Бóландский лес[1], где обитали гномы из этой истории, был огромным – таким огромным, что вам понадобилось бы целых три дня, чтобы добраться из одного конца леса в другой. Люди старались обходить этот необъятный дремучий лес стороной, а если уж какому-нибудь путнику и случалось забрести туда, он старался не уходить далеко от опушки, чтобы ненароком не заблудиться.

Гномам всё это было только на руку, потому что люди даже не подозревали об их существовании, и гномов никто не беспокоил. Если же на окраине леса появлялся охотник, преследовавший оленя или кабана, – а это иногда случалось, – гномы знали, как выпроводить незваного гостя.

На лесных тропах гномы вырыли глубокие ямы и укрыли их ветками. Люди, попадая в такие ловушки, подворачивали лодыжки или, если повезёт, отделывались синяками и царапинами. Иногда гномы заманивали охотников в вязкие топи и болота, выбраться из которых потом было не так-то легко. Неудивительно, что люди держались подальше от этого леса!

Помимо гномов, в лесу водились кабаны, мохрявки, несколько безобидных косматых медведей, бессчётное количество волков, хорьков и диких оленей. А ещё в лесу жили лепреконы, которые, как вы вскоре увидите, беспокоили гномов гораздо больше, чем все волки, хорьки и кабаны вместе взятые.

Будучи разновидностью хобгоблина[2], лепрекон по своей натуре тот ещё проказник. К счастью для гномов, в Боландском лесу лепреконов осталось не так много, но от тех, кто остался, бед хватало с лихвой. Время от времени лепреконы забирались в жилища гномов, когда те отправлялись на охотничьи вылазки, и похищали их жён и, что гораздо хуже, забирали запасы провизии, которые всегда хранились в гномьих кладовых.

Дело в том, что гномы трудились не покладая рук, чтобы прокормить себя и свои семьи. Они сами пекли хлеб и ловили рыбу в тёмных водах Бóланда – речки, лениво протекавшей через лес и буквально кишевшей рыбой.

Гномы охотились на мелкую дичь: полёвок, кротов, крыс и мышей. Ещё они питались кузнечиками, улитками и отдельными видами гусениц. А по особым праздничным дням лакомились маленькими птицами. С более крупной добычей гномы просто не могли справиться, ведь ростом они были не выше этой книги, если поставить её вертикально.

Всё вышеперечисленное, а также жёлуди, ягоды, грибы и некоторые дикие травы нужно было успеть заготовить в летние месяцы.

Но самым беспокойным временем года была осень, когда созревали орехи. Каждый день с сентября до середины ноября гномы проводили в лесу, собирая орехи и ягоды. Как видите, этот маленький народец не знал ни минуты покоя.

Иногда случались неурожайные годы, и гномам приходилось жить впроголодь: такое бывало, когда урожай орехов оказывался настолько ничтожным, что гномы не могли собрать даже четверти запаса, необходимого им на зиму. В иные годы уменьшалось поголовье мышей и полёвок, и это тоже было довольно неприятно, потому что гномы очень любили мясо.

С конца ноября и до самого лета гномы работали в глубокой тёмной шахте, расположенной в верховьях Боланда. В этой шахте гномы добывали золото. Ах, если бы я только мог показать вам те прекрасные изделия, которые гномы мастерили из этого блестящего металла: маленькие кубки для напитков, чаши, черпаки, броши и подвески для их дам, медали и пряжки для охотничьих ремней, которые гномы к тому же украшали драгоценными камнями!

Раздобыть эти камни можно было только за пределами леса, в Вересковых холмах, лежавших в нескольких милях[3] к западу от леса. И хотя такие экспедиции были невероятно увлекательными, гномы предпринимали их крайне редко. Всё дело в том, что гномам удавалось выкроить время для столь длительных путешествий только в самый разгар зимы и, кроме того, на пути в Вересковые холмы их поджидало множество опасностей – гномы могли столкнуться нос к носу с волками, хорьками, лепреконами и даже людьми. Во время этих опасных путешествий гномы видели множество чудесных вещей, но в конце концов они всегда с радостью возвращались в родной лес, а их жёны с ещё большей радостью встречали своих мужей, вернувшихся домой целыми и невредимыми.

Предводителем и вождём всех гномов Боландского леса (а всего в лесу проживало сто три гнома, включая самогó предводителя) был гном по имени Хэл О’Хобб. Только не спрашивайте меня, почему его так звали, потому что я и сам этого не знаю.

Хэл родился в те далёкие времена, когда самый старый дуб Боландского леса был ещё жёлудем, а это означает, что почтенному гному было уже больше тысячи лет – довольно солидный возраст даже для гнома. Хэл О’Хобб правил своим народом мудро и справедливо, и в этом ему помогал его старший сын Лобхоб, который был правой рукой Хэла.

Лобхоб был смышлёным гномом и любил всё новое и неизведанное. Он неплохо разбирался в различных механизмах и был настоящим мастером на все руки.

Именно Лобхоб построил на Боланде, в самом сердце леса, большую плотину. Теперь гномы могли использовать энергию воды для вращения мельниц, где они мололи жёлуди, чтобы затем печь лепёшки из получившейся муки. Здесь же работали лесопильные станки для распила древесины и рычажные молоты для обработки камня. Будь у Лобхоба возможность спросить совета или заручиться посторонней помощью, я уверен, что он додумался бы изобрести машину для преобразования энергии воды в электричество, как это сделали люди, и устроил бы в домах гномов электрическое освещение.

Но вы поймёте, что Лобхоб и без этого был очень талантливым гномом, когда узнаете, что ему первому пришло в голову построить знаменитую Боландскую железную дорогу.

Дело в том, что до появления в лесу железной дороги гномам приходилось самим таскать все свои грузы по лесным тропинкам. Это был тяжёлый труд, особенно зимой, когда гномы каждый день отправлялись работать на шахту, находившуюся более чем в миле от их поселения, расположенного среди больших валунов под кривыми корнями огромных буков в местечке под названием Боландский берег.

Дорога от дома до шахты и обратно занимала около четырёх часов, и каждый день гномам приходилось проделывать этот путь с тяжёлым грузом на плечах, да к тому же ещё и переправляться через Боланд.

Через Боланд можно было переправиться на небольшом плоту из брёвен, которым управлял перевозчик. Переправу круглосуточно охраняли стражи. Дело в том, что гномы, опасаясь набегов зловредных лепреконов, были вынуждены днём и ночью охранять свои кладовые, в которых хранился провиант, а также мосты, мельницы, склады дров и, конечно же, шахту в верховьях Боланда. Стражи несли службу круглый год, и зимой, и летом. Эти храбрые гномы заступали в караул на два дня, а потом два дня отдыхали. Они жили в сторожках или каменных фортах, построенных так добротно и надёжно, что ни дикие кабаны, ни медведи не могли вынуть ни одного камня из кладки. Себя и свои жилища гномы защищали с оружием в руках: у них были духовые трубки, луки со стрелами и несколько арбалетов.

Гномы без особого труда могли подстрелить мышь с расстояния более двенадцати ярдов[4], поэтому лепреконы опасались этих храбрых и метких стрелков.

Но, подобно диким племенам, нападавшим на Англию с территории Шотландии и Уэльса, на поселение гномов на берегах Боланда время от времени нападали лепреконы под предводительством жестокого главаря по имени Шера Бег, что приводило к ожесточённым сражениям. Много раз лепреконы пытались проникнуть в шахту, где гномы добывали золото, но даже прорвавшись через кордоны стражей или взяв их в плен, разбойники ни разу так и не смогли взломать хитроумные запоры и замки´ на тяжёлых дубовых дверях на входе в шахту (сконструировал которые, конечно, Лобхоб). Но как ни старались лепреконы, им так ни разу и не удалось попасть в шахту. Это страшно бесило Шеру Бега, и поэтому он всячески мстил гномам, разрушая переправы, воруя запасы дров, поджигая водяные мельницы, разоряя огороды, на которых гномы заботливо выращивали овощи, и учиняя другие безобразия.

Все мы знаем, что Джеймс Уатт изобрёл первую универсальную паровую машину[5], благодаря чему позднее была построена «Ракета», первый паровоз в истории человечества[6]. На самом же деле Лобхоб с помощью своего брата Гартвида и нескольких других умных гномов построил паровую машину задолго до Джеймса Уатта. К тому времени, как мы, люди, начали строить железные дороги, Боландская железная дорога уже работала и перевозила пассажиров и грузы.

Гномы давным-давно выяснили, как добывать огонь с помощью огнива, и надо сказать, их открытия отличались от наших лишь более скромным масштабом.

Говорят, что идея использовать силу пара пришла человеку в голову, когда он наблюдал за кипящим чайником; то же самое произошло и с Лобхобом. После этого Лобхоб задумал построить – с помощью своих соплеменников – паровоз, который он назвал «Гордостью Боланда». Строили паровоз в специальной мастерской, расположенной в глубокой шахте, где гномы добывали золото. Гномы работали при свете масляных ламп, и на строительство паровоза у них ушло более двух лет. Они ни слова не говорили Хэлу О’Хоббу, потому что хотели устроить ему сюрприз. Хэл был уже слишком стар, чтобы совершать долгие и утомительные путешествия на шахту, поэтому хранить работы по строительству паровоза в секрете было несложно, и никто из участников этих работ ни словом не обмолвился о том, что они затеяли.

Когда паровоз был готов, он выглядел так, как изображено на картинке справа.

Гномы построили тендер (специальный вагон с дровами, которые закладывали в топку паровоза) и три крепких вагона для перевозки грузов. Затем они стали укладывать железнодорожное полотно, на что тоже ушло довольно много времени. В день они укладывали не более шести дюймов[7] пути. Ещё им пришлось построить железнодорожный мост через Боланд, и это заняло больше времени, чем все предыдущие работы вместе взятые: река была глубокой, а мост надо было сделать довольно прочным, чтобы он мог выдержать весенние паводки. Как видно на картинке, это была целая эстакада на деревянных опорах, похожая на один из тех старинных мостов, которые строили американцы, прокладывая первые железные дороги в годы освоения Дикого Запада.

Поскольку все эти работы велись в зимние месяцы, гномам приходилось нелегко, но они трудились не покладая рук.

Многие из тех, кто прокладывал железнодорожный путь, погибли или пропали в эти длинные зимние месяцы. Одни были до смерти напуганы волками и хорьками, другие попали в плен к Шере Бегу и его разбойникам, а иные утонули в тёмных водах Боланда.

Несмотря на многочисленные стычки гномов с врагами, однажды наконец-то настал тот день, когда гномы уложили рельсы на последнем отрезке пути, доведя железнодорожное полотно прямиком до поселения. Этот день запомнился им надолго.

Я рад сообщить вам, что Хэл О’Хобб пришёл в полный восторг, увидев плоды трудов своих соплеменников, и устроил грандиозный пир в честь всех гномов-строителей. Теперь оставалось лишь вывести паровоз из шахты и сделать первый рейс.

Для такого эпохального события гномы выбрали особый день в середине октября – один из тех тихих солнечных дней, когда под ногами слышен шелест и шуршание каждого опавшего листочка, а в пожелтевших кустах орешника поют малиновки.

Возле выхода из шахты возникло настоящее столпотворение. На лесном склоне, под дубами и каштанами, расселись гномы. Они оживлённо болтали, и в лесу стоял такой гул, какой устраивает стая скворцов зимним утром.

Гнóмихи (так звали жён гномов) привели с собой гномя´т (детей) – одним словом, все, кто только мог прийти, собрались здесь в этот день. Это было замечательное зрелище! Золотистые листья каштанов и лип наполняли неподвижный воздух благоуханием, к которому примешивался сладкий аромат дубовых листьев; повсюду слышался радостный смех гномят, кубарем скатывавшихся с заросших папоротником пригорков.

Лобхоб и Гартвид вошли в шахту. Все собравшиеся видели, как они прошли мимо стражей и скрылись в тёмном тоннеле. За ними последовал Хэл О’Хобб в сопровождении целой толпы гномов-строителей.

Если бы лепреконы знали о сегодняшнем событии, они бы непременно устроили какое-нибудь коварное злодейство, ведь взгляды стражей, как и всех остальных, были прикованы к выходу из шахты.

В это время в шахте Лобхоб и другие гномы прицепляли вагоны и разводили пары´, разжигая дрова в топке паровоза. Хэл О’Хобб не смог как следует разглядеть паровоз в мерцающем свете масляных ламп, но то, что ему удалось увидеть, очень понравилось старому гному. Медный паровой колпак[8] и медные обручи вокруг выкрашенного в ярко-зелёный цвет котла поблёскивали в темноте и придавали паровозу внушительный вид.

Гномам пришлось запастись терпением, ожидая пока «Гордость Боланда» наберёт достаточно пара. Наконец, в шахте стал явственно ощущаться новый запах – запах разогретого металла. Послышался тихий свист, словно где-то закипал чайник, и с каждой минутой этот свист становился всё громче и громче, отчего самые пугливые гномы бросились к выходу из пещеры.

Наконец, Лобхоб и Гартвид, назначенный кочегаром, забрались в кабину паровоза и помогли подняться туда Хэлу О’Хоббу. Гномы, которым посчастливилось стать первыми пассажирами поезда – те, кто проделал самую тяжёлую работу, прокладывая железнодорожные пути, – быстро заняли места в трёх вагонах, а их бригадир взял на себя роль проводника. Раздался резкий свисток, и по шахте пронеслось пронзительное эхо. Услышав его, гномы, собравшиеся снаружи, содрогнулись от страха и прижали ладони к большим волосатым ушам. Затем Лобхоб потянул на себя рычаг регулятора пара[9]. Напряжение нарастало. Из-под поршней вырвались клубы пара, и с громким «Чух-чух-чух» паровоз тронулся. Лязгнули и загрохотали позади вагонные сцепки, и весь состав потянулся за паровозом.

– Чух-чух-чух! Чу-чу-чу, чу-чу-чу! – пыхтел паровоз, направляясь к яркому кругу света – выходу из тоннеля. И вот «Гордость Боланда» вышел на белый свет и предстал перед восхищёнными зрителями во всей своей красе – потрясающее зрелище.

Когда паровоз вынырнул из тоннеля и вытянул за собой три вагона, гномы, сидевшие по обе стороны от железнодорожного полотна в напряжённом ожидании, сначала онемели от восторга и изумления, а потом разразились громкими аплодисментами, эхо которых разнеслось по берегам реки и окрестным холмам.

Это был величайший триумф в жизни Лобхоба и Гартвида. Запах пара, клубы белого дыма, вырывающиеся из трубы, мерный стук колёс на стыках рельсов – все эти ощущения были восхитительными и в то же время новыми и непривычными. Вскоре шахта осталась далеко позади. Ликование зрителей стихло вдали, а «Гордость Боланда» неутомимо двигался вперёд, то и дело ныряя в заросли папоротника и проходя под массивными гладкими корнями буков.

– Чух-чух-чух, чух-чух-чух, – пыхтел паровоз. На очередном повороте пассажиры поезда увидели, что возле деревянного моста через Боланд собралась ещё одна толпа гномов, гномих и гномят.

– Чух-чух-чух, чух-чух-чух, – пыхтел паровоз, проезжая по мосту, и вот поезд уже миновал речку и начал долгий подъём вверх по склону холма среди берёз и зарослей ежевики.

Гномята были вне себя от радости и восторга, и в тот день каждый из них решил, что станет машинистом паровоза, когда подрастёт.

Зайцы, до смерти напуганные столь неожиданным появлением поезда в лесной чащобе, поджали свои белые хвостики и, дрожа от страха, разбежались кто куда.

Трудно сказать, как отреагировали бы на появление поезда Шера Бег и его разбойничья шайка, окажись они здесь, но, к счастью, в этот момент они находились очень далеко отсюда и потрошили курятник. Что же касается других обитателей леса, то, увидев поезд, они были бы слишком напуганы, и поэтому пассажиры поезда могли их не опасаться.

Спустя двадцать минут поезд миновал последний поворот, и впереди показалась станция «Боландский берег» с маленькой платформой и сторожкой обходчика, сверкавших свежей краской. «Гордость Боланда» выпустил пар, раздался грохот буферов и скрежет сцепных устройств, заскрипели тормоза, и поезд, наконец, остановился. Все пассажиры поезда вышли на платформу.

Сойдя с паровоза, Хэл О’Хобб тут же вручил и Лобхобу, и Гартвиду высочайшие награды гномьего народца – орденá «За выдающиеся заслуги», которых они были удостоены за свою изобретательность и прекрасную работу. Конечно, поезд тут же окружила толпа гномов, которые, затаив дыхание, с восхищением разглядывали паровоз и вагоны: теперь у них была собственная железная дорога, построенная руками их соплеменников. Неудивительно, что они были так довольны собой!

С появлением железной дороги жизнь гномов сильно изменилась. Теперь перевозка грузов занимала менее четверти того времени, которое уходило на это в прежние времена, когда гномам приходилось таскать тяжести на собственном горбу.

Гномы получили возможность ездить друг к другу в гости, а жёны стражей могли навещать своих мужей, находившихся в дозоре или в карауле, чтобы те не скучали, и привозить им разные лакомства, дабы стражи могли подкрепиться и взбодриться во время долгих и утомительных дежурств. Теперь, когда были построены железная дорога и мосты (не говоря уже о двух станциях между Боландским берегом и шахтой), гномам пришлось увеличить количество стражей и караульных. Постоянная охрана мостов и станций была нужна на тот случай, если лепреконы попытаются их разрушить. Кроме часовых, охранявших все эти постройки, была сформирована ещё одна группа вооружённых стражей, которые патрулировали железнодорожные пути три раза в день. Дело в том, что лепреконы могли запросто повредить рельсы и пустить под откос «Гордость Боланда».

Лобхоб и Гартвид управляли паровозом по очереди, но вскоре третьим машинистом был назначен ещё один гном по имени Снарт, которого Лобхоб научил водить поезд. По приказу Хэла О’Хобба вооружённые стражи всегда сопровождали железнодорожный состав, когда тот следовал на шахту. (Кстати, именно так поступали и мы, люди, в те далёкие времена, когда нашим единственным транспортным средством были повозки и кареты – их всегда сопровождал охранник на тот случай, если объявятся разбойники.)

