Сообщение, появившееся у меня в почте, производит эффект разорвавшейся бомбы:

Пытаясь хоть как-то постичь то, что наделала, я всю ночь пролежала без сна. Мои глаза воспалились, их щипало от усталости, но я не смела задремать. Если я засну, то после пробуждения, ровно через одну ужасную секунду блаженного неведения, весь пережитый ужас вновь обрушится на меня, многократно усиленный этой секундой незнания.

Я вспоминаю, как в последний раз встречала рассвет в постели Софи. Только на этот раз он какой-то гнетущий и неспокойный. Всю ночь не прекращался дождь, ветка растущего под окном дерева беспрестанно стучала по раме. Но не только наркотики мешают мне заснуть, хотя я все еще чувствую, как они циркулируют в крови. Я сижу на полу уже четыре часа, за это время темноту в спальне сменяет серый полусвет. Вокруг следы тщательных приготовлений к вечеру, который двенадцать часов назад казался таким манящим, сулившим перспективы быть принятой и понятой. На кровати разложены три платья, для каждого подобрана пара обуви, выставленная перед большим стоячим зеркалом. Я тупо упираюсь взглядом в пятно на ковре, туда, где Софи рассыпала мою бронзовую пудру, а я неудачно попыталась ее стереть салфеткой, смоченной водой из стакана.

То платье, которое было на мне надето, кучкой лежит рядом со мной. Вместо него я натянула на себя старый джемпер и леггинсы. Тушь размазалась под глазами, остатки помады краснеют на пересохших губах, словно кровь.

Я так долго сижу на полу, потому что не в состоянии двигаться. Ожидала, что мое сердце будет колотиться как сумасшедшее, но его словно сжало железными тисками, да настолько сильно, что непонятно, как оно вообще еще бьется. Все замедлилось до похоронного ритма. Если я поднимаю руку, чтобы заправить за ухо прядь волос или что-нибудь поднять с пола, как бы быстро я это ни делала, двигаюсь, будто в замедленной съемке. Мозг пытается найти разумное объяснение случившемуся, я смутно вспоминаю события последних двух месяцев, пытаясь осознать, как же все-таки к этому пришла.

Мне кажется, все началось пару месяцев назад, в тот день, когда у нас в школе появилась новая девочка. Тогда всю перемену я практически молча слушала, как Софи треплется с Клэр Барнс и Джоанн Кирби. Мы все сидели на скамейке в дальнем углу школьной площадки. Юбки у девчонок были несколько раз подвернуты на поясе, так что смысла в этих юбках почти никакого не оставалось. С другого конца площадки за Софи наблюдал Мэтт Льюис, и я точно знала, о чем он в тот момент думал. Это был один из первых дней года, когда в воздухе уже ощущается дыхание весны. Я сидела с краю, подставляя лицо лучам солнца, и надеялась, что от меня не потребуется принимать участие в разговоре. Небо было изумительно голубого цвета, Софи и две ее подруги буквально сияли: их блестящие волосы отражали солнечный свет, золотистая кожа переливалась. Конечно же, девицы понимали, какое они производят впечатление, они же не дуры!

Софи подкрашивала ресницы и рассказывала о парне, с которым она была в предыдущие выходные на шестнадцатилетии Клэр Барнс. Понятно, что меня туда не пригласили. Клэр и Джоанн терпят меня только из-за дружбы Софи со мной, хотя иногда мне кажется, что эта дружба удерживается буквально на волоске.

— По большей части мы целовались и все такое, а потом — ну, знаете, случилось то, что может случиться с каждым. Оно и произошло.

Клэр и Джоанн взвизгнули.

— Боже правый! — воскликнула Клэр. — Это так неловко! Я говорила, как я была в тот раз с Марком, ну, на вечеринке у Джонни? Мы ушли в поле, и я была, ну, снизу, взяла в рот. Но ничего не происходило, и я посмотрела наверх, и представляете, он заснул!

Софи и Джоанн захохотали, а я улыбнулась, чтобы показать, что оценила шутку. Ну я, по крайней мере, знала, что такое «брать в рот», хотя и путалась в деталях. Попыталась представить, как делаю это кому-то, кто мне на самом деле нравится, но не смогла. Честно говоря, я просто не имею понятия, как это все происходит, что там надо делать ртом или языком. Меня передернуло.

Клэр наклонилась к подружкам с видом человека, который собирается поведать великую мудрость.

— Вам-то двоим это еще интересно, для вас это в новинку, но я уже подустала от секса. Дэну только этого и нужно. Знаете, мне иногда просто хочется выбраться в город, сходить в киношку или еще куда.

Софи и Джоанн полностью с ней согласились. Забавно, что Софи, такая крутая, такая непробиваемая, в присутствии Клэр иногда дает слабину, показывает трещинки в броне. С недавних пор они позволили мне ходить с ними в город после уроков. Мы шли группой, но, если попадалась узкая тропинка вдоль реки, где можно пройти только парами, я видела, как Софи и Джоанн молча сражаются за место около Клэр.

До того дня я ни с кем еще не целовалась. Помню, как молилась, чтобы остальные не догадались об этом. Софи знала, но она не проболтается. По крайней мере, они не втягивают меня в обсуждение этих тем. Я всегда боюсь ляпнуть чего-нибудь невпопад и выдать свою неопытность. Почти все мои знания о сексе почерпнуты со страниц журнала «Мне семнадцать», хотя, видит бог, он мог бы быть посодержательней! Вся проблема в том, что редакторы исходят из неверного предположения о моей информированности хотя бы о базовых понятиях, поэтому я то и дело натыкаюсь на слова и фразы, смысл которых мне не совсем ясен. Может, предполагается, что все это проходят в школе, но ведь нет, школьное образование сводится к показу видео семидесятых годов про роды и каким-то скомканным объяснениям о том, как пенисы входят во влагалища. Ну, про это даже я знала. Один урок обещал быть интересным: на нем мисс Кук должна была показать нам, как надевать на банан презерватив. Но, догадайтесь, что произошло? В тот день мисс Кук заболела, и нам пришлось удовлетвориться рассказами ребят из параллельных классов, у которых этот урок прошел на предыдущей неделе.

Новенькую девочку звали Мария Вестон. Она была ничего, и форма у нее такая нормальная, не модная, но и не кондовая. Мисс Алан приставила Софи присматривать за ней. Но Софи, показав новенькой, где находятся туалеты и столовая, весь остаток дня ее игнорировала. С Марией попыталась подружиться Эстер Харкур. Но даже новенькая видела, что Эстер в своих обносках и чудо-очках не поможет ей стать популярной в нашей школе. Смешно вспомнить, но в младшей школе я кучу времени проводила с Эстер. Мне нравилось ходить к ней, потому что ее мать разрешала нам часами гулять по лесу, и, несмотря на то что они были хиппи-вегетарианцы, к чаю нам перепадало вкусненькое. В каком-то смысле я по ней скучаю, нам было весело вместе. Но теперь я никак не могла с ней дружить, кошмар.

В общем, за обедом Софи даже не села с новенькой за один стол. А Эстер уже держалась от нее подальше, после того как Мария на утренней перемене была с ней холодна. Приближаясь к кассам столовой, я принялась привычно сканировать помещение, определяя, где мне лучше обосноваться. Мария одиноко сидела за столом, который оккупировала группка реальных ботанов, включая Наташу Гриффитс (или, как прозвала ее Софи, Лицо-и-Шею, потому что она использовала оранжевый тон для лица, а шея у нее оставалась белой). Лицо-и-Шея рассуждала о своей домашке по английскому и о том, как высоко о ней отозвался мистер Дженкинс, и что он попросил ее остаться после уроков (готова поспорить, что так и было — все считали его старым извращенцем). Я прошла было мимо Марии, раздумывая, как бы присоединиться к Софи (она сидела вместе с Клэр и Джоанн за дальним столиком в левом углу, который по какой-то причине считался очень крутым — хотя, конечно, если ты не ешь на обед один лишь йогурт, сидеть там довольно неловко), и в этот момент поймала на себе взгляд Марии. Она ела картошку в мундире и слушала, как Наташа хвалится своим эссе про Шекспира. При этом она улыбалась, словно уже раскусила Наташу, и что-то заставило меня замедлить шаг.

— Здесь не занято?

— Нет-нет, — ответила она, передвигая свой поднос и освобождая для меня место. — Садись.

Я выгрузила со своего подноса постыдную жирную лазанью, присела за стол и стала давить соломинкой на серебристый кружок на пакетике яблочного сока, пока он не лопнул и из отверстия не появилась янтарная капля.

— Ну, как твой первый день у нас?

— Ты знаешь, хорошо… Конечно, трудно… ну, ты меня понимаешь…

Она умолкла.

— В общем, хрень какая-то по большей части? — ухмыльнулась я.

— Ну да, — с облегчением улыбнулась она. — Сплошная хрень.

— Где ты училась раньше? Твои предки решили переехать?

Мария сконцентрировалась на удалении картофельной кожуры.

— Ага, мы раньше жили в Лондоне.

— Понятно, — отреагировала я. Хотя апрель вообще-то не самое удачное время для переезда, под конец выпускного класса.

— У меня возникли небольшие проблемы кое с кем из одноклассников, — неуверенно добавила она.

Я почувствовала, что она не хочет, чтобы на нее давили с расспросами, я и не стала.

— Ну, здесь все реально нормальные, — солгала я. — Тут у тебя никаких проблем не будет. Знаешь, мы ходим в город почти каждый день после уроков, ты должна пойти с нами.

— Я сегодня не могу. Меня брат будет ждать около школы, он проводит меня до дома. Но в другой день я с удовольствием к вам присоединюсь.

Сразу после обеда была математика. Софи плюхнулась на стул рядом со мной за партой. За сплетнями в туалете она успела освежить макияж и облиться «Пуазоном». Я сообщила ей, что поболтала с Марией и пригласила ее пойти с нами в город. Софи развернулась ко мне.

— Ты пригласила ее пойти с нами? — проговорила она ледяным тоном.

— Да… а что, не надо было? — Я с трудом подавила дрожь в голосе.

— А Клэр в курсе?

— Нет… Я подумала, никто не будет возражать.

— Могла бы сначала у меня спросить, Луиза.

— Извини, я подумала… она новенькая, и… — Я принялась перекладывать книжки на парте, паника во мне нарастала. Что же я наделала?!

— Я знаю. Но я уже про нее слышала, с ней кое-что произошло в старой школе.

— А, все в порядке, она мне рассказала… — Может, это поможет: — Это все вранье.

— Именно так она и будет говорить. А она сказала, что конкретно случилось?

— Нет, — призналась я, щеки у меня начинали пылать.

— Ладно. Но, может, все-таки сначала стоит выяснить факты, а уж потом приглашать людей в компанию?

Некоторое время урок алгебры проходил в молчании, хотя я заметила, что Софи заглядывает мне через плечо, списывая ответы.

— Она и не может сегодня с нами пойти, — попыталась я навести мосты. — Она договорилась встретиться с братом.

— Я слышала, он тоже со странностями. В любом случае я сегодня не смогу пойти в город. Мы с Клэр будем заняты.

Было понятно, что меня на эту секретную встречу не приглашают, поэтому я промолчала. Меня удивляло, что Софи не чувствует исходящих от меня жара, шока и тревоги, которые сочились из каждой поры моей кожи.

Едва прозвенел звонок, она собрала свои вещи и прямиком отправилась на следующий урок. Когда уроки закончились, она, даже не попрощавшись со мной, вцепилась в руку Клэр Барнс; они захихикали и даже не оглянулись на меня. Я испугалась, что испортила с ней все отношения. Черт, черт, черт. Что же мне теперь делать?

Я все еще сижу у себя на кухне перед открытой страницей Марии в «Фейсбуке». В состоянии полного шока, в голове лавина вопросов. Кто это делает и почему именно сейчас? Пытаюсь представить ужасающую вероятность того, что Мария каким-то образом продолжает оставаться живой. И когда на экран выскакивает новое уведомление из «Фейсбука», с трепетом открываю его.

За секунду до того, как позвонили в дверь, я заметила пропажу фото.

Обычно оно стоит на полке около холодильника. Это наше с Генри селфи, сделанное на пляже на фоне невероятно голубого неба, оба мы щуримся на ослепительном солнце. Полка также служит местом, куда складываются все неоплаченные счета, письма из школы, списки покупок и разные напоминалки. Я предвидела, что жизнь работающей матери-одиночки будет непростой в эмоциональном плане, но не ожидала, что возникнет столько бытовых трудностей. Порой мне кажется, что я вот-вот не выдержу и сорвусь.

Генри сидит за столом, старательно выуживая из тарелки отдельные макаронины и отправляя их в рот. Я оставляю его и иду открывать.

— Ты пришла раньше времени.

— Ну да. Хоть я и сидела с твоим сыном миллион раз, я же знаю, что меня ждет список длиной с мою руку: какая сейчас любимая книжка, насколько точно приоткрыть дверь, какая нынче рассадка и иерархия плюшевых игрушек. На все это нужно время. Так я могу войти?

— Прости. — Я отступаю назад, и Полли протискивается мимо меня, освобождается от огромного шарфа, по длине с нее ростом, и дутой куртки, расстегивает высокие (по колено) кожаные сапоги, из-под которых появляются сероватые леггинсы, не совсем подходящие к ее разнокалиберным носкам, да еще в придачу между леггинсами и носками проглядывает полоска невыбритой кожи.

— Как твои дела? — спрашиваю я, вешая ее куртку и шарф.

— Да как всегда. Работа — сплошной кошмар, ты правильно сделала, что сбежала оттуда и засела дома.

С тех пор как три года назад я ушла из интерьерной дизайн-студии «Блу Дор», она повторяет мне это почти каждый раз, хотя мы обе знаем, что она сошла бы с ума после первого же дня, проведенного в одиночестве, которое лишь изредка может прервать случайная встреча. Она обожает общение, профессиональные слухи, энергию, пульсирующую между сотрудниками в деловом, строгом офисе. А вот я нисколечко не скучаю. Время от времени встречаюсь с бывшими коллегами, чтобы выпить бокал вина, но, за исключением Полли, никого из них не считаю своими друзьями.

— Знаю, хотя порой мне хочется с кем-нибудь разделить нагрузку, — выразительно бросаю я через плечо, направляясь на кухню.

Полли ухмыляется. Я не оставляю попыток убедить ее уйти из «Блу Дор» и присоединиться ко мне. Мы могли бы взяться за те заказы, от которых я сейчас вынуждена отказываться.

Поначалу мне было нелегко справляться одной. Время поджимало, Генри почти исполнился год, дальше сидеть в декрете я уже не могла. Но сама мысль о выходе на полную ставку и пребывании на работе все время, пока Генри бодрствует, приводила меня в ужас. Сэм переживал по поводу моего возвращения на работу, он бы предпочел, чтобы я бросила ее совсем, даже при том, что с финансовой точки зрения мы не могли себе этого позволить. Я же была готова вернуться в строй, лишь не хотела вновь включаться в крысиные офисные бега. Мы сошлись на том, что мне будет легче работать дома и постепенно выстраивать свой собственный бизнес. На деле все вышло не совсем так.

Я связалась со своей давней знакомой, Розмари Уайт-Коллинз, и выяснилось, что она ищет человека, который бы создавал интерьеры для всех ее объектов. Розмари — девелопер с безупречным вкусом и тяжелым кошельком, заполучить ее в качестве первого клиента было для меня большой удачей. То, что это произошло и она до сих пор пользуется моими услугами в каждом своем новом проекте, является для меня источником невероятной гордости. Она даже написала блестящий отзыв на моем сайте. Но все это означало лишь то, что я должна взять с места в карьер, определить Генри в детский сад и вернуться в рабочую колею.

— Каро сводит меня с ума, — жалуется Полли. — У нее новый мужик, и она названивает мне каждые десять минут, чтобы узнать, что означают его эсэмэски, что ей надеть и стоит ли выбривать это место. Не понимаю, за какие грехи мне досталась такая сестрица. Ну правда, откуда мне знать, бреют ли нынче девушки это место? Аарон был настолько счастлив, что я вообще хочу заняться с ним сексом, что ему плевать, даже если бы я заросла с ног до головы… Генри! Как поживает мой мальчик?

Она стремительно наклоняется и целует его в головку.

Он улыбается измазанным в томатном соусе ртом.

— Привет, Полли.

— Он ждал тебя весь день, — говорю я. — Очевидно, ты читаешь ему книжки лучше, чем я.

— Ну, «Паровозик Томас» — это что-то новое для меня. Девочек он никогда не интересовал. Есть какие-нибудь новинки, Ги?

Его лицо начинает светиться.

— Да! Папа купил мне три новые книжки про друзей Томаса: Чарли, Артура и Дизеля. Почитаешь мне?

— Ну конечно! Я для этого и пришла!

— Мамочка? Можно я их принесу?

— Можно, если ты уже наелся. Дай мне поговорить минутку с тетей Полли, а когда я уйду, она тебе их все прочитает.

— Знаешь что, Ги, а почему бы тебе не пойти и не начать строить огромную железную дорогу? Я пока поболтаю с мамочкой, а потом она уйдет и мы с тобой поиграем. Договорились?

— Договорились, — соглашается Генри, не скрывая радости, что может наконец-то слинять с кухни, и мысленно уже обдумывая строительство железнодорожных путей.

Полли садится за стол и забрасывает в рот остывшие макароны с тарелки Генри. Я опускаюсь на колени перед полками и отодвигаю их от стены, содержимое полок при этом опасно гремит. Для верности я провожу рукой за ними, но там ничего нет.

— Что ты делаешь?

— У меня тут обычно стоит фотография — где мы с Генри на пляже, такая удачная фотка.

— Ах да, я знаю. И что? — Она машет рукой в мою сторону.

— Она пропала.

— Что значит «пропала»?

— Ну, я ее не трогала, но ее здесь нет. Она всегда тут стояла.

— Может, ты вытирала пыль, отвлеклась, да и поставила ее на другое место? Ты же знаешь себя.

— Но куда? Тут не так уж много места. — По обеим сторонам кухни стоят шкафчики, потом пространство слегка расширяется, и там едва хватает места для небольшого обеденного стола около дверей, выходящих во внутренний двор. Фотографии нигде нет.

— Или Генри ее куда-нибудь переставил?

— Да, может быть. Генри!

Он входит на кухню, держа в одной руке деревянный мостик, а в другой — пластмассового слона размером раза в два больше, чем мостик.

— Ты не видел нашу с тобой фотографию? Ту самую, которая обычно стоит тут, на полке.

Он пожимает плечами.

— Нет. Можно я пойду обратно к своей дороге?

— Да, иди. — Я оборачиваюсь к Полли: — Ну и где же она?

Я не перестаю думать о запросе Марии, эта мысль определяет мое восприятие окружающего мира. Несколько дней назад я бы и не задумалась о пропаже фотографии, даже сейчас разум подсказывает, что все это смехотворно. Но где-то в самой глубине души я не могу не спросить себя: а не побывал ли кто-то в моей квартире?

— Ой, да не переживай, найдется. Она, должно быть, лежит где-нибудь. Так кто же эта школьная подруга, с которой ты встречаешься? — спрашивает Полли.

Я наполняю чайник, тяну время. Беспокойство по поводу пропавшей фотографии точит мне мозг. Не уверена, что хочу посвящать Полли во все свои обстоятельства. Никогда не обсуждала с ней (да и вообще ни с кем) то, что произошло с Марией. Слишком долго и сложно объяснять. К тому же я не знаю, в какие слова свои объяснения облечь. Отчасти поэтому для меня было таким облегчением жить с Сэмом. И хотя он никогда об этом не говорил, я, по крайней мере, понимала: ему не надо ничего объяснять, так как он в этом участвовал. Порой я сомневаюсь в том, что мне удалось бы справляться с таким грузом на протяжении стольких лет, если бы он не был одним из немногих людей, знавших о содеянном мной. Он видел меня в самый гадкий момент моей жизни и все же продолжал любить по-своему.

— О, да это одноклассница, с которой мы не общались много лет. Она нашла меня на «Фейсбуке» и предложила встретиться, обменяться новостями. — Я стараюсь говорить легко. Сейчас неподходящее время, чтобы обсуждать подробности: если начну рассказывать о случившемся с Марией, даже в сильно сокращенном варианте мой рассказ займет весь вечер, а я еще не решила, что надеть на встречу с Софи. Как бы ни хотелось, просить помощи у Полли в этом деле нельзя, иначе пришлось бы объяснять, почему сегодня я обязательно должна хорошо выглядеть.

— Замечательно, — радуется Полли.

Она не перестает твердить мне, что я должна чаще выходить в свет, встречаться с друзьями. Она уверена, что после расставания с Сэмом я пренебрегла всеми ради Генри. Она единственная осталась со мной, потому что решительно отказалась меня бросать.

— Так она, должно быть, знакома с Сэмом, эта твоя школьная подруга? — продолжает Полли, нахмурив брови.

— Ну разумеется.

— А она в курсе, что он бросил тебя ради этой… распущенной бабенки? — Нет предела возмущению Полли тем, как со мной поступил Сэм, как и нет предела ее презрению к Кэтрин — его новой молодой жене.

Я испытываю острый прилив любви к Полли. Отношения между нашими двумя парами так и остались в рамках редких совместных ужинов. Раньше я мечтала, чтобы мы дружили семьями и вместе проводили отпуска, как это делают некоторые наши знакомые. Но теперь я только рада, что Полли осталась на моей стороне, а Сэм и Аарон так и не сплотились.

— Не уверена, что она знает про наш брак с Сэмом, — говорю я. — Хотя не удивлюсь, если она в курсе этой истории, в школе она была в теме всех новостей. — Ну, не всей истории. Всего не знает никто. Даже Полли.

— Хм, ну ладно, — отвечает Полли, я могу точно определить, что сейчас она заговорит о чем-то, что решила мне сказать перед тем, как пришла. — Ты подумала над моим предложением? Свидание через Интернет?

— Ну, не знаю, Полли. Сомневаюсь, что готова к новым отношениям. — Я дольше обычного ищу в шкафчике чайные пакетики. — Мне надо сконцентрироваться на Генри и на работе. На все остальное у меня просто не остается времени. — Но проблема не во времени. Проблема во мне самой. Думаю, что я сломлена. Я так долго была с Сэмом, что теперь не знаю, как выстраивать отношения с кем-то другим.

— Именно поэтому ты должна это сделать! Тебе нужно на что-то отвлечься, заняться чем-то, достойным тебя. Я очень хорошо понимаю, почему ты всю свою энергию тратишь на Генри, особенно сейчас, когда он пошел в школу, но прошло уже два года с тех пор, как ушел Сэм. Это большой срок, Лу.

Повторяется то же самое. Боль как будто немного притупилась, но не ушла, напоминая о себе, как дырка на месте вырванного зуба. Бывают дни, когда я не обращаю на нее внимания, но порой не могу устоять и проверяю языком, насколько она еще болит. И неважно, чем все это закончилось, я не забуду, как мы ощущали себя единым целым, как были поглощены друг другом, что были времена, когда я видела себя в его глазах лучше, чем была на самом деле. Как мы были всем друг для друга, и нам никто не был нужен. Я с трудом заставляю себя перестать думать о нем и возвращаюсь к разговору с Полли.

— Знаю, — неохотно признаю я. — Очень возможно, ты и права. Но мне хорошо одной. Так даже лучше.

— Конечно, тебе лучше одной, чем с ним. Но тебе может быть не просто хорошо, ты можешь быть счастлива. Ты заслуживаешь лучшей доли. Тебе нужен человек, который будет хорошо с тобой обращаться, ставить твои интересы на первое место. Заботиться о тебе.

— Сэм все это делал, — защищаюсь я.

Иногда мне кажется, что Полли забывает, насколько мы с Сэмом были счастливы, пока несколько лет назад все не разладилось. Как сильно он меня любил, даже нуждался во мне. В шестнадцать Сэму никто не был нужен. Он был на редкость уверен в себе, почти высокомерен, хотя в то время я бы это вслух не произнесла. Тогда я скрывала от него свои чувства, потому что он бы высмеял мои щенячьи эмоции. Но потом, когда мы вновь встретились десять лет спустя, он изменился: стал мягче, уязвимее. Что-то в Сэме с благодарностью откликнулось на то подростковое обожание, которое я по-прежнему испытывала к нему.

— Ах ты, боже мой! — восклицает Полли. — Ну почему ты до сих пор его оправдываешь? Он так ужасно с тобой обошелся.

— Да, я знаю. Но в этом была не только его вина.

— Да нет, только его! Он один во всем виноват! — Полли собирает свои непослушные волосы в хвост и в расстройстве начинает его крутить.

Этот разговор между нами происходит уже не в первый раз, и мы обе знаем, что никогда не придем к согласию. Так что я возвращаю ее к предыдущей теме.

— Итак… насчет интернет-свиданий. Что я вообще могу о себе написать?

— Ага! Как раз об этом ты можешь не беспокоиться. — Полли улыбается, словно игрок в покер, которому выпала козырная карта.

Обожаю ее неумение затаивать обиду. Полли может реально на тебя злиться за что-то, но рассмеши ее, и она все простит.

— Есть такой сайт, на котором твой профиль создают друзья: они описывают, какой ты человек, какого мужчину ищешь и все такое. Ты просто сидишь и ждешь, когда на тебя посыплются предложения.

— И этим другом будешь… — улыбаюсь я.

— Та-дам! — Полли взмахивает руками. — Нет, ну серьезно, что ты теряешь?

Дело не столько в возможности потерять, сколько в опасении приобрести. Я и вправду хочу, чтобы мне снова сделали больно? Я с таким трудом добилась своего сегодняшнего состояния — состояния независимости, самодостаточности, когда есть только я и Генри, и мы счастливы в нашем маленьком мирке. Помимо работы мне нужно заботиться лишь о благополучии Генри, и, хотя иногда мне так хочется, чтобы время повернуло вспять, в целом все хорошо: мне лучше, я счастлива. На самом деле я и представить не могу, что буду с кем-то еще. Боюсь, что просто не смогу. Когда я была маленькой, мама повторяла фразу, которая эхом отдается у меня в голове: «испорченный товар».

— Ну ладно, ты только не сердись, — продолжает Полли. — Но я уже разместила на сайте твое резюме. Может, посмотришь и скажешь, что не так? — Она придвигает к себе мой ноутбук, лежащий на дальнем конце стола.

— Погоди! — Я подскакиваю и выхватываю у нее ноут. На экране открыта страница Марии.

Полли смущенно убирает руки.

— Но резюме еще не выгружено, я жду твоего одобрения, чтобы опубликовать его.

— Ой, прости, тут другая причина, — говорю я, открывая крышку в надежде, что Полли не заметит, как дрожат мои руки. — У меня комп запаролен. Сейчас войду.

Я выхожу из «Фейсбука» и передаю ноут Полли. Она открывает новое окно и некоторое время стучит по клавишам.

— Ну вот, смотри: «Независимая веселая девушка ищет подходящего мужчину, 35–50 лет, для загородных прогулок, изысканных трапез и совместного времяпровождения».

— Не люблю загородные прогулки.

— Знаю, но, похоже, все на них помешались, вот я и подумала, что у тебя будет больше шансов, если ты скажешь, будто тоже их любишь.

— Ладно, хорошо… А изысканные трапезы? Они не примут это за намек на то, что я толстуха?

— Они же увидят твою фотографию, так что будут знать, что ты не толстая. Смотри. — Полли нажимает на фото.

Она выбрала снимок, который я никогда прежде не видела, он был сделан прошлым летом на барбекю у них с Аароном. На мне надето цветастое хлопковое платье и очки от солнца, я держу бокал с вином и смеюсь. Выгляжу при этом счастливой и беззаботной.

— Ну? — с надеждой спрашивает Полли. — Я могу это загрузить?

— О боже, ну, давай. — Она же ни за что не отступится. Полагаю, не будет вреда от публикации профиля на сайте. Я ведь не обязана ходить на свидания, в конце-то концов.

— Да! — Довольная Полли посылает команду. — Отлично, ты иди, переодевайся. Я тут закончу и пойду играть с Генри. Я завела тебе новый адрес для ответов, лады? Чтобы ты не запуталась. А детали буду посылать на обычную почту.

Я перемериваю пять своих лучших нарядов, но всё мне кажется перебором, так что в итоге останавливаюсь на джинсовой юбке с леггинсами и свитере. Когда я заглядываю в гостиную, чтобы попрощаться, Генри и Полли поглощены катастрофой, произошедшей на путях, однако Генри отрывается от игры и уделяет должное (по его мнению) внимание нашему расставанию. Он придает серьезное значение прощаниям.

Когда я приближаюсь к станции «Кристал Палас», у меня в кармане начинает вибрировать телефон. Достав его, вижу, что поступило уведомление от «Фейсбука». Я открываю его — это всего лишь обновление статуса от Полли: «Получаю удовольствие от поисков пары и жизни, полной развлечений. Луиза Уильямс на matchmymate.com». Она привязала его к моей странице. «Спасибо, что всем сообщила», — отвечаю я, добавляя смайлик и давая ей тем самым понять, что я вовсе не злюсь на нее. Всяк и каждый нынче ходит на интернет-свидания, так что пусть мои друзья будут в курсе моих планов. Я с улыбкой представляю себе реакцию некоторых из них на пост Полли, уже предвкушаю комментарии и неожиданно осознаю, что искала случая вернуться к прежней своей жизни. Может, это как раз он?

Пока я стою в очереди к билетному автомату, у меня возникает ощущение, что за мной кто-то следит.

Ничего конкретного, просто затылком чувствую чей-то взгляд. Я оглядываюсь — вокруг полно народа: кто-то возвращается домой после работы, кто-то, наоборот, направляется из дома в центр Лондона, чтобы провести там вечер. Пытаюсь заставить себя дышать ровно, не реагировать слишком остро, не поддаваться игре воображения. Но все равно чувствую, как напряжение от сжатых в карманах кулаков, готовых отразить нападение, поднимается к сгорбленным плечам.

Когда наконец подходит моя очередь, банковская карточка норовит выскочить из рук, и мне стоит больших усилий сконцентрироваться и правильно набрать пин-код. Ожидая, пока автомат выплюнет мой билет, я смотрю по сторонам, пропуская мужчин, в поисках женщины моего возраста. Может, вон та, в дорогом шерстяном пальто верблюжьего цвета, которая прислонилась к стене около входа? Она достает из сумочки пудреницу и, проверяя при ярком свете ламп макияж, слегка поворачивается в мою сторону. Нет, это определенно не она. Мне приходит в голову, насколько бесполезны мои попытки ее обнаружить. Я помню, какой была Мария десятки лет назад, а кто знает, какие удары судьбы выпали на ее долю и как они на ней отразились? Мои шансы узнать ее сводятся почти к нулю. Но я продолжаю сканировать зал: не она, не она, не она…

Я устремляюсь к турникетам и, едва вставив в автомат билет, уже сбегаю по ступенькам, делая вид, что тороплюсь на поезд, а не убегаю от чего-то или кого-то. Задыхаясь, добегаю до платформы, запыхавшись не только от бега. Проталкиваюсь сквозь толпу ожидающих поезд пассажиров в самый дальний конец. Передо мной в темном воздухе клубится пар от моего разгоряченного дыхания, но при этом по спине стекает холодный пот. Поезда ждать еще пять минут; я стою, прижав к себе сумочку, не спуская глаз с толпы на платформе. Когда поезд прибывает, я быстро направляюсь к первому вагону, однако заскакиваю во второй и останавливаюсь в тамбуре у туалета. Прислонившись к стене, стараюсь дышать помедленней, но в этот момент открывается дверь туалета, и я вижу, как в кабинке тошнит молодого человека. Сморщившись, захожу в вагон и сажусь у окна. Прижимаю к нему голову и вижу сквозь стекло дома, где течет чья-то уютная семейная жизнь. Вздрагиваю, когда кто-то садится рядом со мной, но это всего лишь юная девушка, которая очень быстро и сердито разговаривает по телефону. На меня она не обращает ни малейшего внимания.

Я пересекаю главный вестибюль станции «Виктория», стараясь смотреть строго вперед и убеждая себя в том, что все это смехотворно. Даже если вдруг кто-то и преследует меня, я нахожусь на многолюдной станции. В безопасности. Я вливаюсь в людской поток, спускаюсь в метро и останавливаюсь на платформе. Толпа настолько плотная, что можно разглядеть только тех, кто стоит непосредственно рядом с тобой. А все остальные — лишь море потеющих в зимней одежде тел с раскрасневшимися щеками, еще не согревшимися после уличного холода. Даже если кто-нибудь и шел за мной, он не сможет меня сейчас увидеть — народу слишком много.

Когда поезд подтягивается к станции «Саут-Кенсингтон», я уже убеждена, что повела себя как параноик. Испытанный после получения запроса от Марии страх овладел мной настолько, что все теперь виделось словно через инстаграмовский фильтр — и оказывалось на тон темнее. Никто меня не преследует. Я абсолютно спокойно поднимаюсь по ступенькам с платформы, ощущая, как внутри меня ослабло напряжение. При выборе маршрута до дома Софи самым простым мне показался путь через ведущий к музеям подземный туннель. Днем тут полно народу: родители ведут детей в Музей естественной истории поглазеть на динозавров, туристы направляются в Музей Виктории и Альберта, и, хотя нельзя сказать, что сейчас тут пустынно, все же здесь очень спокойно. Поначалу я подумываю влиться в основной поток, но потом одергиваю себя. Нельзя же так трусить! Это смешно. И я поворачиваю в туннель.

Однако на полпути в туннеле я слышу шаги. Впереди метрах в двадцати — мужчина, больше я никого не вижу, как и того, кто идет сзади. Я чуть ускоряюсь, стараясь сделать это незаметно, но слышу, как шаги сзади тоже звучат быстрей. Эхо раздается по всему туннелю. Это ботинки, не кроссовки. Я еще прибавляю шаг, шаги сзади тоже учащаются. Решаюсь посмотреть назад и вижу фигуру в черной куртке с поднятым капюшоном. Я не смею задержать взгляд, поэтому не успеваю определить, кто это — мужчина или женщина. Но я уже приближаюсь к концу туннеля и тороплюсь оказаться среди машин и людей. Перехожу на бег, человек сзади не отстает. Сумочка взлетает вверх и вниз, а пакет с бутылкой вина, которую я вчера сорок минут выбирала в супермаркете, при каждом шаге бьется о мою ногу. Когда я достигаю выхода из туннеля, в голове пульсирует кровь, а в груди начинается жжение. Навстречу мне, болтая и хохоча, движется группа женщин, одетых в деловые костюмы. Тяжело дыша, я замедляю шаг. Одна из женщин обеспокоенно разглядывает меня.

— У вас все в порядке? — спрашивает она.

Я выдавливаю улыбку:

— Да, все хорошо. Я только… тороплюсь очень.

Она улыбается и возобновляет разговор. Как только они проходят мимо и я приближаюсь к самому выходу, мне хватает духа оглянуться. Фигуры в черной куртке уже и след простыл, осталась только группа женщин, их смех эхом разносится под сводами туннеля.

Выйдя на улицу, я прислоняюсь к стене и какое-то время жду, пока мое порывистое паническое дыхание более или менее придет в норму. Тут, на залитой светом улице, где полно людей, машин и бурлят жизнь, мой страх внезапно кажется мне раздутым. И что могло со мной произойти?

Я заставляю себя свериться с картой в телефоне и на нетвердых ногах продолжаю путь в сторону дома, где живет Софи. Вскоре я оказываюсь в районе, застроенном рядами элегантных домов в георгианском стиле с коваными оградами и ухоженными цветочными ящиками на подоконниках. В другое время я бы завистливо пялилась сквозь огромные раздвижные окна на антикварную мебель и тщательно восстановленные камины и моя собственная квартира казалась бы мне простым чуланом в сравнении с ними. Некоторые из них до сих пор представляют собой отдельно стоящий дом, где полуподвал превращен в уютную, но дорогостоящую кухню, там хватает места для мягкого дивана и неизменного кухонного островка посередине. Но сегодня все мои мысли заняты Марией.

Мимо меня идут с работы люди в деловых костюмах, зябко поеживаясь на пронизывающем ветру, торопясь к себе в теплые ванны, теплые комнаты, к ужину, приготовленному любимыми людьми. Рядом проходит стайка девочек-подростков, одетых в комбинезоны и угги, с волосами, завитыми на огромные бигуди. Они танцуют, взявшись за руки, заливаются смехом, и холод им вовсе нипочем. Я испытываю укол зависти вперемешку со стыдом, и внезапно меня охватывает желание оказаться рядом с Генри на диване и читать ему книжку про паровозика Томаса.

Подойдя к дому Софи, я бросаю взгляд на окна: сквозь крепкие ставни пробивается яркий свет. Я останавливаюсь, чтобы собраться с духом, и только потом жму на звонок. Несколько секунд спустя раздаются шаги, и сквозь витражи входной двери я не сразу, но начинаю различать фигуру хозяйки квартиры. Наконец дверь открывается, и — вот она собственной персоной. Пару мгновений мы в неуверенности смотрим друг на друга. Затем ее красивое лицо озаряет улыбка.

— Луиза! — Она бросается меня целовать, но, передумав, притягивает к себе, и я погружаюсь в ее объятия, вся окутанная ее парфюмом. На меня нахлынули воспоминания, чисто на уровне ощущений. Прошедшие годы, которые я потратила на то, чтобы все забыть, испаряются, и на минуту я чувствую, что снова возвращаюсь в свои нескладные, противоречивые, жадные до жизни шестнадцать лет.

При ближайшем рассмотрении оказывается, что Софи выглядит не настолько гламурно, как это демонстрируют фотографии в «Фейсбуке», но все же она не так далека от них. Явно пренебрегая ненастной погодой, она встречает меня босиком, в обтягивающих джинсах и полупрозрачном серебристом топике, дополненном массивным ожерельем. Ее волосы цвета меда ниспадают на загорелые плечи, макияж умело наложен и едва заметен. Перед выходом я тщательно изучила свое отражение в зеркале и осталась довольна, но теперь чувствую себя такой непривлекательной.

— Приветики! Приветики! — восклицает Софи. — Как я рада тебя видеть!

Она даже говорит восклицаниями.

— Я тоже, — выдавливаю из себя я. — Выглядишь отлично. Как ты?

— О, я замечательно, правда, замечательно, очень даже замечательно, — тараторит она, увлекая меня в просторную, облицованную плиткой переднюю. Она изучает меня, слегка наклонив голову набок: — О, да ты ничуть не изменилась!

Ее квартира находится на верхнем этаже, мне становится жарко, но я не могу снять свитер: ожидая, что будет прохладно, я поддела под него старую майку. Когда-то она была черной, но теперь превратилась в серо-зеленую с белыми разводами от дезодоранта. Пот пропитывает ткань, которая врезается мне в подмышки, и скапливается между грудей.

Квартира безупречная, просторные комнаты с высокими потолками и паркетным полом создают ощущение уюта. Гостиную украшает дорогущая хрустальная люстра.

— Какая шикарная квартира, — замечаю я, протягивая ей принесенное вино.

— О да, спасибо. Давай пройдем на кухню.

Вслед за ней я захожу в небольшую, но обставленную дорого и со вкусом кухню. Она сует мое вино в холодильник и наливает нам из другой бутылки.

— Здесь… ты одна здесь живешь?

Возникает пауза.

— Э-э-э… да. — Ее взгляд устремляется к холодильнику, на дверце которого на магнитиках висят фотографии и напоминалки. Ей как будто неловко, и я решаю, что она не хочет признавать, что у нее никого нет. И хотя я нахожусь в таком же положении, какая-то тайная и подлая частичка меня ликует оттого, что в сорок лет она все еще одна.

Мы берем бокалы и возвращаемся в гостиную, где она усаживает меня на плюшевый бордовый диван, а сама пристраивается на другом его конце, поджав под себя ноги. Диван настолько глубокий, что я не могу откинуться на спинку, если хочу поставить ноги на пол, так я и балансирую на краешке, чинно сдвинув вместе колени и перекладывая бокал из одной руки в другую.

Несмотря на ее напускную беззаботность, я вижу, что Софи тоже нервничает, забрасывая меня вопросами: чем я занимаюсь, люблю ли свою работу, где живу, — и не оставляет мне шанса расспросить в свою очередь ее.

— А твои родители, как они? — спрашивает она, исчерпав все другие темы.

— С ними все хорошо. Они так и живут в Манчестере. — Больше добавить особо нечего. Не то чтобы мы рассорились — для этого нужно быть в более близких отношениях. Но просто между нами есть этот барьер, который я создала для всех, кто не знает меня настоящую и не в курсе, что я наделала.

— Ты часто их навещаешь? — продолжает она.

— Да не так чтобы часто. Знаешь, это довольно сложно, учитывая мою работу и прочее.

Ну, не так уж сложно, конечно. До Манчестера всего-то пару часов на поезде от Лондона. По правде говоря, проблема в том, что мне с ними трудно общаться. У нас довольно поверхностные отношения, разговор все время скользит по верхам, не затрагивая важных тем. Меня хватает на несколько часов — время от времени.

— А как твои родители? — спрашиваю я.

— О, они оба скончались. Отец умер, когда мне был двадцать один. А через два года ушла и мама. — Она произносит это таким же бодрым голосом, как и минуту назад, но в нем чувствуется некая уязвимость, которой не было раньше.

— Мне очень жаль это слышать.

— Да, спасибо. — Она ловко переключается с моих соболезнований: — Ита-а-ак, расскажи мне про свою работу. А что, трудно работать на себя?

Я пускаюсь в подробные рассуждения о тех трудностях, которые мне пришлось преодолеть, пока я налаживала свой бизнес по дизайну интерьеров, и расписываю все преимущества этого предприятия, но почти сразу вижу, как ее взгляд скучнеет. Она слегка встрепенулась, лишь когда я упомянула заметку в «Шарн-Бей Джорнал» о полученной мной награде за дизайн, и то потому, что ее тоже упомянули в этом же издании, когда она вела благотворительный марафон.

— А ты сама? — под конец спрашиваю я. — Ты-то чем зарабатываешь на жизнь?

— Я работаю в модной индустрии.

— О, здорово. А что делаешь?

— Да так, то да се, знаешь. Продажи, маркетинг. Разное.

По какой-то причине она не желает вдаваться в подробности, я чувствую это и перестаю ее пытать. Замечаю, что она не интересуется ни моим партнером, ни детьми. В курсе про нас с Сэмом или же просто не хочет, чтобы я задала ей встречные вопросы? Она, судя по всему, нервничает, бесконечные расспросы словно бы помогают ей держать разговор в желаемом русле. Когда ее красноречие наконец иссякает, наступает тишина, и я судорожно ищу новые темы для обсуждения. Софи в нехарактерной для нее нерешительности опустила голову и крутит в руках бокал.

— Я так рада повидаться с тобой, Луиза, — произносит она. — Знаешь, ты всегда была мне по-настоящему дорога. Только с тобой я могла… ну, поговорить, что ли. Ты ведь действительно была неравнодушна ко мне, не то что некоторые.

Я теряю дар речи. Во время учебы наша дружба была похожа на одностороннее движение, — все шло только с моей стороны. Софи была для меня гарантией того, что я не стану Эстер Харкур. Хотя теперь я вижу, как сильно она сама нуждалась в союзнике, который принимал бы ее без критики, со слепым обожанием. В те времена я была озабочена лишь страхом ее потерять и не задавалась вопросом: а для чего ей нужна наша дружба?

Я начинаю отвечать, но она перебивает меня, как будто жалея о сказанном.

— Ита-а-ак… предвкушаешь встречу выпускников? — Она улыбается, ясно давая понять свою осведомленность в том, что я лишь недавно о ней узнала. В этом вся Софи! Беседа резко возвращается в изначальное русло, и я уже думаю: а не привиделось ли мне, что хозяйка на секундочку сняла броню?

— Да, да. Все будет здорово, — отвечаю я. — Жду не дождусь.

— Ты знаешь, что Сэм собирается пойти? Я слышала про вас двоих — какая жалость.

Значит, она в курсе. Интересно, а ей на самом деле жаль? Я так и не поняла, было ли между ними что-то серьезное, когда мы учились в школе, во мне пульсирует мелкая подростковая ревность. Она проникновенно смотрит на меня, опустив ресницы.

— Думаешь, это будет не совсем удобно? — Тревога прямо сочится из нее.

— Да нет, все нормально. Все прошло очень мирно, — говорю как по писаному. Я могла бы назвать это: «Моя жизнь, какой я хочу, чтобы она была». Но, услышав имя Сэма из уст Софи, я вся холодею внутри, прошлое тяжелым грузом накрывает меня. — Как ты узнала?

— Ой, ты же знаешь, как быстро разлетаются такие новости, — отмахивается она. — Я до сих пор общаюсь с нашей старой компанией — с Мэттом, Клэр. Слухи ходят. Мне кажется, что это Мэтт сообщил — он ведь был на вашей свадьбе?

Он пришел один, неловко жался в своем деловом костюме, не встречая ни одного знакомого лица. Я помню, как Полли, пообщавшись с ним, потом сказала, что он довольно милый. Кажется, он ей понравился. Но, разумеется, это было еще до ее замужества.

Любопытно, что именно Мэтт рассказал Софи про нас с Сэмом. Никому не известны интимные подробности наших отношений. Никто не знает о том, как мы проводили целые выходные в постели, полностью поглощенные друг другом, отказываясь от встреч со знакомыми. Мы были всем друг для друга.

— У вас ведь есть ребенок?

— Да, — отвечаю я, стиснув зубы. — Хотя он уже не маленький, ему четыре года. — Мне вдруг так остро захотелось оказаться дома, заглянуть через приоткрытую дверь в комнату к Генри, проверить, как он там спит, войти и поцеловать его, вдохнуть его сонный запах.

— Мило.

Ее это совсем не заинтересовало, да и у меня не было желания обсуждать с ней моего сына.

— А как поживает Тим? Тим Вестон? — спрашиваю я таким тоном, будто только что о нем вспомнила. — Ты видишься с ним?

Софи бросает на меня испытующий взгляд:

— Нет, я не видела его много лет. А почему ты спрашиваешь?

— Я обратила внимание, что он тоже был в списке приглашенных на «Фейсбуке», и, кроме того, он же дружил с братом Мэтта, вот я и подумала… — Я умолкаю. Если считать это вступлением к предмету моего разговора, то провал был блестящим.

Софи принимается перечислять всех, кто собирался прийти, рассказывая мне подробности жизни людей, про которых я ничего не слышала с тех пор, как окончила школу. Шестого года обучения в Шарн-Бей не было, но даже если бы и был, я все равно не осталась бы там, особенно после всего того, что произошло. Я на отлично закончила среднюю школу в соседнем городке, поступила в университет и больше никогда об этом не вспоминала. Как только я начала учиться в университете, родители перебрались в Манчестер, чтобы быть поближе к дедушке с бабушкой. Так что я не приезжала в Норфолк на каникулы и не общалась ни с кем из старых друзей, окунувшись решительно, хоть и без энтузиазма, в университетскую жизнь. К тому времени, когда мы с Сэмом сошлись, я давно уже окончила университет, окончательно растеряла все свои школьные связи, а Сэм хотя и поддерживал отношения с Мэттом, но встречались они редко, и я ни разу не присоединилась к ним.

Этот запрос от Марии на добавление в друзья засел у меня внутри, словно комок недоваренных макарон, и мешает сосредоточиться на беседе — хотя, откровенно говоря, мое участие в ней совершенно необязательно. Я нервничаю, предвидя надвигающийся тяжелый разговор, о котором собеседница даже не подозревает. Я уже просунула палец в кольцо гранаты, а она даже не видит ее.

Наконец наступает затишье, и я, пользуясь моментом, устремляюсь в бой.

— Софи, я вот почему связалась с тобой… я хочу кое о чем с тобой поговорить.

— Да? — осторожно произносит она, отпивая вина.

— Я получила довольно… странный запрос в друзья на «Фейсбуке». — Я собираюсь с силами, продлевая нормальную жизнь еще на несколько секунд. Как только я произнесу это вслух, как только посвящу в это кого-то еще… игра будет закончена. Мир изменится бесповоротно. — Он пришел от Марии Вестон.

Я уверена: мне не показалось, как Софи побледнела на мгновение и ее глаза на миллисекунду округлились. Но она тут же восстановила свою маску.

— Ага, значит, тебе тоже пришло? — смеется она. — От девочки, которая утонула?

Значит, я не одна такая — в этом есть некое утешение. Но даже Софи не может быть настолько бессердечной, чтобы смеяться над подобным. Она притворяется. Симулирует безразличие, какое испытываешь по отношению к человеку, с которым тебя абсолютно ничего не связывает, чья жизнь никогда не пересекалась с твоей.

— Да, конечно, та самая девочка, которая утонула. — Это прозвучало с большим нажимом, чем мне хотелось бы.

Софи смотрит на меня обескураженно, может быть, даже испуганно, но тут же берет себя в руки.

— Так ты из-за этого пришла? — Она опять смеется. — Очевидно, это чей-то розыгрыш. Наверное, кто-нибудь из приглашенных на встречу выпускников решил так пошутить. Готова поспорить: всё получили такой запрос.

— Допустим. — Я уже четыре дня цепляюсь за этот сценарий, как потерпевший крушение цепляется за обломок корабля. — Но кто на такое способен? И почему я? Я ведь даже не знала про встречу выпускников, когда мне пришел этот запрос. На мой взгляд, тут все совершенно очевидно.

— Почему очевидно? — спрашивает Софи, вставая с дивана и подливая себе еще вина из бутылки, стоящей на журнальном столике. Мне она вина не предлагает. Софи пересаживается в кресло по другую сторону от столика и продолжает потягивать вино с непроницаемым лицом.

— Ты понимаешь, о чем я! То, как я к ней относилась… и то, что мы сделали… — выпаливаю я. — Хотя вряд ли кто-нибудь об этом знал. Или знал?

— Луиза, я не понимаю, о чем ты говоришь. Я была едва знакома с ней. — Софи уверенно ставит бокал на столик.

Я с трудом верю своим ушам. Последние двадцать семь лет я жила под гнетом того, что мы сделали, того, что я сделала. Конечно, моя жизнь продолжалась — я училась, работала, делала покупки и готовила еду; у меня были друзья, родители, муж, ребенок. Но все это время в глубине души тот, не исчезающий из памяти поступок был со мной — задавленный, придушенный, запакованный. Неизменно присутствовал.

Чувство неловкости, которое я испытывала весь вечер, ослабевает и уступает место гневу. Я рассчитывала, что смогу обсудить это с Софи.

— Но ты ее знала! Ты знаешь, что мы сделали! Мы превратили ее жизнь в мучение. А как же тот вечер, выпускной бал?

— Я искренне не понимаю, о чем ты, — произносит она и, заканчивая разговор, поднимается и берет свой бокал. Наклонившись, она забирает и мой, хотя я еще не допила вино до конца, и направляется в кухню. — Послушай, я действительно была рада повидаться с тобой, но… пообщались — и хватит. Ой! — ее речь прерывает звонок в дверь. — Это, должно быть, Пит.

— Кто? — спрашиваю я, смешавшись. Я собиралась рассказать ей о пропавшем снимке, о моих подозрениях и о том, как кто-то следил за мной, пока я добиралась до нее.

— Пит. Я с ним встречаюсь, — объясняет она, видя выражение моего лица. — Прости, разве я не предупредила, что зову тебя ненадолго — пропустить по бокальчику? Я точно сказала, что не смогу провести с тобой весь вечер.

Она ставит бокалы, смотрится в зеркало в вычурной золоченой раме, что висит над диваном, распускает по плечам волосы и легкой походкой устремляется вниз по лестнице. Я остаюсь сидеть на диване с пылающими щеками. Как странно, что она все еще может меня вот так унизить?! Я должна возмутиться ее грубостью, а вместо этого чувствую себя неловко и глупо. Раздается мужской голос и смех Софи, потом две пары ног поднимаются ко мне.

— Это моя подруга Луиза.

— О! Простите, я не вовремя, — смутившись, извиняется мужчина.

Ему чуть за сорок, он среднего роста, седеющие волосы подстрижены коротко. Его не назовешь красавчиком, но он выглядит вполне привлекательно в своей одежде — из-под длинного темного пальто видны черные джинсы и вылинявшая джинсовая рубашка.

— Нет-нет, никаких проблем. Луиза уже уходит. Ведь так, Луиза?

Я поднимаюсь с дивана с красным лицом, излишне суетливо подбираю свою сумку.

— Да, не волнуйтесь, — обращаюсь я к нему. — Мы просто выпили по бокалу вина. Мне все равно пора идти. Рада познакомиться. — Я протягиваю руку, которую он жмет чуть дольше, чем положено.

— Я тебя провожу. — Софи деловито выталкивает меня из гостиной и ведет вниз по лестнице. В прихожей она вручает мне куртку и открывает дверь.

— Здорово пообщались! — жизнерадостно произносит она. — До встречи на школьном вечере!

Она говорит уверенно, бодрым тоном, но от меня не ускользает, что подруга не смотрит мне в глаза. Мы быстро прощаемся, и вот я уже одиноко стою на улице, более растерянная, чем когда сюда шла. Я пытаюсь примириться с тем, как Софи переиначила прошлое, хотя мне и не кажется это правильным. Впрочем, я сама делала то же самое все последние годы.

Я иду вперед и оглядываюсь. Сквозь витражи входной двери вижу, что Софи не сразу возвращается наверх: какое-то время она стоит, прислонившись к двери, как будто нуждаясь в поддержке. Она продолжает стоять неподвижно еще секунд тридцать, а потом, с вызовом тряхнув волосами, уходит.

Софи не вспоминала про Марию несколько недель, я все поняла и тоже не говорила о ней. В школе мы с Марией встречались и иногда болтали, но у меня в ушах стоял голос Софи: «Я уже кое-что слышала о новенькой», — так что я особо не откровенничала с ней. Несколько раз я наблюдала, как она обедала вместе с Эстер Харкур и они громко смеялись, — я не видела Эстер такой счастливой со времен начальной школы.

Через три недели после той, самой первой встречи в столовой я шла по коридору и заметила, что Мария в одиночестве стоит в конце очереди на обед. У меня был выбор: присоединиться к ней или развернуться и остаться без обеда. После окончания сдвоенного урока французского Софи, не сказав мне ни слова, ушла с Клэр, так что я решила, что в тот день она со мной не сядет. Мария смотрела прямо перед собой, я дотронулась до ее руки. Она вздрогнула и резко развернулась ко мне.

— О! Привет, — просияв, сказала она.

— Привет. Как ты?

— Спасибо, хорошо. Да, у меня все в порядке.

Я только что разглядела впереди нас в самом начале очереди Софи и Клэр Барнс. Софи смеялась, откинув голову так, что ее блестящие волосы разметались по плечам. Внезапно я разозлилась: почему я должна оставаться одна в те дни, когда она не соизволит снизойти до меня?! Я повернулась к Марии и улыбнулась.

Когда мы проходили мимо выпечки, Мария взяла себе пончик, я последовала ее примеру. С Софи я себе такого не позволяла. А здорово было выбирать, что хочется! Дойдя до кассы, Мария несколько сконфуженно расплатилась жетоном на бесплатный обед, но я сделала вид, что ничего не вижу.

