Каждому в жизни требуется приключение.

Свое собственное.

Не чужое, не книжное, не прожитое в фильме, но именно свое, настоящее. И с большой буквы, которое можно назвать «Мое Большое Приключение» и по которому после захочется написать книгу.

Ребенку всё приключение: найденная во дворе кривая палка, рисунок из солнечных узоров, цветной осколок бутылки, полустершаяся страница карты из старого сундука…

Со взрослыми сложнее. Взрослые забывают, что двигатель жизни – это интерес. К чему угодно: к божьим коровкам, ручному плетению ковров, сотворению изысканных десертов, чтению книг на забытом языке, пению, наблюдению за звездами. Интерес – это ярчайший светящийся шарик, наполняющий каждый вдох и жизнь смыслом. Без него будни скучны и унылы, без него каждый шаг напрасен. Можно не иметь ни богатств, ни власти, ни наград, ни признания, но если у вас есть интерес, по утрам с кровати вы не встаете, а вскакиваете, и кажется, что не крылья приделаны к спине, а два мощных сопла от ракеты. Именно с такой скоростью и счастьем навстречу каждому мигу вас несет.

У меня интерес был сотворить новую руну, и потому теперь была тетрадь, на страницах которой я тщательно зарисовала вид простых рун, готовясь позже перейти к составным. Там же таблица частот: для обычного человека хаотичный набор символов, для меня – четкое отражение эмоций в буквенном коде. За последние две недели я разобрала на струны чувство страсти, все его градации от похоти до чистейшей любви, а также восторг и азарт. Готовилась перейти к руне «Дра», отражающей длину жизни.

Самые мирные и спокойные две недели. Самые, наверное, счастливые.

Грабили мы постоянно и по-тихому, часто ходили на дело втроем – с Трентом и Эдимом. Чтобы не поднимать переполох и не доводить до заявлений о пропаже ценных вещей, теперь я не изымала, а подменяла предметы. Заранее по изображениям, найденным для меня Юнией, сотворяла пустые, лишенные магии двойники брошек, заколок, пуговиц и кулонов, оставляла их владельцам, передавая оригиналы Шраму. Тот расширял коллекцию вещдоков, которые мы однажды собирались показать Судье, надеясь на возбуждение против «серых» манипуляторов дел. Когда-нибудь, когда придет время.

Как и прежде, плескал у подножия цветных скал океан, напоминал бесконечным шумом о бренности; как всегда, с тех пор как я стала наполовину Элементалом, беспричинно ширилась от бесконечной радости душа. А какой нужен повод? Просто жизнь, шуршание страниц, всполохи очертаний рун над столом – порошки из новой лаборатории я все-таки выкрала.

Я часто думала о том, что, если бы ни кулаки Судьи, ни мой очередной выход в астрал, не уловить бы мне тогда с такой легкостью смысл текста из древней книги, не сидеть теперь здесь за интересным занятием. Никогда не знаешь, где повезет…

Да и себя прежнюю я теперь понимала куда лучше, чем раньше. Разве мне, Леа, действительно был нужен забытый алфавит? Нужна была для счастья его разгадка или, может, хотелось сотворить великое, порадовать людскую расу необычными открытиями? Нет, мне, равно как и теперь, нужен был Интерес. Свое собственное Большое Приключение.

С ним классно. А без него… А без него уже не хотелось.

Сны – такая же часть жизни, как и бодрствование, но управлять снами может лишь тот, кто умеет управлять дневным бытием.

Мне давно не снились кошмары, этот тоже кошмаром назвать было нельзя, но в нем Судья вновь подкинул в воздух Куб-шанс. Очень реалистично и для меня наяву. Вокруг холодные стены замка Доур, темная зала, сводчатые окна в небо, клубящаяся вокруг наших фигур тьма. И уже вращается в воздухе магический предмет – откуда-то я знала, что сейчас он зависнет в моменте, явит зрителям определенную грань, и рисунок ее вспыхнет синим… А дальше я – снова человек – попаду в свою прежнюю жизнь, потеряю способности Элео. Глаза Судьи белые, как прожекторы, лицо жесткое, губы в полосу – он принял судьбоносное решение.

Нет! Мое сознание взбунтовалось первым, выбралось из ловушки страха и нерешительности, превратилось в бешеный по силе луч. Леа внутри уже запаниковала, вжалась «в спинку кресла» – так можно было бы сказать, если бы она сидела в кинозале на просмотре хоррора, – но мы с ней разделились. Леа назад хочет, хочет и боится, я – Нова – знаю, что еще не время.

– Не-е-е-ет!

Моя воля сильнее чужого решения, я не поддамся ни Судье, ни Кубу! Ширюсь, захватываю пространство, превращаю Куб в игрушку – плевать на него, он ненастоящий, забываю о нем, когда понимаю, мне нужно наружу, сейчас же.

Проснулась я одновременно с внутренним взрывом, похожим на коллапс сверхмощной звезды – сердце частит где-то в горле, голова дурная. Успела за секунду поддаться панике Леа, пока не рассмотрела – нет, я не в прежней квартире, я все еще здесь, в особняке на Сиреневых скалах. Дома… Все еще Нова… Куба нет…

И сделала самый длинный выдох облегчения в своей жизни.

Приснится же такое…

«Идем. Туда, где никого нет…»

Он ждал этот шепоток в собственной голове. Оказывается, ждал сильнее, чем думал сам. И сразу поставил пустой стакан из-под напитка на ближайший поднос, извинился, задев чье-то плечо, принялся прокладывать путь из общей залы.

Шагал, пока не остался позади гомон – все глуше и глуше, – пока не исчез за поворотом свет многочисленных люстр, пока не оказался в совершенно пустынной и широкой портретной галерее. С одной стороны полотна – темная мазня в тяжелых рамах, с другой – занавешенные шторы, высокие окна и подушки-лежаки вдоль стен.

– Здесь?

Спросил в темноту, чувствуя себя глупо – столь редкое для него чувство. Но как себя ощущать, если говоришь с пустотой? Пустота, однако, вскоре принялась рябить, мерцать серебристым светом. И через секунд десять – Санара жадно глотал каждое мгновение, всматриваясь в процесс обратного превращения, – рядом стояла Нова. Привычная, теплая и насмешливая. Только глаза ее оставались странными, «расплавленными» по центру.

– Дай руку, – попросила тихо.

Аид протянул.

Ладонь в ладонь, теплые женские пальцы – он всякий раз воспринимал касания чем-то для себя особенным. Слишком они оставались редки.

– Читай напрямую.

И она принялась заливать в него, как через невидимый шнур, данные из базы в базу. Прямиком из себя в его мозг. Так на его памяти мог только Дрейк… Огромный пласт информации: кто, когда, зачем… Выяснилось, что координаторов трое, что под ними еще двенадцать человек, а на самом верху – кто бы сомневался – стоял Догу Серкан. Санара воочию видел теперь то, что лежало у советника в кармане, и закаменел – игрушка редкая и мощная, та, с помощью которой он и чистил мозги деревенским.

– Здесь все. Теперь ты знаешь.

А ружан-то, оказывается, ни при чем. Спесив? Да. Противен? Несомненно. Но совестью чист.

– Спасибо. Я твой…

Он хотел сказать «должник», повторить то, что она знала и без него, но Нова вдруг вздрогнула. Не сильно, но он заметил. Что-то не так? Она торопилась назад? Может, дело в ином? А он как раз хотел спросить ее, не проведет ли она на Маноласе ночь – нет, не в его палатке, он бы не стал завлекать ее дешевыми фразами, но рядом с ним у костровища неподалеку от шатра, где в день прибытия для него устроили целый приветственный спектакль. Там остались дрова и огниво, а ночь такая звездная, жаль, не с кем раньше было посидеть…

Но в этот момент его спутница прикусила губу и дернулась от боли. А после… начала оседать – он едва успел подхватить ее на руки.

– Нова… Нова, в чем дело?

– Положи… – прозвучало хрипло.

Аид отыскал глазами подушки, подхватил слабеющее тело, быстро перенес. Аккуратно уложил на мягкое.

