Abir Mukherjee

A Rising Man

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения владельца авторских прав.

Copyright © Abir Mukherjee 2016

First published as A Rising Man by Harvill Secker, an imprint of Vintage.

Vintage is part of the Penguin Random House group of companies.

Map copyright © Bill Donohoe 2016

© Мария Цюрупа, перевод, 2020

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2020

* * *

Что ж, по крайней мере, он был хорошо одет. Галстук-бабочка, смокинг — все как положено. Если уж вам предстоит быть убитым, почему бы не принарядиться.

Отвратительный запах невыносимо драл мне горло. Я закашлялся. Через несколько часов вонять здесь будет нестерпимо — так, что вывернет даже калькуттского торговца рыбой. Я вытащил пачку «Кэпстана», вытряхнул сигарету, прикурил и затянулся, чувствуя, как сладковатый дым прочищает легкие. В тропиках смерть пахнет хуже. Как, впрочем, и все остальное.

Его обнаружил во время обхода маленький худенький пеон[2]. Бедняга чуть не помер со страху. Спустя час после находки его еще трясло. Тело лежало в темном тупике, одном из тех, что местные называют гали, — с трех сторон нависают обветшалые дома, и чтобы увидеть небо, нужно выгнуть шею и посмотреть прямо вверх. Должно быть, у парня хорошее зрение, раз он разглядел человека в такой темноте. А впрочем, не исключено, что он шел на запах.

Тело, изогнутое в нелепой позе, лежало на спине, наполовину погруженное в сточную канаву. Горло было перерезано, руки и ноги неестественно изогнуты, а на крахмальной белой рубашке расплылось крупное бурое пятно. На искалеченной руке не хватало нескольких пальцев, а в одной глазнице недоставало глаза — это последнее святотатство лежало на совести огромных черных ворон, которые сердито наблюдали за нами с ближайших крыш. В общем, не самый достойный конец для бара-сахиба[3].

Но я видал и похуже.

И в довершение там была записка — испачканный кровью обрывок бумаги, скомканный и туго забитый в рот, словно пробка в бутылку. Это был интересный штрих и совершенно для меня новый. Когда думаешь, что уже видел в жизни все, приятно вдруг осознать, что убийца еще способен тебя удивить.

Моя мать умерла, когда мне было шесть. Отец служил директором местной школы. В приходе он пользовался некоторым авторитетом, но за его пределами никакого влияния не имел. Вскоре он женился снова, меня же сочли лишним и отослали в Хедерли, ничем не примечательную школу-пансион в богом забытом уголке на юго-западе, настолько удаленном от сколь-нибудь значимых населенных пунктов, насколько это только возможно в Англии.

Хедерли ничем не отличалась от множества других второстепенных частных школ, которыми усеяны графства. Провинциальная как по расположению, так и по подходу, она давала сносное образование, поддерживала некоторую иллюзию респектабельности, и, что самое важное, семьям среднего класса было очень удобно отправлять туда детей, которых по той или иной причине требовалось сбыть с рук без лишних хлопот. Я не возражал. Мне было хорошо в Хедерли — по крайней мере, лучше, чем дома. Во всяком случае, будь у меня возможность, я бы с удовольствием пробыл там подольше. Я завидовал ребятам, которым приходилось проводить каникулы в школе, потому что их родители служили в какой-нибудь далекой точке планеты, несли там бремя белого человека и поддерживали дело империи.

Империя и правда была делом, предприятием среднего класса, построенным на фундаменте таких школ, как Хедерли. Подобные учебные заведения массово производили розовощеких исполнительных молодых людей, которые и были маслом, помогающим вертеться колесам империи. Эти мальчики становились ее госслужащими и полицейскими, ее клерками и сборщиками налогов. Со временем они женились, заводили собственных детей и отправляли их обратно в Англию за тем же образованием, которое когда-то получили сами, в те же самые школы, чтобы там из них вылепили новое поколение колониальных чиновников. Так колесо делало полный круг.

Я покинул Хедерли в семнадцать лет, когда закончились деньги. За год перед этим отец заболел, оказался стеснен в средствах, и оплата школы стала для него непозволительной роскошью. Я не держал на него зла. Просто не повезло, бывает. Тем не менее передо мной возникла трудность: я должен был решить, что делать с собою дальше. Об университете, даже если бы я и питал надежды туда попасть, теперь не могло быть и речи. И я поступил так, как из века в век поступают энергичные молодые люди без перспектив и вдобавок совершенно без средств. Я отправился в Лондон.

Мне повезло. У меня был дядя, который жил в Ист-Энде[16], неподалеку от Майл-Энд-роуд. Будучи местным мировым судьей, он водил полезные знакомства. Именно он подал мне идею поступить на службу в полицию. Мысль показалась мне удачной, особенно если учесть, что другого плана у меня не было. Я подал заявление, и мне предложили должность констебля в «Мете»[17], то есть в лондонской полиции, в дивизионе «Эйч». Наш штаб находился в районе Степни. Многие полагают, что «Мет» — самая старая полиция на свете. Это не так. У нас, конечно, были «бегуны с Боу-стрит»[18], но первая настоящая полиция появилась в Париже. «Мет» даже не самый старый в Великобритании. Этот рекорд принадлежит Глазго, где полиция появилась на тридцать с лишним лет раньше, чем Роберт Пил предложил учредить ее в Лондоне. Впрочем, если уж какой город и нуждался в полиции больше Лондона, то это, конечно же, Глазго.

Я не хочу сказать, что в Лондоне было спокойно. В Степни и Ист-Энде точно не было, и убийств на нашу долю выпало более чем достаточно. Нам, правда, не попадались трупы в смокингах — не те это были районы. И все же парни из дивизиона «Эйч» были рады иметь при себе старые верные револьверы «бульдоги». Надо сказать, что мне ни разу не пришлось стрелять из моего: чтобы произвести впечатление, обычно было достаточно просто навести его на нарушителя.

Прорыв у меня случился пару лет спустя, в связи с на редкость отвратительным двойным убийством на Вестферри-роуд. Тела лавочника по фамилии Фарлоу и его супруги были как-то ранним утром обнаружены их помощницей, девушкой по имени Роузи, которая при виде сцены, словно сошедшей со страниц бульварного ужастика, повела себя весьма разумно и заорала во всю глотку. Так случилось, что я как раз совершал обход, услышал ее вопли и оказался первым констеблем на месте преступления. Не было никаких следов взлома, вообще ничего подозрительного, кроме, конечно, двух тел в квартире над лавкой — оба в ночных рубашках, у обоих горло перерезано. Вскоре прибыли другие полицейские и оцепили все вокруг. В результате проведенного обыска под кроватью супругов Фарлоу был обнаружен ящик для выручки, открытый и пустой.

Пресса разнюхала о происшествии, накрутила местных жителей до истерики, и убийством занялось Управление уголовных расследований Скотланд-Ярда. После некоторых уговоров они позволили мне продолжать работу над делом. Я убедил их, что могу оказаться полезен — в конце концов, я был первым полицейским на месте преступления и хорошо знал район.

Мы стали искать свидетелей; отозвалось несколько человек. Тем утром они заметили, как из здания выходят двое мужчин подозрительного вида. Кое-кто из опрошенных даже узнал эту парочку — по их словам, это были два брата, Альфред и Альберт Стрэтфорд, хулиганы и бандиты, славившиеся своей жестокостью, чрезмерной даже по меркам этой части города. Мы вызвали братьев для дачи показаний. Разумеется, те все отрицали. Послушать их, так можно было подумать, что оба были в церкви во время убийства.

Потом свидетели пошли на попятный. Показания менялись: было темно, они не могут с уверенностью сказать, что именно видели, даже сомневаются, тот ли это был день. Раз — и мы остались с пустыми руками, братьев Стрэтфорд надо было отпускать. Хватаясь за последнюю соломинку, сотрудники Управления вернулись на место событий, чтобы попробовать найти какие-нибудь улики, пропущенные в прошлый раз, но почти не надеясь на успех. Я остался в штабе и был предоставлен сам себе. Повинуясь минутному порыву, я спустился к сейфу, где хранились вещественные доказательства. Дело разваливалось, мое временное сотрудничество с Управлением уголовных расследований подходило к концу, и я хотел напоследок еще раз взглянуть на наши находки — по старой памяти, так сказать. Я осмотрел скудное содержимое сейфа: пропитанные кровью ночные рубашки, разбитые карманные часы, пустой ящик для выручки. И тут я заметил красноватое пятно, скрывавшееся на крышке ящика, на внутренней стороне ее боковой грани. Должно быть, в тот день пятно проглядели в суете. Я мигом догадался, что это такое, а главное, что может означать. Молнией взлетел я обратно по ступенькам. Мои руки дрожали, когда я показывал улику старшему по званию. Вскоре был призван отдел дактилоскопии Скотланд-Ярда, находившийся тогда в зачаточном состоянии. Им удалось снять отпечаток, который в точности совпал с отпечатком большого пальца Альфреда Стрэтфорда. Мы, можно сказать, поймали преступника за руку. После этого я попросил о переводе в Управление уголовных расследований, и меня приняли.

Что касается братьев Стрэтфорд, то оба они отправились на виселицу.

Следующие семь лет я провел в Управлении, расследуя дела, при встрече с которыми мало кому удалось бы удержать свой обед в желудке. Со временем такие вещи надоедают, и в конце 1912 года я перешел в Специальную службу, чьей главной задачей в то время было приглядывать за столичными фениями[19] и теми, кто им симпатизировал. Сейчас почти никто уже не помнит, что Специальная служба возникла как Специальная ирландская служба. Пусть название теперь и изменилось, но миссия осталась прежней.

Дом восемнадцать на улице Лал-базар — внушительный особняк, построенный в золотую эпоху Ост-Индской компании[25], в те дни, когда абсолютно любой англичанин, если у него было достаточно мозгов и деловой хватки, мог объявиться в Бенгалии без единого пенни и, правильно разыграв карты, сказочно разбогатеть. В средствах, конечно, стесняться не стоило. Говорят, что этот особняк построил как раз такой человек — человек, который прибыл сюда с пустыми карманами, сколотил состояние, но потом все потерял. Он продал дом кому-то, тот — кому-то еще, этот, в свою очередь, продал его правительству, и теперь здесь находился штаб бенгальского подразделения Имперской полиции.

Здание было построено в стиле, который мы называем колониальным неоклассицизмом, — сплошные колонны и карнизы, ставни на окнах, — и выкрашено в красно-охристый. Красно-охристый — это цвет британского колониального правления в Индии. В красно-охристый покрашено большинство государственных учреждений, начиная с полицейских участков и заканчивая почтовыми отделениями. Полагаю, где-то на свете, вероятно в Манчестере или в Бирмингеме, живет толстый предприниматель, разбогатевший на контрактах на производство моря красноватой охры для всех зданий британского правления в Индии.

Мы с Несокрушимом прошли между двумя отдавшими честь часовыми в шумный вестибюль, стены которого были увешаны табличками, фотографиями и прочими реликвиями, накопившимися за сотню лет существования имперских правоохранительных органов, и направились к лестнице.

Чтобы выяснить имя секретаря Маколи, мне хватило нескольких телефонных звонков. Оказалось, что у него был не секретарь, а секретарша, некая мисс Грант. Я подивился тому, что у такого высокопоставленного чиновника, как Маколи, на должности секретаря — женщина. С другой стороны, времена менялись. В Англии тоже сейчас на каждом шагу куда больше работающих женщин, чем раньше. Они заменили отправленных в окопы мужчин и теперь, когда война закончилась, не спешили возвращаться на кухню. Я не видел в этом ничего дурного. Любой, кому довелось побывать в полевом госпитале на попечении санитарок, непременно сказал бы вам, что он всей душой за то, чтобы женщин на рабочих местах стало больше.

Мы с мисс Грант встречались в «Доме писателей» в четыре часа дня. «Писатели» находились всего в пяти минутах от Лал-базара, и я отправился туда пешком, что оказалось ошибкой. Даже во второй половине дня жара свинцом давила на плечи, и к тому моменту, когда я повернул на Дэлхаузи-сквер, я уже был мокрый как мышь. Дэлхаузи можно справедливо назвать сердцем Калькутты, но, подобно Трафальгарской площади в Лондоне, она слишком велика, чтобы выглядеть красивой. Не следует делать общественные пространства такими огромными. В центре располагался широкий прямоугольный бассейн с водой цвета банановых листьев. Дигби как-то упоминал, что в старые времена местные использовали его для стирки белья, купания и религиозных обрядов. После восстания пятьдесят седьмого года всему этому пришел конец. Подобные вольности больше не допускались. Бассейн стоял пустым, и его бутылочно-зеленые воды поблескивали в лучах послеполуденного солнца. Местные (по крайней мере, те, к кому мы относились с одобрением), теперь уже обутые и одетые в сюртуки и застегнутые на все пуговицы мундиры, не поднимая взгляда, спешили мимо по своим делам. На должном расстоянии от воды их держала металлическая ограда, а таблички на английском и бенгали грозили суровой карой всякому, кто пойдет на поводу у своих низменных инстинктов и поддастся соблазну окунуться.

По краям площади возвышались важнейшие здания британского правительства: центральное почтовое отделение, телефонная станция и, конечно же, каменная громада «Дома писателей». Отсюда, из «Писателей», осуществлялось руководство жизнью более чем ста миллионов индийцев, — неудивительно, что это было самое или почти самое основательное здание во всей империи. Но слово «основательное», пожалуй, плохо подходило для его описания. Тут скорее годилось слово «колоссальное». Ведь это и был колосс, созданный, чтобы внушать ужас всем, кто его видит, — и в первую очередь местному населению. Выглядело оно действительно устрашающе. Четыре этажа в высоту и около двухсот ярдов в длину, с массивными плинтами и огромными колоннами, увенчанными статуями богов. Богов, разумеется, не индийских, а греческих или, может быть, римских. Никогда их не различал.

Такова была Калькутта: мы всё здесь строили в классическом стиле. И всё было монументальнее, чем необходимо. Наши административные здания, особняки, наши памятники словно кричали: «Посмотри, что мы создали! Воистину, мы — преемники Рима!»

Это была архитектура господства, и мне она казалась несколько абсурдной. Палладианские здания с их фронтонами и колоннами, статуи давно почивших англичан, облаченных в тоги, и надписи на латыни на всем без исключения, от дворцов до общественных туалетов, — попади сюда чужестранец, он мог бы решить, что Калькутту колонизировали не англичане, а итальянцы, и в этом не было бы его вины.

На площади кипела жизнь. Трамваи и автомобили извергали бесконечный поток чиновников, как белых, так и местных. Облаченные, несмотря на невыносимую жару, в костюмы и галстуки, они смешивались с толпой снующих людей, которые скрывались в широкой галерее здания и выходили обратно.

Я подошел к столу администратора и спросил мисс Грант. Клерк сверился с алфавитным списком, а потом позвонил в медный звонок, стоявший на мраморной поверхности. Появился лакей в тюрбане, и клерк обратился к нему грубым тоном, который мелкие чиновники обычно используют в разговорах с подчиненными. Лакей подобострастно улыбнулся и пригласил меня следовать за ним. Мы пересекли вестибюль и остановились у лифта с табличкой «Посторонним вход воспрещен». Лакей отворил решетчатую дверь и предложил мне войти. Внутри не было никаких кнопок. Вместо этого мой сопровождающий достал из кармана ключ, вставил его в медную замочную скважину и повернул. Кабина вздрогнула, а затем стала плавно подниматься. Лакей улыбнулся: «Особый лифт, сахиб».

На четвертом этаже лифт остановился, подрагивая, и я последовал за лакеем по длинному коридору. Стены здесь покрывали дубовые панели, а синий ковер на полу был таким толстым и пушистым, что в нем могла бы задохнуться небольшая собачка. Лакей остановился возле одной из множества одинаковых и не пронумерованных дверей и снова улыбнулся. За дверью пощелкивала пишущая машинка. Я поблагодарил лакея; он сложил ладони в индийском жесте «пранам» и удалился обратно по коридору.

Я постучал и вошел. За столом, который был слишком мал для разместившихся на нем непомерно огромной пишущей машинки, телефона и стопок документов, сидела молодая женщина. Она печатала и, казалось, была ужасно занята.

— Мисс Грант?

Она подняла глаза от работы. Лицо ее было взволнованным, глаза покраснели.

— Я капитан Уиндем.

— Капитан, — сказала она, убирая от лица прядь каштановых волос. — Прошу вас, проходите.

Поднимаясь со стула, она задела стопку бумаг. Стопка упала, и бумаги разлетелись по полу.

— Простите, — пробормотала она, быстро нагибаясь, чтобы их собрать.

Я старался не смотреть на ее щиколотки, что было непросто, ноги у нее были красивые, а я к подобным вещам неравнодушен. Все-таки она поймала мой взгляд, и, чтобы скрыть смущение, я присел, поднял несколько листов, отлетевших чуть дальше, и подал ей. Ее пальцы слегка коснулись моих, и я уловил аромат ее духов — не цветочный, а какой-то более приземленный. Она благодарно улыбнулась. Приятная улыбка. Уж точно приятнее всего, что мне довелось увидеть с момента высадки в Калькутте. Несколько верхних пуговиц на блузке были не застегнуты, и в разрезе виднелась гладкая смуглая кожа. Слишком смуглая для англичанки, недостаточно — для индианки.

Я предположил, что мисс Грант была смешанного происхождения, — что называется, англо-индианка. Где-то в ее родословной присутствовала индийская кровь. Этого было достаточно, чтобы такие, как она, оказались словно в изоляции — не индийцами, но и не британцами.

— Прошу вас, присаживайтесь, — сказала она, указывая мне на стул. — Хотите чего-нибудь выпить? Может, чаю?

Я попросил воды.

— Вы уверены, капитан? Вы знаете, что говорят о здешней воде? Может быть, лучше джин с тоником? Все же безопаснее.

Идея выпить джина с тоником в ее компании показалась мне привлекательной, даже несмотря на то, что мы сидели в этом кабинете и собирались обсуждать убийство ее начальника. Но я был при исполнении.

— Просто воды, спасибо.

На низком серванте стояли графин и несколько бутылок. Она наполнила водой два стакана и подала один мне.

— Я узнала о случившемся сегодня утром, — сказала она, сделав глоток. — Мне позвонила подруга из канцелярии губернатора. Рассказала, что нашли тело мистера Маколи. Это правда?

— Боюсь, что да.

На глазах у нее выступили слезы. Я не хотел, чтобы она плакала — при виде женских слез я теряюсь и никогда не знаю, что сказать. В итоге я сделал то, что всегда делаю в подобных ситуациях, — предложил ей сигарету. Мисс Грант от сигареты не отказалась. Тогда я достал одну и для себя, закурил и помог прикурить ей.

Она глубоко затянулась и взяла себя в руки.

— Чем я могу вам помочь?

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов, мисс Грант.

Она кивнула:

— Пожалуйста, зовите меня Энни.

Имя ей подходило.

— Может быть, для начала вы могли бы мне рассказать о мистере Маколи? Давно ли вы его знаете, чем именно он здесь занимался, кто его друзья — в таком духе.

Энни на минуту задумалась, снова затянулась. Я смотрел, как разгорается красный огонек. Затем она отняла сигарету от губ и нервно выдохнула.

— Мистер Маколи был главой финансового отдела Индийской гражданской службы в Бенгалии. Но не только. Он входил в круг ближайших друзей губернатора, консультировал его по самым разным вопросам. Сегодня он мог вести переговоры о жалованье почтовых служащих, завтра — следить, чтобы поезда шли по расписанию. — Она произнесла все это так, словно выучила текст наизусть. — Я работала на него около трех лет. С конца шестнадцатого года, когда предыдущий его секретарь решил исполнить свой долг перед королем и погиб в пустыне где-то под Багдадом.

Пауза. Она снова затянулась.

— А сам Маколи, как я слышала, прожил в Калькутте с четверть века, если не больше. Вечера он обычно проводил в клубе «Бенгалия».

Смотрела она поверх моего плеча, как будто говорила со стеной.

— У него почти не было друзей. Он был не из тех, кто легко заводит дружеские отношения.

Тут я мог ему посочувствовать. У меня у самого из друзей почти никого не осталось в живых.

— А каким он был человеком?

— Единственное, что интересовало его в людях, — это чем они могут быть ему полезны. Если вы богаты, он сделает все, чтобы вас очаровать. Если нет, вас для него не существует. — Она усмехнулась. — И эта стратегия давала неплохие результаты. Он был близок с некоторыми крайне влиятельными людьми.

— Например?

— Ну, во-первых, конечно, с губернатором. Но это были чисто деловые отношения. Дружбы между ними не было. Губернатор Бенгалии, первое лицо после вице-короля Индии, не станет дружить с такими, как Маколи, сколь бы они ни были полезны.

— Полезны в каком смысле?

Она взглянула на меня так, словно сочла мой вопрос, а может, и меня самого не очень умным.

— Маколи помогал губернатору решать разные вопросы, капитан. Ведь он был из рабочей среды. Парень с крепкой хваткой. Он умел улаживать дела быстро и без шума и не очень волновался, пострадает ли кто-нибудь по дороге. Подобный человек может быть очень полезен такому политику, как губернатор.

Я молчал, надеясь, что она углубится в подробности. Иногда люди говорят просто для того, чтобы заполнить паузу, но Энни была не из таких. Она не спешила нарушить тишину.

— С кем еще он общался близко?

— С Джеймсом Бьюкеном, — ответила она таким тоном, как будто я должен был знать это имя. Правильно истолковав выражение моего лица, она улыбнулась: — Похоже, вы недавно в Калькутте, капитан. Мистер Бьюкен — один из наших драгоценных крупных торговцев и один из богатейших людей в городе. Он джутовый барон и, как и Маколи, шотландец. Его семья торгует джутом и каучуком уже больше ста лет, еще со времен Ост-Индской компании. Там, на родине, у них было несколько фабрик. Спуститесь к реке, и вы наверняка увидите баржи с надписью «Производство Бьюкена — Данди» на борту. Когда-то они возили сырой джут из Восточной Бенгалии через Калькутту и дальше, в Шотландию. Там они плели из него все на свете, от веревок до чехлов на железнодорожные вагоны. Блестящая идея Бьюкена заключалась в том, чтобы перенести фабрики из Данди и открыть производство здесь. Все, что раньше производилось в Шотландии, он теперь производит здесь за малую долю прежней стоимости. Поговаривают, что он одним махом утроил прибыль. Он многократный миллионер. У него несколько фабрик примерно в десяти милях вверх по реке, в городе под названием Серампур, и особняк размером с дворец махараджи.

— Вы там бывали?

Она кивнула.

— Он фактически управляет этим городком.

— И каким же образом?

— Деньги решают все, капитан. Все местные чиновники у него в кармане, а может, и полиция тоже. Не знаю, как там, в Англии, а здесь купить можно каждого, вопрос только в цене. В Серампуре почти все так или иначе обязаны своим положением Бьюкену. Он даже привез из Шотландии несколько сотен своих людей, чтобы управлять местным производством. Город так и называют — Данди-на-Хугли. Вам стоит как-нибудь воскресным вечерком прогуляться по Чоуринги, капитан. Каждый второй, кто встретится вам на пути, скорее всего, будет одним из серампурских людей Бьюкена, выбравшихся на день в большой город. У себя на родине они были всего лишь трудягами из рабочего класса, а здесь завели собственных слуг и ходят с важным видом, словно какие-нибудь лорды.

— Чоуринги? Это дорога напротив парка?

— Серьезно, капитан, — поддразнила она меня, — когда вы приехали? Чоуринги — это наша Пиккадилли. Туда выбираются поразвлечься сильные мира сего. — Она помолчала. — Я бы с удовольствием как-нибудь вам ее показала.

Это звучало неплохо. Перспектива пойти с ней куда бы то ни было мне понравилась. Но я тут же устыдился подобных мыслей и сам себя одернул. Ведь я был в трауре по жене. И все же я не встречал в Англии девушек, которые вели бы себя столь прямолинейно. Правда, мисс Грант и не была англичанкой.

Я постарался сосредоточиться.

— В каких отношениях были Бьюкен с Маколи?

— Мистер Маколи всегда говорил, что он единственный, кому доверяет Бьюкен. Вроде бы потому, что они родом из одного города. Бьюкен водил с ним дружбу, и ничего его не смущало. Они то и дело здорово напивались вместе. Маколи регулярно приходил на службу к десяти или одиннадцати утра, после того как всю ночь развлекался в компании Бьюкена. Бьюкен знает толк в вечеринках.

— Они были близкими друзьями?

Она ненадолго задумалась.

— Точно не знаю, капитан. Маколи точно был с Бьюкеном в более близких отношениях, чем с губернатором, но не то чтобы Бьюкен обращался с ним как с равным. По моим ощущениям, Маколи был всегда готов угодить Бьюкену, оказывал ему разные одолжения: тут раздобудет разрешение, там подправит закон… Наверное, Бьюкен не скупился на ответные услуги, — правда, никаких доказательств у меня нет.

— Кто еще был у него в друзьях?

— Никто больше в голову не приходит. Как я уже сказала, друзей у него было немного… Был еще, конечно, этот пастор. Вроде бы его звали Данн или Ганн, как-то так. Маколи никогда не был особенно религиозен, но потом познакомился с этим пастором — тот, кажется, как раз тогда прибыл в Калькутту. Типичная история: недавно с корабля, приехал, чтобы творить богоугодные дела — спасать маленькие черные души от адского пламени… Фанатик, — подытожила она с отвращением. — Ну да ладно. В общем, если я не ошибаюсь, он заведует приютом.

Она затушила сигарету в оловянной пепельнице, стоявшей на столе.

— Время от времени Маколи ездил ему помогать. Тут для многих, включая меня, это стало полной неожиданностью. Потом, около двух месяцев назад, он начал ходить в церковь. Стал все больше говорить о грехе и об искуплении. Думаю, что-то в нем изменилось. Он как будто стал другим человеком. Забавно. — Губы Энни сложились в тонкую улыбку. — Такой человек, как Маколи, может всю жизнь вести себя как последняя сволочь, а потом как раз перед самой смертью прийти к Богу. Чистый лист, все грехи отпущены. Есть ли в этом хоть капля справедливости, капитан?

Я мог бы указать на то, что его нашли зарезанным в сточной канаве, вот вам и справедливость, — но решил, что лучше задам еще несколько вопросов.

— А враги у него были? — спросил я. — Кому-нибудь могла быть выгодна его смерть?

Энни усмехнулась:

— Его ненавидела половина людей в этом здании, но не могу себе представить, чтобы кто-то из них его убил. Кроме того, наверняка есть еще целая куча тех, кого он погубил, помогая своим покровителям, но я не берусь назвать никаких имен.

— А что насчет индийцев? Были у Маколи враги среди них?

— Наверняка были. Действуя в интересах Бьюкена, Маколи разорил многих местных землевладельцев и торговцев джутом. А были же еще те, кто пострадал, когда лорд Керзон разделил Бенгалию. Пусть под распоряжением и стояло имя Керзона, но именно Маколи составил отчет и написал соответствующие рекомендации. С тех пор прошло уже пятнадцать лет, но многие бенгальцы все еще этого не забыли. И не простили.

Могло ли это послужить мотивом для убийства? В свое время я читал в газетах, что объявление о разделе вызвало протесты в Калькутте. Лорд Керзон, бывший в то время вице-королем, решил разделить Бенгальское президентство на две части. Он мотивировал подобный шаг тем, что Бенгалия слишком велика, что мешает эффективно ею управлять. В этом присутствовала некоторая логика: провинция превышала по размеру Францию, а население ее было больше почти в два раза, — но местные усмотрели в действиях британцев попытку разделить и властвовать. Они пришли в ярость. Однако зачем кому-то ждать пятнадцать лет, чтобы отомстить? Говорят, правда, что у наших восточных братьев прекрасная память, но если бы кто-то из них так долго вынашивал планы мести, я бы ожидал чего-нибудь более замысловатого, чем нападение с ножом в темном переулке.

Мысли мои разбегались. Я уже узнавал симптомы. Через несколько часов меня бросит в холодный пот. Нужно было собраться.

— У него были приятельницы? — спросил я. — Может, длительные отношения?

— Насколько я знаю, нет. Он был не слишком привлекательным человеком.

Действительно, не слишком. Особенно с выклеванным глазом.

— Все считали его закоренелым холостяком. Как бы то ни было, при мне он ни о каких женщинах не упоминал. Я три года занималась его расписанием, и, насколько помню, он ни разу не просил забронировать столик на ужин или купить для кого-нибудь букет цветов.

Я достал фотографию, которую обнаружил в бумажнике Маколи:

— А эта женщина? Она вам знакома?

Она покачала головой:

— Вроде нет. Это важно?

— Точно не знаю, — честно признался я. — Может быть, и важно. Были ли у Маколи вчера какие-нибудь встречи?

Мисс Грант открыла ящик стола, вытащила большой ежедневник с золотым обрезом и бегло его пролистала.

— В десять утра он встречался с губернатором. В последнее время они часто виделись. В это время года всегда так бывает. Нужно столько всего организовать, прежде чем губернатор со своей свитой выдвинется в Дарджилинг. Затем он обедал с сэром Годфри Сомсом из Ассоциации землевладельцев. В «Грейт Истерн». Вернулся сюда около четырех, еле стоял на ногах и довольно скоро ушел опять. Думаю, отправился домой проспаться. Так, что дальше?.. Дальше у него был какой-то прием в клубе «Бенгалия» в девять вечера. Наверное, очередной званый вечер у мистера Бьюкена.

— Бьюкен часто устраивает вечеринки?

— О да, — сказала она, снова беря со стола карандаш. — Обычно раз или два в месяц. Наверное, в этом виноват климат или шотландский темперамент. Стоит ртути хотя бы коснуться отметки в восемьдесят пять градусов, они тут же теряют голову, напиваются и устраивают дебош.

Я подумал, что это неплохой образ жизни. То, что Маколи вчера вечером был на вечеринке у Бьюкена, объясняло смокинг, но не объясняло, что он забыл в Черном городе, за много миль от клуба «Бенгалия».

— Не знаете, что он мог делать вчера вечером в Коссипуре?

Она пожала плечами:

— Боюсь, что нет. Не имею понятия. Но он бы ни за что не рискнул поехать в районы, где живут индийцы, без серьезной на то причины. Единственное подобное место, куда он ездил, — это приют, которым заведует тот пастор, но это в Дум-Думе, а не в Коссипуре.

— Дум-Дум? — Название показалось мне смутно знакомым.

— Это пригород возле нового аэродрома, примерно в десяти милях отсюда. Там находится военный завод, где делали пули «дум-дум». О них вы, наверное, слышали.

— Ну конечно, — ответил я, вспомнив, как на полигоне в Скотланд-Ярде демонстрировали эти крайне неприятные боеприпасы. «Дум-дум» были одними из первых в мире полуоболочечных пуль. Их разработали так, что при попадании в тело они расширялись и за счет этого наносили больший урон. Таким образом, эти пули не просто поражали цель, а полностью ее разрушали. В довоенные годы мы особенно ими увлекались, когда усмиряли межплеменные конфликты в Африке. Позже они были запрещены международной конвенцией, и некоторые наши генералы сочли это очень неудобным.

— В любом случае, — продолжала она, — ему вчера вечером не нужно было ехать в приют.

А если бы вдруг и понадобилось, подумал я, то вряд ли бы он отправился туда в вечернем костюме.