* * *

Осенью и ранней зимой, на протяжении нескольких недель после запуска железной дороги, в лесу всё было спокойно. Погода в те осенние дни стояла просто замечательная, и гномы, конечно, пользовались этим обстоятельством. Каждое утро на платформе станции «Боландский берег» собиралась огромная толпа гномов, гномих и, конечно же, гномят, с корзинами, полными всякой снеди, и удочками в руках. Все они садились на поезд, сходили на станции «Боланд», выходили к реке и с комфортом располагались там, чтобы провести приятный денёк на природе. Гномы ловили рыбу, гномихи вязали или мастерили украшения из золота, а гномята всячески озорничали: резвились в воде, лазили по деревьям и просто проказничали.

Никто из отдыхавших даже не задумывался о подстерегавших их опасностях и о злобных тварях, скрывавшихся в лесном сумраке. Все мысли о лепреконах, волках, хорьках и других напастях напрочь вылетели у гномов из головы – разве кто-нибудь из них мог подумать об этом, наслаждаясь прекрасными осенними деньками в самом сердце огромного Боландского леса?

Когда гномы возвращались домой на вечернем поезде, отходящем со станции в четыре часа тридцать пять минут, их корзины по-прежнему были полны, только на этот раз в них лежал богатый улов – жирные гольяны и плотвички, выловленные в реке: как видите, гномы извлекали пользу даже из отдыха. В прежние времена, до появления железной дороги, прогулка к реке занимала слишком много времени; теперь же, благодаря таланту Лобхоба и его помощников, до реки можно было добраться за считанные минуты.

С приближением времени отправления вечернего поезда на берегу реки начиналась страшная суматоха: гномят укутывали в тёплые шкуры, чтоб уберечь от вечерней прохлады (вагоны были открытыми, и поэтому пассажирам было довольно холодно), гномихи спешно собирали корзины и коврики, а гномы-рыбаки сматывали свои удочки и укладывали снасти.

А потом, когда все собирались на платформе, гномята навостряли большие уши и внимательно прислушивались к звукам, доносящимся из леса, пытаясь различить вдалеке едва уловимое пыхтение паровоза, и через некоторое время из лесной чащи доносился шум приближающегося поезда.

Без сомнения, Боландская железная дорога имела огромный успех.

Если вы подумали, что ежедневные рейсы на шахту и обратно казались Лобхобу и его брату Гартвиду (не говоря уже о Снарте) скучным и утомительным занятием, то вы ошибаетесь.

Вовсе нет. Даже несмотря на то, что трое гномов договорились управлять паровозом по очереди, они каждый раз спорили о том, кто именно теперь должен вести состав.

Не сомневаюсь, что вам тоже понравилась бы такая работа. Мне бы она точно понравилась. Каждое утро машинисты вставали раньше всех; они приходили к воротам депо ещё до восхода солнца и болтали со стражами, с наслаждением вдыхая прохладный осенний воздух.

Паровоз, тендер и вагоны стояли в депо на станции «Боландский берег», у дверей которого всегда дежурили часовые. Если бы кто-нибудь попытался увести паровоз или повредить его, я не дал бы за жизнь этого негодяя и ломаного гроша, потому что у каждого стража был с собой специальный рожок, чтобы поднять тревогу. По сигналу такого рожка все дюжие гномы из поселения мигом примчались бы на станцию словно рой рассерженных ос. Каждый из них в таких случаях брал с собой арбалет или лук со стрелами, и горе тому, кто осмелится на какую-нибудь выходку!

Паровоз стал самым ценным достоянием гномов: они дорожили им больше, чем своей золотоносной шахтой, расположенной далеко в лесу. Гномы постоянно намывали и начищали паровоз. Он всегда сиял, словно бриллиант, его медные детали блестели красным золотом, словно в них отражалось заходящее солнце, и даже пол кабины машиниста содержался в такой чистоте, что на нём можно было сервировать завтрак.

Но я, пожалуй, вернусь к рассказу о том, как гномы готовили паровоз к отправлению.

Вдоволь поболтав со стражами (эти бедолаги продрогли на ночном дежурстве и теперь пытались согреть пальцы рук своим дыханием или хлопали большими волосатыми ушами, чтобы они не замёрзли), Лобхоб и Гартвид (или Снарт, если была его очередь) брали хворост и сухую траву, хранившиеся в депо специально для растопки парового котла, и укладывали их в топку паровоза. Они подбрасывали дровишек, и вскоре в топке уже весело плясало пламя. Как же приятно было согреть руки и, возможно, даже разок-другой выкурить трубку, набитую табаком из мать-и-мачехи.

Паровой котёл паровоза разогревался около двадцати минут, затем раздавался свист выходящего пара, в воздухе повисал запах разогретого металла, а из котла доносилось бульканье – паровоз теперь стоял «под парáми», как говорят железнодорожники.

Лобхоб и Гартвид забирались в кабину и медленно выводили паровоз из депо. К этому времени на перроне уже толпились рудокопы и сборщики дров, к которым иногда присоединялись несколько охотников, так как поздней осенью в лесу ещё можно было выследить кое-какую дичь. Те же, кто проспал или замешкался, в эту минуту второпях надевали свои кожаные пальто, натягивали на голову меховые шапки, целовали на прощание своих гномих и гномят и сломя голову неслись к станции.

У билетной кассы всегда была толчея, а всё потому, что билетёр по имени Чихýн не был силён в арифметике и всегда путался в расчётах, выдавая сдачу покупателям билетов. Порой перед кассой выстраивалась длинная очередь рассерженных и отчаянно жестикулировавших гномов.

Вы наверняка от души посмеётесь, когда узнаете имя начальника станции. Его звали Шмелепуз. Думаю, он получил такое имя потому, что был очень толстым гномом, хотя могла быть и другая причина, о которой я просто не знаю. Как бы то ни было, Шмелепуз считался очень важной персоной, и никто не осмеливался смеяться над ним, уверяю вас! Он носил щеголеватый цилиндр из кротовой кожи с золотой лентой и расшитую золотом нарукавную повязку.

Именно Шмелепуз давал команду об отправлении поезда, и ослушаться его не смел даже Лобхоб. По команде Шмелепуза стрелочник в своей будке тянул за рычаг, на мачте перед паровозом с лязгом поднималось сигнальное крыло семафора, последние пассажиры второпях вскакивали на подножки вагонов, и паровоз, издав громкий гудок, трогался с места. «Чуф! Чуф! Чуф! Чух-чух-чух, чух-чух-чух», – пыхтел паровоз. А какой замечательный вид открывался из кабины машиниста! Слева и справа мелькали деревья, кружились в диком танце красные листья, летевшие из-под колёс паровоза, дрозды с пронзительными криками улетали прочь, непрерывной чередой проплывали за окнами знакомые места.

Конечно, по нашим человеческим меркам «Гордость Боланда» шёл не очень быстро. Думаю, вы бы запросто обогнали его на велосипеде, но гномам такая скорость казалась довольно высокой. Но с какой бы скоростью ни шёл поезд, его пассажирам нравилось смотреть, как дымит паровоз, и ощущать запах масла и горящих дров.

Первой остановкой был «Совиный лес» – маленький полустанок с небольшой каменной сторожкой, огороженной частоколом. Если вы хотите узнать, как выглядит частокол, представьте себе стену из стволов деревьев с заострёнными концами, вкопанных в землю вплотную друг к другу и прочно скреплённых между собой.

Кстати говоря, частоколом была обнесена каждая станция. Это было сделано для того, чтобы к станции не приближались лепреконы и другие незваные гости, хотя, конечно, частокол едва ли мог остановить медведя или кабана, если они забредали сюда; правда, и ущерб, который наносили эти звери, оказывался небольшим. Но даже медведи опасались гномьих стрел, потому что стрелы эти жалили словно осы. Дело в том, что гномы смазывали концы своих стрел ядом, который они извлекали из осиных и пчелиных жал.

Но самым смертоносным ядом для стрел был, пожалуй, яд, который гномы извлекали из ядовитых желёз лесных гадюк, а гадюк в Боландском лесу водилось видимо-невидимо. Эти особые стрелы использовались лишь в крайних случаях – например, в сражениях с Шерой Бегом и его бандой. Было бы слишком жестоко применять их против стареньких медведей, которые, в конце концов, были просто слишком любопытными и никогда не пытались причинить гномам вред. А вот волки были вовсе не такими безобидными, особенно зимой, когда их вой частенько доносился до поселения гномов и не давал им уснуть. Время от времени гномы, работавшие в лесу, загадочным образом исчезали, и их сородичи были уверены, что тут не обошлось без волков.

За «Совиным лесом», где всегда царил сумрак, потому что полустанок окружали высокие буки и густые зáросли остролиста и тиса, следовала, конечно же, станция «Боланд». Здесь с поезда сходили рыбаки, шмыгая носами и притопывая ногами, если утро выдавалось особенно морозным.

Следующей остановкой была Шахта, где работали рудокопы. Они шли по перрону, гремя маленькими округлыми железными касками, которые были очень похожи на шлемы наших предков-воинов в далёком XVI веке.

После этого Лобхоб и Гартвид отправлялись в сторожку, чтобы перекусить. Холодным осенним утром горячий завтрак был очень кстати. Просто удивительно, какой жуткий аппетит разыгрывался у машинистов «Гордости Боланда» после каждой поездки на паровозе!

На кухне хлопотала жена охранника, которой иногда помогала жена начальника станции, а машинист и кочегар уплетали жареную плотву, только что выловленную в Боланде, или, если повезёт, жареного угря – в лесных прудах и ручьях водилось множество упитанных угрей. Эта рыба, подрумяненные на огне желудёвые лепёшки, варенье из ежевики и ягод тёрна и жаренные грибочки в придачу, благо была осень – отменный завтрак для любого гнома, да я и сам бы от такого не отказался. Кофе из обжаренного корня одуванчика или чай из высушенных листьев пáдуба тоже были весьма кстати. Иногда в качестве закуски на завтрак подавали печёных улиток на гренках, которые, возможно, покажутся вам не очень аппетитным угощением, но на вкус они были совсем как устрицы, если вы когда-нибудь пробовали устриц (а вы наверняка их не пробовали).

Иногда после завтрака Лобхобу и Гартвиду нужно было загрузить в последний вагон поезда багаж и грузы: маленькие бочки с пресноводными мидиями для Хэла О’Хобба (он их просто обожал), многочисленные мешки с орехами, вязанки дров, доски и бревна для какой-нибудь стройки, и, наконец, особо важный груз – сундуки с золотом, опечатанные начальником станции и переданные стражам под расписку, которые надо было доставить в поселение для выплаты гномам заработной платы.

Остаток дня машинист и кочегар проводили либо на охоте, либо на рыбалке, либо помогая гномам, работавшим в шахте, – в зависимости от погоды.

Когда солнце становилось «красным и округлым», как сказал бы английский поэт Джон Клэр[10], в тёмных елях на лесных холмах начинали ухать совы. Это означало, что гномам пора было возвращаться домой. Из шахты плотной толпой выходили рудокопы, уставшие и чумазые, щуря глаза после целого дня, проведённого в тёмных подземных пещерах; на перроне зажигались станционные фонари, начальник станции отдавал последние распоряжения, а стражи проверяли луки и арбалеты, готовясь во всеоружии встретить любую опасность, которая могла поджидать пассажиров поезда в лесном сумраке.

Когда были произнесены слова прощания, «Гордость Боланда» давал последний резкий свисток (звук которого эхо разносило по окрестным холмам), и поезд отправлялся в обратный путь, делая остановки в «Совином лесу» и «Боланде», чтобы забрать рыбаков с посиневшими носами и наполненными богатым уловом корзинами. Гномы были очень искусными рыбаками и редко возвращались домой с пустыми руками.

Так выглядел типичный рабочий день в поселении гномов. Я рассказал вам об этом для того, чтобы вы как можно ярче представили себе, чем именно занимались гномы в обычный осенний или зимний день.

К тому времени, когда «Гордость Боланда» прибывал на станцию «Боландский берег», становилось уже совсем темно; в лесной чаще раздавались пронзительные крики сов, а когда начинались сильные холода, из леса частенько доносился душераздирающий вой волков.

Поселение гномов, расположившееся под корнями огромных буков, было очень уютным местечком. В своих укромных и глубоких жилищах, какие можно встретить в лесу только у барсуков, гномы были в полной безопасности и могли не бояться ни врагов, ни холодных ветров и непогоды. И только бедолаги-стражи в полном одиночестве топтались на своих постах, время от времени потягивая горячую черничную наливку, чтобы не замёрзнуть. Стражи были настоящими храбрецами со стальными нервами. А кроме того, какой бы ни была ночь – морозной и снежной или тихой и лунной, – на поясе у каждого стража всегда висел медный рожок, с помощью которого можно было подать сигнал тревоги. В Боландском лесу может случиться всё что угодно!

Важной датой в календаре гномов было 22 декабря: в этот день случается то, что мы, люди, называем зимним солнцестоянием – такой момент, который знаменует поворот к весне и лету: солнце в своём движении по небосводу начинает подниматься всё выше и выше, дни удлиняются, а ночи становятся более короткими, хотя до весеннего пробуждения природы ещё далеко. Этот день был для гномов таким же праздником, каким для нас стал канун Рождества: они дарили друг другу подарки, пировали и веселились, чтобы скрасить длинную череду холодных, унылых, а иногда и голодных дней. Какой бы ни была погода за окном, каким бы ни был минувший сезон охоты и сбора урожая, можете быть уверены: гномы Боландского леса позаботятся о том, чтобы этот праздник прошёл весело и чтобы подарков и угощения хватило на всех.

Как и мы с вами, гномы мечтали о том, чтобы этот праздничный день выдался морозным и снежным, дабы они могли хорошо повеселиться. Гномы катались с гор на санях и ледянках, играли в снежки и даже лепили снежных гномов, как мы лепим снеговиков. Забавно, что у них тоже был свой Дед Мороз, как и у нас, но только выглядел он иначе. У гномов Дедом Морозом был большой белый медведь – огромный, пушистый, добрый, старый белый медведь, и ездил он на санях, которые тянули большие белые совы. Этот большой белый медведь, которого гномы величали Батюшка Пол, приходил в Боландский лес глубокой ночью в канун Середины зимы (так гномы называли своё Рождество) и приносил гномам подарки. Поэтому накануне праздника гномята развешивали у порога свои маленькие штанишки из кротового меха, штанины которых были завязаны узлом, чтобы оттуда ничего не выпало, а утром там непременно оказывались подарки, как оказываются они в наших рождественских носках и сапожкáх наутро после Рождества![11]

Именно в канун Середины зимы в тот самый год, когда гномы запустили железную дорогу, в Боландском лесу и начались захватывающие события, о которых рассказывается в этой книге.

Разумеется, той зимой погода была именно такой, какую можно ожидать в самое холодное время года, но накануне гномьего Рождества она преподнесла гномам сюрприз! Двадцать второго декабря, то есть за день до праздника, с неба, цвет которого в тот день напоминал цвет раздавленных ягод тёрна, повалил снег.

Снежные хлопья плавно и мягко опускались на замёрзшую землю снежинка за снежинкой. Вскоре весь Боландский лес, который ещё совсем недавно был голым и чёрным, оказался укрыт огромным и пушистым белым одеялом.

Представьте себе, в какой неописуемый восторг пришли гномята, когда увидали сильный снегопад! Представьте себе, как они взволновались, когда услышали, что «Гордость Боланда» застрял в снежных сугробах неподалёку от станции «Боланд», и рудокопам пришлось вылезать из вагонов и расчищать снег на железнодорожных путях, чтобы поезд смог продолжить движение!

Лобхоб и Гартвид натянули на уши шапки из кротового меха, закутались в тёплые шарфы (связанные из овечьей шерсти, которую гномы набрали во время экспедиций в Вересковые холмы) и трудились вместе с остальными, разгребая и раскидывая мягкий белый снег, которым были занесены рельсы. И хотя они работали не покладая рук, снег продолжал падать. Незадолго до наступления темноты гномы смогли, наконец, расчистить пути и довести поезд до депо, и тогда маленьких гномят удалось уложить в постели.

Дóма всех отважных гномов, не побоявшихся выйти в метель и стужу на расчистку железнодорожных путей, ждал горячий чай, кофе и черничная наливка. Бедные уставшие рудокопы бросили на пороге маленькие железные каски, стряхнули снег с ботинок из мышиной кожи и с наслаждением развалились в уютных креслах перед очагами, в которых весело потрескивал огонь. Завтра утром им не придётся вставать засветло, чтобы успеть на поезд в 7:45! Гномихи поспешили принести им домашние тапочки и чашки с черничной наливкой, а над поселением гномов повис аппетитный запах жаркóго, почувствовав который, пробегавшие мимо хорьки и волки останавливались и долго принюхивались.

Хэл О’Хобб объявил, что нынешний праздник Середины зимы станет лучшим в истории поселения, потому что было решено заодно отпраздновать и запуск железной дороги. Хэл О’Хобб позаботился о том, чтобы тем вечером на столе у каждой гномьей семьи стояла жирная запечённая курейка – главное праздничное блюдо, чем-то напоминавшее нашу рождественскую индейку. Курейками гномы называли лесных птиц особой породы, которых гномы-охотники во множестве наловили в силки незадолго до праздника и выдерживали несколько дней перед тем, как отдать гномихам и гномятам для ощипывания.

Только представьте себе поселение гномов на Боландском берегу в канун Середины зимы! Из окошек каждого гномьего домика под корнями буков льётся тёплый свет и доносятся звуки веселья! Приглядитесь повнимательнее, и вы увидите, как между корнями снуют пухленькие гномы; полюбуйтесь их праздничными украшениями – венками и гирляндами из остролиста, развешанными над дверями домов; прислушайтесь к далёким тоненьким голосам – это гномята ходят от дома к дому, распевая праздничные песенки под падающими снежинками!

Но вот жалость! Ах, какая жалость, что несчастные гномы-стражи должны были провести эту ночь на дежурстве и в дозорах! В эту холодную зимнюю ночь они стояли на своих постах в полном одиночестве, словно какие-то изгнанники, а ведь им так хотелось повеселиться вместе со всеми своими сородичами на Боландском берегу!

Бедняги! Им просто не повезло, потому что все гномы договорились бросить жребий, чтобы выбрать тех, кому придётся стоять на страже в эту праздничную ночь. Жеребьёвка проходила под наблюдением самого Хэла О’Хобба. Каждый гном написал своё имя на клочке бересты. Все клочки бросили в пустой деревянный бочонок, который затем долго вращали и трясли. Хэл О’Хобб собственноручно вытаскивал клочки бересты из бочонка и зачитывал написанные на них имена перед собравшейся толпой.

