В холле Египетского музея в Каире можно увидеть под высоким стеклянным колпаком древнюю пластину из мелкозернистого, зеленовато-черного камня немногим более двух футов в высоту и всего лишь с дюйм толщиной[8]. Камень имеет форму щита, с обеих сторон его покрывают рельефные изображения. Хотя фигуры не утратили четкости очертаний, их трудно различить в рассеянном, мутном свете, который проникает сквозь покрытый пылью купол холла. Большинство посетителей едва удостаивают этот странный предмет беглого взгляда, направляясь сразу к золоту Тутанхамона на втором этаже. А между тем эта скромная пластина — один из важнейших документов, дошедших до нас от древнейших времен Египта. Почетное место, отведенное ей у входа в Египетский музей, величайшее в мире хранилище сокровищ культуры фараонов, подчеркивает ее значимость. Ведь она знаменует собой самое начало древней истории Египта.

Палетка Нармера[9], как ее именуют египтологи, стала символом раннего Египта, но обстоятельства ее обнаружения остаются неясными. Зимой 1897/98 годов британские археологи Джеймс Кьюбелл и Фредерик Грин производили раскопки на месте древнего Нехена (теперь Ком эль-Ахмар), «города сокола» (по-гречески Гераконполис), на дальнем юге Египта. Жажда кладоискательства не прошла даже в конце XIX века, поэтому Кьюбелл и Грин, хотя и применяли более научные методы, чем многие из их современников, не могли противостоять нажиму своих спонсоров, желавших заполучить нечто ценное (в их понимании). Соответственно, избрав для работы Нехен[10] — местность, за долгие столетия основательно разрушенную эрозией, где не осталось ни одного целого памятника, — они решили сосредоточить свои усилия на руинах храма. Он был невелик и неказист по сравнению со знаменитыми святилищами Фив, но его нельзя было назвать и провинциальным убожеством. С самого начала истории страны он был посвящен египетской царственности. Гор (Хор), бог с головой сокола, был покровителем египетской монархии. Разве это не логично: искать царские клады в таком храме?

Увы, поначалу результаты их разочаровали: они нашли остатки стен из сырцового кирпича, какого-то кургана, облицованного камнем; несколько выветренных и разбитых статуй… Ничего особенного. Тогда перешли на участок возле кургана — но там археологи натолкнулись на толстый слой глины, не поддававшийся систематическим раскопкам. Казалось, город сокола не желал раскрывать свои секреты. Но потом, когда Кьюбелл и Грин все-таки пробились сквозь толщу глины, они наткнулись на россыпь ритуального инвентаря, пестрый набор священных предметов, которые некогда, в далеком прошлом, были собраны и закопаны здесь храмовыми жрецами. Ценных вещей, то есть золота, там не было, но «главный склад», как ученые-оптимисты окрестили находку, действительно содержал кое-что интересное и необычное. И прежде всего — каменная пластина, покрытая резными изображениями.

О назначении этого предмета задумываться не пришлось: круглое плоское углубление посередине одной стороны намекало, что это — палетка, пластина для растирания красок. Но в таком виде она явно не годилась для ежедневного приготовления косметики. Судя по сценам на обеих ее сторонах, вырезанным искусно и подробно, она служила чем-то вроде памятного знака в честь успехов прославленного царя. Две богини-коровы благосклонно взирают сверху на монарха, который стоит в извечной позе египетского правителя — замахнувшись булавой на врага; эта фигура занимает одну из сторон палетки.

Археологи задались вопросом, кто он и когда правил. В маленьком прямоугольнике, на самом верху палетки, они заметили два иероглифа, которые подсказали им ответ: сом (nar) и резец (mer). Сложив их звуковые значения, можно получить имя — Нармер. Этот царь не был до того известен науке. К тому же и стиль рельефов на палетке Нармера указывал на очень раннюю дату. Впоследствии выяснилось, что Нармер был не просто «ранним» царем, а первым правителем объединенного Египта. Он взошел на трон около 2950 года как первый царь I династии. Так, роясь в глине Нехена, Кьюбелл и Грин наткнулись на документ об основании древнеегипетского государства.

Хотя Нармер был первым царем, вошедшим в историю, история Египта началась не с него. На знаменитой палетке иконография египетских царей представлена уже в своей устоявшейся, классической форме. Однако часть мотивов — фантастические животные со змеевидными переплетенными шеями, бык, бодающий рогами вражескую крепость, — уводят нас в отдаленное, доисторическое прошлое. Большая памятная палетка Нармера наглядно показала, что фундамент египетской цивилизации был заложен задолго до него.

Палетка Нармера демонстрирует, в малом масштабе и на раннем этапе, то мастерство обработки камня, в котором египтяне не имели себе равных ни в древности, ни в современном мире. Изобилие разнообразных материалов на территории Египта в сочетании с техническими достижениями обеспечили египтянам отличное средство для утверждения их культурной идентичности. Преимуществом камня является также его прочность, и египетские монументы сознательно создавались на века[11].

Истоки этой тяги к монументальности можно найти в Западной пустыне, поблизости от современной границы между Египтом и Суданом. Эта отдаленная местность в Нубийской пустыне (около 100 км к западу от Абу-Симбела и 800 км к югу от Каира) известна археологам как Набта-Плайя. В наши дни магистральная дорога, служащая для перевозки строительных материалов в рамках проекта «Новая долина», прорезает пустыню примерно в двух милях от нее[12].

Но еще совсем недавно Набта-Плайя была предельно далека от всякой цивилизации. ее единственной достопримечательностью была стоянка с колодцем на грунтовой дороге, соединяющей оазис Бир-Кисеиба с берегами Асуанского водохранилища. Ровное дно древнего высохшего озера (по-арабски «плайя») и близость к гряде песчаных дюн делают Набту подходящим местом для ночлега. Однако там есть и кое-что еще — гораздо большее, чем может показаться на первый взгляд. По равнине разбросаны большие камни: не обычные валуны, а мегалиты, которые некогда откуда-то притащили сюда и расставили в ключевых точках по краю бывшего озера. Одни стоят в гордом одиночестве, будто часовые, выделяясь на горизонте; другие установлены рядами. Самое удивительное — это круг из камней, расположенный на небольшом возвышении: они стоят попарно, лицевой стороной друг к другу. Две пары ориентированы по оси север-юг, две другие указывают на восход солнца в день солнцестояния.

Никто ничего не знал про Набта-Плайю — и вдруг, совершенно неожиданно, она явилась из тьмы веков как «древнеегипетский Стоунхендж», священный пейзаж, украшенный каменными узорами. Расположение их было явно не случайным. Научная датировка этих странных монументов по слоям почвы выявила чрезвычайно раннюю дату их создания: начало пятого тысячелетия до н. э. В то время, как и в более ранние периоды, Сахара отнюдь не была столь безводной, как в наши дни. Из года в год летом здесь шли дожди, озеро наполнялось, и пустыня зеленела. Земля вокруг озера была пригодна и для возделывания, и для выпаса стад.

Люди, приходившие в Набта-Плайю, чтобы воспользоваться этим сезонным изобилием, были полукочевыми скотоводами, они скитались со своими стадами по просторам восточной Сахары. И здесь были найдены во множестве кости крупного рогатого скота, а также следы человеческой деятельности, разбросанные по всей равнине: осколки страусиных яиц (служивших для хранения воды; из мелких осколков делали украшения), кремневые наконечники стрел, каменные топоры и зернотерки для обработки зерен злаков, которые выращивали на берегах озера.

Сезонное плодородие придавало Набте особое символическое значение в сознании кочевников: это место, фиксированное в пространстве, посещаемое из поколения в поколение, постепенно превратилось в ритуальный центр. Установка камней в определенном порядке, несомненно, требовала серьезных совместных усилий. Так же, как британский Стоунхендж, монументы Набты свидетельствуют о высокой степени общественной организации здешних доисторических племен.

Конечно же, пастушеский образ жизни требовал, чтобы кто-то взял на себя руководство племенем. От вождя требовалась мудрость, умение принимать решения на основе досконального знания окружающей среды, чередования сезонов и острого чувства времени. Скот нужно поить ежедневно — а значит, следует рассчитывать дневные переходы так, чтобы к вечеру выйти к какому-нибудь водоему. Поэтому определение сроков прихода на равнину Набты и ухода оттуда могло быть вопросом жизни и смерти для всего племени.

Назначение стоячих камней и «календарного круга», вероятно, заключалось в предсказании сезона дождей. Этот период, критически важный для кочевников, наступал вскоре после летнего солнцестояния. Когда начинались дожди, люди устраивали праздник, приносили в благодарственную жертву часть своих стад и хоронили животных в могилах, которые накрывали большими плоскими камнями. Под одной из таких плит археологи нашли не кости, а большой блок песчаника, старательно обработанный и напоминающий по форме корову. Датируется это изделие, как и календарный круг, началом пятого тысячелетия до н. э.; оно является самой ранней из известных монументальных скульптур в Египте. Так выглядела отправная точка, с которой началось развитие камнерезного искусства, служившего впоследствии фараонам, — в Западной пустыне, у доисторических кочевников-скотоводов, более чем за тысячу лет до прихода к власти I династии. Археологам пришлось пересмотреть свои теории о происхождении Египта.

На другом конце Египта, в Восточной пустыне, также были сделаны замечательные открытия, которые подтвердили, что колыбелью древнеегипетской цивилизации были засушливые земли, обрамляющие долину Нила. Тысячи наскальных рисунков, выбитых на обрывах песчаника, можно видеть в сухих долинах (так называемых вади), пересекающих холмистую область между Нилом и холмами у Красного моря. В некоторых местах, обычно рядом с естественными укрытиями — скальными навесами или пещерами — концентрация таких рисунков особенно велика. Одно из них, поблизости от пересохшего пруда в Вади-Умм-Салам, даже сравнивали с Сикстинской капеллой. Эти изображения представляют собой самый ранний образец сакрального искусства Египта, предшествующий классическому стилю религиозных росписей на добрую тысячу лет. Как и увлекающиеся скульптурой жители Набта-Плайи, доисторические художники Восточной пустыни, видимо, были скотоводами: изображения принадлежавшего им скота — а также диких животных, на которых они охотились в саванне, — преобладают в их композициях. Но для выражения своих верований они не ставили мегалиты, а использовали гладкие поверхности скал, предоставленные им самой природой, превращая их в сакральные полотна. Боги, плывущие в священных ладьях, ритуальные охоты на диких животных, — ключевые сюжеты иконографии фараонов, — широко представлены в наскальном искусстве Восточной пустыни. То, что в наши дни эта область труднодоступна и непригодна для обитания, указывает на ту решающую роль, которую она сыграла в становлении Древнего Египта.

Идущие полным ходом изыскания и раскопки в Западной и Восточной пустынях постепенно выявляют тесные взаимосвязи между племенами пустынь и долины Нила в доисторические времена. Неожиданно выяснилось, что полукочевые племена скотоводов, бродившие тогда по просторам саванны, были, по-видимому, гораздо более развиты, чем их современники из долины. Но их судьба может послужить для нас уроком: климатические изменения положили конец их привольной жизни. Где-то около 5000 года климат Северо-Восточной Африки начал заметно изменяться. Если раньше, в течение тысяч лет, начало летних дождей, то есть сезонного выпаса стад, можно было предсказать, теперь прогнозы становились всё более ненадежными. Всего за несколько столетий пояс дождей сдвинулся намного южнее. (В наши дни дожди здесь если вообще идут, то лишь над нагорьями Эфиопии.) Саванны к западу и к востоку от Нила начали высыхать и превращаться в пустыню. Сменилось еще немного поколений, и иссохшая земля больше не могла прокормить стада. Единственным способом избежать смерти от голода для пастухов была миграция. А единственным постоянным источником воды в регионе оставался Нил, долина Нила.

Здесь, на краю заливной равнины, и возникли в начале пятого тысячелетия до н. э. самые ранние поселения — современные, в широком смысле этого понятия, деятельности строителей мегалитов в Набта-Плайе. И те и другие занимались сельским хозяйством — но если в засушливых областях земледелие было возможно лишь в отдельный сезон, наличие Нила делало возможным выращивание различных культур круглогодично. А потому у жителей Долины появилось и желание, и возможность остаться в своих селениях на постоянное жительство. Материальные памятники этого периода, дошедшие до нас, египтологи называют Бадарийской культурой — по названию деревни эль-Бадари, где их впервые нашли[13]. Местность на стыке двух экосистем идеально подходила для их образа жизни — бывшие кочевники могли пользоваться и заливной равниной, и саванной, — а к тому же обеспечивала связь с другими областями. Пустынные тропы вели на запад, к оазисам; а на восток, к побережью Красного моря, можно было проехать по большому вади. Благодаря этим контактам на бадарийцев оказали сильное влияние ранние культуры пустынь.

Одно из таких влияний — склонность к украшению собственной особы — сохранилось у древних египтян до конца их истории. Второе влияние сказалось в постепенном расслоении общества на вождей и подчиненных, на малочисленный класс правителей — и массу управляемых; этот процесс был обусловлен полным опасностей образом жизни скотоводов-кочевников. Под воздействием внешних стимулов и внутренней динамики общество бадарийцев начало изменяться. Шаг за шагом, век за веком перемены укоренились и стали ускоряться. Богатые богатели и брали на себя роль покровителей выделившейся из общей массы прослойки ремесленников. Те, в свою очередь, изобретали новые технологии и новые изделия, чтобы угодить своим защитникам. Имущественное неравенство, то есть отмена общего доступа к важнейшим предметам и ресурсам, еще более укрепляло позиции самых богатых членов общества.

Процесс социальной трансформации, раз начавшись, не мог остановиться. Экономические, политические и культурные аспекты доисторического общества всё более усложнялись. Египет встал на путь, ведущий к государственности. Окончательное высыхание пустынь, случившееся около 3600 года до н. э., должно было придать этому процессу дополнительное ускорение. Быстрый рост населения мог привести к ожесточенной борьбе за скудные ресурсы — то есть возникла необходимость в укрепленных городах. Больше голодных ртов — значит, нужно увеличивать продуктивность земледелия. Рост городов и развитие сельского хозяйства стали и ответом на произошедшие перемены, и стимулом для новых перемен.

В этих условиях поселения в Верхнем Египте начали сливаться в три региональные группировки, которыми, возможно, правили наследственные вожди. Объяснение столь раннему доминированию этих трех доисторических царств могут дать стратегические факторы. Центром одного из них был город Тинис (поблизости от современной Гирги), расположенный там, где долина Нила сужалась, что позволяло держать под контролем судоходство, и где сходились торговые пути из Нубии и оазисов Сахары. Вторая территория, со столицей в городе Нубт (что значит «Золотой», ныне Нагада), контролировала доступ к золотым рудникам Восточной пустыни через Вади-Хаммамат на другом берегу реки. Третье царство выросло вокруг селения Нехен, которое, как и Тинис[14], являлось отправным пунктом дороги через пустыню к оазисам (а оттуда — в Судан) и, как и Нубт, контролировало доступ к месторождениям золота в Восточной пустыне — наиболее отдаленным, лежащим далеко на юге, — через вади, начинавшееся прямо напротив города.

Правители этих трех территорий делали всё, что положено амбициозным правителям: они старались продемонстрировать и укрепить свою власть политическими, идеологическими и экономическими способами. Их неутолимая жажда накопления ценных и редких вещей, будь то золото и драгоценные камни из пустынь Египта либо экзотический импорт из дальних стран (например, оливковое масло с Ближнего Востока или лазурит из Афганистана), стимулировала торговлю, как внутреннюю, так и внешнюю. Право изымать подобные ценности из обращения было особенно наглядным проявлением богатства и привилегий, поэтому ритуалы погребения знати становились все сложнее, а погребальный инвентарь — все богаче, хотя в основе их лежала древнейшая и простая традиция, восходящая к бадарийским временам. Появление на всех трех территориях отдельных кладбищ для местного правящего класса является верным признаком наличия в обществе устойчивой иерархии.

Итак, три царства могли претендовать на господство в регионе. Столкновение их стало неизбежным, и вскоре оно произошло. Как точно развивались события, мы не знаем, ибо в ту эпоху письменность еще не изобрели. Однако, сопоставив размеры и отделку гробниц в каждой из трех областей, мы можем сделать некоторые выводы о том, кто одержал верх в этом состязании. Захоронения в Нехене и Абджу (греческий Абидос, некрополь, некогда принадлежавший городу Тинис) были несомненно, совершеннее, чем в Нубте. То, что впоследствии Нармер и его преемники оказывали особое внимание Нехену и Абджу, а Нубтом интересовались мало, подтверждает эту догадку.

Недавнее загадочное открытие — снова в Западной пустыне — возможно, помогает определить тот момент, когда Тинис затмил своего южного соседа. Пустыню между Абджу и Нубтом пересекают дороги, многими из которых люди пользовались тысячи лет. Обычно самый быстрый и прямой путь обеспечивает река — но здесь Нил описывает большую излучину, и удобнее ехать напрямую по суше. На обрыве, прямо над большим трактом, соединяющим Абджу и Нубт, обнаружено вырубленное в камне изображение, по-видимому, отмечающее победу доисторического правителя Тиниса над каким-то из его противников. Если это истолкование верно, тогда мы можем утверждать, что, завоевав контроль над трактами через пустыню, Тинис получил решающее стратегическое преимущество: обошел соседа и отрезал ему доступ к торговле с южными областями.

Не может быть случайным совпадением то, что в тот же самый период один из правителей Тиниса выстроил на аристократическом кладбище в Абджу гробницу, превосходящую всё, что было построено в Египте того времени. Она имела форму миниатюрного дворца, да и ее содержимое, включая скипетр из слоновой кости и запас отборного привозного вина, наводит на мысль, что это — настоящее царское погребение. Более того, его владелец был, очевидно, таким правителем, который оказывал влияние на экономические связи далеко за пределами долины Нила. Среди примечательных находок в гробнице были сотни маленьких костяных ярлыков с несколькими иероглифическими знаками на каждом из них. Прежде эти ярлыки были привязаны веревочками к ящикам или кувшинам, в которых хранились припасы, предназначенные для загробной жизни покойного. Надписи содержали указания относительно количества, качества, места изготовления содержимого, а также имя владельца. Склонность древних египтян к строгому учету, по-видимому, сложилась уже на самом раннем этапе развития письменности!

Эти ярлыки не только являются самыми ранними из ныне найденных образцов египетского письма — они также сообщают, откуда привезли те или иные товары; в частности, упоминаются святилище Джебаут (ныне Телль-эль-Фарайн) и город Баст (ныне Телль-Баста) в дельте Нила, в сотнях миль к северу от Абджу. Правитель Тиниса, построивший столь впечатляющую гробницу, явно был близок к тому, чтобы стать царем всего Египта[15].

Теперь один монарх, сидящий в Тинисе, контролировал Дельту, а другой, в Нехене, держал руку на торговле в регионе Сахары; больше игроков на этом поле не осталось. К сожалению, данных о последней фазе этой борьбы практически нет, но преобладание воинских мотивов на декорированных церемониальных предметах этого периода, а также сооружение вокруг обоих городов, Нубта и Нехена, массивных стен заставляет предположить, что имел место военный конфликт. Еще одним подтверждением служит наличие многочисленных травм черепов, следы которых археологи обнаружили при раскопках захоронений жителей Нехена в позднее додинастическое время.

Итог столкновения, однако, нам известен. Когда пыль улеглась, стало ясно, что победа досталась царям Тиниса. Контроль над двумя третями страны, в сочетании с доступом к морским портам и к выгодной торговле с Ближним Востоком (современные Сирия, Ливан, Израиль и Палестина), оказался решающим фактором. Около 2950 года, после почти двух столетий конкуренции и конфликтов, правитель Тиниса принял титул царя объединенного Египта. Мы знаем его под именем Нармер. Чтобы символически увековечить свое завоевание Дельты — возможно, последнюю битву в этой войне, — он и заказал великолепную церемониальную палетку, украшенную сценами триумфа. Почему она была преподнесена храму в Нехене? То ли в качестве великодушного жеста в сторону прежних противников, то ли с целью посыпать им соль на раны… Так или иначе, там она и пролежала, пока не была добыта из глины 4850 лет спустя.

Археологи и кабинетные ученые затратили много усилий, чтобы вновь открыть Нармера и доказать, что он был первым царем Древнего Египта. Но гордиться этим не стоит: они всего лишь подтвердили рассказ греческого историка Геродота, писавшего то же самое двадцать четыре столетия назад. «Отец истории» не сомневался, что «Менес» (другое имя Нармера) был основателем египетского государства. Это полезный урок — нам следует помнить, что древние были зачастую гораздо умнее, чем мы думаем. Геродот также сделал фундаментальное наблюдение о стране и ее цивилизации, которое остается истинным до сих пор: «Египет — это дар Нила». Протекая через Сахару, Нил позволяет жизни возникнуть там, где иначе она была бы невозможна. Долина Нила представляет собой «линейный оазис» — узкую зеленую полосу, зажатую с обеих сторон обширными пустынями, безводными и мертвыми. Развитие Древнего Египта можно проследить не только по захоронениям, наскальным рисункам и мегалитам, но также по характеру и особенностям реки.

Природа долины Нила всегда оказывала глубокое воздействие на ее обитателей. Река формирует не только физический пейзаж, но и представления египтян о самих себе и о своем месте в мире. Пейзаж повлиял на их быт и обычаи, с древнейших времен он запечатлелся в менталитете народа, обусловил выработку, из поколения в поколение, основополагающих философских принципов и религиозных верований. Символическая мощь Нила — это нить, проходящая сквозь всю цивилизацию фараонов, начиная от мифа о происхождении египтян.

Согласно древнейшему рассказу о том, как был создан мир, вначале не было ничего, кроме водного хаоса, воплощением которого считался бог Нун: «Великий бог, творящий самого себя — он есть вода, он — Нун, отец богов»[16][17]. В более поздней версии первичные воды описываются как нечто враждебное и устрашающее, беспредельное и бесформенное, воплощение потаенности и тьмы. Однако, будучи сами безжизненными, воды Нуна хранили потенциал жизни. Хаотичные, они обладали способностью создавать порядок. Эта вера в сосуществование противоположностей характерна для мышления древних египтян, и в основе ее лежит географическая действительность: контраст между сухой пустыней и плодородной долиной, и сама река, поскольку Нил способен и поддержать жизнь, и уничтожить ее. Этот парадокс заложен в его сезонном режиме.

До сооружения Асуанской плотины в начале XX века, а также Верхней плотины в 1960-е Нил ежегодно являл чудо[18]. Летние дожди на Эфиопском нагорье приводили к тому, что резко поднимался уровень воды в Голубом Ниле — одном из двух главных притоков, которые, сливаясь, образуют египетскую часть Нила. Излишек в виде мощного потока устремлялся вниз по течению. К началу августа на дальнем юге Египта уже становились заметны признаки разлива: рокот водяного вала и подъем уровня реки. Еще через несколько дней начиналось настоящее наводнение. С неукротимой силой Нил выходил из своих берегов, и его воды затопляли равнину. Объем воды был столь велик, что разлив захватывал целиком всю долину Нила.

Затем вся пахотная земля оказывалась под водой на несколько недель. Но помимо разрушительного буйства разлив приносил и надежду на новую жизнь: воду и плодородный ил, который оседал на полях. Когда разлив спадал, почва, увлажненная и удобренная, была готова к посеву. Именно этому ежегодному явлению Египет был обязан высокой продуктивностью своего земледелия — в тех случаях, когда Нил разливался достаточно, но не слишком сильно. Отклонения в любую сторону — «ниже» или «выше» — могли привести к катастрофе: всходы либо засыхали от недостатка влаги, либо сгнивали от избытка. К счастью, такое случалось редко, и урожаи обычно бывали обильными. Это обеспечивало излишек продуктов, превышающий норму выживания — а значит, и рост населения, и развитие сложной цивилизации.

По сути, география одарила Египет двойным преимуществом: помимо ежегодного чуда разлива даже форма речной долины благоприятствовала земледелию. В поперечном сечении долина Нила слегка выпуклая, уровень земли выше всего у самой реки (за счет накопления остатков прежних паводков), а низины расположены по краям заливного пространства. Благодаря этому долина особенно пригодна как для естественной ирригации водами разлива, так и для искусственной, поскольку вода сама собой скапливается — и долго остается — именно на тех полях, которые лежат далеко от берега реки и, соответственно, скорее пересыхают. Кроме того, длинная и узкая долина подразделяется на несколько природных бассейнов, размеры которых позволяют обрабатывать и засевать их силами местного населения. Этот фактор был особенно важен в период консолидации ранних царств, таких как Тинис, Нубт и Нехен.

Тот факт, что Египет не остался раздробленным на ряд соперничающих центров власти или воюющих между собой городов-государств, как случилось со многими соседними странами, а вместо этого был объединен при Нармере, также можно объяснить влиянием Нила. Река всегда служила транспортной артерией для всей страны. Жизнь в Египте полностью зависит от животворящих вод Нила и ныне — а в древние времена никакое сообщество в Долине не могло выжить на расстоянии нескольких часов ходу от реки. Вынужденная близость населения к Нилу позволяла господствующему классу осуществлять полный экономический и политический контроль над народом без особого труда.

Будучи основным географическим фактором страны, Нил также служил для всех египтян чем-то вроде грандиозной метафоры. Поэтому правители Египта отводили реке и ее ежегодному разливу ключевую роль в государственной идеологии, которую они разработали, чтобы оправдать свое господство в глазах населения. Политическую ценность религиозной доктрины можно отчетливо разглядеть, если мы обратимся к одному из самых ранних мифов о сотворении мира, разработанных в Иуну (греческий Гелиополис). Согласно этому рассказу, океан Нун отступил, открыв земляной холм, точно так же, как суша выступала из-под воды после паводка. Таким образом подчеркивался творящий потенциал, скрытый среди хаоса. «Первозданный холм» стал сценой для акта творения, а бог-демиург возник одновременно с холмом и сидел на нем. Имя его, Атум, означает одновременно и «цельность», и «небытие». В египетском искусстве Атума обычно изображали в двойной царской короне, поскольку он считался творцом не только Вселенной, но и политической системы Древнего Египта. Смысл этого отождествления ясен и однозначен: если Атум был и первым живым существом, и первым царем, тогда упорядоченность творения и порядок политический взаимозависимы и неразделимы. Сопротивление царю или его учреждениям приравнивалось к безбожию.

Несколько иная версия мифа повествует о том, как на возникшем холме вырос тростник, и бог неба в облике сокола слетел на него, поселился на земле и тем самым благословил ее. На всем протяжении истории фараонов каждый храм в Египте служил напоминанием об этом моменте творения: святилища старались располагать на возвышениях — «копиях» первозданного холма; творение как будто постоянно возобновлялось. Далее миф касается основных параметров бытия: разделение людей на мужчин и женщин; создание стихий воздуха и воды; противопоставление земли и неба; и, наконец, явление первой семьи богов, которым, как и водам Нун, породившим их, были свойственны признаки и порядка, и хаоса. Всего, вместе с Атумом и его прямыми потомками, упомянуто девять божеств — это число, три раза по три, в представлении древних египтян было символом исчерпывающей полноты.

История творения в ее древнеегипетской версии отличается философской сложностью и тонкостью обоснования царской власти — но наибольший интерес представляет то, как глубоко отразилось в коллективном сознании древних египтян уникальное сочетание противоположностей окружающей среды: размеренность и внезапность, надежность и угроза, и ежегодная надежда на возрождение и новую жизнь. Это раз и навсегда определило облик их цивилизации.

Нил был не только основой и вдохновителем древнеегипетской культуры; он также являлся и стержнем, скрепившим всю историю страны, свидетелем царских кортежей, перевозки обелисков, процессий богов, военных походов. Долина и дельта Нила — «Обе страны», по терминологии самих египтян, — были тем фоном, на котором происходили подъемы и падения Древнего Египта; географическое строение страны служит ключом к пониманию долгой и сложной истории Египта.

От древних времен до нас не дошла ни одна карта Египта, но, если бы такая была, нам бросилось бы в глаза существенное отличие от карт современных. Древние египтяне ориентировались относительно юга, поскольку именно с юга течет Нил, и с юга начинался паводок. В их понимании юг находился «наверху», а север — «внизу». Египтологи увековечили этот необычный взгляд на мир, обозначив южную часть страны как «Верхний Египет», а северную — как «Нижний Египет». В соответствии с этой ориентацией запад находился справа (в Древнем Египте эти слова были синонимами), восток — слева. Египет образно называли «Два Берега», ставя знак равенства между всей страной и долиной Нила. Другим, более расхожим, было название Кемет, «Черная Земля», относящееся к темной аллювиальной почве, источнику плодородия; с ней контрастировала Дешрет, «Красная Земля», то есть пустыня. Что касается Нила, у египтян не было нужды в особенном именовании: это была попросту Итеру, «Река». В их мире другой не было.

Хотя Нил и способствовал объединению, характер его течения отнюдь не однороден. На своем пути от Тропической Африки к Средиземному морю он формирует самые различные ландшафты, которыми древние египтяне научились пользоваться. Они считали, что Река начинается от Первого порога, близ современного города Асуан, — узкого места с очень быстрым течением, которое образовано выходами твердых гранитных пород. Каждый год в начале разлива прибывающая вода, стиснутая здесь высокими берегами, громко ревела и бурлила. На этом основании древние египтяне верили, что поток возникает из глубокой подземной пещеры под Порогом. На усеянном валунами острове Абу (греческий Элефантина) посреди Нила они поклонялись силе природы в облике бога-барана Хнума, там же находился колодец, с помощью которого измеряли высоту подъема воды, чтобы заранее узнавать о приближении паводка[19].

Опасные быстрины и подводные камни делали Первый порог непроходимым для судов, но древние египтяне сумели извлечь пользу и из этого неудобства. Абу («слоновый [город]», названный так из-за его участия в торговле слоновой костью) стал южным пограничным форпостом Египта: ведь его было легко защищать, и с этого места можно было следить за подходами к реке со стороны юга. Абу также был естественным отправным пунктом для караванов, направлявшихся через Куркур, Дункул и оазис Салима к тракту, известному теперь как Дарб эль-Арбайн («сорокадневная дорога»), который идет от Эль-Фашера в Дарфурской области Судана до Асьюта в Египте. Он и в древности также был главным торговым путем через Сахару в направлении с севера на юг.

Продолжающиеся археологические изыскания открывают всё новые факты о том, какую важную роль играли тогда пути через пустыню; очевидно, что контроль над этими проторенными дорогами был стратегически не менее важен, чем над судоходством по реке. Подъем Абу и других ранних городов обусловлен их расположением, благоприятным для путешествий обоих видов. На протяжении всей древнеегипетской истории Абу и область у Первого порога были преддверием Египта. Когда корабли, плывущие на север с завоеванных территорий, причаливали к острову Бига около Порога, их экипажи, наверное, ликовали: наконец-то они дома.

Севернее Абу Нил течет между утесами из твердого нубийского песчаника. Полоса пахотной земли предельно сужается по обе стороны реки — кое-где она составляет не более пары сотен ярдов. Соответственно, население этой части Верхнего Египта никогда не было многочисленным. Но здесь имеются другие природные преимущества, которыми древние египтяне не преминули воспользоваться. В частности, вади, расположенные по обоим берегам Нила, позволяют проникнуть глубоко в окружающие пустыни, тем самым обеспечивая доступ как к торговым путям, так и к месторождениям ценных полезных ископаемых — драгоценных камней, меди и золота. Эти факторы компенсировали нехватку сельскохозяйственных угодий и превратили южную часть долины Нила в важнейший экономический регион, что обусловило и его политическую важность на протяжении всей египетской истории, от доисторического Нехена до Аполлонополиса Магна (современный Эдфу) в римский период.

Резкая перемена в геологическом строении долины Нила происходит в Джебель эль-Силсила, в 40 милях к северу от Абу, где нубийский песчаник уступает место более мягкому египетскому известняку. Высокие песчаниковые утесы, возвышающиеся прямо над водой, служили четким ориентиром для судов, плывущих и вверх, и вниз по реке. Они же были удобным источником строительного материала — больших блоков песчаника, из которых строили огромные здания на более поздних этапах развития египетской цивилизации.

За Джебель эль-Силсила долина расширяется, пейзаж становится спокойнее, холмы, обрамляющие ее — ниже. Сельскохозяйственный потенциал этой области гораздо больше, а потому и население здесь многочисленнее, чем на дальнем юге. На этом основании возникли и неуклонно разрастались Фивы, крупнейший город Верхнего Египта на протяжении всей древней истории страны. Главные населенные пункты всегда располагались на восточном берегу Нила, где долина шире; крутые же обрывы западного берега, с пустыней, раскинувшейся у их подножий, представляли собой идеальное место для захоронений — удобное своей близостью к городу и всё же уединенное. Таким образом, Фивы были разделены, как географически, так и идеологически, на город живых (где всходило солнце) и город мертвых (где солнце закатывалось). Полезна была также сеть дорог и троп, пересекавших пустыню за холмами западного берега. Тот, кто контролировал эти пути быстрого доступа в разные точки страны, получал серьезное стратегическое преимущество. Неудивительно, что они были предметом раздоров и играли решающую роль в напряженные моменты египетской истории. Кроме того, они позволяли Фивам регулировать доступ в Нубию с севера.

На небольшом расстоянии от Фив русло Нила изгибается на восток, образуя «излучину Кена», которая подводит реку максимально близко к Красному морю. Поэтому восточный берег был естественным пунктом отправления экспедиций в горы близ Красного моря — т. е. в золотые рудники и каменоломни, — и к самому морю. Фараоны часто посылали торговые экспедиции из портов на Красном море в отдаленную, сказочную страну Пунт (побережье Судана и Эритреи). При Птолемеях и римлянах Красное море открывало самый короткий морской путь в Индию, и в пустынях к востоку от излучины Кена кипела торговая и военная деятельность.

Севернее Кены долина Нила снова меняется, становится гораздо шире, изъеденные эрозией утесы здесь едва виднеются на горизонте. Несмотря на то что северная часть Верхнего Египта наиболее развита в сельскохозяйственном отношении, она всегда оставалась «тихой заводью», поскольку была отчасти изолирована от центров политики. Единственным заметным исключением в доисторический период и при ранних династиях стал Тинис — возможно, потому, что он господствовал над самым коротким путем от Нила к оазисам. В более поздние периоды престиж Абджу как древнейшего царского некрополя придал ему важное религиозное значение, и он стал главным центром паломничества во всем Египте, причем этот статус остался за ним навсегда. Во время гражданской войны, последовавшей за падением Древнего царства, Абджу был главным призом, и его область неоднократно становилась ареной борьбы между соперничающими центрами на севере и юге Египта.

Ниже по течению долина Нила опять сужается вблизи от современного города Асьют. Название Асьют выводится из древнеегипетского топонима Саути, что значит «охранитель», и это логично, так как Асьют охраняет и подход с севера к верховьям реки в Верхнем Египте, и, с другой стороны, подходы с юга к столице и портам на Средиземном море. Поэтому Асьют всегда был естественной «точкой перелома» территориальной целостности Египта: когда страна раскалывалась, как бывало в разные периоды, на северную и южную половины, граница всегда проходила по Асьюту. Город также охраняет границу Египта (Дарб эль-Арбайн), так что его стратегическое значение трудно переоценить.

Севернее Асьюта опять появляются обширные, пышные поля, придающие безмятежную и вневременную красоту этому отрезку долины, который иногда называют Средним Египтом. И здесь дороги через пустыню на западном берегу также обеспечивают удобный доступ к оазисам Сахары, а оттуда — к Судану. Однако наиболее примечательна в этом регионе не сама долина, но большая, плодородная низменность Файюм, которую питает рукав Нила, Бахр-Юсуф, отходящий от основного русла реки в Асьюте. В центре Файюма лежит обширный водоем Биркет-Карун, питающий земли Сахары. В древности вокруг него кишела всевозможная живность, зеленела пышная растительность и было возможно продуктивное земледелие. С самого начала истории государства Файюм привлекал фараонов как место отдыха, здесь строились летние дворцы. В период Среднего царства, а особенно при Птолемеях, здесь проводились обширные работы по ирригации и осушению земель; в результате посреди Западной пустыни возник «второй Египет»[20].

Со стратегической точки зрения, наиболее важным для всего Египта является то место, где долина Нила резко расширяется и река разделяется на ряд рукавов, впадающих в Средиземное море. Этот регион, образующий связку между Верхним и Нижним Египтом, древние египтяне называли «равновесием Двух Земель»; после объединения он стал очевидным местом выбора для расположения столицы, поскольку отсюда можно управлять обеими частями страны. Здесь находился древний Мемфис, здесь стоит и современный Каир: верховья Дельты остаются административным средоточием Египта уже более пяти тысяч лет. Важность региона для фараонов подчеркивается присутствием пирамид, которые выстроились на краю пустыни к западу от Мемфиса на протяжении около 20 миль.

В вопросах идеологии и политики древние египтяне относились к Верхнему и Нижнему Египту одинаково; однако наши нынешние знания о Дельте гораздо скуднее, чем о долине Нила. Это объясняется в первую очередь тем, что за сотни лет регулярно накапливающийся ил похоронил многие древние руины, а физические и климатические условия здешней местности остаются неблагоприятными. Контраст с узкой, четко очерченной долиной разительный. Дельта представляет собой обширные пространства плоских, низменных земель, тянущихся до горизонта, с разбросанными кое-где пальмами. Опасные топи и запутанная сеть рукавов Нила, переплетенных с мелкими протоками, крайне затрудняют проникновение в эти места. Дельта предоставляет прекрасные возможности для выпаса скота и успешного земледелия, оставаясь, тем не менее, маргинальной территорией из-за постоянного риска затопления рекой либо морем. Древние египтяне, осознавая этот факт, прозвали Нижний Египет Та-Меху, «затопленная земля».

К тому же здесь у Египта был незащищенный северный фланг: западная часть Дельты не могла сдержать набеги ливийцев, а в восточную легко проникали племена из Палестины и других стран. В периоды слабости Египта окраины Дельты попадали под власть чужеземцев, а при крепком центральном правительстве там возводились крепости — база для военных походов против врагов Египта — и создавалась буферная приграничная зона. К концу эпохи фараонов значимость Дельты повысилась благодаря ее связям в Средиземноморье и близости к новым центрам власти древнего мира — прежде всего к Греции и Риму.

По мере приближения Нила к устью болота Нижнего Египта уступают место солоноватым лагунам вблизи от побережья и песчаным берегам Средиземного моря. Этот пейзаж неустойчив, он балансирует между сушей и морем и для древних египтян служил напоминанием о том, насколько хрупко равновесие их собственного существования. Окружающая среда как бы подчеркивала, что поддержание порядка зависит от равновесия противоположностей: плодородный чернозем и сухая красная земля; восток как царство живых и запад как царство мертвых; узкая долина Нила и широкая дельта; ежегодная борьба хаоса половодья с надежностью суши.

Если география Египта сформировала менталитет его обитателей, то завершили этот процесс ранние правители страны, которые сумели разработать и внушить народу идею, что единственным столпом, способным поддержать разнонаправленные силы в равновесии, является царь.

Объединение Египта в 2950 году создало первое в мире национальное государство. В наши дни такой тип социально-политического устройства кажется и естественным, и целесообразным: наше процветание (или бедность), наши права и обязанности, наши свободы (или их отсутствие) во многом зависят от национальности. Наша планета, за исключением Антарктики, поделена на государства числом более двухсот. Но ведь так было не всегда. До окончания четвертого тысячелетия до н. э. такие государства не были известны. Идентификация и лояльность определялись относительно семьи, общины или области. Концепция государства национального — т. е. политического образования, на территории которого проживает один народ, — была изобретена древними египтянами[21].

Начиная от Нармера, первые цари Египта должны были править системой совершенно нового типа: его население объединяли не только структуры управления, но и общие духовные ценности. Перед царями стояла беспрецедентная задача: внушить национальное самосознание очень разным людям, живущим вразброс на длиннейшей полосе земли, от Первого порога до берегов Средиземного моря. Широкое распространение четкого осознания «египетскости» следует считать одним из важнейших достижений первых правителей Египта. Личная заинтересованность правящей элиты была не последней из его побудительных причин. Ведь доктрина божественной царственности определила всё дальнейшее развитие цивилизации фараонов, привела к созданию таких прославленных творений, как пирамиды, и вдохновила строителей великих гробниц и храмов, сохранившихся до наших дней.

Господство монархии в древнеегипетской культуре и истории сказалось даже на той системе, которой мы пользуемся, чтобы подразделить те три тысячи лет, которые прошли от воцарения Нармера до смерти Клеопатры. Общепринятое деление эпох по культурным достижениям (таких как каменный, бронзовый, железный век) в хронологии Египта не используется. Вместо этого служит схема, основанная на перечне царских династий. В некотором смысле она особенно подходит для самой консервативной из всех древних культур: ныне мы пользуемся практически той же системой, что была предложена Манефоном, древнеегипетским жрецом и историком, жившим 2300 лет назад. Сделав ретроспективный обзор истории своей страны на основе храмовых летописей, Манефон разделил царей Египта на 30 правящих домов, или династий. Начинается его схема с Менеса (царя, которого мы знаем под именем Нармер), основателя I династии (ок. 2950 года до н. э), а заканчивается на Нектанебе II (Нахторхебе), последнем царе XXX династии (360–343 годы до н. э). Современные ученые для полноты картины добавили еще XXXI династию, включающую персидских завоевателей, кратковременно правивших Египтом между смертью Нахторхеба и завоеванием Александра Великого. Македонский дом и династия Птолемеев, основанные, соответственно, Александром и Птолемеем, в схему Манефона не входили. Но хотя эти цари не были египтянами по происхождению и поддерживали традиционную систему управления лишь отчасти, важность династической передачи царственности осознавалась и на позднем этапе истории Древнего Египта.

В соответствии с древнеегипетским идеалом, увековеченным в храмовых рельефах и надписях, династии, по Манефону, образуют единую, непрерывную последовательность царей, восходящую ко «временам богов» — то есть в конечном счете к моменту творения. Этот идеал, в свою очередь, отражал доктрину, выдвинутую царским двором, согласно которой бог-творец Атум установил образец царственности «в начале времен», а каждый последующий правитель был законным преемником власти, благословенной богами.

Реальность, разумеется, была совсем иной. В периоды разлада случалось, что в разных областях страны несколько правителей могли присвоить себе царские титулы и править одновременно. Поэтому в нашем понимании XXII, XXIII и XXIV династии, по Манефону, частично совпадают между собой. Часть указанных им династий (например, VII) полностью вымышленные, они возникли в результате неверного прочтения древних храмовых документов; наконец, династии IX и X были, по-видимому, одной правящей семьей, а не двумя. За исключением этих поправок, система Манефона оказалась весьма надежной и удобной. И тот факт, что и древний историк, и мы пользуемся ею как ориентиром в древнеегипетской истории, подчеркивает первостепенную важность фактора монархии для понимания цивилизации фараонов.

Фактически монархия как форма организации государства была изобретением египтян. Среди ранних цивилизаций древнего мира только в Египте такой способ правления был внедрен с самого начала его истории. В Месопотамии (современный Ирак) города-государства базировались на местных храмах, политическая и экономическая власть была сосредоточена в руках верховных жрецов. Лишь позднее развилась монархическая система, и она никогда не достигала такого уровня цельности или всемогущества, как египетская.

А в долине Нила цари правили народом с доисторических времен. Недавние раскопки раннего царского некрополя в Абджу выявили захоронения, датируемые периодом около 3800 года. В одном из них найден керамический кубок, украшенный изображением царя, которое можно считать самым ранним из найденных. Мы видим высокую фигуру человека с пером, воткнутым в волосы; в одной руке он держит булаву, в другой — веревку, которой связаны три пленника. Покоренные враги, сочетание булавы и пера в прическе — которое встречается также на доисторических наскальных рисунках Восточной пустыни — позволяет идентифицировать изображенного как царя, даже если он, вероятно, правил лишь небольшой территорией. Царственность появилась примерно в то же время, насколько можно судить, и в Верхнем Египте. Это следует из находки в пустыне близ Нехена фрагмента керамики из Нубта, украшенной изображением венца и монументального здания с колоннами[22].

Примерно к 3500 году уже сложилась характерная для царской власти иконография; она ярко выражена в одном из захоронений в Нехене, известном под названием «Гробница с росписями». Одна из внутренних стен ее погребальной камеры была оштукатурена и расписана: сцены, оформленные в виде фриза, повествуют об участии царя в различных ритуалах. Особое место отведено впечатляющей процессии лодок, но в углу этой композиции показан царь, повергающий трех связанных пленников. Этот мотив, уже присутствовавший на сосуде из Абджу, стал основным образом египетской царственности. Мы встречаем его начиная с палетки Нармера, а затем на стенах храмов до самого конца цивилизации фараонов. Символы ранних царей были не только жестокими… но и устойчивыми.

В процессе формирования государства быстро развивалось и искусство, которое должно было выражать идею царственности по мере ее развития и оформления. Мы можем проследить эти изменения на ряде церемониальных предметов и памятных надписей. Особенно впечатляет так называемая Львиная палетка, схожая с палеткой Нармера, но датируемая примерно столетием раньше[23]. Если памятный знак Нармера показывает на самом видном месте царя в человеческом облике, то на более старой палетке правитель имеет вид огромного льва, топчущего и грызущего врагов, лежащих ниц на поле боя. Художник явно стремился показать царя как силу природы. В том же духе трактуется победоносный египетский царь на надписи, вырубленной примерно тогда же в местности Джебель Шейх-Сулейман вблизи от Второго порога Нила в Нубии: он показан как гигантский скорпион, держащий в своих жвалах веревку, которой связан побежденный нубийский вождь. От времени Нармера до нас дошел цилиндр из слоновой кости, где царь имеет вид злобного нильского сома, побивающего большой палкой ряды пленников. Суть иносказания ясна: царь — не простой смертный, правящий благодаря своим способностям и происхождению; он также обладает силой и свирепостью диких животных, сверхчеловеческой мощью, дарованной ему милостями богов. Чтобы подняться над своими подданными, правители доисторического Египта стремились приобрести богоподобный статус.

Кульминацией этих тенденций стала палетка Нармера. Ее форма напоминает о временах, когда скотоводы-полукочевники носили всё свое имущество с собой и могли проявить художественные склонности, только разрисовывая собственное тело. В ритуальной жизни такого общества раскраска лица играла важнейшую роль, и косметические палетки были любимым и ценным предметом. Но ко времени Нармера они стали уже чем-то вроде памятного знака, отмечающего важнейшие события, в данном случае — проявление всемогущества и божественности царя.

Отделка палетки Нармера также соединяет два мира, два века. Плоское углубление посередине, напоминающее о ее практическом назначении, обрамлено сплетенными шеями двух сказочных созданий, которых слуги держат на поводках. Эти «змеепарды» (леопарды со змеиными шеями) — не египетские по происхождению. Они принадлежат к художественному канону Древней Месопотамии. Заимствование произошло в период интенсивного обмена между двумя великими культурами на рубеже истории, когда идеи и влияния с берегов Тигра и Евфрата достигали отдаленной долины Нила. Додинастические правители Египта были заинтересованы в укреплении своей власти и влияния. Им требовались проверенные и надежные способы демонстрации того и другого, и они охотно заимствовали за рубежом то, что им подходило. Поэтому на протяжении нескольких поколений культура египетской элиты усвоила ряд месопотамских изобразительных мотивов, позволяющих выразить сложные, отвлеченные понятия — например, царственность (розетка) или соглашение между противоборствующими силами (два сплетенных зверя). Но как только заимствованные идеи давали желаемый эффект, их вытесняли местные изобретения; пожалуй, единственное, что не было отброшено, — это месопотамский стиль в архитектуре царского дворца и других общественных зданий. В палетке Нармера отражен этот момент поворота в истории культуры: месопотамские мотивы на одной стороне, чисто египетские — на другой. Египетская цивилизация достигла совершеннолетия и обретала собственный голос.

Доисторические и исторические приемы выразительности сочетаются и в изображении самого Нармера. С одной стороны, он показан в виде дикого быка, проламывающего стены мятежной крепости и топчущего поверженного врага. Но, перевернув палетку, мы видим правителя уже не в животном облике: победоносный царь — человек, и этот образ становится господствующим. Идеология царской власти не изменилась, но способ ее выражения претерпел глубокую трансформацию. Отныне изображать царя как животное становится неприлично. Божественность требовала более возвышенных и изысканных образов.

Монархи всех времен пользовались различными способами, чтобы отличаться от своих подданных. Царские регалии воплощают различные атрибуты царственности, они служат чем-то вроде наглядного пособия по действующей идеологии. В христианских монархиях корона с крестом напоминает о том, что власть короля или царя — преходяща, над нею есть власть высшая, божественная, а скипетр является символом справедливого суда. В Древнем Египте регалии тоже указывали на характер царской власти. Многие из их элементов также происходят из доисторической эпохи. Самый ранний из найденных в Египте атрибутов власти датируется периодом около 4400 года — более чем за четырнадцать веков до возникновения династической традиции. Это простой деревянный жезл около фута длиной, с утолщениями на концах. Его нашли рядом с владельцем в захоронении Эль-Омари близ Каира. Большая палка, несомненно, является главным символом власти, и она оставалась знаком высокой должности на протяжении всей древнеегипетской истории.

Однако монархия требует изысканности. Поэтому на раннем этапе развития египетской системы простая палка превратилась в нечто более сложное — скипетр. Как мы уже упоминали, в одной из додинастических гробниц Абджу был найден скипетр из слоновой кости в форме изогнутого пастушеского посоха; эта форма так прочно ассоциировалась с властью, что она стала иероглифом со смыслом «правитель». В сочетании с цепом или стрекалом — пучок веревок с завязанными узелками или нанизанными бусинами, закрепленный на рукояти, — посох стал символом царского достоинства, точнее, обязанности монарха и сдерживать, и защищать свое стадо.

Эти основные царские регалии свидетельствуют о доисторических корнях египетской цивилизации. Они уводят нас в прошлое, где основой пропитания было скотоводство, где человек, орудующий посохом и цепом, — тот, кто надзирал за стадами — был и вождем своего общества. Отзвуком тех же времен является странное украшение, которым снабжена фигура Нармера на обеих сторонах палетки: бычий хвост. Оно служило указанием на то, что царь обладает мощью дикого быка, самого страшного и свирепого представителя фауны Древнего Египта, и обеспечивало подсознательную связь между династической монархией и ее додинастическими предшественниками.

Корона — главная регалия монархии. Владыки всегда старались носить особые головные уборы, которые поднимали их выше остального народа (и в буквальном, и в переносном смысле). Как и концепция национального государства, корона, похоже, является изобретением древних египтян. И, в соответствии с египетским мировоззрением, их цари носили не одну, а две разных короны, символизирующие две половины царства. С самого начала исторической эпохи «красная» корона обозначала Нижний Египет. Она представляла собой плоский угловатый головной убор с высоким коническим выступом сзади, к которому прикреплялось украшение, завитое наподобие хоботка пчелы. Другая, «белая» корона — высокий конический колпак с утолщением на верхушке — была символом Верхнего Египта.

Мы знаем, что египтяне любили отмечать бинарные разделения в природе, но в данном случае оно было создано искусственно. Археологические находки, датируемые доисторическим периодом, свидетельствуют, что обе короны возникли в Верхнем Египте (колыбели царской власти): красная корона в Нубте, а белая — южнее, за Нехеном. Уже после объединения страны более «северную», красную корону назначили символом северного Египта, а более «южную» — символом юга; древние египтяне были мастера придумывать традиции. А где-то при I династии, лет через сто после Нармера, кто-то додумался совместить обе короны, создав двойной убор, знак господства правителя над двумя землями. С тех пор у фараона имелись на выбор три головных убора. В зависимости от ситуации он мог надеть ту корону, которая подчеркивала нужный аспект его власти.

Изобразительное искусство немало способствовало укреплению авторитета царей, но архитектура, с ее монументальными возможностями, была гораздо эффективнее. Как и другие склонные к тоталитаризму правители в истории, цари Египта увлекались грандиозными постройками, которые могли воплотить и увековечить их статус. С самого начала существования египетского государства монархи сумели применить язык архитектуры для целей идеологии. Был разработан стиль, наглядно выражающий идею царственности. Форма фасада из чередующихся выступов и углублений, создающих резкий контраст тени и света в солнечном климате Египта, была впервые разработана в Месопотамии, в середине четвертого тысячелетия до н. э. Как и другие культурные заимствования в период становления государства, этот архитектурный стиль очень нравился ранним правителям Египта. Он казался и экзотическим, и импозантным: идеальный символ царской власти. И его стали охотно применять при постройке царских дворцов, в том числе и в столичной резиденции царя в Мемфисе, где находились все правительственные учреждения.

Стены дворца были покрыты белой штукатуркой (его называли «Белостенным» — этакий Белый дом древности); здание должно было производить ослепительный эффект. Другие постройки в царских поместьях по всей стране сознательно моделировались по его образцу, и чужой архитектурный мотив вскоре стал одной из характернейших примет египетской монархии.

На протяжении всей истории фараонов иконография и архитектура играли важную роль в создании желательного образа царственности среди народа. В такой стране, как Египет, где до 95 % населения было неграмотно, они действовали особенно эффективно. Однако в древнем мире главная угроза царям крайне редко исходила снизу, от масс. В первую очередь монарху нужно было держать в узде тех, кто стоял рядом с ним, — своих советников. Малочисленная группа грамотных высокопоставленных чиновников, которые занимались делами управления, имели гораздо больше возможностей навредить царствующему монарху. Разумеется, все они, как правило, были обязаны своим постом, статусом и богатством царскому благоволению и потому были заинтересованы в поддержании status quo. И всё же умелые идеологи царской власти нашли тонкий способ повысить ее престиж среди образованного класса египтян. В принципе, они подняли положение царя в Египте практически на недосягаемую высоту.

Решение в данном случае было подсказано не иконографией, а письменностью. Иероглифы были изобретены еще в конце доисторического периода с весьма прозаической целью — облегчить хозяйственный учет и экономический контроль над обширной территорией. Но довольно быстро выяснилось, что у письменности есть и идеологический потенциал. На палетке Нармера, например, знаки служат для идентификации действующих лиц (царь, его сторонники и противники) и обозначения основных сцен. Словами (знаками) можно было также передать основные понятия царской титулатуры. В современном западном мире титулы почти утратили своё сакральное значение, которое едва просматривается в таких званиях, как «главнокомандующий» или «защитник веры», — но было очень сильно во времена жестких иерархий. В Древнем Египте имена и титулы были весьма значимы, именно поэтому цари не жалели усилий на разработку системы титулатуры.

Древнейшим из царских титулов было так называемое «Горово имя». Им пользовались еще до Нармера. Оно определяло царя как земное воплощение высшего небесного божества, бога-сокола Гора[24]. Это утверждение было равно и дерзким, и предельно конкретным. Если царь — не просто представитель бога на земле, но воплощение божества, то сопротивляться его власти — значит разрушать сами основы мироздания.

Этот постулат старались подкреплять всеми доступными способами. Царская печать, которую ставили на всех принадлежавших царю вещах или высекали в камне на царских монументах, изображала бога-сокола, стоящего на прямоугольной рамке с Горовым именем царя. Рамка по форме напоминала портал царской резиденции. Все вместе передавало вполне понятную идею: царь в своем дворце действует с благословения бога, и сам он является воплощением бога. Такой формуле монархического правления нечего было противопоставить.

Другой царский титул, встречающийся начиная с царствования преемника Нармера, дает понять, как развивалась дальше идея царственности. Его записывали при помощи знаков коршуна и кобры, в соответствии с иконографией двух богинь. Первая, Нехбет, была связана с городом Нехеб (ныне Элькаб), напротив Нехена, в самом сердце Верхнего Египта. Кобра Уаджет была богиней города Депа, одного из двух городов-близнецов, известных под общим названием Пер-Уаджет (ныне Телль эль-Фарейн) — это был важный центр в области Дельты, и Уаджет считалась покровительницей всего Нижнего Египта.

Итак, два древних божества были избраны символами двух половин страны, а вдвоем эти богини стали защитницами монархии. Это был умный ход: из двух комплексов местных верований и обычаев создать общегосударственную идеологию, сосредоточенную на личности царя. Принятие красной и белой корон было частью того же процесса — как и то, что имени богини Дельты, Нейт, оказывалось явное предпочтение в тронных именованиях царских жен раннего периода. Например, жена Нармера звалась Нейт-хотеп, «Нейт довольна». От болот севера до самых южных уголков долины Нила все основные культы — и их последователи — были вовлечены в орбиту идеологии царственности. Это была блестящая демонстрация принципа «объединяй и властвуй», победа религии в масштабах целой страны.

Третий царский титул, принятый в то же время, что и двойная корона, представлял собою еще более сложное определение роли царя. Он состоял из двух египетских слов: несу бити. В буквальном переводе это означает «принадлежащий тростнику и пчеле», в переносном — «царь двух стран». Точное происхождение этой формулы неизвестно, мы можем выделить в ней несколько уровней смысла. В первую очередь отметим, что тростник мог символизировать Верхний Египет, а пчела — Нижний Египет; но были и более широкие, сложные коннотации. Сюда вошли самые различные пары противоположностей, над которыми был властен царь, и только он мог поддерживать их равновесие: Верхний и Нижний Египет, Черная и Красная земля, царство живых и царство мертвых, и так далее. Этот титул отражал также основную дихотомию египетской царственности — контраст между сакральным чином («несу») и социальной функцией («бити»). Титул «несу бити» напоминал служащим царя о том, что он не только глава государства, но и бог на земле. Таким сочетанием было опасно пренебрегать!

Правители всех сортов, но в особенности наследственные монархи, инстинктивно ощущали объединяющую силу церемоний, ценность срежиссированных постановок, способность публичного ритуала создавать всенародную поддержку. Древние египтяне были мастерами церемониала уже в раннем периоде их истории. Рядом с палеткой Нармера в Нехене нашли каменную, тщательно украшенную булаву, видимо, принадлежавшую одному из предыдущих царей (нам он известен как Скорпион). На ней изображено, как царь исполняет обряд, связанный с ирригацией. Царь открывает плотину при помощи мотыги; рядом слуга, низко склонившийся, держит корзину, чтобы принять взрытую им землю. О торжественности ситуации говорит присутствие носителей опахал, знаменосцев и танцовщиц. Эта сцена, происходившая на заре истории, изображена так живо, что мы ощущаем дух древнейших царских церемоний: практическое действие, превращенное в ритуал с целью подчеркнуть роль царя как гаранта процветания и стабильности.

Из того же клада извлекли еще одну булаву с изображением другой, но не менее важной церемонии. Царь, показанный здесь, уже Нармер, восседает на троне — высоком помосте под навесом — в красной короне, со скипетром-крюком в руке. Рядом с помостом стоят, по обыкновению, двое слуг с опахалами, а также носитель сандалий царя и визирь. Позади них — люди с большими палками: даже сакральная монархия не могла обойтись без охраны. Церемония сама по себе также была по-военному суровой, так как сопровождалась демонстрацией захваченной добычи и взятых в бою пленников пред царским троном. С этой сценой соседствует изображение трех плененных антилоп в загоне. Аналогия эта отчетлива и не случайна. Идеологическая связь между войной и охотой, между буйными силами природы и противниками царя сохранялась на протяжении всей египетской истории.

Раскопки в городе Нехене были недавно возобновлены; при обследовании места, где были найдены палетка и булава Нармера, удалось получить новые, подлежащие осмыслению сведения о методах возвышения образа первых египетских царей. Тот участок, который ранее считали храмом местного бога-сокола — Гора, — возможно, вообще был не храмом, а площадкой для царских церемоний. Согласно этой интерпретации, насыпь в центре окруженного стеной пространства служила основанием для помоста, где царь показывался во время официальных церемоний. Можно предположить, что площадку использовали для различных ритуалов, в том числе и демонстрации пленников. Тогда получается, что на булаве Нармера изображена реальная сцена. В любом случае предметы, найденные в Нехене, свидетельствуют о существовании культа монархии. Судя по декору изделий из слоновой кости, хранившихся в «Главной сокровищнице», большие булавы крепили на высоких шестах по периметру ограды, а потому можно считать, что булавы Нармера и Скорпиона первоначально служили разграничительными знаками на царском дворе.

Исходя из находок в Нехене, мы можем пересмотреть идентификацию многих зданий на остальной территории Египта — часть тех из них, которые прежде были признаны святилищами, также могут оказаться центрами царского культа. Царь и его деяния, несомненно, преобладали в тематике литературных и художественных произведений периода ранних династий, а другие божества играли лишь вспомогательные роли. На ранней стадии развития египетской культуры ответ на вопрос, где обитают боги, мог быть обескураживающим: в Египте! Да, здесь цари действительно были богами. Монархия не была просто связана с религией — они были синонимичны.

Эта тема осталась доминирующей в цивилизации фараонов до самого ее конца, но у нее имелась и темная сторона. Хотя булавы Нармера и Скорпиона — это искусно украшенные предметы, они могут кое-что рассказать нам о характере египетской монархии. Булава была символом власти с доисторических времен по очевидной причине: того, кто носит дубину (исходная форма булавы), нужно уважать и слушаться. Тот факт, что булаву приняли в качестве символа царского могущества, многое говорит о природе царской власти в Древнем Египте. Сцены на палетке Нармера также напоминают нам о жестокости, которая лежала в основе египетской царственности. На одной стороне палетки царь показан с булавой, готовый обрушить ее на врага. На другой Нармер не только уже победил, но и надругался над врагом. Он осматривает ряды обезглавленных тел, у которых к тому же отрезаны гениталии. Головы и пенисы жертв уложены у них между ногами; только одному из убитых оставили его мужское достоинство. Как это ни печально, нам придется признать, что для древних египтян времен Нармера подобное обращение с поверженным противником было рутинной процедурой.

Царь, находясь на вершине египетского общества, воплощал эту обязательную беспощадность. Хотя царя и изображали как объединителя страны, божественную сущность на земле, чей долг — поддерживать миропорядок, царская иконография также давала ясно понять, что защита мироздания подразумевает уничтожение врагов царя, как внешних, так и внутренних. Нармер и его предшественники приходили к власти насильственным путем, и они без колебаний применяли насилие, когда требовалось ее удержать. Образы, используемые для прославления монархии, были откровенно жестокими: царь в виде льва, гигантского скорпиона, свирепого сома, дикого быка или супергероя, размахивающего булавой, — все это заключало в себе и обещание, и угрозу.

В этом контексте одной из самых жутких сцен из жизни раннего Египта является ряд фигур, украшающих навершие булавы Скорпиона. Они представляют собой царские штандарты, символизирующие различные аспекты власти царя. Но они также служат в качестве виселицы. С каждого из них свисает птица с хохолком, в которой нетрудно распознать чибиса, подвешенная за шею на веревке. В иероглифическом написании чибис (рехит на древнеегипетском языке) символизировал простой народ, противопоставляемый малому кругу родственников царя (пат), стоявших у руля правления. Таким образом, на булаве Скорпиона простолюдины показаны повешенными по воле царской власти. Этот месседж многократно повторялся потом в египетской истории. Например, постамент статуи царя Джосера, строителя первой пирамиды, украшен луками (обозначающими чужестранцев) и чибисами — так, чтобы царь мог попирать ногами как своих врагов, так и подданных. Египтологов коробит от подобных деталей, но с этим ничего не поделаешь. Автократические режимы создаются силой и погибают от силы, и Древний Египет не был исключением.

Самые жуткие примеры этой традиции были найдены в гробницах первых правителей Египта. В Нубте, в некрополе знати, который датируется примерно 3500 годом, кроме обычного погребального инвентаря, нашли еще кое-что. С наружной стороны стен гробницы по ее периметру лежали человеческие берцовые кости, а внутри — набор черепов. Расчлененные тела нескольких людей были, очевидно, захоронены вместе с владельцем гробницы. В Нехене останки, находимые на додинастическом некрополе, часто носят следы скальпирования и обезглавливания. В Адайме, расположенном неподалеку, найдены останки двух человек, которым сперва перерезали горло, а потом отрубили голову. Археолог, нашедший их, предполагал, что это — ранний случай самопожертвования: верные слуги, покончившие с собой, чтобы последовать за своим господином на тот свет. Однако исследование царских гробниц I династии в Абджу заставляет предположить иную, более мрачную трактовку.

При фараонах I династии, преемниках Нармера, царскую гробницу обычно дополняли несколько меньших могил для придворных. В одном случае все люди, ставшие спутниками царя в загробном мире, умерли молодыми — на момент смерти большинству из них было не более двадцати пяти лет. В другой царской гробнице, конца I династии, и царская погребальная камера, и могилы слуг были перекрыты общей крышей. Оба примера однозначно указывают на то, что слуги подверглись ритуальному умерщвлению, поскольку вся свита разом вряд ли очень кстати умерла в один день с монархом. Это могло быть, конечно, и добровольным самоубийством: если узы преданности были сильны, слуги могли захотеть уйти вслед за хозяином. К сожалению, при более тщательном изучении этих захоронений выяснилось, что такое объяснение следует отбросить, поскольку на останках имеются следы удушения (приведшего к смерти). Вывод следует столь же мрачный, сколь и шокирующий: ранние цари Египта обладали властью над жизнью и смертью своих подданных и не упускали случая воспользоваться ею. Быть простолюдином значило быть покорным; а входить в ближний круг царя значило жить в страхе. Трудно сказать, который из вариантов приятнее…

С максимальным размахом служащих убивали несколько позже: вокруг гробницы Джера, третьего царя I династии (ок. 2900 года), найдено 318 захоронений. Выглядит это так, словно правители Египта, добившись абсолютной власти, постоянно испытывали ее на прочность. Среди тех, кого погребли рядом с царем, чтобы верно служили ему и за гробом, были не только люди, но и животные. Характерно, что для прокормления наложниц и собак предназначалась одна и та же провизия (из оставленных в гробнице припасов). Можно видеть из этого факта, насколько низок был статус слуг при дворе царей Египта. Впрочем, после правления Джера и его преемника Уаджи (Джета) обычай убиения слуг соблюдался все реже, а в конце I династии совершенно исчез. Было ли это вызвано причинами экономическими или религиозными, остается лишь гадать. Ведь уничтожение всего персонала по окончании каждого царствования было нерациональным разбазариванием ресурсов, а древние египтяне отличались удивительным практицизмом.

О человеческих жертвоприношениях свидетельствуют также ярлыки из царских гробниц. Когда-то их привязывали к кувшинам и ящикам, в которых хранилась провизия. На некоторых из них есть рисунки — сцены с участием царя. Два ярлыка, явно относящиеся к одному и тому же событию, изображают мужчину со связанными за спиной руками, стоящего на коленях. Перед ним на полу стоит большая чаша. И не нужно гадать, что происходит, так как рядом стоит человек с длинным ножом, готовый вонзить его в грудь жертвы. Письменных объяснений к этой сцене нет, здесь, несомненно, показано ритуальное убийство пленника — видимо, как часть царского погребения.

Вещи, которые укладывали в царскую гробницу, и слуги, захороненные вокруг нее, должны были обеспечить царю возможность вести в вечности привычный образ жизни и руководить церемониями. Этим объясняется огромное значение гробниц как хранилища царственности: с самого начала подъема Древнего Египта и до исчезновения фараонов самым важным строительным проектом каждого правителя были именно они. Приготовления к похоронам царя требовали больших усилий, затрат труда, материалов и человеческих жизней. Есть мнение, что народ Египта участвовал во всем этом добровольно, как бы исполняя свою часть общественного договора, гарантирующего выживание и процветание страны. Разумеется, что главным заинтересованным лицом в распространении этой идеологии был сам царь: монархии было выгодно подчеркивать свою роль в национальном объединении. В действительности же движущим мотивом правителей была корысть. Царский некрополь I династии в Абджу с его иерархией гробниц царей, окруженных могилами их слуг, был наглядной иллюстрацией египетского общества: государство, над которым абсолютно господствует один человек. Создание и внедрение этой идеологии способствовало формированию цивилизации фараонов, но все имеет свою цену. Как только возник Древний Египет, началось неотвратимое наступление государства на человека.

Никому не удавалось удержать власть, опираясь исключительно на идеологию. Для любого режима залогом долгого и успешного правления является эффективный контроль над хозяйственной жизнью страны, который позволяет усилить легитимность власти. Правители прилагали немалые усилия, чтобы распоряжаться не только жизнями своих подданных, но и средствами их существования. Одним из самых значительных достижений фараонов первых трех династий стало создание государства в привычном для нас понимании. В исторической литературе период становления древнеегипетского государства известен как эпоха Древнего царства, и длился он почти четыреста лет (2950–2575). К началу этого периода завершается процесс централизации страны.

Нармер и его непосредственные преемники столкнулись с проблемой управления огромной страной, которая протянулась на восемьсот километров от берегов Средиземного моря вглубь Африки. К концу раннединастической эпохи центральная власть установила полный контроль над экономикой, что позволило царям финансировать строительство монументальных сооружений. Все это стало возможным благодаря решительности, новаторству и не в последнюю очередь честолюбию первых египетских царей.

Среди всех изобретений человеческой мысли особое место занимает письменность. Невозможно переоценить значение ее преобразующей силы для общества — в передаче знаний, управлении или фиксации исторических событий. Современному человеку трудно представить мир, в котором отсутствует письменная передача информации. Но для древних египтян изобретение письма было поистине революционным открытием. Мы вряд ли узнаем все подробности появления иероглифов, хотя имеющиеся факты и указывают на то, что это открытие не было случайным. В гробнице одного из додинастических правителей, жившего за полтора столетия до Нармера, были найдены костяные таблички с самыми ранними иероглифическими надписями. В коротких сообщениях используются развитые знаки, а сама система письма демонстрирует ту сложность, которая будет характеризовать ее следующие 3,5 тыс. лет.

Вопрос, где впервые появилась письменность — в Египте или Шумере — до сих пор остается дискуссионным. Однако наиболее вероятно, что эта честь принадлежит жителям Междуречья — в частности, расположенного в его южной части города Урук (современный Варка). Возможно, что за несколько столетий до объединения страны египтяне вместе с другими заимствованиями переняли у шумеров и идею письменности. Но это не означает, что они заимствовали саму письменность. Иероглифическое письмо было идеально приспособлено к нуждам египетского языка, а его удивительные знаки настолько точно отображали особенности окружающего египтян мира, что и речи не может быть об их внешнем происхождении. Можно представить мудреца при дворе одного из додинастических царей, который увлеченно изучает странные знаки, покрывающие привезенные из Междуречья предметы. Он приходит к выводу, что их можно использовать для передачи знаний и создает такую же знаковую систему для египетского языка. В качестве примера, пусть и не очень удачного, можно привести создание корейского алфавита хангыль королем Сечжоном и его советниками в 1443 году н. э. Также существуют и другие, более убедительные теории, объясняющие неожиданное появление сложившейся иероглифической письменности.

Каковы бы ни были обстоятельства появления письма, первые фараоны быстро осознали его потенциал как орудия власти и не преминули им воспользоваться. Для той эпохи, когда царства вели постоянные войны за расширение сфер влияния, возможность сделать опись своего имущества и поделиться этой информацией с другими была удивительным новшеством. Отныне все припасы, которые поступали в сокровищницу фараона и покидали ее, помечались Горовым именем царя. К материалам, которые предназначались для царской гробницы, крепили ярлыки с указанием на них не только принадлежности, но и других важных сведений — содержимое, количество, сорт и место изготовления. Разработанная как средство для учета, письменность была с восторгом принята египтянами, которых всегда отличал формализм в ведении дел. В Древнем Египте грамотность была привилегией небольшой по численности правящей элиты. Поэтому стать писцом, то есть человеком, умеющим читать и писать, означало получить доступ к рычагам власти. Такая ассоциативная связь сформировалась в общественном сознании уже на заре египетской истории.

Появление письменности повлияло и на внешнюю торговлю. Большинство ярлыков из царских гробниц Абидоса (которые благодаря сценам царских ритуалов являются важными памятниками раннеегипетской культуры) изначально крепились к кувшинам с высококачественным маслом, завезенным с Ближнего Востока. Рост импорта во времена I династии мог быть связан с появлением сторожевых застав и торговых постов египтян в Южной Палестине. На присутствие египетских чиновников в регионах производства масла и вина указывают найденные в Нахаль Тилла и Тель-Эрани (современный Израиль) глиняные изделия как египетских (некоторые из них помечены Горовым именем Нармера), так и местных гончаров, выполненные в египетском стиле и украшенные иероглифами. На водах Эн-Бесора, недалеко от современной Газы, египтяне создали центр снабжения торговых караванов, используя для этого приморскую дорогу между Палестиной и дельтой Нила.

Благодаря покровительству государства внешняя политика Египта вышла на качественно новый уровень, чего нельзя сказать об официальной идеологии. Среди своих подданных фараоны поддерживали иллюзию «блестящей изоляции». Согласно официальной доктрине роль фараона как защитника Египта (и всего сущего в целом) включала в себя ведение войн с соседями, которые олицетворяли силы хаоса. Чтобы привить и поддерживать в подданных чувство национальной самобытности, правящие круги поступили так, как впоследствии будут поступать все правители в истории — объявили всех чужеземцев врагами. На костяной дощечке из могилы Нармера мы видим палестинского сановника, почтительно склонившегося перед фараоном. Но в действительности Египет и Палестину связывали тесные торговые отношения, так что под маской ксенофобской идеологии скрывалась иная реальность. Это должно послужить предостережением для всех исследователей Египта: ведь издавна египтяне были искусны в представлении событий в выгодном для себя свете. Письменные источники, какими бы ценными они ни были, все же требуют к себе строго критичного подхода и должны оцениваться с оглядкой на беспристрастные доказательства, добытые лопатой археолога.

Если в отношениях с Ближним Востоком с самого начала присутствовала некоторая неоднозначность, то с Нубией, лежащей к югу от Первого порога Нила, все было проще — Египет добивался господства над этой областью. Первые протогосударства в Нижней (Северной) Нубии с центрами в Сейале и Кустуле сложились одновременно с возвышением в Египте додинастических городов-царств Чени (греческий Тинис), Нубет (греческий Ком-Омбо) и Нехен (греческий Гераконполис). Факт существования утонченной культуры, царских захоронений и систематической торговли с соседями (в том числе и с египтянами) говорит о зарождении цивилизации в Нижней Нубии.

Однако Нубии не суждено было стать великой державой. Письменные и археологические источники рассказывают историю одного из первых завоеваний Египта. Ранние фараоны, стремясь получить контроль над торговыми путями и подчинить врагов, нанесли нубийцам сокрушительный удар прежде, чем те превратились в серьезную угрозу. Наскальный рельеф в Джебель-Шейх-Сулейман (см. о нем выше), изображающий побежденного вождя, которого зажал в клешнях гигантский скорпион, может послужить надежным доказательством агрессивной политики Египта по отношению к Нубии. Второе изображение рядом, датируемое преддверием I династии, вносит в эту картину завершающие штрихи: на ней мы видим фараона, который взирает на опустошенные земли, на мертвых и умирающих нубийцев.

С богатыми городами-государствами Ближнего Востока египтяне вели торговлю и не имели общей границы, а потому были вынуждены поддерживать с ними мирные отношения. Но о том, чтобы смириться с существованием соседа-соперника, не могло быть и речи. После опустошительного вторжения египтян пройдет целая тысяча лет, прежде чем Нижняя Нубия снова обретет мощь. Но даже в таком статусе она будет оставаться досадной помехой для Египта.

Надежные границы и взаимовыгодная торговля обеспечили раннему египетскому государству господство над долиной Нила и общий подъем экономики. Однако среди населения материальные блага распределялись неравномерно. Захоронения этого времени указывают на растущую пропасть между богатыми и бедными: размеры погребального сооружения напрямую зависели от степени зажиточности его владельца. Наибольшую выгоду из политической централизации извлекло государство, в пользовании которого оказались все пахотные земли. Крестьяне по-прежнему обрабатывали свои участки — но теперь они зависели от землевладельца-арендодателя, который за пользование своим имуществом взимал с них «ренту». Чтобы плодородие почв приносило постоянный доход, цари I династии создали общегосударственную систему налогообложения. В этом, как и во многом другом, им помогла письменность. Впервые в истории Египта центральная власть начала вести учет имущества подданных и облагать их налогами. Некоторые ранние надписи чернилами на глиняных кувшинах времен Нармера сообщают о доходах, поступающих с Верхнего и Нижнего Египта. Это может означать, что страну разделили на две части для более эффективного взимания налогов.

О стремлении правительства контролировать все стороны хозяйственной жизни страны свидетельствуют некоторые меры, принятые при I династии. О них мы узнаем из т. н. Палермского камня — фрагмента царских анналов, составленных во времена V династии (ок. 2400 года) и охватывающих события, начиная с додинастического периода. В самой ранней уцелевшей записи, относящейся к правлению одного из царей I династии (вероятно, Аха, преемника Нармера), описывается процедура, названная «следование Гору», которая проводилась один раз в два года. По всей вероятности, это был объезд долины Нила фараоном и его сановниками (что-то вроде разъездов по Англии, практиковавшихся Тюдорами), который преследовал несколько целей. Во-первых, фараон напоминал подданным о себе. Во-вторых, чиновники получали возможность следить за соблюдением царских указов и общим порядком в стране, разрешать споры и отправлять правосудие. В-третьих, покрывались расходы на содержание двора, так как в течение года снималась проблема его прокормления. И последнее, но не менее важное: облегчались оценка имущества и сбор налогов. Позднее, уже при II династии, двор официально признал рентабельность «следований». В дальнейшем они проводились вместе с формальной переписью обрабатываемых земель. Начиная с третьего царя I династии, в погодовых записях Палермского камня содержатся сообщения о ежегодных разливах Нила, которые измеряли в локтях и частях локтя (ладонях и пальцах)[25]. Такое пристальное внимание к разливам Нила объясняется просто: от них зависел урожай в следующем сезоне и, как следствие, количество налогов, которые поступят в казну.

Сбором налогов, которые взимались в виде доли сельскохозяйственной продукции, занималась целая армия чиновников, действовавших от имени фараона. В своей деятельности сборщики налогов нередко прибегали к жестким мерам. Дошедшие до нашего времени оттиски печатей некоторых чиновников позволяют воссоздать процесс работы казнохранилища, которое уже с первых веков существования египетского государства было самым важным ведомством страны.

С собранными податями распоряжались следующим образом. Определенная часть сырья поступала в царские мастерские для переработки (жир, кожа, льняные ткани, хлеб, пиво, плетеные изделия). Из полученных продуктов одни шли на продажу, доход от которой получало правительство, а другие в качестве платы за работу распределялись среди государственных служащих. Таким образом осуществлялось финансирование царского двора и его деятельности. Оставшуюся часть сельскохозяйственной продукции (как правило, зерно) сдавали в царские зернохранилища, расположенные, по-видимому, во всех крупных городах страны. Часть этого зерна также могла использоваться для содержания органов управления, но значительная доля хранилась на случай неурожая, чтобы избежать всеобщего голода. Трудно сказать, что стояло за этим жестом — забота о людях или корыстный расчет. В целом население только выигрывало от такой «страховой политики», хотя за это приходилось платить. Но такова участь всех налогоплательщиков.

Введя регулярное налогообложение, первые фараоны взялись за реформирование сельского хозяйства и государственного аппарата. Несмотря на то, что усовершенствование экономической и политической инфраструктуры в некоторой степени способствовало улучшению жизни простых египтян, трудно не усмотреть в деятельности правящей элиты стремление к личной выгоде. Царь и чиновники пеклись прежде всего о собственных интересах. В Древнем Египте стабильность и процветание способствовали только строительству еще более роскошных памятников, прославляющих фараона, — а не улучшению условий жизни простого народа.

Наиболее отчетливо ориентация на интересы правящего класса проявляется при фараоне Дене, царствовавшем в середине I династии (около 2850 года). Это время имело огромное значение для становления египетской государственности. За те 30 (по другим данным 40) лет, что он правил, изменениям подверглись почти все аспекты царской власти, начиная с царских титулов и заканчивая архитектурой гробниц. Конечно, при ретроспективном взгляде такое новшество, как лестница, ведущая в погребальную камеру, кажется нам чем-то очевидным — но для того времени оно имело революционное значение и способствовало появлению в будущем грандиозных погребальных памятников. Реформы не обошли стороной даже замкнутый мир царского двора. Палермский камень сообщает о реорганизации пахотных земель в Дельте, которая, вероятно, сопровождалась переселением целых общин для учреждения царских усадеб. Поэтому фараона с натяжкой можно назвать великодушным землевладельцем.

Присвоение целым районам в Нижнем Египте статуса «царских земель» предшествовало более серьезным административным реформам. Чтобы усилить контроль центральной власти над областями, была введена система областной администрации. Долину и дельту Нила разделили на сорок две провинции (нома)[26], во главе которых стояли назначенные из центра управители (номархи), ответственные только перед фараоном. Возможно, что в Верхнем Египте границы провинций соответствовали границам традиционных общин, возникших вокруг ирригационных бассейнов еще в доисторические времена. В Нижнем Египте, напротив, подобный «шаблон» отсутствовал, и провинции формировались более произвольно, складываясь вокруг принадлежащих царю хозяйств. Таким образом, заменив старую систему союзничества новой, более организованной административной моделью, фараон и его приказчики усилили контроль над страной.

Правительственные реформы продолжались всю вторую половину правления Первой династии. Рост числа высших сановников, которым в качестве привилегии даровались оплачиваемые государством роскошные похороны, свидетельствует о существенной профессионализации правительственного аппарата. В Северной Саккаре, главном месте погребения мемфисской знати, первые лица страны строили гигантские гробницы из кирпича-сырца, за которыми закрепилось арабское название «мастаба». Эти величественные строения обещали своим владельцам возрождение после смерти в том статусе, который они занимали при жизни. Сам внешний вид этих гробниц, подражающих царскому Белостенному дворцу Мемфиса, свидетельствует о связи их владельцев с царским домом. Нет ничего удивительного в том, что многие египетские чиновники, если не все они, состояли в родстве с фараоном, который был единственным источником власти.

Одна из таких мастаб в Северной Саккаре принадлежит человеку по имени Хемака, который при фараоне Дене исполнял функции визиря и казначея. Среди его погребального инвентаря особое внимание привлекает инкрустированная деревянная коробочка, которая содержит два древнейших папирусных свитка.

Трудно найти более яркий пример, демонстрирующий связь между письменностью и властью в Египте этого времени: текст самой древней автобиографии высечен на погребальной стеле одного из преемников Хемаки по имени Мерка, он служил последнему фараону I династии. Длинный перечень его титулов раскрывает характерную особенность высшей бюрократии раннединастического Египта. Хотя он и занимал посты, связанные с обслуживанием царя («рулевой царской ладьи», «начальник приемного чертога»), наиболее важной оказалась должность жреца царского культа.

Для таких, как Мерка, служба фараону была единственной возможностью сделать успешную карьеру. В пестрой коллекции административных, придворных и духовных титулов Мерки отражена свободная организация бюрократического аппарата. За исключением разве что казнохранилища, строгого разграничения функций не существовало. Близость к фараону — вот что было важно.

Гробницы, построенные в Северной Саккаре для Хемаки, Мерки и других высокопоставленных сановников, были не просто наградой за верную службу. Они служили грозным напоминанием о незыблемой власти фараона. Вдоль всего Нила — от Гизы и Тархана на севере до Инерти (современный Джебелен) и Иуни (современный Армант) на юге — были возведены эти символы единства страны и могущества царя. Внезапное появление внушительных гробниц в дворцовом стиле, которые возвышались над приземистыми постройками местных общин, должно было вызвать у местных жителей чувство благоговения. Это можно сравнить с тем эффектом, которое произвело повсеместное строительство замков с башнями и рвами в Англии после нормандского завоевания. Смысл был один и тот же — отныне вся страна находится под властью единого монарха и верных ему людей. Под царской ферулой в Египте воцарился новый порядок.

Последним примером того, как утверждалась царская власть, может послужить организация таможенного поста на острове Элефантина. Его построили с целью контролировать движение людей и товаров через границу с Нубией еще в начале Первой династии. Для будущей крепости выбрали возвышенную часть острова, откуда просматривался весь судоходный фарватер. Тот факт, что крепость затрудняла жителям окрестностей доступ в местное святилище, ничуть не волновал правящий класс. Экономический и политический контроль был куда важнее религиозных чувств подданных. Так, с самого начала существования Египетского государства сформировалось пренебрежительное отношение фараонов к населению, которое станет определяющим на следующие три тысячи лет. Ценою национального единства, эффективного управления и процветающей экономики для древних египтян стало установление деспотической власти царя.

Каа, последний фараон I династии, умер около 2750 года и по установленному обычаю был похоронен в царском некрополе Абидоса. Похоронный кортеж с телом царя вышел из «дворца вечности», окруженного оградой из необожженного кирпича, и медленно направился на кладбище, где фараону надлежало покоиться среди могил предков. Выбранное место соседствовало с глубокой расселиной среди скал — которая, по поверьям древних египтян, была входом в загробный мир.

Вместе с телом царя в погребальную камеру поместили большое количество утвари, которая должна была поддерживать его существование в загробном мире. По периметру захоронения Каа располагаются сопутствующие могилы, где похоронены его слуги. Эти несчастные должны были прислуживать своему господину на том свете. Когда погребение завершилось, вход в камеру был закрыт и опечатан в присутствии наследника Каа — нового фараона Хотепсехемуи.

Так произошла бескровная передача власти от одного царя к другому. В этот момент вряд ли кто-то мог предположить, что Хотепсехемуи откроет совершенно иную эпоху в египетской истории. Поздние же летописцы прозвали его первым царем новой династии. Причиной этому послужило неожиданное решение нового царя покинуть Абидос, где более трех столетий хоронили владык Египта, и перенести кладбище на много миль севернее. Выбранная им Саккара располагалась неподалеку от Мемфиса.

Нам неизвестны причины, побудившие Хотепсехемуи перенести царский некрополь в Саккару. Возможно, он был связан кровными узами с одним из местных родов или ему было важно, чтобы его гробница находилась не где-нибудь в Верхнем Египте, а в месте соприкосновения обеих частей страны. В любом случае архитектура усыпальницы Хотепсехемуи соответствует ее необычному местоположению. Если в прежние времена для строительства гробниц египтяне использовали высушенный на солнце кирпич, то эту гробницу вырубили в скале. Вход в гробницу ориентирован точно на север, а не на рельеф местности. Вместо обычной погребальной камеры, окруженной кладовыми, гробницу пересекает длинный коридор, к которому по бокам примыкают длинные галереи. Внутренняя планировка заканчивается анфиладой комнат, напоминающих современные изолированные квартиры. Собственное посмертное существование серьезно беспокоило Хотепсехемуи — и в загробном мире он хотел жить по-царски, со всеми удобствами. Фараоны Ранеб и Нинетчер последовали его примеру и тоже построили свои усыпальницы в Саккаре.

Тем временем при Второй династии в обществе растет напряженность, которая в середине правления Нинетчера (ок. 2700 года) выливается в гражданскую смуту. Палермский камень туманно сообщает о «разрушении Шем-ра и северного [селения?]». Если предположить, что Нижний Египет действительно временно вышел из-под контроля центра, то становится ясно, почему имена двух или трех фараонов, правивших после Нинетчера, не встречаются на юге страны. Сосредоточенность царей I династии на делах Верхнего Египта могла спровоцировать недовольство населения севера.

Во второй половине правления II династии, судя по имеющимся свидетельствам, происходит дальнейшее углубление кризиса. Через три-четыре поколения в покинутом Абидосе вновь начнут хоронить монархов. Такое решение принял царь, который — уникальный случай в истории Египта — объявил себя земным воплощением не Гора, а Сета, бога пустыни и покровителя города Нубт. Трудно сказать, что толкнуло его на такой радикальный шаг. Возможно, позиции этого царя сильнее всего были на юге страны, где получил распространение культ Сета. Однако в остальном фараон Сет-Перибсен (ок. 2680 года) вовсю использовал традиционные атрибуты царской власти. Его усыпальница в Абидосе копирует образцы погребальной архитектуры Первой династии, что является своеобразной отсылкой к истокам Царского Египта. Кроме того, Сет-Перибсен был вторым после Каа фараоном, который построил отдельный погребальный дворец в Абидосе.

Таким образом, материальные памятники этого времени свидетельствуют об активизации центробежных сил. Страна, с таким трудом объединенная прежними фараонами, была вновь расколота, а сам институт царской власти подвергся серьезным испытаниям впервые со времен войн за объединение. Сейчас Египет нуждался в сильном правителе по типу Нармера, способном повести за собой народ и вернуть монархии утраченное величие. Таким человеком стал Хасехем (ок. 2670 года) — последний фараон II династии.

Без Хасехема древнеегипетская цивилизация никогда не прошла бы этап становления, а египтяне так и не построили бы прославившие их пирамиды, храмы и гробницы. Само имя «Хасехем», означающее «появление силы», как нельзя лучше отражает замыслы фараона, которые он сполна воплотил в жизнь. Хасехем сыграл ключевую роль в древнеегипетской истории, так как при нем произошел переход от архаической культуры, унаследовавшей многие черты доисторического прошлого, к прогрессивной цивилизации нового типа.

Как и Сет-Перибсен, Хасехем, вероятно, был уроженцем юга, где находился центр его власти. Особое внимание он уделял Гераконполису, посвятив местному храму статуи и каменные сосуды, а также воздвигнув за городом массивное сооружение, получившее обозначение «Форт». «Форт» является самым древним кирпичным строением в мире: его десятиметровые стены стоят уже боле 4,5 тыс. лет! Кроме того, Хасехем восстановил традиционную систему царских титулов и объявил себя воплощением бога Гора, что свидетельствует о его желании править согласно освященным временем обычаям.

Однако определяющим для исторических судеб Египта было не соблюдение формальных традиций, а твердое решение объединить всю страну под одним началом. Две статуи царя в натуральную величину из Гераконполиса изображают его в облегающей одежде, которую фараоны надевали по случаю празднования юбилея правления, — одного из древнейших царских праздников. На постаментах статуй вместо традиционных титулов показаны скорченные фигурки поверженных врагов. Сопровождающие надписи сообщают о «47 209 северных врагах». На двух каменных сосудах из того же храма изображена богиня-стервятник Верхнего Египта Нехбет, которая восседает на кольце, внутри которого вписано слово «мятежники», а надпись гласит: «в год покорения Нижнего Египта». Судя по всему, эти источники сообщают о походе Хасехема против восставшего севера и его последующем подчинении. Успешное воссоединение обеих земель Хасехем отметил сменой имени и титулов. Теперь он стал Хасехемуи — «появление двух сил», с дополнительным эпитетом «тот, в ком умиротворились оба бога»[27]. Царский серех увенчали сокол Гора и зверь Сета. Смуте был положен конец, порядок восстановлен, а враги склонились перед волей царя.

Прямым следствием консолидации страны стало оживление ее экономической и культурной жизни. Правительство вновь установило жесткий контроль над ресурсами страны. Палермский камень сообщает о восстановлении регулярной переписи, целью которой был учет «золота и земли», то есть минеральных и сельскохозяйственных богатств Египта. Пополнив казну, египтяне без труда восстановили торговлю с Ближним Востоком. Но теперь их целью была не южная Палестина, а город Кебен (греческий Библос, современный Джебейль к северу от Бейрута). Чтобы укрепить дружеские отношения с этим городом, Хасехемуи даже послал местному храму в качестве дара каменный сосуд со своим именем. Купцы из Кебена, в свою очередь, поставляли в Египет такие необходимые материалы, как кедровое дерево и олово. Кедровое дерево было важно для судостроения, поскольку Египет испытывал недостаток в высококачественной древесине, а большие корабли были так необходимы для торговли с Восточным Средиземноморьем. Надпись на Палермском камне, датируемая семнадцатым годом правления Хасехемуи (ок. 2655 года), сообщает о строительстве корабля. Свидетельством торговли оловом могут послужить бронзовые чаша и кувшин из царского погребения в Абидосе. Это самые древние изделия из бронзы в долине Нила.

Открытие передовой технологии бронзы и увеличение доходов от торговли стимулировало строительную деятельность фараона. Без преувеличения можно сказать, что Хасехемуи был самым неутомимым строителем в истории Древнего царства. По всему Верхнему Египту им были возведены новые храмы и завершено строительство святилища в Гераконполисе. Как и Сет-Перибсен, Хасехемуи построил свою гробницу в Абидосе. Даже Гераконполисский форт меркнет перед ограждением его гробницы, которое стоит по сей день. При строительстве гробницы Хасехемуи зодчие руководствовались новыми решениями, соединив архитектурные традиции как Первой, так и начала Второй династии. Фараон словно хотел подчеркнуть, что его правление подвело итог всему предшествующему развитию египетской цивилизации. Он словно заглянул в будущее: погребальная камера выложена из тщательно обработанных известняковых блоков в доселе невиданных масштабах. Иными словами, усыпальница Хасехемуи опередила свое время.

Раньше ученые считали, что Хасехемуи ограничивал свою строительную деятельность только Верхним Египтом. Но, как показали недавние раскопки, строил он и на севере. Вдали от Саккары и от современных туристических маршрутов, куда не заходят даже погонщики верблюдов, в песках пустыни лежат руины гигантского строения. Хотя его стены отчетливо видны на фотографиях, сделанных с воздуха, на земле они воспринимаются как низкая гряда холмов. Размеры этого сооружения впечатляют: приблизительно 400 м в ширину и 800 м в длину. Неудивительно, что местные жители называют его Джизр эль-Мудир, то есть «жилище господина». Частичные раскопки показали, что его стены были выложены из огромных каменных блоков, уложенных наклонно, а углы укреплены рядами кладки на растворе. Пока что не найдены надписи, которые позволили бы установить дату строительства Джизр эль-Мудира — но вполне вероятно, что это сооружение было возведено при Хасехемуи. Таким образом, это третье монументальное строение времен его царствования. Несомненно, что на стадии завершения это был самый большой и впечатляющий памятник, который доводилось видеть Египту. Страна стояла на пороге новой эпохи.

В наши дни от былого величия Джизр эль-Мудира не осталось и следа. Причиной такого упадка стала не нерадивость строителей, а расположенная невдалеке ступенчатая пирамида царя Нечерихета. Создатели первой египетской пирамиды, так же как их потомки, увидели в соседнем памятнике источник строительного камня. Не утруждая себя изнурительной работой в каменоломнях, они использовали каменные блоки из стен Джизр эль-Мудира для сооружения еще более грандиозного памятника.

Результатом стала Ступенчатая пирамида, которая определяет наши представления о Третьей династии (2650–2575). Фараон Нечерихет (Джосер)[28](2650–2620), для которого была создана первая пирамида, не просто наследовал у Хасехемуи трон и страсть к монументальным постройкам — он решил затмить архитектурные достижения своего отца. Воплощенное в камне свидетельство безграничности своей власти царь поднял на новые высоты — и в прямом, и переносном смысле.

Даже первоначальный проект ступенчатой пирамиды был достаточно амбициозным — гигантская каменная мастаба, которая должна была остаться на века. Первоначально над царским склепом была возведена одноступенчатая мастаба, которая имитировала могильные курганы. Но благодаря гениальному прозрению зодчего, построившего вокруг нее стену, в одном заупокойном комплексе слились две архитектурные модели — курган и прямоугольное ограждение. Внешний вид гробницы подражал белым стенам Мемфиса, указывая тем самым на связь с фараоном. Внутри огороженного пространства располагалось множество построек, создающих грандиозные декорации, на фоне которых должна была разыгрываться вечная пьеса царских мистерий.

Примечательно то, что нам известен автор этого погребального комплекса — первый в истории человечества архитектор. Его звали Имхотеп, и это имя прошло сквозь века, навсегда став синонимом египетской мудрости. Оно высечено рядом с именем царя на основании статуи Джосера, расположенной во входном зале с колоннами и, подобно безмолвному стражу, взирающей на посетителей. Правда, во внушительном послужном списке Имхотепа («хранитель царской печати», «первый после царя», «управитель великого дома (дворца)», «величайший среди видящих», «надзиратель над скульпторами и художниками») прямо не указывается, что он был строителем Ступенчатой пирамиды. Но он является наиболее вероятным кандидатом, и именно участием в этом процессе обессмертил свое имя. Только он был самым влиятельным человеком при дворе царя Джосера, и только его удостоили чести быть увековеченным в своем творении. Имхотеп интуитивно предугадал развитие царской усыпальницы от одноступенчатой мастабы до шестиступенчатой пирамиды, которая стала самым высоким строением того времени. Вероятно, что идея ступенчатой формы была скрыта уже в самой египетской идеологии, но заслуга воплощения этой идеи в камне, в целом комплексе, принадлежит именно Имхотепу. Его нововведения отметили начало эпохи пирамид и определили дальнейшее развитие монументальной архитектуры.

Для строительства первой пирамиды потребовались такие организационные усилия, каких до того египтяне не знали. Для этого необходимо было реформировать саму структуру правительственного аппарата, и первым шагом в этом направлении стало учреждение должности визиря (чати). Визирь возглавлял правительство и подчинялся непосредственно фараону. Таким образом, он был своего рода главным министром, наделенным дополнительными полномочиями благодаря близости к фараону. Имеющиеся сведения о близком окружении — кстати, более подробные, чем об их предшественниках, — указывают на повышение профессионального уровня правительства. Так, Анх и Сепа ведали делами администрации номов; Анкху был смотрителем царской ладьи; Хесира носил титул «начальника царских писцов» (возможно, возглавлял гражданских чиновников); а Хабаусокар контролировал работу царских мастерских. Старая система организации, когда царские родичи занимали не связанные между собой должности, уступила место более структурированному и открытому бюрократическому аппарату, где впервые за все время выходец из широких слоев населения мог сделать быструю карьеру благодаря личным достоинствам. Если египтяне построили пирамиды, то пирамиды в конечном счете создали Египет.

Наглядным примером происходившей в центральном правительстве «тихой революции» может послужить жизнеописание вельможи Мечена. Надпись из его гробницы в Саккаре является самой первой подробной автобиографией. Из нее мы узнаем о том, как Мечен поднялся от простого писца на складе до чиновника областного управления, а затем и до номарха нескольких провинций в Дельте. Кульминацией его карьеры, когда он был уже доверенным царедворцем, стало назначение на должность управителя летней царской резиденции в Файюме. На многие века такое стремительное продвижение по карьерной лестнице станет образцом для подражания. Отныне историю Египта будут творить не только венценосцы, но и влиятельные вельможи.

Царствование Джосера и достижения его правительства настолько впечатляющи, что перед ними меркнут все последующие фараоны. От большинства царей III династии до нас дошли лишь имена в исторических анналах: Сехемхет, Хаба и Санахт. Никто из них не оставил после себя памятника, который сравнился бы со Ступенчатой пирамидой, хотя попытки и предпринимались. Только при Хуни (2600–2575), последнем фараоне III династии, мы видим ростки будущей «эпохи пирамид». Если разрушенная пирамида в Медуме действительно принадлежит ему, то это значит, что Хуни немало внимания уделял строительству. Хотя на первый взгляд вклад этого царя в будущую славу египетской цивилизации кажется незначительным, на самом деле он велик.

Хуни оставил после себя не одну гигантскую пирамиду, а несколько меньших по размеру. Эти пирамиды, которые находят до сих пор, раскрывают нам четкий план строительства. Самая южная пирамида была построена на Элефантине — излюбленном месте демонстрации безграничности царской власти. Эту пирамиду, а также связанный с ней дворец назвали «жемчужиной Хуни». Вторую пирамиду воздвигли ниже по течению в Джеба (современный Эдфу), третью — в Эль-Кула (подле Гераконполиса), четвертую — в Тухе (возле Нубта) и пятую — в Абидосе. Кроме того, пирамиды были раскопаны в Завийет эль-Мейтине (Средний Египет), в Сейле (на границе Файюма) и Хут-херииб (современный Тель-Атриб) в Дельте.

Каждое из этих мест было либо столицей нома, либо важным региональным центром. Так, Элефантина был столицей первого нома Верхнего Египта, Джеба — второго, а Гераконполис — третьего. Складывается впечатление, что Хуни стремился установить зримый символ своей власти в каждой провинции. И, судя по пирамиде в Элефантине, частью этого замысла было учреждение центра сбора царских сокровищ.

Однако эти разбросанные по всей стране памятники были не просто символами царской власти, а важным инструментом экономического контроля. Небольшая ступенчатая пирамида постоянно напоминала местным жителям о необходимости платить налоги, столь нужные для содержания правительства. С точки зрения последнего, эти монументы и сопутствующие административные постройки — по одной в каждой провинции — должны были облегчить сбор налогов и сделать налоговые поступления более регулярными.

Итак, на исходе III династии фараоны, опираясь на обширный бюрократический аппарат, добились своей главной цели — абсолютной власти. Все было готово для проведения самого грандиозного царского эксперимента в истории человечества.

Пирамиды в Гизе являются единственным чудом Древнего мира, сохранившимся до наших дней. Висячие сады Вавилона бесследно исчезли с лица земли, на месте храма Артемиды Эфесской сегодня высятся развалины — а пирамиды остаются все такими же величественными и нерушимыми, как и четыре с половиной тысячи лет назад.

Из трех пирамид фараонов IV династии самая первая и самая большая — это Великая пирамида царя Хуфу (Хеопса), которая по праву удостоилась пристального внимания. На строительство этого гигантского монолита с площадью основания 5,26 га (13 акров) ушло 2,3 млн каменных блоков, каждый из которых в среднем весит более тонны. Как показывают простейшие расчеты, если бы блоки укладывались один за другим, на каждый из них у строителей было бы около двух минут — при условии, что они работали по десять часов в день без перерывов все двадцать лет царствования Хуфу (2545–2525). Первоначальная высота пирамиды составляла 481 фут[29], и она оставалась самым высоким сооружением в мире на протяжении сорока четырех веков, пока в 1889 году не была построена Эйфелева башня[30].

Несмотря на колоссальные размеры, Великая пирамида возведена и сориентирована с изумительной точностью, так как ее грани отклонены от истинного севера всего на 1/20 градуса. Кажется, что ни одно сооружение в мире не бросает такой вызов всем доводам разума, как пирамида Хуфу. Поэтому неудивительно, что вокруг ее создания и назначения родилось немало спекуляций. Выдвинуто множество теорий, пытающихся объяснить тайны этой пирамиды — от альтернативных (блоки изготовлены из древней разновидности бетона) до откровенно нелепых (блоки перемещались при помощи энергии звуковых волн). А своими колоссальными размерами и совершенством пропорций она якобы обязана целой армии необыкновенных существ — беглецам из Атлантиды или гостям с другой планеты.

И все же правда оказывается диковиннее любых вымыслов. Если в создании Великой пирамиды и замешана какая-то невероятная сила — то это никак уж не внеземной разум, а железная воля одного человека. Эта кардинальная перемена в царской идеологии имела особое значение для египетской цивилизации в целом. Чтобы понять ее предысторию, нам необходимо перенестись на поколение назад — во времена правления отца Хуфу.

Страсть египтян к монументальным сооружениям имеет давнюю историю, которая восходит еще к доисторическому комплексу в Набта-Плайе (смотри выше «Пустыня в цвету»). Первым крупным каменным сооружением была гробница Хасехемуи, возведенная в конце II династии. Первая пирамида была построена для Джосера в начале III династии. Правильной с точки зрения геометрии была пирамида Снефру (2575–2545), основателя IV династии и отца Хуфу. Именно она отметила принципиально новый этап в отношениях между фараоном и населением, а не просто очередное усовершенствование в архитектурной эволюции пирамид или изменение в представлениях о загробной жизни фараона.

Как это часто бывало в египетской истории, произошедшие перемены нашли свое отражение в царской титулатуре. «Горовым именем» Снефру, т. е. старейшим и символически наиболее значимым элементом тронного имени фараона, было избрано «Неб-Маат». Буквальное его значение — «Господин правды» — имеет слабое отношение к земному правосудию. В мировоззренческой системе древних египтян Маат была персонификацией истины, справедливости, добродетельности и существующего миропорядка. Иными словами, она символизировала установленную богами модель мироздания. При этом слово «неб» означает не только «господин», но и «хозяин, владелец, держатель». Таким образом, Снефру положил начало новому типу монархии. Отныне править для него означало не просто вершить правосудие, но и владеть монополией на истину. Царское слово было законом, так как сам царь воплощал закон. У земной власти царя появился божественный ореол; именно этого фараон и добивался.

Чтобы усилить это вызывающее заявление, Снефру принял новый титул — «нетжер нефер», что означает просто «совершенный бог». Но в действительности видели ли подданные в своем царе бога? Ведь история человечества полна примеров, когда страдающие манией величия тираны присваивали себе лестные эпитеты, как то: «Отец народа» или «Любимый вождь», которые на деле оказывались пустым звуком. Опыт новейшей истории убедительно доказывает, что все эти титулы не отражали всенародную любовь, а были составной частью официальной пропаганды.

Несмотря на это, ученые по-прежнему игнорируют столь очевидный момент, если дело касается Древнего Египта. Вот что, например, пишет один из признанных экспертов по истории «эпохи пирамид»: «население искренне и единодушно поддерживало существующий порядок» и далее: «обращает на себя внимание факт отсутствия в государственном аппарате такого органа принуждения, как полиция»[31]. Такая радужная картина выглядит крайне неубедительно, если только Египет времен IV династии не был утопией, которой человечество так и не достигло. Если глава государства — сам «совершенный бог», то какое-либо сопротивление ему становится не просто безрассудным, но и немыслимым. И нет ничего удивительного, что в записях того времени отсутствуют всякие упоминания о произволе властей, так как летописание также находилось под контролем царя. И лишь благодаря археологии у нас появляется возможность прикоснуться к правде.

При первых трех династиях в египетском обществе все еще сохранялось немало пережитков доисторического прошлого. В материальной культуре (гончарные изделия, каменные сосуды и даже скульптура) господствовали формы, унаследованные от додинастического периода. Возникшие в период сложения государства города Инерти, Нехеб, Чени, Нубт и Гераконполис по-прежнему оставались крупными региональными центрами. Население было спаяно сильными традиционными узами (семейными, территориальными — и, возможно, племенными).

Положение дел изменилось с началом царствования IV династии. При дворе устанавливается новый стиль для гончарных изделий и скульптуры, изготовляемых в царских мастерских. Центральное правительство основывает новые города, которые сменяют старые центры власти. В Иунет (современная Дендера) переносится административный центр из Чени, Фивы поглощают Нубт, а Джеба затмила собой Гераконполис. Существует определенный соблазн рассматривать эти перемены как часть тщательно спланированной правительственной политики, целью которой была ликвидация местных автономий с дальнейшим подчинением их центру. Властное присутствие царя ощущалось даже в погребальной сфере. Отныне любой подданный, независимо от своего статуса, мечтал быть погребенным не на местном кладбище подле предков, а на царском некрополе, в тени гигантской усыпальницы владыки.

Одно из первых царских кладбищ нового типа появилось в Медуме при въезде в Файюм. Выбор места примечателен сам по себе. Порывая с установившейся традицией погребения царственных особ в Абидосе и Саккаре, Снефру тем самым дистанцировался от своих предков. Вероятно, он считал себя прогрессивным деятелем, при котором власть будет свободна от влияния прошлого. Соответственно, возникла необходимость в таком монументальном сооружении, которое затмило бы все созданные прежде.

Именно к этому и приступили архитекторы и зодчие. Они приняли за основу ступенчатую форму пирамиды Джосера. Но в остальном медумская пирамида превосходила свою предшественницу: она была наполовину выше пирамиды Джосера и имела восемь огромных ступеней против шести. Кроме того, было решено отказаться от расположения сопутствующих построек непосредственно возле ступенчатой пирамиды в пользу планировки, при которой различные элементы комплекса располагались последовательно на одной оси. Ось пролегала с запада — от пирамиды через малый храм и каменную дорогу — на восток, к нижнему храму, возведенному на границе с пахотными землями. Отступление от ориентации по оси «север-юг», столь характерное для царских гробниц Третьей династии, было закономерным: последний путь Снефру должен был повторять ежедневный путь солнца по небу от восточного к западному небосклону. Будучи «совершенным богом», царь открыто отождествлял себя с высшим божеством, дарующим жизнь.

Однако для честолюбивого Снефру даже этого оказалось мало. На исходе десятого года царствования, когда строительство пирамиды в Медуме подходило к концу, у него родился новый, не менее грандиозный замысел. Для его воплощения он выбрал уже другое место, известное в наши дни как Дашур, расположенное на южной границе великого мемфисского некрополя. Возможно, это было совпадением — но отсюда была видна пирамида Джосера. Здесь Снефру собирался построить первую в истории Египта «правильную» пирамиду, которая должна была послужить напоминанием всем о новой эпохе, которую он открыл.

На смену скрытому солярному символизму медумской пирамиды пришло визуальное отображение солнечного луча, выполненное в виде гигантского каменного сооружения. Даже название этой пирамиды — «Появление» — является аллюзией восходящего солнца, солнца новой эры. Под строительство была расчищена территория площадью восемь с половиной акров. Предполагалось, что высота пирамиды будет составлять 500 футов при угле граней 60°. Также предусматривались пирамида-спутник для ка (духа) фараона, небольшой храм, длинная мощеная дорога и нижний храм для отправления заупокойного культа.

Финансирование такого масштабного строительства и бесперебойное снабжение царского культа всем необходимым требовало идеально отлаженной системы управления. В надписи на Палермском камне, относящейся к четырнадцатому году правления Снефру, сообщается о постройке 35 царских усадеб с полным штатом рабов и 122 животноводческих ферм. Большинство их было сосредоточено на обширных пространствах Дельты. Население Иму (современный Ком эль-Хисн), расположенного в западной части региона, впоследствии значительно выросло в размерах. Это свидетельствует об улучшении демографической ситуации при IV династии.

Все же, несмотря на увеличение поголовья скота, мясной рацион местного населения оставался чрезвычайно скудным. Это позволяет предположить, что большая часть скота предназначалась для царского дома и храмов рядом с Мемфисом. Сами же крестьяне были вынуждены перебиваться с хлеба на воду. Не исключено, что и злаки, которые выращивались в Иму, шли на корм скоту. Вот еще один пример эгоистичности египетских фараонов. Перед нами деспотизм в его наихудшем проявлении.

Жители Дельты разводили скот, а царские поместья Нижнего Египта специализировались на выращивании зерновых. Основной культурой был ячмень, из которого пекли хлеб и варили пиво. Развитию земледелия способствовали благодатный климат и ежегодные разливы Нила. Крестьяне приступали к посеву ранней осенью, когда вода в реке убывала. В удобренной и обильно политой почве семена быстро давали всходы. Значительная часть вегетационного периода припадала на холодные зимние месяцы. Созревший урожай собирали в начале лета — перед новым разливом. Затем ежегодный цикл повторялся.

В таких благоприятных природных условиях получить излишек урожая было относительно легко. Выше уже говорилось, что большую часть урожая изымало государство в виде налогов. Конечный результат хозяйственной деятельности изображен на барельефах долинного храма в Дашуре. На настенном фризе изображена процессия женщин. Они подносят дары для царского культа. Фигуры каждой из них снабжены названиями царских усадеб, олицетворением которых они служат. Таким образом царь давал понять, что его пирамида была общим делом, к которому приобщались все подданные — независимо от того, нравилось им это или нет.

