После одиннадцати вечера, когда общественные туалеты города закрывали на ночной покой, бывший санитар спецвытрезвителя сержант милиции Егор Краюхин выходил на промысел.

Самым подходящим для этого местом Краюхин определил для себя туалет на улице Гоголя. Народ в этом районе хаживал более интеллигентный, законно-боязливый. Не то что на площади Восстания, у метро. Хоть и оборотистое для промысла место, да людишки тусовались там ночами скверные — одни бомжи да проститутки. Власть в грош не ставили, за копейку удавятся. А то и накостыляют по шее невзначай. Да и опасно было — могли заприметить ретивого сержанта служаки-менты из пятого отделения, что на Лиговке. Не очень-то им хотелось завышать показатели за счет каких-то зассых, могли и дознаться, что сержант Краюхин — сержант липовый и рвение проявляет из личных интересов.

Пробовал сержант охотиться на Садовой улице, напротив кинотеатра «Молодежный». Тоже ничего хорошего. Помнится, взял одного цыгана, да и не рад был, — откуда ни возьмись, налетел целый табор. Фуражку с головы сбили и унесли, вместе с тем цыганом. Пришлось доставать из мешка старую фуражку с зеленым вохровским околышком… Нет, лучше места, чем на улице Гоголя, не найти. И удобно — на каждом шагу телефонных будок понатыкано, в любой устраивай засаду, да и клиентам искушение великое — телефонная будка, — не надо искать ближайший подъезд, и не во всякий подъезд проникнешь: понаставили от жулья кодовые замки, — изучил своего клиента сержант!

Пустая стекольная рама наполняла будку свежим ночным запахом стираных простыней. За годы работы в медвытрезвителе сержант привык к этому запаху, когда привозили мешки с простынями для «контингента». Пожалуй, нет работы доходней, чем в медвытрезвителе, особенно если дежуришь на регистрации, чего только не сулят клиенты, очухавшись. Да и при первичном досмотре кое-что перепадало из того, что дежурный наряд проворонил. На том, собственно, и погорел Егор Краюхин. Подвезли как-то клиента; пока фельдшер определят степень опьянения, Краюхину поручили переписать содержимое баула. Обычно акт составлялся в присутствии дружинников, а в тот раз дружинники куда-то запропастились; ну, Краюхин и прибрал к рукам увесистый пакет с иностранной наклейкой, пихнул в свой сидор, чтобы разглядеть на досуге добычу. Все бы ничего, не в первый раз, да только алкаш оказался видным депутатом горсовета. Хоть и не было прямых доказательств кражи, но начальство стало донимать Краюхина. Тот сгоряча и накорябал заявление об увольнении, тем самым как бы выказывая обиду за незаслуженное подозрение. Начальство, казалось, только и ждало этого. Тут же подписали заявление, еще бы — такое доходное место освободилось. Потом Краюхин смекнул, что начальство само хотело пакетом попользоваться, потому как содержимое было не совсем обычным. Помнится, как приволок Краюхин пакет к себе, вскрыл и обмер. В проеме он увидел человеческие волосы, светлые, густые. А когда расширил проем, Краюхин и вовсе выпучил глаза. Женская голова?! Неужели пьяного убийцу на улице подобрали? Как же быть! Признаться, что упер у пациента личную вещь, — должностное преступление. Умолчать? В сообщники попадешь… Все перемешалось в сознании Краюхина: алкаш — депутат горсовета, грозная харя начальника вытрезвителя, окаянный дружинник, что сбежал со службы и вверг в искушение Егора Краюхина, и почему-то соседка по коммуналке — старуха Агафья Львовна, — вот кто порадуется, когда Краюхина упекут за соучастие в преступлении…

Вялыми пальцами Краюхин вытягивал на свет содержимое пакета. Да это же… маска, сообразил он, вроде гуттаперчевой игрушки, только в натуральную величину. На Краюхина смотрели стеклянные шальные глаза под красивыми бровями. Что за чертовщина такая? Следом за головой тянулась резиновая тряпица телесного цвета, свернутая аккуратным рулоном. И тут Краюхин дотумкал — резиновая девка, надувная! Ах ты, депутат-демократ, Краюхин засмеялся. Смотри-ка, удивлялся Егор Краюхин, извлекая из пакета приспособление для подкачки воздуха, и тюбик клея, и запасной лоскуток резины, а главное — книжку-инструкцию, испещренную иероглифами, что более всего поразило Егора, — на кой хрен ему инструкция в этом деле, бумагу только переводят…

С каждым качком резиновой груши бесформенная тряпка обретала контуры женского тела.

Вечер удался на славу, давно Краюхин так не гулял. Усадил «Машку» на стул, привязал ремнем, чтобы не свалилась. Напялил на нее дырявый халат старухи соседки, что висел в коридоре. «Машка» таращила голубые глаза, чашкой распахнув похотливый красно-красный рот… Краюхин сварганил яичницу с колбасой, налил стакан вермута. Для куража хотел поднести и «даме», но передумал. Правда, потом плеснул немного в ее дебильный рот, чтобы перебить запах резины, но это было потом, перед тем как завалить «Машку» в койку. Единственно, что омрачало тогда Краюхину праздник, — мысль о том, что может нагрянуть Вероника, его зазноба — проводник поезда; у Вероники были свои ключи. Но, по всем расчетам, Вероника сейчас трусится в своем сарае где-то на далеких магистралях великой железнодорожной державы. Не дрейфь, Егор, гуляй в свое удовольствие. Он и музыку включил. Негромкую, чтобы не разбудить соседку. Перед каждым стаканом Краюхин произносил тост. Ничего, что ты неживая, уверял Краюхин свою «даму», так обласкаю, что оживешь. Признаться, такого тела Краюхин за свои сорок четыре года никогда не видел, только что в кино или на картинках. Одни груди чего стоят, не то что у этой клячи Вероники. Главное в этом деле — не перекачать воздух, может, об этом и предупреждали своими инструкциями косоглазые. О чем еще лепетал Краюхин в тот вечер, он не помнил. Только с тех пор влекло его домой, в тесную комнатенку небольшой коммунальной квартиры, что затерялась в самом центре города…

Вот какие воспоминания пробудил вечерний сырой воздух, что тянулся из пустого проема телефонной будки.

С Невского поворачивал троллейбус. Нередко именно на троллейбусе приезжали клиенты Краюхина. Поурчав на остановке, троллейбус выпустил несколько человек и тронулся в сторону Исаакиевской площади. Те, кто остался на тротуаре, заспешили в разные стороны, не обращая внимания на общественный туалет. Кажется, сегодня пропащий вечер. И вообще, надо завязывать с этим промыслом, не в первый раз подумывал Краюхин, но наступал вечер, и его вновь тянуло на улицу Гоголя. Вот вчера улов был удачный. Три лоха попались на крючок. Двое свои, земляки. Как они изворачивались, юлили, пытались отмазаться мелочевкой, все равно Краюхин их на пятьдесят рублей приговорил. Третий — гость из Татарии, приехал в командировку. Тот немедля отстегнул триста целковых, правда, выпросил, сквалыга, пятерку на такси, до гостиницы добраться…

Что ж, день на день не приходится, утешал себя Краюхин. И тут взгляд его прихватил молодого человека, что выбежал из Кирпичного переулка. «Мой!» — уверенно решил Краюхин, напрягаясь, точно гончая перед тоном.

Рафаил Наумович Дорман — больше известный в кругу друзей под именем Рафинад — был сыном стоматолога Наума Дормана и бывшей солистки Ленконцерта Галины Пястной. Двадцатисемилетний инженер по холодильным установкам, Рафинад в тот осенний вечер 1989 года торопился по совершенно неотложному делу. Он знал, что ближайший туалет находится на улице Гоголя. Можно было облегчиться и по дороге, тем более что шел он от Мойки проходными дворами, в которых имелось множество укромных створок и ниш, где и днем случайный прохожий рисковал добром, а то и самой жизнью без особой надежды на помощь, а после одиннадцати вечера так и вовсе дрянь дело. Любую вольность можно допустить, и все будет шито-крыто, не то что облегчить ноющую плоть, занятие, как известно, пустяковое, недолгое. Но Рафинад упрямо вышагивал, занятый своими мыслями. Нельзя сказать, что Рафинад был человек щепетильный, даже наоборот, он обладал характером несдержанным, и поступки его часто вызывали удивление дерзостью и безрассудством. Но задерживаться в сырых, пахнущих плесенью и аммиаком проходных дворах ему не хотелось. Во-первых, он пока не чувствовал особо острой необходимости, во-вторых, ему все равно не миновать улицы Гоголя, ибо путь он держал на площадь Труда, где и проживал в доме № 8.

Мысли Рафинада занимала предстоящая затея в аэропорту. Завтра, в тринадцать пятьдесят, прибывает рейсовый самолет из Штатов. И кое-кто из пассажиров привезет компьютеры, на продажу. Товар пока новый, неосвоенный и очень притягательный. С помощью молодцов из фирмы Феликса Чернова Рафинад постарается перекупить компьютеры прямо в аэропорту. На прошлой неделе удалось купить три компьютера по шестьдесят тысяч за комплект. И прихватить два номера телефона тех, кто, возможно, продаст привезенные компьютеры. Улов неплохой, свои комиссионные Рафинад у Феликса получит. И, кстати, возникла идея подключить к отлову продавцов компьютеров самих сотрудников багажного двора аэропорта, конечно, не бесплатно… Каждая подобная идея поднимала у Рафинада настроение…

Покинув арку, Рафинад вышел к главному телеграфу. Полное безлюдье, лишь у будки междугородной телефонной связи суетился какой-то военный, громко вопрошая: «Мелитополь?! Это Мелитополь?!»…

Даже не верилось, что три-четыре часа назад с Дворцовой площади валил народ, после митинга какой-то партии. Или организации. Их столько появилось в последнее время. На худосочных транспарантах были намалеваны карикатуры и лозунги. На один из них Рафинад обратил внимание: «Вон со Святой Руси иноверцев и евреев!» Рафинад еще подумал: почему евреев отделяют от иноверцев? Выходит, что евреи под двойным колпаком — и как иноверцы, и как евреи. Несправедливо!

— Спасибо, ребята! — крикнул тогда Рафинад. — Глядите в оба!

Кто-то погрозил ему кулаком. Но большинство молчали, утомились на митинге, бедолаги. Впрочем, Рафинад не очень был похож на еврея, гены бывшей солистки Ленконцерта оказались сильнее наследственности папаши-стоматолога. Сероглазый, светловолосый, Рафинад скорее походил на уроженца Прибалтики. Но лишь до поры, до того, как произносил первую фразу. Нет, он не картавил, не растягивал конец фразы, что для уха простого человека было невыносимо и хотелось без уточнений дать в морду, нет, у Рафинада в голосе звучала та вальяжная интонация, которую растеряли даже коренные жители северной столицы и которую из-за редкости звучания принимали как высокомерие. А кто может быть высокомерен с простым человеком? Понятно кто…

Рафинад вцепился пальцами в решетку и влез на мокрый выступ подоконника, покрытый корявым железом. Спрямил ноги. Отсюда толпа проглядывалась яснее — не так уж она была и велика, сотни не наберет. Женщина в мятом плаще и сбитой на затылок вязаной шапчонке закинула на плечо плакат с изображением Георгия Победоносца. Рафинад вспомнил, что встречал ее у Гостиного двора, женщина продавала газеты и листовки. Рядом шагал парняга в черной куртке, расшитой металлическими пуговицами, под мышкой парняга держал папку с какими-то бумагами. Ковылял старик с торбой, из которой торчала бутылка кефира с зеленой нашлепкой. Старуха со злым, простуженным лицом что-то выговаривала старику. И тот, казалось, прядал крупным ухом, стараясь уклониться от назойливой соседки, от ее мохнатого шарфа…

Рафинад и сам не очень понимал, для чего он это делает: то ли злоба, что туманила рассудок, то ли характер динамитный себя проявил… Он вскинул голову и заорал нарочитым шпанским фальцетом: «Да здравствует братская дружба русского и еврейского народа! Ура, господа!»

Господа точно разом ткнулись о невидимое препятствие, оборотили обомлевшие мучнистые лица. Это что за провокация такая? Или они ослышались?! Кто-то на всякий случай пискнул: «Ура!» — и тотчас умолк.

— Не залупляйся, не залупляйся, — посоветовал со значением нервный голос. — Провокатор пархатый. Мы тебе такую дружбу навяжем — деревьев не хватит, придет час.

Толпа одобрительно загудела.

— Особенно этим, сочувствующим. — Внешний вид Рафинада вводил в заблуждение. — Завербовался к жидам, сучий потрох.

Предвосхищая забаву, часть толпы стала притормаживать у подоконника.

— Сколько же тебе, нехристь, заплатили? — простодушно вопросил узколицый тип в жокейском кепи. — И мне, что ли, наняться? Сейчас куда хошь можно вербануться, хоть к демократам, хоть к домкратам…

Но сознание Рафинада уже лихорадило бесовство — бесовство, что не раз ввергало его во всевозможные авантюры.

— Не провокатор я, господа! — ернически захныкал Рафинад. — Еврей я. Дальний родственник Господа вашего, Иисуса Христа. Еврей, как есть. А что проповедовал мой родственник? Возлюби ближнего, как самого себя.

Толпа растерянно сопела, не зная, что возразить, — слишком уж открыто выступал с подоконника белобрысый. Из центра, где группировались главные закоперщики марша, передали приказ не лезть на рожон, рано еще. Что диалог с евреями русскому человеку не возбраняется — другое дело, нам не по пути с сионистами, вот кто истинный враг православного человека.

И видно было по выражениям лиц некоторых граждан, что не могут они взять в толк разницу между евреем и сионистом. Только спросить как-то неприлично, ведь и воробью должна быть понятна разница.

— Так, может, ты сионист? — с надеждой прогундосил кто-то.

— Нет, я еврей, — упрямился Рафинад.

— Ну, тогда другое дело, — потеплели голоса.

— Да какой он еврей? Где это видано, чтобы еврей всенародно признался, что он еврей! Кем угодно прикидываются — то узбеками, то грузинами, то какими-то татами, а на поверку — евреи. Известно, еврей никогда не признается, что он — еврей! — заспорили горячие голоса. — Провокатор он, стало быть, — сионист!

Из-под арки Главного штаба пахнуло сырым ветром. Рафинаду стало не по себе. А ведь могут и куртку разодрать, новую шведскую куртку, что купил он на той неделе у своего приятеля Феликса Чернова. Разорвут — и ни с кого не спросишь, мелькнуло в голове. Кто-то уже тянул Рафинада за кроссовку.

— Руки, руки! — Рафинад сдвинул кроссовки и крепче вцепился в решетку.

Тот, рукастый, потянулся за ускользнувшей кроссовкой, желая ловчее ухватить и стянуть с подоконника. Толпа горячилась, изнывая желанием перейти к делу. От штабного ядра, от «мозгового центра», отделился молодой человек с прусскими нафабренными усами под острым гоголевским носом и, властно раздвигая народ, устремился в сторону подоконника, на котором пританцовывал Рафинад. Последовал повторный указ не затевать бузу, не наступило еще время, пользы не будет.

— Чего бояться, чего бояться?! — базарно завопили несколько человек разом. — Кто у себя дома? Мы или они?!

— Будьте благоразумны, господа! — произнес усатый, подобно полицмейстеру из старого революционного кинофильма «Котовский». Толпа послушно и с охотой расползлась. Улица опустела. Только какой-то военный орал в междугородной телефонной будке: «Куда я попал?! Это мама? Это Мелитополь? Мама? Ни хрена не слышу!» Рафинад спрыгнул на тротуар и потер ладони, сгоняя ржавую пыль решетки. А ведь испугался он, испугался…

Прошло часа три, и вот он вновь на том же месте, у арки. Ничто тут не напоминало о ходке после митинга на Дворцовой площади. Лишь случайно залетевшие листья мокли в лужах, еще державших свет уходящей белой ночи, да все тот же военный маялся у междугородного телефона-автомата в ожидании разговора со своим Мелитополем.

— Что, нет связи с Мелитополем? — крикнул военному Рафинад.

— Нет, — не удивился вопросу военный. — Суки все!

— А может, уже и самого Мелитополя нет? — не отвязывался Рафинад.

— Хрен его знает, есть — нет… Автобусы уже не ходят. А мне в Рыбацкий поселок добираться.

— Лучше б ты в Мелитополь дунул.

Военный отмалчивался, с остервенением накручивая диск автомата.

Рафинад пересек Невский и через Кирпичный переулок выскочил на улицу Гоголя. Прибавил шаг. По какому-то психофизиологическому закону особо острое нетерпение возникает при приближении к вожделенному объекту. Припустив бегом, Рафинад остановился у двери, покрытой клочьями грязно-голубой краски. Толкнул ладонью, дверь не поддалась. Привалился плечом, дверь скрипнула, но не отворилась. Глухо… Рафинад чувствовал, что сейчас произойдет непоправимое. «Сами виноваты, сами виноваты, — бормотал Рафинад, — позапирали на замки, боятся, что писсуары их ржавые умыкнут», — срывая змейку на пятнистых джинсах…

Нет сладостней наслаждения, чем при чувстве облегчения плоти. Экстаз, райская музыка, пронзающая тело. Рафинад блаженно прикрыл глаза.

И чьи-то шаги за спиной нисколько не смутили Рафинада. Наоборот, пробудили зловредное упрямство — пока он не сделает свое дело, пусть хоть земля разверзнется под ногами…

— Старший сержант Краюхин! — строго представились за спиной Рафинада. — Чем вы тут занимаетесь?!

— Ссу! — томно ответил Рафинад, прикрыв блаженно глаза.

— Почему здесь? — повысил тон Краюхин.

— А где? — не оборачивался Рафинад. — Туалет закрыт.

— Нарушение общественного порядка, — не унимался Краюхин. — Превратили город в нужник. Спрячь трубу, пошли в отделение.

Рафинад молча продолжал свое дело.

Краюхин растерялся. Обычно нарушители пугались и готовы были сразу умасливать милиционера, а этот…

— Отойди, сержант, не ломай кайф, — процедил Рафинад. — Или присоединяйся, вместе веселей.

«Дурацкое положение, — подумал Краюхин, — стою и жду, пока этот тип закончит свое дело. Да что у него там, цистерна целая?» — закипал обидой Краюхин.

— Вы еще здесь, сержант? — невинно спросил Рафинад.

— Здесь, здесь. И долго буду здесь, — со значением ответил Краюхин. — Пятнадцать суток буду рядом, не волнуйся.

Рафинад вздохнул.

— Все, сержант. Блаженство не может быть вечным, — Рафинад привел себя в порядок. — Теперь, сержант, хоть на плаху, — он обернулся.

В сырой сутеми ночи он видел круглое лицо с неопрятной бородкой и усами, широкий нос, круглые безресничные глаза, точно увеличенные горошины, а рот, казалось, состоит из одной пухлой нижней губы.

— Ладно, сержант, веди в кутузку, — покорно произнес Рафинад и решительно двинулся вдоль улицы к Исаакиевской площади.

— И штраф приготовь, — обронил Краюхин, начиная операцию.

— И кутузка, и штраф? — удивился Рафинад. — Не-е-ет уж. Что-нибудь одно.

— Можно и одно, — охотно подхватил Краюхин, искоса оценивая своего клиента. — Плати двести и гуляй свободным.

Краюхин радовался. Кажется, клиент попался не упрямый, хоть и гоношится. Видно, из евреев. Нация такая — поначалу петушатся, хорохорятся, права качают, а стоит цыкнуть — сразу вянут. Правда, внешне на еврея не тянет, если бы не говорок какой-то подковыристый…

— Двести?! — Рафинад остановился и хлопнул себя по ягодицам. — Ну, даешь, полковник! Это ж почти мой месячный оклад.

«Не даст!» — решил Краюхин.

— Ладно, сто рублей. В отделении с тебя три шкуры сдерут. Еще и на службу телегу пошлют… Стой, ты куда?!

— Тороплюсь, полковник! Успеть доскочить до милиции. А то меня опять что-то прихватывает, двойной штраф готовить надо… А что, полковник, в милиции есть план по писунам?

Рафинад решительно шагал вперед. Краюхин едва за ним поспевал.

— Да погоди ты… Сколько дашь-то?

— Треху, пожалуй, отстегну. И то со слезами.

— Треху?! — взвыл Краюхин и подумал о впустую потраченном времени.

Рафинад подхватил Краюхина за мягкий женский локоть. Исаакиевский собор принял их под сумрачный портал. У сувенирных будок топтались вялые полуночные туристы, разглядывая лакированную дребедень. Кое-кто из них отмечал взглядом странную пару — молодой человек и милиционер. Такое впечатление, что молодой человек куда-то заманивает милиционера, а тот упирается. Возможно, где-то совершилось преступление, а милиционер не хочет ввязываться, такое нередко бывает даже за границей, откуда приехали туристы…

— Ладно, тридцать рублей — и разошлись, — предложил Краюхин.

— Что?! Это ж два ящика пива. Лучше я пятнадцать суток в темнице отсижу.

Они пересекли площадь. До улицы Якубовича, где размещалось отделение милиции, оставалось всего ничего.

— Решай, полковник, — произнес Рафинад беззаботным голосом. — А то и трехи не дам.

Краюхин остановился. Остановился и Рафинад. Он смотрел в круглые бумажные глазки мента под тусклым, затертым козырьком фуражки.

— Кстати, покрышка на вас, полковник, не милицейская, — невзначай проговорил Рафинад. — Из вертухаев, по охранной ведомости. И кителек вроде из ломбарда, тухлый какой-то…

Этой «вставочки» бывший санитар медвытрезвителя не ожидал. И перетрусил. Что не ускользнуло от Рафинада. Вспомнилось, что мент, прихватив его на улице Гоголя, покорно пошел за ним в сторону Исаакия, к улице Якубовича, а не завернул Рафинада к Мойке, где пряталась в глубине двора ментовка, что курировала именно ту часть улицы Гоголя с общественным туалетом. Явный прокол.

— Ладно, полковник, не пудри мне мозги! — вдохновенно проговорил Рафинад. — Время не детское, пора спать. Разбежались, полковник, как есть — по нулям.

— А штраф? — плаксиво произнес Краюхин. — Три рубля где!

— Передумал я, сержант, — милостиво произнес Рафинад. — Так и быть, отпускаю тебя, ступай. А то в отделении на Якубовича быстро тебя расколют. Потому как ты есть мошенник. И налог с поборов своих от государства утаиваешь. И форму хоть и из ломбарда, но позоришь.

— Ах ты, жмот! — задохнулся Краюхин. — Нация у вас такая…

— Это ты лишнее сболтнул, — посерьезнел Рафинад. — Как же ты мою нацию разглядел? Вроде штаны я не спускал, да и там я безупречный хрестьянин, не придерешься. А?! Расскажи, бегемот, как ты мою нацию распознал?

Но Краюхин уже удалялся, и спина его выражала презрение. Одна рука была прижата, вторая болталась, словно ватная.

— Эй! — крикнул Рафинад. — Вот твоя треха. Возьми, считай, за экскурсию по историческим местам.

Краюхин продолжал шагать.

— Эй, бегемот! Возьми, не гнушайся, столько времени на меня убил. Я треху оставлю под тумбой.

Рафинаду стало жаль этого фальшивого мента. Стоит, бедняга, ночами, мерзнет, ждет своего клиента у сортира. Да, признаться, и пользу городу приносит. Глядишь, в следующий раз кто-нибудь и передумает оставлять свой след на исторических стенах великого города, побоится.

— Ладно, кладу твой гонорар под тумбу. И уйду не оглядываясь.

Рафинад достал из наружного кармана куртки затертый трюльник и положил у мусорной трубы.

Выпрямившись, он не увидел бабьей фигуры фальшивого мента: тот скрылся за углом, а может, затаился и следит за поведением Рафинада…

«Ну и черт с тобой», — подумал Рафинад в уверенности, что их пути никогда больше не пересекутся.

Не знал в ту осеннюю излетную белую ночь Рафаил Наумович Дорман, больше известный в кругу друзей под прозвищем Рафинад, что через два с лишним года на его пути вновь возникнет бывший санитар спецмедвытрезвителя Егор Краюхин. И встреча станет для одного из них роковой. Известная формула о том, что случайность есть непременное условие закономерности, зловеще сомкнется спустя два с лишним года после этой теплой ночи начала осени 1989 года…

Тишина, густая и липкая, точно патока, зашпаклевала коридор, утекала в распахнутые двери комнат — в рабочий кабинет отца, в гостиную, в спальную комнату родителей. Казалось, квартира мертва. Но Рафинад знал: стоит только ему оказаться у себя, в десятиметровом закутке на месте бывшего чулана, и включить свет, как…

— Наконец-то он вернулся, — послышался голос матери.

— Завтра, завтра, — отозвался сонный голос отца. — Будем спать.

Голоса раздраженно переплелись.

— Рафа, иди сюда, — сдался отец. — Маме не терпится тебя обрадовать.

«Шли бы вы к… матери! Как вы мне осточертели, козлы, — проговорил про себя Рафинад. — Стоит воротиться домой — что днем, что ночью…»

Рафинад расстегнул куртку, повесил на спинку стула, сдрыгнул кроссовки, поискал глазами комнатные туфли… Опять мать наводила порядок в его берлоге и выставила шлепанцы в коридор. Аккуратно убранная узкая тахта подтверждала его догадку — обычно он просто набрасывал одеяло. И на столе был порядок: книги по экономике, по маркетингу, английский самоучитель — все собрано в стопку и сдвинуто к краю стола.

— Долго нам ждать? — В голосе отца звучало недовольство.

У Рафинада была одна слабость — с детства он боялся своего отца, стоматолога Наума Дормана, человека узкоплечего, маленького и жилистого, чем-то похожего на щипцы, которыми папаша Наум выдирал зубы пациентов. Дорман имел патент, что было по. тем временам большой редкостью. Щипцы хранились в стеклянном шкафу, в стерильной чистоте, и Рафинаду казалось, что в хромированных ванночках рядком сложены тушки папаши Дормана с тесно сомкнутыми узкими губами. Этот рефлекс закрепился в сознании маленького Рафика с детства, когда при нем отец удалял зуб у какого-то мальчика-пациента и тот орал так, что соседи вызвали милицию. Отец клялся, что дозы новокаина хватило бы и слону, просто мальчишка орал от страха. Как бы то ни было, стародавняя история запала в память Рафинада на всю жизнь.

С годами детский страх пригас, растворился. Но иногда страх вдруг просыпался, особенно если отец гневался на Рафинада, такое случалось нередко, ибо сын папаши Наума был не из пай-мальчиков. Рафинад презирал в себе эту детскую закомплексованность и старался подавить ее дерзостью и независимым поведением, но все равно в глубине души страх не покидал его. Необходим особый случай, который раз и навсегда избавит его от робости перед отцом. Надо перешагнуть этот порог. «Когда-нибудь я дам в морду своему папаше, — думал в минуты скандала Рафинад. — И на этом все кончится». А пока…

Рафинад торопливо переодевался в свою домашнюю хламиду — ветхие спортивные рейтузы, свитер, траченный молью носки. Он чувствовал, что сейчас в дверях комнаты возникнет невзрачная фигура отца в длинных сатиновых трусах и больничной рубашке, этих ночных рубашек с огромным несмываемым больничным штампом в доме скопилось великое множество.

Рафинад успел опередить отца, — когда он появился на пороге родительской спальни, отец еще поднимался с кровати…

— Ну?! — проговорил Рафинад. — Я вижу, мама опять наводила порядок в моей комнате?

— Тебе от этого плохо? — проворчал отец, возвращаясь в постель и пряча под одеяло тощие ноги.

— Должны были прийти люди, Рафик, — произнесла мать, — могли заглянуть в твою комнату. У тебя так все неопрятно.

Мать облокотилась о высокую подушку. Ее густые рыжеватые волосы падали на плечи, прикрытые тонким батистом комбинации.

— Какие люди, мама? — Рафинад прильнул к дверному косяку.

— Приходили Смелянские… Папины старые пациенты.

— У которых лупоглазая дочка? — уточнил Рафинад.

История с дочерью Смелянских еще не выветрилась из памяти Рафинада. Его опытный глаз сразу, при первом знакомстве, определил, что на туповатой с виду, длинношеей девице с чуть навыкате серыми глазами пробы негде ставить. Склонив ее к свиданию, Рафинад повез девицу за город, на дачу своего школьного дружка Феликса Чернова, где в летней кухне без лишних слов убедился в верности своего наметанного глаза. Девица повизгивала, изображая нечеловеческую страсть, оставляя на спине Рафинада глубокие следы ногтей, точно Рафинада терзали бенгальские тигры. «Зачем нам такие доказательства!» — думал тогда Рафинад, собирая разбросанные по летней кухне интимные принадлежности, мучаясь от свежих ссадин…

— С чем приходили Смелянские? С острой зубной болью? — Рафинад струхнул. Возможно, младшая Смелянская почтила себя одураченной и рассказала о проделках Рафинада на загородной даче, и оскорбленный Смелянский явился требовать сатисфакции у младшего Дормана, дабы подвести его к Дворцу бракосочетаний, ссылаясь, что Рафинад — благородный молодой человек из порядочной семьи. Нет, нет, успокаивал себя Рафинад: во-первых, прошло не больше месяца, во-вторых, он не какой-нибудь желторотый юнец, он понимал, какие могут быть последствия, и предпринял все возможное, чтобы не огорчить почтенных пациентов своего папаши-стоматолога. Какие могут быть доказательства? Следы тигриных когтей на его спине? Так они давно зарубцевались…

— Смелянские уезжают в Израиль, — проговорила мама. — Всем семейством. Приходили прощаться.

— Ах, вот что, — облегченно вздохнул Рафинад. — Сейчас ночь. Нельзя было этим известием обрадовать меня утром?

— Последние приличные люди поднимаются и уезжают из страны, — продолжала мать хрипловатым голосом давно переставшей петь солистки Ленконцерта.

— Эту тему мы уже закрыли, — угрюмо ответил Рафинад. — Вы знаете мое решение — никуда я не поеду.

Проблема отъезда из России будоражила семейство Дорманов давно, и с каждым разом напряженней, — пугало количество людей, решивших эмигрировать. На улице, по утверждению матери, уже не на ком остановить взгляд, не с кем поздороваться даже в Доме актера, и это ей, Галине Пястной, известной некогда исполнительнице русских народных песен.

Рафинад давно определил свое отношение — никуда он не поедет, там ему делать нечего, если родители хотят, пусть едут, а он остается…

— К. тому же я — бастард, у меня мать русская. В Израиле я буду считаться нечистым, там национальность определяет мать. Это здесь я — еврей, а там я буду русский, — в который раз отбивался Рафинад.

— Между прочим, Смелянские — чисто русские, из графских кровей, — отбила мать. — И все едут в Израиль.

— Как так? — усмехнулся Рафинад.

— Дочь вышла замуж за еврейского мальчика, — ответила мать.

— Ну? — удивился Рафинад. — Эта… лупоглазая, как ее звали? — И подумал: когда же это она успела выйти замуж? Ведь и месяца нет, как они вдвоем сваливали к Феликсу на дачу.

— Здрасьте. Она год как замужем. Все оформляли документы, ведь бедному мальчику приходилось вывозить все графское семейство, шесть человек. Они решили, что если им и удалось пережить тоталитарный строй, то демократический в этой стране им уже не вытянуть.

— Год как замужем?! — воскликнул Рафинад и повеселел. — Ну и ну! Хороша лупоглазая. А притворялась девицей.

— Ты успел с ней переспать? — усмехнулся отец.

— Наум! — покачала головой мать. — Эта твоя херсонская прямолинейность.

— Он — босяк, — отмахнулся отец.

— Но, папа… ты всегда требуешь от меня невозможного. — Рафинад уловил в голосе отца теплые, одобрительные нотки.

— Я догадываюсь по твоему тону, — ответил стоматолог. — Признайся, у тебя были с ней шуры-муры?

— Скорее — трали-вали, — не выдержал Рафинад, чувствуя на спине жжение уже забытых царапин. Необходимо заметить, к чести Рафинада, он не любил распространяться о своих интимных делах даже в кругу друзей, не то что с родителями.

— То-то девочка все интересовалась — придешь ли ты на их прощальный обед, — вздохнула мать. — Не знаю, Рафик, когда ты образумишься, когда ты станешь человеком? Тебе двадцать семь лет. А ты все…

— Босяк, — буркнул отец.

Галина Пястная торкнула локтем мужа:

— Хватит! Одно и то же… Это твой сын. И он гибнет. Чем он занимается, что он делает до глубокой ночи? Раньше я знала: мальчик работает на заводе, получает зарплату, знала круг его приятелей. А теперь? Два месяца, как он уволился с завода. Нигде не работает. Приходит домой только спать…

— И есть, — вставил отец.

— Он твой сын, он имеет право получать от отца тарелку супа! — осадила мать.

Стоматолог развел руками, но смолчал.

— Лучше бы ты поинтересовался, где он ходит до глубокой ночи. В такие дни! Когда обнаружили бомбы в Летнем саду.

— Здрасьте! — не выдержал отец. — Их давно обезвредили.

— Одну — да, а вторую? Весь Летний сад перекопали, я ходила, смотрела.

— Вторая была зажигательная и сгорела на глубине, — терпеливо пояснил отец. — Ты не читаешь газет.

— А что же они там копошатся? Все статуи сняли. Как во время войны… И в такое время тебя не интересует, чем занимается твой сын!

— Из него же слова не вытянешь, — разозлился отец. — Чем ты занимаешься целыми днями? Уходишь утром, а то и приходишь утром. Какие-то звонки, клички. Черный. Дятел. Лиса. Баксы. С кем ты разговариваешь по телефону? Это люди или звери?

Рафинад криво улыбался.

— Баксы, так называют доллары. Любой ребенок знает, — презрительно пояснила мать.

— А я вот не знаю! — вскипел отец. — В какую тюрьму носить тебе передачу?!

— Ну, знаешь, Наум! — Мать подняла свою маленькую голову. — Ты еще накличешь! Тюрьма!.. А что сам делаешь? То смотришь в телевизор, то смотришь в чужие слюнявые рты. Когда тебе было воспитывать сына?!

— Если бы я не смотрел в чужие рты, тебе нечего было бы есть с твоей вокальной пенсией, — язвительно произнес отец.

— Нечего меня упрекать. — В тоне матери слышались слезы. — Целыми днями кручусь, бегаю по пустым магазинам…

— И приносишь колбасу за два двадцать, — продолжал отец. — Колбасу, которую я уже видеть не могу.

— Скажи спасибо и за это, — прервала мать. — Люди вообще не могут отоварить талоны, бегают по городу как сумасшедшие…

Рафинад подался спиной в коридор и прикрыл дверь. «Когда-нибудь я подожгу эту квартиру», — подумал он, мечтая скорей оказаться на своей тахте и зарыть голову в подушки.

— Тебе звонил какой-то Чингиз-хан! — донесся вслед голос матери. — Записка на столе…

Голубь сердито кряхтел и мурлыкал, точно старый кот, и стучал когтями о жесть подоконника. Мать привадила голубей, подкидывая им корки и крупу. Голуби привыкли и загодя слетались поутру, требуя прокорм.

Это нахальное бормотание и разбудило Рафинада. Он встал и приблизил лицо к стеклу окна, удостовериться, что сегодня, как и всю последнюю неделю, его ждет теплый, сухой денек.

Голубь, точно паралитик, подернул белой головой и замер, скруглив коричневый глаз, в надежде увидеть свою кормилицу, но узрел заспанную физиономию Рафинада, личности малоприятной для их голубиного рода. Рафинад не раз пытался поймать голубя в момент трапезы. Однажды ему удалось-таки сцапать молоденькую голубицу. Он поднес ее дрожащий от страха клювик к губам, потискал сухие сизые бока с прижатыми крыльями, что-то прошептал и швырнул голубицу вверх, в ясное небо. Голубица от страха ударилась о шишку изолятора и упала на перекладину столба. У Рафинада перехватило дыхание. Он бросился в глубину квартиры за шваброй, в надежде дотянуться до голубицы, а вернувшись, увидел, что птицы на перекладине нет.

— Улетела голубка, — старался уверить себя Рафинад, боясь опустить взор на землю, к основанию столба.

С тех пор он частенько и сам подкидывал на подоконник какую-нибудь еду, то кусочек сыра, то сухарь. Но птицы ему не верили и при каждом появлении Рафинада в окне срывались с подоконника. Вот и этот белоголовый ранний попрошайка подобрался к самому краю подоконника и замер, зорко поглядывая на Рафинада, чтобы в случае чего дать деру…

Да, погодка, кажется, и сегодня не должна подкачать. В прозрачном воздухе рисовались далекие строения, даже ферма Володарского моста, на котором велись бесконечные ремонтные работы. На столе белела записка, что оставила вчера мать: «Звонил какой-то Чингиз. Просил с утра зайти к нему в общежитие. Свари сосиски. Где ты шляешься целыми днями, хотела бы я знать!»

Из глубины квартиры доносился храп отца и носовой посвист матери. По утрам сон у родителей был крепким, но безоглядно полагаться на это нельзя, надо как можно быстрей выбраться из дома, дел на сегодня предостаточно…

Казалось, после того как Рафинада уволили с завода, судьба распорядилась, чтобы он поспал вволю. Оказалось, наоборот. Возникли такие дела, что и дня не хватало. Три года он протрубил на своем кожевенном заводе. Пока не пришел однажды в кабинет директора и не сказал ему: «Все, Михаил Савельевич, пришло мое время. Хочу быть вашим заместителем по вопросам разработки и внедрения новых перспективных направлений. У меня есть идеи. И если я не начну внедрять их в жизнь, я задохнусь на этом вонючем кожевенном заводе». Директор спросил: «А что буду делать я? Именно я и занимаюсь разработкой и внедрением новых перспективных направлений». Рафинад ответил: «Вы это делаете плохо, Михаил Савельевич, люди работают в цехах, не снимая респираторов, я хочу, чтобы пахло цветами. А для вас тоже дело найдется». Директор покраснел, потом порозовел, потом стал бледнеть: «Вот как? Идите к своим холодильным установкам, Рафаил Наумович, с ними хотя бы управьтесь. А то кожа после ваших температур наполовину уходит в брак». Рафинад вытащил из кармана заранее приготовленное заявление об увольнении. Директор подписал заявление заранее подготовленным для этого фломастером. Начальник по кадрам принял заявление и выдал Рафинаду заранее оформленную трудовую книжку. Даже дата увольнения была заранее проставлена числом, когда Рафинад составлял свое заявление в рабочей столовой, отодвинув в сторону стакан недопитого киселя, похожего цветом на детский понос. Кажется, все руководство фабрики устраивало решение мастера по холодильным установкам Рафаила Наумовича Дормана, у всех он «сидел в печенках». Из сорока трех его предложений по рационализации производства свет увидели лишь четыре, сэкономив фабрике три миллиона рублей в год. За что Рафинад получил шестьдесят рублей и четыре свидетельства с профилем двух Ильичей: Владимира и Леонида, разделенных между собой рогатой оленьей мордой — символом кожевенного производства; свидетельства печатались до 1983 года по эскизу директора завода. Беготня по инстанциям в защиту своих бесконечных рацпредложений принесла Рафинаду славу склочника и сутяги, от которого полезней избавиться. Кожевенное дело — безубыточное производство и в предложениях Рафаила Дормана не нуждается…

С тех пор минул месяц, месяц без хождения на работу.

Что связывало Рафаила в этот месяц с отчим домом, кроме ночлега, так это душ по утрам. Любил он постоять под сильной горячей струей с резким переходом к холодным брызгам. Тело становилось легким, удобным. Появлялись дельные мысли, не упустить бы их…

Надо управиться до полудня, до прилета самолета из Штатов. По какой-то странной закономерности количество компьютеров, ввозимых в страну для продажи, возрастало по четным воскресным дням месяца. Сегодня как раз и было второе воскресенье. Главное, чтобы Феликс прислал с ребятами достаточно денег, а то в прошлый раз Рафинад упустил один компьютер, не хватило денег, пришлось записать телефон; правда, на неделе он этот компьютер все-таки купил, но уже дороже, продавец разнюхал ситуацию и заважничал.

Но сначала надо повидаться с Чингизом, тот по пустякам не звонит, есть какое-то дело…

Познакомился он с Чингизом на площади Искусств, у Большого зала филармонии, куда интуристовский автобус подвез музыкантов Питсбургского симфонического оркестра из Америки, о гастролях которого оповещали афиши. Красным по белому… Но и фарца не дремала, она афиши читает, знает, где и когда может собраться тугая тусовка…

Бледнолицые музыканты гуськом покидали автобус, волоча свои инструменты. И тут же их окружили коробейники со всевозможной дребеденью — матрешками, водкой, орденами, командирскими часами, переходящими знаменами…

На любой вкус. Что не умещалось в сумках, пряталось в багажниках автомашин.

Музыканты с испугом взирали на толпу фарцы, не совсем понимая, что от них требуется. Им не нужна была эта дребедень. Да еще перед концертом. Сегодня в программе Малер, Бетховен, Чайковский. Музыканты прижимали к себе инструменты, не теряя надежды дождаться своих распорядителей.

— Не тушуйтесь, мальчики, знаем мы этих лабухов, — подбодряли себя коробейники. — «До» и в Америке «до». Наши лабухи у них с барахолок не вылезают. Чем ихние хуже наших?!

Не доверяя своему жуткому английскому, коробейники рисовали цену на ладонях и совали ладони под нос музыкантам.

Рафинад наблюдал со стороны за этой ярмаркой. Его внимание привлек худощавый парень лет двадцати с красивыми светлыми глазами на узкоскулом изнуренном лице, редкие палевые волосы падали на широкий лоб. С явно кавказским акцентом парень пытался объяснить пожилому скрипачу достоинства своего товара. То был обыкновенный общевойсковой бинокль времен еще Отечественной войны в защитном, видавшем виды футляре. Судя по всему, скрипачу бинокль приглянулся, но в то же время его что-то смущало. Зажав тощими коленями футляр со скрипкой, он вертел в руках бинокль.

Рафинад приблизился. На бойком английском Рафинад что-то сказал скрипачу. Тот оживился. Удача, кажется, улыбнулась фарцовщику с полевым биноклем, что просил за свой товар пятнадцать долларов. После нескольких фраз, сказанных Рафинадом, музыкант тяжело вздохнул, печально покачал головой, полез в карман, достал двадцать долларов и протянул парню. «Сдачи не надо», — перевел Рафинад. Молодой человек решил не упускать момент и тотчас извлек из кармана новенькие командирские часы. У каждого из здешней фарцы подобных бачат было не меньше дюжины, последнее время часы не очень покупались. Рафинад вновь что-то проговорил по-английски. Скрипач расхохотался и протянул десять долларов — красная цена за часы… Стоящая вокруг фарца обмякла. Обидно, уплыл такой жирный лох, и кому? Какому-то чучмеку. А главное, откуда свалился этот знаток английского, что так красиво расколол американца.

— Есть еще что-нибудь? — спросил музыкант у парня. Тот огорченно пожал плечами, но вдруг сообразил и снял с руки свои часы, обычную пластмассовую штамповку. Музыкант засмеялся и покачал отрицательно головой. Извлек из кармана две пачки сигарет «Мальборо». Одну протянул парню, вторую Рафинаду, презент!

Фарца зашлась от зависти. Но тусовка есть тусовка, сегодня тебе повезло, завтра — мне…

Какой-то активист с повязкой на руке, вдвоем с милиционером, принялся вызволять музыкантов. Взявшись за руки, музыканты потянулись за своими спасителями к служебному входу филармонии.

В этот момент подкатил еще один автобус с иностранными туристами, приехали послушать симфоническую музыку… Ну, это другое дело! Нормальные ребята, многие уже держали в руках товар для «ченча» — импортные портки, майки, поношенные шузы с тщательно отмытыми подошвами. Видно, ребята из скромных иноземцев — то ли поляки, то ли болгары…

Фарца оживилась.

Рафинад и светлоглазый молодой человек двинулись по улице Бродского. Молодого человека звали Чингиз, он был студентом второго курса финансово-экономического института, жил в общежитии. Чингиз предложил Рафинаду пять долларов за помощь. К тому же эти пять долларов были залетными, не предусмотренными торгами. Рафинад счел предложение справедливым. Они зашли в ресторан «Невский», где в итоге и просидели все заработанные доллары.

— Что ты сказал американцу? — вспомнил после четвертой рюмки Чингиз.

— Сказал, что бинокль участвовал в Сталинградской битве и взятии Берлина. Что твой дядя — инвалид войны. И сейчас ему нечего есть. Что он неделю не держал во рту и крошки хлеба, — ответил Рафинад.

— А насчет командирских часов? — спросил Чингиз.

— Что второму твоему дяде, полковнику, не хватает десяти долларов на покупку «вольво», что он — жертва прекращения холодной войны между нами и Америкой, — ответил Рафинад.

После той истории Чингиз не раз просил Рафинада ассистировать ему при сделках с иностранцами, отстегивая Рафинаду приличные комиссионные. Особенно в свои дела он Рафинада не посвящал. За полгода Чингиз как-то разгладился, обтянутые скулы порозовели. Он даже купил автомобиль, подержанную «копейку», как называли «жигули» первой модели. На тусовке у Гостиного двора, да и на площади Искусств, его признали авторитетом. Каким образом произошла подобная метаморфоза, Рафинаду было неизвестно. Вообще Чингиз перестал приглашать Рафинада на дело — он и сам стал вполне прилично разговаривать на английском, к удивлению Рафинада. Виделись они все реже и реже. Когда же они встречались в последний раз? Месяца три назад, не меньше, — и вдруг телефонный звонок с просьбой прийти с утра в общежитие…

Троллейбус притормаживал. Сквозь немытые стекла Рафинад видел щербатые двери общественного туалета и, вспомнив вчерашнюю ночную встречу, засмеялся в голос. Сидящая рядом девушка отодвинулась к краю сиденья. Рафинад скосил на соседку глаза. Прямые светлые волосы прятали щеку, проявляя милый, чистый профиль. Рафинаду нравились такие простые лица.

— Не бойтесь, я не пьян, я вспомнил смешное, — произнес Рафинад.

— Я не боюсь, — голос незнакомки звучал без жеманства и был приятен на слух.

Рафинад знал, что его интонация — барская, интеллигентная — нравилась слабому полу. Это потом он проявлял себя то наглецом и хамом, то милым и обаятельным, в зависимости от намерений и настроения. Но первое впечатление…

— Что вы читаете? — выдержав тактичную паузу, полюбопытствовал Рафинад.

Незнакомка молча развернула книгу обложкой. Рафинад уставился в название, но прочесть не смог— троллейбус трясло, да и само название казалось размытым.

— Не пойму, — сказал Рафинад. — Что-нибудь из жизни лордов?

— Вот именно, — улыбнулась незнакомка и откинула волосы. На красивом овале щеки появилась глубокая ямочка. — Лордов и лордих, — она вновь уткнулась в книгу.

Рафинад ерзал, вытягивал шею, пытаясь что-нибудь прочесть в книге соседки, ему не хотелось терять нить разговора.

— Как вам удается читать при такой тряске? Я даже думать не могу, мысли из ушей сыплются.

Незнакомке шутка понравилась, краешек губ изогнулся в улыбке. Рафинад подумал с досадой, что ему выходить сейчас, а может, проехать немного дальше, прояснить знакомство?

Троллейбус стал причаливать к остановке у Казанского собора. Незнакомка захлопнула книгу и поднялась. Рафинад возликовал и тоже поднялся, мельком оглядев ладную фигуру в красной куртке и черной юбке. Сколько же ей лет, подумал Рафинад, и решил, что за четвертак наверняка перевалило.

— Значит, судьба, — промямлил в спину незнакомки Рафинад. — Я тоже выхожу у Казанского.

Невский проспект в это утреннее время был ленив и малоподвижен, стояла короткая пауза между временем тех, кто спешил на работу к семи-восьми, и тех, кто занимал свои рабочие места с десяти-одиннадцати… Это позже проспект заполнят горожане, туристы, патриоты, подпирающие драный забор у Гостиного двора, проклинающие демократов и сионистов, разновозрастная фарца, приезжие и службисты, что, отметив себя на рабочем месте, отправляются в «местную командировку» — бездумно шнырять по Невскому, пользуясь мягким осенним деньком. В магазины, особенно продуктовые, заглядывать бесполезно: прилавки удручающе пусты. А обескураженных ленинградцев дурили вопросом: висела ли в знаменитом Елисеевском магазине хрустальная люстра в зале или не висела? Вроде бы еще вчера висела, а сегодня уже и не висит. Устраивались диспуты, опрашивали стариков, у которых время не отшибло память. Телекомментатор с рысьими глазами уверял горожан, что хрустальная люстра висела, но ее сперли во время очередного ремонта магазина. И продали за границу. Об этом громко рассуждали многие из тех, кто мотался по Невскому в надежде как-то отоварить свои законные продуктовые талоны, выданные в жилконторах…

Незнакомка шла с непроницаемым видом, желая дать понять своему навязчивому спутнику, что ей не до него. Подобное не часто случалось с Рафинадом, во всяком случае на первой стадии знакомства.

— А вы как полагаете, висела люстра в Елисеевском или нет? — проговорил Рафинад бодрым тоном.

Незнакомка пожала плечами и, не поворачивая головы, ответила, что ее сейчас интересуют собственные заботы. И вообще, им лучше расстаться, она спешит дочитать книгу, которую надо вернуть.

У Рафинада довод незнакомки вызвал замешательство, он даже сбился с ноги и отстал на несколько шагов.

К его удивлению, незнакомка свернула на набережную канала Грибоедова и пошла по направлению к финансово-экономическому институту.

— Вы не поверите, но наши пути совпадают! — воодушевился Рафинад. — Пока совпадают.

— Очень может быть, — раздраженно отозвалась незнакомка.

Она остановилась у Банковского мостика. Рядом с каким-то грязно-коричневым автомобилем иностранной марки. Широкий и длинный, автомобиль, словно огромное старое корыто, перегородил наполовину проезжую часть набережной. Рафинад видел натянутую на спине красную кожу куртки. Чуть склонив голову, незнакомка уперлась локтями о перила, цепко придерживая над водой раскрытую книгу.

Коря себя за унижение, Рафинад робко попросил номер домашнего телефона незнакомки. Та ответила через плечо, что телефона у нее нет. Что она сама позвонит, если будет настроение. Обернулась и, не скрывая досады, записала номер телефона Рафинада, заключив в скобках имя «Рафик», а через запятую — «троллейбус»…

— Меня зовут Инга, — проговорила она нетерпеливо, желая поскорей избавиться от назойливого спутника.

Рафинад кивнул, сделал несколько шагов в сторону и посмотрел через плечо. Инга отвернулась к воде, склонив голову над книгой. Желание вернуться и вновь заговорить скрутило Рафинада. Казалось, провалилось в бездну все, что окружало его сейчас: и узкий Банковский мостик со львами-грифонами, и здание бывшего Ассигнационного банка, создание гениального Кваренги, в который впихнули финансовый институт, и студенты, что топтали асфальт институтского двора. Рафинад видел только склоненную спину, затянутую красной кожей, черную юбку, скрывающую округлые бедра и красивые высокие ноги в изящных сапогах… Словно во сне, Рафинад обошел нелепый автомобиль, отделяющий его от Инги. Рафинада толкали неутоленное любопытство и нежность.

Инга выпрямилась. Ее прозрачные с голубым отливом глаза смотрели на Рафинада серьезно и строго, без кокетства, без укора. Никак не смотрели. Еще острее распаляя воображение.

— Очень прошу вас… Позвоните мне, — проговорил Рафинад.

В его облике наступила перемена, какая-то искренность и трогательная возбужденность. И голос звучал без вальяжной интонации, сбивчиво и неуверенно.

— Я позвоню. Я обещаю, — ответила Инга без улыбки…

Запах прокисшей еды и алкоголя стеной стоял в полутемном подъезде общаги финансово-экономического института. Оконце прятало дежурную — пожилую тетку в очках. Рафинад прошел мимо, не вызывая у дежурной никакого интереса. Она продолжала поглаживать серую дворовую кошку.

Чингиз жил на пятом этаже в трехместной комнате. Жил один, откупив у коменданта две соседние кровати, что, опрокинутые на попа, стояли в коридоре, подобно стражникам, по обе стороны двери, пряча несметное количество пустых бутылок, каких-то проводов, драных книг, ржавых консервных банок. На дверях держалась полузатертая надпись: «Изолятор». То ли и впрямь в комнате когда-то размещался изолятор, то ли студенческая шутка…

Из-за двери слышны были возбужденные голоса, говорили не по-русски. «Постучать, нет?» — подумал Рафинад и постучал. Дверь распахнулась. На пороге стоял Чингиз в сером спортивном костюме. Взлохмаченные волосы падали на бледный широкий лоб. Рафинад переступил порог.

В комнате, кроме хозяина, находился молодой человек явно кавказской наружности, чернявый, носатый. Лет двадцати пяти. Молодой человек сидел за столом, уставленным бутылками с вином, пепси-колой и тарелками с едой. На спинке стула висел яркий клетчатый пиджак, мечта Рафинада.

— Сулейман! — Чингиз обнял за плечи Рафинада. — Это мой друг, Рафик. Говорить только по-русски.

Молодой человек чуть приподнялся и протянул Рафинаду крепкую ладонь со следами травленой наколки на запястье. Массивный золотой перстень прятал едва ли не половину среднего пальца.

— Сулейман — мой земляк, в одной школе учились, — пояснил Чингиз, подталкивая Рафинада к столу. — Разбудил, понимаешь, меня спозаранку. Как он меня отыскал, ума не приложу. Слушай, как ты меня нашел?

— Нашел, да, — нехотя отозвался Сулейман, наливая в стакан рубиновое вино. — Агентура работает. Ты ведь сейчас не последний человек в этом городе. — Сулейман придвинул стакан и для Рафинада. Наполняясь вином, стакан выводил тонкую, нежную мелодию.

— Не люблю, когда меня рано будят, — буркнул Чингиз.

— Э-э-э… — Сулейман повел ладонью. — Такими словами не встречают гостей у нас. Ты стал совсем русским человеком. Кажется, я ненамного опередил твоего гостя. — Сулейман кивнул на Рафинада и поднял стакан. — Ладно, выпьем. За знакомство. Друзья моего друга — мои друзья.

Рафинад сделал несколько глотков. Вино, сладковатое и густое, отдавало в нёбо терпким, ни с чем не сравнимым духом винограда «изабелла». А на столе, среди бутылок пепси-колы, белел сыр, куски осетрины, плоские лепешки, чурчхела, в раздутых суставах которой янтарно светились орешки, другая кавказская снедь вперемешку с зеленью. Кое-что из еды лежало на кусках газеты, по-походному…

— Хорошо сидим, — подбодрил себя Рафинад. — Вкусно едим.

— По средствам, дорогой, — Сулейман полоснул взглядом черных глаз хозяина комнаты, взглядом нетерпеливым и злым. — Хорошо работаем, хорошо кушаем.

Чингиз листал какие-то бумаги, что грудой лежали на подоконнике. Спина его выражала раздражение и досаду. Рафинад давно приметил, что спина бывает не менее выразительна, чем глаза.

— Почему не сидишь с нами, не пьешь, не ешь? — проговорил Сулейман.

— Некогда мне, работать надо. — Чингиз не обернулся.

— Не нравишься ты мне, дорогой, — и Сулейман что-то добавил на непонятном языке, звучание которого напомнило Рафинаду о камнепаде в горах, свидетелем которого он был много лет назад в Бадахшане, где Рафинад, еще студентом, строил кошары. Хорошее было время, веселое и денежное.

— Говори по-русски, — прервал Чингиз своего приятеля. — От Рафика у меня тайн нет.

Сулейман продолжал говорить на своем языке, не меняя тон. Вытянул ногу, извлекая из светлых брюк кошелек. Нога оказалась короткой, видно, он только за столом представлялся высоким. В проеме бумажника проглядывала плотная пачка валюты. Сулейман отделил двадцать долларов и положил на стол. Это почему-то вывело Чингиза из равновесия. Он шагнул к столу, подобрал купюру и вернул в оттопыренный карман пятнистого пиджака Сулеймана.

— Смотри, он мне залог оставляет! — выкрикнул Чингиз. — Ты мне тоже не нравишься, Сулейман, дорогой. — Чингиз достал деньги из ящика стола. — Вот тебе пятьсот рублей. Больше у меня нет.

Сулейман пожал плечами и подобрал деньги.

— Вот жизнь пошла, — усмехнулся он толстыми, чуть навыворот губами. — Валюта есть, а денег нет. Даже бензин купить не на что. Она, собака, жрет почти двадцать литров на сто километров. Восемь цилиндров, трактор, а не машина.

— Зачем купил такую машину? — равнодушно произнес Чингиз. — Взял бы «жигули», как я.

— Сравнил! — хохотнул Сулейман. — Я в свой автобус могу целый гарем усадить. Все равно что номер в гостинице. Очень удобно где-нибудь за городом. — Сулейман показывал крепкие ослиные зубы. — Брошу дело — продам… Спасибо за деньги, выручил. Верну с двойным прицепом. Говорят, скоро разрешат свободную торговлю валютой, даже не верится…

Сулейман, не вставая, стянул со спинки стула свой пиджак.

— Пора идти. Девочка уже полчаса ждет, совесть надо иметь.

— Ушла, наверное, — обронил Чингиз. — Торопись.

— От меня не уходят. К тому же у меня сейчас свидание деловое. Не только у тебя дела. — Сулейман что-то добавил на своем языке.

— Ладно. Я подумаю, — ответил Чингиз.

Сулейман и впрямь оказался невысокого роста. А при крепком торсе и широких плечах выглядел даже уродливо.

— Ты посиди тут, я провожу, — обратился Чингиз к Рафинаду.

— Сам найду дорогу. — Сулейман протянул Рафинаду руку. Перстень больно прижал ладонь Рафинада. — Не надо провожать, сам нашел, сам и уйду.

— Потом скажешь всем, что я забыл закон, даже не проводил земляка, — усмехнулся Чингиз и вышел следом за своим гостем.

Рафинад остался один. Налил еще четверть стакана вина. Настоящая «Изабелла», такой вкус не забывается. И все со времен студенческих стройотрядовских дней. Чего только они не строили лётом. И в Горном Алтае, и в Крыму…

Рафинад сделал несколько шагов по комнате, что-то тут изменилось после его последнего визита. Из полупритона, с бутылками, распиханными всюду, комната превратилась в суховатый канцелярский кабинет. На стене — график с названиями каких-то предприятий, телефонами, фамилиями и должностями. На подоконнике — груда записных книжек, учебники, тетради… Пропал налет той фарцовой роскоши, что отличал когда-то «изолятор». Куда-то подевались свертки, коробки, пакеты с импортными наклейками, особым духом птичьей жизни…

Подле банки, полной двухкопеечных монет, лежала зачетная книжка в целлофановом пакете. Рафинад раскрыл зачетку студента третьего курса вечернего отделения факультета «Финансы и кредит» по специальности денежного обращения — Джасоева Чингиза Григорьевича… С фотографии смотрела мальчишеская физиономия на вытянутой тонкой шее, стиснутой светлым галстуком. Последний экзамен по статистике — пятерка, банковский учет — зачет… Нестыдная зачетка, вполне хороший студент.

«Ай да Чингиз-хан, — уважительно подумал Рафинад, — интересно, сколько ему стоили эти пятерки и четверки в денежном исчислении? Или коньяком и вином отмазывался?» Рафинад заранее порадовался шутке, с которой он встретит сейчас хозяина комнаты…

Пыльное стекло окна вбирало край Казанского собора и дома по ту сторону от канала, а внизу виднелась набережная<и часть Банковского мостика с двумя грифонами. Жаль, нельзя увидеть вторую сторону мостика, у которого Рафинад оставил Ингу. Интересно, она еще там или ушла?

Сдвинув в сторону банку с двушками, Рафинад влез на подоконник и сунул голову в форточку. Распластанный внизу автомобиль и впрямь смахивал на корыто. Рафинад увидел и красную куртку. Им овладела дурная мысль выкрикнуть что-нибудь, обратить на себя внимание. Но сдержался — он увидел, как мостовую пересекает Сулейман в своем клетчатом пиджаке.

Сулейман остановился и, судя по всему, о чем-то спросил Ингу. О чем именно, Рафинад не слышал, слишком было высоко. Сулейман достал из кармана пиджака какую-то бумажку, посмотрел, открыл дверцу автомобиля, проворно нырнул в его чрево, показывая улице тугой, какой-то немужской свой зад, открыл изнутри вторую дверцу. Инга потянула ее на себя, уселась в машину. Обе дверцы захлопнулись. Вскоре машина взревела так, словно у нее отвалился глушитель, может, так оно и было.

Только сейчас Рафинад почувствовал боль в пальцах, которыми он вцепился в дерево оконной рамы. Рафинад следил за машиной, пока не уперся щекой в ребро форточки. Машина скрылась из виду…

Жизнь преподала свой суровый урок, подумал Рафинад, пытаясь вызволить голову из форточки. Сделать это было не просто, даже непонятно, как он умудрился так глубоко засадить свою башку…

За спиной раздался удивленный голос Чингиза.

Рафинад поводил головой, прилаживаясь половчее справиться со своим капканом. Наконец он спрыгнул с подоконника и промямлил что-то в свое оправдание.

— Рафик, давай выпьем. — Чингиз избегал называть Рафинада его прозвищем, хоть и не раз общался с приятелями Дормана, а с Феликсом Черновым вообще подружился…

— Кстати, как дела у Феликса? — Чингиз взял бутылку пепси-колы. — У меня есть предложение вам, тебе и Феликсу. Но вначале я хочу посоветоваться с тобой.

Рафинад слушал вполуха. Он еще видел распластанную на асфальте набережной иномарку, слышал фирменный хлопок массивной автомобильной дверцы…

— Феликс? — проговорил он вяло. — У него полоса неприятностей. Кто-то его ловко подставляет.

— Не понял. — Чингиз смотрел, как стакан наполняет коричневая пенистая жидкость.

— Ты ведь знаешь… Он руководит Научно-техническим центром молодежи. Выполнял работу по договорам с различными учреждениями. Уводил заказы из-под носа своего института.

— Он, кажется, работал в НИИ «Теплоконструкция»? — вставил Чингиз. — Мне довелось там быть недавно, вспомнил. Пытался им продать партию алюминия, — и, заметив удивленный взгляд Рафинада, добавил: — Но об этом потом… Интересно, интересно. У них директор, по-моему, полный мудак…

— Членкор, лауреат всех премий. За космические работы две «Гертруды» на пиджак подвесил…

— Видел я его, — проговорил Чингиз. — Куницын. Или Крупицын, не помню… Я ему говорю: есть алюминий. Он смотрит на меня и говорит: а выпить нету? Я отвечаю: есть. Вагон венгерского вина. Говорит: мне вагон не нужен, мне бы бутылочку. Я почему-то решил — взятку просит за алюминий. Говорю: будет и вино, и коньяк, и балычок. Только купите алюминий. В листах. Пятнадцать миллиметров толщины. Марка — АМГ-6. Недорого, четыреста рублей тонна… Он встал из-за стола и орет: «Вон из кабинета! Сукин сын! Спекулянты сопливые, Россию продали… Я в твои годы Днепрогэс строил. А такие, как ты…» Я выскочил из кабинета. Полный идиот этот лауреат всех премий. Значит, он директор института, где стал возникать Феликс?

— В том-то и дело… Кстати, как ты к нему попал, к этому Крупицыну? Такой кордон.

— Полный бардак. Секретарша сидит, морду мажет, в зеркало смотрит. Я ей коробку конфет подвинул: «Идите, — говорит, — он один, скучает. Никто к нему не ходит. Даже обрадуется». Я и пошел.

— Не страна, а большой концерт, — засмеялся Рафинад. — Так вот, дела в этом институте шли неважно. Заказы выполняли долго, некачественно, дорого. И тут возник Феликс со своей группой. Его поддерживал обком комсомола. Мода пошла на эти молодежные центры. Комсомол решил за их счет и свои дела поправить…

— Сколько же человек работает на Феликса? — перебил Чингиз.

— Около тридцати. Штатных. А всего, по договорам, около четырех тысяч.

Чингиз недоверчиво вскинул брови.

— Да, да, — кивнул Рафинад. — Годовой объем работ у него около семи миллионов рублей. Это почти солидный институт. И все выполняют в срок. Недорого. Даже вояки дают им заказы…

— Теперь понятно, почему Крупицын хотел выпить… Ну и бараны, едри их мать, а говорит, что мы страну проорали… Ты тоже у Феликса работаешь?

— Я сам по себе. Иногда подрабатываю. На комиссионных. Вольный человек, — ответил Рафинад.

— Фарцуешь?

— Это не фарца. Фарца мне противна. — Рафинад замешкался. Как он ляпнул, не подумав. А все та иномарка, похожая на корыто. — Впрочем, ты и сам ушел из фарцы, — попытался он скрыть неловкость.

— Фарца — школа бизнеса, как профсоюзы — школа коммунизма, — без обиды проговорил Чингиз. — Я уже и забыл фарцу, так, иногда, по мелочевке, не суетясь, среди своих… Месяц, как я ушел в брокеры.

— Ну и что? — чуть оживился Рафинад. — Увлекся?

— Увлекся, — ответил Чингиз и, сделав паузу, добавил: — Что-то не клеится у нас разговор. А все сука Сулейман, настроение мне испортил.

Рафинад напрягся, подавляя искушение порасспросить о Сулеймане. Такой удобный повод предоставил ему Чингиз.

— Так зачем ты меня высвистал? — переборол себя Рафинад.

Чингиз вскрыл пачку «Беломора» и закурил. Он курил только «Беломор», привычка осталась с армейской службы. Рафинад закурил «Мальборо», придвинутые хозяином…

— Хочу организовать брокерскую контору. Свою. Частную, — Чингиз выпустил сильную струю папиросного дыма. — И пригласить тебя в дело. Тебя и Феликса Чернова.

— Брокерскую контору, — бесстрастно подхватил Рафинад. — И свою. А что это вообще такое? Слышу иногда, а толком не знаю… И почему сегодня не позвал Феликса?

— Вначале мне надо склонить тебя, — проговорил Чингиз. — Феликс — человек, ну… более рассудочный. А я и так во многом пока не уверен. Меня не трудно отговорить. А уговорю тебя, вдвоем мы с ним справимся, тем более он твой старый приятель… Дело не простое. Но я разобрался, месяц этим занимаюсь. Я уверен в удаче. А вообще, мне пока везло… после бинокля. Забыл небось? Потому я и решил начинать новое дело с тобой.

— Ну, скажем… ты оставил фарцу и ушел в брокерство без меня, — подковырнул Рафинад.

— Тогда было несерьезно. Тогда я решил просто посмотреть, что к чему. А теперь совсем другое, понимаешь, серьезный шаг. А ты — мой счастливый амулет.

— Ладно, ладно… Подхалим, — улыбнулся Рафинад. — Слушай, а кто этот Сулейман? — вырвалось у Рафинада, не сладил он со своим любопытством.

— Сукин сын, — коротко проговорил Чингиз. — Хотел меня склонить к своему бизнесу.

— Какой-нибудь ресторанчик?

— Живой товар возить в Турцию.

— Не понял?

— Чего не понял? — Чингиз вновь подкурил погасшую папиросу, затянулся. — Блядей поставлять в Турцию.

Рафинад молчал, он ждал, о чем еще поведает Чингиз.

— Мы с ним учились в школе, в Махачкале. Потом вместе служили в армии, под Кингисеппом. Там подружились. Знаешь, как… Нас там иноверцы мордовали, нас с Кавказа было в роте несколько ребят. Словом, стояли друг за друга. Сам понимаешь. А после армии не виделись. Вообще-то я уже в армии кое-что проведал о нем, он и там был сучара. Так что дружба распалась. Ну, и с тех пор о нем ничего не знал. Вдруг вваливается сегодня ко мне. Адрес узнал у кого-то из знакомых. Предлагает мне пай в своем деле…

— Но это же… крутой криминал, — буркнул Рафинад.

— Говорит — нет в законе статьи о торговле живым товаром… Ладно, ну его к бениной маме. Давай вернемся к нашим делам. Я тебе расскажу о своей затее.

— Лучше расскажи о бизнесе этого Сулеймана.

— О! Заинтересовался?! — засмеялся Чингиз. — Хочешь, я тебя ему порекомендую? Нужен надежный человек.

— Все-таки.

— Ну, вербует здесь телок. В Турции русские бабы пользуются успехом. Собирает караван из трех телок. Везет в Грузию. Там налажен канал. Оформляют документы. А то и без документов переправляют. Система отработана. Сулейман уже две партии переправил, приехал собирать следующую… Телки работают месяца три-четыре. Круг клиентов постоянный, поэтому требуется обновление, дело тихое, деликатное…

— И чем бы тут занялся? — спросил Рафинад. — Дегустацией?

— Пока они там промышляют, я должен был бы сколотить группу, — ответил Чингиз. — Остальное — его забота…

— Интересно, интересно… И как же они там работают? Чужая страна.

— Все налажено. Там везде свои люди… А работают? Две телки пасут клиентов, это чистый доход, а третья работает только на покрытие внутренних затрат компании — еда, гостиница, аренда помещений и прочее. В конце навигации доход делят из того, что наработали те две телки. Справедливо, на всех. Чтобы не было обид. На Сулеймана, на проводников, на самих телок. И все довольны. Особенно бабы. Возвращаться обратно не хотят, там остаются, кто в Турции, кто завербовывается на Запад…

— Не понимаю, — прервал Рафинад. — А визы, ОВИР, загранпаспорт?

— Какие визы?! — усмехнулся Чингиз. — Такой сейчас бардак на южных границах. Ходят в гости, туда-сюда… Это здесь мы думаем, что граница на замке, чепуха все. Такая там заваруха сейчас. За «зеленые вездеходы» что угодно можно сделать. Водят телок какими-то тропами. Дегустируют в свое удовольствие, чтобы телки не потеряли навык. Не жизнь, а рай… Слушай, я не для этого тебя позвал. Хотя, честно говоря, Сулейман и меня сбил с толку, сукин сын. Наркотики, говорит, возить опасно, можно схлопотать неприятности. А блядей — сколько угодно. Но, уверяю тебя, мое предложение интересней. И без риска подхватить СПИД… Ты о чем думаешь?

Рафинад взглянул на приятеля, усмехнулся.

— Надо было мне поступить проще, — ответил Рафинад. — Надо было сунуть ей в карман куртки рублей пятьдесят, усадить в такси и поехать к Феликсу Чернову на дачу. А я, как последний идиот, интересовался, что она читает, вспоминал люстру Елисеевского магазина. Дважды идиот.

— Ты о чем? — Чингиз сбросил столбик пепла.

Рафинад рассказал о встрече с Ингой в троллейбусе, о том, что он видел из форточки. Чингиз хохотал.

— Круглый идиот, — искренне казнил себя Рафинад. — Главное, смотрела, курва, на меня, словно я — блоха, — распалялся Рафинад.

— Сулейман хвастался, что у него бабы первый сорт, из графских кровей, — продолжал веселиться Чингиз. — А так он мог бы, не выходя с Московского вокзала, собрать роту. Фирма веников не вяжет. Так что твоя Инга неспроста задирала нос, белая кость… Ладно, плюнь и разотри. Я тебе серьезное дело предлагаю.

В Апраксином дворе ночами жгли костры. Вольница начиналась после полуночи, когда жильцы, чьи окна смотрели на этот бранчливый торговый двор, укладывались спать.

Жгли костры иногородние гости, что выстаивали многодневную очередь за мотоциклами. То была давняя традиция. Еще с конца пятидесятых, когда возникла первая очередь за легковушками — «москвичами» и «волгами». С каждой новой моделью автомобиля очередь крепчала, удлинялась, вбирала не одну тысчонку горожан, особенно в начале семидесятых, когда на авторынок вырвались «жигулята». В толстых тетрадях очередники под приглядом выборного сотника отмечались ежемесячно, согласно номеру на почтовой открытке, а с приближением вожделенной цели — и два раза на день. В восьмидесятых годах очередь исчезла и распределение автомобилей передали исполкому, растащили по ведомствам, учреждениям, и автомагазину остались лишь мотоциклы и «роллеры», а соответственно и новая очередь. Товар мелковатый и трескучий, вызывающий жгучую ненависть почтенных горожан, но весьма почитаемый великовозрастными юнцами, рыбаками, жителями степей и труднопроходимых лесных чащоб. По особому распоряжению торговля этим рычащим товаром для северных регионов страны была передана Ленинграду, автомагазину, что размещался в универмаге «Апраксин двор».

Как всякая долгая затея, очередь обрастала своими историями. Ходила легенда об одном мотолюбителе из Вологды. Тот ночевал в картонном ящике до глубокой осени и спятил с ума самым натуральным образом, поехала у человека «крыша». Стал он лаять из ящика. Да так громко, что жильцы вызвали молодцов из службы отлова бесхозных животных, с Лиговки. Табор старался скрыть психа, опасаясь, что могут поломать очередь, отправить восвояси как людей, длительно живущих без прописки. И сход решил перепустить лающего мотолюбителя без очереди. Так он и укатил в свою Вологду, лая и мяукая, под завистливыми взглядами нормальных очередников. С тех пор, холодными ночами у костров, не одну голову искушала мысль повторить опыт пройдохи из Вологды. На собачий лай уже рассчитывать нельзя, могли и побить, а свежие идеи не так-то легко изобрести.

В одну из таких зябких ночей во дворе появился Чингиз Джасоев.

Он шел на манящее мерцание костра, высоко задирая ноги, чтобы не задеть чью-нибудь взлохмаченную голову, что выпирала из картонного ящика — ночлежного приюта невольного бомжа.

Как раз сегодня прошел слух, что прибыл состав с партией мотоциклов, и табор был возбужден. Днем подтянули тылы, провели бойкую перекличку. Брань, что обычно сопровождала перекличку, к ночи утихла. Табор затаился в ожидании боевого утра. В такие часы нельзя поддаваться дреме или отвлекаться на болтовню. Люди цепко следили друг за другом, ожидая от ближнего какого-нибудь подвоха. Сколько раз бывало, человек числится в середине списка, даже в конце, а глядишь, он уже за дверьми магазина, у кассы отсчитывает деньги, сукин сын. За подобное повесить мало. Нужен глаз да глаз…

Поэтому появление Чингиза в эту напряженную ночь не осталось не замеченным активистами. Тем более парень с явно кавказским говорком. А такие в игольное ушко влезут. Но Чингиз не стал пристраиваться к глухим заветным дверям магазина, а с видом человека, не очень озабоченного мотоспортом, сел в стороне на перевернутый ящик. Вскоре о нем забыли. Идея появилась у Чингиза сегодня, во время брокерской тусовки на проспекте Художников. Возникнув внезапно, она требовала немедленной реализации, такая была натура у студента-вечерника финансового института.

Костер принял несколько досок, взметнув горсть лукавых искр, ярче осветив сидящих вокруг людей. По типу лица они были людьми южными, из хлопковых и виноградных краев; привычные к теплу, они тянулись к костру активней. Но южане Чингиза не интересовали. Чингиз интересовался лесом хвойных и лиственных пород, обрезной доской, древесно-волокнистой плитой, балансом и прочим стройматериалом. Поэтому Чингиз рассчитывал на другой тип людей — северных, светловолосых, с упрямым желанием выпить, что таилось в глубине сурово прищуренных глаз. Они кучковались поодаль от костра, помалкивали, плетя в головах тугую путаную мысль о том, как бы завтра не остаться в дураках. Слишком уж ретивы южане да деньгами богаты, могут подкупить и десятника, что уводит со двора в магазин очередную группу покупателей, и милиционера, следящего, чтобы по пути в группу не затесался какой-нибудь прыткий заяц. Лесной строительный материал, который зримо виделся Чингизу за спинами северных молчунов, был еще днем предложен Чингизом какому-то посреднику под хорошие комиссионные на брокерской сходке. И тот, посредник, в свою очередь уже запродал товар другому брокеру за неплохие проценты. Товара еще не было в природе, вернее, он где-то и был, рос себе на далекой делянке, не зная о том, что уже под корень запродан и перепродан… в виде фантома, воздуха, под «честное брокерское слово». Первым объявил, что у него есть лес, Чингиз, запустил мяч в игру. Теперь надо раздобыть этот лес, или сделка, состоящая из длинной цепочки посредников, провалится… Чингиз торговал воздухом уже месяц, не заработав ни копейки. Нормальному человеку это трудно понять — зачем тратить время на пустопорожний треп…

Чингиз хорошо запомнил день, когда впервые попал на брокерский сходняк.

Накануне этого события произошла драка в ресторане «Метрополь». Схватились двое. Схватились из-за какой-то фифы. То ли они были из одной компании, то ли просто знакомы, только драка была скучная, никто более в драку не вмешивался и разнимать не пытался, а так, наблюдали со своих мест, точно нудное кино, без всякого любопытства. Молодые люди тузили друг друга неумело, осторожно пихаясь, пачкая рубахи, растягивая галстуки, тыча кулаками воздух, словно опасаясь причинить боль и получить сдачу. Некрасиво дрались, лениво. Даже ругань их звучала как-то по-старушечьи, шепеляво, без азарта. А фифа с длинным лошадиным лицом и цирковой челкой стояла в стороне и похабно хохотала, тыкая худым пальчиком то в одного полусонного гладиатора, то во второго, красуясь перед осоловевшей компанией ореолом дамы, из-за которой устроили свару мужики. В дверях появился метрдотель, оглядел несерьезных драчунов и предупредил, что вызовет милицию.

Молодые люди с явным облегчением разошлись и хотели было вернуться к столу. Но фифа не унималась, что-то вереща в красное ухо одного из драчунов. Молодой человек тяжело вздыхал и затравленно оглядывался. Второй огорченно разглядывал себя и бормотал о каких-то деньгах. Фифа все не унималась, визгливая и полупьяная…

Чингиз сидел за ближайшим столом с Рафаилом и Феликсом Черновым. Ел сациви и пил водку. От визга дамы его передергивало. Утомленной от водки голове этот визг казался невыносимым, потому как водку Чингиз пил редко и с неудовольствием.

Чингиз приподнялся и крикнул фифе:

— Ты, лошадь костлявая, на себя посмотри! Только у таких фраеров может встать на тебя. — Чингиз в гневе был несдержан, сказывалась южная кровь.

За столом расхохотались: фифа им тоже поднадоела.

Фифа подскочила к Чингизу, намереваясь отомстить за обиду, но поскользнулась и завалилась грудью на стол. Чингиз поднял блюдо с сациви и перевернул его на помятую прическу дамы. В этот момент подоспели милиционеры и два дружинника. Завели за спину руки Чингиза и поволокли из зала. Так это произошло ладно и по-деловому, что никто не успел и рта раскрыть, даже фифа не подняла головы от стола, точно приклеенная соком сациви.

Отделение милиции было недалеко, за углом, в переулке Крылова. Пешком — не более двух минут, а тут еще подогнали «раковую шейку», спецавтомобиль с решеткой. Ехать-то всего — включил стартер и выключил…

Место Чингизу знакомое, — было несколько приводов по фарцовому делу, так что встретили как родного. Дежурил дядя Веня, пожилой старший лейтенант с глазами балерины на пенсии. Он симпатизировал Чингизу, и не без основания. Виделись они не в служебной обстановке, вроде бы случайно. И никогда пустым дядя Веня не уходил — особенно он уважал колготки, импортные, с узором…

— Что, Джасоев, вроде из ресторана тебя дернули? — строго, поглядывая на сослуживцев, попенял дежурный. — Дебош устроил?

— Волосы гражданки пытался помыть в сациви, — подсказал милиционер.

Чингиз пожал худыми плечами, мол, весь я тут, воля ваша, оправдываться не стану.

— Куда ж тебя определить? — вздохнул дежурный. — «Тигрятник» полный, и спички не Просунешь.

Чингиз и так видел, что за решеткой камеры явный перебор с контингентом. Многие расположились прямо на полу, не уместились на скамьях.

— Метр дал показания, что гражданка сама возникала, — подсказал второй милиционер. — Провоцировала на проступок.

— Это запиши особо, — не скрыл облегчения дежурный. — Надо было и ее сюда доставить, не догадались.

— Очень уж была перемазана сациви…

— А ты, Джасоев, посиди пока в КПЗ, отдохни, потом вызовем, акт составлять. Не до тебя сейчас, дел много.

— Костюм у меня новый, товарищ дежурный, испачкаюсь.

— Чисто там, недавно прибрали. И соседей чумазых нет, один сидит, кажется, твой знакомый, — произнес дежурный. — Возьми газету на всякий случай, подложи. — Он протянул «Вечерку»…

Чингиз услышал знакомые голоса, обернулся.

Рафинад и Феликс направлялись к стойке дежурного. Дядя Веня строго взглянул на незнакомцев. Вроде явились без привода. А то, что оба навеселе, видно и без особого пригляда.

— Что угодно? — нахмурился дежурный.

Рафинад расставил на подоконнике локти для опоры.

— Тут нашего приятеля замели, — проговорил он старательно трезвым тоном. — Чингиза Джасоева, — и кивнул в сторону Чингиза.

— Да, товарищ старший лейтенант, — подтвердил Феликс солидным тоном. — Вот мое удостоверение, — и он протянул дежурному серую книжицу.

Чингиз беспокойно поводил головой, он хотел, чтобы заступники ушли. Он и сам справится. Их вмешательство усложняет дело, и кроме того, самих сейчас заметут как миленьких…

— Научно-исследовательский институт «Теплоконструкция». Председатель Научно-молодежного центра. Чернов Феликс Евгеньевич, — вслух прочел лейтенант. — Ну и что?

— Понимаете… У него мать больна, — Феликс не знал, что говорить, хмельные мысли расплывались.

Рафинад тронул Феликса за локоть и чуть отодвинул в сторону.

— Есть предложение, начальник, — проговорил Рафинад. — Отпустите Джасоева под залог. За ценой не постоим.

Дядя Веня скосил печальный взгляд на сержанта. Тот, стервец, явно подслушивал. И в «тигрятнике» притихли.

— Мы не в Америке. Пока нет закона выпускать под залог, — строго ответил дежурный. — И советую вам идти. Не пришлось бы кому-нибудь и за вас залог платить. Вы что, мне взятку предлагаете?

— Идите домой! — крикнул Чингиз. — Мне тут нравится… Пошли, сержант.

Рафинад потянул Феликса к выходу. Тот двинулся нехотя, заметно припадая на правую ногу.

В узком коридоре, что вел в КПЗ, было чисто и тихо. Но едва скрипнули половицы под шагами Чингиза и милиционера, как из дальней камеры раздался крик.

— За что меня сюда?! Не давала я хромому, сопротивлялась. Поклеп это, — вопила женщина. — Пусть очную ставку делают.

— Цыц, Миронова, — равнодушно произнес в пространство мент. — Судья приедет, разберется. Терпи… А пока будет у тебя сосед через калидор. — Мент благодушно кивнул на стальную дверь камеры с приоткрытой щелью в оконце, в которой блестели молодые глаза с наплывами черной туши.

— Эй, хороший, иди лучше ко мне, — проговорила девица. — Скучно одной. Я уж думала, судью привели.

— Потерпи, Миронова, — бросил милиционер. — Злее будешь в своем деле. — Он достал ключи и отпер дверь камеры, что напротив женской.

Тесная комнатенка с грязно-белыми стенами и зарешеченным окном пахнула кислятиной и дурнотой.

На откинутых нарах, опустив голову, сидел седой мужчина в мятой хламиде — то ли пижаме, то ли трикотажном костюме мышиного цвета. В пропущенных между коленями руках мужчина держал ломоть хлеба с сыром. К ногам его лепилась торба из плетеной кожи.

Милиционер отступил в коридор и захлопнул дверь.

Мужчина поднял лицо. Чингиз хлопнул руками по сухим своим ягодицам и засмеялся, узнал давнего знакомого, знатного фарц-мажора Саенкова, по прозвищу Хирург. Бывший врач «скорой помощи», Саенков фарцевал крупно, на тусовках не замечался, клиента приводили к нему на дом специальные «шестерки». И Чингиз несколько раз водил к Хирургу серьезного клиента по мебели, по антиквариату. И оставался доволен, Саенков не скупился, широко благодарил.

— Что, Чингиз, влетел? — Саенков отодвинулся, уступая часть нар, отполированных до блеска спинами и задами многочисленных постояльцев.

— Вас-то за что? — ответил вопросом Чингиз, радуясь встрече.

— Сосед снизу меня сбагрил. — Саенков продолжал жевать бутерброд. — Стал на меня наскакивать, что залил я его вонючую берлогу. Я ткнул его носом во все углы — сухо кругом, неоткуда взяться воде. Ползи наверх, говорю, может, сверху, по перекрытиям тебя заливает. Нет, орет. Это ты, спекулянт несчастный, все успел подтереть. Обида меня взяла. Пришлось спустить его с лестницы. Да не очень ловко. Он вызвал ментов, вид и впрямь был у него ништяк, весь в кровянке. И откуда у таких мозгляков столько крови, не пойму.

— Ну, если вам, хирургу, не понять, — засмеялся Чингиз.

— В нормальном человеке гуляет пять литров крови, а у того баклана литров десять скопилось, не меньше.

— Баклана? Он что, тоже фарцовщик?

— Фарцует понемногу. Вот мне и завидует. — Саенков пошуровал в торбе, достал яблоко, протянул Чингизу. — Жуй, а то мне одному скучно.

— Успели прихватить. — Чингиз взял яблоко.

— А как же. Сухой запас всегда наготове. Служба такая, — засмеялся Саенков. — И тебе советую.

В камеру проник женский вопль, приглушенный стальной дверью.

— Ой, люди, люди… Не могу больше, — вопил голос. — Не давала я ему, хромой суке. Он меня и подставил.

Саенков резво вскочил, прильнул к фрамуге и крикнул:

— Заткнись, зараза! Лучше б дала. Перестань вопить, у меня кусок в горле застревает от твоего крика.

— Отдай мне парня, я его укачаю, — компанейски ответила деваха. Саенков вернулся на место.

— Нервы никуда не годятся. Не выношу женских воплей.

— Меня тоже из-за женского визга сюда привели. Из «Метрополя». Попалась одна, крикливая, — и Чингиз рассказал свою историю.

— Бывает, — кивнул Саенков. — Я из-за женского визга три раза переженивался. Вначале как-то привыкает ухо, а потом, как серпом по яйцам. Все им мало, все им подавай. И так вопят, придушить хочется. Слушай, я все собирался тебя спросить: что там случилось с твоим дядей?

Чингиз нахмурился, словно не мог припомнить, о ком речь.

— Ну, тот… Курбан-оглы, хозяин Кузнечного рынка. Я слышал, что его пристрелили.

— Понятия не имею, — ответил Чингиз. — Я с ним не общаюсь.

— Рассказывай сказки, — усмехнулся Саенков. — Такую «крышу» иметь и не пользоваться. Он же царь и бог на рынках был. Неужели его пристрелили? Или сами менты подстроили, слишком он им досаждал.

— Не думаю, — неохотно ответил Чингиз. — Если бы что случилось, я бы знал. У нас, кавказских людей, свои обычаи. Такие вещи сразу бы стали известны. Тем более мне. Хоть я и не общаюсь, но племянник.

— Я тоже думаю, что это — параша. Такого голыми руками не возьмешь, небось всех перекупил, у него в исполкоме есть рука волосатая, не говоря уж о главной ментовке… Что это у тебя? Газета?

— Дежурный дал, брюки поберечь. — Чингиз был рад прерванной теме, он неохотно шел на разговор о своем дяде, родном брате по линии матери, азербайджанки из Ленкорани, столицы цитрусов.

— Брюки поберечь? Не дежурный — отец родной, Венька-Венечка, — усмехнулся Саенков. — Чище нар, чем в КПЗ, нет на земле места. Высшей категории стерилизация. Видел, сколько клиентов в «тигрятнике»? А у нас тут — курорт, для избранных. Ну, что там пишут?

Саенков вернул в торбу бутерброд, вытащил очки и уткнулся в газету.

Чингиз присел на нары, откинулся к стене, прикрыл глаза. Давно он не напивался. А вообще-то он не так уж и пьян, даже трезв, можно сказать. Интересно, когда его отсюда выпустят? Хорошо, что до общежития идти всего ничего — перейти Садовую, и дома… Мысли его вернулись к разговору с Хирургом… Чингиз действительно не имел никаких сведений о дяде Курбане. Знал, что тот уехал в Баку, с полгода назад. Вернулся, нет — Чингиз и понятия не имел. Он как-то сторонился своего именитого в определенных кругах родственника. Да и тот не тянулся к Чингизу, оставил его в покое после одного давнишнего крупного разговора. И мать строго наказала, чтобы Чингиз не якшался с дядей без особой надобности, особенно за это ратовал отец Чингиза — Григорий Джасоев, известный на Кавказе детский врач. Лично к Чингизу суровый дядя Курбан относился с какой-то сдержанной доброжелательностью. А раскусив, что племянник не очень к нему тянется, вовсе перестал о себе напоминать. Жил он в Ленинграде давно, женился на русской женщине — кстати, очень доброй и славной, но ужасно боявшейся своего сурового мужа. Одно время дядя работал на винном заводе «Самтрест», потом ушел. А куда ушел, никто не знал. Потом вдруг прошел слух, что он проявил себя в теневой жизни рынка, вроде «крестного отца». Оценить влияние дяди в этом мире Чингизу помог один незначительный эпизод. Однажды на Кузнечном рынке Чингиз повздорил с продавцом-азербайджанцем, парнем наглым и грубым. Но и Чингиз не овечка, особенно если почитает себя оскорбленным. Слово за слово, парень перескочил через прилавок и готов был к продолжению спора, сжимая в руке отвертку. В это мгновение к нему бросился здоровенный такой амбал и сказал по-азербайджански, что Чингиз — племянник Курбана-муаллима. Откуда он знал о родственных связях Чингиза, непонятно, да и вообще Чингиз мог поклясться, что впервые видел этого амбала… Задира торговец тут же сник, извинился перед Чингизом и смотрел в глаза взором преданной собаки — в такой трепет его вогнало сообщение.

— Ну?! Как тебе нравится эта параша?! Что пишут, а?! — прервал тишину камеры голос Саенкова. Он развернул газету поудобней и прочел вслух: — «Первый секретарь Компартии Казахстана Колбин провел гуманистическую акцию — бросил клич всем взяточникам добровольно вернуть нахапанные деньги. И они откликнулись — вернули более десяти миллионов…» — Саенков с изумлением посмотрел на Чингиза. — Ну? Как тебе это нравится? — и расхохотался. — Слушай, это твой человек, Колбин?! Что же ты не откликнулся? Небось сныкал свою фарцовую долю? От своего человека.

— Не мой человек, — буркнул Чингиз, не размыкая глаз. — Я с Кавказа, а он из Казахстана, две большие разницы.

— Ну и политики, сукины дети! — Саенков дергался всем лицом. — Эдакая тихая политическая афера, расчет на гражданскую совесть жуликов. Врет, наверное, что вернули. А кто вернул те деньги, тот и так был на крючке, шанс свой испытывал. Нет?

— Да, — согласился Чингиз. — Кто вернет? Видно, решили отмыть остальное.

— И то верно, — согласился Саенков. — Чего только не пишут! Политики, едри их в накопитель дерьма… Слушай, Чингиз, иди в политику, больше будешь иметь, клянусь честью. Давай я тебя на сходе двину в депутаты. От фарцы? А что?! Объявим всесоюзную партию фарцовщиков. Самая многочисленная партия будет. От моря и до моря? Куда там демократическому союзу или национал-патриотам! Или кто там еще? Все государство сейчас в каких-то партиях, как во вшах, клянусь честью. Наша партия будет самая интернациональная, а главное — международная. Ведь весь мир фарцует, только у нас это пока считается преступлением.

— Я не политик, — прервал Чингиз. — Я человек тихий, горло у меня слабое. Ангиной часто болею.

— А микрофон зачем? Если по горлу судить — то у Лысого было луженое горло, тогда микрофонов не было, тем более на броневиках. А где не брали горлом, там ставили точку выстрелом. Эффектно и результативно. — Саенков просматривал газету. — Трещат коммуняки. Хотят шестую статью Конституции отбить. Отобьют, тогда все по-прежнему.

— Что это за статья?

— Шестая? Партия коммунистов — наш рулевой. Определяющая и направляющая сила общества.

— А наша статья какая?

— Наша? Двести шестая прим. Мелкое хулиганство. До пятнадцати суток с метлой.

— Выходит, между нами всего лишь двести статей?

— То статья Конституции, а мы проходим по уголовке, — сказал Саенков.

— Какая разница? — засмеялся Чингиз.

— Сравнил. Ихние срока и наши, — серьезно ответил Саенков. — В отличие от наших у них все срока пожизненные. В сыру да в масле. А у нас? Крутимся, как черти на шампуре. Еще и на лесоповал можно загреметь… Нет, брат, без своей партии нам не обойтись. Я буду председатель, а ты — генсек! На одних членских взносах будем жить, как цари… Да, заварил кашку Миша Меченый, не понял, с какой публикой дело имеет, хоть и работал на комбайне. Так бы и работал на комбайне, нет, пошел пахать по России-матушке, пятый год пашет, а урожай растет вверх корнями.

— А мне он нравится, — буркнул Чингиз.

— А мне — нет. Коммуняки хотя бы уже насосались, лежали на боку, переваривали. А этим, демократам, все по-новому подавай. Сколько лет пройдет, пока свое отсосут. Смотри, как все в депутаты лезут, мать их едри. И в союзные, и в республиканские, и в городские, и в районные, и в сельские… Если у нас столько оказалось мудрецов, тогда почему в накопителе говна сидим, не понимаю.

Саенков притих, уткнув пупырчатый, словно огурец, нос в какую-то статью.

Чингиз сидел бездумно. И спать расхотелось. Да и воздух камеры — сырой, кислый — не казался таким неприятным, как вначале. В коридоре послышались шаги, лязг замков, женские голоса. И опять тишина.

Чингиз перебирал в памяти завтрашние свои заботы. То, что его могут задержать в КПЗ, он как-то в толк не брал. Все было перемешано — и зачеты, и фарцовка, и воспоминание о дяде Курбане, и разговор с Татьяной, которая все последние дни дулась на него. Представить только, если он привезет в Буйнакск русскую жену, да еще с ребенком. А почему бы и нет? Дядя Курбан женат на русской. А двоюродный брат, физик-теоретик, тот вообще на еврейке женат, не какой-нибудь там горской еврейке, а на европейской, из Минска привез, где учился в университете. И ничего, родственники поворчали, успокоились, переименовали еврейскую Фриду в лезгинскую Фирузу и закрыли тему…

Татьяна работала в ресторане при туристской гостинице, заведовала производством. Там они и познакомились — Чингиз налаживал фарцовые связи. Знакомство с Татьяной помогло, администрация смотрела на его коммерцию сквозь пальцы, пропускала в гостиницу как своего… Саенков задумчиво складывал газету.

— Ну, что там еще? — Чингиз вспомнил о яблоке и вонзил в прохладную мякоть выпуклые зубы.

— Ты, кажется, в финансовом учишься? — спросил Саенков. — Вроде ты… Кончай, Чингиз, с этой фарцой, — после паузы вдруг проговорил Саенков.

— Что так?

В камере вновь затеялся разговор. Всплыло слово «брокер», что вычитал Саенков в газете. Слово из какой-то другой, не нашей жизни, хоть и все чаще употребляемое. То в рекламе, то в разговоре. Витало в воздухе слово.

— Брокер… Вроде посредника между покупателем и продавцом, — произнес Чингиз. — Вроде маклера.

— Маклер и есть, — кивнул Саенков. — Хитрость в том, что брокер хоть и имеет процент за маклерство, но никакой ответственности за сделку не несет. Хитрая работа… Там в газете объявление о брокерских торгах.

Чингиз едва развернул газету, как загремел засов и в проеме появился милиционер:

— Джасоев! К дежурному. Акт составлять будем.

Чингиз сунул газету в карман и поднялся. Милиционер вышел в коридор, поджидая задержанного.

— Ты шепни Венечке, что Хирург с ним всегда ладил… До встречи! — Саенков помахал мятой ладошкой.

Балашов, рыхлый мужчина с тяжелым животом, что подушками выпирал из стропил подтяжек, оперся локтями о стол и оглядывал шумливое помещение. Каких только типов не помечал его взгляд за два месяца работы кооператива. И каждый раз появлялись новые лица. Активные, быстроглазые, с торопливой речью. Послушать каждого, так за пазухой у них есть все — от швейных иголок до состава с нефтью, что стоит на путях и ждет подходящего покупателя. Были такие, что ничего не предлагали, а лишь впитывали ярмарочную атмосферу новоявленного кооператива. В списке пожелавших испытать себя уже значилось человек пятьдесят.

Балашов занялся брокерством случайно. В былые времена он открыл в Кавголово тир, обычный, стрелково-спортивный. Имел приличный доход. Дело расширилось, пристегнулся еще один тир, в Сестрорецке, без помощника не обойтись. Нежданно-негаданно помощник женился на актрисе из балета на льду и переехал в Москву. И вдруг вновь объявился в Ленинграде. По делам Товарной биржи, что набирала силу в Москве. Бывший помощник Балашова откупил два брокерских места и жил безбедно, правда, приходилось вертеться. Он и Балашову предложил устроить покупку брокерского места, надо было выложить двадцать тысяч, что по тем временам были деньги не слабые. Балашов сдал в аренду тир в Сестрорецке. Сдал армянину, что сбежал от резни в Сумгаите. Доложил еще деньжат и, купив брокерское место, стал регулярно наезжать в Москву, на торги. Удачно провернул несколько сделок, появились деньги. Но заболела жена. Однако зуд брокерского дела уже донимал Балашова, и он открыл в Ленинграде свой кооператив по маклерским услугам. А место на Торговой бирже в Москве Балашов решил передать по доверенности какому-нибудь смышленому молодому человеку из своего кооператива за пятьдесят процентов. Балашов не рассчитывал на долгое существование своего кооператива, размещенного в арендованной квартире на проспекте Художников. Собирал он торги два раза в неделю — по средам и субботам, проводя основное время в кавголовском тире, рядом со своим домом и больной женой. Он лелеял мечту вернуться в Москву, на Торговую биржу, только поправится жена, поэтому и старался удержать место за собой, так что передача по доверенности — отличный выход из положения…

Среди беспокойной клиентуры своего кооператива Балашов обратил внимание на Чингиза Джасоева. Тот не очень активничал в сделках, больше слушал, что-то подсчитывал на калькуляторе. Парень серьезный, не клюет на сомнительные предложения, себе на уме. Или очень обжегся на чем-нибудь.

Так и было. Вскоре после появления в конторе на проспекте Художников Чингиз клюнул на предложение «перекинуть» вагон глауберовой соли.

Солидный мужчина в тонированных очках, по имени Миша, оказался за одним с Чингизом столиком в кафе, где обычно обедали маклеры балашовского кооператива. Разговорились. Есть вагон глауберовой соли. За три процента Миша может уступить Чингизу этот вагон…

Два дня Чингиз мотался по стекольным заводам и химическим комбинатам. Никому соль была не нужна. Правда, к примеру, медицинский институт изъявил желание купить одну тонну, но потрошить вагон Миша не разрешал — или все брать, или ничего. Наконец Чингиз наткнулся на мыловаренный завод, где соль нужна была позарез. И именно сейчас. Чингиз позвонил Мише, тот оказался на даче. С трудом разыскав дачу, Чингиз прикатил туда, чтобы узнать… что вагон не с глауберовой солью, а с какими-то брикетами. И вообще уже продан. Миша извинялся, вздыхал, жаловался на первую жену, которая хочет оттяпать у него половину дачи, предлагал остаться пообедать. Чингиз еле сдерживал себя, чтобы не дать Мише по морде. Без тонированных очков, в мятых рейтузах Миша выглядел жалко.

— Зараза! — в сердцах проговорил Чингиз. — Я мотался по городу, морочил головы людям…

— То, что надо, Чингиз. — Миша пытался вскрыть ножом банку тушенки. — Наша работа — личные связи. У самых удачливых брокеров — прямое попадание одно из десяти, а то из двадцати. В основном мы гоняем воздух. Ну, дашь ты мне в ухо, а толку что? Зато, если повезет, сразу сорвешь приличный куш.

Впоследствии Чингиз узнал, что Миша сам провернул операцию с глауберовой солью на том мыловаренном заводе, что надыбал Чингиз. Чингиз не стал выяснять отношений, не стал оглашать поступок Миши в конторе, он принял это как важный урок. Придет его время. Он все это припомнит Мише, придет его время…

Чингиз завел тетрадь спроса и предложений. Стал собирать монеты для телефона-автомата, часами названивая на разные предприятия. Познакомился со многими начальниками — кому банку пива презентует, кому цветы, — время космических взяток не наступило, но уже стучалось в окно, Чингиз это чувствовал. Закон о кооперации, об учреждении обществ закрытого и открытого типа, мелких совместных предприятий пока недостаточно сориентировал чиновную братию. Словно они только вышли к берегу моря, не решив для себя — купаться сразу или подождать устойчивого солнышка. Наиболее нетерпеливые уже пробовали носком воду, приноравливались…

Но не только Чингиз оказался таким сноровистым. Случалось, что интересы сразу нескольких брокеров перекрещивались — тогда часы сжимались в минуты: кто кого перегонит, обойдет на вираже — подношения чиновникам становились весомей, отношения между самими брокерами круче — дело доходило до крупных скандалов, порой до мордобоя.

Тогда поднимался Балашов и закрывал контору на обед. Народ доругивался в сквере, вызывая возмущение старух, что прятали головы внуков в колени, дабы те не входили во все тонкости брокерских сделок. Чингиз, как правило, в этих сварах участия не принимал.

Обычно Балашов заказывал салат, борщ, котлеты без гарнира и кисель. Кассир, не спрашивая, пробивала ему этот набор, на два рубля сорок копеек.

Балашов садился у окна: он любил обедать один, и все это знали. Чингиз пронес свой поднос через зал и остановился у столика шефа.

— Нет других свободных мест? — буркнул Балашов.

— Есть, — ответил Чингиз. — Но я вас полюбил, Петр Игнатович. Видеть вас лишь два раза в неделю мне очень тяжело.

Балашов хмыкнул и неопределенно повел головой.

Чингиз сел, расставил тарелки и принялся протирать салфеткой ложку.

— Я вот что думаю, Петр Игнатович…

— Только не о делах, — оборвал Балашов. — Только не о делах.

— Именно за ленчем принято решать все деловые вопросы, — продолжал невозмутимо Чингиз. — Об этом написано во многих романах, могу вам дать почитать…

Толстые губы Балашова тронула улыбка, ему нравился этот парень, он выделялся в толпе горластых маклеров.

— За ленчем, говоришь?

— Именно, — верный студенческой привычке, Чингиз покрыл хлеб плотным слоем горчицы. — Был бы я хозяин, первым делом установил бы плату за вход в контору для не членов кооператива. Три рубля за один рабочий день.

— Мало, — живо вставил Балашов. — Пятерка, не меньше.

— За идею я прошу пять процентов с билета. Двадцать пять копеек.

— Почему же? Я дам вам десять процентов за вашу идею. Тридцать копеек с билета. Вы же предложили брать по три рубля за билет.

Чингиз засмеялся. Балашов поморщился — то ли улыбнулся, то ли горчицей проняло…

— Сколько вам лет, Джасоев?

— Двадцать шесть. Закончил финансовый техникум, служил в армии, сейчас на втором курсе финансового института, вечернего отделения… Есть еще идея — поднять процент отчисления кооперативу с каждой сделки, в зависимости от вида сделки. Вернее, дифференцировать этот процент. Скажем, операция — сахар, мука, масло — прежний процент, а металл, дерево, промышленные изделия — другой, повыше.

— Народ будет недоволен.

— Предвижу, — ответил Чингиз. — Надеюсь, вы в своем тире слышали о таком понятии, как товары группы «А» и товары группы «Б»? Пострелять же приходят разные люди… Так вот, надо объяснить народу экономическую обоснованность такой дифференциации. Народ верит в науку.

— А за эту идею вы сколько хотите получить?

— Если следовать вашей принципиальности, Петр Игнатович, — те же десять процентов от разницы между группами товаров, — усмехнулся Чингиз.

— Простите, — с улыбкой ответил Балашов, — я с большим уважением отношусь и к вашим принципам, Джасоев.

— Не понял?

— Пять процентов, дорогой. Согласно вашему предложению за входной билет на торги. — Балашов обнюхал котлету и, поморщась, макнул в горчицу.

«Лиса, — подумал Чингиз с уважением, — сразу смекнул, что к чему…»

— Как вам кисель? — расположительно спросил Чингиз.

— Вполне приличный. Потянет не меньше чем на пять процентов от натурального манго. Вам доводилось пить натуральное манго? Блаженство. — И Балашов в голос рассмеялся, довольный своей шуткой. — Так что пять процентов иной раз дороже десяти… Послушайте, Джасоев, не хотите ли вы потолкаться в Москве, на Торговой бирже? У меня там куплено место. Проценты пополам.

— Когда отправляться?

— В понедельник оформим доверенность — и поезжайте. Билеты, командировочные за мой счет.

— Почему же? — не без удовольствия ответил Чингиз. — Все пополам, как и проценты. И билеты, и командировочные.

Чингиз не любил Москву. И покидал ее с радостью…

Третий раз он приезжал на торги. Два раза уезжал с досадой на потраченное время — он был чужим среди озабоченных молодых брокеров, знающих друг друга по имени. Они держали себя корпоративно, не желая допускать чужаков. Балашов советовал Чингизу не обращать на это внимания, он и сам прошел через это…

Третий приезд оказался более успешным. Его уже знали, и он многих знал. Предложение провернуть сделку с крупной партией стиральных машин «Вятка-автомат» показалось Чингизу серьезным. Но весьма многоступенчатым. Чтобы заполучить «Вятку», надо было поставить заводу алюминий. Завод же расплатится своими дефицитными стиральными машинами. Что и казалось заманчивым Чингизу — их можно было дорого продать, а разницу между отпускной заводской ценой и торговой считать прибылью… И алюминий был. В Бокситогорске. В свою очередь, Бокситогорск нуждался в угле. Брокер, представляющий одну из шахт Караганды, искал крепежный лес. В итоге цепь замыкалась на древесине. И только хвойных пород — сосна, ель, — пригодных для использования в шахтах.

Отправляться самому на лесозаводы без солидных денег и связей — пустая трата времени. Надо в Ленинграде поискать людей, которые работают с лесом, в Москве с лесом на этой неделе было плохо. Был лес, но не тот — баланс березовый, пробка, паркет…

Сегодня — воскресенье, до ближайшей тусовки в балашовском муравейнике, в среду, остается два полных дня. И еще неизвестно, будут ли предложения по хвойной древесине…

А Чингизу так хотелось завершить сделку самому, без посторонних брокеров, — Балашов не в счет, ему все равно по контракту отвалится половина прибыли. Надо самому, не делясь ни с кем, найти лес. Надо — и все!

И Чингиз возвращался в Ленинград с надеждой найти этот чертов лес хвойных пород, годный для крепежных работ в шахтах, которого когда не надо — завались, отбоя нет от предложений. Когда не надо…

Капли дождя наискосок лупили по стеклу вагона.

Вагон переползал через Обводный канал, скоро Московский вокзал. За спиной проводница плаксиво вопрошала: «Кто забыл уплатить два рубля за постель, очень прошу». Голос проводницы раздражал Чингиза, напоминая голос той стервы, из-за которой он провел половину ночи в ментовке.

— Слушай, возьми и успокойся. — Чингиз протянул проводнице пять рублей. — Сдачи не надо.

— Но вы ведь платили, — нудила проводница. — Я помню.

— Подъезжаем к великому городу, а вы со своей постелью, — произнес Чингиз. — Возьмите и замолчите.

Проводница подобрала пятерку и юркнула в купе.

Поезд скользил вдоль перрона. Носильщики с пустыми тележками стояли, подобно бомбардирам у своих пушек. Весь багаж Чингиза — «дипломат» и коробка, перевязанная розовой лентой. Чингиз ступил на платформу под звуки гимна Великому городу, сердясь на себя за отданную проводнице пятерку, — на оставшийся рубль такси не наймешь. И в общаге денег нет, надо снимать с книжки, а сегодня выходной, сберкасса не работает.

Площадь Восстания по раннему воскресному утру была малолюдна. Лишь у входа в метро наблюдалось оживление. Чингиз пересек Невский и стал дожидаться троллейбуса. И троллейбус подошел, лобастый, умытый, за хрустальными чистыми окнами полоскались крахмальные занавески, над лобовым стеклом надпись: «Аренда», а сбоку, рядом с красным номером «1», витиеватая надпись: «Сервисный маршрут от кооператива «Ласточка».

Чингиз вошел в уютный салон. Неделю назад, перед отъездом в Москву, он что-то не замечал среди зачуханных, скрипящих всеми суставами сараев на колесах подобного чуда. Хорошо, что завалялась у него рублевая плошка с Лениным на броневике: платить так платить. Вальяжно раскинувшись в упругом кресле, Чингиз сожалел, что ехать всего ничего — три остановки. Даже звук унформера, что запускал двигатель троллейбуса, урчал приятно, точно милая домашняя кошечка. А за окном протягивался Невский проспект со скудными витринами, замазанными серой краской стеклами магазинов, редкими унылыми прохожими. Пора готовиться к выходу. И тут появилась мысль продолжить маршрут до Большой Пушкарской к знакомому дому, что стоит рядом с троллейбусной остановкой. Тем более придет он в тот дом не с пустыми руками. Чингиз провел ладонью по коробке. На стрелке Васильевского в троллейбус взобралась какая-то бабка. Усевшись на переднее сиденье и узнав цену билета, бабка тотчас заохала.

— Выпусти меня, аспид! — закричала она в стекло кабины водителя. — Это с каких таких пор повышение вышло? Рубль за дорогу!

Пассажиры пытались вразумить старуху, что троллейбус не государственный, а взят в аренду, стало быть, частный.

— Вот еще! Мне дед пятак отсыпал, говорит, доеду. Тот раз обувь снесла, набойки поставить. Всегда рупь брали — теперь требуют десятку: мы — кооператив. Это что ж делается? Такие денжища за каблук — четыре каблука — и вся пензия.

Водитель произнес в микрофон, что бабку он везет бесплатно, за счет фирмы, пусть только угомонится.

— Ишь, хозяин-барин, — все гоношилась старуха потеплевшим голосом.

Чингиз улыбался. Ему все нравилось. И умытый троллейбус, и улыбчивые пассажиры, и бабка с торчащим на затылке взъерошенным платком. И предстоящая встреча, на пятом этаже дома на Большой Пушкарской, куда он хаживал уже года полтора, не меньше…

Посвистывая унформером, троллейбус откатил от тротуара, оставив Чингиза со своим чемоданчиком и коробкой.

Знакомый подъезд пахнул сыростью старого дома. Расколотые и обгоревшие почтовые ящики привносили в сырость резковатый запах гари. Ящик под номером «10» расположился выше всех, он был вне досягаемости пионеров-поджигателей. Чингиз просунул палец в прорезь. Что-то есть. Он достал ключ, в ящике оказалась газета за вчерашнее число. Странно, почему Татьяна ее не унесла?

Тесная кабина лифта хлопала дверцами, точно не желая впускать Чингиза с его «дипломатом» и коробкой. Скрипя и жалуясь, лифт потянулся вверх… Окрашенная охрой широкая дверь коммуналки была усыпана кругляшками звонков, точно орденами. Их было девять. Татьянин выделялся ярко-красной кнопкой, что обычно привлекало внимание соседа Федорова, алкаша-пенсионера. В подпитии тот, вероятно, принимал кнопку за нашлепку от вина «Агдам»… Приглушенный толстыми стенами старинной кладки, звонок отозвался на лестничной площадке. Тишина. Чингиз надавил еще раз, более настойчиво.

За дверью послышалась возня и тревожный голос Татьяны.

— Федоров, ты, что ли? — Татьяна никого не ждала в этот ранний воскресный час, разве что явился подгулявший сосед, потерявший надежду найти собственные ключи.

Придуриваясь, Чингиз пробормотал что-то несвязное, точно сосед Федоров.

Загремел засов, и дверь приоткрылась на длину цепочки. В проеме появилась простоволосая со сна голова Татьяны.

— Чингиз? — Голос Татьяны прозвучал непривычно напряженно, даже испуганно. Лицо ее заливала бледность.

— Открой же, — проговорил Чингиз. — Не узнала? — И в то же мгновение испуг Татьяны тревогой передался ему. — Ты что… не одна?

— Одна, одна, — заторопилась Татьяна и открыла дверь.

— Странная ты сейчас, — проговорил Чингиз, переступая порог.

Комната Татьяны замыкала длиннющий извилистый коридор, знакомый Чингизу каждым изгибом. Обычно оживленный, коридор по случаю выходного дня был пуст — все соседи за городом, на дачах, поразъехались еще в пятницу.

— Погоди, Чингиз, ну, погоди, не беги. — Татьяна шла следом. — Мне надо… Сама не знаю… Так неожиданно.

Чингиз остановился. В узком коридоре они стояли вплотную друг к другу, и от руки Татьяны, что придерживала ворот халата, тянулся жар. Они молчали. Глаза в глаза.

— Пришел Павел, — выдохнула Татьяна. — Нет, нет… Ты не думай. Он спит в маленькой комнате. А Машенька со мной.

Татьяна три года как была разведена. Чингиз ни разу не видел ее бывшего мужа.

— У Машеньки вчера был день рождения, он и явился. И остался ночевать.

Чингиз приподнял плечо, вывернулся и, ступая по чьей-то обуви, выставленной в общий коридор, вдыхая запах прелой одежды, двинулся дальше по коридору.

Комната Татьяна была затемнена, и четкие полоски солнца пробивались сквозь щели штор. На диван-кровати горбилось откинутое одеяло. Обняв подушку, на кушетке посапывала во сне Машенька, пятилетняя дочь Татьяны. На столе сгрудились тарелки, миска с фруктами, остатки торта, банки с яркими этикетками, бутылки коньяка и вина, еще какая-то снедь…

Сквозь плотно прикрытую дверь второй комнаты слышался низкий храп. Через ровные паузы.

Чингиз присел на табурет. Татьяна стояла в дверях коридора, кутаясь в халат.

Чингиз приподнял принесенную коробку и положил на край стола.

— Подарок Машеньке.

— Спасибо, — ответила Татьяна. — Отдашь ей завтра.

— Почему завтра? Отдам сегодня.

— Сегодня ты уедешь к себе, — полушепотом проговорила Татьяна. — Прошу тебя, Чингиз… Что ты собираешься делать?

Чингиз снял пиджак, повесил его на спинку стула, наклонился и принялся расшнуровывать туфли.

— Не делай глупости, — повысила голос Татьяна.

— Я хочу спать, — Чингиз расстегнул брюки. — Я плохо спал в поезде.

Татьяна растерялась. Громко протестовать она не решалась. Храп из соседней комнаты не стихал.

В трусах Чингиз выглядел совсем подростком — смуглая кожа, по-мальчишески чистая и гладкая, без малейшего намека на растительность, что отличала мужчин — уроженцев юга.

— Сумасшедший, — глаза Татьяны потемнели. — Он тебя убьет. Ты не знаешь Павла, он зверь.

— Кто такой этот Павел? — громко проговорил Чингиз. — Случайный человек, забрел на огонек. А я? Почти твой муж. Все соседи меня знают. — Чингиз подобрал с пола свой чемоданчик-«дипломат», сунул под диван, откинул одеяло и улегся, повернувшись на бок, подложив руки под щеку.

— Сейчас же встань, оденься и убирайся отсюда, пока не поздно, — голос Татьяны твердел.

Чингиз демонстративно захрапел.

— Я сейчас разбужу Машу, и мы уйдем, — проговорила Татьяна. — Разбирайся с ним сам.

Чингиз все похрапывал, кажется, и впрямь им овладевал сон, такое свойство его организма — стоило приложить голову к подушке, как вскоре засыпал. И Татьяна знала об этом.

— Ты что, спишь? Во, блин, — Татьяна тронула его за плечо. — Какой-то ужас, — шептала она. — Надо заранее вызвать милицию.

Она стояла у кровати. Она смотрела, как ритмично поднимается и опускается одеяло, — заснуть в такой ситуации! Храп из соседней комнаты перемежался бормотанием и вздохами, — тот, кто спал в соседней комнате, был ей очень знаком — они прожили три года и расстались вскоре после рождения Маши. А может быть, все складывается не так плохо? Все сразу встанет на свои места. Она вспомнила вчерашние домогательства Павла, свой остервенелый отпор. Это был кошмарный праздник, день рождения дочери, называется…

Татьяна поставила на стол коробку, что принес Чингиз, и развязала розовые тесемки. В глубине коробки лежала роскошная кукла. Выпуклые веки венчали длиннющие ресницы. Татьяна приподняла куклу. Ресницы взметнулись, пробудив мелодичные перезвон. Татьяна испуганно вернула куклу в коробку. Осторожно положила коробку рядом со спящей дочкой…

Татьяна обретала уверенность и злость. С какой стати она должна бояться! Она у себя дома, свободная женщина и вольна поступать так, как заблагорассудится. Проговаривая про себя эту мысль, Татьяна сбросила халат. Взглянула в зеркало. Тонкая ночная рубашка, голубая, под цвет глаз Татьяны, падала с плеч до пят, заметно раздаваясь на груди и в бедрах. Приподняв край одеяла, Татьяна легла в постель, ткнувшись коленом о каменную пятку поджатой ноги Чингиза. Тот шевельнулся и протянул руку.

— Без глупостей, — процедила Татьяна. — Нашел время.

Чингиз что-то пробормотал, но руку не убрал. Диван был узковат, далеко не отодвинешься…

Близость горячего тела Чингиза волновала Татьяну. Чингиз был моложе Татьяны на три года…

«Первый раз пришел без цветов», — отметила про себя Татьяна. Она не знала, что в карманах Чингиза пусто и его появление в доме на Пушкарской сегодня — экспромт, в котором не последнюю роль сыграл уютный троллейбус, взятый в аренду кооперативом «Ласточка»…

Татьяна не мигая смотрела в потолок. Душа ее томилась. Павел был необуздан и жесток. Детдомовский воспитанник, он через свою сорокалетнюю жизнь пронес законы, заложенные безрадостным детством. Человек хваткий, он закончил кооперативный техникум и пошел по торговой части, что тоже, как известно, не смягчает нрав, и дослужился до заместителя директора Спортторга. Попался на каких-то махинациях, пожалел денег на взятку и сел на два года. Отсидел, вышел, познакомился через приятеля с Татьяной, женился, развелся. Вначале платил алименты, потом, когда стало поступать по семи рублей в месяц, Татьяна поняла, что ее бывший муж вновь подзалетел и пребывает в казенных палатах. Да она и не нуждалась в деньгах, сама зарабатывала неплохо в ресторане при гостинице, кормила заморских туристов. Память начисто стерла образ бывшего мужа — встретила б на улице, не узнала, если бы не Машенька, так похожая на отца…

И вдруг явился, с тортом, шампанским, цветами, вспомнил о дне рождения дочери, сукин сын…

А, будь что будет, не стоит поднимать тревогу раньше времени. Татьяна смотрела в потолок немигающими глазами. Она думала о том, что напрасно отказала Чингизу оформить по закону их отношения, ее смущала разница в возрасте, да, признаться, и кавказское происхождение Чингиза не очень воодушевляло. Ревнивые они люди, сколько историй понаслышала о подобных замужествах. Да и родственники их не очень привечают жен другой веры. Впрочем, были и примеры спокойной, счастливой жизни. В то же время Чингиза и не отличишь от русского человека, если бы не говорок. А что касается Маши, она в Чингизе души не чаяла.

Думы о личной судьбе начали теснить мысли о работе, о недавнем крупном скандале с шеф-поваром Александровым, который совсем обнаглел. Позавчера допустил пересортицу с мясом, жиром каким-то подправил. Кормили туристов из Болгарии, до чего люди непривередливые, и те оставили на столах почти не тронутые тарелки. А Александрову все до лампочки. В конце концов, могут и Татьяну прихватить за такие штуки…

Засыпая, Татьяна повернулась на бок и обхватила Чингиза мягкими руками, закинула ногу на его бедро, точно на деревянную балку, — ни жиринки нет у человека.

— Спи, — пробормотала Татьяна. — Мне и так хорошо. Спи, мой родной, — и Татьяна растворилась в сне, словно не было никакой тревоги, словно храп бывшего мужа не проникал сквозь стены в серых стрельчатых немецких обоях…

Петр Игнатович Балашов ждал Чингиза Джасоева еще в пятницу. Телефонные переговоры о ситуации на торгах в Москве оставались безрезультатны — все упиралось в партию крепежного леса, которая обеспечила бы выгодный бартер с шахтой в Караганде. Балашов одобрил план Чингиза заполучить стиральные машины «Вятка-автомат» через бокситогорский алюминий. Балашов даже сам хотел выехать в Москву, но Чингиз отговорил, ссылаясь на то, что цепочка надежная, контрагенты не знают друг друга, все замыкается на Чингизе. Но срочно нужен лес.

Как назло, у маклеров кооператива леса сейчас не было. Был, конечно, но не тот. Балашов вывесил в конторе плакат — срочно требуется крепежный лес. Ездил в Метрострой, надеясь там поживиться. Но случилась авария на перегоне под проспектом Энгельса: плывуны прорвались в тоннель. Беда небольшая, даже движение не остановили, но начальству было не до забот Балашова. К тому же крепление в метро бетонное, деревом пользуются редко.

В душе Балашов надеялся, что Чингиз что-нибудь придумает, слишком заманчивая сделка, раз он не вернулся в пятницу и не позвонил. Балашов не знал, что Чингизу в субботу обещали продать детскую куклу, вот он и задержался на день, решив, что все равно не будет проку в нерабочие дни.

Итак, пока Чингиз толкался в ГУМе, в конторе на проспекте Художников, как обычно по субботам, шли торги.

Теперь у дверей конторы сидела племянница Балашова — крупнотелая девица с распущенными волосами — и продавала билеты, клочок бумаги с печатью кооператива. Билет — пятерка, цена вполне достойная по тем временам. Праздный люд, что ошивался в конторе ради любопытства, сразу исчез, остались мужики деловые, правда, иной за день и билет входной отработать не мог. Но духом не падали — звезда удачи манила каждого. Воодушевляли примеры. Были такие, что за одну сделку могли позволить себе купить автомобиль. На таких уже пальцем не показывали. Судя по количеству автомобилей, что паслись у дома на проспекте Художников, счастливчиков становилось все больше.

Да и сам Балашов выглядел строже. Приобрел компьютер, усадил за него парня, тоже какого-то родственника. Тот больше гонял по экрану забавные фигурки, чем занимался делом. Да и нагрузки пока небольшие. Работали по старинке — через записные книжки, личные знакомства, быстрые ноги и телефон. Время золотое — в стране скопилось великое множество товаров, учтенных и неучтенных, и деньги в учреждениях были серьезные и неосвоенные…

Приближался конец рабочего дня. В конторе стало потише — кто подобрал партнера и вышел на улицу договариваться без посторонних ушей, кто отправился домой ухватить кусочек субботы, кто побежал к уличному телефону-автомату согласовывать детали предложения. Двух телефонов, что стояли в арендованной квартире, было маловато, тем более один подключили к факсу — какой-то очередной придумке то ли японцев, то ли американцев. За все время пустого стояния факс вдруг раза два ожил и принял какие-то сведения из Москвы. Балашов купил эту игрушку — «Кенон-230» — у моряка, правда, далеко не новый, поэтому и недорогой. В Москве факсы уже входили в моду… Маклеры недовольно ворчали — и так к телефону не пробиться, а тут стоит никчемный аппарат. И использовали факс как обычный телефон.

Вот и сейчас его занимал Ашот, довольно удачливый маклер, не по годам подвижный и энергичный, родственник того армянина, которому Балашов передал в аренду свой тир в Сестрорецке.

— Ашот, что делать, Ашот, — проговорил Балашов. — Лес нужен.

Ашот задержал корявый палец в отверстии телефонного диска.

— Есть лес, хозяин, — вежливо ответил Ашот. — Только береза и тополь. Для шахты нужны хвойные породы, северные. На той неделе у меня был…

— А еще армянин, называется, — пошутил Балашов. — Ваш брат из-под земли достанет, если надо.

— Из-под земли нас самих достали, — криво усмехнулся Ашот. — В Сумгаите. Еле отряхнулись… Вернется Чингиз, что-нибудь придумает.

— Эх, — вздохнул Балашов. — Одна надежда то на Ашота, то на Чингиза, то на Арона… Наш Иван ни черта не придумает.

— Старшему брату думать не надо, — засмеялся Ашот, — если есть младшие братья.

Балашов улыбнулся, он любил шутки, особенно этих, «кавказских пленников», и во многом на них надеялся. Очень шустрые ребята, сбежавшие в Ленинград кто из Молдавии, кто из Азии, кто с Кавказа.

Балашов достал из портфеля термос и сверток с бутербродами. Налил в кружку темный, густой чай. Перед уходом с работы он всегда подкреплялся — неизвестно еще, когда попадет домой, вечер прибавлял всякие заботы, рабочий день у председателя кооператива «Маклер» ненормированный.

Ашот так и не дозвонился. Взял тетрадь, что напоминала растрепанный кочан капусты, и сунул ее в папку.

— Я говорю тебе, хозяин, это выгодное дело, — у Ашота был обиженный тон.

— Надо обдумать, Ашот. Сейчас такие законы. Сегодня тебе сдадут в аренду, завтра отнимут. И налог снять забудут. — Балашов приканчивал бутерброды и торопливо отхлебывал чай.

Ашот переминался с ноги на ногу, раздумывая — позвонить еще раз или переждать.

— Поезжай в Сумгаит, хозяин. У любого спроси — кто шил модельную обувь, даже для райкома и директора химзавода? Любой тебе ответит — Ашот-армянин… Если ты возьмешь в аренду эту мастерскую на Охте, этот заплеванный сарай, ты через год забудешь о маклерской конторе, от которой, как мне кажется, больше болит голова, чем трещит карман.

— Ха! — растянул толстые губы Балашов. — Ты сбежал из Сумгаита, а мне советуешь туда поехать.

— Я сбежал из Сумгаита, верно. Но все начальники отделов и лично товарищ Гасанов, которого, кстати, эти мерзавцы-еразы убили топором за то, что он защищал армян, все они носили на ногах мою обувь. Специально заказывали на свадьбы.

— Что такое еразы?

— Так называли ереванских азербайджанцев, что устроили резню в Сумгаите… Так что, хозяин, насчет аренды мастерской?

— Надо подумать, Ашот, надо подумать.

— Пока вы думаете, кто-нибудь вас обскачет.

— Понимаю, тебе не терпится.

— Стар я становлюсь, хозяин. Маклеру нужны ноги. К старости ноги первыми устают. А в сапожном деле нужны руки. Руки у меня крепкие, успеть хочу. Хорошее дело начать. И вам была бы выгода, клянусь могилой братьев.