– Что с тобой?

Ее конечности спазмировали под его руками, выгибался с периодичностью раз в несколько секунд дугой позвоночник; простреливала через все органы боль – он, даже не подключаясь, ее чувствовал.

– Все… нормально…

Голос хриплый, лицо бледное.

– Нормально?

Санара напрягся. Терпеть не мог собственное бессилие.

– Да, все… в порядке. Это встают обратно… человеческие клетки.

«Встают обратно?» После выпадения из воздуха? Он примерно понял, допустил, хоть и мог представить детально, как это происходит.

– Такое случается каждый раз?

– Да…

Она умудрялась улыбаться сквозь персональный ад.

– Такова цена.

Знал бы он… Санара мысленно чертыхнулся.

– Долго это длится?

– Минут пять… Не оставляй.

– Я не оставлю.

Она страдала. В галерее ни луча света (снаружи уже сумерки, луна еще не взошла), но он все видел. Мутную пелену в ее глазах, застывший от напряжения рот, чувствовал, как вздрагивают, будто простреленные, руки, колени. Лежал с ней рядом и не знал, что сделать.

– Как помочь?

А ее взгляд через грусть и агонию теплый, признательный.

«Ты не ушел, уже хорошо».

Аид не ушел бы, даже если бы его гнали. Оцепил бы этот коридор невидимым щитом, никого к ней не подпустил бы – к слабой, уязвимой. Черт, вот тебе и цена. Жаль, он не знал.

Принялся, как заболевшему ребенку, гладить ей лицо – никогда раньше этого делал, но тут склонился, убрал с прохладного лба волосы, провел пальцами по щеке. Прислушался к себе и пожелал то, чего никогда не желал ранее – снять чужую боль. Насколько это возможно. Слить на себя, забрать, облегчить. И тут же включился в его теле спавший до того механизм, отозвался на желание хозяина, обеспечил проницаемость…

И Санара принял удар. Ярко, мощно, до неприятного ясно, как встают на место «клетки». Как принимают прежнюю форму мышечные волокна, как обеспечивают нормальную структуру кости, как соединяются в единую систему импульсов нервные окончания. Больно, до тошноты неприятно, мерзко. Ад. Он такого никогда не чувствовал.

– Я тут…

Прижимал ее к себе потерянную, совсем теперь обычную, хотел сказать «сейчас будет легче», но промолчал. Какой процент он на себя стянул? Хорошо, если половину.

Спазмы длились еще почти минуту. А после хриплый шепот:

– Легче.

Он и сам знал, что легче. Его уже не выворачивало наизнанку, как совсем недавно, не простреливало больше колени, развязался в животе узел. Медленно спадало напряжение.

Аид приподнялся, перекатился и навис сверху. Хотел начать ругаться, сообщить о том, что, если бы знал заранее, не позволил бы… Но вдруг забыл про мысли, осознал иное – он лежит сверху на женщине. Этой женщине уже не больно, и она очень странно на него смотрит – мягко, податливо. Робко и смело, зовуще, чуть-чуть смущаясь…

– Поцелуй меня.

У него мгновенно выбило пробки предохранителя. Если он и приблизил свое лицо к ней, то совсем чуть-чуть, наклонился и застыл, сдержал себя. Нельзя. Он – загадка для самого себя, ящик с порохом, бездонный колодец с тьмой. Что будет, если он потеряет контроль, во что это выльется? А с ней он потеряет…

Но ему помогли принять решение чужие руки. Легки на обе щеки теплые женские ладони, притянули к себе, заставили коснуться губами губ. Смешалось дыхание, ауры, смешались мысли в голове, слиплись лужей из растекшегося сахара.

«Ты не знаешь, что творишь…» – должен был сказать он. Должен был все это прервать, не позволить развиться, сделать волевой шаг назад. Но им наслаждались. Санара никогда не чувствовал, чтобы им наслаждались столь открыто, явно, глубоко и до кончиков пальцев. Его запахом, его щетиной, весом, его ртом.

Она хотела его, желала, как родник, она изнемогала без него – Аид впервые в жизни ощущал нечто подобное, и молниеносно погорел щиток. Плевать на тьму внутри и на то, какие формулы она сплетет, плевать на само ее существование. Вечно сдерживаться – больше не для него. И тогда рванулись из стены прикованные руки узника, вылетели из камня ржавые болты, лопнули цепи…

Он вжал ее в матрас. Он навалился так, как хотел всегда, влился в Нову собой, как в сосуд, стал главным. Теперь он Судья во вторую очередь, мужчина в первую, и он – не пройдет и минуты – сделает это. Освободит себя из заперти, а ее из штанов, он отыщет уже настоящий вход – жаркий и влажный – и вложит себя туда до упора. Большого и горячего. Ему плевать, что чужой дворец и открытая галерея, плевать на отсутствие стен и пыльный бархат подушек – под его ладонями горячие запястья, под ним сплошное желание, чтобы греза воплотилась в реальность.

Он несся с горы, как таран. И не верил, что что-то способно в эту секунду его остановить…

Но прозвучал вдруг сзади знакомый голос. Ехидный и насмешливый. Пролил ему на разгоряченную спину ушат ледяной воды.

– Что я ви-и-ижу… Верховный Судья предается любовным утехам в общем зале. А как же мораль? Законы нравственности?

Под губами Аида губы Новы – их разделяют миллиметры. И все еще трещит воздух от такой страсти, погубить которую не в состоянии ни Серкан, ни все насмешливые советники разом. Огонь из ее глаз никуда не ушел, из его тоже.

Но, может, хорошо, что его остановил хоть кто-то?

Он почти сделал это. В прямом и переносном смысле. Не зная ни о том, какие будут последствия, ни о том, как их исправлять, если бы он вдруг своим сложным и неуправляемым механизмом навредил ей.

И все же, наплевав на советника, Санара коснулся ее губ еще раз. Тягуче, неторопливо, мучительно ласково. Он не желал расставаться, но должен был, потому что тьма внутри него – та самая, вечно голодная и лютая, – уже поднялась и смотрела в другую сторону, туда, где стоял Серкан. Тьма желала мести – очень недоброй и очень жестокой. Аид знал, что как только поднимется, предстанет перед лысым и заглянет тому в глаза, правосудие случится и выглядеть оно, ввиду едва управляемой злости, будет очень неприятно.

– Желаете, чтобы я не разглашал увиденный инцидент?

Догу полагал, что выиграл этот раунд. Что обзавелся таким необходимым ему компроматом, рычагом давления на Верховного, что теперь они поговорят на других тонах. Не подозревал о том, что на его персональной гильотине уже горит зеленый свет.

– Мне придется отвлечься, – произнес Аид тихо.

– Конечно, – шепнули ее губы беззвучно.

– Пообещай мне, что сейчас закроешь глаза. Не будешь на это смотреть.

И, вставая, знал – будет. Будет, потому что она единственная, способная его жестокой стороной восхищаться. Непередаваемое чувство.

Распрямился перед советником. И с рук будто свалились еще одни невидимые кандалы.

Нова.

(Gavin Luke – Sentient)

Море стирает время.

Когда вокруг один лишь ровный горизонт-полоска – слияние воды и неба, – теряешь ориентир. Настроение Санары плыло и качалось, как палуба под ногами, уже не первый день. Не спалось ночью, спалось днем; сейчас раннее утро, самый рассвет, даже та самая полоска вдали еще не различима.

Он стоял у боковых перил; раскачивались концы толстых бурых веревок; висел сбоку облупившийся спасательный круг. Уползали к облакам, к мачте тросы; сонно болтался в вышине флаг правительственного судна. Для кого, если пиратов давно истребили? Он сам еще десять лет назад активно принимал в этом участие.

Сейчас море спокойное, проход по нему тоже – другая жизнь.

Аид пытался спать этой ночью – ушел в каюту в два, но проснулся в пять. Все оттого, что приснился Силан…

Плавание на декке напрочь сбило ему режим дня, где ночами он маялся от бессонницы, а днями дремал в каюте.