Я не успела предложить сесть подальше, как Мария поставила свой поднос на столик, стоявший за спиной у Софи и Клэр, которые присоединились к Сэму Паркеру и Мэтту Льюису. Я услышала, как они обсуждают таблетки, которые все четверо принимали в прошедшие выходные. Они собирались на одну из тех отвязных вечеринок на какой-то ферме неподалеку от дома Клэр Барнс, где, похоже, все принимали экстази или амфетамин. Меня туда никогда не приглашали. Не то чтобы мне разрешили туда пойти. Я помню, как в тот день подумала, что боюсь принимать наркотики, хотя мне и было любопытно попробовать. Мария закатила глаза.

— Господи, люди, которые принимают наркотики, настолько скучны, — произнесла она, даже не потрудившись понизить голос. — Они больше ни о чем и говорить не могут.

Мне показалось, что Софи слегка напрягла спину.

— А ты когда-нибудь пробовала? — спросила Мария.

— Я как-то выпила таблетку, — призналась я едва слышным голосом. — Но ничего не почувствовала, ну, кроме того, что мне стало дурно.

— Вот и я тоже, — улыбаясь, заметила Мария. — Говорю же, это скучно.

Это меня рассмешило, и вскоре мы уже хихикали без остановки и без особой причины. Я видела, как Софи раз или два бросила взгляд в нашу сторону, но меня даже это не остановило. Когда мы наконец успокоились, Мария сказала:

— Я могла бы пойти с тобой в город после уроков, если хочешь. Брат сегодня за мной не приедет.

Произнесла она это как бы между прочим, но в ее голосе слышалась надежда.

— Сэм! — с притворным ужасом вскричала у меня за спиной Софи.

Обернувшись, я увидела, как Софи, преувеличенно громко смеясь, пытается освободиться от Сэма, который схватил ее кисть и завел руку за спину, лениво скалясь и глядя ей прямо в глаза.

— Эй, вы тут не одни! — небрежно бросил Мэтт Льюис, но я увидела, как побелели костяшки на его пальцах, сжимавших вилку, и как он смотрел на Софи, не спуская с нее глаз.

— Я не прочь, — ответила я Марии.

Пасмурным зимним днем она стоит на мосту, глядя на неприветливую бурую воду. Костяшки ее пальцев белеют на фоне темных перил. Из-под моста показывается и уплывает прочь одинокая банка — единственное яркое пятно в мутном потоке, который, извиваясь, протекает через весь город. Она могла бы броситься через шоссе, словно камикадзе, подражая детской игре, чтобы посмотреть, удастся ли добежать до другой стороны.

Ей хорошо знаком этот порыв, она живет с ним все эти годы. Поначалу он возникал по ночам, на протяжении всех тех лет. Он и теперь накатывает время от времени. Как сложилась бы судьба, если бы тогда она сделала другой выбор, не только для нее, но и для тех, кто ее окружал? Труднее всего пришлось ее семье. Их жизнь изменилась навсегда. Они старались поддержать ее, быть рядом, но на самом деле они ничего не поняли. Да и как они могли понять?

Она вновь смотрит на воду, несущуюся внизу, и ее мысли, как обычно, возвращаются в то, другое время и место; она думает о другом выборе и о том, как бы он повлиял на всю ее жизнь.

Больше всего на свете она желает все сделать правильно, восстановить равновесие на чаше весов. В тот вечер мировой порядок был нарушен. Если бы только она знала, как вернуть все на свои места. Может быть, тогда она могла бы жить дальше. Дышать полной грудью, участвовать во всем, а не прозябать в полумраке, там, где никто не знает, кто она на самом деле.

Она отпускает перила моста и медленно уходит, оставляя позади бурлящий поток. «Не в этот раз, — думает она. — Не в этот раз».

В понедельник утром, через три дня после моего визита к Софи и ровно неделю спустя после запроса в друзья, кошмар повторяется снова. Стои́т один из тех солнечных осенних дней, когда хочется думать, что лето все-таки еще не кончилось. Через стеклянные двери в мою кухню льется свет, нагревая поверхность стола, за которым я почти безуспешно пытаюсь сконцентрироваться на работе. Я уже опаздываю со сдачей предложений для двух потенциальных клиентов и выбилась из графика по проекту для Розмари. Со страхом то и дело захожу на «Фейсбук». Все еще молюсь, чтобы это оказался разовый инцидент, плохая шутка кого-то из тех, кто собрался прийти на встречу выпускников. Глупая шутка. И с каждым прошедшим днем ничтожные ростки надежды никогда больше о ней не услышать прорастают все сильнее.

И вот снова. Короткая информация: на «Фейсбуке» ожидает сообщение от Марии Вестон. Пальцы отчаянно скребут по клавиатуре от поспешных усилий добраться поскорей до этого сообщения.

Наш следующий разговор с Марией произошел вне стен школы. Она, должно быть, избегала встречи со мной, потому что целую неделю я ее почти не видела, если не считать совместных уроков, на которых она садилась так, чтобы не попадаться мне на глаза.

Прежде меня не приглашали на вечеринки, которые устраивал Мэтт Льюис, но Софи сказала, что Мэтт определенно разрешил мне прийти. Он едва знал, кто я такая, но думаю, что согласился бы выполнить любую просьбу Софи. В те выходные его родители куда-то уехали. Однажды я видела его мать на родительском собрании. Она подошла поболтать с моей мамой, пока мы ждали мистера Дженкинса. Контраст был вопиющим: мама Мэтта с высветленными прядями и безукоризненным макияжем, в ярко-синем брючном костюме излучала изысканность и очарование; моя же мама в своей чуть расклешенной юбке и бежевой короткой куртке с маленькой сумочкой на коленях лишь отчаянно пыталась соответствовать разговору.

К вечеринке я готовилась у Софи. Пока она завивала мне волосы, по включенному на всю громкость телевизору показывали «Свидание вслепую», которое дома мне смотреть не разрешали. Я притащила к ней практически все свои наряды и перемерила каждую шмотку перед большим зеркалом в гардеробной Софи. Потом Софи начала просматривать свой гардероб и выдавать мне вещи для примерки.

— Как насчет вот этого? — Софи кинула мне приталенное мини-платье из черного вельвета.

— Мне в него ни в жизнь не влезть, — запротестовала я.

— Да ладно, влезешь, — ответила она и шагнула мне навстречу, чтобы помочь натянуть платье вверх через бедра. Она взяла меня за плечи и повернула.

— Ой. Не думаю, что оно пойдет наверх. Можно было бы, но боюсь, я его порву…

Раскрасневшись и с большим трудом, я вылезла из платья.

— Ну-у-у, тогда вот это, — предложила она, извлекая на свет красную юбку-карандаш. — Она миленькая и тянется. Можно попробовать с той длинной темно-синей майкой, хотя тоже может оказаться чуть маловато.

— Не беспокойся, я лучше надену что-нибудь свое.

— А-а-а, и правда? Ну, хорошо, — пожала плечами Софи, надевая юбку-карандаш. Она расправила ее на бедрах и посмотрелась в зеркало, критически оценив свой идеально плоский живот.

— Как думаешь? Тесновато?

В конце концов я вырядилась во все черное, потому что так всегда выглядишь стройнее, и мне не хотелось слишком выделяться или прийти в чем-нибудь неуместном. У Софи в гардеробной была припрятана бутылка, и мы прикладывались к ней, пока готовились к вечеринке. Софи слила туда разнообразные напитки, которые ей удалось стащить из бара ее матери: там были джин, ром, водка, еще какой-то странный желтоватый напиток, который ее мать привезла из отпуска, для вкуса Софи добавила туда еще и колы.

Дом Мэтта находился в районе, где стояли все эти крутые великолепные частные дома, больше похожие на огромного размера коттеджи, стилизованные под старину. На подходе к дому глухо звучала музыка, куча народу, судя по всему, направлялась туда же, куда и мы. Когда мы шли по дорожке ко входу, я видела, что в доме горят все окна. Парни и девушки группками выходили во дворик, засыпанный окурками, пустыми стаканами и бутылками. Входная дверь была нараспашку, и мы проскользнули внутрь через огромную прихожую с черно-белой плиткой на полу. Направо наверх вела широкая лестница, а налево от нее тянулся коридор, который, очевидно, упирался в кухню. Пока мы пробирались сквозь толпу, Софи приветствовали парни, которых я никогда прежде не встречала. Кухня оказалась огромной, и тут было жарко. Мэтт сидел за большим дубовым столом и скручивал косяк, справа от него сидел Сэм.

— Соф! — позвал Мэтт. — Ты пришла!

— Ну конечно, — ответила она и наклонилась, чтобы поцеловать их обоих. — Привет, ребята!

Не знаю, мне показалось, или ее рука действительно задержалась на плече Сэма дольше, чем она лежала на плече Мэтта?

Мэтт в нерешительности уставился на меня.

— Все хорошо? Рад тебя видеть, э-э-э…

— Привет, — пробормотала я, покраснев. Он даже не знает, как меня зовут. Но это не имело значения, — я знала, что нахожусь под покровительством Софи, как за блестящей титановой стеной, состоящей из популярности и красоты.

— Выпей чего-нибудь, — предложил Мэтт, махнув рукой в сторону мраморного стола, залитого напитками и засыпанного сигаретными окурками; на нем тут и там стояли полупустые бутылки из-под алкоголя и колы, большие фляги с сидром, замазанные губной помадой пластиковые стаканы и несколько бутылок с каким-то ярко-синим напитком. Впервые в жизни оказавшись на подобной вечеринке, я колебалась между дикой радостью оттого, что я тут, а значит, своя, и неотступным страхом сказать что-нибудь не то или совершить какую-то ошибку, и тогда все поймут, кто я на самом деле.

— Ну и отлично, — сказала Софи и потянула меня к бару. — Откуда у тебя все это, Мэтт?

— Народ притащил с собой, и брат накупил кучу всего по моей просьбе, — объяснил парень. — Пей, что пожелаешь, Соф. И… ты тоже… — он махнул в мою сторону.

— Ее зовут Луиза, идиот, — засмеялась Софи. — Господи, Лу, он ведь даже не знает твоего имени! Ну, правда, ты же каждый день ее в школе видишь!

— Извини, — пробормотал Мэтт.

— Ладно, ничего, — улыбнулась Софи. — Что мы будем пить, Луиза, — водку с колой?

У меня перед глазами и так уже все плыло от принятого коктейля. Но Софи все равно плеснула нам водки в пластиковые стаканчики и разбавила ее колой.

— Пойдем, — позвала она. — Посмотрим, кто тут есть.

Оставив Мэтта, который проводил Софи вожделеющим взглядом, мы двинулись обратно через прихожую и завернули направо в гостиную, где играла музыка: кто-то поставил колонки, а парень из школы встал за пульт. В середине комнаты танцевали знакомые девчонки, органично двигаясь в ритме композиции, звучавшей как биение сердца — настойчиво и требовательно. Я зачарованно уставилась на то, как Клэр Барнс и парень из старшего класса целовались на кресле в углу гостиной. Клэр уселась на него верхом, а он, положив одну руку ей на попу, другой тискал ее грудь через майку. Казалось, они были полностью поглощены собой, но на другом конце комнаты на диване я разглядела парочку парней, которые пристально следили за тем, как извивается Клэр, а руки парня все настойчивей ласкают ее.

— Забудь про нее, — крикнула Софи, но стоило ей развернуться к выходу, как рядом с нами нарисовался Мэтт. Музыку в этот момент приглушили.

— Таблетку хочешь, Соф? — спросил он.

— А то! Есть у тебя что-нибудь?

— Не прямо сейчас, скоро придет Макс и что-нибудь нам подкинет.

Он обернулся ко мне.

— А ты? — вежливо спросил он. — Хочешь чего-нибудь?

— Э-э-э, нет. Спасибо, мне ничего не надо.

Я скривилась про себя. Спасибо, ничего не надо? Так отвечают, когда тебе предлагают чашку чая. Мэтт пожал плечами, музыка вновь заиграла громко, диким призывным ритмом, он взял Софи за руку и потащил танцевать на середину комнаты. Софи попыталась прихватить меня с собой, но я такие танцы не танцую (я никакие не танцую), так что я только покачала головой и отпила из своего стаканчика. Некоторое время я оставалась на месте, наблюдая за ними. И как это людям удается так танцевать, как они умудряются проделывать все эти движения, да еще так раскованно и естественно? Мэтт, не отрываясь, смотрел на то, как двигалась Софи, впившись глазами в ее оголившееся из-под топика упругое загорелое идеальное тело. Я допила водку и решила пойти налить еще, главным образом, чтобы чем-то себя занять.

Когда я вернулась на кухню, Сэм все еще сидел за столом. Я плеснула себе водки и колы, не имея представления о том, в каких пропорциях следует их мешать.

— Черт, да ты любительница водки?

Это был голос Сэма. Очевидно, я переборщила с водкой.

— Мне так больше нравится, — напыщенно заявила я и отпила глоток, стараясь не морщиться при этом.

— Присаживайся, Лу, — предложил он, посмеиваясь.

Я села напротив него, сердце мое колотилось как бешеное. Я чувствовала, как из-под тщательно выбранного мной черного наряда выпирает живот, я не могла никуда пристроить свои неуклюжие огромные руки. На нем была надета белая майка с треугольным вырезом, и я испытала внезапный порыв: мне захотелось протянуть руку и дотронуться до слегка загоревшей кожи, которую этот вырез открывал. Это уже был самый долгий наш с ним разговор.

— Ну-у-у, Лу-у-у… — Он опять засмеялся — должно быть, уже принял веселящих таблеток. — Видел тебя в городе с той, новенькой девчонкой.

— С Марией? А-а-а, ну, она ничего, — неуверенно протянула я, помня о недавнем телефонном разговоре с Софи.

— Я слышал про нее кое-что… кое-что интересное. Двоюродный брат Мэтта Льюиса знает кое-кого из ее старой лондонской школы.

— Я в курсе про слухи. Ты знаешь что-нибудь конкретное?

Под воздействием водки и из-за моего интереса к Марии я так расслабилась, что этот разговор начал казаться мне вполне естественным.

— Она — та еще штучка. Любит и мальчиков, и девочек, и всеми возможными способами, ну ты меня понимаешь.

На самом деле я не понимала, если только в общих чертах. Я проглотила еще водки.

— По всей видимости, она зашла слишком далеко, и один парень был настолько без ума от нее, что не оставлял ее в покое, преследовал и все такое. Поэтому ей пришлось уйти из школы.

Обычно я делю знакомых мне людей, по крайней мере своих ровесников, на две основные категории: на таких, как я, и других. Я была заинтригована, хотя и не без доли отвращения, узнав такое про человека, которого я (при том что я недолго была с ней знакома) уверенно отнесла к своим.

— Ты уверен? Это на нее как-то непохоже.

— Ага, в тихом омуте черти водятся, Луиза. Ты еще не в курсе? — Он ухмыльнулся. — Вот ты такая тихоня, разве нет?

Я вспыхнула и никак не могла найтись с ответом, но, к счастью, пришли Мэтт и Софи, и разговор был прерван. Софи плюхнулась рядом с Сэмом и, выразительно положив головку ему на плечо, объявила, что умирает как хочет выпить. Несчастный Мэтт посматривал на них, наливая ей водку с колой, потом сел рядом со мной напротив них и не сводил глаз с руки Софи, поглаживавшей Сэма. Ко мне они не обращались, поглощенные обсуждением действия таблеток, которые пили на недавней вечеринке, но я была только рада, что меня оставили в покое.

На кухне было душно от дыма, и я уже начала потихоньку отключаться, не будучи в состоянии удержать нить беседы, даже если бы мне было что сказать. Пробубнив, что мне надо в туалет, я поднялась и вышла из кухни. Никто не обратил на меня внимания.

Я побрела наверх, обходя целующиеся парочки и погруженных в серьезные беседы девчонок. Поднявшись, я оказалась перед дилеммой. Налево, по моим расчетам, находилась хозяйская спальня. Дверь была нараспашку, и изнутри доносились сдерживаемые звуки и вздохи. Справа было на выбор несколько дверей. За первой была сушилка, но вот вторая оказалась запертой, это мог быть туалет. Я опустилась на пол и, скрестив ноги, стала ждать.

Когда музыка внизу на короткое время перестала громыхать, я расслышала шум, доносившийся из туалета. Сначала я решила, что это кого-то тошнит, но потом поняла, что это были звуки рыданий. Плакала девушка. Судя по всему, она тщетно пыталась сдержать слезы, но они изливались наружу, как горячая кровь из туши, которую разделывает мясник. Постепенно всхлипывания сошли на нет, и раздался звук спускаемой воды. Несмотря на то что я была изрядно пьяна, я попыталась сделать беззаботное лицо, как будто бы ничего не слышала. Однако, когда дверь открылась, челюсть у меня так и отвисла, потому что из туалета вышла Мария.

Она посмотрела на меня, одновременно со стыдом и вызывающе.

— В чем дело? — Она явно желала узнать, что я услышала.

— Ни в чем. — Я заколебалась. — Но у тебя все в порядке?

— О да, все отлично. — Язык у нее заплетался, и до меня дошло, что она была пьяней меня. — Все до хрена как отлично. А теперь, когда я вижу тебя, так вообще все супер.

Я покраснела.

— Извини за тот раз в столовой. Ты не понимаешь, на что способна Софи. Если я сделаю что-нибудь не так, мне конец. В школе, я имею в виду.

— Неужели? А мне казалось, что в школе есть тьма народу, который выживает и без того, чтобы бегать за ней хвостиком.

— Но Софи моя подруга, — возразила я. — Мы дружим очень давно.

— Я слышала, что Эстер твоя самая старая подруга. Или, пожалуй, она уже тебе не подруга.

— О чем ты говоришь? Что тебе Эстер сказала?

— Да неважно, — ответила она и попыталась дотронуться до кончика носа. Но эффектного жеста не получилось: Мария была настолько пьяна, что промазала и ткнула себя пальцем в глаз. На мгновение показалось, что она опять разрыдается, но чаши весов качнулись, и она зашлась в безудержном хохоте, упав рядом со мной на пол. Когда она схватила меня за руку, я почувствовала, как внутри меня закипает смех, и вскоре я тоже хохотала до слез. Каждый раз, когда приступ ржачки начинал стихать, Мария снова изображала, как тычет себя в глаз, и мы покатывались с новой силой.

В конце концов мы успокоились, она достала из-за пазухи бутылку пойла, напоминавшего то, что мы пили у Софи дома, только это было фиолетового цвета. Мария протянула бутылку мне, я глотнула, на сей раз даже не поморщившись.

— Ну, так что это было-то? — спросила я ее. — Я все слышала.

— Я сегодня встречалась с отцом, — объяснила Мария, играя золотым кулончиком-сердечком, висевшим у нее на цепочке. — Помнишь, я рассказывала тебе, что он подарил мне это… перед тем как ушел от нас?

Я помнила. Это был первый подарок от отца.

— Он сказал, что теперь мы не сможем часто видеться. Он переезжает из Лондона. Нашел работу где-то на севере. — Мария с силой потянула за кулон. Когда она отпустила, на шее под цепочкой остался розовый след. Она словно собиралась что-то еще добавить, но потом передумала. — Я не хочу об этом говорить.

— Имеешь право. Тогда о чем мы будем говорить?

— Ну почему ты такая сучка? — отреагировала Мария, толкнув меня локтем в знак того, что она шутит, но до конца она меня еще не простила.

— Ну правда, прости меня. Знаешь, Софи всегда была так добра ко мне.

Мария посмотрела на меня скептически.

— Я серьезно! Знаешь, она приглашает меня куда надо. Сюда, например.

Я с тревогой огляделась вокруг. Музыка продолжала греметь, сотрясая весь дом, было слышно, как кто-то хрипло смеется. Уж не Софи ли? Я понадеялась, что ей не взбредет в голову подняться сюда, и что она не застанет меня с Марией.

— А как ты вообще здесь оказалась? — спросила я Марию.

— Очаровательно!

— Ты меня понимаешь. Я бы ни за что сюда не попала, если бы не Софи. А тебя кто привел?

— Мой брат, Тим, — призналась она. — Он учится в колледже со старшим братом Мэтта. Он в той спальне с какой-то шлюшкой. — Она махнула в сторону хозяйской спальни. Вздохи.

— Ты с ним ладишь? С братом?

— Да, он нормальный. Он за мной приглядывает, прикинь. Защищает.

Мне трудно было представить, что это значит, у меня не было ни братьев, ни сестер.

— Звучит прикольно, — с завистью заметила я.

— Временами да, но иногда достает.

Она вроде бы хотела что-то добавить, но в этот момент заскрипела дверь спальни и оттуда, натягивая на ходу майку, появился тот самый темноволосый парень, которого я встретила около дома Марии. Верхняя пуговица его джинсов была расстегнута, и я не удержалась и посмотрела на полоску темных волос, уходившую вниз. Он подошел к нам.

— У тебя все в порядке? — обратился он к Марии, проигнорировав меня.

— Все отлично, — ответила она, не поднимая на него взгляда. Она прикрывалась волосами, чтобы Тим не разглядел ее опухшего от слез лица. — Оставь меня в покое. Иди вон к своей подружке.

— Ты точно в порядке? — спросил он, с подозрением разглядывая меня. — Это та самая, которая…

— Я в порядке, Тим, — повторила Мария и вскочила на ноги. Я с трудом поднялась вслед за ней, чтобы не остаться с Тимом наедине. — Мы пойдем на улицу, подышим свежим воздухом. Пока.

— Без меня не уезжай, ладно?! — крикнул он нам вслед. Мария ответила жестом, то ли помахав ему, то ли показав средний палец.

Мы спустились по лестнице, миновали кухню, где, слава богу, Софи не оказалось, и вышли через заднюю дверь во двор. Раньше я не видела там никого, так что есть шанс, что нас не застукают.

Там, во внутреннем дворике, стояла парочка шезлонгов из деревянных реек, мы разлеглись на них под усеянным звездами ночным небом. До меня доносились звуки вечеринки — тяжелые удары музыки, голоса и периодические взрывы смеха, но все это звучало приглушенно, словно происходило далеко и эти люди не имели ко мне никакого отношения. Воздух был прохладным и чистым, мне дышалось легко — впервые за весь вечер.

Мы лежали молча, пока Мария не повернулась на бок и не посмотрела на меня:

— Ну давай, рассказывай, что ты слышала.

Я продолжала глазеть в ночное небо, натужно изображая спокойствие, которого не ощущала.

— Про что?

— Про меня, конечно. Мама решила, что мы можем забыть об этом, но я не дура, я понимаю, что слухи меня и тут достанут.

— Ничего я про тебя не слышала, честно, — соврала я.

Я видела, что ей хочется поговорить об этом, поделиться прошлым, которое возбуждало интерес и вызывало неодобрение ее новых одноклассников. Что бы это ни было, меня оно заставляло сильно нервничать. Я вовсе не была уверена, что хочу быть вовлечена в ее историю, так что помалкивала, не поощряя ее откровения.

Она еще некоторое время продолжала лежать на боку, пока не пришла к какому-то выводу и тогда откинулась на спину. Мы полежали в благословенной тишине. Моя рука свесилась за край шезлонга и коснулась руки Марии, она зацепилась мизинцем за мой мизинец, и мы стали раскачивать руками в унисон, наблюдая, как в ночном воздухе клубится наше дыхание.

— Привет, голубки! — Софи произнесла это со странным торжеством.

У меня душа ушла в пятки. Я вырвала руку от Марии, поспешно перекинула ноги и так быстро села, что у меня закружилась голова. Задняя дверь распахнулась, и в пространство между шезлонгами упала полоса света. Софи стояла в освещенном проеме, у нее из-за спины выглядывали Мэтт и Сэм. Что они видели? Меня, должно быть, качнуло, потому что на лице у Мэтта выражение похотливого любопытства уступило место легкому беспокойству.

— Эй, ты в порядке? Тебе не дурно?

— Все нормально. — Я ухватилась за край шезлонга.

— Пойдем, попьем воды. — В голосе Софи неожиданно зазвучала материнская забота.

Она подняла меня и, обняв за плечи, повела в дом. Я позволила ей вести себя, рискнув оглянуться назад, только когда перешагивала через порог. Я ожидала увидеть гнев, осуждение и даже жалость. Я никак не ожидала, что Мария будет с таким отчаянием смотреть на то, как Софи уводит меня прочь, назад к всеобщему веселью.

Пока я приближаюсь к школе, с тревогой обдумывая разговор с Эстер, начинают появляться знакомые приметы: автобусная остановка, сплошь засыпанная сигаретными окурками, высокий забор вдоль школьной площадки, доска объявлений у главных ворот, заклеенная обрывками бумажек с предложениями всего на свете. Корпуса школы почти не изменились: старый все так же красуется викторианским фасадом из красного кирпича, «новые», серые и квадратные, являют собой образчики архитектуры шестидесятых, считавшиеся супер-модерновыми.

Я планировала лишь взглянуть на школу, проезжая мимо, но тут мое внимание привлек плакат, кричащим пятном выделяющийся на фоне выцветших бумажек, приклеенных на доску объявлений, казалось, еще в те времена, когда я сама была школьницей. Приостанавливаюсь, чтобы прочитать его. С трудом разбираю разноцветные круглые буквы: «Вечер выпускников-1989».

Резко торможу и сворачиваю на обочину, кое-как паркуюсь, заехав на тротуар. И бросаюсь через дорогу, чуть не угодив под колеса проезжающей машины, водитель которой посылает мне вслед оскорбительный жест. Я прочитываю весь текст на плакате: он анонсирует дискотеку, платные бар и буфет, мелодии восьмидесятых и встречу со старыми друзьями. Со странным чувством, словно опасаясь, что меня застукают, я оглядываюсь по сторонам. И тут же вспоминаю Эстер: «Все еще ждешь одобрения окружающих, Луиза?»

Я возвращаюсь в машину и несколько минут сижу, уставившись на школьные корпуса, не в силах обуздать бурлящие внутри эмоции. Я уже не та девочка, которая приходила сюда ежедневно в течение пяти лет, но меня одолевают сомнения. Должно быть, есть некий стержень во мне, который остается неизменным. Та девочка, которая совершала неблаговидные поступки. Я думаю о Сэме, единственном человеке в моей жизни, который знает, что я наделала. Поэтому я и чувствовала себя в безопасности, находясь рядом с ним. Он знал меня настоящую, а я знала, что он ни за что на свете никому об этом не расскажет. Иногда он так и говорил мне, когда мы лежали вместе, упиваясь друг другом и отгородившись от остального мира. Он обещал, что, несмотря на содеянное мной, он никогда не бросит меня. Но, разумеется, именно это он в конце концов и сделал.

Я завожу двигатель и трогаюсь с места. В конце дороги оказываюсь перед выбором: поехать налево — прочь из города, или направо — к главному жилому району Шарн-Бей. Я поворачиваю направо и отмечаю мысленно, что этот маршрут до сих пор сохранился в моей памяти, — спустя двадцать пять лет мышечная память все еще жива. Не задумываясь, снова сворачиваю направо — к нашему старому дому. На улице стоят дома типовой застройки семидесятых с маленькими ухоженными садиками. Только теперь перед входом — по две машины, а некоторые даже умудряются втиснуть три.

Я решаю не разворачиваться на этой узкой улице, а двигаться дальше и выехать на главную дорогу в другом месте, однако, доехав до перекрестка, обнаруживаю, что движение тут теперь одностороннее и повернуть направо мне не удастся. Так что продолжаю ехать прямо. Наобум поворачиваю то направо, то налево в надежде рано или поздно выехать на главную дорогу. Шарн-Бей — городок маленький, заблудиться тут сложно. Я снова вижу знакомые приметы: почтовый ящик, встроенный в кирпичную стену, постриженную под прямым углом живую изгородь на углу, — и постепенно осознаю, что тут мне не потеряться. Я выехала на улицу, где жила Мария, с небольшими террасными домами, скучившимися за узким тротуаром. Перед этими домами нет подъездных дорожек, так что все паркуются прямо на улице, и я с трудом нахожу свободное место напротив дома номер тридцать три. Я паркуюсь, меня одолевают воспоминания о моем последнем визите сюда: мы с Марией валялись на кровати и хохотали до рези в животе. Силюсь, но не могу припомнить, смеялась ли так потом еще хоть раз. Может, взрослые так не смеются.

Пока я сижу, лысый мужчина выкатывает из дома коляску с ребенком. Перейдя дорогу, он поворачивает направо и проходит мимо меня. Поравнявшись с моей машиной, он бросает мимолетный взгляд и разворачивается обратно. Смутившись, я смотрю на него, думая, что он принял меня за кого-то из знакомых, но он обращается ко мне, я слышу его приглушенный закрытым окном голос:

— Луиза? Луиза Уильямс?

Боже мой. На меня будто обрушивается ушат ледяной воды. Он изменился, но этот голос я узнаю при любых обстоятельствах, даже через окно. Это брат Марии, Тим Вестон. Я опускаю стекло.

— О господи, я тебя не узнала. — Я заправляю волосы за ухо и кладу руки на руль, чтобы унять дрожь. — Что ты здесь делаешь? Твоя мама… что? — я показываю на номер тридцать три.

— Что? Нет же, я теперь тут живу. А ты как здесь оказалась, Луиза?

— Ездила к клиентке, — поспешно импровизирую я. — Заблудилась, вот встала, чтобы посмотреть карту в телефоне.

— А, ну да. — Он с сомнением смотрит на меня. — А где живет твоя клиентка?

Я ничего не могу придумать, в голове всплывает только мой старый адрес.

— На Тернер-стрит, представь себе, — улыбаюсь я, стараясь отвести возможное подозрение, что эта информация, скорей всего, не подтвердится. — Так ты выкупил этот дом у своей матери?

— Да, — отвечает он без улыбки, не поддаваясь на мой маневр.

— Она что, переехала, или?..

— Она переехала жить в коттедж несколько лет назад, так что мы купили у нее этот дом, мы с женой. По-другому мы бы не смогли его купить.

— Это замечательно! — Я перехожу в наступление, мое сердце трепещет в груди. — А это твоя дочка?

Его лицо слегка оттаивает.

— Да. Приходится вывозить ее на улицу на коляске, по-другому она не засыпает. Да и жене надо дать передышку. Ей приходится нелегко, особенно сейчас, после того как она вернулась на работу. У нее собственный бизнес, дела идут в гору, она… — Он смолкает, видимо, передумав посвящать меня в подробности своей личной жизни.

Я смотрю на ребенка. Девочка спит глубоким сном, у нее розовый комбинезончик, розовые щечки и длинные ресницы.

— Она очаровательна.

Я никогда не знаю, что нужно говорить о младенцах, но с этим комплиментом не промахнешься. Нам с Сэмом стоило неимоверных усилий и боли родить Генри. Когда он наконец появился, я думала, что буду лелеять каждую минутку, каждый крик, каждую бессонную ночь, да и вообще считала все эти разговоры про бессонные ночи просто фигурой речи. Я не предполагала, что это буквально и ты на самом деле много ночей подряд не смыкаешь глаз. Сэм не мог (или не хотел) справляться с жестокими обязательствами родительства, и я была готова принять все на себя: я безумно боялась, что, если не сделаю все сама, он уйдет. Чтобы он был счастлив, чтобы удержать его, я делала не только это. Я тогда не понимала, что, если человек от тебя уходит, остановить его невозможно.

Тим с улыбкой смотрит на свою дочь:

— Спасибо.

Далее следует неловкая пауза. О чем говорить с человеком, которого ты не видел двадцать пять лет и который, как тебе хорошо известно, ненавидит тебя всеми фибрами души и имеет на то причины?

— А ты чем занимаешься? — Я цепляюсь за самый верный способ поддержать разговор.

— Я работаю в сфере информационных технологий. Езжу в Лондон трижды в неделю, остальные дни работаю из дома. Ну, и как следствие — это, — он указывает на коляску. — Как насчет тебя? Ты вроде занимаешься дизайном интерьеров?

— Да, верно. — Чувство тревоги, которое я испытала, услышав его голос, чуть усиливается. Он следил за мной? — Откуда ты знаешь?

— Не помню, может, кто-то мне сказал… — Он морщит лоб, пытаясь вспомнить, кто это мог быть. — А, нет, я знаю, я прочитал в местной газете — ты получила какую-то награду, так?

— Ну, да. — Я ею гордилась, но в данный момент тот факт, что люди из моего прошлого видели эту статью, кажется мне бесцеремонным вторжением в мою жизнь: они про меня знают, а сами остаются в тени. Я начинаю мямлить, что мне пора домой, но он перебивает меня:

— Ты в курсе насчет встречи выпускников?

— Да, видела на «Фейсбуке», — говорю я.

— Собираешься пойти?

— Не уверена. А ты — ты пойдешь? — Я знаю, что он идет — видела его имя в списке гостей. И чего меня так смущает этот вечер выпускников? У Софи нет ни тени стыда по этому поводу, как нет его у других — тех, кто принял приглашение.

— Думаю, да, — отвечает он, глядя куда-то вниз. — Строго говоря, я ведь не в восемьдесят девятом году окончил школу, но я общался со многими из вас, и Мария была, ну, ты в курсе. Я подумал, что могу пойти за нее.

При упоминании ее имени у меня на миг перехватывает дыхание. Несмотря на то что мысли о ней не отпускали меня все эти двадцать пять лет, до прошлой недели я не слышала и не произносила вслух ее имя. Я надеялась, что мы с Тимом сможем закончить этот крайне странный разговор, не упоминая о его сестре. Внезапно мне приходит в голову мысль, что я не могу не воспользоваться моментом и не сказать ему, насколько я сожалею о случившемся.

— Думаю, это хорошая идея, — говорю я. — Послушай, Тим, насчет Марии… — Собираю все свое мужество: — Я знаю, что плохо с ней обращалась, и очень сожалею об этом. Мне жаль… ну, я бы хотела вернуться в прошлое и все изменить. — Мне известно, что в те годы он меня недолюбливал, и у него были на то основания. Я и сама не лучшего мнения о себе тогдашней.

Тим смотрит куда-то в сторону.

— Я не виню тебя, Луиза, — натянуто отвечает он.

— Правда? А вот Эстер Харкур, похоже, считает, что это моя вина, — не подумав, реагирую я.

— Эстер Харкур? Ты с ней общаешься? Она вроде стала адвокатом?

— Да. А ты, стало быть, помнишь Эстер?

Меня не может не удивить тот факт, что такой человек, как Тим, парень из крутой тусовки, который даже не учился с нами, помнит Эстер.

— Ну да, она ведь произнесла речь на панихиде. Да и Мария много с ней общалась, перед тем как… ну, ты меня понимаешь. Мама о ней то и дело вспоминает. Все эти годы она следит за карьерой Эстер. Они с Марией были близкими подругами.

В воздухе повисает невысказанное «в отличие от некоторых других людей».

— Как поживает твоя мама? — Я припоминаю, когда видела Бриджит в последний раз — в ту ночь, когда исчезла Мария — усиливающаяся паника, невидящие от ужаса глаза, — и на несколько секунд мое сердце замирает.

— По правде говоря, не очень хорошо. В последнее время она совсем сдала, ей очень одиноко. После ухода отца она так никого и не встретила. Немного помогло появление внучки, но она так и не смогла пережить того, что случилось с Марией.

Ну конечно, не смогла. А как это вообще возможно?

Я стараюсь не показывать вида: я-то знаю больше него.

— Мама считает, что Мария покончила с собой, но я не верю… она крепче, чем… Мария была крепче, чем это могло показаться. Я знаю, она пила в тот вечер. Если она куда-то ушла бродить, в расстройстве могла оступиться.

Малышка зашевелилась в коляске, и Тим принялся катать ее взад-вперед. Она вздыхает и вновь погружается в свой сладкий сон.

— Я довольно жестко с тобой обращался в те дни, но я защищал Марию, особенно после того, что случилось в Лондоне. Я был очень зол: на отца за его уход, время от времени — на Марию, за то, что она связалась с тем парнем, хотя в том не было ее вины. Но на самом деле я злился на себя самого. Считал, что должен был защитить ее, должен был раньше заметить, что происходит с тем парнем. Я винил во всем себя. Если бы я вел себя по-другому, если бы так не психовал по поводу переезда из Лондона, то отец не ушел бы от нас.

Он думает, что я в курсе лондонской истории с парнем, что Мария мне все рассказала. Однако это не так, и я не считаю возможным расспрашивать его об этом теперь.

— Ты не виноват, — говорю я.

— Ну, — произносит он не без усилия, — ты тоже не виновата. Я знаю, что ты повела себя не слишком хорошо, но ты ведь не могла знать, чем все это может закончиться. Да и никто не знал. Мне следовало за ней приглядывать во время того выпускного. Мы ведь были очень близки с Марией.

Насколько близки, спрашиваю я себя. Все толковали о том, что он ее опекает, она сама об этом говорила. Были ли они настолько близки, чтобы он вознамерился разворошить старые раны и наказать тех девиц, которые сделали его сестру такой несчастной? Или настолько близки, чтобы укрывать ее на протяжении двадцати пяти лет?

— Я видел, что у нее… неприятности, ты меня понимаешь… — продолжает он.

Неприятности. Он слишком мягко формулирует, но я-то знаю, как все было на самом деле. Мы превратили ее жизнь в ад.

— Никто не может нести ответственность за то, что случилось с Марией. Она либо сама в ответе за это, либо это был несчастный случай, она оступилась и упала — один шанс на миллион. — Он внимательно следит за моей реакцией, а я лишь переминаюсь с одной ноги на другую, желая побыстрей покончить с этим разговором.

Очень удобное заблуждение, и я всей душой хочу, чтобы его версия оказалась верной. Или, если все было не так (а я это знаю), я бы хотела рассказать правду, но так, чтобы меня за это не осудили или чего еще похуже. Этот чертов тайный узел настолько сдавил меня, что не верится, будто кто-то сможет запустить в него пальцы и разорвать.

Но Тим об этом не знает, и мы с ним говорим о разных вещах. Он думает, мы обсуждаем то, что я бросила Марию ради Софи, ради стремления стать популярной, и частично отвечаю за то, как его сестру травили в школе. Он думает, речь идет об обычной школьной травле: ее не забрасывали камнями и не били палками, а всего лишь поддразнивали, но больно. Это так, и я во всем этом участвовала. Я игнорировала ее, я ее бросила, я ее предала. Но Тим не знает, что я еще кое-что сделала. Кое-что гораздо хуже.

Порой она чувствует себя пленницей в собственном доме. Разумеется, у нее нет причин не выходить на улицу. Глядя на нее, такого не подумаешь. Но в дни, подобные сегодняшнему, у нее возникает ощущение, что кто-то снял верхний слой кожи с ее лица, и оно стало открытой раной, не защищенной от стихий. От всего. В такие дни она прячется от всех, пережидая, пока снова не будет в силах вернуться в окружающий мир, вновь надеть маску и продолжать улыбаться.

Иногда она размышляет над тем, сколько еще времени она так продержится. Вечно? В каком-то смысле она настолько привыкла хранить свою тайну, что это получается довольно естественно. А в те дни, когда не получается, когда она жаждет открыться, излить свою душу, вывалить все наружу, он останавливает ее; так было все эти прошедшие годы. Сиди тихо. Не рассказывай ничего. Последствия для тебя будут самыми худшими. Он старается защитить ее, она это понимает и благодарна ему.

И она живет дальше, отгоняя мысли о преследующем ее прошлом. Но ее пугает не только прошлое, она боится и настоящего, поэтому порой она и дома не может скрыться. Порой дома она задыхается еще сильней, чем во внешнем мире.

Она ограничила круг общения, так как не доверяет людям. Но и те, кого она подпустила к себе, не знают всего, даже половины не знают. Он единственный, кто понимает все. Только он помог ей, напомнил, что ее историю нельзя доверить другим людям.

Люди не те, кем кажутся, ей не надо об этом напоминать: она это ох как хорошо знает.

Проснувшись наутро после поездки в Норфолк, испытываю чувство облегчения: я дома, где все идет своим чередом. Хотя и не представляю, как все может идти своим чередом после случившегося. Полли считает, что я должна подумать о себе, возобновить общение с друзьями, которых забросила в последние годы, но мне трудно добавить что-то новое в свою жизнь. Я с трудом справляюсь с тем, что в ней уже есть.

По средам Генри ночует у Сэма, так что с утра я начинаю собирать его вещи: трусы, запасную форму, Манки — запихиваю все это в его маленький рюкзачок. Манки у Генри с самого рождения. Постепенно он истрепался по краям, и мы с Сэмом стали называть его Одеяльце-Манки, так оно и пошло. Вещи Генри кочуют из моего дома в дом Сэма, я никогда точно не помню, что он взял с собой и что забыл, но Манки незаменим. Засовывая запасной свитер, натыкаюсь на что-то твердое и острое в переднем кармашке рюкзака. Расстегиваю его и заглядываю внутрь. Когда я вижу, что там, опускаюсь на кровать Генри, уставившись на наше фото на пляже, где мы оба улыбаемся, щурясь на солнце.

— Генри, подойди, пожалуйста, на минутку, — зову я.

Он прибегает из кухни, слизывая джем с пальцев, и замирает на месте, увидев, что я держу в руках.

— Почему ты положил фото к себе в рюкзак, Ги?

— Мне нравится на него смотреть, — чуть слышно отвечает он.

— Когда?

Он будто становится еще меньше.

— Когда я остаюсь у папы. Иногда я скучаю по тебе.

Слезы разрывают мне горло и обжигают глаза.

— Иди сюда.

Он бросается ко мне и прыгает на коленки, обнимает меня руками и ногами, прижимаясь ко мне своим крепким детским тельцем.

— Я тоже по тебе скучаю. — Я стараюсь произносить это легко. — Но тебе же весело у папы?

— Да, — говорит он мне в шею. — Но я иногда хочу увидеть тебя.

— Это ничего, Ги. — Голос мой срывается, я сглатываю. — Но не надо было брать фотографию, ты мог бы просто мне сказать. Знаешь что? А давай сделаем большую фоторамку с разными снимками, моими и твоими, и ты поставишь ее у папы, в своей спальне.

Он обнимает меня напоследок и возвращается к своему тосту. Я с минуту продолжаю сидеть на его кровати, разглядывая наше фото: мы стоим обнявшись, в лучах солнца. Когда я ставлю рамку назад на полку, не могу не почувствовать облегчения. Все-таки это была моя паранойя, никто ко мне в дом не влезал.

Если не перестану пренебрегать клиентами, я начну их терять. Пока Генри находится у Сэма, могу как-то продвинуться с последним проектом Розмари Райт-Коллинз. Розмари — очень важный для меня клиент: без нее мой бизнес зачах бы. Сэм однажды заметил, что, возможно, я совершаю ошибку, занимаясь в основном только ее проектами, нельзя класть все яйца в одну корзину. Он хотел, чтобы я отказывалась от ее заказов, он считал, что я распыляюсь, стараясь одновременно выполнить все ее требования и ублажить других клиентов. Он радовался за меня, я уверена в этом. Но я не могла не заметить, что он оставил меня ради кое-кого помоложе и с намного более скромными достижениями в карьере. Я знаю, что Полли думает именно так.

В пятницу, забрав Генри из школы и приведя его домой, я не усаживаю его перед телевизором, а предлагаю ему поиграть. Мы строим большую и сложную железную дорогу, и он сочиняет очень замысловатую историю про то, как паровозики должны спасти корову с его игрушечной фермы, застрявшую на путях. Каждый раз, когда я пытаюсь завершить историю спасения, предложив какое-нибудь решение, он изобретает новые и очевидно непреодолимые обстоятельства, и игра продолжается. Я наблюдаю, как он с серьезным лицом передвигает паровозики по путям, с головой погрузившись в придуманный мир. В гостиной уютно, но меня пробирает дрожь. Вот почему никто никогда не должен узнать про то, что на самом деле случилось с Марией. Я не могу подвергнуть опасности его наивную веру в доброту мира, в котором поезд не может наехать на корову или забрать у ребенка его маму.

Уложив Генри в постель, я сажусь за кухонный стол и наливаю себе красного вина. В углу приглушенно светит лампа. Из микроволновки начинают распространяться запахи разогреваемой еды: лук, чеснок, специи. Я просматриваю почту. Проблема с работой из дома в том, что ты вроде все время на работе и никогда не отключаешься от нее. Открываю другое окно и захожу на «Фейсбук». Я постоянно, то с ноутбука, то с телефона, проверяю свою страницу в ожидании сообщения, и с каждым разом во мне крепнет надежда, что все кончилось. Что все-таки это была чья-то неудачная шутка, глупый розыгрыш, который встревожил и расстроил меня, не более того. Одна из школьных мамочек делится подробностями своего недавнего развода, но на ее страничку подписаны партнеры ее бывшего, и они вмешиваются, разоблачая ее версию событий и оскорбляя ее. Я углубляюсь в чтение комментариев — точно так же когда-то я переживала перипетии мыльных телесериалов, но только тут реальная жизнь, или, по крайней мере, нечто вроде нее. Меня поражает, насколько открыто некоторые делятся своей жизнью в онлайне. Те редкие разы, что мы с этой мамашей встречались у ворот школы, мы даже не здоровались, но при этом я посвящена в неприглядные подробности ее личной жизни.

Я перехожу на страницу Марии и вижу, что Софи приняла ее в друзья, и уже собираюсь закрыть окно, как на глаза мне попадается еще один друг Марии — Натан Дринкуотер. Я роюсь в памяти, но это имя мне ничего не говорит. Уверена, что человек с этим именем в нашей школе не учился. Я перехожу на его страницу, но там ничего: ни постов, ни фото профиля — ничего. У него есть только один друг — Мария.

На «Фейсбуке» появляется групповое сообщение о встрече со старыми коллегами. Инстинкт подсказывает мне, что надо поступить как обычно — проигнорировать его, и пусть они думают, что мне это неинтересно, что я слишком занята работой и ребенком. Но я позволяю мышке подобраться к значку для ответа, пытаясь при этом представить, как сижу в баре с бокалом вина, болтаю, узнаю последние новости, обмениваюсь информацией. Наливаю себе еще вина, и в этот момент в дверь звонят. Я вздрагиваю, бутылка дергается у меня в руке, ударяется о бокал, вино разливается кровавой лужицей вокруг основания бокала и растекается по дубовой столешнице. Ставлю бутылку и крадусь по коридору. Даже после того, как нашла пропавшую фотографию, я до конца не смогла отделаться от мысли, что мне по-прежнему что-то угрожает, что кто-то следит за мной. Сквозь матовое стекло входной двери различаю силуэт, но не могу определить, кто это. Я останавливаюсь в темной прихожей, освещенная сзади кухонной лампой, и каждый удар сердца отдается во всем теле. Делаю шаг назад. Не буду открывать, прокрадусь обратно на кухню, и пусть тот, кто стоит за дверью, думает, что меня нет. Но потом открывается почтовый ящик, и я слышу голос:

— Луиза? Ты дома?

Я бросаюсь к двери и распахиваю ее.

— Полли!

Я так рада ее видеть, что, обняв, прижимаю к себе слишком крепко и не отпускаю слишком долго.

— Эй, что с тобой?

Я улыбаюсь, сдерживая слезы:

— Все хорошо. Просто так здорово, что ты пришла. А что ты здесь делаешь?

— Э-э-э, ты пригласила меня на ужин. Когда я сидела с Генри в прошлую пятницу.

— Боже мой, ну да, конечно. Прости, я совершенно забыла со всеми этими делами…

— Ты что имеешь в виду? Что происходит?

Я на минутку забыла, что она ничего не знает. С чего же начать? Стоит ли вообще ей что-нибудь рассказывать?

— Да ничего особенного, так, работы много, и еще там… Сама-то ты как?

— Ой, да все по-старому.

Мы проходим на кухню, и она усаживается за стол.

— О, пахнет вкусно.

— Это деревенский пирог, но только одна порция, — признаюсь я. — Извини. Но у меня еще есть салат, хлеб и закуски, пожалуй, нам на двоих удастся все это растянуть.

— Ничего, я принесла вино и печенье, — говорит она, выставляя все это на стол. — Кому нужен твой ужин?

Она видит на полке наше с Генри фото.

— Так ты нашла его? Вот видишь, я же тебе говорила! Держу пари, ты положила его где-нибудь, да и забыла про него. Так?

— Не совсем. Его взял Генри. Он брал его с собой, когда ездил к Сэму. Говорит, что скучает по мне, когда меня нет рядом.

— О, бедняжка Ги. — Полли кладет руку на сердце в порыве сочувствия.

— Знаю. Давай сейчас не будем говорить об этом, я не вынесу.

Пока готовится пирог, мы успеваем справиться с печеньем и откупориваем вторую бутылку. Полли засыпает меня историями из любовной жизни своей сестры и сообщает последние новости о моих бывших коллегах из «Блу Дор». Она собирается пойти на встречу старых коллег, объявленную на «Фейсбуке», и настаивает, чтобы я тоже пошла. Она еще не добралась до Майи и Фиби и ничего не спросила про Генри. Несмотря на то что она обожает Генри, а я очень люблю ее девочек, мы много о них не говорим. У меня есть приятельницы, с которыми я познакомилась благодаря Генри, разговоры с ними почти неизменно вращаются вокруг проблем с аппетитом, плохого поведения и «за» и «против» уроков плавания, но мне нравится, что с Полли мы можем поговорить о чем-то, не связанном с детьми. Она — настоящий друг.

Пока я выкладываю жалкую порцию пирога из формы на две тарелки, добавляю к нему несколько кусочков французского батона и по ложке салата, спрашиваю ее про девочек.

— У них все хорошо. Ну, что касается Майи.

Майя — крепкая и живая девочка восьми лет, которая удивительным и завидным образом умеет игнорировать мнение остальных, а вот ее сестра в свои двенадцать становится с каждой нашей встречей все более замкнутой и притихшей. Я полагала, что это обычные последствия взросления: неизбежное стремление к независимости, желание отличаться от других и, как следствие, отдаление от родителей и всех связанных с ними взрослых.

— А Фиби?

— У нее проблемы в школе. С другими девочками.

Ледяная рука хватает меня за живот, аппетит пропадает.

— Ты хочешь сказать, что ее травят?

— Ну, я не уверена, что это можно назвать травлей. Это происходит так… подспудно. Девочки в этом возрасте могут быть такими жестокими.

Мне ли этого не знать.

— А что они делают?

В каком-то смысле я не хочу в это вникать. Эта тема для меня была неприятна и в лучшие времена, а теперь я и вовсе не представляю, как смогу сохранить самообладание.

— Это трудно описать. Не зовут ее с собой, не предупреждают до последней минуты, насмехаются над ее внешностью. Думаю, она не все мне рассказывает. В середине четверти появилась эта новая девочка — и все пошло наперекосяк. Настроила лучшую подругу против Фиби. Знаешь, такая альфа-телка… — Она замолкает. — Да просто гребаная маленькая сучка.

Меня поражает, с какой злостью Полли об этом говорит. Я никогда не слышала от нее таких ругательств, не говоря уже о том, с какой ненавистью она описывает ребенка.

— Фиби всегда была такой веселой, с искоркой, а теперь она словно съежилась, просто увяла. Нет, я, конечно, готовилась к тому, что она изменится с возрастом, отдалится от меня, но я надеялась, что по сути, по природе своей она останется прежней. Но это происходит, и она теряет свой стержень. Эта девка разрушает ее, она забирает у меня Фиби.

Полли очень старается не разрыдаться. Мне так жаль ее, но я не в состоянии ответить ей адекватно. Для меня самой это неоднозначный вопрос, и я не знаю правильного ответа на него. Я только один раз столкнулась с этим как мать, когда Генри пожаловался мне, что Джаспер и Дилан не хотят играть с ним в паровозики. И хотя это больно ранило мое сердце, все же это не совсем то же самое.

— Ты ходила в школу? — только и могу спросить я.

— О да, несколько раз. Они стараются помочь, но, как я уже сказала, все происходит подспудно. Они особо ничего сделать не могут. Проблемы коммуникации — так они это называют. Смешная такая коммуникация.

Она глядит на еду, к которой почти не притронулась. Как же мне хочется дать ей почувствовать, что я все понимаю, утешить ее.

— У меня было… нечто похожее, когда я училась в школе, — говорю я неуверенно.

— Правда? — Полли смотрит на меня. — А что случилось?

— Ну, я не хотела бы вдаваться в подробности, но… я все понимаю. Я помню себя в подростковом возрасте.

— Слушай, поговори с ней. Она тебя послушает.

Взгляд у меня, должно быть, скептический, потому что она продолжает:

— Нет, она действительно тебя уважает. Она считает, что ты такая крутая: и бизнес у тебя свой, творческий, и Генри ты сама воспитываешь.

— Ну, я не знаю, Полли. Я не уверена, что смогу посоветовать ей что-нибудь полезное…

Господи, во что я ввязываюсь?

— Конечно, посоветуешь. Ты же сама сказала, что у тебя в школе была подобная ситуация. Даже просто послушать ей будет полезно. Ну, пожалуйста.

Правда, я не совсем это имела в виду, но я не могу признаться Полли, что мне эта ситуация знакома с другой стороны.

— Ладно, позвоню ей завтра. — А что еще я могла ответить?

— Спасибо тебе большое! — Она дотрагивается до моей руки. — Ну все, хватит об этом. Мне до смерти надоело про это думать, если честно. Давай поговорим о тебе. Ты все помалкиваешь. Какие у тебя новости?

Наступает мой черед потупить взгляд и начать размазывать вилкой картошку. С одной стороны, я жажду посвятить ее во все происходящее, открыться кому-то, кто искренне любит меня и не связан с моим прошлым. Я так устала. Устала держать все в себе, не иметь возможности полностью избавиться от тяжелой ноши.

— Да никаких особо.

— Я так и знала! Ну, в чем дело? Ты с кем-то познакомилась? О господи, это кто-то с веб-сайта?

Она смотрит на меня с такой надеждой, что мне хочется что-нибудь ей солгать. Но я не делаю этого.

— Нет, это тут ни при чем. Если честно, я даже не проверяла ту почту, что ты мне завела. Я не уверена, что вообще хочу в этом участвовать, Полли.

— Хорошо, поговорим об этом чуть позже. Сначала расскажи мне, что происходит.

Я решаю поделиться с ней сильно разбавленной версией правды.

— На «Фейсбуке» ко мне обратился кое-кто, с кем я училась в школе.

— Это та подруга, к которой ты ездила в гости в прошлую пятницу? Софи, кажется?

— Нет, это был другой человек. Я тебе никогда об этом не рассказывала, но в самом конце моей учебы во время вечеринки в школе погибла одна девочка.

— Что? Она прямо в школе погибла?

— Нет. Она… считается… в общем, считается, что она выпила лишнего или что-то в этом роде. Неподалеку от нашей школы в Шарн-Бей есть скалы. Марию в последний раз заметили уходившей в направлении этих скал. Больше ее никто не видел.

Я болезненно ощущаю зияющие провалы в своем рассказе, темные дыры, словно щели между зубами. Но Полли уже сгорает от возбуждения.

— То есть ее тело так и не нашли?

— Нет, но в этом нет ничего необычного. Люди и раньше прыгали со скал, и их тела исчезали навсегда. Эти скалы прославились как место для самоубийц. А всплывет или не всплывет тело, зависит от многих факторов: приливов, погоды…

— Так от кого пришло сообщение?