— Каких братьев, Ашот? Твой брат у меня в Сестрорецке, в тире, «капусту» стрижет.

— Нас было четыре брата. После Сумгаита осталось двое.

— Знаю, знаю, — пробормотал Балашов. — Я так сказал, вырвалось… Хочешь чай? Иди, садись.

— У меня режим. Я кушаю рано утром, потом бегаю по заводам, потом ужинаю, потом спать. Спасибо, не хочу, — Ашот собирался что-то добавить, но его отвлек гневный вопль племянницы Балашова, что сидела у входа в контору, «на билетах».

Трое крепких парней в одинаковых широких джинсовых куртках задвинули билетершу, вместе со стулом, в глубину помещения. Один что-то ей прошептал, криво ухмыляясь плоской рожей, слитой с широкой шеей в какую-то болванку. Он так и остался рядом с билетершей, загородив спиной дверной проем. Двое других, не торопясь, с достоинством, направились к столу Балашова. Один придвинул под свой мускулистый зад ближайший табурет. Второй, усатый, более интеллигентного вида, чем его спутники, приблизившись к столу, бесцеремонно сдвинул в сторону бумаги.

— Приятного аппетита, Игнатич, — произнес он. — Меня зовут Ангел.

Лицо Балашова залилось краской. Он смекнул, в чем дело. Ашот ухватил папку и бочком потянулся к двери. Загородивший проход парень даже не взглянул на Ашота, продолжая стоять затычкой в дверях.

— Что это вы себе позволяете? — Балашов уперся руками о край стола.

— Это вы что себе позволяете, Игнатич? — мягко проговорил Ангел. — Который месяц работаете…

— Работаю, приятель, — перебил Балашов. — И плачу налоги.

— Кому? — живо переспросил Ангел.

— Государству. — Балашов был недоволен собой, никак не мог собраться с мыслями.

— Государству, — Ангел улыбнулся. Ему дорогу не перебежали. Как хитрит этот лох, что-то обмозговывает. — А кому надо? Не догадываетесь? От времени отстаете, Игнатич. Ни одно налоговое управление не знает о вас то, что знаю я… Кстати, соседи по дому весьма недовольны: каждую среду и субботу — шум, дети слышат нехорошие слова.

Что верно, то верно — жильцы дома без устали строчили письма, жаловались на контору Балашова, хотя тот и подъезд выкрасил за свой счет, и стекла вставил. Толку от жалоб было мало. Балашов исправно платил кому надо. И арендовал он квартиру в соответствии с законом о кооперации. Но, признаться, нервы ему жильцы портят.

— Так вот, Игнатич, мы с вами полюбовно… Каждую последнюю субботу месяца я получу от вас конвертик. В котором найду двадцать тысяч. Просроченная неделя — еще десять тысяч. Месяц неуплаты — применим санкции. И еще одно замечание — если вам на пятки наступят какие-нибудь нахалы, скажите, что вы уже под «крышей», можете назвать меня. Во избежание двойного налогообложения. И соседей мы утихомирим, потолкуем с самыми писучими, есть у нас списочек некоторых квартир. Безобразие, не дают развернуть в стране цивилизованную кооперацию. Словом, Игнатич, оформим договор. Даже не договор, так, расписку.

Ангел вытащил из кармана листок и положил перед Балашовым.

— Расписывайтесь. Читать не стоит, все уже оговорили, обо всем договорились.

Балашов продолжал жевать бутерброд.

В коридоре раздались шаги, возвращался кто-то из маклеров.

— Переучет, — лениво обронил парень, что стоял в дверях.

— Какой переучет? — недоуменно воскликнул голос из коридора. — Катя, что такое? Я купил билет на весь день.

— День уже закончился, — повысил голос парень. — Беги отсюда, дядя. Может, тебе повезет. Советую.

В коридоре притихли. Билетерша сидела оплывшая от страха.

— А не многовато ли просите? — Балашов опустил плечи. И до него добрались. Многих знакомых кооператоров обложили данью. Уже были случаи трагические, Парамонова, из кооператора «Монумент», нашли в парке Победы с пробитой головой. Милиция бездействует, считают все это не организованной преступностью, а просто хулиганством. В Москве — да, появились какие-то группировки, а, мол, в Ленинграде пока спокойно… Прошел слушок о каком-то Фиоктистове, то ли правда, то ли так, болтовня. К тому же, говорят, его с дружками уже повязали…

— Многовато? Вы взгляните на моих опричников, Игнатич. Их, чтобы прокормить… Все рассчитано, до рубля. Может быть, и придется повысить оброк. Но потом, не сейчас. Цены-то растут. Сколько стоит килограмм приличного мяса? Восемь рублей. Они же, черти, жрут сырое. И парное. От мороженого мяса, что лежит в магазинах, у них животы стягивает. Верно, Глеб? Двухрублевое мясо ведь не жрете?

Чурбан по имени Глеб кивнул в знак согласия и выложил на стол какой-то плоский пакет. Прикрыл его чугунной ладонью.

— Рановато, Глебушка, — обронил Ангел. — Есть еще шанс договориться… Кстати, не так уж и дорого, Балашов. У вас еще тир в Кавголово. И в Сестрорецке сарайчик… Так и быть, их тоже возьмем под охрану от нахалов. Вон, в ЦПКиО сгорел тир. Как коробок. А почему? Упрямцу достался…

Балашов вспомнил, был такой случай. Писали, что пацаны баловались спичками…

— Красиво говоришь, Ангел, — буркнул Балашов. — Университет кончил?

— Кончил, дед. Истфак, — кивнул Ангел. — Я расскажу вам свою биографию, когда подружимся… А пока подписывай. Что-то ты стал меня утомлять. И Глеба тоже. Да, Глеб?

Глеб вновь кивнул, точно на затылке у него висели гири.

— Ты, Игнатич, не думай, это он с виду точно шкаф. Глеб может с пятого этажа спрыгнуть и на ноги встать… Он в Афгане танки в гору подталкивал, если не шли…

Парень, что стоял у двери, заржал.

— Цыц! — одернул Ангел. — Так что, дед, не тяни, ставь факсимиле. — Из коридора донесся негодующий ропот, видно, еще людей прибавилось…

Какие это люди, подумал Балашов, одного свиста этих костоломов хватит, чтобы свалить десяток маклеров…

— А если я откажусь…

— Не валяйте дурака, Балашов, — в тон ответил Ангел. — Впрочем… мы с ребятами покинем вашу халабуду, что, кстати, посоветую сделать и вам. А этот пакет… — Ангел указал на сверток под ладонью Глеба. — Через три минуты наступит взрыв. Пластиковая бомба. Слышали? Придумали алжирцы против французов. Или наоборот. Глеб в своем Афгане навострился ласкать такие пакетики… В случае, если вы восстановите свою контору из пепла вновь, клянусь, вам это будет стоить гораздо больших денег… Впрочем, вы ведь можете увеличить процент с ваших маклеров, покрыть убытки. Получится так на так… Кстати, и ваших оба тира могут… Ладно, не стану продолжать. Все, как написано у классика: «Экспроприация экспроприаторов!» — Ангел говорил, весело, он видел, как Балашов выводит на бумаге свою подпись. — Вот так, — Ангел обвел комнату крупными печальными глазами и остановился на Ашоте. — И ваша подпись, уважаемый, будет залогом нашего общего дела.

— Почему я?! — заволновался Ашот. — Я посторонний.

— Посторонних тут не бывает. Девушка продает билеты по пятерке. Посторонних тут не бывает.

Крупное лицо Ашота сморщилось, подобно каучуковой маске.

— Я по-русски не знаю, — захрипел Ашот. — Я по-русски не могу. Я армянин.

— Пишите по-армянски, — вежливо предложил Ангел. — Мы все дети дружной семьи народов.

— Подписывай, зараза! — буркнул Глеб. — Ты тоже, Ангел, развел митинг.

— Правильно, Глеб. Другие были более покладисты.

Глеб протянул свободную руку, ухватил Ашота за плечо и подтолкнул к столу.

— Не буду! Не хочу! Ничего не подпишу, — заорал Ашот.

— Это не твой родственник откупил тир у нашего Игнатича в Сестрорецке? — вскользь проговорил Ангел. — Тоже вроде армянин.

«Все знают, собачьи дети», — подумал Балашов и произнес:

— Подписывай, Ашот, черт с ними. Не мы первые.

— Почему я, хозяин? — поник Ашот. — Я сапожник, я маленький человек, — обеими руками он прижал к животу свою замызганную папку с делами.

Глеб полез в карман. Все произошло вмиг. Из его кулака со стуком взметнулась телескопическая короткая дубинка, и он без размаха, коротким ударом, жахнул по спине Ашота. В рассеченной рубашке полосой лопнула кожа.

Ашот взвыл.

— Что ты делаешь, собака?! — завизжал он. — За что ты бьешь, я тебе в отцы гожусь…

Второй, скользящий удар содрал кусок рубашки со спины.

Балашов вскочил на ноги.

— Ты что, сволочь?! — заорал он на Ангела. — Тебе мало моей подписи, сука?!

Ангел повернулся спиной к Балашову, подобрал листок и положил его перед Ашотом. Глаза Ангела налились желтизной. Казалось, кроме этого пожилого армянина, сейчас для него нет никого в комнате.

Ашот, всхлипывая и вытирая ладонью нос, начертал какие-то каракули.

Ангел взял листок, сложил и спрятал в карман куртки.

— Спасибо, Петр Игнатич, — произнес Ангел через плечо каким-то вялым тоном. — Мы позвоним через месяц, — он обернулся, поддел пальцем ремень подтяжек Балашова, оттянул и отпустил. Ремень резко хлопнул по толстому животу.

Все трое покинули комнату. Катя-билетерша прижалась к стене, раскинув руки, точно распласталась. Тотчас в комнату стали входить притихшие маклеры. Никто ничего не спрашивал…

Балашов подошел к Ашоту, положил руку на его плечо. Ашот втягивал воздух тяжелым пупырчатым носом и размазывал ладонью по щеке какую-то грязь.

— Клянусь, как в Сумгаите, клянусь. Посмотрите, здесь будет, как в Сумгаите, еще хуже будет, клянусь могилой брата. Бежать надо отсюда. В Америку надо. В Калифорнию… Там есть город, где мэр — армянин, — говорил Ашот тихим голосом. — Зачем им моя подпись, скажи? Зачем?!

— А я знаю зачем, — вдруг произнесла от двери Катя. — Если что, они вашего брата, что в тире, схватят за глотку, заставят платить.

— В Калифорнию ехать надо, — все повторял Ашот. — Там мэр, говорят, армянин… Такую рубашку порвал, негодяй. Новая была совсем…

В глубине квартиры раздался низкий «шаляпинский» бой часов работы немецкого мастера Винтера. Часы — последнее, что не пропил Федоров, жилец коммунальной квартиры в доме по Большой Пушкарской. Часы шли секунда в секунду. Соседи договорились между собой и сообща откупили у Федорова часы. Установили в коридоре для общего пользования. Протрезвев, Федоров, рыдая, возвращал часы на место, в свою полупустую комнату. В подпитии исправно таскал их в коридор, он был честный алкаш. А так как Федоров в последнее время не просыхал, то часы в основном стояли в коридоре…

«Сколько же сейчас? Один удар, — подумала сквозь дрему Татьяна. — Час? Или половина чего-то?» — она приоткрыла глаза, чтобы взглянуть на свои, комнатные, и увидела Павла. В затуманенном сном сознании проявились все события сегодняшнего утра. И приход Павла, бывшего мужа, и возвращение Чингиза, что лежал рядом с ней, отвернувшись к стене, и спящая на кушетке Маша.

Павел опустил тяжелый подбородок на сжатые кулаки, на его мослатых здоровенных плечах топорщились густые рыжеватые волосы, а на лбу темнели пигментные яростные пятна.

— Уйди, — полушепотом произнесла Татьяна. — Дай мне одеться.

— Это… твой хахаль, после долгой паузы проговорил Павел.

— Он мой муж… Я тебе говорила о нем.

— Ты говорила «вроде муж». Когда он возник?

— Утром. Я не ждала. Он вернулся утром из Москвы.

— Такой мозгляк…

Голос Павла, хриплый, рваный со вчерашнего возлияния, крепчал, зрачки рыжих глаз сужались, точно у кошки.

Татьяне знакома была эта картина.

— Моча в голову ударяет? — проговорила она. — Не выделывайся, Павел. Уходи. Я же не касаюсь твоей жизни, — Татьяна откинула одеяло и поднялась.

Тело просвечивало сквозь тонкую вязь ночной рубашки, завернутый подол оголял красивые круглые колени.

Павел зверел.

— Хочу знать, кому ты доверяешь мою дочку?

— Твою дочку? — Татьяна шагнула к столу и приблизила лицо к Павлу, вдохнув терпкий запах грубой кожи. — Чем она твоя? Сунул и вынул?! А потом сбежал?

— Я алименты платил, — буркнул Павел.

— Из тебя их вытаскивали щипцами, пока я и вовсе не отказалась получать эти крохи… Уходи, говорю, не доводи до крика.

— Это моя дочь, слышишь, подстилка кавказская. Чтобы мою дочь отдавать в руки черножопым?!

Татьяна отпрянула от стола и зашлась в сдавленном смехе, прижав ладони к губам.

Павел грохнул о стол кулаком.

— Вот, блин, хозяин нашелся! — в голос крикнула Татьяна. — А ну, выметайся отсюда, пока милицию не вызвала.

Тонкий, капризный со сна голос Маши проколол начатый скандал.

— Ма-а-а… Что опять…

Чингиз не шевелился. Он явно не спал, изгибы одеяла, казалось, отвердели.

Маша приподнялась и увидела рядом раскрытую коробку. И куклу. Удивление и восторг накатились на ее пухлое от сна личико. Откинув со лба волосы, Маша погрузила руки в коробку и, онемев от счастья, приподняла куклу.

— Моя? — пролепетала Маша. — Это Чингиз принес? — Она привыкла к подаркам Чингиза, но чтобы такую куклу…

Воспаленное обидой сознание Павла сорвалось. Он резко поднялся, опрокинул спрямленными ногами табурет и шагнул к кушетке. Перехватил куклу из рук Маши.

— Я куплю тебе такую. Даже лучше. Сейчас побегу и куплю. А эту верни дяде. — Павел швырнул куклу на диван.

Маша молчала. Чутье опасности пересилило в ней обиду. Лишь глазенки наполнились слезами.

Чингиз не шевельнулся. Казалось, его просто нет в комнате, казалось, одеяло покрывало муляж.

Татьяна сорвалась с места, схватила куклу и закричала остервенело:

— Убирайся! Все! Хватит! Или я тебя сейчас заколю этой вилкой! — Она схватила со стола вилку с широкой бронзовой ручкой.

Павел вцепился в край одеяла и сдернул его на пол.

Чингиз лежал, подтянув ноги к животу, сжав коленями ладони. Как ребенок. Открытыми глазами он рассматривал обои.

Павла явно обескуражила его безмятежная поза. И молчание… Но лишь на мгновение.

— Возьми Машу и выйди из комнаты! — заорал Павел. — Я подниму этого черножопого с постели! — В холщовых штанах, с какой-то замысловатой татуировкой на груди, он стоял, точно обугленный от ярости.

— Ну, блин, я тебе покажу, гад! — Татьяна сорвала телефонную трубку.

Павел ударил ее по руке, трубка упала на пол.

— Вот тебе телефон! — Павел вырвал из розетки шнур. — Вот тебе милиция!

Чингиз повернулся на спину.

— Что тут происходит? — проговорил он с усмешкой. — Таня, кто этот голый хулиган?!

Павел перешагнул через опрокинутый табурет. Еще мгновение — и он навалится на Чингиза. Татьяна схватила его за руку и потянула на себя.

— Беги, Чингиз! — крикнула она. — Беги в коридор!

— Почему я? — не меняя позы и тона, произнес Чингиз. — Ты хочешь остаться с этим дикарем? Ты больше не любишь меня?

— Умоляю тебя, Чингиз. Беги отсюда.

Татьяна была сильна, и справиться с ее цепкими руками Павлу не удавалось.

— Ну вот что! — Чингиз приподнялся на локтях. — Возьми ребенка и выйди отсюда. Мужчины будут разговаривать.

— Ты… ты на него посмотри! — опешил Павел. — Да я тебя сейчас с говном смешаю, падла!

— Кому я сказал?! — сорвался Чингиз. — Возьми Машу и выйди отсюда.

Татьяна знала Чингиза и поняла, что ей надо поступать именно так.

— Надеюсь, дядя подождет, пока ты это сделаешь, — добавил Чингиз прежним, спокойным тоном.

— Да, подожду, — прохрипел Павел.

Татьяна взяла на руки плачущую Машу и поспешила в коридор.

Оказавшись за дверью, она поставила Машу на ноги. Соседей — никого, все на дачах. Только Федоров дома, да толку от алкаша мало…

Приказав Маше идти на кухню и там сидеть, Татьяна опрометью бросилась к своей комнате.

Тишина, что исходила от дверей комнаты, ее обескуражила. Войти или переждать? Почему так тихо?

И когда раздался выстрел, Татьяна присела от страха. На мгновение ей показалось, что это не в комнате, это с улицы. Или со двора…

Она рванула дверь.

Горклый запах пороха ударил в ноздри.

Первым она увидела Павла. Тот стоял, прижавшись к боковине шкафа. Чингиз по-прежнему лежал на тахте в свободной, ленивой позе. В руках он вертел пистолет. Поодаль, на полу, валялся раскрытый чемоданчик-дипломат». По столу растеклось бледное пятно от расколотой вдребезги бутылки… На полу, под висящим на стене ковром, груда обрушенной штукатурки — пуля пробила ковер и ушла в стену.

— Этот болван думал, что я шучу, — произнес Чингиз. — Не поверил, что в армии я был ворошиловским стрелком… Извини, Танюша, небольшая пристрелка… Паша, друг, отойди от шкафа. Садись, давай поговорим по душам.

— Вот собака, вот собака, — приговаривал Павел деревянными губами.

— Я обижусь, Паша, ты все время меня оскорбляешь, — произнес Чингиз. — Вместо того чтобы расцеловать меня — я по-отечески отношусь к покинутой тобой девочке. Люблю оставленную тобой женщину. Ты нахал, Паша.

Татьяна захохотала. Истерично, громко, откидывая голову. Ухватилась за угол серванта и продолжала хохотать, глядя на Павла, на Чингиза, на груду штукатурки под ковром…

— Ой, не могу… Вот это фокус, — пробивалось сквозь смех. — Ты же мог его убить, к чертям.

Ее смех тронул улыбкой хмурое лицо Чингиза. Павел отлип от шкафа и присел на табурет, бормоча какие-то слова.

— Ты что же, Чингиз, с пистолетом ходишь? Я и не знала, — успокоилась наконец Татьяна. Она зашла в другую комнату, взяла рубашку Павла и, вернувшись, бросила ему на колени, швырнула под ноги туфли с носками. Павел натянул рубашку, просунул ноги в штиблеты. Вид у него был обиженный и высокомерный.

— Накорми человека, куда он пойдет голодным в выходной день, — сказал Чингиз. — А я еще поваляюсь, не выспался.

Татьяна взяла чайник и вышла в коридор. На кухне она застала Федорова, что топтался подле Маши. Вид у Федорова был перепуганный, тапки то и дело соскальзывали, и он, ворча, их нашаривал.

— Мама, Федоров говорит, что у нас стреляли, — проговорила Маша.

— Что?! — Татьяна вскинула брови.

— Я слышал. Это был выстрел. Я точно знаю. И я не пьян, — шамкал Федоров. — И в квартире никого, кроме нас с вами.

— Ах, вот что?! Да, я слышала, — прикинулась Татьяна. — Так это был выстрел?

— Самый настоящий.

— А я подумала — что там такое. С улицы. Или со двора… Ну и время. И вправду перестройка-перестрелка, — Татьяна оглядела полки шкафа, взяла банку соленых огурцов, сайру. Сгущенное молоко доверила нести Маше. Захлопнула створки шкафа. Следом за матерью поплелась Маша, лукаво взглянув на обескураженного Федорова.

Павел сидел за столом, хмуро пялясь в окно. Чингиз лежал на тахте, упрятав обе руки под одеяло.

— Подумай, Паша, — продолжал разговор Чингиз после паузы. — Две тысячи сверх за десять мотоциклов, чистых, без коляски, это очень неплохое предложение.

— Интересно, откуда ты знаешь, что я работал в Спортгорге? — прервал Павел.

— А что, тайна? — вмешалась Татьяна. — Я рассказала. Я еще много чего порассказала о нашей с тобой, Павлуша, счастливой жизни.

— Жили, как все живут, — обиженно отозвался Павел. Татьяна усадила Машу в кресло, подала ей куклу и принялась сгребать в кучу бутылочные осколки.

— Дело верное. — Чингиз погладывал, как Маша возится с куклой. — И деньги нестыдные. Почти четверть стоимости мотоцикла. Двести рублей на каждом мотоцикле заработаете.

— Надо поговорить с ребятами, — вздохнул Павел. — Не просто. Там общественная комиссия, за каждым мотором смотрят.

— Поговори. Отстегни себе с каждого мотоцикла рублей полета, остальные кинь ребятам. Надо-то всего штук десять.

— Не просто, — мямлил Павел.

— Есть и другой вариант. Магазин за эти десять машин получит, скажем, стройматериалы для своих нужд. Они что-нибудь строят?

— Который год склад не могут достроить на Бадаевке, — оживился Павел. — Товар под небом хранят, прямо в Апраксином, на охрану денег тратят, уже два склада можно было запустить.

— Так вот, — кивнул Чингиз. — Гарантирую необходимый стройматериал… Тогда без тех денег, забудем о двух тысячах, я ими лучше стройматериал смажу, чтобы до вас довезли.

— Не-е-е, — махнул рукой Павел. — Лучше деньгами. Пусть о складах торг думает.

— Как хочешь, мне все равно. Только ответ мне нужен срочно. Завтра, до обеда. Я позвоню, оставь телефон.

— Ладно, поговорю с ребятами, — Павел озабоченно похлопал по карманам рубашки, достал огрызок карандаша и накорябал на салфетке номер телефона. Его глаза зыркали по столу, приглядывая, с чего начать. Хотелось чаю. Но попросить Татьяну он не решался, удивляясь самому себе и злясь на себя. — Может, чайку? — пересилил себя Павел.

Татьяна усмехнулась и, не выдержав, произнесла:

— Экий ты стал робкий, Павел, — и налила чай. — Придется и мне раздобыть пистолет.

— Хватит! — оборвал Чингиз. — Забыли!

Татьяна подняла на Чингиза удивленные глаза. Павел, обжигаясь, отхлебывал чай. Ему хотелось поскорее убраться…

В два часа ночи приступили к перекличке первых трех тетрадей. Апраксин двор зашевелился. Люди спешно затаптывали костерки и стягивались к лобному месту — строению № 16.

Костры у строения № 32 продолжали гореть. Сидящие вокруг внесены в более далекие списки. Их спины выражали ожидание и зависть… Чингиз поднялся, прихватил ящик, что служил ему табуретом, и пересел поближе к костру.

Русоволосые светлоглазые молчуны сидели у костра, точно первобытные люди, герои любимой книжки детства «Борьба за огонь», Чингиз даже помнил фамилию писателя — Рони-старший…

Костер завораживал. Он словно играл лицами сидящих вокруг — вытягивал носы, кривил губы, смещал глаза, шевелил волосы. Чингиз воскрешал в памяти сегодняшний день. С утра он ремонтировал телефонное гнездо, что вырвал тот болван, Татьянин бывший муж… Впрочем, Павел оказался довольно расторопным мужиком. Он даже разорался на Чингиза за то, что тот так долго ему не звонил. На что Чингиз резонно заметил, что не надо было рвать телефонные провода. Словом, обменявшись любезностями, Чингиз узнал, что Павел нашел людей и те пожелали встретиться с Чингизом. Разговор проходил прямо в магазине в обеденный перерыв, и человек по имени Леха согласился переадресовать десять мотоциклов «ИЖ-юпитер» в направлении, которое Чингиз ему подскажет. Надо успеть из ближайшей партии, сказал Чингиз, «иначе ему нет интереса». Сделаем, кивнул Леха, если к открытию магазина получим все реквизиты покупателя, а также телеграфом оплату на счет магазина и соответствующее вознаграждение. На том и порешили… До открытия магазина оставалось восемь часов. Можно будет, конечно, потянуть до обеденного перерыва, еще часа четыре, но все равно времени очень мало…

— А что, мужики, кто из вас может организовать кубов пятьсот хвойной древесины? — проговорил Чингиз. — Можно и больше.

Люди у костра молчали, точно Чингиз говорил в пустоту.

— Хватил, — наконец отозвался один, что сидел ближе. — Это сколько делянок надо перелопатить? Дело-то государственное.

— Это глядя, какая делянка, — рассудительно подхватил другой молчун. — У нас и так толкутся всякие, лес требуют. Денег сулят. А что нам деньги, бумажки эти.

— Это где у вас? — спросил Чингиз.

— В Тюменском крае. Сам работаю в леспромхозе.

— Кем?

— Сам знаю кем, — неохотно отозвался молчун. — Птиц гоняю.

— А если я предложу твоему начальству десять мотоциклов по себестоимости? С доставкой на дом. Да еще аппаратов «Вятка-автомат» для стирки белья штук пять. Найдется пятьсот кубов хвои для Караганды?

Люди молчали.

Из глубины Апраксина двора периодически доносились вскрики: «Пятнадцать — сорок шесть?!» И в ответ: «Никитин Алексей!» — «Пятнадцать — сорок семь!» Пауза… «Есть пятнадцать — сорок семь?» — «Вычеркивай! Нету!» — «Как нету? Вот я. Ору, не слышите». — «Фамилия?» — «Абульфас Гамидов! А то сразу, вычеркивай! Что, другой веры, да? Вычеркивай?!» — «Пятнадцать — сорок восемь?!»…

Казалось, цифры, как пропитанные мазутом поленья, издали швырялись в костер, у которого сидел Чингиз… Напряжение росло с каждой новой цифрой, страсти распалялись…

И тут сидящий на корточках мужчина в шляпе с ломаными полями переместился к Чингизу, словно танцуя вприсядку. И кивнул, приглашая отойти в сторону. Мужчина поднялся с корточек и направился вслед за Чингизом расхристанной походочкой.

— Вот что, паря, — проговорил он с чуть приблатненным форсом. — Я имею вес, понял? В той же Тюмени у меня есть дружки в начальниках при печатях, — он вытащил толстую записную книжку. — Глянь… Ну, глянь, не ослепнешь, помечай.

Чингиз взял книжку, раскрыл. Страницы были усыпаны фамилиями и именами, номерами телефонов, адресами. И должностями…

— Все мои кореша. Директора и замы по снабжению, начальники автоколонн, лесные братья… Моя фамилия Целлулоидов, небось впервой слышишь такую фамилию. Это особая история, понял? — Он достал паспорт и протянул Чингизу. — Во! Это я. Без шляпы, — он снял шляпу. — Я. Похож?

— Ну, ты, — согласился Чингиз. — Дальше что?

— Говори, что надо. — Целлулоидов спрятал паспорт. — Лес будет. Любой. Говори.

И Чингиз интуитивно понял, что этот уголовный тип сделает все, что надо. Из-под земли достанет…

— Я, понял, в твоем Ленинграде, как хер в носу, никому не нужен, никого не знаю. Были друзья по старым адресам, пропали. Может, опять в моих краях гуляют под присмотром? Всю мою биографию тебе не расскажу. Но поверь — дело сделаю. Пятьсот кубов будут в твоей Караганде — как я перед тобой, понял… Мне лично мотоцикл не нужен, так, для дружка стараюсь. Ему скоро полсотни стукнет, хочу подарок нестыдный поднести.

— Дело серьезное, Целлулоидов, — проговорил Чингиз. — Верняк нужен.

— Во бляха-муха, ни один чин не сделает то, что сделаю я… Ну, как знаешь, — обиделся Целлулоидов. — Посмотрим, что тебе эти мукари сделают.

— Какие мукари?

— Какие-какие… Колхозники! Мукари и есть.

— Ладно, рискну, — засмеялся Чингиз. — Я, как ты понимаешь, «по фене не ботаю», все книжки читаю.

— Я и так вижу, — снисходительно кивнул Целлулоидов.

Они покинули Апраксин двор.

Ночь плавала в светлых разводьях облаков. Улицы были пустынны и прямы. Трамвайные рельсы серебряными нитями подбивали Гостиный двор, утекая к Невскому, что оживал на мгновение редкими автомобилями, которые пересекали Садовую улицу, оставляя далекий шорох шин.

— Красивый у вас город, — проговорил Целлулоидов. — Даже дышать боязно. Я первый раз в Питере.

— Ну, а с… «хрустом» как? «Хрусты» есть у тебя? — фартово поинтересовался Чингиз.

— Полна пазуха, — Целлулоидов сунул руку во внутренний карман пиджака и достал плотную пачку денег. — На мотоцикл хватит.

Он шел вольно, как человек, презирающий всякие уличные неприятности. И вместе с тем в его расхристанной походке сквозила робость.

— Значит, так, — наставлял Чингиз. — Мы сходим с тобой на Главтелеграф. Закажем разговор, с кем ты находишь нужным, из записной книжки. Кто тоже имеет вес.

Целлулоидов степенно кивнул.

— Ты ему объяснишь… Необходимо послать гарантийное письмо в Караганду, я дам адрес. Что готовы отгрузить пятьсот кубов хвойной крепежной древесины… Впрочем, дашь мне трубку, я сам скажу… И насчет обещанных мотоциклов.

— И стиральных машин, — проговорил Целлулоидов, — как договорились.

— Само собой, — согласился Чингиз. — Главное, чтобы перечислили деньги за мотоциклы на расчетный счет Апраксинова магазина. Телеграфом… Словом, я им все скажу. Только чтобы толковый был мужик, с полуслова все понимал. И чтобы имел вес.

— Ну дак! — Целлулоидов достал записную книжку. — Не без того.

Переговоры с Тюменью оказались довольно обнадеживающими. Солидный голос заверил Чингиза, что дело сделает. Все будет, как надо. Немедленно распорядится, несмотря на то что еще темно на дворе. «На ушах стоять будут, как узнают про «Вятку-автомат», а о мотоциклах так вообще… На одном участке месяц стоят несколько вагонов хвойной древесины. И никто не знает, что с ними делать. Отправим с первым же попутным товарняком. Только получим согласие Караганды…»

— Я тебе говорил, что у меня вес, — Целлулоидов был счастлив.

Вскоре они расстались. Целлулоидов укатил в такси на Охту, где снимал угол у какой-то старухи, взяв предварительно телефон общаги, где проживал Чингиз.

Оставшись один, Чингиз медленно побрел к себе, В сквере у Казанского собора было непривычно пусто. Обычно тут ночами гужевались молодые люди, чей гогот слышен был в общежитии…

Чингиз присел на мокрую от росы скамейку, возвращаясь мыслями в контору Балашова. Он давно уже решил оставить своего хозяина. Надо начинать свое дело. Найти солидную организацию для «крыши» и начинать понемногу. Одному, конечно, не просто. И в который раз он подумал о Рафинаде, о Феликсе Чернове… Давно они не виделись. Завтра же надо позвонить и встретиться. Впрочем, уже сегодня. На думских часах стрелки слились в ровную линию — было шесть утра.

Феликс Евгеньевич Чернов — далекий отпрыск славного рода князей Шаховских — с утра остался дома, ждал водопроводчика.

Ночью его разбудила жена Лиза, торкнула в бок и выдохнула мертвым голосом:

— На кухне… Слышишь… кто-то…

Феликс мгновенно овладел плывущим со сна сознанием. В глубине квартиры чувствовалось необычное, чужое.

— Бабка на даче, — шепотом произнес он, определенно зная, что Мария Александровна на даче с Игорьком, а кроме них в квартире никого быть не могло. Еще вспомнил, что газовый пистолет в комнате, а все наказывал себе хранить его под рукой, в спальне, да Лиза протестовала — выстрелит случайно, все, к черту, поотравимся, в комнате вообще газовым оружием пользуются только идиоты. Да и кто к нам полезет — двери стальные, снарядом не прошибешь.

— Я стану у окна, если что, разобью стекло, заору, — прошептала Лиза. — А ты захлопни дверь спальни. И звони в милицию.

— Звуки какие-то… Может, мыши? — ответил Феликс. — Елки-палки, да это же капает. С потолка, наверное. — Он вскочил с постели и метнулся на кухню.

Включил свет. С Набухшего потолка, подгоняя друг друга, скатывались мутные капли. Ударяясь о клеенку стола, они шлепались на пол.

— Мерзавцы! Подонки! Только сделали ремонт, — прокричала за спиной Лиза. — Беги к этим, Синицыным.

— На даче, наверно… Подставляй тазы. Вызови аварийку! — Босиком, в одних трусах, Феликс выскочил из квартиры, метая гневные матюганы по ночной лестнице.

Дверь верхних соседей глухо пропускала звонки и удары кулаком. В соседней квартире трубно заполошил пес. Феликс вспомнил, что и Синицыны держали какую-то шавку. Раз голос не подает, значит, все укатили за город.

На площадку выходило еще три двери. Но никто не появлялся, даже из той квартиры, где бесновался пес.

Феликс побежал вниз, к себе.

— Может, Синицыны у соседей оставили ключи? — Лиза резиновой грушей отсасывала воду и впрыскивала в газ. — Столько денег вгрохали в ремонт! Постучи соседям.

— Такой поднял тарарам, мертвый бы проснулся, — Феликс принялся тряпкой отцеживать воду. — Припухли все, боятся…

Аварийная машина приехала неожиданно быстро. Бригада — сонные, злые грубияны — перекрыли в подвале воду и уехали, буркнув напоследок, чтобы вызвали с утра водопроводчика из жэка. Судя по всему, прорвало магистральную трубу.

Феликс молча сопел и выжимал тряпку в таз. Сворачиваясь жгутом, тряпка выскальзывала из рук, отхлестывая воду на стены кухни, что приводило в ярость Лизу.

— У тебя не руки, а неизвестно что! Лучше бы шел отсюда!

Феликс швырнул тряпку на пол и ушел в кабинет, подгоняемый воплями жены. Надо успокоиться. Мало ему своих неприятностей, а тут еще и эта со своей критикой, со своей дурацкой клизмой, вместо того чтобы взять нормальную тряпку. Не понимает, что он весь на нервах, особенно последние дни, с бесконечными проверками на работе. Неделю выяснялись отношения с ревизорами из КРУ, причем явились старые партийные зубры, с вислыми подбородками и аккуратной стрижкой «под бокс», особенно усердствовал их секретарь, Малыгин, во френче с накладными карманами. Видно, из отставников… До этого, дня три, являлся чин из пожарной инспекции. Затянув дряблые телеса в китель, шуровал по всем четырем комнатам, что занимал Центр, лез и в подвалы, где хранились компьютеры. Это с его подачи директор института, старый хрен Криницын, разнюхал, что подвалы превратили в склад, опасный в пожарном отношении. Словно там не компьютеры, а баки с бензином. Спасибо Рафинаду, увел пожарника, напоил до обалдения и сунул добавку в портфель. Но зато акт получили не строгий…

Шла какая-то облава — контроль за контролем. Но когда экономист Центра Лариса обнаружила пропажу счетов к договорам и еще кое-что по отчетности, все поняли, что облава эта не случайная. Все, что за этим стояло, проявилось как по писаному — хотят свернуть им шею, зарвались, зарабатывают много. Но ничего, на сей раз им это не удастся. Посмотрим еще, чем закончится сегодняшний вызов в райком партии, на ковер…

Феликс взглянул на часы. Только четверть седьмого. Если к девяти подъехать в жэк, можно перехватить водопроводчиков, правда, толку мало — квартира Синицыных наглухо заперта. Феликс прислушался — из коридора доносились голоса. Вероятно, пришли еще соседи…

Феликс накинул халат и вышел.

Верно, то был сосед снизу — старик Журавский. Высокий, худой, со скрипучим голосом въедливого школьного учителя. С тех пор как к их дому на Мойке утром и вечером подъезжала «волга» с крепкими ребятами — увозя и привозя Феликса, старик Журавский зауважал своего юного соседа. А после интервью по телевизору с новыми предпринимателями, среди которых Феликс оказался не последним человеком, старик Журавский при встрече заламывал руки и закатывал глаза. Однажды в лифте Феликс пояснил старику, что он далеко не миллионер. Он хочет им стать. Но пока Феликс — просто председатель Научно-технического молодежного центра при НИИ «Теплоконструкция». Эта должность не выше, чем директор школы. Сосед не поверил. Кто же признается в своем достатке, если в городе, говорят, появились какие-то рэкетиры. А крепкие ребята в «волге»? Ах, это просто сотрудники, которые заезжают за своим шефом, чтобы тот не плелся в свой Центр в метро. Что ж, можете считать, что Журавский поверил, но позвольте ему остаться при своем мнении.

— Что же делать? — хныкал Журавский. — Капает. Потолок на кухне, как в парной. — Журавский шевелил голыми синими пальцами, которые торчали из драных, наспех натянутых носков.

— Делайте то, что делаю я! — Лиза бросила на Феликса огненный взгляд — ушел себе, а я тут корячусь. И она с удвоенной яростью склонилась над мокрым полом.

— Кажется, Синицыны оставляют ключи соседям, у которых собака похожа на Черчилля, — воспрянул Журавский. — Не помню номер квартиры, могу показать.

— Все равно магистраль перекрыта, — проговорил Феликс. — Придет водопроводчик, пусть он и стучится к соседям, у которых черчиллевидная собака.

— Идите, дедушка! — не выдержала Лиза. — Собирайте воду, пока к вам не пришли другие соседи.

Журавский переминался с ноги на ногу. Когда еще представится случай попасть в квартиру миллионера, вон какую дверь поставили, как от сейфа. Он попытался все разглядеть. Кухня как кухня, обычная, болгарская…

— А в комнатах не течет? — с надеждой спросил Журавский.

— Слава Богу, нет. — Феликс разгадал уловку старика, улыбнулся. Феликс был добр и сентиментален. — Можно проверить, — он пошел в глубь коридора, приглашая Журавского.

— Там сухо, я смотрела, — крикнула Лиза.

Старик перебирал ногами с упорством лунохода, его мог остановить только апоплексический удар. «Все как у людей, — думал он. — И буфет. И стол. А ковер — вообще задрипанный. Вот телевизор, правда, иностранный. Так у Альки, внука, такой же… Книг, правда, много, ничего не скажу, видно, есть серьезные».

’ Старик был явно разочарован. Феликс ликовал.

— Да, сухо, — вздохнул Журавский. — А в других комнатах?

— Такая же обстановка, — и, не выдержав, Феликс добавил: — Так живут наши миллионеры.

Журавский приподнял острые плечики под фланелевой пижамой. Люди живут за бронированной дверью. Тратить деньги на такую дверь! И, повернувшись, заспешил к себе.

— Какого черта ты его впустил в квартиру?! — воскликнула Лиза. — Я ведь все уже оглядела.

— Дед бы умер в прихожей, пока не посмотрел, как живет миллионер, — ответил Феликс.

— Ладно, — улыбнулась Лиза, у нее был отходчивый характер. — Придется тебе пойти за водопроводчиком. От меня толку будет мало. И в полдевятого начнется селекторное совещание, — Лиза работала в управлении Октябрьской дороги, ведала какой-то коммуникативной связью.

— Как это все некстати, — буркнул Феликс. — Но, может, я управлюсь до двенадцати часов. Мне надо быть в райкоме партии.

Где?! — Лиза в изумлении раскрыла зеленые глаза и откинула со лба влажную прядь. — Они еще трепыхаются? Ты-то при чем? Ты ведь беспартийный.

— Готовят нам холодный душ. Прямо из райкома в кутузку.

— Шутки у тебя.

— Я не шучу. Ты ведь знаешь, как нас трепали контролеры. Теперь время платить по счетам.

— Ну… ты говорил, что Рафинад что-то там раскрутил…

Феликс не ответил и покинул кухню.

Он любил просматривать деловые бумаги, лежа в постели. Предложение из Барнаула уже обсуждалось на совете Центра. Разработка поточной линии для монтажа плат определения температур. НИИ «Теплоконструкция», при котором и числился Молодежный центр, запросил у барнаульцев пять миллионов рублей, предложив при этом годовой срок выполнения заказа. Ребята Феликса, пронюхав о таком заказе, переманили барнаульцев, запросив три миллиона рублей, да и срок сулили — три-четыре месяца. Заказчики переметнулись к Феликсу, оставив НИИ с носом, что, естественно, вызвало гнев руководства НИИ, а у директора — доктора наук и профессора Криницына — на нервной почве появилась какая-то сыпь на руках и шее. О чем и сообщила секретарша директора, влюбленная в Феликса. Еще она сообщила, что «старый хрен» собирается в райкоме поставить на место нахалов из Молодежного центра…

Мысль о предстоящем визите в райком отвлекала внимание Феликса. Он отложил бумаги барнаульцев и прикрыл глаза. Представить только, какую бочку на него покатит «лауреат всех премий Криницын». Жаль, что не будет рядом Рафинада. Он по достоинству бы оценил предстоящее ристалище. А может, позвать Рафинада? Не пойдет. Он с утра собирался по своим «компьютерным делам». Сегодня из Америки два рейса, и Дорману предстояла работа. Он разработал свою систему, скупая компьютеры прямо в аэропорту. Чтобы Рафинад лишился своих комиссионных из-за какой-то суетни в райкоме… Он просто пошлет Феликса подальше и на этом разговор закончит.

Последнее время судьба его стародавнего друга занимала Феликса все больше. И тревожила, как тревожит судьба младшего брата, — Феликс был старше Рафаила Дормана на два года, хоть и учились они на одном курсе: Феликсу перебежала дорогу армия. Дормана освободили от службы из-за какой-то хвори в почках. Хворь была серьезная. Рафинад нет-нет да и полеживал в больнице, но выходил — и по-прежнему без удержу бросался во все радости жизни: пил, ел без особого разбора и безоглядно увлекался женщинами, чему, честно говоря, Феликс исподтишка завидовал. Кому, как не ему — здоровому, сильному, пусть не красавцу, но вполне видному молодому человеку, увлекаться всем, что увлекало щуплого, неприметного Рафинада. Однако в этом Феликс никогда не признается, мешает гордость потомка рода князей Шаховских. Он и женился рано, без особой любви. Признаться, и не заметил, как женился… В очередной стройотрядовский рейд — они строили какой-то цех под Самаркандом, и Феликс был командиром отряда — на строительство прислали группу студентов из Института связи. Так появилась Лиза. Деньги на строительстве шли шальные, вольные. И в душном, рано темнеющем Самарканде студенческий стройотряд прославился не только трудовыми подвигами, но и весельем, закоперщиком которого неизменно был комиссар отряда Рафаил Дорман. С наступлением вечера в лагерь стройотряда подтягивалась и местная молодежь, особенно девицы. Комиссар Дорман был убежден, что любовные увлечения придают комсомольской стройке особый азарт и греховную привлекательность. Комиссар личным примером демонстрировал ненасытность в любви. Засыпал он с одной девицей в палатке у арыка, просыпался с другой, в другой палатке, у другого арыка. Когда он успевал менять палатки в кромешной тьме азиатской ночи, проколотой лишь тощим серпиком луны, оставалось загадкой. Кажется, он и сам этого толком не знал, точно лунатик. Рафинад избегал трубить о своих победах и всячески скрывал их, если бы не сами девицы. Им почему-то не терпелось поделиться друг с другом рассказами о великих достоинствах и неутомимости комиссара Дормана. Что обостряло у подруг любопытство…

Феликс не раз пытался положить конец необузданной страсти своего комиссара, которая вызывала волнение ревнивых местных молодых людей и оборачивалась крикливыми разборками на грани мордобоя. Он даже подумывал отправить Рафаила в Ленинград. Но если Феликс был мозгом строительства, его организатором, то Рафинад являлся энергией строительства, его двигателем. Он, к примеру, умудрился поменять чужих баранов на кирпич, цемент — на сгущенное молоко. При этом основная часть стройматериалов осела в отряде, высвобождая значительные суммы денег, предназначенные для законной закупки. Сгущенное молоко шло по бартеру, через местный винзавод, в детский сад, для детишек сотрудников завода. А вино возвращалось в бараньи отары, оседая частично и в палатках стройотряда…

Рафинад решил не испытывать Феликса и взять инициативу в свои руки — надо лишить пуританина командира его козырей. Ради этого Рафинаду пришлось поступиться своими вожделенными планами относительно Лизы. Он давно положил глаз на Лизу — привлекательную блондинку с изящным, чуть заостренным носиком и наивными зеленоватыми глазами. Его сдерживал ироничный, высокомерный вид Лизы и ноги, что ниже колен нарушали прямую линию, и весьма существенно. Высокомерие Лизы Рафинад бы еще перетерпел, но от ног он требовал классических форм.

И Рафаил Наумович Дорман решил привлечь Лизу к своим замыслам — лишить святости зануду друга Феликса, человека, измученного тайными желаниями и гордыней. Гордость — враг наслаждений, утверждал Рафинад…

Он приступил к делу, разработал план. Арендовал у пастуха Якубова столетнего одра по имени Ракета. Запряг Ракету в арбу, дно которой устлал надувным матрацем, похожим на мозаичное панно, благодаря множеству цветных заплат — следов бурных любовных утех на его резиновом теле. Бросил в арбу несколько бутылок вина, ведро овощей, лук, уксус, килограмм пять баранины и мангал. Все, что требовалось для приличного шашлыка. Усадил Лизу, Феликса, стройную глазастую медсестру Аиду и, на ночь глядя, погнал Ракету в степь.

Шашлык удался — пахучий, чуть хрустящий, с нежным духом баранины, отдающим в небо. Оставив Феликса и Лизу, увлеченных разговором о каком-то спектакле, Рафинад, прихватив одеяло, отбуксировал хихикающую Аиду в степь, к цикадам. Вернулись они часа через два и застали Феликса с Лизой за продолжением разговора, правда более вялым, а в голосе Лизы звучали раздраженные, разочарованные ноты. Спустя несколько месяцев, в разгар пятого семестра, Феликс женился на Лизе. Женился как-то тихо, без помпы, точно вошел в спокойную утреннюю воду залива. А главное, без трепета в душе. Удивительно — волевой, умный и энергичный в делах, Феликс, стеснительный в женском обществе, после женитьбы словно миновал невидимый барьер. Конечно, ему было далеко до Рафинада, но отношения его со слабым полом приобрели самостоятельность. Продуманные и осторожные — Феликс берег домашний очаг, особенно после рождения Игорька. «Деловой человек должен увлекаться женщинами, это один из способов самоутверждения, школа честолюбия», — вещал Рафинад. И Феликс кивал головой в знак истинности слов своего друга…

И сейчас, лежа в постели, отложив в сторону техническое предложение барнаульцев, Феликс полусонно размышлял о непростых отношениях со своим старым приятелем Рафаилом Дорманом. О том, как эти отношения укрепились после того, как Феликс, пусть эпизодически, но стал примыкать к разгульным похождениям Рафинада. Вероятно, так себя чувствуют люди в бане, в общем зале, где все равны, пока не вернутся в раздевалку…

В 1988 году, когда только образовывался Центр, Рафинад вместе с Феликсом бегал по юристам, банкам, исполкомам — помогал зарегистрироваться, получить расчетный счет и прочее. Но едва Центр стал подниматься, едва Феликса Чернова единогласно избрали председателем, Рафинад перестал интересоваться делами Центра. Неделями не звонил Феликсу, не отвечал на звонки. Лишь после того как уволился с кожзавода, Рафинад вновь стал работать на Центр, но не в штате, а за комиссионный процент от сделки. Искал заказчиков, помогал размещать подряд среди лабораторий разных институтов, закупал компьютеры — у Феликса появилась идея создать «парк компьютеров» для продажи, когда начнется бум и цены на компьютеры подскочат. Благо, наличные деньги на закупку были, и дела у Центра шли отлично. А как перевести безналичные деньги в наличные, Феликс продумал вместе с Рафинадом, и, если честно, весь ход разработал Рафинад — юридически ход был безупречен. Главное — чтобы деньги не оседали в собственных карманах. Феликс, его ближайшие сотрудники и сам Рафинад это условие соблюдали неукоснительно, им пока вполне хватало официального заработка. Они знали — все впереди, не надо спешить…

Феликс хотел заполучить Рафинада целиком, привлечь в штат, предлагал выгоднейшие условия, хоть вице-председателем Центра. Рафинад уклонялся…

Вот и недавно. Они засиделись допоздна. Выпили, закусили. И Лиза была благожелательна к Рафинаду, обычно она его не очень жаловала. Но дальше привычных разговоров о делах Центра речь не заходила. Когда Рафинад ушел, Лиза заметила вскользь: «Как вы могли столько лет дружить? Вы совершенно одинаковые, одержимые честолюбием и страстью. Когда-нибудь вы станете лютыми врагами». Феликс возразил. Рафинад, по его. мнению, вспыхивает и сгорает, как бенгальский огонь, — ярко и холодно. Он — не лидер. Лидеру необходимо стратегическое мышление, а он — тактик, не более. Лиза не согласилась, считая, что Рафинад пока не нашел себя. Он переменится, когда возьмется за свое дело. И перешагнет через все. У него тщеславие провинциала, хотя всю жизнь прожил в Ленинграде.

Сквозь дрему до Феликса донесся голос жены:

— Куда подевалась визитка, ума не приложу, — говорила Лиза. — Надо купить сыра и колбасы.

— Возьми мою. Мы с тобой на фотографиях похожи, — сонно ответил Феликс.

— Твою и ищу. Свою я отдала бабушке. У дачников тоже требуют. Конечно, понаехало столько людей. На привокзальной площади шагу не ступить от беженцев. Прибежали. Будто в Ленинграде не может начаться то же самое. Только куда мы побежим? И от кого?

— От кого? — буркнул Феликс. — Пройди возле Гостиного двора. Мюнхенская пивнушка. Говорят, уже свастику цепляют на рукава.

— Это ты скажи Рафинаду, — Лиза вышла из комнаты, и вскоре стукнула дверь в прихожей.

«Наконец-то, — с облегчением подумал Феликс и тут же вспомнил о водопроводчике. — Пожалуй, и мне пора…»

Спустя минут двадцать после времени, означенного в телефонограмме, Феликс Евгеньевич Чернов свернул к автостоянке у райкома партии. Вышел из машины, запер дверь и включил противоугонную сигнализацию.

Зайдя в прохладный подъезд райкома, поздоровался с дежурным милиционером и, получив объяснение, поднялся на второй этаж.

В тесной приемной за столом-трибуной сидела тощая секретарша и просматривала газету. Поджатые тонкие губы выражали обиду.

— Опаздываете, — равнодушно пожурила она и, отметив в списке приход Чернова, кивнула на левую дверь.

Совещание вел сам заведующий отделом промышленности и науки Виктор Степанович Платов — громоздкий, благообразный, похожий на попа-расстригу. Одно время он часто вызывал Феликса и по-отечески журил за слишком безоглядную самостоятельность Центра. Пенял на непомерные отчисления Центра комсомолу, в то время как партийные покровители Центра получают крохи. После встреч Феликс приглашал Платова посидеть в неофициальной обстановке. Платов охотно соглашался. Благо, место для тихого застолья с отличной кавказской кухней находилось недалеко от райкома, в полуподвальном помещении. Застолье располагало к откровению…

— Когда вас окончательно упразднят, — доверительно говорил Феликс, — приходите ко мне. Устрою на приличный оклад, Виктор Степанович. С вашими связями вы пригодитесь Центру.

Платов барственно кивал, уплетая Феликсово угощение. И улыбался хитро — не гони картину, Чернов. Еще неизвестно, чья возьмет…

Сейчас Платов сидел за своим огромным столом со строгим, служебным выражением лица.

— Что ж это вы опаздываете, товарищ Чернов? — Тон его голоса означал: забудьте о нашем застолье, сейчас я вам не собутыльник.

Сидящие в кабинете обернулись. Знакомые лица. Контролеры, ревизоры… Даже лейтенантик из спецпрокуратуры, что проверял Центр по линии военного заказа, полученного от Оптико-механического завода.

— Водопроводчик задержал. На кухне затопило. А он, оказывается, выдвинут в депутаты райсовета.

В кабинете отнеслись к словам Чернова по-разному. Кто-то засмеялся, кто-то вздохнул, а лейтенант из прокуратуры — чихнул. Директор НИИ «Теплоконструкция» Криницын, член райкома, постучал костяшками пальцев по столу.

— В ваши годы, Феликс Евгеньевич…

— Мы Днепр укрощали, — бросил Геннадий Власов, помощник Феликса по общим вопросам.

Феликс взглянул на Геннадия и подмигнул.

— Кстати, наш Центр здесь представлен моим помощником, — произнес Чернов. — Он в курсе всех дел.

— Именно, молодой человек, — трендел свое Криницын. — Мы Днепрогэс строили. А тут инженер, кандидат наук, с такими мастеровыми руками и не мог обойтись без водопроводчика.

— Смог бы, смог, — не удержался Феликс. — Только весь свой домашний инструмент я снес в Центр при вашем институте. Вы ведь, Кузьма Михайлович, всю нашу лабораторию обескровили, даже вакуумный насос приказали вынести, хоть его и расколотили ваши умельцы. Пришлось нам новый покупать, денег хватило, слава Богу. Все ждем, когда вы нас вообще из института погоните, крышу отнимете.

Реплика Феликса Чернова была понятна всем сидящим в кабинете.

Возникшие технические молодежные центры смутили покой многих солидных научных институтов и промышленных предприятий. Поначалу все выглядело пристойно — директора институтов и предприятий поддержали инициативу Ленинградского обкома комсомола, решив использовать энергию молодых специалистов в своих интересах. Они понимали — можно будет поживиться на халяву. Пусть ребята поработают «на себя», все равно система не даст им особенно жировать: большую часть дохода вернут государству и своим покровителям. И выпустили «джинна из бутылки». Небольшие коллективы центров, используя хоздоговорные принципы работы, свои способности и желание наконец пожить по-человечески и просто обогатиться, оставили в дураках своих покровителей. Молодежные центры выполняли работы с высоким качеством и в короткий срок. Заказчики повернулись спиной к государственным институтам, им было выгодней иметь дела с центрами. А те набирали силу, выплачивая солидные гонорары сотрудникам, перетягивая лучшие кадры под свою крышу. Перекуры прекратились — началась настоящая работа. Образовался своеобразный «капиталистический нарыв на здоровом социалистическом теле»…

Обеспокоенные директора госпредприятий договорились между собой и перешли в контрнаступление, решив в приказном порядке с помощью партийных органов перекрыть поступление заказов от госпредприятий молодежным центрам. Обком комсомола, получавший от своих подопечных приличные барыши, воспротивился решению директоров и тоже обратился в партийные органы. Дескать, директора подрывают идущую по стране перестройку в своих корыстных интересах. Однако у Ленинградского обкома партии был свой взгляд на перестройку — они приняли сторону госпредприятий, видя в поведении молодежных центров подрыв коммунистической системы. И предложили райкомам партии принять меры против «сопливых демократов». Те вытянулись перед обкомом по стойке «смирно» и принялись искать компромат против центров. Привычный метод, неплохо работавший семьдесят пять лет, должен дать результат…

Феликс присел на свободный стул у входа. Тотчас к нему перебрался Гена Власов. Длинноволосый, с модной стрижкой «под ежика». Гена обычно вызывал своим «капиталистическим видом» раздражение у контролирующей братии. Особенно когда Власов доставал из кармана клетчатых брюк крупный позолоченный брелок, намекая, что рабочий день окончен, пора прятать бумаги в сейф…

— О чем речь? — спросил негромко Феликс.

— Призывают к взаимной любви. Показывают задницу, думают, что мы гомосеки, — ответил Власов, чуть заикаясь.

— А что они тогда такие важные?

— Как же, собрали компромат. Хотят нас опустить прямо в этом кабинете, под портретом Ильича… Кстати, ты опоздал, нас песочили первыми. Вся ревизорская братия. Даже пожарник, сукин сын. Напрасно мы его поили.

— Ты не забыл бумагу из папки?

— Вот еще, — ответил Власов. — Я с ней сплю последнее время.

— Да. Жулье и воры решили стать судьями, — вздохнул Феликс. — А если мы уйдем, а, Гена, встанем и уйдем? Тем более я не нашел водопроводчика.

— А папка с бумагами? — ехидно спросил Власов, поглаживая портфель. — Рафинад обидится.

Их шепот привлек внимание. Виктор Степанович Платов поднял начальственную голову и строго нахмурился.

Положение у Платова было непростое. Он понимал, не дурак, пришло время этих молодых людей — пятый год бурлит страна — возможно, и придется искать работу в их структурах. А с другой стороны… Недавнее выступление Первого, на площади у Спорткомплекса, с призывом к коммунистам «выйти из окопов» в защиту Красного знамени, на котором начертано — Ленин, Октябрь, социализм, — несколько поубавило пыл у сторонников новой демократии, как тогда ему, Платову, показалось. Но через неделю на митинге Народного фронта того же Первого, в сущности, смешали с грязью. Десятки лозунгов: «Борис! Ты не прав!», «Долой коммунистов, загнавших народ в трудовое ярмо!..» Все эти лозунги до сих пор стояли перед глазами Платова. Напряженно-ироническая улыбка Первого скрывала испуганное изумление открытым бунтом. Хоть он и делал вид, что «Борис» не он, а тот, в Москве, которого прогнали с трибуны съезда. Крики многотысячной толпы повергли Платова в ужас — как их ненавидит народ! А за что? Сколько сделано хорошего, полезного. Ну, были отклонения, были. У кого их нет? Придут к власти эти крикуны, тогда и посмотрим. Еще пожалеют о теперешних, пожалеют… Да, время Большого Раскола вот-вот застучит в окно. В Москве-то оно давно стучит в двери, Ленинград отстает, но наверстает… Развалил Меченый систему, такую систему развалил, сука. У чернокнижников так и записано: «Явится меченый, и свет померкнет»… Вот какие мысли одолевали заведующего отделом науки и промышленности райкома партии Платова Виктора Степановича, человека, похожего на попа-расстригу. Он смотрел в глубину своего кабинета и думал, думал… Многие из сидящих здесь молодых людей, руководителей молодежных центров, впервые были в райкоме. Робели, чувствовали себя неуютно. Но хорохорились. За каждым были Деньги. И немалые. А от наличия денег человек наглеет. Какими ручными эти пацаны казались еще год назад. И как стремительно все поменялось… Не повезло Ленинграду с Первым. Откуда его выкопали, бесхарактерного мямлю с эдакой улыбочкой, из какого-то института взяли. Да, Меченый знал, кого ставить во главе Ленинграда, не ошибся, видел, как ослабить себе противление… Вернулся бы в Первые тот, дворовый, с царской фамилией, остался бы Ленинград оплотом партийного дела, скрутили бы писклявое горло новоявленным демократам-капиталистам. И Москва была Ему не указ — очень уж он был зол на Меченого, что обставил его на повороте. Направили бы, как обычно, общественное мнение, подняли бы рабочих, озверевших от пустых полок магазинов, подняли бы ветеранов войны и труда, у них горло луженое, как и у ветеранов партии и комсомола. И, кстати, теперешнему комсомолу не мешало бы место указать, не видят, что сами себе копают могилу, дурачье сопливое, перезрелая плоть в башку ударила. Наездились по заграницам за казенный счет, по линии «Спутника», и решили из Ленинграда сделать Монте-Карло, сучьи дети, перевертыши. Многие уже переметнулись к новым капиталистам, а кое-кто сам встал во главе структур. Как этот Феликс Чернов — неизменный руководитель комсомольских стройотрядов. Как они, опытные партийные волки, не разглядели в былые времена, когда имели силу и власть, что именно комсомольские стройотряды и были предвестниками перемен в стране, своей упрямой башкой помогали пробить бронированную скорлупу строя. Думали, баловство, молодежь выпускает пар, зарабатывает деньжат — дырявые штаны подлатать. А чем обернулось?! Как Усатый Вождь свернул шею кулакам, так и надо было поступить со всякими стройотрядами, шабашниками, кооператорами… Чтобы вместо коровников строили следственные изоляторы. Вот что бы сейчас всерьез пригодилось. Подрубить их заработки бешеные злым контролем, да и заполнить следственные изоляторы своими же строителями. И для болтунов-демократов в тех же изоляторах квоту выделить…

Виктор Степанович прослушал начало выступления члена райкома, директора института «Теплоконструкция» доктора наук К. М. Криницына. Слишком уж сладкие мысли владели Платовым, словно вспоминал голых девок, что недавно, в охотничьем домике на Оредеже, массировали спину своими ласковыми пальчиками. Кстати, домик был в ведении комсомола, и возводил его какой-то стройотряд, взяв подряд на строительство у местного колхоза по указанию райкома партии. Вот как цепь замкнулась. И колхозу хорошо — изнывающих от безделья своих баб и девок трудоустроил. Да, узелок был перетянут туго, и вдруг все полетело кувырком…

А этот тоже, член райкома, директор института, старый пердун. Думает увещеванием пронять саблезубых молодцов-предпринимателей. Иной из них в день зарабатывает столько, сколько директор НИИ в месяц, а то и в квартал. Как они еще сподобились ответить на телефонограммы и приехать в райком. Видно, тоже не очень еще уверены, что мы не вернемся…

Платов пытался сосредоточиться на выступлении Криницына.

— Что выявили комиссии? — Криницын взглянул на сидящего в конце кабинета Феликса Чернова. — К примеру. Молодежный центр моего института. Он бросает тень на весь институт. Не стану вновь все переговаривать, надеюсь, Чернову об этом сообщат. И об отсутствии смет на договорные работы с текстильным комбинатом. И другое. А деньги получены. Два миллиона. Такие деньги! И без сметы. Уголовное дело… А история, что произошла в другом Центре — «Катране»! Мне сообщил директор института, при котором работает «Катран». И впрямь, акульи привычки приобретает наша молодежь.

— Это неправда! — приподнялся с места председатель «Катрана», белобрысый, нескладный Нефедов. — Сметы были. Но исчезли. После работы контрольной комиссии исполкома.

— Не понял, — строго прервал Виктор Степанович. — Что вы хотите сказать?

— То, что после налета молодцов из КРУ исчезли не только сметы по договорам, но и несколько актов, заключенных с предприятиями, — отважно повторил Нефедов.

— А у нас телефон пропал, как корова языком, — поддал кто-то со стороны.

В кабинете грохнул смех.

«Не боятся, стервецы», — Криницын посмотрел на Платова. Тот взглянул на Малыгина, секретаря контрольно-ревизионного управления, статного, усатого, в сером френче с накладными карманами.

— Опять вы за свое, Нефедов, — капризно проговорил Малыгин. — Я уже отвечал на ваши претензии. Не может быть того, чего не было. У нас работают честные, преданные делу люди…

— А телефон? — не успокоился веселый голос.

Малыгин отмахнулся, не до шуток.

— Зачем нам изымать ваши документы? — Он в упор смотрел на Нефедова честным взглядом.

— Чтобы загнать нас в угол! — выкрикнул девичий голос.

— Да. Пришить уголовщину, — поддержал Нефедов, — и разогнать центры. Мы стали поперек горла госструктурам… И, кстати, почему на совещании нет никого из райкома комсомола?

— Вас пригласил райком партии, — исчерпывающе ответил Платов.

— Вы просто хотите внести раскол между нами, — не унимался Нефедов. — Перетянуть центры на свою сторону. Или вообще закрыть как рассадник капитализма.

— И правильно! — подхватил Криницын. — Вы не только рассадник капитализма. Вы подрываете экономику страны. Способствуете росту инфляции…

В кабинете раздался смех, кто-то тихонечко свистнул.

— Да, да… Вы перекачиваете безналичные деньги ваших счетов в наличные. На руках у ваших людей огромные суммы. Покупаете компьютеры, технику у частных лиц. Собираетесь ими спекулировать, — окончательно сорвался член райкома и «лауреат всех премий» Криницын. — Пьете, жрете, как другим и не снилось. И это в наши дни! Развратничаете… Да, да! Есть факты. Ваши центры — ночные притоны. Думаете, никто ничего не знает?! Видели ваших шлюх, что по утрам выскакивают чуть ли не голыми из лабораторий.

Виктор Степанович постучал карандашом, пытаясь успокоить директора института.

— Да, да, — неукротимо продолжал Криницын. — Почему Чернов завез к себе новую мебель? Два широких дивана! — Криницын уже не слышал откровенного хохота, казалось, он впал в истерику — допекли его молодые люди из Центра. — А в холодильниках у них? Чего только нет! Икра, водка, коньяк… Уборщица докладывает, что по утрам выметает, простите меня, презервативы!

— Прощаем, прощаем! — отозвались из глубины кабинета.

— Успокойтесь, Кузьма Михайлович, — не выдержал Платов. — Это к делу не относится.

— Относится! — отрубил Криницын.

— Вы хотите, Кузьма Михайлович, — задыхаясь от смеха, выдавил кто-то, — чтобы мы не только работали сутками бесплатно, но еще и заболели СПИДом? Подумаешь, презервативы!

— Да откуда он знает? Он и забыл, что это такое! — веселились молодые люди.

— Да, забыл! — по-петушиному, срываясь, выкрикнул Криницын. — И никогда не знал, что это такое, представьте себе.

Старый директор в гневе окончательно запутал себя.

В кабинете валились от хохота. Даже Платов не выдержал.

Криницын крепился. Кажется, его повело не в ту сторону: опытный руководитель — и допустил такую промашку, а все нервы, совсем его загнали эти сопляки.

— Смеетесь? Ну, смейтесь, смейтесь, — и Криницын весело и открыто засмеялся, по-стариковски раззявя рот с прекрасно сработанным протезом. — А вот и Чернов что-то хочет сказать в свое оправдание!

Феликс сделал несколько шагов к центру кабинета, но передумал и вернулся к Власову.

— Пользуясь веселым настроением… — проговорил Феликс и умолк, пережидая.

— Говорите, говорите, — вмешался Платов. — Тише, товарищи.

— Что касается мебели, — начал Феликс с ерническим тоном, — верно, завезли. И диваны тоже. Потому как работаем помногу. Иной раз нет смысла возвращаться домой. Прокемаришь час-другой — и опять работа.

— Понятно какая, — подначил Криницын. — На диване.

— Вы это напрасно, Кузьма Михайлович, — всерьез проговорил Феликс. — После такой работы сил остается лишь до дивана добраться. И подкрепиться не мешает, заработок позволяет. И балычок попробовать, и икорочку. Калорийная пища! Гораздо практичней, чем жевать колбасу из туалетной бумаги за два двадцать. Мы специально и экономку держим. Платим ей полторы тысячи в месяц.

— Ого! — воскликнул Криницын. — Три моих оклада.

— И пользы больше, — хамовато поддали из кабинета. Криницын метнул злой взгляд, но промолчал.

— Что касается злосчастных презервативов, — ровно продолжал Феликс, — то ваша уборщица-стукачка и права, и нет. Верно, презервативы она выметает. И мы их используем. На макетах. Как изоляционные колпачки под электролиты. Удобно, быстро и безопасно… Насчет шлюх, что вылетают утром из лаборатории, вы не совсем точно информированы. Это наши девочки-лаборантки, что нередко ночами испытывают схемы. Заказчики торопят, они нам платят хорошие деньги. А одеты девочки изысканно, потому как зарплата позволяет. Некоторые моды прямо из Парижа, от Сен-Лорана, между прочим. Зачуханным сотрудницам вашего института такое и не снилось, уважаемый Кузьма Михайлович, — голос Феликса едва скрывал нервный озноб. — Вы, Кузьма Михайлович, выступаете так резко… И впрямь, наш Центр в институте словно кость в горле.

— Почему же?! — перебил Криницын. — Работайте. Только совесть имейте. Переманивая заказчиков, вы ставите коллектив института в унизительное положение. Нам зарплату платить нечем.

— Это ваши проблемы! — крикнули из глубины кабинета.

Феликс повысил голос, стараясь пересилить ропот. Сивые затылки старых партийцев из ревизорских служб, казалось, набухают в возмущении.

— Теперь дальше, — продолжал Феликс. — Фискально-покровительственные отношения института и Центра становятся слишком накладными для нас. Свободное предпринимательство не терпит узды. И компьютеры — наша забота, мы за них платим свои, честно заработанные деньги…

— Честно? — съязвил Криницын.

— Да, честно, — произнес Феликс. — Насколько честным может вообще быть бизнес.

— Вот именно! — Криницын орлом взглянул на сидящих в кабинете, выпрямил спину.

— Поэтому я хотел бы предупредить вас, Кузьма Михайлович, что Центр вынужден будет подыскать себе другое помещение, благо, средств на аренду нам хватит.

Криницын насупился. Лишаясь арендной платы Центра, институт создавал себе серьезные финансовые трудности.

— Ну и молодежь пошла, — проговорил Криницын.

— Куда уж там! — закивали «сивые затылки». — Умельцы…

— Вот-вот, — прорвался строгий баритон Малыгина, секретаря контрольно-ревизионного управления. — Умельцы за счет сокрытия доходов, полученных от текстильного комбината. Как бы вам, Чернов, из института не перебраться в камеру с решетками на окнах, где-нибудь в «Крестах». Где смета на два миллиона рублей?

— Кстати, о смете, — голос Феликса приобрел определенно сладострастный оттенок, словно на последнем витке изнеможения, за которым наступает верх блаженства. Надо только чуть продержаться, продлить секунды. Для остроты. Если, конечно, хватит сил…

— Где там наш коллега из «Катрана»? Женя! Нефедов! — произнес Феликс. — Куда ты подевался? Или обиделся на жуликов и лгунов из КРУ? — В кабинете настороженно притихли. — А ну-ка, поднимись, пособник роста инфляции в стране. Акула капитализма, могильщик нашего справедливого строя.

Из рядов поднялся узкоплечий белобрысый Нефедов.

— Что вы там болтаете?! — бросил Малыгин. — Что болтаете?

Феликс с пренебрежением отмахнулся от секретаря КРУ.

— Они, Женя, шьют нам криминал. Хотят нас, чертей, в «Кресты» загнать, партийные ангелы. Ты говоришь, после рейда в «Катран» пропали акты и сметы? Не пропали они, Женя, их слямзили. Чтобы накорябать компромат. Чтобы мы приутихли, уступили дорогу.

Феликс взял из рук Гены Власова плотную стопку листов и поднял над головой:

— Вот, товарищ Малыгин! Сметы к договору с текстильщиками, деньги по которым нами получены. Копейка в копейку. И пропавшие акты на полтора миллиона, заключенные со строительным трестом. Только они не пропали у нас. Их украли. Украл кто-то из ваших честных сотрудников, пользуясь нашим доверием.

Малыгин вскочил на ноги. Скулы его деревенского лица заострились. Уши пылали рубиновым цветом.

— Весь этот компромат был обнаружен в общем отделе КРУ, в исполкоме. На столе. В серой папке с кнопками, — продолжал Феликс. — Кстати, в нашей фирменной папке, что мы дружески подарили контролерам. Они даже не удосужились поместить изъятые документы в другую папку.

Молчание после обвинений Феликса было подобно громовому раскату.

— Провокация! — бросился в атаку Малыгин. — Этого не может быть. Покажите документы.

— Нет уж, — Феликс убрал бумаги за спину. — Мы их теперь предоставим повторной комиссии. Или суду, если дело дойдет до суда. Теперь мы будем умнее…

Феликс пытался успокоить себя, не поддаться искушению рассказать, каким образом документы оказались у него в руках. Так и подмывало, из озорства. К тому же со всех сторон кабинета его просили об этом… Может, действительно надо рассказать, чтобы придать факту большую значительность. В конце концов, они вернули то, что было их по праву.

— Нет, рассказывать не стану, — подавил искушение Феликс. — Это не только мой секрет. Даже не столько мой, сколько другого человека. А тебе, Женя, советую — возьми ребят и немедленно отправляйтесь в исполком, в общий отдел КРУ: Требуй показать дела по факту ревизии в «Катране». И глаз не спускай с Малыгина, не дай ему позвонить в исполком, предупредить.

И, не простившись, Феликс направился к выходу из кабинета. Вид его говорил, что делать ему здесь больше нечего. Что он прав и независим. Следом двинулся и Гена Власов в своих клетчатых штанах, ссутулившись от пережитого волнения.

Они шли пустым райкомовским коридором.

— Молодец, эффектно. Я бы не смог, — радовался Власов, обнимая Феликса за плечи. — Жаль, не слышал Рафинад. Вот кто бы оценил твою эскападу.

— Да, — согласился Феликс. — Жаль, что его тут не было, — и Феликс засмеялся. Он представил, как расскажет Дорману о завершении его затеи. Как будет радоваться его приятель. По такому поводу не мешало бы выпить-закусить в каком-нибудь нестыдном ресторанчике. И угостить Рафинада, черт бы побрал этого авантюриста…

— Ты вот что, Гена. Поезжай на фирму, расскажи как есть. А я вернусь домой. Поищу водопроводчика за живые деньги, — Феликс направился к своей машине. — Если Рафаил заглянет на фирму, скажи, что я его ищу, пусть мне позвонит.

Они сидели за столиком в глубине, казалось, приплюснутого зала. Фонарь за окном накладывал оранжевый свет на блики разноцветных лампочек, что перекрещивали низкий потолок. Бесшумный вентилятор гнал прохладу из дальнего угла, шевеля малиновый подол скатерти. Все было вкусно и даже изысканно — особенно осетрина, «жаренная ломтями с луком гриль». Замечено, что вкусная еда притупляет слух, ослабляет внимание, поэтому серьезных тем надо касаться до или после еды…

— У него новое увлечение? — Феликс развалил ножом розовый, пахнувший свежестью, нежный ломтик осетрины.

— Вероятно, — Чингиз был верен своим вкусам, он заказал бастурму из баранины. — К девяти он вообще собирается слинять.

— Тогда почему он бегает к телефону?

— Подстраховывается. Видно, не очень уверен. Что-то я его таким не помню, — Чингиз наполнил бокал желтым соком. — Я не совсем понял: как ему удалось изъять эти акты?

— Как-как… Ты что, не слышал?

— Я пришел, когда вы чокались за общую победу, — Чингиз смотрел на Феликса прямым взглядом. Феликс выглядел неважно. Обычно холеное лицо посерело, под глазами темнели круги…

— У тебя все в порядке? — обронил Чингиз.

— Трудный был день, — уклончиво ответил Феликс. — Я слышал от Рафаила, что ты хочешь открыть свое дело?

— Задумал заняться брокерством всерьез. И приглашаю вас. Тебя и Рафаила. На равных. Понимаю, у тебя за спиной Центр. Но ты можешь войти в дело как соучредитель.

Феликс отодвинул тарелку и поднял бокал с соком. В оранжевом оконном свете желтоватый сок проявлялся зеленоватым тоном.

— Я решил выйти из Центра, — произнес Феликс.

Чингиз удивленно поднял брови.

— Ты первый, кого я в это посвящаю. Даже Рафинад не знает. Я окончательно решил только сейчас. Все эти дни мне что-то мешало. А после тусовки в райкоме я понял — надо оставить Центр. Центр, объективно, не имеет перспективы — он себя изжил. Нормальный бизнес требует свободы…

— Вот и попробуй брокерство, — проговорил Чингиз. — Дело того стоит. Именно сейчас, когда в экономике такой бардак. Страна привыкла к централизованному планированию, а его похерили. Предприятия в растерянности, не знают, как выкручиваться. Самое время развивать брокерство.

Феликс накручивал на вилку длинный завиток жареного лука.

— Я определенно понял — надо уходить из Центра. Что делать дальше — не знаю. Возможно и брокерство, возможно и другое…

— Мне нужно составить команду как можно быстрей, — перебил Чингиз. — Дорог каждый день. Если мы сегодня не будем в Ленинграде первыми, то завтра окажемся последними. Я в этом убежден. В Москве начинать брокерское дело уже бессмысленно — первые места заняты, а становиться в очередь — рискованно, первачи этому препятствуют. Один мой приятель — медведь, надумал открыть свое дело…

— Медведь?

— Да… Это тот, кто работает на понижение цены товара. Те, кто работает на повышение, называются быками. Или буйволами. В итоге их конкуренции цена, как правило, нормализуется… Так вот, мой кореш решил открыть свое дело. Его вначале предупредили, потом подожгли.

— Хорошо предупредили, — усмехнулся Феликс. — Зачем тебе партнеры? Начинай сам.

— Самому сложно. Нужны деньги. И немалые. Те, что у меня есть, — только принесут вред.

— Не понял.

— Небольшие деньги всегда приносят вред. Думаешь отделаться мелочевкой, а в итоге проигрываешь. Поднимется шорох. Кто-то даст больше, и тебя опередят. Останешься с носом — и без идеи, и без денег.

— Это ты прав. Займись куплей-продажей. На это-то хватит денег?

— Смотря что покупать-продавать. В спекуляции можно увязнуть, фарцовка затягивает. Один раз я вырвался, сумею ли вырваться еще раз, не знаю. И время упущу.

— Брокерство — та же фарцовка.

— Та же, но другая. Многое, что приносит деньги чистая спекуляция: покупаешь по одной цене, продаешь по другой. А я хочу открыть именно брокерскую контору. И как можно быстрей, пока не спохватились в Ленинграде паханы, с весом и деньгами. Если и вправду развалятся партийные структуры — куда денутся эти паханы и паханчики со своими блатами, деньгами, да и опытом? Перебегут нам дорогу.

— Как сказать, — произнес Феликс. — Они, в большинстве, люди косные, привыкли жить на халяву. Если и начнут свое дело, то в рамках своего образа мыслей. Я уже сталкивался с этим, — Феликс налил в бокал вино и понюхал. — «Изабелла», обожаю этот запах… Понимаешь, самое легкое — это быть занятым каким-нибудь делом, а самое трудное — получить из этого результат.

— Согласен. Но результат не появится, если не заняться делом.

— А почему тебе не заключить союз с твоим боссом? Как-никак уже есть основа. Счет в банке, печати, помещение.

— Дядя Петя мне не нужен. Правда, он чувствует деловые идеи. Но человек прожил жизнь в определенной системе. Да и комплекс «аксакала» тоже будет вредить делу… Кстати, он вообще хочет бросить кооператив. Его обложили данью, он перепуган…

— Так перекупи у него кооператив. Вместе с рэкетирами.

— Нет, — серьезно ответил Чингиз. — Хочу начать свое дело с нуля. А что касается этих ребят — я. еще посмотрю, кто кого обложит данью.

— Мой Центр они тоже пока не тревожили.

— Так у тебя другое положение. Ты при государственном институте, — Чингиз хотел еще что-то добавить, но умолк. Он вскинул взгляд поверх головы Феликса. И со значением поджал губы.

Феликс обернулся. По узкому коридорчику между столиками, сутулясь, шествовал Рафинад. Светлая прядь падала на глаза. Рафинад откидывал ее и улыбался своей нагловато-виноватой улыбкой, которая так нравилась женщинам. Следом за ним шла какая-то незнакомка. Золотистые волосы мягко округляли маленькую голову. Выпуклый, красивый лоб подчеркивали темные удивленные брови. Глаза были опущены, словно она боялась оступиться.

— А вот и мы, — бодро проговорил Рафинад, точно появление его с дамой было заранее оговорено. — Знакомьтесь. Это Инга.

Феликс приподнялся, пожал мягкую широкую ладонь Инги и, наклонившись, поцеловал. Его склоненная голова показала старательно зачесанную раннюю проплешь. Чингиз, не поднимаясь, назвал свое имя и поднял над головой сжатый кулак в знак приветствия.

Официант услужливо торопился с дополнительным прибором.

— Что будем заказывать? — вкрадчиво проговорил он.

— Погоди, приятель, — вальяжно осадил Рафинад. — Дай отдышаться. Возникни минут через пять.

Официант исчез, точно испарился.

Инга положила сумочку на край стола. Лакированная, с бронзовыми застежками, сумочка гармонировала со строгим, темным костюмом с блестками. Инга достала из сумочки зеркальце и, нисколько не смущаясь, оглядела лицо, поправила мизинцем что-то в уголках век. Ресницы ее если и были подкрашены, то только чуть-чуть.

Рафинад подобрал карту-меню и терпеливо ждал, когда Инга справится, отведет от лица свое зеркальце.

— Непривычное имя — Инга, — проговорил Феликс. — А как полное? Ингрид?

— Нормальное русское имя, — Инга спрятала косметичку в сумку и щелкнула застежками.

— В святцах, думаю, такого имени нет.

— В святцах, вероятно, и Феликса нет, — сухо ответила Инга и натянуто улыбнулась.

— Почему тебя назвали Феликс? — вставил Чингиз. — В честь Дзержинского?

— А тебя? В честь хана? — произнес Феликс.

— В честь маминого брата. Он погиб на войне.

— Его назвали в честь князя Юсупова. Феликса Юсупова! — воскликнул Рафинад. — Кстати, Инга, вы не знаете, что находитесь в обществе наследника камергера его императорского высочества князя Шаховского. Со стороны мамы. А со стороны папы он — потомок профессора математики Чернова. То ли графа, то ли графина. Ученика Лобачевского. У него есть даже письма Лобачевского к дедушке…

— Интересно, в честь кого это тебя назвали? — Феликсу нравилось поминание Рафинадом его именитых предков. И еще он отметил, что Рафинад обращается к своей знакомой на «вы».

— Меня назвали в честь меня, — отозвался Рафинад. — И давайте закончим исследование топонимики. Дама киснет.

— Топонимика, сэр, наука о названиях географических, — вставил Феликс. — Наука о происхождении имен называется ономастика.

— Благодарю вас, сэр, — поклонился Рафинад. — Слабый пол выбирает «осетрину в ломтиках»? — Он вскинул глаза на Ингу и… покраснел.

«С ума сойти, — подумал Феликс. — Чтобы он смутился?» И тоже посмотрел на Ингу.

Инга сидела, подперев кулачком подбородок, и переводила взгляд с одного приятеля на другого. В ее голубых глазах стыли темно-синие льдинки зрачков.

— Я хочу гречневую кашу, — проговорила она. — С молоком и сахаром.

— Гречневую кашу? — воскликнул Чингиз. — Здесь такая кухня, лучшая в Ленинграде.

— Хочу гречневую кашу, если нет, то просто стакан кефира.

— А коньяк? Или «Саперави»? — настаивал Чингиз.

Феликс усмехнулся, покачал головой и ткнул вилкой в тарелку.

Рафинад подозвал официанта и попросил принести гречневую кашу. С молоком и сахаром. Официант остановился на ходу и обескураженно поднял плечи.

— Или просто стакан кефира, — добавил Феликс. — Кстати, два стакана. Мне тоже захотелось кефира.

— Три стакана, — дополнил Рафинад.

— Четыре, — подхватил Чингиз. — Что-то давно я не пробовал кефир.

— Хорошо, — послушно ответил официант. — Я закажу пять стаканов. Тоже попробую. А то все коньяк пью, аж воротит, — и добавил через плечо: — Если из кухни услышите крики… Наш повар — мастер спорта по тэквандо. — И он исчез за портьерой.

— Что такое тэквандо? — спросила Инга.

— Когда головой ломают десять кирпичей сразу, — пояснил Рафинад. — Только не путайте с ономастикой. Это наука об именах.

— Или с топонимикой, — подхватил Феликс. — Это наука о географических названиях.

— Ох, мальчики, — Инга откинулась на спинку стула и захохотала. — Как вы любите друг друга…

— Да?! — перебил Феликс. — А некоторые думают — наоборот.

— Кто так думает?! — встрепенулся Чингиз. — Заколю! — Он подбросил вилку и поймал на лету.

— Так думает его жена, — обронил Рафинад.

— Вот еще, — пожал плечами Феликс. — С чего ты взял?

— Я же умный, — усмехнулся Рафинад.

— Да, — и Феликс резко переменил разговор. — Знаете, Инга, он и вправду умный. И хитрый. Я расскажу вам историю. Сегодня он спас меня от больших неприятностей. Мы и собрались здесь отметить то, как я увильнул от кутузки…

— На сей раз, — дополнил Рафинад и отмахнулся, — к чему вспоминать пустяки.

А Феликс принялся рассказывать, как после ревизии обнаружилась пропажа документов, которые подтверждали полный расчет за выполнение крупного заказа. И несколько важных договоров, по которым получена значительная сумма денег. Рафинад Наумович предложил авантюрный план. Рассчитанный на всеобщее разгильдяйство. Операцию назначили на пятницу, когда сотрудники контрольно-ревизионного управления линяют со службы задолго до конца рабочего дня. А если кто из ревизоров и задержится, то риска особого не было, — Рафаила Наумовича знать не знали ни в лицо, ни по фамилии. Облачившись в рабочую куртку, с сумкой через плечо, Рафаил Наумович представился как телефонный мастер. Проверка линии, к которой подключен аппарат инспектора, что ревизовал Центр, благо, номер его телефона был известен. Что делает мастер телефонного узла? Занимает стол инспектора и отсылает секретаря-машинистку в соседнее помещение набирать номер злосчастного телефона, для проверки. Та уходит. Трудно поверить, но папка, подаренная инспектору, лежала рядом со столом, на подоконнике. Серая, с тиснением, ее не узнать было нельзя — Центр специально заказывал комплект папок для представительства, одну из которых и подарили инспектору. Рафаил Наумович покинул отдел, а секретарь еще сидела в соседней комнате, послушно накручивая диск телефона…

Феликс умолк. Он видел, что взгляд Инги не выражает никакого интереса.

— Вам скучно? — спросил он.

— Да, — ответила Инга. — Вы все тут жулики? Или только Рафаил?

— Все, — мрачно ответил Феликс. — Слушай, где ты познакомился с такой серьезной особой? Дай адрес, — Феликс посмотрел на Рафинада.

— В троллейбусе, — проговорила Инга. — Я читала книгу, а ваш друг мне мешал. Потом я позвонила ему. И мы встретились.

— А мне в троллейбусе только контролеры попадаются, — пошутил Чингиз.

Рафинад сидел насупившись. Рафинад, который с иронией относился ко всем своим увлечениям, сейчас сидел словно немой.

Появление официанта прервало неловкое молчание. Тарелка с гречневой кашей, чашка молока и блюдечко с сахаром переместились на стол вместе с четырьмя фужерами с кефиром.

— Как там повар? — спросил Феликс. — Не побил?

— Нет, — официант принялся собирать использованную посуду. — Обещал выйти с кухни, посмотреть на вас.

Никто не улыбнулся. Официант потоптался у стола и ушел.

Инга придвинула тарелку с кашей, плеснула в нее молоко, подсластила, размешала и принялась есть. Ее припухлые губы чуть касались собранной на ложечку каши, точно целуя. Удивительной белизны зубы на мгновение показывали себя, принимая ложку, и прятались за сомкнутыми губами.

Молодые люди старались отвести взгляд, словно стыдясь неожиданно возникшей фривольной, откровенной картинки, когда становится неловко, когда кажется, что все происходит под посторонним взором. Но неудержимая сила магнитом притягивала их взгляды к губам Инги. Такое чувство влечения каждый из них испытывал не часто, несмотря на достаточный опыт. Лишь Рафинад смотрел поверх янтарных волос Инги, в далекий угол, где бесшумно окружил вентилятор…

Инга отодвинула тарелку и взяла фужер с кефиром. Так же молча, сосредоточенно, словно в обеденный перерыв. Она прикрыла глаза. И тень от ресниц, удлиняясь, слегка дрожала, передавая острое чувство наслаждения, будто она пила не кефир, а чудесный нектар. И губы ее, эти живые пунцовые существа, покрывала молочная изморозь. Кончиком языка она провела по губам, восстанавливая их цвет и форму.

— А почему вы решили, что именно в той серой папке лежат нужные вам бумаги? — вдруг спросила Инга, взглянув на Рафинада.

— Не знаю, — помедлив, ответил Рафинад, застигнутый врасплох этим неожиданным вопросом. — Говорят, преступников обычно тянет к месту преступления. Серую папку они подарили инспектору, не мог же тот хранить ворованные бумаги в другой папке…

Инга приподняла пустой фужер и посмотрела сквозь помутневшее стекло на оранжевый свет, что падал из окна. Придвинула чистую тарелку. И резким движением опрокинула фужер на дно тарелки. Остатки кефира медленно стекали вниз, образуя на стенках фужера причудливый рисунок.

— Что вы делаете? — спросил Феликс.

— Гадаю. Помолчите! — Инга прижала указательный палец к основанию ножки фужера.

Кефир стек. Инга перевернула фужер в нормальное положение и принялась разглядывать узор на стенках.

— И что? — не утерпел Чингиз.

— Плохо. Ничего хорошего, — ответила Инга. — Что на кофейной гуще, что на кефире. Ничего утешительного. Казенный дом с решетками.

— Вот как, — озадаченно произнес Феликс. — А мне можете погадать?

— Пейте кефир, — кивнула Инга и, взглянув на Чингиза, добавила: — И вы пейте. Если хотите. Только держите бокал в левой руке.

Феликс и Чингиз принялись послушно глотать кефир, словно школьники. Рафинад тоже поднял фужер, намереваясь присоединиться к приятелям.

— Вам не надо, — Инга прикрыла ладонью фужер Рафинада. — Я не скажу вам правду… Не хватит энергии на всех.

В. голосе Инги прозвучала какая-то увертка. Рафинад удивленно вскинул брови. Но Инга на него не смотрела.

Феликс и Чингиз, следуя наставлениям Инги, резко опрокинули свои пустые бокалы на тарелки и прижали пальцами основания.

— Разрешите, — переждав, произнесла Инга и взяла бокал Чингиза. Не отрывая глаз от причудливого развода кефира по стеклу, она проговорила: — У вас счастливая судьба. Когда-то вы были казенным человеком. Недолго. То ли в тюрьме, то ли в армии. Вот ваш образ за полосами.

— В армии, — поспешил Чингиз. — Как все.

— Почему все? — раздраженно произнес Рафинад. — Я, к примеру, не служил…

Инга резким жестом остановила Рафинада, и тот обиженно смолк.

— В вашем сердце женщина с ребенком. — продолжала Инга. — Женщина изменит вашу жизнь. Но ненадолго. Она уходит от вас… Вы человек удачливый. Но в личной жизни у вас — пустота. Ваш идеал — деньги. Их будет у вас много… Вообще рисунок очень смазан…

— Хорошо сказала, молодец, — Чингиз растерянно оглядывался, словно за спиной у него кто-то стоял.

Инга тем временем подобрала второй бокал. Феликс почувствовал, как лицо заливает жаром.

— Ваш рисунок более четкий, — заключила Инга. — Вас тоже не обходит удача. Но не все пройдет гладко. Вас ждут неприятности, но временные… И тоже деньги, деньги…

— Где деньги? — всерьез спросил Феликс.

— Вот. Поглядите. — Инга пометила ногтем какую-то загогулину в рисунке. — Видите? Точная окружность, словно монета. И вот, и вот…

Феликс таращил глаза. Что за чертовщина, он и впрямь видел монеты. Ясно. С рисунком…

— Ну… А дальше?

— У вас есть женщина. И тоже с ребенком, — Инга вращала бокал. — Но вы ее не любите. Кстати, и она к вам холодна. Вы чужие. Вы увлечетесь другой женщиной. С гладкими волосами…

— Может быть, вами? — прервал Феликс.

— Не знаю. Но внешне такой, как я. Это мой абрис… В целом вы человек удачливый… Пожилая женщина очень влияет на вашу жизнь. И пока она с вами, вы себя будете чувствовать ущербно…

«Бабка!» — подумал Феликс и бросил Рафинаду:

— Все уже рассказал про меня?

— Не успел, — буркнул Рафинад.

— В итоге у вас все сложится удачно. Проживете долгую жизнь. Но очень однообразно и скучно, — продолжала Инга. — Пожалуй, все… Вернее, я не все вам сказала. Это уже тайна.

— Чепуха, — пробормотал Феликс. — Говорите все.

— Все не скажу… Еще вы скоро получите какое-то известие. Хорошее известие. Оно повлияет на ваши дела. Хотя и неожиданное для вас…

Инга поставила бокал на стол и поднялась.

— Мне пора. Извините.

— Как пора?! — вскричали разом Феликс и Чингиз. — Ни одного тоста, ни одного бокала вина…

— Извините. Мне пора, — возвышаясь над сидящими за столом, она казалась сейчас выше ростом, чем когда появилась в этом приплюснутом зале. — А вы, Рафаил, сидите. Не надо меня провожать, — строго добавила Инга. — Я вам позвоню. — Инга вышла из-за стола и торопливо направилась к выходу.

— Пойди проводи. — Чингиз тронул Рафинада за плечо.

— Отстань! — Рафинад налил себе коньяк и опорожнил рюмку одним глубоким глотком.

Несколько минут приятели просидели молча, ковыряясь в своих тарелках…

— Слушай, что за баба-яга?! — не выдержал Феликс.

— Моя судьба, — ответил Рафинад и взглянул на Чингиза. — Ты знакомил меня с этим… контрабандистом, что переправлял баб в Турцию…

— Сулейман? — Чингиз удивленно вскинул брови. — Ну и что?

— Мне нужно с ним встретиться.

— Вот как? Хочешь войти в дело?

— Мне нужно с ним встретиться.

Телеграмма лежала на виду, под лампой. «Опять от старухи?!» — подумал Феликс. У Марии Александровны появилась новая причуда — при каждой шалости Игорька присылать телеграмму о помощи. Несколько раз Феликс срывался, гнал машину в деревню, чтобы убедиться в том, что Игорек оттузил какого-то карапуза или залез в соседний огород. Шестилетний герой таращил глазенки на неожиданно явившегося отца и слезно оправдывался, обещая никогда больше не повторять свой жуткий проступок. Домой он не хотел, ему нравилась вольная деревенская жизнь. Но возвращаться уже пора, хотя начало осени в этом году вполне еще летнее… «Держите меня в заложниках этого бандита! — шипела бабка. — Ни в городе, ни здесь нет мне покоя, — и в ответ на недовольство Феликса этим тревожным вызовом ворчала: — Мог бы и не приезжать…»

Теща Феликса была женщина спокойная, уступчивая. Не в пример своей матери, Марии Александровне, — старухи вздорной, неуравновешенной, напичканной нескончаемыми обидами по любому поводу. Феликс терпел: какая ни есть, а за Игорька можно было не волноваться… Лизе в деревню наезжать сложно — она работала в государственном учреждении, лицо подконтрольное, не то что Феликс. Да и заводить на эту тему разговор с женой Феликсу не хотелось — известно, что каждый человек повторяет характер своих предков через поколение. Лиза была тому пример — характер у нее складывался бабушкин…

«Если телеграмма от старухи, спущу в унитаз», — решил Феликс, разворачивая бланк. Нет, не из деревни. Из Москвы. Феликс читал телеграмму, не соображая, в чем дело и кто такой Николай, подписавший текст… Ах, Бог ты мой, так это же Кривошеин! Коля Кривошеин, сокурсник по институту, а ныне помощник министра, Феликс запамятовал, в какой отрасли. Они случайно встретились в Москве. Разговорились. Феликс рассказал о своем Центре, о делах, о товарищах по институту, четверо из которых работали в Центре… Николай затащил Феликса к себе домой. Жил он широко: жена — внучка какого-то видного генерала. Квартира на Старом Арбате. Феликс впервые попал в такую квартиру — комнат семь-восемь, с зимним садом. Чем был знаменит тот генерал, Феликс так и не понял. Николай хотел его и на дачу свезти, в Барвиху, но Феликс не располагал свободным временем. «Поехали, — уговаривал Николай. — Я помогу тебе кое в чем, обещаю. Поехали, поплескаешься в «джакузи», дед привез из-за бугра. Не знаешь, что такое «джакузи»? Комнатный бассейн с водой под напором. Массаж изумительный». Расстались они дружески. Феликс в институте не был близок с Николаем и плохо его знал, хотя и проучились вместе все пять лет. Поэтому и чувствовал себя неуютно — что это к нему прикипел Кривошеин? После той случайной встречи прошло месяца два, и вдруг… телеграмма. «Срочно свяжись со мной по телефону. Жду в любое время суток. Николай». Феликс взглянул на часы. Половина первого, поздновато. И ради чего такая поспешность, недоумевал Феликс. Но недолго. Усталость сморила его, мучительно хотелось спать. Погасив лампу, Феликс прошел в спальню.

Лиза спала. Так тихо, точно в комнате никого не было.

Белесый отблеск ночи проявлял в темноте волосы, разбросанные по подушке.

Феликс осторожно раздевался, раздумывая — принять душ или нет, — постоянные его раздумья перед сном. Если бы Лиза не спала, то ванной комнаты ему не миновать, а так…

— Тебе звонили из Москвы, — голос Лизы звучал в обычной раздраженной тональности.

— Николай, что ли? — Феликс присел на край кровати. — Он же дал телеграмму.

— Интересовался, получил ли телеграмму. Думал, что мы за городом. Где ты шатался весь вечер? Пил с Дорманом?

— Был повод, — мягко ответил Феликс. — Во-первых, отметил благополучную разборку с водопроводчиком. Во-вторых, скандальную разборку в райкоме. Завтра расскажу. Спать хочу, — Феликс возился с постелью. — Раньше ты мне постель приготавливала, — проговорил он с дурашливой обидой в голосе. Что его и подвело, надо было молча лезть под одеяло.

— Ты принял душ?

— Завтра, завтра. Приму двойной. Клянусь!

— Прими сейчас. Одинарный. Вчера я постелила свежую постель.

— Хочу спать.

— Феликс! Прими душ. Я не отстану, ты ведь знаешь, — произнесла Лиза тоном автомата. — Буду зудеть до утра.

Это ты можешь, — Феликс обреченно поплелся в ванную комнату.

Горячие струи расслабляли и успокаивали. В такие минуты Феликс мысленно благодарил Лизу. И мог долго стоять, слушать рокот воды.

Склонив голову, Феликс наблюдал, как вода падает на его сильное, крепкое тело, стекает по груди причудливо-ломаным накатом. «Вероятно, Инга может и на воде гадать, — подумал он. — И вправду баба-яга». Тут Феликс к напрягся — Инга предсказывала какое-то важное известие. Не ту ли телеграмму она видела в кефирном узоре?! Чепуха! Колька Кривошеин, рядовой студиоз, чья скучная физиономия на общевыпускной фотографии почти сливалась с белой стеной, постоянный задолжник и кандидат на отчисление. За все пять лет он получал стипендию лишь в первом семестре… И вот, поди ты, стал помощником министра, похлопывал Феликса по плечу… Неужели Инга провидела какую-то важную весть, связанную с Колей Кривошеиным?! Мысли Феликса вновь вернулись к Инге. Рафинад обычно не очень распространялся о своих победах. А в ресторане так вообще в рот воды набрал, сколько его ни тормошили Феликс и Чингиз. Был необычно молчалив, таким его Феликс не помнил… Да, в той девице была какая-то странность. В ее простоте, независимости, отсутствии кокетства, впрочем, и отсутствие кокетства есть своеобразное кокетство. После ее внезапного ухода застолье продолжалось вяло, словно проткнули воздушный шарик. Оставалось только хорошо выпить, что они и сделали. Но никто не напился. Даже весть о том, что Феликс хочет оставить Центр, не вызвала Возбуждения. Рафинад, кажется, даже и не врубился в смысл этой новости…

Феликс прикрыл кран и вылез из ванны.

— Ты там уснул? — У Лизы был обычный недовольный голос.

— Слушай, — разозлился Феликс. — Что ты как с цепи?! Все время разговариваешь со мной, как прапорщик с солдатом!

Лиза промолчала. Неожиданный отпор мужа ее озадачил. Но ненадолго.

— Я думала, тебе стало плохо в ванной.

— В ванной мне было хорошо. Мне плохо сейчас, — не отступал Феликс. — Давай спать.

— Спи.

Феликс залез под одеяло. Блаженство — после горячего душа да в прохладную постель со слабым запахом хвои: Лиза раздобыла специальный дезодорант.

— Блаженство, — повторил вслух Феликс. — Словно в лесу. Весной пахнет.

— Пахло, — поправила Лиза. — Теперь пахнет водкой, словно в забегаловке на вокзале.

Феликс молчал.

— Кто этот Николай?

— Мой однокурсник. Понятия не имею, что ему надо. Давай спать.

— Спи, — и, помолчав, Лиза добавила: — Такой же, наверно, тип, как Дорман. Разговаривал со мной по телефону с великой вальяжностью. Я вначале думала, что это Рафаил, местечковый граф…

— Давай спать.

— Спи! — Лиза перевернулась на живот и приподнялась на локтях. — Ты не понимаешь, он тебя спаивает.

— Это я его пригласил, я! Его и Чингиза!

— Как? Этот чучмек тоже был с вами?

— Лиза, остынь. Второй час ночи.

— Вот кодла, вот кодла! — задыхалась Лиза.

Если она еще как-то терпела Рафинада, то Чингиз просто вызывал у нее аллергию. После первого гостевания Чингиза в квартире Феликса Лиза принялась пересчитывать серебряные ложечки. Феликс сразу и не понял, в чем дело. А когда смекнул, учинил жуткий скандал. Лиза впервые видела мужа таким разъяренным. Это ее испугало. Но Чингиз больше не появлялся и постепенно как-то расплылся в памяти Лизы. Поэтому упоминание о нем прозвучало сейчас в устах Феликса каким-то вызовом.

— Послушай, ты пока мой муж. У нас семья, — Лиза пыталась говорить спокойно. — Ты занят серьезным делом. Я не хочу, чтобы на твою судьбу влияли какие-то типы. Ты человек благородный, добрый, преданный дружбе до слепоты! Тебе не нужны такие спутники, пойми. Что тебя связывает с этими пройдохами? Они же тебя спаивают.

— Ты не слышала? Я их пригласил сегодня, я.

— Тебе так кажется, что ты. Рафаил наверняка повязал тебя обязательством: если удачно провернет очередную авантюру, то ты должен будешь его угостить. Он спаивает тебя твоими же руками. Это их испытанный метод…

— Глупости! — оторопел Феликс. — С чего ты взяла…

— Он ничего не делает просто так. Он тебя ненавидит. Придет время, и ты в этом убедишься. Этот маленький, плюгавый еврейчик держит тебя на привязи…

Феликс откинул одеяло и сел, опираясь на заведенные за спину руки:

— В нашей семье, Лиза, сколько я помню, произносить все это считалось очень дурным тоном… Да будет тебе известно, что мамин двоюродный дед был женат на еврейке из рода Шафировых. Их прапрадед был министром финансов у Петра Великого. И, кстати, слыл одним из самых проверенных и преданных сподвижников царя, служивших России во сто крат честней иных чистопородных мудаков, хотя чистопородных не так-то легко найти на Руси.

— Опять твоя дурацкая генеалогия! Какого черта тебя впустили в этот архив?!

Феликс засмеялся. Одно время стало модой разыскивать корни своего рода. Народ валом валил в архив. Особенно в Главный исторический, что раскинулся в зданиях Сената и Синода. Узнав, что Феликс — отпрыск князей Шаховских, ему позволяли более, чем кому-либо другому. Он даже составил фамильный альбом, с которым выступал на семинаре во время Конгресса соотечественников. Об этом писали в газете…

— Ладно, Лиза, давай спать.

— Я не хочу спать! — взорвалась Лиза. — Я не хочу знать, что в роду князей Шаховских, кроме какой-то тетки-еврейки, были еще и наследственные алкоголики, если ты будешь якшаться с подонками. Ясно тебе, князь?!

— Ясно, — еле сдерживал себя Феликс. — Ты дашь мне спать? Или мне поискать другое место для сна?

— Ты ведь уже нашел в этом архиве. Ваш родовой дворец, кажется, находился на бульваре Профсоюзов?

— Когда он был нашим дворцом, он находился на Конногвардейском бульваре, мадам! — Феликс встал с постели, взял подушку и одеяло, вышел в гостиную и захлопнул дверь.

С Мойки слышались голоса речных извозчиков. Туристский сезон заканчивался. Мойку по утрам местами затягивала ледовая пленка, и проворные ребята — владельцы катеров — старались не упускать время, прогуливая иностранцев по воде, что так щедро полосовала бывшую столицу Российской империи. Пристань у Невского проспекта пользовалась среди извозчиков особой популярностью — место ходовое, туристы шлялись всю ночь, избегая удаляться в сторону, где могли и грабануть, особенно ночью. Пристань на Мойке была маленькой, тесной, и когда причаливало широкое прогулочное судно, прозванное извозчиками «подошвой», то катером некуда было ткнуться. Извозчики ругались с командой «подошвы», торопя их поскорее отчаливать. Те огрызались, но не прытко, знали, что извозчиков прикрывают крепкие ребята, кичащиеся новым, не очень понятным русскому уху заморским словом «рэкет».

Феликс встал с дивана, подошел к окну гостиной и задернул шторы. Голоса извозчиков звучали глуше, может быть, и удастся уснуть. Он вернулся к своему лежбищу, присел, вытянув правую ногу, и зло пнул подушку кулаком. Гнев на жену проходил, он даже подумывал вернуться в спальню, в привычную постель. Два часа ночи, а завтра подниматься в семь…

Прилег и, чуть переждав, медленно занес правую ногу на диван. Тупая боль, что поднималась от лодыжки, присмирела. Напоминала о себе давняя травма. «Все! Пришло время отхромать в счет восемьдесят девятого года», — подумал Феликс, зная по опыту, что боль продержится недели две, потом исчезнет до весны. Каждый год осенью и весной его тревожила память о мрачных днях отрочества, состаривших отца с матерью. Мальчишеская бравада — Феликс спрыгнул со второго этажа, неохота было спускаться по лестнице — обернулась многомесячным лечением, несколькими операциями на ногах, во время одной из которых занесли инфекцию… Врачи опустили руки. Может быть, это испытание и проявило впервые характер далекого отпрыска славного рода князей Шаховских. Так и уверяли врачи — Феликс спас себя недетской сознательной силой воли. Случай невероятный, если учесть глубокое заражение важнейших органов.

Болезнь прошла бесследно, если бы не правая нога. Нет-нет да проявит себя, пробуждая воспоминания о днях, когда глаза матери, казалось, сползали по белизне больничных стен.

Тренькнул телефонный звонок. Такой короткий сигнал обычно предваряет частые и длинные звонки междугородки. Феликс поднял трубку телефона, что стоял у изголовья дивана.

— Феликс?! — Коля Кривошеин торопливо поздоровался, извинился за ночной звонок и продолжал: — Понимаешь, завтра утром может быть поздно. Я добился согласия министра закупить у вас партию компьютеров. По безналу. По восемьдесят — сто тысяч за единицу. У нас тут толкается один тип, родственник члена коллегии. И тоже с таким предложением. Он может дожать министра. Если ты даешь «добро», я постараюсь нейтрализовать конкурента и весь заказ оставить за вашей конторой…

Кривошеин еще что-то говорил об условиях покупки. Феликс внимательно слушал, мысленно просчитывая результат этой сделки. Появятся свободные деньги, которые можно вложить в организацию нового бизнеса. Конечно, многих, кто сейчас работает в Центре, вполне устраивает их положение, и вряд ли они последуют за Феликсом. Но все равно, даже части разделенного имущества Центра хватит, чтобы начать новое дело, уйти от опеки института, снять другое помещение…

— Надо решать немедленно, — продолжал Николай. — Завтра в десять — коллегия…

— Обещаю министру «мерседес». Не новый, но в отличном состоянии.

— «Мерседес»?

— Да, — продолжал Феликс. — А если он закупит еще партию компьютеров, получит подарок почище «мерседеса». Ты ведь меня знаешь.

— Вы уже стали такие крутые? — Казалось, голос Николая поплыл.

— Пока нет, но… «мерседес» будет. И тебя, Николенька, без внимания не оставим.

— Одна загвоздка, — воодушевился Николай. — Я разговаривал с юристом… Вы не можете продавать крупную партию компьютеров, не имея на это лицензии. Или если сами их не производите…

— Николенька! Ты купишь эти компьютеры у самого что ни на есть производителя, у американской фирмы, — сказал Феликс, — Я знаком с этой инструкцией. И все продумал. Вопрос решим в ближайшее время. Пока ведутся переговоры о закупке. Твое предложение, признаться, застало меня врасплох…

— Славное предложение, Феликс, не правда ли?

— Отличное предложение. Тем более как нельзя кстати. Это перст судьбы, Николенька.

Первый снег выпал в ночь на семнадцатое ноября. Накануне, к сумеркам, город еще хранил привычный осенний вид — лакированный от дождя гранит, рябь поверхности студеной воды каналов, заплаканные стены зданий, цветные пятна зонтов, прибитые к асфальту листья, словно чешуя золотой рыбки, — а утром белизна законопатила все, к чему привык взгляд. Глухое низкое небо казалось зачехленным на всю предстоящую жизнь грязно-серой парусиной.

Вороны и галки ковыляли хмельной морской походкой, оставляя на рыхлом снежном насте шпионские следы. Людей они не боялись, высокомерно рассматривая их спесивыми глазами. Они привыкли к всевозможным козням со стороны людей, но чтобы так их подсечь, упрятать под белое пушистое покрывало жратву, разбросанную у мусорных контейнеров! Воробьи, голуби и прочие лишенные гордыни твари — кошки, бродячие собаки — забирались в вонючие контейнеры, забыв родовую вражду, а вороны и галки пока крепились, оставляя пунктирные знаки вокруг мусорных «универсамов», словно уговаривая совесть смириться, жить, как все…

Контейнеры стояли неподалеку от входа в юридическую консультацию, и когда приезжала мусороуборочная машина, то на какое-то время прекращалась работа по защите прав населения, — скрежет и грохот механизмов заглушали отеческие советы юристов и робкое, заискивающее бормотание клиентов, что сидели друг против друга в тесных кабинетах районной консультации.

Вот и сейчас во двор втиснулся простуженный грузовик, шуганув из контейнеров разномастную тварь.

— Зажрались, дармоеды, — плюгавый шоферишко натянул рукавицы и ловко продел крюк в ушки контейнера. Перевел рычаг. Рыжий контейнер, тяжело скрежеща по асфальту, нехотя втягивался на присевший грузовик.

Вся босолапая уличная рать провожала кормильца тоскливым взором. А аристократы — вороны и галки, упустившие свой шанс в бестолковых уговорах совести, — с досадой наблюдали за происходящим, сидя на голых ветках березы. Конечно, можно слетать и в соседний двор, но это место было особое — кроме юридической консультации, во дворе стоял вкусный дух подсобки диетической столовой…

— Ты что наскочил, Захар?! — прокричал из подсобки мужик в замызганном фартуке. — А где сменный бак?

— Привезу ешшо, — ответил шоферишко, стягивая рукавицы. — Послед обеда подкину.

— Интересное кино. А куда нам скидывать отход?

— Куда, куда, — недовольно передразнил шоферишко. — Куда хошь! Вали на асфальт, хищники все подметут, будет чисто, как в церкви, — и, хлопнув дверцей, шоферишко направил со двора хрипатый грузовик. В воротах он тормознул, высунулся из окна и просветил недоумка в грязном фартуке: — В другой раз я и вовсе не привезу контейнер. Пожадились вчера, менялу моего даже обедом не накормили. Так и передай шефу — стоит ли тарелка супа порожнего контейнера или нет?

— Ты что, Захар? — заволновался мужик вслед уходящему грузовику. — Недоразумение вышло, — и пропал в дверях подсобки.

— Побежал доносить начальству, — усмехнулся Чингиз.

Феликс кивнул и потер зябко руки.

— Вот где Клондайк — коммунальный бизнес, беспроигрышное дело.

— Беспроигрышное, пока чужое, — усмехнулся Чингиз. — Так же, как и твоя история с компьютерами.

— Что ты имеешь в виду? — болезненно отозвался Феликс. — С компьютерами все будет в порядке. Кто же знал, что тот Авторитет загремит в Большой дом? Будем искать выход.

— Две недели — очень маленький срок, — вздохнул Чингиз.

Да, с компьютерами произошла досадная накладка. «Авторитет», на помощь которого в получении лицензии и рассчитывал Феликс, оказывается, загремел в следственный изолятор Комитета, в Большой дом, как называют ленинградцы сооружение на Литейном проспекте, 4.

Николенька Кривошеин выцыганил у министра льготных две недели, с тем чтобы Феликс нашел выход из положения. Иначе выгодный заказ на куплю-продажу партии компьютеров Феликс упустит, да и труды Николеньки Кривошеина пропадут не вознагражденными.

— Ладно. Будем думать о предстоящих делах, — буркнул Феликс. — Не станем распыляться.

Полчаса, как они пришли в юридическую консультацию. Думали, будут первыми, но кое-кто оказался попроворней, пришлось занять очередь.

Тесное помещение консультации выдавило их на крыльцо, на морозный воздух. Портфель с документами оттягивал руку Чингиза, врезаясь швом в согнутые пальцы, пришлось поставить его на перила.

Три последних дня Феликс и Чингиз пытались изловить юриста райисполкома. Безуспешно. Словно юриста уволили. И телефон не отвечал. Стало известно, что юрист Ревунова Галина Кузьминична подрабатывает в консультации.

— Кстати, а как фамилия инспектора банка? — Феликс щелчком метнул сигарету в снег. — У которой брови широкие, как у… Брежнева?

— Не знаю. Банком занимается Рафаил, — ответил Чингиз. — Ты звонил ему?

— Второй день звоню, — ответил Феликс. — Мать говорит: он дома не ночует. Не удивлюсь, если узнаю, что он свалил куда-нибудь в Сочи. С этой Ингой.

— Предупредил бы.

— Кто? Рафинад?! Слишком много ты от него хочешь. Как-то он исчез. Еще в институте. Не появлялся недели две. Оказывается, рванул в какой-то дацан в Йошкар-Оле, изучать монахов-буддистов… Вообще я тебе скажу, товарищеские отношения с Дорманом требуют терпения, а дружба — так вообще нервов канатоходца. Вот куда он мог подеваться, куда?! Только что по моргам звонить.

— Ладно тебе, найдется. Наверно, и вправду с этой бабой…

— Тогда гнать его надо из «Кроны» к черту, — перебил Феликс. — Куда это годится?! Самое время охоты.

— Конечно, ничего хорошего, — угрюмо согласился Чингиз.

— Ничего хорошего, — в сердцах повторил Феликс. — Только все равно я смирюсь, — добавил он с детским простодушием. — Я к нему привык, как алкаш к стопарю. И он этим пользуется… Вообще, авантюра не последняя черта его характера. Если что задумал, через все перешагнет… Пока не трахнет эту Ингу, не успокоится, — Феликс нахмурился, говорил, что думал, но, казалось, его устами вещает Лиза. Просто наваждение какое-то. — С другой стороны, импульсивный характер часто ставит нестандартную проблему. Так что неизвестно, что ценнее — надежный и ровный характер или такой, как у Дормана. — Феликс повел головой, словно пытаясь избавиться от наваждения. И резко переменил тон. — Кстати, ты давал когда-нибудь взятки?

— Приходилось, — ответил Чингиз. — По мелочевке.

— По мелочевке не в счет. Честно говоря, чувствую себя неуютно.

— Могу зайти к ней в кабинет один.

— Нет, зайдем вместе. Чем было удобно работать под крылом института — не приходилось особенно ловчить. Случались игры, но в пределах нормы.

— А-а-а… Слушай, кто у нас не берет взятки? Кому не дают, тот не берет! — воскликнул Чингиз. — У кого есть руки — все берут. Боюсь, что мало даем.

— Три куска?! И к тому же мы пришли не на халяву. Серьезно поработали, составили документацию.

— Придраться всегда можно, — продолжил Чингиз. — Одних с уставом гоняли раз пять, приеживались к каждой запятой.

— И сколько дали?

— Не знаю. Думаю, не больше нас. Их пустили по большому кругу, вынудили заплатить.

— Не понял.

— Странно. Можно подумать, что Центр достался тебе по завещанию. Не проходил все это, когда учреждался Центр?

— Центр учреждался обкомом комсомола. И при старейшем институте. Как государственная структура. Поэтому я и покинул Центр.

— Большой круг — когда чиновники отфутболивают бумаги друг другу, — снисходительно пояснил Чингиз. — Люди бегают месяцами. — Чингиз локтем задел портфель, и тот шмякнулся с перил на цементный пол. Словно выстрел.

Кошка, что копошилась в куче мусора, скакнула в сторону и замерла, выгнув тощую спину, вороны и галки взлетели с возмущенным ором.

Портфель раскрылся, выпростав стопку исписанных страниц.

— Сядь! — Феликс потянул вниз рукав Чингиза.

— Куда?!

— На портфель. Примета есть. Не сядешь, будут неприятности.

— Раздавлю. Там бутерброд и помидор, зараза.

— Присядь аккуратно. Сам бы сел, из-за ноги неудобно.

Чингиз не верил ни в Бога, ни в черта, но в такой момент… Не стоит упрямиться из-за чепухи. Он согнул ноги и присел над портфелем.

— Долго мне так сидеть? — Чингиз глядел снизу на серьезную физию приятеля. — Там уже не помидор, а томат.

Феликс не успел ответить, за спиной послышался смех.

— Ну, молодые люди, вы точно чернокнижники, — женщина средних лет щелкнула зажигалкой, с силой втягивая сигаретный дым. Своей внешностью с выставленным вперед подбородком и базедовыми глазами она напоминала лягушку.

— Духов изгоняем, — Феликс сообразил: та самая юрист Ревунова, чье лицо всплыло в проеме двери кабинета, когда вышел очередной клиент.

Чингиз резво поднялся на ноги, прихватил портфель и заглянул вовнутрь, помидор оказался целехоньким. Острые черты лица Чингиза смягчила довольная улыбка.

— Примета такая, — Феликс украдкой подмигнул приятелю. — Тем более пришли по серьезному делу.

— И что вас сюда привело? — Ревунова смотрела в ясные глаза молодых людей, вспоминая долгие годы работы адвокатом, когда подобную ясность во взоре она нередко встречала у контингента, населяющего пенитенциарное учреждение ИС-20/1, прозванное в народе «Кресты». Странность человеческой натуры — нередко тягостные воспоминания со временем покрываются каким-то идиллическим флером, растапливая душу нежностью к тем, с кем связаны воспоминания…

— Надумали учредить свою акционерную компанию, — Феликс продолжал затею, чувствуя, что выбрал верный ход. Выражение его лица, казалось, задержалось в возрасте отрочества. Взглянула бы на него гражданка Ревунова чуть раньше. И на Чингиза тоже. Хорошо, из распахнутого портфеля не вывалился пистолет. А мог бы и вывалиться, пистолет лежал в боковом отделении. Сколько раз упрашивали Чингиза, особенно Татьяна, не таскать с собой пистолет, кавказская бравада когда-нибудь кончится неприятностями…

— Вы составили устав, уплатили пошлину? — спросила Ревунова.

— Все сделано, — кивнул Феликс. — Наш учредитель — Научно-технический центр при институте «Теплоконструкция».

— Центр самоликвидировался?

— Нет. Мы разделились. Часть сотрудников осталась в Центре, а часть решила создать новое предприятие под названием «Крона». С уставным фондом в сто тысяч рублей.

— Ого! Богатенькие, — Ревунова закашлялась, поперхнулась дымом. Феликс вновь подал знак Чингизу: все вроде пока нормально. — И где вы разместились? Или сохранили адрес института?

— У нас новое помещение, — вмешался Чингиз. — Правда, пока в бывшем бомбоубежище, но адрес есть. Не какой-то там абонентный ящик при райисполкоме… В «Кроне» двадцать шесть человек…

— Пошли. Очередь прозеваем, — озабоченно произнес Феликс.

— Ох, мальчики, — Ревунова улыбнулась.

Не так уж она и проста, как полагают эти молодые люди…

«Не так-то она и проста», — Феликс отвернулся к окну, следя боковым зрением, как Ревунова перелистывает бумаги. Хорошо, что Чингиз не сунулся с деньгами: слишком неприступно выглядит эта особа. А ведь так все славно начиналось…

— И вот еще, — Ревунова вскинула очки и принялась растирать переносицу, ее карминно-красные ногти казались сейчас капельками живой крови. — Вы должны перечислить в уставе все основные виды деятельности.

— Основные мы указали, — ответил Феликс, не скрывая раздражения, пошел уже второй час, как они разбираются с бумагами.

— Но на этом вы не остановились, Феликс Евгеньевич. Вы пишете еще, что намерены заниматься «и другими видами деятельности»…

— Не запрещенными законом, — вставил Феликс.

— Например?

— Ну… скажем, если мы займемся рекламным промыслом… — Феликс старался говорить ровно.

— Вот и впишите: «Услуги по рекламе», — терпеливо произнесла Ревунова.

— Но это не основная наша деятельность. Инструкция требует внести основные виды деятельности. У нас торгово-закупочный и производственный кооператив. Могут возникнуть самые непредвиденные идеи.

— Тогда не вносите. Но если вы займетесь рекламой, будете переписывать устав, — не меняла тон Ревунова.

— Переписывать устав?! — Чингиз хлопнул себя по бедрам. — И снова к вам?

— Да.

— Но почему нельзя написать обобщенно: «и другие виды деятельности, не запрещенные законом»? А?!

— Уберите, Феликс Евгеньевич. — терпеливо произнесла Ревунова. — Я не санкционирую расплывчатый документ. На то я и поставлена тут.

— Вы поставлены… в райисполкоме, а не в юридической консультации, — сорвался Чингиз. — Мы с трудом вас нашли…

— Перепишите, молодые люди. И не надо ловчить, — она точно не расслышала Чингиза, просматривая вновь бумаги. — Еще! Что значит: «осуществление внешнеторговых операций»? Каких? С кем? Или, скажем, «брокерские услуги»?

— Да, — встрепенулся Чингиз. — Разве запрещено законом?

— Вы регистрируете торгово-закупочное общество… или, там, товарищество. Направление вашего предприятия не предусматривает брокерскую деятельность.

— Почему?! В составе нашего общества учреждается отдельное подразделение — «Крона-Куртаж», — проговорил Чингиз. — Это мы отметили в Положении.

Феликс поддакнул. Не одну бутылку коньяку и банку кофе они приговорили, обсуждая стратегию «Кроны» — торгово-закупочная компания при брокерской фирме или наоборот…

Чингиз упрямился, но не активно. Была несомненная выгода начинать свое дело, затырясь в капустном кочане. Но кочерыжкой! Однако «кочерыжкой» ему стать не удастся, его практически никто не знал, кроме Феликса и Рафаила. А кочерыжкой станет Феликс. За ним контрольный пакет учредительного фонда — пятьдесят один процент. Дорман наскреб девять процентов, и то в счет невостребованных комиссионных за посредничество в продаже компьютеров. Геннадий Власов — десять процентов. Еще в отцах учредителях числился Толя Збарский, старый компаньон Феликса в прогулках по Броду. Они утюжили Невский много лет подряд. Потом жизнь распихала их по разным общественно-социальным полкам. В те времена, когда Феликс трудился в Центре, Толя Збарский тянул срок за малый пустячок, определенный статьей сто сорок семь — мошенничество. Но все проходит, прошло и наказание. Толя Збарский вышел из колонии и вскоре на том же Броде, у Елисеевского магазина повстречал Феликса Чернова. Толя внес десять процентов. И Чингиз владел десятью процентами. Но главное, ему передавался контроль над брокерской службой, с собственным расчетным счетом в банке.

— Не грусти, Чиня! — кричал на кухне Збарский, где и проходили совещания под лай спаниеля Тишки. — У тебя полный зоб козырей. Ну, как отдашь в котел свой вассальный налог? Зато, если погоришь, «Крона» тебя не оставит.

— Интересно! — горячил себя коньяком Чингиз. — Я первым предлагаю создать брокерскую фирму и взять их в пай. А мне кидают подлянку, предлагают самому стать пайщиком. И при десяти процентах доли.

— Вноси больше, пожалуйста, — искренне предложил тогда Феликс. — Я согласен сократиться, мне хватит и сорока процентов.

Чингиз оставил этот вопрос открытым, сказал, что постарается решить его в ближайшее время, и предложил назвать новое товарищество «Куртаж». Слово, означающее вознаграждение за маклерские услуги, определяло бы направление деятельности как чисто брокерской компании. Феликс был резко против. Он предложил назвать акционерное общество «Крона лимитед», что означало общество закрытого типа. Или товарищество с ограниченной ответственностью. Организация строгая, на все необходимо согласие большинства акционеров, особо если касается распределения акций. Не то что в междусобойчиках открытого типа, где все можно проводить втихаря, без свидетелей. На такой «открытой компании» настаивали Гена Власов и Збарский. Дорман после третьего стопаря принял сторону Феликса. Чингиз, не раздумывая, сразу занял позицию — он за «лимитед». Три голоса к двум; большинством проголосовали за «Крону лимитед». А брокерское отделение назвали «Крона-Куртаж»… Тогда же было решено назначить генеральным директором Феликса Чернова. И все были «за». Кроме опыта работы в Центре — и организационного, и по финансам, — за Черновым стояла половина учредительного фонда и хевра сотрудников Центра, что перешла с ним в новую компанию…

Первым циркуляром генерального директора, отданным на кухне Толи Збарского, Феликс присвоил брокерскому подразделению компании наименование «Крона-Куртаж»… Вот какие события предшествовали появлению в юридической консультации генерального директора АО «Крона лтд» Феликса Евгеньевича Чернова, директора брокерского подразделения «Крона-Куртаж» Чингиза Григорьевича Джасоева. И черного портфеля, в котором, кроме бутерброда с колбасой да одного помидора, лежало все наличие деловых бумаг: а) заявление; б) устав; в) договор учредителей; г) свидетельство об уплате госпошлины в размере двух тысяч рублей.

Документы, после утверждения их юридической чистоты, надлежало зарегистрировать в Минфине РСФСР для включения в Государственный реестр нового акционерного общества (закрытого типа) «Крона лтд».

Часы приема были на исходе.

— Извините, молодые люди, — Ревунова отодвинула папку на край стола. — Надо вам еще посидеть над уставом. Или найти опытного консультанта. Иначе их все равно завернет Минфин, а вы потеряете время.

Феликс поднялся. Следом оторвал себя от стула Чингиз.

— Чувствую, придется побегать, — проговорил Феликс.

Ревунова развела руками. Ее слегка сплюснутое лицо поплыло, узкие губы растянулись; улыбаясь, она удивительно становилась похожей на лягушку. Сходство довершал низкий лоб, прикрытый седеющей челкой.

— Найти бы опытного консультанта, — нерешительно тянул Феликс. — Мы заплатим…

— Даже сейчас, — Чингиз достал конверт. — Здесь три тысячи. Достаточно?

— Достаточно, — ответила Ревунова. — Оставьте телефон, вам позвонят. Человек, которого я направлю, поможет вам не только в составлении документации, он проведет вас по всем инстанциям, а это не просто.

— И что это мы так тушевались поначалу, — произнес Чингиз.

— Жизнь сложена из кубиков, от рождения и до конца, — рассуждал Феликс. Каждому кубику соответствуют свои правила. Мы сейчас перешагнули из одного кубика в другой. Это не значит, что до сих пор мы были листы, всякое бывало. Но формально мы, передав нашу первую в жизни крупную сумму денег другому лицу ради своих интересов, похерили определенные нравственные правила. И стали другими людьми. Лягушку, что нас совратила, тоже в. свое время кто-то совратил, она тоже перешла в другой кубик.