Вот и теперь проснулся в собственной постели лишь в четыре по полудню – хорошо, что сразу, как сошел на берег, отдал указание передать дела помощникам, сообщил о том, что берет выходной.

На браслете мигала кнопка вызова – его, оказывается, вызывал на Уровни Дрейк, наверное, это срочно. Санара кое-как разлепил глаза, понял, что так и не выспался, что до сих пор разбит, сел на постели, потер ладонями лицо.

Нужно вставать, умываться, браться за работу. Двигать на Уровни, узнавать, что за срочность – нужно включать себя в профессиональный режим.

Но что-то дергало и царапало изнутри.

Сон.

Ему снилась Нова, и Аид никогда до этого не видел столь реалистичных, пугающих своей четкостью снов. Она сидела на песке, встревоженная, напряженная, и он наблюдал, как от слабого ветра колышутся ее волоски, различал стрелки ресниц так ясно, будто находился совсем рядом.

«Я застряла, – говорила она ему, пристально глядя в глаза. – Зона по координатам…»

Цифры он помнил тоже.

«Принеси мне еды и воды. Приходи сам. Помоги…»

Почти уютная современная спальня, а стоит выйти наружу – темные каменные стены. За свою жизнь он устал от замков.

«К Дрейку?»

Но сон…

Что-то с ним было не так, с этим сном. Иные видения стираются сразу, как проснешься, но это стояло в воображении так четко, будто он и не спал вовсе, будто Нова до сих пор смотрела на него своими серыми, как беспокойное море в бурю, глазами.

«Помоги!»

Терзал совесть красный сигнал с Уровней – там требовалась помощь. Хотя там отряд, сильные коллеги, там пока справятся без него.

Поднявшись, Санара первым делом обулся – ходить по ледяному полу босиком не привык, – а после отправился в библиотеку, туда, где стоял на полке старый атлас Софоса.

Хотел проверить координаты.

Нову мысленно он не ощущал. Нигде. Будто слизнул с радара точку языком грозовой фронт.

Это добавляло беспокойства.

Вдобавок зона, названная ему во сне, была обведена на странице красным. Ни единой подписи, ни пояснения. Атлас предупреждал о некоей опасности, но ее свойств не пояснял.

В сети, куда Санара вышел, чтобы получить больше данных, о координатах ничего.

Совсем.

Аид жевал губами, хмурился и почти ничего не понимал. Таял в видении образ Новы, нарастала смутная тревога; горели алым обозначения широт в памяти.

Тяжелую трубку телефона Судья поднял не для того, чтобы звонить Королям. Вместо этого набрал номер, который почти никогда не использовал, дождался, пока отзовется на том конце старик Кравад. Спросил:

– Я зайду? На десять минут.

Бывший Верховный Судья удивления не выдал, хоть и удивился. Закашлялся, дал добро.

Прежде чем покинуть замок, Аид вырвал из Атласа страницу и положил ее в карман.

Пока она бродила по периметру, Аид убрал грязную посуду в пакет, сложил ножи и вилки, подумал о том, что стоит принести из коптера одеяло – пригодится.

Вернувшаяся к нему невеста выглядела озорной и беззаботной.

– Реквизит-то у нас есть?

Санара потер подбородок.

– Собираясь на пикник, я забыл кольца.

Теперь ему тоже было смешно. Не получалось абсурдную ситуацию воспринимать всерьез. Он давно заметил, что, когда по лицу Новы растекается улыбка, его собственная, как вагон, прицепленный к мощному тягачу, возникает следом.

Задумался. Скрутить проволоку? Вырезать из баночной жести?

– Имеется у тебя какой-нибудь металл? – поинтересовались тем временем.

Пришлось похлопать себя по карманам. Пусто. Только мятая страница из атласа. На груди рабочий амулет в виде Колеса Судеб – его нельзя, а рядом…

– Есть серебряный крестик.

Еще мать надела. Давно.

– Не пойдет, маленький.

– Браслет из палладия, – показал запястье. – Могу сходить до коптера, проверить багажный отсек.

– Браслет подойдет. Не жалко?

Подарок на выпускной из школы Судей – широкая витая полоса, искусно выгравированные символы чести, власти и правосудия. Не жалко.

– Держи.

Нова зажала чужую вещь между ладонями, держала долго, на несколько секунд закрыла глаза, а когда открыла, разжала ладони. Показала ему светло-серебристые кольца – от браслета не осталось и следа.

– Я просто фабрика по переработке металлов, да?

Она смеялась, Аид же думал о том, что женится на женщине, превосходящей его силой. И факт этот отнюдь не вызывает в нем ни раздражения, ни иного негативного чувства. Это просто Нова. И он ее… любит. Понял это легко и просто, когда осознал, что никакой другой женщине он попросту не предложил бы себя в качестве мужа, несмотря на безвыходную ситуацию. А рядом с ней хотел быть.

– Размеры тоже подходящие?

– Сомневаешься?

С ней было легко. Удивительно просто. Если бы он когда-то выделил время на то, чтобы продумать образ возможной невесты, то обязательно (теперь знал это наверняка) хотел бы видеть в глазах избранницы безоблачное синее небо над колышущимся пшеничным полем, желал бы чувствовать его в ее взгляде. И, конечно, такую женщину никогда бы не нашел. Нова не человек, ее жизненный период ограничен, но ему плевать.

– Начнем? – Он взял с ладони кольцо меньше и тоньше, мужское оставил ей. Долго смотрел в ее смеющиеся глаза и не мог насмотреться – для нее просто игра. Ему сойдет и так. О его серьезности ей знать не обязательно. – Согласна ли ты, Леа-Нова, взять меня, Аида Санару, в свои законные мужья? Обещаешь ли…

И вдруг осекся. Понял, что не имеет права просить ни о послушании, ни об уважении. Что там обычно говорят дальше? Лучше пропустить.

Но почему-то не пропустила она, продолжила вдруг за него.

– Согласна. Почитать и уважать тебя, Аид Санара, быть с тобой в радости и горе, делить с тобой плохое и хорошее, доверять, уважать, любить.

Он верил ей в этот момент. Наверное, был мягкосердечным дураком или, может, она говорила так искренне, что не верить было невозможно? Совершенно забыл, что они в тюрьме, что вокруг почти ночь – в этот момент его гладили по сердцу чужие невидимые пальцы. Говорили, что он важен и нужен, что никто другой эту роль занять не может. Он пропадал с каждым ее словом все сильнее и надежнее, чувствовал – это кольцо для него навсегда. Даже если она снимет его завтра… сегодня…

Серебристый обод скользнул на его палец, занял свое законное место так, будто всегда там и был.

– Я беру тебя в свои законные жены, Леа-Нова, обещаю заботиться и уважать, защищать, быть рядом, не предавать. – Из ее зрачков на него смотрела маленькая девчонка, такая же доверчивая, как тот, кто сидел в его собственном сердце. – Быть тебе хорошим мужем, относиться к тебе и твоим желаниям бережно, уважать, доверять…

– Любить, – вдруг шепнула она, когда он на мгновенье умолк. – Ты забыл добавить «любить».

Он не забыл. Знал, что в этом слове прозвучит истинное чувство.

– Любить. Пока смерть не разлучит нас.

– Смерть не может разлучить. – Нова смеялась. А девчонка внутри нее жмурилась от счастья – уловила ту самую искренность, которую желала уловить, грелась в лучах невидимого солнца. – Мы всегда сможем перекроить реальность, если захотим.

«Тебе виднее, – думал Аид. – Это ты – Элео, и ты видишь мир иначе».

– А теперь нужно скрепить союз поцелуем!

Последнее она произнесла и вовсе торжественно, будто собиралась резать наивкуснейший торт в три яруса.

К губам невесты, уже жены, Аид прикоснулся собственным сердцем – поцелуй вышел невесомым, но, как Санара и предполагал, тут же воспламенил внутренние факелы. Дальше он должен предупредить Нову о возможной опасности, объяснить все заранее, дать инструкции…

– Все? Получается, можем покинуть круг?

Вдруг понял, что забыл сказать ей еще кое о чем.