Для Хэла было делом чести, чтобы в бочонке находился клочок бересты с его собственным именем, а также клочки с именами Лобхоба, Гартвида и всех остальных сыновей Хэла, которых у него было великое множество – больше пятидесяти, если мне не изменяет память.

Только представьте себе лица тех несчастных гномов, чьи имена были зачитаны. Жевун, Костелап, Смекун, Лежебок, Колесовёрт, портной Скороштоп (этот гном действительно был портным и шил кожаную одежду для всего поселения), Туголоб, Суслень, почтальон Неспешун и многие другие – для дежурства в праздничную ночь были уже отобраны пятьдесят три гнома, и Хэлу осталось назвать последнее имя. Он запустил руку в бочонок и вытащил свёрнутый клочок бересты с именем последнего бедолаги.

Хэл поправил свои очки в толстой оправе – его зрение было уже не таким острым, как прежде. Воцарилась мёртвая тишина… Затем, не дрогнув, он громко и твёрдо произнёс имя, написанное на бересте:

– Хэл О’Хобб!

Толпа тотчас же громко загудела, словно кто-то опрокинул улей с пчёлами.

– Нет! Нет! – кричали гномы. – Хэлу О’Хоббу не пристало стоять в карауле во время праздника Середины зимы!

Гномы ещё ни разу не сталкивались с такой ситуацией – по крайней мере, в последние триста лет, а триста лет назад Хэл был ещё молодым гномом или, во всяком случае, он был моложе, чем сейчас!

Хэл О’Хобб и слышать ничего не желал о том, чтобы поменяться с кем-то из соплеменников. Он пойдёт на дежурство, как и все остальные. Более того, он будет стоять в карауле на самом отдалённом посту – у моста через Боланд. Даже храбрейшие из гномов побаивались отправляться в караул на этот пост, потому что он находился более чем в ста ярдах от станции, а вода под мостом громко шумела и бурлила, что особенно раздражало стражей во время ночного дозора.

Но слово Хэла О’Хобба было законом. Он будет охранять мост в ночь накануне праздника, и никто и ничто ему не страшны – ни снег, ни град, ни лепреконы!

Так он и сделал. Едва вернулась с вечерней охоты последняя сова, как Хэл О’Хобб отправился на свой отдалённый пост, вооружённый хорошим арбалетом, острым кинжалом, и с полным колчаном острых стрел – болтóв, как обычно называют короткие и толстые арбалетные стрелы, – преисполненный отваги, как всегда, и одетый в самый тёплый тулуп. Работа есть работа, и Хэл О’Хобб никому не даст повода упрекнуть его в том, что он увиливает от исполнения своих обязанностей!

В свете станционного фонаря было видно, как кружились и падали бесконечные хлопья снега, снежинка за снежинкой уплотняя белое одеяло, укутавшее лес. Стоя на своём посту у моста, Хэл слышал, как его соплеменники вовсю веселились в доме начальника станции, и от этого ему становилось невыносимо грустно.

Незадолго до полуночи начальник станции навестил Хэла О’Хобба. Он принёс предводителю гномов горячий ужин (котлеты из угрей) и бутылку черничной наливки, которая была любимым напитком гномов. Её готовили, настаивая ягоды черники на спирту, и наливка эта была чем-то похожа на наш виски.

Когда начальник станции пожелал Хэлу О’Хоббу спокойной ночи, снег всё ещё шёл. Хэл видел, как на станции один за другим гаснут фонари. Укрытием ему служила маленькая сторожка у сáмого моста. В сторожке была печурка, а в печурке горел огонь, в какой-то мере скрасивший гному одиночество, но, конечно, ему больше всего хотелось бы оказаться в такую ночь дома.

Время от времени Хэл О’Хобб выходил на улицу и прохаживался по мосту, слушая, как скрипит под ногами свежевыпавший снег.

Где-то внизу, под мостом, в темноте бурлила вода, чёрной полосой выделявшаяся на фоне белых берегов. Из-за выпавшего снега в лесу было довольно светло, и, хотя небо казалось тёмным, лес подсвечивался каким-то причудливым светом, который шёл откуда-то снизу, а вовсе не с неба. Вокруг стояла тишина, и даже совы не кричали в лесу, пока Хэл О’Хобб стоял на деревянном мосту, сжимая в руках свой арбалет. На ремне у гнома висел медный сигнальный рожок: один гудок, и к нему тотчас же примчались бы на помощь. Но кого ему бояться?

Поскольку вокруг было тихо и спокойно, Хэл зашагал обратно к своей сторожке. То ли выпитая наливка так подействовала на него, то ли в этом были виноваты мягкий свет и тепло угасавшего огня, но примерно через час Хэл начал клевать носом: его клонило в сон. А затем он совершил довольно опрометчивый поступок: снова потянулся к бутылке с черничной наливкой. В конце концов, сегодня же был праздник Середины зимы!

В три часа ночи на станции «Боланд» появился Шера Бег и ещё сорок лепреконов из его шайки, вооружённые до зубов и с тяжёлыми молотами в руках. Нелегко им было пробираться по занесённому снегом лесу. Эту ночь они выбрали неспроста. Конечно, идея совершить налёт на железную дорогу в канун праздника Середины зимы принадлежала Шере Бегу – очередная подлость в его духе. А если им удастся застать врасплох парочку стражей и забрать их в свой лагерь – что ж, тем лучше. Лепреконы очень ценили пленников-гномов, которые выполняли за лепреконов всю тяжёлую работу. Когда лепреконам случалось поймать гнома, они заковывали его в кандалы – надевали на лодыжки железные браслеты, скованные цепью, а к цепи прикрепляли тяжёлые железные ядра, чтобы пленник не сбежал, – и заставляли гнома чистить картошку (украденную с фермерских полей за лесом) или ощипывать ворованных кур – короче говоря, пленникам приходилось несладко. Лепреконы давали им только желудёвый хлеб и воду, а на ночь запирали в жутком тёмном подземелье, где обитали стаи летучих мышей. Теперь вы понимаете, почему гномы так ненавидели лепреконов.

Итак, Шера Бег и его разбойники вышли из леса. Они были похожи на стаю злобных хорьков. Лепреконы разведали подходы к станции: всё было спокойно. Нигде не было видно ни одного огонька, кроме маленькой масляной лампы на платформе – она служила небольшим утешением стражнику, который нёс караул на железнодорожном мосту. Ночь была очень холодной. Даже долгий марш-бросок по зимнему лесу не смог согреть разбойников, и их пальцы на руках и ногах посинели от холода.

– Ничего, скоро согреетесь, – прорычал Шера Бег. – Вот только разрушим мост и схватим начальника станции и его жену.

Держась в тени деревьев, Шера Бег вёл своих подельников к мосту. Они подкрались к сторожке, залегли возле стены и стали прислушиваться. Изнутри доносились какие-то звуки, а из дымохода вырвался сноп маленьких искр – это Хэл О’Хобб подбросил дровишек в огонь. Из окна сторожки потянуло ароматом черничной наливки. И хотя Хэла всё ещё клонило в сон, пришло время в очередной раз пройти по железнодорожному пути, чтобы проверить, всё ли в порядке. Хэл О’Хобб застегнул ремень, вложил в ножны кинжал, зарядил арбалет и вышел из сторожки.

К этому времени метель прекратилась. В ночном небе поблёскивали далёкие звезды. Под сапогами хрустел и поскрипывал снег. Вокруг было тихо. Хэл О’Хобб слышал, как под мостом бурлила вода, а где-то далеко в лесу ухала сова. Скоро наступит рассвет, и тогда он сможет вернуться домой и наверстать всё, что упустил в эту ужасную ночь, проведённую в одиночестве.

Когда Хэл О’Хобб уже хотел было направиться к мосту, за его спиной выросли тёмные фигуры. Что-то заставило гнома обернуться, и в этот момент он увидел перед собой лицо своего заклятого врага Шеры Бега.

Несмотря на то, что Хэл был старым гномом, и его зрение было уже не таким острым, действовал он быстро. Он мгновенно вскинул свой арбалет, но в этот момент другой лепрекон набросился на него сзади. Арбалет щёлкнул, запела тетива, и острая стрела устремилась к звёздам, никого не задев, а Хэла повалили на снег, и на него тут же с рычанием набросилась вся стая лепреконов.

Несмотря на свой возраст, Хэл, как и все гномы, был невероятно силён: один гном мог запросто справиться с двумя лепреконами. Ненадолго между ними завязалась отчаянная борьба. Арбалет Хэла полетел под откос и с громким всплеском упал в воду! Чьи-то когти сорвали его кинжал с ремня вместе с ножнами. Но у Хэла всё ещё оставался рожок. Ловко вывернувшись из лап разбойников, гном поднёс рожок к губам.

В ночной тишине раздался тревожный гудок: выстрелив одной тонкой нотой, подобно рожку охотника, звук резко оборвался. После этого лепреконы с удвоенной силой набросились на Хэла и вырвали рожок из его рук. Через минуту он уже был связан по рукам и ногам, а лепреконы начали сносить деревянный мост. Некоторые из них побежали на станцию, чтобы схватить начальника станции. Но начальник станции был уже на ногах. Спрятавшись за частоколом, он и его жена (не говоря уже о билетёре) открыли по разбойникам огонь на поражение. Каждая пущенная ими стрела находила свою цель, и разбойники, обратившиеся в бегство, один за другим падали на снег, выкрикивая проклятия и пытаясь вытащить стрелы из своих тощих задов…

Начальник станции, отважно сражавшийся против превосходящих сил лепреконов, был не единственным, кто услышал звук сигнального рожка. Караульные, стоявшие в дозоре на других участках железной дороги, тоже услышали его, и в считанные минуты эта весть разнеслась по всему Боландскому берегу. В мгновение ока всё поселение гномов загудело, словно разорённый пчелиный улей. Гномы вскакивали со своих кроватей, наспех застёгивая ремни и хватая оружие, которое они всегда держали под рукой.

Хлюпикс, капитан стражи, разбудил Лобхоба и Гартвида, и те бросились в депо и распахнули двери. Чтобы сэкономить время, гномы, повинуясь отрывистым и решительным командам Лобхоба, мигом притащили в депо горящие уголья из угасавших домашних очагов, и меньше чем через минуту «Гордость Боланда» стоял под парами, а в следующее мгновение машинист уже выводил его из депо. Это произошло так быстро, что вы бы и глазом моргнуть не успели, и всё потому, что гномы много раз тренировались быстро разводить пары как раз на такой случай, поэтому всё прошло как по маслу. Раздавались приказы, стражи быстро расселись по трём вагонам, и «Гордость Боланда» помчался по рельсам, выбрасывая снопы искр из высокой трубы и шипящий пар из поршней.

К счастью для гномов, на железнодорожном полотне не было сугробов. Поезд мчался вперёд, из-под колёс летели огромные облака снежной пыли, а вагоны раскачивались так сильно, что пассажирам казалось, будто состав вот-вот сойдёт с рельс. Никогда ещё паровоз не нёсся так стремительно.

Гартвид открыл топку и подбросил туда очередную порцию дров. В этот момент яркие отблески огня мелькнули на лицах машинистов, и их глаза угрожающе сверкнули, словно это были глаза разъярённых гадюк.

А в это время на станции «Боланд» лепреконы столкнулись с одной весьма неприятной проблемой: деревянный железнодорожный мост через реку оказался очень крепким, потому что был построен на совесть. Повсюду гремели молоты, хрустело дерево, звенела сталь; острыми ножами разбойники пытались перерезать толстые верёвки, связывавшие деревянные балки и опоры моста. В конечном итоге одна за другой эти верёвки были перерезаны, брёвна разошлись и с глухим плеском попáдали в речку. Тем временем начальник станции, его жена и билетёр вступили в рукопашную схватку с превосходящими силами разбойников, которым удалось прорваться к дому начальника станции, сломав частокол в нескольких местах.

Повсюду царила страшная суматоха. Со станции доносились душераздирающие крики раненых, на мосту звенела сталь, а Хэл О’Хобб лежал на снегу связанный по рукам и ногам под присмотром Шеры Бега, который, конечно, был очень рад тому, что ему удалось взять в плен предводителя столь ненавистных ему гномов. Шера Бег пританцовывал от радости, отдавая приказы направо и налево, а с его мерзкого осунувшегося крысиного лица не сходила гадкая ухмылка. И вдруг в самый разгар всего этого хаоса неподалёку раздался пронзительный гудок «Гордости Боланда», его громкое хриплое пыхтение и грохот колёс поезда!

Какая тут началась паника! Никогда в жизни лепреконы не видели ничего более ужасного. Прямо на них в облаках пара, выбрасывая искры, неслось огромное незнакомое чудовище, и лепреконы подумали, что на них напал огнедышащий дракон. Побросав молоты и оружие, они сломя голову бросились прочь, преследуемые начальником станции, который всё ещё был в ночной рубашке и домашних тапочках. Из вагонов повыскакивали стражи с луками и арбалетами в руках! Многие лепреконы с громким визгом в ужасе прыгали в ледяные воды Боланда, и быстрое течение уносило их в ночную тьму.

Через несколько минут битва закончилась. Но куда же подевался Хэл О’Хобб? И куда подевался Шера Бег, главарь разбойников? Ну и дела! В самом деле, где же они?

Как только Шера Бег услышал шум приближающегося поезда, этот хитрый негодяй тут же позвал своего телохранителя, и они тихонько улизнули, забрав с собой Хэла. К тому времени, когда стражи добрались до разрушенного моста, негодяев уже и след простыл! Остались лишь многочисленные маленькие следы на снегу, ведущие в сторону леса. Гномы прибыли слишком поздно и не успели спасти своего предводителя.

Лобхоб и Гартвид были в отчаянии!

Вы наверняка знаете, что после снегопада выслеживать диких животных довольно легко: на свежевыпавшем снегу хорошо видны отчётливые следы зверей и птиц.

Лобхоб и его соплеменники очень устали после сражения, их одежда была разорвана в клочья, царапины и ссадины на теле кровоточили, но гномы всё равно собрались с силами и отправились по следам лепреконов. Им повезло, что метель закончилась, иначе, боюсь, им так и не удалось бы найти логово разбойников.

Многочисленные маленькие следы, напоминающие следы стаи крыс, петляли между деревьями и кустами. На снегу повсюду были видны круглые розовые пятна, свидетельствующие о том, что стрелы и кинжалы храбрых гномов нанесли определённый ущерб их врагам. Гномьих следов нигде не было видно, и всё из-за того, что Хэла О’Хобба связали по рукам и ногам и, словно дикого кабана, подвесили на палку, которую несли на плечах два разбойника – чудовищное унижение для бесстрашного старого предводителя гномов!

Следы вели в лесную чащобу – через замёрзшие болота с потрескавшимся льдом, где повсюду крякали дикие утки; через густые заросли остролиста, кусты которого были усыпаны красными ягодами; мимо неохватных стволов огромных буков; мимо прудов, которые так любили цапли и на льду которых теперь сидели утки, пытаясь согреться; через бурные ручейки, которые казались совсем чёрными на фоне белых снегов – всё дальше и дальше.

Не отрывая глаз от следов, Лобхоб и Гартвид шли впереди с арбалетами наготове. Над печальным зимним лесом забрезжил рассвет. В это время в поселении гномов на Боландском берегу царило уныние, и его не могли развеять даже праздничные подарки, которыми были битком набиты штанишки гномят. Этим зимним утром жители поселения выглядели очень озабоченными. Гномихи шёпотом обменивались тревожными слухами, и даже у гномят пропало желание играть с игрушками, которые им принёс (несмотря на злодеяния Шеры Бега) старенький медведь Батюшка Пол, гномий Дед Мороз.

Вскоре гномы, преследовавшие лепреконов, оказались в малоизвестной для них части Боландского леса. Огромные буки и милые их сердцу дубы остались далеко позади, как и зáросли остролиста, чьи ягоды радовали глаз и приободряли гномов.

Теперь густой лес сменился заболоченной пустошью, заросшей берёзами и бузиной. Повсюду лежали огромные серые камни, а между ними гномов подстерегали глубокие незамерзающие омуты, но следы вели дальше, и в конце концов гномы вошли в глубокое и мрачное ущелье, в которое стекал мутный ручей. Вместо развесистых буков и уютных дубов на крутых склонах долины росли угрюмые тисы, и гномы решили, что где-то здесь и должно находиться логово лепреконов.

Гномы храбро шли вперёд, делая вид, что их не беспокоит жуткий сумрак и карканье многочисленных чёрных ворон и крикливых сорок. Следы резко повернули влево и слились в одну скользкую тропинку, проторённую в снежных сугробах. Здесь нужно быть настороже, здесь надо сохранять спокойствие и во все глаза глядеть по сторонам!

Перед гномами выросла скалистая гряда. На её склонах возвышались тисы, в тени которых росли сколопéндровики[12]. Даже снег здесь был грязно-жёлтым. В скале виднелся проём, который закрывала большая окованная железом дверь, плотно, без щелей, подогнанная к проёму и наглухо запертая. Следы вели прямо к двери. Наконец-то гномы добрались до логова лепреконов!

В скалах были сделаны узкие бойницы, похожие на те, что можно увидеть в стенах старинных крепостей. В центре прочной двери было проделано маленькое окошко, перекрытое железными прутьями.

Пока гномы спорили о том, что им делать дальше, из бойниц в скалах и из окошка двери на них обрушился град стрел и арбалетных болтóв[13], рассекавших воздух с ужасающим свистом.

На скалах из серо-зелёных замшелых камней была сложена крепостная стена. Над зубцами стены то и дело мелькали костлявые когтистые лапы: лепреконы швыряли в гномов горшки с кипящей смолой, помоями и нечистотами, тухлые куриные яйца, гнилую морковь и прочую дрянь. Лобхоб со своим отрядом поспешно отступил и укрылся в густых зарослях бузины, за камнями и стволами тисов. Стрелы и арбалетные болты со свистом проносились мимо, стучали по камням и вонзались в стволы деревьев.

Не имело никакого смысла открывать ответный огонь, стреляя по крепостным стенам или двери зáмка: так гномы напрасно потратили бы драгоценные стрелы. Поэтому они затаились в укрытии, болтали о том о сём и ждали, когда Лобхоб разработает какой-нибудь план. Наверняка он что-нибудь придумает, ведь он же изобрёл великолепный паровоз, «Гордость Боланда»!

