совпадению в Оссининге находилась и психиатрическая клиника, в которой провела большую часть жизни Роуз, душевнобольная сестра Теннесси Уильямса, он и выбрал заведение, и оплачивал содержание в нем любимой сестры. Это одно из тех мест, что в подсознании читателя связываются с меланхолическими рассказами о пригородной жизни, которые Чивер писал для New Yorker.

Я подняла глаза. Человек, упомянувший Оссининг, сидел рядом с женщиной в струящейся блузке. Лысеющий, одетый в стильный темно-синий блейзер с блестящими пуговицами, которые должны были придавать ему сходство с бывалым мореходом. Между ними происходил любопытный разговор:

О черт! Сначала я подумала, что это артисты репетируют какую-то дрянную мыльную оперу, но возможно, я просто слишком часто смотрела «Тутси»[66].

Мужчина встал, обошел стол и скользнул на банкетку рядом с женщиной. «Я думаю, многие мужчины считают, что, когда занимаешься сексом с русской женщиной, нужно держать в руках бумажник, — сказал он. — Русские женщины жадны до денег». Она непонимающе взглянула на него, и он добавил: «Да ладно вам, вы ж не впервой это слышите». Я уже собралась уходить, когда услышала его слова: «Это был самый важный период моей жизни. Я помню каждую его секунду. А теперь вы его разрушили».

Если бы это была пьеса Теннесси Уильямса, женщина, видимо, перестала бы понимать происходящее и завизжала, или же она должна сломить его, как Александра дель Лаго в «Сладкоголосой птице юности», которую никто не в силах сделать жертвой, хотя ее красота поблекла и она боится смерти. А вот если бы это был рассказ Джона Чивера, он занялся бы с ней любовью, а потом отправился домой к жене и детям в Оссининг, где кто-то обязательно играл бы на пианино. Он плеснул бы себе мартини, вышел на крыльцо и посмотрел на дальнее озеро, где его дети зимой катаются на коньках. Мечтательно поглядев в синее вечернее небо, он увидел бы пса по имени Юпитер, который мчится, «круша помидорные грядки, держа в зубастой пасти остатки дамской туфельки. Затем опускается ночь, и в этой ночи цари в золотых одеждах едут на слонах через горы»[67].

Да, конечно, я стащила заключительную сцену из «Пригородного мужа», с его отходами от маршрута, от проторенной дороги, от слишком плотской земли, будто гравитация всего лишь шутка, а рыскание и тангаж нашего полета это дело вполне обычное. Привкус невесомости в рассказах Чивера я ощутила недавно, и он представляется мне еще одним проявлением эскапизма, толкавшего его к алкоголю. Но эта сцена, такая милая, казалась защитой от тумаков, которыми жизнь нас осыпает в избытке. Я оставила на столе несколько долларов, покинула «Кинг-Коул», сама немного подшофе, и, скользнув во вращающиеся двери, выбралась в холодный, подсвеченный огнями воздух.

Если эпизод с комаром имел место в 1932 году, то он пришелся на время глубокого кризиса в судьбе Фицджеральдов. В феврале у Зельды произошел второй нервный срыв (первый был в 1930 году), и ее поместили в клинику Генри Фиппса в Балтиморе при Университете Джонса Хопкинса. Там она написала роман «Спаси меня, вальс», использовав материал книги «Ночь нежна», над которым Фицджеральд на протяжении последних семи лет работал с возрастающим накалом, причем использовала его настолько, что он в бешенстве написал психиатру Зельды, требуя значительных изъятий из «Вальса» и его переработки.

Позже, той же весной, он снял неподалеку от города большой дом, именовавшийся «Ла-Пэ»[78], с пристройками и садом, заросшим кизильником и эвкалиптами. Зельда поселилась в нем летом, после выхода из клиники, но ссоры между супругами становились всё более ожесточенными. В июне 1933 года она случайно устроила пожар, сжигая старую одежду и бумаги в неисправном камине (инцидент, как ни странно, не использованный Теннесси Уильямсом в «Костюме для летнего отеля», пронизанной предвестиями и огнем пьесе о супругах Фицджеральд). «ПОЖАР, — записал Фицджеральд в своем „гроссбухе“ и добавил: — В первый раз беру взаймы у матери. И не в последний»[79].

Им нужно было выехать из обезображенного пожаром дома, но Скотт настоял, чтобы они задержались там еще на несколько месяцев, пока он не закончит роман. Поначалу он назывался «Парень, убивший свою мать»[80]; его герой, мужчина по имени Фрэнсис, привлеченный внешним лоском сомнительных иностранцев, попадает в их компанию, идет вразнос и кончает тем, что убивает собственную мать. По каким-то причинам Фицджеральд не смог осуществить свой замысел, и эта неудача была в известной степени причиной его возмутительного поведения в то время.

Позднее он понял, что ему интересна куда более обыкновенная история. Он всё переиначил до неузнаваемости, и героями книги стали Дик и Николь Дайвер; спасая жену от безумия, Дик разрушает себя самого. Развитие сюжета подобно движению качелей: Николь воскресает, обретя «невинно-жуликоватый взгляд», а Дик приходит к нервному истощению и погружается в алкоголизм, хотя прежде похвалялся, что он единственный из современников-американцев, кто наделен душевным равновесием.

Худшее происходит в Риме. После похорон отца Дик пьет всё больше. Он увлечен юной кинодивой Розмари, и ему кажется, что он ее любит всерьез, но сблизившись, они разочаровываются друг в друге. Удрученный и растерянный, он выходит на улицу, чтобы напиться, попадает в круговорот танцев, ссор, потасовок, и дело заканчивается тюрьмой. «Ночь» нельзя назвать столь же четко выстроенной, как «Гэтсби», но я знаю очень немного книг, где движение вниз прочерчено с такой наглядной и ужасающей точностью.

Когда роман был окончен, Фицджеральд поселяется с тринадцатилетней дочерью Скотти в таунхаусе в Балтиморе (Парк-авеню, 1307). Зельда же снова оказывается в клинике, на сей раз в госпитале Шепарда Пратта, где она по крайней мере дважды пыталась наложить на себя руки. Неудивительно, что Скотт в своем «гроссбухе» называет этот период «странным годом работы и пьянства, всё более несчастливым», дописав карандашом на отдельном листе: «Уверенность в себе на исходе»[81]. Долгожданная публикация «Ночи» в апреле 1934 года не поправила положения. Книга была распродана лучше, чем теперь принято думать, но десятое место в списке бестселлеров Publisher’s Weekly едва ли можно назвать пределом мечтаний.

К ноябрю 1934 года, примерно тогда же, когда появилось эссе «Сон и бодрствование», Фицджеральд сделал, казалось бы, откровенное признание своему издателю, неизменно верному Максу Перкинсу: «Я слишком много пью, и оттого работа замедляется. Но с другой стороны, без выпивки я едва ли мог бы пережить это время»[82]. Это двойственное отношение Фицджеральда к выпивке, стремление видеть в ней не причину, а симптом его бед проявится не раз и в самом эссе. Вначале Фицджеральд называет бессонницу результатом «периода предельного изнурения — слишком много затевалось работы, затем возникло стечение обстоятельств, сделавших работу еще напряженнее, навалились болезни, собственные и близких, — вечная история о том, что беда не приходит одна». Но двумя абзацами ниже он бросает как бы мимоходом: «Я пил с перерывами, но от души».

«С перерывами» предполагает, что пьющий может остановиться; «от души» — удовольствие и даже размах. И в том, и в другом есть лукавство. Прежде всего, Фицджеральд в это время не считал пиво алкоголем. «Не пить» могло означать неупотребление джина и поглощение, скажем, двадцати бутылок пива в день. «Я завязал, — эти его слова, сказанные летом 1935 года, приводит Энтони Буттитта в своих не вполне надежных воспоминаниях. — Крепкого алкоголя не пью. Только пиво. Когда совсем раздует, переключаюсь на коку»[83]. Что же до крепких напитков, то после их употребления Фицджеральд, по воспоминаниям балтиморского эссеиста Г. Л. Менкена, его друга той поры, становился буйным, мог опрокинуть обеденный стол или въехать на автомобиле в стену дома.

Возвращаясь к эссе, мы находим более глубинный намек на то, сколь тяжкими последствиями для Фицджеральда стали чреваты его выпивки. Он пишет, что алкоголь способен усмирить его кошмарную бессонницу («если на ночь не выпью чего-нибудь покрепче, то заранее начинаю терзаться, будет мне дарован сон или нет»). Так за чем же дело стало, коль скоро отсутствие сна так мучительно? Ответ мы находим двумя абзацами ниже: выпивка означает «плохое» самочувствие назавтра. «Плохое» — до странности невыразительное слово в столь красочном контексте. Как и в рассказе Хемингуэя, где герой измеряет интенсивность страдания усилием, прилагаемым для того, чтобы его избежать, так и это безликое словцо должно уравновешивать пространно и тщательно описанный ужас бессонницы.

И вот, когда Фицджеральд просыпается в зловещих недрах ночи, он достает крошечную таблетку люминала из тубы, лежащей на прикроватном столике. В ожидании, пока таблетка подействует, он бродит по дому, или читает, или наблюдает, как Балтимор прячется в серый ночной туман. Когда таблетка начинает действовать, он снова забирается в постель, подпихивает под щеку подушку, будто протаптывая тропинку в обманчивый сон.

Для начала — боже, как мне это знакомо! — он выуживает из глубин памяти картины, созданные его воображением в школьные времена, когда он был невзрачным мальчишкой, слишком щуплым, чтобы блистать в спорте, но слишком большим фантазером, чтобы не сочинить в противовес реальности свой собственный мир. Команда лишается защитника. Тренер замечает его, Фрэнсиса, когда он гоняет мяч вдоль боковой линии. Игра с Йелем. Он весит только сто тридцать пять фунтов, но в третьей пятнадцатиминутке, когда счет становится…

Бесполезно. Мечта затерта до дыр и утратила свое утешительное волшебство. Тогда он обращается к военным фантазиям, но они так унылы и заканчиваются неожиданной строчкой: «Я всего лишь один из угрюмых миллионов, мчащихся во мраке ночи на черных джипах в неизвестность». Что бы это значило? Говорит ли он о солдатах? Или о видении самой смерти, зловещей и будничной, как и эти потоки черных джипов? Это один из самых нигилистических образов, порожденных Фицджеральдом, хотя он всегда прекрасно знал, что такое ужас.

Обе фантазии коренятся в реальных неудачах его юности, ведь он не играл защитником, не отличился в армии, не воевал во Франции, не вырос высоким и темноволосым, как восхищавшие его мальчики. Он не доучился в университете и даже не сыграл главной роли в музыкальной комедии, написанной им для труппы «Триангл Клаб»[84], которая была для него главным доводом при выборе университета. И теперь, этой бесконечной ночью, крах его тайных желаний неумолимо обращается в ощущение краха как такового.

На страницы безостановочно изливается чувство нарастающего ужаса. Исступленно блуждая по дому, он слышит произнесенные им в прошлом жестокие и глупые слова, усиленные и повторенные эхо-камерой ночи:

И вот на этой страшной, убийственной мысли — мысли разуверившегося католика, который так и не утратил убежденности, что все дурные дела будут сочтены и возмездие неизбежно, — он проваливается в сон. Он засыпает, и ему снятся девушки, похожие на кукол: хорошенькие холодные девушки с соломенными волосами и большими карими глазами. Он слышит мелодию с танцевальной вечеринки своей ранней молодости, когда он только что разбогател и женился, и его окружает весь этот новый мишурный блеск, и он в утренних сумерках катит на крыше такси по Пятой авеню, как человек, который, по словам Дороти Паркер, только что шагнул с солнца. Он засыпает, засыпает глубоко, а когда пробуждается, ухватывает одну из обрывающихся ниточек диалога, которые так любил Чехов: деталь мира внешнего, который, как Фицджеральд знал, всегда сильнее внутреннего, каким бы богатым и чудесным он ни был:

Мы подъезжали к Филадельфии. Навстречу прошел товарный поезд с темно-коричневыми, ржаво-коричневыми и красно-бурыми вагонами, на каждом надпись «HERZOG». Женщина возле меня жевала хот-дог. «Не знаю, что будет, если ты ему позвонишь», — говорила она по мобильнику. Я слушала Патти Смит, она пела «Break It Up»; в прошлый раз я слышала эту песню, когда стреляла по пивным бутылкам, наставленным в снегу возле домика моих друзей в Нью-Гэмпшире.

Я снова глянула в окно: поезд шел сквозь цветущий лес. Думаю, то был багряник: розовые и розово-красные цветы, немыслимо пенистое предвкушение весны. Мы промчались мимо озера с деревянными причалами и белыми домишками по берегу. Трое в зеленой лодке удили рыбу. Кто-то суетился вокруг барбекю. «Было холодно, я была как… о Боже», — сказала женщина в трубку. Снова лес, за полоской рыжеватой осоки, те же розово-красные деревья, тронутые золотом заката. Чуть поодаль кружил ястреб. Краснохвостый сарыч? Против света точно не скажешь, хотя силуэт с широко распахнутыми крыльями был четким.

Когда мы подъехали к Балтимору, солнце опустилось совсем низко. За окном поплыли горы глинистого сланца и гравия, гофрированные железные крыши и закопченные стены складов. Мы протряслись мимо вереницы заброшенных домов ленточной застройки с запавшими внутрь, как кривые зубы, кирпичами. Окна лавчонок и забегаловок были заколочены. Мелькнули в окне рваные занавески, между домами пыталось зацвести вишневое деревце.

Дом 1307 по Парк-авеню, в котором Фицджеральд написал «Сон и бодрствование», находился лишь в двух кварталах от станции, а его последний адрес в этом городе — квартира на седьмом этаже в доме, где сейчас студенческое общежитие Университета Джонса Хопкинса, приблизительно на милю севернее. Именно на этот адрес Хемингуэй написал Фицджеральду два письма в декабре 1935 года. За десять лет знакомства их отношения сильно изменились. Пока Фицджеральд занимался неотложными делами и пытался закончить «Ночь», Хемингуэй опубликовал сразу ставший популярным роман «Прощай, оружие», два сборника рассказов, «Мужчины без женщин» и «Победитель не получает ничего», эссе «Смерть после полудня» и автобиографическую повесть «Зеленые холмы Африки». Он развелся с первой женой, женился на второй, перебрался в Ки-Уэст, и у него родились еще двое сыновей.

Хемингуэй был богаче, успешнее, продуктивнее в работе, его семейная жизнь была благополучнее, и роль няньки при детях его не привлекала. В первом из декабрьских писем он пеняет Фицджеральду на то, что тот «напивается вдрызг и совершает поступки, унизительные для него самого и его друга»[87], хотя трудно понять, зачем теперь ему понадобилось сводить какие-то счеты («Хотел бы повидаться и поболтать с тобой», — добавляет он, несколько смягчая тон).

Возможно, он намекает на встречу двухлетней давности в Нью-Йорке с Эдмундом Уилсоном, когда Фицджеральд так зверски напился, что лежал на полу ресторана и якобы спал, но время от времени отпускал колкие замечания или делал безуспешные попытки встать и дойти до туалета. Потом Уилсон проводил его в его номер отеля «Плаза», где Скотт лег на кровать и уставился на своего старого товарища по Принстону «бессмысленным птичьим взглядом». Тот самый отель «Плаза», где волей автора жарким летним вечером Гэтсби, Дэзи, Ник и Том выпили по мятному джулепу и дошли до ссоры, которая растащит по ниткам всю хитросплетенную ткань романа.

Несколько дней спустя Хемингуэй пишет о собственной бессоннице, отвечая, по-видимому, на сетования Фицджеральда (его письмо утрачено) по этому поводу:

Позиция характерна: сначала грубоватое подтверждение болезни («чертова бессонница», «имел ее по полной»), затем стоический отказ замечать ее («бессонница меня особо не волнует»). Ясное дело, Хемингуэй должен был ловко справляться с бессонницей, как справлялся он с любой физической деятельностью от бокса и рыбной ловли до стрельбы из винтовки. Конечно, он не стал бы скулить из-за этого. Что он, какой-нибудь трусливый щенок? Фицджеральд, напротив, с готовностью впадал в самоуничижение. Ведь и начинает он «Сон и бодрствование» малодушными словами: «Несколько лет назад я прочел рассказ Эрнеста Хемингуэя „На сон грядущий“ и решил, что это наиболее точное описание бессонницы, и тут просто нечего добавить к этому»[89]. Сколько смирения в этих словах! Но заметим, что их можно истолковать и как ловкий прием, которым он дает понять, что на самом деле Хемингуэй отнюдь не сказал последнего слова.

Я откинулась в кресле, так и сяк прокручивая в уме эти противоречивые сведения, а поезд тем временем нырял из света в темноту и обратно. Рассказ, эссе, письмо — все они охватывают одну и ту же зыбкую местность. Ни в одном из них нет ни однозначности, ни достоверности в общепринятом смысле слова. Во втором письме Хемингуэй приглашает Фицджеральда на борт своей яхты, чтобы свести счеты с жизнью. Он, конечно, потешается, но у неудачника подобные шутки должны вызывать протест. Читая это, вполне можно подумать, что имеешь дело с психопатом: «…я позабочусь, чтобы ты не остался в живых… Я напишу отличный некролог… Мы возьмем твою печень и подарим музею Принстона, а сердце отелю „Плаза“, одно легкое Максу Перкинсу, а другое…»[90]

Частично проблема является общей для всякой литературной биографии: как бы глубоко писатель ни разрабатывал пережитые и прочувствованные им события, его отображение никогда не бывает прямолинейным и не может быть принято буквально. Даже эссе — даже исповедальное эссе Фицджеральда «Сон и бодрствование» — писалось на продажу, и сюжет формировался, отливался и обрезался, как это всегда бывает, когда жизнь преобразуется в искусство. Что касается писем, они пишутся для более узкой аудитории, в них словам крайне редко придается нейтральный, общепринятый смысл. В интервью журналу Paris Review Теннесси Уильямс с некоторым смущением признает это, объясняя черный юмор в своих недавно опубликованных письмах Дональду Уиндему[91]: «Я знал, что ему это нравится. И если я писал человеку, которому нравятся такие штуки, то я просто хотел его этим позабавить»[92].

Если же писатель — алкоголик, то преломление прожитого опыта осложняется еще и привычной уверткой — отрицанием. Согласно DSM-IV («Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам»), «отрицание при алкоголизме широко распространено. Почти все алкоголики отрицают, что у них есть проблемы с алкоголем, и оправдывают так или иначе употребление алкоголя. Нередко они торопятся переложить вину за свое пьянство на других людей или на ситуацию… Основное препятствие в постановке диагноза алкоголику — это отрицание, свойственное алкоголикам, и высокий индекс доверия, присущий большинству врачей».

Желание выпить и влияние спиртного на физическую, эмоциональную и социальную составляющую личности алкоголика прячутся под оправданиями, недомолвками и открытой ложью. Алкоголик по сути живет двойной жизнью, одна скрывает другую, как твердая дорога подземную реку. Есть жизнь внешняя — прикрытие, легенда, и есть жизнь зависимого, приоритет у которого всегда один: обеспечить себе очередную дозу выпивки. Не случайно первый шаг в программе «12 шагов» состоит в том, чтобы «признать свое бессилие перед алкоголем, признать, что мы потеряли контроль над собой». Этот единственный шаг — осознание — может потребовать немалого времени, но без него с места не сдвинуться.

Использование автобиографического материала пьющего писателя требует повышенной критичности, ведь отрицание побуждает его лавировать между честным отчетом, мифологизацией себя и обманом. «Пил с перерывами», «от души», «бессонница меня особо не волнует», «плохое самочувствие». Ни одно из этих выражений нельзя принимать за чистую монету. Они выполняют некую тайную миссию, означая вовсе не то, что вроде бы сказано. Возможно, именно это делает рассказ «На сон грядущий» столь притягательным: ощущение, что твой крючок уцепился за какую-то корягу глубоко под ясной водной гладью.

Однажды мне встретилось утверждение, выразившее эту тенденцию к утаиванию так верно, что я вздрогнула. Я читала «Невозможную профессию» Джанет Малькольм, небольшую и очень точную книгу по психоанализу. Говоря об основополагающих принципах профессии, она процитировала Зигмунда Фрейда об очевидном всеобщем нежелании людей быть понятными в плане сексуальности:

Кажется, что и в мире алкоголизма погода плохая и все его обитатели тоже предпочитают носить плотные пальто. Однако, не слишком впадая в романтизм, я допускала, что всем этим авторам было присуще желание обнажиться и углубиться в самоанализ. Представьте: не только записать эту футбольную фантазию с защитником в главной роли, но и отправить ее в печать. Это что-то вроде раздевания на публике, хотя, надо признать, Фицджеральд имел слабость и к такого рода выходкам. Однажды, в 1920-х годах, он разделся в театре до нижнего белья. В другой раз, согласно тому же Менкену, он шокировал участников балтиморской вечеринки: «Вскочив на обеденный стол и спустив брюки, он выставил свои причиндалы на всеобщее обозрение»[94]. Но даже раздевание — это подчас акт сокрытия. Вы можете спустить штаны и продемонстрировать свои причиндалы и при этом смертельно бояться показать, кто вы на самом деле.