— А что у него было назначено на сегодня?

— В девять — совещание у губернатора по бюджету на следующий срок, затем обед с директором одного из местных банков. Больше ничего в ежедневнике нет.

— Когда Маколи не появился на встрече в девять утра, кто-нибудь позвонил от губернатора, поинтересовался, куда он делся?

Мисс Грант на секунду задумалась.

— Нет. Я здесь с восьми утра. Первый звонок из канцелярии губернатора был около одиннадцати, когда подруга позвонила мне, чтобы сообщить, что нашли его труп.

— А что насчет военной разведки? Маколи был как-нибудь с ними связан?

Ее глаза удивленно расширились:

— Насколько я знаю, нет, капитан. Если и был, то очень хорошо это скрывал.

На этом у меня закончились осмысленные вопросы. Я подумал, не задать ли и несколько бессмысленных, но не хотел надоесть красивой женщине раньше срока. В таких случаях чем дольше находишься рядом, тем больше шансов, что она увидит тебя насквозь. Я поблагодарил мисс Грант за потраченное время и поднялся, собираясь уйти. Она тоже встала и проводила меня до двери.

— До свидания, капитан. Но если я могу еще чем-то быть вам полезна, пожалуйста, обращайтесь.

Я поблагодарил, напоследок еще раз украдкой взглянул на ее загорелые щиколотки и вдруг услышал собственный голос:

— Знаете, если предложение еще в силе, я, пожалуй, поймаю вас на слове и попрошу показать мне Чоуринги.

Она улыбнулась:

— Конечно, капитан. Буду ждать.

Пора.

Рывком поднявшись с постели, я доковылял до умывальника и смыл с лица пот. Потом натянул гражданскую одежду, штаны и рубашку, тихонько выбрался из комнаты, спустился по лестнице, вышел на улицу и осторожно запер за собой входную дверь. На углу площади бездельничали несколько рикша валла[32], увлеченные жарким спором. Когда я приблизился, они устремили на меня опасливые взгляды, разговор замер на полуслове.

— Вы говорите по-английски? — спросил я.

— Я говорю по-английски, сахиб, — ответил самый младший, жилистый парень в пожелтевшей майке и красном клетчатом лунги[33].

Я окинул его изучающим взглядом: черные глаза, кожа того же цвета, что и сигара, которую он держал между двух испачканных в табаке пальцев. Он поднес сигару к губам и с силой затянулся. Щеки ввалились, заостряя черты угловатого рябого лица.

— Мне нужно в Тангру, — сказал я.

Остальные рикша валла засмеялись и обменялись непонятными мне словами на каком-то своем чертовом языке. Юнец покачал головой и улыбнулся так, как всегда улыбаются местные, если собираются сообщить вам плохие новости.

— Тангра далеко, сахиб. Очень далеко для рикши.

Я выругался. Вот я глупец. Мог бы и догадаться, что никакой рикша валла не повезет меня в Тангру, до которой отсюда пять миль. Непонятно, о чем я думал. Но я не привык так просто сдаваться. Особенно если дело касалось опиума.

— Тогда отвези меня на стоянку двуколок.

Он кивнул, помог мне забраться в рикшу, и через минуту мы уже двигались по улицам в окрестностях Маркус-сквер.

— Зачем сейчас хочешь Тангра, сахиб? — спросил паренек, не останавливаясь.

— Мне нужно в китайский квартал.

Европеец мог направляться в китайский квартал среди ночи с единственной целью, но со стороны местного было бы наглостью высказаться на эту тему открыто.

— Сахиб, — сказал он, — я могу отвезти тебя в маленький китайский квартал. Он в Тиретта-базар, возле Кулутолы. Все, что есть в китайском квартале, есть и в Тиретта-базар. Китайская еда… Китайские лекарства…

Парень был неглуп.

— Ладно. Отвези меня туда.

Я мрачно усмехнулся, представив, что сказала бы миссис Теббит, знай она, куда ее любимый жилец держит путь в этот час. Но, на мой взгляд, в этом была и ее вина. Если бы она не дала мне ключ от входной двери, я так и лежал бы в постели.

Тут я кривил душой. Необходимость в наркотике настолько сильна, что если бы мне не дали ключ, я нашел бы другой способ выйти. Наверное, в дело пошли бы окна, простыни и водосточные трубы. Одно из практических преимуществ посещения английской школы-пансиона заключается в том, что воспитанники получают первоклассные навыки, позволяющие им беспрепятственно проникать внутрь чуть ли не любых построек и так же беспрепятственно выбираться наружу.

Как бы там ни было, предполагаемое недовольство миссис Теббит не имело значения. Я не нарушал никакого закона. Для англичанина в Индии вообще нет почти ничего в строгом смысле противозаконного, и посещение опиумного притона к этим вещам точно не относится. Закон запрещает курить опиум только рабочим из Бирмы, его могут раздобыть даже индийцы с регистрацией. Что же касается китайцев, то им мы вряд ли могли запретить употреблять опиум. Ведь мы дважды воевали с их императорами за право сбывать это проклятое зелье в их государстве. И уж мы его сбывали вовсю — так, что подсадили на него четверть мужского населения. Если подумать, то королеву Викторию можно назвать самым крупным наркоторговцем в истории.

Иногда лучше вовсе не просыпаться.

Но в Калькутте это недостижимо. Солнце встает в пять, и начинается настоящая какофония: лают собаки, кричат вороны и петухи. Когда животные выдыхаются, тут же вступают муэдзины, и их призыв к молитве звучит с каждого минарета в городе. Шум такой, что единственные европейцы, которым удается не проснуться к половине шестого, — это те, кто захоронен на кладбище на Парк-стрит.

Первым, что я почувствовал, проснувшись, был все тот же запах рыбы. Спал я неважно, меня беспокоил тоненький комариный звон. Миссис Теббит уверяла, что ни одному из этих созданий не удавалось еще перелететь порог «Бельведера», но, наверное, этот конкретный экземпляр соответствующего меморандума не получил. Я встал, принял душ, побрился, а затем оделся и спустился к завтраку. В столовой не было никого, кроме служанки, поэтому я сел за стол и, сверяясь с часами на каминной полке, выставил время на своих часах. Я как раз заводил их, когда вошла миссис Теббит. Она принесла тарелку, на которой находилось нечто, с виду похожее на кеджери, приготовленное, вероятно, из остатков вчерашнего ужина, и поставила ее передо мной с торжественностью, не очень оправданной в случае этого блюда.

— Боюсь, мне придется отказаться, миссис Теббит, — извинился я. — Что-то сегодня живот побаливает.

Это была ложь во спасение.

— Ах, как жалко, капитан. — Она нахмурилась. — И ночью он вас беспокоил?

— Увы, да.

— Бедняжка! Мне показалось, я слышала ночью шаги на лестнице. Это были вы?

— Наверное, — согласился я. Отличное прикрытие, и я могу прибегнуть к нему снова, когда мне захочется среди ночи наведаться в Тиретта-базар.

Вместо предложенного блюда я предпочел выпить чашку кофе и просмотреть сегодняшний номер «Стейтсмена», который лежал на столе. Газета была сложена так, что видна была только половина заголовка на первой странице, но этого хватило, чтобы меня заинтересовать. Я развернул ее и увидел основной заголовок номера.

Далее следовал репортаж с места преступления и описание того, в каком виде было найдено тело Маколи, — подозреваю, что оно заставило некоторых читателей газеты подавиться своим утренним кеджери. Это был очень подробный и красочный рассказ. И к тому же точный. Описывалось все до мельчайших деталей, упоминалась даже испачканная кровью записка, найденная у жертвы во рту. Но о том, что труп обнаружили в нескольких ярдах от борделя, как ни странно, не было ни слова. Я не сомневался, что статья вызовет бурление среди белого населения, как и передовица, с полной уверенностью называвшая виновных. Террористы и революционеры, визжала она, стремятся свергнуть законную власть, и требовала скорого и безжалостного возмездия.

Мне стало не по себе. Конечно, газета имела право на собственное мнение, и, если честно, пункт про «безжалостность» меня не смущал. Я сомневался насчет скорости, поскольку скорость зависела от меня и моей команды, а если судить по вчерашнему дню, вряд ли мы быстро добьемся успеха.

История просочилась в прессу на удивление резво. Вот и провалилась попытка губернатора сохранить убийство в секрете, отправив на место преступления военную разведку. Теперь, когда мрачными подробностями смерти Маколи усеяна вся первая полоса газеты, в центре всеобщего внимания окажемся мы. Можно не сомневаться, что общественность впадет в панику при первом же намеке на опасность. Она будет требовать мгновенных результатов. Но если в итоге губернатор будет вынужден вернуть мне доступ к моему месту преступления, не так уж это и плохо.

— Неужели Таггерт считает, что на это стоит тратить наше время! — ворчал Дигби, утирая пот со лба промокшим платком.

Я отчасти ему сочувствовал, и не только из-за температуры, которая была в районе ста десяти градусов в тени, — ну или была бы, имейся здесь хоть какая-никакая тень.

Апрель в Калькутте месяц неприятный. Здесь вообще мало приятных месяцев, но в апреле начинается лето, и ничего хуже себе представить нельзя. Земля задыхалась под колпаком невыносимой жары, и все ее жители, как англичане, так и индийцы, медленно варились в бесконечном, мучительном ожидании муссонных дождей, до которых оставалось еще два месяца.

Мы втроем — Дигби, Банерджи и я — находились за городом, в часе пути к северу от Калькутты. Во все стороны разбегались зеленые поля. Там, вдали, время, казалось, замерло, и крестьяне пахали землю, идя за плугом, запряженным волами, по изрытым бороздами пастбищам. Водитель остановился на обочине, и теперь мы карабкались на крутую насыпь, возвышавшуюся над полями на добрые двадцать футов — туда, где пролегало железнодорожное полотно. Прямо перед нами, похожий на толстого металлического слизня, грустил на вершине насыпи угольно-черный локомотив неподвижного состава. За ним протянулись восемь вагонов, пассажирских и товарных вперемешку. Все они были выкрашены в цвета Восточно-бенгальской железнодорожной компании. Вокруг толклись местные констебли, изо всех сил стараясь не выходить из тени. На них была форма защитного цвета, какую носили почти все служащие Имперской полиции на всей территории Индии. Всей, за исключением Калькутты. Мы в городе носили белую форму.

— Как, по его мнению, мы должны продвигаться в деле Маколи, если он заставляет нас бегать и разбираться с убийством каждого Тома, Дика или Гарри? — вопрошал Дигби.

— Уверен, что у комиссара были на то причины, — ответил я, хотя понятия не имел, какие именно.

— Неужели он не мог других найти? Господи, убили какого-то кули. Почему люди из местной таны не могли этим заняться? — Дигби лез на насыпь, тяжело дыша от жары и напряжения.

Мы прибыли сюда по распоряжению Таггерта, чтобы расследовать убийство. По предварительным данным, на поезд напали декойты[37], но ограбление пошло не по плану и закончилось гибелью железнодорожного охранника-индийца. Хотя цвет кожи человека и не должен никак влиять на важность дела, в реальности все было, как правило, иначе, и должен признаться, что я и сам, подобно Дигби, недоумевал, почему Таггерт счел нужным отвлечь нас от дела Маколи, чтобы расследовать, в сущности, просто неудавшееся ограбление.

Вся суета явно сосредоточилась вокруг вагона охраны в хвосте поезда. Я велел Банерджи идти к локомотиву и поговорить с машинистом, а мы с Дигби направились к хвосту. Двое констеблей как раз спускали завернутое в простыню тело из вагона на землю.

Я приказал одному из констеблей открыть голову убитого. Зрелище было довольно неприглядное: сломанный нос, лицо все в кровоподтеках, спутанные волосы слиплись от крови. Тот, кто это сделал, явно не стеснялся махать кулаками. Я кивком разрешил констеблю вернуть простыню на место.

Внутри вагона охраны виднелись силуэты двух мужчин, о чем-то горячо споривших. Один из них, пониже ростом, в фуражке с козырьком, казался более возбужденным. Он бурно жестикулировал и тыкал толстым пальцем в грудь собеседнику. Я решил, что это полицейский, старший по званию на месте преступления. Как же я удивился, обнаружив, что он не в полицейской форме, а в форме железнодорожного кондуктора! Судя по внешности, он был смешанных кровей, а человек, которого он так увлеченно распекал, оказался сержантом полиции, индийцем. Оба они встретили нас с нескрываемым облегчением.

— Полицейские-англичане! — воскликнул кондуктор. — Может быть, мы хоть теперь сдвинемся с места!

Я оставил его слова без ответа и обратился к сержанту, который, казалось, был слеплен из того же теста, что и Банерджи, — в очках, худенький и почти такой же унылый на вид.

— Что здесь произошло? — спросил я.

Не успел индиец ответить, как вмешался кондуктор:

— Если вы хотите знать, что произошло, то спрашивать нужно меня, потому что я старший по званию железнодорожный служащий, а еще потому что я, собственно, был здесь, когда все это случилось.

Я вздохнул. Мне никогда не нравилось иметь дело с госслужащими на мелких должностях. Все они, как правило, отличались непомерно раздутым самомнением, а те, кто носил фуражки с козырьком, были хуже прочих.

— А вы кто?

— Перкинс, сэр. Альберт Перкинс, — ответил он, выпячивая грудь и вытягиваясь передо мной в полный рост, пять с половиной футов плюс фуражка. — Начальник охраны на этом поезде.

— В таком случае, мистер Перкинс, расскажите нам, что произошло. С самого начала.

— Что ж, — согласился Перкинс, — если вам угодно с начала, то с него я и начну. По расписанию мы должны были отправиться с вокзала Сеалда прошлой ночью в час тридцать, но поезд задержали примерно на полтора часа, поэтому, когда мы наконец тронулись, было уже больше трех. Первый час дороги или около того все шло как обычно. Потом, когда мы были на этом месте, кто-то дернул за сигнальный шнур. Конечно же, машинист тут же остановил состав. Я пошел по вагонам, чтобы выяснить, что случилось. Прямо вам скажу: нечасто такое бывает, чтобы кто-то дергал за шнур в ночном поезде. Проблемы начались, когда я добрался до пассажирского вагона второго класса. Вдруг встали какие-то два индийца — такие, приличного вида, в костюмах. Один нацелил мне в голову пистолет и приказал лечь лицом в пол. Само собой, я послушался. Некоторые пассажиры запаниковали, но один из этих двоих крикнул что-то на бенгали и заставил их замолчать. Мне с пола почти ничего не было видно, но я уверен, что второй из них тогда ушел из вагона. Где-то через минуту я услышал голоса снизу, с путей, — местные, и довольно много, так я понял по звуку. Там, снаружи, творилась какая-то суета. Я думал, что они пойдут по купе, грабя пассажиров, но нет, не пошли. Даже в вагон первого класса. Машинист говорит, они просто поставили по человеку в каждый вагон и двоих — вперед, в локомотив, а остальные двинулись сюда, в хвост поезда.

— И что было дальше?

Перкинс пожал плечами:

— Точно не знаю. Этот негодяй держал меня на полу. И все время я слышал крики со стороны хвоста. Наконец — похоже, было почти пять — раздался крик, и декойт, державший меня на мушке, вдруг ушел. Я думал, он вернется с группой своих дружков, но ничего такого не случилось. Он будто растворился — и он, и все остальные.

— И что вы сделали тогда?

— Я ничего не делал, пока машинист с помощником не пришли меня искать. Откуда мне было знать, что эти негодяи исчезли? А потом я вышел из вагона с Эвансом — это машинист. Знаете, настоящий англичанин. Говорит, из самого Лондона. Водит сорок третий поезд уже почти двадцать лет. Я уточнил у него, точно ли преступники убежали, и после отправился по купе — проверял все по очереди. Несколько английских леди в первом классе были страшно напуганы, но никто не пострадал. Я прошел весь состав до самого вагона охраны — и только тогда увидел тело юного Пала, — он указал в сторону железнодорожного полотна, на завернутый в простыню труп.

— Его звали Пал?

Перкинс торжественно кивнул:

— Хайрен Пал.

Я огляделся. Вагон был разделен пополам проволочной решеткой с дверью, позволяющей перемещаться между двумя половинами. По нашу сторону решетки стоял небольшой письменный стол, заваленный какими-то бумагами. Рядом валялись опрокинутый стул, разбитая керосиновая лампа и несколько листков, упавших со стола и угодивших в лужу застывающей крови. С той стороны решетки лежало около дюжины тяжелых с виду джутовых мешков и стояли два объемных сейфа, оба открытые.

— Как вы считаете, зачем они в него стреляли? — спросил Дигби.

— Не знаю, — пожал плечами кондуктор.

— Что они забрали? — поинтересовался я.

Кондуктор снял фуражку и почесал в затылке:

— В том-то и дело. Насколько я понимаю, ничего.

— Ничего? — переспросил Дигби. — Банда декойтов нападает на поезд, убивает охранника и уходит, ничего не взяв? Чушь какая.

— Я вам точно говорю, — с жаром закивал Перкинс. — Все мешки с почтой на месте, и, как я уже сказал, они не грабили пассажиров.

— А как же те сейфы? — спросил я. — Что было в них?

— Прошлой ночью — ничего, — ответил Перкинс.

— Это обычная ситуация?

— Иногда они полны. Иногда пусты. Ведь это же сорок третий из города!

Он посмотрел на нас и не увидел понимания в наших лицах.

— Сорок третий из города — это Дарджилингский почтовый, — пояснил он. — Основной рейс между Калькуттой и Северной Бенгалией. Почти все, что должно туда попасть, от людей и скота до официальной государственной корреспонденции, едет сорок третьим из города.

— А как вы подняли тревогу? — спросил я.

— Где-то через десять минут после того, как декойты убежали, мимо нас проезжал двадцать шестой в город. Мы остановили его и рассказали кондуктору, что случилось. Они предложили нам помощь, а добравшись до Нейхати, сообщили о происшествии.

Я повернулся к сержанту-индийцу:

— А где пассажиры?

— Всех пассажиров второго и третьего класса перевезли на вокзал Бандел-Джанкшен для дачи показаний, — ответил он. — В первом классе ехали только европейцы, сэр. Их тоже доставили в Бандел, но оттуда разрешили ехать дальше по своим делам. Но у нас есть список их имен с адресами.

Пассажиры первого класса были белыми, поэтому и надеяться нечего, что они послушаются приказа местного полицейского и будут сидеть несколько часов в какой-то дыре и ждать, когда у них возьмут показания. В Индии даже силы законности и правопорядка отступали перед превосходством расы.

Я велел Дигби взять у кондуктора подробные показания, а сам прохрустел по гравию к голове поезда. Банерджи разговаривал с машинистом. Увидев меня, он неуклюже спустился с подножки локомотива.

— Ну как, много удалось узнать? — спросил я.

— Я пытался взять у него показания, сэр, но это оказалось непростой задачей. Он не очень хорошо говорит по-английски.

— Странно, — удивился я. — Кондуктор уверил меня, что он англичанин.

— Боюсь, что так и есть, сэр. Может, вы хотите сами с ним поговорить?

Эванс оказался невысоким коренастым мужчиной, таким же крепким на вид, как и локомотив, которым он управлял. Его лицо и рабочий комбинезон покрывала угольная пыль, а морщины на щеках были словно прочерчены копотью. Мне он сразу понравился.

Его версия событий совпадала с версией Перкинса: примерно в часе езды от калькуттского вокзала Сеалда кто-то дернул за шнур, и Эванс остановил состав. Но в то время как Перкинс подробнейшим образом исследовал пол вагона второго класса, Эвансу с его локомотива было гораздо лучше видно, что происходит.

— Едва мы остановились, — сказал он, — целая толпа этого ворья налетела на нас со всех сторон — спереди, слева, справа.

— Сколько их было?

Эванс пожал плечами:

— Точно не скажу, командир, темень была кромешная, но, думаю, никак не меньше десятка. Потом один лезет сюда и тычет в меня своим стволом. Руки, мол, вверх. Двадцать лет назад я бы ему мигом врезал, но нынче силы уже не те. Остальные, того, по вагонам разбрелись. Слышу, как дамы в первом классе верещат. Но они мигом замолчали. Не иначе как какой-то черномазый и на них тоже ствол направил.

— Вы слышали, что происходило в вагоне охраны?

Он помотал головой:

— Не. Слишком далеко.

— Что было дальше?

— Тот черномазый, что был тут со мной и Эриком, — Эванс указал на своего помощника, который лопатой закидывал уголь в топку локомотива, — он хотел, чтоб мы сошли вниз, но мы не послушались, — так, Эрик?

Помощник кивнул, не отрываясь от своего занятия.

— Я ему и говорю: «Стреляй, коли хошь, а я вожу Дарджилингский почтовый больше лет, чем ты небо коптишь, и слезу я с локомотива не раньше, чем мы доедем до моста Хагдинга». В конце концов этот ублюдок передумал и оставил нас здесь. Дальше тут все было спокойно: я, Эрик и этот черномазый, он все целился в нас своим стволом. Мы слышали, что там, в хвосте, что-то происходит, но ни черта не видели в темноте. Через час где-то, как раз перед рассветом, один мерзавец там, на рельсах, давай что-то орать. И тут все они скопом, а с ними и наш приятель из локомотива, попрыгали с поезда — и деру. Часть побежала вон туда, — он махнул рукой через поля на север, — остальные — туда, к дороге. Через несколько минут тут никого не осталось.

— А потом?

— Ну, мы с Эриком, значит, чуток выждали. Солнце уже поднималось, и мы осмотрелись, чтобы, значит, проверить, что все чисто и никто из этих ублюдков тут не ошивается. Никого не видать, поэтому мы спрыгиваем вниз и идем вдоль поезда искать старика Перкинса. Я-то надеялся, что они его слегонца потрепали, но нет. Глядим — лежит на полу во втором классе, ровно младенец спящий. Ну, короче, отклеил он пузо от пола и велел мне идти обратно в локомотив, а сам пошел остальные вагоны проверять. Это он нашел беднягу Пала.

— Расскажите о Пале.

Эванс пожал плечами:

— Дельный парень, из семьи железнодорожников. Работал на железной дороге с детства. Тихоня был, мухи не обидит. Вообразить не могу, чтобы он пошел против банды декойтов. Отчего они решили его пришить, а не Перкинса, не пойму.

— Кажется, вы не в восторге от кондуктора.

— Ну так ты его видел. Тебе самому он нравится? А тут представь, тебе с этим простофилей работать день за днем — и так семь лет.

У меня оставался последний вопрос:

— А часто в этих местах декойты нападают на поезда?

Эванс помотал головой:

— Бывает, конечно, особливо ежели в безлюдных местах подальше от городов или в Бихаре — дырища каких мало, — но в жизни не слыхал, чтоб декойты напали на поезд так близко к Калькутте.

Поблагодарив Эванса за помощь, я спрыгнул на рельсы и кликнул Банерджи, который беседовал с одним из местных констеблей.

— Давайте пройдемся, сержант, — сказал я, направляясь в сторону полей, куда, по словам Эванса, убежала часть нападавших. Добрых десять минут мы прочесывали местность к северу от состава, но не нашли ничего, кроме примятой травы.

Мы вернулись к поезду и двинулись теперь на юго-восток, в сторону шоссе, куда, как сообщил машинист, направились остальные грабители.

— Что это за дорога? — спросил я у Банерджи.

— Это Великий колесный путь, сэр.

— Он ведет обратно в Калькутту?

— Да, сэр.

— А в противоположном направлении куда он ведет?

Банерджи улыбнулся:

— Его длина составляет более двух тысяч миль, сэр. Он ведет до самого Дели, а дальше — через Хайберский перевал и в Кабул.

— Думаю, не стоит всерьез рассматривать возможность, что наши разбойники сбежали в Афганистан, сержант, — заметил я. — Меня интересует только ближайший крупный город, через который ведет шоссе.

— Если я не ошибаюсь, сэр, в непосредственной близости отсюда оно проходит через Нарьянпур.

— Сколько до него?

— Не имею представления, сэр. Я не знаю точно, где мы сейчас находимся.

Мы шли по дороге еще несколько минут, пока не увидели прилегающую к ней небольшую грунтовую площадку.

— Посмотрите, Банерджи!

На земле отчетливо проступала колея.

— Следы шин, — сказал сержант. — Здесь проехало какое-то транспортное средство, и, кажется, недавно. Может, легковой автомобиль?

— Следы слишком широкие для шин легкового автомобиля, — возразил я. — Скорее всего, грузовик.

Мы еще немного побродили в округе, но больше ничего не обнаружили. Я взглянул на часы: почти половина десятого. Пора было собираться, если мы хотели застать мистера Бьюкена в клубе «Бенгалия». Я неохотно окликнул Банерджи и велел возвращаться к поезду.

Клуб «Бенгалия» находился на Эспланаде, широком проспекте, воткнутом между официальной резиденцией губернатора и рекой Хугли. Ворота стерегли два мощных бородатых сикха, столь огромных, что сами ворота казались излишними. На сикхах была красно-белая форма, расшитая таким количеством золотой тесьмы, что хватило бы на целый полк Королевской конной гвардии. Утро было в самом разгаре, и золотые кокарды, прикрепленные к белым тюрбанам, ярко блестели в солнечном свете.

При нашем приближении один гигантский часовой сделал шаг вперед и поднял ладонь размером с теннисную ракетку. Водитель резко затормозил. Банерджи вышел из автомобиля и направился к воротам. Часовому он едва доставал до груди. Дальше произошло нечто совершенно неожиданное. Банерджи стал кричать и размахивать руками как безумный, часовой перепугался и тотчас же переменил манеру: начал кланяться и горячо жестикулировать, приглашая нас проехать, а его товарищ стоял вытянувшись по струнке и отдавал нам честь. Это было так же удивительно, как если бы джек-рассел до смерти напугал добермана.

— Отличное представление, Несокрушим, — сказал я, когда сержант снова к нам присоединился. — В первый миг я перепугался, что он превратит вас в лепешку.

Автомобиль с хрустом ехал по гравию длинной подъездной аллеи мимо безупречных газонов. Целая группа садовников-индийцев подравнивала и так идеально ровную траву, словно парикмахеры, стригущие лысого клиента. Сам клуб казался уменьшенной версией Бленхеймского дворца[38], выкрашенной в белый и перенесенной в тропики, и служил очередным примером того, как мы воплощаем свои имперские фантазии в архитектуре. Британская Индия, где у каждого англичанина есть собственный дворец.

Автомобиль остановился возле весьма впечатляющего подъезда. Латунная табличка, привинченная к одной из колонн, гласила: «Клуб „Бенгалия“, основан в 1827 году». У входа стоял деревянный знак, безупречными белыми буквами сообщавший:

Несокрушим заметил мое отвращение.

— Не беспокойтесь, сэр, — сказал он. — Мы, индийцы, знаем свое место. Ведь действительно британская цивилизация за полтора века достигла такого, на что нам не хватило и четырех тысяч лет с лишним.

— Именно, — поддакнул Дигби.

— Например? — спросил я.

Губы Банерджи тронула тонкая улыбка:

— Ну, например, нам так и не удалось научить собак читать.

Он сказал, что может погулять по территории, пока мы с Дигби будем разбираться с Бьюкеном.

— Ни в коем случае, — возразил я. — Я не допущу, чтобы вы тут прохлаждались, пока мы делаем всю работу.

Он улыбнулся:

— Да, сэр. Извините, сэр.

— Прости, что вмешиваюсь, приятель, — сказал Дигби, — но, думаю, будет лучше, если сержант и правда останется здесь. Нам вовсе незачем злить этих людей. Особенно если мы хотим, чтобы они ответили на наши вопросы.

Возможно, это и была тактичная линия поведения, но я вовсе не был настроен проявлять такт. К счастью, Несокрушим нашел выход.

— Сэр, — предложил он, — может быть, мне стоит поговорить с персоналом, обслуживающим территорию?

— Хорошо, сержант, — согласился я, и Несокрушим устремился через газоны, а мы с Дигби направились внутрь здания.

Мы оказались в необъятном пространстве богато декорированного вестибюля. Здесь было больше мрамора, колонн и бюстов на постаментах, чем в принципе имеет смысл запихивать в помещение, если это только не Британский музей. Если бы Юлий Цезарь или Платон заглянули сюда на бокальчик-другой, они бы мигом почувствовали себя как дома. У дальней стены за стойкой администратора торчала одинокая фигурка пожилого индийца в черном пиджаке с гербом клуба. Дигби пошел осведомиться о Бьюкене, а я воспользовался моментом, чтобы осмотреться.

Одну стену украшала широкая дубовая панель с перечнем былых президентов клуба — целого сборища полковников, генералов, рыцарей и даже некоторого количества лордов, увековеченных в золотых письменах. Другие стены были увешаны головами тигров и носорогов и таким количеством пар оленьих рогов, какое не встретишь на целом стаде животных, резвящемся на просторах шотландского поместья. Над стойкой администратора нависал очередной портрет Георга V в полный рост. На сей раз монарх был в полном комплекте военных орденов и наград и, казалось, слегка страдал от запора. Меня всегда поражало, насколько он похож на кайзера Вильгельма. На мой взгляд, они отличались друг от друга разве что фасоном растительности на лице. Если бы они поменялись одеждой, сомневаюсь, что кто-нибудь заметил бы разницу. Даже для двоюродных братьев сходство было удивительным. Какая жалость, что столько людей погибло из-за, в сущности, семейной распри.

— Бьюкен завтракает на веранде на втором этаже, — сообщил Дигби, направляясь к монументальной лестнице. — Нам сюда.

Поднявшись по ступенькам и миновав увешанную зеркалами лестничную площадку, мы вошли в просторную гостиную, где не было никого, кроме нескольких старых седовласых болванов, уткнувшихся в газеты. Они мне напомнили полковника Теббита: те же усы, бакенбарды и те же физиономии цвета очищенной свеклы.

Мы пересекли гостиную, прошли сквозь застекленные двери и оказались на тенистой веранде. Под навесом выстроилось с полдюжины столов в окружении плетеных кресел. Все они пустовали, кроме одного, самого дальнего, где читал газету коренастый господин в белой рубашке и синем шелковом жилете. Перед ним на столе стояла тарелка спелых желтых манго. Я и без помощи Дигби догадался, что мы нашли того, кого искали. Было в нем что-то особенное, какая-то едва скрытая мощь, как у боксера на пенсии. Услышав наши шаги, он поднял взгляд и отложил газету. Глаза холодного серого оттенка, массивная челюсть — одним своим присутствием он создавал смутное ощущение угрозы, и весь был похож на отвесную скалу.

— Мистер Бьюкен, сэр, — начал Дигби, — вы не могли бы уделить нам несколько минут?

— А, Дигби, — пророкотал Бьюкен низким голосом, напомнившим мне рев танка. — Как жизнь, старина?

— Прекрасно, сэр, прекрасно. Спасибо, — залебезил Дигби, как будто лизал ботинки самому вице-королю. Он указал на меня: — Позвольте представить вам капитана Сэма Уиндема. Капитан Уиндем раньше служил в Скотланд-Ярде.

В знак приветствия Бьюкен слегка кивнул своей круглой, гладко выбритой головой.

— Мистер Бьюкен, — сказал я, повторяя его жест.

— Мы с капитаном Уиндемом надеялись задать вам несколько вопросов, сэр, касательно этого происшествия с Маколи, — решился сказать Дигби, указывая на заголовок в газете, лежавшей перед Бьюкеном.