— Да ладно тебе, граф…

— Я — князь, — поправил Феликс.

— Отлично!

— Для кавказского человека князь важнее, — отмахнулся Чингиз. — Что случилось?! Мы наняли человека для определенной работы. И все! Какая взятка? Мы оплачиваем работу.

— Ты прав. Понимаешь, эта Ревунова так повернула ситуацию, что вполне легальные отношения — заказчик-исполнитель — обрели оттенок… одолжения. Заметь, она и пальцем не пошевелила, чтобы нам просто помочь. Она только запрещала. Принуждение к даче взятки — вещь тонкая. Мы вроде ее благодарим за честно проделанную работу. Не через кассу, не по квитанции, а так, на лапу. Притом суммой денег, не привязанной ни к каким сметам и расчетам. Это я тебе говорю, бывший командир стройотряда, что привык осмечивать работу по справочникам и циркулярам.

— По справочникам, — усмехнулся Чингиз. — Все эти справочники удобряют почву для взяток. Такое у нас законовзятельство — или ты нажариваешь, или тебя нажаривают с помощью налогов. Налог, в том виде, что у нас, — лихоимство со стороны государства, это я тебе говорю, студент финансового института. Поэтому у нас «нормальные герои всегда идут в обход».

— Все в один котел, — Феликс знал, куда клонит Чингиз. — Кто о чем, а сифилитик о презервативе…

— Именно. Что убедило твоих акционеров учредить «Крону-Куртаж»? Прибыль от брокерства? Отчасти. А главное — возможность утаить часть налога «Кроны» за счет «Кроны-Куртаж». Они это знают.

— И не только часть налога «Кроны», но часть налога «Кроны-Куртаж» за счет «Кроны». И ты это знаешь, — ровно произнес Феликс.

— Знаю. Так что мы свой кубик, князь, давно покинули, — не удержался Чингиз. — И нечего сокрушаться…

— И вот еще, — не менял тон Феликс. — Ты сказал «моих акционеров». Мне это не нравится. Они такие же мои, как и твои. Мне это не нравится. И хватит об этом!

Чингиз промолчал. Он не чувствовал себя задетым — хватит так хватит. Надо продумать другое — в три часа назначена встреча с инженером из СМУ, который занимался реконструкцией подвала под офис. Чингиз хотел отделить «Крону-Куртаж» от общего помещения, хотя бы отдельным входом. Все же самостоятельность…

На Лиговке автомобиль Феликса попал в затор. Борт стоящего впереди рефрижератора высился крепостной стеной. Справа, точно ферма моста, пофыркивал японский подъемный кран. Слева трендел трамвай, требуя от какого-то испуганного «жигуленка» убраться с пути.

— Поехали ко мне, — предложил Феликс. — Что-нибудь съедим.

— О, черт! — Чингиз извлек из портфеля бутерброд и помидор.

— Мне не надо, — упредил Феликс. — Дома поем. Можешь присоединиться.

— Нет, нет, — отказался Чингиз. — Надо успеть в подвал. Должен прийти инженер из СМУ.

— Мне тоже надо поехать в контору. Явились заказчики из Барнаула. Наш уход из Центра поверг их в панику, боятся, что мы провалим заказ. — Феликс помолчал и добавил: — Не упрямься. Дома никого нет.

Отношения, что сложились между друзьями-компаньонами и Лизой, тяготили Феликса… Надо с ней поговорить, в который раз подумывал Феликс. Подобная хреновина приносит неудобства.

— Нет. Мне хватит бутерброда, — Чингиз хотел встретиться со строителем наедине.

— Как знаешь, — Феликс тронул автомобиль, обогнал рефрижератор и выскочил на чистую полосу.

Описав круг по площади Восстания, они выехали на Невский. Слякотный и холодный, проспект пикой вонзался в далекое Адмиралтейство, приглашая увеличить скорость, втягивая асфальтовой воронкой послушную вереницу автомобилей. А встречный поток, казалось, сообщал Феликсову «жигуленку», что они уже отпятнали золоченый шпиль и возвращаются весьма довольные игрой.

Феликс опаздывал. Уговаривался с автомехаником на два часа, а уже около трех. В ровный гул двигателя иногда включался посторонний шум. Или крестовина полетела, или в заднем мосту нелады, решил Феликс, придется оставить автомобиль механику, не станет же он ждать, в гараже даже стоять негде. К тому же мастерская находится на Халтурина, в десяти минутах ходьбы от дома Феликса, можно будет успеть пообедать.

— Может, он и мою лайбу возьмет в ремонт? — проговорил Чингиз. — А то стоит на платной стоянке, как памятник социализму, забурел от ржавчины, коробку надо поменять. Без машины в брокерском деле — хана.

— Без машины в любом деле сейчас — хана, нигде не успеть. Ты обратил внимание, сколько появилось иномарок?

— Богатеют люди, — вздохнул Чингиз. — Хочу быть богатым. Хочу «мерседес». А свою «копейку» подарю, скажем, службе вневедомственной охраны при Монетном дворе, где я проработал вертухаем полгода, когда завалил вступительные экзамены на дневное отделение. Пришлось поступать на вечернее… Будем мы богаты, а, шеф?

— Надеюсь, — кивнул Феликс.

— В гробу я видел все, что помешает мне быть богатым, — произнес Чингиз. — Хочу стать миллионером через несколько лет. И все! Хочу стать богатым!

— Хочу стать богатым! — подхватил Феликс.

— Хочу стать богатым! — громко повторил Чингиз. — И все!

— И все! — Феликс нажал клаксон.

В окне идущего рядом «запорожца» метнулись испуганные глаза пожилого водителя.

— Хочу с блондинкой смотаться на уик-энд на Гавайские острова, — кричал Чингиз. — Хочу разговаривать по-английски с французским прононсом в Швейцарских Альпах на итальянской границе.

Феликс увеличил скорость, и «запорожец» отстал. Но красный фонарь светофора у Литейного унял прыть Феликса. Их нагнал «запорожец». Хозяин автомобиля, пристроившись по соседству, приспустил стекло и вытянул подбородок в собачьем внимании, что за сигнал, не ему ли?

И Чингиз приспустил стекло:

— Отец! Хочу смотаться с блондинкой на Гавайские острова.

Глаза соседа сузились до китайского подобия, а крючковатый цепкий палец, что он вздрючил над краем стекла, походил на песий гениталий.

— Чего ты?! — переспросил он, прядая ушами.

— На острова хочу. Гавайские. С блондинкой.

— А ху-ху не хо-хо?! — через изумленную паузу обронил хозяин «запорожца» и рванул с места, чадя мотоциклетным двигателем.

Динамик искажал голос, и слова громыхали кровельным железом на ветру. Толпа на Дворцовой издали казалась полоской цветной материи, что опоясывала цоколь Александровской колонны.

«Что там происходит?» — подумал Феликс и спросил идущую навстречу пожилую женщину.

— Демократы бузят, — ответила та. — Митингуют. Молотова с Риббентропом вспоминают. Их дело! Чуть и меня милиция не захватила, еле откричала, — женщина заспешила своей дорогой, советуя Феликсу не ходить на площадь, можно вляпаться в историю.

Феликс миновал портик вечно заколоченного старого подъезда Эрмитажа с терпеливыми атлантами и вышел на площадь. Ропот толпы перекрывал динамик, слова которого уже вполне различались: «Граждане! Митинг Демократического союза запрещен руководством города Ленинграда. Нарушители будут оштрафованы на триста рублей. Злостные нарушители получат пятнадцать суток ареста. По указу», — кольцом повторял динамик…

Другая жизнь, выпавшая из круга забот Феликса, вызывала любопытство и непонимание. Происходящее в стране ему представлялось вспоротой периной, пух которой летал по воздуху вот уже который год. Временами пух редел, и взор выхватывал знакомые очертания предметов и лиц, временами пух густел, и мир погружался в толщу теплого снега. Чертовщина властвовала над людьми, над их поступками и помыслами. В чем конкретно проявлялась чертовщина, Феликс не знал, он это улавливал, как улавливал сейсмограф системы Голицына Пулковской обсерватории землетрясение в Чили. Подхваченный всеобщей чертовщиной, Феликс тоже бродил в облаках пуха, интуитивно сторонясь громких перебранок, что прорывались сквозь белую толщу. Пробужденные после лагерного молчания споры оставляли Феликса равнодушным. И это казалось странным — кто, как не он, с юности привыкший к активному существованию, должен был закружиться в хороводе пушинок, в хороводе пустословия и болтовни. Он, как и другие ему подобные молодые люди, что пронзали белую мглу пытливым взором, убеждались в одном: главное — дело, материальное дело. Когда осядет пух из вспоротых перин и станет различим окружающий мир, именно те, кто занялся делом, окажутся в выигрыше. И тем не менее любопытство к происходящему в пуховой круговерти нет-нет да и пробуждалось, как сейчас, когда он приближался к Александровской колонне.

Спины милиционеров из оцепления повязали толпу серым шарфом, над которым высился вялый триколор и роился возбужденный гул голосов. Неподалеку скучал милицейский автобус. На крыше автобуса серебрился раструб динамика, что предупреждал о каре, ожидающей ослушников.

Втискиваться в толпу Феликсу не хотелось, да и не было времени, и любопытства хватило лишь на то, чтобы оценить происходящее со стороны.

Над головами мелькнул плакат «Партия «Демократический союз». Мелькнул и исчез, словно кто-то рванул за руки человека, державшего плакат. Ропот усилился, возбужденный и злой, толпа заволновалась и выпростала из себя молодого человека в сопровождении трех милиционеров. Парень в вязаной синей шапчонке прижимал к груди древко со свернутым широким рулоном. Вся четверка, перебраниваясь, направилась к стоящему в отдалении автобусу. Взметнулся новый плакат: «Свободу Прибалтике! Долой коммунистическое самодержавие!» Плакат вел себя нестойко, покачивался то рывками, то плавно. И исчез. Вскоре вновь из толпы несколько милиционеров вытурили парочку «демсоюзовцев» — морского офицера и мужчину в темных очках. Еще один милиционер следом нес сложенный плакат, волоча древко. И тоже в автобус… Откуда-то из гущи толпы доносились слова выступления. То ли у мегафона село питание, то ли он вообще был неисправен, Феликс различал отдельные фразы: «Коммунисты попрали исконные права человека, — истерично выкрикивал женский голос. — Право на сомнение, на поиск, на несогласие с большинством, право на заблуждение», — потом слышалось совершенно невнятное словоизлияние, что-то щелкнуло, и вновь: «Никто не имеет права решать за народ, как ему жить, кроме самого народа. Мы не хотим жить догмами бумажных вождей, людей ограниченных, преследующих свои личные интересы, ставших вождями не по уму, а по воле партийно-номенклатурной машины…»

Толпа мстительно отозвалась аплодисментами.

Милиционеры оцепления, заложив руки за спины и расставив вольно ноги, переговаривались между собой.

Феликс посмотрел на часы. Если он хочет пообедать дома, надо поторапливаться. Феликс знал о намерении Чингиза отделить «Крону-Куртаж» от общей конторы. И Феликс был не против, но как бы и другие не принялись растаскивать помещение, вносить корректировки в план, умасливая инженера из СМУ. Сам он, как генеральный, решил занять угол в комнате с экономистом и бухгалтером, пока улягутся страсти…

Кроме всего, в пять намечено совещание учредителей, и Феликс надеялся, что наконец объявится Рафинад, нельзя же пропадать столько дней, да еще в такую горячую пору. Наверняка родители знают, где он ошивается, иначе сами бы подняли панику. Особенно его отец, Наум, тот весь город бы переполошил. А раз помалкивают — знают…

Феликс шел вдоль милицейского кордона, направляясь к Певческому мосту. Милицейский автобус с динамиком на крыше стоял у тротуара. «Интересно, многих они так повыдергивали из толпы?» Феликс решил пройти мимо автобуса.

Окна. автобуса были зашторены, разве что заглянуть в распахнутую дверь. Но едва Феликс поравнялся с дверью, как в проеме показался упитанный милиционер в расстегнутом офицерском кителе, через плечо которого глядел на Феликса другой милиционер, помоложе, на его лице пласталась плутовская улыбка.

— Ты откуда идешь такой сытый? — проговорил офицер.

— Я от бабушки иду, — с игривым мальчишеским распевом ответил Феликс и добавил: — И у вас вроде не голодный вид.

Офицер — а он оказался в лейтенантских чинах — соскочил на тротуар. Следом спрыгнул и сержант с плутовской улыбкой, точно заранее предвкушавший забаву.

— Хорошо, что мы с тобой сытые, — лейтенант преградил Феликсу путь. — Можно будет обойтись без обеда… Полезай в автобус!

— То есть Как? — обомлел Феликс. — Я живу тут, за углом, на Мойке, — Феликс не испугался, Феликс изумился, как изумился бы, увидя на Дворцовой слона или кенгуру.

— Полезай, говорю, — голос лейтенанта крепчал, он вовсе не шутит, черт возьми.

— Да вы что, лейтенант?! — Феликс почувствовал вялость. — Я… генеральный директор акционерного общества «Крона», — он понимал, что говорит не то, и более того, говорит глупость, но фраза вылетела как бы помимо его воли.

— Спекулянт, значит, — злорадно подбавил плутолицый сержант. — Полезай, говорят, пока силой не пихнули.

— Суд разберется — директор ты или нарушитель распоряжения о запрете митинга.

— Какого митинга, лейтенант! Я проходил мимо…

— Видели, как ты мимо проходил. Наблюдали, — милиционер животом поджимал Феликса к дверям автобуса. — Документы!

Сбоку, чтобы Феликс не сиганул, его подстраховывал плуторожий сержант. А из автобуса протянулась еще пара рук с ведомственными нашивками на обшлагах. Феликс извлек паспорт и старое удостоверение Центра. Лейтенант подхватил оба документа и не глядя сунул в карман кителя. Мгновение — и Феликс оказался в автобусе. Следом поднялись и менты.

— Трогай, Федор, — лейтенант упал в переднее кресло. — Ровно десяток. Полная обойма, под завязку.

Автобус кашлянул стартером и рывком снялся с места. Феликс по инерции завалился на жесткую кожу сиденья…

— Да что это за безобразие, на самом-то деле?! — Феликс чувствовал, как жаром заплывает лицо.

— Закрой рот! — не оборачиваясь, посоветовал лейтенант. — Иначе я тебе помогу, бунтарь сучий. Думаете, что мы с вами в шашки играем. Все уговариваем, уговариваем…

Феликс в растерянности оглянулся. Взгляд разом повязал несколько напряженных физиономий, выделяя морского офицера, парня в синей вязаной шапчонке и гражданина в темных очках. Остальных, видно, выловили до появления Феликса на площади…

— Курить можно, начальник? — спросил гражданин в темных очках.

Лейтенант молчал. Лишь розовый затылок свидетельствовал, что вопрос он слышит, не глухой.

— Молчание — знак согласия, — ответил сам себе очкарик и зашуршал пачкой «Беломора».

— Я те покурю! — незло прогундел плуторожий, ловя одобрительный взгляд лейтенанта. — Считай, прямое увеличение штрафа.

— Ого! — воскликнул очкарик и добавил после паузы: — Ладно, все равно платить — больше-меньше, — и чиркнул спичкой.

— Твоя воля, — компанейски произнес сержант. — В рапорте отразим, а там пусть суд решает.

— Знаем мы ваш суд… — незаконченная фраза точно повисла в воздухе сизым табачным дымом.

Автобус катил по улице Халтурина.

— По Халтурина едем, — отрешенно заметил парень в синей шапчонке.

— Какая там Халтурина, — буркнул очкарик. — Это для них она Халтурина, для власти хамской. А для нас она Миллионная.

Феликс встрепенулся, ухватил штакетник над спинкой переднего кресла и привстал, зависая над плечом лейтенанта.

— Послушайте. Притормозите на углу, прошу вас. Там мастерская, куда я отогнал в ремонт автомобиль. Механик подтвердит. Я шел от него, полчаса назад.

— Сядь, директор, — разлепил толстые губы лейтенант.

— Механик может стать свидетелем, — продолжал отчаянно Феликс. — Я требую, в конце концов… Что за произвол?!

— Сказано — сядь, значит — сядь! — Сержант стукнул Феликса под колени, и тот тяжело рухнул в кресло. Боль током взметнулась от лодыжки до паха, Феликс охнул.

— Фараоны! — раздалось в конце автобуса.

Грузный лейтенант живо обернулся всем телом и приподнялся.

— Кто сказал? — процедил он.

— Я сказал, — ответил морской офицер. — Могу повторить — фараоны! Человек шел мимо, не имея отношения к митингу. Вы его дернули для плана. Фараоны! — Его детские скулы заострились, а усики над губой встопорщились, как у котенка, морячку было года двадцать два, не больше.

Мент поднялся над креслом и сделал несколько шагов по проходу, преодолевая инерцию. Казалось, он несет свое сытое лицо впереди упакованного в китель тела.

— Ты скоко получаешь, боцман? А?! Небось до семи-ста в месяц? А я двести рэ, понял?! Кто из нас фараон? А, Тутанхамон, кто? У кого семьсот или двести при троих пацанах дома. Кто?

— Спокойно, шеф. Не в деньгах счастье, — неожиданно проговорил парень в синей шапчонке. — Все путем. В нашей стране нет правых, нет виноватых. Все в одном дерьме, что за семь сотен, что за две.

— Я и говорю, — вдруг согласился лейтенант. — А я должен за двести тявкать на холоде, понял? И еще оскорбления иметь. Так и запишу в протокол, понял. Фа-рао-о-он, понимаешь. Свободу Прибалтике, понимаешь, — лейтенант вытянул вперед противень-подбородок и обернулся: он услышал смех. Поначалу легкий всхлип, словно сдержанный плач, и в следующее мгновение громкий, безудержный смех человека, которому щекочут пятки.

— Ты чего-о? Чего ржешь?! — озадаченно проговорил милицейский чин. — Директор. Чего ржешь-то?

Феликс откинулся на спинку кресла и хохотал. Он хохотал, прижимая ладонь к паху, чтобы унять тупое нытье… Ну что они ему могут сделать?! Что? Вся эта возня с митингом, с задержанием, с обвинением каким-то смешным образом наложилась на вид этого кретина, лейтенанта милиции, на этот кусок сала в кителе, с бабьим лицом над погонами, который тявкал на холоде за двести рэ, люто ненавидя треклятую Прибалтику…

Смех Феликса переключил какой-то рычажок под жирной кожей белого лба лейтенанта милиции.

— Во дает! — скривился в улыбке мент. — Теперь ты мне нравишься, директор. Настоящий русский мужик, — лейтенант вернулся на свое место. — Его хоть под расстрел, а он смеется.

— А что, могут расстрелять? — подначил парень в синей шапочке.

— Не, не расстреляют, — солидно успокоил плуторожий сержант. — Штрафануть — штрафанут, а расстрелять — не расстреляют.

Теперь хохотал весь автобус, словно ехали на пикник… Лейтенант извлек из кармана пачку паспортов и принялся их сортировать, укладывая в папку.

Феликс прикрыл глаза. Сон, думал он, сон… Что же делать? К четырем должны явиться барнаульцы. Вопрос не пустяковый. Обидно, если ускользнут деньги за разработку поточной линии для монтажа плат. После распада Центра с уходом Феликса и группы единомышленников заказ барнаульцев предстоит разделить. Но все равно обидно, если деньги ускользнут. Особенно сейчас, когда дружина ломает голову, как разжиться серьезным банковским кредитом… Что же делать? Надо хотя бы позвонить, предупредить. Или позвонить Платову, в райком партии? Идея! Надо позвонить Платову, тот выручит. Не забыл же он мои угощения в ресторанчике, неподалеку от райкома… У Феликса поднялось настроение.

В конце автобуса завязался разговор. Раздраженный голос гражданина в темных очках помянул пакт Молотова — Риббентропа, по которому Прибалтика потеряла независимость. Тут же кто-то возразил. Еще в сороковом году, до войны, Советскую власть поддержал президент Ульманис, призывая латышей встречать Красную Армию как заступницу. А пакт Молотова — Риббентропа денонсировала Германия с началом войны. Спор в автобусе разгорался. Кто-то настойчиво предлагал дождаться выводов комиссии Верховного Совета по пакту, а потом и вякать. Миротворца обвинили в оппортунизме. Нечего ему было таскаться на митинг. С такими только и бороться за демократию, как же! Дождемся, когда Прибалтика сама возьмется за оружие, не хватает Ольстера на шестой части суши, мало нам Сумгаита, мало нам Ферганы…

— Хватит шуметь! — приструнил лейтенант. — Во, бля… Крикуны.

— Сталина на их нет, — поддакнул сержант. — Он был дал им Прибалтику, верно, товарищ лейтенант?

Лобовое стекло автобуса вбирало улицу Пестеля, расправляя бело-желтые пределы храма Преображения Господня, что замыкал перспективу. Перевалившись через раздолбанные трамвайные рельсы, автобус, отфыркиваясь, обогнул храм и остановился напротив дома № 2 по улице Рылеева.

— Выходи по одному! — скомандовал лейтенант. — Руки за спину. Ясно?! За спину, говорю, руки. Не по Невскому гуляете.

— Что здесь, куда привезли? — заполошили в автобусе. — Почему на Рылеева, а не в Сибирь? — шутили задержанные.

— Тиха! — крикнул лейтенант. — Сборный пункт. Составим протоколы и повезем судить. Вылезай, руки за спину.

«Ну и дела, — думал Феликс. — Какие там шутки, никаких шуток… Руки за спину, это ж надо, фантасмагория, дурной сон…»

Перепустив последнего арестантика, Феликс, прихрамывая, двинулся было к выходу, как его задержал в проходе лейтенант.

— Вот что, директор, совет тебе — особенно не возникай. Составлю протокол так, что тебе прочистят мозги и отпустят. А будешь качать права — получишь пятнадцать суток с метлой, попомни.

— Мне позвонить надо, на работу. Серьезное дело решается, — проговорил Феликс.

— Звонить нельзя. Инструкция. Нарушение порядка, — отрубил лейтенант. — После суда звони сколько угодно. Дело недолгое, директор, не возникай, не советую.

— Я и в райком могу позвонить, — со значением произнес Феликс.

— А ну, давай! Живей! Выходи из автобуса! — взъярился лейтенант. — Угрожает он мне. После суда позвонишь. Хоть в райком, хоть в Пека! Еще раз тебя предупреждаю: будешь качать права, получишь на всю катушку, попомни!

Феликс хмыкнул, демонстративно сунул руки в карманы и поспешил догонять задержанных.

Десять колотых мраморных ступеней в подъезде подвели к дверям с табличкой «Отдел охраны общественного порядка Дзержинского района».

— Живей, живей! — командовал дежурный, придерживая на весу деревянную перекладину, мимо которой протискивались задержанные. — Ты что ж, Степан? — попенял он лейтенанту. — Ждем тебя, понимаешь. Уже звонили из отделения, судья с прокурором приехали, ждут. А тебе еще протокол сочинять.

— Ждут, ждут, — проговорил лейтенант. — Всегда хватало, скоко получится, а тут им десяток подавай. А ты пойди полови, они ж ускользают, как рыбы.

Вытянутая темноватая комната собрала человек тридцать мужчин. Были и женщины, одна — так совсем пожилая тетка в пальто и спущенных чулках.

Расположились кто как — на подоконниках, на столах, на топчане под портретом Дзержинского, двое цыган развалились на полу. Феликс прильнул спиной к стене, в такой позе нога ныла меньше. К нему присоединился морской офицер, за ним и тот, в темных очках, волоча свой «вещдок», плакат с двумя палками-держалками. Подошел и парень в синей шапчонке, он тоже не расставался с плакатом.

— Что, капитан, вроде на «губе» сидим? — Феликс обернулся к моряку.

— Так точно, — ответил офицер понуро.

— Да, погорел ты из-за меня, — гражданин в темных очках торкнул локтем моряка и посмотрел на Феликса. — Я, понимаешь, развернул плакат, а у того две палки, держать неудобно, руки-то не вытянуть. Он мне и помог, принял вторую палку. Тут налетели коршуны, понимаешь…

— Ладно, будет, — вздохнул офицер. — Одно дело. Не хотел бы, так и не пришел бы на площадь. Жаль только, увольнение накрылось. Надень рождения матери отпросился. До ноля часов. Отпустят, нет?

— Отпустят, — вступил парень в шапчонке. — Напишут телегу в часть и отпустят. А вот как там посмотрят, не знаю. Армия все же, флот.

— Какой там флот, — отмахнулся офицер. — Полный развал. Зарплату третий месяц не платят, как тут не выйти на митинг… Только б эти судьи меня в комендатуру не сдали, там такие сидят гады задастые, утрут нос любому фараону.

— Расстреляют? — Парень вскинул к плечу рулон и пыхнул, изображая выстрел из винтовки.

— Не, — ответил офицер, подделываясь под голос плуторожего сержанта. — Расстрелять не расстреляют, а штрафануть — штрафанут.

И они расхохотались. Со всех сторон комнаты точно отклеились от стен пропитые физиономии всевозможной окраски. С ненавистью и презрением. А кто и с любопытством. Только цыгане продолжали свой бродячий треп, раскинувшись на полу, как в поле…

— Во, бомжатник! — воскликнул гражданин в темных очках. — Да, попали мы в историю с родным народцем.

И, точно специально подкарауливая, из ближнего угла комнаты донеслось:

— А ты поищи другой народец, демократ сраный. — Откуда стало известно, кого и за что привезли сюда, на Рылеева 2, непонятно. Казалось, из угла пахнуло сивушным перегаром…

— Будет драка, будет драка, — тетка в приспущенных чулках, переваливаясь уткой, бродила по комнате, перешагивая через цыган.

Феликс, не отрываясь от стены, перекатился на правое плечо и скрестил на груди руки. Он видел, как ссутулился гражданин в очках от шпанского окрика из угла. Нормальный, не искушенный в зуботычинах очкарик наверняка почувствовал себя неуютно…

— Простите, как ваше имя-отчество? — спросил Феликс.

— Николай Гаврилович, — упрятанные за темные стекла глаза косились в сторону ближнего угла. И, помолчав, Николай Гаврилович добавил, что он работает на молокозаводе заместителем главного технолога.

— Молокозавода?! — воскликнул Феликс. — О, у вас есть и казеин? Вы, Николай Гаврилович, посланы мне судьбой.

Обсуждая стратегию «Кроны», мозговой центр — а в него, кроме отцов учредителей, входило несколько консультантов — обратил внимание на предложение Збарского, биохимика без диплома, его турнули с четвертого курса в связи с временным пребыванием в Колпинском ИТЛ. После отсидки Анатолий решил не возвращаться в университет — встреча с Феликсом у Елисеевского магазина изменила его интерес к жизни. В порядке бреда Збарский поведал высокой компании об удивительных возможностях казеина — продукта, образованного под действием кислот на молоко. Информация запала в память, и Феликс поручил ее проработать отделу развития «Кроны». Руководитель отдела Саша Сухонин — он же единственный пока исполнитель — должен на следующей неделе представить Феликсу справку о всех технико-производственных возможностях казеина, о ценах на рынке — закупочных и продажных, об особенностях спроса и предложений. Отдел развития создали с подачи Дормана. Он и предложил кандидатуру Саши Сухонина, бывшего помощника укротителя в цирке, одного из напарников Рафинада по его саунно-любовным университетам…

— Нет, вы скажите, — парень в синей шапчонке толкнул под локоть Николая Гавриловича. — Почему «Демсоюз» не получил разрешение на митинг, а фашисты из «Патриота» получили на свое сборище у Дома радио, почему?

— А хрен его знает, — ответил заместитель главного технолога молокозавода. — Сам об этом думал. У судьи надо спросить.

— Чего там думать, чего спрашивать! — буркнул офицер. — Коммунизм и фашизм — две стороны медали. Считай, одна партия под разными знаменами.

В помещении стало тихо, даже цыгане примолкли. Лишь тетка в пальто продолжала каркать: «Будет драка, будет драка», чулки у нее совсем спустились, показывая дряблые мучнистые ноги в жутких венозных желваках.

Из ближнего угла вышагнул однобокий тип, то есть у него наличествовало оба бока, но с правого плеча свисал мятый плащ, придавая фигуре нелепую односторонность. На маленькие глазки налезал козырек вельветового кепаря с перепонками…

— Ну че, че? — прогундосил однобокий. — Чем вам партия подосрала? Коммунистическая наша партия, а? Чем, я спрашиваю, что вы ее об фашистов мараете? — однобокий смотрел на Николая Гавриловича из-под своего козырька, словно из щели.

— Вы поглядите на этого тореадора! — нервно выкрикнул парень в шапчонке. — Откуда он тут взялся?

И все, кто находился в помещении, посмотрели на Однобокого. С подозрением. Откуда он тут взялся, вроде его никто не примечал, и пожалуйста, выскочил, защитник коммунистов. Возможно, в другом бы месте они и побазарили, проявляя натуру чердачно-подвальных правокачателей, но сейчас, здесь, перед судебной разборкой, никто не хотел засвечиваться, надо вести себя осторожно. Да и непонятно — на кого и за кого кричать. У всех этих пропойц и ханыг, драчунов и проституток, жуликов и спекулянтов коммуняки считались первыми обидчиками. И принимать сторону однобокого было неловко, да еще прилюдно… Тетка в спущенных чулках прошкандыбала вплотную к работнику молокозавода и зашептала доброхотно: «Врежь ему в ухо, сукиному сыну, большевичку. Врежь, пусть знает! Аль боишься? Все вы поначалу ерепенитесь, а как за дело, так боитесь», — стыдила тетка.

Ну врежь мне, врежь, демократическая твоя морда! — пылил однобокий, вытягивая вперед круглую неумытую харю, покрытую вельветовой крышей.

Николай Гаврилович переминался с ноги на ногу, вдавливаясь спиной в стену и ознобливо озираясь. Ясное дело, провокация. Погрози он хоть пальцем однобокому, как тот затеет драку. Тут уж штрафом не отделаешься. И не только его, всех, кого прихватили за митинг на Дворцовой, заметут на срок. И тетка в спущенных чулках — провокаторша. Неспроста в помещении ни одного блюстителя порядка, все продумали.

Морской офицер вскинул подбородок на манер уличной мальчишеской бравады, он еще не успел позабыть эту дворовую приблатненную повадку.

— Ты что, паскудина, рвань подзаборная?! — проговорил он, протискивая слова сквозь сжатые сухие губы. — Я тебе таких фингалов сейчас подвешу, участковый не узнает. А он наверняка стукачка своего фото над кроватью держит, сука ты позорная!

Однобокий на мгновение растерялся, не ждал отпора со стороны.

— Фули ж ты, фули ж ты, — с нагловатой осторожностью однобокий оценивал обстановку.

И тут Феликс шагнул к однобокому, раскинул руки и выдохнул в радостном удивлении:

— Так это ж Санек, дяди Митрофана сын! То-то я вижу, знакомое лицо, столько лет не виделись. Санек! Голуба! Ведь мы с тобой в одном подъезде жили, друг ты мой проверенный, ласковая душа. И кепарь на тебе тот же, тот же, да?! Саня, да? Так и носишь столько лет, не снимая, кепарь? Я тебя по кепарю и признал, еще бы!

«Ласковая душа» с недоумением вглядывался в ликующее от радостной встречи холеное лицо незнакомца:

— Ты что, ты что… Какой Санек? Ты что? Протри глаза!

А Феликс гнул свое, дружески похлопывая однобокого по плечам, теребя холоднющие руки.

— Санька! Душа моя, ну и встреча. И где? За что тебя-то привлекли? — бульдозером накатывал Феликс. Он обернулся к своим «подельникам», приглашая и их порадоваться встрече. — Лет пятнадцать не виделись, а то и больше, считай, с горшка. Его отец, дядя Митрофан, служил в Тамбовском угрозыске, а мать… постой, кто ж у тебя была мать?

— Известная блядь! — бросили со стороны. Слишком уж заманчиво зазывала рифма, никакого удержу. В помещении раздался первый смешок…

— Да отстань ты! — завопил сбитый с толку однобокий. — Что пристал? Не Санька я… с Тамбовского угрозыска…

— Не Санька он, — важно подтвердила тетка со спущенными чулками. — Он — Василий, с Охты.

— А вы что, знакомы? — не терял напора Феликс. — То-то, я гляжу, что он не Санек — еловый пенек, а Вася с Охты, — Феликс широким жестом раскинул руки, приглашая в свидетели всех присутствующих. — Он — Вася! С Охты он. А это его родная тетя. Они работают на пару. Деловые партнеры, да, тетя?

Сборный пункт нарушителей общественного порядка на улице Рылеева, 2 не помнил такого дружного смеха. И сами задержанные сейчас казались не кучей обиженных судьбой фиолетовых рож, а карнавалом причудливых масок, владельцев которых не тревожат никакие заботы…

В комнату вошел озабоченный милицейский чин. Тот самый толстяк, что подловил Феликса на Дворцовой. Чин приказал собираться в дорогу и не мешкать, их давно заждались.

— Куда, начальник? — загудели в толпе, подтягиваясь к выходу.,

— В двадцать восьмое отделение, — охотно поделился чей-то голос. — Не впервой, там завсегда у них сессия выездная. На Марата, 79. Такие там упыри сидят.

— Не могли сюда приехать? — лениво досадовали в редеющей людской воронке у двери.

— Не царь, сам подгребешь, — ответил тот же голос бывалого человека. — Еще за дорогу деньги сшибут с нас. Да так, словно в карете возили, с тройкой гнедых…

Суд занял около четырех минут. Часы висели в комнате, где проходила выездная сессия, под портретом того же рыцаря революции в перетянутой портупеей гимнастерке. Рыцарь с подозрением щурился на своего тезку взглядом, отметающим всякое снисхождение.

Вначале всем, кого прихватили на Дворцовой, зачитали указ о запрещении несанкционированных митингов и собраний. Судья — длинная и плоская бабенка в мышином костюме и галстуке — читала указ, придерживая лист двумя пальчиками, брезгливо оттопыря мизинец с янтарным ногтем…

— Ты б ее шпокнул? — деловым шепотом поинтересовался морской офицер у Феликса.

Тот отрицательно повел головой и скрипнул стулом.

— И я бы не смог, — согласился моряк. — Лучше прокуроршу.

— Пожалуй, прокурорша получше, — шепотом ответил Феликс и вновь скрипнул стулом.

Прокурорша подобрала подбородок смуглой ладошкой, устремив голубые, резко подведенные глаза поверх голов арестантов.

— У меня похожая лахудра была, в Североморске. Насморком наградила, — нашептывал моряк. — Какой-то херней доктора кололи, дуршлаг из задницы сделали.

Судья прервала чтение указа и с обидой взглянула на шептунов.

— Умолкни. Еще и впрямь расстреляют, — Феликс скрипнул стулом. Стул достался скрипучий, реагировал даже на дыхание, чертов стул. Судья уже успела сделать Феликсу замечание. Но что он мог поделать, все стулья были заняты. На некоторых сидели по двое. Хорошо еще, основная масса задержанных ждала в другой комнате, судья решила начать сессию с «политических», бытовики подождут, не баре.

— Всем ясен смысл указа? — спросила судья.

Арестанты угрюмо молчали. Руку потянул зам. главного технолога молокозавода.

— Хочу заявить. Морской офицер не виноват, это я попросил его подержать плакат, — объявил он. — Прошу учесть при вынесении приговора.

Судья заметила, что задержанный выступает не по делу. Ее интересует, все ли поняли суть указа по разделу наказания за содеянное. Если все поняли, то приступим к слушанию. И представила состав суда. Слушания ведет судья Никишкина — то есть она сама — и прокурор Симоненко-Грант. Прокурорша не шевельнулась, видимо, под тяжестью двойной фамилии. Секретарь суда — Зуева… Со своего места важно приподнялась пухлая девчушка с розовым личиком, словно только вернулась с катка. Судья поинтересовалась, нет ли отводов или замечаний по составу суда? Отводов и замечаний не было.

И вновь под Феликсом скрипнул стул — тяжко и противно.

— Кто так скрипит стулом? — нервно воскликнула судья. — Фамилия?

— Чернов.

— Начнем с вас, — решила судья. — А то скрипите, как…

— Серпом по яйцам, — не удержался морской офицер и поджал колени, пропуская Феликса.

У стола судьи Феликс вскинул глаза на портрет своего сурового тезки, над которым пауком пластались часы. Было пять минут шестого.

Судья пробежала взглядом какие-то бумаги, перелистала паспорт Феликса и протянула паспорт секретарше.

— Чернов Феликс Евгеньевич. Согласно указу вы приговариваетесь к штрафу в четыреста рублей. Плюс транспортные издержки. Всего четыреста пятнадцать рублей шестьдесят копеек, — проговорила судья.

— Ого! — воскликнул Феликс и умолк, вспомнив рекомендации толстого лейтенанта милиции. Впрочем, сукин сын этот мент, сказал, что только пожурят и отпустят. Может, напомнить об этом судье?

— Есть претензии?

— Нет, гражданин судья. Все нормально, — улыбнулся Феликс. — Правда, я рассчитывал на триста рублей, согласно обещанию информатора на Дворцовой площади, но…

— Катя, ты уже вписала сумму штрафа? — спросила судья.

— Нет, Валентина Кузьминична, собираюсь, — ответила секретарь.

— Запиши триста рублей.

Секретарша кивнула.

— Большое спасибо, Валентина Кузьминична. Все как в сказке, — Феликс направился к столу секретаря за своими документами. Проходя мимо прокурора, он подумал — не умерла ли та; нет, вроде дышит.

— Следующий, — судья подобрала бумаги, лежащие сверху стопки. — Жаров Никодим Харитонович.

Морской офицер устремился к судейскому столу. С Феликсом он повстречался в тесном коридорчике между рядами.

— Пожалуй, я бы ее шпокнул, — шепнул Феликс и, подмигнув, добавил: — Поклон матери, адмирал. С днем рождения. Надеюсь, вы еще успеете.

Мент, что сидел у выхода, закрыл журнал «Огонек» и спросил судью, выпускать гражданина или нет. Та кивнула. Мент повернул ключ и толкнул коленом дверь.

Феликс обернулся, помахал своим подельникам и взглянул на часы. Большая стрелка чуть не дотягивалась до девяти минут.

В тот же вечер, часом позже, в начале седьмого, к перрону Финляндского вокзала подползла выборгская электричка. Из раздолбанного холодного вагона вышел Рафаил Наумович Дорман. Тощий рюкзак горбатил фигуру…

Рафинад остановился у мусорной тумбы, вытряхнул из рюкзака пустую консервную банку, пакет с объедками.

— Все! — сказал он себе и опустил пакет в тумбу. — Приехал, — и кинул в рот сигарету.

Спичек не было. Он знал, что спичек нет, еще в Выборге на вокзале обнаружил. Хотел купить, ни в одном киоске их не оказалось, словно все разом сгорели. В электричке Рафинад курил на площадке, заимствуя огонек у попутчиков. А тут, на перроне, привычно похлопывая по обшлагам куртки и прицеливаясь, у кого прикурить, он вдруг почувствовал под ладонью характерный потрясок. Черт, неужели спички, как же он искал всю дорогу? Невнимателен, мысли занимали иные заботы, а вступил на знакомую осклизлую платформу, вдохнул горклый воздух-патоку, и все вроде бы возвращалось на круги своя, даже вот спички нашлись — угораздило же сунуть в потайной карманчик. От этого пустяка настроение Рафинада поднялось. Он закурил, поправил рюкзак и устремился в метро.

После безлюдных снежных улочек Выборга, промозглой электрички, сырой враждебности платформы Финляндского вокзала эскалатор и пассажирский зал метрополитена оглушили базарной суетой, ярким светом, теплом и нахальством. Люди поджидали поезд, словно охотники зверя, и когда тот ошалело выскакивал из тоннеля-западни и останавливался, толпа, дробясь наподобие шаров, разогнанных первым ударом кия, заполняла все пространство вагона. Каждый торопливо высматривал свою лузу.

Рафинад был из тех, кто редко оставался в метро без места. Везенье и расчет! Он точно намечал участок, где всплывет дверь вагона. Несколько торопливых шагов, и он юркал в свою лузу, на этот раз у самой торцовой двери.

Вагон набирал скорость, гул колес успокаивал. И поездка в Выборг, отдаляясь, представлялась Рафинаду не столь уж безнадежной, как она казалась несколько часов назад. Поражение не бывает окончательным для побежденного, если не завершается смертью. Всегда остается лазейка…

Рюкзак на коленях Рафинада напоминал грелку, из которой выпустили воздух. Жаль, отдал туфли этому типу, Негляде. Какой-то нелепый ясак — туфли. А все отец Наум, дуралей старый. «Отвези ему те туфли. Он крупный мужчина, наверняка носит сорок четвертый размер». Никто в семействе Дорманов не дотягивал до такого размера. Туфли оказались в квартире на площади Труда каким-то странным образом и несли в себе тайну. Год назад их обнаружил на антресолях папа Дорман и поднял жуткий скандал, вплоть до развода. Он обвинял бывшую актрису Ленконцерта Галину Пястную в неверности. Кричал, что давно подозревал о ее связях с тенором Беризовским. Галина билась в истерике — столь существенный довод: не босиком же Беризовский уходил от нее, на Дормана-старшего не действовал — и в порыве отчаяния заявила, что Беризовский носит сорок первый размер обуви, что придало стоматологу новую порцию ярости и стало неопровержимым доказательством неверности супруги. Волынка тянулась довольно долго, пока Рафинад не вспомнил, что принес от Левитанов чемодан барахла — Левитаны уезжали в Америку, и все, что не удалось впихнуть в контейнер, раздали друзьям и знакомым: не оставлять же добро сучьей власти. Левитан, мужчина-бульдозер, разгибал на эстраде железные цепи и выдерживал на груди половину взрослого состава зрительного зала, сорок четвертый размер обуви ему только-только. Папа Дорман успокоился спокойствием вулкана Кракатау, то есть изредка, когда лазил на антресоли, тень сомнения в нем оживала, и квартира на площади Труда вновь оглашалась обвинением в неверности жены и оправдательным стенанием последней. От туфель надо избавляться, это ясно и ежу. Но рука не поднималась — больно хороши туфли, итальянские, застежки-«молнии», мягкая подкладка. Галина Пястная решила снести их в комиссионку, когда истончает наплыв пациентов к мужу Науму и нечего будет есть. Но пациенты шли. Люди, несмотря на значительные трудности с продуктами, как-то еще пытались сохранить зубы, в надежде на лучшие времена. И когда встал вопрос о поездке в Выборг к пациенту Наума Дормана — к бывшему инженеру отдела изыскательских работ областной конторы Стройбанка Павлу Зосимовичу Негляде, — тема злополучных итальянских туфель вновь проявилась в конкретном решении этого затянувшегося конфликта, грозившего развалить почтенное семейство. Павла Зосимовича перевели в Выборг на должность управляющего специализированной конторы отделения Жилсоцбанка. Наум Дорман вспомнил об этом случайно, за ужином, в ответ на заданный невзначай вопрос сына: нет ли среди пациентов папаши людей, имеющих отношение к банковскому делу? И не сможет ли папаша составить единственному сыну протекцию. Протекция протекцией, но с пустыми руками ехать в Выборг по важному делу как-то неприлично. Хотя Негляда утверждал, что он души не чает в Науме Соломоновиче, полюбил его, как брата, такой бугельный протез за такие деньги — кому сказать, не поверят! И если что надо — Негляда всегда готов помочь! Но помощь помощью, а… Тогда и встал вопрос: чем отблагодарить банкира, если тот все устроит. Предлагать деньги человеку, сидящему на деньгах, пусть не на своих, на государственных, как-то не тонко. Надо подарить вещь, сказал папа Дорман и вспомнил о туфлях. И добавил, что деньги, которые были предназначены «для смазки дела», можно оставить в доме в обмен на туфли. Все-таки с туфлями в семье связаны особые воспоминания и расставаться с ними ради непонятной затеи — а Рафинад не любил открывать свои тайны, особенно родителям, — так вот, расставаться с туфлями ему лично, Науму Дорману, тяжело. На том и порешили. Оставив дома сто рублей — сумма, в которую Галина Пястная оценила туфли, — Рафинад, прихватив ясак для управляющего отраслевым отделением банка, отбыл в Выборг, наказав родителям хранить в тайне его отъезд, человек он суеверный, а дело весьма серьезное…

Конечно, вариант с Выборгом возник не сразу, предварительно Рафинад развил деятельность в самом Ленинграде, пытаясь заполучить кредит под небольшой процент для «Кроны». Но ничего не получалось — надежных связей не было, а добиться кредита без связей, не имея существенного залога, не представлялось возможным. Был в запасе метод, и даже цель выбрана — главный бухгалтер одного районного банка — перезрелая девица с мятым пухлым лицом и густыми «брежневскими» бровями. Рафинад собрал о ней сведения: дамочка жила скромно, с сыном-восьмиклассником. Прикинуться по уши влюбленным, потратить на рестораны, на билеты в театр, на цветы определенную сумму подотчетных «представительских» — и вопрос с кредитом, возможно, и был бы улажен, метод испытанный. Многие новые коммерсанты бросались в любовный омут с сотрудницами банков, женщинами, как правило, тоскующими, одинокими, и, добившись своего, уходили в тень. Но, несмотря на простоту, игра таила в себе стратегический риск. Не одноразовым кредитом держится предприятие. Отношения с банком — дело долгое, можно сказать — вечное, и раз подпортив репутацию, можно навек перекрыть себе кислород. Или тянуть любовную лямку через все пороги нелегкой предпринимательской судьбины, пока все само собой не образуется. Но кто думает о последствиях, когда предстоит затевать дело?!

Затею с «брежнебровой» бухгалтершей Рафинад обдумывал без пылкости; с деловым расчетом и неохотой. И на то были причины…

Так что информацию Дормана-старшего о существовании в Выборге управляющего специализированной конторой Дорман-младший воспринял с энтузиазмом. И теперь, сидя в метро, он в который раз прокручивал в памяти выборгскую командировку…

Встреча с Павлом Зосимовичем Неглядой произошла без особой радости со стороны банкира. Поначалу он промурыжил гостя в приемной часа три в обществе подслеповатой седой секретарши в валенках — видно, на такую зарплату охотников не было. Секретарша, под стать своему шефу, казалось, в упор не видит приехавшего из Ленинграда, несмотря на свои толстенные очки с диоптриями. Рафинад, отчаявшись, уже намеревался было уйти, как его пригласили в кабинет.

Павел Зосимович оказался громоздким мужчиной с красным лицом, влажными на вид, седеющими волосами и пеликаньим подбородком. С самого начала он делал вид, что не помнит, о каком Науме Соломоновиче идет речь…

— Вы так себя ведете… может, у вас нет и зубного протеза? — не выдержал Рафинад.

— Ах, вон оно что! — вспомнил управляющий конторой Жилсоцбанка. — Есть! Вот он! — и мгновенно вынул изо рта мост, сработанный папашей Дорманом.

Рафинада чуть не стошнило. Обычно он отводил взгляд, когда проходил мимо стеклянного шкафа с челюстно-полостными моделями. И вдруг так, натурально, вывалить на ладонь бело-розовую подковку из своей пасти.

— Да, вшпомнил, — прошамкал управляющий без особого подъема. — Это ваш отец? Ну и што?

— Он прислал вам в подарок туфли, — заявил Рафинад и достал из рюкзака коробку. — Сорок четвертый размер.

— Шорок четвертый?! Это ш надо, шамый мой, — удивился управляющий. В глазах его что-то сместилось. — Ш чего бы? Штранно как-то, — все шамкал Павел Зосимович.

— Прекрасные туфли. Итальянские. На «молнии», — шел в лобовую атаку Рафинад. — В подарок.

Управляющий с испугом смотрел на пару сверкающих туфель, поставленных Рафинадом на стол. Но и не без интереса.

Туфли походили на двух щенков коричневого пуделя, с темным мыском и кофейными боками.

— Ш чего бы он? Такие подарки, — в голосе управляющего крепло сомнение, забытый бело-розовый протез все сох на ладони.

— Это еще не все. Я вам привез водочки. «Столичная». Подарочная. Говорят, в Выборге сухой закон, граница близко, боятся, финны полезут через проволоку за водкой, они в этом деле понимают не меньше нашего брата.

— Да как-то, понимаешь… — мямлил Павел Зосимович, явно обрадованный водке больше, чем туфлям, которые его смущали новогодним блеском и загадкой. — Ну, што ешшо?

— А что, мало? — чуть растерялся Рафинад.

— Нет, я не о том. В шмышле, што ешшо надо? Не привык я к подаркам.

«Это ты врешь, — подумал Рафинад. — В «шмышле», кто в наше время ходит в банк без подарков?» И проговорил:

— В смысле уважения к вам и в расчете на помощь в делах его сына, то бишь моих… Да вы челюсть-то отправьте на место. Я не все понимаю, вроде вы разговариваете по-польски.

— Ижвините. — Павел Зосимович закинул в рот протез и по-коровьи заелозил подбородком, устанавливая бугель в нужное положение.

Вы… как-то це похожи на Наума Соломоновича, — осторожно проговорил Павел Зосимович.

— Я похож на мать. Не сомневайтесь, вот мой паспорт. — Рафинад протянул управляющему паспорт — пусть не думает, что подставка.

Тот взял, внимательно просмотрел, вроде без подвоха, документ настоящий.

— Чем могу быть полезен? — Управляющий откинул себя к спинке кресла и улыбнулся, глядя на гостя поверх подарков. — Кстати, надо бы убрать их. Войдет кто, неудобно.

Он подался вперед и ловко смел со стола дары. Туфли отправил на пол, под стол, а водку спрятал в тумбу. И все время, пока излагалась суть просьбы, бросал взгляд то к основанию стола, то на тумбу…

— Ну, — проговорил он, когда Рафинад умолк.

— Что ну? — переспросил Рафинад. — Нам нужен нестыдный кредит под божеский процент.

Павел Зосимович сказал:

— Послушайте, Рафаил Наумович, а почему бы вам не наладить производство кремнезитовых плиток на базе рубероидного завода здесь, в Выборге?

Рафинад онемел. Он с изумлением уставился на Павла Зосимовича. Он что, спятил от подарков? При чем тут какие-то плитки? Речь идет о банковском кредите.

— Мой приятель — директор рубероидного завода. Он может сдать вам в аренду или даже продать цех. Если вы наладите там выпуск кремнезитовой плитки, ваши дела пойдут неплохо. Почему бы вам не купить этот цех? Я позабочусь, цех вам уступят по остаточной стоимости, сущие копейки. Правда, он не совсем в техническом состоянии. Но… посмотрите сами, а я бегу на совещание, извини, — Негляда вырвал из блокнота листок, взял ручку. — Вот тебе адрес завода, фамилия директора Юлку. Юхан Юлку. Он финн. Я ему звякну. Поверь, дело хорошее. Тем более за остаточную стоимость, сущие гроши… Что касается кредита, мы еще с тобой поговорим.

«Ноздрев, сущий Ноздрев, — с тоской подумал Рафинад, вспоминая исчезнувшие туфли и водку. — Так меня облапошить, это ж надо?! Ехал в Выборг, чтобы подарить ни за что водку с туфлями. И еще этот паскудный город, в который, кажется, бросили нейтронную бомбу, — где люди?! Дома, похожие на волдыри», — мрачно размышлял Рафинад, вышагивая по улицам Выборга с одним желанием поскорее вернуться домой. В столовке, в ожидании заказанного обеда, чуть поостыл. В общем-то этот «шкаф с глазами» в просьбе не отказал, разговор продолжится. И будет неловко, если Рафинад до повторной встречи не побывает на дурацком рубероидном заводе. Повод, чтобы отвергнуть предложение банкира, можно будет найти, но побывать надо. И, кстати, не мешает подумать о ночлеге…

Директор завода — Юхан Сергеевич Юлку — высокий, тощий, с вислым носом и покатым лбом, напоминал генерала де Голля из альбома папы Дормана, тот собирал фотографии мировых знаменитостей. Директор встретил Рафинада радушно. Предложил кофе, сушки и ночлег в заводском общежитии. «Люди разбегаются, работать некому, вот и общежитие пустует. Конечно, в таких условиях, при такой зарплате только безногий не убежит. Я бы тоже убежал, да некуда, граница, — делился директор с Рафинадом. — Вы — другое дело, вы — не государственная компания. Дадите приличную зарплату — люди вернутся. Вот и приходится распродавать завод, чтобы продержаться до лучших времен. Дадите денег, мы поможем вам восстановить цех».

Рафинад уставился на «де Голля». Второй прощелыга?! Не слишком ли много для одного дня?

— То есть как… дадите денег? — спросил Рафинад. — Я приехал с тем, чтобы взять кредит, получить деньги, а не давать их вам.

— Как я понял Павла Зосимовича, вы их получите, если согласитесь взять в аренду цех. Негляда — человек с головой, он знает, что делает. Он придумал ход. Цех — если возьмете его в аренду — и будет вашим залогом при оформлении кредита. Поняли? Это называется коммерция времен перестройки, поняли?

— Но это… дом на песке, — озадаченно проговорил Рафинад.

— Я еще раз вам повторяю: это коммерция времен перестройки. Выжимаете белье, воду пьете, потом идете в туалет, писаете. И снова в этом стираете белье. И снова выжимаете. Поняли?

— Понял, — кивнул Рафинад. — А откуда прибыль?

— Прибыли нет. Есть удовольствие, когда писаете. Поняли, нет?

— О, это я понял, это мне знакомо, — Рафинад с интересом смотрел на «де Голля». — Но этого мало.

— Начнете выпускать кремнеземные плитки, появится прибыль. Расплатитесь со мной, с банком… Но пока только одно удовольствие… У нас, в Выборге, есть женская тюрьма. Женская, понимаете? То есть тюрьма и удовольствие в одном месте. Символ! За удовольствие надо платить несвободой. А точнее — риском, поняли? Коммерция — всегда риск, а в наше время сумасшедших идей — риск вдвойне. И если вы вступили на этот путь, риск должен быть вашей средой обитания. И, стало быть, вы должны быть готовы ходить на грани закона, на грани несвободы. Если вы не смиритесь с этой мыслью, вам никогда не добиться успеха в коммерции. По крайней мере в наше время, в конце восьмидесятых годов. Вам никогда не приходилось спать с женщиной, которая сидит в тюрьме? Это, вероятно, особо острое ощущение, особое извращение…

— Да. Пока не приходилось, — пробормотал Рафинад и вновь подумал, что «де Голль» — псих. Впрочем, в его рассуждениях было что-то привлекательное.

— А почему бы вам самому не переспать с женщиной в тюрьме? — усмехнулся Рафинад. — Не заняться коммерцией, не купить свой же цех?

— Ну, во-первых, я в основном теоретик, — вздохнул Юхан Юлку. — Я — финн, понимаете. У меня уже в крови добропорядочный, честный бизнес. Хоть я и живу в большевистской стране, сам член партии. Но родился я в Финляндии, за пять лет до исторического момента, когда во имя справедливости и порядка в лесу большой медведь придавил муравья. Так что я хоть и жил в стране  большого медведя, но родился в стране муравьев и генетически такой же и остался, трудяга муравей. Когда издадут законы, по которым муравей может не рисковать, я, возможно, и сложу себе новый муравейник, займусь цивилизованной коммерцией.

— Но… сдача в аренду — тоже риск, — возразил Рафинад.

— Нет. Закон, хоть он и бумажный, но сегодня разрешает сдать цех под аренду.

Потом они ходили по заводу, и директор объяснял Дорману, как он видит реконструкцию и сколько это будет стоить.

Переночевав в общежитии, Рафинад вновь отправился в банк. На этот раз секретарша, несмотря на свои диоптрии, сразу признала Дормана и пригласила к управляющему, что Рафинад расценил как добрый признак. Павел Зосимович Негляда вышел из-за стола навстречу посетителю, с особой лихостью выпрыгивая ногами, демонстрируя новые туфли.

— В самую пору. Точно на меня, — он широко улыбался, показывая чуть ли не весь протез папаши Дормана, словно уверяя в полной лояльности к отпрыску своего благодетеля. И что он, Павел Зосимович Негляда, друг, от которого никакой каверзы ждать не надо, а только расположение и услугу. И все, что он предлагает, будет во благо гостю… Поведав, что он в курсе событий, что Юхан Юлку обо всем рассказал и дело вроде решено, управляющий банком предложил Рафинаду план действий. Банк выделит ссуду под смехотворно малый процент, льготный, правительственный. Так как у «Кроны» пока нет серьезной залоговой стоимости под ссуду, банк выделит этот кредит другому, но почтенному партнеру. А тот партнер передаст деньги «Кроне», пусть под двойной процент. Он даже может передать «Кроне» половину полученного от банка кредита.

— В чем же заключается интерес этого «почтенного партнера»? — не понял Рафинад.

— Как в чем? Он передает вам, скажем, половину полученного кредита, но за двойной процент. И, таким образом, фактически сам получит беспроцентную ссуду… Вы же, получив кредит, часть расходуете на свои нужды, а часть идет на аренду или покупку цеха по выпуску кремнезитовой плитки. В дальнейшем, оборачиваясь, вы погашаете кредит, данный вам «почтенным партнером», и берете у меня новый кредит. Но уже честно, под залоговую стоимость, которой и является арендуемый вами цех. А может, уже и купленный. Ну?! Доходит? — Павел Зосимович смотрел на Рафинада ясным, ликующим, взором подростка.

«Черт бы тебя подрал, — думал Рафинад. — Где мы возьмем «надежного партнера» под кредит?»

И сейчас, сидя в вагоне метро, он думал о задаче, заданной Павлом Зосимовичем Неглядой. Тупиковая ситуация. Считай, впустую одарил этого типа туфлями. Туфли еще куда ни шло, но дернуло ж присовокупить бутылку водки. Совершеннейшее легкомыслие. И вообще, надо было выкладывать на стол дары после переговоров, а не до. Опыт доказывал — никогда не расплачивайся до. Гарантия, что работа или затянется, или не будет сделана вовсе…

Обычно на «Техноложке» вагон заметно освобождается, даже чуть привстает на рессорах — многие пассажиры пересаживаются на Московско-Петроградскую линию. И тут же встречный поток устремляется на теплые еще сиденья, на вытоптанные места с тем, чтобы прокатиться на Кировско-Выборгском участке. Рафинад смотрел в спины тех, кто замыкал толпу на выходе. Подняться и выйти?! Еще можно успеть. Перейти на другой маршрут, до Невского проспекта. Еще мгновение, и будет поздно — встречная толпа не даст покинуть вагон. Он уже пропустил станцию «площадь Восстания», где мог пересесть на свой, «пятый» троллейбус. А до этого он упустил самый простой вариант — станцию «Удельная», от нее на метро прямая линия до Невского. Тогда Рафинад чуть ли не силой удержал себя в электричке. Нет, он поступит, как задумал: доберется до Нарвских ворот, от них любой транспорт шустрит к улице Трефолева, к одному из двухэтажных коттеджей в чащобе больших домов, где и проживал Сулейман.

Рафинад уже побывал на той улице за неделю до поездки в Выборг. В дверях квартиры № 7 торчала записка: «Ушел в баню. Приду чистым в пять часов. Целую. С.». До возвращения «С.» оставалось минут сорок, и Рафинад решил не терять время, толку мало — Сулейман кого-то ждет, ему будет не до разговора. На обратном пути, в метро, у Рафинада мелькнула мысль: а не ждет ли он… Ингу?! И Рафинад вернулся. Записка все торчала в дверях. Выбрав укромное местечко в сиротливом дворе, Рафинад принялся наблюдать за подъездом. Прошло более часа. За все время в подъезд вошел один мужчина и две пожилые женщины. Рафинад вновь поднялся к квартире № 7. Записки не было. Озадаченный Рафинад решил постучать — звонок отсутствовал, торчали лишь два голых проводка. Дверь отворил тип в трикотажных рейтузах и черной майке. Узкие бретельки майки резко оттеняли нездоровую белую кожу, засиженную прыщами. На явно припудренном лице краснели подведенные помадой губы. Увидев Рафинада, мужчина выгнул в удивлении щипаные бровки и сообщил, что Сулейманчик куда-то свалил, когда вернется, неизвестно, а может, и вообще не вернется. И захлопнул дверь, пробурчав, что ждешь одних, а приходят другие. Что он «укусит этого, противного. Заставляет себя ждать, ждать и ждать. Это невыносимо».

Рафинад уже спустился на первый этаж, как дверь квартиры № 7 отворилась и с площадки его окликнули: «Мужчина! Не хотите выпить со мной? Одному не хочется». Рафинад вежливо отказался и вышел из подъезда…

И теперь, подъезжая к улице Трефолева, он больше думал о встрече с тем геем, чем с Сулейманом.

В слабом свете ночного фонаря автомобиль казался грязной льдиной, поставленной на колеса. И занимал чуть ли не половину двора. Рафинад облегченно вздохнул — Сулейман дома. Каким образом он втянул свою лайбу меж двух стылых деревьев, непонятно. Видно, умелый водила. Рафинада охватило сомнение в разумности своих действий. Как он объяснит сутенеру причину, заставившую его просить у Чингиза адрес. Надо было взять с собой Чингиза. Тот-то знает, как разговаривать со своими земляками. От ребят с Кавказа можно всего ожидать, горячая кровь. Но и он, Рафинад, не пальцем сделан.

Ему ли бояться какого-то сутенера, прощелыгу, базарного афериста?! Ему, человеку, соплеменники которого, пройдя в своей истории через многие страхи, нашли свое место в этом мире, заставили — и умом, и силой — уважать себя тех, кто в течение тысяч лет их презирал. И он, Рафаил Дорман, малая частица этих поднявшихся с колен, будет бояться какого-то сукиного сына, волноваться перед встречей, обдумывать свои действия, подбирать необидные слова?! Да в гробу он видел этого Сулеймана с его бандитской черноглазой харей. Пусть только, потрох вонючий, утаит что-нибудь. Рафинад найдет способ его расколоть. И его, и того педика, если понадобится… Безрассудство овладело Рафинадом, то безрассудство, что толкало на самые неожиданные поступки.

Накачивая себя гневом, Рафинад поправил рюкзак и, перескакивая ступени полутемного подъезда, взметнулся на второй этаж к знакомой уже двери с оборванным звонком. Отдышался и стукнул кулаком о косяк. Коротко переждал и пнул дверь мыском сапога.

— Счас, счас, — послышался голос. — Пожар?! Счас, не стучи.

«Он!» — подумал Рафинад, уловив акцент. И еще подумал — хорошо, что не гей, лишние объяснения с педиком могли смягчить решительность, убавить безрассудство.

Дверь приоткрылась.

— Сколько раз говорил хозяину: поставь замок. Не ставит, зараза, — Сулейман сунулся в дверной проем и осекся. — Вы к кому? К Саше? Счас позову.

— К вам, дорогой, — подлаживаясь под тон Сулеймана, ответил Рафинад и, шагнув в прихожую, протянул руку. В нос ударил запах алкоголя.

Сулейман ответил с некоторой задержкой. Он смотрел на гостя и соображал, кто это. Пальцы Рафинада больно прижали массивный перстень на волосатой руке. И Рафинад смотрел на Сулеймана с недоумением. Перед ним стоял… другой человек. Вернее, тот же самый: носатый, черноглазый, с толстыми, слегка вывернутыми губами и в то же время другой. Куда подевался его крепкий торс, широкие плечи? Обычный молодой человек, невысокого роста, полноватый, в джинсовых штанах и клетчатой рубашке с расстегнутым воротом, из которого проглядывала упрямая растительность. В домашних тапочках с протертым мыском…

— Не узнаю, дорогой, — настороженно произнес Сулейман. — Извини.

— Я тоже что-то вас не узнаю, — ответил Рафинад. — Вы показались мне у Чингиза немного другим.

— У Джасоева? — В глазах Сулеймана мелькнуло успокоение. — Да, да, вспомнил. Вы его друг. Вспомнил. У меня память хорошая. Вас зовут Рафик, — Сулейман оживился. Помог снять рюкзак, куртку. Отыскал в ворохе барахла, что висело на стене прихожей, свободный гвоздь. При этом он сетовал на хозяина квартиры, человека больного, — Сулейман лукаво подмигнул, мол, мы, мужчины, знаем эту веселую болезнь, но что поделаешь — я здесь квартирант, не мне диктовать, мое дело платить за комнату. Между тем нахрапистым делягой, сутенером, промышляющим поставкой за границу живого товара, с кем познакомился Рафинад в общаге финансового института, и этим улыбчивым коечником с улицы Трефолева пролегла граница. Только зубы — крупные, плоские, с широкой щелью между передними резцами, — словно белой цепью, сковывали того Сулеймана и этого.

Пригласив Рафинада в свою снятую на время у пидора комнату, Сулейман скрылся в кухне.

В комнате все выглядело весьма пристойно. Старый телевизор, кушетка, стол, стулья. На стене календарь с красоткой в летной пилотке и кителе, призывающей летать самолетами Аэрофлота. На тумбочке — несколько пачек папирос. На стене пластался ковер с видом Кавказа, на ковре три фотографии: женщина в шапчонке, расшитой стеклышками или камнями, явно кавказская мама. Вторая фотография — усатого мужчины в высокой каракулевой папахе, ровной, как тумба. Мужчина был похож на танцора Эсамбаева. На третьей — все вместе: мужчина в папахе, женщина в шапчонке и глазастый паренек в пионерском галстуке на тоненькой шее…

«Интересно, чем он меня намерен угощать? — подумал Рафинад, слушая шум воды на кухне, стук посуды. Наверно, опять притаранит чурчхелу и сыр. Хорошо бы еще «Изабеллу»…»

В прихожей скрипнула дверь, послышались мягкие шаги. На мгновение шаги затихли, и Рафинаду привиделось, что в дверном проеме мелькнуло белое лицо. Шум воды с наполнением посуды менялся в тональности и стих. Из проема падали в комнату слова.

— Пришел мужчина? — произнес ломкий голос. — Я слышал, к тебе пришел мужчина.

— Ну, пришел, твое какое дело? — грубо ответил голос Сулеймана.

— Перспективный?

— Я тебе, пидор, дам сейчас… перспективный.

— Ах, ты только обещаешь.

— Тебе все мало.

«Ну и соседство, — подумал Рафинад, — если гей заглянет сюда, могут быть эксцессы».

— Можно я с вами посижу? — домогался голос.

— Слушай, Саша. Я к тебе под одеяло не лезу. Если придешь, дам в рожу.

— Ах, ты такой садист, Сулейман.

— Хоть садист, хоть стоист. А в рожу схлопочешь, я давно тебе обещал. Куда дел ключи от моей комнаты? Опять мне шкаф придвигать?

— Мучитель мой, мучитель, — захныкал Саша. — Я тоже хочу фейхоа. Все другим, все другим…

За стеной невнятно загоношили. Рафинад подумал — не выйти ли ему на кухню? Разбирало любопытство. Не так уж часто приходилось видеть живого гомосека, гея, педика, голубого…

Раздались шаги, и в комнату вошел Сулейман. Придерживая поднос, он, изловчившись, ногой захлопнул за собой дверь.

— Слушай, Рафик, ты местный, найди мне крышу без педиков. — Он подошел к столу и опустил поднос. — У меня хозяин — педик.

— Без педиков сложно, — ответил Рафинад.

Содержимое подноса поднимало настроение. Яблоки, фейхоа, сыр, чурчхела, колбаса, плоские лепешки. Вина что-то не видно.

— Впрочем, думается, в вашем бизнесе педики тоже не последние люди, — обронил Рафинад.

— Не понял, дорогой, — Сулейман мазнул гостя косым взглядом.

— Мне Чингиз рассказывал о вашем бизнесе. И у меня есть интерес.

Сулейман нахмурился. Услышанное, видно, не очень пришлось ему по душе. Он распахнул узкую створку шкафа и наклонился, что-то разыскивая на дне. Джинсовая ткань, казалось, с трудом сдерживает напор широковатого зада. Сулейман выпрямился, держа в руках бутылку вина.

— Извини; дорогой, кроме «Изабеллы» ничего нет. Была водка, но я выпил с дороги, — его лицо хранило раздражение. — Интересно, кто просил Чингиза болтать о моих делах?

— Вы предлагали ему участвовать, он отказался. И предложил мне. Возможно, в шутку, — Рафинад подумал, что и вправду ляпнул лишнее, не продумал. С другой стороны, он приехал на улицу какого-то Трефолева не для того, чтобы распить бутылку вина с этим Сулейманом, черт побери… Не так-то просто перейти к разговору об Инге, чтобы не спугнуть, не испортить всю затею.

Сулейман молчал, наливаясь злостью. И все более становился похожим на того бандюгу, которого Рафинад увидел в общаге института. Просто удивительное перевоплощение, какая-то метафизика. Лишь кавказское гостеприимство, впитавшееся в кровь, не позволяло ему проявиться в полной мере…

— Я чем-то вас расстроил? — с вызывающим спокойствием проговорил Рафинад.

— Нет-нет, дорогой, — подхватил Сулейман. — Сиди, ешь, пей. Скажи тост, скажи о своих делах, чем я обязан такой чести — видеть тебя за своим столом. И не обращай внимания. Мне не понравилось поведение Чингиза.

— Оставьте, Сулейман! — воскликнул Рафинад. — Не преувеличивайте. Все было сказано без…

— Ладно, ладно, дорогой. У нас свои отношения, — оборвал Сулейман. — С детства. Мы даже ходили в один садик. Только он ходил в группу для богатых детей, а я для остальных.

— Ну? Так бывает? — воскликнул Рафинад.

— На Кавказе все бывает. Неофициально, — усмехнулся Сулейман. — Кавказ — это страна в стране. Ну, выпьем, закусим. Извини, дорогой, но я не ждал гостей. Как еще ты меня дома застал, я был в Риге, по делам. Утром вернулся.

— А что там, в Риге?

— Знакомился с тремя телками, договор заключал. Ничего товар. Одна медсестра, две училки. Могу показать фотографию…

Сулейман придвинул граненый стакан и плеснул вина. Рафинад наблюдал, как за стеклом стакана густеет и поднимается рубиновый поршень. Они чокнулись и обменялись взаимными пожеланиями удач и успехов, а главное, здоровья.

Сулейман несколькими глотками осушил стакан, а Рафинад пил медленно, смакуя каждый глоток, вкушая пряность и дух жаркого напитка, с каждым глотком чувствуя озорное опьянение.

Оставив стакан, он наблюдал, как Сулейман разрезает сыр на ровные квадратики, как укладывает сыр на тарелку, украшая стебельками зелени…

— Отец Чингиза — большой человек, известный врач. Мать тоже доктор, хотя не из наших мусульман-суннитов, она из азербайджанцев-шиитов. А я что? Отец — тракторист, мать работала уборщицей в больнице. Сам понимаешь: главный доктор и уборщица, разве дети могут дружить? Но все равно, жили на одной улице, играли в джай, в лапту, в цикорий, в здравствуй-осел… Дети, да.

— Что такое джай? — меланхолично спросил Рафинад, наливая вина.

— Бараньи кости. Игра такая, азартная. Подкидываешь, бросаешь, должны встать, как надо. Чингизу часто везло, он вообще везучий. А потом мы узнали, что он в кости свинец забивал, они и вставали. Чингиз в школе был отличник, хотя так же хулиганил, как все. Конечно, еще родители. Какой учитель не поможет доктору? Но, если честно, Чингиз сам молодец. А я учился плохо. Не так, чтобы совсем плохо, — Сулейман встал и полез в шкаф.

— Средне учился, — подсказал ему в спину Рафинад.

— Да, средне, — Сулейман вернулся к столу с новой бутылкой. — И всегда был голодный, откуда деньги?! — Сулейман откупорил бутылку и наполнил стакан. — Я почему сейчас разозлился на Чингиза? Не потому, что он тебе стукнул, чем я занимаюсь, нет. У каждого свой бизнес. Ты так не подумай… Я в этом почувствовал наши старые отношения. Понимаешь, он думает, что может распоряжаться моими делами. Как в детстве. Что я не человек, я занимаюсь блядьми, а он, понимаешь, сын большого доктора, понимаешь… В армии он тоже всегда командовал мной, хотя служили в разных взводах… Как-то он ушел в самоволку, к бабам в общежитие, на танцы. Он и еще несколько ребят из его взвода. А мой взвод был в патруле. Командир повел нас в общежитие. И начал прочесывать комнаты, зараза. Ну и замели всех бегунов, понимаешь. В одной комнате нашли Чингиза с бабой. А он думал, что я его заложил. Это баба — Света ее звали — жопастая такая… мы еще из-за нее как-то подрались с Чингизом. А потом дали слово — ни мне, ни ему. И вдруг у нее сидит Чингиз, в одной майке. У нее на дверях крючок был хитрый. Говорит, ты, сучара, подсказал командиру, как крючок снять… Клянусь, командир сам знал. Наверно, и он к этой Свете лазил… С тех пор у меня с Чингизом отношения испортились. Он и не вспомнил, что нарушил уговор — не ходить к этой Свете. Наоборот, начал права качать, такой человек, да… Я ему говорю: не мог я на тебя стучать, ты мне почти кровный. Да еще из-за бабы… Вот ты скажи — мог бы ты стукнуть на русского?

— Из-за бабы? — уточнил Рафинад, отхлебывая вино.

— Да. Из-за бабы. На своего, русского.

— Не мог.

— Вот! Потому что сам русский, — Сулейман разом осушил стакан.

— Я еврей, — поправил Рафинад. — Правда, мать русская. Так что я не смог бы стукнуть ни на русского, ни на еврея. А на якута смог бы.

— Да, — согласился Сулейман. — На якута смог бы… Слушай, ты и вправду еврей? Наш, горский?

— Нет, европейский.

— Не верю. Такие евреи не бывают.

— Показать? — спросил Рафинад и тоже осушил стакан. — Впрочем, я не обрезан. Там я русский.

— Я мусульманин и тоже не обрезан. Мать говорит, денег не было. Чингиз обрезан, хоть отец у него был член партии. У этой партии на Кавказе все члены обрезаны, — теперь Сулейман старательно разрезал яблоко, раскладывая дольки на блюдце.

Рафинад надкусил фейхоа. Дивный, необычный вкус нежно ласкал небо, нектаром проникая в горло…

«Зачем я пришел сюда, — думал Рафинад, — что я тут сижу с этим Сулейманом-баши?! Неужели так и просижу весь вечер, не сделав и попытки к тому, ради чего явился на эту улицу Трефолева?»

В коридоре осторожно возился педик Саша. Или звякнет посудой, или что-то переставит… Мучился в одиночестве Саша, боясь своего сурового квартиранта.

Выпитое вино пробуждалось в организме Рафинада сонной истомой. Поначалу откуда-то изнутри накатывалась теплая волна, ударяла в голову и разливалась розовыми сполохами в прикрытых глазах. Сказывалась усталость, что скопилась за сегодняшний сумбурный день, беспокойный и длинный, что тянулся от Выборга до Ленинграда. И еще эта улица Трефолева…

— Говорят, якуты оленей шворят, — проговорил Сулейман. — Это правда?

— Нет, — Рафинад встряхнул головой. — Тогда бы рождались рогатые якуты.

Сулейман что-то проворчал на своем языке и метнул гневный взгляд в стену, что отделяла комнату от прихожей.

— У нас в роте один старшина, вепс… есть такие люди? Рафинад кивнул.

— Этот старшина лошадь шворил. Говорят, вепсы это любят, у них в деревнях…

— Слушай, хватит! — вскипел Рафинад. — Кончай свой профессиональный разговор, ты не на работе. Лучше покажи фотографии, ты обещал.

— Ах, да! — Задевая углы, Сулейман направился к шкафу. — Понимаешь, я с дороги выпил водки. Немного. Еще вино с тобой добавил. Теперь выходит.

В настежь распахнутом шкафу среди одноцветной одежды висел пышноплечий клетчатый пиджак. Тот самый, в котором Сулейман сидел у Чингиза в комнате.

— Счас, счас, дорогой, — Сулейман снял с вешалки пиджак и набросил, как бурку. Видимо, ему было удобней шуровать по карманам, прижимая подбородком ускользающую ткань.

— Теперь поищем, — он сунул в карман кисть руки с травленой наколкой, и материя шевелилась, словно пряча попавшее в силок живое существо.

В клетчатом пиджаке Сулейман вновь стал узнаваемым — плотным, коротконогим, с широким сильным торсом. Черные глаза хитровато маслились то ли от выпивки, то ли от сутенерских дум.

— Вот, нашел, — черты лица расправились, и Сулейман вытянул пакет с фотографиями. — Где они, мои девочки? Мои сотрудницы, понимаешь. Вот! Такой товар — Бог давал, — он протянул пакет гостю.

Рафинад положил пакет на стол и щелчком выбил из него несколько фотографий. Подобрал лежащую сверху.

На узкой улочке, ведущей к собору, обнявшись, смотрели в объектив аппарата четыре девушки. Ветер разметал светлые волосы, открывая лица.

Три девушки были похожи между собой, будто близнецы. Четвертая — в красной куртке — стояла несколько отстранясь, словно попала в кадр случайно.

— Не пойму, — пробормотал Рафинад и взял другую фотографию, с более крупным изображением.

— Ну как? В гарем султану не стыдно предложить, — Сулейман заглядывал через плечо и цокал языком. — Первый сорт. Что молчишь?

Рафинад чувствовал покалывание в кончиках пальцев. Он положил фотографию и сжал пальцы в кулак. Бред какой-то. Но разве этого не могло быть? Разве к этому он не был готов?

— Перешлю фотографии в Батуми. Сведения-медения, год рождения. Там выпишут документы, — проговорил Сулейман.

— Почему в Батуми? — промямлил Рафинад.

— Конечно, можно и так попасть в Турцию, есть дорога, — пояснил Сулейман. — Но лучше оформить документы. Я ведь не хозяин, а помощник. Хозяина я и в глаза не видел… Думаешь, автомобиль, валюта, комната, где мы сидим, чурчхела, вино… все это не мое, за все я должен отчитаться, как за командировку. Я деньги не считаю, трачу сколько хочу, но они не мои. Мои идут на книжку.

— Пиджак тоже не твой?

— Пиджак мой. В Измире покупал, в Турции. Техника, кожа, пиджак-миджак, это мое. За таких девочек, думаю, мне хозяин хороший подарок сделает. В прошлый раз тоже товар был отличный, хорошие деньги заработал…

Рафинад вновь подобрал фотографии и принялся разглядывать.

— Ты сказал их три, а тут четыре.

— Которая в куртке — мой агент, — пояснил Сулейман. — Она и нашла телок. Вот кого бы привезти в Турцию, товар — высший сорт.

— Привези, — проговорил Рафинад, трезвея.

— Не хочет. Она не из Риги, она живет в Ленинграде. Ее подруга работала в Турции, вышла замуж и свалила в Афины с мужем-греком. Я, когда собирался в командировку, взял у нее наколку. И не прогадал. Повезло мне, честно тебе скажу. С моей мордой хорошую бабу трудно завербовать, боятся, думают, бандит. А я в жизни муху не обидел… Так что с агентом мне повезло. Ей тоже повезло. За каждую телку ей свой процент отстегнут. С выработки. Но не меньше, чем двести баксов в месяц с каждой телки.

— Как во Внешторге.

— Ну! Все должно быть честно, без обмана. Риск большой, дорогой. Риск! Правда, закона нет, чтобы за живой товар на кичу сажать. За наркотики сажают, за валюту сажают, а за баб нет. Хоть жопой ешь… Но неприятности быть могут, под другую статью подведут. Выпьем? — Сулейман налил вина и стал медленно процеживать сквозь приоткрытые губы.

— Ну… а сам ты ее нарисовал? — поддался под тон сутенера Рафинад, удерживая волнение.

— Кого? Агента? — Сулейман поставил стакан. — Хотел с ней в Ленинград на машине вернуться. Сам понимаешь: гостиницы-мастиницы, обеды в ресторанах, туда-сюда, любая согласится. Отказала! И в Ригу поехала поездом и обратно поездом. То ли целка, то ли… Сказала: будешь приставать — заложу. Так сказала, я поверил. Ну ее! И без нее хватает, но она баба — первый сорт. И деловая. В Ленинграде мы уже две посылки надыбали. Этих, из Риги, весной отправлять будем, пока подготовить надо. В Турции тоже проблемы, конкуренты появились, стреляют-режут. И в Иране с этим делом трудно, сложная страна. Хозяин, говорят, намылился в Грецию… Так ты хочешь поработать со мной?

— Пришел поговорить пока.

— Ребят с Галеры знаешь?

— С Гостиного двора? Не очень, я как-то по другой части.

— А чем ты занимаешься?

— Всем и ничем, — помедлив, ответил Рафинад. — Долго рассказывать, — и, уловив недовольство Сулеймана, добавил: — Компьютеры перепродаю. Сейчас вот в кооператив вошел.

— Хочешь круто заработать, телки-то что надо. Если знать людей, можно красиво жить, дорогой. Пока я тебе ничего обещать не могу, сам под «крышей» сижу. Да и агент мой справляется хорошо, сам видел. А дальше?! Хочу стать хозяином. Тогда и поговорим. А пока ты думай, приглядывайся. С ребятами, кто на Галере, с мажорами разными занюхайся, базу готовь, мало ли. Главное, не болтай лишнего. Слушай, давай с тобой потянем барана.

Рафинад удивленно вскинул брови.

— Не знаешь? Ну, кто кого к столу прижмет, — Сулейман согнул руку и уперся локтем о стол, вытянув в ожидании ладонь. — Давай, а то скучно, одна болтовня у нас с тобой.

— Нет чтобы в футбол погонять, — усмехнулся Рафинад и тоже принял бойцовскую позицию. — Давай, абрек. Кто кого. Потянем твоего барана. Сколько на кон?

— Четвертак, — предложил Сулейман. — Западло?

— Согласен! — Рафинад чувствовал тяжесть горячей ладони соперника. — Четвертак так четвертак.

Дверь комнаты отошла, и в проеме появилась голова соседа. Длинные, аккуратно расчесанные волосы падали на плечо конским хвостом с белым шнуром на конце.

— А я буду судить, — робко предложил Саша. — Можно, Сулейманчик?

— Вот сука, вот сука, — вспыхнул гневом Сулейман.

— Пусть судит, — произнес Рафинад. — Жалко, что ли?

— Ладно, слово гостя — закон, — смирился Сулейман. — Заходи, гражданка. Наливай вино, можешь взять яблоко. Только не приставай к мужчинам. Иначе в рожу схлопочешь.

— Спасибо, ах, какие вы милые, — заверещал Саша и влетел в комнату легкой балетной походкой, разгоняя по комнате плотный запах каких-то духов. Радость светилась на припудренном лице с подведенными губами.

— Начнем, Рафик, — Сулейман выбирал устойчивое положение: приноравливался к стулу, елозил, разогнал крошки сыра; — Начнем международный матч по перетягиванию барана. Исторический! Между евреем и мусульманином. Главный судья — русский. Точно ближневосточный вариант!

— А вы еврей? — кокетливо спросил Саша. — Как мило. Они такие ласковые. У меня был один дружок вашей национальности. Мне так хотелось от него детей. Мы даже договорились пойти в приют, подобрать.

— Заткнись, зараза! — обрубил Сулейман. — Опять начинаешь свою агитацию? Выгоню! Еще надушился каким-то дерьмом. Чем надушился?

— Ты же сам мне подарил, а теперь ругаешь, — испугался Саша.

«О, у них отношения не простые, — усмехнулся про себя Рафинад, — он и квартиру подобрал по вкусу, только признаться неловко. Тогда зачем шкафом от педика охраняется, дверь баррикадирует, непонятно. Или мне информацию подкинул громким голосом, чтобы чего не заподозрил?»

Безрассудство, с которым Рафинад взметнул себя на второй этаж к квартире № 7, обрело второе дыхание. И если он сейчас не сцепится с этим сутенером, безрассудство может сыграть злую шутку, как это бывало не раз.

— Ох, сложны твои помыслы, Господи, — произнес Рафинад и добавил с азартом: — Начнем, абрек, искуситель женщин.

Ладони молодых людей переплелись в упрямом рукопожатии.

— Как я волнуюсь, как я волнуюсь, — загомонил гей Саша. — Приготовились! Раз! Два! Три!

Стол скрипнул. Скрипом отозвался стул, скрипнул и табурет. Кисть одной руки — бледно-серой, в розовых капиллярах — и кисть другой руки — смуглой, со следами травленой наколки — набухли, собирая нарастающую силу, выгибая над столом напряженную треугольную ферму. Головы соперников — светловолосая и черноволосая, словно магнитные шары под воздействием противоположных сил, — склонялись лбами друг к другу, в то время как руки застыли в азарте противоборства.

— Ну! Ну! — повизгивал Саша. — Как это возбуждает… Ой, мальчики, не могу, невыносимо, — гей растопырил пальцы, прикрывая переплетенные ладони соперников. — Какое удовольствие… Я не могу, ох…

— Заткнись! — выдавил Сулейман. — Убери руки, мешаешь.

Гей постанывал. Он выглядел невменяемым. Боковым зрением Рафинад видел его запавшие напудренные щеки, остренький носик хорька и меленькие уплывающие глазки. Рафинад чувствовал: еще мгновение — и рука Сулеймана подастся, еще чуть-чуть…

— Убери грабки, паразит, — прохрипел Сулейман, бросая на гея жуткий взгляд.

Гей, взбудораженный от застывшей мужской силы, медленно опускал руки с растопыренными пальцами, словно перепончатыми лапками летучей мыши.

— Убери руки, пидор! — Сулейман чувствовал: еще мгновение — и прощай четвертак, он уже не чувствовал свою кисть и сопротивлялся позвоночником, крепким, замешанным на южных овощах и фруктах.

Гей Саша его не слышал, продолжая опускать ладони. Его пальцы лизнули холодом жаркие переплетенные ладони соперников. Брезгливость и омерзение пронзили Рафинада. Он вырвал руку и убрал ее под стол.

Сулейман вскочил с места и всей пятерней влепил гею пощечину. Голова бедняги дернулась, точно резиновая груша. Он распахнул меленькие туманные глазенки. Волчком повернулся вокруг тощего тела и бросился к двери. Сулейман, словно борзая, преследующая жертву, забегал то справа, то слева, отвешивая затрещины хозяину квартиры, оглашая комнату гортанными кавказскими матюками…

Они скрылись в коридоре, и сквозь стену еще продолжали доноситься ругань Сулеймана и вопли несчастного гея Саши, у которого отняли столь редкие минуты полного кайфа.

Рафинад достал двадцать пять рублей и положил на стол. Сулейман все не возвращался. А с фотографии глядели на потолочный светильник и улыбались четыре девочки с растрепанными волосами…

— Ничья! — проговорил Сулейман, возвратясь в комнату. — Пидор испортил игру. Ничья, дорогой! — И, заметив на столе деньги, подобрал их и вернул в оттопыренный карман пиджака Рафинада. — Выпьем?

— Нет, пойду, — Рафинад взял одну фотокарточку. — Подари на память. У тебя тут много.

— Бери! — Разгоряченный расправой с геем, Сулейман не вдавался в подробности. — Я с тобой спущусь. Позвонить надо. Агенту. Узнать, как доехала из Риги. Извиниться, что не встретил. Проспал с дороги, понимаешь, почти сутки был за рулем.

Они вышли в коридор. Сквозь стену проникали всхлипы и бормотания гея. Сулейман вернулся в комнату и вынес несколько пачек «Беломора», попросил передать Чингизу: в Ленинграде с папиросами сейчас перебои, очередь растягивалась на несколько кварталов, а в Риге — сколько угодно, любой табак, и никого нет, как за границей. При тусклом свете коридорного плафона Сулейман достал кошелек, отсчитал пятьсот рублей, попросил и их передать Чингизу, долг… Встряхнул кошелек, сыпанул на ладонь мелочь в поисках монеты для телефона.

— Сулейманчик, не уходи, я больше не буду, — донеслось вдруг непонятно откуда. — Не мог удержаться, такая сила… Прошу тебя, Сулейманчик, я умру без тебя, — откуда молил гей, непонятно, словно с потолка, с пола, со стен.

— Сейчас вернусь, — буркнул Сулейман, натягивая куртку. — Позвоню и вернусь. Лучше найди мне монету.

«Да, тут совсем не просто», — вновь подумал Рафинад, закидывая за спину рюкзак, и проговорил:

— У меня есть монета. Пойдем. Пора уже, — и еще он подумал, что очень уж надо любить «это дело», если снимаешь квартиру без телефона, да еще занимаясь каким-то бизнесом.

Они спустились во двор.

Сулейман обошел свое «корыто» по кругу, не приложился ли кто к автомобилю, райончик-то считался в Ленинграде весьма забуренным…

— Музыкант он, понимаешь. Скрипач, — Сулейман повел головой в сторону оставленной квартиры. — Консерваторию закончил с медалью. А сел за валюту. В лагере его опустили. С тех пор вот… Ребята дали адрес, я заехал, понимаешь, и вот застрял. Один раз я собрал вещи, ушел — его в больницу отвезли: какими-то таблетками наелся. Теперь я как заложник, понимаешь. Что делать, не знаю. Вообще-то он работает. Учит детей скрипке где-то. И ученики есть, на жизнь хватает. А иногда срывается, выходит на плешку, в Екатерининский сад, где голубые тусуются. Я его оттуда раза три таскал за шиворот. Заразу подхватит, понимаешь, а мы вместе живем.

Сулейман оставил свой автомобиль, приблизился к Рафинаду, взял его под руку и направился к воротам.

— А если мне в командировку ехать, в Турцию? Это не Рига, там полгода надо ошиваться, не меньше. С кем его оставить? В Турции такие не нужны, там знаешь какие педики? У них и клубы, и профсоюзы. Нормальные телки завидуют, понимаешь.

В просветленной темноте двора профиль носатого лица Сулеймана казался совсем подростковым. И голос изменился — звучал как-то по-детски и совсем без акцента. Рафинад пожал плечами. Что он мог посоветовать, и вправду, положение не из простых…

Они вышли на улицу. Телефонная будка тускло отражала оранжевый свет фонаря. Рафинад достал кошелек и выудил пятнадцать копеек.

— Э-э… Тут пока по-старинному работает, — заметил Сулейман, — пятнашка и у меня есть.

Рафинад напрягся. Неужели у него не найдется несчастной двушки, неужели из-за двух копеек сорвется его маленькая надежда? Он принялся шарить по карманам и наконец обнаружил две копейки по копейке.

— Давай я закину, — предложил Рафинад. — Мне удобней, руки свободные, а то проглотит… Брошу и уйду.

Сулейман согласно кивнул.

Рафинад стянул рюкзак и проник в будку. Следом протиснулся Сулейман и снял трубку. Радостно, словно вырвавшись на свободу, заверещал зуммер.

Сулейман сунул смуглый палец в диск и принялся накручивать.

Первые три цифры в точности повторяли номер домашнего телефона Рафинада, что он без напряжения отметил и отстранил. Зато следующие четыре цифры Рафинад загонял в свою память исступленно, в единственной и неукоснительной последовательности, и пропасть они теперь могли только что вместе с головой…

Аппарат громыхнул механизмом. Рафинад торопливо опустил копейки в щель, вывалился из будки, поправил рюкзак и махнул на прощание рукой. В мутном стекле рисовалось лицо Сулеймана. Он смеялся в телефонную трубку. И белые хищные зубы, словно звенья белой цепи, связывали того Сулеймана и этого.

Рафинад повернулся и зашагал вдоль улицы Трефолева.

Бывшая солистка Ленконцерта Галина Пястная стояла на лестничной площадке и губкой затирала меловые штрихи с дерматина двери.

— Хулиганье, — ворчала она. — Им мало заборов. Не дети, а неизвестно что… — И, повернувшись на шум лифта, проговорила навстречу сыну так, словно Рафинад вернулся из булочной, а не отсутствовал дома несколько дней: — Как тебе это нравится? Нарисовали серп и молот. И еще звезду.

— Шестиконечную? — У Рафинада было превосходное настроение.

— До этого пока не дошло, — ответила Галина Олеговна. — Проходи. Я пожарила сырники, — и в ответ на кислое выражение лица сына добавила: — Как ты любишь, со сгущенкой. И не кривись. Ты становишься похожим на своего отца. Где он ходит? Человек ушел за письмом в шесть вечера и до сих пор его нет.

— От кого письмо, мама? — Рафинад проник в прихожую. Яркий свет и тепло. Ковровая дорожка. У вешалки два бронзовых рыцаря с канделябрами. На стене репродукция знаменитой картины «Гибель Помпеи» с надписью: «Они погибли оттого, что не лечили зубы у доктора Дормана». Картину подарил на юбилей отца какой-то пациент. Ниже стрелка с четким приказом: «К доктору — вторая дверь». Мать в минуты раздора непременно жаловалась, что люди живут в квартирах, а она — в поликлинике.

— Так от кого письмо? — Рафинад снял рюкзак, стянул куртку и присел на белый больничный табурет, разыскивая глазами шлепанцы.

— Из Америки. От Левитанов, — мать вошла в прихожую и захлопнула дверь. — Люди уезжают за границу. Люди не боятся ни Бога, ни черта. А твой отец боится получать письма на дом, как будто он важная персона, за которой охотится КГБ. Кому он нужен?! На дворе не те годы. Он ходит за своими письмами к знакомым и не стесняется смотреть им в глаза… Мой руки, иди к столу! Как ты съездил в этот Выборг? Как тебя принял папин больной? Ты что, выпил?

— С чего ты взяла? Ну, принял немного. — Рафинад просунул ноги в тапочки и направился в туалет.

— Когда Смелянские приходили прощаться перед отъездом, я думала, с твоим отцом будет инфаркт. Он был белым как бумага и не отходил от окна. И это в наше время! А главное, сам мечтает свалить, боится и прячется за тебя. Говорит: раз мальчик не хочет, мы тоже никуда не поедем.

— Хватит, не порть настроение, — подал голос Рафинад из туалета. — Я из-за тебя писаю без аппетита.

— Весь в отца, весь в отца, — бухтела мать, продолжая возиться в прихожей. — Тебе звонили люди. Я уже устала врать. Сто раз звонил Феликс Чернов. Звонил этот… Чингиз-хан. Что ты его прячешь? Он звонит сюда, как на работу, а мы его в глаза не видели. Я понимаю, Феликс — он князь, это красиво. Но какие у тебя дела с человеком из Кавказа?

— Чингиз тоже князь. На Кавказе все князья.

— Князья. Составили бы мне протекцию на рынок. Картошка уже стоит три рубля килограмм. Я вчера…

Клекот воды сливного бачка заглушил слова матери. Рафинад вышел из туалета, юркнул в ванную и тотчас пустил воду, продолжая шумовую блокаду… На столике в уютном изяществе дремали всевозможные лосьоны, баночки с кремом, духи, какие-то тампончики, затирки, тушь. Мамино царство! Никто не давал Галине Олеговне ее лет. Прохожие скручивали шеи, глядя ей вслед, и мужчины, и женщины. Рафаил этим гордился. Но стоило ей вернуться домой, как…

Она могла вывести из себя даже бронзовых рыцарей, что стояли в прихожей. У папаши Дормана были стальные нервы, хоть и он был далеко не подарок, имел характер «еще тот». И никого не боялся, никакого КГБ, даже в прошлое время. Скольких людей выручал в куда более опасные годы, строчил письма, выступал свидетелем на суде. Еще в шестьдесят пятом году — Рафаилу было тогда три года — судили писателя-диссидента. Кто-то донес, что запрещенная литература передавалась в поликлинике отца, в часы приема. Отцу надо было это подтвердить. Он согласился, а на суде, в присутствии зарубежных журналистов, приглашенных прокурором, уверенным в «железном» деле, отец заявил, что не только не знает о компромате, но и вообще в то время поликлиника была закрыта на ремонт, а он находился в отпуске, в Сочи, о чем представил письменное доказательство. Дело отправили на доследование, и все радиостанции мира поминали поступок Дормана-старшего. Отца, правда, после этого не трогали, а мать уволили из Ленконцерта, и она работала в школе два года, преподавала пение в младших классах. С тех пор мать и стала пудрить мозги отцу с отъездом из страны, вставляя каждое лыко в строку. И это письмо, будто бы присланное для отца на чужой адрес. Чепуха! Людям было удобней посылать письма по одному адресу для всех друзей и знакомых, так дешевле.

В дверь постучали. Рафинад прикрутил кран.

— Устроил тут глушение зарубежных радиостанций, давно не слышала, — прокричала из коридора мать. — Звонит Феликс Чернов. Ты приехал или не приехал?

— Приехал, — Рафинад откинул защелку.

Галина Олеговна внесла в ванную комнату свой царственный бюст, свои роскошные бедра, несколько сглаженные возрастом, и золотистую копну волос, иссеченную седыми прядями.

— Не стой босиком на кафеле! — Она протянула трубку телефона, прикованную к длинному кольчатому шнуру. — Что ты жалеешь коврик!

Рафинад мокрыми руками принял трубку, взглядом выпихивая мать в коридор.

— Ты приехал или еще не приехал? — с напором проговорил Феликс. — А если приехал — встань на коврик, что ты его жалеешь.

— Подслушиваешь? — засмеялся Рафинад.

Потом они долго хохотали, повторяя на разные лады «крылатые изречения» бывшей солистки Ленконцерта Галины Пястной, скопленные за годы знакомства далекого отпрыска князей Шаховских с семейством стоматолога Наума Соломоновича Дормана…

— Откуда ты говоришь? — спросил Рафинад.

— Из конторы, — ответил Феликс. — А мог бы говорить из тюряги, подвернулся случай, — и он поведал о приключениях, связанных с митингом на Дворцовой.

Рафинад ошарашенно молчал.

В глубине квартиры бушевала мать, недовольная каким-то беспорядком. Рафинад хотел плотнее прикрыть дверь, но мешал телефонный шнур.

— Что скажешь, старик? — проговорил Феликс.

— Что сказать? Надо стать богатым. И как можно быстрей, — ответил Рафинад. — Тогда в гробу бы ты видел и ментов, и судью, и прочую шоблу.

— Чингиз тоже так считает, — засмеялся Феликс и спросил в сторону: — Верно, Чингиз?

— Приезжайте ко мне. Сейчас. Есть новости, надо обсудить. Не поздно, сейчас лишь около десяти. Все! Жду…

Персональная комната Дормана-младшего — в одно окно, дверь и две глухие стены, на которых висело несколько работ художников, друзей Рафинада, — вмещала письменный стол, три стула, кресло, журнальный столик, тумбу с телевизором «Горизонт», шкаф, узкую тахту и кое-какую обязательную утварь.

Галина Олеговна вкатила в комнату тележку, заставленную снедью.

— Ох и накурили, — проворчала она. — Фортку бы открыли, самоубийцы. — Она подогнала тележку к столу и принялась расставлять тарелки, бросая многозначительный взгляд на-две бутылки коньяку, из которых одна опустела.

Быть такого не могло, чтобы гость пришел в дом Дорманов и нечем было угостить, даже в более худшие времена, хотя Галина Олеговна Пястная таких времен не помнила, чтобы картофель на рынке стоил три рубля, а то и четыре…

Разложив на столе банку шпрот, селедочку в маринаде, грибы собственного посола, квашеную капусту, соленые огурчики и картошечку в мундире, Галина Олеговна пожелала гостям приятного аппетита.

— Мама, вот человек, которого зовут Чингиз, — проговорил Рафинад.

Чингиз улыбнулся и приподнялся с кушетки. Чингиз производил приятное впечатление. И выглядел совершенно трезвым, как и Феликс. Не в пример сыну, который не столько выпьет, сколько придуривается. Впрочем, он уже пришел навеселе…

— Мама, — продолжал Рафинад, — Чингиз очень нужный человек. Он с Кавказа. Он может дать тебе рекомендательное письмо на Владимирский рынок.

— Я хожу на Некрасовский, — строго поправила Галина Олеговна. — А ты что-то перебрал, мой милый.

— Так надо было сразу дать закусить. А не мурыжить нас чуть ли не час.

— Женишься, потом командуй! — Галина Олеговна толкнула тележку к выходу из комнаты.

— И женюсь! — весело выкрикнул Рафинад в высокую белую дверь с завиточками по периметру.

— У тебя красивая мать, — заметил Чингиз.

— О, ты еще не видел моего отца, — Рафинад жестом пригласил приятелей к столу.

— Ты еще не видел его отца, — поддержал Феликс.

Он стоял у окна, на подоконнике которого грудились книги, убранные со стола по случаю прихода гостей. Английские словари, учебники по экономике, какие-то нормативные справочники, руководства по маркетингу, бухучет…

Феликс попытался взбодриться. Он и коньяк выпил, желая взбодриться. Но что-то не очень получалось. Все было бы ничего — только вот заказчики из Барнаула, не дождавшись Феликса, ушли, не оставив и названия гостиницы. А главное, как рассказывают ребята, они явились на встречу с Феликсом не одни, а с людьми из «Катрана», учреждения, единопрофильного с Центром. «Катран» тоже охотился за жирным заказом сибиряков. Барнаульцы их пригласили с собой, хотели оговорить окончательные условия заказа в присутствии конкурентов. Будь Феликс на месте, он бы убедил сибиряков в прямой выгоде их сотрудничества с «Кроной». Это у Феликса отлично бы получилось, проверено на опыте, и не раз. Поэтому ребята из «Катрана» — а приехал Женька Нефедов, генеральный директор — были весьма рады непонятному отсутствию Феликса, который не только не приехал на встречу с людьми, специально прилетевшими из Барнаула, но даже и не позвонил. И соперники из «Катрана» воспользовались ситуацией. «Точно так же, спустя рукава, «Крона» отнесется и к вашему заказу. Никакой ответственности», — открыто наушничали люди из «Катрана», сидя в коридоре подвала «Кроны» на строительном оборудовании, завезенном Толей Збарским. Сибиряки угрюмо озирались — непрезентабельный вид подвала, в котором разместился будущий исполнитель их миллионного заказа, весьма настораживал. И это дерзкое отсутствие генерального директора…

Что и говорить — поведение людей из «Катрана» было, мягко говоря, не джентльменским. И Чингиз прав — надо было их проучить. Будь на месте «Катрана» хотя бы представители НИИ «Теплоконструкция», из-под носа которых Феликс и увел в свое время заказ на изготовление поточной линии, еще куда бы ни шло. Но «Катран»?! Совершенно чужая организация. Как гиены, дожидались своего часа в расчете на малейший промах «Кроны». И вот дождались…

— Ладно, приятель! Ты тоже хорош! — Рафинад вернулся к прерванному с появлением матери разговору. Он обнял Феликса за плечи и направился к столу. — Вспомни, как ты увел заказ сибиряков из-под носа академика Криницына. Себе прощаешь — другим нет?

— Сравнил! Тогда была открытая состязательность. Мы предложили лучшие условия. Даже Криницын это признал… Кстати, в присутствии Женьки Нефедова из «Катрана», тот молчал в тряпочку. Видно, тогда и сунул камень за пазуху, сучара.

— Ах, ах… Открытая состязательность, оказывается?! А кто предварительно обрабатывал сибиряков в гостинице «Октябрьская»? С девочками из лаборатории и с коньяком?

— И что? — Феликс отодвинул стул и сел. — Нормальная стадия работы. По-европейски. Решение-то принималось в кабинете у Криницына, без балды.

— Вот и «Катран» так же. Скинет с заказа тысяч пятьсот и перетянет барнаульцев, — Рафинад сел рядом с Феликсом. — А пока мы даже не знаем, где они сейчас обмывают свою неожиданную удачу.

— Катран. Так называется черноморская акула, — проговорил Чингиз, устраиваясь за столом. — Вот и надо ее за жабры…

— Тебе бы только пострелять, — проговорил Феликс. — Меня удивляет одно — как Женька Нефедов осмелился приехать в «Крону»? Так засветиться.

Молодые люди дружно оглядывали стол, решая, с чего начать трапезу…

— Очень просто, — Рафинад решил начать с картошки и селедочки. — Женька приехал на предмет «открытой состязательности». На прямой разговор с тобой по существу проекта. Точно, как это было у тебя со стариком Криницыным. А ты не явился. Ты качал права с ментами и судьями. Вот Женька Нефедов и воспользовался удачей. В прошлые годы мы бежали жаловаться в обком, горком. Конечно, и сейчас можно сигануть в обком, но толку не будет никакого. Надежда только на себя. Надо все начинать с начала, как начинал Запад. Если хотим жить по-западному, а не барахтаться в дерьме…

— Слушай! — перебил Феликс. — А может, это ребята из «Катрана» подстроили мне ту «козу» на Дворцовой? А?! А что? Красивая работа! За деньги сибиряков можно было купить весь Большой дом, — Феликс рассмеялся и закурил, разгоняя рукою дым.

— Наказать надо «Катран», — Чингиз шутку Феликса не принял. Он сидел угрюмый, серьезный. — Наказать надо, — повторил Чингиз. — И не только из-за денег. Надо показать, что «Крона» организация серьезная, блефовать с ней не стоит. Если мы сегодня спустим «Катрану», завтра нас будут кидать все, кому не лень.

— Ладно, хватит, — нахмурился Феликс. — Я виноват, я и разберусь.

— Жираф большой, ему видней, — пропел Рафинад. — А пока надо думать о зарплате сотрудникам и строителям.

— Как?! Разве ты не привез денег из Выборга? Мы почти час тебя слушали разинув рты, — Феликс хлопнул Рафинада по плечу. — Льготный кредит на год. И в придачу цех по выпуску кремнезитовой плитки…

— Если найти надежного посредника! — вставил Рафинад и поднял вверх палец в знак особой важности условия.

— А что, Криницын умер? Наш замечательный академик и директор института дал дуба?! — воскликнул Феликс. — Носом будет толкать электричку до Выборга, если узнает про кредит.

— А если Криницын оставит нас с носом? — проговорил Чингиз. — Весь кредит подомнет под себя?

— Чиня, Чиня, тебе ли этого бояться? Пистолет же при тебе. Вооружен и опасен, — не удержался Феликс. — Кузьма Михайлович Криницын… Человек учился в Германии и Франции.

— Где и научился науськивать ищеек из КРУ, — вставил Чингиз. — Забыл?

— Заключим строгое соглашение, никуда он не денется, — всерьез проговорил Феликс.

— Жираф большой, ему видней, — пропел Рафинад и поднял рюмку. — Выпьем за нашего генерала. Чтобы он обходил Дворцовую площадь вдоль Петропавловской крепости, с одной стороны, а с другой — по Садовой улице, не ближе. Иначе мы вылетим в трубу, — Рафинад умолк и напрягся: никто из приятелей не слышал — они смеялись над тостом, — а он слышал, что пришел отец. Рафинад даже различал слова. «Какие гости? — возмущался Дорман-старший. — Двенадцать часов ночи, какие гости?!»

— Что, вернулся Наум Соломонович? — Теперь и Феликс обратил внимание на возню в коридоре.

— Вроде бы, — кисло ответил Рафинад и приподнялся с недопитой рюмкой. — Так выпьем за нашего кормчего, нашего генерального! — Он пригубил коньяк, вернул рюмку на стол и потянулся к колбасе.

— Отец у тебя такой же красивый, как мать? — спросил Чингиз. О, это кавказское застольное дружелюбие.

Общий смех Феликса и Рафинада заставил улыбнуться и Чингиза.

— О да! — проговорил Феликс. — Наум Соломонович похож на киногероя.

— Фернанделя, — подхватил Рафинад. — Лицом на Фернанделя, а фигурой на де Фюнеса. Видал кинофильм «Полицейские и воры»? Оба героя в одном человеке, в моем отце.

— Да ладно тебе, — махнул рукой Феликс. — Нормальный мужчина. И прекрасный врач. Кстати, именно ему мы обязаны цехом кремнезитовой плитки…

— Папа! — позвал в голос Рафинад, — Папа! Иди сюда, Наум Соломонович!

Дверь приоткрылась, в проеме показалось лицо Дормана-старшего. Красные морозные разводья рисовали на лбу и щеках стоматолога какие-то тайные знаки. Взъерошенные волосы от снятой шапки, ночная небритость узкого подбородка с дряблым под ним кадыком, покрытым гусиной пупырчатой кожей, и крупные уши-оладьи придавали Науму Соломоновичу уморительный вид.

— Что такое? Что ты кричишь в час ночи, как ненормальный? — громким шепотом проговорил папаша Дорман. — Весь дом спит, людям завтра на работу, а он раскричался.

— Охты, мой красавчик, — произнес Рафинад. — Посмотри на него, Чингиз!

— Намек поняли, Наум Соломонович, — мирно проговорил Феликс. — Сейчас уйдем.

— Люди хотят выпить с тобой! — задиристо воскликнул Рафинад. — Поблагодарить за рекомендацию…

— А?! Спасибо, Феликс, — стоматолог перевел взгляд своих желтоватых глаз, спрятанных в тяжелые веки, на Феликса, потом на Чингиза. — А вы кто? Что-то я не видел этого молодого человека!

— Меня зовут Чингиз, — расположительно ответил Чингиз. — Я с Кавказа. Могу дать рекомендательное письмо вашей супруге на Кузнечный рынок.

— Она ходит на Некрасовский, — всерьез ответил папа Дорман и вдруг неожиданно подмигнул Чингизу, отчего его узкое лицо стало симпатичным, смешным и добрым.

Феликс наполнил рюмку, отодвинул стул и шагнул к папаше Дорману, искренне и мягко приглашая присоединиться к их компании. Мол, они будут только рады его обществу…

— Посиди с детьми, — подала голос из коридора Галина Олеговна. — Нет, он же упрямый как осел.

Папаша Дорман задом толкнул дверь и вновь подмигнул. Принял у Феликса рюмку, посмотрел сквозь коньяк на лампу, пробормотал: «Будем здоровы!» — и махом отправил в рот содержимое рюмки.

— Папаша, это не водка. Это французский коньяк, — прокричал Рафинад. — Его не пьют, его нюхают.

— Не учи отца, — без злости ответил стоматолог. — Лучше расскажи, как ты съездил. Что сказал Негляда?

— Он сказал, что такого папашу надо носить на руках.

— И все?

— Еще он сказал, что туфли на сто рублей не тянут. Красная цена им — четвертак!

— Двадцать пять рублей?! От нахал, от босяк!

Поставив рюмку на край стола и церемонно попрощавшись с молодыми людьми за руки, Наум Соломонович вышел.

— У тебя славный отец, — произнес Чингиз.

— Чтобы узнать вкус яблока, надо его съесть, — сухо ответил Рафинад. — Кстати, хотел тебя спросить, — Рафинад взглянул на Феликса. — Что с компьютерами?

— Ничего утешительного, — помрачнел Феликс. — «Авторитета» держат в кутузке, видно, дело крутое. Компьютеры повисли… Есть, правда, идейка. Но не знаю, не знаю… Надо посоветоваться с юристом.

— Продавать компьютеры поштучно? — спросил Чингиз. — Это не идея, это побег. Обидно упускать оптовиков, мы могли бы создать целое направление в фирме по оптовой купле-продаже компьютеров. Хотя бы через биржу.

Феликс, подтягивая ногу, вернулся к столу, запахнул полу просторного пиджака и сел. За годы общения Рафинад изучил своего приятеля. Поблескивающий взгляд карих глаз, движение пухлой ладони по гладкой густокоричневой шевелюре — точные предвестники каких-то «забав ума», еще с институтских годов…

— Ну, какая у тебя идея? — подталкивал Рафинад.

— Не гони картину, — осадил Феликс. — Предвкушение праздника нередко приятней самого праздника. К тому же все может обернуться блефом.

— Что ж, подождем, пока ты созреешь, — Рафинад вышел в коридор.

Отец сидел на кухне и что-то жевал. Заметив сына, он замахал руками, точно большой ощипанный петух, и указал пальцем на часы.

— Что?! — громко спросил Рафинад. — Первый час ночи? Ну и что?!

Отец замолотил руками по воздуху, выражая свое отношение к безнадежной тупости сына, вскочил с места, громким шепотом выбуркнул: «Идиот!» и захлопнул кухонную дверь. Рафинад извлек из рюкзака пачки «Беломора», воротился в свою комнату, положил папиросы на стол перед Чингизом. И, упреждая удивленный вопрос, присовокупил к папиросам пять сотенных купюр.

— Не понял, — проговорил Чингиз.

— Подарок и долг Сулеймана. Но вопросы в рабочем порядке, вначале послушаем генерала. Его идеи по спасению компьютерного бизнеса, в котором, как известно, я был не последним человеком.

Феликс отодвинулся от стола, вытянул ноги, разглядывая мыски своих черных штиблет.

— Вот что я думаю, мои ласковые… По существующим правилам, правда, я их не читал, но… короче! Мы не можем без лицензии заниматься оптовым отстрелом компьютеров. Так. Поштучно. Лавируя и рискуя, как это делают многие… Но это не бизнес в том виде, как я его понимаю. Легальный бизнес! Согласно правилам легального бизнеса, мы, не имея особой лицензии, можем продавать изделие, если сами принимаем участие в его изготовлении. Отсюда следует, что…

— Завтра в подвале, на развальчике Толика Збарского, мы начнем выпускать компьютеры системы «Пи-Си-Эй-Ти», что в нашей модификации получит шифр «По-сцы — Уйди», — перебил Рафинад и умолк. Кажется, зазвонил телефон. Или ему показалось? Впрочем, родители еще не спят, они снимут трубку…

— Совершенно верно, — продолжал Феликс. — Мы не можем наладить производство компьютеров, но мы можем купить часть производства, что выпускает эти компьютеры…

— Да. В Америке. Давайте купим компанию «Ай-Би-Эм», или как она там называется, — не успокаивался Рафинад. — Но после того, как Толя Збарский купит наконец унитаз для нашего подвального сортира. Или до того? Чтобы сколотить побольше денег?

— Хватит, дай послушать, — нетерпеливо произнес Чингиз.

Рафинад отлично понимал, что Феликс неспроста так обстоятельно пробирается к сути своей идеи, — проговаривая, он как бы перепроверяет составляющие ее звенья, ее жизнеспособность. А Феликсу, в свою очередь, была хорошо известна манера Рафинада выслушивать его очередное «сумасбродство»…

— Покупка унитаза — это проблема Толика Збарского, — переждав, продолжал Феликс. — Моя проблема — подобрать идею выхода на широкий рынок компьютерной техники. Ваша проблема, Рафаил Наумович, — воплотить эту идею в реальность. Проблема Чингиза Григорьевича Джасоева — наладить куплю-продажу идеи, воплощенной в реальность.

— Не пудри мозги, Феля, — произнес Рафинад. — Мы уже тепленькие, бери нас. Я уже изнемогаю от желания. И Чингиз тоже… Да и папаша мой рвет и мечет, боюсь, сейчас кухня загорится от его температуры.

Феликс лукаво улыбнулся, поднял рюмку и лизнул кончиком языка коньяк.

— Хочу выпить за свою идею, — проговорил он и одним глотком осушил рюмку. Передернул плечами, куснул половину соленого огурчика и захрумкал, хитро поглядывая на Рафинада и Чингиза.

— Так вот. Мы пока не можем сами производить компьютеры. Но мы можем стать совладельцами, скажем, той же американской могущественной корпорации «Ай-Би-Эм»… И таким образом, получить право на продажу своей собственной продукции, — слова Феликса перемежались с вкусным хрустом огурца. — Спросите меня: каким таким образом?

— Каким таким образом? — прилежно спросил Рафинад.

Он и сам уже мог изложить идею Феликса, все было понятно. Но не хотел лишать удовольствия своего товарища, в конце концов это идея Феликса, и только его… Мысли Рафинада теперь приняли иное направление — как эту идею воплотить в реальность? Не отправляться же ему в командировку за океан? Он еще от Выборга не пришел в себя…

— Каким таким образом? — повторял Чингиз.

— А таким. Мы покупаем акцию корпорации «Ай-Би-Эм». Одну-единственную акцию. Я проследил курс, сегодня он равен где-то около восьми долларов… Таким образом, «Крона» становится акционером американской корпорации и, стало быть, совладельцем. Ну?! Хороша идея?

За стеной что-то с шумом упало. И через секунду вновь упало и покатилось, длинно дребезжа…

— Кажется, это знак свыше — нам пора собираться, — усмехнулся Феликс. — Черт, испортили мне финал.

— Отличная идея, босс, — Чингиз махнул рукой в сторону стены, словно отгонял муху.

— Остается только спросить у барона Ротшильда: хочет ли он отдать свою дочь за местечкового портняжку Абрамовича, — проговорил Рафинад.

— А если спросить? — засмеялся Феликс. — Щупальцы сионизма, как известно каждому простому советскому человеку, от пионера до пенсионера, расползлись по всему миру. Может, и найдется у портняжки Абрамовича какой-нибудь знакомый сионист, который купит в Америке одну-единственную акцию компании «Ай-Би-Эм» для нашей «Кроны»?

— Если ты ему простишь кровь христианских младенцев — найдется! — в голос засмеялся Рафинад.

— Все, мальчики, пора! — Чингиз поднялся и с хрустом потянулся всем телом. — По домам. Заседание окончено.

Кабина лифта дрогнула и пошла вниз… Рафинад вернулся в прихожую, запер входную дверь и ушел в свою комнату. Не мешало бы открыть форточку, проветрить. Аккуратно, чтобы не наступить на книжный развал, он взобрался на подоконник.

Клочья сырого воздуха белесым туманом вползали в комнату.

Взору представилась привычная с детства часть набережной с далекими усталыми сфинксами. Над кровлей Академии художеств висела курносая луна и улыбалась…

Рафинад обернулся, соображая, как половчее спрыгнуть на пол. Вошла мать, толкая перед собой пустую тележку. Прежде чем она не приведет комнату в надлежащий вид, ей все равно не уснуть. Рафинад это знал, уговаривать бесполезно.

— Ну? Как тебе нравится?! — Галина Олеговна запахнула халат и откинула назад распущенные ко сну волосы. — Этот человек весит тонну. Как я с ним прожила тридцать лет! Его коробило, что мальчики сидят и о чем-то болтают, а?! Теперь он лег спать. Так не мог он лечь спать сразу?

Изловчившись, Рафинад спрыгнул на пол.

— Что у вас там упало на кухне? С таким грохотом.

— Упало? Он специально уронил железный поднос, чтобы вы посмотрели на часы. Он какой-то малахольный стал, все ему действует на нервы, — мать складывала тарелки на лакированную спину тележки. — Вы совсем ничего не ели… Что, невкусно?

— У тебя невкусно? — Рафинад обнял мать за плечи. — Спасибо. Ты молодец.

— Ему будет спокойней, если ты прошляешься всю ночь там, где ты обычно шляешься. С какими-то девками, — мать вновь оседлала своего конька. — Да! Вспомнила. Тебе звонила какая-то женщина. Инга. Или Инна. Было плохо слышно… Спросила, как ты себя чувствуешь? Не болеешь ли? Я ответила — слава Богу, пьет коньяк с друзьями. Она повесила трубку… Манера! Звонить ночью в приличный дом и вешать трубку. Ни тебе — до свидания, ни тебе — позовите, пожалуйста. А! Я даже не успела и рта раскрыть, — мать резко умолкла, словно споткнулась. — Почему ее так интересует твое здоровье? Ах, Рафа, Рафа… Доведут тебя эти беспорядочные связи до… ты сам знаешь до чего. Жениться будет нечем.

Мать развернула нагруженную тележку и направила ее в коридор.

Бывший санитар спецвытрезвителя Егор Краюхин разглядывал в зеркало свою физиономию. Казалось бы, что в его физиономии было особое, доселе невиданное? Все та же полубабья харя с маленькими глазенками, точно выложенными изнутри оберточной бумагой, ан нет… Правый глаз Краюхина утоп в фиолетовом фингале размером с кофейное блюдечко, пухлую нижнюю тубу вздул мясокрасный рубец, словно залипла кровяная слюна… Как же удалось садануть, чтобы одним ударом оставить такой след на лице, раздумывал Краюхин третий день. За сорок шесть годков Краюхина били редко. Он бил, бывало. Кто же, прослужив в милиции столько лет, не лупил кого-нибудь, в том же медвытрезвителе всякое случалось. Но его лично бивали редко, обходилось как-то. Даже в промысле его, последнем, до серьезных драк с мордобоем дело не доходило, так, по пустякам, с взаимными тычками и криком, но это не в счет. Краюхин понимал — не всякий добровольно отстегнет налог за безобразничанье на стенах домов в историческом центре бывшей Российской империи. И он не обижался, издержки производства, можно сказать, не то что последний случай…

Обида душила Краюхина, особенно в первый день, когда вообще все лицо походило на круглое блюдо сырого мяса, что нарубали для продажи населению в прошлые годы. Сейчас с мясом туго, в магазинах оно бывало редко, отпускали по талонам. И такая толпа осаждала прилавок, что не разглядишь, какого цвета то мясо после арктической морози…

Обида душила Егора Краюхина. За что?! Нашла к кому ревновать, дура. Честно говоря, в душе Краюхин даже гордился. Не просто так ему двинули в морду, по пьяной лавочке или из хулиганских побуждений. Ему двинули из-за любви, а точнее — из-за ревности. Не всякий мужчина может хвастануть, что его, ревнуя, отметили табуреткой по вывеске.

А дело складывалось так. Вернулся он домой из местной командировки — второй раз ездил по поручению Вероники на Гражданку. Там, за универсамом на улице Руставели, на рабочем дворе, в порожнем ящике у стены он оставлял пакет килограмма в два-три, пакет вручила ему Вероника, воротясь из южного рейса. Что в пакете, Егор не знал, и Вероника строго наказала — никаких вопросов, поступай, как велено, хорошие деньги за это поимеем. И верно, после первого исполнения Вероника показала ему — страшно подумать — две тысячи! За одну ездку к универсаму. Правда, оговорила при этом, что деньги общие, к отпуску. Краюхин давно мечтал поехать к теплому морю, вот и будет на что им ехать…

Плотно обернутый пакет выглядел неприступно, лишь похрустывал, точно был набит крупой или вермишелью.

Второй раз Егор Краюхин летел на улицу Руставели, можно сказать, на крыльях. Надо было поспеть к условленному часу закинуть пакет в ящик. Что он и сделал. На обратном пути на остановке автобуса Краюхин засомневался, вдруг что не так, вдруг пакет пропадет и такие деньги ускользнут. Краюхин вернулся к универсаму, сунул руку в ящик — пакета на месте не оказалось. Краюхин похолодел, но тут же сообразил: вероятно, за ним следили, неспроста обусловили время. Беспокоиться нечего, вернется с оборота Вероника, все прояснится…

В благостном настроении Краюхин возвращался домой, если бы не червячок тревоги, который нет-нет да шевельнется в душе бывшего сержанта милиции. Обычно Егор звонил на «ВЧ-8» диспетчеру пассажирской службы, узнавал, на какое направление поставили проводника Веронику Гуськову. Сообразно с полученной информацией Краюхин и рассчитывал свои вольные денечки. А в тот раз он допустил промашку, не позвонил: слишком его заботила предстоящая выгода от местной командировки. Поэтому в комнате не прибрал. Конечно, дело мужское — не прибрал так не прибрал. Только вот если нагрянет Вероника, это может обернуться неожиданным осложнением. Вероника имела привычку устраивать у него уборку, мало ей возни в своем вагоне. С некоторых пор Егору Краюхину не очень-то хотелось, чтобы Вероника ползала по его комнате… И как в воду глядел. Едва он вошел в комнату, как все понял: Вероника похозяйничала и чем-то очень озабочена. Грубо ходит по комнате, двигает с шумом стулья, хлопает дверьми — вызывает Егора на нервный разговор. Краюхин не поддавался. Вежливо поздоровался, осведомился, как прошел рейс, оповестил, что задание выполнил, пакет доставил. Но как в пустое ведро, только гулом отзывались свои же слова. Егор переждал немного и выразил беспокойствие, что пакет как-то быстро исчез, он и автобуса не дождался, как пакет прибрали к рукам, видимо, дело поставлено с дисциплиной, это ему нравится. Только бы оплачивали с такой же дисциплиной. Тут Веронику прорвало. Она вышла в коридор, прогремела там тазом и, вернувшись в комнату, швырнула на стол сумку, из которой вывалилась гуттаперчевая голова с распатланными волосами. «Машка» таращила голубые глазенапы и щерила красно-красный похотливый рот.

Краюхин изобразил удивление при виде гуттаперчевой башки с розовой резиновой тряпицей, что шлейфом тянулась следом. И выразил предположение, что кукла — собственность Агафьи Львовны, соседки-училки. Вероятно, она отобрала у своих учеников, известное дело, какие сейчас в школах ученички. Подождем, вернется Агафья Львовна, выясним. Возможно, соседка по ошибке куклу в его таз упрятала.

Вероника объявила, чтобы Краюхин не делал из нее дуру. Она запах его песий чует за версту. Что вся кукла его паскудным запахом пропахла. Теперь Вероника понимает, почему Краюхин ее ночами не теребит, всю свою силу кукле отдает, онанист несчастный… Слово за слово, завела его Вероника. Самый раз воспользоваться скандалом и порвать с надоевшей зазнобой, пятый год тянется бодяга. Но, вспомнив невиданные заработки на таинственных пакетах, Егор присмирел. А нервы-то не железные, и Краюхин перешел в наступление, решил оторать свое. Дескать, что она разбушевалась? Да, кукла! Что из этого следует?! Дело прошлое, перепало ему от алкаша депутата в оплату за услуги в вытрезвителе, что тут особенного. Можно подумать, что у них с этой куклой всерьез! Тут Вероника взвилась; Всерьез?! И, схватив нож, исступленно располосовала нежное резиновое тельце куклы. Краюхин онемел. Вне себя от несчастья, он попытался упрятать гуттаперчевую голову в полу пиджака. «Что ты наделала, дура?! — сокрушался Краюкин. — Ты бы видела, дура, какая у нее грудь!»

Вероника расценила подобное как прямой намек. У нее и впрямь с грудью дело обстояло неважно. Но чтобы так сопоставить ее с какой-то резинкой, с каким-то манекеном… Вне себя от гнева, Вероника подняла легкий дачный табурет за обе ножки и с силой шандарахнула своего возлюбленного по башке. Удар скользнул по лицу. То ли ребро табурета оказалось не гладким, то ли еще по какой причине, только глаза бывшего сержанта залило кровью. Вероника испугалась. Прикладывая к заплывшей физиономии Егора мокрые тряпки, она долдонила, что роднее Егора у нее никого нет, что надо снести новый пакет к универсаму на Гражданку, но как он это сделает с такой физиономией? Она бы сама снесла, но уже получила разнарядку в Баку, через полчаса надо явиться в резерв на «ВЧ-8», а это на Обводный канал, за Киевской, ей никак не успеть. Может, Егор обмотает лицо шарфом, возьмет такси и туда-обратно, а? Краюхин поначалу так и хотел сделать. Но лицо оплыло настолько, что глаз спрятался. Ни один таксист не возьмет такого пассажира. Ладно, решила Вероника, сиди дома, жди звонка. Позвонят, скажи — приболел, перенеси встречу. И верно, к вечеру позвонил мужчина, поинтересовался. Краюхин ответил, что разбился, но дня через два-три все образуется, хотите, сами приезжайте за пакетом, нет — подождите. Условились в пятницу, к двенадцати часам…

Вот Краюхин и готовил себя, разглядывая в зеркало физиономию.

