В высоком тереме князя, что находился в древнем городе Искоростень, было шумно. Нискиня – правитель древлян по праву и желанию народа, бушевал и разносил все, что попадалось ему под руку. Он уже разбил кувшин – валялся кучкой в углу комнаты; под столом пол украшали осколки глиняных плошек вперемешку с кусками жареного мяса, которые жадно, но с оглядкой на хозяина и, поджав хвосты, заглатывали собаки.

Сам Нискиня, здоровый мужик в простой рубахе и портах, восседал на лавке за столом, тяжело дышал и, попеременно то тряс кудлатой головой, то стучал огромным кулачищем по столу. Уцелевшая посуда жалобно дзвенькала, подпрыгивала и медленно-медленно продвигалась к краю в надежде спастись. Лицо князя от напряжения багровело, глаза, если б могли, как в сказке, кинули пару молний и испепелили нарушителя спокойствия, а пока Нискиня, лишь на манер взбесившегося быка, раздувал ноздри и скрипел зубами от собственного бессилия. Немощью и причиной гнева была женщина, которую ни ударить, ни убить, он не смел, не мог да, собственно, и не хотел. Вот и выплескивал злость в крике и воздушном помахивании кулаками.

– Вот же дура!.. Ты понимаешь, что натворила?! Нет! Не понимаешь! Я тебя с дочерью пригрел, принял, как положено… А ты мне та-а-кую свинью подложила! Нет, не мне, ты на корню сгубила дщерь!.. Вот где она?!

Распекаемая князем женщина безмолвно стояла перед ним в центре палаты. Темно-синее покрывало из шерстяной ткани полностью укутывало ее до пят. На опущенной голове вился тонкой змейкой золотой обод, что не давал ткани упасть и удерживал изящно и равномерно расположенные складки. От обода, прикрывая виски и уши, свисали три ряда золотых колец, украшенных крупным жемчугом и изумрудами. Женщина спокойно выдерживала крики и гнев князя и лишь беззвучно шевелила губами. Тонкие пальцы нервно перебирали жемчужные длинные бусы с брелком – крупным золотым крестом.

– Все своему распятому молишься, дура?! Одну за другой глупости сотворяешь, да так споро, что лишь баба быстрее караваи в печь кидает!.. Помог тебе твой бог?

– Помог, Нискинюшка, помог, – женщина подняла голову и взглянула на князя ярко-синими глазами, – Он всем помогает. И мне помог: кров найти, защиту, – голос ее был тих, но постепенно потерял смиренные ноты и приобрел суровость, – Только ты не ори, как телок на заклании, забыл что ли, с кем разговор ведешь?! Я тебе не простая девка со двора, я род свой от самого Кия веду, и отец мой был Киеву князь!.. Нет у тебя права на меня голос повышать… Или забыл, что я – дщерь Аскольда Зверя?!

– У-у-у! – князь древлян потряс кулаком и резко опустил его на стол, – Жулье ты ро-о-оме-ей-ско-о-е! Э-э-эх! Так и норовишь обхитрить!

– Мне не ведомо, где уж ты жульничество узрел, Нискинюшка. Не лгала тебе, не обманывала. Богом клянусь! И ромейкой меня не обзывай, нет во мне той крови, не греши супротив правды-то, – встрепенулась на мгновение, но вновь сникла, опустила голову женщина. Глаза подернулись слезами, пара их пробежала и скатилась прозрачными горошинами на пол.

Было с чего горевать.

Совсем юной отправил ее отец – киевский князь Аскольд Зверь в Константинополь, чтобы скрепить союз с Царьградом. Сам батюшка принял новую веру – христианство, да и дочь крестил, выбрав чудное ей имя Евпраксия. Как же завидовали бывшей Прекрасе подружки – новый, неведомый, богатый мир узрит! Муж – родственник императора, не так чтоб молодой, но и не старый, по рассказам настоящий воин… Дом с полами из мраморных плит и воздушными террасами в виноградных лозах, вид на залив, сады вокруг… Злато, богатства несметные… Чисто сказки нянек…

Мечты девичьи оказались разрушены сразу по приезду. Обвенчали новоявленную Евпраксию и… забыли про нее, поселив в доме на берегу моря. Мужа своего она видела редко. Все дела государственные. Но долг перед семьей исполняла – исправно рожая деток, первые четыре года. Из детей выжила только старшая девочка, может быть, потому и пропал интерес к ней, да она не противилась – здоровьем не блистала, особой любви не питала – нашла себе утешение. И не волновал ее вопрос: кто же она здесь, в далеком и чужом, поначалу, краю – нелюбимая жена или заложница государственных интересов. Выходила из дому лишь на рынок да в церковь святой Богородицы во Влахерне. Но привыкла. Молитвой утешалась – неожиданно с радостью поняв и приняв теперь в сердце христианскую веру, и радость испытывала при мысли, что никто уединение не нарушает, совсем как в монастырях, где любовь, мысли и душу отдают Богу.

Тихая благодать закончилось внезапно. Евпраксия и не поняла сначала, что за шум и суета поздним вечером в ее одиноком доме. Босая, в длинной рубашке, прижимая перепуганную дочь Елену, она рассматривала со страхом мужчину и с трудом узнавала в нем мужа, все такого же безразличного и чужого.

Выгнав из покоев слуг и дочь, супруг налил себе в чашу вина, присел к столу и заговорил так, что и перечить не было смысла. Суть сказанного до Евпраксии доходила с трудом: идут перемены во власти, много врагов, могут использовать его семью, чтобы заставить уступить политическим притязаниям. Он не хочет потерять семью, но временно укрыть должен. А еще, все может пойти так, что ему самому придется бежать из Царьграда, если его партия проиграет. И только она тогда останется его единственным спасением. Поэтому она с дочерью немедленно отплывает в

Киев…

Ей нельзя оставаться в империи…

И не знала Евпраксия радоваться ли ей, что домой едет, а как же воскресные службы? Как же праздники, такие светлые, проникнутые таинством службы, что при выходе из церкви словно покрывало благодати накрывает? Как все это бросить?!

«О, Господи! Прости неразумную! Елена! Она, прежде всего, в опасности!» – спохватилась Евпраксия и не подумав перечить решению мужа. Местные порядки знала – семью предателя казнят; в лучшем случае ее с дочерью в монастырь отправят. Она-то с радостью примет долю монахини, а вот дочь… Рано. Ни любви, ни материнства не познала, да и единственная она у нее, у деда, к которому отправится придется.

– Как скажешь, так и сделаю, – смиренно склонила голову, даже не посмотрев на супруга – не видела годами, а сейчас чего глазеть? Были чужими и остались, но решила уточнить: – Когда нам уезжать?

– Корабль готов, сегодня поутру и отправитесь. Слуги уже собирают ваши вещи.

– Нужно взять побольше теплых, – воспоминания о зимах, которых не знала пятнадцать лет, вдруг всплыли в голове, оттеснив все сказанное мужем.

– Я знаю, слугам приказал, они соберут, – супруг опрокинул бокал, поставил его на стол и замер. Он все решил, все подготовил. Тонкая фигурка жены не вызывала обычного плотского желания, но мысль, что в ней может оказаться единственное его спасение, при проигрыше, назойливо билась и требовала что-то сделать еще. Не чужие же люди! Переламывая себя, он подошел к ней, привычным жестом поднял голову за подбородок. Теперь бы поцелуем завершить прощание, но не смог. Лишь в глаза заглянул, испуганные и робкие. Прижать женщину-монахиню у него хватило сил. Погладил по спине, утешая и оторвал ее от себя:

– Прощай! Иди, собирай Елену. Как все решиться – вызову.

Евпраксия вздохнула облегченно, послушно кивнула и, машинально перебирая четки, направилась из комнаты.

«Какое счастье! Не согрешила!»

«Какое счастье! Ни слез, ни горечи. Правду доносили – совсем уж монахиней стала! Мне и на руку: если выживет – в монастырь уйдет, я свободным буду, если сгинут – тоже не помеха!»

Не знала Евпраксия, что отправляют ее домой, а дома-то и нет! Новый теперь у Киева правитель – Ольх! Нет Аскольда Зверя в живых – обманом убит новым князем…

Узнала она это вовремя, не доехав до Киева совсем чуть, просто повезло. Остановились на ночлег, а хозяин, видя, что они ромейцы, потчевал не только ужином, но и новостями. Внутри все задрожало, сердце холодом окатила волна. Едва смогла сдержаться и ничем не выдать себя. Утром ни свет ни заря встали и объехали столицу, направив возки в сторону древлянской земли. Киев увидела издалека. Но не было больше радости в сердце. Чужим оказалось все вокруг. Новый путь был безопасней, они уехали с земель князя киевского, а путь теперь их лежал в храм Макоши. Только там был шанс укрыться. Но не спешила Евпраксия туда, заехала к Нискине – древлянскому правителю, чтобы обдумать, как дальше быть – может, и там ее не примут. А может и дочь отберут… И вместо светлых, выложенных цветной мозаикой окон храмов Царьграда увидит она лишь деревянные стены или каменные в своей темнице. Потому что к Макоши уходят, но никто не возвращается. Так случилось давным-давно и с ее матерью – Дира ушла и не вернулась. Случилось это, едва отец крестился сам, а затем ее – Евпраксию в христианскую веру обратил. И боялась она пуще нового князя в Киеве этой встречи! Знала, что мать, если жива, не простит ей веры в Христа. Потому и поехала сначала в Искоростень.

Горемычной князь Нискиня показался добрым простаком, и гостеприимным хозяином, долгие беседы вечерами водил, она и купилась. Возрадовалась, думала поначалу, что Бог ее направил древлянам правду о христианстве принести, от язычества освободить. Видать возгордилась. Да не тут-то было.

Князь древлян оказался крепким орешком, такой и белке не угрызть. Свою выгоду он как волк учуял сразу, едва изгнанница на пороге появилась. Долго не тянул, выложил сразу – Елену за сына своего Мала сватать начал, с приглядкой на Киевский престол.

И поняла Евпраксия, что пора из древлянской земли бежать. Откажет прямо, так силком Елену заставят в неравный брак вступить. И не так высок Нискиня, чтобы в случае беды смог бы мужу помощь оказать. Но больше всего устрашало Евпраксию, что Елена станет женой язычника. Нет, не позволит она дочери-христианке от веры святой отречься!

Сговорилась она с мужичком по имени Хвост, который крутился на подворье, чтобы указал в путь храм Макоши, к поляницам и берегиням: там леса глухие, да и с бабами мало кто воевать хочет. Всегда так было, потому что ни чести, ни славы победа не принесет. А уж прислужниц Макоши и тем паче – обходят стороной, если без надобности. Евпраксия, ожидая проводника в те края, тянула до последнего, не отказывала Нискине, но и не соглашалась, все верой новой прикрывалась, уговаривала Мала крестить, выжидала удобного случая. А наступил – уехала на двух возах, молясь о спасении души своей и дочери.

Только недалече от Искоростеня при первой же остановке в поселении домов на пять напали тати. С дрожью вспоминала Евпраксия, как, не успев сойти следом за Еленой, услышала шум. Сразу всадники налетели и рассыпались по дворам, размахивая мечами и копьями, конями топча выскакивающих из дома жителей. У нее на глазах один такой и сшиб Елену… Дочь едва успела нож достать, да повалилась на обочину. Свой крик и то, как подбитой птицей бросилась она к телу – помнила. Помнила, что добежать не успела – накрыло темное покрывало, и свет померк.

Очнулась на телеге во дворе Нискини, кругом плачь да крик стоит, что только княжий голос перекрыть смог:

– Как мертва?! Какие тати?!

Попону, что прикрывала Евпраксию с головой, откинул, она и вздохнуть смогла.

– Жива! – толи огорченно, толи с насмешкой произнес Нискиня, – Дышит! Чего ей сделается – распятый чай уберег! Где Елена?!

Евпраксия и сама хотела бы знать, да боялась услышать недобрую весть. Осторожно, с помощью своих сползла с телеги и прислушалась, как князю докладывали.

– Нам дозор княжича Игоря отбиться от татей помог… Порешили они татей. Стали искать госпожу и дочь ее. Елену мы не нашли. Госпожа не дышала, мы думали – померла, вот сюда и вернулись…

– Эх-х! Видишь, чем обернулось-то?! Срочно вернитесь, обыщите каждый куст, бестолочи! – зло прошипел Нискиня, махнул огорченно рукой и в дом пошел.

Евпраксия прикрыла глаза – и голова кружилась, и свет стал не мил, и слезы удержать хотела. Подавив вздох, пошла следом за князем, замешкалась на крыльце, сурово глянула на слуг:

– Кто осматривал? Езжайте с людьми князя. Живую, мертвую, а Елену привезите!

Люди вернулись на следующий день. Евпраксия, которая всю ночь не сомкнула глаз и молилась у икон, едва нашла в себе силы выйти. Нискиня уже допросил людей.

Злой, весь аж трясся. Сквозь зубы, но слова вернувшихся, передал:

– Никого они не нашли. Люди сказали, что когда трупы собирать стали, один дышал – это и была твоя Елена. Тут же княжичу доложили. Он и решил ее к Макоши отвезти. Сам, ты слышишь, женщина, он сам отвез твою дочь в храм! А что как дознается кто она?! Думаешь у князя Ольха нет глаз и ушей?! Не знает он, кто в моем доме гостевал?! Если выживет Елена, уж и не знаю, как ее возвернуть…

– Только бы выжила… – прошептала Евпраксия, наказав себе, что немедленно отправит своей матери Дире весть. Да будет ли толк?!

Теперь вот стоит, слезы унижения глотает, и нет им конца.

Кап…

Кап…

Прохладные, мокрые точки, легкие и невесомые, в разнобой упав на кожу, неожиданно причинили боль.

Стремительную.

Оглушающую.

Боль проникла в мозг, разбудив и вынудив осознать себя и сделать слабую попытку соотнести пространство, время и вспомнить, почему так больно от простых капель, упавших на щеку.

"Капли какие-то странные", – мелькнула первая здравая мысль, она ухватилась за нее, постаралась развить поскорее, чтобы сознание опять не ухнуло в темноту.

"Это не дождь…" – все, что ей удалось определить до закрутившегося водоворота проснувшейся памяти. Она, словно насмехаясь, яркими вспышками продемонстрировала короткие эпизоды, вырвав их из упорядоченных временных отрезков и перетасовав по своему разумению.

Знакомое лицо мужчины, который наклонился над нею и занес кулак, чтобы ударить. Она успела рассмотреть каждую волосинку на толстых пальцах с наколками… Вспомнила и восстановила движение тяжелого удара, после которого погрузилась в темноту…

"Кто он?! Почему?" – моментально возникли вопросы, но их смели новые эпизоды услужливой памяти.

Мужчина в милицейской форме, с погонами майора. Сидит в кабинете за обшарпанным столом и что-то резкое выговаривает ей… Она тоже в форме, но рассмотреть свои погоны не успевает. Мужчина встает и подходит к ней. Она ощущает его гнев и тревогу, и непонятное, близкое, очень ощутимое чувство надежности и родства – майор протягивает руку и заправляет ей за ухо выбившуюся прядь светлых волос.

– Я все равно всегда буду любить вас с Наташкой, Ольга!..

Да, все правильно, она – Ольга, ей двадцать четыре года, ее мама – учитель русского языка и литературы, а отец – майор милиции, еще в их семье есть сестра Наталья – ученица выпускного класса.

Но как же мало она вспомнила…Как же мало это ей дало, да и дало ли? Собственное имя. Родственников. Но их нет рядом. Она интуитивно ощущала отсутствие знакомых запахов – только сырость и хвойные ароматы; не витали, как их там – незримые флюиды родства, которые ощущает любой человек, когда рядом близкие. Откуда запах сырой хвои?.. Да и вообще – в сознании ли она? Судя по "рваному", дерганому покачиванию, а она его чувствует – да. С нею случилась беда и ее куда-то несут. Почему несут? В скорой помощи сломались все каталки?..

Снова всполох света обрывает нить вопросов. Из темноты услужливо выплывает новая картинка из жизни до непонятного удара, погрузившего ее в темноту.

– Сдала? – спросила женщина строго. Это ее мать? Стоит на пороге и сверлит ее взглядом, входная дверь распахнута. Она оббита для защиты от сквозняков дерматином, стареньким, местами облупившимся, а кое-где и вовсе с проплешинами, из которых выглядывали, ставшие когда-то ненужными, детские вещи. Строгий вид женщины не отталкивает, а пробуждает нежность, терпение, непонятное чувство весьма далекой вины.

"За что?" – ей нестерпимо хочется немедленно получить ответ на этот вопрос, потому что чувство любви к женщине пробивается сквозь зыбкую память, врывается и требует от Ольги нежности и терпения…

– Отменили, перенесли на субботу, – не поднимая глаз, она – Ольга скидывает кроссовки и ставит аккуратно на колошницу, гадая, удалось скрыть радость или нет: к сдаче экзамена по старославянскому не была готова, и ее необычайно обрадовало благоприятное стечение обстоятельств – три дополнительных дня на подготовку – можно только и мечтать.

Ольга тут же переживает свои тогдашние ощущения радости и облегчения. Вихрем проносится информация, очень напоминая баннеры на мониторе, когда всплывают слова старославянского языка, что она успела выучить.

В квартире прохладно (совсем как сейчас) – отопительные батареи уже не греют, а весна затянулась. С интересом Ольга, нынешняя, рассматривает обои на стенах: старенькие в мелкий рисунок из незабудок и ромашек, выцвели местами, но, как и запахи квартиры – привычно родные и знакомые.

… Елена Николаевна!

Да, именно так зовут ее мать, что кутается в бордовый махровый халат, постоянно запахивая его на груди, строго поглядывая на дочь.

– Повезло, спасибо случаю – не опозорила, – женщина направляется в маленькую кухню, – Иди чай пить и садись зубрить, но успеешь ли? Сколько раз тебе говорила: увольняйся!

– Зачем напоминаешь? Я уволилась, не отпускали меня, – присаживаясь к столу на скрипнувшую табуретку, Ольга слышит свой голос, он тихий, в нем слышаться нотки робости.

– Нечего было тянуть с увольнением! Сама же передумала, когда…

– Мамочка, достаточно, прости, – она внезапно перебивает Елену Николаевну, – Не нужно снова ничего повторять, мы же не на уроке? За три дня я все выучу. Если на то пошло, не получу же я "пару"! Я читала, учила!

– "Уд" мне тоже не нужен, в доме столько книг, просто в голове не укладывается твое легкомысленное отношение к учебе! И не говори мне, что виною твоя работа! Еще год назад решила уйти, сама сказала – не твое!

– Можно подумать, что быть училкой ее! – в дверях возникла девушка, и Ольга поняла, узнала – Наташа, ее сестра, – Когда вы обе глаза откроете? Хоть в зеркало глянете? Сейчас рулит – внешность!

– Наташа! – попыталась оборвать младшую дочь Елена Николаевна. Девушка фыркнула, чем вызвала оскорбленное поджатие тонких губ матери.

– Что "Наташа"? То папашка все мечтал из девочки сделать мальчика, запинал ее в эту дурацкую школу милиции: чтобы продолжилась славная династия ментов, а чем славную-то? – продолжало невозмутимо вещать молодое поколение, щедро намазывая малиновое варенье на кусок булки, – Сколько раз у Оли были синяки? А переломы? А вы оба твердили – терпи, это нужно в профессии, терпи – это здоровье! Ну, получила она мастера спорта, теперь для чего ей это? Стоило папашке слинять к молодой жене, и ты, мамуля, решила все перекрутить – пусть дочь из цветника женихов ступает в бабий монастырь – школу, продолжает теперь уже твое дело! Нельзя ж губить фамильный интеллект! И с чего вы взяли, что только высшее образование его подтверждает? Не понимаю.

– Сейчас же прекрати! Откуда в тебе столько язвительности, Наталья?!

– Это правда-матка, – внеочередная порция варенья отправилась в рот, девочка проглотила и улыбнулась очаровательной улыбкой.

– Немедленно прекрати использовать слэнг, он безобразен!

– Мамуля, я-то запросто прекращу, ты бы Олю не пилила, я еще маленькая, а она давно уж замуж должна идти!

– Пусть получит высшее образование и идет куда хочет!

– А почему не сразу? Годы-то уходят, потом будет поздно, мамуля, пусть сейчас идет. В школе женихов нет, а уж если в полиции она их не нашла, то дело вообще – труба. Пусть лучше идет на подиум, а что? Она же вылитая модель: рост, размеры: девяносто-шестьдесят-девяносто, ни жиринки, одни мышцы, а внешность – чисто славянская песня! На подиуме и мир увидит из окошка лимузина и денег заработает кучу, – Наталья мечтательно взглянула на сестру, потом на стены в старых обоях, – На ремонт уж точняк заработает! Пока имеет товарный вид, нужно жизнь менять! Я вот паспорт получу – сразу пойду!

– Наталья! Как ты можешь?! Никуда ты не пойдешь!..

Итак, она – студентка…Судя по всему филфака, если верить словам сестры. Точно! А экзамен, который был перенесен – старославянский язык… Честно говоря, засада, выражаясь современным языком молодежи. Суть понимаешь, а с ходу дословный перевод с современного и не сделаешь – чудно выходит.

Лицо болит, потому что какой-то урод ее ударил. За что? Ольга никак не могла вспомнить, кто он, но была уверена – не жених – слишком несимпатичен, да и наколки на пальцах больше намекали на прошлую работу в полиции, а не о нежных чувствах.

"Надо ж так вырубить, что память отшибло!"

Появилось желание поднять руку и провести, дотронуться до лица, но отсутствовали силы. К тому же попытка вызвала во всем теле новую боль и ощущение раздавленности каждой мышцы. Воспоминания отступили, но настойчиво бился вопрос – куда ее несут? И почему несут так долго? Да на весьма странных носилках.

Ольга, не открывая глаз, она ощущала, что лицо заплыло, шевельнула рукой и обнаружила: бортик носилок высокий и не передает пластмассовую или металлическую прохладу. Он мягкий и с густым ворсом, теперь понятно, что дарит тепло всему телу. Очень странные носилки! Нужно открыть глаза, но, сделав первую попытку разлепить веки, она тут же отказалась – новый приступ боли, оглушив темной волной, кинул ее в забытье.

Она шла по пустому в утреннее время двору, где пестрели разбросанные детские горки с лесенками, и повторяла про себя старославянскую премудрость. Темным пятном выделялся арочный проход с далекой кованой решеткой и открытой калиткой. Ольга вспомнила, что ей всегда нравилось наследие дореволюционного строительства, придававшее очарование их дворику. Но неделю назад коммунальщики привезли песок и мешки с цементом для ремонта парадного, все это двумя кучками располагалось по обе стороны от калитки и портило привычный вид. Вот и прохладная тень туннеля, и, как всегда, здесь веет сквознячком… Только память заставила вдруг напрячься, отмести спряжения со склонениями и оглядеться; забилась, застучала молотками внутри, вынуждая интуитивные предчувствия беды встрепенуться, звякнуть медными трубами, словно давая ей шанс предотвратить неминуемую катастрофу и переиграть все заново.

Из проема, ведущего в каморку, где давным-давно размещался привратник, а теперь дворник дядя Петя хранил метелки, совки, мешки для мусора, на Ольгу налетел мужчина.

Без извинений, ругнувшись сквозь зубы, незнакомец быстро пошел к калитке. Ольга восстановила равновесие, сделала шаг к проему, ведущему в дворницкую. Дверь была распахнута, на полу в неестественной позе, подогнув правую ногу, сидел седой старик. В его груди торчал нож.

– Стоять! – выкрикнула Ольга незнакомцу, который вышагивал к калитке, и рванула за ним. Наблюдая за происходящим сейчас, она согласилась с любимой фразой отца: "Ментов бывших не бывает".

Сбросить туфли на неудобных шпильках – мгновение. Мужчина не успел сделать и пары шагов.

"Не уйдет!" – понеслась вслед босиком Ольга.

Оценить шансы на успех – секунда: мужчина невысокого роста, хлипкой, даже через-чур, конституции, немного прихрамывает и слегка приволакивает левую ногу. Значит – бить по ней и резко, со всей силы.

"Я ж босая, как бить?!." – слегка затормозила Ольга.

Что-то знакомое мелькнуло в облике мужчины.

Хромота на левую ногу?..

"Кто это может быть? Веселый?.. Пашка-динамит?.. Кощей?" – быстро пронеслась картотека преступников, с кем пришлось столкнуться по работе.

– Стоять!.. Полиция!.. – вырвались у Ольги знакомые слова, когда до предполагаемого преступника оставалось пять больших прыжков, а сам он протянул руку и взялся за калитку.

Незнакомец оглянулся, и она узнала знакомые черты – так и есть – Кощей!

"Сбежал!"

Раздумывать? – Нет времени!

Ольга размахнулась тяжелой сумкой с книгами и швырнула ее, направив Кощею под колени. Сумка выполнила предназначение. Ноги от резкого и тяжелого удара у мужчины подогнулись, а тут и Ольга налетела. Захват. Вывернула правую руку и "дожала", вынудив Кощея согнуться и плюхнуться на колени.

– Убивают! Помогите! – Кощей заорал, да еще и баском с переливами.

Ольга усилила давление, Кощей замолк.

"Как же мобильник вытащить?!"

Пришлось коленом нажать на спину.

Кощей издал звук, больше похожий на рычание, чем возмущенный выдох, носом уткнулся в песок, но тут же повернул голову:

– Беспредел! – просипел и закашлялся мужчина.

– Молчи! – Ольга удобно устроилась у него на спине, полностью придавив его весом тела и полезла в карман юбки за мобильным. Воспользовавшись быстрым набором, она послала гудок первому из бывших сослуживцев – Сергею Ивасько.

– Сережа… Это Ольга Северова… Убийство. Пришли срочно наряд, я в парадном задержала Кощея… Да по моему адресу!..

Она все сделала правильно.

Оставалось сидеть на костлявой спине предполагаемого преступника и ждать наряд, который мог приехать через минут семь-десять, не больше – отделение полиции, где раньше работала Ольга, находилось через квартал.

Тень арки и кованая решетка скрывала Ольгу с Кощеем от взглядов любопытных, что было кстати – никто не подойдет и ей оставалось только улавливать пыхтение Кощея и предупреждать его потуги к освобождению.

Ольга опустила мобильный в карман и развязала узел на поясе. Ловко вывернув вторую руку Кощея, она закрутила и связала.

"Вот так надежнее!"

Неожиданный шорох сзади.

Инстинктивно Ольга отклонилась в сторону, это спасло ее от летящего мимо кирпича…

Темный силуэт мужчины, бросившегося на нее и повалившего на асфальт. Незнакомец захватил в кучу пышные оборки блузки и воротник пиджака Ольги, и с силой стукнул девушку оземь.

Ольга почувствовала одновременную боль от удара головой и резкую, режущую на шее от золотой цепочки. Последнее, что нарисовала ей услужливая память – блеснувший в кулаке нападавшего на разорванной цепочке золотой крестик…

"Это же память…" – Ольга не успела додумать мысль, как ее вырубил следующий удар в лицо…

Периодические пробуждения больше напоминали кинопленку с прыжком со скалы в глубокое море. Море оглушало и топило в непонятных звуках, ощущениях. Ее тело все также равномерно покачивалось на странных носилках с мехом вместо простыни и не могло пошевелиться или открыть глаза. Тело и Ольга как бы сосуществовали раздельно, не стремясь к воссоединению. Ко всем неудобствам, в минуты просветления, добавился навязчивый бред, как она считала – постоянно слышались отдельные фразы и слова: то знакомые старославянские, то совершенно непонятные.

"Конечно же! Мой мозг повторяет зазубренное, явно от нечего делать" – так думала Ольга, услышав что-либо и пытаясь перевести. Слов было иногда так много, говорило непонятное количество людей, и процесс перевода утомлял и пугал. Фразы произносились и рядом, и вдалеке, причем настолько навязчиво реально, что она порою отказывалась представлять это фантазией больного воображения.

Настойчиво билась мысль: почему она не всегда понимает, о чем говорят, почему все время всплывает некая абракадабра, которую ей приходиться переводить – это же абсурд!

Когда она просила пить, прошептав или облизнув пересохшие губы, шаткое равновесие в сознании вновь нарушалось при прикосновении емкости с водой. Именно так – "емкости", потому что отсутствовали привычные вкусовые ощущения, будь это с пластиковым или граненым стаканчиком, или обычной домашней кружкой. Не тот вкус! И здесь уже была реальность, которую она не могла пощупать, увидеть, осознать – емкость была деревянной… иногда глиняной… Понимание несоответствия болью неслись бурной рекой в мозг, и Ольга снова впадала в беспамятство.

Очередное пробуждение – новые звуки, точнее их полное отсутствие – тишина. Ласковое тепло откуда-то сверху и яркий свет, что пробивается сквозь закрытые веки и тряпицу. Именно тряпицу, а не марлю, которая была б мягче в намоченном состоянии и более к месту в любой больнице.

"Что же происходит в конце-концов?!. Меня никуда уже не несут, тряпка закрывает лицо. Ждать, когда ко мне подойдет медсестра или санитарка и показать, что я уже способна понимать и осознавать действительность? Попытаться ускорить? Может попросить пить?"

– Пить… – тихо, потом громче, – Дайте мне пить!

Ответом была тишина.

"Ладно, кричать все равно нет сил, да и смысла. Кто-нибудь, когда-нибудь, но появится!" – с этой мыслью, лишь бы не поддаваться панике, успокаивая себя, что компресс на лице скоро высохнет и потеряет эффект, а значит к ней подойдут его сменить, Ольга задремала, впервые без мельтешащих картинок из услужливой памяти.

Шаркающие шаги и стук посуды разбудили Ольгу. Тряпица на лице высохла, и кто-то осторожно ее снял.

"Сейчас я все увижу!"

Попытка открыть глаза не удалась. Но движение век и мимику на лице Ольги заметили; девушка услышала радостный возглас и удаляющийся топот… босых ног.

"Вот тебе и раз!" – ее не удивило, что неизвестный человек убежал. Это было понятно – позвать врача, медсестру, но почему босиком?!! В больницах ввели новые правила?! И звук, глухой, не как по линолеуму… или крашеным доскам. Да и какие доски могут быть в больнице? Там плиты, кафель, если не ради стерильности, то для простоты уборки.

"Где же я?" – и тут на Ольгу нахлынул настоящий страх, совсем как у животного, загнанного охотниками: обездвиженная, ничего не видящая. Волнами накатывалась и пробуждала к действию паника. Через боль, через невозможность пошевелиться, через страх.

Она сможет!

Она переселит себя!

Нужно только рывком подняться и сбросить с лица дурацкую тряпку!

– Раз-два-три! – скомандовала себе Ольга, попыталась сесть и провалилась в темноту от боли.

Бормотание совершенно непонятных слов, практически над нею, и ласковое касание лба, век, носа, губ привели Ольгу в чувство. Кто-то притрагивался к ее лицу, а оно не отзывалось болью!

Первое инстинктивное желание – видеть!

И вот веки тревожно затрепетали, и в узкую щелочку она наконец-то взглянула на мир.

Сначала проступили очертания склоненного силуэта в странной островерхой шапочке с длинными "ушами", потом Ольга смогла рассмотреть детали и черты лица – женщина оказалась красивой, легкие морщинки у глаз не портили и не старили ее. Светлые волосы замысловатыми скрученными прядями, вперемешку с бусами были убраны назад и спрятаны под смешную шапочку.

"Лет тридцать пять – сорок" – прикинула она возраст.

Незнакомка сидела рядом на кровати, и Ольгу удивила ее странная одежда: белая рубашка вышита по вороту красным орнаментом и полностью завешена на груди крупными бусами синего цвета, совсем удивила жилетка из серебристых кругляков.

"Тяжесть-то какая…"

Шапочка действительно имела место – "стилизованный шлем" в таких же бляшках из серебряного металла. Ольга внимательно рассматривала ее, отмечая детали и без всякого смущения.

"Ничего себе персонаж… Ни на санитарку, ни на медсестру никак не тянет! Я сплю?" – оставалось проверить, и Ольга дотронулась до руки незнакомки, чтобы понять, не спит ли снова. Она почувствовала кожу, мягкую… исходящее живое тепло…

"Реал!"

– А-а-а… – это все, что смогла вымолвить Ольга после своих исследований, сфокусировав взгляд на незнакомке.

"Как я попала на маскарад? Новый год совсем не сегодня!" – подумала Ольга, таращась на неизвестную женщину, а та никак не выражала удивления, сидела и улыбалась ей, словно старой знакомой. Умиротворенно так, без каких-либо внешних проявлений эмоций, как будто всегда знала ее.

"Возьми себя в руки! Задай нормальный традиционно-нейтральный вопрос"

– Где я? Кто Вы? – удалось выдавить из себя целых два.

В ответ мелодичным и тихим голосом женщина произнесла длинную фразу, из которой Ольга выудила всего несколько знакомых слов: "бой" и "ранение", да еще имя – Елена было повторено дважды, в разных вариациях и с легкими поклонами головы. Причем длинные ушки шлема, состоящие из скрепленных бляшек, издавали мелодичное позвякивание.

Путем вычислений и выстраиваний логической цепочки, Ольга поняла: ее принимают за Елену.

"Елена? Имя греческое… Стоп! Я не помню такой ни княгини ни боярыни… Да ну?.. Нет, не помню!"

Стремясь внести ясность, Ольга рискнула шевельнуться, поднесла руку и положила ее на грудь, мгновение замешкалась, но все же решилась:

– Я – Ольга.

Удивление мелькнуло в глазах незнакомки, затем зажегся огонек недоверия в темно-синих глазах. Женщина повторила жест Ольги – поднесла к своей груди руку и четко произнесла:

– Нет. Я – Любава. Ты – Елена, дщерь Прекрасы, дочери князя Аскольда Зверя, что в Киеве сидел, да Ольх его убил.

Мысленный процесс по полученной информации явно тормозил. Повторив шепотом имена, вспомнив кусок истории, Ольге захотелось выпасть из этой реальности, которую она не хотела признавать.

Куда?!

Да куда угодно, может там будет лучше? А еще фантастикой и беллетристикой называют романы про попаданцев! Вот как выпутываться?!

"Чур меня! Чур!!! Ольх – Вещий Олег что ли? Аскольд Зверь кто? Аскольд и Дир?! Мама, не горюй! Ой, мамочка, забери меня обратно! Меня разыгрывают. А если нет? Так, если я попала в руки странных сумасшедших, то просто нужно выжить и притворится, согласиться со всем, что мне говорить будут. Меня принимают за княжну, а куда она делась? Что-то говорили о бое, но… Получается, девушка погибла? А мы или почему-то похожи, что меня за нее принимают, или… Любава и ее люди никогда не видели настоящей Елены. И потом, не помню я никакой Елены во времена князя Олега! А с чего я вообще взяла, Любава назвала его Ольхом, а не Олегом… Но я не собираюсь никого обманывать! Вот еще! А что будет, если таинственная княжна Елена жива и появится здесь? За обман меня и побьют, а то и… Ну нет, точно – фантастика!" – дальше представить, что с нею сделают, Ольга не стала. Она допустила мысль, что ее случайно кто-то подобрал в подворотне до приезда скорой помощи. Что люди, то есть странная Любава живет где-то вдали от цивилизации, и она, Ольга, ей для чего-то нужна. А все сказанное – вымысел, только чтобы ее еще больше запутать и использовать в каком-то криминальном деле.

"Так и только так! Но я не позволю себя использовать. Я не приму это имя. Ничего у злоумышленников не получится"

И Ольга решила настаивать:

– Ты – Любава, я – Ольга Северова.

Женщина смотрела удивленно, потом, видно ей что-то пришло в голову, она радостно кивнула.

– Добро! Новое имя – Ольха Северная!

У высокого крыльца топтался с виду неприметный мужичок с взлохмаченной бороденкой. В скромной рубахе с затертым и грязноватым воротом, в полотняных портах и стоптанных поршнях, нечищеных и в пятнах от засохшей земли, он ничем не отличался от жителей Киева. Неприглядный вид вызывал чувство презрения на лицах стражи, которые, едва он делал шаг к крыльцу, тут же сдвигали копья, преграждая дорогу внутрь дворца князя.

– Доложите воеводе Бериславу, что Хвост дожидается… Или пропустите, сам его найду, – канючил мужичок каждый раз, так и не рискнув сделать решительный шаг на нижнюю ступеньку крыльца.

– П-шел отсель, – лениво бросал кто-нибудь из стражей, вынуждая мужичка отступать, делать новый круг, и, набравшись храбрости, вновь подходить.

– Ну надоел, чисто муха на пиру! – рассердился один из стражей и сделал шаг к настырному просителю, направив в него копье.

Но тот внезапно преобразился, смешно подбоченился, невзирая на рост – малый, по сравнению с гриднем, и вдруг изменил поведение. Мужичок птицей взлетел на крыльцо и грозно рявкнул:

– Вот увижу воеводу и нажалуюсь ему на леность вашу! Столько времени служивого человека на пороге держите! Взашей прогонит! Мигом!

От такой наглости гридни опешили, смерили надоеду презрительным взглядом и, приняв решение, кивнули друг другу. Один вошел внутрь, а другой перегородил проход, бесцеремонно щитом отпихнув мужичка, но так, в четверть силы, чтобы той самой птицей, что взлетел на крыльцо, ею же его и не покинул.

Мужичок покряхтел-покряхтел, но запротестовать не рискнул, да с крыльца и не ушел. Так и стоял с гордо вздернутой бороденкой, пока на улице не появился ушедший гридень-сторож и воевода.

– Пропустите! – густым басом произнес Берислав и повернул назад, не обращая внимания на Хвоста, мгновенно оживившегося. Он же, подражая воеводе, и ощутив, наконец-то, возможность продемонстрировать важность своей персоны, лебедем проплыл за ним, аккуратно ступая с пятки в стоптанном поршне на остроносый носок.

Едва он скрылся в прохладе теремных переходов, как гридни сначала дружно прыснули в длинные усы, а потом весело расхохотались.

– Жив-здоров, Хвост? С какой новостью пожаловал? – Берислав остановился в первой же нише с узкими бойницами, – С радостными новостями, али как всегда: не нашел, потерял, злато закончилось? – воевода резко повернулся. Мужичок налетел на него, уткнувшись задорным носом-пуговкой в шелковый кафтан, под которым оказалась скрыта кольчуга.

– С хорошей новостью, воевода! – радостно заулыбался Хвост, потирая слегка ушибленный нос, отчего пуговка раскраснелась.

Берислав усмехнулся, но говорить ничего не стал, махнул рукой и направился вглубь княжьего дворца. Хвост попытался засеменить следом, но шагал воевода в соответствии своему высокому росту: размашисто и быстро. Пришлось мужичонке периодически переходить на бег, чтобы не отставать. Он попытался было рассматривать палаты – много дивного выставлено вдоль стен увидел, не одни дубовые лавки и сундуки резные, да испугался, что потеряется, ведь воевода шел, не оглядываясь, а челяди-то, челяди сновало туда-сюда много.

Наконец Берислав остановился у какой-то высокой резной двери из дуба и новыми стражниками, повернулся к Хвосту.

– Сядь и жди. Заняты пока. Позову. А вы пропустите, как кликну, – глянул на стражников воевода и вошел в палаты.

Хвост успел увидеть несколько воинов, в богатых одеждах. Да таких, что аж сердце кольнуло от зависти: шелковые кафтаны, броши из золота, сапоги алели, прям глазам больно. И правителя града Киева – Олеха узрел в кресле, на возвышении тот сидел, руку на подлокотник поставил – голову кулаком подпер и на гостей своих смотрел из-под густых бровей.

"Суровый правитель наш", – подумалось Хвосту, а богатое воображение дорисовало незавидную картину – распекает князь Ольх за нерадивость подданных. Вздохнул Хвост и присел на краешек скамьи. Он сначала облокотился о стену, но из-за холода выпрямил спину и начал стражей рассматривать, чтобы время убить, да помечтать, как купит себе новые сафьяновые сапоги и шелковый кафтан, непременно красного шелка, как только заплатят ему за новости.

Совет в княжеских палатах подошел к концу. Едва разошлись, Берислав решил доложить.

– Хвост вернулся.

– Вот как? Веди.

Воевода направился к двери. Князь повернулся к молодому человеку, который сидел на лавке справа от него, что говорило о его высоком и знатном происхождении. Да и одет юноша был намного богаче любого воеводы или гридня: свита синего цвета с зеленой каймой понизу и золотыми зарукавьями, синий плащ – корзно, отороченный золотой широкой лентой и с красной подкладкой, а на ногах – зеленые сафьяновые сапоги.

– Сиди, буйная голова! – остановил его правитель, – Будем думать, как твою ошибку исправлять.

Юноша дернулся, попытался бросить резкое в ответ, но выдержал взгляд и упрек в тоне Олега, лишь поджатые тонкие губы и сверкнувший взгляд говорили, что он не согласен, но стерпит обвинение.

– Я же все объяснил!

– Эх, Игорь, буйный нрав у тебя, не в отца ты пошел, да и не в мать – рассудительными людьми были!

– Я все объяснил! Откуда мне было знать, что это Евпраксия с Еленой?!

– Конечно! Одежду ромейскую не признал?! Никогда не видел?!

Берислав переводил взгляд с правителя на наследника и не знал: идти ему открывать дверь и звать Хвоста; или выйти, чтобы не мешать разговору; или ждать, пока родственники объяснятся между собой. Но весьма хотелось услышать, чего уж от себя скрывать, потому и топтался под дверью, не спеша с решением.

– Моя ошибка – сразу не послал отряд навстречу, как получил сообщение, что такие знатные гости едут. Но ты-то! Своими руками девку к Макоши оттащил!

– Она мальчиком была одета, – сделал слабую попытку оправдаться.

– Одно хорошо: если Евпраксия погибла, с твоих слов все верно, то тут уж легче будет.

– Чем легче?

– Под ногами путаться не будет. А со служительницами Макоши как-нибудь договоримся и заберем девку. Если выживет, оженим тебя, и никто уже рот свой даже в шепоте за углом открыть не посмеет. Крепче любого союза будет. Союзы все лживы, тебя предадут, если будет выгода. Только брак может скрепить союз. Наследники законные, что продолжат твой род!

– Но ведь ты знаешь, что люба мне Забава – дочь твоя! И я ей люб! Почему не дозволяешь нам соединиться?! Какую-то ромейку навязываешь! – Игорь вскочил с лавки и, смутившись от собственной решительности, покраснел, сбился, но набрав воздуха, выпалил быстро, чтобы не успели остановить, прервать.

– Что скажешь, Берислав, долго он еще в чадовой рубахе без портов бегать будет? – хлопнул себя раскрытой ладонью по бедру правитель Киева. И в голосе его было столько разочарования и горечи, что решимость Игоря вмиг спала. Он не скрывал, что ничего не понимает в задумках правителя, опустил голову, тряхнул кудрями.

– Да ты все против меня делаешь!

– Сколько лет прошло, как мы в Киеве на стол сели? Много. А по сей день недовольные не вывелись, что Аскольда слово помнят. Бунта не устраивают, но по углам шепчутся, сговариваются, а мы их вывести-то не можем. Вот тут бы и пригодилась Евпраксиева дщерь Елена, враз бы рты недовольным и прикрыла! Из-за моей ошибки сбежали бабы к древлянскому Нискине, а он свово упустить не позволит. Разумеешь теперь почему тебя женить на Елене нужно?

– Разумею. Но почему Забаву за меня не отдаешь?! Али я не будущий князь?!

– Эк прыткость какая! Ты сначала одну жену обрюхать, потом о второй думать будешь!

– Не хочу потом, – Игорь опустил голову.

– Нет своей головы на плечах – будешь делать, что скажу! Законов наших не помнишь, рассказать – и все одно не поймешь, еще больше дров наломаешь! – махнул рукой князь, – И не спорь боле со мною! Зови своего человека, Берислав!

Воевода подошел к резной двери и приотворил ее. Хвост мышью проскользнул в помещение. Попутно осматриваясь и все примечая.

– Ну, что скажешь, глаза и уши?

– Нашел я женщин.

– Где? Подробного говори!

– Евпраксия вернулась к Нискине, а Елена у Мокоши, в лесах диких.

– Она ж мертвая была, не дышала! – удивился Игорь.

– Значит жива Евпраксия? – князь переглянулся с воеводой.

– Да! Девка побитой оказалась, думали вообще, что мертвая, но шевельнулась. Ведуньи Матери самые сильные… – тихо добавил Хвост, – К ним и потащили княжну… Сам княжич.

– То-то и оно, – кивнул Олег.

– Едва дотащили, чуть дух не испустила, – ответил не Хвост, а Игорь.

– Сможешь туда скрытно подвести? – обратился Олег к мужичку.

– А то! – выпятил тщедушную грудь Хвост, – До самого капища проводил скрытно! Да и княжичу дорога известна. Только… – он вдруг поник. – А лечить кто будет? Ты извини, князь, но твои мастера лучше умеют человека в мешок с костями превратить, чем наоборот. Да и не довезем…

– Нет, князь, нельзя девку обратно, обождать надо… С этими бабами ссориться – весь Киев против себя настроить, – выдохнул Берислав.

– Ступай и будь в городе, кликнем, как решим, – отпустил воевода Хвоста. Тот же в смущении – сапожки сафьяновые – мечта сказочная уплывали вслед за облаками, переступил с ноги на ногу.

– А…

– Завтра приходи поутру, – воевода положил руку на плечо Хвоста, развернул его и подтолкнул к двери.

– Ну что, Игорь, есть мысли кроме как на Забаве жениться? Вижу нет. Значит слушай меня. Поедешь, через несколько дней к храму, дорогу знаешь. Никого не удивит твой приезд – на дорогах неспокойно, да и не простую ты к ним девку привез. А князь, то есть я, беспокоюсь о ней. Она ведь на нашей земле. И будешь наезжать, не часто. Но будешь! – сжал кулак Олег, потому что реакция Игоря на его слова не понравилась, – Хвоста отправь следить, чтобы не умыкнул кто ее, как подлечат, или не сбежала.

Лечение Ольги затягивалось и, похоже, что-то шло не так.

Любава старательно отпаивала подопечную отварами, натирала мазями, но сил девушке не прибавлялось. Она не могла самостоятельно подниматься, сидеть приходилось, подложив жесткие валики из скрученных шкур или набитого душистым сеном мешка. Единственным достижением больной за столь длительное время было "овладение руками" – Ольга самостоятельно брала и держала ложку, чашу; но сильная усталость валила ее обратно; обильный пот, словно после тяжелой работы заливал глаза.

Любава лишь вздыхала и сокрушенно качала головой – она не знала чем еще можно помочь княжне. Когда же терпение лопнуло, и женщина поняла, что не справляется с возложенной на нее миссией, в ясное утро Ольгу переложили на носилки и куда-то понесли. Она испугалась, но на вопрос врачевательница ласково погладила девушку по руке и успокоила, объяснив, что ей нужен совет.

"Консилиум значит" – успокоилась Ольга и решила получить удовольствие – по ее подсчетам она провела в закрытом помещении больше двух месяцев. А тут: яркое, еще не злое по-летнему солнце, воздух с волнующим запахом жизни, да и вообще – простор!

Небольшой отряд очень быстро достиг опушки леса, лишив Ольгу возможности восхищаться увиденным.

Вновь над головою свисали мохнатые лапы елей с шишками, по ним весело скакали шустрые белки. Тропа была не хоженой, путь преграждали завалы или густая паутина, свисавшая седыми кусками размером с одеяло, отчего казалась вековой. Маленький отряд осторожно огибал такие места, не забыв совершить поклон и прошептать:

– Прости, Великая Мать, мы не потревожим…

А Ольга пытливо рылась в остатках памяти, вспоминая пантеон славянских богов, и на ум приходило лишь одно имя – Макоши – Великая Мать, это вызывало трепет и, чего таить, страх от незнания и своей физической беспомощности. Чем дальше уходил маленький отряд от поселения, тем гуще становился лес, первозданная дикая красота вызывала трепетное восхищение силой природы и даже отсутствие летнего солнечного света, который не мог пробиться сквозь густую чащу ветвей, не огорчало.

Путь оказался неблизким: дважды устраивали ночевку, каким-то чудом выходя на места стоянок предыдущих путешественников. Ольгу укладывали под навесом на деревянный настил, заботливо подстелив шкуры. Собрав сушняк, разводили небольшой костер, весело горевший всю ночь и обогревавший путников. А поутру вновь выходили на едва различимую тропу и шли-шли все дальше вглубь девственного леса.

Место, на которое они выбрались, назвать поляной было сложно: скорее проплешина, совершенно лысая, утоптанная, без единого кустика и зеленой травинки-былинки. Что за диво? А вокруг стена леса с густой паутиной. На противоположном конце прямо из земли торчала крыша, крытая таким же седым мхом и еловыми ветвями и что-то напоминающее трубу. Из нее выпускалась белая струйка дыма, витиевато вилась вверх, дробилась, рассекаемая ветками, и терялась в высоте размашистых лап елей.

Ольга пропустила момент, когда появился дивный старик в белой рубахе и широких штанах, собственно, белым у этого персонажа из русских сказок было все: борода ниже пояса, волосы кудлато обрамляли голову и небрежно спускались, спутываясь с длинными пышными усами и бородой, кожа отсвечивала прям лунной прозрачностью, чуть-чуть не сливаясь с одеждой и волосами.

"Ох ты ж! И из какой мы сказки? Это грим?! Не похоже, странно: как такого сохранить в области удалось? Где СМИ? Прохлопали такой сюжет!"

– Здрава будь, Любава, сама и люди твои! – проговорил старик, отвечая на приветствие и поклоны, – Что привело? Раненый? Так я не врачую, сама знаешь, зачем беднягу тащила, мучила?

– Спасибо на добром слове, Добромир! Знаю-знаю, что не лечишь, но тут вот какое дело, – Любава и занятный старец из сказок отошли в сторону большой коряги и зашептались.

Маленький отряд притих, устроились на пеньках давно срубленных деревьев и застланных высохшим мхом. Разговор Любавы с хозяином загадочного места был долгим, закончив, старец медленно поднялся и подошел к Ольге, которая с интересом и без смущения рассматривала "персонаж" вблизи.

– Тащите княжну ко мне, – приказал Добромир. Носильщики засуетились, и Ольгу внесли в землянку.

Уложили ее на широкую лавку у дальней стенки, которая оказалась не земляной, а деревянной, сучковатой и блестела приятным золотистым цветом свежего дерева. Пахло травами, что во множестве висели на стенах и балках, Ольга улыбнулась – обстановка напоминала знакомую картинку из книжек русских сказок, точь-в-точь. Бабы Яги не было, следовало расслабиться и ждать, для чего Любава притащила ее в эти дебри.

– Устраивайтесь на поляне, – велел хозяин носильщикам, – Нечего здесь топтаться!.. Мешаетесь только! Будете нужны – кликну.

Когда они остались одни, старик прошел в угол, скрытый от Ольги очагом, послышался шум, напоминающий лязг замка, затем тихое бормотание, в котором невозможно было разобрать ни слова. Потом раздался звук, напоминающий резко отпущенную деревянную крышку или дверь. И наконец Добромир появился рядом с Ольгой. В руках старец, со столь успокаивающим именем, держал кусок ткани с небольшим мотком ниток. Все это он небрежно кинул Ольге.

– Нечего бездельничать, времени мало. Шить-то умеешь, княжна?

– Что шить? – Ольга с удивлением рассматривала инструмент напоминающий иголку, сделанный явно из кости какой-то рыбы, довольно грубую ткань и такие же суровые нитки.

– Рубашку… Али в ромеях женщин не обучают?

– Об-бучают, – медленно проговорила Ольга, ответив наугад, и встречаясь взглядом с Добромиром. Не знала она местных порядков! Да еще пришлось вспоминать, кто такие ромеи эти, к которым ее причислили. Если из истории, то так звали византийцев, но она-то тут при каких-таких делах?! Она – русская, россиянка, москвичка, к Византии не имеет никакого отношения. И познания в современной географии вопили, что такой страны – Византия, больше не существует. Что-то ее странные хозяева заигрались в исторических реалиях, или точно, несомненно, путают с кем-то. Рассмотреть на лице, спрятанном в бороде и усах на пол лица, ничего не удавалось, но интонации, немного презрительные, подсказали, что старик явно не рад гостье и хлопотам, свалившимся на него.

– Вот и шей, – Добромир вдруг наклонился к Ольге и бесцеремонно откинул глубокий ворот ее рубахи. Она дернулась и не скрыла испуга:

– Что вы делаете?!

– Где крест твой, ромейка?

Взгляды пересеклись, на Ольгу внезапно навалилось спокойствие, руки выпустили ткань и моток с нитками, она, как кролик перед удавом, послушно уставилась на старика. Тот протянул руку, коснулся пальцами ее лба и зашептал слова непонятного языка…

"Гипноз…" – успела подумать Ольга, проваливаясь в неведомое.

Она пришла в себя и вновь попыталась соотнести пространство, время и старика, которого в обозримом пространстве землянки не наблюдалось.

Взгляд упал на живот, от увиденного Ольга вздрогнула: там лежала сшитая рубашка…

"Ни-че-го-се-бе… Я что ли сшила?! Старик-то не стал бы, хотя б из вредности… Но как? Когда?!"

Ольга повернула руки ладонями к себе и внимательно рассмотрела пальцы. Ни одного укола. Кожа везде ровного цвета – нет натертостей. Да она в жизни столько не шила – здесь "километры"! Не может же не чувствовать дискомфорта – труд-то только кажется легким!

"А что это за шов такой? Я его вообще не знаю, ни бабушка, ни учительница по трудам в школе не обучала… Волшебство?.. "

Но Ольга была материалисткой и считала, что любому необъяснимому явлению всегда найдется реальное объяснение. Нет магии, нет волшебства-колдовства. Не существуют они на свете! Добромир усыпил ее и подкинул рубашку, которая была у него. Вот и все колдовство. Чудят ее странные знакомые, с какой целью только?

– Проснулась? – шаркнули шаги, и в свете лучины к ней склонилось лицо Добромира, – Пей отвар!

Ольга послушно выпила все и вновь провалилась в сон.

Утро она почувствовала: непонятно откуда пробившийся теплый лучик ласкал ее щеку и подобрался к глазам. Распахнув их, она увидела, что вся крыша землянки усеяна мелкими дырочками, сквозь которые стрелами падали и пересекались множество таких вот лучиков. Зрелище было красивым, мирным и вновь напоминало сказку, добрую и с хорошим концом.

Это успокоило Ольгу. Девушка вздохнула и потянулась, присев…

"Я могу сидеть!.. О, чудо! И в руках сила…"

– Собою любуешься, ромейка? Сейчас Любаву кликну, чтобы помогла тебе, – прозвучал голос Добромира, тот, не показываясь, хлопнул входной дверкой и снаружи послышались голоса.

"Уже б княжной назвал или Ольгой, а то "ромейка"! Словно имени нет у меня!" – поморщилась Ольга.

Любава пришла к ней радостная, с улыбкой рассмотрела рубаху, что должна была сшить Ольга, помогла ей умыться, привела в порядок длинные волосы девушки, все так же не заплетая в косы, а скручивая в странные пряди и укрепляя их ленточками. Но Ольга не сопротивлялась, не удивлялась, доверившись умелым рукам.

Позже, ближе к вечеру, появился и Добромир. Любава тут же ушла.

Хозяин, "поколдовав" над горшком, что кипел на огне, подсыпал душистой травы, перелил в глиняную чашу и подал ее Ольге.

– Знаю я, почему у тебя хворь не желает выходить. Чужая ты нашей земле, чужая и ромеям… Поняла?

Ольга сглотнула остатки отвара и мотнула головой, отрицая.

– Креста на тебе нет – нет силы от нового бога, да ее и не может быть на нашей земле. Искал я твои корни здесь. Корни рода. Не нашел. Получается: чужая ты и здесь… Потому и нет силы, которая б тебя подняла. Теперь поняла?

Ольга кивнула, мысли неслись стремительно:

"Признаться, что меня принимают за другую?.."

"А обухом по темечку?"

"Где ж полиция? Что за дебри лесные и чудные обитатели?"

"Так признаться или нет?"

"Не хочу по темечку. Послушаю. Что дальше скажет. Все равно мне не убежать"

– Для того, чтобы связать тебя с нашей землей нужно совершить обряд. Имя тебе дать новое. Богам подношение сделать. Для того тебя Любава сюда и притащила. А что креста нет, хорошо. Упал-пропал. Рано еще, не время. Поняла?..

Ольга вновь кивнула.

– Я вот объясню тебе, как это и для чего. Каждый имеет право выбрать имя, сие есть право человечье. Иной хочет сильнее, жестче стать, берет грозное имя. Кому-то надоть помягШе, женщине например, послушнее, нежнее стать. Имя, что звук, звук та ж стихия – как звучит, таким и человек становится. Вот и ты, принимая новое имя, новую долю получишь. Имя сама выберешь, или мне подумать?

– Выбрала. Ольга.

– Чудно ты говоришь. Неправильно. Ольха! Дерево хорошее, – произнес Добромир на свой лад. Повторил несколько раз, вслушиваясь, будто смакуя, – Красивое, женское. Листочки круглые, но с зубками. Сережки глаз радуют, но тронь грубо – облетят. К месту легко приживается: то низенькой растет, словно сил нет, то к небу и облакам взлетает могучим, сильным деревом. И хоть веткой ее сажай, хоть семенем, хоть орешком – примется, вырастет… Вот завтра и спросим богов, достойна ли ты это имя носить…

– То есть как это достойна или нет? Не хочу другого.