Лобхобу требовалось время для размышлений. Замок лепреконов был крепким орешком, и этот орешек надо было расколоть, не повредив ядра: Хэл О’Хобб должен остаться целым и невредимым, его надо спасти во что бы то ни стало!

Я думаю, будь у Лобхоба больше времени, он придумал бы множество хитроумных способов проникнуть в замок лепреконов. Я уверен, что он построил бы тяжёлый бронированный танк, который благодаря своему весу и огневой мощи смог бы прорваться внутрь замка. Лобхоб мог бы выкурить лепреконов из замка, разведя огромные костры под крепостными стенами, но это повредило бы Хэлу О’Хоббу.

Все эти мысли проносились в голове Лобхоба, пока он со своими соплеменниками лежал в полумраке среди кривых корней развесистых тисов. В конце концов Лобхоб решил воспользоваться проверенным и единственно возможным в сложившейся ситуации способом проникнуть в замок – таким способом, которым много раз пользовались наши далёкие предки, когда брали штурмом замки и крепости.

Вынув маленькие острые топорики и кинжалы, гномы стали делать таран. Как правило, тараном служит обычный ствол дерева, и в этот раз гномы сделали его из молодого тоненького деревца, росшего на крутом склоне ущелья неподалёку от замка лепреконов. Вы должны иметь в виду, что сами гномы были маленькими и что дверь замка была всего лишь вдвое больше страницы этой книги. Мы с вами могли бы сломать эту дверь одним ударом ноги и разрушить сам замок одним ударом лопаты. Но задача, стоявшая перед гномами, была такой же сложной, каким был для наших предков штурм средневекового замка.

Час за часом из леса доносился размеренный стук топоров, и всё это время лепреконы, сидевшие за стенами замка, тряслись от страха, гадая, чтó же такое задумали гномы – да, лепреконы были отчаянными разбойниками и такими же отчаянными трусами.

Вскоре таран был готов. Ещё один удар топора, и деревце рухнуло на землю с громким треском, от которого лепреконы завизжали и затрепетали от ужаса. Даже Шера Бег вздрогнул от страха.

Хэл О’Хобб, закованный в тяжёлые цепи и заточённый в жуткой подземной темнице, тоже слышал всё это, и в глубине его души мелькнула искорка надежды.

Когда ветви поваленного деревца были обрезаны, Лобхоб собрал свой отряд и объяснил всем и каждому, что нужно было делать.

Поваленное деревце составляло примерно двенадцать футов[14] в длину; его несли пятьдесят гномов, по двадцать пять с каждой стороны. Прикрываясь от стрел противника щитами, которые они сомкнули над головами на манер древнеримских воинов из наших книг по истории, гномы выстроились в тени тисов и, как только взошло солнце, рванулись вперёд, к стене замка, с тараном в руках.

Лобхоб шёл во главе колонны, сжимая в руке короткий меч, которым он пользовался в ближнем бою, а оставшиеся позади старые и менее проворные гномы, прикрывая наступавших товарищей, открыли из-за валунов огонь по замку из луков и арбалетов. Перепуганные лепреконы носились по крепостным стенам с перекошенными от страха лицами.

На нападавших обрушился шквал стрел, арбалетных болтов, тухлых яиц, крупных камней, кипящей лягушачьей крови, тушек мёртвых летучих мышей и прочей дряни. Но штурмовой отряд, прикрывшись щитами, начал ломать дверь, не обращая внимания на свист стрел и арбалетных болтов.

«Бум! Бум! Бум!» – грохотал таран, нанося удары по прочной дубовой двери, которая вскоре стала трескаться. Ещё один удар, и дверь рухнула, расколовшись на части, а гномы во главе с Лобхобом ринулись в образовавшийся проход. Оказавшись внутри замка, они быстро обнаружили выдолбленную в скале крутую винтовую лестницу, похожую на те, что бывают в колокольнях церквей. В ожесточённой борьбе гномы с боем брали каждую ступеньку лестницы, уворачиваясь от самых разных предметов, летевших сверху на их головы. Но шаг за шагом они поднимались вверх, пока, наконец, не вышли на самую последнюю ступеньку.

Единственным источником света здесь была бойница в стене, и когда Лобхоб поднялся на верхнюю ступеньку и занёс свой блестящий меч для удара, перед ним оказался сам Шера Бег, плевавшийся, как загнанная в угол дикая кошка, и корчивший самые мерзкие гримасы. К счастью для Лобхоба и других гномов, стоявших позади него на винтовой лестнице, Шера Бег уже давно расстрелял все свои стрелы и болты. Даже его кинжал и меч каким-то образом потерялись в потасовке, и единственным оружием, которое у него осталось, был большой медный котёл, до краёв наполненный ещё не остывшим капустным отваром, в котором плавала всякая всячина, включая остатки сáгового пудинга[15], застывший жир и тушёных крыс.

Надо сказать, что в этот момент Шера Бег проявил недюжинную отвагу, ведь он остался совсем один: остальные лепреконы, трусливо сбежавшие из замка через многочисленные задние выходы, в этот критический момент со всех ног улепётывали в разные стороны, чтобы как можно скорее скрыться в зарослях бузины и среди корней мрачных тисов.

На мгновение Лобхоб и Шера Бег замерли, тяжело дыша: Лобхоб, пожалуй, запыхался гораздо больше, чем Шера Бег, и всё потому, что ему приходилось отвоёвывать каждый дюйм своего пути вверх по винтовой лестнице.

– Сдавайся или умрёшь! – крикнул Лобхоб. – Покажи, где вы держите Хэла О’Хобба, или ты будешь болтаться на самом высоком дереве в лесу, а коршуны и ястребы будут обгладывать твои кости, негодяй!

– Эй, малóй! Ты сначала поймай меня! – прорычал Шера Бег и выплеснул на голову Лобхоба содержимое большого медного котла.

Ожидая этого, Лобхоб мгновенно поднял свой круглый кожаный щит, и содержимое котла окатило Гартвида и Снарта, стоявших за Лобхобом. Гартвид и Снарт повалились на своих товарищей, задыхаясь и кашляя; саговый пудинг был размазан у них по лицу, а капустный отвар стекал за шиворот.

Использовав зловонное содержимое в качестве отвлекающего манёвра, Шера Бег отшвырнул медный котёл, быстро, как ящерица, развернулся и побежал прочь.

Он вполне мог бы улизнуть, но Лобхоб схватил котёл, с грохотом упавший на каменный пол, и, прицелившись, запустил его вослед убегавшему врагу. Это был самый ловкий и меткий бросок из всех, которые гномам когда-либо доводилось видеть. Не думаю, что Лобхоб смог бы повторить его, даже если бы попытался тысячу раз!

Когда Шера Бег бросилcя к выходу, котёл, летевший вверх дном словно летающая тарелка, приземлился прямо на голову и плечи лепрекона и прижал его к полу. Шера Бег оказался в ловушке, словно жук под стеклянным стаканом.

В следующую секунду на него прыгнул Лобхоб, и прежде чем лепрекон смог что-либо предпринять, он оказался в руках Лобхоба, Гартвида и остальных гномов. Гномы быстро связали злодея по рукам и ногам и, приставив к груди кинжал, потребовали показать, где находится Хэл О’Хобб.

Оказавшись в руках гномов, Шера Бег задрожал от страха. По другой лестнице, тёмной и скользкой, он повёл гномов в подземелье, где в компании лягушек и тритонов томился бедный Хэл О’Хобб, беспомощный и закованный в цепи.

Как же обрадовались гномы, когда нашли своего старого предводителя целым и невредимым! Теперь гномы могли вернуться домой с почётом и славой: они не только спасли Хэла, но и отплатили врагу той же монетой – теперь Шера Бег был их пленником! Думаю, вы легко можете представить себе их триумфальное возвращение на Боландский берег с Шерой Бегом, которого привезли в последнем вагоне поезда под усиленным конвоем.

В качестве наказания Шера Бег должен был в одиночку и безо всякой посторонней помощи заново отстроить мост через Боланд. Он потратил на это больше трёх месяцев, работая от рассвета до заката. Всякий раз, когда он останавливался, чтобы перевести дыхание, ему в зад упирался острый охотничий нож Лобхоба, поэтому к тому моменту, когда был закреплён последний брус моста, Шере Бегу было очень больно садиться.

После этого Хэл О’Хобб приговорил лепрекона к шести месяцам заключения в поселковой тюрьме на Боландском берегу, где его тюремщиком был гном-полицейский Лупи Лупило.

Теперь, когда Лупи Лупило было поручено присматривать за столь опасным заключённым, гном-полицейский почувствовал себя очень важной персоной.

Видите ли, гномы были настолько законопослушными, что с момента возведения тюрьмы в ней побывал всего один заключённый.

– Эх, такая замечательная тюрьма простаивает, – любил говорить Лупи Лупило.

Единственным заключённым этой тюрьмы был гном по имени Колесовёрт, который однажды немного побуянил в канун Середины зимы, выпив слишком много черничной наливки. Но и он провёл в тюрьме всего одну ночь – чтобы, как говорится, немного остыть.

Колесовёрт был деревенским кузнецом, а ещё колёсным мастером: он делал колёса для маленьких тележек, на которых гномы перевозили хворост и дрова, собранные в Боландском лесу. Бедняга Колесовёрт! После того случая он больше ни разу не притронулся к черничной наливке, что, возможно, было для этого гнома даже к лучшему, но очень расстраивало полицейского.

Но теперь, всего за одну ночь, Лупи Лупило превратился, как говорится, в фигуру первостепенной важности в поселении гномов, и на него смотрели с большим уважением, если не с благоговением.

К сожалению, как это часто бывает, такое внимание вскружило ему голову. Лупи Лупило был настолько преисполнен собственной значимости, что с каждым днём становился всё толще и высокомернее. Он взял в привычку расхаживать по станции и следить за тем, чтобы гномы строго соблюдали порядок при покупке билетов и посадке на утренний поезд. Если кто-нибудь пытался пролезть к билетной кассе без очереди или сесть в поезд без билета, Лупи Лупило начинал греметь наручниками, которые всегда носил за поясом, и угрожать нарушителям всевозможными наказаниями.

Боюсь, что всё это не лучшим образом отразилось на нраве и характере Лупи Лупило. Теперь над ним осмеливались подшучивать только гномята (конечно же, они делали это за спиной гнома-полицейского), которые писали на воротах и стволах деревьев разные грубые фразы – например, «Глупый Лупи» и «Отлупи Лупи».

Каждый день, когда Лупи Лупило отправлялся кормить своего узника, поглазеть на это собиралась толпа зевак. Вся процедура очень напоминала смену караула возле Букингемского дворца в Лондоне. Как и в Лондоне, здесь по обе стороны от тюремной камеры стояли двое караульных, вооружённые до зубов, а время смены караула совпадало с появлением Лупи Лупило, приносившего кувшин холодной воды и желудёвую лепёшку – вся еда, что была позволена Шере Бегу на завтрак и на ужин.

Кроме Шеры Бега, на Боландском берегу жил ещё один бедолага. Это был не кто иной, как Чихун – горе-билетёр, который был слаб в арифметике.

И в самом деле, из-за того, что дела в билетной кассе велись из рук вон плохо, однажды случился страшный скандал!

Чихун раздражал Шмелепуза всё больше и больше – отчасти потому, что сам Шмелепуз, по правде говоря, умел считать не намного лучше, чем его билетёр. Думаю, вы согласитесь, что такое положение дел в билетной кассе можно назвать весьма плачевным для железнодорожной компании, которая преуспевала во всём остальном.

Каждым утром повторялось одно и то же: неправильная сдача, неправильная сдача, иногда больше, чем нужно, иногда – меньше! Пассажиры громко галдели: одни втихаря радовались тому, что получили больше, чем им причиталось, другие сидели в сторонке и пересчитывали сдачу на пальцах.

Билет до шахты и обратно стоил два с половиной пéстера, то есть примерно два шиллинга и шесть пенсов в переводе на британские деньги. Если Чихуну давали три пестера, он никогда не мог правильно вычесть два с половиной из трёх. Иногда пассажир получал сдачу в один пестер, а иногда вообще не получал сдачи. Но поскольку гномы были довольно беззаботными существами, они не считали такие ошибки веским поводом для возмущения – особенно те гномы, кто оставался в выигрыше. Но, конечно же, такое положение дел не могло продолжаться долго. Однажды Хэлу О’Хоббу пришлось поехать на шахту по срочному делу, и он получил неправильную сдачу!

И вот тогда разразился страшный скандал, уж поверьте мне! Хэл был совсем не глуп; на самом деле, он умел считать лучше всех гномов в поселении. Он прекрасно знал, что двадцать пестеров составляли один гóлдерн, а это примерно фунт стерлингов в переводе на британские деньги, и ещё он до последнего пестера знал, сколько денег хранилось в банке поселения, который находился рядом с его собственным домом.

Как я уже сказал, в то утро Хэл протянул Чихуну три пестера и попросил билет до шахты и обратно. Увидев Хэла О’Хобба в маленьком окошке кассы, Чихун был настолько потрясён и обескуражен, что выронил на пол кассы целую пригоршню мелких монет.

Получив сдачу, Хэл обнаружил, что ему вернули целых два пестера вместо половины. Вот тут-то и разразился страшный скандал! Хэл О’Хобб вызвал Шмелепуза, Лобхоба и Гартвида, и между ними завязалась бурная дискуссия, а отправление поезда было задержано на целых полчаса.

Когда Шмелепузу удалось, наконец, успокоить Хэла и отправить поезд, он вернулся в билетную кассу и заорал:

– Чихун, ты уволен! С завтрашнего дня ты будешь работать в путевой бригаде на железнодорожных путях, ты не подходишь на должность билетёра!

И бедному, горько всхлипывающему Чихуну было велено забрать свою шляпу и убираться подобру-поздорову; ему даже не заплатили причитающуюся зарплату, что было очень несправедливо.

Теперь Шмелепузу нужно было найти другого билетёра, и единственным гномом в поселении, который немного дружил с арифметикой и мог бы взяться за эту работу, был Колесовёрт. Несмотря на то, что за Колесовёртом числился один проступок, он вполне годился для работы билетёром, а его сын мог продолжить семейное дело в качестве колёсного мастера. Шмелепуз немедленно отправился к Хэлу, чтобы обсудить это назначение.

Итак, тем солнечным ветреным утром в начале марта Чихун понуро брёл по Боландскому берегу в таком скверном настроении, словно наступил конец света. Ему нравилось работать на станции, потому что благодаря этой работе он чувствовал себя важной персоной в поселении – гномам очень нравилось ощущать себя важными и значимыми. А теперь ему придётся стать обычным рабочим на железной дороге: подумать только, теперь он будет изо дня в день укладывать шпалы и закручивать гайки! И всё потому, что он не умел как следует считать! Да пропади она пропадом, эта железная дорога!

Гномихи, стоявшие в дверях и вытряхивавшие коврики, с изумлением смотрели на унылого Чихуна, бредущего по поселению, и вскоре все обитатели Боландского берега уже знали, что на станции случился скандал, и Чихуна «вышибли» с работы.

Будь всё по-старому, в такое солнечное свежее утро Чихун чувствовал бы себя счастливым. Весна была уже на носу, как иногда говорят. На южных склонах расцвели дикие фиалки, а под развесистыми буками – подснежники. Кое-где можно было увидеть даже маленькие вытянутые бутоны шафранов изысканного золотисто-жёлтого цвета.

Слоняясь по поселению в расстроенных чувствах, Чихун оказался на окраине, возле тюрьмы. К своему удивлению, он увидел, что караульные сидели под соседним дубом и резались в карты – они играли в «Снип-снап-снурре». Конечно, они должны были стоять на страже у дверей тюрьмы, но тем солнечным утром их совсем разморило, а их начальник Лупи Лупило ходил по поселению, проверяя у жителей разрешения на содержание мышей. Некоторые гномы держат дома мышей так же, как мы держим собак или кошек, и каждый такой гном обязан был купить разрешение на содержание мыши (такое разрешение стоило три пестера).

Тюрьма, с её крохотным зарешёченным окошком высоко в стене, казалась ужасным местом и вызывала страх и отвращение. Добродушному Чихуну даже стало жалко несчастного Шеру Бега, томившегося за решёткой.

«Похоже, – подумал Чихун, – что по сравнению с ним мне ещё повезло. Сидеть в мрачной и пустой тюремной камере в такое славное утро – настоящая пытка».

Чихун не стал останавливаться и болтать с караульными, которым всё равно было не до него; он обошёл тюрьму и вышел из поселения. Здесь росли одни ели и сосны, и идти по упавшим иголкам было мягко и приятно. Чихун присел у подножия сосны, потому что ничего другого просто не пришло ему в голову.

Тюрьма с её единственным малюсеньким окошком находилась в тридцати ярдах от этого места. Окошко выходило на хвойный лес, поэтому в тюремную камеру никогда не заглядывало солнце. От этой мысли Чихун вздрогнул и поёжился. Каково же сидеть там взаперти, днём и ночью, до конца лета! Гному стало интересно, чем именно занимался сейчас Шера Бег; в окошке тюрьмы не было видно его бледного лица. Бедный несчастный узник, каково ему в такое-то утро!

Вдруг Чихун заметил одну любопытную вещь. Сосновые иголки прямо перед ним вздыбились, как будто под землёй работал крот.

Под иголками образовался небольшой холмик, который всё рос и рос, то опускаясь, то снова поднимаясь, словно огромная крыса или крот рыли здесь выход из своей норы.

По мере того, как Чихун наблюдал за происходящим, его глаза округлялись всё больше и больше, а затем, совершенно неожиданно, словно чёртик из табакерки, из-под земли показалась голова: осунувшееся лицо с длинным тонким носом, усыпанное комьями земли и сосновыми иголками!

Чихуну понадобилась пара мгновений, чтобы понять, что к чему. Голова, конечно же, принадлежала Шере Бегу. Через мгновение показались плечи, а затем с хлопком, похожим на звук пробки, вылетевшей из бутылки, лепрекон выскочил на поверхность.

Меньше чем за мгновение, которое потребовалось бы, чтобы прочитать эти слова, Шера Бег отряхнулся, как собака, только что вышедшая из воды, и, прежде чем Чихун успел открыть рот и позвать караульных, скрылся в тени сосен.

Теперь, когда Шера Бег снова оказался на свободе, жители Боландского берега больше не чувствовали себя в безопасности. Все прекрасно понимали: как только лепрекон разыщет своих подельников и соберёт остатки своей шайки, он вернётся, чтобы отомстить.

