Три столицы-эго звучит довольно странно. У каждого государства всегда бывает лишь одна столица. Официально Пакистан не является исключением. В 1959 г. временной столицей Пакистана был провозглашен Равалпинди. Но в действительности это не главный город страны. В этом убеждается каждый, кому приходится иметь дело с пакистанскими учреждениями. Министерства и посольства располагаются обычно в столице государства. Однако тщетно вы будете искать их в Равалпинди. Некоторые учреждения уже переселились в этот город, но, как правило, не те, которые нужны иностранцу. И может случиться, что вы обратитесь с какой-нибудь просьбой в Министерство иностранных дел, находящееся в Карачи, оно передаст ее в Министерство просвещения, расположенное здесь же, вы уже знаете имя референта, к которому должны обратиться, — и вдруг все потеряно: нужный вам отдел переехал в Равалпинди. Вы находитесь от него на расстоянии 1200 километров по прямой!

В августе 1947 г., когда возник Пакистан, его столицей стал город Карачи. Карачи расположен на побережье Аравийского моря. Немного морских портов азиатского материка расположены так удачно, как этот город. Он укрывается в заливе и в то же время как бы лежит в открытом море. Если отсюда взять курс прямо на Южный полюс, вам на пути не встретится земля.

В 1947 г., когда Британская Индия была разделена на два доминиону Карачи оказался не готовым для новой роли — быть столицей государства с многомиллионным населением. Учреждениям не хватало помещений, негде было расположить посольства, тщетно подыскивалось здание для парламента. Правительственное здание, построенное в 1942 г., забрал для себя сначала генерал-губернатор, а затем президент. Правительство временно разместилось в бывших английских казармах и начало спешно строить новые служебные помещения в центре города. В то время было не до представительства, и большинство министерств до сегодняшнего дня размещено в неприглядных, низких домах, построенных на одинаковом расстоянии друг от друга.

Повезло лишь Министерству иностранных дел. Ему достался дворец бывшего махараджи в прекрасном предместье Карачи — Клифтоне, который когда-то построили для себя англичане. От города его отделяет песчаная отмель, которую во время приливов заливает морская вода. Утопающий в зелени квартал вилл тянется до скалистого выступа. За ним начинаются дюны, куда в ночную пору сентября и октября вылезают тысячи черепах, чтобы отложить в песок яйца.

Здесь выстроена широкая каменная эстакада, напоминающая длинный мол, чтобы дипломаты могли подышать свежим соленым воздухом. Ступеньки с эстакады через сады ведут прямо на пляж.

Столица нового государства начала необычайно быстро расти. Целый ряд зданий был построен вблизи вокзала, вдоль главной артерии города — Маклеод род. Здесь сосредоточились банки, биржи, магазины, пароходные и авиационные агентства, канцелярии различных фирм. Одним из новейших является здание Пакистанского государственного банка, построенное по американским проектам и оборудованное установками для кондиционирования воздуха. Вблизи банка расположен дворец полицейского управления. Каждый иностранец обязан сообщать сюда о перемене своего адреса. Напротив разместился белый «Мухаммади хауз». Его окна за бетонными створками, ограждающими от прямых солнечных лучей, скрывают канцелярии различных торговых фирм и «Бэнк оф Чайна».

От полицейского управления всего несколько минут ходьбы до моря. Большую часть пляжа занимает огромный фешенебельный отель. Пляж окрестил отель, дав ему имя «Бич люксори отель». Сюда съезжаются самые богатые туристы, на террасах и в садах проводятся роскошные приемы. Другой крупнейший отель, «Метрополь», расположен ближе к центру города, среди клубов, которые еще помнят о британской «славе». Это мрачный, закрытый «Синдхи-клаб», офицерский клуб, и другие места собраний аристократического общества.

Собственником обоих отелей является семья миллионеров, которые исповедуют не ислам, а учение Заратустры. Последователей этого учения — «огнепоклонников» — в Карачи несколько тысяч. Это так называемые парсы, потомки древних персов. Иран они покинули 1300 лет назад, спасаясь от арабских завоевателей. Переселившись на восток, они осели на побережье Индостана. В наши дни тысячи парсов живут в Бомбее, Карачи и других городах. Многие из них — богатые торговцы, предприниматели, банкиры, владельцы отелей. Они исповедуют зороастризм и не поддерживают слишком тесных контактов с другими жителями города, …..

Парсы известны своим обычаем захоронения мертвых. Тела покойников они не погребают в земле, как это делают мусульмане, и не сжигают их на берегах рек, как это делают индусы. Зороастрийцы не могут осквернить огонь, предав тело покойника сожжению (они оказывают огню величайшее почитание, за что их и называют огнепоклонниками). На южной окраине Карачи, на холме, возвышаются две белые башни. Это не водонапорные башни, как можно предположить, увидев их издали, а кладбища парсов. Их называют башнями молчания. Парсы приносят сюда своих покойников, кладут их на площадку верхней части башни и оставляют там на растерзание хищным птицам, живущим на растущих кругом деревьях. Как только погребальная процессия уходит, к башне слетаются стаи птиц и набрасываются на свою добычу. Не проходит и дня, как труп обглодан до такой степени, что остаются лишь кости. Затем служитель сбрасывает их в нижнюю часть башни. Большая башня в Карачи — общественная, а малая принадлежит семье владельцев обоих отелей и служит семейным склепом.

Вокруг отелей сосредоточился бывший европейский квартал. Отели строили англичане в окрестностях каждого индийского города, размещая здесь также свои гарнизоны и учреждения. Как символ британского господства в европейском квартале Карачи стоит старая ратуша. названная по имени бывшего английского губернатора Синда Бартл Фрэра — «Фрэр холл». Готика этого строения с башней в колониальном стиле, возвышающейся под пальмами, режет глаз. Сейчас в помещении бывшей ратуши размещены коллекции Национального музея и библиотека. В дни моего пребывания в Карачи из парка удаляли белое изваяние английской королевы Виктории. По странному стечению обстоятельств в 100 метрах от места, где стояла статуя, за несколько месяцев до этого открылось современное здание американского посольства.

Карачи стремится сыграть свою роль столицы как можно успешнее. У шоссе, на северо-восток от города, на зеленую траву легли белые взлетно-посадочные полосы. Рядом с ними выросли удобные отели различных авиакомпаний. В наши дни Карачи — один из важнейших авиационных перекрестков Южной Азии. Туристу, приехавшему сюда впервые и направляющемуся по дороге из аэропорта к центру города, кажется, что он попадает в столицу Пакистана через главный вход. Великолепное асфальтовое шоссе пересекает квартал вилл, который отсюда тянется на север, до проспекта Джинны, названного так в честь основателя Пакистана.

Если вы захотите приехать сюда из города, вы должны сказать таксисту: «Сосайти чален, бхай» (букв. «Поехали в «Общество»!»), или коротко: «Пэке». Каждый водитель поймет вас, хотя он часто даже не знает, что слова «Сосайти» и «Пэке» означают «Дома общества кооператива государственных служащих». Простые люди, однако, называют эти особняки не иначе как «Колонией взяточников». Название в достаточной степени характеризует отношение простых людей к служащим государственного аппарата. А, собственно, где же им еще взять денег на постройку роскошных вилл?

Если проехать в город через этот элегантный квартал, то вид, открывающийся по левую сторону, на первый взгляд может создать впечатление, что Пакистан разрешил проблему переселенцев успешнее, чем Индия. На старом поле для игры в гольф блестят ровные ряды типовых домиков из волнистой жести. Это так называемая «Тин колони» — «Жестяная колония», которую правительство построило для небольшой части мусульманских переселенцев из Индии. Каждый домик имеет два окна со ставнями и крепкую крышу, вокруг них так же чисто, как и в новых городских кварталах.

Впечатление, создавшееся от «Тин колони», исчезнет, однако, если вы окажетесь у Центральных прачечных или в районе порта. Там многодетные семьи переселенцев живут в неописуемой грязи и нужде. Не так давно их лачуги снесли Операция была проведена быстро: подъехали бульдозеры и сровняли соломенные лачуги с землей. Способ достаточно жестокий, но, с другой стороны, для многих переселенцев это было благом, потому что правительство обеспечило им лучшие жилищные условия.

В 1959 г. за шесть месяцев было построено около 15 тысяч квартир в типовых домиках из бетонных конструкций в предместье Коранги. Некоторые семьи, однако, пришлось переселять насильно, и до сегодняшнего дня многие новым жильем не довольны. Санитарные условия оставляют желать лучшего, так как сюда не проведена канализация. Поселок к тому же расположен далеко от города. Кое-кому приходится каждый день ездить за 15 километров. Дети, а их в каждой семье не меньше пяти, не могут ходить в школу, потому что здесь школ нет. Квартирная плата очень низка, всего лишь несколько рупий. Но если принять во внимание, что кормильцы семьи редко зарабатывают больше 100 рупий в месяц, то не удивительно их требование снизить квартирную плату. Многие из переселенцев, несмотря на более благоприятные условия, отказываются жить в поселке и уходят со своим скромным скарбом назад в город, вновь строя лачуги, где кому удастся. Растущему городу необходимы прачки, и они живут вблизи от городских прачечных.

Пакистанская прачечная — это не европейское предприятие со стиральными машинами, сушилками и другими агрегатами. В лучшем случае это бетонная ванна с отдельным местом для каждой прачки. В Пакистане, как и в Индии, не принято, чтобы стирали женщины. Стирка — чисто мужское дело. Человек, который занимается ею, рано утром обходит дома своих заказчиков и собирает белье в большой узел. Если он не из самых бедных, то, взвалив узел на мула, он отвозит белье в городскую прачечную или просто к берегу реки. Там он мочит белье, мылит дешевым мылом, скручивает жгутом и долго бьет им о камень, до тех пор, пока белье не станет белоснежным или не лопнет. Не лучше обращаются с бельем и прачки в отелях, которые выполняют свою работу обычно во дворе. Я думаю, мне не надо добавлять, что каждая выстиранная рубашка остается без пуговиц, которые разлетаются от ударов. Но в защиту прачек я должен сказать, что большинство из них стирают действительно чисто и очень дешево. Во время работы они любят петь, и, когда их соберется вместе несколько человек, вам кажется, будто вы очутились где-то на молотьбе. Свернутое жгутом белье ритмично бьют о камень, подчеркивая ритм песни.

На побережье можно встретить рабочих, у которых ноги покрыты белой, твердой, до самых колен глубоко растрескавшейся кожей. Они добывают соль. Морская вода во время приливов наполняет глубокие бетонные резервуары. Из них она постепенно перетекает в мелкие чаны и там испаряется. Вода в Аравийском море очень плотная, так как содержит высокий процент различных солей. Песок и ил осаждаются в резервуарах, и в чаны стекает вода уже сравнительно чистая. Горячее солнце быстро превращает ее в пар, а на дне оседают белые кристаллики соли. Рабочие целыми днями бродят в этой едкой щелочи, собирают выпарившуюся соль в корзинки, затем раскладывают ее, чтобы она высохла. Среди бетонных резервуаров снуют вагонетки, отвозя «белый груз» на пункты дальнейшей переработки или прямо на рынок.

Речка Лаяри вливается широкой дельтой в Аравийское море. На запад от ее устья тянутся рыбацкие деревеньки. Рыбаки выплывают в открытое море на длинных узких лодках с округлыми веслами. Их жены остаются дома, они готовят или чинят бедные соломенные лачуги. Рыбаки говорят на синдхи и языка столицы — урду — почти не понимают.

Я однажды попытался сфотографировать молодую деревенскую женщину. Она отказывалась, но я старался убедить ее, предлагая обычное вознаграждение. Женщина боялась, что муж, вернувшись с моря и узнав, что она показала свое лицо иностранцу, изобьет ее. Мы никак не могли сговориться, пока, наконец, не подошла ее старая мать, женщина, видавшая виды, и не сказала ей: «Дура, хоть муж и побьет тебя, но ты не будешь в накладе, ведь ты же получишь две рупии». Как видно, обычай скрывать женщин от взгляда чужих мужчин в самых бедных слоях соблюдается не очень строго.

Убогие лачуги рыбацких деревенек резко контрастируют с роскошными особняками предпринимателей, богачей и иностранных специалистов, расположенных вдоль прекрасного пляжа, ведущего к порту. От центра города до песчаной отмели Санд Спит довольно далеко — около 30 километров. Но это, однако, не мешает тому, чтобы в субботу и воскресенье пляж заполняли сотни туристов, приезжающих сюда на собственных машинах. Здесь купаются главным образом европейцы, а из пакистанцев — лишь мужчины и дети. Самые эмансипированные женщины заходят в воду по пояс, и то полностью завернутые в сари. Купаться можно лишь осенью и зимой. Весной море обычно бывает очень бурным, и волны перемешивают воду с песком, илом и медузами. Зато на Рождество и на Новый год я вдоволь накупался здесь в прозрачных волнах.

За речкой Лаяри шумит ни на секунду не замирающий муравейник морского порта Киямари со всеми его кранами, вышками, сухими доками, молами и маяками. Вокруг океанских гигантов бороздят воду рыбацкие лодки, прогулочные пароходики и яхты. Однако далеко они уйти не могут, так как на мысе Манора размещена пакистанская военно-морская база. Здесь, у причалов, стоят крейсер и учебные суда. А с мола Нэпира доносится грохот молотов с судоверфей в Карачи.

Порт соединяется с центром города трамвайными линиями. О трамвае стоит упомянуть, потому что источником его энергии служит не электричество, а нефть. У каждого вагона между колес размещен дизель, каждый выхлоп которого обволакивает пассажиров и прохожих облаком синего дыма. Трамвай, как это здесь принято, открытый, скамейки расположены поперек вагона, так что проводник может обходить пассажиров лишь по ступенькам вокруг вагона. Но благодаря черепашьей скорости, с которой трамвай движется по переполненным улицам, проводнику никакая опасность не грозит. Я никогда не слышал, чтобы с трамваем что-нибудь случилось, несмотря на то что дорожные происшествия — явление довольно частое из-за большого движения. Главные улицы переполнены автомобилями, рикшами на мотороллерах, автобусами и такси. У перекрестков весь транспорт выстраивается в несколько рядов.

Около вокзала и порта по улицам снуют маленькие грузовые двуколки, впереди которых быстро стучат копытцами ослики. По краю улицы жмутся длинные ряды грузовых тележек, нагруженных зерном или хлопком. Их тянут верблюды. Медленно, с философским спокойствием шествуют они по оживленной улице, с гордостью поглядывая вокруг себя. Они кажутся немножко смешными, так как в четыре раза больше тележек, которые тянут. В бескрайней пустыне, в караванах, неся груз на своих горбах, они выглядят намного величественнее.

К северу от проспекта Джинны расположен старый город. Побродив по переплетающимся узким кривым улочкам, вы неожиданно можете очутиться на базаре. Недалеко отсюда возведен большой крытый рынок «Эмпресс маркет», но большинство жителей предпочитают делать покупки прямо на улице, как это велось исстари. Лавчонки торгуют самым разнообразным товаром. Посредине улочки течет мутный арык. Куда ни ступишь — всюду грязь и запахи, много ярких красок, шума и бренчания. Торговец тканями раскладывает рулоны шелка. За углом слышны молоточки чеканщиков. Видны их красные котлы, чаши и подносы. Немного далее позванивают стеклянные ожерелья, в общественной кухоньке жарят сладкую лапшу, и среди всего этого — кишащая красочная толпа людей самых различных национальностей.

Если вы хотите добраться отсюда до другой части города, вам стоит просто прыгнуть в автобус, который пробирается по узкому переулку. Я не уставал поражаться шоферам, которые ни разу не задели ни одной кучи товаров и никого в этой толпе не задавили.

В старом городе попадаются и велосипедные рикши, но их меньше, чем в Восточном Пакистане. На оживленные улицы им выезжать запрещено. Там могут появляться лишь мотороллеры, такси и устаревшие коляски. Но достойный всяческого уважения и почтения старый «ландаур», или легкий фаэтон, вы можете нанять лишь для прогулки.

Ездят главным образом в автобусах, которые постепенно вытесняют трамваи, потому что провести автобусную линию легче и проезд в них дешевле. Однако узнать, где автобус остановится или каков его маршрут, — задача нелегкая. Этого часто не знает даже сам кондуктор. Но вы перестанете этому удивляться, узнав, что городской транспорт обслуживают различные муниципальные и частные общества, а в пригородах — даже отдельные предприниматели, действующие на собственный риск и страх. При таком положении не может существовать никакого единого плана автобусной сети, и вам не остается ничего иного, как попросить, чтобы во время первой поездки вас сопровождал старожил города. Не лишнее будет сосчитать и запомнить остановки до нужного вам места.

Однако здесь не принято, чтобы европейцы ездили в автобусах, потому что их костюмы в давке наверняка будут испачканы, и, когда вы, решив проехать в автобусе, стараетесь пролезть в середину плотного клубка пассажиров, на вас смотрят с удивлением. Я не признавал подобных доводов, но иногда действительно удобнее и быстрее взять мотороллер. Мотороллер, как правило, обычная итальянская «Ламбретта», у которой сзади вместо одного колеса два. Над ними укрепляется сиденье для двух пассажиров, а впереди отделяется место для рикши-водителя. Над всем этим пестро разрисованная полотняная крыша.

В отличие от индийских пакистанские рикши имеют таксометры, и они не очень домогаются чаевых, хотя оплата поездки сравнительно низка — примерно четверть рупии за милю. Если расстояние короткое, то поездка на рикше с мотороллером раза в три дороже, чем автобусом. Но рикша доставит вас куда угодно, вы легко проберетесь сквозь самое большое столпотворение на перекрестке. Однако пассажиру приходится переносить немало толчков, потому что коляска рикши не отличается крепостью. Мотороллер имеет несколько преимуществ. Его легче достать, чем такси, в жаре езда на мотороллере освежает, и, кроме того, это все же повозка с мотором. Правда, такси намного удобнее, чем мотороллер. Крыши большинства такси по западному образцу окрашены в желтый цвет. Таксомоторов в городе немало. Это главным образом английские марки, но нередко вы можете прокатиться и на нашей «Октавии» или «Тудоре» с четырьмя дверцами. Водители такси нанимают эти автомашины у муниципалитета или у частных обществ за определенную плату. Все, что они заработают сверх этой платы, принадлежит им. Хотя стоимость проезда невысока, водители «на чай» не просят.

Но для того чтобы попасть именно туда, куда вы хотите, вы должны знать город. А это не так легко. Ориентироваться можно лишь по таким зданиям, как отель «Метрополь», кинотеатр «Регал», полицейское управление и т. д. Дело плохо, если вы знаете только название улицы и номер дома. На плане города обозначены лишь главные проспекты, а на домах обычно стоят номера, обозначающие последовательность, в которой дома строились. По ним ориентироваться невозможно. Я однажды пытался найти дом промышленника, который должен был меня отвезти к раскопкам в Бамбхоре. Месяц назад я был у него в гостях и в основном помнил улицу и направление, куда ехать. Но, когда я назвал улицу, водитель такси покачал головой: он никогда не слышал названия Николас-стрит.

— Туда нужно ехать по Лоуренс род, — пытался я помочь ему сориентироваться.

Он повернулся ко мне с обычным вопросом:

— А возле чего это?

— Рядом с зоопарком, — ответил я.

Мы ехали довольно долго. Нужная улица была где-то рядом. Мы останавливались на каждом шагу, и я спрашивал:

— Где здесь Николас-стрит?

Где же эта проклятая улочка? Никто не знает. Вдруг показался знакомый дом.

— Вот он! — воскликнул я.

Водитель такси огорчился.

— Не могли вы сразу сказать, что это около прачечных.

Конечно не мог, ведь я никогда сюда не приезжал с этой стороны. Я не меньше трех раз задавал вопрос, где Николас-стрит, в то время когда мы уже находились на ней. И никто не имел даже представления, как официально называется улица, на которой он живет. Спустя некоторое время я научился говорить водителям: «К мельнице» или «На бойню». Я перестал заботиться о том, как называются улицы, и всегда с успехом добирался, куда нужно.

Неинформированность населения в большой степени зависит от того, что Карачи очень быстро разросся, превратившись в город с двухмиллионным населением. В него потянулись мусульмане из всех областей Индии. Среди водителей и рабочих вы найдете немало пуштунов — жителей северо-западных гор. Все ринулись в столицу, привлекаемые легким заработком, но почти ничего не добились. Многие из них оставили свои семьи далеко на севере и ежемесячно посылают им часть своего небольшого заработка.

Много трудностей связано с большим расстоянием между западной и восточной частями страны. Так, повара европейских семей в Карачи в большинстве своем выходцы из Восточного Пакистана. Чаще всего это христиане, они целый год копят деньги, чтобы хоть раз съездить домой. Но как? На самолете — слишком дорого, несмотря на то что пакистанские компании за последние годы снизили стоимость полетов на внутренних линиях из Карачи в Дакку почти в два раза. Поездом проехать не всегда можно, так как переезд через индийскую территорию часто закрыт. Остается лишь длинное путешествие на пароходе, третьим или четвертым классом, вокруг всего Индо-пакистанского субконтинента — из Аравийского моря в Бенгальский залив.

В Пакистане вузы никогда не строятся прямо в городе, чтобы у студентов не было поводов лишний раз отвлечься и чтобы ничто не мешало их занятиям. Университетские городки по примеру Великобритании строят за городской чертой, а вокруг разбивают сады. Университет в Карачи открыт в 1947 г. В 1951 г. он был разделен. Одну часть пакистанское правительство перевело в Хайдарабад, другую оставило в Карачи, где были построены новые здания факультетов, библиотек и общежитий. По архитектурным достоинствам с ним может сравниться лишь новое здание университета в Пешаваре, построенное с помощью американцев. Во всех вузах преподавание ведется на английском языке. Уровень лекций довольно высок, особенно на гуманитарных факультетах. На кафедрах работают много иностранных специалистов, и выпускникам, чтобы они могли продолжать учебу, часто предлагают зарубежные стипендии, главным образом в США и ФРГ. И все же число специалистов с высшим образованием очень невелико.

Научные учреждения или находятся в ведении правительства, или принадлежат частным обществам, которые поддерживает государство. Одним из таких учреждений, пользующихся государственной дотацией, является Пакистанское историческое общество, в котором я работал.

За городской чертой, рядом с университетом, расположены также промышленные предприятия. В декабре 1962 г. президент М. Айюб-хан ввел в эксплуатацию современный завод по переработке нефти в Коранги, а на другом конце города недавно было построено несколько текстильных фабрик. Мимо этих фабрик в воскресенье тысячи людей едут отдохнуть к горячим источникам Пира Манго и к реке Хаб, которая отделяет Синд от Белуджистана.

В лечебную воду источников, насыщенную серой, погружают свое тело больные проказой. Могучие источники бьют среди корней старых финиковых пальм, их воду направляют в бетонные резервуары, которые здесь выстроил один меценат — парс. В одной из ванн купаются женщины, в другой — мужчины. Я сомневаюсь, что минеральная вода может вылечить проказу, но, видимо, она замедляет течение этой губительной болезни. С точки зрения гигиены здесь положение такое же, как и в других местах. Прокаженные в источниках не только купаются, но и стирают свое белье. О больных здесь не очень заботятся. Средств не хватает, и прокаженные обычно удовлетворяются подаянием.

И здоровые и больные нищие набрасываются главным образом на туристов, посещающих недалеко расположенную могилу синдхского мудреца Пира Манго. Горячая вода подается сюда по трубам, и в иле за каменной оградой гробницы живут около 30 крокодилов. Это хищные крокодилы с короткими челюстями. Старый мусульманин за плату убивает козла, входит за ограду с длинной палкой в руке и бросает мясо крокодилам прямо в пасть. У некоторых крокодилов недостает ноги, у одного из них нет даже нижней челюсти. Если вы спросите, что с ними случилось, то их страж расскажет вам следующую историю.

Это было в то время, когда англичане захватили Синд. Однажды вечером группа британских офицеров, возвращаясь с охоты, увидела за оградой дервиша, который сидел на хребте крокодила и писал у него на голове имя пророка. Крокодил был смирным, как ягненок. Молодой лейтенант, решив похвастать храбростью, перепрыгнул через загородку и попытался написать на лбу у крокодила свое имя, но крокодил сильным ударом хвоста отбросил его. В этот момент раздался выстрел, и пуля раздробила животному челюсть. Крокодил, пришедший от боли в ярость, бросился на своих сородичей и откусил некоторым из них ногу. Но в конце концов челюсть у него отвалилась, и он стал полностью зависеть от милосердия людей.

В вечернем сумраке возвращается наш автомобиль в город. На горизонте полыхает красная заря, но это не пожар. Высокую трубу венчает факел — доказательство того, что удалось укротить земной газ. Все вокруг расцвечено бесчисленными рекламами. В эти дни в Пакистане открыта международная ярмарка (1962 г.). Фирмы различных стран мира демонстрируют здесь свою продукцию. Пакистан в свою очередь выставляет товары и изделия, которые он производит издавна, и те, которые недавно начал выпускать. Огни и шум выставки заставляют нас вспомнить о столице. Мы снова убеждаемся, что практически столицей остался Карачи, хотя правительственные учреждения и перенесены далеко на север.

Но ничего не поделаешь. Раз официальной столицей Пакистана является Равалпинди, мы должны съездить также и туда. Равалпинди отличается более мягким и здоровым климатом, чем старая столица. Равалпинди лежит в горной долине, на высоте 560 метров над уровнем моря. Город не богат архитектурными памятниками. Кроме нескольких церквей и маленьких крепостей привлечь внимание может лишь здание госпиталя американской миссии, лучшего в Пакистане. Зато новая часть города скрыта в садах, и домов почти не видно. В общем Равалпинди еще менее, чем Карачи, пригоден быть столицей. Здесь ощущается такая же нехватка служебных зданий, причем нельзя использовать даже казармы, потому что в них размещены воинские подразделения. Среди деревьев до сих пор можно увидеть жестяные ангары, в которых работают секретариат, министерства и парламентские комитеты. Самое хорошее помещение этой столицы — элегантный президентский зал, предназначенный для проведения больших заседаний.

Меня не покидало впечатление, что в Равалпинди все является временным. Здесь строят с расчетом на то, что через несколько лет совершится еще одно переселение. В 1959 г. правительство приняло решение, которое должно покончить с вопросом местонахождения столицы. В нескольких километрах севернее Равалпинди будет построена третья столица. Она будет называться Исламабад. Градостроительный проект разработали итальянские и греческие архитекторы. Японские и канадские, американские и немецкие инженеры предложили свои услуги, чтобы претворить его в жизнь.

Широкое шоссе соединило стройку со старой императорской дорогой Пешавар — Калькутта, сохранившейся еще со времен Великих Моголов. В горах пробурили скважины, ставшие источниками питьевой воды, началась прокладка новой железной дороги. Камня в горах достаточно, а кирпич и цемент производят заводы в близлежащем городе Вах.

Жителям новой столицы не придется ездить на отдых так далеко, как населению Карачи. В нескольких километрах севернее Исламабада поднимаются склоны горных хребтов, среди которых лежит красивейшее курортное место Пакистана — Мари. Оно расположено на высоте 2600 метров над уровнем моря. От англичан здесь остались дома отдыха для военнослужащих и знаменитая школа Лоуренса для детей офицеров.

Говорят, что англичанам достался этот райский уголок почти даром. Британскому резиденту и его супруге понравились эти места, и он решил купить этот участок у предводителя горного племени. Англичанин не стал называть суммы, а предводитель, хотя и был твердо убежден, что земля принадлежит господу богу, не хотел прогадать в выгодной сделке. Посоветовавшись, он назвал сумму, которая ему самому казалась огромной, — 100 рупий. Резидент ему немедленно выплатил всю сумму, но предводитель племени, взглянув на юбку англичанки, сказал: «Возьми 50 рупий назад и купи жене шаровары, чтобы она, бедняжка, не ходила с голыми ногами».

Я не знаю, насколько правдив этот рассказ. В нем, вероятно, есть доля насмешки жителей долин над неопытными горцами, но англичане действительно приобрели участок за бесценок. В Мари построены отели, оборудованные по-европейски. В них съезжаются туристы, чтобы освежиться прохладой, веющей со снежных вершин гор, и полюбоваться лесистыми склонами, деревеньками и ухоженными полями в долинах.

Генеральный план строительства Исламабада был одобрен правительством в июне 1959 г., а в августе того же года была создана комиссия по строительству федеральной столицы. В разработке плана приняло участие около 100 специалистов, которые вошли в 14 комиссий. Строительство города планировалось осуществить в течение десяти лет, т. е. в период второй и третьей пакистанских пятилеток. Во второй пятилетке (1960–1964) должны были быть проведены подготовительные работы и построены первые здания. Но сначала надо было выкупить 20 235 га пахотных земель у крестьян шести деревень, расположенных на месте будущей стройки. Для 832 семей необходимо было найти места новых поселений в Южном Панджабе[1], вблизи города Монтгомери. Нелегко было переубедить крестьян и помещиков, крепко державшихся за свою землю, в необходимости покинуть ее и переселиться в другие места. Это удалось сделать лишь после того, как центральная и провинциальные власти обещали им, что они получат в Монтгомери земли больше, чем оставляют здесь.

Следующей задачей было построить административный квартал с президентским дворцом «Диван-и садр» — «Дворец президента», а также здания Верховного суда и парламента.

Когда я подъезжал к Исламабаду в ясный зимний день, то еще издали увидел силуэт самого высокого городского здания — «Пакистан хауз» — «Пакистанского дома», шестиэтажного строения, где живут члены Национального собрания. Это здание издали бросалось в глаза благодаря своим ярким краскам — ослепительно белой и изумрудно-зеленой — национальным цветам Пакистана, которые резко выделялись на фоне голубой гряды гор на горизонте. Проект этого монументального здания разработал итальянский архитектор Понти, широко используя при этом традиции индийской архитектуры периода Великих Моголов.

Наряду с правительственными зданиями нужно было построить также жилые дома для государственных служащих. Их сооружали по специально утвержденному списку. Сначала для наиболее низко оплачиваемых категорий служащих — курьеров, швейцаров и т. п., нужда в которых ощущалась с самого начала работ. Затем стали строить дома для референтов, к строительству особняков для руководителей отделов и служб еще не приступили. К 1964 г. было построено 3250 домов, главным образом в районе Абпара, в стадии строительства находилось еще около 700 домов. В Исламабаде тогда уже жило около 50 тысяч человек.

Однако построить дома это еще далеко не все. Нельзя было забывать и о прокладке 146 километров дорог и улиц, о канализации и водопроводе для 50 тысяч человек, необходимо было ввести в эксплуатацию гидроэлектростанцию. Сейчас водопровод есть почти в каждом доме, всюду проведено освещение, работают почтовые и медицинские учреждения. На 7345 гектарах разбиты сады и скверы; с осени 1963 г. исламабадские дети впервые пошли в школы.

Проектировщики не забывают и о нуждах иностранных государств. Квартал посольств займет больше 80 га Правительство Пакистана призвало все государства купить здесь земельные участки и построить дипломатические представительства по своему вкусу. К концу 1964 г. 20 государств купило земельные участки, заплатив около шести миллионов рупий.

К 1970 г. вблизи президентского дворца будут построены здания культурных учреждений общегосударственного значения — национальная библиотека, национальный музей и т. п. Их проекты были разработаны главным образом иностранными архитекторами. Чуть дальше, на площадке размером в 60 тысяч квадратных метров, будет построена шестиэтажная гостиница, а на самой границе административной части города японские строители планируют соорудить стадион с площадками для игр в хоккей и гольф, а также с искусственным озером, где будут проводиться спортивные соревнования.

Этот город будет, однако, не только административным центром. Здесь начнет развиваться и промышленность. Проектировщики выделили около 24 га земли, п частные предприниматели начали строительство небольших предприятий легкой промышленности.

Промышленные предприятия, многочисленные парки, жилые дома нуждаются в большом количестве воды. Для решения этой проблемы пакистанские строители перегородили реку Коранг в 13 километрах севернее Равалпинди. В 1962 г. здесь была построена плотина длиной 233 и высотой 35 метров, благодаря которой Исламабад получает 63 тысячи гектолитров воды ежедневно. Оросительные каналы, протянувшиеся от этой плотины, могут обводнить 3200 гектаров плодородной земли. Эта плотина была первым крупным проектом Пакистанского института по развитию водного хозяйства, осуществленным по планам пакистанских инженеров и с помощью отечественной техники. Лишь незначительная часть специального строительного оборудования была поставлена французскими и датскими фирмами.

Питьевую воду Исламабад получает из водохранилища, расположенного на холме Шахарпариджан. Его мощность достигает двух миллионов кубометров воды в сутки, а так как этого при постоянно растущем числе населения скоро будет недостаточно, то сейчас ведется строительство еще двух водохранилищ в Санджидпуре и Нурпур-Шахане.

Во всем районе Абпара и в большинстве других районов уже проложены хорошие улицы и тротуары. В конце 1963 г. был торжественно открыт новый мост через реку Коранг, вскоре будут построены еще три моста. Быстро продвигается строительство железнодорожной ветки, которая соединит Исламабад с Равалпинди, и магистрального шоссе, соединяющего новую столицу со старой императорской дорогой.

Давайте вернемся в Карачи и совершим небольшую прогулку по его окрестностям. Если ехать по асфальтированному шоссе на запад, к могучему Инду, то почти каждую минуту на пути попадаются исторические достопримечательности. Едва отъехав от Карачи, мы пересекли сухое русло реки Малир, так как небольшой бетонный мост был снесен водой во время летнего паводка.

Через полчаса мы увидели табличку с надписью «Чаукханди». Свернули влево и спустя немного времени приблизились к странному кладбищу. Большие глыбы желто-коричневого песчаника уложены друг на друга, образуя пирамиды. На крыше каждого саркофага сложены каменные плиты, самая верхняя из которых стоит на ребре. Они все огранены, и поэтому могилы называются четырехгранниками. На ребре верхней плиты иногда возвышается каменный столбик в форме тюрбана или короны. Это значит, что здесь захоронен знатный человек. В таких случаях на боковых стенах саркофага изображены мечи и копья, луки и стрелы, изредка всадники. Над могилами владетельных особ возвышаются легкие павильоны. А если похоронена женщина, то вместо тюрбана на плите изображена стилизованная пальмовая ветвь, а вместо оружия — ожерелья, серьги или браслеты.

Такие надгробия распространены по всему Синду, Белуджистану и Южному Панджабу. На надгробиях отсутствуют даты. Нет сомнения, что в могилах покоятся мусульмане. Все могилы строго сориентированы с севера на юг, и на них начертаны мусульманские имена. Возможно, что здесь, у деревни Джарака, погребены князья из рода Джам, правившие Синдом в начале II тысячелетия нашей эры.

Мы возвращаемся на шоссе и продолжаем свой путь. Поля по бокам шоссе покрыты густой сетью оросительных каналов. Вскоре мы снова снижаем скорость, поворачиваем на этот раз направо, к морю. На прибрежном хребте ведутся раскопки, вызвавшие огромный интерес археологов. Называется это место Бамбхор. Некоторые ученые много бы отдали за доказательство того, что оно должно называться Дабул. В этом случае можно было бы утверждать, что именно здесь в 711 г. нога мусульманского завоевателя впервые ступила на землю Синда. Имя этого завоевателя Мухаммад ибн Касим. В арабских летописях сохранились записи о том, как он окружил город Дабул, или Дейбал (по-видимому, это название является не чем иным, как искаженным индийским словом «девали» — храм, святыня). Однако пока нельзя с уверенностью сказать, что это событие произошло именно здесь. Но одно несомненно: Бамбхор 1200 лет назад был важной крепостью-портом. К рейду из цитадели вела широкая лестница, по которой грузы поднимались в город. Питьевой воды было достаточно в пресноводном озере, расположенном у стен крепости. Пакистанские археологи стремятся доказать, что строение, фундамент которого обнаружен на холме, является первой мечетью на пакистанской земле. Они ссылаются на то, что, судя по конструкции этого здания, оно похоже на первые мечети в Аравии и Ираке. В этом можно убедиться, изучив материалы музея, основанного правительством.

Но время бежит, и нам нужно ехать дальше. Главное — впереди. Машина поднимает на обочинах асфальтовой дороги облака пыли. Здесь уже нет никаких оросительных каналов и земля высохла. Вскоре мы замечаем белую лечебницу, и перед нами открывается вид с княжескими мавзолеями. Мы чуть было не проскочили, не заметив их, — так как на всем пути они остаются скрытыми от взгляда. Внизу, в небольшой долине, лежит древняя столица Синда — Татта.

В 1739 г. население Татты превышало 60 тысяч человек. Сейчас в городе нет и десятой части бывшего числа жителей. Татта была когда-то резиденцией владык Нижнего Синда из династии Сомра. Вершины своего могущества они достигли при султане Низамуцдине (1461–1509), которого до сегодняшнего дня народные баллады воспевают как героя Золотого века. Его мавзолей не увенчан куполами, но, несмотря на это, он относится к лучшим, с художественной точки зрения наиболее ценным архитектурным памятникам Синда. В нем соединилось искусство индусских и мусульманских зодчих. После падения династии Сомра Таттой владели правители из династий Аргунов (1519–1554) и Тарханов (1554–1625). Могилу последнего владыки из рода Тарханов — Мирзы Джанибега мы видели у самого шоссе. Во время владычества Тарханов Татту разграбили португальские пираты. Флотилией, состоявшей из 28 кораблей, командовал Педро Баретто Ролим. Он приказал сжечь город и отплыл с большой добычей.

Индийский император Джахангир (1605–1628) присоединил Синд к империи Великих Моголов и посадил в Татте своего губернатора, В этот период в городе был построен большой мавзолей наваба Исы-хана. После Исы правителем стал Шариф-хан. В его честь был возведен гигантский памятник с круглыми башнями на четырех углах и с куполом, изукрашенным зеленым фаянсом. Преемник Джахангира Шах Джахан (1628–1659) приказал построить в городе большую мечеть с широким надворьем и со 100 куполами над сводчатой колоннадой. Пакистанское правительство считает эту мечеть одним из самых ценных памятников средневековья на своей территории и реставрирует прекрасные орнаменты из белых, бирюзовых и аквамариновых плит.

Великие Моголы правили Синдом около 120 лет. После вторжения в Индию в 1739 г. персидского завоевателя Надир-шаха Афшара (1736–1747) они потеряли эту провинцию. Во второй половине XVIII — первой половине XIX в. (вплоть до английского завоевания) Синдом правили до 1786 г. Кальхоры, а затем Тальпуры. Но они покинули Татту и перенесли свою резиденцию ближе к главному руслу реки Инд.

Гулам-шах Кальхор построил в 1768 г. на левом берегу Инда овальную крепость из глиняных кирпичей. Он был шиитом и в честь одного из наиболее почитаемых шиитских святых назвал крепость Хайдарабадом. Кроме примитивных бастионов и площадок для артиллерийских орудий, у этой крепости не было никаких укреплений. Если смотреть снизу, из города, то стены крепости кажутся мощными, но если зайти внутрь, видно, что наверху их толщина не превышает нескольких сантиметров.

Из крепостей, которые производят впечатление неприступных, эта была самой плохой. Она могла устоять перед оружием, применявшимся в те времена в Индии, но не перед европейской техникой. Тальпуры, получившие эту крепость в наследство, не стали заниматься ее перестройкой. Внутри крепость была без всякого плана застроена жилищами слуг, конюшнями, лавками и банями. Здесь же находился дворец эмиров Синда с приемными залами и гаремом. Пройти с одного конца крепости в другой можно было лишь узкими неровными улочками. В тесноте сгрудившихся построек не оставалось места даже для просторной площадки — майдана. Князья жили затворниками, лишь изредка выезжавшими на охоту. После них осталась только одна разукрашенная комната в доме Мира Шахдада. А вокруг, куда ни бросишь взгляд, — одни развалины, которые заполнили крепость почти наполовину. О былой славе напоминает лишь круглая башня, но и та разрушилась и служит теперь водоемом.

В минувшее столетие все почтенные горожане жили внутри крепости, а у стен ютились бедняки. В наши дни — наоборот. В Хайдарабаде жило много индусов, которые в 1947 г. переселились в Индию. Вместо них пришли тысячи беженцев-мусульман. Часть из них поселилась в домах бывших индусов, но большинство не имеет крова. Семьи некоторых беженцев укрылись в крепости, полуразрушенные стены которой послужили материалом для постройки убогих землянок. Хотя большинство мужчин ко времени моего посещения уже работали на местных предприятиях и их семьям жилось немного лучше, чем в первые годы после переселения, однако я нигде не видел такой нищеты, как здесь. Население всегда испытывало недостаток в воде. Состоятельные люди селились в Хайдарабаде неохотно, потому что весной и летом там стоит невыносимая жара, продолжающаяся целыми неделями, неподвижная, тяжелая, как свинец. В помещениях переносить ее особенно тяжело. В самый жаркий период, с марта по август, с моря дует прохладный ветер. Однако толку от него мало. Ветер приносил облегчение лишь обитателям самых высоких этажей, во внутренних помещениях его вовсе не ощущали. И тогда люди решили попытаться «поймать» живительный ветер и направить его в комнаты.

Так возникли бадгиры, уловители ветра. Они возвышаются на крышах домов, как лес. Обычно это два выступа в стене, смыкающихся под тупым углом и покрытых тонкой бумагой, натянутой на планке. Если вы подъезжаете к городу с юго-запада, куда они обращены, то вам кажется, что вы видите стаю драконов с широко открытой пастью, готовых проглотить каждого, кто попадется на их пути. Но питаются они лишь свежим соленым ветром, который по ним спускается вниз, в помещения, неся прохладу и облегчение. Меня заинтересовало, как выглядит такой бадгир изнутри. Я отважился и попросил старого мусульманина с благородным лицом, чтобы он показал нам свой бадгир. Он охотно согласился, и мы последовали за ним к глиняной ограде его дворика. Изнутри багдир оказался просто трубой с крышкой, под которой ощущался приятный сквознячок. Но нам объяснили, что есть бадгиры, у которых труба тянется до самого низа, и такие, у которых она обрывается на половине.

Привлекла наше внимание и другая глиняная крепость, расположенная у самой дороги. Ее строения были изборождены сточными канавками для дождевой воды. Внешне она выглядела еще более непрочной, чем главная крепость, но вот уже два столетия она противостоит бурям и непогоде. Кальхорские князья построили ее для охраны могилы, в которой покоится святой Мухаммад-шах Маккаи — покровитель угнетенных, особенно женщин. К нему и сейчас приходят издалека, чтобы помолиться и рассказать о своих заботах и горе.

Мы поднялись по крутой лестнице наверх и оказались в узком надворье. Перед синим куполом мавзолея сидят четыре музыканта и поют газели о чудесах, сотворенных святыми. Мы хотели войти в мавзолей, но тут же остановились как вкопанные. Прямо перед нами стояла на коленях, блаженно улыбаясь, молодая женщина. Она не отрываясь смотрела на посеребренную решетку надгробия и все время глубоко кланялась — вверх, вниз, вверх, вниз, все быстрее и быстрее… Длинные черные волосы разметались вокруг бледного лица, а у ее ног спокойно спала двухлетняя девочка.