Тот протянул руку в сторону двух свободных кресел:

— Конечно, господа. Прошу вас, садитесь.

Без всякого приглашения рядом с нами возник официант в тюрбане.

— Что будете? — спросил Бьюкен.

Я покачал головой:

— Ничего, сэр.

Взмахом мощной руки Бьюкен отпустил официанта, и тот исчез так же ненавязчиво, как и появился.

— Это полное безобразие, господа, — заявил Бьюкен, тыча в газету толстым пальцем. — Куда катится страна, если у этих бессовестных ублюдков хватило наглости убить помощника самого губернатора? И не где-нибудь, а здесь! Прямо в центре Калькутты!

— Мы занимаемся этим делом, — заверил его Дигби. — Можете не сомневаться.

Бьюкен пропустил его слова мимо ушей.

— И что же сказали на это наши дорогие друзья из Индийского национального конгресса? Ничего. Все эти проповедники ненасилия. Кто-нибудь из них вышел, осудил это в высшей степени жестокое преступление? Никто! Лицемеры чертовы. Я вам вот что скажу, господа: преступника, кто бы он ни был, следует примерно наказать. Мы должны дать понять индийцам, что подобного предательства не потерпим. Повесить полдюжины местных вместе со всеми их семьями — и тогда в другой раз они крепко подумают, прежде чем выкидывать подобные фокусы.

Он взял со стола складной нож, отточенным движением отрезал кусочек манго и поднес его ко рту на кончике лезвия.

— Мы найдем виновных, — сказал я. — И именно потому мы здесь. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

— Ага, — ответил он. — И что вы хотите знать?

— Маколи был вашим другом?

Бьюкен кивнул.

— Совершенно верно, — пророкотал он. — Добрым другом, и я этого не стыжусь… не то что некоторые.

— Расскажите о нем.

— Что конкретно?

— Давно вы с ним знакомы?

— Да, пожалуй, около двадцати лет. — Он вздохнул.

— Вы познакомились в Индии?

— Точно. Встретились в Калькутте, кстати, прямо здесь, в этом самом клубе. Забавно, мы росли неподалеку друг от друга там, в Шотландии, но знакомы не были. Я как раз вернулся из окрестностей Дакки, где договаривался о покупке крупной партии джута, и ехал обратно в Данди. Решил ненадолго остановиться в Калькутте, чтобы успеть насладиться земными благами перед долгой дорогой домой. Если не ошибаюсь, тот прием устраивал вице-король. Вскоре я сюда перебрался совсем. Как приехал — разыскал его.

— Вы специально его разыскивали?

— Да. Может, он тогда и был всего лишь младшим клерком, но о нем уже говорили как о человеке с большим будущим. И он был тейсайдец, как и я. Ведь все мы, живя вдали от дома, тянемся к родным и знакомым вещам, не так ли, капитан?

Тут он, пожалуй, был недалек от истины. Чтобы в этом убедиться, достаточно было посмотреть по сторонам. Одного взгляда на Калькутту, этот кусочек Англии, сброшенный прямехонько в бенгальское болото, достаточно, чтобы заметить, что мы, британцы, по-видимому, тянемся к знакомым вещам гораздо больше других.

— Что он был за человек? — спросил я.

Бьюкен немного подумал.

— Порядочный, — ответил он. — Самоотверженно трудился на благо Короны. Сколько всего он сделал, чтобы изменить это место к лучшему! А это было не так-то просто, особенно в последние несколько лет, когда ему приходилось иметь дело с растущими требованиями «индианизировать» все на свете, куда ни плюнь. — Бьюкен поморщился от отвращения.

— Вы считаете, это плохая мысль, сэр?

— Напротив, капитан. Мысль как раз хорошая — по крайней мере, на бумаге. Пойти на некоторые уступки, постепенно передать индийцам часть ответственности за управление этой страной, чтобы когда-нибудь они смогли сесть за один стол рядом с Австралией, Канадой и так далее. Но на деле? Нельзя забывать, что индийцы, они азиаты. Им нельзя доверять так же, как мы доверяем австралийцам или канадцам, — да даже и южноафриканцам, если уж на то пошло. Чего мы добились своими реформами? Открыли ящик Пандоры, только и всего. Мы дали им почувствовать вкус власти, и теперь вместо благодарности они хотят еще и еще. Они не успокоятся, пока не захватят все, что мы здесь создали. Вот с чем приходилось разбираться Маколи.

— Как это на нем отражалось?

— Да вот взять, к примеру, эту чампаранскую историю пару лет назад. Не успел этот бессовестный юрист-подстрекатель из Гуярата[39] приехать сюда — и все дела встали на много месяцев. Крестьяне перестали платить ренту и снимать урожай индигоферы. Ненасильственное гражданское сопротивление — так они это называли. Больше похоже на шантаж. Вице-король приказал губернатору разобраться, а это чудо безвольное, конечно же, как всегда, понятия не имело, что делать. Поэтому разбираться пришлось Маколи. Бедняга заставил землевладельцев согласиться почти на все требования крестьян. Очень многие тогда были им недовольны. Они считали, что он навязал им эти условия, просто чтобы у вице-короля не было лишних трудностей. А индийцы — казалось бы, они должны быть благодарны ему за то, что он пошел им навстречу, но нет, ничего подобного! И это было только начало. Теперь они раз в несколько месяцев пытаются вытребовать новые уступки с нашей стороны. Знали бы вы, с каким количеством забастовок мне приходится сталкиваться на моих фабриках. И каждый раз, стоит им добиться своего, они становятся еще хуже. Считают, что им все с рук сойдет. Думаю, это был просто вопрос времени, рано или поздно они должны были решиться на что-то подобное, — заключил он, снова тыкая в газетный заголовок.

— Маколи когда-нибудь работал на вас? — спросил я.

Перед тем как дать ответ, Бьюкен съел еще кусочек манго.

— Сколько я его знаю, он всегда был в Индийской гражданской службе.

Интересная формулировка.

— А он когда-нибудь оказывал вам услуги по дружбе?

Вопрос повис в воздухе, словно дурной запах. Дигби смущенно заерзал в кресле, а Бьюкен уставился на меня тяжелым взглядом. Меня это не смутило. Я надеялся его спровоцировать. Он опустил взгляд в свою тарелку, затем медленно и демонстративно взял нож и, глубоко вонзив его в свежую мякоть манго, мастерски разрезал фрукт на четыре части, обходя твердую косточку в самом центре. Когда он снова взглянул на меня, выражение его лица было по-прежнему спокойным.

— Как вы сами говорите, капитан, он был моим другом. Иногда он рассказывал мне кое-что о настроениях в правительственных кругах, если они могли определенным образом сказаться на моих делах.

Я не мог не отдать Бьюкену должное: он не собирался поддаваться на провокации. Он составил мнение обо мне и решил, что в данном случае лучше придерживаться дружелюбного тона. В конце концов, я был просто полицейским, который пытался выяснить, кто убил его друга. Но реакция его говорила о многом. Это была реакция очень опытного человека.

— А не рассказывал ли он вам что-нибудь о правительственной политике по вопросу раздела Бенгалии? — спросил я.

Бьюкен потер свою буйволиную шею.

— Не вижу, какое отношение это может иметь к делу, капитан. С тех пор прошло пятнадцать лет.

— Мы рассматриваем версию, что Маколи мог убить кто-нибудь, кто затаил на него обиду. Это может быть связано с той ролью, которую он сыграл в продвижении раздела Керзона[40]. Насколько я понимаю, в результате раздела тогда очень многие были разорены.

— Ага! — ответил Бьюкен с раздражением. — Многим землевладельцам пришлось несладко. И я скрывать не буду — да, мы тогда об этом разговаривали. Черт возьми, да раздел стал важнейшим событием в этой части света со времен битвы при Плесси![41] Тогда все без исключения говорили только о нем. Даже было бы странно, если бы он со мной не обсуждал раздел. Но мы только разговаривали, ничего больше. Моего мнения он точно не спрашивал.

Бьюкен повернулся к Дигби:

— Надеюсь, вы с капитаном приехали сюда не только ради урока истории? Хочется верить, что у вас ко мне есть и более уместные вопросы. Скажем, имеющие отношение к расследованию убийства. Иначе мне придется сообщить Таггерту, что его полицейские тратят мое время на разговоры о древней истории, вместо того чтобы ловить преступников.

Дигби залепетал что-то в знак протеста. Я не обратил на его слова никакого внимания.

— У него много было друзей? — спросил я.

Бьюкен отрезал себе еще кусочек манго.

— Не особенно. И сразу вам скажу, капитан: я не знаю почему. Наверное, он просто был не особо общительный.

— Как думаете, это могло быть связано с его происхождением?

— В смысле, с тем, что он был из Тейсайда? Сомневаюсь, капитан. Мне это никогда не мешало.

— Я имею в виду его социальный слой.

Бьюкен обдумал мои слова.

— Хм, я понимаю, о чем вы. Но, говоря начистоту, капитан, Калькутта — такое место, где у человека, который пользуется расположением губернатора, недостатка в друзьях не будет — во всяком случае, в друзьях определенного сорта. Пожалуй, будет правильнее сказать, что ему они были не нужны.

Что ж, это, по крайней мере, совпадало с рассказом мисс Грант.

Я сменил направление беседы.

— Замечали ли вы какие-нибудь изменения в его поведении в последние несколько месяцев? Насколько я понял, он, кажется, ударился в религию?

Лицо Бьюкена снова помрачнело:

— Вы о чепухе, которой забивал его голову этот пастор?

Я кивнул.

— Что вам сказать? Не так давно какой-то пастор-кальвинист по имени О’Ганн приехал сюда из Южной Африки. Из тех фанатиков, которые верят, что Бог велит нам спасать язычников от них самих. Он знал Маколи с давнишних времен. Он даже знал жену Маколи.

— Маколи женат?

— Был женат, — пояснил Бьюкен. — Она умерла много лет назад, еще в Шотландии. Может, именно поэтому он и решил перебраться сюда.

Получалось, что мы с Маколи могли приехать в Калькутту по одной и той же причине. Не самое вдохновляющее совпадение.

Я постарался сосредоточиться. Бьюкен продолжал:

— В общем, я глазом не успел моргнуть — а он уже каждое воскресенье ходит в церковь и поговаривает о том, чтобы бросить пить. Можете себе представить, капитан, насколько это серьезный шаг для шотландца?

— Что вы можете рассказать об этом человеке, Ганне? — спросил я.

— Толком ничего. Я его и видел-то так, несколько раз. Скажу просто: у нас с ним мало общего.

Он достал из жилетного кармана золотые часы и демонстративно на них посмотрел.

— Господа, не хочу показаться грубым, но к двум я должен уже вернуться в Серампур, так что, боюсь, нам пора заканчивать.

— Конечно, сэр, — откликнулся угодливый Дигби и начал подниматься с кресла.

Я положил руку ему на плечо.

— Еще буквально пара вопросов, сэр. Если вы не возражаете.

Бьюкен кивнул.

— Насколько нам известно, вечером накануне убийства Маколи был здесь на приеме, который устраивали вы?

— Так и есть, — ответил он, устремляя взгляд на раскинувшиеся внизу сады. — У меня был небольшой прием для нескольких американцев, которые искали крупных поставщиков. Я решил, что вечер, на который приглашены самые сливки калькуттского общества, произведет на них впечатление. Я бы самого вице-короля позвал, если бы он был в городе. Вы же знаете этих американцев — так гордятся своей республикой, но при этом с каждым, у кого есть титул, носятся как курица с яйцом. Я часто думал, что заработал бы на американцах гораздо больше, будь я лордом.

— В котором часу ушел Маколи?

— Точно не скажу. Я был занят другими гостями, но, наверное, где-то между десятью и одиннадцатью.

— Вы знаете, куда он отправился дальше?

Бьюкен покачал головой:

— Не имею ни малейшего понятия, капитан. Я считал, что он едет домой.

— Что ему было нужно в Черном городе? У вас есть какие-нибудь предположения?

— Ни единого, — ответил Бьюкен. В его голосе слышалось раздражение. — Не лучше ли вам спросить Ганна? Я почем знаю? Может, Маколи там ему помогал спасать язычников. — Он безрадостно засмеялся. — А теперь, господа, мне и правда пора.

Бьюкен поднялся и протянул мне руку.

— На следующей неделе я снова устраиваю небольшой прием, капитан, — сказал он, направляясь к застекленным дверям. — Приходите. Если будете свободны. Буду рад представить вас сливкам калькуттского общества. Ты тоже, конечно, приглашен, Дигби. Мой секретарь известит вас о деталях.

Он ушел, и мы с Дигби опустились обратно в кресла. Я смотрел вниз, на зеленые лужайки. Там, в некотором отдалении, Несокрушим общался с садовником.

— Ну, приятель, что ты об этом думаешь? — спросил, улыбаясь, Дигби.

— Что ж, эта религиозная история мне кажется любопытной, — ответил я. — Наверное, стоит разобраться в ней получше.

— Считаешь, какие-то местные отправили его на тот свет за проповеди?

Это казалось маловероятным. Я не мог себе представить, чтобы компания местных фундаменталистов убила Маколи за то, что тот нес им Благую весть. Пожалуй, я бы охотнее поверил в то, что сам Господь решил пришибить Маколи ударом молнии просто шутки ради. Всемогущий, как я всегда подозревал, вполне способен на подобные выходки. Так или иначе, я пока что больше не собирался делиться с Дигби своими мыслями. Что-то от меня ускользало — какая-то связь, которую я никак не мог уловить. Не знаю, было ли дело в жаре, в опиуме или в неописуемых блюдах миссис Теббит, но почему-то я соображал хуже, чем следовало.

— Просто мы должны учитывать все возможности, — сказал я.

Когда мы вышли наружу, Дигби подал знак водителю, я же отправился разыскивать Несокрушима. Солнце уже палило немилосердно, и я обнаружил сержанта сидящим на скамейке в тени палисандрового дерева, с фиолетовым цветком в руке. Он был погружен в свои мысли. Я окликнул его. Мгновенно очнувшись от грез и выронив цветок, Несокрушим вскочил и поспешно подошел ко мне.

— Мы же договорились — не прохлаждаться.

— Прошу прощения, сэр, я просто…

Мы зашагали через газоны ко входу в здание. Автомобиль ждал с работающим двигателем. Дигби наблюдал за нами, сидя на заднем сиденье.

— Узнали что-нибудь интересное?

— Возможно, — ответил Банерджи. Чтобы поспевать за мной, ему приходилось почти бежать. — Мы выкурили по сигарете с одним посыльным, который дежурил позапрошлым вечером.

— Вечером, когда Бьюкен устраивал прием?

— Да, сэр. Как выяснилось, мероприятие было по меркам мистера Бьюкена скромным. Обычно его приемы продолжаются до двух или трех часов утра, этот же закончился уже к полуночи.

— Посыльный случайно не видел, как уходил Маколи?

— Видел. По его ощущениям, было около одиннадцати, и тут начинается самое интересное. Он сообщил мне, что перед тем, как Маколи уехал, они с Бьюкеном отделились от остальных гостей и минут на пятнадцать удалились в другую комнату. Когда они снова появились, у Бьюкена было раскрасневшееся лицо, а Маколи ушел, не сказав никому ни слова. Затем Бьюкен куда-то звонил с телефона, предназначенного для членов клуба.

— Посыльный слышал, о чем говорили Бьюкен и Маколи?

— К сожалению, нет, сэр. Двери были закрыты, да и в любом случае подслушивать разговоры ему не положено.

— А телефонный разговор Бьюкена?

— Тоже нет, сэр.

Тут нам не повезло, однако то, что удалось выяснить сержанту, показалось мне интересным. Любопытно, что Бьюкен не счел нужным упомянуть о своем последнем разговоре с Маколи.

— Сержант, у меня есть для вас еще одно задание.

— Да, сэр?

— Задержитесь тут ненадолго. Поговорите еще разок с вашим новым приятелем и узнайте, не уезжал ли сам Бьюкен из клуба той ночью после приема. Кроме того, попробуйте побеседовать с кем-нибудь из обслуги, и в первую очередь — с администратором. Тот звонок Бьюкена — посмотрите, не получится ли выяснить, заказывал ли кто-нибудь для него разговор. Я хочу знать, кому он звонил.

Банерджи кивнул и потрусил обратно в том направлении, откуда мы только что пришли. Я забрался в автомобиль к Дигби.

— Удалось сержанту узнать что-нибудь полезное? — спросил Дигби.

Я вкратце изложил ему новости, рассказав, что Маколи уехал с приема около одиннадцати, и о его частной беседе с Бьюкеном.

— Значит, пока что, — подытожил я, — Бьюкен — последний, кто видел его живым.

Транспорт на Эспланаде встал. Опрокинулась гужевая повозка, груженная овощами, и ее содержимое, раскатившись во все стороны, перекрыло дорогу. Автобусы и автомобили не могли двинуться с места, водители раздраженно сигналили. Поглазеть на представление собралась солидная толпа индийцев. Пара беспризорников воспользовалась моментом, чтобы стянуть несколько кочанов цветной капусты из пострадавшей повозки, пока хозяин отвлекся. Даже рикши не могли выбраться из затора, но их пассажиры просто спустились на землю и пошли пешком. Насколько я мог судить, рикша валла отнеслись к создавшейся ситуации философски. Сам я не мог этим похвастаться.

С тех пор как мы нашли тело, прошло уже более тридцати часов, а чего я достиг за это время? Накопил целый ворох вопросов без ответов. «Почему Бьюкен не упомянул о своем ночном разговоре с Маколи?» был всего лишь последний из них. И он оказался в неплохой компании. Я до сих пор не выяснил, каким образом губернатор так быстро узнал об убийстве Маколи и для чего он отправил людей из подразделения «Эйч» охранять место преступления. Еще один небольшой вопрос: что скрывала от нас проститутка? И ко всему этому теперь добавилась новая головная боль — понять, почему декойты напали на поезд, убили человека и не дали себе труда что-нибудь украсть. Чем больше я размышлял об этом, тем больше запутывался.

В бессильной ярости я стукнул кулаком по сиденью. В последнее время я не отличался терпением, вся моя выдержка без остатка ушла на то, чтобы несколько лет просидеть в окопе, пока немецкая артиллерия оттачивала на мне навыки стрельбы. К счастью, меня вдруг посетила идея. Я достал листок с адресом, который продиктовал мне Несокрушим.

— Где находится Принцеп-стрит? — спросил я у Дигби.

— Это недалеко отсюда, приятель, рядом с Бентинк-стрит.

Я велел ему возвращаться в штаб, а сам вылез из автомобиля и отправился искать квартиру Маколи. Пройдя по Эспланаде, я свернул налево на Бентинк-стрит и двинулся мимо почтенных старых административных зданий, принадлежащих торговым компаниям, благодаря которым и появилась Калькутта. По правую руку, на Чоуринги-сквер, самым заметным было величественное здание «Стейтсмена» с его полукруглым портиком. Подойдя ближе, я с удивлением заметил, как из вращающихся дверей появилась мисс Грант. Она была поглощена своими мыслями, иначе заметила бы меня, когда повернулась, чтобы бодрым шагом удалиться в направлении «Дома писателей».

Я уговаривал себя не спешить с выводами. Откуда мне знать, что она там делала? У мисс Грант могло быть множество причин прийти сюда. И все-таки я не мог избавиться от чувства, что ее визит как-то связан с убийством Маколи. «Стейтсмен» чертовски быстро разнюхал о происшествии и напечатал на удивление точный репортаж. Можно ли представить себе лучший источник, чем секретарша убитого? Я подумал, не встретиться ли с ней лицом к лицу, но это было бы опрометчиво. Что бы я стал делать? Обвинил ее в том, что она продает сведения прессе? Даже если это и правда, она, вероятно, стала бы все отрицать, а я не смог бы ничего доказать. И не было такого закона, который запрещал бы общаться с прессой. По крайней мере, насколько мне было известно. Я точно не знал, как далеко зашел Закон Роулетта. Если же я ошибаюсь, она может решить, что я ее преследую. Так или иначе, это сведет на нет мои шансы познакомиться с ней поближе. Поэтому я оставил эту мысль и продолжил свой путь по направлению к Принцеп-стрит.

Вернувшись на Лал-базар, я нашел на своем столе очередную записку от Дэниелса. Наверное, лорд Таггерт хотел узнать, как идет расследование. Рассказывать пока было особенно нечего, и мысль, что Дэниелс приходил сюда меня искать, была мне неприятна, но за годы работы я понял, что когда сталкиваешься с проблемой подобного рода, то лучшая линия поведения — не обращать на нее внимания и идти обедать. Правда, я не знал, куда именно пойти. Калькутта — это не Лондон. Здесь, в тропиках, где англичанину достаточно неосторожно взглянуть на бутерброд, чтобы свалиться с дизентерией, выбор предприятия общественного питания мог оказаться вопросом жизни и смерти.

Поддавшись порыву, я поднял трубку телефона и попросил соединить меня с Энни Грант из «Дома писателей». Она ответила после третьего звонка.

— Мисс Грант?

— Капитан Уиндем? Чем я могу вам помочь? — Судя по голосу, ее мысли были далеко.

— Вы не хотели бы сходить со мной пообедать? Разумеется, если вы свободны.

Я говорил себе, что обед — хороший повод продолжить расспросы, но это была, признаться, только половина правды. У меня похолодело в желудке. Какая нелепость. Как может человек, переживший три года бомбежек, артобстрелов и пулеметного огня, дрожать от волнения, приглашая женщину на обед? На какую-то секунду в трубке воцарилась тишина. Я задержал дыхание и почувствовал отвращение к самому себе.

— Пожалуй, я могла бы выкроить время, капитан, но боюсь, что почти ничего не смогу добавить о Маколи. Вчера я рассказала все, что знала.

— Простите, мисс Грант, я, наверное, неловко выразился. Я просто подумал, что было бы приятно пообедать вместе. Я здесь почти ничего не знаю, так, может, вы могли бы показать мне какой-нибудь ресторан? Если, конечно, у вас нет других планов. Я приглашаю.

Почему мне понадобилось приложить сознательное усилие, чтобы замолчать?

Ее голос повеселел:

— Ну если так, капитан, то конечно. Дайте мне пятнадцать минут. Встретимся на лестнице у входа в наше здание.

Я простился с Энни на ступенях «Дома писателей» и пешком направился обратно на Лал-базар, стараясь выжать как можно больше из редкой тени, отбрасываемой зданиями на моем пути.

На столе меня ждали три новые записки на желтой бумаге, и я уже начал подозревать, что в мое отсутствие кабинет выполняет роль вспомогательного почтового сортировочного центра. Первая записка была снова от Дэниелса с просьбой зайти к нему. На ней стояла пометка «срочно», поэтому я смял ее и отправил по адресу — в мусорную корзину.

Вторая была от Банерджи. Он поговорил с посыльным из клуба «Бенгалия», и тот рассказал, что в ночь, когда был убит Маколи, Бьюкен отправился спать сразу, как только разъехались гости, и вышел к завтраку следующим утром около десяти часов. А вот с кем Бьюкен разговаривал в тот вечер, сержанту выяснить не удалось: администратор то ли не смог, то ли не захотел ответить на этот вопрос.

Третья записка была от Дигби. Военная разведка удовлетворила запрос комиссара, и нам вернули доступ к месту преступления. Даже обещали оказывать «любую помощь». Это был милый штришок. Представьте, что вам сперва дали в лицо кулаком, а потом спрашивают, не помочь ли как-нибудь с перевязкой.

Я поднял телефонную трубку и позвонил в кабинет Дигби. Ответа не было. Я уже собирался идти на поиски, как вдруг в дверь постучали и вошел Банерджи.

— Вскрытие, сэр. Оно назначено на три часа. Вы собираетесь присутствовать?

— Да, и хочу, чтобы вы тоже там были.

— Ты не заходил вчера вечером на квартиру Маколи?

Дигби чуть не поперхнулся чаем.

— Что? Зачем бы я туда пошел?

Мы сидели в моем тесном кабинете. Несокрушим тоже там был для пущего уюта.

— А почему ты спрашиваешь, приятель?

— Я сегодня утром побеседовал со слугой Маколи. Он сказал, что около восьми вечера в квартире побывал какой-то полицейский-сахиб. Задавал вопросы о Маколи и Коссипуре, а потом ушел, забрав часть папок из кабинета.

— Он смог описать того парня?

— Высокий блондин, усатый. Поэтому я понадеялся, что это мог быть ты.

Дигби улыбнулся:

— Я и добрая половина наших полицейских.

— Как думаешь, Таггерт не мог поручить это дело еще кому-нибудь?

— Сомневаюсь. А кроме того, ты же его любимчик. Если что — думаешь, он сказал бы мне раньше, чем тебе?

Справедливое замечание, но я должен был убедиться. Банерджи поднял руку. Мы с Дигби уставились на него.

— Можете не спрашивать разрешения, Несокрушим. Если вам есть что сказать, просто говорите.

— Спасибо, сэр. Я только хотел спросить, как слуга определил, что приходил именно полицейский.

— На нем была форма.

— Извините, сэр, но военные тоже носят белую парадную форму, которая очень похожа на нашу. Для человека неискушенного белая полицейская форма и форма военных почти ничем не отличаются.

— Что вы хотите сказать, сержант? — спросил Дигби.

— Ничего, сэр. Я просто предполагаю, что тот человек мог и не быть полицейским. Он мог быть из военных. Ведь именно военная разведка оцепила место преступления.

Это было интересное замечание. Я задумался.

— И много тебе удалось узнать у слуги? — поинтересовался Дигби.

— Не особенно, — не стал скрывать я. — Только то, что в последние месяцы Маколи что-то беспокоило. Он ходил куда-то в неурочное время, бросил было пить, но недавно начал снова.

— А враги у него были?

— Послушать слугу, так можно подумать, что Маколи был святым. Единственное — он, вроде как, не очень ладил со своим заместителем, малым по имени Стивенс.

— Вы хотите, чтобы я договорился для вас о встрече с ним? — спросил Банерджи.

— Я уже попросил об этом секретаршу Маколи, — ответил я, надеясь, что мой голос звучит буднично. — Но кое в чем мне ваша помощь понадобится. Поставьте охрану у квартиры Маколи. Пусть никто не входит и не выходит без нашего разрешения, за исключением слуг, да и тех нужно проверять, чтобы они ничего не выносили из квартиры.

— Да, сэр. — Банерджи поспешно записал указания в свой блокнот.

— А далеко ли мы продвинулись в поисках преподобного Ганна? — спросил я.

— Боюсь, сэр, тут есть и хорошая новость, и плохая. Наши коллеги из Дум-Дума сообщают, что он служит там в храме Святого Андрея, но сейчас его нет в городе. Насколько я понял, он должен вернуться в эту субботу.

Новая задержка. Казалось, в этом деле ничто не получается просто так. Я посмотрел на Дигби:

— Ты организовал сегодняшнюю встречу?

— Да, приятель. Назначил на девять часов. Нам нужно отсюда выехать часов в восемь. У нас будет куча времени в запасе.

— Хорошо. Тогда остаются мелочи — встретиться с губернатором и основательно расспросить ту проститутку.

— Хочешь, я вызову ее на допрос? — предложил Дигби.

— Нет, — отказался я, глядя на свои часы. — Думаю, тут нужен более мягкий подход. Я сам туда съезжу. И для тебя есть другое поручение. Ты знаешь кого-нибудь из военной разведки?

Я заметил, как едва уловимо дрогнули мускулы на его лице.

— Да. Знаю парня, который возглавляет отдел по борьбе с терроризмом. Зовут Доусон. Та еще сволочь. А что?

— Как думаешь, это он занимается делом Маколи с их стороны?

— Наверное.

— Устрой мне с ним встречу, и как можно скорее.

— Ладно, — кивнул Дигби. — Но должен тебя предупредить, что он не самый сговорчивый парнишка.

По делу Маколи обсуждать было больше нечего. Сказать по правде, мы все были несколько на взводе. Шансы раскрыть дело существенно снижаются, если за первые двое суток не удалось значительно продвинуться вперед. Потом потенциальные свидетели и улики рассеиваются, как сигаретный дым на ветру, начальное ускорение сходит на нет, след преступника остывает. Мы уже приближались к двухдневному рубежу и до сих пор ничего не добились. Прорыв был крайне необходим, и я надеялся, что встреча с осведомителем Дигби что-нибудь даст.

Я переключился на нашего убитого железнодорожника.

— Вы узнали что-нибудь о Пале?

— Да, сэр, — ответил Банерджи. Он полистал свой блокнот: — Хайрен Пал, двадцати лет, служащий Восточно-бенгальской железнодорожной компании. Происходит из семьи железнодорожников. Его отец — помощник начальника станции в Дум-Думе. Пал занимал разные должности на железной дороге в течение девяти лет, в последнее время служил охранником…

— Он служил на железной дороге с одиннадцати лет? — перебил я. — Как-то рановато.

Банерджи криво усмехнулся:

— Власти несколько безответственно подходят к регистрации рождения большей части неевропейского населения. Скорее всего, он старше как минимум на несколько лет. Насколько я знаю, служащие на железной дороге часто занижают свой возраст в официальных документах.

Дигби рассмеялся:

— Вот видишь, с кем нам тут приходится иметь дело, Уиндем! Вот оно, бенгальское тщеславие. Даже чертовы кули врут о своем возрасте!

Банерджи заерзал на своем стуле.

— Разрешите, сэр. Думаю, тщеславие тут ни при чем. Дело в том, что железнодорожная компания отправляет служащих на пенсию в возрасте пятидесяти восьми лет. К сожалению, пенсия, установленная для индийцев, обычно слишком мала, чтобы кормить семью. Полагаю, что люди занижают свой возраст в анкетах в надежде, что так они смогут проработать несколько лишних лет и, соответственно, обеспечивать семью подольше.

— Все это крайне увлекательно, сержант, — сказал Дигби, — но не имеет отношения к тому, почему убили этого парня.

— И почему же его убили? — спросил я.

— Это же очевидно, разве нет? Как я уже говорил, это неудачное ограбление. Декойты нападают на поезд, надеясь найти в сейфах деньги. Обнаружив, что там пусто, срывают злость на охраннике. Он умирает, они пугаются и убегают.

Банерджи покачал головой:

— Но они провели там целый час. Почему же они не ограбили пассажиров и не забрали мешки с почтой? Если знать, что искать, в них, наверное, можно найти много ценного.

— Не забывайте, сержант, — возразил Дигби, — что среднестатистический неграмотный декойт не имеет никакого представления о ценности мешков с почтой.

Мне не верилось, что нападение было делом рук неграмотных крестьян. Во-первых, спланировано было чересчур хорошо. Во-вторых, меня смущали следы шин, ведущие от места преступления. У крестьян и гужевые-то повозки редко бывают, не то что автотранспорт.

— На мой взгляд, все это мероприятие было продумано крайне тщательно, — сказал я. — Два человека в поезде точно знали, когда и где нужно дернуть за сигнальный шнур, чтобы их сообщники могли напасть на поезд.

— Тогда зачем, по-твоему, они убили охранника и почему ничего не взяли?

— Не знаю, — честно признался я.

— Может, они напали на поезд специально, чтобы убить охранника? — предположил Банерджи.

— Вряд ли, — не согласился я. — Организовать такую сложную операцию только для того, чтобы убить железнодорожного охранника? Кажется притянутым за уши.

— Тогда зачем? — настаивал Дигби.

У меня в голове начала складываться теория.