Как ни всесилен был Снефру, природа оказалась сильнее. Ее разрушительная сила проявилась, когда Дашурская пирамида была наполовину возведена. Внешняя облицовка начала покрываться трещинами, что было верным признаком начавшегося проседания почвы. Песок и сланцевая глина, на которых покоилось основание конструкции, оказались неспособны нести все более возрастающий груз строящейся пирамиды. Из-за этого у основания пирамиды пришлось уложить дополнительные ряды кладки, чтобы уменьшать угол наклона до 54 градусов, однако было уже поздно. Трещинами покрылись внутренние коридоры и камеры. Строители пытались бороться с ними всеми возможными способами: от дополнительного оштукатуривания до новой облицовки. Они даже использовали подпорки из дорогого ливанского кедра (согласно Палермскому камню, из Библа прибыли сорок кораблей, груженных хвойным лесом). Но так как и этого оказалось недостаточно, строители предприняли последнюю, отчаянную попытку спасти пирамиду — и свои головы вместе с ней. Для этого был полностью пересмотрен строительный план и угол наклона уменьшен до 43 градусов. Так как применявшаяся скошенная внутрь кладка создавала излишнее давление на основание пирамиды, малые блоки начали укладывать горизонтально. Тем не менее собранная пирамида высотой 346 футов (106 метров) была так невзрачна, что никак не подходила на роль усыпальницы «совершенного бога». Обессиленным и униженным зодчим фараона не оставалось ничего другого, как начать работу с нуля.

Строительство Ломаной пирамиды, пусть теперь и бесполезной, все равно продолжилось. Будучи незавершенной, она служила бы напоминанием о позоре ее создателей. Однако со временем они сосредоточились на подготовке к строительству третьей пирамиды, учитывая при этом прошлые ошибки. Был выбран участок с устойчивыми геологическими структурами. Угол наклона установили равным 43 градусам, каким он был на последнем этапе строительства Ломаной пирамиды, а блоки было решено укладывать горизонтально. Поскольку строители были ограничены во времени, на строительство пирамиды были мобилизованы огромные человеческие и материальные ресурсы. Снефру царствовал уже двадцать лет — а это значило, что «дом вечности» следовало закончить до того, как царь умрет. Не теряя времени даром, строители решили превратить Ступенчатую пирамиду в Медуме в истинную, обшив ее дополнительной каменной кладкой. Напряженные работы велись одновременно на трех разных объектах, что свидетельствует о небывалых затратах ресурсов.

Сооружение пирамиды велось лихорадочными темпами. Первые десять лет царствования Снефру, когда строительство велось лишь в Медуме, каменщики укладывали 35 тысяч кубометровкамня в год[32]. За второе десятилетие, когда сооружалась Ломаная пирамида, скорость работы выросла до 80 тысяч кубометровкамня в год. На третьем этапе работы велись на трех объектах со скоростью около 100–150 тысяч кубометровв год. Кажется маловероятным, чтобы эти нормы когда-либо были превышены — даже при строительстве Великой пирамиды Хуфу в Гизе. Было подсчитано, что третья пирамида Снефру, из-за характерного цвета основной кладки известная сегодня как Розовая, была построена приблизительно за полтора десятилетия. Самая трудная задача, связанная с поднятием блоков наверх, была решена благодаря резкому уменьшению объема пирамиды к вершине. Первые 11 из 157 рядов кладки составляют 20 % от общего объема пирамиды. Когда каменщики уложили 66 рядов кладки, или меньше половины от общего количества рядов, они выполнили 80 % работы.

Таким образом, благодаря ударным темпам и колоссальным усилиям, Розовая пирамида была завершена в срок. Величайший строитель пирамид в истории Египта наконец получил гробницу, достойную имени «Появление» (именно Розовой пирамиде было дано это название, в то время как Ломаная пирамида была названа всего лишь «Южным появлением»).

Розовая пирамида была совершенна не только снаружи, но и внутри. Внутренние камеры поражают изысканным убранством и элегантной пирамидальной формой сводов, напоминающих о форме постройки в целом. Две камеры расположены на одном уровне с землей, а третья, в которой, вероятно, должен был быть погребен царь, находилась выше. Даже в смерти фараона возвели ближе к небесам, чем к земле.

Если Снефру усовершенствовал технику строительства пирамид, то Хуфу поднял ее до высот настоящего искусства. О том, как правил сын Снефру, мы знаем очень мало, а о его жизни и того меньше. Можно только предположить, что он вырос в тени славы своего отца и под влиянием существующей при дворе пирамидной «моды». Это и определило его решение превзойти Снефру, построив такую пирамиду, которая станет уникальным образцом погребального зодчества. Великая пирамида в Гизе отметила не только пик в эволюции царской власти в Древнем Египте, но и характерную для неограниченной монархии традицию воплощать собственное величие в монументальной архитектуре. С одной стороны, это означало полный контроль центральной власти над экономической и политической жизнью, а с другой — было уникальным событием в истории человечества. Именно из этого сочетания благоговейного страха и внешнего великолепия и родилась пирамида Хуфу во всем ее бесконечном очаровании.

При возведении Великой пирамиды строители руководствовались новыми стандартами, которые останутся непревзойденными. Хуфу тщательно выбирал место для строительства. Им оказалось девственное плато Гиза, которое, как и Дашур, было видно из Саккары. Пирамида должна была покоиться на прочной известняковой основе горы Муккатам, способной выдержать вес гигантского сооружения. Среди прочих преимуществ выбранного места стоит отметить огромные запасы строительного материала и его доступность во время нильского разлива, благодаря чему лодки могли беспрепятственно доставлять материалы для строительства прямо к плато.

С таким же тщанием царь отнесся к выбору человека, которому предстояло руководить строительством. При IV династии высшие должности в государственном управлении занимали, как правило, старшие члены царской семьи — что указывает на попытки фараона сконцентрировать всю полноту власти в своих руках. Поэтому для самого важного предприятия своего царствования Хуфу выбрал доверенное лицо из числа родственников. По всей вероятности, Хемиун приходился фараону племянником. Несомненно, что близость к царю открыла ему дорогу к продвижению. Но лишь благодаря высокому профессионализму он смог совершить это продвижение быстро. На пике карьеры он занимал придворные, религиозные и административные должности, пройдя путь от «старшего над чертогом» до верховного жреца Тота (бога письменности и мудрости).

Среди титулов Хемиуна достаточно необычно выглядит звание «управляющий музыкантами Севера и Юга» — которое, возможно, отражает увлечение сановника музыкой. А вот «начальник царских писцов» (иными словами, глава гражданской администрации) и «распорядитель царских работ» были непосредственно связаны с управлением государством и предполагали крайнюю степень ответственности.

Из всех «царских работ» делом первостепенной важности для Хуфу была Великая пирамида. Хемиун отвечал за все: от поставки продовольствия, организации работ, добычи и доставки камня, сооружения строительных пандусов до руководства деятельностью землемеров, архитекторов и надсмотрщиков. Найденная в гизской гробнице статуя Хемиуна в натуральную величину изображает человека, полностью удовлетворенного своим положением, а дородность подчеркивает богатство и привилегированное положение в обществе. Орлиные черты лица и крепкая челюсть указывают на твердый и решительный характер. Эти качества были ему нужнее родственных связей с царским домом, когда он впервые стоял на плато Гизы в начале правления своего дяди, осознавая масштабы предстоящей работы.

Первый этап, во многих отношениях определяющий, включал в себя подготовительные и проектировочные работы. Точная направленность граней пирамиды по сторонам света объясняется тем, что древние строители ориентировались по положению звезд на небе, поскольку ориентация по солнцу давала бы погрешность. Хотя сама техника их астронавигации до конца неизвестна, можно предположить, что в ее основе лежало наблюдение за парой звезд на небе Северного полушария. Когда они находятся на одной вертикальной прямой (что легко проверяется при помощи примитивного отвеса), эта прямая указывает направление на истинный север. Можно только догадываться, с какой торжественностью в присутствии Хемиуна и фараона жрецы проводили церемонию ориентирования. Ведь сила пирамиды как «машины воскрешения» зависела от того, насколько точно ее грани будут соотноситься со сторонами света (в чем мы еще убедимся).

Как только площадка было размечена, очищена и выровнена — вероятно, с помощью вырубленной в ней сети наполненных водой канавок, — строители приступили непосредственно к возведению пирамиды. Сегодня подобный проект кажется невероятным, но он вряд ли обескураживал Хуфу, опирающегося на государственную машину и опыт предыдущих создателей пирамид. Если какое-либо предприятие требовало значительных усилий, то египтяне делили весь процесс на ряд более удобных в управлении элементов. Такой подход сполна оправдывал себя при строительстве пирамиды, когда привлекалось огромное число рабочих. Основной организационной единицей была бригада из двадцати человек, во главе которой стоял старший работник — бригадир. Это неизбежно порождало дух товарищества внутри бригады и дружественное соперничество между бригадами в стремлении превзойти друг друга. Судя по сохранившимся источникам, так обстояло дело в случае с крупными подразделениями рабочих. Десять бригад составляли подразделение численностью двести человек, сегодня известное под греческим термином фила. Пять фил, каждая из которых имела собственное название и возглавлялась своим начальником, объединялись в отряд из тысячи рабочих. Две таких тысячи, также имеющие собственные имена (нередко шутливые, как, например, «царские ярыжники»), составляли самое крупное структурное подразделение.

Подобная пирамидальная организация рабочих как бы отражала форму монумента, который они строили. Так же, как полки, батальоны и отряды в армии, она вырабатывала сильное чувство гордости и корпоративной принадлежности на разных уровнях системы. Стремясь быть лучшим и добиться признания, каждое звено в системе соперничало с другим: бригада с бригадой, фила с филой, а тысяча с тысячей. Такое простое, но в то же время гениальное решение как нельзя лучше подходило для решения серьезной задачи и обеспечивало постоянную мотивацию.

Мотивация в этом деле была очень важна. Сооружение пирамиды Хуфу длилось двадцать лет — двадцать лет беспрерывного, изнурительного и опасного труда. Особенно неблагоприятными были условия на главной каменоломне у подножия плато, которая находилась на расстоянии нескольких сотен метров к югу от пирамиды. Облака удушливой известняковой пыли, ослепительный свет солнца, отражающегося от склонов карьера, несмолкаемый стук инструментов, рой мух и тяжелый запах немытых тел — подобные условия работы не назовешь легкими. Здесь отрабатывали самые неопытные новички, которые были вынуждены тяжело работать в надежде на продвижение.

Но и альтернатива работе в каменоломне была не лучше. Транспортировка огромных каменных монолитов из каменоломни к строительной площадке требовала нечеловеческих усилий. Каждый блок весом не менее тонны с помощью рычагов поднимали на деревянные волокуши, которые канатами тащили по тщательно выровненной дороге. После доставки к месту сооружения блок снимали с волокуш и аккуратно устанавливали, подготавливая к окончательной обработке.

Как бы ни потрясала нас своими размерами Великая пирамида, она все же сделана руками простых смертных и была по силам древним египтянам даже с их уровнем технических возможностей. Расчеты и практические эксперименты доказывают, что для добычи, транспортировки и укладки более чем двух миллионов каменных блоков — а именно столько потребовалось для строительства Великой пирамиды — было достаточно всего два двойных отряда, или четыре тысячи человек. Примерно столько же рабочих было привлечено, чтобы проложить от каменоломни к пирамиде широкие скаты, а также для сооружения рамп вокруг пирамиды по мере ее возведения.

Еще целая армия вспомогательных рабочих не покладая рук поддерживала процесс строительства на всех этапах: плотники делали волокуши, которыми транспортировались блоки; водоносы смачивали поверхность выложенных бревнами грунтовых рамп, по которым тянули волокуши; гончары делали кувшины для водоносов, а также прочие сосуды для хранения, приготовления и употребления пищи; кузнецы ремонтировали медный инструмент, с помощью которого добывали камень; пекари, пивовары и повара кормили всех. Но даже в таком случае над сооружением Великой пирамиды могли одновременно работать не более 10 тыс. человек.

На месте строительства круглый год проживал относительно небольшой контингент рабочих вместе с семьями — профессиональные каменотесы, землемеры, строители и ремесленники. Подавляющую часть рабочей силы составляли сезонные работники, которые нанимались на несколько месяцев, после чего возвращались к своим семьям. «Пирамидный поселок», в котором проживали рядовые рабочие, сохранил для нас чрезвычайно интересные подробности их повседневной жизни. Основное поселение называлось Гергет Хуфу («поселок Хуфу») и располагалось возле пахотных земель рядом с долинным храмом фараона. Гора битой посуды, кострища и кости животных свидетельствуют о кипевшей здесь деятельности, целью которой было прокормить несколько тысяч рабочих. При следующих царях к югу от Гизы расцветет еще более крупный «пирамидный поселок». Это свидетельствует о тщательном планировании и организации строительства пирамид. Поселок был обнесен массивной стеной высотой и шириной у основания около 9 метров (30 футов). Его планировка указывает на жесткую иерархическую организацию, в которой как в зеркале отражается «пирамида управления» рабочей силой.

Люди ночевали в спартанских условиях. Постелями им служили жесткие земляные «нары», размещенные вдоль стен бараков. Барак представлял собой длинное, узкое строение, в котором могли разместиться двадцать рабочих (одна бригада). В задней части барака располагалось более просторное помещение, где, вероятно, проживали надсмотрщики. В более комфортных условиях жил надзиратель, который ежедневно следил за рабочим процессом на месте строительства. Для него был построен отдельный, просторный дом.

Рядом находился открытый зал с колоннами, который служил общей столовой. Совместные обеды должны были усилить командный дух и укрепить товарищеские отношения между рабочими. Рабочим, занятым тяжелым физическим трудом, требовалась богатая протеинами пища. Чтобы разнообразить меню, состоящее из сушеной рыбы, каждый день в городе резали одиннадцать голов крупного рогатого скота и тридцать овец и коз. Кроме того, десятки работников выпекали хлеб и варили пиво, составлявшие основу рациона египтян. Зерно, как важный продукт питания, выдавали ограниченными порциями под строгим контролем. Зернохранилища располагались внутри царского административного комплекса на окраине города и в целях безопасности были окружены двойной стеной. Несмотря на сплоченность рабочих, никто не забывал, кому они служили.

Пожалуй, самый интригующий вопрос, связанный с пирамидой Хуфу, возник вокруг ее назначения. Что послужило побудительным мотивом для сооружения такого памятника, колоссального с архитектурной, инженерной и административной точки зрения? Для чего десять тысяч человек в течение двадцати лет в поте лица строили эту каменную гору? Египтологи, как правило, объясняют это господствовавшим в обществе культом царя, то есть представлением, что царь был единственным посредником между людьми и богами, защитником существующего миропорядка и гарантом стабильности и процветания страны. При такой системе население добровольно шло на строительство царской усыпальницы, тем самым выражая владыке свое почтение и заключая с ним договор.

Подобная точка зрения имеет право на существование. Да, сооружение пирамиды было своего рода социальной защитой, так как обеспечивало занятостью большое число людей (особенно когда вышедший из берегов Нил затапливал поля). Да, рабочие были полностью обеспечены жилищем и питанием и, вопреки распространенному мнению, не были рабами. Да, надзиратели внушали новичкам мысль о важности работы, которую они выполняли. Но имеющиеся у нас факты свидетельствуют, что строители трудились в тяжелых условиях, а сама работа носила принудительный характер. Когда царские чиновники являлись в деревню, чтобы рекрутировать людей на государственную службу, вряд ли местное население было радо этим визитам. Травмы были частыми спутниками рабочих на плато Гизы. Найденные скелеты строителей несут следы переломов, серьезных патологий поясничного отдела и суставов. Несчастные случаи с фатальным исходом также не были редкостью. Официальные отчеты предсказуемо замалчивают цифры погибших на строительстве Великой пирамиды.

Таким образом, сооружение пирамиды никак не было тем «народным делом», в котором все население добровольно и с гордостью принимает участие. Но, в таком случае, чем оно было? Ответ прост, пусть и нелицеприятен — открытой демонстрацией неограниченной власти правителя. Испокон веку всех тиранов привлекали колоссальные постройки, как, например, «Народный дом» Чаушеску в Бухаресте[33]или грандиозная и нелепая базилика Феликса Уфуэ-Буаньи в джунглях Кот д’Ивуара[34]. И Великая пирамида Хуфу служит показательным примером такой же folie de grandeur[35]. Неудивительно, что ее венценосный строитель снискал у потомков славу тирана-самодура, пренебрегающего человеческими жизнями. Живший в V в. до н. э. Геродот сообщает, что Хуфу «вверг страну в пучину бедствий: — прежде всего, он повелел закрыть все святилища и запретил совершать жертвоприношения, затем заставил всех египтян работать на него», — и добавляет, что «египтяне так ненавидят этих царей [т. е. Хуфу и его наследника Хефрена], что только с неохотой называют их имена»[36]. Символичность Великой пирамиды не ускользнула от внимания диктаторов недавнего прошлого. Как известно, во время знаменитого похода в Египет Наполеон Бонапарт во главе армии направился к Гизе и разбил лагерь у основания плато. Здесь он обратился к своим солдатам со знаменитыми словами: «Солдаты! На вас устремлен взор сорока веков истории».

И все же Великая пирамида — это не просто символ монументальной несокрушимости. По-настоящему уникальной ее делают беспримерные для того времени совершенство и сложность конструкции. Выше уже говорилось о скрупулезности, с какой создатели выставили ее по сторонам света. Однако самое удивительное в Великой пирамиде — это узкие шахты, которые отходят от двух камер, погребальной и другой, расположенной ниже, к внешним граням пирамиды. Эти шахты пронизывают толщу кладки, но оканчиваются тупиком недалеко от выхода во внешний мир. Хотя за ними и закрепилось не совсем точное определение «вентиляционные», кажется более вероятным, что их назначение выходит за рамки сугубо утилитарного. Дело в том, что они направлены на звезды, а именно на кульминацию Сириуса, звезды в созвездии Ориона, и двух звезд приполярной области, которые вращаются вокруг северного небесного полюса.

Древние египтяне были прекрасными астрономами, и звезды играли важную роль в официальной религии — особенно в той части, которая касалась представлений о посмертном существовании фараона. Особого внимания удостоились приполярные звезды. Они постоянно видны на ночном небе и никогда не заходят за горизонт. Поэтому они как нельзя лучше подходили на роль метафоры вечной судьбы царя: место в великом космическом порядке мироздания, которое будет существовать вечно. Пирамида Хуфу была не чем иным, как способом объединить небо и землю при непреходящем процветании царя.

Пирамиды Гизы стали символом египетского общества времен IV династии (2575–2450). Покорность страны воле фараона росла по мере того, как вокруг царской усыпальницы появлялись все новые и новые могилы придворных и рабочих (настолько близко, насколько это позволял прижизненный статус умершего). Среди представителей правящей элиты получил распространение обычай изображать себя скромными писцами, всецело отданными службе фараону. Дальнейшее развитие культура раболепного служения получила в автобиографических текстах на стенах гробниц. Не случайно одна из самых длинных погребальных формул в египетской эпиграфике появляется именно в начале IV династии. Надписи, нанесенные на стены погребальных храмов, на жертвенные таблички, а позднее и на саркофаги, говорят о том, что и богатый инвентарь, и пышный погребальный культ умершего являются щедрым царским даром.

Еще одним свидетельством роста авторитета правителя является появление и популярность личных имен, в которых имена богов стали заменяться именем правящего царя. Человек, которого при рождении нарекли Хуфу-хаф («Хуфу является»), еще мог задаться вопросом, есть ли принципиальная разница между царем и богом солнца. Но в архитектуре храмов, которые делались по подобию погребальных святилищ фараонов, эта граница стирается полностью.

Происходящие перемены в отношениях между фараоном и подданными указывают на упрочение царской власти. В пользу этого говорит не только такой ее символ, как Гиза, но и расширившиеся границы Египетского царства. Хуфу и его преемники организовывали военные походы в отдаленные края. Память о них сохранилась в виде надписей как среди угрюмых гор Синайского полуострова на северо-востоке, так и на одинокой скале в пустыне на юго-западе. Целью этих походов была добыча драгоценных камней, которые ремесленники царских мастерских использовали для отделки статуй, изготовления ювелирных украшений и прочих дорогостоящих предметов, подчеркивающих авторитет царя.

Наглядным примером придворной роскоши, граничащей с декадансом, являются два захоронения, раскопанные археологами рядом с Великой пирамидой. Первая гробница принадлежит карлику по имени Пернианху, который развлекал царя и членов его семьи песнями и плясками (этакий древнеегипетский придворный шут). Можно представить, какие шумные пиры устраивал богоравный повелитель во дворце, в то время как строители на Гизе ложились спать в тесных лачугах после тяжелого рабочего дня.

Во второй гробнице были найдены погребальные принадлежности матери царя, которые проливают свет на образ жизни правителей IV династии. Царица Хетепхерес I была женой одного великого строителя пирамид, матерью другого и, очень вероятно, царской дочерью. Ее окружала подобающая высокому статусу роскошь. Так, из одного дворца в другой царица путешествовала в позолоченном паланкине с панелями из черного дерева. Надпись на паланкине, выполненная золотыми иероглифами, гласит: «Мать царя Обеих земель, Спутница Гора, Наставница царя, Та милостивая, чьи наставления всегда исполнялись». Если верить этим эпитетам, только царица-мать и имела власть над своим сыном.

Другие вещи из захоронения Хетепхерес также наводят на мысль о частых переездах. Кушетка со съемным балдахином и два низких кресла были очень легкими и портативными, так что они просто разбирались и перевозились на новое место. Простота и изящество мебели, незаурядное мастерство столяров и дорогие материалы лишний раз подчеркивают самонадеянность и сдержанную роскошь IV династии. Самыми дорогими предметами из захоронения Хетепхерес были ларцы для украшений. Один из таких ларцов был специально изготовлен для хранения двадцати серебряных браслетов. На паланкине царица изображена с четырнадцатью браслетами, надетыми на правой руке. В то время серебро, которое везли из других стран, ценилось больше, чем золото. Браслеты украшали вкрапления бирюзы, лазурита и сердолика. Словом, Хетепхерес, должно быть, полностью соответствовала эффектному образу африканской царицы и матери всесильного царя.

Только смерть осталась неподвластна Хуфу. Он умер около 2525 года и был погребен с подобающей пышностью и церемониями в своей пирамиде. На церемонии прощания присутствовал его сын Джедефра. Не унаследовав отцовской любви к монументальности, он построил пирамиду более скромных размеров, только уже на северной границе мемфисского некрополя. Кажется, он понимал, что его пирамида не сможет соперничать с пирамидами Гизы.

Но у этого переноса была и другая, религиозная подоплека. Дело в том, что рядом находился город Иуну (греческий Гелиополис), культовый центр бога солнца Ра, образ которого завораживал Джедефра. Яркий и живительный свет солнца как нельзя лучше подходил на роль символа могущественной монархии. И Джедефра воспользовался этим символом, чтобы создать связь между царем и высшим божеством. С помощью религии он собирался добиться того же, что и его отец посредством зодчества. Даже имя фараона «Джедефра» («Он, Ра, непоколебим») было официальным заявлением о верховенстве бога солнца. Кроме того, он пополнил свою коллекцию титулов, назвав себя «сыном Ра». Это означало решительный разрыв с ранней традицией, в которой ведущее место отводилось Гору, подчеркивало независимость фараонов IV династии от прошлого и их желание утвердить новый тип монархии. Благодаря покровительству центральной власти, культ бога Ра очень скоро стал самым влиятельным в стране, а само божество заняло прочное место в египетском пантеоне.

Две основные тенденции царской идеологии этого времени — строительство гигантских пирамид и связь с богом солнца — переплелись при Хафре (Хефрене, ок. 2500 года), младшем брате Джедефра. Он вернулся в Гизу, где приступил к строительству своей пирамиды. Хефрен предусмотрительно выбрал возвышенную часть плато. Это позволило его пирамиде высотой 474 футов (144,6 метра) казаться выше пирамиды Хуфу. Вот такое удивительное сочетание почтения и тщеславия. Впечатляющая дорога вела от пирамиды к храму в долине, стены которого облицевали красным гранитом, что должно было усилить ассоциации с солнцем. Пол внутреннего зала был выложен плитами из ярко-белого кальцита, символизировавшего чистоту. Вдоль стен располагались двадцать три статуи Хафры в натуральную величину. Они изображали царя величественно восседающим на троне, а сокол-Гор сзади обнимал его голову крыльями в знак покровительства. Материалом для статуй послужил гнейс — удивительный минерал черно-белого цвета с полосчатой структурой, который добывали далеко в Западной пустыне. Все это, усиленное искусно подобранным освещением, должно было производить неизгладимое впечатление на посетителей. Трудно вообразить более великолепное воплощение идеи царственности!

Но Хафра не остановился на достигнутом. Он распорядился преобразовать монолитную скалу, возвышающуюся рядом с храмом. Под рукой опытного каменотеса скала быстро превратилась в гигантскую статую лежащего льва с человеческой головой, лицу которой было придано портретное сходство с царем. Великий Сфинкс символизировал не что иное, как связь Хафры с богом солнца. Безмолвный страж гизского некрополя стал новым ориентиром для всей местности вокруг пирамиды Хафры. Второй сын Хуфу не просто превзошел Великую пирамиду, но и практически присвоил ее.

Неисчислимые людские и материальные ресурсы, которые в течение жизни трех поколений были затрачены на строительство пирамид, не только изменили Египет, но и вконец истощили его. Последняя пирамида в Гизе, принадлежащая пятому фараону IV династии по имени Менкаура (греческий Микерин), отличается очень скромными размерами. Ее высота всего 216 футов (66 метров), а объем составляет одну десятую от объема Великой пирамиды. Строители изо всех сил старались компенсировать небольшие размеры пирамиды оригинальностью, используя для облицовки красный гранит, который доставлялся баржами из местности в районе Первого порога. Кроме того, они увеличили масштабы погребального храма, где заупокойный культ Менкаура отправляли в течение столетий после его смерти. Но эпоха великих пирамид осталась в прошлом. Отныне царям придется искать другие способы для демонстрации своей власти.

Арабская пословица утверждает: «Мир боится времени, но время боится пирамид». Великая пирамида Хуфу, бесспорно, была самым грандиозным сооружением древности. Ее царственный владелец оставил в своем времени следы гиганта. Однако единственное достоверное изображение Хуфу — это маленькая статуэтка из слоновой кости. В этом можно усмотреть своего рода археологическую иронию. Статуэтка была найдена среди развалин храма в Абидосе. Ее высота около 3 дюймов. Скульптор достаточно отчетливо передал все характерные элементы образа царя. Хуфу изображен сидящим на троне в Красной короне и с царской плетью в руках. Но размеры статуэтки явно не под стать великому царю. Деспот при жизни и тиран в поздней традиции в конечном счете был уменьшен историей до размеров маленькой статуэтки.

Очевидная на первый взгляд стабильность «эпохи пирамид» в действительности была обманчивой. Ширма показного величия скрывала серьезные разногласия, раздиравшие правящий дом изнутри. Хотя кризис, поразивший IV династию в пору ее могущества, был завуалирован, он представлял реальную — и серьезную — угрозу. Поэтому правители конца Древнего царства пытались восстановить контроль над наследованием трона. Это в свою очередь породило новую социально-политическую модель, которая просуществовала три столетия после того, как смолк стук молотков на плато в Гизе.

Полигамия египетских царей была причиной того, что сыновья от разных жен, как и их матери, соперничали между собой за власть и влияние. Внутридинастические распри не нашли отражения в письменных источниках, так как они плохо соответствовали столь желанному для фараонов представлению о непререкаемой силе их авторитета. О них мы можем только догадываться на основании обрывочных и туманных признаков — таких как ряд непродолжительных царствований в середине IV династии (например, безымянный наследник Хафры) или внезапные перемены в политике двора, каким был перенос кладбища из Гизы в Саккару в конце этой династии.

Правление Шепсескафа, наследника Менкаура, отметилось лишь тем, что он отступил от господствующей моды на пирамиды и построил гробницу, напоминающую гигантский саркофаг. После него власть перешла к V династии (2450–2325), основателем которой стал Усеркаф. Новый царь видел себя не иначе как великим реформатором. Начал он с выбора гробницы — как видимого отражения его замыслов. Усеркаф отказался от причудливого нововведения предшественника и вернулся к традиционной пирамиде. Весьма примечательно, что свою пирамиду царь возвел за углом ограды, окружающей пирамиду Джосера, которая уже к этому времени насчитывала два века. Тем самым он открыто ассоциировал себя с одним из великих правителей прошлого: его правление должно было открыть новую страницу в истории Египта — так же, как это сделал в свое время Джосер.

Но если пирамиды Джосера и царей IV династии олицетворяли незыблемость царской власти, то Усеркаф хотел выдвинуть на первый план ее божественный характер. Его пирамида сравнительно невысока — всего 161 фут; таким образом, она стала самой низкой из известных нам пирамид. Куда большая доля ресурсов была выделена на строительство памятника, не связанного с заупокойным культом. Этим памятником был «солнечный храм» в Абусире, расположенном между Саккарой и Гизой.

Строительство «солнечного храма» было эпохальным событием и по своему значению не уступало сооружению пирамиды Джосера. Храм получил название Нехенра («крепость Ра»). В центре его открытого двора располагался символический постамент-курган, обнесенный по периметру каменной стеной. Главное назначение храма — подчеркнуть существование особой связи между царем и богом солнца. Жертвенные дары Ра возлагались на освещенном солнцем алтаре перед постаментом. Если верить иероглифическим изображениям, то верх постамента венчал деревянный насест, на котором в облике сокола должен был восседать бог солнца.

Как и подобало культовому сооружению верховного божества, храм владел собственной землей и людьми и по значимости не уступал царской пирамиде. Так, например, предназначенные для погребального храма фараона пожертвования нередко проходили священный контроль в солнечном храме, где получали знак «божественного» качества.

Солнечные храмы, которые строили цари V династии, были отчаянной попыткой вдохнуть жизнь в ослабевшую монархию. Гигантские пирамиды оказались непосильной ношей для экономики страны, поэтому фараонам пришлось искать другие способы подтвердить значимость царской власти для жизни общества. С этой целью образ фараона как никогда прежде сблизили с миром богов, сделав его недосягаемым для простых смертных. При первых трех династиях царь почитался как земное воплощение Гора. При IV династии Джедефра отступил от господствующего представления, объявив себя «сыном Ра» и добавив к царским титулам имя бога солнца. Опираясь на опыт предшественников, Усеркаф наполнил конкретным содержанием свои отношения с богом солнца, и память о нем в поздней народной традиции сохранилась не иначе как о сыне Ра. Официальная идеология теперь опиралась не на открытую демонстрацию власти, а на утонченную теологию, использовала психологические приемы вместо права силы.

Намеренное отдаление царя от подданных принимало и другие формы. Если гробницы чиновников тесно примыкали к пирамидам времен IV династии — близость к царскому монументу отражала статус умершего при дворе, — то при V династии между богоравным фараоном и простыми смертными пролегла отчетливая граница. При жизни и по смерти простолюдины и члены царской семьи будут тщательно разделены. Менее знатные лица довольствовались могилами в Гизе, которая утратила значение центра царского строительства и была заброшена, высших сановников хоронили в Саккаре, а фараоны сторонились их и строили пирамиды в Абусире.

Прежняя близость чиновников к царскому дому ушла в прошлое. С самого древнего времени и до конца IV династии все высшие посты в правительственном аппарате занимали царские родственники. От Снофру и до Менкаура все визири без исключения и большинство «распорядителей работ» были царевичами. Усеркаф неожиданно покончил с этой традицией и открыл доступ в высшую администрацию для людей нецарского происхождения, что имело очень важные последствия. По всей видимости, подобная перемена в кадровой политике была продиктована как идеологическими, так и практическими соображениями. Она позволяла царю и его семье подняться над бюрократическим аппаратом правительства. Не менее важным было и то, что, лишив склонных к мятежам царевичей источника политического влияния, Усеркаф надеялся положить конец внутренним распрям, угрожавшим стабильности монархии.

В результате сложился класс профессионального чиновничества, который составляли люди, добившиеся власти благодаря личным качествам, а не только родственным связям с царским домом. Кроме того, расширение бюрократического аппарата свидетельствует о разграничении исполняемых функций. Царский родственник мог занимать множество постов только благодаря факту своего происхождения — но профессиональный чиновник, реально занятый делами администрации, явно не мог успешно справляться с десятком функций одновременно. Именно профессионалы, а не царские родственники будут отныне составлять костяк правительственной машины Древнего Египта. И работа такого чиновника незнатного происхождения оказалась куда более эффективной.

Создание разветвленного чиновничьего аппарата, который пополнялся преимущественно выходцами из народа, а также появление нового некрополя, где для сановников строили усыпальницы, над которыми больше не возвышалась царская пирамида, — эти два явления конца эпохи Древнего царства взаимосвязаны. Они составили фон для примечательных памятников того времени — гробниц придворных вельмож. Впервые в истории Египта они позволят нам попасть в мир подданных фараона, в котором нас ждет немало удивительного.

Прежде всего необходимо отметить высокие художественные достоинства захоронений частных лиц времен V и VI династий (2450–2175). Утонченность цветных рельефов, покрывающих их стены, служит доказательством высокого мастерства художников, отточенного на царских некрополях в Дашуре и Гизе. Имея возможность возводить обширные сооружения и желая произвести впечатление на тщеславных представителей своего сословия, вельможи в конце Древнего царства уделяли значительное внимание архитектурному и художественному оформлению своих усыпальниц. Вскоре это превратилось в состязание, и прежде чем приступить к строительным работам, чиновник терпеливо ждал решающего продвижения по службе, чтобы затем посредством архитектуры возвыситься как над своими современниками, так и над их потомками.

Особое внимание вельможи уделяли поминальным молельням, которые представляли собой общую залу или группу надземных помещений, где собирались члены семьи и другие посетители для подношения жертв скульптурному изображению усопшего. Погребальные камеры, скрытые от постороннего взора под толщей земли, украшались более скромно. «Не стоит прятать то, чем можно блеснуть» — таков был, по-видимому, принцип древних египтян.

В росписи гробниц существовала устойчивая система канонов. Хотя тщательно продуманное оформление мастабы должно было подчеркивать превосходство ее владельца в бюрократическом мире с его жестокой конкуренцией, следовало помнить, что в первую очередь гробница — это вечное пристанище для бессмертной души. Поэтому наиболее важные темы гробничной росписи были связаны с изготовлением и подношением разнообразных жертв: от предметов первой необходимости (хлеб и пиво) до атрибутов роскоши (мебель, ювелирные украшения и вино). Сцены, посвященные этим темам, изобилуют сведениями о приемах земледелия, ремесленном производстве и приготовлении пищи — но воспроизведение реалий повседневной жизни не было целью художников. Росписи, скорее, выступали в роли средства страхования, так как, по представлениям древних египтян, в случае порчи погребального инвентаря изображения на стенах воплотятся в жизнь сверхъестественной силой и станут неиссякаемым источником всего необходимого. Таким же чудесным образом оживут изображения носителей даров, которые как бы вечно спускаются по направлению к «ложной» двери в погребальную камеру, и тогда они будут вечно служить своему господину.

Таким образом, принимая во внимание двойное назначение заупокойного храма — подчеркнуть статус усопшего и обеспечить ему комфортное посмертное существование, — становится понятным, почему настенные росписи и рельефы отображают идеализированную картину жизни Древнего Египта. Скульпторы и художники изображали только то, что хотел их заказчик. Настенные росписи и рельефы должны были прежде всего оправдывать существующий социальный строй. Так, например, умершего нередко изображали высоким, словно доминирующим над карликовыми фигурками слуг и членов семьи, которые едва достигают его колен. В непонятном для современного человека принципе иерархического масштаба идеально отражена приверженность египтян к рангам.

Еще одной характерной чертой гробничных росписей была их подчеркнутая безвременность. Динамизм либо был слабо выражен, либо отсутствовал вообще: человеческие фигуры словно застыли во времени и пространстве. Характерно и отсутствие таких ключевых событий в жизни погребенного, как детство, брак или продвижение по службе. Включение этих сцен в общую композицию означало бы сохранение их на века — в то время как следовало сохранять только конечные моменты, такие как пик карьерного роста, богатство и высокое положение.

Несмотря на то что гробничные росписи не могут служить надежным источником сведений о повседневной жизни, они позволяют нам лучше понять быт и мировоззрение древнеегипетской элиты. В них дотошно воссоздаются все удовольствия праздной жизни: охота в пустыне, рыбная ловля, ловля птиц в болотах, различные домашние занятия. На одной из сцен Мерерука, визирь начала VI династии, рисует и играет в настольную игру. На следующей сцене прислуга готовит его отход ко сну: застилает кровать, устанавливает подголовник и полог; далее Мерерука нежится на своем ложе, а его жена играет на арфе. Порой все же сановнику приходилось отвлечься от увеселений и заняться делами насущными. Но и в таком случае он перемещается не иначе как на крытом паланкине, который несут на плечах слуги.

Естественно, такой образ жизни не имел ничего общего с суровой действительностью сельского Египта, как древнего, так и современного. Хотя чиновники в то время нередко происходили из низов общества, стоило им ступить на тернистую карьерную стезю, как они сразу же обособлялись от народа, из которого вышли, и погрязали в роскоши (или тешили себя мыслями о безмятежном существовании в загробном мире). Если картины внешнего мира иногда проникали сквозь шелковые занавеси паланкина, то лишь для того, чтобы подчеркнуть этот контраст. Праздная жизнь визиря, запечатленная на стенах гробницы, контрастирует с суровыми буднями, с наказаниями, которые ожидали крестьян, не уплативших налоги. Незавидна была участь старосты деревни, жители которой были уличены в недоимках. Виновного волокли в местную налоговую управу, раздевали, приковывали к позорному столбу и хлестали розгами, пока писцы фиксировали преступление и наказание. Жизнь за стенами дворцов и усадеб была полна горя и лишений.

Лучше всего этот контраст демонстрирует ситуация в здравоохранении того времени. К услугам представителей привилегированного сословия были лучшие врачи. На гробничных росписях вельможи всегда изображены пышущими здоровьем: мужчины полны сил и энергии, а женщины блещут красотой. Иная картина наблюдается при исследовании костных и мумифицированных останков простолюдинов, а также при изучении некоторых редких сцен в росписях гробниц. Они подтверждают, что тяжелые болезни, многие из которых встречаются в Египте и сегодня, были постоянными спутниками крестьян. К таковым относится шистосомоз — паразитарное заболевание, переносчиками которого являются пресноводные улитки, обитающие в водоемах со стоячей водой. При шистосомозе в моче больного появляется кровь, развивается анемия и падает активность. Видимо, эта болезнь была одной из причин ранней смертности. Широко распространен был и туберкулез, который нередко поражал позвоночник, вызывая его деформацию (болезнь Потта). Изнурительный физический труд также способствовал разрушению позвоночника. Скелеты описываемого периода носят следы злокачественных опухолей, а в трех сценах можно заметить фигуры с признаками грыжи. Вероятно, эти детали были воспроизведены ради деревенского колорита; в целом же болезням, уродству и грязи не было места в аристократических идеалах правящей элиты.

Насколько правящий класс был далек от повседневных забот основной массы населения, становится ясно, если присмотреться поближе к тому, чем занимались при жизни владельцы гробниц. Несомненно, некоторые из них, как Мерерука и его предшественник Кагемни, были визирями и занимали важные должности, предполагающие серьезную ответственность, — однако многие другие добивались головокружительных успехов в карьере исключительно благодаря близости к царю, хотя степень их ответственности была ничтожной. Ирукаптах был начальником дворцовых мясников, и его роль в снабжении царского двора провизией несомненна. Но, судя по роскошному оформлению его гробницы в Саккаре, фараона больше волновало меню его обеда, чем профессионализм министров. Аналогичным образом братья-близнецы Нианхнум и Хнумхотеп, совместно занимавшие пост «главных дворцовых маникюрщиков», были удостоены роскошной гробницы за верное служение царским ногтям. Визирь Хентика был обязан своим продвижением не безупречной государственной службе, а обслуживанию персоны царя: «смотритель палаты переодевания», «следящий за одеждами», «хранитель юбок царя», «хозяин тайн комнаты омовения» и даже «старший палаты приема пищи». Иными словами, при изнеженном дворе V династии высших привилегий и роскошных гробниц в Саккаре удостаивались не казначей или «начальник работ», а «начальник дворцовых парикмахеров». Внутренний двор великолепной усыпальницы вельможи Ти был окружен рядами колонн; длинный коридор вел к двум комнатам и отдельной камере, где стояла статуя вельможи. Мастаба Ти является свидетельством того, что милость фараона по-прежнему оставалась пропуском в мир богатства и славы. Дорога в правительство, возможно, и была открыта для простолюдинов, но старые привычки отмирали с трудом.

Примером живучести старой системы может послужить жизнеописание Птахшепсеса (ок. 2400), которому принадлежит самая большая мастаба времен V династии. Поворотным моментом в его жизни стал второй брак с царской дочерью. Как зять фараона, Птахшепсес получил доступ в круг его доверенных лиц. Новый статус сановника сыграл важную роль в расширении его захоронения, в частности, был достроен дополнительный колонный вход. Но этот головокружительный успех имел свою цену. Ради детей от царской дочери Птахшепсес, кажется, был вынужден лишить наследства старшего сына, рожденного в первом браке. Верность царю была превыше всего, даже семейных интересов.

Реформы начала V династии, целью которых было отдалить членов царской семьи от государственного управления, вызвали к жизни сильно разросшийся и прожорливый бюрократический аппарат. К середине правления количество должностей и сопутствующих им громких титулов достигло такого числа, что была разработана своего рода табель о рангах, которая должна была помочь разбираться в соотношениях должностей по старшинству. Но растущее влияние высших сановников угрожало абсолютной власти царя, который не мог безучастно наблюдать за этим. Поэтому к концу династии (ок. 2350) фараоны реорганизовали администрацию, уменьшив количество чиновников и ограничив их влияние. Основным содержанием этих реформ была передача части функций и полномочий на места. Однако, стремясь ограничить влияние честолюбивых царедворцев, центральная власть, сама того не желая, подготовила почву для собственного ослабления, что имело очень серьезные и длительные последствия для стабильности египетского государства. Вельможи, вкусившие власти, не собирались так просто от нее отказываться, и сложившаяся в конце Древнего царства бюрократия сыграла существенную роль в его падении.

Пока знать возводила для себя гробницы, фараоны V династии (2450–2325) сосредоточились на строительстве пирамид и солнечных храмов. Имена пятерых преемников Усеркафа в качестве основного компонента содержали имя Ра: Сахура, Нефериркара, Шепсескара, Неферефра, Ниусерра. Свои пирамиды они воздвигли в Абусире, рядом с солнечным храмом Усеркафа. Пирамиды V династии были прекрасно декорированы в полном соответствии с модой того времени. Только в пирамидном комплексе Сахура резные рельефы занимали около 12 тысяч кв. ярдов. В художественном оформлении появились новые мотивы: например, боги, дарующие царю пленных чужеземцев или кормящие его грудью богини. Утонченный вкус правящего класса нашел отражение в тщательно подобранных контрастных породах камня. Например, подножие долинного храма Сахура и колонны с капителями в форме пальмового листа были выполнены из красного гранита, для пола использовали черный базальт, а стены возвели из ярко-белого известняка. Крышу, чтобы придать ей сходство с ночным небом, выкрасили в темно-синий цвет с россыпями золотых звезд. Крытый пандус, ведущий на возвышение, по всей длине был украшен рельефами. Стены погребального храма возле пирамиды также были декорированы. Весь погребальный комплекс Сахура должен был производить неизгладимое впечатление на посетителей.

Погребальный храм был не просто внутренним святилищем ансамбля. В нем находилась статуя царя, которая была объектом поклонения при его жизни и должна была оставаться таковой после смерти. (Стоит ли говорить, что все правители лелеяли такую надежду — но лишь немногие культы просуществовали после смерти основателей дольше, чем несколько поколений). Бесценным источником информации об отправлении царского культа во времена Древнего царства являются архивы папирусных документов, сохранившиеся в поминальных храмах возле пирамид Нефериркара и Неферефра в Абусире. Этот архив открывает для нас мир, в котором неукоснительное соблюдение формальностей было частью мировоззрения.

Персонал храма Нефериркара сменялся ежемесячно. Приступая к выполнению обязанностей в начале каждого месяца, служащие тщательно инспектировали храм. Они проверяли отсутствие видимых дефектов и повреждений самого здания и по детальным описям сличали наличие имущества, систематизированного по материалу, форме и размеру. Так, например, в одном из папирусных свитков приводится перечень каменных и кремневых предметов. В разделе «прозрачный камень», главе «кубки», категории «белые» проверяющий сделал следующую пометку: «много раз ремонтировали край, основание и тело». Кремневый клинок описан следующим образом: «утеряны вставки из камня». В прискорбном состоянии находился и серебряный столик для подношений («широкая трещина, ножки шатаются, покрыт темными пятнами»). Проводились эти инспекции всего через пятьдесят лет после смерти Нефериркара, что говорит о быстрой порче храмового имущества. Судя по всему, для египтян было важнее проверять наличие инвентаря, чем следить за его сохранностью. Формализм был характерным явлением для общества с бюрократической системой управления.

С такой же скрупулезностью фиксировались поставки продовольствия и других предметов снабжения. Но и здесь нередко допускались ошибки, которые не могли скрыть даже самые тщательные описи. Для храма Нефериркара предназначались четырнадцать партий специального хлеба, которые должны были поступать каждый день. Однажды поставки отсутствовали четыре дня, и лишь на пятый день прибыли сразу семьдесят партий. В течение следующих шести дней поставок не было вообще — судя по всему, недостача была просто списана. Однако следующие одиннадцать дней провиант поставлялся вовремя.

Как видно, даже в таком организованном обществе, как древнеегипетское, невозможно было обеспечить бесперебойное снабжение царского учреждения. Это неожиданное открытие меняет устоявшееся представление о мудрой цивилизации с рациональной системой управления. Вполне очевидно, что государственный аппарат Древнего царства, в отличие от создаваемых им памятников, не отличался стабильностью даже во времена мира и изобилия — не говоря уже о периодах серьезных политических и экономических потрясений. Если бы создатели высокопарной риторики решились взглянуть правде в глаза, они могли бы заметить, что семена грядущего упадка не только посеяны, но и начали уже давать всходы.

Однако Унаса (2350–2325), последнего фараона V династии, такие проблемы мало заботили. Он был слишком занят возрождением старых традиций и обогащением и без того сложной царской идеологии все новыми и новыми элементами. Свою пирамиду он построил рядом с погребальным комплексом Джосера. Однако не местоположение является отличительной чертой пирамиды Унаса. Самое любопытное новшество он приберег для погребальных камер под усыпальницей. Он отказался от примитивной отделки стен, характерной для прежних гробниц, подойдя к внутреннему оформлению более обдуманно. Черный цвет саркофага символизировал землю, а темно-синий потолок с золотыми звездами — ночное небо. Окружающие саркофаг стены оштукатурены и покрыты росписью, изображающей строение из деревянных столбов с крышей из тростниковых циновок — древние египтяне верили, что именно так выглядели святилища во времена изначального творения. Погребальный ансамбль Унаса был миниатюрной моделью Вселенной.

Самым примечательным нововведением в декорировании погребальной камеры были ряды иероглифов, покрывавшие стены погребальной и передней камер. Знаки были подкрашены синим цветом, который символизировал водную бездну загробного мира. Это так называемые «Тексты пирамид», которые составляют древнейший корпус египетской религиозной литературы и являются единственным обширным литературным памятником, сохранившимся от Древнего царства. «Тексты» представляют собой собрание молитв, заклинаний и гимнов, целью которых было направить душу фараона после смерти в космическое царство, где она должна была воссоединиться с незаходящей Полярной звездой. Образы и язык некоторых фрагментов указывают на их древность, и не исключено, что они восходят к доисторическим временам. Другие же были составлены в конце I династии.

Заклинания и молитвы всегда играли важную роль при похоронах царя и при отправлении заупокойного культа. Однако идея увековечить их на стенах гробницы принадлежит Унасу. «Тексты пирамид» не были обычным украшением свободной поверхности. Напротив, цель этих продуманно размещенных на стенах текстов — усилить «символическую географию» пирамиды. Имеющие прямое отношение к загробному миру тексты сосредотачивались в погребальной камере, а камера перед ней играла роль горизонта, места возрождения, откуда царь мог вознестись на небеса. Таким образом, иероглифы и архитектура дополняли друг друга, усиливая ту магическую энергию, которая должна была помочь Унасу воскреснуть.

Но дело было не только в магии. Царь мог рассчитывать на блистательное возрождение, поскольку ему подчинялись и простые смертные, и вечные боги. А раз боги поддерживали царя, то сила и правда были на его стороне. Такое потрясающее предположение нашло отражение в одном из самых шокирующих фрагментов «Текстов пирамид» Унаса. Это так называемый «каннибальский гимн», чья красочная образность снискала дурную славу. Приведенный ниже короткий фрагмент передает весь его колорит:

Богословы царя и творцы гимнов превзошли самих себя, осмелившись дерзко заявить, что мощь Унаса растет, в буквальном смысле слова поглощая силу богов. И никто и ничто не могло помешать ему достичь космического бессмертия.

Такая деспотичная позиция по отношению к богам не предвещала ничего хорошего в отношениях между царем и его смертными подданными. Правление Унаса не оставило сколь-нибудь ощутимого следа в истории, если не считать сцены, где царь изображен сражающимся с азиатами. Однако группа сцен, покрывающих плиты мощеной дороги пирамидного ансамбля, заслуживает особого внимания, так как содержит внушающие ужас эпизоды с многочисленными человеческими жертвами.

Современная публика знакома с ужасами голода по передачам, показывающим страдания и бедствия жителей Африки. Яркие сцены на стенах крытой дороги к храму Унаса производят такое же потрясающее впечатление: вот истощенная женщина поддерживает своего умирающего мужа, руку которого сжимает друг; а вот другая женщина, обезумев от голода, грызет вшей из своих волос; маленький мальчик с раздутым от голода животом выпрашивает у женщины немного еды.

Все эти душевные и физические страдания показаны достаточно правдоподобно, однако никаких надписей нет, и мы не можем сказать что-либо определенное о самих голодающих. Кажется маловероятным, чтобы это были египтяне. Нельзя забывать, что первостепенной задачей гробничной росписи (особенно в погребальных комплексах царей) было увековечить идеальное положение дел. Представляется логичным вывод, что эти несчастные — не кто иные, как бедуины, потомки пастушеских племен, которые населяли Египет в доисторические времена. Они вынуждены были вести борьбу за выживание в засушливых землях, окружающих плодородную долину Нила с востока и запада. Их изображения должны были создать контрастный фон для благополучной жизни египтян.

Крайняя убогость существования кочевых племен, не подвластных Унасу, служила и неприятным напоминанием, и предупреждением его подданным. Несмотря на показное благочестие правителей V династии, старая модель деспотии так и не была до конца преодолена.

Но всей силы искусства и архитектуры, заклинаний и молитв, обеспечивающих бессмертие, оказалось недостаточно, чтобы даровать царю сына. По иронии судьбы царю-реформатору предназначалось умереть, не оставив после себя наследника. Трон перешел к человеку незнатного происхождения по имени Тети. Чтобы обеспечить преемственность наследования от старой династии к новой, Тети, не теряя времени, женился на дочери своего предшественника. Так в атмосфере неуверенности, придворных интриг и едва сдерживаемых противоречий прошло правление VI династии (2325–2175).

Не имея твердо обоснованных прав на трон, Тети должен был заручиться поддержкой верных сторонников. Подчеркнуто пышные гробницы этих вельмож теснятся вокруг пирамиды царя, указывая, что милость монарха вновь была необходима для служебного роста. Неограниченным влиянием пользовался визирь Кагемни, который был правой рукой царя. Неменьшим влиянием пользовался следующий визирь Мерерука — окружавшие его богатство и роскошь превосходили самые смелые мечты. Он услаждал свой вкус самыми изысканными яствами: изображенные в гробнице сцены показывают примеры отнюдь не традиционного животноводства. Тут полудикие антилопы кормятся из яслей, там принудительно откармливают журавлей — судя по всему, фуа-гра изобрели уже в Древнем Египте. Что самое удивительное, даже гиен откармливали на убой!

Так царь одаривал своих ближайших советников за верную службу, надеясь, что они останутся его самыми верными сторонниками. Однако не козни чиновников представляли главную угрозу монаршей жизни и короне, а происки мятежных родственников — особенно сыновей, рожденных от младших жен. Для них попытка захватить власть силой была единственной, хоть и рискованной, альтернативой жизни в праздном бездействии. Если верить Манефону, то именно такая судьба постигла Тети: он стал жертвой дворцового переворота. В источниках того времени имеется лакуна в порядке наследования. Возможно, что некоторое время после убийства Тети трон занимал царь по имени Усеркара, о правлении которого сохранилось мало сведений.

Неудивительно, что сын Тети — Пепи I — был очень осторожным в поступках, его безграничным доверием пользовался только узкий круг самых влиятельных вельмож страны. В их число попали теща, которую он назначил визирем Верхнего Египта, и зять Джау. Кроме того, немало внимания и усилий Пепи уделял поддержанию престижа царской власти, повсеместно возводя посвященные себе молельни: от Баста в центральной Дельте до Абидоса и Гебту (современный Кифт) в Верхнем Египте. Любопытно, что храмы местных богов были тогда практически неизвестны египтянам, так как основная энергия общества была направлена на прославление фараона. Но подобные архитектурные ухищрения могли подействовать только на население, а против тайных противников в окружении царя они были бесполезны.

Ценным источником, освещающим жизнь царского двора в течение сорокалетнего царствования Пепи (2315–2275), является автобиография вельможи Уны, высеченная на стенах его гробницы. Свою карьеру Уна начал начальником амбара, пока не вырос до финансового чиновника при дворцовой администрации. Фараон благоволил вельможе, что способствовало его дальнейшему продвижению: он стал «смотрителем палаты переодевания» и «начальником дворцовых телохранителей», то есть был самым доверенным советником. В знак особого доверия царь повелел Уне вести наиболее деликатные судебные дела: «Я разбирал дело наедине с верховным сановником. [Я действовал] от имени царя для его женского дома»[38].

Женский дом фараона, который включал хозяйство его родственниц и младших жен, был особым учреждением, пользовавшимся известной долей самостоятельности. Для дома отводились земельные угодья и мастерские (особенно ткацкие), а потому он представлял потенциальную угрозу для власти царя. Внутри женского дома постоянно плелись интриги и нередко рождались идеи свержения царя. Поэтому фараон крайне нуждался в верном человеке, который мог бы наблюдать и сообщать ему о том, что происходит в женском доме. Именно таким человеком для Пепи и стал вельможа Уна. Благодаря его усердию и внимательности был вовремя пресечен один из таких заговоров. Чтобы сохранить факт предательства в тайне, необходимо было быстро и без лишней огласки расследовать это дело и привлечь к ответственности виновных. Уна действовал надлежащим образом:

Уна был достойно награжден за верную службу. Царь возвел его в сан «единственного друга» и даровал каменный саркофаг — привилегия, которой обычно удостаивались члены царской семьи. Огромный монолит доставил «во дворец на большом судне вместе с крышкой, ложной дверью, столом для подношений, двумя дверными косяками и столом для угощений»[40] носитель царской печати в сопровождении команды моряков. Этот знак царской милости был большой честью.

Но в полном неопределенностей мире VI династии смерть поджидала царя не только в собственном дворце. У границ Египта обитало множество обездоленных людей. Это были те самые бедуины, которых так безжалостно-карикатурно изобразил на своих рельефах Унас, и они со все более возрастающей жадностью смотрели на богатства долины Нила. Эти «жители песков», как уничижительно именовали их сами египтяне, восстали против векового угнетения, что вызвало быструю и жесткую реакцию со стороны правительства. Карательный поход возглавил Уна. С легкостью поменяв прохладный дворец на пыльное поле боя, он повел через Дельту армию, состоявшую из египтян и нубийских наемников, намереваясь нанести поражение мятежникам в родных песках южной Палестины.

Одна часть египетской армии направлялась по суше, в то время как другая была переправлена морем и высажена в тылу у противника, захлопнув челюсти капкана. Благодаря этой тактике египтяне одержали верх, хотя бедуины и оказали яростное сопротивление. Уна с гордостью сообщил, что «Его Величество посылал меня пятикратно водить это войско и усмирять страну жителей песков всякий раз, как они восставали»[41].

В это время правители Египта вновь начали проявлять интерес к землям за Первым порогом, что подтверждается присутствием нубийских наемников в рядах египетской армии. Но на этот раз египтян интересовали не только природные и людские богатства Нубии. Новые силы пришли в движение у верхних границ долины, угрожая торговым связям Египта с регионами, лежащими к югу от Сахары. Осознавая угрозу экономическим интересам страны, правительство приняло ряд соответствующих мер. Была основана крепость в стратегически важном оазисе Дахла, который располагался на пересечении дорог из Египта и Нубию. Город Айн Асиль обнесли крепкими защитными стенами и поставили там гарнизон, который возглавлял «командующий оазиса». Составной частью учрежденной военной инфраструктуры была сеть наблюдательных пунктов, охраняющих пути в оазис. Эти пункты располагались на высоких местах в пределах видимости друг друга и снабжались непосредственно из долины Нила. Благодаря этому египтяне могли контролировать любые перемещения в обе стороны по ключевым караванным путям, тем самым защищая их и сдерживая проникновение враждебных нубийцев.

При Меренра, наследнике Пепи, Уна стал наместником Верхнего Египта. Он был первым простолюдином, занявшим такой высокий пост. Верному вельможе вменялось следить за всем происходящим на юге страны и сообщать повелителю. Когда прибыли нубийские вожди, Меренра лично прибыл на границу, чтобы встретить их. Этот беспрецедентный поступок говорит сам за себя: царь хотел либо добиться верности от соседей, либо удержать их от враждебных действий. Но одноразового визита царя и докладов, направляемых местными властями через гонцов, было недостаточно, чтобы обеспечить безопасность государства. Поэтому третьим аспектом внешней деятельности египтян стал сбор сведений непосредственно в самой Нубии.

Пограничный город Абу был «воротами» Египта в Нубию. Его обитатели знали эти земли лучше, чем кто-либо из их соотечественников, и многие были связаны тесными торговыми и семейными узами с населением, проживающим по другую сторону границы. Уже при царе Тети власти организовывали эпизодические экспедиции в Нубию. В нынешних обстоятельствах этим миссиям требовалось придать систематичность. Среди жителей Абу с этой задачей мог справиться только «начальник лазутчиков». Кроме обеспечения безопасности он отвечал за поставку в сокровищницу царя редких чужеземных товаров. По приказу Меренра «начальник лазутчиков» Хуфхор и его отец Ири отправились в необычное путешествие. Их целью была далекая страна Йам в верхнем течении Нила, на которую не распространялось египетское влияние. По окончании путешествия в тысячу миль, которое заняло семь месяцев, отец и сын не только благополучно возвратились в Египет, но и привезли для своего повелителя много чудесных даров.

Однако наибольшую ценность представляли сведения о внутренних делах Нубии. Они были настолько тревожными, что Меренра велел Хуфхору снова отправляться в Йам. Отбросив маску мирного торговца, бесстрашный вельможа раскрывает истинные цели восьмимесячной поездки: «Возвращался я через земли властителя Сачу и Ирерчета и открыл эти чужеземные страны…»[42] Новости, которые Хуфхор привез повелителю, были неутешительны, так как свидетельствовали об изменениях в политической географии Нижней Нубии. Местное население слишком долго находилось в зависимости от египтян и хотело выйти из подчинения. Объединение Сачу и Ирерчета было тревожным знаком, который нельзя было проигнорировать.

С учетом этих обстоятельств во время третьего путешествия в Йам Хуфхор благоразумно направился не через долину, а по Дороге Оазисов. В Йаме его ждало неприятное известие: царь выступил в поход против племен темех, обитавших в юго-восточной Ливии. От прежней стабильности не осталось и следа, вся Северо-Восточная Африка пришла в движение. Не колеблясь, Хуфхор отправился за правителем йамитов в землю темех, где и состоялась их встреча.

Достигнув с йамитами договоренности, Хуфхор прибыл в Египет «с тремя сотнями ослов, нагруженных благовониями, черным деревом, ладаном, благовонным маслом, шкурами леопардов, слоновыми бивнями и иными дарами»[43]. В Нижней Нубии египетский посланник столкнулся с угрозой со стороны царя Сачу и Ирерчета, который присоединил к своим растущим владениям область Уават (к северу от Второго порога). Чувствуя свою силу, нубийский царь не позволил бы Хуфхору беспрепятственно пройти с богатыми трофеями. Лишь наличие вооруженного эскорта, предоставленного йамитами, удержало его от такого шага.

Неожиданно для себя египтяне перестали быть единственной могущественной державой в долине Нила. Многовековой гегемонии Египта угрожали усилившиеся правители Нубии. Это был сильный удар для самого процветающего и сильного народа древности. Лишь решительные действия центральной власти могли восстановить былое величие. Но вскоре после третьей поездки Хуфхора Меренра умер, оставив после себя шестилетнего сына. Пепи II Неферкара был слишком мал, чтобы править страной в такой сложный для нее период. Власть находилась в руках регентского совета, во главе которого стояли мать и дядя царя. Недальновидные советники решили сохранить видимость преемственности во внешней политике и в последний раз направили Хуфхора в страну Йам. На этот раз его задачей было не тайное наблюдение за нубийцами, а добыча редких даров для нового правителя. Эти дары должны были стать для народа доказательством того, что Египет по-прежнему властвует над соседними землями, хотя от реальной власти осталась лишь видимость. Это был валтасаров пир на египетский манер.

Верный Хуфхор нашел подходящий дар, который наверняка пришелся бы по вкусу шестилетнему царю: «карлика для плясок пред богом из страны у края горизонта»[44]. Когда новости о карлике-плясуне с края света достигли слуха маленького царя, он, снедаемый нетерпением, написал взволнованное письмо Хуфхору, приказывая ему немедленно возвращаться во дворец вместе с живой игрушкой:

Получить личное письмо от царя, пусть даже и маленького мальчика, было большой честью для египетского чиновника. Чтобы сохранить на века этот знак государевой милости, Хуфхор приказал высечь полный текст письма на одной из стен своей гробницы, на почетном месте рядом с отчетом о четырех путешествиях. Письмо было увековечено как свидетельство милости фараона.

К сожалению, мальчишеский задор Пепи II не мог решить ни внутренних, ни внешних проблем страны. Союз нубийских государств, факт появления которого впервые зафиксировал Хуфхор в царствование Меренра, быстро набирал силу, став источником постоянных проблем для Египта. Во время одного из походов в Нубию погиб визирь Меху, и его сын с большим трудом вернул тело отца. Хотя египтяне по-прежнему удерживали оазис Дахла, Нубия им больше не подчинялась.

Ухудшалась и внутриполитическая ситуация. Делегирование полномочий на места, инициированное при последних фараонах V династии, было опрометчивым решением, которое имело необратимые последствия. Номархи и без того называли себя «великими повелителями» своих провинций, концентрируя в руках все больше власти, беззастенчиво присваивая и гражданские, и религиозные должности. В качестве доказательства неспособности правительства сдерживать усиление номархов можно привести перечень должностей Пепианха, наместника Мейра, — «знатный муж, высший сановник, советник, пастух Нехена, начальник Нехеба, главный судья и чати, главный хранитель царской дощечки, носитель царской печати, опора Аписа, глашатай дворца Пе, начальник Обоих зернохранилищ, смотритель Обеих купален, начальник хранилища, главный распорядитель, хранитель царской дощечки двора, носитель божественной печати, единственный друг, тот, кто читает священные тексты, глава Верхнего Египта в средних септах, казначей, опора для простых людей, столп Кенмут, жрец Маат, посвященный в тайну государева приказа, пользующийся благосклонностью царя во всем».

Чиновников больше волновало собственное благополучие, чем судьба египетского государства. Традиционная протекция царя потеряла всякое значение. Внешне пирамида Пепи II ничем не отличалась от царских усыпальниц VI династии с сопутствующими «Текстами пирамид». Но в художественном оформлении пирамидного храма мастера слепо подражали погребальному комплексу Сахура в Абусире. Как и всё в это время, культурная жизнь тоже переживала упадок, и единственным выходом стало обращение к «золотому веку» прошлого.

К политическим неурядицам добавились затянувшиеся периоды обмеления Нила, которые нанесли сильный удар по сельскому хозяйству. В результате высыхания Биркет Карун (Меридово озеро) были заброшены базальтовые карьеры — главный источник строительного материала на протяжении всего Древнего царства. Берега озера оказались слишком далеки от места добычи, что затрудняло транспортировку каменных блоков. Плохие урожаи спровоцировали экономический кризис государственного масштаба. В прежние времена правительство могло бы смягчить ситуацию, открыв зернохранилища и распределив имеющиеся запасы среди населения. Однако Пепи II оказался неспособен решить эти проблемы. Память о нем сохранилась в непристойных анекдотах, рисующих образ слабого, бездарного, женоподобного правителя, который пренебрегал государственными делами и уделял нездоровое внимание одному из своих полководцев.

Однако главным источником проблем были не сексуальные предпочтения фараона, а его поразительная живучесть. Обычно долгое царствование было залогом стабильности династии. Но многолетнее правление Пепи II (с 2260 по 2175 год до н. э.) породило множество проблем, связанных с престолонаследованием. Царь пережил не только десятерых визирей, но и столько наследников, что его семье пришлось приложить немало усилий, чтобы найти единственного кандидата, пользующегося всеобщей поддержкой. Процесс распада страны невозможно было остановить. Молодой монарх, полный мальчишеской энергии, стал истощенным стариком. Теоретически бессмертный царь (а его подданным он наверняка все чаще и чаще казался таким) слишком долго пребывал у власти. Когда все-таки пришел его смертный час, это событие стало концом не только его жизни, но и целой эпохи. Так завершилось Древнее царство.

Смерть Пепи II в 2175 году, после правления рекордной продолжительности, вызвала династический кризис — более серьезный, чем все трудности, с которыми Египет сталкивался со времен основания государства, то есть почти за тысячу лет. В эпоху Древнего царства споры о престолонаследии тоже вспыхивали время от времени, но даже после дворцовых переворотов влиятельным консервативным силам при царском дворе всегда удавалось вернуть прежний порядок и восстановить статус-кво.

На сей раз все было иначе. Назначенный преемником Пепи его сын Немтиэмсаф II взошел на престол, но его правление было недолгим. Должно быть, он был уже очень стар, когда умер его столетний отец. Следующим правителем был Нейтикерт Сиптах, чье право на наследование было сомнительно. Нельзя даже уверенно судить о том, какого пола был этот человек: судя по имени, это мужчина, но более поздняя традиция идентифицировала Нейтикерт как правящую царицу![46]

Это показательный пример беспорядка, который теперь творился в царской семье, правительстве и во всем Египте. Государственные стройки прекратились, это же касалось и экспедиций, которые отправлялись за его пределы на поиски добычи. Нерешительное, озабоченное внутренними проблемами правительство не жаждало затевать рискованные предприятия за рубежом. На отдаленной заставе Эйн-Эсил в оазисе Дахла, который на протяжении поколений был защитой от вторжения чужеземцев, поджог опустошил дворец губернатора и разрушил северную часть города. Заставы в пустыне были покинуты — а с ними и передовые оборонительные рубежи Египта. Цивилизация строителей пирамид достигла низшей точки своего развития.

После Нейтикерта (который не оставил ни памятников, ни даже надписей) трон переходил от одного слабого правителя к другому. Почти каждый, в чьих жилах текла хотя бы капля царской крови, — и, несомненно, несколько человек без капли таковой — заявлял свои права на престол. На протяжении двадцати лет после смерти Пепи II — меньше поколения — Египет стал свидетелем прихода и ухода семнадцати царей. Период правления десяти из них совокупно охватывает жалкие шесть лет. Неудивительно, что более поздние летописцы были откровенно сбиты с толку и в итоге изобрели совершенно фиктивную VII династию.

Да и VIII, эти семнадцать эфемерных «монархов», наследовавших Немтиэмсафу II, вряд ли были достойны звания династии. Пятеро из них безуспешно пытались произвести впечатление законных наследников, используя тронное имя Пепи II (Неферкара) как собственное. Другой сослался на еще более древнего правителя V династии. Однако все они быстро уступили конкурентам. Большинство записей о правителях, которые дошли до нас из этой безумной фазы древнеегипетской истории, датированы первым годом правления каждого из них. Как будто зная, что его правление вряд ли продлится долго, каждый новый правитель принимался за работу как можно быстрее, понимая, как мало ему остается править, прежде чем власть снова ускользнет из его рук. Так ничем более не прославившийся царь Ити снарядил экспедицию в карьеры Вади Хаммамат за камнем для пирамиды, которая никогда не будет построена. Другой правитель, Иемхотеп, отправлял такие экспедиции, как будучи наследным принцем, так и став царем, — но также не оставил после себя памятника.

Единственным правителем VIII династии, которому удалось выполнять свои обязанности больше года — если точно, два года, один месяц и день — и оставить своего рода памятник, был Иби. Начиная с Пятой династии, египетские монархи, кажется, испытывали любопытную слабость к именам, которые кажутся нам ребяческими, — от Изи и Ини до Тети и Пепи, Неби, Ити и Иби. Это поневоле наводит на мысли об атмосфере изнеженности в царских покоях.

Легко представить, какая лихорадочная деятельность охватила двор и то, что осталось от царских мастерских, когда новоиспеченный царь объявил о своих планах — построить пирамиду в Саккаре, где со времен Неджерихета традиционно хоронили монархов. Недавний опыт показал: время стоит дорого. Исходя из политического положения, архитекторы предложили Иби мемориал, который мог быть достроен прежде, чем колесо фортуны повернется снова, приведя к власти очередного правителя. В результате появилась конструкция, которую с трудом можно назвать пирамидой. Хотя ее нарочно возвели поблизости от пирамиды Пепи II, по меркам Древнего царства она была крошечной. В ее основании — квадрат со стороной в 103 фута (60 древнеегипетских локтей, или 31,4 метра). С высотой всего шестьдесят футов по проекту, она имеет тот же размер, что и пирамиды жен Пепи II — истинное унижение для того, кто объявил себя сыном Ра. Чтобы обеспечить строительство в минимальные сроки, ядро пирамиды делалось из глины, булыжников и обломков известняка — едва ли это был рецепт устойчивости и долговечности. Ведущий вниз коридор и подземная погребальная палата покрыты резьбой с отрывками из «Текстов пирамид», а против восточной стороны пирамиды возведена часовня из сырцового кирпича, которая служила поминальным храмом. Но наружную облицовку даже не начали укладывать: время догнало Иби. Все же он был единственным прямым преемником Пепи II, который хотя бы попытался построить свою пирамиду.

И в других областях жизни правящие круги, бросая вызов собственному бессилию, продолжали действовать так, словно ничто не изменилось. Самые замечательные документы, которые сохранились от VIII династии, — это царские указы из храма Мин в Гебту на восточном берегу Нила в Верхнем Египте. С доисторических времен Гебту процветал, будучи воротами к Восточной пустыне и ее богатым источникам полезных ископаемых. Местный бог изобилия, Мин, был признан национальным божеством еще на заре египетской истории, и центр его культа получил поддержку царей с самого начала Первой династии. К концу Древнего царства Пепи I и Пепи II достроили храмовые здания и пополнили их сокровищницы. Их преемники из поздней VIII династии поддержали эту традицию, но итог был иной.

К примеру, царь Неферкара выпустил три указа и выставил их на всеобщее обозрение в храме. Их цель состояла не в том, чтобы преумножить достояние храма или освободить его служителей от государственной службы. Она была в целом более практической и политической: объявить о назначении царского слуги, Шемаи, на должность губернатора Верхнего Египта — что подразумевало ответственность за все двадцать две области от Первого порога до предместий Мемфиса — и утвердить право его сына, Иди, наследовать должность номарха (губернатора провинции) Гебту. Слабые правители VIII династии нуждались в любых союзниках, каких могли собрать, и были не прочь воспользоваться правом царя продвигать и награждать своих сторонников в регионах.

Это снижение роли монархии еще более заметно у преемника Неферкара, Неферкахора. В течение единственного дня — вероятно, это был день его вступления на престол (ок. 2155), царь издал целых восемь указов, которые были представлены в храме в Гебту. Все восемь также касались продвижения Шемаи и членов его семьи. Сам Шемаи был назначен на должность визиря, в то время как его сыну досталась должность губернатора Верхнего Египта (хотя со значительно менее обширной сферой компетенции). Второй сын Шемаи был назначен на должность в штате храма — решение, ознаменованное тремя отдельными указами, каждый из которых был адресован отдельному члену семьи мужского пола. Еще одним указом Шемаи и его жене назначались жрецы, отправляющие похоронные обряды — привилегия, ранее доступная лишь членам царской семьи. Столь же характерны и их погребальные памятники, вновь открытые в наше время, — они сделаны из красного гранита, материала, тесно связанного с солнечной символикой и считавшегося исключительной привилегией царской семьи.

Причина всех этих почестей разъяснена в первом из указов Неферкахора, где перечислены звания и почести жены Шемаи — Небет. Она была, ни много ни мало, «Старшей дочерью царя и его единственной любимицей». Едва получив трон, Неферкахор явно решил использовать краткий период своего правления, чтобы осыпать ближайших родственников царскими почестями и дарами. Классическое поведение мелкого диктатора.

Последний из «указов Гебту», датированных периодом правления преемника Неферкахора, Нефериркара, запрещал кому бы то ни было повреждать погребальные памятники Иди, сына Шемаи и Небет (ныне выдвинутого на должность визиря) или покушаться на его подношения. Хотя указ был издан в столице, он стал последним вздохом мемфисской монархии. Его малодушный фаворитизм сигнализировал «о почти презренной зависимости фараонов в Мемфисе от лояльности влиятельной землевладельческой знати Верхнего Египта»[47].

Несмотря на кажущееся установление экономической стабильности и связанное с ней процветание таких местных культов, как культ Мина в Гебту, царская власть стремительно слабела. В лице Нефериркара, который получил имя в честь прославленного монарха V династии, но в действительности был правителем разрозненных клочков земли, система царского правления, которая служила Египту на протяжении тысячелетия, нашла свой бесславный конец. Политическая элита и страна в целом оказались совершенно не подготовлены к тому, что могло за этим последовать.

С крахом центральной власти Египет распался по границам регионов, возвратившись к порядку, который имел место перед образованием государства тысячу лет назад. Как и прежде, главным определяющим фактором оставалась география долины Нила — в особенности распределение ирригационных зон. Три самых южных области сформировали одну естественную единицу, четвертая и пятая области — другую, и так далее вниз по реке. Логическим продолжением политического и экономического усиления номархов (этот процесс начался несколькими веками ранее) стало появление различных местных правителей, которые де-факто добивались независимости.

Однако царский титул как модель правления настолько укрепился в душах египтян, что замена его чем-то другим была философски и теологически невозможна. Таким образом, один из этой новой когорты правителей, пусть даже властвующий над ограниченной территорией, неизбежно должен был заявить претензии на звание царя, а собратьям-вождям пришлось бы признать его, хотя и против воли, своим сюзереном — или, скорее, первым среди равных.

Сильной личностью, которой удалось достичь подобного признания, стал Хети из города Гераклеополис (ныне Ихнасья эль-Мадина), что в Среднем Египте. По утверждению позднего египетского историка Манефона, он был ужаснее, чем кто-либо из предшествующих правителей; возможно, это мнение отражало тот факт, что указанный принц подкрепил свои претензии на престол силой, заставив противников подчиниться путем устрашения. «Дому Хети» предстояло править в течение полутора веков (2125–1975), но это было лишь правление, а не господство. Даже в своей собственной области новая династия не была признана или одобрена всеми.

В самом центре территории, подвластной Гераклеополису, местный правитель, тоже претендующий на титул «царь Хуи», построил крупную кирпичную гробницу, равную по размерам многим из пирамид Древнего царства: этот акт смелого lese-majeste[48] был совершен буквально в двух шагах от Саути (современный Асьют) — города, самого лояльного к династии Гераклеополиса. В соседних алебастровых карьерах Хатнуба номархи оставили указания о своих экспедициях, помеченные годами собственного правления, избегая каких-либо упоминаний царской власти. В своих гробничных автобиографиях в Бени Хасан и в других местах чиновники крайне редко упоминали царя и были примечательно скромны в рассказах о собственной карьере — это совершенно нехарактерно для древних египтян и служит верным признаком того, что их лояльность пошатнулась. При такой непопулярности в самом сердце страны Хети и его потомки жили бы в мире грез, считай они, что их номинальную власть долго никто не станет оспаривать.

Однако смертельный удар династии нанесли не враги, а ее неспособность исполнить основную обязанность, возложенную на царя, — накормить людей. Ряд низких паводков Нила ослабил государственную экономику еще во время господства Пепи II. Теперь, в отсутствие эффективно действующей центральной власти, начали сказываться отдаленные последствия нехватки воды на полях. На страну обрушился голод, бросая вызов способности провинциальных губернаторов заботиться о собственных гражданах. Некоторые, несомненно, использовали кризис для дальнейшего продвижения во власти: выступив в это трудное время в роли спасителей, они завоевали как поддержку местного населения, так и более широкую славу. Человек по имени Мерер хвастался: «Я хоронил мертвых и кормил живых всюду, куда бы ни шел, когда случился этот голод»[49]. Его современник Ити стал известен тем, что «в годы боли» накормил свой родной город Имитру и «дал Верхнему Египту ячмень для Иуни и Хефата, [но лишь] после того, как насытил Имитру»[50].

Анхтифи, губернатор третьей области Верхнего Египта со столицей в Хефате (современный Моалла), пошел еще дальше, заявляя, что распорядился направить припасы в помощь пострадавшим территориям от Абджу на севере до Абу на юге. Он объявил себя природным властелином семи самых южных областей — той самой территории, которая была назначена губернатору Верхнего Египта в последние дни VIII династии. Если он оказался способен позаботиться о населении, когда «весь Верхний Египет умирал от голода»[51], то он, конечно, был подготовлен к тому, чтобы стать их политическим лидером. Но долгосрочные устремления Анхтифи простирались далеко за пределы его собственной территории. На своей гробнице в Хефате, которая устроена на склоне естественного холма, имеющего форму пирамиды (единственное подходящее место упокоения для настоящего египетского правителя), он описал детали своей карьеры, чтобы потомки помнили его успехи.

Анхтифи рано продемонстрировал умение рассчитывать свои маневры. Еще до получения высшей должности он пригласил членов Совета надзирателей Верхнего Египта, который базировался в Тьени, чтобы те посетили вверенную ему область с инспекцией. Несомненно, это дало ему возможность подольститься к правительству Гераклеополиса и одновременно оценить его сильные и слабые стороны. Определив возможности вероятной оппозиции, Анхтифи начал уверенное восхождение к власти — как только преуспел на посту номарха. Во-первых, он захватил соседнюю провинцию Джеба под предлогом спасения ее от неумелого руководства (что всегда было удобным оправданием захвата земель). По его собственной версии, он сместил предыдущего губернатора, Хуу, руководствуясь божественным провидением:

Затем Анхтифи продолжил формировать стратегический союз (который, несомненно, держался на угрозе применения силы) с областью Абу, обеспечив себе эффективный контроль над тремя самыми южными областями. Вместе они сформировали прекрасный трамплин для более широких территориальных устремлений Анхтифи — хотя публично он все время заявлял о верности царю Гераклеополиса.

Однако в то время как Джебу и Абу ему удалось склонить на свою сторону относительно легко, четвертая и пятая области, со столицами в Фивах и Гебту, занимали прямо противоположную позицию — не в последнюю очередь потому, что образовали оборонительный союз именно на случай подобного нападения.

Сосредоточив силы на своей северной границе, Анхтифи напал на территорию Фив. Его армия разрушила гарнизонную крепость в Иуни и чувствовала себя как дома в пустыне западнее Фив, у «черного хода» города. Фиванцы отказались выйти и вступить в бой с врагом и выжидали. Анхтифи принял это бездействие как признак слабости, но просчитался. Уже через несколько лет все три области, где правил Анхтифи, подпали под власть Фив. Фивы, а не Хефат, стали стартовой площадкой для кампании национального воссоединения.

Губернаторы фиванской провинции также были лишь формально верны своим повелителям из Гераклеополиса. Современник Анхтифи, Интеф Великий из Фив, публично именовал себя «возлюбленный царем». Он даже согласился представлять Фивы на большом собрании номархов, созванном властями Гераклеополиса — возможно, в ответ на военную агрессию Анхтифи. Примечательно, что Интеф не прибыл сам, вместо этого отправив на совет главнокомандующего своей армией. Таким образом Интеф передал коллегам-номархам и царю Гераклеополиса тщательно рассчитанный намек: есть правитель с достойной уважения личной армией, и у него есть более важные и неотложные дел, на которые он готов тратить свое время, чем сидеть вокруг стола с простыми провинциальными губернаторами.

Заверения в верности были принесены легко. Но они не отменяли того факта, что Интеф был плотно занят стратегическими маневрами, призванными усилить Фивы и поставить их во главе великого союза. Ясным сигналом, говорящим об истинных намерениях Интефа, стало принятие им звания «Великий повелитель Верхнего Египта» — не только Фив. По меньшей мере одна из областей, а именно Иунет, поняла это послание и приняла сторону Интефа, признав его политический вес в регионе.

Это отступничество было серьезным ударом по царству Гераклеополиса. Со времени возвышения Дома Хети провинция Иунет стойко сохраняла верность династии. Ее губернатор гарантировал долгую преданность не только в своей области, но и в двух соседних. Теперь, когда Фивы становились влиятельной силой, Гераклеополис столкнулся с расколом во всей южной области.

Его реакция была политичной и потенциально провокационной: в провинцию Гебту, зажатую между Фивами на юге и Иунет на севере, назначили лояльного губернатора. В действительности выбор был невелик, необходимо было пристально наблюдать за намерениями фиванцев. Новый назначенец, Усер, признал важность этой задачи и перенес столицу своей провинции из Гебту, где она находилась традиционно, в город Иушеншен (современный Хозам), прямо на границе с провинцией Фивы. Отсюда он мог в буквальном смысле наблюдать за врагом собственными глазами.

Провинция Гебту имела большое стратегическое значение. Мало того, что это были ворота в Восточную пустыню. В юрисдикцию ее правителей входили также дороги, проходящие через Западную пустыню. Они вели от определенного пункта на западном берегу Нила, непосредственно напротив Иушеншена, к оазисам Сахары. Усер и его царственный господин отлично знали, что Фивы уже установили военное присутствие в Западной пустыне в рамках оборонительного союза против Анхтифи, направив туда контингент своих солдат. Было жизненно важно не позволить им укрепить этот опорный пункт. Если Фивы получат контроль над караванными путями Западной пустыни, их правители будут в состоянии обойти любую преграду в долине Нила и получить прямой сухопутный доступ к священному городу Абджу — драгоценному камню в короне Гераклеополиса и резиденции губернатора Верхнего Египта. Такое бедствие, конечно, стало бы началом конца Дома Хети.

Ответом Интефа из Фив на эту ситуацию стал новый идеологический ход, как всегда, тщательно рассчитанный: он продемонстрировал свои намерения, пополнив растущий список своих титулов еще одним (в этом плане он был типичным представителем древних египтян). Назвав себя «доверенным лицом царя при узкой двери Южной пустыни»[53], он, по сути, напрямую оспаривал полномочия Усера, наместника Гебту, как «Смотрителя Восточных и Западных пустынь». Союз Фив и Гебту, который изначально был не более чем «браком по расчету», теперь был фактически расторгнут. Вместо этого теперь обе области открыто конкурировали за контроль над важными путями через пустыню.

Вскоре конкуренция титулов переросла в прямой конфликт. Фивы совершили набег через границу и разрушили город Иушеншен. Гебту ответил яростным сопротивлением, отбросив захватчиков и захватив в плен их воинов. Верховный жрец Гебту приказал восстановить Иушеншен, но мало кто сомневался, что это было лишь первым приступом затяжной кампании фиванских агрессоров. Люди Гебту вооружались для битвы, которая, как они знали, должна была прийти на их землю.

Среди пленных, захваченных войсками Усера во время нападения на Иушеншен, выделялись «люди Меджи и Уавата» — нубийские наемники, которые служили в фиванской армии[54]. Начиная с египетских кампаний, направленных против «жителей песков» во времена ранней VI династии, солдаты-нубийцы играли важную роль в египетской военной стратегии, особенно славились нубийские стрелки благодаря своей храбрости и мастерству. Многие молодые нубийцы знали, что смогут достичь богатства и славы, присоединившись к иностранной армии, а не оставшись на обедневшей родине. Поучительная современная параллель — роль непальских гуркхов в британской армии.

Хотя в ходе конфликтов Первого Междуцарствия, видимо, все стороны в той или иной степени пользовались услугами нубийских наемников, лишь фиванцы сделали их основным элементом своих ударных сил. Целая колония нубийских солдат разместилась в Инерти, на южной границе провинции Фив. Переняв египетские погребальные обычаи, они, тем не менее, сохранили сильное чувство своей национально-культурной уникальности — необычное исключение из правила полной ассимиляции. Статус бравых воинов явно усиливался самим фактом их этнической принадлежности. Во время войны старые предубеждения рассеиваются. Египетская цивилизация менялась изнутри самыми неожиданными способами.

Когда приходит время, приходит человек. Преемник Усера на посту номарха Гебту, некто по имени Тьяути, был тем решительным лидером, лучше которого его повелителям было не найти. Деяния Тьяути по сопротивлению фиванской экспансии стали известны лишь недавно, когда были обнаружены надписи на отдаленном склоне в Западной пустыне. Надпись гласит о героической борьбе, которую он вел, чтобы сохранять доступ Гераклеополиса к дорогам в пустыне, и о его непримиримом противостоянии Фивам. Назвавшись «доверенным лицом царя при узкой двери в пустыню Верхнего Египта»[55] — звание, которым он сознательно противопоставлял себя Интефу и его претензиям, — Тьяути открыто бросал вызов своему противнику из Фив.

Обе стороны знали, что дороги через Западную пустыню, позволяющие сократить маршрут по большой излучине Нила близ Кены, — ключевая цель: окажись они в руках Фив, и Абджу, и весь Средний Египет стали бы уязвимы для нападения; окажись они в руках Гераклеополиса — и опасности подверглись бы главные населенные центры западных Фив.

Должно быть, боевому духу Гебту был нанесен горький удар, когда преемник Интефа Великого на посту правителя Фив, еще один Интеф (популярность этого имени создает серьезную путаницу), захватил контроль над горой, позволяющей наблюдать за главной дорогой через пустыню и успешно перекрывать движение по ней. Ответ Тьяути был незамедлительным и вдохновенным: он просто построил другую дорогу параллельно этой — немного севернее, с конечным опорным пунктом на востоке, на территории Гебту, где было уже безопасно. Как говорил он сам, «Я сделал это, чтобы пересечь холмистый край, который закрыл для нас правитель другой области»[56].

Но успех Тьяути был недолгим. Как ни странно, его решительные действия по строительству новой, улучшенной дороги через пустыню стали причиной его собственного краха. Всего в нескольких ярдах от его памятной надписи мы видим другой, намного более короткий текст. Вот все, что он гласит: «Сын Ра, Интеф». Это означало, что фиванцы захватили новую дорогу Тьяути — несомненно, в результате стремительного марш-броска одного из гарнизонов, обосновавшихся в пустыне. Теперь, когда Гебту больше не контролировал Западную пустыню, ничто не стояло между Фивами и Абджу, административной столицей Верхнего Египта и древним местом погребения царей. В этом контексте новый титул Интефа — «сын Ра» — очень показателен. В отличие от предшественников, ему было недостаточно титула и положения провинциального губернатора или даже правителя области. Теперь он стремился к царскому трону. Требуя от вассалов называть себя древним титулом «царь», Интеф открыто бросал вызов Дому Хети. На кону был ни много ни мало трон Гора.

Как бы ни были фиванцы уверены в себе, но их противники не собирались отдавать царский трон без боя. После того как гражданская война в Египте была формально объявлена, она тянулась больше века (2080–1970 годы до н. э.), оказывая влияние на жизнь четырех поколений. Военный характер этой эпохи ярко отражается в памятниках. На стенах гробниц мы часто видим сцены с участием воинов; на стелах (плитах, установленных в честь памятных событий) изображено множество людей с луком и стрелами в руках; погребальный инвентарь часто включал настоящее оружие. Никогда прежде египетское общество не было настолько военизированным. Примечательно то, что многие памятные надписи, сделанные обеими сторонами конфликта, позволяют нам восстанавливать ход войны с ее победами и поражениями — как Гераклеополиса, так и Фив.

Обретение контроля над пустынными дорогами через излучину Кены, похоже, стало основным достижением царя Интефа I. В любом случае господство этого самозванца продлилось чуть больше десятилетия — но он, по крайней мере, добился решающего стратегического преимущества, обеспечив основу для дальнейшей экспансии Фив. Его сын и преемник, Интеф II, не терял времени — он принял эстафету и возобновил военные действия с прежней интенсивностью. Его очевидное обаяние и лидерские качества вызывали фанатическую преданность среди его самых близких сподвижников-военачальников. Один из них, Хени, хвалился, что вхож к своему господину «днем и ночью». Такая преданность позволяла сплотить силы для борьбы и обещала скорый успех.

Но прежде, чем Фивы могли обрести уверенность, что одолеют силы противника к северу от Абджу, необходимо было обеспечить южный фланг. Таким образом, первая цель состояла в том, чтобы упрочить контроль Фив над бывшей политической базой Анхтифи. В конце жизни номарха либо вскоре после его смерти местное население уловило зловещие предзнаменования и решило связать свою судьбу с Фивами. Возможно, этому способствовали все еще свирепствовавший голод и общее обнищание. Люди ясно чувствовали, что их будущее будет более безопасным (или менее сомнительным), если они станут преданными сторонниками Интефа II.

В то же время Фивы преуспели в том, чтобы расширить сферу своего влияния на север, захватив три соседних области — Гебту, Иунет и Хут-сехем. Воплощая в жизнь то, на что претендовал его дед, Интеф Великий, Интеф II теперь действительно стал великим повелителем Верхнего Египта и был признан всюду как «Владыка Юга» — семи самых южных областей от Абу до границ Абджу.

В результате к середине царствования Интефа II (около 2045 года до н. э.) северная граница сферы влияния Фив проходила рядом с Абджу. Тавер (провинция Тьени) стал новой линией фронта в гражданской войне, и дороги через пустыню, которые обеспечивали прямой доступ от Фив к Абджу, наконец-то были использованы по назначению. Один из сторонников фиванцев описывает военную экспедицию, которая движется «в пыли», чтобы атаковать Тавер[57], в то время как другой рассказывает о последующем сражении и изгнании губернатора, верного Гераклеополису: «Я вошел в Абджу, который был [под контролем] мятежника. Я заставил его уйти в [свои] места из сердца города»[58].

Всё это говорит о том, что фиванцы уже перешли от соперничества к реставрации: идея гегемонии Фив могла оказаться гораздо куда более привлекательной, если бы ей удалось объявить династию в Гераклеополисе (которая считала себя законной преемницей монархии Древнего царства) «мятежниками». В этом случае экспансию Фив можно было подать как борьбу с попранием святынь, за восстановление порядка. Представлять власть воплощением благочестия всегда было любимой уловкой пропагандистов Древнего Египта.

Чтобы закрепить военную победу, Фивы обложили налогами всю территорию до Тавера и вернули доход Фивам. Окрыленный этим успехом, Интеф II использовал свой контроль над Абу, чтобы ударить по югу, по Нижней Нубии — впервые, спустя больше века, восстановив египетскую власть над землями дальше Первого порога. Казалось, продвижение Фив не остановить.

Но у событий есть свойство обращаться против тех, кто представляется себе неукротимым. В Саути, в Среднем Египте, семья номархов, особо тесно связанная с правителями Гераклеополиса, теперь подняла верноподданническое знамя, чтобы бороться против фиванского выскочки. Прежде, накануне гражданской войны, городом Саути управлял человек, названный Хети — в честь своего суверена. Он был воспитан в кругу царских приближенных как «ученик царя» и даже учился плавать вместе с царскими детьми. Достигнув высшей должности, Хети посвятил себя тому, чтобы улучшить положение своего народа, распорядившись провести по всей вверенной ему территории обширные ирригационные работы, чтобы справиться с самыми серьезными последствиями голода: «Я позволил разливу затопить старые насыпи… Всякий, кто испытывал жажду, мог напиться вволю благодаря паводку. Я дал воду его соседям, чтобы он был доволен ими»[59].

Преемник Хети, Итиби, обнаружил, что оказался перед лицом еще большей проблемы — агрессии со стороны Фив, но был также полон решимости одержать победу над бедственной ситуацией. Поэтому он ответил на набег Интефа II на Абджу яростной контратакой. Она достигла главной цели — вернуть контроль над Тавером, — но страшной ценой: священное место Абджу было осквернено во время сражения. Такой акт кощунства стал печальным пятном на царской мантии, оскорблением богов, в котором правителю Гераклеополиса пришлось впоследствии раскаиваться. Этот случай даст о себе знать позже и в итоге склонит чашу весов в пользу Фив.

Но все же его непосредственным результатом стала победа сил Итиби. Была отражена атака фиванцев, и этот новый успех вселил в Итиби уверенность. Он направил прямое послание «Владыке Юга», в котором угрожал снова применить силу, если непокорные области не склонятся перед ним и не проявят лояльности. Но собственная автобиография Итиби свидетельствует о том, что произошло дальше. Та часть стены, где было записано его вызывающее послание южным номам, впоследствии была заштукатурена — чтобы скрыть его и, таким образом, не допустить фиванских репрессий в отношении горожан Саути за то, что дали убежище такому решительному противнику. Было ли это тактичное переписывание истории выполнено по заказу самого Итиби или его потомков, но оно позволяет предположить, что через недолгое время после знаменитых побед маятник снова качнулся в сторону Фив.

Такой переменой фортуны Фивы обязаны не в последнюю очередь мастерству Интефа II как военного стратега. Он быстро понял, что Тавер станет трясиной, в которой завязнет его армия: попытка захватить и удержать Абджу могла легко связать войска на многие годы, позволяя войскам Гераклеополиса усилиться и перегруппироваться. Фланговый маневр, смелый и опасный, был единственным выходом из тупика. Как только Тавер оказался бы отрезан от остальной сферы влияния Гераклеополиса, умиротворить его стало бы намного легче.

В последние десять лет своего долгого 50-летнего правления Интеф II привел свой план в исполнение. Пользуясь контролируемыми им дорогами через пустыню для маневров в окрестностях Тавера, Интеф оборудовал новые опорные пункты в двух провинциях на севере. Лишенные поддержки, Тьени и Абджу оказались намного более легкими целями и были быстро завоеваны. Чтобы отметить победу, Интеф отправил письмо своему сопернику в Гераклеополисе, обвиняя царя Хети в том, что тот «поднял бурю» в Тавере. Послание было ясным: оказавшись не в состоянии защитить священные места Абджу, Хети утратил свое право на царский сан.

В отличие от Хети Интеф был полон решимости показать, что он является не только могущественным завоевателем, но также справедливым правителем. Жестокий в сражении, великодушный в победе, он продемонстрировал свое намерение выиграть сражение за сердца и умы, распределив продовольственную помощь по десяти провинциям своей новой территории. Таким образом, один из его близких соратников смог утверждать, что стал «великим кормильцем родины в год лишений»[60]. Конечно, такие заявления были в изрядной мере психологической игрой. Но благочестие Интефа, кажется, было неподдельным. Великолепная погребальная стела, установленная в его скальной гробнице в Фивах, примечательна не списком боевых отличий (события гражданской войны, что характерно, не упоминаются), но прекрасным гимном Ра, богу солнца, и Хатор, богине-защитнице, которая, как полагали, проживала на фиванских холмах. Стих намекает на человеческую слабость и страх перед смертью, которые скрывает личина великого военачальника:

Смерть царя всегда была моментом великого волнения. Насколько же сильнее, должно быть, волновались фиванцы, когда их покинул герой войны, царь такого калибра, как Интеф II! Записи о моментах смены правителя довольно редки; однако мы располагаем отчетом царского казначея Тжетжи (Tjetji), в котором отмечается, что переход от предыдущего правления к следующему проходил спокойно: «Дважды царь, Сын Ра, Интеф, который вечно живет подобно Ра… отбыл в мире к своему горизонту. Ныне, когда его сын занял его место… я последовал за ним»[62].

Фактически новому царю, Интефу III, суждено было наслаждаться лишь кратким периодом правления — оно продолжалось восемь лет (2018–2010). Господство Фив над пустынями принесло дань от «правителей Красной Земли» (вождей пустынных племен) — и голоду, который опустошал Верхний Египет более пятидесяти лет, кажется, пришел конец.

Но в то время, как экономика процветала, ход войны стабилизировался. Похоже, на поле битвы установилось что-то вроде шаткого перемирия. Господство Фив над восемью южными провинциями было безраздельным; господство Гераклеополиса над Средним и Нижним Египтом оставалось неоспоримым. И так бы все могло оставаться и впредь — но в рамках древнеегипетского мировоззрения раскол страны был проклятьем. Царь, достойный своего титула, должен был быть Правителем Двух Земель, а не просто провинциальным властелином.

Завершающее противостояние не заставило себя ждать. За Интефом III следовал молодой, энергичный правитель, который унаследовал тактическое мастерство и решительность своего деда. Нового царя, Ментухотепа, недаром назвали в честь фиванского бога войны, Менту (или Монту): он был полон решимости соответствовать ожиданиям. Он выбрал в качестве своего Горова имени фразу Санх-иб-тауи — «тот, что приносит жизнь сердцу Двух Земель». Это ясно указывало, что его самым главным стремлением было повторное объединение Египта.

Ментухотепу чрезвычайно помогли беспорядки в сердце вражеских земель. Новый номарх Саути, Хети II, столкнулся с серьезной оппозицией на собственной территории. Только демонстрация сил короны и личное присутствие царя Гераклеополиса Мерикара позволили губернатору приступить к исполнению своих обязанностей. Население Саути начинало подумывать о немыслимом, взвешивая, какие преимущества принесет переход на сторону Фив. Номарх, готовый к бою, отплыл на юг во главе большого флота — эта демонстрация силы была адресована отчасти фиванцам, отчасти собственным подданным, потерявшим покой.

Позже, на четырнадцатом году правления Ментухотепа (около 1996 года до н. э.), Тавер — вечная заноза в боку Фив — снова восстал. Это была последняя капля. Армия Фив устремилась на север, сокрушила Тавер и двинулась в центр территории, подвластной Гераклеополису. Саути пал, его номарх бежал. Ничто теперь не стояло между Фивами и их главным призом, каковым был сам Гераклеополис.

Когда армия Ментухотепа достигла столицы Дома Хети, фиванцы дали выход своему гневу, начав громить гробницы на городском кладбище. Чтобы убедительно продемонстрировать свою позицию, царь Фив немедленно назначил своим личным представителем в Гераклеополисе одного из своих наиболее доверенных последователей, поручив его заботе самое важное здание города — тюрьму. Это напоминало всем, что за судьба ожидала любого «мятежника», который был столь неудачлив, что не погиб в бою.

Безжалостность Ментухотепа не ограничилась стенами Гераклеополиса. В Тавере, источнике проблем, он посадил «надзирающего за силами правопорядка на воде и на земле»[63], требуя от него применять суровые меры в отношении жителей этой самой непокорной области. Еще один из приближенных Ментухотепа хвалился тем, что ради своего господина обложил налогом «Тавер, Тьени и [даже] дальнюю часть десятой провинции Верхнего Египта»[64]. Все это явно выглядело карательными экономическими санкциями против некогда враждебной территории.

Сторонников царя Гераклеополиса, которые попытались избежать возмездия, скрывшись в оазисах, безжалостно выслеживали. Они забыли, как хорошо фиванцы знают пустынные дороги. Царь Ментухотеп лично обратился к своим победоносным войскам, призвав их преследовать «нарушителей спокойствия», и отправился дальше — захватывать оазисы и Нижнюю Нубию. Гарнизон, размещенный в крепости Абу, служил Ментухотепу базой для кампаний против Уавата, в то время как экспедиции в Западную пустыню позволяли эффективно перекрывать возможные пути снабжения врага и уничтожать любые остаточные очаги сопротивления.

Теперь, когда его внешние границы были защищены, царь мог обратить внимание на вопросы внутреннего управления. Город Фивы, расположенный на восточном берегу Нила, в месте, где сходились дороги из Восточной и Западной пустынь, занял особое положение еще в конце эпохи Древнего царства. Будучи удобным перекрестком путей сообщения, он естественным образом стал столицей Верхнего Египта. Роль, которую правящий дом Фив сыграл во время недавней гражданской войны, сделала их претензии на особый статус еще более весомыми.

Сам город был все еще довольно невелик и окружен массивной кирпичной стеной. Улицы, плотно застроенные жилыми зданиями, зернохранилищами, конторами чиновников и мастерскими, образовывали сеть вокруг небольшого храма Амона-Ра в Ипет-Сут (современный Карнак). Как и любая столица провинции, Фивы имели собственные органы администрации. Во главе стоял градоначальник, которому помогали чиновники, ответственные за такие существенные правительственные задачи, как регистрация земли, ирригация и защита от наводнений, налогообложение.

Поскольку это был торговый центр определенной значимости, причалы вдоль реки переполняли торговцы, выгружая свои товары для покупки представителями властей и частными лицами: гончары, плотники, ткачи и кожевенники, мясники, пекари и пивовары… Улочки Фив были полны образов, звуков и запахов ремесел и стряпни — по большому счету, как и улочки любого египетского города в наши дни.

Большинство жителей были крестьянами, которые жили в простых домах из сырцового кирпича и проводили свои дни, работая в поле, как бесчисленные поколения их предков. Но город также принимал все больше богатых семей и представителей зарождающегося среднего класса — торговцев и мелких чиновников, — они строили дома побольше и в более приятных районах. Будь Фивы обычным провинциальным центром, их перспективы, возможно, так и остались бы ограниченными, но в городе, который стремился к национально значимому положению, возможности для карьеры возникали как грибы после дождя. Наступали хорошие времена.

При Ментухотепе город, где правила его династия, был формально объявлен новой столицей страны, и знатные фиванцы получили назначения на все наиболее значительные государственные посты. За административными реформами вскоре последовали теологические. Чтобы отметить заключительную стадию гражданской войны, царь изменил свое «Горово имя» на «Нетжери-хеджет», «Божество Белой короны» и теперь начал радикальную программу саморекламы и самообожествления, призванную возродить и восстановить идеологию божественности, которая основательно пошатнулась в годы междоусобиц. От Абджу и Иунета до Нехеба и Абу Ментухотеп поручил возвести ряд красивых культовых сооружений — как правило, посвященных ему самому как избраннику богов. В Иунете он принял невиданный ранее титул «живого бога, первого среди царей». Обожествление правящего монарха при жизни ознаменовало новую стадию в развитии идеологии царской власти. Ментухотеп определенно не был сторонником полумер.

Помимо прочего, он использовал эти памятники как недвусмысленное политическое послание любым оставшимся потенциальным мятежникам в северных областях Египта. На посвященной ему часовне в Иунете царь изображен в традиционной позе сокрушающего врагов — но символическая жертва представлена в виде переплетенных стеблей папируса, символизирующих Нижний Египет. Сопроводительная надпись подчеркивает эту мысль, добавляя «болота» к традиционному списку врагов Египта. На рельефе святилища Ментухотепа в Инерти, центре фиванской территории, это выглядит еще более явно. Здесь изображены в ряд четверо коленопреклоненных пленников, уныло ожидающих исполнения своей участи — быть до смерти забитыми царем. Трое из них (вполне ожидаемо) — нубиец, азиат и ливиец. Но первым стоит египтянин, представитель «вождей Двух Земель». Для нового царя Египта национальная безопасность начиналась дома.

После десятилетий войн и превентивных операций с целью полного уничтожения оппозиции Ментухотеп чувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы заявить о своем бесспорном статусе правителя воссоединенного Египта. Он сделал это типично египетским способом, приняв новое имя, третью версию своего «Горова имени»: Сема-тауи, «Тот, кто объединяет Две Земли». Фракционность и внутреннее инакомыслие «времен бедствия» остались в прошлом. Египет снова мог гордо держать голову как единая, миролюбивая страна, которой управляет бог-царь. Началась эпоха Среднего царства.

Сохранившийся мемориал Ментухотепа воплощает его намерение вновь утвердить культ правителя и представить себя самого монархом, который очистил запятнанную репутацию царственности. В ложбине между холмов, близ западных Фив, — тех самых холмов, которые впервые обеспечили его предкам преимущество в войне, — Ментухотеп приказал начать работы по возведению пышного погребального монумента. Как и приличествует гробнице объединителя, правителя эпохи возрождения, она воплотила в себе и старые, и новые идеи. Архитектурный стиль остроумно соединяет элементы гробниц его фиванских предков и мемфисских пирамид Старого царства в небывалом, новаторском замысле. Художественное оформление включает сцены сражений наряду с более традиционными изображениями царской семьи. Вокруг гробницы царя подготовили могилы для его самых близких советников и самых верных соратников. Это было намеренным напоминанием о знаменитом кладбище придворных IV династии в Гизе: придворные должны были окружать своего монарха и после смерти, как они делали это при жизни.

Но самой потрясающей частью погребального комплекса стала простая, ничем не украшенная яма, выдолбленная в скале рядом с огромной царской гробницей. Эта часть великого замысла Ментухотепа была завершена одной из первых. Яма содержала в себе обернутые в полотно тела не менее чем шестидесяти мужчин, сложенные друг на друга. При жизни они были в возрасте между тридцатью и сорока, сильными и высокими — средний рост 5 футов и 9,5 дюйма[65]. Несмотря на силу, всех их постигла одна и та же участь: раны на их телах были главным образом нанесены стрелами и тяжелыми, грубыми предметами, упавшими с большой высоты. Эти люди были рядовыми воинами, убитыми в сражении при штурме укрепленного города. Шрамы у некоторых указывают, что это были закаленные в боях ветераны. Но то, с чем они столкнулись в своем последнем испытании, было не рукопашным боем, а осадой. Стрелы и метательные снаряды, которые градом сыпались на них с зубчатых стен, сразили некоторых наповал — их плотно завитые волосы представляли собой жалкую защиту. Других воинов, раненных, но еще живых, безжалостно добили на поле боя, размозжив им черепа дубинками.

В пылу сражения их тела были брошены на растерзание стервятникам. Лишь после того, как битва была выиграна и город взят, оставшиеся в живых смогли подобрать своих мертвых, снять с них окровавленную одежду, осмотреть тела, очистить их от песка и спеленать, чтобы приготовить к погребению. Никто не попытался мумифицировать эти трупы, и для покойников не делали особенного различия по чинам. Лишь двоих военачальников спеленали чуть более тщательно и поместили в простые, ничем не украшенные гробы. Наконец, перед погребением имена покойных были записаны чернилами на льняных пеленах: обычные фиванские имена вроде Амени, Ментухотеп и Интефикер; семейные имена вроде Сенбеби («брат Беби») или Са-Ипу («сын Ипу»), а также такие, как Собекхотеп, Собекнахт и Сехетепибсобек — которые указывают на происхождение из мест, далеких от Фив, близ северных центров культа бога-крокодила Собека.

Учитывая, что эти павшие бойцы удостоились редкой чести — церемониального погребения, представляется вероятным, что они участвовали в решающем сражении гражданской войны, последнем штурме самого Гераклеополиса. Некоторые из них, возможно, были местными жителями, выступившими, тем не менее, на стороне фиванской армии против собственных правителей, и потому были отмечены особым образом.

Для царя Ментухотепа, завоевателя Гераклеополиса и объединителя Египта, сооружение братской могилы солдат рядом с его собственной было блестяще рассчитанным пропагандистским ходом. Это послужило бы ярким напоминанием и современникам, и потомкам о жертвах, которые Фивы принесли в ходе конфликта. Это заставило бы навсегда запомнить Ментухотепа как великого военачальника. И, в предвидении способа правления его преемников, это должно было укрепить легенду о царе и его «братьях по оружию» как защитниках страны.

Воинское захоронение стало предвестником и кое-чего еще: впредь для многих в «дивном новом мире» Среднего царства славная смерть стала заменой радостей жизни.

Древний Египет кажется цивилизацией, одержимой смертью. Большинство атрибутов египетской культуры, от пирамид до мумий, связано с погребальными обрядами. И все же при ближайшем рассмотрении оказывается, что египтяне были озабочены не смертью как таковой, а скорее способами ее победить. Пирамиды были придуманы как убежище для возрождения египетских царей. Мумии создавались с тем, чтобы стать постоянным вместилищем бессмертного духа мертвых. И если современные представления о Древнем Египте определяются верованиями, связанными со смертью, и ритуальными предметами для погребений — то лишь потому, что кладбища, расположенные на краю пустыни, сохранились куда лучше, нежели города и деревни в пойме Нила.

Гробницы и могилы предоставляют поколениям археологов изобилие относительно легкодоступных находок, в то время как раскопки древних поселений — процесс сложный, трудоемкий и явно не столь эффектный. Тем не менее важность верований, связанных с загробной жизнью, и погребальных ритуалов для древних египтян нельзя просто списать на случайность археологических находок. Поскольку египтяне не считали смерть полным уничтожением, надлежащая подготовка к переходу в мир иной воспринималась как важная задача.

Хотя надежду на загробную жизнь и необходимые приготовления к ней можно проследить от самых ранних доисторических культур Египта, сто с лишним лет политических треволнений, последовавших за крахом Древнего царства (2175–1970), стали водоразделом в истории развития религиозных убеждений древних египтян, связанных с погребальными ритуалами. Многие самые характерные особенности, верования и методы, которые просуществовали до последних дней цивилизации фараонов, сложились во время социальных перемен, в суровых испытаниях, которыми сопровождались гражданская война и период ее последствий.

Ослабление монархии в большей или меньшей степени повлияло на все слои населения. Для подавляющего большинства ее жителей — неграмотных поселян — присутствие или отсутствие сильного правительства мало повлияло на их образ жизни. Долгие дни тяжелого труда в поле, работа плугом и мотыгой, охрана урожая и жатва были так же предсказуемы, как восход солнца. Но в дальней перспективе неэффективное управление государством могло принести простым людям и их семьям весьма разрушительные последствия. Развал центральной власти открыл лазейки для недобросовестных местных чиновников, которые облагали население запредельными налогами. Пренебрежение ирригацией и системами защиты от наводнений увеличило вероятность неурожая и голода. Нежелание государства пополнять запасы зерна лишало крестьян-земледельцев единственного, что могло поддержать их в черный день. Стоит ли удивляться, что рассказы очевидцев на протяжении примерно столетия после смерти Пепи II повествуют о голоде, терзающем страну.

Для малочисленной грамотной элиты, занимающей вершину социальной пирамиды, последствия политического кризиса, возможно, были не столь опасны — но длились куда дольше. Высшие чиновники могли быть уверены, что завтра у них будет кусок хлеба, чего не скажешь о продвижении по карьерной лестнице. Когда источник власти иссыхал, карьера, которая строится на верной службе повелителю, внезапно становилась путем в никуда. Влиятельные местные семьи были вынуждены привлекать собственные ресурсы, чтобы поддерживать прежний образ жизни. Лишившись контроля и поддержки со стороны царской власти, многие из них просто решали действовать самостоятельно, продолжая управлять своим окружением как прежде, а заодно присваивая себе многие царские прерогативы.

Старые истины уходили — и то же самое происходило с осознанием жесткого разграничения между тем, что принадлежит царю и простым смертным, характеризовавшим Эпоху пирамид. По мере того как повседневное существование все больше омрачали тяготы и неопределенность, потребность в уверенности в загробной жизни становилась все более насущной. Поскольку необходимость — мать изобретательности, мрачная реальность жизни египтян в период, последовавший за VI династией, стала особенно плодородной почвой для теологических новшеств.