– Спи уже, горемыка! Так и спросим. Мож тебе другое имя нужно. Богам виднее.

Ранним утром Добромир продолжил разговор, Ольга едва глаза раскрыла, а он тут как тут.

– Продолжу, чтобы ты осознала, какой шаг совершишь сегодня. Ибо никогда не будешь прежней. Твое имя не просто слово. Оно будет ключом твоим, с его помощью ты соединишься с родом человеческим, нашим родом. Благодаря ему ты будешь черпать силу, знания, мудрость, здоровье – из всего, что тебя окружает. Наши Предки возьмут тебя под свою защиту. Наши боги: Перун, Макоши – Великая мать, Даждьбог, Сварог, Велес – примут тебя. Отныне ты будешь обращаться только к ним. Понимаешь меня?

– Ты пугаешь меня, Добромир! – да, она читала и зазубривала имена богов славянского пантеона, и кто чем "занимался". Но это было в обычной жизни студентки, стремящейся, если не на "отлично", то уж на "хорошо" сдать экзамены. Все имена и ипостаси для нее и друзей являлись примером обычных сказок или баек, доставшимися от предков. Сейчас же, каждое имя, произнесенное Добромиром, прозвучало с особой интонацией. И звуки разбудили непонятные, неподвластные стихии. Показалось, что затхлый воздух в землянке шевельнулся, завибрировал. Ольга готова была поклясться, что заметила микроскопические искры в разных углах, дуновение ветра. Откуда?!. Вот и каплю, реально мокрую, настоящую ей пришлось с собственных ресниц смахнуть, а она не плакала, и откуда взялась-то? А еще непривычно и дико вибрировали имена внутри нее: мысленно повторяя за Добромиром, она получала в голове сильнейшее эхо.

"Так и свихнуться можно, запросто!"

– Страх и почитание – это хорошо. Зазнайство ромейское уходит, чужой дух гордыни покидает тебя, – неожиданно улыбнулся старец, – Значит: не впустую я тебе вчера втолковывал. Но ты еще подумай – назад дороги не будет.

"Еще круче!" – Ольга начала закипать.

– И о чем мне нужно подумать?

– Готова ли ты принять новое имя и долю.

– Забавно! Я не могу ходить, чтобы уйти отсюда, а ты мне говоришь – думай и решай!

– Почему не можешь ходить? Встань и иди, – Добромир протянул Ольге чашу с отваром, та, немного подумав, все ж взяла и выпила залпом.

– Он еще издевается, – прошипела зло, вернула посудуу, спустила ноги с лавки. Странно, но на это не потребовалось особых усилий. Ольга с наслаждением ощутила кожей прохладу земляного пола, – Я могу вот так просто встать и идти, куда хочу?

– Можешь. Не боись.

"Гипноз мне не нужен!" – Ольга старательно отводила взгляд. Ей удалось сосредоточиться и успокоить себя: пронзающей боли и темноты беспамятства не будет. Она медленно, осторожно попыталась подняться. Волшебство – работали мышцы и суставы. Легко. Свободно.

"Вот сейчас закружиться голова, и я шлепнусь!"

Но не кружилось, не падалось. Девушка ровно стояла, словно не было многих дней прикованности к постели и страшных ушибов. Хотя… ей никто не говорил, что у нее что-то сломано или отбито… Как же так? Получается она просто лежала и, по неясным причинам, не могла встать? А сказочный старик напоил ее несколько раз отварами, погрузил в гипноз, и вот она здоровенькая стоит.

"Что за наваждение?!"

Первый шаг.

Робкий. Убедить себя – все отлично, она может ходить – не удалось. Маленький червячок сомнения грыз, а если точнее – пронзительно и заливисто подвывал где-то в глубине души: "Ты упадешь! Сумасшедшая! А-а-а!".

Второй шаг. Качнулась. На какое-то мгновение правая нога, что приняла на себя вес тела, словно потеряла стержень и стала ватной. Ольга даже присела, но выпрямилась. Удержала равновесие, повторила движение следующего шага. Встала. Замерла.

"Черт! Хоть бы лавка или столб какой был на пути!"

Но небольшая землянка вдруг визуально раздвинулась вглубь и ширь, стала огромной, скромная мебель оказалась в недосягаемости. Нет. Все осталось на местах, но ощущение беспомощности затопило вновь, мешая и не позволяя трезво судить о пространстве, играя с визуализацией.

"Это паршивый страх. А я не боюсь! Не боюсь и точка!" – глубоко вздохнула, прикрыла глаза, успокаивая себя, Ольга. Обождала с закрытыми глазами, покачиваясь и собираясь с силами. Распахнула и обвела взглядом комнату.

"Ну вот, никуда стены не умотали!"

И пошла… быстро, легко. Смотря прямо перед собою. Дав задание себе дойти до столба в центре землянки. Последние два шага сделала через чур быстро, суетливо. Почти повисла на столбе, обхватив и прижавшись горящей щекой. За что и получила не похвалу, а насмешливую отповедь.

– Бечь-то тебе еще рано, – усмехнулся в бороду Добромир, – Подь, посиди немного, успеешь.

– Ага! – Ольга неожиданно для себя рассмеялась и осторожно развернулась к лежанке, повторила шаги и плюхнулась, – Я хожу!

– Дык сколько можно лежать?

– Я не хочу лежать!

– Попей еще отвара и поспи.

– Сейчас?!

– Да. Не спорь. Вишь испарина выступила, от страха.

– Добромир, а ты колдун, волшебник, травник? Откуда знаешь, что от страха?

– Волхв… Я все знаю. Ты поди не перва у меня. Спи!

– А Любава – знахарка, лекарь?

– Чего?.. Любава – поляница.

– Кто?

Но Добромир не ответил – вышел из землянки.

Ощущение эйфории – она может ходить, еще чуть и сбежит, некоторое время мешало Ольге уснуть. В голове метались мысли, планы: как она встанет и пойдет из непонятного места домой, к людям, к маме и сестре Наташке. Ольгу не смущало, что она не может определить даже свое местонахождение. В конце концов, она покинет эти дебри, гостеприимного Добромира, выйдет в ту деревеньку, откуда ее принесли, а там… да хоть по солнцу. Не перепутает же она север с западом! Выберется.

Ольга с беспокойством ожидала утра: слова Добромира – она должна теперь обращаться только к древним, языческим богам немного смущали. Не то чтобы она была "истинной" православной, соблюдающей все обряды и посты, нет. Как и все ее поколение, отмечала праздники, особо "не заморачиваясь" над тем смыслом и значением веры, которую они несли. Здесь скорее звучали моральные аспекты – в прошлом люди гибли за веру, принимали мучения… А она? Она должна вот так легко отказаться от привычных: "Слава, Господи! Господи, помоги!", часто срывающегося на "автомате", особенно во время экзаменов. Непривычно. Неуютно. Непонятно для чего?

Она не собирается здесь зависнуть, в чужом и странном мирке. Ее же должны искать? Что ж, отказаться от странного обряда ей не позволят, значит – "будет посмотреть". И потом, никто же не знает, что она думает по поводу всех этих приготовлений, на самом-то деле – они ей чужды. Хотят позабавиться с ее участием, пусть потешатся надеждами! Она теперь стоит на ногах. Может ходить. К тому же, прикрытая одеялом, Ольга, выполнив целый ряд упражнений, проверила работу мышц.

Работали!!!

– Готова? – спросил Добромир поутру. Что наступил новый день, Ольга лишь догадалась: в землянке все равно было темно, и горела лучина.

За спиною волхва мелькнула тень, а потом в светлое пятно вышла Любава. Ольга села на койке. Настроение с утра не задалось – смутные сомнения мешали выдавить улыбку.

– Вставай, пора идти, – начала хлопотать вокруг подопечной Любава.

– Куда?

– Туда, где праздновать будем твое имянаречение!

"Как крестины что ли?" – чуть не ляпнула вслух Ольга.

Собрались быстро. Вышли. И опять брели непонятно куда, через непролазные дебри, сухостой, седую паутину, огромными покрывалами свисающую до земли… Не слышно было птиц, не скакали веселые белки, редкий луч солнца пробивался острой стрелой до тропы, но, испугавшись мрачных залежей бурелома, таял быстро или резко улетал назад. Казалось не только деревья и воздух замерли, но и само время никто и никогда в этих местах не тревожил, настолько все было огромным и старым, девственным и застоявшимся.

"Странно, у нас младенца крестить несут в церковь, а здесь в чащу тащат… Правда, я не младенец. Ох, нечисто это дело. Нужно будет, как выберусь, в полицию заявить, странные какие-то люди!"

Временами возникало ощущение, что они бродят по кругу, останавливались нечасто, пили родниковую воду, что взяли с собою. К вечеру, упавшему и накрывшему внезапно, добрели к стоянке: навес бревенчатый, настил из еловых лап и сухой травы, темное пятно костра, обложенное гладкими камнями. Повалились спать, отужинав душистой грибной похлебки.

Едва проступили очертания частокола деревьев, поднялись, испили водицы и вновь побрели. Ольгу это молчаливое путешествие морально утомляло. Реально они уходили все дальше и дальше от людей, к кому она могла выйти, при удачном стечении обстоятельств и сбежав. Шансы на освобождение таяли с каждым шагом в неизведанную глубину леса. Лишь на четвертый день тропинка резко оборвалась, и все остановились перед рукотворным забором из целых бревен, высотою в два человеческих роста, за которым высилась небольшая смотровая башенка и… виднелось чистое, нереально синее небо с кучеряво-белыми облаками.

– Эй, люди! Принимайте путников! – зычно крикнул Добромир.

Ждали недолго. На той стороне появился охранник.

– Кто такие?

– Добромир.

– Милости просим! – мужчина спустился и через некоторое время то, что показалось Ольге забором, взмыло вверх, открывая взору большое пространство, свободное от леса, но полное различных построек и людей. Вот так с ходу девушка не могла понять: это военный лагерь или обычное поселение. Их встречало много вооруженных людей, из добротных построек выходили женщины… Много женщин. Гораздо больше, чем мужчин. Некоторые подходили и радостно обнимали Любаву, другие ей били низкие поклоны. Вот только оружие было несовременным: большие луки и мечи…

"Поклонники реконструкции? И для чего в такую глушь забрались?"

Если Ольга уже привыкла к речи Добромира и Любавы, а что не понимала с ходу, то немного додумывала, то здесь, в новой речи, опять началось через пень-колоду.

Ольга долго гадала, что поведали Любаве женщины, употребив незнакомые ей слова: гоньзнути,[1] городницу,[2] грезня[3], взмахивая руками и смеясь. Немного знакомым показалось слово "яруга", переводимое со старославянского языка как проходимый овраг…

"И вот для чего реконструкторам болтать на древнем языке? Для единственного зрителя? Странные они, право слово!"

Прибывших провели в срубленную избушку, где Ольга с удовольствием расположилась на лавке, вытянув ноги и дав отдых всему телу. Женщины хлопотали, накрывая стол, но, когда сели кушать, ее не пригласили, лишь поднесли нечто напоминающее ягодный морс. Девушка удивилась, выпила, обиженно отвернулась к стенке и сразу уснула.

Утро началось с мычания коров. Любава уже была на ногах, когда Ольга открыла глаза. Приятельница была нарядной. Прямо светилась радостью. Остальных женщины оделись в расшитые красными нитками белоснежные рубашки до пят, с множеством бус из разноцветных камней.

Девушка послушно поднялась, собралась умыться, но Любава не дала:

– Идем к роднику. Там умоешься.

"Там, так там!" – безразлично пожала плечами Ольга и послушно пошла за женщиной на край селения.

Родник располагался среди белоснежных молодых березок, сочная зеленая трава, словно на картине, гармонировала с белоснежными камнями, которые обрамляли настоящую, сделанную природой купель.

– Вот. Священный родник. Раздевайся и мойся!

Ольга хмыкнула, скинула сапоги и опустила стопу, попробовала температуру воды. Холодная!

– Раздеваться? – переспросила она Любаву, потому что желания прыгать в ледяную воду не испытывала.

– Да, омоешься.

– Угу, – Ольга застыла. Планируемый обряд перестал нравиться совершенно. И раздеваться, то есть снять штаны и рубашку – все, что на ней, она была не готова.

– Чего ты? Помочь? – Любава не дожидалась и стала стаскивать с девушки рубашку.

"Елки-палки! В купель голышом?!" – Ольга отскочила в сторону и осталась без рубашки.

– Вода холодная! – обняла плечи руками.

– А в мокрой одежде будет еще холоднее, – заметила Любава, без смущения рассматривая девушку, – Давай, быстрее! Нас уже ждут!

– У-у-ух! Ладно, – Ольга скинула штаны и прыгнула, чтобы не тянуть наступление неприятного момента. Однако не смогла определить, что ей сейчас неприятнее: быть обнаженной под множеством любопытных глаз или испытать действия студеной воды. Ей показалось, что она выскочила быстрее, чем впрыгнула, стуча зубами, нервно стряхивая с тела капли воды. Любава укутала ее в холстину, а потом помогла одеться в новое и чистое.

– Идем, нас уже ждут.

В поселок возвращаться не пришлось, вновь углубились в лес, сторожевой стеной окружавший поселение со стороны родника. Между деревьев мелькали крупные подберезовики, на которые никто не обращал внимания. Непроизвольно у Ольги зачесались руки – собрать, чего добро такое зря пропадает. Но оборвала себя – растут и не трогают, значит что-то опять не так в этом странном месте. Идти пришлось недолго. Едва миновали крутой земляной вал, как открылась большая поляна, видимо утоптанная множеством ног. На другом конце селения высилась площадка из валунов настолько огромного размера, что поднять их можно было только краном. Оставалось удивляться, где его достали в глуши. Исполины были затейливо выложены – ступенями, ведущими к деревянному строению из потемневших от времени бревен.

"Храм? Дом "советов"?" – попробовала отгадать Ольга, склоняясь к первому утверждению, с интересом рассматривая два кострища, выложенных камнями. В одном из них горел огонь. Многочисленны фигуры, вырезанные из дерева или камня, располагались по дуге, многие были намного выше человеческого роста. Примерно в середине поляны стояла высоченная стела или столб, опять же окруженная каменными изваяниями. Немного в стороне от нее собралось человек тридцать жителей селения. По всему свободному пространству "поляны" лежали камни, образуя круги.

"Значит все ж храм, а полянка – языческое капище… Скверно! Что-то здесь не то. Меня лечили, нет, сначала украли, помыли, сюда привели. Долгим разговорам с Добромиром веры нет. Это может оказаться ложью, для того, чтобы я сама пришла сюда. А цель окажется иной. Вот же влипла! Ни оружия, ни палки какой… Даже спринтерский бег по пересеченке меня не спасет от этих неоязычников… Я же не знаю, что они удумали! Уж лучше бы настоящие славянские язычники, они ж людей и животных в жертву не приносили, а эти новые… Ой-й-й… Я действительно боюсь…"

Из здания вышел Добромир, а следом еще двое мужчин, одинаково бородатых, но моложе волхва на пару десятков лет.

"Ну вот сейчас и кривая дорожка моя закончиться, все будет ясно!"

Взмахнув рукой, Добромир указал на место рядом с горящим костром. Любава ткнула Ольгу в спину, и они подошли.

Добромир с помощниками стояли вокруг камня, напоминающего кресло. Любава взяла Ольгу за руку и потянула за собою. Женщина уселась поудобнее, раздвинула ноги и принудила девушку опуститься на землю, прилечь.

"Сначала ледяная купель, теперь сырая земля, вот же чудики!" – усмехнулась Ольга, послушно устраиваясь на траве. Она немного облокотилась на ногу Любавы и внимательно следила за помощниками Добромира.

Добромир забормотал уж совсем непонятные слова, лишь перечисление богов звучало знакомо. Несколько раз повторил имя Макоши и кивнул мужчинам. И тут-то Ольга забеспокоилась: стоящий напротив нее, вынул приличного размера нож… сделал шаг… медленно поднял руку, замахнувшись для удара… На нее!.. Еще шаг…

И тут сработали годы тренировок, включился опыт, моментально в голове прощелкнули варианты собственной защиты. Да, именно защиты: не позволить какому-то хмырю за просто так пырнуть себя ножом!

А тело уже выполняло беззвучные команды: левая нога, до того момента полусогнутая, вытянулась и стопа развернулась внутрь, незаметно крючком зацепив щиколотку противника. Одновременно правая подтянулась и совершила резкий удар под колено наружной стороной стопы…

"Хмырь" не ожидал сопротивления, заорал от боли и завалился. Ольга вскочила на ноги, подхватила выпавший нож и метнулась между валунами в березовую рощу.

Первые секунды сзади было тихо.

Потом раздался…

Ольга не поверила ушам, приостановилась и оглянулась, но слух не обманул – на поляне стоял громкий хохот… Это ее сбило с толку.

"Хмырь" валялся и поскуливал, ему уже оказывали помощь. Зрители же не бросились за нею, а смеялись и вновь болтали на своем языке, часто повторяя "поляница". Взгляды, обращенные в сторону Ольги, не несли агрессии, на лице Добромира вообще читалось недоумение и растерянность. Любава уже поднялась и поглядывала то на Ольгу, собирающую показать прыть, то на волхва.

"Почему они смеются? Меня не хотели зарезать? Я ничего не понимаю! Нужно бежать!"

Только ноги оказались ватными, они не могли удержать девушку, и она повалилась в траву. В голове прозвучал шепот:

"Не бойся-я-я… Остановись… Никто не причинит тебе зла… Спи, чадо!.."[4]

– Проснулась, чадо? – услышала Ольга, едва опали путы гипнотического воздействия. Она лежала в комнате, где провела ночь. Рядом сидел Добромир. Вид у волхва был задумчиво-обескураженный, казалось, он пытается решить некую важную задачу, но, зная ответ, не решается это сделать.

– Да. За что меня хотели убить?

– Никто не хотел тебя убивать. Это обряд появления на свет, он предшествует имя наречению.

– Мне появляться?! Я уже есть! Зачем мне давать мое же имя?! Зачем меня здесь держат?! Я хочу домой. Меня достали ваши реконструкторские игры в предков! – выпалила Ольга. Внутри кипело возмущение. В голове гремели барабаны. Злость вот-вот готова была выплеснуться и захлестнуть темной пеленой.

– Т-ш-ш, не шуми, чадо, – миролюбиво произнес волхв.

– Кто вы такие? Сектанты? Почему меня здесь держат и вынуждают участвовать в каких-то обрядах?!

– Сесанты? – Добромир попробовал выговорить, но исковеркал слово, и не похоже, что специально – оно явно не укладывалось в его речь, и было не незнакомо, – Не понимаю тебя, чадо. Тебя никто насильно не держит, тебя принесли, чтобы вылечить. Мы вылечили. Ты – вольная птица…

– И я могу уйти в любой момент? Прямо сейчас? – съехидничала Ольга, приподнимаясь с лежанки.

– Ступай… Проведут до опушки.

– Хорошо. В какой стороне Москва?

– Не знаю такого, – развел руками Добромир.

– Что?! – Ольга буквально впилась взглядом в волхва, пытаясь прочесть смущение, ложь, хоть какое-то мелькнувшее чувство, уличившее мужчину в обмане. Но не было.

– Мне нужно домой, в Москву, город такой, – попыталась она вновь, тихо прошептав и, почему-то внутренне, уже боясь услышать ответ.

– А, ну так то до Киева добираться, потом на юг, в ромейские земли, раз домой.

– Ромейские земли? Нет-нет, ты… путаешь!

– Если ты – ромейка, то дом твой там, я так думаю. Но ты ведь здесь. Здесь твой дом, чадо.

– Я не ромейка… я русская, из Москвы… Я хочу домой…

– Поспи, чадо… – взмахнул рукой Добромир, усыпляя Ольгу. – А я поищу твою Москву. Вишь горе-то какое… Домой хочет… Понятно дело – еще не наша, вот и испугалась. Поспит, успокоиться. Все уложиться, как буря на море.

Состояние постоянного сна, иногда насильного, и кратких мгновений бодрости, абсолютно не приносящих никакой радости, Ольгу утомили. Потому проснулась она в плохом настроении, и помня прерванный разговор.

"Что он несет?! Не знает Москву! Направляет на юг в Киев. Ха! Киев знает, а Москву нет. Он бы меня еще во Владивосток отправил! Неучь? А может он… Ну да, Добромир – отшельник. Но был же он перед этим ребенком, пусть в самой столице не бывал, так интернет на каждом углу, да и что он в школе не учился?! Темнит волхв, ой прикидывается! Но для чего?! Может им типа "добровольная, счастливая жертва нужна"…Кто их неоязычников знает… Н-да: хрен редьки не слаще"

– Не нашел я твоей масквы, чадо. Тысячи городов у ромеев, но такого места нет. Может неправильно расслышал, только и похожего не нашел, – вздохнул Добромир.

– Не там искал, – улыбнулась Ольга.

– Может ты и права. Решила, что делать будешь? Гляжу: не спишь, думу думаешь, а не встаешь.

– Домой хочу. А вот куда идти не знаю, и ты не говоришь.

– Сначала в Киев, только матушка твоя в Искоростене, у Нискини-князя обитает, мож туда подашься?

"Мама! Здесь!" – Ольга чуть не сорвалась с места, готовая бежать напролом через буераки и чащи к родному человеку, но осадила себя, – "Мама у князя… Князя!.. Откуда он взялся?.. Стоп. Нискиня. Мне знакомо это имя… Не может быть, моя мама и Нискиня: он жил тысячу лет назад… нет – больше. Или это не моя мама… Господи! Да я запуталась!"

Добромир решил сжалиться над подопечной: лицо девушки все больше приобретало выражение страдания и растерянности. Он не мог расслышать, что шептали ее губы, но, периодическое подрагивание нижней и шмыганье носом, намекало: девица вот-вот разрыдается и полностью оправдает новое имя – чадо, с приставкой неразумное. Пора вмешаться и прервать ее копание в мыслях – ничего путного она не надумает, Добромир был в этом уверен. Старик деликатно кашлянул в кулак – чай княжеского рода, вежливость не обязательно соблюдать, да жалко ее. Без нянек и мамок осталась, лица родного и близко не сыскать. Как есть горемыка! Очень бы ей это имя подошло, но чуялась волхву скрытая и мощная сила внутри чада, не хотел он отпускать будущую Ольху. Хотел помочь. Наставить. Излечить и поддержать. Читал он будущее на лике девушке, и знал: от судьбы не уйти.

– Надумала?

– Не знаю, я ничего не понимаю, Добромир, – Ольга решила скрыть всю правду, а открыться лишь частично. Пока не разберется во всем основательно. Идти в Киев к матери, вдруг это не ее мать, да настоящая и не может быть в Киеве, если только не бросилась искать. А если это мать той девушки, за которую ее принимают? Вот же крику будет. Если это шутки исторических реконструкторов, то все раскроется, не может же спектакль тянуться бесконечно? Если же Добромир, Любава и остальные клоуны – секта, то тем более опасно признаваться, что она не Елена.

– Бывает. Ты вот сейчас как оторванный лист: несет тебя ветер, бросает оземь; мочит дождь, топит. А ты остановись, замри, оглядись, вокруг те же люди. Глядишь и прилепишься к месту-то, чай не выгоняют. Своей только стать надобно. А там потом и разберешься: силу почувствуешь, знания сами собой придут. Нужной станешь. Кликнут и пойдешь. Твою тропу никто не отымет.

– Точно ты сказал. Оторвался листик, и качает меня как былинку на ветру.

– Вот и славно. Не противься воле богов. Они серчают на это. Завтра повторим твое появление. Только ты не брыкайся, чадо неразумное. Мне-то хоть веришь?

– Верю, – кивнула Ольга, но внутри опять взбунтовалась.

"С какой-такой стати я должна тебе верить?! Обряды с ножами… Живут не пойми где! Оружие у всех. Да еще и странное. Чудной разговор! А делать, делать-то что мне? Притвориться и стерпеть…"

На следующее утро все повторилось: купание в ледяной воде, неторопливый поход к храму, укладывание на сырую землю. Лишь зрителей прибавилось, удивив Ольгу. Оказалось, что жители селения, которых она приняла за мужчин, такими не являлись – это были крупные, мощного сложения женщины. Настоящие "богатырицы"!

"И откуда только этих медведиц понабирали?.. А лица у них, как с модельного журнала срисованы – все красавицы"

Место "хмыря" занял Добромир, уж нарочно ли, иль шутя, чтобы развеять страхи Ольги, но для начала он опасливо бросил красноречивый взгляд и лишь потом замахнулся ножом.

"Ш-ш-ш… чадо неразумное, рождайся на свет, ждем тебя!" – прошелестело, успокаивая Ольгу.

На поляне кучка народа тоже затаила дыхание в ожидании возможного "представления", но девушка мужественно держалась, и позволила волхву совершать ножом над собою пассы.

– Родилась!.. – провозгласил Добромир.

Улыбки на лицах зрителей разделились поровну: кто-то счастливо улыбался, а кто остался разочарован – развлечение не состоялось, но расходиться народ не собирался.

– Вот что, чадо, – Добромир взял Ольгу под локоток и зашептал, – Сейчас продолжим. Верь: ничего плохого с тобою не сделаю. Не должна ты пугаться. Сейчас я проведу обряд очищения, станешь на колени вон на ту колоду, скинешь одежку. Потом…

– Что значит "скину одежку"?! Всю?! При всех?! – оторопела Ольга, испуганно обведя толпу взглядом.

– Что не так, чадо?.. – нахмурил седые брови Добромир, не понимая возмущения девушки.

Ольга смутилась. Обнажиться при всех! Это в ее голове не укладывалось. Но волхв выглядел серьезнее некуда, ни тени сомнения в правоте требований.

– Но они смотрят! – она попробовала протестовать, без надежды на понимание.

– Ну а как ты думала? Праздник. Тебе честь оказывают. Не томи, Чадо. Потом я взмахну топором у тя над головой, испрошу богов, достойна ли ты носить выбранное имя. Стой спокойно. Не дергайся.

– То-по-ро-ом?! Не дергаться? – во рту мгновенно пересохло, руки похолодели, ноги готовы были подкоситься, – А промажешь и убьешь?

– Не было такого, никого не зашиб ишшо, – гордо приосанился Добромир и взял в руки топор, что подал ему помощник. Второй жрец-реконструктор поднес лучину к кострищу, вспыхнувшему и взметнувшемуся до самой крыши храма. Волхв взмахнул рукою, крутнул топор, легко, непринужденно.

Услужливое воображение Ольги тут же оценило персонажа, дорисовав кровавые пятна на белоснежной одежде и падающие капли ее, Ольги, крови с топора…

Смотрелось реалистично.

И тут, словно в голове щелкнуло, когда она бросила взгляд на храм через костер – она вспомнила все… поняла и задрожала от ужаса и безысходности…

"Нискиня!.. Князь! Искоростень! Город со всеми жителями сожгла Ольга!.. А я – Ольга!.. Вот почему никто из ученых не знает точно откуда она взялась! Это я взялась из ниоткуда!.. И из меня делают киевскую княгиню Ольгу?! Столько ж людей она загубила… Господи помилуй! Нет-нет… Это не могу быть я!.. Пусть буду не я!"

– Добромир, ответь мне, какой сегодня год? – перевела дух девушка, надеясь ответом разрешить последние сомнения.

– Тю! Совсем запамятовала, Чадо? Странный вопрос задаешь! Шесть тысячь…

Ольга не услышала остальные цифры, произнесенные волхвом, она потеряла сознание, привычно спрятавшись в темноте от пугающего мира. Сейчас же паника и непонимание сжали сердце, и оно остановилось… У Ольги не осталось надежды: это не реконструкторы или тайная секта, она не сможет выбраться и прекратить безумие заигравшихся историков. Нет. Все было кончено. С прошлым. А с тем будущим, которое ее ждало, она не хотела иметь ничего общего…

– Да что ж ты, чадо, так переживаешь? Не подойдет это имя, так иное подберем!

"Не подберете… Ваши боги не позволят…"

Ольга лежала на земле, вокруг хлопотала Любава. В окружении помощников Добромир вздыхал и пожимал плечами, пытаясь определить, можно ли проводить обряд дальше, или отложить.

– Просветлелась, чадо? Силушка-то осталась? Пора нарекать тебя, вишь как тяжко жить тебе без помощи предков наших. Поспешаем, – взмахнул руками волхв, дав команду начинать обряд. Любава помогла Ольге встать, участливо заглядывая девушке в глаза и пытаясь понять, действительно ли та пришла в себя. Ольга отмахнулась. Не ощущая силы в ногах, медленно переставляя их, она побрела к указанной колоде.

"Ишшо не зашиб" говоришь? Ну так я буду первой, кого твой топорик-то и тюкнет по темечку. А что мне делать? Не хочу быть княгиней Ольгой! Афигеть, провалилась на свою голову в прошлое! И зачем меня только мама так назвала?!" – слезы капали сами собою, размывая контуры высокого огня и волхвов, теперь-то Ольга не сомневалась, что они настоящие.

Как ни медленно девушка брела на заплетающихся ногах к колоде, но дошла. Уперлась коленями в дерево, обвела взглядом служителей и потянулась за край рубашки. Пока стягивала ее, волосы распростались из аккуратного узла, что Любава еще утром скрутила, окутали ее пушистой волной до колен.

– Залазь, чадо, – скомандовал Добромир, едва девушка взялась за штаны. Это несколько приободрило Ольгу, та живо взгромоздилась на колоду, гладкую, теплую.

"Хоть не голая, только топлес… Радости тоже мало, ща ее совсем не будет"

И тут Ольге стало себя так жалко, что захотелось кричать, громко и отчаянно. Позвать маму. Спрятаться в ее руках, найти мимолетное утешение и, конечно же, защиту, подсказку, как выбраться из тупиковой ситуации.

"А вдруг это все неправда? Вот убьет меня Добромир, и я проснусь дома?! Ну точно же! Ведь я должна попасть домой?! Так… пусть убьет… страшно правда… Как же мне страшно!"

Эта мысль ее несколько приободрила и потушила, готовые сорваться, слезы. Ольга распрямилась и с интересом начала рассматривать действия волхвов, которых теперь считала своими избавителями.

Добромир почему-то отложил топор в сторону, в руках из ниоткуда появился нож. Он отошел на несколько метров и, очертив круг, оставил оружие в земле. Помощник взял топор и протянул его волхву. Тот поднял голову к небу и зашептал молитву. Ольга слов не слышала, но топор вызывал у нее нервную дрожь, и она стремилась не выпускать орудие из виду.

Помолившись, неожиданно для девушки, Добромир обошел ее и встал за спиною.

"Ой, мамочка-а-а!" – напряглась Ольга, пытаясь услышать шорохи сзади. Но там было тихо, зрители замерли, не шумели.

"Не могу я так стоя…" – не успела додумать девушка, как движение воздуха над головой обозначило взмах топора.

Сколь не быстро летел топор в ловких руках Добромира, но Ольга успела зацепиться взглядом и проследить за сверкнувшим лезвием. Оно пролетело, едва коснувшись волос на темечке девушки, а потом, в свободном полете, в нескольких метрах приземлилось. Упал топор лезвием к нарекаемой, что вызвало одобрительный гул зрителей и облегченный вздох у Добромира. Ольга же растерянно заморгала, теперь уже боясь шевельнуться: хотели бы убить – волхв не промахнулся… Зрители рады… Чему, вот вопрос.

"Странные они…"

Подняв орудие с земли, отряхнув зеленые травинки, что прилепились к лезвию, Добромир занял место сзади Ольги. Они встретились взглядами, и потекли внутри девушки успокаивающие слова:

"Не кручинься, чадо!"

Ольга отвернулась.

Она безучастно перенесла второй и третий бросок топора, остальные элементы обряда рассматривала, как бы со стороны, послушно выполняя все, что ей указывали.

В руках старца появилась обычная сучковатая палка, когда-то она была еловой веткой. Добромир протянул ее в сторону костра, и Ольга увидела чудо: языки пламени, до сей минуты, горевшие ровно, вдруг начали веселую пляску. Они вытягивались, струились вверх, переливались всеми оттенками золота и белизны, меняли конфигурацию, медленно и послушно приближались к волхву. Ольга ощутила жар, готова была вскочить с колоды и бежать от надвигающейся стены огня, но не сдвинулась с места – это было удивительное пламя – ласковое и нежное тепло касалось девушки и обволакивало, создавалось ощущение некоего кокона, закрывшего ее от всех внешних неприятностей. А там, за защитной пеленой, она увидела страшные тени, что корчились в странном танце, не имея сил противостоять очистительному огню. Пришла в себя Ольга, когда волхв начал обходить ее с горящей головней. То мягкими и плавными движениями, то резкими, рубящими Добромир взмахивал и шептал заклинания. В завершении сажей намазал ей точку на лбу, там, где "теоретически" должен находиться "третий глаз".

"Что это было?" – беззвучно спросила Ольга, переводя дух от увиденного.

"Семаргл огненным мечом своим отогнал от тебя зло…" – ответил Добромир, – "Приготовься, чадо…"

В руках волхва появились два камня, он поднял их над головою и стукнул, глядя вверх, на небо, принуждая и Ольгу туда посмотреть… От удара полетели искры, но как-то неправильно: не в разные стороны, а высоким, правильным "фонтаном". И тут же ясное небо, в том месте, куда указал столб искр, забурлило. Темные грозовые тучи и кучевые облачка завертелись в странном танце, напоминающем морскую пляску волн. Раздался сначала отдаленный, потом настолько близкий гром, что казалось вот-вот и шум накроет Ольгу. Засверкали искры над самой головой. Девушка вздрогнула и непроизвольно вжала голову в плечи – казалось почерневшее небо падает, окутывает непроницаемым покрывалом, а из глубины мрака прямо в нее летят нескончаемой россыпью белоснежные молнии… Еще чуть и они пронзят ее. Но не было боли, было удивительное свечение кожи, казалось, что небесный огонь окутывает, укрывает обнаженное тело девушки… Животный страх прошел и сменился восхищением, восторгом…

"Перун принял тебя под свою защиту, чадо!" – в голосе волхва улавливались ноты ликования.

Тишина и свет наступили так неожиданно, и Ольга подумала, что оглохла, но нет, она вновь слышала внутри себя голос волхва, видела радость и благоговейное восхищение на лицах собравшихся гостей… Любава, стоявшая у самой границы очерченного круга, упала на колени и с изумлением смотрела на подопечную. Ольга смогла разобрать лишь несколько слов, что шептали губы женщины:

"Перун, бог князей и воинов"

Но тут вновь началось волшебство. Волхв занял место сзади девушки и перед лицом ее замелькали руки. Легкий ветерок трижды коснулся темечка Ольги – это Добромир подул… А вокруг все вновь изменилось, уже не пугая девушку. С четырех сторон ее коснулось нечто разное. По ощущениям колючим и жарким, шаловливым и напористым, девушка догадалась – ее окружили воздушные стихии – ветры, подвластные Стрибогу. Видимо, ее мысли волхв читал легко, потому что едва она произнесла имя бога, как Добромир кивнул головой, и все прекратилось. Самое последнее ощущение – ласковое прикосновение, взъерошившее и разметавшее длинные волосы, казалось запуталось и не желало покидать новую знакомую, но волхв грозно взмахнул рукою, и "оно, нечто" легко коснувшись губ девушки, испарилось, оставив после себя чувство разочарования – не хотелось расставаться.

"Шутник-Ветерок… Полюбилась ты ему, чадо"

Двое помощников поставили перед нею деревянную кадку с водой, Добромир зачерпнул и умыл лицо, окропил темя девушки. Студеные капли родниковой воды обожгли, захолодили кожу, и она вздрогнула, тут же вспомнив, что по-прежнему сидит топлес, укрытая лишь собственными волосами. Только мысль затерялась, ибо волхв преобразился! Вместо белоснежных одежд перед нею стоял старец в мохнатой с бурым отливом шкуре! В руках у него был длинный посох, конец его венчала бычья голова… От неожиданности Ольга отпрянула и закачалась на колоде, пытаясь обрести равновесие. Добромир же стукнул посохом оземь, и тут же небо закрыли тучи, стало нестерпимо холодно, зябь пробежала мурашками по коже Ольги, и тут же ливанул дождь. Он был таким "густым", что девушка не успевала сделать вздоха, она отплевывалась, захлебываясь, и пыталась опустить голову вниз, чтобы не утонуть в той массе, которая скорее напоминала холодное озеро, чем струи воды. Все прекратилось внезапно, даже полянка оказалась сухой, трава не была смыта бесконечными потоками, и Ольга мгновенно высохла…

"Велес приходил?"

"Да-а-а" – ответил ей волхв, вновь стоящий в белоснежных одеждах.

"Я чуть не утонула" – пожаловалась Ольга.

"Щедрым будет к тебе Велес. Радуйся, чадо!"

Помощник подал Добромиру небольшой мешочек, он "зачерпнул" и большими жменями осыпал девушку зерном. Привыкшая к разным чудесам после его действий, Ольга напряглась, но ничего не произошло. Так же сияло осеннее солнышко, и кучерявились на небе белые облака, пели птички в березовой роще. Она расслабилась и упустила момент, когда у волхва появилось в руках веретено. Обычный женский инструмент. Обычный пушистый клочек с одной стороны, спряденная тонкая нить с другой.

"Веретено! Макоши!" – прошептала, прозрев Ольга.

А веретено в руках волхва закрутилось, да так умело, что запело: сначала тонко, едва слышно, напоминая печальный звук, совсем как плачет травинка, когда ее пропускаешь между губ. А Волхв крутил дальше, и полился звук, оглушая, словно тысячи быков собрались на поляне и одновременно подали голос, протяжный, мощный, настолько живой и сильный, что он пригнул тонкие стволы священной березовой рощи, вынудил зрителей упасть на колени в страхе и восхищении. Из ниоткуда, буквально из воздушного пространства возникло облако, которое быстро преобразовалось в контуры женщины с головным убором из двух симметрично расположенных крутых рогов.

"Макоши! Мать всего! Наша Великая Мать!" – склонился Добромир.

А Ольга во "все глаза" рассматривала богиню, но не испытывала страха, толи уже натерпелась, толи… Нет, не так, от Макоши пульсирующими волнами исходило настоящее близкое и родное, как от матери, хоть и брови ее сошлись на переносице, да взгляд суров, но тепла-то, того потаенного, что всегда исходит от матерей даже когда они сердятся на детей, ругают их, было несказанно больше… И девушка это ощутила, поняла.

Облако с богиней развеялось, а над ухом Ольги раздался голос волхва.

– Решила, какое имя берешь, чадо?

"Как он так быстро и близко очутился?"

Она кивнула.

– Ольга.

– Хорошо, чадо, да будет так! – Добромир подошел к помощникам и прошептал им ответ девушки. Они встали с трех сторон от колоды, сомкнули руки над головой Ольги и пошли по кругу, шепча заклинания. Сделав три круга, мужчины опустили руки, а у Добромира опять появился нож. Ольга на миг занервничала: позиция неудобная – стоит коленями на колоде… Но тут же одернула себя: "Спокойно, даже если перережет горло, это будет всего лишь очень болезненный и неприятный миг, но я попаду домой!"

Только Добромир поднес нож не к горлу, а к темечку, взял прядь и ловко резанул. Девушка разочарованно и одновременно облегченно выдохнула – если и убьют, то не в этот раз. Волхв же подошел к кострищу и кинул в него волосы, они вспыхнули, превратились в тонкую струйку дыма, которая взвилась к небу.

Все трое волхвов взялись за руки над головой Ольги и продолжили обряд, постоянно упоминая богов, трижды произнеся:

– Нарицаемо тебе – Ольха!

"Ольха? Все же не Ольга! Другое, пусть чуть, пусть и похожее. Может не все еще потеряно? Другая я, другое и имя, иная судьба!"

– Носи его с честью и достоинством! – провозгласил Добромир.

Теперь ей позволили встать. Волхв-помощник завалил колоду и покатил, подталкивая ногой к границам очерченного круга. А Добромир вынул нож, что был воткнут в землю перед началом обряда, принял от подошедшей Любавы сверток и вернулся к Ольге. Это оказалась та самая длинная рубашка, что она сшила "во сне". Девушка быстро натянула ее и стащила штаны. Добромир же подпоясал девушку кожаной лентой, украшенной бляшками и подвесками.

– Топчи прошлое, Ольха! С ним уйдет все злое в твоей жизни!

Ольха потопталась на рубашке и штанах и сошла на траву. Волхв несколько раз взмахнул топором, ловко рубя ткань, зацепил орудием вещи девушки и кинул их в костер, куда бросал прядь ее волос. Едва они занялись огнем, Добромир аккуратно поддел их топором и вынес за очерченный круг. Там они и догорели, превратившись в пепел, который подхватил ветерок и разметал в пространстве.

– Принимаешь ли ты имя, с чистым сердцем входишь ли в семью?

– Да, – тихо ответила Ольга.

– Вот треба, Ольха, поблагодари предков, – Добромир протянул ей ковш. В деревянной емкости плавно колыхалась золотого цвета пахучая жидкость. Это был мед. Ольха подошла и вылила его в огонь. Любава протянула ей веретено, в глиняной плошке творог и молоко. Их девушка возложила у ног идолов, что олицетворяли богов, с которыми ее познакомил волхв. Затем ей дали большой узкий ковш, его Ольха взяла обеими руками – братина была тяжела – полна до краев пенистой жидкости.

– Обноси, Ольха, гостей, потчуй! Священным напитком, священными узами-нитями скрепи родство свое!

Потчевание затянулось: гостей собралось много, и каждый произносил слова напутствия, пожелания, восхваления, славил девушку. Пришлось Любаве и волхвам-помощникам Добромира помогать, одна бы она и до ночи не управилась.

Последним братину принял Добромир.

– Смотри, запоминай, Ольха! Много тебе сказали – а ты благодарила, принимала. Слова твои Чур слышал! Огонь принял и видел, Земля приняла, а Вода вобрала, Ветер-Ветерок по миру разнес, всем рассказал! Все слова твои услышали и запомнили! Гляди, не отступи, не измени клятвам и словам своим, ибо ответ теперь будешь держать перед народом своим! – волхв стукнул посохом, неведомо откуда взявшимся, что не удивляло уже Ольгу, и отпил от братины, – Пей, Ольха, и иди в мир!

Ольха приняла чашу и пригубила. Братину тут же забрал помощник Добромира, а он сам взял девушку за руку, вторую руку волхва взяла Любава, так же протянув свободную тому гостю, кто стоял ближе к ней. Люди брались за руки, образовав живую цепочку.

– Ступай! – подтолкнул к выходу из круга Добромир.

И Ольха сделала первые шаги.

Утренние лучи солнца разбудили Ольгу, вынудили подняться и выйти на высокий порог дома, в котором она теперь жила. Ей нравилось его расположение – можно было присесть на крыльцо и смотреть на поле, что начиналось сразу за небольшим тыном, огораживающим двор, и только вдалеке синела узкой полоской стена сосен. Эта особенность приглянулась девушке и была ею оценена: шум селения почти не беспокоил, как и высокие стены забора, взмывшие к небу толстые стволы густого непроходимого леса. На поле вдали паслись коровы, а рядом, чуть правее располагалось стрельбище. Ежедневно там занимались "богатырицы", начинали с рассвета и уходили, когда смеркалось. Голоса женщин, их разговоры иногда доносились обрывками фраз. Поначалу Ольга мучительно пыталась "вписать в контекст" незнакомые слова, постепенно необходимость отпала – словно внутри головы что-то щелкнуло и не стало незнакомых слов.

– Что кручинишься, Ольха? Аль обдумываешь дорогу к матушке? – застал ее врасплох Добромир.

– Не хочу в Киев, – спокойно ответила Ольга, которая понимала, что ее могут опознать как самозванку, а в столице чужая женщина, не мама… К тому же, не просто так волхв обзывал ее ромейкой – настоящая княжна, скорее всего, владеет греческим и латынью, а с этими предметами у Ольги была "напряженка" – учила, зубрила, но говорить явно не сможет, если вновь "что-то не щелкнет" в голове. Нет уж, лучше, пока есть возможность, она останется здесь.

– Ну, никто не гонит, – миролюбиво согласился Добромир, присаживаясь на непонятно откуда взявшуюся чурку приличного размера, – Отчего тогда смотришь грустно, княжну не коровы должны интересовать.

Ольга откинула прядь волос и перевела взгляд на гостя, не спеша отвечать.

"Вот же пристал, как в голове ночевал!"

– Поделись, может чего и подскажу, – продолжал Добромир.

– Не нашла я себя, волхв, чужая и чужое все, – призналась девушка, – Мысли вьются, а сложить не могу. Что делать мне не знаю.

Теперь уж Добромир не спешил отвечать, устремил взгляд на стрельбище, где уже упражнялись поляницы, долго наблюдал за ними. Ольга уж думала – забыл о ней, когда наконец-то услышала ответ.

– Так ты и не ищешь себя, упала на это крыльцо и как камень мхом обросла. Никуда не ходишь. Ни с кем не говоришь. Скоро зима, мох снег присыплет, мысли вглубь уйдут, а сердце окаменеет. Ты шаг сделала и думала мир закрутится вокруг тебя? У каждого свой путь, кому-то одного шага хватает, а кому-то долгонько топать и пыль дорожную поднимать. Так и ты, не стой на месте, иди к людям. Не хочешь к матери возвращаться, нет тоски по ней, иди вон к поляницам, они знаниями поделятся, ты что подскажешь, из далеких же стран прибыла. Так, глядишь и начало тропинки твоей вытаптываться начнет.

– А кто они, поляницы твои? Целые дни на поле стреляют…

– Хм… – усмехнулся Добромир, – Думаешь, ничему тебя не научат? То днем стреляют, служба у них такая, а есть еще вечер, ночь. Ты ж не видала и не слышала, что поляницы в это время делают?

– Нет, но думаю, ночью спят, – улыбка сама собой появилась на губах Ольги, да и как-то настроение от общения немного улучшилось.

– Ну так кто мешает тебе с Любавой поговорить? Она старшая у поляниц, служительниц Матери. Лучше нее никто не расскажет. Глядишь, освоишься, захочешь, если Макоши позволит, станешь поляницей.

– Служители Макоши? – Ольга грустно вздохнула, посетовав на отсутствие "фундаментальных" знаний о богине, книг по старославянским реалиям и статей в инете много читала, но информации было не просто мало, ее катастрофически не хватало. Да и как верить? Может все это придумано из-за недостатка материалов и артефактов.

– Конечно, только от Макоши зависит, сможешь стать поляницей или нет. Лучше с Любавой пообщайся, – Добромир встал, чурки рядом с ним не оказалось. Ольга моргнула, нет, не почудилось – дворик был пуст.

– Пора мне домой, Ольха. Загостился. Обживайся.

Девушка вздрогнула – ее наставник уходит и оставляет одну! Как же так?! Она дернулась за ним вслед, но волхв умел ходить быстро – вот-вот его прямая с гордой осанкой фигура исчезнет за углом соседского дома. И Ольга опустилась на крыльцо. Уходит? Ну и пусть! Он ведь все ей сказал. Нужно встать и идти искать Любаву, заводить ненужные разговоры и выслушивать в ответ пустые слова.

"Бред, сущий бред!"

Ольга еще немного посидела, наблюдая за стрелками и Любавой, что появилась и давала указания девушкам. Идти не хотелось – смерть! В голове все звучали слова Добромира: "…и как камень мхом обросла". Пожалуй… прав волхв! Сидит тут и ждет, с моря погоды. А что? Кушать подали-убрали, одежку чистую принесли, в баньку сводили. Разговорами не докучают. Княжна-белоручка. Поляницы вон, которую рубаху за утро сменили, упражняются, а "мы отдыхаем".

Девушка поднялась с крыльца, потянулась и грустно вздохнула. Ей очень не хотелось идти на стрельбище, и она с трудом сделала первый шаг на ступеньку. Как маленькую, уговаривала себя, что подойдет к Любаве, поближе глянет на поляниц, оценит их умения. Ведь интересно же, как далеко стреляют из лука? И вообще… подержит настоящий лук в руках, может стрельнет пару раз, если дозволят. Хотя нет: позориться не хочется. Ладно, просто поболтает, потрогает, а там видно будет. Вдруг прогонят? Вдруг у них какие-то свои правила и законы?

– Здрава будь, Ольха! – Любава первая и единственная поприветствовала гостью, остальные "богатырицы" даже тайком не глянули в их сторону.

"Потрясающе! У женщин отсутствует любопытство" – подумала Ольга, эта мысль ее развеселила, на губах заиграла улыбка.

Любава пошла девушке навстречу.

– А я все гадаю: когда же княжна заточение свое прервет, видно раны о себе знать давали?

– Немного, – уклончиво ответила Ольга, засмущавшись: не признаваться же, что депрессия замучила. Да и не поймут они ни слова, ни значения его, ни сути происходящего с нею. Все деятельные, скучать не умеют. Это Ольга уже увидела: спозаранку то коров гонят, то есть готовят, то на стрельбище толкутся. Засмеют еще хандру-бездельницу.

– Пострелять желаешь, али просто поглядеть? – не унималась Любава, внимательно вглядываясь в лицо подопечной, где как поселилась скука, так и не сходила.

"Вот же прилипла с вопросами!" – подумала Ольга, но внезапно лень чуть отступила: ей предложили то, за чем она пришла, значит не совсем чужая им.

– Я не умею, – развела руками девушка, озадачив Любаву.

– Никогда не стреляла? – удивление поляница скрыла за деловым тоном.

– Эээ… – Ольга смутилась. Разве можно женщине десятого века объяснить, что стреляла из огнестрельного оружия, да еще десятку выбивала? И как объяснить? Типа из трубочки-ствола вылетает горох с огнем?

"Тьфу ты, напасть!"

– Никогда в руках не держала, – на ходу придумала формулировку Ольга.

– Позднова-то начинать, но ты ж не поляница, мы с семи лет в этом упражняемся, – рассмеялась Любава, – Пойдем, начнем учиться! Не боись, Лесной не будешь, она быстрее ветра стрелы пускает, но ужо сносно стрелять обучу!

Любава велела девочке лет десяти, рослой и крепкой, с удивительно лучистыми синими глазами, отдать свой лук и приступила к "теоретической части".

– Это можжевеловый лук, он гибкий и легкий, специально для детей делается. С него и начнем.

– А далеко бьет-то? – Ольга с интересом осмотрела оружие предков, потрогала тетиву, разгладила перья на стреле, вынутой из колчана.

– А это как пустишь… Натягивай тетиву этими пальцами, – Любава коснулась указательного, среднего и безымянного пальцев на правой руке Ольги, – Тяни до локтя левой руки, а затем, освободив безымянный палец правой руки, продолжай до полной длины своей стрелы, – объяснила Любава, но, увидев, что подопечная неправильно становится в стойку, подошла и поправила, как нужно встать, взять лук, уложить стрелу, отвести руку. Если честно, то поза Ольге не понравилась. С непривычки сразу затекло тело, и девушка неожиданно с завистью глянула на остальных поляниц, что непринужденно и легко пускали стрелу за стрелой, да так быстро.

"Ну ладно! Мы тоже лыком не шиты! Лук так лук! Освою!"

Обучение давалось не просто тяжко, а намного хуже: после нескольких выстрелов заболели пальцы. Ольга не заплетала волосы в косу, так после уже второго выстрела готова была их срезать под ноль. Мешало все. Видно Любава добивалась какого-то своего результата, потому как через время, все та же ясноглазая девочка принесла узелок. Поляница разложила его на траве и подозвала Ольгу. Девушка присела и с интересом посмотрела на множество вещей, о предназначении которых она могла лишь догадаться, потому что в прошлой жизни никогда с ними не сталкивалась.

– Это предохранит левую руку от ударов тетивы, – Любава подняла металлический прямоугольник с орнаментом из точек, в центре было изображение паука. Женщина приложила его к запястью руки ученицы и ловко привязала кожаными ремешками.

– Не спеши, Ольха! Тетиву натягивай плавненько, не рви, попусти, давай сначала! Во-от, веди-веди, тяни на полную длину стрелы, так, правильно! Если рвать начнешь натяг, то точности никакой, и в корову с двадцати шагов не попадешь! Повтори! – Любава встала Ольге за спину и двигала ее руками, показывая, как нужно делать. Раз за разом подопечная натягивала тетиву, не делая выстрела, привыкая к "пружинистости" лука вместо жесткости современного оружия. Наконец, после нескольких подряд удачных подходов, Любава осталась довольной.

– Пускай! – внезапно скомандовала наставница, и Ольга не сбилась, не дрогнула ее рука, выпустив первую стрелу. Обе женщины проследили за полетом. Цель, как не странно, оказалась поражена, не в "десятку", а всего лишь где-то в миллиметре, чтоб не улететь в молоко, но подопечная попала.

– Продолжаем! – и занятия продлились до вечера. Ольга устала, но ощутила, как ее охватывает азарт обучения, уходит состояние депрессии, постепенно она становится самой собой.

"Прав был Добромир: нужно сделать первый шаг!" – засыпала довольной девушка. Теперь она знала, чем будет занят ее следующий день! Это так здорово – смотреть не в пустое будущее.

Тренировки в стрельбе занимали все ее время. Вскоре детский лук из можжевельника заменили на "взрослый", и тут опять начались мучения Ольги. Любава обладала необыкновенным терпением, сначала она придирчиво выбирала его для подопечной, учитывая, как девушка держит лук: двумя ли пальцами без ослабления, не дрожит ли в переутомлении рука; достаточно ли силы для натяжения тетивы. Много внимания наставница уделила позе, повесив на Ольгу еще и небольшой щит. Внутри у девушки все было полыхнуло от возмущения – она еще ни к чему не привыкла, но не спорить же – уж лучше сразу, как есть, как нужно делать, а не жалеть себя.

Нравились Ольге занятия: прежде всего никто не бросал косые взгляды, не хихикал, казалось, поляниц совершенно не интересует княжна-неумеха. Женщины занимались стрельбой и порою напоминали девушке роботов, настолько отточены и выверены были движения, а уж о меткости и говорить нечего. Поражала, и не только Ольгу, Лесна. Девушка была крепкой, казавшейся немного полноватой от просторной одежды. Когда поляница появлялась на стрельбище, то посмотреть чудеса ее стрельбы сходились все, отложив тренировки. А уж Лесна старалась: сделав несколько обычных выстрелов, она просила ее раскрутить и, остановившись, мгновенно выпускала рой стрел. Каждая попадала в цель, в яблочко.

"Жаль, секундомера нет, сколько ж она выпускает за минуту?" – сожалела Ольга; как и все, пристально наблюдая за поляницей. Потом спохватывалась – она уже знала, что в одном колчане двадцать стрел, а Лесна после "демонстрации" весело размахивала перед ликующими зрителями двумя пустыми.

"Мне пахать и пахать на сем поприще, да и сомнительно, добьюсь ли таких успехов" – начинала впадать в грусть девушка. Любава ее поддерживала и подбадривала, успехи у подопечной были – меткость Ольга и раньше демонстрировала, в той, прошлой жизни, которая все никак не желала ее отпускать. Там остались друзья-однокурсники, бывшие сослуживцы, подружки, не говоря уж о маме и сестре.

Их всех очень не хватало.

До боли.

До ночных слез в набитую соломой подушку.

До зубовного скрежета от глухого и пустого одиночества.

Титул княжна словно очертил вокруг девушки невидимый круг: она могла подойти и постоять рядом со стрелками, попросить что-то объяснить, показать, но наступал вечер, и "богатырицы" спешили куда-то в сторону священных берез, туда, где находился храм Макоши. Иногда ночью доносился стройный хор девичьих голосов, поющих гимны, изредка задорный смех. Там все были близки друг другу, только она оказалась чужой.

Любава чаще других заводила разговоры, Ольга со временем стала очень их ждать – хоть какое-то общение!

– Скучаешь по матушке? – поинтересовалась наставница, – Хочешь уйти от нас?

– Да, скучаю, – не слукавила Ольга, – Но уходить не хочу. Мне тяжело – я чужая здесь. Каждый вечер одна.

– А что тебе мешает стать одной из нас? Попробовать ей стать: на все воля Макоши.

– А как?! Девушки меня ни разу не взяли с собою, – оживилась на мгновение Ольга.

Любава рассмеялась, рискнув погладить по голове подопечную.

– А как же они могут тебя взять с собою? Ты же не посвященная.

– А как ею стать? Как войти в вашу семью?

– Ты точно желаешь стать одной из нас?

– Хотелось бы. Но я не знаю ни обязанностей, ни правил вашей жизни. Вроде все видать, как на ладони, а есть что-то, как прозрачная стена, подхожу к ней и дальше не пускает.

– Хорошо. Я поговорю со старейшими, если они решат, тебя будут готовить. Нужно много знать и уметь, чтобы стать допущенной к нашей Матери.

Любава сдержала слово: на следующий день, ближе к вечерней зорьке, рядом с Ольгой возникла пожилая женщина. И откуда вынырнула? Точно из сугроба, снег всю ночь шел, большой, пушистый.

Дыша паром на легком морозце, мирно позвякивая надвисочными бляшками, совершив дружеские поклоны, женщина проговорила мягким приятным голосом:

– Меня зовут Медова, Любава передала, что ты хочешь готовиться стать одной из нас. Я расскажу тебе о том, кто мы такие, в чем заключается наша служба Матери всего. Пойдем в дом, Ольха.

Девушка от радости чуть не в припрыжку понеслась к дому.

"Ур-ра!" – с ликованием произносила она на каждом шаге.