— Что с ней? — спросили мы.

— Она в трансе, — ответил сопровождающий. — Слушая много часов подряд однообразное пение, она пришла в экстаз. Не обращайте на нее внимания и проходите в мавзолей.

Как и на каждой могиле, здесь были лишь песчаные надгробия, покрытые белым полотном и усыпанные цветами. Когда мы покинули мавзолей, у нас еще долго звучала в ушах тягучая мелодия, которая способна довести верующих до состояния экстаза. Затем мы отправились на другой конец города осмотреть могилы Кальхоров и Тальпуров.

Основатель Хайдарабада покоится как бы в крепости, так как его гробница окружена стеной. Она разукрашена глазурованными чашами, вылепленными в близлежащем поселке по персидским образцам. Мавзолей обветшал и уже никого не поражает своей красотой. Никто о нем не заботится. Гулам-шах Кальхор всеми покинут. Более счастливой, по крайней мере после смерти, оказалась судьба его сына Сарафраз-хана, убитого своим дядей. Простые люди считают Сарафраз-хана мучеником, заботятся о его могиле и ходят сюда молиться как к гробнице святого.

На обратном пути в город мы задержались у кладбища тальпурских миров. Оно не представляет художественной ценности, могилы сгрудились одна возле другой на узкой площадке. Знатока архитектуры может заинтересовать лишь мавзолей Мира Карама Али, который был построен в 1812 г. Это кубическое здание с мраморными решетками и красивым куполом.

На конец осмотра мы оставили небольшой замок, в который Тальпуры переселились, после того как крепость пришла в упадок. Замок окружен садами. Снаружи он похож на обычный городской дом, да и внутри нет ничего, что хоть чем-то отличало бы его от англо-индийских домов прошлого века с характерным для них безвкусным убранством. Тальпуры до наших дней оберегают это покинутое место как память о предках и стремятся придать ему хотя бы видимость блеска.

«Сады Шалимар в Лахоре. Охота на тигров в бенгальских Сундарбанах. Гробницы в Татте. Хайберский перевал» — такими красочными плакатами встречает вас витрина туристского экскурсионного бюро. Но я был удивлен, что среди них нет рекламы самой интересной достопримечательности Западного Пакистана — раскопанных археологами городов протоиндской цивилизации, которые находятся в Харрапе и в Мохенджо-Даро.

Я спросил, как добраться до этих поселений.

— Это очень просто, — говорит симпатичная девушка. — Утром выедете на автомобиле и вечером будете у цели-. Надо лишь послать телеграмму управляющему музеем, чтобы он приготовил для вас ужин и ночлег.

Я пытаюсь робко заметить, что у меня нет денег, чтобы нанять автомобиль, и что я предпочитаю поезд. По крайней мере не придется делать такой крюк по шоссе.

Девушка смерила меня презрительным взглядом и заявила: «Если туристы туда добираются, то только автомашиной. Но ведь там, собственно говоря, ничего нет. Груда кирпичей и невыносимая жара круглый год».

Я понял, что обратился не по адресу. К счастью, я вспомнил, что у меня есть друзья из правительственного археологического управления.

— Очень мило, что вы хотите взглянуть на то, как мы работаем, — этими словами встретил меня руководитель археологических работ доктор Хан, — все складывается очень удачно. Послезавтра мы с директором национального музея доктором Накви выезжаем на место раскопок, чтобы проверить, как размещены экспонаты в новом здании музея. Приезжайте туда в пятницу, и вы будете нашим гостем.

Я поблагодарил его за любезное приглашение и за литературу, посвященную раскопкам, которую он мне предложил, и отправился на вокзал заказывать билет.

Спустя два дня, в десять часов вечера, меня уже увозил на восток хайдарабадский почтовый поезд. Дорогу мы коротали в сердечной беседе с пассажирами, которые с нескрываемым любопытством расспрашивали о жизни в социалистических странах. В городе Котри пересадка. Я нашел четвертую платформу, откуда поезд отправлялся в Рохри. Еще издалека я увидел на дверце одного купе лист ватмана со своим именем. Значит, я единственный пассажир, заказавший место в ночном поезде, обычно совершенно пустом.

До полуночи, когда поезд должен тронуться, оставалось еще около часа. Мне зарезервировали так называемое «купе для супружеской пары». Такие купе еще встречаются в старых железнодорожных вагонах, унаследованных от Британской Индии. Я опустил верхнюю штору, постелил постель и приготовился спать. Проводник еще не включил верхний свет, и с неба цвета индиго в купе лился яркий лунный свет. Я засыпаю от усталости, несмотря на то что январская ночь была довольно холодной, и в полусне думаю о завтрашнем дне. Как же все-таки выглядит город, которому не меньше пяти тысяч лет?

Осью Западного Пакистана является река Инд с его могучими притоками, орошающими плодородную почву долины Инда. В этой долине и в прибрежных низменностях около пяти тысяч лет назад возникла одна из древнейших цивилизаций. Центрами этой цивилизации были богатые, хорошо и четко распланированные города. Крупнейшие из них, руины которых довольно хорошо сохранились до наших дней, находились близ Хараппы в Панджабе и Мохенджо-Даро в Синде. Каждый из них занимает в окружности около 4,5 километра. Наиболее интересен Мохенджо-Даро — несомненно один из самых древних городов на земле, хотя лопата археолога вскрыла лишь одну восьмую его территории.

Поезд подходит к станции. Он еще не успел остановиться, а ко мне уже мчится тонга, целый рой которых ждет приезжих у вокзала. Я сажусь в двуколку с высокими колесами и спустя полчаса въезжаю в селение Докри. Нам еще ехать около часа, но дальше дорога лучше — бетонное шоссе, ведущее к ларканскому каналу.

Около 11 часов перед нами выросло современное здание и несколько более старых построек. Это — археологический музей.

Я был приятно удивлен архитектурным решением нового здания музея и обрадован тем, что увидел доктора Валиуллу, который проводит археологические раскопки во всем Западном Пакистане. Это настоящий ученый, в полном смысле этого слова, кроме всего прочего обладающий еще и фантазией, позволяющий замечать то, что остается скрыто для других.

Когда спала полуденная жара, доктор Валиулла повел меня по городу Мохенджо-Даро, предложив мобилизовать все мое воображение, чтобы представить этот город во времена его расцвета. Это было примерно в 2300 г. до нашей эры, задолго до того, как волны разбушевавшегося Инда начали опустошать улицы города.

— Давайте ненадолго забудем, что сюда нас привезла старая тонга, и перенесемся на четыре тысячи лет назад. Мы едем на арбе, запряженной буйволами, среди тщательно обработанных полей, на которых выращивается богатый урожай пшеницы и ячменя. Чуть дальше растут сезам и другие злаки, вдали виднеются белеющие коробочки хлопчатника. Жители долины Инда уже тогда знали хлопчатник и умели его обрабатывать. Вот мы подъезжаем к городскому предместью. Обратим внимание на кладбище, могильные холмики которого строго сориентированы с севера на юг — так же, как впоследствии это делали мусульмане. За кладбищем дымятся печи. Некоторые служат для обжига глиняной посуды, в других обжигаются миллионы звонких кирпичей для строительства домов и укреплений.

Так как мы подъехали с запада, то сначала попали в возвышенную часть города, которая представляет собой прямоугольный, хорошо укрепленный холм длиной около 400 метров. Стена возведена на высокой насыпи, защищающей город от наводнений. Купцы из города Ур в Месопотамии подтвердят, что основанием их городских стен тоже служит такой же вал. На одинаковом расстоянии друг от друга возвышаются четырехугольные башни. На севере в стене проделан проход, через который идет дорога, ведущая к первым воротам.

Мы вступили в цитадель. Внутри цитадели площадка, которая метров на десять возвышается над остальным городом. На этой площадке расположено несколько сооружений, принадлежащих городскому управлению. Наиболее интересен большой водоем с лестницей- вода здесь проточная — это общественная баня. Чуть поодаль строение с закрытым двором. Вероятно, это религиозное училище или дом высшего духовного лица. Тут же колонный зал, предназначенный для торжественных собраний.

Давайте поднимемся на восточную стену, чтобы осмотреть город, расположенный под нами. От обоих углов цитадели отходят параллельные проспекты шириной примерно в десять метров. Крест-накрест их пересекают более узкие улицы. Таким образом город делится на правильные кварталы длиною примерно 400 метров. Они пронизаны целой системой узких улочек, перекрещивающихся друг с другом под прямым углом. С первого взгляда видно, что город застраивался по плану, который осуществлялся городским управлением.

Немощеные улицы окаймляет хитроумная система сточных канав, прикрытых кирпичами или камнями. В них ведут водостоки из домов. Нечистоты вытекают из кирпичных уборных и купален, а затем смываются водой. Не зря в каждом дворике есть глубокий колодец. Обратите внимание на второй дом справа. У него на внешней стене виден каменный водопровод, который можно легко открыть, но в то же время он построен так, что нечистоты не пачкают пешехода. Вот один из чистильщиков канав открыл каменную крышку и выбирает из канала наносы. Через четыре тысячи лет археологи найдут здесь кучку таких наносов рядом с открытым люком.

Между тем солнце начало склоняться к западу и пришло «время коровьей пыли», когда дети загоняют горбатых коров и быков на ночь в город. Скот поднимает клубы пыли, которая надолго остается висеть в воздухе. Во дворике каждого дома имеется колодец, с трех сторон окруженный стенами. То здесь, то там видна покрытая пылью лестница из жженых кирпичей, ведущая на плоскую крышу.

Дома похожи друг на друга. Они ничем не украшены, стены покрывает сероватая глиняная обмазка. Окон совсем не видно. Мы тщетно пытаемся найти какой-нибудь вход, ведущий в дом с главной улицы. В жилое помещение можно войти только с боковых улочек. Это сделано для того, чтобы в помещение не попадало слишком много пыли. Комнаты не загромождены мебелью. В большинстве случаев там стояли лишь низкие скамейки и большие кувшины, которые использовались в качестве сундуков или ящиков. В ближайших лавочках городские надсмотрщики взвешивают каменные кубики, которыми купцы пользуются вместо гирь, и сравнивают их с официальным набором разновесов.

Однако нельзя составить себе полное представление о городе, если ходить лишь по главным улицам. Давайте зайдем на окраину, в кварталы, где живет беднота — поденщики и батраки. Здесь мы уже не встретим больших зданий. Друг к другу жмутся маленькие одинаковые двухкомнатные домики.

Домики бедноты в Мохенджо-Даро напоминают квартал поденщиков в Хараппе. За убогими жилищами расположены ровные ряды круглых площадок из кирпичей, где в больших ступах размалываются зерна, а мука хранится у реки в просторных амбарах с кирпичным фундаментом.

И в Мохенджо-Даро и в Хараппе, так же как и в городах Месопотамии, светскую власть наверняка поддерживали религиозные институты. Но во воемя нашей прогулки мы не нашли ни одной постройки, о которой можно было бы с уверенностью сказать, что это капище. Быть может, слой почвы скрывает место, где совершались религиозные обряды; а быть может, оно скрыто буддийским храмом, выстроенным позднее. Не найдено ни одного святилища и в Хараппе. Поэтому мы вынуждены удовлетвориться найденными в городе мелкими предметами, хоть что-то говорящими о религии здешних жителей. Глиняные фигурки женщин свидетельствуют о том, что богиня-мать играла немаловажную роль в домашнем ритуале. На одной из печатей — образ божества с тремя лицами и рогом, сидящего, скрестив ноги, и окруженного слоном, тигром, единорогом и быком. Это божество, видимо, предшественник индусского бога Шивы. Судя по печатям, жители чтили некоторые деревья, например священную смоковницу, а также некоторых животных, главным образом быков, слонов, коз.

— Прежде чем вернуться в XX столетие, — улыбнулся мой проводник, — давайте «приглядимся» к тем, кто ходит по этим улочкам вокруг нас. Это люди среднего роста, с каштановым цветом кожи, удлиненной формой черепа и правильными чертами лица. Есть и Другие, с вьющимися волосами, темной кожей и резко очерченными губами, напоминающие пращуров индийского юга. Встречаются здесь и монголоиды с миндалевидными глазами. Они, наверное, прибыли с караванами верблюдов, которые привезли сушеные фрукты, а также бирюзу и другие полудрагоценные камни из Афганистана и Ирана.

— Посмотрите, как жители Мохенджо-Даро одеваются. У мужчин вокруг бедер обернут кусок материи, лишь на высокопоставленных лицах и жрецах вышитые хлопчатобумажные одежды. У многих борода и бакенбарды, но выбрита часть верхней губы, так же как у их современников в Шумере. За городом рабочие в большинстве случаев ходят обнаженными. Женщины одеты в коротенькие юбочки с лентой, застегнутой брошкой. Более богатые дамы вместо ленты носят жемчужный пояс. Верхняя часть тела остается обнаженной, но с шеи спадают тяжелые бусы из глиняных шариков или полудрагоценных камней. У самых высокопоставленных женщин ожерелье из серебра или позолоченной бронзы. На голове у каждой широкое веерообразное украшение. Более сложные прически у мужчин. Сановники повязывают голову ленточкой.

— Интересное зрелище, — замечаю я, — хорошо бы также понять, о чем они говорят.

Лицо доктора Валиулла погрустнело.

— Этого мы, возможно, не узнаем. Многие ученые пытались разобрать надписи на печатях, найденных в Мохенджо-Даро, в том числе и чешский профессор Грозный, однако пока безрезультатно. И это не удивительно, так как нет ни достаточно пространных надписей, ни текстов, с которыми их можно было бы сравнить. Ближайший к ним по времени письменный документ на 12 или даже 15 столетий моложе. Я имею в виду эдикте! которые правитель Ашока приказал выбить на скалах в III столетии до нашей эры. Но если бы благодаря счастливой случайности нам и удалось прочитать эти протоиндские знаки, мы бы, наверное, немногое узнали о жителях Мохенджо-Даро. На печатях, вероятно, написаны имена их владельцев или изображенных на них божеств. Однако давайте вернемся на широкий проспект, вдоль которого тянутся лавки красителей, продавцов лекарственных трав и брадобреев. Я сейчас думаю о том, что могло послужить причиной гибели этой древней цивилизации. Давайте еще раз поднимемся на цитадель и представим себе картину падения города.

Через несколько минут мы снова поднялись на городскую стену. Вновь перед нами правильные кварталы, но теперь картина уже не та. Город охвачен пламенем, всюду клубы дыма. По главным улицам несется орда захватчиков, предводитель которых привстал на колеснице. Кони мчатся галопом, над дышлами склоняются возницы, а стрельцы, стоящие рядом с ними, натягивают тетиву коротких луков и целятся в толпу разбегающихся жителей. Часть конников сворачивают в боковую улочку, где несколько выскочивших из дома человек пытаются скрыться. В мгновенье ока они брошены в пыль и растоптаны. Чуть подальше еще один беглец разделил судьбу своих соотечественников. Из улочки резчиков по слоновой кости выбежали четверо взрослых с детьми. Они убиты на месте. У общественного колодца женщины набирают воду. Заслышав крики, две из них, не удержавшись, выбегают на улицу. Но в это мгновение из-за угла выскакивают колесницы и женщины погибают под копытами лошадей. Один из захватчиков бросается с обнаженным мечом к колодцу и убивает еще одну женщину, которая пытается там укрыться. Она падает мертвая, а через секунду та же участь постигает и ее подругу. Орда мчится с добычей дальше. Часть завоевателей уже бегут по лестнице, ведущей в цитадель, где мы стоим.

Самое время укрыться. Скелеты оставались среди руин в течение трех тысячелетий, пока их не нашли археологи в тех же позах, в каких людей застала смерть. День, когда они погибли, по-видимому, стал гибелью и всей древней культуры.

Исследования показывают, что цивилизация долины Инда достигла расцвета в первые века II тысячелетия до нашей эры. Впоследствии, быть может, ухудшились климатические условия или наступил экономический и политический упадок. Окончательный удар этой цивилизации нанесли вторгшиеся варварские племена. Сейчас большинство ученых считают, что есть достаточно оснований полагать, что это были племена ариев. В 1944 г. в Хараппе и Мохенджо-Даро были обнаружены остатки крепостных укреплений. Многие исследователи предполагают, что эти города и есть те крепости, о нападении на которые сообщают древнейшие литературные памятники ариев — гимны «Ригведы». Археологические методы помогли довольно точно определить, что падение протоиндской культуры произошло приблизительно в XV в. до нашей эры.

После возвращения мы нашли доктора Х’ана сидящим на траве перед музеем с чашечкой чаю.

— Арии уничтожили Хараппу и Мохенджо-Даро, — сказал он, увидев нас, — однако около шести лет назад мы нашли город, который уничтожили мохенджодаровцы.

— Вы имеете в виду Кот Диджи на левом берегу Инда?

— Да, это невдалеке отсюда, за рекой. Подземные воды там поднимаются не так высоко, как здесь, и мы смогли ввести наши зонды намного глубже. Сделанные нами открытия были удивительны. Оказалось, что, когда в XXV в. до нашей эры хараппцы и мохенджодаровцы пришли в долину Инда, там существовала довольно развитая культура. Откуда они пришли, мы пока не знаем. Жители Кот Диджи обитали в домах из необожженного кирпича и пользовались каменными орудиями труда. Их поселок был окружен крепостным валом на скальном фундаменте. Это — самое древнее укрепленное поселение Южной Азии. Мохенджодаровцы напали, разрушили и сожгли это селение, а на его месте появился новый земледельческий центр. Я там проводил раскопки в 1955 г. и думаю, не ошибусь, утверждая, что мы отодвинули историю долины Инда не менее чем на 700 лет назад, к концу IV тысячелетия до нашей эры.

— Но в Хараппе ведь никаких следов более старого поселения не было найдено, несмотря на то что подземных вод там нет. Что же вам мешает произвести более глубокие раскопки?

— Там мы столкнулись с другим препятствием, которое тоже нелегко преодолеть. В наносах Инда есть селитра. Соединяясь с кислородом воздуха, эта селитра образует едкое вещество, которое уничтожает кладку древних зданий и укреплений. Вы, может быть, заметили, что глина вокруг большого зернохранилища покрыта белым налетом. Это соль, откристаллизовавшаяся после испарения влаги. Мы вынуждены создавать бетонную дренажную сеть, чтобы муссонные дожди смыли хотя бы часть этой соли. До тех пор, пока мы не избавимся от соли, мы не можем продолжать раскопки, и поэтому хараппская цивилизация нам известна лишь в ее зрелых формах.

Подземные воды и соли селитры усложняют работу археологов в долинах рек. От соли можно избавиться, с подземной водой дело обстоит сложнее. Вначале раскопки здесь велись с ноября до марта, когда в общем-то стоит довольно благоприятная погода. Но затем было выяснено, что в апреле, мае и июне — во время сухого периода, предшествующего муссонным ливням, уровень подземных вод падает. Археологи решили продолжать раскопки и во время весенней жары, когда стрелка термометра поднималась до отметки 45 градусов. Раскопки велись вечерами и на рассвете. Открытия стоили этой адской работы.

Ученые, ведущие раскопки в горах, особенно те, кто работает на севере, у гор Гиндукуша, не сталкиваются с этими трудностями. Поэтому там древние цивилизации были открыты намного раньше, еще в половине минувшего века. Кроме того, им не пришлось строить новых железных дорог, как, например, при раскопках в Хараппе.

Я съездил на север, чтобы познакомиться с раскопками Хараппы. Больше всего меня интересовала продолговатая котловина в районе Хазара, где тянутся руины города, которые греческие источники называют Таксила, а индийские — Такшашила. В наше время в этой долине безлюдно. Современные деревни, соединенные узкоколейной железной дорогой, лежат на несколько километров южнее. Благодаря раскопкам названия этих деревень стали известны всему миру. Но археологи начали копать здесь не случайно. Изучая литературные источники, они предположили, что где-то в этом районе должны находиться памятники времен расцвета буддизма. Их ожидания сбылись. Здесь были найдены не только буддийские храмы, но и следы пребывания в Индии греческих завоевателей.

Таксила известна главным образом как сокровищница скульптурных памятников гандхарского искусства[2]. Она была центром семи следующих друг за другом цивилизаций и сейчас является самой обширной археологической резервацией в Пакистане. На целые километры протянулись тщательно оберегаемые фундаменты кладок, которые слой за слоем рассказывают о давно ушедшей славе. Возможно, что в VI в. до вашей эры Таксила была колонией империи Ахеменидов. В IV в. до нашей эры она попала под власть греков, потом индийских царей из династии Маурья, затем саков, парфян и, наконец, кушанских владык. Погибла Таксила в 455 г., когда с севера на нее напали эфталиты, или «белые гунны».

В Таксилу можно добраться из Равалпинди поездом или автобусом. Мои друзья посоветовали мне предпочесть автобус, и я, следуя их совету, туманным августовским утром выехал в Таксилу. На городской площади туристам предлагают тщательно уложенные ряды «древних сувениров». Искусные гончары делают мелкие глиняные чаши, украшая их орнаментами, похожими на те, что встречаются на сосудах, найденных в древних развалинах.

У автобусной станции нас поджидали двуколки, которые могли подвезти к музею или провезти по давно погибшему городу. Раскопки тянутся на несколько километров и не только по дну долины, но и по склонам холмов. Один из храмов построен на вершине горы. Я подумал, что даже для беглого осмотра не хватит целого дня. Однако преподаватели истории из Равалпинди, которые приехали сюда вместе со мной, представили меня управляющему музеем. Он провел нас по залам, полным скульптур, рассказывая о каждой из них много интересного.

Но так как мне не терпелось начать осмотр непосредственно с раскопок, то мы вскоре покинули музей. До самого отдаленного храма не меньше получаса езды. С горы, на которой построен храм, открывается прекрасный вид на всю долину.

После эфталитского погрома Таксила с ее храмами и дворцами, которые завоеватели разрушили, восстановлена не была. Обезглавленные изваяния пролежали столетия под развалинами, ожидая, когда люди оценят их благородную красоту.

И я с благодарностью думаю об археологах, которые с таким старанием откапывали тысячи каменных обломков и составляли из них разбитые изваяния. Огромный район был превращен в государственный заповедник. У подножия живописных холмов благодаря их трудам возник великолепный музей.

В последние годы все чаще высказывается мнение, что культура долины Инда имеет много общего с культурой жителей гористых местностей Белуджистана. В крупнейший город этой труднодоступной области, Кветту, собирался отправиться мой товарищ, представитель одного из чехословацких автомобильных заводов, чтобы на месте проверить работу наших «Татр» и «Праг». Туда же перевели ученого, занимающегося индо-персидской литературой, с которым я вместе работал. Я решил воспользоваться этим и совершить непродолжительную поездку, чтобы осмотреть исторические достопримечательности Белуджистана.

Ноябрьским утром на аэродроме в Карачи нас взял на борт небольшой горбатый голландский самолет «Фоккер Френдшип» и, поднявшись в воздух, лег курсом на северо-запад. Вид из окошка был не очень привлекательным. Под нами без конца и начала тянулась песчаная равнина Макрана со множеством высохших русл рек, сверху напоминающих змей. Через час ландшафт изменился. Желто-коричневый цвет пустыни сменил голубой налет массива Сулеймановых гор, среди ущелий которых виднеются ленты рек. Края узкой долины почти сомкнулись, сжав полотно железной дороги Карачи — Кветта, по которой дизель-электроходы с трудом тянут грузовые поезда.

Горы поразили меня своей суровой неприступностью. Вокруг Кветты поднимаются могучие горные вершины, многие из которых овеяны легендами. На юге возвышается Чилтан, названный так в связи с преданием о 40 мучениках, спящих вечным сном на его вершине[3]. На юго-востоке от самого города круто поднимается вверх гряда Мертвого нагорья, и лишь на севере открывается более спокойный вид: вдали виднеется лесистое Зеленое плато.

В окрестностях Кветты есть прекрасные места для отдыха, например Зиярат (летняя резиденция президента Пакистана) или озеро Ханна. Профессор Каусар, встретивший меня на аэродроме, пообещал, что я всюду побываю.

— О наших краях ученые заговорили около 12 лет назад. В то время экспедиция пакистанских и американских археологов обнаружила осколки глиняной посуды, которой пользовались около шести тысяч лет назад. Осколки были испещрены таинственными знаками. Некоторые ученые считают эти знаки самым древним в мире алфавитом. Но утверждать этого еще нельзя.

Мне захотелось осмотреть археологические раскопки в долине реки Зхоб, и один из коллег проф. Каусара пригласил меня поехать вместе с ним.

Это приглашение пришлось как нельзя кстати. Мы договорились встретиться рано утром на автобусной станции. Автобус отправляется в шесть утра и 280 километров, по словам моего попутчика, он легко преодолеет за семь часов. У меня на этот счет было собственное мнение, ибо я хорошо знал поношенные, полуразбитые, собранные кустарным способом кузова старичков-омнибусов, которые не рассыпаются лишь благодаря милости Аллаха.

Но оказалось, что эти колымаги не так уж плохи, как кажется с первого взгляда. Когда на рассвете я, наконец, дождался заказанного такси, над долиной Кветты висел густой ледяной туман. На улицах не было «и души, рыночные лавчонки были закрыты ставнями, ветки деревьев покрывал иней. В помещении станции находился один столик, рядом с которым стоял мужчина, завернутый в лохматое покрывало. Это был кондуктор, который очень удивился, куда это саиб в такую рань торопится на автобус. Постепенно стали собираться пассажиры, которые, несмотря на стужу и сырость, в большинстве были босыми, в тонких полотняных брюках, но зато на них были надеты потрепанные свитера, и обмотаны они были шерстяными платками и шалями. Каждый тащил на себе несколько мешков или узлов, у некоторых были саженцы фруктовых деревьев, а один подросток нес на плечах ягненка. Все вопросительно посматривали на меня, так как я стоял без плаща с небольшим портфелем и фотоаппаратом на ремешке. Европейцы здесь не ездят в автобусах. Если кому-нибудь взбредет в голову куда-нибудь отправиться, то он или едет на собственной машине, или его кто-нибудь специально везет.

Я попросил у кондуктора разрешения сесть рядом с Шофером. Это честь, которую здесь окажут не всякому, но то, что я говорил на урду, сразу расположило ко мне кондуктора. И мне предоставили самое лучшее место в автобусе.

У здешних автобусов существуют два класса. Низший класс — это все сиденья вдоль автобуса, а пятишестиместная поперечная передняя лавка является высшим классом. Обычно она полностью занята, потому что проезд стоит довольно дешево. За дорогу от Кветты до Форт-Сандемана я заплатил за «первый класс» всего лишь 12 рупий[4].

Шесть часов, но автобуса не видно. Все пассажиры считают это явлением обычным и не проявляют беспокойства. Вскоре прибежал уличный продавец. Он поставил на землю тростниковую подставку в форме двух конусов, сращенных вершинами, и, положив на нее корзину, начал всем предлагать завтрак: кофты — мясной рулет, жареную цизерну, которую он насыпал в бумажный кулек, или немного рису прямо на ладони. Чем он только не торговал — сигаретами «биби», плитками шоколада, кисловатыми конфетами (он продавал их поштучно и незавернутыми), сорочками, джемперами, расческами, зажимами для галстуков. Все это было развешено на рейке, которую он носил на ремне, переброшенном через плечо.

Автобус появился с большим опозданием. Кондуктор влез на крышу автобуса и начал там укладывать жестяные чемоданы, узлы и мешки. Вся эта гора груза едва уместилась на крыше. Саженцы, ягненка и козу он поместил внутри автобуса. Когда все было готово, кондуктор кивнул водителю, тот завел мотор, и никто не успел опомниться, как он дал газ. Пассажиры, словно кто-то полоснул их очередью из автомата, бросились к автобусу, и он тронулся.

Я остался один, потому что профессор Анвар Куреши, который должен был ехать вместе со мной, не пришел, и я уже начал свыкаться с мыслью, что вообще сегодня никуда не поеду. Но примерно в половине восьмого за мечетью раздались гудки второго автобуса. Он был наряднее первого — весь белый с оранжевой каймой посередине. Из окна мне махал рукой мой попутчик.

— Я забыл вам сказать, что туда идут два автобуса и что мы поедем вторым, — сказал он, извиняясь.

От Кветты расходятся хорошо асфальтированные шоссейные дороги, построенные англичанами из стратегических соображений. Их окаймляют аллеи ветвистых деревьев. Там, где деревья кончаются, за окошками начинают мелькать через равные интервалы глиняные сосуды, предназначенные защищать молодые саженцы от коз и зайцев.

Уплатив налоговый сбор, мы без остановки ехали вдоль железнодорожного полотна до Бостана. Дорога, ровная, как струна, шла по дну мелкой долины, и стрелка спидометра все время находилась около цифры 60 миль, что примерно равно нашим 90 километрам. Я уже почти поверил, что мы действительно через семь часов достигнем цели, тем более что на моторе значилось «Шевроле-1959».

Но не тут-то было. Примерно через 60 километров синее шоссе словно обрубили. Его сменила очень пыльная, разбитая полевая дорога. Шофер сказал мне, что до самого Форт-Сандемана она будет не лучше. Но ему это, видимо, не очень мешало, потому что он гнал автобус в облаках пыли, почти не снизив скорость. Наши темные костюмы вскоре стали серыми.

Мы быстро преодолели подъем, ведущий к перевалу, который отделяет кветтскую долину от долины реки Зхоб, и спустились к Хиндубагу. Этот городок был так назван из-за садов, которые здесь разбили индусы. После раздела Британской Индии владельцы этих садов переселились в Индию и край опустел. Но сейчас здесь снова слышно однообразное постукивание бензиновых насосов, которые подают воду к фруктовым деревьям. И так как урожай только что собрали, на главной улице толпились продавцы с возками, полными великолепных яблок. Новому расцвету Хиндубага способствовали и рудники, где добывается хромовая руда, идущая в основном на экспорт. С дороги рудников почти не видно. Они расположены за военным аэродромом с ровной травянистой площадкой и большой белой надписью «Хиндубаг» на скале.

Получасовая остановка. Тот, кто хочет пообедать, должен поторопиться, потому что мы больше не встретим ни одного большого населенного пункта на своем пути.

Мы вошли в чайхану «Заминдар», которая на европейский манер оборудована мраморными столиками и креслами. Здешние жители — пуштуны, они пьют несладкий зеленый чай, в который любители бросают щепотку соли.

— Выберите себе что-нибудь на обед, — предложил мне Анвар Куреши.

Но из чего выбирать, ведь никто и не думает нести меню. Я с удивлением смотрю, как мой попутчик внимательно осматривает потолок. Сверху свисают бараньи окорока, грудинка, ребра, как будто мы находимся в лавке мясника. Оказывается, стоит лишь показать пальцем на понравившийся кусок мяса, как спустя несколько минут вам на тарелку положат до хруста поджаренное ребрышко. Толстые овальные лепешки из пшеничной муки были очень вкусны, а в качестве гарнира служил мелко нарезанный сладкий лук. Перед обедом надо обязательно помыть руки под краном медного котла, стоящего на треноге у двери, так как здесь едят руками, не пользуясь приборами. После обеда мы выпили чай, к которому официант подал миндаль, фисташки и еще какие-то вкусные орехи.

Вскоре после того, как мы покинули Хиндубаг, перед нами открылась долина шириной в три километра, окаймленная хребтами гор. Слева от нас расположено Канарское нагорье, а с правой стороны видны отроги Сулеймановых гор, состоящих из пород различной твердости. Мягкие наносные почвы выветрились, а твердые граниты образуют острые гребни хребтов.

Мы довольно долго едем вдоль русла реки Зхоб, но нигде не видно ни капли воды. Вода наполняет русло реки главным образом в период летних муссонов и несколько недель спустя после них. Вся долина покрывается свежей зеленью, как будто флора хочет наверстать то, что было упущено в жаркий период. Но в ноябре о существовании реки свидетельствуют лишь короткие отрезки дороги, покрытые бетоном в местах пересечения с притоками реки. Мостов здесь не строят, да в этом и нет необходимости. Большую часть года здесь вообще не бывает воды, а в период дождей повозки переправляются на другой берег по твердому, как бетон, дну.

Осенью вдоль дороги тянется степь, по которой ветер гонит пыль и песок. Кое-где видны стада коз и овец, реже коров. Зимой скот со склонов гор спускается ближе к селениям. До сих пор для меня остается загадкой, чем он питается, хотя местные жители утверждали, что скудных остатков сожженной солнцем травы вполне достаточно.

Автобус часто останавливался в местах, где, куда ни кинь взгляд, не видно ни одного строения. И несмотря на это, каждый раз из автобуса выходили несколько человек. Лишь внимательно присмотревшись, я замечал, что к подножию холма прижимались лачуги, которые с большой натяжкой можно назвать глиняными домами. Это деревня. О более крупных населенных пунктах нас иногда уведомляет щит, на котором арабскими и латинскими буквами написано название села. Вечером ориентироваться легче, чем днем, ибо в темноте в окнах домов поблескивают масляные светильники.

Короткая остановка в деревне Кила Сайфулла. Отсюда начинается долина реки Лоралай, которая, несмотря на совпадение имен, не имеет никакого отношения к богине Рейна. На площадь, к милицейскому посту, около которого остановился автобус, сбежалось полдеревни. Это были рослые и крепкие пуштуны с большими тюрбанами на головах и перекрещенными лентами с патронами на груди. Свое имущество им часто приходилось защищать с оружием в руках. Но еще больше, чем имущество, ценили пуштуны свободу, и покорить их нелегко было даже англичанам. Британские войска долгое время пытались подчинить население этих гор, но полностью этого им так и не удалось добиться. В конце концов они удовлетворились тем, что обосновались в крепости, которую по имени своего генерала назвали Форт-Сандеман.

Среди местных жителей встречаются и белуджи. У них более светлая кожа и голубые глаза, а черты лица свидетельствуют о том, что они относятся к западному иранскому типу. На головах белуджи носят тюбетейки, чаще всего красного или зеленого цвета, украшенные бисером. Пуштунские деревни обычно расположены друг от друга на довольно большом расстоянии. И население принадлежит к разным племенам. Долину реки Зхоб населяют дуррани, какары, ачакзаи, апозаи и др.

Долина за деревней суживается, с обеих сторон подступают горы, и наконец она превращается в ущелье, которое едва вмещает узкоколейную железную дорогу, шоссе и русло реки. Автобус на крутых поворотах качается из стороны в сторону, а шофер непрерывно нажимает на клаксон. Вдруг перед нами открывается великолепный вид: широкая долина, со дна которой поднимается скала сказочной формы. За ней на горизонте величественно вздымается лесистое нагорье трона Сулеймана. И как будто волшебник взмахнул своей палочкой — вдоль реки появляются зеленые поляны, а справа журчит веселый ручеек с кристально чистой водой. Шофер резко тормозит. Что случилось? Остановки здесь быть не может, дорога открыта, вода не перегрелась. Неужели лопнула шина?

Я вопросительно смотрю на профессора Анвара, он безмолвно показывает на часы. Скоро два часа. Давно прошло время полуденной молитвы, но раньше мы не могли остановиться, ибо нигде не было воды. А вода мусульманину нужна для молитвы, как соль во время обеда. Он, конечно, может умыться пылью, что Коран допускает, но это не принято.

Пассажиры вышли из автобуса, склонились над ручейком и совершили омовение привычными движениями. Сначала погрузили в воду руки до самых локтей, потом намочили лицо, промыли глаза, прополоскали рот, влажной ладонью протерли волосы и бороду и, наконец, сполоснули ноги. Так мусульманин выполняет обряд ритуальной чистоты, после этого он может приступить к молитве. Молиться можно лишь на чистом месте. Для этого достаточно сухой земли, но мусульмане предпочитают подложить под себя молитвенный коврик, рогожку или просто кусок полотна. Пассажиры, с которыми я ехал, чисто вымели перед собой небольшую площадку, обложили ее камешками, разулись, у кого была обувь, и встали по направлению киблы, т. е. лицом к Мекке. Это направление определить довольно легко — кибла в Пакистане почти совпадает с западом, а так как небо здесь никогда не затягивают тучи, то это направление легко угадывается по солнцу. Окончив молиться, все вновь усаживаются в автобус, и мы продолжаем путь.

Остановка для молитвы длилась недолго, минут десять вместе с омовением. Каждый взрослый мусульманин обязан воздавать хвалу Аллаху пять раз в день. Большинство мусульман в Пакистане ревностно соблюдают этот обычай. Они молятся вечером во время заката, через два часа после того как стемнеет, на рассвете, в полдень и между полуднем и закатом солнца. В каждой мечети висят чисельники. На них стрелки показывают время молитв, которое изменяется в зависимости от времени года.

Было около трех часов, когда автобус въехал в город, над которым возвышалась бывшая британская крепость. Это — Форт-Сандеман, цель нашего пути. На башне развевался пакистанский флаг, что означало, что в крепости размещена резиденция политического уполномоченного пограничной области. Он является также начальником пограничных войск района; называют его «политический агент».

Доисторическая цивилизация в долине реки Зхоб, как и в других районах западной Азии, была обнаружена при раскопках террас с пологими склонами, покрытых, как правило, осколками глиняной посуды. Эти плоские холмы по-арабски называются «тэлл», по-синдхски «даро», на языке пушту «дхери», по-белуджски «дхамб» и по-турецки «тепе». Возникли они не путем естественного наноса земли. Их создали человеческие руки. Глиняные домики древнейших поселений опустошались и разбаливались, на месте развалин строились новые селения, и так вырастал холм. В кветтской и зхобской долинах таких холмов несколько десятков, и почти все они расположены вблизи нынешних деревень. Раскапывая эти холмы и изучая каждый слой, можно проследить за ходом исторического развития живших здесь людей. Для археологов каждый слой является как бы страницей книги истории. Однако исследования здесь тормозятся не только из-за недостатка средств. Возникают и другие, часто очень трудно преодолимые препятствия. Холмы издавна служат кладбищами, и это кое-где практически исключает возможность вести раскопки.

Однако пакистанские, европейские и американские археологи начали исследовательские работы в тех местах, которые пережили особенно бурную историю. Это был нелегкий труд для рабочих-землекопов — пуштунов и белуджей. Работать приходилось при невыносимой жаре, однообразие которой время от времени прерывали песчаные бури и смерчи. Но вскоре открытия последовали одно за другим: откапывая кладку стен, очаги, находили осколки глиняной посуды.

Самое крупное доисторическое поселение было обнаружено на Холме Счастья (Дхамб Саадат), примерно в 14 километрах южнее Кветты. Около пяти тысяч лет назад люди, жившие здесь, разводили овец, коз и даже крупный рогатый скот и, судя по некоторым признакам, выращивали пшеницу и ячмень. Зерно они мололи не в каменных ручных мельницах, как это делается сейчас, а растирали его в небольших ступах. Железа они не знали, из металлов им были известны медь и олово, а инструментами они пользовались в основном каменными или костяными.

Об их одежде мы почти ничего не знаем. Во время раскопок были найдены пуговицы, это значит, что они носили одежду, напоминающую скорее куртки, чем мантии. Женщины украшали себя ожерельями из ракушек или камней. Волосы сзади они поднимали в виде пирамид, а спереди спадали длинные косы. В маленьких мисочках женщины хранили специальную краску, чтобы подкрашивать глаза. Древние художники из глины лепили не только фигурки коней и верблюдов, но также глиняные домики с окошками и дверцами. Вероятно, это были игрушки для детей. Самым трудным для археологов оказалось определить фигурки богини-матери, которые очень мало отличаются от статуэток более позднего, буддийского периода. Это дало повод для сомнений — действительно ли эти поселения являются столь древними. Для каждой статуэтки характерны великолепные линии тела и ужасные лица. Они, вероятно, олицетворяли единство созидательной и разрушительной сил природы.

Глиняную посуду, найденную здесь, можно разделить на два вида. Первый — известен под названием зхобской культуры, так как находки были сделаны главным образом при раскопках в долинах рек Зхоб и Лоралай. На темно-красном фоне изображены черные орнаменты и рисунки антилоп и верблюдов. При раскопках же у Кветты рисунки животных на посуде почти не встречаются и фон здесь светло-коричневый.

Те, кто пользовался этой посудой, пришли сюда из Юго-западного Ирана, пройдя афганские пустыни и преодолев перевал Нушки. Они жили на Холме Счастья в течение нескольких столетий около 4,5 тысячи лет назад. Постепенно стали появляться новые люди. Сначала они приходили как купцы, а потом повели себя как беспощадные завоеватели. Они разрушили дома и очаги бывших жителей и сами поселились здесь. Что это были за люди, мы не знаем и, наверное, не скоро узнаем, но можно попытаться нарисовать картину их будничной жизни. Из необожженных кирпичей они строили помещения размером приблизительно 2,5×3 метра. Кое-где встречаются постройки из камня. В одном из углов или посередине комнаты помещался очаг, сложенный из кирпичей или камней. Провизию они складывали в глиняные кувшины, какие и сегодня встречаются в беднейших деревенских семьях. В сводчатых глиняных печах, которые также сохранились у белуджей до наших дней, пекли пшеничные и ячменные лепешки. Белуджи не были вегетарианцами: во дворах разбросаны кости коз и овец.

Однако самой трудной загадкой для ученых оказались знаки на глиняной посуде. Они напоминают буквы А, Т, V, W и нанесены были, вероятно, заостренной палочкой или ногтем на донце или на горлышке кувшина, пока глина была еще сырой. Быть может, ими обозначали имя гончара или будущего владельца кувшина. К сожалению, нам известны лишь отдельные знаки, так что нельзя с уверенностью сказать, являются ли они примитивной письменностью или нет. Но если археологи не ошибаются при определении времени существования кветтской культуры, то в Белуджистане, быть может, найдены следы самого древнего «нерисуночного» письма. Однако, чтобы изучить это письмо, надо будет найти связные тексты, которые дали бы также новые сведения о проникновении племен из Ирана в Белуджистан и их влиянии на культуры долины Инда, ибо недавние раскопки в долине Лоралай свидетельствуют об их близости. Мы не можем пока утверждать, что древние культуры Белуджистана были непосредственными предшественниками протоиндской цивилизации. Создается впечатление, что они лишь создали условия, способствовавшие возникновению этой цивилизации. Лишь систематические, детальные, ведущиеся широким фронтом исследования смогут определить степень взаимного влияния древних цивилизаций Индии, Ирана и Месопотамии.