В более мирные и благоприятные времена, насколько мы можем судить по немому отчету гробниц и погребальных атрибутов, представители правящего класса с радостным нетерпением ждали перехода в загробную жизнь — которая была, по существу, продолжением земного существования, но лишенным ее неприглядных сторон. Искусно украшенные усыпальницы Эпохи пирамид отражают рост уверенности в этом и вполне материалистическое представление о жизни после смерти. Фундаментальная цель художественного оформления самой гробницы состояла в том, чтобы обеспечить покойному удовлетворение всех материальных потребностей в загробной жизни. Сцены, изображающие пекарей и пивоваров, гончаров, плотников и слесарей за работой; рыбаков, вытаскивающих невероятно богатый улов; людей, приносящих различные дары — мясо, домашнюю птицу, прекрасную мебель и предметы роскоши… Все они были созданы, чтобы обеспечить постоянное поступление еды, напитков и прочих благ, дабы обеспечить владельца гробницы всеми удобствами в его загробной жизни, слишком похожей на земную. В то время как царь мог надеяться на загробную жизнь среди звезд, наедине с силами Вселенной, даже самым высокопоставленным из его придворных такая судьба была заказана. В смерти, как в жизни, для царя существовали одни правила, для его подданных — другие.

Эти жесткие разграничения размывались и в конечном счете почти исчезли, когда царская власть ослабла во время долгого господства Пепи II и борьбы, которая последовала за ним. Идеи трансцендентальной загробной жизни в обществе богов распространяются на все население в целом, преобразуя погребальные обряды и культуру в целом. Преуспеть в земной жизни и оставить после себя «добрую память» отныне было недостаточно. Теперь главными стали надежда на что-то лучшее в мире ином, преображение и перевоплощение.

Представления о том, что лежит по другую сторону смерти, разрабатывались, зашифровывались и объединялись во все более причудливых формулировках. В процессе этого древние египтяне создали понятие первородного греха, образ подземного мира, кишащего опасностями и демонами, представление о последнем суде перед лицом великого божества — и обещание прекрасного воскрешения. Последнее откликнется эхом в более поздних цивилизациях и в конечном счете сформирует иудеохристианскую традицию.

Ранее, в эпоху великих строителей пирамид, считалось, что перерождение в любом из возможных смыслов происходит исключительно с царями. От этого зависело, достигнет ли царь божественного статуса — даже если, как в случае Унаса, это буквально означало поглощение самих богов. Только царь, земное воплощение небесного бога Гора, сына Солнца, обладал достаточным влиянием, знаниями и рангом, чтобы получить доступ к царству небесному.

Первые трещины незыблемая система царской исключительности дала во время правления Пепи II. Как ни странно, процесс распада этой системы привилегий начался в самой царской семье. У единокровной сестры Пепи, Нейт, была своя собственная крошечная пирамида, расписанная текстами — выдержками из заклинаний, которые до того времени считались исключительным достоянием суверена. Рябь от этого незначительного нарушения традиций вскоре распространяется на значительную часть египетского общества. В оазисе Дахла, достаточно далеком от царского двора, чтобы нарушения протокола остались безнаказанными, губернатор Медунефер был похоронен в окружении защитных погребальных заклинаний, взятых из «Текстов пирамид». Поколением позже другой чиновник зашел еще дальше, украсив стены своей погребальной камеры тем же набором заклинаний, что используются в пирамиде Унаса. Вскоре даже мелкие провинциальные чиновники расписывали свои деревянные гробы как выдержками из «Текстов пирамид», так и новыми текстами.

Трудно сказать, как преемники Пепи отреагировали на столь глубокие социальные и религиозные изменения: за исключением крошечной пирамиды Иби в Саккаре, ни одна гробница царей XVIII династии или правителей Гераклеополиса так и не обнаружена. По всей вероятности, на этих памятниках использовались новые способы отличить захороненных в них царей от простых смертных. И все же использование рядовыми египтянами текстов и изображений, прежде доступных лишь царской семье, потрясло саму основу древнеегипетской цивилизации. Пропасть, которая разделяла царя и его подданных с рассвета исторической эпохи, теперь исчезла — раз и навсегда. Отныне каждый египтянин мог надеяться достичь блаженства загробной жизни и провести вечность в кругу богов.

В то же время именно это размывание различия между принадлежащим царям и их подданным по иронии судьбы подчеркнуло уникальное положение царя. Изображения царских регалий на гробницах рядовых египтян позволяли последним достичь божественного статуса — и, следовательно, возродиться после смерти; но в этом они лишь подражали царю. Во время политического раскола и гражданской войны это, возможно, помогало людям верить, что божественная царская власть продолжает существовать несмотря ни на что, и черпать в этом силы, чтобы встретить свою судьбу. Так называемая «демократизация загробной жизни» была отнюдь не демократична — и в этом плане являлась истинно древнеегипетским новшеством.

Столь же глубоким, как появление «открытого доступа» к загробной жизни, было изменение в самом представлении о ней. Многие «Тексты пирамид» иллюстрируют прежнюю веру в путешествие царя к звездам и его пребывание среди «бессмертных», но в некоторые фрагменты также введено новое понятие — мертвый царь ассоциируется с Осирисом. Этого древнего бога земли уважали и боялись как правителя подземного царства, но его победа над смертью и разрушением обещала воскрешение царям — а позже и простым людям. Вечной жизни можно добиться, как добывая свой хлеб насущный на земле, так и пребывая в неизменном ритме Вселенной. Осирис стал покровителем мертвых, а его подземное царство — местом, куда они стремились попасть. Его хтоническая сфера сперва была присоединена к сфере небесной, а затем и заменила ее в качестве места загробной жизни египтян.

Всеобщее желание отождествиться после смерти с Осирисом привело к важным и явственным переменам в погребальных обрядах. С самого возникновения мумификации ее цель состояла в том, чтобы сохранить тело покойного в максимально опознаваемой форме — обертывая конечности, отдельно пальцы рук и ног, и формируя черты лица с помощью льняных бинтов, добивались более или менее явного сходства с живым человеком. Теперь, когда покойный хотел уподобиться Осирису, в сохранении человеческих черт больше не было нужды. Вместо этого труп обматывался с головы до пят единым коконом из бинтов, что придавало ему классическую форму куколки. Поскольку внешнего подобия оказывалось достаточно, чтобы вызвать соответствующие ассоциации, можно было даже пренебречь процессом мумификации. Выступающие углы то и дело сглаживались, технологические стадии процесса пропускались.

В итоге многие мумии Среднего царства не слишком хорошо сохранились в своих пеленах. Иногда в черепе оставался мозг, а в теле — органы, что вызывало гниение. Нежелание как следует высушить тело или стремление сэкономить на дорогих снадобьях приводили к быстрому распаду мягких тканей. Но теперь, когда религиозные цели почти полностью вытеснили материальные потребности, став вместо них основой погребальных обычаев, тело, способное действовать, представляло меньший интерес в качестве пропуска в загробный мир. Следовало начинать с того, чтобы просто быть спеленатым, подобно Осирису.

Чтобы преодолеть смерть, успешно достичь воскрешения и избежать множества опасностей, которые скрывались в подземном мире, требовалась могущественная магия — и именно здесь тексты и изображения заняли достойное место. В гробницах Древнего царства, как царских, так и принадлежащих простым египтянам, на стенах погребальных камер и храмов были выбиты или нарисованы необходимые тексты и картины. Но после смерти Пепи II традиции мастерства медленно угасали по мере сокращения царских мастерских. Таким образом, художественное оформление гробниц становится все более редким. Опытные художники просто исчезли. Трехмерные деревянные модели заменили раскрашенные сценки с изображениями трудящихся ремесленников.

Для современного ученого замысловатые миниатюрные модели пекарен, пивоварен, скотобоен и ткацких мастерских — настоящее сокровище для восстановления древних технологий. Для египтян они были просто дешевой заменой прекрасных росписей во времена культурного обнищания. В отсутствие украшенных гробниц сам саркофаг стал центром для художественного оформления и холстом для магических формул (названных соответственно «текстами саркофагов»), призванных помочь покойному в загробной жизни.

Чтобы помочь воскрешению владельца, мумифицированное тело укладывали на бок, лицом к востоку, к восходящему солнцу — восход солнца, единственное среди природных явлений, обещал ежедневное возрождение из мрака ночи. Пара волшебных глаз, нарисованных на восточной стороне саркофага и тщательно выровненных с лицом мумии, позволяла покойному «смотреть» на восход солнца над землей живых. Этим глазам сознательно придавали такую же форму, как у священного сокола, чтобы придать покойному способность видеть все — дар Гора. Благодаря такому наложению или соединению символов мертвец отождествлялся с Осирисом, богом подземного мира, и получал помощь Ра и Гора, двух самых влиятельных богов.

Таким образом, безопасно пребывая в саркофаге, рожденная заново и повторно оживляемая лучами солнца, преображенная мумия отправлялась в путешествие по загробной жизни. Предполагалось, что рая можно было достигнуть двумя типично египетскими способами. Оба описаны в «Книге Двух путей» — самой ранней из древних египетских «Книг мертвых». Эта особая комбинация из «Текстов саркофагов» изображает две противоположные судьбы, два противоположных берега веры — идея, которая была уже ясно сформулирована в «Текстах пирамиды» Древнего царства.

По большому счету, можно было выбрать загробную жизнь в горних сферах с богом солнца — теперь она стала доступна для всех. Чтобы оказаться в этой версии рая, душа покойного — ее представляли как птицу с головой человека — вылетала из саркофага и устремлялась в небеса. Каждую ночь, когда солнце опускалось в подземный мир, она вновь возвращалась в мумию, где и пребывала в безопасности. Это понятие души (или «ба») прекрасно иллюстрирует пристрастие древних египтян к теологическим концепциям и фантазию, которую они при этом проявляли. «Ба» расценивалась как личность человека и существовала как своего рода альтер-эго при жизни — а после смерти она обретала самостоятельность, позволяя умершему участвовать в солнечном цикле. Тем не менее, чтобы возрождаться заново каждое утро, душе было необходимо каждую ночь воссоединяться с Осирисом в форме мумифицированного тела.

Кроме «ба» существовал также «ка» — вечный дух, которому для существования требовались еда и питье. Посредством «ка» мертвый человек мог следовать иным путем: через подземный мир к месту пребывания Осириса. Из царства живых умершие отправляются в магическое путешествие к своему последнему месту назначения, Жертвенным полям. Египтяне верили, что эти мифические земли расположены у восточного горизонта, откуда восходит солнце; будучи частью подземного мира, они, тем не менее, открывали перспективу воскрешения.

Когда «ка» двигался с запада на восток, он следовал тем же путем, каким солнце движется ночью через сферу мрака, и, подобно солнцу, каждый день возрождался вместе с ним. Но это путешествие отнюдь не было легким и безопасным. Согласно «Текстам саркофагов», его путь был тернист и чреват опасностями. Надо было проходить врата, пересекать водные пути, умиротворять демонов, а также обладать тайным знанием, чтобы справляться с задачами. В одном случае мертвые должны опознать различные части судна, чтобы им дали место на барке бога солнца. Заклинания обеспечивали путешественника магическими средствами для преодоления таких препятствий, и некоторые саркофаги даже были украшены (изнутри, для удобства покойного) подробными картами подземного мира, где нанесены различные моря, острова, реки и поселения по пути к Жертвенным полям.

Мрачные описания того, что лежит между смертью и спасением, вызывают в воображении образы ада Иеронима Босха, отражая всеобщий ужас перед смертью и отчаянное желание вечной жизни. Страхи древних египтян колебались от слишком знакомых бедствий вроде жажды и голода до инфернального ужаса перед перевернутым миром, в котором им предстоит ходить на головах, пить мочу и есть экскременты. «Тексты саркофагов» иллюстрируют, насколько может разыграться воспаленное человеческое воображение.

Однако место назначения стоит всех испытаний и несчастий. Египтяне представляли владения Осириса как райские кущи — тучные, обильно политые поля, дающие невероятные урожаи; сады и огороды, приносящие богатые плоды; мир и изобилие до конца вечности. Достигнув конца путешествия, покойный мог ожидать, что в загробной жизни у него всего будет вдоволь:

Ради такой загробной жизни стоило умереть. Управлял этой сельскохозяйственной идиллией бог Осирис, пример возрождения и самый надежный источник вечной жизни. Борясь с препятствиями, чтобы вопреки всем испытаниям присоединиться к Осирису, покойный гарантировал не только собственное возрождение, но также и постоянное возрождение бога. В мифологических терминах покойный делал то же самое, что Гор для своего отца Осириса — и Осирис вознаграждал его соответственно. Не случайно описание загробной жизни отражает мир, в котором наследование и его порядок имеют первоочередное значение. «Тексты саркофагов» были составлены в условиях, когда влияние правителей провинций возрастало, и просто отразили их специфические проблемы. Древние египтяне, как и все прочие народы, делали свои религиозные верования проекцией событий повседневной жизни.

Возвышение Осириса из божества с неясными функциями до общего бога мертвых легло в основу новой религиозной системы. Когда она воцарилась на всей территории Египта, Осирис затмил других более древних богов, связанных с погребальным культом, ассимилируя их признаки и узурпируя их храмы. Горожане Джеду, расположенного в центральной части дельты Египта, веками поклонялись местному богу Андъети, полагая его земным правителем, чудесно возрожденным после смерти. Когда культ Осириса распространился за пределы царского дворца, он поглотил эти верования — и Джеду в конечном счете стал главным центром культа Осириса в Нижнем Египте. Андъети при этом почти исчез как самостоятельное божество, оставшись лишь в уголках народной памяти.

Подобный процесс имел место и на юге страны, в Абидосе. Здесь местные жители поклонялись богу погребений Хентиаменти в образе шакала — животного, которое часто замечали в местах захоронений в пустыне. Он назывался «Предводителем Запада» — так именовалась страна мертвых — и повелителем кладбищ. Культ Осириса скоро предъявил права и на эти атрибуты. При XI династии (ок. 2000 года до н. э.) надписи в храме Абидоса уже говорили о гибридном боге, Осирисе-Хентиаменти. Спустя несколько поколений выражение «Предводитель Запада» считалось просто титулом Осириса: триумф бога стал полным[67].

В случае Абидоса присутствие старых царских могил дополнительно придавало месту особую святость и дух старины. Казалось само собой разумеющимся, что у Осириса (архетип возрожденного правителя) должен быть главный храм — там, где с начала времен хоронили царей. Так, начиная с периода гражданской войны и в последующие годы Абидос стал основным центром культа Осириса и одним из самых священных мест во всем Египте. Осквернение этой святыни во время ожесточенной войны между династиями Гераклеополиса и Фив покрыло царей севера позором, и их окончательное поражение было воспринято как божественное возмездие за такое отвратительное кощунство.

Одержав победу в гражданской войне, царь Ментухотеп, не тратя времени даром, продемонстрировал свою набожность, украшая святыню Осириса-Хентиаменти. При преемниках Ментухотепа храм продолжал пользоваться царским покровительством. Абидос превратился в центр национального паломничества и сцену для тщательно продуманных церемоний, прославляющих воскрешение бога.

«Мистерии Осириса» ежегодно устраивались в присутствии огромной толпы зрителей, собиравшихся со всех концов Египта. Основой обрядов служила демонстрация божественности царского сана, смерти и воскрешения. Эти три аспекта мифа об Осирисе были отражены в трех отдельных процессиях. В ходе первой народу показывали культовое изображение бога, чтобы напомнить о его статусе живого правителя. Один из жрецов храма — или, в отдельных случаях, приезжий вельможа, выступающий как личный представитель царя, — появлялся в образе бога-шакала Упуаута («Открывающего путь») и шествовал впереди процессии как герольд Осириса.

Вторая церемония, главный элемент драмы, демонстрировала смерть и похороны бога. «Великая процессия» сопровождала его священную статую, помещенную в специально освященную ладью, которую жрецы несли на своих плечах от храма до царского кладбища Первой династии. По дороге инсценировались ритуальные нападения на священную ладью — это олицетворяло борьбу между добром и злом. Нападающих отгоняли другие участники шествия, играющие роль защитников бога. Как случается в ходе религиозных представлений, это условное сражение время от времени разжигало такой неудержимый религиозный пыл, что он перерастал в отвратительную ярость, оборачивался насилием и приводил к серьезным травмам. Набожное рвение и пламенная страсть — давние супруги.

Третьим и заключительным актом таинства было возрождение Осириса и торжественное возвращение в храм. Его культовое изображение уносили в святилище, очищали и украшали. Церемония завершалась, толпы рассеивались, и Абджу возвращался к обычной жизни еще на год.

Символизм мистерий Осириса был столь значительным, что участие в них, лично или опосредованно, стало жизненной целью древних египтян, будучи подобием паломничества в Иерусалим или Мекку. Для большей части населения дальнее путешествие в пределах Египта было практически невозможным: даже если они могли бы оплатить поездку, оставить землю необработанной больше чем на неделю грозило неурожаем и разорением. Бюрократы, работающие в администрации, были более обеспечены в этом отношении — но нуждались в официальном разрешении на то, чтобы покинуть пост и отправиться вверх или вниз по течению Нила к Абджу.

Наилучшим выходом для большинства людей было «присутствие по доверенности». Возведя кенотаф или стелу — что-нибудь, на чем высечено их имя, — вдоль маршрута Великого шествия, они также могли удостоиться благословения шествующего мимо воскресшего бога. В результате священный путь из храма Осириса стал излюбленным местоположением мемориалов, больших и маленьких. Тех, кто располагал значительными ресурсами, могли представлять свои статуи, установленные в миниатюрных часовнях. Менее обеспеченные были вынуждены довольствоваться плитой из едва обработанного камня или просто упоминанием на чьем-либо памятнике. Будь то богатый или бедный, каждый набожный египтянин стремился стать частью этого действа. На протяжении нескольких поколений «Терраса Великого Бога» была заполнена памятниками в пять-шесть рядов. Они занимали каждый доступный дюйм по обеим сторонам дороги, угрожая посягнуть на сам священный путь.

Для тех, кто не мог обеспечить себе даже столь скромное присутствие в Абджу, в провинциях проводились празднества Осириса — не столь грандиозные, не столь престижные, но это было лучше, чем ничего. Вспоминая и празднуя возрождение бога на местных кладбищах, жрецы и народ надеялись, что толика его волшебства очистит бедные души, преданные земле поблизости, предоставляя им возможность вечной жизни. С доисторических времен в египетских городах и деревнях бытовало множество различных верований, божеств и ритуалов, что отражалось в разнообразии местных святилищ и священных предметов, установленных в них. Теперь — возможно, впервые за всю его историю — в Египте появилось нечто, приближающееся к национальной религии.

Поскольку культ Осириса достиг своего зенита в разгар Среднего царства, «Тексты саркофагов» вскоре вышли из моды. Их сменило великое множество тайных волшебных предметов, у которых, очевидно, была та же роль: позволить покойному возродиться подобно Осирису, достичь Жертвенного поля и путешествовать с Ра в его солнечной ладье. Некоторые из этих предметов были заимствованы из повседневной жизни, но в загробной играли особую роль. Палочки из слоновой кости, покрытые изображениями демонов и оберегающих богов, обычно использовались египтянами в быту, чтобы создать «защищенную зону» вокруг роженицы, отвадить злых духов, которые могли бы навредить матери или ребенку. Египтянам казалось совершенно естественным положить такой предмет в могилу: рожденный заново был так же уязвим, как новорожденный, и нуждался в такой же защите. По той же причине статуэтки, символизирующие плодородие и используемые при ведении домашнего хозяйства, чтобы способствовать благополучному рождению и воспитанию детей, стали играть соответствующую роль в погребальных обрядах, помогая возрождению души и тела.

Однако был и другой тип магических предметов — их создавали специально для погребения. Найти для них параллель в повседневной жизни невозможно, и подобрать простое объяснение зачастую не удается. Два наиболее характерных, и при этом самых таинственных, — это маленькие фигурки ежей и гиппопотамов, сделанные из фаянса (точнее, из особой керамической смеси), покрытые синей стекловидной глазурью. На них нет надписей, и без сопутствующих текстов невозможно понять, что они символизировали изначально, — хотя можно предложить несколько версий, особенно с учетом особенностей древнеегипетской теологии, допускавшей многослойность трактовок одного явления. Даже если версии явно противоречили друг другу, считалось, что это доказывало их особую ценность и принадлежность к сверхъестественному.

Как известно, ежи роют норы — возможно, поэтому они считались посредниками между землей живых и потусторонним миром: идеальные компаньоны для путешествия к загробной жизни. Кроме того, еж сворачивается в клубок, когда ему что-то угрожает, и таким образом принимает форму солнечного диска с лучами-иглами. Возможно, считалось, что они обеспечивают покойным символическую защиту и более близкие отношения с богом солнца. Также возможно, что ежи и другие подобные им обитатели засушливых окраин пустыни (фигурки тушканчиков были также популярны) символизировали победу жизни над бесплодием смерти, — весьма подходящая метафора для погребения.

С другой стороны, гиппопотамы были речными существами, обитателями водного мира, который вел к Жертвенным полям. Известно, что гиппопотамы свирепы, агрессивны и умело отражают нападение. Кроме того, богиня в образе гиппопотама была тесно связана с беременностью и процессом деторождения.

Таким образом, сеть потенциальных коннотаций была весьма обширна, что отражает богатство и разнообразие древнеегипетской религиозной мысли. Действительно, такая сложность, часто противоречащая современной логике, в глазах египтян просто подчеркивала таинственность и непознаваемость божественного начала.

Примерно в то же время, когда ежи и гиппопотамы занимали место в погребальной атрибутике, на сцене появляется еще один соучастник загробной жизни. Этот любопытный небольшой предмет воплощает в себе гениальную изобретательность египтян и их весьма практичный подход к решению проблем. Благодаря быстрому росту популярности данный предмет теперь можно увидеть в музейных коллекциях по всему миру. Это погребальная статуэтка. Древнеегипетский термин, обозначающий ее, — ушебти — возможно, происходит от слова, означающего «палка», и напоминает о том, из чего делали самые ранние, примитивные ее варианты. Но это не просто фигурка из палки. У нее намного более важная, магическая цель. Ее происхождение относится к периоду гражданской войны, и суть идеи, как часто бывает, поразительно проста.

Когда не стало царских мастерских, где было множество прекрасно обученных мастеров, скульпторов и живописцев, которые могли украсить гробницы, египтяне столкнулись с серьезной дилеммой: если мумифицированное тело будет уничтожено, что станет вместилищем «ка» и куда будет возвращаться «ба» каждую ночь после прогулки в небесах? Решением стал «заменитель тела». Ранняя форма представляла собой маленькую, очень грубо обработанную продолговатую фигурку, сделанную из глины или воска — возможно, обернутую в несколько клочков полотна, изображающих бинты для мумифицирования, и помещенную в миниатюрный саркофаг из щепок. Качество готового изделия едва ли имело значение. После того как оно оказывалось захоронено, магия должна была восполнить недостаток мастерства.

Так зародилась традиция использования погребальных статуэток — чрезвычайной меры в период волнений и сомнений. Но с воссоединением Египта при царе Ментухотепе и последующем расцвете дворцовой культуры в Среднем царстве возродились царские мастерские и статуи, точно воспроизводящие оригинал, а расписные саркофаги снова стали доступны — по крайней мере, высшим слоям. Однако погребальная статуэтка не исчезла. Она превратилась в нечто другое, столь же полезное: она стала слугой, который будет помогать покойному на протяжении всей вечности.

Теперь, когда взгляд поклонников Осириса на загробную жизнь стал господствующим, ушебти заняла достойное место. Вечное пребывание в области Жертвенных полей имело один существенный недостаток. Они представляли собой сельскохозяйственную идиллию с прекрасно политыми полями, дающими богатый урожай зерна — но каждый египтянин слишком хорошо знал, что сельское хозяйство, даже в таких идеальных условиях, означало тяжелый физический труд. Особенно трудным и изнурительным был ежегодный ремонт дамб, канав и водных путей после половодья — но он был и самым важным, дабы вернуть ирригационную систему в действующее состояние. Каждый здоровый человек был вынужден участвовать в решении этой жизненно важной задачи, осуществляя земляные работы и таская корзины с песком и илом с места на место. Все это происходило в жару, воздух кишел москитами, которые появлялись после того, как вода спадала.

Получается, в загробной жизни эту тяжелую работу тоже неизбежно придется выполнять? Конечно же, требовалось отыскать способ избежать такой неприятности. Решение было гениальным. Маленькая фигурка, похожая на кусок палки, которая ранее играла роль тела покойного, сохранила свою основную функцию заместителя — но теперь, вместо того чтобы стать домом для «ка» и «ба», она отвечала за работу от имени владельца. Статуэтки слуг, относящиеся к последнему периоду Среднего царства, были снабжены миниатюрными сельскохозяйственными орудиями — такими как мотыги и корзины. И, на случай забывчивости, на их теле был вырезан краткий иероглифический текст, который должен был напомнить им об их основной обязанности:

Когда владелец воскресал, ушебти становился ему прекрасным страховым полисом.

Один заключительный, решающий аспект пребывания в загробной жизни также впервые заявил о себе после краха Древнего царства. Как «Тексты саркофагов», магические предметы и статуэтки слуг, так и само понятие последнего суда отражало смесь надежды и страха, с которой древние египтяне размышляли о жизни после смерти. Возможно, больше, чем какая-либо другая особенность египетской религии, идея заключительного, неизбежного суда перед лицом божественного судии оказала глубокое и длительное влияние на последующее развитие верований страны фараонов. В отличие от ежей, гиппопотамов и ушебти, идея последнего суда была перенята другими религиозными традициями Ближнего Востока, прежде всего христианством.

Воображаемая география «Книги Двух путей» начиналась с Огненного острова, где грешников поглощало пламя, а праведники получали освежающую воду для трудного путешествия по загробному миру. Понятие «испытания огнем» является древним, но такое относительно упрощенное понятие суда — который отделял грешников от праведников посредством единственной краткой проверки — необходимо было усовершенствовать в свете перемен, происходивших в обществе. Рухнувшие иллюзии, которые сопровождали распад египетского государства, снова дали богатую почву для новых идей. В смутные времена стало ясно, что смерть — не просто переход существа от одного состояния к другому, но водораздел, разрыв, через который можно и не перейти. Достигнет ли человек воскрешения, подобно божественному созданию, или будет страдать — вторая смерть зависела от его деяний при жизни. Литературный текст, известный как «Наставление для Мерикара», якобы составленный царем Гераклеополиса, резюмирует это верование:

В этой системе вещей обладать достоинствами уже недостаточно: нужно быть также свободным от пороков. В надписях того времени помимо хвастовства и напыщенности, типичных для жизнеописаний Древнего царства, впервые появляются нотки сомнений и просьба о защите. Человек мог перечислять свои многочисленные достоинства и успехи, но также старался изо всех сил сообщить: «Я никогда не возводил напраслины на кого-либо из живых»[70]. «Признание наоборот», заявление о том, что он не совершал ничего из объявленного списка прегрешений, стало важной составляющей «судебного процесса».

Защита перед божественным судом, однако, требовала большего, нежели простого опровержения проступков. Она включала фундаментальную оценку истинной ценности человека, взвешивание его хороших и дурных дел, чтобы получить объективное суждение о его характере. Только тех, кто проходил это «вычисление различий», считали достойными присоединиться к Осирису и обрести вечную жизнь. На своей стеле в Абджу военачальник XI династии Интеф уверенно сообщает, что «его голос признан истинным при вычислении различий». Другими словами, он был оправдан и найден достойным возродиться в виде преображенного духа. Начавшись с этих пробных вариантов, концепция суда быстро заняла центральное место в той части египетской религии, которая была связана с погребением — до такой степени, что термин «глаголющий правду» стал наиболее распространенным эвфемизмом, означающим покойного.

Пожалуй, не стоит удивляться, что в обществе, столь одержимом бюрократией и бухгалтерией, как Древний Египет, богословы представляли себе, что взвешивание деяний человека производится на гигантском подобии ювелирных весов. Точность этих весов отлично отражала безупречность решения божественного суда. Отрывок из «Текстов саркофагов» описывает их как «весы Ра, поднимающие Маат»[71]. Это показывает, что суд вершит сам Ра, бог солнца и созидания, и что дела покойного должны быть взвешены Маат, богиней правды. В этой окончательной оценке не остается места обману. Результат решения суда наглядно представлен как разделение покойных на праведных и неправедных, «перечисление мертвых и подсчет блаженных духов»[72]. Различие судеб, ожидающих каждую из этих двух групп, было совершенно очевидно.

Последний суд ставил под угрозу жизнь вечную, и от этого бурное воображение египтян лихорадило. Осознание предстоящих препятствий и поиск средств их преодоления, вероятно, придавали египтянам храбрости, чтобы противостоять неуверенности, которую внушала им смерть. В случае суда самая большая опасность состояла в том, что собственное сердце — вместилище разума, источник эмоции и хранилище воспоминаний — могло выступить лжесвидетелем и тем самым склонить чашу весов, сделав невозможным благоприятный вердикт. Чтобы предотвратить эту ужасную опасность, требовалось сильное волшебство. Так или иначе, важно было помешать сердцу выболтать неправду (или скрытую правду), что могло бы решить судьбу его владельца.

Решением стал новый амулет, который впервые стали использовать при погребальных обрядах в конце Среднего царства. Он имел знакомую форму жука-скарабея — мощный символ возрождения (молодые жуки вылупляются из шарика навоза, который символизирует смерть и распад). Но, в отличие от обычных амулетов, этот скарабей имел человеческую голову и на нем был выгравирован текст-оберег, адресованный сердцу. После того как тело подверглось мумификации, «сердечный скарабей» помещали на сердце с четкими указаниями относительно того, как этот орган должен вести себя в момент истины:

В нужный момент само сердце выступало, чтобы поддержать покойного и его дела, и рисунок, представляющий «взвешивание сердца» против пера Истины, стал важным элементом погребального папируса, залогом благоприятного окончательного решения. Это изображение остается одной из наиболее опознаваемых и характерных сцен из всего репертуара древнеегипетского искусства.

А понятие «страшного судного дня, когда тайны всех сердец будут раскрыты», все еще остается с нами четыре тысячи лет спустя.

Победитель в гражданской войне, объединитель Двух Земель фараон Ментухотеп превозносился последующими поколениями египтян как великий основатель — наравне с первым царем Первой династии. И все же судьба постановила так, что потомки Ментухотепа недолго наслаждались его завоеваниями, достигнутыми с таким трудом. После краткого и мало чем примечательного правления еще двух Ментухотепов правящая линия XI фиванской династии, династии Интефа II и Ментухотепа, прервалась. К власти рвалась новая семья, претендующая на трон и царский сан.

XII династия (1938–1755 годы до н. э.) была самой стабильной из всех когда-либо правивших в Древнем Египте. На протяжении 180 лет восемь монархов, представляющие семь поколений единственной семьи, правили Двумя Землями. Под их крепкой рукой Египет процветал в материальном и культурном отношении. Это был золотой век древнеегипетской литературы, когда появились многие из классических произведений. Искусство ремесленников достигло новых высот. Тогда же были созданы самые изящные драгоценности древнего мира из всех, что дошли до наших времен. Богатство Египта возросло более, чем когда-либо прежде, а его влияние распространилось в новых направлениях, охватив Эгейское море, Кипр и Анатолию, а также побережье Красного моря и Нубию. Но главное — долина и дельта Нила превратились в единое государство, функционирующее как прекрасно отлаженный и эффективно работающий механизм. Это государство вновь стало централизованным, преодолев недавние последствия гражданской войны.

Вот фактологически точное описание XII династии. И все же оно вводит в заблуждение в одном крайне важном аспекте: оно очевидно не отражает настроение, господствующее в эту эпоху. Литературные работы касаются таких сложных тем, как пресыщенность («Беседа разочарованного с его душой»), государственный переворот («Заметки о власти») и цареубийство («Наставления Аменемхета»). Лучезарный образ цивилизации Среднего царства, который так пленяет нас в некоторых описаниях Древнего Египта, разительно противоречит как запискам современников, так и свидетельствам внутренней политики правительства.

С самого начала XII династия намеревалась изменить способ управления Египтом и структуру организации общества. Ее цель была утопической — или антиутопической, в зависимости от того, с какой стороны посмотреть: абсолютная власть, поддержанная строгой бюрократической структурой и подавлением всякого инакомыслия. В деле правления фараоны XII династии проводили жесткую линию, в полном соответствии с политикой их предшественников времен Древнего царства. В стремлении установить нерушимую систему внутренней безопасности они превзошли всех своих предшественников, используя искусную пропаганду наряду с грубой силой, тонкое убеждение при поддержке тактики террора. Под маской великолепия высокой культуры действовали более мрачные силы.

Этот тон правления был задан XII династией с самого начала. Учитывая, что основатель новой царской линии был родом из простой семьи, вряд ли удивительно, что нет никаких официальных документов, которые указали бы на то, каким образом он получил престол. Однако существует достаточно косвенных намеков, позволяющих предположить вероятный ход событий. Последний царь XI династии, Ментухотеп IV (1948–1938 годы), был тезкой великого воссоединителя — но, судя по всему, у него полностью отсутствовали лидерские качества. Он унаследовал от своего предка идею о сильных Фивах, но не его более широкие устремления. Провинциал по натуре, как и по происхождению, он не оставил после себя значительных памятников. Главное достижение его короткого правления состояло в отправке экспедиции в Черные горы Вади Хаммамат, чтобы привезти из карьера каменные блоки для царского саркофага.

Подробности экспедиции отражены в четырех надписях, вырубленных на склоне карьера. Хотя в них выражается должное почтение царю как организатору этой миссии и пожелания (скорее всего, не слишком искреннее) «миллионов лет правления», из текста явствует также, что своим успехом экспедиция обязана тому, кто фактически ее возглавил и распоряжался всем: «муж знатный, лицо, облеченное властью, надзиратель Города, визирь, надзиратель над чиновниками, глава суда… надзиратель над этой всей землей, визирь Аменемхет»[74]. В следующий раз, когда мы снова сталкиваемся с человеком по имени Аменемхет, занимающим высшую должность, он — уже правитель Двух Земель и сын Ра, основатель XII династии. Хотя у нас нет явных свидетельств перехода человека, бывшего правой рукой фараона, в статус монарха, мало сомнений в том, что Аменемхет I в полной мере воспользовался своим особым положением при дворе, чтобы захватить трон, как только тот освободился — или когда представился такой случай.

Есть несомненные признаки того, что новая династия пришла к власти с помощью переворота, а не путем мирной передачи власти. Примечательный ряд надписей в другом каменном карьере, в Хатнубе (Средний Египет), дает живой отчет о борьбе, которая шла в Египте во время правления Аменемхета I (1938–1908 годы). Сделанные во время пребывания в должности местного губернатора Нехри тексты датированы по годам пребывания на посту самого губернатора, а не правящего монарха. Такое небывалое присвоение царской привилегии простым провинциальным чиновником предполагает, что со старой моделью царского правления не все обстояло гладко. Сами надписи говорят о восстании, голоде, грабежах, вторжении чужих армий и гражданских распрях. При этом источником волнений был сам дворец фараона: «Я спас свой город в день борьбы от отвратительного террора царского дома»[75]. Больше такого леденящего кровь упоминания тирании со стороны монархии не будет во всей истории Египта.

Аменемхет I удачно выбрал свое Горово имя: «Тот, кто умиротворяет сердце Двух Земель». У этого имени был сознательно агрессивный оттенок, а длинные руки царского «умиротворения» простирались даже за пределы долины Нила, на бескрайние просторы Сахары. Для того чтобы проводить операции против повстанцев, искать и уничтожать беглецов от нового режима был приглашен опытный охотник, надзиратель Западной пустыни по имени Каи: «Я достиг западного оазиса, я изучил все их следы, я привел [назад] беглецов, которых нашел там»[76]. Во время правления XII династии мятежникам было негде спрятаться.

И все же оппозицию было не так легко сокрушить. Похоже, фараон столкнулся с сопротивлением сразу в нескольких местах — в том числе с проявлениями инакомыслия на «Двух берегах» Египта. Одна погребальная стела того времени описывает военно-морскую кампанию на Ниле и утренний набег на пристань, а современная надпись местного губернатора Хнумхотепа I на его могиле в Бени Хасан ссылается на ту же миссию: «Я приплыл с Его Величеством на юг на двадцати судах, построенных из кедра. Затем он возвратился, целуя землю [от радости], потому что он привел его с Двух Берегов»[77]. Противник здесь сознательно остается неназванным: написание его имени священными иероглифами предоставило бы ему возможность обрести вечную жизнь. Он определенно был мятежником — возможно, даже последним фараоном XI династии или одним из его сторонников. Кроме того, рельеф в могиле Хнумхотепа (и могилах его непосредственных преемников) изображает египтян, которые нападают на других египтян в полномасштабном городском сражении: беспрецедентные сцены смутных времен.

В конечном счете войска фараона одержали победу — и Аменемхет I, не теряя времени, назначил верных ему сподвижников на ключевые должности в администрации. Хнумхотеп был назначен управляющим провинциальной столицей Менэт-Хуфу. В другом месте, в Среднем Египте, номархи, чьи семьи служили во время правления XI династии, были поспешно смещены и заменены лоялистами, пользующимися доверием и обязанными нынешнему режиму. Новый правитель Египта крепко сжимал в своих руках бразды правления.

Вдохновленный успехами в подавлении внутреннего инакомыслия фараон приступил к восстановлению статуса монархии. С незапамятных времен у правителя были две наиболее важные задачи: поддерживать порядок и умиротворять богов. Когда было сделано первое, пришло время для второго. Аменемхет I должным образом приказал начать строительство огромного храма его божественного покровителя, фиванского бога Амона. Недаром имя Аменемхет означало «Амон идет в первых рядах». Поэтому для него годился лишь самый большой храм на земле.

До XII династии египетские храмы были очень скромными постройками: маленькие, часто выстроенные без всякого плана из сырцового кирпича и глины — камнем пользовались только для дверных проемов, порогов и других подобных элементов конструкции. Самыми внушительными строениями в Египте были не храмы богов, а гробницы фараонов и пирамиды. Аменемхет изменил ситуацию, заложив традицию возведения монументальных зданий, посвященных главным богам и богиням.

От храма Амона времен Среднего царства в Ипет-Сут (современный Карнак) ныне осталось немногое — его просто снесли царские строители более позднего времени. Но когда-то он, должно быть, возвышался над окрестными городскими кварталами; таким образом царская власть заявляла о себе во всеуслышание. Комплекс был более 330 футов в длину и 214 футов в ширину[78]и огорожен по периметру двумя массивными стенами. Внутри находился алтарь, к которому вела великолепная каменная терраса, а само святилище окружал лабиринт коридоров и кладовых. По сравнению с жалкими провинциальными храмами Старого царства его масштабы потрясали. Это был предвестник грядущих перемен: Аменемхет I и его преемники демонстрировали неуемную жажду к государственному строительству, воплощению нового порядка в архитектуре.

Склонность к громким архитектурным заявлениям была вообще характерна для Египта — но Аменемхет поднял ее на новую высоту, создав проект, который затмил даже его храм Амона. К середине своего правления фараон приказал начать строительство, ни много ни мало, новой столицы. Сосредоточенность на Фивах и их внутренних районах была фатальной слабостью XI династии, и Аменемхет не собирался повторять ту же ошибку. Единственное практичное решение для управления такой обширной территорией, как Египет, состояло в том, чтобы поместить столицу в географическом центре. Там и был построен новый город для новой династии. Местоположение его выбрали в точке соединения Верхнего и Нижнего Египта, на стыке Двух Земель[79]. А чтобы продемонстрировать свою железную решимость, фараон выбрал городу более суровое имя: Аменемхет-Ити-Тауи — «Аменемхет, охватывающий Обе Земли». Это было неприкрытое утверждение его принципа действия, методов, которыми он получил трон, и пути, которым он намеревался управлять.

Чтобы отметить торжественное открытие своей новой столицы, фараон взял новое Горово имя. Как всегда, выбор отразил планы действия монарха. Он отбросил упоминание об «умиротворении сердца Двух Земель» — это было, по большому счету, достигнуто: название новой столицы, Ити-Тауи, стало конкретной демонстрацией. Вместо этого фараон объявил себя основоположником возрождения страны. При Аменемхете Египту предстояло родиться заново, его цивилизация омолодилась, а монархия восстановилась. Если цель состояла в том, чтобы возродить великолепие эпохи пирамид, — прекрасным первым шагом могло стать возведение не менее впечатляющей царской гробницы.

Так, впервые, спустя два века, архитекторам, каменщикам и мастерам Египта поступил заказ от правящего дома: фараон потребовал возвести пирамиду. Кроме того, она должна была быть столь же масштабной, как пирамиды последних лет Древнего царства. Пирамида Аменемхета I, соответствующая по размерам царским монументам VI династии, начала расти на пустынном плато рядом с его новой столицей. Ничего подобного не случалось вот уже около трехсот лет. Чтобы придать этому сооружению еще больше законности и мощи, фараон приказал, чтобы часть блоков из самого большого из всех подобных монументов, Большой пирамиды Хуфу в Гизе, была перевезена в Ити-Тауи и встроена в основание его собственной пирамиды. Повреждение и ограбление памятника прославленного предшественника могли бы нам показаться кощунственными — но это было важным звеном плана возрождения. Преемники Аменемхета из XII династии в дальнейшем последовали его примеру и принялись возводить собственные пирамиды. Так что Аменемхет был вправе хвастаться: «Царственность снова стала такой, какой была прежде!»[80]

Подавив внутреннее восстание, восславив богов и начав строительство пирамиды, Аменемхет I, возможно, хотел бы думать, что возрождение египетской цивилизации гарантировано. Однако вторжения чужеземцев из Палестины и Нубии во время Первого междуцарствия преподали Египту тяжелый урок: его соседи на севере и юге жадными глазами смотрели на плодородные пастбища долины Нила. Чтобы поддержать процветание страны, потребовалась активная защита территориальной целостности.

Осознав угрозу, фараон направил свое рвение на оборону национальных границ. Его политика задала тон на следующие полтора века. Египет должен был превратиться в крепость. Северо-восточная граница вдоль края Дельты представляла собой особую проблему. Болотистый ландшафт, прорезанный речными протоками и каналами, делал трудным, а то и невозможным установление фиксированной границы или обеспечение контроля над иммиграцией с оскудевших земель Палестины. Ответом Аменемхета стал приказ начать строительство линии укрепленных военных лагерей, которая протянулась вдоль пограничной зоны. Лагеря располагались на таком расстоянии друг от друга, чтобы с одного можно было видеть сигналы, подаваемые с другого. Каждый гарнизон регулярно отправлял патрули, чтобы контролировать перемещение через границу. Таким образом, была надежда, что «Стены Правителя» предотвратят основную часть вторжения и смогут обеспечить разведку при любых необычных передвижениях. Акцент на наблюдение как средство контроля был вообще характерен для политики безопасности XII династии.

Южный фланг Египта, его граница с Нубией, подвергался различным угрозам и требовал различных мер. Начиная с экспедиций Хархуфа во время VI династии было ясно, что народы Уават (Нижней Нубии), живущие ближе всего к египетской границе, требовали автономии и образовывали собственные государства, прямо бросая вызов египетской гегемонии. Междоусобицы и гражданская война, разрушавшие Египет после краха Древнего царства, просто ускорили этот процесс. То, что фиванской армии невозможно было обойтись без нубийских наемников, по-видимому, еще больше укрепило национальное самосознание нубийцев.

К последним годам правления XI династии ситуация для царей Египта, похоже, складывалась как нельзя хуже. Мало того, что они потеряли контроль над большей частью Уавата — местные нубийские правители открыто бросали вызов их положению, присваивая себе египетские царские титулы. Один из них именовал себя «Гор Анхкнумра, царь Уаджкара, сын Ра Седжерсени» и даже именовал египтян «врагами», переворачивая установленный порядок вещей с ног на голову. Другой имел наглость именовать себя царем Интефом — как звали великого фиванского военачальника начала XI династии. Он был достаточно уверен в себе, чтобы высечь пятнадцать надписей на скалах в самых видных местах своих владений. Такие явные оскорбления Египет перенести не мог.

Большое количество надписей, вырезанных в том же регионе египетскими экспедициями, свидетельствует о лихорадочной деятельности, которая началась с первых лет правления Аменемхета I. Пока он карал своих противников в границах Египта, его шпионы, похоже, действовали в Нижней Нубии, совершая сложные маневры и собирая сведения для подготовки к полномасштабному нападению. После двадцати лет приготовлений, во время которых дома наводился порядок, египетские войска восстановили контроль над ключевым пунктом Бухен, расположенным у основания Второго нильского порога, и начали превращать его в укрепленную базу для военных кампаний.

К двадцать девятому году пребывания Аменемхета I на троне все было готово. Экспедиционные войска во главе с его визирем Интефикером, которому фараон особенно доверял, прибыли из Египта, «чтобы свергнуть Уават». В его намерениях было уничтожить любой намек на независимость Нубии и установить абсолютный контроль Египта над своенравной областью. Ставленник фараона не выказывал милосердия к местным жителям и потом похвалялся:

Политика выжженной земли Аменемхета была разработана не просто для того, чтобы наказать Уават, — а чтобы продемонстрировать внушительную угрозу любому, кто захочет поднять восстание. Что касается несчастных нубийцев, которые смотрели с речного берега, как их страну стирали с лица земли, а их дома исчезали в пламени, их судьба была решена. Интефикер сообщает, что, прежде чем опустошить Уават, он был «занят, возводя эти сооружения». Речь шла об укрепленном лагере (древние египтяне, возможно, предпочли бы современный эвфемизм «приемник-распределитель») для людей, обреченных впредь трудиться на государство. Жителей завоеванной земли Уават ожидало пожизненное рабство. Им и их потомкам предстояло разрабатывать ресурсы своей родины на благо ее новых владельцев-египтян.

Тяжело голове, на которой надета корона. И еще тяжелее, если эта корона была получена силой, а не по закону наследования. Аменемхет I, основатель новой династии и самопровозглашенный предводитель египетского возрождения, остро ощущал свое нецарское происхождение и скрытое недовольство его правлением в некоторых областях Египта — не говоря уже о покоренной Нубии. Беспокоясь прежде всего о том, чтобы объединить власть в руках своей семьи и обеспечить преемственность, он сделал очень необычный, если не сказать беспрецедентный шаг: короновал своего сына и наследника как фараона, в то время как сам продолжал править страной.

Принц Сенусерт стал «соправителем» в конце второго десятилетия пребывания Аменемхета на троне (ок. 1918 года), и они правили совместно в течение последующего десятилетия. На нескольких памятниках имеются совместные даты, хотя Аменемхет, кажется, по большей части довольствовался тем, чтобы формальные надписи датировали по правлению его сына. Учреждение соправителя стало особенностью престолонаследия в XII династии. Основная цель состояла в том, чтобы исключить поползновения любых конкурирующих претендентов на трон, пока после полутора веков сама династия не иссякла.

Но даже такие чрезвычайные меры не смогли спасти Аменемхета I от множества противников его режима. Он жил мечом и погиб от меча. В замечательном, уникальном тексте, составленном после его смерти, мертвый фараон, подобно отцу Гамлета, рассказывает своему сыну и преемнику о том, как он был убит:

Таким образом первый тиран XII династии встретил свою судьбу. Но поскольку соправитель уже взошел на трон, отчаянные убийцы ужасным образом просчитались. Заняв место отца, сын принял полную власть и, не тратя даром времени, продолжил его политику, хотя кое-что изменил. Там, где прямое притеснение потерпело неудачу, были пущены в ход более тонкие методы, чтобы выиграть сражение за сердца и умы.

Заказать литературное описание убийства отца было смелым шагом для Сенусерта I. Это угрожало самой идеологии божественной царственности и нарушало запрет на публичное обсуждение проблем. Но Сенусерт и его советники вели тонкую игру. Они осознали, что будет больше пользы, если предать гласности факт цареубийства, а не пытаться скрыть его. Прежде, в эпоху гражданской войны, провинциальные лидеры — такие, как Анхтифи, — использовали истории о бедствиях, чтобы подчеркнуть свои благодеяния и узаконить свою власть. Теперь политическая мысль Первого междуцарствия стала основанием для господствующей идеологии XII династии.

Представив убийство своего отца придворной знати — тем самым людям, которые представляли максимальную угрозу жизни фараона, — в виде литературного произведения, Сенусерт создал себе прекрасное оправдание для репрессий. Его отец получил статус мученика, а сын — роль преданного ученика. До воцарения XII династии долина Нила производила литературу, которая едва ли был достойна так называться. У весьма практичного египетского общества было мало времени или ресурсов для «ремесленников от пера». Теперь Сенусерт понял, что поэты и писатели могут оказаться столь же могущественными, как командующие армией.

Расцвет литературы во время правления XII династии оказывается в ряду величайших достижений культуры Среднего царства. Произведения, созданные по заказу двора — а некоторые из них, несомненно, писались по личному распоряжению фараона, — считаются классикой. Они поднимают непростые темы и глубокие чувства, но все это — ради нужд царского дома. Аменемхет I оценил возможности пропагандистской литературы в начале своего правления, представив себя в «Пророчествах Неферти» как спасителя Египта и защитника вселенского порядка после череды бедствий и невзгод:

Писатели Сенусерта I усовершенствовали свое искусство, создав выдающийся шедевр древнеегипетской литературы — «Повесть о Синухе». Это вымышленная история придворного, который бежит из Египта, услышав об убийстве Аменемхета I. Синухе находит убежище при дворе палестинского правителя и достигает в изгнании и богатства, и известности. Но, когда жизнь приходит к концу, он жаждет возвратиться в Египет, приобщиться ко всему, что он символизирует, и примириться с фараоном, его высшим воплощением:

Своей популярностью «Повесть о Синухе», которую читали и перечитывали на протяжении многих веков, обязана как блестящему литературному языку, так и таланту рассказчика и эмоциональному настрою. Но основная тема верности монарху вплетена в историю, пронизывая ее, как едва различимая нить. «Повесть о Синухе» является образцовым примером сочетания литературы и пропаганды.

Более явный образец политической литературы формулирует верность фараону как основную заповедь праведной жизни, убеждая всех египтян в следующем:

А на случай, если это увещевание не найдет отклика, далее следовало пугающее напоминание о постоянном наблюдении:

Но, несмотря на такой напор в текстах, призывающих поддержать монархию, политические волнения, нарушавшие стабильность Египта во время правления Аменемхета I, вспыхнули снова. Царю пришлось отправить новую экспедицию в Западную пустыню, «чтобы сберечь землю жителей оазиса»[86], в то время как в самой долине Нила, на юге страны, — в Джерти (современный Тод) и Абу — были разграблены и разрушены храмы. Ответственность за эти акты осквернения возложили, как обычно, на азиатов и нубийцев, но очень вероятно, что это сделали местные повстанцы, либо это было сделано при их поддержке.

Войска фараона преуспели в восстановлении закона и порядка. Мятежники были окружены и казнены — их сожгли заживо. Затем Сенусерт I обратил свое пристальное внимание на храмы во всех семи южных областях Египта (прежняя «Глава Юга» и вотчина XI династии). Одним из самых красивых новых строений был праздничный павильон для храма Амона в Ипет-Сут. Изящный барельеф из прекрасного белого известняка изображает фараона и бога, обнимающих друг друга, — зримая метафора признания законности его правления.

И все же рядом с этими высокими образами павильон также демонстрирует одержимость Среднего царства бюрократией. По периметру перечислены сорок две области Египта. Каждую область представляет божество, указана ее географическая протяженность в «речных единицах» (примерно шесть с половиной миль). Создавая этот рельеф, который должен был продемонстрировать всеобъемлющую природу власти фараона, египтяне, верные самим себе, не могли не включить в его декоративный образ чисто статистическую информацию, столь любимую бюрократами.

Методы управления, отточенные до совершенства в административных центрах провинций по всему Египту, пригодились также для администрации Нижней Нубии. Кампания по разгрому Уавата продолжалась девять лет во время совместного правления Аменемхета I и Сенусерта I (ок. 1909 года до н. э.) и проложила путь к формальной аннексии Нубии дальше к югу от Второго порога. Египет продемонстрировал свое господство характерным способом — возводя крупные сооружения, в данном случае крепости, — чтобы укрепить свою власть над местным населением. (Замки, построенные королем Англии Эдуардом I после завоевания Уэльса, являются более современным примером того же самого явления.)

Укрепления, протянувшиеся вдоль реки между Первым и Вторым порогами, предназначались как для отражения внезапного нападения, так и чтобы выдержать длительную осаду — возможно, итог уроков, полученных во время гражданской войны полвека назад. Каждая крепость представляла собой мощную стену из сырцового кирпича, прямоугольную в плане и дополнительно усиленную внешними башнями посередине каждой из сторон и по углам. Обращенную к суше стену защищал глубокий ров, с внутренней стороны стены низкий парапет с полукруглыми бастионами и обращенными вниз амбразурами для стрелков обеспечивал вторую линию оборонительного рубежа. В целом нубийские форты были чудом военной архитектуры и, должно быть, производили глубокое впечатление на местных жителей, живущих рядом в глинобитных хижинах.

Теперь, когда постоянные гарнизоны были размещены в неприступных фортах, охраняющих стратегически важные точки вдоль реки (не в последнюю очередь — главный путь, ведущий к золотым и медным рудникам Восточной пустыни), они надолго обеспечивали Египту контроль над землями Уавата. Когда на восемнадцатом году царствования Сенусерта I его армия начала новую кампанию, на этот раз к Третьему порогу, военачальник Ментухотеп мог с полным основанием похвалиться тем, что «умиротворил южан».

К концу почти полувекового правления Сенусерта I (1918–1875 годы) проблемы, сопровождавшие первые годы правления его династии, стали историей. Египет и Нижняя Нубия находились под устойчивым контролем центрального правительства. Золото, медь и драгоценные камни, которые лились в царские сокровищницы из шахт на завоеванных территориях Уавата, обеспечивали мастеров прекраснейшим материалом. Они позволяли создавать ювелирные украшения, статуи и произведения искусства, прибавляя блеска царскому двору, увеличивая престиж монарха — и еще больше пополняя казну посредством торговли предметами роскоши с соседними государствами.

Международные отношения Египта не ограничивались торговлей. Когда в стране воцарилась стабильность, он вновь продемонстрировал готовность начать военные действия за рубежом, чтобы защитить свои экономические интересы и безопасный доступ к важным источникам сырья. Оба аспекта внешней политики блестяще иллюстрирует время господства преемника Сенусерта I, Аменемхета II. В храме Джерти под Фивами, разрушенном мятежниками и восстановленном при Сенусерте I, были обнаружены четыре медных сундука, спрятанные в фундаменте. На каждом было выгравировано имя Аменемхета II, и они содержали невероятное сокровище: бусины, печати и необработанные куски ляпис-лазури; слитки, цепи, фигурка льва и чаши из серебра; слитки и утварь из чистого золота. Этот клад остается одним из самых богатых, когда-либо обнаруженных в Нильской долине.

Но это не просто богатый клад, который потрясает воображение. Торговые связи, которые демонстрирует эта находка, в равной степени впечатляют: лазурит доставлялся из Месопотамии и далеких шахт Бадахшана, в то время как серебряные чаши выполнены в минойском стиле и, должно быть, прибыли с Крита или из минойской торговой колонии в Сирии.

Недавние открытия подтвердили этот интернационализм Египта в середине периода правления XII династии. Каменный блок из Мемфиса содержит извлечения из летописи Аменемхета II (1876–1842) — подробный журнал событий, происходивших при дворе фараона в течение первых лет его правления. Помимо ожидаемых религиозных празднеств и церемоний освящения новых культовых статуй самые примечательные параграфы описывают экспедиции военного характера в отдаленные земли.

Первый параграф описывает «поход под командованием начальника пешего войска, отправленный, чтобы сокрушить Азию», — набег, который принес богатую добычу: серебро, золото, скот и азиатских рабов. Последующая кампания в Ливане пополнила царскую казну подобными же богатствами, а также драгоценной хвойной древесиной и благовонными маслами. Однако самой интригующей, пожалуй, является запись о возвращении пехоты «после того, как они сокрушили Иуа и Иаси», — земли, которые уплатили дань бронзой и малахитом, а также древесиной и рабами.

Земля Иуа нигде больше не упоминается. Возможно, это египетское написание названия Ура — местности на юго-восточном побережье Турции. Если это так, вышеупомянутый поход XII династии окажется единственным известным случаем, когда египетская армия совершила набег в Малую Азию. Иаси — еще большая загадка. Оттуда поступали два материала, содержащих медь, — бронза и малахит; сопоставление этого факта с написанием названия позволяет прийти к заключению, что, вероятнее всего, так назывался Кипр. При Аменемхете II Египет явно был крупным игроком на политической арене восточного Средиземноморья — еще за 350 лет до формального создания Египетской империи на Ближнем Востоке.

Согласно этой летописи, трофеи, привезенные из заграничных походов, насчитывали тысячи рабов. Их насильственное переселение в долину Нила, где им предстояло трудиться на царских землях и строить государственные сооружения, существенно изменило этнический баланс населения Египта — что в дальнейшей перспективе должно было привести к непредвиденным последствиям. В частности, значительная концентрация азиатских переселенцев вызвала необходимость создания целого города (они же его и строили, а затем и обслуживали). Кахун, основанный преемником Аменемхета II, чтобы обеспечить кров людям, занятым на строительстве пирамиды по соседству, с его строгой планировкой, функциональным зонированием и разграничением жилых кварталов по социальным классам, представляется нам вершиной централизованного планирования, воплощением четкой структуры общества, которое так одобрялось XII династией.

Огражденный мощной прямоугольной стеной (сооруженной, как можно подозревать, скорее чтобы удержать людей, а не защитить их от врагов), город был разделен на две неравных части. В более просторной селились старшие чиновники — они жили в больших и красивых домах, расположенных так, чтобы было удобно добраться до административного центра города. В другой части, в гораздо более стесненных условиях, в рядах теснящихся друг к другу строений, похожих на бараки, разделенных узкими дорожками, разместились те, кто составлял трудовой ресурс города. Это было прямое архитектурное отражение принципа «мы и они» — отношение, весьма типичное для древнеегипетского бюрократического аппарата. В Кахуне, как на захваченной территории Уавата, строение, где людей могли удерживать силой, было существенным элементом в инфраструктуре государственного контроля.

Действительно, тот факт, что правители XII династии следовали в Египте почти такой же политике, как и в завоеванной Нубии, красноречивее всяких слов говорит об их мировоззрении: ресурсы — как люди, так и материалы, отечественны и иностранные, — должны использоваться с пользой для короны. Люди были просто еще одним товаром, который можно перемещать с места на место соответственно потребности. И, подобно тому, как производственные процессы — хлебопечение, пивоварение и ремесла — лучше всего протекали в специально организованных, подобных баракам цехах, трудовые ресурсы могли размещаться по тому же принципу. Везде, где мы сталкиваемся с поселениями времен XII династии, будь то в долине Нила или в Верхнем Египте, их отличает одна и та же планировка. Похоже, они были заложены на девственных территориях, и это подразумевало насильственное переселение больших групп населения по велению правительства.

Эта деспотическая модель монархии, закона с железным кулаком, достигла высшей точки своего развития при Сенусерте III (1836–1818), который заявил о себе громче всех прочих членов династии. Во время его авторитарного правления все элементы контроля XII династии были объединены в согласованную программу: литературная пропаганда, строгое государственное планирование, централизация власти в Египте, завоевание и военная оккупация Нубии; в ней было также представлено и новое средство возвеличения власти фараона — скульптурный портрет.

В области слова, письменного и устного, поэты и авторы речей Сенусерта лезли из кожи вон, пытаясь превзойти друг друга в составлении текстов, превозносящих достоинства фараона. Самый яркий пример — цикл гимнов, предназначенных, судя по всему, для декламации по случаю визита фараона или, возможно, перед его статуей:

… и так далее, строфа за строфой.

Чуть более тонкий подход продемонстрирован в двух монументальных произведениях «пессимистической литературы» — «Жалобы Кхахперасенеба» и «Наставления о власти». Следуя по стопам созданных ранее «Пророчеств Неферти», они описывают яркую и тщательно продуманную картину беспредельного хаоса и смуты; она создает фон, на котором суровость правления фараона могла быть оправдана как необходимость и даже благословение.

Эти рафинированные композиции играли на сознании египтян, которое, будучи сформировано сомнительным балансом существования и острыми дихотомиями природы в долине Нила (наводнение и засуха, день и ночь, плодородная земля и засушливая пустыня), видело мир как постоянное сражение между порядком и хаосом. Они были прямо нацелены на образованную элиту, окружающую фараона, которая, похоже, не смогла устоять под столь длительным давлением пропаганды.

Запугав царедворцев ближнего круга и добившись от них покорности, Сенусерт III обратил взгляд на влиятельных губернаторов, которые со времен гражданской войны сосредоточили значительную власть в провинциях Среднего Египта. В теории, конечно, каждый человек исполнял обязанности по усмотрению фараона, и ничто не мешало Сенусерту сместить номархов и отказаться назначить их преемников. Но он был слишком хитрым манипулятором, чтобы столь явно пускать в ход силу против влиятельного политического класса. Не было смысла рисковать пробуждением инакомыслия, которое омрачило первые годы правления XII династии — тем более что уже был опробован альтернативный план действий.

Избранная Сенусертом политика была безжалостной, расчетливой и блестящей: он нейтрализовал номархов и их потенциальных наследников под предлогом продвижения по службе. Соблазнившись предложением престижного (и прибыльного) положения при дворе, люди вроде Хнумхотепа III из Бени Хасан переселились в царскую резиденцию, чтобы наслаждаться выгодами высшей должности, и позволили управлять своими землями из центра. В течение поколения номархи исчезли с египетской политической сцены. Оказавшись при дворе, чиновники были взяты на поводок — а потом вознаграждены за послушание тем, что их хоронили в гробницах, заранее выстроенных царем аккуратными рядами на придворном кладбище.

Эта наследственная одержимость строгим планированием нашла выход в двух самых амбициозных строительных проектах Сенусерта III. Первым стал город пирамид в священном месте Абджу. Здесь, как и в Кахуне, все было расположено с математической точностью: здания, построенные из сырцовых кирпичей одинакового размера, группируются блоками по 100 локтей шириной и разделены улицами шириной в 5 локтей[88]. Жилища знати занимают лучший участок (самый высокий, подальше от полей с их сыростью и москитами), а остальная часть населения была вынуждена жить в тесноте в остальной части города. Поселение скромно назвали Вах-сут-Хакура-маа-кхеру-эм-Абджу — «Несокрушимы места Хакура [тронное имя Сенусерта III], вершащего правосудие, в Абджу». Правда, местные жители для простоты сократили это слишком многословное именование до Вах-сут.

Однако самое впечатляющее применение энергия и рвение царя нашли в Нубии. Для этого у него было три мотива: упрочить египетскую гегемонию в Уавате и установить новую, постоянную границу; управлять торговлей между Верхней Нубией и Египтом в пользу царской казны; отразить угрозу со стороны могущественного царства Куш — столица которого, Керма, находилась за Третьим порогом[89].

Результаты избранной политики были столь же впечатляющими по масштабу: повсюду в районе Второго порога началось строительство линии сильных крепостей. Хотя они проектировались как единая система, у каждого форта была собственная, особая роль. Кор, расположенный на нильском острове, служил штаб-квартирой всей кампании и главным жилищем царя во время военных действий. Икен (ныне Миргисса) был главной торговой факторией, расположенной глубоко в пределах управляемой египтянами территории.

Аскут, получивший леденящее кровь название «Истребитель нубийцев», был самым сильным из фортов. Он являлся прежде всего укрепленным зернохранилищем, но также служил центром управления принудительным трудом по добыче золота в районе Второго порога. Как приличествует учреждению государственного контроля на завоеванной территории, гарнизон форта комплектовался централизованно и снабжался из Египта, несмотря на близость процветающих местных поселений. Шалфак, именуемый «Подчиняющим чужеземные государства», служил базой патрулей, которые отправлялись в окрестные области пустыни, чтобы контролировать движение людей и товаров. Уронарти, или «Отпор (чужим) племенам», служил командным центром региональных гарнизонов и еще одной штаб-квартирой, где останавливался царь. Общей чертой всех крепостей было умелое использование местной топографии для увеличения их обороноспособности. Стены ставили вдоль линии скалистых хребтов, крутые утесы были увенчаны высокими зубчатыми башнями, а доступ к воде в случае осады гарантировали крытые лестницы, ведущие к реке.

Помимо Уронарти самая впечатляющая группа крепостей, центр всего замысла, охраняла узкое ущелье Семна — естественный рубеж, который было легко защитить. На восточном берегу, возвышаясь над главным руслом реки и предотвращая проникновение врага из Восточной пустыни, стояла Кумма, «Противостоящая лучникам». Напротив, на западной стороне ущелья, находилась главная крепость системы Семна — «Могуч Хакура, правосудный». Внутри фортов были устроены капитальные казармы на 400–500 человек, что позволяло в любой момент перекрыть ущелье и защитить интересы Египта от атак Куша. В дополнение к постоянному гарнизону командующий мог также быстро вызвать подкрепление из Уронарти, Икена и Бухена, расположенных ниже по течению — это делалось посредством системы маяков, расположенных на передающих станциях в пределах видимости друг друга.

В мирное время главная задача гарнизона крепостей Семны состояла в том, чтобы контролировать движение на этом участке Нила. Суда швартовались в нижнем бассейне крепости, товары перегружались на египетские суда или на караваны ослов для дальнейшей перевозки в Икен. Передовая крепость Южная Семна, учитывая ее воинственное имя «Подавление нубийцев», обеспечивала «зону ожидания» для местных караванов, ожидающих разрешения продолжить путь, а также вела наблюдение, контролируя людей и суда, которые приближались к ущелью.

Как единый комплекс, крепости Второго порога являют собой удивительный образчик военной и административной мощи Египта: архитектурное воплощение царской власти, а также логистическое обеспечение интересов Египта на этой территории. Неудивительно, что позже Сенусерта III почитали в Уавате как бога, а греческие историки именуют его «Великий Сезострис».

Однако не менее важной, чем крепости, была система наблюдения, которую они поддерживали. В примечательном ряде документов, известных как «Депеши из Семны», патрули, которые регулярно направлялись из Южной Семны, Куммы, Семны, Уронарти и Шалфака, докладывают о результатах местному командованию. В атмосфере нервозности, перерастающей в паранойю, патрули приняли методику «лови и хватай». Даже небольшие группы нубийцев перехватывались и подвергались досмотру — при необходимости с применением силы. Тех, кто находился на контролируемой Египтом территории без законного основания, отправляли назад через границу. Читаем типичную депешу: «Патруль, который пошел дальше, чтобы осмотреть край пустыни… вернулся, чтобы сообщить мне: «Мы нашли след 32 человек и 3 ослов…»[90] Командир каждого патруля завершал свое донесение одними и теми же словами: «Все, кто охраняет владения фараона (да будет он жив, здоров и благополучен!), живы и здоровы». Можно заподозрить здесь отчаянное стремление доказать, что ничего неблагоприятного не произошло.

Решимость египетских властей обеспечить неограниченный контроль, конечно, была обусловлена заботой XII династии о безопасности, порожденной горьким опытом. Дело вовсе не обстояло так, что власти отвечали излишним применением силы на относительно низкий уровень угрозы. Напротив, страх перед нападением царства Куш был вполне уместен. Конкурент Египта на Верхнем Ниле был богат, влиятелен и ревновал к северному соседу — опасная комбинация.

В качестве дополнительного стимула для гарнизонов «бороться за правое дело» Сенусерт III возвел в крепости Семна монументальную стелу. Надпись на ней убеждала воинов защищать завоевания фараона: «Доблесть в том, чтобы нападать, позор в том, чтобы отступать»[91]. Сенусерт похвалялся своей жестокостью в отношении нубийцев: «Я похитил их женщин и увел их семьи, отравил их колодцы, разогнал их быков, развеял их ячмень и сжег его»[92]. Тотальная война была идеалом Египта. Наконец, фараон установил собственную статую в специальном святилище в Семне, чтобы вдохновлять своих людей быть верными и отважными: «На этой границе помещено изображение моего величества… чтобы вы были стойкими ради него, чтобы вы боролись за него»[93]. Противиться столь мощному сплаву пропаганды и принуждения, поддержки и запугивания было невозможно.

Действительно, одного взгляда на типичную статую Сенусерта III достаточно, чтобы убедить любого воина следовать долгу. Никогда прежде в истории Древнего Египта не было правителя, который столь эффективно использовал бы свои статуи, чтобы явить ужасающий образ царской власти. Статуи Сенусерта III — а их было множество — производят весьма пугающее впечатление. Тело — всегда упругое, мускулистое и зрелое — являет собой идеал юной энергии, столь любимый правителями Египта. Но лицо словно преследует зрителя: глаза навыкате под опущенными веками, впалые щеки, уголки рта мрачно опущены. Это коренным образом отличается от традиционных принципов изображения царя: образ, который мгновенно гипнотизирует и ужасает, истинный лик тирании. Эффект усиливают слишком большие уши: это дает понять, что Сенусерт — правитель, который слышит все. Те, кто скажет что-нибудь неуместное, вероятно, пожалеют о такой неосмотрительности.

Благодаря тому, что фараон правил железной рукой, полицейский режим XII династии сохранялся еще полвека после Сенусерта III. Его преемник, Аменемхет III (1818–1770), предпочитал более скромный стиль портретной живописи наряду с архаичной формой скульптуры — ее использовали, чтобы подчеркнуть древность царственности. Достижения при его правлении были впечатляющими: масштабные восстановительные и строительные работы в Файюме; не одна, но целых две пирамиды (первая пошла трещинами, когда работы подходили к завершению); рост объемов горнодобывающих работ и экспедиций в карьеры, чтобы добыть драгоценные камни для царских мастерских (четыре экспедиции в Вади Хаммамат за грауваккой[94], три в Вади эль-Уди за аметистом и не менее двадцати трех на Синай за бирюзой). В культурном отношении его господство знаменует звездный час XII династии. Питаемая нубийским золотом, торговля с Ближним Востоком также процветала. Фараон вознаградил своих верных союзников, князей Кебни, осыпав их дарами. Те же, в свою очередь, все более и более уподоблялись египтянам в попытке подражать своему могущественному покровителю.

Тесные контакты между египтянами и их азиатскими соседями также сохранялись на Синайском полуострове, где палестинские правители оказали материальную поддержку египетским экспедициям, отправляемым на добычу камня. По мере установления дружеских отношений мирная иммиграция азиатских жителей в Египет, особенно в северо-восточную Дельту, заменила насильственное переселение азиатских рабов, которое имело место ранее при этой династии. Жители Синая, говорящие на языках семитской группы, с их опытом хождения по пустыням, стали идеальными кандидатами для египетских военизированных отрядов, патрулирующих Западную пустыню. Взаимодействуя с египетскими военными писцами, они разработали гибридное письмо, чтобы писать на своем языке — самый ранний в истории алфавит. Но устойчивый рост численности азиатского населения в долине и дельте Нила скоро дал о себе знать и другими способами, которые имели катастрофические последствия для Египта.

Аменемхет III правил долго, почти пятьдесят лет, но под конец его правления сложилась неприятная ситуация: династия оказалась без молодого наследника, который передал бы эстафету следующему поколению. В качестве чрезвычайной меры старый фараон назначил соправителем родственника одних с собой лет. Но из-за отсутствия личного обаяния, недостатка политической поддержки, а может быть, просто от старости, Аменемхет IV за время своего десятилетнего правления не произвел запоминающегося впечатления. Следом на трон вступила дочь Аменемхета III, Себекнеферу (1760–1755).

Появление первого египетского фараона женского пола (термина, аналогичного «королеве», в Египте не существовало, да и само подобное понятие было немыслимо в рамках идеологии Древнего Египта) — верный признак того, что XII династия выродилась. Отчаянно желая доказать законность своего правления, Себекнеферу апеллировала к эпохе своего отца, фактически игнорируя своего предшественника. Она сосредоточилась на строительстве в Хаваре, где Аменемхет III возвел свой второй комплекс пирамид. Но после краткого царствования — всего четыре года — Себекнеферу также умерла[95].

Династия, которая начала с победных гимнов, закончила погребальным плачем. В отсутствие даже намека на крепкую власть силы хаоса и внутри страны, и за ее пределами увидели свой шанс.

У древних египтян был врожденный комплекс превосходства. Им нравилось думать о себе как о цивилизации избранных. Их любимая родина была единственной, благословенной и защищенной естественными границами — морем и пустыней — от менее удачливых соседей. Это самомнение было не так далеко от правды. Лежащий на перекрестке Африки, Азии и Средиземноморья Египет всегда представлял собой плавильный котел народов и культурных влияний. С незапамятных времен плодородные области долины и дельты Нила были магнитом для переселенцев из более суровых, бесплодных земель на западе, востоке и юге. В свою очередь, ремесла, технологии и обычаи поселенцев, волны которых следовали одна за другой, обогащали и обновляли египетскую цивилизацию.

Однако в ряде случаев жители соседних земель прибывали в Египет с не столь благими намерениями, подумывая не только о культурных инновациях, но и о завоевании. Такие вторжения были редки — обычно их отражали или сдерживали силы централизованного государства. Но во времена политической слабости Египет становился более уязвимым, особенно вдоль прозрачной северо-восточной границы. Истощение государственности Среднего царства в конце XII династии подарило такую возможность завистливым и амбициозным соседям Египта. Результат для культуры фараонов был почти катастрофическим.

Одержимая внутренней безопасностью и защитой рубежей XII династия предприняла значительные шаги, чтобы укрепить границу вдоль северо-восточной Дельты. Запечатать ее полностью, как в Семне, в Нубии, было невозможно в силу особенностей ландшафта. Но «Стена владыки», построенная Аменемхетом I и укрепленная его преемниками, образовала линию оборонительных укреплений, способных удержать иностранных агрессоров. Кроме того, сами крепости, несомненно, обеспечивали регулярное патрулирование, позволяющее контролировать, перехватывать и регулировать движение людей через границу. Чару (ныне Телль эль-Хебуа) был опорой северо-восточной оборонительной линии Египта и представлял собой крепость столь же впечатляющую, как и те, что стояли на завоеванной территории Уавата.

И все же, несмотря на этот железный занавес, миграция в дельту Нила семитских народов с Ближнего Востока не только продолжалась, но и ускорилась во время правления XII династии. Некоторые поселенцы, скорее всего, были военнопленными, захваченными и привезенными из походов Аменемхета II и Сенусерта III. Другие были, несомненно, легальными мигрантами; египетское правительство нанимало их для участия в экспедициях на рудники Синая, а также для работы на строительстве важнейших государственных объектов в Файюме. Они же служили проводниками, следопытами или охраняли порядок на пустынных окраинах страны. На закате XII династии «жалкие азиаты» (как выразился автор одного из современных текстов) образовали значительный сегмент населения, и выходцы с Ближнего Востока начали подниматься в табели о рангах египетского общества, получая продвижение по службе вплоть до постов в правительстве.

Многие из этих бывших мигрантов обосновались в северо-восточной Дельте. И то, что возникло как малочисленное сообщество иностранных работников, вскоре стало центром притяжения для намного более значительных волн иммиграции. Люди, бегущие из родных мест с более суровыми климатическими и экономическими условиями, искали в Египте убежища и шансов на лучшую жизнь со своими родственниками и соотечественниками.

Одно место в особенности стало фокусом этого массового притока. Город Хутварет (современный Телль эль-Даб’а), на восточном берегу Пелузианского рукава Нила, был заложен как маленькое приграничное поселение во время правления Гераклеополисской династии, а затем, повторно, основан Аменемхетом I как часть пограничной оборонительной линии[96]. Однако во время правления его слабых преемников — Аменемхета IV и Собекнеферу — система контроля, должно быть, перестала действовать, позволяя непрекращающемуся потоку иммигрантов пересекать границу.

Селившись в Хутварете, они возводили традиционные для них строения и вели привычный образ жизни. И все же нельзя сказать, что эти переселенцы были совершенно незнакомы с египетскими обычаями. Как раз наоборот. Многие из них (особенно те, которые прибывали из ливанского портового города Кебни, давно установившего культурные и политические связи с Египтом) уже в значительной степени переняли эти обычаи прежде, чем обосноваться в Хутварете. Другие, возможно, прибыли с Кипра. Среди переселенцев, прибывших издалека, были представители племен бедуинов из южной Палестины, которых занес сюда мощный поток миграции населения, устремившийся в дельту Нила. Это была гремучая смесь языков, народов и традиций, которые быстро превратили Хутварет в город множества культур, подобного которому не было более нигде в Египте.

Поскольку лица азиатского происхождения уже достигали высших должностей в других местах по всему Египту, не удивительно, что в Хутварете возможности для продвижения по службе для них были еще больше. Один знаменитый сановник пожелал сообщить о своем социальном положении в типично египетской форме: посредством большой каменной статуи для его погребальной часовни. Но он также подчеркнул свое неегипетское происхождение тем, в каком стиле она была выполнена. Его рыжие волосы и пышная прическа в форме гриба позволяют узнать в нем выходца из Кебни, а желтый цвет кожи соответствует египетской традиции изображения азиатов. Бумеранг в его руке служит одновременно символом и должности, и этнической принадлежности. Этот специфический предмет даже стал иероглифом для слова «азиатский житель». Перед нами человек, который гордится своим иностранным происхождением и желает им щеголять даже вопреки египетской ксенофобии.

Во втором поколении азиатское население Хутварета обрело уверенность в своей ни на что не похожей гибридной культуре, процветающей за счет средиземноморской торговли. Вслед за этим оно ощутило растущее желание размять свои политические мускулы. Был возведен внушительный особняк — официальная резиденция губернатора города, равный подобным сооружениям в Кахуне или Вах-суте; это был дворец с претензией на то, чтобы называться царским. На его территории высокопоставленные должностные лица предавались земле в богато украшенных гробницах, с парой ослов, похороненных у входа, согласно азиатскому обычаю.

Одна из этих гробниц принадлежала человеку, именующему себя «надзиратель Ретьену», — звание, которое обычно носил египетский чиновник, отвечающий за отношения с Сирией и Палестиной. Другая принадлежала «Главному Распорядителю и Казначею». Хотя эти звания вроде бы свидетельствуют о подчинении центральному правительству, как и прежде, можно спорить, до какой степени элита Хутварета все еще считала себя подчиненной царскому двору в Ити-Тауи. В любом случае царский двор был занят решением других проблем.

После двух веков правления одной семьи государственный аппарат оказался особенно плохо подготовленным к кризису престолонаследия, который наступил следом за кратким правлением Собекнеферу. Казалось, элита просто забыла, как выходили из положения прошлые поколения, столкнувшись с проблемой пресечения царской линии. Результатом стала стремительная «текучесть кадров» на царском престоле, которая напоминала хаос в конце Древнего царства. Фараоны появлялись и уходили с изумительной скоростью, трон переходил от претендента к претенденту в течение нескольких месяцев или даже дней. За сто пятьдесят лет Египтом последовательно правили не менее пятидесяти фараонов (так называемая XIII династия) — для сравнения, за предыдущие два века их было всего восемь.

По всей вероятности, самые влиятельные семьи страны, будучи не в состоянии договориться о том, кому стать единственным кандидатом, запустили механизм их постоянной ротации. Так как пожилые члены каждого из конкурирующих родов имели больше шансов внушить уважение двору, Египет, по сути, превратился в геронтократию, где один за другим воцарялись престарелые фараоны.

Несмотря на эту пародию на традиционную монархию, государственная администрация продолжала функционировать с прежней удивительной эффективностью — возможно, это указывает на то, что реально дело правления ложилось на визирей и казначеев, а не на их царственных властителей. Но в официальных документах ведущие бюрократы соблюдали внешний декорум, отдавая дань древним прерогативам трона, даже если теперь чиновники назначали фараонов, а не наоборот.

В целом стране становилось все труднее сохранять видимость благополучия. Обыватели более не взывали к фараону или его гробнице; они больше не были убеждены, что это как-либо повлияет на их возможность достичь загробной жизни. Теперь, казалось, фараон был в состоянии пребывать в этом мире ровно столько, чтобы обеспечить лишь собственное посмертие. Строительство пирамид почти прекратилось, а многие фараоны довольствовались «шахтной гробницей», пробитой в теле пирамиды кого-нибудь из их предков XII династии. Экспедиции на Синай прекратились. У осажденной монархии исчезли все атрибуты, призванные являть миру силу и величие.

Вступление на престол Собекхотепа III (ок. 1680 года до н. э.) — предположительно, двадцать шестого царя XIII династии — являет неприкрашенный пример перемен, которые постигли Египет за какую-то половину столетия. Он представлял собой весьма разительный контраст со многими предшественниками: Собекхотеп открыто щеголял своим нецарским происхождением, объявляя достоинством тот факт, что в его жилах не было крови фараонов. В ряде памятных надписей он хвалил своих родителей, которые были нецарского рода, и уверенно предавал гласности имена своих незнатных родственников. Все это говорит о недуге, который коренился в самой монархии как институте власти.

Военное прошлое Собекхотепа — одно время он служил личным телохранителем фараона — безусловно, дало ему глубокие познания в политике царского двора. Став фараоном, он использовал эти знания в собственных интересах, увеличив число чиновников на ключевых постах и заново запустив строительные проекты, что в некоторой мере восстановило стабильность администрации. Но этому не суждено было длиться долго. Сердце правительства фараонов давало сбои; даже этот странный взрыв деятельности не мог скрыть такой факт.

Кризис чувствовался особенно остро на отдаленных рубежах Египта, в крепостях завоеванного Уавата. Администрация, бессильная, как евнух, оказалась неспособной обеспечить систематическую смену гарнизонов, которыми были укомплектованы форты во время их расцвета при XII династии. Один за другим нубийские форты были оставлены египетским правительством, теперь не способным распространить свою власть за пределы традиционных границ Двух Земель.

Форты ущелья Семны были оставлены последними, поскольку XIII династия приложила все усилия, чтобы удержать рубеж Сенусерта III. В конце концов, даже Семна была сдана малочисленному постоянному населению, когда последние царские служащие собрали вещи и ушли навсегда. Предоставленные самим себе и все более и более сомневаясь в возможности получения денег или провианта из столицы, некоторые обитатели крепости начали приходить к недопустимым выводам и устремили взгляд на юг, к другому потенциальному покровителю. Царство Куш было, конечно, заклятым врагом Египта — но, по крайней мере, у него имелось золото, чтобы заплатить им за работу.

Подобная же судьба ожидала крепости северо-восточной Дельты. Когда патрулирование границы прекратилось и гарнизоны были отозваны домой, централизованный контроль над самой уязвимой границей Египта исчез. Не потребовалось много времени, чтобы появился амбициозный лидер, претендующий то, чтобы заполнить вакуум власти. Некто по имени Нехези не только объявил крепости своими, но и незамедлительно провозгласил себя царем независимого государства Дельты со столицей в Хутварете — прямой вызов правительству в Ити-Тауи.

Безопасно устроившись в пределах своей укрепленной базы, Нехези точно знал, чего люди ожидают от законного правителя Египта. Он восстановил традиционную систему администрации и отдал себя под покровительство Сета, бога-покровителя Хутварета. Египетский храм, заложенный в городе в то время, стал конкретным проявлением показного благочестия Нехези, хотя его затмил построенный рядом храм в азиатском стиле — пример смешанной культуры, повсеместно распространенной в Хутварете. Этот храм, с его ярко-синей облицовкой и открытым двором под тенью дубов, выстроенный на египетской земле, был одним из самых крупных на всем Ближнем Востоке. Это достаточно демонстрирует уверенность и процветание основанного Нехези царского дома.

Все же, несмотря на свою первоначальную стабильность, новая династия не обошлась без трудностей. Преднамеренное разграбление более ранних захоронений (статуя с прической в форме гриба была разбита вдребезги, а ее инкрустированные глаза выковыряны) указывало на общественные беспорядки, и общество было в значительной степени военизировано. Воинов хоронили с оружием в руках, и город оглашался звуками работы ремесленников, создающих новое оружие.

В прежние времена на раскол в провинции пришел бы быстрый и безжалостный ответ из центра. Но правительство в Ити-Тауи было едва ли в состоянии вернуть Хутварет силой. Действительно, декларация независимости Нехези нанесла режиму XIII династии сокрушительный удар, оборвав ее последние связи с Ближним Востоком и лишив ее доходов от торговли с ним. Династия все еще продолжала влачить существование, сохраняя остатки атрибутов государственной власти, но это выглядело малоубедительно. Конец был не за горами.

В течение нескольких десятилетий правительство в Ити-Тауи и отколовшаяся династия Дельты рухнули под напором бедствий — и стихийных, и рукотворных. Голод и эпидемии опустошили Хутварет. Целые семьи, взрослые и дети, были похоронены вместе, как попало, без обычных тщательных приготовлений. Ряд чрезвычайно коротких царствований в финале XIII династии свидетельствует, что это бедствие распространилось дальше на юг. Ослабленный эпидемией Нижний Египет стал легкой добычей для агрессоров извне. Войска хорошо вооруженных захватчиков, обладающих новейшей военной техникой — боевыми колесницами, — вторглись в Египет, осадили и взяли штурмом Хутварет и устремились на юг, чтобы завоевать древнюю столицу Мемфис. В страну пришли гиксосы.

Гиксосы были уникальным явлением в истории Древнего Египта. Больше века (1630–1520) семитоязычная знать с ливанского побережья управляла Северным Египтом, а остальная часть страны признала их доминирование. Они превратили свою столицу Хутварет в город, совершенно азиатский в культурном отношении, поклонялись чужеземному богу Баалу и хоронили умерших по чужеземному обычаю. Сами их имена были чуждыми, их завоевание казалось более поздним поколениям (а возможно, и кое-кому из современников) образом разрушения мирового порядка как такового.

На протяжении этого века их владения в северо-восточной Дельте процветали, как никогда прежде, благодаря оживленной торговле с другими регионами Восточного Средиземноморья и более отдаленными землями. Хутварет разросся в два, а то и три раза относительно первоначального размера и стал руководящим центром «мини-империи», которая охватила часть южной Палестины и ливанского побережья.

Завоевание Мемфиса гиксосами нанесло XIII династии решающий удар — и психологический, и практический. Древняя столица Египта символизировала само понятие национального единства, а его расположение на границе долины и дельты Нила было ключом к управлению перемещением товаров и людей внутри страны. Захват гиксосами такого стратегического пункта вынудил царский двор оставить Ити-Тауи и предпринять поспешное отступление на юг. Очевидно, у них даже не было времени, чтобы собрать драгоценности храма и государственные архивы — так что в итоге преемникам XIII династии пришлось повторно создавать канон религиозных текстов, не опираясь на мудрость, накопленную предыдущими поколениями.

Что касается самого царского двора, то он быстро восстановил своего рода правительство в Фивах — традиционном центре египетской независимости. Но его власть теперь распространялась лишь на семь южных номов Египта — старую «Главу Юга», из которой шестью веками ранее родилось Среднее царство. Пока правительство в изгнании свыкалось с новой политической реальностью и консолидировало оставшуюся власть, части центральной долины Нила переживали вакуум правления. В Абджу, центре культа Осириса, такое исчезновение верхушки общественной пирамиды — божественной царственности — сказалось особенно пагубно. В итоге местная элита взяла дело в свои руки и установила собственную правящую династию. Увы, без обычной поддержки умелых ремесленников и вышколенных бюрократов эти «цари» Абджу являли удручающий образ монархии, а их грубо сработанные памятники смотрелись пародиями на царскую роскошь. Это была отважная попытка сохранить самое важное учреждение Египта в главном религиозном центре страны. Но благие намерения не могли устоять перед хорошо организованными и хорошо обеспеченными гиксосами. Спустя немногим более двадцати лет династия Абджу была уничтожена, оставшись лишь строчкой в летописи.

Южнее, в Фивах, дела у беженцев из Ити-Тауи шли несколько лучше. Для многих в Верхнем Египте они все еще оставались единственными законными «правителями Двух Земель», и им по-прежнему верно служили те же семьи, что и при прежнем режиме. И все же эта внешняя преемственность была иллюзорной. В действительности ситуация коренным образом изменилась. В более стабильные времена Фивы были большим городом, который пользовался поддержкой фараонов и процветал благодаря торговым связям со всеми остальными областями Египта и Нубии. Теперь, отрезанные от Ближнего Востока присутствием гиксосов на севере, а от южных земель — потерей оазисов и нубийских фортов, Фивы стали тенью того, чем были когда-то — слабые, обедневшие и уязвимые.

Казалось, боги тоже покинули египтян в час нужды, посылая стихийные бедствия, чтобы заставить их страдать еще больше. Спустя менее чем десять лет после того, как Ити-Тауи был оставлен, коренные египтяне понесли горькую потерю, когда наводнение разрушило храм Амона в Ипет-Сут, священном центре области Фив. Фараон решил, что должен служить всем примером, и лично отправился в затопленный широкий зал храма осматривать повреждения. Можно представить его мокрую и перепачканную грязью свиту в столь удручающей обстановке.

Следующий египетский монарх столкнулся с еще более серьезными проблемами: сочетание голода, наводнения и нападения захватчиков. Неферхотеп III утверждал, что кормил Фивы во время сурового голода и «защитил свой город, когда тот был в упадке»[97].Но когда уменьшившееся население оказалось перед натиском наступающих армий гиксосов, лучшее, что Неферхотеп смог сделать, — это укрепить решимость народа и «сделать их храбрыми перед (лицом) чужеземцев»[98].Для правителя выступить в роли военачальника — это хороший способ сплотить войска, но в принятии Неферхотепом таких титулов, как «вождь могущественных Фив», видно, больше надежды, чем уверенности.

Всех — от монарха до его самых ничтожных подданных — терзал страх, что Фивы, как прежде Мемфис, падут перед захватчиками. Наиболее красноречивый письменный памятник царей того времени — стела, установленная в Ипет-Суте фараоном Ментухотепи (это необычное написание имени на старомодный фиванский манер, видимо, успокоительно действовало на жителей провинции). В обычном египетском стиле текст полон похвальбы и взрывов гнева. Ментухотепи сравнивает свою армию с «крокодилами во время наводнения»[99]. И все же, когда речь идет о его собственной силе, выбор слов выдает неприятную правду: «Я — царь в границах Фив, это мой город»[100].Пытаясь подчеркнуть законность своего правления, Ментухотепи назвал себя «тем, кто действует как царь»[101]. Даже самому эфемерному из правителей XIII династии не приходилось столь уничижительно говорить о своих полномочиях. Египетская монархия действительно стала государством, достойным жалости.

Ничто не подчеркивало это падение более безжалостно, чем судьба нубийских крепостей. Брошенные центральным правительством в дни заката XIII династии египтяне, оставшиеся там, были вынуждены искать работу в другом месте. Доминирующей силой на Верхнем Ниле было царство Куш — процветающая и независимая торговая нация, заклятый враг Египта, причина строительства этих фортов в прошлом. Кушитов не требовалось приглашать специально. Расширяя свою территорию на север, они ассимилировали Уават и взяли под контроль крепости, почти не встречая сопротивления.

В период господства гиксосов над северными территориями египетские экспатрианты, живущие в Уавате, как гражданские, так и воины, охотно служили своим новым нубийским хозяевам. Некто по имени Ка похвалялся в Бухене: «Я был храбрым слугой правителя Куша»[102]. Его коллега, Собед-хер, командир крепости, даже помог восстановить храм Гора в Бухене, «дабы ублажить правителя Куша»[103]. В своей памятной надписи Собед-хер использует все возможности, взывая к египетскому богу погребальных обрядов Пта-Сокар-Осирису, чтимому здесь Гору, покровителю Бухена, и даже обожествленному Сенусерту III — но также и к неназванным по именам «богам, которые пребывают в Уавате». Он явно хотел подстраховаться. Сенусерт III перевернулся бы от этого в своей гробнице.

Египтяне теперь поменялись ролями со своими противниками: именно они, а не нубийцы, должны были платить налоги на торговые поставки; им, а не нубийцам, указывали, где, с кем и когда они могли торговать. Расцвет XII династии превратился в далекое воспоминание.

Царство гиксосов, напротив, процветало. Поскольку ранее созданные поселения азиатских иммигрантов не могли вместить возросший поток вновь прибывших, города и относящиеся к ним кладбища возникали повсюду в восточной Дельте. Здесь был основан большой укрепленный город Телль-эль-Яудийя, который дополнил линию защитных сооружений, захваченных гиксосами в пограничной зоне. Уверенно чувствуя себя на своей новой родине, правители гиксосов дали волю выражению своих национально-культурных особенностей. В Хутварете перед главным храмом, который был посвящен Баал-Зефону, сирийскому богу грозы, горели на алтарях жертвоприношения. Этот бог вскоре ассимилировал культ египетского бога бурь — Сета. Детей, которые умерли в младенчестве, предавали земле согласно азиатскому обычаю, в специально привезенных палестинских амфорах, — хотя египетские амфоры были прочнее и обеспечивали лучшую защиту останков от тления.

В торговле гиксосы также сознательно повернулись спиной к Египту, избегая контактов с Мемфисом, Средним и Южным Египтом (хотя те продолжали поставлять золото из Куша по дорогам, проходящим от оазиса к оазису) в пользу деловых отношений с Палестиной и Кипром. Вино, оливковое масло, древесина и медь текли в шумную гавань Хутварета, наполняя его казну и делая его одной из самых больших царских резиденций на всем Ближнем Востоке.

Чтобы продемонстрировать свою экономическую и политическую мощь, правители гиксосов построили на берегу Нила большую цитадель. Она занимала более полумиллиона квадратных футов осушенной земли вдоль берега реки и была окружена огромной стеной в двадцать пять футов толщиной, укрепленной контрфорсами. Царская резиденция, находящаяся внутри, была воплощением роскоши и богатства. Сады и виноградники обеспечивали ее свежими фруктами и давали защиту от солнца; особый канал, умело построенный и одетый камнем, доставлял пресную воду из реки прямо во дворец.

Окруженные таким богатством изменились и сами правители гиксосов. Первые цари довольствовались тем, что именовали себя «правителями иностранных государств» (на древнеегипетском хекау-хасут, откуда и происходит термин «гиксос») — этим титулом в период Среднего царства обозначали правителей ближневосточных городов-государств. Однако вступление на престол царя Хьяна (ок. 1610 года до н. э.) открыло новые перспективы и ознаменовало апогей власти гиксосов.

Полный решимости стать египетским сувереном, признанным по всем правилам, что было бы соразмерно с его высоким экономическим статусом, он послал дипломатический подарок минойскому правителю Крита в Кноссе, заявив о своем появлении на арене мировой политики. «Для внутреннего пользования» он принял полное царское титулование, которое начиналось Горовым именем «Тот, кто обнимает берега [Нила]». В этом заявлении, как обычно, заключался и идеологический посыл, и политические намерения. Цель Хьяна состояла в том, чтобы выйти за пределы области гиксосов и завладеть всем Египтом.

Продвижение войск через Средний Египет привело в ужас население северной части страны — двух ее третей — и заставило их подчиниться. Возможно даже, что армии гиксосов удалось на год или два завоевать Фивы, после чего они вернулись обратно в Дельту, превращая в руины города и храмы на пути своего отступления. Преемник Хьяна, царь Апопи (1570–1530), пошел на шаг дальше в своих публичных заявлениях для общественности, взяв в качестве Горова имени формулу «Умиротворитель Двух Земель» (что напоминает Аменемхета I в начале XII династии) и описывая себя на одном из памятников как «любимца Сета, бога Сумену». Претендуя на божественную поддержку в самом центре фиванской территории (город Сумену был расположен всего в нескольких милях от Фив), Апопи, таким образом, требовал власти над всей страной. Еще никогда перспективы выживания независимого египетского царства не выглядели столь мрачно.

И все же, так или иначе, несмотря на все неудачи, пламя египетской независимости (или стремление старого режима вернуть себе власть) никогда полностью не гасло. Отступление войска гиксосов из Верхнего Египта, когда оно вернулось на свою главную базу в дельте Нила, дало фиванцам проблеск надежды, шанс восстановить и перегруппировать силы. Новый правитель Фив, Рахотеп (которого считают первым царем XVII династии), начал программу восстановления святилищ, опустошенных войсками гиксосов. В Гебту он приказал начать реставрационные работы в храме Мин, отметив, что «его врата и двери превратились в руины»[104]. В священном Абджу был восстановлен культ Осириса-Хентиэментиу. Оба действия были символическими, а не просто служили сохранению памятников: украшая храмы богов и восстанавливая древние религиозные обряды, Рахотеп ясно давал знать о своем намерении стать законным правителем Египта, который выполняет самые важные обязанности царского сана.

Его преемники последовали его примеру, восстанавливая храм в Абджу и достраивая здания там и в Гебту. Оба эти места, игравшие ключевую роль во время первой гражданской войны в Египте, снова заняли центральное место в стратегии фиванцев. Это вышло за пределы религиозной деятельности и включило в себя реальную политику: военные гарнизоны были размещены и в Гебту, и в Абджу в качестве передовых плацдармов, которые предстояло использовать в столкновениях с гиксосами. Так закладывалась основа для возрождения Фив.

Преемники фараона Рахотепа приступили также к возрождению другой традиционной царской прерогативы, а именно — к строительству пирамид. Гробницы Неферхотепа III и его потомков были жалкими захоронениями, немногим лучше, чем простые погребальные шахты, пробитые в камне, но правители XVII династии были полны решимости вспомнить дни славы Среднего царства. Так, на крутом склоне Дра Абу эль-Нага в западных Фивах они заложили новое царское кладбище. Гробница Нубхеперра Интефа, четвертого фараона династии, является самой известной. Погребальная камера была высечена на обрыве утеса, и попасть в нее можно было через наклонную шахту, но это было лишь «интимной» частью захоронения. Его местоположение на поверхности склона — чтобы его всем было видно — отмечено пирамидой с крутыми гранями, построенной на склоне и обнесенный кирпичной стеной, довольно небрежно сложенной.

Пирамида была также сделана из сырцовых кирпичей — такие использовали в первые годы фиванского возрождения, когда добыча в карьерах больших объемов камня была все еще не по средствам неоперившейся династии. Но все это было заретушировано штукатуркой, чтобы создать, по крайней мере, фиктивную видимость каменного памятника с гладкой облицовкой. Будучи высотой всего сорок три фута (около 13 метров), эта пирамида не шла ни в какое сравнение с памятниками XII династии — но знаменовала собой намерение тягаться с ними, даже если ресурсов для этого пока еще не имелось. Действуя в том же духе, Интеф вынужден был обойтись готовой статуей — вероятно, позаимствованной из погребального храма Ментухотепа II, который расположен неподалеку.

Даже если Нубхеперра Интеф испытывал недостаток в средствах, он был полон решимости стать великим правителем. На обелисках, установленных перед его гробницей, он сделал надпись, которая была еще одним, и весьма значительным, публичным объявлением намерения восстановить целостность Египта. В тщательно выбитых иероглифах он связывал себя с некоторыми самыми важными божествами Египта: Осирисом-Хентиэментиу, богом-покровителем Абджу и гарантом счастливого возрождения в загробной жизни; Анубисом, «повелителем кладбищ», богом мумификации с головой шакала, который осуществлял контроль над погребением; и — несколько неожиданно в такой загробной компании — с Сопду, «повелителем чужеземных государств».

Но включение Сопду не было ошибкой. У этого довольно незначительного божества было два определяющих качества: он был божественным покровителем иностранных государств, прежде всего горного Синая и южной Палестины, а центр его культа был расположен в восточной части Дельты, в Пер-Сопду, — прямо в царстве гиксосов. Это был классический случай теологического «зуб за зуб». Если Хьян смог заявить, что фиванский бог поддерживает его право на политическую гегемонию, то Интеф мог сделать то же самое и вверить себя защите бога Дельты, который отвечал за чужеземные государства. С благословением Сопду XVII фиванская династия могла надеяться побить иностранцев их собственным оружием и восстановить власть над землями, которые отняли захватчики.

Но одно дело — божественная поддержка, другое дело — практическая политика. Прежде чем Нубхеперра Интеф мог надеяться начать мобилизовать сторонников, чтобы нанести гиксосам ответный удар, он должен был объединить силы своей династии и установить твердую власть в собственном доме. Это был тот случай, когда действует правило «сила в единстве». Замечательный документ, свидетельство этой перестройки власти, сохранился в Гебту. Это царский указ Нубхеперра Интефа, которым фараон улаживает внутренний спор, возникший между могущественными бюрократами, управляющими храмом Мина. Увы, описание подробностей этого дела не приведено — но вердикт, вынесенный фараоном преступнику по имени Минхотеп, был четким и определенным:

Можно заподозрить, что мятежное поведение Минхотепа выразилось не в акте кощунства против самого храма, а в действиях против лояльных сторонников Интефа — тем более что отлучением Минхотепа воспользовался к своей выгоде градоначальник Гебту, Минемхат, преданный слуга XVII династии. Такими способами правители Фив концентрировали власть по всем городам и храмам Верхнего Египта в руках людей, которым они могли доверять.

Конечным результатом стала объединенная и сплоченная администрация, готовая и стремящаяся повторно изучить и восстановить прежние традиции и способы управления. Собекемсаф II, сменивший Нубхеперра Интефа около 1560 года, продемонстрировал способность продолжить эту программу возрождения монархии, отправив экспедицию для карьерных работ в Вади Хаммамат — несомненно, при материальной поддержке со стороны своих новых друзей в Гебту.

Это была первая такая экспедиция, проводимая при поддержке правительства, за последние 160 лет. Правда, в ней, скорее всего, участвовало лишь 130 человек против 19 000, принимавших участие в подобных экспедициях при Сенусерте I, и рабочие, вероятно, нанимались случайным образом — но начало было положено. В глубине Восточной пустыни, в шахтах Гебель Зейт, возобновились работы силами работников, нанятых из числа жителей пустыни, племени меджай.

Фиванская администрация занималась не только заготовкой сырья для возрождения царских мастерских; она начинала расправлять плечи, оттачивала политическое оружие и готовилась к войне. Однако самым ясным признаком строительства военных планов стало то, что Собекемсаф пожертвовал земли местному храму в Маду (ныне Медамуд), расположенному в нескольких милях от Фив. Выбор адресата был не случайным, поскольку богом-покровителем Маду был не кто иной, как Монту, фиванский бог войны, который вдохновил XI династию на победу в борьбе за воссоединение шесть веков назад. От Монту можно было ожидать, что он поможет новому поколению фиванских воинов в их борьбе за спасение народа.

Когда все, казалось, было готово, судьба нанесла XVII династии жестокий удар. Из отдаленных пределов Нубии, через построенные египтянами крепости Уавата, двинулась огромная армия, собранная правителем Куша. Она неслась к северу, нападая на города и деревни в Верхнем Египте, расхищая храмы и гробницы и унося с собой добычу. Особенно встревожило египтян то, что кушиты шли не одни, но нанимали для своих целей союзников: «Куш пришел… и заставил взбунтоваться племена Уавата, все [народы?] Верхней Нубии, Пунта и Маджая»[106].

Это была огромная коалиция, включившая жителей Нижней Нубии, которые, несомненно, предвкушали возможность поквитаться с бывшими угнетателями, а также жителей отдаленных территорий Пунта и маджаев Восточной пустыни, всегда готовых предложить свои услуги тому, кто больше заплатит.

Отважные жители города Нехеб, оказавшиеся в центре огненной бури, оказали яростное сопротивление под предводительством своего храброго правителя. Они дали отпор захватчикам и не пропустили их дальше Первого порога. Несмотря на это, правитель потерял свои владения, которые остались на разграбление орде, и фиванская сторона понесла потери, которые едва ли могла себе позволить.

Вторжение кушитов стало ужасным потрясением, но и хорошим уроком XVII династии: прежде чем уверенно начать кампанию за национальное воссоединение (в котором лояльные воины Нехеба должны были играть ведущую роль), им следовало сначала укрепить свой южный фланг.

В Хутварете, столице гиксосов, царь Апопи, должно быть, ощутил надвигающуюся вспышку военных действий. Он принял меры по укреплению крепостной стены царской цитадели и созданию стратегического военного союза с Кушем. Используя дороги, ведущие через пустыню от оазиса к оазису, которые гиксосы контролировали с первых лет своего правления, его посыльные могли обмениваться сообщениями с правителем Куша, не проходя по фиванской территории. Вероятно, Апопи пришлось предложить царю Куша долю в добыче — но если между этими двумя державами был достигнут приемлемый компромисс, под этим мог подразумеваться лишь единственный вариант: Египет будет разделен, с его независимостью будет покончено навсегда.

Без тени иронии Апопи использовал старую египетскую уловку, чтобы сплотить своих сторонников в предстоящей борьбе. В агитационных целях азиатский правитель восхвалял свою власть новыми, еще более изысканными эпитетами: «решительный в день сражения, чье имя более величественно, нежели имя любого из царей, защитник отдаленных земель, никогда не лицезревших его…»[107] и, таким образом, «нет никого подобного ему ни в одной земле!»[108]

Новый фиванский правитель, Секененра Таа, ни в малейшей степени не был обеспокоен этими воинственными разговорами. Вместо того чтобы баловаться словесной перепалкой, он вел реальные приготовления к столкновению. Его первый шаг состоял в том, чтобы устроить передовую штаб-квартиру, откуда можно было планировать и направлять атаки на Мемфис и Хутварет. Для этого была избрана местность Дейр эль-Баллас на западном берегу Нила напротив Гебту. Там он возвел укрепленный дворец, устроенный так, чтобы разместить в нем семью фараона. Дворец обслуживался комплексом пекарен и был окружен солидным поселением для семей царской свиты. На высоком холме, господствующем над окрестной территорией, был сооружен наблюдательный пост с видом на долину Нила. В целом это была прекрасно защищенная позиция.

С таким полностью оснащенным стратегическим центром, откуда можно было осуществлять командование, Taa начал первую волну нападений на гиксосов. Он отнюдь не был штабной крысой — он вел войска, и его высокий рост, мускулистое тело и крупная голова, украшенная густыми, вьющимися темными волосами, говорили всем: вот истинный воин-герой. Ведомый мыслью о том, что его судьба имеет особый смысл, и укрепляемый решимостью своей неистовой сестры-жены Аххотеп, он втянул врага в рукопашный бой.

И… грянула катастрофа. В гуще сражения фараон упал с колесницы — возможно, сраженный ударом сзади. Незащищенный, он погиб под ударами кинжалов, топоров и копий. Азиатский топор расколол его череп, вызвав обширную травму головы и став причиной смерти Taa. В хаосе и беспорядке было невозможно должным образом подготовить тело к похоронам. Вместо этого фараона наскоро забальзамировали, даже не распрямив его руки и ноги, и увезли в Фивы. Там, перед горюющей семьей и ошеломленным населением, «Taa Храбрый», как гласила надпись на его гробнице, был погребен, а его преемником был назначен Камос, который возглавил скорбящих.

Фараон погиб в расцвете сил, его правление продлилось лишь около четырех лет (1545–1541). Бремя правления и надежды египтян теперь легли на плечи Камоса. Неопытный и неуверенный, не знающий, как двигаться дальше, новый монарх созвал военный совет. В проникновенных, полных муки словах он оплакивал свою судьбу и судьбу своей страны: «Почему я размышляю о своей силе, в то время как один правитель в Хутварете, другой в Куше, и я сижу рядом с азиатом и нубийцем, и каждый из них держит в руках часть Египта и делит его землю со мной?»[109] Ни разу за 1400 лет со своего основания Египет не испытывал такого состояния упадка. Страна уже переживала отсутствие единства и мятеж в прошлом — но сейчас ситуация была иной. Теперь само существование Египта как независимого государства, управляемого египтянами, находилось под угрозой со стороны иностранных держав на севере и юге и в целом выглядело сомнительным. Чтобы выжить, уже не говоря о том, чтобы снова достичь процветания, от Двух Земель требовались тяжелый труд, жертвы и кровопролития — и непоколебимое решение победить[110].

Освобождение Египта от гиксосов запомнилось потомкам как время национального и культурного возрождения, как заря новой эпохи. Царей, которые возглавляли борьбу за независимость, почитали как отцов-основателей, равных великому Ментухотепу, победителю в затяжной гражданской войне. Египтологи также разделяют взгляд на борьбу автохтонов-египтян и покоривших их выходцев из Азии: изгнание гиксосов знаменует начало Нового царства, самой славной эпохи в долгой истории Древнего Египта.

Но современники воспринимали ситуацию иначе. Жалобы царя Камоса на состояние дел в его стране были искренними. В 1541 году до н. э. автономная территория «Египта», зажатая между гиксосами на севере и кушитами на юге, занимала едва третью часть земель, которые когда-то были подвластны великим царям XII династии. Для многих египтян, даже в самом центре фиванской области, такой status quo не казался плохим вариантом. Ведь подчинение гиксосскому правителю в Аварисе давало и ряд преимуществ: фиванцам дозволялось возделывать поля и пасти стада на подвластных гиксосам землях, получать оттуда же фураж для скота — а взамен они должны были всего лишь платить налог своему чужеземному господину. Известно, что собственные чиновники Камоса высказывали полное довольство такой системой. Хотя это, возможно, классический образец пропаганды, цель которой — изобразить царя как решительного и смелого лидера перед лицом трусливой и равнодушной элиты, здесь, по-видимому, есть и зерно истины. Гиксосы принесли в Египет технологические новшества (вспомним хотя бы лошадь и колесницу), открыли стране путь к средиземноморской торговле в больших масштабах и выказали себя ничуть не худшими администраторами, чем уроженцы Египта.

Политика мирного сосуществования в этих обстоятельствах вполне могла быть желательным выбором. Но она мало привлекала человека и династию, мечтавшую восстановить былую славу. Для гордых фиванцев власть чужеземцев над любой частью «возлюбленной земли» была проклятием, и Камос выразил свою личную решимость в максимальной прозрачной форме: «Желаю я, — сказал он своим ближайшим сподвижникам, — спасти Египет»[111].

Однако прежде чем «спасение» Египта могло стать действительностью, нужно было разобраться с такими мелочами, как присутствие оккупантов-гиксосов и растущая угроза со стороны кушитов. Правитель страны Куш собрал огромную армию, в том числе солидную конницу, и вряд ли упустил бы случай расширить сферу своей власти. Набеги на пустыню Негев поколением раньше преподали фиванцам ценный урок: только обеспечив безопасность своей южной границы, они могли вступить в борьбу с врагами на севере. Понеся большие потери в войне с гиксосами и не владея новейшими вооружениями, они не могли себе позволить войну сразу на два фронта.

Начать следовало с нейтрализации Куша. И вот, в 1540 году до н. э., всего лишь на второй год своего правления, после нескольких месяцев подготовки, Камос повел свое войско на юг. Первой их задачей было отбить Уават[112]и укрепить его в ожидании прихода кушитов, создав тем самым буферную зону на южном фланге. Фиванцы прошли по слабозаселенной долине к югу от Абу, не встретив, по-видимому, никакого сопротивления. Когда они вышли к подножию Второго порога, впереди замаячила их цель — крепость Буген. Она служила одним из главных военных центров египетской оккупации на протяжении почти всего периода Среднего царства, но в последующие десятилетия Буген быстро пал перед кушитами. Проживавшие в нем египтяне весьма легко переметнулись на их сторону и служили своим нубийским господам столь же ревностно, как прежде — великим царям XII династии. Но как только они завидели немалые силы новой египетской армии на горизонте, то, судя по всему, сразу же без боя капитулировали, вдруг вспомнив о былом подчинении властелину Двух Стран. Камоса встретили как героя-победителя, после чего он занялся восстановлением укреплений Бугена и обеспечением боеспособности гарнизона этого нового форпоста.