Мы подъехали к Вашингтону в шесть вечера. Громкоговоритель сообщил: «Остановка для курения. Остановка для отдыха», люди зашевелились, задвигали чемоданами. Я умирала от голода. Дождалась, когда поезд тронется, и пошла в вагон-ресторан. Страшилки насчет еды не оправдались: стейк, печеная картошка со сметаной и пирог с шоколадно-арахисовым кремом были вполне на уровне. После обеда я вздремнула, в пол-одиннадцатого меня разбудил телефонный звонок. Женщина рядом со мной всё еще болтала. «Не въезжаю, я что, на громкой связи? Да нет же, черт, нет. Она спросила, может, хватит уже, я сказала, нет, черт возьми, не хватит». Она была крупной, вся в черном, в кожаной куртке с капюшоном, а голос был мягким и девичьим, и, когда я надела наушники, до меня всё еще доносились ее ахи и охи.

Долго я не могла заснуть, потом внезапно провалилась в кошмарный сон, будто в один из глубоких форелевых омутов, созданных фантазией Хемингуэя. Мой бывший бойфренд — тоже алкоголик — собирался повеситься. Я очнулась, сердце бешено колотилось. Было очень поздно. Я выглянула в окно. Поезд шел по холмистой местности. Голубой хребет? Я догадалась по времени, что мы должны быть неподалеку от Клемсона — согласно путеводителю, который я запомнила почти наизусть, здесь находился дом одного из двоих людей, отказавшихся от должности вице-президента. Боже, как я устала!

Я поднялась, чтобы пройти в уборную. Вагон был полон спящих тел, свернувшихся под пальто или пледами. Парочки во сне жались друг к дружке, их лица почти соприкасались, женщина кормила крошечного младенца. Нечасто, во всяком случае на привилегированном Западе, оказываешься в помещении, полном спящих людей. Больницы, школы-интернаты, ночлежки — я нечасто бывала в таких местах. В этом было что-то жутковатое, сродни рисункам Генри Мура с людьми, укрывшимися в лондонском метро от бомбежек. Они лежат вповалку на полу и, по-видимому, спят, но их бескостная окоченелость наводит на мысль, что платформа внезапно превратилась в покойницкую.

Вернувшись на место, я снова выглянула в темноту. Поезд двигался по маршруту постепенного падения Скотта Фицджеральда. После Балтимора он в 1935 году перебрался в Эшвилл в Северной Каролине, чтобы восстановиться — по его словам — после обострения туберкулеза. Он поселился в «Гроув-Парке», просторном, широко раскинувшемся курортном отеле. Вероятно, отель находится за этой грядой холмов, в чистом воздухе, который так целителен для легочных больных. В то лето Фицджеральд сблизился с жившей в отеле Лорой Гатри, ставшей для него и компаньонкой, и секретарем. Она вела дневник, и значительная часть его появилась сначала в виде эссе в Esquire, а оттуда перекочевала в добросердечную и вдумчивую биографию «Фрэнсис Скотт Фицджеральд», написанную Эндрю Тернбуллом.

Тернбулл был сыном владельца «Ла-Пэ», где Фицджеральды жили летом 1932 года, и почти ровесником их дочери Скотти. Его преимущество перед другими биографами состояло в том, что он не просто был знаком с Фицджеральдом, но знал, каким он бывал мягким, отзывчивым и благородным, и каким трудолюбивым при своем необыкновенном даровании. Иногда говорят, что страдания облагораживают; именно это чувство выносишь из материала Тернбулла. Кроме того, он кажется на редкость надежным свидетелем и, признавая слабости своего героя, не смакует их.

В номере отеля «Гроув-Парк» Фицджеральд составлял какие-то бесконечные списки кавалерийских офицеров, спортсменов, городов, мелодий. «Вскоре, — свидетельствует Тернбулл, — он понял, что наблюдает распад собственной личности, и сравнил себя с человеком, который стоит в сумерках в опустевшем тире с незаряженным ружьем и опущенными мишенями»[95]. Это образ из «Крушения» самого Фицджеральда, но почему-то здесь он особенно впечатляет. В то же время Фицджеральд писал рассказы для поддержания семьи на плаву, хотя былая легкость пера давно ушла. Содержание жены в клинике и оплата обучения дочери в частной школе обходились недешево. Он пытался бросить пить, хотя бы из-за болезни легких, но на деле это обычно означало героические попытки ограничивать себя пивом.

Через некоторое время он сорвался и вернулся к крепкому алкоголю. Однажды, зайдя к нему в номер, Лора обнаружила его дрожащим, с глазами, налитыми кровью, в теплом шерстяном свитере поверх пижамы. Он объяснил, что надеялся с потом вывести из организма джин, но, поскольку продолжал при этом пить, его метод потерпел неудачу. Когда он сказал, что харкал кровью, она вызвала врача, и Фицджеральда забрали в местную больницу, как это уже случалось в Балтиморе. Он пролежал там пять дней и — типичная для Тернбулла деталь — в убежище своей кровати дописал рассказ.

Тем же летом он сказал Лоре: «Спиртное обостряет чувства. Когда я пью, мои чувства обостряются, и я воплощаю их в рассказ. Но потом становится трудно поддерживать равновесие между логикой и эмоциями. Мои рассказы, написанные в трезвом состоянии, глупы, как предсказания судьбы. Они логичны, но в них нет чувства»[96]. Трудно не заметить здесь желания оправдаться, в частности и в том, что большую часть «Ночи» он писал в подпитии, о чем горько сожалел. Позже, гуляя с Лорой по холмам Эшвилла и спускаясь с Чимни-Рок, он изменил свое мнение: «Алкоголь — это бегство. Вот почему теперь так много людей пьют. Сегодня мир переживает Weltschmerz[97] — безвременье. Все чувствительные натуры это понимают. Старый порядок уходит, и мы гадаем, что нас ждет в новом, — если вообще что-нибудь ждет»[98].

Я пью, потому что это помогает мне работать. Я пью, потому что я слишком чувствительный, чтобы обходиться без алкоголя в нашем мире. Известны сотни различных оправданий пьянства, но одно мне запомнилось навсегда, и принадлежало оно не Фицджеральду. Я наткнулась на него в письме Хемингуэя, написанном в 1950 году, почти через десять лет после смерти Фицджеральда от сердечного приступа в Голливуде. Он настиг его — как безжалостно смерть выставляет нас на всеобщее обозрение! — с плиткой шоколада и принстонским информационным бюллетенем в руках. Хемингуэй писал Артуру Майзенеру, первому биографу Фицджеральда, и в несколько своекорыстных целях сказал слова, лукавые и истинные одновременно. Желая понять причину жизненных трудностей своего старого друга, он приводит запоздалое соображение: «Ведь алкоголь, к которому мы прибегаем как к победителю великанов, без которого и я не всегда мог бы выжить или выжил бы с трудом, был для Скотта чистым ядом, заменяющим пищу»[99].

Какое странное, замысловатое высказывание. Пища, которая побеждает великанов; яд, без которого вы не можете жить. Поражает та же двойственность, что и в речах привратника в «Макбете», которые заканчиваются словами: «Добрая выпивка, можно сказать, только и делает, что с распутством душой кривит: возбудит и обессилит, разожжет и погасит, раздразнит и обманет, поднимет, а стоять не даст; словом, она криводушничает с ним до тех пор, пока не уложит его в постель, не свалит всю вину на него же и не уйдет»[100].

Наверно, я снова задремала, убаюканная покачиванием вагона. Очнулась я, когда небо зарозовело. Вдалеке виднелись здания, одно из них было увенчано вездесущим логотипом «Wells Fargo». Атланта? И в самом деле, громкоговоритель проскрипел: «Станция Атланта, Джорджия. Вы можете выйти из поезда. Просьба не покидать платформу. Станция Атланта, Джорджия». Часы на платформе показывали семь пятьдесят, хотя мне казалось, что мы должны были пересечь ночью часовой пояс. Я закоченела и проголодалась и выбралась пройтись, втягивая в себя воздух, казавшийся более мягким и благоуханным, чем в Нью-Йорке.

Через час мы снова тронулись, розовое небо стало золотым, а деревья за окном уже оделись зеленой листвой. Зелень! Значит, ночью я перескочила из зимы в весну, которая была в полном разгаре. Голуби носились кто куда, их крылья были победоносно развернуты назад. Городская окраина под ними выглядела сиротливо. Я сфотографировала полуразрушенное кирпичное заводское здание. Крыша прохудилась, нижние окна заколочены, верхние уставились пустыми глазницами в небо. Стекол не было вовсе, ни одного; только железные балки, обвитые пуэрарией, коварным ползучим растением; несмотря на иноземное происхождение, оно стало надежным показателем того, что вы на юге. Позже я увидела вереницу оплетенных ею холмов: бурая мертвая пуэрария и полузадушенные ею сосны.

Девушка за моей спиной балагурила с проводником: «Мы еще не проехали Вашингтон? — спрашивала она. — Я тут слегка прикорнула», и он повторял: «Вот уж не знаю, что вам и сказать, вы меня прямо-таки озадачили». Вскоре он заметил мальчугана в футболке с логотипом бейсбольного клуба New York Yankees: «Янки? Здесь, на Юге? Ах, сэр, как вы неосторожны! Переоденьтесь поскорей, пока конфедераты вас не обнаружили». Я отправилась в вагон-ресторан и проглотила приготовленный на скорую руку завтрак: кофе, апельсиновый сок, мюсли и ломоть кукурузного хлеба. На моем столике плясал алый отблеск; за окном бежали леса и пашни, белые домики с верандами и американскими флагами; главные улицы поселков тянулись параллельно железной дороге. Мы нырнули в сосновый лес, весь изрезанный ручейками, за ним промелькнули те же красно-розовые деревья, что были под Вашингтоном.

Мне всё не давали покоя слова Хемингуэя: «Для Скотта алкоголь был чистым ядом, заменяющим пищу». Эта тема всплывала у него и раньше. В письме, написанном в Ки-Уэсте в августе 1935 года, за несколько месяцев до замечания о том, что Скотт напивается вдрызг, он формулирует свой символ веры о пользе спиртного:

В самом конце жизни, когда Хемингуэй погибал под совокупным гнетом депрессии, алкоголизма и череды мозговых нарушений (последствий бурной молодости), он по-прежнему был непоколебимо уверен в главной пользе алкоголя — его способности поддерживать моральные и физические силы. Все его книги исполнены этой веры, но особенно она проявилась в двух поздних: в повести «За рекой в тени деревьев» и в книге воспоминаний «Праздник, который всегда с тобой». Первая, опубликованная в 1950 году, рассказывает об американском полковнике в Италии, который приезжает в Венецию сразу после войны пострелять уток и увидеться с любимой женщиной, девятнадцатилетней графиней Ренатой. Он называет ее «дочкой», как сам Хемингуэй называл всех женщин, которых любил или желал. В повести столько чревоугодия, столько жующих и пьющих людей, что читателя под конец начинает подташнивать. Граппа. Вальполичелла. Мартини — «холодное, как лед, настоящее „Монтгомери“», разливающее в груди «веселый жар». Полковник одержим жаждой подлинности всего, с чем имеет дело, он очень беспокоится, как бы ему не подсунули чего-то поддельного, боится даже высказать свое подозрение вслух. Его навязчивое желание усомниться в самых обыденных предметах коренится, надо думать, в осознании всеобщего разрушения, связанного с недавней войной, оно тревожно вибрирует и в письмах самого Хемингуэя той поры.

«Праздник, который всегда с тобой», опубликованный посмертно в 1964 году в отредактированном вдовой варианте, переваривается легче, хотя в нем заметно сведение счетов, характерное для позднего творчества Хемингуэя. Это воспоминания о годах, прожитых в Париже, когда он только что женился и у него родился маленький сын. Он пишет, просиживая целые дни в кафе, ест жареные каштаны, мандарины или колбаски, наблюдает велогонки, катается на лыжах в Форарльберге в Австрии. Это время, когда всё было очень просто и хорошо. Вот он с женой в гостях у Гертруды Стайн. Их угощали «водками из красных слив, желтых слив или малины. Эти бесцветные ароматные напитки разливались из хрустальных графинов по рюмкам»[102]. Какими вкусными кажутся эти напитки, вкусными и полезными.

Но не для Фицджеральда, конечно же. Он проходит по всей книге пошатываясь, форменным алкоголиком. Вот перед нами язвительная интерпретация событий, которые опять начинаются в баре «Динго». Подвыпивший Фицджеральд произносит неуместный панегирик творчеству сидящего напротив Хемингуэя, которого от этого коробит, и он производит молчаливую, язвительную оценку внешности своего нового знакомого: длинная безупречная ирландская верхняя губа с мелкими капельками пота на ней; костюм от «Брукс Бразерс» и фальшивый гвардейский галстук (последнее Скотт яростно отрицал). Он даже замечает, что ноги его приятеля коротковаты (еще два дюйма, и были бы они «нормальными» — ехидное словечко, выдающее постоянные, всё более грубые попытки выставить себя эталоном).

Они распивают одну или две бутылки шампанского, и происходит нечто странное. Кожа несколько пухлого лица Скотта начинает стягиваться. Его глаза стекленеют, лицо обретает тускло-восковой оттенок. «Мне это не привиделось, и я не преувеличиваю, описывая его. Буквально на глазах лицо превратилось в череп или посмертную маску»[103]. Хемингуэй хочет вызвать карету скорой помощи, но их третий товарищ, знакомый Фицджеральда, остается невозмутим: такое с ним случается, говорит он. Тогда они усаживают его в такси, хотя Хемингуэя не покидает беспокойство.

Несколько дней спустя они снова встречаются на террасе кафе, садятся за столик и глазеют на прохожих. На сей раз Фицджеральд мил, самокритичен и остроумен, и, хотя он и выпивает два виски с содовой, нет никаких признаков «химических изменений», которые произошли с ним в «Динго». Во время их разговора он предлагает более серьезное приключение. Он оставил автомобиль в Лионе. Не согласится ли Хемингуэй вместе с ним перегнать автомобиль обратно в Париж? Это, конечно, та самая «грандиозная поездка», о которой Хемингуэй рассказывает в письме к Перкинсу в июне 1925 года.

В новой, ретроспективной версии поездка предстает полной катастрофой. Скотт опаздывает на поезд, у автомобиля нет крыши, они коротают утро, транжиря деньги на безумно дорогую еду, и едва они трогаются в обратный путь, как их настигает ливень, который они пережидают под деревьями, распивая макон[104] бутылку за бутылкой. Через несколько часов Фицджеральд заявляет, что у него пневмония, и настаивает, чтобы они отправились в отель, где просит, чтобы ему принесли градусник и чтобы Хемингуэй позаботился о его жене и дочери после его смерти. Немного виски с лимоном кладут конец этому бреду, вскоре он приходит в себя, и приятели смогли выйти и изысканно пообедать с бутылкой приятного «местного легкого вина „Монтаньи“»[105].

История забавная, но с неприятным душком (прочтя ее, Джон Чивер заметил, что это было вроде встречи спустя многие годы с «товарищем детских игр, который ничуть не изменился»). То, что Фицджеральд плохо переносил алкоголь, и озадачивало Хемингуэя, и внушало ему отвращение. Рассуждая тоном осведомленного докторского сынка из иллинойского Ок-Парка, он пишет:

Полезным и обычным, как пища. Ниже он сердито добавляет: «Спиртное его возбуждало, а потом отравляло его»[107].

Лишь небольшая часть этих рассуждений верна. Прежде всего, алкоголь — это именно яд. Стандартная доза алкоголя содержит 7,9 грамма этанола, депрессанта активности ЦНС, оказывающего как краткосрочное, так и долгосрочное влияние на человеческий организм. Быстрое употребление большого количества алкоголя может вызвать угнетение дыхательного центра, ко́му и смерть, а хроническое употребление разрушает печень и многие другие органы, в их числе периферическая нервная система, сердце, поджелудочная железа и мозг.

Хемингуэй ошибается и в своем псевдонаучном утверждении, что алкоголь должен был бы очень скоро окислиться. Алкоголь имеет тенденцию аккумулироваться в крови, поскольку абсорбция происходит быстрее, чем окисление и выведение, которое идет в основном через печень. Впрочем, большая часть утверждений связана с чувствительностью Фицджеральда к алкоголю. Возможно, Фицджеральд испытывал внезапное и зачастую глубокое падение переносимости, которое иногда наблюдается в поздней стадии алкоголизма. Это был, по словам Хемингуэя, дурной знак. Но неверно утверждать, а Хемингуэй считал это несомненным, что хорошая переносимость есть фактор здоровый и желательный.

Хемингуэй обладал феноменальной толерантностью к алкоголю. В письме, написанном через несколько недель после лионского приключения, он похвалялся, что способен выпить «черт знает какое количество виски, не пьянея»[108]. Но он не знал, во всяком случае тогда, что толерантность к алкоголю является одним из характерных симптомов алкоголизма; высокая толерантность, как правило, сопровождается глубокой физической зависимостью. Более того, недавние исследования говорят о том, что низкая чувствительность и высокая врожденная толерантность к алкоголю могут быть факторами, способствующими развитию зависимости.

По утверждению справочника Merck Manual, «Доказательства генетической или биохимической предрасположенности включают данные о том, что люди, становящиеся алкоголиками, пьянеют не так легко, как большинство, то есть у них более высокий порог влияния на ЦНС»[109]. Возьмем, к примеру, Джона Чивера: он хвалится своей удалью в сравнении даже со знаменитыми русскими пьющими писателями (так и не научившись правильно писать их фамилии): «Я могу напоить Евтушенке до потери памяти, и когда тамада в России объявляет брудершафт, могу осушать бокал за бокалом — и ни в одном глазу, а мои собутыльники валятся с ног»[110].

Заметим, что у Хемингуэя, который пил с пятнадцати лет, поглощал крепкие напитки в непомерных количествах и рому доверял больше, чем разговорам, отношения с алкоголем были не менее опасными, чем у Фицджеральда. И если вам нужен пример человека, отчаянно отрицающего свою болезнь, то стоит вникнуть в обстоятельства написания «Праздника, который всегда с тобой».

Бытует легенда, по которой эта язвительная и остроумная история была написана благодаря случайному открытию. В ноябре 1956 года Хемингуэй со своей четвертой женой Мэри остановился в парижском отеле «Риц», где управляющий вручил ему два старомодных чемодана, которые Хемингуэй оставил на хранение в 1927 году и о которых начисто забыл. Описывая этот эпизод уже после смерти мужа, Мэри рассказывает, что ему отдали «два маленьких, обтянутых тканью прямоугольных чемоданчика, которые открывались по шву. Служащий подцепил заржавевшие замки, и Эрнест увидел исписанные тетради с желто-синими обложками, пачки машинописных листов, старые газетные вырезки, дрянные акварели, сделанные старыми друзьями, несколько рваных поблекших книг, несколько полуистлевших рубашек и изношенные сандалии»[111].

Этот рассказ имеет небольшие вариации. Друг Хемингуэя А. Э. Хотчнер, тоже утверждавший, что присутствовал при вскрытии замков, сообщил лишь об одном чемодане, наполненном «всяким тряпьем, меню, квитанциями, записками, охотничьим, рыболовным и лыжным снаряжением, таблицами заездов и письмами; на самом дне лежало нечто, вызвавшее радостный возглас Хемингуэя: „Тетради! Так вот они где! Наконец-то!“»[112]. Карлос Бейкер, легендарно скрупулезный биограф Хемингуэя, исправляет дату сдачи багажа на 1928 год, когда Хемингуэй со своей тогдашней женой Полиной Пфайфер перебрался из Парижа во Флориду. Но, несмотря на эти незначительные разночтения, все сходятся на том, что обнаружение тетрадей вдохновило Хемингуэя на создание «Праздника».

И всё же нет, не все. В эссе с интригующим названием «Тайна бумаг отеля „Риц“» профессор Жаклин Тавернье-Курбен пытается разобраться с противоречиями «чемоданной» истории. Она обращает внимание на то, что Хемингуэй, столь поднаторевший в эпистолярном жанре, ни разу не упомянул об этом значимом открытии, ни тогда, ни впоследствии. Она подозревает, что вся история придумана для того, чтобы Хемингуэй получил полную свободу писать о своих прежних друзьях. Ее эссе завершается уклончивой цитатой из его записей:

Я не знаю, существовали или нет обшарпанные чемоданы с заржавленными замками, но начинаю понимать, что легенда маскирует иные обстоятельства создания «Праздника». В интервью о находке, данном The New York Times, Мэри Хемингуэй упомянула, что ее супруг сейчас «мужественно следует строгой диете, призванной снизить уровень холестерина в крови». Если копнуть поглубже, становится ясно, что книга писалась в то время, когда Хемингуэй начал как никогда ясно осознавать пагубное воздействие алкоголя на свою жизнь.

За несколько недель до прибытия Хемингуэя в Париж в 1956 году мадридский врач Хуан Мадинавейтиа диагностировал у него воспаление печени, гипертонию и повышенный уровень холестерина. Ему рекомендовали сократить употребление спиртного (пять унций виски и один стакан вина в день, как сказано в одном из писем), но это не дало желаемого эффекта. Когда через несколько месяцев он вернулся на Кубу, его собственный врач назначил ему еще более строгий режим. Как следует из переписки Хемингуэя, это было непросто. В письме своему другу Арчи Маклейшу от 28 июня 1957 года он пишет:

К концу лета его удивительный организм начал восстанавливаться, и он снова стал пить, пусть и не так, как прежде. Однако поразительно, что борьба с собственной зависимостью подвигла его на нападки и колкости в адрес Фицджеральда, большая часть которых (три сотни страниц с тройным пробелом, по словам печатавшей их Мэри) вышла из-под его пера как раз в этот год воздержания. В конце концов, куда приятнее выступать в роли врача, чем пациента. Как с грустью писал Фицджеральд Максу Перкинсу: «Я для него такой же алкоголик, как для меня — Ринг»[115].