Хорошо еще Агафья Львовна, соседка-училка, божий одуванчик, старание проявила, посочувствовала бедолаге, который расшибся на лестнице, оступясь, как заверял Краюхин. Агафья Львовна сварила какие-то примочки, заклепала-забинтовала, вроде помогло… Вообще Егор Краюхин со своей соседкой-училкой уживался, видя выгоду в мирном сосуществовании. Агафья Львовна же соседа своего жалела, хоть и укоряла в отсутствии высшего образования. И в эти дни вынужденной отсидки снабжала Краюхина необходимым — хлебом, молоком. Что себе покупала, то и ему. Так что выходила Краюхина, подготовила к поездке да Гражданку, последним штрихом припудрила фингал и на губу наклеила пластырь.

Рабочий двор универсама, огороженный с трех сторон бетонным забором, был завален ящиками, бочками, картонными коробами и прочим хламом. У самой стены, в скрытом от посторонних глаз месте, Егор опустил пакет в ящик и отправился назад, к остановке автобуса, пряча куцую бороденку в шарф, заправленный в защитный милицейский куртель. Вместо фуражки с вохровским околышком голову прикрывал короткошерстный серый служебный треух, повязанный на кумполе черными шнурками. Спрятав руки в карманы, Краюхин зябко приподнял плечи и своей круглой физиономией с пластырем на губе напоминал выгнувшего спину кота с белой косточкой во рту. Жизнь, так радостно светившая Егору Краюхину, в последние три дня повернулась темной стороной. Останки «Машки» он связал в узел и сжег в ведре. Резина горела нехотя, чадя и воняя, пришлось выволочь ведро на балкон и в конце концов затушить водой да выбросить в мусоропровод. «Эх, Маша, Маша, — приговаривал Краюхин. — Чего нам с тобой не хватало?» Но зла на Веронику Егор не держал, отошел. А тосковал он о какой-то другой жизни, иллюзорной, проходящей за горизонтом, о которой Егор толком ничего не знал, но догадывался. Вот придумали же люди себе красивую сказку — бабу в виде резиновой куклы. Одни посмеются, скажут — чепуха, стыдоба; другие скажут — извращение и разврат, третьи — необходимая забава, если рядом нет живой бабы. А Егор Краюхин видел в кукле другую жизнь, не имеющую ничего общего с пустыми полками государственных лабазов, мрачными харями прохожих, задристанными подъездами. Бывало, он просто так «оживлял» тряпичное тело «Машки», усаживал за стол, разговаривал. Безо всякой койки. Просто болтал, рассказывал о своих делах, откровенно, честно. Подобным образом он не мог болтать с Вероникой, та непременно что-нибудь ляпнет. «Маше» он рассказывал о своем детском доме, куда попал в шесть лет, после смерти матери. Говорят, таких детских домов не бывает, но ведь был, был… Была дружная семья, можно сказать. Хорошо текли денечки, в тепле, сытости, добре. Походы в театры, кино. Какие-то конкурсы, чистая постель. И старшие не очень лютовали. Вот какой он прошел детский дом. Позже, взрослым человеком, Егор как-то приехал по известному адресу. Дом стал другим, обшарпанным, холодным, со злыми, голодными детьми — словом, таким, каким его рисовала Вероника в спорах с Егором… Как-то в вытрезвитель попал мужчина, ведущий инженер с «Электросилы». И Краюхин признал в нем своего товарища по детскому дому, да тот и сам орал, хвастал безотцовщиной, плакал навзрыд, словом, обычная пьянь. Когда мужчина очухался, Краюхин скрылся с глаз, чтобы товарищ детства его не приметил, не узнал, что Егор работает санитаром вытрезвителя. Может, и нет позора, да не хотел — и все… Конечно, Егор не дал хода фискальным бумагам на того бедолагу, все подчистую ликвидировал, была у Егора такая рисковая возможность затерять в общей почте чье-нибудь извещение по месту службы и квитанцию на оплату штрафа…

А теперь что? Нет «Машки», и домой возвращаться неохота. Вероятно, дети испытывают подобное чувство пустоты, когда у них отнимают игрушку. Не пустяки это, не пустяки…

Не добрав шагов десять до остановки автобуса, Егор остановился. Путь ему преградили два парня. Погруженный в свои думы, Краюхин попытался обойти парней, но те проворно повторили его движения, перегородив дорогу. Два здоровенных лба в одинаковых синих дутиках и вязаных «сачках» с помпонами.

— Ты положил посылку в ящик во дворе? — спросил парень, что внешне казался чуть пожиже своего приятеля.

— Ну, — насторожился Краюхин. — А что?

— Поехали с нами. Разговор есть, — вступил второй.

— Куда это? — запетушился Краюхин.

— Увидишь. Недалеко. — В голосе парня Краюхин не улавливал угрозы. — Курить будешь?

— Не курю, — отозвался Егор, сам не зная почему. Не хотел одалживаться.

Петр Игнатович Балашов ждал своего компаньона по брокерскому месту на Московской бирже Чингиза Джасоева. Звонил несколько раз какой-то Татьяне — телефон для быстрой связи оставил Чингиз. Но не был убежден, что Татьяна передала поручение, отвечала Татьяна нехотя, даже грубовато, сказала, что сама давно не видела Чингиза…

Дела на Московской бирже хромали — после сделки с лесом ничего интересного не возникало. Полученные от сделки стиральные машины «Вятка-автомат» дожидались на заводе, их надо было срочно вывозить и пустить в оборот, а лучше продать.

Но все это частности, в главном Петр Игнатович не испытывал удовлетворения: маклерские дела кооператива на проспекте Художников оставляли желать лучшего. Люди расползлись кто куда, надоело вкручивать друг другу несуществующий товар, гонять воздух в надежде, когда что-нибудь вдруг выпадет в осадок. А если и заключались сделки, от которых кооперативу шел процент, то худосочные, порой и до десяти тысяч не дотягивали, какой с них навар?! Особенно при тех налогах, которыми государство обложило кооператоров. В какой еще стране можно сотворить такое? Чтобы за несчастные восемь месяцев после вступления в силу закона о кооперативах все начисто переменилось! Было-то по-людски: в первый год платили до трех процентов, во второй — пять и далее — до десяти. Жить можно. Тем и соблазнился Петр Игнатович. И вдруг новый указ — плати тридцать пять процентов налога! И это для Балашова, с его маклерским кооперативом. А торгашам, тем вообще хоть головой в петлю — шестьдесят процентов налога выкладывают. Потом возмущаются, почему цены растут, полки в магазинах пустые. Что делать, если родился в стране дураков…

Но не только эти думы изнуряли Петра Игнатовича Балашова. Его дни кривило несправедливостью и унижением. Возможно, если бы не Ашот-армянин, Балашов бы и не так терзался. Но Ашот приходил в контору чаще других — один из немногих, кто бегал по. городу с пользой, — и торчал в конторе, выуживая нужных партнеров: кого с шифером, кого с цементом, кого с сахаром.

Едва Ашот появлялся в конторе, Балашов острее вспоминал Мордоворотов, что обложили его данью. Раз Ангел уже присылал своего порученца. Зашел увалень в спортивном синем балахоне, что делал его и без того рубленую фигуру еще более тяжелой и дурной, — бывает такая фигура, к которой более точного слова, как «дурья», и не подберешь. Подсел к Балашову и говорит: «Что, отец, никто не докучает из конкурентов? Дорогу не перебегает? А то скажи, мы ведь деньги свои не даром получаем». А сам глаза в сторону отводит, видно, совесть еще копошилась в его стриженой башке. Отстегнул Балашов, согласно уговору, конверт с деньгами, а самого трясет от унижения, да и денег жалко. Расстались не попрощавшись…

Балашов собирался бунтовать, строил планы избавления от упырей, да все оказывались в итоге тупиковыми. Сосед по даче — недавно вышел из заключения — намекнул Балашову, что есть ребята, которые смогут укоротить на голову не только Ангела, но и черта. Плата аккордная… Жена отговорила его брать грех на душу. К тому же уйдешь от Ангела — попадешь в зависимость от тех душегубов, неизвестно еще, где выгодней. Да и наказание может явиться следом, кровь подманит. Балашов и сам понимал, что это не выход. Несколько раз он топтался у Большого дома, как-то даже в приемную проник, собрался с духом, снял трубку, позвонил по означенному телефону. Голос в трубке поинтересовался заботами Балашова. Вымогательство?! Так с этим в районное отделение милиции! И повесил трубку… Может, и к лучшему — начнут с бандюг, а закончат им, Балашовым, тоже ведь не все у него в соответствии, как и в каждом кооперативе при таких налогах. Потому и не очень обращаются к власти братья кооператоры, и бандиты об этом знают.

— Ашот, — Балашов положил тяжелую руку на плечо маленького маклера, — Ашот, скажи, дружок, зачем мне все это, а?

— Что, хозяин? — услужливо обернулся маклер и присел на кушетку, словно под тяжестью руки.

Рядом примостился Балашов.

— Вся эта свистопляска: контора, аренда, оплата по счетам, налоги, бандиты, дрязги маклеров, жалобы жильцов… Я рано полысел, Ашот. И всегда был толстым, всю жизнь. Мои товарищи в детстве были худыми и с годами толстели. Я же всегда был толстый и неуклюжий. Я неважно учился и два раза оставался на второй год, в четвертом и в шестом классе…

— Если бы вы даже были стройным, как чинара, и умным, как католикос Вазген I, все равно бы ничего не сделали с бандитами. У вас от них такое настроение, — отозвался Ашот, вздохнул и добавил: — Есть сто тысяч бутылок сухого вина, марочного.

— Почем? — и Балашов вздохнул.

— Полтора рубля за бутылку. Вагон стоит на Фарфоровской. Два месяца стоит, завод платит штраф. Никто не хочет брать, все боятся — людей за рюмку вина выгоняют с работы. Через немного завод вылетит в трубу.

— «Через немного», — передразнил Балашов. — Только я тебя могу понять.

— Вы — хозяин, вы должны понимать, — смиренно ответил Ашот и спросил осторожно: — Не приходили эти? Сегодня их день.

— Придут, сукины дети, — буркнул Балашов. — Как у брата дела, в тире, в Кавголово?

— Идут дела, — ответил Ашот. — На Арама тоже «наехали», на брата моего.

— Идут дела, — усмехнулся Балашов. — Пошли в столовую, расскажешь.

Балашов поднялся, подошел к вешалке, обмотал шею шарфом, накинул на плечи потертый тулуп на бараньем меху, продел руки в мятые рукава и нахлобучил шапку. Ашот собрался в минуту, чуть помедлил, вырвал из блокнота листик, накорябал: «Вина марачная. 1 руль 50 копеек за один бутылка. Есть 100 000 бутылка. Есть доска обрезной. Цемент еще есть многа. Спроси Ашота Савунца. Он столовой. Ашота номер 28». Листок он прикнопил к доске объявлений поверх какого-то циркуляра, шагнул к Кате, что дежурила у входа в контору, наклонился и что-то прошептал. Доброе лицо Кати улыбалось, она симпатизировала Ашоту, тот всегда дарил племяннице хозяина какую-нибудь безделицу. Катя взглянула на доску объявлений и кивнула, мол, поняла, всех буду нацеливать, пусть прочтут, может быть, и наскочит нужный покупатель…

Балашов ждал Ашота на площадке.

Сырой день вяло льнул к стеклу цветом серой марли. На подоконнике в порожней консервной банке червячками сгрудились окурки и горелые спички, следы тусовок маклеров. На раме висело несколько самодельных объявлений. Сколько раз Балашов выговаривал своим клиентам, чтобы не мусорили на лестничной площадке, жильцы строчили доносы во все инстанции, требуя принять меры против кровососов-кооператоров. Надо отдать должное, что-то в последнее время Балашову не очень докучало жэковское начальство, видно, и впрямь бандюги Ангела прижали к ногтю наиболее писучих. Балашов обратил внимание, что и в кабине лифта жильцы как-то поджимали животы при виде его, главного кровососа. И помалкивают, потупя взор в угол кабины. Не то что раньше, всякий раз выговаривали то за одно упущение, то за другое…

Балашов скосил глаза на человечка в просторной меховой шапке, что вышел на площадку, и вновь уставился в бумажки, прикнопленные к раме окна, раздумывая — сорвать их сейчас или по возвращении из столовой.

— Пошли, хозяин, — произнес голос из-под пушистой лисьей шапки.

— Ашот? — удивился Балашов. — Я тебя и не узнал.

— Маскировка, — ответил Ашот. — Как шапку надену, никто не узнает, даже собака соседа. Такой тарарам поднимает… Самое главное у меня — голова. У нас в семье у всех большая голова, от отца, да. Когда шапку надеваю, голова прячется, никто не узнает.

— Ты искал покупателя на вино. Вот. Требуется пятьдесят тысяч, — Балашов решил не ждать лифта и пошел вниз.

— Где?! — Ашот метнулся к окну и зашевелил толстыми губами, считывая «дикое» объявление. — А кто подписал? Сорок семь? Аферист. Я его знаю. — Ашот поспешил догонять Балашова. — Сорок семь, это — Миша, в очках ходит, в черных. Он Чингиза обманул с глауберовой солью. Давно уже. Чингиз бегал, искал покупателя, а Миша его обманул, зараза. Сам продал соль покупателю, которого нашел Чингиз.

— Наказывать надо таких маклеров, — бросил Балашов через плечо. — Почему мне не сказали?

— Не знаю. Это сделка Чингиза. Он мне рассказал, как кавказский человек своему земляку.

Они вышли на улицу.

Снежная вата метнулась в лицо и, освоившись, натекала за ворот щекочущими пальчиками. Балашов упрятал подбородок в шарф и сомкнул ресницы, оставляя самую малость, чтобы не угодить ненароком в какую-нибудь дорожную подлянку. Маленький Ашот пристроился в кильватер хозяина — идти до столовки всего ничего, метров пятьдесят, не более…

— Люди говорят, Чингиз свое дело открывает, — кричал Ашот в спину Балашова. — Вы слышали?

Балашов отводил лицо, прикрываясь от снежных прядей, — откуда сорвалась такая каша, казалось, и намека не было на перемену погоды, стоял день как день в ноябре — сырой, однотонный, безветренный. И вот поди же ты… «Надо будет такси вызывать с работы», — размышлял Балашов.

У самых дверей столовки Балашов замешкался, пытаясь обойти прохожего, что столбом вдруг вырос перед ним. Тот топтался, словно слепец перед мостовой.

— Это ж Чингиз! — вынырнул сбоку Ашот, придерживая свою шапку-куст студеной ладонью. — Привет, дорогой…

Они втроем ввалились в столовую, топая ногами, сбивая цепкие снежные сопли, приговаривая: «Ну и погодка, откуда такой снег…»

Гардероб не работал. Отодвинув стул, скинули на него верхнюю одежду, водрузив поверх лисью шапку Ашота. В столовой было темновато и пусто и ничем не пахло, словно и не столовая вовсе. Кассирша, укутав плечи пушистым платком, читала толстую книгу, чуть шевеля стертыми губами. И чеки она пробивала, не отводя взгляда от книги, да и выбора особого не было: суп крестьянский, пельмени и компот. Ну, еще квашеная капуста на закус.

— Водку хотите? — неожиданно спросила кассирша, когда Чингиз собрался отойти от кассы. Он платил за всех широким кавказским жестом.

— Водку? — удивился Чингиз. — Давайте. Три по сто пятьдесят.

— Бутылку целиком, — нисколько не таясь, кассирша подняла из-под своего высокого стула бутылку, словно котенка за шкирятник, и передала поверх стеклянной загородки. — Пятнадцать рублей.

— Клава! Эх, Клава, — промолвила раздатчица. — Ни стыда ни совести, Клава.

— Все равно увольняюсь, — ответила кассирша. — С такой зарплатой и на панель выйдешь.

— Кому ты нужна там? — беззлобно проговорила раздатчица, принимая от Чингиза чеки и услужливо протягивая три мутных тяжелых стакана под водку. — Только вы не очень там. Под столом разливайте, мало ли…

Ашот поднял вверх толстый палец — не учи ученых, люди свои, не подведем, и, подобно танцору из знаменитого ансамбля «Лезгинка», заспешил к столу со стаканами и хлебом, выкидывая вверх голени коротких ног.

Согласно уговору, водку разливали, скрываясь от посторонних глаз, отвернувшись к стене, хоть посторонних и не было.

— Что, Чингиз, хочешь тост произнести? — Балашов радовался приходу Чингиза, надо решить кое-какие вопросы, да и просто вид молодого человека с дерзким узким лицом и умными светлыми глазами был приятен. — Костюмчик на тебе новый, деньги неводом вытаскиваешь?

Чингиз и впрямь смотрелся нарядно в новом костюме с широкими модными лацканами, в кремовой рубашке, из ворота которой виднелась рифленая горловина нежно-серой водолазки.

— По одежде встречают, Петр Игнатович, приходится. — Чингиз поднял стакан и обронил коротко: — За исполнение желаний! — Водка была горькой и теплой, Чингиз сделал два глотка и поставил стакан на стол.

Балашов пил широко, жадно, привычно. Ашот подмигнул Чингизу и повел взглядом на Балашова, мол, вот как хозяин пьет, молодец, русский, да — мы с тобой кавказцы, мы пьем иначе, тонко, интеллигентно, — и тоже сделал короткий птичий глоток. Скривился, передернул плечами, торопливо закусил капустой.

Вот капуста оказалась отменной — сочной, пряной, с морозным хрустом.

— Как думаешь распорядиться стиральными машинами, Чингиз? — Балашов вкусно хрумкал капустой.

— Кушать не просят, Петр Игнатович, — ответил Чингиз набитым ртом. — На склад перевезу, пусть стоят, дешевле не будут. Могу и вашу долю разместить, под расписку. И аренду оплатите.

— У тебя склады есть? — удивился Балашов.

— Арендуем. Два подвала на Бадаевских. Сухие, чистые, там раньше Аптечное управление арендовало.

— А с меня, значит, за хранение сдерешь.

— Непременно, Петр Игнатович. Склады не мои, компании.

— Как же вам удалось на Бадаевские склады протыриться?

— Кадры решают все. — Чингиз придвинул тарелку с супом. — У нас есть директор по строительству, Толя Збарский. Когда-то он сццел за мошенничество. С ним сидел чин из исполкома, он помог.

— Да, крепкие у вас кадры, — и Балашов придвинул тарелку. — Мошенники есть. А воры, бандиты?

— В рабочем порядке всплывут, — всерьез ответил Чингиз. — Понадобится — будут. Я к вам шел не кадровые вопросы решать, дело есть.

— Ашот мешает? — спросил Балашов.

— Ашот свой человек. Скоро уйдет он от вас, ко мне уйдет, да, Ашот?

Ашот заметался взглядом по столу. Неловкое положение, что он ответит на этот дерзкий вопрос? Еще и вправду Балашов подумает, что Ашот за его спиной интриги плетет…

— Один анекдот знаю, — проговорил Ашот. — Жена думает, что муж у любовницы. Любовница думает, что муж у своей жены. А муж сидит на бульваре, морским воздухом дышит.

— Никуда Ашот не уйдет, — мрачно проговорил Балашов. — У меня останется.

— Он с вами уйдет, Петр Игнатович. С вами вместе, ко мне. — Чингиз зачерпнул суп. — Кстати, Ашот, я заезжал на Охту, обувную мастерскую смотрел…

Ашота точно ударило током. Он вздрогнул, выпрямился и вытянул широкую шею, похожую на кору дерева, задрал подбородок в великом внимании. О мастерской на Охте Ашот обмолвился случайно, в каком-то незначительном разговоре, где-то в кафе на Невском… У Ашота была золотая мечта — вновь заняться привычным обувным промыслом. Он и сам бы арендовал какое-нибудь затруханное обувное предприятие, но не мог, он — беженец, он проклятый человек, без прав, без прописки, живет с семьей в летней даче, за городом. Он не человек, он — птица. Даже своих, русских беженцев в России за людей не считают, что говорить о нем, Ашоте, армянине, для которого участковый — Бог и царь! Но Ашот готов все перетерпеть, лишь бы вновь Шить обувь, спокойно, в тепле. Не дело в его годы бегать по чужому городу, покупать-продавать то сахар, то муку, то кирпич, то цемент. Правда, заработок неплохой. И Балашов снимает небольшой процент за посредничество, вполне божеский процент, но не Ашота это дело. Его дело — туфли, сапоги, босоножки… А какие он шил дубянды — мужские туфли с мягким задником. Ах, какие он шил дубянды! Заказы присылали из Красноводска, из Улан-Удэ, из Москвы. А однажды — неудобно перед людьми, подумают, что Ашот хвастает, — пришло письмо из штата Калифорния, один армянин-эмигрант просил прислать дубянды мастера Ашота Савунца. Он и сообщил, что мэр в каком-то городе, кажется в Лос-Анджелесе, — армянин. И армяне там живут не хуже, чем евреи…

Ашот придержал дыхание, слушал, о чем говорил Чингиз. Надежда была, идея интересная. Только надо подождать три-четыре месяца, не больше, они сейчас займутся каким-то цехом в городе Выборге, если там все сложится удачно, можно будет подумать и о мастерской на Охте.

Балашов не скрывал раздражения. Он стучал ложкой по донышку тарелки и отщипывал мякоть от хлебного ломтя. Налил себе еще водки и, не чокаясь, опорожнил полстакана. Поставил на стол и выкрикнул куда-то за спину Чингиза:

— Ну, что стоишь? — Толстый живот Балашова тестом вывалился на край стола.

— Ничего, — ответил надтреснутый женский голос. — Жду. Или с собой заберете? Так и скажи. А то стою, жду.

Балашов приподнял бутылку, взболтнул, водки-то осталось всего ничего, на дне плескалась. Придвинул свой стакан, запрокинул бутылку и, полностью опорожнив, протянул поверх плеча Чингиза. Уборщица подхватила бутылку, сунула под сальный фартук и отошла, сгоняя тряпкой крошки с соседних столов.

— Когда я приехал в Ленинград, тоже ходил по дворам, собирал бутылки, — проговорил Ашот. — Всей семьей ходили. В день собирали на двадцать рублей, иногда больше.

— Ты что ж, приехал голый? — перебил Балашов. — Брат у меня тир откупил, а ты бутылки собирал?

— У брата одна история, у меня другая, — ответил Ашот. — Он из Баку убегал, я из Сумгаита.

Балашов слушал невнимательно, не терпелось узнать, с чем пожаловал Чингиз, а тут Ашот со своей жалостливой историей. Конечно, печально, но сколько можно? Пока не выдавит слезу, не успокоится.

— Ашот, — проговорил Балашов. — С тобой как на похоронах. И анекдот ты рассказал веселый, аж плакать охота: какой-то кретин вместо того, чтобы приласкать жену и любовницу, прячется на каком-то бульваре. Хватит, Ашот, сколько можно.

Ашот скис, брезгливо переворачивал вилкой пельмени, приглядываясь, с какой начать. Поднял свой стакан с водкой, понюхал и выпил, словно нырнул. Скривился. Что-то буркнул по-армянски.

— Не обижайся, Ашот, — проговорил Балашов. — Лучше послушаем Чингиза, а то он молчит — не ест, не пьет, только нас угощает. Что, Чингиз, меня к себе на работу взять решил? Сторожем?

Чингиз щелчком сбил с края стола несколько крошек, зачем-то поднял вилку, посмотрел сквозь гнутые алюминиевые пальцы на окно, залепленное снежной мутью.

— Хочу откупить у вас брокерское место на Московской бирже, Петр Игнатович, целиком, — произнес он. — Фифти-фифти меня не устраивает: я проворачиваю сделку, выкладываюсь, а получаю половину. Раньше это меня устраивало, теперь нет. Ну, как?

— Надо подумать, Чингиз. — Балашова и впрямь предложение застало врасплох.

— Подумайте, Петр Игнатович, только недолго. Я ведь могу купить место и сам по себе. Все равно вы место продадите. Не ваше это дело — болтаться на бирже, горланить, уводить из-под носа выгодные заказы. Дело это для молодых, с крепкими ногами и луженым горлом. Я вам хорошо заплачу. Могу деньгами, могу бартером. Скажем, за мою часть стиральных машин «Вятка-автомат». С правом льготного хранения на Бадаевском складе в течение шести месяцев. Устраивает?

Балашову, как известно, два раза повторять не надо, хоть Чингиз и намекнул на его возраст. Предложение выгодное. На таких условиях можно купить если не два места на Московской бирже, то полтора уж точно…

— А чем же я займусь? — с любопытством проговорил Балашов.

— Перейдете на работу ко мне, в «Крону-Куртаж».

— Ты забыл, Чингиз Григорьевич, я уже работаю в своем кооперативе.

— Кооператив вы распустите, Петр Игнатович, рано или поздно. И вы это знаете. Он и сейчас еле дышит, мелкие маклерские конторы обречены при таких налогах…

— Ну, уж так, — проворчал Балашов.

— И более крупные тоже, кстати. Я, может быть, еще побарахтаюсь года два-три, успею сколотить капиталец, — серьезно продолжал Чингиз. — Но тоже пропаду, если не вольюсь в какую-нибудь семью, в биржевой картель. В мире не так уж и много таких картелей. По одной-две биржи в Лондоне, Амстердаме, Нью-Йорке, Токио… Пожалуй, и все.

— А в Москве? — искренне удивился Балашов мальчишескому азарту Чингиза. — В одной Москве их, как тараканов в коммуналке.

— Верно. Но только сейчас, пока образовался вакуум после ликвидации Госснаба. Потом процентов девяносто пять отомрут, а кто выдержит, сольются в картель…

— И ты выдержишь в «Куртаже»? — съязвил Балашов.

— Не думаю, Петр Игнатович, — всерьез продолжал Чингиз. — Но на несколько лет меня хватит. И то, если займусь фьючерными сделками.

— Чем, чем? — Ашот уже отошел от своих обид и с вниманием слушал разговор.

— Фьючерными сделками, — повторил Чингиз. — Сделки по контрактам на будущую продукцию. Сделки под обязательства, а не под уже готовую продукцию, от которых болит голова, — то ли ее разворуют, прежде чем найдешь покупателя, то ли она протухнет, превратится в некондицию. Весь мир работает с фьючерами.

— Молодец. А что ты будешь кушать, пока получишь навар от своих будущих контрактов? — проговорил Балашов.

— А для чего мне моя «Крона»? — ответил Чингиз. — Акционерное общество. Поначалу я думал организовать чисто брокерскую контору, свою контору. А потом крепко подумал и сказал себе: «Чингиз, твое время не пришло, не торопись. Пока не сколотишь серьезный капитал, не рыпайся»… Реальные деньги сейчас дает только спекуляция: купил-продал. Что будет завтра — посмотрим, надо дожить.

В том, что говорил сейчас Чингиз, не было тайны, каких-нибудь личных, сокровенных помыслов, все обсуждалось не раз на кухонных междусобойчиках и у Толи Збарского, и у Феликса. Более того, это входило в общий стратегический план «Кроны» — дать встать на ноги «Кроне-Куртаж» с тем, чтобы в дальнейшем происходила взаимная подпитка.

— Курить будем? — важно спросил Ашот.

Он вытащил пачку, вытянул сигарету, протянул каждому — вначале Балашову, потом Чингизу, — те отказались. Ашот оглянулся на кассиршу, раздатчицу и, отвернувшись к стене, прикурил, разгоняя ладонью предательский дымок. Слова, которые горячо и щедро, точно птиц из клетки, отпускал Чингиз, возбуждали Ашота. Цепкий его ум лихорадило. В своих мотаниях по городу в поисках товара, общениях с людьми Ашот чувствовал — что-то происходит вокруг, что-то вызревает. Между ним, человеком без корней в этом городе, и городом простиралась преграда, пробиться сквозь которую у Ашота не было возможности. Он чувствовал враждебность к нему, «чернозадому», — иногда в прищуре глаз, в необязательных обещаниях, в бесчисленных унизительных телефонных звонках высокомерным глупым людям, договора с которыми, как правило, лопались мыльным пузырем. Трудно доставалась копейка Ашоту, ох как трудно. Она и раньше доставалась нелегко, но раньше у него был свой мир, сколоченный, казалось, стальными гвоздями, прочно и надолго. И мир тот в одночасье превратился в отхожую смердящую яму, в виварий, полный змей и крокодилов, в кровавую пропасть… Затея Ашота с обувной мастерской была попыткой хотя бы чуть-чуть раздвинуть преграду. И вдруг Чингиз его поманил, приподнял полог, предлагая Ашоту вдохнуть свежий воздух. И то, что Чингиз был таким же «чернозадым», связывало их крепчайшими нитями. Конечно, Балашов — славный человек, но ему никогда не познать восточную душу. Попав в мир других народов, восточные люди проявляют определенную кастовость. В то же время, если восточный человек провел среди других народов долгие годы, кастовость эта слабеет, как, вероятно, и случилось с Чингизом Джасоевым, но еще не успело коснуться недавнего беженца Ашота Савунца. Жажда причастности к другой жизни опаляла сейчас Ашота. Он сделал несколько глубоких затяжек, поперхнулся и, боясь, что его перебьют, заговорил, обволакивая каждое слово табачным дымом.

— Есть вино… Ках-ках… Сто тысяч бутылок по рубель пятьдесят… Ках-ках-ках… Тебе не нужно? Ках! — выкашливал Ашот, поглядывая на Чингиза залубеневшими глазами. — Но тебе уступлю по рубль сорок. Ках! Еще есть доска обрезная. Сорок кубов по триста. Надо?

Чингиз извлек из внутреннего кармана серо-голубого пиджака блокнот и ручку. Нашел нужную страницу и вписал: «вино в бутылках, 1 р. 40 коп.; доска обрезная 40 по 300», обвел кружочком и сбоку пометил — «от Ашота», перелистал несколько страниц и проговорил:

— Доску обрезную беру по двести восемьдесят. Есть покупатель. По безналу. На все сорок кубов… А вино пока свободно. Распоряжайся.

Ашот забеспокоился:

— Пойду звонить, вдруг уже продали, надо закрепить… Ках-ках! Вот зараза, когда серьезный разговор… Ках!

— Вот, Петр Игнатович, — проговорил Чингиз. — А при фьючере никаких забот. Контракт в кармане, хоть кашляй до утра.

Ашот отодвинул несведенные пельмени и засуетился возле стула со сваленной одеждой. Повязал шею шарфом, влез в свой полушубок, смешно подпрыгивая на месте, чтобы все утряслось как надо.

— Шапку не забудь, — буркнул Балашов.

— Как можно, как можно! — Ашот нахлобучил шапку и, прихлопнув макушку, превратился в забавный живой гриб.

От дверей столовой донесся шум и вопли.

Разметав в сторону руки, точно собираясь изловить курицу, навстречу Ашоту спешил мужчина в темных очках.

— Ашот, — прокричал мужчина. — Прочел твою записку. Позарез нужно вино. Пятьдесят тысяч бутылок. Оплата наличными.

— А… Миша, — Ашот обернулся на сидящих за оставленным столиком и вздохнул: — Вина уже нет, Миша. Я продал Чингизу, — Ашоту не очень хотелось при Чингизе оказывать Мише благоволение.

— Ашот, дорогой, без ножа режешь… Хорошо, пятьдесят тысяч мне, пятьдесят тысяч отдай Чингизу, — заблеял Миша, глядя поверх шапки Ашота на дальний столик. — А… Чингиз?! И Петр Игнатович здесь? Добрый день всем! — и вновь затормошил Ашота: — Прошу тебя, Ашот…

— Говорю, Чингизу продал, — огрызнулся Ашот, пытаясь обойти Мишу.

— Даю рубль шестьдесят, — Миша ухватил Ашота за рукав. — Даже рубль шестьдесят пять за бутылку. Пятьдесят тысяч бутылок, Ашот, ну!

— Миша! — крикнул с места Чингиз. — Где моя глауберова соль?

Миша вытянул и без того свое длинное лицо, похожее на подошву в черных очках.

— Клянусь честью, Чингиз, — прокричал он, — как тебе не стыдно меня подозревать…

Чингиз вышел из-за стола. В серо-голубом костюме и светлой водолазке. Спрятанные, на манер кавказских хулиганов, в карманы руки придавали его мальчишеской фигуре задиристый шик…

— Петр Игнатович! — Миша широко повел руками, точно дирижер, приглашая оркестр на поклон. — Я честный человек, Петр Игнатович. Какая глауберова соль?! И вообще, это было сто лет назад…

— Миша, я давно мечтал дать вам в морду, — Чингиз приближался без спешки. — Но можете не снимать очки, Миша, я сегодня в хорошем настроении… Хоть я торгую у Ашота только обрезную доску, но вы меня крепко зацепили, Миша, — я преподам вам урок, Миша, а за урок надо платить. Поэтому я беру у Ашота всю партию вина в сто тысяч бутылок, а вам, Миша, уступлю пятьдесят тысяч по рубль семьдесят. И ни копейки меньше, вы меня знаете, Миша.

— Рубль шестьдесят пять, Чингиз, — захныкал Миша. — Клянусь памятью матери, я поимею пять копеек с бутылки. Я бы плюнул и растер, но дело престижа. Взять пять копеек на бутылке — люди будут смеяться.

— Это две с половиной тысячи рублей, Миша. Годовая зарплата инженера! — осадил Чингиз. — Рубль семьдесят! Или пусть это вино пьют рыбки в Неве. —  Чингиз приподнимался с носков на пятки, не вынимая рук из карманов и не сводя светлых в крапинку зрачков с черных очков Миши.

— Ладно, согласен, хороните, — вздохнул Миша. — Но вино необходимо иметь завтра.

— Вы будете иметь его сегодня, Миша, — проговорил Чингиз. — Верно, Ашот?

Ашот важно качнул шапкой и подмигнул Чингизу.

— Я беру у тебя, Ашот, всю партию вина по твоей цене, — произнес Чингиз. — А Мише отстегнем пятьдесят тысяч бутылок по рубль семьдесят.

В наступившей паузе было слышно, как что-то скрипнуло внутри Миши — так проколоться: выходит, Чингиз не имел никаких прав на это вино. И на душе самого Ашота было кисло — нет чтобы Миша попался ему не на глазах Чингиза, где-нибудь за дверьми столовой. Не везет так не везет… Обратного хода нет, железные правила брокерских отношений, не терять же Ашоту дружбу с Чингизом! Но все же Чингиз молодец, ничего не скажешь, чистая работа. Двадцать копеек с бутылки за счет разницы в цене означали, что свои пятьдесят тысяч бутылок Чингиз купил по рубль тридцать, считай — даром. Теперь Чингиз отправит вино к себе на склад и придержит недели на три. Перед Новым годом бутылка пойдет за шесть-семь рублей. Конечно, когда есть склад… Все эти мысли мгновенно пронеслись в голове Ашота. Ладно, все равно неплохой навар он поимеет со сделки, даже после того, как отблагодарит знакомого армянина из Кировокана, который работает экспедитором на заводе «Самтрест».

Проводив взглядом Ашота и Мишу, Чингиз вернулся к столу.

— Так что… уступите место на Московской бирже, Петр Игнатович? — Чингиз вернулся к остывшим пельменям.

— Надо подумать, надо подумать, — ответил Балашов.

— Сегодня я вам предлагаю всю партию своих стиральных машин, Петр Игнатович. Завтра к вечеру я вам предложу семьдесят пять процентов, а послезавтра — пятьдесят. Соглашайтесь сегодня.

— Не бери за горло, Чингиз. А через неделю что ты мне предложишь за место на Московской бирже?

— Ломаный грош, Петр Игнатович. За ту цену, что я вам предлагаю сегодня, можно купить место, и не одно. Но надо ехать в Москву, терять время… Соглашайтесь, Петр Игнатович.

На обратном пути Балашов лишь переставлял ноги, метель сама несла его к заветному подъезду. Подняв ворот тулупа, он чувствовал себя младенцем в люльке. Приятное тепло от принятой водки довершало состояние уюта, и все заботы — вчерашние и завтрашние — перемешались и сгинули. Балашов знал себя: едва он переступит порог конторы, как ни один человек не признает в нем выпившего. А выпил он неслабо. Уходя из столовой, Балашов хотел прихватить еще бутылку у кассирши, Чингиз не дал, сказал: «В стране почти сухой закон, партия требует от граждан трезвости, а вы?! Ай-яй, Петр Игнатович, а еще руководитель малого звена зарождающегося в стране бизнеса». Он, значит, малого звена, а этот пострел — большого… Балашов остановился и, преодолевая снежный заряд, обернулся — стоянка такси пустовала. «Уехал мальчик, уехал», — подумал Балашов и удивился сам себе, с чего это он так размяк…

Балашов добрался до своего подъезда, вяло размышляя о жизненной суете, а больше о погоде, что совсем от рук отбилась, где это слыхано, чтобы в конце ноября напустилось такое ненастье, видно, зима будет злая. А может, выдохнется и в законные свои денечки начнет халтурить, как это нередко бывало в последние годы. Никак, Боженька запил и к обязанностям своим относится спустя рукава…

«Ну вот еще!» — воскликнул вполголоса Балашов, приняв спиной тычок двери подъезда. Видно, Боженька мстит за богохульство.

Свежий запах снежной улицы сменил стойкий дух теплой сырости и кошачьего дерьма. Со стороны ступенек слышался постук чьих-то торопливых подошв, и в темнеющей глотке лестничного марша появился Ашот.

— Все в порядке, — проговорил Ашот. — Обрезная доска ждет, можно брать. А где Чингиз?

— Уехал, — Балашов прижал кнопку вызова лифта и, задрав голову, вглядывался в решетчатую клеть шахты, откуда доносился невнятный шум. — Просил через час ему позвонить. Так что возвращайся обратно.

— Лифт не работает, там вещи грузят. Пошли пешком.

— Пешком так пешком, — покорно согласился Балашов. — Как будто на мне нет груза, сто десять кило таскаю.

Он поднимался следом за Ашотом, примечая взглядом замызганную бахрому на штанинах своего проворного маклера.

— В конторе тихо? — Балашов остановился, справляясь с дыханием.

— Вас ждет какой-то человек. — Ашот не торопился, стараясь приноравливаться к хозяину. — Похожий на мою задницу.

— Кто?

— Тот мужчина.

— А… Я думал, пришли те, за оброком. Сегодня их день.

— Может, их уже посадили.

— Дай-то Бог, — подхватил Балашов. — Да, кстати… Ты собирался рассказать о брате.

— Араме? А что рассказывать? Приехали они к Араму, сказали, будешь платить десять процентов дневной выручки. Арам согласился. Сказал: пусть ваш человек сидит, следит, чтобы я не утаил деньги. Пришел какой-то шакал, сел в углу, ждет… Забежал пионер, пострелял на рубль. Арам снял десять копеек. Забежал другой пионер, пострелял, зашел комсомолец, пострелял… В конце дня шакал скопил три рубля. Встал, бросил Араму на стол те три рубля, ушел. Теперь не знаю, что будет… Слушай, такой холод какой тир-мир может быть?!

Балашов остановился и начал хохотать, придерживая живот руками.

— Они что-нибудь придумают, падлы, — Балашов достал платок и вытер нос. — Возьмут твоего Арама за яйца, пусть не думает, что такой умный… гривенники бросал.

— Придумают, — вздохнул Ашот. — Арам тоже нервничает, выход ищет.

— Найдет?

— Арам найдет. Хочет дискотеку сделать из тира. А в охрану возьмет бандитов у этого Ангела, на процент, — Ашот переступил порог конторы.

— Потом твой Арам сам станет Ангелом, — проворчал Балашов в спину Ашота, следом вступая в контору.

— Может быть, — Ашот снял тулуп и шапку, повесил на вешалку. — Такая страна, да. Люди хотят жить честно, из них делают бандитов, — Ашот направился к телефону, надо воспользоваться, что телефон свободен, позвонить поставщикам.

И Балашов снял полушубок, размотал шарф, огляделся.

В дальнем углу, на кушетке, что стояла подле его стола, нахохлившись, сидел человек в потрепанном милицейском малахае, из-под которого виднелись обычные цивильные штаны. Серая шапка с черными тесемками на башке пришельца как бы подсказывала, что человек заскочил ненадолго, ему некогда. Или просто ему чихать на всех, кто его здесь окружает… Иной раз человек еще и рта не успеет раскрыть, как уже вызывает неприязнь, и все, что бы он ни сказал, заранее принимается в штыки, а тем более, если о чем-то попросит…

Балашов приблизился к племяннице, просмотрел запись регистрации маклеров, потом переместился к бухгалтеру, перелистал счета, поступившие на неделе, с утра собирался. Только проницательный взгляд мог определить, что Петр Игнатович в некоторой степени пьян.

Сидящий на кушетке продолжал ждать, отвернув лицо к окну.

Балашов наконец добрался до своего места, шумно сел, одновременно скрипя стулом, шурша бумагами, выдвигая поочередно ящики стола, высматривая что-то внутри.

— Слушаю вас, — проговорил Балашов, не глядя на посетителя. — С чем пожаловали?

— Я от Ангела, — со значением ответил посетитель. — Поручение исполняю. Жду тебя, понимаешь… Хорошо, погода такая, спешить неохота.

Балашов скосил глаза. Круглое белесое лицо мужчины украшал фингал, пряча правый глаз, на губе лущился шрам, едва прикрытый пластырем…

— Как же тебя величать-то? — в недоумении пожал плечами Балашов.

— Не имеет значения, — отозвался посетитель. — Выполняй уговор, Петр Игнатыч, я уже отогрелся.

— Ты бы маску-то снял, неудобно как-то, — пьяный кураж колобродил в голове Балашова. Не удержался и добавил: — Не цирк тут, не маскарад.

— Какую маску?

— На морде. Или у тебя вывеска такая? Что, у Ангела других бойцов нет? Куда подевались его орлы? Или гэпэу их перехватило?

— Какое гепеу, дед?! — Незнакомец явно нервничал.

Инструкция была предельно проста — являешься по адресу, берешь конверт и уходишь.

— Будет болтать, Петр Игнатович. Выполняй договор!

— А где гарантии, что ты от Ангела? Деньги-то серьезные.

Незнакомец потеребил куцую бородку — довод логичный, к тому же предусмотрен инструкцией — Ангел звонил в контору, хотел предупредить, ему сказали, что Балашов на обеде…

Посетитель поднялся с кушетки, подошел к телефону и прижал ладонью рычаг. Ашот с удивлением посмотрел на посетителя, перевел возмущенный взгляд на хозяина — что за наглость? Он разговаривает с клиентом, еле дозвонился до порта…

— Кончай болтать, Карапет, — развязно проговорил посетитель и вьщернул из рук Ашота трубку. Дождался зумера и, прикрывая аппарат спиной, набрал номер.

— Краюхин это, Егор, — проговорил он в трубку. — Надо личность мою идентифицировать, — козырнул Краюхин профессиональным милицейским словцом, передал трубку Балашову и надменно поджал пухлую нижнюю губу, вздутую от рубца.

Давно Егор Краюхин не чувствовал себя персоной с серьезным заданием. Пожалуй, с тех пор, как ушел из милиции в вытрезвитель, соблазнившись халявой. А ему нравилось ощущать себя персоной, имеющей задание. Это главное, что прельстило его в предложении Ангела. Поначалу Егор покочевряжился. А что кочевряжиться, когда Ангел к стене его припер, говорит, не знал, что стал гонцом, так знай — лахудру твою, Веронику, зарядили ребята на перевоз маковой соломки и наркоты. И ты, стало быть, повязан, никуда не денешься, тем более ты мент, как ни крути, значит, дважды виноват. Но не кручинься, все путем. У нас группа небольшая, но крепкая, правда, одни костоломы, а нужен солидный человек, для деликатных поручений. Тем более с милицейским прошлым. Если что и дельных людей, старых своих дружков по службе, вербанешь. И оружие знаешь, и всякие милицейские секреты. Ничего, что выше сержанта не поднялся, даже хорошо, что выше сержанта не поднялся — меньше гонору, больше толку…

Ангел порешил направить Егора получить должок с маклерской конторы. Егор уже побывал вчера на объекте, в кафе у Политехнического института, прошел крещение. Именно там, в кафе, при виде волнения бармена Краюхин и почувствовал свою удачу, почувствовал, как в нем поднимается злое довольство собой, ощутил себя персоной, имеющей задание. Он тогда без всякого разрешения, на глазах бармена, налил себе бокал какой-то фиговины, да еще обронил нагловато: «Что ж ты, сука, законов не соблюдаешь, торгуешь спиртным, когда вся страна на трезвый путь становится по приказу Горбачева? Или тебе наш Генеральный не указ?!» Бармен и не пикнул, перебздел, клоп пивной. Не выставлялся, jchk этот толстяк Балашов. Но ничего, Краюхин не таких перемалывал в вытрезвителе. А то, что Балашов поддавши, Егор смекнул сразу, по шагам, сказывалась практика.

Как алкаши ни хитрят, ни выеживаются, Краюхина не проведешь…

Краюхин снисходительно поглядывал на Балашова круглыми безресничными глазами, пережидая, когда этот закончит переговоры.

— Что ж ты в игры играешь, — бухтел Балашов в трубку. — Прошлый раз приходил порученец, так сразу было ясно, что за персона. А этот? В какой канаве ты его подобрал?! — Балашов бросил трубку на аппарат и сцепил толстые пальцы рук. Лицо его забурело, налилось тяжестью.

— Кончай кино, Петр Игнатыч, гони должок и гуляй месяц, — Краюхин поднял телефонный аппарат, перенес на стол, за которым сидел Ашот, и проговорил с улыбкой: — Звони, Карапет.

— Я не Карапет, я Ашот, — произнес Ашот. — Ашот Савунц.

— Ты Карапет, — Краюхин повернулся спиной.

— Я — Ашот, — голос маклера деревенел.

— Ты — Карапет. И будешь Карапетом, — Краюхин застегивал пуговицы малахая. — И дети твои будут Карапетами, — он еще что-то хотел добавить, но не успел.

Маленький Ашот вскочил с места, словно катапультировал. Подпрыгнул и сильным ударом сбил шапку с башки Краюхина. Шапка серым ядром скользнула по столу Балашова, сметая бумаги, подставку для карандашей, какие-то листы. Все это с шорохом и стуком попадало на пол. Краюхин в изумлении обернулся. Яростные черные глаза горели перед блеклыми гляделками Краюхина, один из которых, казалось, предусмотрительно спрягался в фиолетовую щель.

— Ты что, ты что?! — испуганно бормотнул Краюхин и оттолкнул от себя маленького человечка.

Ашот, отпрянув, успел поддать Краюхина кулаком в живот. Краюхин чуть согнулся и стоял, дрожа, не зная, куда садануть юлой вертящегося вокруг него маклера.

— Ты чего, ты чего?! — продолжал выкрикивать Краюхин и наконец, выбрав момент, пнул ногой Ашота, профессионально, по-милицейски, в низ живота.

Ашот взвыл, прижал ладони к паху и закатил глаза. Балашов вылез из-за стола, подошел сзади к Краюхину, обхватил его тяжелыми руками и, притянув к своему объемистому брюху брыкающегося порученца, неудержимо, точно бульдозер, мелкими и быстрыми шажками попёр его к выходной двери, плечом распахнул обе половинки и вышвырнул Краюхина на площадку, успев напоследок еще поддать коленом, отчего бедняга ухнул куда-то в темнеющую горловину лестницы. «А деньги?!» — успел проорать Краюхин.

— Хрен вам в ухо! — поставил точку Балашов.

Племянница Катя подскочила к двери и метнула на площадку шапку с черными тесемками, захлопнула дверь и щелкнула замком.

Ашот сидел в углу кушетки и тихонечко подвывал, растирая промежность. Балашов сел рядом, тронул ладонью колено маленького маклера.

— Ашот, Ашот… Почему обиделся? Ну, Карапет, подумаешь. У меня в армии был лейтенант, его звали Карапет, что особенного?

— Я Ашот, я Ашот, — пыхтел маклер, продолжая массаж.

— Ладно, Ашот так Ашот, — согласился Балашов. — Теперь, по крайней мере, я знаю, как выглядит твоя задница, — и, отдуваясь, тяжело поднялся с неудобной кушетки. Прихватил со стола телефонный аппарат.

Вернулся к себе, немного посидел в неподвижности, придвинул телефон, достал записную книжку, перелистал…

— Что-то не найду, — процедил Балашов. — Катерина, где номер Чингиза Джасоева?

— В общежитии?

— Нет… Он еще оставлял какой-то Татьяны… Вот, нашел! — и, считывая со страницы блокнота цифры, Балашов принялся медленно накручивать диск, словно раздумывая — звонить, нет?

Телефонная трубка хранила тепло Татьяниной ладони. Еще бы! Татьяна сжимала трубку не менее получаса. И едва закончился разговор, как телефон вновь затрендел. Татьяна подняла трубку, выслушала и молча протянула Чингизу.

— Алло, — Чингиз прижал плечом трубку. — Петр Игнатович?! Я ждал вашего звонка. Согласны? Завтра я постараюсь уладить формальности в нотариальной конторе у Фрунзенского метро… Да, да, я вас хорошо слышу. — Чингиз выбил из пачки «беломорину», прикурил и, сдвинув удобней низкую скамеечку на кривых узорных ножках, присел. Он слушал, изредка вставляя короткие, ничего не значащие слова-отметины, знак того, что слушает внимательно, не дремлет.

Татьяна входила-выходила из комнаты, занимала себя какими-то пустяковыми заботами: то чайником, то кастрюлей, то тряпкой, то еще чем-то. Чингиз натыкался на нее взглядом случайно, поглощенный телефонным разговором. Прихватив банное полотенце, мешочек с мылом и шампунем, Татьяна покинула комнату, с силой хлопнув дверью. «Что она злится?» — спросил сам себя Чингиз, продолжая слушать Петра Игнатовича… В конце разговора он еще раз подтвердил, что приглашает Балашова на работу в «Крону-Куртаж», и попросил передать Ашоту, что завтра с утра оформит документы на сделку с вином и обрезными досками.

Чингиз оставил телефонную трубку и вновь разжег потухшую папиросу. Люстра перевернутой елкой отдавала просторной комнате яркие к ночи огни своих шести ламп. Свет проникал повсюду, как воздух, казалось, свет пронзал даже ковер, за которым пряталась дырка от пули, пущенной в устрашение бывшего мужа Татьяны. Чингиз выменял пистолет в части, где когда-то служил, у знакомого сверхсрочника на джинсы и ношеные кроссовки. Тогда же он увез из Кингисеппа полевой бинокль и еще кое-какую военную мелочевку, с чего, и началась его фарцовая мутня. А мог бы увести танк или пушку, жаль, не было на них охотников, пристрелки на просторах страны тогда только начинались и ничего, кроме испуганного недоумения, не вызывали. Это сейчас, в конце 1989 года, можно было бы подумать о перепродаже оружия в расчете на нестыдный профит. Все чаще и чаще Чингиза занимала мысль, что нет преград для серьезного и богатого бизнеса. Что кажется на первый взгляд несбыточным и наивным, на поверку оказывалось не таким уж и несбыточным и наивным — надо только не терять уверенность и не бояться молвы, меньше задаваться мыслью, что думают окружающие. Они всегда — по мере твоего успеха — будут думать о тебе брезгливо вслух и со жгучей завистью про себя, такое уж человеческое гнильцо. Не надо их дразнить своим благополучием, кроме коротких минут утоления собственного тщеславия, никакого толку не будет. Вот и сегодня, при встрече с этим Мишей… Конечно, Миша сукин сын, но все можно было проделать тоньше, умнее. И Ашоту надо было оставить больший процент. Конечно, обратного хода нет, самое опасное выглядеть в бизнесе сентиментальным, но впредь надо думать. А главное — пожалуй, самое главное — не бросать слов на ветер, не болтать впустую. Мысль Чингиза вновь откатилась к хитрецам из «Катрана», к генеральному директору Женьке Нефедову. Наказать этих прощелыг примитивным мордобоем неинтересно, только что потешишь самолюбие. Надо наказание провернуть с пользой для «Кроны», а лучше с пользой для «Кроны-Куртаж», если Феликс согласится передать решение конфликта ему, Чингизу…

Из коридора послышался шорох, словно разворачивали рулон пергаментной бумаги, и через паузу донесся размеренный бой часов славного мастера Винтера. Один удар, второй, третий… Шесть часов! К семи Татьяна уйдет на работу в ресторан при гостинице «Мир», и можно будет посидеть, добить «банковский учет». Чингиз уже сдал зачет по этому предмету профессору Гулю, теперь предстоит экзамен. Интересно, выздоровеет ли профессор — на кафедре поговаривают, что он ложится на операцию и экзамен будет принимать доцент Суворов, полный мудак, фамилию позорит…

Последнее время Чингиз все увлеченней вникал в премудрости финансовой науки. Его ставили в пример на факультете, предлагали перевести на дневное отделение. Одно время он решил, наоборот, уйти в заочники, постараться как можно быстрей разделаться с институтом, сдать большинство экзаменов экстерном. Но с некоторых пор почувствовал почти физический кайф от занятий. Токи, что будоражили его каждодневными заботами, широко и свободно находили ответ в книгах, набранных в библиотеке института. Это увлечение как азартная шра. Феликс и Рафаил Дорман относились к его теоретизированию снисходительно. Их, закончивших холодильный институт, заботы Чингиза оставляли равнодушными. Если возникали проблемы, они заглядывали в книгу. Или звонили специалистам, консультировались. Может быть, и Чингиз так же поступал бы, имея навык, но он жил своими законами. И еще — родители! Мать в каждом письме требовала, чтобы Чингиз не бросал институт, не позорил семью, в которой все имели высшее образование. Что она скажет соседям?! Не получишь диплом — домой не возвращайся, на порог не пустим. Поначалу Чингиз смеялся над слабостями родителей, но постепенно их настойчивость «достала» Чингиза. Послушание родителям — краеугольный камень кавказского воспитания — генетически закладывалось детям на протяжении веков и было столь же непреложным, как законы мироздания. Законы эти ослабевали, когда дети покидали родину, а иной раз вроде бы и начисто исчезали. Но все равно след их оставался, вызывая у одних цинизм, как ответную реакцию, а у других — сентиментальную нежность и чувство вины. Были и третьи — к ним относился Чингиз — те, которые совмещали в себе и цинизм, и сентиментальную нежность…

Татьяна вернулась в комнату так же шумно и стремительно, в халате, застегнутом на все пуговицы.

Лицо ее без макияжа, распаренное душем, выглядело простым и бабьим.

— Мне тоже принять душ? — игриво проговорил Чингиз, преграждая дорогу.

— Как хочешь, — сухо ответила Татьяна и, увернувшись, прошла к шкафу, разгоняя волну свежести и мыла. — Мне некогда, я опаздываю.

— Сразу и некогда. Нам много времени и не надо, для настроения.

— Раньше бы думал. Теперь мне некогда.

— Раньше звонил Балашов, помнишь, я у него работал в кооперативе. Тот, на которого «наехали» бандиты, я тебе рассказывал. Балашов вообще хочет закрыть контору, перейти ко мне, в «Куртаж».

— И привести с собой тех бандюг, — проговорила Татьяна.

Чингиза кольнула эта фраза, он и сам подумал, но…

— С нами им будет трудней. Во-первых, мы и сами с усами, во-вторых, у нас нет наличных денег и, думаю, не будет. Все в контрактах, все на счету…

— Надо будет — найдете, — перебила Татьяна. — Вас по одному сушить будут. — Татьяна вытянула из шкафа костюм и скрылась в соседней комнате, защелкнув замок…

Честно говоря, поводов для негодования у Татьяны было более чем достаточно. Три недели Чингиз не являлся, только позванивал, ссылаясь на занятость. Наконец сообщил, что сегодня обязательно придет, соскучился. Татьяна отправила дочь к матери, наготовила всякой вкуснятины, прождала весь день. К вечеру Чингиз явился навеселе и с учебниками…

— Сама виновата, — крикнул Чингиз в глухую дверь. — Зачем сказала, что звонил Балашов? Вот я и поехал. Немного посидели. Я и не пил совсем, только понюхал.

— Пьян был в стельку, — ответила из-за двери Татьяна. — Попрошу соседа Федорова тебя усыновить, будете на пару кирять. Я еще и ту пятницу, блин, не забыла.

В ту пятницу Татьяне достали билеты на какой-то концерт в Октябрьский зал. Ажиотаж вокруг концерта был большой, люди стояли в кассу с ночи, а Татьяне принесли билеты в гостиницу. Чингиз не любил этих дрыгунов, электронных певцов, в последнее время их развелось, как тараканов. Но не в этом дело, он пошел бы посмотреть на полный зал кретинов, что дергались в такт какофонии, но увлекся междусобойчиком на кухне у Толика Збарского. Что стало с билетом, Чингиз до сих пор не знает, кажется, Татьяна все же пошла на концерт, Чингиз звонил, ее дома не было, сосед Федоров донес, что Татьяна расфуфырилась и куда-то дунула…

— Хочешь, я куплю билеты, — проговорил Чингиз в дверь. — Поет этот, забыл фамилию. С женской прической и напудренным лицом, чистый педераст. Открой дверь, дело есть.

— Все твои дела не здесь, — Татьяна вышла из комнаты в строгом служебном костюме, с искусственным цветком в петлице. — И вообще, нам надо поговорить. Ты останешься или уйдешь?

— Останусь, — улыбался Чингиз. — Слушай, почему ты считаешь, что я переменился? Почему тебе не нравится, что я купил себе костюм?

Татьяна вскинула лицо. Ее странной формы глаза — суженные к переносице и овальные у висков, точно косточки от слив, — холодно смотрели на Чингиза.

— Потому что ты купил костюм без меня, это первое. Я сейчас разговаривала по телефону почти полчаса. О чем я говорила? Скажи?

Чингиз развел руками, не понимая, куда Татьяна клонит.

— Ты понятия не имеешь, хоть я и громко говорила. Не знаешь, да? Потому что тебе стало безразлично — есть я рядом или меня нет. Было бы не безразлично, ты бы подслушал, о чем я говорю так долго.

— Подслушивать нехорошо, — с досадой ответил Чингиз.

— Нехорошо, когда человек для тебя чужой. Все! Жареная картошка с котлетой на плите. Ляжешь спать, выдерни шнур телевизора из розетки, у одного нашего официанта ночью телевизор вспыхнул, весь дом сгорел.

Татьяна вышла, хлопнув дверью, — как из автомобиля. Чингиз сделал в сторону двери непотребный жест и вернулся к столу, на котором скучал учебник по банковскому учету. Перелистал несколько страниц, но мысли перескакивали от Татьяны к заботам «Куртажа» и вновь к Татьяне. Когда-то его занимал вопрос — как отнесутся родители, если он приедет к ним с русской женой, да еще старше его на несколько лет, да еще с ребенком. Теперь эти мысли его не посещали. Признаться, он почти не вспоминал Татьяну, когда покидал дом на Большой Пушкарской. Все его существо занимали дела. Безоглядно, как наркомана, озабоченного только наркотиками. Вероятно, он такой человек, если страсть, то одна — или к женщинам, или к делам. Конечно, глупо. Наоборот, страсть к женщинам обостряет страсть к делам, хочется в ее глазах предстать более удачливым, а у него — наоборот. Ему на это ровным счетом начхать, страсть к делам вмещала всю остальную жизнь. Возможно, в дальнейшем, когда он насытится этой страстью, когда она станет привычной, как пресная вода, он вернется к другим прелестям жизни… Или просто Татьяна ему надоела? Что в ней особенного? Баба как баба. И в постели так же привычна, словно одеяло или подушка. А может быть, его больше заботят отношения… Рафаила с Ингой, чем свои отношения с Татьяной? Рафаил и не рассказывает, чем закончилась встреча с этим стукачком Сулейманом. Судя по присланным в подарок папиросам «Беломор» и возвращенному долгу, встреча окончилась мирно. И даже дружелюбно. Но не может быть, чтобы Рафаил не довел дело до конца, как задумал. Хотелось бы повидать эту Ингу…

Чингиз отодвинул учебник, встал и вышел в коридор. Извилистый, в три поворота, коридор был уставлен всяким добром — велосипеды, лыжи, какие-то трубы, чемоданы у дверей, выставленные туфли, коробки с тряпьем, на гвоздях висела одежда, головные уборы…

Кухня торцом замыкала коридор. Просторная, с газовыми плитами вдоль стен, шкафчиками, полками с посудой, табуретами у каждого столика… Посреди кухни, опустив голые ноги в таз с водой, сидел сосед Федоров и перевязывал колено бинтом. Второе колено, буро-синее от спекшейся крови, выпятило утлые свои кости, обтянутые серой кожей, в ожидании очереди на перевязку. На полу стояла бутыль с какой-то жидкостью. Рядом валялась алюминиевая столовая ложка.

Чингиз подошел к плите. Поднял крышку сковороды. Крупная котлета лениво расположилась в обрамлении розовых картофельных пятачков, нарезанных, как любил Чингиз, кружочками. Чингиз взял с полки спички, чиркнул и поднес к конфорке. Под решеткой плиты расцвела голубая ромашка веселого огонька…

— Как дела, Федоров? — проговорил Чингиз.

— Хреново.

— А что так?

— Хреново. Помереть хочу, не знаю как.

— Поживи еще. — Чингиз передвинул сковороду и пошуровал ножом, разгоняя картошку по дну.

— Разве это жизнь? — Федоров отмерил из бутылки столовую ложку снадобья и, полив колено, принялся размазывать донышком ложки, морщась от боли. — В поликлинике был, не принимают, падлы, говорят, вначале проспись.

— Помереть хочешь, а сам в поликлинику бегаешь? Федоров помолчал: действительно, неувязочка происходит. Положил ложку и принялся хлопотать с бинтом…

— Слушай, скажи честно. А то я ночами не сплю, все думаю. — Федоров оставил бинт и смотрел на Чингиза васильковыми детскими глазами. — Скажешь? Только честно.

— Скажу, — беззаботно ответил Чингиз.

— Это ты тогда пальнул из пистоля в Пашку, Танькиного мужа в отставке, ты? Только честно, между нами.

— Ну… я.

— Во! Так я и знал. А то все «на улице, на улице»… Будто я совсем уже… А в меня сможешь пальнуть? Незаметно так, когда я в крутом подпитии пребываю. Незаметно. А я тебе комнату завещаю, со всем барахлом.

— Маловато.

— Ну… часы еще отдам, что в прихожей стоят. Антикварные. Винтеровские. Сам собирал, ремонтировал. Я ведь таким мастером был, на весь Питер. В Бурэ работал, на Невском.

— Так ты же часы продал соседям.

— Ну и что? Пусть мне на тот свет жалобы шлют, — Федоров засмеялся, щеря несколько желтых зубов из-под плоских белесых губ, немногое, что у него осталось от этой его окаянной жизни.

— Нет. Не согласен, — Чингиз еще раз перемешал картошку, перевернул котлету.

— Почему?

— Поживи еще, посмотри.

— На что смотреть? Ничего нет вокруг, одни подлецы, — и, помолчав, проговорил: — Не пульнешь — заложу. Скажу, пистоль хранишь.

Чингиз обернулся, посмотрел в детские глаза алкаша.

— Ну и… хорек ты, Федоров.

— Хорек не хорек, а заложу. Один у тебя выход — пульнуть в меня.

— Ладно. Согласен. Когда тебя устраивает?

— Да хоть сейчас, — оживился Федоров. — Чтобы второе колено, сучье, не перевязывать.

— Так ты трезвый.

— Ну, трезвый, — согласился Федоров и хитро подмигнул: — А я вот эту бутылку выпью. Уже пробовал на язык, вроде на спирту замешана, — он поднял бутылку с зельем и встряхнул. — Мне много не надо, я от ложки могу окосеть. А?

Чингиз набрал в чайник воду и зажег вторую конфорку.

— Нет, не пойдет, — сказал он. — Ты и завещание не составил. Хочешь, чтобы я тебя на халяву пульнул?

— Какая халява, какая халява! — Федоров дернулся на табурете и, завалив таз, пролил воду на пол. — Вот… Из-за тебя. Теперь соседи начнут мне счет выставлять к оплате, едри их в сосиску. Хорошо, Танька ушла, самая горластая. И дочка ее, гнида, все норовит меня опозорить, маленькая, а вся в мать.

Чингиз хотел осадить сплетника, но удержался. Не потому, что глупо заводиться с алкашом, а просто чувствовал в себе равнодушие ко всему, что его окружало здесь, на этой кухне, в коммуналке по улице Большая Пушкарская. Что ему этот Федоров, эта квартира, эти сплетни… эта Татьяна?!

— Беги от нее, беги. Я тебе добра желаю, — пыхтел Федоров, выжимая подмокшую марлю. — У меня в Бурэ работал мастер, богатейший мужик. Дочка у него, вот такая жопа, — Федоров развел руки. — И без детей. Могу познакомить. Услуга!

— Вот за эту услугу я, пожалуй, в тебя и пульну при случае. Так на так. Будем квиты, как говорил мой приятель в армии, украинец.

Чингиз погасил обе конфорки. В комнате он собрал книги, сложил их в кейс, надел новый серо-голубой костюм, пальто. Вытащил из розетки шнур от телевизора, погасил свет. Вышел в коридор, захлопнул дверь, наклонился и сунул ключ под перевернутый детский горшок.

Озябший троллейбус, спотыкаясь на остановках, нес Чингиза по Большой Пушкарской, переполз со своей ношей мост Строителей, бывший Биржевой, обогнул стрелку Васильевского острова, перевалил Дворцовый мост, миновал Дворцовую площадь, громыхал контактными перемычками, свернул на Невский проспект, перевел дух и понесся к заветной остановке у Казанского собора. Здесь он выпустил Чингиза и, довольный своей работой, понесся дальше, поводя усами-штангами…

Ветер жуликовато шнырял по пустым аллейкам сквера, легкомысленно путаясь в колоннах собора с липкими мокрыми снежинками. Иногда, при сильном порыве, ветер швырял снежинки в свидетелей своего распутства — славных полководцев Барклая-де-Толли и Кутузова, но те, отвернувшись, не обращали внимания на его проделки.

При небольшом подпитии или просто в хорошем настроении Чингиз здоровался с полководцами. И сейчас у него было вполне хорошее настроение. Отсалютовав генералам, он втянул голову в плечи и заспешил в общагу…

Дежурная бабка, как обычно, вязала свой бесконечный чулок, не обращая никакого внимания на тех, кто приходил-выходил. Елозила себе спицами, точно за ней гнались.

Чингиз поднялся на пятый этаж. В коридоре было непривычно тихо, чувствовалось приближение сессии, и к тому же сегодня по телику хоккей… У окна, за которым начинался «изолятор», стоял мужчина в плаще и шляпе. К ногам мужчины жался небольшой чемоданчик. Заметив Чингиза, мужчина подхватил чемоданчик и двинулся навстречу расхристанной танцующей походкой, подтягивая подошвы.

— Не узнаешь, бля?! — проговорил мужчина, как-то по-особенному растягивая фразу. — А если я сыму? Гоп! — Он сдернул с головы шляпу. — А я тебя сразу признал, как только ты на свет вышел. У меня глаз — ватерпас, я ж тебе говорил.

Что-то было знакомое в этой худой физиономии с круглыми птичьими глазами и длинноватым носом, перебитым на горбу.

— Тебе опять паспорт показать? — В голосе мужчины прозвучала обида. — Пожалуйста. Могу. Не жалко, — он полез во внутренний карман плаща. — Когда нужен был лес из Тюмени, так признавал…

— Целлулоидов, что ли? — осенило Чингиза.

— Ну?! Он самый, — обрадовался мужчина. — Вася Целлулоидов, бля. Собственной персоной.

— Что ж ты тут делаешь, на этаже? Заблудился, что ли?

— Заблудился. Целлулоидов и на луне не заблудится. Тебя искал, бляха. Телефон общаги сохранился, если в свою книжку внес — считай, как в швейцарском банке, навсегда. Ну! Словом, забросили меня к тебе умные ребята с поручением. Говорят, лети, Целлулоидов, вези предложение, а то у нас пока крепких связей нет с башковитыми людьми, материковыми, а ты вес имеешь — во, мотоциклы для всего поселка раздобыл. Не с пустяками я к тебе прилетел, Чингиз Батькович… Только ты меня ночевать к себе пусти, без крыши я оказался, пока ждал тебя. А завтра я обратно.

Да, наверняка не по пустякам свалился сюда этот Вася Целлулоидов из своей тайги. Еще тогда, на почте, отбивая телеграмму в Тюмень, Чингиз удивился хватке этого полууголовного типа, одна записная книжка с телефонами о многом говорила…

— Прошу, Целлулоидов, — гостеприимно проговорил Чингиз, направляя за плечи гостя к своей комнате. — И ночлег обеспечу, и чаем напою…

— Ну, этого чая у меня навалом с собой. Не обижу, — Целлулоидов тряхнул чемоданчик.

В ответ раздался короткий и четкий стеклянный звон.

Почетный акционер «Кроны» рыжий спаниель Тиша шнырял вдоль коридора, приветствуя задранной задней лапкой холмик еще не убранного строительного мусора. Тиша хоть и слыл воспитанной собакой, но нежно-салатовая окраска стен коридора, зеленые батареи отопления и аквамариновые плинтуса вводили в искушение, пробуждая в Тише «инстинкт Михайловского сада», где обычно Тиша вольготно справлял нужду.

В звание почетного акционера Тишу возвели торжественно, с вручением медали и колбаски в качестве премии. Именно Тиша одарил генерального директора «Кроны» Феликса Евгеньевича Чернова личным кабинетом. Дело обстояло так. Оставленный своим озабоченным хозяином Толиком Збарским на произвол судьбы Тиша бегал среди рабочих, что доводили до ума полуподвальное помещение на улице Гоголя. У стены, которая на плане граничила с внутренним двором, Тиша проявлял беспокойство, скулил и лаял, виновато глядя на работяг. «Может, пес вынюхал клад, — всерьез переговаривались между собой рабочие, — с чего это ему бузить у той стены?» Дом старинной кладки, купеческий. Владелец сдавал меблированные комнаты господам состоятельным. Может, кто и упрятал добро! Так что шанс был… Разворошили сложенные у стены доски и обнаружили в известковой мазне некоторую разницу в цвете. Вроде бы вся стена, как и положено быть забытой подвальной стене, — грязно-серая, в подтеках, заусенцах и трещинах, и вдруг широкое пятно пожелтее и глаже. Ткнули ломом — раз-другой, штукатурка обвалилась, а под ней — замурованная дверь. Вскрыли. Дверь прятала довольно просторное помещение, заваленное истлевшими плакатами, призывами, лозунгами, портретами членов Политбюро во главе с отцом всех народов до 1953 года. А также гипсовыми изображениями самого папаши, бурые тома его биографии и всякой лабудой времени, когда водка стоила три рубля пятнадцать копеек, о чем вспомнил один из работяг, человек хоть и в летах, но на такой продукт память имел цепкую. Правда, ему возразили другие аналитики, дескать, не могла водка стоить таких денег, если учесть, что Хрущев в 1961 году низвел рубль до десяти копеек! Тогда что ж, водка, выходит, стоила тридцать копеек?! Да быть этого не может, поди, не царские времена! Свара поднялась громкая. Дело дошло чуть ли не до рукоприкладства. Кто-то сгоряча наступил Тише на лапу, и визг собачки всех облагоразумил…

Открытие спаниеля Тиши позволило решить три проблемы: места дислокаций генерального директора, секретаря генерального — Зинаиды — и, если не жалиться, выделить закуток заместителю генерального по общим вопросам — Забелину Виталию Андроновичу, личности любопытной, некогда служившему в морском пароходстве инженером по снабжению, должности, вызывающей недоумение у знатоков. Забелин знал многие «входы и выходы» в лабиринте административно-общественной жизни города. К знакомству с Забелиным Феликса подвел Платов, райкомовский чин.

Вообще Платов не упускал из поля зрения затею Феликса и его приятелей. Звонил по телефону, интересовался нуждами. Именно с его помощью и удалось пробить в инстанциях этот полуподвальный отстойник в центре города, пройти все подводные и надводные рифы на пути к аренде помещения в исторической части города. Кстати, не без помощи Платова удалось добиться разрешения архитектурного управления пробить окна в глухом саркофаге, который обнаружил рыжий Тиша. В конце зимы строительные рабочие покинули объект, оставив кое-где неубранный мусор на радость Тише…

Отсалютовав у кучи, что высилась подле той самой заветной двери, Тиша принялся скулить, вскидывая голову. Дверь отворилась, и секретарша Зинаида — добрейшая душа — впустила почетного акционера в приемную, не дальше: в кабинете генерального директора проходило совещание, на которое Тишу не приглашали. Пришлось собачке покориться и лечь под вешалкой, так сладко пахнувшей шубой хозяина, Толика Збарского. И еще курткой на овчине принадлежащей человеку, который подсел в машину хозяина. Потом они втроем прохаживались по аллеям родного Михайловского сада, сменившего зеленую окраску на белый снежный наст. Если бы Тиша понимал, о чем разговаривали хозяин и владелец куртки на овчине, то перестал бы гоняться по снежным аллеям за голубями.

Семен Прокофьевич Гордый до прогулки в Михайловском саду с Толиком Збарским работал в системе государственной безопасности. Но с некоторых пор ушел в отставку, имея за плечами всего лишь сорок пять лет. Да и на здоровье не жаловался, хоть и приходилось работать в Уганде и на Ближнем Востоке, пока Анвар Садат, президент египетский, не турнул из страны всех советских советников. Афганистан тоже был отмечен в послужном списке. Причину, по которой Семен Гордый попал в немилость высокого начальства, он бы не выдал и на Страшном суде, да и Збарского причина та не интересовала. Збарского интересовал сам Семен Прокофьевич. Познакомились они в 1982 году в туристической поездке в Испанию за два года до того, как Толик загремел в колонию по статье 147, часть I (мошенничество). В туристической дружине Семен Гордый представлял глаза и уши Комитета госбезопасности, но вел себя скромно, не задавался и не привередничал. А с Толиком Збарским так вообще свел дружбу, время от времени перезванивались, поздравляя друг друга с праздниками и Новым годом. В период отсидки Збарского по статье телефонные перезвоны прекратились. И вот спустя много лет они вновь повстречались. Збарский не стал крутить вокруг да около. Семен Гордый был не из тех, кого можно водить за нос. Разговор велся конкретный: Збарский от имени генерального директора предлагал Семену Прокофьевичу Гордому работу в «Кроне» с окладом гораздо более высоким, чем тот получал в Комитете госбезопасности до ухода на пенсию. И профиль менять не надо — работа предлагалась по специальности.

В последнее время все чаще и чаще появлялись факты нарушения договоров о намерениях на значительные суммы как в рублях, так и в валюте, отчего «Крона» терпела убытки. Выяснялось, что заказчиков переманивали другие фирмы на более выгодных условиях. Каким образом им удавалось узнать секреты «Кроны», оставалось загадкой. Так вот, не хочет ли Семен Гордый организовать отдел безопасности и охраны производственных интересов с тем, чтобы выявлять и пересекать подобные действия. К примеру, существует в Ленинграде фирма «Катран» с генеральным директором Евгением Нефедовым во главе. «Катран» увел из-под носа «Кроны» жирный кусок — заказ барнаульцев на несколько миллионов рублей. Хорошо бы разнюхать, на какой стадии выполнения находится этот заказ. И разработать превентивные меры, которые могли бы в решающий момент заставить «Катран» принести не только извинения «Кроне» за нанесенный ущерб, но и компенсировать этот ущерб. Проще говоря — потаскать для «Кроны» из огня жареные каштаны, а заодно преподать урок для тех, кто нарушает договора о намерениях. Скажем, с тем же казеином. Завод в Самаре нежданно-негаданно отказался от поставок казеина и передоверился какой-то неизвестной компании. Почему? Кому? На каких условиях?.. Семен Гордый слушал Збарского внимательно, меланхолично отщипывая от батона вкусный мякиш и подкидывая Тише, чем вызывал у песика симпатию и расположение.

Вот и сейчас, лежа под вешалкой, вбирая запах шубы хозяина и тот, уже знакомый, от овечьей шкуры, Тиша дремал, полный радужных воспоминаний. И когда за дверью раздались шаги и голоса, Тиша вскочил и вытянул мордаху, подрагивая черными ноздрями, махая хвостом с обильной рыжей бахромой.

— Дождался, песина, дождался, — проговорил Феликс.

— Дождался, — согласился Збарский. — Тиша дождется.

— Тиша своего дождется, — уточнил Семен Гордый, высокий мужчина с головой, напоминающей просторной лысиной крупный бильярдный шар. Щеточки усов над короткими губами, чуть приподнятые вверх на уголках, придавали лицу веселое выражение.

Секретарша Зинаида проводила троицу глазами и юркнула в кабинет. Сноровисто смела на поднос пустые чашки, пепельницу, вазочку с конфетами «Каракум» и печеньем. Открыла форточку. Холодный воздух сквозняком дунул из тихого двора, наводя глянец на репродукцию картины Рериха, на двух бронзовых клодтовских лошадей, охраняющих письменный прибор, перекидной календарь с фотографией сына генерального директора Игорька на бронзовом вылете подставки…

Только сейчас Зинаида заметила садящую в нише комнаты юриста «Кроны» Ревунову.

— Ох, Галина Кузьминична, я о вас и забыла, — смутилась Зинаида и засмеялась. — Сидите в уголочке, как мыша. А здесь так накурено.

— Думаю, Зинаида, думаю, — низким надтреснутым голосом ответила Ревунова. — А курю я уже лет тридцать, так что нормальная моя атмосфера.

Неделя, как Ревунова приняла предложение Феликса Евгеньевича перейти на работу в «Крону». Служба в исполкоме Ревунову материально устраивала, если учесть еще и приработок в юридической консультации, но скука… невыносимая скука и однообразие. Холод, полумрак помещений исполкома, толпа разъяренных горожан, требующих свое, и полное равнодушие чиновников. Чашу переполнил ерундовый случай — кто-то спер ковровую дорожку в коридоре исполкома. Комендант ходил по отделам и допытывался, у кого на кого подозрения… Ревунова позвонила Феликру и сказала, что если обстоятельства не изменились, то она принимает предложение, сделанное еще в те времена, когда Ревунова помогала составить учредительную документацию и проводила ее через бюрократические препоны. Бьша еще одна причина перехода ее в «Крону». Галина Кузьминична надеялась пристроить в «Крону» сына-педагога, не век же ему маяться в школе на нищенском окладе.

— А что, Галина Кузьминична, — проговорила Зинаида, — этот наш новый сотрудник, с такой… шевелюрой…

— Не нравится? — усмехнулась Ревунова.

— Очень заметный. Все у нас кудрявые, а этот лысый. — Зинаида осеклась — в кабинет вернулся генеральный директор, следом, бочком, как бы пританцовывая, проник Забелин. Его детское лицо с круглыми глазами сияло удовлетворением и оптимизмом. Хохолок на затылке топорщился, точно рыбий плавничок. И вообще он был похож на окунька.

Забелин воротился из местной командировки на молокозавод, где вел переговоры по заданию Феликса.

Тот вспомнил о заместителе главного технолога молокозавода Николае Гавриловиче, с которым попал на выездную сессию суда.

— Встретил как родного брата, — Забелин раззявил в улыбке узкий рыбий рот, полный мелких зубов. — Как же, как же, говорит, помогу своему подельнику, найду казеинчик. Превосходное качество, Феликс Евгеньевич, по шкале Тернера тянет до трех десятых, жирность до одного процента. А Самара нам поставляла полпроцента, и мы радовались. И зольность в норме. Словом, обещал дать двадцать тонн, как в аптеке, в мешках с полиэтиленовой прокладкой. Экспорт! Куда будем посылать?

— Ну, это уж не моя компетенция, — радовался Феликс. — С этим вы в торговый отдел, к Рафаилу Наумовичу.

— Так ведь Дормана нет на работе второй день, — Забелин почему-то посмотрел на юриста. — Болеет, нет?

Феликс нахмурился. С Рафинадом что-то происходило. На работе он появлялся все реже и реже, замкнулся, избегал встреч наедине, а в последние два дня вообще исчез.

— Ладно, Виталий Андронович… там его заместители, они в курсе. Вероятно, казеин пойдет в Чехословакию, по бартеру. Чехи нам отгрузят бижутерию.

— Если опять таможня не начнет свои штуки. — Забелин выскользнул из кабинета, подобно маленькой рыбешке.

Отношения с таможней никак не обретали постоянства и надежности. Казеин не относился к лицензионному товару, а таможня все равно фордыбачила. Один Дорман с ними договаривался, и естественно, не без подарков. Но долго так продолжаться не могло, надо искать безотказные пути.

— А зачем искать? — заметила Ревунова. — Вспомните прецедент с компьютерами… Кстати, вы получили акции американской фирмы?

— Нет еще. Дорман ждет их. со дня на день, — мрачно отозвался Феликс; вновь это тихое исчезновение Рафинада. Или на сей раз он отправился через океан за акциями компании «Ай-Би-Эм»?!

— Может быть, он уехал в Выборг? — Ревунова догадалась, о чем размышлял генеральный директор.

— Не думаю. Мы недавно были в Выборге, осматривали цех, — ответил Феликс. — Кстати, вы оформили договор с Юханом Юлку?

Ревунова кивнула. Договор с директором рубероидного завода на аренду цеха был составлен и завизирован, Дорман должен был его отправить в Выборг.

— Пока договор в папке, на столе у Дормана. Я видела эту папку утром…

— Ладно, — резко оборвал Феликс. — Что вы имели в виду, вспомнив акции американской фирмы?

— У меня появилась идея, — Ревунова прикурила давно зажатую в пальцах сигарету. — Если вы получите право продавать изделия «своей» фирмы, те самые компьютеры, то почему бы не притянуть к этому и казеин? Чтобы не заглядывать в глаза таможенников с унижением и взяткой.

— Да… Но фирма «Ай-Би-Эм» не производит казеин, она производит компьютеры.

— Создайте другую фирму, — предложила Ревунова. — Фирма будет закупать в России казеин для собственных нужд, а не для перепродажи, как вы делаете сейчас. А это другой коленкор — и по налогам, и для таможни.

— Создать свою фирму за рубежом сложно, Галина Кузьминична. Существует секретное постановление правительства за номером четыреста двенадцать. О создании предприятий за рубежом. Я видел его в Москве, приятель показывал. Требуются разрешения и от КГБ, и от Минфина, и еще от десятка учреждений… Безнадега.

— Хорошо. Допустим, вы не в силах создать собственное предприятие за рубежом. Ну… а купить вы его можете? Не создать, а купить. Готовое. Есть такое понятие — лакуна, белое пятно. Когда о предмете ничего не сказано: ни да ни нет. Например, о создании собственного предприятия за рубежом есть постановление правительства, а о покупке — ни слова. Вот и пользуйтесь этим. Скажем, в той же Англии, купить предприятие… на бумаге — никаких проблем. Составляете устав, самый приблизительный, платите сто фунтов — и вы владелец предприятия.

— А гражданство?

— Не имеет значения. Сто фунтов! Все ваше гражданство.

Феликс с интересом смотрел на своего юрисконсульта.

— Не смотрите на меня так, — засмеялась Ревунова. Ее базедовые глаза под стеклами очков казались заплаканными. — Я вам подсказываю не как обойти закон, а как его не нарушить. Не в пример этой вашей затее, — и Ревунова повела головой в сторону двери, за которой среди помещений, занимаемых сотрудниками «Кроны», предусмотрена и комнатенка для нового начальника отдела безопасности — Семена Прокофьевича Гордого…

— А чем он вам не нравится? — буркнул Феликс.

— Я имею в виду не личность, а затею. Легализировать полукриминальный отдел.

Феликс откинулся на спинку кресла и, сцепив пальцы рук, уютно оперся на них затылком. Он заметил, что Ревунова старается сесть в стороне от прямого света, куда-то в угол, в затемненную сторону. То ли не выпячивает возраст, то ли какая-то осторожность, хотя и не скажешь — тетка рисковая и решительная…

— Знаете, что произошло не так давно у платформы Девяткино? — проговорил Феликс. — Большая разборка двух банд. С автоматами, гранатами, все, как в кино…

— Я слышала, — отозвалась Ревунова. — В курсе. Какая-то там тамбовская группировка… Что-то не поделили между собой…

— То была увертюра, с несколькими трупами. А первый акт нашей бандитской оперы начался со взрыва фирмы «Лепеко». Это был не взрыв, Галина Кузьминична, это был сигнал, и, кстати, не первый. Мне бы не хотелось, чтобы и у нас и для нас прозвучал последний. Не знаю, хорошо ли быть артиллеристом, но быть мишенью плохо, это однозначно, Галина Кузьминична. Или вы думаете иначе?

— Вы молоды, Феликс Евгеньевич. Это со временем проходит. Может быть, вам нужен юрист помоложе, который более радикально отличает артиллериста от мишени… Законы неизменчивы — меняются лишь толкователи.

— Мы, Галина Кузьминична, молоды, это верно. А юрист мне нужен опытный, а не радикальный. И должен сказать, пока вы меня вполне устраиваете, — Феликс чувствовал недовольство собой, своим высокомерным тоном. Вероятно, со стороны он и впрямь сейчас выглядел мальчишкой. Но так уж складывался разговор.

Ревунова поднялась тяжело и беспокойно.

— Заманчивая идея — приобрести фирму за границей, — Феликс пытался смягчить впечатление от своего тона, — решит многие проблемы…

Ревунова промолчала.

«Хоть и умная тетка, но все равно — баба, со своими обидами», — подумал Феликс и улыбнулся, подчеркивая расположение и словно извиняясь неизвестно за что…

— Вы не знаете, когда вернется из Тюмени Чингиз Григорьевич? — спросила с порога Ревунова.

— Понятия не имею. Хоть устраивай дворцовый переворот: Дорман куда-то сгинул, Джасоев в Тюмени почти неделю… Может быть, в отделе знают — Балашов или Савунц?

Ревунова вынесла свою громоздкую фигуру, оставляя в кабинете сложный запах духов и табака.

Феликс посмотрел на добротную, красивую обивку двери и благодарно помянул Толика Збарского — вся отделка помещения произведена качественно, без халтуры, правда, денег это стоило не малых. Но, слава Богу, деньги на счету «Кроны» пока были. Выборгский банк после первого пробного кредита через посредника — институт «Теплоконструкция» — предоставил «Кроне» льготный целевой кредит на развитие, благо залогом «Крона» уже располагала: цехом кремнезитовой плитки, в руководители которого сватали финна-директора Юхана Юлку. Следом, под залог помещения на улице Гоголя, раскошелились на кредит еще два банка. Главное сейчас — не упустить момент и с умом распорядиться деньгами. На одном из междусобойчиков в буфете «Кроны» во время общего трепа возникла идея проникнуть «за кулисы» городской торговли. Гена Власов — шеф отдела внешнеторговых связей и маркетинга — разнюхал, что часть товаров «гуманитарной помощи» оседала на складах морского порта и железной дороги, а затем отстегивалась некоторым предприимчивым кооперативам. Рафинад нашел лазейку, и на склад «Кроны» переправили трикотаж из Германии, итальянскую обувь, кофе и еще позиций десять. Кое-что уже было реализовано с выгодой для «Кроны» — вывезли в область, торговали с лотков. Тогда и возник вопрос о создании своего магазина. Збарский уже бросился в эту затею — арендовал помещение на Московском шоссе. Хоть и далеко, но пробовать надо, время не терпит. Если наладить хорошую рекламу, покупатель пойдет, главное, проторить дорожку. Конечно, хорошо бы в центре обосноваться. И помещение приглядели на Литейном проспекте, и Платов, из райкома партии, обещал помочь. Но неожиданно Платов куда-то исчез, на звонки не отвечал, даже его приятель Забелин потерял след. В самом райкоме стояла паника, как в кинофильмах, где изображали бегство белой армии из Новороссийска под ударами войск славного командира Фрунзе…

На создание фирменных магазинов «Кроны» Феликс в помощь Збарскому подключил Рафинада, руководителя торгового отдела. «Чем будем торговать, начальник? — вопрошал Збарский, шастая в резиновых сапогах по разворошенному магазину. — Мне надо определиться с интерьером: парфюмерией или электроникой?» — «Всем!» — коротко отвечал Рафинад, с тоской вспоминая друзей, которые никак не могли прислать акции американской компании «Ай-Би-Эм», дающие право легальной торговли техникой. Рафинад не падал духом — не сегодня, так завтра акции прибудут: деньги переданы, порученец человек свой, друг семьи Дорманов, почти родственник…

А пока надо искать выход в крупные универмаги — в Гостиный двор, в Пассаж, в другие универмаги.

В торговом отделе работало пять человек, подобранных Дорманом. Оплата — оклад плюс процент со сделки. Сотрудник торгового отдела в месяц получал столько, сколько в госструктурах он зарабатывает за полгода. С чем никак не мог свыкнуться Забелин — ведомость на оплату составлялась им по представлению руководителей отделов. И пятизначные цифры, что выставлялись к оплате, вгоняли Забелина в испуг. Феликс успокаивал «отца» — сорокасемилетний Забелин, пожалуй, был самым почтенным по возрасту в «Кроне», он да юрист Ревунова…

Забелин выискивал упущения сотрудников, чтобы как-то скостить выплату столь астрономических сумм. Что вызывало недовольство руководителей отделов. И Феликс нашел решение. Он предложил Забелину самому принять участие в торгово-закупочных операциях. Обладая широкими связями, Забелин в короткий срок побил все рекорды, начисляя себе — на вполне законных основаниях — столь же щедрую зарплату. Что касается отцов-учредителей, то их доход складывался из многих отчислений показателей рентабельности работы акционерного общества «Крона», выливаясь в весьма серьезные суммы. Значение которых — в обычном «вульгарном» денежном выражении, — как ни странно, их волновало все меньше и меньше. Работа из метода заработка постепенно принимала форму игры — азартной, страстной, отчаянной, где деньги служили лишь инструментом игры, показателем удачливости игры…

Феликс с головой ушел в дела фирмы, и другая жизнь его не увлекала. Да и крупных личных затрат не возникало — жизнь как шла до раскрутки фирмы, так и продолжалась. Впрочем, не последнюю роль тут играла и какая-то странность в его поведении, доселе не замечаемая и, как многие считали, несвойственная ему, — он стал не то что скареден, нет, но… бережлив. Бережлив! Пожалуй, это наиболее точное определение, хоть Лиза все чаще и чаще упрекала его именно в скаредности. Почему возникало подобное впечатление в глазах окружающих его людей, Феликс не анализировал.

Упреки жены поначалу угнетали Феликса своей несправедливостью — ведь он практически ни в чем ей не отказывал… если находил ее требования разумными. Возможно, с этого, с понятия о пороге разумности, и начинаются неприятности. Впоследствии Феликс решил не обращать внимания на подобные вещи. Но когда на ту же тему залопотала и бабка, Мария Александровна, — полярность в расстановке сил определилась с большей четкостью. Вот и сегодня, с утра, за завтраком, бабка заявила, что всю ночь не спала, все думала, думала… Феликс знал, куда клонит старая, и, не допив чай, встал из-за стола, вышел в прихожую одеваться. Но бабка не отступала, вышла следом и договорила-таки: «Уеду к себе, все! Пусть с Игорьком, с этим бандитом, панькается Лизка, хватит ей работать, горбатиться на семью да в семь утра вставать. Ты достаточно зарабатываешь, чтобы жена сидела дома. Где это видано, чтобы у мужа-миллионщика жена трубила на работе! А все из-за того, что на меня надежда. А мне только шестьдесят восемь лет, другие в моем возрасте только жизнь складывают. Вон сосед Журавский каждый вечер зазывает чаевничать. И далеко ехать не надо, только и спуститься на этаж вниз». Феликс понимал, откуда дует ветер, Мария Александровна вряд ли бы отважилась так выступать без благоволения своей внучки. Феликс оглядел разгоряченную старуху, его взгляд был весьма красноречив — бабка умолкла, пробормотав напоследок: «Ну стукни меня, стукни, старую. Подними руку». Феликс усмехнулся, достал кошелек и проговорил бесстрастно, по-деловому: «Зачем же вам, Мария Александровна, ходить к соседу Журавскому чай пить? Пусть старичок сюда поднимется, чаевничайте у нас. Вот вам четыре сорок на торт «Полено», гуляйте, — он положил на тумбочку десять рублей. — Сдачу возьмите себе».

Бабка так и осталась стоять на пороге комнаты с обомлевшим лицом, не понимая, как реагировать на явную издевку своего внучатого зятя. А Феликс торопился по лестнице к распахнутой двери подъезда и думал о том, что сегодня поедет ночевать к родителям, хватит, надо кончать волынку.

На пульте внутренней связи светился зеленый глазок. Зинаида оповестила, что на линии Москва, а в приемной дожидается посетительница, говорит — «по личному вопросу».

В трубке раздался голос Николеньки Кривошеина, помощника министра. После любезных приветствий и пустяковых вопросов Николенька поспешил уведомить, что обещанный подарок «большому боссу» сегодня прибыл по назначению и племянник «босса» поехал в ГАИ оформлять документы. Правда, цвет мудаку не нравится, он ждал «снежную королеву», а прислали цвет «мокрого асфальта». Но главное, «босс» согласился закупить штук сто компьютеров. На тех же условиях, но уже без нарушения правил торговли. Необходима гарантия, что министерство закупит партию компьютеров не у перекупщиков, а непосредственно у производителя. Феликс ответил, что Дорман работает над этим. Николенька за годы учебы в институте отлично знал Рафинада и выразил надежду, что дело «не соскочит». Что касается вознаграждения за посредничество лично Николеньке Кривошеину, то ему начислено три процента со сделки — что гораздо выше стоимости любого автомобиля. Николенька может приехать в удобное ему время и получить свой гонорар. Заикаясь от радости, Кривошеин обещал найти покупателей и в других министерствах.

— Трудись, приятель, трудись! — попрощался Феликс, положил трубку и прикрыл глаза. Все чаще его охватывало чувство растерянности и даже испуга. Насколько спокоен он был в Центре, под крылышком старика — академика Криницына. Под «крышей» института он был точно в стальном сейфе, в институте он жил за спиной государства и закона в то время, как «Крона» казалась шлюпкой в штормовом океане. Такое же чувство испытывали почти все знакомые Феликсу молодые деловые люди. Через это надо пройти, уверяли они друг друга, если не утонем — доплывем. До чего доплывут? До закона, который оградит их от напасти, до разумных налогов, до уважения сограждан. Или до другого берега, скопив надежный капитал для безбедного существования на чужбине?!

Феликс потянулся к сигаретам и рукавом сместил лист бумаги, что прикрывал фотографию сына. Игорек смотрел на отца круглыми фамильными глазами, прижимал медвежонка. Трогательный подбородок малыша упирался в широкий бант. Феликс с раздражением накинул лист на фотографию, ему не хотелось сейчас отвлекаться, вновь уводить себя в тупик семейных отношений.

— К вам посетительница, Феликс Евгеньевич, — напомнила из дверного проема секретарша Зинаида и пропустила в кабинет молодую женщину в длинном кожаном пальто с широким регланом. На меховой воротник легли прямые светлые волосы.

Лицо женщины показалось Феликсу знакомым.

— Не напрягайтесь, Феликс Евгеньевич, — проговорила посетительница. — Я — Инга. Мы встречались в кафе, нас знакомил Рафаил.

— Ох ты, Господи, конечно! — Феликс приподнялся и, прихрамывая, обошел стол. — Конечно, Инга. Так сразу, я даже растерялся…

Зинаида вышла, со значением плотно припечатав дверь.

Ночь темным парашютом падала с неба, накрывая бахромой своего купола уходящие торосы скованного морозом залива. Ближе к берегу лед светлел, и если бы не валуны, чьи лежбища темнели вдоль кромки берега, казалось, что автомобиль скользит по студеной спине залива. Сосны и ели стояли вдоль правой обочины шоссе, широкр распустив бабьи подолы, полные снежных куличей.

Дорога завораживала, втягивала. Еще минут пятнадцать, и наступит полная ночь, ее уже поджидала вышедшая на дежурство луна. А в темноте можно и пропустить поворот, неброский, прорубленный в лесном заслоне. Обычно Феликс ориентировался на дом, где летом размещался детский сад. Дом стоял у самого поворота. Но осенью дом сгорел, а пепелище под снежным покровом сравнялось с окружающим пейзажем, так что надо ехать медленней, чтобы не пропустить проплешину поворота.

Они находились в пути без малого два часа. На последней заправочной станции бензин отсутствовал, как и на предпоследней, а лампочка датчика бензина подмигивала все чаще и чаще. До дачи автомобиль еще дотянет, а обратно? Феликс надеялся, что в летней кухне у него завалялась полная канистра. Надо было заправиться в городе, на Приморском шоссе, и машин там на заправку стояло немного, но Феликс тогда еще не отошел от внезапной и тревожной вести, которую принесла Инга. И гнал машину безоглядно, не соблюдая правил, что позволял себе чрезвычайно редко. После Сестрорецка, где одностороннее движение на шоссе сменилось двусторонним, при обгоне ленивого автобуса Феликса вынесло навстречу грузовичку. Он испуганно прижался к автобусу, чудом избежав лобового столкновения, — молодец водитель грузовика, не растерялся и провел свой автомобиль по самой кромке. После этого Феликс взял себя в руки и ехал более осмотрительно. Инга молчала. Даже в то мгновение, когда из плотного воздуха вдруг возникло тупое рыло грузовика, Инга не издала и звука… «Верите в наши с вами судьбы?» — усмехнулся Феликс, придя в себя. «Да, — ответила Инга и добавила через паузу, словно извиняясь за сухость: — Кому суждено быть повешенным, тот не утонет».

За всю дорогу они обмолвились лишь несколькими фразами. Да и в кабинете с момента появления Инги Феликс только и успел помянуть, как Инга гадала им троим на кефире. «Не троим, а двоим, — поправила тогда Инга. — Вам и Чингизу. Рафаилу я не гадала, я с самого начала, еще в троллейбусе, при нашем первом знакомстве с Рафаилом почувствовала флюиды смерти. Он чудился живым покойником, я не могу гадать, когда меня охватывает черная аура. Я и телефон свой домашний ему не оставила, не хотела поддерживать с ним связь — помочь я не могла, нельзя изменить судьбу, над ней витает рок, это предостережение свыше. Но любопытство меня одолевало, и я позволила себе лишь взять его домашний телефон». — «Не понимаю, почему вы его не предупредили?» — пробормотал Феликс, невольно проникаясь каким-то мистическим единением с Ингой и… страхом. «Я же вам сказала: человек не может изменить перст Божий, это судьба. Зачем же мне омрачать те дни, которые еще ему отпущены? Несколько раз я звонила Рафаилу, меня неудержимо влекло к нему — не часто выпадают такие четкие знаки судьбы, хочется их проверить. В один из моих редких звонков Рафаил пригласил меня в ресторан, хотел познакомить с друзьями. Я согласилась. Мне было интересно — разделят ли его участь друзья. Ваши судьбы с Чингизом не определялись трагически. Обычно для контроля я гадаю на себя, так как знаю свое предопределение. У меня в тот вечер все складывалось привычно — все тот же казенный дом, что появился в моем знаке несколько лет назад. Так что астральное напряжение в тот вечер было подходящим. Поэтому я не стала гадать Рафаилу, нельзя при гадании говорить ложь, а правду сказать ему я не могла. Мне хотелось вычеркнуть его из своей жизни, я перестала ему звонить. И вдруг, неожиданно, он меня нашел. Сам. Каким образом, он не стал рассказывать. Да я и не расспрашивала. Я поняла, что на этом отрезке жизни нас связывает судьба. Хоть знаки и требовали от меня остерегаться. Но прежде чем в моей жизни не появится казенный дом, ничего иного со мной произойти не может. То ли тюрьма, то ли больница… Мы несколько раз ездили к вам на дачу. Пока Рафаил не сделал мне предложение. Я отказалась. Он исчез. И дома его не было. Я решила, что Рафаил уехал на дачу, в дом, где мы проводили с ним ночи… но боюсь, что уже поздно». — «Что вы хотите сказать?!» — спросил Феликс холодея. «Надо немедленно ехать на вашу дачу, — ответила Инга. — Я бы и сама отправилась, но не помню дорогу от электрички…» Тот разговор в кабинете вспоминался Феликсу во время всего пути, навевая угрюмость и ощущение тошноты в ожидании беды. Он боковым взглядом видел профиль Инги — мягкий, плавный, с глубокой ямочкой на щеке. Глаза теряли свой цвет, сливаясь с плотными сумерками, что уже оклеили стекла автомобиля…

Нередко, особенно зимой, когда поселок пустел, на даче Черновых загорался свет — приезжал кто-нибудь из друзей, и конечно, не один. Знали, что ключи находятся в скворечнике. Скромную просьбу Феликса не оставлять после себя свинарник друзья блюли истово, порой даже чересчур. Толик Збарский даже выкрасил лестницу, что вела на второй этаж. Краска попалась сволочная, сохла медленно, и внезапно заявившаяся на дачу Лиза испачкала дубленку. Поднялся страшный скандал — может быть, чтобы прикрыть собственный нелегальный приезд, как подсказал проницательный Дорман, всем существом невзлюбивший жену Феликса, — и ключи от дачи Лиза отвезла в город. Благо, предусмотрительный Збарский изготовил дубликат. Однако он зарекся что-либо раскрашивать в загородном краале. Приезды на дачу продолжались. Пользовались, как правило, средней комнатой, в которой стояла железная печка, чудом сохранившаяся с далеких блокадных дней. Дед Феликса, профессор математики, получил печку за особые заслуги во время войны. От трех-четырех пригоршней угля печка раскалялась, точно была зла на весь мир. Еще в комнате стояла широкая тахта с обшарпанной обивкой. Сплюснутая от чрезмерных нагрузок, тахта выпростала несколько крученых, ржавых пружин, словно заняла самооборону. Но мало кто обращал внимание на эти ухищрения, и тахта покорялась, тревожа дачную тишину скрипом, стоном и треском возмущенных пружин. Еще имелся стол под клеенкой с картинками из жизни Буратино, весь изрезанный приезжими папами Карло и Мальвинами. Высился торшер с абажуром из грубой дерюги, модной во времена Хрущева. Старый телевизор на больничной тумбе. Настолько старый, что можно было уснуть, прежде чем удастся раскочегарить экран блеклым искаженным изображением. Но звук появлялся сразу, при этом из-за каких-то неполадок звук не менялся, гремел мощно, точно на ипподроме, об «уснуть» не могло быть и речи. Впрочем, на дачу приезжали не для телевизионных вечеров. Подтверждением чему оставались порожние банки консервов, бутылки, коробки и рулоны оберточной бумаги, что пропадали в чреве мусорного бака, стоящего у летней кухни под рифленой крышей.

Все окна прикрывали ставни, лишь два из них отражали стеклами ночь. Тропинка — от калитки и до крыльца — слилась с участком ровным белым одеялом. Снег под ногами похрустывал крахмальным бельем, пахнул свежими огурцами, блестел серпантином, отражая звездный свет. И казался теплым, мягким, точно пена.

Продавливая глубокие следы, Феликс приблизился к скворечнику и запустил руку в оконце. Ключей не было. Хорошая новость — ни света в окнах, ни ключей…

Обернувшись на скрип, он увидел, как Инга вошла в сени — оказывается, дверь была не заперта, — и тотчас по крыльцу вытянулась дорожка электрического света.

Феликс заторопился к дому, поднялся по ступенькам. В стылой прихожей знакомый смоляной запах бревен. На крючке висели шуба и шапка Рафинада. Рядом — связка ключей. Под вешалкой стояло несколько порожних бутылок. Валялось на боку ведро, высунув плоский ледяной язык. Поодаль на полу лежала мыльница с розовым мылом и свернутый тюбик зубной пасты. В металлическом коробе, вперемешку с окурками, тускнел припорошенный снегом уголь с торчащим совком на гнутой железной ручке. И опять порожние бутылки из-под водяры и шампанского.

Феликс задел бутылку мыском сапога. Бутылка крутанулась волчком и, зацепив еще одну, покатилась вместе с ней, издавая звенящий морозный звук. Обитая войлоком дверь отворилась с липким шорохом, Инга высунула голову. В электрическом свете ее светлые волосы казались янтарными.

— Тише… Он спит, — улыбалась Инга. — Живой. Видно, наклюкался, дурачина.

Феликс обмяк. Он чувствовал себя круглым идиотом. Чтобы так попасться! Как он мог допустить такую мысль?! Чтобы Рафинад покончил с собой, или что-нибудь в этом роде… Обида захватила Феликса.

— Вы, Феликс, поезжайте, — продолжала Инга. — Я останусь, приведу его в божеский вид. Спит, дурачок… Как гора с плеч…

Обида и унижение, казалось, даже согнули Феликса. То есть как он должен уехать? Что за беспардонность такая?! Ради чего он как мальчишка гнал в мороз, накручивал опасные заснеженные километры… на собственную дачу?! Обида билась в его сознании, а женщина, что сидела рядом, на расстоянии вытянутой руки, такая желанная, словно стремительно отдаляется куда-то за стены лесного дома со счастливым мерцанием в глазах…

— Это что ж такое?! — прохрипел Феликс. — Отмотал чуть ли не сотню километров, чтобы… чтобы посмотреть, как он дрыхнет, мерзавец?! Да я ему башку отвинчу!

Феликс, не слушая увещеваний, грубо протиснулся в комнату, оттеснив Ингу. Припадая на больную ногу, пересек первую комнату, натыкаясь в темноте на случайные препятствия, и рванул дверь.

Рафинад лежал на животе, отвернувшись лицом к стене, слабый ночник освещал его затылок. Феликс шлепнул пятерней по выключателю, яркий свет окатил ветхую комнатную утварь.

Феликс бросился к тахте, оперся коленом о матрац и, ухватив обеими руками плечи спящего, рванул его на себя. Голова Рафинада запала, словно тряпочная, но в следующее мгновение напряглась, ожила, приподнялась, дрогнули и разлепились ресницы, показывая плывущие со сна глаза.

— Ты что же, так?! — проорал Феликс. — Ты что! Еду за сотню кэмэ… в свой собственный дом, понимаешь, чтобы… ну, не знаю… Безобразие! — вне себя выкрикивал Феликс.

Следом в комнату влетела Инга.

— Феликс, Феликс! — хохотала Инга, отмахиваясь ладонями, словно отгоняя от лица комаров. — Что вы, Феликс?! Радоваться надо, что все в порядке.

— Радоваться?! — онемел от возмущения Феликс, продолжая сжимать плечи Рафинада.

— Ты… ты что? — Глаза Рафинада приняли осмысленное выражение. — Феликс? Что ты меня трясешь? Ты что, офонарел?

— Я офонарел?! — взвыл Феликс. — Я… еду…

— Да слыхал уже, слыхал, — взгляд Рафинада переместился в сторону. — Инга? А ты как… Да перестань ты меня трясти, мудак! — Рафинад вывернул плечи и, выскользнув, шлепнулся на тахту.

— Где, где?! — вопрошал Феликс, совершенно потеряв от гнева нить своих претензий к приятелю.

— Что где, что где?! — Голос Рафинада тоже набирал обороты. — Вот Инга! Вот — я! А это — ты… Что где?

— Где… акции американской компании «Ай-Би-Эм», сукин ты сын?! — вдруг ляпнул Феликс неожиданно даже для себя. — Мне уже всю плешь проели с этими акциями, — и Феликс шлепнул ладонью по своей всамделишной проплешине, которую он старательно зачесывал. И впрямь гнев делает человека смешным.

— Ты что, идиот? — заорал Рафинад. — И с этим вопросом ты приканал в лесную чащобу? Инга, ты видела подобное? — Он взглянул на Ингу, что присела от хохота на табурет. — Где? У Левитанов, вот где! А они еще сидят в Москве, транзитом, у родственников, раздают подарки. На следующей неделе вернутся в Ленинград… Давай лучше выпьем. У меня есть что выпить и закусить… И как вы меня здесь ущучили?

Рафинад сел на тахту, свесив ноги в мятых трикотажных рейтузах и носках. Он старался говорить весело и беззаботно, а глаза тревожно перескакивали с Феликса на Ингу. Выглядел он уныло и потерянно. Как человек в стадии перехода от опьянения к нормальному состоянию. Худые мальчишеские плечи дыбились мослами под фланелевой рубашкой.

— Ну вот что, — проговорил Феликс. — Собирайся, поедем в город.

— Поехали, — кротко согласился Рафинад и посмотрел на Ингу.

Феликс шагнул к печи, тронул ладонью горячий лоснящийся бок, зарыл мысок сапога в уголь, что вывалился из жаровни на поддон.

— Устроите мне тут пожар, — буркнул он. — К чертовой матери! Заберу с собой ключи, хватит! Из-за бутылок уже дома не видно… Поехали, одевайся, — он запахнул низ куртки.

Инга оставила табурет и, приблизившись к Феликсу, положила руки ему на плечи.

— Простите меня, Феликс, я винюсь перед вами. — В синих глазах Инги не унимались смешинки. — Прошу вас, Феликс. Вы умный, хороший, благородный. Гораздо лучше этого типа, — она повела головой в сторону Рафинада. — Обещаю вам, я искуплю свою вину…

— Оставьте, Инга, — Феликс прижал ладонями горячие руки Инги, и было непонятно: то ли он хочет убрать их со своих плеч, то ли, наоборот, прижимает ее руки плотнее. — Куда это годится… Он пропадает целыми днями в напряженное для фирмы время, — Феликс вновь бормотал какую-то чепуху, осознавая, что это чепуха, но так уж его вело, просто напасть какая-то. — Опять же эти акции…

— Да ладно тебе! — вспылил Рафинад, поведение Инги его задело. — Заладил — акции, акции…

— Помолчи! — прикрикнула Инга на Рафинада, не сводя с Феликса глаз.

— Чингиз свалил в Тюмень, торчит там неделями, и ничего, — бухтел Рафинад. — А я не был в подвале день, так…

— Два дня. — Инга продолжала держать руки на плечах Феликса.

— Чингиз там делает деньги! — крикнул Феликс поверх рукава Ингиного пальто, как через забор.

— А я?! Я мало денег дал подвалу? — всерьез возмутился Рафинад.

— Детский сад, детский сад, — приговаривала Инга, не спуская глаз с лица Феликса. — Так вы простили меня, Феликс, простили?

— Простил, простил, — вздохнул Феликс. — Собирайтесь, поехали.

— Нет, нет… Вы езжайте один, Феликс, — проговорила Инга.

— То есть как? — растерялся Феликс. — Почему не вместе? Рафаил же согласен…

— Нет, Феликс, мы останемся. Ненадолго, — глаза Инги улыбались. — Мы вернемся электричкой. Извините, Феликс, так надо.

— Как знаете, — не скрывал обиды Феликс. Обида душила его, стягивала грудь, перехватывала спазмами горло, казалось, он сейчас заплачет. — Во всяком случае… я не могу больше оставлять здесь ключи… Это черт знает что…

— Как же мы запрем дверь? — Инга стянула руки с плеч Феликса, отошла и присела на край тахты.

— Не знаю, — ответил Феликс и добавил с порога: — Захлопните. Там английский замок.

— Не мелочись, Чернов. «Английский замок», — передразнил Рафинад. — Оставь ключи!

— Да пошел ты… — Феликс вывалился в сени, хлопнув дверью.

Инга сцепила пальцы рук и, опустив их вниз, сжала кисти коленями. Рафинад откинулся спиной к стене и смотрел в пространство. Скулы его тощего лица обтянула бледная кожа, сильнее проявляя острые черты. Волосы падали на лоб светлой взъерошенной прядью.

Из прихожей слышались сумбурные звуки, потом стихло, и возня уже доносилась со двора.

— Что он там делает? — обронил Рафинад.

— Вероятно, заливает бензин. У него кончился бензин…

— Бедняга, — проговорил Рафинад.

— Порядочный человек. И любит тебя.

— Меня многие любят, — как-то наискосок усмехнулся Рафинад. — Вот и ты меня любишь.

— Как это я догадалась, что ты здесь?

— Потому что ты меня любишь, — произнес Рафинад.

— Что у тебя в холодильнике? — помедлив, спросила Инга.

— Коньяк, колбаса. Есть кагор, еще тот, что ты покупала. Сыр.

— От тебя пахнет водкой.

— Водка кончилась вчера, а запах остался. И было-то всего Грамм сто пятьдесят.

Инга поднялась с тахты, шагнула холодильнику. Вспомнила, что так и не сняла пальто. Расстегнула пуговицы и, попрыгав на месте, сбросила пальто на пол, перешагнула через него, открыла холодильник, осмотрела, одобрительно кивнула. Подобрала пальто и швырнула в кресло, сиденье которого завалили старые газеты. Вернувшись к холодильнику, принялась выкладывать содержимое на его облупившуюся крышу.

— Долго ты собирался отсиживаться на даче?

— Ждал, когда ты приедешь. И скажешь, что согласна стать моей женой.

— Опять за старое?

— Тогда уезжай с Феликсом, — все тем же ровным тоном проговорил Рафинад.

— Ставишь ультиматум?

— Я тебя люблю. А после наших здесь ночей полюбил еще сильней. Я не могу без тебя. Со мной что-нибудь случится, я чувствую, я знаю.

Инга с вывертом через плечо окинула Рафинада долгим взглядом. И принялась хлопотать — переносить на стол пакеты, банки, тарелки, что лежали в плетеной корзине.

— Завтра мы вернемся в город, — взгляд Рафинада помечал, как при каждом шаге на плотной сиреневой ткани юбки появляются и пропадают контуры ее ноги. Чувствовал в ладонях уже знакомую их теплоту. Мысленно видел вытянутое родимое пятно на белом овале бедра, словно отметина судьбы…

— Ну и что? «Завтра вернемся в город»… Что ты умолк?

— А вечером я познакомлю тебя с родителями, — продолжал Рафинад. — С мамой и папой.

— Что ж ты им скажешь?

— Знакомьтесь, это моя жена. Если нужно, она вам сделает биохимический анализ крови. По знакомству.

— И все?

— А что я могу еще им сказать? Больше я о тебе ничего не знаю.

— Ой ли! Ты что-то скрываешь, я чувствую… Ну откуда ты узнал мой телефон? Откуда?

— Я тебе уже говорил: засек через станцию, когда ты звонила мне домой.

— Неправда. Поклянись.

— Чем?

— Моим здоровьем.

— Лучше поклянусь своим, так мне удобней.

— Своим не надо! — крикнула Инга резко и как-то надсадно. — Я эту клятву не приму.

— Думаешь, мое здоровье мне менее дорого, чем твое? — засмеялся Рафинад. — Ошибаешься. Я жуткий эгоист. Весь в отца, в Наума Соломоновича Дормана.

Инге не хотелось продолжать эту тему. Она выпрямилась и стояла под низкой потолочной лампой, закинув голову, точно под душем. Казалось, с ее волос стекает светлая вода…

— У тебя интересный отец? — спросила Инга.

— Если представить библейских персонажей реальными, мой папаша Наум, вероятно, похож на Яфета, одного из сыновей Ноя.

— А почему не на двух других?

— Именно на Яфета, таким я его представляю, — убежденно ответил Рафинад. — Мы живем среди библейских образов. Это удивительно. Такой рациональный мир, а приглядишься — сплошь библейские типы.

— О да, — засмеялась Инга. — Особенно в буфете на Варшавском вокзале, сплошь библейские персонажи…

— Ты, к примеру, напоминаешь мне благочестивую Веронику, — упрямо продолжал Рафинад, — что своими власами осушала Христовы раны.

— Вот как. Хорошо, что не Марию Магдалину.

В глазах Рафинада мелькнул азарт игрока — такая подходящая реплика! Рискнуть обо всем рассказать, открыть карты. И про Сулеймана, и про Ригу, и о том, что «прикид» на Инге вряд ли можно оплатить зарплатой лаборанта — он-то ее помнит в скромном красном куртеле цвета озябшей кожи. Все равно рано или поздно всплывет…

— На Марию Магдалину? — переспросил Рафинад, словно с жевательной резинкой во рту. — Нет, думаю, ты… более благочестива. Впрочем, и Мария была благочестива в грехе, ибо грех она творила из любви к ближнему, а не ради корысти и плотских утех. А это дает шанс, даст как бы лицензию на целомудрие.

— Вот оно как. Вполне в традициях классической школы гейш.

Рафинад подкрадывался к цели затеянного им разговора хитро и осторожно, словно охотник. Только когда выстрелить, он не знал и… боялся — промахнувшись, он многое потеряет, он по-настоящему любит Ингу, ее голос, ее походку, ее запах, ее тело. И здесь, за городом, он прятался, не думая, что Инга его найдет, да, впрочем, вообще без всякой надежды на то, что Инга помнит о нем: расстались они далеко не дружески. И теперь, когда он почувствовал, что Инга тянется к нему, вдруг одним неуклюжим вопросом все порушить? Да к черту! Зачем ставить ее в неловкое положение, ради чего? Что изменится?! Надо все забыть… А, собственно, что забыть? Что?! В конце концов, у каждого свой бизнес. Она только агент, да, агент. Она не принуждает своих клиентов заниматься этим трудом, она лишь посредник. Он не должен касаться этой стороны ее жизни. Никогда! Все равно долго таиться Инга не сможет, но пусть откровение исходит от нее самой. Нет ничего коварней чрезмерного любопытства, оно мстит жестоко и не вызывает сочувствия…

Голос Инги звучал издалека, словно за стенами деревянного дома, в заснеженном лесу:

— Ты хочешь мне что-то сказать?

— Только то, что я тебя люблю. Что мы будем жить у меня, в моей комнатенке. Потому как у тебя тесно и есть тараканы. — Рафинад сделал вид, что не заметил удивленно поднятых бровей Инги. — Я буду зарабатывать деньги, как можно больше. Мы будем тратить их на самые разные удовольствия — будем пить хорошие вина, есть вкусную еду, ходить в театры, в музеи, я вечность не был ни в каком музее. Ты родишь сына или дочь. Мама подарит тебе ожерелье, у нее есть ожерелье, предназначенное для матери моего первенца. А папа — мой красавец папа — будет следить за зубами нашего ребенка. Потом ты родишь еще одного славного бутуза с ямочкой на щеке, как у тебя…

Рафинад умолк и прислушался. В прихожей раздался топот и шум.

— Феликс! — крикнул Рафинад в глухую дверь. — На минуту, Феликс.

Дверь растворилась, и показалось насупленное лицо Чернова.

— Феликс, — проговорил Рафинад. — Посиди с нами. Мы празднуем рождение второго ребенка.

— У вас уже был первый? — усмехнулся Феликс.

— Первый?! Ты что, спятил? Первый уже ходит в школу, — ответил Рафинад.

— Что ж, поздравляю, — Феликс бросил ключи на тахту. — Не забудьте залить печку водой, — и резко хлопнул дверью.

— Эй! — крикнул в дверь Рафинад. — Ты забыл сказать, что мы идиоты!

— Мы и так это знаем, — произнесла Инга. — По крайней мере я.

Рафинад не слышал слов Инги — он соскочил с тахты, опустился на четвереньки, пытаясь разглядеть, куда подевался второй ботинок. Один оказался под руками, а второй куда-то подевался…

— Уговорю Феликса вернуться, — бормотал он. — Глупость какая-то, куда его понесло на ночь глядя, еще в психованном состоянии.

— С ним ничего не случится. — Инга приблизилась к окну. — С ним еще долго ничего не случится. — Яркий свет автомобильных фар скользнул по ее лицу, протанцевал по стене.

Два красных габаритных фонарика, удаляясь, сближались друг с другом, пока не юркнули за поворот. Еще некоторое время деревья рубили бледнеющий луч света, потом и он исчез…

Феликс, не сводя глаз с белой накипи дороги, выбил из пачки сигарету, прикурил и глубоко втянул дымок с пряным привкусом ментола…

Злость проходила, злость вытекала из него, как вода из опрокинутого кувшина, казалось, он даже чувствовал это. Место злости заполнял голод. Какого черта он не остался «отпраздновать рождение второго ребенка»! Это ж надо, гнать машину в зимнюю ночь, клюнуть на какую-то бредовину, судьбу, прочитанную на кефире…

Феликс лукавил. С самого начала он сомневался, что с Рафинадом может что-то случиться, но искушение остаться с Ингой наедине толкало к лицедейству. Хотя, признаться, временами и овладевало волнение, ему казалось, что от Инги исходили упругие волны власти, что она и впрямь провидит судьбу. Теперь же, кроме досады за потерянное время и жалкое свое поведение на даче, ничего не оставалось.

Феликс включил радио. Энергичный баритон извещал население, что Председатель Верховного Совета России Борис Ельцин не считает возможным предоставить Президенту Союза Советских Республик Михаилу Горбачеву запрошенных им чрезвычайных полномочий. А в случае предоставления Верховным Советом СССР Горбачеву подобных полномочий Российский Верховный Совет будет вынужден принять необходимые меры по защите суверенитета и конституционного строя России…

«Особые полномочия»?! Какие, к хрену, особые полномочия?! Будто у Президента недостаточно власти, чтобы вершить радикальные дела, конечно, если знаешь, какие дела надо вершить. А если не знаешь, если в мандраже, но всласть охота пребывать во власти, то придумываешь всякую хреновину, пускаешь пыль в глаза, требуешь полномочий, которых заведомо знаешь, что не дадут, к твоей радости и к глупости тех, кто их тебе не дает. Такая вот игра получается! Или те, кто «не дает», просто тебе подыгрывают, зная, что все эти требования особых полномочий — мыльные пузыри…

Феликс в раздражении выключил радио. Доведут эти люди страну до крови, доведут. И пожары, что полыхают уже на окраинах страны, их ничему не учат. По какому праву эти люди должны решать его судьбу? Умники? Тогда какого черта страна живет так, как она живет. Выходит, они обычные люди, такие, как и большинство в стране, просто всплывшие на поверхность. Быть на поверхности им очень нравится, вот и стараются, ловчат, гонят воду, чтобы продержаться на плаву. А что характерно для такого состояния? Нерешительность и безволие… Непонятно и глупо: определив развитие частного предпринимательства как главное направление экономической политики, они, в сущности, делали все, чтобы это предпринимательство прихлопнуть. Пускали санки по дороге, посыпая снег песком. Особенно Феликса раздражал Горбачев. Феликс не мог слышать пустую болтовню Президента. «Хотя бы уж начали сажать, — как говорил Толик Збарский. — Была бы какая-нибудь определенность. Пиво дают, а отлить не велят, морды!» А ведь как начинали, с каким энтузиазмом народ внимал речам, с каким рвением рушил постылую блеклую полуголодную жизнь — за чертой нескольких крупных городов люди годами не видели самых необходимых продуктов. Рушили и наблюдали, как все четче прорисовываются контуры будущего в виде увесистой фига…

Квартира матери окнами выходила на улицу Савушкина. И на третьем этаже горел свет: кто-то дома — или мать, или ее муж — Дмитрий Лебедев, Митюша — скрипач филармонического оркестра, белобрысый, нескладный, с невыразительными, спящими глазами и влажными губами. После родного отца Феликса — стройного, высокого, с седыми висками, придающими особую элегантность, — Митюша никак не смотрелся. Отец влюбился в свою студентку и укатил с ней куда-то в Туву преподавать все ту же математику. Уход мужа не очень удручал Ксению Михайловну — им обоим совместная жизнь давно стала в тягость. Ксения Михайловна ушла бы первой, но культура, традиция рода не позволяли ей перешагнуть черту. Ее связь с Милошей тянется лет пять, что тоже вызывало злословие знакомых: «Все, угомонилась княгиня, поняла, что всех ошибок не переделать».

Митюша был скрипач слабый. А с годами играл, видимо, хуже, перемещаясь куда-то в глубь оркестра. Он хоть и был «с искрой в душе», но ленив, дома почти не репетировал. И Феликс подозревал, что он ненавидит скрипку. Единственным его увлечением — и серьезным подспорьем в заработках — служили карты. Вот где проявлялся талант. В картах ему определенно везло. Может быть, и сегодня свалил куда-нибудь играть, было бы очень кстати, Феликс не расположен был к трепу, на который его постоянно провоцировал словоохотливый Митюша.

Но Феликс ошибся.

— Кого мы увидим? Кого мы увидим?! — послышался голос Митюши, и, открыв дверь, он закончил: — Мы увидим Феликса, нашего господина Рябушинского! Добро пожаловать, господин капиталист, в наш социалистический шалаш!

На Митюше висел серый размочаленный халат, привезенный с гастролей оркестра по странам Латинской Америки много лет назад.

Феликс разделся, передал Митюше куртку, нагнулся, расправился с сапогами и продел ноги в домашние тапки. Ксения Михайловна вышла из комнаты и, прильнув к Феликсу, потерлась щекой о его щеку, с детства Феликс привык к такой ласке.

— А небритый-то какой, ужас, точно ежик. Есть будешь?

— Еще как! — Феликс обнял мать за плечи.

Он любил эту квартиру на Савушкина больше, чем свою, на Мойке. И мог определенно сказать почему: его тут всегда ждали. В сталинском доме, просторная, двухкомнатная, с высокими потолками и окнами на шумную трамвайную магистраль, квартира вносила умиротворение в душу Феликса. Мать и Митюша были людьми безалаберными, одержимыми страстями: Митюша картами, а мать, врач-кардиолог, своими пациентами. С Митюшей все понятно, а вот мать оставалась для Феликса загадкой — мать постоянно жила проблемами своих больных. На подобное подвижничество ее толкала азартная натура. Именно азарт натуры удерживал ее и Митюшу столько лет подле друг друга. Любопытна и проста история их знакомства. Митюша страдал какой-то редчайшей болезнью, и мать его выходила, казалось, все просто. Но азарт, с которым Ксения Михайловна вникала в сущность болезни, во все, что формировало недуг, азарт этот поразил Митюшино воображение. Он боготворил Ксению Михайловну, робел, замыкался, что, по мнению матери, усиливало болезнь. Митюше надо было создать другую обстановку. И мать предложила ему… жениться на ней. Конечно, если бы Митюша был ей безразличен, вряд ли она вступила на путь российских подвижников-миссионеров, которые ради науки ни в грош не ставили личные интересы. Мать полагала, что спасает талантливого музыканта, а оказалось, что Митюша скрипач весьма средний. Но ловушка захлопнулась. Мать об этом не жалела; что же касается Митюши, то со здоровьем к нему вернулся апломб, он возомнил себя человеком незаурядным, а перемещение к краю оркестра, считал он, не что иное, как результат интриг. Талант, дескать, во всем талант, пусть в исполнении вариаций на темы Паганини, пусть в покере, пусть в бридже. Есть круг людей, где на него смотрят с уважением…

— Вчера в переходе метро на Невском играли Гайдна на флейте, — сказал Митюша, шествуя следом за Феликсом и Ксенией Михайловной. — Народу никого, начало первого ночи. И этот музыкант. Чистый сюр.

— Вы ему подали? — спросил Феликс.

— Не в этом дело. Пастораль в метро, чистый сюр.