Несколько тысячелетий назад в Белуджистане климат был более мягким. Сейчас это в основном каменистая горная страна, расположенная на высоте 1500 метров над уровнем моря, которую пересекают крутые горные цепи, являющиеся почти единственным источником воды, а следовательно, и жизни. Земля в долинах плодородна, и, если их обеспечить водой, здесь можно собирать высокие урожаи. Но воду достают из примитивных колодцев или ее отводят сюда с отрогов гор по подземным каналам, которые называются карез. Для постройки такого канала не нужны дорогостоящие машины, достаточно иметь короткую широкую мотыгу. Современную технику заменяет вековой опыт. Главное в карезах — система вертикальных колодцев пяти- или десятиметровой глубины, которые выкопаны в глинистой почве на расстоянии от 10 до 50 метров. Эти колодцы соединяются друг с другом подземным каналом, по которому с горы течет вода. Карез выходит на поверхность за деревней в том месте, откуда воду можно развести по полям и садам. У места выхода сооружается водоем на тот случай, если в засушливый период приток воды будет недостаточен. Меня удивило то, что вода в этом водоеме кристально чиста, несмотря на то что ей пришлось долго течь по немощеному глиняному каналу. Старый крестьянин объяснил мне, что чистую холодную воду можно получить лишь в том случае, если карез построен правильно. Он не должен быть слишком покатым, так как вода будет течь слишком быстро, увлекая за собой комочки глины. Но он не должен быть слишком пологим, потому что вода будет застаиваться и гнить. Все искусство в том и заключается, чтобы придать карезу правильный наклон. Опытный строитель умеет на глаз определять, какой глубины нужно строить каждый колодец, чтобы выровнять неправильности склонов и добиться постепенного, не очень крутого наклона кареза по направлению к деревне. Многое зависит от самой трассы. Некоторые карезы идут прямо от подножия горы к деревне, другие петляют, чтобы использовать наиболее выгодный склон.

Из водоема, который очень тщательно оберегают, особенно в засушливое время, вода по канавкам подается в сады, где она с помощью системы глиняных запруд разветвляется на тоненькие ручейки, омывая корни фруктовых деревьев, и бесследно исчезает в растрескавшейся, вечно жаждущей воды почве.

Карезная вода служит не только для поливов. Ее пьет скот, а там, где колодезной воды недостаточно, употребляют и люди.

Тому, кто здесь не бывал, нелегко представить, как люди живут в этих глиняных домиках. Однако жизнь тут не так убога, как я думал, пока не посетил со своим другом Арифом усадьбу его родственников в Мастунге. При слове усадьба не должно создаваться представление о большой постройке с широким двором, ригами и гумном. Такие усадьбы с капитальным домом могут иметь лишь богатые помещики-заминдары, живущие в долине. В горах все намного меньше: и дворы, и хлевы, и жилые помещения.

Через низкие ворота в глиняной ограде мы входим на узенький четырехугольный дворик. Прийти сюда без предупреждения было бы в высшей степени нетактичным. Ведь надо дать возможность укрыться женщинам, которые дома работают с открытыми лицами. Я успеваю заметить мелькнувшую в боковой двери черную чадру старшей дочери, и до меня доносится девичий смех. Пол дворика сделан из тщательно утрамбованной глины. В углу блестит чисто выметенная площадка и на ней два тяжелых овальных камня. К верхнему приделана деревянная рукоятка. Это ручная мельница, около нее рассыпано зерно, — видимо, дочка перед нашим приходом молола пшеницу. Значит, это не самая бедная семья. Родственнику моего друга принадлежит также несколько гектаров фруктовых садов, в которых выращивается богатый урожай абрикосов, миндаля, гранатов, тутовника, айвы, не говоря уже о винограде, отовсюду свисающем тяжелыми, зелеными, сочными гроздьями. Виноградного вина здесь не производят. Виноград употребляется в пищу и идет на продажу только для еды. Наш хозяин не выращивает яблок, опасаясь многочисленных вредителей, но в соседних садах великое множество яблок, красных и желтых, самых различных сортов. Кое-где среди ветвей виднеются желто-зеленые груши.

Но давайте вернемся во дворик. В углу лежит на соломе, медленно двигая челюстями, буйволица, около нее бегают два теленка. Хлев им не нужен, ведь здесь дожди идут всего два раза в год. А холодными ночами все трое согреваются, прижимаясь друг к другу. Собственно говоря, это не хозяйство хлебороба. Ему не приходится вспахивать поля, и поэтому одной дойной буйволицы достаточно. Она дает молоко более густое и жирное, чем корова. Каждый в семье ежедневно пьет по нескольку чашек чаю с молоком, и оно еще остается для творога и других молочных продуктов.

Мой друг подводит меня к маленькому колодцу, тщательно прикрытому и снабженному примитивным воротом, подвешенным на старый сук. Но хозяин считает, что колодец не достоин нашего внимания, и, полусогнувшись, мы проходим через узкие двери в комнаты глиняного домика. Здесь на треногах стоят три медных казана с латунными петухами. На ручке у каждого висит жестяная кружка, рядом на полке лежит мыльница и полотенце. Вместо зубных щеток здесь пользуются тонкими заостренными веточками.

— Здесь вы можете искупаться, — улыбается Ариф, — есть даже теплая вода.

Я окидываю взглядом помещение в надежде обнаружить водопровод, но его нет. Зато под одним из котлов на треноге разбит очаг. «Сюда подсовывают железный ящик с раскаленным древесным углем, — добавляет мой друг, — вода быстро согревается и довольно долго остается горячей». И хотя пол всюду глиняный, но он так плотно утрамбован, что, даже если его долго поливать водой, он не размякнет и не превратится в кашу. По неглубокому отводу вода стекает в глиняную ямку и всасывается почвой. При здешнем сухом климате ямка никогда не переполняется водой. Сухая почва сразу же поглощает всю воду.

Из купальни низкое прямоугольное отверстие ведет в следующую, еще меньшую по размерам комнатку — туалет. Здесь нет ничего, кроме голого глиняного пола с отверстием посередине и небольшого кувшина с узким горлышком. Нечистоты смываются очень просто: наклонную поверхность поливают водой, которая стекает под пол. Каждый убирает сам за собой. Этот туалет отличался большей опрятностью по сравнению с уборными ближайшей школы, которые состоят из двух кирпичей и жестяной параши между ними.

После осмотра подсобных помещений мы переходим в жилые комнаты. С первого взгляда они кажутся не очень привлекательными. Но это потому, что с улицы, где светит яркое солнце, мы попадаем в сумеречные, без окон комнаты. Когда глаз привыкает, то комнаты оказываются довольно уютными. Чистый утрамбованный пол, стены, побеленные известью, потолок, затянутый рогожами, подпирают балки из тикового дерева. Мебели немного. По углам две кровати, если так можно назвать рамы с четырьмя ножками, проплетенные лыком и накрытые покрывалом. В середине комнаты столик с белой скатертью, а так как мы в гостях у образованного человека, то у стены стоит еще один столик с письменным прибором. Над кроватью несколько полок с книгами, а в углу вешалка. На стене даже есть фотография, на которой изображено торжество в университете, в котором принял участие младший сын хозяина.

Я спрашиваю, сколько лет может простоять такой дом. Мне не верится, что глиняные стены могут быть достаточно крепкими.

— Зря вы думаете, что глиняный дом очень хрупкий, — говорит Ариф, — ко это не просто построить хороший дом. По соседству как раз строится новый домик.

И снова Ариф тянет меня наружу под палящее солнце.

А вот и стены строящегося дома. Их прочность во многом зависит от самой глины. Опытные строители выбирают плотную вязкую глину, затем разводят ее в воде, пока она не станет жидкой, и добавляют в раствор мелко нарезанную солому.

Но строительство дома подвигается не так быстро, как может вначале показаться. Сперва нужно выкопать в земле неглубокие канавы для фундамента, чтобы глиняные стены не разъезжались, и лишь потом их начинают строить слоями, высотой по 40 сантиметров. Каждый такой слой должен неделю сохнуть, и лишь потом можно класть следующий. В строящемся домике стены поднялись до высоты плеч и каждый слой имел особый оттенок. Нижний, самый сухой слой был наиболее светлым, средний темнее, а верхний, недавно вылепленный, был цвета сырой глины. Рядом валялась кровля для крыши. Но это были не ровно распиленные бруски или доски, а самой различной формы изогнутые кривые ветки. Более зажиточные крестьяне покрывают крышу дорогим, но крепким тиком. Когда стены достигают определенной высоты, на них кладут длинные ветки, переплетают их камышовыми рогожками и все это тоже покрывают глиной. Концы многих веток свисают со стен, но о крыше хозяин не слишком заботится: ведь дождей он не боится. Их так мало, что высохшая глина быстро впитывает всю воду. Иногда случается, что во время сильной бури глиняная постройка размокает и рассыпается, как карточный домик. Тогда не остается ничего другого, как все построить вновь. В конце концов это не так уж накладно, зато вы обзаводитесь новым жилищем.

Те, кто побогаче, строят так, как строили несколько тысячелетий назад — из необожженных кирпичей. Эти кирпичи производятся в домашних условиях с использованием специальных формочек, чтобы кирпичи были одинакового размера. Влажная, хорошо утрамбованная глина закладывается в формы, и там она засыхает. В процессе сушки в форму надо добавить еще немного глины (потому что при усыхании она уменьшается в объеме), и кирпичик готов.

Готовые кирпичи складывают в штабели и оставляют сушиться на солнце в течение нескольких недель. Время от времени их поливают водой, чтобы глина не слишком быстро сохла и не крошилась. После этого можно приступить к работе. Строительство дома не требует расходов, потому что ни извести, ни строительного раствора не употребляется. Все это заменяет разведенная в воде тонкая пылевая глина, которая накрепко соединяет кирпичи друг с другом. Ломать голову над проблемой, чем обмазать дом, также не приходится — для этого служит та же глина.

Домик из необожженных кирпичей намного крепче, чем из простой глины. В его стенах можно пробить более широкие окна, с деревянными ставнями и решеткой. Для лучшей вентиляции под самым потолком вырезаются маленькие прямоугольные окошки. Их бывает обычно по два в каждой комнате, и этого вполне достаточно, чтобы внутри было светло.

Когда я принимал приглашение господина Арифа, то не думал, что он живет в глиняном доме. Ведь он получает не маленькую заработную плату — 450 рупий в месяц, а его семье принадлежат к тому же широко раскинувшиеся сады. Видя мое плохо скрытое удивление, он сказал, что никогда не будет строить капитальный дом из обожженного кирпича, потому что в нем трудно было бы жить. У глиняной постройки много плюсов. Она обходится дешево, материал для стройки всегда под рукой, но главное — такой домик очень удобен в условиях Белуджистана. Летом, даже в полдень, когда снаружи палят солнечные лучи, здесь вы ощущаете приятный холодок. Любое каменное строение превратилось бы в этом случае в раскаленный горн. В зимние месяцы, особенно по ночам, когда с гор дует холодный ветер, глиняная стройка удерживает тепло, собранное за день, так что часто не надо даже топить. Но, конечно, очаги в каждом домике есть, над каждой крышей виднеется тонкая труба.

В правоте профессора я убедился лично. В его домике ночью было градусов на пятнадцать теплее, чем снаружи, хотя очаг и не горел. И я с грустью вспоминал, как несколько дней назад в кирпичной гостинице «Чилтан», оборудованной на европейский манер, мы целую ночь топили камин и тем не менее дрожали от холода даже под одеялами. Была только первая половина ноября, но ртуть в термометре упала ниже нуля и лужи после захода солнца покрывались ледяной коркой.

Запасов бурого угля в Пакистане разведано немного, а каменный уголь на территории этой страны лишь начинают добывать. Поэтому уголь надо экономить. Его получают только те предприятия, которым он необходим. В домашних условиях уголь не используется, так как это было бы слишком накладно. Сама добыча угля не требует больших расходов, потому что шахтеры получают очень низкую заработную плату, но цена его растет из-за транспортировки. Чем дальше от шахты, тем уголь стоит дороже. В Кветте мы могли топить углем лишь потому, что он добывался совсем рядом.

Зажиточные семьи чаше всего сооружают камины, подбрасывая в них холодными зимними вечерами дрова. Это, вероятно, традиция, берущая начало в эпоху британского владычества. У англичан пылающий камин создавал, наверное, иллюзию их домашних очагов на Британских островах. Однако, как правило, тепла камина бывает недостаточно, чтобы обогреть помещения. Это слишком бесхозяйственное расходование дров, так как используется лишь непосредственный жар пламени, а большая часть тепла уходит в трубу. Даже если вы щедро подбрасываете дрова, поднять температуру в комнате можно лишь на два или три градуса. Но это довольно дорогое удовольствие, потому что один ман (около 40 килограммов) влажных дров стоит почти десять рупий, а это порция на один вечер. Столь дороги дрова в горах, покрытых лесом. И до сих пор для меня остается загадкой, почему в долине, где лесов нет, дрова стоят почти в три раза дешевле.

В областях с длинными и суровыми зимами, от холода спасаются другим, намного более практичным способом. Однажды, морозным утром, дрожа от холода, я вошел в кабинет заведующего кафедрой истории Пешаварского университета. Доктор Мунаввар Али-хан сидел за столом, изучая пожелтевшую персидскую рукопись. Он спокойно работал, несмотря на то что двери в холодный коридор были распахнуты. На нем был длинный, доходящий до пят ватный халат с широкими рукавами, а на голове вышитая кашмирская шапочка. Хотя профессор наверняка сидел на сквозняке с раннего утра, он вовсе не казался замерзшим. Причину этого я тотчас обнаружил. Когда он встал на меня пахнуло теплом, и под стулом, на котором он сидел, я увидел железный таз с раскаленными углями — кангри, которые, по местной пословице, даже в самые жестокие морозы «не дадут разлучиться душе и телу». Слуга сразу поставил такой же таз и мне под стул.

— Но вам же будет холодно, — сказал профессор, — у вас ведь нет халата.

Я попытался убедить его, что привык к холоду, но вскоре понял, что большая часть тепла действительно тратится впустую. Без длинного халата это «индивидуальное отопление» почти бесполезно.

Таким же способом могут согреваться одновременно несколько человек — обычно в чайханах или дома, когда собираются гости. В середине комнаты на подставки или противни кладут раскаленные угли и сверху несколько листов платана. Вокруг импровизированного очага расставляются стулья, спинки которых обвешаны войлочными накидками, весь круг покрывается широким одеялом, которое снизу поддерживается деревянными планками. Каждый из собеседников подтягивает одеяло к подбородку, иногда даже подвязывая его. Для полного удовольствия в середину ставят кальян, к которому тянется под одеялом столько мундштуков, сколько собралось гостей.

Жители больших городов, устраивающие свой быт на европейский лад, кангри не пользуются. Источником, тепла в их домах служит электрический ток. Это удобнее, гигиеничнее, но, естественно, не дешевле. В салонах греют электрические радиаторы, которые по внешнему виду и «производительности» почти ничем не отличаются от каминов. Попробуйте электрическим радиатором мощностью в 500 ватт обогреть комнату размером с хороший стог сена.

А в общем в северных областях, как правило, не остается ничего иного, как с ноября по февраль мерзнуть, особенно вечерами и ночью. Днем пригревает солнышко, а в полдень здесь бывает так же жарко, как у нас летом. Но нельзя забывать о свитере, ибо, как только солнце скрывается, сразу веет прохладой и к полуночи ртутный столбик может упасть на 20 градусов.

Простые люди, которых в Пакистане подавляющее большинство, вообще не могут позволить себе роскошь отапливать помещение. Женщины согреваются, готовя обед, а остальные члены семейства просто кутаются во все, что возможно. В общественных заведениях не топят, даже когда выпадает снег. Однажды мы решили пообедать в небольшом горном ресторане «Мари», расположенном на высоте 2600 метров над уровнем моря. В наших стаканах вода покрывалась ледяной коркой, а порция сваренного в крутом кипятке риса мгновенно остыла.

Но давайте вернемся к проблеме угля. Посмотрим, как же добывают уголь горняки шахт вблизи Кветты. Карьер «Солт Рэйндж Кольери», или «Угольные шахты Соляных гор», принадлежат «Корпорации промышленного развития Пакистана». Уголь добывается в двух шахтах. Одна шахта расположена в Ржавой горе, примерно в восьми километрах юго-восточнее города Кветты, другая, более крупная, — вблизи от деревеньки Дегари. Попытка отыскать рудник у Ржавой горы самостоятельно, наверное, окончилась бы неудачей. Он находится в глубокой долине, со всех сторон окруженной непроходимыми горами. Туда не ведет ни железная дорога, ни автомобильное шоссе. Подъездные коммуникации не строятся, потому что не хватает средств. Поэтому уголь оттуда доставляется по «дороге», проложенной колесами грузовиков.

Наш виллис свернул с асфальтированного шоссе, ведущего к плотине на озере Ханна, и начал карабкаться по каменистой, с бесчисленным количеством крутых поворотов дороге, которая тянулась к седловине хребта, преграждающего доступ к шахте.

У административного корпуса нас встретил приветливый техник, тут же по телефону сообщивший в проходную, что главный инженер разрешил нам осмотреть все оборудование шахты. Спустя немного времени мы уже осматривали новейшее оборудование аккумуляторной станции. Вокруг станции не было ни терриконов, ни подъемников. У меня даже создалось впечатление, что я очутился не на шахте, а на строительстве плотины, в тот момент, когда заканчивается сооружение обводного канала. Впереди чернело отверстие главной штольни, из которой выезжали серые вагонетки с углем. При более внимательном осмотре мы обнаружили на них маленькое клеймо «Мэйд ин Чехословакиа» — «Сделано в Чехословакии». Пока что эти вагонетки толкают вручную: паровозик где-то застрял в дороге. Инженер показал нам также машинный зал, откуда сжатый воздух нагнетается в пневматические молоты.

В этой шахте не пришлось вести вертикальный ствол, так как угольного пласта можно достичь по штольне, ведущей от подножия горы в ее недра. Длина ее около 200 метров, к забоям от нее ведут короткие штреки. Добывается уголь в основном ручным способом, единственная механизация — бур и взрывчатка.

Мы покидаем главный туннель шахты с железобетонным перекрытием, и наш виллис ползет по крутой тропинке вверх. На вершине холма видны остатки древних разработок, по которым достигали угольных пластов жители окружающих деревень. Это очень узкие, крутые ходы с ветхой крепью длиной около 50 метров. На дне их до сих пор мерцают лампочки горняков, которые так же, как полсотни лет назад, отбивают куски угля молотками и выносят его на поверхность на голове в плоских корзинах. Транспортеры в этих узких заборах не помещаются, да и производительность горняков так низка, что транспортеры большую часть времени работали бы впустую или простаивали. И все же, несмотря на полное отсутствие механизации, уголь здесь добывается, потому что в условиях Пакистана человеческий труд обходится во много раз дешевле машинного. Опытный шахтер, если у него труд налажен, может заработать до 20 рупий в неделю, техники получают 400–500 рупий в месяц, а главный инженер примерно раза в два больше. Так как в шахте еще не установлено все оборудование, здесь трудится пока что только одна смена. После того как строительство будет закончено, работа пойдет полным ходом и сирена, сзывающая горняков на работу, будет раздаваться трижды в сутки. Кирпичные домики шахтерского поселения в долине, наверное, примут новоселов, перебравшихся сюда из далеких деревень.

В Пакистане есть и такие рудники, до которых еще не добрался ни один грузовой автомобиль. Да он пока и не нужен, ибо все, что в них добыто, можно перевезти другим способом — на верблюдах или сплавить по воде, как это делают с солью, полученной в рудниках Калабага. Это третий по величине соляной карьер в Пакистане. Он лежит примерно в километре от берега Инда, в том месте, где река покидает последнее ущелье Соляного хребта и достигает пустыни Тал.

К калабагским копям добраться почти невозможно. К ним ведет лишь водный путь, если не считать узенькую тропинку вдоль береговых скал, которая соединяет копи с населенным пунктом и по которой могут пройти с грузом лишь ишаки и мулы. Если вы хотите осмотреть рудник, то вам нужно нанять в Калабаге лодку и проплыть около получаса против течения Инда. На прибрежных скалах, часто у самой воды, живописно разбросаны деревянные домики селения.

Постепенно утесы становятся все более неприступными, они поднимаются все выше и выше, и на темнокрасной породе все чаще проступают широкие полосы белой соли. На левом берегу виден заброшенный дровяной склад когда-то богатого индусского селения. А затем перед нами открылась довольно широкая долина, по которой тянется караван верблюдов с грузом соли. Они направляются к небольшой бухте, куда вскоре вошла и наша лодка.

У верблюдов по бокам висят мешки, их разгружают и нагружают вручную. Караван из пяти верблюдов, у которых нет ни сбруи, ни уздечек, ведет один погонщик. Верблюжья упряжь очень проста: кроме седла она состоит лишь из длинной веревки, которая соединяет ноздри заднего животного с седлом впереди идущего, а конец веревки погонщик держит в руке.

Вслед за караваном, который возвращался за новым грузом, мы около километра идем туда, где соль сортируют. Здесь на солнце блестят бледно-голубые, розовые и совершенно белые кучи только что добытой соли. Двое рабочих разбивают глыбы на более мелкие куски и сортируют их. Самую качественную, белую соль они размалывают и погружают в особые тачки. Все здесь делают лишь людские руки, вооруженные тяжелыми кувалдами.

Мои друзья знакомят меня с прорабом, и тот сразу же охотно предлагает мне совершить прогулку по руднику, довольный хотя бы тем, что ему не придется напрягаться, вспоминая английские слова. Тропинка ведет к узкому входу, откуда появляются ишаки, мулы, буйволы, груженные солью. Для подъема соли на-гора верблюдами пользоваться нельзя, так как они не могут поместиться в этих низких копях. Ослы и мулы спускаются за грузом глубоко вниз, добираясь до отдельных забоев. Там, всегда по двое, работают забойщики.

Я спускаюсь за своим проводником в рудник по крутой штольне, которая то становится настолько низкой, что приходится сгибаться в три погибели, то вдруг увеличивается до размеров огромного зала. Свет коптящей масленки прыгает по стенам, выхватывая из темноты мягкие, пастельные цвета скал. Несколько раз мы поворачиваем то вправо, то влево, и проводник берет меня за руку, чтобы я не упал через низкую глиняную дамбу в пропасть, которая разверзлась под нами. Из глубины поблескивают желтые огни и слышны скрипучие звуки.

— Мы в нашем самом большом забое, — замечает господин Салим.

Я попросил разрешения спуститься к забойщикам и поговорить с ними.

— Пожалуйста, — ответил он, — только осторожнее, не поскользнитесь на соли.

В шахте тепло, намного теплее, чем снаружи, хотя мы спустились лишь на 50 метров. В забое два нагих горняка, у них лишь вокруг бедер обернуто пропотевшее лунги[5]. На скале висит светильник, скудно освещая их орудие труда — древний ручной бур. Главное при добыче соли — правильно определить место для бурения. Глыба соли должна отвалиться сама. Иногда на помощь приходит небольшой заряд взрывчатки.

Я поздоровался с шахтерами, мне повезло — оба они говорили на урду. Я поинтересовался, сколько администрация шахты платит им за труд. Старший отвечает: «Когда все идет хорошо, то я получаю до восьми рупий в день».

Мне показалось, что это чересчур много.

— А он? — показываю я на всякий случай на младшего.

— Он — ничего.

Заметив мое удивление, старший добавляет:

— Ведь ему работу даю я. Меня наняла администрация в качестве забойщика, а я могу взять себе помощника. Сколько я ему заплачу, это уж мое дело. Ну, мы, к счастью, не ссоримся, это мой племянник.

Это довольно распространенное явление, когда мужчины одной семьи работают вместе и заработок делят между собой.

Наш проводник рассказал нам, что копи были открыты в конце XVIII столетия и с той поры здесь практически ничего не изменилось. В них не приходится вкладывать никаких капиталов, потому что порода держится сама без крепи. 27 пар рабочих, не считая погонщиков животных, в сутки здесь добывают около 400 т цветной и белой соли. Всю добычу отвозят по реке для продажи. Спрос на каменную соль растет, потому что она выше по качеству и чище, чем соль, полученная путем отпаривания на берегу моря.

В подземелье было душно и жарко, поэтому я был рад, когда мы снова вышли на свежий воздух. На той же лодке мы направились в Даудхель, промышленный центр, который недавно вырос вокруг предприятий, построенных «Корпорацией промышленного развития Пакистана» (ПИДК), инициалы которой светятся над воротами многих промышленных предприятий.

ПИДК возникла в 1952 г. Но еще года за три до этого пакистанское правительство приняло решение о государственном стимулировании промышленного развития страны. Лишь на путях индустриализации можно было наладить добычу и переработку полезных ископаемых и обеспечить работой беженцев из Индии.

В связи с этим правительство Пакистана решило открыть дорогу государственному капитализму, начав промышленное предпринимательство. В планах первой пакистанской пятилетки 1955–1960 гг. государственному сектору было уделено большое внимание. Одновременно серьезная государственная поддержка оказывалась частному сектору. ПИДК сначала образовывать «смешанные», т. е. наполовину государственные, наполовину частные, предприятия. На практике это означало, что правительство с помощью частного капитала строило предприятия, в которых чувствовалась наибольшая потребность, а затем передавало или продавало их частным лицам или акционерным обществам, чтобы те обеспечивали эксплуатацию. До 1960 г. в частные руки перешло 23 новых предприятия из 53 построенных правительством. Во второй пятилетке, начавшейся в 1960 г., этот способ государственного строительства предприятий получил более широкое распространение, и появился новый термин — «полуобщественный сектор». Так частное предпринимательство было признано основным путем промышленного развития Пакистана.

Правящие круги стремятся обеспечить приток в страну иностранного капитала и иностранных специалистов, так как собственных в стране не хватает. Иностранные фирмы, главным образом американские, новозеландские, английские, канадские, японские и западногерманские, стали посылать на крупные заводы и фабрики целые группы специалистов, опыт которых впоследствии можно было бы использовать и в других местах.

Привлекая иностранный капитал, компания ПИДК построила в первую очередь цементные заводы, бумажные комбинаты, сахарные заводы и предприятия по производству искусственных удобрений и химикалиев. Наряду с этим была оказана поддержка предпринимателям, строящим текстильные предприятия и фабрики по обработке джута. Много промышленных предприятий выросло вблизи от соляных шахт в Калабаге, около деревни Даудхель на берегу Инда. Маленькая деревенька за десять лет превратилась в большой рабочий поселок, на окраинах которого выросли благоустроенные виллы инженеров и управляющих. Даудхельские промышленные предприятия используют полезные ископаемые, которые добываются в близлежащих рудниках и шахтах. А недавно вблизи от этого места были найдены залежи железной руды с 30-процентным содержанием железа.

Я находился в столице Панджаба — Лахоре, когда. один из моих друзей пригласил меня в Даудхель. Меня не пришлось долго уговаривать. 20 минут полета, и наш самолет опустился в промышленном центре — городе Лаялпуре. Оттуда мы на поезде начали свое ночное путешествие.

К Даудхелю мы подъехали на рассвете, нас встретили устремленные вверх пальцы дымящихся труб и длинные колонны рабочих первой смены, ехавших на работу на велосипедах. За вокзалом зеленели сады поселка Ис-кандарабада, заложенного в феврале 1958 г. и названного так в честь тогдашнего президента Искандара Мирзы.

Искандарабад не похож на другие пакистанские поселки. Здесь проложены широкие асфальтированные улицы с тротуарами, посыпанными гравием и обсаженными молодыми деревцами. Вдоль улиц возведены добротные кирпичные дома с садами, теннисными кортами и полями для игры в гольф. В Искандарабаде нет лишь одной достопримечательности — обычной площади, но поселок с успехом обходится и без нее. На большинстве заводов введен цикличный график, работа идет в три смены, и жизнь поселка определяют заводские сирены. Треть населения работает, треть спит, а треть развлекается. Определенного выходного дня для всех нет, поэтому рабочие никогда все вместе не собираются.

По расположению домов и их внешнему виду можно безошибочно угадать, кто в них живет. Компания, строя для своих сотрудников жилье, подчеркивает общественное и имущественное положение каждого из них. Неквалифицированный рабочий вообще ничего не получает. Рабочий, имеющий квалификацию, в лучшем случае может снять приземистый неоштукатуренный домик с двумя небольшими комнатами, кухней под открытым небом и пустыми каморками с бетонным полом, громко названными «ванная» и «туалет». При этом требуется, чтобы хоть два члена семьи работали на предприятиях компании. Техники живут в более просторных домах, с верандой и так называемым «серванте картер» — помещением для слуг. Дома инженеров еще более благоустроены, а виллы директоров, руководящих работников и иностранных специалистов вы легко отличите. Это роскошные современные здания, которые как бы олицетворяют превосходство тех, кто в них живет.

Нас поместили в удобном домике для приезжих, где была даже установка для кондиционирования воздуха, и сразу же раздался телефонный звонок. Моего друга пригласили к директору цементного завода «Кленовый лист». Через десять минут мы подошли к воротам завода. На широком дворе среди деревянных бараков я сразу увидел причину столь спешного приглашения: это были три «Татры», каждая с серьезной поломкой мотора. Их покрывал слой цемента толщиной в палец.

Директор, энергичный, уверенный в себе человек, принял нас в своем кабинете. Мой друг начал беседу с директором, а я в сопровождении гида отправился на осмотр завода. Больше всего мне хотелось увидеть в действии Чехословацкую линию, которую для завода поставил Пшеровский машиностроительный завод. Могучий механизм легко вращался рядом с несколько меньшей по размеру канадской сестрой, и вместе они производили 350 тонн серо-зеленого портландского цемента в день. Инженер Шахзад гордился высоким качеством цемента, превзойти которое не могут известные английские и американские марки. Он рассказал, что только в Западном Пакистане производится около 600 тысяч тонн цемента в год. Больше всего продукции вырабатывает Новозеландско-пакистанский цементный завод «Зил-Пак цемент фэкчюри» в Хайдарабаде. Первые две линии этого предприятия были введены в эксплуатацию в 1956 г., третья — в январе 1960 г., а теперь стоит вопрос о том, чтобы Чехословакия построила еще одну печь, мощностью в 400 тонн цемента в день. Совсем недавно Пакистан испытывал острый недостаток в цементе. Правительство определяло цены на цемент и контролировало потребление. Цемент получали лишь государственные предприятия, полуправительственные организации, а из частных фирм — лишь самые крупные заводы. Но примерно с половины 1961 г. цемента стали производить столько, что контроль над потреблением его был снят.

Цементные заводы хотя и не прямым образом, но в значительной степени способствуют развитию сельского хозяйства, ибо цемент используется прежде всего для строительства плотин и оросительных каналов. Пакистану они нужны, как воздух, для того чтобы обводнить огромные пространства полупустынь и засушливых земель. К наиболее старым водным сооружениям относит* ся шлюз имени Джинны около Даудхеля, построенный еще в 1939 г. С ним связаны каналы так называемого Тальского проекта. Они орошают часть пустыни Тхар между реками Индом и Джеламом. Земля здесь очень плодородная и при наличии воды может давать богатый урожай зерна, хлопка, сахарного тростника. Вода в Тальскую пустыню поступает из искусственного озера под Калабагом.

В районе Мултана в Инд впадают пять панджабских рек. Их воды с помощью тоже довольно старого каменного шлюза, построенного вблизи Суккура, отводятся в пять каналов, ведущих в безводную область, окружающую Хайрпур, и в западные отроги пустыни Тхар. Суккурский шлюз добрым словом поминает каждый автомобилист, потому что по его плотине проходит единственная дорога, которая соединяет оба берега Инда. Другого моста здесь нет. Государственная дорога Карачи — Лахор пересекает реку Панджаб примерно на 300 километров севернее, недалеко от Бахавалпура, а вниз по течению до ближайшего моста около 350 километров. Поэтому все автомобилисты, стремящиеся попасть в Мохенджо-Даро, должны доехать до Суккура, перебраться на правый берег Инда, а затем, возвращаясь, проехать на юг около 100 километров. Зато в Хайдарабаде есть два моста, и Инд можно пересечь по старому железнодорожному мосту, или, если хотите, можете предпочесть поездку по дамбе новой плотины имени Гулама Мухаммада Али.

В основном все плотины, перекинувшиеся через Инд, являются широкими низкими шлюзами, предназначенными отводить воды реки на иссушенные поля. Каждый шлюз — это целый комплекс многочисленных водных сооружений. В Суккуре таких сооружений 66, в Хайдарабаде — немногим меньше, и всюду я видел марки английских промышленных фирм. В отличие от них крупнейшая пакистанская плотина олицетворяет собой помощь Канады. Это плотина Варсак, построенная среди неприступных горных хребтов Северо-Западной пограничной! провинции. К северу от Хайберского перевала сквозь горы продирается река Кабул, одно из ущелий которой и было выбрано для строительства плотины еще англичанами. Однако настоящие геологические исследования здесь начались лишь в 1949 г. Канадское правительство; проверив результаты пакистанских исследований, предложило техническую помощь, и в 1954 г. был заключен договор о строительстве плотины. В качестве консультанта была выбрана фирма «Экрес и К°», а генеральным подрядчиком стала монреальская фирма «Робертсон». В августе 1957 г., после годичных подготовительных работ, инженеры отвели реку в новое русло и начали строить высокую дамбу. Строительство было закончено в 1960 г. Озеро, образовавшееся у плотины, достигает 40 километров в длину и простирается до самой афганской границы. В окружающих скалах создана целая система туннелей. Один из них обеспечивает водной энергией электростанцию мощностью в 240 тыс. киловатт, два других отводят воду по пятикилометровому подземному каналу в оросительную систему, которая обводняет пешаварскую долину, давая возможность выращивать сахарный тростник, пшеницу, кукурузу.

ПИДК производит не только цемент для строительства плотин и оросительных каналов. С помощью иностранного капитала эта компания сооружает предприятия по переработке пакистанского сырья. О джутовых фабриках вы узнаете в главах о Восточном Пакистане.

В горных местностях Белуджистана и Северо-Западной пограничной провинции, где разводят овец, имеется много шерсти. Женщины прядут овечью шерсть ручным способом или продают ее необработанной перекупщикам. ПИДК в 1952 г. приняла на себя управление двумя прядильными предприятиями — одним в Банну, другим в Харнае. Эти предприятия были расширены, усовершенствованы и оснащены современными станками. Довольно серьезным препятствием оказалось то, что фабрики были расположены в малонаселенных местах. Каждой фабрике требовалось собственная электростанция и много воды. Для успешной эксплуатации нужно создать собственные ремонтные мастерские, построить общежития для рабочих из отдаленных деревень и дома для технического персонала. Сегодня на обоих предприятиях работа идет полным ходом, там трудятся около тысячи человек.

В 1962 г., когда я находился в бывшей Северо-Западной пограничной провинции вблизи Пешавара, мне всюду попадались американские солдаты и офицеры. Рядом с пешаварским аэродромом за ограждением из колючей проволоки находилась территория американской авиабазы. В квартале вилл очень много табличек, надписи на которых начинаются словом «американский»: американская больница, американский клуб офицеров, американский гимнастический зал и т. д. А стоит подняться повыше в горы, как и в глубине нешироких долин вы увидите длинные ровные колонны военных грузовиков, виллисов и бронетранспортеров. Очень часто эти автомашины можно встретить на дорогах. На каждой из них эмблема — рукопожатие на фоне американского флага, эта же эмблема стоит на каждой посылке, присылаемой из Соединенных Штатов. Ее можно встретить на железнодорожных вагонах, на дизелях, строительных механизмах и даже на воротах предприятий.

У меня была возможность беседовать об американской помощи Пакистану со студентами, учителями, почтовыми работниками, служащими и т. д. Откровенно высказываясь во время беседы с глазу на глаз, ни один из них не одобрял такую иностранную помощь, из-за которой их родина должна подчинять свои интересы империалистическим устремлениям. Все они были искренне рады, что после выборов 1962 г. и отмены в Пакистане военного положения в односторонней ориентации пакистанских правящих кругов на развитие связей преимущественно (если не исключительно) с Западом начали происходить изменения.

Президент одного из акционерных обществ пригласил чехословацкого посла посетить Хайдарабад и познакомиться с текстильным комбинатом «Юпитер». Мне нужно было познакомиться с архивными материалами Синдского университета, расположенного в Хайдарабаде, и я получил разрешение принять участие в этой поездке. «Татра-603» меньше чем за три часа доставила нас в столицу Синда. Должен признаться, что город произвел на меня не самое лучшее впечатление. Цементные заводы посыпают чахлую зелень седоватым пеплом, который смешивается с сажей, вылетающей из труб нескольких текстильных фабрик, расположенных в предместье.

Мы проехали через ворота с надписью «Юпитер тек-стайл милз» и остановились у роскошной виллы, которая в течение трех дней будет нашим домом. Несмотря на то что было около десяти часов утра, хозяин еще спал. Ему некуда было спешить, потому что почти все коммерческие дела он закончил еще в Карачи, где проводит большую часть времени и там же живет его семья. В Хайдарабад он приезжает редко, всего на несколько дней, чтобы решить вопросы, связанные с непосредственной, работой предприятия. Возле виллы мы встретили группу японцев. Это инженеры, которые производят монтаж японских текстильных станков. У них куча дел. Оборудования здесь и так много, но заказы на станки продолжают размещать, потому что предприятие будет расширяться. Японские фирмы поставляют не только ткацкие станки, но и сложное кондиционное оборудование, которое удерживает на определенном уровне температуру и влажность воздуха в тех цехах, где это требуется по технологии производства.

Президент показал нам складские помещения и цеха, явно гордясь современной организацией производства. Но меня больше всего поразило, что среди сотен рабочих мы не заметили ни одной женщины, хотя женщины нередко бывают заняты на строительстве промышленных предприятий. Однако частные предприниматели предпочитают их не брать, потому что по закону женщина за равный с мужчиной труд должна получать равную заработную плату. Предпринимателей больше устраивают дети. Десятилетний паренек может получать вдвое более низкую заработную плату, чем взрослый рабочий, и никто против этого не может ничего возразить. Дети должны ходить в школу? Ну, кто о такой мелочи заботится. Тем более что школ не хватает, а зарабатывать деньги надо. У президента на лице появляется страдальческое выражение.

— Я знаю, что детей на работу брать запрещено, но часто отец так просит дать пареньку возможность заработать, что я невольно смягчаюсь и беру его. Это, конечно, рискованно, но у меня слишком мягкое сердце…

На фабрике работа идет в три смены. Сирена звучит за десять минут до конца каждой смены. В цеха врываются ремонтники и механики в замасленных робах, быстро осматривают станки и сразу уступают место рабочим следующей смены. Ни одной минуты не должно быть потеряно.

А пока что из ворот валит густая толпа потных и грязных рабочих предыдущей смены. И хотя душевые есть, но их мало, и поэтому мужчины предпочитают садиться на велосипеды в том виде, как они вышли из цеха, чтобы попасть скорей домой и там искупаться на своем дворике.

Цеха не прекращают работу даже в воскресенье, поэтому выходной у рабочих приходится на разные дни. Завод не испытывает недостатка в рабочей силе, потому что ее предложение всегда превышает спрос. Не удивительно, что квалификация рабочих остается на очень низком уровне. Фирма готова устроить своеобразные курсы повышения квалификации, но лишь для тех рабочих, которые дадут гарантию, что не уйдут с предприятия в течение года. В отношении других о повышении квалификации говорить не приходится, ведь почти никто из них не умеет ни читать, ни писать, а человеколюбие президента компании не заходит так далеко, чтобы дать рабочим хотя бы основы начального образования. И вообще образованные рабочие для предпринимателя не такое уж большое благо. Ведь если бы рабочие умели читать и писать, у них повысилась бы сознательность и они потребовали бы повышения заработной платы, а сейчас они удовлетворяются одной-двумя рупиями в день.

— Но, видите ли, некоторым этого мало, и они хотят невозможного, — говорит президент, заканчивая осмотр, и добавляет, — у нас с рабочими одни лишь хлопоты, и кое-кто начинает подумывать о забастовках, но, слава Аллаху, у нас еще до этого не дошли…

Инд, Джелам, Ченаб, Рави и Сатледж протекают по пакистанскому пятиречью — плодородному Панджабу. Благодаря им эта область получила свое название, и они же несут земле Панджаба животворную влагу. События 1947 г., связанные с процедурой раздела Британской Индии, нанесли Панджабу серьезный ущерб. Миллионы людей пришли в движение. С пакистанской стороны на восток ушли около шести миллионов индусов и сикхов, и приблизительно столько же мусульман переселились из Индии на запад. Миграция населения породила трудности, которые не так легко было преодолеть. Из Пакистана уехали индусские промышленники, банкиры и врачи, сикхские инженеры и техники, а на их место из Индии прибыли разорившиеся земледельцы и мелкие ремесленники. Приезжие обладали значительно более низкой квалификацией и меньшими знаниями, чем те, которые покинули Пакистан. Некому было доверить заводы и мастерские, и в то же время не хватало земли, чтобы разместить на ней крестьян-переселенцев. Для решения многих вновь возникших проблем понадобились годы.

Ускоренным темпом стал претворяться в жизнь Тальский ирригационный проект, благодаря которому у пустыни были отвоеваны большие пространства плодородной земли. Кратковременные курсы несколько раз в год выпускали механиков и техников, без которых не могла возобновиться работа в опустевших фабриках. Все эти меры дали определенный результат.

Панджабский ландшафт в окрестностях Лахора или Монтгомери мало чем отличается от ландшафта Центральной Европы. Если с берегов Рави окинуть взглядом долины с золотыми полями пшеницы и ячменя, то у вас создается впечатление, что вы стоите где-нибудь на берегах Лабы. В погожие ноябрьские дни от реки веет свежий ветерок, и на холмах распушили свои кроны развесистые акации. В прозрачном воздухе рассыпается трелью соловей, а от дороги в кукурузные поля уходит узкая тропка. Лишь блестящие зеркальца рисовых полей, поблескивающие то здесь, то там, и желто-зеленые массивы сахарного тростника свидетельствуют о том, что вы находитесь в Азии. Рядом с ними темнеют сухие метелки хлопчатника, белые коробочки уже собраны, и хлопок в огромных белых тюках путешествует в скрипящих вагонах. Рядом с железнодорожным полотном мелькают сады, осыпанные золотом апельсинов, и их пастельный цвет сменяется ядовитой желтизной горчичных полей.

На краю деревни поскрипывает привод. Две маленькие коровы с завязанными глазами самоотверженно вышагивают по бесконечной круговой дороге, вращая деревянное колесо. Они качают воду из глубокого колодца. Ковш за ковшом поднимается вверх по веревке, затем медленно поворачивается, выливая содержимое в широкое корыто, а оттуда вода по канавкам растекается в сады. До наших дней пакистанцам приходится орошать поля этим дедовским способом, потому что современных оросительных систем не хватает. Земля Панджаба покрыта густой сетью каналов, но многие из них после раздела пересохли. Вода сюда поступала из Индии, но ведь ей влага нужна так же, как и Пакистану. И лишь после многих конференций и заседаний эта проблема частично была разрешена. По главным каналам снова потекла вода, но отпускают ее в Пакистан скупыми порциями.