— В этом все и дело. Сообщение было от нее. От Марии.

— От мертвой девушки? — Вилка в руке Полли застывает на полдороге от тарелки к ее рту. — Какой ужас, это отвратительно. Кому могло прийти в голову такое?

— Не знаю.

— А почему они написали тебе? Она была твоей лучшей подругой?

Я не имею понятия, как отвечать на этот вопрос. Не считая родителей (отношения с которыми осложнены чувством долга, вины и недомолвками) и Генри (который связан со мной биологически), Полли — единственный человек в мире, который искренне любит меня. В отличие от некоторых людей, я никогда не была близка со своими родителями, а после исчезновения Марии недостаток общения с ними стал еще более очевиден. Это все случилось в критический период моего подросткового переходного возраста, когда дети начинают отдаляться от родителей. Я уже была в процессе отчуждения от них в сторону друзей, в пользу «реальной» жизни. Думаю, что при нормальном развитии событий с возрастом я бы вновь сблизилась с ними, но смерть Марии создала между нами пропасть, которую невозможно было преодолеть. Я не могла рассказать отцу с матерью, что наделала и почему навсегда отстранилась от них. Они же, в свою очередь, недоумевали, почему исчезновение девочки, с которой я, по их мнению, была едва знакома, произвело на меня такое неизгладимое впечатление.

Полли была со мной рядом в худшие моменты моего разрыва с Сэмом. Может, я не рассказывала ей всего, но она знает больше, чем кто-либо другой. Она подобрала меня и склеила по кусочкам в тот момент, когда я считала, что уже больше никогда не смогу подняться с колен. За всю жизнь я не встречала другого человека, который до такой степени был бы на моей стороне, как Полли. И рисковать потерять ее я не могу. Я не могу показать ей, какая я на самом деле, особенно в свете того, что происходит с Фиби.

— В некотором роде, — говорю я. — Хотя к тому моменту, когда она умерла, мы уже не были друзьями. И я не одна, другая моя одноклассница тоже получила такой же запрос. Та самая, к которой я ездила, когда ты сидела с Генри на прошлой неделе. Есть еще кое-что… — Я набираю в грудь воздуха: — В тот вечер, когда я ездила к Софи, мне показалось, что за мной кто-то следил.

— Что? С какой стати кому-то преследовать тебя?

— Точно не знаю… но это послание, потом пропало фото…

— Так ведь фотографию взял Генри, ты же сама мне только что сказала.

— Знаю, знаю. Но клянусь, кто-то шел за мной следом в туннеле в южном Кенсингтоне. Когда я побежала, он тоже прибавил шагу. — Звук не отстающих от меня шагов, жжение в груди, бутылка, бьющаяся о мои ноги.

— Может, он спешил? — Полли беспомощно пожимает плечами. — Честно говоря, я в этом ничего такого не вижу, Лу.

Она не верит мне, и я ее за это не виню. Вне контекста того, что произошло с Марией, моя история теряет силу, но как раз этого я и не могу поведать Полли. Но ведь кто-то завел на «Фейсбуке» страницу на имя Марии Вестон, и кто-то шел за мной всю дорогу от «Кристал Паласа» до южного Кенсингтона. Я в этом уверена.

— Однако эта страница на «Фейсбуке», — словно эхом повторяет мои мысли Полли, — это как-то странно. Ты предполагаешь, кто мог это сделать?

— В следующие выходные состоится вечер выпускников, я думала пойти, посмотреть, ну не знаю, вдруг кто-нибудь еще получил нечто подобное.

Она смотрит на меня грозно.

— Школьный вечер? Ты серьезно? А Сэм тоже там будет?

— Не в курсе, — отвечаю я, не отрывая взгляда от бокала. Я думаю о списке приглашенных, который я видела на «Фейсбуке», и точно знаю, кто согласился прийти.

— Может, тебе лучше заранее выяснить? Я не считаю, что встречаться с ним в компании — это удачная затея.

Порой я жалею, что посвятила Полли в подробности ухода Сэма. Она не из тех подруг, которые забывают такие обиды и дают забыть тебе. Мне нравится, как ожесточенно она защищает меня, как злится на Сэма, но я не могу позволить ей себя остановить.

— Послушай, — предлагаю я, — я попытаюсь узнать, кто идет; я могу спросить кого-нибудь или поискать на «Фейсбуке» какой-нибудь список. Я никуда не пойду, если узнаю, что он туда собирается.

Мне претит, что приходится обманывать Полли, но я не хочу с ней спорить, мне нужно, чтобы она была довольна мной. Конечно, она права. Нет ничего хорошего в том, чтобы оказаться с ним в расслабляющей обстановке, где выпивают, предаются воспоминаниям и поддаются эмоциям, и Полли точно знает, почему это плохо. Я совершила ошибку, рассказав ей, как однажды, вскоре после того, как он бросил меня, Сэм зашел как-то вечером, когда Генри уже спал. Я выпивала в одиночестве, и он присоединился ко мне. Спустя час или около того возникло ощущение, что он никогда и не уходил. В какой-то момент он наклонился, чтобы открыть ящик, где я держу штопор, и время будто остановилось, всего на одну секунду. Он оказался так близко, что черты его лица расплылись у меня перед глазами, я почувствовала на щеке его дыхание, и внизу живота возникло это горячее жгущее ощущение. Я вскочила на дрожащих ногах, бросилась через всю кухню и, якобы внезапно вспомнив про то, что мне рано вставать, попросила его уйти. Невзирая на все то, что он со мной сотворил, меня все еще к нему тянуло. Тянет до сих пор.

— Гм-м-м, ладно, — произносит она, вроде бы удовлетворившись. — Так, давай-ка посмотрим, что пришло на твой новый имейл, нет ли чего стоящего.

Я передаю ей ноут, и она заходит в почту, которую создала от моего имени.

— Ого, да тут полно всего!

Я поворачиваю стул, чтобы видеть экран, и Полли начинает читать письма.

— О, — произносит она. В первом письме содержится грязный намек на Поллино «для совместного»: «Я готов проводить вас туда и обратно». — Так, стираем и переходим к следующему.

Следующий ответ содержит еще более подробные описания того, как он будет ходить туда-сюда и что при этом чувствовать.

— О боже. Надо было мне по-другому сформулировать, — упав духом, признает Полли. — Это был мой первый опыт устройства свиданий по Интернету. Лучше бы мы обратились к какому-нибудь подростку, они в этом деле мастаки.

Большинство ответов так или иначе обыгрывали эту тему, хотя было несколько вполне искренних писем, но все они впечатлились моей любовью к загородным прогулкам и восприняли ее на полном серьезе. Это были скалолазы, триатлонисты и участники троеборья «Железный человек».

— Я не пойду на свидание с этими мужиками, — отказалась я. — У меня начинается аритмия, как только я собираюсь выехать за пределы города.

— Потерпи, — говорит Полли. — Есть один подходящий кандидат. «Привет», — пишет он. Выглядит приветливо, неплохо для начала? — «Должен признаться, я не большой фанат загородных прогулок, но люблю сходить куда-нибудь поесть. Вот я и подумал, не пригласить ли мне вас на ужин?» Ну вот! Он тоже не любит прогулки по лесу.

— Ну, знаешь, это еще не повод, чтобы идти с человеком на свидание.

— Не повод, но как знать. Давай зайдем на его страницу.

Грегу 42 года, и он привлекательный, я бы сказала, приятный. На фото он смеется и смотрит куда-то мимо фотографа.

— Миленькая рубашка, — комментирует Полли.

— И это еще не основание для того, чтобы начинать строить семейное счастье на всю жизнь.

— Перестань выдумывать отговорки. Давай ответим.

Я вздыхаю, хотя, если быть честной, он симпатичный и кажется вполне нормальным, ну, насколько можно судить, а выбирать особо не приходится. И я позволяю ей состряпать ответ, который она отсылает через мессенджер сайта. Должно быть, он был в онлайне, потому что реагирует мгновенно. Я не успеваю ни возразить, ни обдумать ситуацию, как Полли назначает мне свидание с Грегом на завтра на семь вечера в одном из баров центрального Лондона. По ее наущению мы встречаемся, чтобы выпить. Она говорит, что так я смогу без неловкости уйти после первого бокала, если мне не понравится, а если все пойдет хорошо, мы всегда можем продолжить за ужином. Я не представляю, как это может пойти хорошо, если он и вправду такой милый и абсолютно нормальный, каким сейчас кажется. Я не встречалась ни с кем много лет. Так что я непременно все испорчу.

Когда Полли уходит, я доливаю остатки содержимого второй бутылки себе в бокал и поднимаю крышку ноута. «Фейсбук» все еще открыт на том месте, куда я заходила в последний раз, и я вижу, что у меня новое сообщение. После проведенного с Полли вечера мои страхи рассеялись, и я решаю, что это продолжение долгой переписки с прежними коллегами о предстоящей встрече, так что я кликаю на него без лишних эмоций.

От увиденного кровь застывает у меня в жилах. Это сообщение от Марии Вестон, и оно гласит:

Мария после этого почти сразу ушла с вечеринки. Софи усадила меня на кухне, принесла стакан воды и села рядом, поглаживая меня по голове. Минут через десять появился Тим, он перерыл гору курток, сваленных на полу в кухне, в поисках джинсового пиджака Марии. Уходя, он обернулся, его взгляд, устремленный на меня, был жестким и холодным, полным ненависти и осуждения. У меня мороз пробежал по коже. С того места, где я сидела, был виден коридор. Мария стояла с опущенной головой, прислонившись к перилам, лицо ее закрывали рассыпавшиеся волосы. Она позволила Тиму надеть на себя пиджак, словно была маленьким ребенком. Одев сестру, Тим отвел пряди волос с ее лица, тихо что-то приговаривая при этом. Он вывел Марию на улицу, заботливо обнимая за плечи.

После их ухода все пошло замечательно. Это была одна из лучших вечеринок в моей жизни. Дурнота моя прошла, и я выпила еще водки и пошла танцевать. Первый раз в жизни все шло отлично. Софи попыталась скормить мне мет, но я слишком боялась наркотиков, и она так сочувственно отреагировала, сказала, что понимает меня и сама боялась, пока не приняла первый раз, но не будет на меня давить. Позже я пожалела, что не попробовала.

В четыре утра мы отправились на прогулку по участку Мэтта. Горели уличные фонари, полуосвещенные дома были похожи на мини-замки. Тишину нарушали только звуки наших шагов и мягкий голос Софи, которая рассказывала про себя, открываясь мне.

— Пару лет назад, незадолго до того, как мы с тобой подружились, я, Клэр и Джоанн держались вместе.

Я это помнила. Со стороны казалось, что они вытянули счастливый билет, каждый день они сидели втроем на школьной площадке, надрываясь от смеха, — недосягаемый идеал: губная помада и девичьи секреты на троих. Кто только не желал сблизиться с ними в тот год, но они настолько растворились друг в друге, что это не представлялось возможным.

— Не знаю, приходилось ли тебе когда-нибудь дружить втроем, но это ужасное число. Если все идет хорошо, — это замечательно, но мы то и дело ссорились, и получалось так, что я все время оказывалась в одиночестве. Ты помнишь поездку на Дипп?

Это было летом 1987 года. Со мной в спальне поселилась Эстер Харкур, и мы с ней впервые за несколько лет поговорили. Я скучала по дому, и она утешала меня, смешила, и мне пришло в голову, не ошиблась ли я, отвергнув ее так бесповоротно. На следующий день, когда она напялила на себя коротковатые джинсы и синюю «аляску», я поняла, что не ошиблась. Я весь день общалась с Лорной Сиксмит, а вечером не ложилась спать допоздна, болтая с другими девочками, пока Эстер читала, лежа в кровати.

— В ту поездку мы очень сильно разругались, — продолжала Софи, взяв меня под руку. Мы проходили мимо мастерской, обслуживавшей поместье, она выглядела заброшенной в свете фонарей. — Ну, я называю это ссорой, хотя на самом деле Клэр и Джоанн просто ходили без меня, и я не могла понять, почему. Я общалась со Сью, так что я была не одна, но все время видела, как они шушукаются по углам и хихикают. По дороге домой в поезде они сидели напротив меня и разговаривали на тайном языке. Ну, это не совсем язык, они использовали кодовые имена для обозначения людей и предметов.

Бедняжка Софи. Я прямо видела, как она сидит одна, прислонившись к окну, и ее лоб обжигает холодное стекло.

— Теперь-то мы подруги, но с Клэр бывает очень трудно общаться, понимаешь? Она во всем хочет быть первой, что бы я ни сделала, у нее должно получиться лучше. Все всегда должно быть на ее условиях. Мы с тобой сдружились именно после той поездки в Дипп, ты помнишь?

Как я могла такое забыть! После того как она впервые подсела ко мне за обедом, я чуть ли не всю ночь не могла заснуть, так меня это возбудило.

— Вот я и расстроилась из-за вас с Марией. Я знаю, это смешно, и ты, конечно, можешь дружить с кем хочешь. Я просто подумала, что все повторяется, понимаешь? Будто я теряю тебя.

— Ты меня не потеряешь, Софи. Ты… — Стоит ли рискнуть? Я набрала воздуха в легкие: — Ты — моя лучшая подруга.

Она привлекла меня к себе.

— Спасибо. Я знаю, что всегда могу на тебя положиться.

И мы пошли дальше, рука об руку, душа в душу. Единственное, о чем мы не говорили, так это о парнях, не обсуждали, кто кому нравится. Ну, может, Софи считала преждевременным об этом говорить, или полагала, что наши отношения глубже подобных тем. А я не расспрашивала ее, так как не хотела знать правду. Но мы поговорили про наших родителей.

— Я знаю, что мои меня любят, — сказала я. — Но они и понятия не имеют, что на самом деле происходит в моей жизни. Все время, пока я нахожусь дома, я словно отбываю срок в ожидании, когда можно будет свалить и вернуться к жизни. Мне кажется, они меня совсем не понимают.

— А моя мама считает себя моей лучшей подружкой, — поделилась Софи.

Ее мать — точная взрослая копия Софи, такая ухоженная и неотразимая, уверенная в себе и очаровательная. Софи рассказывала мне, что ее мама каждую неделю посещает салон красоты. Я почувствовала острую боль при мысли о не накрашенном лице своей матери и ее немодной обуви. Пожалуй, она никогда в жизни не была в салоне красоты.

— Что бы со мной ни происходило, — продолжала Софи, — у нее всегда наготове пара блестящих советов из личного опыта. Как будто мне нужны ее советы. Только посмотри, во что она превратилась!

— О чем ты?

— Они с отцом вечно ругаются. Дождутся, чтобы я заснула, но я все слышу.

— Думаешь, разведутся?

— Хотелось бы, — засмеялась она. — Тогда у меня всех будет по два. Имей в виду: иногда все складывается по-другому. Слышала про мать Сэма Паркера?

— Нет, — ответила я, стараясь ничем не выдать своего волнения. — А что с ней случилось?

— Несколько лет назад взяла да и бросила их с отцом. Сбежала с другим мужиком. Сэм ее с тех пор и не видел.

— Господи, какой ужас! Бедный Сэм.

— Знаю. Он никогда о ней не говорит, но видно, как его это все достает.

Несколько минут мы шли молча, упиваясь тишиной. Дома были погружены во тьму, прохладный воздух — чист и свеж, не отравлен выхлопными газами и кухонной вонью. Она вела меня под руку, и создавалось ощущение, что мы одни на всем белом свете.

Когда мы повернули на дорожку, ведущую к дому Мэтта, Софи обратила внимание на что-то, стоявшее на пороге большого дома на углу улицы.

— Не хочешь ли чашечку чая? — улыбнулась она.

— Что? — не поняла я.

Софи схватила меня за руку и потянула к ступеньке. Мы были почти у двери, когда сработала сигнализация и включилась лампочка, заливая нас ярким желтым светом. Софи схватила бутылку с молоком, мы развернулись и понеслись как сумасшедшие к дому Мэтта, задыхаясь и хохоча. В жизни я не чувствовала себя счастливей!

В понедельник во время утренней перемены Софи пригласила меня выйти с ней покурить. Нам удалось прошмыгнуть мимо учителей, и мы быстренько выскочили на тропинку, ведущую в лес. Это было нарушением всех правил, и я очень нервничала, но мне не хотелось выглядеть глупо перед Софи, потому назад я старалась не оглядываться. Мы прошли через лесок и вышли прямиком к скалам, что было еще более вопиющим нарушением. Софи направилась к обрыву и села на траву рядом со знаком «Не подходить», свесив ноги над пропастью. Я остановилась, но она обернулась и поманила меня со смехом:

— Да не будь ты трусихой!

Я села рядом с ней, чувствуя, как трава царапает мне ноги, мои ступни болтались в воздухе. Обычно я отказывалась курить, но сейчас приняла сигарету, которую Софи для меня прикурила. На фильтре остался едва заметный след от ее помады, затягиваясь, я почувствовала горький привкус на языке и в горле.

— У нас тут возникла идея, — начала Софи, глядя на горизонт. — Типа розыгрыша. Над Марией.

— Розыгрыша? — Я вырвала пучок травы и бросала стебельки по одному вниз со скалы. — Что ты имеешь в виду?

— Она слегка заносится, ты так не считаешь?

Я промолчала.

— Ну, так думает Клэр, к тому же ходят все эти слухи про то, какая она шлюшка и во что влипла в старой школе. Ты в курсе?

— Нет. — Я хорошо помнила, что рассказал мне Сэм у Мэтта на кухне, но это были всего лишь сплетни, да еще раздутые до небес.

— Это грязная история, Луиза. Она вроде спала с парнем и послала ему по почте тампон, который перед этим побывал у нее внутри. Смысл был в том, что парень при виде его возбудится. Так вот, у Клэр появилась мысль тоже подложить ей в сумку тампон, ради шутки. Не с настоящей кровью, разумеется. Во время обеда мы зайдем в кабинет рисования и намочим тампон в красной краске. Я хотела бы, чтобы ты это сделала — подкинула ей в сумку, я имею в виду. — Софи продолжила: — Ты ведь сидишь у нее за спиной, так что тебе будет проще с этим справиться.

— А, ну, я не знаю… — Я слегка отодвинулась назад от опасного края и подтянула вверх колени, внезапно прочувствовав всю опасность своего положения. — Ты сидишь со мной рядом. Почему бы тебе самой это не сделать?

— Мне придется тянуться вправо. А ты сидишь прямо за ней, так что это будет меньше заметно.

— Пожалуй, но… я хочу сказать, мы ведь не знаем наверняка, что она послала тампон, так? — Я затушила недокуренную сигарету, расплющив ее об известняк.

— Приятель двоюродного брата Мэтта Льюиса учится в этой школе. Я клянусь тебе, она это сделала.

— Но даже если она так и поступила, все равно… — Я хотела сказать, что, несмотря ни на что, этот розыгрыш казался мне жутковатым. После той вечеринки Мария не разговаривала со мной, да и я к ней не подходила и надеялась, что наша едва зародившаяся дружба по-тихому сойдет на нет. А Софи хотела, чтобы я сровняла ее с землей.

Она глубоко затянулась и выдохнула клуб дыма в просоленный воздух.

— Ну, если ты не желаешь, это, конечно, твой выбор. Я всего лишь забочусь о тебе: не присоединишься сейчас, потом останешься на обочине. Кое-кто может усомниться, действительно ли ты хочешь быть одной из нас, понимаешь? Я не говорю, что это мои сомнения, но другие всякое могут подумать.

Мы минуту или две посидели молча, потом Софи прикурила от первой вторую сигарету. Мне при этом не предложила.

— Ладно, нам пора возвращаться в школу, — произнесла она наконец и, поднявшись на ноги, поправила слегка задравшуюся юбку. Она отдалялась от меня, я это видела. Я прямо чувствовала, как они с Клэр, а может, и с Сэмом тоже, обсуждают, как я сдрейфила. Я шла за ней следом и во время перехода от открытых скал к тенистому лесу приняла решение:

— Хорошо, я сделаю это.

Она схватила меня за руку:

— Ура! Я знала, что ты согласишься. Вот увидишь, это будет весело!

У меня начался приступ удушливого неуверенного смеха. Мы быстрым шагом рука об руку вернулись в школу, прохохотав всю дорогу.

Как только прозвенел звонок на обед, мы отправились в кабинет рисования. Я стояла на стреме, пока Софи проскользнула в кабинет и вышла оттуда, посмеиваясь, минуту спустя.

— Быстро ты. Где он?

— У меня в сумке, где же еще. В пластиковой коробочке. Я ведь не собираюсь заливать всю школу кровью, как ты думаешь?

— Что ты имеешь в виду? Кровью? Ты же говорила про краску. — Страшная догадка промелькнула у меня в голове.

— Ну да, я и говорю — краска.

— А почему у тебя пальцы не в краске?

— Я же не полная идиотка, Луиза. Если Мария пожалуется, сперва начнут искать того, у кого руки в краске. Я заранее стащила у матери с работы перчатки. — Мать Софи работала медсестрой у стоматолога.

— Заранее? Так когда же вы решили устроить этот розыгрыш? — Температура крови в моих жилах упала на несколько градусов. Если все так продумано, это уже больше похоже на спланированное нападение, а не на простой розыгрыш.

— Ой, бога ради, Луиза, какое это имеет значение? — Она затащила меня в ближайший туалет. В кабинке Софи вручила мне прозрачную коробочку, похожую на контейнер для сэндвичей. Я не сильно всматривалась.

— Так, значит, когда мы вернемся в класс после обеда, у тебя будет наилучший шанс, до того как мы перейдем на математику. Просто брось тампон к ней в сумку. Она ведь сверху не закрывается, там нет ни молнии, никакой другой застежки, так? Или встань и притворись, что тебе нужно что-то взять, если тебе так будет проще, подбросишь это, когда будешь проходить мимо. Как только избавишься от этого, оставь контейнер в мусорнике, который стоит у выхода из класса. Если она настучит, никто не сможет связать нас с тем, что случилось.

Вернувшись в класс, я села за парту, дрожа всем телом. Через проход от меня в предвкушении предстоящего события делано оживленно и почти истерично болтали между собой Клэр и Джоанн. Мария появилась в классе в компании с Эстер. Идя по проходу, они смеялись. Мария преднамеренно избегала моего взгляда, но, когда она вешала сумку на спинку стула и садилась передо мной, на шее у нее краснели пятна, которые выдавали ее. Волосы у нее были собраны в аккуратный хвост.

Я сунула руку в свою сумку и нащупала указательным и большим пальцами коробочку для сэндвичей, а в ней — гладкий и скользкий тампон. Неужели я это сделаю? Справа от меня с трудом сдерживала смех Софи, и я уже ощущала разливающееся по моему телу тепло от ее одобрения. Это за меня она будет держаться, когда мы отправимся гулять в город после школы, а не за Клэр. Может, она даже пригласит меня на ночевку, и мы будем вспоминать то, что сделали, хихикая вместе под одеялом, как настоящие партнеры по преступлению. Я прикрыла рукой сумку с ее нехорошим содержимым.

Пока я вытаскивала контейнер, старалась не смотреть на Марию, пытаясь представить, что будет, если я этого не сделаю, как разозлится Софи. Вообразила, как иду домой в одиночестве, старательно избегая встречи с ней, которая прижимается к Клэр, и они вместе направляются в город. Я на секунду закрываю глаза, а когда открываю, то перед глазами у меня возникает шея Марии, белая и уязвимая, замочек золотой цепочки с сердечком немного съехал на сторону.

Меня как будто опустили в ванну с теплой водой. Меня охватило чувство облегчения, когда я осознала, что не буду этого делать, и дрожащей рукой запихнула пластиковый контейнер обратно в сумку. Я уже безжалостно предала нашу дружбу, но так поступить не могла. Это было слишком подло, мерзко и отвратительно. Кроме облегчения за Марию, за то, что ей не придется все это пережить, частично я была рада и за себя. За то, что я все-таки оказалась неспособна на подобную гадость. А ведь на какую-то ужасную долю секунды думала, что способна.

Через несколько минут прозвенит звонок на математику. Под столом на мою ногу давила нога Софи, Клэр и Джоанн открыто уставились на меня, но я не отрывала взгляда от учительницы, хотя ее речь звучала как на иностранном языке, бессмысленным потоком пролетая мимо моих ушей, заглушенная пульсацией крови у меня в голове.

Давление на мою ногу ослабло, и тут мне стало ясно, что Софи решила взять инициативу в свои руки. Она дотянулась до моей сумки и что-то оттуда достала, зажав это в кулаке. Если бы Мария повесила свою сумку с другой стороны спинки стула, Софи не смогла бы до нее добраться, не привлекая к себе излишнего внимания, но она просто потянулась через меня, скинула пакетик с тампоном и убрала руку одним ловким движением. Напоследок она поглубже затолкала контейнер обратно в мою сумку, прожигая меня глазами.

Я точно не знаю, какую реакцию Софи ожидала от Марии. Я услышала, как Мария сказала Эстер, что хочет проверить, есть ли у нее с собой учебник по математике. Я не успела подумать, как моя рука протянулась вперед и постучала Марию по плечу.

— Мария. Я должна тебе кое-что…

Она оборвала меня, не дав договорить.

— Оставь меня в покое, — произнесла она тихо, не поднимая глаз от своей сумки.

— Нет, я знаю, но послушай…

— Я же сказала, оставь меня в покое. — На этот раз она посмотрела на меня с каменным лицом, полная решимости не проявлять никаких эмоций.

Я сдалась, признав поражение, а она открыла свою сумку и запустила туда руку. Мне показалось, что весь мир затаил дыхание. Ее рука застыла. Я скорее почувствовала, чем увидела, как Софи, сидевшая рядом со мной, замерла в предвкушении, но если она ожидала услышать вопли и истерику, то сильно просчиталась.

Несколько секунд Мария смотрела внутрь сумки, кровь, которая прилила к ее лицу, пока она разговаривала со мной, постепенно сменилась мертвенной бледностью, и черты лица заострились. Она вынула руку из сумки, сантиметр за сантиметром, и медленно встала.

— Мне надо в туалет. Встретимся на математике, — обратилась она к Эстер. Голос у нее был тихий, но удивительно спокойный. В дверях класса Мария обернулась и посмотрела на меня, лицо ее оставалось бесстрастным. Если она и была готова разрыдаться, то не подала виду. Она окинула меня взглядом, полным чистой ярости, той, с которой швыряют предметы через всю комнату. Не произнеся ни слова, Мария дала мне понять: она знает, чего я стою, и постарается, чтобы я горько пожалела об этом дне. Я неподвижно сидела за партой и ощущала, как по спине у меня бегут мурашки.

Обычно я просыпаюсь, как только Генри появляется в дверях. Но на утро после нашего с Полли ужина я открываю глаза, когда он в полумраке уже заползает ко мне под одеяло. Его волосы щекочут мне лицо, пока он пристраивается рядом со мной. Я смотрю на будильник: уже девять часов, сегодня он встал намного позже обычного. Прижимаю его к себе и зарываюсь носом ему в затылок. В такие моменты меня всегда мучает вопрос о том, когда он утратит этот замечательный запах. В пятнадцать он будет пахнуть по-другому, но что будет через пять лет? Буду ли я по-прежнему вдыхать его? Иногда я задаюсь вопросом, не скажется ли моя любовь на нем потом, когда он вырастет? Все эксперты, похоже, сходятся во мнении, что перелюбить ребенка невозможно. Но если это все же произойдет? Что, если моя любовь задушит его или навсегда погубит, поскольку он будет ждать такого же обожания и от чужих людей? Никто и никогда не будет любить его так же сильно.

Он счастливо вздыхает:

— Какой сегодня день?

Мы столько раз повторяли с ним названия дней недели, но все равно каждый раз для него новый день — это прекрасное открытие.

— Суббота.

— Папина суббота?

— Да.

— Это хорошо.

За одно я благодарна Сэму — он вовремя ушел. Генри было всего два годика, и он не запомнил тот период, когда Сэм жил с нами. Недавно его пригласили в гости к новому другу из школы, и он впервые отправился куда-то без меня. В тот вечер, укладываясь спать, пока я расставляла ровными рядами его игрушки, он с большим удивлением сообщил мне, что там были и мама, и папа, что они живут все вместе. Я придумала для Генри историю про то, как ему повезло, что у него есть два дома, и еще другие люди, которые любят его, но это была всего лишь ложь.

После выпитого накануне вина у меня пересохло во рту и болит голова. Я оставляю Генри в кровати смотреть телевизор, а сама ковыляю на кухню, чтобы сделать ему тост с джемом. Ноутбук так и стоит открытый на столе, неумолимо напоминая о прошлом. Мне так хочется позвонить Полли и все ей выложить. Желание освободиться от тайны тяжелым грузом давит на меня. Но приходится напомнить себе, что я не могу рисковать потерять Полли. Она никогда меня не поймет, особенно в свете того, что происходит с Фиби.

Больше всего на свете я хочу, чтобы моя жизнь вернулась в прежнее русло, где я не получала запросов из «Фейсбука», когда все в моей голове лежало на своих местах. Я только-только смогла расставить все по полочкам и даже установить новые. А тут эта Мария вытаскивает все подряд и выставляет на свет божий.

В тот момент, когда сливки перестают бурно взбиваться и кофемашина начинает мигать, сигнализируя, что мой кофе готов, в сумочке, висящей на одном из кухонных стульев, принимается названивать телефон. Я бросаюсь к ней и среди использованных носовых платков, билетиков и сломанных ручек едва успеваю выловить трубку и опередить автоответчик.

— Алло. — Звонят с неизвестного мне мобильного номера.

— Луиза? Это Эстер. Эстер Харкур.

Я замираю, чувствуя, как пульсирует все мое тело. Из тостера выскакивает готовый кусок хлеба, но я его не замечаю. Может ли быть совпадением звонок Эстер мне на следующий день после того, как я получаю очередное послание от Марии? Я думала об Эстер и промелькнувшем на ее лице выражении страха, когда она узнала про запрос на «Фейсбуке». Похоже, ее действительно шокировало, но это могла быть реакция на мое неожиданное появление у нее в офисе. Услышав ее голос, я понимаю, как сильно мне хочется снова ее увидеть, но я настолько погрязла во лжи самой себе, что не могу объяснить себе, почему. Потому ли, что она может быть автором сообщений? Или мне просто нужно пообщаться с тем, кто меня поймет, даже если она и не знает всего?

— Я тут подумала, — начинает она, — я кое-что тебе не рассказала, но не уверена, что это имеет отношение к тому, что произошло.

— Что? Что ты имеешь в виду?

— Сегодня я встречаюсь с подругой в Лондоне. Мы вместе проведем день, и затем у нас запланирован ранний ужин, самое позднее к восьми я освобожусь. Ты не… мы могли бы встретиться потом? Мы бы все как следует обсудили.

Я рада такому невыдуманному поводу пораньше закончить сегодняшнее интернет-свидание. Так что мы договариваемся на восемь тридцать в пабе у Севен-Дайалз. Я чувствую себя комфортней в обычном пабе, чем в модном винном баре. И мне кажется, что и Эстер тоже предпочитает паб, несмотря на свои дорогие костюмы и всю свою высокопоставленность.

Я запихиваю новые куски хлеба в тостер для Генри и намазываю масло на остывший тост. Нож в моей руке держится плохо. Я стою у стола, жуя тост и бездумно уставившись в окно. По садику разгуливает голубь. Он подбирает на веранде невидимые крошки, и я рассеянно размышляю, откуда они там взялись.

Я зову Генри на кухню есть тост, и он является в обнимку с Манки. На его голове, словно рог, торчит вихор, пижама надета наизнанку и задом наперед. Сердце мое заходится от любви к сыну.

— Большое спасибо тебе за тост, мамочка, — серьезным тоном произносит он, бережно усадив Манки рядом с собой. В школе им объясняли про хорошие манеры. Как и ко всему другому, Генри относится к этому очень серьезно.

— На здоровье, Генри, — отвечаю я в тон ему, серьезно, мимолетно представляя, как это иногда со мной бывает, насколько по-другому выглядела бы эта сцена, если бы мне пришлось справляться с целой оравой неуправляемых отпрысков, которые вытаскивали бы коробки с хлопьями из шкафа, опрокидывали полные кружки, все время дрались между собой и огрызались бы на меня.

Мы хотели подарить Генри братика или сестричку (будучи сами единственными детьми в своих семьях, мы оба не желали ему подобной участи), но зачать Генри стоило нам стольких денег, времени и страданий, что одна мысль о прохождении этого пути вторично была слишком серьезным вызовом: это как если после финиша марафона тебе скажут бежать его снова. Неспособность выносить ребенка заставляла меня чувствовать себя ущербной. То, что любая женщина должна делать безо всяких усилий, для меня оказалось невозможным. Когда ты впервые узнаешь про секс, то все только и твердят, как легко можно забеременеть. Но никто не объясняет тебе, каково это, когда забеременеть ты никак не можешь. Сэм старался не винить меня, но в глубине души, я знаю, все равно винил. А как же иначе, когда месяц за месяцем эта чертова полоска или большой жирный синий крест не появлялись?

Хотя теперь мне нравится наш маленький крепкий союз, мы двое против всего мира. Куда бы мы ни шли, Генри сжимает мою руку, словно не давая мне ускользнуть. В парке или на спортплощадке он то и дело отвлекается от игры и подходит, чтобы сказать мне, что он меня любит.

До его рождения я не представляла, какая из меня получится мать. Все переменилось, когда стало очевидно, что так просто зачать нам не удастся, но до тех пор я никогда особенно не стремилась иметь детей, не было во мне этого запрограммированного желания, о котором я читала. Но как только он родился, я сама не могла понять, откуда взялся во мне этот материнский инстинкт, это терпение, и каким образом я чувствовала, что ему нужно и как его успокоить. Любовь, в появлении которой я сомневалась, охватила меня полностью.

Может быть, я зашла слишком далеко, подчиняя нуждам Генри наши интересы — мои и Сэма. По крайней мере, Сэм так считал. После рождения Генри он хотел от меня большего, но у меня оставалось немного сил на него. Я не понимаю, почему Сэм не видел, что мы — взрослые люди, которые могут сами о себе позаботиться, и какое имеет значение, счастливы мы при этом или нет. Значение имело только, счастлив ли был Генри. Для меня это до сих пор так.

— Хочешь пойти одеться? — спрашиваю я, приглаживая его непослушные волосы. — А потом у нас будет еще время, чтобы поиграть в паровозики до твоего отъезда к папе.

Лицо Генри загорается.

— А у нас будет время, чтобы построить о-о-очень большую дорогу? — интересуется он.

— Огромную, — улыбаюсь я.

Он обнимает меня, и мне все равно, что его липкие пальчики запутываются у меня в волосах. Я просто крепко обнимаю его, и мне тяжело думать о том, что он останется у Сэма, мне словно наложили булыжников в карманы.

Пока он одевается, я беру телефон и с тяжелым сердцем нахожу номер Фиби.

— Привет, Луиза. — Фиби одновременно рада и удивлена, что я ей звоню. Кажется, раньше я ей ни разу не звонила, хотя иногда мы обмениваемся сообщениями.

— Привет, Фибс. Как поживаешь?

— Нормально, — осторожно отвечает она.

— Мама предупредила тебя, что я могу позвонить?

— Нет, мы с ней еще не виделись с утра. Я еще не вставала.

— А, ну тогда ладно. — Я собираюсь с духом, чтобы соврать Фиби, которую я нянчила еще младенцем. — Она мне сказала, что у тебя не складываются отношения в школе.

— О господи! Ну зачем она тебе сказала? — Типичная реакция раздраженной девочки-подростка.

— Она переживает за тебя, — объясняю я. — Мы разговаривали, и я упомянула, что когда-то у меня была похожая ситуация, вот она и попросила меня поделиться с тобой опытом. — Ситуация была схожей, но не в том смысле, в котором я даю ей это понять.

— Так, — произносит Фиби, не поддаваясь на мои объяснения. — Я не верю, что она могла обсуждать мои проблемы тайком от меня.

— Она хочет тебе помочь. И я хочу.

Я отчаянно хочу ей помочь. Часть меня считает, что мне выпал шанс компенсировать то, что я сделала с Марией, на некоем космическом уровне.

— Так что случилось с тобой? — спрашивает Фиби — любопытство в ней одерживает победу.

— Ну, я не буду вдаваться в детали… — я стараюсь говорить без напряжения в голосе. — Но ты должна помнить, что почти всегда истинной причиной травли является чувство незащищенности. Даже эта девочка… как ее зовут?

— Амелия.

— Эта Амелия, может быть, и кажется неприступной, самоуверенной, но на самом деле она сильно закомплексована, поэтому она и хочет рассорить тебя с другими девочками.

Если бы только я смогла разглядеть это тогда, когда сама училась в школе. Если бы я понимала, что жестокость Софи порождена неуверенностью в себе, я бы постаралась уберечься от всего этого. Если бы я была в себе больше уверена, может, меня не так легко было бы толкнуть на жестокость, и я бы с такой готовностью не старалась держаться подальше от тех, кто даже в малейшей степени мог оказаться непопулярным.

— Да она не закомплексованная. — Фиби категорически со мной не согласна. — Серьезно, Луиза, это не так.

— Ну, хорошо. Я помню еще то, что другие девочки, должно быть, думают как ты: они боятся оказаться не на той стороне, выпасть из компании. Но если вы сможете как-то сплотиться, у вас как у группы будет больше авторитета. Если она не сможет тебя изолировать от всех, она не сможет на тебя влиять. Есть кто-нибудь еще из твоих подруг, с кем вы можете попытаться объединиться? Кто-нибудь, кто, по твоему мнению, так сильно не трепещет перед этой Амелией?

Я вспоминаю Клэр и Джоанн, таких вызывающе самоуверенных. Может быть, они тоже старались соответствовать чьим-то ожиданиям? Может быть, на самом деле все было совсем не так, как мне казалось?

— Ну, — тянет она, — есть Эсме. И еще, может, Шарлотта.

— Отлично! Что я говорила. Почему бы тебе не пригласить их? Назначь встречу с ними без нее. И как только Амелия увидит, что вы не собираетесь плясать под ее дудку и выполнять все ее приказы, ну, может, тогда вы все сможете стать друзьями.

Я спрашиваю себя, советовалась ли Мария с кем-нибудь из взрослых о том, что с ней происходило; насколько по-другому все могло бы сложиться, будь рядом с ней неравнодушный человек, готовый поддержать и наставить.

— Ну, не знаю, — говорит Фиби. — Я думаю, что она просто ненормальная. Корова, вот кто она! — Она смеется, и я узнаю прежнюю Фиби, которая взлетала высоко-высоко на качелях, хохоча и визжа от восторга. — Я могу попробовать с Эсме и Шарлоттой, как ты говоришь. — Она замолкает и потом добавляет почти смущенно: — Спасибо.

— На здоровье, — отвечаю я. — И еще стоит запомнить, что школа и школьные подружки — это лишь малая часть твоей жизни. Я знаю, ты сейчас так не думаешь, ты думаешь, что это и есть вся твоя жизнь. Но со временем тебе предстоят удивительные свершения, а этой Амелии, может, ничего такого и не светит.

Я думаю о головокружительной карьере и безупречно ухоженных волосах Эстер; а также о ее взгляде, когда я заговорила о вечере выпускников, на который никто не подумал ее пригласить. Неужели мы обречены вечно таить обиды, полученные в далекой юности?

Прощаюсь с Фиби и осторожно кладу трубку на стол. Напоминаю себе, что постаралась дать ей хороший совет. Так откуда у меня это чувство вины? Я знаю откуда: я дала ей понять, что сама была жертвой, а не агрессором. Позволила думать, что, подобно Эстер, все еще страдаю от унижений, которые терпела от других, в то время как на самом деле все было наоборот.

Из-за моего звонка Фиби и нежелания Генри заканчивать игру в паровозики мы выезжаем позже положенного. Когда, преодолев все дорожные пробки, мы наконец приезжаем к Сэму, не успеваем к половине двенадцатого. Я вылезаю из машины, чтобы открыть Генри дверцу и отстегнуть его от сиденья. Мы напяливаем на него рюкзачок с Паровозиком Томасом.

— А Манки не забыла?

— Разве я когда-нибудь забывала про Манки?

Я поднимаю его, чтобы он сам мог позвонить в дверь, и, как всегда, Сэм выходит открывать. Волосы у него всклокочены, на нем джинсы и старая майка из выцветшего мягкого хлопка, к которой я припадала тысячи раз. За два года можно было бы и привыкнуть, но я все еще не ожидаю увидеть его лицо, такое родное, почти часть меня самой, в этой чужой обстановке. Меня до сих пор убивает мысль о том, что после всего произошедшего я передаю Сэму нашего ребенка и обмениваюсь с ним любезностями на пороге не моего дома.

— Можно я пойду? — спрашивает Генри.

— Да, можно. — Я опускаюсь на колени, чтобы обнять его, но его уже нет, он ускользает, словно угорь, между моих вытянутых рук. Я по-прежнему терпеть не могу оставлять его здесь, у меня внутри все сжимается, пока его нет со мной; часы до его возвращения тянутся мучительно медленно.

Генри не особо страдает из-за того, что его родители живут не вместе, а вот я вряд ли смогу когда-нибудь привыкнуть к его уходам в незнакомый мне мир. Когда он подрастет, у него, конечно же, будет своя жизнь вдали от меня и неподвластная мне, но вопиюще несправедливым кажется то, что это происходит уже сейчас, когда Генри всего четыре. Что уже есть близкие ему люди, о которых я почти ничего не знаю. Мачеха, которая не выходит нас встречать. Маленькая сестренка, которую я никогда не видела. Откуда мне знать, что ему ничего не угрожает, если меня нет рядом с ним?

— Вы припозднились, — замечает Сэм.

— Знаю, извини, мы играли в паровозики, а потом еще эти пробки…

— Все нормально, Луиза, я не против. — Он пристально смотрит на меня. — Но… у тебя все в порядке? Что-нибудь, о чем мне стоит знать? — Руки в карманах, он прислоняется к дверному косяку.

— Что ты имеешь в виду? — Он что, тоже получил запрос на «Фейсбуке»?

Сэм молчит с минуту, словно взвешивая что-то в уме:

— Ничего. Просто в последнее время ты кажешься… какой-то рассеянной. И вы с Генри приезжаете позже обещанного уже не первый раз. Я подумал… у тебя точно все в порядке?

— Да, все отлично. — Я борюсь с желанием забежать в дом, подхватить Генри и увезти его куда-нибудь, где будем только мы вдвоем, навсегда. Куда-нибудь, где мне никогда не придется видеть, как он уходит от меня в неизвестность.

— Ты уверена, Луиза? Ты кажешься… — Он умолкает.

— Все отлично. В любом случае, это больше не твоя забота. Что со мной не так? — Я понимаю, что переигрываю, но ничего не могу с собой поделать.

Он вскидывает руки:

— Хорошо, хорошо. Я всего лишь спросил. Я все еще люблю тебя, ты ведь знаешь. Понимаю, что жизнь сложилась не так, как мы планировали… — При этом я поднимаю брови — какое сильное преувеличение! Но он не обращает внимания и продолжает: — Я всегда буду любить тебя, хочешь ты этого или нет.

В голове у меня звучит голос Полли, фыркающей: «Любит тебя? Интересно он это показывает!» И сколько времени я бы продолжала прикидываться, что все в порядке, если бы не наткнулась в его телефоне на сообщения от Кэтрин.

Я собираюсь уходить, но Сэм останавливает меня:

— Погоди, Луиза.

Я поворачиваюсь в замешательстве:

— Что такое?

— Ты знаешь про вечер выпускников?

— А это. Да. — Чего это он вдруг спрашивает меня об этом?

— Ты идешь? — интересуется он, и мне слышится в его голосе опасная нота надежды.

— Не знаю. А ты? — Я видела его имя в списке на «Фейсбуке». Я знаю, что он идет.

— Да, а почему нет? Будет весело. — Он медленно закрывает дверь.

Я возвращаюсь к машине, стараясь дышать как обычно. Как же ему до сих пор удается так на меня влиять? Когда же я достигну состояния, при котором он не сможет ранить меня, когда его слова будут пролетать мимо, не задевая? По дороге я думаю о том, что вряд ли когда-нибудь, оставляя у него Генри, смогу отделаться от гнетущего чувства страха.

Остаток дня тянется бесконечно. Вот к чему я еще не могу привыкнуть: к одиночеству в выходные. Когда мы с Сэмом были вместе, я мечтала побыть одна. Несмотря на всепоглощающую любовь к Генри, мне казалось, что я только тогда и становлюсь сама собой, когда избавляюсь от захватчика, вторгшегося в мою жизнь одновременно с Генри, — этой мамаши, в которую я превратилась. Но теперь, когда Генри остается у Сэма, я чувствую себя потерянной. Ведь существуют же галереи, кинотеатры и музеи, куда можно пойти, но я знаю, что если туда пойду и встречу там какую-нибудь благополучную семейку, собравшуюся посмотреть диснеевский фильм или принимающую участие в интерактивной семейной экскурсии, я испытаю физическую боль оттого, что мою руку не сжимает маленькая ладошка.

Я могла бы встретиться с подругами, но Полли по выходным возит девочек на тренировки, даже если она и свободна, я бы не стала вторгаться в ее семейную жизнь — словно призрак на праздник, напоминая ей и Аарону, как могла бы сложиться их судьба, если бы они не заботились друг о друге. У меня есть и другие знакомые, но страшно подумать, как легко потерять связь с людьми. Несколько раз откажешься от приглашений, и даже самые настойчивые перестанут тебя беспокоить. И потребуются титанические усилия, чтобы вновь вплестись в канву их жизни, а у меня на это нет никаких сил. Вместо этого я слежу за новостями на «Фейсбуке», ставлю лайки на фотографии с барбекю, дней рождений, выходных, зная, что только саму себя мне следует винить за то, что на этих снимках меня нет.

Поэтому я частенько использую это время, наверстывая упущенное по работе. Розмари прислала мне несколько сообщений по всяким вопросам, связанным с одним из ее проектов. Она удивлена, что я до сих пор на них не отреагировала, но сегодня я просто не в состоянии ни на чем сосредоточиться. Как только стрелка часов приближается ко времени, когда я могу выйти из дома, чтобы не явиться до абсурда раньше назначенного, меня уже нет в квартире. Мне следовало провести несколько часов, выбирая наряд, накладывая неотразимый макияж, укладывая волосы. Я же без особого усердия высушила голову, нанесла на лицо по несколько мазков туши и помады, влезла в джинсы и надела один из топиков «только на выход». Вряд ли это благотворно скажется на исходе моего свидания.

Я доехала до Пикадилли на автобусе, а дальше пошла пешком через Сохо. У девчонки вроде меня, выросшей в глубинке, всегда будет захватывать дух от столицы, и не только от ее гламурных кварталов, но и от темных углов. Когда я переехала в Лондон, меня переполняло возбуждение оттого, что я устроилась на работу в настоящее дизайнерское агентство, даже если я всего лишь, по большей части, готовила там чай. Если вечером я никуда не собиралась и ни с кем не встречалась, я шла бродить по Сохо, впитывая головокружительные ароматы чеснока и вина, чипсов и сигаретного дыма, помойки и нечистот. Я чувствовала себя живой, никому не известной, но важной частью бурного потока провинциалов, приехавших посмотреть «Отверженных», собраться на девичник или работать в ночную смену; плюс кое-что напоминало и о старом Сохо: кутилы, проститутки и преступники.

Сохо изменился, особенно за последние двадцать лет. Появились новые сетевые рестораны, толпы туристов, грязи стало меньше. Я задаюсь вопросом: а изменилась ли я сама? Возможно, в меньшей степени, чем Сохо. Я не так открыта переменам и должна все время оставаться начеку. Я создала стабильную, довольную собой личность, такую типичную среднюю Джозефину. И только Сэм знал меня настоящую.

В баре появляюсь за несколько минут до начала свидания с Грегом. Я изучила его портрет, чтобы узнать в жизни. Заказав бокал вина, сажусь на табурет у окна, откуда мне видно каждого входящего. И хотя я не жажду ни с кем встречаться вообще, внутри у меня все трепещет в предвкушении этого моего первого свидания за последние четырнадцать лет. Всякий раз, когда ко мне приближается брюнет, у меня внутри все сжимается, и успокаивается только тогда, когда он проходит мимо. К семи пятнадцати трепыхание сменяется приступами боли. Я, конечно, не дала Грегу номер своего телефона, мы ведь еще ни разу не видели друг друга, но он мог предупредить меня по почте, однако там ничего нет. В семь двадцать пять я прихожу к выводу, что с меня достаточно. За соседним столиком сидит группа молодых девиц, я уверена: они уже вычислили, что меня кинули со свиданием, и теперь смеются надо мной. Я должна была этого ожидать, по заслугам мне. По глупости позволила себе поддаться иллюзии о возможности нормальных отношений.

Допиваю вино и, краснея от унижения, поднимаюсь и иду на выход. Когда прохожу мимо бара, начинает звонить телефон, я достаю трубку в ожидании уведомления с установленного Полли нового имейла, который я добавила в свои контакты на телефоне. Но это уведомление из «Фейсбука». Еще одно сообщение от Марии:

Он всегда был очень… заботлив. Он знает, сколько ей пришлось пережить. Знает, что ее детство и юные годы прошли не на ложе из роз. Он просто хочет, чтобы теперь она была счастлива, вот и все. Чтобы никто больше не ранил ее. И чем ближе она будет к нему, тем безопасней для нее.

Пока она вынашивала ребенка, ей казалось, что в глубине души он предпочел бы видеть ее совсем не работающей, хотя это абсолютно нереально. Она пытается отвергнуть мысль о том, что он недоволен ее профессиональными успехами и хотел бы иметь жену-домохозяйку в домашних тапочках с ужином на плите. Что он не может справиться с ее карьерными успехами — большими, чем у него. Ему не нравится его работа, и она с неохотой говорит о своих достижениях, всячески их преуменьшая.

Беременность наложила отпечаток на их отношения. Роды и кормление грудью не только физически истощали ее, она стала по-новому воспринимать свое тело. Она больше не понимала, зачем оно нужно. То, что раньше заставляло ее кричать от удовольствия, теперь совершенно не возбуждало.

Ей стоило радоваться тому, что он не потерял к ней интерес. Мужья ее знакомых женщин, насмотревшись ужасов в родильной, не желали больше прикасаться к ним: вся эта кровь, боль, вопли и агония родов, вид обвисших животов и подтекающих грудей вызывали у них омерзение.

Она считает, что ей слишком часто приходится разубеждать себя. То, что он хочет делать с ней, — все это совершенно нормально. Это все в рамках нормы. Но что такое норма, в конце концов? Такого понятия не существует до тех пор, пока никто не пострадал. Хотя порой ей бывает больно, но ведь это как раз и есть часть игры.

Самое главное — он понимает ее. Он ее знает — только он один. Ей никогда не встретить другого такого. А если она вдруг об этом забудет, ну… он тут как тут, напомнит ей об этом.

Софи простила меня за то, что я струсила с тампоном. Более того, она отнеслась с пониманием, сказала, что я не должна делать того, чего мне не хочется. Она все время была около меня, предпочитала ходить со мной, а не с Клэр и Джоанн, каждый день мы обедали вдвоем. Слава богу, Мария держалась от меня подальше. Я видела ее только на занятиях. Все обсуждали выпускной, который должен был состояться через несколько недель, в конце июня. Больше говорили о том, что кто примет и как сделать так, чтобы учителя не вмешались и не испортили все. У Софи возникла безумная идея устроить изощренный розыгрыш, чтобы выделиться. Нечто потрясающее, после чего мы войдем в историю школы навсегда. Я ходила к ней, и мы посмотрели фильм «Кэрри», — никогда мне не было так страшно. В план Софи не входило использовать свиную кровь, но она сказала, что мне в нем отведена ключевая роль. Софи не рассказывала ничего даже Клэр и Джоанн. Посвящены были только мы с ней, Сэм и Мэтт. Парни должны были достать нам таблетки, но я думаю, Софи еще хотела произвести на одного из них впечатление. Я не желала знать, на кого именно.

Я знала, что не струшу на этот раз, не подведу Софи. Тогда я была уверена, что мое решение примкнуть к ней и ее компании было верным. Почти каждый день я наблюдала, как Мария обедает с Эстер. С ней все будет хорошо. И для нее, пожалуй, будет лучше, если она подружится с Эстер.

Следующая большая вечеринка проходила дома у Сэма. На этот раз я шла по приглашению, а не в качестве сопровождения. Софи даже сказала, что Сэм специально предупредил ее, чтобы она приходила со мной. Я постаралась не делать из этого далеко идущих выводов. Мы собирались у Софи и от нее вместе отправились на вечеринку. Я не имела понятия, где жил Сэм, так что когда у лавки с рыбой и чипсами мы повернули направо и пошли по Комбе-роуд, я была удивлена. Снобизм тут ни при чем, я просто не представляла, что он мог жить в этом районе. Когда мы проходили мимо группки игравших в футбол чумазых ребятишек, один из них прокричал нам что-то грубое, но мы их проигнорировали.

У открывшего нам дверь Сэма зрачки были настолько расширены, что глаза казались почти черными. Он заключил нас обеих в широкие объятия и, пританцовывая, удалился по коридору.

— Боже, он уже под кайфом, — заметила я.

Я рассчитывала продемонстрировать Софи свою крутизну, дать ей понять, что для меня не секрет, почему он так себя ведет, но Софи лишь скривила губы. Пол был застелен каким-то захудалым зеленым ковром, а обои выглядели так, словно их не меняли с далеких семидесятых. Софи потянула меня по коридору вглубь дома на кухню. Если обои были из семидесятых, то кухня оказалась еще старше. Софи усадила меня за пластиковый стол с впитавшейся грязью и прожженный в нескольких местах. Она была настроена крайне серьезно.

— Послушай, нам надо поговорить.

Я молча ковыряла ногтем скол на столешнице. Не собиралась же она опять от меня отказаться, после того как мы только что помирились?

— Мы заметили, что ты как будто настроена против наркоты.

«Кто это — мы?» — подумала я, но ничего не сказала.

— Если ты не хочешь попробовать, это, конечно, твое личное дело. Но если ты собираешься тусоваться с нами и дальше, то имей в виду: мы это делаем, понимаешь? Ты хочешь остаться в стороне?

Я быстро соображала.

— Не то чтобы я категорически против. Больше того, я и не пробовала ничего, кроме пары косяков с травой, так что я совсем не уверена насчет этого. А что бывает от экстази?

— О боже, это так волшебно! Тебе понравится. Все такое красивое, цвета яркие, и ты всех любишь и чувствуешь себя офигенно. Легко и весело. Ты готова улететь.

— Звучит клево, — протянула я, смущаясь от своей постыдной неосведомленности.

— Не просто клево. Хочешь попробовать прямо сегодня?

— Сегодня? Что, прямо тут? Ну, я не знаю… — Наркотики меня пугали, я боялась потерять контроль и стать посмешищем.

Софи, не улыбаясь, лишь повела плечами.

— Как я уже сказала, тебе решать. Я пошла искать Клэр.