— Может, они не стали грабить пассажиров и не унесли мешки с почтой, потому что искали что-то конкретное? Что-то, что ожидали найти в поезде? Не найдя это, они избили охранника, надеясь, что он может сказать, где оно находится. Но охранник ничего не знал, и дело закончилось тем, что его убили. Рискну предположить, что следующим стал бы кондуктор Перкинс, но тут у них кончилось время.

Дигби поморщился:

— Откуда ты можешь все это знать?

— Я не знаю. Это догадка. Но, судя по всему, операцию просчитали на совесть. У них наверняка было расписание поездов. Помните? Наш поезд опаздывал. Если бы он шел по расписанию, на него бы напали на час с лишним раньше. Это дало бы нападавшим как минимум два часа темноты на все их дела. Вряд ли можно считать совпадением, что они снялись с места прямо перед рассветом и за десять минут до появления другого поезда. Судя по тому, что рассказывает машинист, их отход был четко назначен на определенное время.

— Хорошо, приятель, положим, ты прав, — с сомнением сказал Дигби, — и это были не просто какие-то декойты, которые действовали наудачу. Но если они все так замечательно спланировали, почему же они тогда не знали, что той ночью сейфы в поезде будут пусты? Слишком уж это серьезный просчет.

Хороший вопрос. Ответа на него у меня не было.

— Может, в них должно было что-то находиться? — предположил Банерджи.

Дигби фыркнул:

— Ладно. Давайте считать, что они ожидали найти что-то в сейфах. Не нашли. Почему же тогда просто не забрали мешки с почтой? Если это не были неграмотные крестьяне, они могли бы знать, что почта представляет ценность. Вы уж определитесь — или одно, или другое. А то убеждаете меня, что мы имеем дело с бандой опытных грабителей, которые, несмотря на всю тщательность подготовки, умудрились провалить операцию, потому что напали на поезд именно той ночью, когда того, что они искали, там не было, а сам поезд опаздывал на час. Потом они почему-то оставляют мешки с почтой, не грабят пассажиров, и в довершение всего случайно убивают охранника. — Он повернулся ко мне: — Ты слишком все усложняешь, Уиндем. Но это не твоя вина. Наверное, ты просто привык вести дела в Англии, а там злодеи гораздо умнее здешних. Поверь, это просто обычное ограбление, которое пошло вкривь и вкось.

Может, он и был прав, но мне не понравился его менторский тон.

— Выяснить это можно только одним способом, — сказал я. — Сержант, поезжайте на вокзал Сеалда. Поговорите с начальником вокзала. Мне нужна багажная декларация вчерашнего поезда. Узнайте, было ли что-то такое, что должны были везти этим поездом, но не повезли. И узнайте, почему поезд отправился с опозданием.

Банерджи кивнул и записал указания в свой блокнотик. Зазвонил телефон. Я поднял трубку, и телефонист сообщил, что сейчас соединит меня с Энни Грант из «Дома писателей». Что-то подпрыгнуло у меня в желудке. Я попросил Энни подождать и поспешно отослал своих подчиненных: Дигби — назначать встречу с Доусоном из подразделения «Эйч», а Банерджи — на вокзал Сеалда, а по пути распорядиться насчет охраны квартиры Маколи.

Резиденция губернатора. Самый большой дворец в городе дворцов. Четыре просторных крыла вокруг центральной части, симфония колонн и карнизов, увенчанная серебряным куполом. Впечатляющее зрелище, и если у вас не перехватило дыхание от его вида, то наверняка перехватит, пока будете добираться по лестнице до входа.

Во дворце жил самый влиятельный человек по эту сторону Дели. Могуществом он превосходил любого махараджу. А также он был государственным служащим.

На лестнице меня встретил бледный паренек, облаченный в парадный костюм и галстук. Я решил, что передо мной какой-нибудь чиновник среднего звена, а может, и верхушки среднего звена, раз он в галстуке. Он не представился, но это было не страшно, потому что я все равно тут же забыл бы его имя.

Паренек пригласил меня войти и повел в сторону административного крыла. Мы прошли мимо тронного зала, где когда-то сиживал король-император в окружении своих индийских наместников. Теперь, когда столицу перенесли в Дели, было маловероятно, что трон будет снова часто использоваться, — по крайней мере, особами королевских кровей.

— Его честь примет вас в голубой гостиной, — объявил юный чиновник, когда мы проходили сквозь очередные двустворчатые двери, которые, как и все предыдущие, распахнули два лакея в красно-золотых ливреях. Я кивнул, словно прекрасно разбирался в цвете комнат в святая святых губернатора.

Помещение оказалось раза в два больше кабинета лорда Таггерта на Лал-базаре, но меньше, чем я ожидал. За столом размером с гребную лодку сэр Стюарт Кэмпбелл, губернатор Бенгальского президентства, сидел с ручкой в руке, погруженный в чтение документов. Рядом стоял еще один чиновник в парадном костюме и при галстуке. Когда мы вошли, он что-то шепнул губернатору, и тот поднял взгляд от работы. Лицо жесткое — не жестокое, но суровое. Лицо человека, привыкшего к власти, привыкшего управлять огромными массами людей во имя их собственного блага. Крючковатый нос, заостренные черты и взгляд, полный деловитой решимости. Все это вместе придавало его лицу выражение некоторого недовольства, как будто в комнате дурно пахло и запах этот чувствовал только он.

— Капитан Уиндем, — сказал губернатор, и я с интересом отметил, что он произносит слова немного в нос, — вы опаздываете.

Я пересек полгектара натертого до блеска пола, подошел к столу и сел напротив. Губернатор смотрел на меня с легким удивлением.

— Я ожидал, что вас будет двое.

— К сожалению, мой коллега не смог приехать, — ответил я.

— Ну хорошо, — сказал он. — Насколько я понимаю, вы в Калькутте недавно. — Это было скорее утверждение, чем вопрос. — Я предполагал, что дело отдадут в опытные руки, но Таггерт уверяет меня, что вы служили в Скотланд-Ярде и как нельзя лучше подходите для этой работы.

Я промолчал, но ответ, похоже, и не требовался.

— О позавчерашнем прискорбном событии оповестили самого вице-короля, — продолжал он, — и вице-король полагает, что поимка преступников — дело государственной важности и что это следует сделать быстро и не причиняя неудобств государственным органам. Если вам что-то понадобится, вам это предоставят.

Я поблагодарил его и перешел к цели визита.

— Если позволите, ваша честь, я хотел бы задать вам несколько вопросов о Маколи и его роли в правительстве.

Губернатор улыбнулся.

— Разумеется. Маколи для правительства был незаменим. — Он запнулся, затем поправил сам себя: — Нет, не совсем так. Незаменимых людей нет, но он был важной, существенной частью правительственного механизма Бенгалии.

— Чем именно он занимался?

— Технически Маколи отвечал за правительственные финансы, но на самом деле круг его обязанностей был гораздо шире. Туда входили многие вопросы — от планирования до реализации политических решений.

— Надо полагать, это очень нервная работа.

— Очень. Но Маколи был к ней привычен.

— Вы не знаете, не находился ли он в последнее время под особенным давлением?

— Скажите, капитан, — вопросом на вопрос ответил губернатор, — вам случалось во время войны видеть немецкий лагерь для военнопленных?

Я гадал, к чему он клонит.

— Мне повезло избежать этой участи, сэр.

— И тем не менее. Как-то раз я разговаривал с комендантом такого лагеря. Он рассказал мне, что немцы обычно в качестве сторожевых собак в лагерях использовали немецких овчарок. Но только не в его лагере. Он больше любил ротвейлеров. Видите ли, он не очень доверял овчаркам. Это, спору нет, отличные собаки, но в них есть доброе начало. Если обращаться с ними ласково, со временем они отплатят вам тем же. А вот в ротвейлерах доброго начала нет. Они фанатично преданы своим хозяевам и выполнят любую команду, что бы ни случилось. Маколи был ротвейлером нашего правительства. Такие, как он, не поддаются давлению, особенному или какому еще.

— Наверное, он нажил немало врагов, — сказал я.

— Вне всякого сомнения, — подтвердил губернатор. — Среди землевладельцев и индийских чиновников. Но они бы вряд ли решились на подобный шаг. Вам знаком термин бадралок?

— Нет, сэр.

— Это бенгальское слово. Оно переводится как «цивилизованные люди» — те, кого мы назвали бы джентльменами. Так обычно именуют индийцев из высших каст, тех, кто пользуется авторитетом среди местного населения. Все они мягкотелые и толстые. Убийства совершенно не в их природе.

— А как насчет белых? Кто-нибудь питал к Маколи личную неприязнь?

— Вы шутите, правда? — спросил он, и его бледные губы сложились в тонкую улыбку. — Это вам не середина восемнадцатого века, когда сахибы устраивали дуэли на площади. У нас нет привычки убивать друг друга, чтобы уладить спор. Нет, это немыслимо. Убийство, несомненно, дело рук террористов. Насколько я знаю, это подтверждает и записка, найденная на теле Маколи. В этом направлении вам и нужно работать.

— У вас есть какие-нибудь предположения, почему он оказался в Коссипуре в ночь убийства?

Губернатор в задумчивости почесал ухо.

— Никаких. Я вообще удивлен, что кто-то из европейцев решился отправиться туда после заката.

— Получается, он приехал туда не по долгу службы?

— Насколько я знаю, нет. Это возможно, но крайне маловероятно. И все-таки уточните у его коллег в «Доме писателей».

— Непременно. Хотя дело и деликатное.

— В каком смысле?

Я замялся.

— Вам же известно, что его тело нашли у борделя? Может, это только совпадение, но… — Я замолчал на середине фразы.

— Вы хотите о чем-то спросить, капитан?

— Нет, сэр. Я просто размышлял вслух.

— Хорошо. Не забывайте, капитан, что человек, погибший от рук террористов, — британский государственный служащий, а не какой-то там морально разложившийся тип. И если мы станем предполагать обратное, это может плохо отразиться на всех нас.

Я мог бы указать ему на то, что одно совершенно не исключает другого, но предпочел сменить тему:

— Вы были во вторник вечером на приеме у Бьюкена в клубе «Бенгалия»?

— Что?

— Я думал, вдруг вы ездили на прием к Бьюкену. Маколи был там в тот вечер. Мы предполагаем, что он отправился в Коссипур прямо из клуба.

Губернатор сложил вместе свои костлявые пальцы и коснулся ими губ.

— Нет, не ездил. Бьюкен, конечно, один из наших выдающихся индустриальных магнатов, но у правительства его величества есть более важные дела, чем помогать ему заключить очередной контракт.

В дверь постучали, и появился еще один секретарь. Губернатор поднялся.

— К сожалению, на этом я вынужден закончить наш разговор. Хамфрис вас проводит.

Я поблагодарил его за уделенное время.

— Это дело первой срочности, капитан, — сказал он. — Решите его как можно быстрее.

Запах горящего дерева напомнил мне о доме. О том густом серебристом дыме, что поднимается из деревенских труб морозной зимней ночью, наполняет ноздри, сушит горло и чуть ли не кричит, что пора выпить виски, чтоб прочистить глотку от сажи. Но здесь, среди теплой бенгальской ночи, дым шел не из каминов, а из тысяч индийских печей.

Казалось, Черный город оживал по вечерам. Как раз когда бульвары Белого города пустели, а их обитатели разбредались по клубам или скрывались за высокими белеными стенами, жители Черного города выходили на улицы, стекались к уличным чайным прилавкам, собирались на верандах покурить и поговорить о политике. По крайней мере, мужчины.

Дигби, Банерджи и я, одетые в штатское — в индийскую одежду и сандалии, — шли, стараясь не производить шума, по переулку в окрестностях Багбазар-роуд.

Мы встретились на Лал-базаре, и Банерджи рассказал мне очередные плохие новости. Багажная декларация на вчерашний Дарджилингский почтовый поезд исчезла. Она существовала в двух экземплярах. Один находился в поезде, и его, вероятно, похитили нападавшие. Второй должен был храниться на вокзале Сеалда, но его никак не могли найти. Служащие уверяли Банерджи, что внесение декларации в систему хранения порой занимает несколько дней и что начальник вокзала приложит все усилия, чтобы ее отыскать.

Дигби довез нас от Лал-базара до Грей-стрит, которая находилась в полумиле от нашей цели. Автомобили в этой части города встречались редко, и ехать дальше означало бы привлечь внимание, поэтому мы продолжали путь пешком по людным, плохо освещенным улицам. Мы с Дигби прятались под накидками с капюшоном, надетыми поверх самых примитивных тюрбанов, которые нам намотал один из констеблей-сикхов на Лал-базаре, немало повеселив тем самым своих коллег. Я натянул капюшон пониже. Пара сахибов, разгуливающих по Багбазару в ночи, привлекла бы не меньше нежелательного внимания, чем автомобиль, а то и больше, так что мы пробирались тайком, пользуясь темнотой. Точнее, тайком пробирались мы с Дигби. Несокрушим, которому не нужно было скрывать свою внешность, спокойно шел, ни от кого не таясь, в нескольких шагах впереди и следил, чтобы путь был чист. Я мог поклясться, что сержант получает некое извращенное удовольствие от сознания, что он может свободно идти по улице, в то время как нам, англичанам, приходится прятаться в тени.

Мы свернули в переулок, очень похожий на тот, в котором обнаружили Маколи. Стая бродячих собак лежала, подремывая, прямо у нас на пути. Один пес окинул Банерджи взглядом и лениво зевнул. Сержант начал, осторожно ступая, пробираться между животными. Тут из-за угла неподалеку от нас неожиданно вывернули два велосипеда. Наверное, Банерджи, отвлекшись на собак, заметил опасность слишком поздно и не успел нас предупредить. Свет фар становился все ярче, и Дигби разнервничался. Вот-вот мы будем как на ладони.

— Место уже близко? — спросил я шепотом.

— Слишком близко, чтобы нас здесь видели, — пробормотал Дигби. — Придется все отменить.

Этот сценарий мы обсудили заранее. Если нас увидят и опознают в нас сахибов неподалеку от конспиративной квартиры, осведомитель Дигби может быть раскрыт, а на этот риск Дигби идти не хотел. Скорее всего, велосипедисты просто проехали бы мимо, не обратив на нас никакого внимания, но Дигби придерживался четкой позиции: когда дело касается индийцев, ни в чем нельзя быть уверенным и ничего нельзя знать наверняка. При существующем положении вещей два сахиба, оказавшись не в том районе, могли навлечь на себя любые неприятности, от ограбления до убийства. Если бы нас заметили, нам пришлось бы отложить встречу как минимум на пару часов. Увы, согласно протоколу, осведомитель не мог оставаться на конспиративной квартире дольше часа — считалось, что это опасно. Если бы мы ушли сейчас, то предпринять новую попытку смогли бы не раньше чем через двадцать четыре часа, а я, черт возьми, не собирался терять еще одни сутки. Я лихорадочно искал глазами укрытие, но прятаться было негде.

Велосипедисты приближались и уже почти поравнялись с Банерджи. Они были в нескольких ярдах от нас, как вдруг в последний миг сержанта посетила идея. Он поднял ногу и с силой опустил ее на хвост одной из собак. Пес завизжал от боли, подскочил и метнулся по переулку — как раз велосипедистам наперерез. Он столкнулся с велосипедом на полном ходу, и седок, кувыркнувшись через руль, отлетел на добрых десять футов. Остальные собаки, разбуженные воем товарища, немедленно повскакивали и с яростным лаем окружили ездоков. Банерджи бросился на помощь несчастным велосипедистам, а мы с Дигби воспользовались хаосом, чтобы незаметно прошмыгнуть мимо. Отойдя на достаточное расстояние, мы остановились подождать Банерджи. Дигби наклонился, якобы застегивая пряжку на сандалии, а я отвернулся к стене и сделал вид, что справляю нужду в сточную канаву. Вскоре к нам неторопливо, словно прогуливаясь, подошел Банерджи. На лице его сияла широченная улыбка.

— Отличное представление, сержант, — шепнул я.

— Спасибо, сэр, — ответил он. — Кажется, в некоторых случаях спящее лихо лучше все-таки разбудить.

Через несколько минут мы уже стояли в темноте у стены покосившегося здания и Дигби тихонько снимал висячий замок и цепочку, скреплявшие две створки входной двери. Он пропустил нас внутрь, в черноту, зашел следом и запер за нами дверь на деревянный брус. Я решил, что он уже здесь бывал, иначе он вряд ли смог бы так быстро найти этот брус в полной темноте. Затем Дигби достал книжечку спичек и чиркнул. Спичка коротко вспыхнула, а потом загорелась ровным огоньком, тускло освещая обветшалое и пропахшее плесенью пыльное помещение. Не теряя времени, Дигби повел нас в глубину дома, где отпер вторую дверь — старую, щербатую, закрытую на хлипкую щеколду. За дверью оказался огороженный дворик.

— Ждите здесь, — шепнул Дигби, когда мы остановились у забора. Потом отошел в сторону, пошарил в высокой, по пояс, траве и вскоре вернулся с деревянным ящиком, который с помощью Банерджи приставил к забору. Забравшись на ящик, мы по очереди перелезли на ту сторону и очутились в другом огороженном дворике. Единственная дверь в дальнем его конце была освещена керосиновым фонарем, висящим над входом на кривом гвозде. Дигби молча пересек двор и постучался. Дверь сначала приоткрылась слегка, и чей-то настороженный глаз осмотрел нас сквозь щелку. Затем она отворилась шире, царапая землю.

Тогда я и увидел нашего человека — лысеющего пожилого индийца с жестким взглядом черных глаз, сидящих на толстом лице как глазки в картофелине. Он курил биди — скрученный лист, набитый табаком и с одного конца перевязанный ниткой, сигарету бедняка.

— Вы поздно, — проскрипел он, нервно затягиваясь. — Я уже собирался…

Дигби взглядом заставил его замолчать.

— Нам пришлось действовать осторожно. Или ты предпочел бы, чтобы мы пришли вовремя и привели на хвосте пару агентов?

Индиец поднял руки в знак согласия:

— Нет, нет. Конечно, нет! — И нервно провел ладонью по голове, приглаживая прядки сальных черных волос. — Сюда, проходите, — сказал он и повел нас к лестничному проему.

В подвале без единого окна пахло потом и камфорой. Индиец жестом предложил нам располагаться на циновках, валявшихся вокруг низенького деревянного стола, а сам достал бутылку и стаканы из грубо сколоченного и изрядно потрепанного жизнью буфета.

— Что скажете, младший инспектор? — спросил он, поднимая бутылку. — Выпьем по глотку, прежде чем перейти к делу?

— Давай, — согласился Дигби.

Индиец поставил стаканы на стол и один за другим наполнил их золотисто-коричневой жидкостью.

— Что это? — спросил я.

— Аррак[46], — объяснил он с улыбкой. — Превосходный напиток, вот увидите. Производится только на юге.

Дигби кивнул и отпил из стакана. Я последовал его примеру. Штука была огненная — могла зажечь пламя в груди, а могла и вовсе прожечь там дыру, если пролить ее ненароком.

— Мне не нужно, — отказался Банерджи, отодвигая свой стакан.

— Вы не употребляете крепкий алкоголь? — удивился хозяин. — Всем индийцам стоит пить алкоголь. А также есть мясо. Красное мясо, и особенно говядину. Британцы, — сказал он, показывая на Дигби и меня, — все употребляют алкоголь и говядину, даже мемсахибы. Поэтому они такие сильные. А мы, индийцы, увы, часто непьющие и вегетарианцы. Поэтому мы в подчиненном положении.

— Хватит, — буркнул Дигби. — Что ты можешь нам сообщить, Викрам?

Индиец лукаво улыбнулся:

— Этот случай с Маколи. Британцы очень расстраиваются. Ваши английские газеты называют его «возмутительным преступлением» и требуют, чтобы убийц немедленно поймали и примерно наказали.

Было совершенно ясно, куда он клонит. У Викрама была информация — товар, который, как он прекрасно понимал, представлял для нас интерес. Он собирался торговаться, чтобы задрать цену повыше. Обычная ситуация: спрос и предложение. И неважно, в Лондоне вы или в Калькутте, доносчик остается доносчиком, а законы рынка везде одинаковы.

— И сахибы, и мемсахибы, — продолжал Викрам, — очень паника гложет их.

— Давай к делу, Викрам, — поторопил Дигби.

— Много разговоров в Коссипуре, — продолжал индиец. — Сплетни, догадки. Вы же знаете, младший инспектор, что мы, проклятые индийцы, любим поговорить. Вы, британцы, даже принимаете законы, чтобы мы замолчали, но мы всё говорим. И люди всегда болтают со своими пан валла. Я слышу разное…

Дигби перебил его:

— Меня не интересуют сплетни, Викрам. Или ты что-то знаешь, или нет. Хватит тратить мое время. — И сделал вид, что встает с циновки.

— Стойте! — вскричал индиец. — Вы знаете, что у меня хорошие источники. Моя информация — высший сорт!

Дигби посмотрел ему в глаза, а потом медленно опустился на место.

— Ну? Так что ты знаешь?

Индиец немного помедлил, по всей видимости обдумывая следующий ход. Продавать информацию все равно что продавать секс. Нужно дразнить клиента. Показать ровно столько, чтобы возбудить его аппетит, но оставить достаточно для воображения, чтобы простак купил товар.

— Две ночи назад, в ночь прискорбной гибели бара-сахиба, в одном доме в Коссипуре проходит незаконное собрание. Негодные мошенники забивают толпе местных головы всякой мятежной чепухой. Пламенные речи и много-много разговоров, что нужно послать сообщение британцам. У меня есть все информации о собрании, а также о том, что бывает после. Я полагаю, эти информации ценны для вас, младший инспектор?

— Ты знаешь имена? — спросил Дигби.

— Одно особенное имя мне говорят совместно и порознь.

Теперь пришел черед Дигби задуматься.

— Хорошо. Получишь обычную сумму. Рассказывай.

Осведомитель подобострастно хихикнул:

— Позвольте, младший инспектор, с моими информациями вы непременно будете отправлять преступников за решетку. А это такое крупное дело, что бара-сахиб вас повышает, обязательно! — Он выразительно потер большим пальцем об остальные. — Я полагаю, это для вас стоит сверху?

Дигби весьма достоверно изобразил равнодушие, но мы все понимали, что это блеф.

— Ну ладно, — согласился он в конечном итоге. — Двадцать сверху.

— Пятьдесят, — мгновенно откликнулся индиец.

Дигби фыркнул:

— Тридцать сверху, и это уже больше, чем ты заслуживаешь. Бери — или до свидания.

Лицо осведомителя расплылось в елейной улыбке. Вместо ответа он просто кивнул головой в этой забавной индийской манере, словно рисуя восьмерку, когда не знаешь, согласны они, не согласны или нарочно не дают однозначного ответа, чтобы оставить решение на потом.

Дигби достал бумажник, отсчитал восемьдесят рупий банкнотами и протянул их через стол. Сумма была чуть больше пяти фунтов — не дешево, но и не чрезмерно, если информация осведомителя оказалась бы такой ценной, как он утверждал.

— Держи и выкладывай. Во всех деталях.

Викрам поспешно сунул деньги в карман и поднял бутылку. Прежде чем говорить дальше, он снова наполнил стаканы и предложил тост за наше здоровье.

— Значит, собрание в Коссипуре, — начал он, — происходит в жилище одного парня по имени Амарнатх Дутта, ярого радикала. Ранее он управляет бенгальской газетой под названием «Новая заря», потом британцы ее закрывают. Но Дутта все еще занимается всей этой «борьбой за свободу». — Он пренебрежительно махнул рукой. — Чепуха, конечно. Но все-таки я слышу, что присутствуют человек пятнадцать, и все люди хорошие — торговцы, инженеры, юристы. Дутта произносит речь, но в действительности все хотят послушать одного другого человека. Беноя Сена.

— Сена? — переспросил Дигби, вдруг оживившись. — Так он вернулся в Калькутту?

Викрам кивнул, радуясь, что смог угодить:

— О да, не сомневайтесь! Говорят, что Сен произносит речь о том, что необходимы решительные действия в ответ на британскую агрессию. Он говорит, что нужно послать такое сообщение, от которого британцы не смогут отмахнуться. Все слушатели сильно волнуются от его горячих убеждений! Тогда мистер Дутта говорит всем людям, что нужно обратить внимание на призыв Сена к решительной битве, после чего собрание расходится.

— И что было дальше? — поторопил я.

Викрам улыбнулся:

— Это самая интересная часть, инспектор-сахиб! Когда на следующий день находится тело, люди говорят: это, должно быть, сделал Сен.

— А почему не кто-нибудь из остальных, кто был на собрании?

Осведомитель покачал головой:

— Это невозможно, сахиб. Те люди — юристы и бухгалтеры, таких вы, британцы, называете кабинетные революционеры.

— А ты что думаешь? — спросил я у Дигби.

— Я соглашусь с Викрамом, — ответил тот. — В Калькутте полно подобных бенгальцев: шума много, а до дела не доходит. Для них действовать — значит написать ругательное письмо вице-королю. Они бы в жизни никого не убили. Нет, это наверняка Сен. — Он обратился к Викраму: — И где он сейчас?

Осведомитель изобразил смятение:

— Ох, сахиб, об этом я ничего не знаю. Я могу попытаться что-нибудь выяснить, но такие информации дешево не даются. Очень помогло бы, если бы у меня небольшой аванс на расходы?

Дигби бросил на стол еще десятку. Викрам улыбнулся и убрал купюру в карман.

Электрический вентилятор, поскрипывая, медленно крутился под потолком, не влияя решительно никак на температуру воздуха в комнате. Я уже несколько дней как осознал, что он играл скорее декоративную, чем функциональную роль, но все равно его включил — из одной надежды.

Еще одна жаркая бенгальская ночь. Влажность стояла удушающая. В воздухе ощущался ее вкус. Пот капал с тела и пропитывал постель. Я открыл было окно, уповая, что это вызовет хоть какую-нибудь циркуляцию воздуха, но только дал дорогу комарам, которых, по уверениям миссис Теббит, здесь не могло быть вовсе.

Я посмотрел на часы: двенадцать сорок. Я встряхнул их и поднес к уху. Часы еще шли, но как-то неровно, и я предположил, что в действительности было, пожалуй, ближе к двум. Я перевернулся на другой бок и попытался найти удобное положение на сыром матрасе, но битва была проиграна заранее. Ясно, что уснуть мне сегодня не удастся.

Потребность навестить моих новых друзей в Тиретта-базар нарастала, соблазн забыться был слишком велик, чтобы его игнорировать. Но опиум был мне слугой, а не хозяином, и лучше бы так оно и оставалось. Опиум — создание коварное. К нему нужно относиться с уважением, иначе он сядет тебе на шею. Другие этого не понимали, и он овладевал ими полностью. Тут главный секрет — дисциплина. Это все равно что плыть через реку верхом на крокодиле: многие сочтут это безрассудством, но если ты знаешь, что делаешь, крокодил доставит тебя куда нужно. Главное, разумеется, — сделать так, чтобы тебя не съели, а для этого нужно не терять контроля над ситуацией. А я (говорил я сам себе) контроля не терял. Поэтому оставался в комнате, и лежал на кровати, и наблюдал за монотонным кружением вентилятора под потолком.

Свесившись вниз, я потянулся за бутылкой виски на полу, но бутылки там не оказалось. Я выругался, испугавшись, что чертова горничная ее выкинула, но это было маловероятно: всю жизнь прослужив у миссис Теббит, она вряд ли была способна на самостоятельность такого масштаба. Я сел на кровати и внимательно осмотрел комнату. Бутылка стояла на углу стола и поблескивала этикеткой в лунном свете.

С трудом подняв себя на ноги, я нетвердой походкой добрел до стола и налил себе двойную порцию, а затем добавил в стакан немного воды из-под крана. И тут же вспомнил, что миссис Теббит предостерегала меня от некипяченой воды. Я снова выругался, посмотрел на свой стакан из-под зубной щетки, потом отпил глоток и потащился обратно к кровати. Я скорее рискну заболеть холерой, чем вылью хороший односолодовый виски.

Я снова уселся на постель и уже не в первый раз спросил себя, что вообще делаю здесь, в этой стране, где местные жители тебя презирают, климат сводит с ума, а вода способна убить. И не только вода — в Индии почти все, казалось, было устроено так, чтобы убивать англичан: еда, насекомые, погода. Как будто эта страна откликалась на наше присутствие, как иммунная система человека откликается на чужеродный предмет. Удивительно, как людям вроде Маколи удавалось столько здесь продержаться. Можно было сказать, что Маколи убил индиец в переулке, но с тем же успехом можно было сказать, что его убила Индия. Это, по сути, было одно и то же.

И все-таки мы были здесь и здесь планировали остаться — благородные англичане и англичанки, не отступающие перед лицом непримиримой враждебности со стороны местных и местности. Мы уверяли себя, что усмирили эту дикую страну своими железными дорогами и казнозарядными винтовками, и, черт возьми, никуда уезжать в ближайшее время не собирались, какую бы цену в мертвых чиновниках и спившихся мемсахибах нам ни приходилось платить. В конце концов, мы делали богоугодное дело. Несли слово Божие и радости свободного рынка этим несчастным созданиям. А если в процессе мы что-то заработаем — значит, на то воля Господа.

Я ощущал огромную тяжесть. Индия угнетала меня, как, похоже, угнетала почти всех вокруг. Никто здесь не выглядел особенно счастливым. Британцы не были счастливы. Ни Дигби, ни Бьюкен, ни миссис Теббит, ни Питерс. Все они, казалось, то негодовали, то боялись, то впадали в уныние, а порой всё разом. Индийцы — по крайней мере, образованные — выглядели не более довольными: что миссис Бозе с ее угрюмым принятием нашего господства в стране, что Несокрушим с его серьезным, унылым, виноватым лицом.

Еще, конечно, была Энни. Она не относилась ни к тем ни к другим, но тоже казалась не очень счастливой. Была в ней какая-то грусть. Она пыталась спрятать ее под маской напускного веселья и под своей очаровательной улыбкой, но то и дело маска соскальзывала, как это случилось возле «Красного слона», и грусть становилась видна. Энни была похожа на птичку, запертую в ржавой клетке.

Если в Индии и существовала такая вещь, как счастье, его, наверное, нужно было искать среди бедных, неграмотных людей, не связанных ни с британской, ни с индийской элитой. Таких, как рикша валла Салман. Для него счастьем был набитый живот и биди перед сном, и его совершенно не волновало, кто там сидит в «Доме писателей» и управляет страной — сахибы в костюмах или же бабу[47] в дхоти[48].

Мысли мои блуждали и через какое-то время обратились к Саре, как это бывает со мной всегда. В первые месяцы после ее смерти я понял, что почти не знал ее. За три года брака мы провели вместе пять недель в общей сложности. Пять недель. Слишком короткий срок, чтобы в моей памяти осталось что-нибудь, кроме ее неизгладимого образа. В груди вскипел гнев. Судьба обманом отняла ее у меня. Судьба. Не Бог. Потому что я больше не верил в Бога. Честно говоря, я начал сомневаться в его существовании, когда был в окопах, — сложно не задаваться вопросом, куда он смотрит, когда твоих друзей разрывает на кусочки, — но все-таки я молился ему в надежде, что он позволит мне пережить войну, как будто мои молитвы весили больше, чем молитвы тех миллионов людей, кому повезло меньше. Но смерть Сары окончательно разбила мою веру. Забавно, что можно верить в существование высшего разума, пока не потеряешь самого близкого человека.