На образцовых фермах вы можете встретить даже трактора. Их пока не так много, но эти машины позволяют надеяться, что изнурительный труд и деревянная соха когда-нибудь отойдут в прошлое. А так как с каждым годом необходимо производить все больше продуктов питания, то естественно, что как можно быстрее надо переходить от традиционных способов обработки земли к современным методам. И поэтому правительство поддерживает развитие сельского хозяйства займами, стараясь у более богатых земледельцев пробудить интерес к агрономии. Старый земледельческий колледж в Лаялпуре был преобразован недавно в сельскохозяйственный университет. Сыновья помещиков учатся в университете у американских профессоров, как извлечь из земли больше продукции. На университетских опытных полях выращиваются самые лучшие сорта сельскохозяйственных культур. Здесь студенты убеждаются в необходимости механизации, а в лабораториях исследуются разные сорта удобрений. Жаль лишь, что очень мало выпускников этих учебных заведений возвращаются домой, на поля. Многие из них предпочитают теплые места в различных учреждениях.

Когда вы из Карачи летите в Лахор, то с первого же взгляда легко различите, где начинается территория Панджаба. Пустыня бывших княжеств Хайрпура и Бахавалпура внезапно кончается, и земля покрывается зеленым ковром. Светлую зелень сахарного тростника сменяют более темные оттенки садов, покрытых тенью веерообразных пальмовых крон.

Финиковым пальмам лучше всего живется вокруг древнего Мултана, ибо, судя даже по старой поговорке, здесь очень жарко:

Жители Мултана сами повинны в том, что ежегодно весной здесь стоит страшная жара. Вот что об этом рассказывает местная легенда. Давным-давно по Панджабу путешествовал дервиш Шамсуддин из Тебриза. Он просил подаяние, как и тысячи других «святых людей». В Мултане сердобольный мясник дал ему кусок сырого мяса. Дервиш взял мясо и пошел к кузнецу, чтобы тот поджарил его. Но кузнец не хотел даже слышать об этом и прогнал дервиша от своего порога. Шамсуддин просил поджарить мясо многих жителей Мултана, но отовсюду его гнали прочь. Наконец, совсем обессилев, он упал в пыль у дороги, стал молиться богу, чтобы тот не дал ему умереть от голода. Аллах услышал его горячую молитву и спустил солнце с неба так низко, что мясо от жары подрумянилось. И чудо это каждую весну повторяется как острастка жителям. Весь город в эти дни покупает лучшие куски баранины и торжественно жарит их. Мясники в эти дни много зарабатывают, им оказывают всяческое почтение. Хуже кузнецам, им лучше не показываться в эти дни на улице, потому что разгневанные нищие могут их закидать камнями.

Однако легенда эта не стоит доверия даже в той ее части, где говорится о Солнце Тебриза, как называли Шамсуддина. И хотя каждый охотно покажет его могилу, но духовный отец великого поэта Руми в действительности похоронен не здесь.

В поговорке говорится не только о жаре и дервишах, но также о могильных холмах. Вокруг Мултана их действительно очень много. В старой крепости находится место вечного сна мистика с возвышенным именем «Опора Вселенной» — Рукнуддин Алам. Святой оказался в этой гробнице случайно. Ее построил для себя делийский султан Мухаммад Туглак, но он погиб во время военного похода и был погребен в Синде.

Султан выстроил гробницу в виде сводчатого восьмигранного мавзолея с минаретами на каждом углу. Внешние стены мултанской гробницы украшены изразцами из бирюзы и белого фаянса, а кирпичная кладка укреплена резными деревянными распорками. Это выдающийся памятник персидско-индийского зодчества. Здесь впервые были применены новые архитектурные принципы, которые позже, в XIV столетии, начали использовать делийские архитекторы. В наши дни эта гробница почти всеми забыта, хотя купол ее доминирует над всем городом.

Верующие больше посещают могилу, где похоронен святой Бахауддин, бывший принц княжества Бахавалпур. Вокруг его белой гробницы, окруженной зелеными кронами деревьев, всегда молятся много нищих, рассчитывающих на щедрость путников. Они не столь бедны, как легендарный Шамсуддин, у них нередко денег намного больше, чем у тех, кто так щедро их одаривает, надеясь снискать милость Аллаха. У ворот я видел, как изможденный крестьянин, положив в мисочку нищего банк-нотку достоинством в пять рупий, извинился перед ним за то, что не может ему дать всех денег, потому что больше у него ничего нет.

— Ничего, брат мой, — усмехнулся снисходительно нищий, — я дам тебе сдачу.

Он сунул руку в карман и вытащил четыре с половиной рупии. Добрый попался нищий!

С точки зрения мусульман Пакистана, Мултан в их истории сыграл особо важную роль. В 722 г. нашей эры Мухаммад ибн Касим, полководец омейядского халифа Валида, поднялся по Инду до этого города. Однако Мултан не долго был центром почитателей пророка Мухаммада. Лет через триста их центр переместился несколько севернее, в город Лахор.

Так утверждает индо-персидская пословица. Однако она была справедливой лишь во времена Великих Моголов, в период бурного расцвета города Этим расцветом Лахор был в значительной степени обязан тому обстоятельству, что он лежал на перекрестке торговых путей, ведущих из областей Средней Азии в долины Инда и Ганга.

У могольских императоров были три резиденции — в Дели, Агре и Лахоре. В этих городах были построены великолепные дворцы. Основы могучей лахорской крепости заложили Акбар (1556–1605), внук Бабура, уроженца Ферганы, который был основателем династии Великих Моголов, и сын Акбара — Джахангир. На левом берегу реки Рави по их приказанию был построен дворец из красного песчаника с мраморным тронным залом и с большим балконом, на который каждое утро выходил правитель, чтобы выслушать жалобы своих подданных. Внук Акбара Шах Джахан достроил во дворце колонный зал и расширил крепость в западном направлении. Был построен также новый широкий двор с опочивальней из белого мрамора, а рядом с крепостной стеной вознес свой белый купол бенгальский павильон.

В наши дни туристы поражаются мастерству древних художников, которые из гладко отшлифованных полудрагоценных камней на мраморных плитах складывали узоры цветов. Персидские и итальянские мастера украшали агатами, яшмой, сердоликами целые стены в императорских комнатах. Между драгоценных камней вставлялись маленькие зеркальца, и поэтому главный зал с пятью ажурными сводами получил название «Шиша-и махал» — «Зеркальный зал». Окна были украшены решетками из тончайшего мраморного кружева, которые пропускали прохладный ветерок от реки, но не позволяли любопытному глазу заглянуть внутрь.

Последнему значительному правителю из династии Великих Моголов Аурангзебу (1659–1707) главный вход в крепость показался недостаточно пышным, и он приказал пробить в стене новый с высокими башнями, который до сегодняшнего дня носит его имя. Аурангзеб перед новым входом построил соборную мечеть с тремя белыми куполами и четырьмя минаретами. На открытом надворье этой мечети, так же как и в большой мечети в Дели, могут одновременно молиться свыше 100 тысяч мусульман. Пакистанское правительство недавно полностью реставрировало эту мечеть.

О правителях династии Великих Моголов напоминает не только крепость, но и другие памятники архитектуры. Вблизи делийских ворот слышится зов муэдзина с минарета мечети Везирхана, а в нескольких шагах от нее слепят глаза три купола Золотой мечети. В квартале вилл, среди современных правительственных зданий, есть белый восьмигранный мавзолей — один из гаремов императора Акбара. Здесь покоится прекрасная танцовщица Анаркали «Бутон граната», которую он привез из Кабула и с которой, как рассказывает легенда, жестоко расправился, приказав заживо замуровать в стену, за то, что она полюбила принца Салима и улыбнулась ему во время танца.

Принц Салим, который позже, став императором, принял имя Джахангир — Властелин мира, полюбил Лахор и приказал, чтобы его похоронили здесь под четырьмя минаретами, в прекрасном мавзолее, окруженном цветущими садами. А рядом в Шахдаре вечным сном спит его любимая жена Нурджахан — Светоч мира.

Его сын Шах Джахан в 1637 г. приказал разбить вокруг города прекрасные сады, а персидский архитектор, Али Мардан-хан подвел к ним воду по каналу длиной в 150 км. Эти сады называются «Шалимар», что означает «Источник радости». Название соответствует действительности, и хотя в наши дни сохранились лишь остатки бывшей красоты, но и по ним можно судить о величин белых павильонов, отражающихся в трепетной глади мраморных бассейнов. Говорят, что Шах Джахану сначала не понравились постройки персидского архитектора, но впоследствии он с удовольствием отдыхал в летний зной на низких каменных ступенях, под брызгами водопада.

Мраморные решетки садов были разрушены в конце XVIII в. сикхами, которые после длительной борьбы подчинили своей власти Панджаб. Каменные плиты, из которых были построены мечети и дворцы, сикхи употребили для украшения своего Золотого храма в Амритсаре. Их вождь Ранджит Сингх (1799–1839) приказал построить мраморный павильон перед главным входом в лахорскую крепость.

Сикхи (букв. — ученики) в конце XV столетия под руководством своих религиозных учителей — гуру пытались произвести реформу индуизма. Они отрицали кастовые различия и провозглашали равенство людей перед богом. Их религиозное движение сначала являлось выражением оппозиции богатых купцов в городах по отношению к феодалам. Но позже это движение стали поддерживать разорившиеся ремесленники и крестьяне. Гуру стали добиваться не только духовной, но и светской власти. Они возглавляли восстания панджабских крестьян, призывая бороться за «истинную империю», в которой им будет принадлежать вся земля. В 60-е годы XVIII в. сикхам удалось одержать победу. В Панджабе возникло сикхское государство. Лишь в 1849 г., после двух кровопролитных войн, английским колонизаторам удалось захватить Панджаб. Во время осады Лахора британская артиллерия разрушила бывшую могольскую крепость почти до основания, а все, что осталось, было разграблено, после того как Панджаб был присоединен к Британской Индии.

С времен колониального господства в Лахоре осталось много общественных зданий, в том числе и университет. Правительственный колледж университета окончило немало выдающихся людей, которые сыграли значительную роль в истории страны. Среди них был и Мухаммад Икбал — великий поэт и мыслитель, писавший на урду и фарси, которого идеологи Пакистана считают своим духовным отцом. Город, в котором он прожил почти всю жизнь, построил в его честь рядом с фасадом королевской мечети красную песчаную гробницу. На белой плите каллиграфической персидской вязью выведено кредо Икбала:

Культурные и, в частности, литературные традиции прошлого живут в Лахоре и в наши дни. Почти каждую неделю где-нибудь происходит мушаара — соревнование поэтов. В городе есть свой театр, здесь часто проводятся выставки молодых художников, вызывающие горячие дискуссии. Спорят всюду — в кафе, на тротуарах, в парках, в университетских коридорах. Я думаю, нигде нет таких горячих сторонников дела Икбала, как среди лахорских студентов, самоотверженно отстаивающих взгляды этого поэта.

Благодаря удачному стечению обстоятельств мне удалось принять участие во многих подобных дискуссиях. Дело в том, что Чехословакия являлась экспонентом международной выставки книг, устроенной в Панджабском университете. Мне было поручено подготовить нашу экспозицию книг. После кое-каких хлопот мне удалось разместить наш стенд на удачном месте, рядом с главным входом. Я попросил, чтобы мне прислали из Праги в дополнение к полученным экспонатам работы наших ориенталистов и переводы пакистанской литературы на чешский язык, так как решил, что это будет представлять для пакистанцев наибольший интерес. Я не ошибся. Целыми днями студенты и другие посетители выставки толпились возле нашего стенда, перелистывая книги, изданные в Праге на фарси, восхищаясь иллюстрациями и расхватывая информационные брошюры на урду о нашей стране. Отвечая на множество вопросов, мне приходилось то и дело проводить небольшие импровизированные беседы о Чехословакии. Я не успевал удовлетворять интерес посетителей и принимать заказы на книги. До сих пор жалею, что просьбы большинства из них я выполнить не смог.

Большой популярностью пользовались миниатюрные вимперкские издания Корана. Я утверждал, что они печатаются у нас, но студенты относились к моим словам с недоверием. Они показывали мне на малюсенькие завитушки арабской вязи, означавшие «Напечатано в Каире» Да, это верно. В Вимперке фотографическим способом до размеров 2×2 сантиметра уменьшается текст Корана одного из каирских изданий. Однако никому почему-то в голову не пришло заменить Каир на Вимперк.

Большая заслуга в том, что наша экспозиция пользовалась таким успехом, принадлежит прогрессивному пакистанскому художнику Сафдару Али. Он предложил очень интересное оформление стенда, а его помощники сумели меньше, чем за сутки, без малейших искажений претворить его в жизнь.

Эти помощники — мастеровые в широких куртках — вызвали у меня искреннее восхищение. Они все умеют сделать буквально голыми руками, и только глядя на их работу, вы можете по достоинству оценить то, что обычно кажется само собой разумеющимся — что горит свет, течет вода и регулярно ходят поезда.

Здание университета, где была устроена выставка, вместе с панджабским музеем расположено на красивейшей улице Лахора — проспекте Маллу. Посредине проспекта стоит бронзовая пушка Замзама, около которой проказничал Ким, герой Киплинга. По асфальту тихо шуршат роскошные лимузины, скрываясь под пальмами ухоженных садов. Не осталось и следа от руин, в которые превратились 15 лет назад дома богатых сикхов. Лахорские старожилы не любят об этом вспоминать. Куда с большей радостью они говорят о тех временах, когда индусы, сикхи и мусульмане жили как добрые друзья. Да ведь это естественно. По всему Пакистану мечети расположены рядом с гурудварами — «воротами учителя», сикхскими святынями. А есть и такие «святые места», куда устремляются приверженцы обеих религий. Это относится в особенности к тем местам, где, судя по легенде, разыгрывались важные события в жизни первого учителя сикхов Нанака (1469–1538).

Я посетил одну из таких достопримечательностей в Хасан Абдале, расположенном северо-западнее Равалпинди, на границе бывшей Панджабской провинции. Сюда из Индии приезжают сикхи, а пакистанские мусульмане с ответными визитами посещают исламские достопримечательности в Индии. В центре поселка возвышается сикхский храм, около него построены жилища, где одновременно могут отдыхать тысячи паломников. Во дворе имеется источник кристально чистой воды. Он обложен мрамором. Бородатый служитель в тюрбане показывает на камень, лежащий рядом с источником, на котором виден след, напоминающий кисть руки, и утверждает, что это отпечаток правой ладони гуру Нанака.

Нанак во время своего путешествия по Панджабу пришел сюда, к подножию крутого холма, на вершине которого находился скит мусульманского отшельника Вали Баба из Кандагара. Перед скитом бил источник питьевой воды. Усталый Нанак попросил Вали, чтобы тот дал ему глоток воды, но отшельник отказался выполнить эту просьбу. Нанак разгневался и, используя свой чудесный дар, перенес источник с вершины холма к его подножию, где источник утоляет жажду путников по сей день. Вали бросил в Нанака камень, но тот подставил правую руку и ладонь оставила на камне глубокий отпечаток, словно это был мягкий творог. Камень с отпечатком руки остался лежать у источника, и с тех пор, чтобы напиться, никому не надо подниматься наверх. В праздничные дни сюда стекаются поклонники обоих святых. Мусульмане поднимаются на холм, сикхи остаются у подножия. Однако, как сообщает буддийский паломник Сюань Цзан, посетивший эти места почти за 1000 лет до того, как здесь побывал Нанак, источник уже в то время бил у подножия холма…

Если отсюда двигаться в северо-западном направлении, то ландшафт начнет быстро меняться. А стоит переправиться через Инд по мосту, соединяющему оба берега реки вблизи старой могольской крепости, как вам покажется, что вы вступили в другой мир. Трудно отделаться от впечатления, что вы покинули одну страну и попали в другую. Это чувство оправданно, потому что бывшая Северо-Западная пограничная провинция этнически, географически и культурными традициями тесно связана с Ираном. Все здесь кажется другим. Рядом с дорогой поднимаются высокие горы, в долинах начинают встречаться вербы, платаны, кипарисы. Распри смутной поры, наступившей после раздела Британской Индии, почти не затронули эти края.

Административным, культурным и экономическим центром земель, лежащих на запад от Инда, является город Пешавар. В течение тысячелетий этот город был местом отдыха караванов верблюдов, которые везли товар из богатых городов Средней Азии. Среди узких городских улочек до наших дней сохранились широкие низкие загоны для верблюдов. Городские жители вокруг загонов строили свои глиняные домики, своеобразным способом защищая их от частых землетрясений: они укрепляли стены домов упругими деревянными конструкциями, которые успешно противостояли колебаниям почвы. А в глубоких подвалах даже в самую невыносимую жару сохранялась сносная температура.

Наибольшего расцвета Пешавар достиг в эпоху Великих Моголов. Он охранял доступ в самую отдаленную могольскую провинцию — Кабул. Дорога в эти отдаленные края с давних времен вела через Хайберский перевал, по узким ущельям которого врывались в Индию армады всех завоевателей. В наши дни посещение этих исторических мест лишено привкуса опасной романтики. Экскурсионный автобус довезет туристов по крутым серпантинам до самой афганской границы.

Населяющие этот край пуштуны — гостеприимные люди, которые считают своей обязанностью исполнить любую, даже самую невероятную просьбу гостя. Говорят, что, если бы вы попросили у пуштуна убежища, он не выдал бы вас полиции, даже если бы ему пришлось подвергнуть опасности свою жизнь.

В автобусе я познакомился с молодым пуштунским учителем Когда он узнал, что я изучаю историю, то сразу предложил мне совершить прогулку по крепости Бала Хисар. Кирпичные башни этой крепости высоко поднимаются над стеной старого города, и с них открывается великолепный вид.

В благородстве пуштунов я имел возможность убедиться неоднократно. Однажды вечером, когда мы окончили осмотр реконструированной мечети Махабат-хана и прошлись улочкой Птицеловов на улицу Сказочников, мой товарищ подозвал тонгу, рассказал вознице, как довезти меня до гостиницы, и несколько раз повторил просьбу, чтобы тот взял с меня за проезд не больше рупии. До европейского квартала было довольно далеко, с гор дул ледяной ветер, и я все время подумывал о том, что за столь дальнюю дорогу одной рупии будет мало. Ведь каждый возница взял бы за это с европейца в пять раз больше. Кроме того, мы скоротали дорогу приятным разговором. И поэтому, когда мы подъехали к отелю, я дал ему три рупии, но он покачал головой: «За кого вы меня принимаете, саиб? Я с вас возьму лишь одну рупию, я это обещал».

Пуштуны так называемой полосы племен до недавнего времени, как правило, не умели ни читать, ни писать, по зато они очень хорошо владеют оружием. Их жизненный уровень несколько улучшился лишь в последние годы. В долинах среди гор они начали сеять сахарный тростник и табак, которые приносят неплохой доход, Правительство построило большие сахарные заводы в Чарсадде и Мардане, чтобы сырье можно было обрабатывать прямо на месте. Те пуштуны, которые живут в самых северных районах, выращивают на горных террасах бобовые и картофель. Самые благоприятные условия для выращивания этих культур — в долине реки Сват, защищенной с северо-запада могучим массивом величественного Хиндураджа.

Река Сват катит свои прозрачные воды по территории княжества того же имени. Здесь живет около полумиллиона пуштунов. В 1947 г. правитель княжества — вали заявил о включении своих владений в состав Пакистана, оговорив себе некоторые права в области внутренней политики. До 1947 г. правитель Свата был вассалом Британской короны.

В главном городе княжества Сайду-Шарифе, на площади, стоит старый указательный столб. Но стрелки этого столба указывают дорогу не к достопримечательностям или памятным местам, как это обычно бывает. Вместо этого на одной из стрелок написано «князь», на второй — «наместник», на третьей — «наследный принц». Это очень удобный указатель, ибо посетителю легко найти именно тот дворец, который ему нужен. Правители значительную часть времени уделяют приему посетителей. Видимо, у них немного забот. А так как до этого мне не приходилось ни разу разговаривать с живым магараджей, то я подумал, что надо использовать эту возможность, и попросил аудиенции.

Меня принял его высочество принц Джаханзеб — «Украшение вселенной». Кабинет его был оборудован по-европейски. Адъютант, обвешанный золотыми аксельбантами, заранее предупредил меня, как я должен кланяться и каким способом я должен преподнести наследнику подарок. Я преподнес его высочеству все тот же маленький Коран, изданный в Вимперке. Принц рассказал мне о том, какие реформы он провел в области образования и здравоохранения. Должен признаться, что это действительно хорошие реформы, ибо бесплатного среднего образования и медицинского обеспечения нет ни в одной другой области Пакистана.

В конце аудиенции, желая отблагодарить меня за подарок, он предложил познакомиться с его летней резиденцией в горах. Я с благодарностью принял его приглашение.

Дворец с поэтическим названием «Мургзар» — «Золотой луг» лежит в получасе езды от столицы, в небольшой долине, сжатой со всех сторон горами. Дворец действительно королевский. На открытых террасах, среди розовых магнолий, белеют мраморные скамейки, столики, украшенные мозаикой, и хрупкие кресла. Внутренние помещения замка не менее роскошны. Шофер княжеской автомашины, выполняющий также функцию гида, показал мне весь замок. Вот здесь его высочество совершает омовения перед молитвой, вот здесь он читает Коран, здесь отдыхает, а тут принимает гостей или обедает.

С высокой балюстрады я смотрю на зеленую долину, и мне кажется, что здесь немногое изменилось со времен императора Ашоки, который в III в. до нашей эры называл Сват своим садом. Немало памятников о нем осталось с той поры, но никого они не интересовали. Только в 1956 г. сюда прибыл итальянский профессор Джузеппе Туччи, тщательно исследовал всю долину и в трех местах начал раскопки.

На обратном пути мы остановились в одном из мест, где ведутся раскопки, — Удайграме. Археологи обнаружили здесь глиняную посуду с греческими надписями, которая относится к V в. до нашей эры. Город, расположенный у подножия гор, существовал, видимо, до IV в. нашей эры. Его разрушило наводнение или какая-нибудь другая катастрофа, а жители города перебрались на более возвышенные места. Здесь, на скалистом нагорье, они выстроили неприступную крепость, в которой продержались до вторжения армии Махмуда Газневи (998— 1030).

О расцвете буддизма ярче всего свидетельствует храм в Буткаре. В нем была обнаружена большая ступа, богато украшенная каменными барельефами, а рядом с ней около двухсот более мелких. Здесь когда-то располагалось самое крупное из буддистских поселений севернее Таксилы, и император Ашока не раз сюда приезжал. Итальянцы собрали крупнейшую коллекцию греко-буддистского искусства. Они нашли свыше семи тысяч осколков различных скульптурных изваяний, отображающих события из жизни Будды.

Эти открытия дали возможность систематизировать все до сих пор известное о развитии гандхарского искусства и определить его хронологию. Были получены также новые сведения о культурных связях народов Европы и Азии в древности.

Если спросить простого пакистанского мусульманина, что он знает о своей религии, то окажется, что его знания чрезвычайно скудны. Он, конечно, слышал кое-что о пророке Мухаммаде и знает, что существует священная книга Коран. Но не имеет никакого представления о том, что в ней написано, потому что арабского языка он не знает, а попросить перевести ее текст некого. Он твердо верит в то, что все, что происходит, неизбежно должно было случиться, но очень трудно понять, как эту веру он сочетает с «наукой» о божьем предопределении. Ежедневно в молитвах он повторяет, что существует один бог, которому следует воздавать божеские почести, тем не менее он куда чаще поклоняется могиле местного святого, который имеет для него куда большее значение, чем Аллах. Он убежден, что лишь этот святой смо° жет избавить от несчастий, вылечить болезнь, дать его жене детей или облегчить последние минуты умирающего старика. Он понимает, что святой был таким же человеком, как и он сам, и поэтому обращается к нему намного чаще, чем к невидимому богу, считая, что чересчур грешен, чтобы обратиться прямо к Аллаху.

Во всем Пакистане, наверное, нет ни одного селения, где бы не было могилы святого. Купола их гробниц встречаются всюду. Они возвышаются над улочками древних городов, над стенами средневековых крепостей, среди полей пшеницы, в синдхских пустынях и горах Белуджистана.

Когда-то существовал обычай рядом с их могилами хоронить простых людей. Так вокруг гробниц возникли кладбища. Но в наши дни мертвых хоронят в большинстве случаев за городской чертой или вблизи мечетей. На улице нередко можно встретить процессию людей, куда-то спешащих с белой ношей на плечах. Это погребальное шествие, хотя торопливость идущих может создать превратное впечатление. Дело в том, что ислам запрещает долго скорбеть по покойнику, и поэтому родственники стремятся похоронить умершего как можно быстрее. В похоронной процессии вы не увидите почти ни одной женщины. Они выплакали все слезы ночью, и покойника несут только родственники-мужчины. Однажды я заметил, как случайный прохожий вдруг подбежал к идущей колонне, чтобы помочь нести усопшего. Это богоугодный поступок, за который Аллах ему якобы ниспошлет милость. Процессия останавливается во дворе мечети, где родственники читают молитву. Затем умершего заворачивают в белое полотно и кладут в могилу без гроба, так, чтобы он лежал наклонно, обращенный к Мекке правым боком. Вместо гроба вокруг него в земле из камней или кирпичей образуют нечто вроде низкого свода, чтобы глина не касалась тела, а изголовье выложено несколькими камнями.

Могилы святых — мазары — видны издалека. Над ними возвышаются купола или вьется бесчисленное множество цветных ленточек, среди которых преобладает зеленый цвет Пророка. Стоит подъехать ближе, и вы увидите, что ветки деревьев вокруг мазара увешаны кусочками материи или обвязаны нитками. Это подношения — назры. Их приносят сюда верующие, чтобы подкрепить подарком свою просьбу или оставить о себе память. На могиле лежит много мелких камней и кусков дерева. Это больные кладут их на то место тела святого, где они сами ощущают боль, в уверенности, что скоро излечатся. Женщины часто жертвуют локоны своих волос. А в тех случаях, когда им запрещено входить в мавзолей, они привязывают волосы к решеткам окон или дверей.

В Пакпаттане, где похоронен знаменитый панджабский поэт-мистик Фарид, я был свидетелем того, как молодая мать принесла к мазару новорожденного ребенка, постригла ему волосы и разбросала их по могиле. Мне объяснили, что она долго ходила сюда просить, чтобы у нее родился ребенок, и обещала, что пожертвует его первые волосы, если святой услышит ее. Ее молитвы помогли, и она выполнила свое обещание и попросила святого, чтобы он покровительствовал ребенку и в будущем. Иногда верующие жертвуют деньги на реставрацию гробницы или договариваются с хранителями гробницы, чтобы те днем и ночью читали суры Корана.

Почти у всех могил в ночь с четверга на пятницу происходит каввали — ночные пения. Я слышал эти пения у могилы отшельника Абдуллаха Гази в Карачи. Мы сняли туфли и вошли в просторную пещеру, в которой находился источник холодной воды. Святой Абдулла, согласно легенде, пришел сюда в VIII в. вместе с первыми арабскими завоевателями и построил скит на пустынном побережье среди дюн. Он нигде не мог найти питьевой воды, потому что всюду была растворена морская соль. И тогда благодаря милости Аллаха он сумел добыть воду ударом посоха о скалу. Служитель пока* зал нам маленькую пещеру в скале рядом с чудесным источником, где святой якобы проводил многие дни в размышлении. Сегодня эту пещерку освещают электрические лампочки, а в то давнее время сюда не проникал ни один солнечный луч. Она настолько мала, что в ней нельзя выпрямиться во весь рост.

Мы вышли из пещеры во двор, освещенный рефлекторами. Как почетных иностранных гостей нас провели по лестнице на узкий балкон, откуда был хорошо виден весь ритуал. Внизу, на мостовой, играл небольшой оркестр: маленькая гармоника, национальный трехструнный инструмент — ситар и плачущая флейта, ритм давал барабан со звонкими литаврами. Вокруг сидели четыре каввала, поочередно напевая газели о чудесах, совершенных шейхом, о жизни Пророка, о любви к избраннику божьему. Эти газели пелись на урду, фарси, на арабском и синдхском языках. Резкие жесты сопровождали песню, а головы равномерно покачивались в такт, и в горячей ночи тянулась бесконечная и однообразная мелодия. Перед музыкантами метались несколько мужчин и молодая девушка, которых мелодия и божественный экстаз привели в состояние транса. Толпа слушателей, сидевших на земле скрестив ноги, не отрываясь смотрела на них. У всех было достаточно времени, и никому не хотелось идти домой.

тянет певец стихи арабской суры, лишая слушателей остатков решимости встать и уйти. Время от времени мелкая монета звякает в металлической кассе. С недавнего времени на ней висит замок. Содержимое этой кассы теперь принадлежит не служителю могилы, а правительству, точнее государственному управлению. Это управление собирает все подаяния в особый фонд и затем распределяет средства на реставрацию мечетей, мавзолеев и жилищ для паломников, из этих же денег выплачивается заработная плата имаму и проповедникам. У могил особо почитаемых святых на эти деньги готовится пища, чтобы паломники могли восстановить свои силы.

Фонд из своих средств выплачивает также заработную плату учителям при больших мечетях. Число государственных школ в Пакистане год от года увеличивается, но обязательного школьного образования пока нет. Существует много религиозных школ, где ученикам преподают главным образом основы богословия, а если остается время, их могут также научить немного читать, писать и считать. Да и сами учителя кроме Корана немногое знают. При старых мечетях в городах обычно бывает также высшая исламская школа — Дар-ул-улум. Выпускники этой школы могут стать проповедниками, имамами или судьями. Дар-ул-улумы уделяют особое внимание богословским и религиозно-правовым отраслям знания — догматике, чтению и истолкованию Корана, исламскому праву и логике. Из естественных наук здесь ограничиваются преподаванием основ математики, химии, астрономии и восточной медицины.

Для повышения уровня преподавания в исламских школах правительство в 1962 г. приняло решение учредить курсы для проповедников, которые выступают в роли преподавателей. В принципе проповедник или имам не обязан что-либо кончать, так как ислам не признает ни института священников, ни самого посвящения. И поэтому проповедниками часто становятся благодаря деньгам или семейным традициям люди, не имеющие образования. Власти решили, что проповеди необразованных и фанатичных священнослужителей играют отрицательную роль. Поэтому в Кветте была учреждена Исламская академия. В этой академии имамы и проповедники восполняют пробелы образования не столько в богословских науках, сколько в естествознании и технике. Благодаря этому, по замыслу учредителей академии, верующим во время проповедей будут хоть изредка перепадать крохи сведений из области светских дисциплин.

Попытка способствовать делу распространения всеобщего образования с помощью проповедей в конце кон-ков, быть может, не так уж абсурдна. Ведь проповеди слушают наименее образованные слои населения. Больше того, мечети посещают много женщин, которые во всех остальных случаях осуждены на жизнь среди четырех стен. Посылать в школу девушек и в наши дни считается ненужной роскошью. Ведь все равно в жизни их, как правило, не ждет ничего, кроме тяжелого домашнего труда и заботы о детях. Большинство пакистанских женщин до сих пор живут в строгой изоляции от всего окружающего. Этот образ жизни называется персидским словом парда, которое первоначально означало штора или ширма. Женщина, соблюдая парду, не имеет права показывать свое лицо мужчинам или без серьезного основания выходить из дома. В том случае, когда какая-то неотложная забота все же принуждает ее покинуть дом, она должна набросить на себя накидку с сеткой у глаз — чадру, которая большими складками ниспадает до пят. Чаще всего чадра бывает белого или черного цвета, но я видел и синюю и коричневую.

Парду нельзя объяснить ни догмами Корана, ни традициями. И хотя Коран приказывает перед молитвой прикрыть наготу, что означает для женщин все тело, кроме лица и рук, но о необходимости закрывать лицо в нем не сказано ни слова. Трудно понять, когда и почему возник этот обычай. Быть может, истоки его восходят к традициям византийского двора, где евнухи охраняли женские покои. Византийское влияние было широко распространено на Аравийском полуострове, в Персии и еще дальше на востоке. В древности мужчины и женщины в Индии были отделены друг от друга, но только в родовитых семьях. Афганские князья, покорившие часть северной Индии, парду не признавали. В персидских летописях встречаются рассказы о том, как принцессы тюркских и афганских династий на территории Индии выезжали на охоту, не закрывая при этом лиц, и север-шали вместе с мужчинами конные прогулки. Парда начала распространяться, вероятно, во время владычества Великих Моголов, став знаком высокого общественного положения. Она была распространена главным образом в северной и средней Индии и в Бенгалии, где преобладало влияние мусульман. Не совсем ясно, почему соблюдение парды не было столь строгим в Панджабе или в Северо-Западной пограничной провинции, где также исповедовался ислам.

Парда сейчас строго соблюдается во всем Пакистане, и не только среди забитых крестьян, но и среди интеллигенции. Я несколько раз ужинал в семье известного профессора, который учился в Европе и объездил почти весь мир, в том числе и социалистические страны. Нам прислуживали два его сына, а жену профессора я видеть не имел права, она соблюдала парду, потому что была родом из старой аристократической семьи, где женская честь ценилась выше всего. Убеждения просвещенного мужа не смогли сломить преграду предрассудков. Поэтому я не удивился, увидев в его кабинете ширму, за которой, укутанная с ног до головы, сидела девушка, сдающая экзамены. Многих студенток родители не выпускают из дому без черной паранджи, и, если вы встретите около Института патологии Лахорского университета людей, одетых в черные саваны, не пугайтесь. Это не кандидаты в покойники, а красивые медички, торопящиеся на практику по анатомии.

Однако многие девушки хотя и соблюдают парду, но не воспринимают это слишком серьезно. В Пешаварском университете меня попросили рассказать студентам о чехословацком востоковедении. Аудитория во всю длину была разделена сшитыми простынями, на одной половине у дверей сидели юноши, а за ширмой девушки, с открытыми лицами. Во время лекции они друг друга не могут видеть, а мне понадобилось довольно много времени, чтобы найти на кафедре такое место, с которого одним глазом можно было видеть мужскую, другим — женскую часть аудитории. Это значительный прогресс по сравнению с Хайдарабадским университетом, где студентки сидят в черных паранджах.

Относительно формально относятся к парде и в женских колледжах. Студентки таких колледжей не сталкиваются с мужчинами, и поэтому им не обязательно носить чадру. В основном это дочери богатых родителей, в школу и из школы они ездят на машине или велорикшах, с полотняных крыш которых свисают цветные занавески. Однажды директриса женского колледжа в Кветте попросила меня прочитать для ее студенток лекцию о Чехословакии. Меня это удивило, ведь я знал, что мужчин в женские колледжи пускают очень редко. Однако слова директрисы несколько изменили мое представление о парде. Она сказала: «Вы правы, мои студентки не открывают лиц чужим мужчинам, но ведь вы не чужой, раз в далекой стране изучаете нашу культуру».

Прогрессивные женщины, объединившиеся в Пакистанский союз женщин, вступили в трудный и упорный бой против парды. Не обошлось и без инцидентов. Нередко фанатики отрезали активисткам союза косы в знак протеста против того, что женщина ходит на улице с открытым лицом. Наряду с борьбой против парды была объявлена война многоженству. Ислам позволяет мужчине жениться на четырех девушках и считать каждую своей женой в том случае, если всех их он сможет прокормить и если со всеми поступает справедливо. Многоженство до сих пор встречается чаще в Восточном Пакистане. Отвечая на требования уничтожить полигамию, поборники исламских традиций заявляют, что Коран рекомендует ее как средство защиты женщин и сирот в случае войны. В богатых семьях, как правило, все жены живут в разных местах, они могут даже не знать друг друга. А мужчина попеременно живет у каждой из них. Понятно, что такой образ жизни требует не только больших затрат, но и много времени, а часто немалых хлопот.

Супружество по исламскому закону — это юридический союз, который заключается между женихом и представителем невесты в присутствии по крайней мере двух свидетелей. Государственные учреждения не имеют никакого отношения к браку. Для того чтобы подписать свадебный договор, обычно призывают юриста, чаще всего казн, мусульманского судью, но и его присутствие не обязательно. Больше того, договор может вообще не заключаться. Супружество вступает в силу в том случае, если женщина даже без свидетелей заявит, что она согласна выйти замуж за своего жениха. Как правило, невесту представляет отец или какой-нибудь мужчина с ее стороны. Главной частью свадебного договора является определение выкупа, который жених платит отцу невесты. Обычно договариваются о том, что жених до свадьбы отдаст лишь часть выкупа.

По исламским законам мужчина пользуется намного большими правами для получения развода, чем женщина. Мужу достаточно, например, сказать своей жене трижды: «Я отпускаю тебя» — и развод обеспечен. Обосновывать свое решение не обязательно. Женщина тоже может себе оговорить право на развод, если включит это условие в свадебный договор.

Супружеские и семейные отношения в Пакистане до недавнего времени определял закон, который был введен английскими властями. Колонизаторы соединили вековые исламские привычки с неповоротливой юридической системой, принесенной из Европы. И поэтому, чтобы добиться юридической защиты, нужно было затратить много времени и денег. Не удивительно, что женское движение добивалось ликвидации этого закона. Их позиция получила поддержку. Правительство приняло постановление, по которому все браки должны регистрироваться в стандартных формулярах, продающихся на почте. Текст свадебного договора должен храниться у местного чиновника — таксилдара. Того, кто не выполняет это постановление, подвергают штрафу. Свое решение правительство обосновало цитатой из Корана, где говорится, что все важные решения должны быть записаны черным по белому. По новому постановлению мужчина не может получить развод по первому своему желанию, развестись можно только через суд. При заключении брака до сегодняшнего дня выполняется целый ряд традиционных обрядов. Здесь нет твердых правил, каждая семья поступает в соответствии со своими возможностями.

Немало дней проходит, пока закончатся все приготовления к свадьбе. Матери невесты приходится готовить свадебный убор для матери жениха и для всех его сестер и племянниц. А мать жениха шьет платье для сестер и племянниц своей будущей снохи. По случаю свадьбы новую одежду должны получить также все домашние слуги и старые друзья семьи. Поэтому месяца за два до торжественного дня обе семьи покупают много отрезов тканей и с утра до вечера шьют. У богатой невесты должны быть юбка из дорогой парчи и ярко-красное сари, расшитое золотом, а лицо должна закрывать пурпурная чадра. А если девушка воспитана по-европейски, то ей нужна и сумочка и атласные туфельки. Мне пришлось наблюдать свадебный обряд в доме профессора Хака, который выдавал замуж сразу двух дочерей.

Европейские гости всегда придают свадьбе надлежащий блеск, и поэтому на свадьбу пригласили добрую половину чехословацкого посольства. Мы приехали около половины пятого, но оказалось, что рано. Только что послали за судьей, и профессор Хак привел нас в большой шатер, расположенный в саду соседней виллы. Я удивился, так как знал, что семья жениха живет в другой части города. Но оказалось, что соседи в день свадьбы предоставляют жениху свой дом, чтобы ему не пришлось слишком долго идти в свадебной процессии.

Меня очень интересовало, что происходило здесь до нашего приезда. Сестра невесты — врач, работающая в больнице имени Джинны, подробно рассказала, как обе стороны готовятся к свадьбе.

— За три дня до свадьбы мать жениха с дочками приезжают на сватовство. Она берет с собой желтое шафрановое платье для невесты, всякие парфюмерные наборы в серебряных коробочках и все эти подарки торжественно преподносит невесте. К нам, однако, — с сожалением добавила врач, — вопреки традициям подарки привезли в автомашине жениха, а пышной процессии не было.

На следующий день приносят хну, чтобы невеста могла окрасить ладони и пальцы (вы, наверное, видели этот порошок, сделанный из сушеных листьев лаусонии). Если его развести в воде и нанести на кожу, то останется след кирпично-красного цвета; чем дольше воздействие хны, тем темнее будет след. Хну приносят женщины из семьи жениха, сопровождая это подношение веселыми шутками. Они ждут, пока стемнеет, а потом украшают поднос свечками, а их в свою очередь угощают сладким шербетом. Мою сестру тоже надушили и накрасили хной, отвели в другую комнату, и тут началось настоящее веселье. Спустя немного времени мы все были мокрые от розовой воды. Сегодня после обеда привезли оставшиеся подарки — свадебное платье для сестры, духи, серебряную щетку и гребень, а также много сухофруктов, фиников и миндаля в кульках из красной бумаги.

Раньше все это обставлялось более торжественно, чем сейчас. Говорят, что прежде жених приезжал на белом коне с золотыми украшениями. Жаль, что теперь не то время. Вряд ли кто-нибудь сейчас согласится сесть на коня и пробираться на нем в потоке автомашин. Вот взгляните, рядом с вашей «Татрой» стоит его машина. Она увешана гирляндами цветов. Жених приехал в машине вместе с отцом и братом, а вслед за ними все родственники. Ну, а теперь нам пора присоединиться к остальным, мне кажется, что приехал судья, — закончила она свой рассказ.

Действительно, на земле перед большим ковровым шатром сидел седой мужчина с бородкой. Он подозвал к себе жениха и послал двух свидетелей, чтобы те пошли к невесте и спросили ее родственников, какой они требуют за нее выкуп. Вскоре свидетели вернулись, вместе с ними пришел вакил — свидетель со стороны невесты, который при заключении договора защищает ее интересы. Он поднялся на возвышение и важно заявил: «Выкуп за невесту настолько высок, что жених никогда не сможет его заплатить. Пусть он сначала в качестве залога даст мне 12 кораблей, трюмы которых наполнены шелком, 10 верблюдов, груженных иголками, 2 баржи с чесноком и шелухой от лука, 50 белых слонов и миллион золотых. И лишь потом я ему скажу, что от него требуется».

Так он дразнит жениха и лишь после того, как судья делает ему замечание, заявляет, что невеста ничего не требует, а ее семья согласна с заранее оговоренной суммой. Потом все заканчивается довольно быстро. Кази напевно просит у бога защиты от каменного дьявола, затем усаживает жениха лицом к Мекке и просит его, чтобы тот произнес молитву о спасении от напастей и об отпущении грехов. Жених быстро бормочет последние четыре суры Корана.

Для невесты свадьба начинается только теперь. В течение всего этого времени подружки одевали ее в свадебный наряд и обвешивали драгоценностями. Наконец, ее привели в большой шатер в саду. Затем послали за женихом, но перед шатром его остановили. Братья протянули веревку, и жених должен был откупиться. Среди шума и гама сестры набросили ему на голову красный платок и повели к невесте. Наступает ритуал смотрения в зеркало. Жениха посадили рядом с невестой, его платок накинули и на нее и показали сначала лицо невесты в зеркале, чтобы он не ослеп от ее красоты. Но жених остался невозмутим. Он надел невесте на безымянный палец кольцо, нанес санталовой пастой на лоб меточку, а в рот положил какую-то сладость, чтобы вся их жизнь была сладкой и счастливой.

Теперь свадьба их закончилась и для нас, так как прием будет устроен лишь через неделю в большом европейском отеле. А сейчас невесту отведут в покои, ее семь раз переоденут, сменяя роскошные одежды и каждый раз открывая перед женихом ее лицо, а поздно ночью ее отвезут к нему в дом.