Прибежав в дом, Ольга быстро выставила на дубовый стол крынку с молоком, пироги, горячий отвар, что принесли ей, как всегда, на ужин помощницы из девочек-поляниц.

– Здрава будь, Ольха! – улыбнулась Медова, отчего морщинки-лучики разбежались к вискам и зажгли веселые огоньки в синих глазах, – Благодарствую за хлопоты. Морозец не силен, но годы берут – подмерзла немного. От горячего отвара не откажусь, а потом, глядишь и потрапезничаем, позже, после разговора.

"Обучение" Медова начала с рассказа о Макоши.

– Макошь – наша Великая Мать, жена великого бога Велеса, приводящего сотворенный Родом и Сварогом мир в движение. В ее имени вложена сама суть: она – Мать, она с каждым из нас от рождения и до смерти, как мать она рождает, но по окончании земного пути – поглощает в себя. На небе наша Мать связывает покутными нитями человека с плодами его трудов – добрыми или злыми, предрешает его окончательную судьбу. Покута, Ольха, это то, что связывает начало и конец всякого дела, творение и творца, намерение и результат. Но человек, дитя, растет и сам должен выбирать дорожку иль тропу, и Мать наша дает ему свободу этого выбора между добром и злом, где добро – суть следование пути Прави, а зло – отклонение от него. В основе нашей жизни – божественная нить Макоши, из которой день за днем человек сам сплетает кружево своей жизни. А что за жизнь у него получится, зависит только от самого человека. Тех, кто уходит в сторону, губит себя – Макошь карает нещадно. Она – истинная Мать – научая, поощряя и наказуя – заботится о своем ребенке, – тихим голосом ведала Ольге основы наставница. Много еще чего рассказала поляница, пока горела лучина, потом строго проверила усвоенный ученицей урок.

– На осине сижу, сквозь клену гляжу, березу трясу! Встречай, девица-красавица! – услышала поутру Ольга и распахнула глаза. Девушка быстро поднялась и села на постели. В дверях стояла незнакомая женщина, возраст которой, так вот сразу, и не определишь. Пока на пороге была, лицо казалось детским, с ярким румянцем во всю щеку, но с каждым шагом образ менялся, становился старше. Такой эффект Ольга наблюдала однажды на экскурсии, когда смотрела на картину Сикстинской мадонны.

– Меня звать Травна. Я буду учить тебя прясть, – женщина присела на лавку, бережно положила большой то ли сверток, то ли мешок с чем-то, отдавшим деревянным стуком при соприкосновении, скинула полушубок и опять задорно глянула на девушку, – Горяченького бы отвару, иль киселя б предложила, хозяюшка!

– Ой, простите, сейчас-сейчас! – спешно заносилась по комнате Ольга, стараясь одновременно и одеться и на стол выставить угощение, что постоянно незаметно появлялось у нее в доме – приносили поляницы, которые присматривали, чтобы у княжны все было.

– Итак, повторю: на осине сижу, сквозь клену гляжу, березу трясу, а все потому, что вот, – Травна распаковала сверток и вынула из него… назвать прялку орудием труда Ольга не могла: та была покрыта столь редкостной и тонкой резьбой, разрисована дивным рисунком, что дух захватывал от красоты.

– Присаживайся на осину, она донец называется, – усадила Травна девушку, – А поглядывать в окошко будешь через гребень, он из клена вырезан. А веретено шаловливое, крученое, как дитя малое, из березы выточено. Запомнила, красавица?

Ольга кивнула, но присаживаться не решалась.

– Что ж ты медлишь?

– Да боязно такую красоту в руки брать, – призналась девушка, робко и с нежностью поглаживая расписную красавицу.

– Не боись, клен крепок, да справлена прялка добрым мастером. Мне ее отец подарил, не знал тогда, не ведал, что я в поляницы сбегу.

– А отчего ж сбежали?

– Мать позвала, поутру гонцов-пауков прислала, вот и ушла я. Зато прялку сохранила. А если б осталась, муж бы сломал ее.

– Как? Зачем?! – удивилась Ольга, с сожалением глянув на прялку и представив ее разломанной.

– Так обычай таков: отец дарит дочери, муж ломает ее и дарит новую, как засватал. А кто его знает, таку б красавицу вырезал, не таку. Эта со мною по жизни идет, глаз радует! Вот тебе кудель, Ольха, тяни ниточку… та-ак закрепляй ее на веретене, крутни…

Много чего услышала от Травны ученица, прясть было тяжело – работа требовала кропотливости, чуть поспешишь и нить толстой сосиской норовила скользнуть в моток, чуть тормозни – оборвешь. Сказывалась боль на подушечках пальцев – грубеть начала кожа от занятий стрельбой, болью отдавала, чувствительность притупила.

День у Ольги теперь был занят до последнего мгновения, пока последний лучик зимнего солнца позолотит вершины елей на краю поля. Девушка пряла и училась ткать, к ней принесли настоящий станок, установили у оконца. Любава же не останавливала и обучение стрельбе, выделяла обеденное время, а замерзнув, шли печь хлеб…

Ольга знакомилась с женщинами, с веселыми прибаутками и песнями, почти забывая о тоске по родным. В обучении прошла зима и весна, когда главная наставница объявила:

– Всему мы тебя научили, Ольха, готовься теперь к испытаниям. Пройдешь их, сумеешь правильный выбор сделать – станешь одной из нас.

– Испытаниям? – Ольга почувствовала, как холодок пополз по спине, вспотели ладони.

"Так-так… начинается…"

– Завтра поутру тебе все расскажем.

Утро выдалось теплым. Ольга услышала голоса у крыльца, быстро оделась и вышла на улицу. Двор был полон гостей, а в первых рядах стояла Любава и Добромир.

– Здрава будь, Ольха! – приветствовал волхв девушку. Она в ответ поклонилась сразу всем.

– Здесь все, что тебе нужно, – протянула холстинную котомку Любава, – Еда, вода, – наставница сняла с плеча лук и колчан со стрелами, – Оружие, ты им умеешь обращаться.

– Вот тебе прялка, Ольха, – протянул завернутый в холстину сверток Добромир.

– Вот тебе кудель, она пригодится, – протянула еще один мешок Травна. Ольга почувствовала себя нагруженным мулом.

– Слушай и запоминай, Ольха, – подошла Медова, – Пойдешь на север, увидишь большой старый дуб, а в дубе том дупло большое, а с дупла ты должна достать зерно, смолоть его и испечь хлеб себе. Ночь переночуешь, дальше пойдешь, на восток, шагов четыреста, пока на пещеру не наткнешься. В пещере той иди правой дорожкой, до четвертой комнаты. А там и с Великой Матерью нашей встретишься. Помни все, чему мы тебя учили. Правильную дорогу выбирай, Ольха. Думай. Не спеши!

– Ступай! – подтолкнула ее маленьким кулачком Медова в сторону открытых ворот.

И Ольга побрела, настойчиво отгоняя противную мысль:

"Иди туда, не знамо куда!"

Странное чувство охватывало Ольгу с каждым шагом, удаляющим ее от селения. Вот она – свобода! Весна, тепло, птички поют, солнышко прям припекает. Юг. Лес. За спиною стучат по попе увесистые мешки, где еда и первое необходимое… Дискомфорт ощутился один раз, Ольга сделала слишком большой шаг и по спине тут же потек ручеек.

"Что там в волшебной котомке? Вода? Молоко? Нет. Не думаю, что будут воду давать в дорогу. Хотя, кто их поймет, этих наставников?" – и последующие шаги путешественница делала, учитывая особенности содержимого заплечного мешка.

Никто не сказал, когда ей должно вернуться, никто не сопровождал, а это странно – не простая крестьянка же, а княжна: вдруг что случится… Как перед матушкой настоящей Ольги-Елены будут отчитываться о пропаже? Может быть, произошло что-то, чего она не знает? Так… Хватит страшилок в предположениях! Видимо с этим у поляниц продумано. Значит особой опасности нет, может, тайно где и идут за нею "следопыты". А может и у каждой конкретной точки, где Ольга должна появиться, сидит в кустах соглядатай?

"Ладно, с этими надсмотрщиками потом разберусь. Итак из слов Медовы мне нужно топать к какому-то дубу, на север, а где он у нас?" – Ольга покрутила головой, сориентировалась по солнцу, приметила высокое дерево на другом краю поля и собралась идти, но тут, в очередной раз, по попе стукнула одна из котомок, заставив остановиться и опустить поклажу на землю, – "Нужно как-то все увязать по другому, я ж не мул, да и через лесной бурелом не пролезу, каждый куст или ветка – помеха!"

Котомки были осторожно опущены на землю, оружие отложено в сторону – чего их осматривать – лук тот самый, на нем она обучалась и стрелы обычные. В той поклаже, что вручила Любава, оказалось много интересных вещей. Все для розжега костра, девушка чиркнула камнями – полетели искры – работает. Однако, Ольга никогда не разжигала так костер, всегда пользовалась спичками. Интересно, сколько помучается теперь?

Деревянная чашка и миска не вызвали любопытства.

"Что же проливалось?"

На свет появился кувшин, хорошо закрытый, но не плотно, в нем оказалось молоко. Ольга отпила – вкусно, облизнулась, но подавила желание выпить все. Где-то на грани интуиции и анализа наставлений остановилась.

"Что-то все мне напоминает сказку!" – улыбнулась девушка, – "Каждая вещь имеет назначение, а я должна его правильно угадать. Могу выпить молоко, которое люблю, а могу оставить – пригодиться – для чего вот только? Молоко явно скиснет к завтрашнему дню, допустим к вечеру, значит, нужно потерпеть"

Целая котомка для пряжи так же заставила Ольгу насторожиться – для чего ей столько? Не под голову же класть, как подушку? Силки на живность мелкую ставить? Нет. Не то. Нитки бы дали, а еще перед тем обучили, как их вязать эти петли. На встрече с Макоши показать умение? Ну не целый же мешок тащить для этого?! Значит будет нужна нить, длинная, может и толстая. И понадобиться в любой момент. Получается, лучше не просто передых делать, а прясть и прясть! А пока отмотать немного ниток с веретена, да увязать все в один мешок, поплотнее. И в путь!

До конца поля и высокого дерева Ольга дошла быстро – трава невысокая, ноги не запутываются. Немного левее оказалась сторожка, из нее вышла незнакомая женщина, после приветствия она открыла девушке маленький лаз.

– Мне к священному дубу… – рискнула она уточнить маршрут – место явно известное всем поляницам, а вдруг подскажут, не будут же специально для княжны придумывать задания? Должна каждая служительница знать, куда, где, чего.

– Прямо на север, – вежливо улыбнулась сторожиха.

– А я мимо не пройду? – уточнила Ольга.

– Не получится, если пойдешь прямо на север.

Слова поляницы Ольга потом повторила и не раз: на то он и лес-чаща, что по нему по прямой линии к нужному месту не пройдешь. Пробираясь через завалы, обходя, внезапно вынырнувшие под ноги, овраги; просто выдирая из крючковатых веток поклажу, Ольга обдумывала сказанное, получалось странное.

В девственном лесу невозможно идти прогулочным шагом: отовсюду коряги, а им лет по сто или больше – начали гнить, мхом сизым покрываться; молодая поросль и паутина свила непрорываемые покрывала – любая ткачика обзавидуется – прямо ткань, осталось снять и отбелить, такие лишь обойти, подползти не получиться. Ольга упарилась возвращаться и искать другой путь, получалось: шаг вперед, два назад.

Судя по лучу солнца, мелькнувшему в кронах деревьев, время близилось к полудню. Выходит, девушка барахталась в буреломе уже часов шесть. Но логически, если догадка с молоком верна, первая точка задания должна быть уже рядом.

Прорвавшись через густые кусты, Ольга решила сделать привал: перед нею возник густой частокол из молодых, плотно сросшихся стволов молодых дубочков. Нужно снова возвращаться назад – без топора не вырубить. Ольга рукой, а потом всем телом налегла на стеночку из деревьев: тонкие, может прогнуть удастся и не нужно поворачивать назад, стена тянулась в обе стороны шагов на пять. Но попытка не удалась – "частокол" даже не шевельнулся, как монолит прям. Девушка высмотрела несколько щелей между стволами и хотела сразу всунуть пальцы, но одумалась, взяла палку и ткнула ее. Орудие прошло всего на пальца два-три. Такой же результат оказался и с остальными щелками.

"Что ж, буду опять обходить. Радует, что это дубочки, первые за всю дорогу, может, где и сам дуб затерялся?"

Встав на четвереньки, только таким образом Ольга смогла, пятясь, вылезти. Заплечные мешки, особенно тот, где молоко, она потянула за собой. Потная и красная, устав от содеянного, девушка плюхнулась на траву и глянула на небо, пытаясь среди веток рассмотреть, насколько часов, приблизительно, стоит солнце. Выловив момент, уточнила – полдень успешно прошел, оттого и стало жарковато.

Все время нагибаясь, подтягивая мешки за собою, она потратила не меньше часа, чтобы обогнуть дубовый бурелом.

– Оба-на… Точно не обойдешь и мимо не проскочишь! – воскликнула Ольга.

Перед нею, едва она раздвинула упругие ветки густого орешника, пригнула колючую тонкую елку, предстал большой дуб во всей красе. Ольга вынужденно зажмурилась, нет, глазам она верила, просто неожиданно ударил свет. Поляна была как на любой картине: светлая, какая-то радостная, вся зеленая. Покоем и вечностью веяло от дуба-великана, высокая крона шумела где-то в вышине, а внизу под ним стлалась более привычная глазам прохладная тень. Сразу стали слышны звуки леса: птичьи посвисты, пение невидимых кузнечиков.

Пружиня шаг на густом ковре из хвои, утопая в мягкой траве, девушка пошла к исполину. Она осторожно коснулась его шершавой коры, на миг показалось, дерево ответило гулом высокой кроны.

– Здравствуй, великан! – прошептала Ольга, прижавшись к дереву. Это был интуитивный жест, почему-то потянуло, почему-то захотелось "принять" в себя энергию древнего мощного дерева. Девушка прикрыла глаза. Да, она родилась двадцать первого марта, в единственный день весеннего равноденствия, которым, по гороскопам друидов, управляет дуб… А дуб – символ Перуна… Забавно? А, может быть, это все какие-то знаки, непонятные ей по незнанию этой реальности?

"Так. Расслабилась, расчувствовалась. Достаточно. Лирику в сторону! Что там в задании матрон-поляниц сказано? Найти дуб, в нем взять муку и испечь хлеб. Ясно дело: мешок с мукой стоять на виду не будет. Следовательно: ищем дупло, нишу, "развилку" из веток, где муку не достанет сырость или дождь" – Ольга подняла голову вверх и присвистнула – самая нижняя ветвь находилась на высоте, превышающей ее рост раза в три, – "Ну вот и объяснение наличия веретена в котомке; кошек, как у скалолазов у меня нет, а лазать по деревьям не обучена. Принимаемся за дело!"

Девушка удобно расположилась под деревом, вытряхнула все принадлежности для прядения, прикинула, что в данном случае ей нужна нить потолще. Когда, по ее разумению, ниток напряла достаточно, Ольга отправилась к молодой поросли, нужно было наломать перекладин и подобрать жердины из сваленных деревьев для самодельной лестницы. Побродив немного по бурелому, ей удалось найти необходимые, на первый взгляд, достаточно крепкие деревца. Прикрутить намертво спряденными нитями перекладины не составило труда, и Ольга с удовлетворением посмотрела на детище рук своих.

"Ну-с… Получилось! Испробуем!.." – девушка уже приставила лестницу-самоделку к стволу дуба и собралась взмыть спешно вверх, но остановилась – что-то она упустила! Присела и еще раз осмотрела вещи из котомок: кудели осталось еще четверть от того, что было, молоко явно не для хлеба, а для чего? В голову не приходило никакой умной мысли, и она осторожно поставила крынку, старательно проверив, чтобы та не опрокинулась…

"Ладно. Потом додумаю. Нужно лестницу испытать!" – и Ольга решила действовать, как говорят, "методом тыка". Она привязала к "рожкам" лестницы веревки, чтобы можно было ее затянуть наверх и проложить тропку по дубу, если очередная ветвь исполина окажется высоко и не получиться влезть на нее обычным путем. Лук и стрелы взяла. Мало ли что там наверху ее ждет. И нитки тоже.

Лестница скрипела, охала и слегка прогибалась, но вес девушки "терпела", и та постепенно влезала все выше и выше, пытаясь усмирить страх перед этими звуками и высотой. Наконец руки опустились на мощную ветку, что могла соревноваться по толщине с любым самостоятельным деревом. Еще миг и Ольга уселась.

Удобно, прям роскошно!

Тут и лежать можно!

Девушка присела на корточки и осторожно выпрямилась, ветвь даже не шелохнулась – прям справно срубленный пол в многоэтажке. Оставалось втащить лестницу. Попыхтев, затянула и уложила рядом. Теперь нужно осмотреться. Дупла или ниши с этой стороны не наблюдалось. Соседняя ветвь далековато для прыжка, и Ольга, уложив лестницу, переползла на нее. Так она исследовала нижние ветки дуба, нигде не обнаружив тайника. Время бежало быстро, солнце уже "стояло" часов на шесть и вот-вот грозилось нырнуть за кроны деревьев, а предстоял еще спуск и к ночлегу нужно подготовиться основательно. Здесь не было даже намека на стоянку, как на тропе, по которой Ольга пришла в деревню поляниц.

"Ну спущусь, ну разведу костерчик, ну проведу бессонную ночь поддерживая огонь, вымотаюсь с непривычки… Еще и зверь какой забредет… Лучше тут останусь! Кожушок со мною, сяду спиной к стволу, не свалюсь вниз! А так хоть часть пути да пройдена! Еще чуть повыше влезу, неплохой задел на утро будет"

Одолев до темноты пару веток, Ольга остановилась. Сумерки мешали точно укладывать лестницу, да и немного, но стволы попались более узкие, чем первые. Для ночлега место оказалось удачным: с краю росли молодые веточки почти под самой стеной основного ствола, а место, куда умастилась Ольга оказалось без сучков. Положив на колени лук и колчан, немного еще поелозив пятой точкой, она наконец-то расслабилась – сказалась усталость от гимнастических упражнений.

Ночь прошла относительно спокойно, утренние заморозки прекратились недели две назад, но спать сидя девушка не привыкла, потому изредка просыпалась. Лес еще беспокоил диковатым поухиванием сов, странным шелестом, жутковатым поскрипыванием деревьев. Как оказалось, это все были цветочки, по сравнению с шумом, возникшим вверху, почти над головой, когда рассвет еще не настал, лишь мрак развеялся и предметы выступили темными, немного расплывчатыми контурами.

– Ш-ш-ш… – сверху посыпалась листва. Ольга распахнула глаза и прислушалась.

– Цив… – и тишина.

Перед замершей в ожидании Ольгой, метрах двух, из листвы вынырнула голова размером… Словом размер не имел значения, как и зверь, который одним видом вызвал в душе девушки панику, омерзение и животный ужас…

Это был змей, то есть животное, с которым житель города двадцать первого века в повседневности столкнуться никак не мог, разве что в книгах, на картинках. А вот потому и будь он даже размером с ладонь, реакция на него была бы точно такой же.

Паника кричала Ольге: " Беги!"

Ужас и омерзение опутали ноги невидимыми нитями.

И только инстинкт сработал верно – девушка замерла и не спускала глаз со змея, который медленно-медленно, словно испытывал ее на терпение, переползал вниз кольцами длинного тела. Время остановилось, а перед глазами девушки все перекатывалась блестящая кожа животного.

"Ничего себе эксклюзивный чемоданчик с трэш-кошелечком…" – выдохнула Ольга, когда хвост наконец-то исчез внизу. Она расслабила побелевшие от напряжения пальцы и опустилась, присела. Больше девушка не спала, ожидая возвращения змеи домой. Так и встретила день, очень сомневаясь в своих силах, уговаривая, что теперь-то ей ничего уже не грозит в путешествии наверх: змеи и змеи-детеныши рядом, кажется, не живут.

Ольга прошла по ветке дуба и в просвет между листвою постаралась осмотреть округу, особенно землю, целью поиска был большой змей, которого в невысокой траве она смогла б обнаружить. Девушка понимала, что "зверюга" весьма быстро передвигается, и, не в пример ей, легко вползет на дерево, но нужно же было себя как-то успокоить или обмануть? Вот и осматривала окрестности, машинально приметив странный белесый дымок, запомнив расположение – тринадцать часов по солнцу, проверила все крепления на лестнице, приступила к прерванному ночью занятию. Теперь она все время себя подгоняла, боясь внезапного возвращения змея, у которого ей еще предстояло утащить пару жменей зерна.

"Интересно, а зверюга не поползет за мною по следу? У змей есть нюх, как у собак?" – развлекалась девушка вопросами, на которые не имела ответов. Но они ее стимулировали шевелиться быстрее. И через пару "пролетов" из ветвей она была вознаграждена.

Сначала запахло сыростью и гнилью, потом, когда Ольга влезла полностью на сук, в стволе зазияло темное отверстие, почти в ее рост. Не надеясь на школьные знания, Ольга решила предварительно постучать по дереву, вдруг там детеныши-змейки дремлют? Пусть и маленькие, но мамаша своими размерами внушала осторожность.

Стук раз. Стук два. В ответ тишина и кузнечики поют внизу. Лезть внутрь ой как не хотелось!

"Никогда б не узнала, что чего-то боюсь! Обычная темная дырка! Ну ты, Ольга, и трусиха! Шевелись, а то мамаша-папаша явиться, тогда уже ускорение будет ни к чему! Тебе еще спускаться!"

Страхи и ужасы в воображении Ольги мешали ей сосредоточиться, но заставили ее войти внутрь. Чтобы привыкли глаза к темноте, она повернулась спиной к проему, прислонилась к стене и прикрыла глаза. Посчитав до двадцати, девушка распахнула и всмотрелась. Дупло было огромным, скорее всего именно здесь спал зверюга. "Потолок" терялся в темноте, ее он и не интересовал: кроме вездесущей паутины там и быть ничего не может. Мешок с зерном стоял у дальней стены, обнаружив его, Ольга сразу представила, как бы ей пришлось обходить змея вчера, и поблагодарила… Перуна, дуб, что отказалась от этой мысли. Насыпав зерна в подол рубашки, завязала узелки, посетовав, что не прихватила с собою никакого мешка, девушка направилась к выходу и неожиданно обо что-то зацепилась ногой.

Она упала, поднялась и потерла ушибленную коленку. Пришлось разгрести труху, чтобы рассмотреть. Это был небольшой сундучок. Ольга покрутила его со всех сторон, выставив на свет, но открыть не решилась.

"Любопытство не порок" – уговаривала она себя, – "Только о нем ведь ни слова матушки-поляницы не говорили. И что делать? Вдруг там нужное мне? А вдруг я нарушу скрытное-задуманное? А если это проверка на честность? Так. Я его все же положу на место. Потому что нет ничего на свете незаменимого, только жизнь не вечна, ничем ее не подменить. Не буду его брать, не буду смотреть даже, что в нем спрятано!"

Спуск отнял у девушки последние силы, но она, подхватив котомки, аккуратно пересыпав зерно, поспешила от дуба в сторону, где приметила дымок. Идти на восток было уже поздно. А предыдущая ночь заставляла ее мечтать о нормальном постое в компании и общении с человеком.

Вроде с направлением Ольга не ошиблась, поклажа не мешала обходить завалы, а жилище никак не обозначалось. Тут девушка вспомнила задание: требовалось испечь хлеб, и сделать четыреста шагов на восток от дуба.

"Мое желание провести ночь в стенах явно затмило разум – пошлепала на север! А завтра опять идти к дубу и отмерять расстояние. Вдруг в это время змеюка выползет?!"

Начало темнеть. Ольга чуть не расплакалась. Пришлось искать место, расчищать его и ломать еловые ветки, обустраиваться, словом. Вырыв ямку подле белого камня, девушка принялась разжигать костер. В деревне поляниц она наблюдала, как это делается, пробовала… Здесь же: летят искры, а не схватывается! И травинки сухие нарвала, и дует… Только никак.

"Да-а-а практика нужна везде! Что делать-то без огня буду? Ночью страшно, прохладно на земле сидеть. Вдруг зверь какой подойдет, не увидеть, не прогнать…" – разжечь огонь ей удалось ближе к ночи. Когда заплясали веселые язычки оранжевого пламени, девушка готова была пуститься в танец вместе с ними. Постепенно подкладывая сухие веточки, Ольге удалось разжечь номальных размеров костер. Теперь следовало испечь лепешку под громким названием "хлеб". Она перетерла зерна; добавила немного молока, загустевшего и больше похожего на сливки, но где-то на донышке еще нужной консистенции, способной развести небольшую горку муки. Выложила блинчик, "размятый" пальцами на белый камень, что находился у костра и достала веретено с куделью: нужно восполнить запасы веревок. Она же так торопилась сбежать от дуба, что бросила лестницу там, у ствола. А страх перед змеем не даст ей шанса забрать их – лучше провалить задание, чем услышать знакомое, вводящее в ступор, "Цив-цив"!

Изредка отвлекаясь на лепешку, Ольга пряла, хотя пальцы болели несчадно. Белый камень со стороны костра потемнел от сажи, наносимой дымом, но ритуальный "хлебец", немного подогретый теплом, чуть-чуть поднялся и даже покрылся золотистой корочкой. Она, опасаясь подгорания, совершенно не беспокоясь о вкусовых качествах, поспешила его перевернуть.

Едва лепешка вся стала "приличного" цвета, Ольга осторожно сняла ее и подбросила побольше веток.

"Еды мне в дорогу не дали. Хлеб испечен. И я очень хочу есть! Жменя непонятных ягод не в счет. Что делать?" – Ольга крутила лепешку в руках и не знала на что решиться. Посомневавшись некоторое время, еще подложив веток потолще, девушка констатировала: голод побеждал.

Принюхавшись к запаху испеченной лепешки, Ольга прикрыла глаза и поднесла ее ко рту.

– Это кто тут хозяйничает?!. - раздался из кустов напротив скрипучий, противно-гнусавый голос.

Ольга выронила лепешку, испуганно уставилась в темноту.

– Кто здесь? – взгляд широко раскрытых глаз мигом осмотрел освещаемое костром пространство, а сердце ухало от страха – вдруг таким голосом заговорил змеюка? В этом новом мире и не такие чудеса возможны.

– Ты кто есть? – голос приобретал грозные нотки.

– Ч-человек. Ольга… – неуверенно произнесла девушка и поправилась: – Ольха.

– Почто мой лес топчешь, костры жжешь?

– Иду своей дорогой, ночь настала, вот и задержалась. Утро настанет – дальше пойду.

– Утро то настанет, но ты никуда уже не пойдешь, – хихикнул голос незнакомца, а может и незнакомки, Ольга никак не могла определить пол разговаривающего с нею: хриплый, дребезжащий, противный. Воображение рисовало то трясущегося от старости деда, то усохшую и согнутую к земле женщину.

– С чего это вдруг? – Ольга отложила веретено и подтянула поближе лук и колчан. Подниматься она не спешила: худо-бедно, но высокий огонь немного ее прикрывал – противник не кинется внезапно. Только смешно представить старичка с дубинкой или бабульку с кочережкой. Разговор принимал странный оборот. По звуку голос доносился справа, вот рассмотреть кто там стоит не получалось: высокие кусты мешали и толстое дерево.

"Вдруг говорит один, а за ним стоит десяток?!"

– Выходи, поговорим, обсудим! – предложила Ольга, – Все выходите! Тепла хватит…

– Хе-хе… Сосчитать не можешь? За приглашение благодарствуем!

"Значит, не один…" – загрустила девушка, поднялась, оперлась о камень, что за спиною, подняла лук с вложенной стрелой и замерла, всматриваясь в окружающую темень, вслушалась – вдруг где веточка знак подаст – противники обходят ее с флангов.

Тень под деревом, откуда доносился голос, шевельнулась. Она показалась Ольге такой огромной, что пришлось цыкнуть на свои внутренние страхи, убеждая их в обмане зрения и расплывчатости огненных языков костра.

Постепенно человек выходил на свет…

Контуры его не уменьшались…

Первыми, как при плохом интернете из прошлой жизни, прорисовались ноги… Это был даже не сорок пятый размер помноженный на два… Лапти с обмотками еще больше утолщили "колонны" ног, колени прикрывала… юбка, достаточно живописная, местами клаптями свисающая и спереди прикрытая… ослепительно белоснежным фартуком. Непонятный кожух, с выбивающейся шерстью ладно сидел на мощной фигуре. Высоту женщины девушка прикинула и присвистнула – минимум два ее роста, судя по тому, как головой та зацепила нижнюю ветку дерева. Когда незнакомка появилась полностью, Ольга закашлялась: от удивления она непроизвольно втянула в себя воздух, но на выдохе испуг сыграл злую шутку. Не дал ей расслабления.

– Игрушкой своей решила меня напугать? – прошамкал старчески рот с двумя клыками, – Ну-ну… – и незнакомка вдруг неожиданно кокетливо поправила красную тряпицу на седых космах, что сдвинула ветка, – Кто така?!

– Ольха, – прошептала девушка, опешив и поняв: с такой богатырицей ей не сравиться. Неожиданно возникла мысль: такой образ-персонаж ей известен из далекого-далекого детства, конечно же, не сдержалась и ляпнула:

– А вы? Баба Яга? – больше на ум не ничего не шло, да и колоритность рисовала именно злую бабку из дремучего леса.

– Чаво?! Баба – эт ты угадала, а вот с именем промазала – Красуня меня кличут.

– К-красуня? – Ольга рассмеялась. Очень уж несоответствовало имя облику незнакомки. Смех захватил девушку до колик, остановиться не удавалось.

Незнакомка осерчала, поняв, что он предназначен именно ей.

– Ишь, разошлась, ну я тя быстро угомоню! – Красуня подхватила палку, толщиною в руку, свою руку, и метнула через огонь в девушку, та едва успела пригнуться и отскочить в сторону. Не успела палка приземлиться, а Ольга опять принять боевую стойку лучницы, как из-за кустов послышалось очень знакомое, очень неприятное, до ступора в теле:

– Цив-цив… – мелькнуло в отблесках огня длинное тело змея.

– А-а-а!.. – Ольга бросилась на старое место, выхватила полено из костра и кинула туда, где был зверь. Сухая трава вмиг заполыхала, осветив старого знакомца в боевой стойке. Его голова возвышалась метрах трех над землей и казалось, что змей с удивлением смотрит на огонь, который разгорается возле него. Видимо, животному это не понравилось и… змей дунул, от чего расползающийся от полена огонь потух, а Ольга упала на колени, ощутив всю силу животворного "ветерка".

"Не фига себе!"

– Ты почто животину мою обижаешь? Огнем швыряться надумала? Ну я тебе устрою! – бабка Красуня взмахнула руками. Вверху громыхнуло, как при грозе, и с неба полился дождь, причем сплошной стеной…

Огонь был единственным спасением Ольги, и не потому что она его так долго разжигала – без света ей не увидеть противников, не говоря уже о победе над ними… Девушка бросила лук к ногам, рассчитывая схватить в случае опасности и лихорадочно начала наваливать в костер все что припасла. Она успела даже выкатить несколько угольков и прикрыть их корой дерева.

– Мокни-мокни! Моему другу будет приятно полакомиться чистой тушкой! – доносилось до Ольги сквозь стену дождя.

– Да что ты ко мне пристала, старая вредина?! – не выдержала девушка, отплевываясь от капель, попавших в рот.

– Ходят тут, кто попало!

– Лес, чай не твой!

– Мой!

Толи "небесная канцелярия" посчитала достаточным поливать полянку, толи у бабки иссякли возможности управлять водными потоками, но постепенно дождь затих.

– Да уйду я поутру, отвянь от меня! – Ольга откинула кору и подбросила к уголькам тонких веток. Повалил густой, едкий дым. На удивление, но костер разгорелся вмиг и быстро, опять осветив поляну.

"И что делать? Бежать? Змеюка догонит, за один кусь переломит косточки, хотя, змеи вроде ж проглатывают и долго переваривают добычу… Фу! Мерзость! Мне-то что делать?!"

Баба Красуня на другой стороне кострища шумно отряхнулась и свистнула, задорно так, чисто молодецки, с переливом. С той стороны, где расположился змей, послышалось шуршание. Похоже, зверюга пополз на зов.

Ольга выхватила здоровую ветку, охваченную огнем, что жадно поедал прошлогоднюю листву, а та в бессилии искрилась и осыпалась, поджигая, куда опадала. И прошедший дождь был огню нипочем!

– Ш-ш-ш! – девушка очертила огненный полукруг, за которым высилось теперь два противника: змей дополз и навис на одном уровне с бабкой Красуней. Ольга готова была поклясться – на морде зверюги было написано полное недоумение. А вот на лице старушенции читался мыслительный процесс. Похоже, никак не могла придумать, чем бы Ольгу усмирить. Но замешательство длилось недолго. Беззубый рот Красуни растянулся в улыбке, она обняла змеюку и погладила.

– Зри! Неугомонная…

Ольга продолжала взмахивать веткой, и внимательно следить за противником.

"Боевые действия" парочки обозначились звуком падающих и стонущих деревьев, треском ломаемых веток… Но баба Красуня ничего не делала! Как стояла напротив в обнимку со змеем, так и не шевелилась!

И тут девушка увидела – на большой скорости к ней приближался хвост зверюги…

Слишком поздно, да и некуда было уклоняться – хвост легко сметал на пути тонкие деревца. Кустарник лег, как бритвой срезан. Она успела лишь нагнуться, ее обдало ветром и обсыпало сверху листвой и мелким мусором – дуб, под которым девушка оборонялась, закачался, но устоял, лишь заскрипел натужно. Ольга же упала на колени. Быстро вскочила и подхватив оружие, уложила стрелу.

Бабка Красуня рассмеялась над ее потугами:

– Охолонь, строптивая! – и набрав воздуха дунула, припечатав девушку к камню.

– Сама охолонь! – ответила Ольга, пытаясь придумать что-нибудь для своего спасения. Взгляд зацепился за мешок с куделью… Красуня как раз готовилась опять дуть – распахнула рот, что ведро поместится, вот-вот начнет в легкие воздух накачивать… Ну Ольга и метнула мешочек, в самый раз успела – полетел прямехонько, увлекаемый воздухом, и рот бабке-разбойнице запечатал. Та сначала не поняла, закрутилась, пытаясь вздохнуть, отчего шерсть еще дальше проникла… Кашляла. Чихала. А девушка пустила несколько стрел, чтоб одежку к дереву припечатать. И пустилась бежать, подхватив оставшиеся пожитки.

Видно змей не только указания Красуни выполнял, но и сам являлся "боевой единицей", хвост в догонку пустил, легонько в спину Ольгу и тукнул.

Девушка растянулась, вещи выронила: лук со стрелами вправо улетел, котомки влево; а крынка, где молоко было, чуть дальше впереди приземлилась, неудачно – видно на мелкий камень упала и пополам раскололась. Содержимое не вытекло, а плавно на две части плюхнулось густой массой сливок. Ольга сглотнула расстроенно, протянула руку, чтобы поднять осколок, расстроилась – не может эту вкуснятину употребить – бежать же надо, а взять с собою – пустое – обронит после первой коряги. Она уже на четвереньки поднялась, когда из кустов, внезапно вышло чудо… У девушки, что называется, чуть челюсь до колен не упала при виде этого секретного оружия из тайника. Так и застыла, вытаращившись.

Важно, взвив длинный хвост трубою, аккуратно и размеренно ставя лапы в белых "чулочках", на Ольгу надвигался кот. Несколько крупнее привычных ей городских, но самый настоящий, темно-серый, с черными полосками…

– Держи ее! – донеслось сзади. Это бабка Красуня наконец-то отплевалась. Ольга поняла, что слова предназначались коту, который спокойно приближался к ней.

"Боевой кот?.. Мамочки… Фиг его знает, прыгнет, вцепится в глаза и все, прощай Ольга!"

Девушка подхватила лук и вложила стрелу. Кот тут же вздыбил шерсть и приготовился к прыжку.

Он и прыгнул.

Недалеко, чтоб взять разгон и в следующем прыжке вцепиться в жертву.

Приземлилось животное аккурат напротив разбитой крынки.

И тут тонкий нюх кота уловил вкуснейший, нежный запах, против которого ни одно животное его семейства устоять не могло. Белоснежные усы вздыбились, а шерсть наоборот улеглась. Противник Ольги уже не видел ее, не слышал повторного крика хозяйки – бабы Красуни… Морда кота быстро ткнулась в молочное изобилие, и лишь кончик хвоста нервно задергался, демонстрируя полное счастье и отсутствие желания совершать агрессивные действия. Пока кот поглощал лакомство, Ольга пришла в себя и засобиралась вновь бежать. Не делая резких движений, она подхватила оружие, котомки и сделала первые шаги в сторону спасительной темноты.

– Ты что это делаешь?! Держи ее! – раздалось очень близко и очень знакомое – баба Красуня семимильными шагами приближалась на опасное расстояние. Девушка оглянулась и картина запечатлелась в ее памяти: огрызки живописной юбки развивались темными крыльями, платок держался на честном слове, бабка смешно размахивала руками, во время бега она сносила все на пути, и, казалось, ничто не причиняло ей неудобств и не могло остановить. Змеюка же в очередной раз решил самостоятельно повоевать, запустил хвост в новый полет, намереваясь перекрыть Ольге путь к отступлению, и обрушил очередное дерево. Но не рассчитал – дерево упало, отгородив Ольгу с лопающим сливки котом от бабки Красуни, что не рассчитала и со всего разбега наткнулась на преграду. Застряв между веток, болтая ногами, недостающими до земли, бабка ругалась и безуспешно пыталась освободиться.

– Что делаете?!. Помощники!.. Девку держите – ужин убегает!

Но змей, с выражением полного недоумения, написанного на его огромной морде, возвышался над всем и мирно покачивался.

Кот наконец-то оторвался от первого осколка крынки, и в промежутке между вторым, поднял к хозяйке морду, отфыркался, сделал шажок и вновь уткнулся в еду.

– Предатели! – вопила Красуня, она наконец-то сплолзла на сторону Ольги, бесцеремонно пнула кота, – Держи ее!

Девушка сбросила оцепенение, рванула и тут произошло непредвиденное – кот, вздыбив шерсть и зашипев направился не к ней, а занял позицию для защиты против своей хозяйки. Та враз тормознула и остановилась:

– Ты чего, Милай?!.

Кот продолжал шипеть и выгибать спину, демонстрируя: еще шаг и он бросится в защиту девушки.

– Ну ладно-ладно! Переметнулся к девке, потрапезничал, так домой все одно ко мне вернешься, – спустила пар бабка Красуня, – Стой. Не убегай! – обратилась она к Ольге, устало прислонясь к дереву, с которого только выбралась, – Раз Милай тебя признал, не трону!..

Потом был вкусный чай из душистых трав в хижине бабки Красуни, долгая беседа до рассвета, тихий и теперь убаюкивающий шелест ползающего за стенами змея, короткий сон перед дальней дорогой.

Собрав пожитки, Ольга вышла, раскланявшись с бабкой Красуней и котом. Вот только Милай потерся доверительно о ее правую ногу и, взвив хвост, пробежал несколько метров по тропинке.

– Ступай, Ольха, Милай проведет тебя!

– Он знает куда мне идти? – удивилась девушка и недоверчиво посмотрела на нового друга, что проспал рядом с нею всю ночь, а теперь терпеливо ждал.

– Знает-знает, чай ты не перва, да не последня у нас гостила, – улыбнулась Красуня, продемонстрировав клыки, которые ничуть не испугали Ольгу, – Прощай, девица, помолюсь Матери за тебя!

– Спасибо! Прощайте! – поклонилась Ольга и пошла за котом.

Тропинка вилась-вилась, но скоро и зоркий глаз стрелка не смог бы ее рассмотреть в густой, высокой не по-весеннему, траве. Девушка брела, не выпуская из виду маячивший черный в полоску хвост неожиданного проводника. А тому все было нипочем: если дерево упало, то под низ поднырнет, или впрыгнет на ствол, когтями зацепившись. Ольге же приходилось только сожалеть об отсутствии таких нужных способностей, вздыхать и либо, кряхтя, обдираясь о кору, пролезать там, где нормальный человек застрянет, либо бить ноги по буеракам, обходя завал. Сначала девушка боялась потерять кота, но он неизменно выскакивал ей навтречу, привычно терся о ногу и устремлялся дальше.

Куда? Если б Ольга знала… Ей пришлось довериться животному, совсем как прошлой ночью.

После полудня кот вывел девушку на небольшую поляну. Лес вокруг стоял густой, высоченные мощные ели отблескивали сединой иголок и "простынями" паутины, которая в некоторых местах была настолько густой, что создавалось ощущение о человеческой "рукотворности". Ольга даже потрогала одну, не выдержав натиска любопытства, чем потревожила несколько довольно большого размера пауков. Эту живность девушка не особо приветствовала, потому быстро отдернула руку из чувства брезгливости, не желая получить лесного обитателя себе на рукав, а потом скакать вприпрыжку, чтобы сбросить. Она непроизвольно погрозила семейству пауков и отошла подальше.

Милай же уселся у корней вывороченного дерева и терпеливо ждал, пока девушка подойдет.

– И что тут у нас? – Ольга, придерживаясь за корень, нагнулась над образованной ямой, стараясь близко не подходить – почва была песчаной, и с тихим шорохом сползала вниз. Рассмотреть сверху, где же дно не удалось. Тогда она подняла кусок дерева и кинула его. Услышав звук удара, девушка поняла: глубоко, насколько – не хватало знаний и опыта, чтобы определить; нужно опять делать лестницу.

Для начала Ольга решила найти какое-нибудь поваленное тонкое деревце, чтобы определиться с глубиной ямы. Словно прочтя ее мысли, Милай мяукнул и важно завышагивал.

– Ты понял, что мне нужно, дружочек? – улыбнулась сообразительности кота и пошла за ним. Тонкий и длинный ствол березки обнаружился сразу, это было несколько неожиданно: вокруг густым подлеском росли только ели… Стряхнув с деревца кучу сухих нападавших сверху веток, пообещав себе вернуться сюда за ними для костра, Ольга потащила находку к яме.

"Импровизированное мерило глубины" почти до самой кроны ушло вниз.

– Глубоко, не прыгнешь, – шмыгнула носом Ольга, вытаскивая дерево, – Может, ты и второе подскажешь, где лежит, а, Милай? – обратилась она к другу, который старательно умывался.

– Ой-ой, не намывай мне гостей! Скоро ночь! – вспомнила девушка народную примету.

Милай прекратил, поднялся и "поплыл" в противоположную сторону. Поднырнув под корягу, кот мяукнул. Ольга побежала догонять помощника. Так и есть! Похожее дерево лежало сразу за сушняком, тащить недалеко.

Крепкие ветки для перекладин лестницы девушка обнаружила быстро, вернулась она за сухостоем и ветками для костра. Приближалась еще одна беспокойная ночь в лесу. Она ни за какие коврижки не спустилась бы в яму на ночь глядя. Последнее задание стариц-поляниц не вызывало восторга и в дневное время суток, но требовалось закончить дело – сама напросилась, самой выполнять – а в чужой монастырь со своим уставом не лезут.

Костер разгорелся быстро, света было достаточно, и Ольга полезла в заплечный мешок, чтобы достать кудель и прясть. Сверток в холстине оказался несколько тяжеловат, и она развернула то, что скоро должно было стать нитками.

– Странно. Откуда это-то взялось? Я его не подбирала, а уж в мешок точно не клала! – в руках лежала половинка от разбитой крынки из-под молока, – Чудесно-странный лес, с непонятными явлениями! – и положила его, аккуратно завернув в тряпицу, которая ей будет не нужна – спрясть придется все, нечего больше заворачивать.

Спать легла, сделав веревок, на ее взгляд, достаточно, и уснула быстро, ощущая рядом теплое пушистое тельце верного друга, мурчащее и убаюкивающее.

Оставалось надеяться, что Милай не намыл гостей.

– Эх, жаль с тобою расставаться, Милай, – произнесла, засыпая, Ольга. Девушка понимала, что поутру, спустившись в яму, они пойдут каждый своей дорогой, не отдаст ей бабка Красуня "боевую единицу".

Утром она смастерила лестницу, опустила ее в яму и пошла собирать смоляных веток для факелов. Ольга, закинув котомку, встала на первую перекладину и глянула вверх. Сквозь густые еловые лапы деревьев-великанов пробивались тонкие солнечные лучики, похожие на светящуюся пыль.

Очень не хотелось лезть вниз. Нет, Ольга не страдала клаустрофобией, но в прошлой жизни спелеология ее никогда не привлекала, а закрытая темная нора, ведущая неизвестно куда, вызывала обычное отторжение и капельку страха перед тем неведомым, что всегда интуитивно угадывается у входа в пещеру.

"Не я первая, не я последняя" – внушала себе девушка, повторяя слова бабки Красуни, но ноги не спешили переставляться, – "Странно вообще-то, боги по преданиям живут на небе, а мне для встречи с Великой Матерью нужно лезть под землю! Может я напутала чего, или Милай не туда привел? Да нет, все так, как говорили старицы-поляницы! Ох-хо-хо, тяни, не тяни, Ольга Батьковна, а лезть-то нужно, не столбычь, перекладинки хлипкие, обломаешь – назад не вылезешь. Вперед, другие проходили, и ты не дурней других!"

– Прощай, друг Милай! Спасибо тебе за все!

Ольга сунула смоляную ветку в тлеющие угли, порадовалась заминке побыть еще немного наверху, пока не образовался факел, и начала осторожно спускаться. Лестница скрипела, словно жалуясь и предупреждая, что вот-вот и надломится, но выдержала.

Девушка очутилась внизу. Она посветила факелом в туннель, больше напоминающий неролазную, кривую трубу. Стены были глиняные вперемешку с песком, отовсюду торчали корни, где-то сухие, от вырванного дерева, а где-то и живые, насквозь пронизывающие ход и уползающие в недра земли.

Девушка передернула плечами – прохладно, немного сыро и… пахло зверем.

"У страха глаза велики, но так… воняет! Очередной Змей?.. Баба-Яга уже была. Теперь Кощея мне преподнесут? Тьфу-тьфу! Не надо" – сделав пару глубоких вдохов и выдохов, Ольга двинулась вглубь. Ей пришлось протискиваться между корней, пролезать под и над ними, но лес научил ее не торопиться, поэтому она терпеливо и уверенно продвигалась вперед.

Первое расширение лаза вынудило Ольгу задуматься: можно ли считать это полукруглое "помещение" комнатой, от нее ли считать. Так как других проходов не было, она пошла дальше. Стало несколько суше, ноги уже не утопали в песке, пол приобрел некую твердость, угадывался, интуитивно чувствовался небольшой уклон и можно было идти во весь рост. Звериный запах куда-то испарился и не мучил. Напугала стая летучих мышей, появившихся из ниоткуда и едва не потушивших факел. Но звери-птицы пронеслись быстро, с противным визгом и не поранили Ольгу, успевшую упасть на пол. Привычным жестом она провела по коленям, стряхнула несуществующую пыль и проверила на ушибы. Оказалось, приземлилась удачно. Двинулась дальше.

На пути ей попадалось еще несколько расширенных участков и ни одной комнаты. Она уже начала переживать – хватит ли ей смоляных веток, когда, наконец-то, проход образовал крутой поворот, и появился свет, тускло-желтоватый, неровный. Запахло приятно смолой и травами. Ольга вошла в небольшой зал, где на стенах висели факелы. Дым от огня вился вверх, и она подняла голову – потолок терялся в темноте. Будь мужчиной, она б, наверняка, застряла здесь на век – оружейная, невозможно никак иначе назвать эту комнату. Самые разные виды: копья, щиты, мечи, луки, стрелы и колчаны, пращи и цепи – все богатство и разнообразие орудий смерти аккуратными группами лежали и стояли вдоль стен. Непреодолимое любопытство все же Ольгу одолело, и она подходила рассмотреть заинтересовавшие ее экземпляры. История! Культурный слой! С трудом оторвалась девушка от созерцания, вспомнив, что она здесь с иной целью.

Почти сразу за поворотом нового коридора, который назвать туннелем или лазом теперь было нельзя, находилась следующее помещение, тоже освещенное, полное камней, росших из-под земли. Ольга не помнила, как называется это природное явление, но полюбовалась на причудливость колон. За ними она обнаружила много бочек. В спину никто не толкал, и девушка рискнула приоткрыть некоторые.

Мед! Во всех бочках и бочечках находился золотистый, полностью оправдывающий свое название – медового оттенка и красноватый настоящий, пахучий мед. Ольга не удержалась и пальцем подцепив, поднесла ко рту, посмаковала…

На входе в третью подземную залу Ольга задержалась, в ней было много различных ящиков и мешков, набросанных кучами и стоящих рядами. Девушка прошла вдоль них до проема. Она поднесла новую ветку, служащую ей факелом к огню и вступила в густую темноту, рассеивающуюся ровно на шаг, сделанный ею.

По мере приближения к последней комнате, сердце Ольги начало учащенно биться. Она вслушивалась в тишину, нарушаемую только ее шагами и шипением огня, поднимала вверх факел и освещала стены, которые были уже не из глины и песка, а из непонятной белесо-каменистой породы.

– Тук-тук, – учащенно билось сердце.

– Ш-ш-ш, – издавал звук горящий факел.

Но тишина и темнота, липкие и практически абсолютные, окружали девушку, они угнетали и начали раздражать.

"Сколько же я буду идти?!" – злилась Ольга, осторожно ступая. Она решила считать шаги, сбившись на третьем десятке из-за пропищавшей мыши, пролетевшей слишком низко, почти зацепившей волосы.

– Тьфу, сумасшедшая! – взмахнула рукой девушка и перевела дух. Пришлось опять остановиться и делать глубокие вздохи-выдохи, чтобы усмирить стук сердца. Ей казалось оно готово выскочить из груди.

"Успокойся!" – приказала Ольга себе, опять начиная движение, – "Легко сказать! Я боюсь, и это – факт!"

Наконец-то туннель вильнул, и она вошла в небольшую комнату, с прямыми, явно рукотворными углами, освещаемую всего одним факелом. Четыре "отверстия" зевами темнели в стене напротив. В нужный ей, правый тоннель, вошла, нагнув голову, и почти сразу попала в большой зал, таких в пещере она еще не встречала.

В центре горел большой очаг, много камней и деревянных колод в три ряда располагались вокруг него, многочисленные каменные и, опять же, из дерева скульптурные изображения женщины в головном уборе с двумя возвышениями в форме рогов стояли везде. Украшения из камней, многочисленных и разнообразных обвивали шеи богинь. У подножия идолов располагались глиняные миски, горшки, нитки и кудель. В посуде лежали: творог, сыр, молоко, мед, блины. Особенно вкусно пахли блины, у Ольги аж слюнки потекли, она так и ощутила их вкус и вздрогнула.

"Еда свежая. Ее недавно принесли! Огонь тоже нужно поддерживать, значит, есть еще один вход в подземелье, ведь мимо меня никто не прошел. Но почему нет сквозняка? Огонь факелов горит ровно", – Ольга огляделась в поисках второго входа, но за статуями и большим камнем, возвышавшемся с другой стороны от костра, украшенном покрывалом, расшитым ярким орнаментом с преобладанием красных ниток, ничего не просматривалось.

Все также осторожно ступая, Ольга решила обойти помещение. Не сидеть же здесь, давясь слюной и не смея вкусить – подношение богине, трогать явно нельзя. Да и чего ждать-то? Заодно рассмотрит идолов – интересно же! Когда еще такой случай выпадет? Храм или капище казались очень древними. За годы дым так закоптил потолок пещеры, что казалось вверхунаходится огромная черная дыра. На полу изредка попадались хлопья черной сажи, снесенные оттуда видимо сквозняком, они аккуратной горкой лежали в местах падения. Получается в определенное время сюда приходили навести уборку и принести подношения. Кто? Скорее всего посвященные поляницы. Как часто? Далеко ли пещера от деревни? Ольга прикинула, вспомнив маршрут, расстояние от поселения до пещеры было не так уж и делеко, к тому же она нашла только один вход, сомневаться же в наличии еще одного или нескольких не приходилось: в пещере постоянно бывали.

Ольга осматривала каждую статую, но трогать руками украшения или ткань одежды не решалась. Она уже почти успокоилась – ничего страшного не происходило. Можно сказать, что присутствие в месте, почитаемом и святом, благотворно на нее повлияли, девушка переключилась на созерцательную волну и подолгу в восхищении рассматривала украшения, вышивки, орнаменты на посуде. Здесь ей приходилось бороться и побеждать желание отведать вкусности. Когда желание поесть пересилило, Ольга устроилась у подножия одной из статуй и развязала котомку – нехитрую, простую еду, ввиде лепешки, пахнущей неменее вкусно, чем те, что подарили богине, уложила бабка Красуня. Еще лежал кусок сыра, три моченых, румяных яблока.

"М-м-м…" – Ольга уже поднесла кусок лепешки ко рту, как подумала, – "Нужно делиться!"

Встала, положила у ног идола, потеснив чье-то предыдущее подношение, пару яблок, половину лепешки, с этим она рассталась без сожаления, лишь над кусочком сыра повздыхала – любила с детства, но разломила и его преподнесла. Потом поклонилась. Постояла посмотрела по сторонам и села на "обжитое" место. Уплетая нехитрую снедь, девушка смотрела по сторонам и прислушивалась уже не так внимательно: расслабилась, потому и пропустила первый шорох. Из-за второго девушка чуть не подавилась. Он донесся из-за "трона", к которому так пока и не подошла Ольга.

Стараясь не обнаружить себя, она отложила еду, и не поднимаясь, на четвереньках подползла к высокому постаменту, чтобы незаметно выглянуть.

В зале движения не наблюдалось.

"Показалось? Но я слышала реальный вздох и сопение!"

Гулкие удары сердца показали: она вновь переживает. И страшит ее именно пустота в зале, непонятные звуки. Куда уж лучше видеть противника и понимать, как действовать дальше.

"Вставать не буду. Так и поползу. Неудобно? Пусть. Зато сложнее обнаружить!" – и девушка поползла, не желая ждать появления неведомого существа, решив действовать на опережение. К тому же Ольга пришла к убеждению, что погибнуть она не должна – это ведь испытания, а не реальные "бои-сражения". Данное утверждение немного успокаивало, но инстинкт самосохранения все же бил тревогу, намекая на различные случайности, что могут изменить любой, даже хорошо продуманный план.

Двигаться Ольга решила не прямо в направлении звука, который повторился, а зайти, точнее подползти издалека.

Звук напоминал тяжелый, недовольный вздох, причем произнести его могло существо довольно крупных размеров. С чем сравнить? Этого Ольга не знала, да и не хотелось нервничать еще больше, погрязая в догадках и предположениях.

Очередной вздох послужил маяком, он раздался практически рядом, сразу за двумя колоннами, и девушка остановилась. Из оружия: лук… Она не представляла как выпустить стрелу из положения лежа, в крайнем случае, сидя – не ас! Сунула руку в котомку, осторожно там порылась в поиске ножа. Разозлилась: что котомка, что дамская сумочка – никогда в ней искомое не найдешь! Под руками оказался черепок от кувшина.

"Опять ты! Что ж все время мне попадаешься!" – и чуть не вскрикнула – больно порезав подушечку пальца об оскол, – "Где же нож?!"

Пришлось взять остатки глечика. Оружие из него никакое, но это лучше, чем ничего вообще или бесполезный лук, его она конечно не бросит, пусть греет присутствием, так немного спокойнее.

Собравшись с духом, Ольга выглянула из-за постамента, почти прилипнув щекой к прохладному камню. Коридор, образованный стройным рядом идолов закруглялся далеко впереди, в обозреваемом же промежутке никого и ничего не наблюдалось. Девушка осторожно двинулась дальше. Едва заканчивалось закрытое пространство, она набирала воздуха в легкие, и заглядывала за угол, потом продолжала путь. Обследовав последний постамент перед троном, ничего там не обнаружив, Ольга решила передохнуть – вздохов и шума не возникало.

"Может мне померещилось? А я тут, как дурочка, коленки протираю!" – досадовала она, рассматривая бывшие когда-то белоснежными льняные портки.

– У-ф-ф… – раздалось совсем рядом, в подтверждении, что не напрасно проползла с осторожностью и остановилась.

Как-то сразу задрожали руки, и оказались заледеневшими от напряжения пальцы, Ольга положила осколок на колени и сжала-разжала кулаки, чтобы кровь разогнать и сосредоточиться.

– У-ф-ф… – повторился вздох и по дополнительному шуму, девушка поняла: нечто огромное шевельнулось или перевернулось, но с места не двинулось; шагов не было.

Сердце Ольги застучало быстро-быстро, в такт услужливому воображению, которое рисовало огромную бесформенную массу, несущую ей страх до прилива крови в ушах и темных мошек в глазах. Еще чуть и ей будет уже все равно, кто там за углом – страх погонит ее "на абордаж", лишь бы быстрее покончить с неизвестностью.

"Спокойно! Дыши глубже!" – попыталась она взять себя в руки. Дышать глубоко не получалось – девушка боялась обнаружить себя. Но успокоиться немного удалось. И еще Ольга поняла – нужно действовать, а не ждать.

"Я так свихнусь! Ну! На раз-два!.." – и девушка резким броском вынырнула из-за угла, держа наготове осколок.