Она удалилась из кухни, оставив меня одну у стола. Я посмотрела в окно на запущенный задний дворик. Один из пары стоявших там обтрепанных и побитых ржавчиной шезлонгов упал на бок. Мне вспомнилось, как мы с Марией лежали в саду у Мэтта, насколько расслабленно я чувствовала себя с ней, мы то болтали ни о чем, то замолкали. Раздираемая неуверенностью, я принялась жевать щеку изнутри. Еще не поздно спасти отношения с Марией? Она была тем другом, веселым и интересным, которому я нравилась такой, какая я есть. Она ведь уже простила меня однажды — может, простит снова? Я ведь пыталась предупредить ее насчет тампона. Мне всего лишь нужно было уйти отсюда, вернуться домой и позвонить ей. Я понимала, что это мой последний шанс, и верила, что она мне его даст.

Дверь распахнулась, я подняла голову, ожидая увидеть Софи, но это был Тим Вестон; вслед за ним вошел старший брат Мэтта Льюиса. Сердце мое ушло в пятки. Тим застыл на месте, увидев меня.

— Хм. Не знал, что ты тут.

— Эй, приятель, положи это в холодильник, — попросил брат Мэтта и, сунув Тиму в руки пару упаковок с пивом, вернулся к гостям.

Я по максимуму придвинулась к столу, чтобы Тим мог протиснуться у меня за спиной к холодильнику. Он молча достал банку из упаковки и поставил все остальное в холодильник. Он уже был на полпути к выходу, но передумал и обернулся ко мне.

— Послушай, держись от моей сестры подальше.

— Не переживай, именно это я и собираюсь делать. — Прохладный тон моего голоса смутил меня, я отвела взгляд, теребя молнию на своем топике. — Она здесь? — спросила я, смягчившись.

— Конечно, нет, — ответил он и опустился на стул напротив меня. Свою банку с пивом он поставил на стол с такой силой, что пиво выплеснулось через дырочку. — Ты вообще представляешь, что ты наделала?

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, не решаясь посмотреть ему в глаза.

— Она мне рассказала. Я знаю, что ты ей сделала. Ты, может, не в курсе, что ей пришлось пережить в Лондоне, а я вот знаю. Это ей совершенно не нужно.

— Но у нее же есть Эстер, — промямлила я.

— Да, слава богу, есть, но ты знаешь не хуже меня, что дружить с Эстер — значит, отрезать от себя процентов девяносто людей. Так или иначе, но она хотела быть с тобой. А ты кинула ее. И ради кого? Этой шлюшки? — Он махнул в сторону комнаты, откуда гремела музыка. — Надеюсь, оно того стоило. — Он поднялся, рывком отодвинув стул, ножки которого заскрежетали по истертому линолеуму.

Я осталась сидеть, не уверенная в том, что удержусь на ногах, если встану. В конце концов я приняла решение и двинулась к двери, думая лишь о том, как я объясню Софи свой уход. Но как только я собралась незаметно слинять, дверь опять открылась. Я приготовилась к новому разговору с Тимом, но тут внутри у меня все оборвалось: это был Сэм. Пряди русых волос закрывали глаза, которые больше не были голубыми, а стали темными от расширившихся зрачков.

— Любезная Луиза! Ты здесь! — воскликнул он.

Моя шея залилась краской, хотя я понимала, что его восторг вызван действием таблеток. Он притянул меня к себе, и я ответила на его объятие, ощутив у себя на груди жар его тела и прижав руки к его спине. Я закрыла глаза и вдохнула запах его потертой кожаной куртки, пота, острый цитрусовый аромат и что-то еще неопределенное. Я испытала незнакомое чувство, — это было отчаянное и неведомое мне желание.

— Посидишь со мной? — попросил Сэм.

Мы сели друг напротив друга, он улыбнулся и взял меня за руку. Сердце мое билось настолько часто, что вот-вот готово было вырваться из груди.

— Извини за все это, — произнес он, оглядываясь вокруг.

— О чем ты говоришь? — Я посмотрела на покрытую ржавчиной раковину, старые кухонные шкафчики, оторванную дверцу, отсутствующий ящичек, столешницу со сколами и пятнами.

— Ты понимаешь, о чем я. Это настоящая дыра.

— Все в порядке, — ответила я, смело сжимая его руку. — Кому какое дело? По крайней мере, дом в твоем распоряжении на всю ночь. Мои предки вообще никуда не уезжают. А даже если бы и уехали, они бы убили меня за вечеринку.

— Моему отцу по фигу, — сказал он, и лицо его потемнело при этом. — Но я рад, что ты пришла. — Его проникновенная улыбка согрела меня изнутри.

Я собралась было что-то ответить, но тут дверь распахнулась, появилась Софи. Она улыбалась, пристально глядя на наши сплетенные руки. Сэм убрал руку и поднялся, напоследок одарив меня улыбкой.

— Мы еще увидимся, да? — сказал он. Когда он поравнялся с Софи, она потянулась к нему.

— Где же мои обнимашки, Сэмми?

Сэм обхватил ее, и она обвила руками его талию, глядя при этом на меня через его плечо.

— Вы двое смотритесь так уютно, — произнесла она с проказливой ухмылочкой. — Ну так что? Ты готова попробовать?

Я сжала под столом кулаки:

— У тебя найдется для меня что-нибудь? Я хочу сказать, прямо сегодня?

И, увидев улыбку на лице Софи, я поняла, что тест пройден. И осознала, что с Марией покончено бесповоротно. Шансов больше не будет.

Много часов спустя я лежала рядом с Софи на ее мягкой двуспальной кровати под толстым пуховым одеялом и смотрела, как наступает рассвет. Слабые лучи проникали сквозь романтические занавески от Лоры Эшли, за окном начинали петь и чирикать птицы. Я не могла заснуть, снова и снова обдумывая идею Софи. Поначалу я не была уверена, но Софи пообещала, что никаких последствий не будет — Марии может даже понравиться, это немного расслабит ее. Сэм и Мэтт тоже были за — они считали, что это чумовая идея. Мы решили не посвящать в нее никого, даже Клэр и Джоанн. Это будет только наша тайна — нас четверых. Эта история должна была окончательно застолбить мое место в компании, так как только я могла все осуществить. Лишь бы только не дрогнуть.

Свет горел с ночи, но он не спасал от октябрьского ненастья, от дождя, лившегося на окна из свинцового неба. Всю неделю я не могла решить, стоит ли мне идти на вечер выпускников, и даже теперь, когда назначенный день настал, я все еще не подтвердила на «Фейсбуке» свое участие. Полли была на низком старте и готова сидеть с сыном. Я не хотела говорить ей, что пойду на встречу, но мне больше не с кем было оставить Генри. Она захотела увидеть страничку в «Фейсбуке», и я не смогла скрыть от нее, что Сэм тоже пойдет. Ей это не понравилось. Она пытается защитить меня, но ей неизвестно, почему я так рвусь туда. Она не в курсе, потому что я опустила целые эпизоды из своей истории, утаив их от нее. Она не ведает, как сильно притягивает меня Шарн-Бей, словно свербящий шрам, который невыносимо хочется почесать, хотя знаешь, что лучше этого не делать.

Я абсолютно ничего не имею против того, что Генри отправится к Полли, но мне больно смотреть, как дедушки с бабушками забирают друзей Генри у школьных ворот. По легкости общения между детьми и стариками я могу судить о том, что они — привычная часть в жизни друг друга. Для Генри же встреча с моими родителями — великое событие. Он тщательно подбирает одежду, говорит об этом дни напролет, доводя себя до крайнего возбуждения, и в конце неизбежно испытывает разочарование: они не оправдывают его ожиданий. Они никогда не изъявляли желания посидеть с ним, даже когда он был совсем мал, а я валилась с ног от усталости. Они мне очень сочувствовали, но им, похоже, не приходило в голову, что мне всего-то и нужно, чтобы кто-нибудь забрал его на пару часов. Может быть, если бы мы были близки до его рождения, я смогла бы обратиться к ним за помощью, но к тому времени пропасть между нами невозможно было перекрыть никаким мостом. Сказались двадцать три года вежливых бесед, время для откровений давно прошло.

Родители Сэма также особо не фигурировали в нашей жизни. Его отец умер много лет назад, когда Сэм учился в университете. Отношения с мамой тоже не назовешь теплыми, хотя она вновь и возникла в его взрослой жизни. Я пыталась выяснить, как и когда это произошло, но Сэм не хотел об этом говорить. Мы с ним были близки, но в его жизни имелись секреты, которыми он отказывался делиться со мной. Генри встречался с «другой бабушкой» всего несколько раз, и в его глазах она окончательно приобрела мифологический статус.

Я побоялась завести на «Фейсбуке» друзей из числа одноклассников, не считая Софи, так что мне остается изучать ту скудную информацию о них, которая находится в общем доступе — в основном это фото профиля, хотя на некоторых страницах я нахожу фотографии и статусы, которые залайкала или прокомментировала Софи. У Мэтта Льюиса, похоже, появились маленькие дети, но они не его. Сэм встречался с ним время от времени, когда мы жили вместе, и хотя я никогда к ним не присоединялась, но точно знаю, что тогда детей у него не было. Он, должно быть, встретил женщину, у которой уже были свои дети. У Клэр Барнс дети взрослые, судя по ее переписке с Софи, и она разошлась со своим партнером.

Пока я копаюсь в ноуте, Генри сосредоточенно поедает сэндвич с арахисовой пастой, каждый раз облизывая указательный палец и прижимая его к тарелке, чтобы собрать упавшие крошки.

— Моей сестре не разрешают есть арахисовую пасту, — заявляет он. — Чтобы она не раздувалась.

Мне все еще не по себе слышать, как он произносит слова «моей сестре», говоря о чужом мне ребенке. Генри редко упоминает Дейзи или ее мать. Разумеется, он не знает, что Сэм ушел от меня к Кэтрин, но подсознательно понимает, что ему не следует обсуждать со мной ее или Дейзи.

— Она раздувается, — повторяет он, — как воздушный шарик.

— Хорошо, — рассеянно отвечаю я, погруженная в «Фейсбук», меня заносит все дальше и дальше от первоначальной цели, я уже рассматриваю отпускные фото какой-то коллеги Клэр Барнс. На экране появляется уведомление, одновременно звякает, сообщая об этом, мой телефон, лежащий на столешнице. Я кликаю на иконку, и моментально вся комната сжимается до меня и экрана. Пришло новое сообщение от Марии:

Вечером все шло как по маслу. Софи притащила целый ворох платьев для меня, включая то, что валяется теперь скомканным на полу рядом со мной. Это облегающее платье-футляр изумрудного цвета («Я все равно его никогда не надену, — заявила Софи. — Оно мне совершенно не идет, висит как на вешалке») отличалось от всего того, что мне приходилось носить: глубокий вырез, приталенное, открытые плечи — все это подчеркивало мои формы; я почувствовала себя вдруг такой сексуальной и дерзкой. Я дополнила его туфлями на высоченных каблуках (тоже обноски после Софи) и алмазным кулончиком, который родители подарили мне на шестнадцатилетие. Он так призывно поблескивал у меня между грудей.

Я сидела в позе куклы на краешке кровати, пока Софи колдовала надо мной. Сначала она зачесала мои волосы назад, собрав их в хвост, который закрутила и зафиксировала заколкой со стразами, умело выпустив несколько прядей, чтобы они обрамляли мое лицо.

Потом методично наложила основу, пудру, бронзатор и румяна, после чего добавила блестящие зеленые тени, которые я прикупила на неделе в «Вулворте». На верхние веки она нанесла черную жидкую подводку, создав эффект кошачьих глаз, и завершила все легкими мазками тушью по верхним и нижним ресницам. Вопреки совету журнала «Мне семнадцать» делать акцент на чем-то одном — на губах или на глазах, она добавила темно-бордовую помаду, отчего мои губы засияли, как спелые вишни.

Сидя на кровати, я не могла видеть себя в зеркале, поэтому когда встала, чтобы оценить результат, от незнакомки в отражении у меня перехватило дыхание. От той девочки-кубышки с блеклыми волосами, которая вошла в эту комнату час назад, оставался лишь легчайший намек, едва заметная неуверенность во взгляде. Я выпрямилась, втянула живот и приосанилась. Девочка с блеклыми волосами почти исчезла, когда я осознала себя в этой новой фигуре формы песочных часов и сверкающих кошачьих глазах. В свете лампы на моей груди играл бриллиант.

— Он обалдеет, — пообещала Софи, и на этот раз я не удосужилась притвориться, будто не понимаю, о ком идет речь.

Софи была в черном лайкровом платье, таком коротком, что она почти сверкала трусиками, когда первой вышла к лестнице. Я видела, как у моего отца отвисла челюсть, и хотя понадеялась, что это был шок, я не могла не заметить с чувством смешанного с восхищением отвращения, что на его лице отразилось и кое-что другое. Софи спустилась вниз и представила меня во всем моем великолепии. На лице мамы смешались удивление, вынужденная гордость и что-то еще — возможно, даже зависть.

Отец взял себя в руки настолько, что предложил выступить в роли шофера («Дамы, ваша карета подана!»), но я поймала встревоженный взгляд, который он метнул на маму. Я наслаждалась тем, что вызываю у них тревогу. Прежде я не имела власти над ними, и это было упоительно. Они были напуганы, не понимая, кем я становлюсь и чего от меня ожидать.

— Береги себя, детка, — с тревогой сказал отец, высаживая нас у школьных ворот.

— Большое спасибо, мистер Уильямс, — прожурчала Софи, демонстративно выставляя свои голые ноги с заднего сиденья и сжимая в руке серебряный клатч.

— Пожалуйста, — ответил отец, не поворачивая головы.

Он поехал, а мы с Софи переглянулись и захохотали. Она взяла меня за руку.

— Вперед!

Шатающейся походкой мы заковыляли по дорожке к главному залу школы, откуда уже гремела музыка. У входа перед маленьким столиком стоял мистер Дженкинс, на нем была надета самая уродская рубашка, какую я видела. Он подстриг бороду и усы и, наверное, думал, что так он выглядит круто.

— Добрый вечер, девушки. Сумочки, пожалуйста. — Он осмотрел Софи с ног до головы.

— Что такое? — спросила Софи, и ее глаза, обращенные ко мне, наполнились паникой.

— Ваши сумочки, барышни, — повторил он. — Положите на стол и раскройте их, пожалуйста.

Мое сердце стучало так громко, трудно было поверить, что мистер Дженкинс не слышит его. Пока я возилась с замочком своей черной сумочки, где лежали расшитый пайетками кошелек, зеркальце и бордовая помада, я старалась не смотреть на Софи. Он вернул мне сумку и кивнул Софи, которая медленно положила на стол серебряный клатч, прижавшись при этом ко мне ногой.

Мистер Дженкинс поднял крышку и поковырял пальцем внутри, перебирая содержимое. На секунду его палец застыл, он покраснел и вернул ей сумочку.

— Приятного вечера, девушки.

Мы вошли в раздевалку, я повернулась к Софи.

— Где они? Почему ты толкала меня? — прошипела я.

Софи улыбнулась и оттянула верх своего платья, показав мне пакетик с голубыми таблетками, спрятанный у нее в черном кружевном бюстгальтере.

— Это я тебя с толку сбивала. Видела бы ты свое лицо! Хорошо, что мистер Дженкинс не стал нас обыскивать, он был в шоке от одного этого! — Она достала из сумочки презерватив и помахала им. — И заметь, он был бы не прочь нас обыскать, он ведь педофил.

Я слегка толкнула ее в бок, и мы направились посмотреть, что творится в зале. Было всего лишь полвосьмого, еще не стемнело, но мерцавшие диско-огни при закрытых шторах создавали странноватый полуночный эффект. Нене Черри исполняла «Мэнчайлд», но никто не танцевал, кроме Лорны Сиксмит и Кэти Барр, они по каким-то необъяснимым причинам балдели от песни и знали все слова.

— Вижу Мэтта, — сказала Софи и подтолкнула меня к «бару», где, само собой, подавали лишь соки, колу и лимонад. Мэтт стоял, облокотившись о стену, такой расслабленно крутой в темных брюках, белой майке и кедах-конверсах.

— Господи, как же тут скучно, — бросил он Софи. — Мы что, останемся здесь?

— Ну, разумеется, — ответила ему Софи. — Но ты не переживай, у меня с собой то, что вы с Сэмом достали для меня.

Она опустила вырез платья, демонстрируя ему, что у нее спрятано в лифчике. Хотя на этот раз она открывала вырез чуть медленней, явно соблазняя его по ходу дела. Я видела, как он старается не глазеть, не давать ей повода порадоваться, но был не в состоянии оторвать взгляда.

— Послушай, ты уверена, что хочешь этого? — Мэтт повернулся ко мне, отводя глаза от груди Софи. — Вдруг что-нибудь пойдет не так — реально не так, понимаешь?

— Да ради бога, не будь ты, как старая бабка! — запротестовала Софи. — Все будет хорошо — это всего лишь экстази. Мы же принимаем его все время. Луиза вовсе не нервничает. Как ты? — Она нетерпеливо повернулась ко мне.

— Нормально. — Я говорила неправду. На самом деле я была в ужасе, но сдерживала страх, который маленьким, но твердым комочком притаился в глубине моего подсознания, там, где я храню все неприятности.

— Да, но это Луизе придется все делать, — настаивал Мэтт. — Тебе легко говорить.

Я была тронута тем, что, заступаясь за меня, он готов оспорить решение несравненной Софи.

— Нет, все хорошо, — сказала я. — Я сама хочу это сделать.

Не могла же я снова подвести Софи. Может, она и простила меня за подставу с тампоном, но если я еще раз облажаюсь, она больше ко мне в жизни не подойдет.

— Ладно, с этим разобрались. Увидимся позже, бабуля! — Софи взяла меня за руку и повела к стоявшим по другую сторону танцпола Клэр и Джоанн.

Пока наша беседа то разгоралась, то утихала, Софи не выпускала мою руку из своей, сжимая ее время от времени, когда кто-нибудь из них говорил что-нибудь смешное, или, наоборот, что-то глупое. Она не давала девицам отрезать меня от разговора, при каждом повороте нарочито включая в обсуждение, и всякий раз, когда меня начинали одолевать сомнения, их останавливало теплое пожатие ее пальцев. Внутри у меня все бурлило от предвкушения и нашего общего с Софи секрета, о котором другие ничего не знают.

Вход в зал был только один, и я следила за ним краем глаза. С одной стороны, я болтала и высмеивала наряды остальных девчонок, но, с другой, следила и ждала; мою грудь камнем сдавливал груз ожидания.

Около восьми часов мое бдение принесло плоды. На Марии красовалось темно-синее платье до колен — я уверена, это именно его мы видели в «Топ-шопе» в тот ярмарочный день. Волосы ее были распущены, и она улыбалась подруге, с которой шла под ручку. Мне пришлось приглядеться, чтобы понять, кто же это был. Мария, должно быть, лично потрудилась над ее имиджем, потому что Эстер очень даже ничего смотрелась в черной юбке и темно-красном топе с запахом. Она даже подкрасилась. В паре шагов позади них, озирая зал, словно телохранитель в поисках убийц, тащился Тим. Девушки подошли к бару и, не обращая ни на кого внимания, заказали две колы, которые подавали с соломинками, прямо как на детском утреннике. Мария повернулась к Тиму и что-то спросила у него. Он покачал головой. Она, похоже, разозлилась, потому что последовала короткая перебранка, после которой он, пожав плечами, с вызовом удалился на другой конец зала и плюхнулся на стул.

Я почувствовала, как пальцы Софи сжимают мою руку.

— Давай-ка сходим в туалет.

Мы забились в кабинку, и Софи, запустив руку в лифчик, достала оттуда пакетик с таблетками. Одну таблетку она переложила в другой пакетик и оставила его на крышке унитаза. В ее сумочке нашлась тяжелая зажигалка, которой она принялась крошить таблетку в пакетике. Вскоре таблетка раскололась на части и превратилась в порошок.

— Так, этого будет достаточно, — сказала она, держа пакетик твердой рукой. — Ты готова?

Была ли я готова? Но пакетик все равно взяла.

— Чтобы не было подозрений, я выйду первой, — заявила она.

Несколько секунд я подождала в кабинке, закрыв глаза и ощущая, как страх и возбуждение посылают импульсы по всему телу. В коридор я вернулась одна, пакетик с порошком был зажат у меня между грудей, навстречу мне шли Мэтт и Сэм. С минуту Сэм удивленно смотрел на меня, и, пока мы сближались, я почувствовала, как между нами возникает притяжение. И вновь я испытала приступ неведомой прежде силы. Вот что такое быть на месте Софи!

— А вот и ты, — произнес Мэтт. — Ты ведь знаешь, что не обязана этого делать? Если так будет проще, ты можешь прямо сейчас уйти домой, сказавшись больной или что-нибудь в этом роде.

Меня тронула его забота и понимание того, что мне нужен предлог для Софи, что я не могу просто взять и заявить, будто передумала.

— Ну да, — подтвердил Сэм. — Только тебе решать. Никто не подумает о тебе ничего плохого.

«Никто, кроме Софи». — Эти слова повисли в воздухе, никто их не произнес вслух, но я понимала, что все мы об этом подумали. Я также знала: что бы они ни говорили, я уже все решила. Определилась еще на вечеринке у Сэма, когда приняла экстази и сожгла все мосты в своих отношениях с Марией. Если сегодня я спасую, то потеряю еще и Софи. И с кем я тогда останусь?

— Ну, если ты так уверена… — с сомнением протянул Мэтт. — Мне надо отлить. Ты со мной, Сэм?

— Через минуту, приятель, — ответил Сэм, глядя на меня.

Двери всех классных комнат по коридору были закрыты. Я полагала, что они заперты, но когда Сэм подергал ручку ближайшей, она легко открылась.

— Зайдем на минутку, — сказал он.

Я вошла вслед за ним. Было довольно темно из-за зашторенных окон. Лишь слабый свет проникал из коридора через стеклянные панели в стене под потолком.

— Ты выглядишь потрясающе, — сказал он.

У меня внутри все оборвалось. Я будто смотрела на себя со стороны. Столько раз прокручивала в голове этот сценарий, а теперь оказалось почти невозможно поверить в его реальность. Я стояла спиной к стене, и когда Сэм шагнул ко мне, прислонилась к ней, чтобы не рухнуть. Сэм положил руку мне на лицо, нежно провел пальцем по щеке и дальше по шее. Все мое тело пронизала дрожь. Он прижался ко мне, и я видела, как его глаза приближаются, постепенно расплываясь. Он нежно поцеловал меня, придержав мою верхнюю губу своими, перед тем как отпустить.

— Все нормально? — спросил он.

Будучи не в состоянии говорить, я кивнула.

Он снова начал меня целовать, на этот раз настойчиво, проникнув языком так глубоко, что я едва могла дышать, его руки скользили по шелку моего платья, в ответ на это внутри у меня стало жарко и мокро. Его пальцы вонзились в мою плоть, сладкая боль прострелила все мое тело, и тут я почувствовала, как его руки переместились мне за спину, в поисках молнии, которую он уже начал расстегивать.

— Нет! — выдохнула я инстинктивно, застыв в его объятиях.

Он отскочил, словно я укусила его.

— Прости! Я думал, ты…

— Нет, все нормально. Я хотела, то есть я… я просто не привыкла к такому…

Он улыбнулся.

— Ладно. Я не хотел на тебя давить. Просто ты сегодня такая сексуальная.

— Спасибо, — пробормотала я, уставившись в пол, сгорая от стыда и гнева на себя.

— Ничего, не переживай. Правда, это не имеет значения. Мне не стоило набрасываться на тебя. Давай закончим на сегодня, да? Ты в порядке?

— Да, все отлично.

— Хорошо, увидимся позже.

И он ушел, оставив меня одну стоять в темноте. Я глубоко и нервно вдохнула, только теперь почувствовав спиной холодную стенку. Как я могла быть такой дурой? Разве не этого я хотела, не об этом мечтала бог знает сколько времени? А вдруг он расскажет все Мэтту, а тот поделится с Софи?

Я потрогала пакетик, маленький и невидимый для всех, кроме меня. Моя решимость окончательно укрепилась. Случившееся (или, скорее, не случившееся) между мной и Сэмом не станет главным событием этого вечера. Этим вечером произойдет другое событие, настолько значительное, что ничто его уже не затмит.

Вечер продолжается. Градус повышается. Звучит смех, много смеха.

Обещанные мелодии восьмидесятых и неумелые танцы. Я встречаю еще знакомых, тех, кого знала. Софи, Мария, Сэм, Мэтт — настолько затмили мое сознание, что я и думать забыла о других людях, с которыми дружила, особенно до выпускного года. Сэм исчез, поглощенный толпой. Я выполнила свой долг, поболтав с ним. Надеюсь, больше я его не увижу.

Градус настроения в зале подогрет мощным коктейлем из нервозности и возбуждения; уровень алкоголя в наших коллективных венах поднимается, чувствуется, как присутствующие вновь превращаются в подростков, словно их взрослые воплощения были лишь временной маской.

Мне по-настоящему весело, так что, когда Лорна Сиксмит отправляется в бар за выпивкой, чтобы продолжить посвящать меня в подробности своего развода, я, оставшись одна, совсем не чувствую себя неловко. Я оглядываюсь вокруг, раздумывая, какую еще встречу подкинет мне этот вечер. С другого конца зала мне дружелюбно улыбается брюнетка в голубом льняном платье. Я машу ей в ответ. Я так рада, что пришла сюда. Может, именно это мне и было нужно. Изгнать демонов.

Ко мне направляются две женщины: одна высокая блондинка, ее волосы окрашены в дорогом салоне; другая — невысокая и темноволосая. Поначалу я их не узнаю, но, когда они, улыбаясь, приближаются, до меня доходит — это же Клэр Барнс и Джоанн Кирби.

— Боже мой, Луиза! — восклицает Клэр, обнимая меня.

Мы обнимаемся с ней, потом с Джоанн.

— Выглядишь отлично, — говорит Джоанн.

— Вы обе тоже, — не раздумывая, отвечаю я.

— Ну, не странно ли? — признается Клэр. — Я так нервничала перед этой встречей.

— Я тоже, — с жаром подхватывает Джоанн. — Особенно после… ну, ты понимаешь, ты там была, когда это случилось. Я имею в виду с Марией.

Я впервые за сегодняшний вечер слышу ее имя. Мне казалось, что если мы соберемся на месте преступления, как это было сказано в ее последней записке, то все только и будут думать о ней, однако людская память оказалась короткой. Но только не у этих двоих.

— Я всегда испытывала чувство вины на ее счет. Не хотела даже сюда идти, — признается Клэр. — Как-то все это неправильно, понимаете?

На минуту я сбита с толку. Ведь Клэр и Джоанн не в курсе, что я сделала на выпускном?

Но потом Джоанн добавляет:

— Да, понимаю. Мы так подло с ней обращались. Какие же мы были сучки! — И я понимаю, что она имеет в виду нашу кампанию блокады, а не конкретный инцидент.

— У меня у самой теперь дочери-подростки, — продолжает Клэр. — Я слежу, чтобы ничего такого с ними не произошло. Им уже надоели мои бесконечные предупреждения. Как только я слышу хоть слово недоброе про других девочек, я вцепляюсь им в горло.

Я рассказываю им про Полли и Фиби, и как Полли переживает за дочь; они сочувствуют, предлагают, как можно отвлечь девочку, которая отравляет жизнь бедной Фиби. Они такие добрые, достойные женщины; я легко представляю, что мы могли бы стать подругами, если бы познакомились во взрослой жизни. Мы обещаем друг другу поддерживать связь, и я на самом деле собираюсь с ними общаться.

Я уже направляюсь к женщине в голубом платье (это Кэти, Кэти Барр, поклонница Нене Черри), когда рядом со мной возникает Мэтт Льюис. Я испытываю прилив нежности. Мэтт всегда был очень добр ко мне. Он даже пытался помешать моему участию в той затее на выпускном.

— Эй, ты, — бормочу я, но это звучит неестественно, даже учитывая все выпитое мной за вечер. Я никогда не обращаюсь к людям «Эй, ты!». Так вообще говорят только в американских фильмах.

Но Мэтт не улыбается, у него довольно угрюмое выражение лица.

— Я только что разговаривал с Софи. Она рассказала мне про «Фейсбук». Что это за хрень, Луиза?

Я в ужасе гляжу по сторонам. Где же Лорна с выпивкой? Замечаю ее у бара, ее остановили, когда она возвращалась ко мне, болтает с кем-то и хохочет. Похоже, она не торопится. Воздушный пузырь, в котором я плавала последние полчаса, внезапно лопается.

— О чем ты?

— Кто еще знает? Кому еще ты рассказала, Луиза?

Несмотря на то что музыка играет очень громко, Мэтт говорит тихо, он так близко от меня, что я чую запах выпитого им алкоголя и вижу поры его кожи.

— Не знаю, кто знает… Я никому не рассказывала, но, может, это Софи проболталась, еще тогда…

— Кроме нас никто ничего не знал, Луиза, а кто-то тем не менее в курсе. Кому ты разболтала? Кто еще может знать о том, что мы сделали?

— Клянусь, я никому никогда не рассказывала о том, что произошло на самом деле. Господи, да я не больше твоего жажду признаться. Ведь это я… ну, ты знаешь… ты-то ничего не делал…

— А где, ты думаешь, Софи взяла таблетки?

— Это же Сэм их принес?

— Я их достал! Это я дал ему таблетки! — На секунду мне кажется, что он сейчас меня ударит, но он делает вдох и разжимает кулаки. — Послушай, моя жизнь пошла не совсем по задуманному, я многое испортил, но у меня есть женщина, у нее дети, они живут вместе с нами. Я изменился. И не хочу, чтобы все опять пошло наперекосяк, понятно? Я не только принес таблетки, я еще и солгал в полиции. Все это нехорошо, Луиза.

— Я тоже солгала. Мы все солгали. — Я отпиваю вина, пытаясь смыть дурной привкус во рту.

— Именно. Мы и дальше будем лгать, все мы. Что бы ни произошло. Это понятно?

— Да, — шепчу я, едва в состоянии говорить. Мне не больше, чем ему, хочется, чтобы правда выплыла наружу.

— И если ты еще получишь какие-то сообщения, я должен об этом знать, понятно? Вот мой телефон. — Он пишет на клочке бумаги свой номер и сует мне.

Я аккуратно кладу его в сумочку, хотя и не собираюсь ему звонить или рассказывать о других сообщениях.

— Хорошо. — Он вроде успокоился.

Меня радует, что Лорна наконец возвращается, неся в каждой руке по бокалу вина. Мэтт тоже видит ее и исчезает. Думала, что я одна не могу расстаться с прошлым, оказывается, это не так. Лорна не успевает подойти, когда надо мной нависает Софи с распахнутыми объятиями.

— Луиза! — восклицает она, вцепляясь в мою руку.

Она очень пьяна. Когда я это понимаю, то чувствую нечто вроде страха. Истина на дне бутылки. Лорна вручает мне бокал и улыбается Софи, которая ее не узнает. Пожав плечами, Лорна закатывает глаза у Софи за спиной («она не изменилась!») и удаляется с обещанием вернуться позже.

— Где Пит? — спрашиваю я. Как это похоже на Софи: привести малознакомого человека на вечеринку, где он никого не знает, и бросить его одного.

— Ой, да не знаю я, где-то тут.

— Значит, ты рассказала Мэтту про запрос на «Фейсбуке». Могла бы сначала у меня спросить. — Должно быть, я изрядно напилась, если выговариваю Софи.

— О боже, прости. Мэтт очень сердился? — Я не ожидала, что она будет каяться, и это сбивает меня с толку.

— Ну, немного. Да ладно, не переживай. Я никому об этом не говорила, а ты?

— Только Сэму. — Она выглядит виноватой.

— Сэм в курсе?! Когда ты ему сказала? Сегодня?

— Да, — быстро кивает она. — Ну, нет. Я позвонила ему на следующий день после нашей встречи у меня.

— Ты позвонила ему? Зачем? Откуда у тебя вообще его номер?! — Меня душит застарелая ревность.

Она нетерпеливо вздыхает:

— Какое это имеет значение? Я попросила у него номер через «Фейсбук».

— Но почему ты решила с ним поделиться?

На ее лице появляется странное выражение.

— Он же тоже участвовал, разве нет? — быстро произносит она. — Он же достал нам таблетки. Я подумала, что он тоже мог получить такое сообщение.

— Ну и как, получил? — спрашиваю я.

Голова у меня идет кругом. Почему Сэм не сказал мне ничего, когда я привезла к нему Генри в тот день? Вот почему он так странно себя вел, выспрашивая, все ли у меня в порядке. Но почему он промолчал об этом, когда мы разговаривали сегодня?

— Нет, он ничего не получал. Боже мой, Луиза, что ты собираешься делать? Кто все это творит?!

Я не ожидала, что она ударится в панику. Да уж, истина и в самом деле в вине!

— Я не знаю. Ты получала еще сообщения от Марии? После того запроса в друзья?

— Дважды. — Глаза ее широко открыты, как у диснеевской принцессы.

— Что в них было?

— Одно из них пришло вскоре после запроса в друзья, в нем было написано: «Ты все еще хорошо выглядишь, Софи». А второе пришло сегодня утром.

— Что там было?

— Всего лишь: «Увидимся на встрече выпускников, Софи Хэнниган». Знаешь, это сообщение мог послать кто угодно. Ничего пугающего в нем не было, кроме того, что оно от нее. — Ее голос опускается до шепота, и в нем я слышу страх. — Боже мой, Луиза, что же нам делать?!

— Почему ты не рассказала мне все это, когда я пришла к тебе домой? Почему ты вела себя как ни в чем не бывало?! — Щеки мои горят. Она заставила меня чувствовать себя идиоткой, когда я расстроилась из-за запроса от Марии.

Софи пожимает плечами.

— Я старалась об этом не думать. То, что мы сделали… я знаю, это было неправильно. И мы скрыли правду, да? Мы солгали полиции. Но, может быть, в этом была не только наша вина? — Она уже умоляет меня: — Я имею в виду, кто знает, что с ней случилось на самом деле? В тот вечер много чего происходило.

— Что ты имеешь в виду?

Но она только качает головой и говорит:

— Всякое.

Я собираюсь надавить на нее, но тут около нее появляется Пит.

— А, это ты, — рассеянно произносит Софи, глядя мимо него.

— Ну да, это я. — Сарказм в его голосе не услышать невозможно. — Я вижу, ты волновалась за меня.

— О, ради бога, ты не обязан таскаться за мной, как… как гребаный щенок. Найди себе пару.

Софи направляется прочь, вихляя бедрами, прямиком к Сэму, который стоит на другом конце зала.

Пит меняется в лице, он бледен и зол:

— Ну и подружки у вас.

— Это вы пошли с ней на свидание, — с упреком парирую я.

Возникает пауза, и мы начинаем хохотать. Словно все напряжение этого вечера вырвалось наружу в едином потоке чистого веселья, оно все продолжается и продолжается, гораздо дольше, чем того стоит сама шутка. Наконец постепенно мы останавливаемся, хватая ртом воздух.

— Держу пари, четвертого свидания не будет? — говорю я, успокоившись.

— О да, я думал пригласить ее на свадьбу. Там она познакомится с моими родителями, я покажу ее друзьям.

— Звучит заманчиво. А как насчет работы, надо как-то впечатлить коллег?

— Чудесная идея. Я могу рассказать им про ее работу в «модном бизнесе». — И он жестом ставит свои слова в кавычки.

— Что ты имеешь в виду? — Я перехожу на «ты». — Разве она не работает в модном бизнесе?

Он фыркает.

— Ну, если работу продавца в магазине одежды назвать модным бизнесом, то да, работает. Только не пойми меня превратно, мне все равно, чем люди зарабатывают на жизнь, но я терпеть не могу, когда притворяются. Она бы не призналась, если бы случайно не проболталась сама, когда мы договаривались о встрече после работы.

— А как же квартира в Кенсингтоне… как же она может себе позволить такую квартиру, если работает в магазине одежды? Она ведь, наверное, стоит миллионы.

Он как-то странно на меня смотрит.

— Да ты не очень хорошо ее знаешь.

— Конечно нет, — огрызаюсь я. — Мы с ней до прошлой недели двадцать пять лет не виделись.

— Ого, — выдыхает он. — Она мне не рассказывала. Наоборот, дала понять, что вы старые подруги и до сих пор поддерживаете отношения.

— Да нет, все не так. — И зачем Софи понадобилось вводить Пита в заблуждение? — Так каким образом она там живет?

— Очень просто. Это не ее квартира, — объясняет Пит. — Она принадлежит какой-то ее подруге, которая действительно сделала блестящую карьеру и часто работает в Гонконге. А Софи лишь приглядывает за квартирой, когда подруга в отъезде.

— Ух ты! — Ликование в собственном голосе заставляет меня смутиться. Я отхлебываю из бокала и придерживаю свое злорадство, но оно все равно кусается, опускаясь по горлу, и начинает жечь желудок. Значит, в мире Софи все не то, чем кажется. Неудивительно, что она заерзала, когда я спросила, живет ли она одна.

— Интересно, что она тебе во всем призналась, — говорю я.

— Ну, как только она проболталась про работу, ей трудно было объяснить наличие такой квартиры. И я думаю, может… — он умолкает, покраснев.

— Может, что?

— Ну, если она считала, что у нас есть будущее, она не смогла бы продолжать притворяться. Ее подруга возвращается из Гонконга на следующей неделе, так что ей придется вернуться в однокомнатную квартирку в Кройдоне.

Я усмехаюсь, но не из-за того, что с Кройдоном что-то не так, а из-за контраста с великолепными георгианскими фасадами южного Кенсингтона. Открываю рот, чтобы продолжить расспросы, но в этот момент кто-то берет меня за локоть. Я поворачиваюсь и вижу Сэма. Улыбка на моем лице тает. До сих пор я гордилась тем, как хорошо мне удается справляться с собой в его присутствии, однако его прикосновение обжигает меня, и я делаю шаг назад, скрестив руки.

Сэм улыбается Питу.

— Прошу прощения, могу я позаимствовать Луизу на минутку?

Против атакующих чар Сэма Паркера у Пита нет защиты.

— О, конечно, да. — Он сконфуженно отходит в сторону, ему остается только отправиться на поиски Софи.

Сэм поворачивается ко мне, с каждой секундой моя уверенность тает. Я пьяна, защита моя ослаблена, я стараюсь сохранить лицо, противостоять влиянию, которое он все еще на меня имеет. Пытаюсь расслабиться, сознательно возвращая руку в прежнее положение; медленно отпиваю из бокала. Я чувствую жар и суету окружающей меня толпы, но все это отходит на второй план. Зал сжимается до размеров, вмещающих лишь нас двоих, заключенных в собственную атмосферу, где воздух намного холодней, молчание длится дольше и невысказанное имеет больше силы, чем громкие слова.

— Значит, ты все знаешь. — Я принуждаю себя говорить спокойно. — Насчет Марии.

— Да. — Он смотрит на меня озадаченно. — Почему ты мне не рассказала, ты ведь все знала, когда привозила ко мне Генри в субботу?

— Софи сказала, что ты тоже все знал. Она тебе уже позвонила, — говорю я тоном обиженного ребенка.

— Да, я знал, но подумал, что ты не хочешь об этом говорить, и я должен уважать твои желания. Должно быть, для тебя это был настоящий кошмар.

Он выглядит искренне встревоженным и расстроенным из-за меня, и я с болью вспоминаю другую сторону Сэма — то, каким он может быть внимательным. Во многих отношениях, оставшись без него, я стала сильней и счастливей, и одна я справляюсь намного лучше, чем могла себе представить. Но иногда хочется, чтобы кто-то другой взял на себя ответственность за все происходящее, и я бы отдала все, что имею, за возможность скинуть с себя груз повседневной жизни. Порой я не уверена, что правильно помню происходившее между нами — время и расстояние исказили мои воспоминания. Я даже не знаю, существует ли вообще правда, когда речь идет об отношениях, или есть только версии отношений, сформированные любовью и страхом и тем, как мы лжем себе и близким.

— Ты что-нибудь еще слышала? — спрашивает он. — От того, кто создал эту страницу?

— Нет. — Я не собираюсь посвящать Сэма во все детали. Плохо уже и то, что он вообще об этом узнал. Не хочу, чтобы на этой истории Сэм снова въехал в мою жизнь.

— А есть еще… она просилась в друзья еще к кому-нибудь?

— Только к одному. К Натану Дринкуотеру.

— Ты знаешь, кто это? — допытывается он.

— Без понятия. Но он вроде не из нашей школы.

— Нет, не из нашей. Никогда о нем не слышал. Луиза, ты ведь знаешь, что я всегда был на твоей стороне. Я помогал тебе и был единственным человеком, который тебя понимал.

Он прав, и поэтому я, несмотря ни на что, до сих пор так сильно по нему скучаю. Он хочет что-то добавить, но его внимание отвлекают Софи и Пит, которые, похоже, ссорятся на другом конце зала. Она смеется, но он, судя по всему, не в восторге от шутки — наоборот, кажется, он злится все сильней. Сэм с любопытством за ними наблюдает.

— Так или иначе, я просто хотел предупредить, чтобы ты ничего не говорила про «Фейсбук» Тиму, если он вдруг появится здесь, — говорит Сэм. — Он слишком сильно расстроится.

— Я и не собиралась, Сэм. За кого ты меня принимаешь, за конченую идиотку? — Я опять защищаюсь. Я уже забыла, во что может вылиться разговор с ним. Тебя как будто выдернули из глубокого сна, поставили на носочки и заставили, как боксера, прыгать, чтобы не пропустить следующий удар.

— Нет, конечно же, нет. Прости, это было глупо с моей стороны. Я знаю, что ты ничего подобного не сделаешь. — Он замолкает, словно взвешивая, стоит ли мне сказать что-то еще, а затем произносит: — Я рад видеть тебя, Луиза, в нормальной обстановке. Как ты? У тебя все в порядке? — Он снова кладет ладонь на мою руку.

— У меня все отлично, — отвечаю я и делаю шаг назад; вино расплескивается и стекает по моей кисти. Я так напилась, что больше не слышу голоса Полли в своей голове, предостерегающего меня от опрометчивых поступков, от того, чтобы демонстрировать Сэму свою незащищенность. Я перекладываю бокал из одной руки в другую и поднимаю кисть к губам, чтобы слизать стекающую за рукав жидкость. Потом, я вижу, как Сэм следит за моим языком, и останавливаюсь, опустив руку; липкое холодное вино остается на коже. Он приближается ко мне и открывает рот, чтобы заговорить, когда на другом конце зала начинается шум. Пит вскидывает ладонь в порыве отвращения (Софи отступает, как будто он собирался ее ударить) и удаляется из зала. Софи провожает его горящим взглядом, полным гнева и унижения.

— Мне лучше пойти к Софи. — Мне нужно избежать этого разговора, пока все не вышло из-под контроля и я не запуталась окончательно.

Сэм выглядит удивленным и немного обиженным.

— Я думал, мы все обсудим. Я знаю, ты не хочешь слышать о… ты меня понимаешь… Дейзи и все такое, но есть и другие вещи: как обстоят дела у Генри в школе? Он мне никогда не рассказывает.

— Отлично, у него все отлично! Если ты так переживаешь, назначь встречу с его учительницей. Увидимся позже. — Я практически убегаю, но не к Софи, а в относительную уединенность туалетов. Прислоняюсь в двери кабинки, ощущая, как сильно бьется мое сердце. Упираюсь локтями в стенки кабинки, как будто это сможет помешать мне рухнуть. Я все еще чувствую тепло его руки, его взгляд, следящий за моим языком.

Приступ оптимизма, который я испытала некоторое время назад, прошел. Когда мое дыхание восстанавливается, я возвращаюсь в зал и вижу, как в дальнем углу беседуют Сэм и Софи. Он положил ладонь ей на руку. Я чувствую резкую боль. Их шутливый флирт в юности всегда расстраивал меня, и, хотя я пыталась это скрыть, моя ревность была на поверхности, грозя прорваться в любую минуту безобразными обвинениями. Есть еще кое-что: что-то в том, как он держит ее за руку, тревожит меня. Я смотрю по сторонам в поисках собеседника. Еще только десять часов, я не могу признать поражение и уйти.

Эстер и Бретт сидят с другой стороны зала и оживленно болтают с парочкой женщин, которых я вроде бы знаю. Весь вечер Бретт почти не отходит от нее, держит за руку, обнимает. Мне кажется, что она нервничает больше, чем показывает. На протяжении следующего часа я сижу с ними, поддакивая и улыбаясь всем, кто на меня посмотрит, смеюсь вместе с ними, почти не участвуя в разговоре. Уйти первой — это как публично признать свое поражение, но как только другие начинают уходить, ссылаясь на нянь и ранние утренние встречи, я тоже собираюсь воспользоваться своей причиной. Я не в силах прощаться ни с кем и не хочу напороться на Сэма, так что нахожу свою куртку и выскальзываю из зала, оставив по ходу на столе свой бейджик.

На парковке я звоню в службу такси по заранее сохраненному номеру и прошу их приехать как можно скорей. После этого сажусь на заборчик ждать. Всякий раз, когда открывается дверь, чтобы выпустить очередную группу уходящих или курящих, из зала раздается музыка. Все смеются над тем, как это дерзко — курить прямо на территории школы, как будто они первые придумали эту шутку. Сидя незаметно в темноте, я закутываюсь поглубже в куртку и слежу за тем, как мое дыхание превращается в пар. Я забыла перчатки, поэтому прячу руки подмышки, крепко обнимая себя.

— Привет еще раз, — слышу я голос из зарослей.

— О боже, как ты меня напугал! — Я вздрагиваю, хватаясь за сердце.

— Прости, — говорит Пит. — Я не хотел тебя напугать. Хотя я тебя искал.

— Что, ради всего святого, ты тут вообще лазаешь по кустам?

— Я не мог остаться. Софи так мерзко со мной поступила, а больше я там никого не знаю. Не хотелось уводить тебя с твоего праздника, вот я и решил подождать здесь.

— И как долго ты тут ждешь?

— Не уверен, но где-то около часа…

— Но почему ты ждешь меня? Разве я могу тебе чем-то помочь?

— Софи забронировала нам номер в гостинице, но я не могу пойти туда к ней.

— Гостиницу? На третьем свидании?

— Знаю, знаю. — Пит выглядит слегка смущенным. — Ну, я подумал, может, ты подвезешь меня до Лондона.

— Подвезу? Да я не могу сесть за руль, я столько выпила! Я бросаю машину здесь и ночую в гостинице. За мной вот-вот приедет такси.

— О, дьявол! — На него больно смотреть. — Какого хрена я вообще тут делаю?! Последний поезд из Норвича в Лондон ушел в десять часов. Я уже сто раз его пропустил.

Я не могу сдержать улыбку.

— Это все твоя стратегия. Почему бы тебе не поехать в гостиницу со мной? Я только сегодня бронировала номер, уверена, у них есть свободные места. Где твоя машина? Или вы приехали на машине Софи?

— Нет, я сам приехал. У нее нет машины. Моя тоже тут стоит. — Он машет рукой в сторону подъездной дорожки. — Мы приехали от гостиницы, и я собирался за ней вернуться утром.

— Хорошо, мы можем вместе вернуться сюда завтра.

В такси мы оба молчим, погруженные каждый в свои мысли. Я регистрируюсь первой, потом Пит спрашивает, нет ли свободных номеров.

— Простите, но у нас все занято. — Юная девушка на ресепшене не проявляет никакого интереса к проблеме Пита.

— Что, все-все занято? Не осталось даже… ну, не знаю, неубранного номера? У вас ведь должно быть что-то на экстренный случай?

— Экстренный? — повторяет девушка так, как будто он предложил ей заняться извращенным сексом. — Какой, например?

— Ну, я не знаю… — Он умоляюще смотрит на меня. — Что мне теперь делать?!

Мы оба понимаем, что есть только одно решение проблемы, не считая того, что он вызывает такси и объезжает на нем все дешевые отели в округе, один за другим, в надежде, что в одном из них найдется номер. Он знает, что сам не может его предложить, это прозвучит слишком нагло, так что он скромно предоставляет эту честь мне. Я же не могу послать его ночевать в парк на скамейку. Поворачиваюсь к девице:

— Можно кровать снять отдельно? Я имею в виду, вы можете это оформить как две односпальные?

— Нет. — Она переводит взгляд с меня на него с нарастающим интересом.

— Я буду спать на полу, — поспешно заверяет Пит. — О господи, я тебе так благодарен! Спасибо огромное!

В номере мы ведем себя подчеркнуто вежливо, по очереди пользуясь ванной комнатой. Слава богу, я захватила приличную пижаму, он же, кроме пальто, ничего с себя не снимает.

— Послушай, тебе вовсе необязательно спать на полу, — говорю я, выходя из ванной. — Только держись на своей половине.

— Конечно. Это просто замечательно. Если ты правда не возражаешь.

Пит накрывается одеялом. Он лежит на самом краю, еще немного — и он свалится на пол. Я укладываюсь на свою половину и выключаю свет.

— Ну, спокойной ночи, — натянуто произношу я.

— Спокойной ночи. И еще раз спасибо.

Я делаю вид, что сразу засыпаю, и вскоре слышу его ровное дыхание — или он тоже притворяется, или правда заснул. Я смотрю на его закутанную в одеяло фигуру, едва различимую в темноте. В тот момент разрешить Питу переночевать в моем номере выглядело как обычный жест доброты. Он кажется вполне порядочным человеком, если сбросить со счетов его неразборчивость в женщинах. Но лежа в темноте, я чувствую себя незащищенной. Кто этот человек на самом деле? Через какое-то время я забываюсь тревожным сном, просыпаясь каждые полчаса, пока около четырех, в конец измотавшись, не проваливаюсь в относительно глубокий сон.

Вернувшись в зал, я принялась рассматривать присутствующих. За окном начало темнеть, и типичную атмосферу дискотеки сменил странный полумрак. Обстановка накалялась, мимо пронесся толстый парень, мазнув меня по руке влажной горячей кожей, и я почувствовала запах свежего пота и дешевого парфюма.

Софи разговаривала с Мэттом, она отбрасывала волосы за плечи и не сводила с него глаз. Ей приходилось почти вплотную прижиматься губами к его уху, чтобы перекричать музыку. Они постепенно сближались, его напряженность можно было почувствовать через весь зал. Я видела, как Софи нежно положила руку ему на шею и, притянув к себе еще ближе, что-то сказала, а он в ответ наклонился и поцеловал ее. Засмеявшись, она отшатнулась и шутливо оттолкнула его. Я наблюдала, как она, пританцовывая, двинулась в сторону Клэр и Джоанн, при этом оглядывалась на него и жеманно хихикала. Я пригляделась к Мэтту: на его лице и намека на смех не было.

Мария и Эстер оживленно беседовали, сидя в дальнем конце зала. Время от времени одна из них наклонялась к уху другой, чтобы повторить неуслышанное слово. Тима нигде не было видно. Пока я смотрела, Мария огляделась, украдкой достала из складок платья мини-бутылочку с водкой и налила немного в стакан с колой. Отлично. Тем лучше: вряд ли она почувствует, если там будет что-нибудь еще.

Эстер махнула в сторону выхода, Мария покачала головой, и Эстер ушла без нее, очевидно в туалет. Мария потягивала свой коктейль, потом поставила его на пустовавший стул справа. Оказавшись в одиночестве в заполненном людьми помещении, она чувствовала себя неуютно. Это был мой шанс.

Я прокладывала путь через зал, не сводя глаз с Марии. Времени у меня было не так уж много, хотя Эстер отправилась в маленький туалет на дальний конец зала, где, скорее всего, будет очередь. Когда я подошла к Марии с левой стороны, та сидела, полуотвернувшись от меня и наблюдая за танцующими. Я села рядом с ней на пустой стул, и она радостно обернулась, думая, что это вернулась Эстер. При виде меня она погасила улыбку.

— Что тебе надо? — Ее рука потянулась к маленькому золотому сердечку; она так сильно скрутила цепочку, что на пальцах остался красный след.

Я судорожно соображала, как лучше к ней подступиться.

— Я хотела извиниться еще раз.

— Извиниться? Ты это серьезно? Тебе не кажется, что ты немного припозднилась?

Мария горько усмехнулась, на ее лице я не увидела ни тени того прощения, которое я получила на вечеринке у Мэтта.

— Я знаю. Прости меня.

— Ради всего святого, перестань извиняться! Где было твое «прости» два прошедших месяца? Где оно было, когда ты подложила мне в сумку эту… штуку?

— Ну, это была не я, но я про… — я осеклась, предвидя ее реакцию.

— Просто отвали и оставь, твою мать, меня в покое, Луиза, — произнесла она, вставая. — Я больше не желаю тебя ни видеть, ни слышать.

И она пошла прочь. Но так как Эстер еще не вернулась из туалета, ей особо некуда было идти. Я видела, как она остановилась в нерешительности у танцпола, где уже было довольно много танцующих.

Адреналин пульсировал у меня в венах, в кожу словно вонзился миллион иголок. У меня перехватило дыхание от собственной дерзости и страха быть пойманной на месте преступления. Я запустила пальцы в лифчик и вытащила оттуда пакетик. Прямо передо мной пихались мальчишки, и один из них наступил мне на ногу. Я немного знала этого парня. Джонни Мейджорс. Он был не крутым, но забавным, и его любили. Я улыбнулась, зажав в кулаке пакетик.

— Ничего, — одними губами произнесла я, так как музыка все равно заглушала все разговоры.

Джонни Мейджорс улыбнулся в ответ, он даже не взглянул в мою сторону за все пять лет, что я проучилась в этой школе, а тут он пригляделся к изгибам моей фигуры, и краска залила мне щеки. Он увидел во мне нечто такое, чего не было раньше, нечто манящее и опасное. На какой-то краткий миг он было хотел присесть рядом со мной. Я представила, как мы болтаем, голова закружилась от этого нового ощущения. Я вообразила, как он целует меня, запуская руку мне под одежду, и я кидаю маленький пакетик вместе с его взрывоопасным содержимым за стулья, где его потом находит уборщик, вскрикнув от шока.

Но тут мои глаза скользят с его смеющегося лица через весь зал к тому месту, где стоит Софи. Брови у нее уползли наверх, и она отчаянно жестикулирует мне. Глянув себе под ноги, я увидела, как удаляются от меня кеды Джонни. Я разжала кулак и посмотрела на пакетик, на безобидный порошок внутри него. Я вспомнила, как на меня повлиял экстази на вечеринке у Сэма: я почувствовала легкость, раскованность, радость. Что плохого произойдет, если Мария испытает то же самое? Глубоко-глубоко в душе я знала ответ на этот вопрос, но я душила его, как могла. Я заставила умолкнуть ту часть меня, которая прекрасно понимала: мы делаем это не ради того, чтобы Мария получила удовольствие, мы хотим ее унизить, мы надеемся, что она выставит себя полной идиоткой. И тогда мы войдем в историю школы как те, кто посмел зайти дальше всех остальных. Это не какие-нибудь глупые розыгрыши, трусики на флагштоке. Мы заставим всех ахнуть, когда Мария, не ведая истинной причины, выйдет вся такая раскованная, полная радости и любви. Мы хотели посмотреть, что произойдет, и это наше желание было сильней, чем тревога за собственную безопасность или безнравственность нашего поступка.