— Подал он, подал, — вмешалась Ксения Михайловна, — у Митюши мягкое сердце.

— Так подали или нет? — настаивал Феликс.

— Честно говоря, нет, не было мелочи, — застенчиво признался Митюша. — А вспомнил потому, что… сам не знаю. Мелодия запала в память, весь день мучает. Отличный концерт, почему мы его не играем? Паренек лет восемнадцати, наверно, студент… — Митюша не знал, как закончить свою неуклюжую попытку начать задушевный разговор с пасынком.

— Сейчас столько появилось несчастных людей, — Ксения Михайловна направила Феликса в ванную комнату помыть руки.

— Не более, чем раньше, — заметил Митюша. — Просто дали свободу, вот и повылезали. В России, в местах, где чуть теплее, чем на улице, всегда появляются несчастные люди…

Феликс, разминая пальцы после холодной воды, сел на свое место. В этой квартире у него было свое место, у окна, между холодильником и пеналом с посудой. Митюша пристроился напротив. В окружении лубочных деревянных поделок он со своими сонными глазами на бледном лице смотрелся великомучеником. Ксения Михайловна сняла с кастрюли крышку. Запах мяса и чеснока будоражил аппетит.

— У нас рождается новый класс нищих людей и бродяг, — продолжал нудеть Митюша, — нищенство становится незазорным, даже каким-то гусарским эпатажем.

— Ладно вам, Дмитрий Ильич, — отмахнулась мать. — Ну не подали тому флейтисту и не подали, что вы оправдываетесь?

— Нисколько не оправдываюсь, просто размышляю, — забеспокоился Митюша. — В чем мне оправдываться? Пусть лучше Феликс объяснит: почему наши новые Рябушинские не решают проблему нищих.

— Дался вам этот Рябушинский, — Феликс кольнул вилкой тушку сардельки, освобождая чесночный пар. — Ну, мать, где ты покупаешь такие? У меня дома сардельки пахнут туалетной бумагой.

— Надеюсь, до употребления, — Митюша хохотнул.

— Дмитрий Ильич, — поморщилась Ксения Михайловна. — Ты, право, какой-то сегодня неуклюжий.

— Почему?! — воскликнул Митюша. — Меня интересует, почему новые Рябушинские не решают проблему нищих. Они рубят сук, на котором сидят.

— Вы, Дмитрий Ильич, утопист, — ответил Феликс. — Вопрос встречный: почему вы не подали тому флейтисту? Мелочи не было? Или вас больше волнует судьба всего оркестра, а не одного отдельно взятого флейтиста?

— Я часто думаю над этим феноменом — российским новым коммерсантом, — Митюша ел вкусно: свирепо всаживал вилку, макал сардельку в горчицу, подносил к губам, держал паузу, словно решая в последний раз, есть ему или нет, и, отправив в рот, елозил влажными губами. — Я вот что думаю… Гермес, бог торговли, по пьяной лавочке принял уличную девку за богиню любви Афродиту и сотворил дите. Так появился современный российский бизнес. А какого меценатства ждать от бизнеса простолюдинов? Если нет культуры, есть чванство и спесь…

«И мать выносит поцелуй этих мокрых губ? — Феликс глядел на отчима со скрытой усмешкой. — Загадочная женская душа». Память выудила образ Рафинада, уныло сидящего на тахте в мятых рейтузах. Казалось, Митюшу с Рафинадом крепила незримая скоба, хоть и были они совершенно разными, более того — противоположными…

— Свежая горчица, — проговорила Ксения Михайловна, в ее нежно-кофейных глазах мелькнуло беспокойство, она настораживалась, когда муж и Феликс выходили «лоб в лоб». Столько прошло лет, а все тревожилась.

— Я не пользуюсь горчицей, когда вкусно, — ответил Феликс. — Ты ведь знаешь.

— Начинаю забывать твои привычки, — проговорила Ксения Михайловна. — Редко видимся.

— Человек делом занят, — прошамкал Митюша набитым ртом.

— С одной стороны, — перебил Феликс. — С другой — завидно наблюдать чужую счастливую семейную жизнь.

Митюша проглотил сардельку и уставился на Феликса с уморительной детской миной.

— Ксюша, поделись с сыном рецептом счастливой семейной жизни.

— Для этого надо нанять тебя, Митенька, консультантом.

Митюша засмеялся, а потом вдруг обиделся. Умолк, хмуро глядя в тарелку. Ксения Михайловна продолжала хлопотать, не замечая перемены настроения супруга, у нее выработался свой метод. А возможно, ее начинал занимать вопрос: не слишком ли затянулся эксперимент по лечению сердечно-сосудистой системы скрипача филармонического оркестра Дмитрия Лебедева? Может быть, прекратить клиническое наблюдение в домашних условиях и перейти к амбулаторной методике? Подобная перспектива не очень устраивала Митюшу. Он примирительно, искоса поглядывал на свою суровую супругу — право, он вовсе не обиделся, да, собственно, и не на что… Кисель Митюша хлебал с полным благодушием, похваливая кулинарные способности Ксении Михайловны.

— Ты, Ксюша, расскажи Феликсу о вчерашнем, расскажи, — лопотал Митюша в знак окончательной своей капитуляции.

Ксения Михайловна приводила стол в порядок.

— Вчера… я вот рассказывала Дмитрию… мы работали «по скорой». Так в хирургию привезли троих с пулевыми ранениями. Коммерсанты. Что-то не поделили.

— Вот! — торжественно заключил Митюша. — Где большие деньги, там и криминал.

— Ну а вы? Играете в карты на поцелуи? — бросил Феликс.

— Сравнил наши деньги. К тому же у нас дело тихое, под крышей, почти при свечах.

— Какая разница, когда свечи — во время или после, — из окаянства противоречил Феликс.

— Разница значительная, для меня, — встревожилась Ксения Михайловна. — Если касается моего сына.

— Все, все, все! — игриво всплеснул руками Митюша. — Доем и уйду… Феликс, ты на автомобиле? Довезешь до Невского, нам по пути.

— Вот еще, — встрепенулась Ксения Михайловна. — В кои веки раз сын приехал в гости…

— Хорошо, хорошо. Сам доберусь, — мгновенно согласился Митюша, поднимаясь из-за стола.

Он возился в комнате, что-то собирая, бухтел, жаловался, кряхтел, казалось, даже поскуливал по-песьи…

Мать сомкнула губы и смотрела поверх головы Феликса в окно, где перекатывались огни рекламы гастронома — синие, красные, желтые. Маленькие морщинки веером сходились в уголках ее глаз, а темные волосы прикрывали уши, выпуская изящные сережки с рубиновыми камешками. Ноздри резко обозначились — признак волнения и беспокойства.

Наконец Митюша вывалился из квартиры, осторожно прикрыв дверь, — он всегда уходил на картежные ристалища осторожно, будто на тайный сход масонской ложи…

Феликс налил еще полстакана гранатового киселя и принялся цедить, пропуская сквозь стиснутые зубы кисло-сладкое прохладное желе.

— А если он проиграет? — Феликс отнял стакан от губ. — Спустит все до нитки?

— Дмитрий заболеет, если оставит карты. И ничем ему не помочь, это наркотик. — Ксения Михайловна отвела взгляд от окна. — Если он все-все проиграет, мы переберемся к тебе.

— Ого! Я и сам не знаю, куда перебраться, — вырвалось у Феликса.

— А что так? — быстро спросила Ксения Михайловна. — Что-то стряслось?

— Стряслось шесть лет назад, а сейчас катятся волны, — усмехнулся Феликс.

— Я тебя предупреждала. Ты же меня считал ревнивой матерью.

Феликс отодвинул стакан, встал из-за стола, вытер руки кухонным полотенцем и ушел в комнату.

Синеватый блеклый свет улицы полосами лизал стены, помечая несколько портретов. Мать заказала портреты по картинкам, что раздобыл Феликс в архиве. Портреты Феликсовых пращуров, князей Шаховских, старинного рода, берущего начало от ярославского князя Константина Шаха из древнего колена Рюриковичей… В центре портретной гирлянды мать поместила родовой герб: щит, вобравший пушку с золотым лафетом, на котором сидит райская птичка, и ангела в серебряных одеждах. Особенно Феликсу нравился черный медведь с секирой на плече. Щит покрывала мантия с князьей шапкой на. венце. Род Шаховских славился особым чадолюбием и дал Руси несметное количество княжеских семейств, они-то и составляли восемь наиболее именитых ветвей. К своему огорчению, Феликсу так и не удалось определить, к какой ветви принадлежала его матушка, Ксения Михайловна. Найденные им портреты князей Якова Петровича, Валентина Михайловича, Александра Алексеевича и княгини Зинаиды Алексеевны — с равным успехом могли бы оспаривать право быть предками Ксении Михайловны. Внешне мать более всего походила на Всеволода Николаевича — последнего министра торговли царского правительства, гофмейстера высочайшего двора. Но фотография — ненадежный ориентир. Впоследствии, когда утихло поветрие восстановления родословных, Феликс махнул рукой, решив, что ему вполне достаточно своих, личных успехов, нечего примазываться к громким пращурам. Конечно, приятно сознавать, что в тебе бродит частица знатной крови, но жизнь в стране, где зависть и ненависть к любой чужой непохожести и успеху может обернуться самым печальным образом, отрезвляла Феликса. Память о прошлом подобна щели, сквозь которую можно подглядеть будущее…

А портреты и впрямь были хороши. Особенно впечатлял Яков Петрович — сенатор, обер-прокурор Святейшего. Синода — в парике и при орденах…

— Ты где? — Ксения Михайловна вошла в комнату и включила свет.

Комната точно ужалась в объеме, сблизив между собой тяжелую мебель «под старину». Феликс сам выискал в «комке» три стула с высокими неудобными спинками, отремонтировал их и подарил матери на день рождения… Он сел на стул, что стоял под портретами, и проговорил шутливо:

— Да, мама, не нашла ты мне княжну. Повязала с мещанкой.

— Скажи спасибо своим друзьям, — сорвалась Ксения Михайловна. — Что произошло? Игорек опять что-нибудь сотворил с Лизиной бабкой?

— Нет, ничего. Проезжал мимо, вот и заглянул к тебе, на сардельки.

— Не хитри. Вижу, ты чем-то удручен.

— Хочу уйти от Лизы, — резко проговорил Феликс.

Положа руку на сердце, он мог признаться, что мгновение назад и не собирался выразить происходящее с ним в столь конкретной форме. Он и не думал о Лизе. Язык как-то сам вытолкнул слова, суть которых неосознанно будоражила сознание в последнее время. Воистину — вначале произнес, а потом подумал. И, подумав, понял, что произнес именно то, чем был болен. Будто прорвался нарыв. И еще он подумал, что поступок его не совпадает с предсказанной ему Ингой гладкой и ровной семейной жизнью…

— Не пори горячку, Феликс, — проговорила Ксения Михайловна. — Что случилось?

— Ничего не случилось, мама. Все как всегда, а я задыхаюсь. Я не хочу возвращаться домой.

— Извини меня… Так не поступают порядочные люди. У вас сын. Может быть, я не имею права, но развод должен быть естествен, как и брак. Когда нельзя обойтись без него. Когда вы оба приходите к выводу, что лучше жить порознь. Тогда сохраняются человеческие отношения, тогда люди не превращаются в зверей. Я прошла это испытание, имею опыт… Мне кажется, я никогда так не уважала твоего отца, как после нашего расставания. Думаю, что и он хранит меня в сердце, даже уверена в этом. Счастливые браки редки, Феликс, а счастливые разводы еще более редки. Люди превращаются в жалких, злых и глупых, выплескивают все, что в них сидит. Условием брака, Феликс, должна быть любовь, условием развода — уважение…

— А если женятся без любви? — усмехнулся Феликс. — Тогда и развод не хранит уважение…

— Не знаю, не знаю, — пробормотала Ксения Михайловна. — У вас общий сын. И ты должен сделать все, чтобы он помнил отца, а это во многом зависит от матери.

— Может, не затевать мне всю эту бузу, жить как раньше? — язвительно произнес Феликс. — Согласно приговору на кефире… извини, я это так, про себя. — Он смотрел на мать и удивлялся, как в таком «почтенном возрасте» удалось сохранить изящество и стройность. Ведь матери было целых пятьдесят три года! И как девочка…

— Знаешь, ма, я думаю: ты рядом с Лизой… как ровесницы.

— Спасибо. Через два года выходить на пенсию.

— На пенсию?! — обескураженно переспросил Феликс.

— Да, родной. Взрослая у тебя мама, не замечаешь, привык… Я все хочу спросить: как поживает твой приятель, Рафаил, давно ничего не слышала о нем.

Феликс нахмурился, ему не хотелось сейчас вспоминать Рафинада, все осталось на даче, в лесу.

— Тебе не хочется говорить о Лизе? — произнес он.

— С Лизой все ясно, — помедлив, ответила Ксения Михайловна, — с первого дня нашего знакомства все ясно.

— А что, Рафаил… Живет, работает, — нехотя проговорил Феликс. — Что-то в последнее время у нас пошло наперекосяк.

— Из-за женщины?

— Вот еще, — Феликс пожал плечами. — С чего ты взяла?

— Интуиция.

— Отчасти, — смущенно кивнул Феликс и торопливо добавил: — Только ты не думай… Тут целый короб причин. Не знаю, кто из нас прав, но что-то разладилось.

Часы под сводом вокзала вызывали у Петра Игнатовича Балашова смятение. Не сразу и угадаешь, в какую цифру упирается световая дуга, заменяющая стрелку, придумали же системку. А свои часы остановились — сдохла батарейка. Вот и приходилось спрашивать время у хмурых, озабоченных людей, что волокли дорожную поклажу.

Балашов поджидал своего шефа — Чингиза Джасоева. Тот летел из Тюмени с пересадкой в Москве и приказал провернуть на бирже небольшое дельце: по возможности заполучить контракты на поставку пиломатериалов, паркета, пробки, а также крупных партий хозяйственных спичек. За два дня торгов Балашов выполнил задание и теперь, возвращаясь в Ленинград, должен был передать условия контрактов своему молодому начальнику.

Балашов был доволен службой. Чего еще желать в его возрасте? Не надо ломать голову над проблемами аренды, налогов, бухгалтерии, решением конфликтов между горластыми маклерами, да и отношения с бандитами не способствовали нормальному кровяному давлению. Что же касается денег, то сейчас, с учетом комиссионных, Балашов зарабатывал раза в три больше, чем выкраивал, сидя в кресле председателя кооператива «Маклер».

Чингиза он приметил, едва тот вступил под арку зала ожидания. Стремительный, еще более похудевший и повзрослевший, в модном расклешенном пальто с широкими плечами, Чингиз шел прямо на Балашова, улыбаясь и что-то договаривая через плечо своему спутнику. А спутник был не кто иной, как Вася Целлулоидов, ходок из Тюмени.

— Петр Игнатович?! — воскликнул Чингиз. — Смотри, Вася, Петр Игнатович, как на посту.

— Во, бля, дисциплина, — одобрил Вася Целлулоидов, мужик в бараньем тулупе и в шляпе. В одной руке он держал кейс начальника, в другой — свой фибровый чемоданчик с металлическими углами.

— Знакомьтесь, Петр Игнатович. Мой новый личный секретарь, господин Целлулоидов, человек-танк!

Целлулоидов улыбался, щеря металлические зубные коронки и виновато поводя руками, занятыми поклажей, — мол, извините, не могу поздороваться. Балашов ответил кивком и похлопал Чингиза по плечу.

— Начальник! Заматерел, заматерел на свежаке… Докладывать здесь или в Ленинграде?

— Здесь, здесь, Петр Игнатович, — посерьезнел Чингиз. — Я задержусь в Москве на день-другой, если что упущено — поправлю. Где контракты?

— Что, прямо здесь? — переспросил Балашов.

— А что? Впрочем, можно зайти в вагон, времени еще навалом, — решил Чингиз. — А ты, Вася, подожди меня здесь, провожу Петра Игнатовича, вернусь.

Целлулоидов с готовностью кивнул.

Чингиз и Балашов направились к перрону.

— Думал — не успеешь, продам билет. — Балашов пытался справиться с дыханием, поспевая за Чингизом. Он улавливал в тоне своего голоса подобострастность, сердился на себя за это, но ничего не мог поделать.

— Все рассчитано до минуты, Петр Игнатович, — поддержал Чингиз. — Что нового в «Кроне»?

В этот вечерний час вокзал, казалось, примеряется к ночлегу — люди слонялись по гигантскому вместилищу, точно сонные мухи, то и дело прилипая от нечего делать к витринным стеклам закрытых ларьков. Без особого азарта тащили свои чемоданы и тюки. Наступило время отправления поездов-аристократов, билеты на которые достают по знакомству или через гостиничные службы «Интуриста». Так что основная «беспорточная» толпа притихла в ожидании своего часа — отправки «веселых» обшарпанных составов, что начнется глухой ночью и растянется на весь день, будоража людской муравейник…

— Что нового? Отдел организовали новый. Безопасности и шпионажа! — засмеялся Балашов. — Теперь все под колпаком. Шеф отдела, говорят, из бывших разведчиков. По фамилии Гордый.

— Вот как? — Чингиз взглянул на Балашова косым острым взглядом. Чингиз знал об идее Феликса наладить службу безопасности, но чтобы так оперативно, в отсутствие основных учредителей. — А что, Рафаил Наумович работает?

— Давно не видел. Говорят, запил, с какой-то девахой снюхался.

— Как? И Дормана не было… когда утверждали отдел безопасности?

Балашов пожал плечами. Он учуял перемену в настроении Чингиза. Видно, новость пришлась не по вкусу. Ну их к бесу, в самом-то деле, еще окажешься в сплетниках, досадовал на себя Петр Игнатович.

— Так что же… отдел безопасности? — продолжал настаивать Чингиз.

— Не знаю, — бормотал Балашов. — Какие-то битюги зачастили в подвал. Все один к одному, на шкаф похожи, с гляделками. Говорят, вербует Гордый свою команду.

— Видно, разбогател очень наш Феликс Евгеньевич, — буркнул Чингиз. — Армию собрался содержать. Из своего кармана платить будет? Что-то мы так не уславливались.

— Не знаю, не знаю, — отмахнулся Балашов. — Только как вспомню бандитов Ангела, так, думаю, пора вооружаться.

— Кстати, Ангел больше не пытался вас достать?

— Сжег тир и успокоился, нахалюга. Не хочу и вспоминать. Все! Пережил и забыл.

Они вошли в вагон. Теплый уютный свет падал из плоских плафонов на кофейный пластик стен, голубую дорожку, стекал по капроновым занавескам, по зелени каких-то вьющихся растений. Тишина и покой возвращали в прошлые, забытые времена. Посадка только началась, и респектабельный пассажир двухместного купе не торопился — Чингиз и Балашов шли словно по коридору персонального вагона.

— Послушаем, послушаем, — произнес Чингиз, едва очутившись в купе.

Балашов бросил шапку на полку и принялся разматывать шарф, свободной рукой извлекая из папки контракты на фьючерные поставки.

Чингиз внимательно просматривал их, помечая что-то твердым ногтем. В целом контракты его устраивали, хоть завтра отгружай товар, даже спички. Он полагал, что спички будет трудно реализовать, но, оказывается, именно спички затребовали пять городов, три из которых гарантировали предоплату.

— А это что? — спросил Чингиз, возвращаясь к помеченным пунктам.

— Протокол о намерениях, — живо ответил Балашов. — Рискнул заключить на всякий случай. Они занимаются трелевкой леса, какграз в Тюменском крае. Мало ли?! Подвернулся мужичок. Недорого запросил, можно и по бартеру, они там сидят, как на острове, ни черта нет — ни продуктов, ни барахла. А парк первоклассный, вся техника японская.

— Молодец, Петр Игнатович! — Чингиз оставил бумаги и горячо потер руки. — Молодец! Именно то, что нужно.

Балашов зарделся, как школьник. Окончательно разделался со змейкой полушубка, высвободил свой просторный живот и облегченно вздохнул.

— Так, может, отметим? По сто грамм. У меня с собой, — предложил он. — И шоколадку припас.

— Отметим, отметим, Петр Игнатович. — Чингиз забарабанил ладонями по коленям. — Как у вас с деньгами?

— На постель в вагоне хватит, — чистосердечно признался Балашов. — А в Ленинграде возьму такси, дома расплачусь.

Чингиз сунул руку во внутренний карман пальто, извлек оттуда, точно фокусник, пачку двадцатипятирублевых купюр в банковской бандероли.

— Вот вам. Две с половиной тысячи. Сдачи не надо, Считайте, премия от отдела… Кстати, как там разворачивается Савунц?

— Ашот?! Прыгает козлом. Выцыганил в мастерской какую-то клетушку, организовал себе кабинет. Сидит в нем как царь. Я заезжал, смотрел. Через недели две собирается выпускать первую обувь по собственной модели. Люди его хвалят, говорят, деловой мужик.

— Иначе бы я не брал в аренду мастерскую, — степенно проговорил Чингиз, наблюдая, как стакан заполняет коричневая жидкость, донося терпкий коньячный запах. — А на фирму он работает?

— Как же! Говорю — прыгает козлом. Нашел каких-то ребят, из своих армян, те занимаются гуманитарной помощью для пострадавших от землетрясения. Какая-то парфюмерия. Это ж надо, шлют людям после землетрясения духи «Шанель» и помаду.

— Ничего. Дорман превратит все это в хлеб с маслом, а крошки отсыплет в «Крону», — засмеялся Чингиз. — Тоже будет неплохо.

— Или наоборот: хлеб с маслом оставит в «Кроне», а крошки отправит в Армению, — поправил Балашов. — Ну, выпьем?

В проеме двери возникла упитанная крашеная блондинка лет пятидесяти. Руки ее оттягивали два огромных баула.

— Ну вот еще, — перевела дух толстуха. — И тут пьют, не страна, а кабак, — женщина хозяйски втиснулась в купе.

— Пардон, мадам! — галантно отсалютовал Чингиз. — Ухожу, ухожу. Оставляю вам своего друга на безумную ночь. — Он осушил стакан и поставил на столик.

Толстуха презрительно оглядела Чингиза.

— Сопляк, — процедила она, повернувшись покатой спиной, обтянутой кожей пальто.

Чингиз подмигнул Балашову.

Они вышли в коридор.

— Какая царица, Петр Игнатович. Ночь в купе. Вдвоем. Фантастика. Вам определенно везет, — хохотал Чингиз.

— О, да, — подыгрывал Балашов, обтирая боками стены узкого вагонного коридора. — Позабавлюсь. Представляю эту ночь. Своим храпом могу снести электровоз с рельсов. Кстати, о дамах. Тебе названивала какая-то женщина, интересовалась, когда вернешься. Нервный такой голосок. Я дал ей твой домашний телефон, чтобы отстала.

«Татьяна», — подумал Чингиз и проговорил:

— А вот телефон давать не надо было. Да ладно уж, — и, попрощавшись, Чингиз покинул вагон.

Он шел, обходя пассажиров танцующей походкой джигита, пронося, словно бурку, пальто с широкими ватными плечами. Пальто он купил случайно в каком-то сельмаге, куда добрался на вертолете по своим делам. Там же отоварился новой шляпой и Вася Целлулоидов, его верный оруженосец…

Да, встреча с Целлулоидовым явилась для Чингиза событием номер один, это точно. Так они и ездили по леспромхозам вдвоем — Чингиз в новом пальто, а Целлулоидов в тулупе вертухая с поднятым воротом и в шляпе. В двадцатиградусный мороз. Заключая договора на поставки изделий из древесины и… спичек, которыми было забито множество складов. Спички сырели, требовалась срочная реализация, поэтому и скупались Чингизом по бросовой цене.

И тут, в одном из районов, на таежном застолье, родилась идея: создать собственную лесопромышленную базу «Кроны». Разрешение на коммерческое использование обширной делянки леспромхоз имел и хотел избавиться от обузы. К тому же Чингиз предложил построить два кирпичных дома, по шестнадцать квартир в каждом, если леспромхоз зарегистрирует базу как дочернее предприятие «Кроны» в Тюменской области с последующим возведением комбината по обработке древесины. Феликс, по телефону, горячо одобрил идею, выслал подтверждение-телеграмму и незамедлительно перевел первые деньги на строительство домов в одно из домостроительных предприятий Тюмени. Колесо завертелось…

На гребне делового успеха смекалистый Вася Целлулоидов подкинул Чингизу крамольную мысль. «Не век же тебе пылить на «Крону», — сказал бывший блатарь Вася Целлулоидов, — надо подумать и о личной выгоде. Пользуйся ситуацией! За те кирпичные дома и небольшие «хрусты» для нужд серьезных людей тебе могут выправить лесобилеты с правом вырубки и вывоза. Это значит, что ты поимеешь свои живые деревья на день подписания договора. Но деревья растут, бля, сам понимаешь. Через год-два-три те же деревья заматереют, кубов станет больше, а тут и ты с топором, понял? Как идея?»

Чингизу дважды объяснять не надо. В конце концов имеет он право на личную жизнь, без общей упряжки! Будет на что опереться, если через пару лет «Крона-Куртаж» отделится от «Кроны». Только звонить об этом никому не надо. Вася Целлулоидов так и сказал: «Только не звони никому. «Крона» тут же выставит претензии, скажет: «Раскольник ты, бля, экономический диверсант! Мы в тайге строим кирпичные дома, а ты на этом свои личные интересы блюдешь. Нехорошо. Могут и побить».

Долго не спал в ту ночь Чингиз Джасоев, все думал, прикидывал. Внешне все выглядело гладко, но душа томилась. А тут еще свидетель — блатарь на вольняшке Вася Целлулоидов. «Знаешь, Вася, — сказал Чингиз утром. — Поедем к нотариусу, в райцентр, составим купчую. Я тебе от своего права на лес пятую часть отстегну. Пусть растет, жирует, набирает твои кубометры». Подарок был царский. Васю даже слеза прошибла, что бывало не часто. Сказал, что отныне Чингиз ему дороже отца родного, которого, кстати, Вася никогда и не знал. Его подкинули в семью железнодорожника на разъезде Молодежный с целлулоидным браслетом, на котором было нацарапано «Вася». Так и определилась его фамилия — Целлулоидов…

Чингиз протянул два паспорта. В одном пряталась зеленоватая купюра с ликом покойного президента Америки Авраама Линкольна. В затемненном оконце администратора гостиницы всплыли сонные глаза. Взгляд оценивающе прихватил Чингиза и Васю Целлулоидова.

— Вы вместе? — Администратор небрежно сбросил пятидолларовую купюру в ящик стола.

— Вместе. Но в разных номерах, — кивнул Чингиз. — На два дня.

— Заполняйте анкеты, — вздохнул администратор и, протянув два бланка, добавил: — Горячую воду отключили, ремонт.

— Москва, бля, — фыркнул Целлулоидов. — В тайге у меня горячей воды хоть вплавь… Мечтал, понимаешь, — он брезгливо подобрал бланк двумя пальцами и отошел к столу, точно на расправу.

Чингиз не любил Москву, Москва его унижала; приезжая в Москву, он, как правило, был ограничен в деньгах. На этот раз деньги у него водились, он своего не упустит… Но главное, надо засветиться на бирже хорошо одетым, преуспевающим коммерсантом, на это обращают внимание, правда, основной костяк маклеров походил на свору драных псов. Но Чингиз чуял тенденцию. Внешний вид коммерсанта — составная часть маркетинга. Красочные буклеты с фирменным знаком «Кроны-Куртаж» с перечислением услуг для своих партнеров, еще кое-что по мелочам…

— Воды горячей у них нет, — бухтел Целлулоидов, нагруженный кейсом шефа и своим «ридикюлем», как он называл чемодан. — Так хотел попариться.

— Умолкни, Вася, — лениво советовал Чингиз. — Сунь голову под кран, вообрази, что на Черном море. Все дело, Вася, в воображении. Сейчас мы с тобой оставим багаж и мотнемся в город. Приглашаю тебя, Вася, как своего верного секретаря, поштефкать в модном ресторане. А там и до веселья недалеко.

— Спать хочу, — неожиданно ответил Вася. — Завтра поштефкаю. Старые раны болят. — Васю два раза резали в лагере и раз на поселении. — Устал Вася, хочет в койку, — сказал он себе.

— Ну, смотри, — тихо обрадовался Чингиз: куда он двинет с таким Васей Целлулоидовым, от милиции отбоя не будет. Вася — дитя тайги, в тулупе и шляпе, хоть и башковитый, надо отдать должное. И хватка железная. Пусть Вася поработает на фирме полгода-год, притрется, войдет в курс основных забот, познакомится с коллективом, словом, «заразится «Кроной». А потом вернется в тайгу заведовать сибирским отделением. Там Вася как рыба в воде. А со своими связями — вообще человек незаменимый. За что Целлулоидов отбывал наказание, Чингиз не спрашивает — сам расскажет, придет время…

Чингиз поменял деловой темный галстук на светло-кофейный, освежил волосы итальянским одеколоном и, прихватив визитку, надел свое роскошное пальто.

Швейцар в неопрятной униформе оценивал его фигуру хмурым взглядом, раздумывая, стоит ли суетиться или нет? Но так и не решил — Чингиз стремительно покинул гостиницу.

Площадь у западного вестибюля — некогда самого шебутного — сейчас выглядела малолюдной и корявой. Еще минуту назад Чингиза обуревало множество дерзких планов, и вот, оказавшись на улице, он стоял, не зная куда податься…

К тротуару подъехало замызганное такси. Из салона, резво егозя тощим задом в блестящих лосинах, вывинтилась белесая девица в короткой шубке, лет шестнадцати. Следом важно вылупился солидный «мэн» кавказских кровей в кепке-«аэродроме» и хлопнул дверцей такси, словно закрыл холодильник. Девица метнула в Чингиза взгляд круглых гляделок, точно оброненных в тушь. Чингиз высокомерно отвел глаза. Вообще-то ему нравились женщины старше себя, понимающие в этом деле толк, неторопливые и внимательные. А от этих, словно бройлерных, шлюх с мальчиковыми задами, белобрысых, с тощими шеями и раскрашенной кукольной башкой под мочальными патлами, кроме идиотской важности и пошлятины, ничего ждать не приходилось. К тому же почти каждая из них могла преподнести сюрприз, работай после нее на одни лекарства…

Чингиз поднял ворот пальто и сунул руки за спину. Он шел мимо палаток, спальных мешков, тлеющих костров, огромных коробок, из которых торчали головы в тюрбанах из накрученных шарфов; Чингиз вспомнил Апраксин двор в дни записи на автомобили. Если бы не здание гостиницы «Россия» и громада Кремля, то палаточный городок горемык, жалобщиков и беженцев напоминал скопище поверженных воинов. Почти у каждой палатки, у каждого спального мешка и коробки торчали плакаты. Жеванная дождем и ветром бумага едва удерживала заплаканные слова: «Горбачев — верни мне сына!», «Мой дом сгорел в Молдавии. Требую крова и работы. Русский, 35 лет», «Во что ты превратил страну, Верховный Совет?! Я — инвалид войны, где твои социальные гарантии. Бывший житель проклятой Богом Ферганы», «Господин Президент! Процесс пошел или еще нет?!»

Несколько иностранцев, зябко поеживаясь, бродили вдоль бивака, с изумлением разглядывая этот «человеческий фарш» из горя, голода, заброшенности и проклятий. Вспыхивал блиц фотокамер. К фотографам относились доброжелательно — многие из них дарили сувениры, еду, давали денег. А главное — была надежда привлечь внимание к своей разнесчастной судьбине…

Чингиз вобрал голову в плечи. Остановился на самом излете бульвара, у последней палатки, из которой торчали детские ботинки. Чингиз наклонился, приподнял полог. Мальчишка лет десяти, лежа на животе, читал книгу при свете фонарика. Заслышав шум, мальчик резко обернулся, с испугом метнулись черные глаза.

— Ты откуда? — спросил Чингиз.

— А что? — ответил мальчик через плечо.

— Есть хочешь? — спросил Чингиз.

— Не, — под тонкой кожицей мальчика заходили желваки. — Идите, дядя. Сейчас мамка подойдет, будет вас ругать. Она за водой пошла, к военным.

Свет фонарика стекал по обложке книги «Маугли».

Чингиз сунул руку в карман пальто, вытащил деньги и, не считая, швырнул в палатку. Штук пять или шесть сиреневых четвертаков, падая серпантином, плескались овалом, из которого, как из норы, выглядывал профиль вождя мировой революции…

В короткой улочке, идущей к ГУМу, тесно стояли воинские машины. В некоторых из них сидели солдаты в обнимку с девицами, и Чингиз вновь вспомнил мальчишку в палатке, читающего книжку в ожидании матери, что пошла за водой…

ГУМ… Гостиница «Москва»… Подземный переход и улица Горького.

Чингиз двигался в тесном коридоре, по обе стороны которого сплошняком, плечом к плечу, стояли люди. Многие из них были хорошо одеты: в шубах, пальто, дубленках… Каждый держал в руках свой товар: кто статуэтку, кто пачку сигарет, кто детскую куклу… Книги, коробки конфет, пакеты с колготками, сгущенное молоко, крупа, консервы, галстуки, обувь, носки, лекарства, книги, книги, книги… Коридор из продавцов. Одни стыдливо прятали глаза, другие, наоборот, — с вызовом и дерзостью смотрели в лица прохожих: видите, до чего мы докатились…

Женщина лет пятидесяти, в шляпке с вуалью, замлевшая от холода, продает ноты, старинные, с вензелями. Рядом приплясывает парнишка с кассетами и мохеровым шарфом, возможно, снятым со своей шеи.

Чингиз участил шаг. Но коридор продолжал раскручивать свой рукав, казалось, не будет ему конца. Нырнув в подземный переход, Чингиз вышел у Главтелеграфа. Здесь, как обычно, скучали молодые люди и девицы, подпирая спинами стены и оценивая взглядами друг друга.

Чингиз вспомнил Татьяну, ее голос в телефонной трубке с мольбой и угрозами. С обещанием в чем-то разобраться, и вряд ли этот разговор будет ему приятен. На что она намекала? После ухода из квартиры на Большой Пушкарской он Татьяну не видел. Были минуты, когда Чингиз хотел вернуться, но, припомнив коммуналку с вечно сырым сортиром и теснотой, алкаша Федорова с его просьбой «пульнуть из пистоля, чтобы закончить эту паскудную жизнь», желание вернуться на Пушкарскую отпадало. К тому же Чингиз оставил общагу и снял отличную квартиру на улице Рубинштейна с окнами в тихий двор, телефоном и ванной комнатой…

Чингиз уже жалел, что задержался в Москва. Балашов отлично сработал, и никаких поправок не требовалось. Что касается визита на биржу, то можно повременить — главное, уехать, удрать из Москвы, от этих грязных, разбитых улиц, от этих несчастных людей — там, в Ленинграде, как-то светлее, чище, во всяком случае, там дом…

Вниз, от Пушкинской площади, навстречу Чингизу спускались две тетки в замызганных рабочих куртках и штанах. Тетки несли заляпанные известью ведра и о чем-то живо переговаривались, сдабривая речь отборным матом. «Неужели еще кто-то работает?» — подумалось Чингизу. Угол Пушкинской площади и Тверского бульвара дыбился деревянной перегородкой, за которой копошились строители, доносился гул каких-то механизмов. Сооружался подземный переход… «Работают, работают, — сладко, словно о чем-то сокровенном и приятном, подумал Чингиз. — Что-то все же делают в этом бардаке…»

Через мостовую со стороны бульвара доносился глухой гомон толпы. Чугунные уличные фонари растворяли свой свет в белесой сутеми вечера, высвечивая разноцветные полотнища знамен. «И кино снимают?» — подумал Чингиз, перепуская поток автомобилей.

— Что там происходит? — спросил он у стоящего рядом мужчины.

— Нар тюремных домогаются, — буркнул тот и, шагнув на мостовую, бросил через плечо: — Охренели от свободы, сукины дети.

Сквер Тверского бульвара запрудила толпа. Люди стояли, сидели на каменной балюстраде, прохаживались группами, пели, выкрикивали лозунги, доказывали что-то друг другу. В одном месте вдруг вспыхивала потасовка, и туда неохотно продирались сквозь толпу несколько ментов с постными лицами, выводили драчунов, перепачканных кровью, без шапок с бледными, истомленными лицами… И вновь упрямо взбрыкивали плакаты и лозунги: «Свободу Прибалтике!», «Долой армян», а напротив — «Долой азербайджанцев!». Между ними юлил парнишка с замусоленной сигаретой в губах, придерживая локтем плакат «Сионисты — захребетники России!». Поодаль бродил мужик в папахе, таская на плече лозунг: «Ще не вмерла Вкрайина!»… «Мы из Кронштадта!»… «Ленинград? — Санкт-Петербург!»…

Чингиз присел на холодный гранит цветника со скрюченными от мороза ветками растений. Рядом расположился штаб какой-то организации. Полная женщина в очках напоминала обрюзгшую Крупскую. Кутая горло шарфом, женщина вопрошала у худосочного парня в джинсовой куртке, подъехал ли Сережа. Сейчас самый раз разогреть толпу его призывами, люди теряют интерес. Парень в джинсовой куртке ответил, что Сережи еще нет, видно, задержался на работе, а вот батарейки в мегафоне скоро сдохнут, и нечем будет держать этот митинг.

Женщина хмуро что-то выговорила парню, тот нервно хлопнул себя по тощим ягодицам и отступил в сторону. Женщина с неожиданной легкостью поднялась с места и, шагнув к оратору, переняла у него мегафон. Вероятно, многие на площадке знали эту даму, толпа у цветника начала заметно плотнеть.

— Господа! — Женщина откинула голову и подняла мегафон, точно горн. — Вы сейчас озлоблены, вам нечего есть. В ваших домах холодно, ваши дети воспитываются в мерзости. Вас грабят и убивают, физически и морально. И Неужели нет виноватых?! Есть! — Женщина вскинула белый тугой кулачок. — Это банда, узурпировавшая власть. Это они в силу своей некомпетентности насаждают в России нравы Дикого Запада! Это они растаскивают Россию на куски, насаждают класс богатеев, отдают вас в рабство новым капиталистам. Нам не нужны ни капиталисты, ни коммунисты. У России, у настоящей демократии свой путь, господа. И за этот путь можно отдать всего себя, до последней капли крови!

Толпа колыхнулась, как огромное цветное полотнище. Раздался свист.

— Вот свою кровь и отдавай! — крикнул кто-то.

Казалось, «Крупская» только и ждала эту реплику.

— Да, господа, вопрос платы за истинную демократию для россиян, за их гражданские права с некоторых пор для меня однозначен. Если великому делу нужна моя кровь, я отдам ее с радостью, до последней капли. Я человек, а не дрожащая тварь за свое маленькое мещанское благополучие. Грядет великая борьба! И в этой борьбе нельзя победить за так, отсидеться в своей конуре. Очиститься от общей исторической вины перед поколением замученных можно только ценой собственной жизни. Меньшей цены не бывает! Рано мы собираемся жить, господа, нам еще умирать и умирать.

Толпа вновь колыхнулась, на этот раз глубоко и тревожно.

Крики восторга переплелись с гулом возмущения. «Крупская» утерла губы желтым платком, поправила очки, что сползли на кончик короткого пухлого носа. Рядом с Чингизом на каменный цветник вскочил мужчина в лиловой куртке.

— Куда вы нас зовете, гражданка! — натуженно воскликнул мужчина, напрягая жилы на тощей в пупырышках шее. — К большому террору?! Я хочу спросить уважаемую Жанну д’Арк! Как же вы при вашем горячем желании отдать кровь за демократию не то чтобы на эшафот, вы и на каторгу не сподобились попасть в то гнусное время, как нормальные диссиденты. Как вам удалось так долго отделываться пятнадцатью сутками да штрафами за уличное хулиганство! А говорят, что вы и чаи гоняли с начальством в Лефортовской тюряге! Где же ваша революционная жертвенность? А?! Вы, извините, с вашими призывами напоминаете мне небезызвестного Гапона…

«Крупская» с презрением смотрела на гражданина в лиловой куртке, вертя в руках мегафон.

— Граждане, у кого есть случайно с собой батарейки? — крикнул в толпу парень в джинсовых штанах.

Просьба его потонула в ропоте толпы — одни требовали ответа «Крупской» на инсинуации гражданина в лиловой куртке, другие подбодряли его, призывали ответить этой дамочке, что толкает народ на штыки своих же братьев…

— Дайте сказать Валентине Никодимовне! — кричал парень в джинсах, потеряв надежду раздобыть батарейку для мегафона.

Толпа чуть притихла.

— Я давно вас знаю, гражданин, — проговорила «Крупская» со всем презрением, на которое был способен ее хрипловатый голос, — я знаю вас всю свою сознательную жизнь революционера.

— Меня?! — удивился гражданин.

— Да, вас! Вы — равнодушный обыватель! И таких, как вы, здесь, на этой площади, сотни… Вы равнодушны к свободе!

— Ах вот что, — в голосе гражданина в лиловой куртке послышалось искреннее облегчение.

— Я, как поборник свободы, после нашей победы потребую лишения гражданских прав людей, подобных вам, для тех, кто равнодушен к свободе, для тех, кто думает только о своем благополучии. Гражданские права должны быть для тех, кто за них борется, кто жертвует ради них жизнью…

— Да ладно тебе! — взвизгнул гражданин в лиловой куртке. — Свобода, свобода… Ты на себя посмотри, тумба! Тебе бы хорошего мужика. Свобода, свобода… Тебя ж, наверно, никто никогда еще не трахал…

Все, что произошло в дальнейшем, слилось для Чингиза в одно короткое мгновение. Он видел, как парень в джинсах, разбежавшись, козлом боднул в живот гражданина в лиловой куртке. Тот завалился в сторону «Крупской», и революционерка в полном соответствии с законом уличных революционных сражений долбанула мегафоном по башке гражданина в лиловой куртке.

Толпа, взревев, полезла на цветник, дробясь соответственно на сторонников и противников ораторши.

Чингиз вскочил на ноги, в своем ярком пальто он был заметен на общем довольно сером фоне. Он попытался прорваться через толпу и вдруг почувствовал сильный толчок в грудь. Не удержавшись, Чингиз опрокинулся на спину и ударился затылком об угол каменного поребрика…

Он разлепил веки. Взгляд вобрал высокое окно. Подержав немного белые занавески, взгляд сполз вниз, переместился в сторону, на сидящего у кровати Васю Целлулоидова.

Чингиз слабо улыбнулся и повел головой. Боль секанула плечо и ухнула куда-то под лопатку, в спину. Чингиз поморщился и слабо застонал.

— От суки, от расписались на тебе, — прошептал Целлулоидов. — Ты помолчи, я говорить буду.

Чингиз сомкнул глаза в знак согласия.

— Утром позвонили, говорят, напарника вашего тормознули в больницу на Страстном бульваре. По визитке, дескать, определили, из какой гостиницы. Ну, я в штаны и в такси. Еще таксист, бля, попался из новичков, час крутил, не мог тот бульвар разыскать. Я чуть было его не порвал, суку… Ну вот он я, тут. Все, что надо, доставлю в лучшем виде… Доктор сказал, что могло быть хуже, могли тебе основание черепухи шибануть, если бы ниже приложился. А так ничего, оклемаешься. — Вася Целлулоидов сокрушенно хлопал себя по худым коленям. — И почему я тебя одного бросил, все утро казнюсь… За что ж они тебя так, гады? Ладно, ладно, молчу, потом расскажешь… Доктор сказал, что за недельку тебя соберет.

Целлулоидов жалостно глядел на бинты, между которыми мутнели глаза Чингиза, рот и кончик носа.

— Утку дать тебе? — Целлулоидов покосился на соседей по палате, застеснялся. — А то гляди, я могу подсунуть, сестричка проинструктировала. Если что — дай знак.

Целлулоидов умолк, не зная, что еще предложить своему шефу и благодетелю.

— А насчет «дипломата» не бойся. Сберегу пуще своего «ридикюля», — вспомнил Целлулоидов и по выражению глаз Чингиза понял, что попал в самую точку.

Весть о том, что старик Левитан вернулся из Америки, разнеслась мгновенно. Старик гостил за океаном три месяца и точно в срок, оговоренный датой обратного билета, вернулся в свою квартиру на Петроградской стороне.

— Ноги моей там больше не будет, — сообщал он с порога всем, кто приходил за письмами, пересланными с оказией. — Я видел Америку, как вы ее видели. Я видел зады своих внуков, чтоб они были живы-здоровы. С утра и до вечера. И общался с ними на пальцах, дети не желают говорить по-русски. А сын? Что сын, бегает, ищет работу вместе с женой. Если в цирке он гнул подковы и люди были довольны, то там этот фокус не проходит…

Меньше всего Рафинада интересовало мнение старика Левитана об Америке, его интересовал пакет, который должен был прислать Левитан-сын.

— Как раз этот пакет я забыл на столе! — объявил старик. — Вы себе не представляете, что творилось в день моего отъезда. Люди шли ко мне, как на Главпочту, — с письмами, посылками. Один поц хотел мне всучить костыли для своей тети. Вам это нравится? Как я не забыл свою голову, удивляюсь.

— Лучше бы вы забыли свою голову, мистер Левитан, — не удержался Рафинад.

— Грубиян! — всплеснул руками старик. — И таким людям я должен был что-то везти!

— Я ждал вас, как манну небесную. Что вы делали в Москве так долго?

— То, что и здесь, — насупился Левитан. — Раздавал письма и посылки, как Дед Мороз, будь я неладен. И болел от переживаний.

Щеки Рафинада запали от гнева и отчаяния. Чтобы так его подвести! Выходит, впустую все его долгие переговоры по телефону, что он вел через океан с Левитаном-младшим, бывшим силовым циркачом, другом семьи Дорманов. Тот никак не мог взять в толк, где ему купить две акции компании «Ай-Би-Эм». И о чем подумают люди, с которыми он общается, если узнают, что эмигрант, живущий на пособие «вэлфер», скупает акции крупнейшей компьютерной компании! Честно говоря, Рафинад и сам не знал, где можно купить акции, но чутье ему подсказывало, что это дело несложное. И потом, можно навести справки в самой компании, которая, если судить по документации, размещается на Манхэттене… «Хорошенькое дело! — кричал циркач из-за океана. — Я ведь стою на этом Манхэттене сейчас. А где тут эта компания, никто не знает!» Или придуривается, или хочет зажать посланные ему доллары, сомневался Феликс Чернов. «Левитан-младший человек порядочный, но тупой. Его дело разгибать подковы», — отвечал Рафинад не без сомнения в душе…

И наконец, когда дело, казалось бы, сделано, этот склеротик старик забывает пакет в Америке!

— Понимаю, вы мной недовольны, — сокрушался Левитан-старший.

— О, я очень вами доволен, Моисей Семенович, — в голосе Рафинада звучал сарказм убийцы. — Я вас приглашаю на свои похороны, которые могут произойти из-за вашей забывчивости. Вы кинули под хвост кобылы, чьи подковы разгибал ваш сынок, сделку на несколько миллионов рублей.

— Ах, какое несчастье, какое несчастье, — старик взволнованно ходил по комнате, сопровождая каждый шаг щелчками и скрипом. Кроме того, старик сопел и сморкался в большой оранжевый платок. — Извините, это все от нервов. Я же просил Цезаря Абрамовича; не посылай ко мне сына, будет несчастье.

— Какого Цезаря Абрамовича?! — осененно выкрикнул Рафинад.

— Вашего отца. Я просил его по телефону — будет несчастье, я начну чихать на нервной почве.

— Моего отца зовут Наум. Наум Соломонович Дорман.

Старик остановился, точно ткнулся лбом в бетонную стену. Он посмотрел на Рафинада красными простуженными глазами.

— Вы сын Дормана с площади Труда, зубного доктора?! — чихнул старик и утерся оранжевым платком. — Так что же вы сразу не сказали?

— Не успел. Вы кинулись рассказывать о своей поездке. Я не мог вставить двух слов.

Рафинад чувствовал, что он сейчас оторвется от пола, покрытого остатками паркета, и воспарит под высоким грязным потолком, засиженным мухами.

Старик Левитан метнулся к огромному чемодану, что лежал на диване, подобно дрессированному морскому льву, откинул крышку и достал плоский пакет.

— Вот! — Голос его звенел.

Рафинад схватил конверт и поцеловал старика в колючую щеку.

— Ах, — смущенно сказал старик. — А кому-то плохо.

Кому-то плохо?! Старик явно имел в виду невезучего Цезаря Абрамовича.

— Не берите в голову! — прокричал с порога Рафинад. — Так оно прибудет в другой раз.

— Ах, босяк! Ах, эгоист, — покачал головой Левитан-старший. — И что им здесь не жилось, среди таких людей? Нет, уехали в Америку. Зачем? — он захлопнул дверь и накинул цепочку.

На улице Рафинад не удержался, вскрыл пакет. Все на месте. Два одинаковых листа под длинным порядковым номером. Серовато-коричневая плотная бумага с каким-то знаком уведомляла, что обладатель является акционером компании «Ай-Би-Эм» с долей участия, соответствующей первому взносу в пятнадцать долларов.

Рафинад спрятал конверт и заспешил к трамваю. В который раз он посетовал, что нет своего автомобиля. Для совладельца такой престижной компании «мерседес» в самый раз. Был уговор с Толиком Збарским, что тот займется этим вопросом. Конечно, Рафинад давно бы мог себе позволить приличную иномарку, но серьезные люди советовали поездить немного на отечественной тачке, приобрести навык, набить руку и «приучить глаз». Автомобиль перестал быть проблемой, проблема, как всегда, — деньги, а деньги у Рафинада завелись. Вообще автомобильной проблемой в семействе Дорманов занимались давно. Отец после аварии продал то, что осталось от их «москвича», и панически боялся покупать другую машину, хоть и обсуждал часто эту тему. Куда ездить? Живут в центре, все рядом. Дачи своей нет, и не надо — из-за двух приличных летних месяцев держать дом, держать машину? При таких дорогах, при таком движении? Отец и гараж продал, что находился в районе Синявинских болот…

Трамвай тащился с Петроградской стороны, громыхая на разводных стрелках. Сейчас переберется через мост, а там и слезать.

По периметру вагона, под потолком, среди рекламных фантиков Рафинад узрел зеленый дубовый лист «Кроны». Реклама призывала горожан закупать компьютеры и прочую электронную технику. «Деньги выбрасываем на ветер, — думал Рафинад. — В трамваях едут те, для которых арифмометр-шарманка техника завтрашнего дня. Надо сказать Васину, пусть тряхнет своих социологов или кто там занимается рекламой — не выгодней ли добавить денег и заказать рекламу по телевидению…»

У ворот двора, в глубине которого разместилась «Крона», Рафинад увидел гостя из Выборга — Юхана Юлку с каким-то мужчиной. Юхан сразу узнал Рафинада — было время, когда они виделись часто — то в Выборге, то в Ленинграде, на совещаниях, куда вызывали заведующего выборгским кремнезитовым цехом, обязанность которого по совместительству исполнял директор рубероидного завода Юхан Юлку, один в двух лицах.

— Рафаилу Наумовичу наш привет! — бодро произнес Юхан. — Вызвал на ковер генеральный, с образцами плиток, — и пытливо добавил; — Не знаете, почему так срочно?

Рафинад пожал плечами. Вообще-то он знал, что пришли рекламации из Польши на качество экспортной плитки, но комментировать не хотел, вызывал Юлку генеральный директор, он и объяснит все, что надо.

— Вы знакомы? — Юхан кивнул на своего спутника.

Рафинад всмотрелся в мужчину с тяжелым пеликаньим зобом, что накатом лежал на голубом шарфе. Так ведь это Негляда, управляющий банком.

— Как же, как же, — встрепенулся Рафинад. — Наш благодетель!

Негляда угрюмо пожал ладонь Дормана и вновь спрятал руку в карман.

— Что-то вы не веселы, Павел Зосимович.

— Веселиться не с чего, — буркнул Негляда. — Туфли жмут.

Рафинад невольно бросил взгляд на обувь банкира. Высокие сапоги с пушистым отворотом прятали обшлага брюк.

— Ах, да! — Рафинад засмеялся, он вспомнил свой подарок, тогда, при их встрече. — Вот как. А я решил, что зубной протез вас донимает.

— Кстати, и это есть, — так же мрачно пробухтел Негляда. — Отец-то работает? Надо бы заскочить к нему, показаться.

— Павел Зосимович так шутит, — вступил Юхан Юлку. — Павел Зосимович хочет повидаться с генеральным директором, есть разговор.

— Ну и что? — спросил Рафинад.

— Не принимает, — вздохнул Юхан, — и меня не принимает, хоть и вызвал. А у нас электричка в час. Потом перерыв до шести вечера, пути ремонтируют… Может быть, секретарша воду мутит?

Зинаида сидела за столом, накручивая диск телефона. Увидев Дормана, она радостно всплеснула руками:

— Ах, Рафаил Наумович! Вас генеральный разыскивает.

— Вот мы и войдем все к нему, — Рафинад подталкивал гостей из Выборга. — У людей электричка в час.

— Нет, нет! — метнулась из-за стола Зинаида. — «Генерал» приказал никого не впускать, кроме лично вас и Чингиза Григорьевича… Вот и Забелин его ждет, — она повела рукой в сторону мирно сидящего помощника генерального по общим вопросам.

— Люди приехали из Выборга, — не отступал Рафинад.

— В назначенное им же время, — подсказал Юхан. Зинаида пожала плечами: ничего не могу поделать — приказ.

— А кто у Феликса Евгеньевича? — спросил Рафинад.

— Зайдете, увидите, — уклончиво ответила Зинаида.

«Значит, Гордый», — подумал Рафинад, толкая вторую Дверь. Так и есть — взгляд Рафинада прихватил Семена Прокофьевича Гордого, руководителя отдела безопасности и охраны производственных интересов, рядом с которым, вобрав голову в плечи, сидел один из отцов учредителей, Толик Збарский.

Феликс расположился в углу дивана. Он обычно пересаживался от письменного стола, когда был чем-то встревожен.

— Я искал тебя все утро, Рафаил Наумович, — с некоторых пор Феликс на людях перешел к более официальному обращению со своими старыми приятелями.

— Дела, Феликс Евгеньевич, — и приятели «на людях» платили Феликсу тем же.

Удивительно — при таком уважительном официозе отношения обретали особую деловитость и дисциплину, и это им нравилось…

Зинаида властно прикрыла обе двери и вернулась к телефону.

— Ничего себе, — процедил Негляда. — Приглашают людей на утро, а в полдень даже не хотят извиниться.

Юхан Юлку хмуро промолчал, ему было неловко, в глазах Негляды он считался тут не последним человеком, и на тебе, даже в кабинет не пускают.

— Что же они там так долго решают? — кинул Забелин в сторону и, поднявшись, проговорил через плечо: — Я буду у себя… Кстати, если ты дозвонишься до Джасоева, скажи, что я достал ему лекарство, а то звоню-звоню, все у него занято.

— Еще бы, столько времени его не было в Ленинграде, скопились дела, — ответила Зинаида вслед Забелину. — Я передам ему вашу просьбу, если дозвонюсь.

— Вообще-то приглашали только меня, — шепнул Юхан толстяку Негляде. — Генеральный и понятия не имеет, что его ждет и управляющий банком.

— Так скажите ему, — колыхнул Негляда просторным животом.

Юхан Юлку посмотрел на секретаршу, вздохнул и произнес:

— Дорман скажет.

Забавно было смотреть на этих двоих из Выборга. Жилистый, тощий и длинноносый финн с покатым лбом и громоздкий, краснолицый, с пеликаньим подбородком управляющий банком…

— Хотите кофе? Или чаю, — смилостивилась Зинаида, искоса взглянув на робко шептавшихся выборжцев.

Узкое лицо финна оживилось, он локтем торкнул приятеля и выразил согласие на кофе.

Зинаида сняла с полки шкафа чайник и вышла в коридор. А воротилась не одна — ее сопровождал рыжий Тишка.

— Бобик, — проговорил Юхан и потянулся ладонями к спаниелю.

— Он далеко не Бобик, — ревниво заметила Зинаида, подключая в сеть шнур от чайника. — Он — Тишка.

— Тишка, Тишка… Хорошая собака, — подхватил со скуки Негляда.

Тишка, отвернув в сторону свою «шерстяную» мордаху, посмотрел на банкира одним глазом, коротко тявкнул и строго заклекотал, точно прополаскивал горло перед главным своим лаем.

— Ты что?! — упредила Зинаида. — Нехорошая собака. А еще почетным акционером считается.

Тишка взглянул на Зинаиду и кротко улегся под вешалкой, положив лапы на валик.

— Павел Зосимович, может, ему расскажете о своей затее? — засмеялся Юхан. — Раз он тут почетный акционер. Что сидеть без толку?

Негляда улыбался. Его хмурое, с красноватым оттенком лицо при улыбке становилось привлекательным, обнажая доброту и мягкость.

— Понимаешь, Тиша, — проговорил он, лукаво поглядывая на Зинаиду, — хочу я предложить твоему «генералу» выгодное дельце. Ты ведь знаешь по опыту, что мои предложения оказываются не так уж и плохи.

Песик шлепнул по полу размочаленным своим хвостом.

— Вот, соображаешь, значит… Так бы ты и лежал тут, сукин ты сын, если бы не первый мой кредит вашей конторе.

Тишка приподнял морду и тихо вздохнул.

— Вот, и это ты понимаешь, — одобрил Негляда.

Юхан и Зинаида засмеялись.

— Допустим, конечно, что у твоего «генерала» сейчас забот полон рот при такой инфляции…

Песик вновь хлопнул хвостом.

— Цены-то как подскочили? А? То-то… Вот я и хочу предложить ему новую идею. А он меня не принимает. И хозяйка твоя держит нас в строгости…

— Хоть и угощает кофе, — подхватил Юхан Юлку.

Зинаида достала из тумбочки печенье, конфеты и два яблока…

Идея казалась Негляде заманчивой. События, что разворачивались в стране, бухнули первым ударом колокола. А Негляда обладал тонким слухом, он давно уже слышал скрип колоколова языка и продумывал линию своего поведения. Еще в восемьдесят седьмом, когда начали создавать кооперативы и совместные предприятия, банковскому делу нанесли первую зуботычину — новые структуры переманивали опытных банковских сотрудников косяками, обескровили банки, а кадры, по твердому убеждению Негляды, единственное, что трудно восполнить. Сколько бумаги извел Негляда, доказывая высшему руководству, что те рубят сук, на котором сидят, что надо хоть как-то уравнять оплату… Было очевидно, что банковские начальники в Москве совершенно не владеют ситуацией в регионах. Они понимали, что надо как-то ограничить количество денег, улизнувших от контроля банка. За счет этих денег новые бизнесмены и могли платить такую высокую зарплату легионерам. Но как отсечь эти бешеные деньги, нажитые спекуляцией и другими фокусами?!

И прозвучал первый удар колокола — в январе девяностого года — павловская реформа.

Идея была прекрасная — отсечь за три часа все левые деньги, но только не в той ситуации, что сложилась в России. За три часа можно провернуть эту гигантскую операцию в случае, если бы остатки денег в кассах четко согласовывались с банковскими структурами. Тогда всем этим новоявленным бизнесменам пришлось бы обосновывать происхождение всех излишних денег. Но при той четкости взаимодействия, что возникла между кассами клиентов с банками, павловская реформа по изъятию в течение трех часов сто- и пятидесятирублевых банкнот выглядела как фантазия кабинетного теоретика, а то и просто авантюра…

Когда Негляда получил правительственную телеграмму продлить операцию по изъятию банкнот до двух часов дня вместо полудня, а потом и до ноля часов семнадцатого января, он понял, что ад продлится не одни сутки. И не ошибся! Вместо трех часов операция длилась четверо суток! Вполне достаточное время, чтобы перевести подлежащие изъятию банкноты в другие легальные купюры, не потеряв при этом ни копейки. Дуэль между частником и государством закончилась полным разгромом государства. Вот что значит не владеть ситуацией…

И тогда Негляда понял: пора вязать узлы, искать новую «крышу». И не он один оказался таким умным — многие банковские зубры бросились искать себе надежное место в коммерческих структурах, против течения не попрешь… Появление в Выборге сына дантиста Дормана как раз и совпало с расслышанным ушастым банкиром тихим, предупредительным скрипом на колокольне. А к тому времени, когда ударил первый звон — павловская реформа, — Негляда уже определенно знал, что с «Кроной» можно рискнуть. Он замыслил учредить на базе своего государственного банка новый коммерческий банк, который входил бы в систему «Кроны», — «Крона-банк»…

Негляда составил технико-экономическое обоснование. Новый банк ему виделся как акционерное общество открытого типа. Именно здесь Негляда предвидел главное противление отцов учредителей «Кроны» как общества закрытого типа. Они просто не очень, вероятно, разбирались в специфике банковского дела. Их предстояло убедить. Конечно, Негляда их убедит — слишком уж грозно выглядела грядущая инфляция. И это, по мнению Негляды, лишь первые ласточки, то-то еще будет…

А пока вот он должен торчать в приемной и болтать с рыжим спаниелем Тишкой…

Сквозь сон вкрадчиво проникал сигнал дверного звонка. Опять Вася Целлулоидов забыл прихватить ключи? Нет, дважды свои промахи Вася не совершает — вчера он час ждал на улице, пока Чингиз вернется из поликлиники…

Звонок повторился. Нет, это не Целлулоидов.

Чингиз вылез из постели, сунул ноги в шдепанцы и, подойдя к двери, откинул щеколду — он считал ниже своего достоинства спрашивать, кто стоит за дверью, кавказский человек рад гостю…

— Ушел в подполье? — проговорила Татьяна, едва открылась дверь. — И от бабушки ушел, и от дедушки ушел, колобок ты мой.

Чингиз угрюмо молчал. Сколько раз он мысленно подбирал подходящие к такому случаю слова. И, как назло, все вылетели из головы, точно вспугнутые птицы.

— Почему в подполье, — бормотал он, следуя за Татьяной в глубину квартиры. — Снял крышу на год. Живу.

— У меня тебе было плохо.

Татьяна оглядела просторную комнату, решая, куда поставить сумку с продуктами.

— Ты бы сняла пальто, — нехотя предложил Чингиз.

— Ах, да… Не на вокзале ведь, — Татьяна, не выпуская сумку из рук, вернулась в прихожую, она сердилась на себя, ей не хотелось выказывать волнение.

Освобождаясь от верхней одежды, Татьяна мельком взглянула на Чингиза, но промолчала. Лицо Чингиза с впалыми, плохо выбритыми щеками казалось изнуренным.

— Лежал в травме десять дней, в Москве. За науку платил — нечего лезть в политику. Наше дело тихое, коммерческое, — произнес Чингиз.

— Тихое, тихое… Такое тихое, что тебя не видно и не слышно, — усмехнулась Татьяна и поведала, как, разузнав в «Кроне» телефон, позвонила, разговаривала с какой-то женщиной, судя по голосу, немолодой. Женщина дала адрес этой квартиры…

— Разыскиваешь, значит. Ну, проходи в комнату, раз нашла, — посторонился Чингиз, пропуская гостью.

Дневной свет окна упал на ее лицо, проявляя непривычно припухлые губы, бледные пятна на лбу и щеках. Да и в облике ее что-то изменилось, отяжелело, казалось, что Татьяна собирается присесть и выпрямляется, борясь с этим желанием.

— Где у тебя тарелки? Я принесла миноги и копченую рыбу. Ты ведь любишь миноги. Под пиво, — Татьяна извлекла из сумки бутылку пива, оглянулась, разыскивая шкаф с посудой. У стены стояли мужские ботинки. Чингиз не носил ботинки и не любил их. — Ты здесь живешь не один?

— Да. Со мной сотрудник. Временно, пока найдет себе угол.

«Что ей надо от меня? — думал Чингиз, волнение отражалось на лице скованной улыбкой. — Черт бы побрал Балашова с этим телефоном, черт бы побрал хозяйку с этим адресом, черт бы побрал меня с этим знакомством». Чингиз улизнул из комнаты, надо привести себя в порядок, хотя бы умыться. Еще он думал о том, что не испытывает к Татьяне влечения, даже следа тех былых томлений он не испытывал. Возможно, теперешний вид Татьяны не пробуждал желаний, возможно, боязнь предстоящего разговора…

За минуты его отсутствия комната преобразилась. Казалось бы, ничего не изменилось и вместе с тем все стало иначе. И не только от тарелок с едой, маняще расставленных на столе, — такое впечатление, что Татьяна успела перетряхнуть всю его обитель и чуть ли не натереть пол.

— Ох, мы сейчас и поедим с тобой, — Чингиз подсел к столу, решив не торопить события, не «выходить на тропу войны», пусть все идет, как пойдет. В конце концов он никому ничем не обязан. — Как дочка? — Чингиз присел на трехногий дачный табурет.

— Вспоминает тебя, ждет, — ответила Татьяна.

Чингиз поморщился — угораздило его задать вопрос, ответ на который не мог быть иным.

— Некогда. Дела, — промямлил Чингиз. — В Сибирь летал, в командировку. Да и приболел немного.

— Ну позвонить-то можно было. За столько времени, — оборвала Татьяна. — Только не врать!

В зрачках светлых глаз Чингиза мелькнули холодные блестки — что ж, он не будет врать. Татьяна подала вперед плечи и ссутулила спину, сейчас она казалась старше своих лет.

— Где ты раздобыла миноги? — Чингиз переложил на свою тарелку темно-сизую тушку в скользкой кашице соуса, он обожал миноги, особенно маринованные.

— Сосед принес, Федоров. На Неве у каких-то алкашей купил, — Татьяна и себе положила несколько кусочков. — Кстати, Федоров тебя вспоминает, все спрашивает, когда явишься. Должок, говорит, за тобой есть. Обещал ты ему что-то, а что, не рассказывает, тайна, говорит.

— Верно, обещал, — усмехнулся Чингиз. — Он просил пульнуть в него из пистолета.

Татьяна придержала вилку у рта.

— Просил, чтобы я помог ему уйти из жизни этой паскудной. Комнату свою обещал оставить за это, — продолжал Чингиз.

— А ты что… все носишь с собой пистолет? И хвастаешь этим?

— Не в этом дело. Он слышал выстрел, когда твой муженек собирался меня побить… Да ладно тебе, вспомнила.

— Кстати, в последнее время Федоров почти не пьет.

— Вот как? — удивился Чингиз. — Скажи ему, что комната у меня уже есть, пусть другое пообещает…

Телефон прозвонил вероломно и зло, точно пес из подворотни. От неожиданности Чингиз нервно сорвал трубку. Черты его лица напряглись. Он выслушал, бросил трубку на рычаги и взглянул на часы.

— Поболеть не дадут, — буркнул он. — Требуют срочно приехать на фирму. Выслали машину.

— Ого. За вами уже высылают машину? — ехидно бросила Татьяна. — Что ж, я подожду тебя. Надо поговорить.

— Но… сюда придет посторонний мужчина, мой сотрудник.

— Ты еще ревнуешь меня? — И, переждав угрюмое молчание Чингиза, добавила с усмешкой: — Очень ему нужна беременная женщина.

Чингиз отстранил табурет и поднялся. Он метался по комнате, подобно меченосцу, увиливающему в аквариуме от сачка, — лицо заострилось, скулы в напряжении, казалось, прорвут тонкую кожу…

— Многое изменилось, Таня, многое изменилось, — бормотал он. — Дела, понимаешь. Совсем нет времени.

— Ладно, ладно. Не звони, я сама буду звонить, сама буду приходить, — мирно проговорила Татьяна.

Чингиз подбирал разбросанные по комнате вещи, бормоча под нос о том, что надо успеть одеться, машина скоро приедет, а он не готов. Внезапно остановился, не в силах бороться с искушением покончить с изнурительными недомолвками.

— Хочешь сказать, что у тебя будет ребенок? — проговорил он.

— Не у меня, у нас.

Чингиз ждал эту фразу и принял ее как вызов. Зачем ему такое испытание? Да, когда-то он хотел жениться на Татьяне, хотел. Но время прошло. А если бы и поженились, то наверняка бы уже разошлись. Возможно, тогда, в тесной кухне коммунальной квартиры на Пушкарской, алкаш Федоров, сам того не ведая, подвел Чингиза к решению плюнуть на все и растереть. Ведь Федоров знал Татьяну по другой жизни, по той самой повседневной, когда настоящее не упрятано под макияж. Впрочем, дело не в Федорове, просто Чингизу надоело все, что связано было с Пушкарской улицей… Он смотрел в ее глаза, формой похожие на косточки от слив, и голубизна их уже не пронимала Чингиза.

— Что с тобой? — проговорила Татьяна. — Разве я дала тебе повод так вести себя?

— Я не люблю тебя, — выдохнул Чингиз. — Я не люблю тебя, — повторял он, будто спасаясь. — И наверно, никогда не любил…

Татьяна растерялась, сникла, плечи под блузкой проступили, словно две твердые головки от кеглей.

— Но у нас будет ребенок. Я ничего не могу уже сделать.

— Что значит не могу сделать? — перевел дух Чингиз. Главное он уже сказал, перешел черту, взобрался на гору, теперь предстоял спуск. — Нужны деньги, я дам.

— Дашь деньги? А хватит у тебя?

— Сколько надо — дам. — Чингизу не верилось, что так легко все обходится. — Сколько надо — дам, — повторил он со значением. — И даже больше…

— Ну и дурень ты, Чингиз. Натолкал мне своих ублюдков и хотел, блин, откупиться? — Татьяна неуловимой паузой делила слова. — Ты сломал мне жизнь, — Татьяна ребром вилки разрезала миногу пополам и проговорила: — Ты сломал мне жизнь, — она вновь разделила половинки пополам. — Ты сломал мне жизнь, и я не знаю, как жить дальше, я тебя любила. Первый раз в жизни любила… Понимаешь, если бы ты полюбил другую, но так, без причин…

— Ну… а если я полюбил другую?

— Другую полюбил? — Татьяна прильнула спиной к боковине шкафа. — Врешь ведь. По тону, глазам вижу — врешь!

Чингиз вышел на кухню, прихватив брюки. С чего это вдруг он срочно понадобился Феликсу? Еще утром по телефону они условились, что Чингиз пробудет дома день-два, а неотложные вопросы постарается решить по телефону. И кстати, в два часа он ждал Балашова с пресс-релизом последних двух торгов на бирже…

Чингиз стянул рейтузы и приготовился было надеть брюки, как дверь кухни распахнулась.

— Врешь ведь все! — Татьяна подбоченилась, словно поддерживала себя за талию. — Врешь!

— Ну вру, вру, — отмахнулся Чингиз. — Дай одеться, сейчас машина придет.

— Врешь ведь, да?! Почему?

— Слушай, отвяжись, дай одеться. Стою в трусах, как дурак, мерзну.

— Что у тебя там мерзнет? А?! — Татьяна игриво, но цепко потянула резинку трусов к себе и вниз. — Что там у тебя мерзнет? Может, согреем?

Чингиз ударил Татьяну по руке. Сильно, зло. Татьяна скривилась — то ли от боли, то ли от неожиданности.

— Не лезь, я не шучу, — буркнул Чингиз.

— Спятил, блин, по самой косточке стукнул. — Татьяна в гневе вырвала у Чингиза брюки и отшвырнула прочь. — Ударь, ударь меня еще, подлец!

— Слушай, кто тебя звал? Уходи! — Чингиз выхватил брюки из мойки. Но не успел — одна штанина попала в воду, что скопилась в засоренной чаше. — Что ты сделала? Что ты хулиганишь?

— Где твой наган?! Стрельни в меня! Где он? — Татьяна метнулась в комнату.

Чингиз догнал ее, схватил за плечи и толкнул в прихожую.

— Убирайся. Надоела! Ненавижу тебя, дура старая.

Татьяна вывернулась и влепила Чингизу пятерней по щеке. Чингиз распахнул дверь, подхватил Татьяну за руки и задом, точно тягач, вытянул ее на лестничную площадку.

— Я тебе покажу! Я тебе покажу, абрек! — визжала Татьяна, белая от бессильной злобы. — Плечо мне вывернул, овчарка кавказская.

Чингиз прыжком метнулся в прихожую, сорвал с вешалки пальто Татьяны и швырнул на площадку. Захлопнул дверь.

Татьяна колотила руками в черный дерматин обивки.

— Ах ты… ах, гад ползучий. Ты мне сломал жизнь, и я тебе ее поломаю. Попомнишь еще меня!

— Правду соседи говорят, что ты дрянь, бежать от тебя надо! — исступленно орал Чингиз в глухую дверь. — Уходи! Шлюха гостиничная.

У Татьяны заледенело в груди от обиды. И Чингиз знал, что это ложь, но злость колобродила в нем, роняя рваные несправедливые слова.

Юхан Юлку мрачно сидел в приемной, дожидаясь своего приятеля, управляющего банком.

Хотелось отнести нелицеприятный разговор с генеральным директором «Кроны» на дурное настроение Феликса Евгеньевича Чернова. Но если честно, генеральный был прав. Поляки прислали рекламацию на крупную партию кремнезитовой плитки…

Давно Юлку не испытывал такого унижения, правда, и продукцию давно не выпускал его несчастный рубероидный завод в Выборге. Только и ожил с вводом цеха, что арендовала «Крона». Пользуясь тем, что он, будучи директором завода, был еще по совместительству и начальником арендованного цеха, Юлку часть сырья, предназначенного для выпуска качественной плитки, переадресовывал своему заводу. И вот результат — первая рекламация. Значит, надо ждать еще, ведь плитки ушли не только в Польшу.

«Генерал» выставил Юлку ультиматум — или он оставит должность директора завода и целиком займется делами цеха, или подготовит завод к поэтапной аренде «Кроной».

Было над чем поломать голову Юхану Юлку. Заработок начальника цеха был в несколько раз выше оклада директора завода. А рабочие, так те вообще ни в грош не ставили государственную службу, все пытались примазаться к цеху. Появилась возможность избавиться от лодырей и пьяниц. Конечно, разве мог завод тягаться с цехом?! Оставалось лишь сожалеть, что не принят пока закон о полной аренде, надо искать обходные пути.

Юлку уже успел встретиться и поговорить с юристом «Кроны», а Негляда все не выходил из кабинета генерального директора. Юрист Ревунова оказалась толковым специалистом. «Надо уметь пользоваться теми законами, какие есть, — сказала юрист. — Идите по пути частичной аренды, раз такой дурацкий закон. Ешьте пирог по кусочкам, тогда не подавитесь». Сопоставив разговор с «генералом», Юлку пришел к выводу, что «генерал» заранее продумал с юристом ход, чтобы прижать Юлку к стене, а рекламация из Польши явилась подходящим поводом для крутого разговора, ультиматумом, поставленным перед Юлкой. Умен этот Феликс Евгеньевич и хитер…

Спаниель Тишка с обидой смотрел на угрюмого финна. Сидит уже с полчаса и ни разу не погладил Тишку по шелковой рыжей шубке. Тишка ткнулся холодным носом в свисающую с кресла ладонь. Юлку что-то пробормотал по-фински и запустил пальцы в глубокую шерсть. собачки. Тишка прикрыл от наслаждения глаза, но в следующее мгновение поднял свою мордаху и коротко тявкнул в сторону кабинета генерального директора. Дверь распахнулась. В приемную вышел генеральный директор «Кроны» и управляющий Выборгским отделением Госбанка.

Юхан Юлку поднялся с кресла и расправил свою тощую, длинную фигуру, словно раскрыл опасную бритву.

— Что, Юхан Сергеевич, — проговорил Феликс, — вы встречались с юристом?

— Есть о чем подумать, — ответил Юлку.

— Не тяните с решением, Юхан Сергеевич… Вот и ваш земляк, Павел Зосимович, нам отличное предложение сделал. Думаю, что мы вернемся к нему в ближайшее время, не напрасно он приехал из Выборга.

Негляда посмотрел на Феликса в некотором замешательстве. Только что в стенах кабинета закончился разговор об организации «Кроны-банка» под эгидой Выборгского отделения Госбанка. И отцы учредители, а их, кроме Чернова, было двое — Дорман и Збарский, — ни на чем определенном не остановились. Напротив, казалось, слушали банкира без всякого интереса. И вдруг здесь, в приемной, Феликс Евгеньевич говорит о предложении Негляды как о деле решенном.

— Не понял, — проговорил Негляда. — Кажется, ваши компаньоны не разделяют… — Он недоговорил: приемная взорвалась оглушительным лаем Тишки. Песик приветствовал появление своего любимца Чингиза Григорьевича Джасоева.

— Закрой пасть, нехорошая собака! — с ласковой строгостью посоветовал Чингиз обалдевшему от счастья Тишке. Чингиз был для собачины самым любимым человеком на фирме после хозяина и секретаря Зинаиды. — Что случилось, Феликс Евгеньевич? Почему меня вызвали в «сенат»? Я еще на бюллетене! — Чингиз топнул ногой. — Замолчи! Нехорошая собака!

— Сумасшедший дом! — воскликнул Феликс и, цыкнув на Тишку, кивнул Чингизу на дверь своего кабинета, а сам, обняв за плечи людей из Выборга, направился во двор.

— Извините, Павел Зосимович, — проговорил Феликс. — Сегодня у нас небольшой прецедент. Поэтому вас невнимательно слушали. Убежден, что мы вернемся к вашему предложению и воспользуемся им.

— Сейчас, когда начинает раскручиваться инфляция, мое предложение бесценно, — бухтел Негляда, двигаясь среди машин, что запрудили двор. — Имея свой банк, вы обретете устойчивость почище, чем от ваших хитроумных филиалов вроде «Кроны-Куртаж», ваших уловок от налоговых служб.

Феликс слушал, вежливо склонив голову в сторону гостя. Такое подчеркнутое внимание говорило о том, что мысли его сейчас не здесь. У одного из автомобилей Феликс задержал шаг.

— Федор, свези наших компаньонов на Финляндский вокзал.

— Слушаюсь, Феликс Евгеньевич! — шустро ответил шофер и открыл дверцу «волги».

Отцы учредители вместе собирались не часто, и у каждого из пятерых в кабинете было свое место. Рафинад, как правило, сидел у самой двери, Феликс — за своим столом, на «подиуме Цезаря», остальные «сенаторы» занимали среднее пространство. Следом за Рафинадом усаживался Чингиз. Этой традиции положил начало Рафинад и по весьма простой причине — он оказывался у двери из-за хронического опаздывания, а нередко и от желания улизнуть раньше всех. Кресло между Чингизом и Толиком Збарским занимал Гена Власов, руководитель отдела внешнеторговых отношений и маркетинга. Власова сейчас в «сенате» не было. Его кресло — не по чину — занимал Семен Прокофьевич Гордый, шеф БОПИ — отдела безопасности и охраны производственных интересов. «Сенаторы» обменивались фразами о состоянии текущих дел, в основном о строительстве магазина на Московском шоссе. Строительство уже заканчивалось, а до сих пор не определили, чем он будет торговать — компьютерами или бижутерией из Чехословакии, полученной по бартеру за казеин. И все разом посмотрели на Дормана. Тот сидел у двери, прикрыв глаза и откинув затылок к стене.

— Делает вид, что это его не касается, — буркнул Феликс.

Рафинад приподнял веки. Его взгляд проплыл по кабинету и остановился на генеральном директоре.

— Да, да, — повысил голос Феликс. — Ночами надо спать, Рафаил Наумович, а не отсыпаться в «сенате». Чем вы занимаетесь ночами?

— А вы не знаете? — улыбнулся Рафинад.

Так, пожалуй, улыбался только он — улыбка тянулась наискосок, от уголка губ к глазам, как бы разделяя лицо на две половины — веселую и печальную.

Феликс отвел взгляд к чисто вымытым стеклам, забранным в узорную решетку. Только что была приличная погода, ласкалось солнце, и вот, пожалуйста, в стекло горстями метало снежную крупу.

— Да, развезло, — произнес Толик Збарский. — А на Московском у меня цемент открытый.

— Так чем же вы занимаетесь ночами, Рафаил Наумович? — проговорил Чингиз.

— Всем, только не тем, чем надо, — не выдержал Феликс.

— Ночью я занимаюсь чем хочу, ночью у меня полный плюрализм, — ответил Рафинад.

— Анатолий Борисович заканчивает строительство магазина, а мы до сих пор не знаем, чем торговать, — продолжал Феликс.

— Как так? — поднял голову от газетной страницы Гордый.

— А так. Дорман связал нам руки, — пожал плечами Феликс. — Как бы ему не пришлось выплачивать неустойку из своего кармана.

— Хоть сейчас! — воскликнул Рафинад.

Он встал, сделал несколько шагов и положил перед Феликсом пакет, из которого выскользнули акции американской компании «Ай-Би-Эм».

Оставив свои стулья, все столпились вокруг генерального директора, рассматривая долгожданные бумаги, которые давали формальное право заниматься продажей компьютеров как изделиями собственного производства.

— Ну, молодец, — радовался Феликс. — Надо позвать нашего юриста, пусть и она полюбуется, — он потянулся к селектору.

— Не надо сейчас… посторонних, — вмешался Гордый.

— Ах, да, — нахмурился Феликс. — Что ж это он запаздывает, наш Геночка Власов.

— Значит, с профилем торговли на Московском шоссе все ясно, — вернулся к разговору Збарский. — Надо заказывать интерьеры.

— Е-мое! — всплеснул руками Рафинад. — Выходит, все дело упиралось в меня? В эти два несчастных листа бумаги!

— Представь себе! — произнес Феликс. — И ты отлично это знал. — Он полоснул Рафинада взглядом суженных глаз.

Рафинад перехватил этот взгляд и вновь усмехнулся, как бы давая понять, что знает тайну взгляда своего старого приятеля. Коротко и громко засмеялся и вернулся на свое место у двери.

— А что, этот Платов, райкомовский чин, еще не всплыл? — Збарского тяготили свои заботы. — Хорошо бы перекинуть строителей в магазин на Литейном.

— Как в воду канул Платов. Говорят, он сдал партбилет и постригся в монахи. — Феликс посмотрел на часы.

Тот, кого ждали «сенаторы», утром вел переговоры с представителем Лужского молокозавода и должен был к часу дня представить протокол о намерениях по долгосрочным поставкам крупной партии казеина…

Во избежание накладок «объект» негласно контролировали люди Гордого из БОПИ, а эти парни знают свое дело, — если бы произошло непредвиденное и «объект» ускользнул, они бы немедленно сообщили своему шефу, чья покатая лысина склонилась сейчас над газетой. Так что надо немного подождать, не торопить события. Лучше поговорить о чем-нибудь другом, например, о предложении банкира из Выборга. Но Феликсу не хотелось комкать такой важный вопрос, он должен провести предварительный анализ, просмотреть документацию, которую оставил ему Павел Зосимович Негляда. И разговор перешел на другую тему. Устойчивая тенденция к повышению цен в течение последней недели требовала изменить подход к тому, что затеял Чингиз в Сибири. Если цены будут расти и дальше, то «Кроне» не вытянуть строительство лесопромышленного комбината на таком далеком объекте, он будет отсасывать деньги, как губка. Придется законсервировать и ждать лучших времен. Да и строительство обещанных сибирякам двух пятиэтажек придется тормознуть. Новость Чингиза ошарашила, но он промолчал, он вернется к ней позже, слишком щекотливый вопрос предстояло решать сейчас. И неприятный…

В селекторе щелкнул контакт, и секретарь оповестила, что пришел Власов, его Феликс Евгеньевич вызывал к часу.

Геннадий Валерьянович Власов — пятый из отцов учредителей — среди сотрудников фирмы был известен как «мистер Успех». В клетчатых штанах, в пиджаке цвета жженого кирпича, худощавый, с модной стрижкой под американского солдата из состава войск «Джи Ай», в квадратных очках, он впорхнул в кабинет генерального директора, словно яркая бабочка. Захлопнув дверь, Власов привалился спиной к двери.

— Какие люди?! — Длинный и крепкий нос Власова, точно указкой, переместился от Рафинада до Феликса, чуть задержавшись на том месте, где обычно заседал в «сенате», — над его креслом сиял просторной лысиной шеф БОПИ Семен Прокофьевич Гордый.

Власов замешкался, ожидая, что Феликс разъяснит сыщику традиции «сената», но генеральный молчал, насупленно глядя в стол тяжелым взглядом.

— Садись, где стоишь, — проговорил Рафинад. — Сегодня мы не на параде.

Власов пожал плечами и придвинул стоящий в стороне стул. Сел, по-птичьи расправив полы пиджака, вытянул тощие ноги в желтых итальянских туфлях на рифленой подошве.

— Геннадий Валерьянович, — Гордый складывал по линии газетный лист, — в моем распоряжении имеются прямые улики, подтверждающие вашу связь с фирмой «Катран», — Гордый умолк, кончики его усов, направленные вверх, рисовали на лице добродушную улыбку.

Власов побледнел, уперся руками о сиденье стула и приподнялся, вытянув голову на тонкой шее.

— Фотографии. — Гордый извлек из бокового кармана пакет и бросил на стол.

Власов с подчеркнутым недоумением подобрал пакет, выудил несколько цветных фотографий, посмотрел и криво усмехнулся.

— Ну и что? — слегка заикаясь, проговорил он. — Мы с Женькой Нефедовым знакомы мно-о-ого лет, ну и что? Что тут особенного?

— Ничего, — ответил Гордый, — если бы вы не передавали «Катрану» коммерческие секреты фирмы «Крона», — уголки его усов все тянулись вверх.

— Я?! Передавал коммерческие секреты? — с ужасом на лице воскликнул Власов.

— Ну, не передавали, продавали. Я не так выразился.

— Да ка-а-ак вы смеете?! Мы просто старые товарищи. И Феликс Евгеньевич знает Женьку Нефедова, и Дорман. Они что, тоже ему… передавали секреты? Смешно даже.

— Они — нет, а вы — да, — спокойно продолжал Гордый. — Думаю, вы должны прямо рассказать о своих связях с «Катраном», о вознаграждениях, которые вы получали от «Катрана» за передачу целого ряда документов, связанных с закупками и продажей казеина в некоторые страны, условиями контракта. Что помогало «Катрану» перехватывать заказы «Кроны» на более выгодных условиях для заказчиков.

Власов вскочил со стула и замахал руками, словно барахтался в воде.

— Ложь! Клевета! Докажите! Я требую, наконец! — закричал он Феликсу.

— Заткнись — осадил Чингиз. — Есть записи твоих разговоров, бумаги. Что визжишь? Говори, как мужчина.

— Какие записи? Какие разговоры? — Власов бегал вдоль стола, трогая ладонью плечи сидящих, словно играл в пятнашки.

Гордый достал из кейса кассету и плейер с наушниками. Уголки его усов вновь поползли вверх, придавая и без того улыбчивому лицу совершенно ликующее выражение. Он вставил кассету в плейер и протянул наушники Власову. Теперь Власов походил на конягу под дугой, не хватало только колокольчиков…

По мере прослушивания лицо Власова вытягивалось, щеки западали, и даже петушиный гребень волос как-то сник, пригладился, ну точно лошадиная морда. Наконец, он стянул наушники… Гордый положил на стол перед Власовым несколько страниц расшифровки переговоров, достал сигареты, зажигалку, прикурил и, разгоняя ладонью дым, проговорил, прищурив одни глаз:

— В случае нормальной реализации контрактов только по казеину ваш личный доход в «Кроне» составил бы около шестидесяти тысяч рублей. Фирма «Катран» за полученную информацию по тому же казеину перечислила на ваш счет порядка ста десяти тысяч рублей.

— Сколько потеряла «Крона» на его афере? — бросил Рафинад.

— Ущерб «Кроны» от лопнувших сделок с Первым молокозаводом, а также с заводами Самары и Тулы — около шести миллионов рублей, — ответил Гордый.

Воздух кабинета густел, насыщаясь тревогой. Власов рванул с места и бросился к двери. Чингиз подставил ногу, и начальник отдела маркетинга, споткнувшись, упал, выпятив зад в клетчатых ярких штанах.

— Напрасно вы так, Геннадий Валерьянович, ведь и убиться можно, — проговорил Гордый. — За дверью стоит мой человек, он бы вас все равно не упустил.

— Вы, вы… шпион и стукач, — Власов жалко смотрел через плечо, и щеки его влажно блестели.

— Зачем же так, Геннадий Валерьянович, я выполняю свою работу. — Гордый продолжал щуриться от табачного дыма. — Еще у меня открыт материал по партии алюминия, что вы перепродали тому же «Катрану», любопытное дельце. Есть запись вашего телефонного разговора с Евгением Нефедовым…

— Во курва! — воскликнул Толик Збарский. — Так он нас всех по миру пустит.

Власов сидел на полу, подтянув колени к подбородку, и с вывертом, умоляюще смотрел в сторону генерального директора, но видел только ноги и угол стола.

— Спасибо, Семен Прокофьевич, — кивнул Феликс. — Вы свободны.

Гордый захлопнул кейс, отодвинул тяжелое кресло и, обойдя Власова, понес свою ликующую улыбку к двери кабинета.

— На ноги поднимись, сучара, не пачкай пол, — прохрипел Чингиз. — Сам у себя крадет.

— Отсюда вывод, — усмехнулся Рафинад. — Следует выплачивать большее вознаграждение. Я тут за копейки сражаюсь с Забелиным, вместо того чтобы снюхаться с ФБР и продать им план родного, бля, завода, как подсказывал в своей песне Высоцкий, — Рафинад умолк и добавил, изменив тон: — А что касается подсудимого — как он был гнида на институтской скамье, так гнидой и остался.

Феликс уперся локтями о поверхность стола.

— Ну так что решим? — глухо произнес он в стол. — Что скажете, Анатолий Борисович?

— Что скажу? — Збарский выбросил вперед стиснутые сильные пальцы. — Вывести из состава учредителей, вернуть паевой взнос и пусть катится ко всем чертям. Что там говорить еще?

Власов откинул на пятки зад, обтянутый цветастой материей брюк, и взвыл:

— Про-о-остите, ей-Богу. Попутали меня. Женька Нефедов все подзуживал, собака, все деньгами подманивал…

— Да встань ты с колен, не позорься окончательно, — Феликс отвел глаза.

Власов неуклюже, по-старушечьи подтянул одно колено, крякнул и, точно преодолевая тяжесть, оторвался от пола и бухнулся на стул, словно куль.

— А ты что скажешь, Рафаил Наумович? — Феликс мазнул Рафинада каким-то уклончивым взором.

— Пусть возместит убытки «Кроны», а остальное дело его совести, — проговорил Рафинад.

— Убытки?! Шесть миллионов? — воскликнул Збарский. — Да он весь не стоит десяти рублей, с дерьмом в придачу.

— Ну, последнее я отбрасываю, — произнес Рафинад. — Пусть платит частями.

— Это нереально, — всерьез заметил Феликс.

— Почему не реально? — вставил Чингиз. — Вполне реально. Забыли, какую подлянку нам подстроил «Катран» с заказом из Барнаула? Именно это и имел в виду Рафаил Наумович.

Рафинад кивнул. Да, именно это он и имел в виду. Пора наказать «Катран» за вероломство. Жди другого подходящего случая. К тому же, если «Катран» заканчивает разработку для барнаульцев, сдает работу и закрывает финансирование…

— Раз он друг-приятель с Нефедовым, — закончил Чингиз.

— Что вы-и… задумали? — Власов еще более побледнел.

Феликс постукивал карандашом по столу, обдумывая ситуацию.

— Вот что, Гена наш разлюбезный, — сухо произнес он наконец, — «сенаторы» правы. Ты слишком жирно размазал нас по стене, чтобы отделаться легким испугом.

— Феликс, прости, я клянусь тебе, — хныкал Власов. — Вспомни, сколько доброго я сделал и тебе, и Центру, и фирме.

— Заткнись, сучара! — вновь вставил Чингиз. — Хозяин говорит. А то в глаз дам, за мной не застоится.

Власов притих.

— Так вот, мистер Удача, — произнес Феликс. — Ты должен известить нас, в какой стадии разработок сейчас заказ барнаульцев. Какой институт зарядил «Катран» на этот заказ. Через какой банк идет финансирование и сумма заказа.

— Но… Феликс, — взмолился Власов. — Если Гордый вычислил меня, то ему раз плюнуть все это узнать.

Феликс промолчал. Не станет же он рассказывать, что именно это задание и получил Семен Прокофьевич Гордый. Но в «Катране» оказались не такие уж простаки, они глухо законспирировали все, что было связано с заказом барнаульцев. Слишком серьезные деньги под ним ходили. Единственно, что удалось людям из БОПИ, так это вычислить Генку Власова. И грех было этим сейчас не воспользоваться…

— Так что вот, Геннадий. Если не хочешь вселенского позора и увольнения с волчьим билетом… ты теперь поработай на свою бывшую фирму «Крону». Мы вернем тебе твой учредительный пай и отпустим на все четыре стороны. Без огласки. В противном случае… я уже сказал. Ни один деловой человек тебе не подаст руки. И это в лучшем случае.

— Мне надо п-п-подумать, — проговорил Власов.

— Иди думай. Час! Через час ждем тебя в этом кабинете, — закончил Феликс. — Убирайся!

Власов покинул кабинет.

— Он все знает, — произнес Збарский.

— Не удивлюсь, если мистер Удача является одним из теневых учредителей «Катрана», — добавил Рафинад. — Откуда там проведали о приезде барнаульцев?

Феликс включил селектор и попросил Зинаиду принести чай и что-нибудь пожевать.

— Рафик, — шептала Инга. — Они не спят, они ходят за дверьми и шлют проклятия, я, слышу каждое слово.

— Спи, они уже успокоились, — сонно проговорил Рафинад.

— Я не могу так, я завтра соберу вещи и уйду.

— Завтра будет завтра, а сейчас спи. Или тебе не спится? — Рафинад протянул руку и коснулся горячего плеча Инги.

— Не надо, я хочу спать, — произнесла Инга.

— Боишься, будет скрипеть диван? — Рафинад приподнялся на локте и посмотрел на Ингу.

Бледный свет луны падал на тахту. Тень переплета рамы полосовала лицо Инги широким рубцом. Рафинад провел пальцем по этому следу и, наклонившись, прильнул губами к ее приоткрытому рту, к студеным, цепким зубам.

— Завтра я уйду к себе, — шептала Инга, — хочешь, уйдем вместе.

— Завтра будет завтра, — Рафинад медленными кругами водил ладонью по мягкому, теплому животу. Он не торопился, он знал, что торопливость все испортит.

— Они не спят, они все слышат, — шептала Инга, но Рафинад был глух.

Инга резко сбросила его руку, рывком подняла себя с тахты и отошла к окну.

Рафинад отвалился на подушку. Ему и самому не очень хотелось, только что ради мужского упрямства и самоутверждения. Очень уж он наорался минувшим вечером. Скандал был, пожалуй, самым злым за последнюю неделю. Мать разошлась, не сдержать. Даже папаша-стоматолог убежал в свой кабинет, прядая на бегу ушами.

Рафинад не мог понять, что стряслось с его родителями. Пол месяца было хорошо, спокойно. Порой возникали какие-то недоговоренности, но в целом жить можно. Да и дома они с Ингой не очень задерживались, только что приходили ночевать. Возможно, это и выводило мать из себя, она мечтала обрести в невестке дочь. Но все как-то улаживалось. А в последнюю неделю мать точно с цепи сорвалась — каждое движение, каждое слово Инги встречалось с жутким скандалом.

— Черт знает, с чего она вдруг понеслась? — Рафинад нащупал на столике сигареты, зажигалку и закурил.

— В красивом месте живете, — вздохнула Инга. — Сфинксы… Академия художеств. Набережная… А мое окно упирается в мокрую стену какой-то фабрики.

— Не повезло тебе.

— Как сказать, — ответила Инга. — До этого я жила у тети, в шикарной квартире, на канале Грибоедова, в отдельной комнате с альковом. И хотела бежать куда глаза глядят. Тетка чем-то напоминала Галину Олеговну.

— Мать неплохой человек… Попала вожжа под хвост. Ведь все так хорошо складывалось.

Инга повернулась, ухватила руками подоконник и села боком, словно обнаженная амазонка.

— Нам, вероятно, надо расстаться.

— Вот еще. Нам надо зарегистрироваться, устроить свадьбу. Чтобы все было, как у людей, — проговорил Рафинад, следя за кольцами табачного дыма. — Мать, по-моему, бесится оттого, что мы живем без загса.

— Это раньше она об этом переживала. Теперь наоборот, она даже рада этому. — И через паузу Инга спросила: — Что такое… шикса?

— Вроде бы… проститутка. А что? — Рафинад приподнял голову от подушки, не вынимая сигареты изо рта. — Ты слышала это слово?

— Мать разговаривала с кем-то по телефону…

— А почему ты думаешь, что…

— Обо мне? — засмеялась Инга. — Ладно, забудем, — Инга скользнула с подоконника. Тяжелая грудь подрагивала, словно хвастая тугими наперстками сосков нерожавшей молодой женщины…

Рафинад чувствовал жар от желания ощутить шершавую припухлость этих наперстков. Сигарета истлела до бумажного фильтра. Рафинад положил ее в пепельницу и резко повернулся.

— Я сказала: никаких движений! Или переедем ко мне, или снимем наконец квартиру, первую попавшуюся. — Рафинад знал по тону, что Инга не шутит. — Денег, слава Богу, хватит.

Они давно поговаривали о том, что надо снять квартиру. Даже ходили несколько раз по адресам, но все не то. Одна, правда, была весьма приличная, но далеко. Инге, чтобы добраться в больницу, где она работала в биохимической лаборатории, надо будет тратить на дорогу около двух часов в один конец. Кому повезло с квартирой в центре города, так это Чингизу. Правда, Рафинад у него еще не был. Что-то треснуло в их отношениях, надломилось. Чингиз с головой ушел в заботы «Кроны-Куртаж» и как-то отделил себя от «Кроны». Но и не в этом деле — просто что-то произошло. И с Феликсом отношения стали иными с тех пор, как он ввалился с Ингой на дачу, а вернее, с тех пор, как занялся организацией «Кроны-банка»…

— Давай ляжем на пол, — предложил Рафинад, — будет тихо, без скрипа.

— Не хочу сейчас, нет настроения. Успокойся. Покури еще и успокойся. Завтра я не приду сюда.

Рафинад волчком крутанулся на своем ложе, возмущенно взвизгнули пружины.

— В чем дело?! Что за сумасбродство! То придешь, то не придешь. Ты жена мне или нет?

— Нет. Я женщина, которая проводит с тобой время, запомни. И скажи своим родителям. Пусть успокоятся, я тебя не увожу. И я им не эта… шикса, я денег с тебя не беру…

— Не знаю, что она там сболтнула, — перебил Рафинад.

— А я знаю. Звонил мой знакомый, ему дали телефон на старой квартире. И нарвался на Галину Олеговну.

— Сулейман? — уронил Рафинад с каким-то удовлетворением в голосе.

— Наконец-то! — усмехнулась Инга. — Сулейман. Наконец-то ты произнес это имя. Он все время стоял между нами. Я ждала, когда же ты признаешься, что кое-что знаешь обо мне, а ты все отмалчивался…

Все произошло легко до удивления. Не надо больше таиться, играть в простоту, притворяться, что ничего не знаешь о женщине, которая ворвалась в твою жизнь, как пламя в сухостой. С тех пор как Рафинад познакомил Ингу с Чингизом, он ждал эту минуту с нетерпением. Не может быть, чтобы Сулейман не поведал Инге о своих товарищах-земляках, живущих в Ленинграде, это исключено. А раз так, значит, Инга могла допустить, что Рафинад не только нашел ее в огромном городе через товарища своего приятеля, но и знает о ней то, в чем бы ей не очень хотелось раскрываться.

— Ну… и как ты к этому относишься? — Инга опустила голос до шепота.

— Не могу просто так ответить, — и Рафинад снизил голос.

— И все же…

— Ну… Бизнес есть бизнес. У каждого свой. Ты ведь не собой торгуешь.

— Значит, одобряешь?

Рафинад не видел ее лица, Инга лежала, повернувшись спиной.

— Я вот думаю… Зачем тебе работать на какого-то Сулеймана с его компанией? Почему самой не организовать бизнес?

— Под «крышей» твоей «Кроны»? — Несмотря на шутейный тон, Инга вовсе не шутила. — А что? «Крона-Куртаж», «Крона-банк», «Крона-пароль»… так, кажется, хотят назвать вашу службу безопасности? Будет еще и «Крона-бардак» или помягче — «Крона-интим». Отличный венок! Дело это у нас почти легализировано. На каждом углу продают журнальчики, газеты. Говорят, собираются открыть секс-шоп, не опоздать бы… Я серьезно тебе говорю. Предложи своим учредителям. Доход будет куда больше, чем от всех ваших служб, вместе взятых. Служба интимных услуг! В Прибалтике уже взялись за это дело. Торопитесь, пока вас не опередили.

— А репутация? — Рафинад засмеялся. — Чтобы князь пошел на это дело?! И он — прав. Репутация — это капитал. И еще! Бизнес на интимных услугах притянет криминал, как ни крути. Чистого бизнеса на проституции не бывает.

— А для чего вам полк головорезов из «Кроны-пароль»?

— Гордый на это не пойдет. Он даже «Катран» отказался брать на абордаж. Его забота — безопасность фирмы и охрана производственных интересов. А «Катран» взял на себя Чингиз как частное лицо. На что он рассчитывает, не знаю. Впрочем, тебе лучше знать этих ребят.

— Напрасно ты меня подкалываешь. Я занимаюсь узким делом и, кстати, весьма гуманным — помогаю заработать девчонкам. Многие из них всю жизнь штопали колготки…

— Кстати, раз пошел разговор, — перебил Рафинад. — Каким образом ты подзалетела в этот бизнес с Сулейманом?

— Подруга навела. Училась в медучилище с одной шалуньей. Так, здрасьте — до свидания, и она почему-то решила, что я смогу с этим справиться.

— И не ошиблась.

— И не ошиблась. А потом пошло-поехало. Теперь не знаю, как и отвязаться, слишком хорошо себя зарекомендовала.

— Хочешь отвязаться? — мельком спросил Рафинад.

— Сама не знаю. Давно не видела Сулеймана, — и, помолчав, Инга добавила: — Очень уж хорошо платят. Да и наследила уже — столько девчонок завербовала. Если что — на меня укажут. А там казенный дом, статья есть за сводничество.

Ночь бродила за окном, словно большой черный кот на мягких лапах. Изредка прошумит припозднившийся автомобиль, и вновь тишина.

Родители не спали. Когда они спят, то слышно во всей квартире. Особенно папаша-стоматолог, тот даже разговаривает во сне…

— Я бы тоже на ее месте переживала, — вдруг произнесла Инга. — Единственный сын и связался со шлюхой.

— Со шлюхой бы не связался, — криво усмехнулся Рафинад. — Сулейман рассказывал… о строгостях твоих.

— Вот как? Трепло… Долго бы я не продержалась. Соблазна много. Подарки, деньги. И вообще, что охраняю, то и имею.

— Я тебе поимею, — буркнул Рафинад. — Убил бы к чертовой матери.

Инга оборвала смех, словно в темноте ткнулась о преграду.

— Убил бы? — проговорила она. — За собой пригляди, — и, перегнувшись, обвила руками шею Рафинада, нашла его губы, прижалась, приникая всем телом. — Милый мой, любимый… И я не железная. К черту эти пружины! Пусть скрипят, если им так хочется… А завтра вставать в шесть, бежать в больницу, — ее горячий шепот бестолково вбирал и слова любви, и какие-то свои, далекие от любви заботы. И в этом проявлялась не только любовь, но и доверие, единение с тем, кого она сейчас тормошила своими ласками, своим желанием.

Рафинад проснулся от стука наружной двери — Инга ушла на работу. И тотчас в комнату проник голос матери, высокий, почти до визга:

— Чтобы ноги ее больше в моем доме не было! А если он хочет с ней кувыркаться, пусть снимает себе квартиру. Я не потерплю в доме блядь, — мать явно рассчитывала на то, что Рафинад ее услышит.

— Она ему жена, — урезонивал отец. — Дай спать, всю ночь ты меня доставала со своим олухом.

— Жена?! Они, слава Богу, не расписались.

Рафинад приподнял подушку, пахнувшую волосами Инги, и натянул на голову. После ухода Инги на работу он обычно спал еще часа два, а то и больше.

Голос матери проникал под толщу подушки, разбивая остатки сна.

Его отношения с родителями, с приятелями и личная суета непостижимым образом замыкались на Инге. И теперь, когда исчезла последняя преграда — недомолвка, связанная с Сулейманом, — Рафинад чувствовал себя легко и просветленно, а их ночная нежность друг к другу была уже иной, чем прежде. Мысль о том, что и впредь она будет столь же упоительной, наполняла Рафинада тихой радостью ожидания. Он любил Ингу, любил ее голос, ее запах, ее тело, ему нравились ее вещи. Идея «Кроны-интим», что возникла в ночном трепе, запала в память Рафинада. Да, пока они все вместе — отцы учредители, слиты общим делом, делом «Кроны». А дальше? Чингиз со своей структурой набирал силу и самостоятельность, скоро ему с его честолюбием будет тесно в рамках «Кроны». Феликс? И Феликс всерьез изучает предложение создать свой банк. Если это произойдет, то зависимость «Кроны» от «Кроны-банка» будет очевидной, и как поведет себя Феликс при таких обстоятельствах, предугадать сложно. Он и сейчас, обладая контрольным пакетом акций, все больше и больше определяет политику «Кроны»… Или взять этого Гордого, который все выше и выше поднимает свою лысую голову, особенно после успеха операции с Власовым. Гордый хочет стать отцом учредителем вместо этой суки — Генки Власова, стать совладельцем «Кроны». Он и отдел свой хочет перевести на коммерческие отношения вместо чисто административных, создать «Крону-пароль». Феликс этому пока сопротивляется, он понимает роль «силовой структуры». Но надолго ли его хватит, плюнет на все и уйдет целиком в дела банка. А Гордый не прост, весьма не прост. Долго ходить в исполнителях он не будет, материально не выгодно, да и парней своих ему не удержать без коммерческих подпиток. Неспроста он отказался выходить силовым методом на «Катран», хочет показать, что без его коротковолосых профи «Крона» не справится. Вероятно, и Чингиз понимает угрозу, что таит в себе Гордый для его, Чингиза, самостоятельности. Неспроста он взялся решить проблемы с «Катраном», утереть нос Гордому… Надо будет покалякать с Чингизом о возникшей ситуации. Не с Толиком же Збарским это обсуждать, когда Гордый его креатура, они всегда найдут общий язык. А может быть, Збарский специально пристегнул Гордого к стае, с прицелом на стратегические задачи…

Так что обрести независимость в этой ситуации нелегко. Обрести ее можно, только создав особо могучую и непотопляемую структуру. И такой, как ни странно, может оказаться «Крона-интим». Недаром же теневой бизнес ворочает крупнейшим капиталом по всему миру, хоть и строят брезгливую мину при одном упоминании о нем. А что касается криминальной стороны, то можно и это обмозговать — если не с Гордым, то с Чингизом… А собственно говоря, почему не с Гордым? Если тот хочет закрепить свою структуру, ему нужен размах и вес. Опять Гордый?! Что за напасть, все пути идут к созданию «Кроны-пароль» с отцом учредителем во главе Семеном Прокофьевичем Гордым, совладельцем «Кроны»… Кажется, и впрямь деловые отношения с Гордым перетягивают все прочие отношения в «Кроне»! Забавно…

Запах подушки трансформировался в сознании Рафинада в образ Инги. Казалось, вот она, рядом, мягкая, теплая, своя… Рафинад вновь испытывал изнуряющее неутоленное возбуждение. Он зажмурил глаза, пытаясь отогнать наваждение. Надо думать о другом…

Мысленно представил новый магазин на Московском шоссе, куда уже завозили товары. Пять комплектов компьютеров последней, триста восемьдесят шестой модели. Великолепную бижутерию из Чехословакии по бартеру за казеин…

«А что, если предложить Инге заведовать этим магазином? — сонно подумал Рафинад. — Отличная идея! И куда реальней, чем эта «Крона-интим»…»

Сознание Рафинада расплывалось. Голос матери проникал сквозь подушку, подобно упрямому шороху мышей за стеной, сливаясь в общий малоразборчивый фон.

По воскресеньям Дом кино оживал.

Обычно чопорно строгий, элитарный, долгие годы впускающий в свои стены на просмотр зарубежных фильмов избранную публику, Дом кино оказался в самой стремнине сумасшествия, охватившего страну.

Старики, живущие на улице Толмачева в сырых, захламленных коммуналках, с укором и страхом поглядывали на стадо сверкающих лимузинов, что, опустив тупые бычьи морды, казалось, жуют поребрик сквера в ожидании своих хозяев.

По воскресеньям в Доме кино заправлял бизнес-клуб, и высокие викторианские окна сверкали огнями, сытостью и весельем.

Феликс сидел один за овальным столиком, что разместился в фойе. Из распахнутых дверей зрительного зала доносились возбужденные голоса, смех, аплодисменты. Именитый московский артист рассказывал байки из своей птичьей жизни, покрытой для большинства из присутствующих в зале ореолом таинственности.

«Может быть, и Рафинад с Ингой в зале? — думал Феликс. — Нет, вряд ли. Они наверняка вначале задержались бы у стола». Феликс хмуро оглядел нетронутые опрятные тарелки, рядом с которыми, точно усердные солдаты на ученьях, лежали хромированные вилки и ножи…

Вот с Чингизом все было ясно. Место, которое тот занимал, помечали раскиданные салфетки, остатки еды, бокал с темной винной пометиной на дне. Чингиз, к досаде Феликса, вдруг затеял разговор о строительстве комбината в Сибири — он узнал о том, что «Крона» прекратила финансирование сибирского филиала, и был совершенно взбешен этим фактом. Хлопнул бокал вина и улизнул куда-то с плакатно-свежей актрисулей, что снималась в последнем нашумевшем фильме «Такси-блюз». Кого она там изображала, Феликс не понял, видно, роль была не из первых. Впрочем, какая разница, Феликс все равно не видел фильма. Каким образом актрисуля оказалась за их столом, Феликс не уследил, занятый лангустами. Вероятно, ее забыл кто-то со стороны, знакомых было предостаточно…

Отодвинув стул, Феликс поднялся и, прихрамывая, направился в бар с тайной надеждой, что Рафинад затесался в его полутемной распутной утробе.

После яркого фойе полумрак бара слепил, лишь кладбищенские огоньки светильников тускло помечали столы, у которых заговорщически сидели хипповатые личности. Тоже, видно, из приглашенных, чтобы разбавить чопорную клубную атмосферу.

Патлатая девица боком сидела на подлокотнике ближайшего кресла, обхватив шею мужчины, который, отвернувшись, разговаривал с кем-то через стол.

— Молодой человек, — проговорила патлатая, глядя на Феликса, — вы из богатеньких Буратино? Или из толпы? Поднесите коньячок. Можно и кофе, можно и пепси.

— И она ваша на всю оставшуюся жизнь! — бросил кто-то из-за стола.

Феликс неопределенно улыбнулся, хотел пройти мимо общительной девицы, но та вытянула длинную ногу в верных узорных колготках. Нога скульптурно перегородила путь.

— Настя, не дури! — прикрикнул тот же голос. — Совсем уже. «Поднесите ей коньячок»… Самой уже взять лень. Сейчас попрут нас отсюда из-за тебя.

Девица молчала, испытующе глядя на Феликса.

— А не пойти ли нам в зал? — произнесла она с кошачьей интонацией, словно приглашая Феликса в постель. — Идемте в зал, послушаем умных людей.

Феликс нагнулся, просунул ладони под холодный шелк колготок, ощутив упругую плоть, и, приподняв, сдвинул ногу в сторону, освобождая дорогу.

Девица мгновенно сжалась, точно испугавшись собственной храбрости. Мужчина, которого она держала за шею, обернулся.

— Феликс Евгеньевич?! — вскричал он, отталкиваясь от своей подружки. — Кого я вижу? Феликс Чернов, принц «Кроны». — Тяжело ворочаясь, мужчина вытянул из кресла крупную фигуру с покатыми широкими плечами. — Не узнаете, Феликс Евгеньевич, а сколько шашлыков вместе откушали в кабаке, рядом с райкомом, а?

— Господи, Виктор Степанович? — воскликнул Феликс. — Ну и встреча… Сидите, облепленный мухами, понимаете…

— На чужой свадьбе, Феликс, — в тон подхватил Виктор Степанович Платов, заведующий отделом промышленности и науки райкома партии. — Бывший завотделом, Феликс Евгеньевич, бывший… А насчет мух ты напрасно, девочка из хорошей семьи.

— О, да! — захохотала патлатая девица. — Из отличной семьи. Я — графиня!

— А он, между прочим, князь. Самый настоящий. Смотри на него и запоминай, — серьезно объявил Платов. — По линии матери он из рода князей Шаховских, — торжественно заключил бывший райкомовский чин.

— Ой, умру! — прокричали за столиком. — И откуда у нас столько князей объявилось вдруг? И куда смотрело Чека?!

— Идемте, Феликс Евгеньевич, им лишь бы поржать! — Платов подхватил Феликса под руку и направился к стойке бара.

Рядом они походили друг на друга, оба были не мелкой фасовки.

Ухтойки бара Платов вытащил кошелек.

— Угощу вас, Феликс Евгеньевич, не век же вам меня угощать. До сих пор помню вкус тех шашлыков. Ну и времечко было, а?

— Вы, Виктор Степанович, и охотничий домик на Оредеже не забыли. У вас отличная память, — Феликс кивнул в сторону оставленной компании в глубине полутемного бара. — Девочки, вино…

— Так ведь комсомольская закваска, любезный, — засмеялся Платов. — Куда от нее деться… А домик и вправду охо-хо. Такая обслуга. У девочек были пальчики хирургов, так, бывало, заберутся в душу со своим массажем. Столько почтенных семейств развалили, шалуньи… Я, признаться, вас давно приметил в фойе, за столиком. И почему-то одного.

— Разбежались сотрудники, — ответил Феликс. — Направился искать, а нашел вас… Не суетитесь, Виктор Степанович, все уже оплачено, — Феликс прикрыл ладонью задрипанный кошелек бывшего партийца.

Устроители вечера в бизнес-клубе предусмотрели для гостей не только нестыдную дармовую закуску с горячим, но и обилие вино-водочных изделий. Наверняка Платов об этом знал…

— Разве уплачено? — сделал он удивленный вид и засмеялся: — А я сижу с теми, благодушествую, думаю, какие щедрые люди…

Они «заложили за галстук» по рюмашке коньяку, закусили ломтиком лимона. Платова лимон пронял, широкое его лицо искривилось, точно Платов собирался чихнуть, а Феликс, молодец, удержался. Без долгой раскачки они повторили еще по одной и, вконец удовлетворенные, направились к выходу из прокуренного бара к шумному многоголосью фойе.

— Как же ваша компания? — заметил Феликс.

— Какая? Ах та? Да я их знать не знаю, впервые вижу. Вошел в бар, смотрю — сидят, я и подсел. Никаких обязательств.

— Вы ли это, Виктор Степанович? Учитель жизни, — хмельно куражился Феликс. — Честь, совесть, ум эпохи.

— А Оредеж с охотничьим домиком? — самокритично подначил Платов. — Забыли?

— Ну, это не в счет. Не белой же вороной вам было выглядеть в вашей стае… Но сегодня, здесь, сейчас? — подтрунивал Феликс.

— Пригласите к своему столу, Чернов, — предложил Платов. — Не болтаться же мне Золушкой на вашем балу.

— Извольте-с, — кивнул Феликс. — Будьте моим гостем по старой памяти. Тем более у нас не полный сбор, одного всадника нет с кобылой, — сорвался Феликс в злость, коря себя за мелочность.

Старые тарелки были со стола убраны, на их месте мерцали металлические ковшики-кокотницы с жульеном из кур…

То, что Платов оставил свою, райкомовскую службу, для Феликса не было новостью, он об этом узнал от старого платовского дружка Забелина, своего помощника по общим вопросам. Знал и то, что Платов не то порвал, не то сжег партбилет. Подобное поведение становилось модным и никого не удивляло.

Феликс с интересом поглядывал на курносый профиль бывшего ответработника. И многие из тех, кто фланировал у столика, с любопытством приглядывались к Платову, не обознались ли они, слишком уж этот человек похож на бывшего туза Платова Виктора Степановича. А кое-кто и здоровался. Платов отвечал важно, не роняя достоинства.

— Сколько же здесь моих проворных бегунков, — говорил он. — Выставил ты меня, Чернов, напоказ.

— Терпите, Виктор Степанович, пусть люди форму не теряют. Вдруг снова придется кланяться, кто знает.

— Не придется, Чернов, не придется, — хмельно бормотал Платов. — Хорошо, не надо мне глаза опускать, многим добро сделал.

«Что верно, то верно, — думал Феликс. — Не был стервецом…» И спросил:

— А почему у вас такая фамилия?

— Платов? Из казаков я. Дед мой был из станицы Верхнеречинской, с Урала, — Платов придвинул кокотницу и понюхал жульен. — Вкусно пахнет еда ваша, товарищи капиталисты… Говорят, один билет сюда стоит сто тысяч?

Феликс кивнул.

— Еще говорят, что клубовские заправилы самолет зафрахтовали — стоит в Пулково, моторы греет, чтобы артистов сегодня же вернуть в Москву. Если билет в Москву на сегодня стоит восемнадцать рублей, тогда сколько же стоит самолет?

— Миллиона хватит на все про все. И на пиво, и на самолет с артистами, — пояснил Феликс. — Ерунда, не деньги. Всего-то десять билетов и надо продать.

— И ты покупал? — с какой-то почтительной боязливостью спросил Платов.

— Я — нет, я приглашенный, как и большинство из тех, кто здесь. Другие нашлись покупатели — кто за счет фирмы, кто из своего кармана. Моя очередь впереди, не последний раз собрались.

— Заплатишь? Сто тысяч за один билет?!

— Куда ж я денусь, — усмехнулся Феликс. — Престиж! Фирма веников не вяжет… Ну, я понятно. И девица, которая томится в баре, понятно. А вы как тут оказались?

Платов приподнял кокотницу и запрокинул, как кружку с водой, чтобы всласть насладиться остатками куриного желе. Один глаз Платова скрывала кокотница, второй уставился на Феликса и подмигивал.

— Я-то? — Платов провел по губам кончиком розового языка. — Меня, Чернов, у входа в Дом кино годами встречали с поклоном. Годами! Те же менты и охрана. И память эта в крови у них. Как же можно меня не пропустить? — Платов пьяно захохотал.

Феликс обернулся и тут, за далеким столиком, что размещался на возвышении остекленного эркера «зимнего сада», увидел Женьку Нефедова, генерального директора «Катрана». Женька смотрел на Феликса. Всего какая-нибудь секунда или две.

Феликс отвел глаза… Сколько времени они не виделись? Больше года. Последний раз в кабинете Платова, на разборке контрольно-ревизорской службой деятельности молодежных научно-производственных центров…

А Свела его судьба с директором «Катрана» давно, еще в пору студенческих стройотрядов. Уже тогда, встречаясь с Женькой Нефедовым в обкоме комсомола, Феликс чувствовал со стороны его неприязнь и соперничество. Нефедов учился в Институте железнодорожного транспорта, и отряд, который он возглавлял в каникулы, ремонтировал железную дорогу под Самаркандом, где отряд Феликса возводил кошары. Внешне невзрачный, узкоплечий и болезненный, Нефедов проявлял упрямую энергию и решительность. Раздоры между их стройотрядами шли из-за снабжения, и, надо сказать, даже такой проныра, как Дорман, не раз отступал перед хитроумием и хваткой Жени Нефедова, перед блатом, котором Нефедов повязал местных самаркандских начальников. Иногда соперничество проявлялось из-за девиц на танцплощадках, куда являлись парни из «железки», А Женя Нефедов, так тот даже ухлестывал за Лизкой-связисткой, будущей женой Феликса… Потом пути их пересеклись в другой жизни — оба бегали по одним и тем же инстанциям, учреждая свои компании, — вначале молодежные центры, а потом и акционерные общества. И теперь, когда возникла между ними криминально-конфликтная ситуация, Феликс испытывал душевное смятение. Интересно, о чем думал Женя Нефедов, когда «подрезал» «Крону», уводя заказ барнаульцев?

Феликс подпер кулаком подбородок и посмотрел в сторону «зимнего сада». Нефедова не было. Возможно, Феликсу почудилось, возможно, у Женьки хватило совести не прийти на вечеринку, где он мог встретить Феликса…

— А что показывают расчеты? — бухтел под боком Платов. — Что в будущем, девяносто первом году доход городского бюджета составит пять миллиардов, а расход — одиннадцать. Каково?

— Вы о чем? — встрепенулся Феликс.

— Как о чем? Ты меня не слушаешь? Я говорю об этой безумной программе «500 дней». Авантюра чистой воды. Ты-то сам как к ней относишься?

— Никак, — коротко ответил Феликс.

— А напрасно. План за пятьсот дней наладить новую экономику, на мой взгляд, всего лишь символическая цифра, что отсчитывает, сколько дней нам осталось до полного краха и развала.

— Сегодня уже меньше, — проговорил Феликс. — Уже прошло дней двадцать.

— Двадцать пять! — рубанул рукой Платов. — Я слежу. Мне интересно. И кстати, сами закоперщики уже готовят себе отмазку, пишут: «Потери времени не восполнимы, и ситуация продолжает ухудшаться». А правительство продолжает гнуть свою линию. Не хотят зрить в корень. А корень в несоответствии цен на потребляемые ресурсы и продукцию, которая выпускается с помощью этих ресурсов. Между резким возрастанием закупочных цен и по-прежнему низкими розничными. Хлеб стоит двадцать копеек, а его себестоимость в сотни раз выше.

— Надо уравнивать, — Феликс налил себе еще коньяку и поднял рюмку, вопросительно глядя на соседа.

— Уравнивать? — воскликнул Платов. — Тогда инфляция захлестнет страну. Повальное обнищание населения.

— Ну, не очень повальное, — поправил Феликс.

— Подожди. И до тебя доберутся, — Платов поднял короткий палец, помеченный обручальным кольцом. — Все впереди. Еще вспомним Госплан, подождите.

— Мне ждать некогда, Виктор Степанович, — Феликс чокнулся с Платовым и хлебнул по-хмельному из рюмки. «Надо закусывать, а то опьянею», — подумал он, отодвигая порожнюю кокотницу, решая, какой из трех салатов положить в тарелку. — А что, Виктор Степанович, не хотите у меня поработать? С вашим опытом, знакомствами. И должность есть подходящая, освободилась недавно — отдел внешнеэкономических связей маркетинга.

Лицо Платова, обычно важное, от хмельного состояния распарилось, казалось простецким, а нос, короткий нос, что обычно придавал выражение уверенности, сейчас выглядел случайной плюхой. Не хотелось Платову признаваться этому преуспевающему молодому человеку, что пришел он на посиделки бизнес-клуба, на тусовку видных городских деловых людей с тайной надеждой, что кому-нибудь он понадобится. Что подберут его с панели, куда швырнула слепая судьбина. Что устал он бороться со своей гордыней, еще неделька-другая, и он поплетется по конторам новых бизнесменов, предлагая себя, точно уличная девка. Многие из бывших друзей-однопартийцев, людей номенклатуры, привыкших к большим окладам, почестям, харчам и бабам, смирившись с судьбой, пошли в услужение к хватким молодым людям. Одна из самых крутых фигур в милицейской администрации сейчас значится начальником охраны частного банка на Невском, а что делать — жизнь штука грубая…

— Помнится, я вас давно к себе приглашал, — хмельно продолжал Феликс. — Еще когда угощались шашлыками в забегаловке у райкома. А вы посмеивались.

Платов вздохнул и покачал головой. Сразу клевать на блесну ему вроде бы не по чину, человек он солидный, и подобное предложение «треба разжуваты» без суеты и лебезения…

А вокруг колобродила толпа хорошо одетых молодых людей и их спутниц. Сбивались группами, о чем-то оживленно переговаривались. Милостиво принимали от официантов бокалы с шампанским, оценивали взглядами друг друга, кто на сколько тянет и стоит ли разговаривать, ведь каждая минута их жизни сейчас имела котировку — у одних в сотни рублей, у других в тысячу, а у третьих…

— Ты оглянись, оглянись, — произнес Платов. — Наши люди, когда обретают какой-нибудь вес… Ну, чем они внешне отличаются от тех, кого столкнули? — И сам себе ответил: — Ничем! Наш человек, добившись успеха, тотчас обретает спесь, чванство и нахальство. Словно их внешний облик складывает и множит компьютер. Те, бывшие, хотя бы запахом отличались, а эти и пахнут одинаково, духами из парфюмерного магазина «Ланком», что открыли на Невском. И женщины их, точно манекены, со злыми лицами студенток, лишенных стипендии. Вот надомницы еще у них ничего, а с женами плохо, полный атас… Поглядите, тот молодой человек, что идет в нашу сторону… Угадайте, кто с ним рядом — жена или надомница?

Феликс всем корпусом развернулся в сторону, в которую указывал Платов.

— Надомница, — уверенно проговорил он и добавил навстречу Чингизу: — Познакомьтесь, Виктор Степанович, один из отцов учредителей «Кроны» — Чингиз Григорьевич Джасоев.

Платов засмеялся, смущенный таким оборотом, и протянул широкую мягкую ладонь.

— Наш новый руководитель внешнеэкономического отдела, — Феликс представил Платова. — Вместо заживо забытого Геннадия Власова.

— Не понял, — проговорят Платов.

— Отдельная история, — бросил Феликс. — Расскажу потом.

Актриса из массовки шумного фильма «Такси-блюз», поджав губы, стояла позади Чингиза Джасоева. Привыкшая к вниманию со стороны мужчин, она сейчас стояла забытая, и высокомерно-жалкое выражение кукольного лица сменилось обидой. Она повернулась и пошла прочь, по-балетному выворачивая ступни длинных ног, сглаженных в бедра.

— Эй! — крикнул ей вслед Чингиз. — Ты куда? Оставайся, я дам гарантии, — и, ругнувшись, махнул рукой и пробормотал: — Иди куда хочешь!

— Какие гарантии? — спросил Феликс.

— Хотел увезти ее к себе домой. Упиралась. Требовала гарантии. Давал ей честное осетинское слово. Говорит, это не гарантия.

— А какая на сегодня котировка этих гарантий, товарищ биржевик? — ехидно спросил Феликс.

— Думаю, такой контрагент, как та девица, принимает гарантии не меньше, чем за треху, — вмешался Платов.

Чингиз обиделся, он расценил замечание нового шефа отдела зарубежных связей как укор своему вкусу, а люди острее чувствуют обиду, когда ставится под сомнение их вкус. Что угодно, только не вкус… Он хотел достойно ответить Платову, но ничего не знал об этом человеке с широким лицом и плоским вздорным йосиком.

— Придется смазать маслом стены кабинета в отделе маркетинга, — проговорил Чингиз, глядя во влажные глаза Платова. — Иначе вам в кабинет не протиснуться, — Чингиз был раздосадован и недоволен собой, говорил глупости.