Сначала ей показалось, что на нее набросили что-то темно-бурое, щекочущее руку с осколком и холодное в одной единственной точке – кончике носа. Ольга резко отпрянула, и не удержалась, плюхнувшись на пятую точку.

Напротив нее возлежал и мирно спал огромный медведь…

Холодной точкой оказался его нос, в который она уткнулась…

Ольга немедленно стала пятиться назад.

Зверь раскрыл маленькие глазки и удивленно взглянул на нее.

Шевельнулись влажные ноздри, втягивая воздух.

Девушка шарила рукой в поисках выпавшего осколка и лука.

Огромная бурая гора заиграла, перекатывая мышцы, постепенно выростая.

Девушка, словно ее околдовали, следила за поднимающимся медведем.

Животное встряхнулось и потянулось к ней, шумно втягивая воздух.

Ольга держалась до последнего, но едва огромная голова приблизилась к ней настолько, что стало ощутимым тепло, исходящее от массивного тела, как позабыв байки и рекомендации охотников, девушка бросилась бежать с громким воплем:

– Ма-а-а-мо-чки-и-и!..

Сначала сзади было тихо.

Потом тяжелая поступь зверя обозначилась вибрацией и мельтешащими тенями на стенах.

Медведь двинулся за нею.

Ольга же не знала, что ей делать: бежать дальше по темным проходам и выпрыгивать из норы. Попытаться спрятаться здесь, среди куч ящиков и бочек, но у животного тонкий нюх. Использовать лук со стрелами, коих двадцатка в колчане – можно ждать громкий смех животного, это будет напоминать осыпание лепестками роз, а не посыл смертельного оружия, способного нанести вред и спасти ее.

А пока она бежала. Достигнув залы, где свалено оружие и мешки, огляделась, вдруг лежит что-то посущественнее. Но ничего, кроме двухметровых копий не нашла. Понимая, что не реально остановить зверя, но хотя бы задержать его продвижение, стала заваливать выход, образуя хлипкую баррикаду, подпирая найденные копья.

Топот уже бегущего медведя известил – пора бежать дальше.

Выхватила факел, висевший на стене, и нырнула в тоннель, а сзади раздалось недовольное урчание и грохот – мишка наткнулся на препятствие.

"Что же не так?! Не понимаю!.. Я не должна улепетывать, как заяц от страшилища!.. Думай, Ольга! Думай! Подсказки. Зацепки. В чем нестыковки? Решение?! Оно должно быть на виду! Да когда ж тут думать?! Ноги уносить надо!" – вбежала девушка в зал, где было хранилище оружия, – "Все просто, как день! В пещере должна быть встреча с Великой Матерью, а тут – медведь! Почему оружейная не у самого входа?! Как защищать святилище от лихих людей? Тащить с собою?! Нет резона! Стоп… Старицы же говорили – Великая Мать взирает на детей своих с неба даже ночью! А ночью какие медведи бродят? Большая Медведица!.. Это может быть только она!"

Ольга даже остановилась, пораженная догадкой и простотой в решении. Уже спокойно, не создавая препятствий за собою, она прошла в последний зал, где были продукты. Отбросила крышку с одной, второй, третьей бочки, пока не нашла то, что искала – мед! Взглянула на осколок кувшина, порадовалась – не выкинула, сберегла, и зачерпнула им душистую, густую массу. Вышла на середину прохода, отложила лук, колчан, котомку, протянула руки с набранным медом в сторону, откуда слышался топот, и стала ждать. Странно, но на нее опустилось успокоение, отошел страх, ушла дрожь в ногах. Не осталось и сомнений – она правильно все поняла!

Медведица втиснулась в проем и, подняв морду вверх, издала грозный рык. Опустив голову, животное понеслось на Ольгу.

– Великая Мать, прими от чада дар!.. – выкрикнула Ольга, удерживая себя на месте скорее от безысходности, если ее поступок окажется глупостью, и зверь сходу разорвет ее.

Расстояние резко сокращалось, но Ольга верила в правильность решения и стояла, как вкопанная, не шевелясь и не дыша. Прыжки медведицы становились все меньше, она перешла на шаг, и почему-то уменьшилась в размерах… Чем ближе зверь подходил к ней, тем меньше становился. В протянутые руки, держащие мед, ткнулась уже морда не огромного медведя, а небольшого детеныша, который, смешно размазывая по носу лакомство, плюхнулся на задние лапы и закачался из стороны в сторону.

– Ей… – только и произнесла Ольга, не сдержав улыбки – преследователь оказался забавным, милым и совершенно не страшным.

– Вот и славно, Ольха! Ступай, откуда сбежала, Великая Мать ждет тебя! – в нише стоял Добромир.

– Откуда ты здесь? – удивилась девушка.

– Не томи Макоши ожиданием, – волхв улыбнулся и испарился, как всегда.

"И что теперь? Что дальше? Моя жизнь изменится?" – мучилась Ольга, не находя ответа. Пройденное испытание лишь расширило круг обязанностей, к которым ее начали привлекать, а положение дел не изменило. Она лишь была занята весь световой день, как остальные служители Великой Матери. Тренировки сменялись дозорами, а те, в свою очередь, различными бытовыми заданиями. Зачастую девушке приходилось сначала обучаться, а уж потом ее допускали к самым простым делам. Это никого не удивляло – княжна заморская так и оставалась для всех особой не равной, но, по воле Макоши, ставшей своей.

Дважды за это время Ольга получала от матушки написанные греческим языком послания на бересте. Покрутив в руках, бросала в печь – не владела языком. Досады на себя – плохо учила в институте – не испытывала. Не всегда знаешь, где соломку подстелить. Вот и она, не ведала о крутом повороте-подарке судьбы. Торопиться на встречу с чужой маменькой не спешила, пользовалась расположением поляниц, тянула время.

Любава вновь с интересом поглядывала на подопечную, но вопросов не задавала – мало ли какие отношения могут быть у родственников, а что не делится сомнениями и бедами, так на то княжья воля.

А Ольга все думы гадала, поняв, что странно смотрится в рядовых поляницах – гоняли их в дозоры нещадно – видно таков был удел женщин-воинов Великой Матери. Это Ольга находила странным, в ее понимании служители должны распевать гимны и свершать таинства, а не бегать по лесам и болотам. Провести так остаток жизни – ни за что! Подняться по ступеньке вверх, стать сначала десятницей, потом к старости обучать девочек и девушек премудростям, задача потяжелее – нет у нее "отлично" ни по одному из необходимых умений, а без этого, здесь, никакой блат не поможет. И что странно: молодые поляницы присутствуют, старушек немного, а вот со средним возрастом, лет от тридцати, вообще никого. И куда они деваются?

Она многое узнала о стрелах, ведь раньше ей Любава давала колчан, а откуда, и как они делаются, девушка даже не догадывалась. Точнее полагала: берется тонкий прутик, к нему цепляют перышки покрасивше и пуляй на здоровье! Но, как и все в этом мире, процесс изготовления стрел имел тонкости, вот ее, дитя двадцать первого века, просветили. А еще строго-настрого запретили бить воронье и цеплять перья с этих птиц – распушаться с двух выстрелов, и, не пойми куда, такая стрела улетит. Еще большим удивлением для Ольги стало использование перьев для стрелы строго с одного крыла… Многочисленные "заморочки" с длиной и их размещением тоже не доставляли удовольствия. Учитывая, что стреляла она хуже остальных, то девушка нервничала и усиленно пыталась придумать что-нибудь для облегчения своей жизни. Тренировки она не пропускала, только в ряду "отличниц" не стояла, даже меткость не помогала. Когда же горестные мысли одолевали, она невольно "шикала" на себя, и, начинала подтрунивать:

"Во-о-от, докатилась ты, Ольга-свет-батьковна, не читала книжек с попаданцами, а еще почти филолог, а надо было! Они там все ретиво занимаются прогрессорством, а ты и придумать ничего не хочешь, не можешь, да и не умеешь. Вот в чем ты сильна, девица-красавица? О прошлых заслугах умолчим, нетути туточки оружия двадцать первого века. И как себе жизнь упростить? Луки, стрелы, ножи. Это все хорошо, но не для меня. Борьба? То, что я умею, никому здесь не надо. Правда мало ли куда случай занесет – лишним не будет и пригодиться может. Вывод? Нужно более современное оружие. Никто мне здесь огнестрельное не сделает, это и понятно, но хотя б самострел могут и сварганить. Вопрос – кто? Скорее всего – кузнец. В селении их два. Женщина Калинка и мужчина Буревол. К кому идти? Оружие делает Буревол, к нему и идти"

Приближаясь к кузнице, Ольга с каждым шагом все больше робела. Где-то на грани интуиции она чувствовала: нужно посоветоваться с кем-нибудь, только вот с кем? Любава занята. Добромир в поселении не появлялся. Время не ждет и нужно действовать – надоело до кровавых мозолей стерать пальцы от титевы. Девушка решительно, с остановками из-за внутренней неуверенности, приближалась к дому и крытому навесу, откуда доносился равномерный перезвон.

Мастер и его помощник усердно стучали молотками, обрабатывая железную чурку. Они так были заняты делом, что не заметили, как Ольга переступила высокий порог.

– Здрав будь, Буревол! – поздоровалась девушка, улыбаясь весело и жизнерадостно.

Сначала прекратился перезвон молотков.

Потом, стоящий к ней спиною, здоровый и могучий, как дуб из сказочного леса, кузнец медленно-медленно повернулся и посмотрел на гостью. Лицо его, красное от жара из печи, почему-то оказалось изумленным и явно перекошенным.

"Приболел что ли?" – подумалось ей, готовой высказать сочувствие.

Но девушка увидела: постепенно кожа у кузнеца белеет, темные глаза начинают наливаться кровью, а сам он излучает гнев и ненависть, двигаясь к ней и почему-то замахиваясь молотком.

– Здравствуйте! – робко повторила Ольга и испуганно отступила назад, – Простите, что отвлекаю, – собственный голос стал тихим и напоминал жалобное блеяние овцы, – Э-э-э… Вы заняты. Я ничего… зайду в следующий раз! Вижу: вы не в настроении…

А Буревол все надвигался и наконец-то разжал губы, до того момента оскорблено стиснутые в тонкую линию. Слова, подобно ударам молота, полетели на голову перепуганной, опешившей и ничего не понимающей Ольги:

– Как ты посмела войти, лихоманка болотная!.. Убью!.. Весь день испоганила!

– Неправда! Я ничего не трогала! – оправдывалась Ольга, наконец почувствовав, что ноги ее слушаются, и отбежала от входа на безопасное расстояние – почти к пролому в заборе. Она была в такой растерянности, что и не сразу вспомнила об оружии, но спохватилась и выставила навстречу лук, направив на разбушевавшегося кузнеца. А тот со всей силы ударил молотком по подпорке и проломил ее. Следующий замах, как поняла Ольга, был в нее, но подоспел подмастерье, да перехватил тяжелую руку.

– Не подходи! – Ольга вложила стрелу и навела на цель – с этого расстояния она не промажет, – Он что… – девушка подбирала слово, – взбесился?! Чего на людей кидается?! – обратилась она, по ее мнению, к более адекватному человеку – помощнику.

– А чего ты в кочиницу[5] полезла?! – отозвался подмастерье, с трудом болтаясь на руке кузнеца, – Лихомань б-бо-болотная! – повторил ругательство своего начальника парень и погрозил ей кулаком.

– А мне что с крыши с вами о деле говорить?!

– Пошла отсюда! Весь день загубила, столько крицы! У-у-у! – на кузнеца было жалко смотреть: губы дрожат, кулачищи сжимает, с расстройства плюнул в сторону девушки. Изловчился, и-таки метнул молоток в девушку, выпустив последний пар гнева.

– Да что я сделала?! – Ольга отступила в проем забора, пригнулась, дав молотку дорогу, – Вот же уроды… сумасшедшие, – это она добавила уже шепотом.

"Странные они" – решила Ольга, так и не поняв, почему ее враждебно приняли в кузнеце, – "Но мне, для воплощения идей нужен кузнец. Эти – отпадают. Пойду к кузнецу Калинке. Если что, от тына орать начну".

Девушка прошла через поселение, миновала священную рощу берез. Рядом с кузницей, где работала женщина по имени Калинка, никого не было. Привычных перезвонов молотков тоже.

"Может быть, ушла куда?" – предположила Ольга, втайне обрадовавшись отсрочке знакомства. Но отметив, что двойные створки кузни распахнуты, там светло и мелькает толи одна, толи две тени, решила рискнуть второй раз, – "Была – не была! Подкрадусь!"

Она пригнулась, подобралась к самому входу, и заглянула в щель между дверью и стояком.

Лицом к ней стояла крепкая, ладная молодая женщина, в чистом, возможно даже, новом кожаном фартуке и ярко зеленой одежде. Длинные пряди волос, темно-русых, на голове удерживал кожаный ремешок, остальная масса, как принято у поляниц перевивалась и была откинута назад за спину. Вместо подмастерья Ольга увидела девушку, одежда сразу выдала в ней одну из служителей Макоши.

"Заказчица!" – предположила она, и немного успокоилась – женщина же спокойно стоит внутри, – "Во-о-от, можно не бояться молотка! Никто не орет беременной коровой, что внутри стоит, а поляница в кузне"

С наблюдательного пункта Ольге не было видно, чем заняты, доносились лишь обрывки фраз, но войти, помня предыдущий опыт, она не решилась, лишь приподнялась, подглядывая.

– … принесла жир?..

– … вот…

– То, что нужно, сюда клади…

В руках Калинки пустил блики нож, она опустила его во что-то, лежащее на наковальне. Раздалось шипение. Мастерица начала бормотать, поднимая и вновь погружая нож в непонятное месиво. Через мгновение к Ольги долетел запах разогретого плавящегося жира…

– Боги приняли новое оружие, они согласны, чтобы ты им владела, Мила, – Калинка обтерла клинок чистым рушником и протянула нож, рукояткой вперед.

Неслышно ступая, Ольга отошла от двери, пригнулась под оконцем, чтобы не отбросить тень, и спряталась за углом.

От выхода послышались голоса: Калинка и заказчица прощались. Самое время выходить.

– Здрава будь, Калинка! – вынырнула из-за угла Ольга, но дальше не двинулась – мало ли чего.

– Спасибо, и ты здрава будь, княжна Ольха!

– Ты меня знаешь? – удивилась Ольга, она видела-то женщину впервые. Невысокая, крепкая, с ладной фигурой. Глаза темными ягодами ежевики поблескивают, смеются. Губы полные, красные, вторя им в добрую улыбку сложились. Вроде бояться нападения нет нужды.

– Земля слухом полнится, – Калинка улыбнулась открыто так, искренне, чем вызвала симпатию к себе, – Я готовила наконечники для стрел, когда тебя снаряжали к нашей Великой Матери. Любава заказывала, потому и знаю о тебе. Не алей маком, княжна, говори, что нужно?

Ольга рискнула подойти ближе, так, на пару-другую шажков.

– Дело у меня есть, новое оружие мне нужно.

– За луком к лучнику иди, зачем ко мне-то? Я этого дела не ведаю, лучший мастер – Ловкач, живет… – начала пояснять, взмахнув полной рукою, указывая направление, Калинка.

– Нет, лук мне не нужен, – перебила Ольга, – Мне нужна замена ему, совершенно новое оружие!

– Ох-ты-ж… Вот же беда-то какая… – враз погрустнела Калинка, – В дом пошли, там поговорим, подумаем, как тебе помочь.

"Почему беда?!" – хотела было спросить Ольга, весьма удивившись реакции, но сдержалась. Вот войдет в дом, там и выяснит.

Посреди комнаты стояла большая печь. Теплые волны окутали, мгновенно вызвав испарину.

"На улице жарко, а она топится?!" – удивилась Ольга и села поближе к окошку: небольших размеров деревянные пересечения удерживали пластинки слюды. Ожидаемый сквозняк тянулся самую малость, как и свет – тусклый, трудом пробивался в дом. Хозяйка же быстро выставила нехитрую еду: квас, пенящийся, и румяные пирожки, но сама не присела, а подошла к печи, открыла заслонку и ухватом вытащила горшок, в помещении проник запах кузни.

"Железо варят в печи, дома?!"[6] – не поверила глазам своим Ольга.

– Ты к кому-нибудь с этим, новым оружием ходила, советовалась?

– Попыталась. Но не выслушали и прогнали. Я только в кузнецу вошла…

– Куда? – переспросила Калинка.

– В кузнецу. Еще лихоманкой болотной обозвали!

– А-а-а, у Буревола была? – улыбнулась Калинка, так и не прояснив для себя незнакомое слово, но догадавшись, где была княжна, – Любимые его слова. Я не о нем, он мастер знатный. Ты к старицам ходила?

– Нет. А зачем?

– Чудна ты, княжна Ольха! Одно слово – ненашенская… Как зачем? Вот скажи, что ты хочешь от ковача[7], тогда и смогу пояснить.

– Оружие, не лук, но похоже.

– Нож, меч не подходят? Чем лук тебе не угодил? Слыхала: ты метка. Умение не сразу приходит.

– Не всегда могу я лук с одинаковой силой натягивать, весь колчан, нет у меня такой силы. Меткая, говоришь? Но не в одной меткости проблема. Этому долго учиться нужно.

– Мясо на костях нарастает долго. Ладно. Что ты за оружие хочешь?

– Самострел называется, лучше на пару стрел.

– Не понимаю, – Калинка поднялась, подошла к печи и снизу достала уголек, – Малюй, – положила его перед гостьей, – На полу, – и опустилась вниз. Ольга покрутила импровизированный карандаш и послушно села рядом.

Девушка кое-как набросала эскиз, поясняя:

– Он короче обычного лука, стрелы тоже, особые, но о них после. Понимаешь, вложил стрелу и все – натяжение отрегулировано, пускай хоть двадцать штук – с одинаковой силой летят. И потом, с луком только стоя стреляешь, весь открыт, а здесь – лежа, сидя. И любой стрелок в цель попадет, не только поляница, даже ребенок или старик! Только беда: не знаю я, из каких деталей его делать, не стреляла с него ни разу.

– Не стреляла? – переспросила Калинка, наблюдая, как краснеет ее гостья и, смущаясь, крутит уголек, пальцы в сажу вымазывая.

– Ни разу. Даже в руках не держала, знаю, что такой можно сделать, – и добавила, – Нужно. Помоги? – робко попросила Ольга, с удивлением глядя на Калинку. Та, вместо ожидаемой хмурости или сердитости – ведь девушка просила не пойми чего, улыбалась!

"Что за чудеса?"

– Напоминает точно самострел, что на лосей или кабана ставят, но тот большим делают, а тут махонький, под тебя или ребенка, – сказала Калинка, усевшись рядом с Ольгой, рассматривая рисунок, – Такое сами мужики мастерят. Ничего сложного. Только там одно копье. Один раз летит. Смастерили. Поставили. Зверя завалили. Разобрали. А у тебя на весь колчан хватать должно… Мудрено. Говоришь: не стреляла с такого?

– Ни разу.

– Знаешь, верю. Теперь помогу. Ты издалека к нам приехала, многие обычаи не понимаешь. Пошла к Буреволу, в кузнецу зашла, а для мастера, который готовился железо ковать, нет хуже беды, чем женщина за порог ступит! Он ведь, бедняга, как обычай требует, и к жене ночью не притронулся, чтоб силу свою не расплескать, а тут ты: "Здрав будь!", вот же болотная лихоманка! И как он тебя не пришиб-то? Он же опять всю ночь на сеновале одинокий куковать будет! – задорно расхохоталась Калинка.

– Правда что ль? – Ольга хлопала глазами, но не выдержала, прыснула и поддержала хозяйку звонким смехом.

– Кривда! Кузнец день начинает с омовения, в чистое обряжается, от жены ночью воздерживается, с духами говорит, молится. А в кузницу женщине тоже нельзя входить, когда железо ковать начинают – закон это.

– А как же ты?

– А что я? Женщина-кузнец, внучка кузнеца, в моем роду только это дело и знали. Буревол с севера к нам пришел, батюшка еще жив был. Хворал. Хотел нас с ним оженить. Но не пошла я. Буревол и сговорился с Лаской. Родители ее подсуетились.

– Почему не пошла? Не люб?

– Люб, да так, что в глазах огонь плясать начинает, когда вижу его. Только двум кузнецам в кузне тесно. Сразу сказал: твое дело дети и дом, в кузню ни шагу. Я и дала от ворот поворот. Волчицей выла, когда Буревол Ласку брал в жены. Эх… Давнее дело. С твоим надо разбираться!

– Печалька…

– Забудь. Сейчас пойдем к старицам. А почему помогу, так тоже разъясню тебе, чтоб глазами не хлопала: оружие твое тебе наша Мать нашептала, когда ты с ней встречалась. Только потому оно тебе и привиделось…

– Да нет же… – попыталась возразить Ольга, но осеклась вовремя, – "Не смогу ж иначе пояснить, выдумывать, что за морем-океаном такое есть, а почему никто не делал до сих пор? Купцы ж в разных странах бывают. Пусть считают, как хотят. Мать, так Мать"

– Хочешь сказать, что сама придумала? – озорно прищурилась Калинка, – Все в нашей жизни происходит с позволения Великой Матери, а что разговора с нею не помнишь, так никто не помнит – главное идти по дорожке, что она указывает, и дарами ее правильно распоряжаться: в себе не держать, говорить, делиться. Вот тогда и будет всему люду польза.

Для начала девушки пошли к Любаве. Та была занята приготовлениями к очередному походу, но не отшила их, а внимательно выслушала. Говорила в основном Калинка. Она быстро объяснила, что Ольге привиделось новое оружие, почти как лук или самострел, что ставят в лесу на крупного зверя. В основном мастерица делала упор – это видение от Великой Матери, ведь поляница никогда такое в руках не держала и не видела раньше – значит, ничем, кроме дара богини это быть не может.

Любава отнеслась к новости серьезно, и уже втроем отправились к старицам-поляницам.

Разговор произошел в небольшой комнате, под основным храмовым сооружением. В середине ее горел очаг, свет давали смоляные факелы. У дальней стены располагались каменные выступы, на них были наброшены шкуры белого цвета и восседали три уважаемые старицы-поляницы.

Здесь Ольга увидела и услышала привычные и в ее мире споры – новое всегда с трудом пробивается. Если бы не Калинка, она не смогла бы уговорить женщин дать разрешение на изготовление самострела – не те слова бы произносила, не на то бы указывала. А уж приплести Великую Мать – Макоши и убеждать всех, что это она послала ей видение оружия, которое в ее мире свободно продается в спортивных магазинах, до такого бы она не додумалась.

Никогда.

И ни при каких обстоятельствах.

– Ты понимаешь, что старые луки освящены временем и богами, Калинка?.. – произнесла первая, поднявшись со своего места. Белые одежды полностью окутывали тело, высохшее до размеров тонкой молодой березки, а накинутый плат сливался с седыми волосами. Такими же белесыми казались и выцветшие от лет глаза. Женщина говорила тихо, едва разжимая тонкие губы.

Ольга почувствовала, как мороз побежал по коже, настолько впечатлила ее эта старица, чьи древние годы терялись во времени.

– Все, что может лук в умелых руках стрелка, мы знаем. Мы знаем, как им пользоваться. Нам известно, как стреляет заговоренные луки… А как поведет себя новое оружие?.. Можно ли его иначе, чем на зверя использовать?.. А если мы прогневим кого-то из наших богов?.. – вторила другая, невысокая. Очевидно, она была самой молодой, если сравнивать по почтенной седине – у нее еще мелькали в распущенных прядях темные скрученные завитки.

– Откуда вы знаете, как оно поведет себя? И что станет с людьми, вздумавшими им пользоваться?.. – шелестом опавшей листвы пронесся голос третьей, самой дряхлой, которая продолжала сидеть.

Калинка, выслушав каждую, опускала голову, но стоило замолчать старицам, как девушка встряхнулась, и бодро произнесла, разбивая все их сомнения:

– Наша Великая Мать одаривает каждого, нам не ведомы ее помыслы, ее пути. Ольха получила в дар видение нового оружия. Мы не имеем права не помочь нашей сестре пойти путем, указанным нашей Матерью – это наш долг. Вам известно: нельзя человеку противиться судьбе, указанной богами!

Тишина после сказанного стала ощутима. Ольга переводила взгляд с одного бледного лица на другое и наблюдала за игрой теней и эмоций. Ей показалось, что перед нею лишь оболочка от старушек, а сами они "ушли". Понимая бредовость и нереальность таких ощущений, девушке пришлось согласиться, что здесь окончился материализм и начался… Она не успела подумать, как началась знакомая ей мистика, всего на миг. Перед глазами возникла пелена, легкий ветерок коснулся щек, и… все исчезло. Да и старицы вновь смотрели на нее выцветшими глазами на пергаментных сморщенных лицах.

– Хорошо. Мы не будем мешать Ольхе идти ее дорогой. Новым оружием займется Буревол. Мы поговорим с ним.

"Вот тебе и на!" – расстроилась Ольга, увлекаемая Любавой к выходу, – "Опять к этому чокнутому?!"

– Но почему Буревол?! – не сдержалась девушка, – Ты пришла, изложила им все, а работу будет выполнять другой?!

– Да. И это правильное решение, Ольха! – ответила Калинка и повернулась к Любаве, рассчитывая на ее поддержку.

– Никто не будет оспаривать решение стариц, – проговорила наставница, она хотела продолжить, но к ней подошла поляница и увела ее.

– Они ему прикажут? Сомневаюсь, что он согласится!

– Ты точно – чужестранка, Ольха! – рассмеялась Калинка, – Никто не будет приказывать кузнецу – он вольный, как ветер. Буревол сам говорит с духами, богами. Старицы найдут слова, чтобы он согласился. Да не бойся ты, не будет он за тобой гоняться с молотком! Я гляжу: именно это тебя беспокоит!

– И это тоже! Как мне с ним общаться? Мне же нужно рассказать, что сделать, а я его просто боюсь.

– Все ему без тебя расскажут!

Ольга удивленно посмотрела на подругу.

"Мистика?"

– Кто? – решила она уточнить.

– Старицы, – спокойно ответила Калинка.

– Но как… Как они знают…

– Фу-ух! – выдохнула подружка, – Они-то уж поболе тебя, Ольха, общаются с Великой Матерью, как-то прояснят! Пошли!

Ольга осталась гостить в доме Калинки. И так ей нравилась девушка, ее доброжелательность и терпение, что она решила "протолкнуть" еще одно новшество. Случай для этого представился – мастерица готовила древки для стрел.

Ольха взяла уголек и нарисовала два колеса, одно маленькое, другое большое, соединила их, подумала и пририсовала еще дощечку, что обозначала педаль. Словом, схематично изобразила прялку, такую, как знала из школьных учебников.

– Что это ты намалевала? – отвлеклась Калинка, убедившись: подруга закончила – нельзя прерывать общение с духами.

– Прялку, – просто ответила Ольга, и, ткнув поочередно в каждый элемент, разъяснила, как он работает.

– Ох, и щедра на подарки тебе наша Великая Мать, – от неожиданности Калинка даже присела, – Опять к старицам идти нужно. Вот только и не знаю, допустят они новшество?

– Почему?

– Обряды, что совершают, с таким не сделаешь, да и мало ли чего… – у Калинки явно не нашлось слов, чтобы пояснить мысль, и она замолчала.

– А сделать такое сможешь?

– Почему нет? Вон мельница в помощь, если чего не скумекаю. Правда мельник у нас с нечистыми силами знается, но как жернова крутятся – ведаю. Только для чего?

– Но ведь это быстрее будет прясть, больше ниток делать!

– А куда торопиться? Зачем много ниток? – удивилась Калинка.

Ольга растерялась.

– Много ниток – продать можно, выручить деньги, на них купить нужное. Это ведь, – Ольга задумалась какое слово лучше подобрать вместо "бизнеса", чтобы подруга из десятого века поняла, – доход, благополучие, независимость.

– А! Злато в кубышку? – протянула Калинка, поняв, о чем толкует княжна, не став скрывать разочарования. Хотя, что с нее взять – иноземка она, мало живет среди них, не успела еще понять и измениться, – Не обижайся, княжна, но ты точно ромейка!.. А вот мне твоя прялка в помощь будет, тут и к старицам идти не надо – я соберу ее для работы со стрелами. Получу разрешение от стариц… Быстрее и больше их сделаю – это нужно всем!

Ольга не ожидала, что ее идеи быстро воплотят в жизнь и усердно тренировалась в стрельбе из лука. Наконец-то ее позвала к себе Любава. На лавке лежал самострел – единственная мечта Ольги после каждого посещения стрельбища. А рядом еще два.

– Вот, держи. Буревол сделал.

Девушка подхватила оружие и любовно осмотрела его. Она ожидала увидеть нечто напоминающее ее мечту, зная каким прообразом воспользуется мастер. Сомнения отпали сразу – в руках Ольга держала настоящий арбалет, способный выдержать любую критику: нормального размера, веса, металлические части блестели, тетива оказалась шире, чем на луке, и уже это радовало. Рядом с оружием на холстине лежала горка связанных по двадцать стрел-болтов, с костяными наконечниками.

– Ковач опробовал его, остался доволен, сказал, что сделает еще десяток до твоего похода.

– Зачем десяток? Куда я иду? Когда? – Ольга перестала рассматривать самострел и удивленно уставилась на Любаву.

– Охранять рудокопов, – просто ответила наставница. Ответ и смысл удивил: не руду защищать от воров, а рудокопов.

– А они сами не могут себя защитить?

– Нет. Они рудокопы, а не вои. Твои самострелы, может, заинтересуют кого, может научат. Завтра посмотрим. Потренируешься с отрядом. Поглядим, на что способно твое оружие.

Ольга взглянула на подушечки пальцев, ставшие шершавыми от частых встреч с тетивой. Внутри разливалось теплой волной ликование – прогресс – великое дело!

– Когда начнем?

– Завтра, с утра.

На стрельбище Ольга пришла без лука. Принципиально. После ухода наставницы внимательно и осторожно опробовала арбалет – не упасть же сразу лицом в грязь перед поляницами. Результат порадовал – дырок в стене было всего две – одна четко в намалеванную углем точку, большую от разворотивших древесину болтов; и маленькая, совсем уж рядом, впритык – пару раз промазала. Ольга удивлялась смекалке Буревола, порой готова была поклясться – кузнец знал современный арбалет и болты! Но, где мог мастер увидеть их? Так быстро продумать и сделать крепежи. Воля и подсказка Макоши? А может быть иная мистика… В нее углубляться девушка не хотела, пугаясь непонятных глубин и явлений, необъяснимых рациональным мышлением. Или настало время для нового, может, у Буревола тоже мысли такие витали? Калинка бы утверждала, что он, будучи колдуном, напрямую общался с духами. Вот и она, Ольга, согласится с этим объяснением.

Результат удовлетворяет даже больше чем – у нее в руках самострел, практически ничем не отличимый от арбалетов в современном спортивном магазине. Еще два – такие же. Болты к ним? Бьют. Что еще нужно?

Осталось "соблазнить" простотой потенциальных учеников.

Поляницы с удивлением крутились вокруг нового оружия, не рискуя взять в руки. Девушки обсуждали длину и форму, возможную ударную силу. Всех мучил один вопрос – как далеко будет пущена новая стрела со странным названием, произнесенным Ольгой – болт. Быстрее и больше можно выпустить стрел из лука или из самострела? Лишь в одном сошлись все – новое оружие, разрешенное Великой Матерью и старицами, напоминало охотничий самострел на крупного зверя. Нетерпение достигло максимума, все смотрели на заморскую княжну и ждали представления.

Ольга решила начать с самой близкой мишени для новичков – до нее было метров тридцать. Волнение подавила огромным желанием избавить себя от мучений с луком и "сдвинуть" прогресс в нужном направлении. В голове крутилась мысль, что не новое оружие, а именно она является подопытным кроликом, которому либо жить, либо замолчать.

Выдохнув, Ольга уложила болт, быстро и легко – тренировалась над этим до полуночи, когда совсем стемнело. Прицелилась, привычно учла поправку на ветер и пустила первенца.

Щелчок.

Тишина.

– Ух ты…

– Насквозь!

– Перестрел![8] – раздались восхищенные голоса поляниц, одна из них побежала и с трудом вытащила болт. Он пробил четко по центру мишень из тонкой сосновой доски в полпальца толщиной.

– И как мерить теперь? – спросила Лесна, рискнув взять в руки один из приготовленных для тренировки самострелов, – Сколько длин будет?

– Сейчас проверим. Давай, Ольха, – приказала Любава.

Ольга выполнила. Она поочередно выпустила болты по разным мишеням, проверяя длину полета. Все цели поражались, но не пробивались. Болты же не повисали и радовали Ольгу – сила удара оставалась. Затем девушка решила изменить тактику. Села, чем вызвала вздох недоумения у поляниц. Выстрел попал в цель. Зрители ликовали, а Ольга, раззадорившись, то на колено опускалась, то ложилась. И снова в десятку. И болт влитой оставался в близкой мишени, а не болтался волчьим хвостом вниз.

Как-то незаметно в позицию встала, держа самострел в руках, и Лесна. Тут уж после пары выстрелов внимание переключилось на нее. Она повторила за Ольгой позиции и тоже не промазала. Удивление читалось на лицах, только Лесна хмурилась.

– Долго. Я за то время штук десять стрел пущу, пока Ольха одну.

Было видно, как желание опробовать новое оружие исчезает у поляниц: пропал блеск в глазах, отдернулись руки, что тянулись к разложенным самострелам.

– Не для нас оно, Любава, – Лесна положила на траву арбалет и остатки болтов. А вот мужикам в селениях или рудокопам самый раз будет – им скорость не важна, да и учить быстро и просто.

"Ну вот! Поляницам не подходит! Ладно, мужикам – это типа в "народ" оружие пойдет. А вот рудокопам оно зачем? Кого в пещерах отстреливать будут, от кого защищаться? Правда самострел удобнее: и в темноте пальни – не промажешь. Обидно все ж – столько нервов, но в "армию" не взяли"

Поляницы разошлись продолжать тренировки, а Ольга так и осталась стоять в окружении арбалетов и болтов.

– Не печалься, Ольха, но Лесна права. Вот пойдем в охранение, там мужики опробуют.

– Хорошо, – спокойно ответила Ольга, вложив в голос все свое смирение обстоятельствам. Провал, так провал, изменить же ничего нельзя.

– А тебя сегодня в гости ждут, – загадочно произнесла Любава.

– Кто? – все также с безразличием спросила Ольга. Все же провал ее расстроил, и скрыть это она не смогла.

– Берегиня зовет, – Любава очень старалась придать загадочности ответу, но это и не требовалось. Неизвестный «термин» сам по себе вызывал кучу вопросов и на время отвлек Ольгу от печали по прогрессорству.

– Кто это?

– Пойдешь и узнаешь. Уже сейчас отправляйся. Знаешь куда?

– Любава, если я не знаю, кто такая берегиня, то, как я могу знать, где ее искать? – усмехнулась Ольга. За несколько минут, что перекидывались ничего не значащими фразами, она успела произвести ревизию знаниям, но безуспешно – про берегинь им не преподавали и, естественно, что или кто это, информации не было.

– Пошли, проведу!

– Нужно все отнести с поля, – махнула рукой Ольга в сторону оружия.

– Нет, заберут и отнесут к тебе, – Любава поманила девочку и показала на арбалеты.

«Так просто. Или не княжье это дело – таскать оружие? Для того и существуют оруженосцы»

Женщины направились в сторону капища. Путь не занял много времени. Любава остановилась у входа в ближайшую постройку:

– Вот здесь тебя ждут, входи, – развернулась, не попрощавшись, и пошла в сторону стрельбища.

Ольга замешкалась немного у входа. Привычным жестом оправила одежду, пригладила волосы и вошла.

Посреди помещения горел большой очаг из больших и гладких валунов. На самом плоском что-то грелось в глиняных горшках. Свет падал откуда-то сверху, Ольге стало интересно, она подняла голову. Но рассмотреть не удалось. Раздался негромкий, мелодичный голос, откуда-то из полумрака:

– Здрава будь, Елена! – в освещенное пространство вышла женщина. Ничего особенного в ее фигуре, облачении не было. Все также белотканная длинная рубаха, расшитая по вороту, рукавам и подолу вышивкой из красных ниток. Правда, не совсем красных, при попадании лучей света, они густо отблескивали золотыми искрами. Очевидно, кроме красных использовались и золотые. Оглядев фигуру, ничуть не смущаясь, Ольга подняла взгляд к лицу. Оно было правильным, издали казалось молодым, с крупными чертами и большими глазами. Настолько ярко-синими, что стоя достаточно далеко, Ольга смогла их рассмотреть. Светлые волосы женщина собрала в толстую косу, перевитую синей лентой и уложенную на груди.

«Почему Елена, а не Ольха?! Мама предшественницы что ли? Так какая она берегиня, и когда из Киева прибыла. Загадки. Нет мне бы сразу сказали»

– Здравствуйте, спокойно произнесла Ольга и замерла – она никак не могла понять, что ей делать: поклониться, склонить голову, наоборот вздернуть гордо подбородок. Что?! Если б знала иерархию служителей Макоши, сориентировалась, но для нее все по-прежнему оставалось за семью печатями – тайной. Ольга решила ничего не делать, в конце концов – она ромейка, вроде княжеская дочь, простят или укажут что к чему.

Берегиня улыбалась и тоже рассматривала гостью.

– Так вот ты какая, – дала странную оценку, наглядевшись вдоволь женщина. Ольга непроизвольно пожала плечами.

– Я понимаю твое замешательство, и чтобы его развеять и побыстрее с тобой познакомиться поближе, представлюсь, я – Дира, твоя бабушка. Евпраксия – моя дочь.

«Ой-ой-ой… Ну ничего себе! От мамы бегала, как тот колобок, а тут на тебе! Все равно на родственницу попала! Бывает же такое невезение!»

– Проходи, Елена, присаживайся!

– А вы не знаете, что у меня другое имя? Меня нарекли Ольхой. Мне так больше нравится, – Ольга прошла и присела на лавку, что указала бабушка. Вот при всем желании, очутившись рядом с женщиной, Ольга не могла назвать ее бабушкой! Идеальная кожа, без единой морщинки, от силы лет тридцать! И – бабушка!..

– Знаю. Хорошо, так и буду тебя называть – Ольха. А ты меня – Дира.

– Странно, а вы с самого начала знали кто я?

– Да.

– Почему…

– Почему раньше не признала в тебе свою кровь?

– Да.

– Хотела убедиться, что ты не такая, как моя дочь. Даже сейчас, я думаю, не рано ли тебя к себе призвала. Я не чувствую с тобой единения, не ощущаю тебя родной.

– Вы меня только увидели, как же можно что-то ощущать?! – удивилась Ольга, да и обрадовалась, – Теплота в отношениях должна с чего-то появиться.

– Кровь свою всегда почувствуешь, я ведь берегиня. Та, что сберегает знания целых поколений, – гордо произнесла Дира. Но ее слова совершенно не произвели на Ольгу впечатления. Она слушала из вежливости и любопытства – нужно же узнать, что такое берегиня! Только бабушка не спешила раскрывать тайны, но информацию она выдавала интересную, любой бы историк возрадовался, – Евпраксия, как я поняла, тебе ничего о семье не говорила, потому ты и не знала, что я здесь.

– Нет. Совершенно ничего, – не солгала Ольга, честным взглядом подтверждая слова.

– Твой дед – Аскольд Зверь и я происходили из древних родов, мы с рождения были нареченными. Пришел срок и поженились. Стали править в Киеве. Хорошо жили, только соблазнился муж мой верой в распятого, сам веру поменял и тебя крестил. Не смогла я уберечь. Отсюда и пошел наш разлад. А когда принял Аскольд решение отдать Евпраксию замуж в Царьград, а та, глупая, радовалась, я ушла служить Макоши.

«Так-с, история семьи рассказана, что дальше? Мне предложат мстю?»

– Ваш приезд с Евпраксией меня удивил, не понимаю, для чего она вернулась. Ты можешь мне объяснить?

– Нет. Мне ничего не говорили.

– Узнаю Прекрасу – сама себе на уме – чистая ромейка! – бабушка огорченно поджала губы.

– А почему вы ушли, оставили вот так все… – непроизвольно вырвалось у Ольги.

Брови бабушки сначала взлетели вверх от удивления, потом она нахмурилась и недоверчиво посмотрела на внучку.

– Ты… Ты не понимаешь моего поступка?

– Нет. Была семья, любовь, дети. Принял дедушка другую веру, но он же не стал хуже…

– Ты рассуждаешь как ромейка! Нельзя предать веру предков! Он князь!.. Вижу: испортила тебя мать! У нас древняя земля… – Дира много чего говорила потом, слова потоком лились, но Ольгу они не смущали и не могли повлиять на ее непонимание.

– Неужели только из-за веры? – уточнила Ольга, опуская взгляд.

«Ну не верю я! Не верю!»

– Да!

Первый выход в дальнее охранение расширил сведения Ольги о новом мире. Ее отряд отправили на месяц сторожить какие-то "раскопки" в чудесной березовой роще, в трех днях пути от лагеря на северо-восток. Тропы через густой лес не удивляли – девушка набродилась по ним, а вот когда темная хвойная чаща плавно перешла в березовый лес, в глаза забило белыми пятнами и пробившимся солнцем, и Лесна, что командовала поляницами, подала деревянное ведро с прозрачной жидкостью, оказавшейся настоящим березовым соком, Ольга ожила. Ожила с пением птиц, которых в чаще не услышать – мрачно там, как в застенках, между высокими темными стволами. И зелень листвы радовала глаз, отгоняя депрессивное состояние. А уж сок берез, с тонкой кислинкой и едва уловимым, ничем не поддельным, натуральным вкусом, разгонял полудрему душного закрытого пространства. Вокруг было полно разбросанных полянок с лесными цветами в высокой зеленой траве. Бежали ручьи с прозрачной ледяной водой, приходилось часто перепрыгивать или переходить по мосткам из бревен, потемневших от времени.

"Вырваться! Сбежать из-за сплошных заборов и оград, уйти из поселка хоть на короткое время! Ощутить себя свободной, вот, что я так давно хотела! Вот чего мне не хватало!" – ликовала Ольга, любуясь солнечными лучами, пробившимся через свежую зелень берез.

Местность, по которой они шли, часто пересекали овраги, затем появились холмы и луга с порослью из молоденьких, тонких березок. Заглянешь под любую, а там спряталась елочка-крошка, укутанная сочной высокой осокой. Ступаешь по ковру из разнотравья, и ноги утопают. Мягко. Мокро.

Они вышли на открытую местность. Вокруг появилось много пней и совсем уж мелкой поросли. Теперь тропинка буквально вилась. Узкая, проход на одного человека, вокруг нее ямы, осыпавшиеся наполовину и поросшие зеленой травой. Да много куч непонятного темного цвета. Потом появились смешные маленькие холмики, напоминающие формой колпаки, высотой с человека, от них исходило тепло и пахло дымом. Трава вокруг была утоптана и засыпана опилками, кусками коры и мелкими ветками. Как узнала потом Ольга, это оказались печи для выжигания древесного угля.

Вот рядом с ними отряд и сделал ночевку – тепло и нужно сушиться. Когда поели, Лесна поставила котелок, засыпала в него коричневатый порошок и – варить на огонь. По поляне поплыл горьковатый запах полыни.

Спросить для чего, Ольга постеснялась, но тут девушки умылись отваром, и ей протянули.

– Болота начинаются, чтоб не кусали комары, – пояснила Лесна, поняв, что Ольга не знает для чего отвар. Ольга умылась, "аромат" древней косметики не пришелся по душе, но насекомые ночью не беспокоили. К тому же Лесна подбросила в костер еловых шишек, отчего повалил густой дым… Утром процедура с отваром повторилась.

Дальше они пошли по дороге, которая представляла собою две колеи, образованные, скорее всего, гружеными телегами. И чем дальше продвигались, тем больше попадалось печей-колпачков, появились и люди, которые загружали новые, только что подготовленные ямы, которые потом превращались в развеселившие Ольгу холмики. Теперь местность напоминала муравейник в какой-то волшебной стране. Ольга, когда проходили мимо, рассмотрела "внутренности" будущего колпачка. В яму плотными рядами укладывали дрова, а сверху эту кучу, обкладывали камнями, присыпали землей, поджигали. И томили, получая древесный уголь. Его, остывший и отлежавшийся, грузили в корзины и на телеги, а потом везли по той же дороге, что шел их отряд.

Над местностью возвышалась башня, на самом верху Ольга приметила сторожей, которые охраняли этот мини-цех под открытым небом. Внизу был навес, там сидели и стояли поляницы. Лесна подошла к ним и, оставив два десятка из своего отряда, отпустила тех, что несли до них караул. Здесь, у теплых колпачков, и заночевали.

Утром отряд двинулся дальше. Лес существенно поредел, вместо деревьев было много пней и печей для угля. Шло тепло, совсем ненужное в летний день, становившимся жарким. Вскоре Ольга рассмотрела новое сооружение, напоминающее колпачки, но крупнее, более приплюснутое и с отверстиями, круглыми, у самого низа. На привале она подошла к одному. Оказалось, в небольшой холм врылись, окольцевав его, еще какие-то печи. Рядом стоял сильный запах серы, и еще чем-то воняло, валялись многочисленные куски непонятного цвета и древесный уголь. Лежала, совсем уж незначительных размеров, кучка. Взяв в руки небольшой кусок, Ольга рассмотрела, первым делом, ощутив его тяжесть.

"Железо! Вот какие пирожки здесь "выпекают"! Но так мало, что действительно – пирожки…" – она окинула взглядом жалкие кучки металла возле печей, сравнив с воспоминаниями из прошлой жизни. Прикинув вес того, что станет металлом, стало отчего-то грустно – получилось приблизительно килограмм десять. Почему-то настойчиво всплывали картинки с домнами в современном мире, да и "Царь-пушка", "Царь-колокол" были велики. Несоответствие объемов металла и этих маленьких печей, производящих железо бросалось глаза. Да и вообще Ольге казалось, что все здесь должны бегать с большими мечами, а уж ножи-то на поясе должны иметь от мала до велика. Опять же римляне, греки, персы – кагорты, тысячи воинов в доспехах… А здесь – луки, стрелы, топоры… Почему? Ответа не было.

Утром Лесна назначила старшую в небольшом отряде и указала "место службы". Добирались к нему по тропочке, прибыли к полудню. Ольга от удивления аж присвистнула – болото!

Обычное.

С лягушками.

Холмики и мутная зеленоватая вода.

И комаров тучи. Вьются поодаль, отгоняемые дымом костров. От берега, везде настланы деревянные мостки, прочные, не на один год службы, убегают вглубь болота. Между ними много плотов с людьми, напоминают обитаемые острова, но не стоят долго на месте, перемещаются по водоему. Один из обитателей такого острова держит длинный шест, опустил – стоит плот на месте. Налег мужик с силой на жердину и оттолкнулся плавно, вытащил ее с трудом, под хлюпанье вязкой пузырящейся массы, и сдвинулся остров с места. Второй "житель", пока на месте стоят, погружает в воду большой ковш, размером с ведро, и, черпнув, вытягивает, осторожно вываливает в плетеные корзины, что стоят на плоту. Вода льется, плещется со всех щелей, уходит обратно в болото. Непонятная мутная масса постепенно оседает в плетеной корзине, которую наполняют доверху. Ее сгружают с плотов и по мосткам перетаскивают для просушки, подальше от болота, на открытое пространство. То, что Ольга приняла поначалу за ил, не показалось, это была смесь его с рудой, небольшими комочками ржавого цвета.

"Прям болотная Венеция! И кого здесь охранять? Лягушек? Чудно, право слово!"

Отстояв положенный срок в охране черпальщиков, Ольга усталой свалилась спать, поближе к огню, для спасения от комаров. Служба оказалась нудной и однообразной, дневной дозор ничем не отличался от ночного. Под многочисленные костры и факелы, таинственные колышущие тени, преломляемые белым дымом, просыпалось болото. Оно хлюпало, вздыхало и охало, навевая какой-то первозданный страх перед неведомым. Не веря в водяных и нечисть, но допуская некие таинственные силы – в этом мире все возможно, Ольга вынимала нож и всегда держала наготове вложенный болт.

Место, откуда Ольга наблюдала за работой болотных рудокопов, обычно находилось на дереве – и сухо, и обзор. Но вечером приходилось спускаться и брести к лагерю, тогда она проваливалась по щиколотки и, просохшие за день ноги, вновь окунались в проступающую болотную жижу, пока добредала и взбиралась на мостки… Прибежав на стоянку, тут же сбрасывала обувку и сушилась, глядя на скукоженную кожу ног. Девушка сочувствовала тем, с плотов: они весь день стояли в воде. И это, чтобы добыть жалкие кучки мокрого ила с рудой…

Раздражало собственное непонимание: в чем состоит ее охрана? Следить за уставшими от монотонного и изнурительного труда черпальщиками? Чтобы не унесли за пазухой ком грязи? Быть спасателем в случае, если перегрузят плот, и он перевернется? Так пока она по мосткам прибежит к месту, всех утянет на дно. Быстрее отреагируют те, кто рядом: шесты протянут и вытащат, если тонущим повезет, и не накроет вонючая и мутная волна.

"И так пройдет вся моя жизнь?!. Безрадостное, однако, будущее!"

Однообразие закончилось, едва Лесна вечером сообщила, что пора бы познакомить рудокопов с самострелами. На поляне собрались поляницы, заняв место поближе к разложенному на холстине оружию. В некотором отдалении топтались мужики. Они тихо перешептывались, изредка бросали любопытные взгляды то на самострелы, то на товарищей, что под руководством Лесны вкапывали столбы с мишенями на разные расстояния. На лицах рудокопов читалось недоумение и полное отсутствие заинтересованности.

Ольга и предводительница поляниц одновременно вышли на середину. В душе у девушки зародилось сомнение – рудокопы совершенно не проявляли любопытства к оружию: лежит оно себе, пусть и лежит – не их дело. Вот солнышко-то все выше поднимается – а они драгоценные часы работы прогуливают, некоторые обеспокоенно поглядывали вверх.

– Великая Мать – Макоши сделала дар одной из наших сестер – там лежит новое оружие, – начала Лесна.

Рудокопы лениво проследили взглядом в направлении руки, которой взмахнула девушка, но реакции не последовало. Никакой.

– Все знают, как сложно стать настоящим лучником-воином. Новое оружие поможет вам освоиться быстро и легко бить противника.

– И зачем оно нам надо? – прозвучало наконец-то из глубины толпы.

– Вы сможете самостоятельно защищать свои дома и жизни, – неуверенно произнесла Лесна. Девушка и сама-то толком не знала: для чего навязывать мужикам самострелы, есть ведь они – охрана – поляницы! При нападении грабителей – отобьются. А если и еще дальше рассуждать – рудокопы за службу платят справно и хорошо – дашь им оружие – нанимать перестанут. Точно княжеская задумка – ни для ума, ни для дела и пользы никакой!

Ольга поняла – дело ее проваливается с каждым словом Лесны – не может человек, не понимающий сути, рекламировать продукт! Для Лесны самострел – княжеская забава, для мужиков – кто их знает, что они думают.

"Смотрят как баран на новые ворота!.. Надо спасать положение. Иначе никакого прогресса не выйдет!"

Девушка подошла к самострелам. Взяла в руки, быстро уложила болт и, упав на колено, выпустила его в направлении первой мишени. Болт попал в яблочко, с треском пробив доску.

Рудокопы оживились. Какая-никакая, а забава! Ольга, правда, не поняла, что именно понравилось и решила продолжить представление. Она и руку меняла, и приседала, пришлось даже прилечь за пень, продемонстрировав импровизированную стрельбу из засады. Исчерпав весь набор, Ольга подошла к зрителям.

– Поляницы всегда метко стреляли, этим нас не удивишь… – произнес высокий мужчина, ловким жестом сбив свой колпак на лоб.

– А не для того самострел принесен.

– И для чего? – из-за спины первого, сначала с опаской, потом храбрее, появился плечистый, коренастый рудокоп. Он оправил рубаху, разогнав складки на груди и убрав их за спину, сделал решительный шаг вперед.

– Во-во! Давай, оправдай свое имя, Первуша! – хихикнули сзади.

Рудокоп обернулся и погрозил товарищам в ответ кулаком. Видимо, шутка была давнишней и обидных эмоций не вызывала, но требовала внимания и острастки, чтобы попустительство не привело к более серьезным результатам.

– Ну. Вот он я. Готов, – повернулся мужчина к поляницам. Ольга рассмотрела его поближе и удивилась – беглый взгляд оказался ошибочным перед нею стоял не муж, а юноша – смельчак был молод, борода лишь пробивалась на подбородке светлым пушком, и совсем не коренастым – крепким, напоминающим молодой дуб, что только-только входит в силу.

– Готов обучаться? – уточнила Ольга.

Рудокоп посмотрел на нее, затем на разложенные самострелы, потом неожиданно опустил голову и окинул взглядом ноги, босые, с подвернутыми до колен штанинами. Они вызывающе белели на фоне яркой зелени.

– Да, – ученик стянул колпак с головы, отчего на лоб упали крупные пряди светлых волос. Небрежно откинув их назад, он нерешительно стал мять в руках колпак. На мгновение задумавшись, куда его спрятать, затем решительно засунул его за веревку, заменяющую пояс, и сделал шаг к самострелам.

Ольга подняла с земли оружие и подала его парню. Она решила не спешить, пусть осмотрит.

Первуша кашлянул и приступил к исследованию. Со стороны рудокопов доносилось лишь сопение и тихие вздохи нетерпения. Мужчины тянули шеи, расталкивали передние ряды, пробивая удобную позицию, чтобы не упустить ни одного жеста товарища.

– Так мы ж такое ставим на лосей, – произнес разочарованно ученик, довольно быстро разобравшись с оружием, – правда это меньше, а так – самострел и есть.

– А самострел-то сам стреляет! Твово присутствия не надобно! – донеслось из ожившей толпы рудокопов.

– Так то на лосей, а это на татей[9].

– Эх! Была не была! – Первуша наконец закончил осмотр и решился взять из рук Ольги болт. Взять-то взял, но пришлось ему внимательно смотреть, как девушка укладывает его. Непослушным пальцам рудокопа пришлось первый раз повозиться – не все получилось быстро и ладно. Потому выстрела не последовало. Первуша несколько раз вытащил и вставил болт в самострел, решив, очевидно запомнить и отработать эту операцию.

– Смотри не промажь, Первуша, а то поляницы тебя засмеют!

– Да пущай смеются, у них улыбки красивые, – парень отмахнулся, и сосредоточенно выбирал мишень. Забыв, что в руках не лук, встал в позу стрелка, которую неоднократно видел. Потом сообразил, что она не нужна, вытянул руку с самострелом и пустил болт в ближайшую мишень. Попал.

– А ну-ка-сь посторонись, народ, мне тоже охота опробовать, не все ж время тину месить, – к Ольге подошел еще один молодой богатырь, такой же русоволосый, статный и высокий.

– Куда, Неждан?! А ну вернись! – грозно окликнули его из толпы.

– Да чего вы переживаете, тато? Не на княжью службу иду! Вот постреляю и вернусь! – рассмеялся рудокоп.

Неждан рассматривал оружие недолго, да и справился со вставлением болта быстрее и ловчее, чем первый ученик. Сразу подошел к отметке, где находился, увлекшись забавой, Первуша, и произвел выстрел.

– Может, кто еще? – спросила Ольга рудокопов. Те сделали вид, что им интереснее наблюдать.

Подождав, пока ученики постреляют весь выданный им запас, Ольга повторила вопрос.

– Да на что нам эта забава?

– А татей проще на вилы поднять.

– Не вои мы, княжна, а рудокопы. Эт вы, сестрицы, тропу таку выбрали, а мы – люди мирные. Наше дело – руду добывать. Хотели б войны – пошли б в дружину к князю Ольху.

– Пошли, мужики, хватя забавляться, работа стоит!

Народ повернул и побрел к болотам, тихо переговариваясь, обмениваясь впечатлениями.

"Как же так?!" – провожая рудокопов взглядом, Ольга чуть не плакала с досады и не заметила, что Первуша и Неждан с еще двумя молодыми парнями никуда не уходят, а скромно стоят у нее за спиной. Ждут, когда княжна обратит на них внимание.

Заунывную песню тянул степной ковыль. Так всегда бывает, сильный ли ветер несется, легкий ли, а трава звенит в разной тональности. Если дорога стелется к дому – серебряными веселыми колокольчиками переливается, а от дома – плачем растекается, совсем как женщина слезы льет, в последнюю дорогу близкого человека провожая.

Арпад[10] смотрел на степь и каменную стену большого хазарского города, в душе кипела ненависть: махни рукой и воины помчаться на штурм. Зубами будут грызть неприступные стены вчерашнего покровителя и союзника, лишь бы заглушить боль утраты.

Всего год прошел, как оставил он – правитель угров[11], под этими стенами женщин, детей, имущество. Доверил хазарскому покровительству самое дорогое, и, отозвавшись на приглашение, вступил в союз с ромейским императором Львом VI Философом[12], вторгся в Болгарию. Щедры дары императора. Не смог удержаться от выгодного предложения. Сначала шло все замечательно – две победы над Симеоном[13] воодушевляли. Злато и добыча были знатными. Но счастье отвернулось: нет, не от ромейцев, от храбрых угров. Ушла удача от него, Арпада… На реке Буг их разбили… Ромейцы предпочли болгарам позорную дань платить и предали союзников. С трудом Арпаду удалось с частью воинов пробиться в сторону дома, остальное войско отступило на запад, в Панонию, а он устремился на восток, нужно было забрать семью и уйти в новые земли.