В наши дни перестали придерживаться обычая выбирать невесте жениха среди родственников. Это был непосильный труд, потому что в Пакистане родственники исчисляются не десятками, а сотнями. Традиционный брак с племянницей уже начинает считаться пережитком. Отец невесты следит лишь за тем, чтобы молодые происходили из одной и той же или родственной группы мусульман. И хотя ислам не признает деления людей на касты и провозглашает, что перед богом все равны, тем не менее индийские и пакистанские мусульмане делятся на несколько групп. Характер этого деления — не религиозный, а общественно-исторический. Группы различаются по древности мусульманских родов и по тому, кто и когда переселился в Индию.

Больше всего своим происхождением гордятся сайды, что по-арабски значит господа. Они считают себя прямыми потомками пророка Мухаммада и утверждают, что в их жилах течет чистая арабская кровь. О том, что это не всегда так и что среди саидов могут оказаться люди, попавшие туда другим путем, свидетельствуют следующие куплеты:

Многие сайды беззаботно живут в качестве духовных наставников богатых родов. Их легко узнать. У мужчин перед именем обычно стоит слово сайд, иногда мир (князь), пир (старец, наставник) или шах (царь). Женщины приставляют себе частицу — бегам (дама, госпожа).

Ко второй группе относятся шейхи, потомки трех ветвей арабского рода курайшитов, из которого вышел Мухаммад. Их происхождение легко определить по именам Сиддики, Фаруки или Аббаси. Потомки афганских завоевателей чаще всего пользуются приставкой хан. Выходцы из Ирана часто употребляют титул мирза — принц (у женщин — ханум — госпожа). Часто можно встретиться также с людьми, которые перед своей фамилией ставят слово ходжа; они претендуют на то, что их предками были асасины, последователи Хасана ибн ас-Сабах, который в XII в. жил в Северном Иране.

Один лишь факт принадлежности к какой-нибудь из этих групп вовсе не является показателем материального положения. Саид может быть и богатым арендатором и простым шофером. Глава племени, живущего у Хайберского перевала, стоит на общественной лестнице намного выше, чем какой-нибудь слуга в Карачи, несмотря на то что оба они являются пуштунами и у каждого есть приставка хан. Жизненный уровень определяют лишь доходы, разница в которых огромна. Так, например, бывшему бахавалпурскому навабу государство выплачивает ежемесячно значительные деньги, чтобы он мог содержать пять своих дворцов и достойно представлять княжеский род. Рабочий на ближайшей текстильной фабрике получает в тысячу раз меньше. Это, конечно, крайности, но я берусь утверждать, что они показательны. В Пакистане до сегодняшнего дня не приходится говорить о средней заработной плате. Больше четырех пятых населения — это крестьяне, у которых практически нельзя определить точный доход. Также невозможно определить доход, получаемый фабрикантами и частными предпринимателями. Промышленные рабочие, которых сегодня в Пакистане меньше миллиона, получают от 30 до 120 рупий ежемесячно. Школьные учителя, журналисты или государственные служащие самого низкого ранга могут на 200 или 400 рупий в месяц жить несколько лучше. Выше стоит университетская профессура, инженеры, врачи, которые получают до тысячи рупий. Очень немногие имеют большие доходы.

Бюджет городской семьи резко отличается от нашего. Расходы на питание и одежду (несмотря на то что обычно в семье много детей) относительно невелики. Хлеб покупают редко. Хозяйка сама печет лепешки. Мясо употребляют в пищу не чаще трех раз в неделю. Рис здесь покупают сразу по нескольку десятков килограммов. На столе во время обеда чаще всего бывают бобы и разные виды гороха и чечевицы. Бобовые недороги. Картошка еще дешевле, намного дороже стоят жиры. Килограмм топленого масла стоит не меньше десяти рупий, и поэтому хозяйки предпочитают маргарин, ибо он в два раза дешевле. Немало любителей просяных и кукурузных лепешек. И, наконец, непременный чай.

Наиболее бедные слои населения питаются раз в день, обычно днем, и в их меню безнадежно повторяются бобы, лепешки и рис. Тем, у кого не хватает средств даже на рис, остается довольствоваться жареной цизерной или горохом, а рыбакам, естественно, еще и рыбой. В хозяйстве более зажиточных представителей городских слоев выбор блюд, конечно, более разнообразен.

Если вас пригласят на обед или ужин, то не надо думать, что вас будет обслуживать хозяйка дома. Как правило, хозяйку, за исключением редко встречающихся семей с европейским укладом жизни, вы даже не увидите. Подавать блюда на стол будут только мужчины. Хотя, собственно, почему на стол? Ведь очень может быть, что обедать придется, сидя прямо на полу. В семье, где придерживаются традиционных обычаев, вас посадят за дастархан — белую скатерть, на которой расставлены пиалы с восточными блюдами, а в руки вам в лучшем случае дадут только тарелку. Вам придется сидеть, скрестив ноги, опираясь лишь на твердую подушку, и перекладывать себе в тарелку большими ложками содержимое в пиалах. Я думаю, излишне говорить, что эти ложки — единственные приборы, которые имеются на столе. Из тарелок пищу надо брать рукой, притом только правой. Взять что-либо левой — это признак крайней невоспитанности. Перед едой и после нее руки нужно тщательно вымыть. Об этом заботится слуга, который приглашает вас на веранду, предлагает мыло, поливает вам руки водой из красивого кувшина с узким горлышком и подает чистое полотенце. Обедать, сидя на полу, вам сначала может показаться довольно удобно, но вскоре у вас затекут поджатые ноги и вам захочется их вытянуть. Но как? Вперед их вытянуть нельзя — это то же самое, что положить ноги на стол, вбок — тоже нельзя, так как гости сидят, плотно прижавшись друг к другу, и вы у своего соседа можете выбить из рук тарелку. Единственное, что вам остается, это чуть-чуть наклониться влево. Я никому не советую ходить в Пакистане в гости в европейских костюмах. Вы не сможете уберечься от жирных пятен, и вашему костюму придется побывать в химчистке.

Я был однажды приглашен на ужин во время рамазана, когда мусульмане в течение всего дня постятся и едят лишь после захода солнца. Перед ужином все сидят на террасе и ждут, пока не стемнеет. Точный момент, когда день окончен, теперь определяется не как раньше — когда в сумраке уже нельзя отличить черную нитку от белой. В наши дни верующие узнают из газет, когда заходит солнце, в эту минуту пост прерывается и начинается ужин. В крупных городах об окончании дневного поста сообщают сирены.

Но рамазан бывает не каждый день, и вы можете оказаться приглашенным на самый обычный ужин. Если хозяева дома живут на европейский лад, вам не придется устраиваться на полу, ужин будет подан на настоящем столе. Однако приборов все равно не будет, и вам ничего не останется делать, как внимательно присмотреться к тому, как едят соседи, и постараться делать то же, что и они, — так же ловко подбирать соус сложенной хлебной лепешкой и подносить к губам рис, держа его, как лопаточкой, тремя пальцами. Хозяин наверняка будет тактичен и не покажет виду, что замечает, как безуспешно вы боретесь с пищей и как вам то и дело приходится облизывать все пальцы, потому что соус течет по ним за рукав. Если же вам окажут особое внимание и положат к тарелке приборы, советую ими не пользоваться. Атмосфера за столом будет намного сердечнее.

Вы пришли в назначенное время и с любопытством ждете, чем хозяин будет угощать вас. Но проходит много времени, а ничего не несут. Не меньше двух часов вы уже провели в разговоре и решаете, что пора, наверное, прощаться, несмотря на то что сосет под ложечкой, и тут вы начинаете чувствовать приятный запах, доносящийся откуда-то со двора. Дело в том, что кухня, как правило, располагается во дворе, даже в тех семьях, которые придерживаются современных взглядов. Первое блюдо, которое подадут на стол, по всей вероятности будет не суп: пакистанские мусульмане вообще супы не очень жалуют. Скорее всего вам сразу принесут мясо, наверняка баранину, так как свинину мусульмане не употребляют совсем, а говядина и телятина слишком дороги. Приготовлена будет баранина несколькими способами. Прежде всего подадут куфта — это обычное рубленое мясо, приготовляемое в виде маленьких фрикаделек. Если бы вы заглянули на кухню, то увидели бы, как в бараний фарш добавляется чеснок, лук, перец и еще бог знает какие пряности и яйца. Все это тщательно перемешивается, делаются фрикадельки, которые обжариваются в кипящем масле и затем отвариваются в соусе кари.

Со словом «кари» или с его английским вариантом — «кари паудер», видимо, встречались многие. Им при этом, наверное, вспоминается жестяная коробка со смесью различных пряностей желто-коричневого цвета. В Пакистане и Индии это собирательный термин для всех блюд из бобовых или риса, в которые входят кориандр, феникл, перец, шафран, гвоздика, корица, тмин, имбирь, горчичные зерна, короче говоря, любые пряности, которые есть в Пакистане. Почти каждая хозяйка должна кари делать сама, так как купить его можно лишь в больших городах. В соусе из кари можно варить разные сорта мяса, потроха, рыбу или овощи. Соответственно с этим блюда называются рыбное, овощное или куриное кари.

Если хозяин считает вас особо почетным гостем, то он распорядится, чтобы хозяйка приготовила наргис куфта. Это вкрутую сваренные яйца с рубленым мясом. Когда их разрезают, они напоминают по форме нарциссы. Впечатление усиливается от того, что пакистанские яички круглее и меньше по размерам, чем наши.

Если вы не любите рубленое мясо, то хозяин может предложить вам мясные блюда, не менее распространенные среди мусульман — разного рода кабабы. Видов кабабов в пакистанской кухне огромное множество. В Панджабе особенно распространено мясо, поджаренное на вертеле, которое называется сич кабаб. Для этого нежирные куски мяса сначала высушиваются на солнце, а затем обжариваются вместе с луком. На рынках чаще всего готовятся тикка кабабы, которые так называются потому, что в этом случае нарезаются мелкие и круглые, по форме напоминающие медные монеты, кусочки мяса. В пограничном Пешаваре друзья вас обязательно сводят в ресторанчик, где на деревянных террасах, открытых с улицы, подается чаппали кабаб, напоминающий ростбиф и по форме похожий на домашнюю туфлю.

Ни обед, ни ужин не могут обойтись без блюда, очень распространенного во всех мусульманских странах, — плова, который в Западном Пакистане называется пулао. Вообще плов — эти мясо с вареным рисом. Чаще всего плов делается из баранины, но бывает плов куриный, рыбный и даже морковный или гороховый. Но неизменным компонентом его является очень жирный вареный рис с различными приправами.

Иногда к рису подается мясо, приготовленное в духовке, без подливы, но с различными специями, в его названии чувствуется влияние турецкого языка — курма. Если варить мясо вместе с рисом, то получится еще одно блюдо — берьяни. В больших семьях баранину со свеклой и репой иногда вываривают в медном котле в течение всей ночи, получая на следующий день густой отвар, который называется «шаб дег» — ночной котел.

Наряду с мясными блюдами вам могут предложить дал — это бобовые в виде различных соусов и баклажаны. И наверняка вам не придется дважды предлагать качал — солоноватый салат из картошки, апельсинов, бананов, гуавов и других фруктов.

После того как вы насытитесь главными блюдами, рот у вас будет гореть от слишком обильных доз перца. Но ничего страшного — вы обо всем забудете, когда подадут сладости. К ним прежде всего относится очень сладкая традиционная халва, приготовляемая из муки, сахара, жиров и всяких вкусных добавок вроде орехов, иногда добавляют и мелко нарезанную морковь. Можно также попробовать и желтоватую зарду — сладкий рис с изюмом и миндалем, приготовленный вместе с различными специями, или балу шахи, жареную лапшу, из высших сортов пшеничной муки. Из кукурузной муки и сахара делаются красноватые шарики шакар пара. Это перечисление можно было бы продолжать до бесконечности, потому что всяких сладостей в Пакистане готовится великое множество. Быть может, стоит еще упомянуть о шахи тукра — «царском блюде», это кокосовое тесто, получившее свое возвышенное название из-за того, что оно покрыто тонкой фольгой.

Если вы хотите попробовать некоторые из пакистанских блюд, воспользуйтесь следующими рецептами.

Плов «Между двух огней».

Полкило баранины, четыре-пять головок лука, немного имбиря, корицы, восемь зерен черного перца — все это нужно варить в глиняном горшке в шести литрах воды до тех пор, пока 4,5 литра воды не выкипят, затем суп надо процедить. После этого надо сварить курицу, в медном котле растопить полкилограмма масла, поджарить в нем лук и положить туда сваренную курицу. Когда она слегка поджарится, ее нужно вытащить и положить в котел сухой рис. После того как масло выкипит, рис надо залить супом и продолжать варить, добавив 12 зубчиков чеснока и столько же зерен перца, имбирь, корицу и ложку соли. Сваренный рис надо поставить на слабый огонь, положив сверху курицу. На крышке котла нужно также развести огонь, лучше всего для этого годятся древесные угли. Некоторое время все должно вариться «между двух огней». Затем курицу нужно вынуть, положить на тарелку и покрыть рисом. Слои риса надо чередовать со слоями лука и круто сваренных яиц.

Необходимые продукты: полкилограмма риса, курица, полкилограмма баранины, полкилограмма масла, 4 яйца, 4 луковицы, 2 головки чеснока, корица, перец, имбирь, соль.

Берьяни.

Килограмм сырой баранины надо посыпать имбирем и солью, добавить чеснока и продержать в таком виде около трех часов. В глиняном горшке надо растопить около 250 г масла и поджарить в нем нарезанный лук, вытащить его, отлить около трех четвертей масла и поджарить в нем баранину. Затем в горшке надо уложить слоями баранину и вареный рис с имбирем, шафраном, перцем, толченым тмином, луком, поливая каждый слой маслом. Все это сверху надо слегка полить молоком, чтобы рис размяк. Глиняный горшок надо плотно закрыть и держать на огне до тех пор, пока баранина не станет совершенно мягкой.

Необходимые продукты: килограмм баранины, 250 грамм масла, полкилограмма риса, стакан молока, имбирь, 2 головки чеснока, 3 луковицы, перец, толченый тмин, шафран, соль.

Салан кари.

В глиняный горшок надо положить полкилограмма разрезанной на куски баранины и варить в собственном соку. Затем надо растопить 100 грамм масла и поджарить в нем тонко нарезанный лук. Когда лук пожелтеет, в масло надо добавить несколько ложек порошка кари, гвоздику, 2 зубчика чеснока, немного тмина и соли. Все это надо хорошенько перемешать и добавить к мясу. Горшок надо плотно закрыть и, изредка поливая водой, варить до тех пор, пока мясо не станет мягким. Подавать на стол мясо надо вместе с вареным рисом.

Необходимые продукты: полкилограмма мяса, 100 грамм масла, 2 луковицы, 2 зубчика чеснока, тмин, кари, соль, гвоздика.

Расходы на питание не особенно велики. Но приходится глубже засовывать руку в карман, когда надо платить за квартиру или за обучение детей в школе. Медицинская помощь обходится тоже весьма недешево. Тяжелая болезнь может привести семью к финансовой катастрофе. Зато здесь здорово экономят на алкоголе. Ислам запрещает употреблять спиртные напитки, и в большинстве семей вина не пьют. Виски вам могут предложить лишь в европеизированных семьях богачей, да и то, если вы сидите в саду, вас для этого позовут в дом.

И все же очень часто не удается достать продукты, которые необходимы, чтобы приготовить самый простой обед. Пакистан до сих пор испытывает недостаток основных видов продовольствия, он во многом зависит от ввоза, и поэтому некоторые продукты нормированы. Это было сделано для того, чтобы уменьшить спекуляцию и облегчить существование бедных слоев населения, которые не могут платить цены, взвинченные торгашами черного рынка. Периодически вводится нормирование продажи риса, сахара и пшеничной муки. Пайки определяются не по количеству членов семьи, но выдаются сразу на семью со складов, расположенных иногда весьма далеко от города. Известный лахорский профессор однажды перенес на другое время наше свидание, мотивируя это тем, что ему нужно на машине выехать за город километров на двадцать, чтобы получить около 80 килограмм риса. Это была норма для многочисленной семьи на целый месяц.

Пакистанская земля может полностью обеспечить основными продовольственными продуктами все население страны. Если провести радикальную аграрную реформу, отвоевать у пустынь новые площади, построить новые плотины и обводнить нераспаханную землю, подняв при этом сельскохозяйственное производство на более высокий уровень и решительно покончив со спекуляцией, то продовольственная проблема будет решена.

Государственная граница, отделяющая Западную Бенгалию от Восточного Пакистана, проходит в 50 километрах восточнее Калькутты.

В начале августа 1960 г. стипендия ЮНЕСКО дала мне возможность впервые пересечь границу Пакистана. Период дождей был в самом разгаре. В день нашего отлета из Калькутты над аэродромом низко висели черные грозовые тучи, не предвещавшие для авиапассажиров ничего хорошего. Но мы все же поднялись, и самолет лег курсом к солнцу. В облаках появились окна, а спустя несколько десятков километров под нами открылась земля.

Точнее не земля, а вода. Казалось, что мы летим над гигантским озером, в котором то здесь, то там появляются маленькие островки, кроны пальмовых рощ, заросли бамбука, дамбы, усыпанные серыми крышами хижин. Затем на короткое время появилась широкая полоса суши, испещренная каналами, — и сразу же новое озеро, поверхность которого ослепительно блестела на утреннем солнце. Когда мы пролетали над разлившейся Падмой, казалось, что нас занесло в сторону и мы летим над океаном. За рекой тоже была только вода и островки мокрой суши.

Лишь перед самой посадкой в Дакке, столице Восточного Пакистана, появилась свежая зелень, а пространства, залитые водой, приобрели более правильные формы и размеры. С момента взлета прошло меньше 45 минут, а наш самолет уже приземлился на травянистой поверхности аэродрома столицы другого государства.

Наконец-то я оказался в Восточном Пакистане — стране джута, кокосовых пальм и народных песен, а точнее, — земле воды, рек, прудов, лодок, джонок, паромов, яхт и пароходов. Через два дня я понял, почему в восточнопакистанском городе Маймансингхе словом «шайор» называют и моря и реки, почему бенгальцы издавна считаются замечательными мореплавателями, а в народной поэзии преобладают песни о морях и о реках.

Если вы когда-нибудь захотите рассказать сказку девочке, родившейся в Восточном Пакистане, то ее не надо начинать словами: «За семью реками…». Эти слова не вызовут представления о сказочно далекой стране, ибо в Бенгалии за семью реками — это вовсе не так уж далеко. На мелкомасштабной карте, где обозначены лишь самые крупные объекты, вы можете насчитать десяток рек Восточного Пакистана — от пограничной Ка-линди на западе до легендарной Ичхамати, от гигантской Падмы до Брахмапутры, от самой восточной Сурмы до самой южной Карнафули.

Но больше половины восточнобенгальских рек — это притоки или ответвления Ганга. Эта священная река впадает в Бенгальский залив Индийского океана широчайшей дельтой, раскинувшейся на большей части территории южных областей Западной и Восточной Бенгалии. С того места, где Ганг на границе Бихара и Бенгалии поворачивает на юг и устремляется к морю, он разветвляется на сотни рукавов и каналов, каждый из которых наречен местными жителями собственным именем, словно это отдельная река. В один из главных восточных рукавов вливается величественная Брахмапутра и лишь немногим уступающая ей Мегхна, и почти невозможно представить себе массу воды, которая перемещается, разветвляясь и вновь сливаясь в один поток, меняя свое русло как бы в насмешку над результатами работы картографов.

Вот один пример. В городе Гояланда, лежащем в месте слияния Ганга с Джамуной, нет ни одного капитального здания, потому что город вынужден постоянно перемещаться вместе с руслами обеих рек. Около полустолетия назад город Маймансингх был расположен на берегу Брахмапутры. Но после землетрясения она проложила новое русло шириной в несколько километров. Река сразу получила новое название Джамуна, хотя так уже называется одна река в Индии и несколько рек в самой Бенгалии. Местные жители так называют отрезок Брахмапутры — от поворота на юго-восток до слияния с Мегхной. Один из побочных рукавов Ганга называется Падмой, а ее ответвление — Бури Ганг, что означает Старина Ганг. После слияния с Мегхной Падма и Брахмапутра, или Джамуна, называются Мегхной.

Имена рек примечательны, нередко лиричны. Ичхамати значит Желания исполняющая, Бхайраб — Устрашающий, Падма — Лотос, Мегхна — Хмурая, Брахмапутра— Сын бога, Мадхумати — Медовая, Тиста — Жаждущая, Дакатия — Вороватая, Карнафули — Серьга и т. д. Бенгальцы утверждают, что ни одна река не похожа на другую. Падма желто-коричневого цвета, ее вид обманчив, а течение очень быстрое. Брахмапутра спокойнее, ее вода отливает зеленоватым цветом. Бури Ганг не шумлив. Бхайраб в буквальном смысле слова несется и ревет. Мегхна известна коварными водоворотами.

С зимы до конца лета, когда идет сравнительно мало дождей, каждая река спокойно течет по своему руслу. Но стоит выпасть первым муссонным дождям, как уровень воды поднимается, реки выходят из берегов, сливаются в широкие озера. Ручейки, словно разведчики, добираются до тех мест, куда, казалось бы, вода никогда не сможет подняться. Поля исчезают под водой, дороги превращаются в реки, а джунгли стоят до половины в воде. Деревенские хижины строятся на холмиках из наносной глины, напоминая кучки земли над норами кротов. Во время половодья эти холмики исчезают под водой, которая Подступает к самому порогу. Как по щучьему велению, у каждой хижины появляется какое-нибудь средство для переправы — лодка или челн без сидений, выдолбленный ствол дерева или круглая, густо сплетенная одноместная корзина. Арбы, запряженные ленивыми буйволами, исчезают, и начинается оживленное движение по воде. За покупками и в гости к соседям можно теперь добраться лишь в лодке, грести и управлять которой умеет каждый ребенок. Этим искусством он, вероятно, овладевает в том возрасте, когда учится ходить. Рыбаки ловят рыбу и сетью и удочкой, в общем, каждому разлившиеся реки приносят какую-то пользу.

Половодье — период самой оживленной торговли в Восточном Пакистане. Транспортировка по воде обходится намного дешевле, чем по железной дороге или грузовыми автомобилями, и лодки нагружены самыми различными товарами. С севера на юг везут рис, джут и древесину, на которую всегда большой спрос. На север переправляют товары из главного города провинции — Дакки и морских портов. Почерневшие от старости баржи с высокими резными носами пробираются через рой лодчонок, кое-где вдруг затарахтит мотор или послышится шум винта грузового парома, а яхты скользят по воде, как лебеди среди домашней птицы. Но прежде всего в глаза бросаются паруса всех форм и расцветок. Меньше всего, пожалуй, белых парусов. Зато ярко-оранжевые чередуются с зелеными, синими и даже черными. Некоторые сшиты из двух разноцветных кусков, другие напоминают тельняшку. На корме стоит рулевой и, словно играя, двигает массивное приспособление, напоминающее лопату. Когда нет ветра, то явственно слышны ритмичные удары весел и напевные выкрики рулевых, дающих темп. Мускулистые гребцы напряжены, по их лицам течет ручьями пот, а лодка летит вперед, как стрела.

Чаще всего можно встретить небольшие двух- или трехметровые лодки, крытые в средней части круглой плетеной крышей, защищающей от дождя или солнца. С лодкой управляется один человек. Он стоит на узкой корме с длинным шестом и отталкивается от дна. Он перевозит грузы и пассажиров, с удовольствием возьмет на борт туриста и за рупию провезет его по реке или по лабиринту каналов и проливов, под зелеными сводами аллей, по узким протокам среди зарослей джунглей, где недавно проходила тропка. Лодки для многих служат жилищем. В них обитают цыгане. На лодках размещен весь их скарб, иногда даже куры или козы. На корме цыгане спят, на носу готовят обед. Имущественное неравенство заметно даже здесь: вот маленький челнок доживающих свой век стариков, кроме самой лодчонки и нескольких тряпок, им на этом свете ничего не принадлежит. А на соседней лодке вы можете увидеть разукрашенные двери и даже клетку с попугаем.

С цыганами я познакомился вскоре после приезда в Дакку. Однажды вечером, когда я в сопровождении моего приятеля Джасимуддина возвращался домой на рикше, мы увидели в вечернем сумраке женские фигуры, не закутанные, как обычно, с ног до головы. У каждой из женщин на голове был небольшой ящик. «Заклинательницы змей», — толкнул меня в бок Джасимуддин и крикнул рикше, чтобы тот остановился. Джасимуддин подозвал женщин и попросил показать нам свое искусство. Они присели на край дороги, открыли свои ящики и, делая круговые движения руками и монотонно напевая, стали вызывать змей. Вскоре из каждого ящика показалась змеиная голова. Кобры широко раздули свои «капюшоны». Из змеиных пастей торчали острые языки, но заклинательницы продолжали делать пассы, негромко напевая. Я не очень обращал внимание на змей, к ним быстро привыкаешь, здесь они — явление довольно будничное, но пение женщин меня заинтересовало. Я узнал старый бенгальский эпос о Манасе — богине змей. А так как главная цель моей поездки в Пакистан — собирание народных песен, я спросил, где женщины живут, и договорился с Джасимуддином, который ради песен тоже готов идти хоть на край света, что мы завтра придем к ним с кинокамерой и магнитофоном.

Место, где жили заклинатели змей, мы нашли довольно быстро. Их табор состоял из десятков небольших лодок, стоящих на приколе у берега широкого озера в городском предместье Камлапур. Мы выехали довольно рано (еще не было девяти часов) с целью застать заклинательниц, до того как они выберутся в город, чтобы заработать себе на хлеб. Приехали мы вовремя, но записать ничего не удалось.

Шеф этого «предприятия», сорокалетний цыган, — других мужчин ни на одной из лодок не было — заявил, что женщины с радостью продемонстрируют нам свое умение и исполнят весь свой песенный репертуар, но что это будет стоить двести рупий. Иначе он не разрешит им не только петь, но и фотографироваться. Джасимуддин с ним долго говорил, тщетно пытаясь пробудить в нем чувство патриотизма, убеждая, что белый саиб отвезет песни его народа и фотографии в далекую заморскую страну. Мне ничего иного не оставалось, как сделать украдкой пару снимков, полюбоваться утренней возней в порту и вернуться домой.

Много раз писали о том, какое значение для Восточного Пакистана имеет вода. Но о ней нельзя не сказать еще раз, если мы хотим понять основу основ здешней жизни. Вода в буквальном смысле слова является источником жизни. Благодаря воде возможно выращивание риса и джута — двух основных очень влаголюбивых сельскохозяйственных культур восточной провинции Пакистана. Вода заменяет шоссейные и железные дороги и является основой разветвленной транспортной сети, которую в современных условиях пакистанской экономики ничем нельзя было бы заменить, ибо она не требует никаких капиталовложений. К тому же себестоимость перевозок по воде ниже, чем по суше. И, наконец, ежегодные половодья приносят в долины из районов, расположенных в верховьях рек, плодородный ил, позволяющий собирать высокие урожаи без внесения искусственных удобрений.

Но я боюсь перехвалить реки — ведь они приносят бенгальским деревням немало убытков. Муссоны нередко капризничают — они могут опоздать или длятся до глубокой осени, когда рис уже поспел. И в том и в другом случае урожай под угрозой. Реки часто поднимаются выше предполагаемого уровня, и тогда население целых деревень вынуждено переселяться.

Наводнения отнюдь те всегда соответствуют графикам. Например, во время моего пребывания в Пакистане ни с того ни с сего вышли из берегов Северная Джамуна и Сомешвари. Это было в конце октября, когда наводнения никто не ждал, и около 500 хижин было снесено паводком. И все это произошло лишь потому, что в горах Гаро прошли дожди чуть более сильные, чем обычно.

На реках часто бывают несчастные случаи — сталкиваются друг с другом лодки или налетает внезапный весенний ураган. Тонут ежегодно сотни людей, ибо, как это ни странно, в этой земле воды мало кто умеет плавать — лишь моряки и рыбаки. Женщины садятся в лодки, завернутые с ног до головы в бурнусы, которые затрудняют любое движение. Поэтому именно они чаще всего становятся жертвами аварий на реке, они и дети, которых матери держат на руках или за спиной. Весенние бури переворачивают даже большие лодки с опытными моряками, а из предательских ночных водоворотов мало кому удается спастись.

В последние десятилетия огромные пространства в Восточном Пакистане покрыли ковры зеленых водорослей и фиолетовых цветов. Они очень красивы, но крестьяне от них чуть ли не в ужасе. Это водяные гиацинты, их сюда в конце прошлого столетия привезла жена одного британского чиновника. С тех пор они невероятно размножились. Жаркий влажный климат оказался для них раем, и они начали бурно расти не только по поверхности стоячих или медленно текущих вод, но захватывая также рисовые плантации и резко снижая урожай. Бороться с ними очень трудно, стоит их уничтожить в одном месте, как они начинают новое наступление с другой стороны. Самые усердные крестьяне спасают свои рисовые поля, ограждая их небольшими бамбуковыми плетнями. Я был также свидетелем широко задуманной общегосударственной акции, которая была начата в августе, в период дождей. Правительство распорядилось, чтобы крестьяне вырвали гиацинты одновременно повсюду. На борьбу с цветами были брошены отряды школьников, студентов и служащих. Вокруг всех водоемов выросли целые холмы вырванных гиацинтов, но они остались неубранными, и на следующий год борьба крестьян с гиацинтами продолжалась.

В период дождей, когда уровень воды в реках довольно высок, крупные корабли могут подниматься до верховьев рек. Однако это довольно рискованное мероприятие. Для провода судов требуются опытные лоцманы, ибо на дне реки то здесь, то там появляются невидимые наносы, иногда лишь на несколько сантиметров не доходящие до поверхности воды. Бенгальцы эти наносы называют чари и весьма пристально за ними следят. И не только из-за опасности, которую они представляют для кораблей. Эти чари, после того как вода спадет, превращаются в острова, нередко довольно большие, которые никому не принадлежат. Это очень плодородная «ничейная» земля. С давних времен за такие наносы велась жестокая борьба, и тот счастливец, которому удавалось их присвоить, был обеспечен в будущем году богатым урожаем. В Бенгалии за эти островки обычно боролись и захватывали их владельцы плантаций индиго, которые добивались таким образом высоких прибылей за счет ущемления интересов местных малоземельных крестьян. А о драках, происходивших когда-то из-за них между соседними деревнями, до сих пор рассказывается в народных песнях как о кровавых трагедиях, нередко оканчивавшихся судом.

И все же реки Восточной Бенгалии прекрасны. Они прекрасны и в период дождей и в засуху. А если вы совершаете ночную или вечернюю прогулку по реке в сопровождении негромко играющих музыкантов в тот момент, когда на горизонте в воду опускается кровавый солнечный диск или серебристая луна, то эти минуты вы не забудете никогда. Вы можете нанять «хаус-бот» — речной домик и жить в нем вместе с поваром месяц или два, до тех пор, пока не наступят зимние холода. Можете также за весьма умеренную цену нанять двух или трех лодочников, которые будут вас катать по реке, пока вам это не надоест. Можете также у пристани Нараянганджа, расположенной южнее Дакки, сесть на катер с удобными шезлонгами и неплохой кухней и совершить в течение суток путешествие вверх против течения Падмы до самых западный областей Кхулны и Фаридпура. Или, если хотите, можно одолжить какую-нибудь лодчонку и просто так, бесцельно, поплавать по каналам и притокам, наблюдая за полуобнаженными рыбаками с их живописными причудливыми сетями, развешанными на бамбуковых палках, рассматривая лодки с резными головами на носу и загорелых пассажиров на палубе и слушая разносящиеся над рекой звуки, например, сумеречный звон тысяч цикад с ближайшего островка.

Рыбная ловля здесь является не видом спорта или праздным времяпрепровождением. Это тяжелый мужской труд, изнурительный, опасный и не приносящий больших доходов. Мало кто из рыбаков может купить собственную сеть, и еще меньше тех, у которых имеется своя рыбачья лодка. Как правило, несколько человек совместно нанимают и лодку и сети у богатого собственника, который за это получает часть их улова. Бывает и так, что они сами нанимаются к владельцу лодки и сетей и работают в качестве поденщиков у него за небольшую долю того, что им дает река. Одному заниматься рыбной ловлей почти невозможно. Единоличная ловля происходит следующим образом: рыбак с острогой в руке поджидает свою добычу в лодке или на мелком месте развешивает сеть на трех бамбуковых палках, а четвертую, с острогой, терпеливо погружает под воду и вытаскивает вновь. Однако истинный рыбак относится к этому с презрением. Настоящая мужская работа — это вдвоем или втроем закинуть с плывущей лодки широкой дугой сеть, определить момент и завести край сети, подвешенный на маленьких поплавках к лодке. Потом перекинуть отяжелевшую от улова сеть через низкие борта лодки, перебрать рыбу, выбросить мальков назад, разделить добычу и с удовлетворением прикинуть в руке многокилограммовую руи или катлу. При этом в уме надо все время прикидывать — это для хозяина, это домой, это на продажу. А бывает и так, что приходится выбрасывать, водоросли из слишком легкой сети и все начинать сначала.

Однако самым ценным уловом считаются не полуметровые рыбы, а маленькие рыбки, напоминающие форель, при упоминании о которых каждый бенгалец молча облизнется. Это илиши. Их ловят в определенное время года, когда начинается период дождей. В это время они большим косяком идут вверх по бенгальским рекам, главным образом по Падме и Мегхне. Ценятся они выше всех остальных сортов. Перекупщики из-за них приезжают к рыбакам сами и, что им весьма несвойственно, нередко даже переплачивают, лишь бы приобрести как можно больше илишей. До раздела Бенгалии их отсюда вывозили главным образом в Калькутту. У этих бенгальских сардинок нежная белая плоть, очень напоминающая по вкусу молодую форель. Правильное приготовление илишей является труднейшим поварским искусством.

Рыбаки — люди молчаливые. Зато матросы — те намного веселее. В бенгальских деревнях матросы слывут людьми образованными, ведь им часто приходилось на своих лодках уплывать далеко от дома и отсутствовать по целым неделям и месяцам. Среди матросов можно встретить остроумных рассказчиков народных сказаний и анекдотов, которые здесь называют хасир галпа — смешные истории. Я охотно подолгу беседовал с речниками, у них шире кругозор и больше жизненного опыта и впечатлений, чем у других крестьян. Они никогда не упускают возможности посетовать, что в наши дни плавать по рекам это уже не то, что раньше. Однако это, видимо, не просто вариант на тему «бывало…». Пароходы и катера лишают речников средств к существованию и того романтического ореола, которым они были окружены раньше. Я уже не говорю о том, что было несколько столетий назад, когда бенгальские матросы совершали большие переходы вдоль побережья Индии до самого Мадраса и на Цейлон, нередко отваживаясь доплывать до далеких восточных островов. Море тогда кишело бирманскими, а затем португальскими пиратами. По-бенгальски пиратов называют хармада. В этом слове не трудно провести параллель с нашей армадой. Каждый вернувшийся из таких путешествий привозил диковинные товары и чудесные рассказы о чужих краях.

Нередко старые речники вспоминают о тяжелых временах 1942–1943 гг., когда в Восточную Бенгалию вторглись японцы. Англичане приказали уничтожить все средства передвижения, даже самые маленькие лодки, а когда случился неурожай, то по Бенгалии не на чем было развозить рис, и из-за страшного голода вымерли целые районы. Японцы были изгнаны. Но до сих пор волнистой японской жестью крестьяне покрывают амбары или жилища. Можно представить, насколько приятно находиться под такой крышей во время 45-градусной жары. Лишь спустя немало лет после ухода японцев бенгальцы смогли восстановить свою речную флотилию.

Однако можно предаться и более приятным воспоминаниям. Например, вспомнить о празднествах, которые отмечались особенно весело именно на реках. К ним относится прежде всего осенний праздник Дургапуджу. Это индусский праздник и, хотя в этих местах издавна мусульман было больше, чем индусов, Дургапуджу праздновали все вместе. Толпы мусульман приходили, чтобы взглянуть на глиняную статую богини, одетую в цветные наряды и ярко украшенную блестками. И все с нетерпением ожидали заключительного, третьего дня празднества. Вечером этого дня скульптуры торжественно подвозят к реке, их складывают на плоские паромы и лодки и, соблюдая традиционный ритуал, погружают в воду. Зажиточные помещики, в основном индусы, жертвуют деньги на устройство фейерверка, и бенгальские огни ярко освещают поверхность реки и восторженные глаза зрителей. Так праздновалась и до сих пор празднуется Дургапуджа во всей Бенгалии. Но здесь, на Востоке, праздник отличался одной особенностью — традиционными гонками гребцов. Вы можете присутствовать на таких соревнованиях и в наши дни, но с каждым годом, к сожалению, их становится все меньше и меньше. Здесь идет тот же процесс, который характерен и для других обрядов и народных традиций.

Около трех Десятилетий назад баич — бенгальская регата — был одним из самых больших спортивных событий года. Туда, где он происходил, и зрители и участники съезжались издалека. Здесь каждая сильная мужская рука находила себе применение, ибо в лодку могло сесть несколько десятков гребцов. Лодки эти были длинными и узкими, специально изготовленными для регаты. Самые длинные из них достигали 40 метров, и они летели по водной поверхности, как стрелы. В соревнованиях многое зависело от ловкости рулевого, который должен был совершить поворот так, чтобы лодка не опрокинулась. Большую роль играл и барабанщик. Он сидел на носу и ударами в барабан определял ритм гребцов. Нагрузке лодки не придавали большого значения. Намного большую роль играло воодушевление. Поэтому на маленькой площадке на носу часто размещался запевала и даже танцовщик — как правило мальчик, переодетый в девичье платье, так называемый гхату, но о них мы подробнее расскажем в одной из следующих глав. Его задачей было ритмическим напевом и танцевальными движениями вызвать у гребцов прилив энергии и способствовать наибольшей отдаче сил. Он запевал песни, краткие рефрены которых гребцы повторяли, или декламировал стихи, а гребцы хором выкрикивали «хей-я».

Такие соревнования длятся довольно долго. Нередко шестикилометровый отрезок реки приходится проходить по нескольку раз туда и обратно. А в том случае, когда желающих участвовать оказывалось слишком много, сначала проводились отборочные соревнования, а затем и торжественный финал. Иногда на старте собиралось от 30 до 40 лодок. Надо сказать, что соревнования эти проводились не только ради славы. Местные помещики жертвовали деньги на призы для победителей. Эти призы — деньги и мешки с рисом — для бедных крестьян были куда более желательны, чем медали и кубки. Но, понятно, им доставались и почести. На берегу играли оркестры, в честь победителей сочинялись песни и устраивался фейерверк.

Раз уж зашла речь о восточно-бенгальских реках, то нельзя не упомянуть о так называемых гхатах. Гхат чаще всего представляет собой место у реки с широкой каменной лестницей, которая уходит под поверхность воды и предназначена для самых различных целей. ПрежДе fecero по ней спускаются в воду. Каждое утро сюда приходят жители прилегающих деревень, для того чтобы совершить обязательное ежедневное омовение. Индусы считают это купание религиозной обязанностью, но здесь с охотой купаются также и мусульмане, живущие вблизи реки или какого-нибудь пруда. Индуски купаются в отдельных гхатах одетыми в сари, которое после купания еще в воде у берега они ловко заменяют на сухую одежду. Мусульманки, соблюдающие парду, находятся в намного более худшем положении, потому что, как правило, они вынуждены купаться дома во дворе, т. е. поливать друг друга из кувшинов холодной речной водой. За водой они тоже ходят к гхатам, а так как для многих крестьянок это практически единственная возможность на минутку вырваться из дома, они используют ее для того, чтобы обменяться новостями и посплетничать с соседками. В сумерки, соблюдая особые предосторожности, юноши могут встретиться здесь с девушками, и поэтому гхаты в любовных балладах и народных сказаниях часто воспеваются как места, где возникала не одна романтическая любовь.

Однако прежде всего гхат — это пристань. Около нее, как правило, кончается дорога. А так как все мосты в Восточном Пакистане можно сосчитать на пальцах одной руки, то у каждого более крупного гхата можно встретить перевозчика, который за пару грошей перевозит на другой берег людей и скот.

У гхатов часто останавливаются баржи и лодки, которые совершают по рекам длительные, многодневные путешествия. Здесь есть времянки, которые в период дождей защищают от ливней, и очаги, чтобы матросы и путешественники могли приготовить себе обед или ужин. Встречаются также лавки, где торгуют безвкусными местными сигаретами «биди», очень приятным бетелем — трубочками из бетелевых листьев, начиненных орехами, кореньями и негашеной известью, который здесь жуют. Большие гхаты в крупных деревнях являются одновременно и рынками, ибо по реке сюда съезжаются много купцов.

Реки с давних времен являются настоящими жизненными артериями Восточного Пакистана. Они несут живительную влагу. Они свидетели будничных радостей и страшных трагедий. Стоит мне подумать о Восточном Пакистане, как в памяти у меня всплывают широчайшие речные просторы, парусные лодки, гхаты и островки, грозовые тучи и темное звездное небо. Именно поэтому я начал свой рассказ о Восточном Пакистане с главы о воде и реках.

Я где-то читал, что авиация сослужила Дакке — столице Восточного Пакистана — плохую службу. Она словно повернула город на 180°. В этом утверждении немало истины. В старые времена в Дакку можно было попасть только по воде с юга. Южной границей города служит река Бури Ганг, судоходная до самого океана, и понятно, что старый город был повернут лицом к этому главному входу. В конце прошлого столетия железная дорога перерезала Дакку пополам, а в центре города был построен вокзал. Однако, когда Дакку стали связывать с другими городами авиалинии, то оказалось, что аэродром можно построить только далеко от города, в северном направлении. И поэтому сегодня, когда в Дакку все прибывают только воздушным путем, посетитель этой древней столицы чувствует себя как человек, который вступает в роскошный дворец через заднюю калитку.

Поэтому, чтобы восстановить справедливость, мы начнем осмотр Дакки так же, как путешественники в старые времена, — от реки.

Откровенно говоря, только отсюда Дакка выглядит как настоящий город, а не как разбросанная деревня, в которой непонятно каким образом очутились современные здания и роскошные парки.

С реки откроется вид бесконечных кварталов старых домов, приземистых дворцов с заброшенными садами и остатками старых укреплений, за которыми угадываются людской муравейник и лабиринты средневековых улочек. Стоит вступить на берег у Бадамталигхаты, как через несколько шагов вас поглотит старый город, в котором очень трудно ориентироваться. Кривые улочки переплетаются, как змеи, разветвляясь, расходясь и снова сходясь, словно ручьи во время половодья. Это — старая Дакка, как ее сегодня называют.