На то были причины. Он и ушел из-за стола, пользуясь тем, что вдруг появилась эта артистка из массовки. Чингиз понимал, что дальнейший разговор с Феликсом положения не изменит, денег на развитие сибирского филиала пока нет. Кто знал, что так возрастут в цене стройматериалы? Буквально за последний месяц. Хорошо, успели достроить магазин на Московском шоссе, можно начинать продажу товаров, что скопились на складе, надо быстрее освобождать деньги, пускать их в оборот…

— Чего ты злишься? — Феликс подсел к Чингизу. — Есть идея. Давай поищем партнера. В пай. Процентов на сорок. Может, совместно и потянем твой сибирский комбинат, — Феликс снизил голос и проговорил: — Здесь Женька Нефедов. Ты просил показать, если Женька появится. Так он здесь.

Чингиз вскинул голову и посмотрел в сторону, куда повел глазами Феликс. Однако он увидел, как из зала выходят зрители. И среди них шли Рафинад и Инга. И Феликс тоже заметил Рафинада. Тот шел, вглядываясь в нумерацию столиков. Инга в зеленом костюме с крупными пуговицами выглядела обворожительно. Многие провожали ее взглядами.

Феликс чувствовал, как колотится сердце, отдаваясь в горле глухими толчками. И еще он почувствовал, что сейчас должно произойти нечто такое, что разведет его и близких ему людей по разным углам. И он ничего не может поделать, как ничего не поделаешь с морской воронкой, надо лишь собраться с духом и нырнуть в ее манящую ужасом глубину в надежде на центробежные силы, которые, Бог даст, отшвырнут тебя с той же мощью, как и втягивают.

Пробормотав невнятное, Платов поплелся в сторону бара, стараясь контролировать свои неверные шаги. Да и не до Платова было сейчас Феликсу — к нему приближалась Инга… и Рафинад. Отличный костюм, светлый в крапинку, сидел на Рафинаде изящно и точно, подчеркивая фигуру, а черный свитер тонкой вязки оттенял бледность лица. Рафинад сейчас был красив и, казалось, более высок, чем обычно.

Приметив издали своих, Рафинад улыбнулся, что-то сказал Инге и пропустил ее вперед, явно гордясь своей спутницей, в то же время подразнивая ею приятелей. Хвастовство женщиной не менее острое чувство, чем обладание, придающее мужчине сознание собственной неординарности. И Рафинад не был исключением, о чем свидетельствовал сейчас его рот, растянутый до ушей…

Отсалютовав победно сжатым кулаком, он выдвинул стул и усадил Ингу. Нагнулся к Чингизу и проговорил, приглушив голос:

— Между прочим, я заметил здесь человека, которым ты весьма интересовался.

— Я Чингиза уже предупредил, — буркнул Феликс.

— Да, да, — встрепенулся Чингиз. — Хочу знать, как он выглядит, — и, встав из-за стола, направился следом за Рафинадом.

— Куда они? — спросила Инга.

— На охоту. Или на разведку. — Феликс и впрямь понятия не имел о том, что задумал Чингиз. Да и не очень стремился узнать: ему не хотелось влезать в эту историю с «Катраном», не по рангу. — Сейчас они вернутся. — Феликс смотрел на Ингу медленным взглядом хмельных, уплывающих глаз. — Вы сегодня необыкновенно хороши.

— Пожалуй, — дерзко ответила Инга, она была сегодня в том состоянии, когда костюм на тебе точно собственная кожа, когда руки источают тепло, а каждая черточка лица лучится приветливо и умиротворенно…

— Я рад вас видеть. — Феликс прятался за свое хмельное состояние, словно ребенок за юбку матери.

Он сейчас казался беззащитным и робким. В то же время его не покидала обида, зароненная тогда, на даче. И. сейчас обида в нем состязалась с благодушием.

— Я тоже вам рада, — Инга улыбалась, показывая восхитительные зубы. Вот зубы у нее были красивые, не придерешься. — Очень рада, — повторила она.

— Какое нежное признание, — Феликс игриво погрозил пальцем. — Таким признанием когда-то вы увлекли меня в ночное путешествие. Я поверил в неотвратимость мистических предсказаний на кефире… Но все это чушь! Вы еще предсказывали мне тихое семейное счастье. Черта с два! Вот уже сколько времени я не появляюсь дома, живу у матери.

— Живете у мамы? Значит, вернетесь, — улыбнулась Инга. — Те, кто уходит от жены к маме, обычно возвращаются обратно.

— Вот еще! — Феликс вновь подумал, что Инга играет с ним, точно с мальчишкой, влюбленным в нее и бессильным. Как тогда, на даче. Обида сгущала хмель. И контуры лица Инги — нежного, влекущего — на мгновение заколебались, словно язычок горящей свечи…

— Послушайте, — лихорадочно прошептал Феликс. — Вы обещали мне свою благосклонность. Тогда, на даче. Я помню, я хорошо помню. За то, что я доверился вам, поехал в зимнюю ночь, вы винились тогда. И обещали благосклонность.

Инга не мигая смотрела на Феликса, она растерялась.

— Так что же вы хотите?

— Уйдем отсюда. Сейчас же… Прошу вас… Он не для вас, поверьте. Он все равно вас не оценит, он перешагнет через вас, как это делал не однажды, — казалось, слова не подчинились разуму, слова Феликса мелькали и сгорали, точно искры от круга точильщика, что поднес к кремню металлический предмет. — Прошу вас, идемте. Прямо сейчас! — Феликс поднялся и протянул обе руки.

— Вы… вы пьяны, Феликс, — все более терялась Инга. Их некоторая отдаленность заставляла Феликса усилить голос. Инге этого не хотелось, и так уже обращают внимание. — Вы не понимаете, что говорите! — Инга поднялась.

— Вы не любите его, — Феликс сжал ее плечи.

— Вот еще, — нахмурилась Инга. — Ошибаетесь. Я полюбила его. Не здесь и не вам об этом говорить.

— Почему не мне? — оскорбленно вопросил Феликс. — Я хорошо его знаю. Он видит в вас только…

— Говорите, говорите. Что вы умолкли? — нервно произнесла Инга. — Кого он во мне видит?

Феликс боролся с искушением сказать открыто все, что думал.

— Я вам дам больше, клянусь вам, гораздо больше, — уклонялся он от ответа, приблизив лицо к белому открытому лбу Инги.

Влечение к женщине, доступной другому, нередко толкает на самое изощренное безрассудство, которое долго потом изнуряет душу искренним сожалением. Но в этот момент безрассудство владело Феликсом, распаляя и без того хмельное сознание… Он произносил еще какие-то слова, не обращая внимания на любопытные взгляды близстоящих людей…

Инга оглядывалась. Ее удивляло и злило отсутствие Рафаила. Искушенная в коварстве со стороны мужчин, Инга вдруг прониклась мыслью — а не сыграл ли с ней шутку Рафаил?! Какого черта он пропал в толпе, не возвращается так долго. Казалось, прошла вечность с тех пор, как Рафаил исчез с Чингизом…

— Что вы говорите, Феликс? — Глаза Инги больше не мерцали умиротворением, в них проснулись синие искры гнева. — Я жена ему, Феликс, жена.

Феликс сбросил вниз руки и опустил плечи.

— Жена?! Ты? — с каким-то трезвым и гадливым изумлением проговорил Феликс. — Ты? И жена!

Инга схватила со стола бокал с вином и, чуть отступив, плеснула в Феликса.

Швырнула бокал на пол. Звон разбитого стекла заставил Ингу броситься прочь из фойе и дальше вниз по лестнице…

Фабричная стена перед окном заслоняла комнату от остального мира. Инга привыкла к этой каменной занавеси, в ее постоянной тени она чувствовала себя спокойно и торжественно, как перед спектаклем. Даже в самую злую метель снег за окном падал ровно, как в театре. Когда Инга покидала свою комнату, вливалась в суету города, ей казалось, что поднялся занавес и начинается спектакль, в котором она и зритель и актриса одновременно…

Инга настороженно поглядывала на телефон. Можно было его отключить, но тогда Рафаил наверняка прикатит сюда сам. Впрочем, не исключено, что он и так прикатит, хоть Инга и заставила дать слово, что он угомонится и ляжет спать. А в ушах ее продолжал звучать просящий покорный голос. Как Инга могла подумать, что рн покинул ее в Доме кино, желая пошутить?! Они с Чингизом искали одного человека, но так и не нашли… Инга спросила о Феликсе. Как бы невзначай. Рафаил о нем ничего не знал — Феликс не то уехал домой, не то свалил в какую-то компанию…

Нет, отключать телефон нельзя: вдруг кто-нибудь из соседей вздумает позвонить? Поднимется скандал, телефон-то общий, один на всю квартиру. Соседи и так на нее злы: которое дежурство пропускает, не убирает квартиру: то уезжала в Ригу, то вообще съехала, жила на площади Труда, у Рафаила.

Инга сняла зеленый пиджак, повесила на распялку. Прихватила зажимами юбку и повесила отдельно, пусть подсохнет, немного отсырел подол… Хорошо, что она не отвезла на площадь Труда старый плюшевый халат, будет в чем убирать квартиру. Уборка обычно ее успокаивала, отвлекала от неприятных мыслей. С тех пор как она выбежала из Дома кино, ей мерещились глаза Феликса, их презрительный прищур, слышались злые слова…

Инга обернулась и увидела свое отражение в старинном зеркале, которое досталось ей вместе с комнатой от бывшей хозяйки. Когда Инга пристально, не мигая смотрела в свое отражение, она чувствовала, как ею овладевает невесомость, тело становится легким и каким-то пустым. В такие минуты она казалась себе призраком. Именно в подобном состоянии, сидя у зеркала, она обычно и гадала себе… Инга подошла к столу. Круглый, неудобный стол занимал почти треть комнаты. И весь был завален книгами. Ближе всех лежала одна из самых ее любимых книг, американский роман «Что-то случилось», именно эта книга и была в руках Инги в троллейбусе, когда она впервые увидела Рафаила… Какое-то неудобное имя — Рафаил, — это ж надо, дать такое неуклюжее имя сыну. Инга качнула головой, отгоняя, как наваждение, образы родителей Рафаила: вздорной, взбалмошной матери и колючего, настороженного отца. Пройдут годы, и характер Рафаила станет таким же, как у Наума Соломоновича, удел сыновей быть похожими на своих отцов. Но Рафаил не доживет до этой поры, Инга знала так же твердо, как и то, что ей предстоит в скором времени казенный дом: то ли тюрьма, то ли больница…

Инге расхотелось заниматься уборкой квартиры. Подобрав с полки колоду карт, она присела у свободной от книг части стола. Короткий пасьянс действовал на Ингу точно холодный душ в жаркую погоду. Тем не менее Инга не очень доверяла картам. Карты иногда ее направляли, но не диктовали. И, честно говоря, ни одно из оккультных увлечений не подчиняло Ингу безоглядно. Просто иной раз результат этих увлечений совпадал с ее собственной интуицией. И тогда предсказание становилось для нее неотвратимым, точно рок… Раскладывая пасьянс, Инга чаще вглядывалась и свое зеркальное отражение, чем в карты. Неяркий свет лампы искажал черты лица, отбрасывая тень на слегка выпуклый лоб, сглаживал округлость щек. Сейчас она и без карт знала, как ей поступить, а гадала так, ради какой-то проверки, не обязательной, но успокоительной для души.

Карты советовали ей оставить заботы, не торопить события, все само собой образуется. А интуиция подсказывала иное — то, что произошло в Доме кино, так просто не разрешится. И может обернуться бедой как для Феликса, так и для Рафаила…

Инга смешала карты. Встала из-за стола, подобрала с тахты сумку, нашла записную книжку и придвинула телефон. Она должна позвонить Феликсу. Немедленно. Она должна сказать, что не хочет с ним ссориться, что происшедшее в Доме кино должно быть забыто, что придет время, когда Феликс на все посмотрит другими глазами. Что она знает — будь у Феликса ее номер телефона, он бы и сам позвонил. Он — благородный, умный. Инга его понимает, но что поделать, если так все сложилось. Он и Рафаил заняты серьезным большим делом. И ей не хочется быть для них яблоком раздора…

Длинные телефонные гудки вызова представлялись Инге трассирующим следом, что соединял убежище за каменной фабричной стеной с уютной квартирой на берегу Мойки, в самом центре города. Каждая секунда ожидания охватывала Ингу все большим нетерпением. Ей хотелось услышать голос Феликса, его мягкий и теплый тембр, застенчивый и растерянный, как у неуверенного в себе мальчика, познавшего первое настоящее влечение. Как она могла обидеться на его дерзость?! Ведь то был порыв отчаяния, а она это восприняла как заносчивая девчонка. И унизила его… Сырые разводья на фабричной стене представились ей сейчас рыжим винным следом на лице Феликса.

Инга слушала, как зуммер продолжал плести в телефонной трубке свой пунктирный зов. Дольше ждать становилось неприлично. Инга собралась было положить трубку на рычаг, как раздался ответный женский голос, раздраженный и сонный.

— Вы с ума сошли, сейчас почти полночь, — проговорила женщина, выслушав просьбу Инги.

— Это очень важно, — настаивала Инга. — Завтра может быть поздно.

— Феликса Евгеньевича нет дома. Попробуйте позвонить по другому телефону, — и женский голос продиктовал номер, вероятно, там уже привыкли к поздним звонкам.

В подъезде дома на улице Достоевского сквозь стены каменной кладки проникали гаммы. Звуки нот, строго соблюдая субординацию, торопились друг за другом, разбегались, вновь сливались в точной математической закономерности.

Чингиз остановился между лестничными маршами и коротким щелчком швырнул в шахту недокуренную «беломорину». Папироса падала, стреляя сухими искрами. Ударилась об пол подъезда и погасла. Пора объявить о своем приходе, он и так подзадержался, уславливались на семь, а уже восьмой час.

Поглаживая ладонью прохладные перила, Чингиз поднялся на площадку шестого этажа.

Гаммы звучали громче.

Глухую металлическую дверь без номера оживляли только кнопка звонка и два неприметных замочных отверстия. За годы своей жизни в Ленинграде Чингиз виделся с дадей Курбаном лет пять-шесть назад, еще до армии. Дядя жил в Ковенском переулке с русской женой и дочерью Наргиз. Дядя тогда работал на винзаводе «Самтрест». Потом крупно прокрлолся и уехал в Баку, но там не прижился — подросло новое поколение, со своими заботами, круговой порукой, крутыми делами. Дядя вернулся в Ленинград и пристроился в управление городских рынков инспектором. Чингиз не общался с дядей, Чингиза тяготил его характер — насмешливый, неврастеничный, а главное — коробило отношение дяди к родителям Чингиза… Из четырех братьев и сестер дядя Курбан был самым младшим, избалованным, хулиганистым — вечная головная боль всех родственников. Но долго он им не докучал, закончил торговый техникум и уехал в Тамбов, где и пропал, — несколько лет о нем ничего не было известно, — а потом оказался в Ленинграде. Там и жил последние лет пятнадцать. Родители Чингиза без энтузиазма относились к возможной дружбе племянника с дядей. Особенно после того, как узнали, что дядя пытался привадить племянника к каким-то своим шахерам-махерам на винном заводе, приглашая Чингиза поработать в отделе сбыта. Чингиз под давлением матери не принял приглашение, чем весьма разъярил дядю Курбана, и тот, в запале, не очень лестно отозвался о родителях Чингиза — отношения были прерваны. Ходили слухи, что дядя не последняя фигура в криминальных структурах, что создали горячие южные головы на холодных северных берегах. А еще был слух, что дядю Курбана пристрелили. Чингиз воспользовался номером телефона, который оставил дядя на поминках бабушки Лятифы. Позвонил. Услышав глуховатый знакомый голос дяди, повесил трубку. Не так прост дядя Курбан, чтобы его пристрелили…

Бабушка умерла весной прошлого года, и в Ленкорань на похороны съехались родственники. Приехал и дядя Курбан. Чингиз увидел дядю после стольких лет отчуждения. Среди многочисленной родни, запрудившей двор по улице имени Двадцати Шести Бакинских Комиссаров, дядя в строгом черном костюме выглядел как ворон в стае голубей. Внимание Чингиза привлекли два молодых человека, что неотступно следовали за дядей. «Телохранители, — пояснил кто-то из родственников с уважением. — Курбан-муаллим — очень важный человек». Затраты, связанные с похоронами и поминками, дядя взял на себя, как ни протестовали родственники. Те поерепенились, а потом дружно решили: «Хочет взять все на себя, пусть берет. Покойница так мало радости видела от своего шального младшего сына, что вправе получить от него сполна хотя бы после смерти». Поминки справляли с размахом — резали баранов, варили плов в огромных казанах, — половина Ленкорани побывала в те дни на улице имени Двадцати Шести Бакинских Комиссаров. Во время поминок дядя пригласил Чингиза в лимонник — у бабушки во дворе раскинулась целая роща лимонных деревьев — и сказал, что он в курсе того, как Чингиз делает бизнес, и рад этому. Если понадобится помощь, пусть Чингиз помнит, что у него есть дядя Курбан, младший брат матери, и дал телефон своей новой квартиры на улице Достоевского. Чингиз тогда примирительно кивнул — смерть бабушки как-то сгладила разлад. Честно говоря, он и забыл, из-за чего надулся на дядю Курбана, прошло столько лет…

Глухая металлическая дверь — словно перевернутая могильная плита, не хватало только надписи. Чингиз поднес палец к звонку, помедлил, опустил руку. Еще не поздно уйти… Что он имел в виду, когда предлагал в «сенате» рассчитаться с «Катраном»? Не сам же он будет выколачивать из Женьки Нефедова сибирские миллионы. Он полагал привлечь к этому шустрых ребят, о которых все чаще и чаще сквознячком погуливали слухи. Каким образом это сделать, он, тогда взбудораженный гневом, как-то не очень представлял. Возможно и другое: в Чингизе сидел дух строптивости, непокорности и гордыни, который с молоком матери впитывался его соплеменниками, и отмщение за обиду являлось почти физиологической необходимостью, как дыхание. Он был замешан на другом тесте, не то что безалаберные, прекраснодушные россияне, которые и в толпе считают себя одинокими. Чингиз чувствовал локти своих соплеменников всегда: союз по крови — один из наиболее цепких крючков, способных удержать на плаву в самый свирепый шторм. Чингиз в глазах друзей-компаньонов пометил себя обещанием крепко насолить наглецам из «Катрана», и надо любым способом оправдать обещанное. Образ всесильного дяди Курбана подсознательно хранился в памяти Чингиза, окруженный ореолом тайного могущества, и, несмотря на солидность бизнесмена, в Чингизе еще глубоко сидело мальчишество и лихость кавказского братства…

Дверной звонок, казалось, вспугнул гаммы. Они оборвали свой стремительный бег. После короткого лязга дверь отворилась. В проеме стоял молодой человек в черной шелковой полурукавке. Пухлый живот нависал над узким ремешком, который каким-то чудом удерживал брюки, в расстегнутом вороте вились колечки волос, словно грудь молодого человека покрывала каракулевая шкурка. Поодаль от него склонила набок голову девушка в пушистом домашнем халате. Белый шнур связывал на затылке ее светлые волосы в конский хвост.

— A-а… это Чингиз, — лицо девушки лучилось приветливостью. — Заходите, заходите… Мы вас ждем.

«Неужели это Наргиз, дочь дяди Курбана? — подумал Чингиз. — Моя двоюродная сестра. А это кто, ее муж?»

«Каракулевый» с непроницаемым лицом обошел Чингиза и запер дверь. В просторной прихожей, в углу, на низком табурете, сидел еще какой-то парень, по виду русский. Перед ним, на столике, пластались нарды, а в полусогнутой ладони нетерпеливо подрагивали белые кубики.

Чингиз снял пальто, повесил на крючок и последовал в комнату за девушкой.

— Вы меня не помните, я — Наргиз, дочь вашего дяди. — Голос девушки, низковатый и сильный, не очень вязался с ее нежной внешностью. — И, значит, я ваша двоюродная сестра, — Наргиз провела рукой по пышной спинке просторного кресла, казалось, кресло подманивало особым расположением и уютом.

Чингиз опустился в кресло, словно в упругую теплую пену. Огляделся. Он увидел пышные формы второго кресла, дивана и столика на резных узорных ножках. Сервант с множеством безделушек. В углу стоял небольшой рояль с ворохом нот…

Наргиз упала в кресло, закинула ногу на ногу и, запахнув на коленях халат, положила руки на подлокотники.

— А я вас помню. Много лет назад вы приходили к нам, еще в Ковенский переулок, — произнесла Наргиз. — И я долго потом допытывалась у родителей: где Чингиз, почему он перестал к нам ходить? Я была в вас немножечко влюблена.

— Ну? — засмеялся Чингиз. — Я и не знал, что у меня такая красивая сестра.

— А еще и талантливая, — подхватила Наргиз. — В Варшаве, на конкурсе имени Шопена, мне присвоили звание лауреата. Я учусь в консерватории, на третьем курсе. И подаю большие надежды, между прочим, — в карих глазах Наргиз мерцали огоньки веселья и любопытства, она была явно рада приходу Чингиза. — Я думала надеть какой-нибудь особый наряд, как-никак придет молодой человек, хоть и родственник, а потом решила остаться в домашнем, пусть родственник чувствует, что пришел к родным людям… А теперь расскажите о себе. Я знаю, вы занимаетесь бизнесом, это очень похвально, правда, я в этом ни фига не понимаю…

Наргиз озадачила Чингиза. Он все представлял по-другому — и этот дом, и обстановку…

— А кто эти люди? — Чингиз повел головой в сторону прихожей.

Наргиз закатила глаза к потолку и вздохнула:

— Папе кажется, что я кому-то нужна. И не только я, а все: я, мама, он сам. Такое, говорит, время, у меня серьезные дела, надо остерегаться. А чем он занимается, я понятия не имею. Целыми днями папа пропадает в своей компании.

— У папы своя компания? — перебил Чингиз.

— Да. Где-то на Лиговке. Акционерное общество «Градус». Что они там измеряют в этих градусах, я не знаю. Что-то покупают, что-то продают, куда-то уезжают-приезжают, иногда папы не бывает дома месяцами… А эти, — Наргиз покосилась в сторону прихожей, — эти как бы охрана… помощники.

— И пузатый?

— Пузатый, — засмеялась Наргиз. — Рашид? Он чемпион по карате был, пояс какой-то имеет.

— Я видел уже этот пояс, штаны держит еле-еле, — улыбнулся Чингиз.

— Нет-нет, что вы, — засмеялась Наргиз. — Особый пояс, знак большого мастерства. А Петя, тот, второй, так он вообще сквозь стену может пройти…

— И не заметить, — подхватил Чингиз. — А где дядя Курбан, где ваша мама?.. Марина, кажется?

— Мама куда-то ушла, а папа сейчас освободится, он просил меня вас занять. Хотите, я что-нибудь сыграю? — Наргиз поднялась из кресла и пошла к роялю.

Длинный халат, стянутый в талии, прятал ноги, проявляя резкий овал бедер. Волосы, с повязанным на затылке шнуром, падали на высокую спину, оттягивая назад маленькую голову. От всей ее ладной фигурки шли токи наивной и доверчивой нежности, что источает существо, которому незнакомы горести жизни.

Руки летали над клавиатурой, гоняя сильные и дерзкие звуки. Местами звуки стихали до шепота. И этот переход заманивал, заставляя Чингиза слушать музыку с любопытством и волнением. Почему он столько лет чувствовал себя в Ленинграде одиноким, какая кошка пробежала между ним и дядей, помешала ему быть своим в этом теплом, уютном доме?

…Чингиз и не заметил, как появился дядя Курбан.

А тот стоял уже несколько минут, не решаясь прервать игру дочери. Наргиз обернулась, убрала руки с клавиатуры.

— Теперь ты нам сделаешь чай. Настоящий, — мягко проговорил дядя Курбан и, склонившись над креслом, дружески обнял Чингиза за плечи. — Сиди, сиди… Что скажешь, дорогой племянник? — Он проводил взглядом Наргиз и добавил вслед: — Мы перейдем ко мне в кабинет, там и будем пить чай.

Дядя Курбан в светлом спортивном костюме «Пума» сейчас выглядел не намного старше племянника.

— В нашем роду старики умирали молодыми, — ответил он на восхищение Чингиза. — Я родился, когда твоему деду было около семидесяти лет, а бабушке почти сорок, пусть земля им будет пухом. Вообще ты мало знаешь о судьбах близких по материнской линии, жили в Дербенте, как на острове… Что ты знаешь о своем дяде Курбане? Ничего, кроме общих слов. Ты даже Наргизку увидел, можно сказать, впервые…

— Но… и вы обо мне знаете не много, — защитился Чингиз.

— Гораздо больше, чем ты думаешь, — усмехнулся дядя Курбан. — Я даже знаю имена и фамилии твоих компаньонов.

Чингиз удивленно вскинул брови.

— И знаю, что вы затеяли баловство, решили организовать у себя группу… защиты интересов. Ходят по двору сытые, здоровые индюки, чистят перья, думают, что их боятся. Боятся, не спорю, — пенсионеры, пацаны и алкоголики. Впустую тратите деньги. Случись завтра хороший «наезд», и ваши индюки разбегутся в стороны, теряя перья…

Чингиз слушал и удивлялся, как дядя хорошо разговаривает по-русски, без малейшего акцента, с каким-то удовольствием выговаривая слова.

Спрашивать дядю об источнике его информации о «Кроне» наивно, только ставить себя в глупое положение. Чингиз улавливал одно — и это четко прозвучало в тоне дяди Курбана — «спокойная» жизнь «Кроны» объяснялась тем, что один из лидеров теневых сил города — Курбан Курбан-оглы Мансуров, по кличке Казбек, являлся дядей Чингиза.

— Не все тебе можно знать, дорогой, — дядя широким жестом пригласил племянника на свою половину, в кабинет. — Не потому, что я не могу все рассказать, хотя и это есть. А потому, что так тебе будет спокойней…

Большой, исполненный маслом портрет в кабинете дяди Курбана пояснял, кто в доме дяди настоящий хозяин, — с портрета улыбалась Наргиз, в белом платье, в саду.

— Художник эмигрировал в Америку, — дядя проследил взгляд Чингиза. — Перед отъездом приходил, хотел откупить обратно. Сказал, портрет будет иметь мировую известность…

Портрет действительно был замечательный. Казалось, от него исходит не только дыхание Наргиз, но и слышится смех, тихий, добрый.

— Художник сказал: так кошку никто не нарисует, — продолжал дядя Курбан. — Видишь кошку? У ног. Ее сразу и не заметишь, так задумано.

Чингиз разглядел в траве кошку. С торчащими ушами, с мордочкой, похожей на хозяйку, только лукавой и бесстыдной.

— Я не люблю эту кошку, я сказал художнику: «Можешь взять в Америку кошку, а Наргизка останется здесь». Нет, говорит, кошка и Наргиз — одно целое. По-моему, он влюбился в Наргиз, этот художник. — И неожиданно добавил по-азербайджански: — Ит бела-сы! — что означало «собачий сын».

Чингиз рассмеялся. Весело, свободно, пожалуй, он впервые так свободно смеялся после joro, как переместился с дядей в кабинет и просидел в нем часа два, не меньше.

Легкий поначалу разговор, казалось, все более и более утяжелялся. Чингиз чувствовал, что происходит нечто важное в его жизни, в отношениях с друзьями-компаньонами. И обратно ему не повернуть. Не потому, что не может отказать дяде в его притязаниях, а потому, что предложения дяди захватывали своей дерзостью.

В конце концов Феликс сам развязал Чингизу руки. Кто, как не Феликс, предложил Чингизу подыскать фирму, которая бы вошла в долю по строительству сибирского лесозавода. Вот Чингиз и нашел фирму «Градус». А если Феликсу это не нравится, пусть сам финансирует строительство лесозавода! К тому же Чингиз может обойтись и без Феликса, у Чингиза есть свой, личный участок, закрепленный Лесобилетом. Молодец Вася Целлулоидов, далеко смотрел. Пусть этот участок не очень большой, но в качестве якоря вполне сгодится… Чингиз размышлял: стоит ли сказать дяде о своих угодьях, набирающих полезные кубометры на далекой таежной земле? Нет, пока он промолчит. Последняя карта может быть козырной…

— Почему ты куришь «Беломор»? — спросил дядя Курбан, отодвигая чашку с остывшим чаем.

— Привык. В армии из курева у нас ничего, кроме «Беломора», не было, — Чингиз потянулся к пачке.

— Я, когда сидел в тюрьме, курил «Мальборо», — усмехнулся дядя.

— Вы… сидели в тюрьме? — искренне удивился Чингиз.

— Было дело. Недолго. За драку, — ответил дядя Курбан. — А вышел на свободу, бросил курить. И пить, почти не пью. Обещал жене напиться только на свадьбе Наргиз.

— А что, готовитесь к свадьбе? — у Чингиза замлело в груди.

— Нет. Пока не видно. Но все может быть, — простодушно ответил дядя Курбан. — Между прочим, я сел за драку с ее отцом. Из-за Марины, матери Наргиз. Ведь она не родная мне дочь, звали ее Надя. Когда я женился, ей было несколько месяцев. Пришлось переписать документы.

— А Наргиз знает?

— Конечно. И про отца своего знает, алкоголика и гумарбаса, — тут впервые дядя Курбан проговорил с сильным азербайджанским акцентом, дал слабину. — Ты язык матери своей не понимаешь?

— Понимаю. Немного. Гумарбас — это, кажется, педераст.

— Именно так, — улыбнулся дядя Курбан. — Представитель сексуального меньшинства. Много мне крови попортил ее родной отец. И Марине тоже… Умер, собака.

— А я и не знал, — обескураженно проговорил Чингиз. — И про Наргиз…

— Откуда ж тебе знать? Но теперь, когда мы станем не только родственниками, но и компаньонами…

Чингиз пожал плечами. Он уже говорил дяде — еще ничего нет определенного, надо поставить в известность руководство «Кроны», прояснить их отношение к передаче контроля над сибирским лесозаводом — ведь «Крона» уже вложила в это предприятие средства, финансировала проектирование и закладку двух домов в Тюмени.

— Меня совершенно не интересует их отношение, — сухо проговорил дядя Курбан. — Я защищаю твои интересы. Твои личные интересы. А они могут не совпадать с интересами твоих компаньонов. Если у них не оказалось денег на вино, пусть пьют воду. А что касается кредита, то тебе, родному племяннику, не советую брать кредит у такой фирмы, как моя, запомни это. Ходи голодным, нищим, но не протягивай нам палец — всю руку откусим, — глаза дяди Курбана тускнели холодной глубиной колодца, пальцы рук со следами травленой наколки постукивали по вишневой поверхности стола.

Чингиз выпрямился, оглядел кабинет. Казалось, он все уже рассмотрел за время беседы, все запомнил. Нет, не все… Над письменным столом гирляндой висело множество фотографий. На одной из них трое полуголых мужчин — один с крупным крестом на цепочке, второй с каким-то медальоном, третьим был дядя Курбан…

— Это я в сауне, — пояснил дядя. — Эта фотография дорого стоит кое для кого. Тот, с крестом, был чемпион страны по боксу, а теперь, я думаю, не последний из богатых людей в России. Он лидер одной из крутых группировок…

— Он? — с некоторым разочарованием проговорил Чингиз. — Я думал, вы.

— Нет, не я. Хоть и имею некоторый вес. В России после Сталина еще долго не появится хозяин с нашей фамилией.

— А Хасбулатов? — не без гордости проговорил Чингиз.

— Временщик. Мужик способный, даже талантливый, но… впрочем, посмотрим, не знаю, может быть, я ошибаюсь, — дядя Курбан поднял глаза к фотографии. — А этот, с медальоном на пузе, — один из самых крупных милицейских тузов, полковник. Любитель воблы и толстых девочек. Для него специально подыскивали телок, у которых жопа с ушами. Многое бы он отдал за эту фотку… Вообще тут есть интересные снимки. Вот, посмотри. Не узнаешь?

Чингиз приподнялся и приблизил лицо к цветной фотографии. Рядом с дядей держал в руках пивную кружку знаменитый певец, лицо и голос которого так же постоянны в телеэфире, как прогноз погоды…

— Помог ему в одном дельце. Приехал сюда на гастроли из Москвы, его и грабанули в гостинице, — пояснил дядя Курбан. — Оставили в одном фраке… Ну, он вышел на меня. Теперь поет на каждом празднике Дня милиции… А этот, — дядя указал на фотографию лысоватого широколобого бородача с густыми черными усами. — Артист Аркаша. Я ходил на его спектакли в театр на Литейном. Он и в кино снимался. Был такой фильм «Остров погибших кораблей».

— Тоже ваш клиент? — обескураженно спросил Чингиз.

— Нет. Партнер. Аркаша под Коляном ходит, — и дядя ткнул пальцем в фотографию сауны. — А клиентов у нас хватает, не ты первый. И по расценкам другим, не те смешные проценты, что я сниму с вашего «Катрана», — дядя Курбан умолк и прислушался. — Кажется, Наргизка закончила играть… Так вот, Чингиз, с «Катрано, м» мы разберемся. Ты знаком с хозяином фирмы?

— Нет, даже не знаю его в лицо. — Чингиз рассказал, как на вечере в бизнес-клубе Рафаил хотел показать ему генерального директора «Катрана», но Нефедова не оказалось на месте. Полчаса они кружили по Дому кино, разыскивая «генерала», но так и не нашли, видно, смылся Нефедов, увидел, что на вечер приехали и люди из «Кроны»…

— Хорошо, что вы незнакомы, — проговорил дядя Курбан. — Не стоит тебе засвечиваться в этой истории.

— Да, но я… обратился сам к вам за помощью, — промямлил Чингиз.

— Неважно. Есть способ. Например, ты остановил попутную машину, просил подвезти к вокзалу. В пути разговорились. Ты рассказал о «Катране», о том, как кинули вас эти наглецы на несколько миллионов. И все! Остальное ты знать не знаешь. Никаких у тебя нет родственников… Просто случайный разговор в машине со случайным попутчиком.

— С каким попутчиком? — Чингиз даже приподнялся с кресла. — У меня своя машина.

Дядя Курбан громко крикнул в дверь:

— Рашид!

Дверь распахнулась, на пороге стоял молодой человек в черной шелковой полурукавке, из-под которой кудрявилась «каракулевая» грудь.

— Да, Курбан-муаллим, — уважительно проговорил он.

— Отвезешь племянника домой. Потом заедешь за женой, — приказал дядя. — И еще! За руль машины племянника пусть сядет Петя. Одевайтесь.

— Баш уста! — по-азербайджански ответил «каракулевый» и скрылся.

Дядя смотрел печальным взглядом старой птицы. И весь он в своем спортивном костюме, пристроившись боком на подлокотнике кресла, казался хищной серой птицей. И прислушивался к звукам, что проникали в кабинет из глубины просторной квартиры.

— Наргизка идет, — улыбаясь, дядя становился похожим на мать Чингиза, лишь бугристые широкие десны, что выползали из-под тонкой верхней губы, мешали этому сходству…

Начиная с субботы сроки погашения кредита шли один за другим, словно погодки. В субботу банки не работали. И в воскресенье, естественно, тоже…

В распоряжении Феликса оставалось два дня. На счетах фирмы, как назло, ноль поступлений, даже обязательные чехи как в воду провалились. Несвоевременные платежи участились и портили настроение. Главный бухгалтер по нескольку раз в день справлялся — поступлений все не было, хоть тресни.

Главный бухгалтер — Остроумов Николай Иванович, мужичок ниже среднего росточка, в мальчиковом костюме с хлястиком на пиджаке — поглядывал на Феликса, точно провинившийся школьник, шумно втягивая воздух сухим птичьим носиком. Остроумов работает в фирме недавно, перехватив эстафету у тихой, болезненной дамы, которую приняли в «Крону» вместе с частью сотрудников бывшего Центра. Остроумова рекомендовал Гордый, ссылаясь на богатый опыт Николая Ивановича в системе госбезопасности, откуда Остроумова сократили в связи с общим сокращением кадров.

— Глядя на вас, Николай Иванович, трудно представить, что вы бывший сотрудник КГБ, — проговорил Феликс.

— Ну вы и даете, Феликс Евгеньевич, — усмехнулся Остроумов. — Не носить же мне черные очки, оружие, зонтики с ядовитым наконечником, секретные карты. С чем там еще связано ваше представление о Комитете? Лучше подумайте, как нам расплеваться с кредитом. С Промбанком я еще договорюсь, там в правлении есть наш человек, из бывших комитетских. А вот в Коммунальном банке… Не знаю. Может быть, Платов поможет? — Остроумов бросил взгляд на нового заведующего отделом внешнеторговых связей и маркетинга.

— Что, Виктор Степанович, — произнес Феликс, — поможете нам с Коммунальным банком? Тоже, вероятно, ваши бывшие вассалы по партийной линии.

Платов размежил веки, меланхолично провел взглядом по комнате, остановив его на генеральном директоре. Высвободил палец из уха и сложил руки на животе, сцепив их замком.

— Платов постарается, — сказал он о себе и добавил со смешливой интонацией: — Но за отдельную плату.

— Если утвердит Виталий Андронович, — бросил с места Рафинад. Он сидел на своем месте у двери и поглядывал на часы. В двенадцать назначена встреча с директором Гостиного двора — Рафинад пробивал торговую точку по Садовой линии, а директор ему сулил какой-то закуток на втором этаже Перинной линии, где только кошки бродят…

Заместитель генерального директора по общим вопросам Виталий Андронович Забелин тряхнул хохолком и округлил и без того круглые глаза:

— Я?! Если все будет по закону, конечно, выплачу.

— Если возьмете в долю самого Забелина, — вставил Чингиз.

Забелин потряс тощими руками, словно призывая всех в свидетели своей незаслуженной обиды.

— Что ж это такое, Феликс Евгеньевич! Что за намеки?

— Чингиз Григорьевич не в духе, — Феликс с укором посмотрел на Чингиза. В последнее время тот вел себя все более колюче и неуживчиво.

— Шучу, шучу, Виталий Андронович, — лениво проговорил Чингиз. — Вспомнил, что мы давно не получали премии за труды наши тяжкие.

— Вам ли жаловаться, Чингиз Григорьевич, — вставил Остроумов, кто, как не он, главный бухгалтер, знал картотеку «Кроны-Куртаж».

Чингиз поморщился. Он подумал, что прав Вася Целлулоидов, который подзуживал заиметь своего бухгалтера, с отдельной от «Кроны» бухгалтерией.

— Кстати, Феликс Евгеньевич, — заметил настырный Остроумов, — можно позаимствовать часть средств для погашения банковского кредита у «Кроны-Куртаж», если согласится Чингиз Григорьевич…

— Это отдельный разговор! — резко отрезал Феликс.

Чингиз холодно взглянул на главбуха.

— Вам так хорошо знаком мой карман, Николай Иванович? — произнес Чингиз. — Или вам мало неприятностей «Кроны»? Хотите, чтобы и «Крона-Куртаж» пускала пузыри?

— Ну знаете, Чингиз Григорьевич, — взбрыкнул Остроумов. — У «Кроны» неприятности не по своей вине. Насколько мне известно, идея с сибирским лесокомбинатом исходила от вас.

— Кто же мог предвидеть, что так резко подорожает сырье, что упадет курс рубля, — вставила юрисконсульт Ревунова. — И это, вероятно, еще цветики, ягодки впереди, — Ревунова обычно старалась сгладить углы, когда начинали горячиться молодые люди. А горячились они все чаще и чаще…

— Закурите, Галина Кузьминична? — Рафинад подмигнул Ревуновой и протянул пачку.

Общительно улыбнувшись, Ревунова вытянула из пачки призывно торчащую сигарету с золотым ободком фильтра.

— Богато живете, Рафаил Наумович. Небось долларами платите?

— А то! — Рафинад поднес зажигалку. — Вы тоже не очень бедствуете, надеюсь.

— Не очень, — согласилась Ревунова, втягивая теплый дымок, настоенный на ментоле. — Как там мой сын, не подводит фирму?

— Пока нет, — ответил Рафинад.

Сын Ревуновой — Фима — был принят в торговый отдел продавцом нового магазина на Московском шоссе…

Феликс постучал карандашом о стол, призывая к тишине.

— Два направления мы наметили. С Промбанком и Коммунбанком, — произнес он.

— Ну а с третьим-то вы управитесь, — намекнул Остроумов на отношения Феликса с управляющим Выборгским банком Неглядой. — Небось держите их на поводке.

Остроумов верно определил: Феликс держал Негляду на поводке, не давая определенного ответа об учреждении «Кроны-банка», но долго так продолжаться не могло — Негляда найдет заинтересованную организацию, свет клином на «Кроне» не сошелся. Надо торопиться с ответом.

— На следующей неделе я отправлюсь в Выборг, — проговорил Феликс и встал. — Пока все! Прошу Джасоева и Дормана задержаться.

— У меня важная встреча в Гостином дворе, — встрепенулся Рафинад.

— Успеешь! — властно отрезал Феликс.

Рафинад удивленно вскинул брови, уязвленный тоном генерального директора. Но сдержался.

Феликс не терзался виной перед Рафинадом за то, что случилось в злополучный воскресный вечер. Ночной разговор по телефону с Ингой словно отсек угрызения совести. О чем говорила Инга? Ничего нового она не сказала, лишь сожалела о происшедшем и, кстати, без малейшего намека на извинение за свой порыв — да и в чем ей извиняться? Виниться должен был Феликс. Своим телефонным звонком Инга как бы сняла с Феликса томящее чувство проступка. Он даже забыл, что предал Рафинада в тот вечер. И вспомнил об этом лишь сейчас, в кабинете, мимолетно, с раздражением. А ведь в другой жизни, в той, что закончилась с рождением фирмы, он наверняка бы изнурял свою душу чувством вины. Но та жизнь ушла безвозвратно, ушла, оставив лишь фотографии: от благодушного карапуза в бархатных штанишках до начинающего полнеть застенчивого молодого человека, который сидел в чахлом скверике перед входом в институт, с дипломом в руках…

Феликс ждал, когда секретарша соберет на поднос порожние кофейные чашки, вытряхнет пепел.

— Нельзя ли это сделать позже? — не удержался он.

Зинаида юркнула в приемную и захлопнула дверь.

Феликс вышел из-за стола и, подтягивая ногу тяжелее обычного, пересел на диван — известная его привычка, предваряющая значительность разговора.

— Я собрал вас, господа, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие, — хмуро проговорил Феликс.

— К нам едет ревизор, — в тон произнес Рафинад.

— Я получил служебную записку из отдела безопасности, — продолжал Феликс.

— Что еще там разнюхал наш Гордый? — буркнул Рафинад.

Феликс потянулся к бутылке с минеральной водой и придвинул массивный стакан.

— Отдел безопасности известил, что фирма «Градус» — подставная организация. Официально — торгово-закупочный кооператив, на деле — контора по отмыву криминальных денег или что-то в этом роде. — Феликс налил полстакана воды. Пузырьки газа стремительно выносили себя на поверхность и лопались, оставляя влажную пыльцу в хрустальной глубине стакана.

— Не понял, — проговорил Рафинад. — Что за фирма «Градус»?

Феликс посмотрел на Чингиза — может быть, тот введет Дормана в суть разговора? Чингиз продолжал хранить молчание, лицо его напряженно заострилось.

— Знаю лишь то, что нам пришлось прекратить финансирование строительства лесозавода, — Рафинад прервал тягостную паузу. — Ну а дальше что?

— А дальше я предложил Джасоеву найти крепкую фирму на корпоративных началах. С тем, чтобы за нами сохранялся контрольный пакет акций…

— И он нашел кооператив «Градус»? — подталкивал Рафинад.

— И он нашел кооператив «Градус», — Феликс исподлобья смотрел на Чингиза.

Тот продолжал сидеть истуканом, поигрывая желваками.

Сквозь стены донесся приглушенный телефонный звонок, и вскоре в селекторе раздался голос Зинаиды, оповещающий, что на проводе управляющий Выборгским банком Негляда. Феликс разговаривать не стал, попросив передать, что сам позвонит в Выборг минут через пятнадцать.

Чингиз закинул руки на затылок и расправил плечи.

— Выходит, на фирме уже ни шагу не ступить без стукачей, — проговорил он в пространство. — Выходит, Мы в своей фирме все под колпаком. Дожили. ГБ на дому.

— Перестань, — поморщился Феликс. — При чем тут Гордый?! Наоборот, благодаря этому ГБ мы… Ты ведь не знал, что «Градус» теневая контора.

— Знал.

— Вот как? — помолчав, хмыкнул Феликс. — И неужели ты думаешь, что я буду вступать в союз с бандитами? Чтобы завтра они… Мне это не нравится.

— А мне не нравится твое недоверие, — жестко проговорил Чингиз.

— Слишком многое ставится на карту, Чингиз Григорьевич, — сухо продолжал Феликс. — Поэтому я и обратился к Гордому. Мне надо было точно представлять, с кем будем иметь дело.

— Мне тоже дороги интересы «Кроны», Феликс Евгеньевич, — прервал Чингиз. — И у меня есть основания доверять «Градусу». — Не обо всем я могу сейчас говорить. Но поверь мне, что есть.

— Извини меня, Чингиз… я не могу себе этого позволить.

— Обладая контрольным пакетом акций «Кроны», — ехидно подхватил Чингиз.

— Хотя бы! — в сердцах ответил Феликс. — Но не в этом дело. Я не хочу пачкаться в дерьме, Чингиз Григорьевич.

— Интересно, а как ты полагал взять реванш у «Катрана»? — вздрагивающим голосом произнес Чингиз.

— Не знаю, я пока не думал. Пока я только экспонировал проблему, обозначал в общих чертах, — Феликс рассердился на себя, он слышал в своем тоне растерянность.

— Как бы не так! — взвился Чингиз. — Ты надеялся, что кто-нибудь из нас вступит в это дерьмо. А потом его, перепачканного и меченого, можно будет согнуть в бараний рог. Убить сразу двух зайцев — и деньги получить от «Катрана», и, шантажируя, усмирить претензии, скажем, той же «Кроны-Куртаж», чтобы покорно пахала на фирму и не требовала большего, чем ей выделят.

— Шантажируя? — усмехнулся Феликс. — Чем шантажируя?

— Не уговорами же «Катран» вернет нам свои миллионы. Так или иначе придется мараться, и ежу понятно.

— Чингиз! — укоряюще бросил Рафинад.

— А ты молчи! — Чингиз, казалось, ждал реакции Дормана. — Бегаешь, как пес, по городу выколачивать для фирмы заказы… А тут собирают охрану, окапываются под защитой бритоголовых амбалов службы безопасности, создают свою империю. И думают, что никто этого не видит.

— Чингиз, Чингиз… тебе будет стыдно, — качнул головой Рафинад. — У тебя плохое настроение… И, кстати, служба безопасности не такой уж оказалась никчемной.

— Да, — проговорил Феликс тихим голосом, словно он сдерживал себя. — Особенно если учесть, что она выяснила, как Чингиз Джасоев ведет… двойную игру.

Рафинад и Чингиз разом повернули к Феликсу вытянутые лица.

— Не понял, — проговорил Чингиз. — Почему затея с «Градусом» двойная игра?

— Я имею в виду твою затею с покупкой лесобилетов в Тюмени!

«Целлулоидов — сука, трепанулся где-нибудь», — мелькнуло в голове Чингиза, он покраснел. Даже кончик носа, казалось, запылал жаром.

— А что? Не имею права? Может быть, я хочу выставить лес на биржу, поиграть сырым лесом, — спасительно добавил Чингиз.

— Конечно, можешь. Твое право. Но об этом надо было самому заявить, — Феликс барабанил пальцами по подлокотнику дивана. — Тем более что получил ты эти лесобилеты под залог домов, которые обязалась соорудить «Крона», а не «Крона-Куртаж».

Чингиз пытался собраться. Он понимал уязвимость и двусмысленность своего положения. Он чувствовал тяжесть, точно взоры его компаньонов каким-то образом материализуются в упругую массу…

— Когда тебе выгодно, Феликс Евгеньевич, — «Крона» единая и неделимая фирма. Когда не выгодно, «Крона-Куртаж» — дочернее предприятие, со своим балансом.

— Опять ты меня выставляешь жучком, — устало произнес Феликс.

— Не жучком, Феликс. Извини, — Чингиз встал, шагнул к Феликсу и положил ему руку на плечо. — Извини… Мы становимся собственниками, капиталистами. Может, это не совсем красиво выглядит со стороны, но ничего не поделаешь. Каждый из нас по-своему становится на ноги. Нас пока разносят центробежные силы. Это потом, с опытом, мы, наверно, придем к выводу, что центростремительные силы надежней. А пока инстинкт самосохранения ввергает нас в авантюры…

— Красиво говоришь, сукин сын, — как-то отстраненно обронил Рафинад.

— И я не удивлюсь, если завтра твой лысый стукач Гордый обнаружит и у Рафаила какой-нибудь стратегический план, — продолжал Чингиз.

— Так можно оправдать любую подлость, Чингиз Григорьевич, — усмехнулся Феликс. — И Женьку Нефедова тоже. И Генку Власова…

— Ну, с Власовым это не так… А с «Катраном» посложнее, — ответил Чингиз. — Мы ведем игру, и ставки наши крутые и рисковые. С Женькой Нефедовым, надеюсь, я разберусь. Только не надо мне мешать, не надо ко мне подсылать филеров.

Чингиз умолк. Вздохнул и направился к выходу из кабинета.

— И все же, Джасоев, — Феликс поднялся с дивана и сунул руки в карманы просторного пиджака, — я постараюсь многое забыть из нашего разговора. Но при условии, что ты найдешь более приличного компаньона для строительства лесозавода… Не знаю, как остальные отцы учредители, но я категорически против привлечения бандитов как холдинговых партнеров в наш сибирский бизнес.

Чингиз задержался в дверях, обернулся, хотел было что-то произнести, но передумал…

Феликс вернулся к столу, тяжело сел, раскинув полы пиджака, словно серые ласты, и хмуро обронил:

— Ну? Что скажешь?

— Насчет чего? — благодушно произнес Рафинад. — Так много тем для разговора.

Феликс напрягся — мелькнула мысль, что Рафинад имеет в виду ту, уже давнюю историю в Доме кино. Неужели Инга не сдержала обещание и все рассказала? К чему тогда был ее ночной телефонный звонок в тихую мамину квартиру на улице Савушкина?

— Много тем для разговора? — через силу повторил Феликс. — Тогда давай поговорим об Инге.

— Об Инге? — удивился Рафинад. — А что говорить об Инге? Работает… с нашего с тобой благословения. Дело для нее новое — магазин еще сырой, службы не отлажены. Но не жалуется, наоборот, меня загоняла: то ей надо, это ей надо. Сложности на старой работе, в больнице. Ее не хотят увольнять. Предложили взять месяца три за свой счет в надежде, что она вернется обратно, в лабораторию.

Глаза Феликса посветлели. Он улыбнулся, выпрямил спину. Он чувствовал сейчас нежность к Рафинаду, к своему старому доброму приятелю. Нежность за то, что все, видимо, сохранилось в их отношениях, что удалось провести за нос коварного змея-искусителя. Сейчас он не думал, надолго ли это. Сейчас он успокоился. Да, признаться, и само происшествие в Доме кино как-то стерлось, казалось туманным и незначительным.

Перемена настроения Феликса обескуражила Рафинада своей неожиданностью.

— Кстати, ты все у матери живешь? Или вернулся на Мойку? — спросил Рафинад.

— Вернулся, — кротко улыбнулся Феликс. — Скучал по Игорьку, понимаешь…

Помолчали. Рафинад взглянул на часы. До встречи в Гостином дворе оставалось минут пятнадцать, пора ехать.

— А как Гордый узнал о лесобилетах Чингиза? — Рафинад поднялся.

— Позвонил какому-то бывшему своему коллеге, в Тюмень. У этих гэбистов всюду свои люди…

— Сам позвонил? По своей инициативе? — спросил Рафинад.

— Почему сам? Я попросил. Меня интересовала обстановка в Тюмени, на что можно рассчитывать, — ответил Феликс и добавил не без досады: — Вы уж, ребята, совсем перепуганы этим Гордым… Лучше скажи, каков Чингиз, а?

Рафинад склонился над столом, уперся локтями в его полированную поверхность и, спрятав подбородок в сложенные тюльпаном ладони, проговорил:

— Не будь так строг с Чингизом. Он Прав: мы становимся капиталистами. Думаю, что и ты, и я не упустили бы возможность поиметь собственную концессию в Сибири. Другое дело, что сделал он это без большого звона. Ну так и ты не очень посвящаешь в свои игры с Неглядой. И я не очень удивлюсь, когда в один прекрасный день ты объявишь, что вырос из коротких штанишек… Но хочу заметить, Негляда был моей креатурой. Это я открыл его для «Кроны» с помощью своего папаши Наума Соломоновича. Так что твои претензии к Чингизу за лесобилеты, князь, не очень корректны. И я тебя уверяю — представься мне случай ухватить что-нибудь погорячей, я бы не стал искать перчатки, схватил бы голой рукой.

В Соловьевском магазине, что разместился на пересечении двух проспектов — Владимирского и Невского, — колобродила толпа: молочный отдел выбросил в продажу немецкое пиво в темных приземистых бутылках с яркой наклейкой.

Прошел слух, что пиво прислали как гуманитарную помощь, бесплатно, а ловкие люди греют на нем руки, взимая плату. Убогие старики и старухи испуганно прижимали свои щипаные фигурки к витринным окнам магазина, проклиная крепких мужиков-нахалов, перестройку, немцев, которые никак не угомонятся, все норовят внести смуту в российскую жизнь своими подарками. И еще латышей да литовцев. Те, подобно коварным немцам, хотят продать наших взашей из Прибалтики, о чем кочегарил по телевизору любимец пенсионеров и босяков телевизионный комментатор с рысьими глазами правдолюбца-хитрована…

Старики, кто побойчее, горласто ввинчивались в очередь и, набив кошелки немецким пивом, покидали магазин с тем, чтобы тут же, у входа, открыто реализовывать свою добычу с некоторой наценкой.

Чингиз Джасоев пиво любил, но в очереди стоять ему не хотелось. Ближе всех из кротких спекулянтов расположился мятый мужичок. Из торбы плетеной кожи, что притулилась на подоконнике, торчало множество пивных бутылок в золотистых шляпках.

— Покупаю все, оптом, — объявил Чингиз, окидывая взглядом торбу. — Только не во что мне взять. Я живу рядом, на Рубинштейна. Плата за доставку отдельная.

Продавец согласно крякнул, подобрал смуглой рукой плетеные ручки торбы. Опасливо тренькнули бутылки.

— Черт, еще раскокаю, — озадаченно произнес продавец и зашагал следом за покупателем-оптовиком. — Да не спеши, ты! И впрямь раскокаю товар! — крикнул он в спину покупателя через головы прохожих.

Чингиз остановился, обернулся, вгляделся в прикрытое широким козырьком лицо мужичка.

— Хирург?! — изумленно воскликнул Чингиз. — Вы ли это?

Мужичок откинул со лба фуражку и уставился на своего покупателя. Блеклые глазки в красных утомленных ободочках сузились, собирая в уголках маленькие морщинки.

— Конечно, Хирург! Господин Саенков, — признал Чингиз в затруханном мужичке отставного врача «скорой помощи», известного фарц-мажора Саенкова.

— Чингиз, что ли? — Саенков крутил сплющенной башкой. — Ну и ну… Топай, топай! Тяжело ведь мне, — он поравнялся со своим покупателем.

Чингиз протянул свободную руку и перенял у Саенкова одну из двух плетеных ручек.

Дальше они пошли рядом, перегородив наполовину тротуар, — Чингиз с кейсом, в ярком роскошном пальто и Саенков, тертый мужичок, в плаще, точно из помойного отстойника. Прохожие обтекали их, посылая вслед змеиные «матки» — кто про себя, а кто и вслух. Свернув на тихую улицу Рубинштейна, можно было замедлить шаг, перекинуться словом, здесь Чингиз себя чувствовал уютно, как дома.

— Закурим, Хирург? — предложил он. — Правда, у меня «Беломор».

— Сойдет, — великодушно согласился Саенков. — Я давно употребляю «Памир». Неплохой сорт, только гаснет, паскуда, все время надо спичками его подбодрять. Гони свой «Беломор».

Они поставили торбу на асфальт и закурили.

Щеки Саенкова ощетинились своей колючкой и, втягиваясь, казалось, соединяются где-то в глубине щербатого рта. А ведь каким молодцом был Хирург. Чингиз по ранним своим фарцовым тропинкам водил к нему домой серьезных клиентов. И те покидали Хирурга довольные, прихватив с собой нестыдные и дорогие вещи. Широко фарцевал Хирург, крутую имел копейку. И вдруг эта встреча, с пивными бутылками…

— Прокололи меня, Чингиз, подкосили, — проговорил Саенков. — Каким был я орлом, помнишь? — И в ответ на утвердительный кивок Чингиза добавил: — Под танк меня бросили бабы… Три раза я переженивался, на четвертый прокололся. Раскусил ее, да поздно. Обокрала меня начисто. И еще с дружками своими все мои сбережения выбили. Ничего укрыть не удалось — полная информация под ее контролем была… Старость — это бочка с тухлой водой. А я решил туда запустить живую рыбку. Ей было тридцать лет, Чингиз. А тебе сколько?

— Мне пока меньше.

— Вот-вот… Ее дружки выбили мне зубы. Привязали к батарее в каком-то подвале и обливали водой, как генерала Карбышева. Пока не вытянули все деньги, думал, вообще прикончат… Может, я еще поднимусь, только уже не на ноги, на карачки. А пока вот подрабатываю чем Бог пошлет.

— Ну, хоть пенсия-то есть? — Чингизу было жаль старика Саенкова.

— Пенсия? Откуда? Сколько нам, медикам, платили тогда? Да и работал я всего ничего… Верно говорят: если бы молодость знала, а старость могла… Ладно, пошли. Хочу еще по второму кругу прокрутить динамо с пивом. — Саенков отбросил «беломорину», подобрал ручку торбы. — Ну, а ты как? Вижу, в порядке.

— Помните, мы с вами сидели в КПЗ, в ментовке, что в переулке Крылова?

— Когда? Я столько за свою жизнь проинспектировал ментовок.

— Было дело. Года полтора назад, два. С вашей легкой руки все и началось. Вы посоветовали обратить внимание на брокерскую деятельность. Вот я и раскрутился.

— Ишь ты, — уважительно отреагировал Саенков. — Взял бы и меня в дело, раз я тебе явился такой Кассандрой.

— У меня уже толкаются в отделе два деда. Но кто знает, может, и понадобится подкрепление, — Чингиз засмеялся. — Стариков брать на работу выгодно: за место боятся, денег особых не требуют, а добросовестности больше…

— Вижу, ты стал совсем эксплуататором, — вставил Саенков. — Так что имей меня в виду. — Он резко остановился и хлопнул себя по бедру тощей рукой. — Вспомнил! Ей-Богу, вспомнил, будто было вчера. Предлагал я тебе еще политическую партию организовать, фарцовщиков, — Саенков захохотал сиплым болезненным смехом. — Партию фарцы! Я — председатель, ты — генсек! Помнишь?

И Чингиз засмеялся:

— Политика не для меня. Хватит! Уже был бит раз, в Москве.

— А напрасно, — заметил Саенков. — Политика — самый крутой бизнес. Всегда так было — грязный, но крутой и не рисковый, потому как за спиной система. Может, мне создать партию обворованных мужей, а? Тоже ничего, контингент гарантирован. Я — председатель, а ты… Кстати, ты женат?

— Нет еще.

— Потяни с этим делом, — благодушно советовал Саенков. — Семья — это атавизм, это ячейка несвободы, это первый тюремный университет.

— Семья — это Божий промысел, — ерничал Чингиз.

— Хрена с два! Хитрит Боженька. Сам-то был холостым, все норовил на халяву порезвиться. Эта понтяра с Девой Марией, с непорочным зачатием, никакие алименты не пришьешь.

— Не богохульничайте, Хирург, — смеялся Чингиз. — Вам еще предстоит повидаться с Отцом нашим, Господом.

— Так меня к нему и пустили. Там бюрократии не меньше, чем у наших сраных демократов. Посмотришь, эти демократы еще дадут нам прикурить. Ты вот подумай, — Саенков показал рукой на металлический защитный козырек, что крылом торчал в стене дома, рядом с подъездом. — Телефон-автомат… При коммунистах его прятали в будку. Разговаривай, о чем хочешь, тебя не слышно, не видно. А при демократах?

Любой прохожий знает, о чем ты болтаешь и как выглядишь. Вот тебе и демократия! Круговой сыск. Тогда хоть система тебя на крючке держала, а теперь друг друга на крючке держим. Самые мерзкие стороны человеческой натуры разбудили, демократы хреновы, ослы троянские.

С лязгом и грохотом, оберегая бутылки от удара железной двери лифта, они покинули клеть. Чингиз поставил кейс на пол. Поначалу он хотел достать ключи, но потом решил позвонить — вдруг Целлулоидов уже дома?

И не ошибся. Вася Целлулоидов, в драном домашнем одеянии, переводил взгляд от хозяина к незнакомому потертому мужичку, задержался на золотистых бутылочных нашлепках.

— Во, бля! Я тоже купил такое пиво, — радостно объявил Целлулоидов. — На углу брали, да?

Чингиз вошел в прихожую, втягивая за собой Саенкова.

— Рассчитайся с гражданином, как скажет, — приказал Чингиз. — И сверху кинь половину за услуги. — Он снял пальто, повесил на крючок и, обернувшись к Саенкову, проговорил суховато: — Я с вами прощаюсь. Позвоню, если что. Телефон у меня есть, — Чингиз подхватил кейс и ушел в комнату.

Саенков, озадаченный столь стремительной концовкой, лишь пожал плечами…

Комната выглядела опрятно, даже пол блестел натертой мастикой. Вася Целлулоидов оказался большим чистюлей и прилежным поваром, даже жаль, что собирается съехать, надыбал себе где-то на Васильевском острове крышу. Чингиз подозревал, что дело не обошлось без женщины, — Вася каждый вечер исчезал, нагладив до бритвенной остроты свои единственные серые шкары. И в деле Целлулоидов оказался на редкость исполнительным и работоспособным. Изучив по карте город, он без шума и лишней болтовни выполнял поручения Чингиза — контрагенты были Васей довольны… Как он проболтался с этими лесобилетами, непонятно.

Стукнула наружная дверь, и вскоре Целлулоидов вернулся в комнату.

— Тебя каринец этот на уши поставил, вполбумаги, не меньше, — с порога объявил он.

— А по-русски? — раздраженно переспросил Чингиз. — Здесь тебе не зона.

— Старик тебя нагрел рублей на пятьдесят, не меньше, — терпеливо перевел Целлулоидов.

— Почему меня? — Чингиз снял пиджак и принялся за брюки. — Ты ведь с ним расплачивался. Значит, тебя и нагрел.

Целлулоидов удивленно вскинул глаза. Подобного бывший уголовник Вася Целлулоидов от своего хозяина не ожидал. Конечно, деньги не большие, расстраиваться причин не было, но сам факт, какое-то детское вероломство…

— Красиво, — улыбнулся Целлулоидов. — Давно я собирался тебя пивком угостить. Теперь пива у нас хоть залейся, — ловко отбился Вася Целлулоидов и добавил: — Я могу тебе и за постой уплатить, и за науку.

— Успеешь, — отрезал Чингиз, пряча костюм в шкаф. — За все уплатишь… Был у Ашота?

Утром Чингиз направил Целлулоидова на Фаянсовую, там, на складе, ему обещали импортную сапожную фурнитуру. Надо было нанять такси и подбросить фурнитуру на Охту, в обувной цех Савунца.

— Ашот хочет купить дозатор для склейки подошвы, — Целлулоидов шел следом за Чингизом на кухню. — За три тысячи.

— Пусть покупает, его производство, — буркнул Чингиз.

Целлулоидов искоса взглянул на Чингиза, — пожалуй, впервые он видел хозяина под такой бузой. Но промолчал. Кича приучила — не возникай по ненужности с вопросами. Возник с вопросом, и глядишь, сам уже ступил в бузу.

— Вот. Селедочку приканал, атлантическую. Люблю с помидорами и огурчиками, — промолвил Целлулоидов. — Садись. Я супец сварганил, пальчики оближешь. И мясо с картошкой. Самая еда под пиво.

Чингиз отодвинул стул, сел. Очень уж аппетитно смотрелось блюдо с помидорами и огурцами. И селедочка жирно тускнела широкой спинкой… Чингиз сорвал с бутылки золотистую нашлепку и плеснул пиво в тяжелый литой стакан.

Целлулоидов жевал, слепо глядя в угол кухни. И запивал пивом. Пил Целлулоидов солидно, с пониманием, по-женски оттопырив мизинец. Не в пример хозяину. Чингиз пил короткими торопливыми глотками, возвращал стакан на стол, доливал золотистой, рассеченной пузырьками упругой струей и вновь принимался пить, отдуваясь и чего-то выжидая.

— Ну? Что молчишь? — проговорил наконец Чингиз.

— Спрашивай — отвечу, — мирно произнес Целлулоидов.

— Как же ты умудрился проболтаться о лесобилетах? — Чингиз крутанул стакан, завивая в пиве глубокую воронку. — Пьян был, что ли? — Чингиз сдерживал ярость.

Глаза Целлулоидова всплыли над краем стакана из-под вскинутых век, чуть задержались и медленно, не мигая, сместились к Чингизу.

— Неужели ты не понимал, какую кидаешь мне подлянку? — продолжал Чингиз. — Допускаю, ты человек новый, ты не полностью врубился в ситуацию на фирме. Не знал, что кругом стукачи, люди Гордого. Сболтнул где-нибудь в буфете, за чашкой кофе. Но… но… — ярость смешала слова, Чингиз умолк.

Целлулоидов поставил стакан на стол. Стер согнутым пальцем белесую пивную изморозь у рта.

— Тебе что, босс, пиво в голову ударило? — спросил он ровно.

— Да ладно! — небрежно отмахнулся Чингиз.

Никакие слова не могли так колупнуть нервную душу бывшего зека Васи Целлулоидова, как эта небрежная отмашка. Не было в его суровом, волчьем мире большего греха, чем измена…

— А как они могли об этом узнать, как? За тысячи километров отсюда. Как?! — вновь запалился Чингиз.

Обида подобна состоянию астматика, который пытается вогнать в себя хотя бы малость воздуха. Целлулоидов привык к обидам сызмальства, окостенело его сердце. Но сейчас родней Чингиза у него никого не было, оттаял он в этом доме, разнежился, вкусил другую жизнь, заманчивую и уважительную. И вдруг так хлобыстнуть…

— Не говорил я никому о лесобилетах, — вялыми губами выговорил Целлулоидов.

Чингиз молчал, всем своим видом показывая, что ни в грош не ставит оправдания Целлулоидова, что он презирает его и брезгует им. Целлулоидов поднялся. Прядь темных волос легла на бледный, в испарине лоб. Он приблизился к балконной двери, взялся за ручку задвижки, повернул. Задвижка ржаво заскрежетала.

Чингиз обернулся. Догадка пронзила его. Он метнулся к балконной двери.

— Ты что, офонарел?! — Чингиз сорвал с задвижки холодные пальцы Целлулоидова. — Пятый этаж… Ты что?! Пятый этаж! — Почему-то он видел сейчас только зубы Цейлулоидова — крупные, грубые, точно свинцовые бляшки.

— Не предавал я тебя, — каким-то прозрачным голосом выговаривал Целлулоидов, руки его подрагивали в жаркой ладони Чингиза.

— Конечно, конечно, — торопился Чингиз. — Глупости какие-то… Часть заказника ведь твоя, мы уговорились. Не враг же ты себе, — Чингиз понимал, что лепечет не то, что надо.

— Не веришь ты мне, не веришь, — с безучастной тоской произносил Целлулоидов. — Не веришь.

— Верю. Но как они об этом узнали, ума не приложу, — Чингиз повернул лицо к прихожей. — Звонят, что ли? — В его разгоряченное сознание проник настойчивый сигнал дверного звонка. — Кого там принесло? — обрадовался Чингиз неожиданному, но так кстати возникшему звонку. — Пойди, Вася, открой, остынь.

Целлулоидов вяло отошел от балконной двери и направился в прихожую.

То, что сейчас могло произойти, настолько владело Чингизом, что звонок в прихожей казался абстракцией, туманным сном. И возникшее в проеме лицо Целлулоидова, его тревожный шепот: «Милиция!» в какое-то мгновение казались Чингизу ирреальностью.

— Милиция? — равнодушно удивился Чингиз. — Так открой же! — и сам направился к прихожей…

Гостей было двое — один в милицейской форме, второй в обычном плаще. Оба среднего роста, серолицые, похожие между собой каким-то общим обликом. В глубине площадки, у клети лифта, стоял еще какой-то тип, видимо, третий.

— Кто из вас гражданин Джасоев? — спросил тот, в плаще.

— Я. — Чингиз подошел ближе.

— Мы из районного следственного отдела милиции. — Мужчина, в плаще вытащил удостоверение. — Оперуполномоченный Киселев.

Милиционер тоже показал удостоверение и невнятно пробурчал фамилию. Его лицо показалось Чингизу знакомым. Где-то он уже встречал это серое лицо с глубокими продольными морщинами на лбу.

— Пройдемте в комнату, гражданин Джасоев, — скомандовал опер Киселев. — И вы, гражданин… Кстати, кто вы такой?

— Мой сотрудник. Из Тюмени. Василий Целлулоидов. — Чингиз повернулся, пропуская бригаду в глубину квартиры.

— Попрошу ваши паспорта. — Опер выбрал место, сел и выложил на стол плоскую кожаную сумку-планшет.

Милиционер расположился напротив, закинул ногу на ногу.

Чингиз уловил на себе недоуменный взгляд Целлулоидова. И ответил ему тем же, отметив про себя бледность своего помощника и постояльца. Причин для волнения у Васи было предостаточно, Чингиза до сих пор лихорадило — кстати, он закрыл балконную дверь или нет? — подумал Чингиз, извлекая паспорт из внутреннего кармана висящего в шкафу пиджака.

Достал свой паспорт и Целлулоидов. Положил на стол.

— Так, та-а-ак, — пропел опер Киселев, перелистывая страницы. — Верно. Джасоев. Чингиз Григорьевич. Где прописка? Есть прописка… Канал Грибоедова, 32. Общежитие Финансово-экономического института. А мы вроде сидим в доме по улице Рубинштейна?

— Я здесь снимаю квартиру, — Чингиз не скрывал раздражения.

— Оформили наем? Ну да ладно, разберемся, — опер распахнул кожаные щеки планшета и упрятал паспорт.

— Не понял, — растерялся Чингиз.

— Сейчас объясню, — небрежно ответил опер Киселев, подбирая второй паспорт. — Гражданин Целлулоидов… Так, та-а-ак… Василий Васильевич… Тюмень. Все верно. Далекая земля. И веселая… Кстати, почему дата прописки свежая? И воинской отметки не вижу…

— Сидел я, — буркнул Целлулоидов. — Два года, как паспорт получил.

— Так я и понял. По какой статье?

— Букет был, — хрипло произнес Целлулоидов.

— Букет, это хорошо, — вставил милиционер. — Стало быть, запах крепкий.

— Не без этого, — согласно кивнул опер Киселев, но паспорт в планшет не упрятал, положил в блюдо, что пласталось в центре стола, откинул спину к стене, посмотрел на Чингиза, потом на Целлулоидова, приподнял блеклую правую бровь.

— Я уполномочен произвести у вас обыск, гражданин Джасоев… Вот постановление, ознакомьтесь, Дюка ребята найдут понятых, — опер вновь раскинул планшет, нашел сложенный вдвое лист бумаги и протянул Чингизу. — Если вы проявите благоразумие, дело ограничится простой выемкой, а не обыском. И суд это учтет, смягчит наказание.

Чингиз расправил лист, начал читать… Что такое?! Буквы уползали с бумаги, словно живые, разбегались, надо было произвести над собой усилие, сосредоточиться. Тревога, что овладела им при виде бригады, густела, проявляясь неподвластной дрожью пальцев, — чувство опасности душило его, мешая вчитываться в слова.

— Сколько там впаивают по двести восемнадцатой? — с умыслом проговорил мент, не меняя ленивой позы.

— До пяти лет строгача, — ответил опер.

— Ничего еще. Освободится, будет ему немногим за тридцать лет — вся жизнь впереди, — рассуждал мент, щелчком сбивая пылинку с согнутого колена.

— Не пойму что-то, — пробормотал Чингиз.

— Чего не поймешь? — Опер взял листок из слабых пальцев Чингиза, разгладил на столе и, пробегая глазами текст, принялся пересказывать: — Я! Следователь такой-то… Рассмотрел материал о незаконном хранении оружия… и тэдэ и тэпэ… постановил произвести обыск на квартире гражданина Джасоева… Чего там не понятно?

— И ежу понятно, — согласился милиционер. — Тянет резину.

Чингиз встретился взглядом с насмешливым взором милиционера. И тут, как огниво, высекшее искру, сознание пронзила ясность — вот откуда он знает этого мента — гостиница «Мир», ресторан при гостинице, где администратором работала Татьяна. Этот мент служил начальником охраны. Да, да! Все замкнулось… Татьяна навела сюда бригаду. К тому же она знала, что Чингиз проживает сейчас на улице Рубинштейна. Конечно, Татьяна… С четкостью кинопроекции на экране он видел перед собой белые от ярости глаза Татьяны в этой квартире, в этой комнате. Ее крик с угрозой поломать Чингизу жизнь…

— Если добровольно сдадите свое оружие, — произнес милиционер, — оформим протокол выемки. Советуем вам так поступить.

— Откуда я вас знаю? — невольно вырвалось у Чингиза.

— Откуда? Из гостиницы «Мир» небось, — с готовностью ответил милиционер. — Заходили в гостиницу?

— Никакой гостиницы я не знаю! — вырвалось у Чингиза, и в следующее мгновение он понял, что будет все отрицать, он часто слышал, что в такой ситуации самый правильный ход — отрицаловка, пусть сами обо всем дознаются.

— И пистолета у вас нет? — настороженно спросил опер Киселев.

— И пистолета у меня нет, — жестко отрезал Чингиз.

— Подумайте, Джасоев, пока я не внес это в протокол.

— Нет у меня никакого пистолета!

— А если мы его обнаружим? — напирал опер. — Пятерика вам не миновать, Джасоев. Подумайте. Не спешите с ответом. А мы подождем, все равно пока нет понятых… Сядьте, подумайте.

Чингиз присел на табурет и прикрыл глаза… Ах ты, стерва, Татьяна, ах. ты, курва. Ее работа! Специально постаралась, чтобы в бригаду вошел этот мент, чтобы Чингиз знал, откуда ветер дуст. Для услады своей души. Договорилась в своем ресторане с каким-нибудь чином, мало ли к ней ходит всяких… Ах ты, стерва! Не напрасно сосед Федоров остерегал Чингиза, предупреждал! А может быть, это Федоров стукнул? Нет, нет… Неспроста здесь сидит этот мент, из бывших гостиничных вертухаев… Мысли эти до боли колотились в голове, перемежаясь с мыслями об отце и матери, — что будет с ними?! Так подзалететь! И за что? Какая-то глупость… Нет, нет, надо все отрицать. Все!

— Этот, что ли? — донесся до сознания Чингиза голос Целлулоидова.

Чингиз размежил веки и обвел взглядом комнату. Казалось, комната опустела. Лишь рука Васи Целлулоидова — длинная, вялая, плетью свисала к полу, сжимая пальцами рукоятку пистолета.

— Может, и этот, — проговорил опер Киселев, поднимаясь навстречу Целлулоидову. — Ваше оружие, Джасоев?

Чингиз не успел ответить, как Целлулоидов выкрикнул громко и шпанисто:

— Хрена с два это его сучок! — выкрикнул Целлулоидов. — Мой кнут, понял? Моя собственность.

— Ну, ты! — заревел опер Киселев, под серой кожей его лба напряглась толстая жилка. — Ты мне театр не представляй на своей фартовой фене. Сучок, кнут… Не на киче сидишь.

— Что же ты за следователь, бля, если по фене не понимаешь, — криво усмехнулся Целлулоидов. — Мой это пистоль, ясно? Мой! И другого тут пистолета нет, начальник, ясно? Хоть пол с потолком поменяй местами…

Милиционер резво вскочил с места и дернулся к Целлулоидову.

— Не его эта машинка, Киселев!’— Милиционер ухватил Целлулоидова за плечо и затряс. — Ты что, дурак, делаешь?! Подумай!

— Не пыли, мент, — Целлулоидов вывернулся и шагнул в сторону. Обернулся к оперу, проговорил: — Но учти, я на выем пошел, сам пошел, без всякого шмона. Добровольно. Так и в протокол внеси.

Опер Киселев взял в руки сизый пистолет со скошенной затертой рукояткой, умелым движением выгнал на ладонь бурые патроны, похожие на порубленных дождевых червей.

— Н-да, — проговорил он раздумчиво. — Интересно, за какое большое спасибо ты, Вася, потянул на себя срока Джасоева? А?

— Мой пистолет, начальник. В Тюмени купил, у охотников. Все! Так и вноси в протокол! — истерично, как бывалый многоопытный зек, прокричал Целлулоидов. — Мой! Где там, суки, понятые? Ловишь их, как вошь арканом.

Опер Киселев постучал ребром планшета по столу. Задание у него было конкретное — изъять оружие и доставить владельца незарегистрированного оружия куда следует. Что ж, так он и поступит… Опер раскрыл планшет, вытащил из него паспорт Джасоева, положил его на блюдо, взял паспорт Целлулоидова, достал чистый лист бумаги, ручку и принялся составлять протокол по добровольному выему оружия.

Чингиз ходил по безлюдной квартире. Было так тихо, словно квартира опустилась на дно океана. В углу комнаты лежал кейс. Как его сумел раскрыть Целлулоидов и достать оттуда цистолет? Чингиз и йам с трудом справлялся со своенравным замком, что-то в нем заедало.

В распахнутой пасти кейса валялась записная книжка.

Чингиз подобрал ее, сунул в карман и вернулся на кухню. Кастрюли на плите — кроткие свидетели кулинарных фантазий Васи Целлулоидова — совершенно остыли, отражая начищенными боками свет уходящего дня, что падал от балконной двери… «Надо было дать ему с собой пиво», — подумал Чингиз.

Телефонный аппарат на стене чем-то напоминал ползущего черного жука под тяжелым панцирем.

Чингиз раскрыл записную книжку, отыскал нужную страницу и, придерживая плечом трубку, набрал номер…

Голос Наргиз заставил его улыбнуться. Конечно, он хочет ее видеть, все зависит только от нее самой — Чингиз шутил коряво, через силу. И Наргиз это почувствовала. Тон ее стал суше, официальней. Прервав Чингиза на полуслове, Наргиз позвала отца…

— У меня неприятности, дядя Курбан, — Чингиз принялся рассказывать о том, что произошло, подробно, без утайки.

— Он что, нужный тебе человек этот Вася? — спросил дядя.

— Иначе я бы вам не звонил. Я готов заплатить сколько угодно, чтобы замять это дело.

— Говоришь, опера фамилия Киселев? Подожди, я возьму ручку, — в трубке слышался шорох. — Ладно. Думаю, мы тебе поможем, спустим на тормозах… Тебе, Чингиз, вообще повезло с дядей. Приходи. У Наргизки скоро концерт. Хочу тебя видеть.

Окна магазина были забраны узорными решетками. Толик Збарский заказывал решетки у приятеля на заводе художественного литья. Подобных решеток в городе больше не было: стальные листья венком складывали слово «Крона».

В распахнутую форточку порыв весеннего ветра вогнал гнилостно-сладкий дух мясокомбината.

— Ну и место выбрали, — проговорил крепыш в пятнистом «афгане» с широким командирским поясом. Он шагнул и прикрыл форточку. — Сюда не только рэкетиры, сюда и покупатель нос не сунет.

Продавец по имени Фима, сын юрисконсульта Ревуновой, — высокий детина с круглой физиономией любителя и выпить, и закусить — сверял с накладной количество упаковок в коробке. Товар пришел из Праги, по бартеру: бижутерия, краска для волос, шампуни и лосьоны. В трех коробках Фима обнаружил недовложение, надо составить акт. Он уже составлял акт на недокомплект дискеток для компьютеров, знал, как это делается, но все равно маета, Фима не любил писанину, Фима любил футбол и езду на автомобиле.

— Подпишешь акт? — проговорил Фима. — Не хватает комплекта в трех коробках.

— Как мое дежурство, так у вас не хватает, — проворчал крепыш из службы охраны. — Мое дело следить, чтобы в магазин не залетела бандитская пуля. Гордый запретил нам вмешиваться в торговлю.

— Как жрать, вы тут как тут, — Фима знал, чем попенять охране: в обеденный перерыв те садились за общак в подсобке, с аппетитом уплетая все, что приготовляла тетя Варя, уборщица и повариха. Ха! Ну и работенка — сиди и жди бандитскую пулю.

— Ладно, ладно, — отмахнулся крепыш. — На Черной речке взорвали коммерческий магазин. Да нам только за страх надо молоко давать.

— Это нам надо за страх молоко выдавать, — Фима готовил к осмотру следующую коробку. — Вам за страх и так платят, а для нас, продавцов, страх вроде издержек производства, — Фима поднял глаза на бархатный звон колокольчика: в магазин вошел молодой мужчина. Невысокая фигура, укутанная в кожаный плащ, казалась подрубленной. В руках посетитель держал яркую пластиковую сумку. Толстые, слегка навыворот губы разлепились, показывая крепкие широкие зубы, — казалось, он с удивлением оглядывает размещенные на стеллажах образцы компьютеров, электронную технику вперемешку с ширпотребом.

— Компьютеры сегодня не продаются, консультант заболел, — упредил покупателя крепыш из охраны. — Завтра приходите.

— Инга тут работает? — спросил посетитель с сильным кавказским акцентом.

Фима оглядел посетителя с выражением какой-то обиды и недоумения.

— Инга Михайловна? — спросил Фима. — Заведующая?

— Инга… ну такая… блондинка, — ответил посетитель. — Сказала, что здесь работает, адрес дала. Заведующая?

— Занята сейчас. У нее начальство из фирмы.

— Скажи, Сулейман пришел. Как договорились.

Фима исчез в подсобке, а вернувшись, молча поднял деревянную перекладину, что отделяла торговый зал…

Низкий потолок коридора полосовали трубы. Лампочки в железных сетках тускло освещали ящики с импортной маркировкой. Пахло сырой известью и кошками. Местами пол коридора нырял в стоячую воду, поверх которой пластался деревянный настил. Вода хлюпала, чавкала и плескалась в стены под тяжелыми шагами Сулеймана. Он приподнял сумку, чтобы не заляпать.

Кабинет заведующей оказался за поворотом.

Сулейман узнал Ингу не сразу. Та сидела за столом, а по другую сторону стола, спиной к двери, в кресле расположился какой-то тип — над спинкой кресла высился лишь светловолосый затылок.

— А… Сулейманчик! — Инга шагнула к порогу.

Ямочка на левой щеке, казалось, запала еще глубже, придавая чертам особую женственность и доброту. А лицо пылало жаром. Приход Сулеймана поверг Ингу в смятение, словно Фима, продавец, ее и не предупредил…

Сулейман протянул руки и упрятал в смуглых жестких ладонях ее маленькую мягкую кисть. Он рад Инге, это было написано на его широком лице с выбритыми до синевы щеками.

— Слушай… какая заведующая? Какой магазин? — бормотал Сулейман. — Думал, он шутит, — Сулейман повел головой в сторону, где за стеной угадывался торговый зал с продавцом Фимой.

— Видишь, сколько перемен произошло, Сулейманчик, — натужно смеялась Инга. — И это еще не все. Познакомься, мой муж.

Сулейман от неожиданности опустил руки и приоткрыл пухлый рот. В своем кожаном пальто он сейчас напоминал большую обезьяну.

— Амы знакомы, — обернулся тот, кто сидел в кресле.

Сулейман сразу и не сообразил — так все казалось неожиданно и неправдоподобно.

— Рафик?! — произнес он через изумленную паузу. — Клянусь мамой, это Рафик! — Сулейман переводил растерянный взгляд с Рафинада на Ингу и обратно. — Рафик, да?

— Да, это Рафаил, — Инга уже овладела собой. — Мой муж… И в этом больше всех виноват ты, Сулейманчик.

— Почему я, почему я? — еще пуще терялся Сулейман.

Последний раз он так растерялся в Турции, на таможне, когда вместо «схваченного» лейтенанта появился незнакомый майор с твердым намерением препроводить в тюрьму сутенера, подрывающего своим товаром нравственные устои страны Золотого полумесяца. Конфликт «хозяин» погасил, но бедолаге Сулейману пришлось провести в измирской каталажке почти двое суток на лепешках, финиках и воде.

— Как поживает Саша? — не удержался Рафинад. — Все учит детей играть на скрипке? Или вы распрощались с тем беднягой гомосеком?

— Не понимаю, — бунтовал Сулейман. — Приходил ко мне, просил взять в дело… Ты что, знал Ингу?

— Долго объяснять, дорогой, — Рафинад распахнул шкаф, достал бутылку коньяку. — Выпьем за мою жену.

— Я за рулем. Но немного можно, — понуро проговорил Сулейман. — Ну и новость… Слушай, Инга, ты ведь работала в больнице.

— Ушла, — ответила Инга. На самом деле она ушла в очередной отпуск. В больнице надеялись, что Инга одумается и вернется в свою биохимическую лабораторию. — С чем пожаловал, Сулейманчик? Так ты мне и не сказал по телефону.

Сулейман поставил сумку на соседний стул, зыркнул на Рафинада и расстегнул пальто. Вытащил платок, вытер взмокший лоб, еще раз огляделся и притих, точно уснул.

— Ты пришел показать свой носовой платок? — не удержалась Инга.

— Я пришел отдать тебе деньги, — вымолвил Сулейман и положил конверт на край стола, затем протянул Инге пластиковую сумку. — Еще привез подарок от девочек.

— Тем более есть повод выпить, — Рафинад откупорил бутылку. Он вспомнил фотографии трех девиц-легионерок, завербованных Ингой на работу в Турцию. Он выстроил в ряд рюмки. Коньяк вкусно плескался, наполняя стеклянное лоно.

Инга вытянула из сумки роскошный голубой свитер с узорными блестками. На стены комнаты выпорхнули бабочки.

— Какая прелесть! — восторженно воскликнула Инга. — Просто мечта. А это что? — Дно сумки оттягивал тяжелый сверток.

— Подарок, — потупился Сулейман. — От меня.

Из развернутого свертка на стол посыпались яркие украшения и парфюмерная мелочевка: тушь, лаки, помада.

Инга бросила на Рафинада смешливый взгляд, наклонилась и поцеловала Сулеймана в щеку.

Приход Сулеймана не был для нее сюрпризом, наоборот, Инга ждала его, договаривалась по телефону, а вот появление Рафинада в магазине оказалось совершенно неожиданным — у Рафинада планировались сегодня деловые переговоры, и вдруг явился — непривычно мрачный и молчаливый.

Сулейман никак не мог прийти в себя. Он переводил взгляд своих словно обугленных глаз с Инги и Рафинада на стены кабинета, увешанные яркими плакатами, и вздохнул, словно усталый ослик под кожаной попоной.

— Слушай, а контракт? — пересилил себя Сулейман.

Инга прикладывала к синему рабочему халату бижутерию. Броши сверкали, как ордена.

— Свободу рабам! — Инга разглядывала в стекле окна свое отражение.

— С нами не шутят, дорогая, — произнес Сулейман и бросил косой взгляд на Рафинада.

Рыжая кошка вышла из-под стола, вытянула передние лапы, потянулась, широко зевнула, показывая всем рисовые зубы, и, приблизившись к Сулейману, принялась тереться о подол его кожаного плаща;

— Ах, Сулейман, ты такой чумазый, а кошка не знает, — Инга погладила гостя по жестким прямым волосам. — И давно голову не мыл. Все дела, дела…

Сулейман резким движением подался в сторону, и рука Инги упала ему на плечо.

Сулейман прикрыл ее широкой смуглой ладонью и проговорил:

— Не надо шутить с нами, Инга. Контракт есть контракт. Не от меня это зависит. Ты получила, деньги и должна отработать.

— А что иначе? — произнес Рафинад.

— Я не с тобой разговариваю, — казалось, Сулейман обрадовался вмешательству Рафинада.

— Она моя жена.

— Поэтому ты и ответишь за нее, — голос Сулеймана звучал со значением.

Рафинад резво поднялся с кресла и, отодвинув ногой кошку, наклонился к Сулейману, приблизив лицо к его носатой физиономии.

— Сулейман, голубчик, давайте потянем барана. Как тогда, у вас дома, под судейством голубого гея Саши-пидора. Перетянете — Инга и дальше будет вербовать питерских блядей для турецких хорьков. Не перетянете — смотаетесь отсюда без прощального банкета. Хотя видит Бог, я к вам настроен дружески. И были вы мне милы тогда, на улице Трефолева. — Манера говорить — барская, вальяжная — звучала в голосе Рафинада устало, без привычной дерзкой интонации.

Инга подобрала тугой конверт, что принес Сулейман, покачала на ладони, проникаясь значительностью содержимого.

— Не переплатили? — Она подмигнула Сулейману озорным синим глазом. — Люблю деньги… А что это вы, Рафаил Наумович, так легко решаете мою судьбу? Какого-то барана собираетесь тянуть… Может быть, этот конверт мне милей вашего магазина с его дурацкими компьютерами.

Сулейман поддакнул, кивнул черноволосой башкой и лукаво посмотрел на Рафинада — не слишком ли тот поспешил, женившись на Инге.

— Конечно, конечно, — залопотал Сулейман, радуясь поддержке. — Живое дело, большие деньги, новые друзья, красивая жизнь, — торопился он, подобно своим землякам, зазывающим покупателей на рынке. — А тут я чуть не утонул, пока искал кабинет… Ты сам, Рафик, интересовался этим делом, вспомни!

Рафинад оттолкнулся от спинки стула, на котором сидел Сулейман, и прошелся по кабинету легкой походкой, сунув руки в карманы.

— Я и сейчас интересуюсь, — проговорил он.

— Не понял, — обернулся Сулейман.

— Вы хотели заняться своим бизнесом сами, без посредников.

— Не пришло время, дорогой, — вздохнул Сулейман. — В Турции из-за наших девочек мечети уже не видно — кругом блондинки. Турчанки демонстрации устраивают, во всех газетах пишут.

— При чем здесь берег турецкий? — проговорил Рафинад. — Я имею в виду родные северные берега.

— Оставь, Рафаил! — воскликнула Инга. — Я думала об этом. В твоих руках сейчас нормальный законопослушный бизнес. Он имеет перспективу, а эта… «Крона-интим» не российский бизнес, не привьется он в России, хоть тресни. А если как-то и проявится — не твой это бизнес.

— Почему? — уязвленно произнес Рафинад.

— Ты слишком сентиментален, а это жесткий бизнес. Он не для твоей нации.

— Что?! — Рафинад набычился и посмотрел на Ингу, словно поверх очков.

— Не для твоей нации, говорю, — спокойно повторила Инга. — Не для евреев.

— Ха! — воскликнул Сулейман. — А кто мой хозяин, интересно? Половину Турции в постель уложил. Еврей. Правда, грузинский.

— Видишь! — победнсг подхватил Рафинад. — И наши на что-то способны. Не только заниматься скрипкой, шахматами и чужими зубами.

— И еще скандалом на всю площадь Труда, — не выдержала Инга.

— Простите! Ты имеешь в виду мою маму? — с подковыром вопросил Рафинад. — Так она, как тебе известно, как раз православная. Из Вологодской области, между прочим. И отец у нее был секретарем райкома и антисемит, только меня из всего отцовского рода и признавал. Так что мать у меня из чистых.

— Значит, объевреилась. Набралась от мужа своего, стоматолога, — Инга засмеялась. — И не смотри на меня, как баран на новые ворота. Ты еще не такое от меня услышишь, так что права Галина Олеговна — тебе еще надо крепко подумать.

— А если я тебя вздую пару раз — все станет на место, — с лукавой серьезностью произнес Рафинад.

— Что?! — Инга изумленно округлила глаза.

— Говорю: вздую тебя пару раз, и все станет на место… Мой папаша-стоматолог долгие годы смотрел в раскрытые рты своих пациентов и вовремя не обратил внимание на раскрытый рот дражайшей половины, — все так же ухмылялся Рафинад. — Теперь он стар и равнодушен. И наверняка о многом жалеет. Не хочу повторять его ошибок.

Инга молчала. Слова Рафинада, а главное, тон, каким они были сказаны, казалось, вдруг обесточили энергичную ее натуру: что еще может ляпнуть Рафаил, никак ей не привыкнуть к его поведению.

— У Рафика плохое настроение, — сказала Инга.

— Тебе Чингиз подножку подставил? — вдруг проговорил Сулейман, в упор взглянув на Рафинада. — Я тебе тогда сказал: Чингиз на что угодно пойдет. Я егб с детского сада знаю.

— Да, я помню, — кивнул Рафинад. — Ты ходил в группу для бедных детей, он для богатых…

— Не в этом дело, — отмахнулся Сулейман. — Когда мы играли во дворе, он забивал в альчики свинец, чтобы вставал, как у солдата. И замазывал свинец мелом для маскировки. Альчики, знаешь? Бараньи кости.

Рафинад нетерпеливо передернул плечами — не обсуждать же ему с Сулейманом свои заботы. Да и приехал он сюда, в магазин на Московском шоссе, в бодром расположении духа, без уныния. Настроение испортилось с появлением сутенера с крупными ослиными зубами…

После встречи на улице Трефолева, в квартире ласкового педика Саши, прошло много времени, и горечь от полученной тогда информации как-то растворилась в памяти Рафинада. И вдруг он появляется — живой свидетель, этот носатый сутенер — с подарками, с правами, закрепленными контрактом. Было от чего испортиться настроению. В конце концов Инга являлась для Сулеймана не статисткой-надомницей. Инга, можно сказать, исполняла обязанности инспектора отдела кадров — должность штучная, вполне достойная. А судя по голубой кофте с блестками, девочки-статистки были вполне довольны судьбой, которую определила для них кадровичка. Но все равно Рафинад ощущал сейчас сплошную мерзопакостность. Душа его не парила, как обычно в присутствии Инги, а кувыркалась и падала. О чем нельзя было сказать еще два часа назад, когда он затевал «деловую интрижку» с директором универсама в Купчине, выставленного на аукцион…

Все началось со старика Левитана, того самого, который привез из-за океана акции американской компьютерной компании. Дело складывалось так. В записке, приложенной к конверту, Левитан-младший, бывший силовой циркач, сообщал, что посылает с отцом маленький сувенир — косметичку для любимой своей певицы, исполнительницы русских романсов Галины Олеговны. Что, естественно, весьма заинтриговало Галину Олеговну… Рафинаду ничего не оставалось, как позвонить тертому старику Левитану. «Вы будете смеяться, — ответил старик, поняв наконец о чем речь, — но эту чепуху я отдал одной даме. Хотите знать, как это произошло? Когда я раздал все подарки, чтобы они провалились, так осталась та ничтожная косметичка. И в тот момент пришла дама за последней посылкой. Я пожаловался ей на головную боль с ничейной косметичкой. Тогда она сказала: чтобы у вас, Моисей Семенович, не болела голова, я возьму косметичку себе, и дело с концом. Значит, это был подарок для вашей мамаши?» — «Да, — железно ответил Рафинад. — Почему у вас не разболелась голова, когда я был у вас?» — «Вы шутите, — серьезно ответил старик Левитан. — Голова не болит по заказу. Но я вам сообщу телефон этой особы, чтобы ей было пусто. Звоните, требуйте вещь. Хотите, я вам дам рекомендательное письмо? Или сам ей позвоню…» Нередко случайность оборачивается совершенно неожиданным образом. Особа, которая помогла старику Левитану избавиться от головной боли, ведала крупным продовольственным универсамом в Купчине. Грязным, запущенным, с хмурыми продавцами в застиранных халатах, с пустыми полками. В довершение ко всему, в двух из пяти огромных витринных окнах вместо стекол наждачно зияла толстая фанера. Рафинад явился в магазин к часу. Оплывшая тетка в тренировочных рейтузах и майке, опираясь на швабру, крикнула: «Обед!» — чем вызвала некоторое удивление у Рафинада — судя по ассортименту магазина, обедать персоналу было решительно нечем. Рафинад не стал спорить, обогнул магазин и через служебный вход поднялся на второй этаж. Заведующая сидела в кабинете и ела яйцо. Маленькой ложечкой она шкрябала в скорлупе, придерживая ее пальцами, взятыми в золотые кольца. Толстая цепь из какого-то белого сплава выпячивала крупные малиновые камни, цепь свисала с ее шеи на пышную грудь в розовом свитере с глухим воротом. От мочек ушей падали на плечи длинные серьги, похожие на восклицательные знаки. Не женщина — живая выставка ювелирных изделий. На вид заведующей было лет тридцать. Но только издали, от двери… С каждым шагом Рафинада возраст ее непостижимым образом прибавлялся. И когда Рафинад сел на табурет у стола, он уже отвалил дамочке годков полета, не меньше.

— Приятного аппетита, — проговорил Рафинад. — Я от Левитана. Он должен был вам позвонить.

— Мне чужого добра не нужно, — в лоб ответила заведующая. — Своего девать некуда. — Она положила яйцо на блюдце и достала из ящика косметичку.

— Понимаю, — согласился Рафинад, со значением оглядывая ювелирную выкладку. — Вы просто ослепительны.

Женщина приняла комплимент, как кондуктор плату за проезд.

— Клиент заходит, приходится выглядеть прилично, — ответила заведующая.

— Конечно, вы на виду, — Рафинад представил ее клиентов — экспедиторов, шоферов, алкашей из ближайшего пункта приема стеклотары и прочую торговую знать.

— А что, у вас тоже кто-то уехал туда? — Заведующая повела головой в сторону, где угадывался благополучный Запад.

— Нет, у меня все здесь, — сообщил Рафинад. — И здесь хватает забот.

— Вот-вот. И я так думаю, — оживилась заведующая. — Зачем туда ехать? Когда здесь можно неплохо крутиться.

— По вашему магазину не скажешь, — не удержался Рафинад. — Если только что мухами торговать. Понимаю, у государства нет товаров.

— Нет? Товаров навалом, стены ломятся… Саботаж! Сукины дети, народ хотят раскипятить.

— Против самих себя? — прикинулся Рафинад. Ему, шефу торгового отдела, было интересно, как держится на плаву большой универсам, если такая хилая торговля. Загадка!

— А вы что думали? — Бусы на шее заведующей высокомерно забренчали. — Сидел в обкоме один тип, торговлю контролировал. Теперь он в мэрию перебрался, тоже печется о торговле. Только никто ему в ноги не падает, никто от него не зависит из серьезных людей. Разве такое можно стерпеть? Он и есть первый саботажник. Звоню на склад — шлите товар! Отвечают: Петваныч не велит распылять ресурсы… С кем он воевать собирается? С прибалтами? Или с Кавказом? Дзержинского на них нет, с чекистами…

О том, что происходит в торговой жизни города, Рафинад знал не меньше заведующей. А вот почему она не тонет, не вешает замок на свой пустой катафалк?

Не придется ли ему, шефу торгового отдела «Кроны», когда-нибудь обратиться к опыту непотопляемых монстров старой школы. Этот вопрос нет-нет да и занимал энергичного Рафаила Наумовича Дормана.

Рафинад смотрел на заведующую. Оказывается, у нее умные серые глаза, ровный решительный нос и подбородок козырьком — признак настойчивости в достижении цели.

— Универсам выставляется на аукцион, — проговорила она. — Собираемся его откупить коллективом, делом заняться.

Быстрый ум Рафинада мгновенно прокрутил выгоды, которые сулил хотя бы частичный  контроль над таким универсамом в многолюдном «спальном» районе города.

— В Ленинграде существует фирма «Крона лтд», слышали?

Заведующая кивнула. Более того, она слышала о «Кроне» самые благоприятные отзывы.

— Почему нам не объединиться на аукционе?

Заведующей идея не показалась случайной, понимала, что аукцион надо готовить…

Рафинад видел себя охотником на тропе. И все это происходило два часа назад.

А сейчас он видел рядом с собой Сулеймана и жил уже другой жизнью. Он злился. Он не знал, как поступить в ситуации, которую выстроило неожиданное появление Сулеймана. И Сулейман был не в своей тарелке. Мысль о том, что его так ловко провели, вгоняла в злое томление. Обида выворачивала Сулеймана наизнанку. Самое разумное сейчас встать и уйти, поостыть, обдумать…

Сулейман поднялся, шагнул к Инге, потрогал рассыпанные по столу сувениры.

— Сильна нэрвничаю, — проговорил Сулейман. — Что-нибудь сделаю, потом жалеть буду. Как он меня обманул?!

— Не обманывал он тебя. — Инга обняла горячей рукой кожаную спину Сулеймана. — Когда ты с ним познакомился, мы еще не знали друг друга. Почти не знали.

— Как он меня обманул, — горестно бубнил Сулейман.

— Заткнись! — крикнул Рафинад. — Я тоже «нэрвничаю». Давай тянуть барана.

Желваки обозначились на синих скулах Сулеймана. Черные брови слетелись к переносице, сдавливая глубокую ложбинку. Инга уже видела таким Сулеймана в Риге, в ресторане «Дзинтарс», когда к ней пытался приклеиться какой-то лейтенант. Вышибала — здоровенный латыш с холкой на загривке, похожий на вепря, — вырвал у Сулеймана из рук вилку, опередив на мгновение беду. Лейтенант побежал за подмогой, но так и пропал…

— Давай тянуть барана, — повышал обороты Рафинад. — Или я тебя выкину отсюда к бениной маме. Беню знаешь?

— Ты?! Меня? — И Сулейман напрягал голос.

— Садчиков! — крикнула в дверь Инга.

Послышался топот, и в дверях выросла крепкая фигура в пятнистом комбинезоне.

— Побудь здесь, Садчиков, — приказала Инга. — Посмотри на этих двух психов.

Садчиков переступил порог кабинета, привалился спиной к стене, сунув руки в карманы.

— Ну? — проговорил он с ленцой, оценивая обстановку. — Кому из них переломать ноги? — Садчиков славился своим юмором в отделе безопасности.

— Один из них вроде мой муж, — Инга театрально раскинула руки. — Второй мой защитник, мой товарищ, хороший человек.

— На выбор, что ли? — мялся Садчиков. — Вы уж сами решайте, Инга Михайловна. Мне все равно.

— Ну точно рассерженные коты! Ну точно, — засмеялась Инга. — Кис-кис-кис!

Из-под стола выскочила кошка, подбежала к Инге и беззвучно мяукнула, что привело Ингу в восторг.

Крепыш Садчиков загоготал, словно получил команду. Засмеялся и Рафинад. Развалистой некрепкой походкой он приблизился к Сулейману. Тот стоял, окаменев, буравя Рафинада черным слепым взором.

— Брось, дорогой. Я не боюсь тебя. И этого гуманоида не боюсь. — Рафинад небрежно кивнул на бравого Садчикова. — Боюсь я только своего папашу Наума, и то не очень, детская привычка, — Рафинад пропустил между спрямленными ладонями бутылку коньяку и покрутил ее, как в приключенческих фильмах добывали трением огонь. — Что, Сулейман, хлобыстнем еще по рюмашке? За дружбу народов.

Инга продолжала громко смеяться. Она придвинула и свою рюмку из кофейного стекла, тоненькую, высокую, похожую на эскимо.

— А Садчикову не дадим, — смеялась Инга. — Напьется и впрямь всем ноги переломает.

— Садчикову не дадим, — согласился Рафинад. — Вооружен и очень опасен.

— А мне и не надо, в натуре. Я и за свои могу выпить, — Садчиков радовался, что все обошлось мирно, не пришлось вступать в конфликт с начальником — Дорман был для него хоть и не прямым, но все-таки начальством.

Рафинад наполнил рюмку, отставил бутылку и приподнял рюмку над столом.

Подняла рюмку и Инга, взглянув призывно на Сулеймана.

Плотно сомкнув четыре пальца, Сулейман обхватил ими рюмку, оттопырив большой палец с крепким мореным ногтем. Приподнял над столом вытянутую руку. Черная слепота глаз сменилась усмешкой. Плотно сжатые губы дрожали в уголках, как это нередко бывает в момент физического напряжения… Раздался хряст лопнувшего стекла, и из сомкнутой ладони выплеснулся коньяк.

Сулейман стряхнул на пол обломки, разбрызгивая полоски крови. Несколько осколков вонзились в мякоть ладони.

— Что ты сделал?! — с изумлением воскликнула Инга, не успев испугаться.

Поочередно, без боязни, даже с какой-то показной медлительностью он вырвал осколки из ладони, выпуская обильную кровь.

— Мы еще повстречаемся с тобой, Рафик-джан, — Сулейман устремился к выходу, держа на весу порезанную ладонь. Капли крови плющились о линолеум, рисуя бурые стрельчатые звезды.

— Там раковина… вода в коридоре, — Инга бросилась следом за Сулейманом. — Господи, какой идиот… Сулейман, ты кретин!

— Я тебя не трогал, — бормотал Сулейман, — я тебя любил… Я хотел с тобой говорить, а ты взяла замуж этого человека, да? Смеялись надо мной. И он смеялся, да.

— Харакири себе сделал, ничего себе, японский кавказец. — Инга втянула ладонь Сулеймана в струю воды, что падала из крана в раковину.

— Убью его, убью, — Сулейман морщился, поворачивая ладонь под ледяной струей.

Садчиков шустро принес йод и бинт из автомобильной аптечки.

— Я тебе «убью», — Инга принялась обрабатывать ладонь йодом. — Хочешь меня вдовой сделать?

— Клянусь мамой… жгет, — пританцовывал Сулейман, шурша кожаной шкурой пальто. — Ай, не надо, горит, как огонь.

— Терпи, паразит… Попробуй тронь его. Всю вашу контору разнесу! Кстати, о каком контракте ты там болтал? Разве у нас был контракт? Ты предложил работу, я — согласилась. На словах. И все!

— Контракт-мантракт… Я его прикончу. Смеялся надо мной. Или пусть меня прикончит, скажи ему.

— Ладно, я передам. Пусть тебя прикончит — и дело с концом, — ответила Инга.

— Вот так, — Сулейман поносил Рафинада на своем языке — грубом, словно кора дерева, и выразительном, как гром…

Инга вернулась в кабинет.

Рафинад свдел за столом, сжав кулаками виски и опустив голову. Казалось, он дремлет. Кошка макала розовый язычок в пятно крови, поводя кончиком хвоста.

Инга топнула. Кошка скакнула под стол. Рафинад поднял голову. Его мальчишеское лицо улыбалось, отчего уши казались растопыренными и смешными.

— Он обещад тебя убить, — проговорила Инга.

— Обещанного три года ждут, — улыбался Рафинад.

— Он фанатик, он свое слово сдержит. Еще он сказал: если ты его не прикончишь, то за ним не задержится.

— И об этом вы там разговаривали? — спросил Рафинад.

— Это не пустяк. У Сулеймана под рукой много всякой шантрапы, может науськать, заплатить. Ты не в курсе их дел. Я повидала этих людей. Мы живем в Северной Сицилии, поверь.

— Ну и в компанию я попал, — усмехнулся Рафинад. — Мальчик из порядочной семьи…

— Настолько порядочной, что грозился вздуть женщину, — прервала Инга и села за свой стол.

— Вздуть женщину — истинно мужское занятие, определенное самой природой, — пытался пошутить Рафинад.

— Спасибо, присутствовал Сулейман, — не поддалась на шутку Инга. — Я бы вернула тебе это слово с лихвой. Не хотелось заводиться при посторонних. Ишь ты! Он собирается меня вздуть… Может быть, матери твоей это бы и не помешало, но мы с ней люди разные. Я эта самая… как по-вашему? Шикса! А она порядочная женщина… И вообще, ты мне мешаешь, у меня много работы, полдня ушло неизвестно на что.

Рафинад лениво поднялся. Казалось, он не торопится покинуть укромный кабинет, движения его были размеренные, неспешные, с ленцой… Снял с вешалки куртку, высматривая что-то в мудреном крое со множеством рифленых замочков на многочисленных карманах. Куртку ему подарила Инга.

— Куда ты поедешь после работы? К себе или ко мне? — спросил Рафинад.

— К тебе. У меня отключили горячую воду, ремонт. Хочу помыть голову… Зачем ты приехал на шоссе, так и не сказал.

Рафинад присел, накрыл курткой колени. Он смотрел, как Инга жестким веником сметает осколки рюмки в совок, разгоняя в плотном воздухе коньячный дух. Инга с вывертом, через плечо, оглядела Рафинада.

— Я получил сертификат новой партии товаров из Германии, — проговорил Рафинад. — Два контейнера с дамской верхней одеждой.

— И с этой вестью ты спешил сюда, на шоссе?

— Нет. Меня беспокоит поведение Чингиза. Да и Феликса… Каждый из них, мне кажется, приступает к какой-то своей игре. Феликса я еще как-то понимаю, затея с «Кроной-банком» смутила его покой. А вот с Чингизом…

— Что с Чингизом? — Инга оставила веник и выпрямилась.

— Понимаешь… Вольно или невольно он вяжет «Крону» с какой-то теневой фирмой. Или он имеет свой интерес, или не понимает, куда это может привести. И я очень обеспокоен, — Рафинад бросил куртку на соседний стул с намерением обстоятельно обсудить с Ингой ситуацию…

Из ванной комнаты пробивался ровный рокот — сильные водяные стрелы колошматили клеенку.

Бывшая солистка Ленконцерта Галина Пястная топталась по паркету коридора перед глухой дверью.

— Человек стоит под душем битый час. Кого можно мыть целый час? Слона?! Или она там стирает? — задыхалась от гнева Галина Олеговна.

Признаться, Галина Олеговна хотела наладить отношения со снохой. Но если раньше при виде Инги в памяти звучал кавказский акцент, зовущий к телефону Ингу «для дэла», то сейчас, по истечении времени, какой-то бес вселялся в Галину Олеговну. Успокаивало лишь то, что Рафик и Инга еще не записаны. А может быть, записались, но скрывают? Начать с того, что Галина Олеговна не находила в своей снохе особых качеств — ну славная, ну неглупая, но чтобы так, сразу в жены?! Такой Рафаил, такой мальчик… и такой вкус! Какая-то лаборантка биохимической лаборатории. Что она там делает? Крутит чужую мочу! Муж — стоматолог Дорман — пытался просветить бывшую исполнительницу народных песен и романсов: «Какая моча? Она работает с мочевиной. А это не одно и то же. Она занимается холестерином и протромбином. Это высший пилотаж лабораторных исследований!» Стоматолог пытался поднять сноху в глазах свекрови, если уж этот балбес выбрал себе такую жену. Но пустое, Галина Олеговна зверела. Она подозревала, что и ее муж Наум такой же сластолюбец, — ему просто приглянулась молодая и свежая девица. Никакие уверения и клятвы не помогали — Наум Соломонович оказался под колпаком…

Временами Галина Олеговна прекращала свои метания по коридору. Тогда к гулу воды присоединялся высокий посвист ротора бормашины — стоматолог принимал в кабинете пациента.

«И этот еще мужлан! Будто пришел не к врачу, а в кабак!» Галина Олеговна сняла с бронзового рыцаря шляпу пациента, перенесла на вешалку. Ее часто раздражали пациенты мужа — приходят с улицы чужие люди, ведут себя, как находят нужным, считая, что за все платят. Но что делать, без приватных заработков не прожить — цены дикие, на картошку подняли до восьми рублей, правда, на рынках, а в магазинах на продукты страшно смотреть, одно гнилье, словно решили вывести народ на язву желудка или на что-нибудь похуже…

Скворчанье ключа в замке отвлекло Галину Олеговну от гневных мыслей, она смотрела на входную дверь в ожидании сына.

— Инга дома? — спросил Рафинад, едва переступив порог, а взгляд уже отметил на вешалке вишневый плащ Инги.

— Дома, дома, — пробурчала Галина Олеговна. — Нет чтобы подойти к матери, поцеловать.

— Руки грязные, извини. Колесо пришлось менять, на гвоздь напоролся, — Рафинад тронул губами вялую, как поролон, шею матери. — Сейчас помоюсь…

— Помоешься?! — злорадно перебила Галина Олеговна. — Попробуй. Ванная комната в руках фараона.

— Не понимаю.

— Она купает слона. Или стирает. Час я не могу проникнуть в свою же ванную.

— В свою же ванную, — раздраженно повторил Рафинад и посмотрел на перепачканные руки.

Где он подхватил этот несчастный гвоздь, не понятно, только обнаружил на Исаакиевской площади. Пришлось менять колесо среди потока автомобилей. С непривычки делал это неловко, долго, сам себе был противен.

— Ополосни руки на кухне, — сжалилась мать. — Нужен тебе этот автомобиль, — но в душе она была довольна: автомобиль реально доказывал, что сын занимается не пустыми делами. Подозревала, что и деньги водились у него немалые, судя по продуктам, которые Рафаил каждую неделю забрасывал в дом: парное мясо, фрукты, рыбу, деликатесы, что появились на рынках по бешеным ценам. А французские духи? Из магазина «Ланком», на Невском? К магазину тому и подойти страшно, толпа, милиция. А вот подарил к Новому году полный набор: духи, одеколон, крем, лосьон. В дивной упаковке.

Представить только, какие подарки он делает своей «красотке-кабаре», от нее за версту несет «Шанелью № 5»…

Рафинад смыл колесную грязь и вернулся в прихожую переодеться.

Дверь кабинета отца отворилась и выпустила пациента — управляющего Выборгским банком Негляду.

— Кого я вижу?! Павел Зосимович! — Рафинад вскинул влажные руки. — Извините, руки не подам, сохну.

— Что, полотенца нет? — буркнул папаша Дорман, выглянувший из-за могучей запорожской спины своего пациента.

— Он мыл руки на кухне, — вставила Галина Олеговна, улыбаясь пациенту одной из самых обворожительных улыбок, разработанных в недрах Ленконцерта.

— Пустяки, — пробормотал Негляда. — Добрый вечер, Рафаил Наумович.

Казалось, высокий потолок прихожей сник, а стены сдвинулись от громоздкой фигуры управляющего банком. Появление Рафинада чем-то смутило Негляду.

— Вот! — кивнул он на репродукцию картины художника Брюллова «Гибель Помпеи». — Я тоже чуть не погиб, специально приехал из Выборга. Вы волшебник, Наум Соломонович.

Дорман-старший хихикнул и пожал плечами, мол, что есть, то есть, я и впрямь прекрасный врач.

Негляда посадил шляпу на сивый затылок, снял с крючка плащ, изловчившись, продел руку в рукав. Того и гляди, заденет рыцарей с канделябрами, которые охраняли покой квартиры дантиста.

— Позвольте, Павел Зосимович, — пропел Рафинад. — Вы гость… — он подхватил второй рукав и поднес к руке банкира, что вслепую елозила за спиной.

— Хорошо иметь детей, а хороших детей — еще лучше, — благодарно проговорил Негляда.

Папаша Дорман неопределенно вскинул глаза к потолку, а Галина Олеговна заметила, что для посторонних все дети хороши, или что-то в этом духе.

— Я подвезу вас, Павел Зосимович, — вдохновенно предложил Рафинад. — Зачем вам делать крюк в метро, с пересадкой! Я доставлю вас на Финляндский вокзал напрямую.

— Что вы, Рафаил Наумович, такие заморочки, — Негляда продевал пуговицы в растянутые петли. — Такой сервис… Конечно, на машине по набережной до вокзала рукой подать, но…

— Решено и подписано, Павел Зосимович! — отрезал Рафинад, нашаривая в кармане куртки ключ от зажигания…

Едва зажегся желтый свет, Рафинад тронул автомобиль, сворачивая к набережной Красного Флота.

— Подумать только, еще минута, и мы могли с вами разминуться, — боковым зрением Рафинад видел пеликаний подбородок банкира, выползший на лацканы плаща, и большой унылый нос.

— Сломался протез, понимаешь. И зуб ныл, молодец твой папахен, большой мастер.

— Ну дак! — Рафинад подрулил в хвост какой-то иномарки, пугливо плеснувшей гранатовые тормозные огни.

Это был довольно паскудный перекресток — надо перепустить поток автомобилей, идущих на левый поворот от площади Декабристов, и встречную колонну, что сворачивала с Адмиралтейской набережной. Светофор тут был нужен позарез, а все не поставят, скапливая вереницу машин, обдающих свинцовым перегаром здание Сената и прильнувший к нему бывший дом Лаваля. Каменные львы у подъезда Главного исторического архива брезгливо отворачивали брыластые хари, бессильно уложив брюхо на постамент.

— Что, Павел Зосимович, строим банк? — напрямую спросил Рафинад.

— Пытаемся, — нехотя ответил Негляда.

Обычно говорливый, он как-то не очень сейчас шел на беседу. Рафинад чувствовал упругость воздуха в кабине «жигуленка», отчего испытывал томление под ложечкой.

— Что вам мешает быть со мной откровенным? — не отступал Рафинад. — У вас обязательства перед Черновым?

— Видите ли, Рафаил Наумович, — мялся Негляда, — жизнь учит не ввязываться в чужую игру. Коммерция — дама капризная и своенравная. Она может наставить рога неожиданно и жестоко. — Негляда достал сигарету и, приспустив стекло, закурил. Дым невесомым рулоном разматывался в ночную прохладу набережной. Гранатовые тормозные огни погасли, иномарка снялась с места. Следом снялся и «жигуленок» Рафинада. Теперь до Дворцового моста можно гнать с ветерком. — Учредительные документы готовим. Надо получить лицензию, — неожиданно произнес Негляда. — Лицензию выдает Центральный банк. А там, на. Неглинной, сейчас большой толчок. По всей России банковский бизнес набухает, словно почки весной.

— У Феликса Евгеньевича есть рука в Москве, — сухо ответил Рафинад. — Наш бывший сокурсник. За хороший ясак горы перевернет.

— Чернов мне говорил. Но надо спешить. Тем более что уставной фонд «Кроны-банка» пока не очень внушительный…

Рафинад, как ни странно, ловил себя на равнодушии к самому предмету разговора, будто речь идет о чем-то чужом. В глубине души он не верил в реальность идеи. Не укладывалось это в голове. Торговое посредничество — да, столько лет в стране спекуляция являлась непременным звеном жизни. Промышленное производство — да, там тоже все ясно и понятно. Но — банк?! Рафинад и удивлялся Феликсу, и даже восхищался им за такое рисковое чудачество… Главное, что бесило Рафинада во всей этой суматохе вокруг банка, — томящая обида: почему Феликс тихарит?! Все равно уставной фонд нового банка не обойдется без вливаний «Кроны». Не выложит же Феликс из своего кармана такую сумму. Стало быть, вопрос будет обсуждаться в «сенате». Зачем же тихарить, ставить себя и отцов учредителей в неловкое положение…

На Литейном мосту проводили один из неожиданных ремонтов — на этот раз латали асфальт, и машины тыкали тупые морды чуть ли не в зады друг другу, объезжая спесивый каток с гордым седоком в стеклянной кабине.

Рафинад собрался. Опыт вождения у него был невеликий. В отличие от многих подобных водил Рафинад сознавал это и не выставлялся перед своим пассажиром.

— А за границей заведомо видишь, где производят ремонт: горят на высоте огромные световые знаки, предупреждают. И сигналы подают звуковые, — проговорил Негляда.

— Заграница нам не указ, — ответил Рафинад, внимательно глядя на соседей, что подпирали «жигуленка». — У советских собственная гордость. Опять же загадочная русская душа. Вон, сидит на своей стальной кобыле, и не знаешь, куда поведет ее — вперед или назад. А еще если и глаза косеют, так вообще.

— Это верно, — вздохнул Негляда. — Много у нас мудаков. Можно государство построить.

— Уже построили, — ответил Рафинад.

— А чего ты не уезжаешь?

— Господи! И вы туда же… Да потому, что я мудак. Я даже среди мудаков считаюсь мудаком. Почему? Потому что мудак!

Негляда мрачно молчал. И внимательно пялился в боковое стекло, чтобы предупредить, если вдруг возникнет угроза со стороны. Затор густел, как тяжелый туман. Справа решетка и вода Невы, слева автомобильное стадо — капкан! Ничего не оставалось, как ждать.

Рафинад выключил двигатель.

— Минутой раньше мы бы проскочили, — вздохнул Негляда. — Напрасно я не поехал в метро, — он погрозил кулаком в стекло водителю «волги», что полыхнул от нетерпения полным светом. — Вот негодяй! Хочется выйти из машины и дать в морду.

— Не думал, что попадем в такой затор, — проговорил Рафинад. — Может, поговорим о любви, Павел Зосимович? О ее превратностях и уловках.

— Молодец твой папа, ловко работает, — Негляда посмотрел на часы и вздохнул.

— Папаша не тема любви, папаша — тема долга. Он человек, измученный зубами, ему даже сны снятся стоматологические.

— Вот кому надо ехать за границу. С такой профессией.

— Там своих хватает зубодеров, — ответил Рафинад.

— Что верно, то верно, — вздохнул Негляда. — Везде полно людей. Был такой Абрам Яковлевич, кредитами ведал в Госбанке, на Фонтанке. Звоню как-то ему по делу, а он узлы вяжет, сваливать собрался. Говорит: пока демократы с партократами дерутся, надо драпать. Когда кто-нибудь из них на гору влезет, поздно будет, снова люки задраят; Вот и хочу поглядеть, что не только у нас здесь хреново. А то буду есть себя, что не вкусил кисельных берегов за горизонтом…

Рафинад включил стартер, кажется, впереди что-то сдвинулось.

— Спокойно, командир, прорвемся, — Рафинад газанул и юркнул в неожиданно возникшую дыру. — Все! Вроде прорвались без потерь.

— Молодец! — одобрил Негляда. — Я бы не смог, нервы, брат. Удачливым бизнесменом будешь, предрекаю.

— А я уже удачлив, — как-то серьезно засмеялся Рафинад. — Скажем, вас повстречал когда-то.

— Сердишься на меня? — вяло произнес Негляда. — Не сердись. Я предложил создать банк всей фирме, сам знаешь, при тебе было. А Чернов повел свою игру. И знаешь, он прав. Думаю, на этом этапе нужна твердая воля и единая рука. Меньше советчиков и претендентов на трон. Многие затеи проваливаются из-за толкотни у корыта. Он сообразил, что разумней иметь дело с одним опытным специалистом в банковском деле, со мной. А когда наладится — других подключит. Как ты сейчас на мосту — раз, и в дамках.

— Вот. Оказывается, и я мастак на решительные поступки. Что же вы тогда на Феликсе зациклились? Вроде бы вы были моей креатурой, а к Феликсу переметнулись.

Негляда растерялся. Понял, что колупнул больную ранку Дормана. Умолк. В собственные силки попал, бедолага.

— Понимаешь… он все-таки генеральный директор. Всему голова, — промямлил Негляда.

Рафинад притормозил на мрачно суетливой привокзальной площади.

— Все, Павел Зосимович, приехали, — ответил Рафинад. — Должен заметить: профессия банкира мне кажется одним из самых загадочных извращений человеческого общества. Ничего не производят, всегда в почете, всеми повелевают, делают деньги из денег. Абсурд! Общество посадило на плечи оборотистых проходимцев.

— Вы не правы, Рафаил Наумович. Банкир — санитар хозяйственной жизни общества, как волк санитар леса. Банки поднимают полезное и хоронят вредное…

Рафинад прижал акселератор, двигатель взревел.

— Намек понял. Спасибо, что подвезли, — Негляда открыл дверцу автомобиля и выпростал ноги на тротуар. — Извините, если что не так.

— Не переживайте, Павел Зосимович, — Рафинад приложил ладонь к тюленьей спине Негляды, помогая выбраться из низкого салона автомобиля. — Какой я банкир? Я — специалист тратить деньги, а не копить.

Едва пересек порог прихожей, Рафинад почувствовал холодок в груди — что-то стряслось.

Бронзовые рыцари у зеркала обескураженно разводили руки с канделябрами и таращили немые глаза, упрекая за долгое отсутствие.

Плаща Инги на вешалке не было.

Из комнаты выглянул отец. Его узкое лицо казалось еще уже и темнее обычного.

— Ах, это ты? — произнес Наум Соломонович с каким-то удовлетворением. — Ты один, надеюсь.

— А где Инга? — спросил Рафинад.

И тут же донесся голос матери:

— Он не спросит: как мама, где мама?! Его интересует только эта дамочка.

— Думал, ты ее воротил назад. Только что она выскочила из дому, — проговорил отец. — Куда ты подевался?

— Попал в затор. На Литейном мосту перекрыли дорогу… Она что, побежала меня искать?

Отец с силой захлопнул дверь комнаты, разгоняя слабый запах валерьянки…

«Теперь всегда будет так, — подумал Рафинад, — как задержусь — истерика. После аварии, в которую попали когда-то родители, их, конечно, понять можно. Но Инга?!» Рафинаду было приятно Ингино беспокойство. Может быть, спуститься, поискать ее вокруг дома?

— Вы всегда будете паниковать, если я где-нибудь задержусь на полчаса?

— Можешь вообще не появляться дома, — прохныкала из глубины комнаты Галина Олеговна. — Вместе со своей женой.

Рафинад насторожился. Интонация голоса матери не очень его взбадривала.

— Ты зайди, зайди, не торчи на пороге, — проворчал Наум Соломонович.

— Я не переобулся.

— Ничего. После того как мне наследили в душу, можешь зайти в чем есть, — продолжала хныкать Галина Олеговна.

Рафинад вошел. Мать лежала на диване, положив голову на высокую подушку. Крашеные волосы оперно рассыпались по белой наволочке. Так, вероятно, умирала Дездемона. О чем Рафинад незамедлительно сообщил.

— Босяк! — осадил Наум Соломонович. — Хороший ты нам устроил театр на старости лет.

— Нюма! — приструнила мать, изменив тон, — у нее всегда менялся тон, когда обращалась к мужу. — Не торопись, Нюма. Отмерь лучше еще немного капель из того желтого флакончика… А что я ей сказала? Я сказала всего два-три слова. Я сказала, что кроме нее в этом доме еще живут люди, которым, вероятно, тоже нужна ванна под вечер. И все! Два-три слова. Так она открыла такой рот…

— Галя… не надо прибавлять, — Наум Соломонович отважно посмотрел на жену и развел в стороны руки — в одной руке он держал желтый флакончик, в другой рюмку. — В начале она ничем особо грубым не ответила. Даже наоборот, извинилась…

— Да, но каким тоном?! Таким тоном извиняются в прокуратуре… А ты, Нюма, как всегда! — вспыхнула Галина Олеговна. — Правдист! Что можно ждать от человека, который всю жизнь выписывает газету «Правда»?

— О! — воскликнул Наум Соломонович, продолжая отсчитывать капли.

— Пусть так! Да! В начале она извинилась. Но потом?! Когда я пригласила ее к столу…

Наум Соломонович вновь тяжело вздохнул. Видно, в изложении Галины Олеговны он опять уловил неточность. Но сдержался. Бывшая солистка Ленконцерта бросила на стоматолога жуткий взгляд.

