КАК ИЗВЕСТНО, ОДНОГО БОЖЬЕГО ДАРА НЕДОСТАТОЧНО. ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ДОСТИЧЬ КАКИХ-ТО УСПЕХОВ, НЕОБХОДИМО УЧИТЬСЯ И СОВЕРШЕНСТВОВАТЬСЯ ВСЮ СОЗНАТЕЛЬНУЮ ЖИЗНЬ. НАЧАВШАЯСЯ ВОЙНА ОТНЯЛА НЕ ТОЛЬКО ВОЗМОЖНОСТЬ УЧИТЬСЯ, НО И УСЛОВИЯ ДЛЯ САМООБУЧЕНИЯ. Сколько я себя помню, меня все время интересовали предметы, способные издавать какие-то звуки. Будь то стаканы, кружки, тарелки, графины, когда я ударял по ним ложкой или каким-то другим предметом. Даже доски на заборе издавали отличные друг от друга звуки. При помощи всех этих так называемых музыкальных инструментов я пытался изобразить какое-то подобие мелодии, за что частенько получал различные наказания от родителей за разбитую посуду или невообразимый шум, устроенный мною при помощи колотушки и первого попавшегося под руку «музыкального инструмента». В прямом смысле с музыкальным инструментом я встретился, когда мне было около пяти лет от роду. Это была балалайка. Откуда она взялась в нашей семье, я не знаю. Я также не помню, чтобы кто-то на ней играл. Вначале я неосознанно, беспощадно бил руками по лежащей балалайке и внимательно вслушивался в звучание струн. А когда стал брать ее в руки и понял, что при зажатии части струн ладошкой в разных местах звук меняется, меня она заинтересовала окончательно. Скорей всего, мне показали, как правильно обращаться с инструментом, и за сравнительно короткий срок я уже мог извлекать звуки, похожие на какую-то мелодию. Сейчас я уже не помню, что я тогда играл и как, единственное – остались в памяти одобрительные отзывы взрослых жильцов с нашего 3-го этажа, когда я выходил поиграть в коридор, простиравшийся на всю длину дома. К сожалению, мои коридорные гастроли длились недолго. Однажды, когда я в очередной раз уселся на своем маленьком стульчике с балалайкой в руках, в коридор ворвались две партии дерущихся между собой мальчишек. Причем дрались они не на кулачки и не при помощи палок, а камнями. Получилось так, что одна партия была от меня слева, другая – справа, а я со своей балалайкой оказался между ними, на нейтральной полосе. При очередном каменном залпе, который был произведен с правой от меня стороны, один из камней не долетел до противника и угодил прямо в мою балалайку, от которой осталась одна ручка с повисшими на ней струнами.

Потеря инструмента, конечно же, огорчила, но радовало то, что голова осталась цела. При таком камнеобстреле конец мог быть гораздо печальней.

Все произошло настолько молниеносно, что даже взрослые не сразу поняли, что случилось. Всю эту сцену я наблюдал с огромным интересом и любопытством, не понимая, что все это может кончиться очень печально. При одной из коротких очередей, прозвучавших с самолета, я услышал незнакомый для меня звук, отдаленно напоминающий свист певчих птиц, и шипение, очень похожее на попадание капель воды на раскаленную сковородку. Потом я с удивлением увидел, что лужа, в которую я только что кидал камни, почему-то помутнела, и по ней шли большие круги. В следующее мгновение увидел отца, который огромными прыжками бежал в мою сторону. Подбежав ко мне, он схватил меня в охапку, стал ощупывать с ног до головы, при этом задавая мне вопрос, не болит ли у меня где? Только после разъяснения взрослых о том, что рядом со мной прошла пулеметная очередь, пущенная с самолета, и что я почему-то родился в какой-то рубашке, мне стала понятна реакция отца. Так я впервые не только увидел, но и услышал, хотя и не очень громкий, короткий, свистящий и шипящий голос войны.