Но меня занимает еще кое-что. Как там у Хемингуэя? «Ведь алкоголь, к которому мы прибегаем как к победителю великанов, без которого и я не всегда мог бы выжить или выжил бы с трудом, был для Скотта чистым ядом, заменяющим пищу». Что он подразумевал под победителем великанов? Я читала работу любимого мной критика Альфреда Казина, где говорится, что великаны — это Америка и изменчивая фортуна, а выпивка — способ быть лучше всех остальных. Меня такая трактовка не убедила; и мне вспоминался Фицджеральд в его номере в «Гроув-Парке» в свитере поверх пижамы, пытающийся с по́том вывести из организма алкоголь и при этом продолжающий пить. В статье об алкоголизме справочника Merck Manual говорится:

Я думаю, что великаном является всё вышеперечисленное, но в первую очередь это страх. В полных нежности и грусти воспоминаниях об отце Грегори Хемингуэй вспоминает, как летом 1942 года он лежал дома в Гаване с подозрением на полиомиелит, в то время представлявший угрозу жизни. Ночью отец прилег рядом с ним и стал рассказывать о рыбалке в форелевых речках Мичигана и о своих детских страхах. Он рассказывал о повторявшемся ночном кошмаре детства, о разъяренном чудовище, которое каждую ночь становилось больше и больше, и наконец, «когда оно уже собиралось проглотить его, он прыгнул через забор. Он сказал, что страх — вещь совершенно естественная и нечего его стыдиться. Фокус в том, чтобы научиться управлять своим воображением»[117].

Интересно, что форелевые речки представляются Хемингуэю средством, помогающим побороть детские ночные страхи. Управлять воображением — это одна сторона дела, но что, если наряду с выдумыванием умиротворяющих сказок вы находите вещество, волшебное вещество, которое сможет сделать это за вас, обеспечивая вас тем, что можно назвать «автоматическим облегчением» «автоматизма» современной жизни. Это практика, которую доктор Петрос Левоунис назвал самолечением: употребление алкоголя для избавления от невыносимых чувств.

В этом-то и загвоздка. Как мы видели, выпивка, будь то «стакан любимого, чудесного, доброго вина», или виски, или рюмочка-другая наливки из желтых слив, выпитая в парижской гостиной Гертруды Стайн, влияет на центральную нервную систему, порождая эйфорию. Хемингуэй описал ее как хорошее самочувствие, блаженство и наслаждение, за которыми следует ослабление страха и волнения. Но затем, когда формируется зависимость, мозг начинает компенсировать тормозящее влияние алкоголя, производя всё больше возбуждающих нейромедиаторов. Это означает, что, если человек прекращает пить, пусть даже на день или два, их активность проявится во вспышке тревожности, куда большей, чем прежде. Вот как поясняют этот процесс специалисты:

Положение безвыходное. Я думаю о Хемингуэе в Париже тогда, давнишней осенью 1926 года. Неподвижно лежа в постели, он слушает шум дождя. И выдумывает человека, который выдумывает речки, сидит на их берегу с удочкой и ловит форель, которая иногда срывается с крючка, и так пока не рассветет: тогда не будет страшно закрыть глаза.

В Алабаме земля была красной, лиловела цветущая глициния. Где-то в глуши, в сосновом лесу поезд остановился. Было очень тихо и влажно. Нехотя упала сосновая иголка. Женщина рядом со мной снова заговорила по телефону: «Мы остановились в Таскалусе. Мы будем там, думаю, в час пятнадцать. Давай встретимся в три. Отлично, детка». Снова мимо нас простучал товарняк с красно-буро-коричневыми вагонами.

Между Таскалусой и Меридианом мы мчались сквозь сплошной лес. Холмы, покрытые штабелями изжелта-серых лесоматериалов, потрепанных непогодой, обретали причудливые очертания. Потом потянулись пастбища с коровами, снова леса, на вырубках мелькали домишки из гофрированного железа, белые, светло-зеленые и некрашеные, с расползающимися пятнами ржавчины размером с тарелку.

Официантка была родом из Нью-Йорка. «Когда мы попадаем в Новый Орлеан, — сказала она, — мы всегда бежим в „Чикен ин-э-бокс“ за жареными цыплятами». Опять простучал мимо товарняк. Песочно-желтые коровы спали на песочно-желтой траве. Мелькали дома, в которые мне хотелось войти: утонувшие в зарослях глицинии, с подвесными качелями на крыльце, или рыбачьи хижины на сваях, как в фильме «Переступить черту». Проплыло кладбище с гигантским дубом и пучками грязных тряпичных цветов у надгробий.

Потянулась унылая полоса вырубленного леса, напоминавшая кладбище китов, а за ней вереницы рождественских елей. Я снова глянула в окно, там бежали вдоль рельсов деревянные дома, кремово-белые, мандариновые и небесно-голубые.

В восемнадцать тридцать по центральному времени[119] мы въехали в Пикаюн. Солнце подсвечивало сзади водонапорные башни и заправки, на соседнем пути остановился поезд. Потом пейзаж стал меняться, мы приближались к заболоченной местности. Деревья росли из заводей, из стоячих речных рукавов, отбрасывая темные отражения на ослепительно серебристую, голубую, золотистую поверхность воды, и вспышки света пронизывали всю лесную подстилку.

Девушки у меня за спиной оживленно болтали в предвкушении конца поездки. «Я знаю многих мужчин, которые пользуются женскими дезодорантами», — сказала одна. Потом они заговорили с темноволосым мальчишкой: «Вам нравится удить рыбу? А какую рыбу вы ловите, молодой человек? А самая большая какая вам попалась? Семь фунтов, круто!» За окном раскинулась водная гладь. Сначала я подумала, что это Мексиканский залив, и лишь несколько дней спустя до меня дошло, что это было озеро Пончартрейн, дамба которого помнит ураган «Катрин».

Мост был очень длинным. Солнце уже садилось; мое место было справа, и я могла сполна упиваться зрелищем. Внизу под путями двое мужчин в темных очках удили рыбу. Вдалеке я увидала дымок и подумала, что это нефтяная платформа далеко в море, серый подтек на чистой линии горизонта. А может, это дальний берег, ведь когда я взглянула снова, этих подтеков было уже несколько: курорты, отели? Какими привлекательными они кажутся отсюда, похоже на аванпосты какого-то плавучего города. Прошло минут десять, пока я поняла, что смотрю на Новый Орлеан, он ведь морская душа, вырастает из дельты Миссисипи на топкой земле между озером, рекой и заливом.

Когда мы достигли берега, на небе началось красочное шоу. Облака полыхали пурпурным сверху и мраморно-оранжевым снизу. Тени отливали фиолетовым. Пальмы на розовом небе отпечатались очень четко. И случилась странная вещь. В воздухе заметался, затрепетал скворец, и я увидела мальчика, стоящего на рельсах; он держал картонную коробку в одной руке и жестикулировал другой. Его губы двигались, но вокруг не было ни души.

Поезд миновал кладбище Метейри. «Как это всё не утонуло?» — спросила девушка за моей спиной, и ее приятель ответил: «Они закладывают сваи. А в двух футах под ними вроде вода». Теперь мы уже, несомненно, находились на окраине большого города. Скоростные дороги были проложены по дамбам, я различила красные проблески задних фар и стоп-сигналов. Все повскакивали с мест и стали проталкиваться к выходу, стаскивая вниз чемоданы и натягивая куртки. Мелькнул мальчишка-мексиканец в футболке New York Yankees. На меня накатила волна радостного возбуждения. Поток хлынувшего в вагон воздуха был теплым и влажным, как тянучка. «Если про меня и можно сказать, что у меня есть дом, — написал однажды Теннесси Уильямс, — то он в Новом Орлеане, который дал мне материала больше, чем любой другой уголок этой страны»[120]. И, повторяя неоднозначную фразу своей Стеллы из «Трамвая „Желание“», добавил, что Новый Орлеан город совершенно особенный.

Мы читали пьесу вслух, и я как сейчас помню удовольствие произносить реплики Мэгги. Я просто сказала, что один из этих уродов испортил мое кружевное платье… А я-то мечтала: вдруг алкоголь тебя обезобразит и тогда страдания великомученицы Мэгги станут не такими жуткими… А сейчас, когда ты проиграл, просто ушел с поля, в тебе появилось какое-то новое очарование. Очарование побежденных[154]. Мальчик, игравший Брика, был темноволосым и белокожим, он собирался стать актером. Его движения, лаконичные и грациозные, выдавали в нем гея, хотя это никогда не обсуждали.

Пьеса стремительно выплескивалась из жалкой комнатенки, будто что-то прорвалось и больше не может оставаться в прежних рамках. Брик в пижаме то и дело ковылял с костылем к бару. Мэгги, увешанная браслетами, не оставляла упрямых, отчаянных попыток заставить его сделать ей ребенка. В бродвейской версии финала Брик подчинялся ей, а в первоначальной — оставался в нерешительности. Помню, как я любила ремарки между диалогами, они казались более прочувствованными и подлинными, чем всё, прочитанное мною прежде.

В экземпляре пьесы, который мне тогда выдали и который я берегу до сих пор, я царапала пометки дешевой авторучкой с обкусанным концом, заправленной ярко-синими чернилами. ЛИЦЕМЕРИЕ, было начеркано торопливой рукой, ИЛЛЮЗИИ/РЕАЛЬНОСТЬ. БОЛЕЗНЬ/ИСЦЕЛЕНИЕ. На титульном листе другая запись, шариковой ручкой: ложное исцеление versus реальное исцеление. Реальное влечет духовный/эмоциональный подъем. Боже мой! Разве удивительно, что я вцепилась в эту пьесу мертвой хваткой. Она ведь отражала ситуацию, из которой я только что вырвалась.

В 1981 году, когда мне было четыре года, мой отец ушел от нас, и вскоре мать нашла женщину по объявлению в газете. Диана поселилась в нашем доме на пустыре в городке Чалфонт-Сент-Питер, в двух шагах от женского монастыря, в школу при котором я ходила. Она была добродушной, живой и забавной, ходила с поднятым воротничком и вспыхивала искрометным очарованием Кегни из сериала «Кегни и Лейси».

Она вошла в наше семейство, которое тогда включало мою мать, сестру, шведку, изучавшую английский и жившую в нашем доме, и двух кошек, Кэткин и Пусси Уиллоу, — обе плохо кончили. Она была алкоголичкой, но никто из нас тогда этого не знал. Три-четыре года спустя мы перебрались в Гэмпшир, на какое-то время арендовав одноэтажный дом на задворках жилого комплекса. Это было самое уродливое жилье в моей жизни. Поодаль раскинулось поле с чахлыми деревцами, и мне всё время хотелось перелезть через колючую проволоку с книжкой и флягой. Та зима была очень снежной. Однажды моя любимая кошка пропала, и мать решила, что ее на обледенелой дороге сбила машина.

В школе ненавидели и меня, и мой полнозвучный голос. Я глотала книжку за книжкой, зачитывалась «Маленькими женщинами» Луизы Олкотт и рассказами 1930-х годов про пони. Я никогда не была очень уж счастливым ребенком, но не понимала, как мне жить в том одиночестве, в каком я тогда оказалась. Потом мы снова переехали. Все дома, в которых мы жили, перебравшись на юг, были новыми, некоторые стояли в окружении унылых пустырей, недавно бывших полями. Новое наше место жительства называлось «Высокие деревья». В саду прежде росли дубы, но в 1987 году их свалил ураган. Над входной дверью было большое застекленное окно, и по утрам мы иногда находили птичьи тельца: птицы разбивались, принимая стекло за кусочек неба.

В этом доме присутствие алкоголя в нашей жизни стало ощутимым. Диана теперь часто напивалась и зверела. За ужином разговор шел на повышенных тонах, и ссоры нередко гремели до раннего утра, а мы с сестрой прислушивались, сжавшись в комок. Но не столько ссоры меня пугали, как гнетущее сознание, что мы больше не могли ужиться в согласии.

Несколько лет спустя я узнала эту атмосферу, когда впервые прочла «Возвращение в Брайдсхед». Мне вспоминаются слова Мэгги, когда Чарльз Райдер описывает, как сказывается пьянство его любимого Себастьяна на домашнем микроклимате:

Себастьян Флайт пьет, чтобы вырваться, убежать — но от чего? Тяжкий гнет семьи? Для него бутылка — словно соска для младенца, такая же инфантильная привычка, как и плюшевый медведь, которого он повсюду таскает за собой. Пьяный, он и разговаривает как младенец. «Пил виски здесь. В библиотеке теперь нет, раз гости уехали. Все уехали, одна мама. Я, кажется, сильно пьян. Думаю, пусть мне лучше принесут чего-нибудь сюда поесть. Чем ужинать с мамой»[156].

Я часто вспоминаю эти строки про пожар, он очень точно описывает дом, где я росла: атмосферу, состояние жилых комнат. Порой мне кажется, что я до сих пор слышу запах гари, он намертво въелся в старый вязаный свитер, в кожу. Это был самый конец 1980-х годов, когда закон о местном управлении запретил местным советам «способствовать во всех государственных школах выработке терпимости к гомосексуальности в форме так называемых семей». Я помню, как однажды листала с подругой семейный фотоальбом и ужасно волновалась, потому что на последней странице была фотография, где мама с Дианой сидели в обнимку. Мы не собирались никому сообщать частностей нашего семейного уклада. Хранить чужой секрет — это тяжкая ноша, хоть я и понимаю, почему это было необходимо. До сих пор вспоминаю, что меня прошибло холодным потом, когда я представила себе, как подруга начнет шушукаться с девочками в школе, как поползет ядовитый шепоток — лесбиянки, гомики, — наверно, мне тогда казалось, что будут и более серьезные последствия.

Развязка наступила, когда мне было одиннадцать или двенадцать, в конце восьмидесятых, Тэтчер еще была премьером. Я помню — хотя вижу всё это словно через мутное стекло, — что меня разбудил визг. Он повторялся, всякий раз звуча победным воплем одержимости. Шекспир это увидел. Когда Яго спаивает Кассио, тот затевает ссору, что вовсе ему не свойственно. Назавтра, протрезвев, он кричит в ужасе и стыде: «Господи! Самим вливать в свой рот отраву, которая превращает тебя в дурака и скотину! И еще прыгать и радоваться по этому поводу!»[157]

Вестибюль в доме был большой, с широким лестничным маршем и галереей, с нее хорошо была видна входная дверь. Помню себя в пижаме, мы с сестрой прижались друг к дружке. На ступенях Диана визгливо выкрикивает нам всем проклятия. Внезапно появляется полиция, ее уводят и забирают на хранение нашу пневматическую винтовку — вот и всё, что мне было понятно в ту ночь.

Когда они ушли, мы всю ночь паковали вещи и утром уехали. Мы остановились в гостиничке «ночлег и завтрак» на набережной в Саутси, и на следующий день, наверное, пока мы были в школе, мать подыскала нам очередной дом, седьмой за десять лет. Домик в поселке близ Портсмута, обставленный мебелью, стены не толще листа бумаги. В нем наша жизнь покатилась дальше, среди книг и вещей, оставленных прежним жильцом.

Какого черта я торчу в баре? Я расплатилась и села в трамвай, идущий к моему отелю. Но мысли витали далеко, а тут еще винные пары и жара: в общем, я ошиблась номером трамвая. Народу было много, и среди пассажиров я увидела семью: родители с двумя бритоголовыми мальчиками, лет трех-четырех, с открытыми язвами на лицах, похожими на лишай. Они были грязными и неряшливыми, и у обоих болтались лямки. Отец явно сидел на героине: запавшие глаза, пустой взгляд, лицо и руки испещрены татуировкой. Один из малышей уткнулся ему в колени, и хоть я и сидела в другом конце вагона, у меня сжалось сердце.

Многое я повидала за эту неделю в Новом Орлеане. Я помню кладбище, притаившееся на цветущих задворках, где душистый горошек и розы пестрели в зарослях жасмина и гибискуса. На дорожке валялись раздавленные плоды кумквата, а между могил раскинулся плотный ковер сорняков. Ковер этот был щедро заткан и багряной пеларгонией, и донником, и дикой геранью, и желтой викой, и клевером. Совсем не было пчел, и по обеим сторонам дорожки виднелись мраморные мавзолеи и цементные надгробия, некоторые были сломаны и обнажали нутро, похожее на хлебную печь, с двумя кирпичными выступами, праздно лежавшими в темноте. На надгробиях много немецких имен: Кёниг, Туппер, Фаукс.

Я видела невесту в мягком вечернем свете возле ресторана быстрого питания, рыжеволосую и очень хорошенькую, она улыбалась прохожим во весь рот и сжимала букетик. Я видела выкрашенного в синий цвет мужчину, который обращался к женщине в инвалидной коляске. Я видела огромный мерцавший серо-розовый гриб крыши Супербоула[158]. Я видела скопища еле живых черных бабочек и красных меховых мотыльков размером в половину долларовой купюры, ползавших с переломанными крыльями по полу трамвая. Я видела постановку «Стеклянного зверинца» и, где бы я ни шла, повсюду слышала скорбное голубиное воркованье, но навсегда со мной остались два бритоголовых мальчика, как предупреждение мне, если только я в нем нуждаюсь: зависимость не бывает чем-то отвлеченным, она приносит боль.

На сделанной в тот день фотографии отца и сына Хемингуэев они стоят возле эффектного автомобиля, который против солнца кажется черным. Эрнест в светлых брюках и вязаной безрукавке, светлая рубашка сливается с небом. Руки скрещены на груди, улыбка нагловато-кроткая, специально для фотографа, набрильянтиненные волосы зачесаны назад. Свернутый предмет под мышкой, скорее всего свитер, напоминает грелку.

Доктор Хемингуэй в камеру не смотрит. Он напряженно глядит на сына. Одет в костюм-тройку и галстук, слишком тепло для здешнего климата, в руке матросская бескозырка. Остроносый, бородка клинышком, глубоко посаженные глаза — невольно вспоминаешь портрет доктора Адамса из написанного вскоре рассказа «Отцы и дети». Доктор Хемингуэй был и похож на него, и не похож. «Ни крупная фигура, ни быстрые движения, ни широкие плечи, ни крючковатый ястребиный нос, ни борода, прикрывавшая безвольный подбородок, никогда не вспоминались ему, — всегда одни только глаза. Защищенные выпуклыми надбровными дугами, они сидели очень глубоко, словно ценный инструмент, нуждающийся в особой защите. Они видели гораздо зорче и гораздо дальше, чем видит нормальный человеческий глаз, и были единственным даром, которым обладал его отец. Зрение у него было такое же острое, как у муфлона или орла, нисколько не хуже»[193].

Если бы вы спросили Эрнеста, он сказал бы, что отец Ника Адамса не имеет ничего общего с доктором Хемингуэем, помимо общности профессии, места проживания и чудесной остроты зрения. В самом деле, тремя годами раньше, 20 марта 1925 года, он как раз о том и говорил в письме отцу: «Я очень рад, что тебе понравился рассказ о докторе. Я написал несколько рассказов о Мичигане: описания этих краев подлинны, истории вымышлены»[194].

Может быть, так. А может, и не так. В письме 1930 года Максу Перкинсу он говорит о сборнике «В наше время», куда вошел рассказ «Доктор и его жена», совсем иное: «Книга так убедительна потому, что большая часть ее — подлинные события, и я не ухитрился ни тогда, ни теперь изменить имена и обстоятельства. И очень об этом сожалею»[195].

Как бы то ни было, события рассказа воссоздают ненавистный Хемингуэю стиль отношений его собственных родителей. В начале рассказа доктор Адамс стоит на берегу озера и пытается организовать индейцев, чтобы они распилили и раскололи прибившиеся к берегу бревна. Они оторвались от больших плотов, и доктор предполагает, что раз они всё равно сгнили бы, то никаких претензий к нему не будет. Один из индейцев, Дик Боултон, которого Хемингуэй называет метисом, обвиняет доктора в том, что бревна он украл. Дик отмывает бревно от песка и находит отметку дровосека: бревна принадлежат Уайту и Макнелли. Доктор пытается выйти из затруднения, но он не слишком находчив, и совершает ошибку, угрожая Дику дракой. Ему приходится ретироваться. Мужчины с берега смотрят ему вслед, в его напряженную спину, а он подымается к своему коттеджу.

Следующий унизительный для доктора Адамса разговор происходит с женой, с которой они общаются через стенку, разделяющую их комнаты. Она лежит в постели с головной болью, умело разыгрывая мученицу; шторы в комнате опущены. Доктор чистит охотничье ружье, пока жена цитирует библейские проповеди, подвергая сомнению его слова. «Милый, я не думаю, я просто не допускаю мысли, что кто-нибудь способен на такой поступок»[196], — вещает она за стеной, а он ставит ружье в угол. Он выходит, хлопнув дверью, и слышит, как жена воинственно вздохнула. Он извиняется, подойдя к зашторенному окну, и идет в лес. По дороге он встречает сына, тот сидит под деревом и читает книгу. Он говорит сыну, что мать желает его видеть, но мальчик не хочет идти домой. «Папа, а я знаю, где есть черные белки», — говорит сын. «Ну что ж, пойдем посмотрим», — отвечает доктор Адамс, и на этом утешительном обмене репликами рассказ заканчивается.