В 1612 г., когда на месте Калькутты были лишь три небольшие рыбацкие деревеньки, Дакка являлась столицей всей Бенгалии.

В 1700 г. в Дакке жило около 900 тысяч человек и она являлась одним из крупнейших городов мира. Ведь население Лондона в то время достигало едва лишь 600 тысяч человек. В Дакке была резиденция наместника могущественного могольского императора, вокруг двора и под охраной войск котового процветали торговля, ремесла, промышленность. Из Дакки вывозили в те времена множество самых различных тканей, прежде всего знаменитый даккский муслин, известный во всем мире. О нем в наши дни рассказывают легенды. Отрез муслина в несколько метров на женское сари можно было без труда продеть сквозь самый маленький перстень. Отсюда экспортировались и другие товары — жемчуг, кораллы, черепашьи панцири, рис. Золото текло в Дакку рекой, потому что вывоз намного превышал ввоз. От старых времен осталось несколько памятников, которые свидетельствуют о прошлом Дакки. Это пара приземистых зданий, интересных с архитектурной точки зрения, но совершенно обветшавших, безвкусно модернизированных мечетей, а также остатки старых укреплений крепости Лалбагх, с которой каждый иностранец очень быстро сводит знакомство, потому что именно здесь находится учреждение, регистрирующее иностранцев.

В XVIII в. слава Дакки начала быстро меркнуть. Это было роковое сочетание экономических обстоятельств, политических причин и стихийных бедствий. Сначала из Дакки ушли могольские наместники, а за ними и англичане, в то время выступавшие лишь в роли торговцев, которые поставили на другую, более верную карту — на Калькутту. Как только исчезли могольские войска, на Дакку стали совершать нападения пираты и разбойники. Начиная с середины XVIII столетия через равные промежутки времени на город обрушилось несколько волн голода. В 1784 г. город постигло сильнейшее наводнение, которое повторилось через пять лет. Но и это было еще не все. Чуть позже большую часть города уничтожил пожар, погубивший около семи тысяч домов. И снова в летописи Дакки мы видим однообразный перечень— голод, наводнения.

А то, что не удалось уничтожить стихийным бедствиям и пиратам, довершили англичане. Не в их интересах было поддерживать местные производства и их экспорт. Наоборот, в даккских товарах они видели нежелательных конкурентов своей молодой промышленности. Так началось систематическое и продуманное уничтожение даккской текстильной промышленности. От тех времен дошли страшные, но весьма правдоподобные рассказы о выжженных кварталах ремесленников, о разрушенных текстильных центрах, о том, как ткачам отрезали пальцы.

К 1800 г. в городе с когда-то миллионным населением остались лишь 200 тысяч человек, и это число все время уменьшалось. Целые семьи уезжали в деревни, оседая в местах с плодородной землей, все дальше и дальше от города. Путешественники, посещавшие в то время Дакку, пишут о ней как о мертвом городе, в развалинах которого лишь ползают змеи, а в роскошных и тщательно ухоженных когда-то садах устраивается охота на королевских бенгальских тигров. Точно известно число жителей Дакки в 1872 г. — 69 212. К этому времени утечка населения из города прекратилась, и Дакка постепенно стала возвращаться к жизни. Соседнюю Калькутту, которая стала играть роль главного города Бенгалии и одно время даже была столицей всей Британской Индии, Дакка, конечно, догнать не могла. Но благодаря быстро растущей торговле джутом — основной сельскохозяйственной продукции восточных областей — торговое значение города стало снова возрастать. Благоприятную роль сыграла и железная дорога, построенная в конце прошлого столетия. Город стал средоточием ряда ремесел. Ведь Дакка является естественным экономическим центром обширного края с многомиллионным населением. Таким образом, Дакка превратилась в то, чем она является сейчас, — в довольно крупный провинциальный город с узкими улочками, сточными канавами и торговыми лавками.

В 1947 г. Дакка стала столицей Восточного Пакистана. Город начал быстро разрастаться. В Дакке очень много парков, садов, скверов, которые могли бы украсить столицу любой страны. Здесь есть несколько современных зданий. Дакка имеет железнодорожную станцию. В городе есть несколько больших проспектов. Но у Дакки нет еще своего собственного лица.

То, что, выйдя из самолета в даккском аэропорту Таджгаон, вокруг видишь поля, не удивительно. Ведь в крупных городах аэропорты редко располагаются в непосредственной близости к городским кварталам. Проехав несколько километров на юг, вы замечаете современные красивые здания. Итак, думаете вы, начался город. Но вы ошибаетесь — это лишь новые офисы, вынесенные далеко за городскую черту Дакки. Вы опять едете среди необозримых полей, изредка попадаются недостроенные здания, небольшие магазины, а затем вдруг начинаются парки. Эти парки и сады являют собой резкий контраст убогим лачугам и баракам, в которых живут мелкие торговцы и ремесленники. Изредка промелькнет одинокий дом или неоконченная стройка. Неожиданно отличное асфальтовое шоссе кончается и его сменяет широкий и безлюдный проспект, заканчивающийся современным отелем «Шахбагх». Но здесь город, который только что начался, снова кончается. Рядом с отелем находится ипподром, а за ним редкие постройки среди зеленых крон деревьев. Но давайте продолжим свой путь на юг вдоль ипподрома, чтобы достигнуть, наконец, нашей цели — самого города.

Городские постройки начнут попадаться через два-три километра. Вот нас приветствует высокое здание Верховного суда, построенное в том стиле, который был распространен в британских колониях, за ним несколько казарменных блоков, перед которыми расхаживают вооруженные солдаты. Сюда можно пройти, только имея пропуск. Это так называемый «Ист Бенгал секретариат» — местоположение нескольких здешних министерств. Мы проезжаем мимо здания университета и попадаем на открытое пространство, таких незастроенных мест здесь много, отсюда виден футбольный стадион. И лишь проехав еще дальше на юг, через полотно железной дороги, мы окажемся в старой Дакке.

Ей очень тесно, она зажата на небольшом пространстве железнодорожной линией с севера и рекой с юга. С первого взгляда видно, что город строился стихийно, без какого бы то ни было плана. Лишь в наши дни удалось кое-где выпрямить главные улицы, но все остальные являются таким же живописно запутанным клубком, как, вероятно, несколько столетий назад. Я три месяца жил в этом городе, много ходил по улицам, изучая его, часто наносил визиты, и все же так и не научился быстро ориентироваться. Главная причина в том, что в старой Дакке нет ни высоких зданий, ни холмов, которые могли бы служить ориентирами. Кое-где на месте снесенных лачуг построены современные здания — банк, кинотеатр, полицейское управление, больница, но они ничего интересного из себя не представляют.

Если вы умеете не обращать внимание на запах сточных канав и если вас не раздражает то, что приходится часто перепрыгивать через них под самым носом у проезжающих упряжек и телег, то я советую вам прогуляться просто так, куда глаза глядят, по улочкам старого города. Вы будете вознаграждены, встречая в самых неожиданных местах живописные башенки, иногда они даже пристраиваются на крышах маленьких домиков, архитектурный стиль которых определить чрезвычайно трудно. Вы увидите также маленькие мечети со стершимся орнаментом и арками, за которыми видны дворы, где беззаботно играют голые ребятишки с большими черными глазами. На вашем пути попадутся мастерские ремесленников. Иногда здесь есть и на что посмотреть. В Чаудхурибазаре ремесленники вырезают дивные пуговицы, в Сакхарибазаре они делают дешевые костяные и перламутровые браслеты. Этот труд приносит немного барыша, но он очень опасен, потому что ремесленники пользуются большими, острыми, как бритва, пилами, водя ими взад и вперед по дутому бруску. Отпилить браслет это еще полдела. Его затем надо долго полировать и обрабатывать, прежде чем можно будет нести на рынок.

По старой Дакке, однако, лучше ездить, чем ходить. Для этого достаточно остановиться на любом перекрестке, и рядом с вами сразу же окажется самый распространенный вид транспорта в Дакке — рикша-велосипедист. Он отвезет вас куда угодно в пределах городской черты. Рикша сумеет пробраться сквозь любую пробку в хаосе узеньких улиц и при этом не будет «накручивать километры», чтобы взять с вас лишнее, хотя здесь это сделать очень легко. Я помнил о печальном опыте общения с пешими рикшами Калькутты, которых нужда и жестокая конкуренция со стороны такси научила самым хитрым уловкам, й поведение даккских рикш было для меня приятной неожиданностью. Разумеется, они с иностранца возьмут больше, чем с местного жителя, но при существующих очень низких таксах это совсем незначительная сумма. На дорогах рикши-велосипедисты мчатся как ветер, а те, кто помоложе, при этом бодро распевают модные мелодии из кинофильмов, позванивая в такт ритму, так что вы едете, как на свадебной процессии. Их трудно убедить, что они могут не торопиться, потому что вы хотите рассмотреть все, что попадается на пути. Долголетний опыт научил их тому, что, чем быстрее они доставят ездока, тем больше получат на чай. Но когда вы их убедите, что вам действительно некуда спешить, то они поудобнее устроятся на своем сидении, полуобернутся к нам и с охотой поддержат беседу.

Разговор во время поездки — это единственный способ поближе познакомиться с этими парнями, которым так трудно достается их хлеб. На первый взгляд все они выглядят одинаково. Их «формой» являются коротенькие лунги — кусок материи, обмотанный вокруг бедер, и цветное полотенце, обмотанное в виде чалмы, чтобы в глаза не попадал пот. Я знал лишь одного рикшу, который своим внешним видом отличался от других. Его звали Рахим. Он обычно восседал на траве перед отелем, и когда находил заказчика, то прежде всего натягивал на лунги полотняные шорты, а на нос одевал современные черные очки независимо от того, шел ли дождь или светило солнце. Как только Рахим приезжал на место назначения, он тут же снимал и очки и шорты, чтобы они не очень изнашивались.

Рикши часто оказывались интересными собеседниками, людьми, имеющими свою точку зрения по крайней мере на то, что происходит в Пакистане и в Индии.

После приезда в Дакку я поселился в отеле «Шахбагх».

В этом отеле свыше 100 номеров, но он как бы монополизировал все гостиничное дело в Дакке, куда ездят много иностранцев и богатых торговцев из Западного Пакистана. Здесь бронируют номера за много дней вперед. И все же номера недорогие, потому что «Шахбагх» принадлежит не частному лицу, а городской администрации. Кстати, директором гостиницы оказался, или по крайней мере был, мой земляк — чех, который покинул родину около 35 лет назад и с тех пор путешествует по Южной Азии.

В «Щахбагхе» было спокойно и удобно. При отеле имелось почтовое отделение, служащему которого я дарил миниатюрный вимперкский Коран. Здесь есть небольшой киоск, где продаются английские книги, журналы и газеты. На плоской крыше отеля иногда проводятся танцевальные вечера. В большом ресторане во время обеда и ужина два музыканта исполняют венские вальсы. Здесь же есть бар для иностранных гостей, имеющих специальное разрешение приобретать спиртные напитки, потому что в Пакистане действует сухой закон. В гостинице очень много слуг и рассыльных, которых несколько раз в день можно увидеть в коридорах или на террасах стоящими на коленях лицом к западу и молящимися Аллаху. С официантами ресторана подружиться было нетрудно. Я был едва ли ни первым иностранным гостем, который говорил по-бенгальски, и поэтому во время обеда и ужина они сообщали мне свежие новости и делились со мной своими радостями и горем.

Моей главной заботой после решения жилищной проблемы было отыскать своего учителя. Накануне отъезда из Праги я узнал, что моим наставником будет профессор Мансуруддин, составитель нескольких сборников восточнобенгальских народных песен. Мансуруддина я отыскал сразу же. Мы встретились с ним в Бенгальской академии, куда я был прикреплен. Это был худой 60-летний мужчина. Он был до слез тронут тем, что кто-то из далекой Европы приехал сюда, чтобы изучать бенгальские народные песни. Он энергично провел пятерней по белой бородке и заявил, что нельзя терять ни минуты, тут же усадил меня за стол в первой попавшейся аудитории Бенгальской академии и начал читать лекцию. Должен сказать, что мне неплохо работалось в Бенгальской академии. Здесь была хорошая библиотека, большая, хотя и не обработанная, коллекция рукописей, тишина, необходимая для работы, и несколько энтузиастов, отдающих каждую свободную минуту изучению народного творчества.

Жизненный уровень населения Дакки после 1947 г. почти не изменился. Средняя заработная плата чрезвычайно низка, и ее хватает лишь на то, чтобы свести концы с концами. Все остальное считается роскошью, и товары. не являющиеся предметами первой необходимости, приобрести сложно. Часто возникают совершенно необъяснимые затруднения с обеспечением населения продовольствием. Иногда нет соли, иногда — сахара, рыбы, а ведь это продукты, которые производятся в Пакистане и не являются дефицитными. Еще хуже дело обстоит в провинциальных городах, где подобные затруднения в порядке вещей. Роскошью в Дакке считаются не только автомашины, но также и холодильники, установки для кондиционирования воздуха, радиоприемники и т. д.

Вполне понятно, что меня особенно интересовала культурная жизнь города, и я стремился познакомиться со всем, что имело хоть какое-нибудь отношение к культуре. Таких учреждений в Дакке немного, а те, что есть, могли бы играть более значительную роль. Даккский музей поражает безлюдностью. В читальном зале роскошного супермодерного здания общественной библиотеки можно встретить лишь несколько читателей, а в Бенгальской академии, целью которой является изучение бенгальского языка и литературы, работают сравнительно немного профессиональных исследователей. В городе мало кинотеатров, один из них предназначен только для показа иностранных, в основном американских, кинофильмов, выпущенных, как правило, очень давно и отличающихся низким качеством. В остальных кинотеатрах демонстрируются преимущественно пакистанские фильмы на урду. Интерес к кинематографу без сомнения поднял бы импорт кинофильмов из Индии, но политические распри часто препятствуют нормальным экономическим и культурным связям между обеими странами. В Дакке легче получить книгу из Японии или Англии, чем из Калькутты.

В Дакке жители проявляют большой интерес к спорту. Каждое воскресенье заполняются до отказа широкие трибуны даккского футбольного стадиона, очень велик интерес к бегам, и очень большой популярностью пользуется травяной хоккей. В те дни, когда я приехал в Дакку, пакистанская команда травяного хоккея завоевала в Риме первую золотую Олимпийскую медаль в истории страны, и в честь этого в школах не проводились занятия.

О двух даккских центрах культуры нельзя не упомянуть. Это Правительственная школа искусств и музыкальная Академия имени Булбула. У колыбели первой стоял крупнейший современный пакистанский художник и график Зайнул Абедин. Вторая была основана как училище, где преподают драматическое искусство, обучают танцам и музыке. Академия была названа в честь покойного пакистанского композитора, основателя современной школы обучения музыке. При Академии имени Булбула есть свой театр, артисты которого отличаются довольно высоким профессионализмом. Здесь идут драматические представления, ставятся балетные спектакли и проявляется стремление возродить традиционные народные зрелища Восточной Бенгалии. И все же от деятельности этой академии остается впечатление какой-то замкнутости. Постановки рассчитаны на состоятельных людей. Об этом свидетельствуют и сравнительно дорогие билеты. Привлечь в театр более широкие слои населения никто не стремится.

Правительственная школа искусства Зайнула Абедина добилась немалых успехов в деле пробуждения интереса к живописи и скульптуре. Обучение здесь начинается с самого юного возраста. Для малышей организованы разнообразные кружки. Школа довольно часто устраивает выставки местных и иностранных художников, но главная ее цель — обучение художников, графиков и скульпторов на специальных пятилетних курсах. Среди выпускников школы немало живописцев, которые получили признание и в Пакистане и за пределами страны. В выставочных залах вы пока еще не увидите толпы посетителей, число их ограничивается сотнями, не доходя до тысяч, но уже положено доброе начало, которое является хорошей основой для будущей работы.

Достижения культуры еще не стали достоянием простых людей. Это относится и к литературе, которая пока еще не нашла путей к массовому читателю. Это не преувеличение, что интересный роман молодого восточнобенгальского прозаика Абу Исхака «Заколдованный дом» прочитали, вероятно, больше читателей в Чехословакии, чем на родине автора. В крупных городах заметно падает интерес к традиционной народной литературе. Это мне говорили продавцы книг в Чокбазаре, которые специализируются на продаже так называемых путти — дешевых народных изданий рифмованных баллад, сказок и легенд. Я убедился в этом и сам во время посещения нечастых народных представлений и вечеров народных песен. Прежде всего было нелегко узнать, где подобные мероприятия проводятся, потому что небольшим группкам любителей фольклора не по карману дорогостоящая реклама. И в тех случаях, когда объявленные спектакли действительно имели место, в зале сидело немного зрителей. Связано это и с тем, что правительственные учреждения в 1960 г. неохотно выдавали разрешение на подобные представления. Я никогда не забуду глубокого разочарования десятков артистов народного театра, которые приехали из далекого Фаридпура, чтобы дать в Дакке спектакль, но после пяти дней тщетного ожидания разрешения на это представление вынуждены были уехать домой ни с чем. Так же поступили власти по отношению к молодым певцам и декламаторам в Нараянгандже — пристани, лежащей в 15 км от Дакки, запретив им в последний момент провести вечер песни и поэзии. А так как целью моей поездки в Пакистан было изучение народной культуры, то я должен был на некоторое время покинуть Дакку и поселиться в деревне. Но об этом речь пойдет в другой главе.

В столице Восточного Пакистана есть и университет и научные институты. Университет довольно большой, но в 1960 г. на его работе особенно сказывалось влияние определенных политических тенденций, ибо чем же еще можно объяснить тот факт, например, что здесь не преподают санскрит? Среди профессоров много приехавших из западных стран и из Америки. Многие студенты этим недовольны. Нередки манифестации протеста. Реакционных профессоров не пускают в аудитории. Одного профессора международных отношений, выходца из Западной Европы, который при каждом удобном случае поносил социализм, студенты даже избили, и ему пришлось из университета уйти. Во время выборов в студенческие организации происходят бурные дискуссии. Наиболее радикальные студенты часто оказываются за бортом университета.

И все же в университете чувствуются новые веяния. На улицах города очень часто можно встретить женщин, с ног до головы покрытых темной чадрой, а в университете сотни студенток давно сбросили паранджу и таким образом наглядным примером борются против парды, запрещающей женщинам появляться с открытым лицом.

Хотя с научной точки зрения я был полностью удовлетворен своей работой, но нетерпеливо ждал дня, когда, наконец, смогу покинуть Дакку и поселиться в деревне, у истоков народной культуры. Но август 1960 г. как нарочно был необычайно дождливым и душным. Ртуть в термометре не опускалась ниже 40 градусов, и обильные ливни подтверждали слова друзей, которые уверяли, что в эту погоду ехать в деревню бессмысленно. Лишь в октябре стало немного прохладнее и дожди почти прекратились. К этому времени я уже был достаточно хорошо подготовлен к работе на селе, и мы могли пуститься в путь.

Путешествовать по Восточному Пакистану — дело не очень простое. Здесь мало авиатрасс и немногим больше железных дорог. Есть неплохие шоссе, но по ним, как правило, далеко не уедешь. И поэтому, как я уже говорил, основным средством передвижения являются лодки или пароходы, а на суше, если вы совершаете поездку не в период дождей, имеются два вида транспорта: традиционный — медленно везущая телега, запряженная парой буйволов, и современный — велосипед.

Даже для владельца автомобиля более или менее длительная поездка связана с целым рядом препятствий. Каждая дорога в Бенгалии рано или поздно упирается в какую-нибудь реку. Как правило, в таких случаях предусмотрен перевоз автомашины, но нередко это связано с неожиданными затруднениями. Кое-где автотурист, если он не хочет сутки проторчать в ожидании парома, должен заранее сообщить о своей поездке. При путешествии по южным областям нельзя забывать о приливах. Они дают о себе знать даже в среднем течении реки, а слишком высокий или, наоборот, слишком низкий уровень воды не дает возможности парому подойти к причалу. Однако необходимо отметить, что главные пакистанские шоссейные дороги поддерживаются в хорошем состоянии, и у них есть лишь один недостаток — слишком узкая проезжая часть. Две машины на шоссе рядом не помещаются, и поэтому при встрече действует право сильного: если вы в легковом автомобиле встретите грузовик, то вам не останется ничего другого, как съехать на обочину дороги. То же самое делают телеги при встрече с вами.

Если бы я собирался поехать на юг или на запад, то наверняка предпочел бы путешествие по реке. Однако научные интересы заставили меня выбрать северное направление— одну из самых больших восточнобенгальских областей — Маймансингх. Здесь я надеялся собрать коллекцию народных песен и сказаний, а также попрактиковаться в местном диалекте и ближе познакомиться с деревенской жизнью. В Маймансингхе тоже немало рек, но все меня убеждали, что лодка скорее бы стеснила меня, чем помогла добраться в самые отдаленные уголки. Итак, проблема выбора средств передвижения утратила всю свою сложность, ибо остался единственный вид транспорта — поезд.

Стоит взглянуть на карту железных дорог Восточного Пакистана, как сразу же пропадает чувство оптимизма. Проблема остается все той же — несчастные реки без мостов! Реки, которые почти каждый год меняют свои русла, а во время дождей превращаются в гигантские озера, так что через них не перекинешь никакого моста. Попробуйте из Дакки поездом проехать в столицу Западной Бенгалии — Калькутту. На самолете вы преодолеете это сравнительно небольшое расстояние меньше чем за час. Однако поезд на это потратит в лучшем случае сутки. Калькутта лежит от Дакки в юго-западном направлении, но вам сначала придется проехать около 150 километров на север, затем вы повернете на запад, и тут путь вам преградит Джамуна. Вам придется покинуть поезд и перебраться на палубу парохода, который доставит вас на другой берег, к городу Сираджгандж. Еще через несколько часов езды вам придется снова переправляться через реку, на этот раз через Падму, и лишь после этого уже появляется реальная возможность пересечь государственную границу, но таможенная проверка задержит вас еще на пару часов. Не менее сложен путь из Дакки в южный порт Читтагонг, который по прямой лежит всего в 150 километрах от восточной столицы. Вам придется снова ехать прямо на север, потом на восток и лишь из Бхайрабазара колея повернет в нужном направлении — на юг. Весь этот путь скорый поезд в самом лучшем случае преодолеет за 12 часов.

Должен признаться, что, хотя я давно мечтал попасть в деревню, однако будущее меня беспокоило. Время, которым я располагал, было ограничено, и мне не хотелось тратить его в безрезультатных скитаниях от деревни к деревне. Поэтому я с большой радостью принял предложение своего друга пакистанского поэта Джасимуддина, который согласился сопровождать меня в этой поездке. Наши интересы во многом совпадали. Джасимуддин около 30 лет назад объездил вдоль и поперек весь Маймансингх и собрал большую коллекцию народных песен, кроме того, у него всюду имелись друзья и почитатели его поэтического таланта. Еще в начале моего пребывания в Пакистане мы ненадолго съездили в областной центр Маймансингх. Это была отличная прогулка, во время которой мы покатались по Брахмапутре и посетили ближайшую деревню Гобиндапур. Но этого, конечно, было мало. И потому одним октябрьским утром, когда дороги уже немного подсохли, а термометр не грозил невыносимой жарой, мы с Джасимуддином и его слугой покинули даккский вокзал и направились к первой выбранной цели — населенному пункту Кишоргандж в восточной части Маймансингха.

Мы не могли выбрать лучшего времени для своей поездки. Как только мы отъехали от Дакки, перед нами раскинулась широкая долина, ровная, как стол. И стоило с высоты железнодорожной насыпи бросить взгляд на окружающие поля, чтобы понять, почему эту часть Бенгалии называют золотой. Вокруг все было в настоящем золоте: на полях созревал рис. Я никогда бы не мог себе представить, что желтый цвет может иметь столько оттенков — от соломенного, чуть блеклого, до золотисто-коричневого и оранжевого. Узкие межи, отделяющие поля друг от друга, исчезли под этим золотым наводнением, и казалось, что все вокруг представляет собой огромный массив, лишь в нескольких местах разрезанный полевой тропинкой или небольшой речкой, воды которой недавно бушевали, а теперь мирно текут в собственном русле. Мы проезжали мимо небольших сел с башенками мечетей, видели разбросанные деревни и одинокие хижины, до половины погруженные в это золотое чудо. В небольшом покрытом зеленым ковром водяных гиацинтов пруде, у самой железнодорожной насыпи, стояли ребятишки, погрузив руки в воду. Вы, наверное, в детстве тоже ловили рыбу прямо руками? Чуть дальше сидел пастушок, а рядом с ним паслись две тощие коровы. На дороге, идущей вдоль железной дороги, время от времени попадались группы женщин в чадрах, — с посудой на головах или крестьяне с черным зонтом через плечо. Больше всего мне хотелось выскочить из поезда и зашагать по пыльной дороге среди рисовых полей к ближайшей деревне. Но так как мы должны были отъехать подальше от Дакки, то мне не оставалось — ничего иного, как терпеливо ждать, пока поезд не доставит нас к цели.

В Кишоргандж мы приехали в полдень, когда солнце довольно сильно припекало. Это — районный центр. Весь Восточный Пакистан разделен — на области, по-английски «дивижнс», а каждая область — на несколько районов со своими собственными административными центрами. В районных центрах вы немного увидите — мечеть или индусский храм, среднюю школу, напоминающую английские колледжи, виллы богатых горожан и помещиков, рисовую мельницу и непременный рынок с толпой и шумом, затихающим лишь в горячий полдень и поздно ночью. И это все. Кишоргандж не является исключением. Тщетно вы будете здесь искать памятники старины. Зато легко можно обнаружить следы событий, совершившихся совсем недавно. Когда мы проезжали вблизи главной мечети, наш гид, старый друг Джасимуддина, обратил наше внимание на пулевое отверстие в стене мечети. Несмотря на то что мечеть недавно реставрировали, этот участок стены не тронули, чтобы он больше бросался в глаза. В 1946 г., в канун раздела Британской Индии, здесь произошло столкновение между индусами и мусульманами, спровоцированное колониальными властями и их реакционными пособниками.

Во время осенних празднеств Дургапуджи индусы, как обычно, должны были отнести статую богини Дурги к реке. За несколько дней до этого представители мусульманской общины потребовали, чтобы религиозная процессия прошла вдали от мечети, но британские власти заявили, что они принципиально не вмешиваются в религиозные отношения. Когда процессия индусов приблизилась к мечети, дорогу ей преградила толпа фанатичных мусульман. Началась драка. На место происшествия прибыла полиция, и драка превратилась в кровавую резню. Были убитые и раненые.

В Кишоргандже индусы составляют около 20 % населения. Они не подвергаются никакому религиозному гонению, но испытывают чувство неуверенности, постоянно опасаясь ухудшения индо-пакистанских отношений.

А фактов, свидетельствующих о напряженности отношений, было в 1960 г. больше чем достаточно. Во время моего пребывания в Дакке в Индии был арестован пакистанский офицер, которого обвинили в шпионаже, а две недели спустя индийское правительство отвергло просьбу Пакистана о разрешении использовать индийскую территорию пакистанским гражданам, переезжающим из западной части страны в восточную. Спустя месяц вновь обострились пограничные инциденты, а в канун отъезда из Пакистана я стал свидетелем конфликта, который возник из-за использования пограничных вод.

В Кишоргандже мы поселились в чистом, невысоком трехкомнатном домике, так называемом «инспекшен бунгало». Такие домики можно встретить во всех небольших населенных пунктах Индии и Пакистана. Они предназначены для правительственных чиновников и командированных государственных служащих, и главное их достоинство — это низкая плата за жилье. Как только мы устроились, к нам стали приходить друзья Джасимуддина, почитатели его таланта, группы молодежи, ибо сообщение о нашем приезде быстро разнеслось по всему городу. К пяти часам я насчитал уже свыше 60 посетителей!

Разговор перескакивал с одной темы на другую, Джасимуддин знакомил меня с местными литераторами, деятелями культуры, договаривался с ними о программе нашего пребывания, попросив назавтра же организовать вечер народных песен. Молодые поэты старались перекричать друг друга, читая свои стихи.

На следующий день рано утром я ушел из дому, предварительно договорившись с одним из студентов, который одолжил мне велосипед и предложил свои услуги в качестве гида во время небольшой прогулки по окрестностям. Мы проехали несколько близлежащих деревень, останавливаясь, чтобы поговорить о видах на урожай с крестьянами, выкуривая сигареты с молодыми людьми и кальян — со стариками. Раз уж я упомянул о кальяне (водяная трубка), то расскажу о нем подробнее. Курить его не так легко, как может показаться с первого взгляда. Самый простой и употребительный тип кальяна — это шар из обожженной глины с двумя отверстиями, до половины наполненный водой. Сверху кладется миска с табаком, а через второе отверстие, расположенное над самой поверхностью воды, втягивается дым. Его нужно тянуть так, чтобы вдохнуть только охлажденный дым и не хлебнуть при этом воды. Если тянуть слишком слабо, то вы вдохнете один воздух, если слишком сильно, то задохнетесь от дыма или почувствуете на губах неприятный привкус водного фильтра. Во время курения считается неприличным касаться губами кальяна. Дым надо вдыхать сквозь пальцы обеих рук, приложенных к мундштуку. Короче говоря, для этого нужно немало опыта и сноровки.

Подобные прогулки мы совершали и в последующие дни. Однажды нам предоставил свой виллис местный чиновник, и мы смогли совершить более дальнюю поездку, в деревню Джангалбари, которая когда-то была резиденцией Исы-хана, могущественного бенгальского правителя конца XVI столетия, оказавшего мужественное сопротивление армии Великих Моголов, завоевавшей Бенгалию.

Первое, что мы увидели, был рынок, расположенный на берегу реки довольно далеко от деревни. На лесной просеке были размещены лавки торговцев и большая чайхана. Случайно мы попали сюда в базарный день, и поэтому было действительно многолюдно. Нам даже удалось послушать народного сказителя. Он сел на землю, скрестил ноги, рядом сели два помощника, которые были немного моложе его, и начал монотонным голосом рассказывать о богатом купце и его красавице-дочери, проклятой отшельником. Каждую минуту он замолкал, прикладывая ладонь правой руки ко лбу, и речитативом декламировал рефрен, который повторяли сопровождающие его певцы.

К сожалению, мы торопились и поэтому не могли его дослушать. Паром перевез нас на другой берег реки, и мы сразу же потонули в зелени джунглей. Вдоль лесной дороги на разном расстоянии друг от друга расположились дома деревеньки. Стало ясно, почему деревня называется Джангалбари, что означает «Дома в джунглях».

Остатки резиденции Исы-хана находились довольно далеко от нынешней деревни. В наши дни от нее остались лишь руины. Разрушившиеся от времени стены строений с куполами и башнями обросли лианами. В маленькой хижине живет служитель, который, говорят, является потомком правителя. Наше посещение его очень удивило. Ведь сюда никто не ездит, никого эти развалины не интересуют. Он охотно все показал и даже рассказал несколько легенд, связанных с жизнью Исы-хана. Я с волнением рассматривал то, что осталось от бывшего дворца и гигантского водоема. Внутри дамбы водоема якобы вел из дворца тайный ход, по которому правитель хотел уйти от преследователей, но из-за предательства он не смог им воспользоваться. От старых укреплений, на которых когда-то находились могучие орудия, размещенные теперь в даккском музее, не осталось ничего: глиняные валы разрушились, и дожди сравняли их с землей.

В Кишоргандже мы пробыли несколько дней, а затем переехали в довольно большую деревню Атхаробари. Ее старое название, означающее «18 домов», уже давно не соответствует действительности. Мы прошлись по пыльной деревенской дороге вокруг зеленых изгородей, за которыми виднелись соломенные крыши приземистых лачуг. Меня беспокоило, где мы будем жить, ведь мы ни с кем заранее не договаривались. Однако Джасимуддин широким жестом показал на ближайшие хижины и сказал: «Выбирай, какая тебе больше нравится». Я не совсем уверенно показал на один из глиняных домиков. Джасимуддин сказал носильщику, чтобы он бросил здесь наши матрацы и подушки в непромокаемых наволочках, сам вошел в дом и сказал хозяину, что мы будем его гостями. Я попытался представить себе подобную ситуацию где-нибудь у нас, в Европе, и мне было интересно, какова будет реакция хозяина. Это была очень наглядная лекция на тему о гостеприимстве. Старик в буквальном смысле слова просиял от радости и гордости, а его единственной заботой было лишь то, что нам под его бедной крышей может не понравиться. Он быстро отыскал две деревянные лавки, на которых мы растянули матрацы, и нам долго пришлось убеждать его, чтобы он не обижался за то, что мы будем питаться сами, не разделяя с ним его скудного обеда.

В том, как гостеприимны жители бенгальских деревень, я убеждался неоднократно. Однажды утром я забрел в отдаленную деревеньку, в которой было около 20 хижин. По дороге я остановил подростка, который привел меня в здешний «клуб» — помещение без всякой мебели, но с крышей, которое имеется в самой захолустной маймансингхской деревне. Вечерами здесь собираются мужчины, чтобы побеседовать или поиграть в карты и кости. Спустя немного времени на утрамбованном глиняном полу сидело все мужское население деревни во главе с бородатым старостой. Как и всегда в таких случаях, я должен был рассказать им о нашей стране и в ответ услышал о том, как живут они. Во время беседы я вытащил из кармана пачку сигарет и предложил старосте закурить. Но на его лице отразилось неудовольствие. Ведь не буду же я, гость, угощать их сигаретами! Он не разрешил мне закурить и дал одному из ребятишек, которые с любопытством толпились у дверей, мелкую монету, чтобы тот купил одну-единственную сигарету в ближайшей лавке, находившейся примерно в трех километрах от деревни. И лишь когда паренек, запыхавшись, прибежал, староста передал мне сигарету, и я смог закурить.

Окрестности Атхаробари мне понравились. Красоту этих мест подчеркивали золотые поля созревающего риса, но наиболее привлекательными были одинокие домики, окруженные полями. Каждый из них был обнесен густым высоким забором из бамбука и фруктовых деревьев, чаще всего бананов или пальм. Из-за забора почти не было видно глиняных стен домиков и двора, где находились женщины. А в том случае, когда женщины выходили, на них были накинуты такие длинные паранджи, чтобы чужой мужчина не увидел даже кончиков их пальцев. Я невольно при этом вспоминал «Заколдованный дом» Исхака, в котором процитировано изречение, известное наизусть каждой мусульманке в бенгальских деревнях:

Нет, идиллическая картина восточнобенгальской деревни совсем не отражает трудной жизни и нужды ее обитателей. Вплоть до 1947 г. и даже несколько лет спустя власть и земля находились в руках заминдаров — богатых помещиков. В основном то были индусы, это безусловно способствовало тому, что восточнобенгальские крестьяне-мусульмане поддержали план раздела Британской Индии. Они надеялись, что это даст им возможность свергнуть ненавистных господ. Заминдары иногда владели целыми районами, но редко кто из заминдаров жил в деревне. Высокие доходы позволяли им роскошно жить в столице и, как правило, они приезжали в деревню лишь на несколько недель в году. Заминдар сдавал большие участки земли в аренду своим агентам, а те сдавали в свою очередь за довольно высокую плату меньшие участки более мелким арендаторам, и так, дробясь, мельчайшие сдавались, наконец, крестьянам, которые обрабатывали землю. Таким образом, крестьяне своим трудом должны были содержать не только собственные многочисленные семьи, но еще целую толпу паразитов, число которых достигало иногда многих десятков.

Система заминдаров в Пакистане была отменена несколько лет назад. Земля за выкуп была у заминдаров отобрана и передана тем, кто ее обрабатывает. Выкупные платежи очень высоки, поэтому заминдары пострадали мало. В положении же крестьян почти ничего не изменилось. Во время своих бесед с крестьянами я все время возвращался к этому вопросу, пытаясь создать как можно более полную картину их нынешнего положения. Большинство крестьян утверждали, что сегодня им живется ничуть не лучше, чем при старой системе. То, что раньше они отдавали заминдару и его агентам, теперь приходится выплачивать в виде многочисленных налогов (значительная часть которых идет на покрытие выкупных платежей). Это — налог на землю (самый большой), налог на источник питьевой воды, налог за орошение (который взимается даже там, где оросительных каналов нет), школьный налог (его платят даже в тех деревнях, где школ никогда не было), налог за железную дорогу (и для тех крестьян, которые никогда в жизни ею не пользовались), налог за общественные дороги (хотя, за исключением нескольких главных дорог, государство не ведет никаких работ по их поддержанию в порядке) и т. д. Больше того, теперь государство нельзя попросить, чтобы оно подождало с уплатой налога, как это можно было сделать в исключительных случаях при заминдарах. И поэтому не стоит удивляться, что в деревнях Восточного Пакистана царит нужда, а жизненный уровень крестьянских семей остается очень низким.

Во многих районах до сих пор крестьяне пашут деревянной сохой, в которую впряжены люди, потому что корова и буйвол — это уже роскошь. Во время уборки риса на дороге встречаются усталые крестьяне с длинной жердью на плече, на каждом конце которой привязан большой сноп. Не мало крестьян, которые только таким способом могут перенести собранный урожай домой, ибо денег, чтобы нанять телегу, у них пет.

Однако в Маймансингхе выращивается не только рис. Больше того, это не главная сельскохозяйственная культура. Главной культурой является джут, во всем мире прославивший Восточный Пакистан. Бенгальские крестьяне говорят о джуте, что он требует впятеро больше труда, чем другие растения, но зато приносит десятикратный доход. При обработке джута отходов не бывает. Его побеги и молодые листья употребляются в пищу, ветви используются для плетения заборов и кровли. Из остатков стеблей, после того как извлечено самое ценное — волокно джута, — изготовляются различные вещи. Но джут — культура действительно более трудоемкая, чем другие. После того как джут убран, его нужно отмочить и тщательно промыть в проточной воде. Затем волокно сушат, связывают в снопы, и только после этого их можно везти на продажу. В специальных хранилищах джут окончательно просыхает. Затем его отправляют на фабрики, где джут сортируют и прессуют, чтобы во время перевозки за океан прессованные пачки занимали в корабельных трюмах как можно меньше места. Наш торговый представитель организовал посещение одного из таких предприятий в Нараянгандже, недалеко от Дакки. Мне, откровенно говоря, не захотелось оказаться на месте грузчиков, таскающих на спине 50-килограммовые тюки в 40-градусную жару к прессовочным машинам, или быть одним из трех человек бригады, переносящих спрессованные квадраты весом более двух центнеров на борт баржи или парохода.

Третьим после джута и риса в списке сельскохозяйственных культур Восточного Пакистана идет сахарный тростник, поля которого издали напоминают кукурузные. Эта культура не очень доходна, но очень быстрое вызревание сахарного тростника позволяет после его уборки посеять на том же поле бобовые или шпинат, редьку, баклажаны и другие овощи, названии для которых в нашем языке нет.

Рис и овощи — это основные продукты питания в бенгальских деревнях. И хотя мусульмане не разделяют предрассудков своих индусских соседей в отношении мяса (они лишь свинину не употребляют в пищу), однако по экономическим причинам мясо едят лишь по праздникам и в пятницу, которая у мусульман является праздничным днем, как воскресенье у христиан. Рыбу крестьяне употребляют в пищу чаще, хотя за исключением периода дождей, на большинстве территории рыбу приходится покупать, а денег у крестьян Маймансингха очень мало. Правда, они почти не тратят денег на одежду. Женщины на улицах всегда ходят в балахонах из очень плотной ткани, которые они носят много лет, а дома одевают сари. Мужчины носят лишь самое необходимое — лунги. Во время работы они засучивают лунги выше колен, а конец продевают между ног, так что получаются своеобразные трусы. Иногда они одевают белую майку и лишь во время праздников или когда им приходится бывать в городе носят обычную рубашку.

Лунги — это единственный внешний признак, по которому бенгальские мусульмане отличаются от бенгальских индусов, последние вместо лунги носят дхоти — довольно большой кусок ткани, обмотанный вокруг пояса, бедер и лодыжек. В индийской Бенгалии, в деревне, я тоже носил дхоти. Но в Пакистане предпочитал ходить в полотняных европейских брюках, а лунги использовал в качестве плавок во время купания. Искупаться в деревне можно двумя способами: первый — на закрытом дворе, выливая на себя воду из кувшинов; второй — присоединиться к крестьянам, которые раз в день купаются в реке или в пруду.

Заболеть в деревне — удовольствие не очень большое. Здесь ощущается огромная нехватка больниц и поликлиник.

Не лучше положение и с образованием. По сравнению с периодом, предшествовавшим разделу страны, число начальных школ в деревне и их посещаемость безусловно возросли. Но если побывать в таких одноклассных школах и поговорить с преподавателями и учениками, то сразу будет утеряно всякое чувство оптимизма. А подобных встреч и бесед у меня было немало.

После того как мы несколько дней прожили у нашего первого хозяина, я обнаружил на другом конце деревни здание, которое для нас оказалось очень удобным. Это было так называемое качхари, служебное помещение бывшего агента здешнего заминдара. Теперь в одной из комнат ежедневно в течение двух или трех часов занимался своими делами налоговый инспектор, а остальные комнаты пустовали. Пол был каменным, от него веяло прохладой, имелся здесь и стол, за которым я мог работать. Дом не запирался, на дверях не было ни замка, ни защелки, но они и не нужны. Здесь без всякого присмотра можно оставить магнитофон, фотоаппарат и всю одежду.

Как только мы расположились в новом доме, нам был нанесен важный визит — пришел заместитель директора здешней школы. Это был молодой мужчина с характерной для мусульманских учителей бородкой. Он произнес приветственную речь, попросил, чтобы мы посетили его школу и прочитали ученикам лекцию. Джасимуддин сначала хотел было отказаться, но потом ему в голову пришла неплохая мысль. Он сказал, что мы посетим школу и почитаем лекцию, но не задаром. Господин учитель должен позаботиться, чтобы нас за это дважды накормили хорошим деревенским ужином. Преподаватель сразу же согласился. Вечером он появился снова во главе небольшой группы ребят, которые в жестяных мисочках несли цыплят в соусе, приправленном травой кари, рис, овощи, вареные яйца, тоже политые странным, но приятным соусом, пудинг и фрукты. Все блюда были очень острыми, потому что приправ в Восточной Бенгалии не жалеют. Точно таким же ужином нас угостили на следующий день после лекции.

Правда, лекции никакой не было. Это было торжественное чествование знаменитого бенгальского поэта и гостя из Европы. Все ученики — около 150 мальчиков и девочек — встретили нас у входа в приземистое здание школы, а потом заполнили самый просторный класс, усевшись прямо на пол. Мы сидели на почетных местах вместе с директором и четырьмя преподавателями. Сначала длинную речь произнес директор, а затем его заместитель. После них с импровизированным выступлением к ребятам обратился Джасимуддин. Он говорил обо всем, что ему приходило в голову: о гигиене и борьбе с эпидемиями заразных болезней, о народных песнях и своих собственных стихотворениях, прочитав из них несколько отрывков, о красоте бенгальского языка, который люди изучают в самых далеких странах (тут я ему послужил наглядным примером), о необходимости образования и т. д. Я дополнил его выступление несколькими приветственными фразами и коротким рассказом о нашей стране. Затем начались выступления учеников. Они декламировали стихи и пели песни.