— Что она сказала? — не выдержал Наум Соломонович. — Она только и сказала, что не любит суп с клецками.

— Она сказала, что клецки у нее выскальзывают изо рта, — строго поправила мать. — С явно антисемитским намеком. Что клецки — это еврейская еда…

— Хватит! — взвизгнул Рафинад резко и неожиданно. — Хватит! Ты стала святее римского папы, Галина Олеговна Пястная. Надоело! Одно и то же. Хватит!

— Правда, Галя. Не жми на мозоль, — хмуро вступил стоматолог. — Она только сказала, что не любит суп с клецками. И будет ждать с обедом Рафаила. Что она купила курицу и пельмени. И сама приготовит обед.

Галина Олеговна взметнула свои все еще роскошные плечи и села, спустив стройные, словно девичьи, ноги на пол.

— Пусть будет так, — ее глаза горели жаром справедливости. — Но если тебя уже пригласили к столу?! Так отвечают культурные люди? В какой помойке мой сын подобрал себе жену? А ты, Наум? — Галина Олеговна перевела яростный взгляд на поникшего мужа. — Что ты вдруг закипел?

— Я не закипел. Я люблю справедливость, — залопотал стоматолог и протянул склянку с каплями. — Пей! И успокойся.

Галина Олеговна резко отвела его руку и поднялась с дивана.

— Хватит с меня! Справедливость он любит… Думаешь, я не видела, как ты топтался в коридоре, ждал, когда эта дамочка выйдет из ванной в халатике на голом тельце. А? И слюни пускал.

У Наума Соломоновича поднялись брови. Маленький, жилистый, узкоплечий, в мятых домашних брюках и клетчатой рубашке, папаша Дорман выглядел сейчас детдомовцем.

— Галя, Галя, — лепетал он. — Что ты говоришь? Побойся Бога.

— Какого Бога, какого Бога?! — закричала Галина Олеговна. — К вашему вы меня не пускаете, а свой, из-за вашего, от меня уже отвернулся. — Галина Олеговна зарыдала длинно и громко, словно пароходный гудок перед отплытием. — Сирота я! Сирота в своем доме, со своим сыном, со своим мужем.

Папаша Дорман бегал вокруг жены и что-то лепетал. Мятые брюки падали с его тощих бедер, он подхватывал их на лету, втягивал на место и перекручивал у пупа.

— Что я имею в этом доме? — ярился папаша Дорман. — Работаю, как ишак, и не имею даже пары приличных домашних штанов. А жена, вместо того чтобы взять иголку и ушить где надо, наблюдает за мной, как шпион, — куда я смотрю и где стою. Это жизнь?!

Рафинад хохотал, прильнув плечом к стене, оклеенной голубыми обоями с райскими птичками в золоте.

— Что ты ржешь, босяк?! — Наум Соломонович остановился перед сыном. — Привел в дом какую-то шлюху и поставил семейство с ног на голову. Ты видишь, что делается с матерью? Ему смешно! — Он смотрел на сына как-то снизу вверх, как воробей на кошку, — остро и зло. И был сейчас особо похож на щипцы, которыми тягал зубы изо рта своих пациентов.

Рафинад чувствовал нервную дрожь, словно кожа насыщалась электричеством. Он ухватил влажную фланель клетчатой рубашки отца, скомкал ее сильными и цепкими пальцами, приблизил к своей выпуклой, напряженной груди.

— Я не босяк, Наум Соломонович, — произнес он внятно, с особым своим вальяжно-ленивым выговором. — И жена моя не шлюха. Пора бы тебе, старому хрену, это понять. Тебе и твоей жене, которая является моей матерью. До тех пор, пока вы этого не поймете, ноги моей в этом доме не будет.

Евгений Борисович Нефедов — генеральный директор научно-производственной фирмы «Катран» — чувствовал, как из-под ног его уходит пол. Словно в штормовую погоду палуба корабля. Наваждение его охватывало внезапно, вдруг. Последний раз подобное произошло в коридоре своего небольшого офиса на Карповке. Нога не ощутила твердой основы, провалилась в пустоту. Нефедов судорожно ухватился за край подоконника, пытаясь подавить головокружение.

Слух о нездоровье Нефедова пополз по тесным комнатенкам, в которых размещалась фирма. О существовании «Катрана» в городе знали немногие. Фирма себя не афишировала, аншлагов на фасаде дома не вывешивала, жила тихой сапой. Даже переписка шла через абонентный ящик в райисполкоме. Но дела проворачивала серьезные и денежные. Структура «Катрана» задумана была хитро: в штате числилось человек двадцать молодых людей, включая расчетный стол и администрацию, — энергичные, деловые, хорошие специалисты. Основная задача «мозгового центра» — получение коммерческих заказов самого широкого профиля: от разработок пищевых технологических цепочек до проектирования строительных объектов. Заказы передавались в отраслевые институты и конструкторские бюро, а «Катран» за посредничество получал свой процент. И немалый.

Женя Нефедов — двадцатисемилетний гуманитарий с университетским образованием — чувствовал себя достаточно уверенно в той смуте, что охватила страну. Чем больше рушились некогда устойчивые связи между различными производствами, тем нужнее оказывалась маленькая контора на пятом этаже в доме на Карповке. Женя Нефедов, несмотря на все свои старания оставаться в тени, превращался в значительную фигуру нового бизнеса. Это пугало. Наслышался о напастях, которым все чаще и чаще стали подвергаться деловые люди.

Успокаивало лишь то, что «Катран» избегал заводить отношения с частными предпринимателями, не дразнил гусей, как говорится. Старался работать чисто, без разборок в арбитражах и банках. Только так и можно будет пережить смутное время.

С другой стороны, оставаться на месте, не пытаться пробовать себя в иных формах предпринимательства означало неминуемую гибель. Все началось с пустякового разговора с Геной Власовым, одним из отцов учредителей известной в городе фирмы «Крона». Ребят из «Кроны» Нефедов знал еще со времен работы молодежных научно-производственных центров при обкоме комсомола. И еще раньше, со студенческих развеселых шабашек. Так вот, Гена Власов как-то поведал о сделках «Кроны» по казеину с некоторыми зарубежными странами. Признаться, до этого Нефедов имел о казеине такое же представление, как о черных дырах во Вселенной. Но поговорил со сведущими людьми, навел справки и понял, что на казеине можно неплохо заработать. Ненавязчиво, исподволь он подвел своего закадычного приятеля Гену Власова к мысли, что получать наличными от «Катрана» в шестизначных цифрах куда выгодней, чем иметь свой паевой процент от «Кроны». После недолгих колебаний Гена Власов сломался и передал Нефедову все, что знал об условиях поставок казеина в Польшу и Финляндию. Остальное было уже делом техники, дорогие подарки, ужин со «съемными» девочками в ресторане «Турку» — ребятам с молокозаводов Самары и Тулы было все равно кому продавать казеин: «Катрану» так «Катрану».

В свое время «Катран» отлично заработал на перехвате у «Кроны» заказа барнаульцев. Память о той операции вселяла в Нефедова уверенность в удачливости своей планиды в играх с «Кроной», фактор для впечатлительного и слабонервного бывшего гуманитария немаловажный. А тут еще замерцало на горизонте новое искушение, и тоже по наколке опьяненного большими. деньгами Гены Власова, — дело касалось перехвата у «Кроны» крупной партии алюминия.

Перспектива расширения фирмы, казалось, ломилась в обшарпанные двери бывшей коммунальной квартиры, что арендовал «Катран». При таком развороте событий долго таиться нельзя. Нефедов это понимал и тяготился.

В тот злополучный день он отвез дочку в детский сад и ехал на фирму по обычному своему маршруту. Вскоре после поворота на проспект Непокоренных его перегнала светло-коричневая БМВ с затемненными окнами. Нефедову показалось, что этот автомобиль стоял неподалеку от входа в детский сад. Впрочем, можно и ошибиться, в последнее время появлялось все больше и больше иномарок. Нефедов и сам намеревался пересесть в какой-нибудь «мерседес» или в тот же БМВ, но не хотел засвечиваться.

Они шли по одной полосе — БМВ и нефедовский красный «жигуленок». Нефедов решил разменяться и свернул ближе к поребрику. Тотчас туда переместилась иномарка. Нефедову это не понравилось, до перекрестка оставалось метров сто пятьдесят… Дальнейшее происходило в сжатые неосмысленные мгновения — Нефедов увидел высоко поднятый зад иномарки, что возник перед самым радиатором «жигуленка», слепые стоп-сигнальные фонари. Нефедов ударил по тормозам… Тут же двери иномарки распахнулись, и к «жигуленку» подбежали двое парняг: один, с вислым животом под широкими полами пиджака, — явный кавказец, второй — светлый, высокий, в водолазке и спортивной кепи на голове.

— Ты что, козел?! Пьян, что ли? — проорал кавказец и пнул ногой в двери «жигуленка».

— Извините… но у вас не горел стоп-сигнал, — залепетал Нефедов, приспуская стекло. — Честное слово… не горел сигнал.

— Почему же он должен гореть, если я не тормозил?! — продолжал орать кавказец. — Ты просто гнался за мной как бешеный и налетел на меня, сука постыдная. Вылезай!

— Пожалуйста, я выйду, — выбираясь из машины, Нефедов уже видел, что никакого вреда иномарке столкновение не причинило. Все цело — и бампер, и фонари. Да и свой «жигуль» не пострадал… Да было ли столкновение? Коснулись, и только.

Это приободрило Нефедова.

— Извините, конечно, но у вас не работает стоп-сигнал, — произнес более твердым голосом Нефедов. — Я держал расстояние…

— Рашид, нажми, пожалуйста, на тормоз, покажи молодому человеку, работает стоп-сигнал или нет, — проговорил русоголовый с интеллигентной интонацией.

Это еще больше успокоило Нефедова, он уже не поглядывал с надеждой на проносящиеся мимо автомобили.

Ругаясь на своем тарабарском языке и придерживая подол пиджака жирной рукой, водитель вернулся к лимузину. Ядовито-яркий красный свет обильно залил фонари.

Нефедов сконфуженно присмирел. Как он мог не заметить такое броское зарево.

— Уму непостижимо, — пробормотал он. — Извините, у меня просто какое-то затемнение…

— Плати за ущерб, — прокричал кавказец, возвращаясь к Нефедову.

— Да… но ничего не случилось! — возроптал Нефедов.

— Как не случилось, козел? Ты перепугал пассажира. Он даже боится выйти из машины! — разорялся кавказец.

Нефедов недоуменно посмотрел на русоголового. Тот развел руками и улыбнулся.

— Подойдите к профессору, извинитесь. Действительно, он перепуган, бедняга, — доброжелательно произнес русоголовый. — Вы его знаете, он нередко выступает по телевизору. Извинитесь, и разъедемся.

— Пожалуйста, я извинюсь, — снисходительно произнес Нефедов. — Как я мог не заметить такой стоп-сигнал, — он бодро шагал к иномарке.

Чрево автомобиля пахнуло теплой кожей, полумраком и уютом. В углу салона сидел полный моложавый мужчина в светлом пиджаке. Черная борода и усы делали его похожим на карточного короля. Действительно, широкое лицо «короля» показалось Нефедову знакомым, где-то он уже видел этого человека, может, и правда по телевизору…

— Извините, профессор, — произнес Нефедов. — Виноват, не заметил стоп-сигнала вашего автомобиля.

— Не слышу! — внятно ответили из салона.

— Профессор неважно слышит. И перепуган, — подсказал русоголовый. — Наклонитесь ближе.

Нефедов испытывал неловкость — какая-то искусственная ситуация, ему хотелось поскорей убраться отсюда. Он согнулся и, поддав вперед плечи, проник туловищем в салон.

— Извините, профессор, — проговорил было Нефедов и тут почувствовал, как его схватили за ноги и в следующую секунду втолкнули в салон автомобиля. Следом влез русоголовый.

— Спокойно, Евгений Борисович, — профессор приставил к щеке Нефедова холодное дуло пистолета. — Веди себя благоразумно. Руки!

Мертвея от страха, Нефедов протянул руки. Русоголовый ловко накинул на запястья челюсти наручников.

— Водительские права, техталон! — произнес профессор, пряча пистолет.

Нефедов промычал, с трудом двигая пересохшими губами. Русоголовый залез во внутренний карман пиджака Нефедова, извлек пачку документов, отобрал техталон и права, остальное сунул обратно.

— Отгонишь его «жигуль» к зеленому дому. Позвони оттуда Курбану, предупреди, что мы едем, — и, дождавшись, когда русоголовый покинет салон, приказал: — Трогай, Рашид.

Мысли Нефедова словно обрели физическую плоть. Мысли бились в туманном сознании. Свет лобового стекла разбивался на радужные кольца… Куда они едут? Что готовит эта поездка? Ясно только одно — его специально подловили, они знают его имя и отчество. И стоп-сигнал — это фокус… Но за что?! И кто эти люди? Холодная влага клейко текла вдоль позвоночника, ноги не слушались… Спрашивать о чем-нибудь бесполезно, ясное дело, да и язык тяжелый, шершавый… Нефедов прикрыл глаза. Так он просидел, покачиваясь на мягких рессорах, довольно долго. Но потом сообразил, что надо было следить за дорогой! Он поднял веки. Однако не мог сообразить, где они едут…

Егор Краюхин толкнул задом железную калитку клетки лифта, изловчился, ухватил кожух нагревателя и потащил волоком на площадку. «Тяжелая, зараза, — думал бывший санитар спецмедвытрезвителя. — Если старая не отдаст четыре поллитры, оставлю грелку себе. А что? Любой дачник за такую печь озолотит».

А дело обстояло таким образом. Знакомый Краюхина — вожатый из трампарка имени Егорова — выполнил давнее обещание: вывез с территории парка снятую с какого-то трамвая электропечь. Вещь грубая, громоздкая, контуром похожая на кривоногую таксу, но пассажирам зимой весьма необходимая, конечно если стекла в вагоне целые и в щели не дует. Вожатый был давним клиентом Краюхина, еще когда он служил санитаром в вытрезвителе. И в знак особой благодарности за покровительство — Краюхин как-то увел из канцелярии его бумаги, направленные в трампарк для привлечения к ответственности за пьянку, — вожатый обещал раздобыть электропечь. И не просто раздобыть, а еще и перемотать под нормальное напряжение у паркового умельца. О чем и позвонил вчера, обрадовал. Честно говоря, Краюхин позабыл о своей просьбе, слишком много навалилось забот, да и из вытрезвителя он давно уволился. Долго вспоминал и вспомнил: электропечь он обещал соседке, Агафье Львовне, домовитой старушенции, школьной учительнице по литературе. Соседка не раз выручала Краюхина в его полухолостяцком жилье. Взять хотя бы историю с Вероникой, когда из ревности к резиновой кукле та отметила своего возлюбленного Егорушку табуретом по вывеске. Агафья Львовна выходила Егора. Да и по мелочам выручала. Так что Краюхин оказался у соседки в моральном долгу. Комната у Агафьи Львовны угловая, всем ветрам подвластная, и зимой иной раз можно было не прятать продукты в холодильник. Агафья Львовна не жаловалась, наоборот, говорила, что, по теории Иванова, холод и закаливание — ключ к долголетию. Но тетрадки свои проверяла на кухне, у плиты, напрягая Краюхина, особенно в последнее время. Все люди честно бедуют в этой сучьей перестройке, режут, как говорится, себе пальцы, чтобы раздобыть мало-мальски съедобную пищу, а у Егора и мясо отличное водилось, и рыба нестыдная. Заработок шел у Краюхина крутой, хоть и беспокойный… Словом, нечего торчать старой на кухне, травить душу укоризненным взглядом — откуда, мол, у бывшего мента такие деньжищи?! Вот Краюхин и предложил Агафье Львовне согревать комнату трамвайным отопителем. Жар выдает такой, что тараканы разбегутся. Последний довод смирил гордыню Агафьи Львовны, она дала «добро»…

Соседка оказалась дбма. Вышла на шум из своей комнаты и смотрела сквозь очки на пыхтящего Егора Краюхина.

— Вот, Агафья Львовна, приволок тепло. Как договорились.

— Куда же я его поставлю? — зачастила старая. — Навязал ты мне свою заботу, Егорка.

Краюхин втянул «таксу» через порог аккуратной комнаты. Самое место у радиатора, под окнами. Краюхин и асбестовый коврик предусмотрел, чтобы пол не прожечь.

— Я же за нее страшные деньги платить буду, — беспокоилась старая учительница. — На одном электричестве разорюсь.

— Ничего, — великодушно успокоил Краюхин. — Счетчик общий, справимся.

Агафья Львовна смирилась, лишь поинтересовалась, чем она заслужила такое внимание и во сколько ей обойдется услуга? Краюхин поколебался и, ругая себя за мягкотелость, предложил выставить два пол-литровых бутыля, цена вообще несерьезная за такой домашний комфорт. Он всадил вилку в сеть. Тотчас дырявый кожух печки изнутри занялся розовым сполохом. Жар на глазах матерел, казалось, печка наливается злобой.

— Выключи, лето на дворе… Ладно, куплю водки, принесу, — укорялась Агафья Львовна. — А пока угощу тебя котлетами с макаронами.

Краюхин не стал упираться. Как он ни ловчил со своими продуктами, у соседки всегда получалось вкуснее. Краюхин даже подумывал как-то скооперироваться с Агафьей Львовной: он будет поставлять продукты, а соседка готовить. Сколько она съест из общего котла, не более кошки. А ему выгода…

Расположились они по-семейному, на кухне. У Агафьи Львовны кроме котлет со вчерашнего дня остался и суп вегетарианский. Сама она уже обедала. Пока Краюхин суетился, руки мыл да приводил себя в порядок, соседка и стол убрала, застелила клеенку, нарезала хлеб. Краюхина тронула ее сердечность, и скрепя сердце он объявил соседке, что амнистировал ее, не надо ему платы за трамвайную душегрейку, к тому же досталась ему печь за так, на халяву. Пусть Агафья Львовна считает печь вкладом в их дружескую коммунальную жизнь. Более того, Краюхин принес бутылку красного. Он знал, что Агафья Львовна уважает кагор. Правда, бутылка была початая, еще с Вероникой, перед ее последним рейсом раскупорили, но какая разница — старая все равно больше наперстка не одолеет.

Краюхин ел суп и усердно нахваливал. Обычно большая охотница до всяких разговоров, Агафья Львовна откликалась сейчас на треп соседа скуповато, а то и вообще отмалчивалась, занятая мелкой кухонной суетой. Да и макароны требовали внимания, Краюхин это понимал, у него макароны всегда подгорали, сколько бы масла он ни вбухивал…

Тяжкие думы тревожили Агафью Львовну, она даже выронила в раковину стакан, хорошо не разбился.

— Что это я сегодня такая неловкая, — вполголоса произнесла Агафья Львовна, прополаскивая заново стакан.

— Бывает, — компанейски подхватил Краюхин. — Иной раз, как назло, весь день не ладится, а причин никаких вроде нет.

— Чаю будешь? — спросила Агафья Львовна.

— Ну вы сегодня, соседушка, совсем как мать, — разомлел Краюхин. — А кагор-то и не пригубили.

— В сладкий чай плесну немного, — проговорила Агафья Львовна. — Глинтвейн называется. И не слыхал, наверно?

Краюхин видел ее быстрые худые пальцы, закатанные рукава ветхого домашнего халата, подпоясанного какой-то лентой. Коротко остриженные легкие седые волосы пухом прикрывали розовбе темечко. И подумал, что когда соседка помрет, то гроб ее будет не тяжелым, вес только за счет досок и потянет…

— Милиция, — вдруг произнесла Агафья Львовна. — Вот ты, Егор, работал в милиции, а проку от нее?!

— Потому и ушел. — Краюхин не ожидал такого вопроса. — А что вам за прок нужен? Вроде живем в квартире спокойно, не буяним. Случаев нарушения социалистического общежития не наблюдается…

— Что верно, то верно, — быстро согласилась Агафья Львовна и вдруг, осененно, боком плеснула на Краюхина стеклами своих опрятных круглых очков. — А что, Егор, небось связи у тебя с той милицией сохранились? Знакомства, отношения?

— Не понял? — настороженно ответил Краюхин.

— Ну, если человек попал в беду, нельзя помочь его из беды той вызволить? — Агафья Львовна оставила свое копошение у плиты, вернулась к столу, села, оперлась локтем о клеенку, поддерживая ладонью щеку. Дужка очков сползла к кончику остренького носа.

— Мой племянник, сын младшей сестры, в беду попал, — пояснила Агафья Львовна. — Одолели его какие-то типы, требуют денег, грозят.

Лицо Краюхина как-то стянулось, подобралось. Даже усы и бородка словно встопорщились.

— Это какой же племянник? — солидно спросил Краюхин.

— Ты его не знаешь, он ко мне забыла когда и приходил, — ответила Агафья Львовна. — Забежала я к сестре сегодня, она мне и поведала историю. Прямо тебе скажу, Егор, итальянское кино — и все тут. Словно никакой власти у нас нет, а полная махновщина.

— А чем он занимается, племянник?

— Делами какими-то. Контора у него. Богато живет. Дачу купил в Тоене… Знаешь, как сейчас молодежь. И жить торопятся, и чувствовать спешат. А теперь что? Вцепились в него какие-то кавказцы, разнюхали о деньгах, угрожают, требуют. Тот и не знает, что делать. Заявлять боится, говорит, хуже будет, везде у бандитов свои люди. Я вот и думаю — есть у нас власть или нет?

— Есть, есть, — раздумчиво промямлил Краюхин. — На всякую силу сила найдется.

— Я тоже так полагаю. Так и сказала сестре, мол, посоветуюсь со своим соседом. Как-никак он эту систему знает, хоть и в чинах ходил небольших. Может быть, и даст совет.

Дворник шуровал метлой в тесном пространстве между тяжелыми скамейками Марсова поля, где обычно алкаши оставляли с ночи порожние бутылки.

Урожай сегодня оказался небогатый, что приводило дворника в дурное настроение. Он стянул брезентовые рукавицы и огляделся. Как назло, в это прохладное летнее утро не видно ни одного собачника. Спят, что ли? Или успели уже выгулять своих паршивых псов. Один, правда, притащился. Стоит у гранитного могильника съежившись, сунув руки в карман брюк. Но дворник его не тронул бы и за отдельную плату, правда, дружков его что-то сегодня не видно. Обычно, когда тот выгуливал своего эрделя, похожего на моложавого старичка, дружки — один или двое — сидели поодаль. Дворник хорошо помнил утро в начале июня, когда он сдуру прицепился к собачнику, который впервые появился у цветника, выгуливая дымчатого эрделя. И надо так случиться, что пес оставил на убранной аллее свою тугую колбаску. Дворник, раззявя хайло, полное металлических зубов, стал наступать на собачника, размахивая метлой. Тогда и поднялся со скамейки один из корешей собачника. Лапчатым дубовым листом он подобрал с аллеи еще окутанную парком колбаску, шагнул к дворнику, оттянул свободной рукой карман брезентового фартука, что нежданно-негаданно выдали в жэке, и опустил колбаску в карман передника, спокойно, словно письмо в почтовый ящик. «А в дальнейшем, батя, будешь самолично убирать драгоценное говно нашего Рекса», — процедил двухметрового роста кореш, усмехаясь всей своей красной рожей. «Как?» — испуганно произнес дворник, смекнув, что не на того он раскрыл свое металлическое хайло. «А так. Я тебе уже показал, — ответил бандюга. — Или сунуть носом? Я могу», — и отошел к своей скамье, где его поджидал такой же дуболом в синем спортивном балахоне. Собачник же стоял, глядя в сторону, где за Невой в утренней летней дымке занимался золотом шпиль Петропавловской крепости. «Шишка», — решил дворник.

И сегодня, в субботнее августовское утро, погрустив, что нельзя ни с кем затеять бузу, дворник, смиренно сторонясь эрделя, направился вдоль аллеи к Садовой улице, где нередко останавливаются свадебные автомобили. Новобрачные по традиции съезжались сюда, чтобы начать свою новую жизнь с посещения гранитных надгробий Марсова поля. Правда, время еще не урочное, в такую рань совершают паломничество в основном женатики из курсантов военных училищ, а от них проку мало, если и одарят дворника за приветствие, то цветком или простым спасибо. Солидный клиент пойдет позже, к полудню…

В выходные дни улицы заметно редели — автолюбители еще в пятницу выметались из города. Даже такую ходкую магистраль, как Садовая, в основном оживляли трамваи, бренчащие всеми своими железными суставами, да еще автобусы с интуристами. Поэтому красный «жигуленок», что остановился у поребрика, привлек внимание дворника.

Из автомобиля вышли двое. Молодой человек — высокий, сутулый, белобрысый и широколобый — был за водителя. Второй, пассажир, круглолицый, с неопрятной мятой бороденкой и широким носом, двигался как-то оседая на вялый, не мужской свой зад…

Егор Краюхин — а пассажиром «жигуленка» был он — поглядывал на дворника, дожидался, когда Женя Нефедов снимет щетки и запрет автомобиль.

— Что, служивый, не там остановились? — спросил Краюхин. — Или еще не подмел здесь?

— Подмел, подмел, — угрюмо ответил дворник, смекнув, что это не интуристы-ротозеи, а свои земляки, нечего с ними балясы разводить, себе дороже. И пошел вдоль поребрика, поправляя метлой всякий встречный непорядок.

— Здесь Ангел стоит, я его приметил, — проговорил Краюхин, приноравливаясь к шагу Нефедова. — У плиты, что справа.

Нефедов и сам видел далекую фигуру у гранитного надгробья Павших борцов за дело революции, кроме нее в этот утренний час на Марсовом поле никого не было. «Может, смириться, не ввязываться, делать, что заставляют?!» — в который раз за последние дни думалось Нефедову. Думы эти изнуряли своей роковой безысходностью. Так, вероятно, чувствует себя животное, идущее на закланье. Он понимал, что от каждого шага сейчас зависит многое — даже вся жизнь… В то же время в Нефедове просыпался азарт, тот самый, без которого, вероятно, не случилось бы то, что случилось, без этого азарта он не смог бы уверти из-под носа «Кроны» заказ барнаульцев, за который его и тащили к ответу бандюги. Нефедов видел себя сейчас подло обманутым — как «Крона» могла обратиться к бандитам за помощью? Существовал арбитраж, суд, да просто переговоры. Они — деловые люди, и отношения должны быть деловыми. Нефедов поступал как деловой человек, преследующий свои интересы, как нормальный конкурент, а не вражина…

Вскинув заросшую пепельной шерстью мордаху, эрдель устремился навстречу паре.

— Ну, ну, свои, не балуй, — боязливо упреждал Краюхин, поджимаясь к Нефедову. — Фу! Фу, говорят, — частил Краюхин.

Легкий свист сбил с эрделя боевую прыть, собака остановилась, присела на задние лапы, поглядывая то на хозяина, то на незнакомцев.

— Свои, свои, — произнес Краюхин навстречу Ангелу. — Своих не признает, песий сын.

Ангел молчал, внимательно и цепко разглядывая Нефедова. Протянул руку. Пожатие у него было сильное и какое-то дерганое. Пальцы горячие и сухие.

— Что, приятель, обижают вас?

Вот зубы у Ангела были красивые, крупные, чистые. С нависшими над губой усами они придавали лицу фатоватый, мушкетерский вид.

Нефедов пробормотал в ответ что-то невнятное.

Волнение, еще минуту назад холодившее грудь, исчезло вместе с изнурительной проблемой выбора. Чувство определенности успокаивает. «Неужели этот тип один из самых отъявленных питерских бандюг?» — с удивлением думал Нефедов. Тонкое, интеллигентное лицо. Правда, глаза у него какие-то необычные. Поначалу казапись большими, темными, а вблизи — обыкновенные глаза, только что зрачки крупные, словно не человечьи, да и желтизна какая-то.

— Разглядываешь меня так, словно собираешься снять мерку для гроба, — буркнул Ангел.

— Ну вот еще, — смутился Нефедов.

— Скажешь тоже, — фыркнул Краюхин. — Ты нас всех переживешь.

— Аминь! — коротко обрубил Ангел. — Какие проблемы, Евгений?

— «Наехали» на меня, — Нефедов огляделся. Как-то неуютно было приступать к серьезному разговору так, на ходу, словно в очереди за пивом.

— Рассказал мне Егор, поведал, — Ангел обернулся и свистнул псу. Желтые его глаза медленно смещались вслед за бегом собаки. — Профессор, говоришь? Знакомая фигура. Артист он, драматического театра. И в кино снимается…

Ангел умолк. Больше сказанного он не скажет. Да и зачем знать этому терпиле о делах его веселых. О том, что не в первый раз пути его пересекаются с «профессором» и с теми, кто стоит за ним из группировки Колидылды и Курбана, по кликухе Казбек. Попортили они кровушки Ангелу и еще кое-каким ребяткам, законы забывали, вели себя по-наглому. Но до мокроты дело не доходило, хотя и пытались втянуть Ангела в разборку на платформе Девяткино. Ни в грош не ставили решение, принятое на сходняке. Всему закоперщиком был Курбан-оглы, вообще черномазые стали топтать мужиков. Половину главной ментовки в карман сложили, в прокуратуре своих людей завели. Если их в ближайшее время не приструнить, белому мужику в своем доме угла не будет, это точно…

— Сколько же вам предложили отпускного? — спросил Ангел официальным тоном.

— Девять миллионов. — Нефедов запнулся. Вновь с рельефной четкостью в его воображении возникла сумма, предъявленная бандитами к выплате. Все подсчитали. И куш, который сорвал Нефедов у барнаульцев, и последние акции с казеином. Словно стояли за спиной и записывали, подлецы. — Девять миллионов! — повторил Нефедов дрогнувшим голосом. — Пять из них я должен перечислить на счет той же «Кроны».

— Которую вы когда-то поймали на крючок, — перебил Ангел, вспомнив обстоятельный доклад Егора Краюхина.

— Скажем, так, — кивнул Нефедов. — А четыре перечислить на счет фирмы «Градус».

Ангел молчал. Он знал о существовании фирмы, которую учредил Курбан-оглы для отмыва денег. Даже заезжал как-то в гости. Посидели с Казбеком, выпили пивка, покалякали о пустяках, было дело.

Эрдель поджал короткий хвост и, выгнув дымчатую спину, ластился к ногам хозяина. Ангел вытащил из кармана ошейник, наклонился и сомкнул вокруг жесткой шеи пса…

Ангел знал, что ввязываться в эту историю дело рискованное, авторитеты его осудят: как же, чечены обложили терпилу, включили счетчик, а Ангел им подставит ножку, перетянет терпилу на себя? По всем законам такое не прощается. А с другой стороны, кто, как не Курбан-оглы, «наехал» на гостиницу в Курорте, которую контролировал Ангел? Тогда Ангел отступил, сделал вид, что принял доводы чеченов убедительными. На самом деле это был чистый понт, в расчете на свою силу. И Ангел ждал своего часа. Без жаркого толковища с чеченами ему не обойтись. И случай, кажется, подворачивается.

— Когда вы должны отдать им деньги? — спросил Ангел.

— На неделе обещал показать обе платежки, — вздохнул Нефедов. — Не успею, они включат счетчик.

— Понятно, — хмыкнул Ангел. — Так вот, мужик. Я влезу в эхо дело. Но у меня условия. Принесешь мне пять «лимонов» из тех девяти — четыре оставишь себе. Так что тебе прямая выгода.

Нефедов притих. Он понимал, что Ангел не за так возьмется уладить конфликт, но на таких условиях?! Он слышал, что люди платят двадцать процентов от сделки. Это куда еще ни шло…

— Особый случай, мужик, — обронил Ангел, направляясь к Троицкому мосту. — Дело грубое. По закону мне туда соваться не след. Но у меня свои счеты с чеченами, мужик. Надо им урок преподать, да так, чтобы авторитеты признали — урок был даден правильно, без подлянки, понял, мужик? А это стоит денег.

Нефедов шел на мягких ногах. Нефедов чувствовал пустоту в груди, легкую тошноту, отдающую в горло. Туфли шкрябали подошвами по плотному насту аллеи, вяло преодолевая неровности, словно босиком брел по песчаному пляжу… Ужас вновь затягивал Нефедова. Зачем он ввязался в игру с этим Ангелом? И дело уже не в деньгах, Нефедов чувствовал, что встревает между двумя жерновами…

Они остановились у края Марсова поля. От Садовой слышался нарастающий гул. Вскоре со стороны Летнего сада показался грязно-зеленый воинский транспортер с брезентовым чехлом. Следом второй, третий… Колонна направлялась к Троицкому мосту и дальше, на Петроградскую сторону. Далекие белые статуи Летнего сада, казалось, поочередно заглатывает пасть транспортера с тем, чтобы, пропустив сквозь брезентовое чрево, передать следующему чудовищу…

— Куда это их понесло? — произнес Ангел. — Начинается, что ли?

— Против чеченов поднялись, — Егор Краюхин как-то снизу, по-собачьи заглянул в лицо хозяина.

— Если бы, — благосклонно ответил на шутку Ангел. — Так что, Евгений? Утром — стулья, вечером — деньги. Вечером — деньги, утром — стулья. Переговоры с чеченами начну после выплаты аванса, пятьдесят процентов от суммы. Жду в среду аванс, наличными, утром, в девять, здесь же. Не принесете — в четверг включу счетчик на два процента от общей суммы за каждый просроченный день. Кстати, вам после выплаты мне аванса советую уехать из города на недельку-другую. Я сообщу, когда возвращаться. Своих клиентов я не оставляю на произвол судьбы. Фирма!

Нефедов и не уследил, каким образом у поребрика притормозила серая «вольво» с темными стеклами, слишком был Нефедов занят своими мыслями.

Из машины проворно выскочил рыжеволосый парень в джинсовой рубахе. Ангел бросил поводок. Эрдель привычно юркнул в салон автомобиля. Следом полез и Ангел…

— Послушайте! — рванулся к проему двери Нефедов. — Я передумал. Ну их к бесу! Пусть их…

Рыжеголовый сильным толчком плеча откинул Нефедова от машины, влез в салон и хлопнул дверцей. «Вольво», мощно прокрутив колесами по свежеполитому асфальту, рванулась с места и исчезла за поворотом на Садовую улицу…

— Не хочу я, не хочу, — проговорил Нефедов серыми губами.

— Все будет нормально, Женя, — Краюхин похлопал Нефедова по плечу. — Ангел свое дело знает, профессионал.

— А все вы, вы! — Нефедов с ненавистью посмотрел в лицо бывшего мента, по-бабьи выглядывающее из неопрятных усов и бороды.

— Что я, что я? Сдурел?! — закричал Краюхин. — Сам приехал к тетке. Не на аркане же я тебя тянул. Но не дрейфь. Делай, как сказал Ангел, порядок будет.

— Позвони ему, скажи, что я передумал, — истерично повторял Нефедов.

— Вот еще! Да он голову мне оторвет. И тебя тоже не оставит. Да не трусь, Женька. Все будет нормально. Бывай здоров! — Краюхин побежал через мостовую к автобусной остановке.

Нефедов поплелся к своему «жигуленку», крыша которого, казалось, пластается поверх стриженых кустов накинутым рядном.

Тут впервые Нефедов и почувствовал, как из-под ног уходит земля, словно палуба корабля в штормовую погоду.

Свадьбу назначили на девятнадцатое августа, в день рождения Наргиз. Решение оказалось неожиданным даже для самого Чингиза. Но дядя Курбан не хотел обсуждать — сказал и отрезал. Вероятно, настаивала его жена, тетя Марина. Или сама Наргиз…

Казалось, разговор возник случайно. В начале состоялся концерт в Малом зале филармонии, на котором Наргиз исполняла Рахманинова в первом отделении. Во втором отделении она собиралась играть Шопена, так значилось в программке.

Дядя Курбан в светлом костюме с муаровой бордовой «кисой», подпирающей смуглую шею, напоминал киногероя. Под стать ему выглядела и его жена, Марина Петровна, в длинном серебристом платье. В антракте они с Чингизом прохаживались кругами по фойе, а позади, на расстоянии вытянутой руки, вышагивали два крепких молодых человека…

Чингиз держал букет роз в конверте из фольги. Он почему-то стеснялся букета. И вообще, вся обстановка зала его смущала. Смущал и новый темно-синий костюм с короткими модными рукавами, из-под которых по-дирижерски выглядывали крахмальные манжеты с крупными белыми запонками.

— Ты тоже похож на артиста, — заметила добрая Марина Петровна.

— Мы все похожи на артистов, — согласился дядя Курбан. — Сегодня особый день. После концерта приглашаю в ресторан «Тройка». Можешь позвать своих друзей, угощаю.

Чингиз посмотрел в угол фойе, где о чем-то оживленно разговаривали Феликс и Рафинад, одни, без жен, хотя Чингиз приглашал их всех вместе.

— Мои друзья в состоянии сами вас повести в «Тройку», — брякнул Чингиз.

— Э… ты совсем стал русским парнем, — проговорил дядя Курбан, срываясь на кавказский акцент. — Я приглашаю не того, кто может сам заплатить, я приглашаю твоих друзей. Правда, они не спешат со мной познакомиться. Но я не тороплюсь. Все не спешат со мной познакомиться, поначалу.

— Извините, — улыбнулся Чингиз. — Лучше мы пойдем в ресторан узким семейным кругом, такое событие не надо расплескивать.

Дядя Курбан взглянул на жену и чему-то подмигнул.

На самом деле Чингиз не надеялся, что Феликс и Рафинад примут его приглашение отправиться после концерта в ресторан. Он вообще удивился, когда увидел их здесь. А то, что они остались, не ушли после первого отделения, было заслугой Наргиз? Или не хотели обидеть Чингиза, хотя отношения их заметно разладились. У Чингиза на этот счет были свои соображения. Ему казалось, что в отделе безопасности вычислили, кем на самом деле является Чингизу хозяин фирмы «Градус», и Феликс с Рафинадом решили не слишком мелькать, им такая засветка была ни к чему. Возможно, Чингиз ошибался, возможно, они явились без жен, чтобы не сталкивать Ингу с этой стервой Лизой.

Было еще третье соображение. Но тогда Феликс должен был бы вообще не являться в филармонию. И Рафинад тоже.

Вчера состоялся резкий разговор между Чингизом и остальными отцами акционерами. Чингиз предлагал перевести строительство двух гарантийных домов для сибиряков в Тюмени с баланса «Кроны» на баланс «Кроны-Куртаж». Все равно строительство домов задержано, а Чингиз может его продолжить с помощью той же самой фирмы «Градус». Феликс понимал, откуда ветер дует. «Градус» хочет контролировать возведение сибирского лесного комбината, захватить плацдарм. Справедливости ради затея с лесным комбинатом исходила от Чингиза, и он имел в этом вопросе решающий голос, но все-таки «Крона» уже увязла в этом деле, вложила деньги. Не век же будет длиться консервация, появятся свободные средства, строительство разморозят. Но Чингиз настаивал на своем — время уходит. Он обратился за помощью к «Градусу» на условии концессии года на два-три, не более, после начала работы комбината. Впоследствии все останется за «Кроной». Прекрасные, выгодные условия…

«Ты вязнешь в болоте, парень! — кричал, ему Феликс. — И вообще, суешься не в свое дело. Твое дело — брокерство. И все!»

Чингиз ушел, хлопнув дверью…

И все-таки они пришли на концерт — Феликс и Рафинад. С кислым выражением на лицах, поздоровались издали. Да так и держались на расстоянии… Зачем пришли? Не хотят ссориться? Но Чингиз всей душой желал мира и прежних добрых отношений. Что плохого в том, что он думает о собственном деле?! Тем более что у «Кроны» нет сейчас возможности поддержать строительство лесного комбината…

Раздался звонок, пора идти в зал на свои места в третьем ряду. Вокруг сдержанно переговаривались, беседовали профессионалы о каких-то тонкостях в исполнении, о каких-то консерваторских проблемах…

Пожилой господин, лысеющий, с коротким, припухшим на конце носом продирался к стулу рядом с Мариной Петровной — в первом отделении стул был свободен. Многие его знали, тепло приветствовали, шутили, поздравляли. Господин улыбался, принимал поздравления, отвечая обрубленным словом: «Сибо… сибо…» Продираясь мимо Марины Петровны, он особенно расцвел, наклонился и что-то прошептал, косясь на дядю Курбана. Марина Петровна прижала руки к груди и благодарно кивала, потом наклонилась к дяде Курбану и передала услышанное.

— Скажи начальнику: если Наргизка поедет на конкурс в Мадрид, я ему подарю автомобиль, — ответил негромко дядя Курбан.

Педагог признательно вскинул тощие длинные руки и, перегнувшись, прошептал, едва приоткрывая губы:

— Ваша дочь редкий талант. Моя задача не испортить этот талант, — педагог засмеялся скачущим мелким смехом.

Дядя Курбан пожал плечами — что есть, то есть. И пригласил педагога поужинать.

— Что вы?! В подпитии я грозен и неуправляем, — ответил педагог.

— Ничего. Управимся, — дядя Курбан засмеялся.

— Спасибо. Но не могу. Прослушаю Наргиз и уйду, жена болеет, — снизив толос, педагог добавил: — Вы и так меня одарили, даже неловко, — он выпрямился и уставился на сцену навстречу ведущему концерт, высокому красавцу.

— Что вы ему подарили? — полюбопытствовал Чингиз.

— Пустяки. Холодильник завезли, французский. Наргизка сказала, что у начальника холодильник сломался, — ответил дядя Курбан.

А на сцену уже вышла Наргиз. В белом длинном платье с большим розовым бантом. Такой же бант, но поменьше, венчал на затылке пышные светлые волосы. В одной руке она держала платочек, в другой крупную красную розу. Приблизилась к роялю, поклонилась неумело, по-детски резко. Выпрямилась. Поискала глазами родителей, Чингиза, улыбнулась. Подошла к роялю. Оставила платочек и розу. Села. Чему-то вновь улыбнулась. Положила руки на клавиши…

Звуки музыки тронули тишину. Робко, нежно, словно тишина зала исподволь, незаметно, с какого-то своего края, занималась музыкой, как небо утренней зарей. После водопада звуков концерта Рахманинова баллада Шопена оглушала нежностью и лаской, предвосхищая не менее мощную бурю.

Чингиз шевельнул пальцами, и фольга неуклюже хрустнула, Чингиз замер, испуганно скосил глаза, но, кажется, никто не обратил внимания. Он сидел как бы в пустом зале, в другой жизни. Он чувствовал, что Наргиз играет для него. Наргиз так и сказала перед концертом: «Сегодня играю для вас». Чингиз только сейчас понял значение тех слов…

Музыка закончилась. Зал притих и, через паузу, разразился аплодисментами, выкриками «браво». Кое-кто устремился к сцене с цветами в руках. Сутулый молодой человек в куцем пиджачке держал перед собой букет великолепных гвоздик, как олимпийский факел…

Наргиз стояла у рояля, улыбаясь и кланяясь. Потом смущенно приблизилась к краю рампы, наклонилась, принимая цветы. Молодой человек бросил гвоздики ей под ноги и лихорадочно зааплодировал.

— Чингиз, у тебя появляются соперники, — проговорила Марина Петровна. — Не проспи.

Чингиз выбрался из ряда, высоко подняв букет над головой. Наргиз протянула руки навстречу. Она приняла розы и свободной рукой благодарно коснулась головы Чингиза.

Боковым зрением Чингиз заметил, как Феликс и Рафинад направляются к выходу.

Улыбаясь Наргиз, он постоял, повернулся и поспешил к выходу. За спиной ведущий объявлял о выступлении следующего исполнителя-скрипача, студента четвертого курса консерватории. Поговаривали, что скрипач необычайно талантлив.

Чингиз нагнал друзей на широкой лестнице.

— Уходите? Напрасно. Говорят, этот скрипач второй Паганини.

— Хватит с нас и Листа, — Рафинад протянул руку Чингизу. — Нет, я не шучу. Наргиз весьма и весьма… Ты что, женишься на ней?

Чингиз пожал плечами. В такой законченной и ясной форме, в лоб, мог задать вопрос только Рафаил, но с чего бы?

— У тебя на лице все написано, — дружелюбно подхватил Феликс. — Мы так решили независимо друг от друга. Как изобретатели радио — Попов и Маркони.

— Кто же из вас Попов? — Чингиз пробовал отшутиться от неловкого для него разговора.

— Во всяком случае, я, как всегда, Маркони, — съязвил Рафинад. — Кстати, о птичках… Завтра, в двенадцать, совещание, собираем «сенат». Феликс Евгеньевич подаёт в отставку.

— Что?! — ошалело воскликнул Чингиз.

— И для меня это новость, — добавил Рафинад. — Видно, Феликсу музыка навеяла эти мысли.

С этажа, поверх балюстрады, перегнулась служительница и прошипела с укором, что не рынок здесь, нечего базарить.

Молодые люди спустились в вестибюль.

— Решил целиком заняться банком, — Феликс говорил холодным тоном, как о деле отрезанном. — Приходи, обсудим. Только не хлопай дверью, как вчера, слишком дорого обходятся такие хлопки фирме.

Феликс и Рафинад вышли на улицу.

Мутные стекла наружного подъезда застили расплывчатые контуры. Постояв немного, Феликс и Рафинад разошлись в разные стороны.

Чингиз вернулся в зал.

На сцене высокий молодой человек, по-женски длинноволосый, прикрыл в экстазе глаза и, склонив голову, слушал свою скрипку, медленно поводя смычком. Чингиз прильнул плечом к стене и сунул руки в карманы брюк. Звуки скрипки слились сейчас для него в один ровный тон — мысли занимала услышанная весть. Если Феликс оставит свой кабинет, то кто же займет его кресло? Отцов учредителей после изгнания Власова осталось четверо. Контрольный пакет акций по-прежнему принадлежал Феликсу, за ним идут на равных Толик Збарский и он, Чингиз. Рафинад замыкает, у него всего девять процентов общего пакета. Конечно, дело не в арифметике — все решит голосование: должность генерального директора выборная, административная. Но при четном варианте голоса могут разделиться поровну.’ Тогда-то и может всплыть «серая лошадка». А ею реально может быть один человек — Семен Прокофьевич Гордый, шеф отдела безопасности. Гордого привел на фирму Толик Збарский, и Толик уже высказывался о том, что осиротевшее кресло пятого отца учредителя Власова может откупить Гордый… В свою очередь, Толика Збарского пригласил в бизнес Феликс Чернов, они были друзьями юности, вместе утюжили Невский проспект. Стало быть, Гордый, косвенно, человек и Феликса Чернова… А кто им, в сущности, Чингиз Джасоев? Приятель Дормана! Дормана, у которого всего лишь девять процентов от контрольного пакета. Смутьян Джасоев, втягивающий фирму в авантюру с криминальной структурой «Градус». И вообще чернозадый нувориш с сомнительными родственными связями, корни которых тянутся к Кузнечному рынку… Кто-кто, а Гордый уж досконально разнюхает, откуда дует ветер. И, заняв кресло генерального директора, приложит все силы, чтобы избавиться от «Кроны-Куртаж» или, по крайней мере, от самого Чингиза Джасоева. Конечно, Гордого тоже можно приструнить, есть методы…

Чингиз усмехнулся. Он, кажется, уже привыкает к мысли о том, что является племянником своего дяди.

Дядя Курбан снял с шеи бордовую муаровую «кису», швырнул в кресло, расстегнул верхнюю пуговицу сорочки и облегченно вздохнул. Чингиз засмеялся. «Киса» хоть и шла к тонкому смуглому лицу дяди, но все равно казалась бабочкой, севшей на муравейник.

— Смейся, смейся над дядей, — благодушно проговорил дядя Курбан. — Ты был маленький, тебя привозили в Ленкорань на лето, к бабушке. Я следил, чтобы с тобой ничего не случилось. Помню, ты залез на лимонное дерево и стал орать. Бабушка бегала за мной с палкой, мол, я не уследил за ребенком, вместо того чтобы тебя спасать.

— Что это я орал? — спросил Чингиз.

— Тебе в глаза попал сок лимона… Вообще ты маленький был хороший ахмах. Знаешь, что такое ахмах? Глупышка.

— Иначе дурак, — поправил Чингиз.

— Ребенок не бывает дурак, дураком становится, когда взрослеет.

Дядя Курбан — в домашних тапочках, что выглядывали из-под штанин светлых брюк, — сейчас казался Чингизу родным и теплым.

Полчаса, как они вернулись с концерта. Наргиз ушла в свою комнату переодеться. Марина Петровна хлопотала на кухне…

— Слушай, ты играешь в нарды? — спросил дядя Курбан, точь-в-точь как спрашивали в другой, кавказской жизни новые знакомые.

— Играю, конечно. Гарантирую вам «марс» или «оюн». Хоть в длинный, хоть в короткий. — Чингиз и впрямь неплохо играл в нарды, ему везло. — Но уже поздно, начало двенадцатого, мне пора.

— Куда торопишься? Чай попьем, поедим, раз не поехали в ресторан… Хочешь, ночуй у нас?

— Нет. Я люблю спать дома.

— Я тоже так. Только в своей кровати могу уснуть. — Казалось, дядя Курбан хочет о чем-то поговорить, но как-то не решается.

Чингиз обвел взглядом кабинет, задержался на фотографиях, что украшали стену над письменным столом. Такие кроткие, славные лица. Первые люди городской криминальной жизни, дядины друзья-товарищи. Особенно впечатлял тот, с черной бородкой и печальными глазами, драматический артист. Эта фотография пробуждала в Чингизе тревогу и какую-то мальчишескую браваду. И сладкую истому от сознания силы и вседозволенности…

— Чингиз, почему бы тебе не жениться на Наргизке? — решительно проговорил дядя Курбан и, словно нырнув в воду, после долгих колебаний горячо продолжал: — Лучшей жены тебе не найти. Красавица, умная, талантливая. Не такая, как эти вертихвостки…

— Но… — протянул Чингиз.

— И ты ей нравишься, я знаю, — мягко продолжал дядя Курбан. — Вокруг нее крутятся эти полумужчины, музыканты. Двоих я уже отвадил. И лучшего мужа, чем ты, не найти. У нас кавказский дом. Как сказал отец, так и будет… Свадьбу назначим на девятнадцатое августа, в день рождения Наргизки… Позвони матери, отцу, пригласи. Я все оплачиваю.

Чингиз вяло улыбнулся. Все, о чем сейчас говорят дядя Курбан, наверняка не раз обсуждалось в семье.

— И все же мне надо подумать, — настойчиво произнес Чингиз.

Дядя Курбан скосил на племянника острый взгляд. Возможно, он вспомнил причину их давнего долгого разлада, когда племянник наотрез отказался подчинить себя воле дяди, пойти работать экспедитором на винный завод, место доходное и выгодное во многих отношениях.

— Хорошо, согласен, — отступил дядя Курбан. — Подумай. Но я не хочу, чтобы Наргиз знала о том, что ты решил подумать. Это будет ей неприятно. Забудь на сегодня наш разговор… Тем более мне есть что тебе сообщить. Две новости. О первой не скажу — сам узнаешь, вероятно, завтра. А вторая… Конечно, она тебя не касается. И я постараюсь, чтобы она и впредь тебя не касалась. Конечно, если будешь хранить язык за зубами, для своей же пользы.

Чингиз нетерпеливо передернул плечами. Дядя Курбан был не из тех, кто пылил словами.

— Этот самый… парень из «Катрана» исчез.

— Нефедов?! Как исчез? — Чингиз даже приподнялся с дивана. — Куда исчез?

— Неизвестно. Дома нет, телефон не отвечает. И на фирме никто ничего не знает.

— Что, его нет в живых?

— Не думаю. Скорей всего спрятался, пережидает. Всей семьей спрягался, — ореховые в крапинку глаза дяди Курбана, казалось, сдерживали какую-то недосказанность.

В распахнутом вороте белой рубашки виднелась часть сложной татуировки. Чингизу хотелось увидеть весь рисунок, но плотная ткань рубашки лишь шуршала крахмалом.

— Хотите еще что-то сказать?

— Нет, — переждал дядя Курбан. — Не хочу. Остальное моя забота, тебя не касается.

А Курбан, Курбан-оглы Мансуров, известный в определенных кругах как Казбек, мог бы рассказать своему племяннику о том, что имел телефонный разговор со Степаном Пономаревым, проходившим под кликухой Ангел. Разговор был недолгим. Ангел приглашал Казбека на стрелку покалякать о делах. Чтобы не вести предстоящий разговор втемную, пояснил, что речь пойдет о фирме «Катран». На что Казбек ответил, что все ясно, и повесил трубку. Казбеку и впрямь было все ясно. Терпила Нефедов искал защиту. И вышел на Ангела, не понимая, что Ангел, пока не выпотрошит до основания, не слезет с терпилы. Казбек понимал и то, что Ангел не явится на стрелку с пустыми руками. Кроме своих бандюг, он наверняка позовет каких-нибудь авторитетов для чистой разборки. Еще понимал Казбек, что Ангел мстит ему за гостиницу в Курорте, так что разговор предстоит крутой… Что ж, Казбек недаром слыл «асбобером», и звания этого с него никто пока не снимал. И не снимет — звание пожизненное, как звание академика. Все должно быть в законе. А если Ангел лезет в беспредел, то и на него найдется управа. Не первый раз Казбек выходит на толковище. Конечно, Ангел слыл «аллигатором», человеком, способным на все, но и Казбек не пальцем сделан. И вообще, хоть город и разобран маленькими блатарями, но хозяев своих знать должен. Пора напомнить. Неспроста за Казбеком стоит больше тысячи бойцов, правда, не все они знают, на кого пашут, но когда будет надо, узнают.

В тот же августовский вечер Рафинад ехал по Измайловскому проспекту. И, повинуясь указующему персту вождя мирового пролетариата, который спрятался в нише здания Варшавского вокзала, плотиной перегородившего Измайловский проспект, повернул свой автомобиль направо. Угораздило же его выбрать путь, указанный вождем, — вдоль Обводного канала асфальт был сродни полигону для испытания автомобилей на тряску.

— Суки все, — брюзжал Рафинад, маневрируя между выбоинами дороги. Он имел в виду не только тех, кто ведал городским дорожным хозяйством; Признание Феликса, сделанное час назад в Малом зале филармонии, затмило впечатление от игры на рояле той славной девушки. Кажется, и Чингиз, несмотря на свою влюбленность, был ошарашен новостью. Рафинад понимал: прежде чем принять решение, надо обсудить ситуацию с Чингизом. Но он почел себя уязвленным решением Феликса и ехал сейчас охваченный одним чувством — оскорбленным самолюбием. Но каков Феликс?! А? Потомок князей Шаховских! Черта с два! В его жилах течет кровь вероломных Шуйских… Хочет не только стать банкиром, но и сохранить за собой «Крону». Ну и хитрец! Имея пятьдесят один процент акций контрольного пакета, он может плевать в потолок и, будучи банкиром, вполне реально распоряжаться делами «Кроны» независимо от того, кто станет во главе фирмы. А тут проворачиваешь торговые сделки, заставляешь людей работать в магазине по выходным, сам не знаешь отдыха ни днем, ни ночью. А в итоге?! Кто-то в белой сорочке и галстуке, а ты в дерьме. Молодец Чингиз, понял, что к чему, пытается учредить в Сибири свой бизнес. А ведь у него есть «Крона-Куртаж», самостоятельная, в сущности, фирма, со своим субсчетом в банке. Стоит только завести свою бухгалтерию, и можно жить спокойно, не то что он, болван, Рафаил Наумович Дорман, всю жизнь вкалывает на чужих и думает, что схватил Бога за пейсы, как говаривал дед Соломон, отец папаши Дормана.

Человек почти не меняет свою натуру от рождения до зрелого возраста. Только кажется, что натура его грубеет, отношения становятся рассудительней, осмотрительней. Область применения знаний, опыта носит все более солидный характер, это верно. Но корень свой — азарт и детскость — человек проносит через всю жизнь.

Вот и сейчас Рафаил казался себе обиженным мальчиком. Куда-то исчезли жизненный опыт, осмотрительность, деловая осторожность, хватка и хитрость, он сейчас был обиженным ребенком, который желает взять реванш за свою обиду. Завтра он успокоится, вернет себя во взрослую расчетливую жизнь, но сейчас…

Проехав еще километра три, Рафинад добрался до знакомого дома на улице Трефолева. Остановил автомобиль у ворот и выключил двигатель. Двор встретил Рафинада тишиной и запахом свежеполитого асфальта. И еще ride вистом какой-то припозднившейся пичуги. Рафинад осмотрелся, но кроме старого «москвича» с огромным ржавым замком на багажнике автомобилей во дворе не оказалось, что несколько озадачило Рафинада.

Дверной наличник квартиры № 7 вместо голых проводов украшала кнопка звонка, да и сама дверь была обита новым узорным дерматином. Звонок оказался мелодичным, трехтактным. Еще он не закончил свой перезвон, как дерматин с шорохом разлепился и в проеме появилось круглое женское лицо. Светлые кудельки прикрывали лоб до самой переносицы. Некрашеные пухлые губы, казалось, поддерживают тяжелый нос. Серые глаза вопросительно глядели на Рафинада из-под длинных и редких ресниц.

— Мне нужен Сулейман, — с вызовом произнес Рафинад.

Женщина отступила, пропуская Рафинада в прихожую. Яркий атласный халат с трудом прятал ее большую грудь, до предела растягивая петельки, накинутые на красные пуговицы.

— Сулейман купается, — голос женщины оказался приятным и добрым. — Проходите в комнату, подождите… Минутой бы раньше пришли — Сулейман только-только залез в ванну. Он так любит купаться.

Прихожая, как и прежде, была набита всякими шмотками, но выглядела иначе — аккуратно, чисто. С потолка свисал светильник с нарисованным розовым попугаем.

— Клавдия, кто пришел? — раздался слабый мужской голос.

— Не к нам, к Сулейману, — ответила женщина Клавдия, улыбнувшись гостю. И улыбка у нее оказалась доброй и приятной.

— Это кто? Саша? — спросил Рафинад.

Вы и Сашу знаете? — удивилась Клавдия и крикнула: — Саша! Тебя тоже знают.

Из комнаты высунулся Саша. Остренький нос его сухо мерцал под стать маленьким глазкам, запавшим в глубокие глазницы. Облик хоть и хранил какую-то странность, тем не менее сейчас у Саши вид был вполне мужской, даже утомленный от каких-то своих мужских забот.

— Саша, здравствуйте, — произнес Рафийад. — Вы меня помните? Я заходил в ваш дом, давно, правда.

Саша вглядывался в гостя напряженным взором, сузив дряблые веки.

— Ну… помните, мы с Сулейманом тянули барана, а вы были судьей? — подталкивал Сашину, память Рафинад.

— Ах, вот что! — Глазки Саши вдруг непостижимым образом расширились, принимая какое-то женское томное выражение, но через мгновение потухли, увяли. — Припоминаю. Но смутно, — Сашу чем-то тяготила эта встреча. — А Сулейман в ванной, подождите его, — и Саша исчез за дверью.

Рафинад покачал головой. Ну и ну. Чтобы гей возвращался в свою мужскую природу, такое бывает не часто.

Комната Сулеймана по-прежнему выглядела холостяцки. Тот же шкаф, тумбочка, кровать, старый телевизор. Прошлогодний уже календарь Аэрофлота. Ковер с видом Кавказа, на ковре фотографии родителей. Впрочем, есть и перемены… Рафинад шагнул к ковру. Рядом со снимком мужчины в папахе танцора Эсамбаева притулилось маленькое фото Инги.

— Н-нда, — вслух проговорил Рафинад и сел на скрипнувший стул. Сколько же ему придется так сидеть, если Сулейман любит купаться? Полчаса, час?

Рафинад нетерпеливо ворочался на стуле, выжимая противные свиристящие звуки. Поднялся, походил по комнате. Остановился у фотографии Инги, сожалея, что не взял Ингу в Малый зал филармонии. А все Феликс, Тот не хотел идти на концерт с женой, не хотел проявлять благорасположение к Чингизу. После вчерашнего неприятного разговора в кабинете Феликс вообще не хотел идти на концерт. Рафинад его уговорил. Решили пойти, но подчеркнуто официально, без жен…

Рафинад взглянул на часы. Обещал, что будет дома в десять, а уже начало двенадцатого. Мальчишество, порыв и безрассудство, что нередко определяли поступки Рафинада, сейчас мотором напрягали все его существо. А собственно, почему бы и нет?! Рафинад вышел из комнаты в пустой коридор. Чуть приоткрытая дверь ванной комнаты пропускала слабый плеск воды и невнятное бормотание…

Рафинад постучал.

— Что надо? — тотчас отозвался голос Сулеймана. — Человек купается… Что надо, заходи — бери, все равно я в воде сижу, не стесняйся.

Рафинад шагнул в ванную комнату. Как во многих постройках сталинского времени, подобное помещение было довольно просторным, с расчетом на стирку и сушку белья.

Сулейман сидел в воде, спиной к двери и мылил голову. Пена обильно скатывалась по спине, повисая на рыжеватой поросли, что густо курчавилась от затылка до пояса.

— Привет динозаврам! — проговорил Рафинад, прикрывая за собой дверь.

Сулейман резко обернулся. Глаза его были замазаны мыльной пеной.

— Кто здесь? — Он пытался согнать пену, приоткрыл на мгновение один глаз. — Ты?! Рафаил?! Вот падла… — Сулейман принялся бить ладонями по воде, тер лицо, тер глаза.

— Сиди спокойно, не вертись, — Рафинад прошел вдоль ванны и сел на табурет.

— Зачем пришел?! Зачем сюда?! — Сулейман терял голос от вопиющей наглости и нахальства пришельца. — Подожди, я сейчас выйду! — Он пытался было подняться, но стыд и беспомощность вновь вернули его в воду. — Уйди отсюда! Вот падла. Кто тебя впустил? Клава, твою мать! Саша! — заорал Сулейман.

— Да не ори ты. Сиди спокойно, мойся. К нему как к человеку пришли, в гости, а он орет. Или вода горячая? Так и скажи…

— В гости?! — Сулейман изумленно раскрыл рот и тотчас сплюнул мыльную пену. — Да я тебя…

— Убьешь, — подсказал Рафинад. — Я и пришел, чтобы ты меня кокнул. Устал ждать, понимаешь. Жду, жду, а ты все не идешь, решил сам прийти. И не смотри на меня, как идиот, — хохотал Рафинад. — Инга мне уже надоела: каждый день говорит, чего ты ждешь? Пойди сам к нему, пусть убьет тебя, к чертовой матери. Если застанешь его в ванной, скажи, чтобы утопил.

Сулейман сидел, насупившись, глядя в воду. Состояние обнаженного человека чем-то сродни жизни во сне. Оставленная одежда уносит волю, энергию, и лишь самые отчаянные могут преодолеть этот барьер.

— Слушай, выйди, дай оденусь, — сломленным голосом просил Сулейман. Сейчас он был пленником, подавленным, униженным.

— Ни за что! — потешался Рафинад. — Мы так с тобой ближе.

— Ты что, тоже гомосек? — не удержался от шутки Сулейман.

— Конечно. И дровосек. И генсек.

Хмурое лицо Сулеймана тронула улыбка.

— Так ты мне больше нравишься, — Рафинад уловил перелом, и надо его не упустить. — Я тебе сейчас расскажу сказку, Сулейман. Как один парень встретил в троллейбусе девушку. Влюбился. Проводил ее до ворот финансового института. И расстался без всякой надежды на встречу. А потом произошли события… — Рафинад излагал свою сказку подробно, увлеченно.

— Твоя история, да, — вздохнул Сулейман.

— Моя история, абрек. Слушай дальше. Все расскажу. А то ты думаешь, что заговор против тебя… И как в телефон ной будке на улице Трефолева удалось узнать номер домашнего телефона этой девушки, расскажу…

— Ты хитрый, — поникшим голосом произнес Сулейман, водя ладонью по воде, как ребенок. — Ты хитрый еврейский человек.

— Правильно! — воодушевленно подхватил Рафинад. — Сколько раз вас, дураков, предупреждали — не связывайтесь с еврейским человеком, обманет, обведет вокруг пальца.

— Да, — согласился Сулейман. — Всегда обманывают. Так и мой хозяин, зараза. Грузинский еврей, понимаешь. Как я на него пахал! Говорит, что у меня рожа бандита, что сейчас другие люди нужны. А я узнал — он не хочет мне платить. Поставил на линию своего родственника. А тот вообще похож на орангутанга. Девушки боятся, не хотят с ним работать. После него у них на клиентов сил не остается. Там, в Грузии, заварушка, понимаешь, хозяин всех своих родственников в Турцию переправил.

— Выходит, ты безработный?

— Безработный, — кивнул Сулейман. — Хочешь пепси? — Он ополоснул руку и достал откуда-то из-под ванны початую бутылку пепси-колы. — Извини, я уже пил из горла. Возьми стакан с полки. Или спроси у Клавы, она даст.

— А кто эта Клава? — Рафинад взял бутылку.

— Жена Саши. Я его женил, пидараста.

— Как так? — хмыкнул Рафинад. — Такие не женятся, как нормальные люди, своих любят, мужиков.

— Воспитал его. Не знаю, надолго ли, нет? Пока держится. Клава довольна.

— А подробности? — не отвязывался Рафинад.

— Что, я так и буду сидеть в воде, как пароход? — взбунтовался Сулейман. — Выдь, я оденусь.

— Сиди. А то опять начнешь на меня прыгать с ножом, — сказал Рафинад. — Сиди. Я ненадолго. Не холодно тебе?

— Что тебе надо? — Сулейман открыл кран, подбавляя горячей воды.

— Сейчас расскажу. — Рафинад взболтнул бутылку и отхлебнул из горла. — Красиво живешь, абрек. Привык там, в Турции… Ты хотел поведать историю своего соседа.

— Что там рассказывать? — Сулейман окунул в воду мочалку и принялся намыливать ее большим розовым мылом, похожим на поросенка. — Поссорился Саша со своим мужем, хотел себя убить с горя. Чуть меня заодно не удушил газом, собака. Потом стал ко мне приставать. Я его отметелил. Раз крепко его побил, самому жалко стало. Он не мог подняться с постели, заболел. А в это время Клава вернулась.

— Откуда?

— Из Турции. Клава работала там три года, больше всех. И в Греции работала. И в Италии. А сюда вернулась из Турции.

— Она? Эта корова? — изумился Рафинад.

— Ты что?! Первый сорт! Как зонный! У нас поезд был, почти без остановки до Нальчика летел, «зонный» назывался.

— Никогда бы не подумал, — обескураженно произнес Рафинад.

— Тььчто?! — повторил Сулейман. — Богатство. К ней турки в очередь стояли… Короче говоря, встретил я ее в Апраксином дворе, говорю: выручай, Клава, помирает совсем мой Саша, скрипач хренов. Как раз у Клавы были прбблемы с крышей, с пропиской… Пришла Клава.’И что ты думал? Он с нее сутками не слезал, как джигит с лошади. Вот что значит профессионалка. А ты думал… Наверно, педиков надо лечить бабами… Да и мне польза. Убирает, обед готовит — пальчики оближешь. Золото, а не женщина. И Сашу любит, не изменяет, преданная, как собака. Говорит, я себе мужа сделала, как в кино, не помню название…

— Пигмалион, — подсказал Рафинад. — «Моя прекрасная леди» назывался. — Он посмотрел на часы и покачал головой. — Я приехал один вопрос с тобой обсудить, — и принялся рассказывать о ситуации, что сложилась на фирме. Увлекся. Проговаривая события, он как бы перепроверял правильность своего решения.

Сулейману это льстило. Пожалуй, впервые с ним говорили по-серьезному о вещах, далеких от привычных ему жутковатых забот. Он кивал головой, покрытой усохшей мыльной коростой, и силился взять в толк, что же от него требуется? Лишь когда Рафинад упомянул Ингу — в связи с работой торгового отдела, — Сулейман напрягся и посуровел. Да еще когда произносилось имя Чингиза Джасоева. Оно тоже действовало на Сулеймана, как красная тряпка на быка. Он вытаскивал из воды руку и произносил, поводя для убедительности указательным пальцем: «Говорил тебе, что Чингиз хитрожопый, ты не верил. Подожди, он еще устроит шурум-бурум».

У Рафинада мелькнула мысль, что можно неплохо сыграть на отношении Сулеймана к своему удачливому земляку, растравить честолюбие безработного сродника и сутенера.

— Чтобы удержать на плаву торговый отдел и обойтись без помощи со стороны… Ты понимаешь, что я имею в виду? Твоего товарища по детскому саду… Чтобы обойтись без его помощи, мне нужно организовать надежную денежную подпитку, понял?

Сулейман важно кивнул и расправил плечи с мослами, заросшими бурьяном курчавых волос.

— Надежную подпитку, — повторил Рафинад. — Мы с тобой как-то говорили на эту тему, о том, чтобы организовать свою контору.

— Ты забыл? — Сулейман шмыгнул носом, кажется, он уже простудился. — Инга что тебе сказала? Она сказала: это не твой бизнес, забыл?

— При чем тут Инга? — раздраженно ответил Рафинад. — Инге кажется, что я… как тебе сказать? Ну, чистоплюй.

— Маменькин сынок, — догадливо обронил Сулейман.

— Вот. Правильно. Кроме всего, Инга хочет завязать со всем этим, забыть. И чтобы другие забыли. Ты меня понимаешь? Я считаю иначе. В городе уже появилось несколько таких контор. Заказы по телефону. Дают в газету объявление, печатают рекламу. Это колоссальный доход. И быстрый.

— Деньги хорошие, согласен, — кивнул Сулейман. — Но дело опасное. Все эти люди связаны с бандитскими группировками. Или с Комитетом госбезопасности. Конечно, я могу собрать кадры, девочек пять-шесть, для начала. Но все не просто. Нужна группа охраны, нужны доктора. Косметики-маметики всякие, парикмахеры… Думаешь, так просто? Это не какие-нибудь уличные шалашовки. Теперь! Клиента своего тоже надо организовать. Чтобы он нам доверял, как себе, понимаешь? В Турции к нам никто не приходил с улицы. Был свой круг, свои клиенты. Новенькие приходили по рекомендации старых клиентов. Не так все просто, Рафаил. Я хорошо изучил эту систему.

— Поэтому я к тебе и обращаюсь, — серьезно произнес Рафинад. — У меня есть идеи. Мой родственник с материнской стороны работает в Кавголово, на лыжном трамплине. Туда съезжаются богатенькие Буратино, провести время…

— Хочешь обеспечивать трамплин девочками? — засмеялся Сулейман. — Не совсем представляю, как это может получиться на лыжах.

— Конечно, на лыжах неудобно, согласен с тобой, абрек, — без тени улыбки ответил Рафинад. — Только при трамплине гостиница есть. С рестораном, сауной. Охрана своя имеется, не слабая. Гостиница тихая, на отшибе. При коммунистах туда тузы съезжались, целыми компаниями, запирались в номерах на сутки, своих баб привозили… Так что можно неплохо развернуться.

— Запретить приходить в ресторан со своей водкой, — сострил Сулейман. — Водку будем продавать сами.

— Вот-вот, — подхватил Рафинад. — Блондинок и брюнеток.

— А что скажет Инга?

— Видишь ли… есть вопросы, в которых важнее, что скажу я, — Рафинад поднялся. — Кстати, где твой рыдван? Я уже думал, что тебя нет дома.

— Автомобиль? Продал я, деньги были нужны, — вздохнул Сулейман.

— Работаешь, работаешь и все денег нет? — произнес с порога Рафинад. — Ничего. Я сделаю тебя состоятельным человеком.

— Дай Бог, — согласился Сулейман.

— Дай Бог, — повторил Рафинад.

Секретарша генерального директора «Кроны» Зинаида, выставив скульптурный зад, затянутый в грубую джинсовую ткань, шуровала шваброй под диваном, пытаясь вытурить спаниеля Тишу. Песик забрался в угол и свирепо рычал.

— Оставьте его, Зина, — сдался Феликс.

— Ах, Феликс Евгеньевич, таким он стал нервным, — Зинаида подняла раскрасневшееся лицо. — Чувствует, что вы решили покинуть этот кабинет.

Феликс нахмурился. Ему не хотелось, чтобы слухи опережали события, мало ли как сложатся обстоятельства. К тому же об этом знали двое — Рафинад и Чингиз, и то лишь вчера, на концерте в Малом зале филармонии.

— С чего вы взяли, что я ухожу? — буркнул Феликс.

— Люди шепчутся, — вздохнула Зинаида. — Если вы уйдете, я уволюсь. Не с Гордым же мне работать.

— Почему с Гордым? — насторожился Феликс.

— Говорят, он будет вместо вас.

— Ну все знаете, — продолжал хмуриться Феликс.

В кабинет вошли Толик Збарский и Чингиз Джасоев.

Тиша выскочил из-под дивана — еще бы, появились сразу два его кумира. С неслыханным лаем пес метался в ногах «сенаторов», казалось, у него от счастья оторвется хвост.

— Нехорошая собака! — орал Толик Збарский. — Позор семьи. Где ты воспитывался?!

Чингиз, наоборот, подзуживал песика встречным лаем.

— Зоопарк! — Феликс вскинул руки. — Фирме нужен свой ветеринарный врач.

— Или психиатр, — Рафинад вошел в кабинет и посмотрел на часы. На этот раз он, кажется, не опоздал. И сел на свое абонированное место, у двери.

Изловчившись, Зинаида ухватила Тишу за бока и, увертываясь от его оскаленной мордахи, вывалилась в приемную, пропуская в кабинет главного бухгалтера.

— Мало надо человеку для счастья, — проговорил Рафинад. — Вынести лающего пса.

Феликс, опустив голову, просматривал бухгалтерскую документацию. Главбух Остроумов теребил мочку уха аккуратными детскими пальчиками. Ему нравилось следить за реакцией начальства на его бухгалтерскую стряпню и гадать: где взор начальства пройдет мимо и документ будет подписан без оговорок, а где вызовет сомнение и недовольство. На старой работе в ГБ у Остроумова начальником отдела был специалист высшего пилотажа, сразу отслеживал сомнительный документик. Но не откладывал, а усаживал Николая Ивановича рядом и вместе колдовали, пока бумага не обретала достойный вид. Хорошую школу прошел Остроумов, вот и стал сам классным специалистом… Феликс Евгеньевич Чернов пришелся по душе главбуху — интересно работалось. Что-то было у Феликса от того начальника отдела, такой же острый глаз на документ и чутье. После того как Остроумов через своего приятеля из бывших комитетчиков добился в Промбанке кредита на нестыдных условиях, он ходил по фирме гоголем. Даже росточком вроде поднялся, то ли каблуки нарастил у Ашота, в обувной мастерской на Охте. Так и торчал у стола, словно хотел показать, что удался ростом. Костюм, правда, у него был все тот же, из мальчиковых, с хлястиком на поясе, но носил его Остроумов с удовольствием, несмотря на летнюю погоду.

— Кстати, и у Платова удача, — когда у Остроумова было хорошее настроение, ему хотелось и за других порадоваться, такая натура. — Кажется, и в Коммунальном банке кредит проклюнулся.

— Пошла пруха, — довольно отозвался Феликс. — Только б не вспугнуть.

Чингиз наклонился к Рафинаду и спросил негромко, поводя глазами на главбуха:

— Откуда явился к нам этот старенький мальчик?

— Гордый рекомендовал, — ответил Рафинад. — Они вместе работали в Комитете, — и посмотрел на Чингиза со значением: он понял, что имел в виду Джасоев, сам размышлял об этом, — крепкую бригаду собрал Гордый на фирме. Потом добавил не без досады: — Надо было обсудить все это, поговорить.

— Что обсуждать? И так ясно, — ответил Чингиз.

Он теперь не сомневался, что на фирме грядет тихий переворот. Главные силы прослеживались довольно четко: Феликс — Збарский — Гордый — главбух Остроумов… И сегодня, на этом совещании, многое обретет ясность. Когда возникла трещинка между ним и Феликсом? С образования «Кроны-Куртаж»? Затея с лесным комбинатом в Сибири рассматривалась на фирме как продолжение борьбы за самостоятельность. Не высунься Чингиз со своими интересами, никаких осложнений на фирме бы не было.

— Все в этом мире, Джасоев, происходит из-за баб. — Казалось, Рафинад прочел мысли Чингиза. — Ты сейчас о чем думаешь? Почему не можешь поладить с Феликсом?

— Почти угадал, — так же негромко ответил Чингиз.

— Все происходит из-за баб, — повторил Рафинад, обняв Чингиза за плечи. — Если раскидать завалы из наших проблем и забот, то увидишь — все из-за баб.

— Ну… может быть, у тебя с Феликсом? — не удержался Чингиз.

— Я имею в виду Лизу, жену Феликса, — Рафинад пропустил мимо ушей иронию приятеля. — Накручивает она князя. И против тебя, и против меня.

— Не думаю, — обескураженно ответил Чингиз. — Феликс самостоятельный человек.

— Нет окончательно самостоятельных людей, — ответил Рафинад. — Лиза — стерва. Многое идет от нее, убежден. Феликс даже сам не замечает, — Рафинад хотел еще что-то добавить, но его отвлек шум из приемной.

В кабинет вошли Гордый, юрисконсульт Ревунова, Платов, Забелин и еще несколько человек, руководителей важных структур фирмы.

Все приглашенные на двенадцать часов.

— А что, Виктор Степанович, говорят, что кредит проклюнулся в Коммунальном банке? — Феликс отыскал глазами Платова.

— Кто это вам сказал? — Громоздкий Платов пытался поудобней поставить свой стул.

— Ворона на хвосте принесла, — хихикнул Остроумов.

— Теперь я понял, почему тебя, Николаша, из КГБ турнули, — пробухтел Платов. — За разглашение тайн.

— Ну и тайна, — нахмурил белесые бровки Остроумов. — Что ж ты мне тайну-то эту раскрыл? — Он вновь захихикал, словно запрыгал воробьем.

— Обещанный кредит еще не кредит. Просили показать бумаги, предъявить залог, — Платов наконец уселся.

Феликс взглянул на Ревунову.

— Залоговая документация подготовлена, — пояснила юрисконсульт. — Для весомости я хотела указать и объект строительства лесного комбината в Тюмени…

— Неужели не хватит других гарантий? — недовольно прервал Феликс, искоса взглянув на Чингиза. — Слава Богу, материальных ценностей на большие миллионы.

— Сибирь далеко, проверить не просто. А на бумаге звучит солидно, — ответила Ревунова. — Психологический фактор.

Феликс пожал плечами.

Весть о том, что генеральный директор собирается оставить свой кабинет, многими воспринимались как «пуля», как хитрый ход, чтобы проявить отношение сотрудников к личности директора. И нечего торопиться, выскакивать со своим мнением. Все может оказаться далеко не так, как представлялось. Лучше помалкивать. Это правило прекрасно усвоили и старый партийный кадр Платов, и вскормленные опытом работы в Комитете госбезопасности Гордый с Остроумовым, и умница юрист Ревунова, и много повидавший бывший студент-химик Толик Збарский, да и вообще все, кто находился сейчас в кабинете. Даже Рафаил Наумович Дорман и Чингиз Григорович Джасоев — которым сам генеральный директор объявил вчера о своей отставке — не очень еще верили в это, делая вид, что не знают о причине, собравшей в кабинете столь широкое представительство. Вдруг за ночь что-то переменилось. Тем более что привычное активное делопроизводство, которое вел с утра Феликс Евгеньевич, как-то не вязалось с его намерением оставить кресло… Кое-кто приглядывался к поведению Гордого. Шеф отдела безопасности должен был бы быть в курсе событий. Но просторная лысина Семена Прокофьевича отражала лишь мутный солнечный блик, а усы спокойно лежали над веселой губой, выказывая обычное благодушие и расположение ко всем, кто находился в кабинете. И Виталий Андронович Забелин — помощник генерального директора по общим вопросам — без малейшего намека на смену власти что-то настойчиво доказывал «генералу», оттеснив в сторону маленького Остроумова. Забелин распорядился завезти на Бадаевский склад две фуры с шампанским, а транспортер второй день на ремонте, работяги отказываются носить ящики на руках, бастуют, требуют дополнительных денег…

— Что же вы хотите? — Феликс смотрел поверх головы своего зама на забавный рыбий плавничок, что венчал светлые воловики помощника. — Я должен решать ваши вопросы, Виталий Андронович?

— Прикажите главбуху, пусть подкинет грузчикам денег.

— Не дам! — легонько топнул ногой Остроумов. — У Забелина имеется свой фонд поощрения, в среднем ящике стола лежит целое состояние. А то на всякие подношения нужным людям хватает, а чтобы разгрузить две фуры, так нет.

— И это вы знаете? — вырвалось у Феликса с намеком на комитетское прошлое главбуха.

В кабинете засмеялись. Громче всех хохотал Гордый, гоняя солнечные блики по своей обширной лысине.

— Полноте, Виталий Андронович, — укорил Феликс помощника. — Что вам стоит достать из стола сотенку-другую, отремонтировать в короткий срок транспортер? Две фуры, это ж богатство. И если учесть, с каким трудом Дорман раздобыл шампанское…

— Все! Вопрос закрыт. К вечеру транспортер должен работать.

Остроумов и Забелин сучили ногами у стола генерального директора, точно петушки лапками, чем-то очень похожие друг на друга.

Вошла Зинаида со стопкой чистой бумаги. Ее приход извещал, что «прозвенел звонок», Зинаида вела стенограмму.

— По местам, по местам, — проговорил Феликс и закрыл папку с бухгалтерской документацией. — Итак, господа… Кажется, собрались все наиболее достойные люди нашей фирмы, — он оглядел присутствующих, задержал взгляд на юрисконсульте, которая собралась выйти покурить.

Ревунова вернула сигарету в коробок и положила коробок с зажигалкой на колено…

— Даже Виктор Степанович надел сегодня новую рубашку, — продолжал Феликс.

Он встал, уперся коленями о стол и застегнул просторный серый пиджак на одну пуговицу.

Вкратце обрисовав состояние дел на фирме — в целом вполне приличное, — Феликс подвел разговор к тому, что пора пополнить состав учредителей до его изначального, причем нечетного, количества, что желательно для решения важных вопросов. А собрал он руководителей фирмы, чтобы избежать кривотолков.

— Поступило заявление от руководителя отдела безопасности Семена Прокофьевича Гордого с просьбой ввести его в состав учредителей взамен выбывшего Геннадия Власова, — продолжал Феликс. — Кандидатуру Гордого поддерживает Анатолий Борисович Збарский.

Гордый осмотрелся с обычным веселым выражением, которое щедро отпечатала природа на его лице. Провел ладонью по гладкой своей черепушке. Его вид говорил — вот я, отличный парень, свой в доску. И добрых дел немало свершил для фирмы, успел. Только что лыс не в меру, так это уже от Бога.

Толик Збарский кашлянул, выпрямил высокую спину, сложил руки на груди.

— Семен Прокофьевич не нуждается в особой характеристике. Отдачу от его отдела фирма ощущает с первых дней образования. Лично я еще раз поддерживаю свою рекомендацию. Я за то, чтобы Гордый стал пятым членом держателей акций основного пакета, — Збарский призывно взглянул на Дормана и Джасоева.

В общем-то действительно никаких причин, чтобы проголосовать против, ни у кого из отцов учредителей не было, кандидатура вполне достойная.

— Есть еще одно заявление с просьбой ввести в состав учредителей на свободную вакансию, — ровно проговорил Феликс. — От нашего юрисконсульта Ревуновой Галины Кузьминичны. Вот такие дела.

В кабинете стало тихо. Ревунова сидела с непроницаемым видом, глядя на пачку сигарет и зажигалку, что покоилась на ее коленях.

— Галина Кузьминична тоже не нуждается в особой рекомендации. Всем известен ее профессионализм. Она, можно сказать, стояла у истоков организации фирмы, проводя учредительную документацию.

— За отдельную плату, — уточнила Ревунова.

— Это детали, — улыбнулся Феликс. — Должен заметить, что женское присутствие весьма облагораживает наш мальчишник. Голосуют, естественно, только отцы учредители. Нас четверо… Лично я за кандидатуру Галины Кузьминичны.

— Да, но… странно как-то, — пробормотал Толик Збарский. — Давайте проголосуем, — он обескураженно посмотрел на Дормана и Джасоева.

— Минуту! — поднялся Гордый. — Я снимаю свою кандидатуру, — он поклонился Ревуновой. И было непонятно — улыбается он или совершенно серьезен.

— Вот и хорошо, — подхватил Феликс. — Нет возражений у отцов учредителей? — Феликс сделал паузу. — Нет? Первый вопрос решили. Нас вновь пятеро. Поздравляю, Галина Кузьминична.

Все произошло настолько стремительно, что ни Рафинад, ни Чингиз не успели и порадоваться, отметив растерянное выражение лица Толика Збарского…

— Теперь хочу вернуться к свежей рубашке Виктора Степановича, — Феликс отошел от стола, сделал несколько шагов вдоль стены кабинета. — Платов предвидел праздник.

— Или похороны, — поправил Платов.

— Вот-вот. Ходят слухи о моей добровольной отставке. Я действительно хочу создать «Крону-банк» и на время должен целиком погрузиться в эти заботы. Уверен, что со временем «Крона-банк» снимет вопрос финансовой зависимости «Кроны» от посторонних банков, поможет создать мощную научно-производственную корпорацию «Крона», оставив торгово-закупочную деятельность. Даже людоедские налоги мы сможем смягчить с помощью своего банка. И если кое-кто думает, что я хочу просто больше заработать, он заблуждается. Я преследую стратегические интересы фирмы. И еще! В моем распоряжении контрольный пакет акций — пятьдесят один процент. Я думаю, что такое преимущество не может быть у лица, которое не принимает активного участия в работе фирмы. Это в конечном счете душит фирму, лишает ее, если хотите, нравственной основы. Если получаешь деньги, не заработав, лишаешь себя одного из самых чувственных удовольствий — распоряжаться нормально заработанными деньгами, я в этом уверен… Хочу передать свой пакет акций человеку, который стоял со мной на равных не только в дни организации фирмы, но и был моим личным другом на протяжении всей сознательной жизни. В то время у него не хватило средств на более солидный пакет. Теперь положение изменилось… Я хочу просить своего товарища — Рафаила Наумовича Дормана отдать мне свои девять процентов акций взамен моих пятидесяти одного, это первое. Второе! Хочу рекомендовать отцам акционерам, а косвенно и всем сотрудникам фирмы, принять в должности генерального директора фирмы Рафаила Наумовича. Совершенно уверен в его деловых качествах. Лучшей кандидатуры на должность генерального директора я не вижу.

К четырем часам Чингиз приехал на Охту, в обувной цех. Мастер Ашот Савунц сидел в стеклянной конторке и пил чай. Глаза его ласкали штабеля готовой продукции в серых невзрачных коробках, вперемешку с обувью, просто завернутой в бумагу. В цехе трудились двенадцать отменных сапожников, отобранных Ашотом из числа многих кандидатов. Каждый занимался своим делом на специально купленном оборудовании. Кто кроил верх, кто кроил низ, кто нарезал подошву. Модели — а их было четыре под женскую обувь и три под мужскую — собирались по лекалам самого Ашота Савунца, непререкаемого авторитета. Особенно Ашота радовал новый итальянский дозатор для склейки обуви. С его установкой в один и восемь десятых раза повысилась производительность…

— Что, Ашот, чай пьешь? — поздоровался Чингиз.

Ашот вскочил. Он рад был приходу хозяина, скопилось немало вопросов, надо было их решать. Ашот не докучал мелочными просьбами, даже добычу цветной кожи взял на себя, что оказалось самым трудным звеном в технологической цепочке. Сгодились старые связи. Да и земляков в Ленинграде появлялось все больше и больше — из тех, кто бежал из Баку, из Еревана, из Тбилиси… Люди предприимчивые, они быстро находили себе применение и, перестав жаловаться, старались взять судьбу в свои руки. И весьма преуспели. Но возникали проблемы, которые Ашот не мог решить самостоятельно. Например, администрация завода, к зданию которого примыкал обувной цех, собиралась отобрать два бывших каретника, которые Ашот использовал под склады. Пришли три парня из заводской сторожки. Парни сказали, чтобы сапожники убирались из каретников, каретники нужны под гараж. Навстречу вышло двенадцать сапожников, в фартуках и с ножовками в руках. Сапожники стояли молча за спиной Ашота Савунца. Парни убрались, прокричав, что подожгут цех. Ашот объявил, что взорвет завод, — сказывался сумгаитский опыт дипломатического общения. Этим пока все и закончилось. Ашоту нужны были не только каретники. Ашот планировал отгородить часть заводского двора, возвести там ангар, переместить в ангар некоторые службы. Тогда можно расширять производство — обувь продавалась неплохо, ее принимали за импортную, удивляясь сравнительной дешевизне.

Чингиз слушал мастера рассеянно. Проблема, на его взгляд, была не сложная, зависела от величины вознаграждения, которым придется одарить заводское руководство. «Почему я должен платить из своего кармана? — думал Чингиз. — Обувное производство не брокерская фирма, обувное производство на балансе «Кроны», вот пусть и обеспечивает «смазку» новый генеральный директор. Или его помощник Забелин, у того для взяток выделен целевой фонд, а кабинет заставлен импортными винами в роскошных бутылках, специально купленными для «ясака». Но Чингиз лукавил. Практически обувной цех как-то выскользнул из-под контроля «Кроны» и целиком работал на «Крону-Куртаж». Так что ясак заводскому начальству придется платить из своего кармана. Но это мало огорчало Чингиза, пустяки, мелочевка…

У Чингиза сейчас было приподнятое настроение. Поначалу, после совещания, досада точила сердце. Феликс мог бы часть своих акций передать Чингизу, он, как и Дорман, стоял у истоков фирмы. Но, поразмыслив, поостыв, понял: Феликс сделал мудрый ход: сохранил старый костяк фирмы, не дал ей развалиться. Что бы и случилось, приди к руководству Гордый… Дорман терпимей относился к вольностям «Кроны-Куртаж», наверняка он и Джасоев найдут компромисс в затее с лесным комбинатом в Сибири… Но ловок, ловок Феликс, ничего не скажешь! Начнись разговоры-пересуды вокруг отставки, растяни он во времени передачу своего кабинета, Гордый непременно бы создал общественное мнение, завербовал бы сторонников. И тогда неизвестно, чем бы закончилось сегодняшнее совещание. А так гласно, при всех — блиц-операция в два раунда: в первом послал в нокдаун Гордого, избрав Ревунову пятым «сенатором» без голосования и болтовни, второй раунд выиграл по очкам. Одарил Дормана могущественным подарком и щедро, широко расстался со своим креслом. В результате эффектного шоу народ простил Феликсу предательство — его уход в банковский бизнес. Надо отдать должное и Гордому, он хоть и проиграл, но красиво, по-мужски, без мелочных разборок, не то что Толик Збарский. Збарский полагал, что Феликс хочет избавиться от старых партнеров, особенно от своенравного Чингиза. Полагал, что Феликс укрепляет позиции с помощью своих, лично им принятых на фирму людей. Оказалось наоборот, Гордый даже не стал «сенатором», а не то что генеральным директором…

— Ашот, я приехал к тебе с просьбой, — проговорил Чингиз.

Ашот Савунц стоял перед хозяином, вскинув крупную свою голову, — он едва дотягивался ростом до груди Чингиза.

— Постараюсь выполнить любую твою просьбу, — ответил Ашот. — Ашот не какой-нибудь неблагодарный человек.

— Ашот, нужно пошить к девятнадцатому августа шесть пар обуви — три пары мужской и три женской. На каждой паре должен стоять знак, что обувь пошита на нашем предприятии. Я женюсь, Ашот, — Чингиз ждал, когда Ашот Савунц закончит распинаться в своих чувствах по поводу услышанной благой вести, но так и не дождался. — Я хочу сделать подарки — себе, отцу, будущему тестю, жене, матери и будущей теще. Шесть пар. К девятнадцатому августа.

Ашот поднес к носу сжатую ладонь и, попеременно выпрямляя пальцы, принялся высчитывать, сколько осталось дней до девятнадцатого.

— Сам буду шить, хозяин, — благоговейно проговорил Ашот. — Поеду к ребятам, отберу материал, заказ выполню. На подошве напишу «Фабрика имени Чингиза Джасоева».

— Это не надо, — засмеялся Чингиз. — Выбей на подошве инициалы каждого…

— Слушай, давай нарисую лицо! Принеси фотографии, клянусь детьми, — Ашот от нетерпения прищелкивал пальцами и закатывал глаза. — Только не на подошве, сам понимаешь, нехорошо. Сделаю рисунок на стельках, под целлофановой пленкой. Я такие туфли шил в Сумгаите инспектору райфо Алиеву. Он туфли на стене повесил. Один дома, другой на работе. Потом ходил по домам от «Народного фронта», искал, где живут армяне, я его душу мотал. Теперь, наверно, ходит босиком.

Ашот принес голландский каталог за прошлый, 1990 год и предложил Чингизу выбрать фасон. Плотные страницы альбома были нашпигованы красочными картинками с изображением туфель, ботинок, сапог, сандалий, разноцветными носками, запонками, галстуками…

— Да, вспомнил! — проговорил Ашот. — Звонил Балашов из Москвы.

— Почему сюда? — удивился Чингиз.

— На фирму, говорит, дозвониться не мог, там какое-то совещание. Говорит, что хорошо купил состав с кварцевым песком и направил его в Выборг, на завод. Слыхал, что в Выборге не хватает сырья для этих плиток.

— Правильно сделал, — одобрил Чингиз. — Пусть не думают, что «Куртаж» работает только на себя, — Чингиз захлопнул каталог. — Сам подбери фасон, в глазах рябит…

— Еще Балашов сказал, что биржа совсем уснула. Все ждут каких-то событий.

— Вот как? — Чингиз протянул альбом. — Каких событий?

— Говорит, везде военные, милиция. Люди напуганы. Домой собирается Балашов, говорит, все равно никаких сделок нет и на сердце тревожно. Нехорошая обстановка… Ладно, я жду фотографии.

Чингиз возвращался домой. Почти на каждой магистрали его подстерегали пробки, кажется, все население города пересело на автомобили и все ехали в том же направлении, что и он. Весть, переданная Ашотом, о тревожном настроении в Москве понемногу сглаживалась своими заботами. Чингиз уже улыбался. Представлял, с каким удивлением отец с матерью увидят свои изображения на стельках туфель. И Марина Петровна. И даже дядя Курбан, которого в этой жизни ничем не удивишь. Что касается Наргиз, то ее восторгу не будет конца. Она радовалась каждому цветочку, что приносил Чингиз. Кажется, она и впрямь его любит, а не только исполняет волю отца. Сам же Чингиз, кажется, совершенно растворялся, ему все нравилось, что было связано с образом Наргиз. Ее лицо, плечи, руки, красивые платья, что она всегда носила, удивительно красивые. Нетерпение овладевало Чингизом, а девятнадцатое августа виделось бесконечно далеким днем… Хорошо бы разыскать Хирурга, бывшего фарц-мажора Саенкова, пусть ударит по старым антикварным связям, разыщет какую-нибудь штуковину для подарка ко дню рождения Наргиз, за ценой Чингиз не постоит. Может, прямо сейчас и поехать к Хирургу, Чингиз хорошо помнит его дом и квартиру. Раздумывая, Чингиз вновь обратился мыслями к дяде Курбану. Новый расклад сил в «Кроне» позволял не торопиться с вмешательством фирмы «Градус» в сибирский бизнес. Дядя «давить» не станет, он и тогда без особого энтузиазма предлагал Чингизу концессию на разработку леса, не хотел вмешиваться в дела племянника. А теперь, когда Чингиз станет не только племянником, но и зятем, тем более. Но примечательно — Чингиз сам испытывал азарт и любопытство, как тот мужик, который головой пробил оболочку небесной тверди и выглянул наружу… Не решив ничего определенного относительно Хирурга, Чингиз направил автомобиль к своему дому.

Тень от стены еще держалась и размерами вполне накрывала автомобиль. Чингиз запер салон, включил автосторож и поднялся по приступкам своего подъезда.

Газет в почтовом ящике не было, что удивило. Обычно к вечеру ящик ломился от газет. Чингиз выписывал восемь наименований. «Почтари бастуют», — Чингиз слышал о какой-то смуте, что время от времени затевали работники связи, требуя оклад министра для рядового бегунка, но газеты пока доставляли регулярно. У Чингиза всегда портилось настроение, когда в ящике не оказывалось газет.

В лифте Чингиз вытащил из кейса ключи. Обычно он сдавал квартиру под охрану. И требовалась определенная ловкость, чтобы справиться с замком внутренней двери, не просрочить контрольное время. Он уже несколько раз винился перед бригадой захвата, которая, казалось, только и ждала промашки, чтобы содрать штраф. Ключ провернулся на один оборот, что насторожило Чингиза. Открыв наружную дверь, он увидел, что внутренняя вообще распахнута. В нос ударил запах жареного лука. Неужели вернулась хозяйка?! Старая галоша, могла бы и предупредить.

— Роза Михайловна, вы, что ли? — Чингиз оставил кейс и поспешил на кухню, пометив взглядом стопку свежих газет, поверх которых белел какой-то листок. — А я думаю, кто это в квартиру забрался?! — Чингиз перешагнул порог кухни и замер. — Вася?! Черт, такой…

Тюменский блатарь, бывший острожник и начинающий бизнесмен Вася Целлулоидов сидел у стола и ел яичницу с луком. Крепкие скулы шатунами ходили под дубленой кожей.

Чингиз обнял Целлулоидова за плечи. Запах лука перебил терпкий, солоноватый настой давно не мытой кожи, сальных волос и пота.

— Отпустили, значит? — Чингиз придержал дыхание и отошел в сторону. — Молодец, Вася… А я ждал, понимаешь, ждал. Не сегодня, так завтра. Меня предупреждали о сюрпризе. Дядя мой предупреждал, я так и знал, что речь идет о тебе, — Чингиз запнулся, засовестился, не станет же он говорить, что за всеми своими заморочками он даже ни разу не вспомнил о Васе Целлулоидове. — Ну, как ты там, рассказывай, Вася.

Целлулоидов отломил горбушку, прошкрябал ею по донцу сковороды, подгребая желто-золотистые остатки.

— Ты что, Вася, разговаривать со мной не хочешь? — опешил Чингиз. — Я тебя как брата ждал, — голос Чингиза дрогнул, он пересилил себя. — Ты до сих пор обижен на меня? Извини, брат, я знаю, это Гордый разнюхал о лесном нашем деле. У него друг комитетский в Тюмени работает… Извини, Вася, кто же мог подумать?

Целлулоидов отодвинул сковороду. Встал из-за стола, вышел в гостиную. Чингиз слышал, как поскрипывают половицы под его ногами. Ходил Вася недолго, а вернувшись на кухню, держал в руках свой фибровый чемоданчик с металлическими углами. Все дни, что Целлулоидов проводил в следственном изоляторе, чемоданчик ждал его под кроватью, храня Васино добро — майки, трусы, папиросы. И еще записную книжку с номерами телефонов людей, имеющих «вес» в Тюмени…

— Одолжи денег, рублей сто, — промолвил Целлулоидов. — Прилечу, сразу вышлю.

— Ты что, Вася! Тебе ж зарплата полагается, ты и за прошлый месяц не получил, — торопился Чингиз, безотчетно презирая себя, сам пока не понимая за что.

— Мне сейчас нужны деньги, — глухо проговорил Целлулоидов.

Чингиз достал портмоне, отделил сотенную купюру. Рука с зажатыми в пальцах деньгами зависла над столом.

— Положи на край, — сказал Целлулоидов.

— Не хочешь брать из моих рук? — уязвленно произнес Чингиз.

— Положи на край стола, — повторил Целлулоидов.

Чингиз положил деньги и убрал руку. Целлулоидов подобрал их, сунул в боковой карман серого мятого-перемятого пиджака. Чингиз отметил про себя, что уводили Васю в приличном темно-синем пиджаке. Видно, поменял в камере. Или заставили поменять. И вообще, облик Васи Целлулоидова изменился, он чем-то сейчас походил на… свою фамилию. Чингиз не мог понять, в чем дело. И лишь когда Целлулоидов прошел в коридор, понял — на Васе не было его темной шляпы. Предмет вожделения, атрибут его вертлявой, приблатненной внешности. Когда опера выводили Целлулоидова из квартиры, шляпа на нем была, Чингиз хорошо помнил…

Целлулоидов достал из кармана квартирные ключи, бросил на подоконник и, сухо сплюнув, вышел, хлопнув наружной дверью…

Позже, на стопке газет, Чингиз обнаружил гербовую нотариальную бумагу. Ту самую купчую, которой он, Чингиз Джасоев, жаловал блатаря на вольняшке Васю Целлулоидова пятой частью своего права на выруб и вывоз древесины по лесобилету.

Ростральные колонны стрелки Васильевского острова казались Егору Краюхину двумя могучими рогами на каменной башке гигантского буйвола, что спустился к Неве на водопой.

В свое время, когда проходил он службу в милицейском дивизионе, Егорушку Краюхина дернули по тревоге из казармы на Измайловском проспекте и направили в Ставропольский край утихомиривать каких-то крикунов. До драки дело не дошло, а вот буйволов Краюхин повидал. И всякий раз, когда попадал он к знаменитым колоннам, вознесшим над площадью медные ростры волшебных кораблей, Краюхину вспоминались рога буйволов. Наваждение, и только.

Хотелось курить. Краюхин достал сигарету из мятой пачки. Пальцы его ознобливо дрожали, уводя пламя зажигалки от кончика сигареты, пришлось напрячься, усмирить дрожь. Задание у Краюхина было не сложное, даже пустяковое — топтаться у Биржевой лестницы и следить, нет ли на пустынной по-воскресному площади подозрительных движений? Внимание Краюхина привлекал высокий мужчина в спортивной кепке с утиным козырьком. Мужчина прохаживался по. ту сторону широкой Биржевой лестницы, то исчезая, то возникая вновь.

Краюхин сомневался, правильно ли он понял по телефону задание: явиться к семи часам вечера на стрелку и наблюдать за обстановкой, — потому как никого из примелькавшихся рож в поле зрения не было видно, словно над Краюхиным пошутили. Почему именно это место выбрали для своих разборок криминальные группировки города, непонятно. Или прельщал простор — можно при опасности удрать на своих скоростных автомашинах. Или умиротворял вид, что открывался взору со стороны стрелки Васильевского острова. Тихим звоном, точно от лопнувшей струны, исходил далекий берег, мозаично выложенный каменными громадами домов. Ажурной перемычкой тянулся Кировский мост с левого берега к Петропавловской крепости, что золотой иглой прошивала низкое небо… Впрочем, вряд ли на бандитских толковищах обращали внимание на красоту творений великих зодчих, со своими проблемами бы разобраться.

В последнее время Краюхин все чаще подумывал о том, что пора завязывать с бандитским промыслом, не в его годы водиться с этими круторожими парнями, да и нрав у него, в сущности, был мирный, незлобивый. Правда, Краюхина особенно и не приобщали к своим грубым делам, но, как говорится, на карандаше у Ангела он значился. Выполнял мелкие поручения по сбору подати от ларечников, барменов и прочей шушеры. Дело спокойное, неторопливое. Являлся как инкассатор, брал заранее подготовленные пакеты с деньгами и уходил. Раз в месяц, со всех точек, обложенных налогом. Если возникали проблемы, сообщал старику Халдею, бывшему официанту ресторана «Метрополь». Халдей постоянно сидел дома, в своей квартире на улице Пестеля и являлся связником между рядовыми бойцами и руководством банды. Ему Краюхин и сдавал собранные деньги, по ведомости, Где аккуратно проставлены адреса точек, фамилии терпил и контрольные даты получения налога. Если, не дай Бог, время окажется просроченным, включался «счетчик», наподобие пени. И ждут, конечно, до разумных пределов, потом принимают меры. Но «меры» пока не принимались — терпилы платили исправно.

Еще год назад, когда судьба свела Краюхина с Ангелом и его ребятней, отношения в банде были куда более простецкие, никаких бюрократических инстанций в лице Халдея — в любое время суток можно было поднять с постели самого Ангела. Теперь все осложнилось. Случай с Нефедовым особый, слишком большими деньгами пахло, поэтому Ангел лично соизволил встретиться с терпилой. А теперь Ангел как бы отошел в сторону. И это очень не нравилось Краюхину, понимал, что Ангел подстраховывает себя — дает сильный козырь будущему адвокату. А Краюхину-то зачем ждать адвоката с прокурором? Краюхин и так может заработать себе на хлеб с маслом, не калека и не алкаш синеносый. И Вероника требовала, чтобы Краюхин порвал с бандитами, к добру не приведет, дурные сны ей об этом вещают. Сама Краюхина втянула в эту компанию, а теперь трубит отбой. Кто, как не Вероника, просила доставить посылки с азиатским зельем на Гражданку, к универсаму, радовалась, что хорошие деньги платят, а теперь трубит отбой. Правда, давно что-то к ее вагону не подносили посылок, видать, похватали тех косарей маковой соломки…

Краюхин отстранил сигарету и всей пятерней почесал горло, волосы бороденки трещали, словно сухие дрова в печи. В последнее время Краюхина донимала аллергия, нервничал Краюхин, терял покой. А после истории с племянником соседки Агафьи Львовны особенно. Напрасно он ввязался в это дело — навара никакого, сплошная нервотрепка. Правда, ему положен процент за наколку, но пока деньгами не пахнет — то ли Нефедов не выполнил обязательств перед Ангелом, то ли Ангел темнит, жадится, хоть это на него не похоже, — обычно после работы Краюхин без задержки получал свою долю. Или старый Халдей выплату зажимает? И спросить неловко, говорят, Ангел не любит, когда его достают с такими вопросами. Конечно, можно узнать у самого Женьки Нефедова, только тот слинял со всем семейством, спрятался за городом, на даче родителей жены, в Тосно. Краюхин хотел его навестить, даже адрес выведал у Агафьи Львовны, ссылаясь на то, что необходимо Нефедову важную информацию передать, а потом раздумал — не надо паниковать, Ангел Денег не замотает, не водится за ним такое, придет время — отдаст…

Краюхин тыльной стороной ладони погладил горло, стараясь успокоить зуд. Совсем он расклеился — и сердце ноет, и в правом боку пощипывает, под ребрами. Пожалуй, на это и можно будет сослаться, болею, мол, не могу такую нервную работу работать. Хорошо бы в больницу лечь, на обследование, а там, глядишь, и отстанут круторожие, забудут, что живет на свете Егор Краюхин, бывший санитар медвытрезвителя…

Краюхин огляделся. Все тот же пейзаж, все те же по-воскресному сиротливые автомобили, все тот же мужик в спортивном кепаре с утиным козырьком, что маячил с другой стороны широкой Биржевой лестницы. И тут Краюхина осенило — он даже присел от неожиданности, — а что, если именно этот тип и есть нежелательный соглядатай, присутствие которого на стрелке и должно быть выявлено?!

Краюхин втянул голову в поднятые плечи, перекинул сигарету в угол рта и, сунув руки в карманы куртки, направился расхристанной походкой вдоль Биржевой лестницы.

Мужчина стоял спиной, глядя в сторону Дворцового моста. И лишь Краюхин поравнялся, как мужчина резко обернулся, словно ждал. Лицо его формой напоминало остов гитары — суженное в висках, расширялось к подбородку. Раз увиденное, такое лицо надолго запоминалось…

— Парамоша?! — невольно воскликнул Краюхин. — Ты ли, нет?

Мужчина метнул в Краюхина быстрый взгляд, приподнял в удивлении брови, отчего низкий его лоб зарылся в складки морщин.

— Не узнаю что-то, — произнес мужчина, названный Парамошей.

— Так это я, Егорка Краюхин, просто бороду завел и усы, — наседал Краюхин, в то же время не очень желая тормошить память Парамоши.

— А… дружок Вероники? — без особой радости пробормотал Парамоша, видно, и ему эта встреча сейчас была чем-то в тягость. — Что же ты тут делаешь? Гуляешь?

— Гуляю, — подхватил Краюхин и добавил: — Жду тут одного… Как ты живешь, Парамоша, век тебя не видел.

— Ничего живу, — быстро ответил Парамоша. — Нормально.

— Не катаешься больше?

— Откатался. А ты как?

— Да вот, понимаешь, — замялся Краюхин. — Работаю на одной фирме, помогают кому делать нечего, — Краюхин заметил, что просторный карман джинсовой куртки Парамоши тяжело оттягивает пенал радиопереговорного устройства, Краюхин и сам не раз пользовался таким аппаратом, когда служил в дивизионе.

— Понятно, — промямлил Парамоша, накрывая карман широкой ладонью. — Передавай привет Веронике. — Он обошел Краюхина, направляясь к набережной.

Краюхин поплелся на свое место. Встреча его озадачила. Парамоша когда-то работал проводником на железной дороге, в одной бригаде с Вероникой. Сколько раз, наняв такси, Краюхин поджидал его с Вероникой, груженных фруктами и овощами, когда поезд возвращался с юга. Потом Парамоша уволился и куда-то исчез. Так и забылся, и вот, пожалуйста, неожиданная встреча — Парамоша, да еще с радиотелефоном. И, заметив, как по ступенькам скачками, высоко вскидывая длинные ноги, приближается знакомый рыжий парень, Краюхин обрадовался.

— Что, отец, спокойно все на Шипке? — Парень протянул руку, холодную и злую.

— Все в порядке, — ответил Краюхин. — Там мужик с радиопередатчиком, — Краюхин вскинул куцую бороденку в сторону Университетской набережной.

Рыжий парень обернулся и шмыгнул носом:

— Такой же шестерила, как и ты, только с другого берега. Я его уже приметил, когда вокруг обегал… Сейчас приедут.

— А мне что делать?

— Хочешь — уходи, хочешь — останься. — Рыжий поспешил вниз по ступеням и дальше, через площадь, к речному спуску, проверить — не затаилась ли там, у каменных львиных барельефов, какая-нибудь вражина.

«Когда же он успел все обежать?» — удивился Краюхин, задерживая взгляд на серой иномарке, что резко причалила к поребрику. Следом остановилась «волга».

Из машин никто не выходил.

Подъехали еще два автомобиля, иномарки, похожие друг на друга и цветом, и статью.

И тоже никаких признаков жизни, словно автомобили приехали сами по себе, без людей.

«Сколько же времени будут они там сидеть, при закрытых окнах, небось жарко», — с интересом подумал Краюхин и повторил вслух свой вопрос, обращаясь к рыжему парню, — тот уже вернулся на площадку и стал рядом с Краюхиным.

— Ждут кого-то. Наверно, дядю Федю, — рыжий парень закурил и поперхнулся. — Кх… кх… А вот и сам шкандыбает. «Авторитет». Так и есть… Кх… кх… Наверно, в троллейбусе приканал, скупердяй. — Кашлянув еще раз, рыжий парень указал глазами на сухонького старичка в берете. Припадая на палку, старикан резво шел вдоль фасада биржи. Едва он поравнялся с автомобилем, как дверцы всех четырех машин распахнулись, выпуская своих пассажиров — здоровенных парняг, большинство из которых были одеты в спортивную форму. Старикан поздоровался лишь с двумя мужчинами, одетыми аккуратно, даже торжественно, в светлые костюмы и при галстуках. В одном из них Краюхин признал Ангела. Уважительно подхватив старика под руки, Ангел и его «состязатель» — высокий, худощавый, явно кавказской внешности — направились через площадь к ростральной колонне…

Парняги сбились в группы, прислонив чугунные спины к хромированным бокам своих автомобилей и подставляя лица прощальному нежному солнышку.

Троица постояла немного у мраморного изваяния усталого Нептуна, потом с праздным видом гуляющих зевак двинулась к каменному спуску и вскоре скрылась из поля зрения…

«Где же Парамоша? Тоже ушел?» — вспомнил Краюхин своего стародавнего приятеля и оглянулся. Да, кажется, ушел…

— Что им там толковать, когда терпила уже выбрал себе «крышу», — бросил рыжий парень и засмеялся. — Да, дорого бы отдали сейчас чечены, чтобы взглянуть на терпилу. Надо было им не зевать, а самим упрятать терпилу, пока не отсосут свое, дуракам наука.

— Ты откуда все знаешь? — буркнул Краюхин. — Небось такой же шестерила, как и я, а все знаешь.

Рыжий смерил Краюхина презрительным взглядом красноватых глаз, опаленных медными ресницами, но промолчал и только сплюнул. Даже слюна его, показалось Краюхину, имела какой-то бурый оттенок.

В троллейбусе Краюхин присмотрел свободное место у кабины водителя, сел и прикрыл глаза в неверной дорожной дреме. Весь день сегодня оказался шебутным — то бегал по хозяйству, то вот, к вечеру, справлял задание. Так он и не дождался, чем закончится толковище, ушел. Судя по тому, как долго не возвращались «состязатели», разговор у них был крутой. Прав тот рыжий: сейчас толковать только воду в ступе толочь — Нефедов скрылся. Задача Ангела состояла в том, чтобы доказать правоту своих действий в отношении чеченов, оправдать гонорар, полученный от терпилы, отбить Нефедова от чеченов. Да, жирный кусок упустили чечены, неужто смирятся, признают доводы Ангела убедительными?

Троллейбус трясся на неровностях мостовой, урчал, утробно громыхал штангами, подвывал унформером, будто боялся отстать от собственных быстрых колес…

Краюхин поднял веки — где это он едет? Но взор не узнавал улицу — сознанием Краюхина сейчас владела новая мысль: жуткая, слепая и пронзительно заманчивая. Он пытался прогнать ее, даже передернулся всем телом. Но мысль клещом сидела в его многодумной башке…

Страшные силы сейчас разрывали Егорушку Краюхина — с одной стороны, ему хотелось отсидеться в троллейбусе, никуда не выходить, хотелось слиться с этим драным скрипучим креслом, а с другой стороны — Краюхин упирался кулаком о стекло кабины водителя, точно подталкивал его в спину, торопя и без того быстрый бег троллейбуса.

И дома Краюхин не нашел успокоения. Он бродил по комнате, не зная, чем себя занять, отвлечь от сладких мыслей предательства. Есть что-то упоительное в несовершенных поступках — будь то подвиг доблести, будь то предательство, возбуждались какие-то тайные струны души.

Или дождаться Веронику, посоветоваться, женский ум в таких вопросах что компас, это мужики решают сплеча. Нет, не дождаться ему Веронику, она возвращается из рейса завтра, к вечеру. До завтра Краюхин сойдет с ума…

Так он думал, переворачивая над столом ящик, в котором хранился разный бумажный хлам вперемешку с документами, с квитанциями, со счетами и прочей лабудой. «Всегда, когда специально что-то ищешь, — не найдешь», — бормотал Краюхин, просматривая каждую бумаженцию, коря себя за то, что не вел записную книжку, как все нормальные люди…

Из коридора донесся шорох. Неужели вернулась Агафья Львовна, так некстати. А он еще обрадовался, когда увидел, что в квартире никого нет, принял это за знак судьбы.

Краюхин поднял голову, прислушался, нет, все тихо.

Раньше, чем перевернуть лежащий ничком листик, Краюхин, казалось, ясно увидел список с номерами телефонов «ВЧ-8»: вагонного участка, дежурного инспектора, службы проводников… И замыкал список тот самый заветный номер.

Краюхин выпрямился, отошел от стола и, придерживая каждый шаг, ступил в прихожую. Приблизился к комнате Агафьи Львовны, постучал в дверь — не мешает лишний раз убедиться, что в квартире сейчас один. Вернулся к телефону, поудобней сместил аппарат, положил листок с номером перед собой и поднял трубку.

Шмелиный звук зуммера торопил Краюхина, не отпускал. Было еще не поздно. Еще можно отказаться, дернуть трубку на рычаг, смириться. Но рука его не слушалась, а глаза считывали номер, словно и рука, и глаза принадлежали другому человеку. И когда донеслись пунктирные сигналы вызова, было еще не поздно все поломать…

— Слушаю! — донесся грубый мужской голос. — Чего молчишь? Слушаю!

— Здорово, Парамоша, — выдавил Краюхин. — Это я. Егор. Не успел еще позабыть?

— А… Егор, — в голосе Парамоши слышалось облегчение. — Я, понимаешь, жду звонка от одной… вопрос решаю.

— Женишься, что ли?

— Наоборот, хочу рубануть концы, надоело. Так вот, Егор. Извини, я с тобой как-то торопливо обошелся, занят я был тогда, несвободен.

— Ничего, Парамоша, бывает, — выдавливал слова Краюхин. — Я тоже, признаться, был удивлен встречей… Сколько же мы не виделись?

— Много, Егор… Надо бы повидаться, посидеть за столиком. Ты еще с Вероникой?

— С ней, — ответил Егор раздумчиво — может, отложить главный разговор, встретиться, посидеть за столом, выпить, а там… — Дело у меня к тебе, Парамоша, — против воли выдавил Краюхин. — Серьезное дело.

— Ну говори, слушаю… Все радуюсь, что это не моя зазноба звонила, совсем пай духом… Слушаю тебя, Егор, излагай.

— Не знаю, как и начать, — вздохнул Краюхин. — Словом, есть у меня одна наколка для твоей братии, Парамоша. Они сейчас ради той наколки мать родную продадут.

— Какой братии, Егор, ты что-то путаешь, — голос Парамоши одеревенел.

— Не темни, Парамоша, я знаю, кому ты служишь, — наступал отчаянно Краюхин. — Чеченам ты служишь. И на стрелке ты службу справлял, как и я, Парамоша. Я тоже торчал там не случайно, — Краюхин слышал сиплое дыхание приятеля. — Мы с тобой ведь старые дружки, Парамоша, сколько вместе выпито, а? То-то. Если не будем помогать друг дружке, пропадем, — Краюхин передохнул и произнес решительно: — Так вот, Парамоша, я знаю место, где прячется от чеченов терпила. Тот самый, из-за которого сыр-бор разгорелся. Сходи, Парамоша, скажи своим начальникам. Если договоримся в цене — адрес тот будет ваш, Парамоша…

— На свадьбу я не пойду. Пусть думают, что у тебя нет жены. — Лиза чистила рыбу, стреляя чешуей по стенкам мойки. Рыба выскальзывала, плюхалась в миску, плеская брызгами мутной воды в стоящего рядом Игорька. — Отойди в сторону, сколько раз тебе повторять?! — Лиза изловчилась и отодвинула коленом малыша.

Игорек захныкал. Ему было скучно в городе, сейчас самое время жить на даче, нет, бабка привезла его в город. У Марии Александровны возникли проблемы с пенсией, она забросила внука на Мойку и отправилась к себе, в Веселый поселок, с тем чтобы завтра, в понедельник, с утра заняться пенсионными делами…

— Не люблю рыбу, — канючил Игорек.

— Что ты вообще любишь?! — Лиза метнула взгляд на сына, задев как бы ненароком и мужа.

Феликс забился в угол тахты с газетой. Казалось, он пропускают высокий голос Лизы мимо ушей…

— С каким лицом я появлюсь на этой свадьбе, если ты не удосужился взять меня с собой на концерт?! — продолжала Лиза.

Феликс недоуменно вскинул брови. Если хочешь к чему-то придраться, то повод особенно выбирать не надо — говорил его вид.

— Прости… но это не твоя свадьба, ты лишь приглашена, как и многие другие. Что касается концерта, то я тебе все уже объяснил, — он вновь уткнулся в газету.

Феликсу не хотелось вступать в перебранку, лепить вялые и ленивые слова, точно мыльные пузыри. С той давней уже поры, как Феликс вернулся от матери, у которой прожил почти месяц, он испытывал равнодушие к нелепым склокам, что сваливались на него неожиданно и обильно. Ему казалось, что Лиза больна, что ее клекот есть не что иное, как прорыв болезненной истерии. Он и вернулся на Мойку не только оттого, что скучал по Игорьку, но и от чувства вины перед Лизой, чувства, которое испытывает здоровый человек перед больным. Сколько раз он клял Рафинада за то далекое уже сватовство. Кто, как не Рафинад, его убедил, что Лиза — судьба Феликса и нечего брыкаться. Феликс отнесся к своей женитьбе равнодушно и покорно. Удивительно, как в одном человеке сочетались энергия, ум, настойчивость в достижении цели и полное благодушие в личной жизни.

Лиза его подавляла непредсказуемой глупостью поведения. А ведь она была не глупа. Ум ее отличался какой-то избирательностью. Практичность во всем, что не касалось личной жизни, и особая косность, негибкость во всем, что касалось ее отношений с Феликсом. Вернейший признак, что не только нет любви, но и не было любви. Нередко долгие браки потому и долгие, что замешаны на равнодушии друг к другу. При любви острее ощущаются компромиссы, а без любви отношения сглаживаются, лишаются запаха и цвета, без любви прощаешь все, миришься со всем… В то же время подобное равнодушие часто порождает самые злые скандалы, как реванш за нелепо уходящую жизнь, как месть.

Интуитивно Феликс догадывался, почему Лиза возненавидела Рафинада, — она не могла ему простить участия в своей судьбе. Смирившись с Феликсом, она Мстила Рафинаду. И в этой безотчетной мести ей хотелось рассорить старых приятелей. Особенно она недолюбливала Чингиза, хотя тот никакого отношения не имел к их прошлой жизни и, более того, старался угодить Лизе. Вероятно, в неприязнь к Чингизу она вкладывала частицу нелюбви к Рафинаду…

У алогизмов есть своя логика. Нередко сложное поведение скрывает простецкую первопричину. Скаредной по натуре Лизе казалось, что добряка и растяпу потомка князей Шаховских бессовестно обманывают и обирают черные силы в лице представителей двух нацменьшинств — Дормана и Джасоева. Едва узнав от Феликса, что возникла идея организации банка, Лиза проявила бурную активность, видя в этом перст судьбы. Банк отвлечет Феликса от «Кроны», а там, кто знает, деловое соперничество — штука коварная, непредсказуемая, она даже братьев разводит по разным углам. Зачем ей это было надо? Зачем?!

— Послушай, в десять часов салют в честь Дня авиации, — Феликс поднял голову от газеты. — Пожалуй, я схожу с Игорьком к Неве.

— Хочу на салют! — взбодрился Игорек. — Хочу с папой на салют. А рыбу не хочу.

Они смотрели на Лизу в четыре глаза, так удивительно похожие между собой.

— Идите, — пожала плечами Лиза и добавила неожиданно: — Я бы тоже пошла, если б не эта гадкая рыба.

— Не хочу рыбу! — радостно завопил Игорек. — Хочу на салют всей семьей.

Лиза засмеялась и лукаво посмотрела на Феликса — возьму и пойду с вами, всей семьей так всей семьей.

— Что по телику сегодня? — проговорила Лиза, словно и не было никаких обид.

— Баскетбол буду смотреть, — ответил Феликс. — Без пяти двенадцать, международная встреча, — и подумал с досадой: «Перед ней я как голый в бане — беззащитный и робкий, черт бы меня побрал совсем».

Домой они воротились в одиннадцать. Игорек спал, на ходу подволакивая ноги.

— Придуряется, — подозрительно произнес Феликс.

— Нет, — ответила Лиза. — У него твой характер, придуриваться он не будет.

— Благодарю тебя. Ты сейчас на редкость добра ко мне.

— Ночь близится, Феликс, ночь. К ночи женщины добреют, тщат себя надеждой, — Лиза засмеялась. Когда она смеялась, лицо ее преображалось, глаза теплели, ласкали добротой и нежностью.

— Все равно, пока не посмотрю баскетбол, в спальню ты меня не загонишь, — засмеялся в ответ Феликс, нашаривая в кармане ключи.

Сизый свет прилип к наружным стеклам окна. Словно отблеск ракет и фейерверка ликующей Петропавловской крепости.

Поспешно скинув туфли, Феликс продел ноги в домашние шлепанцы и, прихрамывая, поспешил в гостиную, включил телевизор. Суровым голосом диктор извещал, что в дальнейшую программу вечерних передач внесены изменения — сердце Феликса екнуло — вместо международного баскетбольного матча будет показан кинофильм «Невозвращенец»… Что?! Почему?! Какой еще там «Невозвращенец»?!

— Продам телевизор! — крикнул Феликс в пространство квартиры. — И все! — Он выключил телевизор и направился в комнатку Игорька. — Как тебе нравится? Отменили трансляцию матча из-за какого-то фильма, черт бы их подрал!

— Мне бы твои заботы, — ответила Лиза. — Скажи этому человеку: если он не ляжет в постель, я не знаю, что с ним сделаю.

«Этот человек» угрюмо сидел на низеньком стульчике, пропустив ладони в стиснутые колени.

— Хочу рыбу, — канючил Игорек. — Я очень люблю рыбу.

— Ну? Как тебе нравится? Бабушке надо памятник поставить, как она с ним управляется? Двенадцатый час ночи, какая рыба?!

Игорек искоса погладывал на мать — не перегнуть бы палку, с мамой разговор короткий — даст подзатыльник и уложит в постель.

— Хочу рыбу, я очень люблю рыбу. Я, может быть, мечтал прийти после салюта домой и покушать рыбу, — не сдавался Игорек.

— А не мечтал ли ты получить затрещину и лечь в постель? — Лиза сдернула Игорька со стульчика.

Феликс вышел, он не любил быть свидетелем решительных методов воспитания. От него здесь было мало толку, наоборот, своей мягкотелостью он вносил разлад и смуту в разборки между Лизой и хитрым карапузом…

Феликс вернулся в гостиную, приблизился к окну. Щемяще-беззащитно пласталась внизу пустая набережная Мойки. Какая-то собачонка непонятной породы принюхивалась к тумбам ограды. Плоский прогулочный катер пасся у «дачной» деревянной пристани. Палуба катера была пуста, лишь несколько человек тесно сидели перед экраном переносного телевизора. Экран мерцал свинцовым светом, донося невнятные звуки фонограммы вперемешку с посвистом соловья, непонятно как попавшего в самый центр города… «Что их так заинтересовало? — подумал Феликс. — Может быть, на студии передумали и решили вернуться к баскетболу?» — и он включил свой старенький преданный «Горизонт».

Звуки ожили раньше изображения. И пока наливался цветом экран, Феликс услышал диалог — кто-то уговаривал кого-то спрятать какие-то списки… Феликс сел в кресло. Фильм захватил его сразу и намертво. По сюжету герой фильма, популярный тележурналист, заполучил списки людей, готовивших государственный переворот. Боясь оглашения списков, журналиста преследуют люди из Комитета госбезопасности, допрашивают, пытают, желают отнять списки. Военные — большинство из которых, видимо, и входило в те списки — готовятся совершить переворот… Сон героя фильма переплетается с явью… Танки на улицах города. Разъяренные толпы людей с какими-то вывернутыми лицами бушуют на площадях, гремят выстрелы убийц… Страх и предательство. Военные делят между собой власть. Отчаяние кружит над городом… Казалось, тонет в океане громадный пассажирский корабль… От того, что происходило на экране, цепенело сознание, сбивалось дыхание. Страх тяжелил мышцы рук и ног. Отчего возник такой шоковый эффект?! В последнее время возросло ощущение опасности. Слухи обретали реальность, и наоборот — реальность вязла в трясине молвы и слухов. То, что происходило в самой «Кроне», отзывалось слабым эхом глобальных процессов, происходящих в стране, раздираемой конфликтами. Пустые магазины, толпы беженцев на улицах, бандитский беспредел, безденежье и отчаяние людей. И сам город, некогда краса и гордость Европы — Северная Пальмира, — своими обветшалыми домами, разбитыми улицами, словно изнасилованный, лежал под пологом пронзительно прекрасной августовской ночи, прошитой посвистом одинокого соловушки…

В гостиную вошла Лиза, остановилась на пороге.