Нашей матери становилось все хуже и хуже. Когда все надежды на хорошее питание рухнули, мы решили вызвать врача. Врач порекомендовал отправить ее в больницу на первой же большой станции. В это время мы ехали по территории Вологодской области, и следующая станция была Бабаево. Кто-то вызвал «Скорую помощь», и через некоторое время подъехал мужик на лошади, запряженной в обычную деревенскую телегу. Самостоятельно ходить мать уже не могла, и ее вынесли общими усилиями из вагона и положили на сено, лежавшее на дне телеги. Из вагона мы передали для нее подушку под голову, мужик взял в руки вожжи, махнул кнутом, и эта «Скорая» медленно поплелась в сторону больницы. Все то время, когда мать готовили к отъезду, она не сводила с нас глаз. Мне казалось, что она хочет что-то сказать, но не может или не решается. Так мы и расстались, не сказав друг другу ни слова. Положили ее головой к лошади, и она смотрела на нас своим печальным и прощальным взглядом до тех пор, пока телега не скрылась за привокзальными деревьями. Вскоре нас начали кормить. Пока мы с тетей Марусей бегали на раздаточный пункт, пока ели, и не заметили, как мужик со «Скорой» телегой снова подъехал к вокзалу. Оставив лошадь у вокзала, он подошел к нашему вагону и громко прокричал: «Вашу тетку, которую я брал из вашего вагона, я не довез до больницы. Она умерла дорогой». Я заорал, как ошпаренный. Никакие уговоры о том, что речь идет не о нашей матери, а о другой тете, на меня не действовали. Я прекрасно понимал, что меня обманывают, чтобы успокоить, и продолжал плакать навзрыд. Я помню до сих пор, какая тоска сдавила мое сердце. В СВОИ ВОСЕМЬ ЛЕТ Я УЖЕ ПРЕКРАСНО ПОНИМАЛ, ЧТО МЫ ОСТАЛИСЬ СОВСЕМ ОДНИ, НАХОДИМСЯ В ПУТИ, И У НАС НЕТ ДАЖЕ СВОЕГО ДОМА. В то время тете Марусе, ехавшей с нами, было всего 17 лет, и она, как несовершеннолетняя, не могла взять нас с сестрой на воспитание. Нас высадили с поезда и отвезли в детприемник-распределитель, а наш эшелон ушел дальше. Тетя Маруся тоже не поехала, а сошла с этого поезда вместе с нами и каждый день приходила в детприемник проведывать нас. Где она жила все это время, я даже не знаю.

Мы глубоко ошибались, когда думали, что, вырвавшись из блокадного кольца, больше не испытаем чувства голода. По прибытию на указанное нам место какое-то время мы получали пособие от государства в виде продуктов. Мы получали сколько-то муки, тушенки, сгущенки и каких-то других продуктов. Для сытной, шикарной жизни этих продуктов нам, конечно, не хватало, но было каким-то подспорьем. Через какое-то время этой помощи нас лишили, и мы были вынуждены перейти, как говорится, на подножный корм, в прямом и переносном смысле. Тетя Маруся начала обменивать вещи, привезенные нами, на продукты, и какое-то время мы жили этим. Но потом эти вещи кончились, в этом нам помогли и хозяева дома, где мы жили, украв часть наших вещей, и нам пришлось в прямом смысле переходить на подножный корм. Летом мы стали есть какие-то стебли, корни, в поле рвали колоски, на колхозных полях воровали горох, из цветов клевера пекли лепешки. В Башкирии в то время росло много съедобных растений, которые были сладкие и даже, как нам тогда казалось, вкусные. Очень много было дикого лука и чеснока, были целые заросли орехов. В летнее время нам очень помог лес грибами, ягодами и орехами. А вот хлеб мы снова стали есть не каждый день. Еще неокрепшие от блокадного голода, мы снова начали голодать. Особенно тяжело пришлось в первую зиму. Своего подсобного хозяйства мы завести не успели, поэтому вошли в зиму только с теми запасами, которые успели заготовить в лесу и на лугах. Иногда удавалось подзаработать у местного населения несколько картофелин, свеклину или репу. Дотянув до весны, начали копать в чужих огородах гнилую картошку и печь из нее лепешки. Жиров не было никаких, поэтому лепешки пекли на солидоле, которым смазывали оси телег и трактора.