Будучи хорошим стратегом, он думал не только о сиюминутных нуждах обороны. На будущее он предусматривал долгосрочную оккупацию Нубии, а потому позаботился восстановить в захваченной области египетскую администрацию. Ни один царь не мог полагаться на шаткую верность комендантов крепостей. Необходимо было найти другой механизм, чтобы обеспечить прямой контроль над покоренными территориями. Камос изобрел систему, которую египтяне впоследствии использовали столетиями для управления Нубией. Он назначил доверенное лицо, Тети, первым «сыном царя», то есть наместником, вице-королем Нубии, с правом управлять от имени царя и с обязанностью отчитываться по всем нубийским делам непосредственно перед своим царственным господином. Когда Тети прочно обосновался в Фарасе, созданной для наместника резиденции, Камос с войском вернулся в Египет, чтобы приготовиться к войне с гиксосами — что было куда более трудной и опасной затеей.

Готовясь к походу на север, Камос учел не только чисто военные, но и психологические моменты. Он рассчитывал, что политика шока и устрашения, направленная против городов Среднего Египта, поддерживавших гиксосов, окажет глубокое воздействие на боевой дух противника, «размягчит его» перед генеральным сражением. По его собственным словам,

Его первой целью был город Нефруси, находившийся на территории гиксосов, к северу от регионального административного центра Хмун (ныне — эль-Ашмунейн). Правителем Нефруси был египтянин Тети, сын Пепи. Если бы войску Камоса удалось образцово расправиться с ним, другие коллаборационисты призадумались бы, а не перейти ли им на египетскую сторону? Заняв позиции под покровом темноты, фиванцы напали на Нефруси с первыми лучами рассвета: «Я налетел на него как сокол… воины мои были подобны львам, уносящим свою добычу»[114]. Без малейшего милосердия Камос наблюдал за разграблением города, а затем приказал стереть его с лица земли. Та же судьба постигла несколько дней спустя селения Хардаи и Першак. Разрушение городов по всему Среднему Египту подорвало гегемонию гиксосов в этом регионе. Фиванцы двинулись дальше.

Затем, по счастливой случайности, в руки Камоса попали сведения, позволившие подкрепить идеологическую базу его похода. Основываясь на богатом опыте фиванцев по части хождения по пустыне и знании троп, накопленном во времена гражданской войны, Камос наладил регулярное патрулирование путей через Западную пустыню; разведчики скрытно следили за всеми передвижениями и докладывали о любых необычных событиях.

Гиксосы со своей стороны также пользовались путями в пустыне для торговли со страной Куш: хоть Фивы и были покорены, отправлять груз нубийского золота по реке, через главный очаг сопротивления, было попросту слишком рискованно. Поэтому дорога между Сако (ныне эль-Кес) в Среднем Египте и кушитской столицей Кермой, между севером и югом, которая шла через оазисы в Западной пустыне, была оживленным трактом, ею пользовались и торговые караваны, и дипломатические миссии. Одному гонцу не повезло — он попался разведчикам Камоса неподалеку от оазиса Джесджес (ныне Бахарийя). Можно легко представить себе ликование фиванцев, когда они обнаружили, что гонец нес письмо от царя гиксосов к новому правителю страны Куш. Содержание по силе воздействия можно было бы приравнять к взрывчатке:

Несмотря на упрек в том, что кушитский наследник не известил его о приходе к власти, Апопи делает своему нубийскому союзнику чрезвычайно ценный подарок: в обмен на военную поддержку он готов поделиться с ним завоеванной территорией Египта — классический образец принципа «разделяй и властвуй». Итак, худшие опасения фиванцев оказались оправданными. Если бы они не начали действовать, и притом быстро, Египет рисковал погибнуть окончательно.

Камос ответил немедленно и интуитивно нашел правильный ход. Вместо того чтобы убить злосчастного гонца, он отправил его обратно в Аварис с собственным посланием для Апопи: «Я не оставлю тебя в покое; я не позволю тебе ходить по земле, иначе как по моей воле»[116]. Для большей доходчивости гонцу было также приказано известить Апопи о недавних нападениях Камоса на города Среднего Египта. Мало того, что фиванские войска были отважны и полны решимости — они еще и одерживали победы за спиной у гиксосов! Запросив поддержки у кушитов, Апопи роковым образом выдал собственную слабость. Нападение фиванцев на Аварис внезапно стало вполне реальной перспективой.

Если верить живому, личному рассказу Камоса, то он действительно воспользовался обстоятельствами и напал на центр владычества гиксосов. Дойдя до предместий Авариса, он похвалялся, что пил вино виноградников Апопи, вырубил его сады, изнасиловал его женщин и ограбил грузовые корабли с Ближнего Востока: «взял золото, лазурит, серебро, нефрит, бронзовые секиры без числа… морингу[117], благовония, жир, мед, древесину ивы и самшита…»[118] Он заявлял, что вышел непосредственно к царской цитадели, которую презрительно назвал «домом храбрых слов», и женщины гиксосов «выглядывали из-за зубцов своих стен… как мышата из норок»[119].

Выстроив свой флот в боевой порядок, Камос предпринял массированную атаку на твердыню гиксосов — но, по-видимому, безуспешно. Однако он сделал хорошую мину при неудачной игре, устроив триумфальное возвращение в Фивы во главе своего войска. Следуя вековому обычаю, он велел запечатлеть свои героические деяния для потомства на ряде больших стел в храме Амона в Ипет-Суте.

Но ликование фиванцев длилось недолго и резко оборвалось с внезапной смертью Камоса несколько месяцев спустя, в 1539 году. Причина его безвременной кончины неизвестна. Как он ни храбрился, ни бушевал, похоронили его не как победителя, в непозолоченном гробу, и рядом с ним положили всего лишь два кинжала. Дело его жизни осталось незавершенным.

Смерть Камоса и сама по себе стала жестоким ударом для египтян, но их чувство утраты, разочарование и тревогу еще более усилили споры из-за наследования трона. Тремя годами ранее Камос стал царем вместо прямого наследника — вероятно, потому, что уже был взрослым и мог продолжить ту борьбу, которая стоила жизни Секененра. Теперь, когда Камос умер, обойти наследника снова было не так-то легко… хоть тот и был еще маленьким мальчиком.

Фивы ждали, пока новый царь, Яхмос, достигнет совершеннолетия. Девять долгих лет дела военные оставались в состоянии застоя. Буген был в руках египтян, и это успешно сдерживало страну Куш. Деморализованные войска Апопи были не в силах начать наступление, но и фиванцы, не имея вождя, тоже ничего не могли — только сидеть тихо, быть начеку и готовиться.

В 1529 году Яхмос достиг совершеннолетия и встал во главе своего войска. После десяти лет вынужденного бездействия Египет вновь наточил когти. Наконец-то они могли начать великий поход. Лучший рассказ об этом событии оставил человек, который был не только очевидцем, но и активным участником битвы под Аварисом. Яхмос, сын Ибаны, судя по верноподданническому имени, был одним из самых преданных и усердных пехотных командиров фиванского царя[120]. Его отец также в молодости служил в фиванском войске. Яхмос вырос в городе Негев, который был надежным союзником Фив, и, видимо, впитал верность фиванскому делу с молоком матери. Он начал свою военную карьеру на корабле под названием «Дикий Бык». Несколько лет спустя его перевели на другой корабль, «Северянин», который входил в состав флота царя Яхмоса на начальном этапе осады столицы гиксосов.

Пока фиванские суда блокировали Аварис, чтобы не дать вырваться войску гиксосов, царь провел свои силы по тщательно спланированному маршруту через Средний Египет к верхней части Дельты. Его первая цель имела и стратегическое, и символическое значение: это был большой город Мемфис, исконная столица Египта со времен основания государства. За ним последовала не менее значительная цель: Иуну (Гелиополис), культовый центр бога солнца Ра. Он тоже был покорен без особого труда. Теперь фиванскую армию можно было назвать национальной, и ей была обеспечена поддержка бога-творца.

Вернувшись в Аварис, Яхмос, сын Ибаны, стал командующим новым военным кораблем, «Воздвигшимся в Мемфисе», названным так в честь взятия столицы. Воодушевленные успехами своих товарищей, моряки устроили отважный рейд по главному руслу Нила, которое проходило близ цитадели гиксосов, и убили некоторое количество вражеских солдат. Война на истощение, по-видимому, развивалась благоприятно для Фив. Яхмос, сын Ибаны, был награжден за храбрость «почетным золотом» — это была высшая военная награда в Египте и первая из семи таких наград за время его долгой и успешной карьеры.

Еще один задуманный рейд пришлось прервать, когда царь созвал все свои отряды для яростной битвы к югу от Авариса. Чем ближе подходили сухопутные войска фиванцев к конечной цели, тем сильнее становилось сопротивление врага. Но царь Яхмос, следуя своему стратегическому замыслу, не спешил начинать генеральное наступление на Аварис, пока не была захвачена Тьяру, пограничная крепость, некогда служившая важнейшей частью системы безопасности при Двенадцатой династии. Спустя всего три месяца после взятия Иуну, после недолгой осады, воины Яхмоса овладели крепостью. Теперь фиванцы были в состоянии перехватить войско гиксосов, если оно вздумает отступить от Авариса. Апопи и его сторонники попали в ловушку.

Тщательность планирования кампании и блестящее исполнение плана не оставляли никаких сомнений в успехе: «Аварис был разграблен»[121], — лаконически сообщает Яхмос, сын Ибаны, подводя итог победы фиванцев. Для большинства жителей Авариса это означало смерть. Тех, кому удалось уйти из уничтожаемого города, поджидали на границе египетские воины. Очень немногим удалось достичь относительно безопасных областей Палестины, находившихся под контролем гиксосов, но у царя Яхмоса и для них кое-что было запланировано. Решив, что для угнетателей Египта (каковыми он считал врагов) нигде не должно быть убежища, Яхмос повел свое войско через северный Синай и осадил Шарухен (ныне Телль-эль-Аджул), главный центр политического и коммерческого могущества гиксосов на Ближнем Востоке[122].

В течение трех лет египетские войска держали город в кольце, пока и он наконец не сдался. Для того чтобы закрепить окружающие территории за египетским царем, здесь, как и в Бугене, был оставлен надежный гарнизон. Ради пущей уверенности вспомогательный отряд обосновался по соседству, в Газе, в качестве злорадного напоминания переименованной в «Город плененного правителя».

Победа Яхмоса была полной. Проделав краткое турне по побережью Палестины, вырезав несколько городов для устрашения местных жителей, царь с триумфом возвратился в Египет. Ненавистные пришельцы были изгнаны, национальное единство восстановлено.

Изгнать гиксосов и обеспечить на северной границе Египта защитный буфер было хорошо для начала — но Яхмос знал, что будущее процветание страны зависит не только от безопасности. Ей настоятельно требовалось восстановить доступ к золоту, а это означало широкомасштабный реванш и повторную оккупацию Нубии, прежде всего — золотоносной области к югу от Второго порога. Это и стало основной стратегической целью последних лет правления Яхмоса. Буген, уже ставший надежным оплотом египтян, мог послужить удобной базой для военных операций, но в первую очередь Египет нуждался в укрепленном административном центре в непосредственной близости от золотых рудников. Для этого потребовалось бы отодвинуть границу на юг за Семну[123]. Такого не делал даже великий завоеватель Сенусерт III.

К счастью, подходящее место имелось. Остров Шаат (ныне Сай) располагается на полпути между Вторым и Третьим порогами. Этот остров, крупнейший из всех в нубийской части Нила, прямо посреди тогдашней области золотодобычи, идеально подходил для постройки поселения и укрепления. Во время своей единственной нубийской кампании Яхмос направился прямо на Шаат, захватил остров и построил крепость, окруженную массивной стеной — толщиною четыре с половиной метра, да еще и с контрфорсами. Место было выбрано удачно — на вершине каменистого мыса, с видом на восточный рукав Нила и широкий отрезок восточного берега.

На Шаате устроили каменоломню, где добывали песчаник, служивший строительным материалом для крепости и других царских строек в Нижней Нубии. И наконец, чтобы обеспечить наглядный образец патриотического рвения и вдохновить гарнизон новой южной твердыни на верную службу, Яхмос велел изготовить статую самого себя и установить ее в храме на Шаате, как когда-то сделал Сенусерт III в Семне. Теперь гегемония Египта была прочно установлена от побережья Ближнего Востока до верховий Нила, и Яхмос вполне мог похвалиться, что «убивает он в Верхней Нубии, а боевой клич его слышен в землях Финикии»[124].

Египет вновь обрел величие, народ избавился от оккупантов и угрозы вторжения. Но национальная эйфория охватила далеко не всех. Люди наверняка не забыли, что понятие «свобода» в разных кругах имеет разный смысл. Для монархии восстановление порядка означало возврат к прежним методам правления — с царем на вершине общества, которого поддерживает и обслуживает безропотное население. Для народа возрождение Египта обещало лишь усиление гнета аристократов. И все-таки нашлась кучка смельчаков, готовых рискнуть жизнью, чтобы помешать безудержному подъему фиванской монархии к абсолютной власти. Не успел Яхмос водрузить египетский стяг на острове Шаат и отплыть на север, в Египет, как в столице вспыхнул мятеж под руководством некоего нубийца. Он, вероятно, решил воспользоваться временным отсутствием царя, но его предприятие было плохо подготовлено и обречено на провал. Яхмос вызвал войска, они дали отпор мятежнику и захватили его в плен. Его неудачливые сторонники также стали пленниками, и их наверняка отправили трудиться на золотых рудниках Нубии.

Затем, видимо, вдохновившись таким отважным, хотя и безрассудным проявлением оппозиции, египтянин по имени Тетиан поднял более серьезное восстание. Возможно, он был сыном или родственником губернатора Нефруси, который пострадал от гнева Камоса в предыдущем поколении. Дело Тетиана — противодействие власти Яхмоса — привлекло к нему многих, и эти «недовольные» явно представляли собою реальную угрозу правительству и его планам. Царь отреагировал быстро и беспощадно: «Владыка убил его; его шайка была уничтожена»[125]. У диссидентов (или борцов за свободу) был шанс, но они его упустили. С тех пор открытого восстания против египетской монархии не было в течение пятисот лет.

Политическим неурядицам сопутствовали природные катаклизмы. Незадолго до того к северу от Египта взрывом вулкана Тира[126]была почти уничтожена минойская цивилизация. Облако пепла полностью погребло минойскую колонию Акротири, а раскаленные обломки, падающие с неба, погубили поля и селения на Крите на расстоянии 150 миль.

Последовавшие за этим голод и беспорядки ослабили Минойскую империю, господствовавшую в бассейне Эгейского моря пять столетий, и она вдруг сделалась уязвимой. Этот факт не прошел мимо маленького, но амбициозного города Микены в континентальной Греции. Примерно в то же время, хотя, возможно, вне связи с катастрофой Тиры, Египет пострадал от метеорологических явлений: над страной пронесся ураган, сопровождаемый сильными ливнями, и причинил большой материальный ущерб, в том числе и царской резиденции. Яхмос был готов справиться с этой демонстрацией неудовольствия высших сил столь же энергично, как до того — с мятежом Тетиана; он повелел восстановить все поврежденные потопом здания и заменить храмовую утварь, так что вскоре Египет «стал таким же, как прежде»[127]. Увековечивая для потомков свои благочестивые деяния, царь сравнил ущерб от ненастья с недавними бесчинствами гиксосов. Суть сказанного была ясна: какова бы ни была причина хаоса, Яхмос, истинный царь и держатель мироздания, восстановит порядок.

Границы укреплены, торговля налажена, доступ к золоту обеспечен, внутренняя оппозиция подавлена… Казалось бы, выдающихся успехов Яхмоса было достаточно для восстановления мощи и величия египетской монархии. Но он смотрел на вещи шире, и, помимо практических вопросов экономики и политики, заботился также об идеологии.

То ли знания, то ли интуиция подсказали Яхмосу и его советникам, что идеи могут стать самым прочным оплотом национального единства — если их правильно оформить и согласовать с менталитетом египтян. Царь знал по личному опыту, насколько важны добрые отношения в семье, и эта идея была, несомненно, близка жителям городов и деревень Египта. Теперь, когда страна — или, по меньшей мере, ее правящая верхушка — снова наслаждалась покоем и достатком, Яхмос занялся превращением своей собственной, царской семьи в главный объект религиозного поклонения по всей стране. Это было, возможно, величайшим из его достижений, и оно определило весь дальнейший путь его династии.

У Яхмоса были особые личные причины, чтобы добиваться общественного признания своих ближайших родичей. Ведь он взошел на трон ребенком, и до его совершеннолетия страной правили его бабушка Тетишери и мать Яххотеп. Право Яххотеп на исполнение такой роли основывалось на безупречных законных основаниях: она была дочерью, сестрой и главной женой царей, а под конец — и матерью царя. Своеобразные брачные обычаи, принятые в роду Яхмоса, допускали инцест, а это значит, что его мать и отец оба были отпрысками Тетишери, родными братом и сестрой. Яхмос, в свою очередь, взял в жены родную сестру, Яхмос-Нефертари: судя по сложности родства и частоте употребления имени Яхмос, как мужчинами, так и женщинами, это либо адски усложняло жизнь при дворе — либо весьма упрощало.

Стремление к замкнутости семьи должно было, вероятно, подчеркнуть отличие царей от простых смертных — в подражание бракам между братьями и сестрами среди богов; кроме того, этим устранялись возможные соперники во власти. Так или иначе, в результате создавалась исключительно сплоченная группа родственников, в которой женщины играли необычно выдающуюся роль. Удачная идея Яхмоса состояла в том, чтобы превратить «семейное дело» в национальный культ.

В Абджу, древнем некрополе царей, то есть ключевом пункте поклонения царственным предкам, Яхмос соорудил храм-пирамиду в честь самого себя, украшенный сценами его победы над гиксосами, и святилище для своей бабушки, Тетишери. В центре здания установили монументальную стелу с объяснением, что «Его величество сделал это, ибо любил ее превыше всего на свете»[128]. Здесь просматривается прочная связь между внуком и бабушкой, которая воспитывала его, пока мать занималась государственными делами. Но для самой Яххотеп у Яхмоса нашлись еще более возвышенные хвалы и благодарности. В Ипет-Сут, в храме Амона, который быстро приобретал статус национальной святыни Египта, он установил большую стелу с надписью. В ней перечислялись благочестивые подношения царя храму (в основном — огромные количества золота из рудников Нубии), а далее следовал призыв к народу Египта: помнить ныне и впредь о важнейших деяниях Яххотеп:

Это — чрезвычайный панегирик исключительной женщине. Этот текст не только указывает на роль Яххотеп в управлении страной, но и прямо утверждает, что она причастна к усмирению мятежа Тетиана и к восстановлению законности и порядка по всей стране. Не случайно среди погребальных подношений Яххотеп от благодарного сына было и ожерелье из золотых мух, которое служило наградой за отвагу в бою (муха считалась подходящим символом упорства). Она, несомненно, представляла собой силу, с которой следовало считаться, и ее образ послужил впоследствии ярким примером для других честолюбивых женщин этой династии.

Особенно любопытен эпитет Яххотеп: «хозяйка побережья Хау-Небут». Гораздо позже, в эпоху Птолемеев, именем Хау-Небут обозначали Грецию; значит, существовала связь между египетскими правителями XVIII династии и минойской цивилизацией Крита. Возможно, не случайно вдобавок к золотым мухам среди предметов, сопровождавших Яххотеп в последний путь, были две вещи, кинжал и секира, украшенные характерным минойским орнаментом.

Недавние раскопки в Аварисе принесли веские аргументы в пользу гипотезы о дипломатическом союзе между семейством Яхмоса и минойцами (ведущей морской державой в Восточном Средиземноморье), поскольку залы для приемов в царском дворце раннего периода Нового царства, возведенном на руинах прежней цитадели гиксосов, были украшены фресками в минойском стиле. Сцены с изображением акробатов, игр и борьбы с быками имеют близкие параллели на острове Тира и на самом Крите, в Кносском дворце.

Особо убедителен большой грифон — мотив, символически обозначающий цариц минойского мира. Его наличие в Аварисе дает нам интригующую возможность предположить династический брак между египетским и минойским дворами. Может быть, то был первый раз, когда Египет искал защиты у чужеземной державы против агрессивной третьей силы; но он отнюдь не был последним.

Почтив таким образом бабушку и мать, Яхмос, продолжая политику возвеличивания женщин царского рода до статуса национальных кумиров, обратился теперь к собственному поколению, к своей сестре-жене, Яхмос-Нефертари. Для ее возвеличения представился естественный момент в жизни царской семьи: смерть царицы-матери Яххотеп и рождение наследника. Обеспечив таким образом будущее династии, Яхмос-Нефертари, уже будучи дочерью царя, сестрой царя и главной женой царя, стала также матерью царя — то есть обрела тот же набор титулов, что и ее покойная мать. Но ее супруг и брат задумал дать ей еще один титул — притом такой, который должен был принести ей не только статус, но также немалое богатство и политическое влияние. Яхмос-Нефертари предстояло стать супругой бога Амона: так именовали жрицу, возглавлявшую вместе с верховным жрецом корпорацию служителей Амона.

Создание при Яхмосе этой новой должности, как части широкой реорганизации религиозной сферы, было мастерским ходом. Одним махом он достиг сразу двух целей: закрепил за династией контроль над важнейшей политико-экономической структурой (храм Амона владел огромным богатством и обширными земельными владениями) и установил тесную теологическую связь между культом Амона и царской семьей. В подтверждение своих намерений Яхмос воздвиг еще одну монументальную стелу в Ипет-Сут, запечатлевшую права собственности и власть, которыми Яхмос-Нефертари была наделена в качестве супруги бога. Она не подвела: до конца своих дней она ставила этот титул первым в перечислении.

Когда царь Яхмос умер несколько лет спустя, в 1514 году, не дожив до сорока лет, Египет был полностью преображен. Вместо мелкого царства — держава, сбросившая иго чужеземной оккупации, новая восходящая сила на Ближнем Востоке, вновь овладевшая нубийскими золотыми рудниками. Монархия подавила внутренние раздоры и триумфально утвердилась на вершине египетского общества, заняв главенствующее место на политической сцене и создав блестящий симбиоз с основным национальным культом. Был заложен фундамент будущей славы и могущества Нового царства.

Оставалось только возвести на этом фундаменте здание — конкретное архитектурное воплощение величия и тайны царственности, такое, чтобы сохранилось навеки. Эту задачу взял на себя сын и наследник Яхмоса, Аменхотеп I (1514–1493).

Точнее, поначалу этим занялась царица-мать, поскольку из-за преждевременной смерти Яхмоса Египет снова остался с малолетним монархом. На этот раз в стране царил мир, и двор мог вплотную приступить к осуществлению программы строительства, какой Египет не видал уже несколько столетий. Яхмос под конец своего правления успел распорядиться о возобновлении работ в известняковых каменоломнях Айну (ныне Тура) и хвалился, что каменные блоки увозят из каменоломни «волы из земель Финикии»[130]. При юном Аменхотепе I работы возобновились во всех больших каменоломнях: в Босре и Хатнубе добывали алебастр, в Джебель эль-Силсиле — песчаник; в горах Синая снова начали добывать бирюзу — впервые со времен Аменемхета III, 250 лет спустя. По всему Египту, вдоль и поперек, снова слышались отзвуки работы каменотесов, каменщиков и строителей. Казалось, будто вернулся век пирамид. Однако теперь этими трудами создавались не гробницы для умерших, а храмы для живых.

Во второй раз в египетской истории средоточием строительной активности царей стали Фивы. За столетия, прошедшие с тех пор, как город возвысился впервые, он вышел за черту стен эпохи Среднего царства, но большинство горожан жило в условиях скученности и убожества. Единого плана и правил застройки не существовало, кварталы росли как попало, искажая регулярную структуру более раннего периода. Поскольку производство продуктов питания было для города приоритетным, земля под застройку была очень дорога и дома теснились в беспорядочной сети переулков. Просторные комнаты, вода и тень были самыми желанными удобствами в Древнем Египте — но обрести их в городе было крайне трудно. Семьи более зажиточные наращивали этажи, чтобы получить дополнительную площадь и обезопаситься от наводнений во время разлива Нила, а также подальше отодвинуться от куч мусора и уличной вони.

Лишь самые богатые фиванцы могли себе позволить усадьбу за городом, на краю пустыни, где было достаточно места, чтобы выстроить роскошную виллу, окруженную садом. Живущим в городе приходилось довольствоваться ветерком, изредка проникающим сквозь оконные решетки высоко под потолком, да красить стены домов в красно-коричневый цвет, приглушающий солнечное сияние. Короче говоря, Фивы времен Нового царства были полны народа и шума. А для тех, кто жил поблизости от храма Амона, вообще не было спасения от шума.

При XVIII династии великий храм в Ипет-Суте («самое избранное из мест») был главным объектом царских щедрот. Он был основан фиванской XI династией в темные времена гражданской войны, его чтили и при XII династии. Теперь, когда на троне Египта утвердилась еще одна фиванская династия, Ипет-Сут, естественно, вновь оказался в центре внимания правителей. Хотя сохранившиеся от Среднего царства здания были сравнительно невелики, чистота их архитектурного стиля и качество резных рельефов явно оказали глубокое воздействие на зодчих Аменхотепа. Вдохновленные, в частности, прекрасными монументами Сенусерта I, они решили скопировать их для грандиозного проекта нового царя.

Копия юбилейного павильона Сенусерта была точной до малейшей детали; только имя Аменхотепа вместо Сенусерта отличало ее от оригинала. Прямо напротив храма XII династии разбили обширный двор, над ним воздвигся гигантский пилон, по форме напоминающий иероглиф «горизонт» — то место, где солнце восходит и садится. По замыслу Аменхотепа I Ипет-Сут должен был стать образом сотворения мира в микрокосме. Стены, окружающие двор, украсили многозначительными сценами: царь приносил жертвы Амону, а жрецы приносили жертвы царю. Тем самым наглядно подчеркивалось совмещение культов царя и бога в едином пространстве. Посреди двора возвели великолепную постройку из алебастра для хранения священной барки Амона, которую носили во время процессий по территории храма. Ее украсили изображениями, подчеркивавшими мистический союз между богом и царем, а также картинами царского юбилея (который уже планировали, хотя так никогда и не отпраздновали). По сторонам двора разместили небольшие часовни со статуями, посвященными царскому культу; на их стенах запечатлели для вечности сцены жертвоприношений. Комплекс дополняла священная бойня неподалеку от храма, чтобы обеспечить скот для религиозных празднеств — и, разумеется, для культов Аменхотепа I и его матери Яхмос-Нефертари.

Великолепный новый дом для бога Амона, выстроенный Аменхотепом в Ипет-Суте, был одновременно и монументом божественной власти. Идея о том, что эти две сущности неразделимы, была полностью продумана. Позиционируя себя как прямого наследника великих царей-строителей Среднего царства, Аменхотеп сознательно набрасывал покров на разделяющие их века хаоса. Его затеи в Ипет-Суте, по-видимому, должны были подтвердить, что священная сущность царственности перешла к семье Яхмоса непосредственно от XII династии. Как и все великие египетские владыки, Аменхотеп был склонен корректировать историю.

Честолюбивая мечта царя — превратить Фивы в гигантский храм царственности под открытым небом — не ограничивалась Ипет-Сутом. В священной долине Нила западный берег был столь же важен, как и восточный, поскольку оба вместе представляли собой один из тех дуальных символов, посредством которых египтяне осмысляли окружающий мир. В частности, для Фив западный берег служил главным местом захоронения, где правители XVII династии возводили свои скромные гробницы-пирамиды — но, кроме того, глубокие и древние корни связывали его с идеей царственности. Таинственное ущелье среди скал Дейр эль-Бахри считалось жилищем Хатор, богини-матери, покровительницы монархов. Именно по этой причине Ментухотеп, победивший в гражданской войне, решил разместить там свой поминальный храм и братскую могилу воинов. Символическая значимость места должна была особенно остро восприниматься Аменхотепом I. Ведь не только тот факт, что его собственная фиванская династия недавно одержала победу в другой войне, но и наличие теологической связи между Хатор и царем придавали оттенок божественности его близким отношениям с матерью, Яхмос-Нефертари. Получалось, что их совместное правление не просто дано богами, но и вдохновлено ими.

Чтобы придать этим идеям конкретное выражение, Аменхотеп велел выстроить в Дейр эль-Бахри две часовни, одну из них — прямо напротив храма Ментухотепа. Он также выстроил святилище для барки Амона, которая раз в год отправлялась из Ипет-Сут по Нилу в составе великой процессии, именуемой «Прекрасный Праздник долины». В Дейр эль-Бахри, как и в Ипет-Суте, надписи и декор напоминали о культе царей, причем с особым упором на заслуги Яхмос-Нефертари и на предвкушаемый всеми юбилей царя. Наконец, Аменхотеп воздвиг храм в честь самого себя и своей матери на равнине к западу от Фив, рядом с царским некрополем XVII династии, где были похоронены его отец и бабушка. Они могли бы гордиться им. Культ царской семьи был теперь в центре религиозной жизни народа, в Фивах и Абджу, и его монументы возвышались на всех четырех сторонах горизонта.

Еще долго после того, как эти монументы были демонтированы и использованы другими поколениями правителей, Аменхотепа I и Яхмос-Нефертари помнили и чтили жители западных Фив в качестве местных божеств-покровителей. Особенно поклонялись им в небольшом поселении, известном под названием «Место Истины» (ныне Дейр эль-Медина). Его основанием завершилась религиозная и архитектурная программа династии Яхмоса, оно же стало показателем ее длительного воздействия на древнеегипетскую цивилизацию в целом. К тому времени, когда Аменхотеп I взошел на трон, цари уже узнали на горьком опыте, что монументальная гробница, особенно пирамида, — это скорее проклятие, чем благословение. Указывая всем желающим на место царского захоронения, она легко привлекала внимание грабителей и, в сущности, гарантировала, что покойный не сможет пребывать в вечном покое. Если царь хотел насладиться обещанной ему жизнью в посмертии, следовало делать его гробницу как-то иначе.

Частью обширной программы религиозных преобразований Аменхотепа I стала радикальная перемена царских погребальных обычаев. С этого времени погребальный комплекс царей начали разделять на два отдельных компонента. На открытой равнине воздвигали поминальный храм, который служил постоянно действующим мемориалом монарха и площадкой для публичного отправления его культа. А вот гробницу располагали скрытно среди скал к западу от Фив; вырубленная в камне, на большой глубине, она обеспечивала безопасное место для вечного упокоения, без единого внешнего признака, который мог бы привлечь нежелательное внимание.

Для того чтобы надежно сохранить тайну царского погребения, следовало не только спрятать гробницу, но также изолировать ее строителей. Для этого было решено устроить поселок в отдаленной долине среди фиванских холмов, где все работники, занятые на строительстве гробницы, жили бы со своими женами и детьми, совершенно не контактируя с внешним миром. Тем самым исключалась возможность разглашения тайны их трудов. Поселок, получивший название Место Истины, был успешно создан, Аменхотеп I и Яхмос-Нефертари стали его покровителями. Он просуществовал, исполняя свое первоначальное предназначение, пять столетий. Ныне он является единственным, самым значительным источником сведений о повседневной жизни Нового царства.

Что касается собственной гробницы Аменхотепа I, ее местоположение остается тайной, несмотря на ведущиеся уже более ста лет археологические изыскания. В отличие от его предшественников, чьи гробницы стали приманкой для современных туристов, Аменхотеп вкушает вечный покой без помех. Это его желание, как и другие пункты намеченной им программы укрепления египетской монархии, было исполнено.

В основе возрождения Египта в период Нового царства лежал парадокс. Восстановлением былой славы страна была обязана институту наследственной монархии — однако сама эта система страдала от серьезных внутренних проблем. Два поколения подряд трон доставался несовершеннолетним. Хотя это дало женщинам царской семьи беспрецедентную возможность руководства, при том что священным даром царственности обладал ребенок, зависящий от старших наставников, ситуация не вполне соответствовала идеалам египтян. Не была она и залогом прочности правительства.

Хуже того, инбридинг, практиковавшийся фиванскими правителями поздней XVII и ранней XVIII династий, сузил набор генов до опасного уровня: Аменхотеп I и его сестра-жена были отпрысками брака между братом и сестрой, как и их родители. Если учесть, что кровного родства не было только между их прадедом и прабабушкой, то понятно, почему у Аменхотепа I и его супруги дети вообще не родились. Удивляться стоит тому, что у них не было более серьезных генетических проблем.

Монархия — ничто без обеспеченного наследования, и отсутствие преемника могло свести на нет все с трудом завоеванные достижения Аменхотепа и его династии. Однако лишенный потомства царь не лишился своих стратегических способностей. Понимая категорическую необходимость законного наследника, под конец своего царствования он принял необычное решение: усыновил одного из самых одаренных и преданных своих соратников по имени Тутмос, провозгласив его наследником.

Происхождение Тутмоса покрыто мраком неизвестности — новый царь явно не желал напоминать народу о своем необычном восхождении к власти. Но выбор оказался удачным. Тутмос уже достиг среднего возраста и не мог рассчитывать на длительное правление — однако ему были присущи неисчерпаемая энергия и решимость. У него были смелые замыслы касательно будущего Египта, включавшие не только закрепление побед Камоса и Яхмоса, но и активное расширение границ державы с целью создания «египетской империи». В период правления династии Тутмоса Египет превратился (как в делах внутренних, так и во внешних) в самую могущественную и блестящую цивилизацию Древнего мира.

Тутмос I (1493–1481) — первый царь за три поколения, взошедший на трон взрослым. Он был в состоянии сразу приступить к реализации намеченной программы, но сперва необходимо было пресечь возможные пересуды насчет его права на царственность. Царица-матриарх, Яхмос-Нефертари, еще была жива, что обеспечивало Тутмосу столь необходимую гарантию законности, но он решил предпринять ряд публичных мер для подкрепления своего права на власть. Прежде всего, он издал декрет, объявляющий о его коронации и официальном принятии царских титулов — эти две церемонии подтверждали переход власти в руки царя и получение им божественного авторитета. Этот декрет он отправил своему наместнику в Нубии, Тури, с четкими указаниями: воздвигнуть монументальные копии в главных городах, находящихся под контролем египтян — Асуане, Куббане и Вади Хайфа. Память о мятеже против царя Яхмоса была еще свежа, и Тутмос желал с самого начала запугать своих нубийских подданных до полной покорности. Для земель к югу от Первого порога декрет Тутмоса был и предупреждением, и обещанием: не прошло и двенадцати месяцев, как Нубия зашаталась под напором завоевателей, столь слаженным и опустошительным, какого еще никогда не знали соперники Египта.

«Разъяренный как леопард», Тутмос объявил, что его цель — «устранить беспорядки по всем порубежным землям и подавить мятежников в областях пустыни»[131]. Огненный смерч бушевал над Нубией почти весь второй год его правления (1492). Правители Среднего царства довольствовались оборонительной стратегией, охраняя египетские интересы в Уавате от угроз со стороны царства Куш посредством сочетания экономических связей и политического умиротворения. Катастрофические результаты такой политики проявились в полной мере, когда Египет оказался максимально ослаблен. Тутмос I не намеревался повторять ту же ошибку. Единственной долгосрочной гарантией безопасности египетской державы он считал уничтожение кушитской угрозы.

Тутмос приказал провести флотилию судов, базировавшихся на острове Шаат, волоком в обход опасных стремнин Третьего порога и изготовиться к штурму Кермы, столицы кушитского царства. Натиск египтян был упорным и ужасающе свирепым. Керму взяли, разграбили и сожгли, ее храм осквернили. Торжествующий Тутмос направился вглубь страны в сопровождении вооруженного отряда и многочисленной свиты чиновников. Вместо того чтобы плыть по реке, они шли по дороге через пустыню, которая вела от Кермы к отдаленным верховьям Нила за Четвертым порогом. В этом был не только практический, но и символический смысл. Этим марш-броском царь достигал двух целей: распространял власть египтян шире, чем когда бы то ни было, и избегал необходимости завоевывать все промежуточные территории вдоль реки, контролируемые кушитами.

Царь и его сопровождающие остановились поблизости от высокой кварцевой скалы, которая возвышалась над пустынной равниной у Нила (ныне Хагар эль-Мерва, близ Кургуса). Являясь заметным ориентиром на открытой местности, видимая за много миль окрест скала была также объектом религиозного поклонения здешних племен, которые вырезали на ней священные изображения. Тутмос велел выбить поверх них надпись о своей победе, перечеркивая прошлое гордым утверждением могущества фараона, установившего границы своей новой империи. В надписи также упоминалось о присутствии в этот знаменательный момент дочери царя, Хатшепсут. Для Тутмоса «расширение границ» Египта было не просто личным приоритетом, но еще и определением судьбы его династии. Такого завета впечатлительная юная принцесса не могла забыть.

Возвратившись в Керму, царь оценил опустошения, причиненные его войском, и, ради соблюдения формальностей, решил увековечить сокрушительную победу в еще одной монументальной надписи: способность записанного слова фиксировать желательное положение дел лежало в основе и верований, и житейской практики египтян. Текст, вырезанный на склоне солидной, крутой скалы тут же за городом, поблизости от современного Томбоса, представляет собой подробный комментарий к нубийской кампании. Леденящим душу тоном он превосходит даже привычную для древних египтян риторику, рисуя мрачную картину побоища, постигшего злосчастных жителей Кермы:

В том же духе в надписи превозносится война (справедливая) и прославляется Тутмос I как ищущий славы завоеватель, готовый обойти всю землю, подчиняя всех, кого встретит: «Он прошел повсюду, могучий и победоносный, ища битвы, но не нашел никого, кто выстоял бы перед ним»[133]. Текст из Томбоса, в котором чужестранцы описаны как «мерзость перед богами», отличается особо резким тоном торжествующей жестокости и безудержного милитаризма.

Прежде чем покинуть Нубию, царь приказал воздвигнуть по всей завоеванной территории ряд крепостей, чтобы обеспечить египтянам опорные пункты в стране Куш для подавления новых восстаний. Одна из этих крепостей получила характерно напыщенное название, смысл которого можно передать фразой «Не смеет противостоять ему никто из «девяти луков» — то есть традиционных врагов Египта».

Чтобы Нубией было легче управлять, ее разделили на пять регионов, во главе каждого поставили чиновника, присягнувшего на верность египетскому царю. Кроме того, для подкрепления лояльности нубийских вождей их сыновей принудительно забрали в Египет, чтобы «воспитать» при дворе властелина — в расчете на то, что они, познакомившись с египетскими обычаями, усвоят и египетское мировоззрение. Они также служили заложниками на случай возможных мятежей их родственников в Нубии.

Намного более жестокая судьба постигла побежденного правителя Кермы. Если верить египетским источникам, его сразил в бою лично Тутмос. В таком случае это была милосердно быстрая смерть. Во время триумфального возвращения египтян домой труп врага подвесили на носу «Ястреба», флагманского корабля Тутмоса. Разлагающееся, облепленное мухами тело, жуткий символ победы царя, было горьким предупреждением для всех, кто вздумал бы противиться ему. Вернувшись в Египет, победитель возблагодарил богов, посвятив им стелу в святилище Абджу. К обычным благочестивым формулам царь добавил упоминание о собственных заслугах, гордясь тем, что подчинил чужеземные народы: «Я сделал Египет главою, и всю землю — слугами его»[134].

Отныне усилия Тутмоса по созданию империи приобрели характер религиозного рвения.

Завоевание Нубии, легко достижимой водным путем, естественным образом дополнило принадлежащие египтянам земли в долине Нила; но продвижение границ Египта в Азию, в чужие края, занятые множеством городов-государств, было совсем иной задачей. И все же не успел Тутмос отпраздновать покорение страны Куш, как он начал строить планы еще более амбициозного похода на Ближний Восток, «дабы омыть свое сердце [т. е. утолить желание] по всем чужеземным странам»[135].

Однако на этот раз главной целью царя было, по-видимому, не полномасштабное вторжение и аннексия, а кратковременная демонстративная кампания. Египетских гарнизонов в Шарухене и Газе, поставленных при его предшественниках, было достаточно, чтобы предотвратить новые нападения враждебных племен из Азии, вроде гиксосов. Экономические интересы Египта по-прежнему были сосредоточены на складах Кебни[136], откуда царский двор мог получать всё, чего душа пожелает: ценную древесину, ароматические масла, олово и серебро. Но Тутмосу, бичу Нубии, этого было мало. Он жаждал признания Египта великой державой на международной арене, наравне с другими зарождающимися империями Ближнего Востока. И он знал, что кратчайший путь к достижению такого статуса — массированная демонстрация силы под носом у соперников.

Возможно, в основе этих планов также лежал стратегический мотив. Предшественники Тутмоса в поздний период Среднего царства не сумели распознать угрозу гиксосов, пока не стало слишком поздно. Он твердо решил не повторять их ошибку. Послы и шпионы должны были донести ему о том, что в северной Месопотамии, далеко от пределов Египта, набирает силу новое, потенциально опасное государство.

Царство Митанни было первоначально создано на основе конгломерата малых местных стран неким воинственным племенем, говорившим на языке индоевропейской группы. Пришельцы принесли с собой из степей Центральной Азии не только свой странный язык (отразившийся в именах их царей и некоторых богов), но также конные колесницы и хорошо обученных возничих, именуемых марианну. Эффективно используя это преимущество, Митанни ко времени Яхмоса окрепло достаточно, чтобы вторгнуться в Анатолию и нанести тяжелый урон царству хеттов. При Аменхотепе I войска Митанни изгнали хеттов из северной Сирии, нарушив хрупкое политическое равновесие на Ближнем Востоке. Правители Митанни расширяли свои владения, сметая все на своем пути. Раньше или позднее они неизбежно затронули бы сферу египетских интересов. Осознав эту перспективу, Тутмос решил, что упреждающий удар будет самым мудрым политическим ходом: лучше перестараться, чем потом сожалеть.

Итак, на четвертый год своего правления он отправился в поход на царство Митанни. (Египтяне называли его Нахарин, «Двуречье», иначе — Месопотамия.) Сведения об экспедиции отрывочны, однако похоже, что Тутмос, избегая долгого и трудного пути через Палестину, переправил свои войска вдоль восточного побережья Средиземного моря и высадился в дружественной гавани Кебни. Оттуда ему оставалось только пройти по землям северной Сирии до берегов Верхнего Евфрата. За этой великой рекой лежала страна Митанни.

Сведения, собранные на месте, подтвердили худшие опасения Тутмоса: Митанни действительно намеревалось напасть на Сирию и Палестину, напрямую угрожая экономическим интересам Египта. Царь, не мешкая, начал наступление и «учинил им великое побоище»[137], захватив заодно ценную добычу — лошадей и колесницы. Чтобы еще сильнее досадить Митанни, Тутмос, как и следовало ожидать, не забыл увековечить свое достижение: на берегу Евфрата он велел высечь большую памятную надпись, фиксирующую «ultima Thule» его новой империи[138]. От границ Месопотамии на севере до Четвертого порога на юге — никогда еще могущество Египта не простиралось так широко.

Удовлетворив требования чести, египетская армия вернулась восвояси. Полное завоевание Митанни никогда не стояло в повестке дня, поскольку у Египта не было стратегической необходимости брать под контроль столь отдаленные края. Но Тутмос успешно произвел предупреждающий выстрел и нейтрализовал прямую угрозу со стороны Митанни. Продемонстрировав силу как Митанни, так и его нервничающим соседям, он также утвердил за Египтом статус сверхдержавы на мировой арене.

Тем не менее вместо того, чтобы сразу вернуться в Египет с победоносным войском, Тутмос надумал дополнить свой триумф доказательством личной удали. Он остановился на привал в местности Нийе, в долине реки Оронт (совр. Аси), чтобы поохотиться на сирийских слонов, которые во множестве водились там. Этот экстравагантный поступок был, несомненно, тщательно рассчитан. Он имел символический смысл, проистекающий из древнейших представлений о царственности: между поражением врагов Египта и подчинением дикой природы усматривали некую параллель. Тутмос как военный вождь сознательно создавал образ Тутмоса — вселенского мстителя. С более практической стороны история с охотой должна была подкрепить весть, распространявшуюся по всему Ближнему Востоку — весть о том, что в Египте появился великий царь, способный на истинно мужские подвиги не только на поле боя, но и в своих мирных забавах.

Когда Тутмос I умер в 1481 году, пробыв у власти всего около десяти лет, он оставил в наследство Египетскую империю, границы которой простирались от Сирии до Тропической Африки. «Великие цари» Ближнего Востока — правители Вавилона, Ассирии, Митанни и Хатти — признали право египетского собрата войти в их избранный круг.

Однако этот свежеиспеченный авторитет оставался поверхностным и непрочным. Жители Кермы отстроили свой город и храм и вернулись к прежним традициям, бросив вызов египетскому господству. Как только известие о смерти Тутмоса достигло Верхней Нубии, кушиты взбунтовались, надеясь вернуть хотя бы часть автономии, которую их покоритель так варварски сокрушил. Возглавили мятеж уцелевшие сыновья того самого царя Куш, которого Тутмос убил и велел повесить на носу своего корабля. Месть была сладка: кушиты напали на крепости, построенные при Тутмосе, перебили их египетские гарнизоны, увели их скот и на какое-то время даже поставили под угрозу власть египтян над Нубией.

Но они не учли решимость и энергию юного наследника и тезки Тутмоса, который во всем походил на своего отца. Тутмос II (1481–1479) немедленно отправил войско для подавления мятежа, приказав предавать мечу всех мужчин-нубийцев. Однако одного из кушитских принцев оставить в живых, дабы привезти его в Египет для «перевоспитания» согласно давнему обычаю.

Беспощадную решимость Тутмоса II защитить достижения отца, несомненно, поддерживала его сводная сестра и супруга Хатшепсут. Ее характер вполне соответствовал имени (которое означает «главенствующая из благородных женщин»). Хатшепсут была не только главной женой царя. Будучи дочерью Тутмоса I от его главной жены, она явно считала, что имеет большее право на трон, чем ее муж — чья мать была рангом ниже. Поэтому, когда юный муж Хатшепсут, слабый здоровьем, умер, пробыв на троне всего три года, она не упустила своего шанса. Не желая более оставаться в тени, она твердо решила занять главенствующую позицию. Для нее, как в прошлом для Яхмоса, средоточием амбиций стала царственность, а местом действия — Фивы. Ее отец расширил границы Египта, а Хатшепсут предстояло поднять на небывалую высоту идеологию царской власти.

Бразды правления в руках женщины? Для Древнего Египта такая ситуация не была беспрецедентной: в конце XII династии трон недолго занимала царица Собекнефру. А совсем недавно, во времена упадка и возрождения при поздней XVII и ранней XVIII династиях, три поколения подряд женщины царской семьи — Тетишери, Яххотеп и Яхмос-Нефертари — оказывали решающее влияние на государственные дела.

На первый взгляд Хатшепсут всего лишь последовала этой традиции, когда пришла к власти в качестве регентши при пасынке-младенце Тутмосе III, сыне Тутмоса II. Но одна из современных надписей дает нам четко понять, что Хатшепсут задала иной тон с самого начала. После смерти ее мужа

Звание «супруги бога» придавало Хатшепсут определенный вес, особенно в фиванском регионе, но и ей, и ее придворным приходилось помнить, что она — не мать царя, а только его мачеха и тетка. Для того чтобы взять управление полностью в свои руки, Хатшепсут требовалось надежное идеологическое прикрытие и теологическое обоснование. Первый же сделанный ею шаг был весьма смелым: она приняла царское тронное имя вдобавок к прежним женским титулам. Пробыв на регентском посту семь лет, в 1473 году Хатшепсут приняла окончательное и бесповоротное решение: принять все атрибуты царственности — короны и скипетры, священные титулы и именования египетской монархии. Хотя ей приходилось делить трон с молодым пасынком, ни у кого не оставалось сомнений, кто из них главнее. С этого момента началось настоящее правление Хатшепсут.

Первой заботой царицы и ее советников после столь неортодоксального воцарения была выработка согласованной системы мифов для подкрепления его законности. Они развили тезис о божественности происхождения Хатшепсут и переписали историю так, чтобы подданные считали, будто отец еще при жизни избрал ее в качестве наследницы. На монументах и в надписях она намеренно подчеркивала достижения отца, а себя именовала «первородной дочерью царя», искусно игнорируя краткое правление покойного мужа. Выглядело все так, будто Тутмоса II не было вообще и трон Тутмоса I перешел напрямую к ней.

Подобные трюки могли убедить кого-то из неприятелей Хатшепсут, но деликатный вопрос ее половой принадлежности оставался открытым. Общепринятые представления о царственности предполагали, требовали, чтобы правитель был мужчиной. Однако Хатшепсут, как явствовало даже из ее имени, была женщиной. Выход, который она нашла из этого затруднения, вполне можно считать шизофреническим. По приказу Хатшепсут на некоторых монументах, особенно тех, что воздвигались до ее прихода к власти, изображения переделали на мужской лад. На других к обычным эпитетам царей прошлого добавили женские, ловко придав предкам-монархам «подобие» женщин.

Тем не менее, даже когда Хатшепсут изображали в мужском обличье, в надписях использовали грамматические формы женского рода: она именовалась дочерью (а не сыном) Ра, госпожой (а не господином) двух стран и т. д. Полностью устранить противоречие между мужской должностью и женской природой исполняющей ее личности так и не удалось. Советникам Хатшепсут в конце концов пришлось придумать новое обозначение для монарха: с этой поры и впредь название царского дворца per-aa (буквально «великий дом») стали применять также к его главному обитателю. Слово peraa — фараон — стало отныне единственным термином для властителей Египта.

Тутмос I сосредотачивал свои усилия на строительстве империи, а наибольшим желанием его дочери было — выстроить по всему Египту здания, соответствующие новому статусу державы. Правление Хатшепсут замечательно и числом, и качеством памятников, от вырубленного в скале святилища в глубине Синайских гор до храма внутри крепости Буген в Нубии. Но более всего благодаря замыслам царицы приукрасились Фивы. Освященный временем пейзаж столицы, сложившийся в самом начале Нового царства, предоставлял Хатшепсут прекрасную возможность укрепить свою связь с государственным божеством, Амоном-Ра, и тем заставить всех критиков и сомневающихся умолкнуть раз и навсегда.

Несмотря на скромные размеры, главный храм Амона-Ра в Ипет-Суте из поколения в поколение был важнейшим религиозным центром. Хатшепсут решила его полностью преобразовать. Храм превратился в общенациональную святыню. Между двумя монументальными порталами, построенными при отце Хатшепсут, воздвигли «благородный многоколонный зал»[140]. Центральное святилище храма времен Среднего царства тоже перестроили, а на южной стороне возвели новый портал — самый большой на тот момент, с шестью колоссальными статуями царицы. Поблизости поставили часовню из красного песчаника и черного гранита, украшенную великолепными изображениями Хатшепсут, исполняющей ритуалы и царские обязанности. На северной стороне территории храма для нее создали резиденцию с многозначительным названием «Я близко от него» [т. е. Амона-Ра]».

Её особым вкладом в развитие Ипет-Сут стали три пары обелисков, предназначенных, чтобы указывать путь божественному, в буквальном смысле. На основании одной из пар по приказу царицы высекли длинный текст, запечатлевший ее благочестивые устремления для вечности. До сего дня эти строки остаются основным источником наших знаний о характере и желаниях Хатшепсут:

За пределами Ипет-Сут Хатшепсут начала с той точки, где когда-то остановился Аменхотеп I. Великая сцена царей, Фивы, приобрела новые архитектурные декорации. От нового южного портала Ипет-Сут провели новую ось, которая соединила храм Амона-Ра с храмом, посвященным супруге этого бога, Мут, и далее — с новым хранилищем для барки бога в «южном святилище» Амона (современный Луксор). Для того чтобы придать должный символический смысл этому проспекту, жрецы, поддерживавшие Хатшепсут, учредили ежегодное торжество — праздник Опет, в ходе которого культовое изображение Амона переносили из Ипет-Сут в Луксор, где его оставляли отдохнуть. Затем Амон отправлялся за реку, на западный берег (а точнее, в маленький храм, построенный Хатшепсут специально для этой цели). Тут начиналась еще одна ритуальная ось. Если учесть, что «Прекрасный праздник долины» уже связывал Ипет-Сут и Дейр эль-Бахри, дороги для процессий теперь полностью охватывали Фивы. Таким образом, город со всем, что в нем находилось, стал неотъемлемой собственностью Амона-Ра, благодаря заботам его любимой дочери.

Ни одному из многих проектов по всему Египту не уделяла Хатшепсут столько внимания и заботы, как храму в Дейр эль-Бахри. Вероятно, для женщины-монарха связь этого храма с Хатор, богиней-матерью, защитницей царской власти, имела особую значимость. Тот факт, что храм располагался прямо напротив построенного ею нового южного портала в Ипет-Сут, придавало ему еще больший символический смысл. Такому месту требовалось достойное оформление. Зодчие под руководством Хатшепсут трудились в Дейр эль-Бахри тринадцать лет; их творение до сих пор является одним из наиболее замечательных зданий Древнего Египта. Его уникальность видна и сейчас.

Масштабы и величие храма потрясают, чего и добивалась его покровительница. Хотя храм, который Хатшепсут назвала Джесер-джесеру («святая святых»), предназначался в первую очередь для хранения барки Амона-Ра во время Прекрасного Празднества долины, в нем также находились святилища Анубиса, Хатор и Ра, и, кроме того, несколько часовен для отправления погребальных культов ее отца Тутмоса I и ее самой. Таким образом, в едином комплексе зданий были представлены все грани идеологии царственности, от связи монарха с древними божествами Хатор и Ра до поминания царских предков и утверждения идеи о вечной жизни царей.

Постройки расположили на нескольких огромных террасах, естественным фоном для них служил поразительно ровный срез скалы. За образец был взят соседний храм Ментухотепа, но новостройка превзошла его по всем показателям, так что Хатшепсут можно считать вдохновительницей новой эпохи в архитектуре. Главное здание соединялось с меньшим храмом в долине посредством дороги для процессий, длиной более полумили, ведущей на восток. По сторонам этого пути, на последних пятистах ярдах, установили сто с лишним сфинксов с лицом Хатшепсут. В храме также поставили великолепные статуи, изображающие монарха в разных видах, — приносящего дары богам или в облике Осириса. На каждой террасе, за рядами колонн, фасадные стены были украшены искусно вырезанными рельефами и росписями: это важнейшие эпизоды жизни Хатшепсут, реальной или воображаемой. Божественное рождение; избрание наследницей; коронация; перевозка обелисков в Ипет-Сут…

Пожалуй, самое знаменитое событие здесь — это отправленная царицей в 1463 году экспедиция в легендарную страну Пунт, доставившая экзотические материалы для Амона-Ра[143]. Живые подробности африканского пейзажа, дома жителей Пунта и их тучная царица — всё это принесло данной фреске известность большую, чем другим росписям из египетских храмов. В ней как будто воплотились свежесть, энергия и дух обновления, характеризующие правление Хатшепсут, самой могущественной и успешной из немногочисленных женщин, когда-либо правивших Древним Египтом.

С правлением Хатшепсут связана еще одна необычная история: беспрецедентное возвышение ее самого преданного последователя, Сененмута. Будучи родом из низов, Сененмут выдвинулся в период регентства Хатшепсут. В качестве наставника ее дочери он был допущен во внутренний круг царской семьи. Должность распорядителя аудиенций позволяла ему определять, кого регентша удостоит приемом, а кого нет. Управляя имениями царицы, он обрел немалое влияние в экономических делах.

При таком наборе должностей он был самым влиятельным из придворных Хатшепсут. Однако прежде всего Сененмут обладал художественным талантом, и немалым, если судить по несравненному качеству, а также огромному количеству и разнообразию дошедших до нас статуй его работы. Хатшепсут высоко оценила его мастерство, назначив его «смотрителем всех царских работ», то есть главным архитектором. Именно он был автором проекта и организатором перевозки обелисков в Ипет-Сут, он же строил и «Святая святых».

Помимо прочих наград, он получил царское дозволение установить собственные посвятительные рельефы в Дейр эль-Бахри, Ипет-Сут и «во (всех) храмах Верхнего и Нижнего Египта»[144].В Дейр эль-Бахри его даже изобразили на фреске в верхнем святилище — правда, лишь в укромном уголке, в тени раскрытых дверей святилища. Быть запечатленным в самой священной части храма было для простолюдина событием не просто редким — беспрецедентным.

Более того, Сененмуту было разрешено создать для себя обширный погребальный комплекс, самый большой на то время, который включал и общедоступную часовню, и потаенную камеру глубоко под главным святилищем в Дейр эль-Бахри, с каменным саркофагом. Вот это уже было привилегией царей. Неудивительно, что у завистливых современников Сененмута зародились подозрения относительно истинной природы его связи с Хатшепсут; самые непристойные слухи проиллюстрировал некий дерзкий фиванский работник, нацарапавший откровенно непристойное граффити.

По иронии судьбы, когда Хатшепсут обрела всю полноту царской власти, это не привело к соответственному возвышению Сененмута. Его отстранили от должности наставника принцессы, а затем его имя исчезло из официальных записей. Впал ли он в немилость, ушел в отставку или просто умер? Тайна так и осталась нераскрытой. Ясно лишь то, что Сененмут не был женат и не оставил наследников: такова, возможно, была цена длительной благосклонности его госпожи.

Хотя в самых заветных своих мечтах Хатшепсут, возможно, и надеялась, что дочь станет ее преемницей, наследование от матери к дочери было бы уж слишком вольной трактовкой идеи царственности. В конце концов трон перешел к ее пасынку, племяннику и зятю Тутмосу III, который, пробыв более десяти лет младшим соправителем, с 1458 года стал наконец править единолично.

Каковы бы ни были его личные чувства к мачехе, он явно разделял ее преклонение перед Тутмосом I — и принялся консолидировать унаследованную империю с неменьшим рвением и энергией, чем его дед. Не прошло и трех месяцев после того, как бразды правления перешли к нему, как Тутмос III отправился во главе войска в свой первый военный поход на Ближний Восток.

Тутмос III, несомненно, желал доказать, что он — столь же решительный и отважный вождь, как и его предшественник. Но у него имелся также серьезный политический императив. Пока Хатшепсут увлеченно занималась дома строительством, злейшие соперники Египта не сидели сложа руки. Царство Митанни, временно укрощенное Тутмосом I, вновь укрепило свои позиции и теперь занималось сколачиванием коалиции азиатских князей для сопротивления египетскому натиску. Главным среди них был князь Кадеша (ныне Телль Неби-Менд), который засел со своими важнейшими союзниками в укрепленном городе Мегиддо — библейском Армагеддоне. Поскольку Мегиддо держал под контролем Езреельскую долину, основной маршрут в направлении север-юг через северный Ханаан, а также самый удобный путь из долины Иордана до побережья Средиземного моря, игнорировать подобное развитие событий было гибельно для Египта. А наилучшей формой защиты является нападение[145].

В конце зимы 1458 года Тутмос III с отрядом в десять тысяч солдат миновал пограничную крепость Тьяру и направился к Мегиддо. Проведя в пути девять дней, они остановились на отдых в дружественной Газе. Но расслабляться было нельзя, и потому уже на следующий день, едва забрезжил рассвет, воины продолжили поход, «облеченные доблестью, победой, мощью и правдой»[146]. Еще одиннадцать дней они продвигались по незнакомой и враждебной территории, пока не достигли города Йехем, где царь устроил военный совет.

Из Йехема в Мегиддо вели три дороги: одна — на север, другая — на юг, а третья, самая прямая, шла через узкий перевал Аруна. Согласно официальным сведениям о походе, Тутмос III, вопреки советам военачальников, выбрал дорогу через Аруну. Как было на самом деле, неизвестно. Однако решение оказалось верным: двигаясь по узкому ущелью, египетские солдаты не встретили сопротивления. Враг поджидал их на северной и южной дорогах, не предполагая, что они рискнут пройти по Аруне.

Дождавшись, пока арьергард благополучно вышел из ущелья, египтяне продолжили путь к Мегиддо и разбили лагерь на берегу ручья Кина около полудня. Подобно английскому королю Генриху V у Шекспира, накануне Азенкура, Тутмос готовил своих людей к битве на рассвете, напоминая солдатам, стоящим на страже: «Будьте стойки, будьте тверды! Будьте начеку, будьте настороже!»[147]

На заре 27 апреля царь появился перед своими пехотинцами на колеснице из электрума, облаченный в сверкающие доспехи; это ослепительное зрелище должно было вдохновить его воинство и устрашить врага. Похоже, что прием удался: войско противника «бежало сломя голову в Мегиддо, с лицами, искаженными страхом, бросив своих лошадей и колесницы из золота и серебра, и поднимали их на стены города, затаскивая за одежду их»[148]. В этот момент, к вечному стыду египтян, они забыли о дисциплине и, вместо того чтобы развивать достигнутый успех, бросились грабить добро, брошенное врагом на поле боя. Из-за этого им не удалось захватить Мегиддо, пока город еще не наладил оборону. Египтянам пришлось готовиться к длительной осаде. Один отряд солдат послали измерить периметр городских стен, других — рубить окрестные сады. Ценою огромных усилий Мегиддо был окружен деревянной стеной (семь футов в высоту и три толщиной) и рвом. Шли дни, недели, и кое-кто из осажденных, изголодавшихся горожан стали выходить и сдаваться, за что их милостиво прощали. Князь Кадеша и его союзники продержались дольше, но наконец сдались и они. Пав ниц перед Тутмосом, они «целовали землю перед его величеством, умоляя сохранить им жизнь»[149].

Их публичное унижение было лишь началом. Победоносный царь назначил новых правителей во все их города, захватил их земли и присоединил к царскому домену. Продовольствие с богатых пахотных угодий равнины Мегиддо, а также ежегодная дань из стран Ближнего Востока дали Египту тот экономический уровень, который соответствовал его политическому и военному могуществу. Битва при Мегиддо принесла колоссальную добычу: две тысячи лошадей и около тысячи колесниц; две тысячи голов крупного рогатого скота, почти столько же коз и более двадцати тысяч овец; 1796 рабов, мужчин и женщин с детьми, и многочисленные знатные пленники, включая жен правителя Кадеша. В целом это было самое значительное военное событие за всё правление Тутмоса III, которое обеспечило египтянам контроль над Трансиорданией на четыре столетия вперед.

Помимо официальной риторики хронистов у похода на Мегиддо было и человеческое измерение. Египетские солдаты вернулись домой не только с материальной добычей, но также и с чужестранными женами. Пленницы и наложницы, проделавшие долгий путь до долины Нила, прижившись на новом месте, преобразовали египетское общество: Египет эпохи Нового царства сделался космополитичным. Таковы были совершенно неожиданные последствия имперских устремлений Египта.

Долина Нила издревле была плавильным котлом народов и культур, влияния из Средиземноморья и Африки сосуществовали здесь, взаимно оплодотворяясь. Еще с доисторических времен Египет охотно принимал иммигрантов из других земель — при условии, что они полностью интегрировались и переняли египетские обычаи. Даже в самом расцвете века пирамид, когда шовинизм и самоуверенность египтян не знали границ, уроженец Мемфиса мог жить рядом с корабельщиком из Кебни или наемником из Нубии, принявшими египетские имена.

Но приток чужеземцев, вызванный походами Тутмоса III, имел совсем иные масштабы. Египетские города и селения стали домом для многочисленных иноземцев, которые быстро научились извлекать пользу из новых обстоятельств. Один особо талантливый военнопленный, по имени Пас-Баал, сумел подняться до должности главного архитектора храма Амона, которую после него занимали как минимум шесть поколений его потомков. Даже в царском дворце отношение к иноземцам изменилось: среди личной добычи Тутмоса III, взятой на Ближнем Востоке, были три сириянки, по-видимому, очаровавшие молодого царя. Одна из них звалась Мануваи, от аморитского слова «любить», а ее подруги — Мангата и Марута (ивритское Марта, что означает «госпожа»). Тутмос осыпал всех троих щедрыми дарами: золотыми браслетами для рук и ног, бисерными оплечьями, диадемами с драгоценными камнями, сосудами из дорогих металлов и редкостного стекла. Едва прошло сто лет после изгнания ненавистных гиксосов, а у египетского царя в гареме завелись азиатские жены. Это была знаменательная перемена.

После Мегиддо Тутмос III за два десятилетия провел еще шестнадцать военных операций на Ближнем Востоке, т. е. устраивал походы почти ежегодно. Правда, по большей части это были просто инспекционные поездки в сопровождении войска, имевшие целью закрепить результаты побед и получить дань с вассальных князей. Но несколько походов в Сирию и Палестину понадобилось для решения чисто военных задач. Серьезную угрозу представлял город-государство Тунип в северной Сирии; он-то и стал объектом трех кампаний подряд. Тутмос выступил против протекторатов Тунипа на побережье, победил их, взял их правителей в заложники и превратил их гавани в укрепленные базы снабжения египетской армии. Медленно, но неуклонно Египет устранял очаги сопротивления и аннексировал большие территории на Ближнем Востоке. Там, где Тутмос I довольствовался демонстрацией силы, его внук был намерен завоевать и надолго удержать эти территории.

Тутмос III не забывал и о пользе символических действий. На восьмую кампанию он наметил поход по следам деда, чтобы окончательно закрепить его достижения, до самой границы Митанни. Как и два поколения назад, египтяне проследовали морем из Дельты до Кебни. Там была заготовлена древесина и построены корабли, которые затем люди фараона волоком доставили на берега Евфрата. Пройдя «по великой излучине Нахарина с отвагой и победой во главе войска»[150], Тутмос обнаружил, что силы Митанни к сражению не готовы. Их царь бежал, а знать укрылась в близлежащих пещерах, чтобы избежать столкновения с египтянами, опустошавшими города и деревни в окрестностях. Тутмос счел бегство врага капитуляцией и велел запечатлеть свой триумф на стеле, установленной рядом с победной надписью Тутмоса I. История повторялась в точном соответствии с замыслами царя.

Для усиления эффекта фараон отправился в Нийе, где лично убил 120 слонов, повторив свершения деда. Затем он позволил себе отдых — наведался в Катну, где находились мастерские по изготовлению луков, и поучаствовал в спортивных состязаниях. После этого он собрал дань с местных князей и вернулся в Египет. В целом кампания получилась рекордно долгой, она длилась пять месяцев. Зато благодарности от других врагов Митанни поступали непрерывно. Вавилон прислал лазурит, хетты — целые корабли серебра, самоцветов и древесины. Ассирийские послы также доставили дань, а несколько позже явились делегации из Ашувы на Ионийском побережье и из страны Танайя (возможно, это были Микены), привезшие серебро и редкий металл — железо. Репутация Египта достигла зенита, а Тутмос III, его воинственный фараон, стал предметом зависти иноземных столиц от Эгейского моря до Персидского залива.

Нерешенным оставался только вопрос с Нубией. Грубой силой оппозицию кушитов подавить не удалось, но взвешенная политика могла привести к успеху. Керма была отстроена ее неутомимыми гражданами, но Тутмос III вместо того, чтобы в очередной раз сровнять город с землей, нашел более простой выход: он основал рядом собственное, египетское поселение. Привлеченное новыми возможностями торговли и работы население Кермы мало-помалу мигрировало на короткое расстояние и перебиралось в новый город Пнубс. Старый город, талисман кушитского духа, лишенный торговли, стал увядать и умер. Местных правителей Тутмос III не стал убивать и вешать вверх ногами на носу своего корабля: наоборот, он привез их с семьями в Египет, где они подпали под очарование развитой культуры — а потом, полностью ассимилированных, вернул домой, чтобы они продолжали править своими уделами на пользу египетской короне. Хотя контроль египтян над страной Куш никогда не становился столь же прочным, как в Уавате, политика Тутмоса принесла свои плоды, и серьезные мятежи с тех пор не тревожили фараонов Нового царства.

Тутмоса III справедливо превозносили в его время как правителя, который «раздвигает свои границы далеко, достигая Рога Земли и топей Нахарина»[151].Но и по мнению потомков он считается величайшим из фараонов.

О завоеваниях Тутмоса III много написано в текстах, современных его царствованию, о них же мы вспоминаем в первую очередь тридцать пять столетий спустя. Однако, проводя многие месяцы в походах, особенно в первые два десятилетия своего единоличного правления, царь не мог себе позволить забывать о внутренних делах. Египет представлял собою протяженную территорию, население которой цепко держалось местных традиций. Центробежные силы никогда не прекращали подспудно действовать. Горький опыт дважды в истории Египта показал, что в отсутствие крепкой центральной власти страна легко может стать жертвой политического раскола — с неизбежным внутренним конфликтом и вторжением извне.

Для царей ранней XVIII династии, Яхмоса и Аменхотепа I, восстановление их раздробленного государства было приоритетом, а зарубежные авантюры — недопустимой забавой. То, что Тутмос III мог направить свои немалые запасы энергии на расширение границ Египта, было обусловлено не только его собственными способностями лидера, но и административными реформами предшественников. Ибо система управления, внедренная владыками раннего Нового царства, укрепила абсолютную власть монарха, одновременно освобождая его от необходимости лично изо дня в день входить во все подробности управления.

Формально царь, будучи единственным источником власти, являлся главой государства и правительства, главнокомандующим, верховным жрецом всех культов и представителем бога на земле, равно как и арбитром в политике; однако в реальности он поручал исполнение этих функций нескольким доверенным лицам. Пользуясь своим статусом и богатством, эти мужчины (именно мужчины — Египет мог примириться с женщиной-фараоном, но коридоры власти оставались чисто мужским достоянием), ведавшие делами страны в период Нового царства, заказывали для себя богато украшенные гробницы среди фиванских холмов. Так называемые «гробницы знати» в наше время — излюбленный туристический объект, но они также позволяют нам заглянуть в ближний круг царя. За ярко раскрашенными фресками нам открывается мрачная реальность политики прошлого.

Из практических соображений администрация Египта делилась на несколько департаментов. Центральный аппарат состоял из царского строительного управления, руководимого главным смотрителем работ, и, самое важное, сокровищницы, возглавляемой казначеем. Армия была в ведении отдельного чиновника, равно как и нубийские золотые рудники, столь важные для процветания египетской экономики. За управление провинциями отвечали наместники («Сын царя» и смотритель Южных земель, то бишь Нубии). Крупные города имели каждый своего управляющего. Фивы, теологическая опора монархии, пользовались особым статусом: здесь администрацию контролировали, доверяя посты наиболее лояльным лицам.

Каждый храм в стране представлял собой отдельную корпорацию жрецов, обладающую не только религиозной, но и экономической властью. Первым среди равных считался верховный жрец Амона, который осуществлял полный контроль над обширными земельными владениями и другим имуществом храма в Ипет-Сут. Наконец, имелось управление царского хозяйства, ведавшее снабжением. Царский эконом, возглавлявший его, в частности, имел право прямого доступа к особе царя и распоряжался аудиенциями монарха.

Главой всей этой государственной машины был визирь (по сути — премьер-министр), являвшийся посредником между всеми подразделениями и царем. Во времена XVIII династии должность эту исполняли два чиновника: северный визирь пребывал в Мемфисе, а южный — в Фивах. В целом это была весьма эффективная система, позволявшая царю контролировать через надежных посредников все аспекты деятельности страны.

В век пирамид основные государственные посты доставались мужчинам из царской семьи, но этот обычай был чреват риском, что младшие братья и сыновья царя приобретут слишком большую силу, и их соперничество могло привести к катастрофе. В начале V династии высшие ранги администрации сделали доступными для людей не царской крови. Это не только отдалило потенциальных соперников царя от влиятельных позиций, но также обеспечило более качественное управление государством. Когда с наступлением Нового царства Египет завязал международные отношения и занялся строительством империи с беспрецедентным размахом, мужчин — родственников царя можно было благополучно отправлять в армию (за исключением наследника) — точь-в-точь как в Новое время это делали с младшими сыновьями британских монархов. Там они могли найти выход для своих способностей (и своей досады), принося пользу государству.

Таким образом, в стране мало-помалу сложился целый «правящий класс» бюрократических семейств, верхний слой древнеегипетского общества. Члены его монополизировали лучшие должности, часто передавая их по наследству. Внутри этого немногочисленного и замкнутого круга способные и честолюбивые личности боролись друг с другом за власть, добиваясь милостей у царя, чтобы продвинуть вперед собственную карьеру.

Четверка высших чиновников, служивших Тутмосу III и его преемнику, особенно наглядно иллюстрирует характер власти в Древнем Египте и атмосферу низкопоклонства и подозрительности, свойственную ближнему кругу царя. Познакомившись с ними, мы можем представить себе внутреннюю кухню египетского государства на вершине его могущества и престижа.

Менхеперрасенеб был верховным жрецом Амона. Он управлял великим храмом Амона-Ра в Ипет-Сут — важнейшим религиозным учреждением Египта. Длинный перечень титулов, приведенный в гробнице Менхеперрасенеба, подчеркивает его статус старшего священнослужителя страны: глава жрецов Верхнего и Нижнего Египта, распорядитель Двух божественных престолов, смотритель сокровищниц золота и серебра, начальствующий над храмом Тес-хау-Амон, устроитель мистерий двух богинь…

Главным критерием отбора на высокие должности для правящей элиты была, как правило, близость к царской семье. Личная связь с нею видна даже из имени Менхеперрасенеба; оно означает «Менхеперра [тронное имя Тутмоса III] да будет здрав» и служит выражением его преданности монарху, проистекающей из тесных семейных связей. Бабушка Менхеперрасенеба воспитывалась в царском дворце как молочная сестра юного Тутмоса I, а его мать служила нянькой царя. Весьма вероятно, что и сам Менхеперрасенеб вырос где-то при царском доме, и это, несомненно, сыграло свою роль в его быстром продвижении к высшему рангу фиванского жречества[152].

Для рядовых граждан Фив период XVIII династии ознаменовался учреждением нового типа публичных религиозных зрелищ, резко отличавшихся от утонченных тайных ритуалов, свойственных ранее государственным культам. По сути, весь город стал гигантской сценой под открытым небом для поклонения идее божественной царственности: даже богов выносили из-за высоких стен храмов, чтобы они осенили народ своим благоволением.

Крестьяне Верхнего Египта в своих скромных хижинах продолжали поклоняться традиционным домашним божествам: бегемотихе Таверет, защитнице беременных женщин; Бэсу, карлику с львиной головой, опекуну матерей и детей; богине-корове Хатор, взиравшей на всех поклоняющихся ей материнским оком[153]. Однако к этим давно знакомым спутникам египтян добавились теперь более возвышенные члены государственного пантеона, в первую очередь — бог луны Хонсу, его мать Мут и ее супруг Амон-Ра, царь богов. Во время больших фиванских процессий, характерных для Нового царства, эта триада впервые стала доступна простым людям. По знаменательным дням и праздникам — в особенности во время Прекрасного Праздника долины и ежегодного праздника Опет — жрецы выносили на плечах барки Амона и Хонсу из великого храма в Ипет-Суте и шествовали с ними по заполненным народом улицам Фив. Не только писцы и храмовые служители, но любой крестьянин или кузнец могли понежиться в теплых лучах божественного присутствия. Подобные зрелища придавали яркость и веселье их однообразной жизни, но также и создавали в их сознании чувство прочной связи с официальными догматами государства. Как и повсюду, в религии фараонов было поровну политики и благочестия.

Штаб-квартира культа Амона находилась в Ипет-Суте, но он господствовал над всеми слоями фиванского общества. Судя по росписям и текстам гробницы, светские обязанности Менхеперрасенеба как верховного жреца были значительнее, чем религиозные. Он живо интересовался строительными проектами Тутмоса III в Ипет-Суте и хвалился, что сам руководил работами. Еще важнее были заботы об экономике храма: об огромных стадах, земельных владениях по всему Египту, о доходах с рудников в Восточной пустыне и Нубии. Менхеперрасенеб уделял много времени осмотру скота, надзору за доставкой продукции сельского хозяйства и рудников и обеспечению храмовых закромов — все это, естественно, делалось от имени владыки. Часть богатств, поступавших в Ипет-Сут, предназначалась для храмовых мастерских, где трудились искуснейшие ремесленники страны. Они изготовляли драгоценную утварь не только для самого храма, но также для царского обихода.

Храм и дворец: в Древнем Египте эти две системы были неразрывно связаны и поддерживали друг друга. Первостепенной задачей Менхеперрасенеба в качестве верховного жреца была поддержка монархии, идеологическая и финансовая. Особенно заметно проявлялась эта связь в церемониале представления царю иностранных послов. Парад колоритных чужеземцев с их экзотическими подношениями — минойцы с фигурными кубками, сирийцы с дрессированными медведями, хетты и жители Азии с оружием и слитками металлов — подчеркивал верховенство египетского владыки над всеми прочими, а также его сказочное богатство.

В то время как Менхеперрасенеб обеспечивал лояльность монарху храма и жречества Амона-Ра, на его коллегу Рехмира была возложена еще большая ответственность: управление гражданской администрацией Верхнего Египта. В должности южного визиря Рехмира исполнял административные функции и как придворный, и как судья: ежедневно получал сообщения от других сановников, принимал жалобы на местных чиновников, председательствовал на наиболее важных судебных слушаниях. По его собственным словам, «выше был [только] царь»[154]. Рехмира тоже получил столь высокий пост не благодаря личным способностям, а за счет влияния семьи: он принадлежал к роду потомственных визирей. Согласно египетскому принципу маат (истина, справедливость и праведность), визирь присягал исполнять свой долг беспристрастно. При вступлении Рехмира в эту должность сам царь напутствовал его такими словами:

Рехмира утверждал, что скрупулезно придерживался этих указаний. Однако его заявление явственно намекает на то, что нормой была обратная ситуация, и большинство рядовых египтян страдало от произвола властей.

Распределение занятий Рехмира также очень характерно. Время от времени он отправлялся в инспекционные турне. Когда он находился дома, то ежедневно принимал жалобщиков в особом зале, где начальник канцелярии стоял по правую руку от него, а сборщик податей — по левую. Однако основным пунктом его рабочего дня было изучение письменных докладов от подчиненных. Помимо отчетов от казначея и управляющего царскими имениями, важнейшие сведения ежедневно доставляли начальник дворцовой стражи, командиры крепостных гарнизонов и руководитель службы безопасности.

Личная безопасность царя была, по-видимому, предметом столь же важным, как и национальная экономика, что свидетельствует об автократическом характере политической системы Древнего Египта. По аналогии с английскими реалиями, можно сказать, что визирь совмещал функции не только премьер-министра и первого лорда казначейства, но также начальника полиции, военного министра и министра внутренних дел.

Рехмира также регулярно навещал Ипет-Сут — вероятно, чтобы направлять деятельность верховного жреца в нужное русло: вот еще одно свидетельство тесной связи между религиозным и светским руководством. Собранные со всех государственных служб сведения Рехмира ежедневно докладывал царю. Хотя визирь имел возможность координировать действия правительства, никто не сомневался в том, кому дано право решать и кто обладает властью казнить и миловать высших сановников.

Несмотря на безупречные связи, семейству Рехмира не удалось удержаться на высоком посту в следующем поколении. Когда Тутмосу III наследовал Аменхотеп II (1426–1400), сыновья старого визиря, которые могли надеяться, что им позволят пойти по стопам отца, были обойдены в пользу совсем другой семьи. Вполне сознательное желание порвать с прошлым привело к полной ротации высшего звена бюрократии Верхнего Египта, которая напомнила правящей элите, что в абсолютной монархии власть частных лиц непрочна. Царь дает, царь и отбирает — будь благословенно имя царя!

Наибольшие выгоды от нового правления получила семья, связанная с царским домом столь же тесно — но через самого Аменхотепа II, а не его предшественника. В детские годы Аменхотепа II обучал наставник по имени Яхмос-Хумаи, начальник гарема, где проживали жены и дети царя. Двое сыновей Яхмоса-Хумаи росли если не вместе с царевичем, то в том же кругу. Когда Аменхотеп взошел на трон, он немедленно назначил друзей детства на высокие посты. Старший брат, Аменемопет, стал южным визирем вместо Рехмира, а младший брат, Сеннефер (что означает «добрый брат»), был назначен начальником Фив. Таким образом, Аменемопет и Сеннефер держали под своим контролем практически все звенья администрации Верхнего Египта. Мало того, братья закрепили свою принадлежность к ближнему кругу царя, женившись на женщинах из его служащих: Аменемопет — на одной из женщин, служивших в гареме, Сеннефер — на царской кормилице.

Сеннефер — один из немногих сановников Нового царства, чья личность просвечивает сквозь строки официальных надписей благодаря сохранившимся в гробницах подробностям. Гробниц было две; хотя Сеннеферу (как и его брату) была дарована редчайшая привилегия погребения в Долине царей, вторая, фиванская, гробница более знаменита[156]. Ее прозвали «Гробницей виноградных лоз», поскольку потолок погребальной камеры, нарочито неровный, украшен лепным расписанным узором, изображающим лозу со свисающими кистями винограда. При взгляде на него возникает образ Сеннефера-эпикурейца, сановника, «проводящего свои дни в довольстве»[157]. Впечатление подкрепляют и настенные росписи, и прекрасной работы статуи Сеннефера и его жены, причем на обеих имеется одна и та же интересная деталь: подвеска в форме двух соединенных сердец. Сеннефер носил ее на шее. На подвеске начертано тронное имя Аменхотепа II — по-видимому, это был подарок царя, самое ценное украшение Сеннефера, талисман и символ царской милости. Недаром он описывал самого себя как человека, который «тешит сердце царя»[158]. Необычно также то, что статуя Сеннефера подписана двумя скульпторами, создавшими ее: Аменмесом и Джедхонсу. Они называют себя «превосходными чертежниками храма Амона». Сеннефер, видимо, использовал свои связи в Ипет-Суте, чтобы заполучить искусных мастеров для собственного проекта. Такие сделки наверняка были распространены как личный аспект служебного положения.

Еще яснее характер Сеннефера виден из удивительной находки: запечатанного и невскрытого письма, адресованного им некоему Баки, хозяйственному чиновнику из города Хут-сехем (ныне Ху), к северу от Фив. Целью послания было предупредить о прибытии Сеннефера в Хут-сехем, где он намеревался проследить за отгрузкой какого-то продовольствия. Сеннефер высокомерно запугивает своего подчиненного:

Возможно, Баки и заслуживал такой взбучки, но вполне вероятно, что Сеннефер, надменный наместник Фив, обращался в том же тоне ко всем нижестоящим. Напыщенности сопутствовали гордыня и наглость — таковы были повадки вельмож во все века истории[160].

Никто из сановников XVIII династии не выказывал своего самодовольства более бесстыдно, чем четвертый из нашего высокопоставленного квартета — главный управляющий хозяйством Аменхотепа II, Кенамон. Подобно Сеннеферу и Аменемопету, Кенамон вырос в дворцовом гареме, где его мать служила кормилицей будущего царя. Он именовал ее не иначе как «великой нянькой, которая взрастила бога»[161]. Кенамон был, по сути, молочным братом наследника; дружба, завязавшаяся между двумя мальчиками, сохранилась и в зрелые годы, принеся Кенамону немалые дивиденды, когда его товарищ по детским играм взошел на трон.

Карьера Кенамона началась на военном поприще: он сражался рядом с царем во время сирийской кампании. Юношеская дружба стала еще прочнее на поле боя, но, кроме того, Аменхотеп II, несомненно, должен был отметить преданность и физические качества Кенамона. Вернувшись с войны, царь назначил Кенамона управляющим в Перунефер, который представлял собой гавань и морскую базу в северном Египте. Вскоре последовало повышение, за верную службу Кенамон получил поистине «теплое местечко»: должность главного управляющего, надзирающего над всеми поместьями царя.

Надзор за земельными угодьями и другим имуществом для снабжения двора был весьма важным делом. Ежедневные обязанности Кенамона заключались в управлении загородной резиденцией царской семьи. По-видимому, эта должность была ему по душе, так как скучные административные дела часто перемежались развлечениями — выступлениями танцовщиц, музыкантов и церемониями подношения экзотических даров царю на новый год.

Гробница Кенамона в Фивах соответствует экстравагантности его характера: в ней на стенах оставлено как можно больше места для прославления хозяина в веках. В этом несокрушимом памятнике своему эго Кенамон мог дать волю неуемной страсти к титулам. Мы и сегодня можем прочесть перечень из восьмидесяти эпитетов; однако лишь немногие из них означают реальные должности. По большей части они только подчеркивают привилегированное положение Кенамона при дворе, в качестве члена ближнего круга царя, его принадлежность к элите и высокий чин: носитель царской печати, доверенное лицо, горячо любимый друг, распорядитель спальни, носитель опахала владыки Двух Стран, писец царя, помощник царя, повсеместный посланник царя… Список кажется бесконечным.

Кенамон изобретал и более замысловатые формулы, чтобы похвалиться своим положением: «главный спутник придворных; надзиратель над надзирателями, вождь вождей, величайший из великих, управитель всей страны»; «тот, кто, обратив свое внимание на нечто вечером, рано утром на заре увидит сие исполненным». Лексика Кенамона становится еще более напыщенной, когда он подчеркивает свою преданность царю: «творящий справедливость по слову владыки Двух Стран»; «доставляющий удовлетворение государю»; «вдохновляющий царя своей непревзойденной надежностью»; но самым смехотворным из всех, пожалуй, является утверждение: «сердечно ценимый Гором»[162]. Мало кто из египетских вельмож демонстрировал подобное опьянение собственным красноречием.

Однако за этим фасадом похвальбы и тщеславия крылась потайная изнанка жизни Кенамона. Благодаря своему привилегированному положению в ближнем кругу правителя он обладал идеальными условиями для сбора придворных сплетен — и в частности, для козней против самого царя. Должность главного управляющего служила отличным прикрытием для тайной слежки, которую осуществлял «хозяин секретов», т. е. глава службы внутренней безопасности царя. Тайное назначение Кенамона заключалось в том, чтобы быть «глазами царя Верхнего Египта, ушами царя Нижнего Египта»[163].

Двор XVIII династии, подобно английскому двору при Елизавете, имел сложную структуру, поддерживаемую сетью соглядатаев, наблюдавших и за высокопоставленными лицами, и за простым народом на предмет проявлений недовольства. Кенамон относился к Аменхотепу II как Уолсингэм — к Елизавете I: предельно преданный монарху, уверенный в своей власти и не боящийся нажить себе врагов[164].

И враги у него явно имелись. После смерти и погребения Кенамона кто-то тщательно сбил великолепные рельефы в его фиванской гробнице. Долото злоумышленника не оставило нам ни единого его изображения. Тому же посмертному поношению подвергся и Рехмира, образцовый визирь. Их истории весьма поучительны — они свидетельствуют, что высокие посты в Древнем Египте могли привести к великой непопулярности. За красиво расписанным официальным фасадом пряталась неудобная правда.

Карьеры Сеннефера и Кенамона показывают, насколько важны в условиях абсолютной монархии личные связи. В частности, Аменхотеп II окружал себя людьми, которых знал с детства. В Древнем Египте вырасти рядом с будущим царем значило почти наверняка получить высокий пост. Отпрыски «Детских покоев» не только росли бок о бок с царскими детьми — они также соприкасались со всем, что было приятного и великого в Египте, живя в атмосфере привилегий и могущества. Будущих руководителей страны сызмала готовили к тем обязанностям, которые им предстояло исполнять: они получали образование не узкоакадемическое, а практическое и профессиональное.

Преподавание имело также и сугубо политический уклон. В период Нового царства обитателями детских покоев — где дети и жили, и учились — были также сыновья иноземных вассалов, привезенные ко двору в расчете на то, что они, ознакомившись с египетским образом жизни, навсегда останутся верными фараону. Поэтому будущий Аменхотеп II и его друзья контактировали с нубийскими и азиатскими князьями, приобретая тем самым более космополитические взгляды, чем их предшественники. Возможно, этим объясняется тот факт, что Египет и Митанни, десятилетиями находившиеся в состоянии войны, в правление Аменхотепа II заключили наконец мирный договор. По мере того как Египет пытался перевоспитать своих соседей, они в свою очередь оказывали на него глубокое влияние.

При XVIII династии главной детской резиденцией царей был Гуроб, утопающая в зелени усадьба на плодородной Файюмской низменности. Цари строили здесь свои увеселительные дворцы с незапамятных времен. Озеро Биркет Карун[165]привлекало множество птиц, что обеспечивало отличную охоту, а женщины царской семьи, проживавшие в особом гаремном дворце, могли вволю заниматься ткачеством, поскольку необходимый материал поставляли с обширных полей льна, которым славился Файюм. Гуроб был местом для женщин и детей, отдыха и веселья. Принцессы и дочери знати, сидя у ног своих матерей, учились всему, что требовалось для хорошо воспитанных девушек: ткать, петь, танцевать и, возможно, читать и писать. Образование мальчиков, как принцев, так и простых смертных, строилось на основе более жесткой дисциплины. Нигде это не проявлялось так отчетливо, как в школах писцов, ибо грамотность в Древнем Египте была ключом к власти.

Чтение и письмо были основными предметами в школе «Детских покоев», которой руководил старший писец Дома царских детей. Ученики овладевали скорописью, многократно копируя образцы пером и чернилами на папирусе[166]. Достигнув в этом успеха, они приступали к изучению более длинных классических текстов, таких как «Сказание о Синухе» времен Среднего царства или особенно популярный «Кемит» («Изборник») — собрание образцовых текстов для обучения писцов. Он не только помогал отточить искусство письма, но и способствовал повышению морального уровня учащихся. В книге подчеркивались преимущества грамотности и высокий статус, который дает профессия писца: «Знай же: какую бы должность ни занимал писец при дворе, он никогда не будет бедным»[167].

Та же тема разрабатывается в другом учебном тексте, так называемой «Сатире профессий». В ней высмеиваются разные профессии и воспевается труд писцов:

Изучение подобных текстов путем зубрежки было своего рода промывкой мозгов. Однако эти идеализирующие сантименты скрывали грубую действительность школьной среды. Учителя Древнего Египта, как и диккенсовской Англии, искренне принимали на веру принцип «Кто дитя не бьет, тот его портит». Согласно одной из поговорок Нового царства, «уши мальчика на спине его: он слышит, когда его бьют»[169]. Дисциплина, поддерживаемая учителями, должна была подготовить учеников к жестким условиям государственной службы. Жесткость и требовательность обучения точно отражали стиль управления в Древнем Египте. Царский двор, при всей его роскоши, не был местом для изнеженных интеллектуалов. Честолюбие, настойчивость, стойкость и мужественная энергия — вот что ценилось государственной машиной, и в «Детских покоях» старались вдолбить эти качества ученикам.

После того как юные принцы и их соученики овладевали египетским языком, им начинали преподавать вавилонский — устный и клинопись, язык дипломатии того времени. Египет уже не мог строить международные отношения лишь на чувстве собственного превосходства. Новая политическая ситуация требовала знания иностранных языков и культур. В программу обучения входили также математика и музыка, поскольку способность если не играть и петь самому, то оценить исполнение артистов была непременным требованием для членов изысканного общества. Твердые знания основ военной стратегии были особенно важны для будущего царя и полезны его товарищам. Юный Аменхотеп II, без сомнения, изучал, помимо литературных, математических и музыкальных папирусов, рассказы о знаменитых сражениях, и уж точно — о великой победе его отца при Мегиддо.

В мире XVIII династии преобладало мужское начало: от царя ожидали, что он сам поведет войска в бой и продемонстрирует чудеса храбрости пред лицом врага. Поэтому тренировка тела была не менее важна, чем воспитание ума. Будущего лидера старательно готовили к жизни, требовавшей энергичных физических усилий. Бег, прыжки, плавание, гребля и борьба входили в расписание еженедельных занятий, воспитывавших силу, выносливость и дух товарищества. Сеннефер и Кенамон, по-видимому, предпочитали умственные развлечения — судя по явному отсутствию упоминаний о физических свершениях в их биографиях, но их царственный соученик, будущий Аменхотеп II, получал удовольствие от тренировок. Он был выше и крепче большинства современников, увлекался спортом и достиг выдающихся успехов в гребле и беге. Однако особенно его привлекала стрельба из лука. Живя в царском дворце Тьени, он брал уроки у местного управляющего, Мина, который, надо полагать, сам был отличным стрелком. Он наставлял юного принца, советуя ему: «натягивай тетиву до ушей твоих»[170]. Мы знаем об этом, потому что Мин гордился этими воспоминаниями и велел запечатлеть столь дорогой для него момент на стенах своей гробницы.

В подростковом возрасте Аменхотеп, «прекрасный, весьма разумный юноша»[171], достиг такого совершенства в стрельбе, что мог якобы попасть с движущейся колесницы в медную мишень. Мы могли бы усомниться в правдоподобии столь сказочного проявления царской силы и ловкости — если бы не множество других свидетельств исключительного мастерства Аменхотепа. Среди самых ценных его вещей был богато украшенный составной лук из рога и дерева наилучшего качества[172]. Стрельба из лука упоминается или изображается на монументах времен правления Аменхотепа чаще, чем любая другая его деятельность — что явственно указывает на сильную увлеченность царя. Описана ситуация, когда он, желая продемонстрировать свое непревзойденное мастерство, вызвал на состязание своих приближенных, заявив: «Всякий, чья стрела пронзит мишень столь же глубоко, как стрела его величества, получит эти вещи [в награду]».[173] Этот уникальный случай соревнования между царем (которого считали богом) и его подданными (простыми смертными) ярко раскрывает нам характер Аменхотепа. Его свершения способствовали тому, что образ «царя-спортсмена» стал важнейшим элементом идеологии Нового царства.

Другим излюбленным развлечением Аменхотепа была верховая езда. Лошади были неизвестны в долине Нила до вторжения гиксосов, но правящий класс Египта быстро научился пользоваться ими в ранние годы XVIII династии. Для воинственных фараонов умение ездить верхом и править колесницей было жизненно важным. На общем фоне спортивных успехов Аменхотепа особенно выделялось его обращение с лошадьми:

Когда ему поручили ухаживать за несколькими лошадьми в царских конюшнях, результат был предсказуем: «Не было равных ему в выращивании лошадей»[175].

Став царем, Аменхотеп счел нужным доказать не только свою удаль, но также способности полководца. Он был полон решимости стать достойным наследником и продолжателем дела отца, великого фараона-воина. Идя по стопам Тутмоса III, он провел две крупные кампании на Ближнем Востоке. Целью первой было расширение и консолидация имперских владений Египта, для чего требовалось укрепить верность ряда вождей и подавить мятеж в стране Такши (современная Сирия). Неудачливым мятежникам стоило бы вспомнить недавнюю историю и понять, что запугать Египет такими методами уже невозможно. Войско Аменхотепа легко справилось с противником, а вожаков постигла предсказуемо жестокая участь. Семерых побежденных вождей Такши схватили и привезли в Египет подвешенными вниз головой на мачтах царского корабля. По прибытии в Фивы их подвергли последнему унижению: шестерых повесили на стенах храма в Ипет-Сут, в качестве приношения египетским богам и предупреждения возможным повстанцам на будущее. Тело седьмого провезли напоказ по всему пути до Напаты в Верхней Нубии, самого южного пункта египетской империи, где и вывесили аналогично. Пока оно висело, разлагаясь и распространяя зловоние под солнцем пустыни, это служило наглядным и мрачным напоминанием местному населению о том, какова цена неповиновения.

Первая азиатская кампания Аменхотепа II была успешной не только в политическом и идеологическом отношении. Она принесла также огромную экономическую выгоду. Богатства Египта приумножились. Добыча, взятая в Такши и соседних странах, включала около 750 кг золота, целую гору серебра (54 тонны), 210 лошадей, 300 колесниц, 550 вражеских всадников и около 90 000 пленников, в том числе более двадцати тысяч семей. Неудивительно, что царство Митанни, равно как хетты и Вавилон, запросили мира и установили дипломатические отношения с Египтом: воевать с таким грозным противником было невозможно.

Вторая кампания Аменхотепа II, двумя годами позже, прошла ближе к дому, в Палестине, но и она была направлена против конкретного врага, на этот раз — мятежного правителя одного из городов близ Мегиддо. Всего лишь одно поколение сменилось с тех пор, как отец Аменхотепа с таким трудом подчинил эту область, и сын никоим образом не намерен был допустить, чтобы она вышла из-под контроля египтян. Результат вновь был превосходным. Вождь, которого звали Куака, «был уведен, равно как и жена его, и дети, и все служащие»[176]. Дальнейшая их судьба осталась неизвестной — но нетрудно догадаться, что счастливо их жизнь не окончилась. Чтобы сделать свою месть особенно убедительной, Аменхотеп приказал своим воинам вырезать все население города, после чего с триумфом возвратился в Египет, «и желаниям его покорились во всех горных областях, и все земли попирал он стопою своею»[177].

Вплоть до конца правления Аменхотепа в военных предприятиях не было более необходимости. Мир и процветание дали ему возможность заняться строительством. Слава его разошлась по всем сопредельным странам, и теперь для Аменхотепа настало время увековечения памяти о себе среди собственного народа.

Плато Гиза к западу от Мемфиса было для Аменхотепа II местом особенным, потому что именно там он учился стрельбе из лука и верховой езде. Дорожка для тренировок проходила поблизости от Великого Сфинкса, которому тогда уже перевалило за тысячу лет[178]. И впоследствии царь предпочитал заниматься спортом здесь. Однажды, проезжая по обширному некрополю, Аменхотеп залюбовался пирамидами Хуфу и Хафры, своих отдаленных предшественников из глубокой древности. Воодушевленный их размерами, величием и долговечностью, царь решил сохранить для потомков собственные деяния, для чего между лапами Сфинкса воздвигли великолепную стелу. Сочетание обычных высокопарных выражений с конкретными подробностями спортивных достижений царя отражает своеобразие его характера. Чтобы достойно почтить стража некрополя в Гизе, Аменхотеп выстроил храм рядом со Сфинксом, которого почитали как солнечного бога Хоремахета, «Гора горизонта». Вскоре он стал излюбленным местом поклонения также у других членов царской семьи, в том числе сына и наследника Аменхотепа, Тутмоса IV (1400–1390).

Тутмос пошел дальше всех в поклонении Сфинксу. Он объявил Хоремахета своим личным покровителем, приписав даже свое высокое положение милости бога. Большая стела, установленная рядом с памятником его отцу, повествует о том, что Хоремахет говорил с ним во сне, когда он был еще юношей, и пообещал ему царский венец, если он очистит тело Сфинкса. Благополучно взойдя на трон Гора, Тутмос IV исполнил свою часть соглашения, позаботившись о полной очистке монумента от песка, накопившегося за столетия, и велел окружить его защитной стеной, чтобы остановить наползающие из пустыни барханы. Отметим, что в надписи Тутмоса не упоминается главный бог государства Амон-Ра (в резкой противоположности со стелой его отца), а прославляется только Хоремахет. При царе, благословленном Сфинксом, это северное солнечное божество почиталось как основной гарант законности царской власти. Даже в Ипет-Суте, обители Амона-Ра, царь велел изобразить себя получеловеком-полусоколом, подчеркивая свое тождество с солнечным богом. Посредством тщательно подобранной системы изображений Тутмос хотел вывести на первый план божественные аспекты царственности, отказавшись от образа военного вождя, который так хорошо послужил его предшественникам.

Тутмос IV, пользуясь плодами мира с Митанни, посвятил свое правление внутренним делам вместо войны на чужих землях. В международной политике главным оружием стала дипломатия. Система управления Нубией была реформирована, «сын царя в стране Куш» получил полномочия вице-короля всех земель, находящихся под контролем египтян. Что касается северной части империи, то тут Тутмос IV закрепил союз с Митанни, взяв в жены одну из митаннийских принцесс. Всего двумя поколениями раньше его предок и тезка Тутмос III сражался с Митанни за господство над Ближним Востоком. А теперь прежние враги соединились в браке.

Мир дал возможность восстановить нормальную торговлю между великими державами, и караваны с дорогими товарами вновь двинулись, по суше и по морю, во все уголки восточного Средиземноморья, Палестины, Сирии и Месопотамии. Имея почти неисчерпаемый источник золота (мечта любого правителя), Египет извлек из подъема торговли максимальную выгоду: в обмен на свои минеральные богатства он получал металлы, древесину, драгоценные камни и другие царские предметы первой необходимости. Еще одним «дивидендом» мира с Митанни стала возможность широкомасштабного строительства по всему Египту и в Нубии. И на всех монументах красовалась солярная символика, не только как отражение личных увлечений царя, но и как предвестие грядущих перемен в идеологии.

Надежные границы, мир с соседями, неслыханный ранее блеск монархии… Страна была готова к возвеличению царственности, какого Египет не знал со времен великих пирамид.

Все египетские цари обладали стремлением к саморекламе; в их положении это было необходимо. Девятому правителю XVIII династии, Аменхотепу III (1390–1353), вероятно, было особенно трудно удержаться от монархической помпезности. Мало того, что Аменхотеп был потомком завоевателей и наследником трона, благословенного солнцем, — отец, Тутмос IV, оставил ему особое достояние: беспрецедентно зажиточный народ и непривычную стабильность. Господство Египта над Ближним Востоком достигло апогея. С другими великими державами — Вавилоном, Ассирией и Митанни — были установлены и упрочены мирные отношения, даже крайне воинственные хетты не возражали против мира, по меньшей мере, на некоторое время. Аменхотеп III правил около сорока лет, но не провел ни одной кампании в западной Азии. Редкий случай, уникальный для всей династии! Зато эти годы характеризовались расцветом искусств и весьма интенсивным внедрением культа личности[179].

Аменхотеп начал рано. Взойдя на престол совсем ребенком, он впервые ощутил вкус царской славы два года спустя, в 1389 году. Юный царь принял участие в охоте на диких быков в Шетепе (ныне Вади Натрун), к западу от Мемфиса, где проявил чудеса храбрости. Вероятнее всего, это был не спонтанный успех, а инсценировка — однако в его честь изготовили партию больших, покрытых глазурью скарабеев (древнеегипетский аналог памятной медали), которых распространили по всему Египту и завоеванным землям как свидетельство удали юного царя для современников и потомков:

Назойливые повторы звучат весьма правдоподобно. Даже подростку-царю на пороге юности было, разумеется, нетрудно с помощью «всего войска» перебить стадо буйволов, лишенных возможности убежать из загона. Но речь шла о том, чтобы задать общий тон его правлению. Аменхотеп доказал, что исполняет первичный, древнейший долг венценосца: поддерживает порядок, уничтожая хаос во всех его проявлениях. Другой памятный скарабей, созданный на десятый год его правления, фиксирует общее число львов, застреленных царем за первые десять лет пребывания на троне (ровно 110 штук).

Юношеская склонность к кровавым забавам, похоже, объяснялась желанием доказать свою мужественность. Достигнув зрелости, царь изменился. Следующий специальный выпуск скарабея, год спустя, был посвящен уже не охоте, а строительству — точнее, созданию озера для Тийе, главной жены царя. Это был не просто пруд для украшения сада, а водоем, по которому могли плавать лодки: более мили в длину и около четверти в ширину. Церемония официального открытия заключалась в том, что царь на своей гребной барке с пророческим названием «Ослепительный диск» прокатился по озеру туда и обратно.

И в самом проекте, и в способе его внедрения Аменхотеп нашел свое истинное призвание. С этого момента и до конца своих дней он строил. Вся страна кишела рабочими, они орудовали лопатами и молотками, отесывали камни и воздвигали стены. Аменхотеп III стал величайшим царем-строителем Египта со времен основания царства 1500 лет назад; он воплощал в жизнь свои идеи, создавая монументы, «подобных коим никогда не бывало от изначальной поры Двух Стран»[181]. Эти же монументы играли и другую роль в исполнении его желаний: они служили сценой для великолепных празднеств и процессий, средоточием которых была персона царя.

Надписи в двух крупнейших известняковых каменоломнях Египта свидетельствуют, что строительные работы велись уже в самом начале правления Аменхотепа III; приказ о возобновлении добычи камня был первым зафиксированным актом юного царя. Размах строительства нарастал на протяжении следующих двух десятилетий, порой приобретая лихорадочный темп. От Дельты до Нубии, пожалуй, не осталось храма, где не «отметился» бы Аменхотеп. В Саккаре он велел выстроить первую гробницу и поминальную часовню для Аписа, священного быка, которого считали воплощением бога-творца Птаха. На острове Абу под его надзором возвели новое святилище другого творящего божества, Хнума.

Однако больше всего от царских щедрот досталось главному творцу — богу Солнца Ра. Аменхотеп и его теологи тщательно разработали систему интерпретации разнообразных местных культов с точки зрения их связи с солярными верованиями. Например, Аменхотеп распорядился украсить храм Тота в Хмуне огромными статуями бабуинов, священных животных Тота, которых также почитали как вестников бога Солнца из-за их привычки кричать на заре. В Сумену (ныне эль-Ризейкат) близ Фив местного бога-крокодила Собека превратили в «гибрид» Собек-Ра и стали почитать его в новом храме, украшенном монументальной скульптурой.

Где бы ни возводились постройки, Аменхотеп не забывал напомнить о своей связи с солнечными божествами, используя такие эпитеты, как «наследник Ра» и «избранный богом Ра». Царь желал, чтобы в нем видели воплощение солнечной энергии во всех ее проявлениях. Он творил жизнь и поддерживал ее; он был источником плодородия и плодовитости; он же являлся свирепым «оком Ра», которое, если его ублажить, обращало свою ярость на врагов Египта, защищая сотворенный порядок. Изощренная казуистика жрецов служила теперь идее божественной сути царственности усерднее, чем когда бы то ни было.

Максимальное внимание Аменхотеп уделял строительству в столице. С первых же дней после прихода к власти царь принял именование «владыка Фив» и вскоре начал оправдывать его делами. За годы его правления город Амона-Ра, который цари обустраивали еще с первых лет XVIII династии, превратился в легендарные «стовратные Фивы» Гомера, со множеством массивных храмовых ворот, вписанных в пейзаж по обоим берегам реки. В Ипет-Сут, центре культа Амона, Аменхотеп приказал создать новый монументальный вход для всего комплекса, а на южной оси храма поставить ворота, ведущие к храму богини Мут. Старые здания по воле царя заново отделали и повсюду расставили прекрасные образцы каменной скульптуры, в том числе более семисот (по две на каждый день года) статуй Сехмет, божества-львицы, которую ассоциировали со жгучим «оком Ра».

Аменхотеп лично контролировал перестройку древнего храма в северной части территории Ипет-Сут, посвященного Монту, сыну Амона и Мут, и возведение нового храма Маат, богини истины и справедливости. Каждое здание снабжалось фантастическим количеством скульптуры наилучшего качества. Недаром от времени Аменхотепа III до нас дошло больше статуй, чем от любого из предыдущих царей Египта, что говорит о лихорадочной активности царских мастерских во все годы его правления.

И все же строительство в Ипет-Сут было лишь второстепенной затеей по сравнению с главным проектом Аменхотепа в Фивах: поминальный храм на западном берегу Нила. Стройку начали в первые годы его правления и постепенно расширяли; по замыслу, это был наибольший царский храм в истории Древнего Египта. В наши дни от былого великолепия не осталось почти ничего, кроме основания колонн, — такое обширное строение представляло в глазах царей-преемников соблазнительно доступный источник строительного материала. Но в свое время этот комплекс зданий затмевал даже великий храм Амона-Ра в Ипет-Сут.

Площадь его составляла 93 акра, его масштабы и величие были беспрецедентными. Здесь было тесно от колоссальных статуй. Фигуры Аменхотепа III в облике бога Осириса, высотой около 26 футов, стояли между колоннами одного из дворов. В другой части храма господствовала парная статуя царя и его главной жены Тийе, сидящих на троне высотой 23 фута, это был самой большой из таких монументов, когда-либо созданных в Египте. Фрагменты еще больших колоссов были найдены неподалеку.

Северные ворота храма охраняли две гранитных статуи шагающего царя, а по сторонам дорог для процессий стояли строем огромные сфинксы и шакалы. Эти церемониальные оси соединяли три обширных двора храма, каждый из которых имел собственный монументальный портал, охраняемый еще более колоссальными статуями сидящего царя. Крайняя с востока пара статуй до сих пор возвышается на 60 с лишним футов, сопровождаемая меньшими статуями матери, жены и дочери Аменхотепа; все они видны на мили окрест. В настоящее время они известны под именем «колоссов Мемнона». Огромность этих фигур, нависающих над каждым мужчиной, женщиной и ребенком в западной части Фив, сама по себе создавала впечатление присутствия божеств — наглядный образ царя как «владыки владык». За этим, несомненно, стояла реальная, подавляющая власть Аменхотепа, что вызывало у любого посетителя смесь страха и благоговения.

Колоссальные изваяния Аменхотепа исполняли и другую, более тонкую функцию: во время разливов Нила, по нескольку месяцев каждый год, они частично скрывались под водой, а потом появлялись вновь, служа символами воскрешения, подчеркивая главное, омолаживающее назначение поминального храма Аменхотепа, его «поместья на миллионы лет». С той же целью многие статуи богов, установленные в его дворах, были высечены из гранодиорита: черный цвет камня символизировал возрождение. С другой стороны, статуи царя часто изготовляли из красного гранита или золотистого кварцита, подчеркивая цветом тесную связь Аменхотепа с солярным божеством. Сопряженные темы творения и воскрешения отдавались эхом во всех уголках обширного комплекса, напоминая о том, что царь — это главная ось мироздания.

Таким образом, Аменхотеп своими деяниями основательно укрепил и институт царской власти в целом, и статус ее держателя. Однако предстояло сделать еще гораздо большее.

В то время как владыка владык трудился в Фивах, поднимая монархию и самого себя на новые высоты, его посланцы за рубежом старались обеспечить признание его славы и удачи во всех земных пределах. Путешествуя по всему Ближнему Востоку и восточному Средиземноморью, они обеспечивали присутствие Египта при всех важнейших событиях, заключали договоры и торговые соглашения, благоприятные для имперских устремлений своего повелителя.

Одну из примечательных характеристик иностранной политики Аменхотепа содержит ряд надписей на основании статуй в его поминальном храме. Это — географические названия. Иероглифическая система письма с трудом справлялась с иностранными топонимами, и комбинации знаков поначалу кажутся невразумительными: i-am-ny-sha, ka-t-u-na-y, ka-in-yu-sh, m-u-k-i-n-u. При более тщательном рассмотрении оказывается, что перед нами — перечень наиболее значительных городов-государств греческого мира XIV века до н. э.: Амнисос, Кидония, Кносс и Микены. Там же упоминаются Файстос и Ликтос, Навплион и беотийские Фивы, остров Китера и, возможно, даже Илион — Гомерова Троя.

Порядок перечисления, вероятно, соответствует маршруту дипломатической миссии, отправленной Аменхотепом III по главным городам микенского мира. У него были веские причины «обаять» их: Микены по своим торговым путям снабжали Египет драгоценным кобальтом, который использовался для изготовления темно-синего стекла, а свинец, необходимый при производстве прозрачного и белого стекла, доставляли с полуострова Лаурион, принадлежавшего Микенам. Несмотря на свойственную Египту ксенофобию, он не мог себе позволить игнорировать экономическую силу, крепнущую на далеком Эгейском море.