Несмотря на концовку, здесь мерцает какая-то угроза, и она вновь возникает в рассказе «На сон грядущий» (я думала о нем в поезде, пересекая ночью Каролину), где Ник Адамс рассказывает о бессонной ночи и о ловле форели. Рассказ был написан летом перед приездом в Ки-Уэст и опубликован спустя несколько месяцев в сборнике «Мужчины без женщин».

Ночами, когда Нику не удается представить себе ловлю форели, он отгоняет сон, по крохам выуживая воспоминания детства. Для начала припоминает всех, с кем когда-либо был знаком, так что может «помолиться, прочитав за каждого „Отче наш“ и „Богородицу“»[197]. Он начинает с самого раннего, что ему удается вспомнить, с чердака в доме, где он родился. Вот «свадебный пирог моих родителей, подвешенный в жестянке к стропилам, и тут же на чердаке банки со змеями и другими гадами, которых мой отец еще в детстве собрал и заспиртовал, но спирт в банках частью улетучился, и у некоторых змей и гадов спинки обнажились и побелели». Он говорит, что помнит многих людей, за которых можно помолиться, но не называет их. Нам явлены только свадебный пирог в жестянке и побелевшие змеи.

В другие дни, продолжает рассказчик, он пытается припомнить всё, что с ним когда-либо случилось, это означает идти назад, в довоенное время, как можно дальше. Он снова возвращался на чердак. Потом опять двигался вперед, вспоминая, как после смерти дедушки они переезжали из старого дома в другой, выстроенный по указаниям его матери. На заднем дворе жгли вещи, которые «не надо было трогать»[198]. Какая неоднозначная фраза! «Не надо было трогать» означает вещи слишком ценные, чтобы их перемещать (похоже на запрет для мальчика), или, наоборот, не стоящие того, чтобы о них беспокоиться при переезде в новый дом (похоже на услышанное ребенком распоряжение прислуге).

Рассказчик продолжает вспоминать, «как все банки с чердака побросали в огонь, и как они лопались от жары, и как ярко вспыхивал спирт. Я помню, как змеи горели на костре за домом. Но в этих воспоминаниях не было людей; были только вещи». Он не может вспомнить, кто сжигал змей, и продолжает странствовать по своему прошлому, пока не встречает людей, за которых можно помолиться.

В следующем абзаце он вспоминает, как мать постоянно наводила в новом доме чистоту и порядок и делала генеральную уборку, и мы снова видим огонь костра. На сей раз миссис Адамс сжигает вещи из подвала, «всё, что там было лишнего». Доктор Адамс возвращается домой и видит, как на дороге за домом догорает огонь. «Что это такое?» — спрашивает он.

Нику велено отнести в дом охотничьи сумки и ружье и принести газеты. Он захватил газету из стопки, лежавшей в отцовском кабинете. Отец сложил все почерневшие и потрескавшиеся каменные орудия на газету и завернул их.

Недавно в эссе Пола Смита «Проклятая пишущая машинка и горящие змеи» я прочла, что в начальном варианте рассказа мать произносит не одну, а две фразы. Вторая была: «Эрни мне помог». Очевидно, это единственное место в рукописном варианте цикла о Нике Адамсе, где появляется имя Эрнест. Это не означает, как всеми силами стремится доказать Смит, что рассказ «На сон грядущий» безусловно автобиографичен и всё описанное действительно имело место, хотя такое представление достаточно распространено. Это художественная проза во всей ее непостижимости. Но и без всякого «Эрни» эта сцена — свидетельство того, насколько болезненно ребенок воспринимает фальшь в отношениях между родителями.

Не так давно появилась тенденция трактовать сожженные и сломанные наконечники стрел как метафору кастрации, и в каком-то смысле это бесспорно, хотя и уводит нас от хемингуэевского пристального, яростного внимания к вещи-как-таковой. В рассказе об этих сожженных змеях, опаленных наконечниках и ножах звучат печаль и мольба о чуткости к волшебным дарам детства. Тут мне приходит на ум место из любопытных воспоминаний Эдвины Уильямс о сыне, где она описывает его необычную для ребенка созерцательность, его способность завороженно смотреть на какой-нибудь цветок, тогда как другой мальчишка давно бы уже его выбросил. Можно намеренно разрушать человека и давить на него, обрушивая уютный мир любимых вещей, и это может оставить в ребенке неизбывную горечь и затаенный гнев — чувства, схожие с почерневшими каменными осколками в груди.

Видимо, что-то из описанных в рассказе нездоровых отношений коренилось в детстве автора. По словам сына, Грейс Хемингуэй была суетливой властной женщиной, подверженной приступам то уныния, то гнева, тогда как ее муж Эд был кротким и уступчивым. Он всю жизнь был трезвенником и до самой смерти боялся остаться без средств. Жена и дети по его настоянию вели строгий учет деньгам, и даже когда дети подросли, они всё еще были опутаны мелочными правилами в отношении досуга и развлечений. «Одержимый и взыскательный, — писала о нем дочь Марселина, — чувствительный и взыскательный». Он мог отшлепать детей, но ему было присуще понятие чести и его любовь к природе была поистине заразительной. А вот поведение Грейс вызывало у сына неприязнь — то, например, что в младенчестве его одевали, как девочку. «Разве не ужасна эта старуха из Ривер-Форест? Не знаю, как могло случиться, что я — ее порождение, но, очевидно, это так… стерва каких поискать»[199], — писал Хемингуэй своей первой жене Хедли годы спустя после развода с ней.

Так или иначе, общение с родителями сошло на нет. После встречи во Флориде Хемингуэй виделся с отцом лишь однажды. В октябре 1928 года, через несколько недель после рождения его сына Патрика, Эрнест навестил родителей в доме своего детства в Иллинойсе (Ок-Парк, Норт-Кенилуорт-авеню, 600). Когда-то его мать и спроектировала этот дом, и оплатила его строительство. Во время их встречи Эд выглядел усталым, раздраженным и не совсем здоровым, хотя и не заговаривал о тревогах, которые стали одолевать его. Он собирался выйти на пенсию и открыть частную практику во Флориде и в качестве инвестиции купил земельный участок во время бума на рынке недвижимости. Но начался обвал, и его финансы, а с ними и здоровье сильно пошатнулись. Ему был поставлен диагноз: стенокардия и диабет — «подскок сахара», как он сказал своим коллегам.

Когда Эрнест уехал, Эд написал ему короткое, нежное письмецо. В конверт вместе с письмом был вложен другой конверт, адресованный «Моему сыну». В нем был стишок, написанный косым почерком Эда:

А в самом письме он так же странно закавычил слово «папа».

Прошел месяц. Шестого декабря Эд проснулся с болью в ноге. Врач тут же набросал зловещую перспективу — диабетическая нейропатия, гангрена и ампутация. Эда мучили боли, нарастало отчаяние из-за непогашенной задолженности, и он сказал Грейс, что ему страшно. Она предложила ему поговорить с врачом, но он не захотел. Он ненадолго вышел из дома и вернулся к полудню, спустился в цокольный этаж и сжег какие-то бумаги. Затем позвонил жене и сказал, что устал и хотел бы отдохнуть перед ланчем. Вошел в спальню, закрыл дверь и выстрелил себе в правый висок из отцовского револьвера «Смит и Вессон» 32-го калибра.

Хемингуэй в это время сидел за ланчем в нью-йоркском отеле «Бриворт» (по всей видимости, именно здесь через десять лет целый вечер будет пьянствовать Чивер) в компании своего пятилетнего сына Бамби, только что прибывшего из Парижа. После ланча они отправились на Пенсильванский вокзал и сели в поезд на Ки-Уэст. Едва они доехали до Трентона, проводник вручил ему телеграмму из Ок-Парка. В ней говорилось: «ОТЕЦ УМЕР СЕГОДНЯ УТРОМ ПОПЫТАЙСЯ СОЙТИ ЗДЕСЬ ЕСЛИ ВОЗМОЖНО».

Потрясенный Хемингуэй отправил сына дальше под присмотром проводника, а сам сошел с поезда в Филадельфии. При себе у него было лишь сорок долларов, слишком мало, чтобы добраться до дома. Он отправил телеграмму Максу Перкинсу с просьбой о денежном переводе. Но сообразив, что Макс, должно быть, уже ушел из издательства, позвонил Фицджеральду, который жил в то время в Делавэре. Фицджеральд ответил сразу же и согласился помочь. Через несколько дней Хемингуэй писал ему из Ок-Парка:

Через неделю в письме Максу Перкинсу Хемингуэй добавляет подробности:

Доктор Хемингуэй. Он, случалось, наказывал сына, заставляя его вымыть рот с мылом, поколачивал его бритвенным ремнем, бывал суров и мог вспылить из-за полупенса, — но он же вдолбил сыну понятие о чести и мужестве, заразил его любовью к мичиганским лесам, чистой воде, бекасам, диким гусям, сухой прошлогодней траве, молодым кукурузным початкам, заброшенным садам, прессам для отжима яблочного сока и открытому огню. Открой ротик, малыш. Придется тебе проглотить и это.

Самолет шел сквозь зону турбулентности, нас немилосердно болтало. В салоне царило легкое напряжение. Стюардессы одаривали пассажиров дежурными улыбками. Было свежо и пахло банановой жвачкой.

Я погрузилась в мир отцов и детей. По скверному совпадению бум на рынке недвижимости Флориды сыграл роль и в смерти отца поэта Джона Берримена. Повзрослев, Берримен с грустью осознал, что в этом они с Хемингуэем товарищи по несчастью. Однажды он написал стихотворение, посвященное им обоим, начинавшееся словами: «Генри льет слезы по бедному старому Хемингуэю» — и обращенное к какой-то высшей силе:

В течение своей жизни Берримен был вдохновенным учителем и тонким филологом, мужем и отцом, бабником и пьяницей. «Самый блестящий, четко выражающий мысли и значительный человек из всех, кого я знал, — вспоминал его студент, поэт Филип Левин, — подчас добрейший и мягчайший»[205]. Ритм ранних стихов Берримена — плотное и напряженное стаккато. Постепенно его творчество достигает расцвета в отмеченных Пулитцеровской премией «Песнях-фантазиях»[206], цикле невероятного накала. О жизни и смерти говорит здесь альтер эго автора, некий Мистер Боунз, а иногда Генри Котик, Генри Хмурый или же Генри Хаус, наделенные, по утверждению Берримена, чертами его собственной биографии.

Эта игра с именами связана отчасти и с изменением имени и фамилии, болезненно перенесенным в детстве. Строго говоря, 25 октября 1914 года в Оклахоме родился не Джон Берримен, а Джон Аллин Смит. Супружество родителей с самого начала было во всех отношениях несчастливым. Мать Джона Марта в автобиографических записках утверждала, что Аллин-старший изнасиловал ее, после чего шантажом принудил к замужеству. Правдива или нет эта история, несомненно то, что именно на первенца, а вовсе не на мужа, обрушился вал ее неистовой любви.

Смит был кредитным экспертом в банке, но в 1924 году потерял работу и осенью следующего года переехал во Флориду, где уже начался бум на рынке недвижимости. Вместе с ним отправились жена и теща, а дети — Джон и его младший брат Роберт — остались в католическом пансионе, где Джон подвергался систематической травле. В конце концов кто-то из соседей известил об этом Марту, и она отправилась на поезде из Тампы, чтобы забрать своих мальчиков, которые ожидали ее в директорском кабинете, прижимая к груди бумажные пакеты с пожитками. К Рождеству все Смиты воссоединились, и трое взрослых работали в их новом ресторане «Цветок апельсина».

Для Джона-младшего жизнь, казалось бы, наладилась. В начале 1920-х годов Флорида была местом, где ежедневно множились состояния, и недолгое время высокий спрос на землю благоприятствовал Смитам. Но весной 1926 года произошел обвал, ускоренный тем, что в поворотном бассейне гавани Майами затонула шхуна, заблокировав ввоз стройматериалов. Как писала Марта годы спустя в одном из писем, «всё рассыпалось, как карточный домик»[207]. «Цветок апельсина» перестал приносить доход, и его продали за бесценок. Семья перебралась в жилье подешевле на Клируотер-Бич, хозяевами которого были Джон Ангус и Этель Берримен, чета постарше Смитов.

Продолжение истории вы можете предугадать, зная имена участников. Между Мартой и Джоном Ангусом завязались любовные отношения, которые они даже не пытались скрывать. Этель пыталась убедить мужа переехать в Нью-Йорк; тот вместо этого продал акции, отдал ей половину выручки и автомобиль в придачу и попросил ее исчезнуть. Между тем Джон Аллин искал утешение в бутылке, вступил в неудачную связь с кубинкой, которая вскоре его бросила и бежала, прихватив остатки его денег. Трое оставшихся нередко затевали бурные споры относительно будущего.

Когда начался бракоразводный процесс, Джон Аллин частенько бродил по берегу с револьвером в руках или совершал дальние рискованные заплывы. Однажды он, видимо, пришел на берег Мексиканского залива с Робертом, привязал его к себе веревкой и заплыл так далеко, что Марта отправила Джона Ангуса вернуть их назад. После этого ссоры стали еще ожесточеннее, однажды Марта вытряхнула из мужнина револьвера 32-го калибра пять или шесть патронов и зарыла их в песке. 25 июня 1926 года прошло в бесконечной перебранке. В полночь Марта задремала на кушетке. Вскоре проснувшись, она обнаружила, что Джона Ангуса дома нет, а Джон Аллин спит в постели, некогда супружеской. В шесть она проснулась снова; мужа дома не было. Он лежал, раскинув руки, на ступенях дома с простреленной грудью. Записка, оставленная им на ее туалетном столике, гласила: «Снова не мог заснуть, вот уже третью ночь — нестерпимая головная боль».

Тем летом во Флориде застрелились сотни людей, и полиция не расследовала подобные случаи, однако в обеих биографиях Берримена высказывается предположение, что эта смерть не была похожа на обычное самоубийство ввиду отсутствия порохового ожога, который обычно виден на огнестрельной ране при выстреле с очень близкого расстояния. Что до Марты, то через два с половиной месяца она стала женой Джона Ангуса и дала его фамилию своим сыновьям, сама же по просьбе мужа стала Джил Эйнджел. Стоит ли удивляться, что напивавшийся до полусмерти, попадавший в наркологические клиники, Берримен в «Песнях-фантазиях» снова и снова рассказывает про пулю и заплыв, заключая: «Эта дикая история уничтожила мое детство»[208].

В голове возникла строчка. Из другой «Песни-фантазии». Как там было? Что-то про обломки. «Эти обломки сели к столу и стали писать»? Именно так:

Всепоглощающий младенческий вопль «хочу хочу хочу», настойчивый и не подлежащий разделению запятыми. Если этот вечный голод — нехватку любви, пищи, безопасности — вы проносите в себе через детство и юность, что вы станете делать потом? Наверное, будете утолять его чем придется, чтобы отодвинуть ужасное, уничтожающее чувство расчленения, распада, утраты цельности своего я.

Это младенческие страхи отлучения от груди, как они описаны у Фрейда или Мелани Кляйн; и это страхи взрослого, чье детское чувство безопасности было подорвано прежде, чем индивидууму удалось обзавестись достаточно прочной защитной оболочкой, чтобы противостоять миру. Неудивительно, что в «Песнях-фантазиях» так скрупулезно исследуется состояние «бескожести» или сдирания кожи. И Берримен на самом деле в одном разговоре с издателем мрачно пошутил, что переплел свои стихи лоскутами собственной кожи.

Мне подумалось, что беррименовские обломки могут иметь что-то общее с остатками, извлеченными из огня в рассказе «На сон грядущий»: растрескавшимися ножами и наконечниками стрел, почерневшими и затупившимися частями предметов, некогда цельных и полезных. Тон рассказа задается всполохами этого огня (его неистовство, как я вычитала в одной книжке, якобы означает, что он должен был полыхать в буквальном смысле; но это полное непонимание искусства беллетриста). Тем не менее я задумалась, не исходит ли неистовство этого пламени из ощущения ребенка, что тихая, вежливая война между его родителями маскирует страшный накал, от которого самые прочные вещи распадаются на части. И конечно, Ник сбегал за газетой, чтобы завернуть в нее обгорелые остатки: укутать их искусственной кожей, сделанной в буквальном смысле из слов.

Жажда, вино, хочу, обломки, писать. С этим списком связано нечто очень существенное. Я не могу до конца расшифровать его, для меня он сродни линейному письму А. Я многие годы ломала над этим голову. Между детскими впечатлениями, алкоголем и писательством существуют тройственные отношения. Я читала статью за статьей о стрессах раннего периода жизни и факторах-посредниках, о катастрофе генетической предрасположенности, о колебаниях генетической устойчивости. Читала о комплексе кастрации и влечении к смерти и о том, что мать Хемингуэя была в его внутреннем мире черной королевой, и посреди всего этого звучали пять элементов из стихотворения Берримена, пять слов, которые щелкают, как костяшки счет.

Жажда, вино, хочу, обломки, писать. Думаю, есть скрытая связь между этими двумя типами поведения, писательством и пьянством, и в обоих случаях присутствует чувство, что нечто ценное развалилось на части, и желание воссоздать эту ценность — «примириться с несчастьями и придать им форму», по выражению Чивера, — и в то же время отрицать, что нечто подобное вообще было. Отсюда это навязчивое повторение рассказа, отсюда Нагасакит, Ник Адамс, Генри Боунз, Дик Дайвер, Эстабрук и Каверли.

Исследуя творчество Маргерит Дюрас, еще одного пьющего писателя, то и дело ворошившего тлеющие угли своей жизни, Эдмунд Уайт однажды заметил:

Думаю, что, помимо всего прочего, вымысел способен служить хранилищем, из которого можно что-то выпустить на волю, а что-то оставить при себе. Когда Эд Хемингуэй застрелился, коронер изъял оружие, револьвер 32-го калибра времен Гражданской войны, но затем Грейс ухитрилась его вернуть. Она отправила его почтой сыну в Ки-Уэст по его просьбе вместе с двумя своими живописными работами, добавив в сопроводительном письме, что это не подарок навсегда. По одной версии этой истории, Хемингуэй ослушался мать и выбросил револьвер в озеро. Возможно. Но доподлинно известно, что через десять лет он (женатый уже в третий раз, на Марте Геллхорн, и живущий между Кубой и Сан-Валли) сел однажды к письменному столу — скорее всего, как обычно, рано поутру — и написал следующие слова:

С каким наслаждением, должно быть, писалось это второе длинное предложение, вычищающее мусор из сознания человека в чистой высокогорной Монтане. Падает вниз револьвер, становясь всё меньше и меньше, пока не исчезает совсем в одном из тех безупречно-чистых пейзажей, которые Хемингуэй так любил воссоздавать в своих сочинениях. Кстати, любопытно, что для этого действия ему непременно нужно было увидеть себя. Роберт Джордан — одновременно «он» и «ты» в этом отрывке, герой романа «По ком звонит колокол» — бросает револьвер только после того, как видит свое отражение в темно-зеленом зеркале воды. Видит себя с револьвером в руке; то есть герою нужен этот мгновенный «рассказ в рассказе», чтобы и его отражение было вовлечено в действие, чтобы наблюдение за собой в этот миг стало его талисманом[211]. Эпизод завершается молчанием:

Что касается роли алкоголя во всем этом: представьте себе облегчение и ужас от изложения этих событий. Вообразите тяжесть слов, которые падают на страницу буква за буквой. Вы встали из-за письменного стола, вышли из кабинета. И как вы поступите с этой внезапной пустотой в груди? Вы подходите к домашнему бару и наливаете себе стопку старого доброго милого джина или старого доброго милого рома. Его-то у вас не отнимет никто. Звякаете кубиком льда. Подносите стопку к губам. Запрокидываете голову. Глотаете.

Преподавательская работа оборвалась, когда он ввязался в пьяную потасовку с владельцем квартиры, которую снимал. Он был задержан и провел ночь в камере, где полицейские, видимо, занимались перед ним эксгибиционизмом. После того как слухи об этой унизительной истории расползлись, его вызвали в деканат и уволили. По счастью, один из друзей нашел ему должность в Миннесотском университете, который стал местом постоянного пребывания Берримена до конца его жизни. Он снял квартиру в Миннеаполисе и начал новый цикл стихов, которые назвал «Песнями-фантазиями».

Они не похожи ни на какие другие стихи, это сплав любви и отчаяния. Мне приходит на ум разве что творчество Джерарда Мэнли Хопкинса (если бы Хопкинс был алкоголиком и волокитой, жил в середине двадцатого века и заразился его джазовыми ритмами). Три строфы по шесть строк, стремительных, перегруженных, полных эмфаз и лакун. Их герой — Генри, Генри Котик, Генри Хмурый или, как иногда называет его безымянный компаньон, Мистер Боунз. Голоса этих двоих персонажей захватывают территорию, прежде для поэзии недоступную, взмывая вверх и опадая сквозь диалектизмы, детский лепет, сленг и вкрапления архаизмов, собранных шекспироведом. Генри перемещается от жизни к смерти и обратно. Он всё время жалуется, без конца твердит о своей безрадостной жизни, утрате отца, умерших и живых друзьях, своем алкоголизме и неурядицах с этими упругими и восхитительными женскими телами. Генри — это человек в исповедальне, он жаждет всяческого утешения и, подобно Иову, переругивается с Богом, с которым никак не может согласиться.