Я выскочил из пансиона и побежал к стоянке рикш на углу. Салман дремал, растянувшись на циновке под своей рикшей. При звуке моих шагов он открыл глаза и спешно вскочил. Сухо откашлялся, сплюнул в придорожную канаву.

— Отделение полиции, сахиб?

Я кивнул и залез в рикшу. Пальцем правой руки Салман тронул потертый жестяной бубенчик, висевший на веревочке, привязанной к его запястью. Бубенчик звякнул, как детская игрушка, и мы тронулись.

Несмотря на ранний час, движение на улицах было уже изрядным. Утро стояло влажное и безветренное, и розовые и оранжевые тона на небе понемногу сменялись голубой дымкой, предвещавшей наступление еще одного неистово жаркого дня.

На берегу реки к югу от города находится Форт-Уильям. В нем располагается восточное командование армии, а также главный штаб разведки, подразделения «Эйч». Именно туда направлялись мы с Банерджи, сидя на заднем сиденье полицейского автомобиля.

— Генерал Клайв перестроил его после битвы при Плесси, — с восхищением поведал мне Банерджи, когда мы двигались к Казначейским вратам форта по подъездной аллее, усаженной пальмами по обе стороны. — Говорят, потратил больше двух миллионов фунтов. А еще форт никогда не использовался по назначению.

Форт не походил ни на одну известную мне военную базу. Для начала, у него было собственное поле для гольфа, чем отчасти могла объясняться его стоимость.

— Что местные думают о Беное Сене? — спросил я.

— Ну, — нехотя проговорил Банерджи, — после гибели Багха Джатина Сен сразу же стал народным героем. Неоднократно сообщалось, что он появлялся то в одном, то в другом месте от Силхета до Сундарбана, проповедовал крестьянам и нагонял ужас на продажных чиновников. Его называют «призраком». Он словно помесь Робин Гуда с Кришной. Крестьяне его обожают. Потому ему и удается скрываться от властей уже почти четыре года, несмотря на крупное вознаграждение, обещанное за его поимку.

— Не ходят ли слухи, что он в последнее время участвовал в какой-нибудь террористической деятельности?

— Я не слышал, сэр, но ведь такие вещи полицейским не рассказывают.

— А вы сами какого мнения о Сене?

Банерджи на секунду задумался.

— Мне кажется, что после смерти Джатина и остальных лидеров люди в своих собственных целях сделали из Сена легенду. Те, кто стремится к насильственной революции, считают его борцом за свободу, который смог перехитрить британцев и вдохновить народ. Он — символ того, что борьба продолжается. Он нужен им, чтобы не терять самоуважения. В то же время для британцев, по крайней мере, для «Стейтсмена» и его читателей, Сен — это такое пугало. Воплощение всего, чего они боятся, кровожадный коммунист, который не успокоится, пока последний англичанин не будет убит или изгнан вон. Для них он служит оправданием вещей вроде Закона Роулетта. Сам я думаю, что он, наверное, не то и не другое.

Мы притормозили у проходной Казначейских врат. Форт-Уильям действительно производил сильное впечатление. Это была крепость в форме звезды площадью в три квадратные мили, огромное кирпичное сооружение, где размещались тысячи человек — солдаты и обслуживающий персонал. А еще именно здесь находилась печально известная «Калькуттская черная яма»[49], которую каждый английский школьник знает как символ неизменного индийского вероломства.

Водитель предъявил наши документы суровому часовому. Тот долго и демонстративно их изучал, после чего взмахом руки позволил нам проехать внутрь между стенами из красного кирпича в несколько футов толщиной. Оказавшись в крепости, мы оставили позади несколько трехэтажных построек, по-видимому, казарм, затем аккуратные ряды офицерских бунгало, потом — главную улицу с магазинами, почтовое отделение и кинотеатр. В центре возвышался храм Святого Петра с башенками и арочными контрфорсами. Форт скорее напоминал не военный гарнизон, а деревушку в Сассексе.

Я сидел в кабинете Маколи. Правда, он больше не был кабинетом Маколи. Кабинет переживал эпоху перемен: принадлежности Стивенса, аккуратно разложенные по коробкам, ждали возле стола, пока их распакуют. Вещи же Маколи, беспорядочно ссыпанные в ящики, ждали невесть чего.

Я понятия не имел, где находится Стивенс. Мисс Грант сообщила, что ее новый начальник «сейчас подойдет». С тех пор минуло уже десять минут. Через пять минут ожидания я устал разглядывать портрет Стивенса с супругой, стоявший на столе, и стал смотреть в окно. Это было гораздо интереснее. Передо мной лежала вся Дэлхаузи. Отсюда, сверху, всё выглядело лучше — ни жары, ни вони. Лучшие виды, как правило, достаются власть имущим.

— Неплохо, да?

Я обернулся. В кабинет вошел Стивенс. На лице его сияла улыбка. Точь-в-точь ребенок с новой игрушкой.

— Вид или кабинет? — спросил я.

— Вид, конечно. Кабинет… как бы это сказать… — Он умолк, не договорив.

Ему было лет тридцать с чем-то, совсем немного для человека на такой высокой должности, и в нем ощущалась какая-то нервная энергия, резкость движений, заставлявшая предположить, что он чувствует себя не совсем свободно.

— Капитан Уиндем? — спросил Стивенс, указывая мне на стул. Сам он уселся за стол и подрегулировал кожаное кресло с высокой спинкой, приподняв его на несколько дюймов. — Вы поймали меня в довольно непростое время. Губернатор на следующей неделе, пока не стало слишком жарко, переезжает в Дарджилинг, а вместе с ним — добрая половина штата. Разумеется, все для них организовать должны мы здесь, в «Писателях». Эта прискорбная история с Маколи произошла очень не вовремя.

— Да, — заметил я. — Должно быть, его убийство доставило вам массу неудобств.

Он уставился на меня, пытаясь понять, что я хотел сказать своим комментарием. А я гадал, к какому выводу он придет, тем более что сам точно не знал.

— Чем могу быть полезен, капитан? — спросил Стивенс в итоге. — Боюсь, времени у меня немного. Сегодня во второй половине дня важная встреча с сэром Ивлином Криспом.

Имя мне ни о чем не говорило. Но это не имело никакого значения. Даже если бы Ивлин Крисп был свидетелем у меня на свадьбе, я все равно притворился бы, что не знаю, о ком речь, просто чтобы посмотреть на реакцию Стивенса.

— Это управляющий Банковской корпорации Бирмы и Бенгалии, — объяснил тот.

Я изобразил на лице подходящий, как мне показалось, к случаю благоговейный восторг. Похоже, Стивенс любит сыпать именами. Это мне на руку. Уверенному в себе человеку незачем рассказывать, с кем именно у него назначена встреча.

— Перейду сразу к делу, — сказал я. — Как долго вы работали на Маколи?

— Слишком долго. — Он засмеялся. Замечание было неуместным, и Стивенс сам это понял. Его тон стал серьезным: — То есть, я был у него в подчинении последние три года. До этого я служил в другом месте.

— Где именно?

— В Рангуне.

— В каких отношениях вы были с Маколи? Как бы вы их описали?

— В профессиональных.

— Не в приятельских? Вы работали вместе три года.

Стивенс взял авторучку и задумчиво постучал ею по столу.

— Работать с ним было не очень просто.

— В каком смысле?

— Давайте просто скажем, что он был консервативен в своих взглядах. Спорить с ним было бесполезно. Все приходилось делать ровно так, как угодно ему. Способность мыслить самостоятельно в людях он словно считал личным оскорблением.

— И вам было тяжело с ним работать?

— Не тяжелее, чем остальным. — Стивенс изучающе посмотрел на ручку в своих пальцах, словно видел ее в первый раз. Может, так и было. Может быть, она принадлежала Маколи.

— Вам случалось спорить с ним в последнее время?

Он покачал головой:

— Насколько помню, нет.

Энни рассказывала другое — о том, как Маколи и Стивенс на прошлой неделе поспорили из-за пошлин на импорт. Странно, что Стивенс об этом забыл.

— А как остальные? У него были враги?

— Возможно. Как я уже говорил, он был непопулярен. Даже для шотландца.

— Он в последнее время вел себя как-нибудь необычно?

— Раз или два за последний месяц пришел на работу пьяным. Мне это показалось странным: говорили, он бросил пить.

— У него были из-за этого какие-нибудь проблемы?

— Нет, конечно. Маколи не просто руководил финансовым отделом. Он был приятелем губернатора. Это делало его пуленепробиваемым.

Формулировка снова была выбрана неудачно. Может, он и был пуленепробиваем, но его вполне можно было пронзить ножом.

— И к вам переходят все обязанности Маколи?

— Да, как минимум в сфере финансов. На самом деле, работы более чем хватает. Поддерживать тут все на плаву — непростая задача.

— Похоже, Маколи был незаменим.

— Зависит от того, с какой стороны посмотреть. — Стивенс засмеялся. — Что касается работы, отдел прекрасно функционировал и без него. Но некоторые вещи требовали его подписи — например, все платежи и движения средств, если сумма превышала сто тысяч рупий. Чтобы крутились колеса правительственной системы, нужны деньги, и без его подписи все застопорилось. Не самое лучшее положение дел, когда половина правительства переезжает в Дарджилинг.

— А это право подписи нельзя было просто передать кому-нибудь другому?

— Можно. Губернатор передал его мне утром в среду, это заняло всего несколько часов. Единственная трудность заключалась в том, что мы не могли найти многие важные документы, требующие подписи. Оказалось, что старик Маколи утащил их домой.

— Это те документы, за которыми мисс Грант посылали в квартиру Маколи?

— Что? — переспросил он. — Да, наверное, в том числе.

— А что это были за документы?

— Как обычно. — Стивенс пожал плечами. — В основном разрешения на выплату жалованья и перемещение денежных средств. Маколи должен был подписать документы в понедельник, но он унес их домой и никуда не спешил. Не удивлюсь, если он просто напился и забыл о них. К тому времени, как мы получили их обратно, нам уже начали приходить срочные телеграммы из внутренних районов страны: где же, дескать, жалованье?

— А что с политическими вопросами? — поинтересовался я. — Насколько я понял, Маколи участвовал в определении налоговой политики. Эта ответственность тоже перейдет к вам?

У него загорелись глаза.

— Надеюсь. В этой области многое предстоит сделать. Но решать губернатору.

— Например, что?

Меня, как и подавляющее большинство людей, мало интересовала налоговая политика, но некоторые разновидности бюрократов принимают ее близко к сердцу. Маколи и Стивенс поругались на этой почве, и было бы полезно узнать, что стояло за их размолвкой — обычные разногласия по бухгалтерским вопросам или что-то более серьезное.

— Да всего не перечесть, — ответил он. — С чего бы начать? Многие из наших налогов — регрессивные, а что касается наших пошлин на импорт, то некоторые попросту абсурдны и серьезно мешают торговле.

В дверь постучали, и вошла Энни.

— К вам сэр Ивлин, сэр.

— А, отлично, — произнес Стивенс, поднимаясь из-за стола. — Передайте ему, что я уже иду. — Он обратился ко мне: — Прошу меня простить, капитан, но, боюсь, наше время истекло. Если у вас остались вопросы, пожалуйста, обратитесь к мисс Грант, и давайте назначим еще одну встречу, когда мы немножко разберемся с делами.

Телефон зазвонил в четыре часа дня.

Лал-базар к тому времени уже превратился в духовку, но все-таки внутри было лучше, чем снаружи. Я сидел у себя в кабинете и читал отчет о вскрытии, полученный от доктора Агнца. Отложив отчет, я поднял трубку. Звонил Банерджи.

— Сэр, они в пути! — объявил он, тяжело дыша.

— Подразделение «Эйч»?

— Да, сэр. Два легковых автомобиля и грузовик. Их засекли на подъезде к мосту Хаора около пяти минут назад.

— Ваши люди смогут их догнать?

— Думаю, смогут, сэр. Возле моста всегда пробки. В это время дня им понадобится около получаса, чтобы пересечь мост и выбраться из затора на том берегу. Человек на велосипеде наверняка их догонит.

— Отлично. Велите своим людям не терять их из виду и обо всех изменениях сообщать вам на Лал-базар. Проинструктируйте их, а потом возвращайтесь сюда как можно скорее.

Итак, подразделение «Эйч» выследило Сена гораздо быстрее, чем я ожидал. Наверное, осведомители у них были повсюду. Это как минимум говорило о размерах их бюджета, и я недоумевал, что же мешало им поймать Сена все эти четыре года. Но в тот момент у меня не было времени над этим думать.

Следующие минуты пролетели как в тумане. Я позвонил Дигби, пересказал сообщение Банерджи и велел ему быть готовым выехать через пять минут. Затем написал записку лорду Таггерту. Мой план был слишком сложным, чтобы его можно было объяснить пеону без помощи наглядной схемы и нескольких словарей, поэтому я сам побежал с запиской к Таггерту, перепрыгивая через ступеньки. Я ворвался в комнатку Дэниелса, напугав беднягу во второй раз за три дня. Это становилось традицией. Я сунул ему записку, велел выждать десять минут и только потом передать ее начальнику, чтобы я успел покинуть здание. Тогда даже если Таггерт захочет меня остановить, будет уже слишком поздно.

Я побежал обратно в кабинет и осмотрел свой «Уэбли». Вычищен и заряжен. Я как раз возвращал револьвер в кобуру, когда, прерывисто дыша, появился Банерджи.

— Есть ли новости, сержант?

— Пока нет, сэр.

— Тогда позвоните в хаорскую тану и скажите своим людям, пусть передают сообщения туда. Мы заглянем за ними, когда будем на том берегу.

— Да, сэр.

— У вас есть оружие?

— Нет, сэр, но я обучен стрелять из винтовки.

— В таком случае сходите возьмите себе «Ли-Энфилд». Я буду ждать вас в автомобиле.

В салоне санитарного автомобиля не было окон. Сен лежал с закрытыми глазами и стонал. Лицо у него было серого цвета, но дышал он уже ровнее. Это внушало надежду. Будет жаль, если он умрет раньше, чем мы сами его повесим.

Санитар-индиец молча занимался раненым — с излишней, как мне показалось, заботливостью. Я сидел со своей пострадавшей рукой в сторонке и старался не путаться под ногами. У меня кружилась голова — должно быть, сказывалась потеря крови в сочетании с пустым желудком. В тот момент я не отказался бы даже от кушаний миссис Теббит, но все-таки предпочел бы дозу опиума.

Вскоре я перестал понимать, где мы находимся, пока ритмичное покачивание не подсказало, что автомобиль едет по мосту, пересекая Хугли в обратном направлении.

До больницы медицинского колледжа мы добрались после десяти. Кто-то, очевидно, предупредил о нашем прибытии, потому что у входа нас поджидала целая толпа — человек пять медицинского персонала и вооруженный отряд полиции. Два санитара-индийца, облаченные в белоснежные халаты и штаны, осторожно перенесли Сена на каталку. Доктор-европеец быстро пощупал пациенту пульс, а затем, придерживая веки большим и указательным пальцами, посветил фонариком в оба глаза по очереди. Медсестра записывала его наблюдения, пользуясь дощечкой с зажимом.

Доктор повернулся ко мне и протянул руку. Может, дело было в потере крови, только я абсолютно не понимал, чего он хочет. Может, я должен ему заплатить? Вдруг здесь так принято? Я запустил руку в карман и выудил клочки размокшей купюры в десять рупий. После моего купания во рву деньги превратились почти в кашу. Я с виноватым видом протянул грязный комок доктору.

Тот посмотрел на меня как на слабоумного.

— Ключ, — сказал он с нажимом. — Вы все еще пристегнуты к пациенту. Если вы не предполагаете сопровождать его в операционную, дайте мне ключ, чтобы я мог его отстегнуть.

Я подчинился. Доктор ловким движением открыл замок и освободил запястье Сена, затем вернул мне наручники вместе с клочками банкноты. Сена тут же поручили заботам медицинской бригады, и шумная толпа людей в белых халатах покатила его в больницу. Охрана отправилась следом. Процессия скрылась, и я вдруг остался в одиночестве. Азарт погони и радость от поимки Сена быстро угасли. Я был весь мокрый, рана кровоточила. Теперь, когда шум улегся, я осознал, что положение мое не из лучших.

Я огляделся. Санитар, сопровождавший нас в пути, курил, прислонясь к стене неподалеку, и не сводил с меня мрачного взгляда.

— Мне нужно показать руку врачу.

Он затушил сигарету и выпустил окурок из пальцев.

— Идите за мной, сахиб.

Я отправился следом за санитаром в приемное отделение — сквозь распашные двери, затем по тускло освещенному коридору; его ботинки скрипели на кафельном полу. Горло драл удушающий запах антисептика. Кто-то полил им тут от души, как священники кропят помещение святой водой, чтобы отогнать недуг.

Мы оказались в узком коридоре, вдоль одной стены которого выстроились деревянные стулья, истертые от постоянного использования. Санитар предложил мне подождать и пошел за врачом. Через несколько минут он вернулся в сопровождении пожилого индийца в белом халате, который представился как доктор Рао. Он был довольно высок для индийца, около пяти футов и десяти дюймов ростом, а его гладко выбритая голова напоминала яйцо.

— Прошу за мной, — сказал Рао, приглашая меня следовать дальше по коридору.

Мы свернули в одну из дверей, выходящих в коридор. Запах химикатов проникал даже сюда. Доктор включил свет, и я увидел крошечный кабинет без единого окна, практически чулан.

Я сел на банкетку, и доктор размотал импровизированную повязку, которую мне наложили санитары в Коне.

— Вы можете снять китель?

Я выполнил его просьбу с некоторым трудом. Китель все еще был мокрым насквозь и весил, по моим ощущениям, никак не меньше тонны. Доктор взял скальпель и отрезал пропитанный кровью рукав рубашки.

— Так будет проще, — объяснил он. — Пожалуйста, снимите ее.

Он бегло осмотрел рану, затем подвел меня к раковине в углу кабинетика и промыл ее. Я сморщился. Вода обжигала как лед.

— Ну же, — улыбнулся доктор, — не к лицу такому взрослому мужчине вести себя как женщина.

Его манеры в обращении с больными оставляли желать лучшего. И упрек был вряд ли заслуженным, если вспомнить, что я только что поймал давно разыскиваемого преступника и к тому же, вероятно, предотвратил террористическую операцию. Но если я и обиделся на доктора, то обида моя длилась недолго.

— Я введу вам обезболивающее, — сказал он, снова подводя меня к банкетке. — Ложитесь, пожалуйста.

— Что это? — спросил я.

— Морфий.

За весь этот день я не слышал ничего приятнее.

Всё, что было дальше, утонуло в тумане. Помню только, как доктор открыл металлический шкаф в углу кабинета и достал шприц. Затем — резкий запах антисептика. И всё, пустота.

Меня разбудило так называемое пение птиц. На самом деле это скорее был жуткий шум — девять частей ора и скрежета на одну часть нормальных звуков. В Англии утренний птичий концерт нежен и мелодичен, поэты, услышав его, приходят в восторг и разражаются лирикой о жаворонках и воробушках в небесной лазури. И длится он, к счастью, недолго. Бедные создания, угнетенные холодом и сыростью, споют пару тактов, убедятся, что все еще живы, и переходят к другим насущным делам. В Калькутте все иначе. Здесь нет никаких жаворонков, только здоровенные, толстые, вонючие вороны, которые начинают орать с первым лучом солнца и гомонят часами без перерыва. Никто и никогда не воспоет их в стихах.

У меня ныло все тело, а малейшее движение отзывалось резкой болью. Я потянулся за бутылкой виски на полу, но умудрился ее опрокинуть. Бутылка укатилась под кровать. Я выругался ей вслед, лег обратно, вздохнул и закрыл глаза, надеясь, что тот, кто решил отрабатывать подачу на моем черепе, немного уймется. Я всерьез раздумывал о том, не пролежать ли весь день без движения. Искушение было сильным — вот если бы еще вороны заткнулись!

Но приходилось думать о Сене, который лежал сейчас в камере на Лал-базаре. Я выволок себя из кровати, дохромал до умывальника, плеснул на голову тепловатой воды и уставился на бродягу с мятым лицом, который глядел на меня из зеркала.

Кое-как помывшись, я наложил мазь на рану и в меру своих способностей сделал перевязку. То, что осталось от моей формы, так и валялось грудой на полу. Запасного комплекта у меня не было, а новая форма обойдется недешево, хотя я слышал, что на Парк-стрит есть портной, который делает скидки на полицейскую форму. Пока что я оделся в гражданское, как настоящий детектив из Управления уголовных расследований: натянул брюки и рубашку, которую не мешало бы постирать. Повозившись с перевязью, я кое-как нашел положение, в котором раненая рука болела поменьше.

Внизу уже суетилась горничная, спеша все приготовить к появлению миссис Теббит.

— Доброе утро, — поздоровался я.

Она вскрикнула от удивления. Может, не услышала, как я вошел, но, скорее всего, ее поразил мой вид.

— Простите, сэр, — пробормотала она, — завтрак будет только в половине седьмого.

Наверное, я выглядел действительно жалко, потому что горничная вдруг передумала. Бросила взгляд на каминные часы, потом на дверь у меня за спиной и позвала:

— Пойдемте. Вы будете гренки и чай?

— Миссис Теббит уже встала? — спросил я.

Она помотала головой:

— Мемсахиб спустится только через полчаса, сэр.

— В таком случае я с большим удовольствием буду гренки и чай.

Я проглотил гренок почти не жуя — и потому что был голоден, и потому что надеялся улизнуть, прежде чем появится миссис Теббит. Это мне удалось, я как раз выходил на улицу, когда на верхней площадке зазвучали ее шаги. Салман курил на углу площади в компании своих товарищей. Я окликнул его. Он кивнул, еще раз напоследок затянулся биди и направился ко мне, волоча рикшу. Заметив руку на перевязи он вроде бы собирался что-то сказать, но не решился, молча опустил рикшу и помог мне устроиться.

— Отделение полиции, сахиб?

Я вернулся в свой кабинет, запер дверь и рухнул на стул. Во время допроса боль в руке постепенно нарастала и под конец стала такой сильной, что я боялся, не отразилось ли это на моих умственных способностях. Я входил в комнату для допросов, преисполненный уверенности, а вышел, сомневаясь едва ли не во всем. В итоге два драгоценных часа оказались потрачены впустую.

Мне было необходимо сосредоточиться. Времени оставалось все меньше. Я сунул руку в карман за пузырьком с таблетками морфия, достал два белых кругляшка, проглотил их, не запивая, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Через несколько минут боль пошла на спад. Но принимать две таблетки сразу было, конечно, ошибкой. Я надеялся, что двойная доза снимет боль и поможет мне собраться, но просчитался. Морфий подействовал слишком сильно: я впал в забытье.

Я мирно плыл, увлекаемый течением реки Хугли. Плыл мимо пальмовых деревьев и рисовых полей, и оранжевое солнце обволакивало меня своим теплом. Мой разум отделился от тела, и это было чудесно. По берегам стояли люди и смотрели, как я проплываю мимо. Была там и Сара. Молодая и прекрасная, как в момент нашей первой встречи. Она ничего не говорила, но не сводила с меня взгляда, полного любви. Я стремился к ней, но не мог до нее дотянуться и не мог управлять своим телом, даже закричать. Понемногу она исчезла из виду, а я все плыл и плыл по течению — мимо поезда, брошенного на рельсах на полпути к чайным плантациям, мимо новых лиц, мимо лорда Таггерта и миссис Теббит, мимо Банерджи и Бирна, мимо Энни Грант. Энни выглядела обеспокоенной, но я не знал, почему. Рядом с нею стоял Беной Сен в тюремной одежде, протягивая вперед ладонями вверх закованные в наручники руки. Я пытался пошевелиться, подняться из воды, но тело отказывалось слушаться. Сен и Энни пропали вдалеке, а течение все несло и несло меня. Неожиданно я оказался в холодной пещере, с потолка капала вода. Передо мной стоял Маколи в вечернем костюме и залитой кровью рубашке, его единственный остекленелый глаз был направлен точно вперед. Собрав все силы, я повернулся, стараясь увидеть, на что он смотрит. В темноте проступали лишь неясные очертания каких-то фигур. Я напрягся, пытаясь рассмотреть их получше, но ничего не вышло. Полумрак превратился в черноту, и я почувствовал, что тону.

Южная Калькутта. Сердце Белого города.

Мимо проносились зеленые пригороды, широкие аллеи и беленые особняки, прячущиеся за живыми изгородями. Местные здесь почти не встречались — конечно, за исключением дурванов, угрюмых индийских швейцаров, охраняющих подступы к жилищам своих хозяев. Иногда сквозь неплотно сомкнутые створки железных ворот удавалось мельком увидеть одного-двух садовников, поглощенных уходом за изумрудными газонами.

Южная Калькутта — мир выдающихся людей из ничем не выдающихся городков вроде Гилфорда и Кройдона. Здесь обосновались колониальные чиновники, армейские офицеры и преуспевающие торговцы. Южная Калькутта с ее бесконечными партиями в гольф и роскошными приемами в саду, спортивными состязаниями и распитием джина на веранде. Жить здесь было неплохо. Уж точно лучше, чем в Кройдоне.

Мы ехали в сторону Алипура и резиденции лорда Таггерта. Водитель сбавил ход и свернул на широкую подъездную аллею, мощенную гравием, на дальнем конце которой среди клумб и лужаек широко раскинулся трехэтажный дом. Только в Калькутте подобный особняк мог называться «бунгало».

Автомобиль мягко затормозил под крышей галереи у входа в особняк. Зеленые виноградные лозы спиралью взбирались вверх по беленым колоннам. Констебль в полицейской форме подбежал и распахнул пассажирскую дверь.

— Капитан Уиндем к лорду Таггерту.

— Конечно, сэр, — ответил констебль. — Его светлость в южном саду. Он просил проводить вас туда. Прошу вас, следуйте за мной.

Кивнув, он повернулся и устремился прочь по безупречному газону. Воздух наполнял аромат истинно английских цветов — роз и наперстянок. Здесь был настоящий английский «уголок средь поля на чужбине»[53], вернее, не просто уголок, а добрый акр земли, а то и целых два. По пути я заметил, что вокруг дома в укромных местах расставлены вооруженные солдаты. Они были совершенно незаметны с дороги и не очень бросались в глаза со стороны дома.

Таггерт наслаждался приятной погодой. Он сидел за бамбуковым столиком, расстегнув ворот рубашки, и просматривал какие-то бумаги. Подняв взгляд, он встретил меня улыбкой:

— Здравствуй, Сэм! Рад видеть тебя, мой мальчик. — Голос был теплым, как воздух вокруг. — Присаживайся, — сказал он, указывая мне на кресло. — Какую отраву предпочитаешь? Джин? Виски?

— Виски, если можно.

Таггерт подозвал слугу взмахом руки:

— Виски капитану. — И обратился ко мне: — Как ты его любишь?

— Просто добавьте немного воды.

— А мне с содовой, — распорядился Таггерт.

Слуга удалился и вскоре вернулся с напитками.

Мы выпили за здоровье друг друга.

Виски был мягким и сладким. Я такой пил нечасто — главным образом потому, что он был мне не по карману.

— Какие новости, Сэм? — спросил Таггерт. — И губернатор, и подразделение «Эйч» ждут не дождутся, когда мы отдадим им Сена. Боюсь, долго мы не продержимся. Прошу, скажи мне, что ты что-нибудь из него выудил и можно завязывать с этой историей.

Я заколебался. Всю дорогу с Лал-базара я бился над вопросом, что же ему сказать, и теперь предвидел, что мой ответ немедленно положит конец моему краткому пребыванию в Калькутте. Может, это было бы и к лучшему. Я отпил из стакана и бросился в омут с головой:

— Я считаю, что он не убивал Маколи.

Мои слова повисли в воздухе. Я сделал еще глоток виски, на этот раз долгий. Вдруг Таггерт меня вышвырнет. Будет обидно, если такой прекрасный напиток отправится в сточную канаву.

— А что с нападением на поезд?

Я покачал головой:

— У нас нет никаких доказательств, что Сен в нем замешан.

Шли секунды. Вдали в кроне священного фикуса пронзительно орал зеленый попугай. Когда Таггерт все-таки ответил, сказал он то, чего я совершенно не ожидал.

— Я так и думал.

И всё. Ни ярости, ни угроз, ни нотаций. Я был готов к любому ответу, но никак не предполагал, что он может со мной согласиться.

— Сэр? — переспросил я. — Вы тоже считаете, что он может быть невиновен?

— Вовсе нет. Может, он и не убивал Маколи, но он точно виновен. И разумеется, отправится за свои преступления на виселицу. А заодно возьмет на себя вину и за это убийство тоже. Однако нападение на поезд — гораздо более важная проблема. Если его устроил не Сен с товарищами, то кто же?

Я был сбит с толку.

— Вы хотите, чтобы я инкриминировал преступления Сену, несмотря на то что их, возможно, совершил кто-то другой?

— Я хочу, чтобы ты думал головой, Сэм. У тебя есть какие-нибудь улики, говорящие в пользу гипотезы, что оба преступления совершили одни и те же люди?

Я задумался. Нет, таких улик не было. Это было не более чем неуклюжее допущение с моей стороны. Я предположил, что мы имеем дело с каким-то единым, монолитным врагом, но предположение мое почти ничем не подкреплялось. Таггерт прочел мои мысли.

— Ничто не указывает на то, что эти преступления связаны, — продолжал он. — Поэтому я хочу, чтобы ты предъявил Сену только обвинение в убийстве Маколи и передал его подразделению «Эйч». Будем надеяться, что тогда они оставят тебя в покое. Скажи им, что считаешь Сена не замешанным в нападение на поезд, и пусть они сами охотятся на злоумышленников. Это у них хорошо получается. И как только они отвлекутся на другие дела, продолжай расследовать убийство Маколи. Там творится что-то странное, и мы должны знать, что именно.

— И вас не беспокоит, что они повесят Сена за то, чего он не совершал?

Таггерт вздохнул:

— Давай будем воевать там, где у нас есть шанс победить, Сэм. Я ведь не просто так позвал тебя в Калькутту. Полиция прогнила насквозь, информация утекает, как сквозь чертово решето. Большинство индийцев берут взятки, и половина белых ничуть их не лучше. Мне нужен человек, которому можно доверять. Кто помог бы мне навести здесь порядок. Профессионал, который здесь ни перед кем не в долгу. Я не хочу потерять тебя на этом деле. Ты нужен мне, Сэм.

Предложение, конечно, было так себе. Отправить невиновного человека на виселицу — нет, я не назвал бы это хорошим исходом дела, но в создавшейся ситуации у меня не было иного выбора, кроме как выполнить просьбу Таггерта. Так, по крайней мере, я смогу продолжать расследование.

— Ладно, — ответил я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Я сделаю, как вы говорите.

— Вот и молодец. Но не забывай, Сэм, Калькутта — место очень опасное. И остерегаться здесь нужно не только террористов. В Калькутте есть влиятельные люди, которые уничтожат тебя без малейших колебаний, если решат, что ты угрожаешь их интересам. Чтобы выполнять свою работу, тебе понадобится моя защита, но и мои возможности ограничены. Поэтому нужно действовать осторожно. Ты уже нажил могущественных врагов среди военных. Полковнику Доусону тебе лучше не попадаться. Никаких больше фокусов вроде того, что ты выкинул вчера в Коне.