Он гнал, не щадя ни людей, ни коней, один упал под ним, второму перерезал горло, чтобы избавить от мучений.

"Быстрее! Еще быстрее!" – неслась мысль наперегонки с плеткой, постоянно подстегивающей коня. А вслед радостно звенел ковыль, выметая из памяти неудачный поход – впереди ждала любимая жена, трое сыновей и ласковые руки матери. Глаза без устали вглядывались вдаль в поиске очертаний городской стены и шатров. Он волком взвыл, увидев вместо стоянки выжженные круги пожарищ. Подбитой птицей упал с коня на колени, завертелся волчком, пропуская сквозь пальцы угли пожарища. А ветер подхватывал черную пыль и уносил к ковылю…

***

Оставшуюся надежду: живы родные, разбил в осколки рисунок на воротах хазарского города. Рисунок кровью – красный мак, так любимый его женой… И все понял он тогда, не поверил словам тудуна[14], мол ночью печенеги напали и вырезали всех.

Проклятые печенеги! Проклятое племя!

Он не умел плакать – стыдно мужчине проливать слезы.

Арпад просидел на пепелище двое суток, встал и понял: не будет стучать его сердце, пока нож не напьется крови убийц, пока он не умоется ею, смыв горе и позор. Собрал воинов и произнес речь. Короткую, гневную. У них есть силы отомстить за гибель родных. Нет, не трусливым предателям-хазарам! Боги покарают их.

Они пойдут на запад в Трансильванию, где их ждет второй кедун Курсан[15].

Они не останутся здесь!

Они соберут всех выживших и уйдут на новые земли.

Там зеленые луга и тепло!

Они вырежут всех печенегов, что попадутся на их пути. И детей, и стариков и женщин!

Всех!

Им не нужны их женщины.

Они дойдут до Киева!

Они возьмут город!

Они вырежут всех!

Они возьмут только их женщин!

Да! Белокожие и светловолосы женщины станут их женами и родят им сыновей!

И тогда ковыль вновь запоет счастливую песнь!

Ольга повернулась и заметила рудокопов, но не знала: к ней ли у них разговор. Так и стояли, пялясь друг на друга, пока Лесна не поинтересовалась:

– Что вам?

– Мы хотим… – начал Первуша, но смущенно замолчал – не знал парень, как разговор вести, не мог найти подходящих слов, чтобы выразить мысли. Замялся, оглядел товарищей, что взгляд на свои босые ноги опустили, никак не желая ему помочь.

– Еще пострелять? – подсказала Лесна.

– Нет. Да. Нет, не так! Хотим в охрану к княжне наняться, вон и оружие есть – нам оно понравилось. Научимся быстро, – наконец выпалил Первуша.

– Но… – тут пришел черед смутиться Ольге. Она быстро подхватила Лесну под локоть и отвела на пару шагов в сторону, – Какая охрана? Мне их не прокормить, за работу нечем заплатить! Я…

– Погоди, не спеши. Мужики не хотят больше тину месить, просятся в дружину. Это хорошо! Тебе не положено – тут и говорить не о чем. Мы их к князю направим! Хотя… А вон и решение прибыло! – улыбнулась Лесна, смотря вдаль, где за стволами деревьев мелькали всадники, – Разъезд охранный князя Ольха. Вот к ним мужиков и определим.

Через несколько минут разъезд подъехал к группе. Спешились. К девушкам направился молодой человек, крепкий, не так чтобы высокий, с легким налетом брутальности, как говорили в мире Ольги.

– Здрав будь, княжич! – поприветствовала Лесна.

«Княжич? Это Игорь что ли?»

– И тебе, Лесна! И тебе, Ольха! Здравия! – весело ответил Игорь.

«Откуда он меня знает? Да еще не Елена, а Ольха?!» – ей не удалось скрыть удивления, его заметила Лесна и решила прояснить:

– Удивляешься, откуда тебя княжич знает? Так его люди отбили тебя от татей и принесли к нам. Его ты должна благодарить за спасение.

– Вот как… Спасибо, княже! – Ольга вновь замерла на мгновение, не зная, как себя вести: поклониться до земли, приложив руку к груди – так вроде в фильмах показывали… Или просто обойтись поклоном головы, а что б совсем уж невеждой не считали, улыбку натянуть. Хотя чего натягивать? Княжич был симпатичен, спас ее, она и вправду была ему благодарна. Поэтому слова произнесла с искренней благодарностью.

– Есть ли в чем нужда, княже? – вежливо спросила Лесна.

– Спасибо, нет! – княжич продолжал рассматривать Ольгу без всякого смущения. Что ее рассердило – бесцеремонность никогда ей не нравилась. Лесна вновь отвлекла внимание гостя на себя:

– Вон те рудокопы очень хотят в дружину попасть.

– Подойдите! – приказал тут же Игорь, – Мне сказали, вы на службу хотите поступить? Ратному делу учиться долго.

– Да, хотим, – как обычно за себя и за товарищей подал голос Первуша.

Княжич отвернулся от девушек и стал обстоятельно расспрашивать рудокопов. Затем кому-то из отряда махнул рукой, к нему подбежали и увели парней. Все это время девушки стояли рядом. Правда Ольга попыталась сделать маленький шажок назад, чтобы незаметно уйти, но Лесна ловко ухватила край ее рубашки и тормознула. Ольга разозлилась.

«Стою как дура! Ну княжич, ну решает вопросы. Я-то тут при каких делах?! Чего меня не отпускают?! Лесна – старшая, пусть гостя и обхаживает!»

Вторую попытку Ольги улизнуть, Лесна пресекла так же незаметно и ловко, наградив девушку грозным сердитым взглядом.

«Может не положено у них один на один с молодым человеком стоять? Как же смыться?» – вздохнула сокрушенно Ольга, оставив попытки.

Делать было нечего, и она, немного исподтишка, начала рассматривать княжича – когда еще такое счастье лицезреть историческую личность подвернется. Ольга отметила, повторно, крепкую и ладную фигуру, дорогую броню. Ухоженные темно-русые волосы, немного длинноватые на ее вкус – она привыкла к коротким стрижкам бывших сослуживцев. Крупные черты лица – княжич стоял к ней в пол оборота. Словом, постричь, переодеть в джинсу, даже короткую бородку оставить – будет вполне себе симпатичный молодой человек, ничем особым не примечательный, не выдающийся и на память в веках не претендующий.

Закончив дела с определением рудокопов, княжич обратил свое внимание на Ольгу:

– Вижу, лекари нашей Макоши поставили тебя на ноги.

– Да, – просто ответила Ольга, отметив, что Лесна сделала тоже самое, что несколько минут назад пыталась сделать она сама – два шага назад и… ушла! Значит, нет никаких запретов – оставаться наедине! Хотя, какое наедине, если вокруг толпа народа. И о чем вести светскую беседу с «наследным принцем»?

– Когда в Киев собираешься?

– Э… – вопрос застал Ольгу врасплох, но отвечать надо. Вон как смотрит – глаза в глаза и не смущается, – Никогда.

– Почему? – удивился Игорь.

«И что ему ответить?!»

– Мне и здесь хорошо!

– Ну да, что в граде: сядешь в тереме и ни леса тебе, ни поля.

– А я очень-очень люблю природу! – заспешила она уверить собеседника.

– Но и в Киеве хорошо. Я привез тебе приглашение от князя Ольха. Можем, прям сейчас, и отправиться, – огорошил Ольгу внезапным предложением Игорь.

– Спасибо князю Ольху. Спасибо тебе, княжич. Только я на службе, вот, рудокопов охраняем. Занята. Как-нибудь ближе к зиме, а, может, и весне соберусь.

Ольга едва сдерживала панику.

– Зачем так долго ждать? Ты – вольна. Собралась и отправилась в Киев. И охрана у тебя будет, – зачем-то настаивал Игорь.

– Дела у меня здесь, – уклончиво отвечала Ольга.

Княжич сделал шаг и встал почти рядом, она прямо ощутила его дыхание, что шевельнули выбившиеся волосы из ее косы.

– Все равно ведь приедешь. Зачем тянуть?

– Прости, но почему я должна ехать в Киев? – Ольга гордо вздернула подбородок, убеждая себя, что ей нечего бояться.

– Дира ничего тебе не говорила? – нахмурился Игорь.

– Как не говорила? Говорила, что князь Ольх деда моего убил.

– То дела давние. Они нас не касаются.

– Ха! Как это не касаются? Очень даже касаются. Дедушку любимого убили, – «Ольга, что ты несешь?! Ты дедушку и в глаза не видела!» – Теперь меня хотите в тюрьму?! – Ольга отошла от княжича и хотела развернуться и сбежать, но тот ее крепко ухватил за руку.

– Шшш! Не шуми, никто тебя обижать не собирается.

– Зачем тогда приехал и странные разговоры ведешь? Сказала: не поеду, значит – не поеду!

– Не поедешь? Ну, так я тебя умыкну! И никто слова не скажет!

– Сам-то веришь в то, что сказал? А я вот бабушке Дире расскажу все! – Ольге вдруг пришла спасительная мысль. Разумеется, на самом деле она не стала бы идти рассказывать и жаловаться. Но очень обрадовалась, что слова ее возымели действие.

«Что, за нафик, тут иерархия у них такая?!»

Ведь после угрозы девушки, на удивление, княжич тут же отпустил ее руку, на лице выразилось мимолетное смятение, он слегка замешкался, очевидно, взвешивая шансы. Или оценивая, чем ему грозит гнев берегини Диры? Но Ольгу уже «понесло», махнув рукой на элементарную вежливость, она храбро зашагала прочь, оставив княжича решать вопросы с самим собой.

– Стой, торопыга! – рассмеялся княжич и быстро ее догнал, – Хорошо, не знаю, чего ты боишься. Давай сделаем так. Сначала к Дире заедем, чтобы ты успокоилась, а потом в Киев. Решено?

– Нет.

Ольга надеялась отсидеться в шалаше, пока дозор с княжичем не уедет, а потом выбраться и продолжать нести службу. Настойчивость Игоря была ей яснее ясного: Дира – берегиня, правда, пока не удалось подробнее узнать, что за титул, или звание, или пост занимает ее якобы бабушка, но, судя по религиозности населения – высокий. А может настолько почитаемый, что никакой князь не может отдать приказание ее убить. Почему убить? А почему ее муж Аскольд был убит, по той же причине – борьба за власть. Убили какие-то пришлые. И никто не пикнул. А Диру не тронули, сидит себе при храме у Макоши, носа не кажет. Ведь только у кого реальная сила – дружина и высокое рождение имеют право властвовать. Век такой, жизнь такая – у кого дубинка или меч в руке, да еще происхождение позволяет – имеет одну цель – править. Что имеется, в таком случае? Дира – знатного рода. Ольх правит Киевом. Князь? Да Бог его знает, зовут князем, за ним сила и власть, но бабушку не трогает. Защиту она имеет, причем «мифическую» и сильную. Кем же она является, что ее защищает?! Вера и служба Макоши? Ни меча тебе, ни власти, но не трогают. Даже Игорь вон, отстал, едва Диру упомянула. Княжич. Вроде по роду – знатен, но не сын Ольха. Взрослый, но не правит. Почему до сих пор княжич, а не князь? Почему не правит?! Значит Ольх князь. Игорь его наследник, так нет же… Запуталась окончательно. И встал вопрос еще интереснее – а она Ольга – кто во всей этой цепочке непонятностей? Простая поляница – баба при штанах и луке. Правда, зовут иногда княжна, но это больше плохо, чем хорошо. Вон, в болотах и то нашли! Как Игорь сказал: привез приглашение от князя Ольха. Знают убивцы, где она, что защиты никакой не имеет. Или имеет? Через Диру… И что тогда, всю жизнь торчать либо в болоте, либо при храме? Убьют наследницу не пойми чего, как пить дать.

«Не-е-ет, остается только прятаться!»

С дозорным отрядом ей не справиться! И тут ее посетила, после очередной ревизии своего опыта и знаний, весьма трусливая мысль – какие-то войны и Игорь крупные, здоровые. Ей и одного княжича-то в спарринге один на один не одолеть – и так стало грустно и жалко себя, совсем как в прошлый раз, когда познакомилась с дурацкими «реконструкторами».

– Вот ты где, Ольха, а я тебя обыскалась! – у входа появились ноги, и послышался голос Лесны.

Ольга утерла рукавом набежавшие слезы, те, что еще не высохли, шмыгнула носом, но вылезать приказа не было, она и продолжала сидеть. Княжна она, или кто?

Лесна сама нырнула к ней и протянула кусок бересты с выдавленными на нем знаками.

– Что это? – Ольга даже в руки не взяла – разбирать значки и буковки – не в том состоянии, да и не сильна она пока еще в местной грамоте.

– Дира хочет тебя видеть. Княжич привез, только отдал мне.

«Княжич! Не отдал сразу!»

– Откуда знаешь, что от Диры, а не он сам написал? – Ольга сощурила глаза и внимательно посмотрела на Лесну. Внутри все похолодело.

– Зачем княжичу писать? С тобой поговорил, а потом мне отдал, когда ты убежала, – в словах старшей Ольга не уловила ни тени сомнения. Может быть, девушку используют втемную? Или она настолько проста, что не видит очевидностей? Слепая значит, из самых-то зорких!

– Это я с ним идти должна? Сказала же, что не пойду!.. Я боюсь, – выпалила Ольга. Услышав такое, Лесна округлила глаза и с удивлением отчитала подопечную:

– Тебе не княжич приказывает, тебя Дира зовет. Тут по-нашему написано, княжич этих знаков не знает. А бояться нечего. Даже, если вдруг пожелает тебя – ты поляница. Никто не приневолит. И никто в отряде не тронет. Силком не посмеют.

– А если он меня в Киев, а не к Дире увезет?!

– Совсем разума лишилась! В Киев – это если ты сама захочешь, захочешь перестать служить Макоши, захочешь семью и детей, – тихим шепотом стала вразумлять Лесна, – А зная, кто ты, даже княжич, будь в беспамятстве, не нарушит законы. Случись такое, знаешь, какой вой по городам и селам пойдет? Нет, не знаешь. А еще мы часто с отрядами ходим – лечим раненых, заболевших. Так что в скорости, если останешься, зимой продолжать учиться будешь, а потом, если поход какой, станешь сопровождать воинов.

«Ну-и-ну! Перспектива…»

– Собирайся! Тебе уже и коня приготовили, – Лесна вылезла из шалаша и стояла, терпеливо ожидая Ольгу.

Тянуть время бессмысленно, слова Лесны не успокоили, но выбора опять не было. Ольга упаковала в заплечный мешок нехитрые пожитки и вылезла. Если Лесна шла бодрым шагом, то Ольга плелась.

Дозорный отряд уже был готов, к Ольге подъехал дружинник, спешился и легко закинул девушку на коня.

«Ой, мамочки! Как же высоко! Если поскачут, точно свалюсь – лошади не моё!»

Но отряд не поскакал, а тихим шагом направился по утоптанной тропе. Ольга оглянулась. Здесь все было знакомо, но горечи расставания она не испытывала, как и радости уезжать.

Ехали, пока солнце не коснулось верхушек деревьев. Остановились на обычном для отдыха месте, где по пути к болотам делал перевал отряд поляниц. Ольге помогли спешиться, и она пошла прогуляться в кустики. Вернулась, а стоянку было не узнать: всюду костры с котелками, слышатся отовсюду звонкие стуки топоров – рубили ветки для ночлега. Ей показали шалашик небольшой, она тут же в него влезла и заняла удобную позицию наблюдателя. Когда поплыл запах готовой каши, принесли еду. Вкусную и сытную. Чтобы не идти в темноте к ручью и мыть миску, Ольга вытерла посуду, нарвав травы, увидев, как это делали некоторые люди Игоря. Княжича она не заметила за весь вечер и немного успокоилась, дав себе слово не спать. Но переживания и дорога утомили. Она и не заметила, как сон сморил ее.

Утром, едва рассвело, девушка встрепенулась испуганно от шороха пробуждавшегося леса. Несколько раз вздохнула, выдохнула, поздравила себя, что жива, что Лесна не обманула и спокойно пошла умываться.

Продолжили путь сразу, быстро собравшись, ей опять помогли сесть верхом, тут же Ольга ощутила пятой точкой остатки вчерашнего неудобства, все же никогда так долго не приходилось находиться в раскорячку. Ныли мышцы, так и не отдохнувшие за ночь, получающие сейчас дополнительную нагрузку.

«Еще день и буду не ходить, а ползать в раскорячку! Вот где юбка или рубаха до пят пригодилась бы! Не так видно ноги колесом» – грустила девушка.

Отряд быстро добрался до селения с капищем, основного места обитания поляниц и берегини Диры. Ольга подождала, пока её снимут с коня, и поплелась было к дому бабушки, но ее остановил голос, принадлежащий Любаве:

– Стой, Ольха! Куда направилась?

– К б… К Дире, она велела приехать, не знаешь зачем? – Ольга остановилась, немного поморщилась – тело все ныло и болело.

– Сначала в баню! Вон, бледная, пыльная. Баня затоплена, идем! – Любава бережно взяла девушку под локоть.

– Спасибо, не нужно, сама … дойду, – освободилась Ольга и поплелась, собрав волю в кулак, гордо вскинув голову.

– К Дире вечером пойдешь, когда отдохнешь.

– Хорошо, – покорно выдавила из себя Ольга.

Сруб, стоящий рядом с озером она уже знала – всю зиму парилась, окуналась в прохладную воду, испытывая удивительные чувства легкости и полного счастья.

«Интересно, сейчас я оживу?»

Любава вошла с нею, заставила подопечную лечь на полати и, не жалея, прошлась веником. Приятный, всепроникающий запах трав смешивался и очищал не только тело, но и мысли в голове. Точнее Ольга, с удивлением, отметила, что и мысли никакие не мелькали… Оставалось одно желание: дышать и наслаждаться запахом дерева и трав. Даже сильные похлопывания веника приносили только облегчение и освобождение от усталости, разгоняли кровь, оживляли.

После бани Любава отвела Ольгу в ее дом, наказав:

– Спи, я сама тебя разбужу.

– Хорошо, – прошептала девушка, заметив, что проваливается в дрёму, которая окутала ее, едва голова упала на лежанку.

Сколько она спала, до прихода Любавы, Ольга смогла определить лишь по густым сумеркам, которые заглядывали в мутное окошко.

– Одевайся, – Любава подала ей длинную рубашку с очень красивой вышивкой по вороту и подолу.

Брови Ольги взлетели в удивлении вверх.

– Почему это? Меня ждет очередной обряд? – решила уточнить девушка, слишком торжественный вид был у наставницы. Та не смогла скрыть смущения, пусть и мимолетного, а ответ прозвучал уклончиво.

– Возможно. К берегине же идешь.

– А если я не захочу?

– Никто неволить не будет, даже берегиня, – эти слова прозвучали четко и без сомнения.

– Уверена? Точно? – не отставала пытать Ольга, продолжая держать рубашку в руках. Любава кивнула. Ольга еще помучила ожиданием наставницу, делая вид, что рассматривает вышивку, потом натянула одежку. Скорее всего, лишь бы не сидеть обнаженной. Потом терпеливо сидела, пока Любава ее причесывала и, почему-то не стала плести косички, оставив волосы свободно спадать золотым покрывалом.

– Вот, еще это, – голову украсила лента с тяжелыми височными подвесками, пришлось Ольге скосить глаза, чтобы рассмотреть украшение на себе. Впечатляло! Золотые диски в виде ажурных солнечных лучей, нити из крупного жемчуга, где горошины подобраны одна к другой. Да на голове у Ольги теперь несметное состояние!

«Что же за встреча такая? Что за обряд меня ждет?! Загадки, сплошным неспешным шагом наплывают на меня!»

– Теперь ты готова, – тихо проговорила Любава, покрутив Ольгу и внимательно осмотрев.

– К чему, Любава? Почему не скажешь? Знаешь ведь, могу и учудить опять, – тоже тихо предупредила Ольга, пытаясь заглянуть женщине в глаза. Та же отводила взгляд, что будило в Ольге тревогу.

– Не бойся, Ольха, – выдавила из себя наставница, – Все плохое или хорошее ты выберешь сама, только ты и никто другой. Запомни: ты сама выбираешь свой путь. Никто не сможет тебя приневолить. Даже Дира, – последние слова Любава прошептала едва слышно, Ольга скорее угадала их по движению губ, чем услышала.

– Ты будешь рядом? – Ольга ощутила, что только наставница может оказаться ее защитницей. Но вот прав-то у нее нет. Какой-то тайной или обетом связаны ее уста.

«Что же опять затевается?!»

– Мне нет входа к берегине без ее согласия, Ольха. Я не буду с тобой, но буду недалеко, только помни – все по твоей воле. Идем. Дира ждет.

По дороге Ольха сделала попытку опять понять и предположить, что с нею попытаются сделать. Почему-то попытку принести в жертву, она отмела сразу. Нет, сомнения витали, но как-то не слишком вязалось: не горели ярким пламенем костры у капища, не гулял народ, не кучковались поляницы, как прошлый раз. Шум в селении был, но на самой окраине, где расположился дозорный отряд княжича. И все. Тишина и покой, теплом светились огоньки в окошках и изредка мелькали в лунном свете одинокие тени спешащих по делам жителей. Это успокаивало и удивляло.

«Значит, если обряд или торжество касается только меня, но не всей общины. Для них это не представляет интереса, а может быть является и тайной?» – решила Ольга, оставалось сделать всего один шаг – ступить за дверь дома берегини.

– Иди, Ольха, не томи, – произнесла Любава и подтолкнула подопечную.

Дрожь ушла, а чего бояться? Не сбежать. Ольга гордо вздернула подбородок и собралась. Пустым наказ Любавы она не считала. Но догадывалась – ее ждет противостояние.

– Заждалась тебя, Ольха! Проходи! Какая ты красавица! – поприветствовала ее Дира, поднимаясь с лавки и идя ей навстречу.

– Спасибо…

«Что сказать? Бабушка, Дира?» – но так и не добавила Ольга.

– Отдохнула, пыль дорог и посторонние мысли ушли? – продолжила щебетать, выказывая любезность Дира. Ольга ощутила фальшь. Толи во взглядах, толи голос дрогнул, а может, показалось…

– Мысли были и будут, много непонятного за моей спиной делается. Разъясните, к чему такие сборы, по какому случаю? – решилась Ольга, сопроводив слова, движением рук: коснулась дорогого украшения, длинной рубахи, – К чему такие тайны?

– Прошлая встреча была неудачной, я решила исправить положение. Мы должны стать ближе и роднее.

– Вы верите своим словам? – усмехнулась Ольга.

Дира осеклась, обиженно поджала губы, изобразив недоумение, в тон ей такие же богатые нависочники возмущенно звенькнули.

– Я не могу тебе желать зла, Ольха. Ты – моя внучка. Ты моя – надежда.

– Мне кажется, пора объяснить, что вы вкладываете в эти слова?

– Присаживайся, дорогая, – Дира взяла за руки Ольгу, подвела к скамье и, усадив, присела сама, так и не отпустив.

Руки Диры оказались гладкими и мягкими, они нежно и ласково гладили Ольгу. Стремились передать не только тепло, но и любовь. Только в последнем девушка сомневалась. Не верила она в чувство, что пыталась передать Дира. Не было его. Не могло быть. Очевидно, сомнение Дира прочла по лицу «внучки» или почувствовала, судя по поспешности, с которой попыталась разуверить Ольгу.

– Давно нужно было это сделать, но я все тянула, надеялась, что ты не будешь отгораживаться, прятаться от меня. Мы с тобою происходим из самого древнего рода на нашей земле. От Кия, что основал славный град Киев. Только род этот перестал иметь продолжателей-мужчин, вот уже пятое поколение только девочки рождаются. Причем, только одна. Их выдают замуж за самого достойного из таких же родов, что управляют другими землями. Власть супруг получает и правит, если рядом жена из рода Кия. Так было и с твоим дедом Аскольдом. Пока не принял он христианство ромейское, не предал род свой. Да и ты родилась не в Киеве, а далеком и чужом Царьграде. Чудом удалось тебя вернуть. Благодаря богам нашим и Добромиру!

– Добромиру? Он вам знаком?

– Конечно! Ты вернулась, и теперь все будет исправлено.

– Что именно исправлено?

– Ты станешь княгиней, родишь детей и…

– Стоп! – Ольга вскочила с лавки и вырвала руки, – По какому праву вы меня княгиней делаете и уже детей ожидаете? А у Ольха или Игоря спросили? Они убили вашего мужа, а вы им внучку радостно на блюдечке подносите! Игорь чуть не силком собирался меня в Киев увезти! Может, он не согласен? Может меня убьют. Мало ли какие планы у тех, кто в Киеве? Вы у них спросили, или опять кого убьете, чтобы свои планы осуществить!

– Утихомирься, Ольха! Глупое чадо! Только стол Киева дороже тебя для князя! Ничего бы Игорь не сделал тебе, неразумная. И ничего не сделает, чтобы получить Киев! Ты дороже золота для него. Твой род – твоя защита.

– Аскольда не защитил! Почему я должна верить словам, Дира?

– Чужим стал твой дед, Ольха, когда я его покинула. Вся власть во мне была. Я ему ее передавала, как прабабки твои своим мужьям. Потерял – пошел вон из Киева!

– А вы его любили?..

– Не понимаю тебя! Есть обязанности, есть желание, есть тепло и поддержка, уважение.

– Я правильно поняла: я должна стать женой… кого, Ольха? Игоря? – Ольгу внутри прямо передернуло, она представила себе старого и седого князя, услужливая память напомнила картинку из какого-то учебника. Игоря она видела, но себя рядом с ним, обнимающим ее, целующим, да что там целующим, дети же от этого не рождаются. Впереди будет секс! Без любви и ухаживаний, без встреч рассвета, разговоров по душам, откровенных взглядов, сдерживаемых желаний! Это же с чужим мужиком в постели не просто лежать и спать ночью, а позволить ему делать все что вздумается. Чужие руки… Чужие губы… И никому нет дела до чувств Ольги! Это же гадко! Да ждать, что прирежет, может в первую же брачную ночь. Все внутри взбунтовалось.

– Ольха? – удивилась Дира, – С чего ты взяла? Ольх не князь, не по рождению честь оказывают, князь только Игорь, – Чего перепугалась? Со стариком себя представила. Не будет этого.

– Я не хочу выходить замуж и за Игоря тоже.

– Отчего? Молод, горяч, красив.

– Мы с ним чужие!

– Ничто не помешает вам стать близкими, – улыбнулась Дира, с какой-то странной загадочностью, и тихо, как будто их могли подслушать, зашептала:

– Уж я-то тебя всем премудростям обучу, как стать желанной, такой, чтобы только тебя в каждой женщине видел. Только о тебе и мечтал!

– Да ну вас! А себя я как заставлю терпеть чужого мне человека?! Совсем сума сошли!

– И тебя, и гордыню твою ромейскую, помогу усмирить, есть знания и умения, на этот случай, – уверила «бабушка», только оттолкнув этим непокорную внучку.

– Вам бы только судьбы ломать! – отвернулась Ольга и решительно сделала шаг в сторону к двери: не о чем больше говорить с безумной старухой, не хочет она замуж и чужого человека дурачить какими-то волшебными заморочками, и точка. Оставалась пара шагов, как спасительная дверь была бы в ее досягаемости, но… Дверь распахнулась. И Ольга едва не налетела на княжича. Или все-таки князя?

– Здрава будь, Ольха! – произнес Игорь, опять без стеснения рассматривая поменявшую образ девушку. Та полыхнула на него недобрым взглядом в ответ, попыталась обойти. Но он преградил дорогу.

«Наглец!» – вынужденно остановилась Ольга. Оставался шанс закричать, вдруг Любава прибежит? Глупая мысль конечно, но, а вдруг.

– Не спеши, – тихо произнес Игорь, продолжая преграждать дорогу, – Здрава будь, Дира! Мне передали, что звала.

– Проходи, князь, присаживайся, да внучку мою веди ко столу, разговор у нас долгий будет, – проявила радушие Дира, хотя ей с трудом удавалось сдерживать раздражение, что прорывалось в каждом слове. Она их произносила отрывисто, резко, но постаралась смягчить широким жестом, указав на накрытый стол. На него Ольга не обратила внимания – «бабушка» усадила ее спиной к нему.

– Благодарствуй! – поклонился Игорь, ловко и жестко взял Ольгу под локоть и подвел к лавке. Усадил. Сел на место напротив, а та глаза в миску пустую уткнула.

«Вот оно! Дороже тебя только Киев! А ты – ключ к нему! И не отпустит. Сказки все их уверения, что только по своему желанию смогу поступать! А вдруг? А если?.. Не дадут и приневолят»

– Не дети, не буду скрывать и ходить вокруг. Знаете оба, что все ждут от вас. Или пояснять нужно? – произнесла Дира, едва села во главе стола.

– Ольха выслушал, ты, думаю, внучку просветила. Если есть, что сказать, говори и покончим с этим, – Игорь вел себя спокойно и уверенно.

Ольга решила на него взглянуть, по лицу хоть догадаться, какие мысли бродят или чувства. То, что увидела, ей не понравилось. Игорь смотрел все время на Диру. Да, правила элементарной вежливости, но бросал и на Ольгу взгляды: безразличные. Не привлекала его ни красота, ни знатность. Просто – вещь, только одушевленная. И Ольга растерялась:

«Как, без всякой симпатии ко мне, этот человек будет со мною заниматься сексом? Как?!»

– Ты прав в одном, чем быстрее вы с Ольхой станете мужем и женой, тем будет лучше. Но я знаю, что есть еще Забава. А тайные мысли Ольха мне ведомы. И мне они не нравятся, – произнесла Дира, сурово взглянув на Игоря.

«Что еще за забава, Дира меня защищает от чего-то нехорошего?»

– А что в этом плохого? – Игорь заулыбался, – Я молод, сил хватит. Не беспокойся за внучку, вниманием не обделю. Жаловаться не прибежит.

– Я не о том, не об обиде. Я об очередности в наследовании.

«Что за…»

– Все жены законны, все любимы, – настаивал Игорь.

«Так он уже женат! Нет уж, еще и в гарем идти! Не заставите!»

– Отчего побледнела, Ольха? – прищурился Игорь, заметил тревогу Ольги и то, что девушка вот-вот вскочит с места и рванет прочь.

– Я не буду второй, первой или еще какой женой, – на удивление самой себе, четко и спокойно произнесла Ольга, дерзко взглянув в глаза жениху. Тоже прищурившись, не отводя взгляда, не стыдясь. Выдержала. Заметила, ему это не понравилось.

– Услышал? – улыбнулась Дира, получая истинное удовольствие от ответа внучки – цену себе, вроде девка поняла. А значит можно поторговаться. Перед нею не Ольх, упертый и всё ведающий, благодаря знаниям, полученным за прожитые годы. Тут хоть и муж сидит, просвещенный хитромудрым дядькой, что интереса своего постарается не упустить, да молод еще Игорь. Дира ему не по зубам. Да и Ольха правильно вести себя начала. Берегиня получала настоящее удовольствие, глядя на внучку.

– Услышал. Только ты не все внучке рассказала, или я чего не понял. Не ей решать: быть моей женой или нет.

– А теперь меня послушай, если Ольх так плохо тебе объяснил. Ваш союз с Ольхой – вопрос решенный. Он выгоден тебе, я на него согласие дала, на определенных условиях. Ольха – княжна, тебе ровня. Честь тебе и почет. Забава нет. Самое большее, кем может она у князя киевского быть – наложницей. И ни на что не надеяться. Ни она, ни ее дети от тебя, если будут. Не я так решила, но любой тебе укажет. Но не по нраву мне, чтобы Забава твоя на одной ступени с моей Ольхой стояла, не будет такого.

– Это мне, князю, решать, что в моем доме будет.

– Нет, – вдруг встряла в спор Ольга, – Не люб ты мне. Не желаю я тебя в мужьях своих видеть.

– О-хо-хо! Грязь в болоте будешь месить, поляница? Потом под первого встречного мужика ляжешь, когда надоест или детей захочешь? Так что ли? Вот уж дар роду своему сделаешь! – взорвался язвительным смехом Игорь, переводя взгляд с берегини на внучку и обратно, – Она как ромейка рассуждает. Не просветила ее, что князь может иметь не одну жену? И согласия первой, второй, и следующих, спрашивать не будет! Как и люб – не люб!

– Ты говоришь, мы с ним ровня? – осторожно уточнила Ольга у Диры. Она едва сдерживалась, внутренняя злость клокотала и готова была выплеснуться наружу, но помня, что по истории читала о неприятном факте изнасилования Рогнеды, не хотела испытать на себе княжий гнев.

– Ровнее некуда. И оба пустоголовы! – ответила Дира.

– А что мне будет, если я ему промежду нахальных глаз врежу? – поднялась с лавки Ольга.

Игорь перестал смеяться и уставился на невесту, напрягся, приготовился. Дира тоже с изумлением взирала на внучку. Дело действительно продвигалось к драке. Ольга смотрела на «бабушку» ожидая ответ, а рука незаметно нашла край миски.

– Ничего. Милые бранятся… – не успела договорить Дира, потому что Ольга ловко метнула миску. Та попала в цель, ну… совсем чуть-чуть выше, чем она планировала и хотелось – не в глаз и не в переносицу, а в лоб.

«Ладно, тоже сойдет!»

Игорь внимательно наблюдал за девушкой, ожидая удара, но она его перехитрила, когда повернулась и задала вопрос берегине.

«Отвлекла! Обманула, вот же зараза!» – потер вылезающую шишку Игорь и посмотрел на невесту. Хотелось надрать ей задницу, но сама мысль об этом вдруг заставила покраснеть, и взглянуть на Ольгу уже как-то иначе. А та стояла перед ним, руки уперев в бока. И не скрывала наглой улыбки, которую хотелось стереть одним движением ладони.

– Что дальше? – спокойно спросила Дира, она видела, что рука Игоря легла на рукоять ножа, а Ольга периодически опускает взгляд – явно ищет, чем бы еще огреть суженого.

«Неужто ни у одного ума не хватит остановиться? Вот же буйные, уживутся ли? Таким и Киев разнести по камешку ничего не стоит!»

– Ничего, продолжим беседу. Драться с тобой, Ольха, не буду: нет в этом чести. Так что охолонь.

– Значит, выпустили пар? – уточнила Дира, – Ненадолго вас хватило.

– У нас все еще впереди.

– Не о чем нам беседовать. Я все уже сказала.

– Ты – да, можешь не участвовать.

– Что решил, князь Игорь? Внучка у меня за себя постоит и без моей помощи справится. Но я ее поддерживаю. Так и передай Ольху. Пусть судьбу Забавы решает иначе. Я была единственной женой у Аскольда, его наложниц не считала и числа их не ведаю. Другой судьбы своей внучке не желаю. Да и ты знаешь, что ожидает тебя, если обманешь.

– Ты меня пытаешь напугать, Дира? Ольх занял Киев по праву сильного, моим именем. На том и стоим. И Киев наш, а не твой. У тебя ни рати, ни власти нет.

– Но ты в мой дом пришел, а не я. И для тебя моя внучка дороже всех девок, как не хорохорься. Ни одна тебе не принесет столько чести. Потому ты тут. И не притворяйся, что сам того не понимаешь. Гордыню убавить вам обоим нужно. И здраво размыслить. И решение нашему разговору должно быть одно. А теперь ступайте оба с моих глаз! Утомили вы меня. Может вечерняя прохлада остудит вас, и не покалечите друг друга, – Дира поднялась из-за стола и прошла за перегородку.

– Пойдем? – глянул Игорь на притихшую невесту, поднимаясь.

– Никуда я с тобой не пойду!

– Не заставляй тебя тащить. Дира сказала: уходите. Нечего ей мешать. Или ты меня боишься? – прищурился Игорь.

Ольга ответила ему таким же взглядом и, как не хотелось остаться, но пошла следом за гостем.

Едва дверь закрылась, Дира вышла и присела у очага, протянула руки к огню и начала шептать:

– Огонь-батюшка, так много твоей силы у молодых и горячих… Зажги в их сердцах искры, объедини пожар в их сердцах, соедини для нашего будущего в один общий огонь семьи…

Тишина и покой встретили Ольгу. Лунный свет и волшебство ночи окутали романтикой, если бы рядом был симпатичный ей молодой человек. Легкое дуновение, что едва касалось разгоряченных щек, успокаивало тревожное предчувствие. Вечером травы всегда пахнут сильнее и кружат голову опьяняющим ароматом. Такое не встретишь в городе, где кругом асфальт. Это она еще помнила. Но рядом стоял не мужчина ее мечты, хотя, напомнила себе Ольга, и не было никакой в ее жизни мечты. Были друзья и товарищи, сослуживцы. Были улицы родного города. Привычная обстановка. И не укрой тихая темная мгла, можно было бы представить, что она дома. Просто очень поздно и не слышно шума машин, а свет в окнах не горит – граждане уже спят. Ольга отмахнулась от этих мыслей. Она не дома. Она здесь в этом старом мире. И больше всего ей не нравится, что ее либо пытаются использовать в каких-то целях, либо она уже пляшет под чужую дудку. Нужно что-то срочно менять и делать. Но что?!

– Пойдем? – произнес Игорь, – Завтра поутру мы едем дальше.

– Хорошей дороги, – машинально ответила Ольга и присела на крыльцо. Никуда она с ним не пойдет. Пусть сам топает. Не маленький, не заблудится.

А ей провожатый в пустой дом, где она опять обитать будет, не нужен. Знаем. Всякое разное может произойти, и, как всегда, во всем обвинят ее – на том лишь основании, что она женщина.

Игорь неожиданно присел рядом. Ольгу окатило теплом его тела. Неожиданно, на краткий миг, показалось, из-за темноты, что этот кто-то из ее знакомых рядом.

– Что делать будем, Ольха?

– Что ты – не знаю, и мне все равно.

– Правду говоришь? – уточнил Игорь, придвигаясь, на что Ольга не обратила никакого внимания и лишь кивнула в ответ.

Через мгновение она очутилась в кольце его рук. Он прижал к себе, ловко, чтоб не вырвалась, и припал к ее губам. Нежно, не скрывая, не сдерживаясь, а делясь своим желанием.

Хотя какое желание могло быть у княжича, если весь вечер то безразличие, то едва ли не ненависть в глазах читались?!

Не любит – не тронь!

Игорь вновь потерял бдительность, наслаждаясь поцелуем, вкусом незнакомых дрожащих губ, пахнущих мятой, дурманящих голову, будоражащих чувства. Возбуждение, желание, проснувшееся внезапно, отключили осторожность и, когда прилетел кулак в правый глаз, он сначала не понял, что происходит. Ослабил хватку, а девушка и выскользнула.

– Ольха… – тихо позвал княжич, отрезвев от пьянящего поцелуя, – Не злись. Не трону. Вернись.

А Ольга стояла за деревом. На каждое слово Игоря все крепче прижималась к нему, словно ища защиты.

«Думать нужно было, прежде чем языком ляпать!» – ругала себя, вспомнив многозначность фразы, после которой Игорь поцеловал ее, а пальцы касались губ, понуждая вспомнить горячие и сильные объятия и страстный поцелуй…

«Не любит, и никогда не буду нужна ему!» – вспоминала горькое ей безразличие Игоря за столом, что он явно демонстрировал специально, а руки сами обнимали за плечи, пытаясь сохранить, а может напомнить, как хорошо ей было в его объятиях.

Ольга закрывала глаза и мучительно пыталась себя пожалеть, но внутренний голос, с досадой, противился, и позволял мечтать. Она ругала себя, доказывая, что не нужно ей ничего, что и на болотах есть жизнь. Мысли, полные бредятины, лезли в голову, и Ольга не мешала им – они отвлекали ее и помогали очистить память о первом поцелуе. Наконец она успокоилась:

«Поцелуй? Ха! Ни для него, ни для меня ничего он не значит! Ровным счетом ничегошеньки. Случайно. Как насморк или зубная боль, налетели и прошли. Хватит! Забуду!»

Игорь, поняв бессмысленность ожидания, пошел по тропинке, которую освещала полная луна. На его губах играла улыбка, периодически он усмехался. Едва блеснула гладь небольшого озера, он радостно бросился к нему и, не раздеваясь, нырнул, надеясь, что холодная вода остудит, освободит от напряжения и потушит желание.

«Ничего не добился. Девку не соблазнил. Новые условия для союза отхватил. Ольх будет недоволен» – княжич вылез на берег, отряхнул капли с волос, определился с направлением, и пошел к дому, что отвели для дружины, – «Эх, где ты, Забавушка?! Отрада моя…»

Стоило вспомнить дочь Ольха, как Игорь споткнулся.

– Тьфу ты, нелегкая!

«Ничего, пара дней и встретимся с тобой, желанная моя! Уж я тебяприголублю…»

– Да что такое?! – на сей раз Игорь опять не заметил камня и упал, больно ударив колено.

«Чудеса, да и только – я даже с коня не падал, разве что в детстве! Точно что-то сделали эти бабы Макоши! Чур меня, чур!» – разозлился Игорь, но прекратил мечтать о Забаве и стал внимательно смотреть под ноги, «Правду мужики говорят: все беды от них!.. А вот счастье тогда от кого?»

Так и не выспавшись – всю ночь девицы-красавицы снились и ласково манили, княжич Игорь ранним утром возглавил отряд и уехал. Ольга только успела облегченно вздохнуть, как дверь стукнула и вошла поляница с сообщением, что девушку Дира зовет.

«А вот ей-то чего не спится?!» – не скрывая дурного настроения, тоже от недосыпа, Ольга собралась и пошла к «бабушке», явно страдающей бессонницей, понимая, что мечты ее упираться дальше тщетны, а все слова о свободе поляниц – блажь сплошная и всего-то намеки феминизма, которым расцвести на землях Древней Руси не суждено.

На первый взгляд, Дира действительно не спала, свежесть лица, что при встречах восхищала Ольгу, сменила серая усталость. Резкие движения выдавали раздражительность. Девушка подумала было, что, очевидно это их семейная черта – раздражительность от недосыпа, но вовремя цыкнула на себя, напомнив – «бабушка» не родня ей.

– Садись. Поешь. Потом говорить будем, – осчастливила Дира внучку. Та глянула и, не удержавшись, скривилась, а чего скрывать? Говорить – это, если всем слово дают, да выслушивают мнение оппонента. С берегиней так не получалось – она не только мнение высказывала, но и не терпела возражений. Как тут поговоришь? Слушай и молчи. Молчи и выполняй, что велят.

– Еще кого-то ждете? – стол был накрыт на троих.

«Явно сломить сопротивление внучки силенок «бабушке» не хватает, подмогу пригласила»

– Добромира позвала. Запаздывает волхв.

– Здравы будьте! – донеслось с порога.

Ольга была рада видеть его, но роль, которую, судя по всему ему отвела Дира, заставляла насторожиться. А потому подошла поближе просто поздороваться. Завтрак напоминал семейную идиллию – взрослые обменивались взглядами, а чадо уплетало вкусную кашу за обе щеки, и радовалась, что дали поесть спокойно, обмениваясь новостями, и ее не трогали.

– Сказывай, Дира, зачем позвала? – проговорил, едва закончил есть Добромир.

– Торопишься куда? – недовольно спросила Дира.

– А чего тянуть, на обед что ли оставишь?

– Не против такого гостя.

– Говори, не томи.

– С Ольхом сговорились мы поженить Ольху и Игоря. Но оба буйные оказались, что княжич, что внучка моя. Вот и позвала тебя на помощь, чтобы помог образумить ее, – кивнула в сторону Ольги Дира.

– Я-то, зачем тут? Не понравились молодые, силком не привяжешь.

– Не имеют права рассуждать – оба княжьи дети.

– Что скажешь, Ольха? – Любомир глянул на подопечную, по-доброму, ласково. Только Ольга уже все просчитала. Не верила она благодушию волхва – не стала бы Дира звать его в помощь, сомневаясь, на чью сторону встанет помощник.

– Не хочу идти за Игоря.

– Так нет другого княжича тебе под стать. В поляницах желаешь остаться?

– Нет.

– Уже хорошо. В монастырь царьградский, как твоя матушка стремишься?

– Еще чего!

– Так больше дорог и нет для тебя, девица, – развел руками Добромир, – Или в княжий терем, или в храм Макоши навсегда, служить. Посиди, подумай.

– А что тут думать?! Ни туда, ни сюда не хочу, – Ольга продолжала упрямиться. Надежда на иной выход растаяла, едва взглянула в глаза Добромиру.

– Что мешает княгиней киевской стать? Говори, для того и пришел, чтобы тебя неразумную выслушать и помочь.

– Нет у него любви ко мне, безразлична ему. И женат он уже.

– Ты о Забаве? Мало ли кто с кем зори по молодости встречал. Не жена она ему и не будет ею. Поупрямится княжич и уступит. Против Ольха не пойдет. А тот разумом владеет. Что за любовь такая? – на губах у волхва заиграла лукавая улыбка, – Что за беда еще – безразлична?

– Да какой там без-раз-лична, – по слогам повторила Дира, усмехнулась, – Вчера вечером слышала, как княжич звал тебя на крыльце, или скажешь: ничего не было?

Ольга вспыхнула, мгновенно вспомнив и поцелуй и объятия, и как стояла за деревом, вновь переживая ощущения.

– Ну? – потребовала «бабушка» ответа, как на допросе.

– Звал, и что? Мои чувства никто не учитывает?

– Вот и спрашиваем тебя – не противен же?

Ольга опустила глаза, тщетно пытаясь найти и схватиться за спасительную соломинку, что ее вытянуть может.

– Знаю, что погибнет он молодым, – осторожно начала говорить, внимательно следя за реакцией присутствующих. Расчет был, что они верят во всякие чудеса, ворожбу или как там еще назвать эту службу богам. Пусть и подумают, что она каким-то даром обладает.

– Привиделось что ли? – с Диры тут же слетела злость, она переглянулась с волхвом, – Так у тебя дар есть! Насколько молодым? А себя видела? Одну или с чадом?

Ольга задумалась, придав себе загадочности. Поток вопросов придавил ее: озабоченность Диры, нескрытая, такая бывает, когда плохую новость о близком и дорогом человеке слышишь, удивила. Она не соответствовала той картинке, что складывалась в голове Ольги: пусть не Игорь убил ее мужа, а Ольх, но переживать так за княжича… Не укладывалось в голове, рассыпалась мозаика.

«Им что, всю историю Древней Руси рассказать? Нельзя. И так ляпнула, чтобы что-то сказать. Еще и о ребенке спрашивают!»

– Я же не хочу за него идти, как я себя увижу? А вдовой не хочу быть, сами сказали – мне ровни нет больше.

– Глупая! Может потому и нужно, чтобы ты была рядом, да князя берегла! Не понимаешь что ли, что в его руках будущее наше. А в твоих тогда, если Макоши тебе это показала, жизнь самого князя! – возмутилась Дира. Она заметно нервничала, пытаясь справиться с радостью – видение Ольхи показывало – родная она ей, даром богов наделена! И тут же огорчение накатывало большой волной – упущено время, чтобы научить премудростям всяким, как дар развить и правильно использовать. Может, по горячности, и начудить внученька, ей ничего не стоит буйство свое продемонстрировать. Ни люди, ни правила помехой не будут. Эх, даже простых вещей не понимает!

– Да как я уберегу его?! Женщин в терем сажают, и в походы не берут! Сами доказываете мне все время, что только детей и ждете от меня!

– Ох, Добромир, уморит она меня, нет сил никаких ее вразумлять! – разозлилась снова Дира.

– Погоди, – отмахнулся Добромир, – Ты скажи мне, Ольха, только смерть княжича, что видела ты, останавливает тебя?

– Да, почти.

– Что еще?

– А что вы меня как корову к быку тянете?! Внутри все бушует от такого! Может, будь мы сами и…

– Так кто мешает? Вам молодым свобода и воля дана. Роды ваши добро дали – вместе вам быть. Не понимаю тебя, чадо неразумное.

– Да в Киев ее нужно отвести, пусть там или слюбятся, или …

– Или Киев по бревнышку разнесут, – рассмеялся Добромир, – Все хватит, на том и порешим. Отправляйся с нею, Дира!

– Как ответ от Ольха получу. Ступай, – велела Дира внучке.

Ольга с радостью выпорхнула из-за стола и быстро, словно гнались за нею, ступила на порог. Распахнула дверь, вышла и вздохнула вольного воздуха – пока свободна, а там, глядишь, и кривая выведет!

– Что, Дира, твои желания начинают сбываться? Долго же ты ждала и Макоши молилась!

Услышанные слова Добромира, заставили остановиться, Ольга прикрыла дверь и прижалась к ней, в надежде услышать то, что предназначалось не для ее ушей.

«Ой, волхв, поспешил ты! Что это за мечты-планы у «бабули» моей?»

– Да, Добромир, видать выпросила я, только не такой внучка оказалась, как я ожидала.

Разговор через крепкую дверь подслушивать было плохо, Ольга кинула взгляд – окно недалеко, кустарник и молодая поросль скроют ее. Быстро поменяла позицию и прислушалась. Стеснения были отброшены – явно что-то замышлялось, и она – главная фигура в задумке заговорщиков.

– Когда Ольхе рассказать собираешься?

– Скорее – никогда. Сам видел – буйная она, даром что в Царьграде воспитывалась. Совсем на мою дочь-монашку не похожа. Я-то думала, смиренная и послушная будет, ан нет. Пусть ничего не знает. Но первый шаг сделан – в Киеве будет, а там нам с тобою легче все же дальше продолжить дело наше.

– Ой ли? Я ведь давно понял, взгляд твой мимо Киева, над ним пролетает… Сил-то хватит? Может, остановишься?

– Не для себя стараюсь, потому и не остановлюсь, а силы мне мать наша даст, ради такого-то дела!

Дальше Ольга, сколько не вслушивалась, но ничего загадочного и полезного не услышала. Говорили о чудесах, целебных травах, заклинаниях. Все что совершенно не интересовало в данный момент Ольгу.

«Занятно, Дира что-то замыслила, Добромир – соратник или исполнитель. Переворот они, что ли готовят? Против силы-то? Нет, не были бы так обеспокоены будущей гибелью княжича. Тут что-то другое. Но чует сердце – нехорошее»

Дубравы с вековыми деревьями, чьи верхушки смыкались у самого неба, вдоль дороги начали редеть. Их место заполняла молодая поросль, изредка попадалась шелковица, но без ягод, давно собранных людьми. Зелень била в глаза, подсвеченная редкими, случайными лучами солнца, прятавшегося за плывущими белоснежными облаками. Лишь яркие гроздья рябины, начавшей краснеть, радовали глаз. Между тонких стволов молодых дубов блеснуло голубым цветом, всего лишь раз, но княжич понудил коня прибавить ход – впереди был Славутич. Дорога вильнула влево к Киеву. Хоть и ехать было еще до обеда, но дом был уже совсем рядом. Это почувствовал и конь, что теперь без понуканий, вдохнув запах реки, учуял, неведомым образом – скоро отдых, родная конюшня. Несмотря на ранний час, попадались груженые повозки и одинокие всадники, реже шел простой люд, в тяжелых котомках за спиною неся покупки. Все спешили, и мало кто обращал внимание на охранный отряд княжича, редкий путник склонял голову и ломал шапку в руках, чтобы поприветствовать его.

Путь по берегу был наезжен и утоптан, глаз радовала спокойная темно-зеленая гладь Славутича, которая вот-вот совсем исчезнет и уступит темно-серому цвету его неспешных волн. Далекие плавни противоположного пологого берега темнели вдалеке, очерчивая горизонт. Вскоре появилась темная полоска, что соединяла крутой, обрывистый берег, изредка украшенный проросшим кустарником и кромку воды, на чьей глади просматривались белые треугольники, которые можно издалека легко принять за острые клыки собаки. Это стояли торговые ладьи, где еще не спустили или наоборот подняли паруса.

Игорь направил коня вдоль высокой насыпной дамбы, что требовала постоянного внимания – укрепляли ее по осени – весной Славутич, освобождаясь от оков льда, с шумом катил волны талой воды вперемежку с серыми, не растаявшими глыбами. Они сносили мостки причалов и легко закидывали доски и бревна на рукотворный вал, доставляя много хлопот, когда вода отступала в свои берега, обнажив многочисленный ряд свай, темневших и частично сгнивших. И начинала кипеть работа – первых судов ждали в месяце травень, а за время изменчивого цветеня нужно было успеть восстановить причалы, настелить новые мостки до самых ворот на Подол.

Далеко еще до морозного месяца сечень, но торговых судов стало меньше, а шума больше. Спешно разгружались и загружались ладьи, чтобы успеть добраться в северную сторону – там Славутич раньше сковывался непроходимым льдом, и путь был долог.

Южанам лед не страшен, страшны пороги, тяжел волок – много времени уйдет, пока доберутся до острова Березань, чтобы починить, поставить дополнительную оснастку и отправиться по морю в Царьград к ромеям, либо до острова Змеиный, и тогда в далекие земли франков и германцев, а может и еще дальше.

Игорь внимательно осмотрел дамбу, чуть прищурив глаз стену из бревен венчавшую ее, и вернулся к воротам Подола, сопровождавшие всадники придержали коней, укротив особо резвых. Ехать предстояло по улицам, полным ремесленного и торгового люда. Улицы Подола утопали в зелени густых садов подле хат и хором. Пахло свежей древесиной и яблоками. Над низиной плыл их волшебный аромат, забивая дым кузниц, печей и кожевин. Дальше дорога вела на торговую площадь, а потом все время вверх, по крутому подъему к воротам Верхнего города, но княжич махнул рукой, отправляя отряд, а сам поскакал к знакомому дому за невысоким тыном из орешника.

Казалось, его ждали – калитка была приоткрыта, хозяйка – стройная, статная, в белоснежной рубахе, возилась у корзин с яблоками. Услышав стук копыт, и увидев всадника, что въехал во двор, она подняла темноволосую голову и поднялась, оттирая руки вышитым рушником.

– Здрава будь, красавица! У тебя самые вкусные яблоки, люди говорят: они чистым медом по устам текут? – поприветствовал ее Игорь, осаживая и успокаивая коня.

– Здрав будь и ты, княжич! Давно тебя не видно было, но яблок приберегла! – женщина вошла в глубь хаты и вынесла небольшую корзинку, доверху заполненную яблоками с золотистой кожицей, изредка украшенной красным мазком, – Такие, как ты любишь, княжич, – тихо проронила женщина, опуская и тут же поднимая на гостя игривый взгляд карих глаз, под красивыми дугами темных бровей.

Княжич принял корзинку, выбрал яблоко и смачно надкусил. Медовая мякоть с легкой кислинкой, с хрустом освежила и утолила жажду.

– Правы люди! Лучшие яблоки у тебя, Звенислава! – Игорь с удовольствием доел яблоко и наклонился к женщине, чтобы дать ей монетку.

– Приходи, княжич, как стемнеет, я еще тебя угощу, – тихо прошептала женщина, принимая оплату и ласково одаривая доброй улыбкой на полных и таких сочных губах, что у княжича едва хватило сил удержался и не остаться.

– Жди, – коротко бросил он и выехал со двора, бережно удерживая корзинку. К воротам Верхнего города он пустил коня шагом, с удовольствием жуя яблоки и внимательно оглядывая валы и стены, подмечая, где следует заменить бревна. Княжич совершенно не спешил: к обеду успевал, а строгая отчитка Ольха перед ним не добавит аппетита, да и хорош был день, вид на Славутич, на шумный Подол и маленькую хатку, где ближе к ночи его будет ждать Звенислава.

В княжьем тереме начало обеда – это сплошная беготня – из кухни туда-сюда носятся с большими блюдами и глиняными горшками. Запах еды ползет вверх, в комнаты и, проникая по коридорам в терема, сразу будит аппетит. И нет мочи терпеть и ждать пока вся семья соберется к столу. Сегодня все были вовремя, и княжич тоже не стал проходить в свои покои, а направился в общий зал. Корзинку с яблоками он решил взять с собою, чтобы угостить собравшихся.

Ольх сидел во главе стола, Игорь сел на свое место и с удовольствием принялся поглощать кашу, отломив себе кусок свежеиспеченного хлеба. Мог бы отрезать, но так ему нравилось больше, а может нож, выровняв кромку, закрывал поры в мякише, и пьянящий запах приглушался, а хотелось вкушать с удовольствием.

За столом Ольх не любил вести разговоры, если только это не пир, где уже закрытыми рты не удержать. А речи льются мощным потоком, что Славутич могут обогнать. Так было и в этот раз. Он терпеливо дождался, пока Игорь насытится и тут же встал, направился к себе. Под дверью топтался Хвост. Ольх был рад его видеть, махнул, приглашающее рукою. Тот быстро засеменил, ломая шапку в руках – Ольх ходил широким шагом, такого только догонять.

– Что вызнал, Глаза и Уши? – устроился удобно Ольх, не став дожидаться Игоря.

– Идут. Как раз до весны с обозами и доползут до Славутича, – доложил, не забыв поклониться Хвост.

– Откуда у них обозы? Там же всех вырезали. Никого не осталось, – Ольх смотрел сурово, Хвосту было неуютно под его тяжелым взглядом. Выходило, что прежде все его донесения о расправе с семьями мадьяр, ушедших в поход – ложь. Но Хвост честно служил киевским князьям. Из любви, да редкостной удачи, он занимался этим опасным делом. Натура у него была такой – честно служить, там, где умел, где не всякий бы смог. Да еще, чтобы не пришли внезапно незваные гости и не сожгли его небольшую хату на Подоле, не погубили сыновей и жену. Она у Хвоста была боевой – за вилы схватится…

– Так другие роды остались, собрались и отказались хазарам служить. За Арпадом двинулись, как есть. Пыль стоит – края неба не видать.