Тем временем для Берримена наступил короткий период семейного благополучия. Через неделю после официального развода с Эйлин в 1956 году Берримен женился на Анне Левин, с которой познакомился в Миннесоте; Анна была много моложе его. В этом же году он получил стипендию фонда Рокфеллера, а в 1957 году — поэтическую премию Гарриет Монро за «Анну Брэдстрит». Вскоре жена родила сына, которого назвали Полом, по-домашнему — Пу. «У него замечательный второй подбородок, восхитительная кожа с головы до пяток, и он приятно пахнет», — с умилением писал новоиспеченный отец, но очень скоро стал возмущаться, что Анна уделяет ему меньше внимания, чем прежде.

После двух лет ссор и скандалов она оставила его, забрав ребенка. Берримен запил крепче, чем когда-либо в прошлом, и вскоре с приступом белой горячки оказался в клинике «Гленвуд-Хиллс» на Голден-Вэлли-Роуд в Миннеаполисе, в закрытом отделении для алкоголиков. Несмотря на страдания, которые он описывал как «душевные муки, подорванное здоровье и очередной крах семейной жизни», он не сбавлял ритма литературной и научной работы, продолжая дописывать, править и упорядочивать «Песни-фантазии», а в положенные часы, пошатываясь, садился в такси и отправлялся на занятия в университет. И снова пил. И снова работал. При этом страдал бессонницей, от которой не помогали никакие снотворные, так что он «всё время был еле живой».

Творчество и пьянство шли бок о бок. В том же году он провел целый день в университетской библиотеке, читая книги по истории менестрель-шоу[283] и пытаясь понять, нельзя ли его персонажей Тэмбо и Боунза ввести в «Песни-фантазии». Так возникла идея дать Генри компаньона, хмурого свидетеля и спарринг-партнера. Тем же вечером, изрядно выпив, Берримен упал в ванной и вывихнул правую руку. Снова потери. Но жизнь продолжается.

В 1960 году у него появилась возможность отправиться на юг, приняв предложение провести весенний семестр в Беркли. Из этого ненадежного пристанища он восторженно пишет другу: «У меня тут, кстати, выпивки выше крыши. Хоть я и не пью так много, как в Миннеаполисе, но удовольствия от этого получаю куда больше, потому что мне не нужно спускаться в бар, я просто заказываю и пью у себя». Преподавал он в своей обычной манере, блистательно и с большой самоотдачей, но подчас жестоко страдал от одиночества и депрессии, хотя в его жизни появился просвет, когда он встретил девушку-католичку Кейт Донахью, дочь алкоголика, которая стала его третьей и последней женой.

Всё шло своим чередом. Лето 1962 года Берримен прожил в Зеленых горах, где он вел занятия в летней писательской школе, работал над «Песнями» и запивал работу джином с мартини. К осени его поведение стало непредсказуемым. Он то бесновался, то рыдал. В ноябре он с неохотой лег в клинику Маклина близ Бостона, в которой лечился и Роберт Лоуэлл. На третий день он пообещал никогда впредь не совмещать выпивку и работу. 1 декабря он вышел из клиники, неделю не пил, а еще сутки спустя его жена родила их первую дочь Марту, которую вскоре стали называть мисс Твисс.

Новое увечье он получил при почти комических обстоятельствах. На следующий день после родов он навестил Кейт и малышку, а потом обмыл событие с друзьями. Каким-то образом отвозившее его такси проехало по его ступне, и он получил перелом лодыжки. Когда он пропустил назначенный визит к психиатру, друзья отправились на его розыски. Оказалось, что он дома, залег в постель, и нога уже нагноилась. Когда его везли в травмпункт, он вопил: «Я чувствую себя как второстепенный персонаж в дурном романе Скотта Фицджеральда». Снова напившись на следующий день, он обвинял Кейт, что она о нем не заботится.

В 1964 году Берримен был трижды госпитализирован, продолжая непрерывно писать «Песни». Неудивительны его сокрушенные слова о Генри, что тот «теряет высоту»[284]; неудивительно его признание, что он «равнодушен ко всему, кроме виски и сигарет»[285]. Случались и хорошие новости; однако они не могли компенсировать неприятностей. 27 апреля «77 Песен-фантазий» были опубликованы. Рецензии были менее доброжелательны, чем ему хотелось бы, особенно Берримена задел отзыв его старого друга Лоуэлла: «На первый взгляд, это психическое расстройство и депрессия: невнятица, хаос и странность»[286]. Однако были критики — и даже среди поэтов, — которые поняли, что хотел сказать Берримен устами Генри. Адриенна Рич в Nation написала, что это «леденит кровь и обжигает»[287]. «Его книги, — отметила она, — обязаны своей красотой и своеобразием неподдельной отваге, которая выталкивается то смехом, то гневом, то сгустками нежности, то плевками отрицания». Приходили и другие утешительные новости. В тот год он получил премию Рассела Лойнса, а на следующий — Пулитцеровскую.

В 1965 году как успех, так и процесс саморазрушения набирали обороты. Расхаживая в носках по деревянному полу, Берримен поскользнулся и сломал левую руку. Своему другу Уильяму Мередиту он писал: «Я совершенно одурел от того, что в последнее время кочевал из больницы в больницу»[288]. Он получил стипендию Гуггенхайма для продолжения работы над «Песнями», а в 1966 году потратил эти деньги, чтобы провести с семьей год в Ирландии. В Дублине он встречался с поэтом Джоном Монтегю, который позднее не удержался от замечания:

Это была в лучшем случае лишь половина правды. 1 января 1967 года Берримен упал и повредил спину. В апреле он был госпитализирован в психиатрическую клинику для лечения алкоголизма. В мае он приехал в Нью-Йорк для получения премии Академии американских поэтов и остановился в памятном ему отеле «Челси», вновь оказавшемся для него несчастливым. Когда друзья увидели, что его вырвало кровью, они отправили его во Французский госпиталь. Он прошел лечение, но настоял на сохранении за ним права на полпинты виски, прямо в постели. И вот новая «Песня-фантазия»: «Он обо всем сожалел, глотая свою блевоту, / разочаровывая людей, подводя их и унижая / в дебрях души»[290].

Осенью этого же года у Берримена вышли «Сонеты» — те, что он написал еще в Принстоне, когда его роман с женой друга достиг кульминации. В 1968 году был опубликован второй том «Песен», «Его игрушка, мечта, отдых». На следующий год вышел полный сборник «Песен-фантазий». И снова хлынули награды и признание. «Его игрушка» получила Национальную книжную премию и премию Боллингена. Берримен был назначен регент-профессором по гуманитарным наукам в Миннесотском университете и читал лекции по всей стране. А 10 ноября 1969 года он попал в наркологическую клинику Хейзелден в Миннеаполисе с острыми симптомами алкоголизма и вывихом левой лодыжки после падения в ванной.

На сей раз он не проходил курса вытрезвления, его лишь поддерживали аминазином. Клиника Хейзелден была в числе первопроходцев на новом пути лечения алкоголизма. Тогда метод казался радикальным, теперь же широко распространен в терапевтических сообществах, члены которых проходят Двенадцать шагов Анонимных алкоголиков, слушают лекции и учатся — при постоянной постановке целей, проверке на прочность и саморазоблачении — сокрушать защиту, упорно возводимую их болезнью.

Это был непростой процесс избавления от привычек, укоренившихся двадцать лет назад; не будем забывать и о перенесенном в детстве ужасе. 1 декабря психотерапевт кратко записал свои впечатления о Берримене:

Выйдя из клиники, Берримен сохранял трезвость двенадцать дней, потом снова напился. Теперь его охватила эйфория работы: новая лирика, новое погружение в биографию Шекспира. В его письме Уильяму Мередиту звучат нотки одержимости:

А 26 февраля 1970 года Берримен снова попал в больницу с такими гематомами на ногах, что не мог ни ходить, ни стоять. В течение следующих полутора месяцев он еще четыре раза оказывался в больнице, всякий раз лишь на время, необходимое для детоксикации, после чего опять напивался.

2 мая он был срочно доставлен в Центр интенсивного лечения алкоголизма при больнице Святой Марии в Миннеаполисе — это была его вторая попытка исцелиться. Здесь он сделал Первый шаг, когда алкоголик признает, что он бессилен перед лицом зависимости и утратил контроль над своей жизнью. Пытаясь решительно овладеть огромным, пугающим скрытым смыслом этого приговора, Берримен записал и затем прочел вслух перед группой эту стремительную, беспощадную автобиографию своего пьющего я:

Всё зря. 12 июня Берримен покинул центр, не излечившись. 18 июня он пишет еще одно подозрительно бойкое письмо Мередиту: «Я только что вышел из клиники, пробыв там полтора месяца (как всегда, в связи с алкоголизмом), и мои доктора сказали, что должен пройти год, прежде чем я поправлюсь. Я в порядке. Я написал еще семнадцать стихотворений, некоторые из них очень важные, для книги „Любовь и слава“»[293].

В тот же день он снова напился в баре Сент-Пола, хотя, несмотря на эпизодические срывы, продолжал ходить к АА. В начале октября Берримен прочел публичную лекцию, затем прилетел из Нью-Йорка обратно в Миннеаполис. Он позвонил Кейт из аэропорта и сказал, что едет домой. Потом на два дня исчез, вернулся в воскресенье потрепанный, еле держась на ногах, и очень несчастный. Он вспомнил о своем звонке, вспомнил и о том, как завернул в бар пропустить стаканчик. А потом — пустота. Стоя в гостиной перед женой и друзьями, он согласился вернуться в Центр при больнице Святой Марии и снова — в третий раз — попытаться вылечиться.

Вся эта тяжелая история, лишь слегка измененная, вылилась в «Исцеление». В «Песнях-фантазиях» Генри служит Берримену своего рода медиумом при осмыслении и переработке перипетий собственного прошлого, в первую очередь — самоубийства отца. Теперь он надевает новую маску, тоньше и прозрачнее прежней. Алан Северанс — это интеллектуал, профессор иммунологии, лауреат Пулитцеровской премии, «дважды приглашенный гостем на шоу Дика Каветта (однажды был в сильном подпитии и буянил)»[294]. У них разные профессии, разнятся и кое-какие частности. В остальном же почти все в Северансе — от его неряшливой комнаты, лающего кашля и рокочущего голоса до его претенциозности, выдающихся способностей, добродушия, самонадеянности, членовредительства и многочисленных иллюзий — взято из собственного опыта Берримена, побывавшего в самых разных переделках.

«Исцеление» начинается с прелюдии. Алан пьян. Море света, но необъяснимо темно. Он в своей прихожей, рядом знакомые персонажи. Жена протягивает стакан — нет, думает он, маловат. Тут же стоят: два полисмена и декан его факультета. Жена спокойно говорит: «Это последний глоток в твоей жизни»[295]. Черта с два, думает он, отмечая также «пугающее и апокалиптическое» чувство, что на сей раз это может оказаться правдой.

Затем он обнаруживает себя в клинике W, прообразом которой стал знакомый Берримену Центр при больнице Святой Марии. Третья попытка: воздержание и ломка; но по мере того, как крепнет его заинтересованность в исцелении, его разум проясняется. Он точно знает, что было не правильно, или ему кажется, что знает. В прошлый раз он допустил ошибку на Первом шаге. Он ухмыляется, глядя в зеркало, и плетется в буфет, чтобы встретиться с товарищами по несчастью. Отныне долгие недели ему будут доступны невинные радости вроде кофе, мороженого и сигарет. А дни заполнят консультации, сеансы групповой и индивидуальной терапии, работа в парах и молитвы.

В письме своему другу Солу Беллоу, написанном в то время, когда «Исцеление» лихорадочно разрасталось в воображении Берримена, он сообщает, что книга будет содержать «сведения, почти столь же серьезные, как у Мелвилла о китобойном промысле». Это правда. В каком-то смысле «Исцеление» представляет собой изложение миннесотских принципов лечения на примере лечебного центра W. Текст насыщен запахами исцеления — в основном кофе и сигарет — и написан особым языком, специально созданным для одоления самого увертливого из недугов.

Читая его, я набросала для себя словарь терминов, частью уже встречавшихся мне, частью новых. Отрицание — базовая установка алкоголика. Отказ признать наличие проблемы. Готовность говорить что угодно, лишь бы сохранить за собой возможность выпивать. Выравнивание — спонтанные попытки участников группы развеять иллюзии друг друга. Срыв — выпивка после, казалось бы, достигнутого излечения. Минимизация — разновидность отрицания. Очень частое среди алкоголиков стремление утверждать, что их пьянство и их неприятности обычны и безобидны и едва ли стоит обращать на них внимание. Честные заблуждения — иллюзии, в которые алкоголик искренне верит. Перегруппировка — возобновление защиты после периода честности и открытости. Поиск людей — корректировка тенденции алкоголика к самоизоляции, «добровольному одиночному заключению», жалости к себе, веры в исключительность собственных страданий. Ведь вся групповая структура АА разработана так, чтобы опровергнуть эти установки, заставляя алкоголиков сопоставить свои истории и увидеть их поразительное сходство. Проекция — приписывание другому чувств, отрицаемых в себе самом. Сухой алкоголизм — воздержание в сочетании с отказом изменять что-либо в своем отношении к алкоголизму; расчет лишь на силу воли. Очень опасная ситуация. Детский сад — еще одна разновидность отрицания, когда алкоголик повторяет, как попугай, установки АА, не принимая их всерьез и не раскрываясь.

Для Алана Северанса этот процесс и мучительный, и жизнеутверждающий: вырваться на воздух, исцелить свой дух. Он заводит друзей, признает правоту критики, соскребает с себя заскорузлые слои заблуждений. Иногда способность его недуга к сопротивлению кажется бесконечной. Но он не теряет надежды. Повинуясь порыву, он решает принять иудаизм и проводить долгие часы в усердных штудиях. На встречах в группе он говорит слишком много, докучая всем. Другой участник во время игры «Животное-растение-минерал» описывает его как «больного старого льва»[296], тогда все остальные включаются и называют его напыщенным, высокомерным, отвратительным. Это действительно так: он нередко подкрепляет свои рассуждения самодовольными упоминаниями собственной известности и сексуальной привлекательности. Конфронтация ранит его, но он находит в ней опору и обретает себя. На следующий день психотерапевты вытягивают у него признание, что он уже два, а то и три года не видел сына. Они хотят, чтобы он понял: алкоголизм — это не только пьянство, это разлад всей его жизни. «Это было тяжело, очень тяжело. Он не мог думать, только чувствовал»[297].

Алан Северанс далеко не тот персонаж, который вызывает горячее сочувствие. Во время чтения меня так и подмывало треснуть его по башке. Он абсурдно убежден в значительности своего недуга, в уникальной сохранности своего мозга — или же, находясь в другом расположении духа, в убийственной никчемности своего существования. «Возможно, проще быть чудовищем, чем человеком»[298], — говорит один из психотерапевтов. И дальше: «Алкоголик негибок, инфантилен, нетерпим, схематичен. Он вынужден жить скрытной жизнью. Единственный его шанс — выйти на простор»[299].

Иногда он это делает, и эти моменты — когда у него появляются человеческие черты, он становится уравновешенным, снимает защитную броню — придают «Исцелению» удивительную мощь. Более того, по ходу лечения Алана становится всё очевиднее, что он не одинок. В отделении полно людей, вовлеченных в героическую битву с собственной психикой. Уилбер, сын агрессивных родителей. Поэт Джаспер. Бедняжка Шерри, которую Алан берет под крыло. Увлекательно наблюдать эту группу обычных американцев, которые пытаются измениться, освободиться от зависимости. А затем на 224-й странице книга обрывается на полуслове. Следуют несколько страниц небрежных примечаний, и вскоре становится очевидным, что работу над «Исцелением» Берримен забросил.

В Чикаго я пересела на поезд до Сиэтла. Два дня пути. Я прикинула, какие штаты мне предстоит проехать. Иллинойс, Висконсин, Миннесота, Северная Дакота, Айдахо и Вашингтон. Поздно ночью поезд проедет Сент-Пол, город Берримена и Фицджеральда. В конце «Великого Гэтсби» Фицджеральд дарит Нику свои воспоминания о поездке домой из школы. Гэтсби только что умер, и после жалких похорон под дождем Ник вспоминает, как он мальчиком садился зимой на поезд Чикаго — Сент-Пол. Вспоминает тусклые фонари висконсинских полустанков, желтые вагоны и говорит себе: «Вот это и есть для меня Средний Запад — не луга, не пшеница, не тихие городки, населенные шведами, а те поезда, что мчали меня домой в дни юности, и сани с колокольцами в морозных сумерках»[300].

На сей раз я наконец ехала в купе: милая крошечная комнатка с двумя удобными синими креслами, раскладывающимися в кровать. В поезде было много амишей: женщин в чепцах, мужчин в черных шляпах и с беррименовскими бородами. Ужинала я этим вечером с четой из Монтаны и мичиганским геологом, работавшим на нефтяных скважинах в Южной Дакоте. Он был бледный, болезненно-тучный, глаза прятались в рыхлых складках щек. В ожидании ужина он выпил две бутылки пепси и показал мне обручальное кольцо, сплетение кельтских узлов, печально добавив, что вынужден снимать его на ночь. За стейком под грибным соусом мы говорили об Ирландии. На платформе в Ла Кроссе чернокожий старик продавал красные розы. Я вернулась к себе, и поезд потянулся через Миссисипи и ее пойму, тяжело покачиваясь в восьми футах над грязноватой водой, подпачканной сливом из трюмов. Боже, какая она широкая! С островами, наверно, не меньше мили.

Я сдвинула сиденья и устроилась на узкой койке. Оборванное «Исцеление» зацепило меня при первом чтении, но, когда я узнала обстоятельства, в которых оно писалось, это тягостное чувство лишь усилилось. Берримен второй раз вышел из Центра при больнице Святой Марии в конце ноября 1970 года с твердым намерением блюсти трезвость. Зимой он сформулировал для себя свой собственный, Тринадцатый шаг: «Избегай любых необязательных умственных и нервных усилий еще много недель. Только занятия, и то понемногу. (Бог не сможет помочь эмоциональной развалине: такой человек всё равно продолжит пить, физически оставаясь алкоголиком.) БУДЬ СПОКОЕН!» Совет хороший, но Берримен уже окунулся в каторжную работу: привычка работать на износ, укоренившаяся с детства, когда он писал матери письма, хвастаясь школьными успехами. В строке из письма Эмили Дикинсон: «Я больше не могу оставаться в мире смерти» — он выделил «не могу оставаться». А читая «Недовольство культурой» Фрейда, подчеркнул фразу: «Мне трудно привести другой пример столь же сильной в детстве потребности, как нужда в отцовской защите»[301].

В начале 1971 года Берримен начал писать политические стихи, охваченный чувством, что миропорядок разладился. Стихи о Че Геваре, о массовом убийстве в Сонгми. 27 января он прочел публичную лекцию. Он был пьян. Там присутствовал его близкий друг, Сол Беллоу, позднее написавший в предисловии к «Исцелению», что Берримен сильно сдал, а сама лекция оказалась провальной. Стоя на сцене, Берримен что-то невнятно бормотал. В машине его вырвало, его проводили в номер отеля, и он проспал устроенную в его честь вечеринку. «Но поутру он был полон невинной радости. Он без устали щебетал. Вечер удался на славу. Он вспоминает, что был большой успех. Подкатило его такси, мы крепко обнялись, и под лучами холодного солнца он отправился в аэропорт»[302].

Берримен тут же взял себя в руки, вернулся к АА и к трезвости. Весной он читал два курса: «Смысл жизни» и «После романа: вымысел как выработка мудрости», анализирующий в том числе и классический взгляд Малькольма Лаури на алкоголизм в романе «У подножия вулкана». В марте он просмотрел корректуру интервью Paris Review, которое у него взяли во время его второго пребывания в больнице Святой Марии. Он обратил внимание на шесть примеров самообмана, среди них притязания на значительную роль в развитии своей нации, подобную роли Томаса Джефферсона или Эдгара По, и готовность «быть распятым» ради сочинения великих стихов.

24 апреля Берримен пришел к мысли, что «Исцеление» должно стать романом. 20 мая, «трезвый как стеклышко вот уже почти четыре месяца», он остановился в одном из отелей Хартфорда. Ночью его внезапно охватило непостижимое ощущение, что в комнате находится Христос. Он стал лихорадочно записывать полубезумные стихи и просидел над ними до раннего утра. Кончались они так:

Здесь всё вкривь и вкось. Вылезает старая привычка алкоголика жалеть себя и убеждение, что никто, даже Бог, не в силах вместить страданий человека, что благоденствие Христа зависит от счастья Берримена. Это пугает, особенно если твое исцеление зависит (Шаг второй) от убеждения, что высшая сила может восстановить твое душевное равновесие, не говоря уж (Шаг третий) о том, что ты можешь предать свою волю и жизнь в руки всепрощающего, милосердного Бога.

В его дневниках того лета повторяются те же фразы. Будь спокоен. Помедленней. Трудно быть осторожным. Берримен был поглощен новыми книгами, его била нервная дрожь, нагрузка была огромной. Он писал своей первой жене, Эйлин: «Конечно, мне предстоит создать самое мощное и стройное повествование со времен „Дон Кихота“ — и никак иначе»[304].