Это были здоровые, непоседливые, полные энергии дети. Но меня удивило, что не было большого различия между уровнем знаний первоклассников и старших учеников, которым исполнилось по 15 лет. И лишь когда я глубже познакомился с методами обучения и уровнем знаний преподавателей, то я перестал удивляться. Я понял, что учителя не могут научить своих воспитанников ничему большему, чем читать и писать на урду и бенгальском языке, основам арифметики и знанию, точнее заучиванию, Корана наизусть. Почти каждый раз, когда я шел вокруг школы, из открытых окон ее классов доносилось монотонное хоровое бормотание какой-нибудь суры Корана. Ученики, которые проявляли большие способности и родители которых имели достаточно средств, чтобы послать своих детей в городские школы, должны были вечерами читать книги, занимаясь самообразованием, чтобы не отстать от городских сверстников.

С одним из преподавателей местной школы я разговорился во время вечерней прогулки. К своему удивлению, я обнаружил, что этот человек даже не знает, сколько ему лет: в ответ на мой вопрос он долго вслух размышлял — 28 или 30. Его познания в географии ограничивались границами Индии и Пакистана. Он был убежден, что Чехословакия находится в Америке, то же самое он думал о Германии и Австралии. Он даже не знал как следует истории своей страны. Я с горечью рассказал об этом Джасимуддину, но он попытался найти этому оправдание. Учитель, с которым я разговаривал, был выпускником духовной исламской школы, а для самообразования у него нет ни времени, ни средств. У него многочисленная семья, а заработная плата составляет 42 рупии в месяц. У него нет никакой надежды на продвижение по службе, потому что нет денег ни на приобретение книг, ни на поездку в столицу. Туго и со временем, потому что наряду с преподаванием он, чтобы прокормить семью, должен еще работать в поле.

В таком же положении находятся все исламские учителя, их легко опознать, потому что почти все они носят бородку. Преподаватель без бородки, а этих в деревне намного меньше, это уже, может быть, человек со средним образованием, иногда даже с дипломом колледжа. Между бородатыми и безусыми менторами существует довольно большая разница в политических взглядах и настроении. Шоры правоверного ислама безусловно не способствуют тому, чтобы идти в ногу с прогрессом.

Молодой бородач, который был для меня столь наглядным примером исламской эрудиции, отличался еще одной особенностью, которой он совершенно не стыдился и не скрывал. Он очень боялся привидений. Во время нашей прогулки вдруг начало, как это обычно бывает на юге, быстро смеркаться. Он сразу заторопился домой, беспокоясь, как бы ему не пришлось идти в темноте. Он очень удивился, когда я сказал, что ни привидений, ни злых духов не боюсь, потому что их не существует.

В своих суевериях он был далеко не одинок. Почти все пожилые рикши в Дакке подбадривают себя громким пением, если им приходится проезжать в темноте вблизи полуразрушенного индусского храма. Однажды ночью мы выехали на рикше из Кишорганджа в деревню, расположенную примерно в пяти километрах от города, где должно было состояться представление традиционного народного театра. В один из моментов, когда рикша разговаривал, повернувшись к нам, я увидел, как что-то перебежало через дорогу у самого колеса. Я хотел спросить Джасимуддина, что это было, но он стиснул руку, чтобы я замолчал, и лишь потом сказал, что это был шакал. Он промолчал, потому что если шакал перебегает дорогу, то это считается очень плохой приметой, и рикша наверняка отказался бы везти нас дальше.

Таких эпизодов можно было бы привести очень много. Но они все похожи друг на друга, как две капли воды.

Все это время я не только гулял по деревням и разговаривал с крестьянами. Моей главной целью было собрать народные песни и баллады, познакомиться с танцами и зрелищами, которыми так знаменит Маймансингх.

Около десяти лет назад в руки мне попала бенгальская книга, которая называлась «Баллады Маймансинг-ха». Это был сборник, состоящий из десяти эпических песен любовного содержания и одной сказки. Как я узнал из предисловия, эти баллады в начале нашего века записал некий Чандракумар Де, простой сборщик налогов, и рассказал о них в нескольких статьях, опубликованных в ежемесячнике «Саураб». Эти статьи заинтересовали профессора бенгальской литературы Калькуттского университета Динешчандра Сена. Он пригласил Чандракумара Де в Калькутту и предложил заняться сбором народных баллад по всей провинции. Сборщик налогов действительно немало потрудился, и в течение последующих 15 лет Динешчандра Сен издал четыре больших сборника баллад и сказок — всего свыше 50 произведений. В эти же сборники он включил и несколько похожих по содержанию песен, записанных в других областях Восточной Бенгалии.

Издатель сделал также прозаический перевод этих произведений на английский язык. Эти баллады привлекли пристальное внимание известных ученых и писателей. Ромен Роллан назвал их шедеврами народной поэзии. Они действительно прекрасны, отличаются занимательным сюжетом и разнообразием поэтических образов тысячелетней традиции индийского фольклора. Я получил из Индии оригинальные издания и перевел на чешский язык девять баллад, которые были изданы в 1956 г. отдельным сборником под названием «Бенгальские любовные баллады». Позже я попытался сделать литературный анализ баллад.

С начала работы я столкнулся с одним необъяснимым фактом. Несмотря на то, что эти баллады пользуются во всем мире и у себя на родине такой популярностью, бенгальские литературоведы и авторы монографий явно уклонялись от их исследования. Во многих работах, посвященных бенгальской литературе, я не нашел об этих балладах ни одного слова. В других случаях авторы лишь коротко упоминали о них в нескольких осторожных, ничего не значащих фразах. Причину этого я понял во время первого посещения Индии в 1958 г.

Оказалось, что все эти сборники большинство бенгальских ученых считают подделкой. Среди литераторов преобладало мнение, что Чандракумар Де собирал не народные песни, а лишь сюжеты сказаний, которые затем произвольно обрабатывал, придавая им поэтическую форму и подделываясь под стиль народной эпики. При этом он использовал архаизмы и диалектные выражения, чтобы создалось впечатление, что это древние народные баллады. Другие утверждали, что не обошлось без вмешательства также и издателя сборников. Короче говоря, весь текст считался поддельным и поэтому в серьезных работах его не удостаивали вниманием. Таким образом, восточнобенгальские баллады были окружены стеной молчания.

Но это не повлияло на мое решение сделать подробный литературный анализ баллад. Скорее наоборот, я взялся за работу с еще большим рвением. Необходимо было доказать или подлинность баллад, или их поддельность. С этой минуты я использовал любую возможность, чтобы встретиться со всеми, у кого имелась какая-либо точка зрения по этому вопросу. Затем я тщательно проанализировал все аргументы и контраргументы и защитников и противников подлинности баллад.

В принципе все аргументы противников баллад можно разделить на три группы. Первая — баллады в отличие от всех остальных известных ранних произведений бенгальской литературы лишены религиозного момента. Вторая — это романтические произведения с любовными сюжетами и трагическими развязками, которые чужды классической бенгальской литературе. Третья — после Чандракумара Де никому не удавалось найти подобные баллады, и в наши дни вы их нигде в Восточной Бенгалии не услышите.

Первых два возражения опровергнуть не очень трудно. Тот, кто их выдвигает, забывает, видимо, что народные баллады не являются составной частью классической литературы, и поэтому не исключена возможность, что они сделаны не по канонам письменной литературы, подвергающейся цензуре официального вкуса и брахманской морали, которые оказывали заметное влияние на бенгальскую литературу. Но третье возражение оказалось серьезнее. Было совершенно очевидно, что для того, чтобы закончить работу о бенгальских балладах, мне придется самому побывать в Маймансингхе.

К сожалению, ни одной баллады я не нашел, ни одной я не слышал. Зато я беседовал с десятками стариков, которые их слышали в детстве и молодости. Я говорил также с людьми, которые получили образование и которые читали опубликованные тексты баллад. Они подтвердили, что, насколько помнят, эти тексты ничем не отличаются от слышанных ими песен. Больше того, я нашел прямых наследников баллад — народные театральные представления и сказания, в которых декламация чередуется с пением.

Исчезновение баллад в том виде, как мы их знаем по сборникам Сена, не является фактом абсолютно необъяснимым. Ведь баллады в их первоначальном виде — очень большие по размеру произведения, которые, по свидетельству самого коллекционера, исполнялись профессиональными певцами в сопровождении небольших хоров. Каждый певец ревниво оберегал «свои» баллады, потому что они служили ему средством существования Члены его группы сопровождали пение ритмическими рефренами и игрой на музыкальных инструментах. Запевала нередко знал наизусть баллады, состоящие из тысячи стихов. Этим он отличался от нынешних певцов и декламаторов народных сказок, которые в большинстве случаев импровизируют.

Когда условия жизни в Маймансингхе ухудшились настолько, что крестьяне уже не могли содержать сравнительно большие профессиональные группы певцов и артистов, те начали постепенно распадаться. Стали быстро забываться и баллады, которые они исполняли. Профессиональных певцов стали заменять талантливые одиночки из среды крестьян и деревенских ремесленников, выступления которых вы можете услышать в восточнобенгальских деревнях и в наши дни. Однако они не исполняют старых баллад главным образом из-за их объема. Окончательно баллады перестали исполняться в 1947 г., когда Восточную Бенгалию покинули миллионы индусов, уехавших на запад. Не последнюю роль в исчезновении баллад играют и побочные явления современной буржуазной цивилизации, которая всюду является обычно гибельной для народного творчества, заменяя привычные формы отдыха и развлечений новыми. Восточный Пакистан в этом отношении не является исключением.

Одной из черт, характерных для баллад, являлось то, что в основу их сюжета положены действительные события. Этим они напоминают европейские ярмарочные песни. Многие из баллад являются попыткой поэтически отобразить события, которые разыгрывались «а глазах сочинителей. Это конфликты между феодальными владыками и их подданными, или скандалы в семьях заминдаров и раджей, или повествование об удивительных приключениях купцов, которые, вернувшись, рассказывают о путешествиях в далекие заморские страны. Очень часто это были любовные сюжеты о трагической любви юноши и девушки, непреодолимой преградой для которых является принадлежность к различным социальным группам. В странах Европы ярмарочные песни с незапамятных времен издаются в качестве дешевых тонких сборников, которые певцы продают во время исполнения ими песен. Сборники бенгальских песен стали печататься сравнительно недавно. Однако здесь они накануне второй мировой войны пользовались огромной популярностью. В наше время их вытесняют газеты, журналы и кинематограф. Однако мне удалось найти немало интересных сборников. Например, один из них, изданный в 1950 г., представляет собой стихотворения о любви дочери индусского богача к мусульманину, шоферу ее отца. Влюбленные убегают, и отцу не остается ничего другого, как примириться с их браком. В финале он даже переходит в ислам. Стремление подчеркнуть религиозную тему чувствуется здесь довольно явно. Эту тенденцию можно проследить в очень многих современных народных сборниках последних двух десятилетий. Возникает даже подозрение, не идет ли речь о преднамеренном использовании этой формы для религиозной пропаганды.

Но это, конечно, не народное творчество в полном смысле слова. Нынешние авторы народных сборников— это образованные люди, которые в своих стихах уделяют так много внимания морали, словно своей главной целью считают воспитание читателей и слушателей. Однако в Восточном Пакистане и сейчас можно услышать много настоящих фольклорных произведений, столь популярных среди крестьян. Именно эти произведения интересовали прежде всего и меня.

Как только мы приехали в Атхаробари, мне стало ясно, насколько важна для меня помощь Джасимуддина. Он был не только известным поэтом, но и экспертом министерства информации Восточного Пакистана. Его обязанностью было заботиться о сохранении народных танцев, музыки и литературы. Поэтому было совершенно естественно, что он с помощью своих знакомых и подчиненных объявил по всему району, что ему нужны народные певцы, декламаторы, танцовщики, исполнительские ансамбли и труппы для записи их выступлений по даккскому радио. Местный староста, большой поклонник поэзии Джасимуддина, развил бурную деятельность, и через два дня мы смогли на рыночной площади в Атхаробари провести импровизированный фестиваль народного творчества. На фестиваль прибыли два больших ансамбля народных песен и танцев, один любительский театральный коллектив и целый ряд певцов, сказителей и музыкантов. Среди них не было ни одной женщины, так как ислам не позволяет мусульманкам показываться на людях, не говоря уже о том, чтобы петь, танцевать или выступать на сцене. Положение их индусских подруг отличается немногим, но они могут появляться в зрительном зале и не должны быть при этом закутаны с ног до головы в неудобные черные паранджи. Однако театральные пьесы без женских ролей обойтись не могут. В Бенгалии эта проблема решается при помощи так называемых гхату. Это мальчики с нежными девичьими чертами лица и высоким тембром голоса. Когда их переодевают в женское платье, то порой их почти невозможно отличить от девочек. Для этой роли их отбирают с детства, они получают специальное воспитание, их учат двигаться с девичьей грацией, танцевать и сопровождать пение плавными жестами. Когда они появляются на сцене в сари, парике, увешанные женскими украшениями, то иллюзия получается полной. Но как только у них начинает ломаться голос, им приходится отказываться от этой своеобразной профессии, и они становятся обычными смертными.

Однажды после обеда я лег отдохнуть, включив электрический вентилятор, но меня заинтересовали загадочные звуки, которые доносились через открытые окна. Это было похоже на далекие удары барабанов с очень монотонным ритмом, которые сопровождают хор, поющий какие-то стихи. Сперва я подумал, что это свадебная процессия, однако в это время дня свадебных процессий не бывает. Я вышел на Веранду й огляделся, но ничего не увидел. Мне показалось, что звуки постепенно удаляются. И лишь спустя немало времени я понял, что они доносятся с плоской крыши дома, в котором я жил, и быстро вскарабкался наверх по крутой бамбуковой лестнице.

Плоские крыши здешних домов нуждаются время от времени в том, чтобы их покрыли новым слоем бетона. На нашей крыше как раз велась такая работа. В ряду сидели несколько строителей, у каждого в руках была деревянная лопаточка, которой они утрамбовывали бетонный раствор. Это была нелегкая работа, и 40-градусная жара отнюдь не способствовала повышению производительности труда. Перед рабочим на соломенной рогожке сидел барабанщик, который отбивал ритм, а рядом с ним прогуливался молодой парень в зеленой юбочке и с зонтиком и пел песни. Строители шлепали лопатками по бетону, изредка подпевая запевале коротким рефреном.

Предпринимателю наверняка не в убыток содержать барабанщика и певца. Каждая песня начиналась доводы но медленно, но постепенно темп нарастал. Соразмерно с ним убыстрялись удары деревянных лопаточек по бетону. Ритм песни подгонял и возбуждал строителей, их удары становились все сильнее и сильнее, а финал каждой песни сопровождался просто бешеными ударами, и не одна лопаточка разлеталась в щепки. Затем следовала короткая пауза, в руках строителей появлялись цветные полотенца, которыми они вытирали пот, а затем работа возобновлялась. Со лба рабочих стекал пот, голоса их звучали все более хрипло, но дело явно спорилось.

На другое утро певец привел с собой помощника — мальчика, одетого в девичье платье, с напудренным лицом. Это был гхату, хотя и не очень красивый. Он присоединился к певцу и начал танцевать перед строителями, двигаясь короткими шажками взад и вперед, сопровождая танец плавными девичьими жестами; правда, диапазон их был очень ограничен. Рабочие, глядя на гхату, развлекались. На лопаточки им смотреть не надо было, а танцовщик вносил какое-то разнообразие в их монотонный труд.

Более талантливых гхату я видел во время нашего импровизированного фестиваля в Атхаробари, о котором я уже говорил. На этот раз я видел гхату и во время исполнения ими танцев, и на сцене в спектакле. Эти гхату были очень бойкие десятилетние мальчики. На них надели парики с длинными спадающими волосами, перевязанными цветной ленточкой, на руках у них были золотые браслеты. Они плавно двигались, придерживая рукой длинное шелковое сари, и их совершенно нельзя было отличить от девочек.

Сначала они спели несколько так называемых песен гхату. Около 30 человек образовали довольно узкий круг, в середине которого на землю сел барабанщик и еще один музыкант с национальным струнным инструментом и трубой, олицетворявшей собой среди традиционных музыкальных инструментов XX век. Музыкант начал петь песню о любви индусского бога Кришны к пастушке Радхе. Остальные повторяли каждую строфу хором несколько раз, все в более и более быстром темпе. Оба гхату ходили вокруг запевалы мелкими шажками, откидывая полу своего сари, вздымая руки над головой и бросая — на мужчин зовущие взгляды и кокетливо улыбаясь. Темп песни и танца становился все быстрее, зрители стали подвигаться все ближе и ближе к центру круга, хватать переодетых мальчиков за полы одежды и махать маленькими платочками, а голоса их звучали все громче и громче. Наконец песня достигла апогея, музыкант издал на трубе немыслимый звук, и все замолкло. Мужчины вытирают вспотевшие лица платочками, гхату с минуту отдыхают, а потом начинается новая строфа.

Песни гхату исполняются в сумерки или ночью. Вообще все народные представления обычно проводятся ночью, когда становится прохладнее. Но я хотел их сфотографировать, и нам удалось уговорить певцов и музыкантов, чтобы они начали свое представление днем. Артисты народного театра оделись в свои яркие костюмы и исполнили один акт пьесы. А ночью мы увидели все представление снова.

Эти народные спектакли — их называют джатра — длятся обычно несколько часов, нередко целую ночь. Пьесы не отличаются, как правило, ни занимательным, ни оригинальным сюжетом. Артисты должны быть одеты в яркие костюмы, украшенные золотыми и серебряными побрякушками и очень сильно накрашены, В Атхаробари спектакли разыгрывались на чуть приподнятой квадратной сцене, со всех сторон которой сидели зрители. Когда стемнело, на четырех столбах в каждом углу сцены зажгли по керосиновой лампе. Каждый спектакль начинается длинным вступлением. Все артисты собираются на одной стороне сцены и поют песню, в которой призывают богов, поздравляют публику, просят, чтобы им простили недостатки, и рассказывают, о чем они будут играть. Эта песня повторяется четырежды на каждой стороне сцены. Лишь потом начинается сама пьеса.

Сюжеты пьес в большинстве случаев традиционны. В Восточном Пакистане одним из самых популярных является рассказ о любви индусского помещика Надерчанда к прекрасной цыганке. Эта тема по всякому варьируется. Один из вариантов я включил в сборник «Бенгальских любовных баллад». На основе другого варианта Джасимуддин создал собственную пьесу. В отличие от баллады на эту же тему, которая заканчивается трагически, потому что социальное неравенство влюбленных препятствует счастливой развязке, у театрального варианта бывает, как правило, «хэппи энд», что полностью соответствует духу народных спектаклей. В конце оказывается, что цыганка, в которую так безнадежно влюбился Надерчанд, является дочерью брахмана, в детстве украденной у родителей предводителем цыганского табора. Молодые люди могут жениться и спокойно вернуться домой.

В Атхаробари, однако, я видел другую пьесу — полу-историческую драму о королях, героях и их подвигах. Артисты так старались, что к третьему часу утра, когда пьеса подходила к концу, они совсем охрипли и говорили шепотом, но интерес зрителей не ослабевал. Это была весьма благодарная публика, которая криками выражала чувства признательности и поддержки. Молодой крестьянин, исполнявший главную роль, не умеющий ни читать, ни писать и никогда в жизни не видевший настоящего театра, оказался очень хорошим актером. Жаль, что такие таланты не имеют возможности полностью проявить себя.

Второй танцевальный ансамбль, тоже состоявший из 30 человек, продемонстрировал хоровой танец и песни джариган. На танцовщиках были надеты белые майки и лунги, повязанные так, чтобы они не сковывали их движения, и прихваченные на груди и на спине булавками. В руках у каждого из них был красный платочек. Они образовали широкий круг и начали медленное движение по кругу друг за другом. Вне круга против движения шел запевала, молодой парень, обладающий хорошим тенором. Он вел сольную партию, а после каждого стиха все танцовщики подпрыгивали, взмахивали платочками и хором выкрикивали бало, что на местном диалекте означает удовлетворение или похвалу. По знаку запевалы они иногда все вместе начинали петь или речитативом декламировать печальные, протяжные стихи о гибели героя или быстрые, возбужденные строфы, рассказывающие о ходе боя. Вместе с темпом песни менялись и ритм движения и скорость взмахов рук с платками. Сюжет песен джариган — это рассказ о битве у Кербелы, где погиб герой мусульманских легенд Хусейн. Эти песни исполняются во время торжеств, в дни главного праздника мусульман — рамазана, и часто заканчиваются дикими сценами. Мужчины, приведенные в неистовство песней, начинают исполнять в центре круга сольный танец с ножами и наносят себе в честь павших героев кровавые раны.

Прежде чем наступила темнота, до начала театрального представления на сцену вышли певцы и музыканты. Самый большой успех выпал на долю рослого Абед Али, который сопровождал свое пение игрой на двухструнных гуслях. Это был истинный певец-поэт, текст своих песен он придумывал тут же, все время импровизируя, и за бакшиш немедленно сочинял строфу в честь того, кто его одаривал. Он исполнял матросские песни — бхатияли, которые далеко разносятся по ночам над широкими просторами бенгальских рек, философские песни — баул и муршид, подчеркивающие суетность бытия, и рабочие — сариган, которые чаще всего поются при уборке урожая. Я дал ему бакшиш и попросил спеть песню о двенадцати месяцах — баромаси. чтобы записать еще один вариант для коллекции, которую я собирал в Восточном Пакистане.

Баромаси — это традиционные песни, которые можно услышать и в других провинциях Индии и Пакистана. Они рассказывают о том, что случилось в течение 12 месяцев, и чаше всего изменения, которые происходят за год в природе, в баромаси связаны с развитием какого-то действия. В классической бенгальской литературе они являются чаще всего вставками в эпосы или полусамостоятельными лирическими стихами, но в своей основе это произведения народной поэзии. За довольно короткий период мне удалось собрать около 200 вариантов баромаси. Интерес к ним до сих пор еще очень велик.

Баромаси, которую исполнял Абед Али, — пример типичной, пожалуй, самой распространенной разновидности песни — о разлуке. Эти песни, вероятно, родились в то время, когда бенгальские купцы уходили в долгие, нередко продолжавшиеся целый год заморские путешествия в дальние страны. В этих песнях молодая женщина жалуется на одиночество и опустошенность, месяц за месяцем она рассказывает о своих страданиях. В конце года муж, как правило, возвращается, но во многих песнях счастливого конца нет. Интерес к баромаси в прошлом был, очевидно, настолько велик, что даже классические поэты использовали их в своих произведениях и нередко приспосабливали к ним сюжетные ходы. Авторы заставляли своих героев отлучаться из дому на целый год, чтобы дать возможность верным женам спеть песню разлуки. Иногда встречается и другой тип баромаси. Он основан на детских браках — традиции, до сих пор весьма распространенной в деревне. Она заключается в том, что маленькую девочку выдают замуж за взрослого мужчину. Девочка, как правило, сразу после свадьбы возвращается к родителям и совершенно не знает своего супруга. Лишь спустя несколько лет, когда она превращается во «взрослую женщину», — по индийским представлениям это 12-летняя девушка, — муж возвращается, но чтобы проверить ее верность, он прикидывается чужестранцем и пытается соблазнить ее. Эти попытки он делает в течение 12 месяцев, предлагая ей щедрые подарки, угрожая и смеясь над ней. Но она остается верной женой, муж, удовлетворенный результатом этой проверки, говорит ей правду.

Наиболее интересный прием, используемый в баромаси, это сопоставление изменений, происходящих в природе, с судьбами людей. Вот что говорится в песне, которую исполнял в Атхаробари Абед Али:

Песни баромаси я собирал всюду, слушая исполнение самых разных певцов. И песни и сами встречи были всегда очень интересными. Крестьянин одной заброшенной деревеньки исполнил баромаси, рассказывающую о том, как много приходится крестьянину трудиться, прежде чем он вырастит и уберет джут. И как вздох звучал рефрен, повторяющийся после каждой строфы: «Когда я работаю на джутовом поле, у меня лицо становится черным». Народный певец Фалу Секх, приехавший в Дакку по приглашению музыкальной редакции радио, продиктовал мне песню, в 48 строфах которой изложен весь эпос «Рамаяны», а все приключения Рамы и Ситы совершаются в течение одного года. И все это сделано для того, чтобы рассказать о них излюбленной формой баромаси. Великолепную песню — плач матери, разлученной на 12 месяцев с сыном, я услышал в полуразрушенном индусском храме у даккского ипподрома. Эту песню мне исполнила аскетка, служительница бога Вишну. Она была коротко острижена, в оранжевом платье, с ожерельем из больших зерен. У нее недоставало многих зубов, но ее грудной, мягкий голос звучал под сводчатыми потолками, как орган. Она согласилась исполнить песню сразу, не колеблясь, потому что это была индуска. Мусульманок мне не удалось услышать ни разу. За весь период жизни в деревне я не видел почти ни одной мусульманки, за исключением маленьких девочек. Женщины прятались за плотными джутовыми заборами или скрывали свои лица под густой чадрой, словно они не имели никакого отношения к деревенской жизни. А если какая-нибудь женщина замечала меня, когда я спускался к пруду или реке, то немедленно пряталась.

Однако и у мусульманок есть свои песни, которые никто, кроме них, не поет. Это свадебные женские напевы — меджели. Вечером, накануне свадьбы, крестьянки собираются у невесты, для того чтобы проститься с ней песнями, которые исполняются только во время этого события. Джасимуддин в прошлом записал много свадебных песен, но это было связано с большими трудностями. Ему приходилось записывать их в темноте, спрятавшись у стены дома. Однажды, когда хозяин его там обнаружил, его чуть не избили. Характерным для этих свадебных песен является то, что у них один сюжет — любовь бога Кришны к пастушке Радхе. Интересно, что оба эти персонажа взяты из индусской мифологии, но песни о них поют мусульманки. У индусов издавна песни о боге и пастушке представляли собой своеобразную форму эротических рассказов. Эти поэтические произведения переставали считаться неприличными, так как они как бы получали божественное благословение. Поэтому тема любви в литературе чаше всего встречается в виде сюжетов о боге Кришне. А так как во всех сказаниях о «пастухе»-Кришне и его возлюбленной ярко выражен эротический момент, то они дают возможность показать любовь во всех стадиях ее развития — первые встречи влюбленных, вожделение, слияние и, «наконец, расставание. Флейта Кришны стала символом любви, и никакие идеологические выверты и метафизические спекуляции не могут скрыть то, что в течение столетий выражали классические и народные поэты, пользуясь образом бога Кришны, — простые человеческие чувства.

Любовь Кришны является темой многих других народных песен. Я уже упоминал о песнях гхату и о ритмичных мелодиях, исполняемых во время регаты. К ним надо добавить песни пастухов — ракхали, которые практически являются бесконечными вариациями на эту же тему. Интересно, что эти песни можно исполнять лишь за околицей, потому что они якобы неприличны. В действительности они такие же, как и свадебные песни. Одна* ко запрещения, которые накладываются на народную поэзию, нельзя понимать буквально. Ведь мусульманские богословы-пуритане запрещают людям петь все песни. Одна из главных причин нескрываемой неприязни Джа-симуддина к мусульманским богословам связана с тем, что ему приходилось сталкиваться с ними во время частых поездок и экспедиций, целью которых было собирание народных песен, и упорно бороться, отстаивая народную поэзию от нападок имамов.

Отрицательное отношение мусульманских богословов к народной поэзии объясняется, вероятно, и тем, что эта поэзия совершенно неотделима от индусских мотивов. Они встречаются не только в песнях бога Кришны, но и в балладах, баромаси, матросских песнях. И действительно, нет более убедительного аргумента, что, несмотря на нынешнее политическое разделение и ухудшение отношений, бенгальская культура является единым целым и что с точки зрения культурного развития нельзя провести никакой разделительной черты между индуизмом и исламом. На жизнь бенгальцев и в Индии и в Пакистане вне всякого сомнения оказывает большое влияние как индуистская, так и мусульманская религия. Что же касается глубокого внутреннего религиозного чувства, о котором так часто и с такой охотой говорят поборники обеих религий, то оно вызывает немало сомнений. Из достоверных исторических источников известно, что около десяти столетий назад на территории Бенгалии господствовал буддизм. Через два столетия бенгальцы отреклись от буддизма и стали исповедовать индуизм, а еще четыре столетия спустя здесь начал распространяться ислам, который является главной религией в наше время. Не кажется ли странным, с какой легкостью бенгальцы отказывались от веры отцов и переходили в новую религию, когда того требовала светская власть? При этом они всегда оставались бенгальцами. Традиции культуры являются куда более верным показателем национального характера, чем любые религиозные наносы. А в том, что бенгальская культура едина, сомнений быть не может.

Для того, чтобы наш рассказ о бенгальских народных песнях был полным, его необходимо дополнить многочисленными и очень типичными для Бенгалии поэтическими произведениями, в которых особенно полно проявляются религиозные влияния и тенденции, — песнями баулу, муршид и марфат. Старые традиции связывают эти песни с древнейшими памятниками бенгальской литературы — песнями чарья, распространенными в X в. нашей эры.

Песни баулу являются единственным видом бенгальской народной поэзии, который систематически изучался в течение многих десятилетий. Это, вероятно, произошло потому, что религиозное содержание песен баулу импонировало правоверным приверженцам традиционной литературы. Одним из первых, кто обнаружил баулускую поэзию, был Рабиндранат Тагор. Он собирал эти песни, и в его собственных произведениях нередко чувствуется влияние стихотворений, которые он слышал из уст баулов.

Кто же такие баулы? Это мужчины, которые покидают дом и становятся нищими-аскетами, прославляя в песнях бога. Некоторые из песен они заимствуют у своих учителей, другие слагают сами. Баулы не являются духовными наставниками, они никогда не соблюдают никаких религиозных обрядов и ритуалов. Это не йоги, которые умерщвляют свое тело. Баулы считают своей целью выражение чувств безраздельной преданности богу, а самой лучшей формой этого выражения является восторженная песня. У них есть и свое учение, которое оказывает сильное влияние на поэзию. Это учение очень запутанно. Баулы учат, что правду, то есть высшую истину, лежащую в основе всех вещей: света, жизни, смерти и искупления, нельзя понять простым человеческим разумом. Истина — это своего рода вдохновение, которое нисходит в момент экстаза, полной экзальтации, отрешения от простых земных забот и радостей.

Некоторые баулы отождествляют высшие существа, которых они восхваляют в своих песнях, с индуистскими богами, но есть и немало таких, которые это тождество отвергают. Весьма наглядный урок из так называемого первоисточника я получил во время пребывания в Дакке.

Однажды в моей комнате появился небольшого роста человек в поношенной, но чисто выстиранной рубашке. Это был баул Абдул Барик. Его прислал ко мне проф. Мансуруддин, чтобы я ближе познакомился с этим интересным человеком и послушал его песни.

Наша беседа продолжалась все утро. Он спел мне несколько песен, а потом рассказал о себе. Я был очень удивлен, когда он сказал, что уже трижды менял религию. Он отрекся от индуизма и перешел в ислам, но уверял меня, что не является ни индусом, ни мусульманином, а просто баулом. Он бродил по восточно-бенгальским деревням и пел свои песни. После раздела Индии он остался в Пакистане, однако вскоре обнаружил, что здесь никто баулов не уважает. Поэтому он пересек границу и несколько лет провел в Западной Бенгалии. Затем он снова вернулся в Пакистан. Его тянуло на восток, и он надеялся, что условия в Пакистане изменились. Но его опять постигло разочарование, и он захотел вернуться в Индию. Однако теперь перейти границу было уже не так-то просто, его задержали и вернули назад.

Что касается поэзии баулов, то у меня создалось впечатление, что она в наши дни существует лишь благодаря старым сюжетам, образам и оборотам, которые нынешние сказители видоизменяют, не вникая в их смысл. Эту же мысль высказывали мои друзья, которым также случалось доверительно беседовать с баулами. Об этом свидетельствует и сравнение стихов современных баулов с творчеством прославленных баульских поэтов прошлого, например, Канаи или Лалана Факира.

И если связь баулов с индуизмом довольно условна, то не менее слабыми являются узы, соединяющие их мусульманских коллег — муршидов и марфатов — с исламом. Различие между ними заключается в том, что в песнях муршидов и марфатов встречается больше образов, связанных с исламом, но основные символы у обеих групп одинаковы.

Стихи баулов встречаются и там, где этого трудна было ожидать, — в матросских песнях бхатиджали, которые звучат на гигантских восточнобенгальских реках. С точки зрения музыкальной это были одни из самых лучших народных песен, какие я слышал за все время пребывания в Индии и Пакистане. Я много раз слышал эти песни — и на Падме и на Брахмапутре, на Бури Ганге и Мегхне, и все же каждый раз я слушал их с большим волнением. Их поют, запрокинув голову назад, с закрытыми глазами, широко открывая рот. Матросы с других судов иногда напевно отвечают запевалам, и создается импровизированный хор, который разносится по всей реке.

Однако содержание матросских песен не исчерпывается лишь баульскими сюжетами. Очень часто в них звучат любовные мотивы с великолепными поэтическими образами и метафорами, столь характерными для всей бенгальской народной поэзии. В них поется о свидании влюбленных у речного гхата, о красоте девушки, которая' выделяется среди своих подруг, как месяц среди звезд, о ее волосах, о ее глазах, напоминающих цветы апараджиты, о маленьких ножках, похожих на цветы лотоса. Они говорят об одиночестве, пламенной любви и горьких: минутах расставания, когда влюбленные похожи на водоросли, уносимые течением реки, о том, что родители: преследуют влюбленных и что у них в груди вместо сердца камень, а вся деревня напоминает ядовитую змею, неустанно поджидающую свою жертву где-то в зарослях.

Эти прекрасные лирические стихи являют собой полную противоположность домостроевским устоям деревенской жизни, запрещающим молодым людям встречаться? где бы то ни было, кроме дома. Они являются, видимо^ реминисценциями старины, когда были более свободные-нравы. А может быть, это естественное стремление молодости, и чувству любви удается преодолеть препоны предрассудков и ограничений? Возможно, что это не только литературные сюжеты, но правдивые рассказы старых баллад о девушках, украденных любимыми у речных гхатов, о встречах юноши и девушки, о первой любви, зародившейся в тот момент, когда девушка набирает в реке воду и ее взгляд встречается со взглядом молодого матроса, проплывающего мимо на лодке, о дудочке пастуха, которая темной ночью, когда весь дом? спит, зовет любимую в бамбуковую рощу на берегу пруда. Трудно поверить, что эти реалистические образы народной поэзии могли бы существовать, питаясь старыми’ источниками или простой фантазией. Также трудно поверить, чтобы горячие чувства молодежи можно было полностью подавить общественными и религиозными условностями, как этого стремятся добиться ислам и индуизм.

И я верю, что сегодня, так же как и в давние времена, у речного гхата может прозвучать диалог, встречающийся и в старых балладах, и в нынешних матросских: песнях:

«Около тысячи человек погибло во время тайфуна» который пронесся в среду над частью побережья Восточного Пакистана. В других сообщениях говорится о — нескольких тысяч жертв». «…11 942 погибших. Окончательные данные о жертвах тайфуна в Восточном Пакистане». (Из газет).

Как раз в то время, когда я собирался описать свои впечатления о поездке на юг Восточного Пакистана, эти короткие, быть может, слишком короткие, если принять во внимание размеры катастрофы, сообщения печати напомнили мне о событиях, происшедших осенью 1960 г.

Вечером, когда я ложился спать, стекла в окнах гостиницы дрожали под ударами ветра. Около полуночи меня разбудил рев и свист ветра, треск могучих деревьев, растущих перед отелем, и другие звуки, характерные для сильной бури.

Утром во время завтрака начали появляться первые сообщения о страшном тайфуне, который пронесся над южными приморскими областями. И хотя ураганы и тайфуны не являются в Восточном Пакистане событием редким, но они, как правило, бывают лишь весной или летом, а не осенью, как в этот раз. В газетах появились сообщения о том, что на этот раз катастрофа достигла необычайных размеров. В первых выпусках говорили о том, что число жертв до сих пор не установлено, что связь со всей южной областью прервана, что созвана правительственная комиссия, которая должна принять срочные меры.

На следующий день короткие газетные информации сменились огромными статьями, иллюстрированными страшными фотографиями. Гигантские деревья были вырваны с корнем, могучие бетонные блоки покрытия шоссейных дорог сорваны, целые кварталы домов как будто подверглись авиационному налету и лежали в развалинах. Единственное, что не было известно, — это точное число человеческих жертв. Ходили слухи, что погибли пять и даже десять тысяч человек. Потом предположения и цифры со страниц газет исчезли. Знакомый журналист сказал мне, что редакции получили распоряжение не писать об этой самой трагической странице катастрофы. Однако те, кто имел доступ к достоверным источникам информации, говорили о 25–30 тысячах погибших!

Спустя несколько дней, когда была восстановлена авиасвязь Дакки с южным портом Читтагонгом, мне представилась возможность собственными глазами увидеть последствия катастрофы. Один из сотрудников нашего торгового представительства в Восточном Пакистане, резиденция которого находилась в Читтагонге, пригласил меня посетить этот порт. Я с благодарностью принял приглашение, так как давно хотел побывать в этих местах.

Меня интересовал не только крупнейший восточнобенгальский порт, второй по величине город Восточного Пакистана, но и его окрестности, в частности знаменитый пляж Кокс-Базар, а также романтическая возвышенность, которая простирается на восток до границ с Бирмой и Индией. Итак, через несколько дней после тайфуна я вылетел в Читтагонг.

В полете я воочию убедился, что ровная, как стол, низменность между Даккой и Бенгальским заливом — это гигантская дельта Ганга, изрезанная во всех направлениях широкими и узкими каналами и реками. Во время тайфуна поднялась многометровая, гигантская морская волна, которая прокатилась на несколько десятков километров в глубь суши, и все, что не удалось уничтожить ветру, смыла вода. Она снесла в море целые деревни, не оставив ничего живого, разрушила дома и смела джунгли. На взлетно-посадочной полосе читтагонгского аэропорта были также видны следы морской воды, которая несколько дней назад все здесь покрывала.

Дорога с аэродрома в резиденцию нашего торгового представительства с романтическим адресом «Тайгер пас» — «Тигровый перевал» представляла собой страшную картину бедствий, которые натворил тайфун. А ведь мы проезжали спустя несколько дней после катастрофы, когда кое-какие меры по восстановлению уже были приняты. Руины, дома без крыш, искалеченные деревья, поваленные столбы, сорванные провода. Можно было увидеть толстые железные трубы^ которые как будто согнула гигантская рука, огромный стальной подъемный кран, поваленный в порту, и даже океанский пароход, выброшенный на берег. Волна, поднятая тайфуном, подхватила его, словно игрушку, и отбросила на несколько десятков метров. Это было действительно необычное зрелище.

Однако хватит о тайфуне, давайте познакомимся с самим Читтагонгом. Его следовало бы называть Чаттаграм, как он звучит по-бенгальски, но придется придерживаться общепринятого названия Читтагонг. Он расположен в устье реки Карнафули в первой трети полосы, которой Восточный Пакистан вклинивается довольно далеко вдоль восточного побережья Бенгальского залива.

Положение Читтагонга как порта идеально, очень красивы и его окрестности, поэтому не удивительно, что юн является одним из самых старых портов в Азии. Еще в VII в. буддийский паломник Сюань Цзан описывал его как «спящую красавицу, выплывающую из тумана и волн». В XII в. о Читтагонге не раз писали арабские путешественники и купцы, которые приплывали сюда из Багдада и Басры, чтобы вывезти рис, джут, орехи, чай и шелк. Оживленная морская торговля привлекла сюда в начале XVI в. португальцев. Они в 1538 г. послали к бенгальскому губернатору торговую миссию. Однако подозрительный владыка арестовал эту миссию и дал, таким образом, португальцам повод для вторжения, которого они добивались. Они напали на Читтагонг, сожгли город, а порт приспособили для своих нужд. Продержались они здесь недолго. Спустя несколько десятилетий их прогнали армии моголов, и Читтагонг в качестве самостоятельной административной единицы был присоединен к империи Великих Моголов.

Однако португальцы не хотели окончательно сдавать свои выгодные позиции. Они обосновались на острове Сандвип в Бенгальском заливе и в течение почти целого столетия совершали пиратские набеги по Гангу и его притокам на прибрежные селения. От тех времен остались развалины крепостных сооружений (построенных вблизи нынешней столицы), защищавших от этих набегов плодородные области Бенгалии. В 1665 г. португальцы были наголову разбиты, и Читтагонг на короткое время был переименован в Исламабад.

Спустя два десятилетия в городе появились новые люди. Ост-Индская компания послала сюда адмирала Никольсона, который должен был захватить Читтагонг, обеспечив тем самым британский контроль над морской торговлей Бенгалии. Однако силой англичане ничего не смогли добиться, и лишь в 1760 г. деньги помогли им прибрать Читтагонг к рукам. Наступил период расцвета порта, через который велась вся торговля обширного края с заморскими странами. Но вскоре англичане открыли Калькутту, и с тех пор значение Читтагонга стало уменьшаться. Лишь после 1895 г., когда железная дорога связала Читтагонг с другими городами Индии, порт снова начал возвращать утерянные позиции.

После 1947 г. Читтагонг быстро растет; для Восточного Пакистана Читтагонг имеет исключительное значение. Через него экспортируется почти весь джут, выращиваемый в Восточной Бенгалии. Отсюда суда вывозят джут во многие страны, в том числе довольно сложным путем и к нам, в Чехословакию. Причалы порта постоянно расширяются, и с каждым годом сюда заходит все больше кораблей.

Однако, что касается самого города, то, кажется, ни правительство, ни торговые компании не заинтересованы в его развитии. Город расположен на живописных холмах и в долинах, но он не отличается ни особенным благоустройством, ни красотой. До сих пор самым примечательным зданием Читтагонга остается резиденция правительственных учреждений и суда, построенная на самом высоком холме города.

Здесь, как и во всем Восточном Пакистане, мало памятников старины. Туристам, как правило, предлагают посетить мечеть Баязида. Однако тот, кто ее «е увидит, не много потеряет. Купола и минареты мечети теряются в густой зелени деревьев, она стоит на небольшом холме, у подножия которого надо снимать обувь. И так же как во всех «туристических» мечетях Индии и Пакистана, посетитель видит намного больше протянутых ладоней, чем достопримечательностей. Наибольший интерес вызывают живущие в водоеме у подножия мечети огромные столетние черепахи, которых богобоязненные путники обычно кормят бананами и рисом. Старая легенда утверждает, что святой Баязид, похороненный у мечети, превратил в этих черепах джинов.