В ближних пределах дипломатия была важным инструментом сохранения египетских завоеваний на Ближнем Востоке. Благодаря знаменитому открытию, сделанному в 1887 году н. э.[182], отношения между Египтом, его вассалами и другими великими державами того времени предстали перед нами во всей их сложности. Так называемый «Амарнский архив», найденный среди развалин «Дома переписки фараона» (по сути, секретариата древнеегипетского министерства иностранных дел), состоит из множества официальных писем. Из них хорошо сохранившиеся 380 документов — это обожженные глиняные таблички. Тексты написаны месопотамской клинописью на вавилонском языке, которым пользовались все дипломаты бронзового века. Многие датируются поздними годами правления Аменхотепа III; их присылали князья-вассалы египетского фараона, выражая свою покорность такими обращениями, как «мое солнце, мой господин».

В отличие от завоеванной Нубии, где египетская власть по указаниям царя осуществлялась назначенными из центра чиновниками, подчиненные Египтом территории на Ближнем Востоке сохранили собственную администрацию и местных правителей — это позволялось при условии, что они принесут присягу верности фараону и будут вовремя доставлять ежегодную дань. И все же положение подданных чужого властелина воспринималось вассалами, очевидно, настолько болезненно, что они тратили немало усилий на заговоры и попытки натравить на Египет другие великие державы, в том числе Митанни и хеттов.

Амарнский архив свидетельствует, что состояние дел было крайне неустойчивым: между различными городами-государствами почти непрерывно тлело ожесточенное соперничество, часто прорывавшееся мелкими конфликтами. Самыми беспокойными среди вассальных князей Палестины были Милкилу из Гезера, Абди-Хеба из Иерусалима и Биридия Мегиддский. Обычно Египет уклонялся от участия в этих местных распрях, если они не затрагивали его экономические интересы. Однако дальше к северу имелись гораздо более серьезные проблемы, которые могли нарушить равновесие власти между Египтом и хеттами. Четверть амарнских писем прислана одним вассалом, Риб-Абдой из Кебни, чей город находился в особых отношениях с Египтом более тысячи лет. Риб-Абду все более беспокоило соседнее государство Амурру, где правил амбициозный Абди-Аширта. Страхи его были обоснованны. Войско Амурру внезапно захватило город Сумур (ныне Аль-Хамидия), где стоял египетский гарнизон и располагалась администрация, и приступило к осаде Кебни[183]. Эти распри дали хеттам долгожданный предлог для вмешательства, и страна Амурру вышла из-под контроля египтян. Это был поучительный пример того, как из незначительного конфликта может быстро вырасти серьезная угроза для Египта.

Тутмос III или Аменхотеп II не замедлили бы начать интервенцию, Аменхотеп III действовал по-другому. Его главная цель состояла в том, чтобы осуществлять экономическую эксплуатацию захваченных предками владений и держать политический контроль над ними, минимально расходуя египетские ресурсы. Поэтому он разместил гарнизоны в важнейших портах — Газе, Яффе, Улласе и Сумуре, — а также в двух стратегически важных пунктах внутри страны: Бет-Шане на восточном краю Езреельской долины и Кумиди в долине Бекаа. Укрепленные поселения со складами зерна вдоль побережья можно было использовать как базы снабжения в случае военных действий. Структуру колониального управления дополняли резиденции египетских губернаторов в административных центрах — Газе, Кумиди и Сумуре. В целом она оказалась весьма эффективной, а лояльность вассальных князей дополнительно цементировалась регулярными дарами ценных безделушек из мастерских египетского царя. (Вспомним в качестве наглядного современного аналога присвоение Британской империей рыцарских титулов индийским раджам.)

Когда вставал вопрос о поддержании дружественных отношений с другими великими державами, обойтись безделушками, конечно, было нельзя. В глазах своих подданных фараон, возможно, и выглядел властелином Вселенной — но в действительности ему приходилось делить мировую сцену с шестью другими ближневосточными владыками. В Месопотамии правили цари Вавилона (южный Ирак), Ассирии (долина в верховьях Тигра) и Митанни (северный Ирак и северная Сирия), в Анатолии — цари хеттов (центральная Турция) и Арзавы (юго-западная Турция), а в восточном Средиземноморье — правитель Алашии (Кипр). Все они называли друг друга «братьями», что не мешало им выказывать недовольство, если дела оборачивались не в их пользу. Среди амарнских писем три с лишним десятка присланы Аменхотепу III этими «собратьями по ремеслу»; в основном они содержат дипломатические тонкости: традиционный обмен приветствиями, вежливые запросы о здоровье царя и сообщения о присылке даров. Общее представление об этой переписке дает зачин одного из писем царя Тушратты из Митанни:

Часто звучит в письмах и другая тема, отражающая репутацию Египта как страны сказочного богатства. Тушратта и ее сформулировал отчетливо:

Золото было предпочтительным предметом дипломатического обмена, и изобильные поставки из рудников Нубии обеспечивали Египту уникальное положение среди великих держав. Неудивительно, что восстание золотодобывающей области Нубии на тридцатый год правления Аменхотепа III было жестоко подавлено. Без золота Египет был ничем.

В обмен на регулярные поставки золота Аменхотеп III желал получить от собратьев-правителей наивысшую цену: их дочерей в качестве дипломатических невест. В начале своего правления молодой царь сумел заполучить руку митаннийской принцессы; памятный скарабей от 1381 года был посвящен прибытию принцессы Гилу-Хепы со свитой из 317 прислужниц, которых ёмко и кратко назвали «восхитительными»[186]. Двадцать пять лет спустя фараону потребовалась еще одна митаннийская принцесса в гарем, чтобы скрепить дружбу с новым царем Митанни — а может, также и потому, что Гилу-Хепа утратила прелесть юности[187]. Переговоры об этом втором дипломатическом браке были деликатными, дотошными и сопровождались обильным взаимным одариванием. Наконец, Тушратта отправил свою дочь Таду-Хепу с достойным эскортом из 270 женщин и 30 мужчин и огромным приданым, включавшим, в частности, 44 фунта золота — не считая еще 13 фунтов лично для Аменхотепа[188].Это могло показаться столь же нелепым, как возить уголь в Ньюкасл[189] — но фараона этот жест впечатлил, и entente cordiale[190] было обеспечено.

С Вавилоном отношения складывались хуже. В первые годы своего правления Аменхотеп взял в жены одну из вавилонских принцесс — но когда он затребовал у нового царя Вавилона, Кадашман-Энлиля I, еще одну невесту, то наткнулся на неожиданное сопротивление. Кадашман-Энлиль заявил, что его сестра так и осталась невостребованной с тех пор, как вошла в гарем Аменхотепа десять с лишним лет назад, и не желал обрекать на такую же участь ни одну из своих собственных дочерей. Хуже того — его самого забыли пригласить на недавнее «великое празднество» Аменхотепа. Кроме того, он усомнился в том, что иноземным невестам создают те условия, к каким они привыкли по праву рождения:

В довершение оскорбления, когда Кадашман-Энлиль предложил взаимный обмен, т. е. пожелал жениться на египетской принцессе, он получил жесткий и однозначный отказ. Аменхотеп высокомерно ответил, что дочери египетских царей никогда не выходили замуж за иноземцев, и он не намерен нарушать традицию лишь затем, чтобы угодить царю Вавилона. В общем, прогнозы второго вавилонского брака были неутешительными. Однако в конечном счете египетское золото, по-видимому, оказало обычное воздействие, и девушку Аменхотепу прислали. В Амарнском архиве есть документы касательно еще одного брачного проекта, между фараоном и царем Арзавы со звучным именем Таркундараду, но чем завершились переговоры, остается неизвестным. Впрочем, можно с уверенностью предположить, что Аменхотеп III получил желаемое. Он был не из тех, кому нравился ответ «нет».

По мере приближения срока первого юбилея фараона, пробывшего на троне уже 30 лет, начался новый этап его программы самовозвеличения. Еще на заре истории кульминацией празднования царских юбилеев был сед — древний ритуал, символизировавший омоложение правителя и возобновление его контакта с богами. Идея омоложения сильно занимала Аменхотепа, и он вознамерился уделить ей гораздо больше внимания, чем все его предшественники. Кратковременного праздника ему было недостаточно. Верный своему характеру, он задумал создать монументальную постройку и разработал программу скульптурных изображений, чтобы гарантировать свое возрождение на веки вечные.

Место для осуществления своего последнего крупного замысла он выбрал на восточном берегу Нила, в трех милях к югу от Ипет-Сут, прямо напротив его поминального храма. В наше время это центр современного города Луксор. К началу правления Аменхотепа здесь было пусто, если не считать маленького святилища времен Хатшепсут и Тутмоса III, служившего «южной резиденцией» для Амона-Ра из Ипет-Сут.

Следуя указаниям царя, строители Аменхотепа немедленно приступили к перестройке существующего сооружения, добавив к нему обширный двор, обведенный двойным рядом колонн в форме связок папируса. Такой «солнечный двор» соответствовал растущему увлечению царя культом солнца — для которого открытое пространство без крыши подходило лучше, чем традиционные закрытые святилища. Он велел своим архитекторам добавить такие же дворы почти во всех своих храмах, по всему Египту. То, что было создано в Луксоре, стало одним из красивейших и наиболее впечатляющих древнеегипетских храмов — в полном согласии с волей царя:

В передней части солнечного двора постепенно вырастало еще более впечатляющее здание — гигантский зал с колоннами высотой 18 метров, украшенный (как всегда) шестью колоссальными статуями шагающего царя. Все эти архитектурные чудеса создавались ради эффекта, и действовали они безотказно. Однако главное идейное содержание Луксора, скрытое от глаз посетителей, таилось во внутренних помещениях храма.

Самым важным местом во всем комплексе является маленькая комната, запрятанная за хранилищем для барки, рядом с залом приношений. На ее западной стене рельеф тонкой работы изображает двух богинь, заботливо поддерживающих фигуры женщины и мужчины. Это — родители Аменхотепа III, Мутемвиа и Тутмос. Точнее, это Мутемвиа и некто, принявший облик Тутмоса IV; сопроводительный текст разъясняет, что это Амон-Ра собственной персоной. Надпись также беззастенчиво сообщает, в неожиданно выпуклых образах, зачем бог пробрался в опочивальню царицы, и с каким энтузиазмом она реагирует на его появление:

Придя в состояние экстаза, Мутемвиа без памяти падает в объятия бога, воскликнув: «Сколь велика мощь твоя!.. От сладкого аромата твоего все члены мои занемели»[194].

Сексуальный смысл здесь намеренно подчеркнут. За проникновением следует провозвестие:

Целью создания этой изысканной сцены и вымышленных событий, о которых она повествует, было, конечно же, увековечение мифа о божественном рождении царя, на которое египетские монархи претендовали в большей или меньшей мере на протяжении столетий. Хатшепсут, ранняя представительница XVIII династии, довольствовалась тем, что указала на свое божественное происхождение в «святая святых» Дейр эль-Бахри, не вдаваясь в технические подробности. Аменхотеп III (или его теологи) такой скромности не проявили; они как будто упивались интимными деталями встречи Амона-Ра с царицей. Пожалуй, этого можно было ожидать от монарха, чей гарем был набит бесчисленными иноземными «чудесницами», а среди местных наложниц имелась женщина с прозвищем «та, чьи ночи в городе многочисленны».

Помимо утверждения божественности монарха, Луксорский храм внес еще более весомый вклад в идеологию царственности. Ведь его истинное предназначение — его главная тайна. В отличие от большинства храмов Египта, он вообще не был центром культа какого-либо божества. Его роль в качестве южной резиденции Амона-Ра была второстепенной, удобным прикрытием, а не истинным назначением. Ключ к пониманию особого места храма в мифологии египетской царственности дают рельефы, украшающие монументальную колоннаду Аменхотепа. На них изображено самое важное из событий, происходивших в Луксоре: ежегодный праздник Опет.

Каждый год культовые изображения Амона-Ра, Мут и Хонсу (а может быть, и царя) выносили из Ипет-Сут и на священных барках доставляли в Луксор по реке или по суше; их сопровождала огромная процессия. Пока боги двигались по улицам на плечах жрецов, толпы народа стремились взглянуть на эти священные объекты, чтобы получить благословение. Опет был поводом для великого ликования, веселья и отдыха от повседневной суеты. Однако, как и все прочее в Древнем Египте, служил он не народу, а царю. После того как статуи благополучно добирались до ограды Луксорского храма, их снимали с барок и водворяли в новое жилище. Затем царь входил в святилище, чтобы пообщаться наедине с Амоном-Ра.

Через некоторое время он выходил в зал, где его приветствовали собравшиеся жрецы и придворные. («Простолюдины» оставались снаружи: особые иероглифы на основании колонн указывали на дозволенные им места.) Все могли видеть, как преобразился фараон (вряд ли кто-нибудь осмеливался высказаться насчет «нового платья короля»): благодаря общению с царем богов монарх наглядно молодел, получив новый заряд божественной силы. Он становился живым сыном Амона-Ра.

В основу всей церемонии была положена идея царского ка, божественной сущности, которая незримо проникала в смертное тело каждого последующего монарха и делала его богоподобным. Эта теория превзошла все прочие изобретения древнеегипетских жрецов, поскольку она объясняла и согласовывала явное противоречие между бренностью и божественностью царя. Праздник Опет позволял царю, восприняв царскую ка, сделаться «главнейшим из всех живущих ка», богом во плоти. Таким образом, Луксорский храм был храмом царской ка, тайной в средоточии божественной царственности.

Не забывая о формальностях, Аменхотеп повелел изготовить великолепную скульптуру, дабы увековечить эту примечательную особенность праздника Опет. Статуя помолодевшего Аменхотепа III — один из выдающихся шедевров древнеегипетского искусства. Царь, изображенный в натуральную величину, делает уверенный шаг вперед, его тугое, мускулистое тело — воплощение юной мужественности. Особенно поражает трактовка лица. Огромные глаза с миндалевидным разрезом, пухлые губы, короткий нос и высокие скулы — эти черты создают утрированное впечатление детскости. Царь показан омолодившимся в буквальном смысле, вернувшимся к детству благодаря магической силе ритуалов Опет.

Символизм статуи этим не ограничивается. Даже материал ее намекает на близкие отношения царя с богом солнца: это кварцит глубокого красновато-фиолетового оттенка. Древние египтяне называли этот вид камня биат («чудесный»). Изначально ворот, браслеты, сандалии и корона статуи были позолочены, так что днем посреди открытого двора она сияла, как солнце. При внимательном рассмотрении можно заметить сзади, на ягодицах царя, рисунок птичьих перьев, означающий, что он частично превратился в небесного сокола. Солярную символику дополняют две вздыбленные кобры с солнечными дисками на головах, украшающие одежду царя. Двойная корона на голове Аменхотепа и салазки у него под ногами — это также атрибуты солнечного бога-творца Атона. Посредством такого набора визуальных метафор и ассоциаций статуя утверждает, что Аменхотеп III возродился, слился с Ра и Атоном, стал бессмертным богом-царем навеки. Окончательную ясность вносит надпись рядом на колонне, именующая царя «главнейшим из всех живущих ка» и «ослепительным диском над всеми землями».

Сознательное и систематическое возвышение царской власти достигло зенита. Фараон больше не считался всего лишь «сыном Ра» — теперь он был отождествлен с солнцем, богом творящим, который дарит миру свет и жизнь. Преображение завершилось.

Обожествление Аменхотепа III еще при жизни, тесно связанное с празднованием его первого юбилея в 1361 году, открыло новую перспективу для египетской монархии. Конечно, цари и прежде претендовали на божественность, присваивали себе атрибуты богов — но между царем как земным воплощением Гора и самим Гором, между «избранником Ра» и Ра, который совершал избрание, всегда сохранялось различие (пусть даже очень тонкое). Ни один царь до Аменхотепа III не осмеливался утверждать, да еще столь открыто и однозначно, свое прямое превращение в бога-творца.

Конечный этап этого процесса можно четко проследить в дальней Нубии, самой южной из земель, подвластных XVIII династии. Одной из множества строительных затей Аменхотепа была постройка нового храма в крепости Хеммаат (ныне Солеб), которая служила для защиты контролируемой египтянами части Нубии от враждебных сил за ее рубежом. В соответствии с солярными амбициями царя, храм поставили на западном берегу Нила, фасадом к восходящему солнцу. Первоначально это было маленькое святилище Амона, личного покровителя царя; теперь его дополнили двумя солнечными дворами и колонным залом, заполненным статуями. Тогда же, на тридцатый год правления Аменхотепа, посвящение храма было изменено в честь «Амона-Ра из Ипет-Сут, пребывающего в крепости Хеммаат» и «Небмаатпа [тронное имя Аменхотепа III], владыки Нубии». Царь богов и царь-бог составили прекрасную пару.

Рельефы в храме Хеммаата сохранили также подробности первого юбилея царя. Древний ритуал сед, посвященного обновлению и возврату молодости, особенно привлекали Аменхотепа, и он, по-видимому, начал готовиться к собственным торжествам задолго до срока. Добавление солнечных дворов ко всем основным храмам в Египте и Нубии, было, вероятно, частью этих приготовлений, в преддверии полного и окончательного слияния царя с богом солнца.

Когда дошло до приготовлений к самому празднику, подчиненные царя лезли из кожи вон, чтобы этот юбилей превзошел все предыдущие. Ученым поручили изучить «древние писания»[196],чтобы выяснить, как проводили сед в былые века. Среди их находок была и созданная за 1500 лет до того, в самом начале египетской истории, палетка с лаконичным изображением юбилейных ритуалов. И эта информация, хоть скудная, но освященная древностью, тоже была использована.

Поскольку центром символического мира Аменхотепа, его теологических экспериментов были Фивы, по логике вещей, священному городу следовало стать также местом проведения юбилейных торжеств. Этот царь ничего не делал наполовину: он повелел построить совершенно новый церемониальный город. Для строительства выбрали участок на западном берегу Нила, к югу от поминального храма фараона и напротив обители его возрождения, Луксорского храма. На первом этапе (для второго и третьего юбилеев царя было произведено расширение) построили комплекс зданий, раскинувшийся почти на милю в длину, под скромным названием «Дворец ослепительного светила и Дом ликования» (ныне Малката). В его состав входил административный квартал с просторными виллами для придворных, небольшой дворец — вероятно, для Тийе и ее свиты, и главная царская резиденция. В богато украшенных залах для аудиенций полы были покрыты яркими коврами, деревянные колонны раскрашены водяными лилиями, потолки расписаны редкими минойскими мотивами, стены — картинами природы: цветы, тростник, животные среди зарослей.

На потолке спальни царя изображения парящих стервятников перемежались царскими именами и титулами Аменхотепа. На столах из эбенового дерева с золотыми инкрустациями были расставлены изящные сосуды для благовоний и флаконы с духами, искусно сделанные из многоцветного стекла. Изысканные стеклянные сосуды пользовались таким спросом у царя и его супруги, что для их изготовления неподалеку от дворца устроили специальную мастерскую. В покровительстве Аменхотепа стеклодувам усматривают аналогию с поддержкой, которую король Людовик XIV оказывал Севрской фарфоровой мануфактуре — и это не единственная черта сходства между двумя владыками с титулом «солнце».

Между резиденцией Аменхотепа и поминальным храмом проложили насыпь с дорогой, которая тянулась к югу еще на полторы мили и заканчивалась у одинокого алтаря посреди пустыни (ныне Ком эль-Самак). Здесь, в соответствии с древним обычаем, царь восходил на трон, поставленный на помосте с двумя лестницами, что символизировало его господство над Верхним и Нижним Египтом. А дальше, в глубине фиванских холмов, таились еще какие-то монументы, так и оставшиеся незавершенными. Зачем они нужны были Аменхотепу, мы можем только гадать. Воображение царя и его советников, похоже, не знало границ.

«Ослепительному светилу всех земель» требовался впечатляющий эффект, чтобы придать совершенство великому празднику царственности. Нового города и фантастического дворца посреди священного пейзажа было недостаточно для главного юбилея. Аменхотеп вспомнил, как двадцать лет назад подарил своей жене Тийе озеро, и это натолкнуло его на мысль. Хотя новый проект уже превосходил все, что он задумывал до тех пор, царь приказал дополнительно вырыть по обе стороны Нила две гавани. Каждая была около полумили в длину и с четверть мили в ширину. Огромные объемы грунта, вынутого при создании западной гавани, употребили для создания на прилегающей равнине искусственной платформы под строительство юбилейного города. В наше время от западной гавани (Биркет-Хабу) сохранилось углубление, обозначенное рядом мусорных куч, ее размеры можно оценить лишь с воздуха. Восточная гавань полностью исчезла под натиском разрастающегося города Луксор — но была еще вполне различима, когда Наполеон посетил Египет. Ему наверняка понравилась эта идея[197]. Аменхотеп желал создать максимально величественные декорации для главной церемонии юбилея.

Утром назначенного дня придворных, сановников, друзей царя и знать призывали во дворец. Здесь царь щедро одаривал их золотыми ожерельями, золотыми же украшениями в виде уток и рыб (те и другие служили действенными амулетами плодовитости), а также особым праздничным убранством — лентами из зеленого льняного полотна. Затем они вместе со своим государем участвовали в обильной утренней трапезе, после чего поступало распоряжение покинуть дворец и отправиться в гавани. Тут им демонстрировали впечатляющую картину царского могущества и божественной царственности: Аменхотеп III и Тийе появлялись на берегу реки в золоте с головы до ног, сияющие подобно солнцу. В восточной гавани они всходили на борт судна, представлявшего точную копию «утренней» барки бога солнца. Избранные придворные брались за канаты на носу и медленно тянули барку, воспроизводя ежедневное чудо явления бога-солнца на небесах поутру. Затем действо перемещалось в западную гавань, где царь с супругой появлялись вновь, на этот раз — чтобы перейти в «вечернюю» барку бога солнца. Вельможи брались за канаты на корме, и сцена повторялась, символизируя нисхождение бога-солнца во мрак подземного мира на закате. Распорядитель празднества имел все основания позднее хвалиться, что «многие поколения со времен наших предков не видали такого празднования юбилеев»[198].

Аменхотеп III отметил и второй юбилей, и третий, добавляя всё новые монументальные строения и ритуалы. Однако на тридцать восьмом году своего удивительного правления, в 1353 году, он умер — по неизвестной причине, совершенно неожиданно, не дожив даже до пятидесяти лет. Шок, испытанный народом, уже успевшим поверить в бессмертие царя, про которое утверждали жрецы и царский двор, был, наверное, очень силен. Но никому и присниться не могло, какие потрясения ожидают страну при наследнике Аменхотепа.

Ослепительное солнце Египта закатилось. Когда оно поднялось вновь, лучи его стали жестокими, обжигающими.

В хрониках Древнего Египта есть фигура, о которой рассуждают и спорят больше, чем обо всех остальных. Этот человек в равной мере вызывает симпатию и отвращение. От романистов до оперных композиторов — мало кто мог устоять перед его образом. За свою относительно короткую жизнь он все перевернул в Египте; но его решительные реформы получили задний ход сразу после его смерти. Он поднял институт монархии на новую высоту; но никто не ожидал, как он будет править.

Его звали Эхнатон (1353–1336), и он был царем-еретиком — самым противоречивым и загадочным из фараонов, инициатором царского переворота. Семнадцать лет его правления и беспокойное десятилетие после него были, пожалуй, наиболее смутным, динамичным и странным периодом египетской истории. В основе его лежали личные, радикальные убеждения царя, которые, в случае успеха, могли бы изменить не только историю Древнего Египта, но, быть может, и все будущее человечества.

В течение славного правления Аменхотепа III наследником долго считался Тутмос, старший сын царя, названный, по традиции царской семьи, в честь деда и прапрадеда. О втором сыне, Аменхотепе (как его тогда звали), мало что было известно до безвременной смерти Тутмоса; но после этого печального события место наследника занял младший брат. От Тутмоса не осталось других памятников, кроме украшенного затейливой резьбой каменного саркофага его любимой кошки. А брату его было суждено преобразить Египет за срок жизни одного поколения.

Новый преемник царя не мог не присутствовать на великолепных праздниках сед своего отца, и они явно оказали на него глубокое воздействие. Их блестящие солярные образы, видимо, особенно сильно повлияли на творческое воображение юноши. Но если мысли о радикальном изменении идеологии и посещали тогда Аменхотепа-младшего, поначалу это никак не проявлялось. Наоборот, взойдя на трон под именем Аменхотепа IV, он повел себя, как и следовало благочестивому сыну: позаботился о завершении великолепного портала в Ипет-Сут, начатого постройкой при его отце. Он даже добавил сюда свои рельефы, выдержанные во вполне традиционном стиле и изображавшие его как истребителя врагов Египта.

Также следуя примеру отца, он основал в Нубии новый город с храмом Амона-Ра, царя богов. Его поздравляли с восшествием на престол: с далекого Кипра царь Алашии прислал Аменхотепу IV письмо и подарок — сосуд с «благовонным маслом»[199]. Казалось, все готово для еще одного славного правления в духе династии. Подданные империи тоже оказали ему надлежащие почести. Весьма подобострастное письмо пришло от вассального правителя Тира, со всеми обычными льстивыми формулами:

Возможно, такого рода обращения и привели Аменхотепа IV к новым идеям. Не прошло и года от воцарения, как он показал, на что способен, провозгласив программу строительства столь же серьезную, как отцовская. В каменоломнях Джебель эль-Силсила, где добывали песчаник, закипела работа; никогда прежде сюда не присылали столько работников, набранных по всей стране по царскому приказу.

Колоссальные здания, набитые под завязку статуями царя, конечно, уже не были новинкой, и за последние десять лет правления Аменхотепа III в Фивах привыкли к монументальному строительству. Но Аменхотеп IV задумал нечто неслыханное. Его внимание было сконцентрировано на одном объекте, а именно — на храме в Ипет-Сут, точнее — на пустующей равнине вне священной ограды, близ ее восточной стены.

Выбор места вне обители Амона-Ра и лицом на восход солнца был отнюдь не случаен. Ибо восемь новых монументов Аменхотепа в Ипет-Сут были посвящены вовсе не обычному адресату, а Атону — видимому диску солнца, изображение которого использовал его отец для своего первого юбилея. Этот сдвиг в идеологии получил наибольшее выражение в храме, названном Гем-па-Атон, «Атон обретенный»[201], превзошедшем все, что сооружалось в окрестностях Фив в предыдущее царствование.

В центре его находился обширный открытый двор с колоннадой. К колоннам примыкали статуи Аменхотепа IV и его жены, Нефертити, высотой 20 футов, каждая была вырезана из цельного блока песчаника. Их короны — двойная или украшенная двумя перьями у царя, с плоским верхом у его супруги — позволяли идентифицировать их как Атона, Шу и Тефнут, изначальную триаду богов-творцов согласно древнейшему мифу. Если Аменхотеп III подчеркивал свое сходство с солнцем в качестве держателя Вселенной, то его сын пожелал, чтобы его ассоциировали с самим актом творения.

Эта фундаменталистская теория, в частности, нашла потрясающее выражение во внешнем виде статуй Аменхотепа IV. Чтобы подчеркнуть свое тождество с творцом, обладавшим и женскими, и мужскими атрибутами, а также свое отличие от остального человечества, царь велел скульпторам радикально изменить стиль изображения. Все черты лица фараона и все детали тела сознательно искажались: голова неестественно удлинена, лицо угловатое, с раскосыми глазами, длинным носом и выступающим подбородком, длинная жилистая шея, выпирающие ключицы; узкий торс контрастировал с пухлым животом и широкими бедрами; толстые бедра сочетались с тонкими и худыми икрами[202].

Общий эффект от этих портретов, особенно когда подобные фигуры колоссальных размеров многократно повторялись в резком, жгучем свете открытого двора, получался и пугающим, и сюрреалистичным. Более того, в самых важных точках статуй (шея, плечи и локти, грудь) поместили пластины с парой царских имен — однако они вовсе не идентифицировали царя, как следовало бы по обычаю, а провозглашали новоизобретенную титулатуру Атона, столь любимого монархом бога. При Аменхотепе III царь стал солнечным диском; при его сыне солнечный диск стал царем. Аменхотеп IV, по сути, заявил не более не менее чем о совместном правлении своем и бога солнца. На рельефах, изобильно украсивших Гем-па-Атон, царская семья неизменно изображалась в присутствии Атона, который выглядел теперь не как человек с головой сокола, согласно традиции, а как абстрактный солнечный диск со множеством лучей, с человеческими ладонями на концах, ласкающими царя и его семью и поддерживающими их жизнь.

Конечной целью строительства, затеянного Аменхотепом IV в Гем-па-Атоне, как и построек его отца в Малкате, было создание величественной архитектурной декорации для празднования царского юбилея. Аменхотеп IV справил свой сед на третьем году царствования, соблюдая сроки, установленные его отцом. Этим он, очевидно, давал понять, что правление отца на самом деле продолжается. В надписях подчеркивалось, что праздник сед посвящен не столько царю, сколько Атону. Это было радикальным, но вполне логичным развитием идей Аменхотепа III: старый владыка сделался солнечным диском и, в качестве такового, будет править вечно, а его сын, Аменхотеп IV, будет регулярно устраивать торжества в его честь. Праздник в Ипет-Сут, соответственно, обозначал не кульминацию прежней жизни, а радостный зачин новой. Солнце-бог и царь будут править вместе, возобновляя творение мира ежедневно.

Юбилейные празднества также открыли новые пути в религиозной жизни египтян в целом. С традиционными процессиями богов было покончено. Вместо этого царь и члены царской семьи стали объектом внимания и поклонения во время ежедневных торжественных выездов из дворца в храм и обратно на глазах у ликующих толп и должностных лиц, выстроившихся вдоль пути. Через год после празднования сед в Гем-па-Атоне царь закрепил переход к новому культу, изменив свое имя, — что было актом величайшего символического значения. Предыдущие правители часто меняли свои тронные имена, обозначая перемены в политике, но чтобы царь отказался от имени, данного при рождении, — это был случай крайне редкий, а скорее, вообще неслыханный.

Но Аменхотеп IV верил, что, в силу ритуалов юбилея, он переродился — стал соправителем Атона. Поэтому он впредь должен был зваться не Аменхотепом (что значит «Амон доволен»), а Эхнатоном, «усердствующим для Атона».

Столь открытый отказ от культа Амона должен был осложнить положение царя как покровителя Фив, города Амона. Конечно, Гем-па-Атон и другие храмы Атона располагались вне священной ограды Ипет-Сут, но до центра поклонения Амону было все еще слишком близко. Монументы Амона по обоим берегам Нила господствовали в пейзаже и постоянно напоминали о его гегемонии над всеми прочими культами. Для того, чтобы по-настоящему возвысить Атона над всеми божествами, ему следовало дать собственный удел, свой город, место, где солнечный диск (и его сын) могли бы править без помех. Значит, царю нужна была новая столица.

При выборе места явно не обошлось без вдохновления свыше, настолько он был удачен (сам Эхнатон не преминул заявить, что его привел туда Атон). В Среднем Египте, примерно на полпути между великим религиозным центром в Фивах и традиционной административной столицей в Мемфисе, на восточном берегу Нила имеется местность, где крутые известняковые утесы отступают от воды, образуя пустынную равнину, около семи миль в длину и три — в ширину. Место укромное, которое легко и защищать, и снабжать благодаря обширной заливной равнине на противоположном берегу. Важнее всего было то, что территория была девственной, никем прежде не востребованной и никакому культу не принадлежала. Даже пейзаж там, казалось, был скроен по мерке идей царя: контур восточных обрывов, место, откуда каждое утро появлялось солнце, даря миру жизнь, напоминал иероглиф «горизонт». Название «Ахет-Атон», «горизонт светила», напрашивалось само собой; лучшего антуража для реализации утопических мечтаний Эхнатона и не найдешь.

В конце весны на пятый год царствования (1349) царь нанес первый официальный визит на место новостройки (ныне — Амарна). Представ перед собравшимися придворными на колеснице, облицованной электрумом и блистающий как солнце, он возвестил о закладке нового города. Совершив зрелищное жертвоприношение Атону под открытым небом, у подножия утесов, он объявил, что Ахет-Атон будет принадлежать этому богу во веки веков, как монумент «с незабвенным и вечным именем»[203]. Даже вздумай Нефертити отговаривать супруга, его решимость реализовать свою мечту не поколебалась бы:

Кроме того, царь постановил, что его образцовый город будет снабжен рядом зданий для поклонения Атону и прославления царской семьи. И Ахет-Атон, а не Фивы, должен стать местом упокоения царя:

И церемония, и подробности постановлений царя были сохранены для потомства на трех массивных картинах, врезанных в обрывы на северной и южной оконечностях площадки и украшенных статуями царя и царицы.

Ровно год спустя Эхнатон приехал снова, чтобы проинспектировать ход работ. Проведя ночь в выстланном коврами шатре (именуемом «Атон доволен»), он снова выехал на восходе солнца в золотой колеснице, совершил еще одно большое жертвоприношение своему богу и поклялся, именем Атона и жизнью жены и дочерей, что в Ахет-Атоне все будет принадлежать Атону, и только ему навеки. Этот второй декрет, определивший более точно границы города, разумеется, тоже вырезали на 13 межевых камнях, установленных по периметру стройки и на обоих берегах Нила.

Чтобы ускорить возведение города, была налажена поставка больших объемов камня из огромного карьера, устроенного в северной части скал. Размер каменных блоков был стандартизован (1 локоть на половину локтя), чтобы с ними мог управиться один работник, — тем самым строительство ускорялось. Еще два года лихорадочной активности — и город был готов для приема царской семьи на постоянное жительство.

По замыслу Эхнатона «горизонт Атона» тщательно спланировали так, чтобы выгодно расположить основные общественные здания. Их соединяла Царская дорога, которая шла параллельно Нилу и являлась церемониальной осью столицы. Ежедневный выезд царя из резиденции в здание правительства и обратно совпадал с движением Атона по небесам, напоминая о прочной связи между небесным и земным соправителями. Дорога также служила жителям города ритуальным центром для новых церемоний, заменивших прежние религиозные празднества, которые в соответствии с новыми идеями царя были обречены на забвение.

Главная царская резиденция находилась на северном краю Ахет-Атона, между утесами и берегом реки, — там было и безопасно, и красиво. Внутри укрепленной ограды, кроме дворца, имелись обширные казармы для стражи, большое административное здание и ряд солидных особняков для ближайших советников царя.

При утреннем выезде, когда царь направлялся на юг, сопровождаемый бегущими следом за колесницей солдатами и стражниками — и, несомненно, подхалимами, старающимися не отставать, — первым зданием, мимо которого он проезжал, был дворец-гарем для женщин царской семьи. Богато украшенный стенными росписями и позолоченной каменной резьбой, он был обителью роскоши и покоя. В его внутреннем дворе разбили великолепный регулярный сад, для полива которого брали воду из реки посредством сложной системы ирригации, а для снабжения дворцовой кухни служили загоны, где содержали коров и одомашненных антилоп.

Дальше начинался собственно город, и мы можем себе представить, как проносилась царская кавалькада мимо домов простых смертных. Северное предместье, один из двух основных жилых массивов, тянулось на восток от Царской дороги. Регулярная планировка, задуманная Эхнатоном, явно охватывала только основные общественные здания, а жилища подданных располагались как попало. Большие виллы, принадлежащие богатым купцам, окружали домики их служащих, путаница узких переулков и тропинок придавала кварталам деревенский вид. Вокруг было многолюдно и шумно, ведь строительство продолжалось.

Продолжая движение на юг по Царской дороге, процессия добиралась наконец до центрального района, сердца религиозной жизни и административной деятельности Ахет-Атона. Самым большим зданием здесь был Дом Атона, главное место поклонения этому богу, — длиной по фасаду 750 футов и почти полмили в глубину. За двумя массивными входными башнями открывались просторные дворы, уставленные алтарями из сырцового кирпича. По праздничным дням на них громоздились горы фруктов, овощей, мяса и птицы — подношений, которые должен был потребить Атон, проходя над ними. Развитое сельское хозяйство и наличие специальной бойни на территории храма позволяли обеспечить полную загрузку алтарей.

С храмом соседствовал Царский дом, «рабочее место» Эхнатона, где он занимался делами управления страной. Одной из оригинальных особенностей здания был балкон для выходов царской семьи на публику. Крытый переход вел над Царской дорогой к Большому дворцу, наибольшему жилому зданию во всем городе, площадью около 4 акров. Он предназначался в основном для больших государственных приемов и церемоний, но в нем находились также служебные помещения и квартиры царских служащих. В центре — открытый двор с колоссальными статуями Эхнатона и Нефертити по сторонам, где встречали прибывающих иноземных послов. Впечатление было сильным, но чувство страха и восхищения еще усиливались благодаря разукрашенному полу. Пол прохода, которым обычно пользовался царь, был покрыт росписями с изображением чужеземцев. Таким образом, направляясь в свой «кабинет», Эхнатон в буквальном смысле попирал ногами неприятеля — «беззастенчиво провозглашая принцип официальной жестокости»[206].

В центре города было и еще одно важное здание — «усадьба Атона», небольшой храм для царской семьи в будние дни. Он располагался на одной линии с ущельем среди скал, которое вело к царской усыпальнице, и, возможно, служил также взамен традиционного поминального храма. Как и в Доме Атона, его архитектурный облик определяли открытые дворы — чтобы можно было поклоняться видимому солнцу — и ряд пандусов, лестниц и балюстрад, разделяющих пространство святилища вместо закрытых комнат. Новая религия Эхнатона породила и архитектурные новшества.

Предместье, заселенное простыми работниками, куда царь не наведывался, устроили на южном краю города. На других окраинах выстроили пять крупных ритуальных комплексов; каждый из них был посвящен какой-либо из выдающихся женщин царской семьи и обеспечивал незримое, но наглядное присутствие царской власти, в какую бы сторону горожане ни посмотрели. В своем «городе Солнца» Эхнатон был не только всемогущим, но и вездесущим.

В некотором смысле фундаменталистские теории Эхнатона проистекали из апофеоза его отца: от возвеличения Аменхотепом III мощи солнца до экзальтированного обожания сыном солнечного диска нужно было сделать лишь один короткий и логичный шаг. Возможно даже, что Эхнатон воспринимал Атона и как духовного, и как реального отца — обожествленного Аменхотепа III. Однако во многих важных аспектах доктрина Эхнатона не имела прецедентов и радикально расходилась с выработанной за предыдущие 17 столетий древнеегипетской религиозной традицией.

Цари прошлого подчеркивали свою роль в поддержании маат (истины, справедливости и порядка в мироздании), Эхнатон считал, что «живет духом маат, как сами боги». Значит, истина утратила самостоятельное существование вне воли царя: истиной, по определению, было то, чего желал он. Традиционные ритуалы обновления царя, прежде всего ритуалы сед и праздник Опет, обеспечивали «одноразовое» омоложение царя, до следующего праздника. У Эхнатона (когда он был еще Аменхотепом IV) сед в Ипет-Сут имел совершенно иной смысл, означая постоянное обновление царя и Вселенной. За счет совместного правления Атона и царя мир вернулся к своему изначальному состоянию, каким он был сразу после акта творения. Вселенная Эхнатона обретала (или претерпевала) возрождение каждый день, в соответствии с ежедневным возвратом солнца, под благотворным присмотром божественной триады — Атона, царя и его супруги.

Практические приложения столь неординарной догмы были не менее радикальными. Для божества, чья сила передавалась посредством лучей, заключалась в свете как таковом, замкнутое, потаенное святилище — какие строились для богов и богинь начиная с первых веков цивилизации — было бесполезно. Поклонение Атону требовало храмов под открытым небом, где можно было бы разместить груды жертвоприношений, которые напрямую достанутся богу. По сути, весь город Ахет-Атон был одним большим храмом Атона, поскольку лик солнца можно было созерцать и почитать в любой момент дня, достаточно было лишь поднять голову. На это прямо указывает «царское имя», присвоенное Атону в честь его юбилея (1351 год). Хотя «имя» было вписано в классический царский картуш, оно представляло собой, скорее, лаконичную формулировку нового кредо:

Так же, как Эхнатон взял на себя роль Света (бога Шу), так и его новый город, Ахет-Атон, «небосвод Атона», стал местом, где ликовал Атон: бог, царь и святой город в прекрасном единении.

Хотя в теории Атон не нуждался ни в храмах, ни в жрецах, на практике Эхнатон не мог — как бы сильно ему ни хотелось — посвятить служению все свои дни с утра до вечера. Все-таки он был не пророком новой религии, а главой государства. Поэтому, уступая общепринятым обычаям, вскоре после переезда в Ахет-Атон он учредил должность верховного жреца Атона.

Мерира, «любимец Ра», возник словно ниоткуда — или, возможно, постарался скрыть начало своей карьеры и происхождение. Подобно большинству приближенных Эхнатона, он, по-видимому, всем был обязан царю. Таким образом, преданность его была гарантирована. Официальное назначение его провели в Царском доме, в центре города. Эхнатон и Нефертити вместе со своей старшей дочерью Меритатон появились на царском балконе, где ради такого случая уложили богато вышитые подушки. Мерира, в длинной белой тунике с красивым кушаком, сопровождаемый своими служащими, предстал перед царем и опустился на колени, а царские писцы фиксировали все подробности события. (Даже при Эхнатоне Египет не избавился от страсти всё записывать.) За спинами мастеров пера стояли мастера дубинки, готовые пустить оружие в ход при малейшем признаке беспорядка. Стражники, как и писцы, были обыденными фигурами жизни в Ахет-Атоне.

Царь произнес официальную речь, подтверждая назначение Мерира, и публика отозвалась кликами восхищения. Когда тишина восстановилась, Мерира ответил, как полагалось, короткой фразой: «Щедро вознаграждает Атон тех, кто ублажает его»[207]. Это был образец краткости и благочестия. Затем слуги подняли его на плечи и унесли из дворца.

Вершины своей карьеры Мерира достиг несколько лет спустя, когда ему было даровано «почетное золото» — наивысшая награда за верную службу. Пока царь один за другим надевал на шею верховного жреца золотые воротники, жрец, присутствующие должны были восторженно внимать долгой, многословной и высокопарной речи Эхнатона. Театральность и отрепетированность церемониала посвящения Мерира показывает, что стиль монарших аудиенций мало изменился за 3500 лет[208]. А полученные им награды напоминают нам о том, что повадки деспотов и их раболепствующих лакеев регулярно воспроизводятся по образцам седой старины.

Видимо, вскоре после назначения Мерира верховным жрецом царь задумался над созданием более развернутой формулировки своей веры. Ее называли просто и пугающе — Учением. Так возник «Великий гимн Атону». Написан он разговорным языком того времени, а не классическим стилем прошлого; авторство, возможно, принадлежит самому царю. Гимн считается «одним из самых значительных и прекрасных образцов поэзии, дошедших до нас от догомеровского мира»[209]. Это, несомненно, шедевр; его экзальтированный тон и богатая образность оказали глубокое влияние на религиозных писателей последующих веков — в частности, на авторов еврейских псалмов. Высокие сановники Эхнатона велели выбить текст гимна в своих гробницах в качестве демонстрации своей верности идее, благодаря чему мы можем прочесть его и сегодня. Он заслуживает пространного цитирования — ничто не передаст безграничного восторга новой религии (хотя бы в душе самого Эхнатона) лучше, чем эти слова[210].

Развернутая в гимне тема богатства и изобилия сотворенного мира находила визуальное выражение в великолепных росписях стен, потолков и полов в царских дворцах. Однако жизнь простого народа была далека от этих красот, даже в образцовом новом городе Эхнатона. Рядом с великими дворцами и храмами бедняки Ахет-Атона жили недолго и трудно. Скелеты их, найденные археологами, говорят о скудной пище, стрессах и чрезмерных физических нагрузках. У одних от ежедневного ношения тяжестей был непоправимо искривлен позвоночник. Другие день напролет сидели на корточках или стояли на коленях на глинобитном полу, работая с тиглями расплавленного металла либо выдувая стекло в мастерских города. Горы снеди, словно в насмешку, жертвовались Атону — а дети не получали полноценного питания и, став взрослыми мужчинами и женщинами, оказывались физически слабы и подвержены таким хроническим заболеваниям, как анемия или spina bifida[212].

Более половины населения не доживало даже до двадцати лет, и лишь немногие переваливали за сорок. Большинство умирало к тридцати пяти годам. Их хоронили в неглубоких ямах, вырытых прямо в песке, снабдив парой горшков или старыми дешевыми украшениями; могильным памятником им служила кучка камней. Это был мир, предельно далекий от официальной догмы жизни, света и красоты. Потому неудивительно, что низшие подданные Эхнатона сохранили веру в традиционных богов даже под носом у царских соглядатаев. Затаившись в скромных жилищах, любимые народом божества — Хатор, Бэс, Таверет и даже Амон — сохранили свои позиции.

Несмотря на приверженность Эхнатона к древним культам, а может, именно из-за нее, его доктрина сделалась ультрафундаменталистской. В первые годы его правления, когда двор еще находился в Фивах, дворецкий царя мог себе позволить написать на стенах своей гробницы обращения к Осирису и Анубису. Но после переезда в Ахет-Атон статус Атона быстро изменился: он стал уже не высшим из богов, а единственным богом. Никаких других более не признавали и не терпели. Идеи царя надлежало внушить всему обществу. Жрецы лишались своих мест или меняли место службы, поскольку храмы их богов закрывались и все ресурсы перенаправлялись культу Атона. Максимальной отметки прилив пуританского рвения Эхнатона достиг на одиннадцатый год его правления (1343 год до н. э.), когда каноническое имя Атона было официально «очищено», тот есть убраны все упоминания об иных богах — даже таких, как Гор-двух-горизонтов и Шу, которые сами были солнечными божествами.

Эта чистка культа Атона сопровождалась активными проскрипциями других богов, особенно Амона: его, отдав предпочтение Атону в качестве верховного творца, фараон теперь возненавидел. Чтобы стереть память о богах, Эхнатон начал кампанию (за счет государства) по систематическому уничтожению их изображений. По всей стране, от болот Дельты до отдаленных областей Нубии, отряды царских подручных взламывали гробницы и врывались в храмы, чтобы стереть священные тексты и образы. Вооружившись долотами и «шпаргалками», они карабкались на обелиски, чтобы вырубить фигуры и имена Амона-Ра. Личные имена, содержащие компонент «Амон» или «Мут», также не щадили, даже если то были имена отца Эхнатона (Аменхотепа III) и бабушки (Мутемвиа). Официально санкционированное осквернение распространялось даже на множественное число слова «бог».

Устрашенные «культурной революцией»[213]царя, люди спешили подстроиться, подвергая самоцензуре свое недвижимое имущество и меняя свои имена, чтобы избегнуть гнева иконоборца. Войсковой писец Птах-мос спешно сделался Ра-мосом; жрец Мери-Нейт стал Мери-Ра; только после смерти Эхнатона они осмелились вернуться к прежним именам. Для большинства населения эта оргия вандализма, по-видимому, казалась сродни ритуальному убийству их заветнейших верований.

Однако царь оставался непоколебим, его учение сохраняло незамутненную чистоту. Помимо признания Атона единственным богом оно включало также постулат о невозможности спасения иначе как при посредстве Эхнатона и членов его семьи:

Никогда еще институт монархии не поднимали на такую абсолютную высоту.

Завершающие строки «Великого гимна Атону» иллюстрируют один из наиболее удивительных аспектов переворота, затеянного Эхнатоном: беспрецедентно высокий статус его жены. В некотором смысле Нефертити шла по стопам других женщин XVIII династии: от Тетишери, Яххотеп до Яхмос-Нефертари и Хатшепсут, они привыкли играть важную роль в государственных делах. Тийе продвинулась еще дальше, завязав собственную переписку с иностранными правителями и появляясь рядом с Аменхотепом III в качестве женской половины мужа-божества.

Но Нефертити с самого начала превзошла всех. В Ипет-Суте ей был дарован собственный храм, «Владение Бенбен», где даже не упоминался ее муж (тогда еще Аменхотеп IV). Она же была изображена за исполнением таких ритуальных функций, которые прежде отводились только царям, — избиение связанного врага или осмотр пленников. На стеле, воздвигнутой в память о первой годовщине визита царственной четы в Ахет-Атон, фигура Нефертити показана в том же размере, что и царь, а это значит, что она обладала равным рангом. Надпись сопровождается славословием Эхнатона, подчеркивающим ее возвышение:

Каждый публичный акт Эхнатона, посвященный Атону, повторяла Нефертити. Когда он принял новое имя, она добавила к своему эпитет Нефернефруатон, «прекрасны красоты Атона». Эхнатон являлся живым воплощением Шу, сына бога-творца, а Нефертити — Тефнут, его супруги. Она носила головной убор с плоским верхом, который считался отличительным признаком этой богини, и сделала его наглядным символом своей власти. В гробнице главного эконома Нефертити царственная чета изображена бок о бок, их фигуры почти сливаются. Кое-кто, видимо, всерьез считал, что Эхнатон и Нефертити были единосущным владыкой на земле, как Атон — на небесах.

Близость их отношений была сделана основной догмой новой доктрины Эхнатона, которую доводили до народа посредством статуй и рельефов, установленных по всему городу. На одном из них супруги держатся за руки во время официальной церемонии, на другом Нефертити сидит у мужа на коленях и повязывает ему на шею бисерный воротник. На одном фрагменте храмового рельефа показано даже, как Эхнатон и Нефертити ложатся в постель.

Их дочерям также было отведено место в канонической иконографии. К тому моменту, когда Эхнатон и Нефертити прожили в Ахет-Атоне два года, у них было шестеро дочерей. (У Эхнатона был также по меньшей мере один сын, от младшей жены, но его вывели за рамки официального летописания — принцип женственности явно превалировал.) Знаменитая стела показывает сцену домашнего отдыха царя и царицы с тремя старшими дочерьми. Эхнатон баюкает и целует Меритатон; Мекетатон, сидя на колене матери, указывает рукой на отца; а маленькая Анхесенпаатон дергает Нефертити за сережку. Не то что показывать на публику — даже упоминать подобные темы было прежде неслыханно; теперь показ чувств и привязанности между членами царской семьи приветствовался.

Причиной столь радикального отхода от традиции была новая роль, отведенная царской семье в египетской религии: она почиталась теперь как святое семейство, вытеснив традиционные группы божеств. Проезд царской колесницы по центральным кварталам города заменил процессии богов. Статуи Эхнатона и Нефертити заняли место их образов. Культ Атона был элитарным, его тайны были открыты лишь Эхнатону и его семье — а простым гражданам, желающим обрести благословение солнечного диска, следовало поклоняться его представителям на земле как посредникам.

В гробницах вельмож-фаворитов, устроенных в скалах вокруг Ахет-Атона, поклонение царю подавляло индивидуальности владельцев. Формула жертвоприношения обращена была теперь не к Осирису, богу мертвых, а к царю, и иногда также к Нефертити. Единственный способ достичь вечной жизни заключался в том, чтобы ежедневно получать порцию лучей Атона, свою долю от подношений в храме, а ночью вернуться в гробницу, над которой бдит Эхнатон. Перспектива была устрашающая.

Жители Ахет-Атона даже завели у себя в домах святилища, где держали статуи и изображения царской семьи. Размер таких святилищ — некоторые были скорее миниатюрными храмами — служил наглядным свидетельством лояльности режиму, таким же важным символом статуса, как колодец, зернохранилище или сад. А для простолюдинов, лишенных доступа в храмы Атона, в центре города имелось по меньшей мере одно место, где они могли молиться, — часовенка Царской Статуи…

Это безудержное преклонение перед царем и его делами разделялось отнюдь не всеми. Смутные намеки, сохранившиеся на первом ряду межевых стел, указывают, что недовольство могло возникнуть уже в первые годы правления Эхнатона. Его радикализм должен был вызвать ропот в некоторых кругах населения — и боязнь мятежа была небеспочвенной. Лояльные сановники предупреждали потенциальных диссидентов о решимости царя искоренить недовольство: «Воздвигшись, он обратит свою мощь против того, кто презрел его учение»[216].

И всё-таки даже в своем новом городе царя очень заботила его личная безопасность. Ахет-Атон кишел соглядатаями. Порядок обеспечивали стражники, солдаты и «военачальники, присутствующие пред лицом его величества»[217]. При ежедневном выезде Эхнатона в город его сопровождал эскорт, вооруженный копьями. Целый квартал позади Царского Дома был отведен под казармы стражей порядка, да и по всему городу были расставлены посты. Сложная сеть троп, проложенных по равнине, позволяла систематически патрулировать пустыню за Ахет-Атоном. Колеи от боевых колесниц можно было различить и ночью, что облегчало круглосуточное наблюдение. Безжизненные пространства Восточной пустыни давали приют беглецам, и стража отлично знала, что кое-кто «хотел бы присоединиться к живущим среди холмов в пустыне»[218].

Патрули стражи регулярно обходили плато над царской резиденцией, несмотря на то что крутые утесы позади дворца были практически недоступны. Как и другие деспоты в истории, Эхнатон полагался прежде всего на преданность своих телохранителей, а также начальника городской стражи. Маху, как и все высшие чины при Эхнатоне, был обязан всем царской милости и лез из кожи вон, доказывая свою верность. Он велел написать на стенах своей гробницы «Гимн Атону», официальное кредо новой религии Эхнатона, целых четыре раза! Речи, в которых он изливал свое преклонение перед монархом, были образцом льстивости.

Однако в атмосфере, пропитанной паранойей, даже самому лояльному служащему не доверяли бесконтрольно распоряжаться охраной царя. У фараона имелась еще элитная личная стража, состоявшая из солдат-иноземцев, менее склонных к возмущению против него. Руководители важнейших служб, по-видимому, также были иноземцами. Судя по именам, визирь Апер-Эль, главный врач царя Пенту и управляющий двором Туту не являлись египтянами по происхождению.

Будучи богами на земле и единственным путем к спасению душ, царская семья не могла избавиться от страха перед изменой соотечественников.

В последний раз Эхнатон, Нефертити и все шесть принцесс появились на людях во время великолепного приема в 1342 году, на двенадцатый год правления. Сидя все вместе в тени под навесом (на несколько часов церемонии под жаркими лучами солнца догму временно отставили ради комфорта, по меньшей мере для царской семьи), они созерцали нескончаемую вереницу чужестранных вельмож, подносящих им экзотические дары, что символизировало власть царя над всеми странами, подобную господству солнца. В официальной записи это формулировалось так:

Отнюдь не все иностранные владыки были в восторге от этой характерно-египетской демонстрации абсолютизма. В письме к Эхнатону царь Ассирии, Ашшурубаллит, высказался в весьма резком тоне: «Зачем заставили (моих) посланцев стоять под солнцем и умирать от солнца?»[220] Неблагодарный ассириец не оценил возможности неограниченного контакта с дарующими жизнь лучами Атона…

Благосклонность небес оказалась не беспредельной. Едва разъехались из Ахет-Атона участники действа, как царскую семью постигла трагедия. Вторая дочь Эхнатона, Мекетатон, умерла в нежном возрасте семи лет, за нею вскоре последовала мать царя Тийе, которую он очень любил. Обеих похоронили, как повелел Эхнатон, — в царской гробнице, вырубленной в склоне холма за пустынной долиной на восточном горизонте, в восьми милях от города. Сцены оплакивания, изображенные на стенах, передают душевное состояние сраженных горем родственников.

Мать, скорбящая по умершему ребенку — в таком образе последний раз предстает перед нами Нефертити в Ахет-Атоне, поскольку сразу после этого всякие сведения о ней исчезают. Возможно, ее сгубил тот же недуг, что унес ее свекровь и дочь. Высказывалось также предположение, что знамения близкой смерти заставили Эхнатона радикально пересмотреть статус своей жены. В таком случае вряд ли объяснимо простым совпадением то, что за исчезновением Нефертити последовало назначение Эхнатоном некоего (не божественного) соправителя по имени Нефернефруатон — а ведь это первый элемент титулатуры Нефертити. Похоже, что царицу превратили в царя. Кто мог быть более надежным, более подходящим продолжателем дела Эхнатона, чем та, которая способствовала перевороту и пользовалась его плодами?

Эхнатон умер после осеннего сбора винограда в 1336 году, на семнадцатый год своего правления. Его уложили спать вечным сном в гробнице, снабдив весьма красноречивым набором вещей. Тысячелетней давности каменный сосуд с именем Хафра, вероятно, был положен рядом с покойным по его воле — ведь при этом фараоне был создан Великий Сфинкс, родоначальник всех солярных монументов. А вот наличие фигурок-ушебти с именами самого Эхнатона, которые предназначались для служения ему в потусторонней жизни, удивляет: принципами его религии это строго запрещалось. Похоже, что на смертном одре даже фанатиков иногда одолевают сомнения. Тело Эхнатона поместили в каменный саркофаг, защищенный по четырем углам не богинями загробного царства, а статуэтками его возлюбленной Нефертити.

Супруга могла сберечь его тело, но не наследие: судя по граффити в одной из фиванских гробниц, датируемым третьим годом Нефернефруатона, началось сближение со старым культом Амона; возможно даже, что в старой «вотчине» этого бога был снова открыт храм Амона. Не успели остыть останки Эхнатона в могиле, а исключительный культ ослепительного Атона начал угасать.

Со смертью Эхнатона двор и страна погрузились в смуту. Те, кто был всем обязан покровительству фараона — как Мерира или Маху, — наверняка горячо желали, чтобы его религиозные установления или, по крайней мере, созданная им система сохранились. Другие, в первую очередь могущественная корпорация жрецов Амона, следя за фанатичной деятельностью царя, терпеливо выжидали благоприятного случая — и наконец увидели шанс возвратиться к прежним культам.

Царскую семью, по-видимому, тоже преследовали сомнения. Эфемерный правитель Сменхкара — возможно, сын Эхнатона, о котором мы ничего не знаем, либо сама Нефертити в третьей ипостаси (единоличной правительницы), — занимал трон очень недолго (1333–1332 годы), правя при поддержке Меритатон, возвысившейся до статуса главной жены царя[221]. Однако оппозиционеры уже набирали силу и подыскивали в младшем поколении подходящего кандидата: принадлежащего к царскому роду, но достаточно молодого, чтобы быть управляемым. Девятилетний сын Эхнатона от младшей жены, еще не показывавшийся в свете, вполне подходил на эту роль. Его женитьба (возможно, тогда же и устроенная) на Анхесенпаатон, «наследнице» Нефертити и ее третьей дочери, дополнительно усилила привлекательность этого решения. Придворные, жрецы и влиятельные военачальники договорились, и мальчик был избран. Его звали Тутанхатон, «живой образ Атона».

Несколько месяцев спустя силы, стоявшие за троном нового мальчика-фараона, вернули Египет на путь традиции. Под их чутким руководством царь согласился изменить свое имя, тем самым публично отрекшись от Атона в пользу Амона. История замкнула круг. Тутанхатон стал Тутанхамоном, его жена Анхесенпаатон — Анхесенамон («она живет для Амона»). Затем в традиционном административном центре, Мемфисе, был издан важнейший «Декрет о реставрации» — от имени царя, хотя стиль документа выдает руку его менторов. В нем осуждается политика Эхнатона, однако имя порицаемого правителя не упомянуто:

Слово «боги» в тексте подчеркнуто употребляется во множественном числе, и действия молодого царя не отставали от слов. Немедленно было начато восстановление храмов — причем особое внимание уделялось культовым центрам Амона-Ра, их жрецам возвращались прежние права; изготовили новые статуи для ритуалов (за счет царской казны). О Тутанхамоне вполне можно было сказать, что он «вновь воздвиг разрушенное… и изгнал хаос отовсюду из Обеих Земель»[223]. Возвращение двора из Ахет-Атона в Фивы окончательно закрепило возврат к ancien regime[224]. В знак своего полного разрыва с идеями отца мальчик-царь, по примеру предков-объединителей, принял весьма символичный титул «множащий рождения». Его правление должно было стать не повторяющимся актом творения, как у Эхнатона, а возрождением.

Такие он подавал надежды, и так жестоко все оборвалось. Не дожив до двадцати лет, Тутанхамон в 1322 году последовал за своим отцом в могилу. Возможно, он втайне лелеял планы восстановить репутацию Эхнатона, когда достигнет совершеннолетия и сможет править самостоятельно. Такая перспектива вряд ли устраивала тех, кто реально правил страной, — и, быть может, они решились на преступление. А быть может, юный царь, не отличавшийся крепким здоровьем, просто разделил судьбу большинства своих подданных: рано умер от естественных причин. Не менее юная царица пыталась продолжить царский род, но незрелость ее организма и генетические нарушения, вызванные близкородственным браком, привели к выкидышу. Двух мертворожденных дочек заботливо забальзамировали и погребли рядом с их отцом в наскоро подготовленной гробнице в Долине царей, где им предстояло дожидаться — вместе со всеми сокровищами Тутанхамона — пока их найдут 3244 года спустя.

Скорбящая вдова Тутанхамона знала, какую ужасную участь уготовили ей придворные. Она была последней оставшейся в живых из детей Эхнатона и Нефертити, из потомков Аменхотепа III и его предков. Она сберегала ключи к трону Египта, который должен был достаться тому, кто возьмет ее замуж. В полном отчаянии она решилась на беспрецедентный проступок: отправила письмо царю хеттов с просьбой прислать в Египет одного из его сыновей, чтобы он стал ее мужем и правил от ее имени. «…Мой муж умер, и у меня нет сына. Слышала я, что у тебя есть взрослые сыновья. Пришли мне одного из них. Я выйду за него замуж, и он станет владыкой Египта. Я никогда не выйду замуж за кого-либо из моих слуг!»[225]

Царь хеттов был так изумлен, что воскликнул, обратившись к своим придворным: «Ничего подобного не случалось за всю мою жизнь!»[226] Разумеется, он использовал эту странную оказию и отправил одного из своих сыновей на юг, в Мемфис. Но принц Заннанза до цели не добрался — он сгинул (или был убит) в дороге со всеми спутниками. Худшие опасения Анхесенамон сбылись: ей пришлось вступить в насильственный брак с престарелым вельможей, годным ей в деды, который давно рвался к власти. Исполнив то, что от нее требовалось, она также исчезла со сцены. Ее судьба осталась неизвестной[227].

Так пресекся царский род Тутмосидов, великих завоевателей и блестящих владык, славнейшая из династий, правивших Египтом. Великие дни Аменхотепа III стали отдаленным прошлым. Египет терпел поражения за рубежом, страдал от внутренних смут, и восстановить былую прочность и блеск государства могла лишь твердая рука (хотя у многострадального народа могло быть свое мнение на этот счет). А в стране имелась только одна структура, способная решить эту задачу, и во главе ее стоял один-единственный человек.

Постепенно нарастающее вовлечение Египта в международные дела, начиная от изгнания и преследования гиксосов при Яхмосе до создания империи при Тутмосе III, оказало глубокое воздействие на страну в целом и способы управления ею. Расширение контактов с другими народами и культурами привело к усвоению экзотических теорий и обычаев во многих областях жизни — в искусстве и архитектуре, в государственной религии и обрядах населения. В соответствии с воинственным духом века, иконография монархов была насыщена военными мотивами, царей представляли на храмовых рельефах как великих и могучих полководцев, и это отражалось в милитаризации всего общества. Новое царство было эпохой солдат — и египетская армия, поначалу весьма скромная, быстро сделалась одной из наиболее влиятельных сил в стране.

В периоды Древнего и Среднего царств владыки Египта для военных походов рекрутировали в армию мужчин из народа по принципу ad hoc[229] и подкрепляли ее отрядами наемников, часто из Нубии. Для спорадических походов, ради защиты египетских интересов или прокладки новых торговых путей такая система вполне годилась, но для нужд империи она была слишком неэффективной. Завоевание и присоединение больших иноземных территорий требовало содержания постоянных гарнизонов, чтобы закрепить власть египтян и обеспечить средства для подавления возможных мятежей. Только регулярная армия могла послужить такой политике. Поэтому в начале Нового царства, впервые в египетской истории, произошел переход к профессиональной армии. Ко времени правления Эхнатона (1353–1336) влияние армии сказывалось уже во всех коридорах власти. Многие из ближайших соратников царя совмещали военные и гражданские должности, и эти связи, несомненно, способствовали сохранению их лояльности.

Реорганизация вооруженных сил поздней XVIII династии заключалась в разделении их на два корпуса: пехоту и колесницы. Египет также традиционно обладал сильным флотом (который весьма эффективно использовался против гиксосов), но взаимозависимость наземных и речных операций приводила к взаимозаменяемости служащих — и рядовые, и офицеры то и дело переходили с «армейских» должностей на «флотские»[230]. Основной базой флота был порт столичного города Мемфиса; другая база, поблизости от Авариса, бывшей столицы гиксосов, красноречиво называлась Перунефер — «Добрый путь». Пехотные гарнизоны, вероятно, располагались во всех провинциальных центрах страны, что позволяло быстро реагировать на экстренные ситуации, а большой гарнизон резервистов прямо рядом с Мемфисом, несомненно, был действенным средством предупреждения возможных волнений местного населения.

Основной тактической единицей пехоты был взвод, состоявший из пятидесяти солдат; его командир имел низший офицерский чин. Взвод подразделялся на пять десятков, каждый под началом своего унтер-офицера. Такая структура обеспечивала слаженность действий, тот «командный дух», без которого ни одна армия не может достичь успеха. Четыре или пять взводов составляли роту, со своим квартирмейстером и адъютантом, ее командир именовался «носителем штандарта» (знаменосцем). В зависимости от оперативной задачи несколько рот могли объединить в батальон, большей или меньшей численности. Для широкомасштабных кампаний из батальонов формировали полки либо дивизии, командиров которых можно приравнять к современным генералам. Этим подразделениям присваивались имена богов из государственного пантеона Египта. Колесничие тоже подразделялись на полусотни, каждая со своим офицером (подобно кавалерии в европейских армиях XIX века).

Жизнь пехотинца в фараоновом войске не была лишена приключений и возможностей карьерного роста — но этот путь был устлан скорее терниями, чем розами. Не только рекрутам, но и тем, кто пошел в армию добровольно, приходилось туго: главным средством обучения были побои. Хотя имелись особые «войсковые писцы», исполнявшие функции писарей и интендантов, полевое довольствие было крайне скудным, в расчете на то, что всё прочее, кроме хлеба и воды, солдаты добудут грабежом. Поэтому неудивительно, что, например, в битве при Мегиддо египтян гораздо больше занимал захват имущества врага, чем самого города. Зачастую солдатам не удавалось поесть досыта в течение месяца, а то и дольше. Избавление от этих тягот было возможно в двух вариантах: получить повышение по службе или погибнуть в бою. Дезертируя, солдат знал, что за это его родных могут заточить в тюрьму до тех пор, пока он не вернется. Обращение с захваченными в плен иноземными солдатами, которых зачисляли в войско, было еще незавиднее, чем с египетскими рекрутами. Их вносили в списки и клеймили, как рабов, могли и подвергнуть обрезанию, чтобы «египтизировать». Только отслужив много лет, они могли надеяться на почетную отставку и получение от государства участка земли для прокормления.

Когда египетское войско выступало в поход — шли со скоростью около 15 миль в день, — основное снаряжение солдата составляли котомка, одежда, сандалии и палка или дубинка в качестве оружия. Более серьезное вооружение раздавали, только когда войско было готово к нападению на врага (в ту эпоху место и время сражений планировалось заранее). Сандалии же, напротив, снимали. Египетские солдаты воевали босиком. Защиты по сути не было — чтобы не стеснять движения, ограничивались подобием кожаной стеганой кирасы. Щит, собственная сила и сообразительность — вот и всё, на что мог полагаться пехотинец.

Для дистанционного боя применяли лук и стрелы. Простые луки были разных размеров; меньшие служили для стрельбы на коротких дистанциях, а длинные — для залповой стрельбы стационарных групп лучников. Составные луки, техническая новинка раннего Нового царства, имели гораздо большую пробивную силу, и ими вооружались офицеры. Стрелы также делались различных типов, в зависимости от боевой задачи: заостренные или зазубренные наконечники причиняли глубокие раны, плоские — оглушали врага.

Метательным оружием служили пращи, копья и дротики. Для рукопашного боя — дубинки и колья, оружие дешевое, но весьма эффективное: их удары валили с ног даже одоспешенного противника. Боевыми секирами можно было рубить врага, ятаганами — резать. На самый крайний случай солдат снабжали кинжалом с коротким клинком, который имел также другое, более мрачное назначение. В египетской армии было принято после каждого боя подсчитывать убитых врагов, отрезая им руку (или пенис, если враг был необрезанным). Сцена, датируемая поздним периодом XVIII династии, показывает египетских солдат-победителей, которые покидают поле боя, неся на остриях копий по три вражеских руки.

Пехота составляла костяк египетской армии, но ударной силой были колесницы. Перенятое у народов Западной Азии в начале Нового царства искусство управления лошадью и колесницей кардинально изменило способы ведения войны в Древнем мире и дало Египту весьма эффективное средство против пехоты. Каждая колесница несла экипаж из двух человек: воина, вооруженного луком и стрелами, и возницу, он же щитоносец. Легкость конструкции колесницы и особое крепление колес обеспечивали максимальную скорость и маневренность, что позволяло «проредить» вражеские ряды перед фронтальной атакой и устрашить отступающих, чтобы обратить в бегство. Колесница была не только «последним словом современной техники», но также и высшим символом статуса для египетской элиты — несмотря на то, что она, как и многие другие новшества, была занесена в долину Нила чужеземцами.

Египтяне XVIII династии обратили это техническое достижение против его изобретателей, использовав колесницы, чтобы завоевать и подчинить одну за другой ряд провинций по всему Ближнему Востоку. Без колесниц Египет вряд ли когда-либо смог бы создать империю.

Служить колесничими, воюя в максимально возможных «комфортных» условиях, могли только офицеры. Если у рядового солдата возникала такая мечта, он сперва должен был тянуть лямку на самом нижнем уровне иерархии, постепенно поднимаясь вверх по лестнице чинов. Военная служба действительно открывала путь к престижу и власти для решительных и честолюбивых. Об этом наглядно свидетельствует история Хоремхеба. Уроженец Среднего Египта, он сделал блестящую карьеру, поднявшись не только до высшего ранга в армии, но и до самой вершины египетского государства.

Хоремхеб родился в годы правления Аменхотепа III, службу начал при Эхнатоне, но подробности этого окутаны тайной — в дальнейшем Хоремхеб не желал напоминать о своей причастности к делам царя-еретика. Однако мы располагаем неясными данными о том, что его способности и мастерство уже тогда были вознаграждены высоким чином. Среди холмов, окружающих Ахет-Атон, была найдена незавершенная гробница, которую готовили для некоего царского писца и военачальника по имени Паатонемхеб. Поскольку многие честолюбивые особы меняли имена при Эхнатоне, чтобы прервать связь с прежними богами, весьма возможно, что Паатонемхеб («Атон празднует») и Хоремхеб («Гор празднует») — это один и тот же человек. Нет сомнений, что ко времени восшествия Тутанхамона на трон в 1332 году до н. э. Хоремхеб уже занимал пост главнокомандующего («генерала над генералами») в войске молодого царя.

Великолепная гробница Хоремхеба в Саккаре украшена сценами, показывающими его деятельность в должности Главного смотрителя войска. В военном лагере юноши-гонцы бегают от шатра к шатру, разнося приказы. Хоремхеб принимает посланцев голодающих зарубежных стран, которые молят о милосердии и простираются «семь раз ниц и семь раз навзничь». Еще больше впечатляют сцены с пленниками, захваченными во время походов Хоремхеба на Ближний Восток и в Нубию: они стоят рядами перед полководцем, ожидая своей участи. Азиатских пленников, с деревянными колодками на руках и веревкой на шее, выставляют напоказ, египетские солдаты толкают их и насмехаются. Обычным приемом победителей было переселение целых семейств — мужчин, женщин и детей — в Египет в качестве заложников, чтобы обеспечить покорность народа их родной страны. Еще более унизительному обращению подвергались нубийцы из «подлой земли Куш» — излюбленные «мальчики для битья» в Древнем Египте. Вождя кушитов заставляли лежать у ног Хоремхеба, пока вооруженные египетские солдаты оскорбляли, избивали палками, били по лицу его людей. Войсковые писцы тщательно, как и положено военным, фиксировали эти акции со всеми подробностями.

Подобная жестокость практиковалась и вне армии. Это качество использовалось также и как рычаг для подъема по карьерной лестнице гражданской службы[231]. Как и многие старшие офицеры, Хоремхеб мог совмещать военные и светские должности. Командуя вооруженными силами Тутанхамона, он одновременно исполнял обязанности «лорда-протектора» при юном царе. Будучи «наместником владыки по всей стране», который «повторяет слово царя его приближенным», Хоремхеб оказывал серьезное влияние на политику правительства, и его штаб-квартира в Мемфисе, видимо, была одним из центров, где готовили возврат к ортодоксальной религии. Характерно, что в его частной гробнице отсутствуют упоминания имени Тутанхамона: это можно считать почти неприкрытым подтверждением того, что главным в деле реставрации старой религии был не царь-подросток, а генерал.

Стоя в тени трона, главнокомандующий уже начал направлять Египет в сторону милитаризации власти с целью восстановления порядка. Судя по титулатуре Хоремхеба, он действительно стал «обоими глазами царя в управлении Обеими Землями и установлении законов Двух берегов». Ему не пришлось долго ждать, когда можно будет сделать последний шаг от наместника царя до престола.

К моменту безвременной кончины Тутанхамона в 1322 году Хоремхеб находился в отдаленной Сирии, во главе египетского войска, занятого безуспешными попытками вновь захватить восставший город Кадеш и вывести его из-под контроля хеттов. Насколько он был вовлечен в последующие мрачные события — просьбу Анхесенамон к царю хеттов о присылке ей мужа, убийство Заннанзы по пути в Египет и восшествие старого царедворца Эйе на престол, — покрыто мраком неизвестности. Возможно, это делалось с ведома Хоремхеба. Хотя вмешательство Эйе и отодвинуло на какое-то время его приход к власти, он знал, что новый царь стар и долго не протянет. Потратив много лет на создание базы своей власти, Хоремхеб, конечно же, мог подождать еще несколько лет, чтобы наверняка добиться своего.

Возможно, что его воцарение в Обеих Землях после кратких четырех лет правления Эйе (1322–1319) воспринималось как неизбежность. Ведь Хоремхеб, как-никак, был ранее официально назначен наследником Тутанхамона и попросту исполнял свое предназначение. Скорее всего, именно этот факт стал главным обоснованием его воцарения. Однако присвоение трона человеком простого звания, не состоящего ни в каком родстве с царской семьей, полностью нарушало традиции и угрожало сотрясти до основания весь институт наследственной монархии. Цели и намерения Хоремхеба могли быть сколь угодно благими — но то, что он сделал, являлось военным переворотом. Будучи достаточно опытным тактиком, он не мог не осознавать эту опасность и ясно понимал, что ему понадобится не только узаконить свою царственность, но и подвести новую базу под идею власти как таковую, чтобы укрепить свой трон. Даже опираясь на армию, он должен был составить новую программу для Египта, применив все свои способности к выработке стратегии.

Прежде всего нужно было, как всегда, заручиться божественным благословением. Эту задачу Хоремхеб решил блестяще, применив простой, но эффективный прием: он назначил свою коронацию на день ежегодного праздника Опет в Фивах. Когда он вышел из святилища Луксорского храма в короне фараона, осененный мощью богов после общения с Амоном-Ра, кто мог усомниться в его праве или бросить ему вызов?

Утвердившись на престоле Гора, царь дал задание своим теологам: разработать правдоподобную историю, которая объяснила бы, как полководец мог обрести царственность. Так родилось, пожалуй, самое изобретательное и замысловатое из всех сочинений, вышедших из-под пера древнеегипетских писцов. В нем сообщалось, что Хоремхеб с детства был отмечен местным богом, Гором Гераклеополиса, который действовал как отец, защищая его до тех пор, пока придет нужное время:

Согласно этому утверждению, долгая, успешная карьера Хоремхеба на военном и гражданском поприще была частью божественного плана. Дождавшись нужного момента (точнее, пользуясь обстоятельствами), Гор выдвинул избранного им кандидата и поручил его опеке Амона-Ра. Прежний юноша из провинции стал властителем Обеих Земель.

Совпадение ритуала и обстоятельств коронации Хоремхеба напоминали о славном правлении Аменхотепа III, и это было отнюдь не случайно. Выбросить из истории фигуры, отделявшие Хоремхеба от «ослепительного светила» Египта, было частью программы его легитимизации: он должен был представляться первым законным преемником знаменитого фараона. С этой целью храмы Эхнатона в Гем-па-Атоне систематически разбирали, используя обработанный камень для построек самого Хоремхеба. По его приказу бригады рабочих уничтожали в Ахет-Атоне все, что напоминало про царя-еретика. Статуи Эхнатона и Нефертити валили, разбивали, а обломки сваливали кучей за оградой храма Великого Атона.

Имена Тутанхамона и Эйе также числились в списке официальных репрессий. Надписи на монументах юного царя стерли и заменили именами и титулами Хоремхеба, так, чтобы все похвалы за возвращение к ортодоксальному культу достались только ему (впрочем, он и на самом деле был инициатором этого процесса). А вот с памятью об Эйе, старом интригане, помешавшем Хоремхебу сразу взойти на трон, обошлись гораздо жестче. Его гробница в Долине царей и все монументы были осквернены так, чтобы лишить его всяких надежд на бессмертие. Многолетнее соперничество завершилось, Хоремхеб оказался тем, кто смеется последним.

Восстановление храмов, возобновление пожертвований и новый набор «из пехоты жрецов непосвященных и жрецов читающих»[233] — всё это были важные шаги для возвращения страны к традиционному образу жизни. Однако охранительные замыслы Хоремхеба не ограничивались областью религии. Как и другие цари с начала истории, он провозгласил свою программу от имени Гора, которую принял при коронации: «Могучий Бык, чьи помыслы проницательны». В ней подчеркивалось стремление к законности и порядку. Основываясь на опыте «установления закона на Двух Берегах», приобретенном при Тутанхамоне, Хоремхеб теперь провел ряд крупных законодательных реформ, которые были обнародованы в виде эдикта.

Этот документ, наиболее пространный из дошедших до наших дней древнеегипетских юридических текстов, был направлен как на борьбу со злоупотреблениями чиновников, так и на укрепление безопасности самого режима Хоремхеба. Преамбула составлена в обычном выспреннем стиле: «Его величество вознамерился… изгнать хаос и сокрушить ложь»[234]; однако следующие далее статьи подробно разработаны и вполне прагматичны. Из них вырисовывается образ правителя, поднаторевшего в воинской дисциплине и полного решимости внедрить ее в управление Египтом.

Четыре из десяти параграфов устанавливают новые наказания за превышение полномочий дворцовыми служащими. Тех, кто позволил себе реквизировать лодки или рабочих, занятых на государственных проектах, ожидало самое суровое наказание: ссылка в дальнюю пограничную крепость Тьяру и клеймение лица. Чиновники, пойманные на том, что они суют свой нос в чужую кормушку, рисковали остаться без носа. Таким же суровым был закон и по отношению к коррумпированным дворцовым служащим. Мошенничество с налогами, превышение норм сбора фуража (что приводило к обнищанию народа) или изъятие у местных старост больших количеств провизии, чем требовалось при поездках царя со свитой, — всё это считалось отныне наказуемыми деяниями. Военнослужащие также подпадали под действие этих законов. Солдата, совершившего хищение шкуры — даже если он сделал это, чтобы восполнить нехватку личного обмундирования, — ожидало тяжелое наказание: сто ударов и пять открытых ран, с конфискацией украденного.

Справившись с официальной коррупцией, Хоремхеб взялся упорядочивать судопроизводство. Чистка судебной системы всегда была любимым занятием диктаторов (особенно выходцев из военных кругов), и Хоремхеб не стал исключением. Он назначил множество новых судей, от которых ожидалось, что они «будут внимать словам дворца и законам чертога суждения»[235]. Кроме того, он постановил, что местные чиновники, уличенные в извращении хода следствия, должны быть преданы смерти, добавив: «Сие сделано мною, дабы укрепить законность в Египте»[236]. И, разумеется, слово царя воистину было законом.

Последняя часть эдикта Хоремхеба содержит параграфы наиболее знаменательные — они касаются его личной безопасности. Один из них вводит новые ограничения на деятельность и передвижения служащих царского гарема, который всегда был гнездом недовольства и возможной крамолы. Десятый и последний пункт — еще более красноречив; он устанавливает особые награды для телохранителей царя:

Царским телохранителям теперь выдавали награды из личного имущества царя в дополнение к положенному довольствию из казенных запасов. Это qui pro quo стало новым уставом внутренней жизни дворца, чтобы каждый знал свое место и держался за него. Хоремхеб не упустил ни одной возможности укрепить свою безопасность. Возвысившись с помощью меча, он не желал от меча же и погибнуть. Эдикт доказывал четко и ясно, что он был «правителем храбрым и бдительным»[238].

Подобными мерами Хоремхебу удалось установить свой авторитет и законность своего правления, а внедренная им военная дисциплина пошла на пользу стране, ослабленной тремя десятилетиями политических неурядиц и неопределенности. В бочке меда оказалась, однако, и ложка дегтя: у него не было наследника. Не имея собственных детей, Хоремхеб не хотел, чтобы из-за споров о наследовании рухнули с таким трудом достигнутые реформы. Принятое им решение напоминало о его собственном опыте восхождения к власти. Присмотревшись к ближнему кругу своих последователей, фараон выбрал среди военных самого подходящего преемника — Парамессу.

Этот человек в полном смысле слова был «военной косточкой». Сын командира подразделения, аналогичного современному батальону, он начал службу простым солдатом, поднялся до офицерского чина, потом был назначен комендантом крепости, а далее — адъютантом царя и, наконец, стал генералом. Он принадлежал к тому же кругу, что и Хоремхеб, обладал таким же опытом и разделял то же мировоззрение. Более того, у него уже имелся сын и намечался внук — всё, что требовалось для новой династии.

Чтобы подготовить Парамессу к высшей должности, Хоремхеб предоставил ему несколько важных гражданских постов, в частности, наместника царя и визиря. Однако взамен Парамессу должен был отказаться от своих воинских званий, между тем как верховное командование армией Хоремхеб оставил за собой: не стоило отдавать такую могущественную организацию подчиненному, пусть даже вполне верному.

И всё же, даровав Парамессу титулы «сына царя» и «наследного принца», фараон ясно дал понять, что твердо решил наделить его, когда настанет надлежащий момент, царственностью в полной мере. В последние годы правления Хоремхеба избранный им наследник изменил свое имя на Рамессу-любимый-Амоном и стал писать его в царском картуше. Сцена для возвышения Рамзесидов была приготовлена.

Хотя Хоремхеб и поспособствовал созданию новой династии, первый ее представитель не сомневался, что именно он, а не его покровитель, был настоящим отцом-основателем. Чтобы подчеркнуть этот факт, Рамессу — более известный как Рамзес I (1292–1290)[239] — намеренно взял себе тронное имя, перекликающееся с именем Яхмоса, основателя XVIII династии. Яхмос назвался Небпехтира («Ра — властитель силы»), Рамзес — Менпехтира («Ра крепок силой»).

Правда, «крепким силой» Рамзес оставался недолго. Он взошел на трон уже в преклонном возрасте и передоверил бразды повседневного правления своему сыну, Сети. Это было мудрое решение. Спустя полтора года после коронации Рамзес умер. Новый царь, Сети I (1290–1279), был человеком энергичным и физически крепким — высокий, атлетически сложенный, с характерной для Рамзесидов внешностью: высокие скулы, орлиный нос. Кодекс законов Хоремхеба укрепил царский авторитет и искоренил коррупцию, так что Сети мог теперь заняться восстановлением репутации Египта и в стране, и за рубежом.

Процветание и прочность устоев издавна было принято демонстрировать посредством государственных строительных проектов. Поэтому в течение следующих десяти лет по всей стране слышался стук долот каменщиков и голоса строителей: Сети заказал огромное множество новых монументов для важнейших святилищ по всему Египту. Со времен Аменхотепа III зодчие и художники фараона не бывали так загружены работой.

Величайшим замыслом Сети был сказочный новый храм в Абджу, древней колыбели царственности и культовом центре Осириса. Дерзостью отличался и план этого храма, и система его посвящения. Позади двух просторных дворов и зала с колоннадой располагалось не одно святилище, а семь. В этом национальном пантеоне нашлось место для всех основных божеств Египта: святого семейства — Гора, Изиды и Осириса; солнечных богов Амона-Ра и Ра-Хорахти; Птаха, покровителя Мемфиса и ремесленников; и, наконец, как и следовало ожидать, самого Сети. Боковая анфилада меньших комнат предназначалась для культов мемфисских богов загробного царства, Нефертема и Птаха-Сокара, просто чтобы не обиделись. Собирание под одной крышей важнейших богов страны, оказавших Сети честь своим присутствием, было одним из приемов, направленных на создание прочной теологической базы для новой династии Рамзесидов.

Тема династической преемственности была полностью раскрыта в длинном коридоре, который отходил в южном направлении от зала с колоннами. На рельефе тонкой работы, украшающем его стены, был изображен старший сын Сети, Рамзес, читающий папирус со списком царей-предшественников. В нем содержатся шестьдесят семь имен, вплоть до «Менеса» (Нармера), основателя египетской державы. Содержание списка было почерпнуто из древних храмовых архивов, но цель его составления была скорее не исторической, а религиозной: доказать непрерывность смены правомочных монархов с начала Первой династии до Сети I и его сына. В списке упоминаются даже эфемерные цари Первого междуцарствия, но красноречиво отсутствуют ненавистные гиксосы, странная женщина Хатшепсут, Эхнатон-еретик и три его сомнительных преемника. В контексте культа царских предков подобные предшественники подлежали забвению.

При Сети Абджу стал теологическим центром, и царь делал все возможное, чтобы гарантировать его функционирование в настоящем и в будущем. Прежде всего он наделил храм значительными земельными угодьями и другими ресурсами, многие из которых находились в самых отдаленных частях завоеванной Нубии (где никто не рискнул бы возражать). Затем Сети, воспользовавшись опытом Хоремхеба, издал суровый декрет с целью защитить храмовое имущество от разбазаривания другими учреждениями. Текст, получивший название «декрета из Наури», был высечен в песчанике, на склоне холма вблизи от Третьего порога Нила, рядом с небольшой крепостью[240]. В нем определялось наказание для тех, кто отберет продукты, ежегодно доставляемые из страны Куш в Абджу, или воспрепятствует их доставке:

Обеспечив таким образом регулярные поставки для закромов своего храма, Сети озаботился гарантиями бесперебойного снабжения золотом, без которого египтянами не мыслилось понятие богатства. Он приказал заложить новые рудники в отдаленных местностях Восточной пустыни и уделял большое внимание вопросам добычи драгоценной руды и ее доставки в долину Нила. Надпись из уединенного храма в Вади Баррамия рассказывает о личном участии царя:

Он же сразу нашел и ответ: каменотесам было приказано оставить на время работу в шахте и «вырыть в горах колодец, дабы усталые могли освежиться и воспрянули духом те, кого обжег летний жар»[243].

Восстановление и украшение святилищ, установка в них великолепных монументов были испытанным и надежным способом улаживания внутренних дел Египта — но имелась еще проблема международной репутации страны. Опыт подсказывал Сети, что влияние на мировую политику зиждется на военном могуществе. Однако со славных времен Аменхотепа II Египет не одержал ни одной существенной победы на Ближнем Востоке. При Эхнатоне и Тутанхамоне все попытки расширить или хотя бы защитить имперские завоевания в Сирии были безрезультатными. Хоремхеб попытался вновь утвердить египетскую гегемонию — но мало чего достиг.

Репутация Египта как великой державы основательно пошатнулась. Его отдаленные территории были легко уязвимы, их легко могли отколоть или захватить хетты, господство над торговыми путями оказалось под угрозой. Если Рамзесиды не хотели, чтобы полученное наследство рассыпалось у них на глазах, следовало действовать незамедлительно.

Сети, не теряя времени, начал свою первую кампанию, еще будучи наследником престола. Он прошел по финикийскому побережью — традиционной сфере влияния Египта — и обеспечил полный доступ к гаваням Средиземноморья с их гарнизонами и торговыми пристанями.

Сделавшись единоличным правителем, в 1290 году он организовал новые походы, преследуя те же стратегические цели. Первыми испытали гнев Египта бедуины северного Синая. Междоусобицы среди этих беспокойных племен сами по себе не угрожали безопасности Египта, но плохо сказывались на функционировании основных путей сообщения с египетскими владениями в Сирии и Палестине. Сети знал, что контроль над северной частью прибрежных дорог Синая являлся необходимой предпосылкой для более серьезных военных операций. Укрепив власть Египта в ближнем тылу, он ринулся в Ханаан, где отвоевал ключевые позиции — укрепленные города Бет-Шан и Еноам. Затем он закрепил достигнутую победу Египта, заставив вождей Ливана рубить деревья в своем присутствии, что являлось публичным актом подчинения фараону, который также подчеркивал право Египта распоряжаться богатыми природными ресурсами этой земли.

В прежние времена для таких локальных акций личное присутствие царя во главе армии не требовалось. Но Сети осознавал необходимость заново создать у соседей образ царского могущества; его личная склонность к военному делу пришлась здесь как нельзя кстати.

Однако, придерживаясь такой политики, Египет погряз еще глубже в трясине международных проблем, что привело к серьезным последствиям. По сравнению с прочным положением поздней XVIII династии политическая карта Ближнего Востока изменилась радикально и необратимо. При Тутмосе IV и Аменхотепе III Египет достиг мира с Митанни, сильным государством северной Месопотамии, упрочив новые отношения путем дипломатических браков.

Обе державы взаимно уважали сложившиеся сферы влияний и сумели дружественно просуществовать полстолетия. Но в начале правления Эхнатона у хеттов пришел к власти воинственный и амбициозный повелитель, и тщательно выверенное равновесие сил опасно пошатнулось. Осуществив ряд коротких опустошительных походов, царь хеттов Суппилулиума сумел продвинуться из своих исконных земель в Анатолии и завоевать значительную часть территорий, подконтрольных Митанни, и даже произвел набег на ее столицу. Египет продолжал дружить с Митанни — но месопотамское царство было теперь обессилено. На сцену вышла новая сверхдержава, застав Египет врасплох[244].

От правительства фараона не последовало никакой реакции. Это была фатальная ошибка. Слабость Митанни в сочетании с осторожностью египтян породила у ряда вассальных княжеств желание использовать вакуум власти для расширения своей автономии. Важнейшим из них было Амурру, обширная область в центральной Сирии между рекой Оронт и Средиземным морем. Правитель Амурру, Абди-Аширта, был бесстыжим мошенником, не упускавшим случая извлечь выгоду из политического соперничества и социальной нестабильности. Его письма к египетскому двору составляют значительную часть Амарнского архива. Египтяне либо не раскусили его козней, либо сочли невмешательство наилучшей политикой. Однако это лишь раззадорило Абди-Аширту. Даже когда его сына, Азиру, вызвали, чтобы объяснить свое поведение, фараон, по-видимому, удовлетворился простым выговором. В итоге княжество Амурру вышло из-под контроля египтян.

Власть фараона, которую когда-то боялись и уважали по всему Ближнему Востоку, более не пугала своевольное государство Кадеш. Его правители были бельмом на глазу Египта еще со времен Тутмоса III. Теперь они, по своему обыкновению, перешли на сторону врага, как только войско хеттов постучалось к ним в ворота. Неудача предпринятой при Эхнатоне попытки отвоевать Кадеш лишь подчеркнула слабость Египта. Вторая попытка взять город при Тутанхамоне также провалилась, и втайне злорадствующие хетты еще энергичнее взялись прибирать к рукам северную Сирию.

Видя, куда дует ветер, Азиру, уже ставший правителем Амурру, присоединился к Кадешу с намерением стать союзником новых гегемонов — хеттов. Желание вдовы Тутанхамона заключить дипломатический брак с хеттским царевичем, дабы избежать объятий Эйе, могло бы обеспечить долгий мир между державами-соперницами. Но таинственная гибель царевича Заннанзы дала хеттам лишний повод для дальнейшей экспансии: его отец утолил свой гнев, вызванный предательством египтян, напав на их владения в южной Сирии.

Но хеттам рано было торжествовать. По иронии судьбы пленники, доставленные в столицу хеттов после этих карательных набегов, занесли туда чуму. Она проникла и в царскую цитадель в Хаттусе[245], погубив не только царя, но и его прямого наследника. Эпидемия свирепствовала на землях хеттов еще и 20 лет спустя. Судя по летописи хеттов, в их сознании болезнь была карой от богов. А египтяне, наблюдая издали, увидели в этих странных событиях новый шанс на победу. В Сирии установился непрочный мир, Египет и хетты оказались в патовом положении.

Такова была обстановка, когда Сети I взошел на трон. Сын солдата, он был твердо настроен восстановить поблекшую национальную гордость Египта. После 50 лет бесславных отступлений для Амона-Ра вновь настало время походов. Утвердив свой контроль над Финикией и Ханааном, Сети вспомнил об Амурру и Кадеше. Отобрать их — значило нанести сильный, символически важный удар устремлениям хеттов и обеспечить опору репутации Египта в регионе.

Всего через год после нового захвата Бет-Шана и Еноама войско Сети глубоко проникло в центральную Сирию. Кадеш был взят, и торжествующий Сети велел воздвигнуть в городе великолепную стелу с победной надписью. Увы, ликования его хватило ненадолго: как только египетские воины скрылись за горизонтом, коварные граждане Кадеша переметнулись обратно к хеттам.

Большего успеха фараон добился в Амурру — после повторного захвата эта провинция осталась верна египетскому повелителю. К концу кампании значительная часть территории Сирии поменяла политическую ориентацию. Сети стер память об унижениях предыдущих лет и вновь направил Египет по пути имперского величия — во всяком случае, он так полагал. Между тем, на самом деле хетты лишь перегруппировали свои силы. Они не намеревались оставить эти удары без ответа. Сосредоточив значительные силы на высоком анатолийском плато, они приготовились к большой войне. Над Ближним Востоком сгущались тучи, решающий поединок между двумя сверхдержавами стал неизбежным.

За очевидной решительностью иностранной политики Сети I кроется загадка. Если при Хоремхебе Египет и хетты действительно пришли к какому-то соглашению, что можно предположить по позднейшим источникам, тогда дерзкие начинания Сети следует признать вероломным нарушением договора. Более того, они стали отправной точкой ряда все более кровавых столкновений, которые привели, в долгосрочной перспективе, не к реставрации египетского господства, а к тяжелым потерям.

При взгляде с высоты нашего времени азиатские войны Сети кажутся безрассудными и нелепыми. Однако такая политика, возможно, диктовалась не тщательным расчетом стратегических интересов Египта, а политической необходимостью. История знает много случаев, когда правители разжигали внешний конфликт, чтобы отвлечь внимание от внутренних проблем. И некоторые намеки на то, что так и было, дошли до нас от первых лет царствования Сети: основания его, похоже, были шаткими. В храме Ипет-Сут, на рельефах в честь боевых успехов царя, присутствует загадочная фигура, обозначенная просто как «распорядитель и носитель опахала Мехи»; этому персонажу уделяется необычно много внимания, так, будто он играл ключевую роль и в битвах, и в разработке наступательной стратегии Сети.

«Мехи» — это сокращение от какого-то более длинного, неизвестного нам имени. Чтобы получить настолько заметное место на царском монументе, он должен был стать одной из самых влиятельных фигур при дворе; возможно, ему предоставили ту же позицию, что Хоремхебу при Тутанхамоне или Парамессу при Хоремхебе. Высказывалось даже предположение, что таинственный Мехи был назначен наследником Сети: воинственный царь мог, следуя примеру предшественников, пожелать, чтобы его сменил на троне другой армейский офицер.

Как бы там ни было, у сына Сети, юного Рамзеса, имелось свое мнение на этот счет. Немного лет прошло с момента изготовления рельефов в Ипет-Суте, когда изображения Мехи начали систематически удалять, заменяя их образами самого Рамзеса. Следующее поколение династии Рамзесидов не намеревалось позволять простому смертному оказывать такое влияние на дела царства. Рамзес, и только он, будет признан потомками как истинный наследник и самый преданный сторонник отца. Рамзес, и только он, продолжит агрессивную зарубежную политику Сети и превратит Египет в великую империю. Рамзес, и только он, сойдется с хеттами в решительной схватке за первенство.

Армия фараона изготовилась к походу, и страна вступила на путь войны.

Свежим майским утром 1274 года, вскоре после рассвета, Рамзес II выехал из лагеря во главе своей армии. Этому предшествовал месяц пешего хода — от границ Египта в Газу, через холмистый Ханаан в Мегиддо, а оттуда — по долинам Литани и Бекаа. Теперь, после ночевки на командной высоте, экспедиционный корпус (более 20 тысяч человек) медленно, но неостановимо спускался, пользуясь прохладой, по пыльной дороге вниз, в долину. До пункта их конечного назначения оставалось полдня пути.

Великий город Кадеш столетиями играл решающую роль в политических событиях на Ближнем Востоке. Расположенный в плодородной долине реки Оронт, он контролировал один из немногих путей, связывавших внутренние области Сирии с побережьем Средиземного моря. Отсюда следовало его стратегическое значение для всякого, кто хотел завладеть этими территориями. Двадцать пять столетий спустя участники Крестовых походов не упустили из виду этот стратегический момент и построили самый большой из своих замков, Крак де Шевалье, всего в нескольких милях от развалин этого города.

Еще во времена Тутмоса III главарем мятежников, побежденных при Мегиддо, был князь Кадеша. В дальнейшем Кадеш успешно играл на противоречиях между египтянами и хеттами, переходя на сторону то тех, то других. Предусмотрительные правители города не забыли также обеспечить себе надежную защиту. Увлеченно играя роль провокаторов в нарастающей конфронтации двух великих держав, они вовсе не желали, чтобы при этом пострадало их жилище. Кадеш, угнездившийся в развилке между Оронтом и одним из его притоков, с трех сторон был защищен водой. Прорыв канал, соединивший обе реки к югу от города, и без того основательно укрепленного, жители Кадеша превратили его, по сути, в неприступный остров. Тем не менее Рамзес намеревался взять Кадеш раз и навсегда, чтобы восстановить имперскую репутацию Египта в Сирии.

Десять лет прошло в умеренных конфликтах, и, наконец, основные силы египтян и хеттов избрали Кадеш в качестве поля боя, на котором должен был решиться вопрос о господстве над территорией Амурру. Решимость и великие ожидания — таковы были настроения в войске, следующем теперь за фараоном.

В корпусе, приведенном Рамзесом, было собрано до трех четвертей всех вооруженных сил Египта. Они разделялись на четыре отряда, каждый под командой назначенного царем офицера. Сам царь возглавил передовой отряд, названный в честь бога Амона. За ним следовали отряды Ра, Птаха и Сета. Марширующие войска растянулись более чем на милю, их оружие сверкало на солнце. Зрелище было воистину устрашающее. Будучи старшим сыном и наследником воинственного Сети I, Рамзес усвоил мастерство полководца, которым прекрасно владел его отец; он знал, что свои воины воодушевятся, видя царя в блистательном снаряжении, на золоченой колеснице, а враги затрепещут.

И в самом деле, поначалу к фараону поступали известия, что хетты испугались. Когда отряд Амона шел через густой лес на южном берегу Оронта, египетские разведчики схватили двух бедуинов; на допросе они сообщили неожиданную и приятную новость: армия хеттов, устрашенная решимостью Рамзеса и мощью его войска, прервала свой поход и остановилась на расстоянии около 120 миль, поблизости от нынешнего Алеппо. Опасаясь намеренной дезинформации, египтяне строго допросили кочевников, но те уверяли, что это правда. Казалось, все складывается благоприятно для Рамзеса. Возрадовавшись столь неожиданному обороту событий, он поспешил к Кадешу.

Выйдя из лесу, отряд Амона переправился через Оронт у селения Шабтуна (ныне Рибла) и спустя три часа достиг места в окрестностях Кадеша, предназначенного для лагеря. Место было выбрано удачно: рядом имелось озерцо, позволявшее утолить жажду и людям, и лошадям. Пока четвероногие были на водопое, солдаты занялись разбивкой лагеря. Колесницы, шатры и щиты расставили так, чтобы они образовали защитное прикрытие. Шел третий час пополудни. На юго-востоке, окутанный легкой дымкой, маячил Кадеш, подобный огромной крепости.

Как только Рамзес со своим отрядом добрался до лагеря, были отправлены разведчики — согласно общепринятому обычаю, чтобы изучить обстановку на окружающей местности и выяснить намерения врага. Почти сразу же они наткнулись на двух хеттских лазутчиков, занятых тем же самым. Это была большая удача, первая из ряда удач в то весеннее утро. Вражеских агентов не просто допросили, а подвергли жестоким побоям. То, что они сообщили, прозвучало как разрыв бомбы: царь хеттов, Муваталли II, вовсе не опасается битвы, он со всем своим войском находится не в 120 милях от Кадеша, а стоит лагерем прямо за ним — только холм, на котором расположен город, мешает египтянам его разглядеть. Более того, военачальники хеттов намереваются нанести упреждающий удар по египетскому войску и вот-вот ринутся на них.

Незадачливых шпионов доставили пред лицо фараона. Выслушав их, потрясенный Рамзес впал в ярость. Он отругал старших офицеров за некомпетентность и, взяв командование на себя, велел принять срочные меры. Сыновей царя, которые сопровождали его в походе, спешно отправили в западную часть лагеря, подальше от опасности. Визирь умчался в южном направлении, поторопить отряд Птаха, который только готовился перейти Оронт. Послание от Рамзеса было кратким и тревожным: «Его величество остался один!»[246]

Прошло не более получаса, и противник атаковал. Лавина хеттских колесниц (до 2500 единиц) пересекла реку и налетела на отряд Ра, который двигался на север, к египетскому лагерю. Воины в длинных, до щиколотки, чешуйчатых доспехах выглядели устрашающе. Колесницы хеттов, в отличие от египетских, представлявших собою скорее подвижные платформы для стрелков, были тяжелыми боевыми машинами. На них размещались не по два, а по три человека — возница и два солдата, вооруженные копьями для ближнего боя. При массированной атаке колесницы хеттов были сокрушительно эффективны — они напрочь сносили ряды вражеской пехоты. Именно это и довелось теперь дорогой ценой узнать отряду Ра.

Видя, как падают и погибают их товарищи, устилая телами землю, египетские солдаты поддались панике, помчались сломя голову к лагерю, а хетты преследовали их по пятам. За считаные минуты враг подступил к воротам лагеря. Колесницы проломились через еще не доделанную ограду из щитов и налетели на верхушку египетской армии прямо в их шатрах. Это был ад кромешный. Думать было некогда, Рамзес действовал инстинктивно: он вскочил в свою колесницу и направил ее против хеттов. За царем последовали его отборные телохранители — наемники с побережья и островов Эгейского моря, свирепые бойцы с западных рубежей империи хеттов, чью отвагу и стойкость уже несколько десятков лет высоко ценили владыки Ближнего Востока. Именно их, а не нубийцев, как встарь, предпочитали теперь нанимать в египетское войско. Под их защитой, лавируя между атакующими, Рамзес сохранил самообладание среди хаоса и смятения, выказал свое искусство лучника. Устоять под таким натиском хеттов было бы чудом. Но вдруг, словно в ответ на отчаянные молитвы Рамзеса, явилась подмога.

Однако это было не чудо, а следствие разумной тактики египтян. Хотя основная часть их армии шла к Кадешу по суше, резервный отряд отборных воинов был отправлен морем, вдоль финикийского побережья. Перед ним была поставлена задача — высадиться в сирийском порту Сумур и, пройдя по долине Елевтеры (ныне Нахр-эль-Кебир)[247], присоединиться к Рамзесу под Кадешем, когда он туда прибудет. И они эту задачу выполнили в точности.

Увидев на горизонте облако пыли, поднятое их колесницами, фараон понял, что помощь близка. Воспрянув духом, египтяне сумели оттеснить хеттов и лишить их преимущества внезапности. Муваталли, наблюдавший за ходом боя с безопасного расстояния, бросил в бой вторую волну колесниц. Но и она была отброшена, и египтяне, перейдя в контратаку, сумели отогнать врага к берегу Оронта. Многие колесницы хеттов упали в реку и затонули, многие умчались прочь. Другие с трудом выкарабкались на противоположный берег. Князя Алеппо, одного из ближайших сподвижников Муваталли, его люди вытащили из окрашенных кровью вод едва живого. Внезапность натиска хеттов рикошетом ударила по ним самим. В считаные минуты уверенная победа превратилась в позорное бегство.

Близился вечер, когда на место действия прибыл наконец египетский отряд Птаха — как раз вовремя, чтобы расправиться с уцелевшими хеттами, пересчитать убитых врагов и собрать добычу. Египетские солдаты, оставшиеся на поле, понемногу сходились к своему лагерю. Уже затемно прибыл четвертый и последний отряд Сета. С обеих сторон настал момент произвести инвентаризацию и подсчитать убытки.

Для египтян ужасные боевые потери сочетались с не менее сокрушительной потерей репутации: они чудом избежали полной гибели, их спасли лишь личные качества царя и своевременное прибытие резерва. Но у хеттов ситуация также была нерадостной. Царь Муваталли потерял двух своих братьев, секретаря и начальника телохранителей, четырех предводителей колесничих и многих офицеров. Ни одна из сторон не одержала победу, но битва при Кадеше еще не завершилась.

Ночью в войсках спали урывками — нужно было ухаживать за ранеными и чинить поломанные колесницы. На рассвете противники сошлись на равнине близ Кадеша снова — теперь уже для запланированного сражения. Однако труды предыдущего дня подорвали силы обеих сторон. Египтяне понесли тяжелые потери и не могли одолеть пехоту хеттов (ее не вводили в бой накануне, и солдаты были полны сил и решимости). Впрочем, и хетты, потерявшие значительную часть своих колесниц, не могли нанести решающий удар по египтянам.

После нескольких часов кровавой битвы, не видя перспектив победы, Рамзес отвел свои войска. Он осознал, что не сможет реализовать не только поставленную стратегическую задачу — захват Кадеша, но и разбить хеттов. Муваталли тоже захотел мира и направил в египетский лагерь посланца с условиями перемирия. У Рамзеса не было выбора — условия были приняты. Спустя сутки после прибытия к Кадешу египтяне свернули свое имущество и отправились домой. Проведя два месяца в походе, еще недавно могучая армия Рамзеса к концу июня вернулась на зеленые поля дельты Нила, истощенная и павшая духом[248].

И все-таки сам царь, по-видимому, не впал в уныние из-за болезненной неудачи; ведь именно он сумел удержать армию от полного разгрома в тот день. Пусть не победу, но спасение он обеспечил — и еще более уверился в своем предназначении. С характерной для него величайшей самоуверенностью, чтобы не сказать манией величия, Рамзес принялся теперь превращать эпизод с Кадешем в собственную апологию. Тщательно подобрав идеологические инструменты — слово и образ, — царь распространил свою версию событий по всему Египту. Лучшие из писцов составили для него и основанный на фактах отчет о битве, и эпическую поэму; и то и другое описывали битву как «великую победу» царя над хеттами. Тексты были нанесены на стены храма и, без сомнения, часто и с восторгом декламировались при дворе.

Дополнением к этому литературному творчеству служили труды художников, которым Рамзес поручил создать ряд сцен, изображающих основные моменты сражения. Центральное место на этих картинах отводилось, разумеется, отважному монарху, фигура которого гораздо крупнее всех прочих в египетском лагере — он в одиночку собственноручно повергает врага. Эти картины так понравились царю, что он велел повторить их на фасадах по меньшей мере еще пяти известных храмов. И стихи, и росписи подчеркивали контраст между Рамзесом и его неумелыми, нерасторопными военачальниками: какая прозорливость, какое хладнокровие среди боя! Для царя, чье право на власть мог оспорить любой армейский офицер, это, вероятно, было самой сладкой местью.

Запечатленные слова и образы стали для современных ученых обильным источником подробностей, благодаря чему битва при Кадеше является наиболее известным из военных конфликтов древнего мира. Однако для современников Рамзеса они означали возврат к былой царственности, тщеславной и напыщенной. После еретика Эхнатона, эфемерного правления его преемников, после милитаристского угара при Хоремхебе и первых Рамзесидах блестящая монархия вернулась, торжествуя. Но непрочность этого торжества проявилась не скоро.

Хотя ничья под Кадешем помешала достижению стратегических целей Рамзеса II, затишье и прекращение военных действий дало ему возможность заняться мирными делами. Ресурсы, не потраченные на войну в чужих землях, можно было использовать дома.

В течение первых двух десятилетий своего правления (1279–1259) Рамзес инициировал обширное строительство храмов по всей стране, от ливанского порта Кебни до Джебель-Баркал в далеком Судане. Особую важность для царя, похоже, представляла находившаяся под египетским контролем Нубия, поскольку там он повелел возвести новые святилища в семи разных местах. В самом Египте зодчие и каменщики осуществили впечатляющие дополнения к великим национальным храмам в Иуну и Гераклеополисе, Абджу и Фивах.

В наши дни на сохранившихся монументах чаще встречается имя Рамзеса II, чем всех прочих фараонов. Строя новое, переделывая старое (он позаботился о том, чтобы его картуши врезали поглубже в камень, дабы никто не мог их удалить), Рамзес обеспечил себе вечную память. Им владело, по-видимому, горячее желание превзойти всех предшественников и острое ощущение собственной уникальности. Излюбленным мифом царя был рассказ о том, как «семь Хатор» (древнеегипетский эквивалент богинь судьбы) опекали его с колыбели и назначили ему необыкновенную будущность, когда он еще был царственным младенцем. Было ли это проявлением «идеи фикс» или комплекса неполноценности, можно лишь гадать. Несомненно то, что всё, построенное Рамзесом, отличается размерами и грубой прочностью, но отнюдь не утонченной эстетикой. Только при подготовке фиванской гробницы для его возлюбленной жены Нефертари Рамзес позволил своим мастерам создать изысканный художественный ансамбль.

Снабдить одновременно столько строительных площадок необходимым количеством камня было не под силу даже огромным каменоломням Египта. Рамзес применил издревле известный способ: демонтировать старые постройки и применить их материал для новых. Главной жертвой этого практичного грабежа стали храмы, построенные Эхнатоном в Фивах и Ахет-Атоне. Небольшие, правильной формы блоки, благодаря которым монументы царя-еретика возводились так быстро, позволили столь же быстро их уничтожить. Их тысячами вывозили из храмов Атона туда, где строились новые святилища для старых богов. Тем самым Рамзесу удавалось убить разом двух зайцев: очистить государство от ереси Эхнатона и выказать свое усердие в поддержке традиционных божеств Египта.

Со времен правления Аменхотепа III девяносто лет назад главной сценой для ритуалов царственности служил храм в Луксоре; его гигантский колонный зал и прекрасный открытый двор представляли собой впечатляющую декорацию для мистерий ежегодного празднества Опет. Рамзес не удержался от соблазна придать ей еще большее великолепие. Он добавил к храму еще один двор и колоссальный портал со сценами своего «триумфа» в битве при Кадеше. Не считая зазорным подправлять монументы предшественников, он сместил центральную ось Луксорского храма, чтобы лучше связать его с Ипет-Сут и спрямить дорогу для процессий. И наконец, Рамзес украсил новый фасад Луксора фирменным изделием: парой колоссальных статуй себя, любимого, с добавлением пары высоких обелисков. Судя по всему, зрелищность была его главной заботой.