Я еще раз глянула на Софи, которая не отрывала от меня взгляда, все было понятно и без слов. У меня появилось чувство подвешенности, словно я балансирую на краю обрыва, и тут я стала падать все дальше вниз: я открыла пакетик, ссыпала порошок в стакан с колой, судорожно размешала коктейль соломинкой, желая, чтобы порошок растворился побыстрей. Я стреляла глазами по залу, но никто не обращал на меня внимания, а даже если кто-нибудь и посмотрел бы — я всего лишь размешивала напиток в своем стакане. Если слишком не присматриваться, то ни за что не увидишь, как трясутся мои руки. Я еще раз взглянула в стакан — ничего не заметно, он выглядел в точности, как раньше. До меня дошло, что я еще не пала окончательно. Я могу отнести это пойло в туалет и вылить его. Рука уже потянулась к стакану, но тут я посмотрела на Софи и увидела, что она сияет от счастья и показывает мне большой палец. Не давая себе шанса передумать, я с усилием поднялась на ноги и пошла к Марии, которая все еще стояла тумбой около танцпола.

— Это не ты должна была уйти и освободить место, а я, — сказала я. В душе у меня трубили фанфары.

Она посмотрела на меня неуверенно.

— Эстер будет тебя там ждать, когда вернется, а я пойду дальше. — Я махнула рукой в противоположный конец зала, откуда за нами наблюдала ликующая Софи. — Обещаю больше тебя не беспокоить.

Мария окинула меня недоверчивым взглядом и побрела обратно к стульям. Пока я шла к Софи, я оглянулась и увидела, как Мария нервно теребит свой кулончик-сердечко. Она взяла стакан и стала пить из него через соломинку.

Я вспоминаю все это двенадцать часов спустя, сидя на полу в спальне. Тогда я видела Марию в последний раз. Подмешав в ее стакан порошок, я поспешила доложить об этом Софи. Она была в восторге и принялась суетиться вокруг меня. Я не особо хотела принимать экстази, мне было достаточно эмоционального подъема, который я испытывала после содеянного, но Софи убедила меня в обратном. Она тоже приняла таблетку, и как только та начала действовать, повела меня на танцпол. Второй раз в жизни мне было безгранично легко, мое тело двигалось под музыку совершенно свободно. Последующие два часа мои мысли занимали лишь музыка и физическое, прямо-таки животное удовольствие от слияния с ней. Танцпол заполнялся (подозреваю, не мы одни кое-что пронесли под носом у мистера Дженкинса), и через какое-то время я потеряла всех: Сэма, Мэтта и Софи. Парни, которые раньше не замечали меня, теперь пялились, не отрываясь. У меня было чувство, что я сбросила кожу и, оставив позади себя прежнюю, оказалась там, где никто никогда не бывает.

Наконец нарисовалась Софи, ходившая в бар за водой.

— Где ты была? — спросила я ее.

— Да тут. — Она загадочно улыбнулась, больше себе самой, чем мне.

У меня внутри все сжалось. Она была с Сэмом, и они высмеивали меня, а идеальное тело Софи излучало призывный жар? Или с Мэттом? Конечно же, весь охваченный желанием обладать ею, он и думать забыл о том, как пытался отговорить меня от участия в злой проделке Софи.

— А где же Мария? — спросила я. — Она должна была уже начать выступление.

Увлекшись моментом, я на время забыла, ради чего все это затевалось. Конечно, Мария не была настоящей целью моих действий, мне важны были наши отношения с Софи и то, какую пользу я могла извлечь из этого поступка, на какой уровень могла подняться благодаря ему.

Софи снова неопределенно улыбнулась.

— Что такого смешного? — поинтересовалась я. — Я думала, ты хочешь увидеть, как она потеряет голову. Разве дело было не в этом?

Софи пожала плечами и посмотрела вокруг, но Марии нигде не было. Я видела, как Эстер идет к нам через весь зал. Внутри у меня екнуло, когда я поняла, что она направляется ко мне.

Эстер не стала тратить времени на предисловия.

— Луиза, ты не видела Марию? — спросила она.

— Да нет, давно уже не видела. А что?

Полагаю, в этот момент я должна была понять, что надвигается, или во мне должно было шевельнуться какое-никакое предчувствие, но меня еще качало на волнах эйфории от новых ощущений этого вечера.

— Она сказала, что вы с ней общались. Что ты ей говорила?

— Я не уверена, что это тебя касается. — Мне стало неуютно при мысли о том, что Мария могла ей рассказать.

— Я думаю, она куда-то ушла. Сто лет назад она сказала, что чувствует себя неважно, направилась к туалету, но я не могу ее нигде разыскать.

Возможно, в этот момент зернышко сомнения начало прорастать во мне.

— Может, она разговаривает с кем-то на улице или в каком-нибудь классе?

— С кем, например? — желчно поинтересовалась Эстер. — Ты и твои чудесные подружки постарались, чтобы никому в здравом уме в голову не пришло приближаться к ней. Я была лучшего мнения о твоих вкусах, Луиза. Единственный, с кем она могла пойти, это ее брат, но я и его найти не могу.

Я испытала неимоверное облегчение, смешанное с разочарованием: мы не станем свидетелями саморазоблачения Марии на танцполе, как рассчитывали.

— Очевидно, они оба пошли домой. Ты же сказала, что ей нездоровилось.

— Она предупредила бы меня о своем уходе. Она не оставила бы меня одну.

— Ты так уверена, Эстер? Ты вообще хорошо ее знаешь?

Я видела по ее реакции, что мой яд попал в цель.

— Знаешь что, Луиза? Забудь об этом. Тебе, судя по всему, наплевать, или ты не хочешь помочь. Ради тебя самой я надеюсь, что ничего с ней не случилось. Я позвоню матери, чтобы она меня забрала, так что если встретишь Марию, скажи ей, что я уехала домой.

Потом все слилось воедино: танцы, смех, разговоры, и я не успела опомниться, как пробило полночь. Вмиг карета Золушки превратилась в тыкву — музыка смолкла, зажегся яркий свет; мы оказались снова в нашем школьном зале, а вокруг только бледные и потные выпускники.

После этого опять все смешалось. Приехала мать Марии, чтобы забрать ее домой. Сначала она была слегка обеспокоена, потом стала впадать в истерику, когда явился Тим, который, как выяснилось, все это время был в зале, но тоже давно не видел Марию. Мой отец приехал за мной в тот момент, когда Бриджит уводили в школьную администрацию, чтобы она могла позвонить Эстер. Я помню, как мистер Дженкинс спрашивал Бриджит, могут ли они связаться с другими подружками ее дочери, и пробравший меня мороз, когда она повернулась ко мне; гнев и стыд пылали на ее лице, она покачала головой — нет, других подружек у Марии не было. Прозвучали слова «полиция», «пропавшая» и «24 часа».

Теплая ночь разразилась проливным летним дождем; капли стучали по лобовому стеклу, а отец спрашивал меня, что там произошло. Я пыталась создать видимость обычного разговора, притвориться, что совершенно трезва. Все еще пыталась оставаться его дочкой, той девочкой, которая вышла из родительского дома несколько часов назад.

Потом — пустота. Всю ночь я просидела на полу в своей спальне, уставившись себе под ноги. В этой пустоте должна была быть Мария: ей было предназначено танцевать, сходить с ума, беспричинно обнимать всех подряд. Мы с Софи должны были наблюдать за ней, толкая друг друга в бок и веселясь. А наутро проснуться с головной болью и не помнить, что было накануне.

Но Мария просто канула в эту пустоту, оставив после себя лишь эхо горького смеха, золотое сердечко на цепочке и облачко дыма в ночном воздухе.

Та ночь была концом всему и новым началом. Когда одно заканчивается, после него неизменно начинается другое, даже если ты сразу этого и не понимаешь.

Что она могла запомнить? Дневную жару, которая постепенно перешла в вечер; последовавший за ней бесконечный дождь; землю под ногами, твердую и неподатливую; то, как она на минутку воспарила над телом, прикидывая, что же будет дальше, словно все это не имело к ней никакого отношения.

Порой она сама не знает, кто же она теперь. Одно она знает точно: девочка, которой она была, умерла в ту ночь, и кто-то другой занял ее место. С тех пор эта новая личность изо всех сил старается удержаться, цепляясь за поверхность скалы, ногти скребут по грязи. Это как пытаться дышать под водой.

В ее жизни осталось совсем немного людей, знающих ее прежнюю. Так лучше. Она избегает неудобных вопросов, меняет тему разговора. Ведет себя как нормальный человек, как все. Но у нее под кожей, словно тараканы, копошатся чувство вины и ложь.

Когда с тобой происходит подобное, хочется верить, что оно не бесконечно и уже кончилось. Все позади. Но ты не можешь оставить себя в прошлом. Это так, это ты и есть, на всю оставшуюся жизнь.

Она много лет игнорировала свое прошлое, но теперь начинает сомневаться в том, что ей удастся и дальше так поступать. Оно живет у нее внутри, словно паразит или опухоль. Может, настало время попытаться во всем разобраться, выдавить прошлое на свет и изучить его. Посмотреть правде в глаза.

Может быть, только вернувшись в прошлое, она сможет двигаться дальше — в будущее.

Я сижу в своем номере в гостинице, пью чай с металлическим привкусом и навязчивым послевкусием ультрапастеризованного молока и, не отрываясь, смотрю телевизор. Новой информации журналистам добыть не удалось, но они продолжают раскручивать эту историю. Полиция явно не допустила их к владельцу собаки, обнаружившей тело, тогда они взяли интервью у других собачников, которые на разные лады повторяли одно и то же. Нет, они ничего не видели. Нет, ничего подобного в этих местах не случалось. Рядом со мной на кровати зияет пустотой место Пита, но я даже не могу и подумать о том, чтобы начать анализировать свое отношение к этому.

Мой мозг кипит от попыток понять, что к чему. Я должна знать, кто это. Пожалуйста, пусть это будет одна из тех неизвестных, безымянных женщин, из тех, кого я вчера не признала. Не сомневаюсь, что полиция захочет поговорить со всеми, кто был на вечере выпускников. Я позвоню им, узнаю, и, когда окажется, что я не знакома с жертвой, все будет кончено. В новостях показали телефон горячей линии, я хватаю мобильный и набираю номер.

Конечно, по телефону они отказываются со мной говорить. Они хотят связаться со всеми, кто участвовал в вечеринке, и просят меня немедленно приехать во временный штаб следственной группы, который организован в зале школы. Я вызываю такси, быстренько принимаю душ и одеваюсь. Все это время на меня, словно полный мочевой пузырь, давит желание подтвердить, что найденное в лесу тело принадлежит незнакомой мне женщине.

По дороге посылаю эсэмэс Полли, чтобы узнать, как там Генри. Ее ответ сух и краток: «Отлично». Никаких смайликов-поцелуйчиков. Это на нее не похоже, я решаю, что она занята приготовлением завтрака или еще чем-нибудь. Мы приближаемся к школьным зданиям, и я вижу полицейские машины, а рядом большой фургон местной телестанции. Несмотря на раннее воскресное утро и промозглый ветер, задувающий с моря, вокруг уже собралась толпа зевак.

— Куда именно вы направляетесь? — спрашивает таксист. — Не знаю, смогу ли я тут проехать. Похоже, дорога перекрыта. Вы слышали, что тут произошло?

Он останавливается, и я расплачиваюсь с ним, объяснив, что дальше пойду пешком, если меня пропустят. Я суетливо вылезаю из машины, легкомысленное пальтишко не защищает меня от пронизывающего восточного ветра.

Улицу блокирует полицейская машина, рядом с ней стоит молодой полицейский. Пока я пересекаю дорогу, он направляется мне навстречу.

— Вам помочь?

Я объясняю, что была на вечере выпускников и меня попросили приехать. Он меняется в лице и просит подождать минуту-другую, пока он вызовет кого-нибудь. Полицейский отходит в сторону, и я не слышу, что он говорит в свою рацию. Я стою около машины, неловко оглядываясь вокруг. Журналистка, которую я уже видела в новостях, пытается уложить развевающиеся на ветру волосы, готовясь к очередному прямому эфиру. Возвращается мой полицейский.

— Хорошо, вы можете пройти в школьный зал, — говорит он. — Спросите следователя Рейнолдс.

Я иду своим вчерашним путем, минуя школьную подъездную дорожку; кутаю голову в воротник и пытаюсь контролировать свое дыхание. Наконец с облегчением попадаю внутрь здания. В холодном дневном свете лобби выглядит совсем по-другому. Шар-диско, украшения, баннеры — все, что здесь было вчера, уже убрано. Рядом за столиком одиноко сидит небритый и бледный мистер Дженкинс. Полицейский принес ему чашку чая, которую мистер Дженкинс с благодарностью принимает. Мне вспоминается, что организатор вечера так и остался неизвестным. Я не думаю, что это затея администрации школы, у них, несомненно, есть дела поважнее. Кто-то же связался со школой, создал страницу на «Фейсбуке», прошелся с мусорным мешком и вымыл полы, но я не имею ни малейшего понятия, кто это мог быть. Ко мне никто не подходит, так что я направляюсь к мистеру Дженкинсу.

— Мистер Дженкинс?

— Да? — У него осунувшееся встревоженное лицо.

— Здравствуйте, я — Луиза Уильямс.

— А, привет. Вы ведь были здесь вчера, не так ли?

Похоже, он совсем меня не узнает, ни со вчерашнего вечера, ни со времен моей учебы. Это потому, что я не была отличницей и не числилась в отпетых хулиганах: делала вовремя домашку, на уроках не выпендривалась, училась средне. В общем, проскочила под радарами.

— Простите, что беспокою, но я хотела спросить… вы не знаете, кто организовал этот вечер? Это была инициатива школы?

— Нет, — отвечает он. — С нами связалась одна из бывших учениц и попросила разрешения использовать школьное помещение. Она утрясла все формальности, заказала бар, наняла декораторов и уборщиков. Она только попросила, чтобы мы поставили сотрудника школы на вход. Она сказала, что это очень мило, если будет такая связь со школой. Я был не против встречать гостей.

— А вы лично виделись с ней? С той женщиной, которая все это организовала? — Я стараюсь говорить спокойно.

— Нет, все общение шло через электронную почту.

— А как ее звали? — я с трудом подбираю слова.

Он оглядывается, видимо хочет получить разрешение от полиции, но поблизости никого нет.

— Думаю, это не имеет значения, — нерешительно отвечает он. — Ее звали Наоми Вестра.

— О! Именно Вестра?

Я не помню никого с таким именем. Чуть успокаиваюсь, сердце уже так не колотится.

— Она вместе с нами выпускалась?

— Так она сказала. Кажется, у вас была какая-то Наоми? Может быть, Вестра — это фамилия по мужу. Честно говоря, мы не проверяли, были ли гости выпускниками 1989 года… — На его лице появляется тревога. — Я предположил, что все желающие прийти на вечер будут из вашего выпуска. А зачем еще ходить на такие мероприятия?

Видимо, есть зачем. Интересно, а имеется среди оставленных бейджик Тима Вестона? Я собираюсь продолжить свои расспросы, когда вижу, как прямо к нам направляется высокая крупная женщина в темном брючном костюме.

— Луиза Уильямс?

Я киваю, а она представляется: детектив-инспектор Рейнолдс — и просит меня пройти с ней. Мы усаживаемся в сторонке, где стоит стол с ноутбуком и несколько стульев.

— Спасибо, что пришли, мисс Уильямс.

— Можно просто Луиза, — автоматически замечаю я.

— Луиза, постовой Уэллс сообщил мне, что вы были на школьном вечере.

— Да, это так. — Мне кажется, что я сплю и вижу все, паря в воздухе. Что случилось с моей тщательно организованной жизнью, куда все подевалось? Как я здесь оказалась?

— Вы ведь слышали о том, что произошло?

— Да, я видела в новостях.

— Как вам известно, мы обнаружили в лесу тело женщины. При ней была сумочка, так что мы смогли ее предварительно идентифицировать.

— То есть… вы можете сообщить мне… — «Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы это был кто-то, кого я не знаю».

— Да. — Я вижу, что она внимательно следит за моей реакцией. — Жертву звали Софи Хэнниган.

Лицо мое остается неподвижным, но меня бьет мандраж, словно вместо крови по жилам пустили газировку.

— Вы ее не знали? — Она явно разочарована. Ожидала, что я ахну, даже всплакну. Но я смотрю на нее, замерев и пытаясь сохранить способность дышать, и истина начинает доходить до нее.

— Вы ее знали?

Я молча киваю, Рейнолдс сидит, не произнося ни слова, давая мне время опомниться. Наверное, она думает, что я в шоке, но я далека от этого. Лишь чувствую, как внутри усиливается тупая боль, которая возникла во время просмотра новостей в гостинице. Меня крутит и сжимает. Все это время я ждала чего-то подобного.

— Да, я ее знала, — произношу наконец. Но знала ли я ее на самом деле? — То есть когда-то мы дружили. Я не виделась с ней со школы, не считая одного раза, пару недель назад.

— А что случилось? Где вы встречались? — Она проявляет интерес. Я быстро соображаю. Про запрос в друзья от Марии я ей рассказать не могу — возникнет слишком много вопросов из тех, на которые я не захочу ответить. Никто на свете не должен знать, что я наделала.

— Я связалась с ней, когда узнала про встречу выпускников… подумала, хорошо бы повидаться до этого события. После окончания школы я почти ни с кем не поддерживала связи, это было бы слишком — вот так взять и явиться на вечер выпускников. Вы меня понимаете. А встреча с Софи могла бы все упростить.

— А как вы ее нашли?

— Через «Фейсбук». — Я стараюсь ничем не выдать свои эмоции.

— Ну и как она себя вела в тот вечер?

— Отлично. Предвкушала встречу с одноклассниками. Похоже, она не слишком изменилась со времен нашей юности.

— Может быть, она ждала встречи с кем-то или, наоборот, боялась увидеть кого-то?

— Она очень радовалась предстоящей встрече, но никого конкретно не упоминала. Мне кажется, у нее не было никаких сомнений или страхов. В школе она была звездой, понимаете?

— М-м-м, угу.

Она делает попытку сохранить непроницаемое выражение лица, но я-то вижу, что сама она не была особо популярна и знает, что и я не входила в круг избранных. Я хорошо представляю себе, как детектив-инспектор Рейнолдс выглядела в шестнадцать лет: такая же высокая и массивная, как сейчас; длинные волосы свисают за спиной сальными прядями; вваливается в класс, тяжело плюхается на стул; красивые девчонки хихикают. Она всегда была лучшей ученицей, по всем предметам успевала на отлично. Она знала, что популярность — это еще не все в жизни; выжидала своего часа, у нее самые лучшие результаты по школе, а потом — все. Она поступит в университет, где начнет с чистого листа, там будут те, кто ее поймет.

— Хорошо. Вернемся непосредственно к вечеру, вы можете вспомнить, когда видели ее в последний раз?

— Думаю, около десяти часов.

— Это было, когда вы уходили?

— Нет, я ушла почти в одиннадцать, но, мне кажется, после десяти я ее не видела.

— Вы долго с ней общались?

— Да нет, недолго. Мы, знаете, поболтали, обменялись новостями. Там было много народу.

— И как она выглядела?

Я вспоминаю, как Софи в панике вцепилась мне в рукав. Она была напугана.

— Да вроде нормально, — говорю я, не в силах совладать с собственной паникой. Я все глубже зарываю себя; я так боюсь сказать что-нибудь не то, что не говорю Рейнолдс ничего. — Хотя, как я уже упоминала, мы не виделись много лет, так что мне трудно сказать, выглядела ли она как обычно или нет.

— Она с кем-то разговаривала?

— Я видела, как она общалась с Клэр Барнс, Сэмом Паркером, Мэттом Льюисом… — перечисляю еще несколько имен, стараясь вспомнить каждый раз, когда она смеялась, экстравагантно целовалась с собеседниками, поправляла волосы.

Рейнолдс ловит каждое мое слово.

— Софи пришла на вечер одна? — спрашивает она.

Я запинаюсь на долю секунды, но она — профи, она это сразу замечает. По какой-то нелепой причине я не решаюсь втянуть в эту историю Пита, хотя это смешно — другие люди обязательно вспомнят о нем.

— Софи пришла с мужчиной. С Питом.

— Это ее бойфренд? — настораживается Рейнолдс. У меня в руках палка, и она чувствует, что я сейчас ее брошу. — Вы знаете его фамилию?

— Простите, не знаю. Мне кажется, он не совсем ее бойфренд, очевидно, они встречались раз или два. Она познакомилась с ним в Интернете.

— И привела его на вечер выпускников? — уточняет она скептически.

— Я ее спросила об этом, но она сказала, что ей не хотелось приходить без пары, особенно когда все остальные уже давно замужем, хвалятся своими детьми и все такое. — Мой голос срывается, в горле комом встают слезы.

Бедная, глупая, тщеславная Софи! Я была так занята, упрекая себя за излишние переживания по поводу того, что думают обо мне мои бывшие подружки-подростки. До этой минуты мне и в голову не пришло, что Софи страдала еще больше, чем я, с этой ее придуманной работой в модном бизнесе, с чужой квартирой, Питом. Я думаю об Эстер, от которой не отходит ее образцовый супруг и которая демонстрирует фотки детишек в смартфоне. Похоже, у каждого из нас свои страхи.

— Не спешите. — Голос Рейнолдс звучит успокаивающе, но она пристально следит за моими реакциями.

— Они как будто ссорились ближе к концу вечера. Как раз перед тем, как я видела ее в последний раз.

— А когда вы видели в последний раз его? Он ушел без нее? Или все-таки пытался ее разыскать, уходя?

Я, не заметив, налетела на кирпичную стену. Я слышала про синдром потных ладоней, но до сих пор не подозревала, что это случается в жизни. Теперь мне придется рассказать Рейнолдс, что мы с Питом провели ночь вместе. Но как это будет выглядеть? Он — бойфренд Софи. Кто мне поверит, если я скажу, что между нами ничего не было? Это вызовет у Рейнолдс целый поток вопросов, которые могут привести к запросу, полученному мной от Марии. Они вынуждены будут изучить интернет-аккаунты Софи, хотя пока что смогут увидеть лишь парочку безобидных сообщений: «Все еще хорошо выглядишь, Софи. До встречи на вечеринке». Ничего подозрительного.

Но если Рейнолдс заподозрит, что я спала с бойфрендом Софи в ночь, когда та была убита, она будет очень внимательно изучать все, что связано со мной. А если она заглянет в мои соцсети, где фигурируют сообщения от Марии, у нее возникнет немало вопросов. Вопросов, на которые я не хотела бы отвечать. Никто не должен знать, что я сделала с Марией; я не могу этого допустить. Более того, я не могу оказаться в тюрьме. Конечно, тело не нашли, но есть люди, которые знают, что произошло на выпускном вечере. Может, это не только Сэм и Мэтт — я не удивлюсь, если за эти годы Софи проболталась кому-нибудь. Как любил повторять Сэм, не стоит рисковать и посвящать кого-то еще в это дело. У меня на руках Генри. Если есть хоть малейшая опасность того, что я попаду за решетку, я должна унести свой секрет в могилу. Я не могу оставить Генри без матери. Я столько лет пряталась в тени, скрывая правду, что назад мне дороги нет.

— Я не знаю. — Все мое тело ноет от страха. — Я его не видела.

— Вы не в курсе, где его можно найти, этого Пита?

— Простите, не знаю. Я знаю лишь его имя и что он живет в Лондоне.

— Хорошо, — кивает Рейнолдс, откидываясь на стуле. — Со временем нам нужно будет поговорить с вами еще раз, но, может быть, есть что-то существенное, о чем мы должны знать?

— Нет, ничего нет.

— Еще одно, — говорит она, вытаскивая из внутреннего кармана коричневый конверт. — Мы кое-что нашли около тела.

Она достает из конверта прозрачный пакетик. Я вижу его прежде, чем она успевает еще что-то добавить, и все мои силы уходят на то, чтобы удержать руки на коленях и дышать ровно.

— Вы видели это раньше? — спрашивает она.

Он так невинно лежит на столе между мной и ею.

— Нет. — Я пытаюсь говорить естественным тоном: не слишком быстро и не слишком медленно.

— Он не был надет на Софи?

— Нет, определенно нет. На ней было массивное серебряное ожерелье.

Рейнолдс ничего не говорит, она лишь убирает прозрачный пакетик обратно в конверт. Пластиковый пакетик, в котором лежит тонкая цепочка с золотым сердечком-кулончиком. И хотя я видела его двадцать пять лет назад, я узнаю его, где угодно. Оно преследует меня в кошмарах. Нет ни малейшего сомнения: это кулончик Марии Вестон. Тот самый, который был на ней в ночь ее исчезновения.

Полли не сразу открывает дверь. Выглядит она ужасно — похоже, плакала. Волосы растрепаны, под глазами — темные круги.

— Ой! Что случилось? Все в порядке? — восклицаю я.

— Да… — мычит она. — Входи.

Я следую за ней по коридору, озадаченная и в какой-то степени сбитая с толку. Перед тем как уехать из Норфолка, я сообщила ей вкратце о случившемся и ожидала, что меня встретят, ну, если не как героя войны, то уж, по крайней мере, совсем не так. Я рассчитывала на сочувствие, как минимум. Кроме того, по моему разумению, Полли должна с трудом подавлять возбуждение оттого, что оказалась в центре разворачивающейся драмы.

Я заглядываю в гостиную. Генри и Майя свернулись вместе на диване, Генри сосет мягкий край Манки.

— Привет, Ги. Я вернулась. Привет, Майя.

Они почти не отрываются от телевизора.

— Привет, мамочка. Можно я досмотрю мультик до конца?

— Да, конечно.

Мы с Полли отправляемся на кухню, где я влезаю на высокий табурет, стоящий у стойки. Мне нравится сама идея барного острова, но края табурета больно впиваются в бедра, и я не могу никуда пристроить ступни.

— Как он себя вел? — спрашиваю я.

— Как шелковый. Никаких проблем.

— А где все остальные? — В доме очень тихо.

— Аарон и Фиби еще не вставали. Чаю хочешь? — мимоходом предлагает она, заливая воду в чайник.

— Да, не откажусь.

Пока вода закипает, Полли немного приходит в себя — она делает над собой усилие, чтобы выйти из состояния, в котором находится.

— Ну так что, расскажи мне. Это оказалась подруга, к которой ты ездила на той неделе?

— Да, это была Софи.

— Так ты успела с ней пообщаться на вечере?

— Немного. Не особенно долго. Там было так много народу. — Ловлю себя на том, что опять недоговариваю. Уж коль я лгу полиции, будет лучше всем говорить одно и то же. Меня пугает, насколько легко мне удается лгать, даже Полли. Она ведь моя самая близкая подруга, и все же ей так мало обо мне известно.

— Это так ужасно. Бедная женщина. Как ты думаешь, кто это мог сделать? Она замужем?

— Нет. А что?

— Ну, говорят, в девяносто девяти процентах случаев это делает муж. Не так?

— Я не уверена, что процент настолько высокий, но… хотя она была там с мужчиной, с бойфрендом.

— О-о-о! И какой он?

Я не отвечаю сразу, Полли интерпретирует это по-своему.

— Ты думаешь, это он убил? — Она берет печенье и макает его в чай.

— Нет! — Мы обе немного удивлены, с каким напором я это произношу.

Неожиданно мне становится невыносимо врать Полли. Я настолько устала от ужасного бремени, которое меня окружает, и, несомненно, Полли — самый подходящий человек из всех, кто мог бы разделить со мной это бремя. Она поймет.

— Это прозвучит странно, но… Пит — бойфренд Софи — провел ночь в моем номере в гостинице.

Рука Полли застывает на полпути ко рту, и размокшее печенье падает в чай.

— Что?!

— Это не то, о чем ты подумала. Они поссорились, он опоздал на поезд до Лондона, поэтому и поехал со мной в гостиницу, но у них не было свободных номеров. Вот я и сказала, что он может переночевать у меня. Ничего не было. Мы просто заснули, а когда я встала утром, его уже не было.

— Чтоб тебя, Луиза!

— Знаю.

Полли встает и идет через кухню к ящику со столовыми приборами; она копается там в поисках ложки, чтобы выловить размокшее печенье из чая.

— Как это вообще вышло?

— Я же говорю, они с Софи поругались, и он поджидал меня на школьной парковке.

— Он тебя дожидался? Это как-то пугает.

— Да нет… он больше никого там не знал. Я рассказывала тебе, что мы с ним познакомились в квартире у Софи. Он рассчитывал вернуться в Лондон…

Разве? Эта мысль не дает мне покоя: он же знал, сколько собирается выпить на вечере, не мог же он после этого сесть за руль?

— И все же. Ты понимаешь, что ты, возможно, провела ночь в обнимку с убийцей?

Конечно, это приходило мне в голову. Однако сейчас я не могу позволить себе отвлекаться: слишком много всего на меня давит.

— Мы не спали в обнимку. И он не убийца. Он приятный малый. — И почему я его защищаю?

— Боже мой! Да он тебе понравился?! Ну конечно! Ты запала на убийцу!

В другое время я бы порадовалась способности Полли посмеяться над любой ситуацией, даже самой печальной. Хотя данная ситуация — не повод для шутки. Слишком все трагично.

— Нет, все не так.

На самом деле я не знаю, как к нему отношусь. Может, при других обстоятельствах все сложилось бы по-иному. Но все так, как есть. Все нехорошо и запутанно, и Пит каким-то образом в этом замешан.

— А Сэм? Как прошла встреча с Сэмом? — спрашивает Полли, возвращаясь на свой барный табурет.

— Нормально, — говорю я, вспоминая, как вино стекало по руке и как Сэм следил за моим языком.

— Нормально и все? — переспрашивает Полли, явно заподозрив неладное.

— Честно, да. Я с ним особо не разговаривала. — Новая ложь.

— Ладно, — говорит Полли. — Может, поэтому ты оказалась в койке этим парнем Питом?

— Я с ним не спала! Не то, что ты думаешь. — Возможно, это была самая странная ночь в моей жизни, если не сказать больше.

— Я слышала тебя. А что сказали полицейские, когда узнали, что вы ночевали вместе?

Я раздумываю, не солгать ли мне еще раз, но с меня хватит, все и так слишком усложнилось.

— Я им не сказала ничего.

— Что? Это почему же?

О, боже, ну как ей объяснить?

— Автоматически. Я даже не подумала. Мне просто показалось, что будет лучше, если они ничего не узнают об этом.

— Но почему? Луиза, ты с ума сошла?! Нельзя обманывать полицию. Позвони им сейчас же — скажи, что ты совершила ошибку. Лучше, если ты сама им расскажешь, пока не стало поздно.

Как же сложно объяснить ей все, не рассказывая правду о том, что я сделала с Марией.

— Тут все не так просто. Это связано с тем, что произошло в нашей юности. Полиция не должна узнать кое о чем. Я… я не могу тебе объяснить, — мой голос срывается.

— О чем ты, черт возьми, говоришь? Почему ты не можешь мне рассказать? — с тревогой произносит Полли.

Я качаю головой, закрыв лицо руками.

— Луиза… — Она отводит мои руки и заглядывает в глаза. — Ты можешь рассказывать мне абсолютно все. Ну же, мы же дружим уже сколько… тринадцать лет? Ты так просто от меня не отделаешься. В чем дело?

Мне ужасно хочется ей все выложить. Я больше не могу носить это в себе. До смерти Софи я справлялась, могла с этим жить, но теперь все вырвалось из-под контроля. Сама мысль о том, чтобы посвятить во все Полли, допустить ее до правды, создает ощущение погружения в мягкую перину.

— Ты помнишь, я говорила тебе, что Софи тоже получила на «Фейсбуке» запрос в друзья от Марии, девушки, которая утонула? Так вот… я не рассказала тебе всю историю… — Я делаю глубокий вдох, чтобы унять дрожь в голосе.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы с Софи… мы не всегда хорошо обращались с Марией.

Полли хмурится.

— То есть как это — не всегда хорошо?

Если я посмотрю на нее, я не выдержу.

— Мы поступали с ней… подло. Когда я сказала тебе, что пережила в юности нечто похожее на то, что испытывает Фиби… ну, я пережила это, только по другую сторону баррикад.

Мне не хватает духа посмотреть на нее. Я сглатываю и продолжаю:

— Когда Мария перешла учиться в нашу школу, мы с ней сначала подружились, а потом, позже, ну, я ее бросила. Видишь ли, Софи не хотела, чтобы мы с ней были подругами, а Софи была такая… На выпускном, в ту ночь, когда Мария погибла, мы совершили кое-что ужасное.

— Что именно?

Я бросаю на нее быстрый взгляд. Лицо Полли бледно, оно выражает полное смятение.

— Мы подсыпали ей в стакан экстази. Больше ее никто не видел. Она, скорее всего, забрела на скалы и упала. — Я открываю глаза и осмеливаюсь посмотреть на Полли. И сразу же понимаю, что совершила страшную ошибку.

Полли уставилась на меня, лицо у нее белое и ошеломленное.

— Вы подсыпали ей в стакан? Ты что, не слушала меня, когда я говорила тебе о том, что происходит с Фиби? Я не могу поверить, что ты обсуждала эту тему с моей дочерью, давала ей советы, в то время как ты сама же… — Она отодвигает табурет и отступает назад, пока не упирается в кухонную столешницу. Она опирается на нее, не в силах устоять на ногах.

— Ты в курсе, почему я так дерьмово выгляжу сейчас? — Ее голос звучит обвинительно. — Потому что я не спала полночи из-за Фиби. Она должна была заночевать у подружки, но мне пришлось поехать забрать ее оттуда, потому что мать девочки была обеспокоена тем, что Фиби создавала проблемы и расстраивала другую девочку. Угадай, кто из девочек пожаловался? Когда Фиби приехала домой, она проплакала два часа подряд. Два полных часа. Ты представляешь, что я испытала, глядя на то, как страдает мой ребенок?

Я качаю головой.

— Я сожалею о том, что произошло вчера, — продолжает Полли. — Это ужасно. Но, Луиза, сегодня не самый подходящий день, чтобы посвящать меня во все это. Особенно после того, что мне пришлось пережить. Я настроена понимать и прощать, или чего ты там от меня ждешь. Только не про это, не про то, как одни девчонки так, мать твою, жестоко поступают с теми, кто считается их друзьями.

Я была готова (и очень опасалась этого) к истерике и осуждению, но не к жесткой ледяной отповеди. Я считала, что Полли на моей стороне, но это не так. Она — мать, и дети для нее важней всего, как флеш-рояль в покере.

— Я вообще считаю, что тебе лучше уйти. Мне нужно быть с Фиби, и для тебя… для твоих проблем у меня нет душевных сил. Я не могу сейчас с этим разбираться. Я тебе позвоню.

Нельзя было никому рассказывать о том, как я поступила с Марией — знала ведь, всегда знала. Но эта история с Софи выбила у меня почву из-под ног. Я подумала, что это все меняет, но нет, ничего это не меняет.

Отъезжая от дома Полли, начинаю беззвучно плакать и не могу остановиться. На заднем сиденье Генри щебечет про то, что он ел на ужин и как Фиби читала ему книжку перед уходом в гости. Я вытираю слезы рукой, но они не перестают течь. Пока стою на светофоре, какая-то женщина с тележкой разглядывает меня с любопытством.

Я пытаюсь переключиться на другую тему. К тому времени, когда мы войдем в дом, я не должна плакать, не хочу, чтобы Генри видел меня в таком состоянии. Наоми Вестра. В нашей школе не было ученицы с таким именем. И что это за фамилия такая — Вестра? Я такой не слышала. Мистер Дженкинс предположил, что это могла быть фамилия по мужу. Но и Наоми у нас не было. Я размышляю о правописании этой фамилии, оно начинается с «ве». Первые две буквы от фамилии Вестон. Вот оно! Внутри у меня начинает шевелиться страх, я шепотом называю буквы, мысленно перетасовываю, и наконец до меня доходит. Наоми Вестра — это анаграмма на Мария Вестон.

Кто-то преследовал меня в туннеле в южном Кенсингтоне. За мной наблюдали, когда я сидела в том баре, ожидая свидания, которое не состоялось. Может быть, и на вечере выпускников был кто-то невидимый, скрывавшийся за углом, поджидавший бог знает чего? Мне придется признать возможность того, что Мария до сих пор жива. И это означает, что я тоже в опасности. А без Полли мы с Генри остались совершенно одни.

Уложив Генри спать, я наливаю себе вина. Вздрагиваю от его вкуса: сказываются последствия вчерашних злоупотреблений. Но мне нужно как-то смягчить острые углы, разобраться в том, что происходит. Направляюсь в гостиную и включаю телевизор. Смерть Софи все еще остается новостью дня. К этому времени объявлено ее имя, и Рейнолдс выступает с призывом сообщать информацию о случившемся. Названа также причина смерти, которую ранее не упоминали: удушение. Мне дурно, я представляю себе, как вокруг ее шеи смыкаются пальцы, она пытается вдохнуть воздуха. Все темнеет перед глазами.

Мой телефон начинает вибрировать, и я догадываюсь, что пришло еще одно сообщение. Я не ошибаюсь.

После нашей встречи с Питом прошло несколько дней. Ни от него, ни от полиции я ничего не слышала. Утром мне придется пойти к Розмари Райт-Коллинз. Дальше откладывать визит к ней я не могу. В довершение всего мне только не хватало неприятностей по работе. Всякий раз, как я сажусь за компьютер, мой разум начинает тормозить, воображение и вдохновение замирают под натиском тревожных мыслей. Розмари заказала мне переоформить интерьер в георгианском таунхаусе в Айлингтоне (одному Господу известно, сколько он стоит), которым владела одна и та же семья на протяжении сорока лет. Снаружи дом похож на свадебный торт.

Я звоню в дверь. Мне приходится подождать, пока Розмари откроет, и когда она наконец появляется, одетая, как всегда, безукоризненно — этакий образец женщины в возрасте — она изменяет своей обычной экспансивной манере поведения.

— Привет, Луиза, — с минуту она стоит в проходе со странным настороженным выражением на лице и только потом открывает дверь. — Заходи.

Квартира великолепна, с высокими потолками, просторная, но обветшалая и требующая внимания и заботы.

— Ух ты! Вот это красота! Вы, должно быть, в восторге от всего этого?!

— О да.

Однако пока мы идем через прихожую в гостиную и ее каблуки стучат по плиточному полу, она не выглядит восторженной. Остановившись перед огромным камином и соскребая наманикюренным ногтем облупившуюся краску, она избегает моего взгляда.

— Откуда вы хотите начать? — спрашиваю я, пытаясь придать динамизма происходящему.

— Прежде чем мы начнем, Луиза, я бы хотела с тобой поговорить.

О боже. Я всегда знала, что она все усложняет, а может, у нее проблемы с наличностью. Но мне она очень нужна. Без нее мой бизнес окажется под угрозой.

— Ладно, — отвечаю я. — Что-то произошло?

— Нет, все в порядке. В известном смысле. — Я никогда не видела ее в таком состоянии: неуверенную, сомневающуюся. Это точно связано с деньгами. Она поворачивает ко мне лицо, явно собираясь с духом. — Сегодня утром я получила довольно странное письмо.

Внутри у меня все поднимается и потом обрывается. Пожалуйста, Господи, только не это.

— От некой Марии Вестон.

Я хочу что-то ответить, но только хватаю ртом воздух.

— Я знаю, что это неправда, — скороговоркой произносит она. — Я говорю тебе об этом, потому что ты должна знать.

— Что было в письме? — Я с трудом сохраняю спокойствие.

— Она пишет, что ты работала по ее заказу и все испортила, оставила ее с носом; что на тебя нельзя положиться и ты плохой профессионал. Она очень рекомендовала мне отказаться от твоих услуг.

— Так, — говорю я шепотом.

— Я не собираюсь, Луиза. Мы много лет сотрудничаем, и я знаю, насколько ты хороший специалист. Я не понимаю, что все это значит, и, откровенно говоря, не хочу понимать. Но мне не хочется оказаться замешанной во что-то сомнительное, ты понимаешь? Я бы хотела, чтобы мы сохранили чисто деловые отношения.

— Разумеется, Розмари. Мне кажется, я знаю, кто за этим стоит, — вру я. — Я уверена, это больше не повторится.

Мы продолжаем обсуждать заказ, но напряжение между нами сохраняется, и я испытываю облегчение, оказавшись на улице. Мария достала меня, я чувствую ее ледяную хватку повсюду. Мне так нужно обсудить все это с кем-нибудь, и единственный человек, к которому я могла бы обратиться, это Эстер. Несмотря на наши неровные отношения в прошлом, Эстер проявила ко мне сочувствие. Так что, выйдя от Розмари, я звоню Эстер.

— Алло, — по завыванию ветра я могу определить, что она находится где-то на улице.

— Привет. Как дела?

— Не знаю. Я в шоке. Я просто не могу поверить. — И почему мы не можем поверить, когда происходит нечто подобное? Мы же все время видим это в новостях. Почему же мы удивляемся, когда это случается с нами?

— Я знаю, это жутко. Послушай, Эстер, мы можем встретиться? Я хотела бы поговорить с тобой про… ну, ты понимаешь, про все это.

— Правда? — В ее голосе сквозит сомнение. — А есть, о чем говорить?

— Мне есть. Я просто должна с кем-то поделиться. Ну пожалуйста.

— Ну, хорошо. Я как раз сегодня в Лондоне. Сейчас я иду на встречу, но мы можем пересечься позже — выпьем кофе в Саут-Бэнк?

Спускаюсь на станцию «Энджел Тьюб», как обычно недоумевая, почему ступеньки движутся чуть быстрей, чем перила. На платформе полно народу; я прислоняюсь к стене, вдыхая жаркий запах пыли и горелой резины. Мне всегда было не по себе стоять на платформе в метро, где от малейшего толчка можно оказаться под надвигающимся поездом. Мы думаем, что пропасть между жизнью и смертью огромна, но здесь, на платформе, понимаешь: эта пропасть всего в один маленький шаг. И сегодня, пока я прижимаюсь спиной к гигантской схеме метро и нервно оглядываюсь по сторонам, не могу не думать о том, что в таком людном месте достаточно небольшого толчка. Одно короткое сильное движение рукой сзади — никто даже не заметит.

Доехав до своей станции, спешно пробираюсь через толпу людей, отчаянно стремясь вырваться из духоты и давки на свежий воздух. Я торопливо шагаю по мосту через Темзу, несущую внизу свои серо-зеленые воды с отблесками бегущих облаков. Платформы и поезда, мосты и реки — я все время нахожусь в одном шаге от гибели. От возможной смертельной опасности. Последние события только добавили остроты лезвию того меча, который всегда висел надо мной. Долгие годы оно маячило в миллиметрах от моей шеи, готовое в любой момент вонзиться в плоть.

Эстер уже ожидает меня у входа в «Фестивал-холл», ее пальто алым пятном выделяется на фоне монолитной стены здания. Мы неуверенно обнимаемся.

— Хочешь выпить кофе или пройдемся? — спрашивает она.

— Давай пройдемся. — Этот разговор лучше вести там, где мне не придется смотреть ей в глаза.

Сначала мы говорим о Софи, и я понимаю, что она в ужасе от случившегося, ей с трудом удается находить правильные слова. А что говорят, когда погибает человек, который сто лет назад превратил твою жизнь в ад? Потом я узнаю, что полицейские уже беседовали с Эстер, но собираются еще раз с ней встретиться в ближайшее время. И она разговаривала не с детективом-инспектором Рейнолдс, а с одним из ее подчиненных. На вечере выпускников Эстер не пересекалась с Софи, поэтому попала в конец списка свидетелей. А мне придется ехать завтра в Норвич, чтобы еще раз встретиться с Рейнолдс, и при мысли об этом у меня начинает сосать под ложечкой.

Некоторое время мы идем молча мимо высаженных в ряд по южному берегу деревьев с голыми ветками, выделяющимися на фоне холодного серого неба.

— В тот вечер после твоего ухода Лорна Сиксмит рассказала мне, что вы с Сэмом были женаты. — Эстер поворачивается ко мне, и я вижу, как ветер треплет ее волосы.

— Да, мы были женаты. — Я не отвожу взгляда от реки, всматриваясь в то, как она вспенивается на поворотах, выбрасывает брошенную бутылку на берег, покрытый галькой. Мне все еще больно вспоминать о временах, когда мы были вместе. И эта боль словно путы: чем больше силишься освободиться, тем больней.

— Почему ты не сказала мне об этом? — спрашивает она.

— Не знаю… Наверное, считала, что ты и так в курсе. Я вообще стараюсь об этом не говорить, — односложно отвечаю я.

— Как это произошло? — Поняв, что в ее голосе немного больше удивления и любопытства, чем позволяют приличия, она поясняет: — Я хочу сказать, я бы ни за что не подумала. Знаю, что в школе он тебе нравился, но…

— Ты считала, что он мне не пара? — Я не против. Я сама так всегда думала.

— Ну, не совсем. Но как вы вообще сошлись? Твои родители переехали из Шарн-Бей, когда ты поступила в университет, так ведь?

— Да. Я долгое время не видела Сэма. Мы столкнулись в Лондоне уже после университета, нам было по двадцать пять — двадцать шесть.

Я до сих пор ощущаю тот захватывающий момент, когда в полутьме паба в Клэпхеме я обернулась к своей подруге Люси с вопросом, что она будет пить, и встретила взгляд этих голубых глаз — они были так же близко, как и в тот вечер на выпускном балу. Естественно, я его тут же узнала, хотя он не сразу понял, кто перед ним. А когда до него дошло, был искренне рад меня видеть: загреб в объятия, потом усадил напротив и принялся рассматривать мое лицо и смеяться от удивления и восхищения.

Весь вечер мы провели вместе; это был один из тех волшебных вечеров, которые должны длиться бесконечно. В воздухе повисло дневное тепло, мы сидели нога к ноге в пивном дворике, пили и обменивались историями. В толпе мы были одни. Люси и все остальные мои и его друзья куда-то отдалились, так что, когда паб закрывался, мы стояли на улице вдвоем. Он наклонился, чтобы поцеловать меня, внутри у меня все поплыло; я притянула его к себе, мои руки цепляли и тянули его волосы. А он обнимал меня так крепко, что я едва могла дышать. Я ухватилась обеими руками за этот, второй шанс на счастье быть с ним, и, хотя это стоило мне усилий, удерживала его на протяжении пятнадцати лет. Пока не настал тот день, два года назад, когда я обнаружила у него в телефоне сообщение, которого там не должно было быть, и все мое счастье не просыпалось, как песок сквозь пальцы.

— И вы поженились?

— Да.

Кажется несправедливым уложить пятнадцать лет моей жизни в такой короткий ответ, но даже если бы я и захотела, не смогла бы подобрать слова, чтобы поведать Эстер о том возбуждении, которое я испытывала с ним, о том, как он стал всем для меня, по крайней мере до момента рождения Генри, и какую боль он мне причинил.

— А твой мальчик… Сэм его отец?

— Да.

Из тех отцов, что подбрасывают сына в воздух, но не желают подтирать за ним рвоту с пола.

— Так ты думаешь, что это был тот тип, с которым пришла Софи? — спрашивает она, видя, что я не собираюсь вдаваться в подробности. — Он это сделал? Ты ведь разговаривала с ним?

— Мы немного поболтали, и все. — Я стараюсь, чтобы это не прозвучало как оправдание. — Мне он показался приятным. Не могу представить, что он способен на такое. Хотя я никого не могу представить на месте убийцы, но ведь кто-то же это сделал? Неожиданно начинаешь понимать, что все эти жуткие вещи, о которых сообщают в новостях, происходят с такими же, как мы, обычными людьми. Они ничем не отличались от нас, они просто жили, занимались своими делами, пока все не перевернулось с ног на голову.

— А как Мэтт Льюис? — интересуется она. — Он всегда был неравнодушен к Софи.

Учитывая, что Эстер не входила в нашу компанию, она весьма недурно информирована.

— Ну да, он за ней увивался, но вряд ли это повод, чтобы убить ее через двадцать семь лет.

— Пожалуй, да. Ты же не считаешь, — она колеблется, — что твой запрос на «Фейсбуке», подарки на день рождения…

— Я не знаю, Эстер. Об этом и хотела с тобой поговорить. Я получила от нее еще сообщения.

— О чем?

Я пересказываю содержание посланий.

— Эстер, мы фактически признали, что она жива. Где она могла быть все эти годы?

Эстер останавливается и облокачивается на перила; ее взор устремлен за реку — на собор Святого Павла, озаренный солнечным светом.

— Я не знаю. Ведь ее тела так и не нашли? Но почему она вернулась именно сейчас? И как вообще?

— Без понятия. Но то, что Тим говорил о ней в настоящем времени… Знаешь, я виделась с ним. Не на вечере. Когда я встретила его в Шарн-Бей, он сказал, что пойдет на вечер вместо нее, а потом не появился. Разве что… вроде бы и появился. Я видела, как он разговаривал с кем-то около школы.

— Тим был там? — Она вопросительно смотрит на меня.

— Да, но не на самом вечере. Когда я выходила покурить, он стоял на школьной подъездной дорожке.

— Это странно. Интересно, почему же он не зашел? Полагаешь, он передумал, когда подошел к школе? Хотя, если прикинуть, это весьма странный поступок. Я имею в виду, пойти на вечер выпускников. Если тебе эти люди симпатичны, так ты сохраняешь дружбу с ними, а если ты их не любишь, то за каким чертом тебе вообще туда идти? Из любопытства?

— Ты же пошла, — саркастически замечаю я.

— Да, и жалею об этом. Хотя бы потому, что я бы не впуталась во все это. И мне казалось, что так я смогу забыть о прошлом. Но я не забыла. Я не могу. Я должна была показать всем: посмотрите, как я успешна, вот мой муж и дети. Как же это чертовски глупо! Надо было просто выложить на «Фейсбуке», как все поступают. — Ее рука сжимает перила.

— Эстер, это не глупо. Я узнала о вечере через несколько месяцев после того, как о нем объявили. Мне никто не сообщил, и меня это очень задело. И если кто и повел себя глупо, так это я. Какое это вообще имеет значение?

— Да никакого. Однако имеет, — говорит Эстер. — Все это имеет значение. Мне вот как-то обидно: если она осталась жива, то почему не дала мне знать? Мы ведь стали близкими подругами перед ее смертью. Она многим делилась со мной. Ты знаешь, что произошло с ней в прежней школе? Она тебе когда-нибудь об этом рассказывала?

— Думаю, как-то раз она хотела рассказать. — Маячащие в темноте шезлонги, дыхание, клубящееся в ночном воздухе. Два сплетенных мизинца.

— Тот парень помешался на ней. Все это было довольно неприятно. Теперь это называется домогательство, на это накладываются запреты и все такое. Но в те времена они никак не могли его остановить, пока он не напал на нее физически.

Она поворачивается и молча идет вдоль берега.

— Луиза, чего ты хочешь от меня? Зачем ты позвонила?

Я хочу хоть одну ночь проспать спокойно. Я хочу изменить прошлое. Я не хочу оглядываться, стоя на платформе в метро, хочу перестать думать о том, что кто-то столкнет меня с моста.

— Я боюсь, Эстер. Я просто хочу узнать, что случилось с Марией, что случилось с Софи. — Мне надо знать, насколько я в этом виновата и я ли следующая.

— Пусть с этим полиция разбирается.

Она не знает, что я не рассказала полиции про запрос в друзья от Марии. Меня ошеломляет мысль о том, сколько всего ей известно. Мне приходит в голову, что я не имею понятия о том, что я здесь делаю.

— Да, возможно, ты права. Послушай, Эстер, мне пора идти забирать Генри из школы.

— А, хорошо. Ладно. Увидимся еще… когда-нибудь?

— Да, было бы замечательно. — Я фальшивлю, словно ухожу с неудавшегося ужина, но стараюсь сохранить лицо: — Пока.

Я разворачиваюсь и удаляюсь тем же путем, стараясь казаться решительной. Ветер, который подгонял нас, теперь кусает мое лицо и заставляет слезиться глаза.

Я вспоминаю, как Тим стоял на школьной дорожке. Тим, переживший потрясение в юности; Тим, чья судьба навсегда изменилась после исчезновения его сестры; Тим, которому, должно быть, с такими усилиями удавалось вести обычную жизнь: дом, жена, пухлощекая малышка. Как он жил? Как вообще можно пережить подобную трагедию? А может, он так и не оправился после всего этого? Притворялся ли он, что скорбит по умершей сестре, в то время как она оставалась живой и жила под чужим именем? И если это так, то как она ему все объяснила? Что ему известно?

Может, он ее и спас, но это вовсе не значит, что он будет дальше спасать ее. Он просит ее оставаться в тени, не раскачивать лодку, довольствоваться той жизнью, которая у нее есть. Но она не живет. Она существует, дотягивая до вечера, потом до следующего и так далее. В конце концов эти дни закончатся, и что она сможет предъявить?

Иногда она задается вопросом, а смогла бы она выжить без него. Сбросить долой тьму, черный плащ тайны, который носит, — снять его и уйти; стать тем, кем должна была быть всегда.

Может ли она довериться кому-нибудь? Он знает правду, и ей этого будет достаточно, чтобы не оставаться один на один с содеянным ею. Она никогда не смогла бы пережить все это без него, в этом она не сомневается. Без своего верного товарища. Партнера по преступлению, посвященного в события той ночи, изменившей все навсегда.

Она прожила жизнь в тени, убегая и прячась. Да, она умеет делать хорошую мину при плохой игре, когда это нужно, но в глубине души остается той же девочкой. Она разрывается между выворачивающим наизнанку страхом, что кто-то узнает правду про нее, и острым желанием быть самой собой. Разве не этого все мы добиваемся?

Ей хочется выйти на свет и жить так, как она должна была бы жить. Она хочет, чтобы ее услышали. Она хочет, чтобы про нее узнали.

В три часа все дети, которых забирают неработающие мамаши, выстроились в ожидании перед дверями классной комнаты. Конечно, Генри среди них нет, и миссис Хопкинс недоуменно смотрит на меня.

— Сегодня я закончила пораньше, — вру я. На самом деле я приехала сюда прямиком из Саут-Бэнк, чтобы забрать его, потому что мне нужно его увидеть. — Можно заглянуть туда? — Я показываю на классную комнату.

Есть что-то очень трогательное в том, как детишки из группы продленного дня аккуратно сидят за партами, одетые в курточки, и ожидают учительницу, которая скажет, что делать дальше. Они такие маленькие, но уже научились приноравливаться. На столах перед ними стоят сумки. Генри спокойно и серьезно беседует о чем-то с соседкой. Первым меня замечает его сосед с другой стороны — Джаспер, друг Генри. Он начинает колотить Генри по руке.

— Генри! Генри! Мама твоя пришла!

Генри поворачивается, и лицо его расцветает, глазки вспыхивают фейерверками.

— Мамочка! Что ты здесь делаешь? — Он хочет броситься ко мне, но с тревогой смотрит на мисс Джонс, новую помощницу учительницы, чтобы получить ее разрешение.

— Я сегодня закончила работу пораньше. Хочешь, давай сходим в парк?

Он снова смотрит на мисс Джонс, та улыбается:

— До свиданья, Генри. До завтра.