Хотя Чихун быстро поднял тревогу, выследить столь хитрого и ловкого врага было безнадёжным делом, и, боюсь, бедному бывшему билетёру пришлось долго оправдываться перед своими соплеменниками, доказывая им, что он не имел никакого отношения к этому побегу.

Шмелепуз, который недолюбливал Чихуна, из вредности объявил, что Чихун помог лепрекону сбежать, потому что лишился работы в билетной кассе. Караульные, которые должны были охранять тюрьму, а не играть в карты, поддакивали ему. Лупи Лупило хотел посадить Чихуна в камеру вместо Шеры Бега, и, если бы в дело не вмешался старый и мудрый Хэл О’Хобб с его обострённым чувством справедливости и верой в своих сородичей, Лупи Лупило вполне мог добиться своего. Как выяснилось, Хэл сказал полицейскому, что если он не будет вести себя осмотрительнее, то сам окажется в тюрьме. Эти слова привели Лупи Лупило в чувство, и он помалкивал.

Наконец, наступил тёплый апрель. Казалось, что в лесу всё было спокойно. Буки повсюду распростёрли свои ярко-зелёные ветви, темнело поздно, и по вечерам лес наполнялся громким пением птиц.

Жизнь на Боландском берегу потихоньку возвращалась в привычное русло. Каждое утро «Гордость Боланда» отправлялся по расписанию и ни секундой позже.

Колесовёрт, занявший место Чихуна, считал деньги гораздо лучше. Теперь все получали правильную сдачу, а бедняга Чихун вскоре забыл о своих бедах, работая с собратьями-гномами на железной дороге. Привыкнув к тяжёлому физическому труду, он понял, что ему гораздо больше нравится работать на свежем воздухе, чем сидеть весь день в душном офисе, терпя издёвки со стороны Шмелепуза.

Этим летом гномы собирались построить новую железнодорожную ветку от станции «Совиный лес».

Однажды, охотясь в лесу неподалёку от той станции, Снарт нашёл новое месторождение золота, которое оказалось гораздо более богатым, чем их старая шахта. Но чтобы добраться туда, гномам приходилось перебираться через высокий холм, и поэтому было решено построить под холмом железнодорожный тоннель. На первый взгляд такая задача может показаться очень сложной, но Лобхоб считал, что она вполне выполнима, и поэтому все трудоспособные гномы отправились на строительство тоннеля. Вооружившись маленькими кирками и лопатами, они трудились с утра до вечера, укрепляя досками своды тоннеля по мере продвижения вглубь холма.

Холм, под которым строили тоннель, был примерно в пять раз длиннее той комнаты, в которой вы сейчас сидите. «Но это же совсем немного!» – скажете вы, но вы должны помнить: то, что кажется маленьким для нас, гномам представляется просто огромным.

Мы с вами легко могли бы подняться на этот холм, но гномам он казался высокой горой. И, должен вам сказать, гномам действительно пришлось как следует потрудиться, прокладывая тоннель. На каждом шагу им встречались толстые корни буков, и это сильно затрудняло прокладку тоннеля.

Заметьте, что этот тоннель был не просто дырой, похожей на кроличью нору, – нет, это был настоящий тоннель, своды которого были сложены из маленьких кирпичей, которые гномы делали сами. Каждый такой кирпич был размером не больше ногтя на нашем большом пальце; кирпичная кладка держалась на цементном растворе, который скреплял кирпичи друг с другом.

Из чего делали цемент? Ну, если уж вы хотите знать и это, то скажу вам, что его делали из глины, смешивая её с водой и большим количеством разбавленного коровьего навоза, который гномы собирали в полях за лесом, – этим старинным рецептом издревле пользовались люди, возводя стены домов.

Строительство тоннеля началось в конце апреля, примерно через месяц после побега Шеры Бега из тюрьмы, и должно было завершиться до конца лета.

Затем, конечно, гномам предстояло проложить новую железнодорожную ветку и возвести на станции «Совиный лес» сторожку для стрелочника. На всё это тоже требовалось довольно много времени.

Новая железнодорожная ветка была небольшой (её длина составляла около полумили); она проходила по очень живописной части леса и пересекала лесной пруд, через который был построен деревянный мост, похожий на мост через Боланд.

На самом деле строить мост через пруд не было никакой необходимости: гномы запросто могли проложить железную дорогу в обход пруда, но строительство моста казалось им очень увлекательным занятием; к тому же, мост гудел и грохотал каждый раз, когда по нему проходил поезд, и гномам очень нравилось слушать этот шум.

Кроме того, в те дни, когда погода выдавалась особенно хорошей, а шахтёры были заняты на шахте, Лобхоб с машинистом частенько останавливали поезд на мосту и ловили рыбу с моста или прямо из кабины паровоза. Это было намного интереснее и веселее, чем ловить рыбу с лодки. Удивительно, чего только не придумывали гномы ради своего удобства и комфорта.

Вот, например, в самый разгар работ гномы-рабочие устроили предупредительную забастовку, и всё потому, что гномам, работавшим на прокладке железной дороги, и гномам-рудокопам надоело есть на обед холодные бутерброды вместо горячей еды.

Поэтому Хэл О’Хобб организовал на новом руднике, где теперь работали большинство рудокопов, кухню-столовую. Вместо того, чтобы возвращаться на Боландский берег на обед (где гномы обедали слишком плотно, а потом их клонило в сон, и они с трудом возвращались к работе), гномы получали достойный обед в столовой, который стоил всего половину пестера.

Гномы-мужчины очень редко сами готовили себе еду, оставляя это занятие своим жёнам-гномихам, а летом гномихи всегда были рады совершить прогулку к новой шахте, которую гномы называли Овечьим омутом. Только не спрашивайте меня, почему: откуда же мне знать? Гномихи притащили в кухню-столовую большой чугунный котёл и готовили в нём всевозможные лакомства и деликатесы, приправляя их дикими травами. В воздухе витали восхитительные ароматы; они проникали даже в самые отдалённые закоулки шахты, где гномы-рудокопы, обливаясь пóтом, орудовали кирками и лопатами.

К полудню у рудокопов уже сводило животы от голода, и тогда бригадир, крепкий краснолицый гном по имени Гурт, свистел в свой свисток, вырезанный из граба, созывая всех на обед.

Ах, как они спешили поскорее выйти из тёмной шахты, надевая свои маленькие кожаные курточки! Как высоко они задирали большие красные носы, чтобы вдохнуть аппетитные запахи, доносящиеся из большого чёрного котла, висевшего над огнём.

Я забыл сказать вам, что у гномов очень острое обоняние – такое же острое, как у самых породистых охотничьих собак, если не лучше. Острое обоняние вкупе с острым слухом помогали гномам избегать любых опасностей, которые могли подстерегать их в лесу.

Подобно тому, как шевелят ушами дикие олени, пытаясь уловить малейшие признаки опасности, подобно тому, как большой слон раскрывает свои уши, похожие на паруса, чтобы слышать любые шорохи саванны, гномы тоже шевелят своими большими ушами, двигая ими взад и вперёд.

Строительство тоннеля и нового рудника «Овечий омут», не говоря уже о деревянном мосте, было настолько важным и срочным делом, что каждый день там собирались почти все обитатели Боландского берега. Лишь несколько пожилых гномих оставались дома, в поселении, но, как и все пожилые люди, они не ворчали и были довольны тем, что тоже могли наслаждаться летними деньками: сидя на своих крылечках, они грелись на солнышке и дремали.

Даже стражи, обычно дежурившие на станциях «Боланд» и «Совиный лес», были привлечены теперь к работе на шахте, поскольку все работы следовало завершить до наступления зимы.

Когда с деревьев опадали листья, а лес был укрыт снегом и скован морозом, гномы предпочитали сидеть дома. Если вы хотите знать, почему, тогда вам стоило бы выйти в лес после снегопада, и вы увидели бы на снегу множество следов хищных зверей – следов, красноречиво свидетельствующих о смертельной опасности, от одного вида которых волосы у вас должны встать дыбом.

В самые морозные зимы можно было встретить в лесу даже следы мохрявок – много следов. Мохрявки передвигались большими стаями, как лемминги, часто мигрируя из одной части леса в другую.

Какие ещё мохрявки? Я знал, что вы спросите меня об этом!

Мохрявки – это существа ростом с зайца, сидящего на задних лапах. У них нет рук и ног как таковых, а их маленькие глазки спрятаны под длинными волосами, как у йоркширских терьеров, которых так любят заводить старушки и которые постоянно тявкают. В самом деле, во время охоты мохрявки громко и пронзительно тявкают, совсем как терьеры.

Мохрявка в обычном состоянии

Перепуганная мохрявка

Как я уже сказал, мохрявки передвигаются стаями и при определённых обстоятельствах могут двигаться с большой скоростью. Гномы редко сталкивались с этими странными проворными зверьками, но когда это случалось, мохрявки вели себя очень дружелюбно и даже могли говорить на ломаном гномьем языке. Они были довольно милыми, когда гномам удавалось познакомиться с ними поближе.

Иногда в особенно суровые зимы в поселение гномов могла забрести какая-нибудь заблудившаяся и ослабевшая мохрявка. Гномы принимали её и кормили до тех пор, пока она не набиралась сил, чтобы продолжить своё путешествие, потому что мохрявки очень любили странствовать по свету. Племена мохрявок никогда не забывали о доброте гномов, поэтому между ними и гномами установились доброжелательные отношения.

А вот лепреконы относились к мохрявкам совсем по-другому.

Шера Бег и его разбойники всегда убивали мохрявок, если те попадались им по одиночке. Если же лепреконы встречали стаю мохрявок, то тут же удирали, потому что очень боялись этих зверьков. Лепреконы и мохрявки были заклятыми врагами, и порой между ними случались настоящие сражения, но мохрявки всегда одерживали верх, потому что под длинными волосами у них были спрятаны клыки, острые и длинные как иголки. Если лепреконы знали, что где-то поблизости появилась стая мохрявок, они старались держаться от них подальше.

Но вернёмся к нашей истории.

Дела у гномов шли хорошо, и работы на новой железнодорожной ветке и новой шахте выполнялись по намеченному плану. Баюкающее спокойствие лета и счастливые летние дни, проведённые в трудах и заботах (видели бы вы то золото, которое гномы добывали в новой, богатой рудой шахте), вытеснили из голов гномов все мысли о Шере Беге и его шайке. А вот Шера Бег, можете не сомневаться, затаил злобу на гномов из-за своего поражения и позорного заточения в гномьей тюрьме. Он был не из тех, кто забывает подобные обиды, и теперь он вынашивал планы мести. Если он не смог одолеть своих врагов с помощью оружия, он придумает другие способы расправиться с ними.

На протяжении всего жаркого лета, пока огромный Боландский лес грелся в лучах медного солнца, пока на жаре громко гудели мухи, а дикие олени спешили укрыться от палящего солнца в прохладной лесной чащобе и неподвижно лежали под густыми кустами до самого заката, Шера Бег в одиночестве бродил среди тёмных угрюмых скал в окрестностях своего мрачного замка, кусая грязные острые когти и размышляя о том, как отомстить своим врагам.

В Боландском лесу росла сорная трава под названием непробудник. У этого растения были блестящие листья, похожие на листья лавра, с заострёнными концами и отливающие серебром снизу. Лепреконам были хорошо известны свойства этого редкого и сильнодействующего растения.

Непробудник рос в болотистых и тенистых районах леса неподалёку от замка Шеры Бега, но вот в окрестностях Боландского берега его не было, и даже Хэл О’Хобб за всю свою жизнь ни разу не встречал такого растения и даже не знал о его существовании.

Листья этого растения обладали волшебными свойствами. Если бросить несколько листочков непробудника в горячую воду, некоторое время поварить их на медленном огне, слить отвар и дать ему остыть, то любое живое существо, которое хлебнёт этого зелья, – будь то гном, лепрекон, лиса, заяц, медведь или даже мохрявка, – тотчас же уснёт, и его сон будет таким долгим и глубоким, что может продлиться два или три дня. А тот, кто выпьет слишком много этого отвара, может уснуть навеки и больше никогда не проснуться!

Этот непробудник, коварное растение, которое так любило сырость и тень, должно было стать секретным оружием Шеры Бега – секретным, потому что лепреконы собирались тем или иным способом тайком подмешать его отвар в еду своим злейшим врагам, а дальше дело было за малым.

Ещё одной особенностью этого опасного растения был изысканный вкус. Стоило добавить всего несколько капель отвара непробудника в еду или напиток, как они тут же приобретали удивительный и неповторимый вкус, возбуждавший аппетит настолько, что каждый, кто хоть раз попробовал такую еду или питьё, никак не мог от них оторваться.

Первым делом Шера Бег выбрал из числа своих разбойников самых хитрых и ловких разведчиков, которые были искусными охотниками, следопытами и соглядатаями.

Эти лепреконы были настоящими мастерами своего дела и могли взять любой след, – даже след паука на опавших листьях, – и выследить того, кто оставил этот след. Они могли незаметно подкрасться к добыче даже тогда, когда им негде было укрыться, а ещё они были самыми быстроногими среди разбойников – впрочем, когда речь идёт о скорости передвижения, гномам ни за что не угнаться за лепреконами.

На исходе лета эти ловкие разведчики дни и ночи напролёт сидели в укрытиях и шпионили за гномами. Одни из них затаились в густых кустах возле поселения гномов на Боландском берегу, другие прятались между камнями неподалёку от шахты, наблюдая за работами по строительству новой железнодорожной ветки. Лобхобу и Гартвиду даже в голову не приходило, что пока они беспечно ловили рыбу в лесном пруду, не отходя от своего паровоза, за ними наблюдали несколько пар глаз, маленьких и цепких, как у горностая!

Гномихи на шахте тоже не подозревали об этом. Они изо дня в день суетились возле большого чугунного котла, готовя обеды для рудокопов, и ни разу не заметили ничего подозрительного.

И даже стражи, которые всегда должны были оставаться настороже, не видели, не слышали и не ощущали ничего необычного. И тем не менее ни одно их движение не укрылось от острых глаз разведчиков-лепреконов, которые лежали в зарослях крапивы и папоротника неподалёку и затем доносили Шере Бегу обо всём, что происходило у гномов.

Получив эти донесения, Шера Бег остался очень доволен и, радостно потирая ручонки, велел немедленно приготовить отвар из непробудника. Когда ядовитое зелье разлили по маленьким глиняным бутылочкам, лепреконы стали готовиться к штурму поселения гномов.

План нападения был очень простым. Отдав приказы разведчикам и следопытам, Шера Бег вместе с остальными разбойниками, вооружёнными до зубов, выступил из замка, предвкушая скорую победу и сгорая от желания отомстить.

Один отряд лепреконов должен был занять поселение гномов на Боландском берегу (днём сделать это было очень легко, потому что в поселении оставались только пожилые гномы и маленькие гномята). На каждую станцию железной дороги Шера Бег отправил по отдельному отряду, и все бойцы этих отрядов получили строгое распоряжение взять живыми по крайней мере двоих гномов – Хэла О’Хобба и Лупи Лупило.

Для Лупи Лупило Шера Бег задумал всевозможные виды страшных наказаний, и все они были слишком ужасными, чтобы рассказывать о них в этой книге.

Основные силы лепреконов должны были тайком подойти к новой шахте. Как только разведчики сделают своё дело, и гномы уснут, Шера Бег и его разбойники набросятся на них и схватят всех до единого.

Момент для столь подлого нападения был выбран как нельзя лучше, и Шера Бег был достаточно умён, чтобы не упустить представившуюся ему удачную возможность.

Кухня-столовая, как я уже вам говорил, располагалась рядом с новой шахтой. Я называю её столовой, хотя гномы не стали строить для неё какую-то особую хижину или домик. Они обедали за длинными деревянными столами, расставленными под буками, и у каждого гнома было своё место за столом и свой маленький трёхногий табурет с именем, вырезанным на оборотной стороне сидения табурета. Трава, усыпанная листьями бука, служила им ковром, а крышей для них были раскидистые ветви деревьев с зелёной листвой.

Неподалёку от столов, за которыми обедали гномы, был разведён огонь, а на огне стоял большой чугунный котёл для приготовления пищи.

Когда Гурт свистел в свой свисток из граба, из шахты доносился грохот, а затем из тоннеля выходили гномы, вытирая пот со своих длинных ушей и огромных носов, голодные, словно свора гончих перед очередной кормёжкой. Каждый доставал маленькую деревянную миску, которую сделал собственными руками, и как только все рассаживались по местам, гномихи начинали разливать вкусную похлёбку из дымящегося котла.

В тот день, который Шера Бег выбрал для нападения, в лесу стояла страшная духота: собиралась гроза. Даже погода была лепреконам на руку, как мы вскоре увидим.

Самая сложная часть плана – вливание зелья из непробудника в большой чугунный котёл – на самом деле была не такой сложной, какой могла показаться на первый взгляд. Котёл частенько оставался без присмотра: когда гномихи уходили в лес собирать хворост для костра, они оставляли похлёбку в котле вариться на медленном огне.

Дело стало ещё проще, когда в то утро внезапно пошёл сильный дождь, который заставил гномих укрыться в тоннеле шахты, и никто не заметил зловещую фигуру лепрекона, ползущего, как змея, в густых зарослях зелёного папоротника. Лепрекон полз так ловко, что не задел ни одного листочка и не сломал ни одной веточки; он двигался тише лесной мыши.

Повсюду на склонах холмов, в ямах, ложбинах и тенистых зарослях притаились лепреконы. Они держали оружие наготове и наблюдали, как их искусный разведчик подкрадывался всё ближе к котлу, дымившемуся на огне.

От аппетитных запахов у лепреконов потекли слюнки, ведь они были ужасны голодны. Они шли сюда всю ночь и лежали в укрытиях с самого рассвета. Они видели прибытие «Гордости Боланда» во всей его красе, с вагонами, заполненными рудокопами и стражами. Теперь, когда лепреконы лежали в страшной духоте в зарослях папоротника, пока по листьям стучал дождь, они очень хотели, чтобы всё это поскорее закончилось.

«Гордость Боланда» тихо посвистывал и пыхтел, стоя на деревянном мосту. Шера Бег видел, как Лобхоб и Гартвид забросили в пруд свои удочки.

Даже дождь не заставил их укрыться в тоннеле шахты. Но они находились слишком далеко от костра и не видели, как из зарослей папоротника вытянулась сероватая когтистая лапа и влила в котёл с похлёбкой ядовитое зелье из непробудника!