Склонность Рамзеса к театральности и самовозвеличению нагляднее всего проявилась в «Храме Рамзеса-любимого-Амоном» (ныне Абу-Симбел) в Нижней Нубии. Отвесный склон священной горы, возвышающейся над Нилом севернее Второго порога, был избран в качестве фона для самого замечательного и амбициозного проекта царя. Меньший из двух храмов был официально посвящен богине-матери и покровительнице царя — Хатор. Внутри, на задней стене святилища, Хатор изображена в облике коровы, выходящей из зарослей папируса и укрывающей царя в своих объятиях. Снаружи от претензий на благочестие не остается и следа, и весь декор посвящен царице Нефертари и ее любящему мужу. Статуи главной жены (стоящей) установили по обе стороны от входа, каждую сопровождал Рамзес, 30 футов в высоту. В большом храме эта тема развивается: статуи и рельефы Рамзеса преобладают и внутри, и снаружи. По фасаду — четыре статуи сидящего царя, каждая высотой около 70 футов. На пьедесталах выбито имя царя, а под ним — вереницы пленников, символ его власти над всеми народами. Внутри показано, как Рамзес повергает врагов Египта и преподносит их богам, среди которых, разумеется, и он сам. Апофеоз Рамзеса, несомненно, является основной темой Абу-Симбела. В пустынной, покоренной Нубии, за которой боги не следили, царь мог потешить свою манию величия.

Подлинный масштаб самовозвеличения царя раскрывается в самой потаенной части Абу-Симбела. Позади колонного зала (у каждой колонны — огромная статуя стоящего Рамзеса в облике Осириса) с обязательными сценами битвы при Кадеше, глубоко в толще горы, прячется святилище. Здесь расположены статуи четырех главных богов Египта, вырубленные прямо в породе. В вечном полумраке с одной стороны восседает Птах, хтонический творец Мемфиса. Рядом с ним — Амон, создатель Фив, Ра-Хорахти, бог солнца… и обожествленный Рамзес. Итак, царь считал себя равным самым древним и почитаемым божествам Египта; и монументы запечатлели эту его мысль.

Не обошлось и без театральных эффектов: два раза в год, 21 февраля и 21 ноября (предполагается, что одна из этих дат была днем рождения Рамзеса II), первые лучи восходящего солнца проникали в дверной проем храма и высвечивали статуи в святилище так, что они, казалось, оживали. Впечатление, несомненно, было потрясающее. Немногим правителям в истории человечества удавалось создать более драматическое выражение собственного культа личности.

После Ипет-Сут, Луксора и Абу-Симбела самым значительным из проектов Рамзеса стал его собственный поминальный храм на западном берегу Нила, в Фивах. Ничего подобного не строили со времени правления Аменхотепа III. Комплекс зданий получил название «Рамзес един с Фивами» (ныне известен как Рамессеум). Он занимал площадь более одиннадцати с половиной акров. Все поверхности храма были отданы безудержному восхвалению фараона в виде текстов, рельефов и статуй. Главный портал украсили сцены битвы при Кадеше, в первом дворе за ним по северной стороне могучие колонны служили опорой ряду гигантских статуй Рамзеса. Южную сторону, напротив, занимал портик и балкон над ним, где царь мог появляться перед верноподданными в торжественные дни и по праздникам. Дальше располагались второй портал, тоже с боевыми сценами, и второй двор, где снова красовались колоссальные статуи Рамзеса. Но и они казались карликами по сравнению с гранитным монументом, некогда стоявшим за вторым порталом, пока еще в древности его не свалило землетрясение. Его обломки сохранили глубоко врезанные картуши с тронным именем царя — Усермаатра, — которое греки передавали как «Озимандиас». Созерцание их вдохновило поэта на строки, осуждающие абсолютное самовластие, самые знаменитые в англоязычной литературе, которые мы использовали как эпиграф.

В Рамессеуме, как ни в одном другом памятнике эпохи, выражена идея верховенства его владельца не только в духовной сфере, но также и в делах земных. Храм со всех сторон окружали обширные склады и зернохранилища, вмещавшие значительную часть богатств Египта. Для того чтобы заполнить их доверху, требовалось перевезти на 350 лодках четверть миллиона мешков с зерном; этого запаса хватило бы, чтобы прокормить город средних размеров (вроде Фив) в течение года. По сути, Рамессеум исполнял функции резервного банка Верхнего Египта. И в прямом, и в символическом смысле благосостояние народа было в руках царя. Имея в своем распоряжении такие ресурсы, Рамзес мог себе позволить ту монументальность, которой он так жаждал, от колоссов Абу-Симбела до величественных ансамблей Фив. Он вполне мог бы произнести бессмертные строки Шелли:

Не удовольствовавшись постройкой храмов и присвоением старых монументов по всему Египту, Рамзес II создал еще более великолепное архитектурное чудо, от которого ныне не осталось ни следа. Его отец, Сети I, построил небольшой летний дворец неподалеку от Авариса, бывшей столицы гиксосов, откуда происходил род Рамзесидов. Юный Рамзес, готовясь к будущим подвигам, несомненно, проводил там много времени. Став царем, он задумал превратить эту усадьбу в импозантную резиденцию. За два десятилетия непрерывных работ вокруг прежнего царского дворца выросли особняки, залы, административные здания и казармы — так Рамзес обрел совершенно новый город, династическую столицу, равную по великолепию Мемфису или Фивам. С характерным самомнением царь назвал его Пер-Рамзес, «дом Рамзеса».

И это действительно было прекрасное место: храмы, обширные жилые кварталы, комфортабельные дворцы, общественные здания. Окружающие город земельные угодья — одни из самых плодородных в Египте, здесь нет недостатка в плодах, овощах и вине, в пастбищах для многочисленных стад… Писцы находили самые восторженные слова о каналах, полных рыбы, о заболоченных лугах, где кишела водоплавающая птица, о зеленеющих полях и амбарах, ломящихся от ячменя и пшеницы. Царский квартал раскинулся на 4 квадратных мили[249]по берегу Нила, защищенный самой природой — каналами и песчаными мысами. Придворные поэты слагали хвалы великолепию дворцов Рамзеса, описывая колонные залы и несравненный по роскоши декор. Стены, полы, колонны и дверные проемы, — всё было покрыто многоцветными изразцами, всюду красовались изображения рек и садов, геральдических мотивов и чужеземных пленников. На ступенях, ведущих к трону, выложили фигуры простертых врагов царя, так что он попирал их ногами всякий раз, когда всходил или спускался.

Хотя царская резиденция была непревзойденной, жилища знати в предместьях не намного ей уступали. Самые зажиточные граждане Пер-Рамзеса облюбовали для своих просторных вилл район каналов и садов — этакая венецианская идиллия. В центре города возвышался большой храм, посвященный триаде Амон-Ра-Хорахти-Атон, с четырьмя колоссальными статуями царя по фасаду. Он мог бы соперничать с Ипет-Сутом в размерах и величии. По всем сторонам света городу была обеспечена символическая защита других важных божеств. На юге — храм Сета, владыки Авариса, построенный еще при гиксосах. На севере воздвигли святилище в честь древней хранительницы Дельты, богини-кобры Уаджет. На западе — храм Амона Фиванского, и, наконец, на востоке (где начинался путь к владениям Египта на Ближнем Востоке), святилище Астарты — вовсе не египетской, а сирийской богини любви и войны, которая в египетском пантеоне получила функцию защиты царских колесничих.

Даже по меркам Нового царства Пер-Рамзес был городом космополитическим. Помимо храма азиатской богини, там находились посольства заморских стран и целые кварталы чужеземных наемников. На рынках и пристанях толпились торговцы со всего восточного Средиземноморья. Близость Пер-Рамзеса к Палестине, вероятно, делала его притягательным для иммигрантов, ищущих лучшей жизни, и на этом фоне могла возникнуть история об Исходе. В Библии (Исход 1:11) рассказывается, как фараон заставил евреев трудиться на стройке двух больших городов, Питом и Раамсес, именуемых «местом запасов». «Питом», или Пер-Атон, отождествляют с нынешним Телль-эль-Масхута в восточной части Дельты, в дне пути от Пер-Рамзеса, а «Раамсесом» может быть только сама династическая столица[250].

Весьма вероятно, что рабочие из племен, говоривших на семитических языках, действительно трудились на стройках города — но они были скорее гастарбайтерами, чем рабами (хотя условия труда, возможно, сводили это различие к нулю). И всё же о каком-либо «исходе» евреев (Исход 12:37), в правление Рамзеса II или позднее, в древнеегипетских источниках нет ни слова. Соответственно, вся история может быть позднейшей компиляцией нескольких не связанных между собой исторических событий. С другой стороны, как мы видели, Рамзес был не из тех, кто позволил бы неприятной правде выйти наружу.

У придворных писцов и поэтов были основания восхвалять Пер-Рамзес как обитель радости и изобилия, но великолепие царской резиденции имело также мрачную сторону. Одними из крупнейших зданий города были мастерские, где сотни рабочих выплавляли бронзу и изготовляли оружие. Плавильные печи того времени разогревали до высоких температур при помощи мехов. Исходящие потом работники разливали расплавленный металл по формам, отливая щиты и мечи[251]. В жарких, грязных помещениях, без всякой техники безопасности, эти люди создавали оружие для армии фараона. Другой, тоже немалый, участок города занимали конюшни с манежными площадками и мастерскими по ремонту колесниц. Царские конюшни вмещали стойла для 460 (как минимум) лошадей и жилища для объездчиков и конюхов. Для выездки служил большой, окаймленный колоннами двор, поблизости находились мастерские шорников, которые изготовляли и чинили упряжь.

Коротко говоря, Пер-Рамзес был не столько развлекательным центром, сколько военно-промышленным комплексом. Собственно, и основание города было связано с обострением ситуации на Ближнем Востоке. Именно отсюда Рамзес отправился под Кадеш, сюда же и возвратился, израненный, но не смирившийся. При всем своем великолепии и дворцовой роскоши, населенный многоязычным народом Пер-Рамзес, вероятно, напоминал царю о нерешенной проблеме в Сирии и Палестине. Обладая самым большим числом колесниц в регионе, Рамзес всё-таки не смог нейтрализовать угрозу хеттов. Предаваясь невеселым размышлениям в своем дворце над рекой, царь и вообразить не мог, что события, происходящие в сотнях миль оттуда, принесут ему большую удачу.

За битвой при Кадеше, где ни одна из сторон не одержала убедительной победы, последовало десятилетие холодной войны; в противостоянии хеттов и египтян гегемония не доставалась ни тем, ни другим. Но старые соперники теперь были не единственной парой претендентов на власть в регионе. За Евфратом восходила звезда Ассирии. Не прошло и года после Кадеша, как ассирийцы, осмелевшие от неудачи хеттов, напали на важнейшего союзника египтян — Ханигальбат (остатки прежнего царства Митанни) и подчинили его[252].

Игнорировать такой сигнал не могли себе позволить ни хетты, ни египтяне. Рамзес ответил, организовав ряд локальных кампаний на Ближнем Востоке. Его целью было укрепить контроль египтян над провинциями, сокрушить мятежников, поднявших головы после столкновения при Кадеше, и показать ассирийцам, что Египет — это всё еще сила, с которой следует считаться.

Укротив недовольных на холмах Галилеи и отбив важный пункт, порт Акко, Рамзес уже не мог остановиться и двинулся на Амурру — территорию, прежде принадлежавшую египтянам, а теперь захваченную хеттами. Города-государства одно за другим пали под натиском армии фараона, и Рамзес занял всю долину в среднем течении Оронта, отхватив половину самой южной провинции хеттов. Подобные маневры могли спровоцировать полномасштабную войну, но внезапная смерть царя хеттов Муваталли привела врагов Египта к кризису наследования, имевшему серьезные последствия.

Муваталли оставил трон молодому сыну Урхи-Тешшубу, который и стал царем. Но у дяди нового монарха, Хаттусили, имелись другие планы. Вскоре местной знати пришлось выбирать между двумя соперничающими дворами. После долгих распрей Хаттусили одержал верх, и Урхи-Тешшуб бежал в Египет, ища убежища при дворе Рамзеса II. Фараон, следивший за этими перипетиями с безопасного расстояния, и не помышлял о такой удаче. За все время его затянувшейся борьбы с хеттами за верховенство ему не выпадал подобный шанс.

Не успел Урхи-Тешшуб добраться до Египта, как Хаттусили немедленно потребовал его экстрадиции. Рамзес отказался и велел своим войскам в Сирии быть наготове, на случай нападения хеттов. Но от своих дипломатов он узнал, что такой оборот событий маловероятен, поскольку в Ассирии пришел к власти новый правитель с большими амбициями. Рамзес верно рассчитал, что хетты будут слишком заняты этой угрозой на своем восточном фланге, чтобы возобновлять схватку с Египтом. Когда ассирийцы во второй раз вторглись в Ханигальбат и уничтожили его, хетты внезапно оказались в такой опасности, какой еще не испытывали никогда. От воинственной, экспансионистской Ассирии их царство отделял только Евфрат. Настало время забыть о национальной гордости и выдвинуть на первый план национальную безопасность.

О союзе с Ассирией нечего было и думать, поэтому Хаттусили и принялся осторожно прощупывать почву в направлении Египта, выясняя возможности примирения с Рамзесом. Потратив год на переговоры и активную «челночную дипломатию», они выработали условия договора. И вот, в начале декабря 1259 года, через пятнадцать лет после битвы при Кадеше, из Хаттусы, столицы хеттов на высоком Анатолийском плато, в Пер-Рамзес отправилась представительная делегация. Послов царя хеттов сопровождал человек из Каркемыша[253], форпоста хеттов на Евфрате; судя по этому признаку, отныне и впредь дружеское отношение с Египтом стало основой внешней политики хеттов.

Целый месяц посольство двигалось пыльными дорогами Ближнего Востока и, наконец, прибыло в великий город Дельты; их пригласили в зал для царских аудиенций. Низко поклонившись Рамзесу, глава посольства вручил ему большую серебряную таблицу с клинописной надписью. Это был личный дар от Хаттусили, копия согласованного договора, который связывал египтян и хеттов узами взаимной поддержки и дружбы. Рамзес и тут не упустил случая блеснуть: он велел вырезать египетский текст договора на стенах Ипет-Сут, дабы сберечь для вечности память о своей дипломатической ловкости.

Документ этот был составлен на обоих языках и весьма примечателен. В нем содержалось официальное сообщение о прекращении вражды между двумя царствами, а далее декларировалось установление дружественных отношений:

Детали этих новых отношений были тщательно продуманы в долгосрочной перспективе: пакт о ненападении, оборонительный союз, соглашение об экстрадиции (с пунктом о гуманном обращении с теми, кого экстрадируют), амнистия беженцам и, наконец, пункт последний, но весьма важный: обязательство поддерживать наследование трона и права монархов в обоих царствах.

Если учесть, что низложенный Урхи-Тешуп всё еще проживал свободно в Египте, этот параграф был предпосылкой согласия Хаттусили, поскольку гарантировал ему и его наследникам право на царственность. Он также играл на руку династическим интересам Рамзеса, о которых можно судить по его радикальному решению — поставить своих (многочисленных) сыновей на высокие должности: за тысячу лет такого не делал никто. Таким образом, была соблюдена честь и хеттов, и египтян, и обе стороны могли приписать себе победу. Египту пришлось отказаться от надежды вернуть Амурру, но за ним осталась другая азиатская провинция, Упе, и права на торговлю в портах Ливана и Сирии, на север вплоть до Угарита (ныне Рас Шамра). Подписание этого договора принесло Ближнему Востоку мир, впервые со времен союза Египта с Митанни при Аменхотепе III.

От непримиримых врагов — к лучшим из друзей! Хаттусили и Рамзес отметили перемену в своих отношениях, обменявшись поздравительными посланиями. Более того, их жены также сказали свое слово: главная супруга Рамзеса, Нефертари, отправила драгоценные одежды и украшения своей «сестре» в Хаттусе. Единственной ложкой дегтя в этом сладком меду было пребывание в Египте Урхи-Тешшупа, но Хаттусили не мог себе позволить из-за него портить столь удачно сложившиеся отношения. Начались даже переговоры между двумя правителями о дипломатическом браке. Для Хаттусили и его не менее волевой жены Пудухепы брак их дочери с великим царем Египта означал укрепление связей между двумя царскими домами и их собственной позиции. Рамзес, чье положение на троне было прочным, был скорее заинтересован в огромном приданом принцессы хеттов. Любимая жена-египтянка у него уже имелась, и в личном плане новая невеста его мало интересовала. Это была не свадьба, а сделка.

Какие бы опасения ни испытывала принцесса, выбора у нее не было, и поздней осенью 1246 года она покинула укрепленную цитадель хеттских царей. Ее сопровождала многочисленная свита сановников, рабы, лошади, стада коз и коров, а также большой обоз, груженный золотом, серебром и бронзой. Процессия медленно тянулась по перевалам Тавра, затем прошла по прибрежным низинам южной Анатолии, пересекла гряду Аманоса[255], миновала равнину Алеппо, а оттуда — на юг, по долине Оронта, мимо Кадеша, к границе территории, подконтрольной египтянам. Там царица Пудухепа навсегда простилась с дочерью. В Пер-Рамзес отправили гонца с известием к фараону, что они «преодолели крутые горы и опасные перевалы, чтобы достичь пределов вашего величества»[256].

Рамзес сразу же направил группу военных и чиновников навстречу кортежу, чтобы эскортировать царевну по Ханаану. Последнюю остановку перед вступлением на земли самого Египта сделали в царском дворце, построенном специально для этого близ прибрежной дороги на Синай, где принцесса и ее спутники могли отдохнуть и привести себя в порядок после долгих странствий. Яркие цветные росписи с фигурами служителей и гирляндами, украшенными листовым золотом, были как бы предвестниками ожидавшей невесту роскоши. В феврале 1245 года, через три месяца после отъезда из Хаттусы, процессия вступила в блистательный город Пер-Рамзес под приветственные возгласы жителей. Рамзес принял по описи приданое, нарек свою новую супругу подходящим к случаю высокопарным египетским именем Маатгорнеферура («Она зрит (в) Горе [т. е. в царе] красоту Ра») и вскоре отослал ее в один из своих дворцов-гаремов[257].

Через несколько лет брат принцессы, Хишми-Шаррума, прибыл в Египет с официальным визитом. Он провел зимние месяцы, наслаждаясь климатом восточной Дельты, приятным по сравнению с выметенным ветрами плоскогорьем его родины. На человека, привыкшего к суровой обстановке Хаттусы, яркое великолепие Пер-Рамзеса должно было произвести глубокое впечатление. Недаром став царем, Хишми-Шаррума украсил святилища своей страны монументальными религиозными композициями с размахом, какого не знали его предшественники. Видимо, даже хетту трудно было устоять перед неповторимым обаянием Египта.

Возможно, целью визита царевича была подготовка к встрече на еще более высоком уровне, с участием и Хаттусили, и Рамзеса. Между двумя столицами шла оживленная переписка, обсуждались практические детали, и фараон выражал надежду, что сможет встретиться со своим хеттским партнером «лицом к лицу». Дружеские связи между двумя державами были крепки как никогда, и это продолжалось до самого конца царства хеттов[258].

В течение всех 67 лет своего долгого правления (1279–1213) Рамзес II считал безопасность имперских владений Египта на Ближнем Востоке и нейтрализацию хеттов первостепенной задачей. В то же время ему докладывали о новой, нарастающей угрозе — уже не с севера, а с запада. Полукочевые племена Ливийской пустыни и их оседлые сородичи на побережье были постоянным источником неприятностей еще в период I династии. Одного-двух карательных рейдов обычно хватало, чтобы привести их в чувство и предупредить проникновение в западную часть Дельты. Однако теперь ситуация изменилась.

Об истории Ливии до прихода финикийцев в VIII веке до н. э. почти ничего не известно: археологические данные скудны. Но из египетских источников видно, что ко времени Рамзесидов там сложилась развитая цивилизация — как минимум на североафриканском побережье. Судя по находкам импортированных вещей, тут были налажены устойчивые торговые связи со всем Средиземноморьем, в том числе с Микенами, которые двумя столетиями ранее сменили минойскую державу в качестве главной силы Эгейского региона.

Корабли, бросавшие якоря в гаванях на ливийском побережье, доставляли ценные грузы; это поддерживало экономику региона и обеспечивало вождям беспрецедентный объем ресурсов. С другой стороны, издавна служа наемниками в египетском войске, ливийцы усвоили новейшие способы ведения войны, научились стрелять из лука и управлять колесницами. К концу царствования Рамзеса II племенные вожди Ливии накопили и финансы, и материальное обеспечение, достаточные, чтобы противостоять Египту на равных. Фараона такой поворот событий категорически не устраивал.

Естественная реакция Рамзеса заключалась в укреплении границы с Ливией. Система защиты состояла из ряда больших крепостей, построенных с интервалом около 50 миль по всей длине границы в западной Дельте. Таким образом, от каждой из них до другой можно было доехать на колеснице за день, а до Пер-Рамзеса — за пару дней. Эти крепости охраняли не только подходы к Дельте, но также все колодцы в регионе, тем самым лишая воды любую враждебную силу. В одной из них был даже свой храм, что должно было вдохновить гарнизон и поддержать его отвагу. Естественно, храм был посвящен культу обожествленного царя.

На некоторое время «западная стена» фараона решила проблему, и пока Рамзес оставался на троне, ливийцы прорваться не смогли. Но после смерти фараона и неожиданного прихода к власти его тринадцатого сына Мернептаха (двенадцать старших сыновей умерли раньше отца-долгожителя) у племенных вождей окончилось терпение, и они решили воспользоваться шансом. В 1209 году, на пятый год правления нового царя,

И «подлый враг» (другой вариант его имени — Мраиуйа) взялся за дело. Заключив целый ряд стратегических союзов, он сумел одновременно организовать мятеж в Нубии, чтобы отвлечь южные гарнизоны Египта, и увеличить численность собственного войска — пригласив большой отряд наемников с островов Эгейского моря, а также «северян, кои явились из всех земель». Эти «народы моря» — пираты и налетчики, жадные до завоеваний и добычи, — владели совершенно новой для этих мест техникой ведения боя. Основу их войска составляла тяжелая пехота, снабженная оружием для ближнего боя, небольшими круглыми щитами и металлическими доспехами. Против сплоченных рядов такой пехоты становились бесполезными колесницы, на которые опиралась военная сила Египта и других великих держав Ближнего Востока. Кроме того, эти воины, как и ливийцы, неоднократно нанимались на службу к египтянам — напомним, что они были телохранителями Рамзеса II в битве при Кадеше; потому им были известны и сильные, и слабые стороны врага[260].

Стратегия Мери строилась на простом принципе «разделяй и властвуй». Ударив по Египту сразу с нескольких сторон, перерезав дороги и вызвав смятение в стране, он получал шанс на победу. Соответственно, отправив небольшой отряд в набег по побережью, дабы отвлечь пограничные гарнизоны, Мери со своими основными силами двинулся на Египет через оазисы Западной пустыни — Сиву, Бахарию и Фарфару. Последний представлял собой узел путей через пустыню, которые вели к разным местам в долине Нила; таким образом, остановившись в этом оазисе, Мери вынудил египтян гадать, куда он пойдет дальше.

Когда всё было готово и он узнал, что наступление нубийцев развивается по плану, ливийский вождь выступил в поход, рассчитывая зажать египтян в клещи. Чтобы избежать массированной контратаки Египта, он отвел основной корпус из Фарфары обратно в Бахарию, а оттуда — в Файюм, после чего проник в долину Нила неподалеку от пирамид Дахшура и направился на север, к окраинам западной Дельты. Второе войско из Бахарии ушло в другую сторону, с целью переправиться через Нил в Среднем Египте и проникнуть в восточную часть Дельты, чтобы отвлечь на себя египетские гарнизоны Пер-Рамзеса и Мемфиса.

Спустя всего месяц после получения первых известий о вторжении ливийцев фараон Мернептах пришел со своим войском к городу Периру, чтобы дать им бой. Это было в середине лета 1208 года. Рамзесу довелось когда-то вступить в самую серьезную схватку своей жизни на пятом году своего правления — а теперь та же задача встала перед его сыном и наследником.

Правда, на этот раз египтяне не оставили ничего на волю случая. Пусть египетская тактика уже не была секретом для ливийцев и пришельцев из-за моря, обратное утверждение также было верно. Мернептах знал, что его лучники и колесничие не смогут опрокинуть строй вражеской пехоты лобовой атакой. Поэтому он позволил противнику подойти вплотную к египетским рядам, и тогда лучники фараона, поставленные на флангах, стали засыпать идущих солдат стрелами, залп за залпом. Бойня длилась шесть часов, и ливийской коалиции пришел конец. Дело завершили египетские колесницы, которые преследовали противника, пока всех не убили или взяли в плен. Была захвачена значительная добыча: тысячи металлических сосудов, скот и качественное оружие.

Чтобы извлечь максимум пользы из победы и преподать урок всем, кто вздумает еще нападать, Мернептах применил сильнодействующий психологический способ. Те из ливийцев, которые остались в живых после битвы, вскоре пожалели, что не погибли под Периру: всех их насадили на колья вдоль главного тракта через пустыню, к югу от Мемфиса, так что ни отступающие ливийцы, ни местные жители не могли пройти мимо, не увидев фатальных последствий неосторожности своего царя.

Предупреждение было суровым, но и этого не хватило, чтобы обеспечить Египту длительную безопасность. Мернептах знал, что ливийцы нападут снова (что и случилось спустя три года). Он знал также, что их сообщники, «народы моря», могут явиться в любой момент и чуть ли не с любой из сторон света. Это и определило его «долгосрочную стратегию» — укрепление Угарита, отправка зерна хеттам, которые прикрывали северные рубежи, и даже включение хеттской пехоты в состав египетской армии. (Этих солдат снабжали особым оружием, которое отливали в мастерских Пер-Рамзеса.) Давняя вражда из-за Кадеша стала теперь древней историей. Во взбудораженном мире восточного Средиземноморья нового периода Египет нуждался в любых друзьях, какие могли найтись.

Памятная надпись, высеченная по приказу Мернептаха в честь его второй победы над ливийцами, через три года после Периру, известна в наши дни не благодаря подробному описанию битвы или рассказу о принятых фараоном мерах защиты. Главное — в предпоследней строке: единственное беглое упоминание о некоем народе. Разобравшись с нападением с запада, египетская армия пересекла Дельту и вступила в Палестину, где захватила ключевые города Ашкелон, Гезер и Иеноам. Чтобы исключить возможность новых волнений в этой важнейшей буферной зоне, Мернептах посчитал необходимым вырезать побольше местных племен; среди прочих мятежников на стеле упоминается и неизвестное до того племя, обитавшее в гористом краю Ханаана и именовавшееся «исириар» или «исириаль». Это единственное упоминание народа Израиля в древнеегипетских надписях, и из контекста можно видеть, что он мог выставить хорошо вооруженный отряд, который, хотя и был неспособен победить египетское войско в открытом бою, всё же представлял собой немалую угрозу стабильности. Но египтяне еще не знали, что об Израиле следовало бы писать не в примечаниях, а в заголовке[261].

Весь Ближний Восток пришел в движение. Прежние опоры порядка рушились, на арену выходили новые народы и государства, новые методы ведения войны постепенно подтачивали равновесие сил. Несмотря на славную военную историю и новую династию фараонов-воинов, перспективы Египта на будущее отнюдь не были обнадеживающими.

При абсолютной монархии долгое правление может быть и благом, и недостатком. Слишком быстрая смена царей подрывает принцип божественности и расшатывает систему администрации — а затянувшееся царствование чревато упадком и застоем. Экстраординарно долгое правление Рамзеса II (67 лет), без сомнения, оказало на управление Египтом и положительное, и отрицательное влияние. Решимость и харизма царя позволили ему восстановить репутацию Египта как империи, а множество монументов, воздвигнутых повсюду, наглядно свидетельствовало об уверенности правителя и процветании страны. С другой стороны, долголетие Рамзеса и его плодовитость — он был отцом как минимум полусотни сыновей и стольких же дочерей — создали большие проблемы в вопросе наследования на несколько десятилетий вперед.

Хотя статус Мернептаха в качестве старшего из живущих сыновей сомнению не подлежал, и его правление (1213–1204) прошло в относительной стабильности, сразу же после его смерти целая компания царских внуков принялась оспаривать право на трон.

Рамзес II преследовал цель восстановления династической модели монархии взамен той чехарды наследников, которая имела место после смерти Эхнатона; именно поэтому он нарушил столетнюю традицию и стал назначать своих многочисленных сыновей на важные посты в правительстве. Неудивительно, что они считали себя влиятельными персонами, а их дети были уверены в своем праве на трон.

В итоге после смерти Мернептаха в 1204 году в рядах царской семьи случился раскол. Основных соперников было двое. С одной стороны — старший сын и законный наследник Мернептаха, Сети-Мернептах. Против него — другой из множества внуков Рамзеса II, Аменмес. В нарушение древнего принципа первородства власть поначалу досталась не Сети-Мернептаху, а Аменмесу. У него явно хватало высокопоставленных друзей — а возможно, имелась и поддержка в армии. Аменмес ухитрился продержаться целых четыре года (1204–1200), между тем как Сети-Мернептах томился в каком-то отдаленном царском дворце, отбывая ссылку в собственном царстве. И все-таки время узурпатора вскоре истекло. Равновесие сил качнулось в сторону легитимного претендента, и Сети-Мернептах наконец-то смог стать царем Сети II.

Он немедленно приступил к чистке. Ряд чиновников, занимавших высокие посты при Аменмесе, были отправлены в отставку. Среди них были и два высших должностных лица государства — верховный жрец Амона и визирь. Они поддержали не ту кандидатуру, и теперь поплатились за это. Проскрипции и увольнения вымели подчистую коридоры власти, что подорвало функционирование администрации: Сети изгнал всех тех, кто служил его сопернику. Не проявил он снисходительности и к самому Аменмесу, несмотря на то, что приходился ему двоюродным братом. Всякое упоминание об узурпаторе беспощадно устранялось. Имя Аменмеса стирали со статуй и храмовых рельефов и заменяли на имя Сети. Поскольку сохранность имени считалась залогом бессмертия, подобная процедура равнялась уничтожению. Худшей участи для египтянина быть не могло.

Сети II, как и его отец Мернептах, был уже не молод, когда стал царем — и если он хотел оставить о себе память, ему следовало поспешить. Царским каменотесам, каменщикам и зодчим пришлось трудиться не покладая рук, чтобы царь мог добавить что-то свое к священному пейзажу Фив. На восточном берегу, в Ипет-Сут, начали возводить трехкамерное здание для хранения священных ладей Амона, Мута и Хонсу. Конечно, по сравнению с колонными залами Сети I и Рамзеса II оно выглядело мелким и незначительным, и все-таки это был монумент — лучше мало, чем ничего. А на западном берегу, в Долине царей, рабочие в лихорадочном темпе вырубали и украшали не одну, а сразу три гробницы: для Сети, его супруги Таусерт и для фаворита — канцлера Баи. Так как число квалифицированных работников было ограниченно, они трудились не покладая рук, и в долине не смолкало эхо от стука инструментов, крика и ругани рабочих. Не удивительно, что качество их работы было явно низким.

Время работало против Сети. Проведя всего два года на троне, доставшемся с таким трудом, он, следом за отцом и дедом, вкусил наслаждений загробной жизни в обществе своих царственных предков. Первый его наследник, Сети-Мернептах, к этому времени либо уже умер, либо не сумел настоять на своих правах. При поддержке Баи (вот уж воистину неверный друг) власть была передана болезненному подростку с сухой ногой (он страдал от последствий полиомиелита), который вряд ли был наилучшим кандидатом на пост фараона. Однако у него имелись несомненные достоинства: безупречно царское происхождение и податливость. Ибо новый монарх Египта, Саптах, был сыном узурпатора Аменмеса.

Пока длилось правление Сети II, Баи вел себя как верный и умелый помощник, благодаря чему поднялся по служебной лестнице от рядового царского писца до чиновника высшего ранга и был облагодетельствован редкой честью — гробницей в царском некрополе. Для любого египтянина это было огромным достижением, не говоря уж о чужестранце родом из Сирии.

И всё же не успели еще упокоить мумию Сети, как Баи переметнулся на сторону болезненного сына и наследника главного врага Сети. Мерзкая измена! И этот «делатель царей» еще похвалялся публично, что «утвердил царя на отческом престоле»[262]. На самом деле больше всего Баи заботило укрепление позиций собственной семьи. Пока царь не достиг совершеннолетия, следовало назначить регентский совет, который на законных основаниях возглавила вдова Сети II, Таусерт. Но где-то за кулисами стоял Баи и дергал марионеток за веревочки.

На пятом году регентства (1193) Таусерт отомстила. Приняв полную царскую титулатуру (как Хатшепсут 280 лет назад), она заручилась поддержкой придворных и выступила против Баи. Падение его было быстрым и сокрушительным. Он был казнен за измену, имя его было официально вычеркнуто, тем самым он был лишен и жизни вечной. В документах его теперь называли «великим врагом[263]» — или, с издевкой, «выскочкой из Сирии[264]». Год спустя и его протеже Саптах очень кстати умер. Лишив своих противников последней точки опоры, Таусерт приступила к систематическому уничтожению памяти о царе-марионетке. Титулатуру и имя Саптаха стерли и в его гробнице, и в той, которую царица построила для себя. Вместо них выбивали имя покойного мужа Таусерт — Сети II. Торжество наследников Мернептаха было полным[265].

Правда, это была пиррова победа. Более десяти лет подряд Египет сотрясали войны между потомками Рамзеса II, власть подрывали перевороты и контрперевороты, чистки следовали одна за другой. Правительство было парализовано и бессильно. Мужчины-наследника у династии не было. На троне сидела женщина, попирая освященные веками идеалы египетской монархии. И двадцати лет не прошло после великой победы Мернептаха при Периру, а страна уже опустилась на самое дно. И винить за это нужно было правящую династию. Египет нуждался в новой метле, чтобы смести всю паутину, скопившуюся за время правления Рамзесидов, и восстановить в стране чувство цели и смысла.

Египет испытывал такие моменты и прежде. Живых современников кризиса, случившегося после смерти Тутанхамона, уже не осталось — но события были достаточно свежи в памяти правящего класса, и нетрудно было заметить сходство ситуаций. В тот раз решить задачу помогла армия. Почему бы не применить то же средство снова? Во второй раз за столетие политиканы из Фив и Мемфиса принялись искать среди военных сильную личность, способную основать новую династию и прекратить в Египте разброд и шатания.

Найденный ими кандидат соответствовал этим задачам как нельзя лучше. Офицер, командовавший гарнизонными частями, он обладал именно той подготовкой и опытом, какой требовался для успешности фараона-солдата. Кроме того, у него был сын (также военный) — то есть династия могла состояться. Даже его имя, Сетнахт («Сет побеждает»), было многозначительным, как на заказ.

И Сетнахт не подвел. В 1190 году, собрав подчиненные ему войска, он отправился восстанавливать порядок и сокрушать оппозицию. Через несколько месяцев переворот завершился: «не [осталось] ни единого врага его величества по всем землям»[266]. Чтобы закрепить достигнутый результат, Сетнахт позаботился об увековечении своих подвигов. На монументе, воздвигнутом в Абу, на традиционной южной границе Египта, Сетнахт велел запечатлеть печальное состояние страны до его прихода: «Земля эта была в запустении; Египет уклонился от почитания богов»[267].

Далее рассказывалось о заговоре неназванных египетских сановников, которые намеревались захватить страну с помощью азиатских сторонников. Этот прозрачный намек на Баи должен был возбудить самый старый и закоренелый предрассудок египтян — неприязнь и подозрительность к чужеземцам. Таким образом, Сетнахт мог представить себя не карателем, а спасителем нации, которого высшее божество избрало «из миллионов, презрев сотни тысяч стоявших пред ним»[268]. Как прежде Хоремхеб, Сетнахт постарался вычеркнуть из истории своих предшественников; нужно было создать видимость законного перехода власти от Сети II к нему. Тут требовалась ловкость рук, аккуратное смещение истины, достойное великого фараона.

Хотя Сетнахт был уже далеко не молод, беспокоиться о наследовании ему не приходилось. Преемственность должен был обеспечить сын с характерным именем Рамзес. Когда Рамзес III взошел на престол в 1187 году, он стал сознательно подчеркивать свое сходство с великим тезкой: принял все имена и царские титулы победителя при Кадеше и даже дал своим сыновьям те же имена и придворные должности, какими пользовались отпрыски Рамзеса II. А еще он начал строительство большого поминального храма в западных Фивах, наподобие Рамессеума. И знатные, и простые египтяне, очевидно, воспринимали эту деятельность как начало новой эпохи, возврат к славным временам Озимандии.

История действительно повторялась — но таким образом, какого Рамзес III и не предвидел, и не мог пожелать.

В первые годы его правления в Египет начали приходить тревожные известия от посланцев фараона на Ближнем Востоке. По всему восточному побережью Средиземного моря кто-то грабил и жег города, разорял порты, повергал в прах целые народы. Береговые поселения страдали от пиратских набегов издавна — однако столь грозных масштабов они прежде не принимали. Больше всего пугало то, что враг являлся словно бы ниоткуда: первым признаком надвигающейся беды было появление кораблей на западном горизонте. Жители средиземноморских портов не успевали организовать оборону — и погибали. Египет издалека следил за тем, как рушились великие города, цивилизации обращались в прах, и достижения культуры, копившиеся столетиями, исчезали как дым.

Первым пал великий приморский город Угарит. Его погубил альтруизм. Царь Угарита отправил немалое войско в южную Анатолию в ответ на отчаянные мольбы о помощи соседей, уже попавших под удар. Солдаты Угарита сражались в одном строю с хеттами, а корабли курсировали вдоль берегов Ликии. Будучи идеальным союзником, Угарит невольно сам подставился под удар. Силы его (последние оставшиеся), слишком слабые и растянутые, не смогли устоять, когда враг обрушился на них.

Сопротивление длилось одиннадцать часов; в отчаянной попытке спасти всю свою державу от гибели царь Угарита написал письмо правителю Аласии (на Кипре). От него так и веет паникой: «Вражеские суда уже здесь, они предали огню мои селения и учинили великое опустошение земли»[269]. Слишком поздно. Глиняная табличка с посланием царя не была отправлена. Ее нашли в печи, куда она была помещена для обжига, среди руин разоренного города — живое свидетельство из первых рук, запечатлевшее последние часы перед гибелью. Угарит пал, и люди в него больше не вернулись. Одна из лучших природных гаваней Средиземноморья превратилась в груду дымящихся развалин[270].

Следующей жертвой стал важный союзник Египта, Хеттское царство. Дипломатическая переписка последнего правителя хеттов отражает лихорадочное напряжение ситуации. Он пишет о борьбе с врагом, напавшим с моря, и не только на воде, но также на берегу, в местах высадки и на холмах. Бесстрашные и неутомимые пришельцы продвинулись вглубь суши и направились на север, нацелившись на столицу хеттов — Хаттусу. Даже военная помощь от Угарита их не остановила. В отчаянии царь хеттов решил войти в пределы соседней страны, приморской Тархунтассы, чтобы остановить их на чужой территории — но и это не помогло. Сперва Тархунтасса, а затем и царство хеттов были повержены и разорены. Хаттуса тоже была разграблена и сожжена; укрепления царской цитадели не устояли перед захватчиками.

Бедствие приобрело огромный размах, охватив всю Малую Азию. Блестящие города Милет и Трою постигла такая же участь. Орда убийц пронеслась и по восточному Средиземноморью, погубив Мерсин и Тарсус[271], разорив северный Кипр. Затем захватчики проникли в долину Оронта, разграбив все основные города на этом стратегически важном пути: Алалах, Хамат, Катна и даже Кадеш — все были стерты дотла. Южнее, в Палестине, вскоре погибли такие центры торговли, как Акка, Лахиш, Ашдод и Ашкелон, — города, располагавшиеся вдоль via maris, великого прибрежного пути на юг и на запад… в Египет.

По всему Ближнему Востоку, там, где недавно кипела жизнь в центрах торговли и культуры, поднимались к небу клубы дыма. Богатые дворцы и прославленные города лежали в развалинах. Только Ассирии, на другом берегу могучего Евфрата, удалось уцелеть.

К 1179 году, на восьмой год правления Рамзеса III, пришельцы приблизились вплотную к последней из морских держав восточного Средиземноморья:

К этому моменту советникам фараона многое было известно о противнике:

Хотя названия звучали необычно, само явление было знакомо: это вернулись устрашающие «народы моря». Тридцатью годами ранее другая коалиция эгейских и анатолийских племен, сговорившись с ливийцами, попыталась вторгнуться в Египет в правление Мернептаха. Теперь новые отряды, объединенные общей целью, сметали всё на своем пути. Свою родину (ее местоположение неизвестно, скорее всего, это было западное Средиземноморье) они покинули, гонимые засухой, голодом и стремлением к лучшей жизни. Свирепые и воинственные по натуре, «народы моря» неудержимо продвигались на юг и на восток, вдоль побережий Эгейского и Средиземного морей, по землям Малой Азии и Ближнего Востока к Синаю и дельте Нила. За отрядами хорошо вооруженных и снаряженных воинов волы тащили повозки с женщинами, детьми и скудными пожитками. Это было массовое переселение отчаявшегося и целеустремленного народа. Ни города, ни государства не способны были противостоять ему. Египет знал, что ему предстоит битва не на жизнь, а на смерть.

В пору смертельной опасности Рамзес III выказал себя истинным наследником великого тезки. Как только его известили о надвигающемся из южной Палестины вторжении в Египет, он разослал приказы пограничным крепостям восточной Дельты: держаться до прихода подкреплений. По всей стране поднимали по тревоге гарнизоны, которым надлежало идти на восточную границу и остановить захватчиков.

Однако вожди «народов моря» хорошо знали, что Египет — весьма серьезный противник, и решили максимально затруднить задачу армии фараона, атаковав ее с двух фронтов. Сухопутное войско направилось к Дельте с северо-востока, а отдельный отряд посадили на корабли, чтобы высадиться в основном устье Нила и там образовать второй ударный корпус. Судя по всему, он должен был пройти вверх по реке к Пер-Рамзесу, центру торговли и военного управления. Овладение столицей Восточной Дельты означало контроль над всем Северным Египтом; за 450 лет до того это удалось гиксосам. Рассмотрев ситуацию, Рамзес и его военачальники поняли, что Египту угрожает не просто вторжение, а захват.

Фараон отреагировал, объявив срочный набор солдат по всей стране: в час величайшей нужды все мужчины, способные носить оружие, должны были встать в строй. Пока регулярная армия удерживала северо-восточные рубежи, ополчение направили к морю, блокировать устье Нила против вражеского флота. Собственный рассказ Рамзеса об этих приготовлениях хорошо передает драматичность момента:

Египетские гарнизоны в крепостях восточной Дельты были вынуждены наблюдать и ждать. Противник двигался медленно, проходя не более 10 миль в день — но недостаток скорости «народы моря» с лихвой компенсировали качеством оружия и просто численностью. Доказательств эффективности их способов ведения боя против колесниц ближневосточных государств накопилось уже достаточно. В течение жизни одного-двух поколений технологический прогресс привел к полному изменению военного дела, но великие державы не сумели к нему адаптироваться. Египтяне осознавали, что теперь им предстоит либо усовершенствоваться, либо разделить судьбу павших. Победа Мернептаха под Периру показала, что тактике пришельцев можно противостоять, если соблюдать жесткую дисциплину и эффективно использовать наличные силы.

Им не пришлось долго ждать претворения теории в практику. На горизонте появились тучи пыли, и вскоре они увидели врага: захватчики — многие сотни — шли стеной на египетскую границу. Момент истины наступил.

Документальные источники почему-то умалчивают о подробностях сухопутного сражения, довольствуясь лишь сообщением о том, что вторжение было отбито. Возможно, потери египтян были слишком тяжелыми, чтобы публично упоминать о них; достижение победы в таких обстоятельствах, несомненно, потребовало огромных усилий. А вот морское сражение у берегов Средиземного моря, напротив, с самого начала, по-видимому, пошло благоприятнее для Египта, и его имело смысл занести на скрижали истории. Армада «народов моря» состояла в основном из транспортных судов (перевозивших войска); на них не было оружия, способного поражать издали египетских лучников, расположившихся на берегу. Военачальники фараона понимали, какой козырь у них в руках. Если бы им удалось завлечь врага поближе к берегу, в пределах дальности полета стрел, но не допустить высадку, они могли бы выиграть. Но если бы хоть один отряд сошел с корабля на египетскую землю, чаши весов быстро качнулись бы в другую сторону.

Боевая флотилия чужеземцев уже была на виду: большие парусные суда без весел, с резными головами чудовищных птиц на носу и корме. На борту — не менее устрашающие воины в шлемах, с круглыми щитами. Среди них, кроме текер, дануна и уэшеш, египтяне могли разглядеть и людей знакомого облика: вездесущих и неверных эгейских наемников, шерденов, в их характерных рогатых шлемах. При Кадеше шердены защищали Рамзеса II, а теперь шли сражаться против другого Рамзеса[275].

Согласно замыслу командования, египетские военные суда маневрировали так, чтобы вынудить врага войти в устье Нила. Если нападающие полагали, что всё идет по плану, они сильно ошиблись. Стоило им оказаться в нескольких сотнях ярдов от берега, как египетские лучники обрушили град стрел на головы захватчиков. Воины на судах падали как подкошенные; их вожди, вероятно, попытались развернуться и выйти обратно в открытое море, но им преградили путь египетские суда. В последовавшем бурном сражении вражеские корабли опрокинулись, и сотни пришельцев утонули. К вечеру египтяне взяли над ними верх; противник был либо уничтожен, либо взят в плен. Египет, единственный из великих держав Ближнего Востока, остановил нашествие «народов моря» и сохранил независимость.

Рамзес III избавил свою страну от «наихудшей катастрофы древней истории»[276], но его победа на берегах Дельты оказалась лебединой песней Нового царства. Мир внезапно сделался неустойчивым, и привычные способы решения проблем, которые столетиями хорошо служили египтянам, забуксовали.

После опасного столкновения с «народами моря» египетское правительство не придумало ничего лучшего, чем спрятать голову в песок и вести себя так, словно ничего не изменилось. Традиция требовала монументально увековечить великую победу — и царь не преминул соответственно распорядиться. Подражая Рамзесу II, который превратил Рамессеум в памятник своей (сомнительной) победы при Кадеше, Рамзес III в своем поминальном храме, оформленном по тому же образцу, устроил военный мемориал. В «Усадьбе миллиона лет царя Рамзеса, единого с вечностью во владениях Амона» (известной ныне как Мединет-Абу) вся северная стена храма была покрыта изображениями битвы с «народами моря» на суше и на воде. Последний из великих царских монументов Египта запечатлел последнюю великую победу страны.

Вдохновленный успешным завершением столь импозантной постройки, Рамзес III в 1172 году приказал провести повсеместную инспекцию храмов, запланированную еще десять лет назад. Проведя эти годы в защите границ Египта, — не только против «народов моря», но также против двух попыток вторжения ливийцев, — фараон и его управленцы сочли наконец, что национальная безопасность обеспечена, и вспомнили о другой важной обязанности венценосца — почитании богов. Царская комиссия во главе с главным архивариусом царского казначейства (от такого человека можно было ожидать внимания к деталям и интереса к историческим монументам) начала свой маршрут с Абу, самой южной области Египта, а оттуда двигалась на север, не спеша, но методично. Все до единого храмы в стране были обследованы со всей дотошностью древнеегипетской бюрократии. Осматривали зернохранилища, чтобы определить благосостояние храма и объем национальных запасов; оценивали потребность в ремонте зданий; проверяли правильность исполнения ритуалов. Любые отклонения от правил вскрывались и искоренялись. В итоге царь получил, по-видимому, самый исчерпывающий отчет о религиозной инфраструктуре своей державы за всю ее долгую историю.

На основании выводов комиссии Рамзес принял обширную программу реорганизации и реконструкции. Был восстановлен древний храм Сета в Нубте, в честь этого божества рядом возвели и новую молельню. Хранилище для священной барки в Джерти, построенное при XVIII династии, восстановили краше прежнего, а Луксорский храм поблизости заново отделали. Для Ипет-Сута, величайшего священного комплекса страны, царь заказал новую пристань и храм бога Хонсу. Одним словом, имело место религиозное возрождение, возобновление царского покровительства, равного достижениям Рамзеса II. Сознательно или нет, Рамзес III пытался вернуть время вспять и убедить Египет в том, что славные дни Нового царства еще не сочтены.

Помимо приведения в порядок материальной части храма царь также наделил его землями и работниками. Желая прославиться как великий благодетель, он в один год (1167) отправил три экспедиции в отдаленные края с целью доставить экзотические дары для сокровищницы храма. Первая побывала в копях на Синае, где добывали бирюзу. Целью второй были медные рудники Эдома. Они находились в местности Тимна, примерно в 20 милях к северу от Эйлата, в пустынной ложбине, окруженной горами. Египет эксплуатировал это месторождение со времен правления Рамзеса II — но из-за ослабления власти фараонов за прошедшие десятки лет эдомитяне захватили его. Поэтому, прежде чем посылать туда своих людей, Рамзес III должен был провести кампанию по «усмирению» Эдома. Как только это было сделано, добыча медной руды возобновилась, и вернувшиеся посланцы наконец-то преподнесли свежевыплавленные слитки царю, который показался им на балконе своего дворца в Пер-Рамзесе.

Задача третьей экспедиции была, пожалуй, самой сложной: на плавание в страну Пунт и обратно ушло более двух месяцев — и это лишь для того, чтобы доставить мирру и ладан, используемые в храмовых ритуалах. Это была первая серьезная торговая поездка в Пунт со времени правления Хатшепсут, тремя столетиями ранее, и закончилась она весьма успешно. Египтяне привезли не только драгоценные благовония, но также и материалы, позволяющие получать мирру дома: 15 черенков миррового дерева и сотню семян.

В первые двадцать лет своего правления Рамзес III отразил все вторжения, восстановил храмы и дал Египту уверенность в будущем. Двор заботили теперь приготовления к тридцатилетнему юбилею правления царя — следовало устроить празднество, достойное столь славного монарха. Никаких ограничений, и долой умеренность. Роскошь и щедрость без удержу, вот что требовалось.

Эти намерения были губительными. При всей помпезности церемоний египетская держава была заметно ослаблена усилиями, без которых она не могла бы уцелеть. Военные потери 1179 года сказывались еще долго. Торговлю с Ближним Востоком так и не удалось возобновить в прежних масштабах после учиненной «народами моря» оргии разрушения. Хотя в сундуках храмов и скопилось вдоволь меди и мирры, житницы их — опора стабильности египетской экономики — отнюдь не ломились от запасов зерна. При таких обстоятельствах расходы на подготовку юбилея были непомерным бременем для ресурсов страны.

Первые трещины начали проявляться в 1159 году, за два года до юбилея. Из всех государственных рабочих важнейшими — и обычно самыми привилегированными — были каменотесы, которые вырубали камень в скалах и украшали царские гробницы. Они жили со своими семьями в огражденном поселке, именуемом Место Истины, и привыкли к несколько лучшим условиям труда и лучшему вознаграждению, чем другие категории работников. Поэтому когда выдача жалованья (а также продуктового пайка) за очередной месяц запоздала на 8 дней, а потом и на 20 дней, они встревожились. Их писец и начальник «колонии», Аменнахт, сразу же отправился в поминальный храм Хоремхеба, чтобы подать жалобу местным властям. Ему удалось добиться выдачи сорока шести мешков зерна для распределения между рабочими в качестве временного довольствия. Но на этом проблемы не кончились.

На следующий год чиновники всех уровней уделяли внимание только приближающемуся юбилею, и система снабжения работников некрополя полностью развалилась. Это привело к первой зафиксированной в истории забастовке. Кризис разразился всего за три месяца до начала юбилейных торжеств. Прождав 18 дней сверх срока и ничего не получив, люди решили прервать работу, надеясь, что это заставит власти что-то сделать. С возгласами «Мы голодны!»[277] они все вместе покинули поселок и заняли двор у поминального храма Рамзеса III. Оттуда они перешли к поминальному храму Тутмоса III, сразу за Рамессеумом, и отказались уходить, пока к их жалобам не прислушаются.

Из окруженного Рамессеума был направлен чиновник, которому пришлось выслушать все, что выкрикивали протестующие. Но он не обладал полномочиями, чтобы исправить ситуацию. Рабочие разошлись по домам только с наступлением темноты. Со стороны правительства последовал лишь один издевательский шаг: работникам прислали пирожки. То же самое посоветовала голодающим одна королева в грядущих веках — если у них нет хлеба, пусть едят пирожные.

На следующее утро, не видя хоть каких-то изменений, люди возобновили протест; теперь они обосновались у южных ворот Рамессеума, где находилась главная житница Фив. Возвращаться вечером домой они отказались и шумели всю ночь. На заре несколько храбрецов рискнули войти в храм, надеясь добиться решения у жрецов. Ситуация вышла из-под контроля. Испуганные присутствием возмущенного народа в священном месте, старшие жрецы призвали начальника стражи Монтума, который велел всем немедленно разойтись. Люди отказались. Монтум, не сумев (или побоявшись) применить силу, был вынужден ретироваться и помчался докладывать своему боссу, градоначальнику Фив. Когда он вернулся, спустя несколько часов, работники уже вели переговоры со жрецами Рамессеума и царским наместником западных Фив. Их требования были просты:

Упоминание визиря и фараона явно встревожило фиванских администраторов. Они понимали: если кризис выйдет за местные рамки, то не сберечь им ни своих должностей, ни голов. Потому, подискутировав еще несколько часов, они капитулировали и выдали бастующим все, что им причиталось за предыдущий месяц. Это позволило снять напряжение здесь и сейчас, но главной проблемы не решило: жрецы знали, что в конце текущего месяца выдать жалованье будет нечем.

Шел четвертый день после этого инцидента, когда работники получили известие, что градоначальник Фив прибыл на западный берег с грузом продовольствия. Начальник стражи убеждал их пойти с женами и детьми к ближайшему поминальному храму Сети I и там ждать появления сановника. Но людей не так-то легко было обвести вокруг пальца: их уже кормили подобными обещаниями раньше, и они убедились, что верить сладким речам чиновников нельзя. И в самом деле, понадобилось еще четыре дня протестов и маршей — в том числе ночью, при свете факелов, — чтобы получить задержанные пайки[279].

Государственный аппарат утратил способность исполнять свои основные функции. Спустя две недели после первых вспышек недовольства мастера некрополя вновь забастовали — на этот раз у поста стражи на входе в Долину царей. Акты неподчинения начали всерьез тревожить представителей власти, и они попытались надавить на старшин поселка, чтобы увели людей домой. Вынуждаемый удалиться, один из работников пригрозил повредить какую-нибудь из царских гробниц, несмотря на последствия. Дело приобретало мрачные тона.

Противостояние между рабочими и чиновниками завершилось всего за два месяца до начала юбилейного года. Мастеровые забастовали в четвертый раз, снова покинули свое селение, а на крики и призывы начальства отвечали решительно: «Мы не возвратимся. Расскажите об этом своим вышестоящим!»[280] Они дали ясно понять, что их возмущает не только задержка провизии, но и поведение администрации:

Для чиновников, привыкших к покорности простолюдинов, такие речи звучали и впрямь угрожающе. И все-таки страусиная политика возобладала; никакие меры не были приняты. Через некоторое время в Фивы явился сам визирь — но вовсе не за тем, чтобы умиротворить бастующих: нет, ему нужно было отобрать культовые статуи для предстоящего празднества. Он нанес лишь кратковременный визит на западный берег и попытался задобрить работников небольшой выдачей провизии от лица начальника его стражи — что привело к еще большему недовольству[282].

Когда празднование началось, власти временно отказались от равнодушия в интересах национального единства. Для видимости и своей личной выгоды они хотели, чтобы такой важный для царя год прошел благополучно, поэтому работникам заплатили сполна и вовремя. Но как только юбилей миновал, все вернулось к прежнему, забастовки возобновились и стали регулярными. Система управления прогнила, и отношения между государством и рабочими так и не нормализовались. Несмотря на внешнее великолепие, экономическая жизнеспособность и политическая стабильность Египта основательно пошатнулись.

В жилых комнатах над воротами поминального храма Рамзеса III изысканные рельефы показывают фараона в домашней обстановке, среди безымянных женщин его дома. Царь отдыхает в удобном кресле и играет в настольные игры со своими юными подругами. Они подносят ему фрукты и нашептывают царю на ухо милые пустячки: «Это для тебя, Сес!»[283]

Царский гарем считался у египтян учреждением весьма почтенным; там не только содержали запас наложниц для царя, но также селили всех его родственниц, которых наделяли выгодными должностями. У дворцового гарема имелись собственные земельные угодья, мастерские и своя администрация. По сути, это был отдельный двор, и в таком устройстве крылись некоторые опасности.

Еще в эпоху Древнего царства гарем был рассадником интриг. В его тепличной атмосфере пышно расцветали зависть и взаимная ревность множества жен царя. Им нечем было заниматься, кроме тканья и праздных удовольствий — зато было достаточно досуга, чтобы самые честолюбивые из них могли копить обиды, досаду на низкий статус своих отпрысков и лелеять желание улучшить судьбу — свою и детей. Если фараон был владыкой сильным и удачливым, подобные настроения не имели ходу; но когда дела в стране шли плохо, соблазн становился гораздо острее.

В 1157 году, когда юбилейная эйфория Рамзеса III улеглась, всем стало ясно, что надвигается гроза. Здоровье царя пошатнулось, дела в Египте шли плохо. Экстренные обстоятельства требовали принятия экстренных мер. В тишине укромного дворца одна из второстепенных жен царя, госпожа Тайе, решила взять дела в свои руки. Своими предательскими замыслами она поделилась со смотрителем гарема и его писцом. Ей хотелось устранить законного наследника, будущего Рамзеса IV, и возвести на трон собственного сына, Пентаура. Вскоре в заговор втянулись многие служащие женского дворца и даже сановники, принадлежавшие к ближнему кругу царя. Если учесть, что в их число входили главный казначей и управитель дворца фараона, нетрудно понять, какая серьезная опасность угрожала Рамзесу III и его наследнику.

План заговора был и сложным, и запутанным. Имея в виду конечную цель (убийство Рамзеса III и/или «устранение» назначенного им наследника), зачинщики какими-то посулами привлекли других женщин гарема, и те стали распространять крамолу среди родственников за пределами дворца, чтобы «взволновать народ и возбудить распрю, дабы поднять мятеж против своего господина»[284]. Одна из женщин написала своему брату, командующему нубийскими войсками, чтобы обеспечить его поддержку: массовый бунт среди военных, в сочетании с беспорядками в сельской местности, несомненно, должен был отвлечь царя и пошатнуть позиции власти.

Более того — заговорщики, стремясь достичь успеха всеми способами, прибегли к колдовству: они изготовляли «магические свитки для препятствования и устрашения» стражей гарема и делали «богов и людей из воска для ослабления людских тел». После долгой и тщательной подготовки все было расставлено по местам. До цареубийства и переворота оставался один шаг.

Однако заговорщики допустили фатальную ошибку. Когда в тайну посвящено много людей, кто-нибудь непременно проболтается. О заговоре стало известно, его участников арестовали. По мере того как раскрывались подробности, становилось ясно, насколько велика была угроза национальной безопасности. Чтобы избежать широкой огласки, неизбежной при открытом судебном процессе, царь (который был и высшей судебной инстанцией) решил учредить особый трибунал. Он назначил двенадцать доверенных лиц, чтобы они расследовали дело и вынесли соответствующий приговор. В состав трибунала вошли представители двора, военных и гражданских служб — им предстояло исполнить функции и судей, и присяжных, и исполнителей. Рамзес III самоустранился, выдав трибуналу необходимые полномочия[285]: «Да падет всё, что они [заговорщики] натворили, на их же головы!»[286]

В этих обстоятельствах результат был предсказуем. Процесс прошел в три этапа, тридцать восемь человек предстали перед судом и были признаны виновными. Главарям позволили покончить с собой; некоторых заставили сделать это прямо в зале суда, другим, в том числе принцу Пентауру, даровали сомнительную привилегию совершить то же самое приватно. Но остальных, кого обвинили в измене, ждала смерть другого рода.

Видимо, еще в ходе следствия подозреваемым меняли имена: командующий нубийскими войсками Хемуас («Воздвигшийся в Фивах») стал Бинэмуасом («Мерзость в Фивах»). Мерира (Любимец Ра) превратился в Меседсура («Ра его ненавидит»), а Парахервенемеф («Ра на его правой руке») — в Паракаменефа («Ра ослепил его»). Менее важных участников оставили в живых, но жестоко искалечили — им отрезали носы и уши, чтобы на всю жизнь пометить их как преступников. О судьбе вдохновительницы заговора, царицы Тайе, ничего не известно.

Наконец, чтобы напрочь стереть всякую память о заговоре и о руководивших следствием судьях, против трех из них и двух придворных чинов было возбуждено дело. На основании вымышленных улик их обвинили в связях с заговорщиками. Одного судью сочли невиновным, а двух приговорили к изуродованию — но, весьма кстати для государства, они покончили с собой, не дожидаясь наказания[287].

Чтобы прочему населению впредь было неповадно, наказали даже тех, кто в заговоре не участвовал, а просто знал и молчал: недонесение приравнивалось к измене.

После того как отчет о следствии был подписан и сдан в архив, власти надеялись, что весь этот болезненный эпизод станет лишь достоянием истории. К сожалению, вышло иначе. Расследование выявило серьезные расхождения между царствующей династией и членами правительства, между различными группировками внутри царской семьи, между светлым оптимизмом тех, кто руководил страной, и глубоким недовольством населения. Более зловещих знамений для будущего как династии Рамзесидов, так и Египта быть не могло.

В 1156 году, всего через несколько месяцев после раскрытия заговора, Рамзес III умер — возможно, из-за последствий покушения или по естественным причинам. Его смерть означала не только кончину последнего великого фараона Египта: она стала символом крушения веры страны в свою великую судьбу. Неписаный договор между правителями и подданными, который поддерживал равновесие египетской цивилизации с незапамятных времен, уже не соблюдался. Скоро и само существование государства будет поставлено под сомнение[288].

Для рядового древнеегипетского гражданина только два явления природы казались неизбежными: смерть и налоги. От первого крика новорожденного и до конца жизни призраки гибели и нищеты преследовали их. Детская смертность была ужасающей, а из тех, кому удалось выжить, немногие могли рассчитывать, что проживут более тридцати пяти лет.

На продолжительность жизни влияло не только сочетание бедности и скудного питания. Царившая в египетских городах и деревнях антисанитария — зараженная вода, плохой воздух — благоприятствовала таким заболеваниям, как гепатит, шистосомоз и амебная дизентерия. Больные в доме были обычным явлением повседневности. Те, кому удалось выздороветь, часто оставались инвалидами. Люди, изуродованные вследствие болезни или травмы, встречались повсюду: «В селении было полно мутноглазых, одноглазых, слепых и людей с воспаленными, гноящимися веками всех возрастов»[289].

Как будто всех этих несчастий было еще недостаточно, экономическая ситуация и структура египетского государства держали большинство рядовых граждан в состоянии постоянной нужды. Даже в хороший год собранный крестьянами урожай был в среднем лишь немного больше прожиточного минимума. Если бы крестьянин оставлял всё себе, он с семьей мог бы неплохо прожить. Однако весь Египет считался в принципе собственностью фараона — а потому за право возделывать «царскую землю» приходилось платить налоги.

Подобно всем прочим правителям в истории, цари Древнего Египта неукоснительно заботились о сборе податей, для чего существовала сеть сборщиков на местах. Поскольку товарно-денежные отношения в экономике еще не сложились, налоги взимались в виде доли сельскохозяйственной продукции, которую забирали, не спрашивая, сыт производитель или голоден. За недоимки сажали в тюрьму; чтобы избежать этой печальной участи, люди лезли из кожи вон. В результате «крестьянские семьи всегда колебались между бедностью и крайней нищетой»[290]. Как и в Англии времен Робин Гуда, единственным способом избавиться от бремени налогов было бегство и жизнь изгоя вне общества. В ходе истории Нового царства все большее число земледельцев прибегало к этому отчаянному средству.

Тяжелая жизнь земледельцев подробно отражена в папирусе, который датируется поздним периодом XX династии. Это рассказ о человеке по имени Вермаи, который бежал из своей деревни в Верхнем Египте, надеясь обрести лучшую жизнь в «Великом Оазисе» Западной пустыни (ныне Дахла). Однако там ему стало еще хуже: местный староста, ленивый и бессовестный, терроризировал население. Начальство не только взимало положенные налоги с обычной беспощадностью, но также извлекало личную выгоду, удерживая в свою пользу пайки, которые надлежало выдать и без того обездоленным труженикам. В результате люди голодали, а бюрократы процветали[291].

Обученная грамоте элита Египта презирала массу земледельцев, угнетенную и эксплуатируемую, однако именно их неустанными и плохо вознаграждаемыми трудами создавалось благосостояние страны. В самом буквальном смысле слова «потом лица их» была создана великая цивилизация, чего фараоны и их сановники и не замечали, и не ценили.

Пожалуй, наиболее тяжелой и ненавистной повинностью была трудовая, исполнять которую были обязаны все здоровые мужчины в стране — официально ее отменили в Египте лишь в 1889 году н. э. От нее, согласно царскому декрету, освобождались только храмовые работники. Еще на заре истории египетского государства посредством трудовой повинности обеспечивалась рабочая сила для грандиозных строительных проектов, от добычи камня до возведения пирамид и храмов. Рекрутирование на эти работы проводилось по военному образцу и, как и другие формы повинностей, находилось в ведении местной администрации, деревенских старост и городских старшин, которые исполняли распоряжения вышестоящих инстанций. Набор обычно производился в те сезоны года, когда на полевых работах не требовалось много рук: во время летнего разлива или в период прорастания всходов.

Людей забирали всех подряд и зачастую не по справедливости. Многих из тех, кто не подлежал мобилизации, уводили, не слушая протестов. Права пожаловаться у простолюдинов не было. Отцов принуждали отправляться на работы вместо непригодных к работе сыновей. Крестьян, оторванных от своих жилищ и пашен, со всей страны сгоняли в сборные лагеря, где они становились заложниками системы, вырваться из которой было почти невозможно. Мечтающие о побеге знали, что за их преступление будет наказана вся семья — родственников держали под стражей, пока беглец не возвращался. А дезертира, вернувшегося или пойманного, ждала пожизненная каторга.

Условия для исполняющих повинность были крайне жесткими. По законам Древнего Египта за совершение тяжких преступлений можно было угодить на каторжные работы — или, еще хуже, в «гарнизон Куша», то есть на нубийские золотые рудники. Но и для простых, законопослушных подданных перспектива трудовой повинности была ненамного легче. Распорядок дня не предусматривал ни отдыха, ни развлечений, пайка хватало только чтобы не умереть с голоду. Вернуться домой можно было лишь по окончании срока службы — если, конечно, работник не умер от болезни или травмы. Организаторы государственных проектов не заботились ни о здравоохранении, ни о технике безопасности, и потерь никто не считал.

Особенно тяжелой оказалась повинность в 1153 году, в самом начале правления Рамзеса IV, в ходе экспедиции к каменоломням Вади-Хаммамат. Рамзес, взошедший на трон всего пятью месяцами ранее, решил возобновить добычу камня после 40-летнего перерыва. Для начала он направил отряд из 408 человек с целью разведать обстановку и подготовить все к производству работ. Затем площадку посетили один за другим различные чиновники, и наконец было доложено, что все готово. И вот на третий год правления нового фараона из Фив отправилась такая экспедиция, какой Египет не видывал уже более семисот лет.

Государственная важность этого предприятия подчеркивалась тем, что возглавил экспедицию самый влиятельный деятель Фив, верховный жрец Амона Рамзеснахт. Среди его помощников были и военные, и гражданские чины — визирь, казначей, главный сборщик налогов, градоначальник Фив и пара царских дворецких, а также командующий армией, поскольку поход был затеян и с военными целями. Помимо начальства шли отряды из двух тысяч рекрутированных работников, восьмисот чужеземных наемников и пяти тысяч египетских солдат. Использование армии для общественных работ в зимние месяцы было рациональной практикой. Ведь солдат нужно было удерживать в рамках дисциплины и чем-то занимать, пока вести военные кампании было невозможно (из-за сезона дождей на Ближнем Востоке). Фараоны династии Рамзесидов хорошо знали, какова сила большой регулярной армии — но осознавали также и политическую опасность армии бездействующей.

Добыча камня — прежде всего тяжелый физический труд, поэтому в экспедиции Рамзеса IV квалифицированных работников было немного — всего 4 скульптора и 2 рисовальщика для надзора за работами. Зато стражников под командой заместителя главного начальника было полсотни — чтобы держать массу людей в повиновении и не допускать дезертирства. Работы велись с утра до вечера. Хотя люди трудились не покладая рук, кормили их скудно: запряженные волами повозки доставляли из долины Нила только хлеб и пиво, лишь изредка к пайку добавляли сладкую лепешку или порцию мяса. Цистерны, выбитые в скалах, служили для сбора дождевой воды, однако дожди в Восточной пустыне были редки, даже зимою.

Еще во времена Рамзеса II экспедиции, отправленные за золотом, регулярно теряли половину рабочей силы и вьючных ослов — из-за нехватки воды. Сети I принял меры к уменьшению потерь, приказав вырыть в Восточной пустыне колодцы, но смертность среди работников почти не сократилась. И потому большая памятная надпись в честь экспедиции Рамзеса IV в Вади-Хаммамат завершается драматической статистикой. После упоминания о девяти тысячах участников, вернувшихся живыми, идет приписка, как бы между прочим: «и еще те, кто умер и не включен в данный список — 900 человек». Итог страшноватый: у каждого десятого работника, отбывающего повинность, был шанс никогда не вернуться домой. И такой уровень потерь не считался ни катастрофическим, ни необычным. Жизнь в Древнем Египте была дешева.

При всей своей тяжести принудительные работы являлись одной из составляющих общественного договора между египетским народом и правителями. В обмен на ежедневные труды подданных царь гарантировал вечный порядок мироздания, ублажение богов и обеспечение благосостояния Египта. Несмотря на гнет и жалкое прозябание, крестьяне считали такую раскладку справедливой. Но после смерти Рамзеса III его преемники явно пренебрегали своей частью обязательств.

Пережив смуту, последовавшую за кончиной его отца, Рамзес IV надеялся на лучшее будущее: «[Поскольку] Египет пришел к нему, то радостное время настает для Египта»[292]. Чтобы подчеркнуть свои надежды на славу, он сформулировал свои царские титулы по образцу прославленного предшественника, Рамзеса II, и даже намеревался превзойти долголетием Озимандию. На стеле, установленной в Абджу на четвертый год его правления, Рамзес IV наставляет богов: «Даруйте мне вдвое более длительную жизнь и столь же великое правление, как царю Усермаатра-сетепенра [Рамзесу II], великому богу»[293].

Помимо долголетия каждому фараону хотелось, чтобы его род продолжался не прерываясь. У Рамзеса IV это желание было особенно острым из-за горького личного опыта. Помня о гаремном заговоре, который едва не лишил его царственности, фараон не оставлял в покое главных божеств Египта, прося — а скорее приказывая: «Передайте мою великую должность моим потомкам; узрите, что все недовольные наносят ущерб вашему величию!»[294] Если он, Рамзес, будет исполнять свой долг — заботиться об украшении храмов богов и обилии жертвоприношений, то он надеется, что они в ответ внимут его просьбам и обеспечат порядок.

Но боги уже не внимали.

Чтобы отметить свое воцарение, Рамзес IV велел раздать серебро мастерам царских гробниц — это должно было обеспечить их доброе расположение и старание при работе над его погребальным покоем. Он также удвоил число работников — с 60 до 120. И все-таки гробница его получилась и небольшой, и плохо отделанной. Жажда славы, амбициозные проекты — ничто не реализовалось, ни один из начатых при этом царе храмов не было достроен. Экономика Египта разладилась, правительственный аппарат закостенел. Ни у кого не было ни сил, ни, похоже, желания поддерживать на прежнем уровне заботу о храмах, как это было в золотой век Нового царства. И долголетия Рамзесу IV тоже не досталось: он просил у богов 134 года правления; судьба отмерила ему всего шесть (1156–1150).

Если Рамзес IV старался сохранять хотя бы видимость царского всевластия, его преемники перестали притворяться. Все они носили имя Рамзес (столь велика была его слава) — однако никто из них не обладал твердостью, решительностью и лидерскими качествами двух своих знаменитых тезок. Египет, к счастью, больше не подвергался таким массированным вторжениям, как нашествие «народов моря» при Рамзесе III, но его границы отнюдь не были непроницаемы для нападений. На Ближнем Востоке уже не было сверхдержавы, против которой Египту требовалось бы защищать свои интересы так, как от хеттов при Рамзесе II. И все же имперские владения Египта находились под угрозой. А у преемников Рамзеса IV не хватало ни способностей, ни желания уделять должное внимание иностранным делам и вопросам безопасности; их слишком занимало ухудшение внутренней ситуации.

Краткое пятилетнее правление Рамзеса V (1150–1145) показало, насколько низко пала страна. Не успели закончиться торжества по поводу восшествия на трон и коронации фараона, как разразился громкий коррупционный скандал. Выяснилось, что некий Хнумнахт, судоводитель, в течение почти десяти лет присваивал значительные объемы зерна, которое предназначалось для храма бога Хнума в Абу. Хнумнахту было поручено перевозить урожай, собранный в одном из поместий храма в районе Дельты, на сотни миль вверх по реке, в храмовые хранилища на южной границе Египта. На этом долгом пути, пользуясь помощью и содействием местных фермеров, писцов и смотрителей, не без поддержки подкупленного жреца, он забирал себе немалую долю каждой партии: к моменту, когда всё раскрылось, было похищено более пяти тысяч мешков ячменя.

Расследование преступлений Хнумнахта вскоре выявило истинный размах коррупции среди жрецов Абу. Один из них не только воровал инвентарь из храмовой сокровищницы, но даже крал телят, рожденных от священного быка Мервера (Мневиса), считавшегося воплощением бога солнца Ра. Это было не просто воровство — святотатство. За сотни миль от царской резиденции в Пер-Рамзесе, вдали от надзора высших чинов, государственные служащие в отдаленных областях решили, что можно запускать свои руки в государственную казну, не сомневаясь, что их проделки останутся безнаказанными: чего не видят, о том не думают.

Система, так долго служившая фараонам, оказалась парализована; если даже собственные ее администраторы потеряли к ней всякое уважение, это означало уже крайнюю степень падения. Централизованный контроль над всей долиной Нила, которому способствовало наличие надежных и быстрых коммуникаций, был sine qua non[295] существования египетского государства. Если области начали своевольничать, это не сулило ничего хорошего для национального единства.

Встревоженный таким серьезным ослаблением экономического и политического управления, Рамзес V вознамерился навести хоть какой-то порядок. Фараоны издавна усвоили, что инвентаризация национального достояния — обязательное условие эффективного управления; поэтому Рамзес велел провести ревизию земельных владений в области Среднего Египта протяженностью 95 миль, причем особое внимание уделялось производству зерна и сбору налогов. Итоговый документ представлял собой папирусный свиток длиной 33 фута — несомненно, впечатляющий труд. Однако его царственный инициатор был так же слаб, как и исполнительная администрация, и скончался от оспы раньше, чем полученные сведения удалось использовать. Откровенным признаком слабости власти являлся тот факт, что отмеченная следами оспы мумия фараона целый год оставалась непогребенной, пока для нее наспех готовили скромную гробницу. Ту усыпальницу, которую загодя возводили для Рамзеса V, использовал его преемник. В тяжелые времена каждый заботится о себе сам.

После этого ситуация в Фивах стала быстро ухудшаться. Цены на зерно взлетели, отражая слабость экономики и неспособность правительства гарантировать подданным прожиточный минимум.

Тексты того времени намекают на голод, притом повальный, среди крестьян, которым в этих условиях приходилось особенно туго. На холмах вокруг Фив замечали гиен, чуявших мертвечину в селениях у подножий. Доходы от налогов сокращались, и средств на новые царские монументы не было. Рамзесу VI (1145–1137) пришлось ради экономии пойти на чрезвычайные меры. Он велел сократить вдвое (до шестидесяти человек) число строителей гробниц на западном берегу; на восточном берегу, в Ипет-Суте, по его распоряжению попросту заменили надписи на зданиях, построенных при Рамзесе IV, чтобы он мог объявить их своими.

Проблемы не ограничивались сектором экономики. Под угрозой оказалась также безопасность страны. Со времен правления Рамзеса III Египет страдал от набегов ливийских племен, стремившихся сменить свои засушливые края на плодородную долину Нила: «Они занимаются грабежом целыми днями, они сражаются, чтобы набить свое брюхо; они пришли на земли Египта в поисках пропитания…»[296] За шесть лет последний из великих фараонов Египта отбил две попытки вторжения со стороны ливийцев, но под конец своего правления не сумел предупредить нападение на область Фив. Теперь, когда органы власти атрофировались и государственная машина была неспособна защитить границы Египта, активность ливийцев возросла. При Рамзесе V однажды пришлось приостановить работу над царской гробницей, поскольку рабочие боялись покидать свои дома из страха перед «врагом» — который уже успел ограбить и сжечь как минимум одну фиванскую деревню.

Выбирая царские титулы и сцены своих военных триумфов для храмовых росписей, Рамзес VI хотел возвеличить себя как защитника Египта — но древние чары уже развеялись; заявления царя были пустой похвальбой и никого не обманывали. Гарнизоны спешно укрепляли границу, в то время как египтяне прекратили добычу меди в Тимне, забросили «бирюзовые террасы» на Синае и утратили контроль над последними владениями на Ближнем Востоке, некогда добытыми с таким трудом. Так пришел конец Египетской империи — не под гром барабанов, а под унылый плач. Всего лишь за четыре поколения страна фараонов превратилась из величайшей державы Восточного Средиземноморья в слабое, осажденное врагами государство.

Жестокая судьба нанесла престижу фараонов еще один сокрушительный удар. В более счастливые времена быстрая смена монархов не причиняла серьезного ущерба. Но теперь ряд кратких правлений словно подчеркнул слабость владык Египта. Божественная царственность всё явственнее превращалась в чисто теоретическое понятие: Рамзесы VI, VII и VIII со всей очевидностью оказались смертными — кончины всех троих уложились в одиннадцать лет. Это свидетельствовало об отсутствии милости богов.

Политика не терпит пустоты, и, по мере того, как слабело влияние царского двора, повышались акции знатных семейств в провинциях Египта. В частности, фиванские аристократы прибирали к рукам все больше ключевых должностей. Формировались настоящие чиновничьи династии: должности переходили от отца к сыну. Это соответствовало общеегипетским идеалам, но противоречило высшему идеалу царской власти. У царя оставалось всё меньше и меньше реального влияния, поскольку государственные посты стали, по сути, наследственными.

Характерным примером этой тенденции служит фигура самой богатой и могущественной персоны в Фивах позднего периода XX династии — Рамзеснахта, верховного жреца Амона. Его «верноподданническое» имя («Рамзес побеждает») было лишь прикрытием. На самом деле верховный жрец и его семейство фактически правили Фивами, а значит, и Южным Египтом. Заняв свой пост в последние годы правления Рамзеса III, Рамзеснахт пережил целых шесть фараонов, до Рамзеса IX. Именно верховный жрец, а не царь, был теперь главой фиванской администрации. Рамзеснахт позаботился о преемственности: его должность один за другим исполняли сыновья, Несамон и Аменхотеп. Последний велел изобразить себя в храме Ипет-Сут в том же масштабе, что и монарха. Какие еще нужны доказательства умаления царского статуса вне храмовой ограды?

Святость царских гробниц была фундаментальным принципом веры древних египтян с изначальных времен истории. Если процветание страны зависело от воли богов, а благосостояние богов — от заботы царя, тогда обеспечение вечной жизни и милости монарха было в интересах всего общества. Царская гробница воспринималась не просто как место упокоения египетского правителя, но как залог его перехода в загробный мир и гарантия воскрешения. Таким образом, это было главное и единственное в своем роде культовое сооружение страны.

Неприкосновенность усыпальниц была грубо нарушена во время смуты (первый период междуцарствия), когда пирамиды Древнего царства были безнаказанно разграблены и осквернены. По-видимому, та же судьба постигла пирамиды Среднего царства в темные времена владычества гиксосов. Учтя этот печальный опыт, правители Нового царства перешли к строительству потайных, вырубленных в толще камня гробниц — в надежде, что уж теперь-то мумии египетских монархов смогут покоиться с миром во веки веков.

Однако человеческую природу не переделаешь, и под конец XVIII династии разброд и шатания в обществе навели кое-кого на мысль обшарить гробницы в Долине царей. Как ни старались цари уберечь свои усыпальницы от завидущих глаз и загребущих рук, сведения об их расположении всё-таки просачивались за пределы долины. Хоремхеб вознамерился пресечь это зло путем реорганизации рабочего поселка в Месте Истины. До него работы здесь производились временными, порой случайно набранными бригадами; теперь была создана замкнутая, жестко контролируемая община, выйти из которой можно было только после смерти. В качестве компенсации за обет вечного молчания рабочим и их семьям полагалась забота государства: гарантированная занятость, улучшенный рацион. Лучшие из работников могли даже рассчитывать на приличный достаток и собственную гробницу на склоне холма над поселком. Такой «трудовой договор» был взаимно выгоден обеим сторонам.

Забастовки 1158 года непоправимо нарушили эту давнюю систему согласия между царем и «мастерами гробниц». Если государство более не заботилось о том, чтобы рассчитываться с рабочими вовремя и сполна — стоило ли людям по-прежнему блюсти самый охраняемый секрет государства? Неудивительно, что в условиях экономического и политического краха поздней XX династии даже гробницы в Долине царей уже не считались священными и неприкосновенными.

Первый серьезный инцидент имел место в начале правления Рамзеса IX (1126–1108), когда грабители взломали гробницу Рамзеса VI, запечатанную всего десятью годами ранее. За этим актом святотатства спустя несколько лет последовал другой: вандалами были осквернены две из великих святынь в Фивах, на западном берегу — поминальные храмы Рамзеса II и Рамзеса III. К счастью для правительства, воры и вандалы причинили в этих случаях относительно небольшой ущерб. Было проведено официальное расследование под руководством верховного жреца Амона, приняты усиленные меры безопасности. Но толку из этого вышло мало. Вскоре произошло новое ограбление.

На этот раз преступники сочли «удобной целью» менее тщательно охраняемый царский некрополь XVII династии, расположенный на склоне холма за Рамессеумом. Им не нужно было предварительно искать нужное место: будучи жителями рабочего поселка, они знали каждую пядь фиванского некрополя как свои пять пальцев. И вот в одну из ночей 1114 года каменщик по имени Амонпанефер и группа сообщников отправились совершать преступление века. Войдя в одну из царских гробниц, они

Тщательно обобрав гробницу Собекемсафа II, грабители бесцеремонно подожгли саркофаги царя и его супруги, обратив в кучку пепла их «хранилища жизни». Подобный акт кощунства был беспрецедентным. Собственные слуги фараона принялись сокрушать устои государства! Конечно же, воров ничуть не волновали идеологические последствия их поступков. Они думали только о добыче — о тридцати двух фунтах золота. Это с лихвой компенсировало всё, чего им недодало государство.

Когда хищения, наконец, были выявлены, четыре года спустя, правительство только и смогло, что наказать местных руководителей и назначить комиссию по расследованию (это и в наше время — удобная замена решительным действиям). Но чего может добиться комиссия, назначенная царем, если царь лишен авторитета? Она лишь разожгла ожесточенное соперничество между двумя высокопоставленными сановниками Фив. Возглавил комиссию Пасер, градоначальник (проще сказать, мэр) Фив. Работе комиссии мешал любыми доступными средствами, честными или нечестными, мэр Западных Фив Павераа, в чьем ведении состоял и царский некрополь. Оба деятеля увидели в расследовании отличную оказию, чтобы добиться верховенства. Пасер был полон решимости снять с доски пару фигур противника и утвердить свою власть — но и Павераа точно так же намеревался устранить соперника раз и навсегда.

Найденные комиссией факты наверняка не порадовали тех, кто читал ее донесения в Пер-Рамзесе. Из десяти осмотренных царских гробниц только одна осталась целой. Одни были разграблены частично, другие полностью опустошены. Потребовалось срочно найти козла отпущения. Но как только комиссия выдвинула обвинения против Павераа, тот перешел в наступление. Борясь и за свою политическую карьеру, и просто за жизнь (ибо за осквернение царской гробницы полагалась смертная казнь), Павераа пустился во все тяжкие и нашел-таки покровителя. С помощью визиря Хемуасета он сумел изменить результаты расследования и вышел сухим из воды. По окончании процесса и Пасер, и визирь таинственно исчезли со сцены, как и сами грабители. Свидетелей не осталось.

Павераа уцелел и процветал. Грабежи продолжались[298].

Тем не менее за следующие тридцать лет было совершено еще несколько искусных ограблений, и Рамзес XI (1099–069) повторно назначил расследование. На этот раз, чтобы свести к минимуму возможность подкупа, комиссию возглавил лично визирь как представитель царя в Верхнем Египте; ему помогали царский казначей и двое царских дворецких. Хотя правительство ясно дало понять, что относится к делу весьма серьезно, они оказались не готовы воспринять ту картину широкомасштабной коррупции, которая им открылась. И на этот раз грабежом царских гробниц промышляли жители рабочего поселка. Но теперь они действовали не в одиночку. Комиссия нашла доказательства повсеместной халатности и соучастия в грабеже как государственных чиновников, так и храмовых служителей. Одни смотрели сквозь пальцы на преступления, совершаемые у них под носом; другие активно соучаствовали в грабежах и получали долю добычи. Один из подозреваемых на допросе клялся в невиновности, утверждая, что «помнит урок, преподанный ворам визирем Хемуасетом. Мог ли я искать себе такой смерти?»[299] Однако члены трибунала сочли, что он лжет. Другой грабитель решил во всем признаться сразу и рассказал, как с четырьмя сообщниками вынес из одной гробницы серебряные сосуды и разделил добычу между ними. Судьям это добровольное признание показалось неполным, и человека подвергли «палке, розге и винту». Тот продолжал утверждать: «Я больше ничего не знаю! Видел только то, о чем рассказал». Когда его избили во второй раз и пообещали еще, прозвучало: «Не нужно, я всё скажу…»[300] Немножко пытки — и происходят чудеса.

По мере того как круг расследования расширялся, в сети стала попадаться рыба крупнее. Особенно дерзким было ограбление великого храма Амона-Ра в Ипет-Суте — пожалуй, главной святыни всего Египта. Это был удар, нанесенный в самое сердце религиозной основы государства. Следствию стало известно, что возглавлял шайку грабителей начальник храмовой стражи.

Выводы были сокрушительные: коррупция проникла на все уровни жречества и государственных служб. Особенно трагичной была ситуация в Фивах: постоянные набеги ливийцев, нехватка продовольствия и голод привели к полному краху закона и порядка. Безопасность — и личная, и экономическая — больше не гарантировалась подданным; они уже не верили в способность государства защитить их и обеспечить пропитанием. Таким образом, они могли не опасаться, что власть помешает им взять закон в свои руки. После пятисот лет стабильности государственное здание пошатнулось и начало рушиться с пугающей быстротой. Египет стоял на пороге анархии.

Система управления Египтом при Рамзесидах подразделялась на четыре части, каждая со своими функциями. Делами царской резиденции ведала дворцовая служба, подчиненная канцлеру и главному дворецкому. Гражданское ведомство под руководством двух визирей — одного для Верхнего Египта и другого для Нижнего — отвечало за сбор налогов, сельское хозяйство и суд. Армия, возглавляемая главнокомандующим (часто принцем царского рода), играла в управлении небольшую роль, хотя была инструментом международной политики.

Последним, но не менее важным звеном была религиозная управа, которой руководил смотритель жрецов всех богов Верхнего и Нижнего Египта. Чаще всего этот высокий пост занимал верховный жрец Амона. Со времени конца правления Рамзеса III верховный жрец самого главного культа страны был и самой могущественной фигурой в Верхнем Египте — более влиятельной, чем мэр Фив или даже южный визирь. Великий храм Амона-Ра в Ипет-Сут являлся крупнейшим землевладельцем в регионе, он держал под контролем обширные поместья и тысячи подвластных крестьянских хозяйств. Храм владел также многочисленными мастерскими, где трудились сотни ремесленников, а его зернохранилища при поминальных храмах Рамзесов II и III служили главным резервом не только для Фив, но и для всего Верхнего Египта. Тот, кто распоряжался делами в Ипет-Суте и владел его экономикой, фактически владел Фивами. Цари приходили и уходили, а эта престижная синекура оставалась в руках одной семьи, можно сказать, у клана Рамзеснахта. В смутные времена эта местная династия обеспечивала здесь хоть какую-то стабильность, хотя и не могла избавить народ от нарастающего обнищания.

В 1091 году терпение жителей Фив закончилось. Голодные, отчаявшиеся, непримиримые и потерявшие веру в верховного жреца Аменхотепа, фиванцы сумели силой устранить его и заменить собственным кандидатом. Целых восемь месяцев Аменхотеп томился дома, оторванный от внешней атрибутики власти, лишенный привычной роскоши, политически изолированный. Для гордого отпрыска знатнейшей семьи Фив это было мучительным испытанием. Хуже того — во всем Египте восстановить в должности верховного жреца не мог никто, кроме царя. Пресмыкаться перед фараоном Аменхотепу было неприятно, однако он знал, что иного способа вернуть потерянные права нет. Соответственно, запрятав свою гордость поглубже, он отправил в далекий Пер-Рамзес прошение, чтобы Рамзес XI возвратил ему прежний пост.

Рамзес оказался между молотом и наковальней. Если он не ответит на мольбы Аменхотепа и оставит в Ипет-Суте самозванца, это воспримут как признак бессилия, и власти царя над Верхним Египтом придет конец. Однако содействовать возвращению Аменхотепа — значит поддержать семейство, которое поколениями сколачивало себе капитал власти за счет династии Рамзесидов. Оба варианта были плохи, но возвращение к прежнему положению всё-таки казалось предпочтительнее. Оставалось придумать, как достигнуть нужного результата.

Доклады из Фив говорили о том, что самозванец не намерен мирно удаляться; его придется силой изгонять из хорошо укрепленного здания в Джеме (ныне Мединет-Абу). А между тем и царь, и большая часть египетского войска находились в сотнях миль от Дельты. Отправка их на юг для смещения нового верховного жреца была чревата двойным риском: царь втянулся бы в бурные внутренние распри фиванцев, а царская резиденция осталась бы неохраняемой и открытой для нападения. И то и другое было недопустимо. Имелся лишь один гарнизон, которому была под силу такая операция, и базировался он в Нубии, под командой царского наместника страны Куш. Соответственно, Рамзес направил наместнику Панехси приказ: как можно быстрее привести нубийское войско на север и подавить самозванца. Это решение оказалось роковой ошибкой.

Через несколько недель Панехси прибыл в Фивы, и его нубийские солдаты подступили к воротам Джеме. Толпа солдат атаковала храмовую ограду, изгнала узурпатора и разгромила здания. Другая часть войска бесчинствовала на западному берегу, причинив ущерб священным монументам. В военном отношении операция имела успех, но в гражданских делах она привела к катастрофе. Восстановив порядок и утвердив Аменхотепа на посту верховного жреца, Панехси рьяно принялся устранять последствия мятежа, возвращать украденную собственность и карать виновных. Нескольких зачинщиков наместник велел спешно казнить, не утруждая себя расследованием. В подобных ситуациях примерное наказание немногих отрезвляет всех остальных. Жителям Фив пришлось вспомнить, сколь сурово военное правосудие.

Утвердив на свой лад закон и порядок, Панехси надумал подчинить себе и хозяйственную сферу Фив, для чего взял под контроль храмовые зернохранилища. Аменхотеп не мог жаловаться: ведь он был обязан своим возвращением этому нубийскому командиру. К 1087 году Панехси уже величает себя «главою и смотрителем житниц фараона». Он, а не верховный жрец Амона, де-факто стал теперь правителем Верхнего Египта. Некоторое время наместник верно служил царю, управляя Фивами от его имени — но Рамзеса XI все больше беспокоило возрастающее влияние вельможи. Он понимал, что Фивы и юг ускользают из-под его руки, и желал восстановить там свой авторитет любой ценой. Египетская империя более не существовала, границы ее стали ненадежными, народ голодал. Фараон, который неспособен сохранить даже территориальную целостность собственной страны, не был достоин ни своего титула, ни имени Рамзес.

Рамзесиды изначально были и оставались династией военной, они привыкли использовать при управлении Египтом солдат и силовые решения. В сложившихся обстоятельствах Рамзес XI, оценив итоги деятельности распоясавшегося генерала, мог бы подумать, прежде чем призывать на помощь другого полководца. Впрочем, большого выбора у него не было, и он просто «сделал как всегда». Итак, в 1082 году царь призвал к себе одного из военачальников севера, Пианхи, и велел ему пойти против Панехси и загнать обнаглевшего наместника обратно в Нубию. Итогом этого приказа стала гражданская война.

Панехси был достаточно опытен, чтобы не сидеть сложа руки в ожидании, пока на него нападут. Он решил атаковать первым. Подняв по тревоге фиванские гарнизоны, усиленные набранными в городе рекрутами, он двинулся на север, навстречу войску Пианхи. Поначалу его поход протекал успешно. Дойдя до города Хардаи в Среднем Египте, Панехси взял его и разграбил. Казалось, что царское войско вот-вот будет разбито. Но сил у Пианхи все-таки было больше, и к 1080 году Панехси был вытеснен за пределы египетской территории. Впавший в немилость наместник страны Куш убрался туда, откуда пришел — в далекую Нубию.

Сокращение численности провинциальных гарнизонов и набор в армию необученных молодых мужчин привели к кризису безопасности в городе. Безудержное разграбление храмов и гробниц не прекращались месяцами. По второму разу вскрыли гробницу Рамзеса VI, попытались разбить саркофаг. Хуже того, отступая, Панехси применял тактику «выжженной земли» — громили все, вплоть до царских монументов. Когда, наконец, пыль улеглась, фараон нанес визит в Фивы — а он редко покидал свою резиденцию в Дельте, — чтобы лично оценить размеры ущерба. Зрелище было глубоко удручающим. С темных времен первой гражданской войны уже тысячу лет не причиняли египтяне такого разорения собственной стране. Операция, спасшая честь Рамзеса XI, оказалась губительной для Фив.

В напрасной попытке повернуть время вспять и начать все заново, Рамзес объявил о наступлении новой эры. Отныне девятнадцатый год его правления следовало считать первым годом возрождения и соответственно нумеровать следующие годы. Этот трюк никого не обманул, и менее всех Пианхи — ибо он, а не Рамзес, был настоящим победителем Панехси. Чтобы подчеркнуть этот факт, Пианхи присвоил все титулы и должности поверженного наместника, в том числе и звание верховного жреца. Военачальник, смотритель житниц и верховный жрец Амона: военная, экономическая и религиозная власть в одних руках. Так что «восстановление» авторитета фараона в Фивах было, по сути, еще одним военным переворотом — возможность которого Пианхи могло подсказать знание истории. Если наместнику Нубии абсолютная власть досталась лишь ненадолго, то режиму Пианхи удалось выдержать испытание временем.

Вояка с головы до ног, грубый, решительный и беспощадный, Пианхи правил Фивами железной рукой. Он сумел привлечь на свою сторону людей, способных на активные действия. Такой была и его жена Ноджемет — женщина властная, с твердой волей. Утвердив в Фивах военные законы, Пианхи отправился со своим войском в Нубию, преследуя ренегата Панехси. Только защитив свой южный фланг против повторного нападения, он мог рассчитывать на прочную безопасность.

Пока Пианхи маневрировал в Нубии, всеми делами в Фивах заправляла его умная жена. Они регулярно переписывались, оповещая друг друга о важнейших событиях. В частности, они обменялись двумя письмами, которые вскрывают неприглядную изнанку военной диктатуры. В отсутствие Пианхи недовольство его режимом в Фивах нарастало, и Ноджемет сообщила мужу о бунтарских высказываниях двух городских стражников. Даже представители закона и порядка начали роптать против Пианхи. Его ответ был однозначным и жестоким:

Допрос и «исчезновение» — классический способ расправы с инакомыслящими при военной диктатуре.

Политические убийства были не единственным злодеянием, организованным Пианхи, чтобы удержаться у власти. В другом письме с нубийского фронта он приказал двум своим фиванским подчиненным, Бутехамону и Кару, исполнить «ту задачу, каковой вы прежде никогда не исполняли»[302]. Это уклончивое выражение было эвфемизмом, скрывавшим неприглядную суть: речь шла о покрываемом властями ограблении гробниц.

Война против Панехси затягивалась, и Пианхи очень нуждался в средствах для ее финансирования, а также для поддержания собственного режима в Фивах. Фиванские холмы, скрывающие множество гробниц египетских царей, цариц и вельмож, представлялись ему огромной сокровищницей, полной золота и серебра. И вот люди Пианхи принялись их взламывать, а плодами своих преступных трудов заполнять сундуки правительства. Рыская по западному берегу в поисках входов в гробницы, они помечали свои находки, чтобы затем их тщательно очистить: один Бутехамон оставил более 130 граффити, указывающих на хранилища богатств, накопленных поколениями благочестивых фиванцев. Гробницы фараонов Нового царства, уцелевшие при набегах ливийцев, первых случайных грабежах и гражданских беспорядках, теперь беспощадно опустошались самими правителями города. Последнее табу было нарушено.

Пианхи продержался у власти десять лет, но потом внезапно умер, и для его приспешников настал момент испытаний. Его сыновья были слишком юны, чтобы подхватить бразды правления: период междуцарствия — очень нежелательная перспектива для режима, еще не успевшего окончательно укрепить свою власть. Поэтому соратники Пианхи решили не спешить с династическим наследованием, а быстро переориентировались и стабилизировали ситуацию, избрав в качестве временного руководителя еще одного военачальника, Херихора. Это был удачный выбор. Зрелый и способный деятель того же типа, что Пианхи, Херихор тоже происходил из офицерской среды. И в военных, и в личных делах ему сопутствовал успех: у него было 19 сыновей.

Однако ни один из них не смог бы наследовать отцу. Об этом позаботилась вдова Пианхи. Блестяще рассчитав ходы, Ноджемет немедленно взяла Херихора в мужья, одним махом повысив его статус и сохранив собственное влияние на порядок наследования.

В этих раскладах не предусматривалось места для царской семьи Рамзесидов. Пока Херихор укреплял военную власть в Верхнем Египте, другой представитель армии, зять царя Несубанебджед, фактически захватил власть на севере страны. Теперь Египет состоял из двух частей, и в обеих правили генералы. Хотя и Херихор, и Несубанебджед соблюдали внешнюю почтительность в отношении все еще царствующего Рамзеса XI, всем было понятно, кто правит на самом деле. Последний из Рамзесидов, изолированный от всех, по сути, стал пленником в собственной царской резиденции. Он мог лишь наблюдать, как право фараона ускользает из его рук вследствие ряда ошибок и небрежного отношения к делам. Армия, некогда возведшая на престол XIX и XX династии, теперь организовала раскол государства. Военная мощь оказалась обоюдоострым клинком.

Когда в 1069 году Рамзес XI лежал на смертном одре, пробыв на троне тридцать лет, даже великая река Египта, казалось, свидетельствовала о конце эпохи. Пелузийский рукав Нила, на котором почти двумя столетиями ранее был основан Пер-Рамзес, уже давно начал зарастать. К концу правления Рамзеса XI русло было настолько забито отложениями ила, что суда более не могли подойти к пристаням города. Едва ли найдется лучшая метафора склероза царственности. Лишенные возможностей для торговли и коммуникаций торговцы, писцы и чиновники перебирались из Пер-Рамзеса на новое место — в Танис, на двенадцать миль к северу. Когда похоронная процессия старого царя, сопровождаемая кучкой столь же старых придворных, вышла из ворот царского дворца в Пер-Рамзесе, пришел конец не только династии Рамзесидов, но и их главной резиденции[303].

Вероятно, иногда и простому народу, привыкшему к однообразным заклинаниям правительства, стандартные похвалы фараонов временами резали слух. К моменту смерти Рамзеса XI египетские цари на протяжении более чем полутора столетий бахвалились своими решительными победами над ливийцами. Так, в далеком 1208 году фараон Мернептах приказал высечь на стене храма Амона в Ипет-Суте (Карнак) длинную мемориальную надпись, в которой подробно описывается его убедительная победа над одним из таких вторжений, которое возглавил ливийский князь Мрауийа (Мерия). Спустя три года ливийцы вернулись, и снова египтяне одержали над ними победу, которую, как всегда, запечатлели в очередной надписи.

Однако победы фараонов обеспечили стране мир и спокойствие всего лишь на двадцать лет. Летописцы Мернептаха опустили факт размещения правительством в одном из южных оазисов гарнизона, задачей которого было отражать набеги из пустыни. Солдаты, которыми был укомплектован этот гарнизон, сплошь состояли из ливийских наемников. Иными словами, волкам доверили охранять овчарню.

Победы Рамзеса III (1185–1153) над ливийцами в 1182 и 1176 годах, судя по всему, не были столь блистательны, как нас пытаются уверить в том помпезные надписи того времени. Несмотря на победные настроения, власть осознавала необходимость укрепления храмов на западных берегах Нила — в том числе и знаменитого своими сокровищницами и зернохранилищами «Дома-на-Миллион-лет» самого Мернептаха.

Ливийцы же, которых египтяне вытеснили из Дельты, просто повернули на юг и вторглись в Верхний Египет. Участившиеся при последних Рамзесидах нападения ливийцев на Фивы ясно демонстрировало серьезность их намерений. Рамзес III с гордостью сообщал о тысячах пленных ливийцев, которых он заставил «пересечь реку и привел их в Египет». Пленников поселили в укрепленных фортах («крепостях царя-победителя»[304]), клеймили именем фараона и насильно ассимилировали: «… заставил забыть собственную речь и изменил язык, так что они ступили на путь, по которому прежде не ходили»[305].

Тем не менее процесс слияния чужеземцев с местным населением чаще всего был поверхностным. Ливийцы, в большом количестве проживающие вокруг Файюма и вдоль границы западной Дельты, крепко держались своих обычаев и традиций, формируя внутри местного населения обособленную общину. Проведенная в начале правления Рамзеса V (1146–1142) перепись населения зафиксировала в Среднем Египте большое число людей, носящих неегипетские имена. К этому моменту ливийцы достаточно прочно обосновались в стране. Сменилось одно поколение, и осевшая в центральной Дельте возле города Пер-Хебит (современный Бехбейт эль-Хагар) сильная ливийская община стала причиной серьезного беспокойства властей. Таким образом, в эпоху Рамзесидов Египет незаметно стал страной двух культур, в которой ощутимо возросло влияние этнического меньшинства.

Из всех государственных институтов сильнее всего влияние ливийской миграции ощутила армия. Египтяне имели давние традиции привлечения наемников в свою армию. Поэтому карьерный выбор большинства ливийских переселенцев был вполне очевиден. И во второй половине царствования XX династии ливийские солдаты верой и правдой служили новой родине — будь то служба в отдаленных пустынных гарнизонах или участие в военных кампаниях. Кроме того, некоторые наиболее честолюбивые наемники добились такого положения, что даже могли оказывать влияние на управление страной. Такими были, например, влиятельные военачальники Пианхи и Херихор, которые на исходе правления Рамзеса XI возглавили фиванскую клику.

К 1069 году ливийцы в Египте не только заняли высокие государственные посты, но и были готовы взять управление страной в свои руки. С момента первых ливийских походов миновало двести лет — и вот долина Нила перешла под контроль захватчиков. Причем произошло это не в результате вторжения или вооруженного конфликта, но благодаря дисциплине и выдержке врага внутри самой страны. Так, впервые в истории Египта побежденные стали победителями.

Ливийские узурпаторы правили Египтом в течение четырех веков. Этот драматический зигзаг истории в корне изменил все стороны общественной жизни. Первые чужеземные владыки Египта Херихор (1091–1084) и его зять Смендес (по-египетски Несубанебджед, 1070–1044) не упускали случая подчеркнуть приверженность традиционным египетским верованиям. Но их египетские имена, посвященные Гору и богу-барану Мендеса (Ба-неб-деда), были всего лишь внешней декорацией. А за этой декорацией буйным цветом расцветали неегипетские черты. В прилегающих к Дельте областях, где преобладало ливийское население, местные чиновники открыто носили традиционный ливийский головной убор из перьев, который подчеркивал их этническую принадлежность; племенная знать вернулась к старым титулам. После же захвата ливийскими военачальниками власти ни о какой ассимиляции чужеземцев с местным населением не могло быть и речи, и через некоторое время ливийцы-родители, не скрываясь, начали давать своим детям ливийские имена — непривычные для египетского уха Осорконы, Шешонки, Иупуты, Нимлоты и Такелоты. Тот факт, что целые поколения жителей западной Дельты продолжали считать себя ливийцами, а не египтянами, свидетельствует о высоком уровне этнического самосознания, и даже спустя пять веков этот необычный факт констатировал Геродот.

Кроме появления в официальных записях ливийских имен собственных, мы обладаем и другими фактами внешнего влияния на египетский язык. Со времен Среднего царства письменный язык, на котором высекались каллиграфические надписи на стенах храмов, сохранял классические черты. В отличие от него разговорный язык простонародья прошел долгий путь развития от «чистого» литературного до той точки, где обе формы стали фактически разными диалектами. И если у египетских писцов, обученных классическому среднеегипетскому языку, данное обстоятельство не вызывало проблем, то для наводнивших страну ливийских чиновников и жрецов стало серьезным препятствием. Они полагали, что им достаточно освоить один вариант египетского языка. Как следствие, язык официальных надписей ливийского периода характеризуется преобладанием разговорных форм, упрощенной грамматикой и минимальным словарным составом — что отличает его от высокого стиля господствующего класса.

Щепетильное отношение к выбору языковых средств всегда было отличительной чертой египетской монархии, поскольку через выбор царского имени и эпитетов выражалась господствующая идея царственности и устанавливалась модель правления. Но ливийским властителям подобная тщательность была чужда. Они заимствовали внешние атрибуты царской власти — видимо, не понимая их символики. Царские титулы просто передавались от одного правителя к другому, повторяясь, что называется ad nauseam[306].

Древняя формула «Владыка Обеих Земель» потеряла свою священную исключительность и стала не более чем одним из титулов. И все же, судя по всему, фараоны XXI династии весьма настойчиво пытались щегольнуть причудливыми и цветистыми формулами — например, «Пасебахаиннуит» означало «Звезда, которая восходит над городом». Однако эти неуклюжие попытки подражания древним традициям никого не обманывали.

Истинная природа ливийской элиты проявилась в пристрастии к родословным. Для устной традиции малограмотных полукочевых племен, каковыми были ливийцы во втором тысячелетии до н. э., характерны обширные генеалогии. Даже заимствовав письменный язык у египтян, они не отказались от традиции восхваления целых поколений своих предков. Так, например, на монументе одного жреца из города Гелиополис (Иуну) были вырезаны имена тринадцати поколений его предшественников, уходящие вглубь трех столетий. И это при условии, что его семья осела в этом городе и занимала эту должность в течение одиннадцати поколений.

Еще одним пережитком кочевого прошлого ливийцев было сравнительное отсутствие интереса к смерти и загробной жизни. Их предки-пастухи обычно хоронили своих родичей быстро, там, где они умирали, и без особых приготовлений. Напротив, древние египтяне относились к погребальным приготовлениям очень серьезно. Поэтому безразличие ливийцев к загробному существованию и приверженность собственным традициям стала для их египетских подданных настоящим потрясением. Ливийцы отказывались от индивидуальных захоронений, считая их пустой тратой средств. На смену им пришли скромно украшенные семейные склепы. Даже ливийские фараоны соглашались быть похороненными бок о бок с сородичами в простых каменных гробницах, наспех изготовленных из всего, что попадалось под руку.

Для похорон нередко находили применение ранее использовавшемуся погребальному инвентарю — словно проводы в последний путь были неприятным занятием, от которого старались избавиться как можно быстрее и дешевле. Строительство роскошных усыпальниц в Долине царей и не уступающих им по размаху погребальных храмов было резко остановлено и никогда более не возобновлялось. Гробницы утратили особый статус места встречи живых и умерших, богов и смертных. Отныне они стали простыми ямами в земле, куда сбрасывались тела умерших.

Но если отношение ливийцев к смерти шло вразрез с погребальной культурой фараонов, то их модель государственного строя оказала мощное влияние на дальнейшее развитие Египта. На своей родине в Киренаике ливийцы организовали систему управления, которая основывалась на родоплеменных началах, усиленная брачными союзами и личной зависимостью. Такая система была полной противоположностью централизованной абсолютной монархии долины Нила. Уже незадолго до падения Нового царства, ливийские полководцы Рамзеса XI негативно относились к идее единого государства. Поэтому Пианхи и Херихор успешно правили югом, в то время как Смендес, зять Херихора, — севером.

Разделение Египта на два царства существовало с ранних времен египетской истории, но они всегда были объединены под началом одного царя. Однако после смерти Рамзеса XI ливийские преемники более не видели смысла поддерживать эту традицию. Для них наличие двух царей, одновременно правящих в разных уголках страны, было совершенно нормальным явлением. Но это была не анархия, а рациональная децентрализация. В любом случае связь между двумя ветвями правящего дома поддерживалась браками и союзами, что позволяло избежать раскола династий. Тем не менее передача фараоном в более поздний период неограниченных полномочий своим сыновьям, многие из которых возглавляли крупные города, а также другие аспекты ливийской системы (по сути, феодализма) неизбежно ослабляли центральную власть с вполне предсказуемыми последствиями.

Но все это было делом будущего. Сейчас же, когда последнего представителя Рамзесидов благополучно погребли в Долине царей, пробил звездный час для его ливийских преемников, один из которых был неограниченным владыкой Верхнего Египта, другой — правителем Нижнего. Египет вступил в эпоху чужеземного владычества.

Хотя история последних дней XX династии, ее беспомощность, логическим завершением которой стало падение Нового царства, дошла до наших дней в многочисленных архитектурных памятниках и текстах об интригах Фив, политический центр и царская резиденция находились на севере страны. С первых лет существования древнеегипетского государства его столицей был Мемфис; свою роль места пребывания государственной администрации он сохранял и в эпоху Рамзесидов.

Конечно, Фивы могли претендовать на роль религиозного центра — но именно в Мемфисе издавались царские указы, назначались на посты сановники и короновались фараоны. Со времен Рамзеса II Великого (XIII век до н. э.) резиденцией правителей был Пер-Рамзес — «Дом Рамзеса». Именно Дельта, а не долина Нила была той политической силой, которая объединяла Верхний и Нижний Египет.

Поэтому после смерти Рамзеса XI, когда Херихор и Смендес разделили между собой бразды правления, именно Смендесу (1069–1045), как правителю Севера, в качестве главной награды достался титул фараона. Его же шурин довольствовался званием главы египетской армии и верховного жреца Амона. Таким образом, сохранялась удобная фикция политического единства, даже если в действительности два квазинезависимых государства связывались только родственными узами.

Раздел Египта на две части стал характерной чертой эпохи ливийского господства. Каждая из них имела собственную политическую систему, администрацию и столицу. Отныне концепция «Двух Земель» была не просто данью религиозной традиции, но и практической реальностью.

Поскольку в годы угасания Нового царства основную массу ливийских переселенцев приняла Дельта, влияние нового политического строя ощущалось здесь сильнее всего. Непроходимые топи и сеть извилистых каналов всегда благоприятствовали политической раздробленности. Поэтому в эпоху ливийского господства этот регион без труда распался на множество враждующих между собой владений. Их возглавляли вожди ма и либу — двух основных ливийских племен, осевших в Египте. Формально они подчинялись центральной власти, но в действительности фараон был всего лишь первым среди равных. Но даже в этих условиях правители, сидящие в Танисе, в полной мере ощущали собственное превосходство — пусть и символическое, но достаточное для того, чтобы начать подобающий статусу проект: превращение царской резиденции в официальную столицу, не уступающую в своем величии самим Фивам.