Когда мы идем через игровую территорию, я вижу, как в одном из классов над учительницей агрессивно нависла крупная женщина. Я уже видела эту мамашу с выводком перекормленных неуправляемых детей. На этот раз посреди ее роя стоит одинокий мальчик, который воинственно пинает портфель, лежащий на полу. Она, очевидно, получила записку с просьбой подойти к учительнице после уроков. Конечно же, она убеждена, что ее маленький ангелочек не мог сделать ничего дурного, и потому не воспринимает выговор учительницы всерьез и даже тычет в нее пальцем.

В парке я сажаю Генри на качели, и он вопит от радости, взлетая все выше и выше. Он ликует еще больше, увидев, что через желтые ворота в парк заходит его друг Дилан с мамой Оливией.

— Дила-а-ан! Я на качелях!

Дилан бежит к нам.

— Пойдем поиграем на лазалке, — велит он.

— Нет, иди сюда, на качели! — кричит Генри.

— Нет, — упрямится Дилан. — На лазалку.

— Ладно. Мамочка, останови меня, — просит Генри.

Я останавливаю качели, и они вместе убегают.

— Господи, какие милые маленькие друзья, не правда ли? — говорит Оливия, следя за ними полным любви взглядом.

Я услышала диктаторские замашки в повелительном тоне Дилана, но не снимаю с нее розовые очки.

— По чашечке? — предлагает она.

Мы направляемся к небольшому киоску и заказываем два кофе. Я не спускаю глаз с Генри, пока он носится по песку, время от времени падая на землю. Я понимаю, что Дилан при этом стоит на вершине лесенки и «стреляет» в него.

— Вы слышали, что произошло сегодня после уроков на игровой площадке? С Анджелой Диксон?

— С кем? — переспрашиваю я.

Я не часто прихожу забирать Генри и смутно представляю, кто есть кто.

— Ну, знаете, Анджела Диксон, та самая, которая… — Она понижает голос: — Ну, толстуха. С кучей детей.

— А, да, я поняла. — Я отвлекаюсь, потому что Генри куда-то пропал, но потом он выходит из-за малышовой горки, где прятался от огня противника. Углядев его, я чувствую облегчение. — Когда мы уходили, я видела, как она ругалась с учительницей.

— Она не просто ругалась, — говорит Оливия. — Она ударила миссис Смитсон!

— Ударила?! — Я разворачиваюсь и смотрю на нее в упор. — Боже мой! Вы сами это видели?

— Да, я в это время разговаривала с миссис Хопкинс. — Оливия относится к тем родителям, у которых всегда есть какой-нибудь животрепещущий вопрос, требующий обсуждения с учителем. Мы состоим с ней в друзьях на «Фейсбуке», каждую неделю она наезжает на школу — ругает книжку для домашнего чтения, которая недостаточно сложна для ее гениального ребенка, или еще что-нибудь в таком же роде. — Она действительно ударила учительницу по лицу.

— Полицию вызвали?

— Не уверена, — говорит Оливия. — Но я видела мистера Ноулза. — Мистер Ноулз — один из учителей-мужчин. — Правда, я сомневаюсь, что у него были шансы одержать верх над Анджелой Диксон.

Я стреляю глазами в сторону лазалки, но ни Генри, ни Дилана там нет. Я оборачиваюсь и смотрю на крепость, но их и там не видно. Парк большой, аттракционов множество. Они могут быть где угодно.

— Вы видите наших мальчиков? — спрашиваю я Оливию.

— Да они где-нибудь тут рядом. Пойдемте, присядем на скамейку, оттуда виден почти весь парк.

Мы подходим к скамейке для пикников, она садится. Я ставлю свой кофе на столик и с тревогой оглядываю парк. Оливия все еще щебечет про школьное происшествие.

— Я нигде их не вижу, — перебиваю ее я.

Оливия осматривается без фанатизма, попивая кофе.

— Они, наверное, в крепости. Расслабьтесь, Луиза. Они где-то рядом. Смотрите, вон они.

Дилан носится вокруг дерева и тарахтит, подражая автомату, но я не вижу Генри. У меня перехватывает горло, но я стараюсь сохранять спокойствие. Может, он залез на дерево. Я его там уже находила раньше. Он забирался так высоко, что мне приходилось приложить усилие, чтобы не заорать на него. Я подхожу, сдерживаясь, чтобы не бежать, концентрируясь на дыхании. Чем ближе я подхожу, тем яснее понимаю, что там никого нет. Летом на дереве легко спрятаться, но сейчас листья уже опали и оно стоит голое. Не дойдя до него, я понимаю, что среди веток никого нет. Генри нигде не видно.

— Дилан! — Мой голос срывается на крик. — Где Генри?!

— Не знаю.

— Но вы только что были вместе.

— Да, а потом он заговорил с той тетей.

Только не это. Меня словно ударили по голове. На мгновение мне кажется, что я теряю сознание, но я беру себя в руки и заставляю свой рот произносить слова.

— Какой тетей? Где? — Я встаю перед ним на колени и хватаю за руки.

— Не знаю я. Вон там. — Дилан указывает в направлении крепости, потом стряхивает мои руки и бегом возвращается к дереву.

Я бегу, задыхаясь, выкрикиваю имя сына. У крепости я наклоняюсь и заглядываю в дверь. Две маленькие девочки с куклой в коляске смотрят на меня подозрительно. Там только другие дети. Я в отчаянии оглядываюсь по сторонам.

— Генри! — кричу я.

Бегу по парку, заглядывая под каждый аттракцион, все громче и громче зову его. Другие мамаши в попытке помочь мне начинают смотреть вокруг. Здесь всегда кто-нибудь ищет своего ребенка, но их беспокоит интонация неподдельного отчаяния в моем голосе. Оливия встает и подзывает Дилана: очевидно, она хочет продолжить расспрашивать его на предмет того, где он последний раз видел Генри.

Я уже готова достать мобильный, чтобы позвонить в полицию, позабыв про свою безопасность и репутацию, и тут я вижу его. Он стоит ко мне спиной в дальнем конце парка и заглядывает в ворота, ведущие во внешний парк. Я встаю столбом и издаю какой-то неопределенный звук, нечто среднее между всхлипом и стоном. Слава богу! Затем медленно начинаю двигаться в его сторону.

— Генри, — зову я, он оборачивается, улыбаясь.

— Где ты был? — Я стараюсь говорить спокойно. — Я тебя потеряла.

— В парке, — отвечает он.

— Дилан сказал, что ты разговаривал с тетей.

— Да. Она тоже любит поезда. Она спрашивала меня про паровозика Томаса.

Мой пульс замедляется. Может, это была просто мамаша или бабуля, которая привела своих внуков погулять в парк.

— А где она?

— Сказала, что ей пора идти. Я ей махал рукой.

Я смотрю вокруг. Вдалеке маячит фигура в темной куртке, она направляется к главному выходу.

— А дети с ней были?

— Нет, она была одна.

— А сколько ей лет? — спрашиваю я, понимая, что бесполезно задавать этот вопрос четырехлетнему ребенку.

— Двадцать? — предполагает он, но это может означать возраст от подросткового до пенсионного, включая мой.

Я слишком потрясена, чтобы оставаться тут дольше, и мне удается уговорить Генри пойти домой, пообещав ему горячего шоколада и телик. Пока я пристегиваю его к креслу в машине, у меня в кармане начинает вибрировать телефон. Я не отвечаю, сначала надежно устраиваю Генри на заднем сиденье и сажусь за руль. Молюсь, чтобы это не оказались продавцы всего на свете, и дотрагиваюсь до экрана. Это Мария. Когда я читаю и перечитываю сообщение на «Фейсбуке», тихое и счастливое напевание Генри, радующегося перспективе выпить горячего шоколада, уподобляется забиванию иголок мне в уши.

Сегодня я решила сама отвести Генри в школу. Убедившись в том, что он пересек игровую площадку и забежал в класс, я отправляюсь в школьную администрацию. Миссис Харпер, как обычно, буравит всех своим пронзительным взглядом из-за стеклянной перегородки. На другом конце кабинета ее помощница мисс Уоллис нервно складывает документы в папки огромного архивного шкафа. Из вежливости я выжидаю минуту-другую, пока миссис Харпер колотит по клавишам компьютера, занимаясь более насущными делами, чем общение со мной. Наконец она соизволяет повернуться ко мне.

— Чем могу помочь?

— Я Луиза, мама Генри Паркера. — Мне приходится повторять это всякий раз, когда я к ней обращаюсь. То ли она действительно не может меня запомнить, то ли наказывает за что-то: за то, что я не прихожу каждый день к школьным воротам встречать сына, или за то, что у нас с ним разные фамилии. — Я хотела бы еще раз уточнить правила, которыми вы руководствуетесь, когда забирают детей из школы.

— Да? — Если бы у нее были очки, она бы посмотрела поверх них. Атмосфера в комнате падает на несколько градусов: я совершила немыслимое — подвергла сомнению компетентность школы.

— Дело в том, что в данный момент у меня есть основания для беспокойства, и я хотела бы убедиться в том, что никто не сможет забрать сына без моего разрешения.

— Но вы ведь редко приходите за ним сами? — справляется она с плохо скрываемым презрением. «Хорошо тебе, — думаю я, — с твоей уютной работенкой в школе, трудишься, пока уроки не закончились».

— Нет, он ходит на продленку, — отвечаю я как можно более спокойным голосом. — Но это постоянная договоренность, о которой школе известно. Я имею в виду других людей, которые могут прийти за ним.

Я вижу, как сверкает ее взгляд в предвкушении скандала.

— Вы говорите об его отце? — Она понижает голос: — Может быть, мне стоит назначить вам встречу с директором? — Она поворачивается к экрану и открывает ежедневный календарь.

— Нет! С отцом все в порядке. — Ее брови взлетают вверх. — Я не имею в виду родственников.

Она издает вздох.

— Миссис Паркер, я могу вас заверить, мы не позволим… — Она замолкает лишь на долю секунды, но я успеваю отметить, что она не может точно вспомнить, какой из детей — мой сын. — Мы не позволим, чтобы Генри отправился домой с кем-то, кроме его собственных родителей. Няня или кто-нибудь из ваших хороших знакомых могут забрать его только по вашему разрешению.

У меня нет другого выхода, кроме как удовлетвориться ее ответом, но ухожу я с тяжелым сердцем. Я бы желала держать Генри около себя все время. Когда его нет рядом, я испытываю физическую боль от тревоги, как будто меня рассекают мечом.

Однако я не могу избежать сегодняшней встречи в Норвиче. Я очень долго и целенаправленно изолировала себя от окружающего мира, создавала новую жизнь в Лондоне, но прошлое не оставляет меня в покое, оно притягивает меня, как магнит, силе которого я не могу противостоять. Где-то в недрах стоящего перед моим мысленным взором здания со стеклянным фасадом меня ждет детектив-инспектор Рейнолдс. О чем она думает? Подозревает ли меня в чем-то, или я для нее — одна из многих свидетельниц, которых ей надо опросить; последняя в списке? А может, у нее совсем другой образ мышления и ее учили исходить из того, что любой свидетель может владеть важной для следствия информацией. Или, того пуще, она почувствовала во мне нечто: определенную неуверенность или осторожность. И она планирует неожиданно наехать на меня, избрав какой-то изощренный способ допроса. Я должна быть наготове. Я должна быть настолько убедительна в своей истории, чтобы она не сумела заманить меня в ловушку.

Девушка в форме провожает меня в комнату для допросов, всю дорогу она болтает о чем-то малозначительном. Мы успеваем обсудить множество типично британских тем: погоду, пробки на дорогах, преимущества и недостатки одностороннего движения. Никак не могу просчитать: это такой способ расслабить меня перед боем или она по жизни зануда?

Я усаживаюсь на краешек пластикового стула под фосфоресцирующим светом неоновых ламп и передвигаю по коричневой столешнице картонный стаканчик. Украдкой высматриваю тайное двухстороннее зеркало, но потом решаю, что его роль играет камера видеонаблюдения на стене.

Открывая дверь, детектив-инспектор Рейнолдс говорит по мобильному, но быстро заканчивает беседу и одаривает меня улыбкой. Она крупнее, чем мне запомнилось с первой встречи, хотя в малюсенькой комнате все кажется больше, чем есть на самом деле. Я замечаю у нее на щеке родинку и красные пятна на веках.

— Луиза. Как вы поживаете?

— Спасибо, нормально. — «Очень хорошо» было бы перебором.

— Это детектив-сержант Стеббингс. — Она указывает на высокого мужчину лет пятидесяти, который вошел вслед за ней и тоже сел напротив меня.

Я узнаю в нем мужчину, который сопровождал Рейнолдс в тот день, когда они приезжали, чтобы забрать Пита около офиса «Фостер и Лайм».

Рейнолдс сразу же начинает задавать вопросы. Никакой светской болтовни про погоду. Мы еще раз проговариваем то, о чем уже говорили ранее, но только на этот раз я готова ответить на возможные вопросы про Пита. Да, я общалась с ним во время вечера. Он мне показался абсолютно нормальным, в хорошем настроении. Я видела, как они ссорились, но не думаю, что видела его после этого; он, должно быть, уехал. Она определенно пытается прояснить эту линию допроса, но, поняв, что это никуда ее не приведет, сдается и переключается на другую тему.

— Хорошо. У нас есть свидетель, который утверждает, что Софи довольно долго общалась с Сэмом Паркером и Мэттом Льюисом. Вы это подтверждаете?

— Да. В школе они были близкими друзьями с Софи.

— Вы думаете, они были больше, чем друзья? Или кто-то из них?

— Ну, Мэтт запал на нее тогда, но я не могу сказать, было ли что-нибудь между ними. Они флиртовали, но я думаю, дальше этого не пошло, по крайней мере, с ее стороны.

— А с Сэмом?

— Нет, — тут же реагирую я. — Только не с Сэмом.

Слишком быстро. Рейнолдс начеку, она проявляет интерес.

— Почему вы так уверены?

— Не знаю, вы уже в курсе, что мы с Сэмом были женаты? Два года назад мы расстались.

— То есть у вас была подростковая любовь?

— Нет. — Какое отвратительное определение. Похоже, она тоже так считает, потому что эти слова даются ей с усилием. — Я встретила его через много лет после окончания школы. Мы столкнулись случайно в Лондоне десять лет спустя, в 1999 году.

— А почему вы думаете, что у них с Софи никогда не было романа?

— Ну, я… — А с чего я в этом так уверена? Потому что она знала, что он мне нравится? Неужели я верю в то, что это могло ее остановить? Потому что Сэм никогда об этом не рассказывал? Может, он и рассказал бы, ведь ко времени нашей встречи это все уже быльем поросло.

По мнению Рейнолдс, молчание мое красноречиво. Она продолжает:

— А что после школы — Софи поддерживала связь с Мэттом или Сэмом или еще с кем-то из одноклассников?

— Думаю, она поддерживала отношения с некоторыми людьми. Она говорила мне, когда мы виделись накануне вечера выпускников. Она общалась с Клэр Барнс и с Мэттом Льюисом. Может быть, еще с кем-нибудь.

— Могли у Софи быть сексуальные отношения с Мэттом после окончания школы?

— Нет, она ничего не говорила об этом. Просто они встречались время от времени.

— А с Сэмом? Она виделась с ним после учебы?

— Насколько я знаю, пока мы были вместе, Сэм с ней не встречался. Но я не могу сказать, что было в последние два года. Мы общаемся только из-за Генри, нашего сына.

При упоминании имени Генри у меня сдавливает грудь. Из-за меня он может оказаться в опасности. У меня возникает желание прекратить сопротивление, рассказать все Рейнолдс, умолять ее защитить сына. Но я стараюсь мыслить рационально. Что угрожает Генри? После вчерашнего я не спущу с него глаз. В школе ему ничего не грозит. Сегодня его забирает Сэм. Утром я спросила у него, не собирается ли он повести Генри куда-нибудь, но он написал, что планирует зайти за ним и сразу отправиться домой. Генри четыре года, и он всегда под присмотром. Я могу его защитить.

Рейнолдс все еще вопросительно смотрит на меня.

— Все закончилось не очень хорошо, — говорю я. — Между мной и Сэмом.

— Что произошло?

— Он бросил меня ради другой женщины. — Я до сих пор ненавижу эти слова, ненавижу саму жесткую, голую правду, стоящую за ними. Меня одной ему не хватило, хотя я и отдавала ему все, что у меня было. — Послушайте, это не имеет отношения к тому, что случилось с Софи.

Она пожимает плечами, как бы говоря, что не мне судить об этом.

— Хорошо. Какой показалась вам Софи на вечере? В свете того, что произошло впоследствии, может быть, что-нибудь показалось вам необычным?

— Она чувствовала себя отлично. Довольная, если не считать разборку с Питом, хотя я не могу представить, что послужило причиной их ссоры. Но, честно говоря, я бы не поняла, будь что-то не так. Как я вам уже сказала, мы с Софи не встречались больше двадцати пяти лет, за исключением того вечера пару недель назад.

— А вы, вы встречались с бывшими одноклассниками? Кроме Сэма.

— Нет. Это были не самые счастливые годы моей жизни.

— А Сэм? Вы говорили, что он контактировал с Софи. Что насчет других ваших школьных друзей? Он с кем-нибудь из них встречался?

— Иногда он общался с Мэттом Льюисом, но не часто. Боюсь, я этим не интересовалась. Счастливые воспоминания и тому подобное.

Я слукавила. Не то чтобы я не интересовалась их общением, скорее не хотела иметь ничего общего с Шарн-Бей и учебой в школе. И мне было непонятно, почему Сэм не разрывал эти связи. Когда он возвращался после своих встреч с Мэттом, я прикидывалась спящей и бормотала, что выслушаю его утром. А наутро находила повод уйти из дома пораньше.

— А другие гости? Мы опросили барменов и уборщиков, но ведь на вечере был учитель, мистер Дженкинс?

— Да, был.

— Я правильно понимаю, он преподавал у вас?

— Да, это так. — В самом деле, не подозревают же они его?

— Вы с ним разговаривали? Вы видели его в процессе вечера?

— Мистера Дженкинса? Только, когда я входила в зал. Он стоял в дверях. А что, кто-то что-то сказал?

— Что вы имеете в виду? — Ее лицо остается непроницаемым.

— Ну… когда мы учились, по школе ходили всякие слухи про него. Что он якобы… как сказать… извращенец. Любил подглядывать за девочками в раздевалках, такого рода слухи.

— Понимаю. — Она ничем себя не выдает.

— Но я не представляю, есть ли под этим основания. Мне он ничего не сделал, и я никогда не слышала жалоб из первых уст. Всегда кто-нибудь рассказывал со слов других людей. Вы же знаете подростков и как рождаются слухи. Я бы не стала утверждать, что он… вы понимаете…

— Разумеется.

Рейнолдс пристально смотрит на меня, ее руки лежат на столе ладонями вниз.

— Я могу понять, что вы много лет не общались с Софи, что вы почти ничего не знаете о ее взрослой жизни, но мы расследуем различные версии, — поясняет она. — И мы не можем снять со счетов тот факт, что убийство произошло во время встречи выпускников, имеющей отношение к прошлому. Может быть, в ваши школьные годы случилось что-то, что могло быть связано с этим событием?

Я думаю о том, с каким вызовом смотрела на меня Мария со снимка в моем компьютере; о том, как Софи прислонилась к витражу, готовясь к предстоящему; о Тиме, стоящем на дорожке и отчитывающем фигуру в черном пальто; о золотом кулончике-сердечке, зажатом пальцами шестнадцатилетней девушки целую вечность тому назад.

— Нет, — отвечаю я. — Ничего не было.

Выйдя из участка, я стараюсь идти ровным шагом на средней скорости, на случай если Рейнолдс наблюдает за мной сверху из окна. Моя машина припаркована на многоуровневой стоянке по соседству, но я прохожу мимо входа, успокаиваясь под стук своих каблуков об асфальт. С гипнотическим постоянством мимо меня проезжают машины, создавая фон моим мятущимся мыслям.

Как получилось, что я снова солгала полиции? Я вспомнила другого детектива, приятного мужчину. Не имею представления, что рассказала ему обо мне мать Марии, Бриджит, но, кажется, он так и не заподозрил никакого злого умысла. Ему было достаточно показаний Эстер, сказавшей, что Мария пила алкоголь в течение вечера, чтобы вывести самое вероятное заключение — трагическая случайность. Когда мы уходили домой в тот вечер, дождь уже начался и продолжался всю ночь; этот безжалостный поток смыл всякую надежду найти улики. И только Софи, Сэм, Мэтт и я точно знали, до какой степени трагизма придется растянуть значение термина «несчастный случай», чтобы считать верной официальную версию следствия. По крайней мере, я считала, что знали об этом лишь мы.

Я уже далеко отошла от полицейского участка, но меня не покидает ощущение, что кто-то следит за мной. Затылком чувствую чей-то взгляд, он печет, как солнечный луч — с виду неопасный, но на самом деле чреватый ожогом. Я ускоряю шаг, оставаясь настороже, стараясь делать вид, что просто тороплюсь, как человек, который боится пропустить поезд или опаздывает на встречу. Достигнув центра города, я пристраиваюсь к толпе туристов и ныряю в «Маркс и Спенсер», в его успокаивающую атмосферу. Как им удается добиться того, чтобы во всех их магазинах пахло одинаково? В секторе питания, невидящим взором уставившись на сэндвичи с тунцом и кукурузой и салатом из курицы, я снова чувствую, что кто-то на меня смотрит. Стараюсь не отводить взгляда от сэндвичей, но щеки помимо воли заливаются краской. Справа от меня — замученная женщина с двумя маленькими детьми, которые клянчат у нее сладости. За ней стоит седеющий мужчина в видавшем виды костюме и тоскливо глядит на прилавок с обезжиренными блюдами. Мой взгляд скользит дальше и упирается в Тима Вестона. Он улыбается и машет мне рукой, обходя бизнесмена и женщину с детьми.

— Луиза, привет. Что ты тут делаешь?

— Покупаю сэндвич, — натянуто усмехаюсь я, чтобы скрыть свою нервозность. Он что, следит за мной?

— Так-так. Значит, ты приехала в Норвич, чтобы купить сэндвич? А ты в курсе, что в Лондоне тоже есть магазины «Маркс и Спенсер»? — Тон у него насмешливый, но я слышу обвинительные нотки.

Я сдаюсь.

— Я только что была в полицейском участке. Меня вызывали насчет Софи Хэннигам. — Нет смысла избегать этой темы.

— О боже, ну конечно. Я слышал об этом, — упавшим голосом говорит он. — Это так ужасно. Ты знаешь… есть новые подробности?

— Да нет. Понимаешь, они хотели поговорить со мной, потому что я была на вечере. Разговаривала с ней. — И почему я стараюсь оправдаться перед ним?

— Понимаю, понимаю. Просто то, что случилось, так ужасно.

Мы неловко замолкаем.

— Ты какой берешь? — наконец спрашивает он.

Я смотрю на сэндвичи в обеих руках, затем засовываю один из них обратно в холодильник, и мы вместе идем к кассам. Мы молча расплачиваемся и, выйдя из магазина, шагаем по тротуару.

— Тебе в какую сторону? — спрашивает он.

— Обратно к машине. Я припарковалась около полицейского участка. — Я машу рукой в направлении Бетел-стрит.

— Я тебя провожу, если ты не против.

Вообще-то я против. Между нами столько всего невысказанного, и не только с моей стороны, с его тоже. Мне неуютно при мысли о том, как мало, в сущности, я знаю о нем, и не имею понятия, что он знает обо мне. Мы останавливаемся на тротуаре, чтобы перейти улицу с односторонним движением. Я плохо знаю здешние улицы, поэтому смотрю не в ту сторону, и, когда выхожу на проезжую часть, прямо на меня летит автомобиль. Мой мозг реагирует не так быстро, как едет машина, и, высунувшись на дорогу, я лишь успеваю почувствовать, как Тим вцепляется мне в плечо и оттаскивает назад.

— Прости, — говорит он, видя, как я растираю плечо. — Тебе больно?

— Ничего, нормально. — Я нервно смеюсь. — Думаю, было бы хуже, если бы ты не схватил меня.

— Да они безумные, эти местные водители. Носятся, как по гоночной трассе.

Мы осторожно переходим улицу и продолжаем путь в молчании. Я не могу не думать о той фигуре, которую видела рядом с ним на школьной дорожке.

— Значит, ты все-таки решил не ходить на встречу выпускников? — наконец спрашиваю я.

Я вспоминаю, как Тим размахивает руками и кричит, а после уводит, обняв, неизвестную фигуру в черной куртке. Тим замыкается в себе.

— Да, я пришел к выводу, что это плохая идея. У меня теперь своя жизнь. Лучше оставить прошлое в покое.

Так вот чем он занимался на школьной дорожке. А кто с ним там был?

— Вся эта суета на «Фейсбуке», — продолжает он. — Какие-то люди из прошлого находят тебя… Так просто в этом увязнуть. Но к чему все это, ну правда? Лучше сосредоточиться на настоящей жизни, той, которой ты живешь. После того, что произошло… с Марией, наша семья навсегда изменилась.

— Угу. — Я так боюсь себя выдать, что мне страшно ему отвечать.

— Я почувствовал, что если приду на встречу, то потащу за собой этот груз. А мне это надо? Так ты… ты не представляешь, что именно произошло с Софи?

— Ни малейшего представления.

— Я слышал, она привела на встречу какого-то малого? Она была с ним едва знакома.

— Да, Софи была не одна. Я не уверена, что они хорошо друг друга знали. — Что-то в расспросах Тима вызывает у меня стойкое нежелание делиться с ним информацией.

— Прости, я не хочу, чтобы ты подумала, будто я сплетничаю или осуждаю подобные отношения, — говорит он, явно уловив мой настрой. — Я не знал, что вы с Софи по-прежнему близки.

— Мы не близки. Я имею в виду, мы не были близки. Мы не виделись со школы.

— О, ладно. Какая ирония: я не пошел на вечер выпускников, потому что не хотел копаться в прошлом, но, похоже, прошлое все равно залепило мне звонкую пощечину.

— Мне знакомо это чувство, — говорю я.

Чем бы ни разрешилась эта история, я все равно буду испытывать те же чувства, что и сейчас. Я таскала этот груз на своих плечах всю жизнь. Он ворочался, порой становился тяжелее, но никогда не покидал меня, и я не вижу возможности избавиться от него.

— Я понимаю свою мать, — говорит Тим. — Но я никогда не верил в то, что Мария покончила с собой. Знаешь, она была сильнее этого. Даже когда начались все эти неприятности в ее старой школе в Лондоне, я ни на минуту не верил, что она сдастся.

На один жуткий миг мне кажется: он намекает на то, что кто-то другой приложил руку к ее гибели, но он продолжает:

— Я уверен, полиция была права. Должно быть, она выпила больше своей обычной нормы и заблудилась, или пошла на скалы, чтобы уединиться, побыть подальше от всех. А потом она могла оступиться или… ну, я не знаю. Я уже думал, что перестал переживать из-за этого, как тут происходит такое с Софи, и все снова вылезает наружу.

— А что случилось в Лондоне? — Мне же так никогда и не рассказали. Может быть, настал момент все узнать.

— А она что, тебе не рассказывала?

— Да нет. — Она пыталась, да я ей не дала. Я понимала, что если подпущу ее к себе слишком близко, никогда не смогу оттолкнуть, если возникнет надобность.

— С ней вместе учился парень, с которым она дружила. Но в какой-то момент он захотел большего и признался ей в любви. Она ответила, что ей это неинтересно, предложила остаться друзьями. Однако после этого ей стало некомфортно с ним общаться, и она перестала с ним встречаться, стала меньше проводить с ним времени. И тут началось.

— Что именно?

— Сначала он подбрасывал ей в портфель записки типа: «Почему ты больше не хочешь со мной встречаться?», «Я знаю, нам суждено быть вместе». Потом стал поджидать ее по утрам около дома, чтобы проводить в школу, а когда она отказывалась, шел в нескольких метрах позади нас.

— Вы кому-нибудь говорили об этом? Родителям?

— Сначала нет. Понимаешь, когда все это началось, мы просто смеялись. И потом, в восьмидесятые подростки не жаловались родителям. Не так, как сегодня. Считалось, что мы сами должны решать свои проблемы. Надеюсь, моя дочь не будет такой, когда подрастет.

Как я его понимаю! Генри еще мал, он рассказывает мне обо всем, что с ним происходит. Его жизнь для меня — открытая книга, но даже дочери Полли намного откровенней с ней, чем я была со своими родителями. Когда я была подростком, даже до исчезновения Марии, та жизнь, которую я вела при родителях, была абсолютно параллельна остальному существованию — моей настоящей жизни, как я это понимала тогда. Если Полли спрашивает своих девочек, как прошел их день, они выкладывают ей все: про соперничества и разногласия, про хорошие и плохие поступки. Она все знает. Мои же родители до сих пор знакомы лишь с сильно отредактированной версией меня, некой совокупностью меня в детстве и того, что я позволила им увидеть, когда становилась взрослой.

— Но когда он этим ничего не добился, — продолжает Тим, — он пошел в наступление. Пару раз она видела его рядом с нашим домом в ночи, он подсматривал в ее окно. Она ничего об этом не рассказала родителям, чтобы они не подумали, будто она поощряет его ухаживания. А потом пошли слухи…

Мария намекала мне на это, но я не захотела слушать ее. Уже в который раз за последнее время меня охватывает желание вернуться в прошлое и все изменить. По крайней мере, повести себя совсем по-другому. Я стала достойным человеком. Плачу налоги и регулярно посещаю стоматолога. Сортирую свой мусор. Забочусь о друзьях и об окружающей среде. Но как мне расквитаться за то, что я сделала в шестнадцать лет? Я ведь не другой человек, а тот же самый.

— Какого рода слухи?

Тим сникает.

— Ужасные вещи. Имеющие отношение к сексу. Что она спала не только с парнями. Он утверждал, что она спала и с девушками. Знаю, нынче это прямо-таки модно, но тогда обвинение в лесбиянстве было равносильно тому, что тебя назвали детоубийцей. Девочки стали ее избегать, даже те, кто с ней дружил. Парни, которые раньше и внимания на нее не обращали, начали ее домогаться. Затем пошел слух, что она спала с тремя парнями одновременно. По одному… — он замолкает, чтобы унять дрожь в голосе, кусает нижнюю губу и наконец выпаливает: — По одному на каждую дырку!

— Почему ему поверили? Ведь они же знали, что она не способна на такое!

— Если достаточно много народу что-то обсуждает, слух начинает обретать силу. И эта истина, что нет дыма без огня, — очень мощный фактор. Взять знаменитых мужиков, которых обвинили в сексуальных домогательствах. Даже если их потом полностью оправдали, и обвинение было снято из-за недостатка улик, даже если пострадавшая забрала назад свое заявление. Что тебе первым приходит в голову, когда ты видишь подобные истории по телевизору или слышишь их по радио? «А может, он и правда сделал это?» — вот что мы думаем всякий раз.

— Поэтому ваши родители решили переехать? Вы все же рассказали им? — Я помню тот первый обед с Марией в школьной столовой, как она объяснила их переезд небольшими неприятностями в старой школе. Она так хотела забыть об этом.

— Не совсем. Он сделал это за нас. Он написал родителям анонимное письмо от «неравнодушного доброжелателя». Расписал про слухи, про эти… гадости, которые про нее говорили. Ты можешь представить, что они испытали, когда услышали такое о собственной дочери?

Нет, я не могу представить, насколько это должно быть больно, и ужасно, и печально. Я вспоминаю, как Полли, сидя за кухонным столом, с плохо скрываемой ненавистью говорила о нападавшей на ее дочь девочке. Как Бриджит, когда в конце бала выпускников оказалось, что Мария пропала, смотрела на меня, не мигая, обвиняя в совершении неведомого ей преступления.

— А как звали того парня? Ты помнишь?

— Помню ли я? Конечно. Его звали Натан Дринкуотер.

Я останавливаюсь как вкопанная посреди улицы, и мамаша с двойной коляской наезжает мне на ноги. Объезжая меня, она громко выражает свою досаду.

— Натан Дринкуотер? Ты уверен? — Не считая Софи и меня, это единственный друг Марии на «Фейсбуке».

— Вряд ли я его забуду, как ты думаешь? А в чем, собственно, дело?

— А кто-нибудь еще знал его имя? Кто-нибудь из Шарн-Бей?

— Да куча народу знала. У двоюродного брата Мэтта Льюиса были знакомые в нашей старой школе. Я просто кипел, когда узнал, что он всем разболтал про Марию. Мы уехали в такую даль, чтобы положить конец этой истории, но этого не произошло. Она преследовала нас и в Норфолке. Я думаю, мы нигде не смогли бы от нее избавиться.

— А что было потом с этим Натаном? Он искал Марию, после того как вы переехали?

— Нет. Я слышал, что он умер несколько лет назад. Узнал об этом через третьи руки. Не знаю, правда ли это.

Натан Дринкуотер умер? Если нет, то он не похож на человека, для которого расстояние может стать помехой. Может ли быть, что он вошел в группу друзей Марии на «Фейсбуке»? Может, он не потерял связи с Марией, когда она переехала, она просто никому об этом не говорила. Более того, действительно ли он умер? А если не умер, то где он сейчас?

Я надеялась, что наша встреча с Питом в кафе напротив «Фостер и Лайм» станет последней, но, когда я покидала великолепный дом Сью Пламтон в Далич-Виллидж, зазвонил мобильный, и на экране я увидела его имя. У меня возник соблазн проигнорировать Пита. День начался с успокаивающей обычностью. Я увлеклась обсуждением интерьеров Сью, в моей голове роилась куча идей по поводу того, как обставить одну из гостевых спален — нашего последнего проекта переделки ее дома.

Я завидую Сью, живущей в открыточном районе Лондона. Она развелась с мужем-банкиром; ее жизнь — сплошная череда игры в теннис, латте с «девочками», прогулок по парку Далича с чихуахуа Лолой и вечеринок, для которых ей даже не приходится самой готовить. Я улыбаюсь, вспоминая, как в последний раз мы с Полли делили готовый пирог — можно ли это считать вечеринкой? Хотела было написать Полли, чтобы поинтересоваться, но с пронзительной болью вспоминаю, что мы не разговариваем.

При виде имени Пита в телефоне моя тревога вновь обостряется. Я слишком напугана, чтобы не ответить на его звонок. А вдруг что-нибудь случилось?

— Алло? — Я и сама слышу страх в собственном голосе.

— Привет. Ты как? — спрашивает он осторожно.

— Нормально. Возвращаюсь от клиента.

— Ты где?

— Прохожу мимо Далич-колледжа.

— О, это недалеко от меня. У меня в голове никак не укладывается, что там учатся обычные дети.

— Знаю! Я тоже всегда об этом думаю. Это же и есть Хогвартс.

— Точно. Я тут подумал… мы можем встретиться? Я собирался предложить где-нибудь в центре, но я сегодня работаю дома, в Сайденхэме, так что могу подскочить к тебе в Далич — может, в парк?

Я так хотела поскорей добраться до дома и начать работу над гостевыми спальнями Сью, но понимаю, что теперь мне не удастся сосредоточиться. Поэтому соглашаюсь, и мы договариваемся встретиться у входа в кафе через полчаса.

Я возвращаюсь вниз по Колледж-роуд, поворачиваю направо по Саут-Серкьюлар и через пять минут оказываюсь в парке. Сегодня здесь собралась половина всех богатеньких мамашек юго-восточного Лондона, и я нахожусь в постоянной опасности, исходящей от малышей-камикадзе, рассекающих на самокатах. Пит еще не появился, так что я прогуливаюсь вдоль теннисных кортов, где дамочки (возможно, товарки Сью) нежно перекидывают мячи через сетку.

Пит приходит на пять минут раньше времени, но я уже жду его. Я наблюдаю, как он снует между колясками, улыбаясь на извинения мамаши, чей возбужденный двухлетка врезается ему в ноги на своем трехколеснике.

— Привет.

— Здравствуй. — Я слишком долго не осмеливаюсь взглянуть ему в глаза и совершенно не представляю, что мне делать с руками, пока наконец не засовываю их в карманы.

— Хочешь кофе или…

— Нет, я сегодня уже тонну выпила. А ты?

— Не хочу, давай просто пройдемся, — говорит он, и мы идем по дорожке.

— Так ты снова была в полиции? — замечает он.

— Да, вчера.

— И ты не…

— Упомянула про наше маленькое рандеву? — прозвучало как-то неожиданно горько. — Нет, конечно нет. Мы ведь договорились? Ты же не рассказал им ничего?

— О боже, нет. Последнее, что мне нужно, это дать им еще один повод меня подозревать.

— То есть они тебя подозревают?

— Ну, я не знаю. Думаю, подозревают, но у них нет доказательств, так что я надеюсь, они будут рыть дальше, разрабатывать новые версии. Они только попусту тратят на меня время, вместо того чтобы искать настоящего убийцу.

— Может быть, есть данные экспертизы, которые выводят тебя из-под подозрения? Должно же что-то быть.

— Надеюсь. — Мы идем дальше. По мере того как мы удаляемся от игровой площадки, голоса детишек становятся все тише. — Можно тебя кое о чем спросить?

— Давай. — Я сжимаю кулаки и еще глубже засовываю руки в карманы.

— А почему ты так уверена, что я этого не делал?

— Ты помнишь, мы ведь провели ночь вместе? — От беспокойства мои слова искажает сарказм.

— Помню, но я мог все проделать до того. Мы уехали в двенадцатом часу, а полиция утверждает, что ее никто не видел уже после десяти. У меня была куча времени, чтобы… ну, не знаю… выманить ее в лес.

Несмотря на всю серьезность нашего разговора, я не могу сдержать улыбки.

— Отчасти поэтому, если говорить честно, — замечаю я.

— Почему именно?

— Ну, по тому, как ты говоришь: «выманить ее в лес». Тот, кто это сделал, так никогда в жизни не сказал бы.

— А как бы он сказал?

— Я не знаю, но выманивать человека в лес — это текст из плохого телефильма.

— Ладно, а почему ты не подозревала меня до того, как я это сказал?

Мы доходим до пруда, и я предлагаю присесть на скамейку, медля с ответом. Одна из планок скамейки обломана на конце; чтобы избежать острых краев, я придвигаюсь поближе к Питу. Он остается сидеть на месте.

— Луиза? — Наши ноги почти соприкасаются, мы сидим практически вплотную друг к другу. Его руки лежат на коленях, кожа вокруг ногтей растрескалась и воспалилась, как будто он ее разодрал.

— Я уверена, что это был не ты, потому что я знаю, кто это сделал. — Слова срываются сами, прежде чем я успеваю остановиться.

— Что?! — Он вскакивает и отходит на несколько шагов от меня, потом возвращается. — Какого хрена ты тут несешь?! Если ты знаешь убийцу, какого черта не сказала полиции об этом?

— Нет, прости, я неверно выразилась. Я не знаю, кто именно убил Софи, но я знаю точно, что это тот же человек, который присылал все эти послания мне и Софи перед ее смертью. Это связано с тем, что произошло еще в школе.

— Что?! Ты имеешь в виду травлю, о которой ты мне рассказывала? А что за послания?

Он садится обратно на скамейку, гнев его постепенно стихает. Когда я понимаю, что сейчас расскажу ему все, с меня спадает напряжение и узел внутри немного ослабевает. Питу можно знать, ему так же, как и мне, есть что терять.

— Тебя ведь нет на «Фейсбуке»?

— Нет, я уже говорил тебе, что держусь подальше от социальных сетей, — отвечает он. — Они — сборище чокнутых.

— Ну, а я есть, — говорю я и начинаю свое повествование.

Дойдя до выпускного, я запинаюсь, то и дело поглядываю на него, опасаясь увидеть ужас или отвращение на его лице. Но он никак не реагирует, не перебивает, и я заканчиваю свой рассказ, включая послания от Марии на «Фейсбуке», свидание по Интернету и происшествие в парке. Умолкнув, я отодвигаюсь от него, и обломок доски впивается мне в ногу.

— Теперь ты все знаешь. Убийца Софи и есть тот человек, который посылал мне эти письма. Это может быть либо кто-то из нашего школьного прошлого, либо… Тело Марии так и не было найдено. Ты понимаешь теперь, почему я не хочу, чтобы полиция связывала меня с Софи больше, чем это необходимо? Почему я не хочу сообщать им о том, что провела ночь в гостинице вместе с ее бойфрендом?

— Полагаю, да. Но…

— Ты меня ненавидишь за это? — спрашиваю я. На глаза наворачиваются слезы. Мне стыдно оттого, что я так по-детски нуждаюсь в поддержке.

— За то, что ты сделала с Марией? Нет, я тебя не ненавижу. Ты была молодой. Ты приняла неправильное решение, вот и все. Это свойственно молодым людям. Да, последствия этого были катастрофичными, непредсказуемыми, но это было всего лишь неправильное решение. Я думаю, что ты уже заплатила за него с лихвой. — Он берет мою руку, в его глазах стоит мольба: — Но, Луиза, неужели ты не понимаешь? Это же может вывести меня из-под подозрений. Если ты расскажешь полиции…

Я выдергиваю свою руку, как будто он пытался ее укусить.

— Нет, я же сказала тебе, что не могу этого сделать.

— И я тебя понимаю. На самом деле. Но ты могла рассказать хотя бы про послания от Марии, тебе даже не придется упоминать про травлю, не говоря уж про подсыпанный в коктейль экстази.

— Они захотят узнать, почему Мария так домогалась меня, что я ей сделала. Они начнут задавать вопросы, на которые я не хочу отвечать.

— Но ты же сказала, что в посланиях нет ничего про экстази, а все остальное — это так, девчоночьи разборки. У полиции это не вызовет интереса.

— Но если они решат выяснить, что Мария имеет в виду, они начнут копать. Они найдут ее или того, кто посылает эти сообщения. А кто бы это ни был, он знает, что я натворила, и расскажет об этом полиции… Я этого не вынесу. Ты не понимаешь.

Только Сэм это понимал. Единственный человек, который мог это понять, и в душе я стремлюсь оказаться поближе к нему, в нашем спасительном коконе: только мы вдвоем против всего мира, и, защищая меня, он никогда меня не выдаст.

Пит отворачивается от меня, сжимая руками голову.

— Помнишь тот день, когда мы встретились в кафе и договорились молчать и не говорить ничего полиции?

— Да.

— Так вот, у меня была причина держаться подальше от полиции. В университете я познакомился с одной девушкой. Мы были друзьями, но у нее были… проблемы, думаю, это так называется. Она любила оставаться в моей комнате в общежитии, между нами ничего не было, хотя, думаю, она бы этого хотела. Однажды ко мне в дверь постучали. Это была полиция. Мне сказали, что против меня выдвинуто обвинение — опасное посягательство сексуального характера. Это она меня обвинила. Она утверждала, что я пытался ее… изнасиловать. Представляешь? Что я повалил ее и удерживал, угрожая нанести ей увечья, если она не… Но ей удалось вырваться до того, как я… ты меня понимаешь. — Он все время смотрел в землю, но теперь поднял взгляд на меня.

— Меня оправдали, не было никаких доказательств, потому что ничего такого я не делал. Но я знаю, что полиция поверила ей, а не мне. Со мной обращались как с подонком. Я слышал, как люди шептались мне вслед, на меня глазели. А завести девушку — ну, ни одна ко мне и близко не подходила после этого. И мне кажется, будто это все опять начинается. Я знаю, что все думают: мы с Софи поругались, и я исчез. Нет дыма без огня. Пожалуйста, Луиза. Ты должна сообщить полиции про послания от Марии. Они смогут узнать, кто их посылает. Они раскопают, кто за этим стоит.

— Нет, — спокойно говорю я. — Они захотят узнать, почему я их обманывала, почему я сразу не рассказала про послания. В любом случае я не могу. Может, доказательств и нет, но не я одна знаю, что произошло на выпускном. Тот, кто шлет эти послания, знает, что я сделала. Если я открою эту шкатулку, все выйдет наружу. Я могу попасть в тюрьму, потерять сына.

— Ты не попадешь в тюрьму, Луиза. Ты раздуваешь из мухи слона. Подумай об этом.

Может, он прав? Моя голова настолько этим всем забита, я просто накручиваю себя? Я столько лет скрывала правду и теперь не могу отделить реальность от фантазий. Столько лет прожила с Сэмом, знавшим о сделанном мной и не меньше моего стремившимся сохранить все в тайне. А может, он, как и я, пребывал в шорах и был не в состоянии мыслить объективно?

Может быть. Но ради Генри я не могу пойти на попятный. Даже если вероятность попасть в тюрьму за смерть Марии ничтожна, я не могу рисковать.

— Нет, — говорю я. — Мы будем продолжать молчать и не высовываться.

Он качает головой, не желая смотреть на меня. Я набираю в грудь побольше воздуха. До этой минуты я даже самой себе не признаюсь в том, что между нами что-то есть — может быть, какая-то искра, из которой в один прекрасный день разгорится пламя. Но то, что я собираюсь сейчас сказать, уничтожит зарождающийся огонек навсегда.

— Не забывай про ночь в гостинице, — произношу я. — Я тоже храню твой секрет, помнишь?

Я смотрю, как он уходит прочь, и думаю о том, будут ли у меня когда-нибудь нормальные отношения или тень прошлого всегда останется лежать на моем будущем. Наверное, хорошо, что он ушел, — по крайней мере, это произошло сейчас, до того, как я успела к нему привязаться. Это все равно рано или поздно случилось бы.

Я слишком запуталась и брожу в потемках. Я слишком одинока, чтобы быть с кем-то еще.

После нашей встречи с Питом в парке прошло несколько тяжелых дней. Слава богу, клиенты меня не вызывали, и, если не считать походов в школу и обратно, когда я всю дорогу крепко держу Генри за руку, я сижу дома. Большую часть времени, пока Генри нет, провожу в постели. Он должен был отправиться к Сэму на выходные, но у Сэма что-то намечалось, и он попросил меня поменяться, на что я с радостью согласилась.

Понимаю, что безнадежно отстаю по срокам с работой, и когда это всплывет, рискую потерять Розмари насовсем. Но не могу заставить себя пошевелиться. Я стала дерганой, все время оглядываюсь, перед глазами то и дело возникает мертвое тело Софи. Не знаю, перестану ли когда-нибудь видеть себя, лежащую на земле, холодной и бездыханной. Я берегу энергию, чтобы мне хватило сил забрать Генри из школы, побыть с ним и уложить спать.

Сейчас он спит, устав после очередного дня, проведенного в школе. Сегодня он опять хотел пойти в парк, но после того раза я не могу на это отважиться. В дверь звонят, когда я завариваю себе чай. Подскакиваю и невидящим взором упираюсь в чайную ложку, зажатую в руке. Кто мог явиться ко мне без предупреждения в такое время?

На мне старые штаны от тренировочного костюма и фуфайка, и я не могу вспомнить, когда принимала душ. Провожу языком по зубам и чувствую скопившийся на них налет. Сегодня я точно не чистила зубы, и не уверена, что чистила вчера. Если буду сидеть тихо, может, незваный гость уйдет.

Опять раздается звонок, на этот раз двойной, и потом в дверь стучат, очень официально. А что, если это Рейнолдс? Тогда нет смысла прятаться, она все равно меня найдет. Откладываю ложку, замечая на столешнице следы, оставшиеся от всех ложек и чашек в предыдущие дни. Я вообще ела что-нибудь или только чай пила? Не могу вспомнить.

Осторожно выдвигаюсь в прихожую. По другую сторону матового стекла маячит размытый силуэт. Я приближаюсь по коридору, не дыша, и затем резким движением распахиваю дверь.

— А. Это ты. — Я стою, не снимая руки с замка, неуверенная в том, как долго еще буду держать дверь открытой и по какую сторону окажется в итоге Сэм.

— Очаровательно, — произносит Сэм, осматривая меня с ног до головы, оценивая мой всклокоченный вид. — Не стоит так сильно радоваться.

— Извини, но… что ты тут делаешь?

— Опять же, очаровательно. В нашей стране принято приветствовать гостей, предлагая им выпить, как-то так.

Спотыкаясь, я отступаю назад.

— Прости. Заходи. — Как обычно, он заполняет собой всю прихожую. Эта квартира слишком мала для него. Он заполнял каждый ее сантиметр. Она гораздо больше подходит для одинокой женщины вроде меня. По дороге на кухню Сэм заглядывает в гостиную.

— Ого, да тут все изменилось.

Он не был в квартире с того дня, когда, поддавшись тоске одиночества, я чуть было не впустила его обратно в свою жизнь. Это случилось целых полтора года назад, но я хорошо помню, как это было: и вспыхнувшее желание, и то, как сильно я хотела поддаться ему. С тех пор я старалась видеться с Сэмом только при передаче сына, а это всегда происходило в дверях. В те редкие моменты, когда нам надо было встретиться и обсудить что-нибудь, связанное с Генри, мы выбирали нейтральную территорию.

— Ой, извини, а чего ты ожидал? — Голос мой звучит неожиданно резко. — Что я буду хранить это как твой алтарь? Поставлю большой портрет на камине?

Он уязвлен.

— Прости, я не хотел… выглядит мило. Просто все по-другому.

На кухне Сэм начинает озираться, стараясь не реагировать на грязные чашки, немытые полы и общую атмосферу упадка.

— Тут обычно все иначе, — бормочу я. — Последние несколько дней у меня не удались.

— Ничего страшного, Луиза, не переживай, — говорит он, но вид у него при этом встревоженный.

— Дай мне минутку, — говорю я.

Я ныряю в ванную, чищу зубы, плещу на лицо холодной водой, поспешно обмываюсь, стараясь при этом не думать, зачем я все это делаю. В спальне стаскиваю с себя запятнанную фуфайку и надеваю что-то, что хоть как-то подходит под категорию дневной одежды, после чего возвращаюсь на кухню, чувствуя себя более или менее человеком.

— Чаю? — предлагаю я, собирая использованные тарелки и грязные столовые приборы и вытирая столешницу.

— Мне бы чего покрепче, — отвечает он, отодвигая тарелку с крошками в сторону и садясь за кухонный стол. Я хватаю тарелку и кое-как запихиваю ее вместе с другой утварью в посудомойку.

— В холодильнике есть вино. Можешь достать его, пока я… — я неопределенно машу в сторону посудомойки.

Он легко поднимается, вынимает вино, тянется к верхней полке за бокалами. Он знает, где что находится. Я ничего не поменяла с тех пор, как он ушел. Он наливает нам обоим вина, пододвигает ко мне один из бокалов.

— Сядь, Луиза. Не надо ради меня убираться.

Я сдаюсь и обещаю себе, как только Сэм уйдет, сбросить летаргию, которая нахлынула на меня после встречи с Питом в Даличе.

— Итак, теперь, когда ты вошел и у тебя есть выпивка, ответь: зачем ты здесь? Генри уже спит. — Я сажусь и отпиваю вина из бокала. Я не в настроении играть в игры. Как приятно осознавать, что меня больше не волнует его мнение обо мне, по крайней мере, прямо сейчас.

— Я пришел к тебе, а не к Генри. Полагаю, мне надо было с кем-то поговорить. Про Софи и все такое. Все это так ужасно.

Похоже, он на самом деле расстроен, и я смягчаюсь.

— Я знаю. Это так жутко. Тебя уже вызывали в полицию?

— Да, они пытались найти связь с тем, что Софи так много времени проводила со мной и с Мэттом. Я имею в виду, в школе мы были близкими друзьями, конечно, я часто с ней общался.

— Действительно? Вы были близкими друзьями? — Когда я думаю о том, с кем я дружила в школе, парней вообще не учитываю. Парни, разумеется, были, но в моей шестнадцатилетней голове не укладывалось, что с ними можно дружить. Нравятся они тебе или нет, разница всегда сохранялась.

— Ну, может, не самые близкие друзья, но мы были в одной компании. Ты в курсе.

Я в этом не уверена. Мои отношения с Софи и Марией были такие сложные. А теперь, после этого запроса на «Фейсбуке» и того, что случилось с Софи, все так перепуталось. Я оказалась в комнате с кривыми зеркалами и не могу понять, как я сюда попала и где выход.

— А ты… упоминал про «Фейсбук»? Про Марию?

Он мнется.

— Нет. Я знал, что ты не хочешь сообщать об этом полиции… ну и…

— Это ты принес экстази, — я заканчиваю за него предложение.

Он пожимает плечами и крутит ножку бокала.

— Я тут, знаешь, задумался… — говорит он.

— О чем?

— Ну, знаешь, о прошлом. Всякое такое. Ты понимаешь, о чем я.

Я поднимаю брови, не собираясь облегчать ему задачу.

— О тебе и обо мне, у нас ведь общее прошлое. Это сильно упрощает наши отношения, не так ли?

— Неужели? — Что-то мне сейчас совсем непросто. В воздухе висит недосказанность.

— Ну же, Лу. Я знаю, ты все еще злишься на меня, имеешь полное право на это. Я ранил тебя и повел себя по-свински. Я очень сожалею об этом, ну правда. Я надеялся, что мы с тобой сможем остаться друзьями. Я думал… тебе сейчас нужен друг, кто-то понимающий. Тот, кто знает, что произошло на самом деле. А я все знаю.

Он, конечно, прав, именно в этом я сейчас нуждаюсь больше всего. Но чего мне точно не нужно, так это связываться с ним, позволить ему снова внедриться в мою жизнь. Однако он — единственный человек, который в курсе всего. Он стоит внизу с распростертыми объятиями, и я борюсь с соблазном упасть прямо в них.

— Тот человек… ну, который стоит за этой страницей, больше не давал о себе знать? — спрашивает он.

До меня доходит, что он не знает про новые послания. Я не решилась рассказать ему про то, где говорится о Генри. Он придет в бешенство, что я не сообщила ему сразу же. Поэтому отвечаю вопросом на вопрос.

— Сэм, а как ты думаешь, есть вероятность, что Мария все еще жива? — внезапно я готова разрыдаться. — Вдруг этот запрос на самом деле пришел от нее? Она могла догадаться о подсыпанном в коктейль. Или кто-то ей подсказал.

Он берет мою руку, и, вопреки желанию, я сжимаю его ладонь.

— Нет, Луиза. Честно говоря, я не думаю, что это возможно. Особенно, когда прошло уже столько времени. Кто бы это ни был, он просто псих, который пытается тебя напугать.

— Но ведь Эстер… она получает подарки на свой день рождения от Марии — каждый год с тех пор, как та пропала.

— Что?!

— Ей приходят посылки по почте, на них написано, что они от Марии.

Сэм хмурится, и я практически вижу, как в голове у него происходит работа мысли — он пытается переварить информацию.

— Прости, кому приходят посылки?

— Эстер Харкур. Она училась вместе с нами. Я довольно много общалась с ней во время вечера выпускников.

— Я ее не помню, — пожимает он плечами.

В этом незаметном жесте заключена вся трагедия подросткового возраста — разница между теми, кто был принят, и теми, кого не приняли. Конечно, он не помнит Эстер. Не будучи ни привлекательной, ни популярной, она просто никогда не пересекалась с ним. Да и я не попала бы в его радары, если бы не наша дружба с Софи. Меня охватывает сильное желание изменить прошлое, я страшно сожалею о том, что связалась с Софи, что так безжалостно и злонамеренно повела себя с Эстер. Я струсила и поддалась страстному желанию быть принятой в компанию, стать популярной.