— А что вы скажете о моих подчиненных? Могу я доверять Дигби?

Таггерт сделал глоток виски.

— Полагаю, что да. Они с Доусоном друг друга терпеть не могут. Как-то во время войны Дигби написал отчет, критически отозвавшись об операции, которую Доусон со своими людьми провернул где-то на севере, и каким-то образом эти бумаги попали к подразделению «Эйч». Поверь, у них даже в полиции есть шпионы. Они положили отчет на стол губернатору и попытались доказать, что во время войны Дигби помог неприятелю. Губернатор встал на их сторону, задал хорошую взбучку предыдущему комиссару и позаботился о том, чтобы в личном деле Дигби появилась пометка о неблагонадежности. С тех самых пор она мешает бедняге двигаться по службе. Человек с его опытом давно уже мог быть старшим инспектором.

Интересно. Может, это не общая нелюбовь ко всему индийскому мешала Дигби допустить невиновность Сена? Может, он просто боялся снова идти наперекор подразделению «Эйч»? Один раз он уже это сделал и здорово поплатился. Как говорится, обжегшись на молоке, станешь дуть и на воду. Да и мне стоило поучиться на его опыте. Таггерт ведь ясно дал понять, что воюет только там, где у него есть шанс победить.

— Вам следует еще кое-что знать о Сене, — сказал я. — Он уверяет, что стал противником насилия.

— В самом деле? — удивился Таггерт. Он как раз собирался сделать глоток виски, но замер, не донеся стакан до рта.

— Говорит, что он много размышлял, пока был в бегах, и пришел к заключению, что насильственная борьба обречена на провал.

— Ты ему веришь?

— У меня не создалось впечатления, что он лжет. Он утверждает, что именно поэтому вернулся в Калькутту — проповедовать идею мирного несотрудничества.

Таггерт сделал долгий глоток и задумался.

— А наши друзья из подразделения «Эйч» об этом знают?

— Думаю, нет, но узнают довольно быстро, когда мы его отдадим.

— И впрямь занимательно…

Я проснулся на рассвете. Уже давно я не чувствовал себя так хорошо. Голова была ясной, боль в руке поутихла, мир вокруг светился теплом. Даже вороны на улице каркали мелодично. Просто удивительно, как один женский поцелуй может перевернуть весь мир.

Какое-то время я просто лежал, с удовольствием перебирая в памяти события вчерашнего вечера. Потом мои мысли обратились к Сену, и хорошее настроение улетучилось. Двадцать четыре часа назад я считал, что поймал убийцу Маколи и предотвратил масштабный теракт. Двадцать четыре часа назад, черт возьми, я был героем. Многие люди, включая губернатора, и сейчас считают так же. Но никогда в жизни я еще не чувствовал себя настолько растерянным и беспомощным. Правда заключалась в том, что я не нашел ответа ни на один из вопросов, а времени уже не осталось. Мне приходилось решать, что важнее — спасать жизнь невиновному человеку или искать настоящих террористов.

Я вылез из постели, вымылся, побрился, нанес на рану мазь и наложил повязку. Подумал было о перевязи, но решил сегодня обойтись без нее. Боль ослабла, в движениях появилась уверенность. А если вдруг эта уверенность угаснет, таблетки морфия под рукой.

В мире полно самых разных приютов, но каждый из них по-своему мрачен. Этот располагался в побитом дождями, усталом на вид здании, от которого так и веяло заброшенностью официальными структурами. Можно было предположить, что когда-то оно было выкрашено в розовый, — подобные тоскливые здания часто красят в жизнерадостные цвета, — но с тех пор прошло много лет.

Вслед за Ганном мы поднялись по лестнице и вошли в неосвещенный коридор. Из-за закрытых дверей доносился нестройный гул детских голосов. Открыв дверь, пастор пригласил нас в крошечный кабинет, пропахший плесенью и благими намерениями. Окно выходило в сад. На одной из стен висело несоразмерно большое распятие красного дерева. Оно было самым заметным предметом обстановки в комнатке, где едва помещались каким-то чудом втиснутые стол, стулья и книжный шкаф.

Ганн пробрался мимо стола к окну и какое-то время просто стоял там, глядя на жухлую траву.

— Ваше преподобие?

Мой голос вернул пастора к действительности.

— Простите, — извинился он, шагнул к столу, но вдруг замер. — Кажется, нам не хватает одного стула.

Несокрушим сказал, что может и постоять, но Ганн не желал об этом слышать.

— Глупости, сынок, — заявил он, махнув рукой. — Или сядем мы все, или не сядет никто.

Он вышел и тут же возвратился, неся низенький исцарапанный деревянный стул из тех, какие делают для школьников. Кое-как пристроив стул, пастор сел на него, оставив нормальные стулья для нас с Банерджи. Будучи мужчиной крупным, он ерзал на крошечном сиденье, напоминая циркового слона, с трудом балансирующего на ярко раскрашенном шаре. Разумнее всего было бы предложить этот стул Банерджи, которому он пришелся бы почти впору, но церковники часто метят в великомученики.

— Так чем я могу быть полезен? — сказал наконец пастор.

— Откуда вы знаете Маколи? — спросил я.

— О, это, капитан, длинная история. — Сомкнув кончики пальцев, Ганн поднес их к губам. — Впервые мы встретились в Глазго лет, наверное, двадцать пять тому назад. Мы тогда были молоды. Он служил клерком в одной транспортной компании. Нас познакомила Изабель, его жена, — тогда, правда, они еще не были женаты. Мы с ней дружили. Красивая была девчонка. Я знал ее сто лет… — Он замолчал и улыбнулся своим мыслям. — Признаться, я и сам имел на нее виды, но она никогда меня в этом смысле не воспринимала. Да, Изабель нравились парни повыше, я был для нее малость низковат. И вот как-то она познакомила меня с этим своим новым приятелем, парнем по фамилии Маколи. Что скрывать, сперва он мне изрядно не понравился! Но когда мы сошлись ближе, признаюсь, я, сам того не желая, его зауважал. Острейшего ума был человек, и вдобавок идеалист.

— Идеалист?

— Да, — кивнул он. — Идеалист, но безбожник. Все разглагольствовал о правах рабочего класса, мог дословно цитировать речи Кейра Харди[60]. Глазго — город радикалов, и Алек был там в своей стихии. Изабель его обожала. Он был высок и собой недурен, а про его ум я уже сказал. Он тоже в ней души не чаял. Года не прошло, как они поженились. Вскоре после свадьбы Изабель забеременела, и Алек был на седьмом небе от счастья. Он тогда не особо много зарабатывал, и жилось им непросто, но они были счастливы. Одна беда: он совсем отошел от Бога. Если дело касалось политики, он всегда мог успеть на два-три собрания в неделю, но вот времени на церковь по воскресеньям вечно не хватало.

Более того, он открыто нападал на Церковь, говорил, что это просто инструмент, помогающий держать пролетариат в узде. Я умолял его перестать себя так вести. Ведь в Священном Писании сказано: «Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?»[61] Разве не предупреждал я его, что если он продолжит в том же духе, Господь его покарает? Так оно и вышло.

Примерно за два месяца до того, как ожидался ребенок, Изабель заболела. Врач определил тиф, но сделать ничего было нельзя. И она, и ребенок погибли. Алек впал в отчаяние. Он закрылся от мира, дела его пошли под откос. Он начал пить, потерял работу, задолжал за квартиру. В конце концов его выгнали на улицу. Господь бывает страшен в гневе.

С улицы донесся далекий раскат грома. Ганн посмотрел в окно.

— Надвигается гроза. Надеюсь, она прервет эту страшную жару.

— Что было дальше с Маколи?

— Что ж, капитан, Господь порой бывает милосердным. Я взял Алека к себе. Пить он со временем прекратил, но стал другим человеком. Смерть Изабель и малыша его подкосила. Политика его больше не занимала — как, впрочем, и все остальное. Он просто сидел и хандрил. Тогда я посоветовал ему ради его же собственного блага уехать из Шотландии, начать новую жизнь в другом месте. В то время Индийская гражданская служба приглашала холостяков служить в Бенгалии. Он попросился туда, его приняли. Поначалу мы переписывались, но потом связь прервалась. Через некоторое время я и сам уехал из Шотландии, чтобы сеять Слово Божие среди язычников, — сначала в Наталь, а затем, полгода назад, сюда.

— И тогда вы связались с ним?

— Почти так, — кивнул он. — Когда мне открылось, что Господь желает, чтобы я ехал в Бенгалию, я написал своему бенгальскому коллеге, преподобному Митчеллу, и попросил его навести справки о моем старом друге Алеке. Можете себе представить, как я удивился, получив ответ, что Алек теперь крупная шишка в Индийской гражданской службе. Неисповедимы пути Господни. Словом, я написал Алеку, что собираюсь приехать, и в Калькутте он встречал меня на пристани.

— Какое впечатление произвел на вас Маколи при встрече?

Ганн улыбнулся:

— Все было как в старые добрые времена. Мы не виделись более двадцати лет, но Алек остался таким же упрямцем и безбожником! Он предложил помочь мне устроиться и обжиться в Калькутте и, как мне показалось, огорчился, узнав, что преподобный Митчелл уже подыскал для меня жилье. Полагаю, он хотел показать, чего достиг в жизни. В первые недели после моего приезда он возил меня по Калькутте, водил в этот его клуб, знакомил с сильными мира сего, но… — Ганн выдержал паузу. — Но все это показалось мне каким-то поверхностным, показушным. Тяжело было смотреть, как он заискивает перед людьми типа губернатора. Этот-то прямиком в ад отправится, помяните мои слова! Ведет себя как какой-нибудь сатрап, только современный, и с Алеком он обращался как с лакеем.

— А что вы скажете о друге Маколи, Джеймсе Бьюкене?

— Что, об этой змеюке? — фыркнул Ганн. — Никакой он был не друг Алека. У таких, как он, настоящих друзей не бывает. В людях его интересует только то, чем они могут быть ему полезны. Люди для него просто товар, который можно продать или купить, как джут или каучук. Единственное, что я могу хорошего сказать о мистере Бьюкене, — он не особо предубежден против местных. Обходится с ними ничуть не хуже, чем со своими рабочими в Шотландии, — так же отвратительно.

— Бьюкен говорил нам, что был очень близок с Маколи, — заметил я. — И, казалось, огорчился, узнав о его смерти.

Лицо Ганна исказила гримаса.

— Неужели вы поверили ему, капитан? — воскликнул он возмущенно. — Да он такой же друг Алеку, как лев — ягненку! Они оба — и он, и губернатор — использовали Алека в своих целях. Бьюкен просто вел себя с ним чуть любезнее.

— И для чего его использовал Бьюкен?

Пастор провел растопыренными пальцами по волосам.

— Чтобы это выяснить, капитан, мне понадобилось три месяца.

Ганн встал и подошел к окну. Казалось, то, что он собирается нам поведать, уже давно грузом лежит у него на душе. Лицо пастора сделалось серьезным и мрачным, словно он собирался соборовать больного перед смертью, — по крайней мере, так можно было бы сказать, будь он католиком. Он повернулся к нам и облокотился о подоконник.

— Наверное, лучше начать с начала, — вздохнул он. — Как я уже говорил, в первые две недели после моего приезда Алек проводил со мной много времени, но потом мы не виделись около месяца. Я с головой ушел в работу, да и сам он, думаю, был занят. И вдруг как-то вечером он без предупреждения объявляется в дверях моей квартиры. Выглядел он кошмарно: взволнованный, несет какую-то бессмыслицу. Без конца бормотал, что, мол, «они зашли слишком далеко». Он успел здорово напиться. Одному Богу известно, как он добрался до меня в таком состоянии.

Я впустил его и попытался успокоить, но он почти сразу отключился, поэтому я уложил его в постель. На следующее утро, когда он проспался, я спросил, что он имел в виду, но Алек ушел от ответа. Просто смущенно сказал, что это была обычная пьяная болтовня, которую не стоит принимать всерьез. А когда он собрался уходить, я напомнил ему, что раньше был его другом, что с его женой мы дружили всю ее жизнь, и сказал, что если он захочет поговорить, я всегда рядом. Наверное, с моей стороны это было нечестно — вот так вот вспоминать Изабель, но я преследовал благую цель.

— Что он ответил?

— Ничего. Просто смотрел на меня секунду-другую, а потом пожал мне руку. Но примерно неделю спустя он пришел на утреннюю воскресную службу, а по окончании мы отправились побродить по парку недалеко от храма. Он рассказал мне, что много размышлял и что ему приходилось делать вещи, за которые ему стыдно. Вещи, которые оскорбляют память Изабель.

Я на него не давил. Просто сказал, что не мое дело его судить и что он может загладить вину перед Изабель, если вернется к Богу и будет искать Его прощения. После этого он стал ходить в храм чаще, и я, конечно, был рад, что наш приход пополнился человеком такого ранга. Алек даже стал время от времени помогать здесь, в приюте. Но меня не покидало ощущение, что он собирается с силами для какого-то шага, и действительно: приблизительно около двух недель назад он наконец-то высказался.

Был вечер вторника. Алек приехал в приют, чтобы помочь устроить ужин для детей. Когда все были накормлены, мы вышли на веранду покурить. Алек, казалось, думал о своем. Помню, как у него дрожали руки, когда он закуривал. Я понял, что он хочет облегчить душу, поэтому нарушил молчание и спросил, что его так беспокоит. И тогда он признался.

Ганн остановился, повернулся к нам спиной и снова посмотрел в окно. На землю упали первые крупные капли дождя, оставляя круглые вмятины в пыльном саду. Я решился поторопить пастора:

— Что он вам рассказал?

— Он признался, что обеспечивал этого негодяя, Бьюкена, проститутками. Когда Бьюкену требовалось где-нибудь подмазать, чтобы прошел очередной договор, или в город приезжали клиенты, которых он хотел развлечь, Алек поставлял на вечер первосортных индийских куртизанок.

— Маколи поставлял Бьюкену проституток?

Лицо Ганна стало мрачным, как тучи за окном.

— Боюсь, что так.

Мне было трудно поверить в услышанное.

— Но зачем человеку его ранга заниматься подобными вещами? Разве стал бы он на такое соглашаться?

— Я задал тот же вопрос, — печально ответил Ганн. — Он сказал, что это история не новая, длится уже много лет, еще с тех пор, как Алек был простым клерком. Поначалу ему нужны были деньги, и рискну предположить, что если у вас в союзниках такой влиятельный человек, как Бьюкен, то это и для карьеры совсем не плохо. Именно поддержка Бьюкена помогла ему так быстро подняться по служебной лестнице. И однажды Алек почувствовал, что дороги назад нет. Если он остановится, то лишится покровительства Бьюкена. А если во всем признается, то терять ему больше, чем Бьюкену. Ведь Бьюкен миллионер, он как-нибудь переживет скандал, а сам Алек лишится всего: карьеры, репутации, всего на свете.

— Что же стало последней каплей? Почему он решил, что с него хватит?

Ганн поднял руки:

— Это мне неизвестно. В ту первую ночь, когда он пришел ко мне пьяный, мне показалось, что его довели до крайности. И позже, когда он все рассказал, меня не покидало чувство, что было в этом деле что-то еще, что-то более мрачное, о чем он умолчал. Я решил на него не давить. Надеялся, что он доверится мне, когда будет готов. — Ганн тяжело вздохнул. — Что ж, теперь этому не бывать.

— А он рассказывал что-нибудь еще о своих отношениях с Бьюкеном? — спросил Несокрушим.

— Почти ничего. Но мне казалось, что его раздирают противоречия. Он явно сожалел о некоторых вещах, которые делал для Бьюкена. В то же время, за эти годы он прошел большой путь бок о бок с Бьюкеном и не мог просто так с ним порвать.

За дверью, в коридоре, прозвенел звонок. Ганн посмотрел на часы. Дождь перешел в ливень, в воздухе висел металлический запах мокрой земли. Где-то одиноко кричал дикий павлин.

— Господа, — извинился пастор, — боюсь, мое время истекло, я должен помочь накормить детей. Вы не возражаете, если мы продолжим позже?

Впервые с тех пор, как нашли тело Маколи, я напал на какой-то след и не собирался заканчивать разговор, пока не вытащу из преподобного все, что ему известно, до последней детали. Я согласился бы даже помочь приготовить детишкам обед, если бы в обмен Ганн рассказал мне что-нибудь полезное.

— Прошу вас, ваше преподобие, еще несколько вопросов, — сказал я. — Убийство вашего друга для нас — дело первостепенной важности.

— Что ж, понимаю. Пожалуй, я могу уделить вам еще десять минут, ради Алека.

— Вы сказали, что у Маколи еще что-то было на душе? Что-то, о чем он умолчал?

Ганн кивнул:

— Да.

— У вас есть какие-нибудь догадки, что это могло быть?

Он сглотнул.

— Увы, нет, но можно не сомневаться, что это как-то связано с Бьюкеном. Может, у него вам и спросить? Я же могу сказать одно: Алек Маколи, которого я здесь встретил, был глубоко несчастным, озлобленным человеком. Думаю, он стыдился того, кем стал.

— И кем же он стал?

Ганн слабо улыбнулся:

— Лицемером, капитан. — Ганн выдержал паузу, давая нам возможность осознать его слова. — Этот человек когда-то неустанно трудился над тем, чтобы облегчить долю беднейших слоев общества, — а теперь был обязан своим положением тому, что исполнял прихоти богатых кровопийц. Но если я что и понял с тех пор, как приехал сюда, так это то, что Индия всех нас превращает в лицемеров. Господь в мудрости своей дал нам власть над этой страной, чтобы мы выполняли его волю и обращали индийцев в истинную веру, а что сделали мы? Мы приняли сей щедрый дар и используем его в наших собственных нечестивых целях. Мы высосали все соки из этой земли и наполнили свои сундуки. Мы согрешили против Господа, ибо служили не Ему, а маммоне[62], и у нас еще хватает наглости лгать самим себе, что мы здесь защитники, а не паразиты.

— По-вашему выходит, будто мы неисправимые злодеи, — заметил я.

Он помотал головой:

— Нет, капитан. Будь мы неисправимыми злодеями, мы не нуждались бы в лицемерии. Мы бы даже не пытались оправдать то, что живем как хозяева в чужом доме. Мы ищем искупления и именно поэтому сами себя убеждаем, что мы благодетели. Но спасение наше в Господе, капитан. Он создал нас способными на раскаяние, и наша совесть требует, чтобы мы были на стороне ангелов. Обнаружив, что мы на другой стороне, мы начинаем ненавидеть себя за это.

Он обратил внимание на выражение моего лица.

— Вы мне не верите? Скажите честно, капитан. Помимо миссионеров, сколько вам здесь встретилось ваших соотечественников, кто был бы действительно счастлив? Они проклинают индийцев и климат и топят в джине день за днем в роскошной изоляции своих клубов, а почему? Чтобы тешить себя тщеславной иллюзией, будто они здесь ради блага местных. Все это ложь, капитан. И прежде всего мы лжем не индийцам, а себе самим. — Он указал на Банерджи: — Образованные индийцы прекрасно видят, что мы собой представляем, а когда они стремятся к автономии, мы притворяемся, будто не понимаем, как они могут быть настолько неблагодарными.

Преподобный отец, постепенно наливаясь краской, погружался в материи, которые, как я себя убеждал, меня не касались и на которые у меня не было времени. И все же его слова напомнили мне кое о чем, что я недавно услышал. Я поблагодарил его и стал прощаться.

— Разумеется, разумеется, — опомнился он, несколько успокоившись. — Надеюсь, я был вам хоть немного полезен. Кстати, похороны уже прошли?

— Простите, что?

— Похороны Алека. Они уже состоялись?

Это был хороший вопрос. Вскоре после вскрытия тело должны были выдать ближайшим родственникам, но это вряд ли удалось, так как никаких родственников у покойного не было. Я не исключал, что тело так и лежит в морге медицинского колледжа.

— Если ничего еще не устроено, — сказал Ганн, — я хотел бы организовать погребение.

Я кивнул:

— Мы выясним, что там и как, и свяжемся с вами.

Дождь продолжал лить, когда мы ехали обратно в город. Рабочие на Джессор-роуд побросали свои инструменты и прятались под импровизированными навесами из пальмовых листьев, а плоды их трудов превратились в затопленные ямы, наполненные густой черной грязью, которые живо напомнили мне Францию. Мы направлялись в Коссипур, чтобы снова навестить первоклассный публичный дом миссис Бозе.

Ливень засорил сточные канавы, отчего дороги превратились в каналы, а весь Черный город стал похож на Венецию для бедняков, разве что здесь было меньше гондол и больше утопших крыс. Транспорт продвигался ползком, но местных, по-видимому, все это ничуть не смущало. Казалось, дождь только добавлял им сил.

Маниктолла-лейн была слишком узкой для автомобилей, и Банерджи велел водителю остановиться на одной из соседних улиц.

— Остаток пути придется идти пешком, — сказал он.

Я был не против идти, только опасался, не придется ли плыть. Темный поток поднимался выше лодыжек, носки и ботинки промокли насквозь, а штаны пропитались водой до колен. Банерджи, шагающий рядом, чувствовал себя гораздо лучше. Носки и ботинки он нес в руках и улыбался радостно, как ребенок, плещущийся на пляже в Брайтоне. Промокшие брюки его тоже не беспокоили, поскольку на нем не было брюк: согласно регламенту, служащие в полиции индийцы носят не брюки, а шорты, подобно юным ученикам какой-нибудь частной школы.

Добравшись вброд до дверей дома номер сорок семь, Несокрушим громко забарабанил по ветхим доскам. Наконец мы услышали шарканье идущего к двери слуги.

— Ке?[63]

— Полиция! — закричал Несокрушим. — До́рджья кхо́ло![64]

— Сейчас, сейчас, погодите, — отозвался старик, отпирая дверь. — А?

Нас он не узнал. То ли видел неважно, то ли уже не так ясно соображал. Несокрушим обратился к нему резким тоном. Как я догадался, он спрашивал, нельзя ли увидеть миссис Бозе.

— Мэ́дам ба́рите ней.

— Он говорит, что мадам нет дома, — перевел Несокрушим.

— Когда она вернется?

— Мэ́дам ко́кхон фи́рбе? — спросил слугу сержант.

Старик поднес ладонь к уху:

— Ке-е?

Несокрушим закричал громче, и старик что-то пробормотал в ответ.

— Он говорит, что она вернется только поздно вечером.

— А Дэви? Она здесь?

— Он говорит, что она тоже ушла.

— Скажите ему, что мы подождем в доме.

Эта идея не была принята благосклонно. Старик, не переставая улыбаться, энергично замотал головой. Несокрушим повысил голос — то ли чтобы запугать старика, то ли чтобы тот его лучше понял. Как бы то ни было, результата это не принесло.

— Вроде бы ему велено впускать только знакомых. Приказать ему, сэр?

Смысла особого не было. Миссис Бозе и так не горела желанием нам помочь и вряд ли станет более сговорчивой, обнаружив, что мы изгваздали пол в ее гостиной.

— Оставьте, — отмахнулся я. — Придем позже.

Мы снова вышли на затопленную улицу и осторожно побрели обратно к автомобилю. На углу Несокрушим указал мне на девушку-индианку, направлявшуюся нам навстречу. Я узнал ее. Это была Дэви. Одну полу сари она превратила в импровизированную сумку и что-то в ней несла. Дэви шла с беззаботным видом, совершенно не обращая внимания на дождь. Но стоило ей заметить нас, и лицо ее исказил страх. Она остановилась и отчаянно заозиралась, словно искала обходной путь, но деваться ей было некуда, разве что повернуть обратно. Не дожидаясь, пока она что-нибудь предпримет, Несокрушим устремился к ней. Девушка застыла на месте, словно зверек в луче прожектора.

К утру все изменилось. Мне хорошо спалось после коктейля из виски и морфия, который оказался действенным средством сразу и от головной боли, и от кошмаров. Наверняка какой-нибудь предприимчивый паренек — скорее всего, американец — когда-нибудь додумается продавать эту смесь как оздоровительное и тонизирующее средство. Если честно, я бы и сам купил.

Когда я проснулся, была тишина. Ни голосов с улицы, ни крика муэдзина, ни даже обычного хора этих проклятых ворон. Я принял душ, оделся и, не заглядывая в гостиную, прямиком отправился на улицу. Салман не сидел на своем обычном месте, остальные рикша валла тоже исчезли. Весьма некстати. Дел предстояло много, а времени уже почти не оставалось. Наконец-то я чувствовал, что напал на какой-то след. Мне нужно было еще раз взять показания у миссис Бозе и Дэви, а также съездить в Серампур и встретиться с Бьюкеном. Конечно, перед городом стояли проблемы и посерьезней убийства чиновника. Если я не ошибся, у террористов-националистов теперь есть деньги, чтобы профинансировать масштабный теракт, и остановить их следовало раньше, чем они начнут действовать. Но теперь это была не моя забота — по крайней мере, с формальной точки зрения.

Выбирать не приходилось, и я решил проделать путь до Лал-базара, около мили, пешком. На улицах было непривычно безлюдно. Не то чтобы они совсем опустели, нет, — автомобили все так же проносились в обе стороны, громыхали трамваи, но людей на улицах было меньше обычного. Киоск на Центральной авеню, где я иногда покупал кофе, был закрыт, и окна некоторых магазинов на Колледж-стрит были закрыты деревянными щитами. Должно быть, сегодня государственный выходной или какой-нибудь религиозный праздник, подумал я. Со всеми этими индуистами, буддистами, сикхами и магометанами хотя бы один день на неделе да и окажется нерабочим по тому или иному поводу.

Лал-базар, напротив, находился в состоянии, близком к панике. Офицеры полиции осыпали приказами шеренги констеблей, вооруженных лати, пеоны сновали туда-сюда с испуганным видом, доставляя записки от одного стола к другому. Я поспешил наверх, в кабинет Дигби.

— Что происходит? — спросил я.

— А вот и ты, — отозвался он мрачно и откинулся на спинку стула. — Мы уже начинали волноваться, не попал ли ты во всю эту суматоху на улице.

— Суматоху?

— Повышенная боевая готовность. Похоже, вчера была попытка мятежа.

По спине у меня пробежал холодок. Сбывались мои худшие опасения.

— Где?

— В Амритсаре. Это в тысяче миль отсюда. Где-то в Пенджабе. Но причин для паники нет. Вроде как вооруженные силы подавили мятеж в зародыше. И все-таки Дели объявило военное положение во всей провинции.

— А зачем здесь повышенная боевая готовность?

— Бенгалия, приятель, это рассадник политической агитации, — объяснил Дигби. — Вести распространяются со скоростью лесного пожара. Можно не сомневаться, что эти подстрекатели из конгресса распускают слухи о жестокости британцев, чтобы только вытащить народ на улицы. Уже сообщалось о массовых беспорядках у Баранагара. Губернатор хочет оцепить город во избежание проблем.

— Ты должен знать, — сказал я, — о моем разговоре вчера с Доусоном. Он рассказал, что произошло нападение на один из городских банков. Грабители унесли более двухсот тысяч рупий. Доусон считает, что это может быть связано с тем неудавшимся ограблением Дарджилингского почтового.

У Дигби вытянулось лицо:

— Это ведь все сильно усложняет. Может, тогда и к лучшему, что армия в деле. Имперская полиция все-таки не может бороться с национальным восстанием.

Тут он был прав.

— А как же Коссипур? — спросил я. — Это не помешает нам туда поехать?

Дигби надул щеки.

— Пожалуй, не лучшая идея — мотаться сейчас по городу. Стоит подождать, пока все не утрясется. Губернатор вызвал гарнизон из Форт-Уильяма, а мне не по себе, когда по улицам ходят вооруженные местные. Пусть даже на них наша форма, все равно это чертовы индийцы. Рано или поздно, нарочно или по глупости, но один из них непременно тебя пристрелит.

Я вышел от Дигби и отправился в свой кабинет. На этот раз в виде исключения у меня на столе не было никаких записок и Несокрушим не ждал меня у двери. Я позвонил в «яму». Никто не взял трубку. От нечего делать я поднялся на верхний этаж, в центр связи. Эта комната служила нам глазами и ушами — посредством телеграфа, телефона и радиосвязи она соединяла нас с остальной Индией и целым светом.

В помещении было жарко, тесно и пахло горелыми проводами. Одну стену занимал огромный радиопередатчик, он же радиоприемник Маркони, передняя панель которого представляла собой нагромождение кнопок, ламп, датчиков и светящихся циферблатов. Рядом теснилось несколько столов, уставленных аппаратурой. Здесь были телефоны, электрический телеграф и множество деревянных ящиков с циферблатами. Бесконечные провода и витые кабели, беспорядочно переплетаясь, тянулись от прибора к прибору и спадали на пол, подобно висячим корням громадного механического баньяна.

С оборудованием работали трое полицейских — молодой англичанин и два помощника-индийца. На одном из индийцев были огромные черные наушники, на столе перед ним стоял массивный микрофон из серого металла. Индиец яростно строчил записки, передавал коллеге, а тот перепечатывал их в отчет для начальства. Центр связи работал как хорошо отлаженный механизм.

Я стал читать сырые отчеты по мере их появления. Ясности пока не было, но картина начинала вырисовываться. Судя по всему, Дигби не ошибался. Вчера, где-то во второй половине дня, отряд гуркхских стрелков под командованием бригадного генерала по фамилии Дайер открыл огонь по многотысячной революционно настроенной толпе в месте под названием «парк Джаллианвала» в Амритсаре. По мнению губернатора Пенджаба, Дайер предотвратил вооруженный мятеж. Губернатор попросил разрешения у вице-короля объявить военное положение на всей территории провинции, и вице-король быстро ответил согласием.

Но чем дальше я читал, тем более мутной казалась мне эта история. Первое подозрение, что все может быть не так однозначно, появилось, когда я прочел, что вице-король распорядился ограничить распространение информации. Затем пришли сообщения о числе жертв.

Согласно первым оценкам, около трехсот человек были убиты, раненых же насчитывалось больше тысячи. Среди пострадавших были женщины и дети. По моему опыту, когда вооруженные революционеры собираются в толпу, чтобы устроить мятеж, они редко берут с собой жен и детей, чтобы те насладились зрелищем. Из гуркхских стрелков Драйера ни один не был ранен, на весь отряд ни единой царапины. Удивительное везение, если учесть, что их было всего семьдесят пять человек против воинственной толпы мятежников, количество которых исчислялось тысячами.

Я почувствовал, как в душе зарождается ужас. Перед глазами вставали картины бойни. Если мои опасения справедливы, тогда понятно, зачем понадобился запрет на распространение новостей. Хотя подобное происшествие скрыть невозможно. Уж в наши дни — точно. В конце концов, мы живем в век информации, и те же технологии, которые позволили нам в течение нескольких часов узнать о том, что произошло за тысячу миль, были доступны и местным. Можно запретить писать о случившемся в газетах, не сообщать по радио, но нельзя помешать людям передавать новости по телефонной связи, не парализуя при этом работу правительства. Так или иначе, похоже, было уже слишком поздно. Если в Баранагаре действительно начались беспорядки, значит, новости уже добрались до улиц Калькутты. А раз они дошли до Калькутты, значит, и до Дели, Бомбея, Карачи, Мадраса и всего, что находится между ними.