«Жаль, что пришлось испортить такой хороший суп», – подумал Шера Бег, увидев, как дрогнул и замер куст папоротника, а затем на лице лепрекона мелькнула злобная ухмылка, потому что самая захватывающая часть его плана была ещё впереди.

Дождь закончился, листья деревьев и кустов покрылись маленькими капельками воды, и когда из-за туч выглянуло солнышко, каждая капелька стала похожа на сверкающий бриллиант.

Гномихи-поварихи поспешно вышли из тоннеля, чтобы поскорее разжечь угасающие угли в костре, который ливню почти удалось потушить. Приближалось время обеда, поэтому Лобхоб и Гартвид отложили в сторону свои удочки, вылезли из кабины паровоза и зашагали по мосту к столовой.

Гурт вытащил из кармана большие часы и некоторое время внимательно рассматривал их, а затем приложил свисток к губам, скрывавшимся в окладистой бороде.

Знакомый пронзительный свист разнёсся по лесным прогалинам, и вскоре в кухне-столовой поднялись страшная суета и гомон: гномы, толкаясь, рассаживались по своим местам, стряхивали пыль с кожаных штанов, смеялись и болтали друг с другом. При виде своих жертв Шера Бег ещё сильнее потирал руки от радости. Это будет славная месть!

Очень скоро все эти гномы уснут крепким сном и окажутся совершенно беспомощными. Паровоз «Гордость Боланда», застывший на мосту, ярко окрашенный, с сияющим паровым колпаком, будет принадлежать ему, Шере Бегу. Он сможет водить этот паровоз, когда захочет! Все сокровища шахты достанутся ему, а гномы-рудокопы станут его рабами. Скованные одной цепью, они будут добывать для него золото, а он будет держать их на воде и желудёвых лепёшках до конца их дней, и никогда, никогда, никогда не выпустит их на свободу!

Глаза Шеры Бега сверкали. Он смотрел на гномов, как смотрит на свою жертву змея, и наслаждался каждым мгновением своего триумфа. Гномы один за другим начали уплетать аппетитную похлёбку, и Шера Бег с огромным удовлетворением заметил, что Чихуна отправили разносить стражам причитающиеся тем порции. Стражи, дежурившие на разных постах возле железнодорожных путей, конечно же, не могли оставить свои посты на время обеда, поэтому им приносили еду прямо на дежурство, и это входило в обязанности Чихуна. Никто так и не простил ему побег Шеры Бега.

Предводитель лепреконов никуда не торопился. Действие непробудника проявлялось не сразу.

Опустевшие миски постепенно убирали со столов, но многие гномы просили добавки: сегодняшняя похлёбка казалась им невероятно вкусной.

Представьте себе, с какой радостью Шера Бег смотрел на толстопузого Лупи Лупило, когда тот доел вторую порцию похлёбки и ещё раз попросил добавки.

Лупи Лупило следил за порядком – в частности, за тем, чтобы стражи не покидали свои посты, – и изо всех сил напускал на себя важный вид. Гномихи ужасно его боялись.

Хэл О’Хобб доел похлёбку и откинулся назад, ослабив ремень на поясе.

– Отменный был сегодня суп, госпожа Визелбритчс, – сказал он главной поварихе. – Я никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее, клянусь вам, и после такого славного обеда работать совсем не хочется!

Гномиха радостно заулыбалась и вытерла руки о передник.

– Я рада, что вам понравилось, сэр, и спасибо на добром слове.

– И этот привкус, – продолжил Хэл, – он просто замечательный!

– Я думаю, это всё свежая водная мята, сэр, из лесного пруда, и ходить за ней недалеко!

– Ну, что бы это ни было, впредь вы просто обязаны готовить именно так, – сказал Хэл и зевнул. (Непробудник уже начинал действовать.)

Гномов охватила приятная сонливость. Казалось, весь мир утонул в розовом тумане неги, а мысли о работе в тёмной шахте вызывали отвращение.

Стражи на постах вдоль железной дороги тоже почувствовали, что больше не могут стоять на ногах: они всё зевали и зевали, а потом один за другим стали клевать носом.

И только Чихун был бодр. А ещё он был очень зол и голоден. Путь до самого дальнего поста был неблизким, и Чихун хотел поскорее вернуться обратно в столовую, гадая, оставят ли для него порцию похлёбки в большом чугунном котле. Уже не раз случалось так, что к его возвращению котёл был пуст.

В тот самый момент, когда он шагал по шпалам, возвращаясь на шахту, разбойники из шайки Шеры Бега напали на сторожевые посты в полумиле от него.

Одновременно лепреконы внезапно напали на станции «Боландский берег», «Совиный лес» и «Боланд». Столкнувшись с превосходящими силами противника, начальники всех трёх станций вскоре прекратили сопротивление. Коварный план Шеры Бега был разыгран как по нотам.

Как вы помните, у гномов очень острый слух. Когда Чихун спешил на обед, его большие уши всё время шевелились, дабы не пропустить ни единого звука, доносившегося из леса. И вот Чихун вдруг услышал сигнал, заставивший его остановиться. Сигнал прозвучал дважды – резкий, требовательный и ясный гудок сигнального рожка!

Этот гудок был очень коротким, и донёсся он издалека, со стороны Боланда, – сигнал тревоги успел подать храбрый страж, сражавшийся до последнего издыхания и затем свалившийся в реку. Но Чихун услышал этот сигнал так же четко, как если бы это был вой пожарной сирены неподалёку.

Чихун застыл как вкопанный, затаив дыхание. Он оглянулся и увидел, что стражи на посту неподалёку от шахты лежали на земле возле сторожки и крепко спали.

Тогда Чихун внимательно пригляделся к обедавшим гномам, сидевшим вдали под большими буками возле шахты: они тоже пошатывались и падали, словно óсы, надышавшиеся ядовитыми парами возле своего гнезда.

Чихун увидел, как Хэл О’Хобб повалился на стол, а его миска упала и укатилась в траву. Затем он увидел Лобхоба, который схватился за голову и пытался устоять на ногах, но вскоре тоже упал.

Гномы и гномихи пошатывались, словно младенцы, которые учатся ходить. Один за другим они падали в траву и засыпáли, и очень скоро возле шахты не осталось ни одного бодрствующего гнома.

Чихуна охватил ужас. С его соплеменниками случилось что-то неладное, и это было делом рук Шеры Бега – в этом Чихун не сомневался. Чутьё подсказывало ему, что надо поскорее спрятаться и ни в коем случае не подходить к длинным деревянным столам, между которыми лежали его беспомощные собратья. Он резко повернулся и юркнул в заросли папоротника.

Едва он это сделал, как из леса с диким пронзительным визгом выскочил Шера Бег со своими лепреконами, и от их визга у Чихуна кровь застыла в жилах. Лепреконы тащили огромные мотки бечёвки, и Чихун, объятый ужасом, видел, как каждого гнома связали по рукам и ногам. Никто из них не мог оказать нападавшим никакого сопротивления, потому что все гномы крепко спали.

Пригнувшись как можно ниже к земле, Чихун со всех ног помчался обратно к стражам, храпевшим возле сторожки. Он тряс и тормошил стражей изо всех сил, но так и не смог разбудить их. Тогда Чихун забрал у одного из стражей арбалет и ремень, на котором висел колчан с арбалетными болтами, и скрылся в лесу, на бегу опоясываясь ремнём и застёгивая пряжку.

Чихун, бывший продавец билетов, который не мог вычесть два с половиной из трёх, не знал таблицу умножения и которого презирали все его соплеменники, оказался единственным гномом, не попавшим в ловушку Шеры Бега! Теперь в его руках была судьба всего поселения. Всё зависело только от него. Он не мог подвести своих сородичей.

Спустя несколько часов после подлого нападения на гномов Шера Бег праздновал полную победу.

Все гномы сидели теперь взаперти в мрачном замке Шеры Бега – все, кроме Чихуна, который, как мы видели, всё ещё оставался на свободе, хотя, к счастью для него, лепреконы об этом не знали.

Наверное, хорошо, что Чихун не стал свидетелем печального шествия скованных цепью гномов к замку Шеры Бега. Когда действие непробудника закончилось, гномы проснулись и обнаружили, что крепко связаны. Сопротивляться было бесполезно: гномы оказались в полной власти Шеры Бега.

Лупи Лупило, Хэл О’Хобб, Лобхоб, Снарт и остальные гномы были брошены в зловонные подземелья замка Шеры Бега, куда почти не проникал солнечный свет, где их приковали к стенам. Шера Бег ещё не решил, как он поступит с пленниками. Он хотел придумать для них какое-нибудь страшное наказание.

Думаю, вы согласитесь со мной, что гномы оказались в ужасном положении!

Каждый день гномы продолжали трудиться в шахтах, но, увы, теперь уже как заключённые, под присмотром бдительных лепреконов, которым было приказано стрелять в пленников при любой попытке побега.

Шера Бег теперь сам водил «Гордость Боланда» и был в восторге от этого замечательного паровоза. Но видели бы вы, как сильно изменился паровоз! Медные обручи и паровой колпак больше не сияли на солнце, а котёл был заляпан грязью и маслом так сильно, что едва можно было определить его первоначальный цвет. Железнодорожные пути заросли крапивой, щавелём, наперстянкой и чертополохом, и вся железная дорога пришла в ужасно запущенное состояние.

А где-то в чаще Боландского леса скрывался Чихун – он старался не показываться на свет и с трудом находил себе пропитание. Теперь, с приближением зимы, с деревьев стала опадать листва, а по ночам в лесу собирался туман.

Трáвы, которые летом составляли бóль-шую часть рациона гномов, увяли с первыми заморозками, а урожай орехов той осенью был очень скудным.

Чихун, который и без того был худым, тощал день ото дня. Лёжа в густых зарослях папоротника возле железнодорожных путей, он каждый день наблюдал, как его собратья-гномы длинной вереницей скорбно плелись к шахте. Он видел, в какое запущенное состояние пришла железная дорога, и едва не заплакал, увидев немытый и нечищеный паровоз и сорняки, буйно разросшиеся между шпалами. Удивительно, что «Гордость Боланда» ещё не сошёл с рельсов, ведь лепреконы совсем не обращали внимания на состояние железнодорожных путей. Если бы они не поставили нескольких гномов управлять стрелочными переводами и семафорами (конечно же, под конвоем), я думаю, лепреконы вообще не смогли бы пользоваться железной дорогой.

Чихун нашёл в лесной чащобе полый ствол поваленного дерева и устроил в нём жилище. Он жил в полном одиночестве, словно отшельник.

Благодаря арбалету ему иногда удавалось подстрелить случайную курейку, которой хватало на несколько питательных обедов. Курейки, маленькие упитанные птицы размером немного крупнее дрозда, очень напоминали куропаток; для гномов они были изысканным лакомством.

Со временем Чихун растерял все стальные арбалетные болты, и ему пришлось сделать обычный лук и стрелять простыми деревянными стрелами. В лесу росло много тисовых деревьев, из которых обычно делали луки, но из-за того, что у Чихуна не было возможности тщательно просушить и подготовить древесину, стрельба из лука, сделанного на скорую руку, оказывалась не слишком точной[16].

Так или иначе, Чихун кое-как перебивался, и его душа всё ещё держалась в теле, но с наступлением зимы, когда пришли жуткие холода, гному становилось всё тяжелее и тяжелее день ото дня.

Что мог сделать в такой ситуации один гном, а тем более бедный бывший билетёр, который даже не знал таблицу умножения? Что он мог предпринять, чтобы взять реванш над Шерой Бегом?

Сидя возле костра глубоко в лесной чащобе, Чихун часто думал о своих собратьях. Что стало с Хэлом и Лобхобом, с Лупи Лупило и остальными уважаемыми гномами Боландского берега?

Чихун ни разу не видел, чтобы они работали с другими пленниками; он никогда не видел их в колонне рудокопов, которые, понурив головы, каждый день плелись на работу в шахты, скованные одной цепью. Неужели Шера Бег убил их?

Гномих и гномят тоже нигде не было видно. Чихун, конечно, не знал, что Шера Бег увёл их всех в свой замок и что они всё ещё живы – пока ещё живы.

Приближался канун Середины зимы. Снова начались снегопады, небо стало тёмным, а лес, наоборот, посветлел, укрывшись пушистым белым одеялом. Этот канун Середины зимы должен был стать самым печальным за всю историю гномьего поселения.

В этом году на Боландском берегу не будет никакого веселья: ни тёплого света из окошек, ни посиделок возле уютного очага, ни Батюшки Пола, ни подарков, ни развешенных штанишек. Неудивительно, что Чихун совсем упал духом!

Шера Бег, напротив, устроил так, чтобы в канун Середины зимы каждый гном, у которого ещё оставались силы, работал в шахтах дополнительные два часа. И в этот же день он наконец придумал подходящее (как ему казалось) наказание для Лупи Лупило и Хэла О’Хобба.

Конечно, Шера Бег придумал кое-что ужасное, можете мне поверить.

За три дня до кануна Середины зимы Чихун доел последнюю курейку. Сложив кости в ямку в большом камне, он другим камнем растёр их в порошок, а из порошка сварил суп – получился довольно сытный обед по меркам оголодавшего изгнанника.

Теперь Чихун находился в отчаянном положении. В то утро у него сломался лук; впрочем, потеря была невелика – лук вышел неважнецким, поэтому стрелы то и дело летели мимо цели. В добавок ко всем невзгодам снова пошёл снег, и в лесу стояли ужасные морозы – такие лютые, что бедные совы всю ночь не давали Чихуну покоя, ýхая на голых дубах вокруг его жилища в стволе поваленного дерева.

Чихун не боялся холодов: вечером он залезал в своё жилище и забивал оба выхода из ствола пучками сухой травы, чтобы не было сквозняков. Он даже ухитрился сложить внутри очаг из камней и разводил в нём огонь, дым от которого выходил через отверстие в крыше – то есть на обращённой к небу поверхности ствола дерева.

В ту ночь Чихун особенно остро осознал всю безнадёжность своего положения.

Близость кануна Середины зимы навеяла ему воспоминания о былых временах, когда все были так счастливы и веселы. Как всё изменилось с прошлого года! Теперь он остался совсем один, без друзей, без еды, без будущего. И за что же злая судьба уготовила ему такие несчастья?

Снаружи лес погружался в ночную тьму, в небе кружились снежинки, и Чихун слушал, как стонет и завывает в лесу лютый ветер. Ветер свистел в его дымоходе, дым от очага собирался внутри ствола дерева, отчего Чихун едва не задохнулся, поэтому ему пришлось вытолкнуть наружу охапку сухой травы и папоротника, служившую ему входной дверью.

Но снегопад продолжался, и вскоре очередной порыв ледяного ветра заставил Чихуна снова плотно закрыть вход.

Доев остатки супа из курейки, он сел поближе к горящим поленьям, навострил свои длинные остроконечные уши и стал слушать, как воет ветер.

Не хотел бы я оказаться в Боландском лесу в такую ночь. Повсюду, на протяжении многих миль, деревья раскачивались из стороны в сторону, а в небе в диком вихре кружились и плясали снежинки. Несколько оставшихся в лесу медведей, которых так редко видели гномы, крепко спали в своих занесённых снегом берлогах. Исхудавшие волки бродили между деревьями словно тени и выли от голода.

И всё равно, скажете вы, Чихун уютно устроился в своём жилище, у него даже был огонь в очаге, а вот несчастные пленники, томившиеся в подземельях замка Шеры Бега и в тюрьме на Боландском берегу, даже мечтать не могли о таких удобствах.

Действительно, в тот самый момент Хэл О’Хобб, Лупи Лупило и остальные гномы дрожали от холода в своих темницах. Время от времени до них доносились звуки веселья – это Шера Бег и его разбойники пировали в парадном зале замка под визгливое пиликанье скрипачей, рассевшихся на хорах. У лепреконов был повод для веселья: накануне они поймали одинокую мохрявку, которая заблудилась в заваленном снегом лесу. А сегодня её подали к столу на блюде, запечённую, с гарниром, словно кабанью голову.

Конечно, Чихун ничего об этом не знал. Он сидел возле остывающего очага и чувствовал себя несчастным и одиноким.

Вдруг Чихуну показалось, что по стволу дерева, внутри которого он жил, постучали – постучали тихо и нерешительно. Не вставая с места, Чихун осторожно вынул острый маленький нож, который теперь был его единственным оружием.

Выкованный из стали, этот нож был невероятно острым; он вполне годился для того, чтобы дать бой даже такому толстокожему противнику, как лепрекон.

Стук повторился, но на этот раз снаружи кто-то пискнул. Потом наступила тишина. Чихуну показалось, что он слышит приглушённый хруст снега и тихие жалобные стоны.

Но Чихун всё равно не шевелился. Он был очень напуган! Вдруг охапка сухой травы, которая заменяла ему входную дверь, зашевелилась. Кто-то пытался забраться к нему в дом, но явно без злого умысла.

Хотел бы я, чтобы вы увидели этот ствол старого поваленного дерева, освещённый внутри тусклым красноватым светом остывающего очага, так ловко сложенного из камней, а возле очага – фигуру Чихуна, который замер на месте с ножом в руке. Глаза гнома округлились от страха: он решил, что в его жилище лезет волк или какая-нибудь вороватая лисица.

Наконец, незваный гость протолкнул копну сухой травы внутрь, и Чихун увидел на пороге взъерошенную копну волос, сильно запорошённую снегом. В тусклом свете очага гном разглядел щуплое туловище с двумя нелепыми маленькими лапами, похожими на подушечки для булавок, если эти конечности вообще можно было назвать лапами!

Снег плотно набился в мех этого зверька, свалялся, замёрз и превратился в твёрдые заледеневшие комочки, которые гремели при каждом движении.

Чихун успокоился и вложил свой острый и верный клинок обратно в кожаные ножны. Перед ним был вовсе не враг, желавший съесть гнома или причинить ему вред – на пороге стояла мохрявка, которая хотела укрыться от снежной бури и согреться!

На ломаном гномьем языке (интонации которого я не могу передать) мохрявка попросилаcь на ночлег, из последних сил доковыляла до тёплого очага и рухнула на пол. Добродушный Чихун не беспокоил маленькую зверушку и смотрел, как струйки воды стекали c её шубки в очаг и тихонько шипели на угольях.

Через некоторое время мохрявка заговорила. Она рассказала Чихуну об ужасной ночи, о том, как она заплутала, случайно отбившись от своей стаи во время охоты на зайца, любимую добычу мохрявок. Её стая многие мили шла за зайцем по глубокому снегу, но когда стемнело и началась метель, мохрявка потеряла своих собратьев и долго бродила по лесу.