Куда интереснее вместо осмотра памятников прогуляться по узким улочкам со своеобразными домами и лавками и шумным движением. Сквозь людскую толпу пробираются грузовики, по индийскому примеру украшенные цветными орнаментами, неповоротливые телеги, запряженные буйволами, способные надолго застопорить движение в узких проездах. Чуть пониже протекают каналы и речонки, по ним переправляются лодки с людьми и грузом и бамбуковые плоты.

И хотя в Читтагонге нет современных магазинов, отелей и кинотеатров, все же это современный город. Не только благодаря огромному порту, но и потому что в его предместьях дымятся трубы промышленных предприятий, что в Восточном Пакистане не часто увидишь. Развитие промышленности сопровождается своеобразными явлениями. Я видел вблизи Дакки большую прядильную фабрику, которую швейцарская фирма оснастила самыми современными станками. Фабрику построило пакистанское правительство, но потом продало ее частному предпринимателю миллионеру Адамджи. Официально такая акция называется «поддержкой промышленного предпринимательства». Однако злые языки утверждают, что Адамджи готовая фабрика плюс взятки обошлась намного дешевле, чем если бы пришлось строить ее самому.

Заработная плата пакистанских рабочих очень низка, а их борьба за улучшение условий жизни чрезвычайно затруднена. Власти зорко следят за профсоюзами. На одной из читтагонгских фабрик рабочие требовали предоставить им на полдня оплачиваемый отпуск, чтобы они смогли привести в порядок свои лачуги, разрушенные тайфуном. Однако предприниматель отказался выполнить просьбу, а когда рабочие собрались во дворе завода, чтобы послать к нему депутацию, он вызвал войска. Вместо разбирательства началась стрельба, было около сотни убитых и раненых, но в газетах появилось лишь короткое сообщение о десяти арестованных профсоюзных деятелях, которые «подстрекали» рабочих.

Разрушенные лачуги и дома я встречал в Читтагонге на каждом шагу. Еще хуже обстояло дело в окрестностях города, особенно вдоль морского побережья. Морская вода, залившая поля, оставила после себя толстый слой глины и соли, приведя в негодность плодородные земли. Остатки неубранного урожая были полностью уничтожены. В те дни в газетах писали о помощи Красного креста и Красного полумесяца, которая поступала из десятков стран, об иностранных пожертвованиях и фондах, созданных для поддержки населения Пакистана.

Последствия тайфуна ощутил на себе даже я. Мне пришлось изменить свои планы. Я предполагал из Читтагонга направиться дальше на юг, в Кокс-Базар — знаменитый курортный город на побережье Бенгальского залива, в самой южной части Восточного Пакистана. Мне рекомендовали посетить его все мои бенгальские друзья, они утверждали, что это один из красивейших пляжей в мире. Пляж окаймляют горы и возвышенности, на которых расположены интересные буддийские пагоды. С жильем там якобы несложно, устроиться можно прямо на берегу моря, в летних домиках, которые за небольшую плату сдаются туристам и гостям на любой срок. Джасимуддин говорил также, что народные песни здесь сильно отличаются от фольклора остальной Бенгалии. Меня не надо долго уговаривать, и я решил, что одну из последних недель пребывания в Пакистане проведу в Кокс-Базаре. Однако в Читтагонге мне сказали, что все приморские южные районы закрыты. На пляже было много трупов — жертв тайфуна, выброшенных морскими волнами, и создалась угроза эпидемии. Поэтому побывать на юге мне не удалось.

Но мой товарищ из торгпредства придумал неплохую замену этой неосуществленной поездке. Мы посетили город Ситакунду, куда совершают паломничество немало индусов и вокруг которого на лесистом холме до наших дней сохранилось немало заброшенных индусских храмов. Поэтому в ближайшее воскресенье мы на машине выехали по направлению к холмистому району, называемому Читтагонгский горный округ, расположенному восточнее города.

Это цепи гор и холмов, густо поросших зарослями джунглей, с многочисленными ручьями и реками. Важнейшая из них — короткая, но многоводная Карнафули, в устье которой расположен Читтагонг. Со всех окружающих холмов в Карнафули впадают притоки, и в своем нижнем течении она вполне судоходна. На берегу реки расположен главный административный и торговый центр горного района — древний Рангамати — цель нашей поездки.

Даже тот, кто здесь совершает путешествие на собственном автомобиле, не является хозяином положения. Мы вынуждены были выехать рано утром в определенное время, потому что дорогу, ведущую в Рангамати, пересекает река, которую надо переплыть на пароме.

Но автомобили могут въехать с высокого берега на паром без риска не в любое время дня, а лишь во время прилива. От этого прилива и зависела программа нашей поездки.

Мы благополучно переправились через реку, проехали еще несколько километров, и дорога, кружась, начала подниматься вверх. Поля, покрытые редкой растительностью, сменились джунглями и густыми зарослями окутанных лианами деревьев, где до сих пор обитает много хищных зверей, в том числе владыка джунглей — королевский бенгальский тигр. К счастью, мы его не встретили. Зато дорогу нам преградили три огромных слона, которых погонщики гнали из далекого Силхета, чтобы использовать их для ликвидации последствий тайфуна. Там, где нет подъемных кранов и бульдозеров, ничто не может заменить этих сильных и ловких животных.

Ехали мы довольно быстро, и картина вокруг нас постоянно менялась. Джунгли чередовались с населенными пунктами, где на базарах у лавок толпились крестьяне, то и дело навстречу попадались группы женщин и одинокие пешеходы. Еще быстрее, чем пейзаж, менялся облик людей. Бенгальцев сменили мужчины ниже их ростом и женщины в более красочных одеяниях. Это были представители различных местных племен, которые населяют Читтагонгский горный округ. Черты их лица свидетельствуют о родстве с бирманцами, а диалекты довольно сильно отличаются от разновидности бенгальского языка, на котором говорят в Читтагонге. Кстати, этот говор настолько далек от западных и северных диалектов, что житель Калькутты или Дакки поймет без привычки меньше половины того, о чем говорят читтагонгцы. Мы решили поближе познакомиться с этими племенами на обратном пути и, не задерживаясь, устремились в Рангамати.

Мы добрались туда к обеду, но моим гидам пришлось потратить довольно много времени, чтобы узнать город. Со времени их последнего посещения прошел год, и за это время Рангамати сильно изменился/ Местные жители объяснили причину этих перемен: большая часть города за это время исчезла под водой, а на соседних холмах выросли новые строения.

На этот раз речь идет не о новом бедствии. Рангамати лежит в устье реки Кзрнафули. вблизи от того места, где возводится огромная плотина. Ее строят уже несколько лет, но закончится строительство, вероятно, еще не скоро. Это и понятно. Ведь если удастся осуществить весь этот смелый проект в полном объеме, то облик близлежащих районов будет другим. Быть может, это внесет изменения и в жизнь всей юго-восточной области.

Я уже говорил, что Карнафули очень многоводна. Она начинается на индийской территории, северо-восточнее Читтагонгской возвышенности, и по прямой расстояние от истока до устья не превышает 100 километров. Но река сильно петляет. Она протекает по живописным долинам в горах, на ней немало водопадов, а в период июльских и августовских дождей река в нижнем течении разливается в ширину на несколько километров. Однако даже в засушливый период Карнафули не испытывает недостатка воды, и поэтому в течение всего года она судоходна.

И так как Читтагонг лежит в устье реки, для которой характерны очень высокие — в три раза выше, чем на Темзе, приливы, то еще англичане в период колониального господства строили планы покорения Карнафули. Но лишь в 1955 г. эти планы стали претворяться в жизнь. Была построена первая плотина, перекрывшая один из боковых каналов, чтобы повысить уровень воды в главном русле. Но это было лишь началом. Вслед за этим были построены гидроэлектростанция и бумажный комбинат в Чандрагоне. Это самый большой в стране комбинат, и его продукция не только полностью удовлетворяет внутренний спрос на бумагу, но и идет на экспорт.

В (настоящее время ведется строительство большой плотины вблизи от Рангамати. Эта стройка называется «Карнафули гидраулик прожект», и расходы, которые потребуются для ее осуществления, должны быть сторицей возвращены. Благодаря плотине по реке смогут подниматься суда большого водоизмещения, резко снизятся сезонные колебания уровня воды. Водохранилище будет собирать излишние осадки в период дождей и спускать воду в засушливое время года. Таким образом, будут орошены плодородные земли на огромном пространстве к востоку от Падмы и Джамуны — в районах Ноакхали, Дакки и Маймансингха, испытывающих недостаток влаги. И, наконец, здесь вырастет гигантская гидроэлектростанция, которая станет основой индустриализации и электрификации всего Восточного Пакистана. Ее проектная мощность будет равна 160 тысячам киловатт.

Это очень смелый план, но предварительные расчеты показывают, что он реален, хотя, по всей вероятности, будет выполнен позднее, чем намечалось вначале. Плотина растет, бумажный комбинат в Чандрагоне с каждым годом наращивает мощность, используя в качестве сырья огромные запасы бамбука и другой древесины, которыми богаты низовья Карнафули. Поэтому можно ожидать, что спустя немного времени полностью изменятся и весь облик Читтагонгского горного округа, и жизнь тех, кто его населяет.

На обратном пути из Рангамати, что означает Цветная земля, а Карнафули — Серьга, так как действительно является ее самым дорогим украшением, мы сделали небольшой крюк, чтобы познакомиться с жизнью небольшой народности чакма, населяющей эти места. Полуобнаженные, невысокого роста мужчины рубили стволы деревьев и перетаскивали их к реке в долину. На женщинах не было ни обычных индийских сари, ни мусульманских балахонов, их одежда состояла из цветных юбочек и ярких блузок, ткань для них они вырабатывают сами. По вероисповеданию многие из них буддисты, и наибольшим уважением у них пользуются монахи. Одного из них мы видели по дороге в храм, который построен на холме на бирманской стороне, за государственной границей. На монахе была типичная шафрановая накидка, бритую голову он закрывал широким зонтом, и за ним почтительно следовал его мирской служка.

Местные племена в Читтагонгском горном округе насчитывают около четверти миллиона человек. Их образ жизни во многом отличается от жизни соседних бенгальцев; говорят они обычно на языках ассамо-бирманской группы.

Одну туземную деревню мы увидели у подножия покрытого лесом холма, а другую — в долине реки. Нам сразу бросились в глаза деревянные хижины, построенные на довольно высоких сваях. Перед входом в темные, без окон жилища были сооружены площадки, на которых, вероятно, проводились все домашние работы. Женщины, обнаженные по пояс, при нашем появлении скрылись, но вскоре вокруг нас собралась толпа любопытных детишек и подошли несколько пожилых мужчин. Один из них говорил немного по-бенгальски.

Чакмы, к которым принадлежали жители этой деревни, являются самой многочисленной из местных народностей. Их деревни расположены в горах, от одной деревни к другой тянутся узенькие тропинки, прорубленные в джунглях. Каждый шаг по этим тропкам связан с большим риском. В джунглях помимо тигров водятся леопарды, медведи, носороги, слоны и бизоны. И хотя хищников становится все меньше, они все же до сих пор представляют большую опасность для отдаленных деревень. Одним из способов защиты от нападения диких зверей и являются постройки на высоких сваях. Главным занятием жителей является обработка земли, которой здесь больше чем достаточно. Кроме того, они занимаются охотой или рыбной ловлей, так как в лесах водится много животных, а Карнафули богата рыбой.

Способ, которым чакма и другие народности и племена Читтагонгского горного округа обрабатывают землю, называют джхулл. Он очень прост. Зимой, как правило в январе, несколько семей или вся деревня выбирают какой-нибудь участок джунглей, где заросли не гак густы, и мужчины вырубают его топориками и острыми ножами, которые называются дао. Месяца через три, после того как участок просохнет, все, что осталось, сжигают, после пожара здесь торчат лишь обгоревшие пни и стволы толстых деревьев. С наступлением дождей начинают сеять. С помощью тех же дао на одинаковых расстояниях друг от друга выкапывают в земле небольшие ямочки. В них женщины насыпают смесь семян хлопчатника, риса, арбузов, дынь, огурцов, кукурузы и т. д. После этого поле надо лишь изредка пропалывать. Посеянные культуры созревают в разное время. Кукуруза, например, в середине июля, арбузы и овощи — в августе, хлопчатник — в октябре. Этот способ ведения «сельского хозяйства» очень истощает почву, так что каждое «поле» после уборки урожая должно длительное время, иногда до семи лет, отдыхать, а деревни переселяются на другое место. Некоторые племена Читтагонгского горного округа до наших дней являются кочевыми, другие предпочитают иной образ жизни. Они обрабатывают почву лишь раз в два года, собранного урожая им хватает на весь период; кроме того, они занимаются сбором плодов в джунглях и охотой. Третьи считают деревню своей основной базой. Здесь они живут в течение нескольких месяцев в году, а остальное время проводят во времянках, построенных среди новообработанных полей. После уборки урожая эти времянки бросаются на произвол судьбы.

Постройка хижин не требует ни времени, ни особых расходов. Строительным материалом является бамбук, которого в джунглях всегда больше чем достаточно; для покрытия крыш используется сан — бенгальская конопля, и все это обвязывается лианами. В середине хижины сооружается очаг, над которым в крыше проделано отверстие.

Торговлей туземцы почти не занимаются, продавая лишь незначительную часть сельскохозяйственных продуктов, чтобы купить на рынке то, что им не могут дать джунгли: керосин, сахар, нитки, иногда зонтики и табак или сигареты. Курят здесь все — мужчины, женщины и дети. Одежду туземцы в основном шьют из материи, сотканной из собранного хлопчатника.

Важнейшим оружием и инструментом является длинный кинжал дао. Им пользуются и как оружием на охоте, и для того, чтобы проложить дорогу в джунглях и обработать поле. Ловкие деревенские ремесленники умеют такими ножами вырезать из бамбука красивые чаши и посуду для хранения риса.

Согласно статистическим данным, в Читтагонгском горном округе находится 296 деревень и населенных пунктов. Самой большой по численности народностью являются чакмы, которые населяют 94 деревни. Их деревни расположены вокруг Рангамати. Об их многолетних контактах с бенгальцами и европейцами свидетельствуют их имена, являющиеся как бы приставкой к неизменной фамилии Чакма. Вы здесь можете встретить Али Ахмада Чакму, Розие Чакму или Нейл Чакму (в имени которого не хватает лишь О, для того чтобы оно звучало типично по-ирландски). Я даже встретил имя Фёрст Класс Чакма, что означает Первоклассный Чакма.

Племя марма менее многочисленно, оно бирманского происхождения и переселилось сюда около двух столетий назад. Бенгальцы и европейцы называют это племя могх, что означает разбойники или пираты, ибо в средние века бирманцы довольно часто совершали нападения на территорию Бенгалии. Мармы распадаются на две большие группы — монг и бомонг — и до сих пор сохраняют пережитки древнего общественного строя. Во главе каждой деревни стоит староста — старейший представитель уважаемой аристократической семьи, он же по традиции является судьей при разбирательстве незначительных дел, а также сборщиком налогов. У племени есть совет и глава, который является высшей инстанцией, к которой апеллирует тот, кто не удовлетворен решением деревенского старосты.

Большинство читтагонгских племен исповедует буддизм. Однако в привычках и обычаях более мелких и отсталых племен преобладает древний анимизм. У каждого племени есть свои песни и танцы, которые исполняются обычно при сборе урожая под аккомпанемент традиционных труб и бубнов. Есть у них и свои легенды. Вот одна из легенд племени мурунгов.

Когда бог создавал мир, он сел на высокую гору и позвал к себе представителей всех племен, чтобы раздать им священные книги, но представитель мурунгов проспал и не пришел. Уже все разошлись по домам, а на земле осталась лежать книга, предназначенная для мурунгов. И тогда бог позвал быка, пасшегося невдалеке, и приказал ему передать мурунгам священную книгу. Бык взял книгу и тронулся в путь. Но была такая жара, что он решил немного отдохнуть под деревом, которое мурунги называют ведат, и тут он почувствовал нестерпимый голод. Тщетно пытался он достать высокие ветки ведата и, наконец, не выдержал и проглотил священную книгу. И лишь потом он осознал, что сотворил, и во всем признался начальнику мурунгов. Мурунг страшно разозлился и пришел к богу, чтобы пожаловаться на быка. Бог позвал провинившегося под ведатовое дерево на суд и когда услышал все, то произошло, то наказал быка, одним ударом выбив у него все верхние зубы. С тех пор у быка есть только нижние зубы. После этого разгневанный бог ударил быка с такой силой, что тот врезался в дерево, и теперь ствол ведата так искривлен, что ветви касаются земли. Начальник мурунгов был доволен тем, как наказали быка, но священной книги это заменить не могло. Поэтому бог дал им три заповеди, которым мурунги должны следовать, — упорно работать, трижды в день питаться и, когда умирает мурунг, убивать быка ударом кинжала в шею, вырезать у него язык и подвешивать его на дерево. Но этого предводителю мурунгов было мало. Он хотел знать, что должны мурунги делать, чтобы после смерти попасть в рай. И тогда бог сказал, что, когда умирает мурунг, нужно также убивать собаку, чтобы дух ее отыскал дорогу на небо и привел туда душу умершего мурунга. И поэтому мурунги во время похорон членов своего племени до сих пор убивают быка и собаку.

После возвращения в Читтагонг у меня остались еще два дня, для того, чтобы продолжить осмотр города. Я обошел все здешние книжные лавки, но тщетно пытался отыскать сборники народной поэзии, которыми Читтагонг когда-то был столь знаменит. Нанес я также визит «Исламскому промежуточному колледжу» (фактически — средняя школа), который намного вырос за последние годы. Из разговора со студентами я убедился, что они мало знали свой город и его историю: у них были, например, очень смутные представления о знаменитом Читтагонгском восстании, вспыхнувшем около 30 лет назад, когда группа революционеров попыталась поднять отсюда всеиндийское вооруженное восстание против англичан. Многие восставшие были схвачены и расстреляны, а те, кто избежал смерти, стали в тюрьмах на путь марксизма. Неосведомленность студентов объяснялась, по-видимому, характером курса истории, который им читали.

Главу об интересных встречах в Восточном Пакистане мне хочется начать с рассказа о моем лучшем друге поэте Джасимуддине. И дело не только в нашей дружбе. Джасимуддин признан крупнейшим современным поэтом Восточной Бенгалии. Это, вероятно, единственный пакистанский писатель, книги которого издаются одновременно и в Дакке и в Калькутте.

Первая наша встреча произошла в Калькутте. Это было в 1958 г., когда я интенсивно собирал материалы о народных балладах Маймансингха. Нас познакомил общий приятель, и так как у Джасимуддина была своя, очень четко выраженная точка зрения на эти баллады, то мы договорились, что встретимся с ним на следующий день в его номере в гостинице.

Я знал, что путь многих поэтов и писателей Индии и Пакистана не усыпан розами, и не удивился, что Джасимуддин поселился в дешевой калькуттской гостинице «Тауэр». Я поднялся по узкой темной лестнице на первый этаж, стараясь не наступить на тараканов, которые, вероятно, из-за того, что их было здесь куда больше, чем людей, ничего не боялись, и вошел в узкую комнатку с окном, выходящим на шумную улицу. Почти три четверти комнаты занимала широкая кровать, на которой сидел стройный пятидесятилетний мужчина с живыми глазами. Не успел я войти, как он остановил меня быстрым вопросом: «Что вас больше всего интересует в народных песнях? Музыка, их история или этнографическая сторона?» Я ответил, что являюсь литературоведом и изучаю устное народное творчество как органическую часть бенгальской национальной литературы. Он просиял, обнял меня и сказал, что мы наверняка сумеем понять друг друга. Спустя немного времени мы уже были на ты, и я не заметил, как прошел вечер.

Мне были известны его поэтические сборники, особенно хорошо я знал его эпическую поэму «Поле, расшитое покрывало», которая является своего рода перефразой народной баллады. Я знал также, что Джасимуддин в своем творчестве сознательно основывается на устной народной поэзии. Он использует многочисленные фольклорные обороты и поэтические образы в качестве «строительного материала», но никогда не довольствуется старым содержанием. Он также песенник, создал лирические тексты и мелодии, пользующиеся во всем Восточном Пакистане огромной популярностью.

Джасимуддин с самого раннего детства слышал народные песни, ведь он вырос в семье деревенского учителя из Фаридпура. Еще будучи студентом, он стал писать стихи, которые сразу обратили на себя внимание, свидетельствуя о незаурядном таланте. Большое лирико-эпическое стихотворение «Могила» — монолог старого крестьянина над могилой молодой жены — сделало его известным, он получил признание среди литераторов. В бенгальской литературе поэту-мусульманину в то время не так легко было проявить себя, потому что индусские писатели смотрели на своих мусульманских коллег свысока, считая, что их культурные традиции намного слабее и что вследствие этого у них более ограничены творческие возможности.

И хотя позже Джасимуддин стал лектором в Калькуттском, а потом и в Даккском университете, он остался поэтом и горячим поклонником народной поэзии. У него дома я часто копался в больших ящиках, заполненных рукописями песен и записями, связанными с поездками по деревням. Жаль, что у него не хватает усидчивости, которая необходима для обработки этого богатейшего материала. Это был бы неоценимый вклад в бенгальскую фольклорную литературу. Пока что он выпустил лишь один небольшой сборник устного народного творчества — бенгальские народные юмористические рассказы.

Фольклор является источником вдохновенного поэтического творчества самого Джасимуддина. Некоторые утверждают, что он не публикует собранные им народные песни, ибо его собственные стихотворения слишком похожи на фольклорные оригиналы. Но эти обвинения не имеют под собой почвы, ибо песни Джасимуддина оригинальны, им часто свойственны гуманистическая и ярко выраженная социальная тенденция.

За рубежом Джасимуддина прославила его эпика. Баллада «Поле, расшитое покрывало» дважды была издана в Лондоне. Но Бенгалия ценит его прежде всего как лирика и драматурга. Пьесы Джасимуддина, написанные по мотивам народных джатра и сказаний, очень часто исполняются в деревнях, многие из них уже стали народными. Однажды мы вдвоем возвращались по тропинке среди полей в деревню и услышали, как маленький пастушок распевает песню о любимой, которая живет на другом берегу реки. Джасимуддин остановился, прислушался и сказал: «Это моя песня». Мы подошли к пастушку, но оказалось, что он не знал, что поет песню Джасимуддина. Он слышал, как кто-то ее пел, и выучил. Когда Джасимуддин сказал ему, что он автор этой песни, паренек упал перед ним на колени и в почтении вытер традиционным бенгальским способом с ног поэта пыль: провел правой ладонью по стопам обеих ног и перенес пыль себе на виски.

Это спонтанное проявление восторга, с которым деревенские люди относятся к своим национальным поэтам, возможно лишь в Бенгалии. Здесь любят песни и поэзию намного сильнее, чем в любой из европейских стран. Мне хочется рассказать случай, который подтверждает это и вместе с тем свидетельствует о популярности Джасимуддина.

Однажды я, как обычно, зашел к нему и увидел, что в тени у входа сидит бедно одетый молодой человек. Я не обратил на него внимания, но, когда спустя несколько часов собрался домой, он все еще там сидел. Я думал, что это посетитель, который боится войти, и вернулся, чтобы сказать о нем Джасимуддину, но тот лишь махнул рукой. Джасимуддин объяснил мне, почему этот юноша сидит здесь с самого утра. Это продавец книг и канцелярских принадлежностей из Джессура, самой западной провинции Восточного Пакистана. Он сам пытался писать стихи, но ему якобы недавно во сне явилась Сарасвати — богиня мудрости и покровительница искусств (Сарасвати — богиня индусская, но это, как оказалось, не имеет значения) — и сказала ему, чтобы он бросил службу и пошел пешком в Дакку к поэту Джасимуддину, единственному человеку, который может его научить писать хорошие стихи. Джасимуддин выслушал несколько его стихов, которые ничем не отличались от обычных студенческих сочинений, и дал ему деньги на обратный путь. Немало времени он потратил, убеждая молодого человека, что не может ему дать никакого рецепта, как писать хорошие стихи, и посоветовал ему вернуться в свою лавку, терпеливо изучать жизнь и совершенствоваться в своем творчестве. В конце концов молодой поэт внял уговорам Джасимуддина и обещал, что с вечерним поездом отправится домой, но попросил разрешения просидеть целый день перед домом любимого поэта.

К Джасимуддину нередко обращаются люди с куда более утилитарными просьбами. Так, например, к нему как-то пришел цыган, знаменитый исполнитель народных песен, который потерял передние зубы. Джасимуддин помог ему вставить искусственные зубы, и цыган снова мог петь свои песни. Не раз Джасимуддин приглашал его вместе с сыновьями, чтобы тот продемонстрировал нам свое искусство. Цыган садился на соломенную рогожку, клал на колени продолговатый бубен и запевал. Ребята подпевали ему, сопровождая свое пение танцевальными движениями.

У Джасимуддина не сильный голос, но он любит петь. Он доказал мне, что может участвовать в состязаниях народных деревенских поэтов, поэтических турнирах — каби-ганах. Как правило, в них принимают участие два человека, которые в стихах задают друг другу сложные вопросы. Соперник сначала тоже в стихах должен ответить на заданный вопрос, а потом задать свой вопрос. Все это подается в форме речитативов и песен, а Джасимуддин, как оказалось, может, импровизируя, сочинять очень неплохие стихи.

Джасимуддина никак нельзя упрекнуть в том, что он утратил связь с простыми людьми и народными традициями. Он остался тем, о ком в Бенгалии говорят: «человек земли» — поэтом, который хорошо понимает крестьян.

Несколько лет назад он организовал в Дакке небольшой оркестр, состоящий из молодых певцов и музыкантов. Их инструменты — традиционный бубен и переносная гармоника. На ней играют, сидя на земле, правой рукой нажимая на клавиши, а левой — раздувая мехи. Этот оркестр часто сопровождает Джасимуддина во время его поездок по деревням. Он исполняет песни Джасимуддина, написанные специально для оркестра. Среди них есть и такие, которые написаны по поводу различных событий — о борьбе с малярией, значении гигиены, повышении грамотности и т. д. Встречаются и необычайно остроумные «частушки», пользующиеся, как я в этом убедился, большой популярностью среди крестьян. В них высмеиваются и деревенский ростовщик и сумасбродный «святой человек», который лишь молится, в то время как дети у него умирают от голода, глупый чиновник и бородатый имам, который наизусть цитирует Коран, но фактически безграмотен.

Джасимуддин не только крупный писатель, он занимается также большой организационной деятельностью. Он является одним из инициаторов создания в январе 1959 г. Союза пакистанских писателей (Гильдии писателей Пакистана), призванного защищать интересы поэтов, прозаиков и драматургов Западного и Восточного Пакистана и способствовать созданию «атмосферы, благоприятной для появления литературных произведений высокого художественного уровня».

Во время подготовительной конференции, на которой был учрежден Союз писателей, Джасимуддин выступил с пламенной речью, разоблачавшей условия, в которых жили пакистанские писатели. Он характеризовал свою речь как «перечень страданий и мук писателей Восточного Пакистана в прошлом десятилетии».

История Пакистана в минувшем десятилетии (1947–1957) представляет собой процесс постоянного обнищания масс и увеличения числа эксплуататоров. Бедные становятся все более бедными, эксплуататоры — все более богатыми и влиятельными. Так говорил Джасимуддин во время своего выступления и на многочисленных фактах доказал, что к бедным, которые становятся все более бедными, относятся пакистанские писатели и поэты. Практически ни один из них не может прокормить себя своим литературным трудом, не говоря уже о многочисленной семье. И лишь писатель, у которого есть состояние, может позволить себе роскошь отдавать все свое время творчеству. Один из самых талантливых восточнобенгальских новеллистов Фазлул Хак, полный оптимизма и жизненной энергии, несколько лет назад покончил с собой. Причина самоубийства — нищета и презрительное к нему отношение. Десятки других писателей или совсем бросают литературную деятельность, или занимаются ею лишь время от времени.

Одно из самых серьезных препятствий, стоящих перед писателями, это отсутствие возможности публиковаться. Все издательства в Восточном Пакистане, которые печатают произведения на бенгальском языке, находятся в частных руках. Ни один из издателей не брезгует любой возможностью заработать на каждой книге. Издатели не принимают рукопись до тех пор, пока автор не продаст им ее вместе с правом дальнейших переизданий и переводов. Стоимость литературного труда чрезвычайно низка. Один мой знакомый писатель получил за роман размером в несколько сот страниц четыреста рупий, и то лишь потому, что этот автор уже известен в стране, и издатель, принимая его рукопись, не многим рисковал. Начинающий писатель, как правило, за свою первую книгу ничего не получает. Он может считать большим успехом самый факт, что кто-то принял его рукопись к публикации, потому что благодаря этому получит известность его имя. Журналов, в которых могли бы опубликовать свои работы молодые авторы, чрезвычайно мало, а если чье-либо произведение завоевало признание и переиздано, то автор за переиздание не получает ни копейки.

Такую практику издателей нельзя объяснить лишь стремлением к наживе. Читательская аудитория в Восточном Пакистане невелика. Кроме того, всегда может случиться, что книгу запретят, что на деле нередко бывает. И, наконец, книги из-за американской конкуренции стоят очень дешево. Да, из-за американской конкуренции на бенгальском книжном рынке. Американские учреждения, обладающие большими средствами, издают сами и финансируют издание книг на бенгальском языке. Но, естественно, это те книги, которые отвечают их пропагандистским устремлениям. В большинстве случаев это антикоммунистическая литература. Среди подобной макулатуры изредка попадаются и стоящие произведения, но это, как правило, переводы произведений американских писателей.

Союз пакистанских писателей владеет в Дакке небольшим домом, расположенным в саду Бенгальской академии. Здесь, в читальном зале, проводятся собрания писателей. Народу на эти собрания приходит немного. Когда я пришел сюда в первый раз, то увидел лишь около 20 литераторов. Заседание началось довольно поздно, а около шести часов, повинуясь немому жесту председательствующего, большинство участников вдруг поднялись и вышли на веранду. Я заинтересовался, что они там делают, и увидел, что они стоят на коленях, обратившись к западу, и молятся. Лишь несколько молодых писателей остались за столом. После окончания молитвы собрание продолжило работу. Но здесь не обсуждались ни проблемы творчества писателей, ни их тревоги и заботы. Мы прослушали воспоминания Нестора восточнобенгальских публицистов об истории развития мусульманской прессы в стране, а также доклад о типологии сказок молодого фольклориста, только что вернувшегося из Соединенных Штатов Америки.

И все же я любил ходить на собрания пакистанских писателей. Здесь я впервые встретился с Мухаммадом Шахидуллахом, в прошлом профессором санскрита и сравнительного языкознания Даккского университета, сейчас он на пенсии. Это невысокий старик, с белоснежной бородой и глазами, в которых светится живой ум. Мне многие говорили, что он один из самых образованных и интеллигентных людей в Восточном Пакистане.

Я несколько раз был у Шахидуллаха дома, и каждый раз он рассказывал мне много интересных случаев из своей жизни. Языкознанием он стал увлекаться еще в юношеском возрасте и поступил в Калькуттский университет с твердым намерением заниматься лингвистикой и изучением санскрита. Но он был мусульманином, и профессора-брахманы отказались принять его в свои группы. Они заявили, что санскрит — язык священных рукописей и его могут изучать лишь индусы высших каст, а мусульмане должны довольствоваться арабским и персидским языками. К счастью, ректором Калькуттского университета был А. Мукерджи, передовой человек, страстью которого было отыскивать и поддерживать талантливых людей среди индийских студентов. И ему везло. Ведь это он рекомендовал заниматься философией нынешнему президенту Индии доктору Радхакришнану, а физикой — будущему лауреату Нобелевской премии Раману. Он же заметил и Шахидуллаха, но даже ему не удалось преодолеть сопротивление брахманов, отказавшихся преподавать санскрит мусульманину. Тогда А. Мукерджи обеспечил Шахидуллаху стипендию для изучения санскрита в Сорбонне. Шахидуллах изучил священный язык древней Индии и впоследствии стал профессором санскрита в Даккском университете. Но после того как Шахидуллах ушел на пенсию, никто из его учеников не смог занять его кафедры, ибо изучение санскрита в Даккском университете по политическим соображениям было запрещено.

Профессор Шахидуллах владеет прекрасной библиотекой, являющейся как бы экспозицией его обширных лингвистических познаний. Он каким-то чудом ориентируется среди своих книжных полок, заставленных тремя рядами томов, ибо он сразу же нашел «Историческую чешскую грамматику» Гебауэра, «Критские надписи» Б. Грозного и пражское издание «Психологии» Авиценны. Я ему подарил миниатюрный вимперкский Коран.

Когда я приходил к нему домой, то каждый раз встречал там его учеников, которых Шахидуллах угощал чаем, бенгальскими сладостями, рассказывая остроумные истории, запас которых у него неистощим. Моего учителя Мансуруддина он всегда встречал объятиями, зарываясь своими усами в его пожелтевшую бородку.

По сравнению с домом Шахидуллаха квартира проф. Мансуруддина показалась мне бедной. В одной из кривых улочек квартала с прекрасным названием «Шантинагар» — «Город мира» — находилось жилое строение, состоящее из двух комнат и деревянной пристройки. Здесь и жили пять человек семьи Мансуруддина. В «наружной» комнате, куда имели право входить гости, стояли простой деревянный стул и стол, здесь же находилась небольшая библиотечка. Когда гостей было больше, для них прямо на полу стелили соломенные рогожки. Здесь же мы собрались, когда мой учитель праздновал обрезание своего старшего внука. После небольшого импровизированного концерта, данного силами нескольких друзей, мы перешли в другой дом, принадлежащий одному из родственников Мансуруддина. Здесь было просторнее и можно было расставить угощение, этого требует старый добрый обычай.

Это было очень забавное зрелище — на полу, посередине комнаты, стояла огромная миска с пловом, сладким рисом, изюмом, миндалем и фруктами. Босые гости образовали широкий круг, а отец виновника торжества накладывал на банановые листы, лежащие перед ними, новые и новые порции. Кто-то приходил, кто-то уходил, многие даже не были знакомы, но законы гостеприимства не позволяют кого-нибудь оставить без угощения.

Во время этих встреч я убедился в правоте моих друзей, утверждающих, что по сравнению с кастовым делением индуизма ислам намного более демократичен. Это чувствовалось даже по тому, как разговаривали между собой люди, принадлежащие к разным общественным слоям. Единственное, что внушало здесь бесспорное уважение, был возраст. Поэтому богатый племянник Мансуруддина разговаривал с беловласым стариком, одетым очень бедно, с глубоким почтением.

Зато, что касается всякого рода вечеринок, то их с одинаковой охотой устраивают и индусы и мусульмане. Привычки и обычаи, с этим связанные, также почти ничем не отличаются друг от друга в обеих Бенгалиях. Никто не обращает никакого внимания на время приглашения. Можно опоздать на час или на два, и этого просто никто не заметит. А каждый визит гостей обычно длится по нескольку часов.

И поэтому, хотя к поэту Гуламу Мустафе, который мне прислал письменное приглашение, я пришел на полчаса позже, все равно оказался первым гостем. Хозяин пригласил меня в роскошный салон с дорогими коврами, мраморными изваяниями, несколькими диванами и пианино. Каждый из гостей, которые приходили в течение всего вечера, располагался там, где ему заблагорассудится — на диванах или прямо на коврах, слева женщины, справа мужчины. Здесь собрались люди, которые принадлежат к тем слоям общества, где женщин не отделяют от мужчин. И поэтому среди приглашенных были учительницы, поэтессы, журналистки и супруги приглашенных друзей. Это были настоящие пакистанки, одетые не в индийские сари, а как мусульманки, для одежды которых наиболее характерны длинные, шаровары.

Среди гостей была дочь недавно умершего известного певца Аббасуддина, унаследовавшая от отца и талант и любовь к бенгальским народным песням. После недолгих отговорок она попросила принести гармонику и исполнила несколько песен из своего репертуара, с которым она выступает по радио Дакки. В перерывах между песнями кто-то декламировал стихи, все оживленно беседовали и плотно закусывали. Слуги разносили сингари — индийские пироги с начинкой из баранины, расаголли — сладкие пышки из кокосового теста с сахаром, творожный сандеш и т. п., а в стаканах подносили воду, лимонад и шербет. Через каждые полчаса разносили пиалы с крепким, сладким чаем, в который в Индии и Пакистане добавляют молоко.

Разговор перескакивал с одной темы на другую, но чаще всего речь заходила о последней новости из области литературы — присуждении ежегодных премий Адамджи, названных так в честь богатого пакистанского предпринимателя, который финансирует эти премии. Первую премию в этом году жюри присудило бездарному произведению провинциального версификатора Раошана Издани, который почти на 500 страницах зарифмовал биографию пророка Магомета. В возмущении, с которым об этом говорилось, явно было нечто большее, чем обычная вежливость по отношению к хозяину дома. Все недоумевали, как названной книге можно было отдать предпочтение по сравнению с последним сборником Гулама Мустафы.

Можно было — потому что эта книга воспевала ислам и его основателя, а такая тенденция в Пакистане хоть и скрыто, но очень ощутимо поддерживается. Сколько раз я встречал в деревнях старые, убогие школьные здания рядом с только что реставрированными или вновь построенными мечетями! Литературные журналы еле сводят концы с концами и даже вынуждены прекращать свое существование, но они никогда не получают помощи, хотя в то же время правительство не жалеет субсидий и дотаций для различных исламских академий, исламских институтов, исламских обществ. От последних требуется только, чтобы они «поддерживали культуру в духе веры Пророка, боролись против атеизма и нравственного разложения и укрепляли молодежь в ее вере в Аллаха», как охарактеризовал цели Даккской исламской культурной академии ее бородатый представитель Моинуддин.

Однако прогресс нельзя остановить и современные идеи все равно пробивают себе дорогу, несмотря ни на какие преграды. И поэтому я не удивился, услышав горькие сетования того же Моинуддина на то, что исламские институты тщетно пытаются оказать влияние на молодежь. Правда, когда в Дакку прибыл молодой Ага-хан, глава секты исмаилитов, его всюду торжественно встречали. Но студенты, с которыми я беседовал об Ага-хане, больше всего уделяли внимания его искусству игры в теннис и увлечению конными состязаниями.

В Пакистане старое борется с новым. Во время подобных столкновений речь идет не только о принципиальных идейных разногласиях, иногда возникают просто комичные проблемы. Так, в течение двух месяцев я с интересом следил в пакистанской печати за рубрикой «Письма читателей», где велась дискуссия, в которой приводились всевозможные аргументы «за» и «против» участия Пакистана во всемирном конкурсе королевы красоты. Началом дискуссии послужило гневное письмо старовера, которого возмутило, что полуобнаженную мусульманскую девушку, да еще с надписью «Мисс Пакистан» на груди, разглядывают посторонние мужчины. Это письмо вызвало ожесточенные споры, в которых многие поддерживали предложение ограничить свободу женщин и вернуться к «старым добрым временам», когда женщины были полностью изолированы от окружающего мира.

Но, к счастью, будущее этой замечательной страны находится не в руках консервативных приверженцев старины. Здесь достаточно образованных, умных людей, которые могут, взять дело прогресса в свои руки и начать столь необходимые здесь преобразования. Мне хотелось бы рассказать в нескольких словах об одном из них — о художнике Зайнул Абедине.

Однажды воскресным утром мы посетили художника в его доме в Шантинагаре. Я ожидал, что увижу нечто вроде ателье, стены которого увешаны картинами художника. Но я ошибся, стены комнаты были уставлены полками с керамикой, фигурками, привезенными из Маймансингха, образцами вышивок и изображений на шелковых тканях и соломе. Абедин посадил нас на низкие соломенные стулья, угостил неизменным чаем, а когда узнал, что я интересуюсь маймансингхским фольклором, показал мне свою коллекцию. Это была лучшая коллекция фольклорных произведений, которую я когда-либо видел. Маймансингх — родина Абедина, и поэтому он старается сохранить все произведения быстро отмирающего устного народного творчества родного края. Он показал также, сопровождая это интересными объяснениями, грубо сделанные фигурки из красной жженой глины— женщину, несущую на голове корзину, полную рыбы, и мадонну, держащую ребенка в одной руке и пестик от ступки в другой. Очень интересны кантхи — типичные для Маймансингха расшитые куски ткани, своего рода иллюстрированные дневники бенгальских крестьянок. На них цветными нитками изображено все, что крестьянки видели, что составляло их жизнь — деревенский домик с бананами и пальмами, играющие дети, свадьба и похороны, лодка, плывущая по реке, велосипедист, поезд и автомобиль, мечеть и пахарь с плугом. Абедин свои кантхи собирал сам и поэтому может многое рассказать о женщинах, которые их вышивали.

И лишь после этого он показал мне несколько своих собственных произведений, извинившись за то, что самых лучших его работ сейчас в Дакке нет, потому что в эти дни проводилась его выставка в Вене. Но и то, что он мне показал, было достойно самой высокой оценки. Я увидел несколько работ из цикла «Бенгальский голод 1943 года», который прославил Абедина во всем мире. Во время этого страшного бедствия, когда в одной лишь Бенгалии умерло от голода свыше трех миллионов человек, Зайнул Абедин учился в Калькутте в Академии искусств.

Зайнул Абедин воспользовался пришедшей к нему славой для основания в 1949 г. правительственной школы искусств в Дакке и стал ее директором. Через десять лет в школе преподавали 11 лучших восточнобенгальских художников, которых Абедин отбирал сам, и училось свыше 150 воспитанников. Студенты здесь занимаются в течение пяти лет. Они изучают живопись, графику, скульптуру и прикладное искусство. Каждый студент сначала проходит двухлетний общий курс, во время которого знакомится с теорией и историей искусства, и лишь потом выбирает тот вид искусства, который ему по душе. При школе есть собственная картинная галерея и постоянная экспозиция скульптурных работ лучших выпускников и преподавателей школы. Здесь ежегодно устраиваются выставки студенческих произведений, в которые включаются и работы самых младших воспитанников — выпускников детских курсов, которым Зайнул Абедин уделяет самое серьезное внимание.

Зайнул Абедин — крупный современный график и живописец. Во время наших бесед мы не раз касались народных традиций в искусстве, и всегда его глаза при этом загорались. Собранные им коллекции народного творчества, о которых я уже говорил, это нечто большее, чем страсть коллекционера. Это память о родной деревне, которую он не переставал любить, о творениях простых людей, к которым он с гордостью сам себя причисляет. Он также остался «человеком земли», как и Джасимуддин. И я не могу считать простой случайностью, что именно эти два художника достигли в своем творчестве вершины.

Интересных встреч в Пакистане было, конечно, на много больше — с профессорами и крестьянами, с поэтами и рикшами, с чиновниками и моряками, журналистами и официантами. Эти люди помогли мне понять проблемы Пакистана намного глубже, чем обширная литература об этой стране, которую я усиленно штудировал, до того как сюда приехал.