— Переворот, — Феликс не сводил глаз с экрана.

— Доигрались, — Лиза присела у двери на стул, по-бабьи скрестив руки у груди.

Так они просидели до конца фильма. Тихо, неподвижно. И еще какое-то время, уже перед слепым экраном, казалось, все еще дымящимся смрадом. Подавленные и растерянные.

— Мне страшно жить в этой стране, — проговорила Лиза. — Мы плохо кончим, Феликс, я чувствую.

Феликс подошел к Лизе, обнял ее гибкие плечи. Обычно зеленые глаза жены сейчас посерели, расплылись в тоске. Жалость и нежность овладели Феликсом…

— Уедем из России, Феликс, — продолжала Лиза. — Ты талантливый, умный. Я тоже на что-то еще сгожусь. Да и деньги какие-то есть, на первое время хватит…

— И связи завелись, — в тон подхватил Феликс. Мгновение назад он и не думал об этом.

— Выплывем, Феликс, не пропадем, — Лиза прикрыла ладонь мужа длинными холодными пальцами. Феликс встряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Ладно! Что это с нами? А все фильм… Пошли спать, Лиза, пошли спать. Второй час ночи. Не думаю, что все так страшно. Кино, вино и домино.

— Страшно, Феликс. Проклятая страна. И вся история ее — сплошная кровь, зависть, пьяные драки. Все люди живут как люди, только мы словно Богом прокляты. Столько лет прошло после войны, вся Европа встала на ноги, а мы только злобой исходим и в собственном дерьме копаемся, — полушепотом торопилась Лиза. — Недаром отсюда бегут.

— Перестань, перестань, — растерялся Феликс. — Что ты так, на самом деле? Не все бегут… Пошли спать… Куда бежать? Из своей страны!

— Мы не любим свою страну, мы не любим то, что называется Россией. Тех, кто ее любил, давно уже извели. Мы любим себя на этой территории. Только самих себя, такой у нас характер. А говорим, что любим Россию. Такие мы люди… Назови среди наших лидеров хотя бы одно уважаемое имя? Все они или бывшие коммуняки-перевертыши с оловянными глазами и тряпичной душой, или новоявленные демократы со звериным обонянием — чуют стервятники, что пришло время охоты. Что можно поживиться, сорвать куш на всю оставшуюся жизнь. Сейчас время гиен, Феликс… И я очень боюсь, — голос Лизы стал стихать. — За тебя боюсь, за Игорька…

— Хватит, хватит, — мягко произнес Феликс. — Рыбу-то пожарила?

— Пожарила, — вздохнула Лиза. — Хочешь?

— Конечно. Игорек спит?

— Уснул, поросенок… А выпить хочешь?

— Кажется, хочу, — кивнул Феликс. — Устроим небольшой пикник.

— Тебе завтра вставать в семь.

— Встану позже. Я не генеральный директор, можно расслабиться. Пусть теперь Рафаил встает в семь.

— Да, подсуропил ты ему, — Лиза устремилась вперед вытянутым извилистым коридором, стараясь упредить возможные вопросы Феликса.

А Феликс и не хотел задавать вопросы, пустое. Он хотел поскорее занять свое место в углу просторной и уютной кухни, есть рыбу и пить вино большими глотками, хотел отойти от фильма…

Вино оказалось кисловатым. Но все равно — холодное, оно остужало горло и льдисто ухало куда-то в глубь живота, тотчас разливаясь жаром.

— Хорошо сидим, — Феликс выбрал сочный кусок рыбы и переложил на свою тарелку. — Представляю, какой едой будут завтра вечером угощать на свадьбе, — он лукаво взглянул на жену.

— Почему завтра? Уже Сегодня, — произнесла Лиза. — Но только не меня. Хочешь — иди, я не против.

— Лиза-а-а, — протянул Феликс. — Ты ведь умница.

— Все, все! Только не об этом, — резко прервала Лиза. Феликс вскинул руки и развернул ладони — сдаюсь, молчу, не буду.

— Не состоял, не участвовал, не родился, — дурашливо проговорил он. — Всякий раз, общаясь с тобой, мне кажется, я составляю анкету на благонадежность. Это утомительно, Лизок.

— Жена Рафаила тоже будет на свадьбе?

— Думаю, что да, — ответил Феликс после неуловимой паузы.

— Ты неравнодушен к этой особе, — усмехнулась Лиза.

— Почему ты так думаешь?

— Женщина не думает, она чувствует.

— Ну, знаешь, — резко взвинтил себя Феликс. — Совсем уже… готова ревновать меня к телеграфному столбу.

— Ну… судя по твоему описанию, она не такой уж и столб, эта Инга.

— Ли-и-иза…

— Почему, почему ты принял ее на должность директора магазина?!

— Магазин в ведении Дормана, подчиняется торговому отделу. И Дорман сам вправе распоряжаться кадрами.

— Без твоей резолюции?

— Не мог же я ему отказать в таком пустяке, — с досадой проговорил Феликс и отодвинул тарелку. — Полно костей, а тут еще ты… В кои веки раз сидим с тобой.

— Едим рыбу, пьем вино, — засмеялась Лиза. — Успокойся. Может быть, мне нравится, что мой тюлень расшевелился, приударил за другой женщиной, пусть даже и женой приятеля.

— Ты просто больна, — вскипел Феликс. Его реакция, резкая, ужаленная, невольно выдала душевное смятение. Нижняя губа зависла, показывая розовые десны, на щеках выступили пятна, превратив приветливое и мягкое лицо в маску отчаяния.

— Вуаля! — с растерянной насмешливостью произнесла Лиза, не ожидавшая такого ответа на, казалось, невинные свои слова…

Феликс закинул руки за голову — в подобной позе сон наступал быстрее. Пододеяльник источал запах свежести и крахмала. В этом отношении Лиза была на высоте — новинки бытовой химии тотчас занимали достойное место в ее хозяйстве, серьезно сокращая зарплату. Даже мать Феликса — чистюля и аккуратистка Ксения Михайловна — тут опускала руки…

Чеканные дубовые листья на обоях барельефно выпирали из стены, освещенные предутренним размытым светом. Феликсу казалось, что он спрятался в шалаш и никто никогда его здесь не найдет. Но быстрые шаги Лизы развеяли иллюзию.

— Теперь я понимаю, почему ты решил заняться банком, — громко говорила Лиза, укладываясь в постель. — Ты оставил «Крону», чтобы не искушать себя этой дамочкой.

— Мелко, Лизок. Спи, скоро рассвет, — протянул Феликс нарочито сонным голосом. — Такое может придумать только извращенный ум.

— Извращенный ум?! — воскликнула Лиза. — Кто тебе звонил домой в тот вечер, когда ты, пьяный, устроил мне сцену и отправился ночевать к своей мамаше? Не эта ли особа?

— Вспомнила! — изумился Феликс и, приподнявшись, посмотрел на Лизу. — Прошла целая вечность, а ты все помнишь?!

Ее расширенные в гневе глаза светлячками светились в сизых сумерках комнаты. Ночная рубашка сползла, оголив плечо и грудь с темным соском.

— Это просто расточительство, — продолжал Феликс серьезным тоном. — Такое невостребованное богатство! — Он легко перегнулся и прильнул ко рту Лизы, обратив в невнятное мычание ее бранчливые слова.

Лиза крутила головой, пытаясь увернуться, договорить, но безуспешно — ее тут же подлавливали большие и жадные губы Феликса, в то время как руки жестко и уверенно покоряли мечущееся тело, ловко стягивая крепкую ткань ночной рубашки. Лиза особенно и не сопротивлялась. Продолжая что-то выговаривать, она помогала Феликсу, податливо подставляя себя, — казалось, в ней борются два существа: та, добрая, влекущая, с испуганным взором у погасшего экрана телевизора в гостиной, и другая — неуживчивая, подозрительная, с горящими угольками в глазах. Внезапно ее тело обмякло, сдалось, растянулось на белой простыне, принимая на себя горячее и упругое тело Феликса.

Обхватив шею Феликса руками, теперь уже она ловила его губы и лепетала какие-то слова. Влекомый сладостной дрожью, Феликс приподнял голову, вбирая взором близкие знакомые черты лица. Черты эти, казалось, непостижимым образом меняли свою форму, превращаясь в другой облик — желанный, запретный облик Инги. Превращение это распаляло, придавая особую страсть. Лишь боязнь произнести вслух другое имя сковывала и пугала. Сердце его колотилось.

И тут сознание приняло посторонний звук — резкий и тревожный.

— Телефон, — прошептала Лиза. — Что-то случилось. Телефон звонит.

— Какой телефон? — в забытьи пробормотал Феликс.

— Телефон, не слышишь?! Что-то случилось, — голос Лизы тревожно трезвел.

— Какая-нибудь ошибка, — отозвался Феликс, но тело уже отяжелело.

Досада и злость охватили его. Протянув руку к стоящему подле постели аппарату, Феликс снял трубку.

— Включи радио! — раздался голос Рафинада. — «Свободу»! Быстро! — и Рафинад повесил трубку.

Розыгрыш?! Не может быть. На часах четверть пятого утра.

Лиза молчала, зарыв подбородок в одеяло…

Предчувствие беды выбросило Феликса из кровати. Радиоприемник темнел на секретере. Искать волну не пришлось — частота «Свободы» отслежена давно и прочно.

— Что случилось? — прошептала Лиза.

Феликс усилил звук. Далекий мюнхенский диктор глуховатым голосом передавал сообщение московского корреспондента радиостанции «Свобода»:

«Танки движутся к Москве… Отдан приказ войскам… В шесть утра ожидается заявление Советского правительства о низложении Президента Горбачева… Военно-политический путч… Реставрация коммунистического режима… Образован Государственный комитет по чрезвычайному положению — ГКЧП… Президент арестован и, вероятно, убит…»

— Боже мой, — обомлела Лиза.

— Доигрались, сукины дети, — выдохнул Феликс и присел на край серванта. За стеклом хрустально звякнули бокалы.

— Осторожно! — вскрикнула Лиза. — Разобьешь!

Феликс поднялся, придвинул стул и тяжело опустился на него.

— Доигрались в демократию, болтуны, тряпки, демагоги, фигляры, — шептал Феликс, приблизив ухо к рифленой ткани динамика. Он впитывал каждую фразу прилежного диктора. Гнев душил Феликса. — Красовались друг перед другом, петухи кастрированные… Теперь эти ребята покажут кузькину мать, пересажают к чертям собачьим, перестреляют. Они-то не станут церемониться. Хватит, поиграли в демократию…

Лиза, босая, в накинутой на плечи ночной рубашке, подошла и встала рядом, отстранив от уха светлую прядь.

— Розыгрыш, — проговорила Лиза. — Продолжение кинофильма. Не может быть подобного совпадения. Что они, идиоты — показывать такой фильм перед переворотом? Чистый розыгрыш…

«Но почему молчат наши радиостанции? — метались в панике Лизины мысли. — Неужели и вправду убили Президента?»

— Помолчи! — цыкнул Феликс. Сообщение повторялось. Словно кружение колеса. Все тот же глуховатый, доброжелательный голос предвещал долгую ночь, которая опускается на Европу…

Феликс выключил радио, лег в постель. Легла и Лиза.

Тишина обволакивала комнату. Тишина густела, закладывала уши, смеживала веки…

— Продумай, какие вещи мы возьмем с собой, — промолвил Феликс в тишину. — Возможно, придется бежать к финнам. На машине доберемся часа за три.

— Ты серьезно?

— Как никогда. Не понимаешь, что происходит? Первой костью, которую бросят они народу, будем мы, предприниматели-кровососы.

Лиза сдавила пальцами лоб.

— А квартира? — прошептала она. — Только сделали ремонт.

— Вот и скажи им об этом, — Феликс обернулся и посмотрел на Лизу долгим взглядом — шутит она или прикидывается? Затем встал и направился в коридор.

На кухне приглушенно хрипел круглый ретранслятор. Феликс повернул тумблер.

«…идя навстречу требованию широких слоев населения о необходимости принятия самых решительных мер по предотвращению сползания общества к общенациональной катастрофе… ввести чрезвычайное положение… на срок шесть месяцев с четырех часов утра по московскому времени девятнадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года…»

Феликс взглянул на часы. Было десять минут седьмого. Выходит, он уже два часа и десять минут живет при новой власти…

Внутренний двор дома по улице Гоголя, в котором размещалась «Крона», напоминал пруд под сильным дождем. Беспорядочно переходя от одной группы к другой, кучковались люди. И в каждой группе, подобно кругам на воде, распространялись новые слухи, версии, факты… Ждали генерального директора Рафаила Дормана. Тот ушел к Мариинскому дворцу прояснять обстановку, предварительно разогнав по объектам сотрудников, чьи рабочие места находились в других районах города, — предупредить воровство и грабежи в такой мутной водице.

Последней со двора уехала Инга, к себе, в магазин на Московском шоссе. Спать уже не хотелось, она хорошо вздремнула у Рафаила в кабинете на двух креслах, составленных вместе.

На фирму они ввалились сразу же, как свели пролеты Дворцового моста. А все упрямство Рафаила — ведь рядом были две крыши — ее комната и на худой конец квартира на площади Труда, у родителей. Нет, решил Рафаил, в такой ситуации он обязан быть в конторе.

Все началось вчера, в выходной день. Часов в десять вечера они отправились в Репино, в «подпольный» ночной клуб. Прошел слух, что в клубе работали девочки из Швеции — «Северные наложницы», со своей рок-группой «Тощие ребята». Разыскивая клуб, они утюжили Карельский перешеек от Лисьего носа до Зеленогорска, пока случайно у бензоколонки не повстречали «шевроле» бармена Сени из гостиницы «Пулковская». Сеня и выручил, предложил ехать за ним. Так они и приехали на какую-то дачу, окруженную множеством автомобилей. Крепкие ребята преградили им дорогу, но Сеня заступился, он тут был человеком признанным. Билеты продавали за калиткой — деньги оставляли на столе, за которым сидела девица с немыслимо красными губами. Рафаил не осрамился — уплатил и за Сеню, отблагодарил усердие бармена.

Гостей пригласили на лужайку, к бревнам, заменяющим стулья. «Афера, — шепнул Рафаил Инге. — Ребята крутят динамо…» Но все оказалось более чем прилично. Впечатление улучшилось уже при виде фуршета. Смазливые девочки в черных узорных колготках подносили к бревнам закус на картонных тарелках и бутылки с пепси-колой. Рафаил повеселел и подмигнул Инге. А когда на лужайку вышли «Тощие ребята» с инструментами и ударили по своим струнам, настроение и вовсе улучшилось. «Наложниц» встретили громом аплодисментов и совершенно прекрасным настроением… Одно обескураживало: «наложницы» между собой переговаривались на чисто русском, но Бог с ними, у каждого свой бизнес.

В город вернулись незадолго до конца разводки мостов.

Остановились, выключили двигатель. Было удивительно тихо. Словно призраки, скользили по Неве чумазые баржи, вынюхивая черными носами распахнутые створы в светлой утренней воде.

Рафаил врубил радиоприемник и ахнул. Потом он выскочил из машины, побежал звонить по телефону Феликсу. А Инга, оцепенев, слушала голос мюнхенского диктора, безучастно фиксируя взглядом суету у стоящих рядом автомобилей, вероятно, их хозяева тоже прослушали сообщение. «Да, хороший свадебный подарок преподнесли Чингизу», — проговорила Инга, едва Рафаил вернулся в машину. Рафаил нетерпеливо поглядывал, как усмиряют вздыбленную спину. моста, и приговаривал: «Это конец, Инга. Всему конец…» Приехав на фирму, Рафаил составил кресла, уложил Ингу, а сам принялся собирать какие-то документы и складывать их в мешок… Вскоре явился Феликс. Он помогал Рафаилу отбирать бумаги. Сквозь дрему Инга слышала их тихий разговор. Речь шла о том, где спрятать договора, счета, какие-то акты, соглашения. На первое время решили спрятать документацию на даче Феликса. Как раз Феликс собирается туда ехать — отвозить сына и бабку — пусть пока сидят за городом. И если придется бежать, то дача сократит дорогу до Финляндии километров на сто. Инга притворялась спящей, она старалась избегать общений с Феликсом при Рафаиле. Феликс ушел, прихватив с собой мешок… Инге все это казалось диким, нереальным. Какой мог быть при этом сон?! Выходит, она не спала почти сутки. И теперь вот спешила на работу, в магазин…

Автомобиль подъезжал к Сенной площади словно бы с неохотой. Инга подметила, что в районе Сенной автомобиль всегда начинал нервничать, рычал, дергался на дряхлом, отжившем свое асфальте. Сколько лет площадь корежил долгострой — грязный, безобразный, унижающий своей тупостью и чванством любого, кто попадал в этот район города…

— Ненавижу это место, — буркнул продавец Фима.

Фима сидел за спиной Инги и грыз яблоко.

— Я тоже, — вздохнула Инга. — Надо было ехать по Фонтанке.

— Как-то я зевнул, — согласился рулила Садчиков, охранник магазина. — А все эти наши утренние новости… Кое-кто крепко обрадуется, давно ждут…

От тряски что-то сместилось в автомобильном радиоприемнике, и в салон ворвался строгий мужской голос: «…к этим мерам относятся… запрет на проведение собраний, митингов, уличных шествий…» — голос пропал.

Инга принялась щелкать кнопками на панели радиоприемника. В динамике что-то заскрежетало, и через паузу вновь прорвался тот же голос: «…ограничение и запрет на использование множительной техники, а также радиотелепередающей аппаратуры, видеозаписывающей техники, изъятие звукозаписывающей техники. Установление контроля за средствами массовой, информации… — вновь голос пропал. Инга яростно стукнула ладонью по панели. — Мы передавали обращение командующего войсками Ленинградского военного округа, коменданта города Ленинграда, генерал-полковника Самсонова», — очнулся радиоприемник и вновь уснул.

— Поворачивай назад, на фирму, — приказала Инга шоферу.

Садчиков одобрительно кивнул, выгнув крепкую шею, поросшую светлым детским пушком. Возвращались они по Фонтанке, удивляясь малому количеству автомобилей в это расхожее время дня. Улицы словно ветки деревьев, с которых облетели листья. И двор фирмы пустовал. Сотрудники собрались в кабинете генерального директора. Кто не вместился — стояли в коридоре и, заметив Ингу, старались пропустить ее в кабинет.

Чингиз Джасоев расположился у дверей, на месте, что обычно абонировал Рафинад до своего директорства. Чингиз подвинулся, уступая Инге половину своего места. Он был в темном вечернем костюме и крахмальной сорочке, манжеты которой, помеченные белыми запонками, выпирали из укороченных рукавов…

— Не могли выбрать другой день для переворота, — шепнул Чингиз. — На двенадцать заказан Дворец бракосочетаний. Я и оделся на всякий случай, небось домой уже не попасть.

— Боюсь, тебе не попасть и. во Дворец бракосочетаний, — в ответ шепнула Инга.

— Кажется, что это игра, — вздохнул Чингиз. — Что все закончится к обеду…

В кабинете стоял сдержанный рокот голосов. Люди старались помалкивать, словно взвешивали свое поведение — не промахнуться бы, не сказать что-нибудь не то.

Семен Прокофьевич Гордый сидел у края стола подбоченившись. Его обычно улыбчивое выражение лица по причине поднятых кончиков усов на сей раз сменилось угрюмостью — то ли кончики усов опустились, то ли слишком уж серьезен был сейчас шеф отдела безопасности. Из всех, пожалуй, один только Платов выглядел, как обычно, благодушно. Чуял бывший партийный чин, что качнулись стрелки истории в обратном направлении, что вернется он в свой кабинет. А то, что поспешил расправиться с партбилетом, так практически все, кто заварил эту кашу из высших государственных бонз, прилюдно отреклись от своих коммунистических идеалов. Так что у Платова было неплохое настроение. Еще у спаниеля Тиши, что лежал у ног хозяина. Толик Збарский опустил руку и почесывал Тишу за ушами.

— Поесть-то успела, собачина? — громко спросил Платов.

— Тиша всегда успеет, — хмуро ответил Збарский. — При любой власти.

— Пока хозяин на свободе, — подхватил кто-то из сидящих на подоконнике.

— Ну и шутки у вас, парни, — буркнул Забелин, помощник генерального, и встряхнул хохолком, похожим на рыбий плавник.

Главбух Остроумов его поддержал. Они сидели рядом, на одном стуле, оба в мальчиковых костюмах с хлястиком…

— А где Феликс Евгеньевич? — спросили с неугомонного подоконника. — Неужели в Выборг уже свалил? Ближе к границе?

После того как Феликс оставил должность генерального директора, отношение к нему коллектива стало заметно демократичней.

— Феликс Евгеньевич в городе. Подъедет позже, — сухо пояснил Рафинад и постучал карандашом по столу: — Вернемся ко второму вопросу… Кстати, Инга Михайловна, раз уж вы вернулись на фирму…

— Так это из-за меня в кабинете такая долгая пауза? — прервала Инга.

— Нет, мы слушали выступление коменданта города. Поэтому все сюда и собрались, — Остроумов утер платком лоб. — Это и был наш первый вопрос.

— И как вы относитесь к первому вопросу? — не унималась Инга.

— Бороться и умереть! — иронично воскликнула секретарь Зинаида и салютом вскинула бледный кулачок.

Тиша поднял пепельную мордаху и коротко тявкнул, чем вызвал общий смех.

Юрисконсульт Ревунова, пользуясь ситуацией, отыскала взглядом сына Фиму и спросила: погасил он фитиль в газовой колонке или забыл, как вчера?

— Галина Кузьминична, ай-яй-яй… Всему миру фитиль подожгли, а вы с газовой колонкой, — не удержался Платов.

— Мой мир, Виктор Степанович, — это моя газовая колонка, — Ревунова вертела в руках сигарету.

— Осторожней в выражениях, — ухмыльнулся Платов. — Аполитичность — тоже позиция, Галина Кузьминична. Придет новая власть и сменит календарь девяносто первого года — на тридцать седьмой. По декрету, по просьбе трудящихся.

Рафинад вновь постучал карандашом о стол.

«Осунулся, похудел, — подумала Инга. — Конечно, не спал ночь. Наверно, и я выгляжу не лучшим образом… Или он просто испуган?! Да, да, он испуган и нервничает, — сердце Инги затаилось. — Неужели все это йе игра… он, Рафаил, и вправду ее муж, самый близкий и родной человек?!»

Она не принимала свое замужество — да какое, к черту, замужество? Отношения, — они ведь не регистрировались, у них не было свадьбы, они не носили колец, — она принимала их отношения как игру, как овладевшую ими блажь. Оказывается, Рафаил и вправду ей дорог, без всякой свадьбы, без отметки в паспорте. И отношения эти есть не что иное, как истинное слияние душ… Предчувствие рока, витавшего над Рафаилом, желание Инги отвести этот рок, что толкнуло когда-то Ингу навстречу Рафаилу, со временем сгладилось, исчезло, обнажив постоянное влечение. А сейчас она поняла, что любит этого сероглазого, светловолосого мужчину. И хочет ему помочь. Хочет как-то скрыть от чужих взглядов его испуг и растерянность. А может быть, ей одной кажется, что он подавлен?! Только перешагнув черту особой близости, видя уплывающие в ночной сутеми глаза, слыша сдавленные стоны высокого блаженства, можно быть уверенным, что видишь то, что не видят другие. Дай Бог, чтобы это было так, чтобы никто, кроме нее, не заметил его испуг и растерянность…

— Так вот, раз уж ты вернулась на фирму, — Рафинад наклонил голову, чтобы получше видеть Ингу. — Сколько в магазине имеется множительных аппаратов?

По кабинету прошел легкий ропот — неужели генеральный проявляет лояльность и спешит выполнить распоряжение коменданта города?

— Всех аппаратов? — спросила Инга упавшим голосом.

— Нет, только тех, что собраны и готовы к работе.

— Четыре комплекта. В демонстрационном отделе, — ответила Инга.

— Все четыре должны быть немедленно доставлены сюда, — приказал Рафинад и обратился к Забелину: — А вы, Виталий Андронович, подберите на фирме помещение, чтобы разместить эти ксероксы. Завезите с Бадаевских складов всю бумагу…

— Никак, вы типографию хотите учредить? — произнес Гордый, прервав свое задумчивое молчание.

— Кстати, Семен Прокофьевич, — Рафинад обратился к Гордому, — хочу обсудить с вами… К Мариинскому дворцу для обороны Ленсовета стягивают силы некоторые коммерческие фирмы. Я видел ребят из…

— Не советую, Рафаил Наумович, — резко прервал Гордый. — Сотрудники моего отдела не будут принимать участия, я говорю определенно…

— Как бывший сотрудник Комитета госбезопасности? — Нет, как руководитель отдела безопасности и охраны производственных интересов фирмы «Крона», — ответил Гордый. — В стране существует законная власть. И эта власть объявила о переменах. Считаю долгом подчиниться законной власти.

В кабинете стало тихо. И в коридоре притихли.

— Какая власть, Семен Прокофьевич? — тихо проговорила Ревунова. — Власть — это Президент СССР, а где сейчас Президент, вы знаете? И никто не знает. Власть — это и Президент России. Но и его мы что-то пока не слышали…

Гордый встал, явно намереваясь покинуть кабинет. Его крепкий череп всплыл над сидящими в кабинете, подобно буйку. Но проход был заставлен стульями. И никто не проявлял особого усердия, чтобы выпустить возмущенного руководителя отдела безопасности.

— Сядьте, Семен Прокофьевич, — повысила голос Ревунова. — Вроде совещание не закончилось.

— Простите, Галина Кузьминична, для меня оно закончилось! — резко ответил Гордый. — Организация типографии на фирме… По-моему, это не входит в устав, вам как юрисконсульту это известно лучше, чем другим.

— Но… может быть, Рафаил Наумович как раз и намерен подчиниться приказу коменданта города и сдать всю множительную технику? — раздраженно ответила Ревунова. — А вы сразу…

— Ну, тогда неизвестно, зачем нужна бумага, — Гордый улыбнулся, кажется, он поторопился с определением своей позиции. Он обернулся к генеральному директору и прижал руки к груди в извинительном жесте.

И все посмотрели на генерального директора.

— И вообще, Рафаил Наумович, в этой ситуации более дальновидным оказался Феликс Евгеньевич, — не удержался Гордый. — Думаю, что и всем нам будет полезней сегодня разойтись по домам, а не обсуждать решения Государственного комитета по чрезвычайному положению. И кстати, советую закрепить это распоряжение соответствующим приказом по фирме. Мало ли как все обернется. Мой вам совет, Рафаил Наумович. И юрист здесь, завизирует.

— Да, да, вы правы, — кивнул Рафинад в полной тишине. Щеки его запали, а светлые волосы взмокли и блестели, словно он только вышел из-под душа. — Зина, возьмите лист бумаги. Я продиктую приказ.

Секретарь Зинаида вздрогнула, суетливо принялась перебирать листы. Круглые очки ее соскальзывали с маленького носика, и Зинаида подхватывала их, водружая на место, упираясь двумя худыми пальцами в дужку. И оттого, что все сейчас смотрели на нее, Зинаида волновалась еще больше. Казалось, что она специально тянет резину, в расчете, что шеф одумается и отменит свое решение…

— Пишите, Зина, — сказал Рафинад покорной и тихой секретарше. — Приказ. В связи с невыполнением указания генерального директора о передаче в распоряжение Ленсовета сил отдела безопасности в связи с острой политической ситуацией… Так? Написали?.. Приказываю освободить от занимаемой должности руководителя отдела безопасности и охраны производственных интересов Гордого Семена Прокофьевича. Число и дату, — Рафинад ждал, когда Зинаида остановит свое быстрое перо. — Немного нехорошо — два раза «в связи», но ничего, отредактируйте… Так. Приказ номер два… Откомандировать личный состав отдела безопасности в распоряжение руководства штаба Ленсовета на срок действия чрезвычайной ситуации в городе Ленинграде. Число и дату.

— Рискуете, Рафаил Наумович, — произнес Платов. — А вдруг Ленсовет встанет на сторону ГКЧП? Ведь все только начинается.

Рафинад пожал плечами и взглянул на Гордого. А тот, в свою очередь, с усмешкой разглядывал генерального директора.

— Не ожидал, господин Дорман, — проговорил Гордый. — У нас, по-моему, не единовластная государственная структура, а акционерное общество закрытого типа…

— Вы правы, Семен Прокофьевич, — азартно воскликнул Рафинад и оглядел кабинет. — Кворум налицо. Прошу учредителей проголосовать. Кто за освобождение Семена Прокофьевича Гордого от обязанностей руководителя отдела безопасности, прошу поднять руку, — и Рафинад вскинул ладонь в пионерском салюте.

Следом подняли руки Чингиз Джасоев и Ревунова. Збарский медлил. Рафинад смотрел на Збарского, не скрывая раздражения.

— Я воздерживаюсь, — произнес Збарский.

— Отлично, — с нарастающим азартом подхватил Рафинад. — Три голоса — «за», один воздержался. Если бы Феликс Евгеньевич был «против», все равно, Семен Прокофьевич, большинство — «за». Извините.

Гордый сидел опустив плечи. Потом попросил у Зинаиды лист чистой бумаги, заложил для удобства ногу на ногу и, сосредоточившись, набросал несколько слов. Протянул лист генеральному директору.

Рафинад развернул бумагу.

«Вы поступаете опрометчиво, — прочел он. — Так же опрометчиво вы интересуетесь запрещенным законом бизнесом сексуальных услуг. Одумайтесь. Ваш доброжелатель». Рафинад откинулся на спинку кресла, сложил записку, усмехнулся и покачал головой. Даже то, что происходило сейчас в стране, скатилось куда-то в сторону… Скрытая угроза, исходившая от записки, — разгласить по фирме криминально наказуемое поведение директора, — угроза эта не очень-то беспокоила Рафинада, прошло то время, хотя именно сегодня оно вновь постучалось в окно. Рафинад проникся другой мыслью, куда более важной для него, — он понял, что уход из фирмы Гордого обернется стратегически большой утратой: нельзя терять таких профессионалов. Рафинад как-то совершенно не интересовался, каким образом Гордый разнюхал о его затее с Сулейманом. Сейчас он искренне жалел о действительно необдуманном и поспешном своем решении. Но не станет же он отменять приказ, на котором еще не просохли чернила. И дернуло его провести голосование среди основных учредителей! Он видел, с каким злорадством поднял руку Чингиз Джасоев, вот кому Гордый стоял как кость в горле. «Крона-Куртаж» все активней проявляла свою самостоятельность в этой темной истории с лесным комбинатом. И Ревунова чувствовала себя неуверенно, перебежав дорогу Гордому на выборах в главные учредители, Ревунова тоже подняла сейчас руку с готовностью. Да и не они одни с облегчением восприняли приказ генерального директора, для многих Гордый оказался бельмом на глазу. Потрясти бы ребят с Бадаевских складов, сколько чужой продукции они принимают на хранение за наличный расчет, разве уследишь? Недавно Рафинад получил от Гордого секретное досье на торгового представителя «Кроны» в Москве. Гордый обнаружил завышение цен на товары, разницу от продажи которых представитель присваивал себе. Прямой материальный ущерб фирма не несла, а косвенный несла несомненно — искусственно завышенные цены отсекали многих потенциальных покупателей… Эти мысли будоражили сознание Рафинада, отражаясь на лице, утомленном бессонницей и тревогой.

Неловкая пауза затягивалась. Гордый, подбоченившись, оставался сидеть в своем кресле. Записка явно произвела впечатление на генерального директора. А то, что записка исходила от Гордого, придавало всему происходящему особую таинственность…

Внезапно в густую, тупиковую тишину кабинета сверчком проник звук радиоприемника, идущий из глубины коридора. Звук стремительно нарастал…

— Послушайте, послушайте! — выкрикивал экспедитор из транспортного отдела. — Это повторение. Указ Президента России. «Свобода» передает, послушайте.

Экспедитора пропустили в кабинет. Бережно, словно боясь расплескать звуки, экспедитор переступил порог, держа над головой японский транзистор.

«…В связи с действием группы лиц, объявивших себя Государственным комитетом по чрезвычайному положению, постановляю. Считать объявление комитета антиконституционным и квалифицировать действия его организаторов как государственный переворот, являющийся не чем иным, как государственным преступлением…»

Кто-то встал и тихонечко пододвинул стул под тощий зад экспедитора. Но тот, качнув головой, отказался и стоял важный, словно именно он, младший экспедитор транспортного отдела, и есть Мессия, явления которого ждал кабинетный люд.

«Действия должностных лиц, — вещал крохотный японский транзистор, — исполняющих решения указанного комитета, подпадают под действия Уголовного кодекса РСФСР и подлежат преследованию по закону, — голос сделал паузу и заключил: — Настоящий указ вводится в действие с момента его подписания. Президент РСФСР — Борис Ельцин. Москва. Кремль. 19 августа 1991 года».

Раздались аплодисменты. Начались они от Инги. Доброта и расположенность незримым обручем охватили всех, кто сидел в кабинете, кто стоял в коридоре. Спаниель Тиша самозабвенно лаял, увертывая шерстяную мордаху от строгой руки хозяина, Толика Збарского. Гордый аплодировал вместе со всеми. Улыбался и что-то говорил. Он искренне радовался. Преданный служака системы, Семен Прокофьевич Гордый сейчас аплодировал… определенности.

— Что, Семен Прокофьевич?! — воскликнул Рафинад. — Теперь-то поведете воинов на защиту законной власти, к Ленсовету? — и хитро поглядел на Гордого.

Тот пожал плечами.

— Не волен, Рафаил Наумович. Не удел-с, — ернически ответил Гордый.

— А это мы исправим! — быстро подхватил Рафинад. — Зиночка, анулируйте приказ в первом пункте. Второй оставим, как есть… Так что не отвертитесь, Семен Прокофьевич, быть вам воеводой от «Кроны» — боковым зрением Рафинад видел, как заострилось лицо Чингиза.

— Кроноводом! — Платов вытирал обильный пот со лба. — Все только начинается… Неспроста наши радиостанции молчат. Или передают музыку Чайковского. Спасибо «Свободе», что она у нас на подхвате, как вы думаете, Семен Прокофьевич?

Гордый согласно кивнул. Гладкий его черепок сиял, подобно медному шлему римского воина.

Ничто не предвещало грозных событий. Улицы, прилегающие к Исаакиевской площади, как обычно, жили размеренно-сонной полуденной жизнью бывшей столицы Российской империи. Казалось, никто и радио не слышал, не внимал грозным предупреждениям военного коменданта. Лишь у Мариинского дворца размыто виднелась небольшая толпа. Подобно той, которая в последние годы все чаще и чаще тревожит благостную депутатскую жизнь, предъявляя самые различные требования — от ремонта крыши до свободы для сексуальных меньшинств. Благо народ разучил новое для себя заморское слово: «плюрализм»…

Чингиз обогнул собор, выехал на Адмиралтейский проспект и устремился дальше, к Дворцовой набережной, а там уже рукой подать до Дворца бракосочетаний. Марина Петровна — будущая теща — уже звонила на фирму, напоминала Чингизу, что надо явиться со свидетелями во дворец не позже, чем за четверть часа до начала регистрации. Намекнула на то, каких усилий стоило дяде Курбану втиснуться в плотный график работы дворца, тем более в такой сумасшедший день. Наргиз пыталась перенести регистрацию, но дядя не желал и слушать — регистрация должна состояться в день ее рождения. Можно перенести свадьбу — не все гости смогут явиться в такой непонятный день, — но регистрация должна произойти.

Рафинад сидел на заднем сиденье автомобиля, отвернувшись к окну. Напрасно они с Ингой согласились быть свидетелями, нельзя было сегодня покидать фирму.

Чингиз хмуро смотрел на дорогу, подгоняя стрелку спидометра к цифрам, непозволительным в городской черте. Какой-то милиционер выбежал к поребрику у эрмитажного подъезда и взмахнул жезлом, требуя остановиться. Чингиз прибавил скорость. Милиционер погрозил ему вслед кулаком… К месту они подъехали без четверти двенадцать. Дядя Курбан — в белом нарядном костюме — стоял в окружении нескольких молодых людей. Заметив машину Чингиза, он поспешил навстречу. Галантно подал руку Инге, помогая выбраться из кабины, поздоровался с Рафинадом и, обернувшись, поцеловал Чингиза.

— Так твои родители и не прилетели, — проговорил дядя Курбан. — Мои ребята дежурят в аэропорту, ждут их. Должен быть еще один самолет, может, и прилетят, — дядя Курбан отступил на шаг и оглядел жениха. — Что-то ты не весел, Чингиз.

— Все в порядке, дядя, — обронил Чингиз. — А где Наргиз?

— Во дворце. Давай поспешим. Инспектор и так боится высунуть нос из кабинета, — дядя кивнул на группу сердитых людей у подъезда дворца. Видно, регистрация Чингиза испортила им настроение, потеснив законное время, заказанное чуть ли не месяц назад.

— После регистрации поедем к нам домой, выпьем, закусим, — дядя Курбан ввел Чингиза в прохладный подъезд бывшего особняка графа Игнатьева. — Но уж на свадьбу-то я твоих родителей вытащу, сам полечу за ними, не переживай.

— Я и не переживаю, — усмехнулся Чингиз. — Если вам удалось уладить все это, то привезти моих родителей…

— Просто мне повезло, Чингиз, — лукаво перебил дядя Курбан. — Я вообще человек везучий.

— Ну… не всегда, — съязвил Чингиз.

— Почему — не всегда? — дядя Курбан прогнал желваки под тонкой кожей смуглого лица. — Между прочим, все затраты, связанные со свадьбой, оплачивает фирма «Катран»…

Чингиз сбился с шага и с вывертом взглянул на дядю.

— Кстати, вы проверяли платежки? Не поступали на счета вашей фирмы деньги из «Катрана»? — продолжал дядя Курбан как бы невзначай. — Не поступали — сообщи, примем меры. Второй раз от нас не сваливают.

Наргиз стояла у мраморных перил второго этажа. Рядом, прижав к животу черный скрипичный футляр, прислонился к балюстраде длинноволосый молодой человек. «А! Тот самый Паганини?!» Чингиз узнал скрипача, который выступал в одном концерте с Наргиз в Малом зале филармонии. На взъерошенных волосах скрипача сидела круглая бархатная шапочка-тюбетейка.

Заметив Чингиза, Наргиз сорвалась с места и побежала вниз по лестнице, навстречу. Карие ее глаза темнели от возбуждения, а щеки помечал розоватый модный румянец. Белое платье рисовало высокие бедра здоровой молодой женщины, и вся она, высокая, пахнувшая тонкими духами, в кружевном кокошнике с вуалью, казалась воплощением образа новобрачной. Вскинув руки на плечи Чингиза, она поцеловала своего жениха в щеку.

— До свадьбы нельзя, — с шутливой строгостью произнес Чингиз. — Познакомься, это мои друзья — Инга и Рафаил, наши свидетели.

— Очень приятно, — обернулась Наргиз и протянула мягкую прохладную руку с длинными пальцами. — Вы мне нравитесь, оба, — добавила она простодушно.

Инга улыбнулась. Наргиз пришлась ей по душе.

— Я был на вашем концерте, — светски ответил Рафинад. — Должен сказать, что в жизни вы так же хороши, как и ваша музыка.

— О-о-о, — засмеялась Наргиз. — Подобное мне еще никто не говорил.

— Он еще не такое может сказать, — сухо обронил Чингиз.

— Поднимайтесь, поднимайтесь, — перегнулась через балюстраду второго этажа Марина Петровна, издали она выглядела не намного старше своей дочери.

— Ах, Чингиз, я так огорчена, что не приехали твои родители, — проговорила Наргиз, шагая по мраморным ступенькам парадной лестницы.

Чингиз промолчал. Он не сомневался, что родители не приедут. И напрасно люди дяди Курбана ждут их в аэропорту. Мама ясно дала понять, что брак с двоюродной сестрой пусть даже не кровной, не родной дочерью своего брата — она считает большой обидой для их рода. Да, закон подобное допускает, но морально ей надо себя подготовить. Отец вообще не взял трубку. Отец давно считает, что прохвост Курбан плетет силки вокруг их сына, хочет втянуть Чингиза в свои темные делишки, передать эстафету. И чем быстрее Курбана упекут в каталажку, тем спокойнее будет их семье. Одна надежда была на то, что Чингиз слишком честолюбив и самостоятелен, чтобы попасть под влияние Курбана…

Так что скамья для родителей новобрачных в углу зала оказалась наполфвину свободной, когда распахнулись двери и новобрачные вступили в зал регистрации.

Звуки скрипки рисовали марш Мендельсона одиноко, высоко и печально — Наргиз наотрез отказалась от услуг дворцового тонмейстера с его аппаратурой и попросила подыграть своего сокурсника. Стены бывшего особняка графа Игнатьева, привыкшие к бравурной аранжировке, на сей раз слушали чистый тон скрипки известнейшего русского мастера Евгения Францевича Витачека. Может быть, не такого знаменитого, как Страдивари или Амати, но тоже не последнего человека в своем скрипичном ремесле. Закрепив на пышной шевелюре шапочку-кипу серебряной булавкой, «Паганини» вдохновенно вскидывал голову в такт музыке Мендельсона.

— Слушайте, почему ваш скрипач натянул на себя эту ритуальную тюбетейку? — шепнул невесте Рафинад. — Он же не в синагоге.

Наргиз всхлипнула смешком, несмотря на торжественность обстановки.

— Яша бегает в какую-то религиозную школу, — прошептала ответно Наргиз. — Талантлив до сумасшествия. И такой же псих.

Чицгиз скосил глаза в сторону Рафинада. Болтовня приятеля в такую минуту показалась ему подчеркнутым пренебрежением. Рафинад забавно сжал губы и, следуя распоряжению инспектора, отошел с Ингой на специальные места для свидетелей.

Новобрачные подошли к столу регистрации.

Инспектор — молодая женщина в небесно-голубом платье с круглой латунной бляхой — гербом на ядреной цепи вокруг шеи — подняла глаза на жениха и невесту, посмотрела на родителей, на свидетелей, на немногочисленных гостей у дальней стены…

— Дорогие наши Наргиз и Чингиз, — произнесла она красивым, глубоким голосом. — Сегодня рождается ваша семья. Событие, которое принесет вам большое счастье, если будет скреплено любовью, вниманием и добротой…

Солнце прорывалось сквозь плотные воланы шелковых гардин, размывая контуры фигуры Наргиз. Боковым зрением Чингиз видел ее напряженный профиль, мягкий овал ее щеки и маленькое ухо с изящной золотой сережкой. Наргиз слушала внимательно, словно прилежная ученица.

Чингиз тоже пытался сосредоточиться, но голос инспектора проникал в сознание лишь общим смыслом. Чингиз злился на себя, однако ничего не мог поделать — и надо было дяде Курбану именно здесь поведать о «Катране». То, что Нефедов скрылся, Чингиз узнал от говорливого Рашида, телохранителя дяди Курбана… Выходит, что его уже отыскали и заставили платить?! Чувство досады и непонятного беспокойства испытывал сейчас Чингиз от всей этой истории с «Катраном». И еще вину перед совершенно незнакомым ему Женькой Нефедовым. Верно, что свершенное часто оказывается не таким уж привлекательным, как во время ожидания свершения…

Это состояние странным образом переплеталось сейчас с другими мыслями — сознанием своей силы, значительности. Не мальчишеская бравада, а уверенность в успехе своих начинаний. Нет, он не станет терпеть уколы даже со стороны друзей! О чем думал Рафаил, когда отозвал свой приказ об увольнении Гордого? Понимал, какую пощечину при всех наносит ему, Чингизу, предложив предварительно проголосовать за увольнение?! Нет, Чингиз не станет терпеть унижение, не станет. За ним вполне самостоятельная структура, а по деньгам еще неизвестно у кого больше — в самой фирме или в дочернем отделении…

Чингиз механически исполнял все ритуальные предписания инспектора. А мысли его плавали в других сферах — более сильных и поглощающих, чем то, что его окружало. По натуре он был игрок и страстям своим отдавался самозабвенно.

— В соответствии с Законом о браке и семье Российской Федерации объявляю ваш брак зарегистрированным в городе Ленинграде девятнадцатого августа сего года, — говорила инспектор. — И объявляю вас мужем и женой. Можете обменяться кольцами.

Чингиз взял протянутую к нему ладонь Наргиз, неловко, словно для рукопожатия. Только сейчас он проникся значительностью всего происходящего. Пальцы Наргиз передавали прохладу и трепет, а глаза тихо и покорно мерцали у самого лица Чингиза.

— Слушай, жена, а ты ведь очень высокая, — проговорил Чингиз. Наргиз засмеялась и поцеловала его в губы.

Кольца пришлись в самую пору, — этой проблемой занималась Марина Петровна, осечки быть не могло.

Неистово буянил на своей скрипке «Паганини», словно вызвал на дуэль дворцового тонмейстера, начальника всех свадебных маршей и вальсов. Пушечно хлопали бутылки с шампанским. Молодые люди в черных вечерних костюмах осыпали новобрачных цветами. Холодные вспышки фотоблицев озаряли парадную лестницу, сооруженную архитектором фон Гогеном аж в 1896 году. Поцелуи и поздравления навевали сходство с платформой Московского вокзала перед отходом поезда…

— Поехали к нам, выпьем-закусим, — приглашала Наргиз. — Будет наша маленькая свадьба, репетиция перед большой. Тем более у меня сегодня день рождения.

Инга пожимала плечами и оглядывалась, разыскивая в толпе Рафаила.

— Не знаю, как Рафаил, — говорила она.

А Наргиз уже подхватил водоворот знакомых и друзей. Выбрав момент, Рафинад отвел в сторону Чингиза: — Слушай… кто-нибудь нас подвезет на фирму?

— Я попрошу, — ответил Чингиз. — Я хочу тебя спросить: ты не обращал внимание — пришли платежки от «Катрана»? Должны были прийти.

— Из «Катрана»? — изумился Рафинад. — Ты что?

— Да. Я имею сведения. Если не пришли, то вот-вот придут.

— Ого?! — с шутливой растерянностью произнес Рафинад. — И ты об этом думал во время регистрации?

— Нет, я думал о другом, — Чингиз казнил себя за несвоевременный и неуместный разговор, но ничего не мог с собой поделать, никакого удержу. Обида повелевала им сейчас, обида, словно нервный тик, была сильнее разума, сильнее воли. — Я думал о том, как ты меня кинул с этим Гордым, на виду у всех. И о том, что я не хочу ходить в одной упряжке с «Кроной» после всего, что произошло.

— Ну, знаешь… Вольному воля, — огорченно и ошарашенно произнес Рафинад. — Если ты сейчас, в этом месте? Значит, припекло тебя сильно. Организуй свою бухгалтерию, субсчет у тебя есть. Пожалуйста, я не против.

— Ты меня не понял, — упрямо проговорил Чингиз. — Я хочу вообще выйти из «Кроны». Хочу организовать свою фирму, как хотел с самого начала.

— И чтобы сообщить мне об этом, ты устроил свадьбу? — Рафинад отодвинул плечом Чингиза и прошел вперед, через бульвар, разделяющий улицу Петра Лаврова на две части.

Его окликнула Инга. И дальше они шли уже вдвоем, как случайные прохожие, не имеющие никакого отношения к тому, что происходит в особняке архитектора фон Гогена.

Некоторое время Чингиз еще различал их фигуры, потом потерял. Чингиз был спокоен, совершенно спокоен. Он взобрался на гору, теперь ему предстоял спуск, в свое удовольствие, с упоительным холодком в груди…

Кто-то тронул его за рукав. Чингиз обернулся. Позади него стоял Ашот Савунц с большим бумажным мешком.

— Хозяин, кому отдать обувь? — Яркий галстук сползал по груди Ашота из-под воротника с расстегнутой верхней пуговицей. — Все сделал, как обещал, хозяин. На каждой стельке портрет. Получилось лучше, чем тогда, в Сумгаите, клянусь детьми. А ваша жена получилась просто красавица, клянусь детьми.

Чингиз похлопал по плечу старого сапожного мастера:

— Все в порядке, Ашот, мы еще не такую обувь сошьем, клянусь будущими детьми, Ашот. Отнеси в машину, поедем домой, выпьем, покушаем. Там и покажешь всем.

— Слушаюсь, хозяин, — улыбнулся Ашот Савунц, великий мастер сапожного дела.

Ашот был первым, кто когда-то назвал Чингиза Джасоева хозяином. И Чингиз это помнил.

Нередко ценность потери постигается через бесполезность приобретения. А приобретение, так истово желанное, теряет привлекательность, едва столкнешься с его реальным воплощением.

Рафинад свирепо желал, чтобы Чингиз прошел через все это и приполз назад, в «Крону», смиренный и покорный.

Выбравшись из метро на канале Грибоедова, Рафинад поостыл, черты лица его разгладились.

— Чингиз выходит из «Кроны», — произнес он.

— И хорошо, — спокойно ответила Инга. — Вам тесно вместе. И первым это понял Феликс.

— Первой это поняла Лиза. Надо было тебя познакомить с женой Феликса.

— Не надо. Я часто составляю представление о мужчинах по их женам. Мне бы не хотелось ронять Феликса в своих глазах. Вот Чингиз в моих глазах сейчас вырос, это определенно. Он вообще человек незаурядный.

— Когда-то ты ему нагадала пустую личную жизнь. И только деньги.

— Помнишь? — Инга сдержала шаг и косо посмотрела на Рафинада. — Странно, что ты запомнил. Это было так давно.

— Запомнил, потому как мне тогда ты почему-то гадать отказалась. Значит, Чингиз — человек незаурядный. А я? Если судить по женам?

— Ты? — Инга замялась. — Что тебе написал в записке Гордый?

Рафинад не ответил. Его удивляла обыденность толпы на Невском, словно ничего особенного и не происходило. Неужели и у Мариинского дворца так ничего и не изменилось с утра? А он, поддавшись панике, решил по примеру знакомых бизнесменов послать сотрудников на защиту Ленсовета, но против кого?!

— Не знаю, что Гордый там тебе написал, — произнесла Инга, но ты понял, что без Гордого тебе будет туговато на фирме.

— Если фирма скоро не провалится в тартарары, вместе со всей страной, — бросил Рафинад. — А может, мы напрасно паникуем — обычный день, обычные люди.

— Все только начинается, Рафаил, — не согласилась Инга. — Все как испуганные зайцы…

Они приблизились к воротам фирмы, из которых выходил Гордый. Шеф отдела безопасности остановился, поджидая генерального директора.

— В двенадцать часов вновь транслировали выступление коменданта. Вы не видели?

— Нет. В двенадцать мы были во Дворце бракосочетаний, — ответила Инга.

— Ах да, — покачал лысиной Гордый и усмехнулся.

Инга осталась на фирме ждать ксероксы, а Рафинад с Гордым направились к Исаакиевской площади.

— Есть сведения, — проговорил Гордый, — что командующий отдал приказ ввести в город бригаду воздушно-десантных войск и разместить их рядом с управлением милиции, на Каляева.

— А что милиция? — Рафинад был несколько обескуражен осведомленностью Гордого.

— Милиция вроде отказывается подчиняться коменданту. Начальника управления вызвали на ковер к коменданту, — ответил Гордый.

Они остановились у перехода, пропуская умытый чистенький троллейбус, что беззаботно шел по своему маршруту…

— Ну… а ваше бывшее ведомство как реагирует? — спросил Рафинад.

— Мое ведомство — сложный организм. Внешне пока не очень проявляет себя. Но такая деталь: утром было совещание у начальника управления госбезопасности. Кто-то из присутствующих высказал мнение, что происходит государственный переворот, на что начальник управления ответил: «Похоже, именно так. А ссылка на болезнь Президента весьма сомнительна…» Во всяком случае, дополнительное оружие своим войскам пока не раздали, да и казарменное положение не объявлено.

— И то слава Богу, — ответил Рафинад. — Неужели в город введут войска? Ведь это уже мятеж.

Они вышли к гостинице «Астория». Легкий ветерок остужал и без того ненавязчивое солнышко. Громада Мариинского дворца раскинула свои пределы, замыкая просторную площадь с угрюмым всадником в центре. Всадник, на коне-тяжеловесе, пытался доскакать до Исаакия и остановился, завороженный дивной красотой собора. Народу перед дворцом значительно прибавилось. Кое-где даже мелькали плакаты, чего утром Рафинад не заметил.

— Послушайте, Семен Прокофьевич, — не удержался Рафинад. — Мне хочется знать, откуда у вас сведения о моих бывших планах в бизнесе?

— Чистая случайность, — охотно ответил Гордый. — Как-то в выходной я выбрался в Кавголово…

— Все понятно, можете не продолжать, — махнул рукой Рафинад. — Значит, вы тоже пользовались услугами гостиницы при лыжном трамплине, у моего родственника?

— Всякое бывало, — засмеялся Гордый. — Ничто человеческое мне не чуждо.

— Теперь понятно, почему Комитет очистил от вас свою масонскую ложу.

— Ну, не скажите, — продолжал смеяться Гордый. — Они, Рафаил Наумович, избавились от меня совсем по другой причине. За добросовестность и преданность делу, как ни странно. Вы ведь тоже хотели меня уволить из-за преданности власти. Мои исполнительность и усердие были не по душе кое-каким влиятельным чинодралам. Я им задавал работу. Все началось с Египта. Я доложил о том, что. работа наших некоторых советников вызывает возмущение у египетского правительства. На мой доклад не обратили внимание. А когда Садат вытурил наших из Египта, перепугались чинодралы, решили избавиться от меня, как от свидетеля их служебного провала. Правда, дали поработать в Афганистане, курс на мое изгнание уже взяли. Думали, я не вернусь из Афганистана, погибну… Так что ваша реакция на мою дотошность в работе меня не удивила, Рафаил Наумович.

Они остановились на мосту, прильнув спинами к каменным перилам.

— Раньше я был кучеряв, Рафаил Наумович, шевелюру было под фуражку не загнать. А после Египта стал лысеть. Алабация называется болезнь, полное облысение. Так что память о прошлом осталась на всю жизнь. Но, к счастью, не в назидание.

Они еще немного постояли, вскинув к солнышку лица.

Рафинаду казалось, что Гордый хочет еще что-то сказать. Бывает так у замкнутых людей, раскрылась какая-то шторка в душе. Или слишком густел летний легкий воздух, пахнущий нагретым асфальтом и водой. И в густоте этой ноздри уже улавливали горклый запах пороха, ржавой проволоки и псины. В такие минуты, как перед сражением, тянет говорить откровенно.

— Вы хотите еще что-то сказать, Семен Прокофьевич? — мягко спросил Рафинад.

— Да, хотелось бы, — казалось, Гордый обрадовался вопросу. — Но есть некоторые тактические соображения.

— ?!

— Мне стало известно… В Мариинский дворец органы заслали своих людей. Сами заслали или по указанию обкома, не знаю.

— Зачем? — быстро спросил Рафинад.

— На случай, если в Москве возьмут верх путчисты, — ответил Гордый. — Чтобы немедленно арестовать депутатов, мэра. А может, и хлопнуть в суматохе.

— Вы утверждали, что КГБ настроено лояльно к демократам, — озадаченно произнес Рафинад. — А выходит…

— Я сказал, что мое бывшее ведомство сложный организм, со многими подразделениями. И не все думают одинаково. — Гордый умолк.

Рафинад терпеливо ждал. Неспроста же Гордый заговорил о таких серьезных вещах.

— Надо передать мэру эту информацию, — Гордый потер пальцами край глаза, попала соринка.

— Передайте, — Рафинад почему-то приглушил голос. — Сами и передайте.

— Сам не могу, — ответил Гордый. — Многие из охраны меня знают. Одно мое появление вблизи мэра тотчас станет известно там, где бы мне не хотелось засвечиваться. Это должны сделать вы, Рафаил Наумович.

Рафинад изумленно посмотрел на своего начальника отдела безопасности.

— Именно вы, — с уверенностью добавил Гордый. — Мэра сейчас нет в Ленинграде, его ждут, он должен прилететь. Я сообщу вам, проконсультирую. Или передать сведения в записке лично мэру или… надо будет действовать сообразно обстановке.

— Ну хорошо, — раздумчиво протянул Рафинад. — Я сообщу об этом кому-нибудь из приближенных мэра. Или из охраны. Передам записку.

Гордый хитро подмигнул.

— Рафаил Наумович… неужели вы упустите возможность лично предоставить мэру подобную услугу? Бог даст, утихнут страсти, а память о такой услуге у мэра сохранится. Подумайте. Сильные мира сего тогда и сильны, когда не забывают такое. В противном случае они проигрывают сами себе, по очкам.

— Идет! — азартно воскликнул Рафинад. — Грех в такие часы думать о выгоде, но, черт возьми, мало ли как все обернется! И если нашлись люди, которые засылают лазутчиков, то должны быть люди, которым это не по душе.

— Именно так. — Гордый сжал согнутый локоть Рафинада. — Возвращайтесь на фирму, старайтесь не занимать телефон, и, чередуя пробежки с быстрым шагом, он направился к Мариинскому дворцу.

Главбух Остроумов сидел за столом и, отвернувшись к подоконнику, накручивал ручку радиоприемника.

— Плохи дела в Москве, — сказал Остроумов, поднимая маленькое подростковое личико навстречу генеральному директору. — Танки окружили Белый дом на Краснопресненской. Ельцин с танка обратился к войскам, а те ни хрена по-русски не понимают, из Азии ребята. А у нас эскимо на палочке! Третий раз транслируют «Лебединое озеро». А рак подползает незаметно, когда начинается боль и поздно что-то предпринимать.

— И у нас понемногу закипает, — проговорил Рафинад, — информация плохая.

— Глушат, сукины дети, — вздохнул Остроумов. — Поймал какую-то станцию, но, видно, любительская, слабая… С чем пожаловали?

— Покажите мне последние платежные поручения. Остроумов без лишних слов извлек толстую папку.

— Тут многих нет. Из тех, что оставались у вас, в кабинете.

— Да, я знаю. Меня интересуют поступления последней недели. Или двух недель.

Рафинад перебирал платежные поручения, внимательно просматривая реквизиты…

Решив что-то про себя, попросил у Остроумова лист бумаги, пересел за свободный стол, достал авторучку и принялся писать. Зачеркивал, перечитывал написанное, вновь оживлял зачеркнутые слова… Выбрал новый лист бумаги и переписал начисто, крупно округляя буквы, чтобы прочлось без усилий. «Уважаемый господин мэр! В стены Ленсовета внедрена группа захвата. В случае успеха путча в Москве группа обязана арестовать и, возможно, физически ликвидировать Вас и наиболее активных депутатов-демократов». Поставив точку, перо замерло над листом — Рафинад раздумывал, как подписать, но так и оставил без подписи, решив согласовать с Гордым.

Спрятал записку в карман, порвал черновик, бросил в корзину для мусора и вернулся к платежкам.

— Вы что-то ищете? — Остроумов приглушил птичье верещание радиоприемника.

— Должны были быть поступления от фирмы «Катран».

— «Катран»? Что-то не помню. А за что? — Остроумов был принят на работу сравнительно недавно, и бури, бушевавшие вокруг истории с «Катраном», его миновали.

— За что?! Налог за вероломство, — Рафинад продолжал перебирать платежные поручения. — Сегодня вы были в банке?

— Какой сегодня банк? Вот-вот пули засвистят, — буркнул Остроумов.

— А Дворец бракосочетаний работал.

— За деньги небось. Смазали телегу. Впрочем, на регистрацию записываются загодя. Могли бы и стекла побить, народ горячий… Какой-то вы сейчас странный, Рафаил Наумович, взъерошенный, бледный.

— Скажите, Николай Иванович… вы работали с Гордым в Комитете, он и вас сюда рекомендовал. Какого вы о нем мнения?

— Профессионал высокой пробы. Даже удивляюсь, почему он здесь работает.

— Платим хорошо, — Рафинад уже пожалел, что задал вопрос о Гордом, проявил подозрительность. Наверняка старик передаст об этом Гордому, в одной системе трудились… Даже если Гордый сейчас и толкает его под политический каток, мстя за унижение в кабинете или преследуя свои личные интересы, то уйти от этого, ускользнуть у Рафинада не было желания. Слишком заманчивым виделось ему предложение Гордого.

— А почему Семен Прокофьевич ушел из органов, не знаю, — продолжал Остроумов. — Там не принято разглашать тайну отставки. Я вот попал под сокращение штатов, да с меня и спрос маленький — счетный работник. А он — фигура! Полковник…

«Волга» подрагивала на неровностях асфальта. И трамвайные рельсы проскочила с характерным клекотом.

Рафинад сидел между двумя молчунами в одинаковых серых костюмах и маялся вопросом: вооружены эти парни или нет? Видимо, вооружены, раз представляют охрану главы городской исполнительной власти…

Впереди кокетливо удирал от «волги» гаишный «москвич» с мигалками, а позади — Рафинад знал точно — их по-бульдожьи гнал вперед «уазик» с омоновцами.

Все, что произошло с Рафинадом в последние полчаса, казалось фантасмагорией. И его торопливый бросок из фирмы на Исаакиевскую площадь после телефонного звонка Гордого, и толкотня в тесной, растерянной толпе, запрудившей площадь перед Мариинским дворцом, — удивительно, сколько скопилось людей за время, пока Рафинад ждал в фирме звонок!

В подъезд не пропускали. Хорошо, его заметил стоящий в оцеплении легионер от фирмы «Крона». И провел в вестибюль дворца.

Гордый не заставил себя ждать, появился с молчуном Митей и представил Рафинада корреспондентом, который должен встретить мэра в аэропорту. Митя не вдавался в подробности, видно, Гордый провел с ним соответствующий разговор. Рафинад обратил внимание и на почтительное отношение молчунов к шефу отдела безопасности фирмы «Крона».

Удобно жить в стране, где личные отношения нередко решают самые заковыристые вопросы, — попробовал бы какой-нибудь корреспондентишко официальным путем пролезть в душное нутро «волги» и, сидя рядом с охраной мэра, нестись чистой дорогой в аэропорт Пулково…

— А вот и наши долгожданные заступнички, — проговорил молчун, сидящий слева.

Рафинад взглянул в окно. И как это он проглядел… От Московских ворот уходила на Лиговку колонна бронетранспортеров.

— Из Гатчины поспели? — предположил молчун, сидящий справа. — А говорили, что их стопорнули на Киевском шоссе.

Молчун Митя, сидящий рядом с водителем, поднял телефонную трубку и связался с машиной ГАИ.

— Кто это там свернул на Лиговку? — спросил Митя.

— Понятия не имею, — в шорохе и треске проскочил голос гаишника. — Три бронетранспортера. Непонятно.

Может, к теще на блины гоняли? Наверно, еще кого-нибудь встретим.

Подобных встреч до аэропорта больше не было. Не сбавляя скорости, «волга» обошла присмиревший гаишный «москвичок» и в сопровождении «уазика» помчалась к стоянке, где уже снижал разбойный свист усталый самолет.

— А вороны уже тут как тут, — проговорил Митя. — Вон прячутся у того самолета. Хорошо, что с нами омоновцы.

— Думаешь, вороны? — спросил водитель.

— А кто же еще? Кроме нас, тут никого быть не должно, — ответил Митя.

Поодаль, метрах в пятидесяти, Рафинад увидел две черные «волги». И омоновцы усекли на поле посторонних. «Уазик» развернулся, перегородив «воронам» обзор.

— Молодцы ребята, — одобрил Митя. — Выходим! Подкатывают лестницу, — и, обернувшись к Рафинаду, приказал: — А вы сидите в машине.

— Мэр в бронежилете? — спросил один из молчунов.

— Вряд ли. — Митя выскочил из кабины, вспрыгнул на проезжающий мимо трап и легко, как эквилибрист, поспешил на верхнюю площадку. Дверь самолета откинулась, и в проеме появился молодой человек. Узнал Митю, помахал рукой и ступил на причалившую площадку трапа, загораживая собой мужчину в светлом пиджаке и броском полосатом галстуке. Рафинад узнал мэра.

Торопливо и молодо все трое сбежали по трапу к машине. Мэр подался плечами в салон «волги» и замешкался.

— Это корреспондент, — пояснил шофер.

— Какой еще там корреспондент?! — Молодой человек, который прилетел с мэром, мгновенно обежал машину и распахнул дверь со стороны Рафинада. — Выходите!

Рафинад протянул мэру записку. Он видел рядом с собой светло-серые, почти голубые глаза, чуть смещенные к переносице, свежевыбритое, устало-напряженное лицо, под опавшей на лоб прядью серовато-пепельных, начинающих седеть волос.

Крепкие пальцы молодого человека уже ухватили Рафинада за предплечье, подтягивая к дверному проему.

— Оставь, Олег, — приказал мэр. — Откуда у вас эта информация?

— Я… не могу сейчас сказать, — ответил Рафинад и озаренно добавил: — Разрешите, я поеду с вами?

Молодой человек, названный Олегом, пытался было воспротивиться, но Митя что-то ему шепнул.

— Поехали, поехали, — решил Олег, захлопнул дверь со стороны Рафинада и прыгнул на переднее сиденье.

Мэр сел рядом с «корреспондентом», последним в «волгу» подсел Митя и захлопнул дверь.

Машина рванулась с места. Рафинад видел, как оба оставшихся молчуна вскочили в «уазик» с омоновцами…

— Видели, Анатолий Александрович? — Митя повел подбородком на стоящие в отдалении две «волги».

— Что там? — спросил мэр, пряча записку в боковой карман.

— Вороны залетные, — сообразил Олег. — Но мы их опередили.

— Молодец полковник, как в воду глядел, — проговорил Митя. — Послал с нами ОМОН. Теперь пусть друг дружку арестовывают.

У выезда с поля их принял гаишный «москвичок» и, мигая синим глазом, помчался впереди «волги».

— Велено передать, Анатолий Александрович, — произнес Митя. — В настоящее время идет экстренное совещание гэкачепистов, в штабе военного округа. Собрал комендант, генерал-полковник Самсонов. Вызваны — начальник КГБ, командующий внутренними войсками, начальник погранвойск, первый секретарь обкома и начальник Управления внутренних дел.

— Уф, — помолчав, проговорил мэр. — Наконец-то дома. Два с половиной часа сидели в Шереметьеве, ждали рейс на Питер.

— Как это вас там не арестовали, — простодушно проговорил шофер. — Спецрейс вам не предоставили, видно, думали, что арестуют. Что-то у них там сбоило.

— Я тоже опасался, — согласился мэр. — Но как-то мы проскочили. Вообще они делают одну глупость за другой.

Митя хлопнул себя по коленям, покрутил головой, не удержался и проговорил:

— Это ж надо?! В такой ситуации не обеспечить спецрейсом, промурыжить два часа. Конечно, неспроста.

— Именно, если бы я потребовал спецрейс, тогда бы и арестовали, — произнес мэр. — А так, как нормальный пассажир… Мы их перехитрили… Помнишь, Олег, тех, из криминальной полиции, которых мы приняли за террористов?

— Да, было дело, — Олег не сводив глаз с шоссе. — Хорошо, они помогли нам со спецсвязью хотя бы.

— Кстати, приказ мой выполнили? — спросил мэр. — Об охране телецентра и созыве совета?

— Выполнили, — ответил Митя. — Куда ехать? В Ленсовет, на сессию?

— Нет. На Дворцовую площадь. В штаб округа.

Тени деревьев разрубали солнечные блики. Рафинад сидел не шевелясь. Он молил судьбу, чтобы мэр не вернулся к тексту записки. Но, казалось, о нем забыли. И Рафинад радовался этому, еще расколют, что никакой не корреспондент. И, словно угадав его мысли, Олег откинулся назад и жестом подманил Рафинада.

— Слушай, корреспондент, — проговорил полушепотом Олег. — К мэру сейчас не липни. Пусть вздремнет. Я сам потом расскажу тебе, как было в Москве, от Рублевского шоссе до Пулковского.

— Может, ты и дела мои примешь? — встрепенулся мэр и, положив на колени кейс, щелкнул замком, извлекая какую-то бумагу.

Рафинад боковым зрением прочел слово «Приказ»…

— Нет ни слова о чрезвычайном положений, — невнятно, точно про себя, произнес мэр и вернул бумагу в кейс. — Ну, что видели? Что слышали? — проговорил он громко. — Что скажете, корреспондент, об обстановке в городе? Меня не было здесь три дня… Кстати, где вы аккредитованы? Как ваша фамилия?

— Дорман. Рафаил. Внештатный корреспондент «Ленинградской правды», — Рафинад замирал от собственной наглости и клялся себе в том, что при первой же возможности передаст в газету обстоятельства возвращения в город мэра.

— Полчаса назад у Московских ворот прошли три бэтээра. На Лиговку, — вступил Митя, к вящей радости Рафинада.

Известие, видно, огорчило мэра. Он помолчал, потом приказал увеличить скорость, о чем тут же Олег сообщил по телефону ведущему «москвичу», шифром напомнив маршрут…

Вокруг Александровской колонны собиралась толпа, к которой со всех сторон спешили люди.

Мало кто обратил внимание на «волгу», что резко притормозила у одного из подъездов арки Главного штаба. А следом брезгливо отфыркнулся и затих прилипчивый «уазик».

— Что там на транспарантах? — Мэр живо покинул салон автомашины.

— Два лозунга я разглядел, — ответил Рафинад. — «Хунта не пройдет» и «Язов — Пуго, не возьмешь испугом».

— Вполне убедительно. Вперед, мальчики! — Мэр поднялся на ступеньки к дубовым дверям подъезда.

Олег забежал вперед и преградил мэру дорогу.

— Анатолий Александрович, прихватим омоновцев, — проговорил Олег. — В логово идти опасно, нас мало.

Мэр на мгновение замешкался, потом решительно отстранил телохранителя.

— ОМОН брать не будем!

Митя подал знак шоферу. Тот мгновенно покинул «волгу» и, едва успев запереть дверь, понесся к подъезду. Присоединились и два других молчуна, подъехавших на «уазике».

— Оружием владеешь? — бросил на ходу Рафинаду Митя и, не дождавшись ответа, побежал догонять мэра.

В холле, наряду с дежурным, топтались двое в штатском. Они резко обернулись на шум, что произвела хвалившаяся ватага. Один из них, оказавшись за спиной мэра, показал разгоряченным пришельцам язык, неприлично длинный и белесый, точно коровий. На что Митя с завидной резвостью вскинул согнутую в локте руку со сжатым кулаком в дерзком уличном жесте.

— Ты что? — изумился мэр.

— А что он нам язык показывает, обкомовская борзая! — по-мальчишески ответил Митя.

Мэр покачал головой и устремился к лестнице.

Рафинад поспешил следом, пересчитывая ногами ступени под малиновой дорожкой.

— А эти куда?! — раздался за спиной растерянный голос.

Рафинад обернулся. Круглолицый дежурный смотрел детским удивленным взором вслед ретивой компании, вдруг ввалившейся в чопорные покои штаба.

— Они все со мной! — безапелляционно бросил мэр через плечо. Дежурный умолк — мэра он знал в лицо и оробел настолько, что не посмел перечить.

— А где оружие? — как-то плотоядно спросил Рафинад у шофера.

— Успеешь… Дадим, если будет надо, — ответил тот.

Знамя округа, подсвеченное алым светом, охраняли двое часовых. Заметив группу штатских, они вытянулись в служебном рвении, тардща немигающие глаза. На резкий вопрос Олега, где кабинет командующего, дружно повели глаза в нужном направлении.

Приемная командующего оказалась пустой.

— Что за бардак?! — зычно воскликнул мэр. — Где дежурный?! Где секретарь?! Это армия или богадельня? Черт бы вас побрал совсем!

Неожиданный всплеск гнева изумил Рафинада. Ему даже показалось, что гнев этот искусственный, рассчитанный на эффект… Послышался торопливый топот, в приемную ввалился подполковник. Застегивая китель одной рукой, подполковник второй утирал губы салфеткой. Узнав мэра, подполковник растерялся и вытянулся, задрав острый подбородок.

— Слушаю вас, товарищ мэр!

— «Товарищ мэр»! — передразнил мэр. — Что у вас тут происходит, подполковник?! Полный бардак! Такое напряженное время и никого на месте.

— Я здесь был, рядом, — мертвел на глазах служивый.

— Вы должны быть не рядом, а здесь! Благодушествуете на городских хлебах! Видно, давно не месили сапогами полевую пыль, но это можно исправить! Где командующий?!

— Заседают, — совсем окостенел бедняга подполковник. — Приказал никого не впускать.

— Что?! Проводите меня к нему, черт бы побрал… В такое время, — и мэр грудью двинулся на подполковника.

— Слушаюсь! — пролепетал тот, в совершеннейшей. прострации от невиданного напора столь важного лица, и, повернувшись, зашагал куда-то на первый этаж.

Рафинаду показалось, что мэр подмигнул своей охране. Да, конечно, показалось…

— Я сейчас доложу командующему, — отчаянно произнес подполковник перед глухой дверью.

— Не стоит беспокоиться, — отрезал мэр. — Вы уже достаточно себя проявили, — и он властно отстранил ошалевшего помощника. Следом, но так же решительно бедолагу отстранили железные плечи телохранителей. В отчаянном прыжке подполковник забежал вперед и выкрикнул истерично:

— Товарищ командующий… я не пускал, а они… отказываются подчиняться.

Из-за стола, покрытого зеленым сукном, вскинул седеющую голову хозяин кабинета.

— Идите, подполковник! — произнес командующий. — Добрый день, Анатолий Александрович.

Мэр, не отвечая, пересек просторный кабинет под приглядом шести пар глаз людей, сидящих за длинным совещательным столом, и остановился у просторной тумбы, заставленной множеством телефонных аппаратов. Командующий поднялся. Невысокий, сухощавый, в ладном кителе, он смотрел на мэра острыми глазами под накатистыми веками.

— Генерал! Я прекращаю ваше заседание, — звонко проговорил мэр. — Никаких чрезвычайных комитетов на территории Ленинграда быть не может. — Мэр видел, как на лицо командующего наплывают тени. — Повода для введения чрезвычайного режима в городе Ленинграде нет, генерал. Вы что, подменяете органы законной власти?

— Помилуйте, Анатолий Александрович, — воспротивился командующий. — Все остается, как было.

— Тогда в чем ваша цель, генерал?

— Обеспечить порядок. У меня указ вице-президента, товарища Янаева, о введении чрезвычайного положения.

— Генерал! — усмехнулся мэр. — Вы прекрасно знаете, что я один из разработчиков Закона о чрезвычайном положении. У нас что? Стихийное бедствие, эпидемия? — Мэр обернулся к сидящему за столом начальнику Управления внутренних дел. — А? Полковник!

Над столом поднялся полковник, недавно назначенный на должность начальника ГУВД. Его смуглое лицо, в глубоких ранних морщинах, было смущенным. Разновеликие серые глаза устало смотрели на мэра.

— Нет, Анатолий Александрович… в городе полный порядок. Мы контролируем ситуацию, никаких деструктивных явлений.

— Тогда зачем вы здесь, Аркадий Григорьевич? — Мэр смягчил тон, он симпатизировал честняге-полковнику.

— Да вот, понимаете, — обескураженно развел руками полковник. — Вызвали. Учат, как себя вести.

— Вы должны вести себя как всегда, Аркадий Григорьевич. Идите и работайте. Я очень на вас надеюсь… И спасибо за подкрепление ОМОНа, полковник. Они были явно кстати, в аэропорту, — мэр со значением полоснул взглядом первого секретаря обкома, что спокойно просматривал какие-то бумаги.

Полковник с явным облегчением направился к выходу. В дверях он встретился взглядом с Рафинадом. И на мгновение замешкался — он прекрасно знал в лицо всех из охраны мэра. Но, видимо, решив, что Рафинад из приближенных командующего, вышел из кабинета. «Как бы мне тут не расколоться?» Рафинад отпрянул к стене и, стараясь не привлекать внимания, мягко подался в угол кабинета и присел на стул, полускрытый обильными воланами гардин.

— Вот, Виктор Николаевич, — мэр продолжал стоять. Стоял и командующий. — Все, оказывается, спокойно в граде Петровом.

— У меня приказ, Анатолий Александрович. Шифрограмма!

— Покажите.

— Не могу. Она секретная.

— Прекрасно, — подхватил мэр. — Скажите, генерал, в шифрограмме есть приказ ввести в городе Ленинграде чрезвычайное положение?

— Нет. Таких указаний нет. Но министр, по телефону…

— Стало быть, вы берете на себя всю ответственность, генерал? — не отступал мэр. — И ничем не докажете, что идете на преступление против своего народа не по своей воле, телефонный звонок к делу не пришьешь, генерал. Вы честный, обязательный человек. И этим пользуются. Вспомните о судьбе генерала Родионова в Тбилиси. Телефонные звонки погубили Родионова. Подобное ждет и вас. Завтра, когда события повернутся вспять, о звонках никто не вспомнит, кроме вас одного. Неспроста в шифровке нет и слова о вводе войск. Они подставляют вас, генерал. Вы один будете нести ответственность за все, что случится, — мэр продолжал стоять. Стоял и командующий. Тугие мысли сейчас колобродили в его седеющей голове. Каждое слово мэра раной саднило душу. — Вспомните генерала Шапошникова, в дни новочеркасских событий, в шестьдесят втором году, когда униженные, бесправные и голодные поднялись против банды негодяев. Николай Матвеевич Шапошников отказался стрелять в собственный народ. Он сказал: «Я не вижу противника!» Он все потерял, что наработал за годы, отданные армии. Но он обрел свое место в истории. Он избежал Нюрнбергского суда…

Рафинад видел внимательные лица всех, кто сидел за совещательным столом. Перевел взгляд на охрану мэра. И они были напряжены. Конечно, каждый из военных, сидящих за столом, наверняка был вооружен. В любой момент они могли объявить мэра изменником и, пользуясь особыми обстоятельствами, арестовать.

— Я призываю вас, генерал, выполнить свой долг перед народом и президентом, — мэр заложил руки за спину и приподнял подбородок в манере университетского профессора. — Вы честно служили стране, генерал, но если вы сделаете сейчас роковой шаг, впустите в город войска, вас будут считать предателем и палачом.

Даже из дальнего угла просторного кабинета было видно, как командующий вздрогнул. Он растерялся. С ним давно никто так не разговаривал. И еще здесь, в его же кабинете.

— Что вы нас пугаете, Анатолий Александрович, — произнес с места первый секретарь обкома и погладил рукой зачесанные назад темные гладкие волосы. Его всегда готовое к улыбке лицо, наверно, сформировало свое выражение еще в годы комсомольской юности.

Мэр не обернулся, он и так знал, кто говорит.

— А вы вообще бы помолчали, гражданин. Вам бы не здесь сидеть, а выбежать на площадь и кричать всем, что ваша партия не имеет к путчу никакого отношения. Присутствием здесь вы исторически уничтожаете собственную партию.

— Вы, господин мэр, юрист, и красноречие — ваша профессия, — первый секретарь не удержался и скатился на привычную обкомовскую дорожку, истоптанную многолетним партийным опытом. — У вас полный хозяйственный развал, промышленность падает.

— Лжете! Промышленность выполнила свой план по первому полугодию. Но сейчас не время об этом говорить.

— Время, господин мэр! Чувствуете, как качнулось под вами кресло. А жаль. Уж очень хочется поглядеть, к чему приведет ваша демократия. К развалу страны она уже привела…

— Во всяком случае, к психушкам, тюрьмам и казням не приведет, как привела ваша партия преступников. А там, Бог даст, как-нибудь управимся, вылезем из смрада прошлого, — мэр пренебрежительно отмахнулся.

Первый секретарь почел себя задетым.

— Вы, Анатолий Александрович, до маниакальности тщеславный человек, готовый пойти на все ради своего честолюбия, — проговорил он.

Мэр усмехнулся.

— Генерал, — проговорил он. — Давайте рассуждать по-житейски, отойдем от политики… Допустим, путч побеждает. Ельцин арестован или убит. Парламент разогнан. Бараки в Магадане обновляют, собак подкармливают… Новое правительство, отмечая ваши заслуги по вводу войск, чуть-чуть укоряет вас в промедлении, в том, что вы не арестовали меня девятнадцатого. Но звание и должность вам за эту мелочь не отнимут, — продолжал мэр психологическую атаку. — Теперь другой вариант. Путч терпит поражение. Побеждает закон. Побеждает Президент. Побеждает Народ! Кто вы, человек, который ввел войска? Тем более, если прольется кровь, а она не может не пролиться в подобной ситуации. Вы будете убийца, генерал. Вас не только арестуют, вас расстреляют как изменника и палача.

Рафинаду было искренне жаль генерал-полковника. Не приведи Бог оказаться сейчас в его положении. А дьявол-искуситель стоял перед ним, слегка поднимаясь и опускаясь на носках своих черных туфель.

— Извините, — мэр обернулся к сидящим за совещательным столом. — Я попрошу вас оставить меня наедине с командующим.

Рафинад вдавился в сиденье стула. Он видел, как один за другим, отодвигая свои кресла, кабинет покидают участники совещания. Вышла и охрана. Рафинад остался сидеть задрапированный гардиной. Не мог Рафинад сейчас встать и выйти, не мог. Азарт, который так часто толкал его на безрассудство, и тут сыграл с ним злую шутку.

— Присядем, Виктор Николаевич, — проговорил мэр домашним уютным тоном. — Настоялись мы с вами, — он пододвинул ближайшее кресло.

Сел и командующий. Сейчас он казался Рафинаду совсем маленьким и беззащитным.

— Генерал, мы знакомы с вами по Тбилиси. И думаю, у вас нет оснований упрекать меня в лицедействе… Путч провалится. Во-первых, он не пользуется симпатией народа, во-вторых, у путчистов нет лидера. Не этот же алкоголик, с дрожащими руками… И потом! Есть еще законно избранный Президент Союза. Я сделаю все, генерал, чтобы ваша совесть была чиста. Добьюсь распоряжения Президента России назначить меня или вице-мэра временно исполняющим обязанности командующего войсками в Ленинграде. Тогда вы умоете руки, отойдете в сторону. Мы примем всю ответственность на себя… Но сейчас, генерал, вы не должны допускать войска в город. Вы порядочный человек, Виктор Николаевич, вы не допустите крови на улицах нашего города, я вас умоляю.

Командующий сидел насупясь. Худые брыластые щеки касались воротничка кителя, глаза были опущены к столу, а пальцы, сильные и тонкие, поигрывали по бордюру стола.

— А недавно вы утверждали, что армия стала нахлебником города, — буркнул командующей.

Мэр изумленно вскинул серо-голубые глаза.

— Полноте, Виктор Николаевич… вспомнили, — и неожиданно для самого себя мэр вдруг подхватил эту тему, явившуюся из другой, мирной вчерашней жизни. — И вы меня поймите: федеральный бюджет не отпускает ни копейки на постой военных. Все оплачивает город. А Министерство обороны сложило руки. В городе более двухсот тысяч военных — полки, училища, академии. Где же нам взять деньги? Когда, по существу, мы сидим на карточном пайке.

— Вот-вот, — приободрился командующий. — Попрекаете нас куском хлеба и требуете…

— Я требую, чтобы войска не начали колошматить своих кормильцев ради теплых кресел кучки никчемных людей, — прорвался гневом мэр. — А вообще-то журналисты несколько сгустили смысл моего выступления, генерал. Я только хотел, чтобы Минобороны больше заботилось о своих людях, а газетчики…

— Ну и хитрец вы, Анатолий Александрович, — вздохнул командующий и покрутил головой… и тут он каким-то образом увидел Рафинада. — Это еще кто здесь?! Почему не вышли?!

Мэр обернулся, вытянул шею.

— А-а-а… это журналист, — произнес мэр не без удивления.

— Журналист я, — подтвердил Рафинад в некотором смущении, но страха не было. — Я и не хотел уходить. Мало ли что. Товарищ генерал — человек военный, вооружен. Вдруг бы решился на особую меру пресечения.

— И в голову бы не пришло, — засмеялся командующий. — И здесь журналист… просто бедствие какое-то…

Вскинув голову, смеялся и мэр.

— Идите, э-э-э…

— Дорман! — подсказал Рафинад. — Дорман, господин мэр. Рафаил Наумович, — он вспомнил, что так и не подписал записку.

— Идите, Рафаил Наумович… Видите, генерал смеется. Неплохой признак.

Еще никогда Рафинад не испытывал такой причастности к происходящему вокруг. То, что было раньше — политические страсти, экономические проблемы, — волновало его не более, чем жизнь соседей по планете. А сейчас… он смотрел из окна. Площадь перед Мариинским дворцом виделась ему гигантской жаровней, в которой дьявол раскочегарил угли. И каленые головешки проникали сквозь толстые стены дворца, рассыпались по дивным залам, переходам, коридорам, лестницам, подвалам, чердакам. Все это казалось Рафаилу Наумовичу Дорману частью собственной судьбы, частью его жизни.

К вечеру девятнадцатого Рафинада во дворце многие уже знали в лицо. И чем-то выделяли, несмотря на тревожную и какую-то аттракционную круговерть. Четыре ксерокса от фирмы «Крона» разместились в небольшой комнате в глухом коридоре. Перед комнатой, на полу коридора, раскатывали широкие рулоны материи и бумаги, малевали на них лозунги — особо горячие фразы из листовок, что печатали на ксероксах, — и тут же выносили из дворца на площадь.

Люди ждали любой информации. Содержание передавалось от стен дворца в глубь площади по цепочке… «Танковая дивизия вышла из Острова, идет на Лугу», «Требуются добровольцы для контрпропаганды, желательно женщины», «В Вильнюсе пролита кровь. Штурмом захвачено здание МВД в Риге», «Радиостанция «Открытый город» — жива. Радиостанция меняет свою частоту из-за глушения наймитами ГКЧП…»

Группа сотрудников «Кроны» работала под руководством секретаря фирмы Зинаиды. Смекалистая и проворная, Зинаида быстро разобралась в ситуации, не ждала, когда ей принесут материал для распечатки, сама доставала, требовала, записывала с эфира — вызывая досаду других, менее поворотливых, владельцев множительной техники.

Толик Збарский вспомнил, что на Бадаевских складах лежат импортные мегафоны, их рассчитывали продать управлению милиции. Рафинад распорядился доставить мегафоны во дворец, раздать пропагандистам. При выходе Збарского задержали и отправили в комендатуру дворца. Но вскоре отпустили. Узнав это, Рафинад решил, что дали ход его записке, — выявляли лазутчиков. Гордый согласился. Он с интересом выслушал рассказ Рафинада о его похождениях в аэропорту и после. Выразил сомнение в полном успехе демарша, предпринятого мэром, — командующему надо будет еще через многое пройти, многое взвесить, он человек военный, подчиняется военному министру. Правда, войска пока в город не входят, но на подходе, это точно…

— Кстати, я во дворце видел Феликса Евгеньевича, — вспомнил Гордый. — Издали. Он, вероятно, не знает, где размещается «Крона» со своими ксероксами.

Рафинад тотчас отправился искать Феликса.

Он шел сложными коридорами, заглядывал в помещения, спрашивал знакомых. Знакомых оказалось довольно много, почти весь бизнес-клуб. Чертовски хотелось есть. Еще хотелось где-нибудь спрятаться и поспать часок. Вторые сутки без сна…

Впереди, из бокового предела, в коридор вышли двое. В одном из них Рафинад сразу признал узкоплечего, похожего на подростка, полковника, начальника управления милиции, второй был незнаком. Шли они широким шагом, торопились. Стены коридора с предательской акустикой доносили их слова… «Сколько времени вы сможете оборонять дворец?» — спросил незнакомец. «Недолго. Против танков и солдат не более часа, — ответил полковник. — Час, не больше. Будут тысячи жертв. Да и сама милиция может расколоться на два лагеря, не все поддерживают демократов». — «Приходили специалисты с кафедры фортификации военного училища имени Комаровского. Предлагали план возведения баррикад, чтобы задержать танки. Надо срочно этим заняться, — говорил незнакомец, поспевая за шустрым полковником. — В крайнем случае будем перебираться на Васильевский остров, поднимем мосты». — «А что дальше?» — спросил полковник. «Что, что… А хрен знает что. В Москве танки на Краснопресненской набережной. Наши депутаты требуют у мэра оружие. Мэр не решается, говорит, оружие раздадим, а потом, когда будем живы, как соберем?»

Полковник и его спутник свернули в боковой коридор. «Да, делишки, — подумал Рафинад. — Хорошо, Ингу удалось отправить в магазин, пусть там отсиживается. И родителям бы надо позвонить».

Рафинад жил у Инги, в ее комнате с окнами на фабричную стену. Изредка звонил родителям. Отношения налаживались — мать уже не рыдала в трубку и называла Ингу по имени, но ни в чем нельзя быть уверенным, зная характер бывшей солистки Ленконцерта…

Рафинад толкнул приоткрытую дверь, просунул голову в комнату. Трое мужчин в одинаковых комбинезонах играли в домино. Костяшки со стуком ружейного затвора плюхались на голый стол. Вид мирно игравших людей произвел на Рафинада странное впечатление.

— Четвертый не нужен? — спросил он, разыскивая взглядом телефон.

— Не нужен, — сидящий спиной к двери не обернулся.

— Можно я позвоню? — Телефон стоял на подоконнике.

— Звони, — разрешил второй игрок, в очках. — Хоть в Чикаго звони, — он яростно пришлепнул костяшку и подтянул ее к торцу вихлястой конструкции. — Тариф!

— Ну, кто там побеждает: красные или белые? — бросил в пространство третий игрок, в кепке.

— А вам желательно кто? — Рафинад боком присел на подоконник и придвинул телефон.

— Нам один черт. Хоть белые, хоть красные. Все равно, как живем, так и будем жить. Потому как мы не Германия и не Япония. Мы великая Россия, — произнес тот, кто в очках.

Рафинад набрал номер домашнего телефона. Длинные гудки вызова убаюкивали. Он слушал гудки в полудреме, еще бы — вторые сутки не спит.

— Курить есть что, гость? — спросил тот, в кепаре.

— Найдется. — Рафинад положил трубку, достал пачку «Мальборо» и стукнул по донцу коробка, выбивая сигарету.

— О… наша марка, — одобрил очкарик. Он положил домино и вытянул сигарету. — Были когда-то такие папиросы, «Наша марка».

— Когда-то и рыба была в магазинах, — ответил тот, в кепаре. — А сейчас только полки для мышей.

— Берите, берите, — Рафинад протянул и ему пачку. — Огня нет.

— Огонь у нас свой, — проговорил третий, присоединяясь. Игроки оставили домино и закурили.

— Что хочет новая власть? — Очкарик в наслаждении прикрыл глаза.

— Новая власть хочет, чтобы каждый работяга дымил такими сигаретами, а не стрелял бычки у мусорной тумбы. Вот что хочет новая власть.

Рафинад вновь набрал номер домашнего телефона. И вновь безответные гудки вызова. Странно, мать должна быть дома.

— Вы тут работаете? — спросил Рафинад. — Или тоже из добровольцев?

— Работаем, — ответил очкарик. — Паркетчики мы. Паркет набираем в кабинете. Узорный.

— Так у вас редчайшая профессия, — подластился Рафинад.

— Ну, — согласился тот, в кепаре. — А «Мальборо» куришь ты.

— Не прибедняйся, — осадил очкарик приятеля. — Пил бы меньше.

Вскоре Рафинад узнал, что мастера трудились над паркетом ротонды перед бывшим кабинетом Александра II. Что их согнали с рабочего места в эту комнату, а ведь могли бы огородить часть пола ротонды и класть свой паркет, никому не мешая. Что паниковать-то, людей с рабочего участка сгонять, когда у них обязательства, надо к сроку закончить паркет. Чья там власть придет — все равно паркет нужен. А главная обида в том, что их не пускают в комнату, где они хранили рабочий инструмент, — мол, работы нет, инструмент не нужен. Поставили кругом жесткий контроль, муха не пролетит, куда там пройти рабочему человеку — своих чуть ли не ощупывают…

Рафинад сочувственно кивал — действительно, люди спокойно работали, никому не мешали, и на тебе!

— Ты мне скажи, — проговорил очкарик, вытягивая вторую сигарету. — По какому такому праву мэр забрал себе царский кабинет, а? Что он, наследный прынц? Понимаю, при коммунистах… там произвол и прочее. Но ты себя демократом считаешь! А ведь вроде толковый мужик.

— Что ему, в дворницкой сидеть? — не удержался Рафинад, испытывая симпатию к мэру после сегодняшнего дня. — Иностранцев принимает, делегации всякие.

— Ну и что?! — взвился тот, третий, молчавший до сих пор. — Иностранцев пусть принимает в кабинете царя, пожалуйста, без упрека, пусть глядят на красоту. Но самому-то зачем там сидеть, по какому праву?! За это мы голосовали, глотки драли, чтобы он из царского окна… Или те же депутаты! Такую свару устроили, когда комнаты царские под кабинеты свои делили. Чуть ли не поубивали друг дружку без всякого гекачепе. Как при коммунистах был беспредел — гостей на свадьбах из царской посуды потчевать, — так беспредел и остался. И что их так на царское добро тянет, а? Зависть холопская, что ли? Не хочу я никого защищать, пусть друг у дружки носы отгрызут. — Паркетчик притушил сигарету и подобрал домино в широкую корявую ладонь с узловатыми ревматическими пальцами.

— А по мне, пусть балуются. Не то вдруг надумают себе новые хоромы строить, да почище царских — совсем изведут народ, а так хоть угомонятся. — Очкарик затер сигарету о расколотое блюдце. — Ты, Родион, в леса подайся, не выходи, пока новый Христос на Руси не объявится.

Рафинад снял телефонную трубку и принялся накручивать диск. Никакого ответа. Странно и непонятно. Беспокойство овладело Рафинадом…

Феликса он встретил у пандуса — роскошного настила в западном пределе дворца, что винтовой аллеей вел с первого этажа на второй, специально для страдающей ногами царицы.

— Не мог сообщить на фирму, в какой комнате вас искать? — обиженно произнес Феликс. — Бегаю тут, как пес, ищу.

— Не думал, что вернешься, — ответил Рафинад.

— Ты серьезно? — Феликс возмущенно посмотрел на приятеля.

— Шучу, шучу. Князья Шаховские были кем угодно, только не трусами. — Рафинад радовался встрече, а болтал так, по своей мерзкой привычке, не думая, что обижает. — Пошли; князь. Есть охота. На первом этаже столовая.

— Для всех? — спросил Феликс.

— Сегодня для всех. При жизни не пускали, хоть перед смертью пустят. — У Рафинада было опавшее, серое лицо, вытянутая шея, темные круги под глазами.

— Ну ее, эту столовую, у меня есть что пожевать, — Феликс встряхнул сумку. — Только место подберем.

Подходящее место оказалось тут же, в глубокой глухой нише. В соседней нише спал на спине парень в пятнистой униформе, прикрыв лицо беретом. Затылок парня упирался в автомат, покрытый для мягкости носовым платком, сложенным в несколько раз. Одна нога была согнута в колене, другая свисала…

Рафинад рассказал Феликсу обо всем, что с ним происходило все это время. Весть, что Чингиз отделяется от «Кроны», Феликс встретил без особого удивления, буркнув под нос, что этого признания он ждал второй год, со дня основания «Кроны». И смирение «Катрана» его не ошарашило.

Феликс был во власти своих дум.

— Тогда поговорим о самом важном. — Рафинад наблюдал, как Феликс извлекает из сумки пластиковый пакет.

— С пафосом? — Феликс зашуршал пакетом, выуживая бутерброды.

— С пафосом, — кивнул Рафинад.

— Если с пафосом… Когда я продирался сюда, ко дворцу, по завалам баррикад…

— Каких баррикад? — перебил Рафинад. — Я шел сюда часа три назад…

— Здрасьте! На углу Гороховой и Гоголя. Шурум-бурум. Троллейбусы, автобусы, грузовики, какие-то ворота, металлические кровати, доски… Вот, разодрал штанину о какую-то железяку… Так вот, когда я сюда продирался, я подумал: неужели к чертовой бабушке полетит все, что мы строили несколько лет! Неужели опять возьмет верх паскудство и мы, нормальные, толковые люди, будем жить, как бестолковые и ненормальные? Такая злость меня взяла на всех этих политических пустобрехов, говорунов, карьеристов и трепачей. Захотелось взлететь над Исаакием, над Невой, над страной и громом заорать: «Е… вашу мать!»

— Давай без пафоса, — перебил Рафинад.

— Да посмотрите вы на себя, — продолжал Феликс, — на ваше никчемное, мерзкое, маленькое существование! Почему вы считаете, что люди должны ползать под вашим ничтожеством?! Ради ваших глупых, спесивых жен, ваших заносчивых детей, ваших мужиков с оловянными глазами, вечно в каком-то перманентном подпитии…

— Они что, педики? — вновь перебил Рафинад.

— По шее дам, не перебивай, — осадил Феликс и продолжил: — Ради ваших дач, домов, кресел, поездок за рубеж… Не знаю, что еще! Почему серое вещество нашего мозга, наши руки, наши мышцы должны работать на ваше крысиное паскудство? По-че-му?! Почему в других странах люди улыбаются, спокойно спят, сытно едят? Прочему мы годами должны жить в это ин-те-ресное время?! Оно интересное только для вас. Мы хотим жить в нормальное и спокойное время. Почему?! И такая меня обуяла злость на эту несправедливость. Подумать только: я должен прятать документы, бояться новых репрессий, раскулачиваний, лагерей, ссылок… Бояться голодной и завистливой толпы, которая верхом своего блага считает набитое картошкой брюхо, — так ее воспитали эти сукины дети. Народ не видит дальше собственного носа. Не понимает, что наш труд ему во благо.  Пусть не сразу, не завтра, но послезавтра уж точно. Как они не видят, что те, кто нас сегодня упрекает в богатстве, обливает грязью, сами имеют все, в чем нас попрекают?! Только в отличие от нас уворованное, стибренное, слямзенное…

Феликс умолк, вобрал голову и проговорил глухо, устало:

— Понимаешь, Рафа, я ни черта не боюсь… за своих близких беспокоюсь, а за себя не боюсь. И то, что здесь может скоро начаться, во мне даже вызывает какое-то нервное упоение. Но до омерзения противно вновь сталкиваться с человеческой тупостью. Неужели и мне придется, как и моим предкам, если останусь жив, покинуть эту землю и бежать куда глаза глядят?

— Правильно говоришь, мужик! — послышалось от соседней ниши. Парень в «афгане» сидел в нише, как кукушка в часах, свесив обе ноги в черных тяжелых ботинках. — Правильно! — кивнул он крупной круглой головой, стриженной под «бокс». — Извини, я все слышал. Пронял ты меня, мужик… Вот, к примеру, я, Серега Минаев. Год меня харили в Афганистане, еле убрался живым. Служба не кончилась. Направили под Москву. А там генерал нас к себе на участок отвез, дачу строить. Хоромы почище царских ему отгрохали. В демократах ходил генерал, в Верховном Совете голос имел, в ложе сидел, сам видел по телику. А мы, как папы Карлы, с утра до ночи вламывали. Афганистан вспоминали, как санаторий. Еще его жена, курва, помыкала… Теперь генерал в гэкачепе перекинулся, в Генеральный штаб — в телике его лицо мелькнуло. Не паскуда? — Воин умолк, постукивая пятками ботинок о стену.

— Ну и что, Серега Минаев? — спросил Рафинад.

— Что, ну и что? — ответил воин Серега. — Ничего. Комнату дали недавно, восьмиметровую, в коммуналке.

— Вот видишь, — силился понять логику Сереги Рафинад.

— Так я пришел в жилищный фонд, в форме, с автоматом. Сказал, что я их всех положу, гадов, сколько можно мурыжить! По всем законам должны дать площадь. Живу у друга, понимаешь, а сам с ленинградской пропиской.

— Понятно, — пробурчал Рафинад.

— Ни хрена тебе не понятно. Мне и самому не понятно, — вздохнул Серега Минаев. — Ну их всех… И белых, и красных. Правда, комнату дали.

— Так бы и перестрелял? — произнес Феликс.

— Запросто! Довели, — ответил воин. — Потом бы и себя порешил, для равновесия, — он закинул голову и захохотал. Берет, что блином покрывал темя, свалился на плечо.

Засмеялись и Рафинад с Феликсом.

Проходившие мимо люди озирались — нашли место и время веселиться.

Феликс перегнулся и протянул воину бутерброд. Тот охотно взял.

— Вы вот что, — прошамкал Серега набитым ртом. — Начнется заварушка, ко мне ближе держитесь. Прикрою, обучен.

Предложение Сереги тоже почему-то развеселило приятелей.

— Ладно, — сквозь смех согласился Рафинад. — Дашь мне разок нажать курок? А то все обещают, а не дают, — Рафинад хотел еще что-то произнести, но осекся. И выпучил глаза. Торкнул локтем Феликса и повел подбородком в сторону ажурного перехода, что нависал над провалом ротонды.

Пошлепывая ладонью по перилам, вдоль перехода несла свой роскошный бюст бывшая солистка Ленконцерта Галина Олеговна Пястная. И всматривалась вниз, в колобродящую возбужденную толпу.

— Все назад! — произнес Рафинад. — Невероятное видение в царском саду!

— Окликнуть ее? — спросил Феликс.

— Ни в коем случае. — Рафинад и сам еще не успел сообразить, почему он так ответил, как Феликс позвал Галину Олеговну.

Та вскинула красивое широкое лицо, вгляделась, всплеснула руками и заметалась, не зная, как попасть в соседний коридор, проклиная хитрую творческую находку архитектора Штакеншнейдера…

— Знала, что ты здесь! — начала кричать Галина Олеговна, едва приблизившись к нише. — Ни одна драка не обходится без тебя!

— Как ты сюда попала? — продолжал изумляться Рафинад.

— Ты забыл, что твою мать знает весь город, а не только вы со своим отцом-стоматологом. Сказала, что буду петь для защитников демократии, меня и пропустили… Собирайся, пойдем домой!

Рафинад растерянно посмотрел на воина Серегу, перевел взгляд на Феликса. Не мог же он здесь скандалить со своей экзальтированной мамашей…

— Спасибо тому человеку, который сидит у тебя в конторе. Он так и сказал: «Идите, мадам, спасайте сына!»

— Остроумов, что ли? — Рафинад посмотрел на Феликса, перевел взгляд на мать. — Это наш главбух. Он раньше работал в КГБ.

— Там тоже были люди с душой! — отрезала Галина Олеговна. — Вставай, пойдем домой. Делай что хочешь, водись с любыми женщинами, я все вытерплю, но сейчас ты встанешь и пойдешь домой.

— Мама, — Рафинад затравленно озирался. — Ты не в себе.

— Он тоже так сказал, твой отец! Хлопнул дверью и ушел из дома. А у меня один сын, — Галина Олеговна приглушила голос. — Кого ты собираешься здесь защищать?! Пусть они ломают друг другу головы. Ты уедешь отсюда, из этой сумасшедшей страны. Или я покончу с собой, на ваших глазах — твоих и твоего отца. Уедешь! Как все умные люди.

Голос бывшей Солистки Ленконцерта стал привлекать внимание. И вид ее — голубое платье-балахон с темной накидкой на высокой груди — тоже притягивал любопытные взгляды…

— Мне снятся плохие сны, Рафик. У меня дурное предчувствие, — продолжала бушевать Галина Олеговна. — Посмотри на свой вид, тебя уже не надо убивать.

Отвернувшись, Феликс едва сдерживал смех — он не мог спокойно слушать Галину Олеговну.

Рафинад поднялся, решительно подхватил мамашу под локоть и сделал несколько шагов.

— Да-а-а, — вздохнул Серега Минаев и, помолчав, неожиданно добавил, искренно, без тени двусмысленности: — Я бы не отказался от такой мамаши… А кем он работает? Твой друг.

— Генеральный директор крупной фирмы.

Воин недоверчиво посмотрел на Феликса — шутит, нет?

— А ты?

— Я — банкир. Президент банка.

Воин Серега Минаев заерзал, втираясь в каменную плиту ниши. Склонил тяжелую голову с широким бочковатым лбом и с вывертом взглянул на Рафинада. Тот возвращался к нише, но уже один.

— Обещал через час вернуться домой, — мрачно сообщил Рафинад и развел руками, мол, что делать — мать есть мать.

Домой Рафинад вернулся через двое суток.

Ночь черной паклей обложила немытые стекла, отчего переплеты рамы окна светлели, казались тонкими, ненадежными.

Егор Краюхин провел пальцем по щербатому дереву. Краска стручками посыпалась на подоконник. Выдавить раму ничего не стоило…

Дурные мысли владели отставным сержантом милиции, особенно когда наступала ночь. Страх превратил его сердце в тряпку, сводил спазмами живот.

Началось с того, что соседка — старушенция Агафья Львовна — явилась домой и, не здороваясь с Краюхиным, прошла в свою комнатенку и затихла. Недоброе охватило Краюхина, такого век не бывало. Помыкавшись по квартире, Краюхин постучал бабке, спросил, не заболела ли, может, в аптеку сбегать? И тут случилось и вовсе невероятное — старушка прокричала, чтобы он, «фараон проклятый», убирался с ее глаз, что видеть она его не может, как земля еще держит таких негодяев! А назавтра, вернувшись домой, Краюхин увидел у порога своей комнаты трамвайную электропечь, ту самую, что он доставил ей в подарок кости греть зимой. И как старушенция выволокла эту бандуру, непонятно. Видно, особая ненависть придала ей силы. Краюхин поднял скандал. Соседка тут и раскололась. Она кричала, что Егор, сукин сын, подвел ее племянника под самоубийство, хорошо, врачи спасли парня. Что все вытрясли из него Егоровы дружки-приятели, что она бы заявила куда следует, да племянник наказал молчать. Но ничего, Бог все видит, Бог отомстит Егорке и его дружкам, «попомнишь, фараон». Так и сказала старая…

Словом, жил Егор Краюхин в своей квартире, как во вражьем стане. И все бы ничего, да вот две недели, как не звонил ему Халдей, Ангелов порученец. Никаких заданий не давал, не беспокоил. Егор как-то не выдержал, сам позвонил, справился о житье-бытье, Халдей что-то промямлил, скомкал разговор. Звонил Егор и Парамоше, старому своему дружку, бывшему проводнику, приятелю Вероники. Интересовался гонораром. Была договоренность, что Парамоша ему передаст деньги за услугу, за то, что указал чеченам место, где прятался от них Женька Нефедов. Но Парамоша шел на разговор неохотно, говорил, что, пока терпила сполна должок не уплатит чеченам, неясно, сколько Егору отвалится за наводку. Уже тогда недоброе предчувствие охватило Егора — где-то что-то сбоило…

Тоска скручивала Егора, предчувствие плохого. Он и к окну своему примеривался — если что, выбросится из окна, разнесет эти хилые оконные переплеты и бросится вниз. Хотя, честно говоря, никогда он на это не решится, а думал так, сам не зная почему, из какого-то окаянства и бравады. Теплилась в душе надежда, что все обойдется, что предчувствия его обманывают, и никто не придет к нему сводить счеты за поступок его алчный. Верно говорят, что жадность фраера сгубила…

Егор сел за стол, придвинул банку с тушенкой. Еще утром вскрыл банку, да так и оставил, весь день никакого аппетита. Тушенка отдавала запахом жестянки, надо было переложить в стеклянную посуду, да упустил как-то.

Царапая дно, ковырнул вилкой, поддел склизкое красноватое мясо, отломил горбушку и начал медленно жевать, роняя крошки в давно не стриженную бороду.

Приподнялся, включил телевизор и снова вернулся к столу. Показывали хронику минувших событий. Похороны трех парней, погибших в Москве во время путча.

Егор смотрел на безбрежное людское море и подумал: не поехать ли ему в Москву? Прямо сейчас. Взять деньги, слава Богу наработал, сесть в поезд и дунуть в Москву. Пожить там какое-то время, затеряться, успокоить нервы. Тем более и с Вероникой что-то в последние недели он стал часто ругаться, даже не знает, где она сейчас, его зазноба, — в городе или в поездке… Так думал Егор Краюхин, зная, что никуда он не поедет, будет сидеть дома и по-черному тосковать, мучаясь неизвестностью.

Егор выключил телевизор и отправился на кухню ставить чайник на плиту.

С тех пор как сложилась эта запутанная история, Егор с опасением проходил мимо телефона, ожидая от него неприятных вестей. Подумывал даже отключить на время телефон. Сдерживало то, что Агафья Львовна поднимет тревогу, вызовет монтеров. С другой стороны, наоборот, Егор ждал телефонного звонка, чтобы избавиться от неизвестности.

Вот и сейчас ему казалось, что телефонный аппарат присел на полке, точно жаба, и следит за ним всеми своими десятью дырочками-глазами. Егор даже отвернулся, чтобы не встретиться с ним взглядом, и старался прошмыгнуть мимо побыстрее.

Но телефон его окликнул. Зло, тревожно, гораздо резче и звонче обычного.

Егор так и замер с чайником в руке. Поднять трубку или нет? Мог бы и не поднимать — нет никого дома, и все! Тем более действительно соседки сейчас дома нет, а Егор и так почти неживой от дум своих скорбных.

Звон умолк.

«И слава Богу, — подумал Егор. — Разрешилось само собой…» Но через мгновение звонок возобновился, видно, на том конце решили, что ошиблись номером, не туда попали, что уверены — тот, кому они звонят, — дома.

Егор поднял трубку и, взяв себя в руки, дерзко объявился. Голос в трубке был совершенно Егору незнаком, вежливый и даже с какой-то интеллигентной интонацией. Что озадачило Егора Краюхина. Убедившись, что разговаривает именно с Егором, а не со случайным абонентом, голос отвердел, казалось, он пророс колючками, охрип и устал. «Вот что, гнида ты паршивая, слушай внимательно. За то, что сдал своих ребят чеченам, тебе вынесли кранты. Но у тебя есть шанс вылезти из дерьма, в котором увяз из-за своей жадности. Единственный шанс. На площадке твоей квартиры, на подоконнике, стоит сейчас коробка. Сходи возьми ее, пока кто-нибудь тебя не опередил, а я подожду у телефона. Ну, шевелись!»

Егор положил трубку. Он ничего не чувствовал: ни страха, ни злости — ничего. Словно влез в шкуру чужого человека…

Он отпер дверь и выглянул на площадку. Действительно, на подоконнике лежала картонная коробка, немного больше обувной. Жуткая мысль овладела Егором — вдруг ему подкинули такое, что… С виду коробка казалась ничем не приметной. Егор вернулся в прихожую, взял швабру и, прикрываясь дверью, осторожно тронул шваброй коробку. Ничего не произошло. Осмелев, Егор поволок шваброй коробку по подоконнику. Переждал. Вышел из-за двери, оставил швабру и подобрал коробку. Оказалась не тяжелая, килограмма три, не больше. Егор занес коробку в прихожую и вернулся к телефону.

«Слушай дальше, — приказал незнакомец. — Коробку отнесешь по адресу. Записывать не надо, так запомни. Когда вскроешь коробку, увидишь красную кнопку. Нажмешь ее до упора. В твоем распоряжении будет полторы минуты. Ты должен успеть подальше убраться. Понял? Вернешься — позвони, сам знаешь кому, отчитайся. Теперь запоминай, куда тебе надо отнести гостинец от наших ребят. Чтобы поняли — мы не шутим и не забываем. Это магазин от фирмы «Крона», которая нам подлянку кинула. Пусть знают на этой «Кроне», что «крыша» у нее не такая уж прочная. Понял? Магазин этот на Московском шоссе…»

Егор Краюхин, окаменев, слушал незнакомца. Потом положил трубку и плюхнулся на табурет. Руки и ноги стали чужими, ватными.

«Парамоша, Парамоша… Парамоша сдал меня Ангелу! — Догадка эта обернулась уверенностью, словно Егор Краюхин прочел обо всем в газете. — Решил заработать на мне, двойной агент Парамоша. И от меня получить за посредничество, и за меня получить от Ангела».

Срывая палец с диска, Краюхин набрал номер телефона бывшего приятеля, а ныне ненавистного предателя Парамоши.

— Что же ты, Парамоша, — сдерживая слезы, укорил Егор, едва услышав в трубке знакомое покашливание.

И по тому, как Парамоша раскричался, отбиваясь от упреков, было ясно, что Егор попал в точку — предал его Парамоша, сдал с потрохами Ангелу, сшиб копейку. Краюхин положил трубку: к чему разговаривать без толку. Надо свое положение обдумать…

Краюхин поднял с пола коробку, поставил на полку, приоткрыл крышку.

В стеариновом жирном наплыве, заполнившем нутро коробки, торчала красная нашлепка, размером с копейку.

Краюхин уставился незрячим взором в потолок. Тени на белесом потолке представлялись ему стеариновым наплывом. А плоская тарелка светильника той самой красной нашлепкой.

Постепенно глаза привыкли к темноте, и предметы обрели свои знакомые очертания. Надо успокоиться, не мандражировать, все обдумать. То, что он завтра отправится на Московское шоссе, Краюхин знал определенно, какие бы он ни придумывал сейчас уловки и ходы, но… Почему его инструктировал не Халдей, а какой-то незнакомый человек? И коробку оставил на подоконнике подъезда, в то время как он был дома? Не хотят лишних свидетелей, если история всплывет. А телефонный разговор, тем более с неизвестным человеком, к делу не пришьешь. Как ни странно, эти размышления успокоили Краюхина. Если бы бандюги его и впрямь к крантам Приговорили, то прятаться бы не стали. К чему прятаться перед кандидатом в мертвяки, наоборот, с интересом бы с ним поимели душевный разговор, утехи ради…

Краюхин подумал и о другом. На Московское шоссе шел автобус № 50 от станции метро «Московская». Давно не доводилось быть в тех местах, может, что и изменилось. Можно, конечно, взять такси, но не хотелось привлекать внимание, поедет на автобусе.

Успокоенный, Егор Краюхин уснул.

Рафинад не торопился. Все сложилось вполне удачно, и торопиться больше не было причины. Полдня он провел в Купчино, у заведующей универсамом, увешанной золотыми цацками, с которой Рафинад познакомился благодаря косметичке, привезенной из Америки стариком Левитаном. Недавние события отодвинули аукцион на неопределенное время. Рафинад твердо решил прибрать к рукам этот просторный магазин. Вместе с Толиком Збарским, Платовым и заведующей они осмотрели магазин от подсобки и до кровли. Платов подал идею — поменять профиль магазина с продуктового на мебельный, площадь позволяла. Идея заинтересовала Рафинада. Дело явно выгодное — товар дорогостоящий, не сезонный, ходовой. А директором он назначит Платова. С его давними партийными связями, Платов именно тот, кто нужен, особенно в начальной стадии…

Рафинад выехал на Московский проспект.

Вдали выпростал иглу-обелиск памятник защитникам города в центре площади Победы, от которого по левую руку и начиналось Московское шоссе, где в магазине к шести часам его ждала Инга. Их вдвоем Сулейман пригласил в ресторан. Там-то Рафинад и поговорит с Сулейманом, выберет время. Обстоятельства переменились. Что могло интересовать заведующего торговым отделом, уже не интересовало генерального директора. Тем не менее он познакомит Сулеймана со своим родственником, двоюродным братом матери, директором трамплина в Кавголово.

У выхода из подземного перехода станции метро «Московская» какой-то мужчина держал поднятую руку в надежде остановить автомобиль. Черная пластиковая сумка оттягивала его вторую руку.

Рафинад не любил подсаживать в машину посторонних. Но на этот раз — при хорошем настроении, неспешной езде, в предвкушении славного ресторанного вечера с Ингой — он машинально тормознул рядом с мужчиной. Тот сунул голову в приоткрытую дверь автомобиля. Неухоженная бородка и жалкие редкие усы делали лицо мужчины — широконосое, с круглыми безресничными глазенапами, пухлогубое — пугливо-наивным.

— Шеф, на Московское шоссе подвезешь? — бросил Егор Краюхин и осекся.

— Почему бы и нет? — улыбнулся Рафинад. — Прыгай! Краюхин замешкался, словно разрешение водителя застало его врасплох. Пошире распахнул дверь, сел и с некоторой медлительностью занес над коленями сумку, осторожно опустил.

— Яйца везете? — проговорил Рафинад, дожидаясь.

— Вроде яйца, — как-то через силу улыбнулся Краюхин.

— Что-то мне ваша внешностьзнакома, — продолжил Рафинад.

Краюхин пожал плечами и боком, словно раскрываясь, взглянул на водителя.

— А откуда, не припомню, — закончил Рафинад со своей особой вальяжной интонацией в голосе, некогда характерной для коренных жителей северной столицы.

— На артиста я похож одного, меня часто путают, — уклончиво ответил Краюхин.

Что правда, то правда — популярный крикун из рок-группы, которых развелось, как блох, поразительно походил на Егора Краюхина своей шелудивой бороденкой и усами. Ответ вполне удовлетворил Рафинада. Но в душе он был собой недоволен — подсаживает каких-то «алкашей на антабусе» и еще ищет с кем-то сходство. Хорошо хоть ехать недалеко. Сейчас обогнут площадь, и начнется Московское шоссе…

Краюхин обладал другой памятью, нежели его любезный водитель. И память эта извлекла из хлама событий, заваливших жизнь бывшего санитара вытрезвителя, картинку давнего позднего вечера на улице Гоголя, телефонную будку рядом с общественным туалетом и нахального писуна, который провел за нос Краюхина, посулив три рубля вместо нестыдного штрафа. Именно тем трюльником, сунутым под тумбу на Исаакиевской площади, и запомнился писун фальшивому менту Краюхину. Купюра была рваная, стертая и пахла аммиаком. До сих пор невостребованная, она валяется где-то в комнате Краюхина… И еще эта интеллигентская интонация в голосе, ее уж ни с чем не спутает Егор Краюхин — невыносимая интонация для уха простого человека, хоть и прошло столько времени с тех пор, как Краюхин завязал со своим отхожим промыслом.

— Давненько я не был в этом районе, — промямлил Краюхин. — Думал, сюда ходит «полтинник», а его, оказывается, отменили.

Рафинад молча объехал по кругу памятник защитником города и, едва машина ткнулась в торец шоссе, остановил.

— Прошу вас, приехали, — проговорил он со своей сволочной интонацией.

— Да, да, — встрепенулся Краюхин. Он и сам был рад поскорее убраться с глаз водителя. — Сколько я вам обязан?

— Пустяки, — ответил Рафинад, не скрывая нетерпения. — Осторожней с яйцами.

— Тогда спасибо, — продолжал радоваться Краюхин.

Придерживая на весу сумку, Краюхин выпростал ноги из кабины, поднялся и захлопнул дверь. Машина тотчас рванулась и помчалась по ровной стрелке шоссе.

«Мог бы и подольше провезти», — подумал Краюхин. Ладно, он и сам доберется, номер дома небольшой, стало быть, шагать не долго. И тут, как бы заново, он осознал суть предстоящего. Еще дома Краюхин определил для себя, что этот визит в магазин будет ознакомительным, надо осмотреться, подобрать подходящее место. Сумку с коробкой он прихватил в последний момент, пусть находится при нем, на всякий случай…

Егор Краюхин терял присутствие духа.

Вроде неплохо чувствовал себя с утра. Даже взбодрился. Проснулось любопытство человека, знакомого со всякими такими штуками не понаслышке, а в какой-то мере профессионально: и по армии, где Краюхин отслужил в артиллерии, и по милиции. Пусть не впрямую знаком, все-таки человек служивый, не бледнорукий интеллигент, который может упасть в обморок от одной мысли о содержании коробки. Главное — не паниковать, а четко все выполнить. Краюхин даже засек, как далеко можно убраться за полторы минуты нормального шага, — это шестьдесят метров. Не так уж и мало. И держался Краюхин вблизи пакета с особой злостью, усмирял нервы близкой опасностью. Нередко люди слабохарактерные, робкие ведут себя наперекор своей сущности ради какого-то нервного самоутверждения. Поэтому иной раз трусливые по натуре в открытую идут навстречу опасности, стараясь перешибить ситуацию своим порывом. А Краюхин не считал себя трусливым. Как все нормальные люди, избегал опасности в зависимости от ситуации. А ситуация сейчас надвигалась скверная. С каждым шагом. Потому и вял сейчас Краюхин, не в пример своему состоянию до встречи с владельцем автомобиля у выхода из подземного перехода станции метро «Московская»…

Тем временем Рафинад загнал автомобиль во двор, к служебному входу. Чувство брезгливости от своего недолгого пассажира не оставляло Рафинада. Он даже не мог понять почему. Возможно, сказывалась стойкая неприязнь к неопрятным, наглым и крикливым рок-музыкантам, на сходство с одним из которых намекнул незнакомец.

Инги в магазине не было. Продавец Фима известил, что звонили из Ленсовета, просили срочно забрать ксероксы, им необходимо освободить помещение. Вот Инга Михайловна и поехала за ксероксами с Садчиковым.

Рафинад ушел в кабинет заведующей. Он давно намеревался просмотреть бухгалтерскую отчетность магазина, провести внутреннюю ревизию. Пожалуй, сейчас самый подходящий момент.

— Вам принести кофе? — крикнул вслед продавец Фима.

— Свари, но чуть позже, — ответил Рафинад.

Фима вернулся к прерванной работе — он складывал коробки с аппаратурой к стене: заведующая просила освободить площадь. Фима давно полагал, что его работа в магазине — насмешка судьбы. Тем более в таком забытом Богом уголке города, на окраине, где живут в основном люди среднего достатка. И в магазин, где продают дорогую аппаратуру, наведываются лишь особые покупатели, по рекламам и объявлениям, а так — шаром покати, как сейчас…

Коробки только с виду казались тяжелыми, на самом деле они весили немного, а вот объемом они были будь здоров, неудобно ворочать. Поэтому Фима расставлял их довольно небрежно, в надежде, что вернется Садчиков, поможет.

Вспомнив про обещанный директору кофе, Фима направился в служебный закуток, где хранилось все необходимое — кофеварка, печенье, сахар… И тут Фима услышал бархатный звон дверного колокольчика. Фима взглянул на зеркальце. Система зеркал была так хитро продумана, что из закутка отлично просматривался торговый зал. И Фима с Садчиковым забавлялись, наблюдая поведение людей при виде пустого зала, набитого аппаратурой. Одни тотчас выметались на улицу, подальше от греха, другие воровато озирались. Особенно любил Фима появляться в самый момент, когда ему казалось, что в голове посетителя зреют зловещие планы…

Сейчас зеркало вобрало в себя мужчину среднего роста, с небрежной хипповатой бороденкой и усами. В руках мужчина держал сумку.

Мужчина огляделся, оставил сумку на коробке с телевизором и принялся разглядывать товар…

Егор Краюхин шел вдоль стеллажей, взирая на выставленную аппаратуру.

Тихо тренькнула где-то водопроводная труба. Залаяла с улицы собачка, видно небольшая, — лай звучал быстрый и высокий, словно собачка торопилась отчитаться. И вновь тишина…

Зачем тянуть, испытывать повторно судьбу. Момент на редкость подходящий — пустой торговый зал.

Краюхин вернулся к коробке с телевизором, на которой он оставил сумку. Краюхин уже много раз отрабатывал все движения. Раскрыть сумку и снять картонную покрышку было делом секунды… Но есть моменты, когда секунда растягивается в вечность, — так казалось Краюхину, пока его пальцы не коснулись холодного кругляша… «Все! Нажимаю и ухожу, нажимаю и ухожу», — ворочалось в сознании Краюхина тупым приказом. Он медлил, затравленно озираясь, словно ждал кого-то… «Нет, не смогу, не смогу», — говорил он себе, чувствуя, как кнопка медленно продавливает стеариновое масло…

На стекло наружной уличной двери наплыла чья-то тень. Одновременно в глубине торгового зала, за драпировкой перегородки, что-то упало и покатилось, как падают крышки с чайника или с кастрюли. И тотчас разнесся мягкий звон входного колокольчика. Краюхин его не слышал, он его почувствовал… Тень со стекла сползла, принимая очертания женской фигуры…

Но Краюхин уже не мог сдержать движение пальцев. Пальцы жили отдельной жизнью. Всю тяжесть тела Краюхин перенес на свою руку, зарытую в пластиковый мешок…

Взрыв — резкий и короткий, приглушенный извилистым коридором и толстой кладкой стен, — сорвал Рафинада с кресла у стола заведующей. Он бросился к выходу и, спотыкаясь о стыки дощатого настила, метнулся в торговый зал. Ноздри вбирали горклый запах, а в ушах бился крик и мат.

Вломившись в зал, он увидел Фиму, который, согнувшись, стоял у развороченной стены.

— Что случилось?! — чумея, заорал Рафинад.

Прыжком он очутился рядом с Фимой. Тот приподнял за плечи лежащего на полу мужчину. Голова мужчины висела на вывернутой шее и была залита кровью. А лицо, чистое и бледное, зарылось в венок из бороды и усов. Рафинад с изумлением узнал того самого пассажира, которого подвозил к Московскому шоссе… «Он сунул руку в сумку. И сразу взрыв. Все на моих глазах… Сунул руку в сумку и сразу взрыв», — в исступлении бормотал Фима белыми губами… И в этот миг в сознание Рафинада прорвался крик Садчикова.

Обернувшись, Рафинад увидел осевшее на пол вдоль прилавка тело в синем платье. От задранного подола в каком-то неестественном изломе как бы плыли белые ноги. А голова Инги, круто откинутая назад, выпятила вверх подбородок.

Рафинад бросился на колени и продел ладони под шею Инги. Пальцы приняли теплую мокроту. Рафинад вытянул руку, вся ладонь была в крови.

Инга приоткрыла глаза.

— Больно, — прошептала она, — очень больно, — и вновь опустила веки.

Здоровяк Садчиков протянул руки под распластанное тело и выпрямился.

Фима придержал перекосившуюся дверь.

Рафинад поддерживал голову. Кровь вялой пленкой натекала на руки, от ладоней к локтям. Кровь ее пахла корюшкой.

Они шли к машине, у которой проворный Фима уже распахнул двери. Бережно вправляя непокорные руки и ноги Инги в дверной проем кузова, они втроем втащили Ингу на заднее сиденье.

Садчиков прыгнул за руль. Рафинад с переднего сиденья, согнувшись, старался удержать шею и голову Инги. Глаза его заливали слезы, и он плечом пытался их согнать.

Садчиков, беспрестанно бормоча: «Об угол прилавка, головой, я видел», — не отнимал ладонь от мощного клаксона и гнал автомобиль сквозь разноцветные сигналы светофоров…

Инга приоткрыла глаза и что-то прошептала.

Рафинад подал вперед плечи, приблизил ухо к ее губам.

— Видишь… Я все хранила тебя… а сама попалась. Ох, больно…

Инга умерла в машине.

1993–1994 Санкт-Петербург