– Пока… не можем.

– Что-то забыли? Или получилось недостаточно глубоко?

«Ненатурально?»

Очень натурально. Для него точно.

– Почти все. Дальше… только занятие любовью.

– Занятие любовью?

Он почему-то боялся, что в ее глазах вспыхнет обида или осуждение, но там плескалось только хитрое любопытство.

– Кажется, ты забыл мне сказать о нем с самого начала.

– Кажется, забыл.

И стал вдруг серьезным, привычно тяжелым. О том, что Нова хотела заняться с ним любовью, Санара знал давно, только она едва ли понимала, чем это чревато.

– Ты ведь знаешь, что я не обычный человек? Я сложен и состою из многих слоев, часть которых темные…

– Знаю.

– Обещай, что не будешь во время этого смотреть мне в глаза. Потому что это опасно.

– Нет, я так… не хочу.

И Санара вдруг замер. Будто очнулся; резко вспомнил, что все это – не настоящий ритуал, что игра, что ему никто не признавался в любви. С чего он вообще решил, что Нова, пусть даже умеющая то, что не умеют другие, станет рисковать собственным здоровьем, подвергать себя опасностям, испытаниям его тьмой? Зачем это ей, если, возможно, существуют другие способы выхода отсюда, о которых Кравад мог попросту не знать?

– Конечно, – отозвался тихо и ровно. – Я понимаю.

Они могут завершить этот горе-обряд сейчас, без продолжения. Потихоньку сотрется из памяти и этот день, и непонятно откуда взявшиеся надежды.

– Не хочу… с закрытыми глазами, – вдруг послышалось ему, как сквозь вату. – Я хочу тебя смотреть, видеть. Любовь не принимает кого-то частями… или это не любовь.

В тот момент, когда Аид взглянул на Нову еще раз, он понял много – он возьмет ее честно, не играя. Тьма не сожрет ее, он не даст. И еще то, что эта женщина – его настоящая пара.

– Пойдем, – указал кивком на пещеру; собственный голос прозвучал хрипло.

И взял в свою руку теплые женские пальцы.

Нова.

Его никак не должны были задеть слова Дрейка…

Но они задели.

Поблекла радость от возвращения в Лоррейн; даже давно не заводимый автомобиль, оставленный когда-то перед Реактором, не вызывал сейчас у Аида теплых чувств. Хотя обычно он скучал по вождению. Дорогой кожаный руль, к которому раньше он прикасался с восторгом, стал просто рулем, люксовый салон – местом внутри машины.

Оказывается, раньше он не знал себя сам, узнавал только теперь, когда вдруг появилось, что терять, когда рядом на пассажирском сиденье сидела она. Вся его чернота – собственничество, высунувшая нос ревность, обида при мысли «нужно отпустить» – показалась только сейчас, по-настоящему принялась проявляться после сегодняшнего вечера.

Он не желал отпускать. Не желал, черт возьми, отпускать! Знал, что она не такая, как все, но как позволить уйти, когда только обрел? Ладно бы, Санара нырнул в третьи, четвертые по счету отношения, знал бы наперед, чем все закончится, но он нырнул впервые.

И ему впервые все равно, что Леа-Нова вообще не человек, что она существо, чья внутренняя структура неясна, что ее жизненный срок ограничен. У него с ней есть сегодня, сейчас, эта минута.

Она ни о чем не спрашивала. Рассматривала тонущий в темноте и свете фонарей Лоррейн с его широкими проспектами и пустынными в этот час остановками, подсвеченные «ночниками» витрины. Созерцала его, затаив дыхание. С привычным ей восхищением, удивлением, тихой радостью.

– Даже не спросишь, где мы?

Наверное, ему горько не оттого, что она видит шире и может больше, а от самого себя, неспособного воспринимать ситуацию по-взрослому. Как она – легко и просто.

– Я знаю, где мы… чувствую, – отозвались тихо. В ее голосе светло и тепло, в нем сквозит та самая «несложность», которую Аид теперь мучительно искал. – Смежный мир, и воздух его испещрен формулами, к созданию которых причастен человек, с которым ты недавно беседовал.

Он должен был восхититься ее проницательностью, порадоваться тому, что находится рядом с такой женщиной, но ощущал лишь досаду. И злился на себя же.

В какой-то момент она потянулась к кольцу, приготовилась стянуть его с пальца, но Санара отреагировал быстрее, чем успел подумать.

– Не смей, – процедил сквозь зубы. Получилось холодно, даже зло, но иначе он не мог.

Взгляд, полный удивления, переполз на него.

– Мы же… просто играли…

– Вот и играй дальше.

Сейчас он напоминал себе тирана, забывшего про человечность.

– До… конца?

– До конца.

Больше они не говорили.

Аид, кажется, уже нарушил обещание, данное Дрейку. Хотя он его не давал.

Желтый свет от фонаря на приборной панели; красный светофор справа.

Кольцо Нова не сняла.

(RIOPY – La Vernatelle)

(IMAscore – Tear Down the Bridges)

– Она больше не работает, эта вещица, уважаемый, я вам богами клянусь…

На край стола лег амулет с красным камнем. Альрус помнил, как продавал его Пирусу, владельцу обувной фабрики, как самолично заговаривал порошок, сцеживал с помощью формул в рубин. Сколько прошло, полгода?

– Я несколько раз проверил…

Пирус Кусцурис – низкорослый, упитанный делец, промышлявший изготовлением тапок, сапог и ботинок для людей среднего класса, – потел так, что смердел даже самый дальний угол просторного кабинета, а посторонние запахи Чародей не любил. Они мешали сосредоточиться. Когда что-то мешало сосредоточиться, Альрус злился, а когда он злился, его лицо окончательно теряло форму, оплывало вниз, как свечной воск, стекало то чуть влево, то сильно вправо, чем до паники пугало редких посетителей. Ему до чужой паники дела не было, однако, если Пирус все же попросил о встрече, невзирая на страх, значит, дело серьезное.

– …шесть месяцев они работали за еду и идею, магия ваша затмевала их желание получать деньги, все было, как обещано. Но в последнюю неделю они вдруг проснулись, разом затребовали зарплату, а я, понимаете…

Он давно пустил огромные деньги, которые требовалось выплатить тремстам наемным душам, на большой дом у золотого побережья – оно и понятно, разве будешь выбрасывать финансы на ветер, когда есть возможность потратить их на себя?

– И тер его, и чистил, и тряс… Ничего не помогает.

Альрус молчал.

Потому что на его столе сейчас лежал совсем не тот амулет, который он шесть месяцев назад продал директору за целое состояние (последний, впрочем, быстро «отбил» все назад), а искусная пустышка. Стекло в оправе. Настоящий рубин с вкрапленным внутрь порошком исчез.

– Неделю назад, значит?

– Точно так. Может, истек срок годности? Так вы бы сразу сказали, я бы подготовил еще…

От Пируса несло страхом и подавляемым негодованием, для него нежеланное приключение – идти в замок, входить в этот кабинет, о чем-то просить человека, который не имеет нормального лица. Альрус унял вспышку раздражения – если бы он желал получить больше денег, он бы получил их все; натравил на жалкого, начинающего лысеть человека заклинание «слизня» (этим простым словом он называл сложную формулу, ведущую к подавлению воли) и попросил бы снести в замок все запасы. Скучно, примитивно – ни азарта, ни интереса. Древние игрушки Альрус заговаривал, практикуясь, а деньги брал не из нужды, а по привычке. Но ситуация, которая складывалась за последний месяц, его напрягала – шестая нерабочая вещь. Подменыш.

– Оставьте его мне. Починю.

– А что мне делать…

«С рабочими?»

Пирус не договорил. Попятился назад, когда на него взглянул один оплывший глаз и тот, что уже повис в районе щеки. Лицо Провидца то появлялось, то совершенно исчезало, изредка покрывалось мороком, как озерная гладь в утренний туман, проявлялось опять искаженным. У директора сдавали нервы.

– Сообщу, когда будет готов.