– Весной, значит ждать?

– Если Арпад чего не придумает, только я буду следить, княже, – Хвост придал голосу уверенность, он уже понял – зиму проведет в степи, где ветер лют и мороз не щадит, не найди вовремя укрытия.

Дверь открылась, и вошел Игорь.

– Хвост говорит: Арпад двинулся со всеми родами. С кедуном Курсаном воссоединиться хочет.

– Весной значит будут. Через плавни Славутича или перекаты сложно будет переправу делать. Через печенегов или нашими землями пойдут? – спросил Игорь, – Ведомо?

– Грозился Арпад пойти на Киев… За белокожими женщинами, печенежских не хочет брать, – вздохнул Хвост, – Грозился вырезать от мала до велика. Никого в живых не оставлять.

– На Киев? – усмехнулся Игорь, – Ну-ну, хвалится герой. Хотя, могут обоз оставить и подойти.

– Нет. Скорее всего, к нам гонцов отправят, испросят разрешение по нашей земле пройти и уйдут.

– А если нет? Надо к обороне готовиться, может встретить их в степи, чай наших степняков хватит, чтобы остановить их.

– Не стоит, ну подойдут к оврагам, там валы насыпаны, башни стоят. И не рать в кольчугах идет. Да еще оглядываться надо, чтобы печенеги не напали на них или на обоз, а то, глядишь, и опять вырежут. Или наши степняки подумают-подумают, этих ничем не остановишь, да нападут с тыла. Они ж на равных. Можно проще сделать: ханов предупредить.

– Печенеги на нашу землю не ступят. Мадьяры по ее краю будут идти, – да нападать, вот тут-то силушку и растеряют, – добавил Игорь.

– Думаешь, Арпада это остановит? Да что ты! Он помешался на кровной мести. А красота белокожих киевлянок ему глаза застит. Поносится вихрем по степи, да потом кулак и направит к Киеву. И опять же – на конях они смогут только Подол потоптать, если спешаться, да через валы удасться перебраться. Да и какой из мадьяра воин в пешем строю? Они ж всадники – только из лука стрелять. Нет. Осады не будет. Постоят пару дней. Поорут. На том и закончится желание Киев взять. Ну, сожгут Подол, так люди в Верхнем городе укроются. Эка невидаль – хаты, да лавки потом отстроить, леса – море-океан, – махнул рукой Ольх, но тут его внимание привлек побледневший Хвост, который уже обрисовал себе картину, когда жаждущие крови мадьяры налетят на Подол.

– Семью предупреди, чтоб сразу бежали в город, – сказал Ольх, поняв бледность Хвоста, – А еще лучше, пусть семья твоя не засиживается, да как ты в степь отправишься, сразу сюда перебралась, найдется место, покуда работу свою выполнишь.

– Благодарствуй, княже, но жена моя хату не оставит, знаю ее характер, – из поляниц она, – вздохнул обреченно Хвост, враз перестав гордиться женой.

– Детей сколько успел сделать?

– Четверо, все сыновья, мальцы еще.

– Вот же пуста голова! И когда успел-то? Все вдали от Киева бродишь! – рассмеялся Ольх, в голосе звучало восхищение, – Не помог ли кто?

– Нет, княже, все мои, как один с носом-картошкой, как у меня, заулыбался Хвост, стараясь отогнать дурные, хлопотные мысли.

– А чтоб поляница твоя не упрямилась, скажешь – я приказал ей, пусть берет детей в охапку и перебирается в Верхний город. Не посмеет отказать. Ты мне нужен, воин! – Ольх подошел и навис над служилым. Мужчины смотрели некоторое время друг другу в глаза.

– Ступай, собирайся.

Ольх и Игорь некоторое время посидели, помолчали, потом старший вздохнул и начал тяжелый для княжича разговор.

– Чем твоя поездка закончилась? Грамоту твою получил, вчера гонец привез.

– Да ничем. Как в мороке плутал. Дира себя, как княгиня вела, командовать пыталась.

– А ты, как всегда спорил? Так она и есть – княгиня.

– Да. Но мы в Киеве сидим, а не она.

– Дира в храме Макоши. Потому и может требовать, чтобы я Забаву со двора убрал…

– Это не все еще… Ольха противится. Не хочет за меня идти.

– Ты, и не уговорил? Не верится, – Ольх усмехнулся, указал на шишку и еще темнеющий фонарь, окружавший глаз, – Она, что ли, приголубила?

– Она, – нахмурился Игорь, и тут же вырвалось, – Зараза!

– А ты как хотел, княжна, твоя ровня, да еще ромейская кровь. Ничего, рано или поздно, астерпится-слюбится. Не отвертится девка.

– Да не нужна она мне, Ольх. Знаешь ведь.

– Э, нет, не просто так сорвалось с твоего языка – Зараза! Не упрямься. Нужны нам силы этой Диры, она ближе всех к Матери нашей Макоши. Смирись. Сегодня же пошлю весть. Пусть едут в Киев. Пока ты из головы след заразы своей не выветрил.

– Ольх!

– Что еще?

– Оставь Забаву в Киеве.

Ольх и Игорь стояли напротив друг друга. Игорь «набычившись», Ольх спокойно, немного устало.

– Сейчас нет. Уговор нужно сохранить. Я уже приказал Забаве собираться. Так будет лучше. Потом решишь: нужна она тебе или нет.

– Увидеться позволишь?

– Ступай. Забава поутру уедет.

Игорь замер, осознав услышанную новость. Гнев свой придавил сразу, даже щеки не полыхнули.

«Прав Ольх!»

Развернулся и ничего не сказал, понимая, что радоваться нужно – так быстро решил за них Ольх, ему остается только подчиниться. Сейчас подчиниться. А потом он все сделает по-своему. Игорю стало душно, и он вышел на крыльцо. Глянул на Славутич, небо, в поисках успокоения. Ведь сердцем он уже взлетел в терем к Забаве, а вот ноги и не хотели нести, впервые. Может быть, и правы старые люди, когда говорят: «С глаз долой – из сердца вон»?

Ветер налетел внезапно, так же неожиданно изменился и Славутич, помчав темные волны с седой пеной на причалы. Откуда-то взялись и тучи, стал накрапывать дождь, мелкий, надоедливый, что вызывает раздражение и зовется грибным. Игорь ощутил, как захотелось грибной похлебки. И понял, что оттягивает момент встречи с Забавой, придумывая то жару, то похлебку, лишь бы еще побыть в покое, поискать слова утешения, чтобы успокоить девушку. Постоял еще на крыльце и пошел, точнее, поплелся, не обращая внимания на усилившийся дождь к терему, в котором жила Забава. Плечом толкнул дверь, поднялся на второй этаж в светлицу. Стукнул кулаком, предупреждая, потом толкнул дверь.

Терем, где жила Забава был небольшим, очень светлым из-за пород дерева, которые не только сохраняли тепло в зимнюю стужу, но и визуально расширяли пространство. Кровать стояла в углу, укрытая пестрым одеялом из лоскутов и, накинутой поверх, серой шкурой волка. Лавки рядом со столом и несколько больших сундуков, резных и украшенных росписью, располагались вдоль стен на свободном пространстве. Вот и все убранство. Сама девушка сидела на краешке лежанки и задумчиво расчесывала волосы. Одна, без нянек и прислужниц, как всегда, когда ждала Игоря. Этот странный факт почему-то впервые пришел ему в голову. Считаясь членами одной семьи, они без особых хлопот могли видеться в любое время, но обычно Забава всегда была с кем-то из челяди или подружек.

– Здрава будь, Забавушка! – привычно приветствовал Игорь, едва вступил за порог.

Тонкая фигурка замерла на мгновение, потом гребень полетел на лежанку и, укутанная золотым покрывалом волос, девушка легкой походкой пересекла пространство, приблизившись к Игорю вплотную.

«Лебедушка» – Игорь в восхищении смотрел, как Забава идет к нему. Было в этом что-то сказочно-волнующее: только на кровати сидела совсем девочка, с белокожим лицом и большими глазами, но с каждым шагом она становилась старше, постепенно превращаясь в девицу-красавицу. Острее и четче становились правильные черты лица, теплее и золотистее распущенные волосы, вызывающе обвивалась белоснежная рубашка вокруг тонкого стана, призывно очерчивая высокую грудь. Игорь мог смотреть на это бесконечно. И бесконечно прижимать к себе хрупкое и очень-очень родное, желанное тело.

– Мне все сказали… – тихо прозвенел колокольчиком голос Забавы, в невинной, небесной синеве глаз застыл укор и горечь, подернув их дымкой.

«Уж лучше бы заплакала, чем так смотрела!»

– Не в силах я пока изменить, – так же тихо произнес Игорь, опуская голову и целуя макушку девушки, вдыхая неуловимый аромат трав.

– Я знаю, верю тебе, – Забава прижалась к груди сильнее и обвила его шею крепче, прильнув к нему всем телом.

– Хорошо, что веришь, – с наслаждением Игорь гладил ее волосы, плечи.

– Взялась же зараза на наши головы! Все переворотила, разбила, под ноги бросила! – резко, внезапно сорвались с нежных губ правдивые слова, затем уже тише Забава добавила: – Меня отсылают из Киева. Сказали – это требование твоей невесты и ее семьи. Да уж, Игорь, знатную ты себе жену возьмешь. Возвысишься! Не дотянуться мне будет до тебя.

– Зачем дотягиваться? Ты думаешь, я тебя захочу забыть?

– Молодая жена, да еще и бабка ее – берегиня у Макоши, охмурят тебя, сокола моего, – Забава высвободилась из его рук и прошла к столу, на котором стояли глиняные блюда: одно с яблоками, второе с пирожками. Девушка повернулась к Игорю и оперлась о стол руками.

– Что молчишь?

– Не моя воля. Чтоб не сказал – все может прахом пойти. Обождать нужно.

– Каждый день вдали будет гасить твое желание ко мне.

– Только боги знают, что будет дальше.

– А мне все равно, я хочу одного – быть всегда твоей. Я так отцу и сказала, – Забава слегка подалась к нему, качнувшись и отпустив стол. Он тут же шагнул ей навстречу, положил руки на острые, еще детские плечи и долгим взглядом смотрел ей в глаза. Они были сухи, без всякого намека на слезы, – Только рядом быть, слышишь? Пусть ждать. Наложницей возьмешь – пойду.

– Наложницей? Ты? Согласна? – Игорь растерялся, он знал, что может, имеет право на такой союз, но с образом Забавы – как-то не связывался узелок. Казалось бы, вот оно – решение вопроса, что дышать не давал, заставлял бунтовать против воли Ольха.

– А кто я сейчас, сокол мой ясный? Ни невеста, ни жена… Чай наложница и то больше прав имеет… на счастье… на ласки твои жаркие… на откровенное желание… – Забава плавно провела ладошками по груди Игоря, и заскользили руки по его телу. Затем привстала и потянулась к губам; он не уклонился, припал с долгожданным ненасытным поцелуем. А Забава продолжала шептать, отстранившись и гладя его плечи:

– Ласкай меня, ладо мой… Вся твоя, как всегда. Я все уже решила… Твоя и только твоя… Уеду, спрячусь, но частичку твою хочу с собой взять… Как свадебный рушник нас свяжет чадо… Подари мне его…

Между страстными поцелуями, Игорь слышал все. И слова Забавы казались ему правильными. Верным решение желанной – да, пусть подарит ему сына – честь и хвала ему – Игорю. Потом он вернет ее в Киев, и никто не посмеет запретить оставить любимую женщину рядом – мать его дитя. Пусть не княгиня, так ей же это и не надо! Но рядом будет, а он ее будет всегда лелеять и любить, когда пожелает и захочет.

Не мешкая, подхватил желанную на руки, хотел сразу к лежанке идти, но вернулся и, прижимая Забаву, задвинул засов на двери. Хотя знал, понимал теперь – никто не посмеет их побеспокоить. Ольх – мудрый, все предугадал; эх, давно бы Игорь понял, от кого все зависело. Только об том и жалел, что раньше не сделал – все надеялся и верил: его женою Забава будет. Но отбросив посторонние мысли, окунулся в нежность и ласку рук Забавы, в горячие поцелуи, желая и насыщая свое изголодавшее в разлуке тело.

Забава проснулась рано, едва начала пробиваться серость утра сквозь заставки из слюды в окошках. Попыталась растолкать Игоря, раскинувшегося на лежанке, но не удалось. Тогда девушка наклонилась над ним и начала медленно целовать любимого. От прикосновений Игорь пробудился и не стал пренебрегать призывными ласками…

Натешившись, словно и не было вчерашнего дня и долгой ночи, Игорь нехотя оделся и направился к порогу. Вот-вот заурчит голодный желудок – яблок и пирожков, что стояли на столе, ему хватило ненадолго, а уж обеденная трапеза давно забылась.

– Я буду ждать, сколько б ни было дней, сокол мой ясный!

Игорь оглянулся, но заставил себя открыть дверь и уйти.

Забава тяжело вздохнула, встала и подошла к стене, подумав, она стукнула маленьким кулачком три раза и вернулась на лежанку, укутавшись в одеяло.

Почти тут же вошел отец.

– Простилась? – Ольх сел на лавку возле стола, положил руки на колени.

– Да, – Забава прищурила синие глаза и с вызовом взглянула на отца.

– И, как всегда, сделала, что хотела.

– Я же тебе сказала, что Игорь – мой, никому его не отдам, а уж ромейке, тем более. Пусть наложницей стану. Зато чадо рожу.

– Насчет чада не торопилась бы обещаться, – усмехнулся Ольх, – Сколько лет с Игорем кувыркалась, а пузо ни разу и не появилось.

– В этот раз будет. Я знаю. Я так хочу.

– Смотри, девка, ты сама свою жизнь в руки взяла. Я не перечил.

– Не перечил? Ой-ли… Когда можно было, не отдал меня за Игоря, теперь сама выкручиваюсь! И не ты ли сговорился с Дирой? Для чего?! Зачем чужую бабу в семью берешь? Что с тобой будет, со мною? Неужто думаешь, что еще долго власть в Киеве в руках твоих останется? Где седую голову преклонишь, когда Игорь княжить начнет, а подле него не родная-то дочь будет?

– Так нужно, не твоего ума это дело! Ты вот только по бабьей части и можешь правильные шаги делать. И то… с опозданием! Хоть бы другого нашла, чтобы наверняка чадо зачать. Или было с кем, да пуста ты? Сколько ты с Игорем – несколько лет кувыркаешься? Никто тебе не мешал, никто Игорю не мешал раньше наложницей тебя сделать. А вы все тихорились, тайком любились! Давно бы пузо заимела, а с ним и новое положение. Так нет же, вбила себе в голову – княгиней стать!.. Дура!

– Когда захотела, тогда и понесу чадо. Никто мне не указ. А Игорь хочет моего ребенка. Никуда не денется.

Ольх поднялся, подошел и присел рядом с Забавой, обнял ее, качнул, словно баюкая:

– Эх, доченька, я ж не зла тебе желаю, сердце за тебя болит!.. Что ж ты отца родного не слушаешь? Я ж только добра тебе желаю, – Ольх прижал голову дочери и горячо зашептал: – Уедешь с Киева, попробуй еще, кого найти. Чтобы наверняка-то! Мне все равно от кого ты понесешь ребятенка – моя кровь в нем будет. А Игорю давно пора силу свою мужскую показать. Примет он его. Знать не будет никто, даже я… Сделай, дите неразумное, хоть раз, как я говорю… И все у тебя будет!

– Не хочу никого… – прошептала в ответ Забава, – Не мил мне никто…

– Так нужно это, страшного же нет ничего, с опаской и оглядкой, осторожно… Чтоб не вызнал никто… Раз уж так вышло. Нельзя больше рисковать…

– А вот не отправлял бы меня так далеко. Игорь ко мне ездил бы – а так всю ночь коней гнать?

– Да тебе это нужно! Услышь ты меня! Может, наконец, бабскую хитрость используешь, глупая? Чтоб уж наверняка зачала! Потому и далеко отправляю. И только потом, если будет чадо, да наверняка – ближе жить будешь.

– Нет. И не подумаю! Не веришь, но знай: жить буду в Киеве, в хоромах Игоря! И спать каждую ночь на его лежанке! И только так, – смахнула руку отца и спрыгнула с лежанки Забава, гордо вздернула подбородок.

– Эх, дитя ты моё неразумное, хоть и баба, Все, поговорили. Собрана ты, поешь и в дорогу отправляйся, – Ольх поднялся, качнул головой, показывая сомнения по поводу смелых заявлений дочери, махнул рукой и вышел.

Зол был. Не стал обнимать даже.

Надежды Ольги, что, только полученный из Киева ответ на новое требование – удалить из родного дома Забаву, подвигнет Диру начать собираться в дорогу, не оправдались. Судя по всему, бабушка обладала чрезвычайно деятельной натурой, что не замедлило сказаться на суматохе, которую она незамедлительно устроила.

– Приданое готовят с рождения, а у нас и месяца нет! – произнесла бабушка, после требования переселиться к ней. Объяснила она это очень просто: нужно готовить невесту, да и негоже девице одной обитать. Ольга насмешливо фыркнула, заметив, что такое положение вещей раньше совершенно не беспокоило Диру. Что конкретно разозлило берегиню, Ольга так и не поняла, но из длинной нравоучительной тирады, прозвучавшей из обиженно поджатых губ, выяснила. Тогда она была вольной поляницей, а теперь ее признали своей в роду Диры, и она – нареченная княжича. Не поселила ее сразу у себя, а только после отъезда жениха, потому что «мало ли как мог закончиться разговор Ольхи с Игорем, темным вечером, глядишь и сговорились бы».

– И вы допустили мысль, что я с ним вот так лягу под первый куст?!

– Да. А чтоб не было куста, за тобой дом и оставила.

Спокойный тон Диры не позволял искать подвоха, а отношение к интимной близости, как к нечто обыкновенному, смутило Ольгу, заставило несколько иначе взглянуть на вечернее происшествие. Только вот мнение об Игоре не изменило.

«Княжич знал, что нам не только дозволено все, а даже ждали, чтобы он воспользовался! Но его попытка… Еще раз доказывает – не сильно-то ему и хотелось»

– А если бы я забеременела, а Ольх отказался выгнать дочь? Что потом стали бы делать?!

– Так ты ж поляница, – с искренним удивлением взглянула на внучку Дира, – Чадо твое – счастье, да и только! Девочка – будет берегиней, все знания от меня получила б, а мальчика Игорь признал.

«Вот же чудики! Ни страха, ни позора не бояться. Да и куда им – не они ж безотцовщину родят»

На этом Ольга решила закончить разговор – не понимала она ничего в «высоких» отношениях. Дира же открыла сундуки, где хранилось добро и критично начала осматривать, перетряхивать, откладывать, что подойдет для приданого. Постоянно бурча себе под нос:

– Мать твоя – упрямая, попросила ее приехать, помочь, так нет же – отказала! Не хочет ехать. Боится, что морок на нее нашлю, да навсегда от креста ее любимого отлучу… Так рук не хватает!

«Сомнительно как-то, что «просила», скорее приказала, вот «матушка» и увильнула»

Насчет рук Дира явно преувеличивала: куски полотна уже отдала женщинам для пошива полотенец. Одни назывались рушниками – их должно было хватить, как думала Ольга, сосчитав количество, не только ей, но и будущим маленьким княжичам; а другие платовьями – эти дарили родственникам жениха. Дира иногда замирала, и было видно по лицу, как она производит в уме вычисления, первую заминку вызвало необходимое число скатертей, здесь их называли столешниками. Казалось, в помещении осталась только оболочка Диры, а сама берегиня не здесь – улетела на миг. Но тут же вновь, словно увидела то, что подсказало точную цифру, озвучила, отсчитала и отдала ткань мастерицам. Как поняла Ольга, потом все сшитое украшалось традиционной вышивкой, вот она и занимала основное время, которого не было.

Ольге же бабушка доверила простое: нарезать из нереально красивого шелка, переливающегося золотыми нитками по красному полю повязки-ширинки. Ольга любовалась тканью, представляла какая красивая блузочка могла получится… А тут резать! Безжалостно.

– Чего замерла-то? Ширинки нарезать должна невеста… И не спорь со мною, не сегодня-завтра свадьба, а для поезжан не готово.

– Что? Для кого? – переспросила Ольга, едва сдержав смех, потому что невольно, при всем желании, не могла представить, да и не видела она здесь ни переднего разреза, ни ярких латок на мужских штанах. Бантиком эти ленты завязывать что ли?

Тут до Диры «дошло», что Ольга не притворяется, а действительно ничего не смыслит в местных обычаях. И сначала поворчала, обозвав Евпраксию непутевой матерью, которая все мысли распятому отдала, а потом пояснила:

– Ширинка – это свадебная лента, ее повяжут на руки друзей жениха, они же и поезжане – потому что едут забирать невесту. Ох, Ольга! Ты бы сразу всегда говорила, если чего не знаешь, спрашивала бы!

Так попеременно цепляя друг друга, когда вялый разговор затрагивал темы интима или родственных чувств, женщины перебрали бесчисленное множество окованных сундуков, постоянно что-то откладывая на лавках – стопочки приданого медленно росли.

– Ох-ты-ж! Забыла! Тебе еще нужно шар из кожи сшить.

– Какой шар? Для чего?

– Жесткий, плотный. Для обряда. Тебя как отведут в терем мужа, так надо его будет ребятишкам и кинуть, чтобы они от его крыльца к твоему и обратно катали – путь твой от нечисти всякой скрыли.

«Ха! А еще твердят, что футбол придумали англичане!»

На помощь к ним заглянула Калинка, веселая и беззаботная, своим серебристым смехом она развеяла очередное недовольство Диры, вызвала улыбку на губах грустившей Ольги.

– Что-то ты, Ольха, рано печалиться начала! А я помогать пришла, Дира! Говори, что нужно делать?

– Так тебе сто раз повторить нужно, чтобы запомнила и не перепутала весь список, что нужно для почивальни молодых приготовить! – с досадой отмахнулась Дира, – А потом еще проверять. Нашла б кого посвободнее, да привела.

– Итак все заняты, Дира. Давай, не смотри, что я смеяться люблю, говори, запомню! Все равно же потом пересчитывать будешь.

– Ладно. Запоминай, в опочивальню: четыре стрелы, к ним по тридевять шкурок соболей; миски четыре золотых отбери, хмеля отмерь на три угла, да мне принеси, пошепчу я над ними; веревки подготовь двадцать семь, да столько же ржаных снопов, что под лежанку класть; тридевять платков надо камчатых и шелковых с золотом или без не важно, но только одного цвета подбери. Нужно – режь ткань. Так, еще на подушки – на каждую по сорок шкурок соболей. Сорок шкурок на опахивание, сорок под ноги кинуть. Повтори, это выполнишь, еще скажу. Эх, еще соболя на зголовья для обоих, когда чесать молодого будут.

Пока Дира диктовала, Калинка послушно повторяла за нею, полностью сосредоточившись на списке. Повторила без запинки слово в слово.

– Ступай! – позволила Дира, приступая к очередному сундуку. В нем лежали многочисленные драгоценности. От сверкания камней Ольга даже зажмурилась – такое богатство не могло присниться даже во сне.

Дира осторожно выбирала и откладывала на поднос, что держала в руках Ольга: браслеты и кольца, нависочники, бусы, ожерелья, серьги. Тяжесть уже оттягивала руки, а украшения слепили глаза, возвышаясь приличной горкой, когда бабушка остановилась.

– Надеюсь, твоя мать тоже привезет… Но кто знает, не пожертвовала ли чего… А еще нужно венок сделать. Совсем захлопоталась я! Нужно Калинке заказать. Она хороший мастер. Пойдем в дом, там светлее и выберем, чем украшать будем…

Остались позади сборы, посещение храма Макоши, долгое сидение за шитьем свадебной рубашки, которую Ольга тоже сама должна была сделать и украсить драгоценными камнями, золотым шнуром. Запомнились, врезавшиеся в память, наставления Диры: как мужа ублажать да беречь, какую хворь чем лечить надо. Много рассказала Дира, о чем «внучка», несмотря на приличное образование двадцать первого века, понятия не имела. Ольга слушала внимательно, с интересом. С большим треском летели в тартарары некоторые учебники истории и весело передавали привет самые невероятные гипотезы. Раскрывался мир, в котором Ольге предстояло просто жить, рожать детей и оставаться наблюдателем. Ее никто не будет спрашивать совета, ну, может, будущие дети, и то – девочки, мальчиков же отдадут на воспитание дядькам. Пожалуй, об этом она читала раньше. По молодости лет и отсутствия детей, реакции никакой не вызывало – не с чем было сравнивать – ей повезло расти в полной семье, с папой и мамой, правда постоянное соперничество родителей наложило отпечаток на ее жизнь и характер.

Ольге было не привыкать ломать судьбу, но к такому ограничению прав она не была готова. Еще ее просветили в отношении странного статуса берегини. Дира посокрушалась немного – какая-то недоученная берегиня из Ольги выходила, но хоть такая сгодится. Может быть, и сможет занять ее место. Времена наступали тяжелые: Ольх усиливал княжескую власть, посягал на вольное право народа – вече. Хотел все под свою руку взять, не только земли, но и право решать судьбы, лишив людей такого привычного обсуждения вопросов на общем собрании. Ольга имела представление, к чему такие собрания могут привести, а потому молчала. Вдруг в древнем государстве это не так? А то, что было – ценно и жаль, что в будущем они это растеряли. Оттого сетования Диры не нашли сочувствия у Ольги – бывший сотрудник полиции осталась на стороне закона, которого, по факту освещаемого в учебниках, еще не было и только предстояло создавать вопреки, а не желанию киевского князя.

Прошло почти два месяца, как получили весть Ольха: киевские будущие родственники согласны на условия берегини, а Дира все не спешила:

– К Коляде приедем. На праздники веселее будет, проще осваиваться… тебе.

Выехали в стужу, но мороз к обеду отпустил, и к вечеру пошел мохнатый крупный снег. Собрался огромный караван из саней, Ольга насчитала двадцать возов. Высились горы увязанных сундуков, лавок, столов, внушительные припасы еды. Дира брала с собою половину из охранных отрядов поляниц, сменивших летнюю одежду на зимнюю, шерстяную, да с меховой отделкой. Ольх тоже прислал сопровождение – отряд дружинников – путь хоть и недалек, но везут приданое, стоило обеспокоиться его сохранностью. Дира на это лишь усмехалась:

– Это князю нужна охрана, а нас Макоши бережет. Больше старается честь оказать – такой отряд прислал. Что ж, пока все правильно делает, мудро.

По дороге никаких приключений не было. Ольга устала смотреть на красующийся в снежном убранстве лес, потеплее укуталась в меховое покрывало, спрятала нос и задремала. Останавливались на ночь только раз, в какой-то маленькой деревеньке. Дом, здесь называли хатой, был чистым, пахло деревом, и жарко топилась печь. Хозяева были радушны и казались «немного пришибленными» от счастья – им оказала честь сама Дира! Это удивляло – явно же князья останавливались, но доказывало – положение Диры в обществе ничуть не ниже их.

«А может быть дело в другом? Может быть, именно берегиня Макоши для простых людей важнее, чем киевский князь, ближе им? Вон как быстро трещат, рассказывая ей о жизни своей и просят заступиться за них… Нет, не перед князем, перед Макоши…» – прислушивалась Ольга, забравшись на печь и засыпая от разморившего тепла и усталости. Новый мир для нее, прожившей больше года в изоляции, открывался и удивлял.

Совершенно неожиданно днем сделали остановку, на берегу Славутича. Ольга сошла с саней, кутаясь в меховой плащ, чтобы полюбоваться открывшимся просторам. Когда-то давно, уже в прошлой жизни, она видела эту реку, но называли ее Днепр. Летом он катил свои воды, когда она с бабушкой и Наташей ехали в Крым отдыхать. Видела она и Киев. Какой же он сейчас? Интересно: вот река, пусть и сковал ее лед, но такая же широкая, мощная, сохранила себя за столько веков…

– Ставьте шатер, жгите костры. Здесь будем ждать!

Донесся голос Диры, разбивая в морозную пыль далекую дымку воспоминаний.

– Кого? – поинтересовалась Ольга, вернувшись от реки, где дул сильный ветер.

– Как кого? Мать твою! Не могла раньше прибыть. Теперь к обеду не поспеем!

Поляну утоптали быстро, также споро растянули походный шатер и внесли туда ворох шкур и лавки с сундуками. От разожженного костра подбросили углей в жаровню и поставили ее внутрь шатра.

– Пойдем, греться будем, да переодеваться, приказала Дира, выбираясь из-под меховых одеял. Уговаривать Ольгу не пришлось – замерзла.

Они успели отогреться и пообедать лепешками, сыром, горячей пшеничной кашей, которую сварили на костре; напиться отвара из малиновых листьев, пирожками, заправленными разнообразной сладкой начинкой. После этого Дира открыла один из сундуков и стала переодеваться.

– А… – начала Ольга, чтобы уточнить – ей тоже нужно, или как.

– Прекраса должна привезти тебе все.

Дира в новой одежде выглядела царственно. Темно-синее шерстяное платье, расшитое по подолу и рукавам опоясывало нечто громоздкое из золотых бляшек, с цепями и более мелкими кругляшами, свисавшими на бедра. Складки красиво подчеркивали статность и горделивую осанку.

«Прям помолодела бабуля»

С помощью Ольги берегиня скрутила волосы и водрузила на голову толи шапку с высокой золотой короной, толи сверкающую разноцветьем камней корону с соболиной отделкой, предварительно накрыв волосы «фатой». Ольге доверили застегнуть тяжелое ожерелье, где камни и бусы, вычертив замысловатый узор на ткани, мягко охватило высоко шею и прикрыло высокую грудь. Завершили все золотые браслеты, кольца и длинные нависочники, у которых последняя жемчужина располагалась ниже драгоценного воротника. Такого же цвета и богато расшитый золотыми нитями, подбитый соболями плащ завершил образ.

«Ну, точно – княгиня, нет царица с картины!»

Только Дира еще покопалась в вещах и достала… посох.

– Ух ты… – только и смогла вымолвить восхищенно Ольга и не удержалась, подошла рассмотреть-потрогать. Посох был длинным, по всему древку вились замысловатые, вырезанные искусным мастером змеи. Но только рядом Ольга рассмотрела – не змеи это, а листочки разных деревьев, да колоски пшеницы… Верх посоха украшали два рога – символ Макоши…

От созерцания посоха оторвали громкие крики, и Дира вздохнула:

– Наконец-то! – прошла в середину шатра и села в кресло, расправила складки на одежде, гордо подняла голову и застыла.

Ольга поняла, что прибыла Евпраксия – ее, так сказать, матушка, и тут ее накрыл страх разоблачения. Она как-то привыкла к мысли, что никто не сможет ее опознать. И вот опять! Есть человек – мать настоящей Елены, которая помнит даже ресничку не так загнутую на родном ребенке. Материнское чутье не обманешь. И на кого уповать для спасения?!

Казалось, что стук ее сердца слышит даже Дира, что возвышалась в кресле, как на троне, потому что она повернула голову и внимательно посмотрела на Ольгу.

«Ведь они не виделись столько лет! Почему Дира не встанет и не побежит к дочери? Моя бы мама уже все сугробы смела, а эта сидит…» – лезла глупая, на тот момент, мысль, не давая сосредоточиться о плане собственного спасения. Да и какое спасение, если вокруг около ста человек охраны, да с одной стороны лед Днепра, а с другой непроходимый от сугробов лес!

«Господи, спаси и сохрани!» – прошептала Ольга, закрыв глаза и стараясь унять дрожь, колотившую все тело.

Шаги приближающихся людей слышались уже совсем рядом.

Полог шатра откинули с двух сторон и придержали чьи-то руки.

Забил в глаза цвет темной морской волны и золото.

– Елена! – мелодичный голос прозвенел с порога, заставив Ольгу вздрогнуть и встать.

Незнакомая, но необыкновенно красивая женщина, сбросив на пороге шатра меховой плащ и плат, бросилась обнимать Ольгу, постоянно отстраняя и вглядываясь в нее.

– Ты так изменилась!.. Стала взрослее!.. Господи, во что ты одета?!.

– Она – поляница, одета, как все! – прозвучал голос Диры.

– Здрава будь, Дира! И тебе поклон, Елена! – послышался шум на пороге шатра. Ольга перевела взгляд с Диры на вошедших.

Их было двое. Похожи друг на друга, в шубах и шапках напоминали очертанием двух здоровых медведей, вставших на задние лапы и заполнивших все свободное пространство у входа в шатер. Сняли шапки, у старшего кудри с проседью, да расплылся слегка. У молодого кольчуга поблескивает между пол распахнутой шубы. А так… богатыри, красавцы, прямо глаз не оторвать.

– И тебе здравие желаю, Нискиня! Мал! – Дира гордо кивнула в ответ на низкие поклоны мужчин, – Спасибо, что довезли Прекрасу.

– Да нам по пути было. Так бы просто охрану выделил. Мы тоже в Киев едем. Праздник на днях.

– Значит, вместе доедем. Вырос у тебя наследник. Хорош молодец! Пойдем, поговорим, – Дира, держа царственную осанку, направилась к порогу, – Надеюсь, Прекраса, ты привезла для Ольхи ее наряды?

– Ольхи? – женщина с трудом произнесла чужое ей имя, не убирая рук с плеч дочери, немного ее тряхнула, – Ты поменяла имя, Елена? Тебя заставили?! Зачем ты сделала это? – отпустив Ольгу, Евпраксия повернулась к матери, но та не ответила, а вышла из шатра, – Зачем?! Елена, зачем ты это сделала? Ты отреклась от Бога?! Где твой крест?

– Он пропал, когда на нас напали, служители Макоши никак не могли меня вылечить. Добромир сказал: только вернуться своей на землю, может помочь, – Ольге легко давались слова – она не лгала.

На Евпраксию было жалко смотреть, вмиг прошла окрыленность от встречи. Плечи ее опустились, вся сжалась, женщина присела на место, где только что сидела берегиня Макоши. От этого ее фигура казалась сломленной.

«Ох-ты-ж! Ну, хоть что-то отвлечет ее от рассматривания меня. Нет, ну серьезно – она горюет, как-будто я умерла!»

– Я надеюсь, в душе ты не изменила истиной вере, – тихо прошептала Евпраксия, – Мы снова вместе, Елена, теперь все будет хорошо!

Женщина хлопнула в ладоши, слуги внесли пару сундуков, распахнули их, и она начала доставать красивую одежду, не похожую своим кроем и яркостью тканей на простую одежду поляниц. Не спрашивая у Ольги, что она предпочитает, матушка деловито велела прислужницам переодеть Ольгу и устремила свой взгляд в шкатулку с драгоценностями.

Ольгу обрядили сначала в сорочку из тонкого шелка, с сужающимися к кистям рукавами, сверху шерстяную тунику ярко синего цвета, с круглым воротом. Непривычно было крутиться манекеном, но служанки действовали умело и ловко. Затем Ольгу усадили на один из сундуков и, заметив, что девушка начала дрожать от холода, тут же достали широкий плащ, подбитый мехом, заботливо накинули на плечи, но не застегивая. Одна из служанок присела перед Ольгой, держа две пары чулок: шелковые и шерстяные и две белых ленты-подвязки. Другая прислужница достала из сундука красные кожаные сапожки, расшитые камнями и мехом.

«Н-да, такую одежду только осенью носить, замерзну от красоты невиданной… А белья-то и нет! Как же так – вас же ученые считают прогрессивными, а обычные трусы и не ввели в моду?!» – Ольга с сожалением глянула на теплые штаны, что небрежной кучкой лежали рядом с сундуком. Она уже ощущала холод, нагло лезший по ногам и пробуждающим мурашки на коже.

Тем временем, Евпраксия закончила придирчиво выбирать украшения, а служанки плести косы – в четыре руки быстро дело продвигалось. Прозрачная вуаль накрыла голову Ольги, поверх нее надели тонкий венец, опустив его на самый лоб. В центре сверкал голубой сапфир, а по краям расходились цепочкой по ободу крупные жемчужины.

Ольга замерла – настал черед закрыть шею – вдруг матушка достанет крест? И как к этому отнесется Дира? Но обошлось: толи не было у Евпраксии символа христианства, толи не стала переиначивать решение матери, оставив на потом. На грудь опустилось барма – расшитый жемчугом и рубинами воротник. Ольгу подняли, расправили плащ, как носили византийцы, и она встречала на рисунках в книгах – на плече застегнули золотой пряжкой в форме солнца с подвесками, также богато украшенной драгоценными камнями. Слуги с поклоном отошли в сторону.

«И это все?! Все?! Я же окоченею! Плащик то хоть и меховой, но слабо так греет. Красота требует жертв, но я не планировала стать снегурочкой!»

– Да, хороша! Подайте зеркало, Елена должна себя увидеть! – приказала Евпраксия, – Может быть, ты хочешь другие серьги? Или браслеты?

– Я… – хотела попросить Ольга хоть какую-нибудь шубку, но матушка перебила.

– Вот эти наденьте! – подала длинные, тяжелые, украшенные жемчугом и сапфирами, – Пора!

Не обращая внимания на Ольгу, Евпраксия направилась к выходу, ей набросили плащ и плат.

– Да я замерзну! Дайте мне шкуру что ли!

Служанки перепугано переглянулись, что-то пролопотали на греческом и, не обращая внимания, стали быстро собирать разбросанные вещи в сундуки, тушить жаровни.

– Спасение утопающих, в руках самих утопающих, – Ольга прошла в дальний угол шатра, нагнулась и подняла с пола здоровую шкуру бурого медведя, по ней никто не топтался, она была чистой, – Позабочусь о себе сама! – немного ее свернув, прихватив по пути свою рыжую шапку из лисицы, пошла на выход. Попыталась натянуть шапку, но та не налезла. Мешала прическа из нескольких кос, которую ей сделали в соответствии с византийской модой. Оставлять не стала, вдруг понадобится, руки грела вместо варежек.

У двух саней, одни принадлежали Дире, вторые Евпраксии, ожесточенно спорили их хозяйки. Нискиня и Мал переминались с ноги на ногу, прятали улыбки в кулак.

– Ольха поедет со мною, в моих санях, Прекраса. И не спорь со мною!

– Я – мать, Елена – моя дочь и поедет со мною! – настаивала Евпраксия.

Ветерок с морозцем уже пробрали ноги Ольги до костей. Византийские сапожки не были рассчитаны на снег; тонкая кожа, без толстой подошвы уже намокла, по всей ступне выступали темные пятна и шел пар. Только шерсть еще дарила слабое тепло. А женщины все настойчиво препирались, и конца этому было не видно. Ольга, повторив про себя актуальную в данный момент фразу «Спасение утопающих…», огляделась и направилась к дружинникам Ольха. Безошибочно определив, кто из них старший, она подошла к нему, волоча за собой медвежью шкуру.

– Как звать?

– Свенельд, – молодец был крупный, белозубая улыбка от уха до уха. Типичный славянин, нос картошкой, волосы – пшеница золотая, и чего его ученые в скандинавы записали?

«Ух! Летописная личность что ли?!. Так, конь у него крупный, подходит!»

– А скажи-ка, Свенельд, тебя с воинами прислали, кого или что охранять?

Дружинник сначала растерялся, явно не такого вопроса ожидал, но ответил бодро:

– Тебя, княжна, охранять приказано! – и склонил голову.

– Тогда вези меня в Киев, Свенельд! Садись на своего коня и вези немедленно, пока я в лед не превратилась! А эти, – Ольга кивнула на спорящих женщин, – Сами о себе позаботятся!

– Но… – засомневался было Свенельд, потом озорно сверкнул глазами, не решаясь выполнить приказ, – Могут подумать, что я тебя умыкнул, княжна. Ты же не знаешь наших обычаев. Нельзя, могу и головы лишиться.

– Свидетели твои воины, я замерзаю. Ты меня спасаешь. Я тебя прошу.

Тонкий шелк на голове Ольги выплясывал бешеный танец, а синеватая бледность и стук зубов княжны слышался отчетливо. Девушка не обманывала; говорила, но с трудом размыкая губы. А охранять приказано было ее. Свенельд мгновение молчал, потом обернулся к дружинникам:

– Вы свидетели, не умыкаю я княжну. Везем ее в Киев!

– Свидетели… – тихо прошелестело по рядам.

– А-ну-ка, братцы, подсобите, медвежью шкуру мне закинуть! Подарок княжичу Игорю отвезти! – Свенельд вскочил на коня, а дружинники быстро укутали Ольгу в шкуру и закинули ее к всаднику. Ольга едва успела поудобнее устроиться, лицо прикрыл кусок шкуры. Конь тут же взял в галоп. Отряд, взметая снежную крошку, устремился вдогонку.

– Ольху похитили! – закричала и заметалась прислуга и охрана. Мал бросился к своему коню, но Нискиня ловко ухватил сына за плащ, заставив его остановиться. Дира и Евпраксия прекратили спор, устремив взгляд в сторону ускакавших дружинников Ольха.

– Доупрямилась?! Господи, Елена! – кинулась было вслед Евпраксия, но увязла, запутавшись в полах туники и утонув в снегу.

– Вставай и садись в сани! – пробурчала Дира, в очередной раз не зная, как отнестись к поступку внучки.

– Не переживайте, дальше Киева не увезут. Дорога одна: слева лес, справа Славутич, впереди Киев, – буркнул Нискиня, отпустив сына, и направился к своим саням, которые стояли третьими в караване на дороге.

«Зачем я села на эту лошадь?!» – ругала себя Ольга, подпрыгивая и трясясь, встречный ветер находил лазейки в складках шкуры и пронизывал теперь все ее тело, только до мыслей не доставал, – «Единственное, что мне не грозит – заморозить мозги – чувствую, как осколки отлетают»

Шутить не удавалось, сесть удобнее тоже, затекла или окончательно замерзла промокшая правая нога. Даже тепло Свенельда не согревало девушку.

– Потерпи, княжна, вон уже стены Киева! – крикнул всадник.

Когда-то давно, при жизни настоящей бабушки, они были в Киеве проездом; еще до переворота, до того, как пошел брат на брата, и раскололись в политическом противостоянии семьи. Тогда цвели каштаны, Киев сиял куполами церквей, люди бродили по Крещатику, и мирно катил воды Днепр. Ольга извернулась и выглянула из-под шкуры.

Ничего не напоминало о том Киеве, что остался в прошлом Ольги. Деревянные стены с башнями, где-то черные от старости дерева, где белые – только поменянные. Высилась стена, построенная на крутом холме, делая Верхний город неприступным. Но ни блеска куполов, ни белокаменных стен ничего еще не было… И восторга Ольга не испытала. Мощный конь пронес их быстро по деревянным мосткам Подола, где толпился наряженный народ, что готовился встречать Диру-берегиню. Снежными брызгами осыпали людей кони княжьей дружины, со свистом и криком помчались в гору к укрепленным воротам, за которыми начинался Верхний город. Замелькали стены домов, стук копыт стал громче – словно настил из бревен отдавал праздничным звоном, приветствуя всадников. Наконец, Свенельд остановил коня, и жуткая тряска прекратилась. Ольга облегченно вздохнула – еще чуть и она бы просто отключилась, настолько вымотала скачка.

– Принимай, княжич, гостью! Смотри не урони! – рука Свенельда, которая всю дорогу сжимала Ольгу, отпустила ее, и девушка вместе со шкурой стала скользить вниз, к земле. Но ступить на нее затекшими и замерзшими ногами не удалось – Ольгу подхватили сильные руки, угол шкуры откинулся, и она увидела Игоря. Изумленного. Он не скрывал растерянность, а у девушки не было сил даже поприветствовать. Они просто смотрели друг на друга.

– Что это значит? – Игорь вперил взгляд на дружинника.

– Кто там, Игорь? – послышался еще голос, перекрывавший шум двора. Строгий, спокойный, заставивший всех умолкнуть.

– Не поверишь, Ольх, княжна.

– Да-ну? – послышались шаги, немного приглушенные, но быстрые, сопровождаемые знакомым позвякиванием – такой звук могла издавать кольчуга. Над Ольгой склонилось незнакомое лицо пожилого мужчины. Правильные крупные черты лица, темно-синие глаза, а вокруг возрастные морщинки, длинные седые волосы и усы. Совершенно точно угаданный художником образ князя Ольха, которого в будущем назовут князем Олегом.

– Здрава будь, княжна Ольха! – проговорил Ольх скорее насмешливо, чем радостно и вежливо. В ответ Ольга лишь моргнула, с трудом разлепляя заиндевевшие ресницы, – Что стоишь, Игорь? Тащи девицу в тепло, да снега пусть принесут – оттирать голубушку надо, совсем заморозил ее Свенельд!

Игорь послушно направился к крыльцу, а Ольга увидела высокие стены княжьего терема. Но тут прозвучал опять голос Ольха:

– Да не в терем, а в баню ее неси! Эй, Миланка, быстро снега набери да помоги княжичу с гостьей!.. А теперь говори, Свенельд, что произошло. Зачем девку умыкнули?

Ольга мирно укачивалась в руках Игоря, пока он нес ее в баню.

– Эй, не спать! – легко тряхнул ее Игорь, заставив открыть глаза. Они вошли, княжич осторожно усадил куль с девушкой и спокойно начал распутывать и высвобождать ее из шкуры, отстегнул золотую брошь с плаща и скинул его. Хоть и прохладно было в предбаннике, но Ольгу буквально обдало теплом. Стало невыносимо жарко дышать. Затем княжич присел и начал стаскивать приклеившиеся к ногам мокрые сапожки вместе с двумя парами чулок. В его движениях не было намека на эротичность – только забота, которую он мог оказать любому человеку, в минуту беспомощности.

– Вот снег! – возникла симпатичная молодая девушка, протягивая большие белоснежные пригоршни. Игорь подвинулся и встал.

– Ты сама, Миланка, а то мне не с руки! – и вышел.

– Не нужно! – запротестовала Ольга, наблюдая за приближавшейся кучкой снега к лицу. Снова ощутить мокрый холод – только не это!

– Княжна, не противься, надо!

И ее щеки обожгло, потом ловкие круговые движения стали тереть щеки, лоб девушки. Послышался шум на входе:

– Миланка вот еще снег!

– Три ноги, – скомандовала мучительница. Потом последовало несколько часов отогревания в бане, когда все наконец-то закончилось, Ольга обнаружила, что платье ее испорчено, и одеть ей нечего. Миланка с изумление подтвердила, что глаза Ольгу не подводят:

– Ох, а про одежду мы и забыли. А твои родные уже за столом сидят – пируют, что ж делать…

– Спать! – предложила Ольга, девушки рассмеялись.

– Да выспишься! У кого хоть спросить можно? Скажи, я сбегаю.

– Не знаю, если сможешь, найди Калинку, она с Дирой должна была приехать, только у нее, – фыркнула Ольга, понимая, в каком глупом положении сейчас оказалась, – Или Любаву найди среди поляниц.

– Хорошо! Сиди тут, – Миланка заботливо поправила холст, в который была укутана Ольга, быстро оделась, накинула шубку и выбежала из бани.

«Хоть подремлю в тепле, пока она найдет кого-нибудь. Если к поляницам обратится, то те быстрее сообразят что к чему. А Калинка точно к Дире пойдет, да дойдет ли…»

Едва Ольга начала дремать, как дверь распахнулась и в клубах мороза возникла Калинка, держа в руках корзинку и узел.

– О! Жива-здорова, Ольха? А я Миланку встретила, она пыталась меня найти. Сказала ты без одежды осталась.

Распаковывая узел с вещами, Калинка успела одновременно сбросить лисий полушубок, выставить на лавку блюдо с жареной курицей, квашеной капустой, редькой, куском ароматного хлеба и сыр. С загадочным видом вытащила и глиняный высокий кувшин, в котором молоко подавали на стол. Рот у подруги не закрывался, ей хотелось рассказать все, что произошло после «умыкания» княжны.

– Я сразу поняла, что ты сама согласилась, хотя и я б не отказалась с таким-то молодцем сбежать от этих баб! Что тут началося… Матушка твоя давай на Диру кричать и ругаться, что заставила тебя силком крест снять! А наша Дира, прям, зарычала на нее: «Дура, Ольху спасали, чуть к праотцам не отправилась!..» Много они еще высказали, я всего и не упомню. Только Дира разозлись и стукни дочь посохом. Та упала навзничь. К ней Нискиня выскочил, толи надоело ждать в санях, да замерз, толи устал от ругани. Поднял ее, знаешь, так бережно и нежно… Может люба ему матушка твоя?.. Ну, так ты не знаешь, но понес он ее в свои сани. Нет, таки интересно, может и правду люба… А что, Нискиня видный мужик, князь, может и уговорил, пока твоя матушка у него проживала… Да ладно, я вот рядом с санями стояла, он подошел потом к Дире и стал такое странное говорить… Ничего не поняла… Только одно меня насторожило. Он Дире и говорит: «Уговор ты решила нарушить». А Дира и отвечает: «Ничего тебе не обещала, сам придумал Мала с Ольхой связать, а о деле нашем забыл». Правда что ли, Ольха, у тебя с княжичем Малом что-то?

– Да нет у меня ничего ни с тем, ни с этим! – отмахнулась Ольха, жуя хлеб и кусок курицы.

«Женихов прибавляется…»

– Странное еще между Дирой и Нискиней продолжилось, я сама видела, как Дира посохом своим взмахнула, чтоб Нискиню тоже стукнуть, только он перехватил посох ее, ручищи-то огромные, и говорит: «Если слово нарушишь, добра не жди от меня! И Ольхе твоей достанется!» Ты представляешь? Нискиня и Дире угрожает! Берегине такие слова сказать! Мне так страшно стало… Нискиня – муж суровый, все знают. Да и гордец еще тот. Вон, вдовствует лет пять, а жениться не хочет, говорит, нет ему пары достойной. Ты-то ему что сделала?

– Ничего, – Ольга перестала жевать, первый голод утолила и испуганно захлопала ресницами. До нее наконец-то пробилась мысль: она действительно Нискиню с Малом увидела впервые, но как складывались отношения у настоящей Елены ей не известно. Как-то неуютно стало, от слов Калинки.

– Ох, Ольха, скрываешь ты, не делишься, а сама-то бедовая, вон как глаза потемнели! Я ж по-доброму спрашиваю, помочь хочу! А как, если не знаю?

– Да не скрываю ничего, сама не знаю, – шмыгнула носом Ольга, ощутив жажду. Подняла кувшин, чтоб напиться, хлебнула и чуть не поперхнулась. Жидкость не была водой или отваром. Она теплой сладостью окутала все, даря тепло, ударив в голову – это было вино.

– Не успела тебя предупредить, прости. Говорят, ромеи пьют, разбавляя водой.

– Вкусное, – Ольга отпила еще, маленький глоток.

В дверь бани гулко стукнули, девушки даже подпрыгнули от неожиданности. Ольга быстро натянула штаны и рубаху, и только тогда Калинка отозвалась, позволив войти.

Сначала появилось что-то мохнатое, толи серое, толи золотистое, а за ним, склонив голову, чтобы не удариться, вошел Свенельд, сразу отойдя в сторону и пропуская княжича, который тоже нес в руках что-то завернутое в холстину.

– Здрава будь, княжна! И ты, девица… красавица, – Свенельд как стоял, так и замер, не имея сил оторвать глаза от Калинки.

– Вот, Ольха, здесь одежда для тебя, а это шуба и теплые сапоги, чтобы больше не мерзла, – сухо, как будто доклад командиру выдавил из себя Игорь, ткнул дружинника в бок, чтобы пришел в себя, развернулся и вышел. Свенельд послушно положил шубу с сапожками, пятясь и по-прежнему не спуская глаз с Калинки, вышел за ним следом.

– Ну-ну, говоришь ничего с княжичем… Да ты представляешь, что тебе принесли?! Это же золотистый соболь… А рубаха то какая красивая. Синева аж глаза режет, вышивка каменьями, да золотой нитью… Из каких таких припасов княжич достал? Да еще сам принес! – Калинка соскочила с лавки и бросилась к окну, – Ольха, а они не уходят. Давай, одевайся быстро! Ждут же!

– Зачем ждут?

«Мать и бабушка не позаботились, а чужой человек помог!»

– Так тебе же на пир нужно идти! Вот и стоят. А кто этот молодец статный, ты же с ним ускакала в Киев? Ох, красавец!.. Да не сиди ты! Давай помогу!..

И Калинка начала переодевать Ольгу. Та никак не хотела расставаться с теплыми штанами, справедливо рассудив, что под таким нарядом – широким и из плотной ткани, что принес Игорь никто и не увидит их, а ей хоть тепло будет. Калинка только покачала головой – чудит ромейка, ой чудит. Но перечить не стала – княжна же. Хуже будет, если простудится, а впереди праздники веселые, да гуляния в самом Киеве!

– Ух ты… Пропала моя головушка! – услышали девушки, появившись на пороге бани. Свенельд сорвал с головы мохнатую шапку и стукнул ею себя по бедру, с низким поклоном опустил голову. Игорь стоял спиною, неспешно повернулся, окинул равнодушным взглядом девиц, чем немного обидел Ольгу. Но она одернула себя – не стремилась крутить голову княжичу, а если и не сказал ничего, значит, одета соответственно.

– Что лебедушка… – донесся возглас Свенельда, который не преминул подойти к Калинке, – Дозволишь ли, красота, провести тебя на пир?

Калинка готова была идти за таким на край света, только характер был озорной, не сдержанный.

– И всего-то? – глаза-вишенки сверкнули и спрятались за черными ресницами. Ольха глянула на подружку через плечо, сдержала улыбку:

«И кто из нас бедовая? Ведь знает же, что честь оказывают, за стол княжеский просто так не сажают, а все равно дразнит. Поучиться что ли?»

– Служба, красавица, а потом, хоть за море-океан готов идти… – на полном серьезе проговорил Свенельд.

– Со службы не отпущу, – хмыкнул Игорь, – Вечер твой… Но если сыт… свободен до утра… Пойдем, княжна, ждут, – и легко так, под локоток, взял Ольгу и повел по вычищенному от снега двору в сторону, откуда доносились громкие крики – к княжьему терему. Носившаяся с посудой челядь беззастенчиво останавливалась и глазела на идущую пару.

– Чисто лебеди… Хороша княжна, как зорька ясна…

– Так вот какая княжна из ромеи…

– Княжна… – доносился обсуждаемый шепот.

Ольга краснела, ладошки вспотели, не хватало воздуха, шуба из золотистого песца вдруг сильно потяжелела, очень хотелось развернуться и убежать назад. Только куда? Свенельд, получив разрешение от княжича, не тратя время на разговоры, подхватил Калинку на руки и уже заперся в бане. Где разместилась Дира, матушка и поляницы она не знала.

– Не красней, они правду говорят, – тихо прошептал Игорь.

«Он меня успокаивает или?»

– Я не привыкла.

– Привыкай.

Оставалось переступить порог, за которым гулял княжеский пир, и Игорь остановился. Чтобы смотреть на него, Ольге пришлось поднять голову.

– Мы сейчас войдем. То место, которое ты выберешь за столом, решит твою судьбу. Так что думай, княжна, с кем ты ее свяжешь.

– Как это? Зачем ты меня пугаешь?!

– А я не пугаю, я загадал, – Игорь улыбнулся, – Скажи спасибо, что предупредил. Идем, заждались!

«Ну ничего себе! Спасибо нижайшее, княже! В загадки и отгадки мне сейчас самое время играть! Чурбан! Партизан из белорусских лесов!» – заметались мысли, что шальной ветер, подхвативший вуаль на ее голове, когда открылись резные створки дверей.

Большой зал, длинные столы, тут же окутал запах от смоляных факелов и ароматы пищи, а еще от многочисленных шкур и пролитого вина и трав. Но не пугал, не раздражал. Выкрикивавшие и шумевшие гости смолкли сразу, едва на входе возникла пара. Вздох восхищения и одобрения пронесся по залу. Даже факелы стали ярче гореть. Ольга справилась со смущением и осторожно обвела взглядом присутствующих.

В центре на возвышении сидел Ольх, после нравоучений Диры, Ольга не могла добавлять «князь», рядом с ним Дира, место за столом с ее стороны еще было. По другую сторону от князя, высокое кресло пустовало, Ольга догадалась – это место княжича. Матушка сидела за первым столом внизу, на первом месте, рядом тоже было свободно.

– Выбирай… – Игорь улыбнулся и подтолкнул девушку вперед.

Ольга шла мелкими шажками, внезапно захотелось разгадать загадку княжича:

«А что если Игорь прав? Если сяду рядом с маменькой – чужая ромейская женщина я… Если с Дирой – вечная служительница Макоши… Так где же мое место?!» – как назло, и ошибки не совершить – народ густо сидит, смотрят на нее. Но это уже не раздражало, – «Так кем же я должна стать? Служительницей? Нет… А если женой? Рядом с Ольхом сесть? Там одно кресло стоит, Игоря! Стояло бы два, пошла бы!»

И вот возвышение.

Дира смотрит сурово – Ольх гостеприимно.

А сзади Игорь подошел, дышит ей в затылок.

«Авось не пожалею!» – и только собралась сделать шаг в сторону Диры, уже ногу подняла, как услышала шепот сзади:

– Поклонись… ромейка…

«Уф! Спасибо, подсказал!» – склонилась Ольга и повернула в противоположную сторону, туда, где стояло свободное место Игоря, – «Прогонят с позором – в монастыре матушке компанию составлю!»