Внезапно решение губернатора задействовать армию показалось мне гораздо более оправданным. Если я не ошибался в своих предположениях, в Пенджабе разыгрывалась трагедия, последствия которой ощутит на себе вся Индия, а может, и не только она. Не исключено, что этот Драйер только что чиркнул спичкой, от которой разгорится национальная революция, способная до основания выжечь британское владычество в Индии и всех нас вместе с ним. Беда была в том, что от меня тут мало что зависело. Иногда все, что нам остается, — это держаться изо всех сил и надеяться, что тебя не смоет волной истории.

«Уолсли» в гараже не оказалось. Как и остальных машин. Весь немногочисленный автотранспорт Имперской полиции был отправлен в районы, где начались волнения. В конюшнях оставалось несколько лошадей, и я уже приглядывал для нас с Несокрушимом пару, но сержант посмотрел на меня так, словно я предложил ему сойтись врукопашную с медведем.

— Это обученная полицейская лошадь, — заметил я, — а не дикий бык.

— У меня вызывают сомнения не способности лошади, — ответил он. — Мне кажется, боги не создали бенгальцев для верховой езды.

Я мог приказать ему лезть на лошадь, но смысла в этом не видел. Что, если он сломает шею или, что еще хуже, снова попробует подать в отставку?

— У вас есть другие предложения? — спросил я.

Как оказалось, другие предложения у Банерджи были, и через десять минут мы уже ехали в Коссипур, поймав один из попутных армейских грузовиков, двигавшихся в северном направлении.

Грузовик высадил нас у коссипурской таны, и дальше мы двинулись пешком по опустевшим улицам, мимо домов, окна которых были закрыты ставнями, а двери загорожены досками. У входа в дом номер сорок семь по Маниктолла-лейн стоял констебль в форме, вооруженный лати, рядом на ступеньке сидел старый слуга, Ратан. Одет он был, как всегда, в набедренную повязку и, когда мы подошли, за что-то горячо отчитывал констебля. Затем поток брани, лившийся из его уст, внезапно иссяк, как будто он потерял мысль. Впрочем, констебля, судя по всему, это ничуть не заботило — искусно подражая караулу у Букингемского дворца, он стоял, вытянувшись по струнке, и усердно игнорировал старика.

По дому разносился гул многочисленных голосов; в комнате, что находилась в конце коридора, кто-то резким голосом отдавал приказы. У подножия лестницы стоял констебль-индиец. Заметив нас, он встал по стойке смирно. Я спросил, нельзя ли увидеть Дигби.

— Младший инспектор-сахиб наверху, — ответил констебль, указывая направление поднятым пальцем.

Дигби разговаривал с другим констеблем-индийцем на лестничной площадке второго этажа.

— А, вот и ты, приятель, — сказал он. — Пойдем.

Он провел меня по коридору и остановился у самой дальней двери, возле которой стоял на часах еще один констебль. Дигби махнул рукой в приглашающем жесте:

— После вас.

Я оказался в тесной, ничем не примечательной комнатушке. Обстановки здесь почти не было, только кровать и, в общем, почти все, не считая свисавшего с потолка тела. Будь в комнате больше мебели, оно все равно бросалось бы в глаза. Тело девушки висело на веревке, привязанной к крюку на потолке. На полу, в нескольких футах под телом, валялся опрокинутый стул. Голова девушки как-то неловко склонялась набок, словно у куклы, которой свернули шею, грива растрепанных темных волос заслоняла лицо, но я и так знал, кто передо мной. На ней было то же сари пастельного оттенка, что и вчера.

Я коснулся ее руки. Липкая и холодная. Пока никаких признаков окоченения.

— Что мы знаем? — спросил я у Дигби.

— Похоже на самоубийство. Когда мы приехали, она уже была мертва. Неизвестно точно, насколько долго.

— Кто ее нашел?

— Служанка. Хозяйка дома послала ее за девушкой.

— Когда именно?

— Сразу, как мы приехали. Около одиннадцати.

— И что, до одиннадцати часов никто не зашел к ней в комнату глянуть, почему она не встала?

— Ночные бабочки, — объяснил Дигби. — Они частенько спят допоздна.

— Где миссис Бозе?

— Внизу. Мы взяли ее под стражу в гостиной.

Я кивнул и показал на тело Дэви:

— Позови кого-нибудь, пусть ее снимут, а затем организуй отправку в морг.

Дигби отдал честь и вышел. Я внимательнее взглянул на безжизненно повисшее тело, потом — на лежащий на полу стул. Что-то здесь было не так. Я повернулся к Несокрушиму. Он тоже сосредоточенно смотрел вверх, на труп.

— Что вы думаете об этом, сержант? — спросил я.

У сержанта был потрясенный вид.

— Точно не скажу, сэр, — ответил он. — Я никогда раньше не видел самоубийств. Я ожидал другого. Эта сцена напоминает мне казнь, свидетелем которой я стал однажды в центральной тюрьме. Там, правда, была настоящая виселица. Они даже привязали груз к телу. Голова чуть не оторвалась, когда он повис.

Банерджи не ошибался. Наша сцена самоубийства и правда выглядела как повешение в тюрьме. Вот только ей не следовало так выглядеть.

— Распорядитесь, чтобы вскрытие провели как можно скорее, — сказал я. — Если понадобится, пригрозите судмедэксперту. Мне необходимо знать точную причину смерти.

— Слушаюсь, сэр, — отозвался сержант и повернулся, чтобы уйти.

— Да, еще кое-что. Мы должны найти человека, которому Дэви все рассказала. Теперь, когда она мертва, он может оказаться нашим единственным шансом распутать это дело. Обыщите все комнаты до единой. Убедитесь, что мы никого не упустили.

Спустившись на первый этаж, я прошел в гостиную, где стояла духота и невыносимая жара. Миссис Бозе восседала в шезлонге, как махарани[68] среди придворных. Горничная и остальные три девушки стояли рядом. Когда я вошел, она подняла взгляд.

— Капитан Уиндем. Хотелось бы сказать, что рада видеть вас снова, но в данных обстоятельствах… — Тон был сдержанным. Если мадам и расстроила смерть одной из девушек, она ничем этого не выдала. — Вы простите меня, если я буду не очень гостеприимной хозяйкой, но трудно проявлять радушие, когда находишься под арестом.

— Вы не под арестом, миссис Бозе, — сказал я. — Во всяком случае, пока. Мы просто хотим, чтобы вы поехали с нами на Лал-базар и ответили на несколько вопросов. К сожалению, боюсь, трагедия, разыгравшаяся наверху, несколько усложняет дело.

Она молчала.

— Вы не могли бы мне рассказать, что именно произошло?

Миссис Бозе улыбнулась:

— Я надеялась, капитан, что это вы мне все расскажете. Ведь, если я не ошибаюсь, это с вами она говорила вчера. Чем вы так напугали впечатлительную девочку, что бедняжка покончила с собой? И что я скажу ее семье?

— Это она рассказала вам о нашей вчерашней беседе?

— О да! — провозгласила миссис Бозе с нажимом, поднимая руку, унизанную браслетами, и убирая выбившуюся прядь. — У моих девочек нет от меня секретов.

— Давайте продолжим разговор на Лал-базаре, — заключил я и велел Дигби взять миссис Бозе под стражу.

Мы снова были на Лал-базаре, в той же тесной комнатушке, где допрашивали Сена. На этот раз напротив нас сидела миссис Бозе. Как обычно, в комнате стояла жара. Вентилятор на потолке первые несколько минут кое-как крутился, медленно и со скрипом, но потом затрещал и испустил дух. Сидящий рядом со мной Дигби потел, как шахтер. Да и сам я не то чтобы благоухал. Мне бы не помешала сейчас доза опиума или, еще лучше, таблетка морфия, но таблетки давно закончились, хотя я зачем-то носил пустой пузырек в кармане как талисман. Несокрушим обмахивался блокнотом, в котором ему следовало конспектировать допрос. Я сделал бы ему замечание, но было приятнее сидеть под ветерком. Лишь миссис Бозе, казалось, никак не угнетала жара. Она выглядела так, словно только что закончила пить чай на приеме у вице-короля.

— Расскажите мне, что случилось с Дэви, — сказал я.

— Вы не против, если я сперва вас побеспокою и попрошу стакан воды, капитан? У меня пересохло в горле, и если вы собираетесь задавать мне много вопросов, это со временем может причинить некоторые неудобства.

Я кивнул Банерджи. Тот ненадолго вышел, вернулся с кувшином и стаканами и налил миссис Бозе воды. Та поблагодарила его, изящным движением поднесла стакан к губам и сделала крохотный глоток.

Я повторил свой вопрос.

— Что я могу рассказать? — пожала плечами миссис Бозе. — Вчера я вернулась домой довольно поздно. Когда я пришла, Дэви и другие девушки были с клиентами. Думаю, она освободилась около трех или четырех утра. Она, вероятно, помылась и что-нибудь поела, а потом пошла спать.

— Это обычная ситуация, что вы идете спать, когда ваши девушки еще работают?

— Так иногда бывает. Особенно если я поздно возвращаюсь. Тогда моя горничная Мина следит, чтобы все было в порядке, и будит меня, если я понадоблюсь.

— А где вы были вчера?

Миссис Бозе улыбнулась. Сложив руки ладонь к ладони, она опустила их перед собой на побитый жизнью железный стол.

— Некоторые из моих давних и верных клиентов довольно консервативны в своих привычках. Иногда они предпочитают персональное обслуживание.

— И вы выезжаете на дом? — уточнил я.

— К некоторым — да. Но ведь все мы порой нарушаем правила, вопрос лишь в цене, не так ли, капитан?

Я оставил ее вопрос без ответа.

— Кто-нибудь видел Дэви вчера ночью перед тем, как она легла?

— Насколько я понимаю, до того как она ушла к себе в комнату, ее видела Сарасвати.

— А что, у каждой девушки есть собственная комната? Не слишком ли это большая роскошь?

Она улыбнулась:

— Я, конечно, ничего не могу сказать о тех местах, из которых прибыли вы, капитан, но я руковожу престижным заведением для избранных клиентов из числа самых уважаемых людей Калькутты. Мои девушки — самые лучшие, и они достойны всего самого лучшего. Скажем так: мы ведем хозяйство немного иначе, чем какой-нибудь старый притон с девками за две рупии. Я могу себе позволить немного дополнительных трат.

— Ваши девушки — самые лучшие и достойны всего самого лучшего? — повторил я. — Тогда с чего вдруг Дэви решила повеситься, как вы думаете?

Миссис Бозе поморщилась.

— Я уже упоминала, что когда мы виделись в последний раз, она выглядела и вела себя абсолютно нормально. Но это было до вашего с ней разговора.

— Как по-вашему, ее смерть может быть каким-то образом связана с убийством Маколи?

Она снова пожала плечами:

— Не вижу ни малейшей связи.

— То есть все это просто совпадение?

— Не хочу строить догадки, капитан. Может быть, она совершила самоубийство из-за чего-нибудь, что вы ей сказали?

— Уверяю вас, — с нажимом произнес я, — то, что сказала мне она, было гораздо интереснее, чем все, что мог сказать ей я.

Я надеялся хоть на какую-нибудь реакцию, но миссис Бозе продолжала сидеть неподвижно, словно богиня, высеченная из камня.

Я продолжил:

— Попробуете отгадать, что она нам рассказала?

Миссис Бозе подняла стакан и сделала еще глоток воды.

— В данных прискорбных обстоятельствах идея играть в загадки мне крайне не близка, капитан. Может быть, вы просветите меня сами?

— Она рассказала, что в ту ночь Маколи побывал в вашем милом заведении. Более того, его убили практически сразу, как он оттуда вышел. Так как же — это правда или бедная девушка нас обманула?

— Чистая правда. Этот господин ранее в ту ночь действительно был в нашем заведении.

— И вы не сочли нужным нам об этом сказать?

Она улыбнулась с притворным смущением:

— Как вы понимаете, капитан, мои клиенты дорожат неприкосновенностью своей частной жизни. А поскольку упомянутого господина убили не в моем доме и не на моей территории, я не хотела без нужды марать его репутацию.

— Вам известно, что сокрытие сведений от полиции — это уголовное преступление?

Миссис Бозе вздохнула.

— Я уже перестала следить, что сейчас разрешено индийцам, а что запрещено. Если верить слухам, доходящим до нас из Пенджаба, теперь даже мирные собрания караются смертной казнью.

— Что именно делал Маколи в вашем заведении на прошлой неделе в ночь со вторника на среду?

— Ну, наверное, что и всегда. Он был довольно консервативен в своих вкусах. Никаких маленьких слабостей, никакого воображения. Впрочем, похоже, для шотландцев это обычно. Сначала я думала, что виной тому климат их родных мест, ведь, насколько я понимаю, десять месяцев в году погода там стоит довольно неприятная, а в остальные два — прямо-таки непригодная для жизни, но за годы наблюдения я пришла к выводу, что дело тут в их религии, которая вроде бы почти все удовольствия почитает за грехи.

— То есть он приходил не затем, чтобы заказать девушек для вечеринки у Бьюкена?

Она покачала головой:

— Уверяю вас, что нет.

— А когда-нибудь он это делал?

Мадам саркастически усмехнулась:

— Вы же не рассчитываете, капитан, что я поделюсь с вами сведениями такого рода?

Я почувствовал, что начинаю терять терпение. Словно долблюсь головой в стену. Жара не упрощала дело. Как и то, что мне отчаянно требовалась доза.

— Позвольте вам напомнить, что мы расследуем убийство. В считаных ярдах от вашей двери был убит сахиб, а теперь погибла одна из ваших девушек. Я могу основательно усложнить вам жизнь, если вы не станете немного сговорчивее.

— Как вы сами сказали, капитан, его убили за пределами моего дома, а не внутри. А что касается Дэви, то уж кто-кто, а вы бы постеснялись напоминать мне о судьбе бедной девочки.

Миссис Бозе нельзя было отказать в самообладании. Сложись обстоятельства иначе, я мог бы проникнуться к ней симпатией, и немалой. Сейчас же она препятствовала расследованию убийства, и ее хладнокровие было совсем некстати. Пришла пора показать ей, что со мной тоже бывает непросто. «Возможно, — подумал я, — ночь в камере ее образумит».

— Мы продолжим разговор завтра. Надеюсь, утром вы будете больше настроены нам помочь. В противном случае вам предъявят обвинение в том, что вы препятствуете полицейскому расследованию, а может, и не только в этом.

Дигби увел миссис Бозе в камеру. Я направлялся к своему кабинету, когда меня нагнал Несокрушим. Вид у него был встревоженный.

— Что случилось, сержант?

— Я кое-чего не понимаю, сэр. Миссис Бозе знала, что мы вчера говорили с Дэви. В доме она сказала, что Дэви все рассказала ей лично. А сейчас из ее слов следует, что она не виделась с Дэви после того, как приехала от клиента. Откуда же она узнала о нашем разговоре с девушкой?

Сержант был прав. Миссис Бозе лгала.

— Вы не хотите продолжить допрос, сэр?

Я прикинул шансы и решил, что не стоит. Миссис Бозе попросту откажется говорить, а времени у нас почти не было.

— Нет. Давайте пока придержим эту карту.

На столе меня ждала записка — вызывал лорд Таггерт.

Я вошел в приемную, и секретарь поспешил устроить меня на стуле.

— Его светлость слушает доклады о ситуации в Черном городе. Он скоро освободится.

На столе затрещал телефон, Дэниелс снял трубку и стал слушать, прикрыв глаза. Я присмотрелся к нему: грязные очки, прилизанные жирные волосы словно прилеплены к голове. Выглядел он так, как будто не спал неделю. Говорил в основном звонивший. Дэниелс раз или два попытался вставить слово, но голос на том конце провода его прерывал. Через какое-то время Дэниелс вздохнул и, в свою очередь, разразился монологом:

— К моему сожалению, это невозможно. Даже если бы у нас оставались люди — а их у нас нет, — мы не можем отправить их в Южную Калькутту сейчас, когда Черный город полыхает.

Дверь кабинета распахнулась, в приемную вышли несколько офицеров в форме — судя по виду, военных. Не обратив никакого внимания на меня и секретаря, они прошествовали в коридор. Я не стал дожидаться, пока Дэниелс закончит свой телефонный разговор, и заглянул в кабинет. Комиссар стоял за столом и сосредоточенно вглядывался в разложенную на нем карту. Я кашлянул, и он поднял взгляд.

— Входи, Сэм, — сказал он. — Надеюсь, ты с добрыми вестями. Пока что этот день оставляет желать лучшего.

Смерть моей единственной свидетельницы вряд ли сошла бы за добрую весть, и я предпочел сменить тему.

— Насколько все плохо в Черном городе? — поинтересовался я, подходя к столу. — Есть ли доля правды в том, что говорят местные?

Таггерт оторвал взгляд от карты:

— А что тебе известно о том, что говорят местные?

— Один мой сотрудник, индиец, сегодня грозился уйти в отставку. Мне удалось его переубедить, но он очень переживал. Утверждал, что в Пенджабе произошло настоящее избиение мирных жителей.

Лицо Таггерта стало жестким.

— По всей видимости, он прав. Какой-то чертов недоумок-генерал решил, что сможет заставить людей разойтись, если попросту начнет по ним палить. Военные пытаются как-то позолотить пилюлю, но на самом деле все это настоящая катастрофа. Дурак решил показать силу, чтобы преподать местным урок. И страна погрузилась в хаос — вот все, чего он добился. Помяни мое слово, из-за этого идиота скоро каждый белый мужчина и каждая белая женщина могут стать мишенью для мести. А наш драгоценный город — наверное, не нужно тебе объяснять, что это настоящая пороховая бочка. Вчерашнее событие может стать тем поводом, которого ждали террористы. Нам крупно повезет, если получится выпутаться из этой истории без новых кровопролитий.

— Увы, это не все плохие новости подобного рода, — заметил я и повторил то, что рассказывал мне Доусон о нападении на Банк Бирмы и Бенгалии. — Грабители унесли более двухсот тысяч рупий.

Таггерт помрачнел.

— Понимаю, что ты хочешь сказать. — Сложив карту пополам и отодвинув ее в сторону, комиссар сел за стол. — Я пригласил тебя сюда, чтобы узнать, есть ли успехи по делу Маколи.

Я ввел его в курс дела: рассказал о встрече с преподобным Ганном, о том, что Маколи добывал для Бьюкена проституток, о подозрениях Ганна, что у Маколи была еще более мрачная тайна, которая стала для него роковой. Повторил рассказ Дэви о том, что Маколи был в борделе за несколько минут до убийства и что она полагала, будто убийца — европеец. Хорошая новость, если ее можно было считать таковой, заключалась в том, что теперь я не сомневался в невиновности Сена и что смерть Маколи на самом деле никак не связана с нападением на Дарджилингский почтовый экспресс. Но у новости имелась и обратная сторона медали — подразделение «Эйч» хоть и выследило Сена за рекордно короткий срок, но они понятия не имели, кто может стоять за нападением на поезд и за ограблением банка.

— История Сена получила некоторое развитие, — сообщил Таггерт. — Сегодня утром состоялось закрытое судебное заседание. Он приговорен к повешению. Приговор приведут в исполнение послезавтра на рассвете.

— Быстро они, — заметил я. — Я полагал, что сейчас, когда пол-Калькутты в огне, а террористическая ячейка разгуливает на свободе, у подразделения «Эйч» есть дела поважнее, чем устраивать бутафорские суды.

— Ну, как бы то ни было, факты остаются фактами. И если ты хочешь добраться до истины, тебе стоит поторопиться. Когда Сена казнят, я не смогу обосновать необходимость дальнейшего расследования.

— В таком случае я хотел бы навестить Сена. Вы не могли бы раздобыть мне разрешение?

Таггерт подумал и кивнул:

— До казни его будут держать в Форт-Уильяме. Я попрошу Дэниелса напечатать бумагу, которая послужит тебе пропуском к заключенному. Используй оставшееся время с умом, Сэм, — напутствовал он, выходя из-за стола. — Мне кажется, ты на верном пути, но время на исходе. Что бы ты ни задумал, поспеши.

— Мне все равно, занят он или нет, мисс Грант, я должен немедленно его увидеть.

Я говорил с излишней резкостью — во многом она предназначалась для ушей Банерджи, но также объяснялась тем, что я чувствовал себя изношенным, как тапки рикша валла.

Энни тоже выглядела усталой. В «Доме писателей» сегодня, несомненно, выдался такой же сумасшедший день, как и на Лал-базаре.

— Я посмотрю, что можно сделать, капитан.

Она встала, вышла из комнаты и вернулась через несколько минут.

— Мистер Стивенс готов принять вас обоих, — сказала она, обращаясь к Банерджи.

Этот демонстративный жест задел меня, хотя сейчас не было времени разбираться, почему. Психоанализ отложим на потом.

Мы вошли в кабинет Стивенса. Теперь это действительно был его кабинет: все следы Маколи исчезли.

— Только быстро, капитан, — поторопил меня сидящий за столом Стивенс. — У меня ни минуты лишней. Почти все утро я провел с людьми губернатора, а через двадцать минут должен…

— Вы убили Маколи?

Его ручка стукнулась о поверхность стола и скатилась на пол.

— Что?

— Я спросил, вы ли убили Александра Маколи.

— Какая наглость! — Он уже был на ногах. — Вы считаете, что я убил его, чтобы занять его должность?

— Нет, — сказал я. — Я считаю, что вы убили его из-за денег.

Стивенс рассмеялся:

— Вы серьезно, капитан? Ради прибавки к жалованью?

— Я знаю о ваших деловых интересах в Бирме, и мне известно, в каком плачевном состоянии финансы вашей компании.

Улыбка так быстро исчезла с его лица, словно я дал ему пощечину.

— Вы хотели отменить пошлину на ввоз каучука, ведь так? С ней плантацию вашей жены ждало бы разорение. И когда Маколи ответил решительным отказом, вы проследовали за ним в Коссипур и убили его. Готов поручиться, что вы уже работаете над тем, чтобы отправить этот налог в архив.

Стивенс неуклюже рухнул обратно в кресло.

— Позвольте я расскажу вам кое-что об Александре Маколи, — сказал он с горечью. — Он был негодяем. Он состряпал этот чертов налог на ввоз лишь для того, чтобы мне насолить. Когда я приехал сюда из Рангуна, мне говорили, что его стоит опасаться, но я по глупости своей не прислушался к советам. Моя жена незадолго до этого унаследовала плантацию, а в те дни из-за войны был огромный спрос на каучук. Дела на плантации шли хорошо, и денег нам хватало. Нам отлично жилось в Калькутте, а Маколи казался таким приветливым малым. Я рассудил, что дружба с начальником еще никому не мешала, и стал встречаться с ним вне работы. И вот как-то вечером он изрядно напоил меня в своем клубе, а потом принялся вовсю льстить — мол, как же я хорошо живу, просто удивительно, особенно с учетом моего жалованья. И я проговорился о плантации. Сказал, что выгодно женился. Через полгода он начал работать над этим проклятым налоговым законопроектом. С коммерческой точки зрения никакого смысла в нем не было. Индии нужно гораздо больше каучука, чем она производит, да и Бирма — не то чтобы другая страна. Она, в конце концов, принадлежит Британии. Разумеется, от ввода пошлины пострадали бы и другие производители, но я уверен, что удар был нацелен на меня.

Я мог указать ему на то, что существовал и еще один возможный мотив. Не исключено, что Маколи выполнял распоряжение своего покровителя Бьюкена, у которого имелись собственные каучуковые плантации в Индии. Пошлина на бирманский каучук сделала бы его индийское производство гораздо более прибыльным. Этот мотив представлялся мне более вероятным, чем какая-то мелкая зависть из-за доходов Стивенса. И разве не подобные ли вопросы постоянно решал для Бьюкена Маколи? Но причины, по которым Маколи разработал пошлину, не имели отношения к делу. Единственное, что имело значение, — это убил ли его Стивенс, чтобы не дать этой пошлине ходу.

— Где вы находились между одиннадцатью часами вечера прошлого вторника и семью утра среды?

— Дома.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Моя жена и полдюжины слуг. — Он промокнул лоб белым платком. — Послушайте. Вы правы. Я не жалею о его смерти и собираюсь отменить этот проклятый налог, как только смогу, но клянусь вам, что я его не убивал.

— Хорошо, мистер Стивенс. Мы проверим ваше алиби. А пока не планируйте никаких поездок.

В вечерних газетах не было ни слова об Амритсаре, но это ни на что не влияло. Новости разлетелись, как вирус, и в отсутствие достоверных фактов вакуум полнился слухами и домыслами. Сплетни возбудили жителей Калькутты, что белых, что черных, до крайности, и постояльцы пансиона «Королевский бельведер» не стали исключением. Атмосфера, царившая тем вечером в столовой миссис Теббит, напоминала настроение толпы после боксерского поединка — легкая кровожадность с оттенком самооправдания. Звучали тосты за доблестного генерала Дайера, спасителя Пенджаба и защитника британского правления в Индии.

Мне совершенно не хотелось разговаривать и еще меньше — ужинать. Положение усугублялось тем, что закончился морфий. Я решил уйти к себе, пока не ляпну что-нибудь, о чем более достойный человек мог бы впоследствии пожалеть. Принеся извинения, я вышел в холл, но у лестницы остановился. Хоть кушанья миссис Теббит и не вызывали у меня аппетита, есть все-таки хотелось. Вдруг Энни свободна и не откажется составить мне компанию? Я развернулся и вместо своей комнаты устремился к входной двери.

— Вы уходите, капитан? — окликнул меня голос из-за спины. По лестнице спускался Бирн. — Я вас нисколько не виню. Разговоры порой утомляют однообразием.

Он улыбался, что меня удивило. Я считал, что Бирн разумнее остальных обитателей пансиона.

— Похоже, вы в хорошем настроении, мистер Бирн.

— О да, — подтвердил он. — Спасибо, вы так внимательны. Я почти завершил все дела, связанные с тем крупным контрактом, о котором вам рассказывал. Осталось только разобраться с некоторыми документами. Завтра, наверное, все закончу — и вперед, к новым горизонтам! Как ни люблю я Калькутту, но долго на одном месте мне не сидится. А что у вас? Куда вы собрались в такой час?

— Есть кое-какие дела в отделении, — соврал я.

— Неудивительно! С этим Сеном. Ну как, удалось вам наконец получить от него признание?

— Боюсь, что нет.

— Как странно. Если судить по тому, что пишут в газетах, эти революционеры обычно только рады похвастаться своими подвигами. Они считают, что вершат благородные дела. Но бенгальцы есть бенгальцы. Революционеры они только на словах. И Сен, я думаю, не исключение. Сидит себе и философствует, в очках и с козлиной бородкой, этакий маленький черный Лев Троцкий.

— Мне действительно пора, — сказал я.

— Конечно, капитан, я понимаю. — Бирн повел рукой в сторону выхода. — Не буду вас задерживать.

Я закрыл за собой дверь и отправился на угол площади. По счастью, рикша валла вернулись на свое обычное место. Я окликнул Салмана. Тот поднял на меня взгляд, после минутного колебания подобрал свою рикшу и словно нехотя направился ко мне.

— Да, сахиб? — спросил он, упорно не встречаясь со мной взглядом.

— Мне нужно в Боу-Бэрракс, — сказал я. — Ты не отвезешь меня?

Салман высморкался двумя пальцами, щелчком отбросил сопли в канаву и вытер руку о складки лунги. Закончив с этим, медленно кивнул и опустил рикшу.

Пока мы молча ехали по тихим улицам, я думал о Сене. И правда, он действительно был очень похож на Льва Троцкого…

— Стой, Салман! — закричал я. — Планы поменялись. Лал-базар чало. Джо́льди, джольди![69]

Проснувшись, я первым делом ощутил резь в глазах. Рядом со мной спала Энни, и должен признаться, что от этого зрелища мне сразу полегчало.

Сквозь щели между рейками ставен в комнату лился утренний свет. Встал я крайне осторожно — отчасти чтобы не разбудить Энни, но и чтобы пощадить свое избитое тело. У одной стены комнаты на деревянном комоде стояло большое овальное зеркало. Я кое-как доковылял до него и попытался оценить потери. Потрогал бинты на голове. Они были намотаны толстым слоем, как тюрбан, и придавали мне сходство с кули. Я медленно размотал их. На правом виске темнела рана, кожа вокруг приобрела фиолетовый оттенок. На ребрах расцвел огромный кровоподтек в форме подошвы. Я осторожно ощупал затылок. Коснулся шишки размером с мяч для крикета, и голову пронзила острая боль. Не самое лучшее утро. Хотя, честно признаться, бывало и хуже. Я вернулся к кровати, сел. Энни пошевелилась и открыла глаза.

— Вижу, ночь ты пережил.

Я убрал прядь волос у нее с лица:

— Благодаря тебе.

— Благодарить ты должен не меня, а своего друга рикша валла. Это он тебя сюда приволок. Ты обещал рассказать, что случилось.

— На меня напали. Ни с того ни с сего накинулись два человека и вырубили. Что было потом, помню плохо. Это прозвучит странно, но готов поклясться, что слышал звон бубенчиков. А дальше помню уже только, как Салман и его друзья запихивали меня в рикшу.

Энни улыбнулась:

— Бубенчики есть у всех рикша валла. Ты наверняка их видел. Рикша валла звонят в них, чтобы предупредить окружающих, когда едут. Это как звонок на велосипеде. Может, они еще служат для того, чтобы звать других рикша валла, если попадешь в беду.

— Как полицейский свисток?

— Наверное. Всем остальным наплевать, если рикша валла попадет в беду. Думаю, они присматривают друг за другом. Судя по твоему виду, Салман с друзьями подоспели как раз вовремя. У тебя есть предположения, кто на тебя напал?

Я сказал, что просто какие-то уличные бандиты. Может, так оно и было на самом деле. После событий в Амритсаре люди обозлились. Возможно, мне просто не повезло оказаться не в то время не в том месте. Но существовала и более неприятная версия — что нападение не было случайным. Нападавшие обладали более крепким сложением, чем большинство местных, об этом же свидетельствовали и мои синяки. И ботинки. Многие ли индийцы разгуливают по Калькутте в ботинках, подбитых гвоздями? Слишком эти двое были хорошо обуты и слишком сытые на вид для обычных рабочих. Но если нападение спланировали, то кто и зачем?

Индийские сепаратисты, разозленные арестом Сена? Ведь мое имя мелькало во всех газетах. Или убийца Маколи? Может, он опасался, что я слишком близко подобрался к правде? Но тут возникала одна проблема. Никто не мог знать, что той ночью я поеду в притон. Я и сам не знал. Я принял это решение под влиянием момента. Кто-то должен был за мной следить — и как минимум с той минуты, когда я вышел от миссис Теббит и отправился к дому Энни. Никакого хвоста за собой я тогда не заметил, и уж точно не видел двоих индийцев с телосложением как у грузчиков в порту. Кто бы за мной ни следил, в его распоряжении должны были иметься значительные ресурсы, и я знал лишь одну организацию, у которой хватило бы людей и размаха на то, чтобы провернуть подобную операцию, — подразделение «Эйч».

Я у них не на лучшем счету. Что, если это полковник Доусон решил послать мне сообщение? Напавшие, разумеется, могли быть военными, и, похоже, они знали, что у меня ранена рука. Если это подразделение «Эйч», то теперь они в курсе моего пристрастия к опиуму, и соответствующая информация, вероятно, уже лежит на столе у Доусона. Но кто бы ни стоял за нападением и какие бы ни были у них на то причины, я не мог найти ответы в постели у Энни. А жаль.