Альрус больше не смотрел на посетителя, который удалялся прочь, сетуя о том, что придется, похоже, продать недоремонтированную пока виллу, чтобы погасить долги. Нет, окончательно он еще ничего не решил, только то, что этим вечером однозначно напьется дома в кабинете. Запрется на все замки, попросит жену не беспокоить. Сколько усилий на ветер, а ведь планировал в следующем месяце переезжать…

Чародей едва сдерживался, чтобы не выдворить гостя из собственных покоев Черным ветром и не хлопнуть дверью так, чтобы сотряслись старые стены. Не хватало ему забот… На его попечении Короли, чей норов нужно постоянно усмирять дополнительными талисманами. Последние еще нужно изготовить, уговорить правителей согласиться на инкрустацию столовой и спален, замаскировать камни под обычные самоцветы. На все требуется время, внимание, энергия, аккуратность, точность исполнения. Скоро, если он завершит изыскания в установленный собой же срок, получится наделить аметисты способностью «выпрямлять чужой разум». Древние называли это иным словом, но Альрус его точное значение не расшифровал, уловил лишь смысл. Новые аметисты сотворят невозможное – превратят ум трех правящих братьев в нетребовательный, младенческий, и управлять Триалой станет совсем просто. Если бы ни отвлекающие факторы, ни чертовы подделки, появившиеся в самый неподходящий момент… Валом повалили недовольные, повадились отрывать днем и ночью.

Альрус не просто злился, он скатывался в гнев.

– Ювелиров ко мне! – приказал писарю, передающему срочные приказы в канцелярию. – Привести с Псами. Немедленно.

– Всех? – парень в балахоне скрючился так, что лица не разглядеть, только макушку. Лист и перо в руках дрожали.

– Всех, что с грамотой.

А их по городу человек восемь.

Те, кто без грамоты, украшение такой сложности изготовить попросту не сумели бы. Так, чтобы тончайшая копия, чтобы не отличить, чтобы золото хорошей пробы, чтобы рубин, как настоящий.

– Будет сделано!

Писарь удалился быстро и неслышно.

(EBEN, Biometrix, Riell – Beg Me)

– Ты!..

– Да. Я!

Говорили мы уже на улице, за кустами.

– Что ты с ним сделал?

– А ты печешься об этом уроде?

Аид был не просто зол, он был в бешенстве. Оказывается, только что невидимая гильотина с рассекающим свистом прошлась в миллиметре от головы Эдима. Но, хвала богам, эту пустую голову не отсекла. Пока.

– Он просто молодой дурак…

– Знаешь, сколько таких попыток оправдать тупость я слышу каждый день? – Никогда на моей памяти желваки Санары не напрягались так сильно. – Он прикасался к тебе. К моей жене!

Под слоем света в глазах Аида плескалась тьма. Очень опасная, почти бесконтрольная.

Беда.

Следующий вопрос я даже задать боялась.

– Какой приговор ты ему вынес?

– За прелюбодеяние?

– Несостоявшееся…

Человек, стоящий напротив, был моим мужем, и ему не нравились поправки меня-адвоката в защиту Охра.

– Сообщил, что его мужская сила будет отказывать ему всякий раз, стоит ему приблизиться к женщине без любви.

Шах и мат. Он Эдима морально убил, потому что на настоящую искреннюю любовь Охр практически неспособен. Шанс один на миллион.

– Видишь, – шелестел Аид тем временем, – я даже не был жесток. Лишь справедлив.

Он был справедлив, не поспоришь. Вот только парню за дверью, на которого, ввиду яркой мужественной внешности, залипали десятки девиц в день, это уже не поможет.

– Я могла бы сама сделать его импотентом… Не стоило тебе…

– Это тебе не стоит тратить потенциал на мудаков. Вообще не стоит его тратить!

И тьма плеснула наружу.

Я успела положить руки на щеки Санары и приказать:

– Смотри на меня. Смотри!

Она ударила в меня – черная волна. Как вихрь от эпицентра бомбы, как цунами – влилась в меня, как в бомбоубежище, грохнула о бетонные стены, плеснула под потолок. Накренилась палуба невидимого корабля, заскрипел трюм, мир вокруг поплыл ощутимо.

– Смотри… Мне она ничего не сделает!

Ему хотелось дробить, крушить, сминать кулаками шеи. Вырывать с корнем деревья, обращать в пепел дома, хотелось крови. Если бы меня не было сейчас рядом, Санара вернулся бы в дом, обратил бы Охра в дерьмо макаки, смешал бы с землей, затоптал бы малейший след врага.

– Я тут, – шептала я, – я здесь… я здесь…

Влившаяся в меня тьма кипела, бесновалась, но ударная волна шла на спад. Злость Аида страшна, а сейчас он был в ярости дважды. Потому что я защищала идиота… и потому что в любой момент могла исчезнуть с Аддара, потратив лишнюю каплю ресурса. Нет ничего страшнее напуганного и наделенного властью человека. Это все равно, что боеголовка, заряженная тратонием, со сбитым механизмом завода.

Гнев медленно испарялся, гас и утихал. Постепенно перестал крениться мир; Санара брал себя в руки. Еще не остыл, но хотя бы выпустил из рук желание убивать.

– Жалеешь, что связалась со мной?

Спросил, когда смог разжать челюсти.

– Ни капли.

– Я предупреждал, что ревнив.

Ревнивый Верховный Судья – крайне неприятное сочетание для всей мужской части населения Аддара.

– Ты прекрасен.

В моих глазах он видел отражение своей тьмы. И еще любовь – бесконечную, плюющую на такие мелочи, как чья-то ревность или тьма. Ну наказал Охра, значит, наказал. Сейчас мне хотелось другого – близости.

– Пойдем ко мне?

Я все еще обнимала ладонями его лицо; в прояснившихся зелено-голубых глазах качнулась досада.

– Не могу. Я должен вернуться в Бедикен, разобраться с делами. Приду вечером.

– Хорошо.

Пришлось его отпустить.

(Annie – Corridors of Time)

– …извольте, Ваше Благородие, ну какая в ней сила – обычная булавка…

Судья молчал. Хорту Ридосу он казался тараном. Тараном, взведенным до предела, и если одно неверное слово, механизм щелкнет и бревно полетит на Хорта. Размажет его о стену, даже кишок не останется.

– Ложь я чую мгновенно. Не зли!

Ридос путался в коридоре из белых глаз, чувствовал удушье и понимал, что пол из-под ног уходит, не понимал только – как такое случилось? Чтобы его на рассвете, да сразу в тюрьму, на допрос, к Верховному. Ведь Хорт нигде не просчитывался. Да, возможно, он не идеален, низкоросл, например, но умён. Про булавку не говорил никому: ни брату, когда тот допытывался, каким образом всего за два месяца на двести процентов выросли прибыли, ни жене, которая истерику устроила, просила украшение подарить. Ридосу проще было переругаться со всей родней, но чтобы хоть слово про амулет?.. Нет, он не идиот, и осторожен был, как надевший ватные ботинки лис в курятнике.

Проболтаться, кроме него и Чародея, никто не мог. Чародей себя выдавать бы не стал, значит, все обманка, давят наобум, наживую.

– Обычная булавка, я вам говорю, нет никакой в ней силы. Купил в ювелирном у рынка, хотел супруге подарить.

Чужой взгляд не позволял ни вдохнуть, ни выдохнуть. Уже сейчас наматывал внутренности Хорта на трос – вращался ротатор невидимого спиннинга. Ридосу делалось все хуже, кажется, сдавало сердце.

– Я вырву из тебя правду, – сообщил верховный спокойно таким голосом, что допрашиваемый вдруг похолодел изнутри. – Но, если заставишь меня встать и подойти, я вырву ее с куском мяса.

«Сегодня у меня мало времени, – витало в воздухе. – Сегодня я беспощаден, и на твою никчемную жизнь мне плевать».

Нервы заключенного сдавали.

Мог только или он сам, или Чародей. Сам он никому – ни единой живой душе – не болтал. Значит, Провидец. Наверное, выгораживал себя, раз сдал покупателя, разменял пешку в важной игре.