Но никто не прогнал. Игорю принесли точно такое же кресло, и он сел рядом. А Ольга встретила разгневанный взгляд Евпраксии. Но именно сейчас, девушка поняла – не хочет она в монастырь, не судьба ей и берегиней Макоши быть! Она выбрала – будет княгиней.

Княжеский пир напоминал обычную пьянку. Да-да. Стало так же скучно и почти невмоготу от бесконечного громкого шума изрядно выпивших гостей, каких-то совсем уж непонятных шуток – может, Ольга еще недостаточно знала язык, или вернулось ее неприятие перепивших мужчин. Разбирать, что к чему, не хотелось. Слабая попытка вызвать на беседу княжича не удалась – Игорь отвечал короткими фразами, сидел молча, ел, пил, как все.

«Когда же закончится эта мука?»

Немного разнообразили посиделки музыканты, но пронзительные, хоть и ладные звуки не упали на душу, а разбудили очередную непонятную жалость и грусть. Все больше становилось перепивших гостей, стали слышаться похабные «частушки». Ольга не краснела, а только удивлялась их складности и витиеватости. Ольх не обращал на нее внимания, о чем-то все время разговаривая с Дирой. Ольга лишь раз смогла услышать обрывок фразы:

– …наконец-то соединим усилия…

«О чем это он?» – сразу навострила уши Ольга, – «Против чего они силы-то собирают? Выходит: Дира с Любомиром не против Ольха?» Подслушать остальное не удавалось – Ольх наклонился к Дире, и девушке оставалось лишь гадать.

– Время позднее, когда мне можно будет уйти? – не выдержала Ольга и обратилась к Игорю. Он равнодушно ел кашу.

– Еще рано, – однозначно ответил княжич, и, неожиданно, резко встал. Он прошел к столу, где сидели гости-древляне во главе с Нискиней, наклонился над его сыном.

Мал попытался подняться, но Игорь положил руку на плечо и отчетливо произнес:

– Будешь таращиться на княжну – я твои зеницы на переносице соединю. Понял?

Как раз в этот момент музыканты взяли паузу, а гости внимательно следили за перемещением княжича и не орали, и слова, сказанные тихо для одного, услышали все, даже Ольга.

– А ты и на красно солнышко запретишь смотреть? – Мал сбросил руку княжича и поднялся с лавки, вылез из-за стола.

«Намечается драка» – констатировала Ольга, внимательно наблюдая, как два отпрыска знатных родов встали напротив друг друга, – «Зачем?!»

– Хоть какое-то веселье… – послышалось со стороны Ольха, у девушки глаза на лоб полезли, она с изумлением взглянула на него. А он улыбался и внимательно следил за парнями, – Пусть пар выпустят, потешат нас. Нискиня, ножи отберите! Да пусть на круг выходят!

«Им вино в башку ударило?» – продолжала паниковать Ольга, как девушка двадцать первого века, бывшая свидетелем к чему такое столкновение пьяных мужиков может привести.

– Так не интересно, княже! – Нискиня поднялся, улыбаясь во всю ширь белозубой улыбки, ничуть не переживая за сына.

Молодцы вышли на круг, отмахнувшись от дружинников, попытавшихся забрать ножи. Те беспомощно оглянулись на Ольха, он же махнул рукой – пусть так.

– Начнем, княжич? – Мал улыбался, скинул короткий полушубок, под ним оказалась кольчуга. Здоровый, чуть ниже Игоря, только с медведем и можно сравнить его. Княжич плащ снял давно, он висел на подлокотнике кресла рядом с Ольгой. На нем также была кольчуга. И статью он не уступал противнику.

– Давай! – встал в боевую стойку Игорь, отвечая улыбкой.

Со стороны их начали подбадривать гости. Молодцы крутились, в руках поблескивали ножи. Выпады в сторону противника следовали резкие, внезапные, быстрые. Ножи со звоном скользили по кольчугам. Бойцы раскраснелись и раззадорились. Никто не уступал другому ни в силе, ни в умении.

– Лучше б без ножей, быстрее бы дело сдвинулось, – сокрушался Ольх рядом, удивляя Ольгу – непривычная реакция у этих киевлян.

– Пусть тешатся. Молодую кровь разогнать – дело доброе, – поддакивала Дира.

– Эй! Молодцы, что вы как пьяные бычки, где ваша удаль?! Не хватает – выходь с круга – другие найдутся! – не выдержал Ольх, стукнув по столу кулаком.

«Ничего себе! Наставник и тятенька!» – дивовалась Ольга.

А в круг уже ворвались самые нетерпеливые… И понеслось…

– Во двор идите! Да ножи в сапог! – веселился Ольх, видя, что пространство между столами уже не вмещает желающих выпустить пар. Видать скоро и посуда с лавками в ход пойдет.

– Скоро время, – вдруг произнесла Дира.

– Успеется! – отмахнулся Ольх, встав из стола и направляясь за гостями, что вывалились на княжий двор продолжить борьбу, послушно спрятав ножи в сапоги..

Ольга и Дира поднялись из стола. И тут девушка увидела Евпраксию. Женщина сидела одиноко на скамье и, опустив голову на сложенные руки, молилась, закрыв глаза.

– Ступай к себе, Прекраса, эти зрелища не для тебя! – подошла к дочери Дира, стукнув посохом по столу, чтобы привлечь ее внимание. Евпраксия вздрогнула и подняла глаза на мать.

– Да, ты права. Дикие обычаи и привычки! Елена, идем! Нам не место здесь! – Ольга ощутила, как тонкая рука женщины вцепилась в ее шубу, – Проведи меня.

Они пришли в терем, где было натоплено и лишь угольки в печи поддерживали тепло; на столе, покрытом дорогой тканью стояли угощения: круглый хлеб, многочисленные фигурки зверей, ароматный узвар на меду, прикрытая чистой холстиной пшеничная каша с фруктами и горкой в середине расплавившегося меда. В комнате было три лежанки и неисчислимое число сундуков запасливой Диры.

«Лежанки для Евпраксии, Диры и меня. Весело мне здесь будет»

Евпраксия тут же достала из сундука икону, поставила ее и опустилась на колени:

– Давай помолимся, а то ты и молитв не совершала за это время, – тихо проговорила женщина, осеняя себя крестным знаменем и доставая из складок одежды небольшую книжицу, – Ничего, мы все наверстаем, а Бог – он милостив и милосерден. Он простит тебя. Ну что же ты стоишь?

– Помолитесь, а меня не заставляйте, – Ольга подошла к окошку, но оно было занесено снегом, да и через слюду невозможно разобрать ничего на княжьем дворе, кроме теней.

– Хорошо, я не буду заставлять тебя, – внезапно согласилась Евпраксия, – Я помолюсь за тебя. Потом, позже, ты сможешь и сама.

Евпраксия молилась, а Ольга всматривалась в затейливые рисунки слюды – ее нестерпимо тянуло туда, на княжий двор, откуда доносился смех, и веселились такие пока странные для нее люди. Шорох за спиной заставил Ольгу оглянуться, это закончила молитву Евпраксия и легла спать. Скоро послышалось сопение. Молитвы умиротворили ее, и она уснула.

А с княжьего двора послышалось пение, звонкие девичьи голосаунеслись ввысь, за ними вдогонку присоединилось сначала нестройное мужское, но выровнялось, догнало высокие ноты и слилось, очевидно, под самым куполом зимнего неба, откуда отразилось, осыпая сердца волшебством праздничной ночи. Слов Ольга не могла разобрать, но звучало необыкновенно хорошо, так, что будоражило и отгоняло сон. Княжий двор залился светом, ярким, разгоняющим темноту и превращающим ночь в день.

«Пойду!» – рванулась Ольга к двери, но остановилась, – «А можно ли мне?.. Ведь знатных девушек в теремах закрывали. Вдруг нельзя?.. Нет! Пойду!»

И стала быстро сбрасывать с себя нарядную одежду, в которой можно и промерзнуть до костей. Куда уж лучше одежда поляниц. В нее и обрядилась. Жаль было расставаться с длинной, в пол, собольей шубкой. Но не стала ее надевать, предпочла волчий полушубок, да еще одну пару шерстяных штанов. И удобно, и тепло, и неприметно, когда шапку натянула на самые глаза. В теплый сапог за голенище всунула нож. Так, на всякий случай. Убить не убьет, а отбиться сможет.

Пока Ольга собиралась, княжий двор опустел, пение слышалось далеко, у самых ворот Верхнего города. На миг показалось, что прекрасное уходит куда-то, а Ольга может его навсегда потерять… Потоптавшись на крыльце, она решила забраться в башню, что венчала их терем. Вернулась в сени и поднялась. Наверху была самая настоящая ночь. Темная и прекрасная в своей сокрытости и холодной таинственности. Таких не увидишь в городском смоге или через свет фонарей. Они душат и скрывают настоящее волшебство.

Внезапно зазвучал почти забытый голос матери, которая любила строки Гоголя об украинской ночи:

«Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете украинской ночи! Всмотритесь в нее. С середины неба глядит месяц. Необъятный небесный свод раздался, раздвинулся еще необъятнее. Горит и дышит он. Земля вся в серебряном свете; и чудный воздух и прохладно-душен, и полон неги, и движет океан благоуханий. Божественная ночь! Очаровательная ночь!..»

Потрясающий вид был восхитителен. Небо стало ближе, как-то глубже, казалось, никто не помешает достать звезду с неба, так близко манили они холодным серебром. Ольга даже протянула руку, сначала одну, потом другую, получилась целая пригоршня манящей сияющей бесконечности… А внизу зажигались костры, по всему Подолу горели, а вокруг них плясали и пели песни люди. Но самый большой разгорался у Днепра, он был такой огромный… А рядом с ним ходили трое в белом… Потом шел еще один круг, если в первом было понятно, что это люди; то во втором большие тени казались мистическими: журавль распахнул огромные крылья, пытаясь взлететь, его догонял бык с огромными рогами, затем баран, медведь и еще многие и многие очертания напоминали зверей и птиц – все эти фигуры вели хоровод, подпрыгивали, пели. А третий хоровод вели жители, молодежь кружилась, плясала, падала в волшебный пух свежего снега и смеялась… Ольга хотела было побежать ближе, чтобы слышать не только волшебные голоса, но и слова… Получить тот добрый заряд, который дарил всем Коляда, стать одной из тех, кто ведет хоровод.

Да тут внизу стукнуло, хлопнуло, кто-то вбежал к ним в комнату, зашумел заслонкой от печи, уронил. Грохот разбудил бы и мертвого. Ольга услышала, как заругалась Евпраксия. Ей ответило смехом сразу несколько голосов, и мужских и женских. Скоро все стихло и не мешало Ольге наблюдать дальше.

Внезапно люди, что выскочили из их терема забегали, суетясь, по княжьему двору, выхватывая факелы и кидая их в снег. Но странным было другое – они тут же зажигали новые, и искры летели в темную ночь, озаряя ее яркими оранжевыми всполохами.

– Что они делают, для чего?.. – прошептала удивленно Ольга, не имея сил оторваться и не зная, куда смотреть: в сторону огромного костра или во двор, где по-прежнему носилась челядь с ведрами снега и горящими факелами. Или бежать к большим хороводам на Подоле…

– Помогают новому молодому солнцу родиться… – прошептали у нее над ухом, перепугав от неожиданности, закрыв ладонью ее рот, оборвав готовый крик. Ольга забилась в чужих руках, молотя пятками по ногам и кулачками куда-попади.

– Шшш! Это я – Игорь!.. Успокойся, Ольха! – княжичу пришлось еще крепче ее скрутить и прижать к себе. Нанеся несколько болезненных ударов, девушка успокоилась.

– Не хотел тебя напугать, прости!

– Да как ты меня нашел-то? – зло прошипела Ольга, извернулась и еще раз пнула его больно в ногу. Намеревалась продолжить, выжидая момент.

– А что тут искать? В хоромах одна Прекраса спит, перепугали ее до смерти… Ох! Слушай, нравится бить – бей, но только не выше – нам еще с тобой детей делать!..

– Что?!

– Да не здесь, глупая! Не сейчас же! Стой, не трону! – тихо засмеялся княжич.

– Я и стояла, смотрела, пока ты не притопал!

– А я всегда здесь смотрю. Это ты заняла мое место.

– А зачем они факелы тушат? – решила прекратить препирательство с княжичем Ольга, покрутилась, высвобождая себе побольше места в его руках – он же не подумал, что так и придушить может.

– На Коляду помогают молодому солнцу родиться – тушат очаги, зажигают новый огонь. А вон там, на капище, Дира, Ольх и Любомир совершают обряд. Пойдем скорее, сейчас колеса катать начнут! – потянул Игорь за собою девушку вниз, в темноту.

– Колеса? Катать? – переспросила Ольга, но послушно начала спускаться за княжичем вниз.

«В учебнике она читала, что большое колесо украшают и ставят посреди площади…»

– Бежим скорее! – крикнул Игорь, шустро перепрыгивая через сугробы из счищенного снега. Ольга бежала за ним, стараясь не отстать. Они выскочили за ворота, и тут уже Игорь протянул Ольге руку, нужно было пробираться по натоптанной тропе вдоль стены. Свет факелов ослепил Ольгу, едва они обогнули одну из башен. Куда не кинь, стояли молодые дружинники, придерживая обычные колеса. Игорь встал с краю, каким-то крюком, похожим на кочергу, он придерживал колесо в стоячем положении, подложил под него соломы и стал ждать. По цепочке передали факел, дружинники подожгли солому. Искры и огонь жадно охватили сухое дерево.

«Фи, колеса и колеса, и как их катать по сугробам?! Тоже мне диво-дивное!»…

Внезапно прозвучал протяжный звук трубы.

Отовсюду на всех пригорках, у капища и у них на стене зажгли колеса.

Звук раздался еще раз.

И покатились с горы разгоравшиеся колеса, языки пламени взлетали и искрили. Казалось, тысяча солнц летит, набирая скорость, разгоняя тьму огненными лучами. Стало светло и необыкновенно ярко – так их было много, а в уши билось заклинание, гремевшее по всему Киеву:

– Колесо с горы катись – весной красной к нам вернись!..

– Вернись…

– Катись…

Несся крик над Днепром, неслись объятые огнем колеса, разрывая мглу и золотя снег, взметая кучу искр, смешанных с каплями растаявших снежинок. Свет преломлялся алмазным многоцветием и взлетал к небу. Все это объединяло собравшихся и славящих Коляду. Непередаваемые ощущения счастья, приобщения к волшебной сказке, к которой ты неожиданно смог притронуться, увидеть и запомнить на всю жизнь переполняло Ольгу. Она смотрела на это действие, как маленький ребенок, хлопала в ладоши и хотела, чтобы этот восторг никогда не кончался. Сейчас она была впервые счастлива… Хотелось упасть в сугроб и долго-долго смотреть в это близкое волшебное небо, слышать веселые песни…

Но Игорь ее уже тормошил и опять куда-то тащил:

– Быстрее! Сейчас священную братину будут подавать, бежим!

А бежать нужно было с крутого спуска. Накатанного, крутого. И Ольга остановилась в нерешительности, понимая – не добежит, нос разобьет на раз- два. Сотрется, пока докатится к Подолу.

– Чего же ты? – Игорь уже спустился на несколько метров.

– Я не добегу… Круто очень.

– Хорошо, тогда прокачу тебя с горки! Спускайся! – княжич сбросил с себя шубу и кинул ее на снег. Ухватился за край, в нетерпении поворачиваясь к Ольге, – Давай, садись, держись крепко!

– Ух! – перехватило дыхание в первую же секунду.

«Зачем я села!.. Мамочки!.. Как же здорово!»

Дикий восторг от скорости, летящего в лицо пушистого, свежего снега затмевал страх, и очень хотелось продлить мгновения.

Конечно, их выкинуло в сугроб. Весело барахтаясь, пытаясь отдышаться, Ольга отряхивала налипшие кусочки льдинок, когда Игорь схватив за руку потащил ее к капищу.

Они протиснулись к центру, где стояла Дира… в одной белоснежной рубашке и на морозе! Голову ее венчал обод с двумя огромными рогами – символ матери Макоши. Посох, с которым она последние дни не расставалась, оказался в руках Ольха, а сама берегиня протягивала руки к огромной золотой чаше, что подавал Любомир.

«Как? Откуда он здесь взялся?!»

Игорь сделал шаг вперед и потянул Ольгу за руку. Ему первому подали чашу, он отпил и передал Ольге, та с трудом ее удержала. На вкус это напоминало мед с молоком, а цвет… был слегка розоватым. Братину Ольга передала следующему.

– Коляда, веселое молодое солнце приведет нам весну! – выкрикнул Ольх. Народ повторил.

– Радуйтесь, люди! – воскликнула Дира.

– Радуемся!

– Здоровья и веселого смеха детей, люди! – крикнул Игорь, и, будучи уверенным, что Ольга смолчит, не зная обычаев, несильно сжал ее руку.

– Радуемся!

– Счастья и достатка, вам люди!

– Радуемся Коляде!..

Исполнилось желание Ольги – они с княжичем присоединились к хороводу. Огромный костер обдавал жаром и рисовал яркий румянец на лицах. Люди пели и кружились в хороводе. Опять нахлынуло желание упасть в пушистую гору снега и смотреть-смотреть, как взлетают к темному небу искры, тени ряженых в зверей, и сплетаясь там, образуют таинственные и сказочные узоры… Но в который раз, из мечтаний ее вытащил Игорь, опять он ее куда-то собирался тащить.

– Ты просто… неугомонный! – не выдержала Ольга.

– Сегодня нельзя спать! Сегодня нужно праздновать! Бежим! Ты еще не все видела! – и увлек в толпу, помог выбраться из нее, пробираясь к домам Подола, где начиналось что-то новое: жители, в основном молодежь, собирались небольшими группами. Так же было много ряженых, но возглавляла каждую компанию девушка. Как только все приготовления оканчивались, она делала первый шаг и запевала. Песни то сливались в припеве, что славили Коляду, то прерывались ответными куплетами. Вся многоголосица чередовалась, до Ольги долетали то отдельные шуточные фразы, то пожелания добра и щедрости хозяевам домов, куда заходили ряженые. Ко всему добавлялось мычание и рев скотины, которую некоторые шутники тревожили. Присоединившись к одной из групп, они прошли мимо двора, где была перевернута телега, и Ольга догадалась – неприветливый хозяин отчего-то не хотел пускать гостей, вот они и отомстили…

– Нам сюда! – потянул Игорь девушку за рукав к высокому терему за обычным тыном – забором из перевитых прутьев толи ивы, толи орешника.

«И дом богатый, а заборчик так себе, но ворота внушительные, прямо статусные»

– Эй, хозяин! Открывай ворота! Принимай гостей! – зычно крикнул Игорь, колотя в одну из створок. Забрехал громадный пес, вынырнув из-под крыльца и срываясь с цепи. В окошках заметались тени всполошенных домочадцев, на крыльцо вышел высокий мужчина, и начал вглядываться в ночь, пытаясь рассмотреть, кто тревожит.

– Кто там?

– Отчего ворота запер в такой праздник? – отозвался Игорь, – Неужто не желаешь поздравлений от друзей?

– Княжич! – мужчина быстро сбежал с крыльца и направился к воротам, чтобы распахнуть их, но Игорь уже перемахнул через тын и подал руку Ольге, которая бы предпочла войти как люди, через ворота. Но смирилась, ухватилась за руку и перелезла. Спрыгнула в объятия княжича, он бережно поставил ее в снег и повернулся к мужчине.

– Рад! Проходите, гости дорогие! – раскрыл объятия хозяин, обнимая Игоря, и всматриваясь в Ольгу.

– Будьте здравы! – приветствовал Игорь большую семью хозяина. В центре комнаты было пусто… Ольга не увидела привычного стола, вместо него на полу лежали шкуры, накрытые белым куском материала, на котором буквально высились «горы» еды, красиво разложенные на серебряных блюдах. А вокруг сидели дети, женщины и молодые юноши. Все одеты были нарядно в белоснежные рубашки с вышивкой, волосы женщин подобраны в косички и уложены в прически, каждая щеголяла в шелковой рубашке, из-под которой выглядывали штаны и красные сапожки.

Едва Ольга стянула шапку, пригладила распушившиеся волосы и скинула тулуп, ее тут же принялись рассматривать несколько десятков синих глаз. Она улыбнулась. Ей улыбнулись. Подвинулись, и она опустилась за необычный стол. Со всех сторон протянулись руки, накладывая на ее тарелку разнообразные вкусности.

– С праздником вас, люди! С праздником тебя, Кюльбей! Здоровья, богатства, чтобы табуны твоих коней множились! – поднял чашу княжич.

– Спасибо, княже! На все воля Бога! – и глава дома перекрестился. Ольга не верила своим глазам, слушала и не верила ушам, – Надеемся на его милость! И вас с Колядой! Благополучия! Чтоб Коляда привел весну и поля ваши дали хороший урожай! – ответил хозяин дома.

«Бей?.. Бей! Но так же называют у кочевников… А они же не славяне? Как не славяне?! А кто смотрит на меня синими и голубыми глазами со всех сторон?!» – Ольга с удивлением оглядела людей, которые ничем не отличались от нее. Только носили другие имена. Рядом с Кюльбеем сидела первая его жена – Кара. Насколько помнила Ольга, кара переводилась, как черная. Забавно, сидящая наискосок женщина могла похвалиться золотом своих кос с любой киевлянкой…

«Кто эти люди?» – от Ольги не укрылась разница в словах: Кюльбей поздравлял с Колядой, а Игорь просто поздравлял с праздником; Кюльбей упомянул Бога, перекрестился, использовал «благополучие», которое очень уж соответствовало христианину, но икон в комнате не было.

Отгадки последовали, когда они вышли из гостей, нагруженные всякой снедью и фруктами – краснобокими и золотистыми яблоками, чей запах, смешавшись с легким утренним морозцем пьянил и будил воспоминания о солнечном лете.

– Кто эти люди? – не выдержала Ольга, теперь уже она держалась за руку Игоря, потому что едва переставляла ноги от усталости. Если бы не дневной сон в бане, она бы уже просто упала в сугроб и уснула.

– Мой друг из степи, – как всегда односложно произнес княжич. Вроде и ответил, а тайну не раскрыл. Вовремя поняв, что Ольге этого мало и сейчас начнут множиться вопросы с угрожающей силой, добавил: – Он бей, глава рода, его земли от Донца до Славутича. Часто приезжает к нам на праздники: поторговать, поговорить. Привозит всю семью, чтобы сговориться взрослых дочерей замуж выдать.

– Он кочевник? Печенег что ли?

– Да степняк он. Хороший воин. Скоро станет ханом, так у них называют главу. А что тебя удивило?

– Он перекрестился!

– Да. Они христиане, как и все степняки.

Новые вопросы так и не сорвались с языка. Ответ Игоря рушил ее малые познания в области истории, рушил общую карту расселения народов, которую она старательно запоминала перед экзаменом и вводил в полный ступор последней фразой, степные жители – печенеги христиане… Это было уже слишком. Мозг не соглашался принять наглядный факт, насыщенность праздника сбивала с ног. Пора отдыхать.

Они как раз подошли к началу подъема, с которого лихо спустились на шубе княжича. Теперь предстояло карабкаться вверх. Ольга от огорчения плюхнулась в сугроб – хоть расстреляйте, но я лучше тут усну. Игорь рассмеялся:

– Погрызи лошадку! – и протянул ей печенье виде конька.

«Наивный… Можно подумать мне это сил предаст!»

– Я наверх никогда не поднимусь. Даже не пытайся меня втащить! – легко отбилась от протянувшего руки княжича. Продолжая смеяться, Игорь повернулся к воротам и громко свистнул. На призыв выбежал дружинник, рассмотрел, кто шумит и в чем загвоздка, и скрылся.

Ждать пришлось недолго, тот же дружинник выехал верхом, ведя на поводу еще одну лошадь. Миг и кони подняли фонтан льдинок, остановившись рядом. Игорь легко оседлал свободного коня и помог, скорее втянул Ольгу. Взглянув ближе в ее бледное и усталое лицо, решил усадить впереди себя. Чтоб не свалилась, пришлось удерживать и обнимать. Но девушка не протестовала – мирный шаг коня быстро убаюкал: она склонила голову на грудь, закрыла глаза и отдалась во власть сна.

У терема княжич передал крепко спящую Ольгу слугам, коня вернул дружиннику и отдал короткий приказ:

– Коня! Людей. Ольху передайте: меня не будет три дня!

Праздничная кутерьма мешала спать, и Ольга, разбуженная очередным стуком двери, в очередной раз задавалась вопросами: «Откуда столько сил? Дадут ли мне отоспаться?». Поспать позволили до обеда, потом растормошили и велели идти в княжьи хоромы обедать.

Дира была свежа и бодра. Недовольство вызывала дочь, но берегиня сдерживала себя, не мешала ей. Евпраксия отрешенно молилась в уголке, опустившись на пол возле сундука.

– Вставай, Ольха! Нас уже ждут!.. Да смени одежду, надеюсь, мать твоя наконец-то займется своими обязанностями.

Ольга с сомнением глянула на Евпраксию и поняла – не займется, ошиблась Дира. Послушно умылась, дала себя причесать. Хотела спросить, в каком сундуке можно выбрать платье, но обе женщины были заняты своими делами и на постукивание крышками, в поисках одежды, никак не реагировали.

«Раз так, то все вокруг общее…» – Ольга вернулась к первому сундуку, достала первую попавшуюся зеленого цвета одежку и натянула. Ткань не была слишком тонкой и позволила девушке оставить на себе теплые штаны, с которыми она наотрез отказалась расстаться, отмахнувшись от служанок Евпраксии. Только сделать прическу позволила. Отчего-то захотелось надеть и украшения… Красиво смотрелись нависочники, придавая образу законченность и горделивость.

– Хороша! – одобрила Дира.

– Всех с праздником! Благодати вам, родные мои, – это Евпраксия поднялась с колен, закончив молитву. Она критично оглядела Ольгу, но ничего не сказала. Просто накинула шубу и плат, встала у дверей, всем видом показывая, что собралась и готова идти. Ольга подошла к ней и встала рядом. Дира прошествовала мимо них, подошла и, дождавшись прислуги, вышла в открытую дверь, возглавляя процессию.

Праздничный стол украшала туша кабана, разная запеченная птица, горки «печенья» в форме зверей, горшки с дымящейся кашей. Мужчины за столами о чем-то тихо разговаривали, на возвышении одиноко сидел Ольх, который оживился при виде берегини и ее семьи. Их всех троих провели к нему и усадили. Игоря не было. Теперь рядом на краешке кресла пристроилась робко Евпраксия, немного растерянно осенила крестом себя, еду и в полном безмолвии принялась есть.

Где-то в конце стола для гостей мелькнул Свенельд. Отсутствие собеседника вынуждало Ольгу скучать. Дира с Ольхом тихо беседовали, а гости постепенно насыщались, периодически произнося тосты. Вскоре Евпраксия поднялась, поблагодарила, и Ольга решила уйти вместе с нею.

«Где же Калинка пропала?» – с улыбкой гадала девушка, но не рискнула спросить у Свенельда, прошла мимо, борясь с любопытством.

День прошел в полной неге и безделье, как и последующий. Правда, Евпраксия немного досаждала с попытками приобщить дочь к чтению молитв, но не преуспела. Дира пропадала где-то в княжьих хоромах. Ольга решила сбежать от скуки и пройтись по городу. К ней тут же приставили двух служанок-ромеек Евпраксии, скорее для статусности, потому что поболтать, не зная языка, у Ольги не получалось. Простые слова могла сказать, а вот до обычной болтовни не доходило. Приступить к обучению было остро необходимо – Евпраксия нервничала: списывая все на травму, полученную год назад, она настаивала. Ольга и не сопротивлялась особо, но не видела смысла, да и праздники – хотелось веселиться.

Выйти за ворота им не позволили. Бродить по двору было не интересно, и девушка решила посмотреть на окрестности со стены, благо тут им никто не препятствовал.

Немного расстроенная неудавшейся вылазкой, Ольга просто смотрела с башни на Подол и Днепр. Подол пестрил снующей толпою: гуляли, торговали, веселились. Днепр же сковало льдом, но детвора не давала покою реке – каталась по его ровной глади, кричала и носилась гурьбою.

– Здрава будь, княжна Ольха! – голос был не знаком, девушка обернулась. Перед нею стоял Мал. В медвежьем тулупе он казался еще более огромным и рослым. Юноша улыбался.

– И тебе, княжич, здравствуй! – ответила на улыбку Ольга.

– Любуешься Киевом?

– Да.

– Искоростень, значит забыла, – понизил голос Мал.

– Нет, – просто ответила Ольга, не солгав – она не могла забыть то, чего не видела. Ее ответ, очевидно, подбодрил молодого человека, он приблизился на максимально дозволенное приличием расстояние и продолжил:

– А я думал, ты все забыла, как в Киев приехала. Обиду на меня таишь.

– Что я забыла, княжич? Не понимаю. И на тебя не за что обижаться!

– Тогда почему?.. Почему ты согласилась сюда приехать?!

– Так Дира решила.

– А то, что мы с тобой решили не в счет?.. Понимаю: Игорь – княжич Киева, но ты же иное говорила! Обещала, что со мною будешь! Так почему ты здесь?! – яростно шептал Мал, приближаясь ближе.

Прислуга стояла достаточно далеко, чтобы не слышать, смотрела в сторону, изредка оглядываясь, но близко, чтобы прийти на помощь. Слова Мала огорошили Ольгу. Получалось, настоящая Елена и Мал были влюблены! Зная немного Евпраксию, можно было предположить, что им пришлось таиться.

«Вот же – засада! Как нехорошо вышло!» – непроизвольно Ольга опустила голову, чтобы скрыть смущение и метавшиеся мысли, отчего-то стало искренне жаль молодого княжича и Елену. Своим появлением она разрушила отношения. Где-то когда-то читала о версии, что Мал и Ольга, после смерти Игоря, были потом вместе. Стало неуютно, как-то гадко, – «Как же выкрутиться?!»

– Зачем я с людьми тебя поджидал? Ты же все знала! Отчего к княжичу под коня там бросилась?! Знала же, что это я со своими людьми тебя умыкнуть хочу! Согласие мне дала! Сговорились ведь! Передумала? Голову мне морочила?!

«Ох, ты ж, как интересно…»

Ольга, чтобы придать словам большую убедительность, положила руку на шубу Мала. Взглянула на него жалостно, как могла и выдохнула на одном дыхании:

– Прости меня, Мал, не помню я ничего. Так упала тогда, что память потеряла, да чуть живой осталась. Знаешь ведь это.

– Я же сейчас тебе напомнил, что теперь делать будем?

«И, правда, что?»

– Я не понимаю, – Ольга убрала руку, и отвернулась.

По княжьему двору с дружинниками шел Свенельд.

«Только тебя сейчас и не хватает!» – почему-то расстроилась Ольга, прекрасно понимая, что брошенные за праздничным столом слова Игоря не имеют под собой почвы. Это как шутка была. Абсолютная шутка! Только Свенельд с людьми отчего-то свернул с пути, едва разглядел, кто стоит на стене, и быстрым шагом двинулся в их сторону.

«Опять драка что ли? Что-то много за несколько дней»

– Я тебя увезу. Выйди, как стемнеет. Сегодня.

– Никуда я не выйду! – отпрянула Ольга, с облегчением заметив, что Свенельд уже поднимается к ним.

– Не люб теперь? Или княжич нужен? – настойчиво пытал Мал, – Только ты ему не нужна. А я не отстану!

– Здрава будь, княжна! И ты, княжич! – Свенельд уже стоял за спиною Мала. Ольга перевела дух, спокойно обошла его, улыбнулась приятелю подруги:

– И ты, Свенельд!

– Провести к терему, княжна? – Свенельд всматривался в лицо огорченного Мала.

– Да, ветер холодный, нагулялись мы уже, – Ольга махнула девушкам рукою, предпочтя удалиться, чтобы ничего не спровоцировать. Она тоже была расстроена – теперь нужно ходить и оглядываться, пока вторично не умыкнули, теперь без ее согласия.

«И как он из города попытается выехать со мною? Вот же чудак-человек! Всюду охрана… Может спросить Свенельда о Калинке?»

– Что-то я Калинку не видела давно, может, ты знаешь, где она? – решилась Ольга, снизив голос до шепота.

– С ней все хорошо, княжна, – так же тихо отвечал воин, – Я передам ей, что ты спрашивала.

«Ну, спросила! И что узнала?»

– А ты ее случайно не умыкнул, Свенельд? – остановилась Ольга. Свенельд заулыбался, мотнул головой:

– Все по согласию, княжна!

Очередной день беззаботного безделья, как называла свое пребывание в Киеве Ольга, начинался обычным легким пикированием Диры и Евпраксии, бесшумным скольжением теней-служанок. Но что-то было не так. Уж очень усердно молилась Евпраксия, неожиданно раздраженной была Дира. Очень тщательно они подошли к выбору одежды и украшений. Когда обе были готовы, женщины уставились на Ольгу, словно, вспомнили о ее существовании.

– Нечего ей там делать, – отмахнулась Дира, увидев немой вопрос дочери.

– Она имеет право, – тихо и смиренно произнесла Евпраксия.

«Ух ты. Это на что же я имею право?» – Ольга проявила заинтересованность, как была в рубашке и штанах, с босыми ногами прошлепала к «родственницам».

– О чем вы?

– Сегодня, сейчас, нас ждет Ольх на сговор, – Евпраксия буквально вцепилась взглядом в мать, но Дира молчала, нервозное состояние выдавала рука, держащая посох.

– Где это видано, чтобы еще не невеста, а была на сговоре? – проговорила быстро бабушка, круто развернулась, чтобы выйти. Но Ольга предупредила этот маневр и встала в дверях.

– А где это видано, чтобы родственники невесты шли к родственникам жениха, а не наоборот? И вообще, почему мы живем в этом тереме, у потенциального жениха в доме? – проговорила Ольга, опираясь на входную дверь.

– А где нам жить? На Подоле? Дай дорогу! – посох Диры взлетел, но замер, так и не опустившись на Ольгу.

– А раз так, раз все, не как положено, то я имею право знать, о чем вы там толковать будете! Идите, я догоню! – Ольга отошла и начала натягивать теплые чулки и сапоги.

– Ты не можешь так идти! – выразила слабый протест Евпраксия, – Ты как оборванка…

– Ох, матушка, как же вы сейчас правы! Но это – мои вещи. И я пойду в них. Как поляница, – Ольга прихватила шапку, радуясь, что сорочка свежая – надела сегодня утром после холодного обливания водой. Чем только не займешься от безделья!

Дира, как всегда, недовольно поджала губы и вышла. Евпраксия, не споря и опустив голову, перебирая четки. Ольга, выдохнув и приняв боевой вид.

«Бестолковая! Нож забыла!» – вернулась к лежанке, достала и спрятала в сапог.

Ольх ждал их в комнате, как догадалась Ольга, для советов, обсуждений. Длинные лавки, отполированные многочисленными гостями, множество мечей, щиты, топоры, луки – настоящая находка для любого историка. И кресло, такое же, как за столом в главном зале.

Женщины сели, Ольга решила сбросить с себя полушубок и подстелить – скамья была холодной.

«А где Игорь? Он что: детей делать и жениться – взрослый, а решать с кем и на ком – маленький мальчик? Значит, буду отбиваться сама, без союзников. Хотя… какой из княжича союзник – ему же все по барабану!»

В комнату вошел еще один человек, чье присутствие Ольгу обрадовало – Любомир.

«Хоть кто-то здравомыслящий»

– Начнем? – спросила Дира, которую отсутствие княжича совсем не смущало.

– Начнем, – послышалось от дверей, в которые вошел Игорь, на сапогах были капли растаявшего снега, во все щеки здоровый румянец после мороза.

– Самое первое, на когда назначаем свадьбу? – подала голос Дира.

– Можно на Красную горку, – предложил Ольх.

– Нет. Не раньше Купалы, – ответил Игорь.

– Чего тянуть? – удивилась Дира.

– Да внучка твоя не сильно ласковая, – отшутился Игорь, – Раньше не уговорю.

– Ладно, как приспичит, так, и остановить не сможем! Поговорим о деле, какое вено ты установишь, Дира? – махнул рукой Ольх, – Что за внучкой дашь?

Обсуждение подушек и сундуков длилось долго. Ольга едва скрывала желание зевнуть, настолько ее утомил перечень. Хорошо, что его зачитывал Любомир.

«Надо же, кто бы мог подумать: волхв читает!»

Когда приступили к обсуждению вено – выкупа за невесту, вдруг со своего места поднялась Евпраксия:

– Дозвольте мне, а у отца Елены вы спросили разрешения?

Повисло тягостное молчание.

На губах Евпраксии заиграла довольная улыбка.

– А когда вы собирались спрашивать его дозволения? Вы побеспокоились на этот счет? Вижу: нет. Получается, все ваши рассуждения о вено, о приданом – пустой разговор. А о дате свадьбы – тем паче! А у меня – матери Елены, вы спросили? Не помню!

– Прекраса, прекрати! – зашипела Дира и стукнула посохом.

– Спрашиваю сейчас, отдашь ли ты дочь свою за княжича? – произнес Ольх. Очевидно, он ожидал подобное заявление, потому спросил спокойно и безразлично. Ольх явно демонстрировал истинное положение вещей: с Дирой он готов считаться, при случае даже уступить, но Евпраксия в планы не входила. Чисто уважил, снизошел, чтобы бабский гомон не устроила.

– Нет, не отдаю. Мое мнение может изменить только голос мужа.

– Прекраса, мы можем послать гонца твоему мужу, но тогда свадьбу нужно будет отложить… почти на год!

– Чай, не объедим тебя, Ольх. А если так, то с нищим язычником моя дочь ничего общего иметь не будет. И не думаю, что мой супруг не потребует крестить княжича, если даст согласие на этот союз.

Евпраксия говорила настолько уверенно и спокойно, что вызывало у Ольги уважение. Женщина знала неписанные законы и трактовала их в свою пользу.

«Вот тебе и матушка!»

– Прекраса! – почти прорычала Дира, – Забываешься!

– Я отправила человека, пока лед на Славутиче не стал. Знала, что вы сговоритесь. Но подумайте, прежде чем мне перечить. Не по закону делаете, – продолжала Евпраксия, – Елена – еще дитя, ей не понять ваших игр, но Бог – милосерден, в незнании нет греха. Здесь я представляю интересы моей дочери, а не ты, Дира!

– Не путай, Прекраса, ты не в Царьграде!

– Бог везде. Он защитит нас, – женщина вернулась на место, с которого встала, перекрестилась, поцеловала крест и села, вновь превратившись в скорбную статую.

«Ну же, Игорь! Вот он реальный шанс отказаться от женитьбы! Пользуйся случаем! Чего же ты сидишь, как чурбан?!» – Ольга смотрела на княжича, она с нетерпением ждала от него решительных действий.

Молчание всех затягивалось. Ольх наклонился к Игорю и о чем-то горячо стал шептать тому на ухо. Игорь в лице не менялся, но ничего не отвечал. Ольга от нетерпения аж заерзала на гладкой скамье, но, здраво рассудив, что не может пока определиться и правильно сформулировать вопросы, шмыгнула носом и принялась терпеливо ждать. А вопросы были, и решение Игоря могло перевернуть жизнь Ольги в любую сторону, причем любая была плоха.

«Что будет, если этот молчун откажется жениться? Мы уедем в Царьград? А нафик он мне нужен?! Не турпоездка! А какого черта мы с Евпраксией вообще здесь оказались?! Матушке, конечно, хочется вернуться домой, она здесь не вписывается никак. А я? Поляница, ити его, лихоманка болотная, как говаривал Буревол! Мне-то куда деваться? Ой, чует мое сердце, что Царьград не лучшее место для меня… Ой, мамочка… Да что ж делать-то?!»

– Я хочу поговорить с Ольхой, – вдруг произнес Игорь и прошел в дальний угол комнаты, сел там под двумя топорами и стал ждать опешившую Ольгу.

– Зачем? – воспротивилась Дира, но, поймав взгляд Любомира, осеклась, смирилась, пробурчав себе под нос: – Не по правилам пустоголовым чадам решать такие вопросы.

– Зачем у девки спрашивать? Не решает она ничего! – возмутился Ольх, – Много прав ей даешь, Игорь!

– Мне с ней жить. Я решаю, – сказал, как топором взмахнул княжич.

Ольга поднялась, ощутив вдруг ободряющую ласку – это Евпраксия нежно коснулась ее руки, подбадривая. Девушка, не оборачиваясь, знала, сейчас матушка осенит ее крестным знаменем. Но поможет ли это ей.

Очень не хотелось идти в тот дальний угол, Ольга понимала, что разговор с княжичем будет тяжелым. Немного зная его, подозревала, что и коротким – с таким не поспоришь. Но теплилась надежда – немного прояснить ситуацию – роль свою в играх Диры. А еще – чувствовала, что хоть для одного человека – Игоря, она все же не вещь, а человек…

Села рядом, без приглашения, уставилась в пол, рассматривая узор деревянных досок.

– Я никогда не крещусь. Для тебя это важно?

– Нет.

– Ты знаешь, что в Царьграде тебя могут отправить в монастырь?

– Почему?

– Если у твоего отца родится мальчик. Любой мужчина хочет иметь наследника. Ты – лишняя. Прекраса не в счет. Стара уже. Да и защитница никакая, только здесь пытается показать себя.

– Я и здесь лишняя, – Ольга повернулась к Игорю, – В твоей жизни точно – лишняя и ненужная. Так ведь?

– Нет.

– Не лги!

«В глаза смотрит, взор не отводит, почему?!»

– Не лгу. Как думаешь, почему Ольх правит, а не я?

Ольга пожала плечами – а и правда, почему? Этот вопрос через много веков будет мучить стольких ученых, неужели она вот так просто, сейчас узнает причину? Невероятно! Невозможно!

«Интересно, но ко мне это какое имеет отношение?!»

– Слушай. Ольх соединяет в себе две власти. Одна – это как правая рука, что меч держит. Разит, карая, и отражает, защищая. Вторая власть – волховская, от сердца к сердцу к каждому идет. Потому его и кличут Вещим, иногда правда. Потому он и сидит на столе Киева. Он объединяет эти две власти. Раньше Киеву нужна была только правая рука – мужская сила, ибо род Диры отвечал за сердца людей. Сейчас, пока Ольх управляет, равновесие в нашем мире. Его не станет, у Киева будет только правая рука – я. А птицы не летают с одним крылом. Ты – наследница силы и власти Диры. Ты – мое правое крыло, Ольха.

Игорь замолчал. Он давал девушке осмыслить сказанное им, терпеливо ожидая ответа или вопросов. Внутри злился, что догадки его верны – судя по всему, Дира не удосужилась разъяснить сути их с Ольхой союза.

«Убил бы старуху!»

Но Ольга молчала. Ее не смущали торопящие взгляды Ольха, поддерживающие Евпраксии, гордый и злой Диры. Только Любомир смотрел на подопечную спокойно и ободряюще. Теперь стал немного понятен подслушанный под окном его разговор с берегиней.

«Тоже мне – хранительница Рода!» – размышляла Ольга, – «Игры в партизан устроила. Все так просто было пояснить – даже Игорь справился! Они так уверены в какой-то мистической связи, чудные люди! Все в мире подается рациональным и физическим объяснениям. Нет никакой мистики!»

Только подумалось, как пронесся легкий ветерок. Колыхнул тяжелые стяги, поигрался легко с выбившимися прядями из Ольгиной косы, затем, словно в маковку дунул, и унесся дразнить огонь на факелах.

«Шутник-ветерок Стрибога! Откуда он здесь?!» – встрепенулась Ольга, обведя взглядом помещение – все окошки-бойницы слюдой заделаны, ни щели, ни открытой двери – мистика, которой нет в реальности, но которая оживает в сердце, – «Для чего ты здесь, друг мой? Что ты хочешь мне сказать?»

Ольге казалось, что комната исчезает, растворяется, а она стоит на высоком берегу Днепра, что катит тяжелые волны и смотрит вдаль… В ней вдруг проснулось то, что всегда сохранялось в душе – вера в чудеса. А друг-ветерок носился по просторам, и следя за ним взглядом, Ольга смотрела на Киев, что быстро изменялся… На играющих детей, на волхвов у капища, а совсем недалеко… вдруг узнала по очертаниям… строящуюся церковь…

Девушка испугалась и, взмахнула рукой – достаточно! Отогнала видение, здесь и сейчас она должна принять решение.

– Ольха? – тихо позвал Игорь, он внимательно следил за собеседницей, которая вдруг заулыбалась, и как-то совсем отрешилась от происходящего, уйдя следом за… ветерком… Так легко! Сейчас же понял – не лгал ему Ольх, правду говорил – его это, Игоря, женщина, его правое крыло, без которого не взлететь.

– Я здесь, княжич.

– Ты все поняла?

– Да.

– Почему печалишься? Скажи сейчас, чтобы потом не жалеть.

Ольга покраснела, глянула на княжича, задержала взгляд, осматривая его внимательно, как будто первый раз видела; прислушивалась к себе, смущалась, пытаясь вытащить из глубины то, что называлось чувствами.

– Но ведь это не просто союз. Мы будем мужем и женою?

– Будем, – взгляд княжича стал озорным.

– Это меня и останавливает. Нет любви, Игорь, ни у тебя, ни у меня. Как… Как… – Ольга не могла выдавить из себя вопрос о сексе. Застревал он, комом стоял в горле, – Здесь никакое ведовство не заставит!

«Сидит гад, улыбается!»

– А меня не нужно заставлять. Это ты боишься.

– Еще бы! Столько глаз! Со всех сторон толкают и заставляют, торопят! А я сама хочу решить, понимаешь? Я… – с языка чуть не сорвалось «любить», Ольга чуть не прикусила его – нечего вымаливать!

– Понимаю, а что нет, пойму позже, – княжич поднялся, потянул и Ольгу, – Мы поговорили. Ждем ответа отца Ольхи. Свадьбу откладываем до Купалы. Пошли, Ольха, пора Киев тебе показать!

Теперь утро начиналось с беготни Ольги, недовольного вздыхания Евпраксии, отворачивания Диры к стене. Потом, уже собранная, девушка выслушивала суровые наставления «матушки», убеждающей ее, неразумную, что не нужно привыкать к мужчине, с которым нет будущего. Неприлично девице шататься, как простой челядинке по стенам и дворам с княжичем, да без сопровождения прислужниц.

Иногда разговор заводила Дира, с той лишь разницей, что Ольха зря теряет время, им бы слюбиться с княжичем по-быстрому, да и тяжкий груз с нее снять. А то тянут корову из болота. Успеет еще насмотреться на Киев – вся жизнь впереди, поди и надоест.

Ольга от всего отмахивалась и с нетерпение ждала шагов княжича, который забирал ее из этого змеевника. Потому что затем нравоучения любой из женщин плавно перетекали с воспитательных мотивов на споры по религиозной тематике, а заканчивались метанием посоха и криков старшего поколения. Иногда Ольге казалось, что они с Дирой, судя по темпераменту, действительно родственники. Додумался же Ольх поселить всех в одном помещении!

Зима клонилась к концу, Ольга уже знала город и княжий двор так хорошо, будто родилась здесь. Еще Игорь показал ей крепость с небольшим городком – Вышгородом, дальше вверх по Славутичу. Место было красивое. Крепость мощная. Но главное, именно здесь был переход с одного берега большой реки на другой. Выгодное место.

Для такого путешествия пришлось Ольге побороть свой страх перед верховой ездой. Сначала она едва ли не глаза закрывала, пока Игорь не пригрозил, что будет либо дома с семьей сидеть, либо впереди него. А уж тут он за себя поручиться не может. Шутил, конечно, Ольга это понимала. Пересилила себя, стала учиться. На что Дира бурчала:

– Не жену себе готовит, а не пойми кого!.. Посидели бы в тепле, приголубили б друг друга…

Ольга лишь краснела, а Евпраксия после каждого возвращения вглядывалась в лицо дочери и крестилась еще серьезнее.

Тяжело было, когда Игорь отлучался, тогда Евпраксия усаживала Ольгу рядом и начинала учить ее греческому языку. Женщина не скрывала, что уверена в своем скором отплытии в Царьград, но, нельзя же допустить, чтобы дочь была как глухонемая! Учили язык по молитвеннику – маленькой книжице, с которой Евпраксия не расставалась, хотя несомненно знала все написанное наизусть.

Против учебы Ольга не протестовала – ей было интересно. Только нестерпимо тянуло за стены Киева, куда? Она и сама не понимала. Неуютно ей было здесь.

Дира тоже, при любом случае, уводила ее на капище, что располагалось на княжьем дворе и, не обращая на мороз, учила самым простейшим обрядам. Это бы не вызывало большого интереса у Ольги, но очень хотелось понять – отчего люди так верят в могущество берегини? Ольга с большим интересом зазубривала состав трав, и когда их нужно собирать, видя в данном обучении реальную пользу. С молитвами и заклинаниями дело обстояло хуже – не воспринимались они, не получалось их «пропускать» через сердце.

Внезапное появление Игоря, который отсутствовал почти пять дней, обрадовало Ольгу, особенно его предложение уехать на несколько дней вместе с ним на южную сторону, в крепость Родень, что стоит на реке Рось.

– Ты, княжич, не путаешь случайно Елену с дружинником своим? – вскинулась Евпраксия, отложив чтение, – Неприлично княжну в походы брать! Ее место в тереме сидеть! Она не челядинка твоя!

– Что княжна – знаю. Что у вас христиан написано… «да прилепится жена к мужу», или как-то так – тоже ведомо. Забыли? – улыбался Игорь.

– Она не жена тебе, даже не невеста! Я запрещаю.

– Ольха – поляница, – настаивал Игорь.

– Срам какой! – сорвалась Евпраксия на крик, взглянула на мать, в тщетной надежде на поддержку. Но ежедневная пикировка дам уже была, очевидно, они выпустили пар с утра, поэтому берегиня не вняла призыву.

Дира нарочно молчала, не вмешивалась, лишь глянула на Ольгу, как та невозмутимо собирает нехитрые вещички и не обращает внимания на крики Евпраксии. Потом улыбнулась:

– Нет никакого срама, Прекраса, если сама превратилась в сухую горбушку хлеба, очерствела, то дочь у тебя о монастыре не мечтает. Ольха – поляница. У нас всегда их берут у храма, для сопровождения отрядов князя. Да прекрати гнев-то свой! Врачевать, кто воев будет?.. А ты, княжич, одну Ольху не бери, возьми несколько женщин… А то, и вправду, злые разговоры могут пойти. Мало ли, вдруг отказ от ромеев получим… Но, думаю, от тебя все будет зависеть, так? И как это ты лихо собрался доскакать до Роси и обратно за несколько дней? На крыльях что ли?

– Спасибо, Дира, Это я, чтобы не пугать, сказал на несколько дней, отпускаешь, значит? Спасибо! – княжич склонил голову, и уже обращаясь к Ольге, – Ждем тебя на дворе!

– Вот что, девка, слушай меня внимательно, – остановила Дира спешащую к двери Ольгу, – Не бойся слов людских – у нас не Царьград, народ мы вольный. Как ты называешь? Любовь? Она дается нашими богами, и касается только двоих: мужчины и женщины. И никого больше. Нет у нас срама. Не слушай Прекрасу!.. Ступай!

Во дворе было шумно, княжич брал с собою малую дружину. Все молодые и в нетерпении горячили коней, но ждали. Из небольшой пристройки вышли пять человек поляниц, их приветствовали, помогли прикрепить к коням из княжеской конюшни поклажу, и отряд двинулся к воротам. Спуск и Подол проехали шагом – было людно, торговый день в самом разгаре. А миновав последние дома, коней пустили в галоп, благо дорога была наезжена и утоптана. Но ехали так не долго; чтобы коней не утомлять, периодически пускали шагом.

Легкий мороз обжигал щеки, но свежесть и ощущение свободы переполняли Ольгу. Она уже неплохо держалась верхом, что позволяло смотреть изредка по сторонам. Лес восхищал своей зимней красотой, большими снеговыми шапками на ветках. Искры льдинок, выбиваемых копытами коней, золотились под лучами низкого зимнего солнца. Так и хотелось закричать во весь голос: «Воля!»

Остановок дружина делала мало, лишь выпить горячего отвара, да размять мышцы – световой день был еще короток. Заночевали в небольшом селе, где дома были крыты соломой, а белоснежные стены сливались с горами снега, создавая дополнительную защиту от ветра и холода. В каждой хате большую часть помещения занимала печь, девушек туда и отправляли на отдых – и отогреются и место укромное. Сами хозяева ютились на лавках. Приятно пахло сеном, устилавшим утоптанный земляной пол. Подсушенное, оно приятно шелестело и делилось ароматом трав, напоминая лето.

На третий день путешествия Ольга поняла, что устала. Болело все. Спускаясь с лошади, она ощущала, как ее качает. Еще чуть и ноги подкосятся, а ее нос уткнется в снег. Приходилось терпеть из последних сил и ждать вечера, с грустью следить за зимним солнышком, которое никак не хотело прятаться за макушки деревьев. Окружающая природа все больше менялась. Сначала появлялись редкие поляны, затем их становилось больше и больше. Лес, словно убегал, отступал от накатанной дороги, уходя вдаль, к Киеву, темнеющей стеной на горизонте. Свободное пространство занималось молодым деревьям, растущим группами. Смотреть на сверкающее белое покрывало при солнечных бликах было больно. Начиналась лесостепь. Это почувствовалось сразу: ветер стал сильнее, он уже не был таким робким, заплутавшим между вековых деревьев вдоль дороги. Теперь он подхватывал пушистый снег и бросал его в лицо путникам. Словно они продвигались не на юг, где вот-вот должна наконец-то прийти весна. Белая крошка, швыряемая в лицо, кусала мелкими осколками, пришлось замотаться по самые глаза, да и те слипались от мгновенно замерзаемого пара, сковывавшего ресницы.

«Какого черта я поехала?!» – стонала про себя, жалея каждую клеточку тела, Ольга, – «Жаль не знала, какие мышцы укреплять надо было для таких-то путешествий, а то бы…»

Навыки верховой езды не помогали – обледеневало все: попона лошади, по которой ее пятая точка скользила как на горке, поводья лошади… А полушубок напоминал панцирь – весь забитый мелкими снежинками, с вздыбившейся шерстью, сиял как латы, но трещал как солома на земляном полу хаты…

Обиднее всего, что дружинникам и поляницам все было нипочем! Вот ведь подготовка! Вот же выдержка…

Состояние Ольги замечали, возможно, даже княжичу докладывали, но он не снижал скорости. Очевидно, посчитал, что уж лучше добраться быстрее до укрытия при такой-то погоде, пока ноги лошадей держат, и дорога не покрылась сплошным скользким настом, чем ночевать в чистом поле…

Мучения Ольги закончились внезапно, отряд спустился с холма, а внизу было небольшое село с крепким деревянным домом в середине, огороженным высоким забором. Пересекая ворота, девушка лишь смогла вымолвить «Фу-у-ух!» и просто сползла, а точнее, начала заваливаться с лошади, чтобы упасть. И ей было все равно, что снег холодный, что зима с весной поругались, а теперь засыпают людей, село и бескрайние поля вокруг.

Проснулась она, потому что хотелось пить. Причем ледяной колодезной воды. Такой, чтобы зубы застучали. Рубашка была мокрой от пота, а сама Ольга лежала не на печи, а на широкой лавке за нею. Рядом сидела Лесна и дремала. Но стоило девушке пошевелиться, как поляница встрепенулась и проснулась:

– Наконец-то!

– Пить… Очень хочу пить! Дай, пожалуйста, – губы спеклись и покрылись корочкой, сухой и ломкой. Язык едва ворочался и слова приходилось выталкивать.

Лесна подала глиняную чашу, Ольга припала к ней, но это был чуть сладковатый с кислинкой отвар, а не то, что она хотела. Лесна достала из мешка чистую рубашку и подала ее девушке, чтобы та переоделась.

– Я заболела? Теперь меня здесь оставят?

– Почти заболела. Ты замерзла и устала. Но отвар тебя быстро на ноги поднимет. Не одна ты, так что не волнуйся. Такая погода иногда бывает в этих краях. Мы тут задержимся на сутки. Вот выходим тебя…

– За сутки выходите? – с сомнением произнесла Ольга, допивая лекарство.

– Конечно, еще ночь впереди и день, и еще ночь. Времени достаточно. Всех на ноги поднимем. А теперь спи! – Лесна легко коснулась пальцами лба Ольги и толкнула, словно отправляя ее в объятия сна.

Открыв глаза утром, Ольга уставилась в потолок из бревен, такой знакомый и привычный, словно в Киев вернулась. Прислушалась: звуки были отовсюду – непривычный для женского терема мужской богатырский храп с посвистом.

«Куда меня опять занесло?!» – встревожилась девушка, но спящая рядом Лесна успокоила: все на своих местах, она где-то в «полях» с дружиной княжича. Хоть что-то неизменно. А бревенчатая крыша, видать того самого большого здания, к которому они добрались в непогоду. Опять потянуло в сон, Ольга не сопротивлялась, потому что не было сил.