Однажды к нам домой пришли две молоденькие девчонки из этой Биктемировки и стали просить тетю Женю, чтобы она отпустила меня в их деревню поиграть на гармони. Тетя Женя наотрез отказала им. Когда эти обиженные отказом девчонки уходили домой, то успели шепнуть мне на ушко, чтобы я, несмотря на запрет, приходил к ним во столько-то часов. Обычно я всегда старался слушаться тетушку. В то время у меня своей гармони не было, а тяга к игре была очень большая. Владельцы музыкальных инструментов давали поиграть с небольшой охотой, а если и давали, то на очень короткое время и под личным надзором. Только на вечеринках, гулянках или свадьбах я мог отвести душу, потренировать пальцы и разучить на ходу что-то новенькое. По этой причине я осмелился ослушаться тетушку и пойти тайком на вечеринку. На этом торжестве были одни девчонки двадцати-двад-цатипятилетнего возраста. Очевидно, мальчишки-односельчане были на фронте. Стол был скромный, но с бражкой и самогоном. Я тогда наигрался и наелся досыта. На дорожку меня принудили выпить бражки и самогоночки. Бражка мне даже понравилась. Она была сладенькая, а самогонкой я чуть было не отравился. Одним словом, сытый, пьяный, в хорошем настроении я возвращался домой. Я даже не заметил, как промахнул километр и оказался у ворот нашего дома. Тут мое настроение сменилось с положительного знака на противоположный. На улице у ворот стояла тетя Женя с веревкой на одном плече и явно ждала меня. Было большое желание взять ноги в руки и рвануть куда-нибудь подальше от этой угрожающей веревки. Но бежать было некуда. Девчонки, правда, предлагали мне свое убежище в случае холодного приема моей тетушкой. Улучив момент, когда тетя Женя отошла от ворот на приличное расстояние, я птицей пролетел калитку, пулей влетел в дом, забрался на русскую печку и закопался в тряпки, которые служили подстилкой. Обойдя все закоулки в комнате и не найдя меня там, она залезла по подставной лесенке на печку и сразу же обнаружила меня. Впереди была труба, справа стена, слева тетушка с веревкой, отступать было некуда. Получив несколько ударов веревкой по тряпкам, которые лежали на мне, я вспомнил, что между печкой и стеной существует широкая щель, куда я не раз лазил. Я перекатился к стене и прыгнул в эту щель. Когда тетя Женя убедилась, что добровольно я из этой дыры не вылезу, а веревка моей спины не достает, она слезла с печи, взяла у шестка длинную кочергу, которой мешают угли в русской печи, и начала выуживать меня из моей траншеи. Кончилось все тем, что я крепко ухватился за кочергу и обезоружил ее. Просидев продолжительное время в добровольном заточении, я был все-таки прощен, но пришлось выслушать очень длинное внушение, к чему может привести пьянство и непослушание.

Цитата 11:

Это была фабрика «Красный партизан».

Комментарий:

«Красный партизан» – первая в Советском Союзе фабрика по изготовлению гармоник, гитар, балалаек, баянов и аккордеонов, была основана в 1931 году, свое название получила в 1933-м. Во время блокады Ленинграда большинство рабочих-мужчин ушло на фронт и погибло, фабрика стала делать ящики для боеприпасов и продолжила выпуск гармоник и баянов для фронта. (UPL: http://www.blazonguitars.ru/music_instru ments/accordions/krasnyj_partizan.shtml)

Я с подружкой Нонной

Во дворе дома. Слева Фая, справа я

Я купаюсь в Неве

Мать

Я (справа) с товарищем

Фая (в центре) во дворе

Мать за машинкой

Отец с гармонью до женитьбы

Я (справа) с товарищем

Отец на службе

Отец и Медов в нашей комнате

Невдубстрой. Второй слева отец, наверху я

Отец на службе в армии

Отец на службе в армии (слева)

Башкирия. Я с тетей Женей и дядей Леней

У заводского общежития

Башкирия, 1948 год. Я слева, отпущенный из детдома

Фото на документ

Ремонт бронеавтомобилей на одном из заводов Ленинграда

Балтийцы идут на фронт по улицам Ленинграда

Санитары оказывают первую помощь пострадавшим после обстрела в Ленинграде на Социалистической улице

Бойцы народного ополчения ведут огонь из окопов в пригороде Ленинграда

Аэростаты на Невском проспекте в Ленинграде

Установка аэростата воздушного заграждения на Невском проспекте в Ленинграде в дни блокады

Санитарный пост у Нарвских ворот в Ленинграде

На Невском проспекте в блокадном Ленинграде

Дежурство противопожарной команды на крышах домов в Ленинграде

Работа по сохранению памятников в блокадном Ленинграде.

Памятник Петру I («Медный всадник») на Площади Декабристов укрывают мешками с землей и песком, обшивают бревнами и досками

Противотанковые ежи, надолбы и баррикады перекрывали все въезды в город, октябрь 1941 года

Артиллерия ведет огонь, октябрь 1941 года

Артиллерия ведет огонь, октябрь 1941 года

Резервы отправляются на фронт

Бойцы народного ополчения Кировского завода отправляются на фронт

Военные плакаты на Казанском соборе в Ленинграде

Предупреждающая жителей об обстреле табличка и плакат на стене жилого дома, 1941 год

Разрушенный жилой дом после вражеского авианалета

Эвакуация детей из блокадного Ленинграда