Хорт чувствовал, как путает мысли болезненно поджавшийся мочевой пузырь. Еще чуть-чуть, и потечет в штаны.

«Еще чуть-чуть, и ты сегодня на обед домой не вернешься. И на ужин тоже…»

А стоит ли игра свеч?

Его мог сдать только Чародей, тогда есть ли смысл выгораживать предателя? Думал, Хорт будет молчать лишь потому, что ему приказали? Да к черту булавку, лучше денежный штраф, общественные работы, даже пара лет тюрьмы лучше, чем то, что случится, если Верховный встанет со стула…

– Еще минута, и последний шанс для тебя пропадет.

Надавил на больное равнодушный голос.

«Собака, – думал Ридос дрожащими мыслями, – это волк, гиена, это стальная машина с клыками, ей все равно».

Все верно, другой человек не мог стать Верховным Судьей.

– Хорошо-хорошо! – вдруг заорал он, сорвавшись на фальцет. – Это все он, Чародей, он мне ее продал… Взял дорого, обещал…

– Уведите, – вдруг бросил человек в капюшоне, потеряв к пленнику всякий интерес, – заставьте изложить все на бумаге, пусть подпишет. Ведите следующего…

Выходя из камеры, Хорт с изумлением увидел, что в нее уже заводят его старого знакомца – доктора Крачика. А Крачик-то как раз, подвыпив, хвастался однажды камешком, купленным у дворцового мага. Вот же беда… Никого, оказывается, не миновало. И все же для него, Хорта, взгляд белесых глаз позади, теперь доктор будет испытывать на себе «таран».

Выходя в коридор, Ридос все-таки напустил пару капель в штаны.

Аид.

Она примчалась пятнадцать минут спустя. Все такая же чинная, аккуратная, почти не запыхавшаяся или отчаянно пытающаяся сохранить лицо человека достойного, неспешного. Рамки, рамки, такие, что ее меж них уже почти сплющило.

– Добрый день!

На стоящий напротив стул она уселась, предварительно повесив на спинку сумочку, бросила взгляд на меню.

– Привет. Закажи себе что-нибудь.

Просьба официанту последовала сразу же, без раздумий:

– Чай с розовыми бутонами.

Выбор ее матери. Хороший. Мне же подумалось: «А пробовала ли ты что-то еще? Свое, другое по вкусу?»

Мой кофе отдавал неуловимым набором специй – щепоткой миндаля, стружкой тропического ореха и чуть-чуть горьким шоколадом. Создатель этого напитка был однозначно увлечен поиском гармоничного сочетания и почти отыскал его. Я оставлю ему подсказку на салфетке с единственным словом «лимана» – он поймет. Пыльца этого цветка сладкая, чуть пряная, с цитрусовой ноткой. Изумительно впишется.

Юния сидела чинно, как полагалось даме – руки аккуратно сложены на столе, маникюр идеальный, обновленный утром; одно тонкое колечко, чтобы не перегружать образ. Каблук у ботинок средний, чтобы и женственно, и удобно, пиджак светло-серый; выражение на лице дружелюбное – так учила Майя. И оно прилипло к ее дочери, это выражение, как и вежливая доброжелательность, интеллигентность, желание быть правильной и очень полезной.

– В этом и заключается для тебя «женщина»? – поинтересовалась я без предисловий.

– В чем?

Девчонка моргнула, и где-то в глубине ее взгляда мелькнуло смущение.

– Неважно, – я улыбнулась, – давай без тем издалека, у меня, к сожалению, не так много времени. Расскажи мне, чего ты хочешь? Сформулируй еще раз четко и ясно.

Моя собеседница открыла рот, как ребенок перед золотой рыбкой, и… закрыла его.

«Нравиться себе? Нравиться ему? Чтобы все получилось? Чтобы до свадьбы, трое детей, верность до конца…» – она не знала, о чем хотела попросить. Но знала я.

Принесли чай розоватого оттенка, поставили на стол большую фарфоровую кружку, сито, положили рядом с блюдцем серебряную ложку.

Долгие беседы-лекции – не мое. Сегодня я буду говорить с ней просто, и не словами, а сразу смыслами, чтобы без фильтрации сразу в сознание, чтобы расшифровывались мгновенными ощущениями. Тогда она уловит наверняка.

– Итак, кто такая женщина? Настоящая женщина… Хотя бывают ли ненастоящие? Ты пей чай, пей. Просто слушай.

У нее отчего-то задрожали руки. Бедная девчонка, которой предстоит совершить открытие. Уже совсем скоро, через минуту-две.

Я же откинулась на спинку стула, нырнула в сладкую мысль, которую собиралась объяснить.

– Женщина, – покрутила в пальцах почти опустевшую чашку из-под кофе, – это не наличие груди и отверстия между ног, понимаешь? Не особь, способная родить и выкормить потомство. Женщина – это состояние.

Мои слова потекли в Юнию сверкающей струйкой чувств. Их она запомнит.

– Настоящая женщина никогда не будет задаваться вопросом о том, сколько в ней килограмм. Достаточно ли она стройная или выпуклая, достаточно ли тонкая у нее талия, идеальной ли формы нос? Состояние женщины – это состояние изначальной идеальности. Точное и ясное знание – во мне прекрасно все: скулы, форма губ, разрез глаз, мочки ушей… У нее могут быть пухлые ляжки, но они чудесны в своей уникальности, родинка на запястье – и она будет считать ее звездным опалом. Худоба? Прекрасно! Выпуклые коленки? Изумительно! Женщина – это невесомость, бесконечное любование собой, игра и не-вопрос.

Юния забыла про чай – в ее зрачках отражался ткущийся образ. Все верно.

– Помада, тушь и новая сумочка не делают женщину привлекательнее, но они позволяют ей играть. Балдеть от новых граней своего отражения, перевоплощаться, испытывать опыт бытия – аккуратная, безбашенная, строгая, распущенная, дерзкая… Одежда – повод подчеркнуть настроение, цвет лака на ногтях – брызги ее смеха. Настоящая женщина не пытается кому-то понравиться, она настолько нравится себе, что завораживает самим фактом своего существования. Проходящий рядом попадает под эту ауру и вдруг становится мечтательным, галантным и романтичным, потому что существо, восхищающееся собой, хочется баловать. Мужчина рядом с ней влюбляется не в характер, черты лица или фигуру, хотя одно другому не мешает, не в тот факт, что его кто-то мало «пилит», но в собственное состояние невесомости, которое захватывает. Понимаешь меня?

Мне хотелось это понимание кому-то передать, а Юния оказалась самыми лучшими для этой темы ушами.

– Находясь рядом с мужчиной, женщина продолжает любить себя и свое состояние рядом с ним…

Впервые моя собеседница задала вопрос:

– А мужчину? Разве она не любит мужчину?

– Она позволяет себе все. В том числе сейчас любить мужчину. Любоваться его красивым телом, мышцами, губами, глазами, чем угодно. Она не теряет себя в нем, понимаешь? Выбирает испытывать совместный чувственный опыт, и опыт этот может тянуться несколько секунд, лет или целую жизнь. Но она остается собой. Женщина, которая принадлежит только себе, неуловима, по-настоящему независима. И муж такой женщины будет любить в ней все – ее капризность, переменчивость, блеск глаз, изгибы запястий, неверное произношение слов, звуков. Он никогда не поймет, из чего она состоит, но будет следовать за ней как нитка за иголкой. Женщина – это полет. Ей хочется порхать по магазинам не для того, чтобы поднять себе настроение новой покупкой, но для того, чтобы восхититься собой разной. В бусах, без бус, в шляпке, длинном пиджаке, новом белье. Духи, крема, украшения – атрибут кайфа… Женщина – это переливчатый поток, невесомость. Необремененность думами о внешности, но понимание – рядом с ней тает, плавится любой мужчина. Это невидимый зовущий его пальчик, прикушенная губа, томный взгляд из-под ресниц, и все это не нужно проделывать в реальности. Это флер. Такая женщина может просто сидеть на лавочке и читать книгу, а проходящие мимо кавалеры будут залипать взглядом на ее лодыжке, желать перевязать на ее ножке ремешок от туфли. Женщина – это наслаждение. Неважно, какая грудь – большая или маленькая… Женщина – это цельный образ абсолютной любви к себе. Вот ты, например, выбрала прийти сюда стройной девушкой невысокого роста, и это прекрасно. Это уникально. Это у тебя тонкие черты лица, блестящие каштановые волосы, аккуратной формы королевский носик, изумительные ногти, которые хоть сейчас в эфир ювелирного канала…

Что-то изменилось в ней. Понимание. Юния впервые смотрела на себя изнутри, а не через отражение в чужих глазах. Да, действительно… При чем здесь маленький размер груди? Он пикантен, зовущ, он дразнит и тянет к себе мужские губы. Она актриса собственной жизни, и ее роль – главная. И ведь действительно всегда хотелось что-то поменять, стать свободнее, испробовать на себе образ и чинной секретарши, и рокерши. Пройтись по магазинам, примерить, приложить к себе новые оттенки тканей, купить дерзкий цвет новой помады и незнакомый аромат.