13 июня его мать, у которой усиливалось беспамятство и странности поведения, возможно, проявления деменции, вознамерилась переехать в дорогую квартиру при финансовой поддержке преданного сына. В тот же день у Кейт начались роды. Недели две спустя Берримен написал Солу Беллоу восторженное письмо о том, что он обогатил «Исцеление» скрупулезными сведениями. Он был переполнен и другими планами. Схема обучения своих детей, включая Пола, с которым он виделся в этом месяце. Масса новых книг. Надолго заброшенная работа над Шекспиром. Жизнеописание Христа для детей. Книга эссе о теме жертвы в литературе и искусстве. Он с радостью подсчитывал: тринадцать книг ждут завершения. Своему старому наставнику Марку Ван Дорену он писал:

Неудивительно, что он сломался под тяжестью этого добродетельного поведения. В последних числах июля «Исцеление» застопорилось. В письме Кейт из Калифорнии, куда он сбежал отдохнуть от шума и гама своего недавно разросшегося семейства, он сравнил свою домашнюю жизнь с пребыванием «на арене Колизея с разъяренными львицами». В том же письме он описал кошмарный сон, в котором фигурировал опустившийся русский аристократ, спящий перед его камином. Прогоняя его, он понимает, что незваный гость вырезал дырки в его шекспировских записках. Кейт посочувствовала этому бездомному, и ее предательство во сне напомнило ему, что у него есть к ней и другие претензии:

И это пишет человек, отбросивший жалость и отвращение к себе, которые, как он хорошо знал и сказал это устами Северанса в «Исцелении», главная причина того, что завязавший алкоголик возвращается к бутылке. Этим летом старый и очень близкий друг Ральф Росс, завкафедрой в университете и один из самых надежных помощников, заметил: «Никто из нас не увидел ни настоящего тепла, ни высокого волнения ума, ни истинного горения. Я пришел к выводу, что единственный Джон, которого можно любить, это Джон с двумя-тремя стаканчиками виски внутри, ни больше, ни меньше — но такого Джона не существует»[306].

Весь год Берримена терзало подозрение, что его попытка вернуться в католичество — это еще один самообман. Во время первого пребывания в больнице Святой Марии в мае 1970 года он пережил состояние, которое позднее назвал опытом обращения. Он захотел покинуть больницу на несколько часов для проведения занятий в университете, получил разрешение, но в последнюю минуту сказал, что идти не может. Он получил нагоняй и пришел в отчаяние, усугубленное чувством вины перед студентами. Неожиданно ему встретился психотерапевт, предложивший позаниматься с ним. Каким-то образом это вмешательство снова подтолкнуло Берримена к вере, и с тех пор он начал писать религиозные стихи, опубликованные позднее под названием «Заблуждения и прочее». Их можно назвать обращениями к Господу, попыткой уладить свои отношения с Богом, который сорок с лишним лет тому назад похитил его отца, а заодно и чувство защищенности. Это было недолгое время блаженного обновления веры, но вскоре она стала обваливаться, как второпях поклеенные обои.

13 декабря он сделал длинную сумбурную запись в дневнике. «Весь вчерашний день, ужасно». «Не верь револьверу или ножу; не будет». Он провел смотр своим тревогам, большим и малым. Его кашель беспокоил маленькую дочку. Он не внес плату за дом. Он боялся нового заведующего кафедрой. Он похудел на двадцать фунтов и стал «старым». Он плохо спал, видел дурные сны, с ужасом ждал зимы. Его пенис совсем скукожился. «Начались религиозные сомнения, — написал он и добавил: — А что если ад…» Мысль он оборвал. Он пишет о днях, проведенных в постели, ему не дают покоя раздумья об отцовской могиле. В той же записи он говорит, что ставит на «Исцелении» крест: «Бросил роман. Горькое разочарование».

В течение декабря Берримена одолевали мысли о самоубийстве. В новогоднюю ночь он пошел на вечеринку, и кто-то его сфотографировал: он в строгом костюме, напряженный, очки бликуют, и глаз почти не видно. 5 января он купил бутылку виски и выпил половину. Написал стихотворение, в котором представил, что карабкается на самый верх ограждения моста и перерезает себе горло. «Я не сделал…» — начинается оно. «И я не сделал». Выбросил в корзину для бумаг. Убрал бутылку, позвонил знакомому по АА и спросил его, не заменит ли его кто-нибудь на следующей встрече, поскольку он прийти не сможет. В пятницу 7 января он сел на утренний автобус, идущий к мосту Вашингтон-Авеню. Забрался на перила, прыгнул вниз и разбился о пирс, прокатившись по набережной Миссисипи. Его тело было опознано по незаполненному чеку в кармане и фамилии, выгравированной на оправе разбитых очков.

Неудивительно, что «Исцеление» осталось неоконченным. Что за название? Что за безумный риск? Я посмотрела в окно. Мы подъезжали к Сент-Полу. Было очень поздно. Мы долго стояли в ожидании дозаправки, прежде чем поезд запыхтел через Миннеаполис, проехав в полумиле от старого дома Берримена в районе Проспект-Парк, обогнув университет, где он так много и самоотверженно работал и повлиял на многие судьбы.

Небоскребы с горящими во тьме окнами. Здания, похожие на фабрики, заводы, лаборатории, обшитые досками склады — всё залито одним тошнотворным оранжевым светом. Мы въехали во тьму, едва прорезаемую уличными фонарями, которые робко выхватывали из мрака офисы и парковки. За стеклянной стеной офиса человечек спускался по ступеням. Где-то вдали была вода, в ней тоже плескались пятна отраженного оранжевого света. Вот и другой край города, грязный и неряшливый, силуэты дымовых труб, водонапорных башен и вездесущие ограждения из сетки.

Я снова проснулась на рассвете. Мир за окном был бел. Северная Дакота, плоская, как неглаженая простыня. Кое-где снег подтаял, там виднелись бурые прорехи. Минималистский пейзаж. Телеграфные столбы, фермы; горизонт начисто стерт туманом, а выше небо такой синевы, что у меня перехватило дыхание.

Завтракала я со своими вчерашними соседями по столу. Говорили о нефти, о том, сколько ее в Дакоте, сколько в Саудовской Аравии, о том, есть ли смысл устанавливать здесь ветряки. Дуглас раньше работал на автозаводе, делал хромированные поршневые пальцы. Они использовали очиститель, содержащий канцероген дихлорметан. Многие заработали на этом рак простаты, сказал он, в том числе его отец. Потом здешнее производство закрыли, часть его перебазировали в Колумбию, часть — в Индию. «И они по-прежнему используют там этот очиститель?» — спросила Линда, и Дуглас пожал плечами: «Думаю, да. У них там другое трудовое право».

Остаток утра я снова продиралась сквозь дебри «Исцеления». В предисловии Сол Беллоу касается пристрастия Берримена к спиртному, но я с его мнением согласиться не могу: «Вдохновение содержит в себе угрозу смерти. Когда он писал вещи, которых ждал и о которых молил Бога, он мог разрушиться, сойти с ума. Алкоголь был стабилизатором. Он снимал смертельную напряженность».

В 1970-х и врачи, и психологи, и население в целом знали об алкоголизме намного меньше, чем сегодня. Лишь недавно он был признан болезнью, а тогда большинство людей очень слабо понимали, что он за собой влечет. В ту эпоху пили куда больше и относились к этому гораздо снисходительнее, чем в наше время. К тому же у Беллоу могло быть развито своего рода отрицание, нередко присущее близким друзьям и членам семей алкоголика. Но он глубоко заблуждается. Стихи не убивали Берримена. Они не вызывали ни белой горячки, ни гинекомастии, ни падений с лестницы, ни рвоты и дефекации в публичных местах. Алкоголь может унять вездесущую тревожность лишь при непрерывном употреблении, а это ведет к физическому и моральному распаду, безысходности.

Но почему? Почему человек такого удивительного интеллекта и дарования неизменно возвращается к веществу, которое день за днем разъедает ткань его жизни? В «Исцелении» Алан Северанс постоянно задает себе этот вопрос, несмотря на все усилия психотерапевтов выдернуть его из самокопания и вернуть в настоящее время. Миннесотская модель избавления от алкоголизма является — или являлась в 1970-х — по сути своей прагматической, избегая психоанализа, поиска причин в пользу отработки и закрепления позитивного поведения в настоящем. Однако Северанс буквально одержим двумя вопросами своего прошлого: самоубийством отца и периодом загадочных подростковых провалов в памяти. На занятиях в группе он то и дело возвращался к ним, не в силах понять, что эти возвращения — не что иное, как уход от текущей ситуации и от своей ответственности ее изменить.

Алана Северанса нельзя назвать точной копией своего автора, и отчасти выразительность его образа обусловлена именно ироничным зазором между его углом зрения и читательским, а это подразумевает, что Берримен понимает суть болезни лучше, чем его персонаж (хотя мы можем в этом и усомниться, читая тщеславные, хвастливые стихи 1970-х, «Любовь и слава»). Однако всё, что связано с отцом, взято прямо из жизни. Берримен был убежден, что самоубийство отца было ключевым эпизодом его жизни. Оно не давало ему покоя долгие годы, и он всеми силами пытался залечить полученную рану.

Его тревожило, что он не мог вспомнить почти ничего о событиях на острове Клируотер. Он плохо помнил и подробности произошедшего, и свои тогдашние чувства, и ему приходилось полагаться на сомнительные свидетельства матери. Первая жена Берримена, Эйлин Симпсон, в своих мемуарах «Поэты в юности» пишет, что эта тема всплывала вновь и вновь то в разговорах, то в письмах, и особенно когда Джон срывался, не выдерживая напряжения. Раз от разу рассказ матери менялся, и порой он находил это смешным, а порой приходил в отчаяние.

Во время последнего пребывания в больнице Святой Марии Берримен написал матери письмо с просьбой упорядочить раз и навсегда ее воспоминания о смерти его отца. Его вопросы были пронумерованы и до боли точны:

Миссис Берримен ответила длинным, витиеватым письмом. Написала, что тема болезненная и многого она припомнить не может; что долгие годы ее мучил вопрос, что же случилось с ее мужем. Обстоятельства его смерти она описала путано и многословно. Сказала, что извлекла из его револьвера пять пуль и закопала их, но, видимо, у него где-то была припрятана шестая и он вложил ее в револьвер, а впоследствии достал его и нажал на курок несколько раз, и застрелился случайно (о том, что смерть Аллина была случайной, она говорила часто, обычно в беседах с посторонними и с новыми друзьями). На вопрос о том, как ее сын вел себя во всех перечисленных местах, она не ответила.

За несколько дней до выхода из больницы Святой Марии Берримен отправил ей письмо, почти смиренное. Он просит прощения, что расстроил маму. Говорит, что в любом случае оставит эту тему; он пришел к этому решению несколько часов назад и чувствует себя намного лучше, так что он больше никогда к ней не подступится. Кстати, такая готовность принять на себя непомерные обязательства, характерная для периода его исцеления, создавала опасную почву для срывов. Неизбежное разочарование возвращало к алкоголю.

Разумеется, тема не была оставлена. Берримен вручает ее Северансу, чтобы тот ее пережевывал, — точно так же, как пятнадцать лет назад он отдал ее Генри, который тоже был одержим самоубийством своего «унылого отца»[308], «этого противного банкира»[309]: немалая часть «Песен-фантазий» хранит отголоски событий на острове Клируотер или попытки физически докопаться до могилы отца.

Попав в клинику W, Алан Северанс проводит большую часть времени, обдумывая свою утрату. После бесполезного сеанса транзакционного анализа он пишет в блокноте:

Он продолжает в таком же духе еще абзац, потом в растерянности бросает писать. «Высокий, красивый папа, любимый и так рано погибший!»

Всё это очень близко к записям в больничном дневнике самого Берримена, и искалеченные школьные годы тоже были темой, взятой из реальности. В пансионе Саут-Кент его жестоко травили, и однажды, когда его избили во время кросса по пересеченной местности, он пытался броситься под поезд (плохой самоконтроль, мог бы заметить здесь психиатр, покусывая шариковую ручку).

Когда Берримен оглядывался на свою взрослую жизнь, он понимал, что больше всего его беспокоило всепроникающее чувство пустоты. Его детские годы казались ему окутанными туманом и до странности лишенными честолюбивых помыслов. Черт возьми, он не мог даже вспомнить, что он читал. В «Исцелении» его Алан часто возвращается к этой теме, даже обсуждает в группе «потраченные впустую несколько лет, что впоследствии вовсе не было нехарактерным для него»[311]. (Психотерапевт, удивленно: «Так все же тратят впустую годы».)

Мы проезжали Рагби, машины вязли в снегу. Черная земля, лед — как тусклое серебро. Ржавые железные контейнеры в поле. За окном бежали холмы, исчирканные редкими соснами. И всё время скорбный, укоризненный звук: «Хоооо хоооо! Хииии хииии!»

Мне не давал покоя этот пожилой человек, ковыряющий старую рану. В каком-то смысле это был еще один способ увильнуть, отказ открыто взглянуть на роль пьянства в своих постоянных сбоях. И алкоголь, как ему было прекрасно известно, затягивает (по многим причинам, как генетическим, так и ситуативным). Самая насущная задача состоит не в том, чтобы понять, почему человек пьет, а в том, чтобы перестать пить и оставаться трезвым впредь. Что такое эти провалы в памяти? «Отсутствие любимого, по которому человек скучает, — заметил однажды Фрейд, — это ключ к пониманию его тревожности»[312].

Недавно я познакомилась с данными, которые еще раз подтверждают важность детского опыта для дальнейшего здоровья. Исследования негативного детского опыта (НДО) проводились в Сан-Диего в 1995–1997 годах и продолжаются до сих пор. В них приняли участие семнадцать тысяч взрослых американцев среднего класса разных этнических групп: выборка, безусловно, достаточно обширная, чтобы считать результаты статистически значимыми. Каждому участнику предлагалось заполнить анкету, вопросы которой касались восьми типов детских травм, таких, как та или иная зависимость родителей, насилие, сексуальные домогательства, утрата и т. д. Результаты были затем соотнесены с наличием различных физических и психических заболеваний (включая и алкоголизм) во взрослом возрасте.

Результаты были поразительны. В каждой патологии, от никотиновой зависимости до болезней сердца, была выявлена очевидная связь между процентом больных и степенью детской травмы. В статье, озаглавленной «Истоки зависимости: свидетельства исследования негативного детского опыта», один из авторов исследования, доктор Винсент Фелитти, подвел итог:

Ниже помещалась таблица, отражающая результаты связи негативного детского опыта и взрослого алкоголизма. Это было, наверное, самое отрезвляющее зрелище за всю мою жизнь. Пять возрастающих столбцов. Левый — крошечный. Лишь два с небольшим процента взрослых с нулевым НДО, то есть ответивших отрицательно на все вопросы анкеты, стали алкоголиками. Следующий: почти шесть процентов взрослых с баллом НДО, равным единице, стали алкоголиками. Дальше — больше. Алкоголиками стали около десяти процентов взрослых с двумя баллами. Следующий скачок: среди взрослых с баллом три почти двенадцать процентов алкоголиков. И последний столбец: балл четыре и больше — алкоголиками стали шестнадцать процентов. В заключении этой статьи, которая часто публиковалась командой исследователей НДО, Фелитти пишет:

Некоторые критикуют исследования НДО, в частности, по той причине, что полученные данные ретроспективны и опираются на допущение, что участники не кривят душой и хорошо помнят события детства. Возникает множество вопросов, на которые еще нет полного ответа: например, как в точности проходит путь от детской психической травмы до ущерба здоровью в дальнейшем и какие защитные механизмы есть у тех, кто страдает от потрясений в детстве, но впоследствии всё же избегает зависимости. И всё же получено решительное подтверждение формулы здравого смысла: как начнешь, так и закончишь.

Балл негативного детского опыта Берримена равен трем. Трудно насытиться тем, что не очень хорошо насыщает. Господи! Это меняет смысл многих стихов. «Песня-фантазия 96», строфа первая:

Графин с грудями. Источник обманчивый, но жажда была настоящей. Разве удивительно, что он оказался, как и в этом стихотворении, в больнице, где «его рому, куантро, джину, хересу и бурбону» угрожают люди в белых халатах.

Я снова вспомнила о пребывании Берримена в частной подготовительной школе. Он оказался там сразу после трех тягостных событий: ужасного периода в интернате Оклахомы, когда ему было одиннадцать, смерти отца и нового замужества любимой матери, которая лишила его даже имени, полученного при рождении. Он провел два года в новом доме в Джексон-Хайтс, затем его отправили в пансион Саут-Кент, где его терпеть не могли. Не с кем было поговорить по душам, да и вообще это была среда, в которой проявление чувств само по себе было опасным. В письмах домой лишь угадываются его невзгоды — совсем краткие, как бы нечаянные упоминания мальчиков, которые разбили ему очки или заперли его в шкафу. Остро нуждаясь в защите, во всех нарочито бодрых письмах к матери он начал скрываться под маской вымышленного я: «Всего лишь через 18 дней я буду дома! Вообрази! А я и представить себе не могу, как будет выглядеть дом. Наверное, вы уже совсем устроились, и я буду у вас абсолютным чужаком. Вот это да!»[315] Он учился прятаться от самого себя, отрицать и приуменьшать свои несчастья: прием, который оказывал ему дурную услугу в последующей жизни. А под маской клокотали истинные чувства, которые было недопустимо и невозможно облегчить, не считая безумных моментов, как в тот день, когда он бросился на рельсы под проходящий поезд.

Тут мне вспомнилось еще кое-что, возможно не имевшее большого значения, но кто знает… И это нечто, вероятно, вплетено в узел потребностей и привязанностей, разлук и тревог. В «Песне-фантазии 96» Берримен явно говорит о родстве бутылки и груди, о грудном вскармливании посредством бутылки. В опубликованной переписке с матерью, «Мы мечтаем о славе» (которая, по словам одного критика, интересна только психиатру), есть глазок, через который можно увидеть отношение к этой теме миссис Берримен. Во введении цитируется фрагмент рассказа, написанного ею в августе 1931 года, когда ее сын второй раз приехал на лето домой из Саут-Кента. Это фантазия о женщине, кормящей своего грудного сына, и ее пылкий, обольстительный тон напоминает тон многих писем к Джону, хотя мы не знаем, был ли он таковым и в жизни:

Похоже на сцену обольщения из романа девятнадцатого века. «Исступленный восторг его желания» — какая опасная вещь внушается! И грудь пуста, хотя в действительности дитя питается из бутылки. Более того, кормление сексуализировано — «когда осязание плоти пробудило его», — к нему примешано паническое чувство нехватки удовлетворения. Если это что-то добавит к реальным отношениям матери и сына, то можно хотя бы отчасти объяснить, почему, будучи взрослым, он стремился полностью контролировать свой источник питания и комфорта и почему всю жизнь отчаянно страдал от жажды.

После Майнота ландшафт изменился. Теперь мы ехали мимо неприметных речных долин, скрытых низкорослыми деревцами, и домишек с ярко-красными сараями при них. Высоко в небе парил сокол. Когда вышло солнце, высветились ледяные водопады, они вспыхнули синим, серебряным, серым, оловянным и бледно-желтым, цвета переплетались, как прожилки мрамора. После остановки в Стэнли я увидела, как в снегу мышковала лисица в шубке цвета жухлой травы. Вдоль полотна стоял старый потрепанный товарняк. Вдали нефтяные вышки, газовые факелы. «Внимание! Станция Уиллистон», — объявили по громкой связи.

За ланчем я оказалась в компании Боба, старшего электрика у Билла Гейтса, и двух женщин, обеим лет за шестьдесят. Одна явно не в себе, другая серьезная, и обе трещали без умолку, пока мы уплетали гратен из макарон с сыром и пирог с арахисовой пастой. Серьезная рассказывала о воспитании своих детей и устройстве своего ранчо. «У меня двести акров», — сообщила она. Нет, она не хвасталась, просто устроила нам экскурсию по ферме. «В колодце вода жестковатая, есть три родника, и без воды я не останусь, даже если насос сломается. Посадки Pinus ponderosa, желтой сосны, так что у скотины есть куда укрыться в тень, а на дальней стороне участка, на северной, вы встретите лося и оленя вапити, они там телятся. Я не подпускаю к моему ранчо кугуаров и койотов. Когда их вижу, делаю предупреждающий выстрел. Муж этого не любит, но я выросла среди ружей. У меня отцовское ружье. Отец ловил в ручьях форель голыми руками». Потом она рассказала, как ее мать в 1920-х годах ходила в школу в плотно зашнурованных ботинках и по дороге давила больших коричневых тарантулов.

Я допила кофе и вернулась в купе. После Глазго мы ехали вдоль реки Милк. Она вышла из берегов, и кое-где заборы были затоплены до самого верха. Я немного вздремнула, а проснувшись, увидела совсем другой мир. Мы подъезжали к Скалистым горам. За окном валил снег. Глядя на карту, я сообразила, что мы где-то возле Ист-Глейшер-Парк, на высоте почти пяти тысяч футов над уровнем моря. Я уткнулась носом в стекло. Рыхлые бесформенные облака. Зелеными казались только ближние деревья. Горы заштрихованы соснами, черным по белому; убегая вдаль, эта графика постепенно превращалась в монотонно-серый газетный лист.

Разговаривая за ланчем с соседями по столу, я вспоминала совсем о другом. В сочувственной и точной биографии Берримена, написанной Джоном Хаффенденом, автор обращает внимание на то, что «Исцеление» кое в чем расходится с опытом самого поэта, в частности в его взаимоотношениях с другими пациентами. Алан Северанс — всеобщий любимец, лишь иногда его ученые словечки и заносчивые заявления отталкивают товарищей по несчастью. Они считают его высокомерным сумасбродом, но этим здесь никого не удивишь, и в целом контакты у них очень теплые.