При мысли о полковнике Доусоне я внезапно все вспомнил. Мне нужно срочно с ним поговорить. Я поднялся и стал натягивать рубашку со всем проворством, какое позволяла боль.

Энни бросила взгляд на часы у себя на запястье:

— Ты ведь не уходишь? Еще нет и половины шестого.

— Я должен.

— Давай я хотя бы приготовлю тебе завтрак перед тем, как ты уйдешь.

— Нет времени, — отказался я. — Но спасибо.

На катере мы вернулись в Калькутту, а там наши с Несокрушимом пути разошлись: он поймал кэб до Лал-базара, а я взял автомобиль с водителем и отправился в Коссипур.

Когда я добрался до Маниктолла-лейн, день уже клонился к вечеру. Адреналин бурлил в венах, я чувствовал возбуждение, которое охватывало меня всякий раз, когда чутье подсказывало, что я на верном пути. Сгорая от нетерпения, я громко постучался в дверь дома номер сорок семь. Старик Ратан открыл гораздо быстрее, чем можно было ожидать. Надежда, с которой слуга выглянул на улицу, уступила место разочарованию, когда он увидел, что я один.

— А, сахиб?

— Мне нужно поговорить с человеком, который управляет панкой!

Старик непонимающе смотрел на меня:

— А? Панкай? Панкай нет, сахиб. Дом миссис Бозе.

— Я хочу поговорить с панка валла, — повторил я, на всякий случай прокричав «панка валла» так громко, что проснулись бродячие собаки в переулке.

Лицо старика растянулось в беззубой улыбке:

— А, панка валла! А, да! Да, сахиб. Ходи, ходи.

Я прошел вслед за ним в уже знакомую гостиную. Дом выглядел пустым — ни служанки, ни девушек.

Оставив меня ждать, Ратан пошел за человеком, с которым я хотел поговорить, — за человеком, который был моей последней надеждой во всем разобраться раньше, чем повесят Сена. Сейчас панка безжизненно висел под потолком, привязанная к нему веревка исчезала за небольшой решеткой вверху стены и уходила на ту сторону, во двор.

Дверь открылась. В проеме стоял коренастый темнокожий индиец, а Ратан пытался выглянуть из-за его спины. Индиец отличался мощным сложением, а потом от него разило так, как может разить только от рабочего человека. Я сообразил, что уже видел его раньше — возле дома, когда мы выносили тело Дэви.

— Вы говорите по-английски?

Человек осторожно кивнул.

— Как вас зовут?

— Дас.

— Хорошо, Дас, не волнуйтесь, ничего не случилось. Я просто хочу задать вам несколько вопросов. Понимаете?

Он стоял и молчал.

— Та девушка, Дэви. Вы были друзьями?

— Ее имя не Дэви, сахиб. Это только ее имя для работы. Ее настоящее имя Анджали.

— Перед смертью она сказала, что вы можете мне помочь. Мне нужно кое-что узнать о Маколи, о бара-сахибе, которого убили в переулке на прошлой неделе. Вы его знали?

— Я знаю Маколи-сахиба. Он приходит много раз.

— Зачем он приходил в тот, последний раз? Дэви… Анджали сказала, что он пришел не для того, чтобы быть с девушками.

Дас кивнул:

— Сахиб приходит, чтобы платить деньги. Он приходит каждый месяц, чтобы платить деньги.

— Чтобы платить миссис Бозе за девушек?

Он улыбнулся и помотал головой:

— Нет, сахиб. За это он платить в день, когда пользуется. Он платить деньги семье другой девушки. Девушки, которая умерла. Она умерла из-за… — он задумался, подбирая нужное слово, — операции. Операции, чтобы убрать ребенка.

Сбивчиво, на ломаном английском, он принялся рассказывать. Год назад одна из девушек забеременела. Отцом ребенка был какой-то очень важный сахиб, крайне пака господин и один из самых высокопоставленных клиентов миссис Бозе. Дас его никогда не видел. Он был слишком важным, чтобы приезжать в бордель лично, девушки всегда сами ездили к нему. Маколи работал посредником и все устраивал. Беременность стала полнейшей неожиданностью. Она не должна была наступить. Миссис Бозе следила за тем, чтобы девушки не работали в определенные дни цикла, но клиенты порой бывают требовательны, и ошибки случаются. Та девушка, ее звали Парвати, была особенной, любимицей клиента. Время шло, и миссис Бозе поставила в известность Маколи, тот вернулся с ответом и настоял, чтобы девушка избавилась от ребенка. Дас отвез девушку к одному подпольному хирургу возле железной дороги в Читпуре, куда он до этого уже возил другую девушку миссис Бозе. Но в этот раз операция прошла неудачно. Погибли и девушка, и ребенок. Маколи, вечно улаживавший дела своего покровителя, избавился от тел. Дас не знал, что именно он с ними сделал, но с тех пор Маколи появлялся раз в месяц и передавал деньги для семьи погибшей девушки.

Внезапно все встало на свои места. Клиентом был Бьюкен. Маколи был его доверенным лицом более двадцати лет, но смерть матери и ребенка напомнили ему о его собственной давней потере. По всей вероятности, его мучила совесть, и воссоединение со старинным другом, преподобным Ганном, несомненно, усугубило терзания. В один прекрасный миг что-то в нем сломалось. Он больше не мог этим заниматься. Наверное, той ночью он вызвал Бьюкена на разговор, заявил, что решил покончить со всем и признаться. Одно дело — спать с проститутками, но в Калькутте, одержимой расовым вопросом, стать отцом ребенка смешанных кровей — дело совсем другое. И если этого хватило бы, чтобы погубить репутацию Бьюкена, то что же будет, когда все узнают, что он виновен в смерти матери и ребенка? Итак, Маколи должен был замолчать. Но у Бьюкена было алиби. Во время убийства он находился в клубе «Бенгалия»…

— Вы видели человека, который убил Маколи-сахиба?

Дас помотал головой:

— Только Анджали видит. Она мне рассказывает.

Это не имело значения. Мои подозрения насчет Бьюкена оправдались. Наконец-то я знал мотив. Что до исполнителя, то на этот счет у меня тоже были некоторые подозрения.

Уже совсем стемнело, когда я добрался до конспиративной квартиры. Попросив водителя высадить меня возле Грей-стрит, у лоточника купил серую накидку, которую бенгальцы называют «чадор», и пару сандалий. После чего обернул накидку вокруг плеч и головы и проделал остаток пути пешком, повторив наш прошлый маршрут.

Я стукнул в дверь и стал ждать. Вокруг было пусто и тихо. Дверь слегка приоткрылась, и человек, чье лицо оставалось в темноте, выглянул в образовавшуюся щель, а потом открыл дверь шире:

— Заходи скорее, приятель.

Я так и сделал. Дигби захлопнул дверь, запер ее и закрыл на деревянный брус, а потом повел меня в комнату в передней части дома. На столе мерцал огонек одинокой свечи.

— Так что у тебя?

Дигби был мертвенно-бледен.

— Пусть Викрам тебе расскажет. Он должен скоро прийти, — он взглянул на часы, — да что-то опаздывает.

— Надеюсь, с ним все в порядке, — заметил я. — Будет ужасно, если кто-нибудь перережет ему глотку… или сломает шею.

Выражение лица Дигби изменилось. Даже при тусклом свете свечи я заметил, как блеснули его глаза. Он все понял.

Мы потянулись к оружию одновременно. Он успел первый. Возможно, если бы накануне вечером на моей голове не отрабатывали удары, я бы его обогнал. А может, тогда мне хватило бы ума не приходить сюда, не дожидаясь Несокрушима и имея единственный план — призвать Дигби к ответу. Честно говоря, после телефонного разговора с Несокрушимом я только о том и мог думать. Считайте это гордыней, но я не люблю, когда меня водят за нос, а особенно подчиненные, которым доверяю. В подобных обстоятельствах человек выглядит не лучшим образом, и я хотел разобраться без посторонней помощи.

Дигби жестом велел мне бросить оружие, а поскольку он целился из «смит-вессона» мне в лицо, я решил, что благоразумней послушаться, и положил револьвер на пол.

— Вот молодчина, — улыбнулся он. — Лучше не делай глупостей. Должен признать, приятель, я под впечатлением. Как же ты догадался?

— О чем? Что ты убил Дэви?

— Ее так звали? Я не помню. В общем, проститутку.

— Длины веревки было недостаточно, чтобы сломать девушке шею.

— Конечно, — сказал он. — Неосмотрительно с моей стороны. Пожалуй, чтобы сломать шею, она должна была спрыгнуть с высоты на несколько футов больше. В любом случае, сомневаюсь, что смог бы ее задушить без всяких следов борьбы. Но, согласись, это мало что доказывает.

— Само по себе нет, — согласился я. — Сперва я подумал, что это сделала миссис Бозе, но, наверное, только у мужчины хватило бы сил переломить позвоночник. Были и другие обстоятельства. Меня не покидало ощущение, что наш дорогой Бьюкен знает о нашем расследовании гораздо больше, чем должен, и еще вспомним, что именно твой приятель Викрам отправил нас по тупиковому пути — охотиться на Сена. А уж когда я узнал, что миссис Бозе передали в подразделение «Эйч», мои подозрения превратились в уверенность. Ну какая им от нее польза? Да абсолютно никакой. Нет, они забрали ее, чтобы оградить от моих дальнейших расспросов. И откуда же они узнали, что она у нас? Наверняка у них везде есть глаза и уши, но самым очевидным кандидатом в осведомители был ты.

— Отлично, приятель. А ты недоверчивый, как я посмотрю. Неужели вообще никому не веришь?

Так оно и было. Порой я не верил даже самому себе.

— Так зачем ты это сделал? — спросил я. — Зачем было убивать девушку?

— Приказ, дружище. Она могла знать больше, чем тебе рассказала.

— А Маколи? Тоже приказ? Сколько именно заплатил тебе Бьюкен? Хватит, чтобы уйти со службы?

Лицо Дигби так перекосилось от злости, что он стал похож на средневековую горгулью. Потом он рассмеялся:

— Вот как, по-твоему, все было? Ты, со всем своим хваленым сыщицким опытом, — и пришел к такому выводу? Черт возьми, Уиндем, я был о тебе более высокого мнения. Говорят, ты один из лучших людей Скотланд-Ярда, но ты бы и задницу свою не нашел, не будь она у тебя в штанах. Поглядел бы на тебя сейчас Таггерт! Его драгоценный протеже — такой самоуверенный, но так ничего и не понял. Нет, приятель, Бьюкен тут совершенно ни при чем.

— Чепуха. Я все знаю об операции у какого-то коновала, знаю о гибели той девушки, Парвати, и знаю о том, как это повлияло на Маколи.

— И что же еще вы знаете, капитан? — насмешливо спросил Дигби.

— Знаю, что Маколи собирался во всем признаться. В ту ночь, когда его убили, он объявил это Бьюкену. И если Бьюкен боялся, как бы не выплыло, что у него есть живой внебрачный ребенок, то тем более он не мог допустить, чтобы Маколи рассказывал о ребенке умерщвленном. Поэтому он приказал тебе его убить.

Дигби рассмеялся и покачал головой:

— А ты, кажется, и правда болван, Уиндем. Поверь мне, Бьюкен ничего подобного не делал.

— Ты лжешь.

— Лучше бы тебе было остаться в Англии, — фыркнул он. — Ты вообразил, что все знаешь, но на самом деле о здешней жизни ты не имеешь никакого понятия. Да у Бьюкена этих внебрачных детей уже полдюжины! Господи, да один из его полукровок вообще управляет его проклятой джутовой фабрикой! И каким образом еще один ублюдок мог бы что-то изменить? Шума Бьюкен не боится — слишком богат, чтобы переживать из-за подобных вещей. Так какой ему вред от еще одного ребенка?

— Тогда кто это был? — спросил я. — Для кого ты это делал?

Дигби вздохнул, как будто я истощил остатки его терпения.

— Поразмысли сам, приятель: на кого еще работал Маколи? Кто потерял бы больше всех, выяснись однажды, что у него есть черный внебрачный ребенок?

Ответ поразил меня как удар под дых.

Дигби засмеялся:

— Вижу, наконец до тебя дошло!

И даже теперь, зная правду, я все-таки не мог в нее поверить.

— Губернатор?

— Именно, приятель. Наш добрый друг губернатор Бенгалии питает слабость к молоденьким индианкам. И это далеко не первый раз, когда они от него беременели. Конечно, Маколи всегда все улаживал. Старый добрый Маколи, верный Маколи. Правда, как выяснилось, не такой уж он был и верный.

Я почувствовал дурноту.

Должно быть, Дигби прочел это по моему лицу.

— Выше нос, приятель. В одном ты не ошибся. Маколи действительно говорил с Бьюкеном в ту самую ночь, угрожал, что пойдет в газеты, в полицию. Насколько я понял, Бьюкен попытался умаслить его, но Маколи был непреклонен. Когда он ушел, Бьюкен в панике позвонил губернатору и рассказал ему о планах Маколи. Губернатор позвонил мне и приказал найти Маколи и постараться его образумить. А если тот откажется внять доводам здравого смысла, я должен был принять надлежащие меры.

— А тебе-то какой в этом интерес?

— Разве не очевидно, приятель? Спасти карьеру. Я мог бы уже быть старшим инспектором. В общем, я предположил, что Маколи поехал в бордель, дождался, пока он выйдет, и попытался его урезонить. Он не стал меня слушать. Мы начали спорить, он хотел оттолкнуть меня с дороги. И тогда я перерезал ему горло.

— И ударил ножом.

— Нет-нет, не угадал. Перерезав ему горло, я оставил его в переулке и убежал. Позвонил губернатору и доложил, что случилось. Он велел не беспокоиться. Сказал, что поручит подразделению «Эйч» все уладить. Это они, дураки, придумали обставить все как теракт. Ударили его ножом и запихнули в рот эту идиотскую записку. Да любой констебль с опытом в Калькутте, будь у него хоть половина мозга, сказал бы им, что это мелодраматическая чушь. И уж по крайней мере записку нужно было писать по-английски. Но ты же знаешь этих выпускников университетов, только сошедших с корабля. Степень по восточным языкам — и они уже считают себя Клайвами Индийскими!

— А Сен?

— Это тоже была их идея. Викраму заплатили, чтобы он продал тебе эту историю.

— Получается, подразделение «Эйч» знало, где находится Сен? Потому его и нашли так быстро?

— Ну разумеется, они знали. Знали все последние четыре года! Это они дали ему убежать там, в Баласоре, когда погибли все его товарищи. Хотели посмотреть, на кого еще он может их вывести. То, что он как раз вернулся в Калькутту, — просто удачное стечение обстоятельств. Не будь Сена, взяли бы на роль козла отпущения кого-нибудь другого. Вообще-то, я думаю, подразделение «Эйч» предпочло бы оставить Сена на свободе, но иногда приходится жертвовать пешками, чтобы защитить короля.

Голова моя шла кругом. У меня с самого начала не было шансов. Губернатор — это воплощение британской власти в Бенгалии. Угрожать ему — значит угрожать всему британскому правлению. Теперь я не смогу обнародовать правду. Стоит губернатору захотеть — и на меня обрушится вся мощь империи. Не то чтобы в этом есть нужда: Дигби с его револьвером вполне достаточно.

Напрашивался вопрос, знал ли Таггерт. Если да, то почему он позволил мне продолжать копать? Может, и не знал, но я не сомневался, что какие-то подозрения у него имелись. Иначе зачем просить меня быть осторожнее? Он понимал, что если его подозрения справедливы, то даже он не сможет меня защитить. В конце концов, я пушечное мясо. Еще одна пешка.

— И что теперь? — спросил я. — Ты меня пристрелишь?

— Если повезет, то не придется. Это с удовольствием сделает Викрам. Возможность убить англичанина? Он схватится за нее обеими руками, особенно после недавней бойни в Пенджабе. Он по-своему патриот. Наверное, он сделал бы это, даже если бы я ему не платил. Ты станешь всего лишь очередной жертвой ужасного кровопролития, развязанного в результате того печального происшествия. — Он ткнул меня в грудь револьвером: — Ты ведь сам допросился. Что стоило просто согласиться с тем, что виновен Сен. Концы сошлись бы с концами, и все вокруг были бы довольны. Но ты же не мог это так оставить. Прославленный капитан Уиндем и его несносная гордость! Не мог смириться, хоть и знал, что Сена все равно не спасти.

— Люблю докапываться до правды, — сказал я. — В этом смысле я весьма старомоден.

Дигби стоял так близко, что я чувствовал кислый запах его дыхания. От злости он забыл об осторожности. У меня был всего один шанс, надо было рискнуть. Прежде, чем он успел шевельнуться, я ринулся вперед и со всей силой ударил головой ему в лицо. Согласен, не самый благородный прием, но если правильно выбрать позицию, то весьма эффективный. Мне повезло, удар пришелся прямо в нос. Дигби выронил револьвер, отшатнулся и схватился за разбитое лицо руками. Между пальцами хлестала кровь. Он выругался и с силой пнул наугад. Меня он не задел, но задел стол и сшиб свечу. Комната погрузилась во мрак. Я упал на четвереньки и стал лихорадочно шарить вокруг в поисках револьвера. От удара открылась рана на голове, полученная прошлым вечером, кровь заливала один глаз. Дигби тоже искал револьвер. Раздался звук металла, скребущего по деревянному полу. Он меня опередил.

Я вскочил на ноги и бросился к прямоугольнику двери, по периметру которой пробивался тусклый свет. Я выскочил в коридор, и тут же от пули брызнула штукатурка за моей спиной. Скоро он придет в себя, тогда со следующим выстрелом мне может повезти меньше. Я устремился в заднюю часть дома. На решение понадобилась доля секунды. Вот бы только правильно сориентироваться в расположении комнат.

На источенной червями задней двери что-то блеснуло в полумраке. С тех пор, как я был здесь в предыдущий раз, на щеколду повесили крепкий замок. Топот Дигби по коридору. Выстрел. Пуля пробила дыру в хилой двери, полетели куски дерева. Я в отчаянии врезался всем телом в дверь и, проломив ее, плашмя упал во двор, рот наполнился кровью и землей. Вскочив, рванулся к забору в дальнем конце двора. Ящик, которым мы пользовались, чтобы перелезть через забор в прошлый раз, лежал слишком далеко, а времени не было. Я с разбегу прыгнул.

Мне удалось ухватиться пальцами за верх забора. Левое плечо пронзила боль. Собрав все оставшиеся силы, я подтянулся и перевалился на ту сторону. Дигби не отставал. Я ожидал, что он вот-вот приземлится рядом, но он, очевидно, не удержался — я услышал глухой стук, за которым последовала затейливая ругань. Похоже, в моем распоряжении было с полминуты — пока он возьмет ящик, но я ошибся. Дигби снова подпрыгнул и на этот раз вцепился в забор намертво. Послышался возня — он пытался перекинуть ногу через ограду. Я кое-как поднялся и заковылял к дому, темневшему в стороне. Другого пути отсюда не было. Я оглянулся — Дигби уже был на заборе, в руке у него блеснул металл. Раздался выстрел. Пуля просвистела над ухом. Я бросился бежать. В следующий миг Дигби уже спрыгнул на землю. Внезапно впереди возникла тонкая полоска света. В стене дома распахнулась дверь. В проеме возник силуэт человека с винтовкой. Вот и Викрам. Я остановился. Все пути были отрезаны. Оставалось только медленно поднять руки над головой.

— Не прошло и ста лет, — просипел Дигби.

Индиец неподвижно стоял в дверях. Дигби подошел ко мне. Вместо носа кровавое месиво, в глазах — безумие.

— Ты мне за это заплатишь, ублюдок, — прошипел он и с силой ударил рукояткой револьвера меня по голове.

Я рухнул на колени. Викрам шагнул вперед. Щелкнул затвор. Я взглянул на силуэт индийца. Викрам мне запомнился каким-то другим. Он поднял винтовку и замер. Ноги. Худые ноги.

— Давай! — приказал Дигби. — Пристрели его.

Тут увидел и он.

— Ты?!

Дигби вскинул револьвер. Но выстрелить не успел. Раздался грохот, и Дигби повалился на землю с аккуратной круглой дыркой в центре лба — совсем как красная точка, что рисуют себе индийские женщины.

— Не очень-то вы спешили, — прохрипел я.

— Да, сэр, — ответил Несокрушим. — Простите, сэр. Пришлось долго заполнять разные формы, чтобы получить винтовку. После беспорядков последних дней начальство с некоторой опаской допускает индийцев к оружию.

— Их можно понять, — согласился я. — Смотрите, что вы сотворили с беднягой Дигби.

Сидя в плетеном кресле в саду лорда Таггерта, я с наслаждением впитывал лучи предвечернего солнца и наблюдал, как слуга готовит две большие порции односолодового виски. Он поставил стаканы на стол, а другой слуга помог комиссару зажечь сигару. Его светлость несколько раз втянул дым, поворачивая сигару, чтобы убедиться, что она горит равномерно. Добившись желаемого результата, он едва заметно кивнул, и слуги бесшумно удалились, слившись с тенью.

— Все еще не могу поверить, — Таггерт покачал головой. — Кто угодно, но Дигби! Никогда бы не подумал, что у него хватит пороху.

Я отпил виски.

— Что будет дальше?

— Трудно сказать.

— Вы собираетесь замести все это дело под ковер?

Он затянулся. На кончике сигары разгорелся красный огонек.

— А ты что предлагаешь? Арестовать губернатора?

— Мне всегда казалось, что убийство, сговор и попытка воспрепятствовать правосудию считаются серьезными преступлениями.

Таггерт помолчал.

— Как ты думаешь, Сэм, зачем мы здесь?

Никто мне раньше не задавал подобного вопроса — наверное, потому, что я был полицейским, а задача полицейских во всем мире более или менее одинакова: ловить плохих парней. Надо полагать, даже в Индии это само собой разумеется.

— Чтобы вершить правосудие?

Таггерт рассмеялся.

— Правосудием занимаются суды, Сэм. Оставим это людям более достойным. Наше дело — поддерживать законность и правопорядок в провинции Бенгалия. Мы здесь, чтобы сохранять статус-кво. А это будет непросто, если мы попробуем арестовать человека, поставленного тут во главе.

— Получается, все было напрасно?

— Напротив, мальчик мой. Пусть мы и не можем выдвинуть обвинение, но твоими стараниями у нас теперь есть кое-что более ценное. Рычаги воздействия! Думаю, впредь губернатор будет поменьше совать нос в дела полиции и с большей готовностью следовать нашим советам. Возьмем, к примеру, твоего Сена. По моей подсказке губернатор счел возможным заменить ему смертный приговор ссылкой и тюремным заключением на Андаманских островах. Губернатор обставит это решение как проявление британского великодушия, и, возможно, оно поможет нам несколько реабилитироваться в глазах и сердцах индийцев после прискорбного происшествия в Амритсаре. А через несколько лет, когда шумиха уляжется, мы тихо вернем его в Индию. Он нам тут весьма пригодится.

Теперь была моя очередь рассмеяться:

— Он ни за что не станет на нас работать.

Таггерт ничуть не смутился.

— А это и не нужно. Если он действительно встал на путь ненасилия, то лучшее, что мы можем сделать, — это вернуть его сюда как можно скорее, и пусть он продолжает обращать к миру своих сторонников. В конце концов, с кем приятнее бороться — с вооруженными повстанцами или с горсткой сознательных несогласных? Нет, эта чепуха про ненасилие — лучшее, что случилось с нами за много лет.

— То есть Сен так и будет считаться виновным в убийстве Маколи?

Таггерт кивнул:

— Мне кажется, это разумная плата за то, чтоб остаться в живых.

— А Дигби?

— Мы его посмертно повысим в звании. За безукоризненную службу. Очень жаль, что на него напал его собственный осведомитель.

Ему бы это понравилось, подумал я. Однако, пусть и невольно, но Дигби это заслужил. Не убей он Маколи, в ночь ограбления Дарджилингский почтовый был бы набит деньгами, и вполне вероятно, что над нами бы сейчас висела угроза масштабной террористической кампании. Сейчас же такая угроза миновала — в том числе благодаря Дигби, а не только благодаря тому, что потом делал я или подразделение «Эйч». Да, кстати…

— Мне нужно в Форт-Уильям, встретиться с Доусоном.

Таггерт улыбнулся:

— Говорят, вы двое наконец подружились?

— Это некоторое преувеличение, — сказал я. — Вряд ли мне в ближайшее время стоит ожидать от него открыток к Рождеству.

Между мной и полковником установилась настороженная отчужденность. Я знал о его причастности к укрывательству по делу Маколи, а он, как я предполагал, знал о моих проблемах с опиумом. У нас был друг на друга компромат, но мы предпочитали, по крайней мере пока, придержать его. Кроме того, я оказал Доусону услугу, когда позвонил ему тем утром и рассказал о своих подозрениях. Я надеялся, что теперь он с меньшей вероятностью попытается меня убить. Но ни с кем из тайной полиции никогда и ничего нельзя знать наверняка.

Таггерт затянулся сигарой и устремил взгляд поверх лужаек. В отдалении часовой совершал обход по периметру усадьбы.

— А ты, Сэм? Ты решил, хочешь ли работать тут дальше?

Я осушил стакан. Виски был резковат на вкус. Я проглотил его как лекарство.

— Мне нужно немного подумать.

Слуга подошел без всякого знака с моей стороны и наполнил стакан.

Таггерт улыбнулся:

— Думай столько, сколько потребуется, мой мальчик.

Имеется в виду сборник очерков The City of Dreadful Night. Существует также одноименный рассказ. — Здесь и далее примеч. перев.

В Индии: полицейский из местных жителей.

Важный господин, чиновник-британец.

Длинная бамбуковая палка, используемая в качестве оружия.

Уайтчепел и Степни — во время действия романа — бедные районы Лондона.

Иду! Иду! (бенг.)

Отец (также используется как уважительное обращение, бенг.).

Аристократический район Лондона.

Панка — потолочное опахало; ткань, натянутая на деревянную раму. Приводился в движение с помощью веревки.

Индийское приветствие.

Району (бенг.).

В оригинале Surrender-not — не сдающийся (англ.).

Район Калькутты.

Адвокат высшего ранга, имеющий право выступать в суде.

Одна из четырех профессиональных юридических ассоциаций в Лондоне.

Восточная часть Лондона, имела репутацию рабочего, бедного района.

Неформальное название лондонской полиции, сокращение от Metropolitan Police.

Группа первых профессиональных полицейских, базировавшаяся на Боу-стрит.

Фении — члены тайного общества, боровшегося за освобождение Ирландии от английского владычества.

Строка из комедии У. Шекспира «Сон в летнюю ночь», перевод Т. Щепкиной-Куперник.

Уничижительное прозвище немцев, популяризованное Редьярдом Киплингом в начале XX века.

Район в восточной части Лондона.

Район в восточной части Лондона. Находится ниже по течению Темзы, чем Лаймхаус.

Район в восточной части Лондона, где находился известный полицейский участок, штаб подразделения «Джей».

Британская Ост-Индская компания — акционерное общество, созданное в 1601 году для монопольной торговли с Ост-Индией. Со временем компания получила правительственные функции, и с ее помощью была осуществлена колонизация Индии.

Полицейский участок в Индии.

«Вест Хэм Юнайтед» — футбольный клуб из Восточного Лондона, в 1919 году принятый в Футбольную лигу Англии.

Официальное название двора британских монархов.

Странствующий торговец, делец.

Улица в Лондоне, где во время действия романа располагались многие престижные клубы.

Роберт Клайв (1725–1774) — британский генерал и чиновник, первый губернатор Бенгальского президентства.

Валла — человек, занятый работой, связанной с предыдущим словом, например, рикша валла — человек, тянущий рикшу.

Лунги — традиционная индийская одежда, как мужская, так и женская, представляющая собой широкую полосу ткани, которая оборачивается вокруг пояса и доходит до пят, подобно длинной юбке.

Монета достоинством в одну шестнадцатую рупии, бывшая в ходу в колониальной Индии.

Листья бетеля, азиатского тропического растения, используемые как возбуждающее средство.

Чернорабочий; также используется как презрительное название индийца.

Члены вооруженной разбойничьей шайки.

Родовое имение герцогов Мальборо, один из крупнейших дворцов Англии.

Имеется в виду Ануграх Нараян Синха, борец за независимость Индии, последователь Махатмы Ганди.

В 1905 году лорд Керзон, вице-король Индии, отдал приказ о разделе Бенгалии на Западную и Восточную (первый раздел Бенгалии). Из-за поднявшихся народных волнений Бенгалия снова была объединена в 1911 году.

Битва, с победы в которой принято отсчитывать период британского правления в Индии.

Легкая двуколка.

Вперед, поехали (бенг.).

Гламорган — одно из графств Уэльса.

Персонаж пьесы Уильяма Шекспира «Макбет». Его призрак появляется на пиру, где присутствует его убийца.

Традиционный для Индии алкогольный напиток, изготавливается из ферментированного сока цветков кокосовой пальмы или сахарного тростника, а также из злаковых культур (например, риса) или фруктов. Не следует путать его с араком, алкогольным напитком, ароматизированным анисом, распространенным на Ближнем Востоке и в Центральной Азии.

Уважительное индийское обращение, часто обозначающее чиновника-индийца.

Традиционный вид мужской одежды, распространенный в Южной и Юго-Восточной Азии. Представляет собой длинную прямоугольную полосу ткани, в надетом виде напоминает короткие шаровары.

Небольшая тюремная камера, где в 1756 году задохнулись или погибли от ранений, по официальным данным, 123 из 146 британских военнопленных.

Историческое офицерское звание (1895–1947) в индийской армии.

Бипин Чандра Пал (1858–1932) — индийский националист, писатель и политик, борец за независимость Индии. Локаманья Бал Гангадхар Тилак (1856–1920) — индийский радикальный националист, социальный реформатор и борец за независимость, первый лидер Индийского национально-освободительного движения.

«Уголок ораторов» — место в лондонском Гайд-парке, где любой желающий может выступить с речью.

Цитата из стихотворения Руперта Брука «Солдат», опубликованного в 1915 году (перевод В. Набокова).

Марка шотландского односолодового виски.

Истинный джентльмен.

Пренебрежительно: человек смешанного европейско-азиатского происхождения.

Лозунг британской газеты «Новости мира» (News of the World), выходившей с 1843 года.

Втор. 32:16, 32:17.

Втор. 32:23, 32:24.

Джеймс Кейр Харди (1856–1915) — деятель рабочего движения Великобритании.

Мф. 16:26.

Отсылка к Мф. 6:24.

Кто? (бенг.)

Открой дверь! (бенг.)

Иностранец, особенно британец, или белый человек.

Дуглас Хейг (1861–1928) — британский военачальник, командовавший войсками в битве на Сомме — бою с самыми высокими потерями в британской военной истории.

Британский трансатлантический пассажирский лайнер, торпедированный немецкой субмариной и затонувший недалеко от берегов Ирландии в 1915 году.

Жена или вдова махараджи.

Скорее, скорее! (бенг.)

Гхат — каменное ступенчатое сооружение на берегу реки, служащее в индуизме для ритуального омовения и для кремации.

Землевладелец, лорд (шотл.).

О боже! (бенг.)

Трапписты — католический монашеский орден, члены которого подчинялись строгим правилам молчания.