Существование Таниса начиналось скромно — он просто заменил Пер-Рамзес. Благодаря стараниям северных царей город быстро разросся и превратился в крупнейший центр Нижнего Египта. Танис располагался на одном из основных рукавов Нила, что благоприятствовало не только торговле, но также охоте на водоплавающую птицу и рыболовству. Чтобы расширить пространство для административных и общественных построек, в первую очередь необходимо было поднять берега основного русла реки и провести мелиорацию земель. Только после этих мероприятий можно было приступать к полноценной застройке.

Для того чтобы Танис стал двойником Фив, необходимо было возвести такую культовую постройку, которая внушала бы подданным благоговение: величественный храм, посвященный верховному богу Амону-Ра. Однако большую часть крупных каменоломен страны контролировали Фивы, а экономические возможности северных царей были сильно ограниченны. Поэтому не могло быть и речи о грандиозных строительных проектах времен расцвета Нового царства. По этой причине Смендес и его преемники Аменемнису (1045–1040) и Псусеннес (1040–985) поступили проще, использовав памятники и строительные материалы из Пер-Рамзеса и других мест Дельты. Роскошная резиденция Рамзесидов подверглась систематическому разрушению. Обелиски, статуи и строительные блоки срывали, затем волочили на двенадцать миль и устанавливали на новом месте. Нередко северные цари даже не удосуживались переделывать надписи на украденных памятниках — еще одно свидетельство их пренебрежительного отношения к древним традициям египетской монархии.

Наиболее важную часть «северных Фив» — храмовый комплекс, посвященный фиванской триаде (Амон-Ра, Мут и Хонсу), Псусеннес I возвел на вершине высокого песчаного холма, где при Рамзесидах выросло кладбище сельской бедноты. Чтобы подчеркнуть сакральное значение комплекса, он приказал обнести его высокой кирпичной стеной и отвел часть территории комплекса под некрополь для своей династии (у египтян понятия «священный» и «отделенный» обозначались одним и тем же словом). Святость Таниса, так же как и Фив, должно было определять сочетание храма богов и царских гробниц.

По архитектурным стандартам Нового царства, гробницы фараонов-ливийцев были крайне непривлекательны на вид — маленькие, хаотично разбросанные погребальные камеры, построенные из грубо обтесанных, вторично использованных камней, скудно орнаментированные и украшенные. Но то, чего захоронению Псусеннеса не хватало в величии, сполна компенсировалось богатством. Внутрь огромного гранитного саркофага (вывезенного, кстати, из гробницы грозы ливийцев Мернептаха) поместили серебряный гроб, в котором на серебряном же листе покоилась мумия фараона. Его голову покрывала маска, выкованная из золотого листа. Рядом с телом положили множество драгоценностей: инкрустированные драгоценными камнями браслеты и пекторали, толстые ожерелья с бусами из лазурита, серебряные и золотые кубки, а также золотой жезл. На пальцы рук и ног были надеты золотые колпачки-наперстки.

И все же, в отличие от прежних времен, эта роскошь не отгораживала фараонов от их подданных. Богатства, захороненные вместе с человеком, который разделил место последнего упокоения Псусеннеса, не уступали по роскоши фараоновым. Характерно, что он не был принцем крови, а являлся всего лишь одним из царедворцев фараона — еще одно свидетельство ливийского феодализма. Венджебенджедет возглавлял армию, как и многие его родичи, и был первосвященником Хонсу в Танисе. В этом качестве он выполнял функции помощника царя при отправлении ежедневных ритуалов. И все же даже этого было недостаточно для того, чтобы организовать ему индивидуальное захоронение. То количество золота, которое положили рядом с ним, подчеркивало его высокий статус при жизни. Судите сами: несколько великолепных золотых кубков, один из которых был выполнен в форме цветка с чередующимися лепестками из золота и электрума, скарабей на золотой цепи, золотые пекторали, золотые статуэтки божеств, помещенная в золотой ковчежец необыкновенная статуэтка Птаха из лазурита и множество золотых колец, одно из которых было похищено из гробницы Рамзеса XI.

Последнее обстоятельство проливает свет на возможный источник этих несметных богатств. Вещи для погребения, как и все остальное для своего города, цари Таниса получали не с помощью торговли или победоносных войн, а прибегая к вторичному использованию и неприкрытому грабежу имущества умерших.

Теперь же, чтобы понять, как низко пали эти правители, обратим наши взоры на Фивы.

Верхний Египет представлял собой прямо противоположную картину Дельте с ее преимущественно ливийским населением и тягой к децентрализации. Среди жителей Долины преобладали египтяне, и это, наряду с особенностями географии, обусловило ее политическое единство. Фивы оставались крупнейшим и важнейшим центром, и тот, кто правил Фивами, правил всеми этими землями. Таким образом, для Верхнего Египта падение Нового царства не принесло какой-либо местной автономии, а означало очередной долгий период фиванского господства.

Но Фивы, несмотря на свой отчетливо египетский характер, в течение так называемой «эры Возрождения» (Ухем Месут) Рамзеса XI, также подпали под влияние ливийцев, которые занимали высокие посты в армии. Уже военная клика Пианхи начала санкционированное государством расхищение ценностей из царских гробниц. Во время похода в Нубию Пианхи отправил письмо служащему некрополя Бутехамону и его помощнику Кару в Фивы с приказом «вскрыть гробницу из числа гробниц предков и сохранить ее печать до тех пор, пока я не вернусь»[307]. Эти распоряжения генерала своим людям отметили начало планомерной политики по вывозу золота из усыпальниц правителей с целью финансирования военной кампании против Панехси и подкрепления растущих амбиций Пианхи.

Если принять во внимание тот факт, что расхищения начались уже при «старом режиме», то становится понятно, кто обладал реальной властью. Стоило Рамзесу XI умереть, как монархия Нового царства сразу же стала достоянием истории, а военные правители Фив — реальными властителями Верхнего Египта. С этих пор систематическое ограбление царских усыпальниц стало официальной политикой новых правителей.

На первых порах главными объектами грабежей стали гробницы XVII династии, могилы родственников царской семьи в Долине цариц и погребальные храмы фараонов на границе возделываемых земель. Затем, под предлогом обеспечения сохранности всех гробниц, правящие круги сосредоточились на Долине царей. На четвертом году правления Херихора (1066 год до н. э.) Бутехамон получил приказ завершить «работы» в гробнице фараона XVIII династии Хоремхеба (1319–1292). Это стало началом конца царских некрополей. В течение следующего десятилетия гробницы фараонов Нового царства расхищались одна за другой. Рабочие, выполнявшие это задание, даже имели карту долины, которой их, видимо, обеспечило правительство. Главной целью этих работ было присвоение несметных запасов золота и прочих драгоценностей, захороненных в фиванских холмах. Затем эти богатства сразу же поступали в правительственную сокровищницу.

Нетронутыми оставались только мумии, растерзанные грабителями в поисках спрятанных драгоценностей. Их отправляли в роскошный офис Бутехамона в Джеме для «обработки и повторного бинтования». Неудивительно, что Бутехамон, без малейшего намека на иронию, гордо именовал себя «надсмотрщик над сокровищами царей». Расхищение гробниц в фиванских некрополях стало настолько обычным явлением в это время, что частные лица планировали места своих погребений с прямо-таки маниакальным стремлением сделать их неприступными и как можно сильнее затруднить работу воров.

Помимо грабежа, исследовательская работа Бутахемона в Долине царей имела еще одну цель — определить постоянное место для хранения тел, бесцеремонно извлеченных из могил. В конце концов идеальным местом было признано расположенное рядом с гробницей Хоремхеба захоронение фараона Аменхотепа II (1428–1397). И в один из роковых дней, примерно в 1050 году, священные останки божественных правителей Египта были собраны и кое-как свалены в одну погребальную камеру. В результате великий Аменхотеп III оказался в гробу, предназначенном для Рамзеса III, который накрыли несоответствующей по размеру крышкой от Сети II. Мернептах разделил гробницу с Сетнахтом, тогда как его собственный саркофаг увезли в Танис, чтобы похоронить в нем нового ливийского правителя Псусеннеса I. В этом кощунственном беспорядке гордый Тутмос IV лежал бок о бок с царем-ребенком Саптахом, воинственный Сетнахт — с больным оспой Рамзесом V.

Это было надругательством над всем, что было свято для египтян. Даже останки самых прославленных фараонов — победителей гиксосов Яххотепа и Яхмоса, основателей поселка строителей Яхмос-Нефертари и Аменхотепа I, а также величайших фараонов-воинов Тутмоса III, Сети I, Рамзеса II и Рамзеса III были сброшены во второй тайник — гробницу одной из цариц XVII династии в ожидании более безопасного захоронения.

В результате этого разграбления, которое официально назвали не иначе, как «восстановлением», военачальники и верховные жрецы Амона, правившие Фивами, сосредоточили в своих руках такие богатства, о каких даже мечтать не могли. Кое-что из награбленного попало в Танис и было похоронено рядом с Псусеннесом и его верным помощником Венджебенджедетом. Фаворит-царедворец, удостоившийся после смерти такого количества золота, скорее всего, был царским агентом в Фивах, которому от имени господина было поручено присматривать за расхищением гробниц.

Однако на каждое золотое кольцо или пектораль, которые попали в северную столицу, приходился десяток тех, которые остались в самих Фивах, чтобы поддержать экономическую и политическую мощь правителей Юга. И Херихор (1069–1033), и его преемник Пинеджем I (1063–1033) чувствовали за собой достаточно сил, чтобы претендовать на царский титул и вступить в борьбу с правителями Таниса. И если Херихор постарался уклониться от прямого столкновения, ограничившись притязаниями на внутреннюю часть храма Ипет-Сут, то Пинеджем пошел дальше. В официальных надписях второго и третьего десятилетий его независимого царствования практически не упоминаются цари Таниса. Для своего захоронения в холмах Фив он использовал гробы из усыпальницы Тутмоса I, чтобы придать своим монархическим притязаниям долю великолепия XVIII династии.

Таким образом, монархия как институт выжила в конце эпохи Рамзесидов исключительно благодаря тому, что пожирала собственное прошлое.

Если богатства фараонов прежних времен и внешние атрибуты монархии можно было присваивать практически в открытую, то купить законность своих притязаний было не так уж просто. Вплоть до падения Нового царства на всех чужеземцев, в том числе и на ливийцев, египтяне по привычке смотрели с пренебрежением. Для цивилизованных жителей долины Нила эти косматые, одетые в перья уроженцы Сахары в лучшем случае были наемниками, в худшем — отвратительными варварами. Естественно, по прошествии пары-тройки десятилетий ливийцы едва ли могли ожидать, что их примут как законных правителей Египта, несмотря даже на то, что в их руках сосредоточилась вся власть.

Как и прежде, решение этой проблемы нашлось в ловком использовании религии. Совершенно не случайно храмы расположились в самом средоточии ливийской власти — и в Танисе, и в Фивах. В эпоху Нового царства религиозным центром монархии был величественный храм Ипет-Сут. Создав его копию в Танисе, Смендес и его наследники пытались получить божественную поддержку своей власти, поместив верховное божество во главе общества. На руку им сыграло и то, что они объявили свою политику продолжением провозглашенной Рамзесом XI «эры возрождения», якобы возвращая Египет в изначальное состояние, когда им на заре времен правили боги. Но на практике имел место решительный разрыв с традициями управления времен Нового царства. Отныне верховная власть исходила непосредственно от Амона-Ра. Имя Амона высекали на стенах храмов, записывали на папирусы, окружая царским картушем. Один из документов называет Амона-Ра «Владыкой Обеих Земель, царем богов, повелителем небес, земли, вод и гор»[308]. На храмовых рельефах Амон-Ра иногда изображается на месте фараона, вознося молитвы самому себе и другим божествам; к нему часто обращались как к истинному царю Египта. Ненадолго сменивший Смендеса Аменемнису пошел еще дальше, приняв имя, означающее «Амон есть царь». Подобное заявление было неслыханным.

Если бог был земным владыкой, то сам царь фактически низводился до роли его «первого слуги». В Танисе Псусеннес I в качестве одного из своих царских имен официально принял титул верховного жреца Амона и даже внес его в картуш как вариант тронного имени. Его брат Менхеперра (1033–990 годы до н. э.) также был первосвященником Амона, хотя источником его власти была не курильница, а меч. Теократическая форма правления решала одновременно две проблемы. Во-первых, она позволяла теологически обосновать наличие более чем одного смертного правителя одновременно, поскольку истинным царем все равно был Амон. Во-вторых, коренное население стало более лояльно относиться к чужеземным властителям, особенно в Фивах и Верхнем Египте, где в основном проживали богобоязненные египтяне.

На самом деле теократия была не более чем ширмой, за которой скрывалось неприглядное состояние расколотой монархии. Тем не менее сохранить эту фикцию было жизненно важно, для чего фараоны активно прибегали к услугам оракулов. И в Танисе, и в Фивах Амон, как и всякий смертный правитель, издавал указы и принимал посетителей на «аудиенциях». На юге эта тенденция достигла кульминации после учреждения регулярной церемонии под названием «Великолепное празднество Божественной аудиенции», на которой оракул Амона высказывался по различным государственным делам. Нет оснований сомневаться, что жречество, из среды которого выходили толкователи божественных знамений, немало выиграло от смены формы правления. Окруженные несметными богатствами в Ипет-Суте, они служили небесному владыке, не забывая о собственной выгоде.

Сильнее всего стремление жречества служить и Амону, и золотому тельцу проявилось в годы первосвященства Пинеджема II (985–960), когда между двумя жреческими партиями в Ипет-Суте — «божьими слугами» и «чистыми», — вспыхнула ожесточенная борьба за доступ к храмовым доходам.

Будучи главными, «божьи слуги» ревниво охраняли привилегию доступа к святая святых — внутреннему святилищу, которое было недоступно простым смертным. Благодаря этой привилегии жрецы получали доступ к приношениям прихожан — еде, питью и прочим полезным вещам, которые подносились верующими к статуе Амона во время ежедневной службы. Как только бог «насыщался» подношениями, «божьи слуги», по заведенному порядку, распределяли приношения между собой.

«Чистых» же во внутреннее святилище не допускали: они играли роль слуг во внешней части храма. Одной из их обязанностей было проносить священную барку Амона во время празднеств по внутреннему храму и по улицам Фив. В прежние времена на это обстоятельство никто не обратил бы внимания. Но теперь, когда выросло влияние жрецов-оракулов, малейшему наклону барки во время шествий по улицам придавалось большое значение. Резкий толчок или наклон — все это могло быть истолковано как указание на божественную волю со всеми вытекающими из этого последствиями как для жречества, так и для Фиванского царства и всего Египта в целом. Занимающие скромное положение носильщики барки понимали, что судьба всей страны, в буквальном смысле этого слова, покоилась на их плечах, и они не упускали возможности обратить судьбоносную важность профессии в свою пользу. Их стремление получить весомую часть доходов привело к открытой конфронтации с «божьими слугами». Так новая политическая реальность посягнула на древние привилегии.

Богатства жрецов Амона, особенно в Фивах, были столь велики, что правящая ливийская элита использовала все имеющиеся в ее распоряжении возможности, чтобы завладеть прибыльными храмовыми должностями. Особо важную роль в укреплении экономического и политического влияния того или иного семейства играли жены и дочери, которые занимали высокие должности в жреческой иерархии. В течение всего нескольких поколений титул «супруги бога Амона» достиг таких высот могущества, что затмил даже высшее жречество.

Однако несмотря на то, что после Рамзесидов цари Фив считались верховными жрецами Амона и претендовали на право нести подданным его божественную волю, реальным источником их власти была прямая сила. Херихор и его преемники были достаточно опытными управленцами, чтобы понимать, что принуждение является наиболее эффективным инструментом власти. Поэтому с первых же дней они приступили к установлению военной диктатуры, которая основывалась на угнетении. С этой целью они создали сеть укрепленных лагерей по всему Верхнему Египту. Отправными точками этой сети были пять фортов, построенных в северной части долины Нила. По иронии судьбы, это были те форты, которые Рамзесиды возвели для защиты от ливийцев. Но к концу царствования Рамзеса XI они уже были в руках ливийцев и использовались ими в качестве плацдарма для установления контроля над всей страной. Эти крепости позволяли захватчикам контролировать движение по Нилу, а также быстро и беспощадно подавлять любое сопротивление местного населения. Поэтому нет ничего удивительного, что захват власти ливийскими генералами сразу же после смерти последнего венценосца XX династии не встретил какого-либо протеста.

Самой крупной из этих крепостей была Тауэджай (современная Эль-Гиба), которая располагалась на восточном берегу Нила, к югу от оазиса Файюм. Здесь проходила северная граница Фиванского царства и располагалась резиденция главнокомандующего армией, он же верховный жрец. Примечательно, что со времен Пианхи правящие Фивами генералы посещали город только в торжественные дни и по праздникам, предпочитая пребывание в своей укрепленной твердыне жизни в роскошном дворце в окружении горожан. Они, несомненно, понимали всю глубину своей непопулярности среди коренного населения Юга.

Стоило, однако, власти ослабнуть, как едва сдерживаемое недовольство египтян прорвалось наружу. Когда Пинеджем I (1070–1032) стал царем Юга (1054), он назначил своего старшего сына Масахарту преемником на посту верховного жреца Амона. Тот факт, что жречество Амона возглавил человек с ливийским именем, должен был возмутить многих египтян — но они вынужденно смирились. Однако в 1044 году Масахарта скоропостижно скончался, и первосвященником был назначен его младший брат, Джедхонсуиефанх. Фиванцы, воспользовавшись этими обстоятельствами, подняли восстание. Пребывание нового начальника на этом посту оказалось самым коротким в истории Египта. Вероятно, самым скептически настроенным гражданам быстрое падение Джедхонсуиефанха доказывало всю несостоятельность оракулов: вопреки имени, которое означало «Хонсу сказал: он будет жить», судьбу его решило простое человеческое вмешательство.

Казалось, еще чуть-чуть, и Верхний Египет вновь обретет независимость. Но Пинеджем не собирался сдаваться без боя. В Тауэджае, далеко от опасности, он тут же провозглашает верховным жрецом своего третьего сына Менхеперра и посылает его на юг, «преисполненного храбростью и решительностью, усмирить страну и покорить недругов»[309].

Во главе большой армии Менхеперра подавил мятеж и восстановил влияние своей семьи над Фивами. Тем не менее смертные приговоры в отношении предводителей восстания были заменены ссылкой в оазисы Западной пустыни. Это было сделано, скорее всего, чтобы избежать роста недовольства местного населения. Только через несколько лет, когда сопротивление власти было окончательно подавлено, изгнанникам позволили вернуться. Но Менхеперра сохранил за собой право казнить всех заговорщиков, которые угрожали его жизни.

Чтобы его намерения стали ясны всем, Менхеперра приказал возвести как можно ближе к Фивам на обоих берегах Нила в стратегически важных точках ряд фортификационных сооружений. Как и норманнские замки в Англии, ливийские твердыни доминировали над долиной Нила, постоянно напоминая египтянам об их подчиненном положении на собственной земле. Гражданские поселения по всей стране также укреплялись. Египтяне обносили свои города высокими стенами, пытаясь оградиться от мира, стремительно становящегося незнакомым и опасным.

На исходе царствования Рамзеса XI генерал Пианхи в одном из писем домой задавал очень многозначительный риторический наболевший вопрос: «Над кем ныне еще властвует фараон?»[310] Ответ заключается в самом вопросе. В то время фараон стремительно терял свою власть, поэтому назревала необходимость радикально изменить веками сложившуюся государственную структуру. Формальный раздел власти в Египте между царями в Танисе и их близкими родичами, военным командованием и жречеством Амона в Фивах лишь бросал еще большую тень на авторитет централизованной монархии.

Кроме того, затянувшаяся война, которую Пианхи вел против наместника Куша, Панехси, отрицательно сказалась на контроле над Нубией. Египетская экономика зашаталась с потерей контроля над торговыми путями в южной Сахаре и доступа к жизненно важным золотым копям. Еще одним сокрушительным ударом стала потеря ближневосточных владений, которая существенно сократила государственные поступления от средиземноморской торговли. Даже если Херихор и Несубанебдет имели бы возможность мобилизовать все человеческие и материальные ресурсы, как в старые времена, сильно оскудевшая казна просто не вынесла бы грандиозных строительных проектов. Поэтому все, что осталось северным царям — это разрушать памятники Пер-Рамзеса и использовать старый камень для постройки своей столицы. Многие из них даже не побеспокоились о том, чтобы записать свои достижения в Фивах, как делали все их предшественники во времена Нового царства.

Для поддержки международного влияния Херихор мог последовать примеру прежних царей и организовать завоевательные походы. Но Нубия была слишком далека и опасна, а страны Ближнего Востока отделены от Фив северным царством. Кроме того, и командиров, и гарнизоны юга куда больше заботила внутренняя стабильность, чем авантюры за рубежом.

Ярким свидетельством резкого падения престижа Египта на международной арене является т. н. «Отчет Уну-Амона», записанный примерно в начале правления Херихора. Вне зависимости от того, насколько правдив этот источник, важно то, что его основным лейтмотивом является ослабление авторитета Египта. Порой кажется, что автор упивается теми унижениями, которые страна претерпевала от бывших вассалов. Согласно отчету, в 1065 году Херихор послал «старейшину зала» храма Ипет-Сут в город Библ за партией кедровой древесины для строительства ладьи Амона. В том, что государство профинансировало эту экспедицию, не было ничего удивительного, так как Ливан в течение двух тысяч лет был основным поставщиком кедра для Египта.

Остановившись в Танисе, дабы засвидетельствовать свое почтение фараону Смендесу и его царственной супруге Тентамон, посланник отплыл в Библ, придерживаясь берега, как это издавна делали египтяне. Но не успел он бросить якорь в гавани города Дор в южной Палестине, как его ограбила собственная команда. Незадачливый посланник тщетно взывал к суду местного правителя — мольбы его остались безответными. Девять дней он был вынужден провести в порту, прежде чем смог выйти в море. Прибыв в Тир, Уну-Амон сам совершил кражу с корабля, принадлежащего людям из народа текер (тех самых текер, которые столетием ранее при Рамзесе III вместе с остальными «народами моря» вторглись в Египет). Опасаясь неминуемого наказания, он бежал на рассвете и, в конце концов, достиг Библа. Однако князь Библа отказался выдать древесину посланнику фараона. В изменившихся условиях XI века до н. э. любому египетскому послу, если при нем не было никаких сопроводительных грамот или даров, запросто могли указать на дверь.

Это оказалось жестоким испытанием как для Уну-Амона, так и для его господина. Около месяца посланнику пришлось ждать, пока из Египта прибудет необходимая сумма денег — и все это время он терпел насмешки князя. Наконец, Уну-Амон получает необходимую древесину и, едва избежав ареста за воровство (обманутые текеры все-таки настигли его), бежит на Кипр. Там местные жители по непонятной причине пытаются убить его. На этом месте доклад о путешествии обрывается, но общий смысл повествования ясен.

В далекие дни XII династии другое классическое произведение, «Сказание Синухе», также поднимало тему путешествий египтян в соседние земли. Расхождение между судьбами Синухе и Уну-Амона разительно. Если Синухе распространил влияние Египта на шатры приютивших его палестинцев, то во время Уну-Амона ситуация коренным образом поменялась. Столь низко пала некогда великая держава.

Окончательное унижение ждало Египет в отношениях с бывшими владениями на Ближнем Востоке. Если частично сохранившийся рельеф царя Сиамона из Таниса (970–950) принять на веру, то он начал поход против южной Палестины и, возможно, захватил важный город Гезер. Но вместо того, чтобы включить этот город в состав Египта или передать его сокровища храму Амона, как это сделал бы в прежние времена любой уважающий себя фараон, Сиамон использовал добычу, чтобы купить благосклонность местного правителя. Согласно библейской Книге Царств, трофеи, взятые в Гезере, были отданы царю Израиля Соломону вместе с дочерью фараона[311].

В эпоху Нового царства фараоны нередко брали в жены дочерей чужеземных правителей. Это была обычная дипломатическая практика для укрепления стратегически важных союзов. Но ни один владыка Египта никогда не согласился бы использовать в подобных целях собственных дочерей. Увы, в X веке до н. э. раздробленному Египту пришлось признать горький факт, что отныне он не та сила, с которой считаются все, а лишь один из многих игроков в бурном море ближневосточной политики. Солнце Египта померкло, слава его была втоптана в грязь. Кажется, что времена величия и мощи Нового царства остались в прошлом.

И все же по крайней мере у одного из ливийских царей были другие идеи.

Политическая раздробленность стала не просто новым явлением в истории Египта, но и бросила вызов традиционным воззрениям египтян, которые придавали особое значение объединяющей роли фараона и отвергали идею раздела страны, считая ее торжеством сил хаоса. Прежде мы видели, как за пять веков до описываемых событий традиционализм стал мощным оружием в борьбе с захватчиками-гиксосами. С ливийской правящей верхушкой на пике ее могущества произошла удивительная перемена: в некоторых аспектах она начинает ассимилироваться с покоренным населением.

Первые ростки возвращения к старым обычаям наметились в Фивах, сердце политической ортодоксальности. Верховные жрецы, правившие после Пинеджема I (1063–1033), не носили царских титулов и датировали свои памятники годами правления царей в Танисе. Это не означало, что Менхеперра (1045–992), Смендес II (992–990) или Пинеджем II (990–969) были менее деспотичны и властолюбивы, нежели их предшественники, — но они были склонны признать верховную власть одного царя. Это была серьезная, хоть и не лишенная заднего умысла перемена в мировоззрении чужеземных правителей, которая давала возможность для воссоединения в будущем.

Такая возможность представилась в середине X века до н. э. На исходе царствования Псамметиха II (950–925) власть над Фивами захватил Шешонк — авторитетный и амбициозный потомок предводителя ливийских наемников Буивавы, сделавшегося владетелем в Бубастисе (Бастете). Как «великий вождь» он был, по-видимому, самой сильной личностью в дворцовых кругах. Также он женил своего сына на Мааткерт, старшей дочери Псамметиха II, благодаря чему укрепил связи с правящей фамилией. Его расчеты оправдались: после смерти Псамметиха он сумел захватить трон. Его воцарение стало не просто приходом к власти очередного ливийского вождя, но положило начало XXII (Ливийской) династии[312]и открыло новую страницу в истории Египта.

Для укрепления центральной власти Шешонк I (945–925) взялся за восстановление престижа монархии, а также за возвращение к государственному устройству времен Нового царства. Прежде всего, он ликвидировал институт божественных оракулов, который был инструментом в руках правителей. Слово фараона всегда было законом, и Шешонк не нуждался в одобрении принятых решений Амоном. Только в дальней Нубии, где в столице Напате находился великий храм Амона Ра, божественный оракул сохранился нетронутым, что имело отдаленные последствия для истории Нильской долины.

Несмотря на свое ливийское происхождение, Шешонк был бесспорным правителем всего Египта. Кроме того, у него были действенные способы навязать свою волю консервативному югу и обуздать недавно возникшее стремление к независимости Фив. Назначив своего сына Иуапета на пост верховного жреца Амона и главнокомандующего египетской армией, он заручился безоговорочной покорностью Верхнего Египта. Другие члены царской фамилии и сторонники династии также назначались на ключевые должности, а чтобы связать местных царьков узами верности, их вынуждали присоединиться к правящей династии. Когда Шешонк выдал свою дочь Ташепенбастет замуж за третьего пророка Амона, он знал, что фиванское жречество, как и в старые времена, у него в руках.

Чтобы продемонстрировать свою власть, Шешонк, сверившись с архивами, занялся традиционной для фараонов деятельностью. Он приказал возобновить добычу камня на каменоломнях и лично контролировал работу архитекторов, которые разрабатывали грандиозные строительные проекты. Несмотря на то что при Шешонке останки фараонов Нового царства продолжали вывозить из гробниц Долины царей, он все же стремился создать себе образ верующего и богобоязненного царя. Для этого ливийский правитель никогда не упускал возможности совершить пожертвования для храмов, стены которых впервые за целое столетие украсили изящные рельефы, восхваляющие подвиги монарха-чужака.

Но Шешонк осознавал, что показной религиозности и пафоса искусства и архитектуры недостаточно, чтобы стать могущественным владыкой Египта. В былые времена ни один великий царь, по праву носящий гордые титулы, не позволил бы себе праздно сидеть на троне, в то время как влияние его страны на международной арене стремительно падает. Все фараоны Нового царства были завоевателями, готовыми в любой момент не только защитить интересы государства, но и расширить его границы. Поэтому пришло время пробудить дремлющие захватнические амбиции и показать миру, что Египет снова в игре.

Удобным поводом для этого оказался приграничный инцидент 925 года (по другим данным, он случился около 930 года до н. э.). Во главе огромной армии, состоящей из ливийцев и, по старой традиции, усиленной отрядами наемников-нубийцев, Шешонк выступил из Бубастиса в поход на Палестину. Согласно библейским сообщениям[313], палестинской кампании предшествовали тайная дипломатия Шешонка, направленная на разжигание противоречий между ближневосточными державами и, возможно, активное содействие распаду некогда могущественного Израильского царства на два враждебных государства[314].

Вне зависимости от того, что послужило истинной причиной начала войны, после разгрома семитских племен, проникших в район Большого Горького озера, армия Шешонка немедленно атаковала Газу, которая традиционно служила плацдармом для дальнейшего похода на Ближний Восток. Захватив город, Шешонк разделил армию на четыре ударные группировки, как бы следуя примеру Рамзеса II при Кадеше. Целью первой, юго-восточной, был захват стратегически важной крепости Шарухен в пустыне Негев; восточная была отправлена для подчинения городов Беэр-Шева (библейская Вирсавия) и Арад; северо-восточная выступила на Хеврон и укрепленные горные поселения Иудеи. Основную армию возглавил лично фараон; он продолжил поход на север вдоль побережья, а затем повернул вглубь Иудеи для атаки с севера.

Как сообщает 2-я книга Паралипоменон (12:4–5), Шешонк «взял укрепленные города в Иудее и пришел к Иерусалиму»[315]. Как ни странно, в мемориальной надписи в Карнакском храме, перечисляющей покоренные иудейские города, священный город почему-то не упоминается. Скорее всего, Иерусалим откупился, и Шешонк не стал штурмовать его. Жалоба, что «…и взял сокровища дома Господня и сокровища дома царского…»[316], вполне могла отражать реальные события.

Завершив покорение Иудеи, египетская армия продолжила свой опустошительный поход по землям Ближнего Востока. Следующей целью стало Израильское царство и его новая столица Сихем (Сихар), где примерно тысячу лет назад Сенусерт III одержал крупную победу. Другие места также хранили память об успехах египетского оружия: Бейт-Шаан, одна из стратегических баз Рамзеса II, Таанах и, наконец, Мегиддо, возле которого Тутмос III одержал великую победу в 1458 году.

Стремясь занять свое место в истории и сравняться с великими фараонами-завоевателями XVIII династии, Шешонк приказал сделать мемориальную надпись внутри крепости Мегиддо. Увековечив таким образом свои блистательные победы, он опять повел войско на юг через Аруну и Йехем на Газу, пересек границу возле Рафии (современный Рафах) и по дороге Гора благополучно вернулся домой. По возвращении в Египет Шешонк, следуя старой традиции, значительно расширил Карнакский храм, построив грандиозные ворота, украшенные сценами побед. На них царь изображен разящим врагов-азиатов, в то время как Амон и персонификация «победоносных Фив» одобрительно смотрят на него.

Однако если фараон предполагал, что все это махание мечом и поднимание стягов вернет престиж царской власти, он просчитался. Египтян постигло горькое разочарование. Не успели завершиться строительные работы в Карнакском храме, как Шешонк неожиданно умер, и строительство тут же прекратилось. Но хуже всего было то, что его наследники продемонстрировали прискорбную ограниченность политического кругозора и с легкостью вернулись к пассивному созерцанию. Возрождение Египта на деле оказалось не более чем миражом, а вновь восстановленное влияние на Ближнем Востоке увяло, не успев расцвести. Фивы, на которые демонстрация силы Шешонком не произвела должного впечатления, быстро разочаровались в царях Дельты.

И вновь на улицах города появился призрак разлада.

Поставив своего сына во главе Фив, Шешонк I стремился подчинить своей власти весь юг. Именно благодаря этому обстоятельству, а также энергичности и напористости самого фараона, стало возможным проведение палестинской кампании. Шешонк сумел мобилизовать все доступные людские и материальные ресурсы, а также привлечь на свою сторону нубийских наемников. Но слишком сильны оказались этнические трения между коренным населением и пришлыми узурпаторами — а Танис в географическом и культурном аспектах находился слишком далеко от Фив, и было лишь вопросом времени, когда сдерживаемое недовольство южан прорвется наружу.

Правнук Шешонка I, Осоркон II (874–835), слишком долго испытывал терпение своих подданных. За свое долгое царствование он слишком много внимания уделял родине своих предков, Бубастису, особенно храму, посвященному богине-кошке Бастет[317]. По случаю празднования тридцатой годовщины своего правления Осоркон распорядился возвести грандиозный праздничный зал. Стены зала, расположенного у входа в храм, были украшены сценами юбилейных торжеств, многие из которых изображали события из ранней истории Египта. По замыслу это здание в точности соответствовало традиционным монументам фараонов, по исполнению стояло наравне с памятниками Нового царства. Но сам факт, что праздничный зал располагался в отдаленной области Дельты, а не в религиозном центре — Фивах, выдавал провинциальное происхождение фараона. Еще одним свидетельством благосклонного отношения к родовому городу стало строительство храма, посвященного сыну Бастет — львиноголовому богу войны Махесу. Фиванцы, далекие от пристрастий своего повелителя, смотрели на них с отвращением.

В конечном итоге возмущенный Юг восстал. Жители Фив жаждали самоуправления и нуждались только в предводителе, способном возглавить их. Выбор пал, вполне естественно, на верховного жреца Амона, Харсиеса. Факт его родства с Осорконом II, которому он приходился троюродным братом, отступал на второй план перед значимостью его духовного сана. Будучи главой фиванского жречества, Харсиес олицетворял экономическую и политическую мощь не только Ипет-Сут, но и всего Верхнего Египта. Поэтому в середине царствования Осоркона Харсиес прислушался к мнению общественности и провозгласил себя царем. Двести лет назад верховные жрецы также правили Югом параллельно с царствующей династией, хоть и были связаны с нею родственными узами. Несомненно, Харсиес и его сторонники знали историю не понаслышке.

Провозглашение независимости Фиваидой положило конец единому государству, сплоченному усилиями Шешонка I, и поставило крест на его мечте о могуществе Египта. Как и после смерти Рамзеса XI, страна опять погрузилась в пучину раздробленности. Но Осоркон II отнесся спокойно к этому факту. Для него передача власти на места была старым обычаем, который можно было бы надежно приспособить к системе племенных союзов, наследованной от его кочевых предков. Он относился терпимо к удельным князькам до тех пор, пока они входили в его семью в соответствии с ливийской традицией[318].

Однако «независимое» княжение Хорсиеса было недолговечным. Связи с Дельтой по-прежнему были сильны, что превращало идею независимости в иллюзию. Но жречество Амона, единожды вкусившее сладкий плод свободы, более не желало подчиняться центральной власти. Автономия Юга, восстановленная, судя по всему, с молчаливого согласия центра, стала джинном, выпущенным из бутылки. С этих пор храм и корона пошли разными путями, что имело значимые последствия для египетской цивилизации.

Такелот, новый верховный жрец и внук Осоркона II, выиграл там, где его царственный дед оказался в проигрыше. В 838 году он провозгласил себя фараоном под именем Такелот II и установил правление параллельной династии в Фивах. Осоркон, окончательно смирившись с неприкрытым разделом страны и падением личного авторитета, умер спустя три года. На погребенных с ним предметах мы видим, как сердце Осоркона взвешивают на весах, чтобы определить, достоин ли он возродиться в загробном мире рядом с Осирисом. Это примечательно, если учесть тот факт, что прежде египетские владыки обладали правом беспрепятственно входить в царство мертвых. Только их смертные подданные должны были представать перед загробными судьями. Осоркон же, видимо, не знал, к кому себя отнести. Верный полководец Осоркона, отдавая последнюю дань уважения усопшему, велел высечь у входа в гробницу текст погребального плача, который больше подобал соратнику, нежели божественному монарху.

Через шесть лет после смерти Осоркона Фивы окончательно отказались признавать северную династию, а все памятники и официальные документы этого времени датировались годами независимого царствования Такелота II (838–812). Весь Верхний Египет — от крепости Тауэджай до Первого порога — признал фиванского царя бесспорным правителем. Отныне судьбы Юга находились в руках Такелота и его наследников.

Но далеко не всем в Фивах пришлось по душе такое положение вещей, так как у Такелота было немало врагов. Право же безграничного доступа к несметным храмовым богатствам, которым пользовалась его семья, вызывало нешуточное возмущение — и не только у завистливых родственников, имевших личные амбиции. Ливийская феодальная система не только благоприятствовала местным автономиям, но и была причиной ожесточенной борьбы между отдельными ветвями расширяющегося царского дома. Уже на десятом году правления Такелота II номарх Петубастис (Педубаст), один из дальних родственников Такелота и, возможно, сын Харсиеса, решил захватить власть в свои руки. В 827 году он, при молчаливой поддержке северного царя, объявил себя правителем Фив в противовес Такелоту.

Теперь на корону Юга было два претендента. Для Такелота как истинного ливийца единственным решением этой проблемы была война. Чувствуя себя в безопасности под защитой стен Тауэджая, не без хвастовства прозываемого «Скалой Амона, великого в гневе», Такелот отправил своего сына и наследника, царевича Осоркона с вооруженным отрядом на юг, чтобы изгнать самозванца и восстановить законную власть.

Осоркон одержал победу, и «то, что прежде было разрушено в городах Верхнего Египта, теперь восстановили. Усмирены враги… земли этой, они убиты или рассеяны»[319]. Когда Осоркон вступил в Фивы, он первым делом принял участие в религиозной церемонии, чтобы подчеркнуть святость своих намерений перед тем, как принять присягу жречества Амона и удельных правителей. Те, будучи испуганы, принесли публичную клятву царевичу, «доблестному защитнику богов, избранному самим Амоном среди сотен тысяч [смертных], дабы исполнить то, что желает сердце его»[320]. Осознавая, какова альтернатива, они ничего другого сказать и не могли.

Подавив восстание, царевич не пощадил никого из мятежников, среди которых были и его чиновники. В своей триумфальной надписи царевич хладнокровно повествует, как закованные в кандалы заговорщики были проведены перед ним, а потом преданы смерти, как «жертвенные козлы в ночь празднества Великого жертвоприношения»[321]. Жестоким предупреждением для остальных звучали слова: «Все они были преданы огню на месте совершенного злодеяния»[322].

Обратив врагов своих в пепел в прямом и переносном смыслах этого слова, Осоркон взялся приводить в порядок фиванские дела. Он утвердил храмовые доходы, выслушал жалобы, присутствовал на церемонии назначения младших чиновников и издал множество новых декретов. И вся эта административная деятельность сопровождается предостерегающими словами:

Ко всему этому он скромно добавляет: «Имя мое вечно пребудет твердым и непоколебимым»[324]. Священные камни храма Ипет-Сут, наверное, удовлетворенно вторили ему: наконец-то после выпавших на долю Египта в последние годы злоключений в царской семье нашелся человек старой закалки.

На следующий год Осоркон посещал Фивы не меньше трех раз: чтобы принять участие в крупных празднествах и принести жертвы богам. Царевич полагал, что частые появления перед подданными заставят замолчать скептиков и тем самым позволят избежать дальнейших проблем. Но он серьезно ошибся. Его жестокое обращение с мятежниками не запугало инакомыслящих, а только подогрело возмущение и ненависть жречества. В 823 году разразилось второе полномасштабное восстание, теперь во главе с Петубастисом. Это восстание стало серьезным потрясением для Египта, ввергнув страну в пучину гражданского противостояния, разделившего друзей и родичей на два непримиримых лагеря. На этот раз победителем вышел Петубастис — благодаря поддержке высших фиванских чиновников. Он быстро укрепил свои позиции, назначив верных людей на ключевые посты. Осоркон и Такелот II потеряли Фивы и отступили в свою северную твердыню, чтобы оправиться от поражения и оплакать свою судьбу. «Год за годом одни беспрепятственно терзали других»[325].

Эти события продемонстрировали ненадежность фиванского жречества как союзника. Через десять лет царевич Осоркон вернулся в Фивы как верховный жрец. Его подданные угодливо заискивали перед ним, говоря «мы будем рады тебе, не имеющему врагов, потому что их не существует»[326]. Естественно, все это была пустая болтовня. Петубастис так и не сложил оружие, а последовавшая вскоре смерть Такелота II только способствовала усилению враждебного лагеря. В 810 году Петубастис вновь захватывает Фивы — но уже в 806 году Осоркон вернул город обратно и совершил там щедрое жертвоприношение. На следующий год Петубастис повторно занял Фивы. Сторонники царевича не смогли быстро оправиться от предыдущей неудачи, что вынудило Осоркона отступить в Тауэджей, чтобы обдумать план дальнейших действий.

Смерть Петубастиса в 802 году до н. э. смешала карты, а его наследник оказался не настолько решительным, как отец. Поэтому в 796 году Осоркон, утвердившись в решении победить, вернулся в Фивы после десятилетнего изгнания. Его брат, полководец Бакенптах, командовал гарнизоном Гераклеополиса и, таким образом, располагал значительными военными силами. Братья взяли Фивы штурмом и предали смерти всех, кто осмелился им сопротивляться[327].

После тридцатилетней борьбы принц Осоркон наконец-то мог беспрепятственно провозгласить себя царем Фиваиды. Следующие восемьдесят лет судьба Фив, а с ними и Верхнего Египта, была связана с потомками Такелота II, как того и хотел старый царь. Показная преданность его семьи Амону окупилась сполна. Однако далеко на юге, в Нубии, правители другой династии, куда более фанатично преданные божеству, с растущей тревогой наблюдали за бурными событиями в Фивах. Они были твердо убеждены, что истинно верующие никогда не осмелились бы враждовать в священном городе Амона. Поэтому они пришли к суровому выводу, что Египет необходимо очистить от скверны, и для этого есть только одно средство. Настало время священной войны.

Блестящие победы, одержанные фараонами XVIII династии Тутмосом I и Тутмосом III в Нубии, распространили влияние Египта вплоть до Четвертого порога и серьезно ослабили, хотя и не уничтожили, царство Куш. На протяжении всей своей истории нубийцы демонстрировали прямо-таки поразительную живучесть, выжидая своего часа, чтобы восстать в тот момент, когда египетские хозяева не будут ждать этого. Этим часом стало время кризиса Нового царства. Нубия вновь возродилась как доминирующая сила, и ее цари, став хозяевами своей земли, богатели на торговле с народами Южной Сахары. В середине IX века до н. э. (когда Фивы вышли из-под власти царей Дельты) они строили великолепные усыпальницы в оригинальном стиле — куда более впечатляющие, нежели невыразительные гробницы ливийских правителей Египта.

Убежденность в собственном превосходстве кушитские цари демонстрировали и в другом важном вопросе. Они всерьез полагали, что являются защитниками египетской царственности. Эта убежденность была порождена великодержавными амбициями фараонов Нового царства. Когда Тутмос I во главе огромной армии вторгся в Нубию, вместе с ним прибыл и верховный жрец Амона. Фараон стремился не только подчинить себе Куш, но и обратить его невежественных обитателей в истинную веру. Ту же цель преследовал и его внук Тутмос III, когда начинал строительство храма Амона-Ра на вершине священной для нубийцев горы Джебель-Баркал[328]. Жрецы объявили эту гору южной резиденцией Амона и духовным двойником Карнакского храма. Особое внимание они уделяли остроконечной вершине Джебель-Баркал, очертаниями схожей с изготовившейся к прыжку коброй, символом египетской монархии. Наличие такого убедительного символа царской власти позволило египтянам объявить Джебель-Баркал центром египетской монархии, а территорию Нубии до священной горы — частью Верхнего Египта. Религия в очередной раз привела неоспоримые доказательства законности притязаний фараона, но едва ли египтяне могли представить себе, что распространяемые ими идеи в итоге обернутся против них самих.

Культ Амона-Ра и представления о горе Джебель-Баркал как о священном центре египетской монархии настолько укоренились среди правящей элиты, что продолжали существовать даже после ухода египтян. Уже правившая в X веке до н. э. царица Катимала могла смело объявить себя правительницей, ведущей священную войну за распространение истинной веры среди варваров. Первые правители XXV династии, правившие в VIII веке до н. э., были ревностными приверженцами Амона. Около 780 года царь Куша Алара, который называл себя не иначе как «сын Амона», восстановил разрушенный храм божественного «отца» на Джебель-Баркал. Его наследник Кашта, (т. е. «кушит») пошел еще дальше, провозгласив себя законным царем обеих стран. Подчинив своей власти Верхний Египет, Кашта был недалек от того, чтобы его притязания стали реальностью.

Цари Куша не замедлили воспользоваться ослаблением Фив при незадачливых наследниках Осоркона. В годы правления царя Рудамона (754–735), сына Осоркона III, кушитский царь Пианхи объявил о своих притязаниях на корону Верхнего Египта. Столкнувшись с сильной кушитской армией, фиванцы быстро капитулировали, и Пианхи практически без боя присоединил Верхний Египет к своим владениям. Далее он делает ловкий ход и берет себе тронное имя Тутмос III. Поступив так, он объявил себя воплощением фараона, который завоевал Куш и объявил о сакральном статусе Джебель-Баркал. В обмен на признание власти кушитского царя, Рудамону и его наследникам разрешили сохранить царский титул. Однако они были вынуждены отступить в Гераклеополис, откуда управляли сильно сократившейся территорией. Фивы же перешли в руки нубийских завоевателей.

Довольно неожиданно Пианхи показал себя благочестивым и справедливым царем, милостиво позволив родственникам Рудамона занять высокое положение в фиванской иерархии. Среди них наиболее влиятельной была сестра Рудамона — Шепенупет. Как супруга бога Амона, она была самой старшей среди жриц Амона, и в старшинстве не уступала верховному жрецу. Несомненно, что через нее царевич Осоркон продолжал контролировать жречество и после того, как занял трон под именем Осоркона III. Тот факт, что Пианхи сохранил за ней эту должность, было либо знаком уважения к старой династии, либо продуманным политическим ходом. Будучи свидетелем смут, раздирающих северную часть долины Нила, он стремился свести возможность восстания в завоеванном городе к минимуму. Куда выгоднее было поддерживать баланс сил в ожидании предстоящей войны.

И она не заставила себя долго ждать. Через семьдесят лет после окончательной победы царевича Осоркона над Фивами одна из побочных ветвей ливийского дома подняла мятеж. В это время уровень политической раздробленности достиг апогея. В Верхнем Египте, параллельно с Пианхи, правило еще два царя. Один из них был последним представителем старой фиванской династии в Гераклеополисе, другой правил в Гермополисе (египетский Хемену). Оба, пытаясь сохранить свою власть, старались не ссориться с Пианхи. В Нижнем Египте ситуация была еще более плачевная. В Бубастисе правили потомки Шешонка I, но их власть не распространялась дальше города. Леонтополисом (египетский Тарему, современный Телль эль-Мукдам) владел Иупут II. Остальными городами управляла целая толпа вождей племени ма — все до единого наследные царевичи и номархи. С некоторым пренебрежением Пианхи окрестил их как «все правители Нижней Земли, украшающие главу свою перьями»[329]. Но самое главное — он осознавал всю нелепость такого огромного количества удельных правителей, носящих титул «царь Обеих Земель» и относился к своим соперниками как к просто «царям», оставив полный титул для себя.

Однако среди них нашелся правитель, которого больше всего интересовала настоящая власть, а не ее внешние атрибуты. У Тефнахта, правителя Саиса в Западной Дельте, не было необходимости претендовать на царские титулы. Будучи всего лишь «великим вождем Запада», он расширил свои владения, захватив соседний Буто (египетский Пер-Уаджит) в 740 году, а в течение следующих десяти лет присоединил ряд областей Дельты. Очевидно, что именно он, а не многочисленные царьки, представлял серьезную опасность для власти Пианхи.

Буря разразилась в 729 году, когда Пианхи находился в столичной резиденции, в тени священной Джебель-Баркал. Гонец, прошествовав через многочисленные залы с колоннами, миновал телохранителей, охранявших вход в зал ожидания, прежде чем попал в комнату для аудиенции. Он принес царю плохие вести — вести, которых страшился царь: «Тефнахт… захватил весь Запад от пределов страны до Ити-Тауи»[330]. Хуже всего было то, что правитель Саиса во главе огромной армии направляется на юг и поселения на обоих берегах Нила сдаются ему без боя. «Начальники и правители крепостей следуют за ним по пятам, словно псы»[331]. Прямо сейчас он осаждает Гераклеополис — ключ к Фивам. И кажется, что нет силы, чтобы остановить его.

Положение осложнялось тем обстоятельством, что Нимлот, ливийский правитель Гермополиса, предательски нарушил дипломатические договоренности с нубийцами и присоединился к Тефнахту. Пианхи не мог и дальше безучастно созерцать бесчинства безбожников, пришло время защитить город Амона.

В равной мере благочестивый и воинственный, он принял быстрые и решительные меры. Расквартированным в Египте нубийским гарнизонам был дан приказ выступить на перехват противника, окружить и захватить его. Самое суровое наказание ожидало предателя Нимлота — его город осадили и взяли приступом. Затем Пианхи вызвал основную армию из Нубии и отправил ее против безбожников, воодушевив словами: «Знайте же, что послал нас Амон, бог наш!»[332] Так как его воины были исполнителями божественной воли, то Пианхи строго напутствовал их: «Когда же вы достигнете сердца Фив — Ипет-Сут, — то омойтесь в реке и облачитесь в чистые одежды»[333]. Только после этого им дозволялось принести жертвы Амону, облобызать землю, на которой стоит храм, и молить бога о напутствии: «Укажи нам путь, дабы сражались мы под сенью могучей десницы твоей!»[334]

Прежде чем продолжить северный поход, воины Пианхи в точности исполнили указания своего повелителя. В ожесточенном сражении на реке к югу от Гермополиса и на суше возле Гераклеополиса кушиты нанесли поражение армии Тефнахта. Однако вести о победах, дошедшие до Пианхи, омрачило бегство Нимлота. Разгневанный царь решил лично отправиться в Египет и принял командование армией на себя. Первым делом он отпраздновал Новый год, который посвятил своему небесному покровителю. А в это время его войска тайно окружили территорию вокруг Гермополиса, чтобы не дать Нимлоту возможности сбежать на этот раз.

В начале 728 года Пианхи прибыл под стены Гермополиса. Как и Рамзес II перед битвой при Кадеше, он появился на роскошной колеснице перед своими воинами, вдохновляя их словом на бой. Осаждающие сужали кольцо вокруг города, подвергая его ежедневным обстрелам, и «Хмун начал источать омерзительный запах»[335]. Это было тлетворное дыхание смерти. Спустя некоторое время Гермополис капитулировал, а все его сокровища, в том числе и корона Нимлота, в качестве трофея перешли к Пианхи. Женщины семьи Нимлота явились к женам, дочерям и сестрам победителя и молили там о милосердии. Сам же Нимлот, в знак своей покорности, явился к заклятому врагу с двумя тщательно подобранными подарками: систром из золота и ляпис-лазури, который использовали в ритуальных целях, и конем, поскольку, как и всякий нубиец, Пианхи очень любил лошадей. Царь был так доволен и этим жестом, и подарками, что увековечил их в верхней части своей победной стелы, воздвигнутой в храме Амона.

Свою любовь к лошадям Пианхи вновь продемонстрировал, когда пошел осматривать дворец Нимлота. Из многочисленных помещений дворца только сокровищница и конюшни привлекли его внимание. То, что произошло, хорошо свидетельствует о предпочтениях фараона:

Впрочем, нубийский фараон был не последним владыкой в истории, который предпочитал животных (в частности, лошадей) людям.

Следующим, кто признал власть Пианхи, был недавний союзник кушитов, номарх Гераклеополиса Пефнифдибаст, после чего полная капитуляция всего Верхнего Египта стала фактом. Покорение Юга, напротив, представляло в целом более сложную задачу. На следующем этапе кампании первой целью стала группа мятежников, в том числе и один из сыновей Тефнахта, который спрятался в крепости в Файюме. Когда Пианхи подошел под стены города, он принялся бранить мятежников, называя их «живыми мертвецами»[337] и угрожая уничтожить их, если они немедленно не сложат оружие и не откроют ворота. Воинственность его речей, очевидно, дала желаемый результат: повстанцы сдались. Стремясь продемонстрировать великодушие, Пианхи запретил своим воинам убивать обитателей крепости. Но зернохранилища, как и в случае с Гермополем, были принесены в дар храму Амона в Ипет-Суте. Пришло время Пианхи отблагодарить божественного помощника.

В дальнейшем противники новой власти сдавались один за другим, едва завидев победоносную нубийскую армию. Следующим сдался Ити-Тауи, столица Среднего Египта и ключевой город в северной части долины Нила. Спустя несколько недель Пианхи достиг стольного града Мемфиса. Как и прежде, он призвал горожан не запирать ворота и не брать в руки оружие, заявляя, что он только почтит местного бога Птаха и «в мире продолжит дальнейший путь на север»[338]. Доказывая собственное великодушие, Пианхи говорил жителям города: «Посмотрите на южные земли: ни один человек не расстался с жизнью, кроме тех, кто возводил хулу на бога»[339]. Но Мемфис не послушался и все равно приготовился к осаде. Той же ночью, под покровом темноты, в город тайно проник Тефнахт, чтобы поддержать сопротивление его жителей. Он прекрасно понимал, что без Мемфиса его дело обречено.

На рассвете Тефнахт покинул город, проскользнув мимо патрулей, прежде чем нубийцы поняли, что произошло. Когда новость о ночном визите его главного врага достигла ушей Пианхи, царь пришел в ярость. Проигнорировав советы своих командиров, он лично возглавил атаку и бросил на штурм мятежного города всю армию. В тот день он одержал победу и, верный своему слову, принес жертвы Птаху. В Мемфисе, как и в других местах, которые он посетил, Пианхи старался изобразить себя как справедливого царя: ведь это было не заурядное завоевание, но священная война, целью которой было очищение Египта от скверны и возвращение народа в лоно истинной веры.

После падения столицы и сдачи окрестных крепостей удельные правители Дельты, обгоняя друг друга, помчались изъявлять покорность. Иупут II, правитель Тарему (Леонтополиса), Аканош, вождь ма и владетель Джебнеджера (Себеннит, современный Саманнуд) и князь Падиес из Атрибиса (египетский Хутта-хери-иб, современный Тель-Атриб) — все склонили выи перед победителем. Когда Пианхи прибыл в Иуну и отправился в храм принести жертву Ра, сам Осоркон IV прибыл из Баста, «дабы узреть сияние славы его величества»[340]. Последний слабовольный представитель некогда могущественной Ливийской династии не мог удержаться от соблазна воочию увидеть человека, совершившего невозможное — восстановившего величие царской власти. Покорные его воле, удельные правители принесли Пианхи клятву верности, подкрепив ее внушительным количеством золота:

Как мы видим, слух о любви грозного царя к породистым коням облетел всех, и они из кожи вон лезли, стараясь угодить ему. Разумеется, Пианхи не возражал.

Когда последние очаги антинубийского мятежа были подавлены, Тефнахт, оставшийся в одиночестве, понял, что игра проиграна. Поэтому он отправил к Пианхи посольство с предложением — не о сдаче, а о временном перемирии. Тефнахт пытался усыпить бдительность Пианхи льстивыми речами:

Но это была уловка. Тефнахт знал, что может говорить с позиции силы. В его руках по-прежнему была вся западная Дельта, а его армия могла бы сдерживать кушитов не один месяц, если бы он того пожелал. Подчеркивая уверенность в своих силах, Тефнахт отказался лично подчиниться своему врагу, а дерзко предложил нубийским послам явиться к нему в Саис. Вряд ли подобный вариант входил в планы Пианхи, но он стремился избежать затяжной, изнуряющей войны. Поэтому в саисском храме Нейт Тефнахт наконец-то, хотя и сквозь стиснутые зубы, процедил слова клятвы новому и бесспорному правителю Египта.

На следующий день Пианхи принял последнее, сугубо символическое изъявление покорности. Четыре правителя, каждый в царском венце, предстали перед своим господином, пали ниц и облобызали землю, на которой стоял Пианхи. Теперь в Египте могло быть пять царей — но верховным сувереном был только один. Ирония ситуации, наверное, была замечена присутствующими: восстановлением — пусть не единства, но достоинства своего — царская власть оказалась обязана варвару-нубийцу!

Прежде чем отправиться домой вместе с многочисленными кораблями, груженными военной добычей, Пианхи еще раз продемонстрировал свою фанатичность. Из четырех присягавших ему царей только Нимлоту было позволено войти в царский шатер. Причиной этому были не слабость этих царей или их неприязнь к новому владыке, а то, что они были не обрезаны и ели рыбу. Это было слишком серьезным грехом в глазах догматичного нубийца.

В годы кушитского владычества военная сила шла рука об руку с моральным абсолютизмом. Мощь и правда могли бы стать опасным сочетанием.

Когда недруги были разгромлены, а вся страна склонилась перед ним, Пианхи, казалось бы, мог почивать на лаврах победителя и пользоваться привилегиями, которые давал ему царский статус. Тем не менее, как это было продемонстрировано в случае с лошадьми Нимлота, Пианхи был нубийцем до мозга костей, и родной Куш был для него милее всего. Поэтому сразу же после окончания победоносной войны 728 года он немедленно отправился домой, позволив себе остановиться только в Фивах, чтобы назначить свою дочь в качестве возможной наследницы на посту супруги бога Амона. Нубийский царь, таким образом, стремился обеспечить стабильность нубийского правления в священном городе Амона.

Принеся жертвы своему божественному покровителю, Пианхи вместе со свитой продолжил путь на родину. После четырехдневного путешествия по реке они добрались до островного города Элефантина[343], а спустя месяц достигли Напаты, приютившейся в тени величественной Джебель-Баркал. Пианхи правил в полном здравии еще двенадцать лет, и для Кушитского царства это были годы изобилия и процветания. Но на египетскую землю нога его более не ступила.

Такое отношение к Египту объясняется задачами, которые Пианхи ставил перед собой в начале войны. Если бы египетский поход был обусловлен только политическими причинами, то царь принял бы меры по укреплению своего влияния в стране, поставив на места лояльных наместников. Но его движущей силой были религиозные мотивы, а именно защита священных мест Амона от посягательства чужеземцев, т. е. ливийцев. И, как мы уже убедились, он преуспел в этом. Дальнейшая же судьба Египта его практически не интересовала — чем не преминули воспользоваться местные династии.

Поэтому стоило Пианхи вернуться на родину, как мятежные князья в Нижнем Египте начали снова поднимать голову. Так, например, Осоркон IV, по-прежнему считавший себя неоспоримым правителем Египта, в 716 году послал щедрые дары ассирийскому царю Саргону II, когда тот во главе большой армии появился на египетской границе. Аканош, оправившись от унижения, продолжал править в Себенните, а Тефнахт, заклятый враг Пианхи, как и прежде именовал себя царем. Казалось, что кушитского завоевания никогда не было. Предвестником этих событий стал отказ Тефнахта лично присягнуть на верность Пианхи. Таким образом, Саисскому княжеству принадлежала главная роль в дестабилизации политической ситуации в Нижнем Египте, поскольку Тефнахт искал способ расширить свою власть на весь регион. Пианхи стоило бы подумать об этом раньше.

Тефнахт умер в 720 году, но амбиции его оказались бессмертны. Наследовавший ему Бокхорис (египетский Бакенренеф, 720–715) был решительным и властолюбивым человеком и, кроме того, непримиримым противником кушитов. Стремясь подчеркнуть свое отношение к захватчикам, он приказал изготовить необычный кубок из бледно-голубого фаянса. На верхней части кубка изображен Бокхорис вместе со знаком своей небесной покровительницы — богини жизни Нейт. Бокхорис держит за руки богов царственности и мудрости — Гора и Тота. Над ними раскинул крылья священный гриф, сжимающий в лапах символ бессмертия. Не исключено, что здесь желаемое выдается за действительное — но это характерный образчик самоуверенности саисского князя. На нижнем же крае мы видим пленных кушитов со связанными руками, которые они держат за спиной или над головой. Пленники чередуются с обезьянами, срывающими с пальм финиковые плоды. Это была дешевая демонстрация превосходства над другим народом — совсем в духе традиций фараонов прошлого.

Шабака (716–702), наследник Пианхи, не стерпел столь вызывающего поведения. В отличие от своего брата, он вознамерился раз и навсегда привести мятежников к покорности.

Возглавив второй египетский поход, Шабака не вложил меч в ножны до тех пор, пока не захватил Бакенренефа в плен — и, как сообщают поздние источники, не сжег его заживо в качестве жертвы богам. С уверенностью можно сказать, что нубиец приложил все усилия для укрепления своей власти в Египте. Так, в Мемфисе он вмешался в процесс погребения священного быка Аписа, исправив дату у входа в гробницу с «год шестой правления Бакенренефа» на «год второй правления Шабаки». Через несколько месяцев власть кушитского фараона признала вся Дельта. Для увековечивания своих успехов Шабака велел изготовить скарабея, на котором в характерно устрашающих выражениях заявил: «он лишил жизни всех тех, кто посмел выступить против него в Обеих Странах и чужих землях»[344].

Подчинив север, Шабака обратил свой взор на юг. Фивы и прилегающие к ним земли всегда были больше пронубийскими — или антиливийскими, что в данном случае означало одно и то же. Но Шабака не собирался полагаться на случай. Несмотря на то что кушиты прочно держали в руках высший ранг в культе бога Амона, назначая на него царских родственниц (его в тот момент занимала Аменирдис I, дочь Кашты, а ее наследницей была Шепенупет II, дочь Пианхи), в жреческой иерархии были и другие влиятельные звания. Чтобы обеспечить лояльность Фив, Шабака собирался контролировать их все. Первым делом он назначил своего сына Хоремахета верховным жрецом Амона, лишив этот сан всякого политического и военного веса. Остальные высшие должности фараон отдал своим верным сторонникам. Через несколько лет другой царевич стал вторым жрецом Амона, а царская дочь вышла замуж за наместника Фив. Казалось, что кушитам удалось добиться покорности священного города.

Однако сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит. Стремление Фив к независимости оказалось слишком сильно. Поэтому фиванские номархи, внешне выражая свою преданность нубийским монархам, на деле правили Фивами как собственным удельным владением. Они ставили своих родственников на военные и административные посты, благодаря чему становились богаче и влиятельнее. Ярким доказательством этому может послужить жизнеописание Харуа. Он родился в жреческой семье в годы правления Пианхи. В зрелые годы служил управляющим в доме Аменирдис I, а после ее смерти — в доме у ее преемницы Шепенупет II. Не без претензий на образованность, Харуа на одной из статуй назвал себя «прибежищем для страждущих, соломинкой для утопающих, лестницей для тех, кто попал в бездну»[345]. Характерное отсутствие скромности проявилось и в архитектуре гробницы управляющего: она стала одним из самых масштабных частных погребений в Египте. Примечательно, что в укромном месте своего последнего упокоения Харуа наконец позволил себе выходку, которая, будь она публичной, стоила бы ему головы: статуэтка одной из его ушебти была снабжена регалиями фараона — жезлом и бичом. Очевидно, что Харуа считал себя правителем Фив, и его современники, вероятно, не стали бы это оспаривать.

Существование в годы царствования Шабаки параллельной династии, фактически правившей Верхним Египтом, отражало неприглядную реальность нубийского правления. Одному монарху, единой администрации было практически невозможно управлять обширной страной, протянувшейся вдоль Нила более чем на 1300 миль от берегов Средиземного моря на севере до Пятого порога на юге. Это был неприятный факт — но Шабака был вынужден сохранить старые политические институты в неприкосновенности, хотя и объявил об их ликвидации. Удельные правители Дельты уже оправились от унизительной капитуляции. В Атрибисе все еще правили наследные принцы, а в таких богатых городах как Бусирис (египетский Джеду), Мендес, Саммануд и Пер-Сопду были собственные династии. Даже в Саисе, этом сердце антинубийского сопротивления, ужасная смерть Бокхориса не остудила сепаратизм. Новым претендентом на царскую корону стал Нехо II, который заполнил политический вакуум.

Таким образом, за фасадом единой монархии все так же скрывался раздробленный Египет. История не просто повторялась — кажется, что само время застыло.

В еще одном важном аспекте правление XXV династии ознаменовалось возвращением к прошлому. Пианхи и его наследники, которые использовали почитание Амона как обоснование законности своей власти, намеревались защищать местные обычаи — которые ливийские предшественники или забыли, или сознательно игнорировали. Единожды спасши культ Амона от чужеземной порчи, кушитские цари отныне считали своим священным долгом восстановление чистоты египетской цивилизации. Поэтому жрецы и художники устремили свой умственный взор к седой древности, черпая вдохновение в образах классической эпохи. И очень скоро ностальгическая одержимость прошлым оказала влияние на все области творческой мысли.

Сам Шабака, чтобы напомнить современникам о героическом прошлом эпохи пирамид, принял тронное имя фараона Пепи II (XXIII век до н. э.). Его преемник Шабатака пошел еще дальше, выудив из темных глубин истории имя фараона Пятой династии Исеси (XXV век до н. э.). Сановники, следуя моде, брали себе давно устаревшие титулы, значения которых они зачастую не понимали, но были очарованы их древностью.

Особое внимание уделялось «очищению» письменной речи с целью придания ей архаических черт классического староегипетского языка. Поэтому писцов специально обучали воспроизводить в составляемых ими текстах архаический стиль. Ярким примером такой архаизации может служить т. н. «Мемфисская теология»[346] — богословский трактат, в котором повествуется о роли мемфисского бога Птаха в сотворении мира. Заказ на это сочинение исходил от самого Шабаки; в тексте утверждалось, будто его скопировали с более древнего источника — «изъеденных червями» папирусов, которые в течение сотен лет пылились в неизвестном храмовом хранилище. Стоит ли удивляться, что «древний стиль» мемфисской теологии ввел в заблуждение не одного исследователя[347]. На самом же деле «камень Шабаки», как и другие памятники «кушитского возрождения» — это произведение VII века до н. э., составленное таким образом, чтобы походить на памятники далекого прошлого. Но такое идеализированное прошлое существовало только в сознании фанатичных царей-кушитов.

Новое возвышение Птаха наряду с Амоном означало, что к Мемфису вернулся статус царской столицы — то есть тот статус, которым он обладал до распада государства. И причина тут была не только в стратегически важном расположении города, который изначально мыслился как «сердце Двух Земель». Немалую роль сыграло преклонение кушитов перед фараонами Древнего царства, чьи гробницы были разбросаны вокруг древнего города. Пианхи видел эти пирамиды во время северного похода (в 728 году) и был ими сильно очарован. Поэтому, вернувшись в Нубию, он велел и собственную усыпальницу возвести по египетскому образцу, навсегда изменив вид нубийской погребальной архитектуры[348]. Для большего сходства в пирамиду Пианхи поместили и другие элементы погребального египетского инвентаря: статуэтки-ушебти, выполненные в стиле Нового царства, копии текстов «Книги мертвых» и «Текстов пирамид». Но даже в вопросе погребения Пианхи остался верен своим корням, приказав дополнить свою гробницу погребальной камерой для лошадей.

Эта причудливая смесь египетских и нубийских черт дала жизнь новому стилю в искусстве, оживившему деятельность царских мастерских. В области скульптуры мастера вернулись к пропорциям Древнего царства. Приземистые и мускулистые мужские фигуры прекрасно соответствовали образу кушитских царей. Столь полюбившиеся им плотно облегающие царские шапки, видимо, тоже были выбраны из-за их древности. Все царские портреты объединяют общие черты, характерные для кушитского типа: негроидные лица, толстые шеи, огромные серьги и шейные украшения, выполненные в форме бараньей головы.

Великолепные и одновременно парадоксальные статуи Шабаки и его наследников отразили внутренний конфликт кушитской монархии. Эти цари из Верхней Нубии наивно полагали, что, следуя древним египетским традициям, станут настоящими египтянами — но под маской скрывались чужаки, рожденные и воспитанные в принципиально иной, африканской, культуре. И эту неприглядную правду не всегда удавалось скрыть от подданных.

Временем непростого расцвета XXV династии стало правление фараона Тахарки, сына Пианхи (690–664), который продолжил эклектичную архаизацию, начатую его предшественниками. В частности, наземную часть его собственной пирамиды скопировали с образцов Древнего царства, а ее подземные камеры, как и в гробнице «преданного слуги» Харуа, воспроизводили святилище Осириса в Абидосе (египетский Абджу). При Тахарке развернулась широкомасштабная реставрация храмов по всему Египту, от Мероэ на дальнем юге Нубии до Таниса на северо-востоке Дельты. Из всех проектов самым дорогим его сердцу был, похоже, храм в Гем-па-Атоне — пограничном городе на восточном берегу Нила, который располагался на великом сухопутном пути, начинающемся в Напате.

Строительство этого храма началось еще при Аменхотепе III и продолжилось при Тутанхамоне. Храм в Гем-па-Атоне служил напоминанием о золотой эре Египта и олицетворял для кушитов все то, что они жаждали вернуть к жизни. Тахарка не пожалел для реставрации храма средств, пригласил из Мемфиса лучших зодчих и художников. На их стиль большое влияние оказало знакомство с погребальной архитектурой Древнего царства — чего, несомненно, и добивался Тахарка. Так, например, одна из сцен, изображающая фараона в образе сфинкса, попирающего ливийцев, напоминает похожую сцену в поминальном храме Пепи II, созданную на 1600 лет ранее. Однако и та сцена, в свою очередь, была скопирована с настенных изображений, украшавших поминальный храм фараона Саура, правившего за три века до Пепи. Как мы видим, «повторное использование» прошлого было давней египетской традицией.

Если поклонением древним богам Египта Тахарка стремился снискать их благосклонность, то они, судя по всему, услышали его молитвы. На шестой год царствования, когда царь испрашивал у неба разлива Нила, то «небо пролилось даже на Нубию и озарило все горы»[349] и уровень реки «поднимался значительно каждый день»[350]. В Ипет-Суте он достиг рекордной отметки в 21 локоть. Еще более впечатляющими оказались последствия великого разлива Нила:

И так поразили царя эти «четыре прекрасных чуда», что он велел запечатлеть их для потомков на стеле в Гем-па-Атоне, а копию памятника установил в Танисе. По случаю празднования этого события в Египет прибыла мать Тахарки, царица Акалука, проделавшая долгий путь из Напаты. Это был первый визит царицы с момента вступления ее сына на престол, и это имело для него важное значение.

Глубокая связь между матерью и сыном на мгновение прорвалась сквозь привычную для августейших семейств сдержанность.

Унаследовав от своих предков воинственный дух, Тахарка тяготился падением авторитета Египта на Ближнем Востоке. Особенно его беспокоил тот факт, что Сирия и Палестина перестали посылать дары храму Амона-Ра в Ипет-Сут. Поэтому царь нуждался в крепкой и дисциплинированной армии, способной нести его волю соседним народам, как встарь. Для достижения этой цели он приложил все усилия, изнуряя воинов долгими забегами. Вот как это описывается в «пустынной стеле» Тахарки:

Это был впечатляющий результат, если учесть то обстоятельство, что за шестичасовой ночной марафон новобранцы преодолели около 60 миль. Такая высокая выносливость скоро окупилась сторицей[354]. Впервые за четыре века ливийский поход принес египтянам значительную военную добычу для Ипет-Сута. За ним последовала череда военных экспедиций в Палестину и Ливан, в результате которых Тахарка установил свою власть над прибрежными территориями вплоть до Кебни. И хотя эти результаты не сравнимы с завоеваниями, которые вели фараоны-воители Нового царства, это было неплохое начало.

К несчастью для Тахарки, полномасштабное возрождение Египетской державы оказалось несбыточной мечтой, так как не входило в завоевательные планы другого могущественного царя.

Царство Ассирия, историческое ядро которого располагалось на берегах Тигра, впервые столкнулось с Египтом в начале XV века до н. э. Завоевательная политика Тутмоса I на Ближнем Востоке способствовала установлению настороженного равновесия между двумя государствами. Известно, что после победы Тутмоса III при Мегиддо ассирийцы направили щедрые дары фараону-победителю и старались поддерживать со двором Эхнатона дипломатические отношения — которые, правда, носили натянутый характер. Однако, как и в случае с Египтом, правление слабых царей вызвало серьезное ослабление Ассирии, территория которой к 1000 году ограничивалась коренными землями вокруг Ашшура и Ниневии.

В X и VIII веках до н. э. Египет и Ассирия пережили одинаково периоды подъема и упадка. Около 740 года, когда кушиты подчиняли себе долину Нила, царь Тиглатпаласар III взял курс на усиление Ассирийской державы. Методы, которыми пользовался Тиглатпаласар, были жесткими и решительными. Во главе завоеванных областей он ставил губернаторов, деятельность которых контролировалась царскими надзирателями. Около четверти миллиона людей были насильно расселены по просторам Ассирийской империи. Такая политика преследовала своей целью разрушение родственных и этнических связей у покоренных народов. Когда на престол египетско-нубийского царства взошел Шабака, большая часть Ближнего Востока стонала под ассирийской пятой.

На первых порах Шабака старался поддерживать мирные отношения с таким грозным противником. Первым испытанием его выдержки стал момент, когда один из самых мятежных вассалов Ассирии, правитель Ашдода, бежал в Египет в поисках политического убежища. Шабака без лишних колебаний выдал его преследователям.

Несмотря на это, мир с Ассирией продлился недолго. Когда Синаххериб, внук Тиглатпаласара, начал укреплять свою власть в западных областях, Шабака решил, что тайная поддержка мятежников лучше послужит интересам Египта. Поэтому он начал подбивать правителей ближневосточных городов-государств на мятеж. Такая закулисная игра имела для Египта довольно неожиданные и неприятные последствия. Когда Синаххериб вторгся в Палестину, иудейский царь Хизкия (Езекия) обратился к Шабаке с просьбой о помощи, на которую тот немедленно откликнулся. Он призвал из Нубии своего племянника Тахарку, тогда еще двадцатилетнего царевича, и поставил его во главе похода.

В 701 году две армии встретились возле Эльтеке, который расположен в 10 милях от Ашдода[355]. Египетско-нубийское войско было окружено и потерпело сокрушительное поражение. Отступив, царевич улучил момент и попытался ударить ассирийской армии в тыл, когда та преследовала Езекию, укрывшегося за стенами Иерусалима. Но Синаххериб был опытным полководцем и не дал себя поймать на такую уловку. Он снова нанес Тахарке поражение, вынудив того отступить с остатками разбитой и деморализованной армии на территорию Египта. Таким образом, кушиты не только столкнулись с противником, который оказался им не по силам, но и привлекли его внимание к Египту.

Воцарение Асархаддона в 680 году означало закат Кушитской династии. Новый царь, не уступающий честолюбием и беспощадностью своему отцу Синаххерибу, был решительно настроен на покорение долины Нила. Первую попытку завоевания ассирийский царь предпринял в 674 году. Однако Тахарка, оправившийся от прежних поражений, одержал верх над противником. В то же время он понимал, что ассирийцы не откажутся так просто от своих планов, и его тревожность проявилась в том, что он открыто упрекал богов, отказавших ему в поддержке в час великой нужды.

Его опасения оказались не напрасны. В 671 году ассирийская армия, которую вел лично царь, напала на Палестину и подошла к границам Египта. Осадив Тир, правитель которого был главным союзником Египта в регионе, ассирийцы совершили молниеносный бросок на Мемфис. Тахарка был вынужден бежать, оставив свою жену и семью на милость врага. После штурма, длившегося всего полдня, царская твердыня пала. Победителям досталась богатая добыча: сотни «украшенных змеями» золотых венцов, 8 тысяч талантов серебра и 50 тысяч лошадей.

Асархаддон не мог удержаться от удовольствия полностью унизить поверженного врага: «Жена, наложницы, наследник Ушанхура и остальные дети, а также все имущество, лошади, скот и овцы без числа — все это я отправил в Ассирию как добычу»[356]. Чтобы морально уничтожить противника, Асархаддон приказал установить победную стелу, на которой кушитский царевич изображен с веревкой на шее, униженно пресмыкающийся перед своим новым владыкой. На обратном пути Асархаддон повелел высечь еще две наскальные надписи, одна из которых, в Нар-эль-Кейбе (Ливан), — какая ирония судьбы! — соседствовала с победной надписью Рамзеса II.

Ассирийское вторжение оказало сильное влияние и на внутренние дела Египта. Городам в Дельте были даны новые, ассирийские имена. Асархаддон назначал «новых царей, губернаторов, служащих, портовых надзирателей и прочих чиновников»[357]. Среди них был хитроумный правитель Саиса, Нехо, которому за год удалось добиться своего признания в качестве «царя», по крайней мере, у одного из князьков Нижнего Египта. Поэтому когда Тахарка вернулся в Мемфис в 670 году, он столкнулся не только с угрозой извне, но и с врагами внутри расшатанного государства. Осенью 669 года Асархаддон выступил в третий по счету египетский поход — но настигшая его в пути смерть остановила ассирийскую армию. Это было лишь временной передышкой для зажатых в угол кушитов.

В 667 году новый царь Ассирии, Ашшурбанипал, продолжил дело предшественника. Ашшурбанипал вошел в историю как последний великий царь Ассирии. Это был беспощадный и жестокий человек, а поскольку этот поход был его первым крупным деянием как нового царя, то о поражении не могло быть и речи. И он сокрушил Египет: «Когда Тарку [Тахарка по-ассирийски] в Мемфисе услыхал о поражении своих воинов, то… он обезумел… покинул Мемфис и для спасенья жизни своей бежал в Фивы»[358]. Там ему пришлось заняться подавлением мятежа, который вспыхнул в южных провинциях.

Ашшурбанипал тем временем приступил к утверждению своей власти над всей страной, требуя от удельных правителей как Верхнего, так и Нижнего Египта присягнуть ему на верность и назначая ассирийских губернаторов. Египет превратился в одну из провинций Ассирийской империи.

Единственной надеждой для кушитов стало то самое внутреннее устройство Египта, которое прежде препятствовало объединению. Стоило Ашшурбанипалу покинуть страну, как многие из местных правителей вошли в сговор с Тахаркой, чтобы восстановить независимость страны, естественно, на выгодных для них условиях. Однако благодаря хорошо налаженной работе ассирийских агентов безопасности, заговор был раскрыт, и ассирийские губернаторы быстро пресекли его:

Волна публичных казней, прокатившаяся по Верхнему Египту, должна была послужить жестоким уроком для тех, кто вздумал бы еще бунтовать против новой власти. Всех предводителей мятежа отправили в Ниневию, где им предстояло потешить Ашшурбанипала своей смертью. Только правителю Саиса, Нехо, удалось не только избежать гибели, вовремя продемонстрировав преданность царю, но и получить обратно свою вотчину. Кроме того, его сын Псамметих взял ассирийское имя и получил в управление город Атрибис, правитель которого был казнен за участие в мятеже. Снова хитроумный Нехо сумел выйти сухим из воды и даже укрепить свои позиции. Как в свое время Тефнахт был главным соперником Пианхи, а Бокхорис — Шабаки, так же и правители Саиса намеревались оспорить у фараонов XXV династии власть над Египтом.

Разбитый и подавленный Тахарка умер в 664 году. Несмотря ни на что, сменивший его Танутамон (664–657) сделал последнюю попытку отбить у ассирийских угнетателей долину Нила. Объявив своим покровителем Амона, он придал своей борьбе характер богоугодного дела, восстанавливая разрушенные храмы, делая щедрые жертвоприношения и возвращая жрецам те звания, которых их лишили захватчики. Идея была ясна: священная война снова спасет страну от безбожников. Но на этот раз противником были не разрозненные удельные правители, а хорошо вооруженная и закаленная в боях армия захватчиков.

Выступив на Мемфис, Танутамон одержал первую, идеологическую победу. «Восстали дети мятежа, и царь убил их без числа»[360]. Главный союзник ассирийцев Нехо был схвачен и казнен, прочие же царьки Дельты, поддерживающие его, без боя отступили за стены своих городов, подобно «крысам, прячущимся в норах»[361]. Танутамон вступил в Мемфис, где намеревался дождаться сдачи противников.

Через несколько дней к царю явился наместник Сопду, которого мятежники избрали своим представителем, и униженно принялся вымаливать прощение. Танутамон смилостивился и не стал прибегать к репрессиям. Из соображений практической пользы он освободил всех врагов и позволил им дальше править в принадлежавших им городах. Таким образом, по возвращении домой он мог с гордостью заявить, что восстановил благополучие Египта:

Но это была последняя похвальба, которую мог позволить себе кушитский царь.

Успех египетской авантюры Танутамона был кратковременным. Ашшурбанипал не оставил без внимания кушитское вторжение и казнь верного сторонника. Уже в конце 664 года он выступил во второй поход на Египет. Мемфис без боя открыл ворота перед ассирийцами, чему способствовали стойкие антинубийские настроения и двуличие номархов, превыше всего заботящихся о личном благополучии. Но не Мемфис был главной целью Ашшурбанипала, а Фивы — религиозный центр и давний союзник кушитских царей.

После сорокадневного марша ассирийская армия достигла стен великого города. Танутамон едва спасся бегством, прежде чем свирепые ассирийские солдаты ворвались в Мемфис и принялись грабить храмовые сокровищницы, которые наполнялись в течение четырнадцати веков.

Весть о разграблении Фив произвела страшное впечатление на современников. Итог своему успеху Ашшурбанипал сухо подводит в следующих строках: «Я сделал горьким Египту и Нубии мое оружие»[364].

Нубийцы навсегда покинули Египет, который признал власть нового властителя. Но Ашшурбанипал зря надеялся, что ассирийское правление в Египте будет долгим, так как он не принимал во внимание хитроумных правителей Саиса, способных пережить любые неприятности. Малонаселенные районы западной Дельты с малоплодородной почвой никогда не представляли особой ценности для Египта — но, как мы уже видели, отсюда могли выйти такие честолюбивые личности, как Тефнахт. Сейчас Псамметих увидел возможность возвысить свой род и объединить под эгидой Саиса не только Дельту, но и весь Египет.

В 671 году ассирийцы поставили его во главе Атрибиса и Гелиополя, а через семь лет он наследовал своему отцу в Мемфисе и Саисе. Благодаря этим четырем ключевым владениям сын Нехо получил власть над обширными территориями и стал бесспорным лидером среди ставленников Ассирии в Дельте. Важно учитывать и то обстоятельство, что, будучи пленником Ашшурбанипала в Ниневии, Псамметих имел возможность досконально изучить искусство дипломатии, сполна переняв нездоровую амбициозность своего покровителя. Теперь он был готов показать, насколько хорошо освоил эту науку.

Трагическая гибель отца стала тем горьким опытом, из которого Псамметих усвоил, пожалуй, самый главный урок — политические притязания безосновательны, если не опираются на военное превосходство. Оставаясь формально подданным ассирийского царя, он параллельно приступил к созданию собственной армии. Вести подобную деятельность в Египте, под самым носом у ассирийцев, было не самым лучшим решением, а недавние поражения египтян показали, насколько они уступают своим врагам в вооружении и тактике. Для создания боеспособной армии Псамметих нуждался во всем самом лучшем, и он знал, где достанет это.

Задействовав свои связи в Средиземноморье, будущий фараон привлек на свою сторону ионийских и карийских наемников с эгейского побережья Малой Азии. Нанятыми войсками он укомплектовывал гарнизоны, располагавшиеся на важных участках границ Нижнего Египта. Кроме того, благодаря союзам с Лидией и Самосом, Псамметиху удалось увеличить численность и мощь флота. Проникновение греков в управленческий аппарат армии оказывало негативное влияние на воинское сословие, в массе своей состоявшее из ливийцев. Но в сложившейся ситуации не было другого выхода — уж слишком важная задача была поставлена перед Псамметихом.

Результаты его деятельности красноречивее любых слов. За несколько месяцев власть Псамметиха признали два из четырех ливийских княжеств Дельты, а вскоре их примеру последовали и другие два. Благодаря этому Псамметих контролировал большую часть центральной и южной Дельты. Следующими покорились правители Смендеса и Сопду. Против гегемонии Саиса выступил только номарх Таниса, который был прямым потомок Шешонка I, а потому считал себя единственно законным царем Египта. Однако в 656 году до н. э. и он смирился с неизбежным.

Теперь оставалось подчинить только Верхний Египет.

Разграбив Фивы, ассирийцы покинули город, оставив правителем юга Монтуэмхета. Близкий родственник Харуа, не уступающий ему во влиянии, Монтуэмхет был преданным слугой фараонов XXV династии и даже женился на кушитской принцессе. Пока Египтом правил Тахарка, это помогало ему продвигаться по служебной лестнице. В нынешней же ситуации родство со старой династией стало в какой-то степени помехой на его пути. Однако Монтуэмхет быстро приспособился к изменившимся условиям. Чтобы укрепить свое и без того сильное положение, он принялся восстанавливать разрушенный и разграбленный ассирийцами город, в первую очередь храмы, стараясь вернуть Фивам былое великолепие. Особое внимание он уделял собственной гробнице, размерами не уступающей среднему храму.

Когда работы по украшению подходили к концу, Монтуэмхет решил дипломатично напомнить о существовании своей жены. Но чтобы его не заподозрили в измене, он изобразил ее не как нубийскую принцессу, а как воплощение египетской женственности. Именно благодаря своей изворотливости этому человеку удавалось оставаться фактическим правителем всего Верхнего Египта и при кушитах, и при ассирийцах, и при саиссцах.

Такая двуличная игра продлилась и первые восемь лет царствования Псамметиха: официальные документы Фив продолжали датировать скончавшейся XXV династией. Дочери Пианхи и Тахарки по-прежнему оставались на высоких постах «супруги Амона» и «божественной почитательницы Амона» соответственно, и едва ли какой-то ливийский князек был в состоянии бросить вызов величию древних традиций. Поэтому Псамметих понимал, что эффективное управление югом полностью зависит от того, насколько ему удастся подчинить себе фиванское жречество. И не просто понимал, но и знал, как этого добиться.

2 марта 656 года внушительная флотилия покинула Мемфис и взяла курс на Фивы. Здесь были и посыльные, и транспортные суда, а возглавляла ее барка фараона, сверкающая золотом в лучах весеннего солнца. Экспедицию, которой предстояло преодолеть дистанцию почти в 600 миль, возглавлял князь Гераклеополиса и главный корабельщик Сематауитефнахт. Он был мужем дочери Псамметиха и его главным доверенным лицом. На него была возложена ответственность за планирование поездки и снабжение продовольствием за счет правителей тех областей, через которые пролегал их путь. Так же, как и в процессиях Гора на заре египетской истории, такая практика преследовала двойную цель: во-первых, экономила средства царской казны на столь разорительных мероприятиях и, во-вторых, давала возможность подданным фараона превзойти друг друга в демонстрации преданности. Самой большой драгоценностью, которую вез Сематауитефнахт, была молодая дочь Псамметиха, царевна Нейтикерт (по-гречески Нитокрис). Она покинула царскую резиденцию, покорная судьбе, намеченной ее отцом, который вознамерился сделать дочь наследницей божественной супруги Амона.

Через шестнадцать дней флотилия достигла своей цели и бросила якорь в гавани Фив. На берегу собрались толпы зевак, желающих поглазеть на сошедшую с корабля царевну. Не успела она освоиться в новой обстановке, как встречающие чиновники тут же забрали ее и сопроводили в Ипет-Сут, в храм Амона-Ра, где ее ожидал оракул бога.

Когда было покончено со всеми формальностями, Нейтикерт представили Шепенупет II и Аменердис II. Какими же странными египетской царевне из Дельты должны были показаться эти две чернокожие женщины! Тем не менее они были готовы взять ее под свою опеку. Псамметих продемонстрировал свою дальновидность. Вместо того чтобы насильно сместить божественную супругу и ее наследницу, тем самым спровоцировав Фивы на неповиновение, он пошел дипломатическим путем, добиваясь принятия своей дочери в качестве наследницы. Такая позиция сослужила хорошую службу в деле объединения страны и гарантировала успех Саиса в крупнейшем религиозном центре Юга. Это был ловкий политический ход.

Кроме того, это был и экономический выигрыш. Между строк соглашения, составленного в письменной форме, чтобы предупредить возможное отступничество фиванцев, отчетливо просматривались финансовые интересы. Согласно этому соглашению, Нейтикерт (то есть ее отец) получала все имущество, которое принадлежало божественной супруге «как в сельской местности, так и в городе». Кроме того, самые влиятельные фиванские чиновники обязались неукоснительно поставлять ей провизию изо дня в день, каждый месяц. Список дарителей возглавлял Монтуэмхет, который обещал поставлять хлеб, молоко, сладости и травы каждый день, а также трех быков и пять гусей на месяц — в общем, он взял на себя значительные обязательства. Вместе с ним свою преданность новой династии в качестве дарителей выразили жена-нубийка и сын Монтуэмхета.

На исторической встрече 656 года в Ипет-Суте присутствовали все влиятельные фигуры недавнего прошлого. Монтуэмхет был последней значительной личностью из старой фиванской аристократии. Шепенупет и Аменердис вместе с Хархебисом, верховным жрецом Амона и внуком Шабаки, представляли старую династию. Сематауитефнахт воплощал новую власть на севере. И наконец, за виновницей торжеста, юной царевной Нейтикерт, стояли саиссцы, новые владетели Египта. Церемония значила не меньше, чем смена караула.

Чтобы укрепить только что обретенную власть в Верхнем Египте, Псамметих отправил в Фивы одного из своих лучших полководцев. Его задачами было: сдерживать центробежные настроения, сформировать новый гарнизон в Абу и следить за событиями в Нубии. Дипломатия, подкрепленная силой, была отличительной чертой Саисской династии, и новые фараоны не собирались позволить Танутамону, его наследникам и сторонникам затевать новую смуту на юге.

Однако гордость и самолюбие не позволяли нубийцам смириться с потерей. После смерти Танутамона (653) новые правители Куша снова обратили хищные взоры на север. Восстановив силы и усовершенствовав стратегию, они терпеливо ждали случая вернуть потерянные земли. Такая возможность представилась в 593 году. Недавно взошедший на египетский престол Псамметих II (595–589), внук Псамметиха I, казалось, был занят событиями на Ближнем Востоке. Нубийцы собрали в Нижней Нубии огромную армию и готовились нанести удар. Это была грубая ошибка. У Псамметиха II была одна черта, которая решительно отличала его от деда: у него не было ни нужды, ни желания потворствовать претензиям кушитов. Верхний Египет вот уже как полвека находился в сфере влияния Саиса. Нейтикерт наконец стала божественной супругой, а все высокие должности в фиванской иерархии заняли сторонники новой династии. Впервые за почти пять веков долина Нила вновь была объединена под властью одного фараона. И нубийцам уже не под силу было изменить это.

Чтобы предупредить готовящееся вторжение, Псамметих II немедленно отправил на юг войска и лично вел их до Абу. Передовые отряды, состоящие из карийских, ионийских и иудейских наемников, остановились в храме Абу Симбел, где на ногах колосса Рамзеса II высекли свои имена. На своем пути они захватили и разрушили до основания Пнубс, находящийся на месте древней столицы, Кермы. Пробираясь через горы трупов, воины Псамметиха, как говорят, «брели в крови, как в воде»[365]. Египетская армия не остановилась, пока не достигла Напаты. Египтяне разграбили и сожгли царский дворец, а также разбили царские статуи, символически отомстив кушитам. Вернувшись в Египет, Псамметих II приказал стереть со всех статуй, даже принадлежащих частным лицам, имена Пианхи, Шабаки и других нубийских фараонов вплоть до Танутамона. Он преследовал цель посредством и силы, и магии стереть память о кушитах со страниц египетской истории. После 135 лет взаимной вражды между Саисской и Кушитской династиями, когда больше половины этого времени баловнями судьбы были последние, месть и впрямь была сладка.

Ассирийцы были не из тех, кто с легкостью отпускал захваченные земли. На покорение Египта Ашшурбанипал затратил немало усилий, и факт усиления Саиса должен был обеспокоить его. Однако Псамметиху удалось избавиться от ассирийской зависимости, а Ниневия никак не отреагировала. Причиной этого были неурядицы, начавшиеся в самом сердце Ассирии, а именно — новый подъем ее давнего врага, Вавилона. После смерти Ашшурбанипала на трон Вавилона взошел энергичный царь, который собирался вернуть обратно все земли, завоеванные ассирийцами. Ассирии пришлось поступиться имперской гордостью и перед лицом новой опасности заключить союз с Египтом.

Поначалу союзникам сопутствовал успех. Псамметих I дошел со своей армией до Кархемиша — древнего города на берегах Евфрата. Впервые со времен Рамзеса II египтяне продвинулись так далеко. Казалось, что разгром Вавилона лишь вопрос времени — но колесо истории, вознесшее ассирийскую державу на вершину могущества, готовилось низринуть ее во тьму веков. Поэтому, несмотря на помощь союзника, в 609 году Ассирия была разгромлена, а год спустя включена в состав Нововавилонского царства.

Теперь египтяне были вынуждены защищаться сами. В 605 году египетское войско вновь подступило к Кархемишу; они предприняли отчаянную атаку на вавилонян, но потерпели поражение. Так Египет потерял последний плацдарм на Ближнем Востоке и беспомощно наблюдал за гибелью своих союзников, сраженных вавилонским мечом. Тир, Иерусалим и прочие города-государства были сметены военной машиной Вавилона. К 586 году, несмотря на ожесточенное сопротивление, Сирия, Ливан и Палестина были стерты с карты как независимые государства, Иудея порабощена — и евреям, переселенным в Вавилон, не оставалось ничего другого, как оплакивать свою судьбу.

Египет столкнулся с угрозой вторжения. Уахибра (по-гречески Априй, 589–570), сыну Псамметиха II, в 582 году удалось остановить наступление вавилонской армии. Однако он прекрасно понимал, что для защиты Египта ему потребуются союзники. Как и отец, Априй ориентировался на греческий мир и позволял карийским и ионическим наемникам занимать высокие должности в египетской армии. Те с отличием служили при Псамметихе I и Псамметихе II и готовы были сделать это снова.

Хотя при нынешних обстоятельствах такая политика была необходимой, у военачальников-египтян она вызвала неприязнь, так как по сравнению с удачливыми чужеземцами те чувствовали себя обделенными. Последней каплей, которая переполнила чашу их терпения, стало катастрофическое поражение в Ливии в январе 570 года. Выжившие остатки египетской армии подняли массовое восстание. На подавление мятежа Априй послал Яхмоса, одного из лучших полководцев. Но тот, вместо того чтобы навести порядок, возглавил восставших. Они провозгласили его царем.

Вернувшись в Египет во главе мятежной армии, Яхмос двинулся на Саис, захватил его и вынудил Априя отступить в сильно укрепленный дворец в Мемфисе. К августу вся западная часть Дельты признала мятежника фараоном под именем Яхмоса II. В октябре Априй решил вернуть себе трон и двинулся в поход на Саис. Яхмос выступил ему навстречу и нанес сокрушительное поражение. Спасаясь, Априй бежал… в Вавилон. Царь Навуходоносор нарадоваться не мог такому счастью, и он-то уж не упустил превосходной возможности вмешаться во внутренние дела Египта и посадить на трон Гора свою марионетку.

Осознавая масштабы надвигающейся опасности, Яхмос II (570–526) принял срочные меры, обеспечивающие защиту от готовящегося вторжения. Он заключил союз с Киреной, греческой колонией на северном побережье Ливии, основанной в VII веке, а греческий гарнизон в восточной Дельте, который подозревал в симпатиях к Априю, удалил. То было время прагматиков, а не идеологов. В 567 году вавилонские войска, возглавляемые свергнутым царем, попытались напасть на Египет с суши и с моря, но потерпели поражение. На этот раз Априю не удалось спастись — его пленили и предали смерти.

Несмотря на постыдное поведение Априя в последние годы, Яхмос-победитель похоронил его с царскими почестями. Новый фараон уверенно держал руку на пульсе общественного мнения; хотя в сатирических текстах его и именовали «простецким парнем» (разумеется, чтобы обеспечить поддержку египтян-военных), он изо всех сил старался публично позиционировать себя как благочестивого и законного правителя.

Однако тех, кто поддержал Яхмоса, ожидая, что он покончит с засильем греков, постигло разочарование. Верный своей антивавилонской политике, Яхмос открыто заигрывал с греческими полисами. После опустошительного нашествия «народов моря», греки в течение IX века создали ряд независимых городов-государств (полисов). В VII–VI веках греки основали ряд колоний на побережье Средиземного и Черного морей. Основой их благосостояния была свободная торговля, из-за чего усиление Вавилонского царства они воспринимали как угрозу своему процветанию.

Кроме политического, у фараона был и военный интерес в союзе с греками, поскольку греческие наемники высоко ценились на Ближнем Востоке. Фараон совершал щедрые пожертвования греческим храмам (например, выделил большую сумму на восстановление Дельфийского храма, пострадавшего в результате пожара) и даже женился на греческой принцессе. Но основной целью его политики было привлечение в Египет греческих купцов. Переселенцы с ионического побережья стали обживать Дельту еще при Псамметихе I. Наемники превратились в предприимчивых дельцов, и многие из них разбогатели на торговых операциях, ввозя из Греции оливковое масло, вино, а самое главное — серебро. В свою очередь, они экспортировали египетское зерно в Грецию.

Такое прибыльное занятие не могло не привлечь внимания фараона, и Яхмос хотел получить свою долю прибыли. Под предлогом «предоставления» грекам зоны свободной торговли он принял закон, ограничивающий их торговую деятельность городом Навкратис, который удобно располагался всего в 16 км от Саиса. Это позволяло ему контролировать торговлю с Грецией и получать с нее прибыль, одновременно создавая ему образ просвещенного спонсора.

Благодаря покровительству со стороны правительства и праву самоуправления Навкратис очень быстро превратился в самый оживленный порт в Египте. К тому же это было космополитическое место, где киприоты и финикийцы жили бок о бок с уроженцами Милета, Самоса и Хиоса. У некоторых греческих общин были собственные храмы. Так, хиосцы поклонялись Афродите, а самосцы — Гере. Был даже общеэллинский храм — так называемый «Элленион», где представители разных общин могли собираться, чтобы почтить греческих богов.

Но у этого показного благочестия была и обратная, порочная сторона. Во всем греческом мире Навкратис славился доступностью своих женщин. Как верно подметил Геродот, это было «хорошим местом для красивых куртизанок». Одна из них, уроженка Фракии по имени Родопа, была выкуплена Хараксом, братом знаменитой поэтессы Сапфо.

При мудром и изворотливом Яхмосе II Египет пережил кратковременный ренессанс. Процветающее и уважаемое соседями государство вновь могло претендовать на роль лидера в регионе. Видевший сначала ассирийцев, затем вавилонян Египет в конце концов добился статуса ключевого игрока в хитросплетениях международной политики. К тому же он сильно изменился, став более полиэтническим и мультикультурным, чем был раньше. Долина Нила, магнитом притягивающая чужестранцев, неизменно ассимилировала их, постоянно становясь сильнее. И египтяне свято верили, что заслуга в этом принадлежит их богам.

Среди персонажей истории Древнего Египта правители Саиса выделяются удивительной живучестью. Два века они прокладывали себе путь к власти с помощью интриг, козней и силы. Их целью была власть не только над Нижним Египтом, но и над всей страной. Сначала «вождь запада» Тефнахт в 728 году отказался склонить голову перед нубийским соперником; следующие семьдесят лет его осторожные потомки были бельмом на глазу у фараонов XXV династии. Когда им понадобилось укрепиться в Дельте, они воспользовались ассирийской поддержкой — но как только появилась возможность примерить корону обеих земель, то без колебаний избавились от покровителей.

Став фараонами, князья Саиса снова продемонстрировали криводушие, присоединившись к ассирийцам в их борьбе с вавилонской угрозой. Они чтили древних богов Египта и одновременно покупали верность греческих наемников, но в итоге добившись некоторых успехов в деле упрочения Египта и его независимости в динамично меняющемся мире.

Но даже они оказались не всесильны. Не прошло и десяти лет после противостояния с Вавилоном, как цари Саисской династии столкнулись с новым врагом, куда более решительным и беспощадным, пришедшим, казалось бы, из ниоткуда.

В 559 году царем далекой и малоизвестной Персии, вассала сильной Мидийской державы[366], стал энергичный и молодой царь Куруш, который в историю вошел под именем Кира II Великого. Амбициозный Кир вскоре восстал против мидийского господства, сверг царя и взял власть в свои руки.

Эти драматические события не привлекли внимания фараона: ведь то была ссора в отдаленном краю между людьми, ему не известными. Но Египту придется горько пожалеть о своей беспечности. За двадцать лет Кир завоевал сначала малоазийское царство Лидию, затем Вавилон, а в конечном счете стал владыкой огромной империи, простиравшейся от берегов Эгейского моря на западе до отрогов Гиндукуша на востоке. Совершенно неожиданно на Ближнем Востоке появилась новая грозная держава с неутомимой жаждой к завоеваниям.

Яхмосу оставалось нанять больше наемников, усилить флот и положиться на волю богов. Проблеском надежды стала гибель Кира II в 530 году во время одного из походов против воинственных скифских племен Средней Азии. Но тем временем в самом Египте произошли события, которые в корне изменили ситуацию. Яхмос II, благодаря армии и собственному стратегическому таланту, успешно правил Египтом в течение сорока лет. После его смерти престол наследовал неопытный Псамметих III (526–525), что стало сильным ударом для страны. Кончина монарха, так или иначе, всегда была серьезным испытанием для государства — но при наличии агрессивного соседа ситуация становилась просто катастрофической.

Сложившейся ситуацией воспользовался новый персидский царь Камбис II. Получив известие о смерти Яхмоса, он немедленно выступил в поход. В 525 году Камбис вторгся в Египет, захватил Мемфис и казнил Псамметиха III[367]. Так Египет вошел в состав великой империи Ахеменидов[368].

Не теряя времени, Камбис приступил к установлению персидских порядков в своем новом владении. Он упразднил должность «супруги бога Амона», лишив таким образом дочь Яхмоса права на наследование. Кроме того, он сместил Анхнеснеферибру с поста «божественной почитательницы Амона», который та занимала без малого шестьдесят лет. Таким образом, титулов «божественных супруг», которые служили своеобразным средоточием национальных чувств местного населения, больше не существовало.

Однако далеко не все вельможи восприняли персидское владычество как бедствие. В новых обстоятельствах некоторые из них очень легко перешли на сторону захватчиков. Одним из таких беспринципных людей был «распорядитель работ» Хнумибра. Он происходил из семьи потомственных архитекторов, история которой уходила корнями ко временам царствования Рамзеса II и насчитывала семь с половиной веков. Как и его предки, Хнумибра носил тронное имя фараона (в данном случае — Яхмоса II) и верно служил своему господину на каменоломнях Вади-Хаммамата. Но, несмотря на внешнюю преданность Саисскому дому, он без колебаний перешел на сторону персидских завоевателей. Хнумибра не только выиграл от смены власти, но и был награжден новыми хозяевами за службу назначением на ряд прибыльных жреческих должностей. Для таких, как он, личная выгода всегда важнее судьбы своей родины.

Иные предпочитали служить персам по более бескорыстным соображениям. Для египетской знати все то сокровенное и заветное, что было в египетской культуре и традициях, ни в чем не воплощалось так глубоко, как в религии. Практически каждый видный член общества прилагал все усилия, стараясь выразить свое почтение городскому божеству — а активное покровительство местному храму было необходимым условием, чтобы заслужить уважение окружающих. Столкнувшись со странными богами чужеземных завоевателей, некоторые египтяне решили переиграть персов, что называется, по-египетски.

За это взялся уроженец славного города Саиса по имени Уджахорреснета. Для этого он обладал всеми нужными качествами. Его отец был жрецом Нейт и воспитал сына в глубоком почтении к богине. По обычаю того времени Уджахорреснет сделал карьеру на военном поприще и при Яхмосе II дослужился до звания «распорядителя судов царевых». Он должен был участвовать в морских сражениях против персов, которые, по его словам, «были великим бедствием… прежде не виданным землей этой»[369]. Однако вскоре после победы Камбиса Уджахорреснету удалось втереться в доверие новому владыке, занять видное место при дворе и стать главным врачом Камбиса с правом доступа к особе персидского царя. Произошедшие с бывшим «распорядителем судов царских» перемены были столь всесторонни, сколь и быстры; скоро он уже без тени смущения восхвалял персидских завоевателей:

Однако истинной причиной этой резкой перемены был вовсе не простой коллаборационизм. Благодаря знаниям родных обычаев и традиций, Уджахорреснет оказался в уникальном положении наставника персидских царей, которых начал «превращать» в египтян. Это сделало бы их уважаемыми и, что важнее, законными правителями Египта. Важным этапом в этом процессе, который Уджахорреснет взял под личный контроль и, несомненно, играл в нем важную роль, было сочинение царских имен для Камбиса. Как и прежние чужеземные властители Долины Нила — гиксосы, ливийцы и нубийцы — персы медленно, но уверенно менялись под влиянием египетской культуры.

Вероятно, Камбис относился с молчаливым одобрением к стараниям своего верноподданного. Управляя огромным государством с этнически пестрым населением, он не мог позволить себе придерживаться позиций культурного пуризма. Наоборот, персидский царь демонстрировал высокую степень терпимости в отношении к многообразным культурным традициям, существовавшим в его империи. Его отец Кир в свое время освободил евреев из вавилонского плена — а Камбис, следуя его примеру, оказывал покровительство обширной еврейской общине Египта, проживающей на острове Абу (Элефантина). Кроме того, он вполне охотно прибегал к услугам египетских чиновников, и жизнь простого народа, особенно в провинциях, текла в прежнем русле. Только в армии была заменена командная верхушка — именно поэтому египетским военачальникам (тому же Уджахорреснету) пришлось искать новое применение своим руководящим навыкам.

Вынужденный оставить свой пост, бывший флотоводец начал покровительствовать саисскому храму. Он сполна воспользовался своим привилегированным положением при дворе для усиления культа Нейт в Саисе. Прежде всего Уджахорреснет пожаловался Камбису на чужестранцев, которые осквернили храм богини, проникнув в запретную огороженную часть. Ему удалось добиться изгнания нечестивцев, после чего в очищенный храм вернулись жрецы и возобновили жертвоприношения, как в старые времена. По словам Уджахорреснета, «Его Величество поступил так после моих убеждений в важности Саиса»[371]. Чтобы подчеркнуть значимость этой перемены, Камбис лично посетил храм и воздал почести богине, «подобно другим владыкам»[372]. Персидский завоеватель твердо вознамерился стать истинным фараоном.

Схожая система устанавливалась по всему Египту. Так в городе Тарему (Леонтополисе) местный князек Несмахес, используя свое положение в качестве «распорядителя царского гарема», заметно поправил материальное положение как своей общины, так и местного культа. Видимо, этому поспособствовало то обстоятельство, что персидские цари ассоциировали себя с божественной властью львиноголового Маахеса. Но, как и везде, стремление египетских чиновников «превратить» новых хозяев в египтян было ключевым фактором развития в течение первого периода персидского господства (525–404). В Мемфисе не прерывалась традиция хоронить быков Аписов, и египетский жрец, ответственный за этот культ, мог даже похвалиться, что привлек к нему новых правителей страны:

Хотя египтяне и потеряли политическую независимость, они были полны решимости сохранить дорогие им традиции и культуру.

На деле персидское завоевание оказалось не таким уж «великим бедствием» для Египта. Скорее наоборот — новые правители привнесли столь нужный динамизм и энергию в управление страной, вдохнули новую жизнь в старые институты и инфраструктуру. «Золотой эрой» персидского правления стало царствование Дария I (522–486), сына Камбиса. Особое внимание Дарий уделял так называемым «домам жизни» — хранилищам древних знаний, которые существовали при всех крупных храмах. Для восстановления пришедшего в упадок «дома жизни» в Саисе Дарий направил туда своего старого и верного слугу Уджахорреснета, который в то время проживал в царской резиденции в Сузах (к слову, построенной египетскими зодчими с применением черного дерева и слоновой кости из Нубии).

Есть указания (вероятно, почерпнутые из храмовых хроник) на то, что для эффективного управления страной Дарием была унифицирована законодательная система. Он понимал, что ему досталась не обычная сатрапия: великие богатства и древняя культура придавали ей особую значимость, и было очень важно удержать Египет. Поэтому персидскому сатрапу, сидящему в Мемфисе, запрещалось вмешиваться в торговые связи, которые находились в ведении особого визиря. Чтобы предотвратить возможную ассимиляцию сатрапов, визирь должен был следить и за ними. По этой причине египетских сатрапов часто вызывали в Сузы, где они лично отчитывались в своей деятельности великому царю.

В целом Дарий разумно управлял страной. Ведущие должности по-прежнему занимали коренные египтяне, налоги были умеренны, а документы того времени наводят на мысль о существовании определенного процветания даже в удаленных уголках страны. Ключевыми факторами успешного управления Ахеменидов были превосходная система коммуникаций, соединившая разные части империи, качественная работа сыска, а также гарнизоны, дислоцированные в стратегических местах. От Синайского полуострова до острова Доргинарти в Нижней Нубии страну опоясывала сеть приграничных укреплений, благодаря которым персы могли быстро и решительно подавлять любые выступления.

В том, что касалось эксплуатации огромного экономического потенциала Египта, Дарий отдавал приоритет развитию морской торговли между долиной Нила и Персидским заливом. При нем был также вновь открыт сухопутный маршрут через Вади-Хаммамат к Красному морю, после чего им активно начали пользоваться персидские караваны.

Однако в Нижнем Египте, где подобного пути не существовало, требовалось найти другое решение. Таким стал канал между Средиземным и Красным морями — один из величайших инженерных проектов в истории Египта, который по грандиозности можно сравнить с пирамидами Гизы.

Начало строительству канала было положено еще при Нехо II (610–595). Теперь, спустя сто лет, начатое им было завершено. Там, где саисские владыки только мечтали, персы действовали. Они прорыли канал шириной 150 футов и длиной 40 миль от самого восточного рукава Нила, по Вади Тумилат до Горьких озер, а оттуда на юг, к Суэцкому заливу[374].

Чтобы проплыть по каналу из одного конца в другой, требовалось четыре дня. Вдоль берега в ключевых пунктах были установлены стелы из красного гранита — массивные плиты размером 7 на 10 футов, украшенные тщательно подобранными эпизодами и текстами, прославляющими Дария, властителя обширной империи. На одной стороне персидский царь был изображен под защитой Ахурамазды; сцену сопровождала клинописная надпись. На другой стороне под крылатым солнечным диском мы видим эмблему объединенного Египта и сопровождающую ее панегирическую надпись иероглифами. В традиционной для фараонов манере египетскую часть стелы украшали изображения двадцати четырех коленопреклоненных фигур, расположенные на овальных кольцах с вписанными в них названиями сатрапий.