В жизни всё было иначе. Берримену плохо удавалось вливаться в коллектив малообразованных несчастных людей. Например, в «Исцелении» Северанс упоминает о «своем близком друге»[317], весьма образованном, с которым он надеется создать особую подгруппу АА. К сожалению, по словам Хаффендена, реальный прототип этого друга, Бетти Педди, не слишком симпатизировала Берримену. Ей претила его высокомерная опека, похвальба своими успехами, в том числе и чарами обольстителя. Уже после смерти Берримена она читала «Исцеление» и сделала о нем сообщение во время сеанса групповой терапии. Хаффенден приводит его в своей книге:

Читать это грустно. Тут очень простыми словами сказано многое о разъедающем влиянии алкоголической идеи величия и амбициозности, и, пожалуй, помогает понять причины самоубийства Берримена. Ключ к исцелению от алкоголизма кроется в вере, доверии: доверии к коллегам, вере в Бога, вере в процесс исцеления и доверии к тем, кто через него прошел. Проблема в том, что алкоголизм зачастую как раз и разрушает чувство доверия к миру. Для Берримена занятия в группе АА означали, что рано или поздно он столкнется с внутренним эго, не допускающим возможности какого бы то ни было любовного начала в мире. В стихотворении «Одиннадцать обращений к Господу», написанном в 1970 году, он уныло сообщает: «отцовский выстрел, мне было двенадцать, / свечу моей веры задул»[319]. Годами он пьет, чтобы защититься от этого постоянного кошмара, и хотя пьянство никогда не спасало, он искренне не понимал, как можно без него выжить. И потому не случайно, что единственно возможный финал «Исцеления» — это предстоящая гибель Алана Северанса.

До того, как книга застопорилась, Берримен обрисовал в общих чертах, чем он ее предполагает закончить: путешествием, вроде того, что он совершил со своими детьми (включая Пола) на Пайкс-Пик в Колорадо, где среди сосен его настигло ощущение смерти. Он записал на листке последние семь предложений, и они были напечатаны в приложении в числе прочих фрагментов, не вошедших в основной текст. «Он был вполне готов. Никаких сожалений. Он был счастливее, чем когда-либо за всю свою жизнь. Ему повезло, хоть он и не заслужил этой удачи. Очень, очень повезло. Он благословлял всех и каждого. Чувствовал себя великолепно»[320].

Однако это не исцеление. Это ангельские песнопения о вечном покое, иными словами, о забвении, об уходе от реальности. Возможно, тут искреннее заблуждение, но на счастье это состояние похоже не многим больше, чем то, что его настигло в Харфорде и вылилось в стихи, которые кончаются пронзительным воплем, обращенным к Христу.

Это было так опустошительно, неумолимо. Я вспомнила о сне, который он пересказывал Кейт, про опустившегося русского аристократа, вырезавшего дырки в его шекспировских записках. И о другом его сне, увиденном лет за сорок до смерти, когда он, молодой стипендиат Кембриджа, был заворожен языком, опьянен открывающимися творческими возможностями. Поздним вечером у себя в комнате он вошел в состояние транса, закрыл глаза, и ему явилось видение Йейтса, высокого и седовласого, пытавшегося поднять большой штуф угля. Он вознес его высоко над головой, швырнул на полированный пол, штуф раскололся на куски, и они раскатились во все стороны, сверкая серебром. Какая пропасть между этими двумя сюжетами! Магия, вдохновенный, усердный труд в начале, а в конце — вырождение, унылые призраки, уничтожающие весь смысл так и не оконченной работы.

Несомненно, жизнь оказалась для Карвера мощным противником, но ясно и то, что шесть дней в неделю он был сам себе жесточайшим врагом. Чтение мемуаров Марианны напомнило мне слова Брика из рассказа «Три игрока в летнюю игру» о том, что пьяный — это не один, а двое, которые сражаются за контроль над бутылкой. Поведение Карвера было бессмысленным и саморазрушительным. «Хороший» Реймонд собирался поступить в магистратуру, найти достойную работу, а другой, порочный и злонамеренный, стремился спутать первому карты. В свои пьяные годы Карвер опубликовал три книги стихов и написал около сорока рассказов, среди них «Прошу тебя, замолчи!», «Скажи женщинам, что мы идем», «И третья вещь, которая доконала моего отца», «Как же много воды вокруг». При этом он крутил романы на стороне и таскал свою семью туда-сюда по стране. Он вынудил жену бросить хорошо оплачиваемую любимую работу. Он был ненадежным, параноидальным и озлобленным, а когда после запоя у него начинался упадок сил, он не мог писать. Много лет спустя, оглядываясь на этот период своей жизни в интервью Paris Review, Карвер сказал:

«Хороший» Реймонд выбирался из-под обломков крушения медленно, как потерпевший автокатастрофу из разбитого автомобиля. Подобно Берримену, он долгое время лечился, выныривая из пьянства в трезвость и погружаясь обратно. В начале этого пути — в тяжелый период жизни в Калифорнии, — перед самой выпиской из клиники он упал в судорожном припадке и не на шутку разбил лоб. Врач предупредил его, что, если он не прекратит напиваться, он рискует получить отек головного мозга. По словам Марианны, Карвер советам врача не внял и провел тот вечер, «потягивая из бутылки бренди как пепси-колу. Рана была зашита, перевязана, на советы доктора он плевал»[338].

В 1976 году была опубликована его первая книга рассказов «Прошу тебя, замолчи!». В том же году он зарегистрировался в частной клинике в Калифорнии, которая позднее стала местом действия рассказа «Если спросишь, где я». Программа состояла в посещении встреч АА и контролируемом отказе от выпивки путем постепенно уменьшающихся доз смешанного с водой дешевого бурбона, выдаваемых каждые три часа в течение трех дней. Вскоре после выхода из клиники Карвер объявил: он понял, что больше никогда не сможет пить крепкий алкоголь, и переходит на шампанское.

Неудивительно, что спустя два месяца, накануне Нового года, он снова оказался в клинике. Это была его последняя попытка официального лечения. Весной, примерно в то время, когда его старый друг Джон Чивер опубликовал «Фальконера», Карвер оставил семью и снял домик на берегу Тихого океана, в Калифорнии. Следующие несколько месяцев он посещал встречи АА, стараясь (не всегда успешно) контролировать свое поведение. Поворотный момент наступил 29 мая 1977 года, когда он получил аванс в пять тысяч долларов для написания романа (так никогда и не написанного). В тот момент он находился в запое, но четыре дня спустя выпил в баре в последний раз. Это было 2 июня 1977 года, вспоминал он в своем интервью журналу Paris Review. «Если вы хотите знать правду, больше всего в жизни я горжусь тем, что бросил пить. Я излечившийся алкоголик. Алкоголиком останусь навсегда, но непьющим».

В эти месяцы он тесно взаимодействовал с АА, бывая на их собраниях ежедневно, а то и два раза в день. Его семейная жизнь рушилась, дети его не выносили. Долгое время он был настороже и параноидально боялся срыва. Писатель Ричард Форд виделся с ним в то время и позднее вспоминал своего друга в эссе для New Yorker:

В течение следующих двух лет этот сухопарый, неотразимый человек избегал собственной семьи, бесконечные неурядицы в которой, как ему казалось, могли помешать его исцелению. Одно время он почти перестал писать, но потом понемногу пошли рассказы; в них было мало человеческих взаимоотношений, но ради них он восстал из мертвых. В июне 1980 года Карвер отдал сборник новых и нескольких старых вещей Гордону Лишу, своему любимому редактору в издательстве Knopf, под рабочим заглавием «Как же много воды вокруг».

Гордон Лиш купил книгу, изменив заглавие на «Так о чем мы рассуждаем, рассуждая о любви» и внеся еще кое-какие изменения. Он убрал последние шесть страниц рассказа «Если тебе угодно», в котором Джеймс Пекер, узнав, что у его жены рецидив рака, начинает молиться обо всех знакомых ему людях, живых и мертвых. Убрал и последние восемнадцать страниц рассказа «Маленькая радость», разрушая цельность его утешительной концовки, где кондитер кормит булочками с корицей и теплым черным хлебом супружескую пару, только что потерявшую ребенка.

Карвер был потрясен сокращениями, умолчаниями и подчистками. Многоречивость, против которой возражал Гордон Лиш, была кровно связана с его собственным чувством исцеления и новообретенной милости. «Я боюсь, смертельно боюсь, — писал он Лишу в длинном письме, начатом ранним утром 8 июля, — что, если книга, упаси Боже, будет напечатана в таком усеченном виде, я уже никогда не смогу писать рассказов, настолько некоторые из них кровно связаны с моим обретением душевного равновесия».

Ему казалось, что редакторская правка (и компромисс, который она представляла) была антагонистична его трезвости, и если фальшивка, в которую превратилась книга, будет опубликована в нынешнем виде, он, скорее всего, бросит писать и снова запьет. Он говорил о демонах, которые явятся и овладеют им; о смятении и паранойе; о страхе потерять и душу, и свое хрупкое самоуважение. Письмо было многословным и лихорадочным, мольбы о великодушии чередовались с мольбами о приостановке публикации. «Боже милостивый, Гордон, — заклинал Карвер, — пожалуйста, прости меня… услышь меня… помоги мне».

Через два дня он отправил Лишу другое, короткое письмо, в котором просил о нескольких конкретных изменениях. Еще через четыре — третье. На сей раз его настроение изменилось: «Я дрожу в ожидании выхода книги»[340]. Он снова просит восстановить некоторые изъятия, чтобы приблизиться к первоначальному варианту. Ничего не вышло: Гордон Лиш был убежден в своей правоте. Сборник «Так о чем мы рассуждаем…» был опубликован в 1981 году, и на Карвера обрушилась слава.

Не вполне понятно, как относиться к этим трем письмам, с их перепадами настроения. В первом очевидна нервозность, свойственная недавно излечившимся алкоголикам (сам Карвер иногда называл это состояние «мурашками»). Мы не знаем, почему он всё-таки принял правку Лиша: удалось ли ему унять свою тревожность или не хотелось портить с любимым редактором отношения. То, что он очень высоко ценил Лиша, не вызывает сомнений: «Ты моя главная опора, — писал он ему весной 1980 года. — Старик, я тебя люблю. И это не пустые слова». Однако в дальнейшем Карвер никогда не допускал такой жесткой редактуры. Когда в 1983 году вышел «Собор», Карвер был уже полным хозяином положения, и правка Лиша была чисто косметической.

Новообретенная вера в себя подтолкнула Карвера к отношениям, которые завязались в беспокойный первый год трезвости. Летом 1978 года он влюбился в поэтессу Тесс Галлахер, ангела-хранителя и подругу своей новой жизни. Она жила в недавно построенном доме в своем родном Порт-Анджелесе, куда в самом конце 1982 года перебрался Реймонд. Именно в то время он написал — или, как сказал бы он сам, настиг — одну за другой стайки стихов, увертливых и первозданных, как лосось, который ему иногда снился ночами.

Одно из них я перечитывала столько раз, что почти протоптала в нем тропинку. Оно называется «Там, где вода встречается с другой водой». «Я люблю ручьи и их голоса», — начинает поэт и затем восторженно перечисляет все известные ему названия водных путей и говорит, как они расширяют и орошают его сердце. «Сейчас мне сорок пять лет», — сообщает он.

Он подробно говорит о том, как он любит их, все эти воды, и заканчивает проникновенным коротким высказыванием, неким символом веры или манифестом: «Люблю всё, что меня увеличивает».

Если вы однажды поймете, как понял Карвер, что постоянно отравляете родники, питающие вашу жизнь, то сможете жить так же прекрасно. По сути эти стихи можно считать своего рода Шагом третьим: «Приняли решение препоручить нашу волю и нашу жизнь Богу, как мы его понимали». Тут та же вера в расширение границ, в возможность благословения от косвенных и неожиданных источников.

Мне пришло в голову, что название стихотворения указывает на определенное место. «Небесный дом», как называлось имение Тесс Галлахер, располагался неподалеку от нерестилища стальноголового лосося, ручья Морс-Крик, впадавшего в пролив Хуан-де-Фука. Карвер там часто гулял и рыбачил, и он говорил именно об этом слиянии, когда писал о местах, которые ему представляются особыми и священными. Мне это близко: я тоже неравнодушна к воде, и была счастлива, когда вышла к этому самому ручью, бродя по здешним местам.

Мы приехали туда вечером, возвращаясь по трассе 101, и оставили машину неподалеку от моста. Под ним бежал бутылочно-зеленый суетливый ручей, пробиваясь между ошлифованными водой скалами и валунами. Мы увидели дорожку, которая, казалось, должна вывести на взморье, хотя поначалу огибала странно расположенный комплекс домов. По обочинам дороги встречались старые знакомцы: пастушья сумка, крапива, подмаренник, одуванчики. Но мне пришлось заглянуть в мой «Справочник по Тихоокеанскому Северо-Западу», чтобы определить местный вид ивы, Salix scouleriana, и малину великолепную.

Песчаный берег был усеян корягами. Некоторые из них были огромны: целые вывороченные с корнем деревья, с корой, истертой до приятной на ощупь серо-бежевой шелковистости. Между крупных, как страусиные яйца, камней всевозможных оттенков — бледно-желтых, бронзовых, темно-серых, разноцветных — росла армерия. Камни попадались и полосатые, и рябые, и бледно-розовые. Я стала собирать деревянные кругляшки, обточенные водой щепки. Волны в своем полифоническом движении то решительно бросались на берег, то отступали, струясь и причмокивая. Вблизи море походило расцветкой на серого тюленя: с темными крапинами, как капли дождя на мощеной дороге.

В нескольких ярдах отсюда Морс-Крик впадал в море: ручей мчался по полосе темного песка, по гальке, перескакивая валуны. Он бежал здесь очень быстро, глубина его была фута четыре, он горбился, толкался, пыхтел, комкая водную гладь в сверкающие складки. Я встала на колени, опустила руку в воду и вздрогнула. Ручей сбежал прямо с гор: талая вода с крошевом льда, прозрачная и вяжущая, как джин. Две черно-белые птицы пролетели у меня над головой, с трудом удерживая курс против ветра. Пошел дождь. Я встала на ноги и прислушалась. По морю пыхтел паром. На горизонте была едва различима бороздка Виктории, запятнанная клочьями облаков.

В такое место вы могли бы вернуться после того, как испоганили, разодрали в клочья свою жизнь, потакая безудержным желаниям. Всю эту гадость, которую вы натворили там, в прошлой жизни, здесь можно со временем выполоскать, ведь перед вами ландшафт, будто нарочно созданный для неторопливого достижения цели. Глядя, как вода точит скалы, вы можете сжиться с тем фактом, что когда-то разбили голову жене за улыбку, подаренную другому; что вы ударили ее винной бутылкой и жена от разрыва артерии потеряла едва ли не шестьдесят процентов крови. Ну и то же с другими вещами: пьяным вождением, выпиской липовых чеков, жизнью не по средствам, аферами, унижением, бессмысленной ложью. Неудивительно, что у Карвера было прозвище Бешеный Пес. Как он сам говорил позднее: «Я разрушал всё, к чему прикасался».

На обратном пути к машине мы опередили какую-то женщину, она остановила нас и сказала: «Если вам интересно, сразу за мостом можно увидеть белоголовых орланов, их там штук пять». Мы поблагодарили ее и заторопились. Пока мы дошли, на дереве оставались уже только два. Те, что кружили над нами, были похожи на подброшенные в воздух огромные драные рубахи. Ручей под ними шипел и плевался, этакий рассерженный зеленый гусь. Они здесь ловят рыбу, сказала женщина. Тот, что был к нам ближе, встрепенулся, нахохлился и чуть развел крылья. Вытянул шею, почистил клюв о грудь и остро взглянул на уток, пролетавших высоко над ольхами. Представьте, что вы прожили тут день. А если годы?

По дороге к реке Элхе нам встретилась церковь, надпись над входом гласила: «Сатана отнимает и разделяет, Бог прибавляет и приумножает». Яркое небо, накипь перистых облаков. Мы свернули в горы по Олимпик-Хот-Спрингс-роуд, то и дело останавливаясь, чтобы взглянуть вниз на серо-зеленую реку, которая неслась по скалистому, заросшему мхом ущелью. Где-то здесь место действия стихотворения «Лимонад», основанного на передаваемом из уст в уста рассказе о мужчине, сын которого утонул во время рыбалки: мужчина смотрит, как вертолет тащит маленькое тельце мальчика с помощью приспособления, похожего на кухонные щипцы.

На крутых берегах росли ели и какие-то деревья, поросшие золотистым лишайником. Мы подобрались к стаду чернохвостых оленей. Они окинули нас кротким, беспечным взглядом лунатиков. Над мостом через Элху сновали тучи ласточек, вонзавших свои стрельчатые силуэты в речной туман. Река здесь была аквамариновой и очень глубокой, она зыбилась и кипела, как вода в котле.

Мы двигались вверх по течению. Деревья сияли мокрым светом. Канадские тсуги, сизые ели и еще какие-то хвойные, вовсе мне незнакомые. Дождь стал накрапывать и вскоре полил как из ведра. Дорога лепилась к склону, карабкаясь всё выше. Пошел дождь со снегом, потом уже и настоящий снег, крупные хлопья падали между деревьев, воздух стал густым, как похлебка. Мы остановились, чтобы заглянуть в ущелье. Хлопья летели вниз, исчезая в зеленой чаше воды в сотнях футов под нами. Наконец мы развернулись и поползли по петле серпантина к относительно безопасной дороге, по которой ездят дальнобойщики.

Завтракали мы в придорожной забегаловке с уютным названием «Бабуля»; нас обслуживал забавный старикан в джинсовой куртке и бейсболке, которому было хорошо за восемьдесят. Пока мы ждали наших бургеров, он подошел поболтать. «В марте дождей выпало вдвое больше против обычного, — сообщил он. — У меня внизу большая ферма. Пройдете луговину и прямо в нее уткнетесь». Я спросила, что он производит, и он ответил: «Немного мясного скота, сено». И добавил: «Ведь нужно чем-то заниматься, чтоб разогнать скуку».

Людям нравится поболтать с моей мамой, рассмешить ее, завладеть ее вниманием. Посторонние сразу чувствуют в ней какой-то внутренний свет. Для меня она оказалась идеальным попутчиком. Вместе, с глазу на глаз, мы бываем нечасто, и тут мы всё время ехали, предупреждая друг дружку о лесовозах и поворотах. Подъехав к озеру Кресент, мы прошлись вдоль него пешком, любуясь цветом воды; солнце скрывалось за облаками, потом выходило, и оттенки воды менялись от индиго к ультрамарину и насыщенному голубому, как васильки во ржи.

Мне трудно объяснить, как воздействовал на меня этот пейзаж. Он был создан, чтобы остаться в нем, поселиться, отрешиться от своего прошлого. Тем вечером мы с мамой говорили об исцелении ее подруги Дианы, о том, насколько чудесным было ее возрождение и как она была нам дорога. Я спросила маму, что же именно произошло в тот последний день, который мы прожили в доме, называвшемся «Высокие деревья». Мне казалось, что я неверно истолковала тогдашние события. Этим вечером в итальянском ресторане Порт-Анджелеса мама рассказала историю, которой я не помнила.

По ее словам, мы с сестрой провели выходные в гостях у отца, как это бывало раз в месяц. Диана тогда жутко выматывалась на работе, и два дня она просидела у себя в комнате, угрюмо напиваясь. В воскресенье вечером мы влетели в дом, скорее всего, как обычно нагруженные отцовскими подарками. Мы бросились к матери, бесперебойно тараторя, и Диана, видимо, почувствовала себя лишней. Она прошлась по нашим комнатам и сгребла всё, что нам надарила, а потом выбросила всю охапку с галереи через перила вниз.

Мать отвела нас в единственную комнату, которая закрывалась на щеколду, захлопнула дверь и задвинула ее кроватью. Потом включила радио на полную катушку, чтобы заглушить Дианины вопли под дверью. Мы просидели взаперти несколько часов, болтая и играя, — этот момент начисто стерся из моей памяти. Когда сестре понадобилось в уборную, мать распахнула дверь, втолкнула Диану в ее комнату, где стояло капитанское бюро и дубовые стулья с кожаными сиденьями. Она удерживала ручку двери, а когда ее отпустила, Диана уже звонила в полицию и орала в трубку, что ее держат заложницей в собственном доме.

Полиция приехала через несколько минут, тут-то и включилась моя память: я помню сцену на ступеньках и свою убежденность в том, что, если только мне позволят говорить с Дианой, я сумею ее успокоить — абсурдное проявление созависимости, имевшей далекоидущие последствия в моей взрослой жизни.

Ночью в отеле «Ред лайон» я не могла заснуть и всё крутила в голове рассказ матери. За окном в нескольких шагах ворочались темные воды пролива Хуан-де-Фука. Сколько я об этом ни думала, я никак не могла найти в своем мозгу место, где прятался тот давнишний вечер. Отдаленно знакомыми казались мне лишь звуки радио и заглушаемый ими разъяренный голос, хотя было немало вечеров, когда я лежала в кровати и читала рассказы про маленьких пони или слушала «Призрак оперы», стараясь не слышать никаких криков.