— Должно быть, посылки и страница на «Фейсбуке» — дело рук одного человека, — продолжает он. — Как я уже сказал, какого-то психа. А полиция в курсе?

— Не знаю. Я им не говорила, но Эстер могла сказать. Когда она получила первые посылки, она обратилась в полицию, но они не сочли это достойным внимания.

Он откидывается на спинку стула и отпускает мою руку.

— Ты будешь держать меня в курсе дел, когда в следующий раз пообщаешься с полицией? — спрашивает он.

— Да, конечно.

— И дашь мне знать, если будут еще послания?

Я даю обещание, которое не собираюсь выполнять. Как всегда, я остаюсь один на один со всеми своими проблемами. Полли не общается со мною с тех пор, как я рассказала ей про Марию. Сэму я не могу рассказать все, а значит, он не сможет мне помочь. Наливаю себе второй бокал вина, Сэм тоже пододвигает ко мне свой. Наполняю и его. Какая уж теперь разница?

— Ну а как вообще дела? — спрашивает он. — Как работа?

— На работе все хорошо. У меня новый заказ — от Сью Пламтон. Ты помнишь Сью?

— Как я могу забыть Ля Пламтон? Ее ужасная собачонка еще жива?

— Лола? О да, она по-прежнему очень активна. Если это слово применимо к помеси собаки и крысы. Более того, я должна была позаботиться о том, чтобы вписать в интерьер гостиной Сью ее корзинку.

— Да брось ты!

— Представляешь? — Как только я начинаю втягиваться в разговор, я тут же чувствую, как мне этого не хватало. До рождения Генри каждый вечер мы сидели за этим столом с бокалами вина и делились событиями прошедшего дня. В первые месяцы жизни сына, пока я металась по квартире в изнеможении, безуспешно пытаясь успокоить орущего у меня на плече Генри, а Сэм, прихватив ноутбук, удалялся в спальню, это общение сошло на нет. С тех пор нам больше никогда не было так легко вместе, даже после того, как Генри подрос и мог проспать всю ночь. Переход от семьи из двух человек к семье из трех, где третий полностью зависит от первых двух, нарушил баланс наших взаимоотношений.

Я продолжаю поддерживать разговор, задаю вопросы про его работу, про наших общих друзей, с которыми потеряла связь после развода. Я намеренно обхожу больную тему, но, к несчастью, Сэм вновь возвращается к ней, когда я упоминаю его мать. Когда мы с Сэмом сошлись, она снова фигурировала в его жизни, до известной степени, но он никогда особо не распространялся на ее счет, даже после рождения Генри.

— Она абсолютно помешана на Дейзи, гораздо больше, чем была на Генри. Не знаю, может, из-за того, что та девочка. Балует ее до крайности.

Я с болью думаю о своем мальчике: он по-настоящему любит плюшевые игрушки, словно они живые; внимательно относится ко всему, чем занимается; он так серьезно воспринимает окружающий мир. Как это можно: любить другого ребенка сильней только потому, что это девочка? А может, не в том дело. Может, дело во мне. Я всегда чувствовала, что мать Сэма не самая большая моя поклонница, и опасаюсь, хоть и не решаюсь уточнить, что Кэтрин тут пришлась ко двору. Теперь, когда он упомянул Дейзи, я не могу проигнорировать эту тему.

— Ну и каково это — стать отцом во второй раз?

— О, здорово, здорово! Она замечательная, растет быстро, все ее интересует. — Слова, которые он произносит, очень правильные, но я чувствую знакомое напряжение в его голосе. Я молчу, не хочу заполнять паузу. — Хотя это довольно утомительно, — поясняет он. — Совсем не остается времени на… другое.

Должно быть, я скорчила физиономию, потому что он продолжает:

— Знаю, знаю: бедняга, он опять считает, что им пренебрегают, ребенок оккупировал его место — какой же я предсказуемый, так?

Он смеется, ожидая, что я подхвачу его смех, но эта история слишком хорошо мне знакома, и я не могу притворяться.

— Уверена, это нелегко, — выдавливаю я, а дальше все же не могу сдержаться: — Хотя, возможно, это не так тяжело, как остаться одной с двухлетним ребенком на руках.

— Упс. Наверное, я это заслужил. — Он проводит рукой по голове — начиная со лба и до шеи. — Прости, Луиза, прости меня. Я понимаю, как тебе было непросто в прошлом году, когда ты узнала о том, что у меня родился ребенок.

Непросто — это не то слово. Нам пришлось столько пережить, прежде чем мы смогли родить Генри. Все эти чертовы уколы, бесконечные походы по врачам. Боже мой, а ожидание: когда не можешь ни на чем другом сосредоточиться, пытаешься не придавать значения результатам теста, потому что он опять отрицательный — то ли из-за того, что сделал его слишком рано, то ли он и правда отрицательный. Как же это выматывает. А как же больно общаться с другими беременными. Когда мне стукнуло тридцать пять, я помню, дня не проходило, чтобы кто-нибудь не выкладывал на «Фейсбуке» снимок УЗИ или совместное фото с игривой подписью: «У нас новость!»

— Рада за тебя, — говорю я неискренне. Мне не хочется превращаться в карикатуру, в обиженную брошенку. — У Генри теперь есть сестричка, мы всегда этого хотели.

— Хм. Опасайся своих желаний.

— Не говори так, Сэм.

— Да нет, я не про Дейзи, я люблю ее, это само собой разумеется. Но… просто это нелегко, вот и все. Поддерживать отношения, жизнь вообще, когда у тебя растет маленький ребенок. Не знаю, с тобой было проще.

Конечно, ему было проще со мной, ведь я из кожи вон лезла, облегчая ему жизнь и сглаживая все углы. Я выполняла любые его прихоти, никогда ни в чем не отказывала, даже когда он просил о немыслимом. Я делала все, чтобы его жизнь оставалась прежней, насколько это было возможно. Он был единственным человеком, который действительно хорошо знал меня, знал, что я сделала, но все равно продолжал любить. Неожиданно я начинаю понимать, под каким стрессом находилась, живя с человеком, перед которым была в вечном долгу. Я была благодарна ему за то, что он выбрал меня и оставался со мной.

— Уверена, что чем дальше, тем будет легче, — успокаиваю я, не имея ни малейшего понятия, о чем говорю.

— О да, уверен, так и будет. — В его голосе тоже нет уверенности. — Так или иначе, давай поговорим о чем-нибудь еще. Ты помнишь Роба Мак-Кормака?

И он принимается рассказывать про коллегу, с которым я много раз встречалась, пока мы жили вместе. Спустя час мы все еще сидим за столом, приканчивая вторую бутылку вина. У меня ощущение, что я вижу себя со стороны, воспарив на винных парах и ностальгии, тронутая желанием, о котором не хочу даже думать. Часть меня стремится поддаться ему, потерять голову, снова раствориться в нем, как это со мной недавно чуть не произошло. Но в то же время я знаю, что должна держаться, если не собираюсь оказаться в опасности, если не хочу потерять достигнутое за последние два года равновесие.

Разговор в конце концов неизбежно переходит на Генри, напоминая мне об огромной потере, связанной с уходом Сэма: со мной рядом больше нет единственного в мире, не считая меня самой, человека, который понимает, насколько прекрасен и идеален мой сын. Единственный человек, который понимает его. Мы со смехом вспоминаем случай, когда он засунул в нос маленький пластмассовый шарик, и тут Сэм смотрит на часы и передергивает плечами.

— Черт, время летит. Мне пора идти.

Я тут же вскакиваю, отодвинув в сторону бокалы и бутылку.

— Да-да, конечно, тебе лучше вернуться домой. Я принесу твою куртку. — Поспешно удаляюсь в прихожую и снимаю его одежду с вешалки у двери, он идет следом за мной.

— Можно мне заглянуть к Генри?

Я слышу тоску в голосе Сэма после всех этих редких уикендов два раза в месяц и распахиваю дверь в спальню Генри. Ночник «Паровозик Томас» светится тусклым голубоватым светом; стоя на пороге, я наблюдаю, как Сэм опускается на колени около кровати. Генри, как обычно, стало жарко, и он скинул верх от пижамки, волосы прилипли ко лбу от пота. Сэм гладит его по мягкой спинке; Генри, не просыпаясь, поворачивается на другой бок и прижимает к лицу Манки.

Когда Сэм выходит в прихожую, его лицо ничего не выражает, но, я знаю, насколько болезненно он осознает цену, которую ему пришлось заплатить: он потерял возможность делать это каждый вечер. Но и мне пришлось расплачиваться, потому что я лишена возможности делать это по выходным дважды в месяц, когда Генри ночует у Сэма. Я вручаю Сэму его куртку, и в этот момент моя рука задевает его руку, отчего по моему телу пробегает электрический разряд. На какой-то миг между нами проскакивает нечто — горячее и опасное. Я вижу, что он готов сказать то, от чего потом не сможет отказаться. И хотя часть меня жаждет это услышать, я знаю: это пустит коту под хвост всю работу, проделанную мной за прошедшие два года. Я отдергиваю руку, и куртка падает на пол. Сэм наклоняется, чтобы ее поднять, и в этот момент я проскальзываю мимо него и открываю дверь, впуская в квартиру поток холодного воздуха.

— Ну, было приятно повидаться с тобой. — Я тянусь к нему и быстро целую в щеку, не оставляя ему шанса ответить мне тем же. Если его и удивляет неожиданная смена настроения, он не подает вида.

— Береги себя, Луиза. И дай мне знать… если что.

— Ладно. До свиданья.

Я практически выталкиваю Сэма за дверь и плотно закрываю ее за ним. Вернувшись на кухню, облокачиваюсь на столешницу и обхватываю себя руками, потому что вместо меня этого сделать некому. Только я сама могу позаботиться о себе, и я клянусь постараться в будущем делать это еще лучше. В большие стеклянные двери рвется ветер, я гляжу в них. Но вижу только свое собственное отражение.

Все поменялось. Я больше не чувствую себя в безопасности в квартире, которая всегда была для меня надежной гаванью, убежищем от всего мира. Я всегда испытывала чувство благодарности по отношению к Марии, соседке сверху, женщине лет пятидесяти, которая, похоже, только и делает, что ходит на свою непонятную работу, возвращается обратно и ложится спать. Хоть она и живет в нескольких метрах над моей головой, я ее практически не слышу. Когда Генри был младенцем и орал, извиваясь у меня на руках, пока я мерила шагами комнаты ночами напролет, я ждала, что она вот-вот спустится и выразит свое возмущение, но этого не случилось. Сейчас же я бы только приветствовала скрипучие шаги над головой, звуки готовящегося ужина, работающий телевизор, голоса друзей, заскочивших, чтобы выпить. Но от Марии по-прежнему не исходит ни звука.

Я, не переставая, прокручиваю в уме наш вчерашний разговор с Сэмом. Сцена перед дверью, которая произошла между нами, была для меня неожиданностью, но я рада, что не поддалась. Хотя какая-то малая часть меня все же сожалеет, что я не позволила себе упасть к нему в объятия, расслабиться от успокаивающего родного прикосновения. Встряхиваюсь, заставляя себя вспомнить, что между нами происходило, особенно под конец. Я все сделала правильно. Я не могу отбросить себя на два года назад.

Сегодня пару раз звонила Эстер, но я не ответила, а она не оставила сообщения. Кроме того, мне позвонила детектив-инспектор Рейнолдс. Ей я тоже не ответила, но она наговорила на автоответчик, чтобы я срочно связалась с ней. Если я вскорости ей не перезвоню, она явится сюда и атакует меня своими вопросами и своей дотошностью. Я понимаю неизбежность встречи с ней, но откладываю это как можно дольше.

Автоматически просматриваю почту за кухонным столом, когда раздается звонок в дверь. Несколько секунд раздумываю, стоит ли вообще открывать, но потом следует второй звонок, и я медленно иду в прихожую, почти смирившись с тем, что ожидает меня за дверью.

— О, — произносит Эстер при виде меня. Несмотря на благие намерения, я опять оказалась в заляпанных штанах и футболке. — Извини.

— Ничего страшного, — говорю я, затягивая шнурок на штанах, чтобы они не спадали. Я чувствую облегчение от того, что передо мной стоит не Рейнолдс, но все же меня не отпускает смутное беспокойство. — Что ты здесь делаешь? Откуда ты узнала, где я живу?

— Серена Кук. — Мое альтер эго. Та самая, которая хотела составить завещание. — Я решила, что ты дала свой настоящий адрес. В одну секунду довольно затруднительно придумать фальшивый.

— Точно. — Некоторое время мы стоим в нерешительности. — Может быть, ты… пройдешь в дом?

На кухне все еще царит хаос, но на сей раз я не удосуживаюсь извиниться и уж тем более прибраться.

— Чаю? — спрашиваю я, убирая со стула старые газеты.

— Не откажусь. — Перед тем как сесть, Эстер аккуратно вешает пальто и сумочку на спинку стула.

Мы неловко молчим, пока закипает чайник. Наконец мы обе уселись за стол с кружками чая, я жду, как она объяснит свой визит.

— Итак, я снова ходила в полицию, — начинает она. — А ты?

— Я тоже.

— Так они тебе показали?

— Показали? Что именно? — О господи! Я знаю, что сейчас будет.

— Кулон. Кулон, который принадлежал Марии.

Я судорожно придумываю следущую ложь: то ли сказать, что мне его не показывали, или показывали, но я не признала его. Однако где-то посередине моих метаний плотину прорывает, и мое лицо искажается от нахлынувших слез.

Эстер осторожно кладет руку мне на плечо.

— Прости, я не хотела тебя расстроить. Это что… из-за посланий? Ты еще что-то получила?

Я встаю и отрываю от рулона бумажное полотенце, чтобы высморкаться.

— Не надо меня жалеть. Не надо мне сочувствовать. Это я во всем виновата. Ты рассказала им все… полицейским? Ты опознала кулончик Марии?

— Да, — говорит она с недоумением. — А разве ты не опознала его?

— Нет. Я не хотела, чтобы они связали меня и Софи с тем, что случилось с Марией.

— Но ведь они наверняка уже знали, что вы все связаны, после того как ты рассказала про «Фейсбук».

— Об этом я им тоже ничего не говорила. — Мое лицо горит от стыда, кровь стынет в жилах от всего прочего, о чем Эстер не знает. — Ты… ты им рассказала?

— Конечно, — отвечает она озадаченно.

Ну вот и все. Рейнолдс все знает. Скоро они позвонят Тиму, и не успеешь оглянуться, как полиция постучится в мою дверь. «Тут-то все и раскроется», — думаю я, и внутри у меня холодеет.

— Я полагала, что ты уже сообщила им, — продолжает она. — Они же все равно нашли послания от Марии. В компьютере у Софи.

— Насколько я знаю, не нашли. Для полиции Мария всего лишь еще один из многочисленных друзей Софи на «Фейсбуке». Ничто не вызвало бы подозрения полицейских, если кто-нибудь не обратил бы их внимание на Марию.

А теперь, когда их внимание привлекли, полицейские сложат два и два, и цепочка событий приведет их к случившемуся летом 1989 года.

— Не понимаю, почему ты не рассказала полиции о запросе в друзья и посланиях от Марии? — спрашивает меня Эстер.

— Я не хотела, чтобы они связали меня и Софи с тем, что произошло с Марией в 1989 году, — повторяю я.

— Но какого черта не хотела-то? — ошеломленно тупит она.

Теперь уже все равно. Полиция найдет Марию, или кто там стоит за этими посланиями, и станет известно, что я натворила. Все выплывет наружу. И притворяться больше нет смысла. Я даже испытываю облегчение. И все равно не хочу, чтобы она видела мое лицо, и закрываю его руками.

— В том, что произошло с Марией, что бы это ни было, виновата я. — Слова прозвучали невнятно, но они были произнесены.

— Нет, Луиза, это не так. Я знаю, что ты плохо с ней обращалась, но в юности мы все совершаем поступки, о которых потом сожалеем. Поступки, которые приводят нас в ужас, когда мы вспоминаем о них во взрослом возрасте.

Я слышу по ее голосу, с каким трудом ей даются эти слова, я слышу за ними годы страданий и изоляции, через которые ей пришлось пройти в школе, и те шрамы, которые они оставили.

— Ты не понимаешь. Ты не все знаешь. — Я отнимаю руки от лица и заставляю себя посмотреть ей в глаза. — Помнишь, ты не могла найти Марию во время выпускного и подошла ко мне спросить, не видела ли я ее? Ты сказала мне, что она себя неважно чувствовала.

— Да.

— Я знаю, почему ей стало плохо. Мы с Софи… мы кое-что сделали… — Я сжимаю кулаки и нервно вздыхаю. Эстер ждет молча. — Мы подсыпали ей в стакан экстази.

Эстер судорожно вдыхает. Я внимательно слежу за ее лицом. Она отвечает не сразу, сначала подносит ладонь ко рту и отврачивается к окну. Она за мили и годы от меня, припоминает события, смотрит на них сквозь призму только что услышанной информации.

— Так, и что с ней случилось? — спрашивает она, поворачиваясь ко мне.

— Я не знаю. Клянусь, я ее больше не видела.

Эстер вновь замолкает, я прислоняюсь к столешнице в ожидании своей участи. Если полиция узнает о сделанном мной, пострадаем не только мы с Генри, но и мои отношения с Эстер — я боюсь потерять ее, когда только что нашла.

— Значит, то, что было на «Фейсбуке»… по-твоему, связано с этим? — делает она вывод после непродолжительного молчания. — А тот, кто за всем стоит, знает об этом?

— Я не в курсе. Об этом речь не шла.

Отчасти все это и производит столь пугающее впечатление, потому что в посланиях нет ничего конкретного. В них лишь завуалированные угрозы, сплошь намеки.

— А страница на «Фейсбуке»… — Она запинается. — Ведь это не могла быть она? Где же она была тогда все эти годы? Получая подарки на день рождения, я не предполагала, что это ее рук дело. Но кулончик…

— Поверь, я проанализировала все варианты. Эстер… то, что мы сделали… ты можешь… — Простить меня, спросила бы я ее, если бы до такой степени не страшилась услышать ответ.

Эстер смотрит в кружку, ковыряя ногтем маленький скол на ручке.

— Ты, должно быть, пережила муки ада, когда она пропала. Я даже не могу представить себе, чего тебе это стоило.

— Скажу честно, Эстер, когда я оглядываюсь назад, то прихожу в ужас от того, что натворила, какой была. Да, это все от чувства неуверенности, от страха быть исключенной из компании, ведь каждый должен держаться своего места в школьной иерархии. Но не каждый был готов зайти так далеко, как я. Не все оказались такими… слабыми. Когда я смотрю на своего сына, я понимаю, что если кто-нибудь посмеет обращаться с ним так, как я обращалась с Марией, я его собственными руками разорву в клочья. Но я стала другим человеком. Я надеюсь, я правда надеюсь, что ты сама это видишь. — Я сажусь напротив нее за стол, почти не дыша.

— Я думаю… — Она замолкает и снова смотрит в окно. — Я думаю, ты, наверное, уже расплатилась за то, что сделала, Луиза. Это я определенно вижу.

Напряжение, которое держит меня в тисках, немного отпускает, глаза щиплет от слез. Я рассказала троим — двое, по крайней мере, сочли, что я достойна понимания, если не прощения. Тоненький голосок внутри нашептывает, что стоило сделать это много лет назад, насколько мне было бы легче, сбрось я это бремя.

— Именно это… — Я умолкаю. «Именно это сказал Пит», — собиралась произнести я, но по каким-то причинам не хочу, чтобы она знала о нашей встрече с ним. Меня охватывает похожее на стыд чувство, когда я вспоминаю, что сказала ему, и я умолкаю. И тут происходит странная вещь, словно мои мысли вызвали дух Пита ко мне на кухню.

— А кстати, знаешь, кого я встретила по пути сюда на вокзале Виктория?

— Кого?

— Того мужчину, который был с Софи на вечере выпускников. Пит, кажется? И вот что странно. Он шел с женщиной, но это еще не все, с ними был ребенок, малыш. Пит толкал коляску. Интересно, Софи знала, что он женат? Я не удивлюсь, если знала. — Меня Эстер, может, и простила, но Софи даже после смерти вызывает у нее горькие чувства.

— О боже мой! Он говорил мне на вечере, что разведен. — Неужели Пит обманул меня? В таком случае, в чем еще он солгал?

— Я знаю! Думаешь, стоит сообщить об этом полиции? Хотя, полагаю, что они уже знают, если он женат. Любопытно, как он оправдается перед женой, когда она узнает про допросы полиции и все такое.

Я реагирую на автопилоте, выражая удивление и другие соответствующие поводу эмоции, воспринимая это как светскую новость и всего лишь слух. Внутри у меня бушует буря. Неужели Пит и правда женат? Он не производил впечатление обманщика. Хотя, с другой стороны, откуда мне знать?

В дверях я наклоняюсь, чтобы обнять Эстер на прощание, но что-то в ее фигуре — едва уловимая неуверенность, одномоментное напряжение — заставляет меня отпрянуть. Она демонстрирует понимание, но я не уверена, что она когда-нибудь забудет прошлое и мы действительно сможем подружиться.

Как только она уходит, я, словно торнадо, проношусь по дому, возвращая все на свои места: стираю пыль, пылесошу, мою полы, меняю постельное белье. Закончив, отправляюсь в душ и долго стою под струями, позволяя им обмыть меня, согреть и избавить от грязи, которая скопилась с того момента, как я рассталась с Питом в парке. Мне казалось, что мы сблизились, но теперь до меня доходит, как, в сущности, мало я о нем знаю. Он может быть кем угодно. Что-то, сказанное им во время вечера выпускников, засело у меня в голове, и я только теперь вспоминаю, что это было. Он сказал, что никогда не пошел бы на вечер выпускников, что в школе он ни с кем не дружил. Я представляю себе, как Мария выглядывает в щель между занавесками в своей девичьей спальне в Лондоне. Натан Дринкуотер, прислонившись к фонарному столбу, не отрываясь смотрит на ее окно; его взгляд ничего не выражает, он просто наблюдает. Я не раз представляла себе эту сцену, но сейчас лицо Натана в моем воображении выглядит по-другому. Оно мне кого-то напоминает.

Она считает, что в нем всегда была эта чернота, чернота, которую она предпочитала не замечать. Может быть, подспудно она даже стремилась быть поближе к ней, к смертельной опасности, неосознанно, как ракета, наводящаяся на тепловое излучение цели.

В первый раз когда он проделал с ней это, она испытала отвращение, даже испугалась, но даже тогда часть ее откликнулась в том же духе: он здесь. Она прятала оставленные им отметины под одеждой от посторонних глаз. Он хвалил ее, давал почувствовать себя особенной, говорил, что в университете у него была девушка, которая считала, что он заходит слишком далеко, которой его игры не пришлись по вкусу, как ей.

Но потом это все уже не казалось игрой. Поначалу ей нравилось чувство возбуждения оттого, что она позволяла ему быть главным, сладкое содрогание, близкое к страху. Хотя на самом деле ей никогда не было страшно. Но со временем она увидела в его глазах нечто другое. Словно он был не с ней, а где-то далеко, с кем-то другим. С кем-то, кому он мог причинять боль.

Она всегда ощущала, что в его прошлом было нечто такое, о чем он ей не рассказывал. Нечто, еще более темное, чем творимое с нею. Он хватал ее за руки, зажимал рот, даже сдавливал горло. Переходя границы, пока она не теряла способность понять, согласна она или нет: она задыхалась, голова кружилась, после побоев оставались синяки. Она чувствовала себя сломленной.

Наверное, по-настоящему познать другого человека невозможно. Когда до этого доходит дело, каждый из нас остается сам по себе. Порой мы даже себя познать не можем.

Сегодня я намереваюсь забрать Генри вовремя, но, как это часто случается в последние дни, время ускользает от меня, я все думаю про нашу с Эстер сегодняшнюю встречу. Запыхавшись, подбегаю к воротам школы и вижу, что почти всех детей с продленки уже разобрали. Вокруг миссис Хопкинс и новой помощницы учителя мисс Джонс еще стоят несколько ребят. Большую часть детей в три часа забирают родители (как правило, мамы) или дедушки-бабушки (чаще бабушки). Продленка — для несчастных детей вроде Генри, у которых работают оба родителя и нет помощников из родственников, чтобы отвести их домой, окружить заботой, напоить горячим шоколадом. На небе уже видны редкие звезды, в воздухе витает запах дыма. Я предвкушаю, как мы с Генри будем ворошить листву по дороге домой, и лишь подойдя совсем близко, понимаю, что Генри среди детей нет. Миссис Хопкинс тупо смотрит на меня. По моему телу пробегает дрожь.

— Где Генри?! — Я почти взвизгиваю от страха.

— Его забрали в три часа… — Она поворачивается к мисс Джонс. — Так ведь?

Мисс Джонс озадачена, но не слишком. Она считает, что это недоразумение и оно легко разрешится.

— Да, его забрала бабушка.

На блаженные полсекунды я думаю, что все в порядке. Неожиданно приехала моя мама и решила сделать сюрприз. Она знает, как мне не нравится почти каждый день оставлять сына на продленку. Но очень быстро я понимаю, что все далеко не в порядке. Не считая того, что мама никогда по своей инициативе не остается с ним, она ни за что не сделала бы этого, не предупредив меня.

— Его бабушка? — говорю я чужим голосом, высоким и прерывающимся. Есть ли шанс, что это мать Сэма наконец решила поближе познакомиться с внуком?

— Да, пожилая женщина с длинными волосами, — объясняет мисс Джонс, неуверенно глядя то на меня, то на миссис Хопкинс. У матери Сэма элегантная короткая стрижка.

— Но это не его бабушка! Я не знаю никакой пожилой женщины с длинными волосами! — Колени у меня подгибаются, я хватаюсь рукой за забор. В ладонь впивается заноза.

— Он сам сказал, что это его бабушка, — говорит мисс Джонс, обращаясь больше к миссис Хопкинс, чем ко мне. До нее доходит вся серьезность того, что она сделала.

— Ему всего четыре года! — ору я на нее. — Это вы сказали ему, что она его бабушка? Или это она сама сказала?

— Ну… да…

— Ему четыре года! Он поверит всему, что вы ему скажете! Он считает, что когда у него выпадет первый молочный зуб, к нему в спальню прилетит фея и оставит взамен зуба денежку! Я сегодня специально заходила в администрацию и объясняла миссис Харпер, что у меня есть причины беспокоиться! Нельзя верить на слово четырехлетнему ребенку, для этого существуют процедуры, список контактов. Как же вы вот так просто разрешили ему уйти?

Я подскочила к мисс Джонс и кричу ей прямо в лицо. Миссис Хопкинс протискивается между нами.

— Я полностью отдаю себе отчет в серьезности произошедшего, миссис Паркер.

Обычно я поправляю ее (Уильямс, моя фамилия Уильямс), но сейчас это неважно.

— К сожалению, меня вызвали на игровую площадку разбирать инцидент с дракой, в котором участвовал другой родитель. Я оставила мисс Джонс следить за тем, как забирают детей.

— Готова поспорить, я знаю, кто это был… та ужасная женщина, мать злобного мальчишки. — Страх развязывает мне язык. Миссис Хопкинс шокирована.

— Нам передали из школьной администрации. Мисс Уоллис сообщила, что вы звонили в обед. — Мисс Джонс обрела дар речи, но глаза у нее округлились от ужаса. — Вы сказали, что сегодня он не пойдет на продленку и его заберет бабушка. Нам показалось, Генри ее знает… Я решила, что все в порядке… Простите… — Она начинает рыдать, но у меня нет сочувствия к ней.

— Да это не я звонила! Я никогда не звоню в администрацию! Миссис Харпер должна была сказать мисс Уоллис, что я справлялась насчет мер безопасности. В любом случае вы не должны отдавать их тем, с кем лично не знакомы. Вы вообще в курсе этого?

Вновь вмешивается миссис Хопкинс.

— Вы совершенно правы. Это прокол с нашей стороны, и я готова нести за него ответственность. Мы предпримем шаги, чтобы впредь подобное не случилось. — Она бросает взгляд в сторону мисс Джонс. — Но сейчас давайте сосредоточимся на поисках Генри. Вы имеете какое-либо представление, кто это мог быть?

— Нет, я не знаю ее. Нет никого похожего. — Я крепче вцепляюсь в доски забора, и заноза углубляется мне в ладонь.

Мы стоим как замороженные, глядя друг на друга в ожидании ответа. В недрах моей сумочки звонит телефон. Я судорожно роюсь внутри, руки дрожат. У меня новое сообщение на «Фейсбуке» от Марии Вестон:

Я замерла в дверях. Бриджит. Ну конечно, это Бриджит. В голове проносятся картинки: Бриджит, маячащая на пороге комнаты Марии с чаем и печеньем, в ее глазах светится надежда; Бриджит в темноте под дождем идет, поддерживаемая под руки, в школьный офис, ее лицо выражает в равной степени страх и гнев. Бриджит тщательно подбирает ежегодный подарок на день рождения Эстер, ее разбитое сердце пластырем скрепляет мысль, что это подарок от Марии.

Как это я раньше на поняла? Но, с другой стороны, как я могла догадаться? Я бы никогда в жизни, проживи хоть миллион лет, даже близко не смогла бы представить ту боль, то невыносимое горе, которое испытала Бриджит. Много лет подряд эта боль прорастала, питаемая темными мыслями и временем, тоннами ничем не занятого времени. И вот теперь она смотрит на меня.

— Ты удивлена, Луиза? Ты ожидала увидеть кого-то другого. — И это не вопрос.

— Где Генри?

— Ты же не думала, что Мария до сих пор жива? Как такое возможно?

Во рту у меня все пересохло, и я никак не могу сглотнуть.

— Где Генри? Прошу вас…

— Нет, Луиза, ее нет в живых. А нет ее в живых, потому что ты убила ее.

Я пытаюсь заставить свой мозг понять, что сейчас происходит, но он упирается и не желает воспринимать услышанное. Откуда Бриджит могла все узнать? Кто рассказал ей, что мы подсыпали экстази?

— Нет… — начинаю я хриплым голосом.

— Да. О, ты можешь сказать, что это был несчастный случай, объясняй это как тебе угодно. Но мать всегда знает правду. Она неслучайно пошла к скалам. Она была умницей. Даже если Мария и выпила лишнего, она ни за что не упала бы по неосторожности. Только я знаю, в каком душевном состоянии она тогда находилась. Я слышала, как она рыдала в своей спальне ночи напролет, думая, что я ничего не слышу. Одна ночь была особенно тяжелой. Я так и не смогла вытащить из нее, что произошло; моя дочь твердила, что опять началось все, как было в Лондоне. И ты, Луиза, была в центре всего. А также Софи Хэнниган — как только я ее увидела, сразу поняла, что она за человек. Но это ты причинила ей боль. Ты помнишь тот вечер, когда была у нас в гостях?

Ее глаза сверкают, она смотрит жестко, сверлит меня взглядом, словно лазером. Я не в состоянии ей отвечать, во рту все пересохло намертво, но она не останавливается.

— В ту ночь я видела ее взгляд. Знаю, она считала, что я перебарщиваю с чаем и печеньем, но я увидела в тебе подругу, которая сможет изменить жизнь Марии. Ну, ты это и сделала. Она убила себя, и вы с Софи Хэнниган виноваты в этом, как если бы вы столкнули ее со скалы.

Моя первая эгоистичная реакция — облегчение. Она все не так поняла. Она не в курсе про экстази, не знает, что мы подсыпали в коктейль. Все это время я была абсолютно убеждена в том, что автор посланий знал правду; мне и в голову не приходило никаких других вариантов. Однако мое облегчение тут же умеряется сомнением: может, Бриджит и не знает про экстази, но она не так уж неправа. Откуда мне знать, что Мария действительно покончила с собой? Эстер так не считает, а она знала Марию лучше, чем мать.

— Но ведь… полиция, — говорю я странным чужим голосом. — Они сказали, что смерть была случайной…

— Полиция! Да что они знают? Что они доказали? Никакого несчастного случая не было. Моя дочь покончила с жизнью из-за того, как ты с ней обращалась. Ни я, ни полиция доказать этого не сможем, но я знаю, что это так. — Руки у нее дрожат, лоб покрылся испариной.

— Многие годы вы с Софи ходите по земле, у вас есть работа, мужья и возлюбленные, дом и своя жизнь. И есть ребенок. У тебя есть ребенок. Вы отняли все это у моей дочери, вы отняли у нее возможность стать матерью. Возможность познать эту ужасную всеобъемлющую любовь, этот страх за то, что часть тебя самостоятельно ходит и существует в этом мире, абсолютно беззащитная. А моя дочь все это время оставалась одна-одинешенька в океане. — Голос ее звучит гортанно и безжалостно. Она отклоняется в сторону письменного стола, словно вот-вот упадет.

— Я хотела пойти туда, на вечер выпускников. Хотела увидеть ваши лица, всех вас, тех, кто все еще жив. Хотела устроить скандал. И получить ответы на свои вопросы.

— Так это вы организовали вечер… Наоми Вестра.

— Да. Тебе это кажется глупостью, полагаю. — Бриджит смотрит на меня с вызовом — мол, попробуй возрази. — Но я хотела, чтобы Мария тоже была там. Она должна была быть там.

— Но вы ведь не пришли на вечер…

— Я собиралась. Я хотела пойти. Но Тим меня остановил. Он увидел меня около школы, на дороге… и не пустил. Он посчитал, что мне же будет хуже, а я не смогла объяснить ему, зачем мне это нужно. Он не понимает. Никто этого не понимает.

— Так это были вы… там, на школьной дорожке, с Тимом.

— Ты меня видела? — Она ошеломлена.

— Да. Ну, я видела, что Тим с кем-то стоит. Но не могла понять, с кем.

— И ты подумала… — Ее глаза сверкают.

Верила ли я в то, что Мария не умерла?

— Тебе известна эта любовь, любовь матери к своему ребенку? — вопрошает Бриджит.

— Да… прошу вас, Генри, где он? Он здесь?

Она качает головой, и я не могу разобрать, хочет ли она сказать, что его здесь нет, или отказывается отвечать.

— Мое дитя, моя прекрасная девочка. Когда она родилась, то засыпала только у меня на груди и днем, и ночью. И хотя я с ума сходила от усталости, я не выпускала ее из рук. Продолжала держать ее, потому что ей это было нужно. Не переставала удивляться тому, что это я взрастила ее в своем теле, плоть от плоти моей. И хотя со временем она начала ходить и говорить, и потом у нее появилась своя жизнь, о которой я мало что знала, часть ее все равно оставалась во мне. И до сих пор остается. Разве удивительно, что я так хотела вернуть ее и заставить вас ответить за то, что вы сделали?

— Нет. Я понимаю вас. Но я теперь тоже мать, прошу вас…

— Что ты испытала, когда поняла, что это я забрала твоего сына? — перебивает она, не давая мне шанса вызвать у нее сочувствие. — Ты почувствовала, как все до последней капли крови вылились из тебя? Ты подумала, что сделаешь все — все, что угодно, лишь бы он не пострадал? Я именно этого добивалась, Луиза. Я хотела, чтобы ты испытала хоть малую толику того, с чем мне пришлось жить каждый божий день с 1989 года. Иногда потерю близкого человека сравнивают с потерей руки или ноги. «Это все равно, что лишиться правой руки», — так говорят. Но ничего подобного, ты можешь привыкнуть обходиться без руки, без ноги. Но невозможно смириться с потерей ребенка. К этому никогда не привыкнешь. Эта боль не утихает. — Слова хлещут из нее потоком, словно из прорвавшего крана.

— Надеюсь, в эти последние несколько недель мои маленькие послания заставили тебя со страхом оглядываться назад, куда бы ты ни пошла. Надеюсь, ты подскакивала посреди ночи от малейшего шума и просыпалась по утрам с ощущением тяжести внутри; ты задумывалась, как жить дальше, если впереди тебя ждут долгие годы такого кошмара. — Бриджит вцепилась в столешницу, кожа на ее пальцах натянулась, лицо пылает.

— Я сожалею. Я так сожалею. — Это все, что я могу вымолвить. — Прошу вас, где он?

— Сожаления мне недостаточно. Я не хочу, чтобы ты сожалела. Я хочу, чтобы ты страдала так, как страдала я. Каждый раз, посылая тебе сообщения, я представляла, как ты мучаешься. Воображала, как страх искажает твое лицо, как сосет под ложечкой. Мне не было достаточно просто преследовать тебя, хотя и понравилось, как ты убегала от меня в кенсингтонском туннеле. Я хотела тебя мучить, но Мне было нужно увидеть в твоих глазах боль.

Мы, не отрываясь, смотрим друг на друга. Она должна торжествовать — ведь она именно этого добивалась. Но я вижу только отчаяние и ужасную бесконечную боль.

— Но почему сейчас? — шепчу я.

— Мне не нужны были неприятности с полицией. Преследование, похищение — полиция не посмотрит на это благосклонно. Но теперь, после последнего посещения врача, мне все равно. Она была так добра и обеспокоена, ей было так жалко сообщать мне, она не могла точно сказать, как долго это у меня. Но я могла думать только об одном: да, теперь я могу заставить Луизу Уильямс и Софи Хэнниган заплатить за все, что они сделали.

Бриджит умирает. Я пытаюсь осознать это, осмыслить, но как только прозвучало имя Софи, температура в комнате падает на несколько градусов. Я начинаю пятиться назад, хватаюсь за дверной проем.

— Ты была так легкомысленна, Луиза. Разве тебе не говорили, что нельзя все подряд выкладывать в Интернет? Например, фотографии твоего малыша в школьной форме? Или походя упоминать название твоей модной улицы? Снимки дома? Ты даже жаловалась на «Фейсбуке», что тебе приходится оставлять сына на продленке, так что я точно знала: ты не придешь забирать его к трем часам, как все другие, правильные мамочки. — Лезвие ножа проворачивается, все глубже внедряясь в меня.

— А что касается свидания по Интернету, тут обмануть тебя было проще простого. Я всего лишь скопировала фотку из каталога. Я даже не заморачивалась с ответом. Ты, должно быть, действительно дошла до отчаяния. А как же долго ты ждала! Целых полчаса! Мне пришлось заказывать выпивку во второй раз, пока я сидела в баре. — Она неприятно посмеивается. — Я точно знала, где будет Генри и когда. Тебе следовало получше о нем заботиться. Он даже не в курсе, что нельзя уходить с незнакомыми людьми. Он тут же признал меня за бабушку, выложил все про то, как прошел его день, принял от меня конфеты, сказал, чем ему тост намазать.

Тост. Кухня. Он должен быть на кухне. Я вырываюсь из поля притяжения боли и гнева, которое окружает Бриджит, и бегу по коридору. Дверь сначала не поддается, потом распахивается со скрипом.

Слава тебе, господи! Генри сидит на высоком табурете за барным островом, перед ним стоит стакан с яблочным соком; мой мальчик ест тост с джемом.

— Мамочка, привет! — беззаботно здоровается он.

Я подбегаю и беру его на руки, прижимаю к себе, утыкаюсь лицом в его волосы, в шею. За школьными запахами от карандашей, пыльных полов и липких пальчиков других детей он сохраняет свой запах, тот самый, который я, словно наркоманка, вдыхаю со дня его рождения.

— Эй, — с упреком произносит он, вырываясь из моих объятий, — мой тост.

— Нам пора идти, — говорю я, запыхавшись, но стараясь сохранять легкость и непринужденность. — Тост можешь взять с собой.

— Я еще хочу поиграть в паровозики. Бабушка мне разрешила.

— Времени нет. Папочка ждет нас в машине. — Я тяну его за руку. — Пойдем, Генри.

Из прихожей раздается шум, скрипит входная дверь, кто-то идет по ламинату. Сэм, думаю я с теплотой и тащу Генри в прихожую.

— Мам? — зовет голос.

Боже, это же Тим. Мысли теснятся у меня в голове. Неужели так все и закончится? Это видела Софи перед смертью? Наступающего на нее Тима, который пришел отомстить за смерть любимой сестры? Я не представляю, чтобы у Бриджит хватило сил убить Софи, так что это должен был быть Тим. Мне бы велеть Генри убегать, оттолкнуть Тима и уносить ноги, но я знаю, что он не поймет, чего я от него хочу. Совершенно ясно, что он не напуган и не имеет понятия о том, что нам грозит опасность.

— Луиза? Что ты здесь делаешь? — В голосе Тима я слышу панику. Он остановился в коридоре, заслонив проход и мешая нам вырваться наружу. Скользкой от пота рукой я крепче сжимаю ладошку Генри.

— Это я ее пригласила, — говорит Бриджит, выступая из спальни в коридор.

Тим не двигается с места. Я зажата между ними, как шахматный король, которому вот-вот объявят мат, вражеские фигуры окружают его со всех сторон.

Тим делает шаг нам навстречу.

— Что она тебе сказала, Луиза?

Я прижимаю Генри к себе, чувствуя тепло его тела своими ногами. Он глядит на меня круглыми доверчивыми глазами.

— Мама, что ты наделала? — спрашивает Тим встревоженно. — Почему здесь Луиза?

Я пытаюсь заставить свои ноги двигаться, бежать, ну хотя бы попытаться спастись бегством, но они не слушаются. Это как в кошмаре, когда ты утопаешь в вязкой трясине, когда за тобой гонится чудовище, и у тебя не остается надежды на спасение.

— Я же сказала, — отвечает Бриджит. — Я ее пригласила.

— Я только что из полицейского участка. Мне рассказали про страницу в «Фейсбуке». Это ведь была ты? — спрашивает он у Бриджит.

Я в замешательстве смотрю то на нее, то на него. Если Тим убил Софи, как же он мог не знать про страницу на «Фейсбуке»?

Бриджит с вызовом поводит плечами.

— Они это выяснят, — говорит он. — Не пройдет и нескольких часов, как они будут знать.

— Ты думаешь, меня это волнует? — отвечает она надтреснутым голосом. — Я умираю. Кто-то должен был предъявить им счет, этим девкам, которые столкнули Марию со скалы.

Тим меняется в лице и подступает ко мне еще на шаг.

— Мы не знаем, что произошло, мам. Хватит уже.

— Хватит? Как я могу забыть об этом? Это никогда не отпустит меня. Есть еще кое-что, мне надо кое-что узнать. Он собирался рассказать мне на вечере выпускников.

— Что рассказать? Кто? — Тим взъерошивает волосы. Генри прижимается ко мне, я обхватываю его руками, глажу по голове. «Все хорошо», — успокаиваю я его про себя, не смея сказать это вслух или даже пошевелиться.

— Натан Дринкуотер, — выкрикивает Бриджит.

— О чем ты говоришь? — Тим явно сбит с толку.

— Он послал запрос в друзья на «Фейсбуке». Ну, он прислал Марии запрос, он сказал, что понимает, с кем имеет дело, но он знает, что на самом деле произошло в ту ночь, когда она исчезла. У него есть кое-что, принадлежавшее ей, и он предъявит эту вещь в доказательство. Мы должны были встретиться на вечере, но ты не пустил меня туда.

— Мама, но это же безумие. Натан Дринкуотер умер. Много лет назад.

— Что? — Ее гнев сходит на нет, и впервые за весь день Бриджит выглядит уязвимой, потерянной. — Не может быть!

— Может. Я искал его, после того как Луиза напомнила мне о нем во время нашей встречи в Норвиче. Он погиб в аварии в Лондоне. Об этом писали в новостях, он был знаменит, в некотором смысле, — написал парочку популярных книжек.

— А тогда кто же…

Она смотрит на Тима, потом — на меня, лицо ее приобретает серый цвет.

— Я не знаю, — отвечает он. — Но это не мог быть Натан.

Тим прислоняется к стене, трет глаза. Мне кажется, что это мой шанс, и я, сбросив летаргию, внезапно срываюсь с места. Подхватив Генри одним плавным движением, я устремляюсь по коридору, распахиваю дверь, выбегаю на тропинку — и за ворота. Оказавшись в относительной безопасности на улице, я ставлю Генри на тротуар и смотрю, не гонится ли за нами Тим, при этом мы не останавливаемся, я продолжаю тащить сына за руку. Бум! Я утыкаюсь прямо в грудь Сэму. Вцепляюсь в него, меня всю трясет.

— Папочка! — Генри широко улыбается, забыв про тост и паровозики.

Сэм подхватывает его и прижимает к себе. Генри обвивает его ногами и руками, как обезьянка.

— Слава богу, — бормочет Сэм ему в шею. — Я уже собрался заходить, ждать больше не было сил, — продолжает он, глядя на меня через плечо сына.

— Нам надо уходить, — кричу я и почти бегу к машине.

— Что происходит? Кто там был? Там не… — он умолкает.

— Нет. Бриджит — мать Марии. Я все объясню в машине.

— Бриджит? — Он не двигается с места, я тяну его за рукав.

— Пошли.

Непослушными пальцами я пристегиваю Генри на заднем сиденье машины Сэма, и сама забираюсь на пассажирское место. На секунду закрываю глаза, чувствую, как внутри все еще пульсирует адреналин. Неожиданно голос Сэма выдергивает меня в реальность.

— Луиза! С Генри все в порядке? Она ничего ему не сделала?

— Нет. Он вроде бы в норме: когда я его нашла, он был абсолютно всем доволен.

— Господи! Он, должно быть, очень устал. Давай отвезем его домой, а утром будем решать, что нам делать с Бриджит.

Я откидываю назад голову, сердце перестает биться как бешеное. Теперь, когда Генри в безопасности, все остальное теряет свою актуальность. Мы выезжаем на главное шоссе, ведущее из города, Генри уже крепко спит сзади. Я уставилась в темноту, за окном начинается дождь, мои мысли прерывает лишь мерный скрип работающих дворников.

Мы выворачиваем на A11, дождь продолжает выбивать дробь по лобовому стеклу, я задремываю, неловко склонив голову к окну. И уже погружаюсь в сладкое состояние полного расслабления, когда ты понимаешь, что вот-вот заснешь, но еще бодрствуешь, когда голос Сэма заставляет меня пробудиться.

— Не могу поверить, что все это дело рук Бриджит. Что она сказала? — с тревогой спрашивает он.

— Она обвиняет меня в смерти Марии. Софи тоже, но в основном меня. Она посылала сообщения, чтобы запугать нас и наказать за то, как мы обошлись с Марией.

— Но откуда она знает про…

— Про экстази? Она не знает. Она считает, что Мария покончила с собой. В этом она обвиняет меня. Я плохо поступила с Марией. Про экстази речи не было.

— То есть она не имеет представления о том, что произошло на самом деле? Она подвергла тебя всему этому, напугала до смерти, выкрала нашего ребенка только ради того, чтобы поквитаться за школьную травлю? — Я чувствую, как разгорается его гнев, вижу, как побелели костяшки пальцев на руле.

— Она потеряла дочь, Сэм! — огрызаюсь я. — Ты даже представить себе не можешь, через что ей пришлось пройти. — Я стараюсь думать о той Бриджит, которую увидела в первый раз, улыбающейся, полной надежды, с чаем и печеньем, но вижу ее только такой, какая она была сегодня: с впалыми щеками и словно вырезанной острым ножом печатью страдания на лице.

— Знаю, знаю. Извини. Это все перипетии сегодняшнего дня, исчезновение Генри. Я решил, что мы потеряли его, Луиза. — Я кладу руку ему на колено, и он накрывает ее своей ладонью. Генри на заднем сиденье встрепенулся и захныкал. Я оборачиваюсь и, выпростав руку, тянусь, чтобы погладить ножку сына.

— Все хорошо, Генри, спи.

Я смотрю в темноту и рассуждаю вслух.

— Дело в том, что Бриджит не могла убить Софи, — произношу я. — Для начала, ее там даже не было, да и сил у нее не хватило бы. Софи была задушена.

— Значит, это был Тим, — говорит Сэм.

— Нет, — продолжаю я. — Он тоже был в коттедже. Ему только что сказали про страничку на «Фейсбуке». Он был в полиции, и ему там рассказали об этом. Он не знал, Сэм. Он ничего об этом не знал. И откуда у него мог взяться кулончик Марии?

— Ну, не знаю насчет кулончика, но если говорить про страницу на «Фейсбуке», ты думаешь, он бы признался?

— Мне показалось, что он не лгал.

— Ну, тогда… Может, тут замешан Натан Дринкуотер, — высказывает предположение Сэм, перестраиваясь, чтобы обогнать грузовик.

— Что?

— Натан Дринкуотер. Ты рассказывала мне, когда мы были на вечере, что Бриджит дружит с ним на «Фейсбуке», помнишь? Это вроде тот самый парень, который был помешан на Марии? До того, как она переехала в Шарн-Бей. Я помню, двоюродный брат Мэтта Льюиса что-то рассказывал нам тогда. Может, он имеет отношение к происходящему?

— Но ведь он… — я умолкаю, не закончив предложения; пытаюсь сообразить: когда я сказала Сэму на вечере, что Натан Дринкуотер дружит на «Фейсбуке» с Марией, Сэм ответил, что никогда не слышал о нем. Как он мог сейчас вспомнить про Натана, если он даже не знает, кто такой Натан? Я еще раз прокручиваю все в голове, пытаясь переубедить саму себя. Сэм не знает про Натана Дринкуотера. Или знает?

Я закрываю глаза, ощущение расслабленности улетучилось. Мозг цепляется за отдельные факты, пытаясь свести все фрагменты воедино, но они, похоже, относятся к разным пазлам. Мне понятно, почему Бриджит посылала сообщения: она хотела, чтобы я пережила хотя бы ничтожную часть ее невыносимой боли. Она вынашивала свою боль более четверти века, позволяя ей расти и обвивать щупальцами все ее другие помыслы, душа их, заставляя засохнуть и умереть, чтобы оставалась только эта боль.

Но Бриджит не убивала Софи, и, я думаю, Тим тоже этого не делал. Их там не было в тот вечер; я видела, как они уходили, вопреки манившему Бриджит соблазну: ей обещали дать информацию об умершей дочери и кое-что еще — улику. Например, кулончик.

Я вспоминаю, как Софи смеялась с парнями на вечере, как говорила им, что знает все и видит все. А потом она запаниковала из-за сообщений на «Фейсбуке», сказала мне, что «всякое» происходило во время выпускного бала. Что ей было известно? Что она видела?

Я исходила из того, что Натан из «Фейсбука» был настоящим Натаном, что Бриджит нашла его, так же как она нашла меня и Софи. Но Бриджит упомянула, что это Натан связался с ней, а не наоборот. И к тому же Натан Дринкуотер мертв. На «Фейсбуке» ты можешь быть, кем захочешь. За безликой страницей «Фейсбука» спрятаться ничего не стоит. Изможденная горем, умирающая мать может притвориться собственной мертвой дочерью, чтобы отомстить тем, кого считает виновниками ее гибели. Но кто-то сыграл роль самой Бриджит в ее же игре. Кто-то притворился парнем, из-за которого Вестоны уехали из своего города, бросили все, чтобы начать жизнь по-новой в маленьком городке в Норфолке. Кто-то, кто знал, что тот человек, который прикинулся Марией, не устоит и обязательно ответит.

Мы едем молча, тишину в машине время от времени прерывает возня и сонное бормотание Генри. Я не смею смотреть на Сэма, чтобы не выдать свои мысли. Поэтому я поворачиваюсь к окну. Я пытаюсь разглядеть, что там в темноте, за моим отражением, но из тьмы на меня смотрит лишь мое собственное лицо с широко распахнутыми глазами. Я уверена, что Сэм слышит, как стучит мое сердце.

Мне следовало знать, что внешность бывает обманчива. Это как слушать чужой рассказ о том, что происходило в твоем присутствии, но совсем не так, как ты это запомнил. Возможно, все так преподносится для пущего эффекта, чтобы рассмешить слушателей или произвести на них впечатление. А иногда ты просто запомнил все по-другому. Для них это и есть правда. И тогда сложно бывает отличить истину от одной из версий произошедшего.

Я осознаю, что предпочитала считать Сэма приличным человеком, потому что он — отец Генри, но Сэм и раньше лгал мне, и весьма успешно. Даже после того, как я обнаружила то сообщение у него в телефоне, он продолжал лгать, пока дело не дошло до крайности и ему не пришлось бросить меня и уйти к ней. Ложь, предательство и прочие обиды, которые он мне нанес, закопошились в моей голове. Я вспомнила времена, когда он силой удерживал меня и игра переставала быть игрой, когда он, следуя фантазии, к которой я не имела отношения, сжимал мне горло.

Я обхватываю себя руками, хотя в машине не холодно. Я столько времени жила в темноте, обманывая других и себя. Но теперь дверь открылась. Всего чуть-чуть, но открылась. И пролился свет.

Пока Сэм втискивает машину на парковку перед моим домом, я пытаюсь придумать, как мне избавиться от него. Мысли перескакивают с одного на другое, и я не могу сообразить, что делать дальше, как поступать в этой новой, открывшейся передо мной реальности. Я представляю, как буду укладывать Генри в постель, что буду при этом чувствовать, и тот момент, когда запру за собой дверь и мы окажемся в безопасности, тогда я смогу подумать о будущем.

Ручной тормоз включен, я уже отстегнула ремень безопасности и открываю дверцу.

— Большое тебе спасибо. Я отнесу Генри прямо в кровать, и потом мы поговорим, хорошо? — Я произношу слова высоким тонким голоском, совсем для меня не характерным.

— Ничего, я сам его отнесу. Он такой тяжелый, когда спит.

— Нет, я справлюсь, — пищу я и пытаюсь прочистить горло. — Все в порядке, — повторяю я уже более спокойным обычным голосом. — Я все сделаю.

— Я знаю, но хочу тебе помочь.

Я не успеваю ответить, как Сэм выскакивает из машины и начинает отстегивать Генри. Он легко поднимает его с сиденья. Генри приоткрывает и потом снова закрывает глазки, тяжело опуская голову Сэму на плечо. Сэм перехватывает его поудобнее и, ни слова не говоря, устремляется к дому. Мне ничего не остается, как следовать за ним, на ходу доставая ключи из сумочки.

Отперев дверь, я сторонюсь, чтобы пропустить Сэма с Генри. Несколько шальных секунд раздумываю над тем, что мне надо бежать, звать на помощь — Сэм точно не сделает ничего Генри, — но это выглядит довольно смехотворно, да и куда мне бежать? С соседями я не знакома. Однако, посмотрев на спящего сына, понимаю, что это не вариант. Изменилось все, что меня окружало, словно вы вошли в спальню и поняли, что все предметы немного сдвинуты со своих привычных мест. Я не могу оставить Генри наедине с Сэмом, я не знаю, на что тот способен. Вхожу вслед за ними и затворяю дверь.

Сэм идет прямиком в спальню Генри и кладет его на кровать. Он осторожно снимает с сына ботинки и школьную форму, надевает на него штанишки от пижамы с паровозиком Томасом и укладывает под одеяло. Наблюдая за его движениями, я начинаю сомневаться в правильности своих догадок. Ведь не может же человек, который знает, что бесполезно надевать на нашего сына верх от пижамы, потому что ночью он проснется и снимет его, не может же этот человек оказаться способным на… Я даже не понимаю, на что он оказался способен. Не могу это облечь в слова, даже мысленно.

Сэм выходит из спальни, оставляя дверь приоткрытой, как мы обычно это делаем.