Ее губы приоткрылись, пока понимание того, что я сказала, вливалось в нее водопадом.

Конечно, она всегда была именно такой, как я описала, только почему-то об этом забыла. Позволила себе забыть, позволила поиграть в примерную дочку, которую быть правильной научила мать. Теперь вспоминала основы, главное – свою суть, свое могущество, неопределенность, способную вылиться в любой желаемый образ. И как здорово, что одежда – это для себя, духи для себя, косметика для себя… Зачем нравиться мужчинам или определенному мужчине, если она столь прекрасна, что нравится в первую очередь самой себе?

– Ты уловила, я вижу.

Я передала ей состояние. Конечно, на время, не навсегда, но пока вложенное понимание будет потихоньку истираться, Юния уже выработает свое. И оно играючи поведет ее по жизни.

Она смотрела на меня, распахнув глаза. Как человек, который не узнал, но вспомнил.

Мне хотелось смеяться.

И как-то иначе стала наклонять голову, смотреть. Изящно и в то же время свободно поправила прядь волос, почти незаметно прикусила губу – вокруг новой Юнии растекалась аура томной ласкающей нежности с привкусом растущей раскрепощенности. На нас стали посматривать мужчины из-за соседних столиков.

Не на меня, на Юнию. Сама я оставалась для всех нейтральной (не хватало, чтобы Аид украсил это дивное кафе бубенцами посетителей); спустя минуту официант передал нам в подарок игристое вино, пояснил – от шестого столика, от мужчины в костюме и шляпе.

Юния взглянула на дарителя коротко, но выразительно. Чуть склонила голову в знак благодарности – мужчина сжал под столом ноги, его член стремительно вырастал в размере.

Вот и все, моя работа завершилась.

Кофе вкусный, погода отличная.

– Мне пора, – сообщила я девчонке, с восторгом и недоверием глядящей на дорогую бутылку с золотой этикеткой. Это только начало, если она сама того захочет.

– Вы… уже?

– Да. Я рассказала. Ты поняла.

Я поднялась из-за стола; мою руку, достающую кошелек из сумки, она перехватила.

– Позвольте… мне. Отблагодарить хотя бы так.

Я не сделала почти ничего, лишь помогла ей вспомнить. Хочет заплатить, пусть платит – дарить подарки также приятно, как получать. Из этого кафе она, скорее всего, направится в магазин, где с удовольствием накупит себе обновок. Прохожие будут оборачиваться ей вслед.

– Твой Охр на самом деле получил от Судьи щедрый подарок. Сам еще не понял какой.

– Я знаю. Я получила его тоже. Тогда… и сейчас.

У этих двоих выйдет семья.

– Как он сейчас?

– Подавлен, – Юния сказала это без сожаления, легко. Уже знала, что сможет его из этого состояния вывести. Впервые отнесется к покорению сердца Эдима, как к игре, а не как к пьесе с заведомо плачевным финалом.

– Передавай своим привет.

«Все у вас будет отлично!»

– Передам.

Уходила я, пытаясь выключить в себе ту женщину, которую только что ей описала. Зачем мне хвост из роты мужиков? Лучше я вдоволь набалуюсь сегодня с одним, горячо любимым.

Но перед этим забегу на Сиреневые Скалы.

(Delerium feat. Aude – Terra Firma)

– Давай сбежим!

Она попросила об этом как-то иначе – с нажимом, мольбой.

И Аид, которому этот день дался трудно и напряженно, вдруг ощутил, как сильно мечтает отсоединить проржавевшие провода от микросхем в голове и дать себе отдых. Настоящий. Потому прошептал до того, как успел подумать, по-настоящему подумать.

– Давай…

И что-то схлынуло в нем, как надоевший удушливый прибой, отступило, возникла небывалая легкость.

Санара вдруг стал кем-то иным, не собой, растерял возможность отслеживать последовательность кадров собственной жизни, их связки между собой, но приобрел другую способность – погружаться в момент.

И в следующем из них он летел.

Действительно летел потоком ветра над домами, дорогами, прочь от здания Суда в направлении моря. Нова скользила по соседству; сквозь Аида плыли запахи, ароматы. Ни рук, ни ног, ни головы, ни тела… Ни разума, ни установок, ни проблем – лишь скорость, тепло, прекрасный пейзаж. Он хотел растянуться в вечность.

Но вот они уже в бухте раздетые; мелькают по песку голые пятки Новы, и несется, отражаясь от неспокойных волн, ее крик:

– Бежим! Здесь тепло!

Он помнил, как бухнулся в ласковую, похожую на парное молоко воду, окунулся в нее с головой, а вынырнув, рассмеялся. Потому что впервые был плавающим человеком, и морем, этого человека обнимающим. Чувствовал течение руками, пальцами, и свои же пальцы обволакивал соленой жидкостью. Смотрел на свои ноги глазами мальков, испытывал их удивление и любопытство. Чувствовал собственные пятки донным песком, на котором стоял.

Как переключались кадры? Когда?

В следующем они сидели рядом, выбравшись на сушу. Ни одеял, ни полотенец, ничего. Человеком он никогда бы не позволил себе вольности купаться, не имея сменной одежды, а сейчас ни о чем не думал. Чувствовал красоту и мощь забытой далекой бухты, природный простор, смотрел на слипшиеся от воды стрелки ресниц улыбающейся Новы – над ее губой, на щеках и лбу блестели капельки. Впервые ему не хотелось в будущее, впервые он оставил старого себя где-то в предыдущем кадре и легко забыл об этом. Он стал могуч, всесилен, он стал тем, чья мысль моментально становится действием, и потому был счастлив. Прекрасно, идеально, если бы не зверский в желудке голод…

Дальше кафе. Санара вгрызался в прожаренный сочный кусок мяса с рыком; Нова звонко смеялась. Ему помнились прожилки в бифштексе, сок, стекающий по подбородку, эйфория от наслаждения вкусом, и то, как его спутница макала свой картофель в его майонез. Майонез этот, к слову, впервые раскрылся перед ним, как цветок – явил языковым рецепторам сотни уникальных оттенков, и удивленный Аид надолго завис. А после рассмеялся сам. Кажется, на него смотрели, в нем узнавали Судью – ему было плевать, он хотел жить и совершенно расхотел оглядываться.

Гуляли они после кафе так долго, что запросили пощады ноги, и весь смысл прогулки сводился к простому – быть рядом. Они любовались каждый разным, но чувствовали друг друга, молчали, понимали без слов. Нова рассматривала цветы на чужих окнах, он – прожилки на досках телеги, любовался отражающимся от камней мостовой закатным светом, пил его, как нектар от теплой домашней лампы, гулял в незнакомом для себя измерении.