Вдруг я разозлилась, что не могу вспомнить важные эпизоды моего детства. В этом была и злая ирония. Из многих последствий алкоголизма меня больше всего страшили изменения в памяти: пробелы, стирание из нее событий. Беспамятство разъедает нравственное чувство личности, ведь невозможно искупить вину, если вы ничего не помните.

Меня тогда поразило, что значительная часть работы по программе Двенадцати шагов направлена на вспоминание. В самом деле, Шаг четвертый: «Глубоко и бесстрашно оценили себя и свою жизнь с нравственной точки зрения». Шаг пятый: «Признали перед Богом, собой и каким-либо другим человеком истинную природу наших заблуждений». Шаг восьмой: «Составили список всех тех людей, кому мы причинили зло, и преисполнились желанием загладить свою вину перед ними». Шаг десятый: «Продолжали самоанализ и, когда допускали ошибки, сразу признавали это».

Этот ход мыслей напомнил мне о досадном дефекте в структуре карверовского исцеления. В эссе «Огонь» он признавался:

Это похоже на признание человека, страдающего амнезией. В других текстах Карвер прямо рассказывает о роли спиртного в разрушении его способности вспоминать. Например, в интервью для Paris Review 1983 года он говорит: «К концу моей карьеры алкоголика мое положение было очень серьезным, жизнь летела под откос. Провалы в памяти — моменты, когда вы не можете вспомнить ничего из того, что сказали или сделали за определенный отрезок времени. Вы можете вести машину, читать лекцию, вести школьный урок, вправлять вывихнутую ногу, ложиться с кем-то в постель — и потом ничего об этом не помнить. Вы живете будто на автопилоте».

Ничего подобного не говорится в «Огне». В этом эссе Карвер пытается ответить на вопрос о том, что привело его к писательству и сформировало как писателя. Кроме плохой памяти, это «подавляющее и часто зловредное», «тяжелое и часто пагубное» существование двух его детей.

Он с горечью описывает один субботний вечер в середине шестидесятых годов, когда он впервые был в Айове, в качестве аспиранта принимая участие в писательском семинаре. Жена была на работе, дети — на вечеринке, а сам он — в прачечной самообслуживания, в ожидании, когда освободится сушильная машина для загрузки пяти-шести партий мокрого белья. Наконец одна машина освободилась, но не успел Карвер ее занять, как его опередил другой клиент. Он остро ощутил себя неудачником — постылая работа, пустая растрата сил — и понял, что ему никогда не достичь желанной цели. После этого эпизода, пишет Карвер, он совсем разуверился в будущем. И нет никаких сомнений в том, чья это вина:

Он заканчивает, обвиняя своих детей в том, что они съели его живьем: «Если огонь и горел когда-то, теперь он погас».

Меня смущает этот вывод, сделанный в 1981 году, когда Карвер уже пять лет как бросил пить. Тут прослеживается присущая алкоголикам тенденция обвинять внешние факторы, вместо того чтобы увидеть собственную роль в нарастающих бедах. Психологи называют это свойство внешним локусом контроля, он типичен для людей с зависимостью. Человек с внутренним локусом контроля склонен думать, что он сам отвечает за свою жизнь и сам принимает решения, совершая те или иные поступки, тогда как человек с внешним локусом контроля стремится винить обстоятельства, склонен к суеверию, ощущает себя во власти внешних сил. Такое чувство бессилия обычно толкает алкоголиков напрямую к выпивке. Чивер говорил о психиатре: «Я думаю, что мои проблемы заставляют меня пить. Он заявляет, что я выдумываю свои проблемы, чтобы оправдать пьянство»[343].

В «Огне» Карвер полностью снимает с себя ответственность за последствия своего пьянства и перекладывает вину за неудачи своей писательской карьеры и семейной жизни на детей, которые больше всего от него пострадали. Это какая-то духовная слепота, отказ осмысленно связать причину и следствие, хотя бедность, разумеется, способна глубоко повлиять на судьбу писателя.

Процесс исцеления непрост, это не прямая замена плохого на хорошее. Это эволюция, медленная, подчас прерывистая. В другом месте Карвер более честно оценил свое поведение. В 1982 году в стихотворении «Алкоголь» он пишет с намеренной нерешительностью:

Это стихотворение тоже заканчивается провалом памяти: «Но ты не можешь вспомнить. / Честное слово, не можешь вспомнить». На сей раз это похоже на слегка ироничный («честное слово») намек: рассказчик понимает, что его оправданий и умолчаний уже недостаточно, да и поданы они с притворной беспомощностью.

Мне всё не спалось. Шторы были задернуты неплотно. Тьма за окном казалась застывшей и подвижной одновременно. В среде АА бытует изречение, что зависимость — не твоя вина, но исцеление — твоя обязанность. Это звучит довольно бесхитростно, но, как обнаружил Берримен, прекратить обвинять не проще, чем станцевать на голом льду.

Я включила свет и взяла с прикроватного столика карверовский сборник «Все мы». Когда-то давно я заложила в нем стихотворение «Уэнас-Ридж»[345]. Оно начинается с того, что автор вспоминает один день своей юности, когда он с двумя друзьями охотился на куропаток. Его девушка только что забеременела, так было и у Карвера весной 1957 года. Парни — он называет их балбесами — подстрелили шесть куропаток, и затем, на гребне над речкой, они наткнулись на огромную гремучую змею, черную и жирную, толщиной с запястье. Она встала в стойку и завела свою зловещую песню. Они попятились и поползли вниз, перелезая через упавшие деревья и пробираясь по оленьим тропам, и всюду им мерещились змеи.

Во время спуска мальчишка молится Богу, но в каком-то уголке его сознания звучит совсем другая молитва: молитва поющей змее. «Верь в меня всегда», — поет змея, и он вступает с ней в «темный, преступный сговор». Последняя строфа возвращает рассказчика во взрослое состояние. «Я ведь выбрался, правда?» — спрашивает он в недоумении и отвечает себе: не совсем. Он вспоминает, что случилось потом, что он отравил жизнь своей любимой жене: «Ложь свернулась клубком в моем сердце и угнездилась в нем». Он взвешивает две силы, страшную гремучую змею против зыбкого, сомнительного существования Бога. И это стихотворение тоже оканчивается неоднозначностью, уклончивостью:

Ты можешь пойти оттуда двумя путями. Ты можешь продолжить вариться в том же соку, в безвольной покорности обстоятельствам. А можешь решительно остановиться и взвалить на плечи груз ответственности за свою жизнь. И это путь к свободе.

Назавтра был мой тридцать четвертый день рождения. У меня не было на этот день никаких планов. Мы пошли в кафе, заказали яйца бенедикт и кофе. Мама от волнения едва могла усидеть на стуле и наконец торжественно объявила, что разузнала про место, где я могу пострелять из ружья. Накануне она отправилась искать стрельбище, и ей повстречались двое длинноволосых парней, вразвалку шедших по шоссе. Что-то подтолкнуло ее съехать на обочину и остановиться; они переминались с ноги на ногу, чесали в затылке и наконец вспомнили про стрельбище Мэта Дрика по дороге в Секим. Один из них попросил за услугу пять баксов, и она радостно сунула их ему.

Когда-то я стреляла в Нью-Гэмпшире, паля по бутылкам из пневматического пистолета. Занятие это мне понравилось: заставляет успокоиться, сосредоточиться. Потом я набила руку, стреляя из чешской охотничьей винтовки моего приятеля. Мы поехали с ним на его грузовике к заброшенному песчаному карьеру и закрепили на выщербленном деревянном стенде мишень «Койот». Полдня мы мотались туда-сюда, проверяя наши попытки, а над головами кружил индюшачий гриф. Мне нравилось заряжать ружье и целиться, прижимая приклад к скуле, согнув левое колено и вглядываясь в увеличитель прицела. Это было так упоительно: пристально всматриваться в цель, а потом поразить мишень в нетронутый розовый кружок сердца.

Здесь было совсем иначе. «Сверните влево возле желтого здания, — сказала моей матери по телефону женщина в офисе. — Если вы доехали до Китчен-Дик-роуд, значит, вы уже проскочили». Там был пруд с утками, стрельбище и старый теннисный корт, на нем стоял продавленный пинг-понговый стол. Мы позвонили в колокольчик и довольно долго прождали; наконец появился Мэт и размашисто направился к нам через двор. «Это вы, леди, желали пострелять из пистолетов? — спросил он. — У вас есть всё, что нужно? Защитные наушники? Пистолеты?» Мама опешила. «Нет, — пролепетала она. — Женщина в офисе сказала, что пистолеты есть у вас». «Нет у меня никаких пистолетов. Есть гладкостволки. Могу дать вам гладкостволки». Он достал из шкафа два ружья 410-го калибра и уродливую махину, ее приклад был обмотан тряпьем и скотчем. Мы вместе пошли на площадку. «Я никогда не стреляла по тарелочкам», — сказала я. Он усмехнулся и протянул мне первое ружье. «Покрепче уприте в плечо, — сказал он. — Прижмите щекой и не бойтесь, тогда отдача будет мягкая. И смотрите на цель, а не на прицел». Я долго мазала, но потом пристрелялась. «Давай!» — сказала я, зеленая тарелка взмыла в воздух, я проследила за ней, напряглась, тарелка разлетелась вдребезги и упала в воду. Стремительный полет тарелочек завораживает. Сердце бешено колотилось, в воздухе остро пахло стреляными гильзами. «Преследуйте ее, — сказал Мэт. — Преследуйте. Вы взяли чуть высоко. Добивайте ее. Чтоб не мучилась».

Мы отстрелялись и вернулись в офис рассчитаться. На стене висели медали. «Боже, Мэт, у вас было олимпийское золото!» На его губах снова мелькнула усмешка. «Угу. Я вырос в этих краях. Всю жизнь стрелял».

Когда мы ехали обратно, мои руки еще дрожали от усталости. Забавно, я всегда питала отвращение к ружьям. Так уж вышло, что старая пневматическая винтовка, которая была в нашей прошлой жизни, в «Высоких деревьях», стала символом всего ненавистного мне. Мать частенько стреляла из нее по белкам, прямо из окна своей спальни. В мои обязанности входило выносить мусорное ведро, и нередко среди отбросов мелькали их окоченелые скрюченные тельца. Изъятая полицией винтовка стала для меня воплощением беспорядка и потенциальной опасности самого алкоголизма. Единственным, что отчетливо запечатлелось в моей памяти в связи с тем злополучным вечером, был полисмен, выходящий из дверей нашего дома и уносивший винтовку.

В какой-то момент вам надо расстаться с прошлым. Допустить, что каждый делал всё от него зависящее. Взять себя в руки и пойти своей дорогой. Тем вечером я вышла одна прогуляться по берегу и задумалась о своем любимом рассказе Карвера. Он называется «Никто ничего не сказал» и был написан в 1970 году: блестящий ход, сделанный в тяжелые для Карвера времена. Он мог нацарапать его, скрючившись над блокнотом в своем автомобиле (как он нередко делал тогда), пытаясь вырваться на час-другой из докучливой домашней жизни.

Рассказ написан от первого лица, с точки зрения подростка, который просыпается и слышит, как ссорятся его родители на кухне. Он пихает своего младшего брата, но тот не понимает намека и отбивается. «Прекрати пихать меня, идиот, — вопит он, — я всё расскажу!»[346] Рассказчик не хочет идти сегодня в школу и убеждает мать, что ему нездоровится. Он наблюдает, как она собирается на работу, перечисляя наставления и запреты: «ни к чему зажигать плиту», «в холодильнике есть тунец», «не забудь принять таблетки». Не дождавшись ее ухода, он включает телевизор, хоть и без звука, но мать никак на это не реагирует.

Мать ушла, теперь дом в его распоряжении. Он рыщет по родительской спальне, отыскивая свидетельства их сексуальной жизни. Он не находит «резинок», но его очень волнует найденная баночка вазелина. Что-то тут нечисто, ясное дело. Он выдвигает ящики в поисках денег, а потом решает сходить на речку Берч половить форель. Осень, сезон ловли еще не закончился, осталась неделя или две.

Когда он идет по Шестнадцатой авеню, перед ним на обочине останавливается красная машина. За рулем женщина. «Довольно тощая, и около губ полно маленьких прыщиков». Она предлагает его подвезти. Он слушает ее болтовню и представляет, как приводит ее домой, хотя очевидно, что он не вполне понимает, чем люди занимаются в постели. На берегу речки он подрочил и запустил в воду струю. Несколько раз закинул удочку поудобнее, перебегая с места на место. Вода была низкая, кое-где по ней плыли желтые листья.

Неподалеку от аэропорта он делает еще одну попытку, забросив удочку в более глубоком месте. Едва он успел подумать о французском поцелуе с той прыщавой женщиной, как конец удочки задрожал. Он выловил зеленую форель, которая почти не билась на леске. Какая-то странная была форель. «Лесной мох, оттенок именно такой. Будто рыба долгое время пролежала завернутая в мох и впитала в себя его цвет».

Он возвращается к мосту и видит там мальчишку помладше себя. Худого, в драной футболке, с большими кроличьими зубами. Мальчишка сам не свой, потому что видел в воде большую рыбину, и когда рассказчик тоже ее увидел, у него екнуло сердце. Рыба была огромной, примерно с его руку. Они решили попробовать загнать ее. С первой попытки не удалось, и младший мальчишка промок до нитки. Они попрепирались, потом снова нашли ее. На сей раз они поменялись ролями: младший гнал рыбину, старший ловил. Он схватил ее руками и швырнул на берег. Это была гигантская, самая большая в его жизни рыбина. Но и с ней что-то было не так. «Бока рыбы были усеяны шрамами, беловатыми пухлыми рубцами шириной с четвертак. На морде, вокруг глаз, — всюду были какие-то зазубрины и вмятины, и такие же на носу. Я подумал, что рыба, скорей всего, часто ударялась о камни или дралась с другими рыбами. А какая худющая, ну совсем худая для своей невероятной длины, да и розоватые полоски на ее боках почти не видны, брюхо же было дряблым и серым, а должно быть упругим и белым. Но всё равно она классная, думал я».

Рассказчик убил ее, рванув ей голову назад и переломив хребет. Потом они просунули палку через жабры и вместе понесли к дороге. Они не могли решить, чья это рыба, и наконец разрезали ее складным ножом. Прямо над их головами пролетел только что поднявшийся в воздух самолет. Холодало, и младший мальчишка замерз. Обоим хотелось завладеть передней частью, головой рыбы, но старший уговорил младшего взять хвост и в придачу зеленую форель.

Когда он вернулся домой, родители снова ссорились и кухня была в дыму. Еще одна разрушительная семейная сцена, с кипением страстей посильнее, чем в хемингуэевских «Рассказах Ника Адамса». Мать лупит дымящейся сковородой о стену, вытряхивая содержимое в раковину. Отец орудует тряпкой, когда рассказчик открывает дверь. «А я такое поймал на речке. Вы такого еще не видели. Только взгляните». Он протягивает матери корзину, она заглядывает в нее и начинает орать: «О Боже, что это? Змея! Пожалуйста, забери ее, пока меня не стошнило!» Но он показывает папе свою гигантскую рыбину. Папа тоже кричит. «Выкинь эту чертову тварь! Что, черт возьми, с тобой такое? Унеси эту пакость с кухни и выброси на помойку!»

Рассказчик выходит на улицу. «Посмотрел в корзинку: на крыльце, при свете лампы, то, что лежало внутри, блестело точно серебро. То, что лежало внутри, наполняло всю корзину. Я вынул рыбу. Я держал ее в руках. Свою половину».

Рассказ не отпустил меня и наутро. Сегодня мы покидали Порт-Анджелес, и я встала засветло. Вечером нам предстояло вернуться на автомобиле в Сиэтл, а назавтра — вылететь из аэропорта Сиэтл/Такома. Я еще не во всем разобралась. Да, я так давно уехала из Англии, и мне пора вернуться домой, выспаться в своей постели. И всё же оставалась еще одна вещь, которую мне хотелось тут сделать.

Я оделась и вышла на улицу. Было очень холодно. Горы были щедро засыпаны сахарной пудрой. С них стекал туман, заполняя долины. Я включила двигатель машины и поскребла кредитной картой лед на ветровом стекле. Дважды я свернула не туда: один раз выехала к японской бумажной фабрике, другой раз — к летному полю, но наконец нашла дорогу к кладбищу Оушен Вью и запарковалась под деревом, с которого капало.

По краю поля росли сосны, за ними был обрыв к океану футов в четыреста. Я слышала движение волн, мягкий, сочный, баюкающий, немыслимо богатый звук. В сентябре 1987 года Карвер рыбачил поблизости на своей лодке с другом, когда они увидели наверху, на отвесном берегу группу людей. «Хоронят кого-то», — сказал он и отвернулся к морю. Он уже месяц кашлял, но еще не знал, что у него рак легких.

Небо было подернуто облаками, похожими на молочную сыворотку. Могилу Карвера я узнала по фотографиям: черный мрамор с выгравированным на нем стихотворением «Последний фрагмент». Но оказалось, что это двойное надгробие. Другой могильный камень стоял в ожидании Тесс Галлахер. Надписи были схожи: Поэт, Автор рассказов, Эссеист, но дат на ее камне не было. Между ними был металлический обод с пожухлыми искусственными цветами и еще одна плита с текстом стихотворения «Чистый навар». Под обоими стихотворениями подпись Карвера.

Под скамьей я нашла черную металлическую коробку, о существовании которой слышала. В ней лежал пакет с застежкой зип-лок, в нем — перекидной блокнот. Я достала его. Солнце тянулось ко мне сквозь деревья густыми медовыми лучами. Это была книга посетителей. Больше всего записей Тесс Галлахер, но много и тех, что сделаны старыми друзьями или посторонними. Одни признавались, что творчество Карвера было для них жизненно важным, другие говорили о зависимости, и их тон был такой, будто они обращались к священнику или наставнику АА, к кому-то неосуждающему и сочувствующему.

«Транжирить деньги — это то же бегство, что и алкоголь, — писал один. — Мы все пытаемся заполнить свою пустоту». Другой: «Я запил… крепко. Надеюсь, если я могу держать голову над водой, то не утону. Вчера мне стукнуло двадцать три». Тесс ответила на эту запись: «Рей сказал бы: храни веру, хватайся за соломинку и обратись к АА».

Вера! Исцеление зависит от веры, той или иной. Сказав однажды, что не верит в Бога, Карвер подчеркнул: «Но должен верить в чудеса и возможность воскрешения. Тут нет вопросов. Каждый день я просыпаюсь, и я радуюсь, что проснулся». Это та самая вера, которая проявилась в его поздних рассказах: «Собор», «Поручение», «Близость», хотя ее проблески заметны и в более ранних вещах.

Удивительно, что эти незнакомые с Карвером люди доверились сочиненным рассказам, поверили в способность литературы уврачевать боль, смягчить одиночество. Ведь и я стала читателем, потому что жизнь моя была невыносимой. В 1969 году, за шесть лет до обретения трезвости, Джон Чивер давал интервью Paris Review, и его спросили, чувствует ли он себя богоподобным за пишущей машинкой. Возможно, его ответ показался бы вам самообманом (этим словом Берримен исчеркал всю корректуру своего собственного интервью). Но возможно, и нет. Возможно, его надо принять за чистую монету:

И вот я думаю о них обо всех. О мальчике Фицджеральде, стоящем навытяжку в белых парусиновых штанишках, поющем «В дальнем городе Колоне» и готовом умереть от стыда. О Берримене-подростке, едущем в Тампу на похороны отца («Как я вел себя в автомобиле?»). О Чивере в синем саржевом костюмчике, из которого он уже вырос, о Чивере, увязшем в своем «унизительном подростковом одиночестве»[348]. Об Уильямсе, когда он был еще Томом и носился сломя голову по улицам Сент-Луиса, испытывая или усмиряя свое бешено бьющееся сердце. О девятилетнем Хемингуэе, который пишет отцу в самом раннем из его сохранившихся писем: «Я выловил в речке шесть мидий и какую-то водырасль[349] длиной в шесть футов»[350].

Я думала о написанном ими. О смысле, который они вложили в свои исковерканные жизни. И сидя на обрыве над морем, я поняла, почему люблю рассказ о мальчишке и его половине рыбины. Все мы иногда бываем на него похожи: несем свою ношу, которая может быть отвергнута, а может засиять на свету чистым серебром. Вы можете отрицать эту данность или постараетесь выбросить ее на помойку. Вы можете так ее презирать, что будете полжизни напиваться. И всё-таки у вас есть выход, он единственный: взять себя в руки, собрать себя по кусочкам. Тогда и начинается исцеление. Тогда и начинается вторая — лучшая — половина жизни. Чистый навар.

Два года я почти безвылазно просидела в библиотеках. Я рада поблагодарить Анну Гарнер и всех сотрудников Архива Берга Нью-Йоркской публичной библиотеки, совершивших настоящее исследовательское чудо и предоставивших мне в городе прекрасное место для работы. Я также очень признательна Мелиссе Уотеруорт-Бэтт и всем сотрудникам Исследовательского центра Томаса Додда при Университете Коннектикута. Благодарю также Стивена Плоткина из Президентской библиотеки Джона Ф. Кеннеди, сотрудников Библиотеки Батлера при Колумбийском университете, Библиотеки Фейлса при Нью-Йоркском университете, Библиотеки Сассекского университета, Брайтонской библиотеки и Британской библиотеки. Энди Густавсон в Центре Гарри Рэнсома тоже помогла мне с запросами по электронной почте.