Подобные сцены были привычны глазу египтян, знакомых с ними по великим храмам, — но теперь среди подчиненных стран числился и Египет. И даже тот факт, что Египет стоял в одном ряду с такими знаменитыми странами, как Персия, Мидия, Вавилония, Ассирия и даже экзотическая Индия, вряд служил утешением побежденным. На другой стороне монумента Дарий велел начертать послание для соплеменников, в котором с гордостью заявил:

Чтобы отметить открытие канала, Дарий лично прибыл в Египет в 497 году и гордо взирал, как двадцать четыре корабля, груженные египетской данью, медленно плыли на восток, в сторону Персии. Необходимость в налаживании морской торговли вызвала к жизни эту древнюю версию Суэцкого канала, а стремление персов контролировать сухопутные маршруты в Ливийской пустыне, на противоположном краю Египта, вызвало к жизни другой, не менее впечатляющий плод инженерной мысли.

Харга, самый южный из четырех крупнейших египетских оазисов, долгое время был связующим звеном между долиной Нила и Нубией, а также лежащими к западу землями за Сахарой. Так как здесь пересекались караванные дороги, оазис являлся ключевым пунктом в системе пустынных коммуникаций. Постоянное население появилось здесь не ранее конца Древнего царства. Однако климат понемногу становился все засушливее, и годового количества выпадающих осадков уже не хватало, чтобы обеспечить даже небольшое по численности население.

Эту проблему персы решили с присущей им изобретательностью. Во-первых, из Бактрии и Аравии они завезли верблюдов. Это в корне изменило передвижение в пустыне, позволив караванам преодолевать значительные расстояния без необходимости искать воду. Во-вторых, персы стали создателями уникальной технологии получения пресной воды из подземных водоносных слоев. Весь оазис был изрыт глубокими, высеченными в скале водоводами, которые протянулись на значительные расстояния по выжженным солнцем равнинам. В сущности, это были закрытые каналы, которые снабжали сады и поля столь желанной здесь живоносной влагой. Благодаря этой передовой технологии был значительно расширен фонд обрабатываемых земель, что позволило собирать богатые урожаи зерновых, фруктов, овощей и хлопка (еще одного персидского нововведения).

Возле каналов появлялись новые поселения с административными постройками и храмами. Из-за удаленности этих поселений от долины Нила папирус здесь был редким и дорогим материалом, поэтому для переписки местные жители использовали глиняные таблички. В результате до наших дней сохранился богатейший архив, проливающий свет на повседневную жизнь людей в этом далеком уголке империи Ахеменидов.

Как и следовало ожидать, и отдельные люди, и ведомства были заинтересованы в сохранении самых важных документов. Кроме долговых расписок, счетов и повседневных записей, особенно много сохранилось юридических документов. Они показывают, что главным богатством здесь была не земля, а вода. Снабжение водой было строго распределено по графику, по дням и даже часам, и это время можно было купить или продать, арендовать или использовать в качестве залога под ссуды. В этом островке жизни, затерянном в самом сердце пустыни, вода была на вес золота.

Чеканилась при персах и монета. В 410 году в качестве единой валюты был введен афинский статир, что показывает, насколько сильно было греческое влияние на египетскую торговлю. Это было еще одним доказательством космополитичности египетского общества времен персидского владычества. В это время люди заключали браки, невзирая на культурные и религиозные различия, стены египетских храмов покрывали изображения странных крылатых существ из зороастрийской мифологии, а новое поколение персов носило египетские имена.

Таким образом, при Дарии I Египет явился тем горнилом, в котором переплавилось множество народов и культур, местом культурных новшеств, процветающей торговой страной и многонациональным, толерантным обществом. Но этому не суждено было длиться вечно.

Правившие после Дария персидские цари проявили куда меньше интереса к Египту. Они перестали выказывать даже формальное почтение к египетским традициям. Объемы торговли начали уменьшаться, а политический контроль ослабевать, так как персы сосредоточили все внимание на более проблемных сатрапиях в Малой Азии, а также на борьбе с «террористами» — Афинами и Спартой.

На фоне политической слабости и экономического кризиса отношения Египта с чужеземными хозяевами начали ухудшаться. Первые волнения случились в Дельте через год после смерти Дария. Его преемнику Ксерксу I (486–465) понадобилось два года, чтобы подавить это восстание. Чтобы избежать повторения таких ситуаций, он устранил египтян со всех ответственных постов, но брожения это не остановило. Когда персидский царь увяз в войне с греческими полисами после эпических сражений при Фермопилах и у Саламина, представители старой нижнеегипетской аристократии начали подумывать о том, как вернуть себе власть, а кое-кто даже принял царские титулы. Спустя пятьдесят лет после завоевания персидское могущество начало клониться к упадку.

Толчком ко второму восстанию послужило убийство Ксеркса I летом 465 года. Во главе восстания стал Иретхореру (Инар) из Саисского дома, верный обычаям своего рода[376]. Подавить этот мятеж оказалось не таким уж простым делом. В течение года Иретхореру заручился поддержкой сначала в Дельте, а затем и в долине Нила. Даже в Харге правительственные писцы датировали официальные бумаги «вторым годом Иретхореру, предводителя мятежников». Только далеко на юго-востоке, в Вади-Хаммамате, местные чиновники сохранили верность персидскому царю.

Убедившись, что народ Египта готов идти за ним, Иретхореру обратился за военной помощью к главному противнику персов — Афинам. В памяти афинян было еще отчетливо живо унизительное и чудовищное разорение их святынь солдатами Ксеркса, совершенное двадцать лет назад. Поэтому они охотно отозвались на просьбу Инара и отправили флот к берегам Египта. Союзники оттеснили персов к Мемфису, где держали их в осаде в течение нескольких месяцев. Но персы не собирались так легко отказываться от такой богатой сатрапии. В конечном счете они прорвали кольцо осады благодаря численному превосходству и начали понемногу отвоевывать потерянные позиции. После десяти лет ожесточенной борьбы Инар был взят в плен и распят для устрашения недовольных.

Но египтяне, ненадолго отведав свободы, немедленно подняли новый мятеж, во главе которого снова встал представитель Саисского дома. Афины и на этот раз поддержали египтян, и только мирный договор между персами и греками (449 год) временно положил конец греческому вмешательству во внутренние дела Египта. Это способствовало налаживанию торговых и культурных связей между двумя средиземноморскими державами. Одним из тех, кто воспользовался преимуществами смягчения отношений, был Геродот, посетивший Египет в 440-х годах. Тем не менее недовольство египтян не исчезло, и вероятность масштабного восстания была по-прежнему велика.

В 410 году страну охватили беспорядки, на юге вылившиеся в кровавые межобщинные столкновения. На острове Абу банда мародеров при подстрекательстве жрецов Хнума напала на расположенный неподалеку иудейский храм Яхве. И хотя преступников схватили, произошедшее свидетельствовало о глубинных напряжениях в египетском обществе. В Дельте новое поколение номархов собралось под знаменем независимости, поднятым внуком Амиртея I, Псамметихом-Амиртеем. Амиртей, носивший имя не только своего деда, но и самого основателя Саисской династии, был решительно настроен на восстановление славы своей семьи. Чтобы ослабить врага, он начал в Дельте партизанскую войну против персов, пользуясь своим прекрасным знанием местности. За шесть лет Ахемениды осознали всю несостоятельность своей военной машины в борьбе с повстанцами, которые пользовались широкой поддержкой местного населения.

И вот настал переломный момент. Когда-то, в 525 году, царь Камбис воспользовался смертью фараона и занял египетский трон. Теперь пришел черед египтян нанести ответный удар. Когда в начале 404 года Нижнего Египта достигли вести о смерти Дария II, Амиртей немедленно объявил себя фараоном. И хотя это был лишь символический поступок, он встретил поддержку по всей стране. К концу 402 года законность власти Амиртея признали земли от Первого порога до берегов Средиземного моря. Лишь несколько осторожных наместников продолжали, перестраховки ради, датировать официальные документы годами правления царя Артаксеркса II.

Но у персов к этому времени было достаточно других проблем. Собранные в Финикии карательные войска были готовы вторгнуться в Египет — но в последний момент их перебросили на Кипр для подавления тамошнего восстания. Избежав благодаря этому персидского вторжения, Амиртей, по идее, должен был с радостью предоставить убежище мятежному флотоводцу. Но вместо того, чтобы встретить киприота с распростертыми объятиями, он без колебаний приказал умертвить его. Такая двойственность была отличительной чертой Саисского дома.

Несмотря на свое вероломство и жестокость, Амиртей недолго наслаждался завоеванным троном. Захватив власть с помощью хитрости и грубой силы, он окончательно лишил титул фараона даже остатков таинственности и показал монаршую власть тем, чем она стала — вернее, чем была всегда, но скрывалась под завесой идеологии: не более чем главным призом в политической борьбе. Наследники других могущественных домов Нижнего Египта вскоре поняли это. В октябре 399 года соперник, князь города Джедета, совершил переворот, сверг Амиртея и провозгласил новую, XXIX династию.

Начало своего правления царь Неферит ознаменовал тем, что осознанно принял Горово имя недавнего основателя династии и избавителя Египта от чужеземного ига, Псамметиха. Но на этом сходство заканчивалось. Короткое царствование Неферита (399–393), жившего в страхе перед персидским возмездием, было отмечено лихорадочной оборонительной деятельностью. Характерной чертой его внешней политики было укрепление союзнических отношений со Спартой. Для этого он посылал зерно и древесину, стремясь помочь спартанскому царю Агесилаю в его персидском походе.

Сменивший Неферита в 393 году его сын Ахорис (Хакор) стал первым за пять поколений фараоном, который непосредственно наследовал своему отцу. Несмотря на имя, которое означало «житель Аравии», Ахорис гордился своим египетским происхождением и серьезно относился к традиционным обязанностям царя. Имя, принятое им в начале правления, означало «тот, кто радует богов».

Но для защиты страны недостаточно одного благочестия. Не миновало и года от начала его царствования, как между влиятельными семьями Египта вновь вспыхнула междоусобная борьба. Теперь настал черед Ахориса испить горькую чашу изгнания, а победителю достался не только трон, но и все памятники несостоявшейся династии.

Но колесо судьбы продолжало поворачиваться, и спустя год Ахорис вернул себе власть и гордо объявил, что «он вновь царь». Увы, за этим самохвальством не стояло ничего, так как престиж царской власти был низок как никогда. Потерявшая уважение и лишившаяся мистического флера власть являлась лишь бледным подобием того могущества, каким обладали великие фараоны прошлого. И если Ахорису посчастливилось продержаться на троне еще десять лет, то правление его безвольного сына Неферита II длилось всего шестнадцать недель. В октябре 380 года трон захватил Нектанеб из Себеннита. За последние двадцать лет уже третья семья из Дельты получила власть над Египтом.

Тем не менее Нектанеб I (380–362) был человеком иного склада, нежели его предшественники. Он был свидетелем недавней ожесточенной борьбы между враждующими номархами, в том числе и «злоключения царя, правившего прежде»[377]. Поэтому он как никто другой понимал всю шаткость престола. Будучи военным, Нектанеб осознавал, что необходимой гарантией для стабильности политической власти является сильная армия. Его первостепенной задачей как правителя страны, живущей под угрозой чужеземного вторжения, было стать «сильным царем, который защищает Египет, медной стеной, которая ограждает Египет»[378].

В то же время он понимал, что одной силы недостаточно. Испокон веку царская власть в Египте лучше всего оказывала воздействие на народ на психологическом уровне: недаром Нектанеб назвал себя правителем, который «вырезает сердца изменников»[379]. Ведь для восстановления прежнего престижа царской власти в сознании подданных необходимо было создать традиционный образ фараона как непреклонного правителя.

Поэтому, наряду с обычными политическими маневрами (например, назначение на главнейшие должности в правительстве своих родственников и сторонников), Нектанеб приступил к масштабному строительству храмов, которого страна не видела последние восемь веков. Он ясно давал понять, что является фараоном старой закалки. В связи с этим одним из первых актов он постановил перечислять десятую часть доходов, получаемых с Навкратиса[380], а именно от налогов на ввозимые товары и на товары собственного производства, храму Нейт в Саисе. Такое решение преследовало две цели: во-первых, успокоить соперников в Саисе, а во-вторых, создать у народа образ благочестивого царя. Кроме того, не меньшие пожертвования перечислялись храму Гора в Джебе (современный Эдфу). Ничто так не приличествовало земному воплощению бога, как щедрые пожертвования главному храму своего небесного покровителя.

Нектанеба интересовало не только получение милости богов. Он знал, что в руках храмов сконцентрирована значительная часть материальных ценностей, а также доходы от сельского хозяйства, месторождений, ремесленного производства и торговли. Поэтому вложение в них средств было наиболее удачным способом укрепить экономику страны — и, как следствие, ускорить поступление в казну денег, на которые можно было бы нанять новых наемников. Иными словами, задабривание богов и укрепление армии были двумя сторонами одной медали. Но это была очень рискованная политика, так как усиление налогового давления могло вызвать отрицательную реакцию со стороны тех храмов, которые не удостоились его даров.

Нектанеб сделал правильные выводы из прошлого своей страны. Чтобы остановить длящуюся несколько столетий династическую борьбу и обеспечить безболезненную передачу трона, он восстановил старую систему управления страной, при которой наследник фараона становился его соправителем. В качестве такового он назначил Тахоса (по-египетски Джедхер). Но главная угроза власти Тахоса, когда он стал править единолично (365–360), исходила не от внутренних врагов, а от его излишне самоуверенной политики — как внутри Египта, так и за его пределами. Он не разделял осмотрительности своего отца и начал самостоятельное правление с того, что попытался захватить у персов Палестину и Финикию.

Трудно сказать, что им двигало в данной ситуации: то ли желание воскресить великодержавное прошлое Египта, то ли стремление утвердить права своей династии на трон. В любом случае это было опрометчивое и глупое решение. Ахемениды, хоть и были заняты бунтующими малоазийскими сатрапиями, вряд ли стали бы безучастно взирать на потерю земель на Ближнем Востоке. Кроме того, масштабная война, требующая привлечения огромных средств, тяжким бременем ложилась на все еще хрупкую экономику.

А Тахос остро нуждался в деньгах, чтобы привлечь новых наемников. Он был убежден, что самым простым способом пополнить государственную казну было обложение жречества дополнительными налогами. Так, наряду с взиманием всевозможных налогов — подушной подати, пошлин на постройки и приобретение товаров, а также дополнительных налогов на ввоз и вывоз — Тахос перешел к конфискации собственности храмов. Трудно даже представить себе более непопулярный набор мер.

Ситуация еще более осложнилась, когда в Египет прибыли нанятые на эти деньги спартанские наемники — тысяча гоплитов и тридцать военных советников во главе со старым союзником, царем Агесилаем II. Престарелый полководец восьмидесяти четырех лет от роду был ветераном во всех смыслах этого слова и претендовал на командование всей армией, а не только корпусом наемников. Это означало, что Тахосу пришлось бы обидеть другого союзника — афинского флотоводца Хабрия, которого впервые нанял еще Ахорис в 380-х годах для руководства оборонной системой. В итоге Хабрий возглавил флот, а Агесилай получил в командование сухопутные войска. Но присутствие в высшем командовании трех таких самолюбивых личностей ставило под угрозу срыва всю кампанию. В стране росло недовольство, вызванное удушающим налоговым бременем, а в экспедиции с самого начала царила атмосфера подозрительности.

Наиболее ярко злополучный поход Тахоса 360 года характеризует история участника этих событий, лекаря Уннефера, уроженца центральной Дельты. Уннефер родился меньше чем в 10 милях от Себеннита и был одним из многочисленных подданных, обласканных фараоном. Получив начальное образование в местном храме, Уннефер специализировался в медицине и магии. Так он и попал в поле зрения Тахоса. Когда царь начал поход против персов, Уннеферу было поручено вести официальную летопись войны.

По представлениям древних египтян, слова обладали особой магической силой, и никто другой не подходил так на столь деликатную роль, как опытный чародей, к тому же душой и телом преданный царю. Однако не успел Уннефер отправиться вместе с армией в Азию, как наместник царя в Мемфисе получил письмо, сообщавшее о причастности лекаря к заговору. Его схватили и в медных цепях доставили обратно в Египет на допрос. Как и любой находчивый чиновник того времени, Уннефер был достаточно опытен, чтобы защитить себя в такой щекотливой ситуации. Благодаря своей хитрости и изворотливости, он как-то сумел выйти сухим из воды, доказал регенту верность, а также получил официальную защиту и был осыпан подарками.

Тем временем в армии Тахоса, не успевшей вступить в бой, началось дезертирство — солдаты начали бежать в войско одного из молодых командиров, царевича Нектанеба, который приходился племянником фараону и сыном регенту. В данной ситуации Агесилай решил сыграть роль «делателя царей» и переметнулся на сторону царевича, торжественно сопроводил его в Египет, сокрушив соперников и утвердив нового царя на троне. За свои труды спартанский царь получил по-царски щедрый подарок — 230 серебряных талантов, которых хватило бы на содержание пяти тысячи наемников в течение года, после чего вернулся в Спарту.

Горьким был удел Тахоса. Низвергнутый, опозоренный и оставленный всеми, он принял единственное в данной ситуации решение, а именно — сбежал к своему врагу, персам. Уннефера немедленно отправили во главе флота обыскать Малую Азию в поисках предателя Тахоса. В конце концов его нашли в Сузах, и персы были только рады избавиться от такого нежелательного гостя. Уннефер привез бывшего венценосца, закованного в цепи, за что был щедро одарен благодарным Нектанебом. В смутные времена следовало становиться на сторону победителя.

Те игры в кошки-мышки, которые Египет вел с Ахеменидами в IV веке, определили не только его внутреннюю и внешнюю политику, но и мировоззрение самих египтян. Осадное положение, вызванное постоянной угрозой внешнего вторжения, привело к самоизоляции страны, и египтяне отчаянно пытались обрести утраченное чувство безопасности. В нестабильном мире, где господствовали сильные державы, они все пристальнее присматривались к своим традициям и ценностям, которые отличали их от окружающих народов.

Наиболее живучей и отличительной чертой египетской цивилизации была религия. Сонм египетских божеств-животных вызывал высокомерное презрение у греков и мистическое отчуждение у персов — но тем сильнее становилось у египтян восприятие их как настоящего воплощения исконных ценностей народа. Кроме того, боги символизировали древние, неизменные силы, которые сулили вечное спасение, несмотря на всю тяжесть земного бытия: «Все вокруг меня изменяется и угасает. О ты, не подверженный изменениям, пребудь со мной!»[381]

Животным в Египте поклонялись издавна. Уже в начале додинастического периода их хоронили в погребальных камерах, а быка Аписа почитали в Мемфисе чуть ли не с первых дней основания египетского государства. Но именно на короткое время независимости от Персии пришелся резкий рост популярности анималистических культов. Это обстоятельство вызвало к жизни самые странные практики, которые когда-либо существовали в древней земле фараонов.

В середине IV века поклонение животным было распространено по всему Египту. Так, в Басте священными считались кошки, в Фивах — собаки и газели, в Иуните (Та-Саните) — быки, в Шедите (Крокодилополис, современный Киман-Фарис в Файюмском оазисе) — крокодилы, а в Мендесе — даже рыбы. У каждого культа был свой храм и жречество, и из-за существующей системы ротации храмовых служащих к этому служению имела счастье приобщиться значительная часть населения. Большая часть анималистических культов была сконцентрирована в Саккаре, древнейшем некрополе, где хоронили фараонов и знать. К началу царствования Нектанеба II (360–343) почившие владыки и вельможи Египта обнаружили себя в компании животных всех видов и размеров.

Одним из самых священных мест Саккары был так называемый Серапеум, где под храмами и мастерскими были скрыты многокилометровые катакомбы, предназначенные для захоронения быков Аписов. Рядом находился еще один храмовый комплекс, гипогей и административные постройки, обслуживающие культ «матери Аписа», священной коровы, которую считали воплощением богини Изиды. Каждую такую корову после смерти мумифицировали, заворачивали в льняные покровы и украшали амулетами, после чего хоронили в подземном склепе. Чтобы высечь его в скальной породе, потребовалось около двух лет. Саркофаг каждой «матери Аписа» был настолько огромным и тяжелым, что команде из тридцати человек нужно было десять дней, чтобы перетащить его на место, и за такой изнурительный труд им выдавалось месячное жалованье.

За катакомбами священных быков и коров располагалась обширное подземное кладбище бабуинов. Из-за того, что обезьяны трудно разводились в неволе, их завозили из земель, расположенных к югу от Сахары, и держали в специальной постройке в храме Птаха в Мемфисе. Здесь им поклонялись как воплощениям Тота, бога мудрости и олицетворению «слышащего уха», выступающего в качестве посредника между людьми и богами. Таким образом, животные играли в древнеегипетской религии роль своего рода святых. Каждого умершего бабуина хоронили в прямоугольном деревянном гробу и поклонялись ему как Осирису. Гробы помещали в нишах, вырубленных в скале подземного склепа. Эти ниши, в свою очередь, запечатывались известняковой плитой, на которой указывалось имя и место происхождения бабуина, а также молитва. Вот типичный текст молитвы:

Паломники стекались в Саккару со всех уголков страны. Одни искали совета, другие хотели заглянуть в будущее, третьи — избавиться от недугов, а четвертые мечтали добиться успеха при дворе. Но всех приходящих объединяла надежда на то, что бабуин-Осирис донесет их мольбы богам в обмен на подношение или жертву в виде мумифицированного животного. Священная территория была забита оракулами, толкователями снов, астрологами, гадалками и продавцами магических амулетов, снующими со своими сомнительными товарами среди толп верующих. Целая армия жрецов и бальзамировщиков также хорошо зарабатывала на паломниках — к примеру, часто подменяя дорогостоящих и редких бабуинов более дешевыми карликовыми обезьянами. Распознать подлог под толстыми слоями бинтов покупатели были не в состоянии.

Пожалуй, самым обширным захоронением животных в Саккаре было кладбище ибисов. Как и бабуины, эти птицы были посвящены Тоту, и египтяне в своем стремлении к мудрости похоронили в Саккаре не менее двух миллионов ибисов. Каждая погребальная камера размером 30 на 30 футов [10,5×10,5 метров] была заполнена, от пола до потолка, аккуратными рядами глиняных кувшинов, в которых содержались птичьи останки. Чтобы удовлетворять имеющийся спрос, ибисов в больших количествах разводили на фермах, расположенных на берегах озера Абусира, а также в других частях страны. В Хмуне (Гелиополисе), главном культовом центре Тота, огромная территория была отведена для кормления птиц. После их смерти даже мельчайшие части — отдельные перья, фрагменты гнезд и яичной скорлупы — тщательно собирались для последующего захоронения и продажи. Жрецы нередко закапывали трупы ибисов в землю с целью ускорить процесс разложения и получить желанные кости, которые можно было превратить в звонкую монету. Для этого же использовали и скипидар, который завозили из Тира. Однако у последнего способа был существенный недостаток, поскольку кости внутри мумии обугливались. Но покупатель, заплативший за мумию деньги, обнаруживал это только после прибытия домой.

Последняя часть подземного некрополя Саккары была отведена для соколов, священных птиц Гора. Здесь изобретательность египтян пошла еще дальше. Кроме мумифицированных соколов, посетители могли также купить и поднести Гору статуэтки. В основании статуэток имелась полость со скользящей крышкой. Внутрь статуэтки можно было поместить приманку, например, мумию мышки-землеройки в качестве закуски для божественного сокола или написанную на клочке папируса молитву. Помещая вместе и молитву, и жертву для усиления эффекта, просящий мог надеяться, что мольба и подношение непременно «попадут по адресу».

Как солнечное божество, Гор был тесно связан с Тотом, который ассоциировался с Луной. Таким образом, ибис и сокол составляли неразделимую пару. Но у популярности соколиного культа был и другой, скрытый мотив: ему оказывало активную поддержку государство. И дело было не в том, что правительство было заинтересовано в повышении религиозности своих верноподданных. Целью фараона было продвижение культа царя. Согласно древним верованиям, фараон был земным воплощением Гора. Более того, само имя «Нектанеб» (по-египетски Нехет-Гор- (ен) — Хебут, «мощный Гор из Хебита») было связано с культом Гора, так что царь и сокол как никогда были тесно связаны между собой. Культ Нектанеба-сокола развивался параллельно с культом священных животных, так что они стали практически неразличимы. Это была тщательно спланированная политика, с помощью которой правительство стремилось поставить религию себе на службу.

С первых дней своего пребывания на троне Нектанеб понял, насколько важны для укрепления его власти и династии эти верования и символы. Поэтому одним из первых указов царя верному слуге Уннеферу было восстановить погребальные культы фараонов эпохи пирамид — Снофру и Джедефра, правивших за две тысячи лет до этих событий. Важную роль в реставрации этих институтов сыграла ловкая идеологическая политика, которая официально связывала нового царя с двумя его самыми прославленными предшественниками. За пределами Мемфиса Нектанеб развернул строительную деятельность, которой страна не видела со времен Рамзеса II. Едва ли в Египте нашелся храм, который бы избежал царского облагораживания. Нектанеб хотел, чтобы современники и потомки видели в нем истинного фараона, а не очередного временщика на престоле.

Однако в его лихорадочном увлечении строительством чувствовались и тревожные нотки. Значительную часть усилий Нектанеб сосредоточил на самых уязвимых частях храмов — воротах и внешних стенах. Видимо, он чувствовал важность защиты священных зданий от возможного нападения. В этом отношении его религиозная политика была частью внешнеполитического курса, так как была направлена на защиту Египта от внешних врагов.

Персы так и не смирились с потерей самой богатой провинции, и никакое строительство храмов, мумификация священных животных или обожествление фараона не могли повлиять на их решимость повторно захватить долину Нила. В 373 году Нектанеб I успешно отразил персидское вторжение в Дельту. Однако его внуку Нектанебу II, правившему тридцать лет спустя, повезло гораздо меньше. Войска великого царя Артаксеркса III относительно легко захватили прибрежный Пелузий и двинулись на Мемфис. К концу лета 343 года столица Египта пала, сопротивление было подавлено и краткой независимости положен конец. Нектанеб II, последний коренной правитель Египта, бежал из страны. В конце концов, его благочестие и политиканство не стоили ничего в схватке с военной машиной Артаксеркса III. Время повернулось вспять, вернувшись на семьдесят лет назад: Египет вновь стал сатрапией могущественной империи Ахеменидов.

Если бы кто-то из переживших персидское вторжение 343 года мог помнить события, развернувшиеся за 180 лет до того, во времена завоевания Египта Камбисом, то у него возникло бы стойкое ощущение дежавю. Однако большинство людей, привыкших пусть и к шаткой, но независимости, должны были воспринять завоевание страны как катастрофу. С другой стороны, многие египтяне, особенно в провинции, предпочли закрыть глаза на резкие зигзаги судьбы. Они покорно склонили головы и продолжали жить, как прежде, незаметно продолжая следовать традициям, словно бросая молчаливый вызов пришлым хозяевам.

Существующие в обществе тенденции хорошо видны на примере эпизода из биографии Падушира, благочестивого последователя Тота. Падушир жил в Гелиополисе и каждый день усердно выполнял свои обязанности в городском храме под пронзительные крики сотен ибисов, пасущихся на соседних лугах, в то время как страну раздирали беспорядки:

В непоколебимой приверженности египтян своим традициям была заключена одновременно их сила и слабость. То, что в более стабильное время было самым главным достоинством египтян, в столкновении с незнакомыми силами ставило страну на край гибели. Фасад обычаев и традиций, на которых держалась египетская цивилизация в третьем и втором тысячелетиях до нашей эры, давал трещины. Египет потерял свое первенство и превратился в другую страну, пусть все еще богатую — но вынужденную вести борьбу с молодыми, агрессивными империями. Добровольная отставка Падушира была, таким образом, проявлением прогрессирующей болезни общества и государства. Напуганные и обескураженные быстро изменяющейся ситуацией в окружающем мире, египтяне в большинстве своем предпочитали смотреть в другую сторону, слепо уповая на старых богов.

Последний раз вольнолюбивый дух египтян пробудился в 338 году. Как и ранее, этому способствовала смерть очередного персидского царя. Не успели еще высохнуть слезы скорби на лицах приближенных Артаксеркса III, как в Египте некий Хабабаш в который раз поднял знамя борьбы. Скудость сведений о нем отражает всю безысходность его дела. Судя по всему, он был уроженцем Мемфиса или, по крайней мере, имел тесную связь со столицей. Именно этот город первым признал его как «фараона». Но Хабабаша поддержали не только в Нижнем Египте. Фивы всей силой своего авторитета способствовали его попыткам захватить трон. Вся страна желала избавиться от персидского ига.

Хабабаш сделал лучший — вернее, единственный — выбор в данной ситуации. Предполагая, что персидское вторжение произойдет со стороны моря, он выступил к стратегически важному портовому городу Буто. Он «пересек топи, которых было множество в этих краях, и проник в болота Нижнего Египта. Он проверял все устье до Великого Зеленого [т. е. Средиземного] моря для того, чтобы отразить азиатский флот»[385]. Хотя это и были достаточно разумные шаги, но обычный мятежник, даже если за его спиной были все надежды и чаяния Египта, не в силах был справиться с мощной персидской армией. Восстание Хабабаша длилось всего восемнадцать месяцев. Дальнейшая судьба этого человека, как и все, что с ним связано, покрыта мраком тайны. Окончательным итогом мятежа стало восстановление персидского владычества над долиной Нила в лице «царя царей» Дария III (правитель Египта в 336–332 годах и Персии в 336–331 годах).

Никогда ранее Египет не был так важен для Ахеменидов. Империя переживала тяжелые времена и нуждалась в сильной армии. Поэтому несметные богатства Египта были жизненно необходимы для персидских царей. Полтора столетия Персия боролась с греками за контроль над Эгейским морем и Малой Азией. Ее главными противниками были Спарта и Афины, которые постоянно продолжали героическую борьбу и подрывали боеспособность персидской армии актами мужества и неповиновения. Но теперь на политической арене появился новый игрок. Это было горное царство Македония, расположенное в северной части Пелопоннесского полуострова. Не так давно Македония взяла на себя роль лидера греческого мира в борьбе с Персидской империей. В последние дни лета 336 года, практически одновременно с восшествием на трон Дария III, молодой царь Александр III добился признания его всеми греками в качестве главы Коринфского союза и предводителя персидского похода, предпринятого по инициативе его отца. Мир стоял на пороге больших перемен — но вряд ли Дарий осознавал это.

Весной 334 года Александр переправился через Геллеспонт в Малую Азию и двинулся на юг с целью атаковать превосходящие числом силы врага. В мае состоялась победоносная для него битва на реке Граник, которая ознаменовала начало конца империи Ахеменидов. Кульминацией летнего похода стала осада Галикарнаса. Осенью — зимой армия Александра, продвигаясь вдоль побережья, сметала все на своем пути. В ноябре 333 года состоялось еще одно крупное сражение при Иссе в Киликии.

По иронии судьбы в многонациональной армии Дария было много египтян. Вне всякого сомнения, простые солдаты воевали за того, кто им платил. Но и многие представители знати были готовы добровольно сотрудничать с персами. Так, например, сделал сын свергнутого Нектанеба, судя по всему, не видя ничего зазорного в том, чтобы воевать на стороне врагов своего отца. В очередной раз военное сословие продемонстрировало свою готовность поддержать сильного. Историю, как известно, пишут победители — и кому, как не египтянам с их древней историей, было знать это…

Но на этот раз история оказалась не на стороне персов. Их сторонник Сематауитефнахт со стороны наблюдал за сокрушительным разгромом Дария. Александр вдруг оказался непобедимым. То ли внезапный приступ тоски по родине, то ли (скорее) горячее желание спасти свою шкуру побудил Сематауитефнахта бежать с поля боя; он вернулся в Египет, где ожидал установления новой власти — и новых возможностей для карьерного роста.

Когда вести об Александре, его жажде славы и непобедимой армии достигли Египта, египтяне принялась гадать, не тот ли он герой, который избавит их от ненавистных персов. За неимением собственного спасителя, египтянам пришлось делать трудный выбор между Дарием и Александром. Последний казался им меньшим из двух зол. Конечно, никаких иллюзий относительно его методов у них не было. После семимесячной осады Тира в первой половине 332 года Александр продемонстрировал образцовую жестокость по отношению к тем, кто осмелился сопротивляться, приказав распять на крестах оставшихся в живых. Спустя несколько месяцев невезучего наместника Газы, который также закрыл городские ворота перед Александром, ожидала куда худшая участь. Его еще живого привязали к колеснице и протащили вокруг города, пока он в страшных мучениях не скончался от полученных ран.

Великий македонец никому и ничему не позволял ставить на своем пути преграды. Но египтянами всегда правили деспотичные правители, и авторитарная форма правления была типичной для Египта на протяжении более трех тысячелетий. И чем больше египтяне с тоской оглядывались в славное прошлое своей страны, тем сильнее чувствовали, что Александр — тот самый настоящий фараон и беспощадный тиран, которого нужно бояться и уважать. Но самым важным было то, что Александр доказал свою непобедимость, а Египет более всего жаждал побед, пусть даже чужими руками.

На исходе 332 года Александр пересек границу Египта и захватил страну без боя. Персы исчезли, растаяли как снег на солнце, а вместо них остался он, победитель всего известного мира. И он знал, чего от него ждут, — то ли догадывался, то ли по чьему-то наущению. Когда Александр вступил в Мемфис, первым делом он засвидетельствовал свое почтение священному быку Апису. Чтобы удовлетворить любопытство полководца, величественное животное вывели из стойла во внутренний дворик, где македонец принялся внимательно осматривать его. Для собравшихся это стало знаком возвращения старых времен. Вот он, тот царь, который понимает необходимость благодетельных поступков.

Но для самого Александра интерес, проявленный им к религиозным традициям египтян, был чем-то большим, нежели обычное упражнение в связях с общественностью. Как и предыдущих завоевателей, его пленила древняя культура Египта, который по-прежнему очаровывал своим неподражаемым и неотразимым шармом.

До сих пор ничто не смогло остановить Александра в походе. Каждая победа, одержанная великим полководцем, стимулировала следующую и не давала его врагам времени ни на передышку, ни на перегруппировку сил. Но сейчас, вопреки всем ожиданиям, он преднамеренно повернулся к персам спиной. Ранней весной 331 года, основав город, которому было суждено носить его имя, Александр отправился не на восток, чтобы в третий раз разгромить Дария, а на запад, в глубь знойных просторов пустыни. Целью этого путешествия длиной в 300 миль [482 км] был знаменитый оракул Амона в оазисе Сива. Обстоятельства встречи царя и оракула покрыты тайной, но Александр полностью изменился после нее. Это был больше не простой смертный, но бог, происходивший от самого творца. «Он задал оракулу свой вопрос и получил (или так он сказал) тот ответ, который желало его сердце»[386].

Теперь и македонский царь стал правителем Египта. Следующие двадцать два столетия родные сыновья Египта не будут править долиной Нила, но чары цивилизации фараонов были сильны, как и прежде.

Падушир и его сторонники доказали свою правоту.

В апреле 331 года Александр Великий навсегда покинул Египет, пробыв здесь чуть более четырех месяцев. Однако даже за такое короткое время он не только пополнил внушительный список своих побед завоеванием земли фараонов и объявил о своем божественном статусе. Обеспокоенный судьбой созданной им державы, он предусмотрительно принял ряд административных мер, которые должны были обеспечить надежное управление Египтом после его ухода.

Александр понимал, что насильно покоренный Египет не будет процветать при военной диктатуре. Поэтому он разделил власть над страной, оставив военное управление в руках македонцев, а гражданские дела передал в ведение двух чиновников — египтянина и перса. Александр гордился своим греческим происхождением, но в то же время старался создать мультикультурную державу, мир равных возможностей, в котором успеха мог бы добиться любой талантливый человек, независимо от этнического происхождения.

Несмотря на то, что долина Нила принадлежала македонцам, любой египетский сановник, в том числе упомянутый выше Сематауитефнахт, продолжал улучшать свое благосостояние, уверенный в том, что он «облагодетельствован господином и уважаем в своем номе»[387]. Господином был Птолемей, сын Лага, получивший должность сатрапа Египта. На эту провинцию он претендовал, вероятно, с тех самых пор, как сопровождал Александра, своего друга детства, к жрецу Амона. Из завоеванных македонским царем земель долина Нила была самой богатой и хорошо защищенной. Иными словами, она идеально подходила для того, чтобы в очередной раз стать сильным и независимым царством. Птолемей немедленно отправился в Египет, сместил не пользующегося популярностью Клеомена и приступил к утверждению собственной власти.

Завладев Египтом, Птолемей столкнулся со сложной проблемой. Он мог удержать бразды правления, политические и экономические, — но чтобы управлять страной как фараон, ему не хватало авторитета Александра. После смерти великого завоевателя Египет мог и не признать власти другого царя-македонца. Птолемей понимал, что для этого ему было нужно одобрение самого Александра. Умирающий царь завещал, чтобы его похоронили в храме Амона в Сиве. Новый регент Македонии, Пердикка, из политических соображений принял решение похоронить мертвого героя в некрополе македонских царей в Эгах. Мы видим, как все хотели получить тело Александра как гарантию легитимности своей власти.

Применив все свое военное искусство, отточенное на полях сражений Ближнего Востока, Птолемей разработал дерзкий план похищения тела Александра Македонского прямо из-под носа у Пердикки. В Сирии он напал на погребальный кортеж, направлявшийся из Вавилона к берегам Геллеспонта, и заставил его повернуть в Египет. Там он уже не скрывал своих намерений. Вместо того чтобы выполнить последнюю волю умершего, он похоронил его в традиционной столице фараонов — Мемфисе. Отныне никто не осмелится оспаривать права Птолемея на трон, освященный ореолом самого Александра Великого.

Этот обман, естественно, привел Пердикку в ярость и спровоцировал войну между Египтом и Македонией — первое столкновение в череде затяжных конфликтов, которые вели между собой сподвижники Александра в течение тридцати пяти лет. В это время проявилась склонность греков к ожесточенным семейным междоусобицам, которые за двенадцать лет унесли жизни многих членов семьи Александра. Сначала наследовавший ему брат Филипп III был убит по приказу матери Александра, Олимпиады Эпирской. Затем его сын Александр IV, родившийся после смерти отца, стал жертвой интриг своего опекуна.

В Египте, где из соображений пристойности никогда не разрешалось оглашать неприятную правду, года продолжали отсчитываться так, словно Александр Великий по-прежнему жил и царствовал. Но это было не более чем политической уловкой, которая за маской верности должна была скрыть истинные намерения Птолемея. Годом ранее он перенес свою резиденцию в Александрию, расположенную у моря. Как только новая столица была готова, Птолемей переехал туда и 12 января 304 года принял царский титул. Став царем, он первым делом распорядился перевезти золотой саркофаг с останками своего повелителя в Александрию, где похоронил его в роскошной усыпальнице. Здесь ему предстояло покоиться до скончания мира как основателю и покровителю не только нового города, но и новой династии — династии Птолемеев.

Годы царствования первых трех Птолемеев, а это в общей сложности восемьдесят лет, стали золотой эпохой этой династии. Даже будучи царем, Птолемей I не растерял своего полководческого таланта; он принимал участие в т. н. войнах диадохов[388]и создал обширное государство в восточной части Средиземного моря. В 313 году он овладел Кипром, затем захватил ряд стратегических плацдармов в Анатолии и на побережье Эгейского моря, чтобы присоединить их к Киренаике (побережью Ливии), которую он уже аннексировал через год после смерти Александра. В начале 280-х годов Птолемей I добился своего признания в качестве главы Союза островов, сохранив гегемонию над Кикладами. Также он заключил союз с Македонией, породнившись с двумя знатными македонскими семьями. Умер первый эллинистический царь Египта в 283 или 183 году, в почтенном возрасте восьмидесяти четырех лет. К концу жизни Птолемей сумел создать буферную зону, которая сдерживала возможные посягательства на территорию созданного им государства в последующие два с половиной века.

Результатом войн диадохов стал раздел империи Александра Великого на три части. На северо-востоке его родная Македония осталась самостоятельным царством. На юге Египет, Кипр и Киренаика находились в руках Птолемеев-Лагидов. Огромные территории, включающие Малую Азию, Сирию, Финикию, Палестину, Междуречье и Персию, получил другой полководец Александра — Селевк. Основанная им династия Селевкидов стала сильным противником для Птолемеев. Территориальные споры между эллинистическими царствами при Птолемее II (285–246) и Птолемее III (246–221) привели к кровопролитным Сирийским войнам. Эти периодически вспыхивающие конфликты позволили богатому и хорошо защищенному Египту значительно расширить свои владения. С помощью сильного флота Птолемей II присоединил южную и западную Анатолию, а его наследник Птолемей III — побережье Ионического моря, Дарданеллы (Геллеспонт) и южную Фракию.

Однако главной целью Птолемеев была не территориальная экспансия, а расширение и укрепление торговли. Как и сильные государства позднего времени, птолемеевский Египет сказочно разбогател благодаря торговле, подкрепленной значительными природными богатствами. В начале своего правления Птолемей II начал кампанию против нубийского царства Мероэ, в результате которой установил контроль над несметными золотыми запасами Нижней Нубии. Здесь он основал новый золотодобывающий город, который назвал Беренис Панхризос («Золотая Береника») — в честь своей почтенной матери, царицы Береники I. Контроль над Нубией давал Птолемеям дополнительное преимущество — оттуда приводили африканских слонов, которых они использовали против индийских слонов селевкидской армии. Далее Птолемей II приказал углубить построенный Дарием I за 230 лет до того канал и открыть его для судоходства. Из портов, расположенных на побережье Красного моря, корабли совершали плавания в Индию, речные суда поднимались по Нилу к странам Черной Африки, а по наземным дорогам караваны верблюдов шли на запад, через Сахару и на восток, в Аравию. При Птолемеях Египет вновь стал центром могущественной торговой державы.

Птолемеи не упустили случая с гордостью похвастаться своими несметными богатствами и могуществом. Зимой 275/4 года Египет стал свидетелем одного из самых впечатляющих зрелищ, которое когда-либо видел Древний мир. Птолемей II и сто тридцать специально приглашенных гостей, удобно расположившись на мягких подушках внутри огромного шатра, который установили во дворе цитадели, наблюдали за грандиозным шествием. Сначала мимо них пронесли статуи божественных покровителей династии — Диониса, Зевса, Александра Великого, Птолемея Сотера и его жены Береники. За статуями с оглушающим шумом и ревом следовала необычная дань из Африки, Аравии и Индии: двадцать четыре слона, антилопы, страусы, дикие ослы, леопарды, жирафы, носороги и множество верблюдов. Затем с данью прошлись нубийцы и индианки в красочных одеждах, крупный рогатый скот и собаки (в глазах Птолемея все они были представителями фауны). И, наконец, неотъемлемая часть любой триумфальной процессии — восемьдесят тысяч солдат, гордо промаршировавших перед своим царем и влиятельными лицами. Птолемеи воплотили в действительность те сцены подношения дани, которыми фараоны Нового царства украшали стены своих храмов и гробниц.

Великолепное шествие Птолемея II отличалось и тем, что происходило оно не в Фивах или Мемфисе, а в Александрии — жемчужине в короне Лагидов. С момента своего основания (7 апреля 331 года) город превратился в ведущий торговый центр Средиземноморья. Александр Великий лично выбирал место для нового города, и его выбор оказался удачным. Расположение Александрии как портового города было идеально: он находился чуть менее чем в двадцати милях от устья одного из главных рукавов Нила, и при этом город не страдал от ежегодных разливов реки. Естественная гавань города имела достаточную глубину, чтобы принимать купеческие корабли, и была разделена дамбой на два порта, оборудованные причалами для разгрузки и погрузки товаров. Кроме складов, верфей и рынка на побережье располагался храм покровителя морей Посейдона.

На берегу основная часть города имела регулярную планировку (еще одна характерная черта эллинистического градостроительства) с двумя широкими проспектами, пересекающимися под прямыми углами. Царский мавзолей и грандиозные изваяния, здание суда и гимнасий, памятники в египетском и греческом стилях, выполненные из гранита и мрамора, стояли бок о бок, создавая вид, захватывающий дух. Александрия стала местом встречи двух миров, образовавших насыщенную, пьянящую смесь, невзирая на то, что кое-кто из «природных» египтян упорно применяли к городу презрительное прозвище «стройка».

Наиболее полно замыслы Птолемеев относительно Александрии воплотились в так называемой Великой Библиотеке. С самого начала Птолемей I твердо вознамерился бороться с Афинами за титул интеллектуального центра греческого мира. С этой целью он основал научное учреждение — Мусейон — в царском квартале, во главе которого стоял управитель из жреческого сословия. Мусейон быстро превратился в мощный научно-исследовательский и учебный центр. Птолемеи искали выдающихся ученых по всей греческой ойкумене, приглашали их в Александрию, соблазняя обещаниями свободы научных исследований и достойного жалованья, которое выплачивалось непосредственно из царской казны. Для осуществления исследовательской деятельности в Мусейоне было все необходимое: крытые аркады с нишами для спокойной работы, просторный обеденный зал, где ученые мужи могли пообедать и заодно обсудить свои идеи — и, естественно, библиотека. Эта библиотека была величайшей коллекцией книг того времени, которая собиралась всеми доступными способами, в том числе и сомнительными. Так, Птолемей II настолько жаждал получить оригиналы произведений Эсхила, Софокла и Еврипида, которые хранились в афинской библиотеке при храме Диониса, что прибег к обману: внес солидный залог в размере пятнадцати талантов серебра, получил рукописи и оставил их себе. Афинянам же достались пятнадцать талантов и копии трагедий.

В годы расцвета фонд Александрийской библиотеки насчитывал около пятисот тысяч папирусных свитков, страницы которых отражали все достижения человеческой мысли предшествующих эпох. Письменной сокровищнице библиотеки соответствовала блестящая плеяда ученых, которую собрали ее руководители. Египтян здесь было всего один или два, в том числе и Манефон, жрец из Себеннита, которому было поручено составить историю своей страны. Но подавляющее большинство ученых в Мусейоне были греками. «Отец геометрии» Евклид, приглашенный из школы Платона в Афинах, своими «Началами» подвел итог всему предшествующему развитию древнегреческой математики. Именно в Египте инженер Архимед изобрел свой знаменитый водоподъемный винт, а астроном Аристарх Самосский выдвинул так называемую гелиоцентрическую модель, согласно которой Солнце находится в центре Солнечной системы. В 245 году в Александрийскую библиотеку был приглашен географ Эратосфен. Во время своего пребывания в Египте он с поразительной точностью рассчитал окружность земного шара, измерив длину тени, отбрасываемую колышком в одно и то же время суток в Асуане и Александрии. Врачи Герофил и Эрасистрат, испытавшие влияние Гиппократа, описали основы функционирования нервной, пищеварительной и сердечно-сосудистой систем. Придворным поэтом Каллимахом была проведена кропотливая работа по составлению подробнейшего каталога библиотеки, благодаря которому достижения греческой науки должны были стать известны будущим поколениям.

Вполне логично, что в этом царстве интеллектуальных чудес был создан и непревзойденный шедевр архитектуры. Он в буквальном смысле слова стал светочем достижений Александрии, видимым со всех сторон горизонта. На скалистом острове Фарос, связанном с материковой частью волноломом, был построен маяк, вознесшийся в небо на сотни футов. Его строительство было начато при Птолемее I и завершено при его преемнике в 280 году.

Маяк стал жемчужиной античного зодчества. Башня маяка была построена из каменных блоков, вес каждого из которых в среднем составлял около семидесяти пяти тонн. Конструкция состояла из трех ярусов: сначала шла прямоугольная основа, которая переходила в восьмигранную призму, а далее — в цилиндрическую башню. В куполе маяка день и ночь горел сигнальный огонь, его свет усиливался зеркалами и был виден далеко в море. Он, как магнит, притягивал людей, товары и идеи со всего Средиземноморья сюда, в процветающий город Птолемеев. Фаросский маяк был не только надежным ориентиром для моряков и символом могущества Птолемеев. В нем наглядно воплотилась власть греков над Египтом[389].

Александрию и прилегающие районы можно с полной уверенностью назвать греческими, чего нельзя сказать о Дельте и долине Нила. Законодательство Птолемеев распространялось только на три самоуправляющихся города (полиса) — собственно Александрию, древний торговый центр Навкратис и Птолемаиду, основанную Птолемеем I возле Абидоса в качестве противовеса традиционной гегемонии Фив. Жители полисов пользовались особыми налоговыми привилегиями и правом выбирать собственных магистратов.

Тысячи переселенцев со всей греческой ойкумены прибывали в Египет в поисках счастья, надеясь разбогатеть на торговле. Естественно, что эти переселенцы тянулись к общинам, уже основанным их земляками. Александрия, Навкратис и Птолемаида быстро превратились в полиэтнические города, где выходцы с Сицилии, Иллирии и Фракии жили бок о бок с ионийскими и карийскими греками. Но, в отличие от этих городов, обширные сельские районы Египта, где преобладало автохтонное население, оказались не затронуты иммиграцией.

При Птолемеях культурные и этнические различия между греческими городами и египетской провинцией стали пропастью, которая разделила общество. Фаросский маяк, может, и был путеводной звездой в страну новых возможностей — но никак не «статуей Свободы». Небольшая группа греческих сановников, купцов и военных управляла страной, в то время как составлявшие основную массу населения египетские крестьяне продолжали пахать землю.

От фараонов Птолемеи переняли отшлифованную веками автократическую систему управления, а бразды правления передали в руки своим фаворитам-грекам. Чати (визиря), издавна возглавлявшего административный аппарат, заменил диойкет. Под его началом служили чиновники с такими же непривычными титулами, которые контролировали все аспекты управления государством: от царского секретаря-гипомнематографа в Александрии до управляющего-стратега в провинции. Назначенные царем, они должны были контролировать местное население.

Для воспитания сыновей правящей элиты существовал гимнасий, который был средоточием греческой культуры. Новые правители продолжали говорить и писать на греческом языке и даже спустя три-четыре поколения продолжали осознавать себя греками. Законы, которыми они руководствовались, также были греческими и существовали параллельно с египетскими. Иными словами, правящий класс судили по одному закону, а всех остальных — по другому[390]. Жителям провинции, особенно в Файюме, где проживало много греческих солдат, не оставалось ничего другого, как приспособиться к новой, чуждой для них культуре. Многие мелкие чиновники носили по два имени. При исполнении служебных обязанностей они использовали более солидные греческие имена, а в частной обстановке звались египетскими. В таких деревнях, как Керкеосира, святилища Зевса и божественных близнецов Кастора и Поллукса соперничали со святилищами Изиды, Тота, Бастет и Амона. Даже в процветающем портовом городе Мемфисе с его давними традициями смешения народов каждая этническая группа проживала в отдельном квартале.

Перед Птолемеями стояло два вопроса: как в границах одного государства соединить столь разнородные элементы — и как избежать религиозного и этнического раскола общества? Ответ на них, как всегда, дала религия. Ранее уже отмечалось, что характерной особенностью религиозного мировоззрения египтян было поклонение животным. Птолемей I оказывал немалую поддержку традиционным культам. Среди них особое внимание он уделял древнейшему и наиболее почитаемому культу быка Аписа в Мемфисе. Не последнюю роль здесь сыграла связь этого культа с царской властью, которая прослеживается еще со времен I династии. В дополнение к саккарскому храму божественного быка Птолемей I выстроил второй комплекс в Александрии, посвященный Осирису-Апису (по-гречески Серапис). Чтобы посетить оба Серапеума, паломники приходили со всех концов известного грекам мира. Однако сами египтяне встретили религиозное нововведение без энтузиазма. Они умели распознавать, где настоящие, древние боги, а где нет. Серапис же, будучи вариантом греческого бога-героя, к ним не принадлежал. В конечном счете правительство, не сумев преодолеть неприязни египтян, было вынуждено прекратить финансирование культа Сераписа.

Более успешной оказалась попытка Птолемеев в создании концепции царской власти, в которой соединились греческие и египетские черты. С одной стороны — жизнь и смерть Александра, наглядное свидетельство потенциала эллинского духа, с другой стороны — египетская идея божественной царственности, остававшаяся главным верованием страны на протяжении почти всей ее истории; Птолемеи понимали, как велика объединяющая сила такой идеи. Соединив обе традиции, Птолемеи надеялись, что результат удовлетворит и греческое, и египетское население.

Главенствующая роль в эллинистической концепции монархии отводилась царю-басилевсу. Чтобы власть его династии была легитимной, Птолемей ввел культ Александра и активно соотносил себя с ним. Он возвысил своего бывшего вождя до статуса общегосударственного божества и учредил должность жреца Александра, которая была принята в штыки египетским жречеством. Впрочем, когда дело дошло до его собственного обожествления, Птолемей Сотер тоже не страдал излишней скромностью. На острове Родос ему поклонялись как богу уже при жизни — а в Египте причислили к сонму богов посмертно. Каждые четыре года в Александрии в честь почившего царя праздновали так называемые «птолемеи», которые сопровождались жертвоприношениями, шествиями, пирами и спортивными состязаниями.

Птолемей II пошел еще дальше, основав культы многочисленных членов своей семьи, в том числе и любовниц. Великое шествие 275/274 года свидетельствовало о крепкой военно-материальной базе его правления. Одновременно он позаботился об укреплении своего статуса как фараона. Вступив на престол, Птолемей Филадельф вскоре посетил множество важных святилищ, особенно тех, которые были посвящены местным божествам-животным. В саккарском Серапеуме вместе со статуями быков Аписов и других египетских богов находились статуи царя и членов его семьи. Прежде всего, следуя примеру правивших до него фараонов, Птолемей выразил почтение богам тем, что возводил поражающие воображение храмы. На острове Филы, расположенном у Первого порога, было начато строительство храмового комплекса Изиды. Строительные работы велись также в Ипет-Суте, Коптосе (египетский Гебту), Тентирисе (египетский Иунет), Саккаре и в Исеюме (египетский Пер-Хебит).

Египетские храмы были оплотами традиционной культуры, сильными и независимыми учреждениями, которые поставили для себя первостепенной целью отвергать чужеземное влияние и укреплять родную религию и обычаи. Поэтому, следуя освященной веками традиции, Птолемей II выступил как царь-покровитель в надежде примирить местное население с чужеземной властью. Кроме того, храмы были крупнейшими землевладельцами и центрами экономической жизни, а значит, они были источником не только духовности, но и материального благополучия. Чтобы использовать этот необходимый источник богатства, Птолемей направил в храмовые поместья своих эмиссаров, доверенных сановников, в задачу которых входило следить за соблюдением правительственных интересов.

Основой благосостояния Египта всегда было плодородие его почв. Поэтому Птолемеи собирались сполна эксплуатировать его сельскохозяйственные ресурсы. Птолемей Сотер заложил названный в его честь город Птолемаиду в области, которая славилась своей плодородностью. В южном Файюме он начал проведение ирригационных работ, благодаря которым площадь обрабатываемых земель должна была вырасти в три раза. При Птолемее II было создано искусственное озеро с запасом воды 275 млн м³, которого должно было хватить для орошения 150 км² обрабатываемых земель. Так как эти земли появились, что называется, в самом сердце пустыни и были новыми, на них не распространялись действующие законы. Поэтому доходы с них шли прямиком во вместительные сундуки правительства.

Беднейших чиновников — деревенских писцов, — которые имелись при каждой сельской общине, беспокоили в первую очередь два вопроса: землепользование и плодородность ферм. Его главной задачей было просчитать, сколько земли государство могло сдать в аренду крестьянину и какой с этого будет доход. Дважды в год все писцы должны были явиться в царскую Палату записей и отчитаться перед губернатором-греком. Первый раз это происходило в феврале, когда было необходимо подготовиться к ревизии собранного урожая — а потом, спустя месяц, следовало отчитаться о полученных результатах. Позднее, в начале лета, писцы со всего Египта собирались в Александрии, где отчитывались перед диойкетом. Это было серьезным напоминанием о том, что, независимо от того, кто сидит на троне — египтянин или грек, — хозяйственная жизнь страны находилась в центре внимания правительства.

Как и все колониальные властители до и после них, Птолемеи были заинтересованы в первую очередь в том, чтобы выжать максимальную прибыль из принадлежащих им земель, не задумываясь о последствиях[391]. Они обложили Нижний Египет поземельным налогом, Верхний Египет — налогом на урожай, а также ввели высокие взносы за владение государственными должностями. Даже деревенский писец должен был внести взнос за свое назначение (или продление срока службы). Кроме того, будучи должностным лицом, он должен был арендовать государственный участок на условиях очень высокой годовой ренты.

Постепенно по всему Египту были введены новые экономические порядки; все больше и больше земель отводилось под выращивание пшеницы, для сбора доходов правительство назначало посредников и при малейшей возможности вводило новые налоги. Как результат, при Птолемеях Египет богатством и могуществом затмил другие эллинистические государства. Но такая политика одновременно подготавливала благодатную почву для народных восстаний. Оказавшись на положении рабов в собственном государстве, египтяне не собирались долго сносить произвол власти.

Птолемеи могли сколько угодно обожествлять царскую власть — но их мнение о себе как о великодушных царях явно не разделялось подданными. Уже при Птолемее III недовольство местного населения налоговой политикой царей-чужаков вылилось в восстание в самый разгар Третьей сирийской войны. Чтобы подавить его, в 245 году царь был вынужден даже прервать поход. Этот скоротечный бунт стал предвестником грядущей бури, которую в течение следующих тридцати лет сдерживал карательный аппарат правительства.

По иронии судьбы последней каплей, переполнившей чашу народного терпения, стала победа, одержанная Птолемеем в знаменитой битве при Рафии. В 217 году, во время Четвертой сирийской войны (219–217), египетская и селевкидская армии встретились в решающей битве на границе недалеко от города Рафия. Птолемей IV (221–204), нуждавшийся в средствах для ведения войны, увеличил и без того высокие налоги, которые тяжким бременем легли на плечи угнетенного населения. Царь даже изменил традиционно пренебрежительное отношение к солдатам-негрекам, массово вербуя в армию египтян и вооружая их на македонский манер.

Накануне битвы царь, желая сыграть роль настоящего фараона, произнес перед своим воинством ободряющую речь. Но она не произвела должного эффекта, так как Птолемей, не зная египетского языка, был вынужден обращаться через переводчика. Сражение завершилась победой Птолемея IV, который обессмертил свое имя в надписях на стенах храмов, называя себя героем и «правителем Сирии»[392].

Но это был последний случай, когда представитель этой династии демонстрировал такую уверенность в авторитете своей власти. Вскоре вооруженные и получившие боевой опыт двадцать тысяч египтян, принявших участие в битве, подняли в Дельте мятеж, переросший в полномасштабное восстание. Окрестности заполонили крестьяне, массово покидавшие деревни. Банды разбойников нападали на греческие гарнизоны и египетские храмы, которые в их глазах воплощали гнет государства. Македонский и селевкидский цари, перед лицом восстания забыв на время о династических распрях, поспешили предложить Птолемею помощь, но тщетно. Через несколько лет пожар гражданской войны бушевал по всему Нижнему Египту.

К восставшим были готовы примкнуть и Фивы, вдохновленные примером северян. Со времен падения Нового царства в Верхнем Египте, в частности, в Фиваиде, то и дело проявлялись сепаратистские тенденции. Недовольство населения данной области тем фактом, что ими управляли из далекой Александрии, усиливалось безразличным отношением самих Птолемеев, редко покидавших пределы своей северной столицы. Осознавая местную угрозу, Птолемей IV распорядился начать строительство нового большого храма Гора в Эдфу (греческий Аполлонос). Но было уже слишком поздно. Современный описываемым событиям текст так называемой «Демотической хроники» изобличает Птолемеев в пренебрежении принципами маат и предрекает возвращение истинного царя, который изгонит чужеземцев из Египта.

Вскоре это пророчество сбылось. В 206 году предводитель восставших одержал первую победу над правительственными войсками. Через несколько месяцев он захватил Фивы, провозгласил себя фараоном и был официально признан жречеством Амона. Хореннефер, «любимый Амоном-Ра, царем богов», начал царствование осенью 205 года. Он контролировал территорию, ограниченную Абидосом (Абджу) на севере и Афродитополисом на юге. Восставшие сжигали поземельные книги, отменили ненавистные налоги, а греков изгоняли из их домов. Власть Птолемеев, зашатавшись, готова была рухнуть. На короткий миг даже показалось, что еще чуть-чуть, и Египет вернет себе независимость, как это бывало прежде в поворотные моменты его истории.

Однако у Лагидов был другой взгляд на судьбы Египта. В конце 200 года новый царь, Птолемей V (204–180), предпринял ответное наступление на силы восставших. Расквартированные в гарнизонах Дельты и Файюма греческие войска выступили на юг. В начале 199 года они захватили Птолемаиду, а на исходе лета — священный город Абидос. Овладев культовым центром Осириса-Уннефера, в честь которого получил свое имя предводитель восставших, греки продолжили наступление на Фивы, где одержали еще одну победу. Уныние в рядах восставших сменилось паникой, когда они сначала потеряли столицу, а затем вождя.

Гибель Хор-Уннефера в середине лета 199 года должна была ознаменовать окончание фиванского восстания — но его преемник Анх-Уннефер быстро перенял знамя борьбы и как ни в чем не бывало продолжил прежний отсчет годов царствования. Но его возможности были сильно ограничены царской армией, контролировавшей Фивы, и крупным греческим гарнизоном, закрепившимся в Сиене (современный Асуан). В ответ он предпринял дерзкий поход на север. Пользуясь, судя по всему, пустынными дорогами, он выбрал своей целью провинциальный центр Асьют (греческий Ликополис), расположенный в 190 милях от Фив. Он планировал изолировать армию Птолемея, сидящую в Фивах, лишив ее подвоза продовольствия и перерезав коммуникации с Александрией. Поэтому его войска старались нанести как можно больший урон, нарушая нормальную работу сельского хозяйства и разрушая города. Это был не только смелый, но и успешный ход. Правительственные войска вскоре были вынуждены покинуть Фивы и отступить на юг. Повстанцы снова одерживали верх в игре.

Потерпев поражение на юге, Птолемей V обратил свой взор против северных мятежников. В 197 году его армия осадила принадлежащий им хорошо укрепленный и многолюдный опорный пункт. Исход был очевиден, так как повстанцы могли противопоставить хорошо вооруженной и обученной правительственной армии только свои идеалы. Город был захвачен, предводителей мятежа отправили в Мемфис. Здесь их ожидала мучительная смерть на колу, приуроченная к празднествам по случаю коронации Птолемея V. Это в высшей степени важное событие, в котором, в свойственной для египтян манере, смешались религия и политика, произошло 26 марта 196 года. Оно было надлежащим образом зафиксировано в великом царском указе, составленном на египетском и греческом языках и начертанном иероглифами, демотическим и греческим письмом. Этот памятник, дошедший до наших дней, известен под названием Розеттский камень.

Подавив восстание в Нижнем Египте, Птолемей V вновь направил свой меч против Фив. После кровопролитного сражения, опустошившего область Асьюта, его армия вытеснила оттуда противника. Осенью 191 года Анх-Уннефер покинул Фивы и отступил к нубийской границе. Возможности сопротивления таяли с каждым днем. Вернув Фивы, правительство, как всегда обеспокоенное получением прибыли, распродало земли, принадлежавшие мятежникам, — чем скорее эти земли начнут приносить доход, тем быстрее их можно будет обложить налогом.

Теперь, когда снабжение продовольствием расположенных в Асуане греческих войск было восстановлено, Анх-Уннефер понял, что его дело проиграно. Несмотря на подкрепления, пришедшие из Нубии, египетские мятежники были разгромлены 27 августа 186 года. Сын Анх-Уннефера пал в битве, а самого его захватили в плен. От мучительной казни его спасли только жрецы, собравшиеся через несколько дней в Александрии. Они ухитрились убедить Птолемея, что, предав Анх-Уннефера смерти, он сделает из него мученика. Куда разумнее было бы пощадить его, объявив при этом врагом богов. Скрепя сердце Птолемей V последовал этому совету и объявил великую амнистию всем, кто, приняв участие в восстании, вернется домой.

В дальнейшем, пытаясь замирить население, Птолемей совершал щедрые пожертвования храмам и возобновил работы в Эдфу, которые в 206 года пришлось приостановить из-за нестабильной ситуации в регионе. Однако наряду с этими примирительными шагами Птолемей принял меры по усилению контроля центральной власти над южными землями. С этой целью он раздавал греческим солдатам земельные наделы в общинах Верхнего Египта. Губернатор Птолемаиды получил неограниченные военные и гражданские полномочия, возле Фив появились два военных лагеря — один в Сумену (Крокодилополис), другой в Инерти (Патирис). Теперь на пути потенциальных бунтарей были серьезные препятствия.

Птолемей V приберег весь свой запас мстительности для мятежников, еще уцелевших на севере, откуда когда-то началось восстание. В 185 году, под предлогом заключения мира, он заманил их в Саис, что было символично, учитывая бунтарский дух этого города еще со времен Тефнахта. Когда они поняли, что это ловушка, было уже поздно. По приказу царя с них сорвали одежду, запрягли подобно тягловому скоту в повозки и на глазах у испуганных жителей заставили тащить их по улицам города, после чего казнили. Царское милосердие имело свои границы.

А вот у склонности членов царской семьи к распрям границ не было. С первой трети II века поразивший правящую династию внутренний кризис стремительно углублялся, осложняемый народными выступлениями. Когда Птолемей V шести лет от роду взошел на трон в 204 году, его мать, которая должна была стать при нем регентшей, пала жертвой заговора влиятельных придворных. Затем они принялись бороться друг с другом за власть, ослабляя правительство еще больше. Раздираемое внутренними конфликтами государство Птолемеев потерпело поражение и во внешней политике, потеряв владения в Келесирии, Анатолии и Фракии. Когда Птолемей V умер в 180 году, его царство было крайне ослаблено.

А в это время алчным взором за слабеющими эллинистическими царствами Средиземноморья наблюдал молодой и сильный хищник.

Латины принадлежали к числу италийских племен, предки которых переселились на Апеннинский полуостров примерно в эпоху «народов моря». Согласно легенде, в 753 году до н. э. они основали город на берегах реки Тибр. Этот город, получивший название Рим, неуклонно распространял свое влияние на окружающие территории. К 338 году ему принадлежала вся область Лациум. В течение следующих восьмидесяти лет римляне подчинили весь Италийский полуостров, вытеснив отсюда греков.

Стоит ли удивляться, что Птолемеи стремились наладить дружественные отношения с этой новой силой на политической арене. Первые шаги в этом направлении предпринял Птолемей II, который после проведения великой процессии был преисполнен гордости и уверенности в своих силах. Он направил официальное посольство к римлянам с предложением дружбы. Этот договор положил начало долгому периоду непростых отношений между двумя государствами, который не мог не окончиться трагически.

С самого начала Птолемеи смотрели на римлян со смесью надменной снисходительности и осторожного интереса — что, впрочем, всегда характерно в отношениях между сильной державой с уже крепкими позициями и активными, быстро усиливающимися странами. Во время Первой Пунической войны, несмотря на дружественные отношения с карфагенянами, Птолемей II отказал им в помощи, чтобы снискать благосклонность Рима. В знак признательности благодарные римляне направили к египетскому двору своих послов. Но, в свою очередь, Рим, играя по этим же правилам, вмешивался в непрестанные склоки между Птолемеями, Селевкидами и Антигонидами. На словах римляне позиционировали себя как друзья Египта, а на самом деле преследовали собственные интересы. В условиях ожесточенных войн между эллинистическими государствами выдвижение Рима на позиции ключевого игрока в Средиземноморском регионе было неизбежным фактом.

Птолемей VI (180–145), как и его отец, наследовал престол в возрасте шести лет. Регентом при нем была его мать Клеопатра I, которая правила от имени сына четыре года. Ей удалось добиться некоторой стабильности. После ее смерти в 176 году клики, поддерживавшие разных царских отпрысков, сцепились уже открыто, что привело к провозглашению триархии: отныне Птолемей VI правил совместно со своей сестрой Клеопатрой II и младшим братом Птолемеем VIII.

Однако таким лекарством захворавшую династию можно было только окончательно добить. Катастрофическая Шестая сирийская война, во время которой Птолемей VI пытался вести переговоры с противником, привела к тому, что беспокойное население Александрии свергло его. Селевкидский царь Антиох IV заявил, что представляет интересы Птолемея VI (фактически он преследовал лишь свои собственные), и осадил столицу Египта. Однако из-за внутренних проблем в собственном государстве он был вынужден прервать поход. Это была типично македонская смесь наследственной борьбы, территориальных притязаний, осложненная изначальной склонностью к бесчинствам.

Весной 168 года Антиох IV снова выступил на Александрию, овладев одновременно Кипром и Мемфисом. Он начал издавать царские декреты как полновластный правитель Египта. Рим решительно вмешался в эту борьбу, чтобы не допустить объединения Египта и Сирии. В начале июля Антиох встретился с римским послом Гаем Попиллием в Элевсине, пригороде Александрии. В вызывающе дерзкой манере римский посланец потребовал у царя немедленно прекратить войну и вывести свои войска из Египта и с Кипра. Антиох был вынужден проглотить эту дерзость и убраться из Египта. Так Рим спас в тот день Египет — но это была мефистофелева услуга.

В последующие сто тридцать лет правления Лагидов именно римляне, а не греки определяли судьбы долины Нила. Так как вражда между Птолемеем VI с его братом и сестрой раздирала страну, то Рим все чаще и чаще призывали принять одну из сторон, и его железная рука все крепче стискивала несчастную страну. Ситуацию усугубляло и то обстоятельство, что в Верхнем Египте не прекращались антиправительственные выступления, которые вели к дальнейшему ослаблению центральной власти. Так, в 165 году восстали Фивы: в Файюме происходили кровавые столкновения, восставшие, бросая прямой вызов правительству, сжигали арендные договоры. Крестьяне покидали деревни, толпы беженцев искали убежища в храмах. Птолемей VI издал указ, который обязал крестьян арендовать и возделывать земельные участки — но эта мера оказалась неэффективна и непопулярна. В итоге царь отправился в изгнание — и не куда-нибудь, а в Рим.

Наследовавший ему Птолемей VIII Эвергет оказался ничуть не лучше брата. Его тираническое правление длилось всего год и закончилось призывами населения к Птолемею VI вернуться обратно. Теперь настал черед Птолемея VIII обратиться за помощью к Риму. Он бежал в Киренаику, отчаянно пытался вернуть себе власть и пережил покушение в 156/5 году. Обескураженный таким поворотом дел, он завещал Египет Риму на тот случай, если у него не будет наследника. Такое решение оказало должный эффект на его противников, которые предпочли из двух зол выбрать меньшее. Однако ничего хорошего для Египта как самостоятельного государства оно не сулило. И только смерть Птолемея VI в 145 году позволила его младшему брату окончательно вернуть себе трон.

Вернувшись в Александрию, Птолемей VIII женился на жене своего покойного брата — которая, между прочим, приходилась ему сестрой. Кроме того, говорят, будто во время свадебных торжеств он приказал умертвить ее сына от Птолемея VI[393]. Для такого распущенного и жестокого человека, как он, это был весьма характерный ход. Он также сурово расправился с евреями-военачальниками, выступившими против него, и изгнал из Александрии многих греческих ученых. Заработав много врагов среди греков, Птолемей не стеснялся заигрывать с египтянами, покровительствуя храмам и милуя преступников. Это были бесчестные, но эффективные меры. Привыкшие к царям с тяжелой рукой, египтяне закрывали глаза на зверства, которые творил Птолемей VIII, и поддерживали его.

Внутренние дела династии и без того были причудливы, теперь же приняли откровенно безумный характер. Птолемей VIII вступил в интимную связь с племянницей. В 141/140 году он женился на ней и короновал ее под именем Клеопатры III. В результате обе Клеопатры, мать и дочь, стали заклятыми врагами — а всякий, кто мечтал свергнуть деспота, мог рассчитывать на безоговорочную поддержку Клеопатры II. Когда в 132 году между враждебными лагерями вспыхнула война, Птолемей VIII вместе с младшей супругой бежал на Кипр, оставив Клеопатру II единоличной царицей в Александрии. Он боялся, что его сын от нее станет царем и поэтому велел похитить мальчика и перевезти на Кипр. Здесь царевича убили прямо на глазах у отца, расчленили и отправили останки матери в качестве подарка ко дню рождения. Подчинив личное горе политическим интересам, Клеопатра II выложила останки сына на всеобщее обозрение в Александрии, надеясь тем самым пробудить народный гнев против тирана Птолемея. Но египтяне остались лояльны, так что расчет царя оправдался.

Популярность Птолемея VIII среди коренного населения давала ему превосходную возможность отобрать трон у сторонников его жены. Впервые за двести лет царь из династии Птолемеев стал назначать египтян на высокие посты, что сильно способствовало росту его популярности. Он же извлекал из этого немалую пользу. Царский писец Уннефер и ему подобные занимались самовосхвалением столь же безудержно, как и их предки, жившие в золотую эпоху:

Но наряду с обычным хвалением неприкрыто проявлялось и легкомыслие, которое свидетельствовало о полном падении добродетелей фараоновских времен:

Падение нравов было характерной чертой того времени: жители Египта брали пример со своих правителей. Вернувшись в Александрию, Птолемей VIII решил примерно наказать своих недругов и, окружив их в гимнасии, приказал поджечь здание с находящимися внутри людьми. Такое бессмысленное насилие в борьбе за власть, сочетаясь с невиданным доселе мздоимством, лишь ускорило падение Египта.

Птолемей VIII умер летом 116 года в Александрии. Клеопатре III он завещал передать трон тому из двух сыновей, которого она выберет. В это время на остров Филы, расположенный в 700 милях вверх по течению Нила, прибыла группа римлян с целью посетить тамошний храм Изиды. На стенах храма они оставили свои имена — старейшие надписи на латыни в Египте. Эти два события как нельзя лучше подвели итоги прошлому и настоящему долины Нила. Одряхлевший режим, ослабленный династическими войнами, выглядел крайне неубедительно перед лицом римского экспансионизма. Через двадцать лет Рим унаследовал Киренаику, оставив Птолемеям единственную колонию — Кипр. И снова история повторилась — Птолемей IX и Птолемей X борются друг с другом за власть, юг бунтует. Последний Птолемей в обмен на военную поддержку завещает Египет римлянам, что вызывает взрыв негодования в столице.

Из всех столпов, на которых покоилась уверенность египтян в себе, незыблемым остался лишь один — вера в старых богов. Видимо, по этой причине в 70 году была устроена торжественная церемония по случаю открытия храма Гора в Эдфу, строительство которого было начато 167 лет назад Птолемеем III. Величественный высокий храм с его пилонами и гипостильным залом стал воплощением той гибридной греко-египетской культуры, которую упорно стремились создать поколения фараонов-греков. И сердца собравшихся насладиться прекрасным зрелищем египтян должны были на миг забиться от мысли, что они стали свидетелями начала новой эры — эры благоденствия и изобилия.

Подобные чувства, несомненно, через несколько месяцев вызовет и рождение в царской семье нового ребенка. Маленькая дочка Птолемея XII, в чьих жилах смешалась кровь двух народов, понесет на своих плечах весь груз надежд и чаяний своих разнообразных соотечественников. Вся ее жизнь станет борьбой за их независимость, а смерть — концом традиционного Египта. Ее звали Клеопатра VII.

Издавна верховный жрец бога Птаха был одной из самых влиятельных фигур в государстве. Мемфис, который после объединения страны стал ее национальным центром, находился под покровительством Птаха. Поэтому верховный жрец этого божества занимал столь высокое положение в жреческой иерархии. Он принадлежал к небольшой группе высшего духовенства, стоявшего на страже религиозных традиций, которыми так гордились египтяне.

Формально назначение верховного жреца Птаха, или, пользуясь более древним и сокровенным титулом «верховного руководителя мастеров», было прерогативой фараона. Однако исторически сложилось так, что в Египте отцы передавали должности сыновьям, и это пустившее глубокие корни наследование неизбежно вступало в противоречие с волей фараона. При Птолемеях ситуация не изменилась — более 260 лет главенствующее положение в мемфисском жречестве занимали представители одной семьи. Из поколения в поколение им удавалось искусно совмещать наследование своей должности с непоколебимой верностью правителю. Благодаря этому их род стал самым сильным и влиятельным в стране. В Фивах, некогда бывших религиозным центром Египта, Птолемеи не пользовались поддержкой жречества Амона. Полной противоположностью им были жрецы Птаха, горячо преданные греческой династии. В обмен на царскую благосклонность они поддерживали божественность своих владык. Несомненно, их южные собратья с отвращением смотрели на это сотрудничество с чужеземцами — хотя в действительности такое поведение было типично египетским.

Когда в 69 году родилась Клеопатра VII, у «верховного руководителя мастеров» Пшеренптаха III было больше причин поддерживать Птолемеев, чем у большинства его предков. Став в пятнадцать лет верховным жрецом, он первым делом послушно возложил царственный венец на голову отца Клеопатры, Птолемея XII Авлета (80–51). Пшеренптах входил в круг доверенных лиц царя и говорил о себе, как о «рожденном владыкой Египта»[396],что почти не было преувеличением. Следующие сорок лет судьбы двух личностей — Пшеренптаха и Клеопатры — будут тесно взаимосвязаны. Жизнь и смерть жреца и царицы станут заключительной главой в долгой истории Древнего Египта.

С самого рождения к Клеопатре относились так, словно она была приближена к небожителям. Ее отца именовали «Молодым Дионисом» (или более привычным для коренных египтян «Молодым Осирисом»)[397]. Достаточно долго существовавший культ Птолемеев позволял легко сделать из него бога на земле. Египетское жречество во главе с Пшеренптахом с готовностью поддерживало идею божественности царской семьи — ведь именно эта идея исстари занимала центральное место в учении жрецов о природе власти фараона. Но правление Птолемея XII трудно назвать золотым веком, скорее наоборот. Вместо того чтобы вести страну к процветанию, опираясь на главные источники богатства — сельское хозяйство и торговлю, — фараон вел ее к стремительному упадку.

Чтобы сохранить свою власть, последним Птолемеям приходилось откупаться. Египет уже давно перестал быть ведущей державой Восточного Средиземноморья. Из некогда обширных владений у Лагидов остался только Кипр, где правил брат и тезка Птолемея XII. Центром всего Средиземноморья отныне был Рим, который энергично расширял свои границы, претендуя на звание империи. У всех народов, которым довелось столкнуться с таким агрессивным и хорошо вооруженным противником, выбор был невелик: сопротивляться и быть уничтоженным — или склонить голову. Римляне уже завладели Киренаикой (в 75 году до н. э.), и Птолемеи не хотели, чтобы та же судьба постигла и Египет. Из двух зол они предпочли выбрать меньшее — стали сотрудничать с агрессором. Рим, как хищный зверь, чувствовал слабость своей жертвы и без промедления нанес удар. Идеальным предлогом для шантажа стало завещание Птолемея X, которым он якобы передавал долину Нила в руки римлянам. Таким образом, по-прежнему богатейшая страна региона стала для Рима источником доходов. У Египта же, в свою очередь, выбора просто не осталось: хочешь уцелеть — выплачивай дань.

Когда Клеопатре было всего четыре года, и без того сложная ситуация обострилась. Вдали от берегов Нила, в римском сенате, Египет стал объектом амбициозных замыслов вечно враждующих между собой «отцов республики». В 65 году Марк Красс предложил официально присоединить Египет на правах римской провинции. Однако Цицерон в своих речах подверг критике подобный шаг, указывая на его пагубность для республики.

Тем временем римские орлы, столкнувшись с временными затруднениями, обратили свой хищный взор на более слабую жертву — Селевкидов. Гней Помпей ликвидировал заклятого врага Птолемеев и захватил его земли[398]. Птолемей XII, желая поддержать победителя, немедленно направил на помощь Помпею 8-тысячный кавалерийский отряд, который должен был помочь ему утвердиться в Палестине. И не важно, что этот сумасбродный «жест доброй воли» сильно истощил царскую казну. Правительство лишь ужесточило налоговую политику, спровоцировав новые волнения среди населения. Но для Птолемея первостепенной задачей было оказание Риму всесторонней поддержки, и ради этого он был готов даже заплатить спокойствием внутри страны. Помпей же, наблюдая за происходящим с присущим римлянам высокомерием, отказался помочь Птолемею подавить восстание, спровоцированное новыми налогами.

Казалось бы, из этой неприятной ситуации Египет должен был сделать правильные выводы — но его внешняя политика так и оставалась по-детски наивной. По мере того как страна становилась все более и более обязанной своему «защитнику», египтяне начинали ненавидеть Рим и все, что было с ним связано. Для Птолемеев это не сулило ничего хорошего.

Хуже всего было то, что в Риме оказался не один, а два честолюбивых лидера, которые соперничали друг с другом. Откупившись от Помпея, египтяне столкнулись с Юлием Цезарем — беда не приходит одна. Когда в 59 году Цезарь пригрозил вновь поднять в Сенате «египетский вопрос», Птолемей прибег к проверенному методу. За свое официальное признание в качестве царя Египта и «amicus et socius populi romani» («друга и союзника римского народа») он предложил плату, равную половине годового дохода страны. Принесла ли ему пользу подобная политика? Отнюдь, как показали дальнейшие события. Спустя год, когда Птолемей XII праздновал свадьбу Пшеренптаха и четырнадцатилетней Таимхотеп, новоиспеченные «друзья» захватили Кипр и принудили брата Птолемея покончить жизнь самоубийством. Так веселье обернулось тризной спустя всего несколько месяцев — но Птолемей, боясь разозлить римлян, молча проглотил обиду. Фараон оказался лишен не только денежных средств, но и остатков воли.

Малодушие царя стало последней каплей, переполнившей чашу терпения гордых и вспыльчивых александрийцев. Спасаясь от народного гнева, Птолемей Авлет был вынужден покинуть Египет. Удрученный царь сначала подался на Родос, где предстал перед Марком Катоном, недавно принявшим сдачу Кипра. Катон, стремясь окончательно унизить Птолемея, принял его в сортире, где находился после принятия внушительной дозы слабительного. В былые времена фараоны попирали своих врагов ногами — а теперь их потомка удостоили чести лицезреть, как варвар опорожняет кишечник. Падать ниже царю Египта было уже некуда.

Однако Птолемеи не сделали ровным счетом ничего, чтобы найти выход из сложившейся ситуации. Трон перешел сначала к супруге Птолемея, а после ее скорой смерти — к старшей дочери Беренике. Сама мысль, что женщина может править самостоятельно, была неприемлема для греков. Поэтому ей стали подбирать подходящего мужа. Но Береника, как и ее предки, обладала непокорным и безжалостным нравом. Первый жених умер в пути, второго на границе задержали римляне, а третий, хоть и добрался до Александрии, но произвел на свою невесту настолько отталкивающее впечатление, что через несколько дней она велела задушить его.

С Родоса Птолемей отправился в Рим, а после в Эфес, где и провел последние два года своего изгнания. В Риме Птолемей Авлет вел себя как типичный диктатор-изгнанник: жил в поместьях римской знати и подсылал убийц к своим политическим оппонентам[399]. В конце концов он достиг своей цели, заняв у банкира Рабирия Постума сумму в десять тысяч талантов, что равнялось годовому доходу Египта. Вернуть себе трон Авлет намеревался с помощью Авла Габиния, наместника римской провинции Сирия. 15 апреля 55 года Птолемей XII при поддержке римской армии вступил в Александрию и восстановил свою власть. Он приказал казнить Беренику, а Рабирия назначил главой финансовой администрации.

Так Египет оказался в полной власти Рима. Победа Птолемея была равносильна унизительному поражению.

По всей видимости, два года своего вынужденного пребывания в Риме Птолемей провел не один. Существуют свидетельства, что в скитаниях его сопровождала одна из дочерей — вероятнее всего, это была Клеопатра, потому что на момент изгнания отца ей было одиннадцать лет: подходящий возраст для путешествий, но достаточно малый, чтобы ее отъезд из Египта не представлял угрозы для оставшейся там старшей сестры Береники.

Если детские годы Клеопатра действительно провела в Риме, то они дали ей бесценный жизненный опыт. Птолемей не мог ни удовлетворить всех требований Рима, ни игнорировать его силу. В таких условиях удержаться на троне и отстоять независимость государства было равносильно балансированию на тонком канате. И Клеопатре очень скоро придется проделывать это в одиночку.

После возвращения из Рима Птолемей XII серьезно взялся за укрепление своего авторитета среди подданных. Еще со времен Нармера было принято, чтобы фараоны занимались содержанием храмов и контролем власти на местах, для чего постоянно разъезжали по стране. Такими мерами поддерживался престиж власти царя. Правивший три тысячи лет спустя Птолемей XII не видел никаких причин для отказа от устоявшейся практики. Поэтому он распорядился начать строительство нового грандиозного храма Хатор в Иунете (Верхний Египет). Фундамент храма был надлежащим образом заложен 16 июля 54 года. Также Птолемей в сопровождении жреца Пшеренптаха как главного представителя местной аристократии официально посетил Мемфис. Оба эти действия были частями спланированной демонстрации власти царя.

Далее, чтобы сохранить свою династию, в 52 году до н. э. Птолемей Авлет объявил Клеопатру своей соправительницей. Спустя три десятка лет некомфортного пребывания у власти ее отец, видимо, понял, что дни его земной жизни сочтены. 7 марта 51 года произошло видимое в Египте солнечное затмение, которое единодушно истолковали как дурное знамение. Через несколько дней Птолемей XII скончался, и семнадцатилетняя Клеопатра стала царицей Египта.

В соответствии с предсмертной волей отца она разделила трон с десятилетним Птолемеем XIII — старшим из двух братьев. Рим выступал в роли официального защитника юных правителей. Это династическое решение Птолемеев, подобно большинству предыдущих, обернулось настоящей катастрофой. Клеопатра, которая хотела править единолично, первым делом отстранила своего брата. Первые восемнадцать месяцев она царствовала самостоятельно, пока природные катаклизмы и политическая нестабильность не настроили народ против нее. Катастрофически низкий уровень разлива Нила летом 50 года вызвал неурожай и, как следствие, серьезный дефицит продовольствия. Чтобы предотвратить угрозу голода, Клеопатра была вынуждена принять ряд чрезвычайных мер.

Главными обязанностями фараона были умилостивление богов и обеспечение процветания Египта. То, что боги отвернулись от Клеопатры в самом начале ее правления, вызывало серьезные опасения. Масла в огонь подлила также послушная выдача Клеопатрой убийц сыновей римского наместника Сирии. Отправив их на верную смерть, она лишний раз подтвердила худшие опасения египтян о растущем римском влиянии в стране. Чаша весов благосклонности толпы начала быстро склоняться в пользу Птолемея XIII.

В самый разгар этих внутренних неурядиц Клеопатра оказалась втянута во внутренние проблемы Рима. Два триумвира, Помпей и Цезарь, начали кровопролитную гражданскую войну. Чтобы рассчитаться по старым долгам, Клеопатра приняла сторону Помпея — это его ближайший сторонник Авл Габиний помог Птолемею XII вернуть трон. Но даже союз с римским полководцем не смог защитить ее от собственного народа. В первые месяцы 48 года Клеопатра, как и ее отец в свое время, была вынуждена покинуть страну. Но вместо того, чтобы идти с челобитной к римлянам, она решила собрать армию поближе к дому — в Палестине, которая все еще сохраняла ей верность. В конце лета армии сестры и брата встретились в восточной Дельте.

Из них двух Птолемей XIII должен был чувствовать себя более уверенно, поскольку добился у Рима своего признания в качестве единственного фараона. Но Помпей оказался наголову разбит Цезарем в Греции и в поисках убежища 9 августа 48 года прибыл в Египет. Вот тут-то самоуверенный Птолемей и допустил серьезный промах. Он безучастно наблюдал за тем, как у него на глазах убили Помпея, когда тот высаживался на берег. Если Птолемей действительно считал, что убийством заклятого врага Цезаря обретет в его лице друга, то он жестоко ошибся[400]. Когда прибывшему через четыре дня Цезарю преподнесли отрубленную голову бывшего триумвира, его реакция была очень бурной. Он занял царский дворец, создал там штаб и потребовал, чтобы Птолемей XIII явился к нему. Клеопатра поняла, что пришло ее время: бывший благодетель Помпей мертв, а Цезарь — полновластный хозяин Рима. Она тайно прибывает в Александрию и, избегая встречи со стражей брата, попадает на аудиенцию к Цезарю.

И вот жарким августовским днем в царском дворце встретились две легендарные личности: царица из рода Птолемеев, 21 года от роду, и 52-летний римский полководец[401]. По современным стандартам Клеопатру нельзя было назвать привлекательной — длинный нос с горбинкой, заостренный подбородок. Да и Цезарь, потрепанный битвами и непогодой, уже давно миновал пору расцвета. Но, как говорится, красота в глазах смотрящего — тем более если она подкреплена властью и влиянием. И это волшебство сработало.

К вящему неудовольствию Птолемея XIII и его сторонников, Цезарь всеми силами поддержал притязания Клеопатры на трон Египта. Армия Птолемея осадила дворец, а его александрийские союзники провозгласили царицей Египта Арсиною, младшую сестру Клеопатры. Дальнейшие события развивались стремительно. В марте 47 года Цезарю и Клеопатре при поддержке прибывших подкреплений удалось снять осаду с царского квартала. В ходе ожесточенных боев Птолемей XIII нашел свою смерть на дне Нила.

Устранив противников и вернув трон, Клеопатра теперь правила совместно с одиннадцатилетним братом, также Птолемеем. Кроме того, Египет получил обратно Кипр — как еще один знак поддержки со стороны Рима. Арсиною пленили и вывезли в Италию. Желая отпраздновать свой триумф, Цезарь и Клеопатра вместе совершили плавание вверх по Нилу. Но вряд ли взор египтян радовал вид четырехсот транспортных кораблей, которые сопровождали флот их царицы. Победа Клеопатры в борьбе за власть обернулась поражением для Египта. Доказательством тому были три римских легиона, которые отныне были постоянно расквартированы в долине Нила. Как писал позднее автор «Александрийской войны»:

В память о себе для Египта Цезарь оставил не только войска. Летом 47 года, после того как он снова отправился на войну, Клеопатра родила мальчика. Ничуть не сомневаясь в том, кто его отец, царица дала ему имя Птолемей Цезарь. В честь рождения сына царица распорядилась, чтобы на Кипре отчеканили памятные монеты. Монеты были украшены сдвоенным рогом изобилия и служили свидетельством богатства и гарантией нерушимости союза с Римом.

Такими же пышными торжествами и щедрыми жертвоприношениями год спустя сопровождалось появление на свет еще одного мальчика. На этот раз радость рождения отец и мать разделили вместе. Счастливыми родителями были верховный жрец Пшеренптах и его супруга Таимхотеп. Радость от рождения сына становится понятна, когда мы узнаем о страданиях, которые они пережили за 12 лет брака. Дело в том, что в первые годы Таимхотеп родила своему мужу трех здоровых малышей — но они были девочками. Все отцы-египтяне хотели иметь наследника мужского пола, тем более этого желал верховный жрец, в роду которого указанная должность передавалась одиннадцать поколений.

Когда Пшеренптаху миновало сорок три года, его, несомненно, беспокоил вопрос: не умрет ли он вот так, без наследника? В отчаянии его жена обратилась с молитвами к исконным богам, в частности к Имхотепу — сановнику фараона Джосера, который жил двадцать шесть веков назад, на заре эпохи пирамид.

Делом всей жизни Имхотепа была знаменитая ступенчатая пирамида Джосера, которая таинственно возвышалась на горизонте Мемфиса. По всему Египту его почитали как бога мудрости, магии и врачевания. Наиболее сильны позиции культа Имхотепа были в Мемфисе, и сама Таимхотеп уроженка этого города, носила его имя. Если уж кто-то из богов и откликнется на ее молитвы, то это, несомненно, будет Имхотеп. Они вместе «молили великого бога, славного чудесами, успешного в деяниях, того, кто дарует сына не имеющим оного — Имхотепа, сына Птаха»[403]. И — о, чудо! — молитвы их были услышаны. Имхотеп явился женщине во сне и пообещал сына, если его мемфисское святилище будет подобающим образом украшено. (По-видимому, и обожествленные египтяне не забывали полезный принцип «ты мне, я тебе»!) То, что ее муж — самый влиятельный человек в городе и глава мемфисского жречества, было очень кстати. Зодчие и художники выполнили все нужные работы в короткие сроки. 15 июля 46 года около 2 часов пополудни Таимхотеп произвела на свет долгожданного мальчика. «Радовались все жители Мемфиса. Мальчик получил имя Имхотеп, а прозвище — Петубаст»[404].

Если для Таимхотеп рождение сына стало кульминацией ее обязанностей как женщины и супруги, то для Клеопатры, тоже родившей сына, оно имело более глубокий, сакральный смысл. Чтобы отметить рождение Цезариона («Маленького Цезаря»), она освятила часовню в храме богини-матери Хатор, в Тентире. В Иуни (греческий Гермонтис) Клеопатра воздвигла так называемый «дом жизни» (маммиси), тем самым отдав должное божественному дару деторождения. Кроме того, в двух крупнейших греческих городах Египта — Птолемаиде и Александрии — царица активно поддерживала культ Изиды, ставшей одной из самых популярных богинь. С нею Клеопатра чувствовала особую эмоциональную связь, ведь Изида была божественной матерью и защитницей, которая оберегала своих почитателей так же, как и своего сына Гора. Сходство напрашивается само собой, а господствующая идеология способствовала этому отождествлению. В скульптуре того времени черты Изиды и Клеопатры преднамеренно смешивались. Богиня и царица стали одним целым.

Несомненно, что Клеопатра в качестве божества смотрелась куда убедительнее, нежели ее предшественники-Птолемеи. Ведь она, в отличие от остальных Птолемеев, соизволила хотя бы выучить язык своих подданных. Царица несомненно считала Египет своим домом и пыталась чтить традиционные культы. Она приняла женский вариант самого древнего царского титула — «Горова имени», и, как минимум, часть ее египетских подданных видели в ней законную правительницу.

Тем удивительнее, что на вершине своей популярности она покинула Египет и отправилась в Рим в качестве гостьи Цезаря, который в 46 году вернулся домой после войны. Два года она провела на вилле Цезаря, расположенной на берегу Тибра. Отношения между ними были объектом многочисленных сплетен — особенно после того, как Цезарь поместил позолоченную статую египетской царицы в святилище Венеры Прародительницы[405]. Цезарь собирался даже внести на рассмотрение в Сенате законопроект, который давал бы ему право сочетаться браком за пределами Италии, иметь детей от иностранки и основать вторую столицу. Худшие опасения римлян оправдывались — их герой полностью подпал под тлетворное влияние восточной царицы.

Убийство Цезаря 15 марта 44 года поставило крест на этих причудливых замыслах. Месяц спустя Клеопатра покинула Рим и вернулась в Александрию. Еще через месяц очень кстати скончался ее брат и соправитель Птолемей XIV. Клеопатра возвела на трон сына Цезариона под именем Птолемея XV, «бога, любящего отца и мать». Вполне возможно, что в тот год Клеопатра провела немало параллелей между своей жизнью и жизнью богов. Цезарь был убит подобно Осирису; его сыну и наследнику Цезариону отводилась роль нового Гора. Естественно, что Клеопатра, как вдовствующая мать, превратилась в живое воплощение Изиды.

Если Клеопатра и добилась своего места среди сонма богов, то на ее соседей по пантеону это явно не произвело впечатления. Казалось, что они вообще отвернулись от Египта. Необычайно низкие разливы Нила в 43–41 годах вызвали острую нехватку продовольствия. Все в большей степени жителей городов и деревень охватывало чувство безысходности. Голод и лишения даже пошатнули веру людей в то, что после смерти они обретут покой. Сама мысль о том, что загробная жизнь станет продолжением тяжкой земной юдоли, вселяла в сердца живущих ужас и сомнения в устоявшихся представлениях.

Лучше всего эти настроения выразила Таимхотеп, которая умерла 15 февраля 42 года в возрасте тридцати лет, оставив мужа, сына и трех дочерей скорбеть о ней. Надгробная стела Таимхотеп полностью соответствовала статусу жены верховного жреца — она была выполнена лучшими мастерами страны из тонкой известняковой плиты. В верхней части плиты под крылатым солнцем изображена Таимхотеп, приносящая жертвы главным богам: богу мумификации Анубису, Гору, главным плакальщицам и сестрам Осириса Нефтиде и Изиде, божественному быку Апису и, наконец, самому Сокару-Осирису. И если иконография была привычно египетской, то в двадцати одной строке сопровождающей надписи сквозит мрачный дух этого времени:

Погребальная надпись Таимхотеп является самым длинным и трогательным плачем в египетской культуре, а также горькой констатацией факта, что старые истины полностью изжили себя.

Будущее страны и ее жителей было действительно мрачным. Убийцы Цезаря лишили Египет единственного защитника. Можно было только догадываться, как противники и преемники Цезаря поступят с Клеопатрой и ее царством. Но еще хуже было то, что ее младшая сестра Арсиноя, освободившись из заточения в Риме, перебралась в Эфес и была тем огоньком, свет которого приманивал всех недовольных властью Птолемеев.

Стойкость Клеопатры подверглась серьезным испытаниям, так как вначале Кассий, а затем Марк Антоний и Октавиан искали у Египта военной поддержки. Призвав себе на помощь все свое политическое чутье, она сделала выбор в пользу соратников Цезаря — и, как оказалось, не ошиблась. Антоний одержал победу над Кассием и Брутом в битве при Филиппах. Египет был спасен — по крайней мере, на этот раз. Но цена оказалась слишком высока. Неожиданным и в конечном счете трагическим следствием этого спасения стала связь Клеопатры с еще одним великим римлянином.

Первый раз Клеопатра могла встретить Антония в 55 году, когда он был еще молодым командиром кавалерии у Габиния. Не исключено, что во время двухлетнего пребывания царицы в Риме (46–44 годы) их жизненные пути вновь пересеклись. Но только на третий раз судьба свела их окончательно.

Летом 41 года, когда между Египтом и наследниками Цезаря был заключен союз, Антоний вызвал Клеопатру в Тарс — город в юго-восточной части Анатолии. Вдохновленный победой при Филиппах, Антоний намеревался разгромить Парфянскую державу, которая была последним крупным врагом Рима в Азии. Для организации такого похода он нуждался в опорном пункте в восточном Средиземноморье, и Египет идеально подходил на эту роль. В свою очередь Клеопатра остро нуждалась в новом защитнике. Таким образом, они оба могли извлечь пользу из этой ситуации.

Благодаря своему уму и обаянию Клеопатра превратила дипломатическую и политическую встречу в религиозное представление. Она прибыла по реке в облике Афродиты-Изиды, которая спешила встретить божественного супруга Диониса. Несомненно, что Антоний был крайне польщен таким сравнением и попал в сети египетской царицы — которая к тому же была на четырнадцать лет моложе него. Так же, как и Цезарь до него, он предложил Клеопатре свою помощь в обмен на ее поддержку.

Даже известие о смерти Пшеренптаха, последовавшей 14 июля, не смогло омрачить ее радость. В конце года Клеопатра вместе с Антонием вернулась в Александрию. Через девять месяцев у них родилась двойня — Александр Гелиос и Клеопатра Селена. Сын-солнце и дочь-луна были бы подходящим потомством для супругов-небожителей.

Беда в том, что супругами они не были. Антоний покинул Египет, так и не дождавшись рождения детей. Вернувшись в Рим, он ради выгоды отрекся от Клеопатры и женился на Октавии Младшей, сестре своего главного врага Октавиана. Из этой неприятной ситуации Клеопатре следовало сделать вывод, что связь с римским полководцем, пусть и бурная, обернется для нее жизнью матери-одиночки.

Три года, которые Египет провел без Антония, были мирным временем, когда затихли изнуряющие войны, интриги, дворцовые перевороты — то есть все то, к чему испытывали тягу своенравные Птолемеи. Жрецом Птаха, наследуя своему отцу и предкам, стал семилетний Имхотеп. Нил разливал свои воды до нужного уровня, земля приносила щедрые урожаи. Если бы не чудовищный внешний долг, оставшийся в наследство от Птолемея XII, египетская экономика имела все шансы восстановиться. Но государственная казна была пуста. Количество серебра в монетах снизилось с 90 до 40 %, а потом и вовсе серебряные монеты были вытеснены из обихода бронзовыми. Легендарные богатства Египта теперь оседали в карманах римских богачей.

Антоний, все еще грезящий о славе покорителя Парфии, осенью 37 года осознал, что Октавиан не намерен помогать ему. Тут он снова вспоминает о Египте и отправляется на восток, в Антиохию, куда и приглашает Клеопатру встретиться с ним во второй раз. В качестве моральной компенсации за ущерб, нанесенный Александрийской библиотеке во время недавней войны, он передал ей коллекцию книг из библиотеки Пергама, которая, согласно свидетельствам, насчитывала 200 тысяч томов. Кроме того, Египет получал ряд римских территорий в восточном Средиземноморье. Таким образом, у Клеопатры появилась возможность возродить могущественную Египетскую державу.

Чтобы отметить это возрождение, царица ввела систему двойной датировки, провозгласив шестнадцатый год своего правления первым годом новой эры. Но все это было не более чем пустыми мечтами. Антоний не мог даровать восточные территории, которые не принадлежали ему — а фальшивые титулы и коллекцию книг нельзя считать справедливой платой за войска и продовольствие. Египет, который при XVIII династии был подобен дикому туру, сейчас превратился в дойную корову Рима.

Из-за плохой подготовки и излишней самоуверенности первый парфянский поход обернулся для Антония катастрофой. За несколько месяцев войны с сильным и дерзким противником он потерял третью часть пехоты и примерно половину кавалерии. Единственной хорошей новостью в это время стало рождение сына — Птолемея Филадельфа.

Во время второго парфянского похода 34 года до н. э. Клеопатра отправилась вместе с Антонием к берегам Евфрата. На этот раз Антоний одержал незначительную победу над Арменией, которую отметили «Александрийскими дарениями» — грандиозным празднеством, помпезность которого не соответствовала достигнутым успехам. Любовники появились перед огромной толпой, восседая на серебряных тронах. Клеопатра, как всегда, явилась в облике Изиды. Антоний самонадеянно объявил своих детей правителями восточных провинций Рима. Клеопатра Селена и Цезарион получали Египет, Кипр, Киренаику и Койлесирию. Александру Гелиосу, одетому в персидские одеяния, отходила Армения, Мидия и Парфия — не важно, что последняя так и оставалась незавоеванной. Двухлетний Птолемей Филадельф, наряженный в одежды македонских царей, получил Финикию, Сирию и Киликию (юго-восток Малой Азии). Мальчики были провозглашены «царями царей», которым было предначертано царствовать над огромной восточной империей.

Однако «Александрийские дарения» были не более чем пустой помпой. Клеопатра, участвуя в этой церемонии вместе с Антонием, рисковала навлечь на себя гнев римлян, не поддавшихся влиянию восточных фантазий.

Стремительный упадок Египта в последние годы драматического правления Клеопатры хорошо иллюстрирует один любопытный документ. Этот царский декрет, датируемый 23 февраля 33 года, предоставлял неограниченные налоговые привилегии некому римскому военачальнику по имени Публий Канидий, который был правой рукой Антония. Декрет Клеопатры давал ему разрешение каждый год вывозить десять тысяч мешков зерна (вспомним, что Египет окрестили «житницей Рима») и ввозить пять тысяч амфор вина, не облагавшихся налогом.

Но Канидию и этого было недостаточно, его египетские поместья и арендаторы еще и освобождались от всех налогов. Иными словами, на этого человека больше не распространялось налоговое законодательство. Это дает все основания расценивать этот декрет как самую крупную и циничную политическую взятку в истории. Документ был направлен высокопоставленному правительственному сановнику в Александрии, чьей обязанностью было сообщить о нем остальным чиновникам гигантского бюрократического аппарата. Чтобы подчеркнуть важность декрета, его текст заканчивался императивным «ginesthoi», то есть «привести в исполнение». Вполне возможно, что Клеопатра держала этот документ в руках. Если это было так, то этим она не просто приняла один из налоговых законов, а подписала себе смертный приговор.

События 33 года лишний раз доказали, что Рим слишком тесен для притязаний двух честолюбивых личностей. В этом противостоянии Антоний, которому принадлежали восточные провинции и имевший друзей в Сенате, казался более вероятным победителем. Но Октавиан, внучатый племянник Цезаря, был полон решимости бороться до конца. Столкновение их интересов толкало страну в пучину очередной гражданской войны — как это случилось шестнадцать лет назад при противоборстве Цезаря и Помпея.

Любовная связь Клеопатры и Антония была только на руку Октавиану, который объявил египтянку главным врагом Рима. Он использовал эту связь, чтобы противопоставить себя как истинного римлянина распутнику и предателю Антонию. И не важно, что соправитель Клеопатры, Птолемей XV Цезарион, был сыном Цезаря. В глазах Октавиана Клеопатра была олицетворением всего чуждого и враждебного интересам Рима. И судьба Клеопатры, так же как и судьба ее страны, должна была решиться во внутренней междоусобице римлян.

Когда война между обеими фракциями стала неизбежна, Клеопатра и Антоний отплыли из Александрии во главе огромного флота из 230 кораблей, из которых египетских было 200. Они остановились на некоторое время в Эфесе и на Самосе, пока, наконец, не прибыли в Афины. Здесь Антоний официально развелся со своей бывшей женой Октавией, тем самым порвав последние нити, которые связывали его с Римом.

Война началась, когда теплая весна 31 года до н. э. сменила зиму. Вскоре стало очевидно, что тактические способности Антония не соответствуют его амбициям. В начале сентября его армия была окружена в западной Греции, а флот блокирован в Амбракийском заливе. Единственным выходом из сложившейся ситуации было морское сражение. И вот 2 сентября 31 года у мыса Акциум состоялось битва, которая более походила на бегство, нежели на настоящий бой. Антоний и Клеопатра бежали с шестьюдесятью кораблями, спасая свои жизни. Он нашел прибежище в Ливии, а она вернулась в Александрию[407].

Жизнь научила Клеопатру, что потерпевший поражение владыка не будет долго править. Поэтому она приказала украсить корабли, как если бы и вправду возвращалась победительницей. Через несколько дней в александрийский дворец прибыл Антоний, и любовникам пришлось приложить немалые усилия, чтобы сохранить иллюзию благополучия. По случаю совершеннолетия Цезариона было организовано торжественное празднество. Хлебные раздачи всегда были гарантией благосклонности толпы и отвлекали ее внимание от плохих вестей. Жизнь продолжала течь в привычном русле: неуклюжая бюрократическая машина вращала свои колеса, издавались правительственные указы и собирались налоги (конечно, если ты не Канидий). В верхнеегипетском городе Гебту (Кифт) гильдия сукноделов заключила договор с двумя жрецами, обязуясь взять на себя расходы местного культа быка. Бюрократия и поклонение животным были имманентно свойственны египетскому обществу, и этот культ оставался по-прежнему неуязвим.

Но за этой ширмой скрывались лихорадочные приготовления Клеопатры к бегству. Она намеревалась отправить Цезариона в Индию и распорядилась перетянуть остатки флота волоком на побережье Красного моря. Однако корабли был сожжены набатейцами, и царица, не имея других путей для отступления, оказалась в ловушке. В отчаянии она отправила послов к Октавиану, который двумя армиями — одна из Сирии, другая из Киренаики — наступал на Египет. Клеопатра была готова отречься в пользу детей, лишь бы Октавиан оставил Египет в покое. Но он не ответил на эти мольбы.

29 июля 30 года в возрасте всего шестнадцати лет и трех недель скончался верховный жрец Птаха Имхотеп. Причиной его смерти могло стать слабое здоровье — или, что вполне вероятно, происки врагов, стремящихся свергнуть Птолемеев. Три столетия деды и прадеды Имхотепа стояли на страже самого сокровенного — религии. Но теперь жреческий род пресекся. Три дня спустя, 1 августа, римляне вступили Египет. Войска Октавиана стягивались к Александрии по морю и по суше. Антоний с горсткой солдат и кораблей предпринял последнюю вылазку. Однако непрекращающиеся войны, которые он вел, истощили его силы, и он потерпел сокрушительное поражение.

Когда Октавиан вступил в город, Клеопатра заперлась в укрепленном мавзолее, где находилась ее сокровищница. Дальнейшие события стали достоянием легенд. Антоний, обманутый слухами, будто Клеопатра покончила с собой, бросился на меч, но лишь тяжело ранил себя. Умирающего полководца по настоянию Клеопатры переправили к ней в покои, где он и провел последние минуты своей жизни. Саму же Клеопатру обманом захватили и заключили во дворце под стражу.

Двенадцать золотых рассветов сменится над Александрией, прежде чем 12 августа последняя царица Египта последует за своим избранником. За свою сравнительно короткую, но бурную и насыщенную жизнь, она стала свидетельницей того, как одну ее сестру низложили и предали смерти, а другую в качестве трофея демонстрировали римлянам. Нет, решила она, лучше покончить жизнь самоубийством, чем быть разорванной толпой или сгнить заживо в плену. Что упокоило Клеопатру — змея ли, спрятанная среди смокв, или чаша яда — «истины не знает никто»[408].

Но память о Клеопатре оказалась бессмертна. Четыреста лет спустя тайный поклонник продолжал ухаживать за ее статуей в храме Венеры Прародительницы. Двадцать веков спустя воссозданные обстоятельства ее жизни продолжают подогревать к ней жгучий интерес на Западе. Поэтому она до сих пор с нами.

После ее смерти долина Нила на века станет ареной борьбы между римлянами и арабами, христианами и мусульманами. Величественные храмы превратятся в будоражащие воображение руины, которые выбелит безжалостное египетское солнце. Гробницы лишатся сокровищ, а пирамиды — яркого облицовочного камня. Но очарование египетской цивилизации, которое в сознании западного человека прочно ассоциируется с ее последней правительницей, оказалось куда более живучим.

Храм Хатор в Тентире, самое экстравагантное архитектурное наследие Клеопатры, стал нерушимым памятником ей. Сегодня, как и две тысячи лет назад, с колонн его фасада взирают добрые получеловеческие-полукоровьи лица древней богини-матери, защитницы и покровительницы. То же самое мы видим и на палетке первого фараона Египта Нармера. Иконография и идеология обожествления царской власти — пожалуй, самое великое изобретение древних египтян — в конце были такими же, как и вначале.

Будучи наследницей этой древнейшей традиции, Клеопатра прежде всего хотела, чтобы у ее династии было будущее. На задней стене храма она изображена вместе с Цезарионом, приносящая жертвы богам — так же, как это делали их венценосные предшественники в течение трех тысяч лет. Она — Изида-Хатор, а ее сын — Гор, мстящий за убийство отца. Придет время, и он восстанет во славе своей и будет править Египтом как великий царь.

Однако, как и в случае с большинством надежд и чаяний Клеопатры, судьба внесла свои коррективы. Через несколько дней после падения Александрии Октавиан казнил Цезариона. У Птолемеев больше не было будущего — впрочем, как и у любой другой египетской династии.

Однако камни храма Хатор были не только последней и смелой попыткой заявить о божественности царской власти, но и свидетельством глубокой, более живучей правды. Рядом с фигурой последнего Птолемея резчик изобразил четыре простых иероглифа: ремешок сандалии, змею, хлеб и пойменный участок. В них была вся сущность египетской цивилизации. Вместе они образуют эпитет, которым с незапамятных времен наделялись фараоны — «анх джед», «вечно живущий».

Эта эпитафия как нельзя лучше подходит не только для Клеопатры, но и для всего Древнего Египта.