Чихун был рад, что судьба привела это живое существо в его скромное жилище.

– Мне нечем угостить тебя, мохрявка, – сказал он, – я сам живу впроголодь, но ты можешь погреться у моего огня. По крайней мере, ты хотя бы поспишь в тепле и под крышей. Чувствуй себя как дома, моя дорогая, если это можно назвать домом. Давай-ка я тебя высушу.

И Чихун, добрая душа, принялся, как мог, снимать с шерсти мохрявки заледеневшие комочки снега.

Стряхивая воду с её намокшей шубки, гном печально покачал головой.

– С вами всегда так, мохрявки. В стае вы – хозяева леса, а поодиночке такие же беспомощные, как новорождённые лесные мыши.

Слова Чихуна были сущей правдой. Стоило этим странным существам отбиться от своей стаи, как они тут же теряли голову, не зная, куда идти, и становились лёгкой добычей для лепреконов, медведей и волков. К несчастью для мохрявок, их мясо было очень вкусным, хотя гномы, конечно, совсем не думали об этом.

Разумеется, пока они разговаривали в уютной обстановке необычного жилища Чихуна, мохрявка узнала всё о тех бедах, которые приключились с гномами. Чихун любил поболтать. Он уже много дней ни с кем не разговаривал и поэтому позволил себе немного увлечься.

Пока Чихун рассказывал свою печальную историю от начала до конца, мохрявка грела лапки, кивала мохнатой головой и время от времени сочувственно скулила.

К тому времени, как Чихун закончил свой рассказ, мохрявка уже совсем согрелась и обсохла. Она словно заново родилась. Её шубка, теперь совершенно сухая, стал мягкой и пушистой, как женская муфта. Она больше не выглядела потерянной и напуганной, напротив – теперь мохрявка превратилась в решительного и уверенного в себе зверька.

Чихун тоже воспрянул духом и приободрился. И на то была веская причина: спустя некоторое время мохрявка поделилась с ним своим дерзким планом. На следующее утро они вдвоём отправятся искать следы главной стаи мохрявок, которая должна быть где-то неподалёку. Столь большое число мохрявок, охотившихся, как они всегда это делали, в стае, оставит хорошо различимые следы, которые легко будет найти при свете дня.

Найдя главную стаю, мохрявка пообещала уговорить своих соплеменников помочь Чихуну напасть на Шеру Бега. Она не сомневалась, что стая поддержит эту идею, – такую возможность нельзя было упускать.

Дело было в том, что на протяжении многих лет лепреконы плохо обращались с мохрявками, хотя никогда не осмеливались нападать на главную стаю. Я уже говорил вам, что стоило лепреконам оказаться в меньшинстве, как они тотчас же трусливо разбегались.

Если вся стая при поддержке Чихуна нападёт на лепреконов, победа будет за мохрявками. Они смогут разбить ненавистного Шеру Бега и всю его шайку и изгнать их из Боландского леса раз и навсегда!

Чем дольше гном и мохрявка обсуждали этот смелый план, тем больше он им нравился, и Чихун с большим нетерпением дожидался утра.

Чихун приплясывал от радости, думая о том, что снова увидит Хэла, Лобхоба, Гартвида и даже Шмелепуза с Лупи Лупило и с триумфом вернётся на Боландский берег и на любимую железную дорогу. Какая удача, что его новый друг отбился от стаи!

Шеру Бега ждал большой сюрприз – очень большой сюрприз, на который он совсем не рассчитывал!

Теперь, когда Шера Бег получил полную власть над гномами, на него свалилось невыносимое бремя хлопот: ему нужно было как-то кормить и охранять стольких заключённых – гномов, гномих и гномят. А лепреконы, как известно, очень ленивы и не любят работать.

Они даже не удосуживались заводить «Гордость Боланда» в депо на ночь и оставляли поезд прямо на железнодорожных путях под дождём, ветром и снегом повсюду, где им вздумалось остановиться. Можете себе представить, в каком состоянии находился теперь паровоз! Более того, лепреконы никогда не смазывали железнодорожные стрéлки и не расставляли на пути следования поезда начальников станций и путевых обходчиков. Железная дорога пришла в плачевное, запущенное состояние, при виде которого у трудолюбивых гномов слёзы наворачивались на глазах.

В подземельях замка Шеры Бега едва хватало места, чтобы разместить всех пленных. Многие гномихи и гномята были брошены в примыкающую к замку пещеру.

Но чтобы прокормить пленников, требовались огромные усилия. С приближением кануна Середины зимы Шера Бег решил покончить почти со всеми гномами, оставив в живых лишь горстку самых сильных, которые будут работать в шахтах и на железной дороге – конечно же, под охраной.

Шера Бег потратил много часов, размышляя над этой проблемой, и в конце концов решил, что поместит всех пленников, которых он не пожелает оставить в качестве рабов, в глубокую пещеру среди скал неподалёку от замка. Вход в пещеру завалят камнями, чтобы пленники не смогли выбраться. У них не будет никаких шансов на спасение, и все пленники погибнут в этой тёмной пещере от голода и недостатка воздуха.

Это избавит Шеру Бега от необходимости кормить и охранять пленников, а когда все они сгинут, ему больше не придётся волноваться о возможных побегах.

Однако для Хэла О’Хобба и его сыновей, и, конечно же, для Шмелепуза и Лупи Лупило такое наказание было бы слишком мягким. Шера Бег потратил много времени на то, чтобы придумать наиболее достойный и занятный способ расправиться с ними.

Наконец, он придумал способ, который пришёлся ему по душе.

Замок Шеры Бега располагался на высоком скалистом утёсе, и на вершине этого утёса лепреконы когда-то очень давно построили сторожевую башню, в которую можно было попасть по винтовой лестнице, ведущей из замка.

С этой высокой башни открывался вид на огромный Боландский лес на многие мили вокруг. Если посмотреть оттуда вниз, то непременно закружится голова, потому что расстояние до скал и кривых деревьев у подножия башни составляло более ста футов[17].

За день до кануна Середины зимы, в то самое время, когда отважный Чихун заручался помощью мохрявок, Шера Бег разработал подробный план действий. Вся операция будет проведена на следующий день, в праздник Середины зимы, и станет для лепреконов своеобразным праздничным развлечением.

Большинство гномов, как я уже говорил, будут отправлены в глубокую тёмную пещеру, вход в которую затем завалят камнями. После этого Хэла О’Хобба, Лобхоба, Лупи Лупило и других важных гномов, включая начальника станции, Шмелепуза, выведут на верхнюю площадку сторожевой башни и устроят «праздничное представление».

Лобхоб, глядя наружу через узкую трещину в стене темницы, первым заприметил странную суету на сторожевой башне.

Сквозь эту трещину (слишком узкую, чтобы пленники могли сбежать) были видны высокие скалы и крепостные стены. Но то, что Лобхоб увидел на верхней площадке сторожевой башни, сильно его озадачило.

Припав к трещине, несмотря на слезившиеся глаза – в трещину задувал морозный зимний ветер, создавая ужасный сквозняк, – Лобхоб наблюдал за тем, как лепреконы суетились на верхней площадке сторожевой башни. Они закрепляли на зубчатой стене длинную доску, которая была выдвинута вперёд и нависала над скалой!

Лобхоб позвал остальных гномов, и они по очереди стали смотреть на происходящее.

– Шера Бег задумал какую-то мерзость, – прорычал Лобхоб. – Сдаётся мне, эта доска предназначена для нас, и, если я не ошибаюсь, нас заставят пройти по ней – когда-то давным-давно пираты поступали так со своими жертвами. Но вместо того, чтобы упасть в море, мы разобьёмся о скалы. Мне это всё совсем не нравится.

– Дайте-ка поглядеть, – попросил Хэл. – Лобхоб, ну-ка, подсоби.

Хэл заглянул в трещину и увидел Шеру Бега, отдающего приказы, и длинную доску, прочно закреплённую на краю башни!

Некоторое время Хэл внимательно рассматривал доску, а затем опустился на землю.

– Ты прав, Лобхоб, именно это он и затеял. Завтра нас всех заставят прыгнуть с башни. Я не знаю, чтó они сделают с остальными гномами, с гномихами и гномятами, но эта доска точно предназначена для нас.

Работы на башне продолжались до полудня, после чего суета прекратилась: по всей видимости, приготовления были закончены. Деревянная доска, словно перст судьбы, выделялась на фоне сумрачного неба.

Вскоре на каменной лестнице за дверью темницы послышались шаги, и лязг отпираемых засовов возвестил о прибытии тюремщика. Он принёс узникам лоханку с грязной водой (которую лепреконы называли супом), несколько чёрствых желудёвых лепёшек и горстку земляных каштанов. С ним был Шера Бег; он зловеще ухмылялся во весь рот.

– Добрый вечер, господа гномы, – сказал Шера Бег с издёвкой. – Надеюсь, вам понравится ваш ужин, и вы оцените моё гостеприимство. Конечно, вы привыкли к другому угощению в канун Середины зимы, но удача изменила вам. Не так давно я был вашим пленником и томился в тюрьме под присмотром вашего замечательного полицейского, этого ревностного служителя порядка, который, как я вижу, с той поры немного похудел. Но завтра, господа гномы, вашим бедам придёт конец. Я решил, что вы покинете мой гостеприимный замок и ненадолго выйдете подышать свежим воздухом вон на той сторожевой башне. Оттуда вы сможете полюбоваться одним из самых живописных, как мне говорили, видов на Боландский лес, а затем, господа гномы, вы один за другим пройдёте по доске. Вы даже не представляете себе, с каким нетерпением я и мои люди ждём этого зрелища. Хэл О’Хобб, как самый старший из вас и как ваш предводитель, будет удостоен чести пройти первым, а ваш доблестный полицейский покинет нас последним. Стремительное падение вниз станет для вас самым ярким переживанием в вашей жизни, и я был бы рад пожелать вам мягкой посадки, но, боюсь, она будет не такой мягкой, как вам бы хотелось – скалы у подножия башни довольно твёрдые! Спокойной ночи, господа гномы, и приятных вам снов!

Сказав это, Шера Бег злобно улыбнулся и вышел из темницы, махнув гномам на прощание своей костлявой рукой.

Теперь вы можете представить себе, в каком состоянии оказались наши старые добрые друзья, узнав о дьявольском замысле Шеры Бега! Хэл О’Хобб проклинал себя за то, что не избавился от Шеры Бега, когда лепрекон был у него в руках, и, конечно же, проклинал Лупи Лупило за то, что тот позволил ему сбежать.

Бедный полицейский был теперь совсем не похож на того важного, напыщенного гнома, который еще совсем недавно вальяжно расхаживал по Боландскому берегу. Его мундир, изодранный и покрывшийся плесенью, висел на гноме как лохмотья на огородном чучеле, а сам гном был лишь бледной тенью прежнего Лупи Лупило.

По правде говоря, все гномы были теперь просто ходячими мешками с костями: Шера Бег морил их голодом. Но в эту минуту глубочайшего отчаяния Хэл припомнил одну маленькую деталь.

Никто из них не видел Чихуна, бывшего продавца билетов, с того самого дня, как Шера Бег совершил свой набег на поселение гномов. Чихуна не было среди рабочих, которых каждый день под конвоем водили из замка на далёкую шахту, потому что лепреконы, конечно же, были слишком ленивы, чтобы самим добывать золото, и заставляли гномов выполнять всю тяжёлую работу.

Конечно, думал Хэл, Чихун вполне мог погибнуть в схватке с лепреконами. Но даже если бы ему и в самом деле удалось сбежать, он не смог бы помочь гномам в их нынешнем бедственном положении. Однако отсутствие Чихуна, каким бы маловажным обстоятельством это ни казалось, было для старого гнома последним лучиком надежды. Впрочем, Хэл ни с кем не поделился этой мыслью.

С наступлением темноты лоскуток неба, который гномы видели через трещину в стене темницы, сменил цвет с серого на иссиня-чёрный, а затем, когда взошла полная луна, стал серовато-зелёным. Вскоре через эту узкую трещину в темницу проник лучик лунного света, и на полу появилась светлая полоса, медленно двигавшаяся по мере движения луны.

Ночь была такой светлой и ясной, что Лобхоб, припав к трещине, хорошо различал зеленоватые камни у подножия сторожевой башни, посеребрённые теперь лунным светом, а на верхушке башни – узкую тёмную полоску зловещей доски.

Время от времени во дворе замка мелькал огонёк – это лепрекон с фонарём в руках спешил в погреб за новым бочонком вина. До пленников доносились звуки музыки, но самым тяжёлым испытанием для голодных гномов были аппетитные запахи готовящегося угощения: лепреконы устроили в парадном зале замка большой праздник, на котором им прислуживали несколько испуганных гномих, ставших теперь рабынями Шеры Бега.

В огромном камине парадного зала пылал яркий огонь; на этом огне на длинном, медленно вращающемся железном вертеле жарилась разнообразная дичь (клювошейки, курейки, короткохвостки), и с ней – ещё одна отбившаяся от стаи мохрявка, которую Шера Бег и его разбойники поймали неделю назад. Вертел представлял собой заострённый железный стержень, который вращали с помощью специальной рукоятки. На этот вертел нанизывали мясо, а стекавший с него жир собирали в сковородку.

Вверху, на хорах, струнный оркестр играл джигу, и до бедных, продрогших и изголодавшихся пленников доносились визгливые звуки скрипок, смех и радостные вопли лепреконов.

И хотя в парадном зале было уютно и тепло, ночь выдалась очень морозной. Воробьи, сидевшие на стенах замка в зарослях плюща, тесно прижимались друг к другу, дрожа от холода. Полная луна заливала скалы и деревья холодным светом.

В эту ночь впервые за многие годы лепреконы не выставили караулы, ведь теперь, когда Шера Бег одолел своих врагов, охранять замок не было необходимости. Медведи спали в своих уютных берлогах, а волки никогда не заходили в эту часть леса. Что же касается мохрявок, к ним Шера Бег относился с презрением: он считал, что в замке можно не опасаться нападения этих жалких существ.

Казалось, что в ту ночь весь огромный Боландский лес был словно околдован какими-то злыми чарами. Далеко на Боландском берегу под корнями больших буков стояли в лунном свете дома гномов. Они были пусты: через распахнутые настежь двери туда набился снег, а все ценные вещи, столы, стулья и кровати забрали лепреконы.

Теперь в этих домах жили только мыши и крысы, но в эту морозную лунную ночь даже они не выглядывали наружу.

На крышах опустевшей станции и паровозного депо в лунном свете блестела изморозь. На железнодорожных путях стоял занесённый снегом поезд: паровоз «Гордость Боланда» и вагоны примёрзли к рельсам.

Повсюду – над тёмными водами Боланда, затянутого льдами от берега до берега, и над огромным лесом – стояла мёртвая тишина. Не было слышно ни уханья сов, ни воя волков; высоко в небе, словно россыпь алмазов на чёрном бархате, сияли звёзды.

Где-то далеко в лесной чаще, под широкими лапами елей, в уютных и тёплых берлогах, заваленных снегом, храпели мохнатые боландские медведи.

Птицы попрятались в кустах и нахохлились, словно круглые надутые шарики; их хвосты то поднимались, то опускались в такт дыханию. Даже беспокойные олени собирались небольшими группами под огромными дубами и неподвижно стояли там, прижимаясь друг к другу, нервно подёргивая длинными ушами и поглядывая по сторонам широко раскрытыми глазами.

Как оказалось, олени не зря навострили уши! Вскоре лес наполнился еле слышным топотом и поскрипыванием: смёрзшийся снег, залитый лунным светом, скрипел под тысячами маленьких лап, которые производили не больше шума, чем крадущиеся мыши!

Из тёмных кустов, каждая ветвь которых отбрасывала на снег резкую чёткую тень, с холмов и из зарослей промёрзших папоротников, из-за каменных валунов и из оврагов, где замерли скованные морозом ручьи, доносился топот маленьких лап. Это была огромная стая мохрявок, во главе которой шёл Чихун!

Дикие олени вздрогнули и в ужасе умчались прочь, оставив за собой лишь облака снежной пыли, летевшей из-под копыт.

Стая мохрявок неслась по лесу словно бурная река, обтекая стволы древних дубов и проносясь по шуршащим замёрзшим листьям под густыми зарослями остролиста, а перепуганные сойки, разбуженные посреди ночи, с недоумением смотрели ей вслед.

Вся эта живая река текла в одном направлении, неустанно двигаясь вперёд, и её целью был, конечно же, замок Шеры Бега, возвышавшийся среди скал и отливавший серебром в лунном свете!

Гномы не могут двигаться так же быстро, как мохрявки. Плотный поток мохрявок подхватил Чихуна и понёс его вперёд. Гном ощутил их приятный запах; он видел, как из пастей мохрявок с дыханием вырывались маленькие облачка пара. Стая двигалась так быстро, что ноги Чихуна уже не касались земли: неудивительно, что на охоте эти зверьки загоняли самых резвых зайцев, которых гномам никогда не удавалось поймать!

Двигаясь огромной стаей, мохрявки издавали слабые свистящие звуки. Это было что-то среднее между свистом и щебетом. Я могу сравнить их только со звуками, издаваемыми молодыми дятлами, ещё не покинувшими родительское гнездо, но, конечно, свист мохрявок был гораздо тише.

Тем временем, веселье в замке Шеры Бега было в самом разгаре. Выпив целое море ягодных вин, запасы которых лепреконы забрали у гномов, – главным образом это была черничная наливка, – разбойники совсем распоясались.

Лепреконы все как один были очень довольны собой и наслаждались роскошным пиршеством. К столу были поданы зажаренная на огне мохрявка, бульоны из трав, маринованные грибочки и многочисленные деликатесы, украденные из кладовых гномов. А ещё на столах стояли рагу из крольчатины, жареные курейки, печёная форель и множество прочих блюд, названий и ингредиентов которых я не знаю, а также варенья из ежевики, клюквы, малины и земляники, которые гномихи старательно закатывали в банки в летние деньки на Боландском берегу.

Кому-то из лепреконов пришла в голову идея немного поиздеваться над пленниками, не дожидаясь завтрашней расправы. Шера Бег предложил привести Лупи Лупило и подвесить его над огнём, чтобы, как он выразился, «подрумянить ему бока».