Разбуженные гридни малой дружины княжича производили шум, который Ольга сравнила с топаньем стада слонов, уж под него-то спать мог только глухой или мертвый. Лесна помогла девушке привести себя в порядок и выйти к столу. Странно, но лекарство оказалось чудодейственным, и Ольга не приметила ни одного знакомого симптома простуды. Она была здорова! На память пришел зазубренный рецепт от Диры с коротким заклинанием. Если все такие рецепты, то Ольга будет держать их в голове – помогает же! На улице светило солнце, и все также сиял, переливаясь снег, как и не было вчерашней бури. Оставалось отлежаться, чтобы завтра продолжить дорогу.

Путь к реке Рось в крепость Родень проходил через Канев. Задолго до появления крепости появились многочисленные тропы и накатанные санями дороги. Они успели приехать до заката и полюбоваться мощной крепостью на обрывистом берегу Днепра. Помимо бревенчатых стен, город окружали высокие земляные валы и рвы. Высокие, просто не подступишься, да если и залезешь наверх толку мало – уткнешься в стену, высотой метра два. Если не больше. А проходы между насыпями были узкие – одна телега или сани пройдут. Город-крепость так же как и Киев помимо защитных стен делился на небольшие самостоятельные районы, что доже ограждались высокими заборами. Не понравилась только теснота, такая присущая всем городам в те времена. Гарнизон здесь держали большой, судя по размерам гридницы, где их разместили. Поляницам, как и в прошлые разы отдали места за печками, вот и все привилегии. Остальные дружинники довольствовались лавками. Скоро их позвали в баню, она оказалась небольшой, едва поместились все девицы, и Ольга осталась разочарованной – не удалось проверить гипотезу о совместном принятии бань и распутстве предков.

Ольга решила пробраться на башню над гридней – самым высоким местом в крепости. Вид сверху всегда впечатлял, а может быть, где-то в глубине души пряталась грусть по прошлому – она, все же, скучала за каменными стенами и небольшими скверами. Окрестности со стены, где побывала днем, еще просматривались в сгущающихся сумерках. Темнело, и Ольга всматривалась в быстро исчезающие очертания противоположного берега Днепра, островов, холмов и полей, что серебрил месяц. Ветра не было. Дышалось спокойно и радостно. У Лесны Ольга выяснила, что они завтра за день доберутся до конечного пункта назначения – самой южной границы государства – крепости Родень. Там, конечно, нет такого большого торжища и городок совсем маленький, скукота полная. А потому все девушки бросились по небольшим лавкам Канева, кроме Ольги. Покупать что-то – денег не имела, болтаться просто так – ни к чему, да и увидела все уже днем, когда проезжала в детинец.

– Любуешься? Мне тоже нравится здесь стоять, – прозвучал голос княжича. Умеет он появляться неожиданно!

– Красиво. Тихо. Жаль днем не пришла сюда. Уже почти темно.

– А ты сюда посмотри, на город, – Игорь перешел к внутренней части, нависающей над двором.

«Эх, княжич, разве это город?! Знал бы ты, что такое настоящий город – не поверил бы!»

Теплый свет из маленьких оконцев едва пробивался, подсвечивая лежащий снег, золотил его, создавая ощущение покоя и волшебства, иллюзию безопасности. Темнота скрыла небольшие размеры того, что называлось хоромами, выхватывая лишь четко очерченную темноту стен и драгоценные переливы домашнего света.

– Не замерзнешь? – руки Игоря опустились на плечи девушке, Ольга смолчала: хоть какая-то забота и беспокойство с его стороны за столько дней. Не получив сопротивления, княжич пошел дальше, обнял ее и привлек к себе. Ольга промолчала и на этот раз; прислушавшись к себе, и, не ощутив внутреннего протеста, не сопротивлялась. Поняла, что давно ощущает нехватку того тепла и защиты, которое дарят объятия родных людей, не позволяют чувствовать себя одинокой и ненужной. Холод кольчуги Игоря отрезвил, не позволил ей получить то, о чем мечталось, но сама нежность объятий была вполне теплой, правда, больше дружеской, чем родной. Разговор не клеился, начала накапливаться неловкость. Нужно было делать следующий шаг. Выбор невелик: спуститься вниз и разойтись – чего глаза ломать – темнота не раскроется; шаг навстречу – а это как?

Чужие, совершенно чужие люди!

Ольга осторожно переступила с ноги на ногу и подняла голову, чтобы взглянуть на княжича. Он смотрел вдаль, за ледяную реку, на лунную дорожку. Стало обидно. Она постаралась слегка шевельнуться, чтобы потихоньку освободиться из его рук, чем привлекла внимание.

Взгляды встретились. Нет, рассмотреть лицо, цвет глаз – этого густой сумрак под крышей башни не позволил. Взгляд скорее чувствовался, угадывался, а вот прочесть что в нем…

Дыхание княжича коснулось лица Ольги. Затем ее губы ощутили легкое и нежное прикосновение. Постепенно поцелуй утрачивал игривость и обыденность. Ушло ощущение принуждения, фальши, необходимости при двусмысленности их встречи. Мужчина явно начал получать удовольствие…

Игорю нравилось обнимать девушку. Поцеловать ее? Да запросто! А зачем? Сейчас Ольха его устраивала. Не трещит без остановки. Можно тихо постоять. Но ведь когда-то нужно начинать? Можно и сейчас. В глаз не заедет… авось. И наклонился. Губы мягкие, вкус малины и мяты, один сладостью манит, другой остужает. Может достаточно? Потом когда-нибудь продолжит, успеет еще… Только губы ответили. Робко. Но ответ неожиданно взвинтил ощущение, избавил от оков целомудренности. Разбудил внутри него желание, подтолкнул стремление сжать девушку и целовать уже по-настоящему. Улетели посторонние мысли. Желание обладать ею, сейчас, здесь, охватывало с необъяснимой силой. Страсть нахлынула, и он едва справлялся с нею, заставив себя наслаждаться лишь той малой частью, что ему позволял мороз и место. Острое чувство голода руководило им, он припадал к губам вновь и вновь. Но этого было мало! Ему мешало сейчас все! И кольчуга, и пояс и полушубок девушки, который он без смущения распахнул, чтобы коснуться кожи. Руки привычно рванули пояс, освободив проход под шерстяную рубашку, чем он мгновенно воспользовался; одной рукой накрыв грудь – пышную, мягкую, теплую… А другой попытался проникнуть дальше, но мешала веревка без конца и краю, которая обматывала талию Ольхи и поддерживала штаны. Это и остановило его – совсем голову заволокло! Мороз же!

– Идем! – он потянул едва стоящую на ногах Ольху за собой в помещение, где тепло, где они смогут быть вдвоем.

Ольга вдруг ощутила мороз и пришла в себя. С трудом успокаиваясь, пытаясь понять, куда ее тянут и зачем.

«Да-да… здесь же холодно…»

Стала спускаться, послушно, как-то по-детски запахивая полушубок и аккуратно ставя ноги на лестницу. Вот и тепло. Оказывается, оно может остужать и трезвить. Ольга остановилась и пригладила волосы, машинально провела рукой по рубашке, пояска не было, его держал в руках Игорь. Она потянулась забрать, контролируя свои движения, сосредоточившись только на том, чтобы не смотреть ему в глаза.

Ногой Игорь распахнул единственную дверь на этаже, зная, что там никого нет, и не потревожат – это была его комната в Детинце Канева. Оставалось подтянуть за пояс Ольгу, которая вдруг замерла и не хотела идти к нему. Еще раз поцеловать? Чтобы забыла свои условности и стала таять в его руках? Запросто – уговаривать не нужно. Желание мгновенно застучало молотом в голове, едва он жадно приник к ее губам. Дразнил недолго, девушка ответила. Княжич подхватил упрямицу на руки и внес в комнату, но Ольга прервала поцелуй.

– Нет, – вместе со вздохом пробормотала она, уткнувшись ему в шею, но он услышал. Остановился, решив не отпускать, прислонился к двери и опять начал ее целовать – ведь действует же! Какой протест?! Он желает ее, она его – это так просто!

– Княжич!.. – дверь, на которую они опирались, сотряслась под ударами, – Хвост вернулся! Княжич!..

– Иду… – прохрипел Игорь, осторожно отпуская Ольгу. Мотнул головой, приходя в себя и наблюдая, как девушка в очередной раз приводит одежду в порядок. Протянул ей поясок, который почему-то так и остался в его руках. Заметил, пальцы Ольги дрожат, глаза не поднимает.

– Дождись меня, – поднял ее голову и заглянул в глаза, они были полны слез, – Дождись, слышишь? Я должен идти.

Ольга кивнула, скорее, чтобы отвязался, чем соглашаясь, твердо решив – она идет к себе и никаких прогулок.

Едва шаги княжича на лестнице стихли, девушка поправила на себе одежду, нахлобучила шапку и направилась в другую сторону – на стену, чтобы потом войти в гридницу со двора. Очень не хотелось, чтобы кто-то заметил их вместе. Стеснялась? Возможно. Не могла она свыкнуться с простотой общения – захотел – бац! В кровать. Да, это только их с Игорем отношения, которых почти нет. Но для себя как? Брак – вилами по воде писан. Да и чувствовала она, как княжич нехотя начал целовать. Это просто бесило. Выходит права она, Ольга – чужие они. Так что нечего планы строить и мечтать! Схватив пригоршню снега и, как не хотелось, но остудила лицо.

В гриднице было людно. Больше всего собралось людей рядом с княжичем и мужичком, странно-потрепанного вида. Он медленными глотками пил что-то из дымящейся чаши, тихо отвечая на вопросы. Юркнуть к себе не удалось, ее заметили.

– Ольха, нужно раны обработать!

Ольга кивнула, зашла на девичью половину и взяла необходимое. Попросила воду вскипятить. Раны врачевать – основная служба у поляниц. Ее к этому готовили, да и знания из прошлой жизни пригодились.

Пока Ольга «партизанскими тропами» пробиралась в гридницу, сведения мужичок уже изложил. Судя по задумчивым лицам – не очень хорошие. Суть ей удалось уловить из обсуждений гридней и Игоря со Свенельдом.

Угры. Поток. Армия Арпада. Обоз. Самого предводителя угров нет. Воины – светловолосые аланы – достойные воины. Хвост едва смог оторваться от разведчиков. Петлял как заяц, пользуясь, что степь знает.

– Мы их ждали весной, как так, Хвост?

– Арпад, княже, идет и не останавливается. Не нападает на степняков наших. Правда те с зимовок сорвались и сдвинулись. Вглубь степи отошли. Только следят.

– Через сколько будут у Славутича?

– Дня через два увидишь, как горизонт закроют их костры, княже.

– Скорее всего, переход будут делать, пока лед крепок. Умно. Потом ждать долго, пока лед сойдет. Не дадим здесь и у Роси – выше пойдут, так и до Киева доползут. Что, княже, делать будем? – спросил Свенельд, внимательно следя за руками Ольхи, ловко управляющимися с раной Хвоста.

– Упредить жителей в округе, пусть либо в город идут, либо вверх по Славутичу. Родень и остальные крепости предупредить. И дозорных в степь, пусть смотрят, считают. В Киев гонцов отправить. Сей же час ко всем отправляй. В вотчину Ольха пусть заедут и Забаву заберут. Мы здесь остаемся, – тихо отдавал распоряжения Игорь. Потом глянул на Ольгу, и добавил, – Княжне сопровождение и тоже завтра же в Киев… Пойдем смотреть, Свенельд, где и как встречать гостей будем.

– Дозволь с утра, княже домой отправиться? – мужичок уже переводил дух после перевязки и попытался даже приосаниться.

– Сил-то на дорогу хватит, Хвост?

– Хватит, княже. Домой хочу!

– Завтра посмотрим.

«В Киев?! Опять скакать?! Я не ослышалась?» – Ольга закончила врачевать лазутчика и решила поговорить с Игорем. Не хотелось, но нужно. Мужчины стояли во дворе детинца. К ночи мороз упал, стало теплее, но въедливая сырость пробирала до костей.

– Княже, прости. Спросить хочу, – Ольга запахивала полушубок, наброшенный в спешке.

– Говори.

– Мне завтра в Киев уезжать?

– Да.

– А остальные поляницы?

– Здесь останутся.

– Я тоже поляница.

– Ты – княжна. Тебе здесь не место. Пока дорога свободна, уедешь.

– Хорошо, – прошептала Ольга, круто развернулась, подавила комок в горле, сделала шаг назад, к дому. Что она могла думать?! Просить оставить, потому что пятая точка отваливается? Что ноги не привыкли еще к земле? Не поверит, решит – навязывается, на шею вешается.

– Ольха, не спеши, – княжич удержал девушку за рукав полушубка, повернул к себе, – Тебе не место здесь.

– А остальным место?

Игорь вздохнул и тихо-тихо произнес:

– Ты будешь камнем на моей шее. Пока есть время – нужно уехать в Киев.

– Я все поняла, княже, спасибо за заботу, – Ольга высвободилась и пошла в гридницу. Вот и поговорили!

– Княже, дозволь молвить? – Свенельд неожиданно прокашлялся, – Канев хорошо укреплен. Все же лучше, чем в чистом поле…

– Арпад мог и выше отряды с разведчиками отправить и, не мог, а должен был! – понял мысль товарища Игорь.

– Завтра свои разъезды пошлем – узнаем. Снег следы не скроет. А княжне уж лучше здесь остаться, за стенами, у тебя на глазах и под защитой, – настаивал Свенельд.

– Хорошо. Пусть остается. Сам скажешь ей. И головой отвечаешь за нее, заступник.

«Перун этих девок забери!»

Хвост не ошибся.

Первые разъезды вернулись ночью. Они видели дым от костров. По счету приблизительно прикинули – шло с Арпадом много. Тьма и не одна. И они спешили перейти Славутич.

Другие разведчики, что вверх по реке рыскали, подтвердили догадку Игоря – два клина стоят выше верст на пятнадцать. Пока не перешли, и гонцы, отправленные Игорем, имеют шанс добраться в Киев. В лагере угров только воины. По стягу – основной отряд с Арпадом во главе.

– Эти идут на Киев.

– Обозы переправятся сами, прикрытие, конечно же оставили, но это обоз… А что, может и вылазку сделаем, потрепим их, княже? Заложников выкрадем… Вдруг поторговаться нужно будет. Все польза. Девок красивых полоним, потом ромейцам продадим? Прямая выгода!

– Тебе своих девок мало? – улыбнулся Игорь.

– Своя далеко, а не каждая девка – вишенка!

– Ладно! Посмотрим, как поведут себя. Если мирно – пропустим. А наглеть начнут… Хоть здесь, хоть в Киеве, ответим.

Город стал похож на встревоженный муравейник. Прибывали пешком и на санях жители округи. Тащили на веревках упирающуюся от усталости скотину, гнали небольшие отары овец. Мешки зерна сгружались в хранилище детинца. Выделенные учетчики сорванными голосами командовали и распределяли потоки провианта и людей. Снег в городе утоптался и разбился до черноты. Ушла беззаботность – без дела жители не выходили, только чтобы отметиться в списках местного ополчения.

Наступивший вечер большая часть жителей встретила на стенах города – темный край горизонта озарился – будто солнце решило снова начать день, погасив ночь. Тихонько завыла одна баба… Но ее не поддержали. Глянули и разошлись.

Всю ночь ополчение и гридни топили снег и лед, таскали его на стены и обливали талой водой. Небольшой мороз схватывал и образовывал корку.

– Покатаем гостей незваных, – шутили горожане.

– Будут красноносы без мороза!

– Ума хватит – не полезут!

Утром на левом берегу Славутича уже гарцевали угры. Рассмотреть крохотные фигурки было сложно. Они что-то кричали, но переходить реку не спешили. К вечеру освещение города резко уменьшили. Тишину нарушало лишь ополчение – они бродили по городу всю ночь.

На следующий день левый берег был весь занят «чужими». Море саней, крики, шум.

Ниже крепости, небольшие отряды поскакали через Славутич.

– Началось… – тихо прошелестело по стене.

– Лед пробуют…

– Там полыньи…

– Туда им и дорога! Не спросивши дозволения!

Прямо напротив города осторожно ступили на лед десятка два всадников. Было видно, что они направляются к крепости. Ехали по проторенной дорожке, что жители за праздники наездили.

– Послы? – предположил Свенельд.

– Многовато для послов, готовь коней и стяг! Встретим перед валами.

– А ну-ка, сестрицы, оставьте свои травки-муравки! С нами поедете! – скомандовал девушкам Свенельд, – На валах встанете.

Поляницы послушно влились в отряд княжича, попыталась и Ольга затесаться, только Свенельд возник, словно из-под коня вынырнул, и жестко забрал повод из рук изумленной Ольги:

– А ты, княжна, здесь будешь. Велено не брать.

Приказ – есть приказ. А чей он – смысла разбираться не было. Одна радость – ее оставили, а подводить Свенельда не хотела. Ольга поднялась на стену, чтобы видеть переговоры. Впервые стало тревожно. Спины поляниц отсюда рассмотреть было лучше. Пришлось девушкам потеснить дружинников и ополченцев, заняв самые лучшие позиции. Их сестрицам уступили сразу – меткость, как лекарское дело, они знали отменно.

– Жаль мало княжич с собой привез.

– Видать «штучный товар».

Игорь позволил уграм выехать на берег, на самую кромку льда, и остановил их поднятой рукой.

«Как же они объясняться будут?» – гадала Ольга, наблюдая за переговорами. Радовало, что княжич не поехал дальше, оставшись под прикрытием своих лучников на валах. Сравнив пропорции валов и всадников, Ольга успокоилась – не одолеть так просто препятствие. Сходу лошадь не запрыгнет, да и ледяной коркой все валы с внешней стороны покрыты – враз нос разобьешь. А стрельцы на стене, что поверх валов идет, любоваться не будут. Добавят.

– Что дальше, княжич? – Свенельд оглянулся, сверился – все ли на местах; но это так, лишний раз проверить – знал, что выполнят как нужно – не гостей встречают.

– Ждем. Не мне ехать к ним. Они пришли, пусть и кланяются.

Посланники уже весь лед истоптали в крошку, но не двигались, что-то обсуждали, неодобрительно косясь в сторону ощетинившейся крепости.

– Может, и не проситься пришли, а поближе рассмотреть? – предположил Свенельд.

– Дай им знак, пусть двое подъедут.

От группы переговорщиков отделились двое. Направили коней по выложенной бревнами дороге вверх, но животные стали скользить и не смогли продвинуться пары метров. Гости покрутились на месте, сказали что-то друг другу, спешились и начали подниматься по мягкому снегу вдоль дороги, проваливаясь по колено.

– Один точно из аланов будет, тот, что повыше со светлыми волосами.

– Да, а второй как есть – хазарин. Значит, поймем без толмачей.

Тот, кого Игорь определил как хазарина, подошел достаточно близко. Было видно, что гость зол, ему было жарко, он распахнул шкуру, наброшенную поверх кольчуги. Дождался своего товарища, который стянул рыжую меховую шапку и тяжело дышал. Ему повезло меньше: несколько раз нога наступала на коварный лед, и он падал.

– Приветствуем тебя… князь.

Игорь кивнул.

– Мы – люди Арпада. У нас далекий путь. Дай проводника нам, – быстро заговорил тот, в ком признали хазарина.

– А что же сам Арпад не приехал? – спросил Свенельд.

– Я брат его!

– Гляди, княже, брат самого Арпада и хазарин! Лихо лжешь ты!

– Моя сестра стала его женой, не лгу я.

– Сколько у вас людей с моей земли? Сколько робичей ведете? – неожиданно спросил Игорь.

– Никого твоих нет!

– Тогда посчитай и приведи их сюда, завтра, и продолжим разговор. Всех приведи… Закончили! – Игорь развернул коня и прервал переговоры.

Рассмотреть происходящее за валами не удавалось – далеко. И Ольга лишь терпеливо наблюдала и считала минуты, как и многочисленные горожане.

– Договорятся ли…

– А что тут договариваться? Их кто звал?!

– Дык … Идут себе горемычные… Детей морозят…

– Быстрее бы прошли и не смущали! Скоро лед тронется! Купцы пойдут!

– Само оно – грабить будут!

– Глянь, наши ворочаются!

И действительно, отряд княжича повернул назад, посланники поскакали к левому берегу.

Народ посыпался как горох со стен и заполнил площадь, терпеливо ожидая княжича.

– Они не просят разрешения. Против нас обоз с женщинами, детьми, стариками. Уже сегодня они начнут переходить Славутич. Их много. И затянется надолго, – решил поведать Игорь, зайдя на крыльцо терема.

– Как не просят?! Пущай ворочаются!

– А купцы, как купцы-то, пройдут ли?..

– Княже, долго это как? Всю скотину съедим. Чем жить будем?

– А за стеной и валом ты будешь жить? – площадь гудела, люди переругивались между собой и возмущались, понимая, что малая дружина князя не выйдет и не разгонит незваных гостей. Нужно только ждать и просить богов постлать дорожку уграм туда, куда они идут.

– Никого не держу! – бросил Игорь и пошел к себе в терем.

– Врет хазарин! – кинул шапку на лавку Свенельд, – Три наших разъезда не вернулось. По следам прошли – тел нет.

– Вот пусть к нашим добавит всех, кого по дороге собрали. Без того не пройдут они.

– Славутич не перегородишь…

– Хм… Хитрят они, будут выжидать и торговаться. Еще недели три и начнет лед сходить. Нам ни к чему их задерживать. Купцы скоро могут пойти. Не будем гадать. Посмотрим, что завтра будет.

Завтра наступило быстро. Выглянуло солнце. Подул легкий теплый ветер с юга, который был предвестником начала весны. Народ заволновался – ледяная корка на стенах сползала веселой капелью, а на валахпоявлялись темные, пока еще малые проплешины.

– Идут, княже!.. – караульный влетел в гридницу и поднял всех.

– Много?

– Много.

На другом берегу Славутича собралась странная толпа. Ее как скот гнали на лед всадники угров.

– Они же босы… Как скотину гонят!.. – прозвучало по стене. Где-то на участке городской стены послышался жалостный бабий вой.

– Приготовить золото для выкупа? – поинтересовался Свенельд у Игоря.

– Торга не будет.

Как и вчера, Игорь с отрядом встречал людей у первой линии укреплений. Вчерашние переговорщики обогнали толпу и, уже без опаски, не спешиваясь, поднялись на крутой берег.

– Как ты просил, князь… – начал хазарин.

– Князь не просит! – рявкнул Свенельд, перебив переговорщика.

– Простите меня… Мы нашли твоих людей, вот они, идут. Теперь князь даст нам проводника? – настаивал хазарин.

– Теперь князь разрешит вам пройти. Начинайте.

На улицы города вливался жалкий ручеек пленников. Полуодетые, босые, с какими-то тряпками, намотанными на босые ноги. Грязные и замерзшие люди брели к центру города. Потихоньку, нарастая, раздавался плачь сердобольных горожанок.

– Братушки…

– Спасли-и-и!..

И совершилось странное – только была река пленников, но к центру дошло немного, десятка три. Остальных «разобрали» по дороге жители. На площади остались стоять опустившие голову гридни из пропавших разъездов. Избитые, в порванных рубахах.

– Есть что сказать? – обратился Игорь, подъезжая.

– Есть… Прости, княжич…

– Стан угров хорошо рассмотрели?

– Да…

– Ступайте, пусть поляницы вами займутся!

– Наказывать будешь? – тихо спросил Свенельд, оглядывая вернувшихся, – Я б им всыпал по паре плетей.

– Нет, поговорить надо – они могут многое сказать. Как только поляницы обработают раны, одень их и на разговор ко мне.

А через Славутич потянулись первые угры. Крытые телеги ехали осторожно, чуть поодаль следовали люди. Это действительно большей частью были женщины и дети. Многочисленные пестрые ручейки потянулись на всем пространстве реки. Страх перед рекой гнал людей быстрее пересечь преграду.

Потянулись дни полные хлопот. Освобожденных пленников нужнолечить. Были бы они собраны в одном месте, а так приходилось путешествовать от дома к дому. Теперь ворота крепости всегда закрывались в целях безопасности. Возможность просто так попасть в детинец к князю отсутствовала. Поляницы уходили с утра, оставляя Ольгу готовить лекарства. Да и спасенные гридни требовали внимания, но хоть лежали в гриднице. Ольгу же перестали выпускать из детинца. Вопрос решился просто: Лесна приказала Ольге заниматься лекарствами и воинами.

Работы было теперь так много, что Ольга валилась с ног. Нужно было с утра заваривать новые снадобья, чтобы настоялись, а потом опять – на ночь. В который раз девушка смотрела на листья обычной малины и вспоминала добрым словом аспирин, который бы враз вылечил обычную простуду. Погода установилась самая что ни на есть дрянная: ни зима, ни весна; ни грязь, ни лед. В полушубке жарко, а сырость заползает и вот тебе насморк, кашель!

Добавились и раненые. Сначала пара человек, потом их число с каждым днем увеличивалось. Разъезды Игорь не отменял, показывая незваным гостям, что пропустить он их пропускает, но вот в округе хозяин он и на бесчинство ответит сразу и жестко. Потому и были стычки – угры хорошо охраняли обоз, но не гнушались рыскать по окрестностям, подбирая или отбирая, что могли или успевали. Потом жгли пустые и разграбленные хаты и подворья. А, убегая от дружинников, отбивались. То стрелы пустят по преследователям, а то и на мечах сразятся с заставшими их на месте грабежа разъездами. Перевес в численности не всегда был на стороне дружинников. Доставалось и нашим. Тогда и привозили раненых, а вместе с ними и людей, которым после нападения путь был один – в Канев, в нищету, но под кров и защиту.

В отместку посылали большие отряды – освободить пленных. Освобожденные рыдали и обнимали родных, благодарили небо и богов, за свободу и жизнь. Мужики просились в дружину к князю, но он отправлял их в ополчение – как правило, кроме топора и вил, оружием не владели, на конях не ездили. Особенно упрямые оставались на хозяйстве – такими двигала месть. Они усердно учились владеть оружием в свободное время, надеясь когда-то стать достойными зваться гриднями.

По вечерам Ольга слушала из-за печи рассказы гридней, их сожаление, если не удалось догнать, сочувствие тем, кто мог сгинуть в далеком пути угров в далекие земли. Ведь дойдут туда не все. А у робичей путь может оказаться и более далеким.

Но чаще исполнялось пожелание Свенельда захватить на всякий случай заложников. Нападали ночью, весь день высматривая в человеческих ручейках перебиравшихся через Славутич уграх достойную добычу, а к утру возвращались с телегами, набитыми добром и пленницами. Молодыми и красивыми, напуганными до смерти, льющими слезы…

– Куда теперь их? – спросила Ольга у Лесны, наблюдая, как девушки с покорно опущенными головами, цепочкой следовали в сарай.

– Знаемо куда, – коротко бросила Лесна, – На лавку, а если не глянется, то купцам отдадут. Да помогут нам боги, уйдут наконец-то проклятые!

– На лавку?

– Они – добыча, что хотят, то с ними и сделают. Если захотят. По мне так – лишние рты. Но княжичу виднее. Не спускать же этим! Не только нашим бабам слезы лить! – на том и прекратили неприятный разговор. Но ожидаемого насилия, которое показывали в кино, или описывалось в книгах, Ольга не замечала. Несколько раз видела, как какой-нибудь гридень уводил из сарая, где содержались пленницы, девушку, но ни криков, ни драк – не было, как и поцарапанных лиц у молодцев. Живой товар можно было выгодно продать, а добычу делили поровну, золото надежнее и всегда пригодится.

Все чаще Ольга ловила на себе странные взгляды девушек и воинов, и тех горожан, кто приходил взять снадобья и лечиться самому. Она чувствовала, что от нее все чего-то ждут; ждут и не торопят, потому что не смеют. Это угнетало, ведь Ольга выполняла всю работу на пределе сил и не понимала, в чем причина нагнетания обстановки.

И все же бывали минуты, когда она выбиралась из гридницы и могла позволить себе вздохнуть воздуха, чистого и свежего, в отличие от пропахшей смесью трав и обычной вони помещения. Как не старались убрать тошнотворные ароматы, как не развешивали травы – дух стоял невыносимый. Она поднималась на стену и смотрела на Славутич и угров. Их не становилось меньше. Все больше и дальше к горизонту тянулись черные дымы костров.

«Когда же это закончится?»

Умом Ольга понимала, что целый народ переселяется, да перед ними еще и не весь! Какая-то часть его – войско Арпада стоит под Киевом. Какими неведомыми путями, но Киев и Канев постоянно обменивались сведениями. Иногдавечером, за ужином Игорь сообщал что-нибудь смешное. Особенно развеселило дружину сообщение о долгом метании конницы угров вокруг Киева по оврагам. Как нагло кричали воины Арпада и требовали у киевлян сдаться, не имея физической возможности захватить город. Попытка поджечь стены также оказалась провальной.

– Скоро кору начнут есть…

– Да нам-то какое дело, хоть коней своих!

– Весна скоро. А их вона сколько!

– Больше, чем в первые дни было. Тьма! Скоро пахать и сеять нужно, а народ в крепости сидит!

– Лодии не пойдут по Славутичу – станет торговля…

– Эх…

После таких разговоров Ольга и ловила на себе странные взгляды.

– Скажи, Лесна, что я делаю не так? – спросила девушка начальницу вечером, переливая ей отвары в глиняные кувшины. Та сначала удивилась, потом смутилась. И это Лесна! Вечно невозмутимая и уравновешенная.

– Почему ты так говоришь?

– Почему на меня все смотрят? Я больше не останусь здесь днем, с вами пойду!

– Так нельзя же. Свенельд не велел. Ты много всего делаешь и…

– Тогда, что еще от меня все хотят? – Ольга пресекла попытку Лесны отступить, перекрыв ей проход между столами.

– Заступничества.

– Чего? – Ольга пыталась переосмыслить такое короткое пояснение, но не удавалось.

– Я тебя не понимаю!

– Мы тебя тоже, – честно ответила поляница.

– Перед кем я должна … За кого я должна заступиться?

– Чудная ты, Ольха! И точно – не понимаешь! Идем во двор, меньше ушей будет.

На крыльце никого не было, но Лесна отошла чуть дальше. Ольга в полном смятении, перебирая все возможные и нереальные варианты, поплелась за нею, с каждым шагом набираясь решимости выяснить все до конца и прекратить. Что? Пока не ведала. Привычного звоночка «Та-дам!» не звучало, оставалось надеяться, что проблема будет не глобальной.

– Ты выполняешь много работы. Мы ценим это, Ольха. Только все это мы можем делать сами. Но, ты ни разу не сделала то, что должна делать и, что не можем делать мы.

– Лесна! Я не понимаю: о чем ты? У меня сейчас голова расколется! Говори яснее!

– Ты не обращаешься к богам. Ты – внучка берегини Диры. Так не может быть, это твои прямые обязанности! Просить богов даровать силу воинам, смотри сколько раненых… Просить, чтобы боги дали дорогу этим уграм, и они оставили нашу землю… Чтобы люди смогли вернуться домой, еще пара недель и город взбунтуется… Неужели ты не понимаешь? В этом твоя главная помощь нам! Давать нам силу! Давать нам защиту! Почему ты этого не делаешь?

«Все, Оля, приехали»

– Может быть тебе нужна помощь, ты скажи! Дира дала мне все что нужно, этот мешок лежит рядом с твоей лавкой.

«А инструкция по применению?»

– Ты скажи, что тебе нужно, и все будет!

«Надеюсь, мне не нужно будет кого-нибудь прирезать»

Очень хотелось провалиться сквозь землю. Наверное, именно так могли засыпаться разведчики. Но она не разведчик и не шпион. С каждым словом Лесны в голове сильнее начинали бить молоточки.

– Я всего лишь хотела помочь, Лесна. Завтра я приступлю к своим обязанностям.

– Хорошо, Ольха. Ты идешь в гридницу?

– Нет. Пока нет, я хочу… Мне нужно побыть одной… Пообщаться… с богами, – слова не слетали с губ. Особенно последние вызывали бурю внутреннего протеста – своей лживостью. Ей необходимо было побыть одной. Лучшее место – стена. Там можно найти одиночество и постараться перетрусить все знания и найти выход.

«Как мне быть? Я не имею никакого понятия в колдовстве. Да я даже девчонкой не гадала ни разу! И актриса из меня никакая. Ха! Берегиня! Ни одной молитвы, или как их там называют? Не суть! Я ничего не знаю! Кроме «Отче наш». Только не поможет. Никто не поможет. Значит, спасать меня некому, кроме меня самой. Отказаться не смогу. Начнем.

Есть одна большая проблема. Я разложу ее на несколько. Первая – внешнее изображение действия: как волхвы машут руками – видела. Задумчивый вид – изображу, это как на экзамене. Сильно руками махать не нужно. Господи! Какая чушь! Как же мне не стыдно! Все эти люди верят в мою молитву, они надеются на меня, а я… Придумываю, как их надурить!»

Ольге хотелось плакать. Не выдержала, и покатилась одна за другой слезинки. Руками вцепилась в бревно, и тоскливо смотрела в сторону угров.

«Соберись, Северова! Там тоже люди, им хуже, чем тебе! Эх… Была бы тут моя бабулечка, погладила бы меня по голове, утешила, посоветовала бы… Ох-хо-хо… Да что ж такое! Ничего путного в голову не идет!» – Ольга зло утирала слезы, но они не прекращались. Жалко было себя – нет сил.

– Кто тебя обидел, Ольха? Столько времени стоишь и плачешь?

«Тебя только не хватало!»

– Никто.

– Лесна сказала, что ты собралась говорить с богами и просить их о помощи, это так? – Игорь стоял рядом, голову повернул в сторону двора крепости, – Что приготовить для капища?

«Да откуда ж мне знать?!» – Ольга отвернулась от стены и стала рассматривать ровную площадку.

– Костер нужен, – вспомнила о празднике Коляды Ольга.

– Будет готов, скажи когда.

– Сегодня, когда все спать будут.

– Хочешь одна быть?

– Я никогда не совершала этих таинств, посторонние будут мне мешать, могу сделать что-то не так, потом осудят.

– Вот как? Дира должна была тебя обучить.

– Не успела видать.

«Сказать ему, что мне страшно? Что я не верю во всю эту дребедень?!. Нет, нельзя»

– Не бойся, Ольха. Я помню, как Ольх говорил, когда-то давно – не важно, кто вокруг, безразлично, что ты положишь в дар богам. Главное – сердце открыть и позвать. О добром просить и верить в то, что будешь говорить.

«Вот именно! Верить в то, что будешь говорить! А я не знаю, что говорить! Как я могу еще и верить?!»

– Прости, что побеспокоил, пойду, распоряжусь о костре, – и Игорь ушел.

«Ничего себе. «Прости», без обнимашек и шуток»

Ольга стояла, пока зубы не начали стучать от холода. Спустилась, подошла к капищу, где на месте кострища уже высилась груда хвороста и дров. По краям площадки и рядом с деревянными истуканами горели факелы. Белый камень – жертвенник перед идолами поблескивал непонятными вкраплениями. Ольга медленно обошла площадку по кругу, хотела уже поджечь, но вспомнила о «сюрпризе» от Диры.

С задумчивым видом вошла в гридницу и прошла за печь. Вытащила мешок из-под лавки. Лесна с девушками встали и вышли в общий зал. Там было тихо. Никто не веселился, разговоры вели шепотом.

Ольга развязала веревочку и вытряхнула содержимое. Мягкой кучкой вылетела белая шерстяная рубашка, точно такая же была на Дире при праздновании Коляды. Несколько ожерелий, разной длины и бляшками символами. Лента голубая, расшитая богато и тоже непонятными для нее знаками. Нависочники длинные, жемчугом украшенные. Несколько серебряных браслетов и колец. Самым объемным была шкура волка, сшитая длинным жилетом. Почему волка?! Ребус.

Девушка решила не ждать. Перед экзаменом и смертью не надышаться. Тем более, когда не знаешь что делать. Переоделась. Мягкая ткань рубашки приятно прилегла к телу. Присела. Все же хотелось еще подумать. Смятение улеглось. Когда в голове опустело от роя мыслей и предположений, она встала и пошла к выходу.

Там стояли поляницы, у каждой из девушек были сосуды в руках. Они поклонились Ольге – все одеты в белоснежные рубашки и в волчьи жилеты. Волосы распущены, на головах высокие двурогие шапки – знак богини-матери Макоши. Лица сосредоточенные, красивые, глаз не оторвать.

Лесна держала расписанную чашу, в ней плескалось молоко.

«Молоко. Мед. Зерно. Вино. Рушник… Меч» – неизвестно откуда всплыло знание, каким должно быть преподношение, о котором Ольга не позаботилась.

– Дозволь быть рядом, берегиня, – поклонилась Лесна и подала Ольге меч. Пальцы дрогнули, коснувшись холодного металла, но девушка приняла его.

«Я – не берегиня! Я лгу вам!» – захотелось крикнуть Ольге, но губы произнесли другое:

– Спасибо, подруги, дозволяю, – ответила Ольга и поклонилась. Почему? Совершила это не думая, не зная так ли нужно, но ощутив странную волну теплой, живой энергии от поляниц, которая обволокла ее, не могла сказать иначе. Ее охватило спокойствие, сравнимое с покорностью, но не той, когда человек покоряется участи. Здесь было иное – осознание веры в нее, не Ольгу, а именно Ольху – в ком кровь древнего рода-защитника. Но, все еще отрицая суть происходящего, ведь она – чужая здесь, обреталось желание сделать, как просят, ведь верят в нее, а она не может отказать.

Не хочет. Ее выбрали.

«… ты ни разу не сделала то, что должна делать и, что не можем делать мы…» – слова Лесны напомнили, подтверждая правильность робкого решения. Заставили сделать первые шаги к неизвестному.

Первыми вышли две девушки, в их руках был мед и зерно, далее шагнула Ольга с мечом. Все это для действующих лиц имело свой сакральный смысл, и он Ольге казался правильным, не требующим пояснений. Она не знала смысла действия, но воспринимала отрешенно, как правильное, как будто кто-то руководил ею, а она дала на то согласие.

Ночного холода не чувствовалось.

Огонь на капище взлетел, обдав жаром лицо, мгновенно осветив все капище и образовав круг, отгородив от тьмы стен, города, суеты.

Исчезло все. Остался только не костер, а столб огня, и звуки: то вихрь искр взлетал с воем, подобным волчьему зову, то звучал тонким посвистом одинокой свирели пастуха. Пропавшую реальность сменило волшебство, таинство свершавшегося чуда. И вновь Ольга ощутила легкое прикосновение играющего ветерка.

– Здравствуй, друг мой, ласковый и озорной ветерок! – Ольга обрадовалась прикосновению, не рассердилась, когда коса растрепалась, и волосы взвились подобно змеям вверх, догоняя языки пламени, и упали, укрыв плащом. Не было страха перед очистительным огнем и тем, что она делает.

Обойдя по кругу вокруг костра, протягивая руки с дарами прямо в пламя, девушки поставили дары на жертвенник, предварительно расстелив рушник. Тихо запела Лесна, стройный хор девичьих звонких и чистых голосов взлетел к небу. Слился с невидимой свирелью, создав гармонию, отозвавшись в душе.

В какой-то миг Ольга поняла, что вот оно время, когда нужно обратиться к богам, передать просьбы, заступиться за всех… даже тех, кто еще на правом берегу Славутича. Они ведь тоже просят помощи, они тоже ищут покой…

Сколько продолжалось волхование, как она просила, что слышала в ответ, да и были ли те ответы, Ольга не помнила.

Странно, но после обряда Ольге стало легче. Словно она закрыла дверь в прошлое, сделала выбор и ступила в новую жизнь. Легче стало общаться с поляницами. На нее перестали коситься дружинники. Волхвовать не страшно, о других просить легко.

Куда страшнее было за стенами – армия Арпада, так и не взяв Киев, шла с севера на Канев. Последний гонец, которого прислал Ольх, поведал собравшимся последние новости.

Поняв бессмысленность метаний по многочисленным оврагам, Арпад блокировал все дороги. Ежедневно угры подъезжали к городу со стороны Подола и предлагали сдаться на их милость. Чтобы показать решимость, жгли пустые хаты и лавки ремесленников. Предупрежденные Игорем жители не оставили даже разбитого кувшина, даже ржавого гвоздя – все спрятано или унесено хозяйственными горожанами. А потому угрозы и требования вызывали ответный смех, что сыпался с высоких и неприступных стен на головы беснующимся в бесполезных попытках что-то отрыть в мерзлой земле.

Бесполезным был и обстрел стен, стоявших на высоком и обрывистом холме. Стрела может лететь вверх, но не слишком далеко. Да и ветер, как назло уграм, дул, словно взбесившийся бык налетал, едва начиналась атака. Словом, что стреляли, что не стреляли, только стрелы потом собирали с земли обратно в колчаны под издевательский смех довольных горожан.

Стояние затягивалось.

Упрямству уграм было не занимать.

Подол теперь чернел пятнами сгоревших домов с торчащими вверх печными трубами. Но киевляне не переживали за спаленные постройки – леса в округе много. Вот-вот наступит весна – пора сеять, сажать огороды. Да и это не расстраивало – Славутич всегда разливался так, что под ногами только дровяные настилы от старых лодий и спасали, нужно все равно ждать пока вода сойдет. Присутствие угров под Киевом могло остановить торговлю, сделать ее невозможной. Еще до прихода их были посланы гонцы вниз к городам и Ольхом и Игорем, чтобы не шли купцы вверх: и товар потеряют, и жизни лишаться. Злые угры добрую добычу не упустят.

Ольх ждал, но время шло; еды хватало – много припрятали в пещерах под городом – можно и год выдержать осаду, только нельзя – не поможет – в лесах дичи полно, не оголодают угры, а лед сойдет, так еще и рыбу будут ловить уже сетями. Но не нет городу жизни без торговых людей.

Пришли к князю самые богатые купцы с поклоном, спросить, как дальше быть, пока угры по земле киевской рыщут. И сказали князю, что готовы собрать на откуп, чтобы только убрались они, да поскорее. Потому что сидением за стенами больше потеряют. Собрали киевляне с каждой души, да и Ольх не стал жадничать.

Вот и ушел Арпад из-под Киева. Идет через Канев, где народ его переправляется, как метла гребет все по дороге. Скоро будет на месте.

Новость княжич воспринял спокойно. Разъезды отменил – незачем людей подвергать опасности, только лазутчики уходили в ночь через тайные ходы. А «соседи» все текли многочисленными ручейками на правый берег Славутича. Теперь и ночью под свет факелов шли, видимо узнали, что армия возвращается. Осмелели. Стали рыбу ловить, а каневские аж зеленели от злости и просили Игоря дозволить и им выйти, пока лед совсем не растаял.

Первый раз после волхования, Ольга решила просто попробовать. Встала на стене и легко подула, мысленно обратившись к другу-ветерку. Сначала ничего не произошло, но девушка все настойчивее звала ветерок, прося его помочь – лед у берега под весенним солнышком истончился, а на середину реки не выйдешь, и случись что – не добегут рыбаки под защиту стрельцов, не успеют вскарабкаться по крутому берегу под безопасные стены. Сначала ничего не происходило. Желания волховать на капище не было никакого – это место вызывало отторжение, но Ольга бы пошла, не произойди чудо. Ветерок появился, как и раньше, коснулся игриво ее волос, бросив прядь в лицо, повеял ласково и унесся к белым льдам Славутича.

Жители проснулись, а весна отступила – мороз на землю упал, все что подтаяло, вновь сковалось. Тут уж княжичу пришлось выпустить смельчаков на лед, не удержать было народ. Выставил и охрану, и лучников. Улов получился знатный. Казалось, что стерлядь сама в руки бросается, а уж огромных сонных белуг, больше роста двух человек, едва втащили на гору.

– Вот как удачно берегиня пошептала! – радовались люди, а Ольга смущенно улыбалась – опять помогла, заступилась.

С приходом армии угров, рыбная ловля прекратилась.

Арпад сразу послал своего человека к Игорю, пригласил на переговоры. Оба предводителя встретились, как и раньше, у первых валов. День был пасмурный – это радовало – солнце не светит в глаза, за тучи спряталось, хоть только светило ярко.

После приветствий, Арпад сразу приступил к делу:

– Мой народ голодает, поделись, княжич!

– Покупай, – спокойно ответил Игорь.

– Ольх заплатил выкуп, чтобы мы ушли. А ты не хочешь? – скривил губы в усмешке Арпад, – Не знаешь кто я?

– Так месяц уже идете, конца и краю нет вам, за что платить-то?

– Чтоб не пожгли твой город! А то ведь можем все забрать! – напирал Арпад.

– Не пугай, перед тобой не смерд стоит. Киев не взяли, а Канев не сдам.

– Верни женщин, что твои люди захватили!

– Верни моих людей… Подумай. Мое слово верно. Когда решишь – скажешь, – Игорь повернул коня к городу, дружинники прикрыли спину княжича, так и вернулись под защиту стен.

– Ну и наглец! Да еще девок ему отдай! Вона, выкусит пусть! – сложил комбинацию из трех пальцев возмущенный Свенельд.

– Дурака ему от хряка и без соли!

Дружинники рассмеялись.

– Сколько выдержим, какие наши запасы? – поинтересовался Игорь. Он уже один раз уменьшал норму, сразу на половину.

– Пока сдюжим, до осени точно. Но мяса мало, рыбу засолили, что наловили, полны бочки, – ответил Свенельд, прикидывая что-то в уме, хотя каждый день наведывался в хранилище, выдолбленное в скале.

– Значит сидим.

– Да зады себе уже отполировали, княже, может, выпустишь в поле?

– Вон, друг с другом занимайтесь, не ленитесь.

Арпад вызвал на переговоры, выждав неделю. Теперь еду не просил, только настойчиво требовал назад пленниц.

– Хорошо. Всех на всех меняем, – согласился Игорь и велел готовить женщин. Тут то и побежали к Свенельду, в ноги кинулись несколько гридней. Узнав, что любовь случилась, он рассердился, пошел к княжичу докладывать.

– Стеной стоят, окаянные! Не отдадим, говорят! Оженились!

– Ну, так и не отдадим девок этих, не будем же отдирать. Если и правда для себя, да все по-честному у них. А девки-то согласны?

– Девки эти – добыча общая. Продать собирались купцам, а барыш поделить! А тут чуть свадьбу не играть!

– Так вычти с них, делов то.

– Вычту! А кормить чем баб своих будут, пока рассчитаются?

– Да не злись, помочь им нужно будет. Счастье не выбирает, каким ему платом укрыться.

В назначенный день, всех полонянок вывели за вал. Люди Арпада посчитали и доложили: не хватает четверых.

Игорь развел руками:

– Выбрали себе судьбу. Замуж вышли за гридней моих.

– Пусть платят калым! У вас он вено зовется!

– Девок умыкнули, никакого калыма, все честно!

– Родители против, слезы льют, как мне их успокоить?!

– Смотреть нужно было лучше. Даже не проси, хан!

– Я тебе за каждую женщину троих возвращаю. Нечестный обмен, княжич!

– Вот же пес шелудивый, – прошипел Свенельд и сплюнул.

– Послушай, хан, ты на моей земле стоишь. Откуп за проход не платишь, менять людей не хочешь, зачем тогда стоим? – и Игорь повернул коня к городу. Он ожидал, что Арпад остановит, но тот смолчал.

– Эх, нечем этого пса прижать! Говорю же, нужно вылазку сделать и морды там набить! – кричал Свенельд уже в гридне.

– Сколько наших за наших поляжет, прикинул? – разозлился Игорь.

– Так уведут же!

– Имей терпение.

Солнце вырвалось, заливало округу почти весенним теплом. Лед на Славутиче трещал, льдины наползали друг на друга, большими глыбами высились на песчаном берегу. Переход угров остановился. Стало невозможным форсировать реку. Отдельные смельчаки еще делали попытки, но они были редки, и чаще возвращались назад. Настало тягостное ожидание, где тишину нарушает грохот сходящего льда и звук топоров – это угры рубили лес для плотов. Землю развезло, грязь казалась непроходимой.

Арпад прислал известие, что хочет новые переговоры. Игорь отложил встречу – прибыл человек от хана Кюльбея и новость принес хорошую: бывший бей, теперь уже хан, поднял степняков и шел на Арпада. Это в корне меняло расположение сил. Арпад не мог переправить войско на левый берег, где большая часть его народа застряла из-за схода льда. Ожидать милосердия от вечных врагов – печенегов, которые, в очередной раз, подловили противника, мог бы только наивный. А так же к Каневу по правой стороне шли еще три больших отряда печенегов.

– Будет теперь, как ерш на сковородке крутиться хан Арпад, – довольно потирал руки Свенельд.

После приветствия, Арпад перешел к делу, с него спала задиристость, но вера в свою удачливость и возможность обхитрить княжича продолжала лезть наружу.

– Я привел твоих людей, верни женщин!

– Всех привел?

– Всех! А ты?

– Кроме тех, что стали женами моим людям.

– Калым давай! – опять затянул старую песню хан.

– Заплати за проход по моей земле!

По словам хана, получались, что простые дружинники чуть ли не бейских дочек взяли, и калым взвился до небес, за каждую. Хан торговался так рьяно, что Игорь решил остудить:

– Ты прям как ромей или хазарин торгуешься. Женщин умыкнули. Калыма не будет.

Обмен, наконец, свершился. В этот раз Арпад не стал вымогать у Игоря откупиться.

Поутру остались лишь костры на левом берегу Славутича. Арпад ушел. А еще через пару дней со стороны угров раздались крики и плач, который был столь силен, что доносился до стен крепости – это люди Кюльбея резвились в лагере угров…

– Эх… Степнякам все достанется, – расстроился Свенельд, – А нам ни девок, ни золота…

– Домой пора. Ольх зовет. Скоро праздник. Засиделись мы здесь, – новость смягчила обстановку – всем хотелось в Киев.

Только не Ольге.

Киев, Подол встретил младшую дружину звоном топоров и новыми хатами, взамен сожженных. Все спешили выгрести мусор до праздника – Красная горка была не за горами. Закончился капельник, так называли март месяц, врывался ручейник – апрель. Солнце грело жарче, бежали ручьи, набухали и проклевывались почки, радуя глаз свежей зеленью. Весело щебетали птицы. От дома к дому ходили нарядные сваты, люди готовились отмечать свадьбы. А молодежь суетилась у лавок, прикупая красные платки и рубашки для хороводов и веселья на Красную горку. Яйца с прилавков сметались быстрее, чем куры успевали нестись.

С нетерпение ждали и первых купцов, как раз на праздник могли прийти первые лодии, поэтому отстраивались причалы, ремонтировались настилы. Киев воспрял и возвращался к привычной весенней суматохе.

Приезду Ольги искренне обрадовалась Евпраксия.

– Господи! Благодарю Тебя! Елена! – женщина искренне обнимала и целовала дочь, не могла наглядеться, ужасалась огрубевшей коже, осунувшемуся виду дочери. Немедленно заставила прислужниц готовить баню и привести княжну в надлежащий вид с помощью разных мазей.

Ольга настолько устала, что не сопротивлялась. Действительно хотелось быть красивой – видать весна действовала. Очень хотелось побыть просто девушкой, нарядиться в красивое, и ничего не делать. Лежать и отдыхать, отдыхать. В пол уха слушать Евпраксию, не реагировать на недовольство Диры.

Красную горку должны были праздновать пышно, много гостей пригласил Ольх. Поэтому столы накрывали в гридне, ближе к вечеру. А днем Ольгу навестили девушки с Лесной. Поляниц нельзя было узнать: красные шелковые рубашки, расшитые дивными цветами или орнаментом, богатые украшения и у каждой на голове красный плат. Сразу стало шумно и весело.

– Нельзя сидеть в доме в такой день! Леля не простит и суженного не подарит! Собирайся! – тормошили они Ольгу.

Евпраксия с улыбкой открыла сундук и достала оттуда рубашку красного цвета, девушки восхищенно погладили мягкую ткань, вздохнули – очень уж дорогой была вышивка, да быстро обрядили подружку. Венец на распущенные волосы и плат завершил наряд княжны. Смеющаяся группа вывалилась на двор и унеслась на Подол.

Все возвышенности напоминали разноцветную клумбу из молодых девиц. На некоторых холмах уже водили хороводы, другие только устанавливали скамьи и на вышитые рушники раскладывали дары Весне: молоко, сметану, раскрашенные яйца-писанки, сыр, масло. Третьи начинали выбирать среди собравшихся самую красивую – сегодня она представляла богиню Лелю, которую сажали на лавку, преподносили ей затейливые венки и клали их вокруг. Все это сопровождалось песнями, где-то грустными и печальными, а иногда озорными и шуточными, если к группам присоединялись молодые мужчины.

Пока спускались к Подолу, девушки трещали без умолку, удивляя Ольгу, потому что в походе и Каневе из них слова было не вытянуть. Девушки, где бежали, где шли, спешили куда-то, проталкиваясь через толпу гуляющих, чуть позже Ольга поняла, когда пришли. Рядом с капищем расположились и подготовили все к празднованию поляницы берегини Диры. Богатые наряды и красота девушек, статность привлекали внимание стоящих поодаль парней, среди которых виднелись и дружинники Игоря. Ольху и опаздывающих к веселью приветствовали дружно; как-то не совещаясь даже, не споря, единодушно, прокричали на роль Лели Ольху. Это было неожиданно и приятно. К тому же Ольга не знала ритуальных песен – не учила, да и Дира не говорила…

Хоровод водили только девушки, пели они чудесно, голоса можно было сравнить с серебряными колокольчиками, а освещаемые лучами доброго солнца и сиянием блеска красного шелка – действие завораживало и наполняло душу праздником. Теперь Ольга чувствовала, что она среди своих, близких подружек, окружена любовью и готова ее дарить от всего сердца, протягивая тонкими струнами к каждой танцующей девушке. Следовало встать и одарить венком каждую, и Ольга, сама не заметив как, начала кружиться вместе с ними, словно плыла в этом пронизанном счастьем воздухе пришедшей Весны. Она не замечала, что надевая венок, шепчет пожелания о любви и здоровье, как они к ней приходили, как она понимала что желает каждая? Может, это было то общее, что объединяло их, еще незамужних девушек, и не требовало заглядывания в душу – отгадка сияла во взгляде – счастливой и большой семьи, здоровых детей и достатка…

Когда ритуальная часть закончилась, вихрем налетели гридни, притянув с собою охапки сушняка, и зажгли костер. Теперь игралась только веселая музыка – откуда-то взялся гусляр, кто-то мощно отбивал такт на бубне, а свирель вдруг перестала плакать.

Вокруг плясали и кружили хоровод, никто не стоял в одиночестве и не грустил. Молодежь радовалась жизни и пришедшей весне. Ольга тоже влилась в хоровод и веселилась со всеми. Недалеко от себя она заметила княжича, рядом с ним Свенельда и Калинку.

– Калинка! – обрадовалась Ольга и закричала, освобождаясь от рук, что пришлось разорвать, чтобы выйти из хоровода. Та услышала, огляделась и взмахнув рукой бросилась навстречу. Они обнялись.

– Ох, княжна, ну настоящая Леля! – восхищенно, вместо «здрава будь», проговорила Калинка, отстраняясь.

– Да и ты, дорогая, не хуже! – Калинке с ее глазами цвета черной вишни очень шел красный шитый плат. От похвалы девушка покраснела.

– Куда же ты пропала? Я волновалась! – задала самый важный вопрос Ольга.

– Прости, княжна, сердце увело… – Калинка оглянулась в сторону Свенельда, – Замуж негаданно взяли.

– Ты жена Свенельда?! Что ж не сказали!

– Так только что стала, сегодня ж Лельник…

– Поздравляю!

Они подошли к мужчинам, Калинка взяла за руку Свенельда и прижалась к его плечу.

– Прости, княжна, что умыкнул ее, – поклонился Свенельд, снимая шапку.

– Тебе, парень повезло, однако, в один день и сразу двух! – рассмеялась Ольга.

– Завтра берегиня не досчитается многих, – улыбнулся Игорь, – Он и мне только сегодня сказал. Боялся, что умыкнет еще кто?

– Так, княже, такую красавицу только в тереме держать и окна законопатить! – ответил Свенельд, прижав жену.

– Дозволь сказать, княже, – подбежал запыхавшийся гридень, – Ольх требует – пир сейчас начнется.

– Счастья вам, молодые! Подарки привезу завтра! Пойдем, Ольха?

Они долго поднимались к Подольским воротам, шли пешком, потому что не хотелось спешить. Говорили как друзья, подшучивали друг над другом. На Подол опускался вечер, слышалось пение, стройное, сильное. Ольга оглянулась, опять взвивались к небу костры и горели факелы. Простота и искренняя радость восхищали своей непосредственностью и искренностью – люди радовались жизни, делились ею со всеми. И Ольга поняла – она тоже хочет так жить, она одна из них.

В гриднице горело много свечей и факелов, светло было, как днем. Гости сидели за столами, но была тишина. Посреди залы, между столами стоял трое, все одеты богато, но «не по-киевски».

– Ромеи, – прошептал Игорь и потянул Ольгу за собой. Они остановились у возвышения, где сидел Ольх, Дира и Евпраксия. Ольга почувствовала, как что-то кольнуло ее в сердце.

Мужчина, что стоял в середине, медленно разворачивал свиток, кашлянул и произнес:

– Я – император Антигон, сын достопочтимого Варды приветствую вас князь Ольх, князь Игорь…

– Ох! Спаси Господи! – вскрикнула Евпраксия, привстала и тут же зажала рот рукою, села на место.

– Благодарю вас за приют, что оказали моей жене Евпраксии и дочери нашей царевне Елене. Мы желаем видеть их рядом с собой, надеюсь, вы не будете этому препятствовать!