— Думаю, после всего, что мы пережили, нам надо выпить, как ты считаешь?

Я не успеваю ничего ответить, как он устремляется по коридору на кухню и, распахнув холодильник, достает из дверцы початую бутылку белого вина. Я иду вслед за ним.

— Послушай, Сэм, я очень устала. Можно отложить это на другой раз? — «Просто уходи, пожалуйста!»

Сэм достает с верхней полки буфета бокалы. Я даю себе клятвенное обещание завтра же переставить все на кухне, если только… если… Мысленно я пытаюсь закончить предложение, но осекаюсь.

— Я пить не буду. Сэм, прошу тебя, я хочу лечь спать. Давай в другой раз выпьем.

Я храбро делаю шаг вперед, забираю у него бокалы и ставлю их на стол.

— Уже поздно. У меня нет сил. Пожалуйста!

Он пожимает плечами.

— Ладно, как скажешь.

Я иду за ним по коридору, боясь поверить в то, что он не сообразил, что проболтался насчет Натана. Еще минута, и я уже буду запирать за ним дверь. После этого я смогу все обдумать.

Он берется за ручку замка, готовясь нажать на нее.

«Ну же, — подгоняю я его про себя. — Открывай дверь».

Его рука замирает. Он поворачивается ко мне.

«Просто открой дверь».

— Я не могу, Луиза. — Голос у него срывается, и я вижу, как дрожат его пальцы на ручке замка.

— О чем ты? Не можешь чего?

— Я не могу уйти. Не сейчас. Прости.

— Нет, можешь. — Я стараюсь удержаться и не закричать, не выдать своего страха, паники.

— Нет, это нехорошо. — Я сама удивляюсь тому, что мне больно видеть слезы, навернувшиеся на глаза Сэма. За семнадцать лет, что мы прожили вместе, я ни разу не видела его плачущим. Он опускает глаза. — Ты ведь все знаешь? Догадалась после того, как я брякнул про Натана Дринкуотера в машине?

Я тоже опускаю глаза и смотрю на завитки и узелки паркетных досок, которые мы выбирали вместе; на пыль, скопившуюся по углам около дверного коврика.

— Я ничего не знаю. — Я говорю скрипучим голосом, мышцы в горле сжимаются так, что почти не остается места для воздуха.

— Знаешь, я вижу это по твоим глазам. На вечере выпускников я сказал тебе, что никогда не слышал про Натана Дринкуотера, и теперь тебе известно, что я солгал. Ты боишься меня. Значит, ты все поняла. — Он не злится. Более того, я никогда не видела его таким бесконечно печальным; любовь и отчаяние в его глазах все сильней затягивают узел у меня внутри. Меня повело, и я прислоняюсь к стенке, голова кружится.

Он тянется, чтобы поддержать меня, но я вырываю руку. Он сникает.

— Давай присядем, — говорит он. — Я все объясню.

Не дожидаясь ответа, он возвращается на кухню, шаг у него медленный и тяжелый, как под конвоем. Я останавливаюсь у спальни сына, Сэм оставил дверь открытой, и я вижу свет ночника. Осторожно затворяю дверь и иду за Сэмом по коридору, ноги практически не слушаются.

Сэм уже взял бутылку со стола, сел и разливает вино. Он жестом показывает мне, чтобы я садилась рядом с ним; я повинуюсь, чувствуя, как все тело наливается свинцом.

— Помнишь, как мы встретились, Луиза? — Он крутит в пальцах ножку бокала. — Мы ведь были так счастливы.

Я бы согласилась с ним, скажи он что угодно, но тут все просто. Да, мы были счастливы. Впервые в жизни рядом со мной был человек, который знал, что я сделала, но это не мешало ему любить меня. Каким-то образом это даже облегчало мою ношу. Я почувствовала такую легкость, когда он поцеловал меня около бара в Клэпхеме.

— Как легко мне было с тобой. Ты любила меня так беззаветно, так… невинно. — После всего того, что мы с ним вытворяли, его выбор слов кажется довольно странным. Должно быть, он что-то понял по моему лицу, потому что продолжает: — Это было невинно, Луиза. Или, может, лучше сказать: чисто. То, что мы делали, мы делали от любви. Тебе этого хотелось не меньше, чем мне, не правда ли? Я ведь никогда тебя не принуждал?

Он почти умоляет. Качаю головой. Он никогда меня не принуждал. Или будет точнее: я никогда не говорила ему нет. По моему телу пробегает дрожь: отвращение, невероятным образом смешанное с остатками влечения. Поначалу я испытала чувство раскрепощенности, освободившись от оков классического секса, который у меня был с предыдущими партнерами. Было что-то возбуждающее и вольное в том, чтобы сорваться, скинуть ограничения. Но потом, после рождения Генри, бывали моменты, когда игра выходила за рамки комфорта. Я думала, причина в моем материнстве, в том, что я изменилась. Но я молчала. Молчала, потому что чувствовала, как он отдаляется от меня, и мне не хотелось давать ему повод меня бросить.

— Я не желал зла Софи, клянусь. — Сэм все крутит и крутит бокал, вино внутри опасно плещется.

— Нет, конечно не желал, — говорю я, чувствуя горечь во рту. Боже мой, что же он наделал?

— Я только хотел, чтобы она угомонилась, перестала говорить, нас ведь могли подслушать. Но она отказывалась молчать, она все повторяла, что видела нас с Марией во время выпускного бала, все спрашивала о том, что произошло, о чем говорила Мария, что я ей ответил. Я твердил, что ничего не было, что я оставил Марию в лесу, что с ней все было в порядке, когда мы расстались.

— О чем ты говоришь? Что значит: вы расстались с Марией в лесу? Когда?

Он молчит и только ожесточенно крутит бокал.

— Сэм? — Желание знать правду пересиливает страх. Неужели я вот-вот узнаю ответ на вопрос, который изводил меня с шестнадцати лет? — Это как-то связано с Мэттом? — Я вспоминаю, какими глазами смотрел на меня Мэтт на вечере выпускников, как он настаивал, чтобы мы все хранили молчание. Меня посещает шальная надежда: Сэм сейчас признается, что все эти годы покрывал Мэтта.

— С Мэттом? Нет, это не имеет к нему никакого отношения. Он всего лишь боится, что всплывет, как он снабжал нас экстази. — У меня душа уходит в пятки. — Было нелегко, — продолжает он, аккуратно поставив бокал на стол, — видеть, как ты терзаешься из-за этого столько лет подряд. Знать, что я могу несколькими словами положить конец твоим мучениям, твоему стыду. И одновременно понимать, что это положит конец нашим отношениям.

Я смотрю на него не мигая, желая и не желая, чтобы он продолжал говорить. Он берет мои руки в свои, обхватывает их, выводит круги большими пальцами по моим ладоням. Он утыкается лицом мне в руки, и я не вижу его глаз, когда он произносит слова, торопливые, вырывающиеся помимо его воли вместе с горячим дыханием, которое я чувствую на ладонях:

— Это не ты убила Марию, Луиза. Ее убил я.

Луиза ни с кем не обсуждает детали своей интимной жизни с Сэмом. Ей слишком стыдно признать, что ей нравится, когда над ней доминируют, нравится быть распластанной и беспомощной. После рождения Генри все пошло из рук вон плохо, и тогда она рассказала кое-что Полли. Но далеко не все.

Во времена юности Луизы было принято рассказывать подружкам все подробности сексуальной жизни — как все было, кто что вытворял, как стонали, что не так пошло. Запретных тем не было. Но потом все изменилось. К тому времени, когда они с Сэмом сошлись, все вокруг стали всерьез задумываться о браке, и она обнаружила, что все эти разговорчики сошли на нет. Ровесники Луизы сделали свой выбор, и теперь все должно было происходить как минимум идеально. Не стоит смеяться над оплошностями в постели того, с кем ты собираешься провести всю оставшуюся жизнь. Это уже не смешно.

Разговоры, которые позволили бы ей поднять тему своей интимной жизни, больше не велись, и она не желала инициировать их. Ей бы хотелось кому-нибудь рассказать об этом, чтобы понять, насколько далеко от нормы заходит ее собственный секс, особенно в последние два года, когда все окончательно вышло из-под контроля. Она читала всю доступную литературу, гуглила про БДСМ и фантазии насильников, успокаивалась, когда узнавала, что все это вписывается в норму, и приходила в ужас, когда писали, что это относится к сексуальному насилию.

Ситуация усугубилась, когда Сэма во второй раз обошли с повышением, и потом, когда появился Генри. Сэм надеялся, что материнство расставит все по местам, что он станет главным. Однако бизнес Луизы продолжал процветать, а Сэм оставался далеко позади. Но она-то не могла оставить его позади. Только не его, ведь он единственный понимал ее. Если бы она знала, что он сделал, все пошло бы совсем по-другому. Кем бы она стала, если бы ей не пришлось всю жизнь выстраивать вокруг себя непроницаемую стену? Не стоять у края обрыва или на мосту с мыслью о том, что произойдет, если поддаться искушению и шагнуть вперед и больше не существовать?

Сэм всегда стремился доказать собственную состоятельность и сохранить доминантную роль в ее жизни. Ему следовало знать, что не нужно ей ничего доказывать. Она и так любила его, любила всегда, с тех самых пор, когда он у нее на глазах флиртовал с Софи Хэнниган в школьной столовой. Луиза всегда считала, что ничто на свете не заставит ее разлюбить его. Ничто.

Я настолько напряжена, что сжавшийся в комок желудок держит все тело. Это как если бы я была сделана из стекла: твердого и гладкого, и холодного на ощупь. Одного движения достаточно, чтобы все разлетелось на кусочки. Я сижу, не двигаясь, на стуле, остро ощущая, что всего в нескольких метрах от меня спит Генри.

— Как это произошло? — спрашиваю я не своим, тонким и чуть слышным голосом, который едва нарушает тишину, заполнившую кухню, где мы столько раз вместе болтали, ели, смеялись. Я отнимаю от лица Сэма свои руки и кладу их на колени. Руки дрожат.

— Ты же помнишь тот вечер?

Разумеется, я все помню. И он это знает.

— Я вел себя хорошо, правда? — Он, как Генри, ищет моего одобрения. — С чего начать? Я выманил тебя в класс и мог бы довести дело до конца, но не стал, потому что видел, как ты напугана. Я был хорошим. Ты ведь это помнишь?

— Да.

Настойчивые руки на зеленом шелке, пальцы, впивающиеся в мою кожу все сильней и сильней, его язык у меня во рту, все горит и расплывается. И позже: я остаюсь одна в классе, стою, прислонившись спиной к стылой стенке, проклиная себя за неопытность.

— Ты хотела меня, но испугалась. Ты не заслуживала того, чтобы я тебя принуждал, Луиза. Потом ты получала удовольствие от наших игр не меньше моего, ведь так? — Опять этот умоляющий тон, и я киваю, во мне еще сильно желание поддерживать его уверенность в себе. — Но тогда ты еще не была к этому готова.

Я помню, какое унижение испытала, когда он оставил меня одну, и удивлена, что сейчас сочувствую себе тогдашней. Я никогда не испытывала к той девице сочувствия, только вину, отвращение и стыд.

— Но Мария — это было совсем другое дело. Я слышал про нее разные истории, мы все слышали. О том, что она вытворяла. Я бы не раскаивался, сделав что-нибудь с ней, потому что все это она уже делала.

Я хочу сказать, что все эти истории были ложью, придуманной тем, кто хотел таким образом заполучить Марию Вестон, но я настолько напугана, что сижу молча. Если я позволю ему высказаться, помогу ему убедить себя в том, что произошедшее — не его вина, может быть, тогда он отстанет.

— Я увидел, как она вышла из школьного зала, спотыкаясь и хватаясь за дверь и держа руку около рта. Я отправился за ней по тропинке, которая вела в сторону леса. Она была в панике, не понимала, что с ней происходит, стремилась сбежать ото всех. Я просто хотел убедиться, что с ней все будет в порядке. В конце концов, я-то, в отличие от нее, знал, что она приняла. Я решил за ней проследить. — Он поворачивает ко мне обеспокоенное лицо. Я пытаюсь его поддержать согласным кивком.

— Не дойдя до леса, она споткнулась, и я разглядел в темноте, как она упала. Я окликнул ее. Она обернулась, ее лицо было бледным; я подбежал, чтобы подхватить ее, спросил, все ли с ней в порядке. Это все видела Софи. Она тоже следила за Марией, она хотела удостовериться, что экстази на нее подействовал.

— Софи следила за ней в тот вечер? Она никогда не рассказывала об этом. — Я вспоминаю, как Софи смеялась над запросом в друзья, когда я была у нее в гостях. — «Что? Так она же утонула!» — Видимо, испытывая, как и я, страх и чувство вины, она маскировала их показным безразличием.

— Я тоже ничего не знал, пока она не позвонила мне, после того, как ты побывала у нее дома.

— А почему она тогда же не рассказала все полиции?

— Она испугалась, так же как и ты, — говорит Сэм. — Ты ведь боялась того, что последует, если все узнают правду? Она решила, что будет лучше, если никому ничего не говорить. В конце концов, она видела только то, что мы с Марией вдвоем ушли в лес. Когда мы разговаривали с ней перед встречей выпускников, я попытался убедить ее, что все нормально, что ей лучше позабыть обо всем этом. Но на самой встрече она все твердила про это. Она была напугана, встревожена историей с запросом на «Фейсбуке», не хотела оставить все как есть. Думаю, она и в самом деле решила, что Мария может быть жива и мне про это известно. Она напилась и кричала все громче и громче. Люди начинали оборачиваться на нас, прислушиваться к нашему разговору. Она собиралась устроить скандал. Мне пришлось ее увести.

— Куда… — Слова застревают у меня в горле. Я делаю глубокий вдох и начинаю говорить снова: — Куда вы пошли?

— Я сказал ей, что вспомнил кое-что, случившееся на выпускном, и предложил пройтись, чтобы обсудить это. Ей так нужны были ответы, она тут же согласилась. Я сказал… — Его голос срывается. — Луиза, ты должна понять, я сделал это только ради того, чтобы защитить свою семью. Я не хотел, чтобы отец двоих детей оказался за решеткой. Я не хотел, чтобы одно неверное решение, которое я принял в шестнадцать лет, разрушило их жизнь. Я не мог этого допустить.

Энергично киваю, изо всех сил демонстрируя свое согласие.

— Я предложил Софи углубиться в лес, чтобы никто нас не подслушал, — продолжает он, успокоившись. — К тому времени было довольно холодно, поэтому мы надели пальто, я засунул руки в карманы и нащупал там перчатки. Понимаешь, я надел их, чтобы согреться.

О господи! Бедняжка Софи.

— Мы прошлись по лесной тропинке; я все еще не терял надежды, что она оставит эту тему и я придумаю что-нибудь для удовлетворения ее любопытства. Но она стала говорить, что надо рассказать все полиции, и… дальше я просто-напросто запаниковал, Луиза. Зачем втягивать в это полицию? Разве я мог позволить ей рассказать полицейским, что она видела меня с Марией? Я не мог допустить, чтобы одна-единственная ошибка разрушила всю мою жизнь и жизнь моих детей.

— И тогда ты… — шепотом начинаю я, но не могу закончить предложение.

Он закрывает лицо руками.

— Я не собирался. Я не хотел. Ты должна мне поверить, Луиза. — Сквозь пальцы его голос звучит приглушенно.

— Все эти годы… ты соглашался с тем, что это я виновата в смерти Марии… ты призывал меня хранить все в тайне.

С ужасающей ясностью я осознаю, насколько этот расклад устраивал Сэма: мы никому ничего не рассказываем, он поддерживает во мне чувство вины, все время подспудно убеждает меня в том, что ни один человек не поймет меня, если узнает, что я сделала, и никто меня не полюбит. Он не больше моего хотел, чтобы кто-то интересовался обстоятельствами исчезновения Марии. Ему нужно было держать меня поблизости, под контролем.

Я смотрю на мужчину, которого так долго любила, люблю до сих пор, который стал отцом моего сына. Словно кто-то сорвал пелену, закрывавшую от меня реальность того, во что он превратился после рождения Генри. Я так упорно убеждала себя, что все хорошо, но теперь пора посмотреть правде в глаза. Материнство не превратило меня в ханжу. Это Сэм изменился, а не я. Он был недоволен тем, что я тратила время и свою любовь на Генри, энергию на успешное продвижение карьеры, поэтому он давил все сильней, хотел все больше. Он увлекал меня по пути, который уводил все дальше от наших совместных фантазий — к играм, которые уже не приносили мне удовольствия, которые становились все более мрачными, зловещими. К чему-то реальному. К тому, что случилось с Марией? Сделала ли она то, чего никогда не делала я? Или она сказала «нет»? Я должна узнать правду, это мой долг перед Марией. Я ощущаю нить, протянутую между мной и Марией. Она заслуживает того, чтобы вся правда о ее смерти стала известна.

— Что произошло на выпускном, Сэм? — Я стараюсь говорить спокойным тоном, дышать ровно и не повышать голос.

— Я столько раз собирался тебе все рассказать, Луиза. Ты должна мне поверить. Но я не мог потерять тебя и Генри.

«Но ты выбросил нас из своей жизни, — хочется сказать мне. — Если ты так боялся остаться без нас, почему же ты от нас ушел?»

— Я увидел, как она упала, подбежал, взял за руку, помог подняться. Сказал ей, что мы чуть пройдемся, чтобы она могла проветриться. Она была в панике, вцепилась в меня, не понимая, почему ей так плохо. Мы пошли по тропинке в лес. Там было темно, лунный свет не проникал сквозь листву, она все крепче вцеплялась в меня. — Слова льются потоком, словно бы запертые много лет, они теперь вырвались на свободу.

— Я завел разговор на другие темы, — продолжает Сэм. — Пытался отвлечь ее от того, что с ней происходило. Мы вышли из чащи и спустились к скалам, было слышно, как внизу плещутся морские волны. Мы присели. Я начал гладить ее по волосам, очень осторожно. Ей это понравилось, ее чувства были обострены тем, что ты подсыпала ей в стакан. Она откинула голову назад, и я стал ласкать ее шею, так же, как я это делал тебе.

Я вижу Марию, ее шею, белеющую в свете звезд. На воде танцует лунный свет, воздух пропитан морской солью.

— Потом она повернулась ко мне, зрачки у нее были расширены. Она спросила меня, что с ней, ведь она не так уж много выпила. Я-то знал, в чем дело, но не мог сказать ей.

«Мария, прости меня. Прости.»

— А потом я наклонился и поцеловал ее. Сначала она ответила мне, правда, Луиза, она ответила. Она хотела этого. Ты должна мне поверить.

Я хочу верить и верю ему.

— А затем… мы лежали на траве, я сверху, и она… она начала извиваться, пытаясь высвободиться, но я решил… я решил, что ей нравится. Я счел это игрой. Как это было позже с тобой. Просто такое притворство.

Ну да, как со мной. Но только я уже потеряла ту грань, где игра начинается и заканчивается.

— И я не останавливался. — Голос Сэма возвращает меня в реальность. — Она этого хотела, я в этом уверен. То, что она делала, — ну, ты ведь в курсе? Мы все были в курсе. Она отталкивала мои руки, но это была такая игра, так и было, потому что в конце концов она перестала сопротивляться и позволила мне сделать это.

Я представляю, как Мария, такая маленькая и хрупкая, она весила не больше пятидесяти килограммов, лежит, придавленная, под Сэмом, который к шестнадцати годам вымахал до метра восьмидесяти. Неудивительно, что она прекратила сопротивление, одна на скале, где грохот волн поглощал ее крики.

— После всего я думал, она полежит с минутку, как и я, чтобы собраться с мыслями, прийти в себя. Но как только я скатился с нее, она вскочила, одернула платье и устремилась в сторону школы. Она была не в себе. Я догнал ее и спросил, что она собирается делать. Она ответила, что пойдет и расскажет всем, что я с ней сделал.

Даже при том, что я с ужасом предвижу, чем закончится эта история, какая-то часть меня ликует, узнав об этом маленьком акте протеста.

— Что я наделал, Луиза?! А что она наделала? Она ведь пришла туда со мной. Она хотела этого не меньше, чем я. Потом она начала показывать мне кисти и рот, все было в ссадинах и в крови. Я, конечно же, не хотел делать ей больно, но иногда следы остаются, разве не так? И их наличие — не причина, чтобы быть против.

Я помню, как одна моя коллега, увидев рубцы у меня на запястье, спросила про них. Застигнутая врасплох ее вопросом, я промямлила, что обожглась в духовке. Она как-то странно глянула на меня и с той поры держалась подальше.

— Я сказал, что никто никогда ей не поверит, учитывая ее репутацию, но она только пожала плечами и пошла дальше. А потом принялась орать изо всех сил: «Насилуют!» Мария приближалась к лесу, не переставая кричать. Я бросился за ней, догнал и, встав перед ней, схватил за руки. Я сказал, что это не было изнасилованием, она должна прекратить повторять это слово, но она плюнула мне прямо в лицо, обозвала насильником и спросила, знаю ли я, как поступают с насильниками в тюрьме.

Мне хочется плакать, негодовать и ликовать от ее храбрости.

— И тогда я понял, что она не шутит. Она действительно собирается рассказать, и ее не заботит, как она будет при этом выглядеть и поверит ли ей хоть кто-нибудь, — говорит Сэм. — И даже если ничего не докажут, найдутся люди, которые навсегда изменят свое отношение ко мне. И тогда мне придет конец, Луиза. — Его голос срывается, в глазах сверкают слезы. — Это определило бы всю мою дальнейшую судьбу, на всю оставшуюся жизнь я стал бы парнем, которого обвинили в изнасиловании. Я не мог этого допустить, Луиза, не мог позволить ей разрушить всю мою жизнь. Ты понимаешь меня?

Я настолько приучена ему верить, смотреть на мир его, а не своими глазами, что меня практически затянула, убаюкала его версия этой истории: невинная жертва, несправедливо обвиненная, оклеветанная. Но только время для признаний он выбрал неправильное. Если бы он признался несколько лет назад, до того, как он изменил мне и нашему сыну, когда я все еще была под его чарами, я, может, поверила бы ему и посочувствовала. Может быть, даже поняла бы его. Но я видела невыносимую боль в глазах матери и золотой кулончик-сердечко на тонкой цепочке. Я освободилась от своих шор.

— Не было у меня выбора, поверь. Не мог я отпустить ее, чтобы она повсюду болтала про нас. Мне пришлось… заставить ее молчать.

О, Мария, прости меня! Я думаю о Бриджит и о боли, которая печатью лежит на ее лице от мыслей о том, что, по ее мнению, произошло с Марией. Правда станет для нее последней каплей. Хотя она, наверное, никогда не узнает правды, понимаю я, глядя на сидящего рядом Сэма и вспоминая мертвое тело Софи. Я в курсе, что случается с людьми, которые слишком много знают про Сэма.

— Времени потребовалось больше, чем я думал. — Он говорит тихим голосом и снова напоминает мне Генри, признающегося в своих детских преступлениях: краже сластей из буфета, разбитой статуэтки, которую ему не разрешали трогать. — Но в конце концов она затихла. Я не мог оставить ее там, поэтому решил дотащить до края скалы и сбросить вниз. К тому времени уже пошел дождь, она то и дело выскальзывала из моих рук — меня очень сильно трясло, а она была такая тяжелая. Но все-таки я доволок ее и положил на траву. В тот момент я плакал, Луиза, правда, плакал, я ее практически не видел.

Он делает паузу, отпивает вина, и бокал выскальзывает у него из пальцев. Его лицо покрыто испариной.

— Я опустился рядом с ней на колени и заметил нечто, что все изменило: у нее затрепетали ресницы. Она все еще была жива.

Кровь стынет у меня в жилах. У Сэма был второй шанс, но он им даже не воспользовался.

— Я посмотрел на волны и задумался о своей дальнейшей жизни, о том, во что она превратится, если я сейчас остановлюсь, побегу наверх и вызову скорую. Сначала все будет хорошо, я скажу, что нашел ее в таком состоянии — и стану героем. На какое-то время. Потом я вспомнил, с каким лицом она плюнула в меня, и понял, что как только она очухается, ее первым словом будет та же ложь: насильник.

Я вцепляюсь в края стула. Все годы, прожитые вместе, мытарства с ЭКО, радость от появления ребенка — все это исчезает без следа. Я-то считала, что худшее, что он мог сделать, — это бросить меня: разрушить все, уничтожить наше счастье, испоганить само воспоминание о нашем общем прошлом. Как же я ошибалась!

— Я видел, как в темноте сверкает ее кулон, словно подмигивая мне. Мне пришло в голову, что по нему ее можно будет опознать потом, когда найдут тело, что кулон будет все еще на… скелете… — Его голос сходит на нет, он сжимает кулаки и трет ими глаза, как будто хочет стереть воспоминания.

— Поэтому я снял его и сунул в карман, — продолжает он, все еще отводя взгляд в сторону.

Боже мой, значит, все это время кулончик был у Сэма. Где же он его хранил? Меня пробирает дрожь при мысли, что я могла на него наткнуться в любое время, освобождая какой-нибудь ящик или роясь в глубине шкафа.

— А после этого я… столкнул ее вниз. Она… мне было плохо видно, но я услышал всплеск, когда тело упало в воду. И ее не стало.

Той ночью направления приливов, должно быть, способствовали этому. Значит, Мария, вернее, ее останки, все эти двадцать пять лет оставались в море. Господи, как же я ее подставила.

Он смотрит на меня умоляющими глазами.

— Я никак не мог позволить людям думать про меня плохое, Луиза. Не знаю, поверил ли бы ей кто-нибудь или нет, но дурная слава прилипчива, ведь так? Я не мог прожить всю оставшуюся жизнь с пятном человека, которого обвинили в изнасиловании. Никто из окружающих не относился бы ко мне, как прежде.

Сэм протягивает руку и начинает накручивать пряди моих волос на пальцы — жутковатое напоминание о временах нашей близости. Я неподвижно сижу на стуле, отчаянно пытаясь как-то упорядочить свои мысли.

— Но… при чем тут… Натан Дринкуотер?

— Я должен был выяснить, кто посылал сообщения на «Фейсбуке». Софи позвонила мне, как только ты ушла от нее, и рассказала про запрос от Марии и про то, что ты была у нее. Почему ты не пришла и не рассказала все мне?

Я пожала плечами, давая понять, что и сама не знаю, почему. Мне было нужно только одно: чтобы он снова не запустил свои сильные пальцы в мою жизнь. Мне совсем не хотелось, чтобы он стал моим духовником, снова контролировал меня. Я намеревалась сама разобраться с этой историей.

Вспоминаю нашу встречу с Питом в парке Далича и мои нехорошие подозрения на его счет, когда Эстер сказала мне, что видела его с женщиной и ребенком. Я предположила, что если он солгал про свое семейное положение, он мог солгать и в другом. Знать бы мне тогда, что Натана Дринкуотера нужно искать совсем не в том месте.

— Я решил: тот, кто создал страницу на «Фейсбуке», может знать о том, что я натворил, — продолжает Сэм, теперь он выговаривает слова часто и быстро, как будто долго ждал случая излить душу. — Я должен был узнать, кто это делает. Я прикинул: раз Мария была дорога этому человеку настолько, что он устроил всю эту шараду на «Фейсбуке», то имя Натана Дринкуотера насторожит его. Про Натана нам рассказывал двоюродный брат Мэтта Льюиса, я навсегда запомнил это имя. И я оказался прав: получив сообщение от Натана, она не устояла. Но до сегодняшнего вечера я не знал, что это Бриджит. Когда «Натан» намекнул, что знает кое-что о случившемся на выпускном и может что-то показать, она очень быстро согласилась на встречу. Я не уточнял, что это была за улика. Я хотел лишь посмотреть, с кем имею дело, прежде чем предъявлять кулон. Это она предложила встретиться во время вечера выпускников за зданием школы. И я ждал, но никто не пришел. Когда я понял, что встреча не состоится, то вернулся обратно в школу. Бросить кулон в лесу было ошибкой. До сих пор не пойму, как это произошло. Он, наверное, выпал у меня из кармана во время… заварухи. Я обнаружил пропажу много позже, когда возвращаться и искать его было уже слишком рискованно.

Но я-то знаю, почему Бриджит не пришла на встречу. Она наткнулась на своего сына, который решил, что она собирается устроить скандал или еще больше помучить себя, глядя на повзрослевших выпускников 1989 года, и убедил ее уйти с вечера. Слава богу, что он так поступил. Я невольно вздрагиваю при мысли о том, что Сэм сделал бы с тем, кто явился на встречу. По его версии, то, что он сделал с Софи и с Марией, было актом отчаяния, ужасными ошибками, порожденными паникой под влиянием момента. Вот кто он такой — человек, который был моим мужем, отец моего ребенка. Мужчина, которого я любила, оказался способным на такие поступки от отчания — меня ужасало даже это. Но он расчетливо договорился о встрече с Бриджит. Это не назовешь ошибкой или временным помутнением рассудка. Теперь все прояснилось, высветилось в лучах истины, проступило в четких линиях. И, боюсь, это касается не только того, кто он есть и что он сделал. Боюсь, это касается и того, что он собирается сделать.

Все мое тело напряжено, как натянутая тетива. Все мои чувства обострены, я пытаюсь просчитать свой следующий шаг, а кроме того, прислушиваюсь к Генри. Мне страшно представить, что он проснется и станет свидетелем сцены, которую ему вряд ли когда-нибудь удастся забыть. Я не решаюсь даже подумать о другом исходе — когда ему вообще не представится шанса вспомнить. Пока Генри спит в своей комнате, Сэм может надежно удерживать меня тут, как если бы он приковал меня к стулу железными цепями.

Сэм выпрастывает свои пальцы из моих волос. Я борюсь с желанием сморщиться, пока он проводит рукой по моей щеке.

— Я помню, как мы начали встречаться, — говорит он. — Я, бывало, просыпался среди ночи и видел, как ты смотришь на меня, словно пытаешься навсегда запечатлеть мой образ в своей памяти. Быть с тобой было так просто, особенно после прошедших лет. Никто не относился ко мне так, как ты, никто так не любил меня. Я был центром твоей вселенной. И мы ведь были счастливы. Но потом появился Генри, не могу не признать, что это все изменило. Меня сместили из центра, заменили. Оставили болтаться где-то на периферии и подглядывать за происходящим в центре. Конечно, я любил Генри, но мне не нравилось то, что он с тобой сделал, с нами сделал.

Впервые за сегодняшний вечер я начинаю плакать. После рождения Генри все действительно изменилось. Когда прошли первые шесть недель, Сэм ожидал, что все в нашей постели будет нормально. Но только то, чего он хотел, было ненормально даже для нас. Словно кто-то переключил тумблер у него в голове, и того, что мы делали раньше, ему стало мало. Истязать меня понарошку ему было уже недостаточно. Он хотел видеть настоящие слезы страха в моих глазах.

— Не вини во всем Генри, — шепчу я.

— Я и не виню, — просто отвечает он. — Виновата во всем ты.

Я не в состоянии унять дрожь. Мне приходится засунуть под себя руки, потому что я не знаю, что они начнут делать. Кричать я не могу, проснется Генри, но даже если закричу, что произойдет? Кто меня услышит? Молчаливая Марии наверху? Вызовет ли она полицию? Или просто возьмет пульт и прибавит громкость телевизора?

Сэм встает со стула, ножки скрежещут об пол. Я прищуриваюсь, отчаянно прислушиваясь к спящему в своей комнате Генри. Но ничего не происходит, только тишина. Сэм уставился в темноту за окнами.

— Бог мой, бог мой… — Он тихо бьется головой о стекло. — И зачем я брякнул про Натана?

Меня пронзает другое воспоминание: однажды Сэм зашел слишком далеко. Он причинил мне боль и видел это. Он стоял на том же месте, что и сейчас, раскаивался, умолял простить его. И я, конечно, простила. Тогда я не представляла себе жизни без него.

— Притворись, что ты не говорил ничего, — выкрикиваю я. — Я никому ничего не скажу, клянусь тебе. Прошу тебя, Сэм. Что будет с Генри?

Он поворачивается ко мне, в его глазах стоят слезы.

— Я позабочусь о нем. Я люблю его не меньше твоего. Ты же не думаешь, что я обижу его?

Я не хочу так думать, но откуда мне знать.

— Я нужна Генри, Сэм. — Я вытаскиваю дрожащие руки из-под себя и хватаюсь за край стола. — Ребенку нужна мать.

— С ним все будет хорошо, как было со мной, — отвечает он, но в его голосе нет уверенности. Его взор устремлен в непроницаемую тьму за окном, но я знаю, что сейчас он за много лет и миль отсюда, в том обшарпанном домишке со следами от сигаретных бычков на пластиковом кухонном столе.

Когда Генри просыпается по утрам, он так близко подносит свое лицо к моему, что я вижу только его глаза, нечетко и не в фокусе, его ресницы щекочут мои, он дышит мне прямо в лицо. Он забирается ко мне в кровать, прижимаясь своим маленьким теплым тельцем к моему, сворачивается калачиком, словно хочет вернуться обратно, туда, откуда появился, в меня. «Мы с Генри когда-то были единым целым, — хочу я сказать Сэму. — Мы можем выглядеть как два разных человека, но на самом деле мы — это одно».

Сэм возвращается к столу и садится так, что наши колени соприкасаются. Он закрывает глаза и протягивает сначала одну, потом и вторую руку, чтобы погладить мои волосы. Меня начинает трясти, изо рта льется слюна.

— Прости, прости меня, — говорит он едва слышно, с закрытыми глазами.

Он прикасается губами к моим волосам и целует их, вдыхая запах. Я сижу, не двигаясь, часто дыша и ощущая, как кровь пульсирует по телу. Он продолжает ласкать меня, приглаживая волосы, точно так же он делал, когда мы лежали в постели, и я засыпала под убаюкивающий ритм его поглаживаний. Я должна бежать, делать что-то, но страх практически парализовал меня. Шок от чудовищности происходящего, смешанный со знакомым ощущением от его прикосновений, нежных, но наполненных ужасающей силой, лишил меня способности двигаться.

— Ты должна сохранять спокойствие, Луиза, прошу тебя, сиди тихо, — бормочет он мне в волосы, и я представляю, как он бросает тревожные взгляды на комнату, в которой мирно спит наш сын.

Его руки опускаются ниже, он все еще прижимает губы к моим волосам, но пальцы мягко обвивают шею. Странное оцепенение проходит, но уже слишком поздно. Я начинаю задыхаться, его пальцы сжимают меня все сильней и сильней. Тишину нарушает только мое поверхностное дыхание; мы оба — заложники нашей любви к Генри, оба хотим защитить его от ужасной сцены. Я беспомощно скребу по его рукам, пытаясь просунуть пальцы между его пальцами и своей шеей, но места нет, и его руки сжимаются в кольцо.

— Тс-с-с, — шепчет он мне в волосы. — Не разбуди Генри.

Я отчаянно пытаюсь оторвать его руки от себя, но он слишком силен. Я чувствую, как ухожу, окруженная тенями прошлого, когда ощущала его руки на шее во время наших с ним игр. Однако он никогда не сжимал их так сильно. Я никогда не была настолько близка к полной темноте.

Я чувствую под собой стул, на котором сидела утром, когда завтракала здесь, на этой кухне. С краю все так же стоит посуда: две тарелки с крошками от тоста; чашка, на дне которой еще осталось на палец холодного чая; покрытый отпечатками пальцев стакан с остатками яблочного сока. Неужели это будет последнее, что я увижу в своей жизни?

Мне не удается оторвать его пальцы от своей шеи, и тогда я прекращаю сопротивление и начинаю шарить вокруг в поисках чего-нибудь, чем я могла бы отогнать его. С каждым разом все трудней наполнять легкие воздухом. Я отключаюсь, я это чувствую, мне осталось совсем недолго. Кухню, на которой я каждый вечер сижу вместе с Генри и слушаю про то, как прошел его день, заволакивает туман боли, смешанной со страхом. Генри… Моя рука падает на стол, я вслепую пытаюсь схватить что-нибудь, чем я смогу ударить Сэма и оглушить или, по крайней мере, заставлю отпустить меня, но там ничего нет, я лишь хватаю воздух.

— Ш-ш-ш, — снова шепчет Сэм, его губы теперь нежно ласкают мое ухо.

Я пытаюсь произнести «пожалуйста», но ничего не получается, он все равно на меня не смотрит, он погружен в свой мир, в котором нет ничего плохого в том, что он со мной делает, как в одной из наших игр; он просто показывает мне свою любовь.

— Все хорошо, Луиза, сиди тихо, ш-ш-ш…

Но я слишком долго сидела тихо. Слишком долго притворялась, что ничего не происходит, представляя последние несколько лет нашей совместной жизни в ярком свете. Как только крышка буфета начинает сливаться с потолком и на меня опускается чернота, мне больше неважно, проснется ли Генри. Важно остаться в живых. Собрав последние силы, я начинаю брыкаться, но ничего не происходит. Я лишь пинаю воздух. Повторяю попытку, и на этот раз ступней задеваю ножку стула. Я цепляю стопой под сиденьем и дергаю ногой изо всех сил. Со страшным грохотом стул падает на пол.

Хватка у меня на шее ослабевает, и, по мере того, как лицо Сэма начинает вновь фокусироваться у меня перед глазами, я вижу, что он в панике. На несколько секунд мы зависаем во времени, а потом из спальни раздается тоненький голосок:

— Мамочка?

Собрав все, что во мне еще осталось, я вскакиваю со стула, отталкивая от себя Сэма. У меня возникает ощущение, что его руки повисают, как плети; тем временем я бегу в комнату к Генри, захлопываю за собой дверь и падаю на пол к ней спиной, поджав колени к груди.

— Все хорошо, Ги, спи, — шепчу я через всю комнату, но он уже закрыл глазки, шум падающего стула разбудил его, но ненадолго.

Я слышу, как Сэм идет по коридору, и закрываю глаза. Спиной я ощущаю твердую поверхность двери, пальцами нащупываю мягкий ворс голубого ковра. Я вдыхаю дух детской: запахи стирального порошка, пластилина и характерный запах Генри. Я столько раз пробиралась по этой комнате в темноте, стараясь не задеть кроватку, чтобы, не дай бог, не разбудить малейшим шумом только что заснувшего ребенка. Вспоминаю, как часами сидела около него, положив руку ему на спинку. Мне было холодно, но я не смела убрать руку, чтобы он, сдвинувшись с места, не начал плакать. Сейчас кажется, что все это было в другой жизни, в жизни женщины, которую я не знаю; та укладывала ребенка спать и возвращалась в постель, в объятия любящего мужа. Больше всего на свете я хочу подойти к Генри, взять его на руки, но я боюсь отойти от двери, напираю на нее, готовая навалиться всем телом.

Шаги прекращаются, и я чувствую, как Сэм осторожно толкает дверь. Я напрягаюсь, упираясь ступнями в пол, откидываюсь назад. Глаза закрыты, во рту соленый вкус слез, которые катятся по щекам. В свете ночника через щель под дверью я вижу тень от ног Сэма.

— Прошу тебя, Сэм, — говорю я, голос звучит хрипло и по-чужому.

Он перестает толкать дверь, но тень от ног остается.

— Пожалуйста, не делай этого. Я знаю, ты любишь Генри. — Я стараюсь говорить тихо, при этом не свожу глаз с маленького человечка, спящего в кроватке в глубине комнаты, следя за тем, чтобы он не проснулся.

— Я знаю, как тебе тяжело без него, даже если ты не видишь его всего неделю. И он тоже любит тебя. Он любит в тебе хорошее, как и я любила. Как и я люблю. Вспомни, каково тебе самому было расти без мамы. — Отчаяние вселяет в меня смелость. Сэм никогда не говорит о том, как он годами не видел своей матери и ничего не слышал о ней. — Не заставляй Генри повторять эту судьбу. Не стоит ему расти без меня. Он доверяет тебе, Сэм. Вспомни, как он на тебя смотрит, как берет за руку, когда вы вместе идете по улице. И то, как он обнимает тебя и руками, и ногами, когда ты поднимаешь его.

Сейчас мне нужно все, что я смогу придумать.

— А как же Дейзи и Кэтрин? Я знаю, ты их тоже любишь. Не поступай с ними так. Не надо, чтобы у Дейзи был такой отец. Пожалуйста, Сэм, прошу тебя… — Мой голос срывается, я хриплю, горло горит.

Проходят секунды, я продолжаю сидеть на полу. Через минуту или две тень под дверью исчезает, и я снова слышу шаги, но не могу вычислить, в какую сторону они удаляются. Пошел ли Сэм на кухню или к выходу? Открыть дверь и посмотреть я боюсь. Мне страшно сдвинуться с места, я в ужасе оттого, что в любой момент на дверь надавят и тогда я не смогу ничего сделать. Поэтому я так и сижу, прижавшись спиной к двери, меня трясет, но я сижу неподвижно. Проходит час, потом другой, спина ноет от боли, время от времени я выпрямляю затекшую ногу.

Однажды, когда Генри был совсем маленьким, я заснула прямо на полу. В те дни он спал не больше двух часов подряд, но в ту ночь проспал с полуночи до пяти утра. Когда я в панике проснулась, замерзшая и затекшая, я увидела, что он впервые в своей жизни сам перевернулся на животик. Его лицо было повернуто от меня, виден был лишь комок простынок в полутьме, и на несколько секунд я решила, что он прекратил дышать, задохнулся, пока я лежала тут же, рядом.

Но сегодня я не засну. Я несу свою безмолвную вахту, пока серый утренний свет не начинает пробиваться сквозь занавески с паровозиками и Генри не начинает шевелиться. Мы не можем прятаться тут вечно, поэтому я поднимаюсь, подхожу к его кровати и ложусь рядышком, ощущая его теплое тельце в своих руках.

— Пора завтракать? — сонно спрашивает он, обвивая рукой мою шею.

— Да, пора. Тост с джемом? — предлагаю я самым будничным тоном, на который только способна; при каждом слове мне словно приходится глотать стекло. — Хочешь, позавтракаем в постели, устроим праздник?

Он широко улыбается и, отпустив меня, принимается рассаживать свои игрушки для завтрака. Я встаю и иду к двери. Я не сразу нажимаю дверную ручку, представляя, что меня ждет с другой стороны: не станет ли этот миг поворотным для Генри, не разрушит ли его жизнь навсегда. Очень медленно открываю дверь — меня встречает тишина; я смотрю налево в полутьму коридора. Кухонная дверь приоткрыта. Смотрю направо — входная дверь закрыта. В квартире все на своих местах, но атмосфера изменилась. Я больше не чувствую себя в безопасности, это больше не мой дом. Не представляю, что ждет меня за углом, что притаилось в тени.

Я прошла по коридору, немного постояла перед гостиной. Сделала глубокий вдох и ринулась в проход. В гостиной пусто, все вещи лежат так, как я их тут оставила. Проверяю свою спальню — нетронутая заправленная постель неопровержимо свидетельствует о том, что случившееся ночью было реальностью. Дальше ванная — тоже ничего. От двери вижу свое отражение в зеркале на шкафчике. Кожа землистого цвета, темные круги под воспаленными глазами. Позади меня какое-то движение, я разворачиваюсь, сердце колотится, но там ничего нет: это бликует на стене у меня за спиной солнечный свет, проникший через жалюзи в ванной.

На цыпочках двигаюсь к кухне. Мне тяжело дышать, и пока я с трудом вдыхаю и выдыхаю, стараясь делать это как можно тише, пытаюсь представить, какой беспорядок ожидает меня там. Когда я протягиваю руку, чтобы открыть кухонную дверь, раздается неожиданный шорох, и я, охнув, отскакиваю назад. Но спустя секунду узнаю этот звук: так под порывами ветра бьется в окно глициния. В приступе отчаянной храбрости я распахиваю дверь на кухню. На столе стоят два бокала и винная бутылка; на полу на боку лежит стул, который я свалила. Кухня полна рассветными тенями, но Сэма тут нет.

Дрожащими руками поднимаю стул, выливаю остатки вина из бокалов в раковину. В это время из прихожей раздается шум. Боже, нет! Я выскакиваю, приготовившись к борьбе, но это всего лишь Генри, который вышел из своей спальни и направляется в ванную. Я тяжело облокачиваюсь на стену и несколько минут собираюсь с духом. Пока Генри находится в ванной, я бросаюсь к двери и закрываю ее на все замки, добавив еще цепочку для пущей надежности.

Вернувшись на кухню, наполняю чайник, достаю из хлебницы кусочек хлеба и кладу его в тостер. Собираю масло и джем, тарелку и ножик. Все это время я не свожу глаз со своих рук, которые двигаются, как чужие.

Тост для Генри готов, и я несу его в комнату, прихватив телефон и чашку чая. Стараясь не столкнуть завтракающих медвежат, устраиваюсь на кровати сына.

— Спасибо, мамочка. — Как всегда, Генри чрезвычайно серьезен.

— Пожалуйста, — говорю я в ответ, попивая чай и привлекая его к себе. Я так благодарна, что он не имеет понятия о происходившем здесь ночью. Его невинность, его абсолютная вера в свое и мое счастье разбивают мне сердце.

То и дело путаясь, я нажимаю кнопки телефона, в это время он, разобрав тост на множество мельчайших частей, угощает каждого медведика. Через несколько минут мой телефон начинает звонить, и, хотя я понимаю, что Бриджит больше никогда не пришлет мне сообщение, внутри у меня все обрывается. Еще через двадцать минут, когда я смываю крошки с пластиковых тарелочек в раковине на кухне, звонят в дверь. Я медленно иду по коридору, вытирая руки кухонным полотенцем.

— Кто там? — с трудом выговаривая слова, хриплю я.

— Это я, — отзываются с той стороны.

Спотыкаясь, я подхожу к двери, приходится повозиться в цепочкой, пальцы соскальзывают с замков. Наконец я справляюсь. За дверью стоит Полли, ее волосы растрепались, она одета в пижаму, поверх нее — пуховик огромных размеров. Она видит мою бледность, красные глаза и отметины на шее.

— Боже мой, — говорит она и заключает меня в объятия. Ноги у меня подкашиваются, и я падаю на нее, рыдая от облегчения. Наконец я могу расслабиться.

Мы прогуливаемся по парку Далича. Светит зимнее солнце, под ногами хрустит замерзшая трава. Генри крепко держит меня за руку, он не выпускает ее с тех пор, как мы узнали новость. Ему я сказала только, что папочка уехал ненадолго. Слова застревали у меня в горле, он почувствовал, что это не вся правда, и не стал выспрашивать подробности. Однако он то и дело спрашивает про свою сестру, поэтому я решила собраться с духом и устроить встречу с Кэтрин. Мне кажется, у нас с ней много общего.

Прошло две недели с того дня, когда я выбралась из спальни Генри и обнаружила, что Сэма в доме нет. Пока мы с Полли сидели на кухне и пили чай, дожидаясь приезда полиции, я чувствовала, как расслаблялись постепенно мои мышцы и тепло разливалось внутри меня. Генри что-то неразборчиво напевал в гостиной под уютное жужжание паровозиков, а мы с Полли разговаривали. Я рассказала ей то, чего никогда никому не рассказывала: про Марию, про нас с Сэмом, что он со мной делал, что я позволяла ему делать со мной и что я при этом чувствовала. И с чего я решила, будто между нами возник барьер, которого не было прежде? Ведь на самом деле произошло обратное: барьер, который я воздвигала при каждой нашей встрече с первого дня знакомства, исчез. И теперь она видит меня такой, какая я есть.

Мы вместе молчали, когда звонок в дверь неумолимо напомнил мне о том, что я не могу вечно оставаться в коконе своей квартиры. В манерах детектива-инспектора Рейнолдс, при всем ее неизменном профессионализме, появилось некое сопереживание. В отличие от предыдущих наших встреч я говорила, не останавливаясь. Я рассказала ей все. Она объяснила, что, учитывая срок давности и последующие действия Сэма, вряд ли мне будет предъявлено обвинение по поводу смерти Марии или умышленного искажения информации про сообщения на «Фейсбуке». Я не стала спрашивать Рейнолдс, намерена ли она поведать Бриджит и Тиму о моей роли в событиях той ночи в 1989 году. Страница на «Фейсбуке» была уничтожена, и с того дня, как я сбежала от Бриджит, я больше ничего не слышала ни о ком из них.

У Рейнолдс была для меня новость: за час до того пеший турист сообщил о брошенной около скал в Шарн-Бей машине Сэма. Она находилась у подножия крутой, почти непроходимой тропы, ведущей от главной дороги вниз, к школьному лесу и скалам. Водитель врезался в дерево и просто бросил ее на месте. Ее передний левый бампер разбился о сосну, вокруг были разбросаны осколки фары.

Я не могу не думать о том, как он гнал по ухабам через темную лесную чащу. Интересно, он думал о Марии или о Софи? А может, вспомнил про Генри и Дейзи? Наверное, и про нас с Кэтрин. С тех пор как я получила от Марии запрос в друзья, мне не давал покоя вопрос о том, что на самом деле произошло с ней. Больше мне не придется фантазировать на эту тему. Правда обошлась мне дорогой ценой, но, может, я это заслужила.

Генри тянет меня за руку в сторону игровой площадки. Я вспоминаю, как была здесь в последний раз, но стараюсь не углубляться в мысли о Пите и нашем с ним разговоре неделю назад. Мне понадобилось все мое мужество, чтобы набрать его номер, но я понимала, что должна извиниться перед ним: мне нужно было очиститься, чтобы начать жить с чистого листа. Я сразу начала извиняться, однако озадачила его, когда спросила про жену и ребенка. Я сделала это не специально, я лишь хотела дать ему понять, что в курсе и в этом ничего дурного нет. Что я не имею права никого судить, а он не мог сделать ничего, сравнимого с моими «подвигами». Не поняла, разозлился он или развеселился, узнав, с какой легкостью я сделала подобный вывод, в то время как женщина и ребенок, с которыми его видела Эстер, были его сестрой и племянником.

Мы приходим на игровую площадку, и Генри прыгает на карусель. Я толкаю ее, и серьезное круглое лицо моего сына вновь и вновь проплывает мимо меня. Он так похож на своего отца — вечное напоминание об ушедшем. Перед моим мысленным взором Сэм, шестнадцатилетний красавчик с русыми волосами, падающими на глаза, волочет по тропе обмякшее тело Марии. Такой уверенный в себе, такой популярный. Я все думаю, сколько же боли он носил в себе, насколько сильно травмировал его уход матери и безразличие отца. Матери ведь не должны так поступать? В школе было полно ребят, чьи отцы ушли из семьи, или отца вечно не было, или он вообще был неизвестен. Отцы то и дело бросают детей, и никто даже глазом не моргнет по этому поводу. В то время как материнская любовь — нечто святое и незыблемое. Матери из семьи не уходят. Так что, если твоя мать тебя бросила, ты становишься каким-то уникально нелюбимым.

Я думаю про последние минуты жизни Марии, о том, как она была напугана, и о Бриджит, чья жизнь была безвозвратно разрушена. Признания Сэма меня не оправдывают. Я сыграла немаловажную роль в гибели Марии, и мне никогда не искупить свою вину. Но я не могу прожить всю жизнь, таясь в тени. У меня есть причина двигаться дальше, выйти на свет, и эта причина рядом со мной, пролетает на карусели мимо меня с раскрасневшимися на кусачем декабрьском ветру щечками.

Генри машет руками, он хочет, чтобы я остановила карусель. Пока мы идем к качелям, его ручка в варежке, как обычно, покоится в моей руке.

— Мамочка!

— Что?

— А где все-таки папа?

— Я же уже говорила тебе. Ему пришлось уехать ненадолго, по работе.

— Но куда он уехал?

Из будущего на меня надвигается черный день, когда придется рассказать ему про отца. О Сэме писали в газетах, в Интернете. Мне не спрятать правду от Генри. Но сейчас я предоставляю ему возможность пребывать в его розовощекой с помпончиками абсолютной невинности.

— Недалеко. Но ему надо поработать там некоторое время, вот и все. Хочешь горячего шоколада?

Он вскрикивает от радости. Его пока очень легко отвлечь, но так будет не всегда. И я не всегда буду находиться рядом с ним. Однажды он отправится в школу сам, без меня, или пойдет в бассейн с друзьями. Он обвинит меня в гиперопеке и будет прав, но у меня есть на то причины.

Я понимаю, что Сэма больше нет, но все еще чувствую его руки, смыкающиеся на моем горле; ощущаю его где-то глубоко внутри себя, словно он червь-паразит, похороненный в темной, худшей части меня самой. Он может оказаться на дне океана, или тут же, рядом, в парке, и наблюдать за тем, как мы шагаем по траве. Я этого никогда не узнаю, и это будет моим наказанием за то, что я сделала с Марией. Не послания от Бриджит, даже не та ночь в квартире с Сэмом, а жизнь с вечной оглядкой, когда ты ни в чем не уверен. И всегда сомневаешься.

В кармане начинает жужжать телефон, и я привычно, инстинктивно вздрагиваю, хотя и удалила свой аккаунт на «Фейсбуке» — не только из телефона, а вообще. Приходит сообщение от Полли, которая пишет, что опаздывает, но скоро будет здесь вместе со своими девочками. Теперь я стараюсь лично общаться с людьми, а не прятаться за экраном. Я больше не топчусь на обочине жизни, я выхожу к людям, собираю себя заново по кусочкам.

Когда все кончилось, ко мне приехали родители. И хотя за те несколько дней, что они пробыли у меня, мы не пережили голливудское воссоединение семьи, я ощутила их молчаливую поддержку, и это было очень важно. Отец, сидя на полу, играл с Генри в паровозики. Мама бесконечно заваривала чай и отмыла ванную. Впервые за многие годы я почувствовала нашу близость.

Мы с Генри заходим в кафе, и я автоматически сканирую зал: наверное, мне никогда больше не войти в общественное заведение без опасения увидеть там Сэма. Тут душно и шумно, полно семейных компаний: дети, требующие пирожных; родители, вытирающие рты и отодвигающие чашки подальше от своих чад. Я подхожу к стойке (Генри все еще не выпускает мою руку) и заказываю два горячих шоколада. Свободных столиков нет, поэтому мы выходим на улицу посмотреть, не слишком ли холодно будет сесть там.

Генри с тревогой смотрит на меня:

— О чем ты думаешь, мамочка?

Солнце начинает загораживать тучка, и на нас по траве надвигается тень, от которой трава становится темно-зеленой. У меня есть выбор. Я могу вечно оставаться в заточении, испуганно сидеть в тени, или взять жизнь в свои руки и двигаться дальше. Я могу навсегда согнуться под грузом того, что я сделала, того, что сделал Сэм, или извлечь из этого урок и в результате избрать лучшую участь.

Тучка уплывает, и вновь появляется солнце. Я сажусь за столик и осторожно ставлю напротив стакан с шоколадом для Генри. Он тоже садится, и если кто-то за нами и наблюдает, то увидит, как мы вместе улыбаемся, освещенные солнечными лучами.

МОГУТ ЛИ ТЕНИ ПРОШЛОГО ИСПОРТИТЬ ЖИЗНЬ. ИЛИ ЭТО СДЕЛАЕТ ТВОЯ НЕЧИСТАЯ СОВЕСТЬ?

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.