Когда мохрявки окружили замок, Чихун услышал громкие крики лепреконов, пировавших в парадном зале. К его удивлению, дверь в крепостной стене была не заперта, во дворе замка горели факелы, но нигде не было видно ни одного караульного! Из парадного зала доносились обрывки грубых песен, громкий хохот, гудение волынок, грохот тарелок, топот и пиликанье маленьких скрипок.

Кстати, я совсем забыл сказать вам, что, хотя мохрявки и выглядели довольно упитанными и пухленькими зверьками, такими же милыми и пушистыми, как коалы, на самом деле они были довольно худыми. Под их мехом скрывались тонкие тела – гибкие, как у сов или цапель, и крепкие, как хорошая верёвка. Поэтому мохрявки легко могли пролезть сквозь узкие щели и железные решётки, которые были непреодолимыми препятствиями для гномов и лепреконов.

Когда первая волна мохрявок подошла к стенам замка, многие из них не стали входить в открытую дверь, а вместо этого словно тени проникли внутрь через бойницы и зарешеченные окна. Видите ли, мохрявки могли пройти через отверстие размером всего в три дюйма[18] в поперечнике, а, может быть, и меньше. Вытянувшись, они становились гибкими и юркими, словно змеи.

Было у мохрявок и ещё одно преимущество. Они могли подниматься вверх по стенам так же быстро и ловко, как это делают пауки, потому что в подушечках их маленьких пушистых лап прятались тонкие крючковатые когти, такие же острые и кривые, как и их зубы.

Это было удивительное зрелище: мохрявки поднимались вверх по крепостным стенам словно муравьи по стволу дерева, распугивая воробьёв, сидевших в зарослях плюща, проникали в замок через расщелины и трещины в скалах.

Тем временем в парадном зале лепреконы принялись издеваться над пленниками. Несчастного Лупи Лупило, который отчаянно сопротивлялся и пинался, подтащили поближе к очагу, а Шера Бег, глядя на это зрелище, хохотал до упаду.

– Поджарьте его, ребята, но только слегка! – кричал Шера Бег. – Он ведь понадобится нам завтра – надо дать ему возможность пройти по доске! Не переусердствуйте! Помните: только лёгкая обжарка! Просто подрумяньте ему бока, ребята!

И Шера Бег опять скорчился и затрясся от смеха.

Но в этот самый момент в парадном зале стали происходить странные вещи! Лепрекон, который входил в зал с большими бутылками черничной наливки в руках, неожиданно упал на пол лицом вперёд. Те, кто стояли или сидели на деревянных лавках возле входа в зал, тоже попáдали на пол словно кегли под натиском первой волны мохрявок.

Вы не представляете себе, чтó произошло дальше. Мохрявки сыпались со стен и с потолка, вылезали из-под скамеек и даже спускались по широкому дымоходу, рискуя подпалить свой мех. Они заметили зажаренную тушку мохрявки, лежавшую на блюде, и теперь каждый лепрекон, находившийся в парадном зале, был обречён.

Когда в замок ворвалась первая волна мохрявок, Чихун остался позади – на самом деле он был сбит с ног в одном из проходов. Его чуткие уши уловили ужасный шум, доносившийся из парадного зала. Мохрявки, наконец-то добравшиеся до своих заклятых врагов, издали боевой клич – пронзительный свист, похожий на свист закипающего чайника: «Пи-и-и-и-и!»

Шера Бег отчаянно сопротивлялся. Но мохрявки были повсюду: они прогрызли карманы и седалище его штанов, одни хватали его за ноги, другие – за уши, нос, руки и плечи. Длинные острые зубы мохрявок снова и снова впивались в костлявое тело Шеры Бега.

Но тут Шера Бег выхватил свой острый кинжал и принялся резать и колоть им направо и налево. С огромным трудом ему удалось вырваться. Но потом кинжал выбили у него из рук, и тогда лепрекон в отчаянии схватил деревянную лавку и стал размахивать ею словно боевым топором, раскидывая мохрявок в стороны.

Ему удалось добраться до дверей, но в погоню за ним бросилась целая стая мохрявок. В дверях Шера Бег споткнулся о Чихуна, которого снова повали на пол сновавшие повсюду лепреконы и мохрявки. Когда Шера Бег упал, Чихуну удалось всадить свой нож в тощую ногу лепрекона. Шера Бег издал пронзительный крик, который заглушил даже шум потасовки, а затем, собрав последние силы, выскочил из зала, добрался до сторожевой башни и стал подниматься вверх по узкой винтовой лестнице. Мохрявки следовали за ним по пятам, словно стая гончих.

Лепреконы, даже будучи ранеными, как Шера Бег, могут быстро передвигаться большими скачкáми. Когда Шера Бег обнаружил, что выходы из замка перекрыты новой волной мохрявок из второй, только что прибывшей стаи, он бросился к сторожевой башне и стал подниматься на верхнюю площадку.

Шера Бег мчался так быстро, что оторвался от своих преследователей. Несколько мгновений он стоял на вершине башни, на головокружительной высоте, совсем один, освещённый лунным светом, а снизу доносился глухой гул, словно к нему летел огромный рой рассерженных пчёл. Вскоре Шера Бег услышал топот сотен лап: это поднимались по лестнице мохрявки.

Шера Бег лихорадочно метался вдоль зубчатых стен на верхней площадке башни словно загнанная в угол крыса. Он перегнулся через стену и глянул вниз в поисках какого-нибудь стебля плюща или вьюнка, по которому можно было бы спуститься вниз. Но на стенах башни не было ничего, кроме покрытого изморозью камня, гладкого, как стекло!

Обезумев от страха, Шера Бег судорожно искал пути отхода. У этого негодяя больше не было никакого оружия. Кинжал выбили у него из рук, деревянную лавку ему пришлось бросить в зале, и теперь у Шеры Бега оставались лишь голые когтистые лапы, да и те были повсюду искусаны мохрявками.

Нет, мне совсем не жаль Шеру Бега (ну разве что совсем чуть-чуть), а вам? Разве он не заслужил такой участи? Уверен, вы скажете, что заслужил.

Затем на площадке башни появилась первая мохрявка, за ней по лестнице поднимались остальные, а в это время другие мохрявки перелезали через зубчатые стены на верхнюю площадку башни. (Но как, скажите на милость, они смогли найти на гладкой каменной кладке стен башни что-то такое, за что можно было зацепиться когтями? Я не знаю. Возможно, они-таки нашли стебель плюща.)

Отбиваясь из последних сил, Шера Бег шаг за шагом отступал к доске – к той самой доске, которую приказал установить этим утром для расправы над нашими отважными гномами.

Теперь всё было кончено, и Шера Бег знал это. Он вскочил на доску, сделал несколько шагов и с отчаянным воплем бросился вниз. Шера Бег барахтался в воздухе, словно летучая мышь с переломанными крыльями, ветер свистел у него в ушах, а его отчаянный вопль зловещим эхом прокатился по замку. Вниз, вниз, вниз, вниз, всё быстрее и быстрее! БАБАХ!

Таким был конец Шеры Бега, и я считаю, что ему досталось по справедливости!

А это означает, что и моя история тоже подошла к концу. Все лепреконы, выжившие в этой страшной битве с мохрявками, убежали – или, точнее, ускакали, – в лес; они скакали много миль до самых Вересковых холмов. Думается мне, что даже там они не остановились, потому что с того дня во всём огромном Боландском лесу никто и никогда ни разу не видел, не слышал и не почуял ни одного лепрекона.

Вы наверняка обрадуетесь, узнав, что Хэл О’Хобб, Лобхоб и все остальные гномы вышли из темниц замка целыми и невредимыми, хотя им потребовалось несколько месяцев, чтобы вернуться в прежнюю форму, а Шмелепузу понадобился для этого почти год, но я рад сообщить вам, что теперь объём его талии стал таким же, как прежде.

Чихун получил пожизненную пенсию и стал одним из самых состоятельных гномов в поселении. Лупи Лупило бросил работу полицейского, но я думаю, что теперь в Боландском лесу уже нет полицейских, и знаю наверняка, что в здании тюрьмы сейчас хранятся дрова для «Гордости Боланда».

Что же касается железной дороги, то она была полностью восстановлена. Каждый год станции окрашивают свежей краской, и гномы даже учредили приз за самую ухоженную станцию и окружающий её сад (Шмелепузу ещё ни разу не удавалось выиграть этот приз).

Видели бы вы эти нарядные и ухоженные клумбы с яркими цветами, разбитые вдоль платформ, на которых в обрамлении тимьяна и ароматных фиалок растут примулы и колокольчики. Но больше всего вы будете поражены тем, в каком образцовом состоянии содержится железная дорога: на всём пути от Боландского берега до шахт вы не найдёте между шпалами ни единого ростка щавеля или крапивы.

Мне говорили, что теперь мохрявки время от времени тоже ездят на поезде, потому что Хэл О’Хобб постановил, что отныне любая мохрявка может пользоваться Боландской железной дорогой совершенно бесплатно.

А морозными зимними вечерами, когда в небе кружатся снежинки, а над тёмным Боландским лесом носятся холодные ветры, гномихи усаживают своих гномят у очага и рассказывают им историю о том, как давным-давно один несчастный билетёр, который не умел считать, одержал победу над Шерой Бегом и его шайкой разбойников.

Ходят слухи, будто Лобхоб подумывает о том, чтобы отказаться от пара и перейти на дизельное топливо. Возможно, это всего лишь слухи, но, как я уже говорил, Лобхоб – очень умный гном, поэтому я уже ничему не удивляюсь!

BB («Би Би») – литературный псевдоним Дéниса Джеймса Уоткинса-Питчфорда, выдающегося британского писателя, художника-иллюстратора и натуралиста.

Денис Уоткинс-Питчфорд родился 25 ию-ля 1905 года в деревне Лампорт графства Нортгемптоншир в центральной Англии в семье приходского священника. Он был слабым и болезненным ребёнком и поэтому воспитывался дома, хотя его брат-близнец Роджер ходил в школу. Благодаря этому в детстве и юности Денис много времени проводил на природе, гуляя по окрестным лугам и лесам с сачком для ловли бабочек, удочкой или ружьём и занимаясь рыбной ловлей, охотой и рисованием с натуры. Любовь к природе и привычку внимательно наблюдать за ней писатель пронёс через всю свою жизнь; они красной нитью проходят через все его книги, каждая из которых начинается с эпиграфа-приглашения разделить с ним радость созерцания природы – изречения, которое писатель увидел на одном старом надгробии: «Чудо жизни, её удивительная красота и сила, её формы, цветá, свет и тени – вот что я вижу. Взгляни и ты, покуда длится жизнь».

В возрасте пятнадцати лет Денис Уоткинс-Питчфорд поступил в Нортгемптонскую школу искусств, затем обучался в Королевской академии искусств в Лондоне, после чего на протяжении 17 лет работал преподавателем в школе Рагби в одноимённом городе графства Уорикшир, прежде чем полностью посвятил себя литературной деятельности.

Когда Денису было четыре года, в его жизни произошло событие огромной важности, определившее всю его дальнейшую судьбу. Однажды, летним вечером, в детской комнате на втором этаже деревенского дома, где жила его семья, он увидел настоящего гнома, и с тех пор непоколебимо верил в существование маленького народца – так в Англии называли гномов, эльфов, фей, домовых и других сказочных существ. В возрасте 36 лет он написал одно из величайших произведений о гномах в английской литературе – эпическую сказочную сагу «Вверх по Причуди и обратно» (оригинальное название – «The Little Grey Men»), которая в 1942 году была удостоена медали Карнеги, старейшей и самой престижной награды за лучшее литературное произведение для детей, и стала классикой детской литературы. (Для сравнения: повесть Джона Р. Толкина «Хоббит, или Туда и обратно», номинированная на медаль Карнеги в 1937 году, так и не получила эту награду, уступив первенство другому литературному произведению.)

Денис Уоткинс-Питчфорд написал более 60 книг для детей и взрослых о природе английской глубинки, не считая сотен эссе и статей для газет и журналов; он остаётся уникальной фигурой в английской литературе и по праву считается одним из величайших писателей-натуралистов XX века. Он также проиллюстрировал более 30 книг, написанных другими авторами, и более 50 лет, с 1930-х годов и до самой смерти в 1990 году, вёл собственную колонку в ведущем британском журнале об охоте «Shooting Times». Писатель отличался детской непосредственностью и удивительной способностью находить красоту в самых обыкновенных вещах, что подкреплялось глубокими познаниями в естественных науках и богатым опытом изучения и созерцания природы.

И хотя Денис Уоткинс-Питчфорд получил широкую известность именно как писатель и эссеист, скрывающийся под псевдонимом BB, его главной страстью были живопись и графика; свои художественные работы он подписывал настоящим именем. Свои поздние литературные произведения писатель сопровождал контрастными чёрно-белыми иллюстрациями, выполненными им в технике воскографии, или граттажа (от франц. gratter – скрести, царапать) и ставшими его «визитной карточкой». Такие рисунки выполняются путём процарапывания пером или другим острым инструментом слоёв чёрной туши и воска, нанесённых на бумагу или картон, благодаря чему напоминают ксилографии или линогравюры.

Другой страстью писателя была охота на диких гусей, отсюда и выбор литературного псевдонима: BB – типовой британский размер крупной дроби (так называемый «номер»; диаметр дробинки этого номера составляет 0,18 дюйма, или 4,5 мм); именно такую дробь писатель использовал для охоты на водоплавающих птиц. Денис Уоткинс-Питчфорд также был заядлым рыболовом; он особенно увлекался ловлей карпа и, можно сказать, ввёл в Великобритании моду на этот вид рыбной ловли.

Личная жизнь писателя сложилась очень непросто. Он считал, что его семья несла тяжёлое бремя родового проклятия, наложенного на его отца, который в молодости, во время паломничества в Святую Землю, отказался подать милостыню нищему. Нищий проклял молодого паломника и предсказал, что его первый сын умрёт до наступления совершеннолетия, как и первый сын его второго сына. Так и случилось: Энгель Уоткинс-Питчфорд, старший брат Дениса, умер в возрасте 13 лет, а собственный сын Дениса, Робин, ушёл из жизни в возрасте 8 лет. Ещё один удар судьбы обрушился на писателя в 1974 году, когда умерла его жена, Сесилия; работая в саду, она отравилась ядовитыми пестицидами, которые в этот момент распылялись в полях, прилегавших к саду. Писатель переносил все эти беды с подлинной душевной стойкостью, как истинный британец.

В декабре 1989 года Денис Уоткинс-Питч-форд был удостоен звания кавалера ордена Британской империи. Сегодня его книги для детей переведены на многие языки и стали классикой детской литературы. Лучшие из этих книг впервые выходят в свет в переводе на русский язык в издательстве «Добрая книга».

По всей видимости, местом действия этой сказочной повести автор выбрал Боуландский лес (The Forest of Bowland) и при этом исключил из названия леса одну букву, чтобы избежать прямого использования реального топонима. Боуландский лес – заповедник на северо-востоке британского графства Лáнкашир, к северу от Манчестера и Ливерпуля, входящий в число так называемых районов с исключительно красивой природой (англ. Area of Outstanding Natural Beauty, AONB), особо охраняемых государством. – Прим. ред.

В английском фольклоре – дýхи домашнего очага, аналоги домовых, по ночам помогающие хозяевам дома выполнять мелкие домашние дела. Несмотря на присущее им добродушие, хобгоблины очень обидчивы: обидевшись на хозяев из-за какого-нибудь пустяка, хобгоблин может напакостить им. – Прим. ред.

Британская статутная миля, которую иногда называют стандартной сухопутной милей, составляет 1609 метров. – Прим. ред.

Около 11 метров. – Прим. ред.

Строго говоря, первую паровую машину построил в XVII веке голландский физик Дени Папéн – это был цилиндр с поршнем, поднимавшимся под действием пара и опускавшимся под давлением атмосферы после сгущения отработавшего пара. В 1705 году Томас Сéвери и Томас Нью´комен построили вакуумные паровые насосы для откачивания воды из шахт. Джеймс Уатт внёс в конструкцию паровой машины множество значительных усовершенствований и тем самым впервые превратил паровую машину в универсальный двигатель, который мог приводить в движение самые разные механизмы. – Прим. ред.

«Ракета», построенная в 1829 году Джорджем и Робертом Стефенсонами – самый известный из первых паровозов и первый в мире паровоз с трубчатым паровым котлом, который затем стал использоваться на всех паровых локомотивах. Самый первый рельсовый паровоз был построен английским изобретателем Ричардом Тревитиком в 1801–1802 годах, то есть более чем на четверть века раньше «Ракеты». – Прим. ред.

15 сантиметров. – Прим. ред.

Паровой колпак, или сухопарник – элемент парового котла паровоза, который устанавливается в верхней части котла позади дымовой трубы и является одним из самых заметных выступающих элементов паровоза. – Прим. ред.

Регулятор пара для машиниста – то же самое, что педаль газа для водителя. Передвигая рычаг регулятора, машинист задаёт количество пара, подаваемого в цилиндры, и тем самым позволяет паровозу тронуться с места и регулирует его скорость. – Прим. ред.

Джон Клэр (1793–1864) – один из крупнейших английских поэтов XIX века. – Прим. пер.

В европейских странах накануне Рождества принято вешать у камина или в изголовье кровати носки или выставлять за дверь сапожки´, чтобы Санта-Клаус положил в них подарки – Прим. ред.

Костенéц сколопéндровый, или листовик сколопендровый – папоротник, встречающийся чаще всего в горных лесах. – Прим. ред.

Болтами называют короткие и толстые арбалетные стрелы. – Прим. ред.

Чуть больше 3,5 метров. – Прим. ред.

Сáго – пищевой продукт, который получают из сердцевины саговой и других пальм в странах Юго-Восточной Азии и Океании, а также «рукотворная» крупа, изготавливаемая из крахмала, полученного из саговых пальм. – Прим. ред.

В средние века в Англии луки в основном делали из тиса. Волокна тиса располагаются по спирали под углом в 60 градусов к оси ветви, благодаря чему древесина становится очень упругой. Тис растёт медленно, поэтому его древесина очень плотная и крепкая, в ней не образуются трещины, она не гниёт, поэтому лук из тиса служит дольше других. Из-за своих ядовитых свойств тисовые деревья представляли опасность для скота и часто вырубались, отчего тис стал довольно редким деревом, поэтому англичане выращивали тисовые деревья специально для изготовления луков. – Прим. ред.

Более 30 метров. – Прим. ред.

Около 7,5 сантиметров. – Прим. ред.