Отдыхать отправились в гостиницу – до ее дома далеко, до его замка и того дальше. Сняли первый попавшийся номер, оказавшийся маленьким, но, как норка, уютным. Нова смотрела фильм – Санара с любовью чувствовал тяжесть ее головы на своем плече, следил за мельтешением кадров на экране, иногда жевал попкорн. Спрашивал себя – кто и когда полил его сливочным маслом, кто вообще приносил его? И ничего не помнил. Не хотел помнить. Самый лучший момент его жизни случился здесь и сейчас, когда он, наконец, сбежал. Именно так, как предлагала Нова. Не из Бедикена, но от самого себя. Стал легкокрылым, не имеющим прошлого пацаном, состоящим из этой секунды.

В какой-то момент она задремала – девчонка на его плече.

И Санара стал собой. Не сразу, постепенно вернулся в человеческого себя.

«Опять играла. Показывала ему мир глазами Элео…»

Пусть. Когда она уснула, его наваждение спало, но все еще помнилась легкость.

Он провел лучший день в своей жизни, он впитал его в память с тысячи разных сторон, он вдохнул его миллионом пор, создал в голове квадриллион фоторамок, каждая из которых запечатлела бесценные моменты.

Она все-таки накормила его дынным мороженым, а он никогда еще столько не смеялся.

И впервые почему-то заскучал по матери, по запаху родного дома.

Закончился фильм, пошли новости – Санара убрал звук. Отставил на тумбу ведерко с попкорном, съехал вниз по подушке, убедился, что Нова не проснулась, что ей удобно. Закрыл глаза.

Он не хотел уходить из этого дня, теперь уже глубокого вечера. Никогда, никуда.

Спокоен, умиротворен, счастлив.

Не помнить, – думал Аид, засыпая, – не нужно помнить, кто ты такой… Нужно каждый раз быть новым.

Нова.

(I Am Waiting for You Last Summer – Boiling Point)

Он едва дождался пяти, чтобы закончить с делами, приехал к ее особняку на Скалах, соскучился, толкнул незапертую дверь. Вошел внутрь размашистыми шагами, желая сообщить, что он смог расколоть еще шестерых, что смог отследить цепочку, ведущую в лабораторию Мага, что последнему теперь никогда и ни за что не отвертеться. Даже дополнительные доказательства для Королей не понадобятся…

– Нова! – позвал громко. – Нова, ты здесь?

Тихо, пусто. Быть может, ушла и еще не вернулась.

– Нова?

Сегодня он не чувствовал ее рядом, хотя кого судить… был занят, с пеной у рта трудился, чтобы…

Лист бумаги на столе он увидел со странным знанием внутри о начале конца. Вдруг ощутил, что не хочет к нему подходить, что в этом доме пусто, действительно пусто.

Враз заледенели ладони и деревянными сделались ноги.

Это не то, что он думает… Не то…

На листе текст, ее почерк…

«Аид, милый… я не успела…»

Ему хватило одной строчки, чтобы понять весь смысл послания – он не смог его читать. Закричал вдруг надрывно, тоскливо и зло, в ярости сжал прощальное письмо, почувствовал, как опускается на колени.

«…я не успела…»

Вся чернота в нем вскипела. На жизнь, на судьбу, на время, которого не хватило – только не так, не она… Кое-как заставил себя трясущимися руками расправить лист, вчитаться почти слепым взглядом в строчки.

«Аид, милый… я не успела.

Я очень хотела с тобой попрощаться, провести этот вечер, обнимая тебя и целуя, полагала, у меня есть на это время. Но его не хватило. Руна Счастья – я ее все-таки завершила, создала. И она прекрасна, ты поймешь потом, почувствуешь и оценишь. Она нужна людям, хоть ты не веришь. Если бы не Чародей, который попытался меня отследить, не пришлось бы идти к нему в замок, наносить ответный удар и терять силы, которые исчерпали себя до того, как я смогла вернуться к тебе в человеческом обличье. Его драгоценный камень – камень силы – я раскрошила. Провидец твой… теперь он беспомощен, добей. Документы на столе рядом с этим листом тебе в помощь. У тебя все получится, все-все! Ты просто знай, что, даже если не видишь, я есть, я здесь, с тобой. Потому что никого и никогда я не любила, как тебя, мой Аид. Никогда не произносила вслух, но ты знал, и я знала тоже…

Люблю».

Лист в руках Санары ходил ходуном.

«Если бы не Провидец…» Если бы не… Если бы не стечение сотни факторов воедино. Он знал, что она должна будет уйти, и уйти скоро, но не теперь, не так.

На него все последние дни светило много солнц – они погасли разом. Лопалась и пузырилась, выходя на новый уровень атомных процессов тьма. Он остался без луча тепла внутри, без надежды, без понимания «зачем».

– Нова… Не уходи. Не оставляй…

Почему-то все еще чувствовал ее рядом, здесь, в этом доме. После нашел лежащее на полу парное своему палладиевое кольцо.

И раскрошился окончательно.

– Не уходи… – шептал неслышно.

Он никогда никого ни о чем не просил. В последний раз в восемь, когда отцу в силки вместо пухлого лысого копыля попался пушистый хумук. И раненый зверек, пока злой отец нес его в дом – «Ах ты, поганец! Ты попался, тебя и сварим», – кричал так, что маленький Санара рвался на части изнутри.

– Отдай! – кричал он тогда. – Отдай его мне…

– Да не жилец он…

– Отдай, папа, папочка… Не вари!

Хумук плакал, верещал, просил о пощаде и помощи.

– Что ты сделаешь с ним? Он ранен, он сдохнет через пару минут.

– Но еще не сдох!

Отец разозлился окончательно, вытащил хамука из силка, бросил в пыль, под ноги сыну.

– Забирай, черт с тобой, все равно улов никудышный…

Санара лечил его тогда, пушистого бурундука с беличьим хвостом, латал ему лапу лоскутом из собственной выходной белой рубахи. Мать, увидев кромсанную ткань, от шока едва не лишилась чувств. Так и не нашлась, что ему на это сказать.

Теперь он просил, умолял второй раз в жизни.

– Не оставляй меня… одного. Мне это все…

«не надо…»

Он задушит провидца – адова тьма бесновалась в нем яростно как никогда, теперь она заполнила все его тело, разум и душу, победила, наконец, – он задушит их всех во дворце, если надо. Но сейчас, сидя на полу в ее доме, Аид не понимал главного – зачем двигаться? Любое движение – кощунство, издевательство над его существованием. Он должен куда-то идти теперь? В замок? Раздеваться, ложиться спать, подниматься с рассветом? Для чего?

– Вернись…

Понимал, что никто не услышит и не вернется, но не мог смириться.

– Не так, Нова… Не так.

Понял вдруг, что дошел до финала собственной пьесы, что красивым он не будет – будет много крови, ада для кого-то, после для него самого.

Впервые Аид радовался тьме, как другу. Пусть она сожрет всех и его самого, все хорошее в нем, пусть разъест все человеческое, пусть превратит его в того, в кого давно мечтала. Ему все равно больше не хотелось быть человеком.

Ни человеком, ни кем-то другим. Ему просто не хотелось быть.

Мятый лист бумаги рядом.

Свое кольцо он снимать не стал.

Санара все смотрел на ободок с пальца Новы и понимал, что никогда не был таким обделенным, заброшенным и пустым.

(Zubi – My mind)

(Venceslas Catz – Over and Out)

Я стояла посреди залитой солнцем комнаты. Своей комнаты.

Сегодня у меня день рождения, мне исполняется двадцать один. Я помнила, что поднялась с постели недавно, потому как, наблюдая за Элементалами, поздно легла накануне. Скоро позвонит мама.

А еще я помнила, что совсем недавно была Новой. Что вынырнула из совершенно другой, очень насыщенной событиями жизни, в которой я умела столько, что от обилия моих талантов поперхнулись бы авторы фэнтезийных романов. Полеты, исследования морских глубин, украденная королевская корона – я помнила все.

Включая Аида.

А теперь стояла здесь и больше не понимала, кто я – прежняя Леа? Или не совсем?

Одно знала наверняка – Санара подарил мне еще один шанс. Непостижимым образом, из последних сил.

Теперь я здесь.

«Где?»

В старом прошлом? Или же другом, измененном?

Конец

Ваша,

Вероника Мелан